Тёмный мир

Пролог, главы 1-5

- Раз, два, три, проверка. Раз, два, три, проверка... Что за х-х-холера-то?.. Работать будем? Раз, раз... ш-ш-ш-ш... а так?.. Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик пострелять, вдруг охотник выбегает, зайчик целится, стреляет... Ага, так нормально. Чудо техники. Непоротый суомский гений. Меню какими ручками ваяли? Двумя левыми задними?.. Ладно, проехали. Итак, мы ведём наш репортаж из поезда «Петрозаводск-Мурманск», вагон шестой, полупустой... Меня зовут Константин Никитин, сегодня двадцать восьмое июня, первый день экспедиции – ну и так далее. Буду делать такие заметки каждый день, пока что-нибудь не кончится: батарейки, память или мой железный самоконтроль. Понятно, что никому мои умственные упражнения на фиг не сдались, зато опыт. А опыт надо извлекать из всего. Не путаем с пользой – вот уж чего от большинства моих кол-л-лег никто никогда не дождётся. Но вот дрозофилы – тоже звери бессмысленные и бесполезные, а сколько на них всего наоткрывали, а! Итак, тема тренировочного исследования: «Этнографические наблюдения за фольклористами и этнографами: нравы, обычаи, ритуалы, примитивные брачные обряды». Ну, сегодня рассказывать просто не о чем, пересадка... вокзал такой прикольный, со шпилем, и чисто... ну и всё. Едем. Полночь, а светло...

Меня действительно зовут Костя Никитин. По крайней мере, все так считают, и даже я – бОльшую часть времени. Есть документы, фотки с самого детства и по сю пору, родители меня узнают, всё вроде бы в порядке... только вот кот Буржуй не подходит – не убегает, но и не подходит, шагах в двух держится, - и в зеркале я себе не нравлюсь. Особенно когда нечаянно глазом отражение зацепишь...

Я буду писать от руки и на бумаге, хотя и это глупость, и написанное на бумаге может измениться не хуже, чем набитое на винт. Но так мне почему-то чуть-чуть спокойнее.

Записать всё, что произошло, меня побуждает страх. Слишком быстро всё испаряется из памяти. Может быть, через неделю или через месяц я вообще забуду эту поездку, и она заместится чем-то придуманным. Например, поездкой в Монголию, не Внутреннюю, а самую настоящую, и у нас появятся смешные меховые шапки и бараньи жилетики – других сувениров и не придумывается, - много фотографий в бессмертном туристском стиле «тёмная морда на фоне яркого света», а в паспортах образуются самые настоящие визы. Ну, не визы, а пограничные штемпели. И в универе ещё много лет будут рассказывать о нежданно привалившей загранпоездке по обмену. Стоп, по обмену? Значит, наши родные угро-финны должны помнить, как к ним приезжали монгольские студенты и изучали... Так, монгольские этнографы – это даже круче, чем монгольские яхтсмены. Что меня спасает – отвратительное воображение и угрюмый здравый смысл. А то повыдумываешь, повыпендриваешься, глядишь – а всё уже на самом деле так и течёт...

Мне обязательно надо зафиксировать, что было на самом деле. Хотя бы то, что помню сегодня. Это уже меньше, чем я помнил вчера, но вчерашнее ещё можно попытаться восстановить.

А может, я так и буду продолжать забывать, забывать – и забуду вообще всё, что было со мной когда-то в жизни, а на место этого придёт придуманное кем-то – и если повезёт, то мной.

Уже почти никто ничего внятно про нашу поездку не помнит, вот что особенно страшно. Артур – тот совсем обнулился. Пустота. Отформатированный логический диск на винчестере. И Патрик – почти ничего. И Джор не помнит. Вернее, нет. Я расспросил как следует. Джор довольно много помнит, но как кино, которое смотрел десять лет назад и потому путает с другими фильмами. Про остальных вообще молчу, особенно про девчонок.

Так, стоп.

Маринка помнит. Ничего не говорит, потому что... но я всё понимаю.

Да, в диктофонной записи небольшая ошибка. Поезд не «Петрозаводск - Мурманск», а «Санкт-Петербург - Мурманск». Думаю, я так ляпнул потому, что садились мы на него не в Питере, а в Петрозаводске. Хотя...

Ни в чём нельзя быть абсолютно уверенным. Ни в чём.

Итак, смотр рядов и полная инвентаризация: что у нас есть в наличии? Моя собственная память, которая в голове. В ней информации больше всего, но я ей по понятным причинам не слишком доверяю. Уже упомянутый здравый смысл – им я проверяю разные свои догадки и вычисления, а ещё долблю факты из разных источников на достоверность и противоречивость. Здравый смысл у меня вполне приличный и намного смышлёней меня самого. Правда, он – ровно один.

Идём дальше. Диктофонные записи. Их сорок одна штука, разной длины, разборчивых – только девятнадцать. Остальное... как будто случайные включения, какие-то шумы, звуки, посторонние голоса... Пытался разобрать, но мало что вышло. Есть ещё записи в блокноте ручкой и карандашом. Это примерно двадцать страниц моим размашистым почерком, и там встречаются очень странные вещи. Самые странные из всех, я бы сказал. Почерк мой. Но я в упор не помню, чтобы хоть что-то писал от руки в блокнот. Ну и, наконец, фотографии у каждого. Хайям, пока связь была, ухитрялся с мобильника даже в блог что-то скинуть. Вот на фотографиях всё как будто в порядке. Как будто ничего и не происходило. Отряд, сотрудники отряда, рабочие моменты экспедиции – куда-то идём, варим еду, берём интервью... в общем, если бы не те два десятка снимков, можно было бы подумать...

Кстати, блокнот этот мне подарила Инка Патрик. У меня день рождения расположен удачно - как раз в конце сессии. Праздновать тяжело, конечно, потому и не праздную. Я вообще не люблю свой день рождения. Чужие – сколько угодно... Блокнот этот с толкованием имени и гороскопом. Не знаю даже, что по этому поводу и думать.

«Имя: Константин.

Значение: «Стойкий, постоянный».

Происхождение: Имя пришло из Византии.

Характер: В детстве очень боязлив, постоянно находится в состоянии тревоги. Очень трудно привыкает к чужим людям и новой обстановке. Привыкание к детскому саду и школе потребует от Константина значительных усилий и будет стоить родителям немалых волнений. С возрастом избавится от комплекса страха, но сходиться с людьми будет трудно. Друзей имеет немного, но все они проверены временем.

Константин - ответственный и добросовестный работник. Своему делу отдает всю душу. С подчинёнными деликатен, его приказы больше похожи на просьбы. Может расстраиваться из-за мелочей.

У Константина тонкое чутьё на прекрасное. Он способен увидеть в человеке едва заметные достоинства и открыть их другим. В то же время Константин может увлечься яркой и эффектной женщиной, добиваться её расположения. Женившись на такой женщине и обнаружив её душевную и нравственную пустоту, быстро охладевает в своих чувствах. Развод переносит тяжело. Настороженно относится к тёще».

Такие вот чёткие и подробные предсказания ближайшего будущего...

Ничего не сбылось. И про детский сад тоже наврали.

И вот ещё что. Почему-то застряло в памяти несколько сцен, которые к делу вроде бы отношения не имеют. И даже как-то некрасиво выпирают. Но я на них всё равно постоянно выруливаю. Как неумелый велосипедист, который боится въехать в яму – и именно поэтому в неё попадает. За двадцать метров начинает объезжать, потеет, высчитывает расстояние, скорость, не по формулам, конечно, в голове, интуитивно, всё высчитывает, а потом ап! - или руль вдруг из рук вывернулся, или другая яма под колесо бросилась. Фиксация. Я уже пробовал писать без них, брать лишь самое главное, но понял – не-а. Никак. Это такие якоря, что ли. Или как у скалолазов – костыли и «сухарики». Пока не закрепишься, дальше лезть нельзя. Поэтому теперь пишу подряд всё, что могу вспомнить, или восстановить по записи, или успеваю прихватить. Потому что время от времени что-то на полсекунды приоткрывается, картинка, движение, запах... и чаще, конечно, тут же стирается начисто. Но кое-что остаётся, хотя бы ненадолго. В мускульной памяти, на сетчатке глаз. В башке мысли застревают странные, не мои. А в горле – звуки ворочаются, как камушки. Да такие, что буквы для них надо уже придумывать.

Чёрт. Я тут ёрничаю... Мне страшно. Мне реально страшно, ребята.

Официально это называется «экспедиция», но все говорят «отряд». «Фольклорный отряд», «этнографический отряд» - ну и так далее. «Сотрудник отряда». Отряды отправляют, когда у универа есть деньги. Два года до этого денег не было, поэтому фольклористы собирали городской фольклор, а этнографы изучали быт гастеров и обычаи неформальных групп. Патрик, например, врубилась в тему, чем готы отличаются от эмо и почему они готовы друг дружку поубивать (и съесть). Она даже мне это впарила. Раньше я их как-то и не различал даже. Азиз – как особо продвинутый – пытался притвориться гастером, наняться на работу и заселиться в подпольную общагу. Раскололи в момент, хотели бить, спасло студенческое удостоверение и подвешенный язык. У него прозвище – Омар Хайам. Вся общага на плов скинулась, весь вечер большого учёного человека славили, а он стихами отвечал. И чужими, и собственноручно сочинёнными.

За плов ему долго ещё стыдно было, на деньги, что у него за безлимитку уходят, те работяги месяц живут. И рис тот был – не покупной, а узгенский розовый, из дому привезённый. После практики, правда, Азиз знатно проставился, и ещё раз с курсовика, всё по чесноку. Но... Эксперимент пошёл не по плану.

А Маринка так увлеклась своими ролевиками, что теперь немножечко сама. И даже не немножечко. Доспех у неё есть, на мечах рубится. Хорошо, что Рудольфыч отговорил её от намеченных по плану готов. Полку эмо могло бы и поубавиться, Маринка – человек азартный. А так - только поприкалывалась немножко и пошла искоренять силы зла. Можно с двумя заглавными буквами. Было весело.

А в этом году деньги наконец появились, но мало. И отряд отправили один, смешанный: фольклорно-этнографический. То есть с филологического факультета и с исторического. И хотя из опыта всем давно известно, что историки и филологи – это пусть и не совсем то же самое, что филологи и восточники, и даже не фанаты «Зенита» и фанаты «Спартака», - но в одном помещении дольше получаса... обязательно чем-то кончается; обычно пьянкой, но бывает и что-то совсем другое, неожиданное. Не всегда предсказуемое.

Вот список:

1. Начальник отряда – Сергей Рудольфович Брево, он же Рудольфыч, он же Рудик - ассистент кафедры фольклористики филфака.

2. Помощник начальника – Артур Кашкаров, мэнээс РЭМа и почасовик на истфаке, только в прошлом году закончил «герц». Нехороший человек.

3. Инесса Патрикеева, или просто Патрик (склоняется – в грамматическом смысле – только иногда и только по настроению) – истфак, кафедра этнографии, четвёртый курс. Свой парень.

4. Аська Антикайнен – истфак, третий курс. Надо присмотреться. Рыжая.

5. Витька Иорданский, или просто Джордан – истфак, четвёртый курс. Здоровый бугай с могучим мозгом.

6. Марина Борисоглебская, она же Буча – истфак, третий курс. Я её с детства знаю.

7. Вика Кобетова – филфак, третий курс. По-моему, дура.

8. Азиз Раметов, он же Омар Хайям – филфак, четвёртый курс. Коренной питерский узбек. Готовить не умеет.

9. Валя Коротких – филфак, третий курс. Не раскрылась.

10. Аз, грешный есмь – истфак, четвёртый курс.

Этот список я составил по собственным записям. Кого упоминал там по ходу событий – или по имени, или по приметному чему. Отряд получается ненормально большой, обычно бывает шесть человек, редко восемь. Ну, может быть, потому что сводный? В общем... я никак не могу себя заставить поверить, что упомянул всех. Говорю «упомянул» - потому что не вспомнил, а восстановил. Потому что вспомнить всех сразу – не могу. На фотографиях то же самое – по двое, по трое. Одно лицо есть вообще незнакомое... В деканате лесом послали, ребят от моих вопросов уже тошнит, и хорошо, что в психушку в наше время только по предварительной записи да по большому блату попадают.

Главное, теперь бы не забыть и не потерять: десять человек. Десять как минимум.

«Под парусом чёрным ушли мы в набег...»

1.

С чего же нам начать-то? С чего-то надо. Ну, пусть будет так: «Жил-был мальчик, и было у него две девочки...»

Это я Артура имею в виду, если кто не в курсе. Про него рассказывать можно неопределённо долго. Он вообще такой... ускользающий, что ли. Струящийся. Что о нём не скажи, будет не вся правда, а меньше половины. «Герца» своего педагогического он закончил с таким отличием, что там ректорат готов был засушить его и запереть в сейфе на память, а РЭМ, который посмел такое сокровище перехватить, - сжечь, разнести по кирпичику и пепелище посыпать солью. Ну и в РЭМе его, конечно, тоже целуют во все места и продвигают куда-то вверх, в сияющие золотые небеса чистой науки. И, по-моему, всё по делу, потому что настоящий учёный он уже сейчас, а всякие там степени и звания – вопрос ближайшего времени и, так сказать, автоматизма системы. В списке пятидесяти лучших молодых учёных России я его сам видел...

При этом вот лично мне, Косте Никитину, дела с ним иметь никогда не хотелось. Я даже не могу толком объяснить, почему. Почему-то. Мне и в РЭМ-то иной раз влом было идти, потому что почти наверняка я бы его там встретил. Это я ещё с ним и знаком-то толком не был, и ничего компрометирующего о нём не знал. Голос у него, что ли, такой, или парфюм? Один раз он мне даже приснился: взял меня всей пятернёй за морду и так брезгливо оттолкнул.

Я ему этого сна никогда не прощу.

У него родители в разводе, мать богатая, а отец ботаник – в обоих смыслах. Может, поэтому всё так? В смысле – не так?

Я себе не то чтобы мозги вывихнул... но, в общем, некоторые усилия пришлось – да и постоянно приходится - прикладывать, чтобы совместить: да, такой вот талант, эрудит и надежда нашей этнографической и антропологической науки – вполне может быть и простым однозначным говнюком. Так сложилось. Не правило, не закономерность такая, но и не исключение из ряда вон. Тем более, что в нас во всех есть прошивочка: талантливым людям прощается чересчур многое, вон Пушкин как весело по чужим жёнам развлекался, сукин сын, - а ведь если бы замочил на дуэли кого-то из рассерженных мужей и огрёб, что положено по закону, то все всё равно бы говорили: ну, несчастье-то какое, не повезло нашему гению, и людишко-то ему подвернулся так себе, не зачётный... а значит, и гений наш пострадал прямо почти ни за что, и вообще могли бы учесть, смягчить, закрыть глаза на этот дурацкий случай. Мужей много, а Пушкин один. Нет, вы не подумайте, что я Пушкина не люблю, наоборот, - просто я к тем, кого люблю... ну, по-другому отношусь немного, строже, что ли. Себя вот не очень люблю, поэтому много чего прощаю. А любил бы – не прощал бы, нет. Просто изводил бы придирками.

Удобно, правда?

Так вот, возвращаясь к пройденному: Артур говнюк. И, как говорили наши недавние предки – мажор. Только он мажор с комплексами по поводу папы-ботаника, и от этого всё только хуже. Мажор с комплексами. Мажор, не уверенный в себе. Он ездит на «ауди», и поэтому мы зовём его «Властелином Колец». Машина не новая, после капремонта (и я подозреваю, что вообще конструктор – собранная из нескольких), но заметить это может только намётанный злой карий глаз. Как у меня, например.

Зачем тебе такая машина, спросил я его как-то; мы совершенно не подружились, но вынужденно много общались; работа сближает.

Я сам долго думал, сказал он честно, и только потом понял: это машина для съёма.

Если бы он снимал девок только на стороне, я бы ничего против не имел – с какой стати? В конце концов, это обоюдный процесс, включающий и мальчиков, и девочек. Примитивные сексуальные ритуалы. Инициация. Формирование основных поведенческих инстинктов. Но он хватал за все места и тех девчонок, которые работали у него как у научрука, а вот это, по-моему, препоганейшее нарушение нравов и обычаев. Ты же учёный, а не рокер. Им положено. А тебе западло. Кто сказал? Никто конкретно не сказал. Традиции веков. Не обсуждается.

Но он таких непонятных тонкостей не признавал. Всё моё.

То же самое, кстати, и с их научными работами... Всё, что создано под моим руководством, – всё моё. И вот тут, кстати, даже на традицию не всегда обопрёшься. Могут и облокотиться.

С Маринкой у нас никогда ничего не было, и даже в мыслях я фривольного не держал, потому что – ну, почти сестра. В одном доме росли, в садике на одном горшке сидели (с интервалом в несколько лет, но это не в счёт). Какая тут, к чёрту, романтика? Я в нескольких американских фильмах такие дебильные парочки видел – друзья настолько, что никаких нормальных биологических чувств, а потом они вдруг сталкиваются лбами, прозревают и понимают наконец, что были созданы друг для друга. В жизни с таким я никогда не встречался и слышать не слышал. Потому что случаи конгруэнтно-избирательного идиотизма, наверное, феноменально редки. Поскольку не способствуют выживанию.

И про увлечения её я многое знал и, собственно, относился к этому без выраженных эмоций. Она даже приходила ко мне советоваться по поводу одной поначалу довольно забавной ситуации, которая грозила стать совсем не забавной. И я что-то посоветовал, и – уж благодаря ли моему совету, или вопреки – но ситуация быстро и бескровно рассосалась. Сам же я медленно и осторожно, ходя кругами, присматривался к Инке. Смущало только одно – что эта дылда выше меня на два пальца. А так...

Вру, опять вру. Вовсе не это меня смущало. А то, что если с человеком по-настоящему сближаешься, то он рано или поздно получает доступ к твоим слабым местам. А я к этому ещё не готов... во всяком случае, думал, что не готов. В Инке был стержень, хороший калёный стержень. Это многих отпугивало, и я тоже, как остальные идиоты... в общем, вёл себя глупо. Однако кругами ходить не переставал.

И тут Маринку решительно и по-спортивному быстро подцепил Артур. На счёт «раз». Подсёк, не вываживая – дёрнул, да и на сковородку, жарить. Казалось бы, ну что мне до этого? Вот. Ничего. А я взбеленился. Это был апрель. Да, самый конец апреля. Не март, конечно, но всё равно весна – тем более, такая запоздалая.

Мы ходили по колено в воде.

Потом началось наводнение – потому что сразу и ливни, и тает снег, и ветер южный ураганный, и дамба уже наоборот – мешает воде вытекать... В общем, три или четыре дня не ходило метро, неделю не было занятий. Первые этажи универа залило. Говорили, что не обошлось без жертв – не на Васильевском, правда, а на Крестовском – смыло несколько машин, и ещё возле Невского лесопарка – там вообще автобус снесло в реку, и чудо, что он оказался почти пустой.

Все эти дни я сидел дома и не мог перестать думать о том, как бы мне утопить Артура, чтобы никто ничего не видел и чтобы не оставить следов преступления. Все планы были блестящи. Единственно, что меня остановило, так это дождь: мерзкий, всепроникающий, почти горизонтальный. Ходить против него можно было только медленным кролем – а я почти не умею плавать.

Каждый вечер к соседней парадной подъезжал тёмно-серый БМВ, и несколько минут спустя Маринка в зелёном плаще с капюшоном выкатывалась из-под козырька и прыгала на переднее сиденье.

Я, между нами говоря, не всегда себя понимаю. Во всяком случае, реже, чем других. Чего я взбеленился, скажите? Повторяю, никогда я Маринку не представлял рядом с собой, никогда не ревновал её к другим парням, а тут... Затмение нашло. Амок, говоря выспренним старинным штилем.

Лбом и коленками я пересчитал все твёрдые острые углы в нашей нелепой квартире, целыми днями слоняясь от кухонного окна, уставленном горшками с чем-то зелёным, которое никогда не цвело, и до навечно запертых межкомнатных дверей в моей комнате – за ними были ещё две анфиладные комнаты, чужие, других хозяев, и на моей памяти в них никогда никто не жил, кроме мышей. На двери висела карта адмирала Пири Рейса, там же его портрет и – повыше – портрет Миклухо-Маклая. Не представляю, что они не поделили, но старательно смотрели в разные стороны, игнорируя друг друга.

2.

Как и положено в этой реальности, спасла меня сессия. После сдачи этнографии Северного Урала я проснулся сравнительно нормальным человеком, способным даже с иронией и сарказмом посмотреть на себя прежнего. Хотя, конечно, иронический и даже саркастический взгляд на столь жалкое существо не делал мне чести...

Тогда, кстати, и стало наконец известно, что денег на летний полевой сезон ректорату удалось немного добыть и что отряд начинает в спешном порядке формироваться. Под командованием кэфээна Брево, фольклориста. А мне пофиг, сказал я себе, пусть будет фольклорист, я не сноб. Пошёл и записался среди первых. И Патрик записалась – ещё раньше меня.

Вот... А буквально через день-два после этого Артур этак легко и непринуждённо Маринку отпустил: дескать, пока-пока... что, ты ещё здесь, золотая рыбка?

И завёл себе Вику.

Типа, решил отдохнуть от брюнеток и попрактиковаться на блондинках. Вика, между прочим, была натуральной блондинкой. В обоих смыслах.

Кстати, я долго думал, что если у блондинок корни волос тёмные – то это значит, что блондинка не настоящая, а крашеная. Так вот – фиг. Смотреть надо не на цвет корней, а на плавность перехода: если граница светлого и тёмного резкая, вот тогда крашенная. А если переход плавный – натуральная.

Зачем я это говорю? Просто так. Может, пригодится кому-нибудь. Из-за какой только фигни люди себе жизнь не калечили. Может, я кого-то сейчас спасаю.

Вы ведь только представьте, Маринка как-то не сразу поняла, что ей дали отлуп. Не, не так. Гирьку с весов скинули, граммовую такую, почти глазом не видимую. Вынесли за скобки и сократили. С рукава сдули вместе с пухом.

Знаете, такое даже с самыми умными людьми бывает: тупят. Особенно, если что-то серьёзное и в первый раз. А некоторые вещи случаются только с умными, у кого мозги быстрей рефлексов. Что, неужели это со мной? Так не бывает... Ведь никаких признаков не видел. Всему находил объяснения. Предательство и смерть – это то, что случается только с другими... ну и тому подобное. Зато когда до неё наконец дошло...

Мы – отряд – как раз собрались в общаге на Кораблях на предмет инвентаря. У кого-то из наших давно было всё своё: рюкзаки, спальники, пенки, посуда, - а кому-то приходилось занимать у археологов и геологов – они обычно отправляются на практику тогда, когда мы уже возвращаемся. Лежалое старьё стаскивали от добрых людей, и Джор раскладывал это по полу рекреационной комнаты – осмотреть и слегка проветрить; а Маринка, Валя и Аська Антикайнен устроили волейбол в кружок. Мы с Хайямом как раз сравнивали достоинства трёх мыльниц – моего «панаса», его «никона» и отрядного «пентакса», у которого был один серьёзный плюс – это неубиваемость и непромокаемость, а всё прочее – только минусы. Так что именно тогда я сделал первый сенсационный снимок события... как это по-русску... «события, положившего начало длинной цепочке других событий, приведших к логическому концу...»

Я стебусь, ребята, хотя при этом говорю чистую правду. Первое в цепочке событий. Взаимосвязанных притом.

Короче: Маринка усмотрела, что Артур, сидя рядом с Викой, приобнимает её не за плечико и не за бочок, что было бы естественно, и даже не за задницу, что ещё туда-сюда. И мяч, конечно, у Маринки с руки срезался и по идеальной прямой пришёл Артуру прямо в нос. Говорил я, что они в волейбол играли старинным тяжёлым заскорузлым кирзовым мячом со шнуровкой? Так вот, именно шнуровкой мяч и лёг в цель.

Хо-хо. КМС по волейболу, если кто не знал.

А я как раз смотрел туда же, куда и Маринка, но не прямо, а через мониторчик «пентакса» и кнопочку уже держал нажатой. Не стяжая лавров папарацци, просто глазами наблюдалась некая странность в позах, а в привычных руках «мыльница» легко заменяет бинокль. Затвор сработал удивительно вовремя (ну, вы знаете эту, перемать, особенность фотомыльниц: они снимают не в тот момент, когда нажмёшь кнопку, а долей секунды позже; сколько великих моментов так и остались недозапечатлёнными). И кадр вышел что надо (а если б специально снимал – не успел бы): отлетающий вверх мяч, валящийся назад со скамейки Артур (ноги в стороны и вверх), вцепившийся судорожно в то, что полсекунды назад нежно поглаживал... И Вика, делающая ручками вот этак и в ужасе смотрящая вниз и вбок: оторвал или не оторвал?

Хороший снимок. Динамичный. Вот он.

...Я всё думаю: если бы Маринка попала сантиметром ниже и не просто рассекла Артуру кожу на переносице, а сломала бы носовой хрящ, и поехал бы с нами не он, а кто-то другой – Вася-боцман, например? Изменилось бы что-нибудь? И вообще – случилось бы что-нибудь?

Хороший вопрос, правда? Я всё пытаюсь на него ответить...

Ну, дальше отметили мой день варенья – узким кругом. Я почему-то до дрожи не люблю свои дни рождения. Это ещё с детства у меня. Помню, меня закармливали клубникой и черешней. Клубнику и черешню я из-за этого тоже теперь не ем.

Родители посидели немного за столом и ушли – типа, гуляйте, молодёжь! - а скоро ушли Джор со своей метёлкой (Джор, извини, если ты это читаешь, но она, ей-богу, похожа на метлу, честное слово) – оставили нас с Инкой наедине. Я ей немного попел, потом проводил домой. Потом вернулся и в одиночку надрался. Что-то пел – орал – сам себе, глядя на отражение в дверце полированного шкафа. Прощай, братан, тельняшку береги, она заменит орден и медаль. А встретимся, помянем мы своих. Как жаль тех пацанов, ну как их жаль. Порвал струны.

Мне было так тоскливо, что не передать.

3.

Получилось так, что до Петрозаводска мы добирались порознь. Видимо, была в этом странная технологическая необходимость, подробностей я не знал и не стал вникать. Порознь – ну и пусть с ним, будет порознь. Кто-то ехал на грузовике, кто-то поездом, кто-то (угадайте с трёх раз, кто именно) с Артуром на его авто. Нашей компании достался автобус. Благодаря грузовику рюкзаки не отягощали наши могучие плечи, равно как и хрупкие, в зависимости от гендерной принадлежности. Употребление многосложных слов, воспринимаемых недоразвитыми личностями как оскорбление, - одна из фишек полевой работы. Так что я, наговаривая такие штуки в диктофончик, не выпендривался, а разминался.

В автобусе нас было пятеро: мы с Джором, Аська Антикайнен, Валя и Патрик. Я проспал всю дорогу, говорили, ночью было что-то вроде маленькой аварии – не знаю, ничего не слышал. Утром мы вышли на привокзальной площади, уволоклись в зал ожидания, оккупировали дальний угол и стали ждать остальных. Времени намечалось примерно до полудня.

Почему-то жутко хотелось пить.

Джор сбегал в магазин и вернулся с пивом и рыбкой. Теперь нам стало легко. Пиво удалось. Рыбка тоже удалась. Дважды к нам подходил милиционер, прислушивался к ведомым речам, застывал, а потом вежливо просил не сорить – и уходил на цыпочках. Цивилизационное превосходство – великая штука в умелых руках. Если, конечно, противоположные руки не вооружены и не начали уже враждебные физические действия.

Потом подъехал грузовик с Рудольфычем и незнакомым мужиком. Гора наших вещей стала заметно больше.

За час до поезда появились Артур и Вика. Мы помогли выгрузить из салона машины мешки с продуктами и пару медицинских сумок. Потом Артур куда-то машину отогнал и вернулся с попуткой.

Маринка и Хайям прибыли в том самом поезде, в который нам предстояло погрузиться... Кстати, Маринка до сих пор твёрдо уверена, что в поезде вместе с ней ехал не только Хайам, но и Рудольфыч, и кто-то из девчонок, и с Рудиком она в тамбуре для курящих вела контрпродуктивную дискуссию о Силах Зла и Силах Добра, а также прочей мистике, не поддающейся проверке. По словам Маринки, Рудик в Силах Зла ни черта не смыслит, что неудивительно. Удивительно другое: Маринка убеждена, что их дискуссия имела место до того, как наша компания снова собралась вместе. В то самое время, когда Рудик ехал с грузовиком. Я же предпочитаю думать, что хотя бы в этом эпизоде имеет место лёгкая аберрация памяти, и Маринка с Рудиком просто вышли перекурить в одно и то же время, а я этого не заметил. Я этого правда не заметил. Имею право: нам было весело.

Да здравствует воссоединение единомышленников в одном и едином в своём устремлении вагоне!

Повторяю: если спросите, зачем нужен был весь этот геморрой с перекладными и состыковочными, я в подробностях не отвечу. То есть понятно, что-то выгадывали. Автобусом ехать дольше, но дешевле. Деньжищ-то на одну только жратву отряду молодых здоровых лбов и лбиц государством от щедрот минобразования отпущено было ажно, по-моему, рублей двадцать на человека в день. Универское начальство, отвечающее за наши юные жизни, не иначе как твёрдо верит, что студент от природы живуч и изобретателен, в любой глуши способен прожить на подножном корму и заначках от родителей. Где-то оно право, начальство, и весь его опыт – подтверждение этой нигде официально не сформулированной теории. Эх, хорошо было тем бравым орлам, которые пол-Сибири завоевали одним своим бравым видом. От государства тогда тоже особого толку не было, а вот на дань, с благодарностью доставляемую местным населением, приобщённым к культуре, очень много чего полезного можно было сделать.

В общем, чем больше ты надеешься на себя самого, чем больше познаёшь истину, что добрым словом и пистолетом всегда можно добиться большего, чем постом и молитвой – тем выше твои шансы на выживание. И родной ректорат всячески нам в этом способствует.

И хотя жить мы намеревались не в палатках, всё равно месяц в глуши – это долго, поэтому запастись надо всем. В Петрозаводске захватили, в частности, старенький бензиновый генератор и переносную рацию, они хранились в местном музее – нет, не как экспонаты... хотя ещё немного, и будут они экспонатами... ну, вы меня поняли.

Дядька, который сел вместе с Рудольфычем, оказался очень прикольным. Звали его Ладислав Каренович, и был он музейщиком из Петрозаводска, абсолютно, вхлам повёрнутым на своём краеведении с уклоном в сильную эзотерику. Так, например, он был убеждён, что в доледниковый период именно в Карелии, на Кольском полуострове и в северной Скандинавии находилось то, что принято называть Атлантидой. Вернее, сама корневая Атлантида находилась в Гренландии, а в полярной Канаде и вот здесь, у нас, располагались её заморские владения. В частности, наш регион был доледниковым научным центром, полигоном, помесью Силиконовой долины с Байконуром и Семипалатинском, только круче стократ, - а если учесть, что атлантская наука была единым целым с тогдашней могучей религией, магией и тэ дэ и тэ пэ...

При этом Ладик (мы не сговаривались: Рудик и Ладик, без вариантов) отнюдь не был чайником или психом в том виде, в каком мы привыкли их видеть в телевизоре. С нами ему вышло по пути, поскольку писал он сейчас монографию об Эллиасе Лёнроте, великом финском фольклористе, открывшем для всего мира «Калевалу». Ладислав Каренович намеревался пройти путями Лёнрота и провести, что называется, «следовый анализ» - попытаться определить, насколько тщателен был финн в своих исследованиях, не пропустил ли он чего-то важного и наоборот, не добавил ли чего от себя; или, что случается чаще, чем подсказывает нам здравый смысл, не принял ли он за фольклор народный пересказ какого-нибудь модного французского романа или поэмы Жуковского...

Тут мы ударились в этнографические и фольклористские байки, вспомнили, что пиво и рыбка ещё остались, – и дорога стала более осмысленной. Как известно, красоты околожелезнодорожных пейзажей сильно преувеличены.

Высаживались мы в половине одиннадцатого, в светлых сумерках. Переправив отрядный скарб из вагона на перрон, расположились на нём, а Рудик и Ладик пошли искать договорённый автобус. В результате они его всё-таки нашли, несмотря на железный экспедиционный закон: если двое заочно договариваются о встрече, они обязательно имеют в виду разные точки рандеву. Мы оба ждали, я у аптеки, а я в кино искала вас...

В общем, в путь мы тронулись ровно в полночь. Я не пугаю и не нагнетаю, я просто соблюдаю точность повествования.

Вторая подряд ночь в автобусе стоила мне нехорошего кошмара, пересказать который невозможно, потому что в нём ничего не происходит. То есть я просто пытаюсь выбраться из бэхи, а меня что-то держит. Зацепился. Пытаюсь понять, чем, дёргаюсь – бесполезно. Снаружи пальба. И вдруг становится тихо. Совсем тихо. Абсолютно. И я не сразу понимаю, что стало тихо, и продолжаю дёргаться, и вдруг до меня доходит...

Это повторяющийся кошмар, на самом-то деле. Нечастый, но и не эпизодический. Я так никогда и не узнал, из-за чего всё затихло и что я там, во сне, понял. Мне просто становится... я не знаю, как сказать: не страшно, не жутко, это не ужас, нет – это что-то по ту сторону ужаса. Я даже не кричу, просто молча просыпаюсь... и раньше, и сейчас... потому что кричать уже бессмысленно. Крик – это всё-таки крик кому-то... и если уж своих не осталось, то Богу, потому что он хотя бы может быть. А я просыпаюсь молча, в полном отчаянии...

Я, кстати, никому не говорил в универе, что был на войне. Никто не знает, даже Маринка. Ей я соврал, что служил на Сахалине, но и об этом попросил не трепаться – типа, стесняюсь, что не смог откосить...

И хорошо, что не знают.

Стекло было холодным, запотевшим. Я прижался к нему лбом. Потом протёр окошко. По ту сторону был туман, не слишком густой. В тумане плавали сосны. Или лиственницы. Туман немножко светился лиловым, и казалось, что мы едем внутри огромной ртутной трубки.

Я встал, чтобы просто почувствовать тело. Все спали. Я прошёл к водителю.

- Выпустить? – негромко спросил он.

- Нет. Устал сидеть.

- Здесь дорога сносная. А как вы от Калевалы...

- Как-нибудь.

- Лишь бы дожди не зарядили.

- Это да.

- Там все дороги лесовозами побили. Тайгу вывозят. Так вывозят, что скоро здесь тундра будет. Прямо лесными дорогами, через границу. Погранцы, гады, все в доле.

Погранцы всегда в доле, хотел я сказать, но не сказал. Тогда бы старое неминуемо потянуло бы за язык, пришлось бы рассказывать, как легко банда уходила через границу, а потом легко появлялась в другом месте, у нас за спинами.

- Но, с другой стороны, если что случится – к ним всегда можно обращаться, не отказывают. Понятно, милиции-больниции - на километр от посёлка отошёл, и ёк, лесорубы только да геологи, а у них у самих что – пустые руки, да и только. Ну, и эмчеэсовская тренировочная база имеется, лесные пожары тушить учатся. Пока научатся, как раз тайгу-то всю с корешками...

Мы ещё приятно полушепотом поговорили о грустных наступивших временах, доставили друг другу удовольствие, и я поплёлся на своё место.

Все сидели поодиночке, только Артур и Вика как обнялись на переднем сиденье, так и заснули. А потом я увидел, что Патрик приоткрыла глаза и медленным движением приподняла край одеяла-спальника, которым укрывалась. Всё-таки было не жарко.

- Замёрзла,- одними губами шепнула она.

Я сел рядом, прикрылся тем же спальником – и только тогда понял, как, чёрт возьми, холодно в автобусе. Неужели нельзя включить обогрев?..

Ровно в этот момент мотор чихнул несколько раз и заглох. Я высунулся в проход. На моих глазах медленно потемнел, словно остыл, приборный щиток – и так же медленно сошло на нет световое пятно на тумане. Погасли фары. Во внезапной тишине, сильно хрустя колёсами по чему-то ломкому – как будто по ракушкам, - автобус прокатился чуть-чуть и замер.

- Что там? – тихо спросила Патрик.

- Приехали,- как бы в ответ ей проворчал водитель.

- Не ходи, - шепнула Патрик мне совсем на ухо. – Если надо будет толкать, позовут...

Я кивнул. С Инкой было хорошо и тепло. Но всё-таки высвободил правую руку, дотянулся до запотевшего стекла и несколько раз провёл по нему рукой.

И мы оба увидели, как из-за деревьев, стоящих по пояс в тумане, поднялось что-то сиренево-бледное – по форме медуза... Вы видели, наверное, во всяких сувенирных лавочках продают волшебные лампы: прозрачные полые шары с маленьким шариком в центре, и от этого шарика к стеклянной сфере стекают электрические разряды, похожие на извивающиеся светящиеся нити? Вот и эта медуза чем-то напоминала те лампы, поскольку была соткана из множества таких извивающихся белесовато-сиреневых нитей. Она всплыла медленно и зависла, а потом чуть накренилась – длинные «щупальца» тянулись за ней, - и поплыла вперёд, забирая вправо, явно собираясь перелететь дорогу нашему автобусу...

Я не помню, как мы с Патриком оказались рядом с шофёром. В лобовое стекло, запотевшее значительно меньше, чем все остальные, «медуза» была видна отчётливо. Она проплыла над самыми деревьями совсем недалеко от нас, потом замедлила движение, сделалась более яркой и скорее синей, чем сиреневой – и вдруг пропала, оставив после себя только след на сетчатке глаз. Я закрыл глаза, чтобы этот след проявился и запомнился. Так... в центре что-то вроде иглы или веретена, сверху веретена подвижный купол зонта с длинной бахромой по краям, а снизу – этакий опрокинутый полураскрывшийся одуванчик...

И тут фары загорелись – сразу ярко, так что окружающий туман вспыхнул, и больше не стало видно ничего; и приборный щиток осветился.

Водитель повернул ключ, мотор с пол-оборота зафыркал.

- Что это было? – спросила Патрик.

- А, - махнул рукой водитель. – У пиндосов в Норвегии какой-то особый локатор стоит. Как они его включат, так у нас тут всякое летание начинается. Сейчас хоть на малых газах гоняют его, а лет двадцать назад чуть весь Петрозаводск не спалили...

- Коля, не забивай детям голову этой гнилой ботвой, - сказал сзади Ладислав. – Никакой связи с локатором, сто раз проверяли. Это, ребята, здешние феномены, которые падкая на сенсации жёлтая пресса окрестила НЛО – будто название само по себе что-то объясняет. Случаются они часто, исследованиям не поддаются, познавательного интереса не имеют. Так что можно и дальше спать спокойно. Если будет что-то серьёзное – я вас разбужу.

Мы с Патрик переглянулись и пошли обратно – греться. Сели поудобнее, закутались спальником... и уснули мгновенно, как выключенные. Ладислав, кстати, рассказал после, что на «медуз» многие так реагируют, особенно при первых встречах. Потом привыкают.

4.

В Калевале мы должны были просто отдохнуть и двинуться дальше, на северо-запад, но пришлось на сутки задержаться: оказывается, эмчеэсники, тренируясь, развалили нужный нам мостик и теперь сами его умело восстанавливали. Рудольфыч, который за долгие практики напрактиковался так, что мог стать почётным председателем Общества детей лейтенанта Шмидта, быстренько договорился с администрацией, и нам разрешили переночевать в школе. Там мы свалили вещи и пошли подкреплять здоровье в придорожную столовку нехитрой местной пищей. И некие мажоры, с городским снобизмом отказавшие столовке в доверии ввиду завалявшихся домашних бутербродов, остались в солидном проигрыше.

Пища оказалась простой, но отменной. Столовка – идеально чистой. Порции подавляли.

Толстые и довольные, мы немного пошатались по легендарному посёлку, а потом вернулись в школу. Калевала – это такое место, где, если ты не живёшь, не работаешь или не приехал специально отдохнуть и порыбачить – то пристроить себя трудно. Нет, правда: тут красиво, но интуитивного интерфейса у этого места нет. Бывают такие квартиры, например, где хозяевам хорошо и удобно, а гостям некуда себя приткнуть. Это потом, вечером, Ладислав сводил нас и в бывший парк, который в тридцатые годы разбили на месте старого кладбища (после дождей на танцплощадке или на аллеях нередко находили косточки, а возле купален – черепа), и к сосне Лёнрота, под которой тот слушал и записывал «руны» - не буквы древнего алфавита, разумеется, а карельские баллады – они тоже так назывались. От сосны, увы, остался только мёртвый ствол...

- Так вот и от всей народной культуры, - вздохнул Ладислав. – Лёнрот сетовал, что всё приходится собирать по крохам. Теперь сам символ его работы обращается в труху. Наверное, это неизбежно, но всё-таки жалко. Древняя культура может существовать сейчас только в очень изолированных сообществах... Вам фамилия Пестов что-то говорит? Эско Пестов?

Мы трое: он, я и Патрик – немного отстали от остальных. Тем что-то рассказывал Рудольфыч.

- Нет, - сказал я. Патрик пожала плечами.

- Потомок одного из декабристов, после амнистии семья перебралась в Гельсингфорс, там он и родился где-то в самом конце девятнадцатого века. В финской гражданской войне воевал на стороне большевиков, попал в лагерь, едва выжил. Бежал через границу в Карелию, осел в Петрозаводске. Работал журналистом, писал на финском языке. В тридцатые годы начал собирать карело-финский фольклор. Но не традиционный, а сакральный. Тайный. Принято почему-то считать, что сакральный фольклор – это матерные частушки. На самом деле матерные частушки – это так, шелуха, внешняя оболочка... Кой-какие отголоски, скажем, русского сакрального фольклора можно найти в детских страшилках. У карелов есть упоминания о «белых рунах», о «костяных рунах», но сам я их ни разу не слышал. А вот Пестов якобы нашёл три хутора, где ему согласились «костяные руны» спеть. И он их записал. Перевёл. Отвёз в Ленинград... Ему дали десять лет как финскому шпиону, но в сороковом выпустили – видимо, понадобились переводчики. До начала войны он работал в какой-то очень странной бригаде, разбиравшейся с трофейными документами – в Кандалакше и здесь, в Ухте – тогда это называлось Ухта. В июле сорок первого из Петрозаводска он отправил целый самолёт каких-то ящиков, сам остался со своими людьми, попал в окружение – и больше о нём ничего не известно. Самолёт прилетел в Архангельск, разгрузился – и о грузе тоже ничего не известно...

- Э-э... - сказал я.

- Но что точно уцелело, так это один экземпляр перевода «костяных рун», которые он привёз в Ленинград то ли в тридцать пятом, то ли в тридцать шестом. Был ли он предусмотрителен выше среднего, или просто верхнее чутьё сработало – но одну папочку взял да и подсунул хорошей знакомой, тоже, в общем, не чуждой нашему общему делу...

- И тут на-ча-лось!.. – зловещим театральным шепотом произнесла Патрик.

- Можно сказать и так, - кивнул Ладислав. – Правда, у барышни руки до рукописи дошли сильно после войны, и барышня была уже доктор филологических наук, Татьяна Герасимова, может быть, слышали... или по культурологи она защищалась?.. забыл уже. Да и не важно. Короче, вздумалось ей работу Пестова довести до ума и издать, ввести в научный оборот – тем более что работа была высший класс. И вот тут, как вы говорите, на-ча-лось! – по-моему, с машинистки. Не буду вдаваться в подробности, но едва ли не все, кто эту рукопись читал, в течение нескольких лет очень мотивированно – никакой мистики, никакого зова или ещё чего-нибудь потустороннего – попадали в наши края и здесь либо умирали, либо пропадали без вести. Я насчитал одиннадцать человек наверняка и ещё двоих сомнительно... то есть они пропали, но не факт, что в Северной Карелии.

- «Кто в эту книгу посмотрел, тот смерть крылатую узрел!» - сказала Петрик. – Честертон, «Скандальное происшествие с патером Брауном». Обожжау.

- Да-да, «Проклятая книга», - согласился Ладислав. – Сам долго сомневался. Но...

- А вы сами-то её читали? – спросил я.

- Да, - сказал он.

- И... давно?

- Порядочно.

- Страшно?

- Уже нет. Привык.

Я вдруг понял, что он не врёт.

- Конечно, с какого-то момента речи об издании как-то сами собой прекратились, но несколько экземпляров по личным библиотекам хранятся... в частности, у меня. Так что имейте в виду: если со мной что-то случится, рукопись перейдёт к Брево. И если захотите ознакомиться...

- Нет, - сказал я.

- Ой, - сказала Патрик.

- Я понимаю, во всё это трудно поверить... но вы же помните, например, что было этой ночью на дороге?

Я помнил. Но как сквозь... нет, не сон. Наркоз.

- Тут странные места, - сказал Ладислав через какое-то время. – Возможно, что-то и уцелело после ледника... Помните же основную фишку «Калевалы»?

- Сампо?

- Да. Этакая волшебная мельничка, которая создаёт всё, включая счастье. Подобные артефакты разбросаны по множеству фольклоров, но только здесь, в Карелии, этот артефакт производят, чему есть свидетели. Артефакт эсплуатируется очень долго, постепенно врастает в скалу, охраняется. Производит много пользы, но не нуждается в многочисленном обслуживающем персонале. Чем-то он напоминает мне знаете что? – вот эти зонды глубокого космоса, «Пионеры» и «Вояджеры», которые уже сорок лет работают там где-то сами по себе, не ломаясь – а только созданные для хозяйственных нужд: утром кофеёк сварить, пол подмести, дела с финансами поправить, коз выпасти, детей воспитать, собак накормить... И даже потом, разбитый на куски, он сохраняет свои как бы волшебные свойства... Вот что хотите делайте со мной, а я не нахожу более ясного и логичного объяснения этой легенде, чем... ну, я рассказывал вчера... Остатки, осколки древней технологии, которую одичавшие потомки пытаются использовать – и пытаются описать это своими словами.

- А причём тут исчезновения? – спросила Патрик.

- Не знаю, - сказал Ладислав. – Кто, Лем или Альтшуллер, писал, что по-настоящему развитая технология неотличима от магии? То есть будет взаимодействовать с человеком непосредственно, без использования всяческих устройств? Собственно, поэтому я не верю во всякую там летающую посуду. Если цивилизация развилась до того, что ей по силам межзвёздные перемещения, значит, космические корабли для неё – далёкое славное прошлое.

- Спэплтон, - сказала Патрик. – Олаф Стэплтон. По-моему, он это и писал. Так всё-таки, при чём тут исчезновения?

- Предположим, эти «костяные руны» - своего рода голосовой пароль для пропуска... ну... в Похьйоллу. Или определитель «свой-чужой». И так далее. Напридумывать можно всякого...

И уже потом, прощаясь, Ладислав вдруг отвёл меня чуть в сторону и сказал:

- Костя, я вижу, вы тут самый старший из них и самый здравомыслящий. Будьте осторожны. Лето какое-то очень тревожное. Вот в семьдесят седьмом так же было – не совсем здесь, поюжнее, вокруг Петрозаводска в основном. Тогда больше ста человек пропало...

- А что можно сделать?

- Ну, хотя бы не ходите поодиночке. И ни в коем случае не заходите в густой туман. Даже если он по колено. Почаще пересчитывайтесь. Потому что бывает, что человек пропадает прямо из компании, и никто потом не может его вспомнить... Посчитайте, сколько вас есть, и почаще пересчитывайтесь. Пусть это будет такая игра...

«Десять негритят», хотел сказать я - и вовремя прикусил язык. И ещё подумал: ну, узнаем мы, что человек пропал, а толку? Разве нашли кого-то? Хотел спросить, но не стал.

Откуда он узнал, кстати, что я – самый старший? Выгляжу я ювенильно и субтильно. Разве что Рудольфыч из документов выудил и с другом поделился? Может быть.

Перед сном я вкратце надиктовал этот разговор – просто так, для поддержания самодисциплины. И вот – пригодилась запись. Патрик, например, вообще ничего не помнит, типа, и Ладислава-то никакого не было. Так что...

5.

Рано утром поели в той же понравившейся нам столовке и начали грузиться. Рудольфыч накануне договорился с военными, чтобы нам дали старенький кунг ГАЗ-66 – машину нереально суровую с точки зрения комфорта, но вполне годную для предстоящих дорог.

Что сказать про дальнейшее... По карте нам до цели было шестьдесят километров. Из них дороги, которую можно было считать дорогой – километров пятнадцать. А всё остальное – из колеи в колею... Но Рудольфыч, конечно, знал, что просить. «Шишига», ребята, это зверь.

Но, однако же, и помотало нас!.. Ладно, к чёрту неаппетитные подробности. Главное, что вскоре после полудня мы, кто ещё стоял на ногах, вынесли из короба тех, кто на ногах уже не стоял. А потом разгрузили и всё остальное.

Хутор, на котором нам предстояло провести весь июль, назывался Кутилла. Типа, ни в чём себе не отказывай...

Нет, место было исключительное, и даже в самую первую секунду, когда я мешком вывалился из двери, не попадая ногами на ступеньки, я просто-таки вдохнул эту красотищу.

Дорога заканчивалась круглой поляной – и по выбитым колеям видно было, что машины тут разворачиваются довольно часто. Одним своим краем поляна открывалась на озеро, синее-синее, с каменным островом неподалёку; от поляны к воде вёл пологий укатанный песчаный спуск – наверное, для лодок. Спуск обрамляли старые причудливо изогнутые сосны, смыкающиеся кронами вверху... Справа, за разросшимся красноталом, угадывалась какое-то прозрачное строение – как потом оказалось, просто крытая площадка. То ли рыбовяльня, то ли лодочный навес. А слева, шагах в ста, виднелся аккуратный заборчик...

Ещё в семидесятых здесь был довольно крупный рыболовецкий то ли колхоз, то ли совхоз. Сейчас осталось семь жилых домов и девять человек населения, все пенсионеры. Они-то, конечно, и были нам нужны... но всё равно становилось не по себе.

Рудольфыч сказал, что в радиусе сорока километров постоянного населения не наберётся и ста человек. Рыбаки, охотники, лесорубы, пограничники не в счёт...

Скоро останутся только они.

Ладно, не буду я о проблемах края. Хотя всё это может быть и связано с дальнейшими событиями, не знаю... не хочу усложнять. Я и так благополучно запутаюсь.

Мы расселились «по бабушкам» - нам с Омаром и Джором в хозяева достался дед Терхо восьмидесяти лет, последний на хуторе финн. Остальные все давно уехали. Дед Терхо вовсе не был молчалив, как подобает настоящему финну, зато непьющ, а также любил и умел петь. К сожалению, пел он в основном финскую эстраду шестидесятых. Зато он знал наперечёт всех живущих в пределах досягаемости, сходу врубился в наши нужды, имел моторку... в общем, как бы мы обошлись без деда Терхо, не представляю. Другое дело, что мы мало чем успели воспользоваться...

Первые дни – это всегда раскачка. Опять же, установление неформальных контактов, втирание в доверие. То есть, с одной стороны, студентам и взрослым фольклористам да этнографам в таких местах всегда рады (развлечений здесь маловато, и заезжие клоуны в цене), а с другой – мы же хотим проникнуть во что-то, чего ещё сами не знаем. Суметь спросить... А это требует постепенности.

Или умеренного сумасшествия.

(Не могу сосредоточиться. Кажется, я забыл что-то важное, что не перекрывается записями. Это нервирует и слишком отвлекает на себя, а на самом деле это может быть какой-то пустяк. Чтобы правильно спросить, нужна степенность, сдвинутость, частичное знание ответа и... Что-то ещё.)

В хуторе наличествует электричество – осталось с прежних времён. Дед Терхо – счастливый обладатель телевизора. На высокую антенну ловятся три финских канала, из них один музыкально-фольклорный...

Карельская культура вымирает, ребята. Мы вот что-то собираем, а толку? Даже языки карельские – их было когда-то два десятка, сейчас три или с натяжкой четыре, скоро сольются в один, а потом всё. Культура-то на самом деле – это не ряженая самодеятельность, это понимание мира, общение с миром...

Мы тут как-то посчитали с Хайямом, и получается, что спасение – реальное, не показушное! - всех культур русского Севера обойдётся дешевле, чем полёт одного космонавта или ремонт колоннады Большого театра. Ну и что? Посчитали. Теперь знаем. Всё.

Никому это не надо.

В первый день я готовил ужин на всех, в том числе и на хозяев. Прикинул, что нужно побыстрее употребить из скоропортящегося, и сварил бешбармак. Пяток промороженных сухим льдом бройлеров приехали с нами в сумке-холодильнике; двух я использовал. Насчёт пряностей постарался старина Хайям. Он утверждает, что хайям, он же хаома – это особо забористый горный хмель, с которого древние арии и ловили свои божественные глюки. И сейчас в Горном Бадахшане его ещё можно найти, если знать места. Но готовить любезный Омар ни черта не способен. Даже хлеб поджарить. Даже растворимый кофе. Своего рода талант. Зато знает много песен и анекдотов про Горный Бадахшан. Все они крайне неприличные. В отличие от стихов, которых он же, наш верный товарищ, может наговорить не одну антологию. Кажется, упоминал уже.

А бабушки напекли пирогов с морошкой и грибами, и общее братальное застолье получилось на славу. А трио фольклористов: Омар, Вика и Валя – как выдали: Ruskei eičoi, valgei neičoi, sano sinã, sano sinã, - так все и пустились в пляс. - Ruskei neičoi, valgei neičoi, sano sinã, sano sinã, kedãbo heile rinnale, rinnale? Mustale piãle Muarjua da Muarjua. Minun vellele Duarjua da Duarjua. Minun miiloile iččeni, iččeni!

(«Румяная девушка, белолицая девушка, такая красивая, куда же ты идёшь совсем одна?..» – ну и так далее.)

И ещё песню про Настю, я слов не помню, но это такая половинка истории Красной шапочки, где три четверти песни – перечисление содержимого корзинки («...две печёных репы, два ячменных блина, три овсяных хлебца, сушёный лещ...»). Потом встречается ей Архип, берёт узелок, кладёт на бугорок... тут и песенке конец.

Потом ещё что-то.

А потом меня уболтали на гитару, и я немножко спел, что под настроение легло – стараясь в основном для бабушек. «Белой акации гроздья душистые...», «Долго будет Карелия сниться...», «На ясный огонь...», «Чёрный кот».

От усталости, от избытка кислорода, от вкусной обильной пищи, от роскоши человеческого общения – мы все внезапно и глубоко осоловели и как-то почти невежливо – бабульки готовы были продолжать – поползли на лежачие места...

Тут мне первый раз приснился смертный сон.

Это была та школа, которую мы тогда так и не отдали – только на этот раз она была не совсем пустая и какая-то бесконечная. Коридоры, усыпанные битой штукатуркой и битым стеклом, уходили чёрт знает куда, в какую-то темноту, как штольни; я шёл, проверяя закрытые двери классов, дёргая за ручки, двери не открывались; пули, прилетая из-за окон, беззвучно и медленно ударялись в стены вокруг меня, но я не обращал на них внимания. Мне нужно было найти незапертую дверь. Наконец одна ручка подалась под нажимом – с той стороны кто-то сопротивлялся, но у меня было больше сил. Я толкнул дверь и вошёл. Всю мебель в классе свалили к задней стене, освободив середину. А около доски, почти белой от въевшегося мела, стояла девочка лет десяти, с бесцветными редкими волосиками, со взглядом исподлобья и с отвисшей губой. Руки у неё были ненормально длинные, почти до колен. Одета она была в древнюю школьную форму, которую я мог видеть только в кино: коричневое уродливое платье и белый фартук с оборочками. Я думаю, она была ненастоящая, манекен или чучело, поскольку не двигалась и не дышала; на щеке виднелась трещина. Разве что глаза неотрывно смотрели куда-то чуть выше моей головы... А потом в коридоре раздались шаги. Я снял с плеча калаш, и он тут же развалился у меня в руках. Со звуком лопнувшего стакана на щелястый пол упал магазин и разбрызгал патроны... Дверь открылась, и вошло что-то. Я не успел рассмотреть: маленькое, ростом с ребёнка, будто бы плотно сплетённое из веток или лозы. «Голову» прикрывал чёрный платок, завязанный по-монашески. Оно двигалось стремительно, и я не успел ничего сделать, как оно оказалось рядом и убило меня.

Главы 6-9

6.

Над самой поверхностью озера плавали плоские клочки тумана; где-то неподалёку несколько раз всплеснулась крупная рыба. Я курил одну сигарету от другой и не мог остановиться. Руки продолжали дрожать.

Сзади раздались шаги. Они были точь-в-точь те, что во сне, и я заставил себя не оглядываться. Кто-то сел рядом. Я повернул голову. Это был Сергей Рудольфович.

- Угостишь? – спросил он. – Мои промокли.

- Конечно, - я подал пачку.

Когда ехали и Маринке стало худо, её начали отпаивать и не заметили, как вылили полканистры воды на рюкзаки.

Стоп, а когда Маринке стало худо? Отдельно от остальных - или это всех нас умотало в кунге так, что вместе с вестибуляркой утратилось представление о реальности? Не получается решить. Обе картинки одинаково правдоподобны.

- Не спится по делу или не спится просто так? – спросил Рудольфыч, щёлкая зажигалкой. Зажигалка у него была практичная, совмещённая с выкидным клиночком и пилой Джильи, которая вытягивалась, как рулетка.

- Не знаю, - сказал я.

- А я всегда на новых местах колоброжу, - сказал Рудольфыч. – Хорошо здесь, правда?

Я кивнул.

- Вам Терхо уже выдал ягодные места?

- Ну... так, в общих чертах.

- Хуторок Килясь – это по озеру и потом ещё по реке километров двадцать отсюда. Живут там двое: бабка-ворожея и её дочка. Дочка почти дебилка, а бабка, считай, настоящая ведьма. Я к ней наведывался года три назад... Я туда думаю фольклористов наших наладить, пусть заговоры да наговоры позаписывают, ну и тебя – предметами материальной культуры заняться. Там этого добра...

- Она финка? – спросил я.

- Саамка.

- У меня вообще-то тема – карело-финские...

- А для кругозора? Впрочем, не настаиваю, Иорданский будет только счастлив.

- Остальные пока здесь будут делянку окучивать?

- Пока да.

- Я тогда лучше съезжу... да, это интересно может оказаться...

Не знаю, почему я так решил. Что-то мелькнуло в голове и тут же испарилось, как эфир.

На завтрак была гречневая каша-размазня. С чаем. Дежурил Джор. Я ему это припомню.

Стоп. Уточняю – специально для тех, кто в детстве был похищен разумными попугаями или вырос подкидышем в детском саду (я знаю, вас таких много): гречневая каша состоит из отдельных зёрен. И её запивают молоком. А молоко - это вовсе не белая тёплая мерзость с пластиковой плёнкой, налипающей на зубы. Молоко – это вкусно, особенно из холодильника. И особенно под гречку. Если вы узнали об этом от меня, значит, я живу не напрасно.

Я не говорил, что мы с собой не только генератор, но и бензина запасец везли? Слава богу, не внутри «салона» (тогда бы точно все умерли), а в канистрах на наружных подвесках – однако, знаете, когда утром дед переливал желтоватую жидкость из канистры в бак и я увидел, как над струйкой клубится как бы марево... мне задним числом стало дурно. У меня почти всегда так, если какая-то гадость случается, то отрабатываю я её на следующий день.

Потом дурнота прошла.

Лодка у деда была длинная и узкая, из досок, хорошо просмолённых снаружи и густо крашеных суриком внутри; мотор стоял посередине и работал, надо отдать ему должное, почти бесшумно. Внутри лодка была сухая, и за всю дорогу туда я не заметил, чтобы просочилась хоть капля воды. Я сначала беспокоился за гитару, не промокла бы, но тревоги оказались тщетными. Дед сидел на корме, на румпеле руля, а мы разместились на узких банках так: я на самом носу, спиной вперёд, Хайям перед мотором, а Вика с Валей – за мотором, втиснувшись на одну банку, - так же, как и я, лицом назад: услаждать дедов взор и слух.

Хайям прихватил шахматы – старенькие, на магнитах. Я с ним не очень люблю играть: он начинает стремительно и смело, но к середине партии вдруг скисает, перестаёт видеть позицию и делает грубые ошибки. Динамическая рассеянность. Я же игрок посредственный, но внимательный и методичный, и ошибок не прощаю. А он расстраивается. Он так всё хорошо задумал. То есть, понимаете, это не я у него выигрываю, а он мне проигрывает. И мне это как-то без радости, и ему, можно сказать, в горе. Но когда я ему это объясняю, он начинает пылить, самоуничижаться и кричать, что ему и нужен такой партнёр, который видит его ошибки и указывает на них, и так далее. Если бы он хоть понемножку отучался их делать... Мы с ним второй год играем – и мне кажется, он играет всё хуже и хуже. Не исключено, что так оно и есть.

- Будешь разговаривать с ведьмой, - сказал я, - попроси чего-нибудь от рассеянности. Травки какой-нибудь. Или грибочков.

- Расставляй, - сопя раздутыми короткими ноздрями, велел он. – Сегодня я чувствую прилив сил!

Он действительно сыграл первую лучше, чем обычно, но я поставил ему мат слоном и конём против двух ладей и лишней – да ещё проходной – пешки.

По ту сторону мотора разливался хохот: дед пел частушки. Карельские, в отличие от русских, трудно назвать неприличными – они намекают, а не называют. Но иногда намекают очень даже славно.

Где-то на полпути мы пристали к небольшому островку – размять ноги и оросить кустики. Потом поплыли дальше. Небо, до сих пор безоблачное, вдруг выбросило стрелку облака, похожего на след реактивного самолёта...

(Вот здесь я точно наговорил на диктофон несколько слов – запись есть, прослушал много раз, по порядку номеров идёт она именно здесь по очерёдности, но как я наговаривал, а главное – с чем было связано это моё словоговорение, почему я ни разу не нажал на спуск фотоаппарата – это ж у меня рефлекс уже выработался на интересные картинки, даже с упреждением небольшим справляюсь, - куда при этом делся Хайам с шахматами, я никак не могу ни вспомнить, ни вычислить. Если бы он рядом сидел, обязательно свои пять копеек повтыкал. Но нет – молчит, а дедовы частушки смутно фоном угадываются. Первая такая запись.)

- ...ага. Тридцать первое мая, девять часов сорок минут. Плывём по озеру. Штиль. Остров назывался Косой. У Вали коса, у Маринки косички, все остальные девушки отряда носят практичные стрижки. В центре острова каменный фундамент какой-то постройки – то ли церкви, то ли маяка. Хотя кому тут нужен маяк? Рядом – утонувшая по самую крышу избушка, сруб, хотя, может быть, это остатки землянки или какого-нибудь блиндажа. Дед говорит, что при нём тут никто не жил. Разбираться не стал, если повезёт, то потом когда-нибудь... четыре... пять... не сходит с языка... нет, не могу разобрать... в общем, что-то о младенце, похороненном заживо... достаточно архетипично, особенно в тоталитарных культурах. Красный кирпич здесь привозной, из местных глин получается только жёлтый и серый – а значит...

Вот это что? Это нас накрыло чем-то? Какая-нибудь летающая медуза, которую днём не рассмотреть? Или что? Тридцать первое мая придумал какое-то...)

Зато я вспомнил, как Рудольфыч, пока мы сидели и курили, рассказал, что в семьдесят седьмом, когда случился на весь мир известный «петрозаводский феномен», он служил во внутренних войсках как раз в этих местах – в Кандалакше. И как их тогда неделями гоняли на прочёсывание тайги в поисках пропавших людей. Люди десятками теряли память и куда-то шли, как лемминги, и некоторые, уже найденные, успокоенные и обколотые разнообразными полезными препаратами, потом сбежали из дома или больницы и всё-таки смогли исчезнуть. По слухам, пострадало более полутысячи человек, из них почти двести пропали без следа. Нашли только два трупа: девушка утонула, а пожилого мужчину задрали волки. В сентябре, да. С волками, говорят, тоже происходили какие-то чудеса...

И что-то подобное, только по масштабу меньше, было лет пять спустя на Кольском. По три стороны границы – у нас, в Финляндии и в Норвегии – точно так же люди теряли память и куда-то шли и прятались. Но тогда безумие охватило человек семьдесят.

Как раз в тот день на Дальнем востоке сбили корейский «Боинг».

А пока мы плыли в гости к саамской ведьме.

- Смотри! – вдруг показал вперёд Хайям.

Я обернулся. В полосе прибрежных деревьев наметился провал, а через секунду я увидел башни. Чёрные мшистые параллелепипеды стояли почти рядом, как столбы ворот. Они были повыше прибрежных сосен, а значит – метров по двадцать пять.

- Что это? – крикнул я деду, показывая на столбы.

Он молча кивнул и намного повернул лодку, чтобы мы подплыли поближе. Я вытащил фотоаппарат.

В общем, это был вход в канал и, наверное, ворота шлюза. Когда мы совсем медленно проплыли перед ними, в перспективе не то чтобы обозначилась, но как-то наметилась прямая просека – всё, что от канала осталось. Я до упора выкатил зум и сделал несколько снимков самого столба и чёрной чугунной доски на нём – чтобы под разным углом легло освещение. Всё равно букв почти не удалось разобрать... Но что-то смущало глаз.

Насколько позволяло разрешение экранчика, я увеличил снимок. Вот что меня зацепило почти сразу: я не увидел швов между камнями или кирпичами! Казалось, оба столба высечены из цельного камня.

- Терхо Петрович! – закричал я. – А можно подплыть вплотную?

Он приглушил мотор.

- Что?

- Подплыть! Вплотную! Потрогать!

- Опасно! Камни под водой – острые. Пробьют лодку. Нет, с воды нельзя. Только с суши.

- Эти столбы – они правда из цельного камня?

- А то как же! Видно же даже отсюда.

- А что на доске написано, кто-нибудь прочитал?

- Прочитали, прочитали, есть ещё грамотные, не все в город переехали. Только я не помню. Барон Виттенберг и ещё что-то. Тысяча восемьсот тридцатый... Вернёмся, Муру спросим, у неё всё записано. Кто строил, когда строил. Поплыли, а то не дай бог изанда налетит, всем плохо будет...

- Что налетит?

- Ветер продольный, волну разгонит! Захлестнёт с краями!

На небе развернулся уже веер из загибающихся перьев.

И мы поплыли поскорее, лодка даже приподняла нос. Вода журчала под днищем – будто шумел по камням ручей.

7.

- Я посчитал, - сказал чуть погодя Хайям. – Каждый столб весит десять тысяч тонн. Плюс-минус тысяча.

- И что? – не сразу понял я.

- Как? – спросил Хайям.

И действительно, как?

Я оглянулся. Ворота канала были уже почти не видны. Небо в той стороне потемнело.

- Гром-камень весил полторы, - сказал я. – Да уж. Методика описана, и тут её явно не применяли... Наверное, это природная скала, её просто обработали. Скололи лишнее. Другого объяснения не нахожу. Поэтому и острые камни на дне...

- ...на входе в канал,- подхватил Хайям. Он, когда был в ударе, во всё врубался с полоборота.

- Похоже, что канал так и не достроили, - сказал я. – «Епифанские шлюзы». Таких историй могло быть много.

- С другой стороны, перемещение и стотонных, и четырёхсоттонных каменных блоков в истории зафиксировано. Опять же, совершенно непонятно, как предки это делали. Я имею в виду Баальбек и почему-то забываемую всеми Храмовую гору. Когда Ирод реконструировал храм, в основание стены были положены брусья по двести тонн. А дома стояли от места стройки метрах в сорока. Вот этого я вообще вообразить не могу...

- Ему, как и Соломону, помогала нечистая сила, - сказал я.

- Тогда, может, и здесь? – Хайям кивнул за плечо.

- Почему бы нет? – сказал я. – Места глухие, никто не заметит...

Озеро тем временем резко сузилось, поднялось отвесными берегами и свернуло влево. Если что, подумал я, тут и на берег не выбраться. Как бы в ответ на эту мысль мотор закашлялся, а сзади налетел ветер – не очень сильный, но неожиданно холодный.

Дед приглушил мотор, дал ему поработать на самых малых, потом погонял на высоких, прислушался. Крикнул Хайяму:

- Покачай!

- Что?

- Вон тот насос!

Рядом с Хайямом и впрямь обнаружилась рукоять насоса, похожего на велосипедный. Он качнул несколько раз, и мотор заработал ровно.

- Лёгкая рука! – сказал дед. – Космонавтом станешь!

- Да я как-то не собирался... - растерялся вдруг Хайям.

- Кто тебя спрашивать будет! Повестку вручат, и полетишь! Как наш Парракас полетел!

- Кто?

- Парракас! Пёс наш! А, хотя нет, его на войну взяли. А на Луну лайка Орава полетела – с соседнего хутора. Потом её на самолёте куда-то увезли, чтоб никому ничего не рассказывала...

Орава – по-карельски «Белка». Так рождается фольклор, если кто не в курсе.

Наконец озеро стало рекой с островами, и вскоре мы причалили к добротным лиственным мосткам. У мостков качалась ободранная и помятая алюминиевая лодка. Маленький моторчик без кожуха был поднят из воды, и красный трёхлопастной его винт мне что-то напомнил – что-то чрезвычайно неприятное...

Ведьма предстала перед нами из сумрака деловитой тёткой средних лет, по-своему симпатичной, с узким лицом, светлыми локонами ниже плеч, ироничным ртом. Из ведьмачьего у неё были только жёлтые глаза и смутно знакомые мне значки на отделке длинного платья и передника – светлых, почти белых.

(- Ух ты, - сказал Хайям. – А почему вы в белом?

- А это, гостёк, чтоб кровососов не привлекать, - ласково сказала ведьма.

- Кровососов... - медленно сказал Хайям и задумался.)

Звали её Ириной Тойвовной.

Дед на правах завсегдатая пошёл поколоть дров, да и задремал. Ведьма стремительно вздула самовар, мы попили чертовски забористого настоя каких-то листьев, травы, сушёных соцветий черёмухи и, кажется, коры или корешков: у напитка был лёгкий смолистый привкус. Всякую усталость сняло на счёт «раз»... К чаю было сдобное печенье и мёд.

Потом фольклористы остались сидеть за столом и записывать заговоры, наговоры, привороты и обереги, а я с позволения хозяйки начал изучать хозяйство.

Дом был не совсем типичный для здешних мест – он скорее напоминал поморскую избу, только размером поменьше раза в два: с высоким полуподвалом, галереей-верандой, обитаемым чердаком и разноскатной крышей, выстланной дранкой. За печью – настоящей финской, с камельком – обнаружился тёплый клозет (на лето, правда, закрытый). Поленница за домом внушала уважение – как, впрочем, и бензопила, висевшая тут же на столбе. В стойле дремали две лошадки с огромными, как у пони, чёлками, а запах и похрюкивание выдавали наличие где-то неподалёку свинарника. Отдельно в стороне стоял лабаз «на курьей ноге» - высоком, в два роста, опалённом пне.

По правилам, следовало полностью дом промерить и в масштабе перенести на миллиметровку. Это такой геморрой, что и представить себе невозможно. Если не верите или хотите произнести речь про ленивых студентов, попробуйте для начала изобразить хотя бы собственный квартирный санузел плюс кухню. Если вам повезло и вы живёте в хрущёвке со скошенными стенами, вам будет особенно интересно. Как человек тёртый, я по этой самой причине миллиметровку нарочно забыл, а если бы её взял кто-то другой, утопил бы или случайно использовал на растопку, поскольку изначально планировал обойтись подробным фотографированием с приложением рулетки; рулетка у меня яркая, широкая, всё будет прекрасно видно. Жилой этаж, подвал с приличным запасом прошлогодней картошки и всяческими солениями на полках, чердак – не захламлённый, как это обычно для старых домов, где живут долго-долго, а почти пустой – разделённый на три объёма, причём центральный вполне мог бы послужить ещё одной комнатой. Возможно, раньше тут кто-то и жил... Три сундука – кажется, старинные ящики из-под снарядов – стояли под стеной, я хотел спуститься и испросить позволения заглянуть в них, но из горницы доносился распев Ирины Тойвовны, я решил не отвлекать её, а потом про сундуки, к сожалению, забыл. Возможно, в них ничего и не было: старые половики, драный тулупчик... а возможно, и сокровища: книги, расписные тарелки, иконы... В глухих местах на чердаках настоящие клады попадаются. Уже и легенды складывают и про сами уники, обнаруженные под горой ветоши, и про лихих людей, которые рыщут по заповедным местам в надежде обскакать на лихом своём коне краеведов и накладывают загребущую лапу на всё, в чём мерещатся им будущие килотонны баксов. Противно, если честно. Чёрные археологи – конечно, гады. Но они хоть мёртвых грабят, которые сраму не имут и вообще на нас особо внимания уже не обращают. А эта вот погань, которая, плюнем на легенды, действительно есть, почему-то паразиты у нас очень быстро заводятся, и грабит она живых людей, обычно пожилых и совершенно беззащитных. И тащит она из чужих домов то, что за деньги-то не продать, а ценность имеет невыразимую: для тех, кого обокрали. Чаще всего иконы, конечно. Новодел, копеечный, только на базаре сбыть, а у людей в этом память, да не одного поколения...

Икон, кстати, в ведьминой избе не было ни одной. В красном углу висели венок, бубен и кантеле (кто не знает – это типа гуслей; кто не знает про гусли – это типа среднее между старинной гитарой, совершенно не пригодной для хард-рока, и ящиком, похожим на скворечник с натянутыми на нём струнами), и сидела тряпичная кукла в красном платье и красных сапожках. Я сфотографировал. Бубен и кантеле – явно не для красоты, хорошо видно, что ими активно пользуются. Про венок я не понял. А от куклы мне что-то нехорошо стало, и я быстренько переключился на венцы, ставни, притолоки... Вы не представляете, сколько у избы запчастей.

Точно так же, сопровождая фотографии заметками, надиктованными на ту же карточку, я обошёл двор, сарай, конюшню, свинарник...

Не могу представить себе – вернее, не могу примерить на себя, - как можно вести такое хозяйство практически в одиночку и на большом расстоянии от остальной цивилизации, без магазинов и разделения труда. Чем кормить лошадей и свиней? Ну да, накосить сена... посадить картошку, посеять овёс. Но, ребята... в одиночку? Ладно, вдвоём – где-то есть и заявленная дочь. Всё равно не верится.

Но факт.

Солнце скрылось за дымкой, это и к лучшему – не будет контрастных теней. Честно, я не очень хороший фотограф... как шахматный игрок: очень посредственный, но внимательный, старательный и аккуратный. За это меня даже пару раз хвалили...

В общем, в поисках лучшей точки для съёмки лабаза я отступал и забирал влево, глядя в экранчик аппарата, а не под ноги и не по сторонам. Кустик, ещё кустик... и вдруг я оказался за каким-то штакетником по грудь высотой, неровным, белёным известкой, оскаленным, - оглянулся... и тут, ребята, я вам точно говорю: сердце у меня остановилось по-настоящему. Вот точно так же было на тех переговорах... нет, потом. Переговоры те я никогда не забуду, а эту картинку могу в любой момент...

Короче, всё было как в кошмаре, про который я недавно рассказывал. Не было комнаты – было что-то вроде загона с калиткой, в которую я и впятился. В загоне стояла девочка в коричневом платье и клеёнчатом светлом фартуке. Она стояла неподвижно и смотрела в мою сторону, но куда-то мимо меня, мимо и поверх. Руки у неё были ненормально длинные, до колен. На скуле и щеке виднелся старый шрам.

Я, кажется, начал очень медленно падать на спину и хаотично заёрзал почти на месте, чтобы как-то вернуться к вертикали, потом отступил немножко, и тут за кустами раздались шаги. Всего оружия у меня был фотик, но и он выпал из рук и, стукнувшись о землю, выплюнул из себя батарейки.

В калитку вошла оскаленная собака. Она была грязно-белого цвета, с очень толстыми ногами – и, кажется, у неё был горб. Или это шерсть стояла дыбом. Собака хакнула, чуть наклонила голову и с места прыгнула на меня. Я даже не успел шевельнуться. Я вообще ничего не успел. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

- Хукку, – сказала девочка.

Собака остановилась в воздухе и медленно опустилась на землю.

- Эи суо, Хукку, - голос её был ровный и гнусавый, будто её с детства мучили полипы в носу.

Собака полностью потеряла интерес ко мне, села и принялась чесаться.

- Он хороший, - сказала девочка то ли мне, то ли собаке. Мы оба кивнули. Я сглотнул и задышал.

Дальнейший обход хозяйства я совершал в сопровождении Лили (так звали девочку) и Хукку. Не могу сказать, что это помогало в научной работе и восставновлении душевного равновесия.

Лиля была аутисткой – не такой, как в кино, где это всегда капризные гениальные дети, которые не могут добиться понимания у безжалостного и слишком быстрого мира взрослых, - а нормальная сельская аутистка с запасом в сорок слов, приспособленная чистить свинарник или собирать грибы; правда, то, что она умела, она делала хорошо. Я посмотрел, как она чистит. Я бы так не смог.

Ещё в школе, когда я увлекался психологией пополам с научной фантастикой, мне попался некий труд (название и автора я благополучно забыл), где объяснялось, что правы и материалисты, и эмпириокритики, и что любой человек живёт только и исключительно в собственном внутреннем мире, «программной модели Вселенной»; и от того, насколько полно и правильно эта программная модель описывает материальный мир, зависит жизнь этого человека и его процветание. Похоже, что Вселенная Лили вполне описывалась четырьмя десятками слов... при этом обеспечивая ей весьма комфортное проживание и достаточно высокий статус.

В общем, объяснить ей что-то было трудно, а заинтересовать чем-то – просто невозможно. Лиля была самодостаточна в своём коконе. Лиля была бесподобна в том, что умела. Лиля не нуждалась во внешнем подтверждении своей уникальности. И всё это – безотносительно меня, равно как и всего остального человечества. Человечеситво могло в одночасье сгинуть – Лиля бы этого не заметила и ничего от этого не потеряла.

Впрочем, кое в чём Лиля действительно оказалась бесценна. Пасеку я без неё не нашёл бы.

Представьте себе семь толстенных ив, растущих вокруг травяной полянки (посреди полянки стояли ящик и бочка – надо полагать, со всякими дымогарами и масками). У каждой липы невысоко от земли было утолщение обхвата в полтора-два, и в каждом утолщении зияло дупло. Где и жили маленькие, но стремительные дикие пчёлы.

Вообще на пасеках очень хорошо пахнет. На мой нюх, это вообще едва ли не лучшее место на свете. Но вот здесь меня почему-то дёргало, что-то примешивалось к общему запаху, заставляя нервничать и морщиться...

И там, на пасеке, когда я уже вволю поснимал и общие планы, и отдельных пчёлок на летках, меня чуть было второй раз не хватил святой Кочур; то ли ветер резко дунул (да, кроны зашумели), то ли я так неловко повернулся – но вдруг прямо на меня вывалилась на верёвочке моть, она же мотря – хворостяное пугало то ли от птиц, то ли от недобрых духов, то ли от тех и других сразу. Висит такое на высоком суку, раскачивается - и вдруг как прыгнет...

Это было то самое чудовище из моего сна.

8.

Хороший повод вернуться к лодке и посидеть на причале... Меня давно так не трепало, и я боялся сорваться. Хотя все говорят, что у меня нервы, как верёвки. И что доходит до меня как сквозь кирпич. И то, и другое правда. Но вот иногда...

Я курил, старался унять дрожь и жалел, что здесь нету Инки: мы бы с ней забрались в сено... там поодаль я видел недоеденные стожки сена... Это при том, что с Инкой у нас ничего ещё не было, кроме подмигиваний и симпатии – но я был на сто двадцать процентов уверен, что всё так бы и получилось, и очень хорошо бы получилось, само собой и так, будто именно этого в жизни и не хватало. Но вот беда – Патрик была так далеко...

Она мне через несколько дней – когда мы сидели в подвале – рассказала, что в это же примерно время испытывала страшное возбуждение вплоть до галлюцинаций, но возбуждалась она не на меня, а на кого-то невидимого или незнакомого, потом однажды она вспомнила лицо, но тут же забыла; единственное, что осталось, это то, что она этого человека прежде не видела, а видела уже после событий, до которых я ещё не дошёл.

Я это сразу тогда, в подвале, и записал в блокнот. Патрик же на следующий день забыла рассказанное начисто.

Я докурил, вроде бы справился с дрожью и встал. Колени были слабые. Повернулся. Шагах в десяти от причала неподвижно стояла Лиля. Рядом с ней сидел Хукку. В зубах у него была веточка. В буйной шерсти путалась пыльная седая трава.

Дед вышел из-за угла, потягиваясь.

- Ну что, студент? – улыбнулся; я вдруг увидел, что зубы у него ровные, белые и явно свои. – Сборол свою задачу?

- Не знаю, - сказал я. – Вернее, не понимаю. Как они вдвоём со всем этим справляются? А зимой?

- А ты Аринку сам спроси, авось расскажет... - он усмехнулся. – Хозяйство-то ей в наследство досталось, она как раз с пузом ходила, когда тут... Не, не буду я, пусть сама. А то нашлёт немоту, знаю её. Она так-то не злая, сочувствие имеет, но раздражительная. Прямо как русская. Да она немножко русская и есть, чего скрывать-то. Мать у неё настоящая ведьма была, поморка... Не, сам всё спрашивай, всё дознавай, а я пойду карбюратор продую. Часов в девять обратно поплывём. Девкам скажи да парню этому чудному...

Но Ирина Тойвовна как-то так красиво и искусно обошла мою просьбу об интервью, что я долго был уверен, что интервью взял. Видимо, мне передался восторг филологов, которые в тот момент походили на кошаков, забравшихся в ведро сметаны. Они даже не разговаривали, а только часто дышали...

Однако, наступило время телесного ужина. Был он по-деревенски скромен: окрошечка с крутым яйцом и жареная в муке хрустящая краснопёрка. Пока хозяйка возилась со сковородкой, я в порядке приобщения к маткультуре решил наварить картошки. Поначалу я не мог приспособиться к печи, ладилось не очень, и я – пожалуй, просто чтобы привести нервы в порядок – принялся бубнить себе под нос всякие нескладушки. Я так часто делаю, смысла в них особого нет, главное с ритма не сбиваться. А тогда почему-то вполне толково получилось, кусками даже запомнилось:

Печь истопим мы без спешки

Жар ровнее подгадаем

В чугунок воды студёной

Мы нальём, чтоб закипела

Дочиста отмоем шкуру

А срезать её не будем

Высыплем картошку в воду

Выждем столько, сколько нужно

Ложка масла, ложка соли

Добрый чугунок картохи

И не то, чтоб ранний завтрак,

Также и не ужин поздний

А как раз в обед поспеет

Вовремя, что очень важно

Интересная вещь: я чувствовал, что Ирина Тойвовна на меня даже не смотрит. Но явно заценила. По-взрослому так. Хотя не исключено, что на её доброжелательность повлияла полукилограммовая пачка масла, бережно привезённая мной из Питера и вручённая после знакомства с глазу на глаз. Не хотел, чтобы ребята думали, мол, выпендриваюсь. Ну, не просекли они фишку, а я просёк: мой подарок был стоящий, а открытки с видами города и магнит на холодильник (Вика постаралась, а Артур недосмотрел) я аккуратно оставил в основном лагере.

И, кроме шуток, я действительно успел вовремя. Широкая тарелка с рыбой и здоровенный чугун с варёной картошкой пришли на стол ноздря в ноздрю, словно мы заранее сговорились. И только после этого Ирина Тойвовна поглядела мне в глаза и уважительно прижала сложенные пальцы к губам.

- А почему Лили нет? – тихонько спросил я хозяйку.

- Она не любит есть за столом, - так же тихонько ответила она. – У неё своя компания.

И тут пришёл дед. Он сказал, что либо мы прямо сейчас побежим домой на вёслах, либо уж заночуем и завтра побежим на моторе – потому что ремонт потребует времени.

Филологи почему-то посмотрели на меня. Типа, раз уж ты занимаешься материальной культурой, значит, должен лучше ориентироваться в материальном мире. Не то что мы, вольные дети эфира...

- А как с погодой? – спросил я деда.

Тот развёл руками.

- Ветер будет несильный, но встречный, - сказала Ирина Тойвовна. – На вёслах намашетесь. Давайте лучше почаёвничаем – и в баню. Протопишь, Петрович?

(Кстати, я догадался, почему Ладислав Каренович распознал во мне старшего и опытного. По ботинкам. На мне были старые солдатские берцы, а на остальных – кроссовки или резиновые полусапожки. Всё элементарно, когда присмотришься.)

К чаю снова был мёд, на этот раз не выкачанный, а сотовый – и тот запах, который беспокоил меня на пасеке, стал более отчётливым. Я пытался определить его, но так и не смог. Дым? Скорее да, дым, но не древесный, и не дым тлеющей соломы... торф? Потом мне показалось, что это запах разрытой земли, но как сотовый мёд может пахнуть разрытой землёй?

В общем, я решил, что пусть это будет торф.

В баньке могло поместиться одновременно только двое, поэтому распределились так: первыми, в самый жар, идём мы с Омаром, потом в жар помягче идут девушки, а замыкают цикл хозяйка и дед.

Я почему-то с самого начала подумал, что карбюратор засорился не случайно...

Баню явно построили совсем недавно – то ли старая сгорела, то ли чем-то не устраивала хозяйку. Стояла она на самом берегу, и прямо из мыльни можно было сигать в водичку. Мне показалось, что там совсем мелко – но это был лишь обман зрения.

В предбаннике горела синяя китайская лампочка, которая днём заряжается от солнца, а в мыльне и парилке свет был только от окошек размером в лист А-4. Впрочем, глаза быстро привыкли...

Ладили баньку с любовью и для себя. Доски подогнаны и заглажены-зашлифованы до ласкающей кожу округлости. Поначалу я сторожился заноз, а потом понял, что здесь можно хоть твист босиком выплясывать, хоть брейк-дансом заниматься (если ноги подожмёшь, чтобы в потолок не воткнуться). Ни ступням, ни лысине ничто не грозит. Сам я брейк не понимаю, но когда на голове юлой вертятся - это впечатляет. Про твист, если честно, я знаю ещё меньше: в каком-то старом фильме толстый смешной Евгений Моргунов тушил сигаретные окурочки то левой, то правой ногой, а потом грациозно (при его туше!) завертелся на обоих носках одновременно и пошёл собирать деньги. Это были курсы по обучению твисту.

А вы заметили, что мне всё время хочется говорить не про существенное, а про сопутствующее – что к слову подумалось, вспомнилось, пришлось? Я, когда это засёк, сильно раздражался поначалу. Потом понял, что неспроста. Потом пользоваться начал. Из всякой фигни, которая никакого отношения к делу не имела, я выкрутил, откуда лезли ассоциации, а уже из этого навспоминал другой фигни, и вот её я именно видел, в том или ином качестве. Почему сейчас об этом вспомнил? Откуда твист с брейкдансом – пока я деревянные плахи-то с восхищением оглаживал, разглядел, что вдоль всех четырёх стен парилки, в том месте, где в наших квартирах плинтус, выжжен простенький значочек: перевёрнутая свастика. На всякий случай поясняю: к фашистам это никакого отношения не имеет, символ – один из древнейших в мире, используется исключительно на пользу, и я бы не удивился, если бы весь ведьмачий дом был им расписан заместо обоев. А вот так чтобы на стенках в бане, да ещё у самого пола – это странность. И когда я в эту странность вгляделся, в очень похожие, но не одинаковые значки, каждый выжжен не клеймом, а от руки и через неравные промежутки, самую малость неравные, меня вдруг повело, закружило, чёрные каракули сдвинулись с места и в один удар сердца понеслись в хороводе...

Я не перегрелся. Я по полу ползал, где прохладнее всего. А когда из этой круговерти выпрямился, башкой в самый жар – так в башке даже прояснело. И пришло высшее понимание: ты сюда париться пришёл – парься.

Я лёг навзничь на полку и стал обтекать на горячие доски, казавшиеся пуховыми.

- А что это у тебя? – спросил Хайям.

- На арматурину наделся, - сказал я.

- Насквозь?

- Угу.

- И брюхо из-за этого резали?

- Конечно.

- Круто.

- И не говори. Два раза чуть не сдох. Кстати, если ты мне по шраму веничком как следует пройдёшься...

- О чём базар!

И Хайям прошёлся по мне веничком. Не только по шраму. Не скажу, что виртуозно, но не тупо.

А потом я сиганул в речку, поджав на всякий случай ноги, и понял, что глубины там - с головой, да ещё с походом. Я уходил и уходил вниз, ожидая удара о дно, а дна всё не было, а потом оно мягко-мягко подставилось под ноги.

Под водой я поднял лицо вверх и открыл глаза. Тёмное рифлёное зеркало водной поверхности отразило всё, кроме меня.

Я вынырнул. Мира могло уже не быть.

Чтобы девушек особо не смущать, мы с Хайямом и дедом уселись в горнице и, приняв некоторое количество крепкого напитка неизвестной природы (из знакомых ингредиентов я определил только этиловый спирт), предались разговорам. Снаружи доносился весёлый визг.

- Ту же Лоухи взять, - сказал вдруг дед, словно продолжая недавно прерванный разговор. – Что в ней такого злого-то? Двух дочек засватали, да тут же их и загубили, Сампо разбили, которое сами как выкуп отдали – ни себе, ни людям... Что, сиди-терпи – так, что ли? Она же дуурэн и страны правительница, с ней так нельзя. И этот Лемминкяйнен... Он же сам приехал, никто не звал, скандал устроил, мужа Лоухи на состязание по пению вызвал – ну и проиграл, понятное дело. Ах, так! Взял нож и убил мужа. Убежал. Конечно, Лоухи его догнала. А кто бы не догнал? Вон, Арина до чего мирная, и то...

- Что – «то»? – жутким шёпотом спросил Хайям.

- Ну... может. Может. Всякое может. Главное, чтоб под горячую руку к ней не попасть...

- В червяка? – голос Хайяма опасно дрогнул.

- Нет, в червяка – нет... Такого не видел. А вот заморозить среди лета... это было. Да сами её спросите, чего я буду...

- Не хочет она рассказывать, - вздохнул я.

- Ну, раз не хочет – значит, не хочет. Значит, воля её. Тут уж только мириться... да.

Я, кстати, не исключаю, что проблемы Лоухи и её мифологических современников дед Терхо искренне воспринимал как личные и глубоко актуальные. А потому говорил про них при каждом удобном случае, то есть – при каждом визите студентов, продолжая ровно с того места, где прервался год-два-пять назад. Потому что для студентов-филологов, в отличие от прочего несеверного народа имя Лоухи – хотя бы не пустой звук. Хотя бы. Допустим, да, фольклорный персонаж. А кто, скажите на милость, из известных людей, умерших к моменту вашего рождения, не является для вас фольклорным персонажем? Захотите поспорить – начните, пожалуйста, с Василия Ивановича. Или Ивана Васильевича, на выбор. Оба, зуб даю, существовали на самом деле.

Когда Вика с Валей предстали перед нами эдакими упарившимися наядами, мы с дедом и Хайямом исполнили уже немало песен, а тут я девушек подначил раскидать на голоса «Поминки по Финнегану». С лёгким подколом. Потому что у филологов есть священная корова по имени Джойс (его мало кто читал, даже из самих филологов, но если при них про эту священную животную хотя бы пошутить, забодают – с фанатичным блеском в глазах и оскале зубов), а у Джойса – совсем уж священная книга упомянутого названия. Книга эта отличается тем, что её почти никто не может прочесть даже из тех ирландцев, кто сборол остальные книги Джойса на родном англо-гэльском. Прикол в том, что не все учёные сошлись хотя бы в счёте языков, на которых джойсовы «Поминки...» написаны. А назван сей талмуд по народной ирландческой песне, очень разухабистой. А лично мой подкол заключается в том, что некоторые историки песню эту спеть могут, а филологам поддержать – слабо. Ну вот я и начал:

Tim Finnegan lived on Walker Street

A gentle Irishman, mighty odd

He had a brogue both rich and sweet

And to rise in the world he carried a hod...

Девочки всё-таки подхватили:

Now Tim had a sort of the tipplin' way

With a love of the liquor poor Tim was born

And to help him on with his work each day

He'd a "drop of the cray-thur" every morn.

Ну а потом в четыре голоса и в переводе:

- Кружка о кружку бьёт тараном,

В пляске ботинки пол пробьют,

Так и мелькает дно стакана,

Пьём мы за Тима, сколько нальют!

Теперь я опять соло, а девочки делали так: «бу-бу-бу-бу»:

- One mornin' Tim was feelin' full

His head was heavy which made him shake;

He fell from the ladder and broke his skull

And they carried him home his corpse to wake.

They rolled him up in a nice clean sheet

And laid him out upon the bed,

With a gallon of whiskey at his feet

And a barrel of porter at his head.

И снова хором, и прочём уже дед подхватил:

- Тащим бутылки, драим ботинки.

Закуси мало? – Да хрен бы с ней!

Выпьем за Тима! Будут поминки

Памятней прочих – и веселей!.

Я играл на гитаре, как на дикарском банджо, и думал: ну лишь бы струны не лопнули!

His friends assembled at the wake

And Mrs. Finnegan called for lunch,

First they brought in tea and cake

Then pipes, tobacco and whiskey punch.

Biddy O'Brien began to cry

"Such a nice clean corpse, did you ever see?

"Aye Tim, mavourneen, why did you die?"

"Arragh, hold your gob" said Paddy McGee!

И хором, и Ирина Тойвовна с нами:

- Чокнемся, парни! Выпьем, девчонки!

Тима помянем достойного!

Кружка о кружку бьётся звонко -

Пьём за здоровье покойного!

И тут я почувствовал, что голосок мой, хоть и слабенький, но противный, сейчас кончится, а впереди ещё два куплета, и перешёл на речитатив:

Then Maggie O'Connor took up the job

"O Biddy," says she, "You're wrong, I'm sure"

Biddy she gave her a belt in the gob

And left her sprawlin' on the floor.

And then the war did soon engage

'Twas woman to woman and man to man,

Shillelagh law was all the rage

And a row and eruption soon began.

А пока они пели припев – орали припев – нет, очень громко, срывая голоса и заходясь от восторга, орали припев! – я чуть-чуть оглох.

Then Mickey Maloney ducked his head

When a noggin of whiskey flew at him,

It missed, and fallin' on the bed

The liquor scattered over Tim!

The corpse revives! See how he raises!

Timothy rising from the bed,

Says,"Whirl your whiskey around like blazes

Thanum an Dhul! Did you think I'm dead?[1]"

И когда они снова орали припев:

- Мордой об стол, кулаком по рёбрам,

Кружкою по подоконнику...

Славятся дублинцы нравом добрым

И уваженьем к покойникам! -

я делал так: «Уа! Уа-уа! Уауауау-а!»

- Эх, хороша песня, - сказал Петрович, поводя плечами. – И эх, Арина, забыли мы с тобой сплясать! Ну, да ещё не поздно!

- Поздно, поздно, - сказала она. – Угольки уже чуть дышат.

И они побежали в баню.

Мы с Хайямом улеглись на чердаке, на толстых сенных матрацах, девчонки – в большой горнице, а дед с Ириной так, по-моему, и остались в бане, шалуны.

- Костян! – позвал Хайям.

- Ы? – мне так хотелось спать, что язык не работал.

- А вдруг это правда?

- Ну.

- Тогда что получается?.. тогда получается, что...

- Дураков, каких мало – подавляющее большинство, - сказал я.

- Что?

- Десять тысяч тонн. Каждый. Не бывает. Но стоят.

- Ты бредишь?

- Сплю. Брежу. Хожу во сне...

Во сне я действительно куда-то шёл. Под ногами светилась трава, а где не было травы, переливались подземным светом прозрачные камни. Я что-то мучительно искал...

Потом мне приснилось кантеле Вяйнямёйнена, сделанное им из черепа гигантской щуки, от звуков которого все люди кругом падали на светящуюся землю и засыпали. Только я один мог сопротивляться этому чудовищному зову сна. Слепой череп щуки, чёрный, лоснящийся, с отчётливыми сколами, трещинами вокруг дырок, куда были вкручены колки, и затейливыми швами между костей, подрисованными не то пылью тёмной, не то мокрой грязью, череп с оттопыренными жаберными дугами, слегка вывернутыми, словно кто-то буквально секунду назад ещё держался за них пальцами и вот - отпустил – этот череп размером с танк висел невысоко над землёй, не без изящества поворачиваясь из стороны в сторону, ловя меня раструбом открытого зубастого рта. Зубы и челюсти были украшены мелким неразборчивым двуцветным орнаментом. Струны слегка подрагивали, и было в том нечто непристойное. Я достал гранату, но она песком рассыпалась в руке. Никакое оружие я не мог удержать...

Не помню, чем всё кончилось. Наверное, я всё-таки победил.

9.

На обратном пути мы попали в туман. Как раз напротив столбов.

Было утро, и не такое уж раннее: часов девять. Воздух был прохладный, вода – тем более. Эти озёра никогда не прогреваются. Ветра не чувствовалось совсем, и поверхность была как совершеннейшее зеркало, и только от лодки бежали усы-волны. Я опять сидел на самом носу, но теперь устроился так, чтобы смотреть вбок и вперёд. И увидел, что вода впереди стала как молоко, в котором ничего не отражалось. Через минуту мы в молоко это вплыли... Сначала оно даже не доходило до бортов, я опустил руку и ощутил холод – будто эту туманную плёнку сюда пригнало с ледника. Потом молоко подёрнулось рябью и стало похоже на облака, когда на них смотришь с самолёта. А потом – оно перелилось в лодку, ещё с полминуты наши головы торчали над поверхностью, но скоро накрыло и их.

И дед сразу заглушил мотор.

- Петрович? – позвал я.

Звук голоса был не мой, я его не узнал. Гулкий, как будто я говорил в гитарную деку.

- Постоим,- понял меня еле видимый дед. – А то далеко заплывём...

Я слегка удивился, поскольку озеро есть озеро, деться из него некуда, плыли бы потихоньку - но спорить не стал. Его это озеро, он тут хозяин. Сказал стоять – будем стоять.

Мотор потрескивал, остывая.

- Туман, - раздумчиво сказал Хайям. – Сейчас появятся чудовища и будут нас жрать.

- Сырыми, - добавил я. Я догадался, на что он намекает.

Девочки догадались тоже. Стивена Кинга филологи хором презирали. Но читали в обязательном порядке, чтобы презирать аргументировано.

Честно говоря, даже я (с нервами толщиной в верёвку) вдруг ощутил... нет, не страх (тогда я ещё ничего не понимал в происходящем), и не ту приятную щекотку, которая возникает от страшных историй, рассказанных у костра ночью, - нет, что-то другое. Сродни неловкости. Не знаю, почему. Наверное, где-то глубоко внутри себя я уже понимал, что мы выскочили из круга привычного, обыденного, а ведём себя по-прежнему, и на подлинное выдаём привычную реакцию – как на фальшак, потому что привычно знаем, что всё на свете фальшак. При этом на самом деле, от нутра, мы так, может быть, и не думаем, но - так принято. И должно что-то очень серьёзное произойти, что-то больно должно ударить, чтобы мы перестали хохмить и глумиться, и сказали что-нибудь искреннее...

Но потом мы и это заключим в кокон. Как я заключил ту школу. Заключил и выбросил ключ...

Потом обязательно расскажу. Уж этого-то я не забуду никогда.

В общем, они там втроём друг дружку пугали и повизгивали от удовольствия, а я как-то очень сильно отстранился и их почти не слышал, а если слышал, то не понимал, потому что они говорили не на моём языке.

Но и другого ничего я не слышал...

- Тихо, - без всякого выражения сказал вдруг дед, но наши мгновенно замолчали. А я вернулся.

И услышал ритмичный плеск. На счёт «четыре». А потом к плеску добавился ещё какой-то звук: «ххха-а! ххха-а!»

В общем, это был почти синхронный плеск нескольких вёсел и то ли дыхание гребцов, то ли команда кормчего...

- Что это? – прошептал Хайям – и сам себе захлопнул рот ладонью.

А кто-то из девчонок – кажется, Вика – вдруг запричитал почти беззвучно, и ещё беззвучнее Петрович цыкнул на неё.

Мы затаились, как подводники, лёгшие на дно.

Звуки гребков надвигались, теперь было слышно ещё и непонятное, ничему не в такт бренчание – будто кто-то совсем неумело пытался играть на хомусе. И наконец всё так приблизилось, что слышны стали характерные шлепки воды под днищем...

Почти бесформенным сгустком тумана странная ладья прошла мимо нас на расстоянии вытянутой руки. Я рассмотрел только красные лопасти трёх вёсел, с которых стекала вода – они погрузились и взметнулись так близко, что нас по-настоящему окатило. Остальное угадывалось: покатый борт, приподнятая корма, толстая мачта без парусов...

- Вадар лукт? – донёсся гнусавый голос. – Вемс фельардет?

(Фраза эта застряла в голове намертво, клещами не выдрать. Что означает, не знаю.)

Нашу лодку качнуло – раз и ещё раз.

Через какое-то время я вспомнил, что нужно дышать.

Потом туман поднялся, и между ним и водой образовался просвет – поначалу метра в два. В который дед и ринул нашу лодку со всей мощью неполных четырёх лошадиных сил.

Было зябко. Гораздо холоднее, чем ранним утром.

Потом туман поднялся ещё немного – и пошёл дождь.

- Петрович, а кто это был? – спросил Хайям.

- Не знаю, - сказал дед. – И знать не хочу. Не наши какие-то.

- Откуда тут не нашим взяться?

- От сырости.

- Я серьёзно.

Дед промолчал. И потом, сколько мы ни приставали, только отмахивался.

- Ну что, как скатались? – Сергей Рудольфович встречал нас на берегу. – Познавательно?

- Уф-ф, - сказал я. – Более чем.

- И у нас тут интересные дела...

Как только мы уплыли, приехали трое милиционеров на уазике. Сказали, что неделю назад из части сбежал солдат с автоматом и что его вроде бы видели в наших местах. В общем, чтобы мы были осторожны и бла-бла-бла. Но вели менты себя как-то странно, и иногда казалось, что они сами не понимают, где находятся и что делают. Циничный Джор тут же высказал предположение, что на самом деле они потребили весь годовой запас грибочков и пожаловали за новыми. Они пробыли на хуторе почти шесть часов, смущая девочек и зля преподов; пофигистичный же Джор пытался раскрутить их на сказки и легенды грибных ментов, потому что не может же так быть, что у них нет никакого фольклора?.. В конце концов менты вдруг смутились, резко засобирались и уехали.

А где-то ближе к ночи пришли волки. Их увидел Артур, возвращаясь с рыбалки (полведра краснопёрки за два часа). Сначала он принял их за собак, но поведение этих собак было совсем не собачье. Они гуськом бежали по редколесью, а потом сели на той полянке, где мы высаживались из автобуса, и завыли на семь голосов. Тут всполошились старушки – они-то волков от собак могли отличить не глядя. Тут же всех (включая дворовых собак) затащили в избы, закрыли ставни, заперли двери... Оказывается, когда-то давно, сразу после войны, волки вот так же пришли летом, дождались темноты, потом выбили в избе окна, запрыгнули внутрь и загрызли председателя колхоза и гостившего у него брата, лютеранского священника.

Единственное же на хуторе исправное ружьё хранилось у деда Терхо...

В общем, ночь прошла судорожно. Наутро, конечно, никаких волков поблизости не обнаружилось, собаки ликующе брехали на всю округу, что это-де они прогнали стаю... да и люди были как-то ненормально веселы.

Сильно пахло жареной рыбкой, но её уже всю съели.

[1]

Жил на Уокер-стрит в Дублине Тим Финнеган,

Сладкоголосый жентельмент.

Чтоб монетки оттягивали карман,

Он на стройке таскал по лесам цемент.

Ну а главною страстью его и мечтою

Было то, чем Ирландия так щедра,

Называл он спиртное живой водою,

В кабаках оживляясь с утра до утра.

Кружка о кружку бьёт тараном,

В пляске ботинки пол пробьют,

Так и мелькает дно стакана,

Пьём мы за Тима, сколько нальют!

С бодуна Тим любил забираться повыше,

Но однажды его подстерёг сюрприз,

На дрожащих ногах он забрался на крышу

И стремглав полетел черепушкой вниз.

И друзья отскребли его и отмыли,

Снаряжают Тима в последний предел:

В гроб кладут самогонку в большой бутыли

И бочонок пивасика на опохмел.

Тащим бутылки, драим ботинки.

Закуси мало? – Да хрен бы с ней!

Выпьем за Тима! Будут поминки

Памятней прочих – и веселей!

Мама Тима уставила стол пирогами.

Чаепитие чинно прошло, как встарь.

Поминали пристойными Тима словами,

Ну а, перекурив, перешли на вискарь.

И завыла вдруг Бидди, дербаня душу:

«Ах ты жмурик мой, чистенький, сладенький – страсть!

На кого покинул нас, Тим, дорогуша...»

Рявкнул Пэдди: «Эй, солнце, захлопни пасть!»

Чокнемся, парни! Выпьем, девчонки!

Тима помянем достойного!

Кружка о кружку бьётся звонко -

Пьём за здоровье покойного!

Тут Мэгги, губёнки поджав, занудила:

«Биддичка, ты не права, мой свет».

А Бидди ей как звезданёт по рылу!

Нокаут – вот лучший ирландский ответ.

Эта забава заразней сыпи -

Бабский, не бабский – вскипел мордобой.

Выплюни зубы, чокнись и выпей.

Хей! Целым никто не уйдёт домой.

Мордой об стол, кулаком по рёбрам,

Кружкою по подоконнику...

Славятся дублинцы нравом добрым

И уваженьем к покойникам!

В Микки швырнули бутылкой – мимо!

Он увернулся – ай, молодца!

А виски разбрызгался прямо на Тима,

От вымытых пяток до морды лица.

Труп задрожал, пятернями зарыскал,

Сел во гробу и сделал вдох.

Выдохнул: «Хрен ли хлестаться виски?

И мне не налили - прям будто я сдох!»

Кружка о кружку бьёт тараном,

Пляски колышут табачный дым,

Видно всё чаще дно стакана...

Всех перепил на поминках Тим!

Перевод И. Андронати

Главы 10-13

10.

День до вечера, казалось бы, должен был запомниться – хотя бы как последний относительно нормальный день. Но вот не запомнился, и всё тут. Помню только, как с помощью простого карандаша переводил на бумагу мелкий резной узор с какой-то доски – настолько мелкий, что его никак не удавалось сфотографировать. И что на ужин была удивительно, феноменально липкая гречка, я даже не представляю, что нужно сделать, чтобы гречка стала такой липкой – как пластилин. А молока опять не было.

Пара записей за этот день есть, но одна из них – подробно о погоде (зачем? - не знаю), а вторая – планы на завтра.

Ага. Хочешь насмешить Всевышнего – поделись с ним своими планами.

Итак, возвращаемся к началу нашего рассказа. «У одного мальчика было две девочки, и он обеих взял с собой на практику». Пока Вика плавала с нами брать интервью у настоящей саамской ведьмы, Артур решил снова приударить за Маринкой. И приударил. Нарушая всяческую этику, которую сам же в нас и вбивал.

Поясню: в отряде мы все – учёные. Даже так: УЧЁНЫЕ. Все буквы заглавные. Мы должны правильно выглядеть и правильно себя вести. Не вызывающе, не надменно, а очень уверенно. Чтобы интервьюируемый знал: ему оказана честь, что ты позволяешь ему, допустим, спеть для тебя. Не ты его умолил отчебучить хоть что-нибудь, лишь бы зачли практику и ты не остался без оценки, а он, по собственному искреннему желанию шевелит извилинами, вспоминает стОящие вещи, которые нестыдно представить учёному человеку, чтобы вошли они в книги, разнеслись по свету, обогатили мировую культуру, чтоб не стыдно было за себя как не помнящего культуру родную... Ну и вести себя мы должны соответственно: не пить, не сквернословить, разговаривать литературным языком, не куролесить, не флиртовать ни с местными, ни со своими. Это очень строгие и очень верные, на мой взгляд, правила. Нужно поддерживать хотя бы легенду, хотя бы видимость...

То есть Артур был неправ по-любому.

Мы играли с Хайямом в шахматы, и он наконец умудрился свести к ничьей три партии подряд. Дед, узнав про вчерашнее, почистил и смазал ружьё-пятизарядку и теперь набивал картечные патроны. Джор что-то записывал в гроссбух, поглядывая на потолок. И тут снаружи Ниагарой накатил звук дамского скандала...

В общем, Вика застукала Артура с Маринкой на бережку, под навесом. Маринка, конечно, дура... ну да ладно. Все мы были слегка не в себе, хотя и не понимали толком.

И даже Артур, вылезший из-под навеса с расстёгнутыми штанами, не просто делал вид, что всё в порядке, а был в этом свято уверен. Типа, а чего такого? Дело житейское, завёл себе мальчик двух девочек...

Короче говоря, я дал ему в рыльце. Схлопотал в ответ – и тогда уж стал драться по-настоящему. Артур, конечно, на голову выше и в полтора раза тяжелее. И руки длиннее, что в драке очень важно. Но у меня был реальный опыт, а у него – только спортзал...

Однако довершить благое начало мне не дали. Нас разволокли – Джор держал меня, а Хайям – Артура, Рудольфович же, возмущённый донельзя, рыча, вклинился между нами. Я даже представить не мог, что он умеет разговаривать на таких басах. Ну и словарный запас у него, конечно, богаче моего: фольклорист – это вам не гулькин хрен... Стоит вслушаться в обороты – и все мысли о драке выветриваются, руки шарят по карманам в поисках блокнота, а сам ты готов идти за этими волшебными звуками куда угодно, как те крыски- меломаны.

Правда, я оказался нетранспортабельным. Артур расквасил мне нос – у меня вообще-то нос совсем слабый, кровь может пойти и просто так, без всякого рукоприложения, - и я некоторое время сидел, закинув голову и пережимая пальцами ноздри. В ухе, надо сказать, даже не звенело, а гудело. Но поле боя осталось за нами... так думал я, почти довольный собой. Я вдруг понял, что уже давно хотел накидать ему люлей с добавкой. И вот мечта сбылась. Так внезапно.

Но скоро выяснилось, что Маринка исчезла.

Сначала думали, что она забилась куда-нибудь в укромное место, поэтому звали, уговаривали, бегали по берегу и редколесью, светили фонарями. Без толку. А потом меня торкнуло...

Такое у меня бывает. Редко, не по собственному желанию – и когда никто не подглядывает. Но вот в лесу, скажем, особенно на третий-четвёртый-пятый день, когда город из организма выветрится, я могу идти с закрытыми глазами, не натыкаясь на деревья, и находить человека за километр или даже больше. Не знаю, как. Ноги сами приводят. Так и тут. Я вдруг понял, почувствовал – в какую сторону она побежала. И понял, что она всё ещё бежит.

Метнулся в избу, надел куртку – и двинул следом.

Редколесье скоро кончилось, и началась чаща. Но чаща здесь, в каменистой местности, довольно проходимая – потому что деревья хоть и растут на камнях, но плохо. Хорошо они растут между камней. То есть чаща была вполне проходимая, но представляла собой лабиринт, путь по которому получался весьма петлистым. Если бы у меня была хоть малейшая возможность срезать часть петель, я догнал бы Маринку намного раньше, и... Получается, никакой возможности сократить путь у меня уже не было, но тогда я этого не знал и на извороты пути слегонца ругался. Именно слегонца. Беспокоиться за Маринку было совершенно не с чего. Наоборот, я надеялся, что пробежка пойдёт на пользу воспалённому (или распалённому) девичьему воображению. Пардон, если обидел. Максимум, что ей грозило, - подвернуть ногу.

У меня был компас, я хорошо помнил карту, так что заблудиться не боялся. И Маринка со своими ролевиками довольно часто бывала в лесах. Ночь, как вы понимаете, в это время и в этих местах – понятие условное, тут много светлее, чем в Питере: совсем ранние сумерки, свободно можно читать. Ну, в лесу под деревьями было, конечно, потемнее...

Шёл я – быстро, иногда даже пытался бежать – около часа. Определить расстояние до Маринки я не мог, но чувствовал, что по-прежнему иду верно.

На пути оказалась какая-то горка, не очень высокая, но довольно крутая. Я взобрался наверх. Это была даже не горка, а длинный вал – как будто копали канаву и всю землю откидывали в одну сторону. Канава тоже имела ожидаемое место – заросшая густым кустарником и, пожалуй, непроходимая. Из неё отчётливо тянуло болотом. Я покрутился наверху – и пошёл по гребню вала налево. Потому что налево было правильней, чем направо. И буквально через пятьдесят метров наткнулся на Маринку.

Она стояла, застыв – в какой-то неустойчивой позе, остановившись на полушаге; а в нескольких шагах перед нею присел, расставив лапы и наклонив тяжёлую башку набок, белый зверь. Похожий на собаку.

- Хороший пёсик, - сказал я, опускаясь на корточки и правой рукой вытаскивая из кармана нож, а левой пытаясь нашарить камень или сук – и, разумеется, ничего не подворачивалось. – Хороший пёсик... ты чей? Я тебя видел где-то...

И тут до меня дошло, что это один в один кошмарное Лилино домашнее животное. Просто брат-близнец. Или сестра.

- И хозяйка твоя, наверное, где-то тут ходит, да? Грибочки собирает, траву целебную? Ты к ней сходи, к Лилечке, привет передай, скажи – ребята извиняются, мол, что не попрощались...

Я нёс ещё какую-то ахинею, а собака явно ждала, когда у меня кончатся слова. И, в общем, дождалась. Слова у меня кончились.

Тогда она повернулась и убежала.

- Ф-ф... - выдохнула Маринка. – Это ты. Как ты меня нашёл?

- По запаху... Как-как. Шёл и нашёл. Ну ты даёшь. Ночью – в тайгу...

- Дура, - равнодушно сказала она. – Лучше бы сдохнуть.

Она села на землю и обхватила руками колени.

- Зачем всё? – спросила она кого-то – явно не меня. Но за неимением этого кого-то постороннего отвечать пришлось мне.

- Ну... У меня есть предположения, но тебе они могут показаться нелепыми.

- Ой, слушай, у меня ещё та лапша на ушах не обсохла...

- Ты спросила – я честно попытался ответить.

Она помолчала.

- Костик... я дура, да?

- Без сомнения.

- А почему так? Я ведь умная на самом-то деле.

- В чём-то и умная. Одно другое не отменяет. Да и вообще – любая настоящая женщина должна уметь быть дурой.

- Уметь... Ха. Уметь. У меня это само получается. Всё умная, умная, умная, и вдруг бах – и дура набитая. Потом снова умная.

- Кстати, дура набитая – это просто тряпичная кукла.

- Знаю... Тут они у каждой бабки есть. Спрашивала, зачем, что означают, – плечами пожимают: обычай, мол. Но смущаются при этом.

- Пойдём?

- Не хочу. Будут ржать и тыкать пальцем. Я завтра уеду.

- Ага. А потом уйдёшь из универа и утопишься в Смоленке. И будешь утопленницей по ночам приходить к Артуру...

- Да ну тебя, - в голосе Маринки уже совсем не было слёз. Радости, конечно, тоже не было...

Мы поднялись и пошли обратно.

И заблудились.

11.

Чтоб было понятно: когда я шёл по Маринкиному следу, я время от времени поглядывал на компас и ещё удивлялся мельком, что иду практически по прямой – то есть на запад, просто нарезаю при этом петельки, удлиняющие путь. Теперь смотрите: берег озера представляет из себя такую пологую дугу (лукоморье, да), направленную в общем с юго-востока на северо-запад. То есть я – мы – удалялись от него под углом в сорок пять градусов. Шли час, что по этой местности – ну, никак не больше трёх километров. Обратно мы пошли на восток, всё так же петляя, но в общем и целом с курса не сбиваясь. То есть опять же через час мы должны были или выйти к хутору, или на дорогу, по которой приехали, или уткнуться в берег. Четвёртого не дано.

Как же.

Через полтора часа я начал беспокоиться. Через два – реально испугался. Не сдох ли компас? Покрутил его так и этак, однако стрелка упорно показывала в одну точку. Даже если тут какая-то магнитная аномалия, то всё равно мы шли в обратную сторону от первоначального маршрута и сбиться могли на несколько сот метров, не больше. Однако ни берега, ни дороги не было.

- Давай отдохнём, - сказал я.

- Давай. Устал? Ты меня извини...

- Да ладно... свои люди...

- Я просто... я как не своя была. Честное слово.

- Забей.

- Пытаюсь...

- Ты не пытайся. Ты просто забей.

- Забью. Буду опытной стервой. Дай сигаретку.

- Ты же не куришь?

- Только когда выпью.

- А пьёшь, когда в карты много проигрываешь?

- Ага.

- На.

Мы покурили и помолчали. Потом я сказал:

- Ты знаешь... мне неловко признаваться, но мы, похоже, заблудились.

- Я догадалась, - сказала Маринка.

- Что будем делать?

- Как ты думаешь, нас ищут?

- А толку? Восемь человек... Думаю, Рудольфыч уже связался со спасателями, утром они будут на хуторе... Самое разумное – сидеть на попе ровно и ждать.

- Надо тогда какую-нибудь полянку найти или горку.

- Это да. И теперь смотри... - я пальцем на ладони показал расположение берега и наш маршрут. – Если даже что-то у меня в голове сбойнуло, то получается, что мы шли параллельно берегу и дороге. Но если свернуть на север, то мы неизбежно упрёмся в озеро. Оно большое, его не проскочить. То есть пойдём на север – или до полянки-горки, или до берега, как получится. Согласна?

Она подумала.

- Разумно. Только...

- Что?

- Я ногу стёрла. Точнее, обе. Но одну сильно.

- Ну, мать...

- Да, дура. Я уже говорила, по-моему?

- Да, что-то такое говорила...

Я полез по карманам. Обычно я всегда таскаю в карманах необходимые мелочи – особенно когда не в городе. Но я мог забыть переложить их из рюкзака...

Так, нож здесь, фляжка с НЗ здесь, фотоаппарат и диктофон здесь, сменные носки здесь...

Не забыл. Пластырь, фломастер с йодом, анальгин. Анальгин нам пока не понадобится...

- Подставляй.

Да, левый ахилл Маринка сбила капитально, в кровь. Правый – только натёрла мозоль.

Я обработал рану, заклеил. Проколол мозоль и тоже заклеил.

- Будешь как новенькая.

- Спасибо, Кость. Что бы я делала без тебя...

Я хотел сказать, что, но вовремя прикусил язык. Как сказал Козьма П., «не шутите с женщинами, эти шутки глупы и неприличны». В четырнадцать я этого не понял, счёл просто афоризмом, фразочкой от избытка остроумия, а с девятнадцати не устаю восхищаться: уже и не счесть, от скольких неприятностей уберегло лично меня буквальное следование, казалось бы, простеньким хохмам.

- Аккуратненько двинулись. Будет больно – говори сразу.

- Хорошо.

И мы пошли на север. На часах уже перевалило за полчетвёртого, небо стало совсем светлым, думаю, начинался медленный северный восход. Вдруг как-то разом исчезли камни, лес поредел, стало больше берёз. Наверное, из-за ярких белых стволов и светлой зелени я не обратил внимание на то, что за этими деревьями леса уже не видно. А потом туман стремительно сгустился и поглотил нас.

- Руку, - сказал я Маринке. Она послушно дала руку. Пальцы тёплые, это хорошо. Мёрзнуть – это хуже, чем голодать. Чёрт, зачем только я вспомнил про еду!

Было светло. Так бывает в горах, когда попадаешь в тонкое облако. Светящаяся пелена. Поминутно сверяясь с компасом, мы шли на север – неторопливо, поскольку торопиться было некуда.

И опять прошёл час. Ни берега, ни дороги – ничего.

- Перекур? – предложил я.

- Давай, - согласилась Маринка. – Только...

- Что?

- Мы не можем ходить по кругу?

- Вслед за магнитным полюсом?

- Я читала – есть такие места... аномальные зоны...

- Я тоже читал.

- Может, и здесь? Недаром тут почти никто не живёт.

- Не знаю, - честно сказал я. – В любом случае – надо выбираться на открытое место.

- Это да. И ещё чтобы там был ручей. Или ключ.

- Или озеро.

- Лучше всего озеро.

- Тихо, - сказал я.

Где-то вдали, на пределе слышимости, возник звук мотора. Он медленно перемещался.

- Вот и дорога, - сказал я. Сверился с компасом. Судя по звуку, дорога оставалась справа от нас – а значит, мы вот-вот выйдем к озеру. Ну, если не вот-вот – то всё равно выйдем. Проявив завидное упорство.

Мы прошли ещё немножко вперёд – и буквально выскочили на поляну. Туман всё ещё держался, светился, и поэтому, увидев контуры построек, мы оба подумали, что это наш хутор. И бросились со всех ног...

Но это, ребята, был не наш хутор.

Стоял покосившийся забор, подпёртый зарослями такой густой крапивы, что я даже попятился. Ворота были без створок – только столбы и перекладина. Судя по неприбитой траве, в них давным-давно никто не входил. За воротами виднелся один дом, за ним угадывался амбар или хлев.

- Ух ты, - сказала Маринка. – Заброшенный...

- Да, - кивнул я. – Наверное, тут таких немало.

- Колодец должен быть, - сказала она. – Давай найдём?

- Ну, давай...

Пить, действительно, хотелось чертовски.

Колодец имелся, но добраться до воды – а она вроде бы стояла внизу – не было ни малейшей возможности: отсутствовали не только ведро и цепь, но и ворот, и пара верхних венцов сруба. Как будто кто-то специально разорил это место, чтобы люди не возвращались.

Сам дом был типичной карельской избой в три окошка, с бесстропильной крышей и несимметричным перерубом – то есть в передней длинной стене сначала два окошка, потом идёт внутренняя межкомнатная перегородка из таких же примерно по диаметру брёвен, врубленная в переднюю стену или «в клин», или «в лапу», и потом – ещё одно окошко. Отличием от множества подобных изб был навес над входной дверью, на перекладине которого с трудом различались какие-то знаки – наверное, обереги. Я попытался сфотографировать перекладину, но света было ещё слишком мало, а со вспышкой видна была только чистая поверхность доски – фронтальный свет как бы заливал борозды. Ладно, подумал я, дома увеличим, плеснём контрасту...

Маринка потрогала дверь. Замка никакого видно не было, но дверь не поддавалась – возможно, была забита гвоздями или просто набухла.

- Давай войдём? – в голосе Маринки вдруг послышалось непонятное возбуждение. – Вдруг там... ну, что-нибудь? А?

- Да неловко как-то...

- Перед кем? Никого нет. И сто лет тут никого не было.

- Я вижу. Но всё равно...

- Ай, да ну тебя...

Она повернулась к двери боком, наклонилась – и ударила стопой примерно в то место, где остались следы от дверной ручки. Удар у неё был несильный, но акцентированный. Двери в избах делались всегда открывающимися внутрь: кто-то из этнографов считал – чтобы не завалило снегом, а кто-то – чтобы нельзя было подпереть снаружи и поджечь дом... то есть поджечь всегда можно, а вот подпереть уже нельзя. В моей голове это плохо вяжется с миролюбием северных народов, хотя... Если припомнить любимого народного героя Лемминкяйнена (помните рассказ деда Терхо?) – версия приобретает осмысленность. Мало того, что сам герой считал в порядке вещей заявиться на свадьбу, куда его специально не позвали, чтобы не портил людям настроения, мать не послушал, а ведь она его не пускала – нет, заявился, всё испоганил и хозяина дома прирезал; так ведь и ответ прилетел, по нашим меркам, совершенно адекватный: всех родных обидчика, кого поймали, вырезали, а деревню разорили. И, что характерно, никакого удивления или возмущения в авторском голосе я не нахожу. Я в нём слышу: все так делают, особенно если сам виноват. Но вот что у меня с этим - вполне современным, то есть людоедским, не находите? – модусом операнди[1] не сходится, так это полное отсутствие в маткультуре залежей оружия. Должно быть, и много. Не-а. Но ведь не голыми же руками они друг друга душили?..

В общем, что-то здесь не сходится, но увы – информации мало, копать и копать. Копать и копать.

Моя помощь в таранном деле Маринке не потребовалась, со второго удара дверь чуть приоткрылась. Теперь уже отговаривать её было бесполезно, а стоять в стороне – неловко.

Мы навалились вдвоём – раздался скрежет (и точно, это выдирались из косяка ржавые гвозди); образовалась щель, а потом дверь распахнулась.

Маринка скользнула у меня подмышкой и вошла первой.

В сенях стола лавка, а на лавке – очень ржавое, буквально кружевное ведро. Я его щёлкнул.

Дверь во внутренние помещения была только прикрыта. Внутри было совсем темно – окна закрывали дощатые ставни, и свет едва пробивался сквозь щели. Я подошёл к окну и нащупал крючок. С совсем уж гнусным скрежетом заржавевших петель створки приоткрылись.

Как известно, избы возводятся вокруг печи. Карельские, рассчитанные на долгую морозную зиму – тем более. Причём возводятся они очень продуманно: вот эта большая, в два окна, комната, в которую выходит только один угол печи, называется летней избой, а к зиме здесь должна выстроиться немаленькая поленница – чтобы не бегать за каждой порцией дров на мороз; а основное тепло печь отдаст в меньшую «зимнюю» избу и на кухню.

- Смотри, - сказала Маринка.

Я посмотрел. В углу на истлевшем половике грудой лежали серые, как бы покрытые копотью, кости. Больше в летней избе не было ничего.

Кости были не слишком крупные – ну и, слава богу, не человеческие. Я присел, отогнул угол половика и увидел большой собачий череп. Нет, не собачий. Волчий.

- Волк, - как бы услышав, что я думаю, сказала Маринка.

Я встал. Вдруг закружилась голова, и мне показалось, что сейчас опять пойдёт кровь носом.

- Посмотрим дальше?

- Ну раз уж забрались со взломом...

- О! Свечка!

Маринка шагнула к окну, нагнулась и подняла с пола деревянную плошку с торчащей из неё полусгоревшей тёмно-коричневой свечой. Я поджёг фитиль, мы дали огоньку разгореться – и пошли на кухню. Обычно самое интересное в деревенских избах находится на кухнях и чердаках.

Кухня носила следы разгрома. Здесь как будто дрались – лавка валялась перевёрнутая, стол был сдвинут с места, один стенной шкафчик покосился, другой – просто разлетелся в щепу. Что странно – на полу не было ни мусора, ни осколков. Словно вымели тщательно, причём совсем недавно. Целой посуды и вообще кухонной утвари тоже не было – вынесли? Дверца каржины (если кто не знает, то это такой деревянный короб, примыкающий к печи: сверху лежанка, а с торца – лестница в подполье) была изломана и сорвана с петель. Огонёк свечи задёргался, и мне показалось, что в подполье легонечко втягивается воздух.

- Как интересно... - пробормотала Маринка, наклоняясь к боковой стенке каржины. – Посвети, Кость.

На досках, отшлифованных песком, угадывались глубоко прорезанные узкие рисунки, которые снова, как и на перекладине ворот, не удавалось как следует рассмотреть.

- Сбоку, сбоку... - командовала Маринка. – Пониже... вот так.

Наконец свет действительно упал как надо, и стали видны знаки и фигуры.

- Олень... лось, да?.. волк... ещё волк... медведь... а это что?

- Паук, - предположил я.

- Нет, это какая-то составная руна, я думаю... так, а это?

- Ну не крокодил же.

- Щука! А это какие-то птицы. А это?..

- Человек, надо полагать.

- Какой-то странный.

- Лось ещё страньше.

- Так, а тут что? Не рассмотреть...

- Не рассмотреть. Вернёмся потом с фонарями, с бумагой, графитом, пофоткаем, снимем рисунок...

- Если найдём это место.

- Ну да. И если нас найдут.

- Должны найти.

- Должны...

Мы посмотрели друг на друга. Мне показалось, что Маринка только сейчас почувствовала отдалённый смутный страх.

- Ты думаешь...

- Нет, - сказал я. – На самом деле я думаю, что всё будет нормально. Но, как добросовестный перестраховщик...

- Ладно, - сказала Маринка. – Пойдём посмотрим, что там в зимней – и наружу. А то ничего не услышим.

- Разве что вертолёт, - согласился я, - для вертолёта ещё рано. Наши кричать будут, а звук здесь и без тумана этого гадского вязнет.

Зимняя изба – маленькая, узкая, даже и в пустой было бы не повернуться – оказалась настоящим складом утильсырья, то есть сокровищницей (в нашем понимании). До потолка громоздились ящики и картонные коробки, перевязанные верёвками, узлы, свёртки... Пахло плесенью и грибком.

- По-моему, тут должны быть книжки, - сказал я.

- Старинные рукописи.

- Рукошитые коврики.

- Резная деревянная посуда.

- Ковшшшички...

Маринка сказала это с такой детско-жадной интонацией, что мы оба засмеялись.

- Что это? – она вдруг оборвала смех.

- Где?

- Не слышишь?

- Нет.

- Посвети-ка...

Я приподнял свечу. Маринка перешагнула порог. Раздался негромкий мокрый хруст, звук изумления – и тут же звук падения.

В полу зияла дыра. Грибок сожрал половицы.

- Эй! – я опустился на четвереньки. – Ты там как?

- Я тут... я тут ничего.

- Цела?

- Вроде бы... Да, цела. Всё нормально.

- Ноги?

- В порядке. На носочки пришла.

Я наклонил свечку, чтобы тень от плошки не мешала видеть, что там, внизу, и немного не рассчитал: расплавленный воск струйкой полился вниз.

- Ты что?!!

- Был не прав, - быстро покаялся я. До дна ямы... метра три на глазок, рукой за руку не зацепится... – Так. Никуда не уходи, я поищу какую-нибудь доску.

- Попробуй по лестнице, через каржину.

- Точно, я и забыл...

Но лестница меня привела всего лишь в маленькое подполье, не имеющее сообщения с той ямой, куда свалилась Маринка. То есть сообщение, наверное, какое-то было, воздух куда-то тёк, причём ощутимо, но не было прохода. Я выбрался наверх, крикнул ей, что сейчас всё сделаю, и пошёл за лавкой. Свяжу две вместе – должно хватить... Вместо этого в сенях я увидел толстую, в руку, жердь с какой-то рогулькой на конце, прислонённую к стене по диагонали. Длины должно хватить... попробовал на излом – крепкая, выдержит.

И потащил её внутрь.

Впрочем, через кухню я бы её никак не пронёс, застрял бы неминуемо – но, к счастью, догадался посмотреть, упирается ли внутренняя межкомнатная перегородка в печку. Нет, не упирается – промежуток в две ладони, прикрытый доской и замазанный глиной. В несколько ударов я эту доску вышиб, просунул жердь в образовавшуюся щель, нащупал концом её дыру в полу...

- Костя! – глухо донеслось из-под пола. – Иди сюда! Ты только посмотри, что тут есть!

12.

Маринка, конечно, тормоз. Мы возились со свечкой, а в её кармане лежал сотовый телефон – по прямому назначению непригодный, конечно, но зато в нём был встроенный фонарик. И вспомнила она об этом, только когда я возился с жердиной. Заскучала, понимаешь, в темноте, задумалась, чем бы заняться, решила включить на телефоне игрушку – и тут её осенило.

Короче говоря, яма, в которую она свалилась, была не ямой. Это было начало настоящего подземного хода. Начинался он, конечно, в подполье, но был отгорожен маскировочной стенкой – вот этой, надо полагать. Стенка была крепкая и пинкам не поддалась. Возможно, какой-нибудь секретный механизм отпирал её... Маринка же (ну и я вслед за ней) попали в туннель сверху, провалившись сквозь его потолок. Свод оказался слишком тонким и обвалился уже давно, а потом подгнил пол этой хитрой, оказывается, избы...

- Финны, наверное, в войну проложили... - предположил я. – Ведёт в какой-нибудь дот.

- Давай посмотрим. Если далеко, не пойдём.

- Гнилое всё. К чёрту.

- Ну, Кость! Ну, а вдруг? Вдруг там что-то необыкновенное?

- Этого я и боюсь, - признался я.

- Ты никогда не страдал избытком любопытства!

- Я страдал от него.

- Ладно. Ты подожди тогда здесь, а я посмотрю. Ну, пять минут буквально!

- Нет уж. Пошли вместе. И пусти – я вперёд.

- Почему это?

- Потому что я – как это по-русску? - мужская шовинистическая свинья. Вот почему. Давай сюда фонарик.

И мы пошли.

Ход, поначалу низкий и тесный, скоро расширился, идти можно было во весь рост. Он вёл полого вниз и так же полого загибался влево. Стены и потолок в узкой части были чем-то выложены, какими-то большими нестандартными кирпичами, что ли; в широкой же – это была просто гладко обтёсанная цельная скала, причём, если не ошибаюсь, диабаз. Кроме шуток! Не видел бы сам – посчитал бы за розыгрыш. Чем же его таким долбили?..

Естественно, вспомнились и древнеегипетские развлечения с пилением и сверлением гранита, и байки Ладислава Кареновича об атлантах... В общем, я уже склонен был с ним согласиться: да, было в нашем давнем прошлом нечто.

Если, конечно, это не финны времён Великой Отечественной...

Это были не финны. Спуск закончился, коридор расширился ещё больше – вернее сказать, в ширину он остался таким же, зато стал гораздо выше. Стены плавно переходили в потолок и смыкались под острым углом – ну, метрах в пяти, наверное, от пола. Сечение туннеля имело форму то ли утюга, то ли наконечника копья. Это что-то мне смутно напоминало...

А потом на стенах начались рисунки. Росписи. Целые панно. Прекрасной, невиданной сохранности рисунки каменного века: мамонты, горбатые быки, олени, охотники с копьями, женщины с детьми у костра... много, десятки. Мы шли медленно, и я снимал и снимал, только, сжав зубы, поменял в настройках размер снимков на средний, миддл, чтобы не дай бог не закончилось место на карточке. Аккумуляторы у меня запасные были, один комплект я только недавно поменял и перезарядил, а вот вторая карточка вчера, когда начался бабский визг, так и осталась в кардридере, потому что я скидывал фотки на ноутбук.

От вспышки плыли фиолетовые пятна в глазах.

А потом мы оказались в тупике. Туннель кончился глухой диабазовой стеной. И всё.

(Ненадолго прервусь. То, что я сейчас расскажу, я помню смутно или даже не помню совсем. Вернее, то, что я помню сейчас – это восстановленные воспоминания по моим же заметкам в тетради и на диктофоне, сделанным на следующий день. Ну и ещё по тому, что рассказывали ребята. И дальше таких моментов будет всё больше и больше – и, наверное, я буду об этом предупреждать только в каких-то особых случаях. Ну, не знаю, как пойдёт. Вот – предупредил.)

Телефончик, пискнув, погас. Аккумулятор выжал из себя всё до капли.

- Ну вот, - сказала Маринка. – Как всегда, на самом интересном месте. Зарядки у тебя нет, случайно?

Я громко похлопал себя по карманам.

- Не захватил. Но знаешь, что самое страшное? Тут нет розетки.

Маринка хохотнула.

- Ты вообще как? – спросил я. – Не мёрзнешь?

- Мёрзну. Но могу терпеть. Когда перестану мочь, скажу.

- Я к тому, что ты что-то дрожишь.

- Я?

- Угу.

- Действительно... ты сказал – я почувствовала. Нет, настолько я не мёрзну...

- Ну, бывает ведь и просто дрожь, - голосом дедушки Фрейда сказал я.

- Мнэ... Ты что, со мной заигрываешь?

- Как можно!

- А что тогда?

- Когда?

- Ну вот сейчас!

- Право, ничего. А вы что-то стрёмное подумали, сударыня?

- Ну... в общем, да.

- Хм. Должен сказать, что где-то в чём-то вы угадали. Только вот...

- Что?

- Многолетняя дружба не может так трагически оборваться.

- Оборваться? С какой стати?

- Ну, ты захочешь выцарапать глазки Патрику, Патрик – тебе, дальше - больше, и вот уже мировая война маячит на горизонте, а значит и мобилизация...

- Патрик? А причём здесь... Постой. Ты – и Патрик? Ты – и эта ржавая швабра?!!

- Вот. Уже началось.

- Бум. Упала. Ты меня убил. Не верю. Голосам своим не верю! Это просто праздник какой-то! – и Маринка захохотала. И тут же замолчала резко. – Кость... ты слышал?

- Что?

- Тот же звук...

- Ничего не слышал.

- Тогда молчи. Не дыши.

Я замолчал и перестал дышать, но это не помогло: всё-таки Артур влепил мне в ухо чётко: когда вокруг наставала тишина, то слышно было, как там внутри всё ещё что-то звенело, щёлкало и переливалось.

- Дай зажигалку... - прошептала Маринка откуда-то снизу.

Я дал её зажигалку и свечку, которую предусмотрительно сунул в карман.

Она щёлкнула несколько раз – огонёк сразу падал на бок и гас. Я помог ей оградить свечку от сквозняка, но стоило убрать руки, и всё.

- Сфотографируй! – скомандовала Маринка.

- Что?

- Меня. Наводи на мой голос. Давай!

Я попробовал. Аппарат попытался сообразить, что от него хотят, пошарил красными лучиками дальномера перед собой, решил, что там ничего нет, написал, что фокус установить невозможно, поэтому он будет снимать бесконечность. И выдал вспышку.

На экранчике появилась размытая Маринка пластом на полу.

- Есть! – сказала она. – Щель, кулак пройдёт. И... и... и это что? Рычаг?

- Только не трогай!

- Ну да!

Я снова нажал кнопку. Секунда – вспышка выхватила из темноты согнутую дугой Маринку, которая что-то выдёргивала из пола. Внучка за жучку...

Изображение опять было размытым.

- Постой, - сообразил я. Выставил фиксированную диафрагму, выдержку, отключил автофокус, приблизительно навёлся по расстоянию (поскольку на ощупь), включил принудительную вспышку. – Повторили!

Теперь снимок определённо получился – и пока я им любовался, земля под ногами вдруг задрожала...

И диабазовая стена медленно поползла вверх.

Я вдруг представил, что сейчас из-под неё хлынет вода, завертит нас – и капец всем древним рисункам. Но вместо этого обратным током воздуха в туннель внесло облако вонючей пыли. Маринка закашлялась...

Я снова попробовал зажечь свечу. Сквозняк вдруг прекратился – возможно, механизм, поднявший дверь, одновременно перекрыл какой-то воздухоотток. Но висящая в воздухе тонкая пыль как бы светилась сама – и не давала рассмотреть ничего по ту сторону открывшихся ворот.

Маринка сунулась, но я её поймал за холку.

- Ни шагу. Слушай внимательно. Ты остаёшься здесь, у рычага, ясно? Я пойду туда. Если эта штука опустится, ты её снова поднимешь. А если не сможешь поднять – то выбирайся наверх и жди наших или спасателей. Они наверняка вот-вот появятся...

(Я как в лужу глядел!..)

Она подёргалась, но согласилась, что так будет разумней. Честно так согласилась. Но всё равно: было бы чем – я бы её к рычагу приковал.

Держа свечу на вытянутой в сторону руке (чтобы свет не попадал в глаза), я медленно перешагнул выбитую в полу канавку. Похоже, что подвижная стена, когда опускается – опускается всем весом. И, возможно, со всей скоростью свободного падения.

Пол по эту сторону был бугристый, кажется, выложенный дикими окатышами. За пылью я пока ещё ничего не видел. Глаза постепенно привыкали. Я повернулся. Маринка светлым пятном с тёмными глазами стояла там, где я её оставил, полуподняв одну руку.

- Полёт нормальный, - сказал я; получилось сипловато.

Она махнула.

Я стал осматриваться. Помещение, по первому впечатлению, было круглым или овальным. Стены плавно загибались и, думаю, смыкались где-то в темноте. Не отходя далеко от стены, я двинулся вперёд, нашаривая ногами пол. Он поднимался, но не ступенями, а как бы волнами.

Наконец глаза мои настолько адаптировались (а может быть, осела пыль), что я смог не то чтобы увидеть, но угадать в центре этого действительно круглого зала что-то ещё более тёмное...

- Костя, - позвала Маринка. – Что там?

- Что-то вижу... сейчас подойду.

- Сфотографируй это.

- Опять ослепнем.

- Ну, пожалуйста!

Пожалуйста... А может, она и права? Я поставил свечу на пол, вытащил фотик, направил его в сторону тёмной... фигуры? Кажется, я уже понимал, что это фигура. Кто-то сидит... на троне? Ну ни фига себе!

Не меняя настроек, я нажал кнопку.

В три четверти оборота ко мне на возвышении сидел кто-то в доспехах, шлеме и со щитом. Статуя, неуверенно подумал я.

Если вы пользовались вспышкой в полной темноте, то знаете, наверное, этот эффект: вы на сотую долю секунды увидели картинку, потом две-три секунды темноты – и картинка снова возникает перед вашими глазами, даже более прорисованная в деталях, чем вы успели заметить в первый миг, и держится достаточно долго для того, чтобы успеть рассмотреть её. Что-то связанное с распадом родопсина, мне объясняли, я плохо запомнил.

Так вот: через пару секунд изображение вернулось. И не статуя это была – потому что под шлемом (видна каждая клёпочка, золотой обод, гранёная пика на маковке, широкий окольчуженный кожаный ремень с пряжкой на щеке) – под шлемом был обтянутый тонкой коричневой кожей череп с дырами вместо глаз!

Маринка, по-моему, заорала. Я просто подпрыгнул. Я думаю, многие за такую находку не глядя отдали бы квартиру, машину, жену... Мумия воина, да явно не простого, в полном боевом облачении! И эта неимоверная гробница с рисунками каменного века... Ничего не понимаю, да и не надо пока.

Я чуть приблизился и сделал шаг вбок, чтобы снять в другом ракурсе, а потом сообразил, что надо бы и записать, где мы и что мы видим. Диктофончик в фотоаппарате есть, но настраивать мне его сейчас не хотелось, поэтому я просто вынул из кармана свой старый и заговорил:

- Находимся в круглом подземном помещении, куда попали, пройдя около ста пятидесяти метров по туннелю. Вход в туннель был замаскирован заброшенной избой. В центре помещения на возвышении примерно полметра стоит деревянный трон, на котором в сидячем положении находится мумия воина в шлеме, доспехах и со щитом. Продолжаю делать снимки...

Повесил его на шнурок на шею, не выключая, и щёлкнул ещё раз. Мне вдруг показалось, что голова мумии чуть повернулась в мою сторону. То есть я и так был почти напротив него... в общем, померещилось.

Фотик, пока заряжается конденсатор вспышки, чуть слышно жужжит. Я дождался, пока индикатор позеленеет, и сделал третий снимок.

Маринка вцепилась мне в плечо так внезапно, что теперь и я чуть не заорал.

- Хочу посмотреть... - она буквально задыхалась.

- А вдруг?...

- Тогда дай мне фотик и иди туда!

- Ладно, сейчас...

Я отошёл на пару шагов назад, чтобы взять чуть более общий план, и на три в сторону. Когда я нажал на спуск, оказалось, что Маринка стоит буквально нос к носу с мумией – их разделяло сантиметров сорок...

- Ну что ж ты делаешь, балда! Отлезь оттуда быстро!..

- А-а? – голос был какой-то плывущий. – Костя, это ты-ы?

- Маринка, что с тобой? Э! – я пошёл к ней, щёлкнул фотиком – теперь уже просто освещения ради. И вот тут уже окончательно понял, что голова мумии движется: она не просто повернулась – теперь она смотрела на Маринку и даже склонялась к ней. А та, как будто потеряв опору, подняла руки и хваталась за воздух.

- Назад! – крикнул я ей.

Что-то происходило там, в темноте...

Конденсатор заряжался непростительно медленно.

Вспышка.

Маринка, чтобы удержаться на подгибающихся ногах, схватилась за край щита. Голова её была откинута назад, зубы оскалены...

Я вслепую подбежал к ней и успел подхватить, уронить на себя. Сверху на неё свалился щит, грохнув по камням бронзовым ободом.

Вспышка.

Мумия нависла над нами, рот её был широко открыт. В теле, где-то глубоко – я слышал, как нарастает странный рокот. Я упёрся каблуками в окатыши, оттолкнулся – и, так сказать, лёжа отпрыгнул – нелепо, но иначе это движение не описать, - вместе с Маринкой на полшага или чуть больше.

Вспышка.

За долю секунды до вспышки рокот поднялся – и, клянусь, я буквально видел, как звуки начали вылетать изо рта мумии вместе с мелкой-мелкой мошкарой! Мошкара тут же полезла в уши, в глаза...

Я как-то ухитрился подняться – и, придерживая Маринку одной рукой, второй сделать последний снимок. За секунду до вспышки что-то тяжёлое упало и покатилось, гремя...

Это свалился шлем, и две роскошные косы выпали из-под него на плечи мумии. Без щита и шлема передо мной сидела, наклонившись вперёд, женщина – может быть, даже не старая.

И снова, уже тише, прозвучала рокочущая фраза.

Я поволок Маринку к выходу...

13.

- Марина! Костян!

Вопль долбанул в уши так, что я зажмурился и замер, как от настоящего удара.

По стенам заметался луч фонаря, потом второй. В проёме появился Джор.

- Вы тут? Вы целы?

- Я цел, с Маринкой что-то поганое...

- Ух ты!..

- Джор, потом! Ты один?

- Тут мы, тут, - появился и Хайям. – Что с ней?

- Не знаю, упала.

- Носилки бы...

- Давай вон на щит положим. Ошизеть, где вы его взяли?

Мы положили Маринку на щит и почти бегом бросились по туннелю.

- Как вы нас нашли? – на бегу спросил я.

- По запаху!

- Это как?

- Собак привёл. Белый такой, огромный, как медведь, знаешь его?

- Наверное. Видели в тайге...

- Так что с Маринкой?

- Всё было нормально – буквально минуту назад...

- А кто там на стуле?

- Ведьма какая-то, наверное. Засушенная. Кто-то её засушил на память... Валим, ребята, из неё на Маринку что-то высыпалось, и теперь вот...

По восходящему коридору идти было труднее, особенно на последних метрах, когда он совсем сузился, но мы справились. Повозиться пришлось, когда вытаскивали Маринку наверх. Она была твёрдая, застывшая – наверное, в той позе, в которой падала: полусогнутые ноги, руками будто бы держит, прижимая, невидимый мяч, голова опущена. Запасливый Хайям ещё из дома прихватил бухточку репшнура и не забыл его взять на поиски – так что, быстренько соорудив из шнура и из щита люльку, Маринку всё-таки вытащили наверх: Артур и Рудольфыч тянули, мы втроём подсаживали снизу и страховали.

Потом вылезли сами.

Говорят – сам не видел, но почему бы не верить? – что бывают многослойные сны, сны-«матрёшки»: то есть ты вроде бы просыпаешься в своей постели, всё как надо, но на самом деле это просто следующий сон, и сейчас что-то начнёт происходить. И так раз за разом. А вот гениальные стихи я во сне сочинял неоднократно и сам от себя приходил в бешеный восторг – правда, то, что оставалось в памяти, наутро становилось просто бессмысленным набором слов. И так же с логикой: то, что во сне было чёткими и строгими построениями, при дальнейшем рассмотрении превращалось в набор абсурдных силлогизмов...

Это я к чему? К тому, что с какого-то времени мы все, хоть и пребывали в жёсткой реальности, всё глубже погружались в «логику сна». Возможно, это началось с появления той «медузы». Не уверен, но допускаю.

А теперь память ведёт себя так же, как после пробуждения...

Итак, Хайям и Джор спускались вниз; Рудольфыч и Артур вытягивали Маринку сверху; Патрик, Антикайнен и Валя тут же принялись над нею хлопотать, а Вика отпустила какую-то неуместную остроту и едва не огребла от Патрика пинка по заднице; пересчитали? это десять; но кто-то же сидел у рации и вызывал: «Полынь, полынь, я бирюза-пять, как слышите? Да, нашли, нашли, но девушка без сознания... что? Нет, пульс есть, пульс есть, не ранена, но без сознания, без сознания, не реагирует. Да, ждём, пеленг даю...» Вроде бы припомнилось лицо, вернее, половина лица, другая прикрыта ладонью, на голове лыжная шапочка или капюшон толстовки, и рацию именно он таскал на себе, она ведь немаленькая... Олег? Нет, не Олег... но имя короткое и мягкое... И, главное, никто, кроме меня, его не помнит. А Маринка, если и помнит, то не говорит.

Артур копался в аптечке, и я понимал, что он сейчас просто в панике, он не знает, что делать, их в «герце» учили, конечно, оказывать первую помощь, но к такому – нет, не готовили... Я вообще не понимаю, где к такому могут готовить, потому что для начала такое надо себе представить. И, соответственно, в аккуратно собранной аптечке просто не было необходимых препаратов – и я сомневаюсь, что эти препараты нашлись бы и в МЧС-овском госпитале, и в районной больнице, и где-либо ещё.

Кажется, это называется кататония: когда у человека судорожно напряжены все мышцы тела. Или при кататонии тело разгибается и голова закидывается? Не помню, да и не важно. Зато помню, что именно в таком положении вытаскивали мы Вовку Чернова из сгоревшего КамАЗа: ноги согнуты, руки прижаты к груди, голова опущена. И почти такого же цвета кожа...

Маринка была пепельно-серого цвета. А круги вокруг глаз – по-настоящему чёрные. И ногти чёрные. Она была совершенно неподвижной и холодной, и только в ямке под горлом бешено билась жилка.

- Артур, ну сделай же что-нибудь! – кричала Валя. А может быть, Патрик. А может быть, я.

Артур трясущимися руками ломал ампулы, что-то набирал в шприц.

- Вену! Вену мне дайте!

Хайям быстро распорол рукав Маринкиной ветровки. Я был рядом, увидел: все вены на руке вздулись; они лежали под кожей, как корни какого-то растения. И если кожа была серая, то вены – чёрные. И когда Артур только дотронулся до одной из них иглой, вена лопнула, и вылетели длинные брызги тёмной-тёмной и очень густой крови. И дальше кровь потекла вязкой струёй.

Но, наверное, Маринке это и было нужно: по крайней мере, она шевельнулась. Она шевельнулась и даже попыталась повернуть голову, но тут её в первый раз охватили судороги. Я держал голову, чтобы она не разнесла себе затылок, ребята удерживали руки и ноги.

Потом Марина начала кричать. Это был жуткий хриплый вопль (кино «Экзорцист» смотрели? Вот там примерно то же самое)... но судороги её на время отпустили, и она попыталась то ли приподняться, то ли повернуться на бок. Сначала мы ей просто по инерции не давали двигаться, потом – начали помогать. Она действительно повернулась на бок, потом на живот, потом стала приподниматься на четвереньки... и тут, ребята, чуть не заорал я сам, потому что в какой-то момент она всей позой стала похожа – просто один в один – на то белое чудовище, Лилину собаку, в момент, когда она приготовилась на меня прыгнуть... даже голова наклонена ровно так же, даже лапы расставлены... и бессмысленное серое лицо, чёрные круги вокруг глазниц – и красноватое мерцание в глазницах...

Но тут сзади донёсся вибрирующий свист лопастей и низкий вой турбин – и одновременно с этим звуком Маринку вновь заколотило. Я снова схватил её за голову, смягчая удары лбом о землю, а она ещё как будто пыталась ползти, взрывая ногтями землю.

Вертолёт пронёсся над головами, почти мгновенно завис и развернулся боком, выпустил шасси и сел. Он был почти чёрный, цвета грозовой тучи, и какой-то неизвестной мне марки. На борту шла оранжевая надпись: «МЧС - EMERCOM».

Упал люк и образовал трап. По трапу быстро сбежали четверо в того же грозового цвета униформе и в оранжевых беретах. Один, явно старший, шёл прямо к Рудольфычу.

- От вас поступил сигнал бедствия? – спросил он, после чего представился: - Капитан Шарапов, служба спасения.

- Да, это мы... Девочке плохо... Но как вы быстро!

- Мы просто оказались рядом, нам передали вызов. Через десять минут больная будет у врачей. Берите, ребята, - кивнул он своим.

- У вас и носилок нет? – спросил Сергей Рудольфович.

- Штабная машина, не санитарная. Но ничего, сиденья разложим, будет ещё лучше...

Я уже несколько секунд чувствовал, что Маринку больше не трясёт. И что она пытается поднять голову.

- Ты меня слышишь? – наклонился я к ней. – Ты как?

- Пить, - сказала она.

- Ребята, воды! Дайте воды!

Две фляжки протянулись ко мне, я схватил ближайшую. Маринка села, двумя руками упершись в землю. Я отвинтил колпачок и стал поить её. И почувствовал, что если не попью сейчас сам, то умру.

Маринка отвела от губ фляжку.

- Что со мной? – спросила она.

- Не знаю. Сейчас тебя в госпиталь...

- А это ещё кто?

- Спасатели.

- Это не спасатели... - на выдохе произнесла она и повалилась на бок.

- Ну, взяли, взяли, - сказал капитан Шарапов.

- Постойте!

Это сказал я – честно говоря, ещё ничего не понимая и желая просто чуть-чуть потянуть время: может быть, удастся разобраться. Я встал, почти не чувствуя ног – то ли потому, что отсидел их на корточках, то ли от страха. От Шарапова исходила не то чтобы угроза... нет, он ничем не угрожал и вообще был предельно дружелюбен, но... а, вот, сообразил: было видно, что такое поведение для него непривычно. Он плохо играл плохо выученную и явно чужую роль.

- Девушка без сознания, а вы даже не измерили ей давления, не посчитали пульс! Разве так можно? – я говорил нарочито нервно, нарываясь на ссору, на скандал. Если Маринка права и они не те, за кого себя выдают...

- Парень. Десять минут, и она в госпитале. Мы трындим дольше, чем будем лететь. Ребята, кладите её на щит и понесли.

- Человек стал чёрный. У человека судороги. А может, мы тут тоже все заразные, а? Вы сейчас улетите, а мы начнём падать один за другим. Вдруг это эпидемия? Вы хоть немножко врач? Вы понимаете, что делаете?

- Парень, - с видимым огорчением сказал Шарапов. – Ну кто тебя тянул за язык?

И тут, ребята, что-то вокруг переменилось. Совсем легонько, совсем неслышно. Просто у Шарапова на поясе вдруг оказалась кобура, к которой он потянулся. А у троих «спасателей» в руках возникли автоматы... они, наверное, всё время были, только мы их не видели. А на вертолёте надпись «МЧС - EMERCOM» исчезла, и появилась странная эмблема: земной шар, расколотый зигзагообразной трещиной...

И я понял, что сейчас нас будут убивать.

[1] Образ действий

Главы 14-17

14.

У меня два раза в жизни были случаи, когда я твёрдо знал, что вот сейчас умру (и это не когда меня ранили – потому что ранил меня уже на базе пьяный прапор случайным выстрелом, а я был настолько уставший, что даже не сразу почувствовал боль). Это очень интересное состояние, и я отчасти понимаю тех, кто пытается проживать его снова и снова. Я – нет, я не хочу никаких повторений и никаких новых откровений, ничего такого... Просто в этот миг (ну, или не миг, время перестаёт иметь значение) ты вдруг обретаешь какую-то особую свободу, становишься невероятно умным и проницательным, через тебя буквально потоком льётся вся информация этого мира, и ты ею владеешь, и при этом ты спокоен, твёрд и слегка ироничен. А главное, если ситуация не до конца безнадёжна, ты вполне можешь успеть просчитать несколько вариантов своих действий, и, если позволят время, инерция тела, реакция мышц – взять и выкрутиться. Придумать выход удаётся, мне кажется, всем и всегда – другое дело, что не хватает, как правило, времени. Секунды. Доли секунды. Даже при наличии нужных навыков и рефлексов.

Вот и сейчас – я видел, как тянется за пистолетом Шарапов. Меня он за противника не считает – мелок, в очках, голос дрожит, даже пули жалко, можно походя ботинком в канаву спнуть. Я присяду, наклонюсь вперёд и прыгну с места – нас разделяют четыре шага, - правым плечом врежусь в солнечное сплетение, головой – в бицепс, выхвачу пистолет (кобура без крышки, только предохранительный ремешок с кнопкой), и пока мы падаем, постараюсь передёрнуть затвор, а потом – перекатиться через плечо вперёд. Даже если они среагируют сразу, стрелять будут с опозданием, в то место, где меня уже нет, а с линии рассеяния я ухожу. Первый выстрел – он у меня точно будет - в ближайшего автоматчика, а дальше – как пойдёт. Возможно, будет и второй.

Я понимал, что у меня в лучшем случае один шанс из тысячи. Но, может быть, кто-то из наших, воспользовавшись коротким замешательством в рядах противника, сумеет убежать...

И тут снова раздался рокот вертолёта.

Из-за самых верхушек деревьев вынырнул, описал полукруг и быстро пошёл на посадку «Ми-2» - белый, с оранжево-синей полосой вдоль фюзеляжа. Он сел буквально в тридцати метрах от нас, и вот из него-то выскочили ребята в правильной эмеркомовской форме с медицинскими сумками через плечо и первым делом выволокли сложенные носилки.

- Следите за щитом, - бросил Шарапов своим и пошёл навстречу спасателям. Боюсь, что те, как и мы поначалу, просто не видели оружия...

- Ни слова, ясно? - сказал один из шараповских; голос у него был резкий, лающий.

Все трое держали нас на прицеле, и я мучительно силился понять, как это выглядит со стороны – может быть, дружеской беседой?

Маринка между тем снова очнулась и села. Чернота с её лица и рук вдруг начала сходить – будто краска стремительно испарялась.

- Щит... - тихо сказала она.

- Здесь, - ответил я.

- Ага... - она протянула руку и взялась за край. Тут же вздрогнула и закусила губу, будто её не сильно, но чувствительно ударило током. Но руку не убрала.

Шарапов и настоящие спасатели остановились друг против друга.

- Лейтенант Ларин, инструктор Центра стажировки, - отрекомендовался командир спасателей. – Что тут у вас случилось?

- Антон Шарапов, Министерство недропользования, отдел аналитики и разведки. Пролетали мимо, увидели сигнал. Но, похоже, уже всё в порядке, ложная тревога. Просто перепугалась девушка.

- Ну, давайте посмотрим.

- Да говорю вам, всё в порядке.

- Вызов был, я обязан...

Нет, у меня не было и одного из тысячи. Вообще не было шансов. Я бы умер в том самом просчитанном прыжке ещё на лету. Шарапов выхватил пистолет мгновенно и мгновенно же выстрелил – сначала в командира, потом того, который нёс медицинскую сумку. Третий спасатель попятился, прикрываясь сложенными носилками...

Всё заняло две секунды, вряд ли больше. Ребята и упали-то почти одновременно.

Но, видя это, пилот Ми-2 дал по газам и пошёл на взлёт.

Вертолёт не может взлететь мгновенно, даже самый лёгкий. Ему нужно время на раскрутку самих турбин и на раскрутку ротора. Так вот, ротор крутился всё быстрее, а Шарапов шёл к вертолёту и стрелял на ходу. У него кончились патроны, он не останавливаясь сменил магазин и продолжал стрелять. И всё равно вертолёт поднялся в воздух, тут же наклонился вперёд и едва не изрубил Шарапова лопастями – тот успел распластаться по земле. Вертолёт свечкой взмыл вверх и завис над нами, медленно поворачиваясь на месте...

И тут я понял, что он сейчас упадёт. Сюда, прямо на нас. Видимо, пилот был или убит, или ранен.

Кажется, одновременно со мной это понял Сергей Рудольфович.

- Бегом! – сорвавшимся голосом закричал он. – Бегом, бегом!!!

А сам – бросился на ближайшего автоматчика и прижал его к земле. Тот от изумления только отбрыкивался.

Я подхватил Маринку одной рукой и Патрика – другой, Маринка поволокла за собой щит – и мы, почти стелясь над землёй, метнулись куда-то к опушке леса, в заросли иван-чая. Над нами ревело раненое железо...

За спиной отрывисто рявкнули короткие очереди, потом кто-то из стрелков сорвался на длинную. Свиста пуль не было слышно, и я понял, что они стреляют по вертолёту. А потом всё-таки свистнуло над головами...

Я толкнул девчонок в спину и упал сам. Приподнялся, обернулся. Один из стрелков, без берета, стоял на колене и целился правее нас – в Артура и Вику. Но падающий вертолёт коснулся земли как раз за его спиной, взметнулась земля, что-то стремительно метнулось по воздуху... стрелка разорвало в клочья, а я еле успел снова вдавиться в землю – над нами с рёвом пронеслось тяжёлое и крутящееся...

Фюзеляж, лишившийся ротора, вломился в лес, и что-то снова лопнуло внутри машины, лопнуло, как множество перетянутых струн, и вдруг показалось пламя.

- Бегом! – скомандовал я, поднимая Патрика и Маринку, Маринка не желала отпускать щит, но и не могла подхватить, я схватил его, забросил за плечо – и тут две пули одна за одной врезались в щит, в его бронзовую окантовку. Это Шарапов выцеливал меня издалека. А потом я увидел, как над землёй мёртво подлетел Сергей Рудольфович – и тут же раздалась короткая очередь...

Щит свалился – лопнул ремень. Маринка попыталась сгрести его в охапку, но я схватил её за руку и поволок подальше, Патрик бежала чуть впереди, краем глаза я видел Артура и Вику, Джора и Валю, и не видел Хайяма и Аську, и тот парень с рацией – он тоже куда-то пропал...

Илья. Его звали Илья. И какая-то очень обычная фамилия... вспомню. Раз уж вспомнил имя.

Снова ударили выстрелы, и на нас посыпались ветки и щепа. И тут что-то рвануло в упавшем вертолёте. Взрыв был глухой, но пламя и, главное, дым спасли нас – закрыли видимость. Несколько очередей вслепую...

За нами не погнались. По лесу мы ломились как лоси, как кабаны, оставляя просеки – но погони не было.

Потом, когда дыхание пресеклось, когда меня прожгло от горла до желудка, когда я уже еле переставлял ноги, но всё ещё подгонял девчонок, на нас вывалился Джор, а несколькими минутами спустя – Хайям. А потом мы сами чуть не наступили на Артура и Вику, которые крест-накрест валялись за поросшим мохом валуном.

И Илья... Он был с Хайямом. Кажется.

Кашин. Илья Кашин. Да.

И вот, сбившись в стадо, мы стали ломиться дальше, без карты, компаса, каких-то ориентиров... бегом, полубегом, шагом... потому что ног уже не было, а какие-то болезненные бескостные и бессильные отростки. И мы ползли по лесу, оставляя влажный след...

- А Рудольфыч? – вдруг спросила Валя.

- Ты что, не догоняешь?! – взвилась Вика. – Или на самом деле дура? Нет его больше, нет, и всё!

- Только орать не надо, - очень ровным голосом сказал Джор.

- Кто орёт? Ты посмотри! Кто орёт?! Что вообще происходит? Кто это был? Нас чуть не убили! А всё из-за неё! – Вика ткнула пальцем в Маринку. – Чёрт тебя понёс в это подземелье! Всё из-за тебя!

- Вика, замолчи, - сказал Артур.

- С чего вдруг – замолчи?! Всё нормально было, пока эта... пока...

- Если ты не заткнёшься... - Маринка шагнула вперёд.

Я поймал её за локоть, легонько придержал. Она дёрнулась, но тут же расслабилась.

- Я не специально туда полезла, - сказала она. – Если помните, я сбежала от вас. О того, что вы делали, и от того, что наговорили. Костя, а...

- На два слова, - позвал я.

Мы отошли чуть-чуть.

- Ты совсем не запыхалась. И не вспотела.

- Сама не понимаю.

- Ты помнишь, что было в подземелье?

- Что-то сумбурное. Пытаюсь вспомнить, но всё летит перед глазами... А что там было?

- Мумию помнишь?

Маринка молча покачала головой.

- Пошли к ребятам.

Мы вернулись. Там было плохо. Валя рыдала, её успокаивали Аська и Джор. Вика сидела насупившись, ни на кого не глядя. Артур изображал бодрость и уверенность, но получалось фальшиво. «Про нас, актёров МХАТа! говорят! что мы-де! – пе-ре-иг-ры-ва-ем! Какая, ха-ха, не побоюсь этого слова! - чушь!!!» В общем, лучше бы он никого не ободрял.

- Как по-твоему, - подошёл Хайям, - почему они за нами не погнались?

- Не знаю, - сказал я. – По крайней мере одного у них убило, я видел. Скорее всего, нужно было замести следы...

- Они забрали щит, - сказала Маринка. – Только он их интересовал. Мы – нет.

- О как! - задумался Хайям. – Тогда точно надо сматываться. Подальше и поскорее. Пока их интересы не поменялись.

- Ты помнишь, кто-то упоминал про МЧСовские учения? Это ведь где-то поблизости.

- На том берегу озера, - сказал Хайям. – Я сам про них подумал, но на лодке сейчас стрёмно.

- Это да. Рацию мы, конечно, бросили... Ребята, у кого мобилки с собой – гляньте, может, есть поле?

(Рацию бросить сложно, значит, после того, как мы все встретились, Илья всё-таки незаметно отстал и исчез...)

- Откуда тут поле... - проворчал Артур, но выволок из внутреннего кармана неизвестную мне модель с выдвижной антенной. – Шведский, военный, - пояснил он, перехватив мой взгляд. – Зверь-машина. Ну... ну, давай, собачка. Ищи.

С телефоном в руках он медленно повернулся вправо, влево...

- По нулям.

Я вытащил из кармана компас.

- Ребята. Когда мы утром шли – вон в той стороне я слышал машину. Предлагаю сейчас быстро дойти до дороги и там уже решать, что делать дальше.

- Что делать! – воскликнула Патрик. – Милицию надо поднимать! ФСБ! Пограничников! Это же!.. ни в какие рамки...

- Пошли, - сказал я. – Я впереди, Джор замыкает. Стараемся не шуметь. Если махну рукой, мгновенно ложитесь. Ясно?

Так я стал командиром.

15.

К дороге мы вышли через полчаса. Ну, не к дороге, строго говоря. К просеке с глубокими колеями. И тут же услышали надсадный дизельный вой. Где-то совсем рядом грузовик сражался с топью. Потом он вылез из-за поворота.

Это был КамАз-тягач с прицепом. На прицепе лежали всего два бревна – но, ребята, я даже не представлял, что в этой тайге могут расти такие баобабы...

Девчонки выскочили из лесу и принялись махать и кричать.

Лесовоз подъехал почти вплотную и, резко выдохнув, затормозил. Дверь кабины открылась, высунулся водитель.

- Вам чего?

- Нам куда-нибудь к цивилизации... - начал я, но Вика меня оттолкнула.

- На нас напали! – закричала она. – Это какие-то бандиты!..

- Бывает, - сказал водитель. – Чёрные копатели, скорее всего. Им не попадайся... Ну, лезьте. Троих могу в кабину, остальные на брёвна – и держитесь там крепче...

Вика хотела вопить дальше, но Артур в кои-то веки грамотно и не без нежности её присёк.

Аська, Валя и Патрик забрались в кабину, парни полезли на прицеп, затащили туда же Вику. Я стоял, готовясь подсадить Маринку.

- Ребята! – заговорила вдруг Маринка удивлённо-испуганным голосом. – Нельзя ехать! У них же вертолёт. И вообще... это не люди, которые Рудика убили. Я видела...

- Что ты видела?! – завопила Вика.

- Это дьяволы, демоны, не знаю... но не люди.

- Иди сюда, а? – Артур подал руку. – Потом с этим разберёмся.

- Я говорила, что она больная! – Вика опять взвилась - никак не могла угомониться.

- Слушай, заткнись! – заорал на неё Артур. Терпение у золотого мальчика явно закончилось на предыдущем ходе. Вика отпрянула.

- Я не поеду! – в голосе Маринки вдруг прорезалось такое отчаяние... в общем, весь мой страх и ужас от всего происходившего вдруг подобрался, отступил – а на его место на миг пришёл настоящий ужас... это было как в той школе, когда я спустился вниз и заглянул в подвал, и мы все поняли, что смерть – это будет самое лёгкое... То есть до меня, наконец, дошло, что мы ничего не понимаем и почти ничего не видим, а то немногое, что успели увидеть, не рассмотрели – и что на самом деле всё куда страшнее и безнадёжнее...

- Костя? – Артур посмотрел на меня, ожидая, очевидно, что я выскажусь – и Маринка станет послушной и выполнит нужную команду.

- Ладно, - сказал я. – Поезжайте. Мы тут... как-нибудь выкрутимся... Ну, ты знаешь, что делать. Давайте.

- Поехали! – закричал Артур. И Джор тоже закричал: - Мы вернёмся! Девчонок отвезём – и вернёмся! Ментов приведём!..

Так, ребята. Вот тут мне опять придётся отвлечься и попытаться как-то объяснить... Помните, я говорил о трёх источниках моего вдохновения: памяти, диктофонных записях и записях от руки в блокноте? И что я не помню, как эти записи делал, хотя почерк мой, он своеобразный и трудноподделываемый, и тем более не помню того, о чём писал, не то что в деталях, а вообще – о чём? Собственно, к этому моменту я и подошёл. То, что я расскажу дальше, взято целиком из тех записей. В голове моей сейчас ничего такого нет. Наверняка было. Но сейчас нет. И только временами – на полсекунды, не больше – как проблеск... Сейчас - могу только прочитать запись и очень близко к тексту пересказать. И ещё – железобетонная уверенность в том, что всё записанное – именно так и было, всё правда до буквочки.

Но и эти проблески – не моя память. Как будто вспоминаешь полузабытое кино или чьи-то рассказы...

Не хочу я этого писать, неприятно, мерзко до липкости, но и обойти не могу.

Ладно. Скоро сами всё поймёте.

Волков заказал самолёт, как только понял, что «процесс пошёл», поэтому звонок Шарапова, «Шарпа», застал его уже на аэродроме Петрозаводска.

- Вы были правы, - сказал Шарп. – Это щит.

- Он у вас?

- Да. Я выслал борт.

- Хорошо, жду.

Через пятнадцать минут в служебном секторе сел САТ-BS – один из трёх построенных вертолётов этой марки и единственный в нашем полушарии, Волков им очень гордился, это вам не яхта, которых, как грязи; в прошлом году Волков удачно организовал банкротство этой перспективнейшей фирмы и сейчас покупал её вместе со всей документацией, персоналом и ноу-хау через подставных швейцарцев. Вертолёт был сделан целиком из углепластика и легко развивал четыреста пятьдесят километров в час на малой высоте в режиме огибания рельефа, то есть был практически невидим для радаров; Волков полагал, что родной армии не обязательно знать, куда летает по делам министр недропользования.

Салон был удобен, но аскетичен – как он любил. Ничего лишнего.

За исключением экипажа, в машине был только Ульфур, правая рука Шарпа.

- Расскажи в двух словах, - велел Волков.

- Перехватили разговор со спасателями. Пропала пара студентов, заблудились в тайге. Обыкновенное дело. А утром уточнили, что студентов нашли, но в плохом состоянии – не дышат и почернели. Шарп сразу понял, в чём дело. Попытались успеть вывезти первыми – не успели. Спасателей пришлось ликвидировать. Болто погиб. Пока это выглядит как авиакатастрофа, но, боюсь, могут докопаться. Туда вот-вот генеральская комиссия прибудет, землю рыть. Хорошо бы не министр, с его чутьём. Мы успеем раньше, но не намного. Студенты сейчас в тайге, решили пока не трогать, никуда не денутся. Это всё.

- Хорошо... То есть со спасателями, конечно, прокол...

- Времени было в обрез.

- Не надо было затевать стрельбу.

- Вы же сами распорядились...

- Да. Потом разберусь и решу. Про министра не беспокойся, я организую, чем бы ему лично заняться. Где сейчас щит?

Ульфур молча показал в заднюю часть салона.

Щит казался новёхоньким, словно только что из рук мастера, время над ним было не властно. Волков благоговейно взял его в руки. Тяжёлый...

- Никто из вас в крипту не входил? – спросил Волков, хотя и был уверен в ответе.

- Нет. Студенты входили.

- Это понятно... Ладно, сколько нам ещё осталось?

- Шесть минут.

- Хорошо, Ульфур, хорошо...

Он провёл ладонью над щитом, прислушался. Как будто пламя бушевало там, в глубине ясеневых брусьев, наискось прошитых железными прутьями и склеенных рыбьим клеем... Потом – положил руку на щит. Жгло. Лабиринт, вырезанный на лицевой стороне, тут же начал светиться, как уголья под пеплом. И напротив, холодным по-зимнему был бронзовый, покрытый запирающими рунами, обод.

- Две или три пули в него попало, следов нет, - сказал Ульфур.

- Кто же это посмел? – спросил Волков.

- Болто.

- Тогда понятно, почему он мёртв.

- Его зарубило винтом...

- Да хоть молнией. Не имеет значения. Так что, Ульфур, имей в виду – щит этот неприкосновенен. Причём неприкосновенен дважды... Но эти детали тебя уже не касаются. Главное усвоил?

- Да, шеф.

Вертолёт Волкова сел совсем рядом с избой. Разбитый Ми-2 горел на опушке леса, и многие деревья уже охвачены были огнём. Слышен был рокот другого вертолёта – который, надо полагать, тушил пожар. Видимо, Шарп проявил инициативу, у остальных полномочий не было. Правильно, если с радаров пропала «птичка» спасателей и на связь они не выходят, генеральской комиссии не миновать. И хорошо наскипидаренная комиссия может откопать что-нибудь интересное и имеющее отношение к недропользованию... а это непорядок. Пожар и его тушение по продуманной схеме – самый эффективный способ сокрытия улик. Их и так-то ищут через два раза на третий. Первые два – кто витноват и на кого свалить. Сейчас сигнал медленно и судорожно ползёт снизу вверх, одновременно с месту предполагаемой катастрофы летят другие борта, а вслед им несутся многоэтажные инструкции, поскольку командирам важно не столько найти пропавших (при внезапном исчезновении понятно, что выжить парни могли только чудом), сколько прикрыть тылы к моменту проверки. Но вот когда сигнал доползёт до самого верха, подключится их плосколицый министр со своим поистине звериным чутьём, а значит, Ульфур прав, и в самом ближайшем будущем и в отдалённом территориально пункте должно произойти хорошее, развесистое ЧП с достаточным числом жертв, чтобы министр по ЧП без колебаний улетел в нужном направлении. Заготовки есть, надо только отдать распоряжение.

- У нас двадцать минут, - снова предупредил Ульфур.

Волков как будто не слышал.

Со щитом в руках он вошёл в избу и просто спрыгнул в дыру в полу. Быстро, как будто ходил здесь тысячу раз, прошёл весь туннель и вошёл в круглую крипту. Свет ему был не нужен, он прекрасно видел даже в полной темноте. Подошёл к мумии.

- Ну вот и встретились, - сказал он. – Не ждала, красавица?

Мумия промолчала.

Закинув щит за плечо, он обе руки положил мумии на виски.

- Что ж, пришло время... - и оборвал себя, замолчал, прислушиваясь. – Что?!! Ах ты ж тварь!!!

Сильнейшим рывком он оторвал голову мумии и швырнул куда-то далеко. Там раздался сухой рассыпающийся удар.

- Обманула! Обманула! Пустая, сука!

Он нечеловечески быстро обежал всю крипту, надеясь, что где-то здесь находится нужный ему предмет. Но всё было мертво и холодно.

Ульфур и Шарп ждали у выхода.

- Летим, - сказал Волков, стремительно проходя мимо них.

- Куда, шеф? – спросил Шарп, взбегая следом за Волковым по трапу.

- Искать этих ваших студентов...

BS поднялся, развернулся на месте и стремительно ушёл за лес, а с севера показались Ка-50, волокущий на тросе огромную бадью с водой, и два Ми-8 со спасателями...

- Вот они, - сказал Ульфур. – На лесовозе.

- Останови их, - сказал Волков.

- Можно... э-э...

- Можно. Теперь можно.

16.

Это рассказал Джор. Когда мы сидели в подвале.

- Ну, едем мы. Из грязи выбрались – камни начались. Хорошие такие булыганы, в борта и днище лупит почище града. Кидает по-чёрному. Вылететь – на счёт «раз», только отвлекись и разожми пальчики. Кобетова орёт, Артур её за один бок держит, мне приходится за другой. По сторонам не смотрю. Вдруг над самой головой – вжжжухххх! И ветром сверху – как даст. Листья, ветки полетели. И вот такая туша над самыми головами... Я думал, машину сдует, честно. Или что он нас так прямо и раздавит. Потому что такая туша... А он обогнал, развернулся – и повис, гад, над самой дорогой. И так чуть-чуть влево-вправо – как пританцовывает будто. И смотрит. Если честно, я чуть в штаны не навалил. Потому что... ну, нельзя так. Не может быть, не должно быть... Ага. Ну, шофёр наш по тормозам, я об кабину локтем, самым нервом – чуть не взвыл... А кэп выходит, и в руках у него шмайссер. То-то про чёрных копателей вспомнил... Встал впереди машины и таким конкретным загибом... А я вдруг думаю: сейчас по нему как вмажут из всех стволов, и всем нам хана. По кабине стучу: девки, наружу! Они что-то поняли, но медленные, чёрт... но поняли. Дверь хоть открыли...

И тут, Костян, что-то такое случилось... не знаю даже, как описать. Ни из каких стволов по нам не шарахнули, но было ещё хуже. Вот представь: как будто воздух сгустился и таким комом, или мячом - со всей дури – хрясь! Машину подкинуло и назад – и я снова об кабину, уже рёбрами... А Хайяму вон два зуба сломало. И Артур всей мордой... В общем, приложило нас. А водила и выстрелить ни разу не успел. Я потом глянул... в лепёшку, в общем. Вмяло в капот. Чем они так?

- Не знаю, - сказал я. Хотя уже догадывался.

- И тут вылезает откуда-то этот бритоголовый, лыбится на нас в полные сто десять акульих – и так ручкой показывает: прошу, мол, гости дорогие...

- И вы пошли, - сказал я.

- Угу, - сказал Джор. – И ты бы пошёл.

- Пошёл бы, конечно. Я же разве в упрёк? Я так.

Но это уже было потом. А пока мы с Маринкой отплевались от густой соляровой вони и забрались в кусты: на военный совет.

- Что-нибудь объяснишь? – спросил я.

- Да, нет, не знаю, - сказала она. Это цитата откуда-то, Маринка её везде вставляет, а откуда она – я забыл. – Нас ищут, Кость. И как скоро найдут...

- В любом случае. Ты хоть что-нибудь ещё вспомнила?

- Не уверена, но... Это было как сон. Девочка в каких-то лохмотьях и огромная белая собака. Они что-то говорят мне – обе! – а я не понимаю, хотя все слова знакомые...

- Это ты видела...

- Ну да, я сначала их видела, потом тебя, а потом этих... не знаю, как назвать... Когда человека превращается в волка – это оборотень, так? А когда волк – в человека?

- Не бывает таких.

- Видишь – бывают.

- Выборотень, - предположил я. – Выворотень. Точно. Пусть будет выворотень.

- Ты всё смеёшься.

- А что де... постой. Девочка в лохмотьях и с собакой. Ты же их видеть не могла, ты туда не плавала!

- Так они есть?

- Одета в коричневое платье с клеёнчатым фартуком, да? Не лохмотья, просто рабочая одежда...

- Платье, да. Без фартука. И меховая безрукавка – ну очень старая, вся в прорехах...

- Руки у девочки очень длинные, чуть не до колен?

- Да... Да-да. Я ещё подумала...

- Постой, Мариш. Белую собаку мы видели ночью, и белая собака привела наших к той избе с подземным ходом.

- Собака меня остановила и не позволила идти дальше...

- А иначе мы могли бы и не найтись. Чёрт. Как-то уж очень всё... плотно. Не находишь?

- Что?

- Ну, обложили нас плотно. Подсказки...

- А где ты их раньше видел?

- Да у той саамской ведьмы. Вроде как дочка её. Девочка, разумеется. Не собака.

- Я бы уже ничему не удивилась... Туда далеко?

- Далековато. Если лодку позаимствовать...

Издалека донёсся шум вертолётов. Нарос и стих.

- Если лодку, - скала Маринка, - то можно рвануть к спасателям. В конце концов, силовая структура. И их же, в конце-то концов, люди погибли. По-моему, это самое разумное.

- Мы на том озере будем, как мыши на блюде. Вдоль берега пойдём. Ну, сутки идти, я думаю... чуть больше. Вода там есть, а со жратвой – перетерпим. Перетерпишь ведь?

- Наверное, - сказала Маринка. – Я сейчас ничего не хочу.

- Тогда надо берег найти. – Я вытащил компас. – Туда. Наверное. Скорее всего...

Мы пошли вдоль дороги в ту сторону, откуда приехал лесовоз, и через каких-то десять минут вышли на другую дорогу, на хорошо укатанный просёлок. По которому мы, надо полагать, когда-то и приехали в эти заколдованные места. А ещё через полчаса я увидел характерный блеск между деревьями и понял, что мы, наверное, приближаемся к озеру – а значит, и к хутору тоже.

И точно: вот показался забор, скат крыши... Вдруг как бы ниоткуда перед нами возникла Лиля, на этот раз без собаки, приложила к губам палец и поманила за собой. Я услышал, как тихонько ахнула Маринка: наверное, узнала её.

Мы пошли за Лилей и скоро остановились перед входом в землянку, настолько поросшую травой, что с двух шагов нельзя было понять, что это жильё.

Пальцем Лиля показала нам: «вниз». Сама огляделась, сделала два шага в сторону и исчезла.

- Слушай, Кость...

- Что?

- Просто – слушай.

- В ухе гудит. Слышно плохо.

- Ну, всё-таки...

Стараясь отрешиться от гудения (которое, надо признаться, уже начинало меня раздражать), я напряг слух. Да, что-то доносилось из-под земли, но разобрать – увы, не мог ни черта.

- Поёт, - объяснила Маринка.

Теперь я понял, что да – это звуки пения.

- Спустимся? – шёпотом спросила Маринка.

Я кивнул. Мы оба не сдвинулись с места.

Вдруг пение стало громче и чётче; полог, прикрывавший вход в землянку, шевельнулся, угол его откинулся, и на земляные ступеньки выскочила огненно-рыжая лиса. Не обращая внимания на нас – или ничего не видя? – она скользнула рядом, продрав жёстким боком по моей ноге. И, покачиваясь на неверных лапах, ушла в кусты. Слышно было, как она трещит и возится там. Не лиса, а какой-то ёж.

- Идите сюда, - позвал знакомый голос снизу. – Только свет не впускайте. Осторожно.

- Э-э... Ирина Тойвовна?

- Она самая. Ну, быстрей, быстрей. Хотите, чтобы нас всех накрыли?

Этого мы не хотели.

Плотных пологов было три, и свет внутрь действительно не попадал. Внутри землянки горела лампадка, освещая, настолько я мог видеть, только саму себя.

- Я вас вижу, - сказала Ирина Тойвовна, - и буду говорить, куда идти. Возьмитесь за руки. Теперь налево, вдоль стены, медленно... это шкаф, обойдите его... ещё шаг, нащупывайте скамейку, садитесь. Вот так, молодцы. Константин, можете ещё подвинуться, девочке будет удобнее.

- А со светом никак нельзя? – взмолилась Маринка. – Очень... нервно.

- Пока нельзя. Итак, что вас привело сюда, молодые люди?

- Ну... вообще-то, Лиля, - сказал я.

- Лиля только показала дорогу. А привело вас?..

- Нам всё рассказывать?

- Желательно всё. Что помните, что подумали, что поняли. И, как я понимаю, Костя, ваша роль была... второго плана, так это называется? Так что, Марина, начнём с вас...

- А откуда вы знаете, как меня зовут?

- Поживёте с моё, научитесь узнавать и не такое. Ну сами посудите, барышня, как вас ещё могли назвать? Имя у человека может быть одно, редко два. И только однажды мне попался человек, который всю жизнь прожил не под своим именем. Был совершенно несчастен и раздёрган, потому что на самом-то деле прожил не свою жизнь... Всё, начинайте рассказывать. Если будет нужно, я переспрошу. Или остановлю.

К тому, что я уже рассказал, Маринка сейчас добавила довольно много. Например, она заподозрила Артура в том, что он подсунул ей какой-то синтетический наркотик, потому что мысли у неё путались, а физическое желание она испытывала какое-то совершенно неистовое, никогда раньше такого с ней не было. На что ведьма сказала: «Нет, он тут ни при чём...» - и велела рассказывать дальше. И второе: её амнезия о пребывании в подземной гробнице вроде бы чуть-чуть отступила – но замещалась она воспоминаниями странноватыми. Маринка хорошо помнила, как провалилась, как я полез её спасать – но в то время, когда я возился наверху, к ней в темноте подошла чуть светящаяся девочка лет четырёх, голая и босая, но с широким поясом на пузике и с ажурной диадемой на голове. Она постояла рядом, не отвечая на вопросы и вообще как бы не замечая Маринку, но потом послюнила палец, быстро нарисовала у Маринки что-то на лбу, сплюнула под ноги и ушла, через секунду растворившись в темноте. Тут Маринка вспомнила про фонарик в телефоне... А когда мы спустились к широкому туннелю (Маринке помнилось, что мы попали в него сбоку, и шёл туннель в обе стороны, и по нему туда-сюда гулял ветер; то есть совсем не то, что помню я) и пошли наугад, то вскоре под ногами захлюпала вода, а стены оплели ветви и лозы – кажется, хмеля. Во всяком случае, пахло именно хмелем. Уже по колено в воде мы подошли к стене, перегораживающей туннель, и стена раздвинулась, впуская нас, и вода быстро побежала туда, вперёд, и в центре круглой пещеры образовался водопад. Тут погас фонарик, и я стал сверкать вспышкой, выхватывая из темноты не совсем понятные картины. Там были фрески на стенах, а на фресках армии карликов атаковали какого-то великана в меховых штанах, голого по пояс, с мечом в одной руке и бубном в другой. И была схватка этого великана с женщиной-воином, оба они летели над бесконечной водой... И была та женщина-воин, сидящая где-то среди скал в позе врубелевского Демона; рядом с нею лежали голова великана и большой округлый щит... во взгляде женщины была такая тоска, что Маринка заплакала и не могла остановиться, а потом пришла та же девочка, но уже старше, лет двенадцати, и с нею была страшная белая собака. «Эи суо, Хукку»,- сказала девочка, и собака превратилась в меня. Я пытался Маринку успокоить, но тут как будто лист тонкой бумаги, на котором всё это и было нарисовано, сорвали и смяли, а под ним оказался другой, с новым рисунком, гораздо более понятным, и там к нам от вертолёта приближались трое волков, вставших на задние лапы и одевшихся в мешковатую униформу – чтобы не так заметно было, кто они есть на самом деле... и с ними был человек, опасный и страшный, возможно, более опасный, чем волки...

- То есть королеву на троне ты не видела, - скорее констатировала, чем спросила, Ирина Тойвовна.

- Н-нет... - в голосе Маринки слышалось усилие: напрячься и вспомнить. – Нет, я бы запомнила... наверное.

- Не обязательно, - сказала Ирина Тойвовна. – Память – очень пластичная материя... Рассказывай дальше.

- А дальше... дальше прилетели настоящие спасатели, и эти их перестреляли... мы побежали... вышли на дорогу...

- Ты помнишь щит?

- Ну да. Мальчики, кажется, вынесли меня на нём. Потом я им прикрывалась от пуль... и Костя вот тоже. А потом...

- Ты его бросила?

- Нет, но...

- Это я его уронил, - сказал я.

Ведьма кашлянула в темноте. Кажется, мои глаза приспособились, и я смутно видел её, сидящую за столом. Она что-то держала в руках: довольно большое и округлое.

- Костя, меня интересует только то, что помнит девочка. Не надо её направлять. Ясно?

- Вполне.

- Тогда я слушаю дальше.

- Я бежала... и отдала щит Косте... не знаю, почему. Мне показалось, что ему нужнее. А потом он действительно его уронил... там ремень лопнул... я хотела поднять, но Костя меня оттащил, и дальше мы уже бежали налегке.

- Лопнул ремень, - повторила ведьма. – Что ж, очень похоже... Так, а что дальше?

- Дальше мы бежали, сколько могли, потом упали...

- Бежали по тайге, не помня себя, но упали в одном месте?

- Да.

- И погони не опасались?

- По-моему, все настолько выдохлись, что уже не могли бояться... вернее, боялись, но ничего не в состоянии были сделать...

- Понятно, понятно. Немного отлежались, а дальше?

- Вышли к дороге. Тут появился лесовоз...

- Как специально.

- Да... А вы так и думаете, что специально?

- Пока ничего не думаю. За тот щит вы держались только двое?

- Нет, не думаю. Костя, кто ещё?

- Мне надо отвечать?

- Кто-то ещё, кроме вас, держался за щит?

- Да. По-моему, все, кто спускался вниз.

- Понятно... Значит, когда подошла машина, вы разделились снова – точно так же, как и было до встречи?

- Получается так. Маринка просто...

- Костя, помолчите. Девушка?..

- Да. Я... я вдруг поняла, что ехать не надо. Что за нами охотятся и что на лесовозе их перехватят, потому что у этих... волков... у них был вертолёт...

- А зачем их перехватывать, по-вашему?

- Ну... они же свидетели преступления...

- Только поэтому?

- А мало?

- Мало. Тех бандитов, кого вы видели, девушка, всё равно никто искать не станет... привычно спишут всё на какого-нибудь дезертира или на чёрных копателей, а то и просто – на несчастный случай. И, подозреваю, свидетели наши будут рассказывать такие небылицы и так друг с другом не совпадать, что их самих по врачам отправят – не грибочков ли каких отведали ненароком. И окажется, что да, грибочков, тут весьма интересные для медицинской науки экземпляры попадаются...

- Но... - Маринка хотела что-то сказать – и замолчала. Видимо, вспомнила, насколько разные воспоминания у нас с ней об одном и том же. – Тогда – почему?

- Вот и я хочу понять... Вот вас сначала от общей группы отделяют, вы находите щит, потом группа зачем-то объединяется – и тут же разъединяется снова. И в обеих частях есть помеченные щитом...

- А... кто может вот так... управлять?

- К сожалению, с уверенностью я сказать не могу. А догадки строить - не хочу.

- И что же нам делать?

- Если совсем честно – то не знаю. Если происходит то, о чём я подозреваю, то ни вам не справиться, ни мне. Тут нужен кто-то... более серьёзный.

Повисло молчание. Я плечом чувствовал, что Маринка опять дрожит – как тогда, в подземелье. Я приобнял её, чтобы успокоить, и понял, что она горячая, как чайник.

- Ирина Тойвовна, - сказал я, - не томите. Мы понимаем только, что ничего не понимаем. С нами что-то происходит такое... такое... что полностью противоречит всему нашему опыту. А вы – вы ведь хоть что-то понимаете. Хоть самую малость. Ну, скажите – нам надо просто пойти и утопиться, или рвануть за границу, или что? Или сидеть на попе ровно и ждать, когда за нами придут?

- Ты прав, мой мальчик... - сказала Ирина Тойвовна, и голос её был печален. – Действительно, выбор простой. Или сидеть и ждать, или идти. Отдаться на милость одним – или отдаться на милость другим. С непредсказуемым результатом и в том, и в другом случае... Вот что. Дайте-ка мне ваши руки. Идите сюда, к огню...

Мы подошли. Я подставил под свет – какой там может быть свет от жёлтого пламени размером с арбузное семечко? – левую руку.

- Обе, обе, - сказала ведьма. – И ты, девушка, тоже...

Потом из темноты появились её пальцы и кусочек ладони: всё раздутое, синюшное, с полопавшейся местами кожей. Я даже вздрогнул.

- Ничего, это скоро пройдёт, - тихо сказала Ирина Тойвовна. – Переутомилась я, переработалась... Так, а ну-ка посмотрим...

Прикосновение были холодные. Она крутила наши руки так и этак, сгибала и разгибала пальцы, поворачивала к свету то прямо, то боком. Наконец, разглядев что-то, велела нам сесть.

- С чего начать? – спросила она как бы сама себя. – Хоть с сотворения мира... Когда-то женщины правили миром, потом стали править мужчины. У каждого своя магия и своя правда. Не моё дело судить... Но вам найти защиту можно только у женщин, мужчины для вас сейчас – смерть без песни. Запомните имена: Мадеранна, Саранна, Юксанка, Уксакка. Когда-то их почитали наравне с богами и богинями. Ищите кого-нибудь из них...

Она замолчала. Молчали и мы.

(Вообще-то во всех источниках имена Великой богини и её дочерей писались по-другому: Мадеракка или Мадератча, Саракча – ну и так далее. Но Ирина Тойвовна произнесла именно так, как я сейчас написал, а почему, я не знаю. Может быть, она знала лучше...)

- Я дам проводника, - сказала Ирина Тойвовна.

- Лилю? – спросил я.

- Нет, Лиле надо учиться, времени слишком мало осталось. Все умения следует обрести ребёнком, потом будет поздно. Лилю я вам не дам...

- А чему она учится? – спросила Маринка.

- Чему я могу научить? Только собирать кости.

- Э-э... Это как?

- Вот так. Ходишь по тайге и собираешь кости. Потом выкладываешь из них зверя. Или человека. Потом надо понять, что над ним спеть. Долго понимаешь. Иногда день, иногда год. И если правильно выложишь и правильно споёшь, он покрывается плотью и оживает. Плохо помнит то, что было, – но разве это важно? Радость в том, что он живой...

- И Лиля...

- Лиля уже сейчас лучше меня, - сказала Ирина Тойвовна даже с какой-то грустью. – Её отцом был оживший егерь – может быть, поэтому она так понимает песни зверей. Она ещё не пробовала петь над человеком... но у неё получится, я верю. Нет, в проводники я вам дам другую...

Послышалось движение, сухой шорох, перекладывание предметов. В свет лампадки неторопливо вразвалочку притопала тряпичная кукла. У неё был белый с мелко-мелко расшитой каймой платок, завязанный «шапочкой», беличья серая доха, узкие раскосые глазки и капризный, уголками вниз, ротик. На ногах куколки плотно сидели лапоточки из узких кожаных ремешков.

- Чур меня...- услышал я за спиной Маринкин испуганный шёпот, но не оглянулся.

Что-то надо было сказать и мне.

- Здравствуй, - выдавил я из себя. Куколка кивнула.

- Я тебе вовсе не враг, - вдруг на каком-то наитии полилось из меня, -

Я тебе честный друг

В сон мой не заходи

И не броди вокруг

Лапками не хватай

Душу не береди

Обереги и шагай

Или просто – веди.

- Она вас отведёт, - сказала Ирина Тойвовна. – Вы пока поспите, а я над ней ещё спою...

Я уснул и тут же проснулся. Я сидел, привалясь к толстому дереву, у хорошо выбитой тропы. Маринка спала рядом, положив голову мне на колени. Лицо у неё было раскрасневшееся, и когда я коснулся его ладонью – горячее. Рядом со мной стоял простой заплечный, с одной лямкой, мешок из небелёного холста, а на тропинке, шагах в пяти от нас, механически, как все эти игрушечные пингвинчики или бычки, которых продают на каждом углу, переминалась с ноги на ногу давешняя кукла.

- Марин, - позвал я.

- Да? – она тут же вскочила на ноги. Мгновенно, как распрямилась пружина.

- Кажется, нам предлагают прогуляться.

17.

- Как вышло, что крипта не была найдена нами уже давно? – мрачно спросил Волков. Он стоял, отвернувшись к окну и сцепив руки за спиной. – Я что, неясно поставил задачу? Не выделил технику? Мало платил? А? Как такое могло получиться?

Шарп молчал.

Знает, мерзавец, что виноватым у меня окажется тот, кто первым начнёт оправдываться, подумал Волков. Опытен и тёрт. Пора его кем-то заменять, слишком много понимает. Ладно, доведём это дело до конца, а там подумаем...

Оправдываться начал Никитушка. Для такого вальяжного красавца, для такого человека-горы с такими адски холёными усами (и разве что глаза навыкат немного портили лицо) голос не подходил категорически: дребезжащий, с визгливыми нотками. Когда-то его пытались задушить его же рабочие и что-то ему в горле сломали. Был Никитушка редкой сволочью, но сквозь землю видел, как живой рентген. Кстати, Никитушка – это фамилия, а звали его Родион Максимович.

- Так ведь, Александр Петрович, это ж площадь поиска какая! А рельеф! Тяжёлую технику где смогли подогнать, там всё простучали, будь здрав. Вот, у меня отмечено: три тысячи восемьсот полигонов, это почти пятьсот квадратных километров. И ведь подземных этих пустот тоже вон сколько нашли – тысячу двести штук только крупных. А в малодоступных местах – только портативная аппаратура, а она слабенькая, пятьсот метров радиус по мерзлоте, а в здешних плывунах и триста еле-еле... Вот медленно и идём поэтому. Все группы работают, никто не спит. И потом, простые карты взять. Вы видели, что это за карты? От семьдесят четвёртого года – одно, от девяносто шестого – как вообще другое место снимали, а сами мы аэроснимков наделали и обработали – вообще третье. Я не удивлюсь, что и хутора-то этого нигде не отмечено было...

- Так делали разведку в тех местах или не делали? – спросил Волков, не оборачиваясь.

- Бригада Зубова там проходила, вот её профиля, вот отчёт... но по какой карте они работали, я не знаю, Александр Петрович, потому что тогда мы ещё не поняли, что карты врут... а профиля да, сняты, вот на одном отмечается полость метр на полтора на семь... вероятно, оталок... ну, водяная линза...

- Я знаю, что такое оталок, - презрительно сказал Волков. - Значит, так. Шарп. Решишь с этими... Зубовым и компанией. Пропали без вести, в болоте утопли, в бане угорели – на твоё усмотрение. Пособия семьям, скорбные письма – как положено. Дальше. Никитушка. За нерадивость. За неудачливость... Нет. Нет-нет. Хотел на тяжёлые работы – мало. Давай-ка его в виварий. Пусть посидит до полнолуния, - и, усмехаясь, повернул голову.

Никитушка с присвистом набрал воздух в лёгкие – и вдруг рухнул, громко стуча костями: не во весь рост, не сложившись, а словно бы провалившись внутрь себя, как марионетка, у которой разом перерезали все нити. И лежал он на полу нелепой кучей, с выставленными вверх коленом и локтем и спрятавшейся подмышкой головой. Расплывалась лужа...

- Удрал, - удивлённо сказал Волков.

- Может, оживить? – предложил Шарп.

- Не вижу смысла. Отдай его волкам...

Похоже, что наступал вечер, а значит, какое-то время мы всё-таки проспали. Маринка была угрюмой и неразговорчивой, о чём-то напряженно думала – я с расспросами не лез. Мне и самому было о чём подумать.

Куколка, раскачиваясь, топала по тропе – вроде бы неторопливо, но ровно с нашей скоростью. Скажи мне кто-нибудь позавчера, что я отнесусь к такому провожатому всего лишь с лёгким любопытством... Да, способность удивляться пропадает первой. Это я помню ещё по армии. Самое трудное – это поверить в невозможное (или в недопустимое, или в очень страшное) в первый раз - и потом сразу же во второй. И всё. Ты как бы проходишь в дверь. Открываешь её и закрываешь. И оказываешься в другом мире, с другими законами, другими причинами и следствиями, другой этикой, наконец... Новый опыт набирается быстро - даже удивительно, насколько быстро. Как в детстве.

Так что не удивляйтесь, пожалуйста, тому, что мы – не удивляемся. Мы уже по ту сторону двери.

Куколка почему-то пропала из виду. То ли забежала вперёд, то ли довела до границы и за ненадобностью нам поспешила домой. Даже если и так - нехорошо расставаться без прощания, тем более, что я назвался ей другом. Как бы её приманить обратно?

Я решил немножко переиначить прежний наговор:

Я тебе вовсе не враг

Я тебе честный друг

В гости ко мне придёшь

Варежки дам для рук

Дам я тебе платок

Красна вина налью

Будет, как вишни сок,

Так вот отблагодарю...

Я вдруг сбился и стал вспоминать, о чём я думал перед тем, как исчезла кукла. Мы уже по ту сторону двери. Ну, или по эту... Честно говоря, я и сейчас не знаю, по которую. По другую.

Поэтому появление двух пограничников – старшего сержанта и младшего сержанта – с автоматами и собакой огорошило меня больше, чем, допустим, появление одной собаки, но говорящей.

- Стоять, - спокойно сказал старший сержант. – Кто такие? Документы.

- Мы студенты. Эс-пэ-бэ-гэ-у. На практике. Вот документы...

Я достал студбилет и паспорт со вложенным в него «открытым листом» - просьбой от ректората ко всем органам власти оказывать нам содействие. Маринка сделала то же – но как-то деревянно. Похоже, она не верила в происходящее.

- Никитин Константин Юльевич... ага... Петербург, улица Орбели, двадцать семь... Борисоглебская Марина Ивановна... Петербург, Орбели, двадцать семь... Родственники, что ли?

- Нет, просто в одном доме живём. В соседних парадных.

- Забавно. Так... «оказывать содействие...» - ну, понятно. Допуска в погранзону почему нет?

- Так какая же тут погранзона? Мы в погранзону и не собирались вовсе.

- Что значит – какая? Два километра до границы – какая погранзона! Ну вы даёте, студенты.

- Не может быть, - сказал я. – Мы час назад вышли из Кутиллы. Сто километров до границы – если по прямой... а по прямой никак, потому что озёра...

- Это где у нас – Кутилла? – спросил старший младшего.

- По-моему, Тишкеозеро, - сказал тот. – Но не уверен.

- Нет, ребята, никак не могли вы выйти час назад из Кутиллы, - сказал старший. – Если Тишкеозеро... По этим лесам – неделю топать, а то и больше.

Мы с Маринкой переглянулись.

- А какое сегодня число? – спросила вдруг она.

- Шестнадцатое июля, - сказал старший.

- Не понимаю, - сказала она. – С утра было пятое...

- И с утра было шестнадцатое, и сейчас шестнадцатое, - сказал старший. – Вы, видимо, эти... потеряшки.

- Кто?

- Ну, которые память теряют на какое-то время. Хорошо, что вы ещё себя помните – а то некоторые и имя-фамилию забывают, и родственников не узнают. Ну, ладно, пойдёмте на пикет, там разберёмся.

- А что, такое часто случается? – спросил я.

- Как когда. В этом году уже четверо или пятеро было... или сколько, Серёга? Не помнишь?

- Больше пяти, - сказал младший. – И, что характерно, все идут к финской границе. С чего бы это?

- Потому что тех, кто идёт в другую сторону, ловит милиция при железке... Такое тут место у нас. Аномальная зона. Чёрт-те что может происходить. Мы уже привыкли. По-первости жутковато было...

- Это когда собаки с ума сошли?

- Ну, хотя бы. Или когда всё намагнитилось... Вы, кстати, жрать хотите?

- Не знаю, - сказал я. – Скорее, пить.

- Пить с собой уже ничего нет. А сейчас придём на пикет, там нам и компоту выпишут, и борщу... Ну и вас оформим, дело такое... режимное.

- Понимаю, - сказал я. – Сам рядом с погранцами служил.

- А где?

- В разведвзводе. - Я сделал вид, что именно так понял его вопрос.

- Десант?

- Нет, пехота.

- Ну, тогда пошли. Пехота...

Тропа скоро вывела нас к гравийной дороге, на обочине которой и стоял «пикет»: щитовой домик, навес с печкой и обеденным столом, брезентовая палатка, маленький вольерчик с двумя конурами. Лейтенант просмотрел наши документы, заставил нас написать объяснительные, покачивая головой, быстро заполнил какие-то бланки, буркнул: «Зона...» - и ушёл в дом. Через несколько минут вернулся.

- Часа два придётся подождать. Будет машина, отвезёт вас на заставу, а оттуда уже – как получится. С вашим старшим связаться через что можно?

Я продиктовал телефон Артура. И, если тот не ответит, телефон деканата.

- Понял, - сказал лейтенант. – Идите пока поешьте. Серёж, накорми студентов!

Мы сели за стол. Давешний младший сержант выдал нам по миске и по ложке, поставил на стол хлебницу, прикрытую бязевой салфеткой (ну, разумеется, портянкой, только новенькой), снял с печи кастрюлю, обмотанную полотенцами. Приподнял крышку, принюхался... расплылся в улыбке.

- Хорош боржщчец! Ну, разливайте сами, сколько кому надо. В каком звании, пехота?

- Сержант запаса.

- Тогда правила знаешь.

- Дык-ть... Мариш, подставляй.

Борщ и вправду был хоть куда. Отнюдь не сплошное сало плавало в нём, а уваристая мясистая рулька; и картошечка была аккуратно порублена кубиками, и свёкла, и морковка, а лук и капусту, похоже, предварительно потомили на сковородке (да, знаю, что не канонический это рецепт, не канонический, но зато вкусно). Только когда я наливал это лакомство Маринке, то обратил внимание, что у неё дрожат руки.

- Что-то не так? – спросил тихо.

- Не знаю, - так же тихо ответила она. – Не могу понять...

Это не было кодовой фразой из знаменитого и сто раз перечитанного романа («В августе сорок четвёртого», если кто не въехал), но я вспомнил именно её – и против своей воли, против объективной расслабляющей реальности – насторожился. Не подавая виду, естественно.

Налил себе, взял ломоть серого, посолил. Нацелился ложкой в борщ. Вот сейчас я подцеплю вкуснятину со дна...

Борщ в миске слегка подрагивал. И даже не слегка. Поверхность его покрывала рябь – круговая стоячая волна, - и в центре миски то и дело вздымался маленький заострённый пик. Я смотрел на это и понимал, что быть такого не может, но оно есть... а потом ступни тоже ощутили вибрацию. Я посмотрел на Маринкину миску – в ней борщ тоже отплясывал. А потом я увидел глаза Маринки – и в них ужас.

- Не предусмотрели, - сказал кто-то сзади.

- Она нас видит, - сказал другой.

И тут, как в Маринкином видении, которое она пересказывала Ирине Тойвовне, всё окружающее смялось, как тонкий бумажный лист, и обнажились тёмно-зелёные пластиковые панели, круглые иллюминаторы, за которыми стремительно поносились верхушки деревьев, - и ровный рокот, который я до того просто отказывался слышать, ворвался в уши. Стол из деревянного стал пластмассовым, и пластмассовыми были тарелки и ложки...

Я оглянулся.

Лучше бы я этого не делал, конечно...

Вертолёт сел рядом с большим ангаром из гофрированного металла. Маринке велели остаться, а меня, подталкивая в спину, повели ко входу. Оборачиваться не хотелось. Всю дорогу я отводил взгляд, но их жуткие морды всё время попадались в поле зрения, то прямо, то в отражениях, и мерещились, даже когда я зажмуривался.

Сразу за дверью была крутая металлическая лестница вниз. Внизу было полутемно и, похоже, жарко. Я стал спускаться. Люк над головой закрылся, и я услышал звук засова.

- Кто здесь? – спросили снизу голосом Джора.

- Это я, Костя.

- Ч-чёрт... и ты тоже...

- И я тоже, брат.

- А Маринка?

Я спустился на пол. Глаза быстро привыкали к полумраку.

- И Маринка...

- Поня-атно...

Все наши были здесь – кто стоял, кто сидел. Джор подошёл к Артуру и без размаха врезал ему в челюсть. Артур рухнул и остался лежать неподвижно.

Главы 18-21

18.

- ...Ну, привезли нас сюда, не сразу в подвал, сначала наверху поставили рядком, и подходит такой... холёный, одни ботинки, думаю, тонн на пять баксов тянут, я уж про галстук помалкиваю... и говорит: так, мол, и так, признавайтесь – кто трогал щит? Ну и на щит этот показывает. На котором мы Маринку несли. Ну, мы руками разводим – типа, все трогали, а что, нельзя было? А если острая необходимость? Хорошо, говорит – а кто первый его тронул? Тут Кобетова принялась права качать. Ну, ты знаешь, как она умеет... В общем, ей дали по морде. Без затей. Тогда Артур говорит: вы, мол, не тех поймали, потому что первые, кто в подземелье пробрался, они на машине не поехали – и, типа, давайте договоримся, я вам всё расскажу, а вы нас отпустите... Ну, этот холёный на него посмотрел и говорит: деточка, ты не с того конца базар повёл. Если ты не расскажешь всё, что знаешь, быстро, вежливо и старательно, то я не то что вас не отпущу, а жить вы все будете ярко, только очень недолго... Ну, Артур и рассказал. Правда, мне он потом заливал, что пустил этих по ложному следу...

- Может, и пустил. Например, случайно, - сказал я. – Ирину Тойвовну он поминал?

- А я не слышал. Его в сторону отвели... Допросили, выдали нам по аэрофлотовскому пайку – и в подвал. Типа, ждите, если всё подтвердится – пойдёте по домам, если нет – сами виноваты.

- И вы всё время тут сидите?

- Ну, а как... постой, Костя, что-то я в твоём вопросе слышу странное. Что значит «всё время»?

- Сколько вы тут сидите? Неделю, больше?

Джор посмотрел на часы.

- Одиннадцать часов. Примерно. Я не сразу...

- Бли-ин! – сказал я. – Как же они нас развели! Вот сволочи...

И рассказал ему о наших приключениях – опустив весь эпизод с Ириной Тойвовной и не упоминая куколку-проводника...

- Да, - согласился Джор, - остроумно. Так вот простенько, шарах по тыкве – и уносите тело. Молодцы...

- Угу, - согласился я. – Не тупые.

- Мягко говоря...

Я встал. Ноги всё равно очень болели – будто я много дней шёл, и шёл, и шёл, лишь изредка отдыхая...

- Тут какая-нибудь вода есть?

- Есть, - сказал Джор.

- Я покажу, - вмешался Хайям.

Подвал имел форму жирной буквы «Е». Вполнакала светились лампочки в потолочных плафонах, забранных проволочными решётками. Мы сидели кучкой (и лестница спускалась здесь же) у основания короткой палочки. Хайям же повёл меня в конец длинной верхней. Здесь была тёмно-синяя фанерная выгородка с грязным унитазом и железная раковина с одним краном над нею. Стояла также и табуретка.

- Куда вы шли? – тихо спросил Хайям, когда я, посетив выгородку, разулся, забрался на табуретку и подставил распухшую ступню под холодную воду.

- Всё равно не дошли, - так же тихо сказал я.

- Так всё-таки?

- Помнишь два столба? И туман?

Хайям помолчал.

- Вот так, да? – сказал он наконец.

Больше он ничего не спросил, а я ничего не добавил. Подержал под струёй воды и вторую ногу, потоптался, пошевелил пальцами, обсыхая, надел чистые носки, эти постирал обмылком, отжал и сунул в карман – может, ещё пригодятся. Меня этой нехитрой премудрости научили ещё до армии, и она мне многажды уберегла мои многострадальные ноги. Передаю эту мудрость вам, не пренебрегайте. Самые простые вещи нередко оказываются крайне полезными.

На обратном пути я присматривался к стенам. Под потолком виднелись отдушины, но пролезть в них могла разве что кошка.

- Я уже смотрел, - сказал Хайям. – В том конце коридора есть дверь. Но она железная и без замка. Во всяком случае, без скважины. С нашей стороны не открыть. Боюсь, что выход тут только один.

- Телекамер не видел?

- Нет. Но мог и не заметить.

- Это да...

Но оказалось, и Хайям, и все остальные не заметили кое-чего гораздо большего, навроде слона. Едва мы вернулись к основной группе, как раздалось негромкое урчание, и стена, что была в торце «короткой палочки», отъехала в сторону. Ударил свет, и в этом потоке света появились трое – в мешковатой униформе, перетянутой ремнями, и в каскетках на головах. Позади них стояло что-то здоровенное, я подумал, танк, но нет, больше танка, укрытое брезентом.

- Встали, - сказал тот, что шёл посередине и немного впереди остальных. Когда он подошёл совсем вплотную, а меня немного перестало слепить, я его узнал: это был бритый наголо лже-спасатель, стоявший рядом с «капитаном Шараповым»; он сказал нам: «Ни слова, ясно?», его я хотел застрелить первым, если дотянусь до пистолета Шарапова, и это он убил Сергея Рудольфовича...

Мы кое-как встали.

- Видно? – спросил он через плечо.

- Да, видно, - раздался голос из скрытого где-то динамика. Скрытого, наверное, там же, где и камера. – Итак, считаю до пяти...

- Но я правда не понимаю, о чём вы... - это был искажённый, но вполне узнаваемый Маринкин голос. – Я не понимаю! Объясните мне! Я не могу сказать того, чего не понимаю!

- ...четыре...

- Не надо! Пожалуйста, не надо!!!

- Пять. Ульфур...

Бритоголовый молниеносно выхватил из кобуры пистолет и выстрелил.

Маринку провели внутрь ангара. У самых ворот стояло несколько вездеходов и квадроциклов, чуть подальше – катер на воздушной подушке и маленький серебристый вертолёт на поплавках и со сложенными лопастями. У стен сгрудились снегоходы – для них был не сезон. А впереди виднелась другая стена, белая и выпуклая, и к небольшой дверце в ней вела приподнятая на полметра над землёй гулкая дорожка: два длинных стальных профиля с уложенными поперёк дощечками из какого-то красивого, с рельефным рисунком, дерева.

Конвоир постучал в дверь, и она тут же открылась. За дверью ждала женщина в наряде официантки или горничной: кружевной передник, кружевная наколка на волосах... Она кивнула конвоиру и молча показала Марине: заходи.

Маринка вошла.

Внутри огромного кубического помещения гулял ветер, пахнущий тревожно и свежо, как на берегу моря; доносился мерный шум волн. Громадные камни, обкатанные прибоем, живописно громоздились один на другой, образуя искусственный утёс с деревянной площадкой наверху; к ней шла нарочито грубая лестница из брёвен и толстых плах. На самом верху, опершись на перила, стоял и смотрел вниз крупный, высокий, очень породистый мужчина лет пятидесяти.

- Давно жду, - сказал он. – Поднимайся. Икка: кофе, пирожные, фрукты – быстро.

Женщина сложила руки перед грудью, поклонилась в полуприсяде и юркнула под лестницу – очевидно, там была устроена кухонька с кладовушкой.

Марина стала подниматься, стараясь не торопиться и в то же время не тормозить. Пока что – и это было понятно – другого пути не намечалось.

- Устала? – спросил хозяин, когда она дошагала до самого верха. – Присаживайся. От меня бегать бессмысленно, зато быть рядом со мной – полезно и приятно.

- Вы всем незнакомым женщинам тыкаете? – спросила Маринка.

- Да. У нас, наверху, так принято. Не обращала внимания?

- Что чем выше, тем хамоватее? Как же, обращала. Надеюсь, мне не надо будет делать три раза «ку»?

- Нет. Чувствуй себя свободно. Если хочешь, можешь тоже говорить мне «ты». Кстати, я Саша. Или Александр Петрович, что всё равно. Или просто Волков. Как тебе удобнее.

Маринка уселась за столик. Он был из незнакомого полированного полупрозрачного камня.

- Я вас где-то видела, - сказала она.

- Возможно. Но это не имеет значения.

- А что имеет.

- Щит. Ты помнишь щит?

- Смутно... помню, как Костя его уронил, а я хотела подобрать...

- Зачем?

- Вообще-то в нас стреляли. Кажется, ваши люди.

- А, ну да... Глупо получилось. И хорошо, что всё обошлось.

- Всё? – горько спросила Марина. – А Сергей Рудольфович? А спасатели?

Волков хотел что-то сказать, но тут по лестнице, быстро-быстро семеня, взлетела служанка с подносом и стала расставлять на столе кофейник, чашечки, блюдечки... Наконец на своё место взгромоздилась фигурная ваза с персиками и виноградом, и служанка, пятясь и кланяясь, исчезла.

- Удобно, - сказал Волков. – Хорошая ведьма – мёртвая ведьма...

- Так всё-таки? – спросила Маринка.

- Видишь ли, в чём дело... Когда вы каким-то чудом обнаружили эту древнюю крипту, проникли в неё – вы запустили мощный процесс, который, если не взять его под контроль, довольно скоро сделает жизнь на планете невыносимой. А для того, чтобы взять его под контроль, времени у нас очень мало – сутки, скажу это сразу. Если бы крипта так и оставалась закрытой – то никакого пожара бы не было, и мы бы готовились к событиям медленно, аккуратно и незаметно; и уж точно никто бы не погиб. А так... какой смысл щадить тех, кто всё равно умрёт через неделю или месяц?

- Ум... рёт?.. – Маринка поперхнулась печеньем.

- Да. Такое уже было однажды – тридцать девять тысяч лет назад. От той цивилизации не осталось почти ничего – и, пожалуй, совсем никого. Во всяком случае, в наблюдаемом мире.

- И вы так спокойно...

- Чтобы было понятно – мне почти две тысячи лет. И независимо от того, уцелеет ли человечество, я – точно уцелею. Может быть, мне удастся спасти миллионов сто-двести – и стать у них богом. Это было бы забавно. Но гораздо больше мне хотелось бы сохранить человечество в нынешнем его виде, потому что я успел к нему привыкнуть. Во всех смыслах, от сентиментального до утилитарного. Мне удобно, комфортно, я ничего не хочу менять.

- Две... тысячи? – Маринка помотала головой. – Лет?

- Да. Но я не Христос и не Вечный Жид. Я даже родом из близких мест, мои предки пришли сюда с колесницами хуурагов, а хуураги – это общие предки всех угров, выживших и сгинувших. Но об этом я расскажу как-нибудь в другой раз, после того, как мы выиграем наши сегодняшние сутки... Итак, ты, насколько я понимаю, первой взялась за щит?

- Наверное. Я просто не помню этого момента... Нет, что-то помню. Как будто... удар. Белый взрыв. Без звука, только вспышка. В виде звезды...

- Вот такой? – и Волков на салфетке набросал семиконечную звезду с лучами разной длины.

- Похоже. Очень похоже.

- Тогда всё становится ещё страннее. Потому что обычный человек этого воздействия не вынес бы. Смерть или начисто выжженный мозг. Кто ты, девочка?

- Я? Просто... Просто я.

- Расскажи про свою семью.

- Семья как семья. Я да мама. Отец нас бросил... впрочем, он умер уже, спился. Мама... просто мама. Бухгалтер. Что может быть обычнее?

- Ну... многое. Мама больше не пыталась выйти замуж?

- Нет.

- И друзей у неё не было?

- Я в её личную жизнь не лезла. Как и она в мою.

- Так были или нет?

- Не замечала.

- Бабушки, дедушки, дяди, тёти?

- Бабушку одну я помню, очень смутно – совсем маленькая была. Остальных не застала. Нет, родственников нет вообще.

- У вас дома много цветов?

- Цветов?

- Ну да. Комнатных растений.

- Тогда не цветов, а деревьев. Много. Жить почти негде. Пальма, лимон, фисташка, кофе...

- Кошки, собаки, мыши, рыбки?

- Нет. Даже тараканов.

- Ну, сейчас тараканов нигде не встретить... что, кстати, может быть своего рода сигналом... Но об этом мы тоже поговорим потом. Когда покончим с насущными проблемами. Теперь о тебе. Ты по характеру замкнутая или общительная?

- Ни то, ни другое. Как сказать... я люблю общаться – со мной не очень любят.

- Почему, как ты думаешь?

- Потому что я колючая. Легко могу обидеть ни за что. Потом ругаю себя, но... В общем, не очень со мной хорошо людям. Неуютненько.

- Но весь мир ещё не идёт на тебя войной?

- Я понимаю, что мир сошёл с ума. Но не до такой же степени.

- Возможно, что миру действительно не выстоять против тебя... Теперь я задам вопрос, а ты прислушайся к себе, и только потом ответь, хорошо?

- Ну...

- Предположим, у нас ничего не получится, и мир начнёт гибнуть. И люди узнают, что ты всему виной. Им же не объяснить, что ты – только последний штрих, поворот ключа... Так вот: как ты это воспримешь?

- Что они будут обо мне думать такое?

- Да. При этом они ничего не смогут тебе сделать... да и сама гибель мира тебе тоже ничем не будет грозить.

Маринка прислушалась.

- Ничего не чувствую. По-моему, мне всё равно. То есть я бы не хотела, чтобы мир погиб...

- Но ты ощущаешь его отдельно от себя?

- Примерно так.

- Ну, что же... Всё сходится. Хочешь узнать о себе немного нового?

- Даже так?

- Да. Пойдём.

19.

Всё это Маринка рассказала мне немного позже, а ещё немного позже я, пока сидел и ждал её, записал по свежей памяти на диктофон. А вот то, что я помню сам, помню даже сейчас, отчётливо и без тени сомнения:

-... и ещё раз! Нет, ты смотри, смотри! Ты не отворачивайся! Ты! В этом! Виновата! Итак, снова: ты говоришь мне стафу – или ещё один...

- Я не знаю никакой стафы! Что такое стафа? Я не знаю, честное слово! Объясните же!

- Молитва, заклинание, пароль... то, что отопрёт щит. Ты должна была получить её, когда коснулась щита. Это она – стафа – показалась тебе белой звездой. Это она чуть не убила тебя.

- Но я не знаю...

- Ульфур!

- Не надо! Я же не могу вспомнить того, чего не знаю! Этого нет во мне! Ну чем я могу доказать?! Ну, влезьте мне в мозги, режьте меня – ребят-то зачем?..

- Ты мне ещё нужна. Ульфур, давай. Один... два...

Ульфур смотрел мне в переносицу. Глаза у него были жёлтые, волчьи. И я знал, что ничего не успею. Он быстрее. Ещё я знал, что сейчас умру, как пять минут назад умер Илья, и больше ничего не будет. Это была совершенно деревянная мысль. А ещё пришли слова, которые я беззвучно бормотал, едва шевеля губами и не отдавая себе отчёта в том, что они значат. Если бы я хоть что-то соображал, я бы удивился, как легко они складываются.

Меня нет, я прозрачен, как стёклышко

Я лечу высоко над страдой

Я скользнул через узкое горлышко

И пролился студёной водой

Я прилип тополиной пушинкою

К тёмной волчьей косматой спине

Я растаял случайной снежинкою

И в глаза ты глядишь - не мне.

По ту сторону микрофона раздался какой-то шум, вскрик, удары, шуршание, скрежет. Потом вернулся голос:

- Пять.

Ульфур вскинул руку с пистолетом – и, продолжая смотреть на меня, выстрелил в Хайяма...

Потом они повернулись и ушли. Дверь закрылась, и стало почти темно.

Здесь у меня спасительный провал в памяти. Я не помню, кто как себя вёл, что говорил и что делал. Ну, сами представьте себя на нашем месте... хотя это, наверное, невозможно. Вот только что рядом с тобой случилось две смерти, два убийства, но убили друзей, убили не тебя... скажи честно, ты сможешь сдержать радость? Облегчение хотя бы? Убитые сразу оказались где-то далеко-далеко...

Нет, кое-что я всё-таки помню. Помню, что Илья умер сразу, потому что крови под головой было совсем мало, а Хайяму пробило шею, и он истёк кровью, и Артур пытался ему что-то пережать, заткнуть... он сам был потом весь в крови с головы до ног. Я помню Патрик, которая сидела под стеной, сжав колени локтями и пытаясь ладонями закрыть себе и уши, и глаза, и рот... я её тронул, и она дёрнулась, как от удара током. А Валя была как-то нечеловечески спокойна, только всё время отрицательно покачивала пальцем: я что-то забыла, я что-то забыла, но я обязательно...

Потом я, Джор и Артур отнесли убитых в дальний конец коридора, а когда вернулись – Вика, рыдая, пыталась какой-то тряпкой стереть кровь с пола, и я почему-то закричал на неё: не смей этого делать! Не знаю, почему. Она смотрела на меня круглыми глазами и даже не истерила, настолько непонятным был для неё мой поступок. А я откуда-то знал, что если мы сейчас сотрём следы – то потом ничего не вспомним. Откуда я мог это знать?..

Нет, ерунда. Ничего я не знал. Просто сам этот жест: побыстрее затереть, уничтожить следы смерти наших товарищей - показался мне... нет, слова не подберу... то ли трусливым, то ли хамским... в общем, неправильным.

А может, мне просто хотелось наорать на Вику.

Из-за этого мы снова чуть было не подрались с Артуром.

В общем, всё было плохо. И могло стать только хуже.

Тут ещё погас свет...

Вспомнил: когда Вика тёрла пол, она проклинала Маринку за идиотское упрямство, она жизнями нашими готова пробросаться, партизанка, сволочь... И я то ли не расслышал слов, но понял, что Вика опять взялась себя по-гадски накручивать, то ли как раз расслышал, взбеленился, но наорал про другое – про то, что меня хуже всего взбесило: парни ещё коченеть не начали, а их уже стирают с доски. К тому же Хайамовой курткой...

Маринка тем временем лежала в отключке. При этом она странным образом видела саму себя – как бы из-под потолка, видела сидящего в задумчивости Волкова, видела стены и видела то, что находится за стенами – смутно, но видела. Она даже сумела рассмотреть путь наружу: через соседнюю маленькую комнатку, потом по лестницам, потом подземный бункер с рядами клеток, потом снова лестница, но уже вверх – и усечённая бетонная пирамида выхода с тяжёлой наклонной дверью...

- Хватит, - поднял голову Волков. – Хватит, я сказал!

Он ударил ладонью по стальному столу так, что тот загудел, как колокол. Щит, закреплённый на нём под раструбом ультрафиолетового прожектора, добавил в гудение свою ноту.

Лиловая мерцающая искра, которая всё это время металась по лабиринту – а лабиринтом, очень сложным, была почти вся выпуклая поверхность щита, на какое-то время остановилась, как бы прислушиваясь к происходящему.

(«Ты знаешь, что это?» - «Нет», - «Это душа моего отца», - «Как она попала сюда?» - «В момент смерти; это очень злое и подлое колдовство, я не хотел бы о нём говорить», - «Что же с ним случилось, с вашим отцом?» - «Ему отрубили голову – этим самым щитом, острой кромкой. А потом ему отрубили ноги и сожгли, чтобы он не смог выйти из могилы. Очень практичный оказался ход: когда я спустился в Нижний мир, я не смог вывести отца, хотя нашёл его и даже почти говорил с ним...» - «Почти говорил? Это как?» - «Побываешь в Нижнем мире – поймёшь. Если ты мне поможешь, я тебя научу».)

- Вставай, - сказал Волков. – Время уходит. Тебе оно нужнее, чем мне.

Маринка поднялась. Тело было чужое.

- Ты действительно не знаешь стафы, - сказал Волков. – Это удивительно, но это правда. Тогда у нас остаётся единственный выход: ты отправляешься в Весиалюэ, к колдуньям. Узнаёшь у них заклятие и приносишь мне. Тогда можете все убираться к мамочкам. Если не приносишь, то ровно через сутки я прикажу начать убивать этих твоих приятелей – скажем, по одному в час. Причём каким-нибудь весёлым способом. Прикажу отдавать их волкам. Что скажешь?

- Что такое Весиалюэ? – мрачно спросила Маринка.

- Преддверие Похьйоллы, если тебе это что-то говорит. Место за краем, но всё-таки очень близкое к нашему миру. Туда можно попасть просто по рассеянности...

- Туман?..

- Да-да. Умница. Туман образуется там, где граница истончается до толщины волоса.

- Понимаю, понимаю... Почему я? Почему не кто-то из ваших подручных?

- Потому что ты, деточка – очевидная потомственная колдунья. Изобразишь возвращение заблудшей – они и растают. Ах, да, я не сказал: Весиалюэ населена исключительно ведьмами. Бабье царство. Тебе понравится.

- Как я его найду?

- Дам проводника.

Маринка медленно кивнула, как будто прислушиваясь к тихому голосу внутри себя.

- Мне нужно взять кого-то из своих, - сказала она.

- Зачем?

- Не знаю. Чувствую.

- Интересно... Да, похоже, я всецело прав относительно тебя. Ты колдунья по рождению, и ты становишься колдуньей по сути. Тебя мамочка ничему такому не учила?

- Наоборот, - сказала Маринка. – Запрещала.

- Что ж, тоже способ. Даже более эффективный, пожалуй... Хорошо, одного возьми. Это должен быть мужчина?

- Кажется... кажется, да. Да.

- Выбирай.

- С которым мы... с которым нас...

- Неплохой выбор. Шарп!

Так я оказался перед Волковым. Он какое-то время смотрел на меня, как большой учёный на таракана, представляющего ограниченную научную ценность.

- Любопытно, - сказал он некоторое время спустя. – Очень любопытно... А что, молодой человек, если тут у нас всё закончится хорошо – не хотел бы ты поработать у меня? Не как эти... - он качнул головой в сторону Шарпа и пары выворотней, которые меня привели. – На хорошей интеллектуальной и очень интересной работе? За очень приличные деньги?

- После того, что?.. – начал я. Честно говоря, Волков меня ошеломил этим предложением. Едва ли не больше, чем ошеломило всё остальное, вместе взятое.

- А почему нет? – удивился Волков. – Я, в отличие от остальных крупных работодателей, всего лишь ничего не скрываю от нанимаемых. Предпочитаю полную ясность и открытость. Со мной любого может ждать что угодно, кроме разочарования... Впрочем, я не тороплю. Вернётесь – вернёмся к теме. Не вернётесь – ну, что поделаешь. Судьба.

И, повернувшись к Шарпу, сказал:

- Сделаешь всё, чтобы вернулись.

Я ждал, что Шарп ответит как-то по-военному – «так точно» или «слушаюсь», но он только мрачно кивнул.

(Запомнить: в комнате одновременно было четверо: Маринка, Волков, Шарп и я. Охранники топтались за дверью. И не было ни одного момента, когда кто-то выходил. Или вошёл и незаметно остался. И вниз мы все спустились так же – вчетвером. Только потом Волкова позвал какой-то длинный в белом халате, и он точно ушёл, а мы остались, Шарп, Маринка и я...)

Вылетели на том маленьком вертолёте, «робинсоне»; сначала, конечно, пришлось подождать, когда его выволокут на руках на площадку, поставят на место лопасти, заправят. Пришла девушка-пилот в круглом оранжевом шлеме и в тёмно-серой куртке из какой-то металлизированной синтетики, отливающей по изгибам то фиолетовым, то зелёным.

- Ин-те-ресно... - пробормотала Маринка, глядя на неё.

Шарп услышал.

- Да, Икка – наша беда и выручка. Универсальная девушка, на все руки. Но только на руки, к сожалению...

- Я уже поняла, что с ней что-то неладно, - сказала Маринка. – Но что именно?

- Да просто мёртвая, вот и всё, - сказал Шарп. – Шеф из неё душу вынул.

- Э-э? – не смог сформулировать я.

- В прямом смысле. Вынул и спрятал. Теперь она – его вещь. Очень удобно, и я бы от такой не отказался...

- Типа зомби?

- Зомби делают из мертвецов, - тоном усталого наставника сказал Шарп. – А это – вещь. Переделана из живой. Причём из ведьмы, что особо удобно.

- Э-э?.. – теперь не могла сформулировать Маринка.

- Удобно, что она может мотаться через границу свободно. Вон, мои волки – сдохнут, нам – мозги взъерепенит, а её – хоть бы хны.

- Мозги – что?

- Ну, некоторое время мы будем не вполне в себе. Это они специально так сделали, чтобы, если кто случайно туда-сюда шастанёт, всё сваливал на перегрев и перепой. На самом деле ничего страшного, надо просто знать, что ты не в себе – и контролировать.

- Мы же вроде уже?.. – я показал рукой, что границу какую-то мы пересекали и туда, и обратно. – И ничего.

- Нет, вы на ней постояли, на границе. На нейтральной полосе. «А на нейтральной полосе цветы – чрезвычайной красоты!» - вдруг пропел он на удивление мелодично. – Когда пересечём, почувствуете. Ничего не бойтесь, я с вами. А высадимся, держитесь ко мне поближе и всё делайте, как я скажу. Там иной раз реакция может понадобиться...

20.

Было не то чтобы пасмурно, но солнце скрывалось за дымкой, и ничто не отбрасывало теней. Невозможно было понять ни какой час, ни куда мы летим.

(Я сказал, что у нас отобрали всё – и часы, и мобильники, и мой несчастный компас? Но почему-то оставили фотоаппарат и диктофон. Ещё нет? Ну вот, сказал. Может, собирались потом прослушать, посмотреть... не знаю.)

Кабина «робинсона» - это такой пузырь из прозрачного пластика, дающий полный обзор во все стороны. Сидишь, как на жёрдочке посреди вселенной...

Икка вела машинку невысоко над деревьями, а иногда, когда позволяла местность, спускалась совсем низко, так что сосны оказывались вровень с нами, справа и слева. Внизу сначала была просто тайга, такая же, по которой мы так давно – в прошлой жизни – блуждали, а потом началось что-то чудовищное, какое-то месиво громадных камней, косо вздыбленных обломков плит, бурелома; деревья – все – были искорёженными, со страшными лапами, грозящими небу... Часто-часто мелькали крошечные озёра, многие соединялись между собой узкими водяными усиками, а иногда перемычки угадывались по дорожкам высоченной осоки. Да, наверняка местность внизу была совершенно непроходима.

Потом впереди возникло странное марево. Я один раз видел такое в горах, когда оказываешься на высоте облаков, но самих облаков нет, а солнечные лучи преломляются и дробятся на границе воздушных слоёв. Больше всего это похоже на игру света на тонком-тонком льду, но только призрачнее и текучее. Ледок, который образовался не на поверхности воды, а на бескрайнем полотнище из невидимого шёлка...

Вот что-то подобное и развернулось вдруг на полгоризонта. Оно поджидало.

Шарп оглянулся и прокричал:

- Приготовьтесь! Ща болтанёт!

И через пару десятков секунд, когда марево своим краем стало забираться под вертолёт – таки да, болтануло.

Я смотрел в тот момент на Маринку – и, честное слово, впервые в жизни видел, как у человека в буквальном смысле глаза выпрыгивают из орбит. То есть, конечно, это была иллюзия, галлюцинация или что там ещё – но на миг глаза её действительно сделались размером с яблоки и повисли перед лицом. Она вскрикнула и прижала их руками – и, наверное, вернула на места, потому что, когда отняла руки, то никакого ужаса уже не было, всё было нормально... ну, почти нормально. Безумные были глазки, если честно.

Я, наверное, так поражён был этим, что не заметил, как мир перевернулся. Вертолёт летел теперь вверх поплавками под мерцающей дымкой, а внизу вдруг образовалась исполинская туманная воронка с чёрным отчётливым кругом в центре, и этот круг был бездной. Я вцепился одной рукой в край сиденья, а другой придерживал Маринку, потому что она, похоже, не понимала, что происходит, что может упасть и исчезнуть в бездонном полёте, размахивая от счастья руками. Она хохотала, как от щекотки.

Потом верх и низ вернулись, куда положено, но совершенно определённо поменялось правое с левым. Я раньше сидел слева, Маринка справа... а сейчас всё было наоборот. Какой рукой я пишу? – вот этой... или этой? Сердце... вообще не бьётся. Замерло и дрожит, но где? – точно посередине...

Шарп оглянулся. Лицо его было составлено из двух. Помните классический тест-картинку: кого вы видите, старуху или молодую девушку? Так вот, и здесь было то же самое. Только не старуха и девушка, а молодой романтик и усталый злодей. Романтик смотрел вперёд и только краем глаза на меня, злодей уставился в упор. Я изобразил полуулыбку-полуоскал. Шарп оскалился ответно.

Вертолёт наклонился и стал описывать круг. Потом ещё и ещё. Икка явно искала что-то. Нашла. Сбросила скорость, и вертолёт медленно пошёл вниз. Радужное марево вблизи стало тем, чем, наверное, и было изначально: туманом. В нём образовалась вмятина от струи ротора. Мы спускались. Вмятина превратилась в дыру с тёмной рябящей водой на дне. Потом туман сомкнулся над нами. Темнее не стало. Но стало... иначе. Не знаю, как. Но иначе. Мы приводнились.

Берег оказался неподалёку – каменистый, не подойти. Для Шарпа это не было препятствием: он вытащил из-под ног зелёный свёрток, дёрнул за верёвочку - и бросил свёрток вниз, между поплавками. Тот быстро развернулся и превратился в приличных размеров лодку. Шарп спрыгнул в неё первым, потом велел мне спуститься и замереть на корме, потом принял Маринку. Бросил на дно небольшой рюкзачок. Места хватило бы ещё на одного-двух пассажиров. Я думал, что сейчас откуда-нибудь появятся вёсла, но вместо вёсел Шарп вытащил из кармашка на борту лодки пульт с тянущимся проводом. Под дном почти неслышно заворчало, и лодка поплыла прочь, оставляя вертолётик покачиваться на волнах.

- А сесть на сушу мы не могли? – спросил я.

- Не-а, - он покачал головой. – Тут такая суша... нога человека не ступала и не ступит. На ту сторону поплывём.

- Вертолёт будет нас ждать?

- Как скажу, так и будет. С чего вдруг интерес прорезался?

- Не люблю зависеть от привходящих, - сказал я. - Как я понимаю, вы тоже тут... не хозяин. И далеко не заходили. А нам вернуться надо. Кровь из носу.

- Без меня Икка вас всё равно не повезёт. Шеф ей так и сказал. Поэтому на побег можете не рассчитывать. Вот без тебя, пацан, ей разрешено обратно лететь, а без меня или девушки – нет, никак. Шеф, он сквозь землю видит, его на кривой так не объедешь.

- Что же он – сквозь землю видит, а крипту не нашёл? – спросила Маринка, не оборачиваясь.

- Уела, - сказал Шарп и довольно заухал.

Мы плыли около часа – по внутренним часам, которые могли вести себя как угодно, хоть отматывать время назад. Вокруг был туман – но не сплошная пелена, в которую мы погрузились с дедом Терхо, а с приличной видимостью – при таком тумане машины на шоссе даже скорость особо не снижают. Вода в озере была гладкой, но почему-то матовой. Я даже специально перегнулся через борт, чтобы увидеть своё отражение – и не увидел.

Как Шарп ориентировался, я не знаю. Ни разу не видел, чтобы он посмотрел на компас или навигатор. Но приплыли мы, похоже, ровно туда, куда он целился – на маленький песчаный пляжик между двумя мангровыми зарослями из гигантской осоки в воде и каких-то неимоверных, выкрученных во всех суставах, поросших мхом и мочалом ив по берегам.

Сразу запахло прелью. Не гнилью и не тиной, а именно прелью – как от кучи листьев, долго простоявшей под дождём. И ещё немножко грибами.

- Ну вот, - сказал Шарп довольным голосом. – Теперь пешочком немного, и мы, можно сказать, у цели...

Мы выгрузились, Шарп затянул лодку на берег, перевернул и сунул под склонившиеся ветви. Она тут же слилась с фоном.

- Теперь, ребятки, слушайте дядю внимательно, - он сцепил пальцы и качнулся с пяток на носки и обратно. – Мы на земле Весиалюэ, а это значит, что тут ничему нельзя верить. В первую очередь глазам. Поэтому идите строго за мной, желательно след в след, а прежде чем ступить ногой, пробуйте землю колом. На каждом шаге. Даже в том месте, куда перед вами двое уже наступили и ничего. Это понятно? Идти будем медленно и солидно. Может быть такое, что вдруг накатит страх. Перед чем угодно. Ещё может сильно поманить или поблазнить. Здесь главное – не дёргаться, замереть сусликом и мне сказать. Ну, или хотя бы пискнуть. Потому что если куда-то побежите... тут вам и хана.

- И как долго нам идти? – спросила Маринка с интонацией избалованной девчонки.

- Будет зависеть, - сказал Шарп, криво усмехнувшись. – Но рано или поздно придём.

- Вы здесь в который раз? – спросил я.

- В сто первый. Зачем это тебе?

- Просто. Грибочки собирали?

Невинный мой вопрос заставил Шарпа дёрнуться. Он не ответил, а я понял, что попал в цель или рядом с целью.

- Ну, всё, - сказал он. – Бери рюкзак, студент. Трёп окончен, перекура не будет, равнение мне в затылок – и шагом марш.

На краю пляжа мы подобрали валявшиеся там крепкие колья – толщиной в черенок лопаты и метра два с четвертью длиной. Мой был неоднократно пользованный, аж отполированный чьими-то руками...

Тропинка, по которой повёл нас Шарп, была высыпана жёлтым песком.

Сначала мы шли через лес – частый, тонкий, неприятный, серый, больной, с чахлой травой и с деревьями почти без листвы. Какие-то птицы дрались и шумели вверху. Шарп вышагивал впереди, Маринка за ним, я замыкал. Как и велено было, я регулярно тыкал колом перед собой, убеждаясь, что земля по-прежнему твёрдая. Занятие это было тупое и пока что ненужное, но раз велено было делать – я делал.

Однажды я увидел шагах в десяти от тропинки гриб. Он возвышался над травой сантиметров на сорок – полусложенный зонтик. Цветом шляпка была точь-в-точь как куртка лётчицы: серая, с отливом то фиолетовым, то зелёным. Мне показалось, что края шляпки тихонечко шевелятся.

Как бы услышав мои мысли, Шарп остановился и своим колом показал на гриб:

- Во, видел? Это маленький, а высушить такой взрослый и привезти в Амстердам – тридцать тонн евров в кармане. Понял, пацан? Но выходить на него надо, как на тигра...

- Кусается?

- Типа того. Ладно, пошли дальше. Может, на обратном пути... да и пусть подрастёт. Злее будет.

Ну что ж. Я пополнил свою кладовую кусочком новой бесполезной информации.

Я говорил, что помню множество совершенно ненужных вещей? Нет, не говорил. Нормальные люди узнаЮт что-то новое, используют – и благополучно забывают. Выбрасывают, как обёртку от мороженого. Бесполезное забывают ещё быстрее, чтобы не захламлять полезную площадь на чердаке. Хороший такой встроенный механизм «защиты от дурака». А у меня всё застревает в башке. И не сказать, что я эйдетик или там какой-нибудь человек-магнитофон или человек-фотоаппарат – нет. Я запоминаю что-нибудь не лучше и не быстрее других. Мне так же, как и всем, приходится учить, повторять, зубрить... Просто я гораздо медленнее забываю. И всё это незабытое беспорядочно ворочается внутри и время от времени вспоминается... потом отходит, уступая место другому, столь же ненужному... В общем, практической пользы от этого никакой, а противно временами бывает.

Буквально через двадцать шагов лес кончился, и Шарп провалился в болото.

21.

Похоже, он просто сам на несколько секунд забыл о собственных наставлениях не только смотреть под ноги, но и тыкать колом (может быть, вид грибочка вызвал у него воспоминания и отвлёк)... в общем, он единым шагом провалился по пояс – и замер, раскинув руки, будто боясь их испачкать.

Маринка от неожиданности присела, а я, пробуя дорогу колом – твёрдо... твёрдо... твёрдо... мягко... опять твёрдо... - обошёл её и встал чуть впереди и рядом.

Лес вокруг не то что исчез – все деревья остались на местах, - но изменился, будто на него взглянули под другим углом или при другом освещении. Кочки, гниловато-сочная трава, подозрительно ровные зелёные проплешины... Тропинка длилась, но пунктирно.

Пока я сосредотачивался, Шарп погрузился по грудь. Теперь он осторожно нащупывал в грязи затонувший кол. Нащупал. Выволок. Стал им плашмя искать опору. Не получилось. Не получилось. Не получилось...

Маринка судорожно дышала рядом.

Я сделал ещё шаг вперёд, оглянулся. Теперь Маринка смотрела на меня – и, хотя не говорила ни слова, я буквально до дрожи чувствовал, что её наполняет: а может, так и надо? Пусть тонет? А мы – как-нибудь...

Я чуть качнул головой, встал на колени, опёрся левой рукой о кочку – и протянул кол к Шарпу. Коснулся его плеча. Он сидел в грязи уже по подмышки.

Шарп всё понял. Я поражался его самообладанию. Он медленно поднял правую руку, взялся полной пятернёй за конец кола, стал медленно и осторожно поворачиваться. Я, подлаживаясь под его тягу, стал принимать кол на себя. Тут надо не торопиться, грязь держит липко и, чем сильнее тянешь, тем сильнее она сопротивляется; если же тянуть медленно, буквально по сантиметру, она подаётся...

И тут моя левая рука провалилась сквозь кочку. Я ухнул лицом вниз, в самую грязь, выпустил кол, но тут же его схватил... опора была только от середины груди и ниже, свободной рукой я оказался в той же яме, что и Шарп – и теперь сползал туда весь, и не сказать, что медленно. И Шарп погрузился, на поверхности была только его голова со страшно скошенными в мою сторону глазами, я понимал, что ему хочется от души обматерить меня, рас-стяпу... и тут Маринка ухватила меня за ноги и потянула.

То есть я знал, что это может быть только Маринка и более никто. Поверить было трудно. Стальная, чудовищной силы хватка, пальцы продавили плоть сквозь ботинки до самых костей. И то, с какой силой она тянула... это что-то страшное. Я заорал: «Легче! Легче! Ты мне ноги сломаешь!» Она не сразу, но сообразила. Кол выскальзывал у меня из рук, поскольку и руки, и кол – всё теперь было в грязи.

- Тормози! Хорош!

Она перестала тянуть, но не отпустила меня – а, перебирая за штаны, за куртку – дотянулась до кола, ухватилась за него...

- Медленно! – предупредил я.

Она поняла. Кол пошёл медленно, но с неотвратимостью гидравлического пресса. Я не тянул, я цеплялся. Шарп, весь в грязи, выползал на твёрдое место, на тропу – как кит, которого тянут лебёдкой.

Там, где Маринка упиралась в землю, остались глубокие борозды.

- Ну, ребята... - дыша, как тот же кит на берегу, сказал Шарп. – Ну, ни фига ж... оплошал... Ф-фу-ххх... Вам бы утопить меня, а вы...

- Объяснять? – спросила Маринка жёстко.

- Сам пойму... - Шарп откинулся и помотал головой. – Ну, блин... бывает же. Расскажешь – не поверят...

Сразу встать я не смог. Маринка так измочалила мои голеностопы, что там всё вздулось и побагровело. Кости вроде бы не хрустели, но все остальные прелести были налицо... тьфу, в наличии. Шарп посвистел, глядя на это, вытащил из кармана жилетки – он, как и я, много чего таскал в карманах – тюбик без всякой этикетки, открыл его, понюхал – и велел мне втирать эту гадость, пока не впитается. Мазь действительно пахла мерзостно – дерьмом и скипидаром, - но уже буквально через пару минут боль начала отступать.

- Минут через десять ещё раз намажешь, бинтом затянешь – и к утру как рукой...

- Что это? – я смотрел на тюбик, словно стараясь прочитать отсутствующую надпись.

- У нас всё самое лучшее, - хмыкнул Шарп. – Такого больше нигде не найти. Да, не простая ты девушка, - подмигнул он Маринке, - правду шеф говорил...

- Да пошёл бы он, ваш шеф...

- Шеф сам кого хочешь пошлёт. Далеко-далеко... - он засмеялся чему-то внутри себя. Мне кажется, грязевая ванна немножко подвинула его в нашей маленькой иерархии – он стал меньше и проще. – Правда, многих возвращает. Это у него прикол такой есть. Пойди туда, только я знаю куда, захочу – верну, захочу – там оставлю. Правда, смешно?

- И вас посылал?

- Было дело. Давно только.

- И куда же?

- А чёрт его знает. Равнина чёрная, как из шлака – пока глАза хватает. И тучи низко-низко, быстро-быстро...

- Но вернул?

- Как видишь.

- Добрый, да?

- Неправильное слово. И «злой» - неправильное. Он вот так, поперёк... - и Шарп показал руками, насколько перпендикулярен Волков оси «добро-зло». – Ну... колдун. Другие понятия. Он знает, что ему нужно, а нам не понять. Нам главное – понять точно-точно, что он приказывает. И делать.

- Но вы-то – человек? – уточнила Маринка.

- Да.

- И как же так получилось, что вы...

- Служу ему? Так вот и получилось. Душу я продал.

- Оба-на. За сколько?

- Не сосчитать... У меня жена и сын, три месяца, погибли. Пьяный угонщик... Ну, Волков мне и предложил – давай, говорит, сделаю так, что как бы не было этой аварии, а ты мне служить будешь...

- И сделал?

- Сделал. Он всё, что скажет, делает. Иногда, конечно, по-колдунски... ну, типа, в точном смысле, слово в слово, а что вы там думали да подразумевали – это мимо... понимаете, да? Но мне он сделал всё по-честному.

- Ну да, ну да... - пробормотал я, пытаясь представить себя в подобной ситуации.

- Они живы? – спросила Маринка.

Шарп помотал головой.

- Сын три года спустя... лейкемия, не спасли. Деньги на лечение тоже Волков дал, сколько нужно было - все. Не помогло. Жена ушла после этого... Она в уме немного повредилась, меня винила, что из-за меня всё. Про аварию-то она уже и не знала. Ну, и Волков ничего не смог сделать. С бабами... с женщинами он так вот тонко не может. Живая-мёртвая – это да. А «любит – не любит»... сложно ему. На такое вот – местные колдуньи мастерицы, самая бабская магия. Но с ними у нас тогда всё нехорошо получилось... Дай-ка рюкзачок.

Я дотянулся до рюкзака и подтолкнул его к Шарпу. Тот вытащил три пластиковых контейнера, взял один себе, остальные подал нам. Это были какие-то готовые рационы – опять без этикетки. Банка мяса с маринованными огурцами и оливками, банка рыбного салата, мягкое печенье, джем, пакетики с кофе и чаем, сахар, сливки...

- Устриц нет? – спросила Маринка.

Шарп фыркнул. Оценил, значит.

Душу продал, напомнил я себе.

И тут что-то со мной произошло. Будто кто-то открыл меня, как коробочку, вынул меня из меня же, поднял высоко, осмотрел со всех сторон, вставил обратно в коробочку, закрыл. Я повалился назад, рассыпая баночки и пакетики.

- Ты чего, Кость? – сверху нависла Маринка. Она была большая, как мамонт, и косички торчали, как бивни. – Костя, что с тобой?! Ты живой?

Наверное, да, хотел сказать я, но всё онемело: губы не шевелились, дыхание пропало... Не знаю, сколько это длилось. Чудовищно долго. Потом с трудом, с дрожью, как будто пропихивать по сосудам надо не кровь, а какое-то тесто, сердце сжалось... расправилось, снова сжалось... и застучало. Я сел. Я был живой. Я был один.

Не было ни Маринки, ни Шарпа. Леса не было тоже. Вокруг был сплошной лёд, и синее, какого не бывает никогда, небо над головой, и тонкий белый серп луны впереди.

Не знаю, кем я был, но точно не человеком. Другое чувство тела, другое... другое всё. Слух. Главное – слух. Мир пел вокруг меня, и я понимал эту песню, и тоже мог, когда надо, вплести в неё свою ноту. Но сейчас песня звучала надтреснуто, в неё нельзя было войти и поддержать, и я пытался понять, в чём же дело.

В небе, доселе беззвёздном, возникла звезда. От неё исходили опасные вибрации, и я занервничал, встал, попятился. Звезда росла и медленно спускалась. Уже не вибрации, а рёв и грохот исходили от неё, но не тот рёв и грохот, что слышны ушами или входят через ноги, нет – мир вокруг в этом смысле был совершенно тих; это был рёв и грохот, сломавший и исказивший самою песню мира...

Уже не звезда, а что-то меньше, но много ярче луны, спустилось почти к самому леднику... и вот тут-то я услышал такое, чего не слышал никогда раньше: лёд расселся на всю глубину, и песня мира оборвалась на полузвуке. Из трещины, пробежавшей неподалёку от меня, встала сверкающая стена осколков и мелких кристаллов. А падающее тело, ставшее как солнце, коснулось ледника, погрузилось в трещину... Я уже понял, что оно не просто увеличивается и спускается – оно стремительно приближается ко мне. Но что-то куда более сильное, чем страх смерти, приковало мои ноги ко льду. Я стоял и смотрел.

Там, где это летящее вошло в ледник, встали к небу пять огненных столбов. Потом оттуда по направлению ко мне пошла волна: осколки льда взмывали в воздух и повисали, и так всё ближе, ближе... Меня ударило снизу и подкинуло высоко вверх, и я увидел, как огонь подо мною течёт рекой и просвечивает сквозь лёд.

А потом всё внизу стало дымно-белым, а вверху – ослепительно-чёрным. Страшный удар вздыбил и расколол небо. Я летел и кувыркался, но видел, как вздымается выше луны ледяная, окутанная паром и испещрённая молниями, гора, как рассыпается она, превращаясь в призрачное подобие самой себя, как концентрическими кругами от неё расходятся гигантские волны...

Я расправил крылья и полетел.

Я снова сел.

- Нормально? – спросила Маринка.

- Да-да, - сказал я. – «А что у меня прямое?..»

- Анекдоты помнит – тогда точно живой, - сказал Шарп.

- «Точно живой» - это значит «похожий на живого» или «в точности похожий на живого», - сказал я, потирая голову. – А я просто живой, точка. Хотя и долбанутый. Надолго я отрубился?

- Секунду-две, не больше, - сказала Маринка.

Я покачал головой:

- Как летит время... Ну что, надо всё-таки поесть? А то, извините, отвлёк...

И, плотно перекусив, мы пошли дальше. С временем – не по прошествии какого-то времени, а с ним самим - что-то случилось. Я полностью перестал его чувствовать, поэтому считал шаги. Через полторы тысячи шагов мы вышли на круглую поляну, залитую непонятно откуда падающим светом. Тропа доходила до центра круга и там обрывалась...

- Не понял, - сказал Шарп и попятился.

Поздно.