Темный Лорд Устал. Книга XIV

Глава 1

Шейх Аль-Рахим стоял под солнцем в парадном халате и подводил итоги.

Итоги выходили скверные, но он давно приучил себя смотреть на них честно. Честность — редкая роскошь для правителя, и позволить её себе можно только наедине; вслух он последние месяцы говорил совсем другое.

Итак.

Казна ушла. Три тысячи тонн имперского золота, накопленных его отцом и дедом, вывезены до последнего слитка, и по описи, составленной с той аккуратностью, от которой хотелось выть. Независимость ушла следом: на его земле стоят чужие дивизии, в его небе летают чужие борта, а к нему самому приставлены «надёжные люди» — вежливые, немногословные, всегда в трёх шагах.

Он потерял всё, что имел.

Но он был жив. И трон под ним еще стоял.

Аль-Рахим прикрыл глаза от солнца ладонью и посмотрел на пустое небо.

Полгода назад он был уверен, что понимает мир. Мир состоял из сильных и слабых, из тех, кому платят, и тех, кто платит; договориться можно было с каждым, потому что каждому что-то нужно. Он играл в эту игру сорок лет и играл хорошо: пережил трёх соседних правителей, четыре заговора и одну гражданскую войну.

А потом он послал северному выскочке клинок вендетты.

Аль-Рахим до сих пор помнил ту ночь во всех подробностях. Он помнил, как злился на старого белого дьявола, укравшего его янтарь. Как решил, что оскорбление требует ответа, а мальчишка на севере — удобная мишень для демонстрации.

А потом у него не стало армии.

Причем не «армию разбили» — а ее просто не стало. Между ультиматумом и капитуляцией прошло меньше двух суток. Он лишь беспомощно смотрел, как его дивизии переставали существовать, а ПВО, за которую он платил, отработала ровно шесть минут.

Тогда он понял главное, и это понимание стоило ему трёх тысяч тонн золота.

Воронов — не человек. С правителем можно торговаться, потому что у правителя есть интересы, страхи и тщеславие. Но Воронов — это стихийное бедствие. С песчаной бурей не торгуются. Под неё ложатся, пережидают и потом отстраивают то, что осталось.

Поэтому он принял решение. Аль-Рахим с чистой душой лёг под это стихийное бедствие, и теперь пережидал, чтобы потом когда-нибудь все отстроить.

Стратегию он выбрал единственно возможную: стать полезным. Причем не союзником — союзники нужны равным. И не другом — дружба предполагает симпатию. А инструментом. Самым удобным, самым исправным инструментом на всём Юге, потому что исправные инструменты не выбрасывают.

За это он готов был кланяться ему в пояс сколько угодно.

Он опустил ладонь и оглядел полосу.

Ковры расстелили с рассвета — восемнадцать метров алого, с двойным золотым кантом, из дворцового хранилища. Оркестр стоял с восьми утра и словно медленно умирал в парадной форме: у третьего трубача под мышками расплылись тёмные круги, а тубист, кажется, уже плыл. Слуги держали подносы с фруктами и охлаждёнными напитками, которые перестали быть охлаждёнными час назад.

Сорок семь градусов на солнце. Борт задерживался.

А по левую руку от него стояла элита Халифата, и вот от неё Аль-Рахиму хотелось выть по-настоящему.

Их было девять — главы водных и нефтяных кланов, в шелках и золоте, каждый со своей свитой, и все девять держались так, будто это они тут встречают, а он при них состоит.

Эмир Халид ибн Бади, глава водного клана, стоял ближе всех.

Он был толст, надушен и совершенно спокоен, и в этом спокойствии заключалась вся проблема. Халид не видел того, что видел Аль-Рахим. Он смотрел на записи, читал сводки и сделал вывод, свойственный человеку, который всю жизнь торговал.

Вывод был такой: раз массовых казней не было, значит, пришли не убивать, а кормиться.

— Ты прогнулся, Аль-Рахим, — сказал Халид, не поворачивая головы. Он говорил негромко, но так, чтобы слышали остальные восемь. — Отдал казну и лёг под них. Твоё дело, я не сужу — у каждого своя мера.

Аль-Рахим смотрел на пустое небо и молчал.

— Но ты, надеюсь, понимаешь, — продолжал эмир, — что казна казной, а вода — водой. Скважины наши. Насосные станции наши. Распределительная сеть — вся, до последней задвижки, наша.

— Помню.

— Вот и славно, что помнишь. — Халид пошевелил пальцами, унизанными кольцами. — Мы сегодня покажем этому северному выскочке, как делаются дела на Востоке. Он привёз машину, которая делает воду? Прекрасно. Пусть делает. А куда он её денет? В песок выльет?

Слева хмыкнул кто-то из нефтяных.

— Он придёт к нам, — сказал Халид с удовольствием. — Не сегодня, так через неделю. И тогда мы выпишем ему концессию. На каждый литр, Аль-Рахим. На каждый литр, что пройдёт через наши трубы.

— И на насосных станциях будет висеть наш герб, — добавил кто-то. — Пусть Империя привыкает, что здесь есть хозяева.

Аль-Рахим слушал это и чувствовал, как ногти впиваются в ладонь.

Он ненавидел их. Причем началось это даже не сегодня.

Эти люди сосали из его страны все соки. Он видел цифры: клан Бади держал воду в трёх провинциях и продавал её крестьянам по цене, которая делала земледелие бессмысленным. Он видел отчёты о том, как в засушливые годы Халид перекрывал задвижки в неугодных селениях и открывал, когда старейшины приезжали кланяться. Он видел смету на ремонт водовода, украденную дважды подряд.

Он видел всё это и не мог ничего сделать, потому что клан Бади давал четверть бюджета, а бюджет нужен армии, а армия нужна трону.

Так устроено везде, и это единственное, чему он так и не научился радоваться.

— Халид, — сказал Аль-Рахим.

— Что?

— Ты видел записи капитуляции?

Эмир поморщился.

— Видел. И что?

— Ничего, — сказал шейх. — Просто спросил.

И отвернулся, чтобы не выдать лицом того, что поднималось изнутри.

Потому что впервые ему предстояло увидеть, как эти зажравшиеся, надушенные, неприкасаемые люди пойдут со своими концессиями к этому стихийному бедствию. Он хотел на это посмотреть.

Оркестр вдруг зашевелился, и капельмейстер поднял руку.

С севера, на пределе слышимости, шёл низкий тяжёлый гул.

Халид одёрнул халат и натянул на лицо приветливую улыбку торговца. Восемь остальных сделали то же самое. Слуги подняли подносы. Трубач вытер лицо рукавом.

Аль-Рахим посмотрел на небо.

Гул нарастал, и звук у него был неправильный — не тот шёлковый свист, с каким заходят на посадку представительские борта, а утробный рёв, от которого начали дребезжать подносы в руках слуг.

Шейх Аль-Рахим за свою жизнь слышал этот звук дважды.

Оба раза — когда прилетали далеко не гости.

Самолёт показался из-за солнца, и полоса потемнела.

Аль-Рахим успел подумать, что борт заходит слишком низко и слишком быстро, а потом стало не до мыслей. Тяжёлый транспортник прошёл над головами — так низко, что стало видно заклёпки на брюхе и потёки копоти вокруг двигателей, — ударил в бетон всеми стойками разом и покатился, воя реверсом.

Поднялось облако пыли.

Волна песка и раскалённого воздуха накрыла делегацию встречающих целиком. Аль-Рахим успел зажмуриться и отвернуться, но парадный халат тут же залепило по всей спине. Кто-то из нефтяных завопил. Слуга с подносом выпустил его из рук, и восемнадцать хрустальных стаканов брызнули по алому ковру.

Оркестр перестал существовать как оркестр. Восемнадцать метров ковра с двойным золотым кантом за три секунды сделались серыми.

Когда Аль-Рахим проморгался, борт стоял в дальнем конце полосы, метрах в двухстах от ковровой дорожки, и разворачивался к ним кормой.

— Он… — сказал кто-то из кланов. — Он что, к нам задом?

Шейх молча смотрел.

Он видел его целиком: гигантский, поцарапанный, некрасивый. Краска на брюхе облезла до металла, а под кабиной шли какие-то цифры.

Это была чистая рабочая машина, не для демонстрации.

Аль-Рахим за свою жизнь встречал двадцать с лишним глав государств. Все прилетали одинаково: полированный борт, трап с ковром, короткая пауза в дверях для фотографов. Он и сам так летал, у него был для этого специальный самолёт, ныне конфискованный.

Аппарель пошла вниз, не дожидаясь, пока остынут двигатели.

Она опустилась с лязгом, ударилась о бетон, и из тёмного нутра грузового отсека повалило что-то непонятное…

Аль-Рахим видел, как по аппарели покатили первую платформу — что-то большое, укрытое брезентом, перетянутое ремнями. Как следом пошли ящики. Люди в спецовках, человек двадцать, начали передавать их по цепочке. Как кто-то заорал изнутри отсека на чистом северном наречии, и слов Аль-Рахим не разобрал, но интонацию понял отлично — так орут, когда торопятся.

Однако пока никто не выходил.

То есть выходили, но не оттуда и не так. Из бокового люка спрыгнули двое военных и сразу пошли к хвосту, разговаривая на ходу. Из-под аппарели вылез человек в комбинезоне и полез под стойку шасси. Мимо, разматывая кабель, пробежал парень лет двадцати.

Оркестр стоял. Капельмейстер держал руку поднятой и вопросительно смотрел на шейха.

— Играть? — одними губами спросил он.

Аль-Рахим не знал.

— Где он? — раздражённо сказал Халид. — Где Воронов? Мы ждём уже двадцать минут!

— Он в самолёте, — сказал кто-то.

— Так пусть выйдет!

Он вышел через шесть минут.

Аль-Рахим потом много раз прокручивал эту минуту в голове.

Он ждал появления. Ждал паузы в проёме, охраны по бокам, хоть чего-нибудь, что отделяет правителя от прочих. За этим и стоял оркестр! Но Воронов…

…просто спустился по аппарели вместе с грузчиками.

На нём была тёмная рабочая одежда без единого знака различия. Рукава закатаны. В руке — свёрнутый лист. Он шёл вниз, читая этот лист на ходу, и по сторонам не смотрел вообще.

Аль-Рахим узнал его по остановке толпы.

Люди в спецовках, все двадцать, продолжали работать — и одновременно чуть менялись, когда он проходил мимо. Они разгибались, поворачивали головы, кто-то что-то говорил ему на ходу, и он отвечал, не поднимая глаз от листа.

За ним шла женщина.

Вот эту Аль-Рахим опознал мгновенно, потому что видел записи. Строгий костюм, планшет в руке — и абсолютно неуместные здесь каблуки, которые она, судя по походке, считала уместными везде.

Воронов сошёл с аппарели, свернул налево и пошёл вдоль борта.

Мимо ковров, оркестра и девяти глав кланов Халифата, стоящих в шелках и золоте под сорока семью градусами уже второй час.

Он прошёл в пятнадцати метрах от них, не повернув головы.

— Он… — начал Халид.

Воронов остановился у передней платформы, где четверо возились с лебёдкой, и присел на корточки.

— Заклинило? — спросил он.

— Заклинило, — сказал кто-то из-под платформы. — Барабан клинит, мой Лорд. Мы за час до посадки чистили, всё было чисто!

— Значит, набился при заходе, когда двигатели пыль подняли. — Воронов положил свой лист на бетон и полез под платформу. — Ключ дайте. И фонарь.

Ему дали ключ и фонарь.

Правитель Империи, стихийное бедствие, человек, стеревший армию Халифата за сорок восемь часов, лёг на раскалённый бетон под платформу с грузом и стал что-то там откручивать.

На полосе стало очень тихо.

Оркестр так и стоял с поднятыми инструментами. Капельмейстер медленно опустил руку.

Аль-Рахим услышал, как справа от него, в шелках и золоте, кто-то нервно сглотнул.

— Это… — сказал эмир Халид, и голос у него был растерянный. — Это что вообще такое?

Шейх Аль-Рахим смотрел на подошвы рабочих ботинок, торчащие из-под платформы.

И впервые за сегодняшний день ему стало смешно.

Аль-Рахим пошёл к нему сам.

Это было унизительно, и он это понимал. Правитель не бегает через полосу к гостю, который не соизволил подойти. Но выбор был между унижением и полным отсутствием контакта, а второе для него означало провал всей стратегии.

Он подобрал полы халата и двинулся по горячему бетону, обгоняя собственную свиту.

За спиной остались ковры, оркестр и девять глав кланов. Пусть смотрят. Пусть думают что хотят: он сорок лет прожил среди этих людей и знал точную цену их мнению — цена была ноль, а трон стоил дорого.

— О Владыка Севера! — начал он ещё на подходе, вкладывая в голос всю положенную теплоту. — Свет вашего прибытия озарил наши пески! Мы приготовили дары, достойные…

Ботинки под платформой не шевельнулись.

— …достойные вашего величия, — договорил Аль-Рахим, останавливаясь в трёх шагах. — Дворец готов, покои приготовлены, вечером в вашу честь…

Из-под платформы раздалось:

— Не идёт. Второй ключ дайте, на девятнадцать.

Кто-то из механиков сунул ключ.

Аль-Рахим стоял на солнце и молчал.

Он не был оскорблён — оскорбление предполагает, что тебя заметили. Он был в положении человека, который произнёс речь в пустой комнате и теперь не знает, куда девать руки.

— Аль-Рахим?

Он обернулся.

Женщина с планшетом стояла рядом — оказывается, подошла, пока он говорил. Вблизи она была невысокой и совершенно не потела на сорока семи градусах, что Аль-Рахим отметил как первую по-настоящему тревожную деталь этого дня.

— Я, — сказал он и, поймав себя, поправился: — Шейх Аль-Рахим ибн Салех, правитель…

— Хорошо. — Она посмотрела в планшет. — Оставьте эти стихи для гарема, у нас лебёдка встала.

Аль-Рахим моргнул.

— Простите?

— Лебёдка. — Она указала подбородком на платформу, из-под которой торчали ботинки. — На ней первый серийный опреснитель. Пока она не пойдёт, мы не разгрузим борт, а борт нужен обратно к вечеру.

— Я… разумеется, я распоряжусь, чтобы наши техники…

— Техники не нужны. Нужны руки. — Лилит подняла глаза от планшета, и Аль-Рахим впервые встретился с ней взглядом. — Двенадцать ящиков с трубной арматурой, четыре с приборами и семь контейнеров с биоматериалом, которые надо снять в течение получаса, иначе у них кончится автономия и вся ботаника протухнет. У меня двадцать человек, и они уже работают.

Она кивнула куда-то за его плечо.

— А у вас там сто сорок человек стоят с саблями и трубами и не знают чем заняться. Скомандуйте им.

Аль-Рахим повернул голову.

Королевская гвардия Халифата — сто сорок человек в парадных мундирах с золотым шитьём, отобранных по росту, — стояла в две шеренги вдоль ковровой дорожки. Оркестр за ними. Слуги с подносами. Девять глав кланов со свитой.

Все смотрели на него.

Шейх Аль-Рахим ибн Салех, правитель Халифата, наследник дома Салехов в четырнадцатом поколении, сглотнул весь свой пафос и повернулся к своей гвардии.

— Стража! — заорал он.

Сто сорок человек вытянулись.

— Оружие на землю! Живо марш таскать ящики!

Тишина.

Капитан гвардии Фарид, служивший при нём девятнадцать лет, сделал шаг вперёд с лицом человека, который надеется, что ослышался.

— Мой шейх?

— Ты плохо слышал? Сабли на землю, шитьё снять, бегом на разгрузку! И оркестр туда же! Тубист! Ты! Иди трубы носить, у тебя руки крепкие!

Дальше Аль-Рахим наблюдал зрелище, о котором потом вспоминал с удовольствием до конца жизни.

Королевская гвардия, элита из элит, гордость дома Салехов, сложила парадные сабли прямо на алый ковёр и побежала к борту.

Первую минуту было смешно. Гвардейцы не понимали, за что браться, мешали друг другу и путались под ногами у людей в спецовках. Потом северный бригадир — крупный мужик с планшетом, оглядел их и начал орать.

Орал он на своём языке, но интонация не требовала перевода.

Через пять минут работа пошла. Гвардейцев расставили в цепь, дали им ящики полегче, к каждой четвёрке приставили своего. Ещё через десять минут капитан Фарид, красный, без кителя, в мокрой рубахе, уже что-то кричал своим и показывал, как правильно брать контейнер за нижние скобы.

А из-под платформы донеслось:

— Есть.

Лебёдка лязгнула, барабан провернулся, и трос пошёл.

Воронов вылез, поднялся, отряхнул колени. Взял с бетона свой лист, посмотрел на солнце, потом на платформу.

— Тяните, — сказал он. — Медленно. Если опять клинить начнёт — не дёргайте, зовите меня.

— Есть, мой Лорд!

Он подобрал ключ и фонарь, вернул их механику. Вытер руки о штаны.

И только тут, кажется, заметил Аль-Рахима.

Шейх подобрался.

Воронов посмотрел на него потом на разгружающуюся гвардию, потом снова на него.

— Аль-Рахим, — сказал он.

— Да, мой Лорд.

— Благодарю за людей.

И пошёл к следующей платформе.

Аль-Рахим остался стоять посреди полосы в засыпанном песком парадном халате и ему казалось, что он ослышался.

Он готовил серьезную приветственную речь и кучу подарков. Однако его поблагодарили всего лишь за дополнительных грузчиков. Сказать, что это обескураживало, ничего не сказать. А потом понял…

Этому человеку не нужны дары, приёмы, поклоны и лесть. Это действительно человек иного сорта.

Внезапно, некий крик вернул Аль-Рахима из размышлений.

Кричали слева, у самого края ковровой дорожки, причем с той степенью ярости, за которой обычно следует поножовщина.

Шейх обернулся, ожидая увидеть драку.

На алом ковре с двойным золотым кантом, на четвереньках, стояли два старика.

Один — коренастый, в вельветовом пиджаке, снятом и брошенном тут же, скрёб совком песок у самой кромки бетона и ссыпал его в пробирку. Второй, тощий, в треснувшем пенсне, держал в руках кусок щебня и тряс им перед лицом первого.

— Это не известняк! — вопил тощий. — Аркадий Тимофеевич, посмотрите на скол! На скол посмотрите! Это доломит!

— Да какой доломит, ты его лизни!

— Что сделать?!

— Лизни, говорю! Известняк на язык вяжет, а этот не вяжет!

— Я не буду лизать щебень!

— Ну и сиди дурак дураком!

Коренастый забрал у тощего камень, лизнул сам, сплюнул и объявил:

— Доломит. Ты прав, Львович.

— Я знаю, что я прав!

— Знает он… вон туда смотри!

Он ткнул совком в песок у обочины.

— Видишь? Корка. Соляная корка на глубине пальца. Это значит, что тут капиллярный подъём и вода где-то есть, только солёная. — Коренастый поскрёб корку ногтем. — Значит, горизонт неглубокий. Веня! ВЕНЯ! Иди сюда, тут корка!

Откуда-то из-за платформы раздалось громовое:

— ЧЕГО?!

— КОРКА, ГОВОРЮ!

— ИДУ!

Из-за платформы появился третий — здоровый, бородатый, с рулеткой на поясе, и с разбегу опустился на колени рядом с первыми двумя.

Аль-Рахим смотрел на это, приоткрыв рот.

Трое пожилых людей, судя по всему, весьма учёных, стояли на четвереньках на его парадном ковре, и ковыряли песок его аэродрома.

Ковёр они не заметили вовсе. Один из них как раз поставил на золотой кант открытую пробирку с песком, а на противоположный угол положил свой совок.

— Мой шейх, — тихо сказал за спиной капитан Фарид, вернувшийся за очередным ящиком. — Может, их… попросить?

— Не надо.

— Но ковёр…

— Фарид.

— Да, мой шейх?

— Иди носи ящики.

Капитан ушёл.

Аль-Рахим подошёл ближе — осторожно, как подходят к незнакомым животным.

Трое учёных его не заметили. Они спорили о щебне, о корке, о какой-то глубине залегания, и в спор постепенно втягивались посторонние: подошёл человек в спецовке с планшетом, потом ещё один, потом молодой парень с камерой, который начал снимать.

— …ПОДОЖДИ! — гремел бородатый. — ТЫ ГОВОРИШЬ, ГОРИЗОНТ НЕГЛУБОКИЙ. А ПОЧЕМУ ТОГДА У НИХ ТУТ ВОДОВОЗЫ ХОДЯТ? ЕСЛИ ВОДА НА ПОЛТОРА МЕТРА — КОПАЙ КОЛОДЕЦ И ПЕЙ!

— Так солёная же!

— НУ И ЧТО, ЧТО СОЛЁНАЯ! ОПРЕСНИТЬ И ПЕЙ!

— А чем опреснять, Веня? У них тут чем?

Бородатый замолчал.

— Хм, — сказал он неожиданно тихо, насколько умел. — А ВЕДЬ И ПРАВДА НЕЧЕМ.

Аль-Рахим стоял в четырёх шагах и слушал.

Эти люди пять минут назад впервые ступили на его землю, и за эти пять минут выяснили о ней больше, чем его собственное министерство за последние десять лет.

Точнее — они выяснили то, что министерство знало и о чём молчало.

Вода в песке есть. Она солёная. Опреснять нечем.

Кто-то тронул его за рукав.

— Ваше величество?

Молодой человек с камерой. Смотрел вежливо, но снимал не переставая.

— Меня зовут Даниил, я отвечаю за освещение. Скажите, а вот эти люди, — он мотнул головой в сторону трёх стариков на ковре, — они на вашей земле впервые. Как вам кажется, они правильно оценивают ситуацию?

Аль-Рахим открыл рот, чтобы сказать что-нибудь дипломатическое.

И вдруг сказал правду:

— У нас в министерстве водных ресурсов работают четыреста человек.

— И?

— И ни один из них не встал за десять лет на колени, чтобы попробовать песок на язык.

Даниил посмотрел на него с интересом.

— Можно я это оставлю?

— Оставляйте, — сказал Аль-Рахим устало. — Всё равно уже сказал.

Он оглянулся на своих.

Девять глав кланов стояли всё там же, у остатков ковровой дорожки, посреди сложенных сабель. Никто из них не сдвинулся с места.

Аль-Рахим смотрел на них издали и впервые видел их со стороны.

Девять человек в шелках и золоте, при свитах, при перстнях, при трёхсотлетних родословных, стояли на солнце и не знали, что делать. Их мало того, что не встретили. На них даже не обратили внимания.

Их мир, понял Аль-Рахим, вот прямо сейчас ломался на глазах.

Потому что в мире этих людей завоеватель приходит за одним из трёх: за деньгами, за властью или за покорностью. С каждым из трёх можно работать. Деньги дают, властью делятся, покорность изображают.

А эти прилетели делать простой… ремонт.

Эмир Халид ибн Бади стоял впереди всех, и по его лицу было видно, что он додумался до чего-то своего.

Аль-Рахим знал этот взгляд. Так Халид смотрел на переговорах, когда решал перестать быть вежливым.

Эмир одёрнул халат и решительно двинулся через полосу.

Прямо к Воронову.

Аль-Рахим посмотрел ему вслед и не сказал ни слова.

Халид шёл через полосу не спеша, тяжело, с сознанием того, что ждать будут его.

За ним двинулась свита — четверо, включая племянника с папкой. Аль-Рахим отметил, что папку взяли с собой значит, готовились. Значит, там концессия, уже составленная, уже с местом под подпись.

Воронов стоял у второй платформы и сверял накладную с человеком в спецовке.

— Двенадцать позиций, — говорил тот. — Одна не бьётся: по описи фланцы на двести, пришли на двести пятьдесят.

— Пришли правильные, опись старая. Я менял диаметр после прогона. Ирис вам новую скинет.

— Понял.

Халид остановился в двух шагах, повернулся так, чтобы оказаться между Вороновым и солнцем, и заговорил.

— Лорд Воронов.

Голос у эмира был поставленный.

— Я — Халид ибн Бади, глава клана Бади. Мы контролируем распределение воды на этой земле. Все скважины, насосные станции и сеть — от побережья до восточных провинций.

Воронов, будто не заметив, перевернул страницу накладной.

— Дальше по списку, — сказал он человеку в спецовке. — Что с приборами?

— Приборы целы, мой Лорд, кроме одного ящика, там датчики побились при болтанке.

— Сколько?

— Четыре из двадцати.

— Спишите, у нас есть запас.

Халид набрал воздуха.

— Лорд Воронов! — сказал он громче. — Всё, что вы сюда привезли, будет работать только через наши станции. Ваша машина сделает воду. Куда вы её денете? В песок? У вас нет сети. У нас есть. Мы требуем…

— Эмир.

Голос прозвучал слева, и Аль-Рахим, стоявший в десяти шагах, невольно подобрался.

Женщина с планшетом вышла из-за платформы и встала на пути у Халида, оказавшись между ним и Вороновым, так, что продолжать разговор через неё стало физически неудобно.

— Я говорю с Лордом, — сказал Халид.

— Лорд занят разгрузкой. Обо всем, что не относится к разгрузке, вы говорите со мной. — Она посмотрела в планшет. — Клан Бади. Двести восемнадцать насосных станций, из них в рабочем состоянии сто девяносто одна. Средний срок эксплуатации оборудования — тридцать четыре года. Магистрали шестидесятых, местами клёпаные. Потери на протечках — сорок один процент от объёма.

Она подняла глаза.

— КПД вашей сети — двадцать девять процентов, эмир. Вы теряете две трети воды, которую поднимаете. Вам об этом кто-нибудь говорил?

Халид открыл рот.

— Откуда… — начал он.

— Из ваших же отчётов в министерство. — Лилит пожала плечом. — За последние двенадцать лет. Мы получили их вместе с архивами вашего правительства и прочли, представьте себе, все. Ваши трубы не выдержат наше давление. Через них мы гнать ничего не будем.

— Тогда как вы…

— Мы положим свои.

Аль-Рахим увидел, как эмир Халид ибн Бади бледнеет.

— Свои? , — повторил он.

— Да, свои. — Лилит перелистнула планшет. — Первая нитка — от опреснителя вглубь, двести двадцать километров, полимерная труба в металлической оплётке, срок службы сто лет без обслуживания. Изыскания закончены, участок под магистраль размечен вчера. Ваша сеть в проекте не участвует.

— Это… — Халид искал слова и не находил. — Это невозможно. Двести километров трубы — это годы! Это миллиарды!

— Мы сделаем быстрее. — Она посмотрела на него. — Что-нибудь ещё?

И вот тут эмир совершил ошибку.

Аль-Рахим понял это раньше, чем Халид открыл рот, — по тому, как тот дёрнул подбородком. Так делают люди, которых загнали в угол и которые вместо отступления идут вперёд.

— Ещё, — сказал Халид. — Ещё вот что. Вы можете класть свои трубы. Но вода в этой земле принадлежит нам, и племена это знают. Они не примут чужую воду.

— Не примут?

— Не примут. — Эмир начал наливаться прежней уверенностью. — Начнутся волнения. Сгорит ваша техника. Погибнут ваши люди, а может, и местные, а это уже вопрос международный. — Он развёл руками. — Мы, разумеется, будем на вашей стороне. Мы будем уговаривать племена. Но уговаривать легче, если у нас есть что им сказать. Например, что мы партнёры и что клан Бади участвует в проекте.

Он выдержал паузу.

— Половина. Мы возьмём вашу установку на баланс клана, и половина воды идёт через нас.

Молчание.

Аль-Рахим стоял в десяти шагах и смотрел на женщину с планшетом.

Она улыбнулась.

— Прибыль, — сказала она.

— Что?

— Вы сказали «половина воды идёт через нас». То есть вы собираетесь её продавать. — Лилит склонила голову набок. — Кто вам сказал, эмир, что Империя собирается продавать воду?

Тишина.

Аль-Рахим услышал, как у кого-то в свите Халида звякнули чётки.

— Вода будет бесплатной, — сказала Лилит. — Вся и всем.

— Что?

— Бес-плат-ной. — Она произнесла это по слогам, с наслаждением. — Первая нитка идёт в западные провинции, где вы за литр берёте столько, что земледелие там кончилось при вашем отце. Дальше на юг. Дальше по всем точкам, где стоят ваши станции. Задвижек не будет, эмир. Счётчиков не будет. Придёт человек с ведром — наберёт ведро. Придёт с цистерной — наберёт цистерну.

Халид смотрел на неё, и Аль-Рахим видел на его лице полное непонимание.

Мозг торгаша отказывался обрабатывать входные данные.

— Бесплатно, — выговорил эмир. — Это… это бессмыслица. Так не бывает. Кто-то же должен платить!

— Кто-то платит, — согласилась Лилит. — Мы. Это называется «вложение», эмир, а не «убыток», и разницу вам объяснит любой студент.

— Но зачем?!

— Затем, что через десять лет здесь будет население, поля и города, — сказала она. — А сейчас здесь лишь песок и вы.

Она сделала шаг вперёд.

— И теперь про волнения. Вы обещали мне, что племена не примут чужую воду. Давайте посчитаем, эмир, вы же деловой человек. Через полтора месяца в пересохший колодец в западной провинции придёт вода и бесплатно. Без необходимости кланяться вашим сборщикам.

Она посмотрела ему в лицо.

— Как вы думаете, кого эти племена порвут первым, если вы попробуете им помешать? Нас — или человека, который продавал им то, что теперь дают даром?

Халид молчал.

— Ваша монополия закончилась, — сказала Лилит. — Когда Лорд утвердил точку бурения. Вы этого просто ещё не заметили, потому что были заняты покупкой наёмников.

Эмир дёрнулся.

— Восемьсот стволов через Южный транзит, ночная разгрузка на сорок восьмом километре, — сказала она скучным голосом. — Терминал числится заброшенным с девяносто первого года. Мы наблюдаем третьи сутки, эмир, и наблюдаем с удовольствием, потому что видим, сколько вы на это тратите.

Она убрала планшет.

— Идите продавать водовозы, пока они хоть чего-то стоят. Через год они будут стоить как металлолом, а через два вы за них ещё и доплатите, чтобы вывезли.

Халид побагровел.

— Вы… — Он задохнулся. — Да вы понимаете, кто я?! Мой род поит эту землю четыреста лет! Я не какой-нибудь…

— Шаг влево, — сказала Лилит.

— Что?!

— Шаг влево сделайте. Быстро.

Эмир не понял и не двинулся.

Аль-Рахим услышал рёв двигателя и обернулся первым.

Погрузчик шёл от аппарели с поднятыми вилами, на которых стоял контейнер, и водитель — молодой парень в спецовке вёл его, глядя мимо, потому что контейнер закрывал обзор справа.

Кто-то из свиты завопил.

Халид ибн Бади, глава клана Бади, четыреста лет поивший эту землю, отпрыгнул в сторону так, что потерял туфлю, и упал на одно колено в песок.

Погрузчик прошёл в полутора метрах, обдав его пылью, и покатил дальше.

Водитель даже не притормозил. Он его не видел.

Воронов за всё это время не повернул головы ни разу.

Он дочитал накладную, поставил на ней подпись, отдал человеку в спецовке и пошёл к следующей платформе, на ходу разговаривая о чём-то с бригадиром.

Аль-Рахим смотрел на эмира Халида, стоящего на одном колене в песке, без туфли, в измазанном халате, посреди чужой стройки.

И понимал, что видит нечто, за что отдал бы половину казны.

Впрочем, казну и так забрали.

Свита увела Халида к машинам.

Он шёл сам, отпихнув поданную руку, прихрамывая, в одной туфле, с прилипшим к спине халатом. Восемь остальных потянулись следом, и ни один не оглянулся.

Аль-Рахим проводил их взглядом и обнаружил, что удовольствие уже кончилось.

Увы, все заняло лишь минуту, но было острое, как глоток холодной воды на жаре. А потом все прошло и он мысленно проигрывал эту сцену, и на деле она заняла четыре минуты, причём главный участник даже не повернул головы.

Так, оказывается, бывает. Мечта сбывается, а вкуса нет.

Он оглядел полосу.

Ковров больше не было — то есть они лежали, но алое стало серым, а по золотому канту носили ящики. Оркестр разобрали на грузчиков. Гвардия работала в цепи, и капитан Фарид без кителя орал на своих не хуже северного бригадира. С опреснителя сняли брезент, и в раскалённом воздухе стояла махина в два человеческих роста.

Возле неё трое в спецовках слушали четвёртого, в тёмном, без знаков различия.

Никто не стоял без дела.

Кроме него.

Шейх Аль-Рахим ибн Салех, стоял посреди собственного аэродрома в парадном халате с золотым шитьём — единственный неработающий человек на этой полосе.

Он понял, как это выглядит со стороны.

И, что было важнее, как это выглядит для того, кто решает, от кого здесь есть польза.

Аль-Рахим расстегнул халат.

Слуга дёрнулся:

— Мой шейх?

— Держи.

— Но…

— Держи, я сказал!

Он стянул с плеч шесть килограммов золотого шитья и сунул их в руки опешившему слуге. Рубаха под халатом промокла ещё час назад, и воздух, пусть и раскалённый, добрался наконец до кожи.

Аль-Рахим закатал рукава и пошёл к цепи.

Северный бригадир перехватил его на полдороге.

— Ваше величество?

— Где встать? У вас между четвёртым и пятым разрыв, они ящик через два шага передают.

Бригадир оглянулся. Разрыв там действительно был.

— Ну… вот туда, к вашим. Только берите за нижние скобы, а то спину сорвёте.

— Разберусь.

Капитан Фарид увидел его первым и застыл с ящиком в руках.

— Мой шейх!

— Передавай, Фарид. Не держи, у тебя очередь встала!

Ящик оказался тяжелее, чем выглядел. Но это почему-то совершенно не беспокоило Аль-Рахима!

-=================-

Это авторы, надеемся вам нравится история) Не забываем, пожалуйста, про лайки, если вам зашло. Больше всего мы ценим как раз ваше внимание и интерес!