Темный Лорд Устал. Книга XI

Глава 1

Игнат открыл глаза и уставился в белый потолок с лепниной по краям. Чужой потолок как и квартира, которая стала его всего две недели назад. Он долго лежал неподвижно, глядя на завитки гипсовых узоров, и пытался понять — жив ли он вообще, или это какой-то странный посмертный сон, в котором мёртвые продолжают смотреть в потолки.

Тело ответило тупой, ноющей болью, растёкающейся от затылка до пяток. Значит, жив. Мёртвые не чувствуют боли.

Он сел, опираясь на подлокотник дорогого кожаного дивана, и память начала возвращаться рваными кусками, как кадры из фильма ужасов.

*

Первый день.

Лена замолкла посреди разговора и уставилась на свою руку. Под кожей проступала едва заметная тёмная паутинка — тоньше волоса. Она подняла на Игната глаза, в которых ещё не было того ужаса, который накроет её потом. Укус какого-то насекомого, решили они тогда. Аллергия на что-нибудь. Ерунда, пройдёт.

К вечеру паутинка превратилась в чёткий узор, похожий на трещины в старом фарфоре.

Второй день принёс новости о странной болезни в южных районах. Диктор в телевизоре говорил что-то про локальную вспышку, про карантинные меры и что всё под контролем и беспокоиться не о чем. Игнат слушал вполуха, составляя маршруты для развоза медикаментов. Михалыч ругался в три телефона, Лена сидела за терминалом, прикрывая руку рукавом кофты.

На третий день заболел Михалыч.

Чёрные вены выползли у него на шее прямо во время разговора с каким-то чиновником из министерства. Старый диспетчер замер, выронил телефон и медленно осел на стул, глядя перед собой невидящими глазами. Его не забрала скорая — скорые к тому времени уже не справлялись.

Город менялся. Игнат видел это каждый день, выходя на смену, которая будто бы перестала заканчиваться. Закрылись магазины, рестораны, кинотеатры. Патрулей становилось все меньше. Появились мародеры, которые, впрочем, вскоре тоже исчезли. Город затихал, словно старик, который устал дышать.

На пятый день он увидел первую очередь у аптеки, растянувшуюся на три квартала. Многие уже несли на себе отметины болезни — чёрные узоры на руках, шеях и лицах. Люди пытались купить лекарство от хоть от чего-нибудь, что возможно сможет помочь.

Игнат снова вёз лекарства в Третью городскую и думал о том, какая глупая штука — Империя. Столько веков, войн, гордых речей о величии и несгибаемости, но хватило одной болезни, чтобы всё это рассыпалось в труху.

На шестой день умолкло радио.

Сначала пропали развлекательные станции, потом новостные, потом даже аварийная частота МЧС. Игнат крутил ручку приёмника в служебном фургоне и ловил только треск помех. Столица погружалась в информационную тьму, как корабль, уходящий под воду.

Телевизор держался дольше. Дикторы менялись каждые несколько часов — один замолкал на полуслове, его уводили из кадра, на его место садился другой с такими же тёмными кругами под глазами. Потом дикторы закончились, и в эфире повисла серая заставка с надписью «Техническая пауза».

На седьмой день Игнат понял, что больше не может встать.

Чёрная паутина добралась и до него. Она медленно ползла от кончиков пальцев к ладоням, от ладоней к запястьям, словно кто-то рисовал на его коже узоры тушью. Боль пришла позже. Адская боль, которая накатывала волнами, винуждая кусать край подушки, чтобы не орать.

Между вспышками он лежал на полу пентхауса и смотрел в панорамное окно на умирающий город.

Внизу, на улицах, валялись тела. Люди падали там, где их настигал паралич, и лежали чёрными пятнами на сером асфальте, корчась в агонии.

Империя тихо и страшно умирала.

На восьмой день загремело.

Сначала Игнат подумал, что это гром. Потом оконные стёкла завибрировали от близкого взрыва, и он понял — это не гроза. В центре Столицы, в нескольких километрах от его пентхауса, что-то горело, рушилось и сильно стреляли.

Он подполз к окну, ноги уже отказывались слушаться, и увидел силуэты боевых машин на проспекте. Между ними метались фигурки людей, вспыхивали огни выстрелов. Кто с кем воевал посреди мёртвого города? За что? Зачем?

Игнат не знал. Он просто смотрел на далёкие вспышки и думал, что это похоже на страшный и бессмысленныйфейерверк.

Игнат лежал на дорогом паркете, глядя в потолок с лепниной, и думал: вот так это заканчивается. Просто один, на чужом полу, в чужой квартире, которую дали ему за то, что он не сбежал.

Темнота надвигалась.

Он подумал о Михалыче, о Лене, о двух молодых ребятах, чьих имён так и не запомнил. Подумал о маме, которая умерла три года назад и не увидела, как рушится всё, во что она верила. А ещё о том, что оставшиеся кредиты теперь точно не его проблема.

Странная мысль. Последняя мысль.

Темнота сомкнулась окончательно и Игнат решил, что умер.

*

После внезапно пришло тепло.

Оно пришло ниоткуда и разлилось по телу золотистой волной. Словно кто-то взял его ледяное, умирающее тело в огромные ладони и вдохнул в него жизнь заново.

Чёрные вены отступали. Холод таял. Лёгкие расправились с хрустом, как мятая бумага, и Игнат вдохнул до боли в рёбрах.

Он не знал, сколько пролежал так, просто дыша. Час, день, неделю. Время потеряло значение где-то между первыми чёрными венами и этим вдохом.

Теперь он сидел на диване и смотрел в окно.

Столица молчала. Люди на улицах приходили в себя. Болезнь отступила от всех одновременно, и город просыпался от комы.

Плазменная панель на стене щёлкнула.

Серая заставка дрогнула, рассыпалась, исчезла. По всем каналам одновременно началась экстренная трансляция.

Игнат подался вперёд. Он ждал чего угодно — бегущей строки, аварийной сирены, очередного диктора с пепельным лицом, но в кадре сидел молодой мужчина в простом тёмном френче.

Императора он узнал не сразу. Раньше Александр появлялся в новостях в ином виде. на нём всегда был мундир, цепь поперёк груди, корона, которая будто пригибала ему голову к плечам. Тогда он напоминал нарядную куклу, которую посадили на трон и научили шевелить губами.

Сейчас перед камерой сидел другой человек.

На нём был одет френч без медалей и эполетов. Император сверкал тёмными кругами под глазами. Скулы заострились — будто его несколько недель не кормили, а только гоняли на тяжёлую работу. Но смотрел Александр прямо.

— Дорогие граждане. Я не буду говорить о величии Империи, — начал он.

Голос звучал хрипло, без обкатанного дикторского придыхания.

— Величие империи умерло первым. Я мог бы сейчас зачитать вам красивую сводку. Сказать, что всё под контролем, враг разбит, а держава непоколебима. Вы это уже слышали неоднократно, пока ваши близкие чернели у вас на руках.

Игнат замер. Перед глазами встала Лена с тонкой паутинкой под кожей, Михалыч, осевший на стул посреди разговора. «Всё под контролем». Те самые слова из телевизора на второй день.

— Вы выживали сами, — продолжал Александр. — и Империя вам не помогла. Государство существует ровно для одного — чтобы в такую минуту встать между вами и смертью. Но государство не встало. Оно просто сломалось.

Он сделал паузу, словно собирался с силами для следующих слов.

— Система, которую строили веками, оказалась гнилой доской — она треснула от первого же настоящего веса. И виноват в этом в том числе я. Мальчишка на троне, который слишком долго верил красивым людям в красивых кабинетах. Болезнь не взялась из ниоткуда. Её притащили к нам глупцы, с которыми я один не мог ничего сделать. Они впустили на нашу Родину врагов и эти враги запустили яд, который, по их плану, должен был уничтожить большую часть населения Империи.

Игнат сглотнул, чувствуя как волосы на теле становятся дыбом от осознания чудовищных масштабов предательства.

— Вы спрашиваете, где я был, пока Столица задыхалась?

Александр чуть подался к камере.

— Я ушёл из Дворца перед катастрофой, но не для того, чтобы спрятаться в бункере и переждать. Я понял простую вещь: здесь, среди нас, не осталось силы, способной нам помочь. Тогда я снял корону, и пошёл просить о помощи в единственное место на континенте, способное нам помочь — в Эдем.

Он произнёс это название без злости и без подобострастия.

— Меня услышали. То тепло, которое вытащило вас с того света, пришло не из ниоткуда, а из… Эдема. Это Лорд Воонов и его люди нас всех спасли, несмотря на то, что имперская власть и я в том числе, пробовали с ним воевать. Имперская медицина не спасла бы и одного квартала, но Эдем за одну ночь поднял на ноги всю Столицу.

Игнат опустил взгляд на свои руки. Чистая кожа. Ни одной чёрной нити. Он сжал и разжал кулак — пальцы слушались.

— Я обращаюсь к вам как гражданин, а не как Император, — Александр выпрямился. — Империя в прежнем виде мертва. Она не выдержала проверки, а оживлять труп — глупость, за которую снова заплатите вы. Нам нужен новый фундамент без позолоты и без вранья.

Голос его не дрогнул.

— Столица не стала братской могилой только благодаря одной силе. И будет нечестно, если дальше я стану делать вид, что распоряжаюсь здесь я. От лица короны — последнего, что у меня осталось, — я объявляю о переходе Империи под прямое антикризисное управление и уступаю слово тому, кто остановил конец света — Лорду Воронову.

Александр умолк. Несколько секунд он просто смотрел в объектив, а потом коротко кивнул, словно ставя точку, и опустил глаза.

Изображение дрогнуло, серый кабинет с уставшим Императором растаял, а на его место хлынуло что-то настолько чужеродное, что Игнат в первую секунду решил, что произошел сбой, а помехи подсунули старую рекламу южного санатория.

После мёртвой Столицы, после чёрных тел на сером асфальте и паутины, расползавшейся под его собственной кожей, с экрана на него обрушилась живая, густая зелень. Она заполняла кадр целиком — широкие глянцевые листья размером с весло, гроздья соцветий, каких Игнат не видел ни в одном ботаническом справочнике. Лозы, что тянулись вверх и сплетались под прозрачным куполом в живой потолок. Где-то журчала вода. Воздух в этом месте, кажется, можно было пить.

И посреди всего этого изобилия, спиной к камере, стоял человек в простой полотняной рубахе и неторопливо поливал из медной лейки куст роз.

Игнат не сразу понял, что смотрит на того самого Лорда Воронова, которому Император только что отдал целую державу.

Воронов наклонился к розам, осмотрел их с вниманием, какое люди обычно берегут для чего-то по-настоящему важного, и аккуратно срезал секатором побуревший лист. Только покончив с этим, человек заговорил — спокойным голосом, в котором сквозила усталость занятого хозяина, которого оторвали от любимого занятия ради досадной формальности.

— Мне сказали, что сейчас меня видит вся Империя, — произнёс он, перекладывая секатор в другую руку. — Не лучшее, на мой взгляд, применение для эфира, но Александр настаивал, а спорить с человеком, который только что передал власть во внешнее управление, попросту невежливо.

Он перешёл к соседнему кусту, и камера послушно двинулась следом.

— Объяснять вам ничего не нужно. Александр всё сказал, и сказал честно — большего я бы и сам не добавил. Что было, то было. Власть годами поливала эту страну ядом и называла его удобрением, а потом все удивились, что она зачахла.

Воронов наконец обернулся. Лицо у него оказалось спокойное и скучающее. Ему яво все эти выступления были в тягость. Так выглядит лицо человека, размышляющего, не пора ли пересадить рассаду.

— Я буду краток. — Он повёл рукой, обводя сад вокруг себя. — Вот это — здоровая система. Здесь каждый росток получает свет, воду и место ровно за то, что он отдаёт взамен. То, что осталось от Империи, — он кивнул куда-то в сторону, за прозрачный купол, — это сад, который слишком долго не пропалывали. Больной организм, который пока ещё дышит, но дышит из последних сил.

Он присел на корточки, разрыхлил пальцами землю у корней и продолжил так же буднично, словно беседовал не с целым государством, а с одним-единственным садовником-подмастерьем.

— Новая империя примет любого и это не великодушие, просто здравый смысл — хорошему саду всегда нужны руки. Хотите нормальной жизни, тёплого дома, будущего для своих детей? Делайте что-нибудь полезное. Стройте, лечите, растите, чините. Принесите хоть что-то — и система вас напитает, как напитала бы любой росток, тянущийся к свету.

Голос его не повысился ни на ноту, и от этого следующие слова прозвучали особенно весомо.

— А если кому-то милее воровать, паразитировать или просто лежать в ожидании, пока всё наладится само, — пожалуйста. Я никого не держу и никого не ломаю через колено. Перевоспитывать взрослых людей — занятие для дураков. — Он чуть усмехнулся уголком рта. — Но и тянуться к такому человеку лейкой я не стану. Сорняк имеет полное право расти. Просто не там, где растёт сад. Для сорняков всегда найдется поле за забором.

Воронов поднялся, отряхнул ладони и снова взялся за лейку, будто уже забыл и о камере, и о миллионах глаз по ту сторону экрана.

— Так что выбор за вами, и он проще, чем кажется. Каким будет ваше завтра, решаете не я, не Александр и не покойная Империя. — Он наклонил лейку, и тонкая струя пролилась на свежевзрыхлённую землю. — Это ваш сад. Стройте его сами, ну а мы создадим условия для вас. Такие условия, при которых вы сможете расти и созидать, отстраивая своё новое будущее. Это девиз Эдема и теперь девиз новой Империи.

Он не стал прощаться. Просто отвернулся к своим розам, и камера ещё несколько секунд смотрела ему в спину.

Экран погас, и в тёмном стекле панели Игнат увидел осунувшегося человека на чужом диване, посреди квартиры, которая досталась ему за упрямство, а не за заслуги.

Он слышал на своём веку немало больших речей. Помнил, как с трибун гремел князь Долгорукий, опуская кулак на кафедру в такт каждому обещанию. Он клялся в нерушимом величии, сулил врагам погибель, а народу — золотой век. Где теперь и тот Долгорукий, Игнат старался не думать.

Воронов же не обещал ничего. Он даже не смотрел в камеру — возился со своими розами и говорил о судьбе целой страны так, будто прикидывал, не много ли воды он влил в розы. Самым странным было то, что именно эта отстранённость не отталкивала, а притягивала.

Игнат поймал себя на том, что верит этому человеку. Не потому, что тот красиво говорил, — как раз говорил он скупо и буднично. Просто Воронов не пытался казаться спасителем на белом коне. Спасители на белых конях за последние недели все куда-то подевались, бросив их всех умирать в одиночку. Воронов стоял в своём саду, подрезал сухие ветки и предлагал не сказку про величие, а простой закон: хочешь расти — расти, тянись к свету и приноси плоды. Не хочешь — твоё право, но и пенять будет не на кого.

Закон был жёсткий, без капли жалости, но честный. После всего, что Игнат повидал, честность весила больше любой жалости.

Он опустил взгляд на остывшую кружку, что простояла на столе всё это время нетронутой. Отодвинул её в сторону. Потом упёрся ладонями в холодную столешницу и начал подниматься. Колени подгибались. Голова шла кругом. Но он встал.

За окном просыпался город. По проспекту неуверенно шли первые люди. Им всем понадобятся лекарства и еда. Нужен кто-то, кто сядет за баранку и развезёт всё это по адресам, пока чиновники в тёплых кабинетах решают, кому теперь принадлежит Империя.

Город сам себя не восстановит. Склады сами не разберутся. Грузы по больницам сами не доедут.

Игнат оторвался от стола, сделал первый неуверенный шаг к шкафу и понял, что держится на ногах. Значит, выдержит и смену. А уж там видно будет, какой из него росток — тянущийся к свету или сорняк на чужой грядке.

Проверять это лучше всего в деле.

Он стянул с вешалки рабочую куртку и пошёл к двери.

Глава 2

Долгорукий выплывал из темноты медленно. Сознание возвращалось рывками, цепляясь за случайные мелочи — за ровный гул где-то под полом, влажную свежесть воздуха и мягкий зеленоватый свет, проникающий отовсюду и ниоткуда. Он открыл глаза и увидел над собой потолок, какого не было ни во дворцах Столицы, ни в самых дорогих её клиниках.

Потолок этот был живым.

Над ним сплетались тугие лозы, дышавшие в едва уловимом ритме, и каждый их узел светился изнутри ровным светом, похожим на сияние гнилушки в ночном лесу — только свечение было чистое, без единого пятнышка тлена. Стены палаты тоже оказались сотканы из живой зелени. Здесь не пахло ни хлоркой, ни лекарствами, ни кровью. Стерильность этого места была не химической, а какой-то природной, доведённой до пугающего совершенства, и от этой безупречности князю стало не по себе сильнее, чем стало бы от грязи.

Тело почти не слушалось. Руки лежали вдоль тела плетьми, в каждой жиле сидела свинцовая тяжесть, а попытка приподнять голову отозвалась звоном в висках. Зато разум был ясен. Холоден и остёр, как всегда.

Долгорукий не стал тратить силы на удивление. Он начал считать.

Он жив. Это первый и самый странный факт, потому что умирать он готовился всерьёз. Воронов вытащил его с того света и уж точно не из милосердия — старый интриган знал цену милосердию победителей, потому что сам никогда его не проявлял. Логика была проста и неприятна. Воронову нужен спектакль. Публичная казнь регента — лучший способ утвердить новую власть и показать всякому, кто ещё сомневается, как именно ломают хребты предателям.

Что ж. Долгорукий усмехнулся бы, будь у него силы. Спектакль так спектакль.

Лозы у дальней стены бесшумно разошлись, пропуская человека в простой светлой одежде без знаков различия. Молодая женщина подошла к ложу, скользнула взглядом по парящим в воздухе значкам, которых князь не видел, и чуть склонила голову.

— Вы пришли в себя раньше прогноза, — произнесла она так, словно отмечала погоду. — Это хорошо. Организм крепкий.

Её ровный тон задел Долгорукого сильнее любого злорадства. Он ждал ненависти, презрения, торжества тюремщика над поверженным врагом — а получил будничную деловитость врача, который не видит разницы между князем и нищим из подворотни. Эта женщина не считала его ни чудовищем, ни добычей. Просто пациентом.

— Где моя семья. — Он не спросил. Спрашивать значило бы просить, а просить он не умел даже на пороге смерти. — Дочь и внук. Я хочу знать.

В этом был он весь. Его беспокоила только его родная кровь, ради которой и затевалась вся эта обречённая партия.

Женщина не ответила. Она лишь повела рукой, и от стены к его изголовью бесшумно подплыл прозрачный голографический экран, развернувшись перед глазами князя.

Соседний блок и две койки в такой же зелёной, дышащей палате.

На них спали его дочь и внук.

Долгорукий впился взглядом в их лица и долго не мог поверить тому, что видел. Кожа дочери была чистой. На ней не было видно ни одной из тех проклятых чёрных паутин, что выжигали людей изнутри. Мальчик посапывал, подложив ладошку под щёку. Парящие рядом метки спокойно горели зелёным.

Горячее и тяжёлое торжество поднялось в груди старого князя.

Он проиграл всё. Империю, армию, власть, само своё имя. Завтра его, скорее всего, поведут на плаху под улюлюканье черни. Но его кровь будет жить. Его внук вырастет, и в жилах мальчика будет течь та же гордая порода, ради которой Долгорукий и пошёл ва-банк.

Воронов спас их мимоходом, так же равнодушно, как вытащил из могилы всю Столицу разом. Ему было всё равно. И в этом равнодушии пряталось унижение горше эшафота: его кровь уцелела, потому что чудовищу из леса было лень разбирать спасённых по фамилиям.

Долгорукий принял и это. Унижение он переживёт, ведь главное род — продолжится.

Значит, ставка оправдалась. Значит, цена будет честной.

Экран медленно погас, и князь снова остался наедине с живым потолком, дышавшим над ним в темноте.

Оставшись один, князь не стал гнать от себя бессонницу — спешить ему было решительно некуда, а до утра, которое почти наверняка станет последним, оставалась целая ночь. Этого времени с лихвой хватало на единственное дело, которое он умел делать по-настоящему хорошо. И Долгорукий занялся им: принялся раскладывать проигранную партию по ходам, как старый шахматист разбирает разгромленный эндшпиль — уже зная, что доска опрокинута, но не в силах оставить её в покое.

Каяться он не собирался. Само это слово князь презирал всю жизнь, считая утешением для слабых, и нынешний разгром ничего в нём не сдвинул. Против Эдема он пошёл не из властолюбия и не из страха за собственную шкуру, а потому, что видел дальше прочих. Пока изнеженный Совет любовался дешёвыми чудесами лесного купола, один лишь Долгорукий понимал, чем всё кончится: это не сосед, с которым можно ужиться, а воронка, что рано или поздно затянет в себя всё — сперва экономику, следом армию, а после и саму идею Империи, складывавшуюся веками.

В этом он не сомневался ни на гран. Случись всё заново, он снова поднял бы кланы против чудовища, потому что сохранить государство стоит любой цены — даже такой. Ошибка пряталась не в замысле, а в исполнении, и вот за неё-то старый князь и грыз себя в зеленоватой тишине палаты.

Главной его глупостью оказался Консорциум. Долгорукий впустил Смита в Столицу, как самонадеянный охотник впускает в свои угодья чужую свору, понадеявшись, что чужие псы загонят зверя, а после послушно уйдут восвояси. Беда была в том, что псы эти оказались голоднее самого зверя. Их следовало держать на коротком поводке, не спуская глаз, а он по гордыне дал им волю — и тем самым подписал приговор и Столице, и себе.

А ведь верный ход лежал на самой поверхности. Теперь, задним числом, князь видел его с мучительной ясностью: нужно было не дружить с Консорциумом, а стравить Смита с Вороновым лбами, поддерживая контакт с обоими. Превратить корпоратов в противовес и этим вынудить Эдем сесть за стол переговоров — на условиях Столицы. Вместо этого он сам отдал чужакам ключи от дома, а потом ещё и удивился, когда те принялись жечь в нём мебель.

Словом, он ошибся в фигурах. Недооценил хищность Смита, для которого Империя была не приоритетом, а всего лишь активом под списание. Ещё сильнее недооценил Воронова — но тут, положа руку на сердце, промахнулись все, ведь измерить лесное чудовище прежними мерками не сумел ни один игрок на континенте. Просчёт за просчётом, и каждый из них вёл к этой вот живой палате и завтрашней плахе.

И всё же в главном — в самой сути дела — Долгорукий и сейчас считал себя правым. Правитель обязан защищать державу до последнего вздоха, даже если держава неблагодарна, даже если защищать её приходится от того, кого толпа уже нарекла спасителем. Проиграть, рискнув всем ради государства, — это не позор. Позор — сидеть сложа руки и смотреть, как страна перетекает в чужие ладони под рукоплескания черни.

И он не сидел. Он рискнул и проиграл, но проиграл стоя, как и подобает игроку его уровня. Значит, и к Воронову завтра он пойдёт стоя — с прямой спиной и сухими глазами, не уронив ни единого слова, в котором чудовище могло бы расслышать раскаяние.

*

Утро князь встретил без сна, но и без страха — ночь он провёл, разбирая партию, а к рассвету окончательно надел на себя ту броню спокойствия, в которой собирался дойти до плахи. Так что когда лозы у входа наконец дрогнули и поползли в стороны, он встретил это движение почти равнодушно. Он ждал конвоя: лязга оружия, грубых рук под локтями, чьего-нибудь скучающего приказа подниматься. Вместо этого в проёме возникли две фигуры, и обе оказались ему до боли знакомы — отчего сердце старого интригана сбилось с ровного хода сильнее, чем сбил бы его любой палач.

Первым, опираясь на трость, в палату вошёл Виктор Орлов. За ним, чуть приотстав, шагнул Александр.

Долгорукий скользнул по Орлову коротким взглядом и тут же отвёл глаза, словно отмахнулся от чего-то несущественного. Старого премьера он давно похоронил для себя — в тот самый час, когда тот переметнулся под крыло Эдема. Перед князем стоял не противник и даже не предатель, достойный ненависти, а просто умный трус, который вовремя выбрал сторону посильнее. О таких не думают перед смертью.

А вот молодого Императора он разглядывал куда дольше.

Долгорукий ждал от него чего-то понятного, привычного, того, чем можно управлять. Презрения или злорадства мальчишки, дорвавшегося до мести своему бывшему регенту. На худой конец — звонкой истерики, в которой проще простого нащупать слабину и повернуть разговор по-своему. Под любую из этих реакций у него в рукаве лежал готовый ход, потому что напуганного юнца он знал как свои пять пальцев.

Но юнца перед ним больше не было.

Александр смотрел на него спокойно. В этих глазах, прежде вечно бегавших по чужим лицам в поисках одобрения, теперь не было ни страха, ни злости — только незнакомая твёрдость. Он разглядывал поверженного регента так, как опытный мастеровой осматривает ценный, но засбоивший механизм, который только что вынули из ремонта, прикидывая, можно ли ещё пустить его в дело или проще списать. И от этого холодного, оценивающего взгляда Долгорукому впервые за всю ночь стало по-настоящему не по себе. Все его припрятанные ходы разом обесценились. Рычага, за который можно было бы дёрнуть мальчишку, попросту не осталось.

Что ж, раз игра пошла не по его сценарию, оставалось хотя бы перехватить инициативу первым.

Князь медленно, превозмогая тяжесть в теле, подтянулся выше на подушках и сел ровнее. Пусть он пленник на чужой койке, в палате из живых лоз, но держаться он будет хозяином положения до последнего вздоха — иного оружия у него всё равно не осталось.

— Долго же вы собирались, — произнёс он, и в голосе, несмотря на слабость, прорезалась прежняя холодная насмешка. — Я, признаться, ждал конвой, а прислали целую делегацию. Лестно.

Орлов промолчал, лишь устало переступил с ноги на ногу, перенося вес на трость. Александр не ответил тоже. И эта общая, выжидательная тишина раздражала Долгорукого больше любых слов, так что он решил не давать ей затянуться.

— Давайте обойдёмся без церемоний, — продолжил он, обводя визитёров тем самым взглядом, каким когда-то осаживал зарвавшихся министров. — Я не первый день при дворе и прекрасно понимаю, чем всё кончится. Так когда эшафот? Ваш лесной хозяин желает устроить показательное зрелище для черни на площади? Или меня тихо удавят в этой милой зелёной камере, чтобы не портить публике праздник?

Он откинулся на подушки, довольный собой, и стал ждать ответа.

Орлов не торопился с ответом. Он оперся на трость обеими руками и оглядел князя взглядом без гнева, скорее с усталой горечью человека, который заранее знал, что услышит, и всё-таки зачем-то пришёл. Приговора в этом взгляде не было. Не было и злорадства, которого Долгорукий ждал, чтобы хоть о что-то точить свою гордость.

— Эшафот, плаха, удавка, — медленно проговорил старый премьер, словно пробуя слова на вкус и находя их пустыми. — Ты всё о том же. А я ведь шёл сюда совсем с другим вопросом и, честно сказать, почти не надеялся на ответ.

Он помолчал, собираясь с силами, и спросил:

— Чем ты думал? Как у тебя поднялась рука впустить в Столицу мясников Консорциума? Ради чего ты обрёк миллионы — стариков, женщин, детей — на эту чёрную, гниющую смерть?

Долгорукий выслушал всё это, не дрогнув ни одним мускулом. Внутри, однако, поднималось знакомое презрение, и оно было сильнее любых угрызений. Эти двое не были для него судьями, имеющими право спрашивать. Орлов — обычный трус, юркнувший под крыло посильнее при первой же трещине в старом порядке. Александр — безвольный мальчишка, отдавший корону лесному чудовищу за горячий душ и сытный обед. И вот они-то смеют допрашивать его о совести.

— Чем я думал, — повторил князь. Губы его тронула тонкая, ледяная усмешка. — Я думал об Империи. Пока ты, Виктор, прикидывал, под какое крыло половчее юркнуть, а этот, — он качнул головой в сторону Александра, не удостоив его прямого взгляда, — учился кланяться лесному барину, пока я один пытался спасти страну от рабства. Да, я ошибся. Неверно рассчитал силы, впустил в дом не тех псов — это моя вина, и за неё я отвечу головой. Но сама попытка была верной. Суверенное государство стоило того, чтобы рискнуть.

Александр не вспыхнул. Прежний мальчишка на его месте уже захлёбывался бы обидой, и Долгорукий привычно нащупал бы в этой обиде слабину, чтобы повернуть разговор по-своему. Но Император лишь смотрел на него так, как смотрят на больного, что бредит в горячке и сам не ведает, что несёт.

— Ты говоришь «страна», «держава», «государство», — произнёс он наконец очень спокойно. — А я всё это время слышу только «я». Ты спасал не страну, князь. Страна — это и есть те самые миллионы, которых ты скормил Консорциуму. Ты спасал свою картинку Империи, где наверху непременно стоишь ты сам. А люди в эту картинку не помещались, вот ты их и вычеркнул.

Князь выслушал и эти слова — и пропустил их мимо ушей. В том, что говорит сейчас не Александр, он не сомневался ни секунды. Мальчишку просто хорошо вышколили, и за его новым голосом старому интригану ясно слышался настоящий хозяин, который в эту самую минуту, должно быть, лениво поливает свои розы где-то в Эдеме. Спорить с рупором, в который чудовище наговорило нужные мысли, Долгорукий полагал ниже своего достоинства.

В этом и заключалась вся пропасть между ними. Они стояли в одной палате, дышали одним воздухом, роняли одни и те же слова — «долг», «страна», «спасение», — но вкладывали в них смыслы до того разные, что с равным успехом могли бы говорить на чужих друг другу языках. Моста через эту пропасть не существовало. Все здесь это понимали.

Орлов понял первым. Он качнул седой головой, оттолкнулся от трости и развернулся к выходу.

— Бесполезно, — обронил он ни к кому не обращаясь. — Я ведь так и думал, что ты не понял ровным счётом ничего.

У самых лоз он, однако, остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Я не знаю, что Лорд решит сделать с тобой завтра. Правда не знаю — его ходы не просчитываются. Но ради твоей дочери, ради внука, что спит сейчас в соседнем блоке, постарайся хотя бы перед ним не строить из себя спасителя отечества. Один-единственный раз в жизни — промолчи.

Долгорукий не ответил. Лозы сомкнулись за спинами визитёров и палата снова утонула в зеленоватой тишине.

Оставшись один, князь долго смотрел в дышащий потолок и перебирал в памяти разговор, но так и не нашёл в нём ничего, что поколебало бы его хоть на волос. Орлов — трус, Александр — кукла, а он по-прежнему единственный, кто видит всё как есть. В том, что утром его поведут на плаху, он не сомневался.

Кланяться чудовищу он не станет. Просить — тем более.

Он встретит казнь с прямой спиной и поднятым подбородком. Пусть Воронов делает что пожелает: сломать тело ему, быть может, и под силу, но согнуть — никогда.

Глава 3

Аналитический узел Дворца тонул в синем полумраке. Серверы гудели ровно, по тёмным стенам плыли отсветы голограмм. Я сидел в глубоком кресле и ждал, пока Фея закончит приготовления. А готовилась она основательно — как к премьере, которую репетировала всю жизнь.

Сегодня она вырядилась аудитором: серый костюм, крошечные очки, прозрачная папка под мышкой. В свободной руке она держала миниатюрную указку, явно смастерённую своими руками, из чистого вдохновения. Десять лет имперского воровства она перелопатила за одну ночь и теперь буквально светилась — не магией, а злорадным предвкушением.

— Хозяин, — торжественно объявила она, зависнув у меня перед глазами. — Аудит завершён. И скажу так: это лучшее, что случалось со мной за всё моё существование. Я смеялась столько, что трижды перезагрузилась.

— Излагай, — сказал я.

— Охотно. Я даже Блохастого звала послушать, но он заявил, что таскать сметану у мэра — и то изящнее, и ушёл спать. Впервые за век я с ним согласна. — Она раскрыла папку. — Сразу предупреждаю: украли много, а думали мало. Я завела отдельную метрику. Назвала «индекс идиотизма». Сейчас всё поймёте.

Она щёлкнула указкой, и в воздухе развернулась карта Империи, густо усыпанная красными точками.

— Начнём с востока, моя любимая классика. — Карта приблизилась. — По бумагам тут проложены четыре железнодорожные магистрали. Сметы освоены до копейки, акты подписаны, премии розданы. Одна беда — дорог нет.

— Совсем? — спросил я.

— Почти. Насыпали шлака, бросили сверху пару вёрст рельсов для вида и один раз прогнали поезд для комиссии. — Она выдержала паузу. — Поезд сошёл на второй версте: насыпь размыло первым же дождём. А оформили знаете как? «Плановые испытания прошли успешно». Состав в кювете — а у них успешно!

Она прижала папку к груди, изображая возмущение, которого явно не чувствовала.

— И финал. На все четыре дороги они подали один и тот же снимок готового пути, просто разворачивая его под разными углами. Один кустик в кадре — четырежды. Самый работящий куст Империи. — Указка ткнула в воздух. — Восток: семьдесят процентов идиотизма. Крепкий старт. Но это они ещё разминались.

Я промолчал. Фокус с дорогами из ниоткуда я видел и раньше — на других материках, в иные века.

— Границы. — Картинка сменилась. — Тут индекс пополз вверх. Купола, что держат тварей из Разломов, по сводкам заряжены боевыми мана-ядрами. На деле ядра вынули и продали, а в гнёзда вставили что попало. Один экономный генерал воткнул в боевой контур сувенирный кристалл из лавки за углом. Светится — загляденье. Держит ровно ноль.

Она мечтательно закатила глаза.

— А отчёты — чистая поэзия. По бумагам один купол выдавал сто сорок процентов мощности. Сто сорок, Хозяин. Это как вскипятить воду горячее кипятка.

Я приподнял бровь — единственное, что происходящее пока заслужило.

Задора в её голосе поубавилось.

— А когда купол всё-таки гас и в брешь лезла тварь, гарнизон погибал. Целиком. Только по бумагам эти солдаты не погибали, а «убывали в санаторий на воды». Кто-то исправно получал за них жалованье. Мёртвые лечились, живые забирали их деньги. — Пауза. — Границы: девяносто. Хотя смеяться тут уже расхотелось.

— Юг. — Новая гроздь точек. — Здесь трудились виртуозы. Землевладельцы травили собственные поля ради страховки за неурожай. На одно поле в один месяц подали две заявки: «небывалая засуха» и «катастрофическое наводнение». Сперва, видать, горело, потом тонуло.

— А зерно? — спросил я, чтобы она не растягивала.

— Отравленное зерно не уничтожили. Переклеили сертификаты и сбыли в дешёвые пекарни. То есть беднякам. Сертификаты, к слову, заверены подписью санитарного инспектора, который умер три года назад. Очень исполнительный покойник — подмахнул бумаг больше, чем за всю живую карьеру.

Я ждал очередной колкости. Её не последовало.

— Север, — ровно сказала Фея. — Рудники, пять лет как закрытые по нерентабельности, работают и сейчас. В три смены. На даровом труде. Туда свозят должников, бродяг, осуждённых — и обратно не выпускают. Руду проводят импортной, из страны, у которой таких рудников отродясь не водилось.

Шутка про несуществующую страну напрашивалась сама. Фея её не сказала.

Она помолчала, потом сняла очки.

— Дальше индекс идиотизма я закрываю, Хозяин. Потому что это уже не глупость. — Голос упал. — Ветеранам, которые оставили руки и ноги на тех самых границах, по контракту положены протезы из медицинского сплава. Поставляли ломкий пластик. Один умелец просто красил его серебрянкой и выставлял счёт как за титан. Протезы трескались через месяц.

Она перевернула страницу.

— Сиротам в приюты отгружали армейские пайки, просроченные на пять лет. Даты переклеивали. Детей кормили тушёнкой, от которой отказались бы и на передовой.

В узле повисла тишина. Даже серверы будто загудели глуше.

— Столица, — наконец продолжила она. — Веерные отключения, на которые выло полгорода, — не аварии. Мощности были. Их сливали на чёрный рынок и продавали тем, кто платит, пока остальные сидели впотьмах.

Красные точки потянулись нитями к краям карты, за пределы Империи.

— А утекло всё сюда. Западный Альянс, Южный Халифат. Дома, счета, чужие паспорта. — Указка опустилась. — Бежать собирались все до единого, каждый держал чемодан под рукой. И половина выводила деньги через одного брокера на всех — чихни он, и разорилась бы вся верхушка разом. Они не правили страной. Они её доедали и заранее купили билет.

Фея сложила папку и посмотрела на меня. После такого представления она явно ждала хоть какого-то отклика.

Я зевнул.

Тоска. На своём веку я похоронил столько держав, что мог бы писать им некрологи под копирку. Менялись имена богов, форма монет, цвет мундиров — а воровали везде одинаково, по одним и тем же ленивым лекалам. Разбавить казну. Продать оборону. Обобрать слабых. Сбежать с деньгами. Ни единого свежего хода за тысячи лет, ни одной попытки украсть хотя бы с выдумкой.

— Ну как? — не выдержала Фея. — Согласитесь, шедеврально тупо.

— Предсказуемо, — ответил я. — Что куда хуже.

— Тогда, может, не будем размениваться? — Фея захлопнула папку и сложила руки на груди. — Есть у меня одно предложение, чистое и элегантное. Помните Третий Доминион? Там вы не стали выяснять, кто прав, кто виноват. Один щелчок — и вся прогнившая верхушка осыпалась пеплом за полминуты. Быстро, красиво, без единой бумажки. Повторим?

Я лениво постучал пальцем по подлокотнику.

— Третий Доминион был зрелым миром. Высокий индекс развития, плотная инфраструктура, готовые умы. Там можно было снести гнилую крышу — дом под ней стоял крепкий, новую возвели за сезон.

Я обвёл взглядом красную сыпь на карте.

— А здесь индекс на самом дне. Сожги я всех воров разом — вместе с ними осыплется и то немногое, что ещё держится. Останется голая земля да век ползти с нуля. Аннигиляция — роскошь для богатых систем. Эту я собираюсь не жечь, а выращивать. Даже гниль сгодится — пущу на удобрение.

— То есть салют отменяется. — Фея вздохнула с искренним разочарованием. — А я ведь уже и анимацию набросала.

Под столом раздался ленивый зевок. Из тени неторопливо выступил Мурзифель — чёрный кот с видом существа, которому принадлежит не только этот Дворец, но и пара соседних созвездий. Он вспрыгнул на свободное кресло, оглядел карту с красными точками и сладко потянулся.

«Салют — это хорошо, — раздался у меня в голове его самодовольный голос. — Салют — это кровь, хруст и паника. Я бы посмотрел. Я бы даже закусил.»

— Только тебя тут и ждали, Блохастый, — фыркнула Фея, мгновенно ощетинившись. — Ну разумеется, ты за резню. Тебе бы лишь бы сожрать да поглядеть, как горит.

«Летающий калькулятор впервые сказал умную вещь. Пометь дату в календарике.»

— Никакого салюта, — отрезал я, не дав им разойтись. — Ни эстетического, ни гастрономического.

Мурзифель смерил меня долгим взглядом, прикидывая, стоит ли спорить с Хозяином из-за такой мелочи, как поголовное истребление. Решил, что не стоит. Спрыгнул с кресла, повёл хвостом и так же лениво растаял в темноте коридора — досматривать Столицу, которую последние дни обходил, как новый владелец обходит купленное поместье.

— Вот и поговорили, — буркнула Фея ему вслед.

Я снова перевёл взгляд на карту. Салют я отменил — а красная сыпь на ней никуда не делась.

*

Несколько тысяч имён. Целый стадион тех, кто привык считать себя несменяемыми хозяевами этой земли. Фея вывела на соседний экран итоговую сумму ущерба, и я скользнул по ней взглядом без малейшего интереса. Финансовые отчеты этого мира меня никогда не занимали — пестрые фантики, ценные лишь для тех неразвитых умов, что превратили их в смысл своего короткого существования.

Меня занимало другое. Экосистема.

Эти люди десять лет выступали в роли чистой энтропии: они глушили естественный рост, отравляли почву и превращали живую, потенциально великую страну в стоячее гнилое болото. Для меня, как для Архитектора, нет порока тяжелее, чем бессмысленное разрушение структуры. Обычное насекомое саду не мешает, оно — часть цепи, но эти существа умудрялись подтачивать сам корень.

Местные с казнокрадами разбираются долго и нудно. По сути вся система создана так, что казнокрад может отделаться легким испугом. Канцелярия, суды, апелляции, горы макулатуры и годы бессмысленной возни ради того, что мне было очевидно с одного взгляда на колонку цифр. Человечество обожает усложнять простые алгоритмы. Это скучно и это совершенно не стоит моего времени.

Для рутинной очистки у меня теперь хватало инструментов. Я сознательно интегрировал в структуру «Эдема» самых одаренных хищников Империи — тех, кого старая система попыталась переломать, но в силу своей глупости не сумела доломать до конца. Самое время распределить роли в новой экосистеме.

Лебедев, моя финансовая акула, изголодавшаяся по добыче планетарного масштаба. Стоит перенаправить его аналитический гений на теневые офшоры элиты — и он обнулит их счета так изящно, что обворованные казнокрады еще долго будут изучать отчеты, не понимая, в какой момент превратились в нищих. Лилит, чей разум рожден для плетения безупречных интриг, может заставить эту публику в панике жрать друг друга ради выживания станет для нее контролируемым и крайне увлекательным экспериментом. Артист с его «Труппой» превратит неизбежный трибунал в такую образцовую постановку, что она на века станет уроком для следующих поколений. Крайнов — системный аудитор, способный по одной нестыковке в накладной размотать и изолировать целый клан.

Мне не нужно карать их лично. Достаточно просто настроить внутренние фильтры системы, и они очистят организм Империи быстрее, злее и эффективнее любого официального суда.

Фея слегка склонила голову набок. Читать мои мысли по мимике она научилась превосходно.

— У вас то самое лицо, Хозяин, — заметила она, и в её голосе скользнула едва заметная улыбка. — Лицо человека, который только что изящно оптимизировал грядущую катастрофу. Мне готовить новые директивы для аналитических отделов?

— Пока рано. — Я слегка повернул перстень на пальце, глядя на угасающую карту коррупционных схем. — Пригласи Александра. Нам пора ввести его в курс новой государственной архитектуры.

Александр вошёл быстрым шагом. За недели, что прошли с его прибытия в Эдем, прежний мальчишка-марионетка окончательно стёрся, уступив место кому-то куда более функциональному. Он держал под мышкой папку с собственными набросками — я различал заголовки сквозь обложку, не давая себе труда вчитываться. Что-то про налоги, армию и продовольствие. Он пришёл спасать страну и готовился, судя по всему, к долгому разговору о том, как именно мы будем её латать.

Я не отрывался от карты, что медленно вращалась передо мной.

— Александр. Те чиновники и генералы, которых ты на прошлой неделе в панике рассовал по камерам. — Я лениво пролистнул следующий слой данных. — Выпусти их. Всех до единого.

Он замер, уставившись на меня в изумлении.

— Но… Лорд Воронов. — его голос поймал твёрдость не сразу. — Это предатели, которые подчинаются только совету кланов. Выпустить их — значит признать, что всё сойдёт им с рук.

— Выпустить их — значит выпустить, — ответил я и наконец отвернулся от карты.

Я взглянул на него так, как смотрят на способного ученика, застрявшего на простой задаче не от тупости, а от нехватки данных.

— Ты по-прежнему мыслишь старыми категориями. Война, суд и возмездие. — Тон я держал ровный. — Возьмёмся судить их поодиночке — увязнем в бумагах на десятилетие, а их капиталы так и осядут в чужих банках. Каждый процесс — это армия адвокатов, апелляции, свидетели, которых либо покупают, либо хоронят. Старая система умела беречь своих.

Александр слушал, не перебивая.

— Поэтому здесь всё будет устроено иначе. Сажать их я не стану. Напротив — верну им свободу, активы и приятную иллюзию, что они снова в игре. А дальше просто настрою условия так, чтобы они принялись пожирать друг друга сами, без моего участия. Изолирую капиталы, и лишу внешней опоры. Сведу их интересы в тесном пространстве, где места хватит не всем. В борьбе за выживание каждый сдаст десяток соседей не задумываясь — и принесёт мне ключи от Империи добровольно, считая это собственным спасением.

Я снова перевёл взгляд на угасающую карту.

— По сути, я выстраиваю мышеловку размером с государство. Один вход, ни одного выхода. Внутри — корм, теснота и единственный способ уцелеть: оказаться полезным новой структуре. Им будет казаться, что они переиграли Эдем и победили. На деле они своими же руками разберут старую гниль на части и сложат обломки там, где мне удобно.

Александр молчал, и за его расширенными зрачками медленно проворачивалась мысль, нащупывая дно сказанного. До самого низа он пока не достал, но ученик он был способный и двигался в верную сторону. Как раз туда, где сможет забрать на себя всю эту бесполезную рутину.

Но главного он ещё не уловил.

Оставалось подтолкнуть его к последнему шагу.

— Освободи их всех, — повторил я, не повышая голоса. — И пусть примут это за милость. Пусть думают, что новой Империи не хватает рук, что без их опыта нам не обойтись. Дай им почувствовать себя победителями. Чем крепче они уверуют в свою безнаказанность, тем охотнее полезут в драку за место у кормушки.

Александр кивнул, всё ещё не видя всей картины.

— А потом подготовь указ. — Я выпрямился. — Я созываю Большой Совет всех мэров губернаторов и прочих чиновников империи.

И вот теперь до него дошло.

Он сглотнул. Лицо побледнело, кивок застыл на середине. Он смотрел на меня и наконец складывал всё воедино.

Я никого не прощал. Я просто сгонял их в одно место, чтобы не гоняться потом за каждым по отдельности.

И он, наконец, понял и это. И главное — понял, зачем мне нужен один зал на всех.

— Когда… когда собирать Совет? — голос его сел.

— Дай им пару недель или месяц. Пусть успеют поверить, что выкрутились. — Я отвернулся к карте.

Разговор был окончен. Меня ждали дела куда интереснее, чем воры, возомнившие себя победителями.

Глава 4

Долгорукий медленно и тяжело, но с прямой спиной, шёл по коридорам Императорского Дворца. Клиника Эдема вернула ему жизнь, а вот сил отмерила скупо. Каждый шаг отдавался в коленях болью — ладонь то и дело искала опоры на стене. Слабость он позволял себе лишь наедине с собой. На людях князь держался так, будто весь Дворец по-прежнему принадлежал ему одному.

А Дворец принадлежал уже не ему, и это бросалось в глаза на каждом шагу. Исчезли вечные толпы придворных, что прежде гнули спины, если попадались на глаза. Пропала и золотая стража от дверей — раньше она внушала трепет одним своим блеском, теперь же её попросту не было. Вместо неё по коридорам деловито сновали чужие люди в форме, с планшетами и приборами незнакомого вида. Это были техники Эдема. Они не кланялись князю. Они его просто не замечали.

Эта будничность бесила сильнее любого открытого торжества. Торжество он бы понял и простил. Победитель имеет право упиваться победой — Долгорукий и сам на своём веку упивался не раз. Но здесь никто упиваться даже не собирался. Люди работали так, словно смена власти была не концом тысячелетней эпохи, а заменой перегоревшей лампы.

Каяться он по-прежнему не собирался. За дни, что прошли с разговора в зелёной палате, он пересобрал и отыграл свою партию заново, ход за ходом, и так и не нашёл, в чём раскаиваться. Да, он проиграл. Да, он недооценил Консорциум, не рассчитал, насколько голодными окажутся чужие псы, но это была ошибка исполнения, не замысла. Сама мысль оставалась верной: против чужой силы нужна своя, против Эдема — противовес. Любой правитель на его месте искал бы то же самое. То, что противовес сорвался с цепи, вины с замысла не снимало.

К аудиенции он готовился, как готовился когда-то к самым тяжёлым переговорам. Пощады он просить не станет — это решено ещё в палате, но и молчаливой жертвой под нож не ляжет. У него осталось последнее оружие, слово, и он намеревался пустить его в ход. Он бросит варвару из леса всё, что думает, прямо в его надменное лицо. Что тот — узурпатор, подобравший чужой трон под шумок чужой беды. Что тысячелетнюю Империю держали такие, как Долгорукий. Держали ценой грязи и крови, пока этот выскочка играл в садовника. Он уйдёт побеждённым, но не сломленным. Пусть все запомнят, как последний регент старой Империи смотрел чудовищу в глаза и не отвёл взгляд.

Коридор упёрся в высокие двери. Прежде за ними начинался тронный зал, сердце державы. Что там теперь, князь не знал. Один из техников скользнул по нему взглядом, и створки бесшумно разошлись.

Долгорукий поднял подбородок и шагнул внутрь, готовый к своей последней дуэли.

Тронный зал исчез.

Хотя стены-то остались на месте, осталась и лепнина под потолком. Высокие окна в человеческий рост тоже никуда не делись. А вот трона не было. Ещё пропали имперские штандарты, под которыми Долгорукий привык вершить судьбы. Сердце державы просто выпотрошили и переделали в рабочий кабинет. Там, где прежде возвышался трон, теперь медленно вращались в воздухе голографические схемы, отражающие карты, графики, колонки цифр, каких князь прежде не видел.

Посреди этого зала, за простым столом, сидел человек.

Долгорукий ждал чего угодно. Он был уверен, что Воронов сбросит маску доброго садовника и покажет истинное лицо торжествующего тирана на захваченном троне. Он ждал чудовище в человеческом обличье, что встретит поверженного регента глумливой ухмылкой. На худой конец — наглого выскочку, готового унижать старика ради собственного удовольствия. К любому из них он был готов.

Но человек за столом не торжествовал и вообще не смотрел на вошедшего. Воронов был занят своими схемами. Он что-то правил лёгким касанием пальца, затем сдвигал в сторону, целиком поглощённый работой, до которой пленному регенту не было ровно никакого дела. Долгорукого ввели, поставили перед столом, а хозяин кабинета не удостоил его и взглядом. Будто в комнату внесли не последнего правителя старой Империи, а очередную папку с отчётом.

Князь стоял и ждал. Заготовленная речь жгла язык, но бросать её в склонённую над схемами макушку было попросту нелепо. Дуэль не начнётся, пока противник не поднимет глаз.

Наконец Воронов поднял на него взгляд, и Долгорукого пробрал озноб. Сработал древний инстинкт, что реагирует раньше всякого разума, когда тело само чует рядом хищника. В этих глазах он не увидел ни ненависти, ни злорадства. Впрочем, торжества и любопытства там тоже не нашлось, как и простого человеческого интереса к тому, кого только что вытащили с того света ради этой встречи. В них вообще не было ничего человеческого. Воронов смотрел на него так, как смотрят на заражённый объект, прикидывая: удалить сразу или сперва изучить, чем именно он опасен.

Сесть Долгорукому не предложили. Дипломатических расшаркиваний, без которых за всю его долгую жизнь не обходилась ни одна аудиенция, тоже не последовало. Воронов просто разомкнул губы и произнёс:

— Итак, вот и человек, который обнулил потенциал своей страны.

Воронов словно запись в журнале процитировал, и от её сухости у князя на миг перехватило дыхание.

Долгорукий не позволил себе дрогнуть. Озноб ещё сидел где-то внутри, но князь придавил его волей, как давил всю жизнь любую слабость при чужих. Записью в чужом журнале он не станет. Не для того он прожил свою жизнь, чтобы под конец безропотно лечь под нож, словно телёнок.

Он выпрямил спину, насколько позволяло измученное тело, и поднял голову.

— Называй как хочешь.

Голос вышел сухим, надтреснутым, но твёрдым, и эта твёрдость вернула ему опору.

— Пусть я обнулил потенциал, изменил ей или предал — ярлыки клеить легко, когда сидишь на чужом троне победителем. — Он смерил Воронова взглядом сверху вниз, как смотрел всю жизнь на тех, кто ниже родом. — Только судить меня ты права не имеешь. Ты тут без году неделя, а я эту страну держал в кулаке, когда тебя ещё на свете не было.

Воронов молчал. Он даже бровью не повёл. Просто слушал, откинувшись в кресле, с тем же вниманием, с каким, должно быть, выслушивал отчёты своих счетоводов.

Долгорукий принял это молчание за слабость противника и пошёл вперёд, как ходил всю жизнь, — на горло.

— Ты явился из ниоткуда и за считанные месяцы сожрал половину державы. — В голосе зазвенел старый металл. — Любой на моём месте увидел бы в тебе угрозу. Я тоже увидел и сделал то, что обязан был сделать, — стал искать на тебя управу. Это не измена, варвар, а ремесло правителя. Мой навык и моё ремесло, если хочешь, которым я держал на плечах Империю, пока ты возился в своём огороде.

Он шагнул ближе к столу. Слабость отступала, вытесняемая знакомым азартом большой игры.

— Да, я взял в союзники Консорциум. Да, я просчитался с длиной их цепи, и они сорвались. Это моя ошибка, и за неё я отвечу. — Он чеканил слова. — Но только за неё. Я не продавал Родину, я её спасал — теми инструментами, что были под рукой. Большая власть чистой никогда не бывает. Кто-то должен лезть в грязь по локоть, чтобы остальные спали спокойно. Тебе этого не понять. Ведь сам ты никогда не пачкаешься.

Он умолк, переводя дыхание, и поймал себя на странном чувстве облегчения. Он сказал то, ради чего шёл сюда. Пусть теперь убивают — он уйдёт не оправдавшимся трусом, а человеком, отстоявшим свою правоту до конца.

Воронов выслушал всё до последнего слова. Помолчал ещё мгновение, а потом тяжело вздохнул, и в его глазах появилась скука.

— Спасал, значит. — негромко повторил он. — Понятно.

И потянулся к голографическим схемам.

Над столом развернулись новые голограммы. Воронов скользнул по ним пальцем и вытащил одну вперёд — сухую, плотную, исписанную мелким канцелярским слогом. Долгорукий узнал почерк Смита прежде, чем разобрал подпись.

— Рабочие бумаги твоего «партнёра», — произнёс Воронов спокойно. — Те, что партнёрам он не показывал. Читай.

Он выделил одну строку.

Долгорукий впился глазами в светящиеся символы. Слог был сухим, без единого лишнего слова, и именно эта будничность делала прочитанное невыносимым.

Клан Долгоруких. Категория: расходный материал первой волны. Срок ликвидации — двадцать четыре часа с момента захвата власти.

Он перечитал дважды, и лицо его закаменело. Он не питал иллюзий насчёт «партнёров» — но его, выходит, не считали даже врагом. Он значился в смете строкой издержек.

Воронов смотрел на него, и впервые за весь разговор в его лице что-то дрогнуло.

— Ты думал, что держишь их на поводке? — Голос его стал тише, и оттого холоднее. — А по факту впустил голодных волков в дом, где спят твои дети. Посмотри, что значится соседней строкой, князь. Прочти ее.

Долгорукий не стал смотреть на соседнюю строку. Ему и не требовалось. Перед глазами и без того встало живое лицо дочери, без следов заразы. Тогда он принял это за свою победу, за оправдание всей сделанной грязи. Род уцелел, ставка сыграла, а выходило, что род его уцелел вопреки ему. Ведь спас мальчика тот, кто сейчас сидел напротив.

— Вот цена твоей игре в шахматы. — Воронов отвернулся к схемам, словно тема ему уже наскучила. — Ты думал, что ты играешь партию как профессиональный игрок. Но ты никакой не игрок, а голубь, который нагадил на доску, опрокинул фигуры и расхаживает гордым победителем. Это не игра, Долгорукий. Уж точно не твоя. Ведь тебя лишь разыграли.

Долгорукий молчал. Удар попал в цель, но старые убеждения, по которым он прожил жизнь, ещё держались. Мир жесток и ресурсов на всех не хватает. Кто-то должен брать грязь на себя. В этом князь не сомневался, и за это сомнение цеплялся, как за последнюю опору.

Молчание затягивалось и в этом молчании Долгорукий нашёл себе новую опору. Раз противник не спешит добивать — значит, сказано ещё не всё. Значит, можно говорить.

Он шагнул ближе и теперь в его голосе засквозило усталое превосходство старого хищника, который слишком хорошо знает цену жизни.

— Значит считаешь меня чудовищем. — Это был не вопрос. — Думаешь, я с радостью торговал недрами нашей земли и людьми? Думаешь, спал сладко? — Он усмехнулся сухими губами. — Это плата за спокойствие, мальчишка. Империя — это неподъёмная машина. Чтоб она не заглохла, нужны компромиссы и нужна кровь. Кто-то пачкает руки, пока прочие верят в справедливость и спят спокойно.

Он обвёл рукой парящие схемы, и в жесте было одно презрение.

— А вот это всё — лишь твоя сказочка. Для тех, кто настоящей власти не нюхал. Расти свой сад под колпаком сколько влезет — только людскую природу ты не перекроишь, а законы нужды не отменишь. Ресурс конечен, а люди жадны — это неизменно. Иссякнут чудеса и твой карманный рай лопнет, и вместе с этим сытые овечки перегрызут друг другу глотки за последний кусок. — Он наклонился ближе, и в голосе лязгнул металл. — Я держал хрупкое равновесие на этой земле, пока ты играешь в бога на облаке. Разница лишь в том, что бог существо эфемерное, придуманное людьми. Сегодня эта вера есть, а завтра её уже нет. Ты обречен с самого начала!

Воронов не стал спорить. Он вдруг посмотрел на старика так, как смотрят на ребёнка, что с гордостью объясняет взрослым, будто земля плоская: он же сам видел, ровная же. В его глазах не было гнева. Только странная усталость.

Он вздохнул и едва заметно шевельнул пальцами.

Свет в кабинете погас. Из темноты выпорхнула Фея и развернула прямо перед лицом князя цифровую стену данных.

На стене отражались сухие графики, формулы и сводки. Язык цифр Долгорукий читал безупречно.

И в них он увидел, что энергетика и кривые её выработки брали энергию будто из ниоткуда и с лихвой перекрывали нужды целого континента.

Производство. Схемы биосинтеза, графики выработки. Графа «дефицит ресурсов» в этих расчётах попросту отсутствовала.

Логистика. Цепи поставок текли без единого сбоя, с точностью до миллисекунды, управляемые холодным разумом искусственного интеллекта. В этой схеме не было ни единой щёлочки для «человеческого фактора», подразумевающего и воровство в том числе. Здесь не было места для той самой «грязи», без которой, как он только что клялся, не вертится мир.

Долгорукий смотрел на цифры, и цифры не лгали. Лгать они ещё не научились — в этом и был весь ужас. Он переводил взгляд с одной сводки на другую, потом на третью, выискивая подвох, ту самую трещину, которую всю жизнь умел находить в любой системе. Вот только трещина не находилась…

И тогда что-то внутри осыпалось окончательно.

Всю свою жизнь он переступал через людей. Через родину, проданную по кускам, — и во имя чего? Чтобы поддерживать на ходу прогнившую систему? Он всю жизнь резал по живому, уверенный, что на всех не хватит.

Но цифры показывали иное. И он прекрасно понимал, что… они подлинны.

Но как такое могло быть? Неужели Воронов давно решил эти проблемы, как решают обыденную инженерную задачу? И сколько бы он на них не смотрел, не мог поверить, что подобное… возможно.

Голограммы погасли. Свет вернулся, но Долгорукий стоял посреди кабинета, не замечая его. Лицо его осталось каменным — он не позволил ему обмякнуть, не доставил победителю такого удовольствия. Только губы сжались в нитку, да в глазах, обычно цепких, медленно гасло то, что держало его прямым всю жизнь. Возразить было нечем. Впервые за долгую жизнь старый князь не находил ответного хода — и молчал, держа спину прямо над пустотой, что разверзлась внутри.

Воронов смотрел на него ещё мгновение, а потом заговорил.

— Весь твой «реальный мир», князь, — это грязь под ногтями. Ты так долго ковырялся в навозе, что уверил себя: звёзд не бывает. Ведь раз ты их не видел — значит, их нет.

Воронов со скукой отвернулся к своим схемам.

— Забери его, Себастьян. Мне скучно на него смотреть.

Долгорукий не заметил, когда у его локтя возник дворецкий. Себастьян был высок и безупречен, а на лице его не отражалось ровным счётом ничего.

— Прошу за мной, ваша светлость, — произнёс он так вежливо, будто приглашал к ужину.

И князь пошёл без сопротивления, потому что у него только что отняли смысл всего, что он когда-либо делал.

*

Себастьян привёл его не к камере или плахе, как смутно ожидал князь, а в небольшой кабинет где-то в глубине Дворца. Усадил в кресло, поставил рядом стакан воды и так же бесшумно исчез.

Долгорукий не притронулся к воде. Он сидел, глядя в стену; в голове было гулко и пусто, как в выпотрошенном здании.

— Долго же ты упирался, — раздался от окна знакомый голос.

Орлов, его старый противник, стоял, опираясь на трость, и смотрел на него без злорадства — с той же усталой горечью, что и тогда, в зелёной палате. Он был единственным во всём этом новом мире, чьё слово для Долгорукого ещё хоть что-то весило.

Но Орлов не торжествовал. Не было в нём ни мстительности победителя, ни самодовольства перебежчика, каким Долгорукий так удобно его себе рисовал. Просто старик, прошедший через то же самое чуть раньше и чуть легче.

— Он ведь говорил тебе про звёзды? — Орлов опустился в кресло напротив. — Про грязь под ногтями, про навоз? Мудрёно для нас с тобой. Давай переведу на наш язык, пока ты не решил, что тебя оскорбили.

Долгорукий молчал. Орлов принял молчание за согласие.

— Твоя беда не в том, что ты предатель. Предателей он не казнит — ему на них попросту плевать, как тебе на муравья под сапогом. — Виктор говорил медленно, подбирая слова. — Твоя беда в том, что ты всю жизнь смотрел под ноги, в выгребную яму, и так к ней привык, что когда тебе показали небо, решил, что его нарисовали, чтобы тебя надуть.

Он помолчал, а потом продолжил суше, по-деловому.

— А теперь о деле. Политики больше нет, князь — запомни это. Нет партий, кланов и торга под ковром, в котором мы с тобой были так хороши. Всё это кончилось за один день. Остался лишь механизм Воронова и работает он так, что нам с тобой и не снилось. — Орлов невесело усмехнулся. — Но у любого механизма есть зазор. Новые чудеса нужно натянуть на гнилой каркас Империи. Живых людей адаптировать, которые не умеют работать по-новому. Кто-то должен заставить этот каркас шевелиться, пока его меняют. А заставлять людей работать ты умеешь как никто.

С этими словами он положил на стол перед Долгоруким папку.

Долгорукий не притронулся к папке. Он смотрел на неё, как на змею, свернувшуюся посреди стола.

— Что это? — голос вышел сиплым.

— Твой выбор. — Орлов налёг на трость. — План реформ. Таких жёстких, что половина твоих бывших дружков взвоет. Внутри всё, что нужно: цифры, сроки, люди. Не хватает только того, кто протащит это через саботаж и не сломается на полдороги.

Он шагнул к двери, потом обернулся.

— Угрожать тебе я не стану, — сказал он просто. — Поздно, да и незачем. Скажу как старый волк старому волку — игра окончена. Мы с тобой проснулись в новой эпохе. Места для твоей гордости в ней нет — ровно как нет места и для моей. Можешь остаться сидеть тут и оплакивать того, кем ты был. А можешь взять эту папку и сделать единственное, что умеешь по-настоящему. Выбор за тобой. Других новая эпоха не предлагает.

Он не стал дожидаться ответа. Знал, должно быть, что сейчас его и не будет. Трость простучала к двери, дверь тихо затворилась, и Долгорукий остался один.

Он сидел в кресле неподвижно, с, как всегда, прямой спиной. Со стороны — всё тот же несгибаемый князь Долгорукий.

Но взгляд его был прикован к папке.

Внутри бушевал шторм, какого он не знал за всю свою долгую жизнь. Удар по гордости выбил почву из-под ног, не оставив ни одной из опор, на которых он стоял. Он мучительно переваривал одну простую вещь: всё, чем он был, вся его хвалёная мудрость, все его жертвы и грехи — всё это только что обесценилось. Великий игрок остался не у дел, потому что игры больше не было.

Оставалась только тонкая стопка бумаг, указывающая на его новое место.

Долгорукий смотрел на стол и не двигался. Тянуться к папке он пока не мог, но и отвернуться от неё уже тоже не мог.

Глава 5

Белый телефон зазвонил в четверть второго ночи.

Степан Васильевич даже не вздрогнул. Этот аппарат с имперским гербом на диске считался святыней кабинета — за всю его службу правительственная связь оживала дважды, и оба раза мэр потом неделю пил валокордин. Теперь она звонила каждые десять минут. Валокордин стоял тут же, на столе, между остывшим кофейником и початым коньяком. Мэр держал их рядом и выбирал по тяжести разговора.

Он снял трубку.

— Степан Васильевич! Голубчик! — задушевный баритон он узнал не сразу. Князь Шуйский. Ещё недавно этот человек не ответил бы провинциальному мэру даже через четвёртого секретаря. — Не разбудил? Я по делу, по срочному.

— Слушаю, ваша светлость.

— Вы же знаете Лорда Воронова лично, не так ли? — Баритон упал до шёпота. — Скажите старику честно, без протокола. Он берёт борзыми щенками? Или предпочитает слитки? И главное — в какой валюте заносить, в имперской или сразу в активах Эдема?

Степан Васильевич прикрыл глаза.

Перед глазами встал Воронов в полотняной рубахе. Вот он откладывает секатор, осматривает борзого щенка, проверяет прикус, что-то прикидывает. Дальше воображение работать отказывалось.

— Лорд Воронов не берёт взяток, ваша светлость.

— Понимаю! — Шуйский перешёл на горячий шёпот. — Не по телефону, конечно. Я заеду лично, обсудим в тихой обстановке…

— Он не берёт взяток. — Мэр отделял слова паузами, как для глухого. — Никаких. Ни в чём. Совсем.

В трубке стало тихо. Потом князь произнёс растерянно и даже жалобно:

— А как же тогда с ним договариваться?

— Работать.

— То есть?..

— Я тоже сначала не понял. Доброй ночи, ваша светлость.

Он положил трубку. Аппарат тут же замигал снова, а следом зазвонили оба соседних. Из приёмной донёсся сдавленный всхлип — Людочка держала оборону четвёртый час и явно проигрывала.

Мэр плеснул себе коньяку.

Сегодняшние звонки он уже мог сортировать по жанрам. Министр путей сообщения интересовался этикетом: на какое колено падать перед Лордом — на правое или на левое, и дозволено ли смотреть ему в глаза. Степан честно ответил, что Воронову всё равно. Министр обиделся. Он решил, что от него скрывают секретный протокол, и пообещал «выяснить по своим каналам».

Графиня Оболенская спрашивала, правда ли, что Лорд питается эмоциями девственниц. Уточнила, где таковых можно приобрести оптом. Мэр повесил трубку молча.

А один генерал — его Степан запомнил особо — деловито выяснял, через кого в новой структуре «решаются вопросы». И сколько стоит вычеркнуть фамилию из списков. Каких списков, генерал не знал, но в их существовании не сомневался ни секунды, потому что списки были всегда.

Степан Васильевич отхлебнул коньяку и посмотрел на мигающие телефоны.

Эти люди десятилетиями правили Империей. Они умели топить конкурентов, покупать судей, выходить сухими из любой воды. Вся их жизнь стояла на одном умении — договариваться в обход правил. Теперь это умение упёрлось в Воронова, и оказалось, что упираться больше не во что. Им проще было поверить в девственниц. В тайные списки, в протокол поклонов, или особую валюту для заноса — во что угодно, кроме правды.

А правду мэр Воронцовска выучил на отлично, сидя на складном стульчике у ворот Эдема с самодельным плакатом. Воронову нужно только, чтобы ты работал. Всё. Конец инструкции.

Попробуй объясни это человеку, который последний раз работал при покойном прошлом Императоре, да и то болтовнёй занимался.

Белый телефон зазвонил опять. Степан Васильевич посмотрел на него, на валокордин, а потом на коньяк. Потом отодвинул всё разом и потянулся к панели голосвязи.

Есть на свете один человек, который сейчас точно не спит. Который сидит в таком же кабинете под таким же обстрелом и понимает всё без слов.

Мэр набрал закрытый канал Котовска.

Канал соединился не сразу. Несколько секунд над столом висела пустая рамка, потом он дрогнул, и в нём проявился мэр Котовска.

Степан Васильевич присвистнул.

Иван Петрович выглядел так, словно его только что вынули из стиральной машины. Галстук съехал набок, воротник расстёгнут, левый глаз подёргивался в собственном ритме. На заднем плане угадывался такой же ночной кабинет с чашками из-под напитков. Иван был в такой же осаде.

— Стёпа, — сказал Иван Петрович вместо приветствия. — Скажи мне честно. У тебя тоже?

— У меня тоже.

— С которого часа?

— С обеда. А у тебя?

— С завтрака. — Глаз дёрнулся сильнее. — Они мой домашний номер где-то достали, Стёпа. Домашний! Жена трубку сняла, а там целый граф рыдает.

Степан Васильевич молча поднял бутылку, показывая её голограмме. Иван Петрович так же молча поднял в ответ свою. Они, одним движением, чокнулись через пятьдесят километров.

— Рассказывай, — выдохнул Степан. — Что у тебя сегодня было самого красивого?

— Самого красивого… — Иван Петрович задумался, перебирая в памяти улов. — Был глава транспортного синдиката. Слыхал про такого? Половина столичных перевозок под ним ходит. Так вот, он предлагал переписать на меня треть автопарка.

— За что?

— За два вопроса. — Мэр Котовска загнул палец. — Первый: какой у Лорда любимый цвет. Второй: какие цветы он предпочитает. Хотел встретить Лорда на Совете с правильным букетом в правильной упаковке.

Степан Васильевич медленно опустил рюмку.

— И что ты ему сказал?

— Правду. Что Лорд сам выращивает такие цветы, рядом с которыми его букет — это веник. Что однажды он при мне забраковал цветы за недостаточно правильный оттенок и велел сжечь всю партию. — Иван Петрович развёл руками. — Думаешь, помогло? Он переспросил: «Так, понял, никаких роз. А пионы?»

— Пионы, — повторил Степан.

— Пионы, Стёпа. Человек ворочает миллиардами. И пионы!

Они помолчали. В этом молчании было больше взаимопонимания, чем во всех сегодняшних разговорах вместе взятых.

— А у меня графиня девственниц искала, — поделился Степан Васильевич. — Оптом. На прокорм Лорду.

— Это ещё ничего. Мне один сенатор предлагал дочь.

— В смысле — замуж?

— В смысле — «в любом качестве, какое будет угодно Лорду-Протектору». — Иван Петрович передёрнулся. — Я потом полчаса руки мыл. Фигурально.

Степан налил по второй. Где-то в приёмной снова зазвонило, но он уже не реагировал — звонки слились в ровный фон, как дождь за окном.

— Вань, — сказал он. — Ты ничего странного не замечаешь?

— Я уже неделю ничего, кроме странного, не замечаю.

— Я серьёзно. Смотри. — Степан Васильевич принялся загибать пальцы. — Князья в панике, министры в панике, а генералы заносы готовят, сенаторы дочерей пакуют. Вся имперская верхушка с ума сходит. А мы с тобой сидим, коньячок пьём, разговариваем. Спокойно разговариваем, заметь.

Иван Петрович моргнул. Даже глаз у него на секунду дёргаться перестал.

— И правда.

— Два провинциальных мэра. Ты да я. — Степан откинулся в кресле. — Помнишь, кем мы были? Я перед Громовым навытяжку стоял, ты у себя в Котовске от бессилия папками швырялся. Нас в области за людей не считали. А теперь выходит, что во всей Империи только мы двое и знаем, как с Вороновым жить.

— Потому что мы единственные, кто пробовал, — тихо сказал Иван Петрович.

— Потому что мы единственные, кто понял. — Степан поднял рюмку. — Ему не нужны поклоны и букеты. Девственницы, вроде, тоже. Ему нужно, чтобы город работал, улицы были чистые, а люди — здоровые. Всё. Я это понял, когда он мимо моего оркестра прошёл, как мимо пустого места.

— А я — когда он мимо меня прошёл, — усмехнулся Иван Петрович. — Стою, речь приготовил, улыбаюсь, а он взглядом скользнул — и дальше пошел людей осматривать. Я тогда чуть сквозь землю не провалился. — Он покрутил рюмку в пальцах. — А сейчас думаю: повезло. Самый дешёвый урок в моей жизни. Столичным он сейчас дороже обойдётся.

— Сильно дороже, — согласился Степан.

Они выпили. За окном у Степана Васильевича спал чистый, сытый Воронцовск — город, которому больше не требовался мэр-проситель. За плечом Ивана Петровича в окне зеленели огни Котовска, отстроенного на месте отравленной ямы.

— Слушай, Вань. — Степан вертел в руках пустую рюмку. — А ведь нас таких больше нет. Ну, кто прошёл через это с самого начала. Я новичков из нашего региона не беру. Они с ним почти не взаимодействовали. Хотя нет, есть кое-кто еще, и это…

Договорить он не успел.

Защищённый канал зашипел, голограмма Ивана Петровича пошла рябью. Поверх неё системным шрифтом вспыхнула строка: «Входящее соединение. Высший приоритет доступа».

Оба мэра застыли с одинаковым выражением лица.

— Стёпа, — очень тихо сказал Иван Петрович сквозь помехи. — Высший приоритет — это кто?

Степан Васильевич не ответил. Он лихорадочно вспоминал, не сказали ли они за последние десять минут чего-нибудь лишнего про Лорда. Или, что хуже, про его Фею.

Рамка связи развернулась в третье окно.

В третьем окне сидел Виктор Орлов.

Мэры подскочили одновременно, чуть не опрокинув кресла. Степан Васильевич машинально начал застёгивать пиджак, Иван Петрович схватился поправлять галстук — узел затянулся куда-то под ухо.

— Сядьте, — устало сказал Орлов. — Богом прошу. Хватит с меня на сегодня клоунады.

Они сели.

Бывший премьер выглядел немногим лучше Ивана Петровича. Знаменитый канцлерский костюм держался безупречно, но лицо над воротником было серое, а под глазами залегли тяжёлые тени. В руке Орлов держал гранёный стакан. Содержимое стакана чаем не являлось — это было видно даже через голограмму.

— Виктор Сергеевич, — осторожно начал Степан, — мы тут… э-э… рабочее совещание…

— Я слышал ваше рабочее совещание. Последние пять минут. — Орлов отхлебнул из стакана. — Канал-то правительственный, а я теперь, прости господи, антикризисное управление. Всё, что шифруется гербом, идёт через мой узел.

Иван Петрович побледнел и стал перематывать в голове разговор. Орлов отмахнулся:

— Расслабьтесь. Ничего лишнего вы не сказали. Наоборот — впервые за неделю я услышал в этой стране два вменяемых голоса, поэтому и вмешался. — Он подался к камере. — Имею вопрос. У вас в этом клубе свободные места есть?

Мэры переглянулись.

— В каком клубе? — не понял Степан.

— В клубе людей, которых не надо лечить. — Орлов поставил стакан. — Вы хоть представляете, что у меня тут творится? Вам князья с графьями звонят — мелочь. Ко мне они приезжают лично! С утра в приёмной очередь, как в войну за хлебом — патриархи кланов, сенаторы, три бывших министра. Сидят, ждут и записываются на неделю вперёд.

— И чего хотят? — спросил Иван Петрович, хотя ответ знал.

— Все хотят одного. Чтобы я «замолвил словечко перед лесным колдуном». — Орлов произнёс это с таким лицом, словно раскусил лимон. — Дословная цитата, между прочим. Патриарх Строганов, тот самый Строганов, который голосовал за войну с Эдемом, давал на неё деньги, а меня лично называл предателем короны. Сегодня он плакал у меня в кабинете. Настоящими слезами, господа. Я проверил!

Степан Васильевич тихо крякнул. Орлов продолжал, набирая обороты:

— Вчера была Еремеева. Принесла мне в дар родовой перстень — реликвии шестьсот лет, цена как у крейсера. Просила одно: узнать, в какой мантии идти на Совет, чтобы «не прогневать Лорда цветом». Я ей говорю: Лорду плевать на вашу мантию. Хоть в мешке приходите. Она кивает, благодарит… — он выдержал паузу, — и спрашивает: «Так значит, в мешке? А мешковину какую — серую или небелёную?»

Иван Петрович издал странный звук — что-то среднее между кашлем и всхлипом.

— Смешно ему, — беззлобно заметил Орлов. — А мне с этим жить. Я думал, что видел дно человеческой натуры. Оказывается ошибался — дна там нет. Те же самые люди, которые продавали страну, теперь рвут друг другу глотки за место в первом ряду перед Вороновым. Сегодня двое подрались у меня в приёмной. Из-за очереди. А ведь это сенаторы!

Он залпом допил стакан.

— И знаете, что во всём этом самое страшное? Они ведь не каются. Ни один. Они просто перестраиваются. Для них Воронов — это новый начальник, под которого надо лечь правильным боком. Они даже не понимают, что леж­ать перед ним бесполезно. Он же садовник! А они изо всех сил пытаются доказать сорняку… тьфу, садовнику, что они полезные цветы.

— Не докажут, — сказал Степан.

— Не докажут, — согласился Орлов. — Он их насквозь видит. Я при таком присутствовал, зрелище не для слабонервных. — Он помолчал. — Потому и звоню, собственно. На большом совете они все будут — со своими мантиями, букетами, заносами и дочерьми, поэтому в ближайшее время они будут обрывать телефоны нам троим, потому что больше спросить не у кого. Предлагаю выработать единую позицию.

Иван Петрович подобрался:

— Предупредить их?

Орлов посмотрел на него внимательным взглядом. В этом взгляде много лет политики медленно боролись с чем-то новым — и проигрывали.

— Нет, Иван Петрович, — сказал он наконец. — Я предлагаю ровно обратное.

— Обратное? — переспросил Степан Васильевич.

— Обратное. — Орлов сцепил пальцы. — Смотрите сами. До Совета две недели. Регионы только выезжать начали, дальние губернаторы и за месяц не все доберутся. То есть у нас впереди две недели вот этого. — Он кивнул на мигающие телефоны Степана. — Каждый день. По нарастающей. И есть ровно два пути. Путь первый: мы честно объясняем каждому князю, что Лорду нужна работа, а не поклоны. Кто-нибудь верит, что это поможет?

Мэры молчали. Иван Петрович вспомнил пионы.

— Вот именно. Они не услышат. Они решат, что мы скрываем настоящий протокол, обидятся и начнут «выяснять по своим каналам». — Орлов поморщился. — А каналы у них известные: купить, выкрасть, подослать. К концу недели у вас под окнами будут дежурить шпионы трёх кланов, а вашу Людочку попытаются перевербовать за квартиру в Столице.

— Уже, — мрачно сказал Степан. — Вчера предлагали. Она отказалась, но попросила прибавку.

— Дайте прибавку, заслужила. — Орлов даже не удивился. — Путь второй. Мы перестаём их разубеждать. На все вопросы отвечаем чистую правду, но коротко и без инструкций. Пусть дальше думают сами.

— Это как? — не понял Иван Петрович.

— А вот так. — Орлов откинулся в кресле, и впервые за разговор в его глазах зажёгся нехороший огонёк. — Спрашивают про взятки — отвечаем: «Лорд ценит искренность». Спрашивают про этикет — «Просто будьте собой». Спрашивают, как понравиться — «Говорите ему правду в лицо, он это любит».

Повисла пауза. Степан Васильевич медленно расплылся в улыбке.

— Виктор Сергеевич, но ведь если Строганов «будет собой»…

— То Лорд увидит перед собой Строганова, — кивнул Орлов. — Во всей красе. Без мантии-маскировки, заученной лести, которую он всё равно раскусит. Заметьте, мы никого не обманываем. Мы говорим святую правду. Воронов действительно ценит искренность. Просто у этих людей искренность подсудная.

Иван Петрович захихикал. Сначала тихо, потом его прорвало — он согнулся в своей голограмме, придерживая сползающий галстук.

— Простите… — выдавил он. — Я представил… Графиня Оболенская… по зову сердца…

— А что по зову сердца? — заинтересовался Степан.

— Она же мне сегодня говорила! Что хочет спросить Лорда напрямую — правда ли про девственниц! Я её отговаривал!

— Вот это вы зря, — серьёзно сказал Орлов. — Никогда не вставайте между человеком и его судьбой.

Степана Васильевича тоже прорвало. Он хохотал, откинувшись в кресле, до слёз, до боли под рёбрами — выпуская из себя все звонки, все три телефона и борзых щенков оптом. Орлов держался дольше всех, но в конце концов и его проняло: он смеялся скупо, одними плечами, но смеялся.

Отсмеялись. Степан вытер глаза и вылил остатки коньяка.

— Господа, — сказал он торжественно. — А ведь нас можно поздравить. Мы только что создали первую в истории новой Империи общественную организацию.

— Заговор, — уточнил Иван Петрович.

— Клуб, — поправил Орлов. — Заговор — это когда против власти. А мы власти, наоборот, экономим время. Лорд и сам бы их всех разглядел. Мы просто… ускоряем диагностику.

— Тогда нужно название. — Степан поднял рюмку. — Предлагаю: «Клуб анонимных счастливчиков». Потому что во всей Империи только нам троим повезло выучить урок заранее. И по льготной цене.

— Принято единогласно, — сказал Орлов. — Устав простой. Пункт первый: никаких подсказок элите. Пункт второй: на Совете занимаем места в первом ряду. Я по должности, вы — как старейшие члены клуба.

— А пункт третий? — спросил Иван Петрович.

Орлов задумался. Потом, кряхтя, поднялся, ушёл куда-то за край голограммы и вернулся с жестяной банкой. Из банки он добыл горсть печенья.

— Пункт третий: на заседание Совета каждый приносит своё, — сказал он, устраиваясь обратно. — Зрелище нам обеспечат. А вот хлеб — по средствам.

Они чокнулись — рюмка, рюмка и печенье.

За окнами трёх кабинетов спала Империя. Где-то в ней, не находя себе места, метались по особнякам князья и графини, репетировали поклоны, заворачивали слитки, подбирали мешковину правильного оттенка. Им предстояло вариться в собственном страхе — и ни одна живая душа во всей стране больше не собиралась им мешать.

Клуб анонимных счастливчиков объявил заседание закрытым.

Глава 6

Кассиан

Утро началось хорошо. Я успел два часа поработать с картами лей-линий, наметить три точки для новых узловых рощ и ни разу никого не оптимизировать. По меркам последних недель — почти отпуск.

Потом в дверь кабинета постучали. Точнее, в неё бодро забарабанили кулаком, с развязностью человека, который точно знает, что его не испепелят. Во всём Эдеме так стучал только один житель.

— Войди, — сказал я.

Бывший Патриарх Воронов влетел в кабинет, как сквозняк. За последние дни он успел освоиться в Столице с пугающей скоростью: где-то раздобыл алый бархатный халат поверх костюма, отрастил довольную физиономию и завёл привычку появляться у меня с новостями, от которых у нормальных людей седеют виски. Сегодняшняя физиономия была не просто довольной. Она сияла.

Я вздохнул. Когда этот дед сияет — где-то уже горит.

Следом, выдержав уставную дистанцию в три шага, вошёл Себастьян. Дворецкий нёс серебряный поднос, держа его на уровне груди с той церемонной торжественностью, с какой обычно подают утреннюю корреспонденцию или чью-нибудь голову.

На подносе лежал кинжал.

Чёрный, хищно изогнутый клинок, по лезвию которого змеились зелёные руны. Руны слабо светились. От них тянуло старой ритуальной магией — душной, как воздух в склепе, с характерным восточным акцентом плетения.

Дед остановился посреди кабинета, выпрямился во весь рост, откашлялся и провозгласил с гордостью, с какой объявляют о рождении наследника:

— Кажется, нам объявили вендетту, мой Лорд! Настоящую. По всем правилам Востока!

Я перевёл взгляд с деда на кинжал. С кинжала на Себастьяна. Себастьян едва заметно наклонил голову — подтверждаю, мол, всё так и есть.

— Утром доставили, сэр, — пояснил он ровным голосом. — Курьер растворился в толпе прежде, чем охрана успела его задержать. Профессиональная работа. Я взял на себя смелость проверить предмет на проклятия и взрывчатые плетения. Чисто. Кинжал — это послание.

— Это не послание! — Дед возмущённо всплеснул рукавами халата. — Это приглашение на танец, Себастьян! Ты в этом ничего не понимаешь. Клинок Кровного Долга, руны рода, зелёный яд по лезвию — да за такую красоту на Востоке три города вырезают! Нам оказали высочайшую честь!

— Нам пообещали вырезать семью, Ваше Сиятельство.

— Я и говорю — честь!

Я молча протянул руку. Себастьян подплыл ближе, и я взял кинжал с подноса.

Клинок лёг в ладонь ожидаемо — баланс смещён для броска, руны запитаны от крови владельца, по кромке действительно яд. Архаика. Такими игрушками здесь резали друг друга задолго до того, как научились читать. Я провернул его в пальцах, считывая остаточный след плетения, и след привёл туда, куда я уже догадывался.

— Аль-Рахим, — сказал я.

— Он самый! — радостно подтвердил дед. — Узнал, шельмец, что я в Столице. Злопамятный, как верблюд. А всё из-за чего? Из-за пустяка!

— Из-за Солнечного Янтаря, который ты у него украл, — уточнил я.

— Выиграл!

— Не совсем так, Ваше Сиятельство, — вставил Себастьян.

— Это нюансы восточной игровой традиции! — Дед гордо задрал бороду. — Янтарь, между прочим, пошёл на благое дело — на ритуал. Кто ж знал, что у шейха на нём родовая клятва завязана.

Я положил кинжал на стол рунами вверх и посмотрел на эту парочку. Дед лучился энтузиазмом. Себастьян излучал готовность. А где-то на востоке оскорблённый шейх уже отдал приказ, и лучшие ассасины Халифата собирали дорожные сумки, чтобы ехать резать целый клан в самый разгар реструктуризации.

Я только хмыкнул. Маленький, веселый восточный человечек со своими традициями. Даже забавно.

И тут под потолком радостно пискнуло.

Фея материализовалась над столом с хлопком — сегодня в образе биржевого маклера: подтяжки, нарукавники, за ухом крошечный карандаш. Появилась она не одна, а в обнимку с голограммой, которую тут же развернула над кинжалом, бесцеремонно перекрыв зелёные руны столбцами цифр.

— Хозяин, прошу прощения, что прерываю семейный совет по кровной мести. — Голос её звенел плохо скрываемым ликованием. — Но вы должны это видеть. Помните аудит? Помните главную дыру, в которую утекли имперские триллионы? Тот узел из анонимных фондов, который я три ночи не могла размотать до конечного владельца?

— Помню, — сказал я.

— Размотала. — Она ткнула карандашиком в верхнюю строку. — Суверенные фонды Халифата. Конечный бенефициар — его сиятельное солнцеподобие шейх Аль-Рахим. Тот самый, чей ножик сейчас лежит на вашем столе. Семьдесят процентов всего вывезенного из Империи осело у него. Дома беглой элиты — его строительный холдинг. Их счета — его банки. Их «запасные паспорта» — его миграционная служба.

Я посмотрел на цифры. Потом на кинжал.

Забавно. Десять тысяч лет наблюдений за разумной жизнью, а она всё ещё изредка способна меня развлечь. Не разнообразием — разнообразия в ней нет, — а вот такими совпадениями. Я как раз размышлял, под каким предлогом вскрывать халифатские хранилища, чтобы не возиться с дипломатической перепиской. Юридическое сопровождение грабежа — самая нудная часть любого грабежа. И тут владелец хранилищ сам, добровольно, с курьерской доставкой присылает мне предлог. В подарочном исполнении, с рунами.

Муравей не просто выбежал на дорогу. Муравей принёс ключи от муравейника и объявил мне войну.

— Хозяин, у вас опять то самое лицо, — заметила Фея.

— У меня всегда это лицо.

— Нет, сейчас особенное. Как тогда, перед Советом Кланов. Мне уже считать?

— Считай.

Она крутанулась в воздухе, разворачивая вторую голограмму. Дед тем временем подобрался к столу и заглядывал в цифры через моё плечо, шевеля губами, — суммы с таким количеством нулей он, видимо, встречал впервые и пересчитывал разряды вручную.

— Итак. — Карандашик Феи заметался по столбцам. — Объявленная вендетта по кодексу Востока — это официальный акт частной войны. Это не терроризм или уголовщина — именно война, шейх сам выбрал категорию. А по их же собственному кодексу проигравшая сторона отвечает всем имуществом рода. Всем, Хозяин. Фонды, флот, недвижимость. Прецеденты есть, я подняла триста лет их судебной практики.

— То есть, — медленно произнёс дед, оторвавшись от нулей, — если его головорезы нападут и проиграют…

— То Эдем на абсолютно законных основаниях, по священным традициям самого Халифата, выставит счёт, — кивнула Фея. — И в этот счёт я заверну все украденные имперские триллионы. С процентами, пенями и стоимостью кинжала — он, кстати, музейный, я уже оценила.

Дед издал звук, какой издаёт человек, увидевший чужую гениальную аферу и мучительно жалеющий, что не он её придумал.

Я взял кинжал и ещё раз провернул в пальцах. Старый шейх искренне полагал, что делает ход. Посылает грозное послание страшному северному колдуну, ставит на место зарвавшегося выскочку, не понимая простой вещи. Он не ход сделал, а подписал опись собственного имущества. Зелёными рунами, по всей форме, с доставкой.

Возня муравьёв редко заслуживает моего участия. Но иногда муравьи сами втаскивают себя в мою схему — и тогда грех не встроить их туда, где от них будет польза.

— Принято, — сказал я. — Вендетту принимаем. Ассасинов встретим. Счёт выставим.

— Ассасинов встретим! — Дед хлопнул в ладоши так, что Фея качнулась в воздухе. — Вот это разговор! Значит, так. Мне понадобятся боевые артефакты из хранилища — штук шесть. Себастьян, помнишь Кадиз? Работаем как в Кадизе: я приманка, ты на крышах…

— Нет, — сказал я.

Дед осёкся на полуслове. Рука его, уже чертившая в воздухе план обороны Кадиза, повисла.

— Что значит «нет»? — в его голосе послышалась недоуменная обида.

— То и значит. — Я отложил кинжал. — Вопрос с шейхом я решу сам. Ждать его убийц под дверью я не собираюсь — война объявлена, а объявленную войну я предпочитаю заканчивать на чужой территории. Тем более что Крайнов ещё утром выловил в порту троих «купцов» с пустыни. У купцов под шёлком оказались артефакты и руны Кровного Долга на запястьях. Передовая разведка уже здесь, так что формальности соблюдены с обеих сторон.

— Тем более! — Дед снова вспыхнул. — Раз они уже в городе, мне нужны артефакты! Я этих песчаных ужей знаю как облупленных, я с ними полвека за одним столом играл…

— Ты не будешь бегать по Столице и играть в войнушку, — сказал я. — У меня для тебя задача важнее.

Дед замер с открытым ртом. На его лице отразилась тяжёлая внутренняя борьба: с одной стороны, его лишали войны, с другой — слово «важнее» обещало что-то взамен. Себастьян за его спиной неуловимо подобрался. Дворецкий служил у меня достаточно давно, чтобы знать: когда я делегирую — кому-то предстоит страдать.

— Вскоре соберётся Большой Совет, — продолжил я. — Вся элита Империи в одном зале. Губернаторы, патриархи, генералы — несколько тысяч человек, и каждого нужно встретить, рассадить, провести по протоколу. Я не намерен тратить на декорации ни минуты своего времени. Поэтому распорядителями Совета назначаю вас двоих.

Тишина.

Дед стоял неподвижно секунды три — для него это была вечность. Я почти видел, как за его глазами проворачивается мысль, набирая обороты. Приём. На всю страну. Первый приём новой Империи, который войдёт в учебники. И распоряжается всем этим — он. Его прорвало…

— Парадный строй Голиафов вдоль аллеи! — выдохнул он голосом человека, увидевшего откровение. — Тридцать машин. Нет, сорок! И чтобы каждый поворачивал голову вслед гостям. Знамёна — чёрный шёлк с золотом, высота двенадцать метров, по обе стороны от входа. Оркестр… нет, два оркестра! Один играет встречу, второй молчит. Молчащий оркестр, понимаешь? Сидит и смотрит. Это давит сильнее любого марша!

— Ваше Сиятельство… — начал Себастьян.

— Освещение! — Деда уже несло. — Никаких люстр. Живые лозы под потолком, как в клиниках, только в сто раз гуще. Пусть аристократия идёт по залу и чувствует, что само здание на неё смотрит. И трон… то есть нет, никакого трона, в этом весь фокус! Пустой рабочий стол в конце зала. Один стол, одна лампа. Они прошагают триста метров под взглядами Голиафов, между знамён, мимо молчащего оркестра — к простому столу. Половина в обморок упадёт ещё на входе, помяни моё слово!

Надо признать, в его безумии присутствовала архитектура. Грубая, избыточная, в дурном вкусе пяти разных эпох, но рабочая. Подавление через масштаб. Я и сам собирался выстроить нечто подобное.

Я перевёл взгляд на Себастьяна.

Дворецкий встретил мой взгляд с выдержкой человека, который за свою карьеру убирал последствия и не таких катастроф. Он позволил себе один вздох, по которому опытный наблюдатель прочёл бы всю глубину предстоящего. Затем поправил безупречный галстук.

— Я проконтролирую смету, сэр, — произнёс он. — И… художественные порывы Его Сиятельства.

— Сорок Голиафов, Себастьян! — Дед уже двигался к дверям, раздавая приказы невидимому штабу. — Записывай: шёлк закупаем у южан, у них чернее. Лозы согласуем с Кирой. Молчащий оркестр набираем из консерватории, прослушивание лично проведу — мне нужны музыканты с особенно скорбными лицами…

Двери захлопнулись. Голос деда ещё некоторое время удалялся по коридору, перечисляя позиции сметы, от которых Алина поседеет раньше срока. Себастьян с достоинством поклонился и вышел следом. Он был прямой и невозмутимый, как человек, идущий на эшафот по доброй воле и в начищенных ботинках.

Я остался один.

За окном над Столицей вставал день. Где-то внизу техники Эдема перебирали древнюю проводку Дворца, на востоке шейх Аль-Рахим пересчитывал своих лучших убийц, а в подвалах трое пойманных разведчиков уже рассказывали Даниилу всё, что знали, и немного сверх того.

Я снова взял со стола кинжал и провернул его в пальцах последний раз. Во все времена одно и то же. Кто-нибудь обязательно присылает нож. А потом…

…искренне удивляется выставленному счёту.