Темные уголки

Явление первое

Проснулся Мешков, как и засыпал – один.

Среди ночи он вроде бы слышал, как Ирка ходила на кухню, но сон это был или не сон, определить не смог.

Ладно. Он простил ее. Дуется? Ну, пусть дуется. Не разговаривает? Что ж, ему достаточно ее тени рядом. Ее шагов. Ее аромата. Странно, конечно, но что ж. С ними бывало. Ирка вообще человек сложный.

Мешков сел, спустил ноги на пол.

Спал он, оказывается, в одежде. В последнее время это происходило частенько. Что поделаешь? Диван в гостиной не располагает к иному. Сначала сидишь перед телевизором, точишь свою печаль, запиваешь ее пивом, потом тебя вырубает.

– Ира!

Голос был одинок.

Ушла. Впрочем, Ирка же работает. Это у него в последнее время как-то не складывается. Что интересно, он не помнил, выперли его или он сам ушел из кладовщиков на строительном складе. В общем, вольная птица. Сколько уже? Наверное… Мешков задумался, встав в дверном проеме. Месяц? Два? Или к третьему идет? Впрочем, занятие он себе все же нашел, но такое, на общественных началах. Может, отношения с Иркой как раз усугубляет его неспособность устроиться на нормальную, денежную работу? Кто знает? Им бы, конечно, обсудить.

Мешков вздохнул и направился на кухню.

На кухне было прибрано и чисто. Завтрак пришлось мастерить самому. Яичница из двух яиц, бутерброд с сыром. Кофе. Кофе по давней привычке Мешков делал с корицей и имбирем. Тут вам и противовоспалительное, и антиоксидантное действие. Общее укрепление иммунитета. У него даже имелась баночка, в которой он хранил обе приправы в виде порошковой смеси. Вкус получался своеобразный, но Мешков находил его вполне приятным. Обычный кофе казался ему уже каким-то пустым, резким.

По всему за то время, что Мешков болтался без работы и, соответственно, без денег, баночка должна была опустеть, но, видимо, Ирка следила за тем, чтобы он не оставался без ежедневного «допинга», и пополняла запасы. Такая забота заставляла Мешкова верить в лучшее. Все еще у них с Иркой образуется. Бывают же периоды у людей, когда они устают друг от друга? Нужна пауза. Нужно деликатное внимание. Не навязываться, не требовать, не идти вразнос, не стоять над душой: «Ира, Ира, ты должна!..». Понятно, что тяжело…

Мешков дожевал яичницу, остатки бутерброда завернул в пакет и сложил его в карман легкой куртки. Пригодится. Потом вскипятил электрический чайник, наготовил и залил кофе в литровый термос. Это на день. Что ж… Он оглядел кухню, словно в попытке припомнить ее в деталях. Синенькая занавеска на окне, светлая, с узором, плитка над мойкой, клеенка на столе, чашки…

О, Ирка забыла блюдце с лимоном на подоконнике. Засохнет же. Мешков вернул лимон в холодильник. Ну, все.

Да, кухня требовала если не ремонта, то обновления. Может, заняться? Он пообещал себе всесторонне изучить этот вопрос на следующей неделе. Как только разберется со всеми делами.

В прихожей из его обуви были только легкие коричневые туфли. Куда Ирка дела остальное, оставалось только гадать. Женских сапожек имелось целых две пары, сандалии, туфельки, ботинки – все Иркино, на ногу тридцать восьмого размера. Не пойдешь же, постукивая каблучками… Мешков покрутился: банкетка, гардероб, полка – ничего. Как будто корова языком.

Эх, Ирка, Ирка. Вредина ты.

Наверняка собрала всю его обувь и вынесла на балкон. Почему? Такой характер. Видимо, ботинки и мокасины напоминали, какой он негодяй. Ничего, им просто надо сесть и поговорить. Обсудить все.

Но, наверное, не сегодня.

Туфли. Джинсы. Куртка. Все при нем.

Только захлопнув дверь, Мешков обнаружил, что не взял с собой никаких документов. И телефон забыл. Паспорт, пожалуй, ладно, кто бы еще его спрашивал. А вот телефон… Ирка ведь может позвонить. Вдруг что?

У соседей по лестничной площадке опять громко работал телевизор. Голоса и звуки пробивались сквозь дверь.

Мешков подступил, нажал кнопку звонка. Подождал.

– Анна Степановна! – крикнул он. – Анна Степановна, убавьте звук, пожалуйста!

Телевизор притих.

– Спасибо!

Выходя из подъезда, Мешков вспомнил про телефон, но возвращаться уже не стал. Плохая примета. В конце концов, не навсегда же. Он застегнул куртку, проверил бутерброд в кармане, перекинул сумку с термосом на другое плечо и пошел вдоль крайних домов проверенным маршрутом.

Впрочем, говорить о проверенном маршруте было самонадеянно. То и дело Мешкову открывались закутки и отворотки, о которых он вчера и подумать не мог, что они есть. Шагнешь в сторону – пожалуйста, заросшая площадка. В другую сторону – вагончик-бытовка, которого в прошлый раз не было.

Иногда ему казалось, что городские окраины, как живое существо, где-то растут, где-то гниют и отмирают, в общем, видоизменяются.

Занятие у Мешкова было самое благородное. Мешков искал людей. Хотя, наверное, могло показаться, что он целыми днями шатается туда-сюда по микрорайонам, «заброшкам» и пустырям, как какой-нибудь неприкаянный, бездомный безумец. В неудачные дни Мешков и сам так считал. Приходишь домой вымотанный, грязный, в репьях, побелке, какой-то тухлой гадости, на душе гадко, сам воняешь, как дохлое животное, километров двадцать исхожены впустую… Вот скажите, как тут не впасть в уныние?

Ирка еще…

Понятно, когда вечером приходит человек, как будто обползавший все мусорные контейнеры поблизости, спать с ним вместе не возникает никакого желания. Да и общаться, собственно…

Другой мир.

Но это ничего, ничего, успокаивал себя Мешков. Он шел по тротуару мимо закрытого магазинчика. Это все временные трудности. Надо потерпеть. Магазин вот тоже закрыт. И витрина пыльная. Окраина, покупателей не так и много, прогорели, скорее всего. А может у них ремонт или реконструкция.

Справа безумолчно шумело шоссе на выезд из города. Увидеть его не давали выстроившиеся тесным рядком деревья, несколько рекламных щитов и насыпь, обложенная дерном и зеленая от свежей, наросшей травы.

Шоссе шипело и шуршало, изредка взревывало сиреной. Но путь Мешкова лежал в другую сторону, к заборам, грунтовой объездной дороге, обсаженной грязными кустами, и дряхлым домам, когда-то считавшимся пригородными. Домов было меньше десятка, находились они в низинке, и спускаться к ним надо было по крутой деревянной лестнице. Жильцы в большинстве своем из них выехали или умерли, дома оказались безнадзорны и подверглись разграблению. Взломанные двери, побитые стекла. Две избы и сруб зимой сгорели. Один дом развалился, рассыпал бревна по старости. Еще в одном коммуной жили бродячие собаки.

Собак Мешков не боялся. Они его не трогали.

Людей же видел редко.

До того редко, что было даже удивительно. Вроде бы город, пусть и окраина. Сто, двести метров, и многоэтажки. Пустыри, гаражи, остатки строений – все в наличии. Но вот поди ж ты.

Впрочем, со временем Мешков нашел оправдание этой странности. Выработал посредством мозговых усилий. Никому те места, в которые он забредал, по большему счету были не нужны. Ни любителям выпить, ни желающим прикарманить плохо лежащее, ни отчаявшимся и бездомным бедолагам, которые давно уже предпочитали ночлежки ближе к центру города. Собственно, в отсутствие профильных происшествий местность обходили вниманием и пожарная служба, и полиция. «Скорую», понятно, тоже вызывать было не к кому.

Мешков забрел в лопухи, чуть не упал в заросшую ими яму, где ржавело-рыжело непонятное железо, и выбрался к повалившемуся забору. Обернулся, посмотрел на проторенную в лопухах тропу-прореху. Да уж, несло как пьяного.

Мешков усмехнулся. Пить он, конечно, пил, но в последнее время алкоголь на него почти не действовал. Голова становилась ватной, плохо соображающей, и с каждой новой рюмкой все больше клонило в сон. На четвертой-пятой рюмке он уже вырубался, искал место помягче, чтобы лечь и провалиться в сон. Просто-таки находка для любой женщины. Мужик, которому хватает двухсот грамм.

Вот так вот, Ирочка.

– Эй?

Мешков шагнул в густые, разросшиеся кусты смородины, поступившие совсем близко к бревенчатой избе, и поднялся на нижнее бревно, чтобы заглянуть в окно. Стекла в окне не было.

– Есть кто живой?

Ему открылась пустая, пыльная комната с приставленной вертикально к дальней стене железной кроватью. Кровать была явно сварена вручную. А панцирная сетка имела гигантскую прореху. Мешков легко растворил раму, подтянулся и закинул колено на подоконник.

– Отзовитесь!

Прислушиваясь, он повертел головой. Шорох вроде бы раздался правее, из глубины избы. Как будто кто-то, отступая, неосторожно шаркнул ногой.

– Если вы потерялись…

Мешков сполз в комнату. Под подошвами скрипнули осколки. Пыль заискрила на солнце, и Мешков махнул рукой, вызывая настоящее бурление пылинок в воздухе. Их танец на мгновение заворожил его.

Потом он чихнул.

– Чха!

И еще раз:

– Чхафф!

За дверным проемом качнулась тень. Уменьшаясь, она сместилась влево, и Мешков убедился, что чувство, которое развилось у него за время исследования окраин, его снова не подвело. В доме определенно кто-то прятался. Чувство было как компас, как стрелка, указывающая на север. Как счетчик Гейгера, вот! От близости человека пощелкивание раздавалось у Мешкова в голове. Оно делалось громче, когда он двигался навстречу. Иногда под черепом так опасно потрескивало, что Мешков даже пугался.

– Меня зовут Павел.

Стараясь ступать осторожно, но вместе с тем слышно, Мешков выглянул из одной комнаты в другую, побольше. Никого. Щелк, щелк. Кренясь, стоял комод. Ящики из него были вытащены, и комод теперь, лишившись составляющих его деталей, походил на свой же скелет. Широкая печь треснула, выплюнула на пол из трещины несколько кирпичей, как кровь из раны. Одно окно было заколочено. Другое опять же лишили стекол.

Какая-то железка брызнула у Мешкова из-под ноги и прочертила дорожку в грязи и пыли. Он остановился.

– Если вы чего-то боитесь, то – вот.

Мешков развел руки в стороны и повернулся вокруг своей оси, показывая, что у него нет ни оружия, ни дурных намерений. Шелестели на сквозняке остатки настенного календаря. Мятый ржавый бак выглядывал из тени.

– У меня есть вода. Точнее, кофе.

Он стянул с плеча термос на ремешке. В голове пощелкивало, но ровно, не ослабевая и не усиливаясь.

– Есть бутерброд.

– Бутерброд?

Откуда-то сбоку, вызвав треск у Мешкова за ухом, выступила чумазая, тоненькая фигурка. В волосах на голове у фигурки воробышком сидел бант. Когда-то, видимо, бант был белым, но сейчас потемнел и разлохматился.

Серая с красным курточка. Короткая юбка. Колготки. Жалость и боль царапнули Мешкова по сердцу.

Бедная. Откуда такая?

– Хочешь бутерброд? – Он достал из кармана пакет, размотал его, хлеб с маслом и сыром выставил на ладони. – Я, правда, от него уже откусил…

– Ничего.

Худая ладошка сцапала подарок. Девочка, а это была именно девочка лет двенадцати, жадно затолкала бутерброд в рот. Некоторое время она сосредоточенно жевала, разглядывая Мешкова с подозрительностью.

– Кофе? – спросил он.

– Кофе вредно, – сказала девочка, на мгновение прекратив жевать. – Мама говорила, от него умирают.

– Ничего другого у меня нет.

– Жалко.

– Наверное.

Они помолчали. Бутерброд кончился. Девочка вздохнула. Личико у нее было бледное, глаза – большие.

– А второго бутерброда у вас нет?

Мешков развел руками.

– Извини.

– Тогда давайте кофе.

– Горячий, – предупредил Мешков.

Он свинтил колпачок с термоса, отщелкнул клапан и в тот же колпачок на глоток плеснул кофе. Сразу запахло вкусной горечью.

– На, – протянул Мешков девочке импровизированный стаканчик.

Кофе дышал парком.

– Горький?

– Я не очень люблю сладкий.

– Так еще вреднее, – авторитетно заявила девочка.

Но колпачок тем не менее взяла. Понюхала кофе. Посмотрела на Мешкова с ожиданием.

– Совсем-совсем горький?

– Ну, не то, чтобы совсем.

– Как лекарство?

– Да.

Девочка подула на кофе.

– Все равно пить хочется, – сказала она.

– Он лучше, чем кажется, – подбодрил ее Мешков.

Танцевали пылинки, поскрипывали полы. Осколок стекла позвякивал в оконной раме.

Девочка отхлебнула кофе. Личико ее сморщилось.

– Горький.

– Ну, извини, – сказал Мешков.

– А к нему можно привыкнуть? – спросила девочка. – Почему люди его пьют?

Она посмотрела в колпачок, словно хотела найти в нем ответ.

– Кофе тонизирует и бодрит. Еще я читал, что он активизирует работу мозга и защищает печень.

– Да? Разве он не вредный?

– Если крепкий, и пить в больших количествах, то вредный. Но в больших количествах все вредно.

– Здесь совсем немного, – сказала девочка.

Она осушила колпачок и подала его Мешкову. Мешков принялся завинчивать термос. С шоссе донеслось тарахтение проезжающего трактора. Только вот направление, откуда пришел звук, определить было трудно.

– А можно еще? – попросила девочка.

Мешков пожал плечом.

– Можно. Как тебя зовут?

Он снова наполнил колпачок кофе.

– Вера.

Девочка приняла стаканчик в ладони.

– Потерялась? – спросил Мешков.

Вера неуверенно качнула головой.

– Не знаю.

– Здесь легко потеряться, – объяснил Мешков. – Местность такая, заброшенная. Можно ходить кругами и все равно никуда не выйти.

– Я дом нашла.

– Ну, дом. – Мешков оглядел бревенчатые, в паутине, стены. – Ни воды, ни еды, ни электричества. Зимой вымерзнет.

– Я не буду здесь оставаться до зимы, – сказала девочка.

Она выпила кофе, уже не морщась.

– Тебя ищут? – спросил Мешков, принимая стаканчик обратно.

Вера погрустнела.

– Не думаю. Я никому не нужна.

– Ну, это враки.

Мешков стряхнул колпачок. Он завинтил термос и убрал его в легкую, матерчатую сумку.

– Вы же не знаете! – возмутилась девочка.

– Как раз знаю! – заявил Мешков. – Всегда есть существо, которому ты очень нужен. Родителям, друзьям, бабушкам и дедушкам. Котенку или вот даже хомячку.

– У меня нет хомячка.

– А родители?

Вера помрачнела.

– Папы я не знаю. А мама меня сама выгнала.

– Как так? – удивился Мешков.

Девочка прошла к окну и там остановилась. Пальцы ее стали играть осколками стекол на подоконнике.

– Я не хочу вам рассказывать.

Она посопела и шмыгнула носом.

– Хорошо, – легко согласился Мешков. – Но у меня есть к тебе деловое предложение, Вера.

Девочка повернула голову. Шея у нее была тонкая, беззащитная, оцарапанная то ли веткой, то ли гвоздем.

– Какое?

– Очень простое. У меня здесь поблизости, в гаражах, есть место для людей, которые потерялись или не хотят возвращаться домой. Там электричество, тепло, удобства, имеется даже интернет, но такой, самостоятельный…

– Самостоятельный? – улыбнулась Вера.

Улыбка сделала ее еще беззащитней.

– Ну, он то появляется, то пропадает. Никто так и не понял, отчего. Я проверю еще два места, вернусь и тебя туда отведу. Ты только дождись меня здесь.

Вера вскинула голову.

– А с вами можно?

– Куда? – не понял Мешков.

– Ну, по вашим местам.

Мешков посмотрел на девочку.

– Там не самая приятная местность.

– А я вам сумку с термосом понесу! – предложила Вера.

Ей, видимо, совсем не хотелось оставаться в неуютном доме одной. Мешков подумал.

– Ладно, – сказал он, передавая сумку девочке. – Но держишься исключительно за спиной. Это закон.

– Хорошо!

Вера повеселела. Она повесила сумку себе на плечо и шагнула к выходу.

– Эй! – позвал ее Мешков.

– Мы можем идти, – обернулась Вера.

– За спиной, – показал глазами, где она должна стоять, Мешков.

– Уже?

– Уже.

– Простите.

Девочка перебежала Мешкову за спину. Мелькнул красный рукав.

– Так хорошо?

Мешков повернулся.

– Да. Только погоди…

Из внутреннего кармана он достал носовой платок и потянулся им к лицу девочки.

– Зачем? – спросила, отступая, Вера.

– Чтобы не видеть страшилище позади, – сказал Мешков.

– Я – страшилище?

– Нет, – присел перед девочкой Мешков. – Ты – очень симпатичная девочка. Но, наверное, давно не умывалась.

– Мне некогда было.

– А что так?

Мешков аккуратно стер платком со щек девушки какие-то чешуйки коры, хвоинки и засохших насекомых. Прошелся по бровям, векам, под глазами, по подбородку. Вера смешно прикусывала губу.

– Я же потерялась! – сообщила она. – Я бродила-бродила. Где тут умываться? Мне страшно было.

– Смотри.

Мешков показал ей платок, почерневший от грязи.

– Но сейчас уже лучше? – спросила Вера.

– В некотором роде.

Мешков убрал платок и двинулся в сени, а из сеней, полных слежавшегося тряпья и трухлявой древесины, бывшей когда-то полками, вышел на низкое, вросшее в землю крыльцо.

Девочка следовала за ним. Он слышал поскрипывание сапожек.

– А вас как зовут? – спросила она.

– Алексей, – сказал Мешков. – Можно Алексей Александрович.

Он пошел не к столбикам, на которых когда-то крепилась калитка, а дальше, вдоль забора.

– А мы куда? – спросила Вера.

– Туда, – махнул рукой Мешков, продолжая идти по зарослям крапивы и репейника, оккупировавшим старые, давным-давно забытые грядки.

– А почему не через калитку, Алексей Александрович? – поспешила за ним девочка. – Можно же через калитку!

Мешков, оглянувшись, пожал плечами.

– Не знаю, – пожал плечами он. – Так правильнее.

– Правильнее?

– Ну, это чувство такое, – объяснил Мешков. – Его еще чуйкой называют.

Разросшиеся сорняки шуршали под ногами. Солнце дотягивалось лучами сквозь облака, пятная землю. Со старых яблонь сыпалась труха. Мешков старательно вытаптывал крапиву, чтобы Вере можно было без опаски идти по проторенному пути. Стебли со жгучими, зазубренными листьями с шорохом ложились по обе стороны, как армия, не способная противостоять грозной силе. В шорохе чудились голоса, посылающие проклятия.

Под подошвой хрустнуло дерево. Из травы высунулся обломок штакетины с двумя кривыми гвоздями, как с двумя клыками, едва не вонзившимися в ступню. Поверженные остатки забора словно пытались наказать непрошеных гостей.

– Здесь осторожней, – сказал Мешков, подпинывая штакетину в рытвину. – Смотри на гвозди под ногами.

Он шагнул дальше, выбрался на чистое место и встал, поджидая девочку. Действительно, подумал, чего я не через калитку? Серые бетонные столбики едва виднелись из зарослей. Мешков вытянул шею, нацеливаясь туда взглядом. В голове, где-то за ухом, щелкнуло. Не бог весть какой знак, но все же. Что-то не то с пространством между столбиками. Не то, и все. С Мешковым такое уже случалось. Он трижды, игнорируя предупреждения, ходил через такие, казалось бы, вполне обычные места. Один раз – не обратив внимания, во второй и в третий раз уже целенаправленно, исследуя, испытывая собственный дар. Ничего хорошего из таких путешествий не выходило. Непонятно как, но его закидывало в такие дебри, что выбираться из них приходилось часами. Какие-то заброшенные поселки, кладбище с обвалившейся часовней, известковый карьер, похожий на уходящую вглубь Земли дыру.

Каждый раз Мешков ощущал недоброе чужое присутствие, чувствовал на себе жуткий взгляд, от которого хотелось поежиться, оглянуться, повести плечами, а потом и убраться поскорее подобру-поздорову. В последний эксперимент ему и вовсе привиделось такое, что он всерьез задумывался, не тронулся ли умом. Странные, ползучие тени преследовали его, стремясь отрезать всякие пути к отступлению. Мешков едва успел забиться от них в какой-то отнорок, а дальше отстойником, где на железнодорожных путях скопилось, наверное, несколько десятков вагонов, обгоревших, мятых, вскрытых, как консервные банки, вышел к мостовым опорам на другом конце города.

И только там выдохнул.

Что интересно, никакого отстойника, в который свозили бы вагоны, в окрестностях не было.

С миром творилось что-то нехорошее, но рассказать кому-либо Мешков об этом не мог. Не увидят то, что видит он, не поверят, еще хуже – упекут в какой-нибудь психдиспансер. Ирка, наверное, и выслушала бы его, и поняла, что с ним и вокруг происходит, но с Иркой, так уж случилось, они в последнее время…

Да, тоже странность, как ни крути.

Вообще, перемены были стремительные. Окраины преображались каждый день. Мешков даже терялся, когда знакомые обочины и съезд к магазину вдруг превращались в развалины какого-то кирпичного строения. Не было, не было, и – пожалуйста. Или открывались места, которые вроде как и не существовали вовсе. Десяток раз мимо взгорка ходишь, глядь, а взгорок изрыт, и за ним домик на тебя чердачное окно щурит.

Тут уж…

– Алексей Александрович, – тронула Мешкова за рукав девочка.

– А? Что? Да! – опомнился Мешков. – Идем!

Он стремительно зашагал прочь от дома, выгребая через крапиву и лопухи к проселку и радуясь, что Вера прервала его размышления. Девочка была молодец и держалась строго в кильватере движения. Не забегала вперед или, того хуже, не пристраивалась рядом. Послушный ребенок.

– А куда мы сейчас?

– Сейчас?

Мешков вышел на дорогу. Мелкие камешки заскрипели под подошвами. Он посмотрел в одну и в другую сторону.

– Видишь? – вытянул он руку.

Девочка внимательно проследила за тем, куда он указывает. Взгляд ее сделался тревожным.

– Туча, – сказала Вера.

Прорастая над кронами далекого леса, широким полумесяцем заволакивала небо темная хмарь. Передний край ее был зыбок и сиренево-светел, в глубине же копилась настоящая чернильная тьма.

– Туча, – кивнул Мешков. – Гроза и ливень. Поэтому пойдем мы с тобой всего в одно место, а дальше вырулим к гаражам.

– А мы успеем?

Мешков издал возглас, отметающий всякие сомнения.

– Легко!

Проселок подворачивал. Параллельно ему следовали электрические столбы. Впереди к дороге подступали елки. Тянулись вверх белые венчики борщевика. Борщевика было много, он рос целыми островами.

– Не отставай, – сказал Мешков девочке.

– Хорошо, – кивнула Вера.

– Устала?

– Немного.

– Ничего, нам где-то километр отмахать всего.

Мешков прищурился. Раньше проселок, кажется, подворачивал в другую сторону. Впрочем, на его внутренний компас это никак не влияло. Мешков, наверное, с закрытыми глазами мог добраться до того места, в котором ему надо было очутиться. Стоило только нацелиться.

Некоторое время шли молча. Порывами налетал ветер, трепал полы куртки. Капюшон так и норовил облепить Мешкову голову.

– Смотри как, а?

Лес шумел. Деревья качали ветвями.

– Мама привела нового жениха, – вдруг заговорила Вера. – Они там пили, а я из школы пришла…

– Это во сколько? – спросил Мешков.

– Не знаю. Наверное, в четыре часа.

– И что?

– Мама сказала: «Погуляй».

– А ты могла пойти в свою комнату? – спросил Мешков.

Девочка остановилась.

– Что? – обернулся Мешков, пройдя метров пять по дороге.

Вера смотрела с обидой.

– У нас всего одна комната!

– Понял, – кивнул Мешков и подал руку. – Хватайся. Здесь лучше держаться ближе друг к другу.

– Хорошо.

Девочка, добежав, с готовностью вложила свою ладошку в его пальцы.

– И что дальше? – спросил Мешков.

Он старался умерить шаг, чтобы Вере было удобно. Проселок поворачивал. Натоптанная тропка, оторвавшись от него, бежала через голое поле, разделенное надвое полосой неубранной зерновой культуры – то ли ржи, то ли пшеницы, Мешков не имел понятия, какой. Возможно, тому, что там росло, было одинаково далеко и до пшеницы, и до ржи. Нечто невообразимое.

– Дальше? – Девочка пожала плечиком. – Я сказала, что проголодалась и никуда не уйду. А мама сказала: «Сука!».

Мешков покачал головой.

– Какая-то она у тебя…

– Не, она хорошая, – Вера тряхнула ладонь Мешкова, чтобы он не думал об ее маме плохо. – Просто у нее бывает, она одинокая…

– А ты? – удивился Мешков. – Разве ты для нее не компания?

– Меня ей недостаточно, – вздохнула Вера.

Мешков подумал: какие дети понимающие. Впрочем, пожалуй, стоит разделять тех, кто кроме своих игрушек и гаджетов ничего вокруг не замечает, и тех, кому выпало не самое счастливое детство. Вторые растут чуткими и, наверное, нервными существами. У вторых и гаджеты-то, если и есть, то совсем дешевые.

– У тебя телефон есть? – спросил он.

– Потерялся, – сказала Вера.

– Дорогой был?

– Кнопочный.

Мешков кивнул своим мыслям. К дороге надвинулся подлесок. Столбы спрятались среди осин. Потемнело. Ветер то и дело подталкивал Мешкова в спину. Капюшон на голову, капюшон с головы. Вера ежилась.

Гроза коварно заходила с краю. Вся открытая местность справа мрачнела, тушевалась, поросший лесом взгорок тонул во мраке. Небо уже посверкивало, ворчание раскатывалось по нему, как первые камешки осыпи по склону.

– Не успеем, – сказала Вера.

– Почему не успеем? – удивился Мешков. – Обязательно успеем. Ну, может, немного вымокнем. А что там дальше с мамой-то?

– С мамой?

– Она тебя выгнала?

– А, нет, – сказала девочка. – Я ее жениха испугалась и сама убежала.

– Страшный был жених?

Мешков свернул с грунтовки и двинулся прямо через лес. Ладонь Веры он крепко держал в руке.

– Он пьяный был, – сказала девочка. – И такой, знаете, нехороший. «Почему мать не слушаешь? Накажу!».

– Да уж.

– Так обидно было! Я побежала, побежала и заблудилась.

Мешков шагнул через длинную корягу и помог перелезть Вере. Дальше пришлось ломиться через кустарник. Было сумрачно. Что-то взбулькивало в стороне. Деревья то выстраивались перед ними тесным строем, то расступались, открывая полянки и заросшие просеки. На несколько секунд становилось вдруг темно, потом тусклый свет брезжил и прорастал между стволами. Минут через пять бесцельного, казалось бы, блуждания Мешков нашел нужную тропку.

– Ну, все, – сообщил он. – Считай на месте.

Он поправил бант в волосах девочки.

– Обратно домой хочешь?

– Не знаю, – честно ответила Вера.

– Почему?

– Это, должно быть, сложно.

– Откуда вдруг такое мнение?

Вера посмотрела на Мешкова и не ответила. Они пошли по тропке. Ветер шумел в кронах. Мешков ухом поймал первую, долетевшую сквозь ветви каплю. Вот же зараза! Грохот рассыпался над головами. Гр-рах-рах-рах! Ага, людишки, страшно?

Сверкнуло.

– А у вас в гаражах сколько человек живет? – спросила девочка.

Впереди показалась опушка. Разъезженная дорога с глубокими колеями, выплеснувшая глиняные комья на обочины, поблескивала свежими лужами. Лужи морщились от дождевых крапин.

– По-разному, – ответил Мешков, выбирая место, куда бы ступить без опаски измазаться в глине. – Давай осторожно. Нам туда.

Он показал на длинное строение, белеющее на взгорке чуть в стороне.

– Это ферма? – спросила Вера.

– Это бывший коровник. Давай-ка…

Мешков сполз одной ногой в колею и подхватил девочку под мышки. Сверкнуло снова, но уже без грохота.

– Сейчас у меня четыре человека в гаражах, – сказал Мешков. Он поставил Веру на сухое место и выбрался из колеи сам. – Люди приходят и уходят. Некоторые сами находятся, некоторых забирают…

Они двинулись вдоль дороги к коровнику. Дождь все-таки догнал их, зашелестел, затюкал по плечам, попытался скрыть собой и дорогу, и здание. Все стало серым и зыбким. Девочка накинула капюшон.

– А что здесь ездит? – спросила она, заглядывая в колее в глубокую, чуть ли не полуметровую выемку с оплывшими стенками.

– Наверное, лесовозы, – предположил Мешков. – Может, еще какая техника. В этих местах можно много чего удивительного увидеть.

– Ага, я видела, – сказала Вера.

Они поднялись на взгорок. Коровник встретил их открытыми воротами, пустыми стойлами с выломанными ограждениями, опрокинутыми поилками, кучами гнилого сена и запахом навоза, который, похоже, был неистребим.

– Фу! – сказала Вера.

Она сморщилась и закрыла нос рукавом куртки.

– Это, на самом деле, хороший запах, – сказал Мешков.

Под шум дождя над головой он прошел по бетонному полу, заглядывая в стойла, в некоторые даже заходил, со скрипом отворяя боковые калитки.

– Хороший?

Мешков кивнул.

– Потому что живой. А есть другие запахи.

Зыбкий свет сеял через ворота и частые оконца под двускатной крышей. В одной стене имелся пролом, и несколько кирпичей вывалились внутрь. В пролом задувал ветер. Коровник, видимо, не выдержал тарана. Кто или что таранило здание, Мешков сказать не мог. В дыру от выпавших кирпичей никакой техники поблизости видно не было.

– А что вы ищете? – спросила девочка, осторожно обойдя кляксу раскисшего навоза.

Мешков обернулся.

– Людей, – сказал он. – Я всегда ищу людей.

– Зачем?

– Они потерялись. Их нужно найти.

– Как я?

Мешков кивнул.

– Да. Как ты.

Вера огляделась.

– Кажется, здесь никого нет.

– Все равно надо проверить. – Мешков перешел на другую сторону коровника, подергал ограждение. – Представь, как это обидно, когда тебя никто не ищет.

– А вы – спасатель? – спросила Вера.

Мешков улыбнулся.

– На общественных началах.

Он остановился, услышав слабый щелчок в голове. Девочка посмотрела на него, потом подошла ближе.

– Что?

В ее глазах плеснула тревога.

– Не знаю.

Мешков двинулся к дальнему углу. Потемнело. Дождь зашелестел, застучал по крыше коровника с новой силой. В стыки прохудившейся кровли побежали тонкие струйки. От дождя бетонный пол у ворот в мгновение ока стал мокрым. Порывы ветра заносили дождевые заряды метра на три внутрь.

– Ага.

Мешков забрался в стойло и присел. Здесь тоже была дыра, но внизу, как будто кто-то расшатал и выбрал два десятка кирпичей, чтобы втихую проползти в коровник или выбраться из него. Люди здесь были, возможно, пережидали непогоду, но давно, наверное, с неделю назад. Несколько оберток от шоколадных батончиков валялись среди сена и комьев грязи.

– Никого? – спросила девочка из-за ограды.

Мешков вздохнул. Поднял одну из оберток и помахал ею в воздухе.

– Уже нет.

– Дождь сильный, Алексей Александрович.

– А что нам дождь? – весело заявил Мешков. – Нам сейчас под эстакаду, а потом метров триста – и гаражи.

– Так близко?

– Ну, не близко, но рядом. Здесь странно складываются расстояния.

– Я заметила, – кивнула Вера.

Мешков выбрался из стойла, оттер запачкавшуюся ладонь о брючину и встал у ворот так, чтобы дождь его не намочил.

– Давай, – подал он руку девочке.

Вера вложила ему в пальцы свою холодную ладошку. В широкий воротный проем виднелись наклонный съезд, кусты и фонарный столб снаружи. Дальше все пропадало, и, казалось, бродили смутные тени, большие и маленькие. Периодически тени превращались то в покачивающееся дерево, то в дорожный указатель, то в остов трактора на холме, но стоило отвести взгляд, и дождевая пелена вновь скрывала их, растягивала, маскировала.

– Значит, ты здесь уже долго, раз многое видела? – спросил Мешков, сморгнув прилетевшую в глаз каплю.

Девочка пожала плечиком.

– Я не знаю. Но здесь все очень странно.

– Еще бы! Сумку поправь, пожалуйста.

– Как?

– Отведи за спину.

– Тогда…

Вера высвободила ладошку и перекинула сумку через плечо. Еще несколько секунд укладывала термос – как бы не выскочил ненароком.

– Так лучше?

– Да, – кивнул Мешков и поправил на девочке капюшон, чтобы плотно облегал голову. – Сейчас побежим. Бежать придется быстро.

– Почему?

– Место нехорошее. Если промедлим, попадем не туда.

– А так бывает?

– Случается. Ну, – Мешков сжал ладошку девочки. – Не запнись. И не смотри по сторонам. Только вперед.

– Хорошо, – кивнула Вера.

Сверкнуло. Гром прокатился над крышей.

– Побежали! – крикнул Мешков.

Вода под туфлей взвилась брызгами. Коровник отскочил назад. Под дождем сразу пропало все, и Мешков побежал вслепую, полагаясь лишь на внутреннее чутье. Иногда ему казалось, что в такие моменты кто-то невидимый подталкивает его то в правое, то в левое плечо. Бум! – вправо, значит, берем левее. Бум! – влево, значит, поворачиваем в противоположную сторону.

Бывало, его словно придерживали за шиворот, и тогда следовало остановиться, замереть и даже отступить.

Вера была молодец. Несмотря на возраст, держала темп. Не вырывала руку. Оглянувшись на нее, Мешков запечатлел в памяти, как картину, разгоряченное, летящее сквозь дождевые капли лицо.

Над макушкой мелькнула ветка. Капюшон сдернуло. Левая туфля набрала воды. Впереди проступил расщепленный, крапчатый ствол березы, растопырил ветви как пики, и Мешков едва успел отвернуть. Вера взвизгнула. Ее при маневре чудом не унесло в кусты. Мешков чуть не потерял ладонь девочки, но Вера сама вцепилась в его пальцы так, что стало непонятно, кто кого держит.

Небо вспыхнуло, страшный треск прокатился по тучам. Из-под ног прыгнула земля, и Мешков на мгновение припал на одно колено.

Вот зараза!

– Вперед! – крикнул он, понимая, что Вера вряд ли его слышит.

Медлить не стоило. Нельзя было медлить. Мешков прибавил, ощущая эстакаду и короткий отдых впереди. Из дождевой пелены выплыл, оскалил железную пасть экскаватор, похожий посреди гравийных куч на хищника в гнезде, в засаде. Ни рабочих, ни машиниста. Сюда точно не надо, понял Мешков и взял в сторону. Ветвистая молния на мгновение ослепила его. Ветер и дождь попытались закружить, сбить с пути. Краем глаза Мешков увидел, что Вера бежит, зажмурившись и широко раскрыв рот. Щека ее горела алым пятном, а нос морщился смешной складкой.

Еще немного, мысленно подбодрил девочку Мешков. Тут осталось-то…

Темнота пространства под эстакадой надвинулась и внезапно вобрала их в себя, отсекая шумящий дождевой, грозовой мир. Здесь мир был другой, он звучал по-другому, жил шорохами и шагами. Наверное, с минуту и Мешков, и Вера просто дышали, прислонившись спинами к стенке тоннеля. Их дыхание звучало громче, чем дождь снаружи.

– Страшно, – сказала Вера, облизнув губы.

Мешков приобнял девочку.

– Ничего. Это только так кажется. Тут важно не сбиться.

Он убрал мокрые прядки с ее лица. Щеки уже приобрели нормальный цвет. Вера посмотрела на него снизу вверх.

– Дальше еще побежим?

– Нет, пойдем. Опасный участок мы одолели.

– А можно мне еще кофе?

– Конечно. Я тоже выпью.

Девочка передвинула сумку.

– Я, наверное, полюбила кофе, – сказала Вера, свинчивая колпачок с термоса. – Это ничего, что я его много пью?

Мешков улыбнулся.

– Ничего.

– Думаете, я уже взрослая?

Кофе пролилось в колпачок.

– Думаю, что ты сама решишь, как тебе быть дальше, – сказал Мешков. – И с кофе, и со всем прочим.

Девочка помедлила и кивнула.

– Наверное.

Она подала наполненный колпачок Мешкову.

– Спасибо, – сказал Мешков.

Он выпил. Кофе был уже теплый. Даже вкус сделался странным, грубым. Мешков стряхнул остатки напитка и вернул стаканчик Вере.

– Остыл почти.

– Так даже вкуснее!

– Может быть, – пожал плечами Мешков. – Для меня горячий – самый вкусный. Главное, чтобы без сахара.

Несколько секунд Вера сосредоточенно, раздумчиво пила кофе. Кивала какой-то звучащей в голове мелодии.

– А почему вы один всех ищете? – спросила вдруг она.

Мешков растерялся.

– Как один?

– Ну, без полиции, без волонтеров.

Мешков посмотрел на занавес дождя, качающийся в полутора метрах перед ним. Время от времени после резких порывов ветра, ломающего стройный дождевой ряд, создавалось впечатление, что в глубине скопления струй, в шипящем, зыбком полотне проступает фигура, внимательно вглядывающаяся в проход под эстакадой. Но через мгновение другой порыв ломал картину, и фигура пропадала, растворялась в дождевом штрихе. Мешков не был уверен, что фигура – человеческая.

Впрочем, под эстакаду ей хода не было.

– Я сам по себе, – сказал он. – Да и не люблю я… Не хочу, чтобы кто-то командовал, распоряжался…

Девочка опустила термос обратно в сумку.

– А вы сами не потерялись? – спросила она.

– Я? – Мешков фыркнул. – У меня жена, квартира. Если бы я потерялся, разве я искал бы кого-то еще?

– Не знаю.

– А я знаю. – Мешкову не понравилось любопытство девочки. – Все, ты готова? Здесь надолго задерживаться нельзя.

Вера кивнула.

– Готова.

– Пошли.

Мешков взял ее за руку. Тоннель был темный. Серый свет маячил впереди. Под ногами поскрипывали камешки и песок. Вера шумно принюхивалась.

– Плохо пахнет, – сказала она.

– Это да, – согласился Мешков, – поэтому сюда никто и не суется.

Проход множил шаги. Доносились шорохи и шепоты. Впереди, рядом словно кто-то осторожно скреб стены.

– Ой! – вскрикнула Вера. – Меня кто-то тронул.

– Не обращай внимания, – сказал Мешков. Его в темноте цапнули за волосы и дернули за капюшон. – Ничего плохого тебе не сделают.

– А кто это?

– Не знаю. Чертики, – пожал плечами Мешков.

– Чертики?

– Ага, невидимые.

– А почему они здесь?

– А где им еще жить? – Мешков мотнул головой, и незримые крохотные пальцы махнули мимо его щеки. Он почувствовал ветерок. – Они довольно безобидные и веселые, как все дети.

– Как я? – спросила Вера.

– Ну, ты не такая веселая.

– Конечно! Я же потерялась!

– Это точно.

Пахнуло нечистотами.

– Фу! – сморщилась девочка, как и Мешков, забирая влево. – У них здесь что, туалет?

– Возможно.

Под ногами у путников захлюпало.

– Их, наверное, никто не учил порядку.

– Кто их научит? Папа-черт?

– Хотя бы!

– Папа-черт занят, – сказал Мешков. – Он за людьми присматривает.

– Он же злой!

– Так даже лучше.

Тоннель под эстакадой длился и длился. Казалось, они прошли уже двести или триста метров, но все еще не приблизились к выходу. На взгляд Мешкова, в тоннеле не было и тридцати шагов. Эхо и шепотки тем временем пропали. Одежду Веры перестали теребить и дергать цепкие пальцы. Слышалось слабое гудение, будто где-то поблизости находилась под напряжением, но не могла включиться лампа.

– Мы уже долго идем, – сказала девочка.

– Ага, – кивнул Мешков, – здесь что-то с пространством.

– Почему?

– Не знаю.

Они одолели, наверное, еще метров пятьдесят, когда свет в конце тоннеля зарябил и мигнул.

– Все! – обрадовался Мешков. – Пять минут, и гаражи!

Он зашагал быстрее, девочке пришлось подстраиваться под его шаг. Напоследок еще раз пахнуло нечистотами. Они вывалились из туннеля в узкую дренажную канаву, и Мешков немедленно потащил Веру на взгорок, поросший молодой травой.

Гаражи находились за заасфальтированной и огороженной сеткой-рабицей площадкой. Гаражей было немного, два ряда кирпичных боксов, друг против друга, шесть в одном ряду, пять во втором. Рыжие жестяные крыши, крашеные ворота, аккуратные таблички с номерами.

Чуть в стороне, на выезде, один на другом стояли два вагончика-бытовки. От ближайшего столба к вагончикам спускались провода. На второй этаж вела сварная лестница. На маленьких окошках белели занавески.

Мешков вытер туфли о резиновый коврик, положенный перед крыльцом из одной широкой ступеньки и распахнул дверь.

– Принимайте гостей! – крикнул он.

В бытовке зазвенело, загремело, на пол полетела кружка. Раздетый, в одних трусах всколоченный мужчина отбежал вглубь вагончика, к койкам, расположенным у стенок, и задернул за собой тонкий ситцевый полог.

– Предупреждать надо!

– Так я предупредил, – сказал Мешков.

– И стучаться!

Мешков с улыбкой отступил к вешалке, пропустил Веру.

– Входи.

Девочка перешагнула через порог.

В уголке. Ирина

Остановились.

Спуск к реке был крутой, притоптанная ногами тропка виляла из стороны в сторону, чтобы в конце пути выбросить смельчака на мелкую серую гальку берега.

Набережная закончилась метров тридцать назад. А здесь, чуть дальше, почти вплотную к кромке воды подступали деревья. Они росли вкривь и вкось и казались больными. С высоты, на которой стояла Светлана, место вообще виделось непроходимым. Настоящий бурелом. Ветки и повалившиеся тонкие стволы образовывали укрепленные позиции, через которые даже подготовленному человеку прорваться будет непросто. Сквозь хворост обманчиво пробивалась трава.

– Ты хочешь туда идти? – спросила Светлана подругу.

– Нет, мы посидим здесь, – ответила Ирина.

И слава Богу! – решила Светлана.

– Я считаю, и правильно! – сказала она.

Подыскали место чуть в стороне, но такое, чтобы берег был виден, как на ладони, поставили раскладные стульчики, достали контейнеры с бутербродами и салатом. На фоне того, что не надо будет спускаться к воде, Светлана почувствовала облегчение и чуть ли не радость. А то каждые полгода… Нет, такое постоянство, конечно, можно только приветствовать, она бы так не смогла… Но третий год пошел. Третий!

– Хорошо видно, да? – спросила Ирина.

– Это точно, – кивнула Светлана.

Она устроилась на стульчике, налила из термоса чаю, взяла бутерброд. Ирина стояла, напряженно всматриваясь в ломаное редколесье внизу.

– Ну, ты чего? Садись! – сказала Светлана.

– Сейчас.

Ирина обняла себя за плечи. Худая, какая-то высохшая, в красной куртке, доходящей чуть ли не до колена, она казалась одиноким языком пламени. Светлане было ее жалко. Муж пропал, и все, кончилась подруга. И ведь не сказать, что дружно они с мужем жили. Но вот поди ж ты, как Хатико…

С реки дохнуло свежестью, проходящая фарватером баржа разразилась протяжным гудком.

– Садись, – повторила Светлана.

– Он куда-то туда ушел, – сказала Ирина.

– Ушел.

– А трупа так и не нашли.

– Не нашли. Садись!

Ирина подшагнула и словно сломалась, опустилась на стульчик рядом с подругой. Лицо обветренное, смерзшееся.

– Значит, жив? – спросила она.

Светлана вздохнула.

– Надежда, конечно, есть. Но, извини, небольшая.

Она впилась зубами в бутерброд. Лучше жевать, чем говорить. Тем более, что со всеми этими сборами, нервами (а Ирка все время торопила), с каким-то внутренним сопротивлением (Ну, чего ходим, Ир? Зачем?), только это и оставалось. А то звенящие неудовольствием слова сами лезут на язык.

И что тогда? Поссоримся.

– Поминать не будем, – твердо сказала Ирина. – Пока нет официального подтверждения, Леша жив.

Светлана кивнула и передала подруге контейнер.

– Бутерброд.

– Да, спасибо.

Ирина взяла бутерброд, но есть не стала, так и держала у груди на весу. Взгляд ее был устремлен к деревьям и кучам хвороста, к темным, зеленым, серым пятнам внизу. В глазах дрожало ожидание: вот сейчас! Сейчас!

– Запить? – предложила термос Светлана.

– А? – на мгновение ожила Ирина. – Нет, у меня свой.

Она наклонилась к поставленной в ногах сумке, достала крупный темный цилиндр на полтора литра. Из-под раскрученного колпачка поплыл горьковатый запах.

– Кофе без сахара, да? – предположила Светлана.

Подруга кивнула.

– Лешка очень любил.

Ирина поставила термос себе на колени. Пить она, похоже, не собиралась. Кофейный аромат щекотал ноздри. Светлана заметила, как рука подруги безотчетно движется над горловиной термоса, отгоняя парок в сторону берега. Ирка, Ирка, с болью подумала она, ну ты что? Думаешь, Лешка учует кофе и выползет из могилы? Прибежит на запах: «Дай, дай попить»?

– Если жив, то найдется, – сказала она.

Улыбка чуть тронула губы Ирины. Глаза ее следили за берегом.

– Наверное, еще не время.

Светлана отряхнула ладони от хлебных крошек.

– Как вариант, – сказала она, – шел, шел, потерял память. Его подобрал какой-нибудь сердобольный старичок, потом больница. Документов нет. При нем же не было документов?

Ирина качнула головой.

– Не было.

– Ну, вот. Травма головы – дело серьезное.

– Откуда травма?

– По голове стукнули!

– Кто?

Светлана отхлебнула чаю.

– Мало ли! У нас по вечерам хулиганья хватает!

Ирина шевельнула плечами.

– Ну, может быть.

– Два года – вообще не срок, – кивнула сама себе Светлана. – Люди и через десяток лет находятся.

– Не знаю, выдержу ли я столько.

– Слушай! – привстала Светлана. – Все спросить хочу. Чего он вообще туда пошел?

– На берег?

– В лес!

Ирина вздохнула.

– Наверное, куда глаза глядели, туда и пошел.

– Вот дурной он у тебя…

Светлана чуть не произнесла: «…был». В то, что муж подруги жив, она не верила. Да, хотелось бы, но, положа руку на сердце, какие еще могут быть варианты? Нет, есть, конечно, небольшая вероятность, что он таким образом обставил уход к другой бабе. Только это надо совсем на голову больным оказаться. Да и не так уж плохо они друг с другом ладили. Вообще, большая любовь была. Лешка Ирке однажды даже ванну из шампанского устроил! Тысяч сорок, наверное, угрохал. Даже завидки брали. От Димки такого сто лет жди – не дождешься.

Некоторое время они обе смотрели вниз, на берег. Контейнеры и термосы были разложены по сумкам.

– Знаешь, почему я уверена, что он жив? – спросила вдруг Ирина.

– Почему?

– Я его чувствую.

– Это как?

– Ну, как будто он рядом, в квартире.

Светлана заинтересовалась.

– Разговаривает с тобой?

– Нет, но… – Ирина вздохнула. На лице ее отразилось сомнение. – Это трудно объяснить. Термос вот пропал.

– У тебя в сумке термос, – кивнула под ноги Светлана.

– Другой. У Лешки был поменьше, светлый.

– И он пропал?

– Я уже трижды квартиру перерыла. Нет, и все. Будто он взял.

– А еще что?

Ирина потерла лоб.

– Куртка его пропала.

– Куртка?

– Такая, знаешь, легкая, под болонь, до середины бедра. Он в ней всю осень и зиму отходил. Помнишь, зима была теплая?

– Куртка – серая? С клепками?

– Да!

– Погоди, – сказала Светлана. – Он же, кажется, в ней и пропал.

– Да?

Над бровями Ирины сложилась удивленная складка. Она поморщилась, закрыла лицо ладонью.

– Точно! Свет, ты права. У меня уже все перемешалось. Не было куртки. А висела будто вчера. Не было.

Светлана приобняла подругу.

– Кажется, тебе надо на время перестать думать об этом. Ты все время себя накручиваешь в ожидании. Попробуй просто жить.

– Без Леши?

– Да.

Ирина замотала головой.

– Нет-нет. Не могу!

– Почему?

Светлана посмотрела на подругу.

– Понимаешь, – сказала Ирина, – мне кажется, что он жив во многом потому, что я его жду. Если я о нем хоть на день забуду, то все, он больше…

В глазах ее заблестели слезы. Она всхлипнула.

– Ну, расклеилась.

Светлана заключила подругу в объятья и принялась гладить ее по плечу. Ирина расплакалась.

– Устала я!

– Конечно, устала, – утешала ее Светлана. – Как тут не устать? Третий год… Иные и траур-то положенные сорок дней не соблюдают. А ты уже сколько держишься? Нет, ты – молодец, молодец…

– Я жду!

– Жди, – кивнула Светлана. – Только и о себе не забывай, пожалуйста. А то вон, высохла совсем.

Катер шел по реке. Он скрылся за выбирающей против течения баржей и появился вновь через несколько секунд – блеснули стекла рубки.

Ирина отстранилась, вытерла влагу под глазами.

– Может, у меня полтергейст? – спросила она.

– Чего?

– Яйца еще пропадают.

– Яйца?

– Я покупаю десяток, а потом то одного, то двух нет.

– Ну-ка! – Светлана встряхнула подругу, решительно взяв ее за плечи. – Это не полтергейст, а, подозреваю, расстройство психики. Если яйца пропадают, значит, кто-то их ест. А кто их может есть, кроме тебя?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Может, ты во сне…

– Свет…

Ирина мягко освободилась. Светлана замерла рядом с ней, не представляя, что еще можно сделать. Она подняла сумку.

– Может, пойдем уже?

Ирина кивнула.

– Да, наверное. Только я еще в полицию схожу. Может, у них новости какие по Леше есть.

– Ты к ним как на работу.

– Раз в месяц.

– Во-во!

Подруги собрали стульчики и медленно пошли в сторону набережной. Там был переход улицы и автобусная остановка.

– Хочешь со мной? – спросила Ирина.

– В полицию? Упаси Бог! – сказала Светлана. – После того, как нас обворовали, а они ничего не сделали, у меня на полицейских эта… идиосинхрозия!

– Идиосинкразия, наверное, – поправила ее Ирина.

Светлана переложила стульчик под мышку.

– Индивидуальная непереносимость, в общем, – сказала она. – Я тебя до дома доведу, а дальше уж ты сама. Или ты хочешь явиться в полицию с вещами?

– Не хочу.

– Тогда у тебя мы выгрузимся, все равно по пути, и я, наверное, у тебя сумку оставлю. Не хочу тащиться с ней через весь город.

– Хорошо, – согласилась Ирина.

По «зебре» они перешли улицу. Было малолюдно. Городская окраина, что вы хотите. Если идти дальше вдоль берега, то город вырождался в гаражи, пустыри и дачные участки, на которых хирели низкие домики, бани и разные хозяйственные постройки. Люди поумирали, часть была выселена, земля выкуплена, потому что на месте старых, еще советских дач собирались строить то ли федеральную трассу в обход города, то ли какой-то завод, но ни трассы, ни завода ожидаемо не случилось, и малоперспективные участки оказались предоставлены сами себе.

Алексея там тоже искали. И полиция, и волонтеры, кажется, трижды за два года обходили заросшую, одичавшую дачную территорию. Два бомжа и пять собак был весь их улов. Прошлым летом несколько дач сгорели. Алексея не было и следа. Проверили, хоть он находился в полутора километрах от места пропажи, и тоннель под эстакадой – пусто.

Между домами можно было пройти насквозь, что Ирина со Светланой и сделали. Асфальтовая дорожка, загибаясь под разными углами, вывела их на параллельную улицу. Мимо проскочила девушка на велосипеде.

– Нет, ты посмотри! – возмутилась Светлана, махнув кулаком вдогонку. – Едут, ничего не видят!

Дом Ирины подался к ним кирпичным торцом.

– Слушай, Свет, – задумчиво произнесла Ирина, – может, мне к ясновидящей какой сходить?

Светлана фыркнула.

– Зачем?

– Узнать.

Они медленно дошли до перехода. До Иркиного дома оставалось метров двести. Светлана взяла стульчик в другую руку.

– Это ты «Экстрасенсов», что ли, насмотрелась?

– Почему?

На вывеске продуктового минимаркета сонно помаргивали буквы. С лязгающим звуком вздернулась вверх алюминиевая шторка на входе в ювелирный салон по соседству. Подруги дождались, когда один за другим проедут автобус и три легковых автомобиля, и двинулись по переходу.

– Там тоже пропавших ищут, – сказала Светлана. – Руками водят, свечки жгут, с духами общаются… Близкие ахают.

– И находят? – спросил Ирина.

– Если бы! Обычно говорят: умер. Ну, там, убили или сам… Но рассказывают, отчего и кто виноват.

Ирина упрямо качнула головой.

– Я к нормальной хочу.

Светлана поддернула сумку.

– Ты же и так веришь, что Лешка жив. Зачем тебе еще ясновидящая?

Глаза Ирины потемнели.

– Мне убедиться надо.

Светлана хмыкнула.

– Ну, не знаю. Ты еще найди эту нормальную! Которая три шкуры не сдерет и правду скажет!

Во внутреннем дворе скрипели качели. Мальчик лет десяти качал девочку лет пяти. Девочка дрыгала ногами и заливисто хохотала. Рядом на скамеечке, уткнувшись в смартфон, сидела их мать, женщина лет тридцати. Очень миловидная, худая, с макияжем, в бежевом плащике.

– Какая куколка! Я чувствую себя старой, – шепнула Светлана Ирине, когда они прошли мимо. – Как вспомню, что мне тридцать пять…

– Ну, это не сорок, – сказала Ирина.

Светлана посмотрела на подругу, не зная, то ли обидеться на нее, придурочную, то ли вовсе не обратить на реплику внимания.

– Вот уж не ожидала от тебя! – сказала она. – Я жду поддержки, а она! Сорок – это вообще приговор!

– Вам с Димой ребенка надо завести, – сказала Ирина.

– Ага! И подгузники, каши, сопли, простуды, бессонные ночи! – Светлану аж передернуло. – Нет, спасибо!

– А зачем тогда? – тихо спросила Ирина.

– Что – зачем?

– Ну, жить. Жить тогда зачем?

Ирина приложила магнитный ключ. Подъездная дверь открылась. Подруги стали подниматься на четвертый этаж. Светили лампочки. Висело объявление о съеме квартиры на большой срок.

– Я после пропажи Леши… – Ирина помедлила секунду на бетонной ступеньке пролета. – Лежишь без света, разные мысли крутятся. Не черные, нет, но, знаешь, тяжелые. На которые обязательно надо себе ответить. И я как-то задумалась, а для чего я живу? Самый простой вопрос.

– Ну, не скажи, – пробормотала Светлана.

– Нет-нет, он простой! – убежденно заявила Ирина. – У всех есть предназначение.

– Это точно! – кивнула Светлана.

Они одолели три этажа. Остался последний.

– И я поняла, – сказала Ирина. – Женское предназначение – дети. Продолжение жизни. Продолжение рода. Мы для этого существуем.

– А как же…

– Что?

– Работа, карьера, удовольствия.

– Это как добавление.

– Ничего себе! – возмутилась Светлана. – У меня это добавление три четверти жизни занимает! И ты мне предлагаешь одно поменять на другое?

– Нет.

Ирина поставила сумку и стульчик у стены рядом с дверью и полезла в карман.

– Свет, я же в глобальном смысле, – сказала она, перебирая ключи на связке. – Но кроме детей у нас еще есть второе предназначение.

Светлана встала у перилец, ограничивающих лестничную площадку.

– Мне слово «предназначение» в таком разрезе совсем не нравится.

– Почему?

Ирина вставила ключ в замочную скважину.

– Потому что я все время представляю, – сказала Светлана, – будто меня хотят посадить в клетку, в четыре стены, и накидать детей, мол, возись с ними, стирай, умывай, воспитывай и следи, чтоб никто не помер. А потом мы тебе еще что-нибудь придумаем. Ты открывать-то будешь?

– Да, сейчас.

Ирина помедлила.

– Что? Плохо? – придвинулась Светлана.

– Ничего, у меня бывает, – Ирина мотнула головой и повернула ключ в замке. – Кажется, будто кто-то за дверью стоит.

– Лешка?

– Ага.

– И сейчас?

Ирина кивнула.

– Так, дай-ка мне.

Светлана решительно отодвинула подругу. Замок щелкнул. В узкой прихожей за распахнувшейся дверью было пусто. Белели обои. Висели куртки и пальто. Отдельно, будто подготовленные к выходу, стояли короткие сапоги.

– Никого, – сказала Светлана.

Женщины занесли вещи. Стульчики были тут же убраны в низ гардеробной ниши, сумки поставлены под полку.

– Алексей! Ты здесь? – громко спросила Светлана, выглядывая в коридор.

– Тише! – побледнела Ирина.

– Чего тише-то? – сердито прошептала Светлана. – Ты его что, боишься, что ли? Если он призрак…

– Спугнешь!

– Пугливых призраков не бывает.

Пока подруга разувалась и вешала куртку, Светлана вытерла ноги о коврик и прошла в кухню. Опять никого. Щелкнула выключателем. Хоть без света, хоть со светом. Никого. Линолеум скрипнул под каблуком. В холодильнике стояли блюдца, предлагая любому заглянувшему подсохший сыр, нарезанный ломтиками, несколько зубчиков чеснока и два ломтика вареной колбасы, остатки крабового, кажется, салата. На нижней полке белела эмалированная кастрюля. Что в ней находилось, узнать мешала крышка. Впрочем, не очень-то и хотелось.

Светлана не утерпела и сунула ломтик колбасы в рот. Ничего колбаска.

– Свет, ты чего? – спросила Ирина, оказавшись за спиной.

Светлана выпрямилась.

– Яйца проверяю, – сказала она, повернувшись и дожевывая ухваченный ломтик. – Сосчитано. Семь.

– Как семь?

– А сколько? – удивилась Светлана и вновь открыла холодильник. – Семь. Можешь сама убедиться.

Она шире распахнула дверцу, чтобы Ирине стали заметны яйца, двумя неровными рядками лежащие в лунках лотка в боковом отделении.

– А было девять, – упавшим голосом произнесла Ирина.

Светлана хмыкнула.

– Ты уверена?

Ирина кивнула.

– Девять.

Явление второе

– Проходи, проходи, – сказал Мешков. – Не бойся.

От развешанных на гвоздях у двери спецовок и ватников пахло какими-то маслами и смолами. У стенки стояла обувь – кирзовые сапоги, валенки, какие-то легкие, летние туфли, ботинки и даже шлепанцы.

Лежал половичок.

Ситцевый полог делил вагончик на две неравные части. Первая совмещала в себе кухню и гостиную. Здесь имелся стол, приставленный к окну. За столом с большим трудом могли уместиться три человека. Имелись продавленный, коричнево-рыжий диванчик и четыре табурета. Один из углов занимал умывальник с тазиком под ним. У разделительной занавески стояла тумба, на которой выпукло смотрел в мир бытовки небольшой телевизор. Стены были оклеены разворотами из модных журналов с девушками в бикини, девушками в летней одежде, девушками в деловых костюмах и в пальто. Там, где разворотов не хватило, стены украшали газетные полосы с номерами пятилетней и даже десятилетней давности. Рядом с умывальником висела сушилка для посуды, полная тарелок и кружек. Светодиодная лампочка свешивалась с низкого потолка.

За занавеской, как стражи, по обеим сторонам стояли два жестяных шкафчика, пестрых от наклеек. За ними размещались нары в два яруса, сколоченные из досок и образовывающие шесть спальных мест с тюфяками, подушками и зелеными шерстяными одеялами. Нары располагались у стен, по периметру, а центр занимали лавки и узкий стол, на котором соседствовали друг с другом на удивление разнообразные предметы. Во-первых, это были книги. Стопками по три-четыре экземпляра они занимали доминирующие области стола. Глаз цеплялся сразу. «Муму». «Большие надежды». «Библия». «Анна Каренина». «Великий Гэтсби». «Игра в бисер». «Шляпа волшебника». «Я играю с Дженико». «Жизнь в Древнем Риме». «Паденье Робеспьера». «Спартак». «Кройка и шитье». «Зачем мы спим». «Тонкости перехода в тонкий мир».

Пожалуй, Вере были бы интересны только «Шляпа Волшебника» и «Муму», в силу того, что повесть Туве Янсен была детской, а рассказ Тургенева, как помнил Мешков, входил в школьную программу.

Впрочем, переживать по этому поводу смысла пока не было.

Между стопками книг отвоевала пространство шахматная доска. Правда, фигур на ней недоставало. Белые держались крепким гарнизоном в четыре пешки, одного коня, ладью и короля, которого кто-то лишил черного помпона. Черных было и того меньше. Их войско состояло из двух слонов и двух пешек. Причем черный король наблюдал за своими подчиненными, будучи заложенным между страницами «Больших надежд».

Кроме того, на доске, ломая представление об использовании ее по назначению, присутствовали кубик Рубика, пачка сигарет «Прима», распечатанная карточная колода, несколько монет и стопка, пахнущая корвалолом.

Также на столе располагались: блокнот, ручки и карандаши, кулек с семечками, банка из-под кофе, горка карамельных конфет, бинт, чья-то вставная челюсть и упаковка бумажных салфеток. Отдельное место было выделено под радиоприемник.

Половичок серо-синей дорожкой убегал под стол, а затем нырял под дальние нары. Бугрились под нарами мешки и свертки, темнели чемоданы и рюкзаки, торчали даже носы лыж. Казалось, люди пришли сюда с теми вещами, что у них были. Со стен смотрели детские рисунки и календари. Календарей было много, большие и маленькие, за разные годы.

– Здесь мы живем, – сказал Мешков.

– Живете? – спросила девочка, оглядывая кухню.

– В основном, пребываем в ожидании, – донеслось из-за полога.

Сбежавший от Веры мужчина появился вновь, но теперь он был в спортивных штанах и в заправленной в штаны рубашке, правда, застегнутой не на ту пуговицу. Волосы он пригладил, как мог, но непослушный темный клок все равно торчал с левой стороны, как трамплин. Было ему чуть за тридцать, до возраста Христа, увы, не дотягивал. Худое лицо казалось острым, нервным. Подбородок и горло темнели щетиной. К кривому, перебитому носу прилагались приподнятая губа и светлые, наглые глаза.

– Серега, – подал руку мужчина.

– Вера, – сказала Вера.

Она дотронулась до протянутой ладони. Серега кивнул.

– Ага. Тут все просто. Теперь ты здесь, значит, вместе с нами. Сколько лет?

– Двенадцать.

– Мельчает народ.

Серега подмигнул девочке, почесал татуированное предплечье и расположился на диванчике, видимо, посчитав процедуру знакомства завершенной. В руках его появился журнал, на обложке которого изгибалась полуголая красотка.

– Серый, совесть поимей, – попросил Мешков.

– Чего это?

Мешков глазами показал на журнал и на Веру.

– А, – сообразил Серега. – Миль пардон! Хотя, если по существу…

– Убери.

– Понял.

Серега затолкал журнал в щель между сиденьем и спинкой дивана. Потом показал Мешкову ладони, мол, в них ничего нет.

– Чаю будешь? – спросил Мешков девочку.

Вера посмотрела на него с укором. Взрослый человек, а такое спрашивает! Памяти совсем нет.

– Я же кофе с вами напилась!

– Прости, – Мешков щелкнул себя по голове. – Что-то я плохо соображаю. Но пообедать-то не откажешься?

– Не-а.

– А кто у нас сегодня дежурный? – повернулся к Сереге Мешков.

Серега зевнул и почесал ребра.

– Голькова.

Мешков присел перед Верой.

– Нам повезло. Анна Ивановна, ты с ней еще познакомишься, готовит – пальчики оближешь. Если бы дежурил Сергей, – он показал глазами на развалившегося на диване обитателя балка с непослушным клоком волос, – нам пришлось бы есть макароны с тушенкой. Это все, на что он способен.

Серега хмыкнул.

– Зато я в этом деле, гражданин начальник, спец! Любые макароны с тушенкой… хоть спагетти!

– Это точно. Кирилл спит?

– Ага.

Мешков заглянул за полог. На нижних нарах справа с головой завернувшись в одеяло лежал человек.

– Кирилл! – позвал Мешков.

Человек не пошевелился.

– Кирилл! – снова позвал Мешков.

– Меня нет, – глухо буркнули из-под одеяла.

– Вопрос спорный.

– Спорный вопрос – есть ли вообще что-то вне меня. – Человек повернулся, сбил одеяло и оказался молодым парнем весьма экзотической наружности, бледным, худощавым, губастым.

Ему, наверное, было едва за двадцать.

– Вставай, – сказал ему Мешков.

– Опять ваши казарменные порядки, – простонал парень. – Нигде нет покоя.

– Еще выспишься.

– Ха-ха. Смешно.

Парень скомкал одеяло и спустил худые ноги. Густые волосы у него на голове были наполовину черные, наполовину – ядовито-зеленые. Брови были в пирсинге, в носу сидело кольцо, два колечка украшали нижнюю губу, также были проколоты и серебрились многочисленными кольцами уши. Как ни странно, смотрелось все это гармонично, хоть и чудно. Ко всему прочему, в левый глаз Кирилл поставил цветную контактную линзу, делающую радужку небесно-голубой, отчего взгляд (если другой, карий глаз прищурить) делался пронзительным и строгим.

И, конечно, как без татуировок? Четыре иероглифа угнездились под небесно-голубым глазом. Кирилл уверял, что они значат: «Самосовершенствование без остановки». Мешков сомневался.

– У нас прибавление, – сказал Мешков.

– Тоже мне новость.

Кирилл потянулся, ударился руками о верхний ярус и снова застонал, потирая места ушиба.

– А после обеда к нам люди зайти должны.

– А мы причем? – спросил Кирилл, сдергивая с лавки штаны и майку. – Вы – в верхний балок, мы – в нижнем. Договаривайтесь себе, о чем хотите. Хоть караваны водите через гаражи.

Мешков хмыкнул.

– Им всех вас будет нужно посмотреть.

– Покупатели, что ли?

– В некотором роде.

Кирилл натянул штаны.

– Что-то они зачастили.

– Сезон, – пожал плечами Мешков.

– У них всегда сезон, – пробурчал Кирилл, заправляя в штаны майку. На майке красовалась надпись «Delusional». – Поспать не дадут спокойно.

Мешков приостановил его, собирающегося выйти в кухню.

– Хочешь, замолвлю за тебя словечко? – шепотом предложил он. – Вдруг кому-то понадобишься?

– Я свое еще здесь не вылежал, – также шепотом ответил Кирилл.

Он сдвинул полог.

– О, какие люди почтили нас своим присутствием! – сразу ожил Серега. – Младший брат Винниту!

Он даже подвинулся на диванчике, освобождая немного места.

– Привет! – помахала Кириллу рукой Вера.

Она устроилась за столом, спиной к двери, вертела в руках пустую чашку с оббитым краем.

– Привет!

– Это – Кирилл, – представил парня Мешков. – А это – Вера, – повел он ладонью в сторону девочки.

– Значит, будешь пока у нас? – спросил Кирилл, устроившись на месте, которое уступил Серега.

Вера кивнула.

– Пока меня не найдут, – сказала она, глянув на Мешкова.

– Найдут! – заверил Мешков. – Таких, как ты, быстро находят.

Серега фыркнул.

– Леха, ты мне тоже так говорил! А сколько я уже здесь?

– И сколько? – улыбнулся Мешков.

Серега озадаченно почесал затылок.

– Не помню. Много уже.

– Я тебя весной нашел, а сейчас у нас что?

– Что?

– Лето!

– Да нет! – не поверил Серега. – Какое лето?

Мешков развел руками.

– Не самое жаркое, но лето. Конкретно – август.

Кирилл запрокинул голову.

– Это вообще не важно. Здесь как бы нет времени.

Он закрыл глаза.

– Киря, – строго сказал Мешков, – ты свои утопические концепции в народ мне не продвигай.

– Они не утопические, они – экзистенциальные.

– А что это значит? – спросила Вера.

Мешков пожал плечами.

– Вопросы существования, – пояснил Кирилл, не открывая глаз. – Кто мы, где мы, зачем мы.

Серега фыркнул.

– Это он все в кровати выдумал. Целыми днями лежанку давит! У него существование – исключительно лежачее.

– Потому что сначала надо понять, – сказал Кирилл.

Серега хохотнул.

– И много ты понял? – коленом толкнул он Кирилла. – Или ты как в этой… – Серега защелкал пальцами, пытаясь вспомнить. – Во! В «Кавказской пленнице»! Жить – хорошо, а хорошо жить – еще лучше!

Кирилл посмотрел на своего соседа голубым глазом.

– Ты все равно не поймешь. Это не моя, это твоя концепция.

Серега развеселился.

– Кирюха! Это всеобщая концепция! Все хотят жить, и жить хорошо. Это, конечно, не железки себе в нос втыкать…

Кирилл тронул кольцо в своем носу.

– Это септум. И он – титановый.

– Слышали? – обратился к Мешкову и Вере Серега. – Септум! Титановый! Как будто это что-то меняет!

– Это контркультура, Сергей Владимирович, – язвительно заявил Кирилл. – Это перпендикуляр к вашему существованию.

Серега присвистнул.

– Серьезно? Слово-то какое – перпендикуляр!

– Не знали?

– Даже я знаю, – сказала Вера.

– Я лучше слово знаю. Параллелограмм, – сказал Серега.

Кирилл скривился и поднялся.

– Алексей Саныч, я пойду?

– Куда? Спать? – спросил Мешков.

– И видеть сны.

Кирилл махнул рукой Вере и скрылся за занавеской.

– Так, Вера, – сказал Мешков, – пойдем проведаем Анну Ивановну, я покажу тебе, где у нас что.

Девочка соскочила со стула.

– Я готова.

– А Сергей пока на стол накроет, – объявил Мешков. – Скатерть перестелет. Как-никак у нас сегодня праздничный день. У нас новый человек появился. Это стоит отметить, как я полагаю.

– Что я-то? – вскинулся Серега.

– Не отлынивай! – погрозил ему пальцем Мешков.

– Тут накрывать-то пять минут, – пробурчал Серега. – Любой может. Просто еще одну тарелку поставить и – готово.

– Вот и действуй.

Мешков толкнул дверь на выход из вагончика. Веру выпустил первой. Потом, будто отец, взял ее за руку. Это показалось правильным. Вера не возражала. Они прошли между рядами гаражей к узкому проезду.

Было ветрено и для августа не очень тепло.

– Смотри, – сказал Мешков. Он указал налево, где у ограждения стояли две синие кабинки биотуалетов. – Здесь у нас туалет.

– А можно? – спросила Вера.

Мешков кивнул.

– Я быстро! – сказала Вера.

Она скинула куртку и отдала ее Мешкову. Под курткой на девочке оказалась надета серая растянутая кофта. Мешков прислонился к воротам близкого гаража. Хорошая девчонка, подумал он. Как так? Неужели не искали? Совсем дурные? Он легонько ощупал куртку – ни одного намека на телефон или какой-нибудь документ, только две монетки в левом кармане.

– Я – все!

Вера вышла из кабинки. Она поправила юбку и взяла куртку из рук Мешкова. Куртка была совсем не летняя. Весенняя или осенняя.

– Теперь – кухня, – сказал Мешков.

В противоположной стороне от туалетных кабинок за последним гаражом пряталась площадка с двумя стоящими углом лавками, сооруженными из досок, прибитых к чурбакам. В центре площадки гудела, трещала огнем приземистая железная печь, рыжая от ржавчины. На плоской поверхности печи стояла закопченная кастрюля, неплотно прикрытая крышкой. Тесно к кастрюле примыкала сковорода, в которой среди желтого картофеля темнели куски мяса. Рядом с печью колол на кирпиче рейки от деревянных ящиков угрюмый азиат лет пятидесяти, ушастый и вислоносый. Одет он был в мятые штаны и синюю футболку. Босые ноги украшали шлепанцы. На голове его, видимо, от усердия стояли торчком редкие темные волосы.

– Привет, Рушан, – сказал Мешков.

Азиат выпрямился.

– Ай, здравствуй, командир, – сказал он.

Во рту его блеснули железные зубы.

– Это Вера, – сказал Мешков, подтолкнув девочку вперед.

– Я – Вера, – сказала Вера. – Можно – Вероника.

– А я – Рушан, девочкэ.

Рушан покопался в карманах штанов и выудил конфету, завернутую в мятый фантик.

– Это тебе, – сказал он, протягивая конфету на ладони.

– Спасибо.

Вера спрятала подарок в карман куртки.

– Теперь с нами будешь, да? – спросил Рушан.

– Какое-то время, – ответил за девочку Мешков и завертел головой. – А Анна Ивановна где?

– Здеся!

Крупная женщина лет сорока в желтом с узором домашнем халате, поверх которого была накинута легкая куртка, вышла из зарослей крапивы рядом с сеткой-рабицей. Земля там была подкопана, для того, чтобы сливать за территорию гаражного участка грязную воду и пищевые отходы. Чуть шагнул в ямку, наклонился, и тебя в разросшихся жгучих зарослях уже не видно.

– Здеся я!

Анна Ивановна вперевалочку подошла к Мешкову. На ногах у нее были блестящие резиновые сапоги синего цвета. На шее белела косынка. Добродушное, светлое лицо не портили ни крупный нос, ни маленькие глаза, ни горошина родинки под губой. В руках у Анны Ивановны находился пластиковый тазик.

– Веру вот нашел, – сказал Мешков.

Он словно извинялся за что-то.

– Здрасьте, – сказала девочка, немного робея.

Женщина чуть отклонилась, словно так ей было лучше видно.

– А я – Анна Ивановна. Помогать мне будешь? – спросила она.

Вера оглянулась на Мешкова и кивнула.

– Мне помощница очень нужна, – пояснила Анна Ивановна. – Оболтусов у нас много, а хозяйственных людей почитай и нет. Рушанчик! – обернулась она к застывшему азиату. – Ты коли, коли.

– Прости, Аннуш.

Рушан вновь принялся кромсать рейки маленьким ручным топориком. Делал он это не очень ловко, но количество тонкой лучины и щепок росло. Результаты своей работы Рушан собирал в ведро.

– Значит, Вера, – вновь устремила взгляд на девочку Анна Ивановна. – Что по дому делала?

– Полы мыла, посуду, подметала, – перечислила Вера. – Пыль вытирала.

Анна Ивановна кивала на каждое действие.

– Еще что? – спросила она, когда девочка умолкла.

– Половики хлопала.

– Стирала?

– У нас машинка была.

– Погоди.

Женщина опустила таз, шагнула к печи и ловко приподняла крышку кастрюли черенком оказавшейся в руке ложки. Пар рванул вверх. Анна Ивановна заглянула в кастрюлю, потянула носом.

– Ну, суп готов, – сказала она, со скрежетом подвигая кастрюлю в сторону от варочной поверхности.

– Борщ? – спросил Мешков.

– Щи, мясные.

– Прошу прощения, командир, – потянулся к очередному ящику Рушан.

– Да-да, – отступил в сторону Мешков.

Анна Ивановна тем временем перешла к сковороде.

– Вера, ложку возьми, – распорядилась она.

– А где?

– Со стола.

– Сейчас!

Смастеренный из толстой фанеры и брусков стол прижимался к кирпичному торцу гаража. Лежала на нем разделочная доска, стояли тарелки и чашки, из стеклянной банки прорастал лавровый лист, в большой солонке белела соль.

Подскочив, девочка вытянула большую ложку из приспособленной под столовые приборы пластиковой бутылки со срезанным верхом.

– А что делать?

– Картошку с мясом помешай, – сказала Анна Ивановна.

– Ага.

Вера потянулась к сковороде.

– Куртку только не сожги, – сказала Анна Ивановна. – И смотри, ручка у сковороды горячая.

– Поняла, – кивнула Вера.

Мешков снова стал хранителем ее куртки. Вера вытянулась, изогнулась над печкой, стараясь не задеть горячий бок. Рукав кофты послужил прихваткой. Ложка запрыгала по сковороде.

– Прижарилась, – пожаловалась девочка Анне Ивановне.

– Так волохай!

– Волохать?

– Скреби.

– Я попробую… Ай!

Вера задела печной бок коленкой.

– Что, обожглась? – спросила Анна Ивановна.

– Немного.

Вера сильнее заработала ложкой. Куски мяса под напором поднимались наверх, наползали на картофельные ломтики, потом скрывались под картофельной массой и вновь показывали свои зажаристые бока.

– Вот, молодец, – заглядывала сбоку и сверху Анна Ивановна. – Вижу, работы не боишься. Все, все, оставь пока.

– Оставить?

– Да, пусть дожарится.

Женщина завладела ложкой Веры, несколько раз вкруговую обвела ей стенки сковороды и отступила к брошенному тазу. На кирпичах рядом с тазом стояла грязная посуда, требующая деятельного участия. Посуды было много. Большие и малые кастрюли, тарелки, эмалированные миски, блюдца и стеклянные банки из-под салатов и маринованных овощей. Часть этого богатства была заполнена мутной водой, другая часть темнела остатками пищи. Тряпка на дне одной из кастрюль казалась пленником, заточенным в темницу существом. Анна Ивановна, уперев руку в бок, какое-то время разглядывала посудный бедлам, как герой, собирающийся с силами перед последней битвой.

– Вера, вишь, сколько надо перемыть?

Девочка кивнула.

– Вижу, тетя Аня.

Женщина уселась на лавку и подвинула таз в ноги.

– Ну-ка, помоги.

– А что нужно? – спросила Вера.

Никакого неудовольствия она не выказала. Даже обрадовалась, что может помочь. Мешков так и стоял с курткой в руках. Анна Ивановна улыбнулась.

– Кастрюлю мне подай, вон ту, зеленую, – показала рукой она.

– Эту? – подскочила к наполовину заполненной водой кастрюле девочка.

– Да.

– Тяжеленькая.

Вера подняла кастрюлю.

– Слей вон в кусты, – кивнула на крапиву Анна Ивановна. – И неси назад.

– Ага!

Вера поволокла кастрюлю в заросли.

– Годится? – спросил женщину Мешков.

– Хорошая девочка, – шевельнулась Анна Ивановна, наблюдая, как Вера пропадает в крапиве. – Только не думай, что я вдруг тебя простила.

– Ну, Ань, – сказал Мешков примирительно. – Артем сам выбрал. Он сам. Маятно ему было, сама же видела.

Анна Ивановна вздохнула.

– Сына мне Темка напоминал, Алексей. Такой же светловолосый, тихий. – Ее глаза погрустнели. – А ты его взял и отдал. Где-то он теперь?

– Не знаю. Но могу спросить.

– И какой толк?

– Успокоишься хоть немного.

Анна Ивановна махнула на Мешкова рукой.

– Отстань уже.

Мешков постоял.

– Мир?

Женщина покосилась на него.

– Посмотрим.

Вера прибежала с пустой кастрюлей. Улыбка – до ушей.

– Все!

Она подскочила к женщине, словно дрессированный зверек за наградой. Мешков вздохнул по пришедшему на ум сравнению.

– Молодец, – похвалила Анна Ивановна, отправляя кастрюлю в таз. – Теперь бери шланг.

– Какой?

– Здесь.

Мешков шагнул к гаражу, показывая. Из стены вырастал короткий отрезок водопроводной трубы, оканчивающийся на конце латунным хоботком крана. Гибкий зеленый шланг был навинчен на хоботок и стянут хомутом.

– Разматывай, – сказал Мешков девочке, – я включу.

Он взялся за вентиль. Вера потянула змею шланга, норовящую свиться кольцами, через лавку к тазу.

– Прижми пальцем, чтобы напор был больше, – посоветовала Анна Ивановна.

– Так?

Вера прикрыла отверстие пальцем, и вялотекущая струйка воды брызнула широким веером.

– Ага, правильно, – женщина привстала. – Только не в россыпь.

В руке ее появилась тряпица. Она посыпала ткань содой из банки и несколько секунд оттирала стенки кастрюли.

– Лей, – наконец сказала она Вере.

Струя воды ударила в эмаль, в посеревшую, почерневшую соду на стенках. Взвихрилась муть.

– Алексей, – сказала Анна Ивановна, не прекращая заниматься посудой, – сковороду отставь, пожалуйста. У меня не двадцать рук.

– Без проблем.

Мешков подвинул сковороду к кастрюле с супом, накрыл крышкой, чтобы настырная, кружащая над блюдом муха не успела снять пробу.

– Командир, – встал рядом Рушан.

Лицо его сложилось в просительную гримасу.

– Слушаю, Рушан Ибрагимович, – наклонил голову Мешков.

– Я это…

Оглядываясь на Анну Ивановну, Рушан повел его за штабели ящиков.

– Ну! – поторопил Мешков.

– Командир, поговори за меня, – попросил Рушан.

– С кем?

– С теми, кто сегодня придет.

Мешков потрепал собеседника по плечу.

– Что, заездила тебя Аннушка?

– Я? Заездила? – отклонилась на лавке Анна Ивановна. – Рушанчик у меня как сыр в масле…

Вот же слух какой!

– Аня, не про тебя речь, – тут же откликнулся Мешков.

– А про кого?

– Про него, – кивнул на Рушана Мешков.

– Он мне еще не все ящики разобрал!

– Я разберу, Аннуш! – заверил женщину Рушан.

– Смотри мне!

Рушан вытянул шею.

– Последний шакал буду!

Анна Ивановна промолчала, только приподняла круглое плечо, будто отгородилась.

– Не стой столбом, – сказала она Вере, которая, чтобы слышать разговор, прекратила зажимать шланг.

– Да, тетя Аня.

Вода зашипела. Мешков вновь повернулся к Рушану.

– Что-то случилось? – спросил он негромко.

Рушан улыбнулся и кивнул.

– Немножко умираю, кажется.

– Умираешь?

– Ноги плохо держат, командир.

– Ну, ноги… – Мешков заглянул в глаза Рушану. – Ноги – это ерунда.

– А это?

Рушан отошел еще глубже за штабель, чтобы никто не мог подсмотреть с лавки, и приподнял майку. Голый смуглый живот под майкой безобразило серое пятно. Пятно имело неровные края и ползло вбок, к ребрам и на спину. Мешков тронул его пальцами. Кожа проминалась, как будто под ней ничего не было.

– Да, некондиция…

– Скоро совсем серый буду, – сказал Рушан.

Мешков нажал снова.

– Больно?

– Совсем нет, командир.

Мешков размышлял недолго.

– Хорошо, – сказал он, – я попрошу за тебя, но выбора, как ты понимаешь, особого не будет.

Рушан кивнул.

– Хоть мальчикэ, хоть девочкэ.

– Животное?

Рушан, помедлив, кивнул снова.

– Если ничего другого, то ладно, командир, можно и животноме. Только не крыс какой-нибудь.

– Почему?

– Крыс живет мало. У меня в детстве был крыс. Знаешь, сколько прожил? Немножко больше года.

Рушан вздохнул. По крысе ли, по себе ль – Мешков не определил.

– Понял, – сказал он. – Что-нибудь, что живет подольше.

Рушан опустил майку.

– Если уж… То можно и крыс. Хорошо. Только камень или предмет – не хочу. Это совсем… – Он поморщился. – Йомон. Камень не надо.

– Почему? Камень ведь столетиями живет.

– Камень может сто лет, я – не могу.

Мешков хлопнул по гаражной стене ладонью.

– Хорошо. Что-нибудь придумаю. Но ты уж Анне Ивановне тогда все ящики переколи. Она на тебя рассчитывает.

Повеселевший Рушан щелкнул железными зубами.

– Вечером ни один ящик не будет, командир!

– Давай, – улыбнулся Мешков.

Он проводил Рушана, нырнувшего к кирпичам, взглядом и наткнулся на встречный красноречивый взгляд Анны Ивановны. Пришлось пожать плечами.

– Все в порядке. Веру я тебе оставлю пока? – спросил Мешков.

– Ну-ну.

– И Рушана Ибрагимовича тоже…

Анна Ивановна фыркнула.

– Иди уже. Обед – через полчаса.

Мешков кивнул.

– Иду.

Но свернул не к вагончикам, а к прорехе в ограде, через которую завел Веру. Задумался. Кому предложить Рушана? Кто его возьмет? Счет-то, пожалуй, не на недели, на дни идет. Был бы Саид… Мешков присел на взгорке. Показалось солнце, рассыпало золотистый свет, засверкало на отделке и поручнях видимой отсюда эстакады, затрепетало золотом на листьях.

Странно, подумал Мешков. Тревожно. Рушан, Рушан. Нет, не в нем дело. Вера? Жалко, конечно, что потерялась, но это уже произошло. Нет, Вера здесь ни при чем. Что же дергает? Он закрыл глаза, сосредотачиваясь. Что-то было, что-то он почувствовал там, в заброшенных домах.

Да, Мешков вспомнил ощущение, кольнувшее его мимоходом. Когда он вместо обычного прохода через калитку пошел из дома по траве к поваленной секции забора. Повернул автоматически, потому что чудилась там какая-то зыбь, похожая на ловушку. Чудилось что-то затаившееся, хищное. Не в первый раз, конечно. Но в первый раз злоба и ненасытный голод ощущались так близко. Как будто твари, схоронившейся на выходе со двора, было только лапу протянуть.

Мешков передернул плечами.

Да, это оно. Раньше он такого острого чувства опасности не испытывал. Вообще, в тот момент он был больше сосредоточен на Вере, не придал значения. А сейчас, раскручивая эпизод в памяти, захолодел. Был бы один, мог бы, наверное, ради интереса и сунуться… Черт! Странно. Он все же человек подготовленный, пожалуй, попетлял и отбился бы, есть у него в арсенале несколько трюков. И предел есть предел, всякую тварь оттуда держит. Но все же…

Возможно, какие-то искажения. Возможно, где-то предел дал тонкую трещину. Вызвать бы чалкана, да когда еще свободный чалкан до них доберется. Но гостей он, конечно, предупредит.

Мешков обернулся.

Из короткой печной трубы рвался вверх прозрачный дымок. Рушан разделывал ящики. Анна Ивановна и Вера склонились над тазом с посудой, как старатели, намывшие золотого песка. Мешков даже улыбнулся ассоциации. Ну какой золотой песок в остатках гречи или макарон?

Потом взгляд его потемнел.

Вера!

Вот для кого предназначалась ловушка! – понял Мешков. Не для него. Он, наверное, был бы тому существу, что затаилось, не по зубам. Но маленькая потерявшаяся и слабая девочка… Сколько она там просидела? Тварь, скорее всего, чувствовала ее. Возможно, даже кружила поблизости, подбиралась, но не могла войти в дом. Да, и собак в том районе что-то давно не видно.

Мешков скрипнул зубами. Серегу, что ли, взять с собой да почистить нехорошее место? И по остальным точкам прошвырнуться? Серега – парень правильный, с хитринкой своей, конечно, с наглостью, с бахвальством, но от твари не побежит, а, скорее, кинется на нее, по-дурному, сломя голову. Неплохо было бы еще и Рушана привлечь, но Рушан Ибрагимович, судя по его пятнам, куда-либо отходился. А жалко.

Ладно. Замечтался.

Мешков увидел, как Анна Ивановна несет кастрюлю с мясными щами, и поспешил на помощь.

– Аня!

– Вере вон помоги, – сразу упредила его женщина.

Девочка шла за своей начальницей, держа сковороду с картошкой и мясом на вытянутых руках.

Как сапер – бомбу.

– Дай-ка я, – сунулся Мешков.

Но сковорода тут же поплыла в сторону.

– Я сама! – сердито сказала Вера, отворачиваясь так, что без боя выхватить блюдо у нее не было никакой возможности.

– Ну, смотри.

Мешков отступил.

– Алексей, ты лучше посуду прихвати, – на мгновение приостановилась Анна Ивановна. – Мы там приготовили.

– Понял.

Белая фаянсовая пагода из вымытых мисок и тарелок, в каплях воды на кромках, ожидала Мешкова на лавке. Рядом с ней на оранжевом полотенце были разложены вилки и ложки, частью алюминиевые, частью мельхиоровые. На металле играли случайные солнечные лучи. Мешков скатал полотенце в дребезгнувший сверток и разместил его на верху пагоды. Потом подхватил всю стопку посуды разом и прижал сверток подбородком.

Вот так.

– Обедать зовут, – сказал он на ходу Рушану, раздергивающему очередной ящик.

– Мне тут чуть-чуть еще, – отозвался тот. – Быстро хочу.

Треснула, раскололась рейка.

– Хорошо.

На ступеньке в бытовку Мешков едва не споткнулся (забыл про ступеньку) и лишь чудом устоял на ногах. Правда, две вилки и ложка полетели из полотенца на асфальт. Как заметили бы, к гостям.

– О! – слитным возгласом встретили Мешкова.

В кухонной половине вагончика уже было не протолкнуться. Вера, Анна Ивановна и Серега суетились у стола, создавая ощущение неимоверной тесноты. Еще и Кирилл сидел на диванчике, перегораживая часть пространства своими длинными ногами. Пахло щами и жареным мясом. Кастрюля украшала стол. Места для сковороды просто не было, и Вере пришлось держать ее на весу, обеими обхватив ручку.

– Алексей Саныч, позвольте миску.

Серега просунулся было к Мешкову, но Анна Ивановна тут же оттерла его своим мощным бедром.

– Ты сядь!

– Так суп!

– Сядь, тебе сказали!

В руке Анны Ивановны как будто сама собой вздернулась поварешка, и Серега предпочел скрыться за пологом, подвинув перед этим Веру.

– Я тут посижу! – с обидой произнес он.

– Посиди.

– В заточении! Без супа!

– Уверен?

Стало посвободнее.

– Куда посуду? – спросил Мешков.

– Сюда, – показала на край стола Анна Ивановна. – Вера, поставь пока сковороду на подлокотник, – обернулась она к девочке. – Чего ее держать? Кирилл, не спи, подложи что-нибудь.

– Журнал подойдет? – Кирилл расположил на диванном подлокотнике цветастый журнальный разворот.

Вера поставила сковороду прямо на девушку в символическом купальнике.

– Мой журнал? – прорезалась из отворота полога встревоженная физиономия Сереги. – Взяли мой журнал?

– Ничего с ним не сделается, – успокоил его Кирилл.

– Ага!

Обиженно выдохнув, Серега задернул полог. Анна Ивановна тем временем ловко разложила посудную пагоду, отправив лишнее в тумбочку под телевизором.

– А телевизор работает? – спросила Вера.

– Когда как, – ответил Мешков.

– А можно…

– Погоди, – сказала Анна Ивановна, мешая щи поварешкой, – разберемся с обедом, потом хоть вприсядку скачи.

– Да тут всего-то – включить, – вновь заявил о себе Серега.

Из спальной половины через занавеску протянулась рука, которая, растопырив пальцы, устремилась к телевизору.

– Ну-ка!

Окрик Анна Ивановны был грозен, но еще действенней оказалась ее ладонь, которая шлепнула руку-лазутчика по запястью.

– Ай!

Серега тенью скрючился за занавеской.

– Мало? – спросила Анна Ивановна.

– Больно же!

Серега застонал, как смертельно раненый. Вера из любопытства посмотрела в занавесочную щель – действительно ли Анна Ивановна так сильно попала?

– Видишь?

Серега показал ей безжизненно повисшую кисть. Даже тронул ее другой рукой, показывая, как та качается.

– Все, я теперь, наверное, работать не смогу, – пожаловался он.

Чем вызвал насмешливое фырканье Анны Ивановны.

– А ты как будто уработался!

– Да!

– Когда это?

Серега просунулся в кухню.

– Да хотя бы…

Он умолк, наблюдая, как Анна Ивановна разливает щи по мискам. Запах наваристого супа поплыл по бытовке.

– Ну? – повернулась женщина.

Серега напряг лицо.

– А лавку вам кто сделал? – выпалил он.

– Ой, вспомнил!

– Да!

– А гвозди, торчащие на полпальца, это как?

– Это концепт, – высказал предположение Кирилл.

– Киря, ты бы это… – сморщился Серега. – Спишь, и спи. Слова какие-то еще. Концепт! Перпендикуляр! Я за хорошим молотком пошел, а то чурбак пружинил… сучок там, что ли, попался…

– Садись уже, – сказала Анна Ивановна, отступая к Мешкову и освобождая пространство у стола. – Кирилл, ты тоже садись. Вера в центре.

– А сковорода? – спросила девочка, все еще контролирующая сковороду за ручку.

– Ах, ты, боже мой! – качнулась Анна Ивановна. – Забыла! Стой тогда. Кирилл, давай уже.

Кирилл поднялся.

– Можно?

– Вот ты тормоз, Киря! – рассмеялся Серега.

Он проворно занял место на стуле у тумбочки и разжился ломтем хлеба из пакета на подоконнике. Глаза его несколько секунд любовались супом в миске. Восторг читался во взгляде.

– Красота!

Серега откусил хлеб и зачерпнул щи ложкой.

– Горяченький!

Рука его вовсе не казалась поврежденной. Пока долговязый Кирилл в три приема усаживался за стол напротив, Серега, оббивая ложку о дно и стенки миски, успел расправиться с половиной своей порции. Он ел громко и удивительно вкусно. Как будто до этого голодал несколько дней. Мешков почувствовал, как и у него начало подсасывать в животе.

– Алексей, – пихнула его Анна Ивановна, – садись на диван, бери сковороду.

– Ага.

Мешков заполз на сиденье.

– Вера, – скомандовала Анна Ивановна, – бери табурет…

Кирилл двинул ногой, и табурет выполз из-под стола, будто живая и внимательная зверушка.

– Карета подана, ваше высочество.

– Табуретка, – уточнила Вера.

– Как угодно, – сказал Кирилл. – Но, на самом деле, между каретой и табуретом нет никакой разницы.

– Почему? – удивилась Вера.

– Потому что они все здесь, – постучал себя по виску Кирилл.

– Больше его слушай, – сказал Серега. – Он у нас этот… Как его? – Он уставился в миску. – Неформал.

– Не неформал, – поправил его Кирилл. – А человек с не отформатированным мышлением. Вообще – солипсист.

– Точно! Соплист, – заключил Серега.

Он поднял миску и жадно выпил остатки супа. Кирилл несколько секунд смотрел на него, словно размышлял, стоит ли указывать собеседнику на неточность, но потом, видимо, отказался от того, чтобы ввязываться в дискуссию. Серега это Серега, вряд ли Серега поймет про солипсизм.

А если поймет, то извратит.

Какое-то время все молчали. Мешков держал сковороду на коленях. Сковорода грела ноги. Серега жевал хлеб, ожидая второго блюда. Вера ела торопливо, словно из боязни, что порцию вот-вот отберут. Кирилл хлебал без особой охоты.

– Эй, Киря! – пихнула его Анна Ивановна. – Что, щи плохие?

– Хорошие, – сказал Кирилл.

– Во! – показал большой палец Серега, добирая коркой последние пластинки капусты в миске. – Мировой класс!

Вера подтвердила кивком.

– И чего ты? – снова пихнула Кирилла Анна Ивановна.

Медленное поедание щей, видимо, не давало женщине покоя.

– А куда спешить? – отозвался тот.

– Куда? – наклонилась Анна Ивановна. Она была возмущена. – Ты что, один здесь? Я, Алексей, Рушан – не существуем и есть не хотим?

Кирилл вздохнул.

– В солипсизме, кстати, вы все – исключительно моя выдумка.

– И щи? – спросил Серега.

– И щи.

– Ты же их ешь!

– Это выдуманные щи, которые сварила выдуманная Анна Ивановна, – пояснил Кирилл. – Ничего сложного.

Он вновь зачерпнул суп ложкой и отправил в рот. Серега, присвистнув, покрутил пальцем у виска.

– Видела, Верка? – обратился к девочке он. – Если Кирю слушать, мы тут все у него… Прикинь, суп он воображаемый жрет!

– Это не так, – качнул головой Кирилл.

– Ты же сам только что сказал!

Серега даже приподнялся, подозревая соседа в наглом обмане. Это был непорядок! Сначала одно, затем – другое.

– Воображаемый и выдуманный суп – это разные вещи, – пояснил Кирилл, помешав щи в миске. – Воображаемый – это несуществующий.

Серега фыркнул.

– А выдуманный?

– Все, что окружает меня, – выдумано мною. Поскольку я есть единственное объективно существующее, познаваемое сознание, – сказал Кирилл. – Но это не значит, что то, что выдумано мною, не существует.

Секунду Серега молчал.

– Все, – произнес он, наконец, – смотрим телевизор.

Повернувшись, он дотянулся до кнопки, включающей прибор, и поправил усы стоящей на корпусе антенны. Кинескоп осветился, на экран высыпала серая рябь. Телевизор однотонно зашипел.

– Ничего, – сказал Мешков.

– Сейчас.

Серега пошевелил антенну. Настраивать телевизор вполоборота ему было неудобно, но он упорно продолжал делать это, не меняя позы.

– Переключи, – посоветовал Мешков.

– Вперед? Назад?

– По кругу. Рушан вчера, кажется, с каналами возился.

– А, ну, если Рушан…

Серега щелкнул ручкой переключения каналов. По экрану пробежала горизонтальная полоса, и вновь все покрылось серой рябью.

– Киря, кастрюлю подай мне, – сказала Анна Ивановна.

Получив посуду, она кое-как угнездилась на диванчике рядом с Мешковым, которому даже пришлось слегка развернуться боком. Взгляд поварихи внимательно наблюдал за мельтешением серых точек.

– Сериал тут видела, – наклонилась Анна Ивановна к Мешкову, – про несчастную любовь. Так и не знаю, чем кончилось.

– Наверное, свадьбой, – высказал предположение Мешков.

Анна Ивановна вздохнула.

– Хорошо бы.

– Черт! – Серега снова щелкнул ручкой переключения и наклонил ус антенны к окну. – Хоть бы картинку какую показал.

– Если долго всматриваться в помехи, – сказал Кирилл, – помехи станут всматриваться в тебя. Тогда можно увидеть все, что захочется.

– Да? Ты поел? – Анна Ивановна вытянула шею, стараясь разглядеть, осталось ли что-то в Кирилловой миске.

– Да, спасибо, – сказал Кирилл. – Вкусные щи.

Он показал дно миски Анне Ивановне.

– Воображаемые, – подал реплику Серега.

– Иди ты, – отмахнулся Кирилл.

– Ой, что-то было! – вскрикнула Вера, когда Серега снова двинул антенну. – Я видела, видела!

Мешкову тоже показалось, что на мгновение на экране появилась кривая картинка с пожеванным, волнистым диктором на фоне светлой студии.

– Один момент!

Серега встал и принялся с энтузиазмом крутить антенну и туда-сюда дергать ее усы, вытягивая их на максимальную длину или, наоборот, укорачивая. Коленом он встал на стул, чтобы было удобнее.

– Верка, давай помогай, – сказал он.

– А что делать? – спросила Вера.

– Смотри там, есть, нет? Командуй, в общем.

– Пока нет.

– Ага, – кивнул Серега, словно получил важную научную информацию, и шевельнул антенну. – А так?

– Нет.

– Ясно. А так?

– Две полоски, и снова серое.

– Ага. Истина где-то рядом. Теперь влево ее. Есть что-нибудь?

– Нет.

– Одну к окну. Теперь точно. Я чувствую.

– Ничего.

Серега так яростно ловил каналы, что Мешкову стало казаться, что тот нашел и мучает какое-то незнакомое насекомое, дергая его за усы. Еще и корпус у антенны был округлый, как панцирь большого жука.

– А если так?

Усы остригли воздух.

– Ничего.

– Совсем ничего? Верка, ты внимательней.

– Совсем.

– Не может быть. Погоди.

Серега выдохнул, утер лоб и поиграл кистями рук. На лице его появилось упрямое выражение. Рябь в телевизоре, видимо, стала его личным врагом.

– Не боись, Верка! – сказал он, подмигнув. – Сейчас мы тебе какие-нибудь мультики…

– Ага! – подскочила к нему девочка

– Так, ну-ка! Сядьте оба! – прикрикнула Анна Ивановна.

Стало тихо. Даже помехи на экране, казалось, сбавили тон. То шипели на весь балок, а тут вдруг сошли в пристыженное и деликатное шуршание. Вера беззвучно переместилась обратно на табурет. Серега сел, едва не уронив антенну себе на голову.

– Ну, вы, тетя Аня…

– Цыц!

– Мы же ничего. Мы мультики…

– Мультики ваши подождут, – строго объявила Анна Ивановна. – Миски давайте. А после второго хоть что смотрите. С меня взятки гладки.

– Пожалуйста.

Серега протянул свою миску, Вера – свою. Кирилл почесал висок и сказал:

– Мне, пожалуй, и супа хватит.

– Не хватит! – качнулась Анна Ивановна.

Кирилл посмотрел в добрые, но настойчивые глаза женщины и, скривившись, кивнул.

– Как скажете. Воображу, что я голоден.

– То-то. Алексей.

Анна Ивановна взялась за сковороду, и Мешкову пришлось перенять у женщины кастрюлю, в которой как живые заволновались щи. Несколько секунд Анна Ивановна, встав, деревянной лопаткой оделяла первую очередь едоков картошкой с мясом, причем от Мешкова не ускользнуло, что больше всех досталось Вере. Заметил это и Серега.

– Ну, теть Ань, – заворчал он, – ну, что делаете-то? Верка вон, от горшка два вершка, а вы ей полную.

– А ничего, осилит, – уверенно сказала Анна Ивановна. – Исхудала совсем.

– Так и мне дайте с горкой, – встряхнул миску Серега. – Воображаемому можете не давать. А я что, рыжий? Я тоже осилю.

– Тогда другим не хватит.

– Ну, блин!

Серега огорченно забрался на стул. Взрослый капризный мальчишка, вот кем он казался. Телевизор зашипел ему в ухо, и Серега в раздражении двинул кулаком в боковую стенку аппарата.

– Ты еще!

Телевизор моргнул, и на экране появилось изображение катящего по полю трактора. Через секунду прорезался звук.

– …жается посевная, – услышали все присутствующие в вагончике. – Около четырех тысяч гектар засеяли пшеницей работники агрокомплекса «Молодое». Планами агрохозяйства поделился с нами генеральный директор…

– Во, заработало!

Серега убавил звук и принялся за второе. Какое-то время бормотание телевизора разбивал стук ложки. Набив рот, Серега побарабанил ладонями по столу. Вид у него был довольный, глаза блестели.

– Фоэфо я фонифаю! – произнес он.

Вера прыснула.

– Фо? – вытаращился Серега.

Девочка тоже натолкала в рот картошки с мясом. Даже помогла пальцем непослушному ломтику не выскочить обратно.

– Фофофо! – сказала она.

– Фафисся?

Серега хапнул еще одну ложку. С горкой. Щеки его раздулись.

– Фы! – выдохнул он.

Крошки брызнули прямо в лицо Вере. Крупинки картофеля и зелени усеяли ее нос, лоб и щеки. Несколько мгновений девочка хлопала глазами, не зная, как реагировать на неожиданный душ. Серега, закрыв рот ладонью, пытался не вывернуть все полупережеванное обратно в миску. Горло у него дергалось от сдерживаемого смеха.

– А фы! – опомнившись, выкрикнула Вера.

Теперь уже крошки полетели в противоположную сторону, а так как Серега нырнул головой вниз, они застряли в его волосах. Кирилл вдруг хрюкнул. Мешков захохотал. Потом уже хохотали все, кроме Анны Ивановны.

– Взял и плюнул! – кричала среди общего веселья Вера, размахивая руками. – Еще губами так – бэээ!

– Я ненарочно! – уверял Серега.

– Ну, да! Как же!

– Снайпер! – взревывал Мешков.

Кастрюля тряслась вместе с ним.

– А что ты – фофофо? – не сдавался Серега, интенсивно ероша волосы. – Обидно! Фофофо!

– Это я сказала: ничего! – горячилась Вера. – Просто – ничего! Потому что ты такой сидел, будто я у тебя ложку украла!

– Ложку?

– Миску!

– Это у него воображение разыгралось! – прокомментировал Кирилл.

Смеялись до упаду.

– Хватит! – в конце концов, рассердилась Анна Ивановна. – Это что за балаган? Ешьте уже!

– Все. Едим.

Троица принялась за второе.

– Ах, мясцо! – похвалил Серега. – Классика!

– Да, хорошее, – покивал Кирилл, оглянувшись на Анну Ивановну, – признаю.

Серега хмыкнул.

– Ты не такое воображал, да?

– Ешьте. Алексей, сходи за Рушаном, – обратилась к Мешкову Анна Ивановна. – А то что-то он не торопится.

– Понял.

Мешков поставил кастрюлю на пол, перешагнул через ноги Анны Ивановны, обмахнув полой куртки спину Веры. Тесновато все-таки, подумалось ему. Еще два-три человека, и полна горница. А из одиннадцати гаражей теплых всего два. Да и в гаражах кого-то селить – так себе идея.

Еще что ли один балок попросить? Но это он опять должен будет. А долг придется отдавать не когда ты можешь, а когда спросят. Хоть в лепешку расшибись. Народ серьезный, просрочки не понимает.

Несколько секунд Мешков постоял на крыльце, щурясь на начинающее темнеть небо. И сюда дождь дойдет. Ближе к вечеру. Резкие звуки раскалываемых леек были похожи на выстрелы. Рушан старался исполнить обещание. Хороший человек. Молчаливый, правда. Единственный, кто сам к вагончикам вышел. Остальных Мешков привел или притащил на своем горбу.

Что с ним случилось, Рушан так толком и не рассказал. То ли замерз по пьяни, то ли заблудился.

Ладно.

Мешков шагнул со ступеньки и пошел к гаражам.

– Дядя Леша! – позвали его от балка.

Мешков обернулся. Вера стояла с миской в руках. На ногах – чужие резиновые сапоги. Лицо – смущенное.

– Ты чего? – спросил Мешков.

Девочка неуверенно шагнула на асфальт.

– А можно с вами?

– Я же здесь, – растерялся Мешков. – Я никуда не ухожу. Вон к Рушану…

– И я!

– А Анна Ивановна?

Вера показала Мешкову миску.

– Сказала: доесть.

– Понятно.

Мешков пошел нарочито медленно. Вера догнала его, зашагала сбоку. В двадцати пяти метрах, присев, как пасть мифологическому льву раздирал ящик Рушан, синел футболкой. Движения его были экономны и неторопливы. Ящик медленно, но верно терял способность к сопротивлению.

– Хотела что-то спросить? – проявил проницательность Мешков.

Девочка кивнула. Они остановились. Рушан, подняв голову, смотрел на них. Вера, видимо, для храбрости, цапнула из миски кусок мяса и стала его торопливо жевать. Мешков улыбнулся.

– Я слушаю, – сказал он.

Девочка взглянула на Мешкова, как будто он был в чем-то виноват или сделал что-то плохое.

– А вот люди здесь…

– Да.

– Они все потерялись?

– Можно и так сказать, – согласился Мешков. – Потерялись, пропали, ушли и не вернулись.

– И их ищут?

– Должно быть, да.

Вера решилась. Нахмурилась и выпалила:

– Зачем же вы их здесь держите? Почему не даете им найтись? Почему не сообщите в полицию, что они у вас? Вы – плохой?

Мешков присел перед девочкой. Она была напряжена, как струна. Наверное, вообразила меня чудовищем, подумал он.

– В какой-то мере, Вера, ты права, – вздохнул Мешков, огладив ее плечо. – Я действительно не могу сообщить о них в полицию, а они не могут уйти. Но дело здесь не в том, что так хочется мне. Увы. Дело здесь совсем в ином.

В уголках глаз девочки проступили слезы.

– В чем же еще?

Мешков улыбнулся.

– Дело в том, что они не совсем живы.

В уголке. Вовка

– Вовсе я не испугался! – крикнул Вовка.

Правда, те, кому предназначались эти слова, давно уже его не слышали. Вовка потрогал распухший нос и всхлипнул. Было больно и обидно. Ага, вчетвером на одного! Но Мишке в глаз он знатно залепил!

Сначала, конечно: давай один на один. А когда он Мишку повалил, хоть тот был и выше, уже никакого один на один не получилось – сразу Колька налетел сзади и Пашка за руку схватил.

А Семка, бывший друг, в бедро пнул.

Уроды!

И ничего он не струсил! Когда на тебя четверо, бегство трусостью не считается. Это отступление. Как у Кутузова. Уж кто трусы, так это они! Даже догонять не стали. Конечно, хотелось бы, чтобы как у Суворова…

Вовка вздохнул, потрогал разбитую губу и огляделся. Местность была совсем незнакомая. То есть, как бы знакомая… Вовка покрутил головой. Понятно, что сначала он бежал куда глаза глядят, а потом тоже шел, не разбирая дороги. Ну, ревел. Да, ревел! Потому что четверо на одного – нечестно!

Его даже машина чуть не сбила. Фура грузовая. Как проскочила, как обдала тугим воздухом, даже с обочины пришлось уйти на метр в сторону. А там склон. И крапива. И кусты. И очень легко покатиться вниз кубарем.

Раз – и нет тебя. Ищи-обыщись – не сыщешь. Там канавка, а потом еще одна канавка, и земляной пласт. Как сдвинется, как накроет тебя сверху – все, лежишь и не дышишь. Он вот, когда по склону съехал, все это как будто чужими глазами увидел. Страшно до мурашек, до оторопи.

Вовка посмотрел, нет ли машин, а то одна, спасибо, чуть не задавила, и вышел из крапивы на дорогу. Уж точно в город ведет. Наверное. Сто процентов это какая-нибудь Лесозаводская или Тракторная улица. Димка Сомов по прозвищу «Сомик» про Тракторную говорил, что раньше на ней жил. Говорил: совсем как в деревне, дома не городские, топят дровами, и курицы во дворе пасутся.

Или курицы не пасутся? А что делают, когда их много? Вовка задумался, но так и не решил, как называются куриные шествия по сбору крупы или червяков.

Впереди зеленел железный забор, тянулся вдоль дороги метров на сто, а то и на двести. За забором темнело большое неряшливое здание с полукруглой ржавой крышей и пыльными окнами. То ли склад какой, то ли овощная база. Пахло за забором кисло. Может, само по себе, может, действительно, какие-то овощи гнили. Картошка там, капуста. Яблоки. Хотя яблоки вроде фрукты.

А арбуз – ягода.

Вовка приблизился к забору, колупнул краску и выстучал костяшками пальцев короткую дробь. В заборных секциях имелись круглые отверстия, заглянув в которые можно было увидеть все то же – здание с отстающими листами обшивки, большими закрытыми створками и подъездные пути к нему. Люди, что в здании, что рядом с ним, почему-то отсутствовали. Вовка смотрел в отверстие, наверное, с минуту. Никого.

Неужели даже сторожа нет?

– Эй! – крикнул он.

Ответа не было.

Вовка прошел метров пять и заглянул в еще одно отверстие. Стали видны ящики, складированные неподалеку, лежащий бетонный столб и железный ящик, на боку которого была нарисована красная молния.

– Есть кто-нибудь? – крикнул Вовка.

Голос прозвучал потеряно и жалко. Порыв ветра пошевелил траву, на здании сверкнула оконная створка, и что-то звякнуло совсем рядом. Вовка отпрянул, но, пройдя чуть дальше, понял, что источником звука служит конец проволоки, кольцом накрученной на столб опоры. Проволока царапала забор. Тр-рык, тр-рык.

Ворота, сваренные из арматуры и железного листа, попавшиеся Вовке дальше, были обмотаны цепью и через звенья защелкнуты на ржавый замок. Тряси-не тряси – бесполезно. Лишь чуть-чуть колышутся и скрипят. В калитку, вырезанную в металлическом листе, проникнуть тоже не получилось. Она отпиралась ключом, который нужно было вставить в замочную скважину в массивном запорном блоке. Понятно, что ключа Вовка в запасе не имел. Он попробовал просунуться через арматурные прутья, но чуть не застрял, подергался и в испуге вывалился обратно, запачкав ржавчиной куртку.

Почему ему надо было за забор, Вовка ответить бы не смог. Там можно было спрятаться, там было тихо и безлюдно, но зачем прятаться, почему именно прятаться и отчего прятаться именно там, он не знал. Не имел понятия. Он же домой идет!

– Я домой иду, – вслух сказал Вовка.

Тр-рык, р-рык – ответила проволока.

Домой, утвердился в направлении Вовка. Там мама, там папа, там старшая сестра, которая та еще вредина. Ну и что? Он все равно ее любит!

Несчастная Тракторная (если это была Тракторная) провела Вовку через пустырь, полный выкорчеванных и брошенных без присмотра деревьев, и заскользила между домами. Дома были деревенскими, пригородными, дачными и большей частью маскировались от улицы и соседей изгородями. Часть построек имела нежилой, больной вид. Многие казались заброшенными.

Но и те, что были нарядны и опрятны, почему-то не звенели голосами и не полнились привычными для деревенской жизни звуками. Не гремел телевизор, не жужжал стример, не слышался стук топора, не шипела вода в шланге, включенном на полив. Только белье на веревках и растения уныло качались под ветром.

Как так?

Конечно, подумал Вовка, это дурной сон! Такое бывает. Все как наяву, только чем дальше, тем страннее. И страшнее, наверное. Но Колька с Пашкой его не били, и заблудиться, конечно, он никогда б не заблудился. Что он, города своего не знает? Знает! Тут все десять тысяч раз оббегано.

Если это Тракторная, то он… то он… то он – Навухудоноссор! Нет, Нефертитин. Кто там еще? Рамзес! Не бывает такой Тракторной! И если уж на то пошло, то и Лесозаводской тоже.

Вот почему и людей нет, и все как будто немножко зернистое, четкое, если только вглядишься. Потому что – сон.

Как бы проснуться?

Вовка остановился возле одного из домов, огражденного штакетником. Одна секция штакетника упала, и виделись смородиновые кусты, ряды грядок и белый целлофановый «колокол» парника чуть дальше. Дорожка из каменных плиток, изгибаясь, вела к дому. Небольшая веранда была приподнята на фундаменте, четыре ступеньки крыльца взлетали к ней, желтой, как лимон. Дверь в дом была приоткрыта, белела занавеска, установленная от комаров и мух.

И никого.

Сон.

Вовка ущипнул себя. Оказалось, больно. А за ногу, сквозь штанину, оказалось еще больнее. Вовка даже с шипением потер бедро. Ну, вообще! Еще бы попробовал головой в стену!

Значит, не сон? И где тогда все?

Он потрогал себя за нос, и нос отозвался болью. Похоже, и драка была. Семка – предатель. Типа, друг, друг, а как припекло… Ничего, это ему припомнится! Еще бы зеркало – посмотреть, как его разукрасили. Может, все зернистым кажется оттого, что ему тоже глаз подбили?

Вовка поморгал. Ему вдруг почудилось, что за верандой дома произошло какое-то движение, изломом отразившееся в стеклах. Будто кто-то выглянул за угол и тут же спрятался снова. Платье мелькнуло, точно! Светлое, в синий горошек.

Кто-то есть!

– Извините.

Вовка шагнул на участок в прореху между штакетником. Воздух словно стал гуще, плотнее, как будто он преодолел какую-то невидимую границу. Но удивиться этому Вовка не успел. Подол платья (определенно!) мелькнул снова. Звякнуло ведро, словно кто-то его случайно задел.

– Подождите!

По тонкой тропке между грядками, стараясь не оступиться и не помять вылезшие из земли ростки, Вовка, решившись, быстро побежал к дому. Он выбрался на плитку и, звонко стуча ботинками, мимо крыльца рванул за угол.

– А можно узнать?

Взвились мухи. Их было много, целая туча. Зеленые, назойливые. Вовка отмахнулся от них. Крупная женщина в платье в горошек уже поворачивала за другой угол. Мальчишку она словно не слышала. Или просто была вредная. В руках у женщины было ведро. Еще Вовка разглядел, что волосы у нее рыжие, но приподняты гребнем, а часть головы словно обрита.

Вообще странная.

Вовка остановился.

Он уже хотел повернуть назад, но вдруг услышал оттуда, куда двинулась женщина, то ли вздох, то ли всхлип.

Ведро брякнуло, словно его выпустили из руки.

– Простите, вы в порядке? – крикнул Вовка, прислушиваясь.

А что, если женщине плохо? – подумал он. Может быть, нужно вызвать «скорую»? Правда, у него нет телефона. Хлопая себя по карманам куртки (вдруг телефон все же объявится), Вовка дошел по плиткам до угла и выглянул, намереваясь, если что, сразу дать деру. Женщина сидела на земле шагах в пяти от него. Сидела, оборотившись к нему покатой, в «горошек», спиной. Неподвижная, как будто уснувшая. Ведро лежало слева. Из него вывалились яблоки и огурцы.

И яблоки, и огурцы все были гнилые, в желтых, темных, коричневых пятнах. Ни одного целого.

– Простите, – подступил на шаг Вовка.

Плечи у женщины дрогнули, и она стала ниже, словно подтаяла. Левая рука ее слепо зашарила по воздуху.

– Хотите, я врача… – пробормотал мальчишка.

Женщина издала кашляющий звук.

Что-то застряло в горле? Подавилась? Пальцы ухватили край ведра, заползли внутрь и появились снова, держа гнилое яблоко. Рука приподнялась – яблоко предназначалось Вовке, видимо, в подарок.

Угощайся, мальчик.

– У вас гнилое… – прошептал Вовка.

Женщина озадаченно скрипнула, голова ее склонилась к ведру. Стало видно, что половина черепа у нее не обрита, а как будто проломлена или выедена. Яблоко беззвучно упало в землю. Пальцы женщины, пошарив, тут же нашли новое. Гнилой сок брызнул из-под ногтей.

– У вас… у вас…

Вовка потерял дар речи. Мысли его заметались, как светлячки. Он попытался отступить, но воздух за его спиной неожиданно уплотнился и даже стал подталкивать его к сидящей фигуре. Шаг. Еще шаг. Мальчика вскрикнул и, сопротивляясь, заскреб ногами. Ботинки заскользили по плиткам.

Небо мгновенно потемнело, затянулось тучами. Ветер понес сор и травинки.

– Кха-кх, – раздалось вдруг.

Женщина осела еще ниже, и голова ее, к Вовкиному ужасу, соскочила на землю, как будто едва держалась на шее. А может, и не держалась вовсе. Рыжие волосы рассыпались. На Вовку с земли уставилось бело-синее лицо с открытым в неслышном крике ртом. Один глаз был распахнут, другой отсутствовал.

– А-а! – заорал Вовка.

Он дернулся, изогнулся, ушел из-под упругой волны, тащившей его в объятия мертвой женщины, и упал. Перевернувшись, торопливо отталкиваясь ладонями и каблуками ботинок, спиной вперед Вовка пополз прочь. Это сон! – звенело у него в голове. Это сон. Голова – раз! – и все!

Платье в «горошек» тем временем опало совсем, но под ним что-то еще жило, вскидывалось, натягивая тонкую ткань, и взгляд мальчишки, как он ни желал отвернуться, прикипел к этому жуткому бурлению. Казалось, вода бьет из-под платья в неполный напор, ищет выход.

– Ааа!

Вопил Вовка безостановочно. Или ему так казалось? Скоро он уже сипел и шамкал ртом, как бабушка Ира. Все также, спиной вперед, оставляя за собой вытертую штанами полосу земли, он успел добраться до угла, когда платье в «горошек», оглушительно треснув, порвалось. Тр-рссс!

Жидкий фонтанчик ударил вверх.

Вовка замер.

По земле, по плиткам, по растениям ударили темные капли. Правда, вблизи оказалось, что эти капли красные. Кап-кап-кап. Одна капля попала Вовке на штанину, и он задергал ногой, будто от такого простого движения темное пятнышко должно было само соскочить на землю.

Фонтанчик выдал еще один всплеск и захлебнулся. С минуту мальчишка слышал только свое сиплое, с клекотом, дыхание. Вроде и надо было убираться с чужого двора подобру-поздорову, но Вовка все никак не мог уговорить себя встать. Тело одеревенело, и в голове у него звенело: она умерла, все кончилось, она умерла.

Умерла.

Вовка заоглядывался в поисках того, кто мог бы быть свидетелем жуткой смерти женщины. Никого. Сруб, грядки, кусты и крапива – это все равно, что никого. И за забором – никого. Вовка подобрал под себя ноги, посидел чуть-чуть, вновь удивляясь окружающей тишине, и поднялся. Ни собаки не лаяли, ничего не тарахтело ни вдали, ни поблизости, не слышалось даже музыки, которую обычно кто-нибудь да включал в деревне на полную. Только ветер шелестел листьями и крапивой.

А мама очень любила песню про младшего лейтенанта, подумалось почему-то Вовке.

Платье в горошек лежало комком. Под ним еще что-то шевелилось, но тело и конечности женщины куда-то пропали. Как будто растворились. Голова все также круглилась диковинным корнеплодом с метелкой рыжей ботвы.

Вовка вытянул шею, но шагнуть к платью ничего не заставило бы его и под страхом смертной казни. Может быть, это какая-то болезнь. Живет человек, живет, а потом – раз! – и взрывается. А кто к нему подойдет, даже мертвому, тот сам заразится. Как в фильмах про зомби.

– Мальтш-шик, – раздалось вдруг.

Голос был тихим, вкрадчивым, но язык для говорящего явно был неродной. Вовка вздрогнул.

– Иди с-сюда.

– Куда? – спросил Вовка.

И отступил к углу дома. Сердце его заторопилось. Во рту пересохло. Может, здесь обитает какая-то ужасная тварь? Что, если она всех в деревне съела, а теперь поджидает случайных прохожих? Таких, как он, Вовка?

– Ссюда, мальтшшик.

Из прорехи в платье выстрелила тонкая, темная дуга, словно изогнутый пруток, уткнулась в землю, закачалась пружинисто. Через мгновение еще одна дуга взбила платье и стукнула острым концом по ведру. Ведро качнулось, из него как будто нехотя вывалилось несколько гнилых яблок.

Отвести взгляд от происходящего у Вовки никак не получалось. Было, видимо, в этом какое-то колдовство. Третий прутик, четвертый, пятый. Шестой! Платье вдруг рассыпалось на лоскуты, и вверх взметнулся целый букет из прутьев. Он переплетался, заплетался на лету, дорастая до стропилин и отстреливая побеги в разные стороны. Прутики щетинились. Они были гибкие, с короткими шипами, то ли металлические, то ли пластиковые, то ли вообще не понятно из чего сделанные. В окружении их, как сердце в грудине, двигалась и дышала тьма.

– Мальтшшик.

Жуткое существо качнулось.

– Мальтшшик, отзовисссь. Ты здесь?

Вовка задрожал. Если это не сон, если это не жуткий кошмар, то что? Разве может такое чудище спокойно бродить по окраинам города? Семкина сестра, Анька, кажется, советовала от нечисти сложить пальцы крестом. Уверяла, что помогает, сто процентов. Только Вовка не помнил, на правой руке или на левой?

Вовка скрестил пальцы и на той, и на другой.

Еще плюнуть надо.

– Тьфу!

Двухметровое чудище не исчезло. Оно, наоборот, приподнялось и выдернуло из-под себя одну из плетеных лап.

– Мальтшшик! Мальтшшик!

Тварь неуверенно, словно не находя опоры, двинулась в сторону Вовки. Лапы похрустывали, тело, похожее на узкую клетку с многочисленными прорехами, ходило взад и вперед, тьма внутри шипела и рвалась за границы прутьев.

– Сссладкий!

Вовка плюнул еще раз и попятился.

– Пропади!

– Ссстой!

Шипящий вопль подействовал на мальчишку как сигнал. Он вздрогнул, оцепенение спало, и ноги сами понесли его прочь со двора. Он чуть не запнулся на одной из грядок, но сумел оттолкнуться от земли рукой. Заросли крапивы качнулись справа, метелки укропа махнули слева. Ух! Вовка пулей вылетел на улицу через поваленную секцию.

– Мальтшшик!

Чудище, ни от кого не прячась, доковыляло до кустов и калитки. Лапы оно переставляло неуклюже и походило на полуразрушенную плетеную башенку на толстых ногах. Вовка отбежал еще на несколько метров и остановился, оглядываясь по сторонам. Ну кто-то же должен это видеть? Или все по домам сидят, боятся?

Никого.

Сердце стучало как бешеное.

– Здесь гадина! – крикнул он. – Она женщину съела!

Смех твари был как треск сухих прутьев.

– Ссссъела, – подтвердила она.

– Сдохни! – крикнул Вовка.

– Сссдохи сссам, – ответила тварь.

Она подобралась к штакетнику, схватилась двумя лапами за секцию, но наружу выбраться, видимо, не могла. Тьма клокотала внутри клетки, бросаясь на прутья. Вовка отступил еще дальше.

– Что, не выйти?

– Сссюда, сссюда, – прошипело чудище.

– Фиг тебе.

Вовкин страх унялся. Он даже позволил себе несколько секунд понаблюдать, как жуткая тварь топчется у забора. Никто не выглядывал из окон, не зыркал из-за оград, ни один автомобиль или автобус не то, что не проехал по улице, но даже не показался где-то вдали.

Небо темнело, темно-серые облака повисли над Вовкиной головой клочковатой ватой. На другой стороне улицы вполнакала зажглись фонари, очертив вокруг себя предохранительные световые круги.

Сначала Вовка хотел зайти в один из домов, чтобы хотя бы позвонить оттуда, если там найдется телефон, но потом сообразил, что любое закрытое пространство может оказаться ловушкой. Мало ли, вдруг у твари отрыты подземные ходы, чтобы проникать в дома к соседям? И, вообще, оставаться в деревне с чудищем наедине Вовке совсем не хотелось. Где полиция? Неужели их тоже съели? Они же должны на какой-то служебной машине приехать. А автомобиля – нигде, никакого.

Эх, был бы пистолет!

– Мальтшшик…

Чудище выгнулось в ожидании.

– Спасибо, я пойду, – сказал Вовка.

Тварь заволновалась. Лапы ее беспокойно пронесли тело несколько метров параллельно забору, чтобы встать на прямой линии с мальчишкой.

– Нельссся!

– Ага! Конечно!

– Мальтшшик! Ссюда! Сссладкий!

Тварь протянула лапы через штакетник. Вовка отбежал, чтобы чудище его случайно не зацепило.

– Что, кишка тонка? – крикнул он, совсем осмелев. – На улицу-то никак, да?

– Сссюда!

– Нет уж!

Вовка повернулся и зашагал наискосок, к фонарям.

– Мальтшшик!

Тварь заторопилась параллельным курсом. На препятствия она не обращала внимания. Полетели комья земли, куски дерна, трава, ветки смородиновых кустов, брызнули доски, обозначающие границу участка. С треском разлетелась будка туалета, установленная уже на чужой территории.

– Не уйдешшшь!

Тварь словно хотела опередить мальчишку и встретить его впереди, где, видимо, могла выбраться на дорогу. Вовка вскрикнул и побежал. Побежал так, как не бегал никогда в своей жизни. Утоптанная тропка, извиваясь, уходила в конец деревни. Свет, как пыль, осыпался с фонарей. Окна домов были темны. Ни одна собака не залаяла вдогон. Вымерли собаки.

– Ссстой!

Фигушки!

Земля била Вовке в подошвы ботинок. Свешивались ветви яблонь и рябин. Пола куртки заворачивалась и, хлопая, мешала прибавить в скорости. Быстрее! Быстрее! Повернув голову, Вовка чуть не врезался в столб. Зато увидел, что чудище, широко размахивая лапами, уже вырвалось вперед. Оно не остановилось ни перед кучей чернозема, накрытого целлофаном, ни перед цветником и парником, ни перед поленницей, ни перед сараем. Сарай оно прошило насквозь, только доски разбросало по грядкам. Щепки и труха посыпались дождем.

– Сссскоро!

– Нет! – взвизгнул Вовка и наддал.

Ему даже удалось вырваться вперед на несколько метров. Только он вдруг заметил, что улица сужается, дорога и обочины сливаются, а ограды со стороны твари так и норовят выскочить на проезжую часть.

Как так-то? – подумалось Вовке. Не может такого быть!

Как назло ни свернуть, ни забежать к кому-нибудь во двор оказалось невозможно – заборы выросли, подступили единым фронтом, вдвое выше Вовкиного роста, ни щелочки, ни калитки.

С отчаянием Вовка побежал дальше. Слезы потекли у него из глаз. Мама, мамочка! У меня тут – ужастик. В облаке комьев и щепок тварь неслась по участкам, медленно сближаясь с мальчишкой.

– Сссъем! – взвизгнула она.

Пальцы-прутики выброшенной лапы на сантиметр разминулись с Вовкиной рукой. Вовка издал вопль и отшатнулся. Взгляд его заметался в поисках прорехи в заборах. Что за жуть? И улица все тянется и тянется. Должны же дома когда-то кончиться? Мальчишка на бегу запнулся и полетел кувырком. Жестяной лист ударил в плечо. Чудище торжествующе взвыло.

– Ссстой, мальтшшик! Лешши!

Подпрыгнув, оно ускакало вперед, где-то в конце улицы, видимо, надеясь перебраться на Вовкину сторону.

Вовка вскочил. Сердце стучало в пятках. Куда бежать? Он двинулся было вперед, но сообразил, что так только приближает встречу с тварью.

Что бы произошло в таком случае, даже загадывать было страшно. Растворится, наверное, как женщина у грядок, только голова покатится. Уже не рыжая, а черноволосая Вовкина голова.

– …альтшшик! – донеслось издалека.

Вовка хватанул воздух ртом и побежал назад. Конечно, не стоило и пытаться добраться до противоположного конца деревни. Чудище явно быстрее его, и намного. Но, может быть, по пути найдется какая-нибудь прореха или дыра? Он бы схоронился под домом или даже в собачьей конуре.

От жути в животе все смерзлось, как будто Вовка наелся снега. Между лопаток было липко. В горле хрипело.

Тварь за спиной не унималась.

– Ссладкий! Вкуссный! – вопила она, нагоняя.

Забор, как назло, тянулся сплошняком, ни щелки, ни оторванной доски или смятой жестяной полосы. Вовка не чувствовал ног. Жутко хотелось упасть и заплакать. Сжаться в комок. Вдобавок еще и фонари замерцали, угрожая оставить его в темноте и наедине с чудищем.

И что? Все?

– Сссъем!

Каким-то чудом, краем глаза, Вовка ухватил светлую дорожку, втиснувшуюся между секций, и на последнем, свистящем издыхании завернул туда, проскользив и упав лицом в высокую, колкую траву.

Свет за ним погас.

Явление третье

Рушана так и не удалось уговорить поесть.

– Не хочу, командир, – пояснил он. – Веришь, не хочу. Совсем не хочу.

– Верю, – вздохнул Мешков.

– Ты только Аннуш не говори, – попросил Рушан. – Она подумает, что плохо готовит. А она хорошо готовит. Как мама моя готовит. Только мама моя чуть-чуть лучше готовит. Пусть Аннуш не обижается.

– Хорошо, – кивнул Мешков.

– Я посижу еще здесь.

Вокруг кирпичей, на которых сидел Рушан, высились горки разобранных ящиков. Целых осталось штук шесть. По всей площадке были раскиданы щепки и жестяные уголки. Вера, как девочка, любящая порядок, тут же стала ногами сгонять их в кучки. К разговору она почти не прислушивалась. Лицо у нее было серьезное, сосредоточенное. Губы то и дело изгибались подковкой – нелегко было принять то, чем поделился с ней Мешков. Как оценить, жив ты или мертв, если ходишь, как живой?

– Эти сегодня придут, да? – кивнул в сторону въезда на территорию гаражного участка Рушан.

Мешков бросил взгляд в темнеющее небо. Солнце периодически проступало сквозь облачную дымку мутным ржавым пятном. Держалось низко, правда, валиться к горизонту еще не торопилось. А его визитеры любили заявляться на границе дня и вечера. Пограничники, чего уж.

– Часа через два, должно быть.

– Поговоришь с ними обо мне?

– Поговорю, Рушан Ибрагимович. Я же обещал.

– Только камень не надо.

– Я помню.

К кирпичам вдруг подступила Вера.

– А вы знаете, что мертвы? – спросила она Рушана.

Рушан мотнул головой.

– Это не так, девочкэ.

Вера оглянулась на Мешкова.

– А дядя Леша говорит… – Она запнулась, и глаза ее потемнели. – Он говорит, что все здесь мертвы.

– Не совсем живы, – поправил девочку Мешков.

– Разве есть разница? – повернулась к нему Вера.

– Потерялись мы, – сказал Рушан. – Может быть, умерли, конечно. На все воля Аллаха. Только разве я похож на мертвеца, нет?

Девочка внимательно посмотрела на мужчину. Рушан улыбался. Во рту его поблескивали железные зубы.

– Наверное, не совсем, – вынесла вердикт Вера, зайдя слева, а потом справа. – Это хорошо или плохо?

Рушан вздохнул.

– Это тяжело.

– Почему?

– Жить хочется, девочкэ. А возможности уже нет.

– А вы где потерялись?

От вопроса Рушан неуютно шевельнул плечами.

– Пил с друзьями. Потом ушел, пьяный. Не знаю даже, куда ушел. Здесь очутился. Командир подобрал, ему спасибо.

– И вы из благодарности не уходите, да? – спросила Вера.

Пытливая девочка, подумал Мешков. Ему это импонировало. Если задержится, если ее долго не найдут, то, возможно, он станет брать Веру с собой в обходы. В конце концов, не из Сергея же с Кириллом смену себе готовить.

– Рушан Ибрагимович может уйти в любой момент, – сказал Мешков.

– А остальные?

– И остальные.

Рушан тронул Мешкова за руку.

– Детектив, да? – с улыбкой кивнул на девочку он.

– Шерлок Холмс, – согласился Мешков. – Подозревает, что я всех держу тут в заложниках.

Рушан завел глаза к небу.

– Очень умный девочкэ.

– А я тоже могу уйти? – спросила Вера.

Мешков развел руками. Мол, пожалуйста.

– Даже сейчас? – не унималась Вера.

– А ты хочешь?

Вера оглянулась на площадку, на сетку-рабицу, ограничивающую чуть дальше гаражную территорию. За сеткой волновалась трава и намечался спуск к дренажной канаве, к туннелю, к прозрачному перелеску, бетонному горбу эстакады, на вершине которого Мешков, сколько не вглядывался, ни разу не замечал движения транспорта. Воздух темнел, предметы теряли очертания.

– Не знаю, – сказала девочка.

– Можешь уйти через ворота, – предложил Мешков. – Не через забор. Там открыто. Там даже удобней.

Вера прищурилась.

– И вы не будете меня отговаривать?

– Нет.

– Почему?

– Потому что ты должна попробовать. Иначе тебе все время это место будет казаться заточением.

– Попробуй, девочкэ, – сказал Рушан.

– Вы серьезно?

Рушан кивнул. Мешков промолчал. Вопрос был риторический. Что значит – серьезно? Он и до этого вроде бы не шутил. Вера смотрела, ожидая подвоха. В глазах ее читалась опаска, что стоит ей шагнуть, как Мешков тут же схватит ее за руку, отменяя собственное предложение.

– Значит, я могу…

– Иди, – сказал Мешков.

Все, и Рушан, и Анна Ивановна, и Сергей с Кириллом, и Оля, и Степан Игнатьевич, и Артем, особенно Артем, которого не могла простить Мешкову Анна Ивановна, прошли через это. Всем приходила в голову мысль сбежать. К любимым, к родным, к котам и собакам, к обещаниям и работе, к прошлой жизни.

И все возвращались обратно.

Только Артему хватило внутренней силы, чтобы отдалиться от гаражей на пятьдесят метров. Остальные не уходили от ворот и на десяток.

Холодный ветерок, предвещая вечер, дохнул в лицо и прозвенел сеткой.

– Так я иду? – спросила Вера.

Мешков протянул руку.

– Миску отдай и иди.

– Тогда все!

Миска шлепнула Мешкова по ладони. Быстрым, решительным шагом Вера направилась по дороге между поставленными одна на другую бытовками и гаражами. Серьезная девочка в чужих, больших сапогах. Не сговариваясь, Рушан и Мешков решили посмотреть, как далеко она уйдет. Рушан кособочился, левая рука его казалась длинней и прозрачней, чем обычно.

– Как ты? – спросил его Мешков.

– Девочкэ смотри, – кивнул на Веру Рушан. – Не надо обо мне.

– Как знаешь.

Когда до ворот, всегда распахнутых, оставалось метра два, Вера обернулась.

– Я ухожу! – крикнула она. – К маме!

– Пожалуйста, – сказал Мешков.

– Насовсем!

– Хорошо!

Вера сделала шаг к воротам и повернулась снова:

– Думаете, я боюсь?

– Всем бывает страшно! – крикнул Мешков.

– Ну и что!

Девочка миновала невидимую границу, отделяющую территорию гаражей от далеко не урбанистического пейзажа. Окраинные многоэтажки были где-то там, не здесь, до них был, наверное, километр по пересеченной местности и еще больше, если держаться гравийного шоссе. Окна их светили издалека. Темнели кусты и деревья, влажно поблескивали комья глины, одиноко горел фонарь с выпуклым, как глаз, стеклом. Провода и дорога уходили во тьму, несмотря на то, что над гаражами было еще вполне светло.

Вера остановилась. Ей хватило трех шагов и маленького четвертого. Мешкову показалось, что она дрожит.

– Вера! – крикнул он. – Ты можешь попытаться завтра с утра!

Девочка качнула головой. Она стояла перед тьмой, как маленький воин. Несколько мгновений – и плечи ее поникли. Вера развернулась и медленно побрела к стоящим Мешкову и Рушану. Встречая ее, Мешков присел.

– Я не смогла!

По щекам Веры бежали слезы.

– Ну что ты, – приобнял ее Мешков.

– Я поняла, что не найдусь, если уйду.

– Ты – храбрый девочкэ, – погладил ее по волосам Рушан. – Я тоже пытался.

– И что? – спросила Вера, всхлипнув.

– Три шага. Нет, два.

– А потом?

Рушан пожал плечами.

– Вернулся.

– Пойдем, – сказал Мешков. – Анна Ивановна покажет тебе место наверху. Вторая бытовка – это женская половина.

Вера подняла на него мокрые глаза.

– А я могу попробовать завтра?

Мешков улыбнулся.

– Сколько угодно.

– Ладно, – девочка вытерла слезы. – Но, знаете, это обидно, когда ты понимаешь, что ты мертвый.

– Не мертвый, – поправил Мешков. – Не совсем живой.

– Ну, пусть так.

Они вернулись к вагончикам. Голенища больших сапог хлопали Веру по ногам. На темнеющее небо выкатилась луна.

– Сегодня гости будут, – сказал Рушан.

– А что за гости? – спросила девочка.

– Увидишь, – пообещал Мешков.

– Необыкновенные, – добавил Рушан и улыбнулся.

– Так что у нас здесь не так скучно, как ты, должно быть, думаешь, – сказал Мешков, открывая дверь.

– Наконец-то! – встретила их сердитым возгласом Анна Ивановна. – Вера, поела?

– Да! – ответила девочка.

Она скинула сапоги и переместилась на диван. Анна Ивановна взглянула на Мешкова, и тот чуть заметно кивнул. Вера уставилась в телевизор. На экране пробивался через помехи какой-то мультипликационный фильм. За занавеской негромко переговаривались Серега и Кирилл.

– Тогда вы садитесь, – сказала Анна Ивановна. – Рушанчик, – она подвинула стул, – ты здесь, Алексей Александрович – в центре. Тарелки, хлеб…

– Спасибо, Аннуш.

Рушан сел.

– Суп, картошка с мясом…

– Анна, я прослежу, чтобы Рушан Ибрагимович поел, – сказал Мешков. – А ты не стой над душой. Лучше покажи Вере, где она спать будет.

Женщина изменилась в лице.

– Ой, как же я… – Взгляд ее застыл. – Так, Вера…

Анна Ивановна через секунду ожила и двинулась к выходу. От ее кипучей, целеустремленной натуры, казалось, качнулась бытовка.

– Вера!

– Ну, тетя Аня! – закапризничала девочка.

Ей хотелось досмотреть мультфильм.

– Пошли-пошли, – протянула руку Анна Ивановна. – У меня времени нет. Еще столько всего сделать надо. А ты меня держишь.

– Не держу!

– Вера!

Пальцы Анны Ивановны требовательно сжались и разжались в ожидании детской руки. Вера дернула ногой.

– А мультик?

– Ничего с ним не сделается.

– Ага, ничего! Он пройдет!

Вера надулась, совершенно не собираясь подчиняться. Мешков повернулся на стуле. Несколько секунд и он, и девочка глядели друг другу в глаза.

– Здесь все живут дружно, – сказал Мешков.

– И что? – с вызовом отозвалась Вера.

Она затеребила бант в волосах.

– Если не хочешь, никто тебя здесь не держит.

– Я – маленькая. Меня нельзя выгнать.

Мешков посмотрел так, что Вера потемнела лицом.

– Мне что, нельзя даже мультик посмотреть? – произнесла она с обидой.

– Потом посмотришь.

Вера отвернулась.

– Вы специально, да?

– Девочкэ, – наклонился к ней Рушан, – через два часа ты увидишь такое, что никогда в своей жизни не видела. Но только если командир будет добрый и разрешит. А ты – мультик, мультик!

Он цокнул языком, показывая, что фильм в телевизоре ни в какое сравнение не идет с будущими чудесами. Вера шмыгнула носом.

– Мне мама тоже говорила: погуляй, а потом поужинаешь…

Из-за занавески выглянул Серега.

– Верка, ну что ты? Кто тебе здесь зла желать будет? – Он почесал затылок. – Не, были у нас, конечно, упертые личности…

– Кто?

– Да хоть дед Степан! Вот был вредина!

– А почему – вредина? – спросила Вера, украдкой вытерев слезу.

– А все ему было не так!

Серега, который был в майке и трусах, даже выступил в кухню, настолько ему, видимо, досадил неизвестный Вере дед.

– Прикинь! В шахматы играем, а ему с первого хода понятно, что мы, я и Алексей Александрович, например, играть не умеем. Ну, эти, дилетанты! «Куда ты ходишь, куда ты ходишь?». Стоит, косматой своей башкой трясет…

– Еда ему моя никогда не нравилась, – вздохнув, сказала Анна Ивановна. – Хоть что я навари, все не так.

– Во! – Серега показал рукой на Анну Ивановну. – Везде у него грязь, везде не по его закидону, лежак поправь, лежак перестели, плакат убери… Не как Алексей Александрович, аргументировано, потому что без порядка никуда, а как дедова левая пятка хочет! Он даже Кирю достал!

– А меня нелегко достать, – отозвался из спальной половины Кирилл. – Я же этот… соплист!

Вера улыбнулась. Комментарий показался ей забавным.

– Тем более вон, – кивнул на зарябивший телевизор Серега, – настройка слетела. Опять каналы искать надо.

Он взялся за усы антенны и принялся их деловито крутить в разные стороны.

– Тогда ладно, – Вера легко соскочила с дивана.

– Давай, – Анна Ивановна взяла девочку за руку. – Давно у меня соседок не было. – Она толкнула дверь и повернулась в Мешкову. – А вы чтоб все съели!

Мешков приложил ладонь к виску.

– Есть все съесть!

Анна Ивановна качнула головой, недовольная неожиданной дурашливостью. Они с Верой вышли. Через несколько секунд стало слышно, как за тонкой боковой стенкой они поднимаются по сварной лестнице во вторую, верхнюю бытовку. Звенели под подошвами ступеньки из арматуры.

– Командир…

Рушан с усталым отчаянием бросил взгляд на миску, которую для него поставила Анна Ивановна. Красное озеро горячего борща нескольких миллиметров не доставало до верхнего края стенок. Анна Ивановна расстаралась для своего любимого работника, налив ему супа от души.

– Я не осилю, командир.

– Сейчас, – сказал Мешков.

Над головами у них прозвучали шаги. Анна Ивановна стала что-то объяснять Вере, видимо, приобщая ее к правилам общежития и показывая, как все у нее в вагончике устроено. Слов было не разобрать.

– Сейчас, – повторил Мешков и, оглядываясь наверх, поспешил в спальную половину.

– Рушан Ибрагимович, я бы помог, – сказал Серега, отвлекшись от настройки антенны, – но во мне и так, наверное, литра сидит. Анна Ивановна, она ж удержу не знает. А спорить с ней – вы сами знаете.

– Знаю, – вздохнул Рушан.

– Так.

Мешков вернулся к столу, выставил двухлитровый китайский термос вырвиглазной фиолетовой окраски и выкрутил пластиковую пробку из внушительной горловины. Рушан понял его замысел и взялся за края миски.

– Осторожно, – предупредил Мешков.

– Я, командир…

Руки у Рушана вдруг затряслись, его повело от стола, и быть борщу на полу, а то и на диване, если бы Мешков не подступил и не приобнял Рушана правой рукой, а пальцы на миске не зафиксировал левой.

Лужица, конечно, все равно образовалась.

– Серый, давай ты, – скомандовал Мешков, определив Рушана на стул.

– Понял, – мгновенно сориентировался Серега.

Он завладел миской. Борщ потек в термос, как в черную дыру. Серега, казалось, не дышал, контролируя процесс.

– Лей поживей, – поторопил Мешков.

– Все лить?

– А почему не все?

– Ну, типа, Рушан Ибрагимович не смог все съесть. Он же не я или вы. Тем более, что он не быстро ест.

– Логично. Оставь на дне ложки две-три.

– Это уж как получится.

Серега отлил в термос еще немного и вернул опустевшую миску на стол. Рушан слабо улыбнулся и приложил ладонь к груди.

– Рахмат, достлар, – качнулся он.

Лицо у него было серое.

– Совсем плохо? – спросил Мешков.

– До гостей доживу, командир.

Рушан потрогал бок, поморщился.

– Смотри у меня! – погрозил ему пальцем Мешков (в ответ блеснули железные зубы) и завинтил пробку.

Он снял с вешалки светло-зеленый рюкзак, опустил термос в его недра, затянул шнур и отнес рюкзак в спальную половину.

– Выльете потом, да? – спросил Серега.

– Да нет, – сказал, вернувшись, Мешков. – Или сам выпью, или угощу кого-нибудь. День борщ как-нибудь продержится.

– Вы сами-то это…

– Что?

– Есть будете?

– Ах, черт!

Миска борща, предназначенная Мешкову, стояла нетронутой. Непорядок! А то Рушан Ибрагимович свое, получается, съел, а Мешков профилонил. Как такое может быть? Только если он выказал деятельную помощь Рушану Ибрагимовичу и умял его порцию. В иное Анна Ивановна не поверит.

Ничего! Время еще есть!

Мешков торопливо угнездился на табурете и взял ложку, бросив взгляд на потолок. Голос Анны Ивановны, доносящийся сверху, был полон назидательных ноток. Ну, понятно, это можно, это нельзя, верхняя одежда здесь, обувь снимать на половичке, одеяла, простыни… Время есть.

Мешков вонзил зубы в кусок хлеба, подвинул миску ближе и заработал ложкой. Борщ был замечательный. Подостыл, но так было даже лучше. Мешков всасывал жидкость, глотая капустную соломку и кубики картофеля. С кусками мяса было сложнее, но остановить, понятно, Мешкова это не могло. За минуту, наверное, он уговорил две трети налитого, чувствуя, как нарастает сытость. Живот, казалось, надувался, как воздушный шар перед полетом.

– Дядь Леша, ты, конечно, силен, – уважительно отметил Серега.

– А то! – выдохнул Мешков.

Он поднял миску и в один присест допил через край остатки борща. Бамм! – дно миски звонко впечаталось в столешницу.

Готово!

– Вот что значит – командир! – улыбнулся Рушан.

– Ну, так-то вас еще картошка с мясом ждет, – кивнул на сковороду, укромно стоящую на свободном табурете, Серега.

Не мог не подгадить, стервец!

– Ё!

– Вперед, дядя Леша!

Серега переместил сковороду на журнальной подставке на стол. Мешков закатил глаза. Картошки с мясом было на две больших порции. Может быть даже на три.

– Кирилл!

– Что? – отозвался Кирилл.

– Нужна твоя помощь!

– В каком смысле?

– В экзистенциальном! Надо второе доесть!

– Алексей Александрович!

– С транзитниками пообщаться хочешь? – применил запрещенный прием Мешков. – Или тебя в балке закрыть?

– А че вы сразу? – тут же возникла из-за занавески всколоченная голова Кирилла. – Я же не отказываюсь!

– Тогда садись, – пригласил его к столу Мешков.

– Пусть уж и Рушан Ибрагимович… – Кирилл с обреченным видом уселся на табурет по соседству.

– И он будет, и Сергей, – кивнул Мешков. – Ложку бери.

– А я-то чего? – запротестовал Серега, роняя только что выставленные антенные усы. – Я и так больше всех жру!

– С тебя и спрос больше, – Мешков вздернул ложку над сковородой. – Ну, давайте.

– Эх, жизнь наша тяжкая, – вздохнул Серега.

Какое-то время все работали ложками. Правда, как заметил Мешков, Рушан брал совсем помалу.

– Мы так-то мертвые, – сказал, жуя, Кирилл. – Мы вообще можем не есть.

Серега фыркнул.

– Пока ты ешь, ты существуешь! – изрек он, взмахнув ложкой.

– Ну, таким, как ты, мыслить необязательно, – сказал Кирилл.

– Это к чему? – насторожился Серега. – Я, может, побольше твоего думаю.

Мешков взял небольшую паузу в поглощении второго.

– И о чем же? – спросил он.

Серега как раз запихнул в рот горку картофеля на ложке, поэтому выставил палец, показывая, что ответит, как сможет.

– Он, наверное, думает, как у него в жизни все замечательно сложилось. Жил, потерялся, почти умер, жрет, – предположил Кирилл.

Серега возмущенно фыркнул, но так как не переставал жевать, его хватило лишь на сердитый стук ложкой по столу.

– Так, – Мешков услышал, как Анна Ивановна и Вера спускаются вниз, – все, – сказал он, – молодцы, спасибо за помощь. Кирилл, можешь быть свободен.

Серега дернул кадыком.

– А я?

– А ты телевизором занимайся.

– Тогда еще одну…

Серега зацепил ложкой кусок мяса и торопливо зажевал его, бросив ложку на стол. Кирилл нырнул за занавеску. На сковороде картошки бугрилось еще достаточно, но Мешков рассудил, что с него довольно и накрыл остатки крышкой.

– А вот и мы! – объявила, входя Анна Ивановна.

– Здрасте! – выглянула из-за нее Вера. – Мы к вам с верхнего этажа.

– И как там? – спросил Мешков.

– Там клево! Я выбрала место у окна и могу смотреть, что делается за забором. А еще тетя Аня дала мне кепку!

С этими словами девочка нахлобучила на голову синюю матерчатую кепку с козырьком. Юбку она сменила на широкие, чуть великоватые джинсы. Без куртки, в джинсах и в кофте Вера стала выглядеть заправским обитателем бытовки. Как будто сто лет здесь уже провела. Лицо порозовело, и вообще. Мешков с тревогой подумал, что Кавшар и прочие тут же попытаются ее заполучить. И психика детская, гибкая, и совсем свежий экземпляр. Как бы не увели.

Впрочем, Анна Ивановна, если что, присмотрит.

– Круть, – сказал Серега.

Вера сразу плюхнулась на диван.

– А телевизор починился? – спросила она.

– Ни фига!

– Жалко. А гости будут?

– Куда они денутся? – улыбнулся Мешков. – У них здесь транзитный пункт. Короткий отдых перед дальней дорогой.

– А они тоже…

– Что?

– Ну, не совсем живые?

– Они-то как раз живые.

– Только особенные, – добавил Рушан.

– Ну-ка, – Анна Ивановна, наклонившись и прижав Мешкова своей грудью, приподняла крышку на сковороде. – А что много оставили? – недовольно произнесла она, увидев остатки картошки с мясом.

– Это тебе, Аннуш, – нашелся Рушан. – Ты же тоже не ела.

Анна Ивановна хмыкнула.

– За это – спасибо. А борщ?

– Борщ весь выхлебали, – повинился Мешков. – Не подумали.

– Ну и ладно.

– Кирилл! – позвал Мешков, едва женщина отстранилась.

– Что? – крикнул из спальной половины Кирилл.

– Иди сюда.

– Опять?

– Инструктаж.

– А, понял.

Кирилл подвинул занавеску и замер на импровизированном пороге. Анна Ивановна бочком продвинулась к дивану и села рядом с Верой. Мешков встал и оглядел присутствующих.

– Итак, – сказал он, – сегодня прибудут гости. Остановятся у выезда. По их территории ходим парами. Своего напарника не бросать, ни на какие предложения не соглашаться, посмотреть какие-нибудь чудеса и диковины отдельно не ходить.

– Почему? – спросила Вера.

– Украдут.

Девочка рассмеялась, но, увидев, что Мешков серьезен, и никто не зубоскалит по этому поводу, прижалась к Анне Ивановне.

– Все контакты исключительно через меня или старшего каравана, – продолжил Мешков. – Если кто-то чего-то вам предлагает, зовите меня. Ничего никому не обещать, это может быть чревато. Никаких подарков не брать! Вернее, всегда нужно уточнять, безвозмездный ли это подарок. Если безвозмездный, то так и быть, можете оставить себе. Но ничего взамен, ясно? Смотреть на представления и общаться не возбраняется.

– А кто сегодня на караване? – почесавшись, спросил Кирилл. – Саид или Пернграсси? Лучше бы Саид.

– Кавшар, – сказал Мешков.

– О, Кавшар! – Серега переглянулся с Кириллом.

Мешков погрозил им пальцем.

– Ребята!

– Дядя Леша… – начал Серега.

– Чего? – прищурился Мешков.

– Алексей Александрович, – тут же поправился Серега. – Но мы же ничего такого! Банки пустые из-под пива да колы – это разве криминал? Их полно валяется. Вы сами нам подбирать разрешили.

– Не криминал.

– Потом – газеты всякие. Обувь старую. Макароны, представляете, спагетти хорошо берут!

– А в обмен что?

Серега потупился.

– Ну, нам что, много надо что ли? Одну-две карточки. Две Кириллу, две мне. Или по одной. По две редко выходит.

– Доиграетесь вы с этими карточками, – сказал Мешков.

– Так вы ж не пробовали!

– Мне Саид рассказал.

– Так что, нельзя? – обиженно застыл Серега.

Чуть ли не детские слезы застыли в его глазах. Мешков почесал висок.

– Можно. Но все же… Будьте осторожны, хорошо?

– Так мы ж вроде как мертвые. Что нам сделается? – произнес Кирилл. – Тем более, всякую гадость мы не берем.

– Ага, – кивнул Серега. – Я гонки люблю, Киря все где-нибудь на природе старается уединиться.

– Можем и вам карточку, – предложил Кирилл.

Мешков поморщился.

– Мне-то зачем? Вере принесите.

– А что за карточка? – спросила Вера.

– Это как ти-ви, но лучше, во сне, – объяснил Серега. – Так как мы мерт… – Он уловил вздох Мешкова и поправился: – Ну, не совсем живые, то с тем, чтобы видеть сны у нас проблема. Тьма – и все.

– Тьма, пришедшая со Средиземного моря, – пробормотал Кирилл.

– Чего? – оглянулся на него Серега. – Ты это, не сбивай, – махнул он рукой. – И, в общем, это пластинка такая…

– Ломается надвое, – досказал Кирилл. – Одна половина кладется под язык, другую можно положить под подушку или держать в кулаке.

– И видишь сон, – закончил Серега.

– Любой? – заискрились Верины глаза.

– Если бы! Какой дадут. Но есть выбор.

Мешков глянул в окно. Стемнело основательно. Фонарь на столбе у гаражей брызнул желтым светом.

– Так, ребята, – сказал Мешков, – вы, в общем, готовьтесь. Оденьтесь поприличней, что ли. Все-таки на вас смотреть будут. Пары такие: Анна Ивановна с Верой, Сергей с Кириллом. Я иду с Рушаном Ибрагимовичем. Если вдруг что, ищите меня у шатра с красным флажком на флагштоке. Это шатер Кавшара…

– Ха! Так нас туда и пустят! – сказал Серега.

– Пустят, я предупрежу, – сказал Мешков. – И постарайтесь… Кирилл, Сергей, вас это в первую очередь касается. Постарайтесь ничего не тащить у транзитеров. Хорошо? Я на вас надеюсь.

Серега стукнул себя в грудь.

– Алексей Александрович! Всего один раз и было-то!

Мешков посмотрел с упреком.

– Серый, я, что ли, тебя не знаю? Раз?

– Ну, два!

– Или три?

Серега вытаращился на Мешкова.

– Два, гражданин начальник! И потом мы все вернули!

– Ага, когда уже Пернграсси скандал закатил.

Серега скривился.

– Ваш Пернграсси – жмот, каких свет не видывал. Ну, Алексей Александрович! – плаксиво протянул он. – Дядя Леша! Он сам сначала согласился на три карточки, мы ему двадцать банок притаранили…

– Двадцать одну, – уточнил Кирилл и подмигнул Вере голубым глазом.

– А он потом: «Вот ваши две карточки». Две!

– И вы свистнули его ночной горшок, – сказал Мешков.

Вера прыснула в кулачок.

– Да блин! – выдохнул Серега. – Это красивая ваза была! И не пахла ни фига! Потом – ее одну только и можно было незаметно свинтить!

– М-да, поборники горшков и справедливости… Ладно, – Мешков шагнул к двери. – Одевайтесь, собирайтесь. И постарайтесь без сюрпризов. Рушан Ибрагимович, – позвал он, – пойдем снаружи поговорим.

Светила лампочка над крыльцом.

Мешков вышел к гаражам, покосился на фонарь на столбе, сияющий, как полная луна на безоблачном небе и двинулся к воротам. Остановился он у железной трубы, вбитой в асфальт. К трубе был привинчен жестяной указатель. «Место стоянки» – было написано там.

Рушан появился через минуту. Он, кособочась, спустился с крыльца и медленно дошагал до Мешкова. Было видно, как тяжело ему дается любое движение, хотя он и сверкал своей железнозубой улыбкой.

– Ты готов, Рушан Ибрагимович? – спросил его Мешков.

– Сто процентов, командир, – кивнул Рушан.

– Серый ты совсем что-то.

– Не беспокойся за меня, командир. Я в порядке. Ты покупателя только мне найди. Покупатель нужен хороший.

– А ты не развоплотись у покупателя на глазах.

– Что ты, командир? Я еще не совсем мертвый.

– Надеюсь, – сказал Мешков. – Переодеваться не будешь?

Рушан улыбнулся. Его круглое восточное лицо вдруг посветлело, сделалось молодым и задорным.

– Я и так красивый.

Мешков подбросил на ладони белую таблетку.

– Может, примешь? Для поддержания товарного вида.

– Саид дал? – спросил Рушан.

Мешков кивнул.

– Для тяжелых случаев.

Рушан вздохнул и помрачнел.

– Нельзя. Обман получается.

– Дурак ты, Рушан Ибрагимович, – сказал Мешков. – Это для того, чтобы ты до места в кондиции добрался. О твоем состоянии транзитеры и так в курсе. А путь у них, извини, не близкий.

– Значит, командир, меня возьмут?

– Есть одно предложение…

– Какое?

– Кавшар тебе объяснит. Если ты согласишься, возьмет тебя в караван. А там уже – по назначению.

Рушан посмотрел на балок, на выглянувшую из окошка Анну Ивановну.

– Не камень, не предмет, да?

Мешков улыбнулся.

– На мой взгляд, куда лучше. Так берешь таблетку?

– Хорошо, командир.

Рушан взял белый кружок с ладони Мешкова.

– Под язык, – пояснил тот.

Рушан послушался совета. Несколько секунд он, не мигая, смотрел на собеседника, потом повел шеей, словно ему натер невидимый воротник. Морщины на лице его разошлись, кожа подтянулась, серый пепельный налет с нее пропал. Рушан перестал сутулиться, плечи его расправились. Из глаз исчезло то ли беспокойство, то ли тревожное ожидание плохих новостей.

– Ну, как? – спросил Мешков.

– Не знал бы, что не совсем живой, – сказал Рушан, прогнувшись назад, – подумал бы, что меня таблеткой с того света вернули, командир.

– А ты не хотел. Ладно, стой пока здесь.

Мешков двинулся через дорогу, но не успел сделать и трех шагов, как из вагончика высыпали Анна Ивановна с Верой и Серега с Кириллом.

– Готовы? – спросил Мешков.

– Алексей Александрович! – Серега развел руками, как бы подразумевая, что вопрос донельзя глупый.

– Не первый год замужем, – добавил Кирилл.

– Понятно.

Мешков оглядел свой контингент. Анна Ивановна набросила синюю куртку и подвязала голову платком. Смотрела сердито. Видимо, из-за Рушана. Что поделать, Анна? – мысленно произнес Мешков. Или так, или…

Вера поменяла сапоги на простенькие туфли. Кофта, джинсы, бант. В личике ее, в глазах жило нетерпение. Серега в тренировочных штанах и желтой ветровке прятал руки в карманах. Кирилл в наглухо застегнутой, длиннополой брезентовой куртке и тяжелых ботах походил на туриста. Или сталкера. Противогаза ему для законченности образа не хватало определенно. Впрочем, пирсинг и черно-зеленые волосы справлялись с образом и без противогаза.

– А товар ваш где? – спросил Мешков.

– Сейчас!

Серега подхватился и ускакал за бытовку. Вернулся с двумя объемными пакетами, в одном из которых бугрились пустые алюминиевые банки из-под пива и тоников. Вот же, подумал Мешков, от меня прячут. Что я, украду, что ли, их товар? Взрослые люди, вроде бы. Дети сущие.

– Все? – спросил он.

– Да, готовы, – кивнул Серега.

С пакетами он стал похож на покупателя, только что вышедшего из супермаркета.

– Становитесь рядом с Рушаном, – распорядился Мешков. – Я сейчас.

Он забежал в вагончик и, досадуя на то, что нет времени, прямо в обуви прошел за занавеску. Выволок рюкзак из-под лежака (в рюкзаке булькнул термос с борщом), потом, ощупав грубо сколоченные доски, надавил на одну, ослабил и вытолкнул из тайного углубления серебряный медальон с плоским зеленым камнем.

Вот так.

Медальон Мешков положил в карман, закинул рюкзак на плечо и, оглянувшись, не много ли наследил, выбрался на крыльцо, а затем широким шагом двинулся к стоящим у таблички не совсем живым людям. Или как их еще назвать? Не призраки же. Далеко им до призраков.

– Ну, что? – весело произнес Мешков. – Нанесем визит в другое пространство?

– А это будет другое пространство? – спросила Вера.

– А как же!

Мешков прошел к воротам. В десяти сантиметрах от воображаемой прямой между воротными столбами он остановился. Распахнутые сетчатые створки вязли в зарослях крапивы. Сквозь ячейки в нижней трети проросли стебли.

– Насколько я в курсе, – наклонился к девочке Кирилл, – в нашем случае образуется некая пограничная область, в которой происходит взаимопроникновение двух пространств. Но то, что с той стороны к нам являются не совсем люди, не подлежит сомнению.

– Там не люди? – показала пальчиком Вера в темноту за воротами выезда.

Она посмотрела на Анну Ивановну.

– Определенно, – сказала та.

– Кавшар, например, имеет кошачью голову, – проронил Кирилл. – Пернграсси и вовсе – морковка с тремя глазами.

– Морковка?

– Ты только не бойся, – успокоил Серега Веру. – Нам они сделать ничего не могут. Мы им вообще как бы… ну, до фонаря. У них транзитная остановка. Просто, так как люди… то есть, существа они торговые, то у нас с ними завязался небольшой бизнес.

Ветер прошелестел кронами, вызвал взволнованный шелест крапивы. Незнакомые, терпкие и соленые запахи нахлынули вдруг, закружили у ворот. Чужая земля и чужое море задышали из темноты.

– Ребята, тихо, – попросил Мешков.

Он шагнул вперед. Камешек скрипнул под ногой. Медальон в кармане нагрелся, тепло от него через ткань отдавало в бедро. Тьма за воротами сгустилась, но фонарь на столбе светил ярко, как в последний раз в жизни.

Мешков запрокинул голову. Небо было полно чудных звезд. Фонарный свет резал глаза. Мешков зажмурился и сделал еще шаг.

Теплый воздух обдул ему лицо. За спиной ахнула Вера. Асфальт под ногами сменился мелким песком – он чувствовался через подошвы.

Хорошо.

Мешков открыл глаза. Прямо напротив него стоял Кавшар. Кавшар был тонкий и высокий. Слишком тонкий для человека. Выше Мешкова, наверное, на ладонь. Худое тело, покрытое синеватой шерстью, был завернуто в цветастый халат. На длинных руках и ногах позвякивали серебряные кольца. С большой кошачьей головы смотрели на Мешкова большие зеленые глаза с широко разведенными вертикальными зрачками.

– Друуг!

Кавшар растягивал слова, как будто мяукал.

– Здравствуй, Кавшар, – сказал Мешков.

Он пожал человекокоту тонкую костистую лапу.

– Все в поря-ядке? – спросил Кавшар.

Уши его подрагивали, глаза смотрели, не отрываясь.

– Все хорошо, – сказал Мешков.

– Вы здесь застря-яли, – сказал Кавшар. – Печа-ально. Карма-ан. Изна-аночная сторона. Договор в си-иле?

– В силе.

– Ра-ад.

– Я тоже, – сказал Мешков.

Кавшар шевельнул розовым носом.

– У тебя-я новый жиле-ец?

Мешков оглянулся на своих подопечных. Взглядом тут же выделил Веру.

– Да. Ребенок. Девочка.

– Вкусно па-ахнет.

– Возможно, ее еще найдут.

Человекокот приоткрыл пасть в улыбке.

– Когда лю-юди попадают в карма-ан, вернутся в жи-изнь почти невероя-ятно. Прости, что говорю тако-ое.

Мешков пожал плечами.

– Не первый раз говоришь, мой друг.

– Знаю-зна-аю, – Кавшар махнул лапой, признавая за собой такой грешок. – Пусть подойдут.

– Ребята, – повернул голову Мешков, – подойдите.

Обитатели двух бытовок двинулись к воротам.

– Ух, ты! Человек-кот! – громко сказала Вера.

Анна Ивановна одернула ее, что-то неслышно сказав.

– Но это же удивительно, – произнесла девочка.

– Он все понимает, – сказала Анна Ивановна.

– Хотя и человек-кот, – добавил Серега.

Шуршали пакеты. Постукивал о железную клепку карабин у Кирилла на портупее. Рушан встал справа от Мешкова, остальные – слева. Склонив набок кошачью голову, Кавшар некоторое время изучал подошедших.

– Серге-ей, Кирилл, – произнес он, – вас ждет Пуасс.

– Понятно, – шмыгнул носом Серега.

– Расчет по договоренности.

– Ага.

– Для Кирилла есть специа-альное предложение.

– Это через меня, – сказал Мешков.

– Сначала предложение делается напряму-ую, – улыбнулся Кавшар. – С вами, Алексей, разговор на сле-едующем этапе.

– Вы че, Кирюху, забираете? – вскинулся Серега. – Вы смотрите!

– Это только предложе-ение.

– Меня с ним! – выдвинулся вперед Серега. – Он – кореш мой. Он без меня никуда. Пропадет!

Кавшар зажмурился.

– На вас пока нет предложе-ений.

– Да как так-то?

– Так.

– Да блин!

Серега сердито тряхнул пакетами.

– Серый, не бузи, – сказал Мешков.

Кавшар присел перед Верой.

– Как тебя зову-ут? – спросил он.

– Вера, – сказала девочка.

– Ты – храбрый челове-ек?

Вера пожала плечами.

– Не знаю. Дядя Рушан сказал, что да. А вас можно погладить?

– Что?

На морде человекокота, повернувшейся к Мешкову, на мгновение проступило выражение крайнего удивления.

– Погладить, – Мешков провел рукой по воздуху.

– Ах, это! – Кавшар приблизил голову. – Пожалуйста. Только недолго.

– Я чуть-чуть, – предупредила Вера.

Она без боязни запустила пальцы в короткую шерсть Кавшара над глазами и провела ладонью между ушами. Сначала неуверенно, потом так, как будто делала это всегда. Мешков подумал, что у Веры дома был кот. Или она о нем мечтала. После нескольких поглаживаний Кавшар неожиданно для всех довольно уркнул.

– Простите.

Человекокот выпрямился. Вид у него был смущенный.

– У нас нет привычки… Мы не да-аем себя гла-адить, – объяснил он. – Обычно. Но это очень…

– Приятно, – подсказал Мешков.

– Да.

– Я могу еще, – протянула руку Вера.

– И мы можем, – сказал Серега.

В глазах Кавшара мелькнуло желание, но он усилием воли подавил его в себе.

– Нет, дума-аю, достаточно.

– Ну, что, – спросил Мешков, – мы идем?

– Сейчас.

Кавшар шевельнул усами, потом прошел в конец короткого строя, к Кириллу. Тонкая лапа его обзавелась коготками.

– Стоим, не дерга-аемся.

Один из коготков человекокота чиркнул по щеке Кирилла, оставляя после себя красную линию царапины.

– Да-альше.

Кавшар перешел к Сереге. Красная полоска украсила и его щеку. Через минуту оцарапаны были все.

– И совсем не больно, – сказала Вера.

– Я ста-арался, – улыбнулся Кавшар. – Теперь – прошу!

Он сделал неуловимый жест, и участок дороги, обочина и темнота за воротами раздвинулись, как занавес. Глазам Мешкова и всех остальных предстала каменистая равнина, усеянная разноцветными шатрами, словно диковинными грибами после дождя. На двух и четырех конечностях ходили замотанные в тряпки существа. Звенели голоса.

В загонах перетаптывались и тянули морщинистые морды странные животные, похожие одновременно на верблюдов и слонов. Кто-то взревывал, кто-то фыркал. Пряные и соленые запахи, которые уловил Мешков изначально, перебивались то ароматами благовоний, то каким-то тошнотворным амбре.

Висел кружок солнца. Группами стояли деревья с чудными кронами, тонкие, прямые и как будто в ворохе перьев. Далеко впереди поднимался горный хребет, отроги его имели фиолетовые оттенки. В стороне от шатров теснились фургоны о четырех и шести колесах, покрытые то ли кожей, то ли мелкоячеистой чешуей. Горели костры, готовилась еда. У костров сидели маленькие существа, похожие на лемуров в складчатых одеяниях, и переговаривались на непонятном, журчащем языке.

– Много вас сегодня, – сказал Мешков.

– Беженцы, – вздохнул Кавшар. – Мы им помога-аем. Не все и не везде идет так хорошо, как хочется.

– Они как, как мои? – спросил Мешков. – Потерялись?

– О, нет, шигаррины вполне живые. Потерялся их мир.

– Такое возможно?

Кавшар пожал плечами.

– Зна-ачит, – обернулся он, – Сергей, Кирилл, Пуасс – там, – человекокот показал лапой на зеленый шатер неподалеку. – Анна, Вера – гуляйте, где хотите. Из-за моей ме-етки вас не тронут. Но все же будьте осторо-ожны.

– Ура! – крикнула Вера. – Теть Аня, пойдем к лемурчикам!

Она потянула Анну Ивановну в сторону костров и фургонов. Мир, открывшийся за воротами, девочка восприняла совершенно спокойно. Для нее это было приключение. Кавшар проводил девочку и женщину, бредущую за ней, долгим взглядом. Существа, снующие между шатрами по своим делам, расступались перед ними, давая пройти. Некоторые кланялись, некоторые норовили коснуться.

– А здесь дают представления? – слышался звонкий голос Веры. – Я бы посмотрела.

Анна Ивановна что-то невнятно ответила.

– Ну и что? – возразила девочка. – Я им мешать не буду! Ой, простите.

Ветерок взбил перья на деревьях.

– Веру я тебе пока не отдам, – сказал Мешков.

– Что? – Кавшар с видимым трудом отвлекся от Веры.

– Не отдам, – повторил Мешков.

Человекокот улыбнулся.

– Алексей, Рушан, идите за мно-ой.

Мимо него проскочили Серега и Кирилл. Банки в пакете брякнули о каменный столбик.

– Алексей Александрович, мы потом погуляем здесь, хорошо? – бросил на бегу Серега. – Ну, присмотрим еще за кое-кем.

Межпространственный бизнесмен и спасатель!

– Хорошо, – сказал Мешков.

– Ну-ка, расступитесь!

Оказавшись в цветастой толпе, Серега вздернул пакеты выше головы и вместе с Кириллом пропал за одним из шатров.

– Пошли.

Мешков взял Рушана под локоть и двинулся следом за Кавшаром. Кавшар ступал, не оборачиваясь. Шуршал песок. Хлопало крашеное полотно. Непонятные существа, завернутые в подобие тог, сидели на камнях. «Верблюд» из загона вытянул морщинистую морду и чуть не поймал Мешкова за рукав вывернутыми губами. От гомона, визгов, рыков, клекота и лопотания хотелось на время лишиться слуха.

– Сюда, – Кавшар отогнул полог и пропустил гостей вперед.

В шатре караванщика было просторно. Мебели – минимум. Друг напротив друга стояли две деревянные скамьи. Между ними помещался небольшой стол.

Еще две скамьи были вкопаны слева и справа перпендикулярно первым двум скамьям. На них сидела немногочисленные то ли слуги, то ли родственники человекокота. Замотанные в белое по горло, в то и по глаза, они на памяти Мешкова ни разу не проронили ни слова. Возможно, это были жены Кавшара. Спрашивать было неудобно. Все-таки он не Вера с ее детской непосредственностью. С распорки в центре шатра светил пойманный в металлический обруч шар зеленоватого огня.

– Садитесь.

Кавшар указал на скамью, а сам легко расположился напротив, растянувшись во всю длину скамеечной поверхности. Одна из замотанных фигур тут же выложила перед ним блюдо с темно-синими ягодами, другая поставила три серебряных бокала. Появился и стеклянный кувшин, наполненный прозрачной жидкостью.

– Пе-ервое, – сказал Кавшар, когда Мешков с Рушаном опустились на скамью. – Ты! – Он показал на Рушана.

Рушан прижал ладонь к сердцу.

– Я слушаю.

– Предложе-ение одно. Ахетам нужен гиффат-ойель.

– Кто?

Кавшар сузил зрачки.

– По ва-ашему, дух дома. Или хранитель дома.

– Домовой? – уточнил Мешков.

Человекокот кивнул.

– В нетелесной форме. Согла-асны?

Рушан взглянул на Мешкова и улыбнулся во все свои железные зубы.

– Как аджина, как домовой – я готов. Это лучше. Это не предмет, не дерево, не камень. Да, быть аджиной мне подходит.

– Алексей?

– Рушан Ибрагимович свое мнение высказал, – произнес Мешков. – Я могу только согласиться. Это хороший выбор.

– Замеча-ательно.

Кавшар поднялся и медленно, с кошачьей грацией прошел к ларцу в глубине шатра.

– На ахетской территории мы будем где-то через пять эгинов, – проговорил он, присев у ларца. – Это где-то три ваших недели. Но эти три недели новому хранителю придется ехать в мекаре. Никак ина-аче.

Он достал сферический сосуд зеленого стекла с тонким основанием и узким горлышком.

– В бутылке? – уточнил Рушан.

– В мека-аре, – повторил человекокот. – Ты как бы уснешь на это вре-емя.

– Я…

– Не-ет?

– Если по другому нельзя…

– Нельзя. Но я обещаю и тебе, и Алексею, что сдержу свое сло-ово.

– Хорошо, – решился Рушан.

– Алексей, ты не против? – спросил Мешкова Кавшар.

Мешков пожал плечами.

– Ты меня еще не обманывал, Кавшар.

Человекокот кивнул.

– Так будет и да-альше.

Он встал у распорки. Горловина мекара с негромких хлопком была освобождена от пробки.

– Подойди, – сказал Рушану Кавшар.

Рушан поднялся, прошел мимо неподвижных, закутанных в белое свидетелей, извинительно прикладывая руку к груди.

– Что делать? – встал он перед караванщиком.

– Ничего.

Кавшар взглянул на Рушана, что-то вычертил коготком у того на лбу и на несколько секунд прикрыл глаза.

– Ты готов? – спросил он.

– Да, – ответил Рушан.

Кавшар что-то прошипел, щелкнул пальцами, и Рушан вдруг осыпался серой пылью на землю. Десяток искорок закружился в воздухе на том месте, где он только что стоял. То ли слуги, то ли жены Кавшара синхронно закланялись, молитвенно сложив лапы. Кавшар подставил сосуд, и искорки, как будто только этого и ждали, устремились в горловину. Мекар засветился, потом погас. Человекокот встряхнул его и уложил в ларец. Стукнула резная крышка.

– Все? – спросил Мешков.

– С ним все, – сказал Кавшар и снова растянулся на скамье. – Угощайся.

Он кивнул на ягоды на блюде.

– Спасибо.

Мешков из вежливости скрутил одну ягоду с грозди. Ягода оказалась похожа на подгнившую виноградную. Вкус был так себе.

– Хочешь поговорить обо мне? – улыбнулся он Кавшару.

Человекокот фыркнул.

– Нет. Разгово-ор будет о другом. – Он царапнул подлокотник. – Мы долго теперь не уви-идимся.

– Почему?

– Ашшуф, Алексей.

– Что за ашшуф?

– Ашшуф – это возмущение пространства. Воздействие. Изнанка изна-анки. Тьма.

Мешков потер лоб.

– Ничего не понимаю. Какая тьма?

– Самая настоящая, – сказал Кавшар. – Холод. Смерть. Ходить караванами какое-то время будет небезопа-асно.

– И сколько это продлится?

Человекокот отмахнулся от вопроса лапой.

– Не о том думаешь, Алексей. Думай о том, чем грозит ашшуф месту, где ты находишься.

– И чем?

Кавшар задумался.

– Всякое может быть, – сказал он после минутного молчания. – Необычное. Темное. Злое. Это ашшуф. Сквозь границы пространств, особенно через такие истончившиеся, как здесь, стенки, будет стремиться пролезть всякое.

Всякое, подумал Мешков.

– И что мне делать? – спросил он.

– Лучше всего уйти.

– Куда? С вами?

Кавшар качнул головой.

– Нет, мы не сможем вас взять. Разве что только девочку.

– Нет.

– Ты спасешь ее.

– Она еще может найтись здесь.

Кавшар сел на скамье.

– Сколько твоих челове-ек нашлись, Алексей, за то время, что ты присматриваешь за местом?

Мешков поиграл желваками.

– Ни одного.

– Вот видишь.

– Это ни о чем не говорит! – разозлился Мешков. – И идти нам некуда. Я, конечно, могу вернуться к себе в квартиру, один, мне есть, куда, но остальные… Нет, своих я ни за что не брошу.

Человекокот согласно кивнул.

– Тогда у вас одна возможность, Алексей. Всем вместе защищать свою те-ерриторию изо всех сил.

– Хорошо, – кивнул Мешков. – Дадите какое-нибудь оружие?

Кавшар улыбнулся.

– Немногие решаются противостоять порождениям ашшуфа. Ты – сме-елый человек. Есть хорошие мечи.

– Мечи?

– Что тебя удивляет?

Мешков вздохнул.

– Спасибо, конечно, за предложение. Мечи – это круто. Нет слов. Но с мечами у нас, боюсь, никто обращаться не умеет.

Кавшар сделал легкий жест лапой, и несколько белых фигур встали и беззвучно вышли из шатра.

– Это особенные мечи, Алексей, – сказал он. – Все, что для них нужно, нахо-одится у тебя здесь. – Коготок царапнул куртку Мешкова в районе сердца. – Мастерство владения ими идет отсюда.

– И как это работает?

– Если ты храбр, уверен в себе и знаешь, для чего сражаешься, меч оживет в твоей руке.

– Сказка какая-то.

Кавшар поднялся.

– Не сказка. Изна-анка. Здесь все не совсем так, как ты привык. Разве караваны между пространствами у тебя в мире возможны?

– Нет, но…

– Достаточно одного «нет».

Подручные Кавшара вернулись, и тот принял от них увесистый сверток темной, выделанной кожи, перетянутый бечевой с обоих концов.

– Смотри.

Человекокот положил сверток на стол, развязал бечеву и развернул кожу. Один за другим на свет появились короткие, сантиметров пятидесяти в длину, мечи. Простые, в обмотке из ремней рукояти, синеватый металл клинка, прямая гарда – если Мешков правильно помнил, как называлась перекладина, призванная защитить руку от удара чужого меча или от соскальзывания на лезвие своего. На круглом навершии каждого меча был выдавлен знак, то ли лист, то ли лепесток пламени. Последним, как будто из отнорка или специального кармашка, выпал кинжал того же синеватого металла, но с навершием из ограненного голубого камня.

Четыре меча, один кинжал.

– Это все мне? – спросил Мешков.

– Каждому. Кинжал дай де-евочке.

– Хорошо.

– Бери.

Пока Мешков увязывал сверток обратно, Кавшар ходил вокруг скамеек. Его, похоже, что-то беспокоило. Несколько раз он брался расчесывать когтями горло и, фыркая, отнимал лапу, когда, видимо, переходил границу в своем усердии.

– Алексей…

Мешков взял сверток под мышку.

– Мне бы еще ножны, – сказал он, когда пауза после обращения Кавшара стала слишком длинной.

– Ножен нет. Ножны не нужны.

– Порежемся же.

– Ножен нет, – повторил человекокот. – Могу дать еще один меч.

Мешков вздохнул и кивнул, подумав, что лишний меч ему не помешает. Ашшуф, судя по всему, какая-то страшная гадость. Возможно, мечи и не понадобятся, и территорию гаражей ашшуф минует. Было бы хорошо. Но пять мечей – не четыре. Можно взять в обе руки. Человек с мечами в двух руках неимоверно крут. И неимоверно страшен. Даже для себя самого.

– Давай.

Одна из фигур в белом поднялась и бесшумно вышла за полог, наружу.

– Я вот что хочу сказать, – встал рядом Кавшар. – Я сообщил Саиду, ты знаешь, он – хобрэ.

«Хобрэ» означало «сумасшедший».

– Он будет у тебя, как только сможет. Неделя. Пять дней. Может быть, четыре. Он поспешит.

– Зачем?

– Хочет помочь. Как дру-уг.

– Все так серьезно?

– Ашшуф вокруг. Ты разве не чувствуешь?

– Нет, – сказал Мешков.

Кавшар шевельнул ушами.

– Он ищет лазейки, чтобы прорваться.

– Куда, ко мне? К гаражам?

– В любой мир. С изна-анки. Он породил слуг и чудовищ. Возможно, они уже рыщут в твоем мире.

– Я понял, – сказал Мешков.

Фигура в белом принесла пятый меч. Кавшар взвесил его в лапах и передал гостю.

– Будь готов, – сказал он. – Ашшуф обязательно полезет к тебе в карма-ан. Может быть, даже сегодня ночью.

– А огнестрельного ничего нет? – с надеждой спросил Мешков.

У него был опыт обращения с оружием в армии. Небольшой, но опыт. И в караул он заступал со снаряженным АК. Вообще, с огнестрельным оружием Мешкову было бы спокойнее.

– Нет, – ответил Кавшар.

– А как я пойму…

– Я тебя есть медальон.

– По нему?

– Да. – Человекокот вдруг поднял лапу, призывая к молчанию.

Несколько секунд он к чему-то прислушивался, и шерсть его между ушами медленно вставала дыбом. Мешков прислушивался тоже, но уловил только биение земли в подошвы. Может, это оно? Ашшуф лезет?

– Все, – неожиданно сказал Кавшар, – мы снимаемся. Караван уходит.

Шерсть у него так и не улеглась. Усы, казалось, вибрировали. Зрачки то раширялись, то схлопывались в тонкую кривую.

– Сейчас?

– Очень опасно. Пора-а.

Подручные Кавшара, оказывается, уже снимали стенки шатра, скатывали ткань в рулоны, убирали шесты. Мимо Мешкова пронесли сундук. Куда-то пропали стол и лавки. Стоило оглянуться – везде уже шли торопливые сборы, все увязывалось, приторачивалось к бокам животных, грузилось в фургоны и какие-то диковинные кареты. Что-то просто бросалось в песок.

На территории, где только что было не протолкнуться от шатров, легких построек, караванщиков, торговцев, животных и шигарринов, стало пустовато.

Куда все девалось?

– Прости, – произнес человекокот. – Будь остро-ожен.

Он коснулся плеча Мешкова, царапнул по рукаву куртки коготком, выражая свое участие, и пропал. Чужое солнце в небе потускнело, краски, будто жизнь, начали покидать каменистую равнину.

В уголке. Прядилов

Сколько себя помнил, голоса Прядилов слышал всегда. А помнил себя Прядилов лет с пяти. Так, чтобы явственно.

Первое проявление необыкновенного слуха было такое: он сидел на табурете, который был слишком высок для него, пятилетнего. Что-то праздновали, и его посадили за общий стол. То ли дядя посадил, то ли дед, это уже выветрилось. Да и не важно. Тарелки ему не дали. Еды, соответственно, в тарелку не положили. И все, что ему, ребенку, оставалось делать, это смотреть на застолье снизу вверх, цепляясь за край стола маленькими пальчиками.

Все равно было интересно, и общее настроение праздника шебуршало в груди.

Играл магнитофон. «Не зная горя, горя, горя…». Шумели голоса. Веселые. Визгливые. Пьяные. Постукивали вилки и ложки. Звенели рюмки и бокалы, взлетали руки, в поле зрения маленького Прядилова, попадали то мама, оглаживающая его голову, то какой-то мужчина, вздымающийся над столом с тостом или пожеланием, очень веселый и с вздыбленной шевелюрой. Каждый раз, натыкаясь на Прядилова взглядом, он ему подмигивал. Мол, парень, не дрейфь.

Потом кто-то сказал: «Посмотри вверх, Саша».

Прямо у Прядилова в голове. А он был Саша, и обращались, конечно, к нему. Он это сразу понял.

И задрал голову.

Вверху был потолок. И люстра. И ничего больше. Дальше потолок поплыл, потому что Прядилов стал падать спиной назад. Ничего удивительного. С табурета легко упасть, если прогнуться и наблюдать, какие дела идут на потолке.

Хлоп!

«…мотив знакомый, даже старый…».

– Что ты делаешь? – мама вздернула его с пола. – Ушибся? Тебе же сказали: не вертись, сиди смирно!

Больно не было. Было странно.

– Мне сказали посмотреть вверх, – объяснил Прядилов.

– Кто тебе сказал? Что ты врешь? Я же рядом! Ты просто избаловался!

Мама отвела Прядилова в комнату и оставила там.

– Все, ложись спать, – недовольно объявила она маленькому Саше. – И не смей выходить из комнаты.

Щелкнул выключатель.

Прядилов, конечно, поплакал, но потом разделся и лег в свою кровать. Он был послушный мальчик. Застолье звучало через тонкие стены комнаты, начались танцы, и, казалось, весь дом покачивается в такт музыке. «Листья жгут, листья жгут…».

Прядилов закрыл глаза и уже в сладкой дреме услышал тот же голос, что просил его посмотреть вверх.

– Молодец.

Таков был первый раз.

Дальше голоса к Прядилову стали приходить разные, тихие и вкрадчивые, громкие и способные оглушить и дезориентировать, мужские, женские, детские, насмешливые и участливые. Они рассказывали ему истории, делились тем, что он не понимал, нашептывали про людей, знакомых и незнакомых, всякие гнусности, а еще советовали, что маленькому Прядилову делать.

Они убеждали, что все их шалости – только для общего веселья.

– Все обхохочутся, Саша, – уверял его один голос. – Это очень смешно.

И маленький Прядилов незаметно прятал маленькие, но важные предметы – монетки, бумажки, ключи, расчески, прищепки, гвозди, таблетки, тюбики, бигуди и крохотную круглую коробочку вьетнамского бальзама. Когда ты знаешь, где что находится, бестолковые метания домашних по квартире действительно выглядят забавными. Можно фыркать и наблюдать. И веселиться про себя.

Крики взлетали к потолку.

– Где? Где ключ? Только что был здесь! Я вас спрашиваю!

– А мои очки?

– Здесь была записка с телефоном Бойковой…

Впрочем, глаз у мамы был острый, и она быстро раскрыла, кто является виновником пропажи вещей буквально из-под носа. Да и что пятилетний Прядилов знал о скрытности и конспирации? Ничего.

– Что ты делаешь? – мамин крик поймал маленького Сашу за воровством маникюрных ножниц. – Ну-ка, иди сюда!

Несколько часов после экзекуции у Прядилова горели уши и болела попа. Голос в голове заливался смехом.

Смешно!

– Это не я! – кричал Прядилов. – Мамочка, это голос!

Родительница слушать ни о каком незримом помощнике, нашептывающем сыну, не хотела.

– Не выдумывай! А если он тебе скажет в окно выпрыгнуть, выпрыгнешь?

Она выкрутила Прядилову ухо.

– Ай-яй-яй!

День или два после этого маленький Саша не слышал никаких голосов. Он был на них зол, и, возможно, поэтому они остерегались появляться. Но когда воспоминания о взбучке, устроенной матерью, затерлись, когда новые дни принесли новые игры и новые радости беззаботного детства, голоса оказались тут как тут.

– Саша, – проникновенно сказал другой, новый голос, – а твоя мама – дрянь.

– Нет! – закричал Прядилов. – Мама – хорошая! Не смей!

– Мы можем сделать ей больно. Это смешно.

– Нет!

– Ну, хорошо, хорошо, – миролюбиво зазвучал голос. – Давай подшутим над дедом. Нет возражений?

Дедушка Витя, после того, как умерла бабушка Уля, переселился жить к Прядиловым, хотя у него был свой дом где-то под Псковом. В двухкомнатной квартире Прядиловых его, конечно, положили в комнату к Саше, хотя, наверное, ему, как взрослому, было бы лучше со взрослыми. Еще дедушка храпел, мешал Саше играть и почему-то считал нужным читать внуку газетные статьи вслух.

О решениях партии, о трудовых подвигах, о попытках империалистов поработить весь мир.

Подшутить над ним было бы замечательно.

У дедушки Вити был целый пакет лекарств, потому что у него были ранения и контузия в войну, а еще много болячек, которые требовали, чтобы их своевременно утихомиривали. У него было что-то с желудком, с желчным пузырем, с левой ногой, сердцем, глазами и легкими. Иногда от дедушки воняло, как из туалета. Маленькому Саше он казался большим и лишним.

Зачем он вообще?

– Вот что, – сказал голос, – давай поможем дедушке с его болячками? Если он вылечится, он уедет к себе в дом.

Прядилову только этого и хотелось.

– А как? – спросил он.

– Я понимаю в этом лучше докторов, – сказал голос. – Они лечат не теми таблетками. Их надо поменять. Из одного пузырька добавить в другой. Но немного, одну-две. Все равно таблетки похожи. Никто ничего не заметит, а ты дедушку спасешь!

– Точно спасу?

– Поверь, хуже не будет.

Маленький Прядилов поверил. А дедушка действительно через неделю покинул его комнату – его отвезли в больницу. Язвенная болезнь в стадии обострения и гипертония, что бы это ни значило.

По мере взросления Прядилова, казалось, взрослели и голоса. Они уже не спорили друг с другом и не давали глупых советов. Идиотские шутки больше не звенели в его голове. Часть голосов пропала.

Прядилов пошел в первый класс.

В школе он был сам по себе. Дружить у него ни с кем не получалось, потому что голоса сразу сообщали ему, какой гадкий человек стремится быть его приятелем. Один любил ковырять в носу, а потом ел свои козявки. Другой был слишком умный. У третьего родители ругались каждый день. Четвертый не мог дать ничего полезного, кроме марок страны Джибути.

– Тебе никто не нужен, Саня, – нашептывали голоса. – Тебе будет лучше, если ты будешь один.

– А девочки? – с обидой спросил Прядилов.

Ему нравилась Инна Свиблова, сидевшая от него через парту. У нее была тугая коса и большие глаза, в которые хотелось смотреть, не замечая времени.

– Ну, девочки…

– Да!

– Они еще хуже, чем мальчики.

– Почему?

– Они думают по-другому.

– Как?

– Как бы чего отнять.

– Неправда!

– Пфф!

Другой голос, пришедший на смену предыдущему, сменил тактику.

– Хорошо, – сказал он. – Тебе же Инна нравится? Девочка через парту?

– Вовсе нет! – соврал Прядилов.

– Ну, мне-то… Я же у тебя в голове, – укорил его голос. – Мне ли не знать? Какие у тебя могут быть секреты, Саша? Нравится Инночка?

Пристыженный Прядилов кивнул.

– Да.

– Давай познакомимся с ней!

– Как?

– Как все знакомятся. Подойди на перемене и скажи, что она тебе нравится.

Прядилов покраснел.

– Так сразу я не могу.

– Ну, напиши записку.

– Какую?

– «Давай дружить», – сказал голос. – Устроит тебя такое предложение?

Прядилов кивнул.

– А дальше?

– А дальше скажешь, что это твоя записка.

– Только я лучше после школы скажу. Все пойдут по домам, а я догоню ее по дороге.

– Как знаешь.

Голос был покладист. Прядилов не знал еще, что тот устроит после уроков. Тихо следуя за своей избранницей, тащившей школьный ранец и мешочек со сменной обувью, Саша слушал последние наставления.

– Девочки любят смелых, – внушал голос. – Поэтому подходишь и сразу говоришь, что хочешь дружить!

– А если…

– Дергаешь за косу! Потом говоришь, что дружить с тобой – большая честь, потому что ты не простой мальчик, а особенный…

– Я не хочу…

– Девчонки ведутся на особенных, поверь мне.

Прядилов пнул камешек, отправляя его с тротуара на проезжую часть.

– Мне кажется, это не правильно.

– Ты сначала догони, а то уходит! – крикнул голос.

– Ой! Сейчас!

Прядилову пришлось пересечь улицу, а потом пробежать еще двадцать метров прежде, чем поравняться с девочкой.

– Эй! Стой! – крикнул он.

Ему показалось, что это он крикнул.

– Чего? – обернулась Инна.

В ее больших, безумно нравящихся Прядилову глазах застыло непонимание.

– Дура ты, вот чего! – заявил Прядилов. – Я дружить с тобой хочу! Это я тебе записку написал!

– Ну и дурак!

Инна повернулась к нему спиной и пошла прочь.

– Эй! А дружить? – опешил Прядилов.

– Я с дураками не дружу! – был ответ.

– А сама-то, сама?

Прядилов не выдержал, догнал Инну снова и толкнул ее в плечо. На что тут же получил по уху сменной обувью.

– Ты что? Драться? – воскликнул он. – Совсем с ума сошла?

Девочка показала ему язык.

– А если я тебе по лбу? – замахнулся Прядилов.

– Тебя тогда поймают и посадят в тюрьму! – пообещала Инна.

– Шлюха! Тварь! Ведьма! Гадина!

Колючие, злые и незнакомые слова посыпались из Саши, как из радиоприемника или телевизора.

– Задница! Уродина! Дерьмоедка!

– Дурак!

Инна покрутила пальчиком у виска и скрылась за дверью оказавшегося поблизости магазина.

– Видишь? – произнес голос в голове у Саши. – Они все такие. Но это ничего, ничего, ты главное слушай меня.

– А если я хочу с ней дружить? – чуть не заплакал Прядилов.

– У тебя будут девчонки получше! – заверил его голос. – Все захотят дружить с тобой. Надо только подрасти.

Прядилов шмыгнул носом.

– Обещаешь?

– А то!

К пятому классу за Сашей Прядиловым закрепилась репутация очень странного и скрытного ребенка. Он почти ни с кем не общался, но изредка мог кого-то отвести в сторонку и сказать такое, что его собеседник или заливался краской стыда, или вдруг бледнел, как полотно.

Девчонки от него шарахались, как от чумного, но взгляды их он притягивал все равно как магнит. По школе стали ходить слухи, что он слегка тронулся умом, а еще, что у него есть дар ясновидения. Тогда как раз прошла волна публикаций про людей с уникальными способностями. Про женщину, к которой липли металлические предметы. Про ребенка, от прикосновения которого загорались лампочки. Про индийских йогов, умудряющихся ходить по раскаленным углям.

Прядилов, правда, ничего сверхъестественного не демонстрировал, а те, кому повезло с ним пообщаться, предпочитали не раскрывать ни причину разговора, ни сам его факт. Слухам, впрочем, это не мешало множиться.

Тем более, что некоторые замечали, как Прядилов время от времени что-то неслышно шепчет, как будто ведя с кем-то невидимым беседу.

Как ни странно, у учителей он был на хорошем счету. Контрольные и диктанты писал на «хорошо» и «отлично». У доски отвечал, не плавая в предмете. А то, что взгляд у него при этом зачастую был отсутствующий, никого не беспокоило. Манера у мальчика отвечать такая.

Голоса менялись. Они рассказывали ему секреты окружающих его людей, они как-то видели их насквозь. В девятом классе голос указал ему на одноклассницу, симпатичную, тихую девушку.

– Хочешь ее?

Прядилов кивнул.

– Я… Я бы – да.

– Будет твоей, – сказал голос. – Придет, уйдет. Придет, уйдет. Потом повесится.

Прядилов побледнел.

– За… зачем? Из-за меня?

– Судьба, – прошипел голос.

– Я не хочу, – замотал головой Прядилов.

– Все умирают, идиот! – рассердился голос. – А вообще – забудь! Я решил тебе помочь, а ты уперся, как осел!

– Я не уперся. Я не хочу…

– Что ты вообще понимаешь о жизни, мальчишка! Слушай, слушай меня. Слушай. Забудь. Слушай. Все снова. Слушай.

– Я слушаю, – кивнул Прядилов.

Глаза его нашли одноклассницу, сидящую за партой в соседнем ряду. Девушка смотрела в учебник.

Красивая. Задумчивая. С уже оформившейся грудью.

– Хочешь ее? – спросил голос.

– Да, – сказал Прядилов.

– Подойдешь на перемене. Скажешь…

Голос прошептал несколько слов.

– И все? – спросил Прядилов.

– Ей именно это и нужно.

– А потом?

Голос вздохнул.

– Мне тебя что, всему учить? Найдете укромное место… Ты же хочешь убедиться, что я дам тебе все, о чем попросишь?

– Хочу.

– Значит, исполняй все, что я тебе говорю.

И голос не подвел его.

Буквально все, что он обещал, исполнялось. Девушки, первые деньги, солидные, крупные, первые нужные знакомства. У голоса были на него большие планы. К концу школы Прядилов стал владельцем небольшой двухкомнатной квартиры. Старушка отписала ее Прядилову за несколько слов, сказанных на слабо слышащее ухо.

Странно, казалось бы? А вот и нет.

Он приобрел славу человека, который может увидеть судьбу, направить на верный путь, помочь советом, который вытащит из трясины долгов и жизненных ситуаций, где, казалось бы, выход всего один – в могилу.

Правда, за все это Прядилов брал плату.

Необходимо было пожертвовать ему каплю своей крови. Укол иглой, и язык Прядилова сноровисто слизывал выступившую алую бусинку. Если дальше следовал кивок, капли было достаточно. Если глаза Прядилова тускнели, и он молчал, значит, дело требовало куда большей жертвы.

Курица, голубь, котенок, щенок.

Собственноручно.

Прядилов безошибочно чувствовал обман. Человек должен был расправиться с жертвой самостоятельно. И принести каплю жертвенной крови. Ее Прядилов тоже слизывал.

Потом ему стукнуло сорок. Тридцать пять лет он слушал голоса и служил им. Многого от него не требовалось – давать советы и брать плату. Помогать нужным людям и формировать странную сеть из зависимых от него просителей. Иногда он приходил в восторг от того, что достаточно одного звонка, одного слова, чтобы некий механизм пришел в движение, и уладилось одно или другое дело, появилась одна или другая вещь, чтобы женщины, как красивые куклы, послушно набились в каждую из четырех комнат его загородного дома.

Это, конечно, ах!

Иногда, впрочем, голоса требовали странного. Однажды Прядилов три часа стоял в поле под дождем, без зонта, в итальянском костюме, ночью. Один как перст. От него требовалось смотреть на небо, что в условиях непрекращающегося ливня было весьма затруднительно. Прядилов моргал, морщился, чувствовал, как сжимается кожа на черепе, но смотрел. Замерз страшно.

И все, ничего, ни слова благодарности.

Другой раз ему пришлось целый день сидеть на скамейке автобусной остановки, на которую его выгнал голос, и наблюдать, как через дорогу вокруг невысокого, в три этажа, дома возводят строительные леса. Он сидел без обеда с восьми утра до пяти часов вечера. Дважды ему порывались вызвать «скорую», кто-то из проходящих мимо обязательно спрашивал, как он себя чувствует и не случилось ли чего. Прядилов отвечал, как каркал. Он злился на добродушие людей. Какое им, к черту, дело?

Потом голос сказал ему: «Хватит, иди домой», и Прядилов поплелся домой, хотя мог спокойно вызвать такси или забрать один из своих автомобилей со стоянки. Два часа ковылял в тесных туфлях.

Третий раз, как раз на автомобиле, голос целую ночь гонял его на виадук дорожной развязки. Проехать, развернуться, проехать снова, свернуть, нырнуть под виадук, в очередной раз забраться наверх. Под светом фар вспыхивали указатели, в серую сплошную ленту растягивались полосы ограждения. «Еще, еще, еще!» – требовал голос. Прядилов послушно крутил рулевое колесо.

Очнулся утром. Оказалось, что съехал на обочину и так в автомобиле и заснул.

Много позже он, конечно, сопоставил.

Там, где он стоял в поле под дождем, через неделю молнией убило двух подростков. Дней через десять после того, как он посидел на лавочке, строительные леса обрушились, один человек погиб, двое получили серьезные травмы. На виадуке спустя две недели его ночного проката случилась авария с участием грузовой «газели» и трех пассажирских автомобилей. Три трупа.

Был ли он в этом виноват? Никаких железок, чтобы притянуть молнию, Прядилов не вбивал. Никаких гаек не откручивал. Никаких дорожных знаков с подъезда к виадуку не убирал. Я чист, совершенно чист, – сказал он себе.

И голос поддержал его.

– Это судьба.

– Я не виноват.

– Конечно, это необходимые жертвы.

– Но я не убивал, – сказал Прядилов.

И почувствовал улыбку внутри себя.

– У тебя еще будет такая возможность.

Возможность представилась через полгода после сорокалетия. Голос окреп. Голос приобрел властные и хищные нотки. У Прядилова то и дело возникало ощущение внутренней тесноты, как будто кто-то или что-то втискивается в него, заползает в голову, в тело, стараясь уместиться, раздвинуть, расширить «жилплощадь». У него стали сами по себе подергиваться руки и ноги, пальцем он чуть не выдавил себе глаз, а однажды до крови впился зубами в предплечье

– Эй! – закричал Прядилов на голос, зажимая рану.

Хорошо, случилось это в загородном доме, на закрытой веранде и когда Прядилов был один.

Капала кровь.

– Эй! Я не давал тебе власти надо мной!

Прядилов подскочил к раковине и включил воду, чтобы промыть место укуса.

– Ты всегда был мой! – грянуло в нем так, что Прядилов на несколько секунд зажмурился и приник к мойке.

– Я…

– Заткнись!

От рева в голове Прядилов сжался. Потом вскинулся. Ему показалось, нечто влезло ему между лопаток и ниже по позвоночнику, безжалостно, бестрепетно, остро. Продернулось, поворочалось и заняло все свободное место.

– Я дарю и караю! – вскипело в Прядилове.

– Но я же исполнял! – взвизгнул он.

– Это так. Я караю…

Боль, обрушившаяся на Прядилова, заставила его позабыть об укусе, о голосе, о своей человеческой сущности, обо всем. Разбив себе лоб, он упал на пол и задергался, ощущая себя комком оголенных нервов. Кажется, он кричал, но это никак не отражалось на том, что с ним происходило. Боль вспухала в Прядилове, как подрывы глубинных бомб, боль рвалась сквозь него ослепительными, колючими вспышками, и каждый новый удар ее был сильнее предыдущего. Хотя куда уж больше? Прядилов утратил способность связно мыслить, и все его существование превратилось в бесконечную агонию свернувшегося калачиком человечка. Ни холод пола, ни переливающаяся через край вода, ни прокушенный язык – ничего уже не имело значения. В короткие промежутки между приступами, в Прядилове билась всего одна мысль. Умереть. Хочу умереть. Пожалуйста. Пожалуйста, дайте мне умереть.

– Ты понял?

Боль оставила Прядилова также внезапно, как появилась. Он заморгал, страшась пошевелиться. В глазах все плыло. Свет из кухонного окна дробился на разномастные пятна.

– Ты понял?

– Понял! Понял! – энергично закивал Прядилов. – Я понял, – завозился на полу он. – Я весь ваш.

– Я дарю, – произнес голос.

– Что?

– Дарю.

Приподнявшийся Прядилов вновь рухнул на пол. Наслаждение родилось где-то в затылке и расползлось по всему его телу. Прядилова ласково подхватили и закачали невидимые волны удовольствия.

Ах!

В голове его замелькали странные картины: сплетающиеся тела, невозможно гибкие руки, гибкие ноги, хвосты; укусы, приносящие новую порцию эйфории; трава, стелющаяся под ветром, губы, глаза с вертикальными зрачками, зеленое, будто через светофильтр, солнце, радужные пятна, берег моря, волны, лижущие ступни, насекомое, щекотящее кожу перебором лапок; стук сердца, журчание воды, льющейся в иссохшее горло; тесные объятья, хруст костей, треск разрываемых мышц и позвоночника, великое освобождение из тюрьмы человеческого каркаса.

С каждой картиной удовольствие только нарастало, но приобретало оттенки, будоражащие, незнакомые, колкие.

Сладкие.

Последний всплеск наслаждения, болезненный до спазма, вздернул Прядилова вверх, усадил его и оставил, опустошенного, едва дышащего, в звенящей тишине смотреть на собственные руки.

Пальцы согнулись, разогнулись. Согнулись.

– Ты понял? – спросил голос.

– Да. Ты караешь и даришь! – крикнул Прядилов, чувствуя боль в языке.

– Верно. Кто ты?

Прядилов с трудом поднялся. Смыл слюну, слезы и сопли, заклеил рану на лбу, открыл слив в раковине и выключил воду. Что-то шевелилось внутри. Косматое, темное. Выглядывало через глаза Прядилова в мир.

– Я – твой слуга, – выдавил Прядилов.

По-другому мыслить он уже не мог.

– Верно.

Казалось бы, только и успел Прядилов, что моргнуть, а вот уже на нем новые брюки, рубашка, пиджак, кухня сменилась прихожей, ключ проворачивается в замке. Он куда-то идет? Идет?

– Вперед, – шепнул голос.

Отстучали под подошвами ступеньки крыльца, повинуясь сигналу с пульта, поехали вверх гаражные ворота. Прядилов прошагал по гравийной дорожке, ощущая, как тяжело, с заминкой, отзывается на его мысленные команды тело. Он казался себе пьяным, амебоподобным, совсем не соответствующим человеческому облику.

И опять случился провал.

Обнаружил Прядилов себя уже за рулем и после секундной заминки осознал, что находится на городской окраине, и, кажется, проехал через весь город.

– Здесь, – сказал голос.

Руки Прядилова сами выкрутили рулевое колесо. Автомобиль припарковался на полупустой площадке неподалеку от набережной. Темнел лес, река казалась стальной полосой, вплавленной в дальний берег. По фарватеру шло длинное судно. Лихтер? Самоходная баржа? Небо было хмурое.

Прядилов вышел, не совсем понимая, сделал он это самостоятельно или то существо, что сидело в нем, так распорядилось. Он направился к дому, стоящему в нескольких метрах от набережной, которая чуть дальше заканчивалась неровным спуском. Углом вывернулось кафе, Прядилов толкнул дверь и под звяканье колокольчика оказался внутри, в окружении столиков, у грязного витринного стекла.

Сонная девушка, вывернувшись из-за стойки, приняла у него заказ. Салат, бутерброд, который в кафе именовался сэндвичем, и кофе.

– Смотри, – сказал голос.

Прядилов повернул голову, всматриваясь сквозь витрину.

Две женщины сидели у спуска к реке на раскладных стульчиках, потом одна встала, вглядываясь то ли в берег, то ли в подступающие к воде заросли. Фигура ее была напряжена. Ветер трепал длинную красную куртку.

– Ваш заказ.

Девушка принесла кофе в небольшой чашке, блюдце с горкой зелени и сэндвич на салфетке. Прядилов расплатился. Женщина у спуска стала что-то наливать из термоса. Прядилов хлебнул кофе и целиком затолкал сэндвич в рот.

– Ты понимаешь? – спросил голос.

Прядилов, жуя, кивнул.

– Убить.

– Убить, – подтвердил голос.

Когда женщины сложили стульчики и со всем своим немудреным багажом двинулись прочь, Прядилов вышел из кафе и направился за ними, стараясь сохранять достаточную дистанцию, чтобы его не заподозрили в слежке.

Явление четвертое

– М-да.

Тесной группкой они стояли у ворот. Анна Ивановна обнимала Веру. Серега щупал карман. Кирилл подкидывал прихваченный с караванной стоянки камень, артефакт изнанки, чужого мира. Пустынный пейзаж растворился в темноте. Секунды держалась тонкая рыжеватая линия, как горизонт, обозначенный закатным солнцем, но скоро пропала и она.

– Что это вообще? – обернулся к Мешкову Серега. – Взяли и выпихнули! Как будто мы лишние!

Мешков не ответил, соображал. Фонарь над воротами мигнул.

– Какая-то хрень у них, похоже, случилась, – сказал Кирилл.

Он кинул камень в темноту. Камень звонко прокатился по невидимому асфальту.

– Мне сказали, что-то идет, – произнесла Вера.

Мешков кивнул.

– Ашшуф. Кавшар сказал: «Ашшуф».

– И что это? – спросил Серега.

Мешков пожал плечами.

– Что-то или кто-то. Не совсем дружелюбное. Возмущенное пространство. Тьма.

– Только вроде как живая, – задумчиво проговорил Кирилл.

– Так и чего? – завертел головой Серега, надеясь услышать пояснения. – Нам-то чего делать?

– Если пройдет стороной, то ничего, – сказал Мешков, вглядываясь во тьму. – Но не думаю, что пройдет. Это что-то серьезное.

– Ой, е!

Серега заметил меч в руке Мешкова и толкнул локтем Кирилла, показывая глазами на оружие.

– Алексей Александрович, а это у вас что? – спросил Кирилл, чуть отстраняясь и, на всякий случай, прикрывая собой Анну Ивановну с Верой.

– Где? – нахмурился Мешков.

– Кажется, у вас – меч.

– Меч? Ах, да. – Мешков вспомнил об оружии в руке и свертке под мышкой. – Это Кавшар дал.

– Вместо Рушана?

– Нет. Рушан… Рушан ушел, ребята.

Анна Ивановна горько вздохнула.

– И где я теперь помощника по кухне возьму?

– Я не могу, – сразу открестился Серега. – Я только поломаю все. У меня руки из одного места растут.

– И голова, – прибавил Кирилл.

– И голова, – бездумно повторил Серега. – Эй, Киря! – опомнился он тут же. – Голова у меня – как у всех!

Кирилл фыркнул.

– Я помогу, теть Аня, – сказала Вера.

Анна Ивановна огладила ее плечо.

– А дрова?

– Разберемся мы с вашими дровами, Анна Ивановна, – с раздражением заметил Мешков. – Ваши дрова – дело третье. Если не десятое. Ребята, вы ворота пока затворите. Мы теперь, считайте, на осадном положении.

– Пошли, «голова как у всех», – шагнул вперед Кирилл.

– Эй! – крикнул Серега, догоняя приятеля. – Я ведь и вломить могу.

– Можешь.

– Могу!

Левую створку взял Кирилл. Правая, где заросли крапивы были погуще, досталась Сереге. Потянули. Сетка задребезжала. Крапива легла, отдавая, казалось бы, приобретенную собственность.

– Ай! Ай!

Серега задрыгал ногами.

– Что? – привстала на цыпочки Вера.

– Жжется, зараза! Прям через трико!

Серега вытоптал мешающие ему стебли. Петли взвизгнули. Ворота, наконец, сошлись, отделяя гаражную территорию от всего остального мира.

– Там проволочка, – подсказал Мешков.

– Точно, – кивнул Кирилл, снимая проволоку, продетую в ячейки сетки и накинутую на поперечину, – сто процентов помогает против тьмы.

– Давай.

Серега завладел проволокой, просунул ее в отверстия наваренных уголков и закрутил проволочную петлю на несколько витков. Потом подергал, проверяя на прочность. Створки не раскрылись.

– Думаешь, устоит? – спросил Кирилл.

– Фиг знает.

Иронию Серега не просек.

Несколько секунд все смотрели в темноту за ограждением, на чуть колышущуюся массу деревьев, более темную, чем небо, на несколько огоньков справа, обозначающих далекую городскую высотку.

Ждали.

Чего только?

Мешкову вдруг подумалось, что одиннадцать гаражей и два, один над другим, балка, обнесенные сеткой-рабицей, закрепленной на столбах, мало похожи на крепость. Но все же… Деваться-то некуда. Стоят они на некоторой возвышенности, ворота закрыты, колонка с водой есть, свет есть (пока), ограждение какое-никакое первый напор, пожалуй, сдержит.

Защитники в наличии. Пять человек. Немного, конечно, но и не мало. Возможно, и Рушан Ибрагимович помог бы, но сожалеть об его отсутствии уже поздно.

Медальон в кармане брюк был холоден.

– Так, – сказал Мешков, – давайте все в балок.

– Ясно, – сказал Серега. – Запремся там?

– Нет. Пошли.

Такой же тесной группкой они двинулись от ворот. Покачивал провода ветер. Было сумрачно и холодно.

– Жалко, что мы ничего посмотреть не успели, – вздохнула по пути Вера. – Только у лемурчиков посидели.

– Их зовут шигаррины, – поправил ее Кирилл.

Мешков открыл дверь.

– Заходим.

Поднимаясь, шоркали ногами, тиранили коврик на ступеньке. Щелкнул выключатель, озарив кухню неярким светом.

– Так, ребята, не расходимся, – сказал Мешков, заметив, что Кирилл сразу направился за занавеску. – Кирилл!

– Я только куртку сниму, – пообещал Кирилл.

Он вышел из спальной половины через пять секунд, когда Анна Ивановна и Вера вновь заняли диванчик, а Серега привычно облюбовал место у телевизора.

– И куда мне? – спросил Кирилл, взлохматив свои черно-зеленые волосы.

– Стой пока, – сказал Мешков.

Он взял табурет, поставил перед собой, выложил на него сверток с мечами, лишний меч положил на стол.

– Вот что…

Нужные слова не находились. О чем говорить? Вам, не совсем живым ребятам, возможно, придется встать насмерть… Бред какой-то. С другой стороны, а что не бред? Изнанка? Гаражи? Караваны?

– В общем, – сказал он, – по изнанке идет какая-то гадость. Подбирается к нам. Имя ей – ашшуф. Кавшар не уточнил, что это, природное явление или какая-то деятельная сила, сказал, что тьма, но намерения у этой тьмы явно враждебные. Поэтому нам, возможно, придется защищать свою территорию.

Мешков повел плечами, посмотрел в глаза притихших обитателей вагончика.

– Предчувствия у меня не самые хорошие, – сказал он. – Если уж караван Кавшара в спешке снялся, то… Не знаю. Минует нас или не минует. Я бы готовился к самому худшему. Поэтому…

Мешков развязал сверток, скинул завернувшийся уголок. Металл заблестел под лампочкой.

– Ваще, – присвистнув, вытянувшись вверх со стула, Серега. – Это что, каждому по мечу, командир?

– Да, – кивнул Мешков.

– Вы серьезно? – спросил Кирилл.

Мешков пожал плечами.

– Ничего другого нет, Кирилл.

– Мы же не совсем живые, Алексей Александрович. Что нам эта тьма сможет сделать?

– Не знаю и знать не хочу, – ответил Мешков. – Но, видимо, лучше ее держать от себя подальше.

– Как будто меч от нее защитит.

– И этого я не знаю, Кирилл. Но это лучше, чем ничего. Как думаешь? – Взяв за лезвие, Мешков протянул меч Кириллу.

Тот принял оружие с гримасой сомнения.

– Из нас, конечно, мечники…

– Что ты понимаешь, Киря, в колбасных обрезках. – Серега привстал и растопырил пальцы в требовательном жесте. – А можно мне мой законный инструмент?

– Пожалуйста.

Мешков передал меч Сереге.

– Как большой нож, – вынес вердикт тот, взвесив меч в руке. – Ну, этот… каким еще джунгли рубят!

– Мачете, – подсказал Кирилл.

– Ага! Только не мачете.

Серега завертел меч перед глазами, как игрушку, полученную на день рождения. Щелкнул по лезвию пальцем, прищурил глаз на заточку.

– Нормально, – сказал он, поворачивая меч так и этак. – Простой, конечно, но удобный. Только туповатый. Че нам оружие незаточенное дают?

Свет лампочки отразился на клинке.

– Чтобы не порезался, – сказал Кирилл.

– Ага, порежешься тут!

Серега махнул мечом по воздуху. Металл сверкнул. Через секунду на колени Сереге упал отрезанный ус антенны.

– Ого! – сказала Анна Ивановна.

– Это че, я?

Обалдевший Серега подал обрезок Мешкову.

– Это не ты, это меч, – сказал Кирилл.

– Командир…

– Будьте осторожнее, – Мешков вернул ус, как будто лазерным лучом отделенный от антенны, обратно в руки Сереги. – Оружие явно не простое. Держите при себе постоянно.

– А ножен нет? – спросил Кирилл.

– Нет. Анна Ивановна…

– Я, – привстала женщина.

– Вам тоже.

Мешков подал меч Анне Ивановне.

– А мне-то к чему? – удивилась та.

Она даже подвинулась на диванчике от предложенного оружия.

– К тому, что теперь все здесь носят мечи, – сказал Мешков. – Это необходимость, а не каприз.

– Ох, Алексей…

Качнув головой, Анна Ивановна все же приняла меч и положила его на колени. Она разглядывала его с опаской.

– Вера… – Мешков достал кинжал. – Это тебе.

– А мне? – тут же вскинулся, отвлекаясь от своего меча, Серега.

– Больше нет.

Серега вытянул шею, разглядывая содержимое свертка на табурете.

– А что, один меч лишний?

– Запасной, – сказал Мешков.

Вера провела ладонью по полученному кинжалу.

– Он, похоже, старый.

– Прости, какой есть. Кавшар попросил отдать его тебе, – сказал Мешков.

– Немножко ржавый даже, – девочка колупнула металл ногтем. – Мне тоже с ним всюду ходить?

– Да.

– У нас бечевки есть целая катушка, – поднялась Анна Ивановна, – можно сообразить перевязь с петелькой, чтобы через плечо.

– Хорошо, – кивнул Мешков. – Только постойте пока.

Он еще раз оглядел всех, кто находился под его началом. Спокойный, какой-то равнодушный ко всему Кирилл, простроченный пирсингом. Щебутной, с бандитскими замашками Сергей. Анна Ивановна, взвалившая на себя готовку и уборку, женщина резкая, строгая, но добрая, на самом деле. Вера.

– Спать всем какое-то время придется в одном балке, – сказал он. – Анна Ивановна, Вера, вам придется переселиться вниз. Ходить по двое…

– Даже в туалет? – ухмыльнулся Серега.

– Даже в туалет, – кивнул Мешков. – Пока есть электричество, на мне и на Сергее с Кириллом – патрулирование территории.

– Я тоже могу, – сказала Анна Ивановна.

– Да, если что, вы подмените кого-нибудь. Обход по периметру – раз в час.

– Днем или ночью? – спросил Кирилл.

– Ночью. Днем и вечером, думаю, одного раза в течение четырех часов хватит. Но все равно старайтесь быть друг у друга на виду.

– Значит, не спим.

Мешков улыбнулся.

– Ребята, вы все-таки не совсем живые. Какой сон?

– Так мы ж четыре карточки взяли! – заявил Серега. – Так-то нам, Алексей Александрович, и трехразовое питание вовсе не обязательно, – с ехидцей произнес он.

– Как и одноразовое, – добавил Кирилл.

– Без питания вы тут долго не продержитесь, – заявила Анна Ивановна. – Только от питания в вас жизнь, считайте, и теплится.

– Ага, призрачного питания для призрачных людей.

– Вообще, – сказал Мешков, – вы же знаете: чем дольше поддерживается привычный порядок, еда, сон, уход за собой, тем дольше вы здесь… живете, что ли.

– Я бы сказал – сохраняемся, – озвучил свой вариант Кирилл.

– Поэтому… – Мешков сделал паузу, чтобы завладеть вниманием присутствующих. – Анна Ивановна – перебирайтесь. Ребята, достаньте, на всякий случай, керосиновые лампы из шкафа и заправьте их. Свечи еще. С мечами потренируйтесь управляться. Вера, из бытовки – не выходить.

Вера сделала большие глаза.

– Совсем?

– Максимум – прогулка под окном. Вообще, наружу – только с кем-то. Оружие – при себе, всегда при себе.

Мешкову хотелось, чтобы его беспокойство передалось всем остальным. Поэтому он повторялся.

– А вы? – спросила Вера.

– Я… – Мешков замялся. – Мне надо будет отлучиться ненадолго. Предупредить…

– Ночью?

Мешков бросил взгляд в окно.

– Это только кажется, что ночь, – сказал он. – Сейчас не больше девяти. Визит у нас скомканный получился.

– Но вы вернетесь?

Мешков вздохнул.

– Я бы не уходил, но мне нужно зайти домой. Обязательно. У меня жена там одна. Она волнуется.

– А разве вы… – Девочка умолкла.

– Что?

Вера покусала губу.

– Разве вы – живой? – выдохнула она.

Мешков задумался.

– Кажется, да. Я просто особенный. Да, особенный. Я нахожу потерявшихся и пристраиваю их, если они так и не найдутся.

– Как дядю Рушана? – спросила Вера.

– Да, как его. – Мешков встряхнулся. – Все, – он завернул запасной меч обратно в кожу и подал сверток Кириллу, – бросишь мне на койку. Я сейчас пройду по периметру и уйду. Вы сидите здесь. Думаю, полутора часов мне хватит, чтобы обернуться.

– Свой меч в город возьмете? – спросил Кирилл.

Мешков уставился на оружие, лежащее на столе.

– Меч.

– Ой, я вам сейчас петельку соображу! – сказала Анна Ивановна и двинулась к выходу из вагончика.

– Куда петельку-то? – повернулся Мешков.

– А чтоб под мышкой и незаметно, – ответила женщина.

Скрипнула дверь.

– Тетя Аня, я с вами! – выскочил из-за стола Серега.

По пути он своротил табурет и едва не проткнул Мешкова мечом.

– Осторожнее! – Мешков выгнулся, успел среагировать, и лезвие прошло в каком-то сантиметре от его живота.

– Виноват! Не привык!

Серега устремился за Анной Ивановной.

– Петельку! – фыркнул Мешков, слушая торопливый стук обуви по лестнице, ведущей в верхний балок.

– На самом деле, разумно, – сказал Кирилл, пропадая со свертком за занавеской. – Если полиция поймает с мечом…

– Да я его в целлофан могу завернуть, и все!

Кирилл появился и сел на диван рядом с Верой. Над головами заходили. Девочка подняла глаза, отслеживая перемещения Анны Ивановны и Сереги. Мешков охлопал куртку, проверил амулет в кармане – холодный, это хорошо – и засобирался к выходу.

– А рюкзак, ну, с термосом? – остановил его Кирилл.

– Черт!

Мешков не любил забывать. Он юркнул в спальную половину, выволок рюкзак с булькнувшим в термосе борщом и навьючил его на спину. А что там еще? В голове автоматически зашелестел подсчет. Спички, соль, сахар в непромокаемом пакете. Белье: трусы, рубашка. Две пары носков. Теплые трикотажные штаны и свитер. Складной нож. Кружка. Полкило крупы. Ах, да, кофе, три или четыре быстрорастворимых пакетика. Упаковка крекеров. Книжка мелкого формата, и почитать, и на растопку. Десять метров веревки. Рулончик туалетной бумаги. Вроде бы все. А, нет, аптечка, которую он использовал, кажется, всего один раз, когда содрал ноготь.

За боковой стенкой послышались шаги – охотники за бечевкой спускались вниз.

– А термос в сумке? – спохватилась Вера, когда Мешков вышел на кухню.

– Да, давай, – кивнул Мешков.

Девочка нагнулась, покопалась в сумке, стоящей у диванной боковины, достала термос и поболтала им в воздухе.

– Только он пустой.

Мешков повернулся и присел.

– Сунь во внешний кармашек.

– Так пустой же!

– Я буду проходить мимо колонки, наберу воды.

– Тогда ладно.

Вера загнала термос в узкий сетчатый кармашек. Мешков выпрямился. Хлопнула дверь. В помещение влетел Серега.

– Не пугаемся, свои!

Меч у него висел через плечо на желтой бечевке, охватившей гарду и накрученной на рукоять.

– Ну и темень там! – сообщил Серега. – Просто вот – задница!

Мешков бросил взгляд на Веру.

– Ты поосторожнее со словами, – сказал он.

– Так нормальное слово же!

– Грубое.

Серега развел руками.

– Ну, тогда там… Ашшуф! Нормально? Полный ашшуф!

– Ты посторонись, – Анна Ивановна подвинула Серегу так, что тому пришлось плюхнуться на стул у окна. – Так, Алексей, – она встала рядом с Мешковым, – давай уж мы тебе петельку…

– На шею.

– Такого юмора я не понимаю. Через плечо.

– Анна Ивановна, давайте поверх?

– Какое поверх? – Женщина решительно потянула полу Мешковской куртки. – Сымай давай, это быстро!

Пришлось вывернуть руку сначала из лямки рюкзака, потом – из рукава куртки. Все это сопровождалось сопением самого Мешкова, нетерпеливым покачиванием головы Анны Ивановны и любопытным мельтешением Веры, которая то бросалась помогать сдергивать застрявший рукав, то мерила петлю, налезет или не налезет.

– Ну-ка, сядь! – турнула и ее Анна Ивановна.

– Я же помочь!

Вера обиженно опустилась на диванный подлокотник. Кинжал ее выглядывал из кармана кофты. Мешков, наконец, освободил руку, а Анна Ивановна, как наградную ленту, перекинула бечевку через его плечо.

– Ну, вот.

Она отстранилась, разглядывая результат своих трудов. Видимо, смотрелось неплохо. Еще бы аксельбант, ни к селу ни к городу подумал Мешков.

– Эй, а меч? – подал со стола оружие Серега.

– Вот его как раз в петельку.

Анна Ивановна взяла меч, ловко окрутила его гарду бечевкой и наложила несколько витков на рукоять.

– Ну-ка!

«Яблоко» меча касалось подмышечной впадины. Но из-под полы куртки меч, кажется, не острием не «светил».

– Как тебе, Алексей? – спросила Анна Ивановна.

Мешков потоптался, прижимая руку, повел плечом.

– Ничего, нормально.

– А доставать? – спросила Вера.

Несносный ребенок! Мешков поморщился и сунул руку в рукав. Времени было мало. Не Раскольников же. В петельку, из петельки.

– Надо будет – достану.

– Нет-нет, Алексей, смотри, – Анна Ивановна потянула за бечеву. – Вот эту петельку сбросишь, и меч сам в руку ляжет.

– Понял.

– Ты повтори.

Мешков потянулся к мечу. Неудобство выявилось сразу.

– Тут только левой.

– Значит, сейчас перевесим, – наклонилась к перевязи Анна Ивановна.

– Нет! – решительно отодвинулся Мешков. – Хватит! Это после. Я и так опаздываю. А у меня еще обход. В руку возьму.

С помощью Веры, подперевшей рюкзак сзади, он накинул лямку, легко высвободил меч из петли и, обхватив рукоять, шагнул к двери.

– Вам все понятно? – обернулся он.

– Так че, стоим на страже, – сказал Серега и повернулся к телевизору.

Раздался щелчок кнопки. Экран телевизора осветился рябью. Кирилл кивнул, когда Мешков перевел на него взгляд. Вера отдала честь.

– Иди уже, – проворчала Анна Ивановна.

– Ну, ладно. Скоро вернусь, – Мешков постоял у двери. – Чайник можете вскипятить к приходу.

– Вскипятим.

– Ну…

– Ой, Алексей Александрович, постойте! – ожил Кирилл. – Сейчас!

Он пропал за занавеской. Несколько секунд слышалось, как он чем-то шуршит. Серега пытался приладить срезанный ус к антенне.

– Хоть бы новости…

– Вот! – Кирилл шагнул в кухню с тонким черным цилиндриком на ладони. – Вроде рабочий.

Он щелкнул пальцем по выпуклости цилиндрика сбоку, и пятно света вспыхнуло на стене рядом с Мешковым.

– Фонарь? Это кстати. Спасибо.

Мешков взял фонарик из руки Кирилла. Включил-выключил.

– Ну, все тогда, – сказал он. – Буду проходить мимо, посвечу в окно. Через полтора часа – ждите.

Дверь распахнулась в полукружье света, за которым густела тьма. Едва-едва проглядывали плоские крыши гаражей.

– Про воду не забудьте! – крикнула Вера.

– Я помню!

Мешков захлопнул дверь и шагнул с крыльца. На мгновение он чуть не повернул обратно, чтобы повторить, что оружие теперь обязательно (обязательно!) нужно держать при себе. Не расставаться даже ночью. Положить под подушку. Но потом одернул себя: все-таки взрослые люди, не маленькие, ну, кроме Веры, сообразят.

Он двинулся к воротам. В левой руке – фонарик, в правой – меч. Тот еще видок, наверное. Дурдом на прогулке так-то, если подумать. Два фонаря освещали дорогу от гаражей к выезду. Один фонарь периодически помаргивал. Другой окружил себя конусом света, словно отвечал только за небольшой участок возле столба, на котором был установлен. В пространстве между ними пролегал, копошился, жил сумрак.

Посвистывал ветер, позвякивала сетка, брякала закрученная Серегой проволока. Мешков поневоле ускорил шаг, перебираясь от света к свету. Мелькнул жестяной указатель. Воротные створки качнулись, словно кто-то снаружи попробовал их на прочность. Мешков включил фонарик.

Ничего. Никого. Крапива волновалась по обочинам.

Не доходя до ворот, Мешков повернул обратно к бытовкам, но пошел близко к сетке, вдоль нее, проверяя фонариком, есть ли прорехи и не стоит ли кто с другой стороны. Темнота раздавалась, раздвигалась, подсовывала глазам то пластиковую бочку, то разбитый ящик, то кусты, то целлофановый пакет.

Обогнув бытовки с тыльной стороны, Мешков честно дошагал до угла и повернул к гаражам и печи, на которой готовила Анна Ивановна. Фонарик подсвечивал ограждение. Ни разрывов, ни промятых и вывернутых секций. Медальон затихарился в кармане и не подавал признаков жизни.

Может, Кавшар перестраховался?

У колонки – обрезка трубы, выведенного вверх из торца крайнего гаража, Мешков остановился и стянул рюкзак. Меч – в землю, фонарик – в зубы. Он достал засунутый Верой термос, свинтил крышку и подставил под кран. Вентиль провернулся под пальцами. Труба пошипела, но через секунду-другую вода побежала в термос бодрой струйкой. Холодненькая. Так, это сделано. Завинтив крышку, Мешков убрал термос, положил фонарик на рюкзак, чтобы он светил на стену, и подставил под струю ладони.

Ах, хорошо! Он плеснул водой в лицо, ощущая ее колкость. Постоял так со стянутым холодом лицом, слизнул капли с губ, прислушался. Темнота обжимала, нависала, шелестела за оградой. К освещенному крыльцу вагончика и квадратному, полному электрического света окошку, казалось, надо перепрыгнуть через глубокую пропасть мрака. Необычно темно, конечно, но ладно.

Меч чуть светился в темноте.

Мешков экипировался снова, счистил землю с меча о штанину и двинулся к заасфальтированной площадке, через которую привел к гаражам Веру. В одном месте секция ограждения провисла, сваренный из тонких трубок каркас изогнулся наружу, и между столбом и каркасом с сеткой-рабицей образовалась приличных размеров щель. Мешков без рюкзака в нее спокойно пролезал.

С прорехой надо было что-то делать. Вряд ли тому, что именуется ашшуфом, дыра позволила бы проползти на площадку, но на всякий случай ее следовало перекрыть. Мало ли. Правда, если ашшуф – это некая аморфная масса или вообще черт-те что…

Ладно.

Мешков поморщился, скинул рюкзак и попробовал руками выправить каркас, но сделал только хуже – секция отошла и снизу, повиснув на последнем зажиме. Пришлось доставать веревку и стягивать ограждение и столб воедино. Получилось халтурно. Веревка белела как напоказ.

Тьфу! Временное решение.

Мешков плюнул и продолжил обход.

Свет фонарика то ложился под ноги, то упирался в сетку, то старался рассеять тьму снаружи. Ветер шелестел в зарослях, сквозь облачную темень нет-нет и проступал огрызок луны, тогда становилось чуть светлее. Чужого присутствия Мешков не чувствовал, хотя и останавливался, и прислушивался, сдерживая дыхание.

Ничего.

От площадки он вернулся к гаражам и, оставляя их по левую руку, двинулся к воротам. Мечом оказалось удобно проверять целостность ограждения. От легкого удара сетка звенела – дзонн, дзонн! Меч действительно слегка светился. Ячейки взблескивали под ним. Впереди показались ворота. Все? Мешков удивился, что весь обход уложился в десять минут. И это он еще по полминуты стоял в трех местах!

Он оглянулся на вагончики.

Дойти и попрощаться? Вроде бы уже попрощался. Сказать, что обошел периметр? А зачем, собственно? Убедиться, что у них все в порядке? Так вроде бы не время еще переживать. Нет, оборвал себя Мешков, они вполне самостоятельные. И я их не бросаю. Я еще вернусь.

Он скрутил проволоку с ворот, вышел, посветив вокруг, закрыл створку и накрутил проволоку обратно.

Все.

Тьма обступила Мешкова, и даже свет фонарика упирался в нее, как в стену, на расстоянии вытянутой руки.

До окраинных многоэтажек было не больше двух километров. По дороге – полчаса. Если срезать через холмы мимо свалки, то и в двадцать минут уложиться можно. Но по темноте Мешков ни за что не осмелился бы пойти коротким путем. А уж с непонятной угрозой в виде ашшуфа и подавно.

Ничего, полчаса туда, полчаса обратно, и еще полчаса у него будет, чтобы объясниться с Иркой.

Ирка поймет.

Мешков зашагал по дороге. От фонарика толка было немного, но, собственно, ему он и не требовался. Сколько раз хожено. Сначала поворот направо, потом длинный прямой отрезок, пологий подъем, затем снова поворот направо и в конце сто-сто пятьдесят метров влево. Там уже и микрорайон спальный выстроится – освещение, окна. И захочешь, мимо не пройдешь.

Асфальт под ногами служил надежным проводником. Меч под куртку Мешков убирать не стал, не хотелось возиться с петлей. Так и шел с мечом, прижимая его к бедру для незаметности. В голове почему-то вертелась фраза из мультфильма про суслика и хомяка: «И никого не встретил».

Он дошел до поворота.

Темнота была жуткой, необычной. К шелесту травы под ветром и потрескиванию невидимых ветвей примешивались иные звуки. То кто-то как будто проламывался сквозь кусты или молодые деревца и вдруг затихал метрах в трех. То слышался звон железа. То раздавалось рычание. А скоро Мешкову стало казаться, что одним с ним курсом, упорно прячась во тьме, идет еще кто-то.

Шумит, но не показывается.

Мешков несколько раз пытался подловить идущего, направляя фонарик на то место, где слышалось движение, но увидеть ему удавалось немногое: ограждение, обочину, заросли крапивы, землю. Дальше тьма стояла стеной.

После третьей безуспешной попытки Мешков плюнул на спутника, каким бы он ни был, кажущимся или реальным, и больше уже не останавливался. Весь прямой отрезок он отшагал, не поворачивая голову на звуки и не обращая внимания на соседство. Светил только себе под ноги.

На повороте по асфальту кто-то раскидал мебель. Она как будто вывалилась из фургона, перевозящего имущество. Тумбочка углом врезалась в ограждение. Перевернутый вверх ногами стол разбросал ящики. Шкаф рассыпался на составные части, выбросив на проезжую часть комья одежды. Неровным овалом лежали осколки разбитого зеркала. Мягкие детские игрушки казались пострадавшими в аварии. Тигр, собака, неведомые зверюшки обнимали асфальт.

Автомобиля поблизости видно не было. Мешков посветил на ограждение – ни следов шин, ни снесенной секции, если вдруг водитель потерял управление, и фургон вылетел с дороги во тьму.

Ничего.

Медальон неожиданно нагрелся. Даже ногой пришлось дернуть. Мешков невольно сжал пальцы на рукояти меча и обошел обломки, стараясь держаться от них на расстоянии. Где-то через двадцать метров у обочины он заметил сидящую то ли на ящике, то ли на чемодане человеческую фигуру.

При приближении Мешкова человек, мужчина, поднялся и развел руками, словно извиняясь за причиненные неудобства или за то, что вообще здесь находится.

– Извините…

Мешков остановился и посветил фонариком. Там, где пятно света касалось одежды или лица мужчины, ткань и кожа тут же теряли цвет и фактуру, шелушились и сыпались пеплом, открывая под собой сгустки мрака.

Холодея, Мешков отступил.

– Что ж вы так? – с укором произнес мужчина. – Подойдите.

– Зачем? – спросил Мешков.

– Мне помощь нужна.

Мешков посветил мужчине в лицо. Оно тут же потеряло человеческие черты, превратившись в темный овал.

– Нет, спасибо, – сказал Мешков.

– Не хотите? – грустно произнес мужчина.

– Вы, кажется, не человек.

– И что с того?

– Думаю, с вами опасно иметь дело.

Мешков взял правее, намереваясь обогнуть непонятное существо, и идти дальше. Светить на существо он не переставал.

– Эй, эй! – забеспокоился, закачался мужчина. – Это не по-людски! Так не делается! Тогда я иду к вам!

Он сделал широкий, невозможно широкий шаг, в одно мгновение оказываясь в полуметре от Мешкова. Его правая рука, распадаясь в кисти на гибкие, сегментированные отростки, выстрелила не ожидающему этого человеку в лицо. И, возможно, в этом движении был запланированный конец, превращение живого Мешкова в Мешкова мертвого, только отростки, не добрав каких-то миллиметров, вдруг, постукивая, посыпались на асфальт. Вместе с ними шлепнулось на дорогу и отхваченное разом предплечье.

– Ох, – сказало существо.

Мешков обнаружил, что рука с мечом у него вздернута, а острие клинка смотрит мужчине в грудь.

Он мог поклясться, что меч сделал это сам, без его участия. Вздернулся, выкрутил запястье, защищая своего хозяина, отбил угрозу. Чудесный подарок преподнес, оказывается, Кавшар.

Мужчина отступил.

– Не, ну так нечестно, – обиженно сказал он.

Отрубленная конечность осыпалась черной пылью, и ветер сдул ее с асфальта. Впрочем, существо, окунувшись во тьму, тут же обзавелось новой рукой.

– Мужик… – снова шагнуло оно к Мешкову.

Меч встретил его наставленным острием.

– Не лезь ко мне, понял? – предупредил Мешков.

Существо промолчало, остановившись в нерешительности, и Мешков, посветив фонариком напоследок, двинулся прочь.

– Вот зараза!

Метр. Три. Десять. Мешкова вдруг затрясло от осознания того, насколько близко к смерти он находился. Неужели это ашшуф? Или часть ашшуфа?

Сквозь подлесок засветились окна высоток. Тенью прижалась к обочине полуразвалившаяся сараюшка. В голове Мешкова толклись нехорошие слова с оценкой ситуации, неведомой твари и собственного состояния. Тело казалось деревянным. В крови бурлил адреналин. Вот же… Типа, в помощи нуждается… Ага-ага, а я – балерина… И быстрый, сука, с рукой своей.

Я, конечно, тоже…

– Мужик, а мужик, – раздалось сбоку.

Мешков вздрогнул.

– Я тебе все сказал, – нацелил меч во тьму он.

Существо не показывалось на свет, но, кажется, двигалось параллельным курсом за ограждением.

– Я виноват, – произнесло существо. – Не с того начал.

Мешков издал звук, полный иронии.

– О! То есть, мое убийство было припасено в конце!

– Я поменял свое мнение.

– Прекрасно!

Существо выступило на мгновение из мрака. Ничего человеческого. Какие-то рога, какие-то лохмотья.

– Мы можем договориться.

– Не думаю.

Мешков не останавливался. Сколько там метров до поворота? Сунется ли тварь к жилым домам? Изнанка скоро кончится.

– Я же все равно так или иначе захвачу территорию, которую ты охраняешь, – сказало существо, не отставая.

– Попробуй, – сказал Мешков.

– Не хочется тратить ресурсы. Договориться проще.

– И о чем договор?

Существо с готовностью просунуло под свет фонарика рогатую башку, которая тут же оплыла в темный сгусток.

– Ты даешь мне занять то пространство, в котором обитаешь. Пятачок-то – тьфу, за полчаса обойти можно.

– Тогда зачем он тебе?

Существо помялось.

– Место хорошее, Алексей.

Мешков удивился.

– Так ты знаешь мое имя!

– Я многое знаю, – вкрадчиво сообщило существо. – Хочешь, поделюсь?

– Нет, спасибо, не нуждаюсь.

– Да постой ты! – Существо тенью метнулось вперед по обочине. – Я же дело предлагаю!

Мешков остановился.

– Пока ты ничего мне не предложил, – с досадой произнес он. – Кроме попытки убить. Не лучший способ наладить контакт, согласись?

Существо кивнуло.

– Я не знал. Думал, с тобой легко будет.

Мешкова передернуло. Легко – это, видимо, отростками в глаз. И если бы не меч, лежал бы сейчас Мешков на асфальте рядом с разбитой мебелью. Интересные у твари представления. Не зря, не зря он ребятам наказал, чтобы всюду с мечами ходили. Как чувствовал. Только бы послушались.

Но и дать слово твари, пожалуй, лишним не будет. Для понимания, с чем придется столкнуться.

– У тебя пять минут, – сказал Мешков.

– Пять? Ну, слушай. – Существо загустело у ограждения, обзавелось то ли горбами, то ли крыльями. – Мое предложение простое и разумное.

– Весь внимание.

– Ну, да. За то, что ты уступишь мне территорию, я предлагаю тебе жизнь. Обещаю тебя никак не трогать. Что бы ни случилось, на тебе это никак не скажется. Катастрофа, потоп, война – выживешь.

– И все?

– Этого мало, что ли? – удивилось существо.

Мешков почесал затылок навершием меча.

– А остальные? Я к ним привык.

– Это ж так, «потеряшки». Бледные тени. Три-четыре месяца – и следа не останется.

– Все равно.

– Слушай, что ты с ними будешь делать? – качнулось существо. – Я еще смогу их как-то приспособить к своим делам. Толка от них, конечно, будет немного, но свое существование продлят. А ты?

– Не важно.

– Значит, привык?

– Ага.

– Хочешь честно? – вытянуло шею существо. Его лицо усыпали глаза, которые, моргая, с интересом взирали на Мешкова.

– Очень, – солгал Мешков.

– Я твоих подопечных съем. Они теперь только для этого и годятся. Ни сил, ни способностей, так, чуть-чуть энергии.

– А дальше?

– В смысле?

– Что будешь делать дальше?

Существо улыбнулось.

– Обживусь. Потом что-нибудь придумаю.

– С изнанки в мир полезешь? – спросил Мешков.

Существо как будто пожало плечами и потекло тьмой за ограждение.

– Ну, я уже там есть, – сказало оно, подбираясь к Мешкову с боков. – Очень малой частью, правда. Почему-то всегда, Алексей, хочется большего. Эта ненасытность порой пугает меня самого.

– А меня, значит, не тронешь?

– Клянусь!

Тьма поползла Мешкову за спину. Меч в его пальцах чуть заметно завибрировал.

– Все же этого мало, – сказал Мешков.

– Ты тоже ненасытен?

Голос существа стал вкрадчивым. Мешков, отрицая предположение, мотнул головой.

– Я думаю о родных.

Существо хохотнуло.

– Всех родных, Алексей, надо иметь в себе! Так они все время находятся с тобой. Меня много, а вы все – по одному.

– Это ты о чем?

– О том, что я сильнее!

Тьма ринулась на Мешкова.

Наверное, это должно было произойти неожиданно. Но, несмотря на то, что за плечами у него находился рюкзак немаленьких размеров, Мешков проявил невозможную ловкость и за миг до нападения дерганым движением ускользнул из-под атаки. Сам себе изумляясь, он прыгнул навстречу вероломной твари. Меч в его руке описал дугу и отсек оба темных, устремившихся к нему рукава, а потом сверкнувшей тонкой полосой чиркнул наискосок по существу.

– Да ты… Ай!

Существо, распадаясь, опрокинулось за ограждение. Темные обрубки осыпались пылью. Мешков обнаружил, что рычит.

– Ты на кого!.. – взвизгнуло существо. – Я же тебя порву! Я тебя порву! Знаешь, что с тобой будет?

Оно завозилось, едва видимое, во тьме. Что-то там вздувалось, опадало, ругалось и постанывало.

– А я тебя снова! – крикнул Мешков.

Его заколотило.

Он редко дрался. Даже в детстве. В школе был всего один эпизод, когда он сцепился с парнем из параллельного класса. Что-то они не поделили на турнике на спортивной площадке. Оба свалились, драка перешла в партер. Мешкову запомнилось только, какие холодные и от того жуткие были глаза у рыжеволосого мальчишки-противника. Он получил в нос и, кажется, разжился парой-тройкой синяков, а сам, скорее всего, случайно, отбиваясь, выстрелил кулаком сопернику в глаз.

Сейчас, пусть и с помощью меча, отразив нападение твари, что претендовала на его территорию, Мешков почувствовал, что находился на волоске от смерти. Страх выморозил его, но затем превратился в ярость, в желание поквитаться, и они чуть не погнали его во тьму, сломя голову.

Он подскочил к металлическим полосам ограждения, клинок плоскостью прошелся по кромке, высекая искры из железа. Искры фейерверком обдали мрак, высветили кусты и существо, присевшее в нескольких метрах от дороги на корточки. Ничего человеческого в твари уже не было. Наросты, брюхо, горбы, кривая пасть, разодравшая вытянутую, чуть ли не крокодилью морду.

– Подходи! – крикнул Мешков, закинув ногу на ограждение. – Хочешь еще?

Существо, зашипев, отползло. Искры погасли.

– Это не все, Алексей Александрович, – донеслось из тьмы. – Ты теперь мой личный враг, слышишь?

– Слышу.

– Я все тебе припомню.

– Обращайся.

– Ты не знаешь, с кем связался.

– Да?

Будто кто-то со стороны толкнул Мешкова через ограждение. Он с кровожадным воплем прыгнул во тьму, раздирая ее взмахами меча. Высверки клинка какое-то время висели в воздухе.

– Убью-ю!

Сколько он пробежал? Метров двадцать, наверное.

Существо испуганно ломанулось от него сквозь молодые деревца. Какое-то время темнота трещала и полнилась визгом.

– Ты че? Че ты?

– Убью!

Под ногой хлюпнуло. Канава какая-то? Было бы совсем некстати сломать ногу или налететь на сук или столб, сообразил Мешков. В свечении меча кривилась бороздами земля. Тонкие ветки тянулись из пустоты. Мешков остановился. Запал в нем иссяк.

– Меня просто мало пока! – истерично заявило существо издалека. – Мало, ты понял?

– Не тупой.

– Меня станет больше – я вернусь.

– Жду!

Мешков сплюнул, повернулся и побрел назад, к дороге. Меч, как любопытный питомец на поводке, дергал руку то вправо, то влево. Мешкову казалось, что мрак, полный скрытого, опасного движения, шарахается от него, боясь приблизиться.

Он перебрался через ограждение, постоял, прислушиваясь. Шорохи и шепотки гуляли в густоте позднего вечера.

– Ты – труп, понял? – донесся вопль.

Мешков усмехнулся.

– Тут все не совсем живые, – прошептал он.

Дорога под ногами сложилась, превратилась в улицу.

Мешков выдохнул. Как всегда после перехода из изнанки в мир, он как будто стал легче, словно сбросил груз, в изнанке прижимавший его к земле. Даже с рюкзаком у него было ощущение, что стоит неосторожно оттолкнуться чуть посильнее, и он взмоет в воздух метра на два, а то и на три. Лови его потом.

Непередаваемое ощущение.

Фонари. Газоны. Витрины. Узкий тротуар. Набережная ответвлением уходила влево. Темной лентой текла река. За рекой в редких пятнах света проглядывали портовые сооружения. Протарахтел мотоцикл. Яркий свет вывески ударил по глазам. Фиолетовый и зеленый. «Кафе-бар». Просто, без названия. Моргнула лампа. Мешков на мгновение потерял ориентацию, привалился к стене. В рюкзаке брякнул термос.

Задел его, что ли, ашшуф?

Мешков ощупал себя. Вроде нет, целый. Ран нет. Ничего не болит. Нигде не разодрано. Вспомнив про меч в руке, он торопливо навязал петельку на гарду и спрятал оружие под курткой. Хорошо, что никто не успел заметить. Ничего нормального нет в том, что человек с мечом шатается по городу. Медальон успокоился, но там, где он лежал, жутко чесалась кожа. Видимо, он жег бедро все время стычки с ашшуфом, но Мешкову просто некогда было обратить на это внимание.

Он перешел улицу, свернул в проход между домами.

Ирка. В груди Мешкова стало тепло, ашшуф был выкинут из головы, улыбка растянула губы. Ирка. Любимая. Я уже! Он ускорил шаг. Она поймет, если он скажет, что ему необходимо остаться с ребятами. Она вообще всегда его понимала. Ругались они или не ругались? Мешков вспомнить не смог.

В каких-то вопросах Ирка, конечно, упертая, как… как ослица! Всегда знает, какая мебель где должна стоять. Какая одежда нужна ему, Мешкову. Что они должны друг другу пообещать.

И любить Ирка умеет так, как будто завтра ничего и никого не будет. Это и пугало Мешкова, и заводило. И завораживало.

Вот дом. Вот подъезд. На скрипучих качелях во дворе качался какой-то печальный, потерянный старичок. Ноги сами вынесли Мешкова на четвертый этаж. Ключи звякнули в кармане.

– Ира! Иринка! – крикнул Мешков из узкой прихожей.

И запоздало сообразил: вечер, почти ночь, спит же, наверное.

Скинув обувь, на цыпочках он прошел на кухню, вытянул из рюкзака термос с борщом и поставил его в холодильник. Потом тихо проскользнул в спальню. Ирка спала на боку, занимая половину кровати. У нее всегда было сильно чувство границы, чувство чужой территории.

Мужа в постели нет, а граница есть.

Мешков наклонился и поцеловал ее в плечо. Убрал волосы со щеки и, наверное, несколько минут любовался Иркиным лицом. Немножко осунулась, кажется, с легким беспокойством заметил он. Ах, да, они ж поругались! Вроде бы по поводу работы. Или чего-то еще? Сейчас уже и не вспомнить.

Может, из-за его отлучек?

Но не расскажешь же ей про изнанку, про поиски потерявшихся людей, про Анну Ивановну, Рушана, Кирилла, Веру. Про Серегу не расскажешь, про гаражи, про караваны, останавливающиеся за воротами. А уж про меч в петельке – и думать нечего.

Мешков посмотрел на свою черно-белую фотографию, стоящую на прикроватной тумбочке. Какой серьезный, с ума сойти! Не могла Ирка найти и поставить, что ли, какую-нибудь повеселее?

Нет, решил он, будить ее я не буду. Еще разозлится, и мы опять изо дня в день станем дуться друг на друга. То есть, я-то со всей душой, а Ирка…

Записка! Он напишет ей записку! Чтобы не думала, что он совсем о ней забыл. И предупредит, чтобы была осторожна.

Ашшуф же, мало ли.

Бумаги в комнате не оказалось, и Мешков взял половинку бумажного листа в кухонном ящике. Там Ирка хранила записанные от руки рецепты, газетные вырезки с хозяйственными советами и хитростями, инструкции к кухонной технике и блокнотные листы с какими-то личными заметками.

Что написать?

Присев за кухонный стол, Мешков задумался. Надо что-то простое, но информативное. «Прости, не могу задержаться»? Глупо. «Ирка, какое-то время я не смогу ночевать дома»? Еще глупее.

«Скоро буду, – вывел Мешков на листке, – жди».

Сухо, конечно, получилось. А что еще? Что еще он может написать? Ах, да! Под первой строчкой Мешков приписал: «Береги себя». Потом улыбнулся, почесал висок и добавил еще четыре слова.

«Ирка, я тебя люблю».

Медальон толкнулся и запульсировал в кармане. Вот, черт! Пора! Хоть дома побыл, Ирку увидел. Мешков снова пробрался в спальню, посмотрел на жену и не удержался – коснулся щеки губами. Ирка во сне сморщилась, махнула рукой по воздуху. В груди защемило, стало вдруг так тоскливо, что хоть и не уходи.

Но нельзя, нельзя.

Записку Мешков оставил на кухонном столе. Хотел чиркнуть еще о борще, выложенном в холодильник, но потом подумал, что Ирка увидит и сама разберется – вылить его, съесть или оставить дожидаться мужа.

Все.

Мешков обулся, похудевший рюкзак закинул на одно плечо, повел взглядом по светлым обоям прихожей (переклеить, что ли?) и вышел на лестничную площадку. Ключ тихо провернулся в замке.

Медальон звенел, звал в изнанку, предупреждая о грозящей опасности.

Мешков поправил меч под курткой, выдохнул и полетел по ступенькам вниз, перехватывая в пальцы перила на поворотах.

В уголке. Ирина

Она проснулась от постукивания ключа в замке.

Лешка?

Радость всколыхнулась и опала. Ни осторожного топтания в прихожей, ни щелчка выключателя, ни шороха одежды. Показалось. Просто показалось. Ей в последнее время все что-то кажется. Может, действительно, задергала себя? Пора успокоиться, забыть, оставить, наконец, прошлое в прошлом.

Только кто бы еще подсказал, как.

Вышел и пропал. Глупо ведь, да?

В полицейском участке на нее снова навалилось жуткое, черное, исступленное отчаяние. Молоденький сержант, подняв розыскное дело, покачал коротко стриженой головой. Сказал: «Ищем», сказал: «Пока никаких новостей». Потом извинительно произнес: «Времени уже много прошло».

Все, на что ее хватило, это ответить: «Я знаю». Хорошо, не разревелась. Вышла, давя в себе крик и слезы. На воздухе стало чуть лучше. У дерева поодаль вдруг привиделся Лешка, подмигнул, мол, ну чего ты?

А чего я?

Собралась с силами и – домой. Зомби не зомби, а нечто деревянное, ходульное, горе, а не человек.

Ирина приподнялась на кровати. Нет, тихо. Тикали часы. Лешка купил их сразу три штуки. Одни – в спальню, другие – на кухню, третьи – в большую комнату. Чтобы всегда, везде – тик-так, тик-так.

Час сорок.

Ночь.

Но что-то же стукнуло!

На стене стыли изломанные сиреневые линии, протянувшиеся от окна.

Ирина спустила ноги на пол. В трусах и майке пошла из комнаты в прихожую. Выключатель щелкнул. Вспыхнул свет. Какое-то время Ирина стояла, пялясь на закрытую входную дверь. Она вдруг ощутила себя человеком, поставленным не паузу – ни пошевелиться, ни двинуться.

Наверное, с минуту пялилась.

Потом дотянулась до ручки, проверила. Дверь. Закрытая. Жалко. Ни следов на коврике, ни обуви, ни, понятно, Лешки. Щелчок – и пустота прихожей растворилась в темноте. Что ж, зато можно воды попить. В горле было что-то сухо.

Свет, включенный на кухне, показался нестерпимо ярким. Из стеклянного кувшина Ирина, жмурясь, налила воды в стакан. Постояла, глядя в занавешенное тюлем окно. В темени, чуть поджатой снизу бликами, загадочно, любопытным зрителем, проступал ствол березы. Теплая кипяченая вода продрала горло, словно крепкий алкоголь. Мерзкая, липкая. Тьфу!

Ирина рванула дверцу холодильника, чтобы зажевать ощущение ломтиком сыра. Кажется, у нее оставался сыр. Долька огурца тоже…

Мысль зависла, как операционная система на ноутбуке.

В холодильнике стоял фиолетовый термос на два, а то и на три литра. Пожалуй, точно на три. Откуда? Никаких таких термосов… Несколько секунд Ирина боролась с дрожью, охватившей все тело, потом захлопнула дверцу. И сыр, и противное послевкусие в горле отодвинулись на задний план.

Нет, это как? Кто-то поставил термос ей в холодильник и тихонько вышел? Кто-то озабоченный ее здоровьем, что ли? Или Светка еще с утра? Да не было у нее такого монстра отродясь!

Ирина подставила стул и села. Сна ни в одном глазу. А озноб, озноб – пожалуйста. Холодильник белел напротив, в шаговой, так сказать, доступности. Открывать его вновь было боязно. А если никакого термоса внутри нет? – тренькало в голове. Если это глюки? Глюки обыкновенные, глюкос вульгарис? Не пора ли Ирина Михайловна тогда голову проверить?

Томография нынче качественная…

Нет, очень интересно.

Термос. В нем же наверняка что-то есть? Глупо держать посуду без ничего. А что может быть в термосе? Кофе. Чай. Кипяток. Земля еще может быть. Почему земля? А почему нет, скажите? В дурную голову – дурные мысли. Так-то возникает вопрос: зачем вообще ставить термос в холодильник? Он же – термос! Он сохраняет тепло. А холодильник – наоборот. Ноль логики! Ноль! Нет, это с ума сойти!

Ирина решилась и вновь открыла дверцу.

Ха! Пожалуйста! Термос – был! Никуда не делся. Фиолетовый, с каким-то даже рисунком и полустертыми китайскими иероглифами понизу. Иероглифы были также вытиснены на крышке, навинченной на горловину.

Ну, вот!

Впрочем, радость и облегчение от того, что ничего ей не показалось, тут же сменились нешуточным беспокойством. Ирка, подумала она, в твоей квартире, в твоем холодильнике кто-то хранит свои вещи. Полагаешь, это нормально, подруга? Кто-то ходит к тебе как к себе домой…

Мысль разила наповал.

Прикрыв дверцу, Ирина обвела кухню внимательным взглядом. Нет ли каких еще вещей, вовсе ей не принадлежащих? Да нет, шкафчики родные, полотенце тоже, мойку она помнит, стол и стулья такие же, как и всегда. Салфетки, клеенка, посуда, хрусталь, ящички, прихватка, полотенце, ложки с вилками, разделочная доска, наборы для специй. Кактус на подоконнике. Кактус – подарок Светки, и в этом нет сомнения.

Значит, один термос.

Что ж… Ирина привстала и вытянула термос из холодильника. Значит, пора посмотреть, что у него внутри.

Крышку она выкрутила легко. Пробку не без усилий, но вытянула за колечко на цепочке. В нос пахнуло крепким мясным ароматом. Опа, подумала Ирина с удивлением, суп. И суп был еще теплый. Кажется, борщ, судя по отражающейся от стенок красноте. Лешка любил борщ.

Нет, поправилась она. Любит. Не любил, а любит. Раньше времени не хоронят. А по закону человек считается умершим через пять лет.

Так что фиг вам!

Кстати, не повод ли это позвонить Светке? Разбудить подругу в два часа ночи с извещением, что у меня в холодильнике стоит термос с борщом неизвестного происхождения. Неопознанный суповой объект. Впрочем, Светкин ответ известен. Светка скажет: «Рехнулась?».

И все же…

Ирина подставила к термосу тарелку, помявшись, налила в нее борща, достала из холодильника стаканчик сметаны и зачерпнула из него половину ложки. Теперь размешать. Вуаля! Классика. Пахло и выглядело замечательно. И кусочки говядины – ах, какие аппетитные!

Что ж, Ирина Михайловна, не приступить ли нам к ночной дегустации? – спросила она себя. Завинтила и убрала обратно в холодильник термос, потом подсела к тарелке. Если кто-то хранит у нее свой суп, то уж она точно имеет право снять свои проценты за хранение.

Даже не зная владельца.

Ирина оглянулась, словно беря в свидетели невидимых наблюдателей и сторожей. Первую ложку она пригубила с осторожностью, дальше пошло веселее. Замечательный борщ, вот что ни говорите! Чувствуется опытная рука. Еще белого хлебца… Мммм, вкуснотища! Готовившему – благодарность и орден.

Бум! Ложка звонко стукнула о дно тарелки.

Ирина не поверила. Все? Быстро супчик кончился. Не взять ли процент побольше?

Она подумала и вздохнула. Меру все же надо знать. И вообще спать пора. Хотя, конечно, не мешало бы устроить засаду на того, кто использует ее бытовую технику в собственных интересах. Залечь так с венчиком и лопаткой…

Уже укладываясь в постель, Ирина сквозь накатившую дрему успела подумать: удивительно, у нее в холодильнике черт-те откуда появляется борщ, а она его жрать принимается. Куда катимся?

В голливудских фильмах героиня бы истерику закатила. Борщ! Откуда? Господа полицейские, у меня в квартире борщ! Стрельба, крики, «Борщ съел моего друга!», «Жги его, Ларри!»… Нет, «Пей его, Ларри! Пей до конца!».

В общем, ужас.

А в индийском кино борщ принялся бы танцевать…

Ирина уснула именно на этой сцене. Борщ, красный и желеобразный, вываливался из кастрюли (не из термоса, а из кастрюли, так воображению было удобней) и под бодрую музыку взмахивал руками из капустных листьев. Конечно, рядом с ним появлялась его возлюбленная – обыкновенная индийская девушка в сари. Ты – мой любимый, из свеклы, капусты и моркови с луком…

Проснулась она, словно ее укололи в ягодицу.

Ах, черт! На часах было далеко за восемь. Солнце лезло в окно. Вот он, ночной перекус! А будильник? Где будильник? Звенел или не звенел? Если звенел, а она не услышала, то совсем караул.

Опаздываю!

Соскочив с кровати, Ирина побежала в ванную. Что называется, вприпрыжку. Быстрый короткий душ. Мякиш пасты на зубную щетку. Ших-ших-ших. Макияж на скорую руку. Волосы мокрые. Глаза выпученные.

Готова!

Белье. Сорочка. Юбка. Темный жакет.

В голове во время одевания скользил мысленный диалог с начальством. Причина опоздания? Строго сведенные брови не оставляют места для выдумки. Андрей Андреевич, кто-то оставил мне борщ в холодильнике…

Прекрасно, прекрасно.

Ни на завтрак, ни на кофе времени уже не было. Ирина пулей вылетела из квартиры, сменив вчерашнюю куртку на короткий плащ. Торопливо закрыла дверь. Какие там погоды стоят – Бог знает. Ключи в сумочку, сама – вниз.

Опаздываю!

Тр-рок-ток-ток-ток с четвертого этажа.

Подъездная дверь выпустила Ирину в позднюю весну, в теплый солнечный свет, в одуванчики на придомовой территории. Дом на окраине, а работа – в центре. Пора молиться, чтобы нужный автобус подошел вовремя.

Или что, такси?

– Здравствуйте, Ирочка, – сказала старушка с лавочки.

– Инна Матвеевна, опаздываю!

Ирина на бегу приветственно взмахнула рукой. Где тут заметить соседку по лестничной площадке? Сердце выпрыгивает из груди, в глазах – пятна. Автобусная остановка – тоже пятно, зеленое с красным из-за прилепившегося сбоку киоска.

– Ко… – Ирина перевела дух, заглядывая в окошко. – Кофе делаете?

Девушка в киоске кивнула.

– Делаем.

Ирина оглянулась – нет ли автобуса.

– Один. Один эспрессо.

Она сунула в окошко сто рублей.

– Есть еще булочка, – сказала девушка. – С творогом. Я могу разогреть.

– Не надо. Только кофе.

Недалеко человек в пальто и шляпе выгуливал на поводке крохотную собачонку. Кофе-машина шумела, готовясь разродиться черной струйкой в приготовленный бумажный стаканчик. На скамье остановки сидела еще одна старушка, и плащ у нее был один в один, как у Ирины, такой же светло-коричневый, но с чуть более темным поясом. Это словно я в старости, подумала Ирина.

А Лешки рядом нет.

– Ваше кофе, – подала стаканчик девушка в киоске.

– Да, спасибо.

Стаканчик обжигал пальцы. Подошли еще трое: парень в спецовке и два школьника – широкие джинсы, мешковатые свитера, пирсинг. Что за мода? – удивилась она. Ладно, в ухо, но под нижнюю губу? В бровь? Киборгизация какая-то на начальном этапе. В человеке все должно быть прекрасно: и ядерное сердце, и титановые руки, и железный череп. Где же автобус?

Ирина отхлебнула кофе. Горячее. Мимо проскочили два автомобиля. Фургон с продуктами встал у магазина.

Секунды пощелкивали, собирались в минуты.

– Долго ждете? – спросила Ирина старушку.

Та не ответила. Возможно, не услышала вопрос. Спрашивать второй раз Ирина не стала. Кофе обволакивал нёбо горечью.

Хоть пешком иди.

Но пешком еще дольше. Зато своя собственная квартира, пусть и на окраине. Нора от всех невзгод, как говорил Лешка.

И в эту нору кто-то притащил борщ.

Ирина вдруг прыснула, настолько смешной показалась мысль. Потом этот кто-то заглянет под крышку и обнаружит, что борща стало меньше. Вот он удивится! А кто, а кто это сделал? Скумекает ли этот неизвестный, что у холодильника, в общем-то, есть законный владелец?

Но странно, конечно.

Автобус подошел, лязгнув дверными створками. Девочка лет десяти выпрыгнула из салона, едва не лишив Ирину стаканчика. Куртка, волосы.

– Осторожнее!

– Простите.

Ожидающих пассажиров набралось уже шесть человек. Медлить было нельзя. Так, с кофе, Ирина и погрузилась в автобус. Сидячих мест не было. Стояла, как благородная дама на фуршете.

– Разрешите?

Крупный мужчина встал, ожидая, что она подвинется. Подвинуться было тяжело. Облиться легко.

– Вы сейчас выходите? – спросила Ирина.

– На следующей, – наморщил лоб мужчина.

Вопрос, видимо, был для него нетипичный. Для чего такое спрашивать? Это флирт? Или ему не хотят уступать дорогу? В глазах мужчины зажглись подозрительные огоньки. Он пожевал губами.

– Я сейчас. Пять секунд, – попросила Ирина.

Она в два глотка допила кофе и смяла стаканчик.

– Извините. Чтобы не обрызгать никого, – пояснила она, выгибаясь так, чтобы для мужчины образовался проход к дверцам. – Пожалуйста.

– Сумасшедшая, – буркнул тот и, продираясь к выходу, больно ткнул в бок локтем.

Ничего, добра без боли не бывает.

Кто сказал? Она сказала. Вывела эмпирически.

Ирина выгнулась обратно и качнулась вместе со всеми стоящими, когда автобус резко затормозил перед вильнувшим на полосе джипом.

Кто-то охнул. Кто-то выругался. Женщина уткнулась в соседа, который недовольно двинул плечом. Ирина порадовалась, что очень вовремя опустошила стаканчик. А вот не пошел бы мужчина к выходу заранее, еще неизвестно, что случилось бы с кофе. Хорошо, что она на него не рассердилась.

Автобус остановился. Скопившиеся на передней площадке пассажиры бодро покинули салон. Стало посвободней. На сиденье справа две старушки заговорили о ценах. Все дорого, куда правительство смотрит, пересажать бы всех сволочей, как ни придешь в магазин, все новая цена, уж картошка – картошка за тридцать рублей перевалила, и ладно бы свежая, а то прошлогодняя.

Да уж, мысленно согласилась Ирина.

А картошку ведь еще и не сваришь! То ли египетская какая, то ли турецкая. Час варила. Час. Твердая, как камень!

А эти! – сказала вторая старушка. Мошенники! Никакой совести, вот уж кого расстреливать надо, мне уже три раза на день звонят, чтобы я, значит, на «Госуслуги» зашла, потом код от домофона сообщила, потом деньги перевела. Я им, значит, и говорю: у меня все деньги вложены в крупу да в консервацию…

А мне не звонят, подумала Ирина. Даже обидно. И с ценами… Раньше замечала, а сейчас все равно, есть эти цены, нет. Много не ем, почти ничего не покупаю, деньги небольшие, но копятся.

Мошенники, ау!

Старушки заговорили про современные сериалы, разохались, разахались с невзгод чужой жизни. Он ей, представляешь, говорит: я знаю, ты мне изменила. Мать его науськала. А Лейла и молчит. Чего молчит? Я бы по мордасам его за такие слова! Тебя, говорит, видели с мужчиной. А это ее брат, Серкан…

Ирина вместе с ними, с Лейлой и Серканом чуть свою остановку не пропустила. Выскочила, а старушки покатили дальше. Ни на рынке не вышли, ни в центре, где банки и торговые ряды. Может, от нечего делать ездят по кольцу?

Впрочем, Бог с ними!

Двухэтажный бизнес-центр, где в просторном офисе обитала фирма «Рубеж», находился в пятидесяти метрах от остановки. По асфальту со свежими заплатками Ирина торопливым шагом прошла мимо кафе, отмерила половину старинного, с рядом колонн, фасада, оштукатуренного и покрашенного в сиреневый цвет, перед широкими дверями одернула жакет и вошла в вестибюль. На электронном табло у поста охраны помаргивали зеленые цифры.

Девять двадцать семь. Кошмар! Почти полчаса опоздания. При всей своей демократичности Максим Дмитриевич к опозданиям достаточно чуток. А что я ему скажу? – завертелось в голове. У меня – борщ?

Ирина показала пропуск мужчине с усталым лицом, дождалась кивка и провернула турникетную ручку. Три ступеньки, кофейный автомат, коридор, где у «Рубежа» – две двери, пятая и шестая, если считать от вестибюля.

– Здравствуйте!

Ирина ввалилась в помещение. Вешалка, тумбочка, на тумбочке – чайник, четыре стола, окно, громоздкая туша многофункционального аппарата, карта во всю стену, мониторы, компьютеры, высокий витринный стеллаж и два шкафа, уставленные папками с документацией.

Ф-фух!

Ирина опустилась за свой стол. Сумочку вниз, под ноги. Там же пальцем нащупала кнопку на системном блоке. Компьютер, включившись, чуть слышно зашелестел. Потемнел и осветился экран монитора.

– Что-то ты сегодня поздновато, – сказала Ольга.

Она сидела за соседним, ближе к окну, столом. Короткая стрижка, подведенные зеленым глаза. Дружить они, наверное, не дружили, но в кафе на обед ходили несколько раз. Нормальные, рабочие отношения.

– Проспала, – доверительно шепнула Ирина.

– Ах, в этом смысле!

Ольга покивала. Личико ее сделалось лукавым и понимающим. В ее представлении проспать можно было только, если у тебя была ночь любви. Или утро любви. Или ночь любви, перерастающая в утро любви. Она переживала период стойкого ежедневного желания мужской ласки.

Мужа у нее не было.

– Нет, – сказала Ирина. – Всему виной борщ.

Ольга наморщила лоб.

– А причем здесь борщ?

Ирина «мышкой» нажала на экране иконку «1С».

– Притом, что кто-то поставил его в холодильник.

Ольга мотнула головой.

– Ты варила борщ?

– В том-то и дело, что нет!

Глаза коллеги расширились.

– Он варил?

– Не знаю, кто, – сообщила Ирина. – Может, он. Может, она. Кто-то. Сварил борщ и оставил.

– Неизвестно кто?

Ирина кивнула. Губы Ольги разошлись в недоверчивой улыбке. Чувствовалось, что она подозревает соседку в расстройстве психики. Ну, нормальных-то теперь хоть в Красную книгу заноси.

– Так не бывает!

Ирина пожала плечами.

– Тем не менее.

– Но как? – удивилась Ольга. – Ты же одна живе… – Она осеклась, осознав, что тема может быть для Ирины болезненной. – Я к тому, – поправилась она, – что у кого-то могут просто быть ключи от твоей квартиры.

Ключи? Ключи! О ключах Ирина не подумала. Может быть, кто-то нашел или украл Лешкины ключи и решил ими воспользоваться? Но тогда этот кто-то должен знать адрес. А сказать его ему мог только…

Сердце учащенно забилось. Лешка жив! Впрочем, скоро эта мысль потухла, а в боку закололо. Проклятый борщ все портил! Кто бы потащил борщ на адрес, имея доступ ко всей квартире? Нет, так можно и с ума сойти!

Под ожидающим взглядом Ольги Ирина открыла текстовый редактор, браузер, почтовый клиент.

– Я видела борщ собственными глазами, – сказала она.

– Пробовала?

– Да.

– Вкусный?

Ответить Ирина не успела.

– О, Мешкова!

В офис вошла Татьяна Арнольдовна, крепкая дама на двадцать лет старше что Ирины, что Ольги, и обладающая непререкаемым авторитетом в глазах генерального директора «Рубежа». В темной юбке, цветной блузке и растянутой серой кофте, она встала перед столом Ирины и сложила руки на животе.

– И чего это мы опаздываем, Мешкова?

– Извините, – сказала Ирина.

Татьяна Арнольдовна покачала головой. Волосы у нее были стянуты в пучок, который украшали несколько заколок со стеклянными бусинами. Бусины посверкивали, отражая свет потолочных ламп.

И Ирину, и Ольгу Татьяна Арнольдовна недолюбливала как более молодых конкуренток по привлечению внимания противоположного пола. Бороться с этим, как и с задвигами Ольги, было бесполезно. Только пережить, только не втягиваться, только стараться не обращать внимания.

– Ты смотри, – постучала пальцами по столешнице Татьяна Арнольдовна, – личная жизнь личной жизнью, а работа – это работа.

– Вы правы, – сказала Ирина.

– Тебе уже дважды звонили, – заявила Татьяна Арнольдовна. – По госконтракту и из Тулы какой-то Печкин.

– Печенкин.

– Может, Печенкин. А тебя нет.

– Я перезвоню им.

– Уж будь добра.

– Я уже!

Ирина сняла трубку офисного телефона.

Следующие три часа у нее не было времени думать о странном борще в холодильнике. Дела навалились, обступили плотно, не продохнуть. Жора Печенкин нервничал, потому что до сих пор не получил спецификацию и не мог уточнить характеристики товара. Сдать контракт на визирование генеральному директору ему надо было во второй половине дня, и это кровь из носу. Почта полнилась заказами, уточнениями к заказам, просьбами заменить один товар другим и дать скидку. Хотя бы маленькую, хотя бы три процента. Отдельно валилась информация по предоплатам (копии платежных поручений), и их необходимо было учесть, распечатать универсальные передаточные документы, отбить электронное сопроводительное на склад, чтобы Феликс и Михаил занялись отгрузкой.

Ну и, конечно, госконтракт на двадцать миллионов от местного муниципального образования. Там все было строго, там следили за каждой буковкой, хотя и работали с «Рубежом» не первый раз.

А еще Ольга просила совета, как лучше оформить претензию к транспортной конторе, и Татьяна Арнольдовна, находящаяся в перманентной конфронтации с любой компьютерной техникой, требовала, чтобы ей помогли с принтером, текстовым редактором и распечатками из 1С.

Генеральный мелькал, с бумагами и без бумаг, о чем-то спрашивал, на что-то просил обратить внимание. На что? Где-то было записано. Вокруг пищало, стрекотало, звенело, шуршало, а из приоткрытого окна втекал в офис шум нагруженной и полной движения улицы.

Только к часу дня Ирина разгребла основную массу срочных дел, и у нее появилась возможность несколько минут провести в приятной тишине. Ольга и Татьяна Арнольдовна ушли обедать, Максим Дмитриевич убыл еще раньше, кажется, предупредив всех, что, скорее всего, в офис сегодня уже не вернется.

Блаженство!

Ирина сходила к кофейному автомату, взяла себе капучино и вспомнила, что хотела позвонить Светке. Светка хотя бы посочувствует, повздыхает вместе с тобой, скажет: «Вот же жизнь у тебя, Ирка».

Станет чуточку легче.

Может, в засаду на хозяина термоса с борщом они сегодня ночью устроятся вдвоем. А то сходить с ума в одиночку…

Ирина достала смартфон из сумочки. Старая модель. Лешкин подарок. Память. Наверное, пока батарея не умрет, он так и останется у нее единственным телефоном. Крышка уже, правда, поцарапалась, и разряжаться он стал что-то быстро. День поработал – шестьдесят-семьдесят процентов заряда, как корова языком. Все равно тебя не брошу, потому что ты – хороший, сказала Ирина смартфону.

Она включила экран и выбрала в списке вызовов номер Светки.

Несколько секунд шли гудки.

– Алло? – наконец, прозвучал в динамике бодрый голос Светки. – Ирка, привет! Ты где?

– На работе, – сказала Ирина.

– Прекрасно. А я дома. Мясо тушится. Окна вымыты. Стирка запущена. Слушаю тебя. Есть что сказать?

– Да.

– Давай! Нет, погоди. – Светлана чем-то зашуршала. – Мне лучше сесть или можно стоя?

Ирина улыбнулась.

– Лучше сесть.

– Ага, – сказала Светка. – Снова яйца?

– Нет.

– Уже легче. Погоди… Все, я устроилась на диване. Давай. Что у тебя стряслось на этот раз?

– Борщ, – сказала Ирина.

Смартфон хрюкнул.

– Так, это точно не яйца. Это что-то новое.

– Да.

Ирина живописала подруге ночное появление термоса в холодильнике, полуночную дегустацию борща и размышления по этому поводу. Светка фыркала, всхохатывала и отпускала недоверчивые реплики.

– Нет, ты точно… Ты уверена?

– Да.

– Борщ?

– Да.

– И ты его ела?

– Свет, мне что, пересказать тебе все по второму разу?

Ирина встала у окна. За окном, выше домов, широким фронтом текли насупленные облака, обещая вот-вот пролиться дождем. Мимоходом подумалось: а зонта-то и нет!

– Так, значит, первое, – сказала Светка. – У тебя в холодильнике сам по себе появляется термос. Верно?

– Да.

– Происхождение его неизвестно.

– Там китайские иероглифы…

– Ир, я про то, что чей он – это тайна, скрытая от тебя во мраке. И никаких предположений на этот счет у тебя, понятно, нет.

– Я знаю только одного человека, кто мог поставить мне термос в холодильник.

– Ну-ка, ну-ка! – заинтересовалась Светка.

– Этот человек…

Ирина взяла паузу.

Не мхатовскую, конечно, пожиже.

– Ирка, ты там жива? – уже через пять секунд забеспокоилась Светлана. – Ты там что, увидела этого борщеносца?

– Ага, в окно.

– В окно?

– Нет. Не увидела. Я с ним сейчас говорю. Мне кажется, что этот человек – ты, – сказала Ирина.

– Я?

– Да.

– Я?

Возмущению и удивлению Светки не было границ.

– Ну, знаешь… – зафыркала она. – Это что-то! Это уже интересно! Все! Я к тебе вечером нагряну, и мы с тобой вместе… Постой-ка!

Ирина услышала приглушенную трель дверного звонка.

– Что там у тебя? – спросила она.

– Наверное, доставка, – отозвалась Светлана.

– Ты что-то заказывала?

– Так я с тобой всеми своими интимностями и поделилась! Ты только не отключайся. Я поставлю на «громкую», у меня есть план.

В динамике стукнуло – видимо, Светлана положила телефон на тумбочку в прихожей. Что-то щелкнуло. Замок?

– Здравствуйте, – раздался голос Светки. – Вы ко мне? Вы по доставке?

Ответ Ирина не расслышала.

– Светка, – негромко позвала она.

В динамике зашуршало, потом как будто ладонь шлепнула по стене, рассыпались странные звуки – треск, судорожный вдох, постукивания, словно тапочками побарабанили по полу, какие-то неожиданные всхлипы, щелчки, сопение.

– Светка! – крикнула Ирина.

Почти сразу же пошли короткие гудки обрыва соединения. Ту-ту-ту-ту. Что за бред? – подумала Ирина. Что там вообще… В конце концов, сама сказала, что будет на «громкой». И где?

Она набрала Светку снова.

На вызов никто не ответил. И на следующий. И на следующий.