Тёмные тропы

Глава 1. Хара. Шёпот тьмы.

Мелкий, холодный дождь оседал на крышах тесно прижатых друг к другу домов. Узкие улочки старого квартала Хвангхак-дон были пусты, лишь ветер гнал вперёд мокрые листья, будто желал скрыть следы, которые оставляли за собой двое идущих по тёмным тропам. Лампы редких фонарей мерцали, их свет выхватывал из мрака неровные, маслянистые разводы на асфальте.

Хара крепче сжала ремешок рюкзака, чувствуя, как по спине пробежала дрожь. Этот город, такой знакомый с детства, теперь казался чужим. Тьма здесь была живая, дышащая. Она будто следила за ними. Хара чувствовала это каждой клеточкой тела.

Дохён шёл впереди. Его силуэт был едва различим в полумраке, но Хара настолько хорошо знала старшего брата, что могла предугадать каждое его движение. За время, прошедшее с исчезновения их отца, Дохён изменился: стал жёстче, молчаливее, словно сам превратился в одну из тех теней, на которые они охотились.

— Ты чувствуешь? — прошептала Хара, но в тишине переулка её голос прозвучал слишком громко.

Дохён замер. На мгновение улица будто задержала дыхание вместе с ним. Хара заметила, как он медленно сжал рукоять кымганчжо [1]. Оружие блеснуло в неровном свете, металлический отблеск дрогнул, будто подчиняясь неведомой силе.

— Здесь что-то есть, — ответил он, не оборачиваясь и не отрывая взгляд от темноты впереди.

Тьма шевельнулась.

Сначала Хара подумала, что это просто игра дрожащего света или её воображения, но затем она услышала звук — хриплое, леденящее душу дыхание. Из-за угла показался силуэт. Существо было слишком высоким для человека, его конечности выгибались под неестественными углами, как у сломанной куклы, а глаза, чёрные провалы, прожигали Хару взглядом.

— Держись позади меня, — коротко бросил Дохён и перехватил кымганчжо.

Существо приближалось медленно, растекаясь по земле, как тяжёлый дым, но с каждым шагом его присутствие ощущалось сильнее. Воздух вокруг сгущался, становясь тяжёлым и затхлым, как в глубоком колодце. Хара готова была поклясться, что слышала голос — зловещий шёпот зовущий её в темноту, но глянув на брата, она поняла, что Дохён ничего не слышал.

Шагнув назад, Хара замерла. Ноги налились тяжестью, и пошевелиться больше не получалось, но что-то будто тянуло её к существу. Дохён резко обернулся. Он что-то сказал, но слова расплылись в тягучем, вязком воздухе. Хара видела его лицо, видела, как в глазах мелькнула тревога. Он тоже слышал? Нет. Нет, он просто видел, как она замерла, как не могла сдвинуться с места.

— Не поддавайся, — его голос был едва слышен, но в нём сквозила стальная уверенность.

Существо, наконец, остановилось, стоя теперь в нескольких шагах от них, и протянуло руки, будто хотело дотронуться до Хары. Неверный свет фонарей подсвечивал его туманный силуэт, и Хара ясно видела, как полупрозрачные пальцы чудовища дрожат, стремясь коснуться её. И тогда она отчётливо разобрала тот шёпот, услышанный раньше.

— Ты одна из нас…

— Нет! — выкрикнула Хара и резко открыла глаза.

Мрак рассеялся. Тусклый лунный свет из окна освещал хорошо знакомый потолок. В воздухе повисла оглушающая тишина, наполненная лишь прерывистым дыханием Хары.

Первые мгновения она просто смотрела вверх, пытаясь понять, где находится, и осознать, что произошло. Холодный пот скатывался по шее, впитываясь в наволочку подушки. Дрожащими руками Хара убрала мокрые пряди со лба и села, неловко стянув одеяло с ног. Подобные сны с недавних пор снились слишком часто, и с этим надо было что-то делать. Но что? Говорить брату об этом совершенно не хотелось. Дохён и так в последнее время был сам не свой и подозрительно косился на неё.

Задержав дыхание, она на несколько секунд зажмурилась, словно надеялась, что, открыв глаза вновь, увидит свою обычную комнату без какого-либо намёка на потустороннее. Однако холод кошмара не отпускал. Тени в углах, смазанные лунным светом, казались гуще, подвижнее и словно шевелились в такт её неровному сердцебиению. Харе казалось, что в груди у неё билась маленькая испуганная пичужка, запертая в клетке рёбер и перепуганная до смерти тем, что обычные люди считали всего лишь вымыслами.

Всё было слишком реальным.

Хара поёжилась и, потянувшись к тумбочке, нащупала стакан, поднесла к губам: он оказался пустым. Понимая, что уснуть снова не получится, она встала с кровати, опустив босые ступни на тёплый пол, и удивлённо посмотрела вниз: ещё вечером он был холодным. Дохён включил ондоль?

Хара шагнула к стулу, стоявшему у стола, заваленного её учебными материалами, схватила халат и вышла в коридор.

Ночью их старый дом жил своей жизнью.

Когда солнце заходило за горизонт, привычные вещи начинали казаться иными. Деревянные балки, сохранившие память множества лет, скрипели, будто переговаривались между собой на языке, понятном только им. В ветреную погоду особенно сильно создавалось ощущение, что кто-то тихо бормочет под потолком — старческий голос, глухой, усталый, словно сетовал на своих хозяев.

Тихо, почти бесшумно, Хара кралась на кухню мимо комнаты Дохёна, сжимая в руках пустой стакан, но заметив приглушённый свет, исходивший из гостиной, она остановилась. Посмотрев на холодильник в дверном проёме кухни, она обратила внимание на электронные часы на его дверце: четыре сорок четыре утра. Холодок пробежал вдоль позвоночника от такого неприятного совпадения: столько четвёрок не сулили ничего хорошего.

Когда она подошла ближе и аккуратно выглянула из-за угла, увидела, что рядом с диваном у низкого столика расположился Дохён. Он сидел на циновке, спиной к дверному проёму, склонившись над ворохом бумаг, свитков и старых книг, которые, видимо, были связаны с отцом. Дохён каждую свободную минуту посвящал изучению старых отцовских дел в поисках ответа на главный вопрос: куда пропал Кан Инсо? Но пока ничего конкретного найти не удалось.

Дохён выпрямился, потянулся и зевнул. Очевидно, он ещё не ложился.

Хара тихо вздохнула. Ещё один долгий день, в котором они оба пытались скрыть своих демонов.

Она аккуратно отступила в тень, чтобы незаметно проскочить на кухню и не мешать брату, но тот внезапно обернулся через плечо.

— Не спится? — спросил он хрипло, внимательно наблюдая, как Хара, застигнутая врасплох, качнулась с пятки на носок и шагнула в гостиную, приближаясь к нему.

Ей же только оставалось удивляться, как быстро он почувствовал её присутствие.

— Да, — тихо ответила она, виновато улыбнувшись. — Тебе тоже?

— Погода беснуется, — Дохён устало хмыкнул, глянув в окно, — решил провести ночь с пользой.

— Похоже, мы оба забыли, что такое нормальный сон, да? — проговорила Хара и аккуратно присела рядом, придерживая свой стакан обеими руками. Некоторое время они молчали. — Давно сидишь? — наконец спросила она, не сводя глаз с бумаг, разбросанных на столике.

Среди них были пожелтевшие страницы с рукописными пометками, ветхие фотографии и несколько старинных книг в потрёпанных обложках. Сверху лежала узкая тетрадь с аккуратно написанными иероглифами, которые Хара сходу не смогла разобрать.

— Почти всю ночь, — Дохён покосился на стакан в её руках и потянулся куда-то вниз, а потом поставил на стол бутылку с водой. — К нам обратились с просьбой избавиться от мульгвишин [2] у ручья Чхонгечхон [3]. Звучит, конечно, сомнительно, но проверить всё равно надо. И я сначала искал ритуал для изгнания, но наткнулся на кое-что в отцовских заметках… Пытался понять, что всё это значит.

Хара нахмурилась. В детстве отец казался ей загадочным человеком. С одной стороны, он был уважаемым историком и знатоком древних верований, много времени проводил в экспедициях по корейской глубинке и собирал старые легенды о духах, демонах и мудан [4]. С другой стороны, он редко говорил о своей работе дома. Хара помнила, когда они с Дохёном стали старше, отец запирался в своём кабинете до самого рассвета, не разрешая никому входить. Никому, кроме Дохёна. Её же в тайну семьи посвятили значительно позже.

— Нашёл что-то важное? — спросила она, украдкой вглядываясь в страницы. Большинство заметок были сделаны на корейском, но кое-где виднелись китайские иероглифы, где-то японские или нечто, напоминавшее старинные символы, которые Хара прежде видела лишь в музеях.

— Возможно, — Дохён вздохнул и аккуратно отложил очередной свиток. — Пока я не до конца понимаю, о чём именно писал отец. Но упоминается какой-то ритуал, связанный с призывом духов, и… — Он запнулся, словно решал, стоит ли продолжать. — И что-то о людях, обладающих «проклятой кровью». Не знаю. Хочу съездить к Сонджу, может, она в курсе, о чём речь.

— Думаешь, она поможет?

— Ну, иногда же помогает.

— В том-то и дело, что иногда, — Хара повела плечами, взяла бутылку и, открутив крышку, сделала несколько жадных глотков. Она вытерла губы. — Интересно, откуда отец узнал это?

— Может, на охоте, а может, из старых летописей, которые переводил, — ответил Дохён. Он ссутулился и потер шею рукой, словно пытаясь прогнать нарастающее напряжение. — Я помню, он часто говорил о том, что официальная история — это лишь верхушка айсберга, и что в глубинах мифов кроются тайны, способные перевернуть наше представление о мире.

Последние слова прозвучали зловеще. Хара перевела взгляд на дневник, по странице которого постукивал пальцем Дохён. «Проклятая кровь»… Жуткая формулировка. Она не знала, кто мог считаться носителем такой крови, но одна мысль об этом, заставила кожу покрыться мурашками.

— Ты в порядке? — тут же спросил Дохён, заметив, как она вдруг побледнела.

— Да, просто… — Хара качнула головой, пытаясь отогнать наваждение. — От кошмара ещё не отошла.

Она не уточнила, что именно ей приснилось. С братом они и так в последнее время мало разговаривали, избегая самой болезненной темы. Потому что та самая Сонджу, потомственная мудан, на очередной вопрос Дохёна об отце несколько дней назад категорично ответила: «Он умер». Но они предпочитали придерживаться мнения, что он пропал, ведь тело обнаружено не было. Так ещё хоть какая-то надежда теплилась в их сердцах.

Всё это давило. И как же Харе хотелось сейчас выложить всё, что её тревожило: рассказать о пугающем шёпоте во тьме, о том, как странная фигура во сне протягивала к ней призрачные руки, о тенях, гуляющих по стенам её спальни с приходом ночи. Но она боялась: вдруг это лишь ухудшит состояние Дохёна, добавит ему новую порцию переживаний?

Они оба устали — это ощущалось во всём, в каждом жесте, во взгляде. Но они остались вдвоём, и теперь им нужно держаться друг за друга ещё крепче. Хара решила, что подберёт подходящее время и расскажет о своих снах. Но чуть позже.

— Раз уж нам не спится, — она потянулась к уже знакомой книге о ритуалах и обрядах, Мусок Шинсо [5], и придвинула её к себе, — давай, помогу найти информацию и ритуалы для мульгвишин. Завтра пойдём?

— Да, в полночь.

— И спасибо за ондоль, — добавила Хара, покосившись на брата.

Дохён в ответ хмыкнул. Как всегда он был немногословен. Но старался проявлять внимание, если это касалось Хары.

* * *

Шум дождя становился то яростнее, то стихал, словно город дышал. Ночной Сеул жил на грани двух реальностей: одна — сверкающий неоновыми вывесками мегаполис, где в некоторых районах кипела жизнь круглые сутки. Другая — старинная душа города, в которой скрывались духи, демоны и прочая нечисть.

Хара стояла на набережной ручья Чхонгечхон, куда они спустились по одной из многочисленных лестниц с улицы, прижимая воротник куртки к щекам, чтобы вода не затекала за него, и ощущала чьё-то присутствие. Капюшон скрывал большую часть её лица, но мелкие капли настойчиво просачивались под него, и по подбородку стекали холодные ручейки. В воздухе витал запах мокрого асфальта, гари от дешёвых уличных жаровен и чуть уловимый аромат кимчи из соседней закусочной наверху. Но сквозь все эти запахи вдруг проступил ещё один — запах воды, но не дождевой, а стоячей, прудовой, тяжёлый, чуть прелый. Он возник внезапно и исчез столь же быстро, оставив в душе Хары странное, тревожное чувство.

Мимо неё прошел Дохён, и Хара проследила за ним взглядом. Его твёрдую поступь почти не было слышно на фоне ливня.

— Третий день дождь, сколько можно? — проворчал Дохён, прищурившись. Он остановился, осмотрелся и перевёл взгляд на Хару, мотнув головой и стряхивая дождевые капли с торчащих из-под капюшона волос. — В районе моста Квантонгё, — он кивнул на мост слева, — говорят, часто видят злобного духа утопленницы. А на днях она чуть не утащила школьницу.

— Но тут мелко, — Хара глянула вниз на спокойный поток воды, — и людно. Обычно.

— Тем не менее, — вздохнул Дохён, — мы с тобой прекрасно знаем, что захлебнуться можно и в стакане воды, если какой-нибудь твари это нужно будет.

Ничего не ответив, Хара оглянулась: ей показалось, что кто-то позвал её по имени. Из-за дождя на обычно оживлённой улице практически никого не было, и Хара не заметила никого живого поблизости, кто бы мог в принципе её окликнуть.

— Чувствуешь что-то? — спросил Дохён. Голос у него был хрипловатый.

Хара повернулась лицом к брату и посмотрела на замотанный в черную ткань кымганчжо в его руках. Когда-то их отец объяснял, что кымганчжо отличается от привычных катан или других восточных клинков особой ковкой и способностью удерживать на лезвии энергетические печати. Но Хара тогда не слишком вникала в подробности — она была слишком молода и не верила, что духи могут бродить по улицам реального мира.

Теперь всё изменилось.

— Чувствую дождь, твои нервы и свою усталость, — отозвалась она, пожав плечами. — А ещё — запах старых перекрытий, хотя трущобы снесли ещё до нашего с тобой рождения.

На самом деле, в груди у Хары всё холодело от напряжения. Казалось, что воздух наэлектризован, а тени под мостом живут собственной жизнью. Чутьё твердило: что-то не так.

— Ты знаешь, что здесь сохранились камни из гробницы королевы Синдок [6]? — взгляд Хары скользил по пролётам моста, а в её голове вспыхивали образы из далёкого прошлого — эти камни сохранили память о царственных династиях, о пустых дворах с угасающими фонарями, о призрачных огнях, пляшущих на мокрой мостовой.

— Ван Тхэчжон [7] не сильно жаловал мачеху, — ответил Дохён и подошёл ближе к мосту. Он остановился у края набережной и жестом показал Харе идти тише. — Покончим с обходом и вернёмся. Не хочу потратить на это всю ночь. Всё равно мне кажется странным появление мульгвишин в столь популярном и людном месте.

Свет фонарей, мерцающих наверху, на Чхонгечхон-ро, отражался в лужах, а где-то в отдалении выглядывала ярко освещённая башня Намсан. Хара лишь коротко кивнула в ответ и на мгновение зажмурилась. Её вновь накрыл тот странный запах — будто бы ил с речного дна забился в ноздри. И хоть они с братом охотились на духов уже не в первый раз, Хара не могла понять, что всё это значит.

Конечно, она старалась не думать о себе как об охотнице. Скорее она лишь шла по стопам отца, пытаясь понять, почему же он посвятил этому жизнь и к чему их с Дохёном готовил. Но, хочешь не хочешь, приходилось признавать: вокруг бродили сущности, которых нельзя списать на фантазии людей.

Они шли вверх по течению, в сторону дворца Кёнбоккун, и вскоре оказались на площади Чхонге, где тени дрожащих от ветра деревьев трепетали на асфальте. Лужи же казались здесь зеркалами, и капли дождя причудливо искривляли их поверхность. Моментами Харе мерещилось, что в отражениях виднеются не они с Дохёном, а двое незнакомцев в ханбоках. Но в следующее мгновение она снова видела их фигуры в чёрных куртках и капюшонах.

— Там что-то есть, — тихо сказал Дохён и, убрав промокшую чёрную ткань с рукояти кымганчжо, кивнул вперёд.

Хара проследила за его взглядом: в нескольких метрах от них, где инсталляция в виде огромной ракушки уходила ввысь, будто протыкая ночное небо, вдруг скользнуло нечто. Хара сделала несколько шагов в сторону, вглядываясь в, казалось, движущуюся темноту. Под ногами чавкали лужи, дождь барабанил по капюшону. Внезапно Хара увидела, как в луже, куда она почти наступила, показался женский силуэт, который не принадлежал ей. Остановившись, она затаила дыхание, всматриваясь в рябь: в отражении показалось бесконечно печальное лицо. Вода затрепетала, и видение пропало, а ближайшие лужи забурлили, словно начали кипеть. Брызги дождя кружились, формируя странные спирали. И вдруг мимо Хары пронеслась тень.

Дохён, успевший отойти немного вперёд, оглянулся, будто почувствовав что-то, и бросился к Харе. Он выхватил кымганчжо, отбросив ткань на землю — лезвие блеснуло, отразив блеклый свет фонаря. В движениях брата чувствовались слаженность и опыт: он стремительно рванул вперёд, видимо, надеясь застать дух врасплох. Но тот извернулся. Хара наощупь расстегнула куртку и нащупала во внутреннем кармане приготовленные талисманы пуджок [8], написанные лошадиной кровью.

— Это мульгвишин! — Дохён ещё раз яростно рубанул воздух мечом.

В книге Мусок Шинсо, которую вчера читала Хара, было написано, что эти неупокоенные души выжидают удобного момента, чтобы утащить человека с собой на дно, заменив им себя в мире мёртвых. Их судьбы связаны с трагедией — предательством, несчастной любовью или случайной гибелью. Для Хары подобные истории уже давно не звучали как детская страшилка — она неоднократно видела, на что способны злые духи.

Но что-то в этом создании её не пугало, как обычно.

Когда кымганчжо Дохёна прошёл сквозь водяную плоть духа, Харе показалось, что она увидела глаза. Широко раскрытые, полные ужаса глаза. Они смотрели прямо на Хару, и в них таилась не злоба, а безмерная тоска. Тень рванулась к стене здания неподалёку, оставив за собой лишь мокрый след.

— Вернись! — скомандовал Дохён.

Он резко опустился на одно колено и с силой хлопнул ладонью по асфальту. В воздухе возникла вибрация: волна пробежала по лужам, заставив воду колыхнуться, а уличный фонарь над головой замигать. Затем Дохён встал и ударил себя по груди открытой ладонью — это был боевой призыв, которому, по всем законам ритуала, дух должен был подчиниться. Но мульгвишин и не подумала возвращаться к охотнику. Её крик, жалобный и пронзительный, вспорол ночную тишину, когда Дохён резанул ладонь и окропил кымганчжо кровью. Хара прикусила язык, словно ощутила его боль в этот момент, но лицо брата оставалось бесстрастным.

Существо металось из стороны в сторону, натыкаясь на ритуальные знаки, которые Хара успела бросить ему наперерез. Она хотела окончательно загнать мульгвишин в ловушку, но почувствовала болезненную волну в груди — словно кто-то отчаянно звал на помощь. Тихий шёпот раздался у Хары в голове:

«Помоги… Спаси меня…»

Она чуть не выронила очередной пуджок, зажатый между пальцев. Сердце ухнуло куда-то вниз. Эта мульгвишин не хотела нападать на них — она умоляла их о чём-то.

— Подожди! — закричала Хара, когда Дохён уже собирался нанести удар со словами изгнания. — Остановись! Она… не нападаёт!

Он удивлённо глянул на Хару, замедлившись, и дух не стал ждать, пока Дохён доведёт дело до конца. Мульгвишин метнулась влево, к узкой улочке, с невероятной скоростью проскользнув под металлической решёткой у тротуара между припаркованными машинами, и буквально растворилась в темноте водостока. Гулкий всплеск разнёсся эхом в ночи, а на мокром асфальте осталось несколько смазанных отпечатков босых ног. Подобное Хара видела впервые: обычно злые духи стремились навредить людям, но эта сущность, напротив, бежала без оглядки, как испуганный ребёнок.

В душе Хары бурлила чужая боль и собственный страх. Она всё ещё чувствовала отголосок просьбы о спасении.

Металлический лязг вырвал Хару из оцепенения: кольцо на пальце Дохёна звякнуло о рукоять кымганчжо. Он подошёл к ней и, тяжело дыша, осмотрел, словно проверяя, в порядке ли она. Впрочем, вместо сочувствия в его глазах горел праведный гнев.

— Ты мешаешь мне работать, — прошипел он, вытирая струйки дождевой воды и крови со своей ладони. В голосе слышались усталость и раздражение. — Ещё чуть-чуть, и я бы смог её прикончить.

Хара сжала губы, не зная, что ответить. Её волновал не только холодный тон брата, но и странное сочувствие, что она вдруг испытала к этому существу.

— Ты не слышал? Она… — начала Хара, но прикусила язык. Как объяснить, что у неё в голове звучал чей-то голос? — Она не хотела нас убивать, — закончила она наконец, отвернувшись от рассерженного Дохёна.

— Это мульгвишин, — процедил он, словно объясняя прописную истину. — Она утопленница. Утопленники всегда ищут жертву, чтобы заменить себя и обрести покой. Ты сама вчера мне читала это вслух. У них нет чувств, которые ты пытаешься в них разглядеть.

Хара снова почувствовала себя маленькой девочкой, которую отчитывали за проступок, осталось только руки сложить на груди и обиженно надуть губы. Но от этих мыслей ее отвлекло что-то, что она заметила на стене возле места, где исчез дух. Хара пригляделась: идеальный круг с восемью спицами внутри и какими-то символами по краю. Она моргнула, и рисунок поблёк, а через мгновение исчез, словно его и не было. Хара торопливо вытерла глаза: могло почудиться под ливнем. Она оглянулась на брата, но тот явно ничего не заметил. Дохён стоял с угрюмым выражением лица и разминал руку, словно старался унять дрожь в ней.

Он нагнулся и поднял тряпку, что бросил на землю раньше.

— Пошли, — буркнул он недовольно, — придётся возвращаться в другой раз.

Пока они поднимались к парковке, где оставили машину, Дохён заматывал кымганчжо в ткань, а Хара старалась не показывать, насколько сильно её беспокоило сегодняшнее происшествие. Вот только запах застоявшейся воды и ила сорвал на мгновение маску с её лица. Страх лизнул сердце. Дохён, судя по всему, снова ничего не почувствовал. Он даже бровью не повёл, хотя обычно первым замечал неладное.

Хара попыталась заговорить:

— А тебе не кажется, что что-то… происходит? Я не знаю, как объяснить. Ощущение, будто…

— Не кажется, — резко ответил он, даже не повернув головы. — Мне всё кажется нормальным. Кроме того, что ты помешала сегодня.

— Но… — Хара осеклась. Брат всегда защищал её и оберегал настолько, что правду о семье она узнала от силы года три назад. А после того как отец пропал, опека только усилилась: Дохён привык командовать и контролировать. В его глазах всё, что она сейчас скажет, будет звучать как детская блажь. — Ладно.

Она замолчала, раздражённо сопя, и просто шла следом за братом. Но когда они добрались до машины, Хара потянулась к ручке дверцы и заметила на своём запястье странное пятно, похожее на какой-то символ. Стоило ей моргнуть и потереть рукой это место, как пятно исчезло, оставив на коже лишь неприятный холодок. Видимо, она стала слишком впечатлительна.

Всю дорогу до района Сонбук-дон, где располагался их дом, они ехали в тишине. Здесь, у горы Пугаксан [9], жили многие знаменитости, располагались резиденции послов некоторых стран, и их особняки затмевали и красотой и размерами дома обычных людей. Родовое гнездо семьи Кан выделялось среди прочих и выглядело более, чем незаметно одновременно. Это был обычный ханок на отдалённой улице Тэсагван-ро. И в нём сохранилось много традиционных элементов: скатные крыши с извивающимися керамическими коньками, внутренний дворик, каменные фонари в углах сада. Когда они вошли внутрь дома, Хара ощутила знакомый запах дерева, лака и старых свитков, пропитанных дымом благовоний.

Скинув промокшую куртку, она прошла в просторную комнату — сердце дома, где вчера они с Дохёном коротали бессонную ночь. На стене висел старый меч их отца — другой, не кымганчжо Дохёна, а то ли церемониальный, то ли трофейный. Дохён молча зашёл следом, проведя рукой по волосам, чтобы стряхнуть воду.

— Что это сегодня было, Хара? — спросил он вдруг без прелюдий, повернувшись к ней лицом. — Зачем ты остановила меня?

Она сжала губы, борясь с желанием наговорить ему грубостей. Ога опять сердилась на него за жёсткость, но и понимала, что он защищает её. Как может.

— Ты сам видел: мульгвишин не напала. Она просто… Я слышала её голос. — Хара замолчала, поймав взгляд Дохёна — настороженно-холодный.

— Может, тебе показалось. — Он отвернулся, стянув мокрую футболку через голову по пути в свою комнату. — Не забывай, какая у нас работа. Эти существа коварны, они знают, как играть на эмоциях.

— Да, но это не значит, что они все одинаковые! — Хара пошла следом и ощутила, как в ней нарастает гнев. — Мы не можем просто истреблять всех, кто нам попадается. Может, можно было помочь ей…

Дохён зло бросил футболку в сторону корзины для белья и скептично посмотрел на Хару.

— Ты ещё скажи, что подружилась с духом утопленника. Ты не понимаешь, чем это грозит. Если эти сущности узнают, что ты… — Он запнулся. — В общем, я предупреждаю, не лезь. У нас и так проблем по горло, не хватало ещё, чтобы ты попала под влияние какой-нибудь твари.

Хара почувствовала, как пальцы на руках похолодели. Он снова что-то скрывает от неё. Можно было даже к шаманке не ходить, чтобы понять: отец успел сообщить Дохёну какую-то тайну. И тайна эта, судя по всему, касалась непосредственно её, Хары.

Неужели вся её жизнь будет состоять из секретов и недомолвок?

— Я устала от твоих загадок, — тихо проговорила она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Если ты знаешь что-то обо мне… или об этих существах… скажи прямо! Я не маленькая девочка.

Дохён замолчал. Он явно колебался, возможно, потому что ему тоже было нелегко скрывать правду. Но вместо ответа он лишь выдавил:

— Иди спать. Завтра я отвезу тебя в универ. И больше без моего ведома никуда не ходи.

Он закрыл дверь в свою комнату, оставив Хару на пороге в гостиной, где мягкий свет старой лампы на низеньком столике у дивана освещал меч отца. Хара стояла, прислушиваясь к стуку дождя по черепице. В этой ночной тишине дом казался одновременно крепостью и ловушкой.

Не раздеваясь, Хара ушла к себе и упала лицом в подушку. За стеной почти не слышалось звуков — либо Дохён уже уснул, либо он снова занимался, чем обычно: изучал записи, которые хранились в шкафу отцовской комнаты. Хара перевернулась на бок и, подтянув колени к груди, обхватила их руками.

Она смотрела на беснующиеся тени на стене и думала, что, наверное, было бы лучше, если она до сих пор считала отца просто историком, профессором, и не знала о существовании другого мира. Мира, до которого можно дотронуться, протянув руку. Хотя, с другой стороны, если бы все эти сны начались в блаженном неведении, ментальное здоровье точно бы помахало ручкой: какой человек в здравом уме поверит россказням о духе бабки, которая душит ночами новых жильцов квартиры? Или о демоне, заставляющем захлебнуться в стопке соджу очередного алкоголика?

Хара думала об этом всём и не заметила, как снова провалилась в жуткий, вязкий кошмар.

Тёмное пространство обволакивало, барахтающуюся в воздухе Хару. Она пыталась понять, куда попала, но ничего не получалось рассмотреть. Вокруг был непроглядный мрак. Паника резко схватила за горло и пережала трахею, но стоило открыть рот, как тьма будто попыталась заполнить его.

Вспышка. Хара дёрнулась, и вокруг неё, словно начертанные огнём, появились иероглифы. Они изгибались в сложном танце, и Хара не могла разобрать их. Откуда-то из необъятных глубин морока доносился ритмичный стук — будто удары далёких барабанов. А потом из мрака появился мужчина. Он медленно шёл к Харе, и она не могла оторвать взгляд от его янтарных глаз.

— Кто ты? — прошептала она, и голос её будто утонул в густом воздухе.

— Мы ждали тебя.

— Проснись! — приказал кто-то другой, не терпящий возражений. — Проснись!

Хара вдохнула, будто вынырнув из ледяной воды, и резко села, схватившись за горло. Она всё ещё была в своей комнате, одна. Дождя больше не было слышно, а тени на стенах успокоились. Вот только сердце Хары продолжало колотиться, сбиваясь и пропуская удары, потому что перед глазами всё ещё стоял взгляд незнакомца, а на языке крутился вопрос: кто это был?

[1] ритуальный меч

[2] призрак, дух утопленника

[3] ручей в центре Сеула

[4] шаман, шаманка

[5] "Священные тексты шаманизма" – книга о корейских ритуалах и обрядах

[6] вторая супруга короля Тхэчжо, отца короля Тхэчжона

[7] третий монарх Чосона (иначе династии Ли)

[8] защитный амулет, написанный на бумаге

[9] гора в Сеуле

Глава 2. Дохён. Тайны прошлого.

По влажным от утренней росы тропинкам храма Чогеса скользит тонкая пелена тумана. Дохёну всего пятнадцать. Он идёт за отцом, осторожно переступая через неровные камни, чтобы не поскользнуться. В этом храме обычно полно людей и туристов, но сейчас — в столь раннее время — он кажется покинутым. Лишь неверный свет первых лучей восходящего солнца освещает силуэты деревьев, ветви которых слегка покачиваются на ветру.

Отец Дохёна — Кан Инсо — человек видный и в физическом, и в духовном плане. Высокий, широкоплечий, с прямой осанкой; о нём ходят легенды среди тех, кто соприкасается с миром духов. Но никто не знает, что он воспитывает сына строго и не делает поблажек. Даже сейчас, глядя на спину отца, Дохён испытывает нечто среднее между уважением и холодящим душу трепетом. Отец идёт уверенной поступью, не оглядываясь, видимо, зная, что Дохён ни за что не отстанет.

— Помни, мы пришли сюда не ради праздного любопытства, — негромко говорит он, когда они достигают высокой пагоды Будды. Откуда-то из глубины храмового комплекса доносится аромат благовоний, чуть сладкий и терпкий, с нотками сандала.

— Да, отец, — коротко отвечает Дохён. Он сжимает в кармане маленький талисман-пуджок, который накануне получил от отца. Тот учил, что амулет способен не только защищать, но и усиливать духовное чутьё.

Утро тихое до звона в ушах, несмотря на тот факт, что храм находится в центре Сеула. Лишь ветер слегка шуршит в ветвях одинокой белой сосны перед залом Тэучжон: Дохён прочитал его название на табличке над входом. Отец останавливается в самом центре двора, между пагодой и деревом. Дохён встаёт рядом, чуть волнуясь. Он слышал, что некоторые монахи храма время от времени видели духов, и отец утверждал, что именно здесь можно научиться «смотреть за грань». Дохён уже давно хотел доказать, что готов к подобным испытаниям.

— Ты должен научиться видеть. Вокруг происходит больше, чем тебе кажется, — мягко, но одновременно с нажимом произносит отец и поворачивается к Дохёну, приподняв бровь.

— Я уже готов, — он вскидывает подбородок, стараясь выглядеть решительно. Ему кажется, что страх — это слабость, которую он обязан изжить.

— Думаешь, готов? — повторяет отец и внезапно в его голосе звучит жёсткая нотка. — Тогда скажи, кто стоит у меня за спиной.

Каменные плиты залиты солнечным светом, и, посмотрев за спину отца, Дохён видит лишь пустоту. На первый взгляд всё выглядит обычным.

— Я… — Дохён хочет сказать, что не видит ничего, но так и не договаривает. Отец, наверняка, спрашивает не просто так. Там должен быть кто-то.

Стиснув зубы, Дохён прищуривается, пытаясь уловить любой намёк на движение или на чьё-то присутствие. Но ничего не меняется.

— Смотри лучше, — произносит отец уже более серьёзно. И тут же, обернувшись вполоборота, он почти незаметным движением извлекает из ножен кымганчжо. С клинка срывается капля росы, отразившая солнечный свет. — Если полагаешься только на зрение, можешь не успеть увернуться.

В следующий миг отец молниеносно шагает вперёд и наносит удар куда-то в пустоту за своей спиной. Раздаётся короткий свист, и лезвие, кажется, пронзает воздух. От этого двжения возникает тень, закружившаяся клубящимся облаком. Это облако принимает очертания человека и сжимается, сжимается, сжимается…

— Тхэджагви… [1]— тихо говорит Инсо, не убирая кымганчжо. — Дух-предсказатель. Его по ошибке могли призвать, когда в храме проводили обряд чтения пророчеств. Или он явился самостоятельно, почуяв лёгкую добычу.

Дохён, оцепенев от ужаса, смотрит на полупрозрачный дух маленькой девочки. Он знает о тхэджагви из отцовских рассказов: эти духи редко нападают на людей напрямую, но способны открывать двери в иные миры. Они сулят безумие или наделяют пророческим даром — всё зависит от того, как к ним отнестись. Но знать и видеть это существо перед собой — разные вещи. Отец держит кымганчжо наготове, и Дохён слышит слабую вибрацию от его лезвия, будто меч чувствует тхэджагви.

Внезапно дух произнёс голосом, который звучит сразу отовсюду и ниоткуда:

— Этот мальчик будет сломлен, но восстанет.

Тхэджагви смотрит своим безглазым взором на отца и добавляет:

— Ты не сможешь уберечь его от той судьбы, что выпала на его долю.

— Ошибаешься, — ровно отвечает отец, не моргнув. — Он выстоит.

На последнем слове тхэджагви поворачивается к Дохёну. Прозрачная маленькая рука указывает на него, и Дохён на миг кажется, будто дух пытается забраться к нему в душу, разыскивая самые потаённые страхи.

— Ом Мани Панме Хум [2]! — отец произносит уверенно и чётко, замахнувшись кымчанчжо, и тень, разрубленная пополам, проходит сквозь Дохёна и исчезает, как рябь на воде.

Отец, опустив меч, сжимает плечо Дохёна и спрашивает:

— Не испугался?

— Нет, — врёт Дохён.

— Хорошо, — отец вздыхает и, посмотрев на пагоду Будды, переводит вновь взгляд на него. — Но страх — не слабость. Запомни, что сказал этот дух. И знай: ты можешь пойти иным путём, чем он предрекает.

Однако Дохён чувствует, что отец просто пытается его подбодрить. Уж он-то хорошо знает, насколько опасна стезя охотников. В солнечном свете лицо отца было бесстрастным, но Дохёну кажется: что-то гнетёт его. Видимо, он тоже был не рад встрече с тхэджагви и его словам.

Так состоялся первый серьёзный урок Дохёна в мире охоты за духами. Он хорошо запомнил храм Чогеса, силуэт тхэджагви и то, что духов можно встретить не только ночью. А ещё лучше в память врезались пророческие слова: «Этот мальчик будет сломлен, но восстанет». Дохён не знал, что имел в виду дух и почему отец так решительно заявил обратное. Но тогда сквозь подростковую самоуверенность пробрался холодок сомнения: быть может, когда-нибудь ему придётся столкнуться с серьёзными испытаниями. Будет ли он готов к ним?

Сейчас, сидя в полумраке своей комнаты, Дохён перелистывал хрупкие страницы записей отца. Свет торшера, стоящего у матраса, на котором сидел Дохён, падал на пожелтевшую бумагу, высвечивая потускневшие чернила. Рядом лежали две большие тетради — дневники отца, а также несколько свитков испещрённых хангылем и ханчой. И всё же та короткая встреча с тхэджагви много раз всплывала у Дохёна перед глазами, напоминая о том, насколько тонка грань между миром людей и миром духов.

Он откинулся на стену, задрав голову и сжав переносицу: глаза болели от напряжения и недосыпа. Дохён листал страницу за страницей и пытался найти хоть какую-то связь с недавними событиями. Не понимать, что происходит — сущая пытка для него. Ещё у Хары проявилась связь с духами… Этого не хватало.

На одной из страниц отцовского дневника Дохён наткнулся на странную запись, написанную аккуратными иероглифами:

「運命之輪歸寂，然則平衡薄危。

若封印破，可出一人能契二界。

(Унмёнэ Пакви пребывает в покое, но равновесие непрочно.

Если печать нарушится, явится тот, кто сможет связать два мира. )」

«Унмёнэ Пакви. Колесо Судьбы…» — тихо повторил Дохён, смотря в потолок и водя пальцами по блеклым иероглифам. Он уже встречал это понятие в фольклорных книгах, которые отец хранил в своей библиотеке, но никогда не придавал ему особого значения. Казалось, это один из множества мифических символов, как Древо Мира или Узел Жизни. Но теперь, после столкновения с мульгвишин и странных фраз Хары про «слышала голос», это вдруг обрело иной смысл.

Он не сказал Харе, чтобы не волновать её ещё сильнее, но сегодня ему почудилось, что на стене, возле места, где исчезла мульгвишин, проступил круг со спицами внутри. И теперь, увидев эскиз в дневнике отца, Дохён понимал: нет, не почудилось. Отец зарисовал что-то похожее на зловещий обод, вокруг которого шли символы. Сплетение линий на полях страницы напоминало одновременно и руны, и ханчу. Вдобавок, что-то подобное он увидел на обрывке свитка, где были изложены выдержки из шаманских текстов.

— Если печать нарушится, появится тот, кто сможет соединить два мира, — повторил он вслух, осмысляя. О какой печати речь? Кто явится? И самое главное — это может быть связано как-то с Харой?

Надо было искать ответы. Но где? Отец пропал, оставив после себя лишь хаотичные записи и массу вопросов. Была, конечно, мудан Сонджу, с которой иногда работал отец. Но Дохён ей категорически не доверял.

Он посидел ещё какое-то время, смотря на рисунок и вздохнул. Кажется, выбора не оставалось: требовался человек, сведущий в шаманских обрядах больше него и умеющий работать с печатями, рунами, духами. Увы, никаких официальных объяснений о «Колесе Судьбы» найти в книгах по истории или религии не получалось — все отсылки были к фольклору и суевериям.

Скрипнув зубами, Дохён принял решение встретиться с Сонджу. В конце концов, отец тоже прибегал к её помощи, хоть и осторожно. Если кто и сможет прояснить что-то, так это она.

* * *

К сумеркам улицы Сеула превращались в океан огней: клубы, бары, кафе и уличные забегаловки, — всё горело неоновыми вывесками и привлекало посетителей, как мотыльков. Район Пукчон славился своими переулками, где ханоки соседствовали с современными многоэтажками. Среди этих извилистых улиц затерялся старый чайный дом. Говорили, что раньше это была усадьба древнего рода, а теперь здесь угощали гостей ароматными настоями и сладким рисовым печеньем.

Дохён зашёл внутрь, и его встретил запах имбиря и жасмина, смешанный с лёгкой горчинкой трав. В помещении царил полумрак, а вдоль стен шёл ряд столиков с подушками на полу вместо стульев. Почти все посетители уже ушли, так как время близилось к закрытию, и лишь у окна сидела девушка в чёрном ханбоке, расшитом золотыми узорами. Это и была Сонджу.

Она не была старухой, как показывали в киношных стереотипах про мудан; напротив, она выглядела молодо, хоть и была, кажется, немного старше Дохёна. Но в глазах Сонджу читался такой опыт, что Дохён невольно напрягался каждый раз, когда она смотрела на него внимательно. Так было с самой юности. Наверное, ещё поэтому он с подозрением относился к Сонджу, ведь уже тогда отец обращался с ней на равных. А с ним — нет.

Сонджу сидела прямо, с горделивой осанкой, и, встретив его взгляд, улыбнулась чуть приподнятыми уголками губ.

— Я ждала тебя, — сказала она, когда Дохён сел напротив за низкий стол. Её голос звучал негромко и без лишней проникновенности, но в нём ощущалась уверенность и сила.

— Не слишком ли самонадеянно? — усмехнулся Дохён, старательно сохраняя маску холодного безразличия. Он знал, что шаманам нельзя показывать свою слабость. — Ты ведь не могла знать точно, что я приду.

— Но пришёл же, — ответила Сонджу и поставила перед ним пиалу с горячим чаем. Аромат жасмина ударил в нос. — Твои вопросы слишком прямолинейны, Кан Дохён. Я чувствую твою нетерпение и злость.

Дохён сморгнул, будто она прочитала его мысли.

— Я не доверяю мудан, — сказал он ровно и, взяв пиалу, поднёс её к лицу, но глоток так и не сделал. — Считаю, вы чаще врёте, чем говорите правду.

Сонджу не выказала обиды. Её тонкие пальцы скользнули по золотистой вышивке на чёрном шёлке ханбока. Она вздохнула.

— А я не доверяю охотникам, — Сонджу посмотрела на Дохёна исподлобья и подалась вперёд, облокотившись о стол. Подпёрла голову рукой и пожала плечами. — Видишь, мы квиты. Но если ты хочешь что-то узнать, придётся потерпеть друг друга.

Дохён немного напрягся: выходит, она что-то знает. Вероятно, отец всё же делился с ней кое-какими деталями. Или она сама почувствовала перемены в городе.

— Ты знаешь о «Колесе Судьбы»? — напрямую спросил он, решив действовать быстро и не терять времени. — И о том, что некая «печать» может быть нарушена?

— Что-то слышала, — уклончиво сказала Сонджу, отведя взгляд и закусив губу. Она поймала ленту пояса и протягивала её между пальцами, а потом мотнула головой, нахмурившись. — Но я давно перестала полагаться на слухи. Открой сердце миру духов, и они сами придут с ответами.

— Мне не нужны эзотерические речёвки, — отрезал Дохён и поставил чашку на стол, так и не отпив из неё. — Я хочу знать, как это связано с моей сестрой. Скажи, что ты скрываешь?

Сонджу посмотрела на него и слегка прищурила глаза. Наступила пауза, во время которой за ширмой чайной комнаты слышался лишь шёпот хозяйки заведения, перебиравшей посуду.

— Ты всегда был прямолинейным, — ответила Сонджу спокойно. — И всегда был упрям, как и твой отец. У вас обоих жёсткий взгляд и непоколебимость в решениях. Однако наш мир не чёрно-белый. Хара… — она произнесла имя сестры Дохёна, будто пробуя его на вкус, — связана с древней силой, и ты это знаешь. Хоть и не говоришь ей. — Дохён услышал осуждение в её голосе и хмыкнул. — Может, этот дар ей не нужен, а может, именно он сохранит баланс между двумя мирами. Если «Унмёнэ Пакви» действительно в движении, то…

— Прекрати говорить загадками! — повысил голос Дохён. В глубине души он уже сожалел, что ввязался в этот разговор. Сонджу, как и другие шаманы, любила иносказания. — Либо дай мне конкретику, либо не трать моё время.

Сонджу странно улыбнулась и медленно достала из рукава ханбока свёрнутый амулет. Это был пуджок, похожий на тот, что отец когда-то дал Дохёну, но куда более старый. На бледно-жёлтой бумаге красной тушью был нарисован символ, обведённый по контуру защитными иероглифами. Когда она положила амулет на стол, у Дохёна внутри всё похолодело: это был точно такой же символ, который он видел тогда на стене — и в дневнике отца.

— Откуда… — начал Дохён, но осёкся.

— Думаешь, только ты один знаешь о таких вещах? — Сонджу слегка провела пальцами по амулету. — Этот знак передавали в некоторых шаманских кругах столетиями. Он означает… — её губы приоткрылись, будто она раздумывала, говорить ли дальше. — «Врата, соединяющие начало и конец». Назови это Колесом Судьбы, Печатью Двух Миров — смысл примерно одинаков.

Дохён почувствовал, как внутри у него нарастает волна раздражения и тревоги. То, что он считал суеверием, вдруг оказалось реальностью, которая подбиралась к его семье. Хара уже страдала от непонятных видений, он чувствовал, пусть она и не говорила этого, и теперь ему явно пытались внушить, что она является частью какого-то большого плана.

— Откуда ты узнала о Харе? — переспросил он, стараясь сдержать эмоции.

— Рядом с ней дрожит грань между мирами. Я заметила это ещё прошлой осенью, тогда твой отец приходил ко мне в последний раз. Вместе с Харой.

При упоминании отца сердце Дохёна сдавило. Он до сих пор не мог смириться с тем, что Кан Инсо исчез, не оставив никаких объяснений. Впрочем, возможно, это была его воля: оберегать детей от страшной правды, пока сам он бьётся с тьмой. Но теперь тьма, кажется, подобралась к ним слишком близко.

— Ты лжёшь, — процедил он сквозь зубы, сам толком не зная, почему считает, что шаманка может обманывать. — Отец не стал бы посвящать тебя во все детали.

Сонджу не ответила на этот выпад. Её взгляд вдруг смягчился, и в нём промелькнула печаль.

— Ты её защищаешь, но при этом не видишь очевидного. Возможно, сам боишься признать, что ваша семья связана с миром духов сильнее, чем любые другие охотники. — Она накрыла ладонью кисть Дохёна, но тот резко отдёрнул руку, будто обжёгшись. — Гора Пугаксан. Там, в одной из пещер, остались следы обряда, который проводили ещё в эпоху Чосон. Может, найдёшь там свою правду — или хоть часть ответов.

Дохён ничего не ответил. Молча поднялся из-за стола, швырнул на него купюры за чай и развернулся к выходу. Внутри него клокотали гнев, обида и страх за Хару. Сонджу была слишком спокойна для человека, который сообщает настолько тревожные вещи. Может, она просто играет с ним, как кошка с мышью?

Когда он уже занёс ногу, чтобы переступить порог, Сонджу вдруг тихо произнесла вслед:

— Береги себя, Дохён. И Хару тоже. Возможно, судьба уже постучалась в вашу дверь.

Он не обернулся, но почувствовал, как ёкнуло сердце — от этого мягкого, но наполненного силой голоса. В глубине души он понимал: где-то она права. Что-то меняется. И если он будет упрямиться дальше, рискует потерять всё.

Ночной воздух встретил Дохёна пронизывающим холодным ветром. Несколько фонарей едва освещали дорогу. Прохожих уже почти не было. Дохён шёл быстрым шагом, сжимая в руке амулет, который за мгновение до выхода схватил со стола. Он даже сам не понял, зачем это сделал — может, чтобы Сонджу не продолжала играть с ним? Или чтобы самому разобраться в силе, что исходит от этого талисмана? Но как только его пальцы коснулись амулета, они на миг занемели. Магия, заключённая в свёрнутой бумаге, была очень сильной. Может, она реагировала на самого Дохёна?

«Хара связана с древней силой, и ты это знаешь. Хоть и не говоришь ей», — всплыли в памяти слова Сонджу.

Это злило его ещё сильнее. Он сжал талисман крепче. Внутри бурлила ярость: и на Сонджу, и на ситуацию, и даже на отца, который не оставил ему чёткого плана, кроме этих дневников и сомнительных зацепок. Но превыше всего он был зол на себя самого за то, что не может защитить Хару так, как обещал после смерти матери. Он ведь поклялся, что не даст сестре утонуть в тёмном водовороте, с которым сам кое-как справлялся все эти годы.

В конце концов он резко остановился, вдохнул холодный воздух ночи и поднял глаза на тёмное небо, где сквозь рваные тучи виднелся тусклый лунный диск. Этой ночью у него не будет сил пойти в горы Пугаксан. Слишком много информации и эмоций обрушилось разом. К тому же Хара одна дома, и он не может оставлять её надолго.

— После страданий приходит радость [3], — пробормотал он с горечью.

Но в глубине души чувствовал, что утро не решит всех проблем. Скорее всего, только усугубит их. Тем не менее у него не оставалось иного выхода, кроме как попытаться собрать разумную картину из разрозненных осколков. Как и советовала Сонджу, он найдёт пещеру — но без её помощи. Дохён не привык доверять кому попало, особенно людям, причастным к потусторонним силам.

Посмотрев на амулет ещё раз, он сунул его в нагрудный карман рубашки под курткой. И зашагал прочь, чтобы поскорее добраться до машины.

Дом встретил его привычной тишиной. Створки ворот были закрыты, но не заперты, и Дохён, припарковавшись, тихо прошёл во внутренний двор, стараясь не разбудить Хару. Он понятия не имел, сколько сейчас времени — может, два, а может, три часа ночи. В любом случае, усталость давала о себе знать, но мысли не давали покоя.

При свете уличного фонаря, с трудом пробивающегося через матовые стёкла двери, он увидел силуэт сестры в коридоре, но когда вошёл внутрь, оказалось, что она спит у себя в комнате. Наверное, просто показалось — или Хара встала, но быстро ушла обратно. Дохён разулся, повесил куртку в шкаф — в нос ударил запах сырости от капюшона. Он поморщился.

Пройдя в коридор, он остановился у комнаты сестры. Дверь была приоткрыта На столе возле кровати горел ночник. С каких пор Хара спит со светом? Дохён не хотел входить, чтобы не тревожить её, но сквозь эту щель услышал приглушённое бормотание. Сердце сжалось: снова кошмар?

Стараясь не издавать ни звука, он аккуратно отодвинул дверь. Хара, действительно, лежала под одеялом, но лицо её было бледным, а губы приоткрыты. Дохён прислушался, и сквозь прерывистое дыхание сестры ему почудились отрывки древних слогов, которые он едва ли мог разобрать. Несколько раз он уловил звуки вроде «му… пок…», но не понимал значения.

Нахмурившись, Дохён замер, не зная что делать. Он колебался несколько мгновений прежде чем сел аккуратно на край кровати и положил ладонь на голову Хары. Медленно поглаживая сестру по волосам, Дохён наблюдал, как постепенно её лицо расслабляется. Он вздохнул и осмотрелся.

В зеркале, стоящем в углу, отразился сам Дохён — напряжённое лицо, тёмные круги под глазами, полные гнева и усталости. Но вдруг зеркальная поверхность исказилась. На короткое мгновение ему показалось, что на его месте сидит кто-то другой: с удлинёнными чертами, с холодным взглядом, а за спиной мерцают неясные иероглифы.

Мгновение — и видение пропало. Осталось лишь его собственное отражение, смотрящее на него с укором.

Дохён затаил дыхание, вглядываясь в гладкую поверхность. Потом отвернулся, снова посмотрев на Хару и стараясь убедить себя, что это просто игра воображения, вызванная общением с Сонджу и страхом за сестру. Но внутри всё ныло.

Стиснув зубы, Дохён встал и на цыпочках прошёл в свою комнату. Заперев за собой дверь, он опустился на матрас и уронил голову на руки. Ужасно хотелось спать, но Дохён не был уверен, что получится уснуть. Мысли без конца возвращались к Харе.

«Если печать нарушится, явится тот, кто сможет связать два мира», — в памяти всплыли слова из отцовского дневника.

Что, если Сонджу права и всё действительно связано? Что, если отец, будучи охотником с непревзойдённым опытом, неспроста предупреждал, что иногда судьба выбирает «посланника» не среди самых сильных, а среди самых нужных. Может ли такое быть, что Хара — тот самый «ключ»?

Дохён достал из кармана рубашки пуджок и посмотрел на замысловатые иероглифы, написанные на амулете. И почему-то ему снова вспомнился храм Чогеса, дух тхэджагви и слова «этот мальчик будет сломлен, но восстанет». А что насчет Хары?

Ответа у Дохёна не было. Он закрыл глаза. Веки налились тяжестью — истощение и тревога давали о себе знать. Но уснуть полностью не получалось: Дохён лишь короткими провалами уходил в полудрёму, вздрагивая от каждого шороха в ночи. И дом, будто издеваясь, еле слышно бормотал что-то, несмотря на спокойную погоду.

В какой-то момент Дохён отчётливо понял, что мир, оказывается, намного сложнее и темнее, чем он предполагал, хоть ему и казалось, что он знает всё. Если «Унмёнэ Пакви» действительно пришло в движение, и Хара тоже как-то в этом всём замешана, значит, от него самого потребуется не только умение уничтожать духов мечом кымганчжо, но и понимание более тонких сил, что управляют мирами. И, черт возьми, без мудан он вряд ли найдёт верную дорогу. Но как пересилить недоверие и гордость?

Дохён слегка приоткрыл дверь — в коридоре всё было тихо, лишь полоска оранжевого света ночника из-под двери спальни Хары рассекала темноту. На кухне тикали часы, мягко отсчитывая секунды до рассвета. Во дворе ветер запутался в ветках деревьев, шурша по черепице крыши. Хара спокойно спала, — Дохён заглянул украдкой к сестре.

«Утром поговорю с ней, — решил Дохён, зная, что вряд ли сможет до конца скрыть нахлынувшую тревогу. — Но не буду пугать её лишними деталями. Скажу только, что нужно быть осторожнее, и, возможно, мы вместе…»

Он запнулся на слове «вместе». Когда в последний раз они действительно делали что-то вместе? Дохён только недавно посвятил Хару в тайну работы отца, и они начали патрулировать улицы и сражаться с духами. Их отношения в последнее время стали напряжёнными: потеря отца, груз тайны, недоверие другим… И даже друг другу. Но в глубине души Дохён надеялся, что их братско-сестринская связь сильнее всех потусторонних козней.

Сквозь приоткрытую дверь донёсся тихий вздох Хары — кажется, она тоже искала своё место в этом беспокойном пространстве между мирами. Дохён невольно сжал кулаки. Ему нужно быть сильным, что бы не ждало их впереди.

Сейчас он всё же попробует поспать, а завтра они проснутся, и мир будет всё тем же: Сеул, шум машин, спешащие люди. Но на самом деле, как прежде, уже не будет. Колесо Судьбы, судя по записям отца, уже давно не в покое. И если Харе на роду написано стать ключом, который может сорвать печать, разделяющую мир людей и мир духов, Дохён будет защищать её любой ценой — даже от самой себя, если тёмные силы завладеют её разумом.

Часы на кухне тикали. И в зыбком полусвете ханока сны Хары и тревоги Дохёна сплетались воедино, рождая новую главу в истории семьи Кан.

[1] дух умершей девочки, который предсказывал будущее

[2] одна из самых известных мантр в буддизме Махаяны

[3] корейский аналог поговорки "Утро вечера мудренее"

Глава 3. Хара. Лисья улыбка.

Вечерний Сеул будто переливался жидким светом — неоновые вывески, казалось, стекали по мокрому асфальту и разбивались бликами о лобовое стекло автобуса, дрожа на гладких фасадах высоток. А наверху, среди стеклянных гигантов, висел туманный смог, подсвеченный рекламными огнями. Город жил, дышал, гудел.

Хара смотрела в окно, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и мысли её плелись неспешно, растворяясь в привычном ритме мегаполиса. Сеул был контрастным — древние дворцы терялись в тени небоскрёбов, среди узких улочек прятались старые ханоки, а шумные рынки соседствовали с глухими храмовыми дворами. Хара следила взглядом за ускользающим пейзажем и, когда автобус останавливался на светофорах или остановках, ей казалось, что она, глядя на кафе и ресторанчики, может почувствовать густой запах уличной еды: пряного кимчи[1], сладкого хоттока[2], горячего бульона с одэн[3].

Но, живя в Сеуле всю жизнь, она давно перестала замечать всё это. Город для неё был лишь фоном, декорацией, мимо которой она проходила каждый день.

Стоило взгляду зацепиться за кое-что странное, инородное, как привычная картинка дрогнула. В узком переулке, в жёлтом свете уличного фонаря, неуклюже ковыляло огромное существо со шкурой, покрытой чешуёй. Оно тащило в пасти кусок ржавого железа, будто так и надо, а редкие прохожие не обращали на него абсолютно никакого внимания.

— Пульгасари[4]? — прошептала Хара и припала к стеклу, смотря назад, когда автобус тронулся. Она замерла на мгновение и оторопело оглянулась, но никто из пассажиров не отреагировал на существо. Значит, она одна его видела.

«Нужно сказать Дохёну», — мелькнуло в голове.

И будто в ответ на эту мысль, телефон завибрировал в кармане, заставив Хару вздрогнуть. Она быстро вытащила его, но на экране горело лишь короткое и бездушное «Ok» от Дохёна — реакция на сообщение, что она уже едет домой.

Стало так нестерпимо тоскливо, что, задумавшись, она чуть не проехала свою остановку. Очнувшись в последний момент, Хара рывком поднялась, практически уронив рюкзак, и поспешно выбежала на улицу, сжимая его лямку одной рукой.

Вечерний воздух встретил промозглой свежестью — в нём смешались ароматы жареного теста, горячего бульона и алкоголя, которые тягучим шлейфом распространялись от палаток пойджанмачча[5], расставленных вдоль дороги. Яркие пластиковые занавески колыхались, пропуская наружу смех, звон посуды, приглушённые голоса. Кто-то шумно прихлёбывал соджу, кто-то, облокотившись на стол, пьяно вёл бесконечные разговоры, слова которых терялись в подкрадывающейся ночи.

Хара машинально запахнула куртку, убрала телефон в задний карман джинсов и сунула руки в карманы, чувствуя, как тревога где-то внутри резонирует с приглушёнными голосами. С тех пор как мульгвишин заговорила с ней в тот вечер, внутри неё поселилось какое-то тягучее, липкое беспокойство — оно пряталось в уголках сознания, накатывало странными снами, шорохами, холодком по коже.

Ей хотелось тепла. Хотелось забыться.

Остановившись у одной из закусочных, Хара вдохнула горячий, пряный аромат еды и, не раздумывая, зашла внутрь.

Плотная пластиковая плёнка, висевшая по периметру палатки, отделяла её скромное внутреннее пространство от промозглого мира снаружи. Внутри горела тусклая лампочка, выхватывая из полумрака красные пластиковые столы и простые табуретки, рассчитанные на тех, кто искал уюта среди стремительно темнеющих переулков Сеула. В воздухе висел аромат острого кимчи, жареных кальмаров и чего-то пряного, с дымным оттенком: возможно, остатки специй, которые бросали в котёл с бульоном.

Сев за один из столиков, Хара кинула рюкзак на табурет рядом и положила телефон на стол. Ссутулившись, она убрала непослушные волосы, прилипшие ко лбу, облокотилась на стол и уронила голову на руки, прикрыв ладонями глаза. Обычно она и Дохён действовали слаженно, однако в этот раз что-то пошло не так. Может, не стоило останавливать брата и нужно было дать ему довести ритуал до конца? Если эта мульгвишин всё же обманула её, и вскоре в новостях будет репортаж об утопленнике в ручье Чхонгечхон, Хара не простит себя.

Эти мысли крутились у неё в голове по замкнутому кругу. Усугубляли ситуацию и кошмары, из-за которых спать стало практически невозможно и усталость теперь постоянно давила на плечи. Хара подняла голову, глянув на запястье, и поймала себя на том, что уже раз пятый за день делает это: но запястье было чистым, на нём не осталось никаких знаков с того дня.

Мимо прошла хозяйка палатки — невысокая женщина в выцветшем фартуке, пахнущая горячим бульоном и перцем. От неё веяло чем-то тёплым, привычным.

— Ттокпокки[6], пожалуйста. Поострее… — голос Хары сорвался на последнем слове.

Женщина улыбнулась — устало, с каким-то пониманием, будто не впервые видела таких, как Хара. Тех, кто приходил сюда не только за едой.

Хотелось, как бы это банально ни звучало, заглушить тревогу обжигающе острой пищей, чтобы перец жёг рот сильнее, чем мысли сознание. В придачу к ттокпокки Хара взяла соджу, надеясь, что небольшая алкогольная горечь в горле поможет расслабиться.

Пока ждала заказ, она рассматривала сквозь мутную виниловую плёнку палатки яркую размытую вывеску круглосуточного магазинчика на другой стороне дороги, пытаясь разобрать название. Улица казалась почти безлюдной: редкие прохожие спешили по домам.

Через несколько минут Хара получила ттокпокки — ярко-красные рисовые палочки, плавающие в соусе, щедро сдобренном перцем кочхуджанг. Пар поднимался от тарелки густыми клубами, а в ней плескалась оранжевая маслянистая жидкость, цепляясь за края посуды алыми разводами. Обычно Хара с удовольствием смаковала такую еду, но сейчас аппетита не было.

Она машинально поддела пару кусочков металлическими палочками, поднесла ко рту, и почти сразу почувствовала, как соус обжёг губы. Острота пронзила язык, заставила в уголках глаз скопиться слёзы, но пробиться сквозь гнетущее чувство в груди так и не смогла. Рядом стояла мутно-зелёная бутылка, а возле неё маленькая рюмка с соджу. Хара уже несколько минут просто смотрела на неё, не притрагиваясь.

Странно, но когда Дохён занёс кымганчжо над мульгвишин, Хара инстинктивно почувствовала себя увереннее. Будто в ней всегда была эта сила, просто она до сих пор спала, ожидая своего часа.

Тряхнув головой, Хара попыталась отогнать наваждение. Всё это глупости. Она — не мудан. У неё нет силы, нет дара, нет той врождённой связи с духами, которой обладали шаманы. Она всего лишь обычная девушка, которая унаследовала от отца — охотника на нечисть — слишком опасную судьбу.

Время тянулось, лениво растекаясь в вязком тепле палатки. Хара помешивала палочками ттокпокки, наблюдая, как по прозрачной плёнке бесшумно стекали капли влаги из-за конденсата. Они дрожали на тонкой поверхности, набухали, а затем срывались вниз, оставляя после себя влажные дорожки. Разница температур между улицей и пропитанным запахами закусок воздухом внутри создавала этот едва уловимый, но постоянный ритм: капля за каплей — вниз, словно отсчитывая минуты.

Шорох занавески на входе. Кто-то вошёл. На секунду внутрь ворвалась уличная прохлада, и поток сырого воздуха пронёсся по помещению. Где-то снаружи раздался приглушённый голос, скрип обуви по влажному асфальту, но Хара не обратила на это особого внимания.

Пока за стол напротив неё кто-то не сел.

Она удивлённо перевела взгляд на высокого мужчину, который совершенно бесцеремонно опустился на табурет, словно они были хорошими знакомыми, и моргнула. Он лениво провёл длинными пальцами по краю стола и улыбнулся:

— Одинокая девушка в такую ночь да ещё с соджу… Опасное сочетание.

Его голос был низкий, с тёплыми обволакивающими нотками. Харе почему-то представилась в этот момент пчела, которая увязла в мёде: её возмущение так же медленно шло ко дну. Потому что стоило им встретиться взглядами, как внутри неё что-то болезненно дрогнуло, словно кто-то коснулся натянутой струны.

Этот мужчина был… слишком идеальным для заурядного прохожего. Классический тёмный костюм под чёрным пальто, волосы аккуратно уложены, безукоризненно бледная кожа лица. Он напоминал актёра или айдола.

Но больше всего Хару поразили его глаза. Сначала ей показалось, что они светло-карие с янтарными вкраплениями. Но стоило присмотреться, как оттенок изменился: Хара увидела золото, расскалённое, живое. В тусклом свете лампы, висящей под потолком пойджанмачча его глаза вспыхнули, как догорающие угли от порыва ветра, точно внутри него тлело что-то. И было это что-то древнее, недоступное для чужого понимания.

— Кто вы? — вопрос сорвался с губ раньше, чем Хара успела подумать. Она быстро моргнула и мотнула головой, пытаясь отогнать странное ощущение — будто её мысли стали, как патока. — Мы знакомы? — добавила она, хмурясь.

— Нет, — мужчина пожал плечами, не сводя с неё взгляда. — Но я не смог пройти мимо. — Он посмотрел на почти не тронутые ттокпокки и рюмку с соджу и облокотился на стол. — Хочу задать вопрос, — сказал он мягко и снова перевёл взгляд на неё. — Ты чувствуешь, как мир меняется вокруг тебя? Что-то происходит, не так ли?

Хара замерла, ощутив, как внутри поднимается тревога. Они точно не знакомы?

— Не понимаю, о чём вы, — осторожно сказала она.

— Нет, понимаешь, — уверенно возразил он, а затем, наклонившись ближе, прошептал: — Я вижу, как твои глаза меняются, когда ты думаешь о том, что недоступно обычным людям.

Хара чуть не выронила палочки. За какие-то жалкие минуты он слишком глубоко проник в её личное пространство. Словно знал про сны, про духа и чувство вины, про неспокойные тени, танцующие каждую ночь на стенах её спальни.

Она опустила взгляд, пытаясь унять дрожь в пальцах. Подцепила кусочек ттокпокки, но когда отправила его в рот, пряный, обжигающий вкус не доставил удовольствие. Незнакомец же не сводил с неё глаз, и в их янтарной глубине, когда Хара украдкой взглянула на него исподлобья, ей вдруг почудилась насмешка — едва уловимая, но насмешка. Неприятно.

Проглотив ттокпокки, Хара выпрямилась и прочистила горло.

— Если вы сели ко мне, чтобы говорить загадками, то ошибись местом, — она старалась звучать уверенно, хотя внутри чувствовала себя совершенно иначе. Желание позвонить брату росло с каждой секундой.

Мужчина слегка улыбнулся.

— Нет, не ошибся, — произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Я всегда прихожу туда, где могу найти… интересную компанию.

Харе показалось, будто он знает о ней больше, чем она сама. Она украдкой изучала его лицо: чёткие скулы, тонкий прямой нос, мягкий изгиб выразительных губ. Незнакомец словно предвкушал что-то. Как хищник, что наблюдает за добычей — не торопясь и играя с беспомощной жертвой. Хара чувствовала силу, исходящую от него, и от этого становилось не по себе.

Она снова глянула на телефон, лежащий на столе, сглотнула.

— Не стоит так на меня смотреть, — вкрадчивый голос обволакивал. — Я обычный человек… вроде как, — и на губах мужчины мелькнула улыбка.

Последняя фраза, произнесённая с чуть заметной заминкой, заставила сердце Хары ёкнуть. Что он хотел этим сказать? Она покосилась на других посетителей пойджанмачча: на фоне гремели металлические крышки кастрюль, хозяйка разливала мутное макколи в чаши, офисные клерки смеялись, закинув головы назад. И никому не было дела до неё. До них.

— Я всё равно не понимаю, что вы от меня хотите.

Мужчина лениво подпёр голову одной рукой и продолжил сладко улыбаться, смотря на Хару. Пальцами второй руки он постукивал по столу, словно у него в голове звучала какая-то песня.

Что-то внутри Хары протестовало. Она не привыкла к такому давящему вниманию, как и не привыкла к намёкам, которые выдавали нездоровые знания о ней. Всё это попахивало сталкерством.

— Иногда первое впечатление обманчиво, — негромко отозвался мужчина, вздохнув. — Но поверь, твои сны — одна из надёжнейших вещей в этом меняющемся мире.

Хара хотела спросить, откуда он знает про сны, но в горле встал ком. Вместо этого она замолчала, ошарашенно уставившись на него. Внезапно стало душно.

— Так, хватит! — она схватила рюкзак, достала несколько купюр из бокового кармашка и крикнула хозяйке, положив их на стол: — Я тороплюсь, было вкусно!

Быстро встав и схватив телефон, Хара практически выбежала из палатки, её шаги гулко отдавались в ночной тишине. Только когда она отошла на несколько метров, дыхание немного выровнялось, а руки перестали так сильно дрожать. В суматохе она утратила ощущение времени, и лишь взглянув на чёрное небо, задумалась: который час?

— Девять?! — Активировав экран, Хара не поверила своим глазам.

Неожиданное осознание заставило её нахмуриться. Видимо, Дохёна нет дома, иначе он бы уже начал названивать с вопросом, куда она запропастилась.

— Чего ты боишься? — голос незнакомца из палатки прозвучал за спиной совершенно неожиданно.

Хара резко обернулась и тут же отшатнулась: мужчина оказался слишком близко.

Дождь, прошедший накануне, оставил после себя мелкие лужи, в которых дрожали огни уличных фонарей. В воздухе пахло мокрым асфальтом, опавшими листьями и чем-то пряным, доносящимся из закусочной. Скользнув взглядом по одной из луж, Хара застыла. Отражение незнакомца искривилось, теряя человеческие черты, будто кто-то провёл мокрой кистью по невысохшей акварели. На какие-то доли секунды Хара готова была поклясться, что видит лисью морду вместо лица — острую, с горящими глазами, а за спиной мужчины трепещут несколько хвостов, словно танцующие языки пламени. Но стоило ей моргнуть — всё исчезло.

Сердце забилось с удвоенной силой.

«Это ещё что такое?!» — Хара зажмурилась и снова посмотрела в лужу, но больше ничего необычного не увидела.

Похоже, мужчина заметил её замешательство: янтарный взгляд медленно скользнул вниз, и уголки губ чуть дрогнули. Это даже нельзя было назвать настоящей улыбкой — скорее, тенью эмоции. На его щеках на миг появились неглубокие ямочки, придавая лицу странную, почти мальчишескую мягкость.

— Не бойся, — произнёс он как-то протяжно, нараспев, словно гипнотизируя. — На самом деле всё не так страшно.

— Я… — Хара не знала, что ответить, да и не хотела, если честно, продолжать этот странный разговор.

Осознание того, что она только что видела, заставило её поддаться порыву: она развернулась, чтобы попытаться убежать как можно дальше. Но не успела сделать и шага — мужчина оказался быстрее. Он аккуратно, но настойчиво поймал её за запястье, и Хара ощутила необычное тепло, которое волной прокатилось от ладони вверх по руке и будто влилось в лёгкие.

Импульс. Удар сердца, и привычный мир дрогнул, сознание на миг померкло.

Импульс. Удар сердца, и перед глазами вспыхнул образ: ночной лес, стелющийся под лунным светом туман, и белая лиса, сидящая среди травы.

Лиса дёрнула еле заметно ушами, приподняла морду и посмотрела на Хару немигающим пронзительным взглядом. Сложно было описать словами, что в этот момент почувствовала Хара, потому что в охровых бусинах глаз лисицы она увидела то же самое расплавленное золото на древних углях мироздания, как и в глазах незнакомца. Туман клубился, окутывал всё вокруг, и где-то вдалеке слышался глухой гул, похожий на барабаны чангу[7].

Хара судорожно моргнула, хватая ртом воздух, и вернулась в реальность, будто кто-то выдернул её обратно.

Сердце билось так сильно, что, казалось, гул отдаётся в висках, и с каждым ударом жар от прикосновения незнакомца пульсировал внутри, растекаясь по лёгким, не угасая, а только нарастая.

— Что… это? — Она выдохнула и посмотрела в лицо мужчине.

Он наклонился чуть ближе и теперь почти касался губами её уха. Шёпот обжёг кожу на щеке:

— Скоро поймёшь, но ты должна приготовиться.

Хара ощутила, как у неё внутри всё переворачивается. Она не могла сдвинуться с места, пока он не отпустил её запястье. И тогда, сделав шаг назад, она шатнулась от внезапной слабости в ногах. Казалось, этот короткий контакт высосал из неё силы.

Несколько секунд они просто стояли, глядя друг на друга.

— Кто… кто ты? — спросила она ещё раз, с трудом контролируя дрожь в голосе.

Улыбка мужчины стала мягче, но от этого в ней ощущалась ещё большая опасность. Он не ответил прямо, лишь наклонил голову и прищурился.

— Скоро узнаешь.

Хара поняла, что больше не выдержит. Слишком много странностей на один вечер, и она уязвима сейчас, как никогда. Этот незнакомец испугал её до чёртиков, и хоть Хара старалась не накручивать себя, одно было очевидно: эта встреча не случайна.

Она развернулась и бросилась прочь по улице, убегая без оглядки и не думая, о том, как сейчас выглядит. Страх будто кнутом подгонял её, хлёстко ударяя по нервным окончаниям. Один поворот дороги, второй. Нужно бежать быстрее и, самое главное, как можно дальше.

Хара замедлила шаг, прислушавшись. За ней, вроде бы, никто не гнался. Дыхание постепенно начало выравниваться, а гул в ушах стихать. Но внезапное чувство, что нужно оглянуться, заставило её остановиться. Она медленно обернулась и оцепенела.

Мужчина стоял всего в нескольких метрах от неё, будто она всё это время просто бежала на месте. Вцепившись в лямку рюкзака, Хара попятилась.

Незнакомец казался спокойным и расслабленным. В руке у него поблёскивала рюмка, наверное, с соджу, которую он медленно, театрально, поднёс к губам и выпил разом, а потом склонил голову набок, будто ожидая реакции на это представление.

Хара сглотнула, отступила ещё на два шага. Если он двинется к ней, она точно закричит. Но, когда она попыталась открыть рот, поняла, что челюсть от напряжения предательски свело. Где-то сбоку, во дворах, залаяла собака. Хара дёрнулась и посмотрела в сторону, а когда вновь перевела взгляд на дорогу перед собой — мужчины уже не было. Чертовщина.

— Хара…

Голос незнакомца прозвучал совсем близко, вот только его самого нигде не было видно. Хара заметалась взглядом по улице, крутанулась на месте, посмотрев назад — никого. На мгновение показалось, что кто-то коснулся её скулы, и Хара хлопнула себя по щеке, попятившись. Внутри всё похолодело.

Скребущее чувство, что за ней наблюдают, разорвало в клочья ощущение безопасности. Кожу покалывало мелкими иголками паники. Недолго думая, Хара снова сорвалась с места. Нужно было скорее добраться до дома. Она, конечно, не была уверена, но казалось, что там ей никто не сможет причинить вред. В это очень хотелось верить.

Заметив ворота дома, Хара ускорилась и побежала из последних сил, зажмуриваясь и стараясь не обращать внимания на подступившую тошноту. Только оказавшись в тёплой прихожей, она с облегчением вздохнула и несколько минут просто стояла, прижавшись к двери спиной. Лёгкие жгло, а сердце колотилось где-то в горле. Хара закрыла лицо руками и глубоко вдохнула и выдохнула, провела ладонями вниз, вытирая выступивший пот.

Когда она открыла глаза, темнота ослепила её на долю секунды, будто ладони мрака по‑прежнему лежали на её веках, мешая сфокусироваться на окружающем пространстве. Но спустя мгновение зрение начало возвращаться. Где-то в дальних комнатах досадливо скрипнула доска, и этот звук, похожий на усталый вздох, заставил Хару замереть. Казалось, дом сетовал на одиночество, упрекал её за долгое отсутствие.

Как она и думала, Дохёна ещё не было. В груди шевельнулось странное чувство — ни тревога, ни разочарование, скорее усталость, смешанная с едва ощутимой пустотой. Как долго его не будет в этот раз? Хара провела ладонью по затылку, и медленно стянула куртку. Холодный воздух моментально коснулся разгорячённой кожи шеи, пробежался по спине, оставляя за собой дорожку мурашек. Она задержала дыхание, прислушиваясь к этим мимолётным ощущениям, но затем шагнула вперёд и сбросила обувь.

Хара на секунду замерла, разглядывая темноту коридора, затем медленно двинулась в сторону своей комнаты. Однако, дойдя до двери, остановилась. Темнота за порогом казалась живой. Она стояла плотной стеной, не давая разглядеть очертания знакомых вещей и поглощая свет из коридора.

Только когда её пальцы нащупали выключатель на шершавой стене, и жёлтый свет вспыхнул, разгоняя вязкую тьму, Хара наконец смогла переступить порог. Свет резанул глаза, слишком яркий после долгого пребывания в полумраке, но она не зажмурилась — наоборот, смотрела широко распахнутыми глазами, будто пыталась напитаться им, чтобы растворить липкую тревогу, поселившуюся где-то в глубине груди.

Тени, которые каждую ночь начинали новый танец на стенах спальни, всегда были здесь. Они никогда не исчезали полностью, только отступали, терпеливо дожидаясь своего часа. Они прятались по углам, цеплялись за ножки стула, висели на занавесках, колыхаясь, словно живые. И сейчас Хара не хотела сталкиваться с ними.

Для верности она шагнула к столу и включила ночник. Его слабый, тёплый свет разлился по комнате мягкими бликами, загоняя тени ещё глубже в укромные уголки. Только после этого она подошла к шкафу, потянулась к дверце и раскрыла её с негромким щелчком. Холодок скользнул по спине, но Хара поспешно вытащила пижаму, уже собираясь закрыть дверцу… когда что-то мелькнуло в зеркале у противоположной стены. Едва уловимое движение. Пальцы разжались сами собой. Ткань пижамы скользнула вниз, бесшумно опустившись на пол.

Всё внутри сжалось в болезненный узел. Горло мгновенно пересохло, дыхание сбилось.

Хара зажмурилась на секунду и в следующую повернулась к зеркалу, но в нём отражалась только она. Никакого чёрного существа, будто выбирающегося из аккуратной деревянной рамы, не было.

— Кажется, я схожу с ума, — прошептала Хара и быстро подобрала одежду с пола.

Она ещё раз настороженно осмотрела комнату, но ничего странного больше не заметила. Однако чувство, что она не одна, не покидало. Оно витало в воздухе, как запах гари после пожара, невидимое, но ощутимое. Хара попыталась убедить себя, что это просто нервы.

В конце концов отец, Дохён и она сама — все они имели дело с вещами, которые обычный человек сочтёт безумием. Но видеть мульгвишин или слышать голоса — это одно, а вот столкнуться нос к носу с таинственным мужчиной, который, похоже, является никем иным, как кумихо, — совсем другое.

Легенды о девятихвостых лисах, были известны всем, кто хоть чуть-чуть интересовался фольклором. Хара с детства слышала эти истории: о существах, которые могут принимать человеческий облик, об их хитрости, способности обманывать и соблазнять. Но всё это казалось ей чем-то далёким, как будто это происходило в другом мире, а не в её реальности.

Однако теперь она сама оказалась в центре одной из таких историй. Хара никогда не видела кумихо, и представить не могла, что встретит его, да ещё и так буднично — за тарелкой ттокпокки.

— Дохён точно меня убьёт, если узнает, — нервно хохотнула Хара, натянув футболку. Она вытащила волосы из-под неё и бросила влажную от пота рубашку в корзину для белья.

«Лисья улыбка…» — вспомнилось ей внезапно.

Хара читала когда-то, что кумихо часто описывают как существ с обманчивой, завораживающей улыбкой. Та, что затягивает жертву в ловушку и пробуждает в человеке чувства и потаённые желания. Они знают, как играть на человеческих слабостях, как пробудить в человеке то, что он сам в себе боится признать. И теперь, когда она думала об этом, её охватило странное чувство — смесь страха и… интереса.

— Что этому кумихо от меня надо?

Ответов не было. Она села на край кровати, обхватив голову руками. Мысли путались, как клубок ниток. Можно было бы предположить, что незнакомец через неё пытается добраться до брата, но Хара не знала, сталкивался ли Дохён с кумихо когда-либо. С другой стороны, он вряд ли бы дал уйти существу. Не в правилах Дохёна было прощать тех, кто реально угрожал людям.

Хара вздохнула и упала на спину, уставившись в потолок. Надежда была лишь на то, что они больше никогда не встретятся. Всё же в Сеуле девять миллионов жителей. Город был огромным, шумным, полным людей.

«Кумихо найдёт себе жертву и посговорчивее», — подумала она.

Кого-то, кто не будет задавать столько вопросов и сопротивляться. Того, кто сдастся под натиском обворожительной улыбки. Ей же думать об этом больше не хотелось: завтра семинар по корейской классической литературе и надо подготовить анализ романа «Хон Гиль Дон Чон».

[1] остро приправленные квашеные овощи, традиционное блюдо корейской кухни.

[2] популярная корейская уличная еда, блинчики, сделанные из рисовой муки и дополнительно начинённые орехами, семенами кунжута, мёдом и т. п.

[3] японское «зимнее» блюдо. Основа одэна — бульон даси, в котором томятся на медленном огне всевозможные продукты.

[4] в поздней корейской мифологии легендарное животное с туловищем медведя, хоботом слона, глазами буйвола, хвостом коровы и лапами тигра. Питается железом и изгоняет наваждения и кошмары у людей.

[5] уличные палатки с едой.

[6] традиционное блюдо корейской кухни. Представляет собой «колбаски» или брусочки из теста, приготовленного из рисовой муки.

[7] корейский ударный музыкальный инструмент, род двустороннего барабана.

Глава 4. Дохён. Порог неизведанного.

— Доброе утро.

Хара зашла на кухню, зевая, и села за стол, сонно щурясь. Дохён глянул через плечо и хмыкнул: что-то не меняется, и это радует.

Утреннее солнце, пробиваясь сквозь бамбуковые жалюзи, рисовало на стене золотые полосы, а пылинки кружились в воздухе над старой сосновой столешницей.

— Не выспалась опять? — Хара мотнула головой и снова протяжно зевнула. — Иди собирайся, завтрак почти готов.

Аромат жареного омлета наполнил кухню, когда Дохён ловко встряхнул сковороду.

— А что там сегодня? — она вытянула шею, пытаясь рассмотреть содержимое тарелок, и Дохён поставил на стол перед ней порцию риса и омлет, который уже успел разделить на порции. — М-м-м, — протянула Хара, улыбнувшись и не спеша поплелась в сторону спальни, — моё любимое.

— Как всегда.

— Когда-нибудь тебе надоест есть одно и то же, — донёсся голос сестры до Дохёна, и он покачал головой. Это вряд ли.

У них в семье давно была традиция завтракать всем вместе. Мама вставала немного раньше и накрывала на стол до пробуждения домочадцев, но после её смерти многое изменилось. Отец стал замкнутым и выходил из комнаты, только когда Дохёну с Харой нужно было идти в школу. А на кухне с утра с тех пор можно было увидеть только Дохёна, который из года в год готовил для Хары.

Поставив на стол свою порцию риса в пиале и омлет, Дохён убавил температуру индукционной плиты под кастрюлькой с супом миёккук и расставил небольшие тарелочки с панчханами: тофу и маринованными овощами. Он вытер руки о полотенце, кинул его на стол рядом с раковиной и, вздохнув, пошёл к себе, чтобы тоже переодеться.

На ходу стянув футболку, он схватил со спинки стула вчерашнюю рубашку и понюхал. Скривившись, он скомкал её и кинул в корзину для грязного белья. Дверца шкафа была открыта, и Дохён вытащил с полки первую попавшуюся футболку, и пока разворачивал её, посмотрел на отражение в зеркале на соседней дверце.

Он замер, осмотрел себя и повернулся боком: шрамов на его теле было предостаточно. Подняв правую руку, он провёл пальцами левой руки по изогнутому яркому рубцу под рёбрами.

— Чёртов дух... — выдохнул Дохён себе под нос, криво усмехнувшись. Почти зажившая рана уже не болела, но немного доставляла дискомфорт.

Глупая оплошность. Дохён знал, что отец бы не оставил это без внимания — не из заботы, нет. Он был бы раздражён, что его сын позволил себя ранить. Впрочем, теперь уже поздно об этом думать. Он провёл ладонью по лицу, в попытке прогнать сонливость, и натянул футболку, скрывая синяки и шрамы под её тканью. Привычные и практичные чёрные джинсы сменили удобные домашние штаны, и уже возле двери Дохён остановился и вернулся к шкафу, достав из него ещё толстовку: осень хоть и была тёплой, но там, куда он сегодня собирался, может быть холодно.

— Я сделала тебе кофе, — Хара поставила кружку рядом с тарелками со стороны Дохёна и села на своё место, поставив одну ногу на стул, когда он вернулся на кухню, поправляя капюшон.

Она тоже уже успела одеться в джинсы и белую футболку с какой-то надписью, аккуратно собрала волосы в пучок, оставив несколько прядей обрамлять лицо, и накрасилась — слегка, почти незаметно. Дохён, конечно, не разбирался в тонкостях макияжа, но заметил подкрашенные ресницы, а на щеках — румянец.

— Спасибо, — он устроился напротив сестры, взяв кружку, почувствовал приятное тепло керамики в ладонях и сделал глоток. Кофе был крепким, без сахара, с горьковатым послевкусием, которое он любил. Губы его слегка дрогнули в улыбке. — Кстати, спросить хотел, — Дохён бросил взгляд на Хару.

— О фём? — она замерла, успев сунуть в рот ложку с рисом, и явно напряглась.

На секунду отведя взгляд, он задумчиво покатал кружку между ладонями, согревая руки, а потом так же спокойно задал вопрос:

— С каких пор ты спишь со светом?

Хара на мгновение вскинула брови, Дохён заметил это, но тут же взяла себя в руки и сонно пожала плечами, прожевав:

— Допоздна занималась. Было так много заданий по литературе, я в итоге заснула прямо за ноутбуком и забыла выключить ночник.

Заметив лёгкую неестественность в её голосе, Дохён всё же сделал вид, что поверил. Он вздохнул, понимая: у Хары какие-то свои тайны, которые она не станет раскрывать. Не сейчас уж точно.

— Понятно. — Он сдержанно кивнул.

В ответ Хара выгнула бровь:

— А ты где пропадал? Я не слышала, как ты вернулся.

— Весь день просидел в лавке. Ничего особенного, — произнёс он, тоже не говоря всей правды. — Документы нужно было проверить. Много бумажной работы накопилось.

Он глянул на сестру — она посмотрела на него. Казалось, они оба понимали, что соревнуются сейчас в актерском мастерстве, не договаривая и уворачиваясь от прямых ответов. Хара лишь кивнула, будто бы тоже приняв его ответ без возражений. Дохён отломил кусочек омлета палочками и опустил взгляд в тарелку. Остаток завтрака они провели в тишине, каждый думая о своём.

***

Улицы в районе, где находился дом семьи Кан, как и во многих других старых районах Сеула, были настолько узкими, что иногда еле разъезжались две машины. Дохён же уже привык к этому, поэтому уверенно лавировал, выезжая на Сонбук-ро. Рядом, на пассажирском сиденье, дремала Хара, закутавшись в лёгкую куртку. Она сидела, подперев подбородок рукой, и едва не клюнула носом, когда машина пошла на очередной поворот. Дохён посмотрел в зеркало заднего вида и устало вздохнул. Им бы обоим не помешало как следует выспаться. Он точно такими темпами скоро станет мстительным духом.

Трафик на оживлённых улицах города всегда был интенсивным в утренние часы, и сегодняшний день не был исключением. На некоторых участках дороги поток машин настолько медленно двигался, что Дохёну казалось: можно тоже подремать. Он зевнул, засмотревшись на рекламный щит, с которого улыбался известный актёр, призывая купить, видимо, отличный матрас, и подпёр рукой голову.

Когда-то каждое утро отец подвозил их с Харой в школу. Это был такой ритуал, традиция, как и совместные завтраки всей семьёй. Дохён до сих пор помнил моменты, когда покой и счастье от этих мелочей наполняли его. Иногда в машине играло радио, иногда отец просто разговаривал с ними, спрашивал, всё ли в порядке, иногда они ехали в тишине, но эта тишина никогда не тяготила. Да, отец уже тогда посвящал его в тайны мира, что так близко соседствовал с миром людей, заставлял читать старые книги, заучивать иероглифы, запоминать истории о духах и тренироваться с мечом и кинжалами, отрабатывать удары до тех пор, пока руки не начинали дрожать от усталости. Всё это тогда Дохён делал усердно, но не считал чем-то, что пригодится во взрослой жизни.

Они выросли, и Дохён теперь живёт буквально на два мира.

Днём — работа в антикварной лавке, документы, город с его суетой и заботами. Ночью — шёпот духов, скрытые знаки, холодное лезвие кымганчжо и кровь, запёкшаяся на коже после схваток с теми, кто не должен был пересекать границу между мирами.

Теперь он вёз Хару на учёбу и ловил себя на том, что слушает радио не потому, что хочет, а потому, что так делал отец. Теперь он останавливался перед светофором, постукивая пальцами по рулю, и улавливал, как дыхание сестры становится ровнее, когда она засыпает на пассажирском сиденье, совсем так же, как делал он, когда они были детьми.

Здание университета Хары показалось на горизонте почти через час пути, и Дохён сбросил скорость, аккуратно выруливая к тротуару автобусной остановки.

— Эй, приехали, — он легко коснулся плеча сестры.

Вздрогнув, Хара открыла глаза и потёрла лоб, словно пыталась понять, почему её разбудили. В её глазах промелькнула мгновенная растерянность, но она быстро взяла себя в руки, выпрямилась, огляделась.

Вокруг кипела обычная университетская утренняя суета: студенты, держащие в руках кофе или торопливо проверяющие телефоны, бежали по тротуарам, кто-то громко смеялся. Немного дальше машины стояли у шлагбаума, ожидая очереди, чтобы проехать на территорию университета. Дохён остановил машину, включив «паркинг», и повернулся к сестре.

На тротуаре у машины появилась какая-то девушка, и он посмотрел за спину Хары, пригляделся: лицо знакомое, кажется, это её подруга с факультета.

— Тебя уже ждут, — Дохён подбородком указал на девушку, и Хара оглянулась.

— О, Мирэ, — отозвалась она, улыбнувшись, и потянулась за рюкзаком на заднее сидение. — Какие у тебя планы на сегодня?

— Нужно забрать несколько книг для лавки из Соннама, а там посмотрю. Может, ещё съезжу по делам, — он пожал плечами.

Может показалось, но Дохён поймал на себе испытующий взгляд. Хара будто с подтекстом спрашивала и выглядела так, словно собиралась что-то добавить, но лишь коротко кивнула, проверила рюкзак и вышла из машины. Перед тем как закрыть дверцу, она улыбнулась, но улыбка её получилась какой-то неуверенной. Затем она шагнула к подруге, и они обе пошли к кампусу. Дохён смотрел сестре вслед, пока её фигура не затерялась в толпе студентов.

Почему-то внутри у него всё снова заныло. Последние месяцы были очень напряжёнными, но не из-за количества работы, хотя, признаться, складывалось впечатление, что духи будто взбесились. Всё потустороннее, казалось, решило разом хлынуть в мир. Быть в неведении и не понимать до конца, что происходит — вот что сильнее выматывало. И из-за этого Дохён не мог придумать, как оградить Хару от того, что ей лучше не знать.

И сегодня ему требовалось разобраться, наконец, в вопросах, касающихся отца и странных записей в его дневниках. А для этого он снова собирался встретиться с Сонджу: вчера он в спешке ушёл от неё и не узнал точное место, куда нужно было ехать.

Дохён повернул ключ в зажигании, убрал ногу с тормоза и плавно вырулил обратно на дорогу.

Прошло около часа, прежде чем Дохён доехал до района Пукчон. Сонджу жила в старом ханоке, который частично переоборудовала под маленький офис для встреч с клиентами. Даром что вывески не было над входом «Мудан Сонджу: снятие проклятий, очищение от духов». Те, кто знал, где искать, находили её без указателей. Остальные же проходили мимо, даже не подозревая, что за этими стенами решаются вопросы, о которых в обычной жизни думают — такого не бывает.

Припарковавшись на более широкой улице в начале квартала, Дохён дальше пошёл пешком. Он замер на долю секунды, когда повернул за угол и увидел количество людей.

Даже несмотря на раннее утро, здесь уже сновали туристы — группами и поодиночке, они бродили по улочкам, делали снимки на фоне старых домов, кто-то останавливался у входов, пытаясь заглянуть во дворы, кто-то оживлённо обсуждал, какие кадры получились лучше. Дохён хмыкнул, не скрывая лёгкого раздражения, потому что теперь ему предстояло пробираться сквозь плотную, неспешную толпу, уворачиваясь от случайных камер телефонов, которые часто оказывались направлены на него, едва ли не натыкаясь на локти людей, которые то и дело останавливались без предупреждения, мешая проходу.

Когда, наконец, удалось добраться до нужного дома, он невольно вздохнул с облегчением. Обычно дверь у Сонджу никогда не была заперта. Дохён хмыкнул, толкнув её, и когда она поддалась, шагнул в коридор-прихожую. Его встретил знакомый скрип деревянных половиц и терпкий запах полыни, смешанный с благовониями.

Несмотря на то, что Дохён был не частым гостем здесь, он знал, где искать хозяйку дома, поэтому прошёл по коридору к дальней комнате и бесшумно встал на пороге.

Сонджу выглядела так же, как и в прошлый раз — грация, осанка, чхима[1] ханбока, но вместо традиционного чогори[2] на ней сегодня была обычная чёрная водолазка. Длинные волосы были аккуратно заплетены в косу и завязаны лентой на конце, и Дохён поймал себя на мысли, что никогда не видел её в другом образе.

Она сидела на циновке у низкого столика, внимательно читая что-то в потрёпанной книге, страницы которой казались хрупкими, пожелтевшими от времени.

— Нашёл ли ты что-то новое? — спросила она спокойно, но не подняла головы, не повернулась, даже не поприветствовала его — только продолжила читать.

— Ничего, — отозвался Дохён уклончиво. — Я хочу точно узнать, где искать эту пещеру, о которой ты говорила. Вчера ты упомянула, что там остались следы обряда эпохи Чосон…

Кивнув, Сонджу посмотрела на него:

— Да. Твой отец бывал там. Нужное место находится около северных склонов, за старыми башнями.

Достав откуда-то из под книг кусок старинной карты, Сонджу кивнула, приглашая Дохёна зайти, и провела пальцем по едва заметной тропе:

— Вот здесь. Если найдёшь каменный столб с выбитыми иероглифами, поворачивай направо. Пещера будет за россыпью валунов, — она на миг помедлила, бросив на Дохёна испытующий взгляд. — Кан Инсок-ним[3] в последнюю нашу встречу говорил, что в Харе может когда-то пробудиться сила. Он оберегал её от этой судьбы, пытаясь не посвящать в тайны охоты. — Сонджу чуть склонила голову. — Полагаю, ты продолжаешь его дело.

Зачем отец рассказал Сонджу их семейный секрет? Пытаясь унять внутреннюю дрожь, Дохён молча всмотрелся в карту.

— Я сфотографирую? — спросил Дохён, поджав губы.

Сонджу согласно кивнула, дождалась, пока он сделает несколько снимков на телефон, и убрала карту. Она посмотрела прямо ему в глаза:

— Но будь осторожен, там остались следы сильной магии. С тех пор как граница миров стала тоньше, в этой пещере могут пробудиться силы, с которыми будет трудно совладать даже такому сильному охотнику, как ты.

Кажется, Сонджу впервые назвала его сильным. И в её взгляде не было даже намёка на насмешку, как в юности. Это удивило.

— Спасибо, — Дохён коротко поклонился и направился к выходу.

***

Дохён остановился на краю небольшой парковки, где асфальт уже начал покрываться первыми липкими листьями, сорванными ночным ветром, и заглушил двигатель. Он пару секунд посидел, глядя в лобовое стекло, и только потом, медленно выдохнув, вышел из машины.

Улица была ещё не слишком оживлённой, в воздухе чувствовался слабый запах влажной земли и первых признаков осени — терпкость увядающей листвы смешивалась с сыростью, придавая воздуху насыщенный аромат. Осенняя утренняя прохлада цеплялась за кожу, и Дохён, не раздумывая, натянул капюшон, привычно пряча шею от порывов ветра.

Он огляделся. Пока что людей было немного: несколько прохожих спешили по своим делам, туристов ещё не было видно, но это всего лишь вопрос времени. Чуть позже сюда подтянутся любители старых живописных маршрутов, которые будут медленно шагать по тропам, задирая головы, и щёлкать затворами фотоаппаратов, но сейчас здесь было спокойно.

Переступив через низкий бордюр, он направился к воротам Чханымун, возвышающимся у подножия горы Пугаксан. Дальше начиналась каменистая дорога, которая в итоге разделялась на ровную, утоптанную тропу и разбитую корнями деревьев, кое-где заросшую кустарником. Дохёну нужна была вторая. Он свернул и медленно шёл, внимательно следя за тем, куда наступает, чтобы случайно не споткнуться.

Место было безлюдное — редкие туристы сюда забредали: основная туристическая тропа уходила к крепостной стене и дороге Пугак Скайвей[4]. По мере подъёма окружающий лес становился плотнее, ветви клёнов и сосен сплетались над головой, образуя что-то вроде полутёмной аллеи, в которой дневной свет казался тусклым. Дохён держал в руке телефон с фотографией карты Сонджу и высматривал нужный ориентир. Он осмотрелся и заметил с края дороги каменный столб, который, казалось, врос в землю.

На нём, когда Дохён подошёл ближе, виднелись высеченные иероглифы, поросшие мхом, значит, здесь нужно было свернуть направо, как и сказала Сонджу. Дохён прошёл несколько сотен метров по еле заметной узкой тропе и наткнулся на развал, напоминавший древние руины. Там же обнаружился вход в небольшую пещеру: аккуратный овальный проём, поросший травой. Внутри было прохладно и тихо, лишь капли воды иногда цокали о каменную поверхность.

Включив фонарик на телефоне, Дохён зашёл внутрь и осмотрелся. Первое, что он увидел, — резьба на стенах. Множество символов, по стилю напоминающих те, что отец копировал в своих дневниках, написанные ханчой. Дохён медленно продвигался вперёд по узкому проходу, осматриваясь, и когда вышел в грот, остановился. На земле лежала каменная плита, грубая, тёмная, с выщербленными краями и следами надписей, некоторые из которых были уничтожены временем. Дохён задержал дыхание, глядя на неё: в центре плиты будто что-то жгли. Когда он присел рядом и пальцем зачерпнул чёрное месиво, только убедился — зола.

Положив телефон на плиту фонариком вверх и достав из кармана накчукчандо[5], который заменял сегодня кымганчжо, Дохён вытащил его из ножен и аккуратно перемешал лезвием всё, что осталось после костра в попытке найти хоть какие-то зацепки. Что-то звякнуло, ударившись о лезвие. Дохён нахмурился и разделил золу пополам, кончиком кинжала добыв что-то твёрдое. Взяв находку в руку, он стёр следы копоти и грязи с кусочка какого-то металла, и удивлённо приподнял брови, когда поднёс его к свету

Это было кольцо. Сплющенное с одной стороны кольцо, возможно серебряное, но поразило не это, а знак, выбитый на уцелевшей части. Самтхэгык[6]. Не то, чтобы Дохён никогда не видел его, но то, как он был выполнен…

— На медальоне мамы был такой же, — прошептал он и, сжав кольцо, закрыл лицо рукой.

Ким Джинхва, их с Харой мать, была из шаманского рода, как рассказал отец незадолго до своего исчезновения, но она была слаба и не приняла силу. И если до сегодняшнего дня Дохён ещё сомневался в словах отца, то сейчас… Были основания поверить ему.

Неприятное предчувствие тяжестью опустилось на плечи. Каким образом можно оградить Хару от всего этого? Что, если могущество нескольких поколений рода пробудится именно в ней? У Дохёна перед глазами был пример Сонджу, и шаманка не выглядела счастливой. Она служила своему дару, и это было проклятием. Дохён не хотел такого для своей сестры.

Просидев так какое-то время, он вздохнул и, задрав голову вверх, встал, схватив с плиты телефон с горящим фонариком. Нужно было добраться до лавки и ещё кое-что проверить: кажется, Дохён догадался, про какую «проклятую кровь» говорилось в отцовских дневниках. Но он помедлил. Его внимание привлекала дёрнувшаяся тень на своде пещеры. Она, высокая и бесформенная, не принадлежала ему.

Лёгкий порыв холодного воздуха коснулся сначала спины, и Дохён резко обернулся, отступив. Перед ним никого не было. Тень скользнула по стене и дёрнулась в его сторону. Фонарик жалобно моргнул и погас. Тьма сгустилась вокруг мгновенно и обрушилась на Дохёна резким толчком в грудь. Он попытался ухватиться хоть за что-то, но пальцы скользнули по воздуху, не встретив опоры, — а затем земля ушла из-под ног. Всё перевернулось.

Пещера, которую Дохён только что видел, изменилась до неузнаваемости. Стены извивались, будто дышали, и были покрыты трещинами, из которых сочился чёрный дым. Земля была влажной и будто покрыта тонким слоем воды, и каждый шаг Дохёна пускал круги по поверхности. Вокруг царила удушающая тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом, будто тысячи ног маршировали где-то глубоко под землёй.

Пройдя немного вперёд и осмотревшись, Дохён попытался понять, куда попал. Он подсвечивал путь экраном телефона, продолжая крепко сжимать кольцо в кулаке, потому что фонарик так и не включился больше. Спустя пару минут он решил двигаться в обратном направлении, но выход из пещеры пропал. На его месте теперь была стена и только одно слово было выбито на ней и ярко горело: «Заблудший».

— Чёрт, — пробормотал Дохён, обернувшись.

Ходы, которые Дохён видел отсюда, появились по сторонам внезапно и растягивались, изгибались, как бесконечные змеи, но идти в них он не торопился. Сонджу предупреждала, что граница между мирами здесь особенно тонка, и, видимо, Дохён случайно переступил её.

— Как отсюда выбраться? — спросил он тихо сам себя, направив экран телефона вверх и надеясь найти хоть какой-то лаз.

— Ну вот и ты, — произнёс кто-то.

Дохён обернулся и застыл. На каменной плите сидел мужчина. За его спиной плясали языки пламени. Его длинный чёрный плащ ниспадал на землю, сливаясь с дрожащей тенью. Волосы, блестящие, как вороново крыло, аккуратно зачёсаные назад, подчёркивали бледность лица. Но взгляд… Взгляд его тёмных глаз был настолько пронзительным, что от него хотелось скрыться.

Мужчина держал в руке нечто странное, по виду похожее на какой-то тёмный рисовый пирожок. Дохён сморгнул, удивлённо приподняв брови.

— Ты застрял, охотник? — произнёс мужчина, посмотрев на Дохёна. От него исходила тяжёлая, обволакивающая аура зла.

Дохён сделал шаг назад. И воздух за его спиной сгустился, словно он отступил не в пустоту, а в чью-то жадно раскрытую пасть.

— Кто ты?

— Всего лишь такой же пленник этого места, как и ты, — мужчина холодно улыбнулся, — но благодаря тебе мы теперь можем выбраться отсюда. Хэтхэ[7] любит людскую кровь.

Резкая боль обожгла ладонь. Дохён одёрнул руку и перевёл взгляд на незнакомца, не понимая, как такое возможно: тот взмахнул пальцем и капельки крови из небольшого пореза оказались, будто нанизаны на леску. И тянулась она к этому странному человеку.

«А человеку ли?» — мелькнуло в голове.

— Ом Мани Панме Хум! — уверенно произнёс Дохён, решив попробовать мантру Квансэым Посаль. — Ом Мани Панме Хум!

Воздух наполнился гулом, сначала едва слышным, затем нарастающим до болезненного звона, словно тысячи голосов кричали одновременно, пытаясь прорваться сквозь границы между мирами.

Дохён зажал уши, но это не помогло — вибрация шла не снаружи, а изнутри, пробирала до костей, вызывала тошноту.

И тогда мир рухнул.

Тьма сомкнулась, как будто его проглотил этот чужой мир, но перед тем как окончательно провалиться куда-то, он увидел лицо незнакомца и его странную улыбку. И не было в ней ничего хорошего.

Рухнув на колени, Дохён хватал ртом воздух и будто не мог надышаться. Он обвёл взглядом пещеру, зажмурился и закашлялся. Нужно было убираться отсюда как можно скорее.

Пришлось приложить усилие, чтобы встать сначала на одно колено, потом оттолкнуться от него локтём и выпрямиться. Фонарик на телефоне моргнул и снова осветил пещеру. Дохён бросился к выходу, и только на улице, когда остановился отдышаться, понял, что кольцо, найденное на каменной плите, до сих пор у него в руке. Он смотрел на свою ладонь немигающим взглядом, а потом глянул на раненную руку и двинулся быстрым шагом к машине. Подальше от этого места.

Сегодня было одно из самых странных происшествий в его жизни. И, признаться, Дохён не думал, что когда-либо попадёт в мир духов.

Спустился он намного быстрее, чем поднялся к пещере, и когда сел в машину, откинул голову на подголовник, зажмурившись.

— Чертовщина, — прошептал Дохён и дёрнулся, когда телефон, лежавший на пассажирском сидении, неожиданно завибрировал.

Глянув на экран, Дохён ответил на звонок и осмотрелся: солнце приближалось к зениту и туристов, как и ожидалось, стало в разы больше.

— Да, Пак Сольджун-ним, рад слышать. Да, я уже в пути. Конечно, как договаривались. До встречи.

Мелькнувшая на периферии зрения тень какого-то прохожего заставила напрячься. Дохён проводил человека тяжёлым взглядом, кинул телефон обратно на сиденье рядом и потянулся к бардачку, чтобы достать аптечку. Нужно обработать порез и забрать книги для лавки. А потом необходимо решить, что делать дальше.

***

Когда Дохён переступил порог антикварной лавки, его сразу окутал привычный запах старых книг, пыли и чего-то терпкого. Тусклый свет одинокой лампы падал на прилавок, и в полумраке лавки всё выглядело так, словно время здесь замедлилось. Оно вязло между шкафами, наполненными древними фолиантами, пока снаружи город продолжал жить своей шумной, беспокойной жизнью.

Чо Уджин, как всегда, был здесь.

Он стоял за стойкой, чуть склонив голову, и неспешно перебирал книги — длинные пальцы осторожно пробегали по пожелтевшим страницам. Дохён знал, когда Уджин работал, он был сосредоточен. Скорее всего, он сделает вид, что не замечает чьё-то присутствие, намеренно не торопясь прерывать свои дела.

— Привет, — негромко поздоровался Дохён, поставив на прилавок стопку книг, обёрнутых в плотную бумагу. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь прогнать усталость. — Вот книги, что заказывали на прошлой неделе.

На этот раз Уджин всё же отвлёкся. Подняв голову, он прищурился, глядя на Дохёна

— Пришёл? — уголки его губ дрогнули в кривой улыбке. — Слушай, выглядишь плохо, всё в порядке?

Дохён мрачно пожал плечами и пробормотал, чуть поморщившись:

— На себя посмотри. Когда в последний раз на солнце был?

— Меня всё устраивает, — отозвался Уджин с лёгкой усмешкой, переворачивая очередную страницу. Свет лампы скользнул по его запястью, очерчивая жилистые руки, — предпочитаю проводить время среди книг.

— И пыли, — добавил Дохён.

— И пыли, — согласился Уджин. Он потянулся к принесённым книгам и поправил очки на носу.

Со временем привыкаешь ко многим вещам и уже не обращаешь внимание на то, что, скорее всего, шокировало бы других людей. Дохён знает Уджина лет двадцать из своих двадцати пяти, и тот за это время не изменился. Всё те же растрёпанные волосы, доходящие ему до почти до плеч, закатанные рукава идеально белой, несмотря на пыльную работу, рубашки. И силуэты в отражении линз очков, которые Дохён снова увидел, когда Уджин открыл только что принесённую книгу.

— Когда заберут заказ? — Дохён мотнул головой и направился вглубь лавки, откуда неприметная дверь вела в кабинет и служебные помещения.

— Договорюсь на послезавтра. А пока внесу их в реестр.

Кивнув, Дохён ушёл по коридору и устало рухнул в кресло у стола, заваленного рабочими документами и бумагами по делам отца, которые тот не хранил дома. Дохён тоже не выносил их из лавки, думая, что этому должна была быть причина. Он достал из кармана кольцо, найденное в пещере, и положил его сверху какого-то договора, стянул куртку, а потом долго смотрел на него, гоняя между пальцев карандаш.

Гул гудящего города доносился из приоткрытого окна. Внутри кабинета стоял полумрак, и Дохён физически ощущал присутствие отца, будто Кан Инсо всё ещё следил за всеми этими свитками и знаниями. В памяти всплыл голос отца: «Всё, что мы делаем, Дохён, — во имя семьи и мира.»

— Ну что ж, — пробормотал Дохён, посмотрев на свою ладонь, где под бинтом был порез от неизвестного существа, — пора решать, как жить дальше.

В глубине души он уже знал ответ: его долг — защитить сестру любой ценой. Но, быть может, в этот раз они пройдут этот путь вместе? Потому что, как бы Дохён не сопротивлялся реальности, род Кан и Хара, в частности — неотделимы от мира духов, а дорога к правде уже открылась. И Дохён едва ли сумеет остановиться, пока не пройдёт её до конца.

[1] юбка ханбока;

[2] блуза ханбока;

[3] уважительный суффикс;

[4] горная туристическая тропа;

[5] кинжал в бамбуковых ножнах и с бамбуковой рукоятью;

[6] символ триединства в буддизме;

[7] мифологический лев, у которого все тело покрыто чешуйками, а на шее висит колокольчик.

Глава 5. Хара. Случайные встречи.

Солнце ласково пригревало улицы Сеула, окрашивая всё в мягкий золотистый цвет. Днём в воздухе ещё можно было уловить отголосок позднего лета, но осень уже чувствовалась в лёгкой свежести утреннего ветра. Стайки студентов и туристов заполнили район Хондэ, славящийся богемной атмосферой и множеством маленьких кафе, каждое из которых имело собственный шарм. Лёгкий рокот разговоров, звуки уличных музыкантов и шорох рекламных листовок, которые раздавали у метро, смешивались в особую мелодию.

Хара вышла из автобуса после последней лекции, натянув на плечо рюкзак, и тяжело вздохнула. Голова кружилась от усталости — недосып последних дней давал знать о себе, а поток информации на занятиях только усугубил общее ощущение разбитости. Мирэ предложила после универа съездить в их любимое кафе, и Хара согласилась, почувствовав облегчение: хотя бы немного можно посидеть с чашкой кофе и отвлечься от тревожных мыслей.

Они зашли в маленькое, но очень уютное заведение, где на стенах висели картины местных художников, а в воздухе пахло смесью свежесваренного кофе и только что испечённых круассанов. Внутри было шумно: у кассы стояла небольшая очередь, студенты оживлённо обсуждали результаты контрольной. Мирэ и Хара прошли к свободному столику у окна.

— Что будешь? — спросила Мирэ, снимая куртку. — Я куплю.

— Спасибо… Эспрессо, пожалуйста, — отозвалась Хара, немного подумав.

— Ладно, и круассан какой-нибудь возьму. Ты ела сегодня вообще? — привычным тоном поинтересовалась Мирэ, окинув подругу оценивающим взглядом.

Хара только устало улыбнулась, понимая, что снова выглядит выжатой, как апельсин для фреша в руках бариста. Она и сама чувствовала, как глаза слипаются, а плечи болят, будто она прошла с тяжёлым рюкзаком до вершины ближайшей горы и обратно.

Пока Мирэ ушла за заказом, Хара отвлеклась, глядя в окно на прохожих: люди спешили кто куда, наслаждаясь ясным осенним днём. Для них всё было привычно и спокойно.

«А у меня за последнюю неделю жизнь перевернулась, — подумала Хара. — И что с этим делать, я не знаю».

Вернулась Мирэ быстро. Она осторожно поставила на стол две дымящиеся чашки и сходила ещё за двумя румяными круассанами с шоколадной начинкой. Аромат был просто божественным, и у Хары чуть заурчало в животе.

— Ну-ка ешь, — строго сказала Мирэ. — А потом рассказывай, что у тебя происходит. Ты сегодня такая тихая, что это пугает. Не то чтобы ты обычно была сильно разговорчива, но...

Хара вздохнула, сделала несколько жадных глотков кофе, ощутив, как тепло растекается по телу. Но чувство облегчения было коротким: тревога, что расцветала буйными садами внутри, никуда не делась.

— Да ничего особенного… — начала Хара, стараясь перевести тему на университет или предстоящую практику, — просто учёба, куча заданий и недосып. Мне бы на пару дней уехать, поспать и восстановиться.

— Врёшь, — уверенно сказала Мирэ, ссутулившись и пристально глядя на подругу. — Ты сама знаешь, что не это тебя грызёт.

— Тебе показалось, — попыталась увильнуть Хара. Мирэ была проницательна, и нельзя было забывать, что она знает Хару давно и чувствует малейшие перемены в настроении.

— Да брось! — не унималась Мирэ, хлебнув из своей чашки капучино. — Видишь, как ты нервно крутишь кружку? Я же знаю, когда ты что-то скрываешь. Может, у тебя, наконец, появился парень? Я всегда подозревала, что в один прекрасный день ты внезапно исчезнешь в чьих-нибудь объятиях…

Она подмигнула и хихикнула, от чего Хара чуть не подавилась кофе. На щеках вспыхнул лёгкий румянец, и Хара почесала кончик носа, стараясь скрыть смущение.

— Парень? — переспросила она, сдавленно смеясь. — Да нет, конечно…

Если бы дело было в парне, Хара с удовольствием рассказала бы о нём, ничего не утаивая, но всё было… несколько сложнее. К сожалению, она не могла рассказать даже настолько близкой подруге, что мир духов в последнее время взбесился, и они с братом охотятся на них. А ещё бонусом, Хару донимают кошмары с каким-то существом, которое от неё что-то хочет.

— Ага, а чего же тогда ты вся не своя? Может, влюбилась и боишься признаться? — Мирэ подалась вперёд, словно учитель, который хочет вытянуть всю правду из ученика.

— Да ну, перестань… — выдавила Хара, но ей почему-то вспомнился тот странный мужчина, которого она встретила в пхочжанмачха. Его янтарные глаза, светившиеся в полумраке, и то ощущение дрожи, пробежавшее по её коже, когда их взгляды пересеклись. Но ведь назвать его «парнем» было бы слишком — он был кумихо.

Заметив, как подруга замолчала, Мирэ внезапно ухватилась за эту паузу:

— Ну-ка признавайся, — сказала она, прищурившись. — Что за тип? Или это вообще старый знакомый?

Стоит ли рассказывать? Не всю правду, а так, то, что лежало на поверхности, чтобы укротить любопытство подруги. Признаться, Харе тоже хотелось хоть с кем-то поделиться какой-то частью того, что с ней происходило. Вздохнув, она начала:

— Это… мужчина, которого я однажды случайно встретила в пхочжанмачха недалеко от дома. Как-то всё странно произошло: мне было немного не по себе, да и он выглядел… хм, необычно. — Она бросила взгляд на Мирэ, пытаясь понять её реакцию. — У него глаза… ну, какие-то очень светлые. И черты лица… Короче, он явно не похож на тех, с кем я обычно общалась.

— Линзы? — Мирэ подалась вперёд. — Наверное, модный и загадочный красавец?

— Да, загадочный, — Хара нервно хохотнула и сглотнула комок в горле, вспоминая, как в свете фонаря ей на миг почудилась лисья морда. — И, если честно, меня это даже пугает.

Мирэ удивлённо вскинула бровь, откусив кусок круассана:

— Пугает или интересует?

— Наверное, и то и другое… — Хара тяжело вздохнула. — Я не знаю, как описать это чувство. Будто в нём есть что-то нехорошее… но при этом нельзя так сразу сказать, что он плохой.

— Так, стоп. — Мирэ поставила чашку на стол, опираясь локтем о поверхность. — Ты говоришь о нём так, будто вы не в первый раз уже встречаетесь.

Хара моргнула несколько раз.

— Нет, мы тогда только познакомились.

— И, конечно, никакими номерами вы не обменялись, — с укором кивнула Мирэ. — Я-то тебя знаю.

— Нет, не обменялись, — призналась Хара, опустив взгляд. — Может, это и к лучшему.

— Почему к лучшему? — Мирэ с искренней досадой развела руками. — Такие встречи редки. Зачем терять возможность? Вдруг он — твоя судьба? А ты уже сбегаешь! Да ладно, я понимаю, что звучит романтично, но серьёзно, Хара: ты так давно не замечала никаких парней вокруг, что такой странный тип мог бы хоть как-то тебя встряхнуть.

Хара улыбнулась краешком губ:

— Может, ты и права… Просто мне не хочется встревать в новые проблемы. Последние пару лет и так слишком тяжёлые. К тому же он и впрямь какой-то… не от мира сего.

Мирэ хмыкнула:

— Иногда не от мира сего — это как раз то, что нужно для ярких воспоминаний. Ладно, я не буду на тебя давить. Но если вдруг снова его увидишь — не упусти шанс, ясно?

Кивнув, Хара отпила кофе и посмотрела на солнечные блики на асфальте за окном. В груди кольнуло странное ощущение. Янтарные глаза вновь встали перед внутренним взором. Хара поспешно сменила тему: рассказала о новых требованиях преподавателей, о необходимости готовить исследовательскую работу. И Мирэ всё же отступила, перестав выпытывать подробности. Но взгляд её горел любопытством в ожидании продолжения.

* * *

Попрощавшись у кафе с Мирэ, Хара вздохнула и посмотрела вверх: солнце уже клонилось к закату, небо приобрело лёгкий оранжево-розовый оттенок. Прошлая неделя была для Хары напряжённой, поэтому она решила срезать путь к автобусной остановке через район Согё: там можно было пройти по дворам и спокойным переулкам, избежав основной толчеи.

Она шла, слушая в наушниках любимую музыку. Улицы постепенно пустели, первые фонари засветились тускло-жёлтым светом. Становилось прохладно, и Хара запахнула куртку. В какой-то момент она заметила, что тень от высоких домов слишком быстро темнеет — будто ночь наступила за несколько минут.

В одном из переулков она вдруг ощутила неприятное чувство паники и вытащила наушник, но никаких шагов за ней слышно не было. Хара тревожно оглянулась — никого, но в сознании будто вспыхнула красная лампочка: «Беги!». Но стоило ей сделать ещё несколько шагов, как фонари вдруг начали мерцать, а воздух резко стал холодным, словно посреди осени наступила зима.

Сглотнув, Хара почувствовала, как сердце заколотилось в груди с удвоенной силой. И тут… она увидела нечто. Из тени между домами выплыла женская фигура в белой, заляпанной грязью одежде. Чёрные волосы ниспадали до земли, закрывая лицо, и колыхались несмотря на безветренную погоду. Повеяло могильным холодом. Хара замерла, и надо было бы бежать, но ноги будто приросли к месту.

Чхонёгвишин — призрак незамужней девушки — поднял голову, и сквозь спутанные волосы Хара различила белёсые глазницы и открытый рот, из которого доносились еле слышные слоги, как в кошмарных снах.

— Ха-ра — прошептал призрак с жуткой замедленной интонацией.

Из головы сразу вылетели все знания об этих призраках. Хара судорожно пыталась вспомнить хоть какой-то ритуал, мантру или молитву, чтобы прогнать призрак, но она была слишком неопытна в подобных вопросах в сравнении с братом. И Хара впервые в одиночку столкнулась с потусторонним.

Попытавшись резко рвануть в сторону, чтобы уйти на соседнюю улицу, Хара замерла, потому что чхонёгвишин плавно скользнула вперёд, переградив путь. Из рукавов белого одеяния высунулись тонкие руки с длинными чёрными ногтями. Призрак тянулся к лицу Хары.

— Нет… — прошептала она и бросилась в обратную сторону, но призрак двигался быстрее и снова оказался перед ней.

Фонари замигали ещё сильнее, погружая переулок в тревожную полутьму.

В этот миг Хара ощутила тошноту. Голова кружилась, и сознание грозилось вот-вот помутиться. Длинные когти уже почти касались её волос, и в глазах призрака вдруг сверкнуло мертвенное неистовство, когда он опять прошипел её имя.

— Ха-ра.

Хара не сразу поняла, что происходит, но на миг её обдала волна тёплого воздуха, от которой дрожь немного отступила. Краем глаза она увидела силуэт, возникший сбоку от неё. Знакомая фигура, знакомые глаза, которые она увидела, когда посмотрела в сторону.

— Отойди от неё, — произнёс тот самый мужчина из пхочжанмачха, и в голосе его звучала неколебимая сила.

Чхонёгвишин изогнулась, словно её тело что-то переломило пополам, и издала резкий шипящий звук. В следующее мгновение темноту пронзил яркий золотистый отблеск: мужчина вскинул руку перед собой, что-то шёпотом повторяя, и в воздухе возникла печать, едва видимая в свете мигающих фонарей, сотканная из тончайших нитей и иероглифов. Её грани вращались в такт шёпоту мужчины. Призрак, отшатнувшись от Хары, зашипел громче и, издав пронзительный визг, растаял в воздухе, когда печать коснулась его. Только иней, покрывший землю, и чёрные следы на асфальте указывали, что это было плодом воображения Хары. Призрак исчез так же внезапно, как и появился.

Тяжело дыша и чувствуя, как тепло постепенно возвращается в конечности, Хара чуть не рухнула на колени, но рука мужчины, вовремя подхватившая за предплечье, удержала её.

— Ты в порядке? — спросил он негромко. Сейчас в его голосе не было тех тягучих, дурманящих ноток, которые Хара слышала в первую их встречу. Как и не было ленивой усмешки. И хотя янтарные глаза ещё сверкали, в них не было жестокости — лишь мягкий свет, будто отголосок солнечного блика на воде.

Она не знала, что ответить. Сердце всё ещё билось, как сумасшедшее, и дыхание было рваным. Посмотрев на мужчину снизу вверх, Хара осознала, что её сейчас спас кумихо. Тот самый, напугавший её в первую встречу.

— Я… — начала она, но в горле запершило, и Хара закашлялась. — Это была чхонёгвишин?

Мужчина внимательно посмотрел на неё и вздохнул:

— Да. Надеюсь, ты не ранена?

Он отпустил её руку, и Хара покачала головой, пытаясь прийти в себя:

— Нет, кажется, цела. Я впервые в одиночку столкнулась с таким, — она судорожно сглотнула.

— Хорошо, что я оказался рядом, — заметил мужчина тихо и провёл рукой по рукаву её куртки, стряхивая крохотные льдинки инея, оставшиеся после касания призрака. — Ты не должна гулять одна. Особенно… — Он замялся, видимо, подбирая слова. — Особенно если у тебя есть… определённая чувствительность к миру духов.

Хара в изумлении распахнула глаза:

— Что ты имеешь в виду? Кто ты вообще такой?

— Меня зовут Ким Джун, — он осмотрелся, задержав взгляд на мигнувшем фонаре. — Здесь не самое лучшее место, чтобы обсуждать это. Пойдём, я провожу тебя. Хара не спорила: она была слишком выбита из колеи, чтобы возражать. Они вышли из переулка, и она в первый раз детально посмотрела на Джуна при свете уличных фонарей. Он был в тёмном пальто, волосы слегка растрёпаны, а в чертах лица действительно угадывалось что-то резкое и одновременно чувственное. Глаза у него постепенно переставали светиться ярким золотом. Теперь радужка напоминала снова янтарь или мёд, на которые падает свет солнца.

Внутри Хары что-то перевернулось: этот человек, которого она буквально несколько дней назад считала пугающим незнакомцем, сейчас был её спасителем, чьё присутствие вызывало неожиданное чувство защищённости. Как будто она находилась внутри тёплого дома, а за стеной бушевала буря. Но всё это было так странно, потому что Ким Джун принадлежал к другому миру, и они вообще были по разные стороны баррикад.

— Ты в самом деле кумихо, мне не показалось? — Хара прямо спросила, когда они прошли ещё квартал в молчании. — Это было какое-то заклинание?

— Назовём это формулой, которая помогает отпугнуть злых духов, — ответил он уклончиво на второй вопрос. — Корни её уходят в глубь веков. И тебе не показалось. Но обсудим мы это чуть позже, когда я буду уверен, что ты готова слушать и понимать.

Хара хотела возмутиться, что он вновь не договаривает, но, увидев его взгляд, лишь кивнула. По крайней мере, он хоть что-то говорит в отличие от Дохёна.

— А ты… как ты узнал, что я здесь? — спросила она, когда они подошли к автобусной остановке.

— Это долгая история, — размыто ответил Джун и, видя, что Хара недовольно нахмурилась, добавил: — Я почувствовал опасность.

Понятнее не стало. Хара вздохнула и провела рукой по волосам, приглаживая их:

— Она назвала моё имя. Откуда вы все знаете меня?

Джун посмотрел на неё с сочувствием:

— Наши миры очень тесно связаны, ты должна это знать, и порой духи чувствуют тех, кто восприимчив к миру потустороннему. Может, она просто приметила в тебе особую энергию, — он запнулся. — В любом случае я рад, что успел вовремя.

Хара машинально кивнула, опустив взгляд. Джун говорил именно то, что ей нужно было сейчас услышать. Пусть и не было понятно до конца, что происходит, она была благодарна.

Автобус подъехал буквально через пару минут, и Хара удивилась, когда Джун поднялся вслед за ней. Он сказал, что проведёт её до дома, и она не смогла отказать. Джун вёл себя спокойно, задавал вопросы об учёбе, о том, чем Хара увлекается, и при этом так странно смотрел на неё, что она терялась. Хара не понимала, почему ей рядом с ним неожиданно тихо и спокойно.

— Твой дом далеко? — поинтересовался он, когда они, выйдя из автобуса, свернули на ещё одну улицу.

— Ещё минут десять, если таким темпом, — ответила Хара. — Спасибо, что решил проводить.

— Не благодари, — мягко перебил он. — Я не могу оставить тебя одну после такого.

Хара вдруг ощутила небольшое жжение в груди. Она уже не чувствовала угрозы, исходящей от него, но Дохёну, конечно, лучше не знать, кто сопровождал её сегодня. Он точно взбесится, несмотря на то, что Хара не сделала ничего плохого.

— Чем ты занимаешься? — спросила она после короткой паузы, пытаясь перевести разговор на повседневность.

— Я? — отозвался Джун с лёгкой усмешкой и, задумавшись, посмотрел в ночное небо. — Можно сказать, я ищейка, — видя озадаченный взгляд Хары, он добавил: — Ищу утерянные части себя в этом мире.

— Звучит, — пробормотала она, сделав паузу, — философски. Даже печально.

Он лишь пожал плечами:

— У каждого из нас своя судьба и свои битвы за неё, Хара. Я рад, что сегодня мне удалось победить.

Они пересекли дорогу, и вскоре показались ворота дома. Остановившись у входа, Хара приоткрыла дверь и заглянула внутрь, проверяя, дома ли Дохён, но свет в окнах не горел, поэтому она немного расслабилась.

— Спасибо ещё раз, — сказала она, набравшись смелости и первым делом решив выразить признательность. — Если бы не ты… я даже не хочу думать, чем бы это закончилось.

— Рад был помочь, — отозвался Джун, чуть улыбнувшись. И это была тёплая, искренняя улыбка, в которой уже не чувствовалось ни капли надменности или насмешки. — Я хотел бы тебя ещё увидеть. Может, ты готова узнать больше? Мы можем встретиться на днях.

— Конечно, — вырвалось у неё неожиданно даже для самой себя. — Я… не против. Возможно, мне стоит узнать побольше, — Хара запнулась, — обо всём этом.

Джун кивнул, будто ожидая именно таких слов, и его улыбка стала шире.

— Я постараюсь объяснить, что смогу. Но, надеюсь, ты понимаешь, что рассказать всё сразу не так просто.

— Понимаю, — прошептала она. — Спасибо.

Повисла пауза. Хара заметила, что свет ближайшего фонаря чуть уловимо мерцает, играя бликами на лице Джуна, подчёркивая высокие скулы и тонкие черты.

«Красивый», — невольно подумала она, и тут же одёрнула себя, ведь кумихо не может быть другим.

— Тогда я пойду, — сказал Джун наконец, указав в темноту за своей спиной. — В следующий раз не выбирай такие опасные маршруты, ладно?

Хара смущённо кивнула, закусив губу. Джун плавно сделал шаг назад. Миг, и его силуэт растворился в темноте узкой улочки. Хара смотрела на то место, где секунду назад стоял Ким Джун, и думала о том, что она постарается узнать от него побольше, а потом расскажет уже Дохёну. Тогда брат не сможет отмахнуться от фактов и вынужден будет выложить всё, что знает сам.

Глава 6. Дохён. Под подозрением.

Дохён направлялся в храм Хвагеса, один из старейших в окрестностях Сеула, где надеялся найти кое-какие ответы и информацию об Унмёнэ Пакви, которое всплыло в записях отца и разговорах с Сонджу. Ему казалось, что находка в пещере и этот артефакт как-то связаны.

Широкая асфальтовая дорога вскоре стала более узкой, по её краям росли деревья и стояли небольшие дома. Путь вёл Дохёна по старым каменным ступеням, отполированным бесчисленными паломниками за сотни лет. С каждой новой ступенью он ощущал странную тяжесть в воздухе. Ветер играл в ветвях деревьев, принося с собой слабый звон колокола и аромат ладана откуда-то из глубины храмового комплекса.

Когда Дохён, наконец, дошёл до главных ворот Ильджумун, на миг задержался, разглядывая массивные деревянные столбы, которые держали классическую пагодную крышу из черепицы. Он осмотрел резьбу и перевёл взгляд на две статуи в основании столбов, — те словно сторожили вход. Когда-то храмы служили не только духовным оплотом, но и защитным от невидимого зла, и где, если не здесь, искать Дохёну ответы на свои вопросы. Он глубоко вдохнул и сделал шаг на территорию храма.

Следуя через аккуратный двор, где два пожилых монаха неторопливо подметали опавшие листья, Дохён подошёл к ним и поклонился:

— Извините, пожалуйста, можно ли встретиться с Ёнмуном-сынимом (обращение к буддийскому монаху)?

Тихое бормотание сутр звучало где-то на фоне, накладываясь на скрип гравия под ногами посетителей храма. Дохён почувствовал, будто за ним кто-то наблюдает. Он оглянулся, но никто из посетителей храма даже не посмотрел в его сторону. Дохён перевёл взгляд снова на монаха, и тот кивнул.

Его проводили к боковому павильону, где находилась комната для уединённых медитаций. Дохён заглянул в открытый дверной проём и, посмотрев вниз, аккуратно разулся, оставив свои кроссовки рядом изрядно поношенными монашескими чипсин (традиционная корейская обувь). Он поклонился монаху, который проводил его, сложив ладони вместе, и тихо вошёл в помещение. От запаха благовоний и бука Дохёну снова вспомнилось детство, когда он с отцом каждую неделю приходил в храм Чогеса, чтобы очистить душу после охоты. Сейчас же Дохён без особой надобности не совался на святую землю.

— Ты долго шёл, Кан Дохён, — тихо произнёс Ёнмун, сидящий на циновке спиной к входу.

Дохён замер. Он не называл своего имени.

— Как вы узнали, что это я?

— У тебя походка отца. И он тоже сначала долго молчал, когда приходил.

И только тогда он повернулся. Ёнмуну было лет шестьдесят, насколько помнил Дохён, но выглядел он моложе. Его худощавое тело утопало в сером поппоке (монашеская буддийская ряса), и от него веяло спокойствием, как будто он знал все тайны поднебесной и не придавал им большого значения. Но в то же время была в нём и некая жёсткость, присущая людям, которые сталкивались со многим и сумели сохранить ясность ума. Он чем-то был похож на отца. Дохён сглотнул, встретившись с глазами монаха взглядом. Они казались чёрными, глубокими дырами, в которые, если упадёшь — не выберешься.

— Здравствуйте, сыним, — Дохён поклонился и, когда ему указали рукой, подошёл ближе, сев на пол рядом с Ёнмуном.

— Ты пришёл, потому что ищешь знание. Но помни: знание иногда несёт боль, а иногда — облегчение, — тихо произнёс тот, посмотрев в ответ испытующим взглядом.

— Я готов к любому исходу, наставник, — ответил Дохён, стараясь звучать учтиво и уверенно.

Он склонил голову и покосился в сторону, рассматривая помещение: у стены стояли книжные полки со свитками и книгами, возможно, даже столетними записями. Убранство комнаты было минималистичным: пол застелен циновками, небольшое возвышение со статуей Будды, тут же столик, на котором стояли дымящиеся благовония. Здесь время будто остановилось, позволяя прикоснуться к вековой мудрости.

— Скажи, что ты хочешь узнать, — произнёс Ёнмун, перекатывая чётки между пальцами.

— Мне нужна информация об Унмёнэ Пакви, — прямо сказал Дохён. — Отец часто упоминал в своих записях о каких-то силах, связанных с древним артефактом. Я бы не пришёл, если бы не считал, что это… жизненно важно.

Глаза монаха странно блеснули при словах Унмёнэ Пакви. Он прикрыл веки, будто вспоминая что-то.

— Колесо Судьбы… — протянул Ёнмун, и в его голосе звучала осторожность. — Если верить записям, его создали боги в древние времена, чтобы удерживать равновесие между нашим миром и миром духов. Оно символизирует связь всех вещей, круг перерождений. Некоторые называют его «Печатью двух миров», кто-то — «Зеркалом времён». Но суть одна: пока Колесо остаётся запечатанным и не движется, силы зла не могут вырваться наружу.

Дохён склонился вперёд, напряжённо слушая.

— Значит, оно существует на самом деле? — спросил он вполголоса, почувствовав, как по спине пробежал холодок.

Ёнмун кивнул.

— Есть предания, утверждающие, что если кто-то с особой кровью проводника приблизится к Колесу, печать может пошатнуться. Тогда равновесие нарушится, и между мирами образуется трещина.

— Кровь проводника? — переспросил Дохён, нахмурившись. От этого слова у него неприятно заныло в груди.

— Редкие люди способны чувствовать и воспринимать мир духов так же ясно, как мир людей. Не просто шаманы, а те, в ком течёт особая кровь, оставленная когда-то демонами или богами, — Ёнмун посмотрел на него испытующе. — Твой отец, Кан Инсо, приходил ко мне незадолго до своего исчезновения. Он говорил, что твоя сестра связана с этим…

Эта фраза ударила Дохёна, как молния. Выходит, всё, что говорила Сонджу и его догадки — правда?

— С чего он это взял? — пробормотал Дохён, стараясь не выдать растерянности. Он хотел услышать конкретику.

— Твой отец был не просто искателем знаний и охотником, — тихо проговорил Ёнмун. — Он состоял в одном тайном ордене, известном как Пэкрёнгхве. Это часть Унмён Суходан, общества, созданного много лет назад для охраны Унмёнэ Пакви и защиты границы между мирами.

— Ничего не понимаю, — прошептал Дохён. Он тряхнул головой и посмотрел на монаха. — Я не встречал ни одного упоминания об Унмён Суходан в записях отца или о том… Как его вы назвали…

— Пэкрёнгхве, — подсказал Ёнмун.

— Неважно, — отмахнулся Дохён, — что это всё?

— Когда-то давно Унмён Суходан объединял под своим крылом буддийских наставников, шаманов, боевых специалистов, всех, кто мог защищать баланс между миром людей и миром духов, — начал рассказ Ёнмун. — Они существовали столетиями. В монастырях и храмах сидели монахи: они занимались поиском знаний и духовной подготовкой. Хранители, как твой отец, действовали в полевых условиях, оберегая людей и мир от опасных духов. Шаманы упрощали нам контакт с потусторонним, помогали проводить ритуалы очищения, изгнания духов, сопровождали души в мир мёртвых. Сонджу, которую ты знаешь, тоже состоит в ордене, но в Чхонунмун. Однажды случилась катастрофа, и большинство членов ордена погибло. Пэкрёнгхве, как и Чхонунмун, стали более скрытными, чтобы не подвергать угрозе оставшихся в живых членов.

Дохён слушал, поражённый. Он не думал, что дело отца было насколько глобально. Ёнмун вздохнул и продолжил, скользнув взглядом по Дохёну и посмотрев на статую Будды, предвосхищая его вопрос:

— Несколько раз он упоминал, что вам с Харой, возможно, предстоит сыграть важную роль. Но тогда я не понимал, насколько это серьёзно. Он считал, что в вас обоих может быть эта «кровь проводника». Но сильнее он переживал за Хару. В вашем роду сила особенно ярко проявлялась по женской линии. Спроси у Сонджу про мудан Пэкхву. Она больше сможет поведать о ней.

— Пэкхва? — Дохён потёр лицо руками и шумно выдохнул. Он перестал понимать, что происходит. — Сыним, давайте, пожалуйста, по порядку: что за катастрофа случилась?

— Лет десять назад произошли события, которые очень сильно повлияли на всё мироздание. Тогда силы из мира духов пытались прорваться сквозь барьер, но, несмотря на то, что Колесо Судьбы выстояло, равновесие миров пошатнулось. Погибло много невинных людей, ты знаешь. И так же много погибло тех, кто противостоял злу. Только об этом, конечно же, никто не упоминал в новостях.

Повисла тишина, когда Ёнмун замолчал, будто давая время осмыслить Дохёну всё, что тот услышал сейчас. Получается, это был 2014 год? Дохён точно мог ответить, что тогда случилось, но для его семьи этот год стал ударом по другой причине: умерла мама.

— Получается, — голос Дохёна дрогнул, когда он заговорил, — если упоминания об Унмёнэ Пакви вновь всплыли, значит, оно частично пробудилось, и это угрожает всему миру?

— Возможно, — едва слышно ответил Ёнмун. — И, учитывая ваше с Харой происхождение, вы одни из тех, кто способны не только разрушить печать, но и укрепить её. При условии, что справитесь со своими страхами и внутренними демонами.

Он убрал чётки, взглянув в лицо Дохёна:

— Тебя ещё что-то тяготит.

Сглотнув, Дохён сунул руку в карман куртки и, нащупав кольцо, сжал его в кулаке. Он помедлил, прежде чем достал его и положил на столик перед монахом.

— Я нашёл его в пещере на горе Пугаксан. Мне кажется, оно связано с нами и Колесом. У матери был кулон с таким же знаком.

Ёнмун склонился над столом и присмотрелся. Брать кольцо в руки он не торопился и выглядел так, будто уже видел подобное, что только подтвердило догадки Дохёна.

— Я бы посоветовал тебе показать его Сонджу, да и Харе тоже рассказать всё. Самтхэгык — знак рода Пэкхвы, — Ёнмун посмотрел исподлобья на Дохёна. — Думаю, ты понимаешь, что это значит?

Дохён медленно кивнул и выдохнул. Ему казалось, будто вся его жизнь разом рухнула, как пирамидка из детских кубиков, а потом её заново начали собирать. Столько лет он думал, что отец был охотником на всякую нечисть, который ожесточился после гибели жены, а, оказывается, он принадлежал к древнему ордену, защищающему границу между мирами.

— Что ещё нам нужно сделать, наставник? Кроме того, что расспросить Сонджу, — спросил Дохён.

— Пришло время вам пройти обряд инициализации, как когда-то делали ваши предки. Сонджу тебе об этом расскажет. Я лишь монах-наставник, который хранит знания. Но применять их должны те, в чьих жилах течёт нужная кровь.

Дохён на миг закрыл глаза, чувствуя, как внутри него всё бурлит: обида, тревога, страх перед будущим. И боль оттого, что отец так мало говорил с ним открыто. Возможно, хотел уберечь… Или думал, что Дохён не справится. И невозможность контролировать происходящее в своей жизни сильно сбивало с толку. Дохён снова чувствовал себя пятнадцатилетним пацаном, который не понимает, что от него хотят и как дальше жить, учитывая всё, что он узнал. Так было, когда отец посвятил его в тайны охоты. И вот сейчас. Дохён чувствовал себя потерянным. И уставшим. Сильно уставшим от всего.

— Значит, — сказал он наконец, чуть хрипло, — мне придётся всё рассказать Харе и объединиться с Сонджу, иначе всё может закончиться ещё одной катастрофой.

— Да, — подтвердил Ёнмун. — Я советую тебе не медлить. Сначала поговори с Сонджу, узнай подробности о шаманских ритуалах ордена. И подумай, готовы ли вы принять вызов?

Комната снова погрузилась в тишину. Ёнмун смотрел на Дохёна, словно ждал ответ здесь и сейчас, и это чувство давило. Дохён опустил голову, пытаясь взять под контроль эмоции, и когда перевёл взгляд на окно, увидел, как сквозь ставни пробился солнечный луч. Может, это знак?

— Благодарю вас за откровенность, сыним, — проговорил он, подавшись вперёд в поклоне. — Я… — он запнулся, пытаясь подобрать правильные слова, — я сделаю всё, что в моих силах, чтобы завершить дело отца.

Ёнмун кивнул, его лицо опять стало мягким и спокойным.

— Ты всегда можешь вернуться сюда за советом. Но помни: путь, по которому ты пойдёшь, может привести к великим потерям.

— Либо к победе, — повёл плечами Дохён, и монах кивнул.

Что ж, выбора у Дохёна не было. Его воспитывали быть сильным и не отступать ни перед какими трудностями, поэтому ему придётся поделиться с Харой опасениями Ёнмуна и снова встретиться с Сонджу. Сонджу… Теперь Дохёну стало понятно, почему отец доверял ей.

Он поднялся на ноги и поклонился Ёнмуну ещё раз.

— Благодарю вас, — повторил он еле слышно.

— Иди с миром, — ответил Ёнмун и закрыл глаза. Его губы медленно зашевелились, видимо, он продолжил медитацию, которую прервал Дохён своим визитом.

Выйдя во двор, Дохён отошёл немного вперёд и остановился на дорожке, выложенной плиткой. Он достал кольцо из кармана и ещё раз его осмотрел. Знак рода Пэкхвы? Кто она такая? Он уловил боковым зрением движение справа и перевёл взгляд туда: на возвышении, под полукуполом стояла большая белая статуя Будды. Какая-то женщина, видимо, помолившись ему, спускалась по ступеням. Она бросила беглый взгляд на Дохёна и удалилась. А он стоял, смотрел на поднятую ладонь статуи и думал, что более не сможет жить прежней спокойной жизнью. Хотя, когда его жизнь была спокойной?

Дохён усмехнулся.

В любом случае ему предстоит принять бремя рода, объединиться с сестрой, а ещё — не забыть о Сонджу, которая, оказывается, давно идёт по тому пути, на который они с Харой должны ступить. Хотя сестру он, конечно, лучше бы оградил от всего этого. Отец же неспроста не посвящал её в детали охоты.

Он зашагал прочь от храма, держа в кармане загадочное кольцо, связанное с его семьёй, которое в один миг будто налилось свинцом и стало очень тяжёлым. Как и груз новых знаний, которые Дохён получил от Ёнмуна-сынима. Тропа от храма вела вниз по отполированным паломниками ступеням, в обычную жизнь Сеула, где для Дохёна обычных событий уже не будет.

* * *

Толкнув тяжёлую дверь, Дохён вошёл во двор их с Харой дома. Он спрятал ключи от машины в карман куртки и ещё раз проверил, что закрыл ворота гаража, выглянув на улицу. Казалось, сегодня стемнело быстрее обычного. Но двор был освещён: по краям каменной дорожки, ведущей к крыльцу, были воткнуты в землю небольшие фонари, реагирующие на движение. Дохён шёл вперёд, свет зажигался перед ним и гас, когда он проходил дальше. Диснеевская принцесса прям. Дохён усмехнулся.

И обычно от таких вечеров веяло спокойствием и уютом, но сейчас у Дохёна внутри всё будто вибрировало. Мысли о беседе с монахом Ёнмуном не давали покоя, и остаток дня Дохён провёл как в тумане, делая всё на автомате.

Он захлопнул дверь и выдохнул. В прихожей было темно и тихо, и первое, что Дохён почувствовал — это странный аромат. Стянув куртку и повесив её в шкаф, он прошёл по коридору и принюхался. Шлейф, чем-то напоминающий лес после дождя, смешанный с цветочными нотками и лёгким запахом прелой листвы витал в воздухе.

Окна были закрыты, и Хары, судя по всему, не было. В доме стояла настороженная тишина, и лишь этот странный запах постепенно насыщал пространство.

— Хара? — позвал он, но ответа не услышал.

Дохён тихо выругался про себя, вспомнив слова монаха Ёнмуна о тайном ордене и ролях, которые им с Харой придётся играть. Он достал телефон из заднего кармана джинс, проверил сообщения, но сестра ничего не писала, а значит, не планировала где-то задерживаться.

Он сделал пару шагов по коридору, набирая сообщение сестре и направляясь в её комнату, потому что запах с каждым шагом усиливался.

— Что за… — пробормотал Дохён, прислушиваясь к собственной интуиции.

Дверь спальни Хары была приоткрыта, тусклый свет проникал через окно, занавески были раздвинуты. Обычно Дохён не заходил сюда без стука, ведь это личное пространство сестры. Но сейчас его что-то будто толкнуло, чтобы переступить порог.

Он вошёл, и тут странный аромат накрыл его с головой. Но никаких видимых источников запаха не было: не горели благовония, не было цветов в вазе. Всё выглядело обычно: кровать со скомканным одеялом, стол был завален книгами, на полках узкого книжного шкафа несколько фигурок и фото в рамках.

Дохён зажмурился на секунду и принюхался ещё раз. Запах был не знакомым, но почему-то казалось, что он принадлежит чему-то не из их мира. Или кому-то. Когда Дохён открыл глаза и осмотрелся, его взгляд задержался на письменном столе Хары. Среди книг лежала потрёпанная тетрадь, в которой Хара делала заметки о мистическом мире, когда узнавала что-то новое от самого Дохёна или же из других источников. Он пару секунд колебался, не стоит ли заглянуть, но затем отвернулся — всё-таки так бесцеремонно вторгаться в личную жизнь сестры не хотелось. Мало ли что там ещё могло быть записано. Однако всё происходящее заставило задуматься: какова вероятность, что кто-то из мира духов узнал секрет их семьи и решил наведаться в дом охотников, забыв об инстинкте самосохранения? Если у этих существ таковой вообще имеется.

В этот момент хлопнула дверь. Звук заставил Дохёна вздрогнуть. Он резко развернулся, чуть не задев рукой стопку книг на краю стола, и встретился взглядом с глазами сестры.

— Эй… — начала она и осеклась, удивлённо уставившись на него.

— Где ты была? — спросил Дохён спокойно.

— Гуляла после занятий с подругой, — не задумываясь ответила Хара и прищурилась, сложив руки на груди. — Что ты тут делаешь?

— Я зашёл, потому что здесь… — он сглотнул, — очень странный запах.

Хара повела плечами, затем опустила взгляд, провела рукой по волосам. И словно поняла, о чём он говорит. На её лице на миг вспыхнуло замешательство.

— Запах? — переспросила она. — Может, я просто с духами переборщила. И… ты не можешь рыться в моих вещах.

Дохён наклонил голову вправо, рассматривая сестру. Он прекрасно видел, что Хара старается перевести тему. К тому же она, кажется, понимала, что это за аромат — и не хотела рассказывать.

— Послушай, — сказал он, стараясь говорить спокойнее. — Во-первых, я не рылся в твоих вещах. Во-вторых, мы живём вдвоём, и я никогда не лезу к тебе без спросу, сама знаешь. Но этот запах… — Дохён махнул рукой в воздухе, словно пытался ухватить невидимый шлейф, — я впервые такое чувствую. И он… не похож на духи. Что, если какая-то сущность пробралась к нам в дом?

Хара шагнула в комнату, не отводя взгляда от него.

— Что ты от меня хочешь?

— Хара, — голос Дохёна сорвался почти на шёпот. — Мы вляпались в одну историю. Что-то мне подсказывает, что ты чувствуешь это. Я хочу помочь и защитить тебя, а ты отталкиваешь. Всё ещё ничего не хочешь мне рассказать?

Она на миг отвела взгляд. В комнате повисла напряжённая пауза. Дохён терпеливо ждал, постукивая пальцем по столу. Наконец, Хара тяжело вздохнула.

— Дохён, правда, ничего такого нет, — выдавила она. — Да, я… встречаюсь с кое-кем, но это не твоё дело. И запах — да, он, наверное, от его одежды или духов, откуда мне знать. Я не собираюсь приводить его к нам домой.

От этих слов у Дохёна сердце ёкнуло. Значит, кто-то всё-таки есть.

— Кто это? Что за человек? Из какой семьи? — спросил он, глядя сестре в глаза.

Хара на миг напряглась, будто испугалась, но тут же вскинула подбородок.

— Не твоё дело, — отрезала она.

Дохён покачал головой. Видимо, это бесполезно, пытаться у неё сейчас выведать хоть какую-то информацию. Но наличие парня у сестры теперь ещё сильнее обострило подозрительность у Дохёна. Как долго это уже продолжается? Хара скрывает только это? Или она его обманывает и никакого парня не существует? Тяжело выдохнув, он медленно повернулся к её письменному столу и положил на него кольцо, которое достал из кармана.

— Посмотри, — тихо сказал Дохён.

Хара, заметив кольцо, наклонила голову:

— Что это такое? — спросила она, удивлённо нахмурившись.

— Нашёл недавно в горах, — ответил он. — И ещё… — Дохён помедлил, собираясь с мыслями, — у нас есть дела поважнее сейчас, чем скрывать друг от друга что-то.

На лице Хары промелькнуло замешательство. Она подошла ближе, подцепила кольцо двумя пальцами.

— Ты собираешься мне нормально объяснить, что это такое? — спросила она, слегка приподняв бровь.

— Да, — ответил Дохён, глянув на неё. — Собираюсь. Но лучше это сделать вместе с Сонджу.

— При чём тут Сонджу? — Хара скрестила руки на груди. — Зачем нам её беспокоить?

— Поверь, придётся, — проговорил Дохён серьёзно. — Я сегодня был у монаха Ёнмуна и узнал много нового о нашем отце, о том, кем он был на самом деле и какой груз лежит на нас обоих. И похоже, что всё в нашей жизни не случайность.

Нахмурившись, Хара мгновенно стала серьёзной. Кажется, слова «узнал про отца» задели её за живое. Глаза её потемнели, и в них вспыхнула тревога.

— Ты, как всегда, говоришь загадками, — буркнула она, но в голосе уже не было прежней жёсткости.

— Прости, — сказал он и подошёл ближе, осторожно положив руку на плечо Хары, — я не хотел врываться в твою комнату или давить на тебя, просто… очень переживаю. Нам нужно держаться вместе. Поверь, это очень важно сейчас.

Хара лишь сжала губы, словно пыталась подобрать слова, но, очевидно, ничего сказать не могла. На улице порыв ветра ударил по окну веткой дерева, будто специально прерывая их напряжённую беседу. Дохён вдруг ощутил себя уставшим донельзя. Слишком много было открытий за один день.

— Пойду спать. Завтра поедем к Сонджу, — Дохён потёр шею. — Спокойной ночи.

Глава 7. Хара. Тревожный рассвет.

— Хара. Хара, вставай.

Прикосновение к плечу. Хара дёрнулась и резко развернулась, уставившись на застывшего над ней брата.

— Дохён? Ч-что случилось? — она потёрла глаза, озираясь и пытаясь выпутаться из одеяла.

Дохён стоял возле её кровати с зубной щёткой во рту, весь всклокоченный. Он держал телефон в руке, и по нему было видно, что тоже недавно проснулся.

— Поездка к Сонджу откладывается.

— Что? Почему? Сколько времени вообще? — Хара убрала волосы с лица, растрепавшиеся из хвоста, и посмотрела на окно: солнца ещё не было видно, но уже светало.

— Шесть. Звонил наставник Сынмок-сыним. Срочное дело. Вставай, нужно ехать.

Кивнув несколько раз, Хара закрыла лицо руками и выдохнула. Дохён вышел, и она медленно убрала одеяло и села на кровати, спустив ноги на пол.

Такое случалось редко, чтобы брат проявлял инициативу. Обычно он до последнего упирался, увиливая, лишь бы не брать Хару с собой на охоту, но сегодня, видимо, дело и вправду было серьёзное. Из храма, насколько она знала, периодически поступали «заявки», если можно так сказать, для Дохёна, когда нужно было разобраться с духом, демоном или каким-то другим существом, но чтобы вот так звонил наставник… Это было странно.

Заставив себя встать через несколько минут, Хара поплелась в ванную. Дохён уже был на кухне, заваривая себе кофе.

— Позавтракать не успеем сейчас, — бросил брат, когда Хара проходила мимо.

— Сделай мне тоже кофе, — она протяжно зевнула и скрылась за дверью ванной комнаты.

Хара провела по волосам рукой, зачёсывая их назад, и посмотрела на своё отражение в зеркале над раковиной, прежде чем достать из стаканчика зубную щётку и выдавить пасту на неё. Вчерашний разговор застал Хару врасплох. Она не придумала ничего лучше, чем соврать, что у неё появился парень. Но это был дохлый номер. Если бы Дохён не был таким внимательным и подозрительным, возможно, всё бы получилось, и Хара избежала бы лишних вопросов. Однако…

— Надо быть осторожнее, — пробормотала она, умывшись.

Не могла же она сказать, что познакомилась здесь с одним кумихо, который хочет ей что-то рассказать. Язык не поворачивался назвать их встречу случайностью, потому что в такие совпадения даже Хара не верила, но всё же. Она вздохнула. И как она не заметила этот запах?

Раннее осеннее утро над Сеулом только начинало набирать силу, когда Хара и Дохён вышли из машины и направились к воротам храма Чогеса Холодный ветерок, пробирающийся под куртку, напоминал о скором приближении осенних дождей. Утренняя дымка обнимала окрестные постройки, и в этом свете статуи Будды внутри храмового двора, казалось, светятся. Каменные плиты под ногами были влажными, и Хара, следуя за братом, старалась ступать аккуратно, чтобы не поскользнуться.

На душе у неё было тревожно: она чувствовала, что их визит в храм связан не с обычным делом. Дохён выглядел собранным и сосредоточенным, лишь иногда Хара замечала, как он нервно сжимает и разжимает кулаки, будто пытаясь унять внутреннее напряжение.

Хара поёжилась, когда Дохён отошёл, чтобы узнать, где можно найти монаха Сынмока. Она огляделась: ещё было слишком рано для туристов и обычных посетителей, поэтому на территории они одни были чужаками. Монахи же уже в такую рань бродили по двору, сметая опавшие листья, читали сутры, эхо которых доносилось до Хары из главного зала Тэучжон и жгли благовония, молясь Будде.

— Он ждёт нас во внутреннем павильоне, — негромко сказал Дохён, обернувшись к Харе. — Пошли, лучше не заставлять его ждать. Сынмок-сыним не любит, когда его время тратят попусту.

Кивнув, Хара пошла за Дохёном к невысокой деревянной двери, где их остановил молодой послушник. Увидев Дохёна, тот склонился в лёгком поклоне и жестом пригласил их внутрь. В помещении стоял лёгкий аромат сандала, стены были обшиты тёмным деревом, а в воздухе кружилась лёгкая дымка благовоний в свете приглушённых светильников.

В глубине зала, на циновке, сидел пожилой мужчина, видимо, он и был Сынмоком. Он выглядел совсем худым и немощным. Но когда монах обернулся на звук шагов, Хара увидела его лицо: оно излучало спокойствие, а тёмные глаза сверкали умом и сосредоточенностью. Он жестом подозвал их ближе. Хара заметила, как его тонкие пальцы перекатывали деревянные чётки, лежащие на коленях.

— Вы пришли, — негромко произнёс Сынмок, обведя взглядом Дохёна и Хару. — Садитесь, у нас мало времени.

Голос его звучал мягко, но в то же время в нём слышалась мудрость и сила. Хара сглотнула, почувствовав, как сердце забилось учащённо под внимательным взглядом монаха. Почему-то ей казалось, что он видит её насквозь, замечая все сомнения, страхи и скрытые желания. Она робко опустилась рядом с Дохёном, стараясь сохранить спокойное выражение лица.

— Сыним, — тихо сказал Дохён, преклонив голову в знак почтения. — Вы просили приехать.

Сынмок поднёс сложенные вместе руки с зажатыми между ними чётками ко лбу и закрыл глаза на несколько секунд. Когда он вновь взглянул на них, в его взгляде читалась усталость и тревога.

— Дух, о котором я говорил, не так давно начал проявлять себя, но он очень опасен, — произнёс Сынмок. — Я чувствую его силу и злость. Он способен вселяться в слабых людей, и его активность начала привлекать ненужное внимание, поэтому я так срочно вызвал вас. Но чтобы с ним справиться, потребуется особый артефакт.

Хара нервно сглотнула и покосилась на Дохёна, который держался уверенно. Может, он и чувствовал волнение, но привык это скрывать?

— Какой именно артефакт? И где его взять? — задал вопрос Дохён.

Сынмок посмотрел на Хару. Она поймала себя на желании отвести глаза, потому что под этим тяжёлым взглядом ей было неуютно.

— Артефакт хранится в вашей антикварной лавке, — ответил монах. — Это древний кинжал эпохи Чосон.

— Мне нужен адрес, где в последний раз был замечен дух, — Дохён достал телефон и кому-то написал сообщение. Хара вытянула шею, попытавшись взглянуть на экран его телефона, но Дохён быстро его заблокировал и положил рядом с собой.

— Вот, — Сынмок перевёл взгляд с Хары на Дохёна и достал откуда-то из рукава сложенный лист бумаги. — Чем скорее вы разберётесь с этим, тем лучше. Ёнмун-сыним сказал, что ты теперь знаешь об Унмён Суходан, поэтому должен понимать, насколько нам нежелательно лишнее внимание.

— Да, наставник, — Дохён двумя руками принял записку и поклонился. — Мы сейчас же отправимся в лавку и по адресу.

Повисла пауза, и Сынмок поднялся на ноги, сохраняя ровную осанку. Он подошёл к окну. Всё это время он не отводил взгляд от Хары, словно изучал её. Или знал что-то такое, о чём она не догадывалась. Хара же смотрела немигающим взглядом на позолоченную статую Будды и делала вид, что понимает, о чём брат разговаривал с монахом. Хотя на самом деле, она впервые в жизни слышала это «Унмён Суходан».

— Идите, — сказал он, отвернувшись. — Будьте осторожны.

Почему-то от последних слов монаха Хара почувствовала дрожь, которая прошлась по рукам и кольнула сердце. Она поднялась, повторяя за братом, и поклонилась Сынмоку, но даже когда они оказались на улице, казалось, что этот пристальный испытующий взгляд старца до сих пор направлен на неё.

— Что такое Умнён Суходан? — спросила тихо Хара, оглянувшись на павильон, из которого они только что вышли: монаха не было видно.

Когда она перевела взгляд на брата, запнулась, потому что он посмотрел на неё странным взглядом.

— Потом расскажу, — вздохнул Дохён, — сейчас нужно разобраться с проблемой.

* * *

Путь до лавки не занял много времени, потому что Инсадон, который был популярен у туристов, находился недалеко от храма Чогеса. Здесь можно было найти что угодно от современных кафе и ресторанов до различных сувенирных магазинчиков. И здесь же располагалась антикварная лавка семьи Кан — наследие, оставшееся от отца. Она досталась им обоим, но дела вёл Дохён.

Когда они прошли по главной улице и свернули в один из переулков, Хара остановилась перед тяжёлой деревянной дверью с гравировкой и металлическими насечками. Дохён дёрнул дверь на себя и шагнул внутрь, но когда, видимо, понял, что сестра не идёт за ним, выглянул на улицу.

— Что случилось?

— Н-ничего, — отозвалась Хара и тоже зашла.

Внутри царил полумрак, а от резкого запаха старых книг и благовоний у Хары сразу защипало в носу. Потому что вспомнилось детство, когда она часто приходила сюда с отцом. Глаза медленно привыкали к приглушённому свету. Повсюду виднелись полки с различными предметами: маски в стиле тальчхум, бронзовые курильницы, расписные фарфоровые вазы, свитки с красными шёлковыми лентами, и ещё десятки других вещей из разных эпох страны. Когда Хара была маленькая, она любила рассматривать всё это, пока папа занимался своими делами в кабинете.

— Уджин! — негромко позвал Дохён, оглядываясь в полутьме.

Ответа не прозвучало, однако вскоре стали слышны шаги. Из глубины лавки вышел мужчина, выглядевший лет на тридцать. Его тёмные волосы были убраны в низкий хвост, что придавало облику оттенок старомодности. Движения отличались особой плавностью, а взгляд — проницательностью. Уджин улыбнулся и поправил очки.

Да, Хара в детстве любила ходить между полок и стеллажей, и Уджин всегда был здесь. Сейчас она не могла не отметить, что он казался абсолютно таким же, как тогда. Хотя уже прошли десятилетия. Это удивляло.

— Вы рано сегодня, — сказал Уджин тихим, чуть хрипловатым голосом.

— Ты нашёл кинжал эпохи Чосон? Сынмок-сыним велел достать его, — ответил Дохён и осмотрелся, будто пытался вспомнить, видел он что-то такое или нет.

Уджин склонил голову вбок, и на мгновение на его лице проскользнуло любопытство.

— Какой-то конкретики в твоём сообщении не было, но, мне кажется, я знаю, что вам нужно. — Он помедлил. — Прошу за мной.

Хара шла позади. Брат с Уджином о чём-то тихо переговаривались, но до неё доносились только обрывки фраз, смысл которых сложно было уловить. Она же с любопытством смотрела по сторонам: с момента исчезновения отца Хара сюда не приходила. Себя она успокаивала тем, что занята учёбой, и это отчасти было правдой, потому что в этом семестре она удачно записалась на лекции, нужные для получения диплома. В целом, сейчас нужно было хорошо потрудиться, чтобы в следующем году можно было немного расслабиться. И из-за этого времени думать о чём-то другом просто не было. До недавнего времени.

Когда Хара вздохнула, Дохён оглянулся на неё, но она мотнула головой, мол, всё в порядке.

Остановившись у закрытой стеклом витрины, Уджин достал из кармана брюк маленький ключ, неспешно повернул его в замке, и створка открылась со скрипом. Взяв оттуда деревянную шкатулку, он поставил её на стол и откинул крышку. Резьба на ней была тонкой и изящной, Хара, правда, смогла рассмотреть только иероглифы, но внутри на чёрной бархатной подушечке она увидела кинжал. Его лезвие было покрыто будто выцветшими письменами, а рукоять обёрнута тёмно-красной лентой.

— Предполагаю, что Сынмок-сыним, — сказал Уджин, кивнув на шкатулку, — говорил именно об этом кинжале.

— Почему ты так уверен в этом? — Дохён протянул руку к кинжалу и получил лёгкий шлепок по пальцам, отчего дёрнулся, прижав ладонь к себе, и уставился на Уджина удивлённо.

Хара тоже задержала дыхание, не понимая, что происходит и почему Уджин позволил себе такое.

— Он хранится в вашей семье много поколений и находится здесь, в лавке, не для продажи. Не все могут увидеть его истинную силу, и не все к нему могут прикоснуться. Кан Инсок-ним ни разу не выносил кинжал отсюда, но если Сынмок-сыним сказал… Я позволю это сделать.

Уджин повёл плечом и подвинул шкатулку к… Харе. Она растерянно отступила назад:

— Мне? — вырвалось у неё.

— Именно тебе, — подтвердил Уджин, улыбаясь. Он глянул на неё поверх очков, наклонив голову вперёд. — Он сам выбирает, кому служить. И, похоже, ты — та, кто пробуждает в нём силу.

Дохён помрачнел. Хара виновато посмотрела не брата и сглотнула. Ей совершенно не нравилась эта идея, ведь, объективно, Дохён сильнее и опытнее, но Уджин покачал головой, словно читая её мысли.

— Не сердись, Дохён-щи. В твоих руках этот кинжал не пробудится. А вот в руках Хары… — он обратился к Дохёну, и тот шумно вздохнул.

— Ладно, если ты так говоришь, — Дохён как-то нехотя согласился.

— Но почему я? — тихо спросила Хара. Она протянула было руку, но так и не коснулась кинжала. Зато почувствовала тепло.

— Есть такое понятие — схожесть аур. Когда человек подходит по своей энергетике, тогда артефакт раскрывает свой потенциал. И я вижу, что твоя аура полна скрытых возможностей, Хара-щи.

Испуг, вот что ощутила Хара от его слов. Она что-то сильнее талисманов-то никогда не держала в руках, не говоря уже об оружии, и ей не хотелось, чтобы какой-то кинжал «принимал» её. Однако Уджин был непреклонен. Он продолжал смотреть на Хару, периодически поглядывая на Дохёна.

И она не выдержала. Быстро захлопнув крышку шкатулки, Хара схватила её и прижала к себе, сразу же развернувшись на пятках и направившись к выходу. В линзах очков Уджина ей показалась тень, которая протянула руки сначала к кинжалу, а потом, будто заметив Хару, решила схватить её за шею. И Уджин, видимо, тоже увидел что-то. Потому что его взгляд изменился. Хара почувствовала себя снова не в своей тарелке, как в ту первую встречу с Джуном. Будто все вокруг знают о ней абсолютно всё, и даже то, что ей самой неведомо.

— Береги себя, Хара-щи, — бросил Уджин ей вслед, — и позволь кинжалу вести тебя. Иногда оружие лучше знает путь.

— Что случилось? — Дохён нагнал её уже на улице.

Остановившись, Хара хмуро посмотрела на брата. Она какое-то время рассматривала его, продолжая прижимать шкатулку к себе.

— Ничего. Душно стало, — Хара глубоко вдохнула и выдохнула. — Объясни, зачем нам этот кинжал и что за такая срочность в этом деле? Пока не скажешь хотя бы этого, я с места не двинусь.

Порыв ветра налетел внезапно, сразу же пробравшись под куртку. Хара зажмурилась, когда распущенные волосы взметнулись и ударили её в лицо. Дохён же, проведя языком по внутренней стороне щеки, спрятал руки в карманы куртки и посмотрел в небо. Хара убрала пряди волос с лица, наблюдая за ним и ожидая, когда он скажет хоть что-то.

— Здесь не самое лучшее место, чтобы это всё обсуждать.

— Дохён.

— Ладно, если коротко, в районе Мапхо было несколько случаев синбёна, — он потёр лоб и обвёл взглядом улицу.

— И? Это не такая уж и редкость. Духи выбирают новых проводников, которые станут мудан, почему сам сыним вызвал нас?

— Да, но этот дух изводит людей. Он не указывает на избранного, а лишь губит чувствительных к потустороннему миру. Полиция думает, что в городе появился серийный убийца, поэтому пока нет следующей жертвы, нам надо его изгнать.

— С помощью кинжала? — Хара покосилась на шкатулку в своих руках.

— Да, теперь можем идти? — Дохён выгнул бровь, указав в сторону главной улицы.

— А насчёт всего остального?

— Хара, здесь не место обсуждать это, — ответил он, вздохнув, и потёр переносицу. — Я же сказал, что всё расскажу. Давай, разберёмся с этим духом.

Недовольно сопя, Хара всё же кивнула. Плечи брата заметно расслабились, когда он увидел, что она согласилась. Они двинулись к машине, которую оставили на парковке недалеко от храма, и путь до неё у них занял минут пятнадцать пешком. Дохён больше ничего не говорил и всем своим видом показывал, что не настроен на беседу сейчас, поэтому Хара больше его не трогала. Не хватало ещё довести его до белого каления, чтобы он вообще больше ничего не рассказал.

Дом, указанный монахом Сынмоком, находился на одной из улиц района Мапхо. Невысокое здание в четыре этажа с кофейней на первом соседствовало с домом, обтянутым строительной сеткой: видимо, владельцы делали капитальный ремонт.

— Вроде бы мы на месте, — пробормотал Дохён, оглядывая потёртые двери, ведущие на лестницу между этажами.

Хара ответила не сразу, словно прислушиваясь к чему-то. Ей казалось, что она слышит чей-то тихий голос, зовущий её по имени. К горлу подкатила тошнота.

— Да… — наконец сказала она вполголоса, поправив сумку. В ней лежала шкатулка с кинжалом и всякая мелочь, которая могла понадобиться для ритуала. — Там наверху. Идём.

— Почему ты так уверена? — Дохён посмотрел на Хару, когда та прошла мимо.

— Чувствую. Ты же для этого взял меня с собой сегодня? — она обернулась.

Дохён ничего не ответил. Они вошли в подъезд, и по бетонным ступеням поднялись на третий этаж. В воздухе пахло чем-то пряным, с примесью металла. Откуда-то справа из приоткрытой двери донёсся тихий всхлип.

Жестом указав в сторону источника звука, Хара посмотрела на брата, и тот молча кивнул, прежде чем шагнуть вперёд. Он осторожно толкнул дверь ладонью, достав из кармана накчукчандо. Дверь послушно поддалась, открывая перед ними крохотную комнату. Воздух в ней был тяжёлым и затхлым. Обои на стенах были исписаны кривыми, пугающими рисунками: изломанные силуэты, бесформенные глаза, мутные очертания лиц.

В углу, у заваленного холстами стола, скрючилась молодая девушка в испачканной краской одежде. Она сидела на полу, спрятав лицо в сложенных на коленях руках, и покачивалась из стороны в сторону. На её лбу были заметны красные пятна. Кровь? Или краска?

— Это она, — прошептала Хара, и сердце забилось сильнее.

Синбён мог быть вызван духами, которые выбирают человека для шаманской судьбы, но иногда они приходили не с благими намерениями. Судя по словам Сынмока, этот дух проявлял агрессивное влияние, толкая своих жертв к самоповреждению. И не только…

Осторожно, чтобы не напугать девушку, Хара сделала шаг вперёд:

— Привет… всё нормально. Мы тебе не враги, — сказала она мягко.

Но девушка повернула к ней расцарапанное лицо, и Хара содрогнулась: глаза у художницы были красными и опухшими, в зрачках плескалась неестественная пустота. Словно глядя сквозь Хару, девушка зашептала:

— Они смотрят… изнутри… я не хочу видеть…

На последнем слове она вдруг метнулась к разбросанным кистям и схватила лежавший среди них карандаш. Она направила его себе в глаз, но Дохён отреагировал мгновенно: бросившись вперёд, он перехватил её запястье, не давая ей навредить себе.

— Осторожнее! — крикнул он Харе, когда художница взвыла и начала вырываться с нечеловеческой силой.

Резким рывком Дохён прижал её к себе, но та исступлённо завывала, захрипела, выкрикивая неразборчивые ругательства и фразы на странном языке. Хара ощущала, как воздух вокруг сгущается.

— Надо вывести её отсюда! — Хара вспомнила, как читала об обряде изгнания наэрим-гут: он требовал открытого пространства и особых условий. В тесной квартире они рисковали разрушить всё вокруг и навредить другим людям.

Дохён, уворачиваясь от яростных ударов девушки, кивнул.

— Пошли, — выдавил он, удерживая одержимую двумя руками.

Хара быстро сориентировалась, придержала входную дверь квартиры и воровато выглянула на улицу из подъезда, когда спустилась на первый этаж. Убедившись, что людей нет, она махнула рукой брату, и тот поволок девушку к строительному заграждению, в котором Хара тоже нашла проход. Она настороженно поглядывала на брата, боясь, что дух может вырваться и переметнуться к другой жертве, но Дохён держал крепко и уверенно шептал мантры.

Когда они выбрались на крышу, резкий порыв ветра ударил в лицо, разметав волосы Хары. Она быстро собрала их, закрутила жгутом и, отобрав карандаш у художницы, заколола им пучок. Солнце, иногда выглядывавшее из-за туч, бросало бледный свет на бетонные плиты. Хара быстро осмотрелась, определяя, где провести обряд. У дальнего края крыши были сложены ящики и валялись какие-то доски.

Хара вытащила из сумки свёрнутый кусок белого хлопкового полотна и разложила на бетоне.

— Сюда, — прошептала она, указывая на ткань.

Дохён подвёл одержимую и прижал к земле, аккуратно, но надёжно. Девушка билась в конвульсиях, глаза её закатились, из горла вырывался хриплый шёпот: «Они все смеются… внутри меня смеются…»

Дрожащими руками, Хара достала пакет с крупной солью и красно-белыми лентами, которыми они обычно ограничивали обрядовую зону, а также пучок полыни, который сразу же подожгла спичками.

— Держи её! — крикнула Хара.

Очертив вокруг брата и девушки круг, Хара вытащила кинжал из шкатулки. Лезвие сверкнуло в утреннем свете. Хара на миг будто ощутила пульс в его рукоятке и задержала дыхание.

«Только не подведи…» — мысленно произнесла она, стараясь сосредоточиться.

Пучок полыни догорал, источая горьковатый аромат. Дым рваными клочьями обволакивал Дохёна и художницу. Хара вздохнула глубоко, чувствуя, как сердцебиение успокаивается, несмотря на волнение.

— Дохён, держи её ближе к центру круга! — выкрикнула она, чувствуя, что время не терпит.

Дохён перетащил девушку в середину ткани, удерживая её, когда та снова попыталась вырваться и размахивать руками. Лицо у студентки было искажено ужасом и болью.

— Иди прочь… уходи! — выкрикнула Хара.

Вдохнув резкий запах дыма полыни, она подняла кинжал над телом одержимой. Не касаясь кожи, она провела лезвием на расстоянии надо лбом, вдоль груди, затем в районе живота: здесь находились основные точки, где обычно концентрировалась сила духа. В голове всплыли слова, будто заученные наизусть, но Хара никогда не учила их специально.

— И кальро ноиэ сасырыль ккыннора… — начала она, старательно произнося каждый слог. И казалось, что ветер крепчает с каждым словом. — И пхиро нораль тведоллинора… И ттыссуро нораль чончонора! («Этим клинком я разрываю твои цепи. Этой кровью я возвращаю тебя. Этой волей я изгоняю тебя!»)

Воздух вокруг затрещал, точно наэлектризованный. Девушка на полотне выгнулась дугой, из её горла вырвался жуткий протяжный стон, переходящий в вой. Дохён, было видно, сдерживал её руки, стараясь не навредить.

Остриё клинка вдруг окрасилось алым. Хара вздрогнула и поняла: дух пытается вырваться наружу, сопротивляясь изгнанию. В ту же секунду в горле у неё запершило, на глаза навернулись слёзы. Хара чувствовала себя оглушённой, но и опьянённой от этой силы, что пульсировала внутри неё. Иногда при обрядах требовался «кровавый якорь», возвращающий дух в потусторонний мир. Хара, недолго думая, провела лезвием по ладони, и тонкая струйка крови окропила соляной круг.

В тот же миг поднялся сильный ветер. Он кружил дым от пучка полыни, бросал в лицо мелкую пыль, заставляя щуриться, но Хара уверенно шагала вокруг брата, оставляя капельки крови на соли.

Девушка на полотне выгнулась ещё сильнее. Хара почувствовала, как внутри неё сворачивается тугой узел. Она продолжала повторять заклинание:

— И кальро ноиэ сасырыль ккыннора. И пхиро нораль тведоллинора. И ттыссуро нораль чончонора!

Внезапно раздался звук, похожий на лопнувшую ткань. Из горла девушки вырвался жуткий вопль, и вдруг её тело обмякло. Кинжал поблёк, перестав алеть. Ветер ударил ещё несколько раз порывами в лицо, и дым рассеялся.

Хара покачнулась, чувствуя головокружение. Её дыхание сбилось, а руки дрожали, но при этом внутри оставалось странное, эйфорическое ощущение: будто ей удалось заглянуть за завесу этого мира. Кинжал в руке ещё пульсировал, и Хара понимала, что впервые в жизни провела обряд изгнания самостоятельно.

— Получилось? — выдавил Дохён, придерживая девушку, но уже не так сильно.

— Думаю… да, — хрипло ответила Хара.

— Ты в порядке? — спросил он Хару чуть севшим голосом.

Она по-прежнему держала кинжал и медлила, не зная, что делать дальше.

— Да… — прошептала она, стараясь восстановить дыхание, и присела, чтобы вытереть лезвие кинжала о ткань.

Ветер стих окончательно, и Хара внезапно поймала взгляд Дохёна. Он смотрел на неё внимательно, с какой-то напряжённой тревогой. И не было в его взгляде привычной надменности. Он смотрел, как на равную...

Харе стало не по себе.

— Дохён… всё в порядке? — тихо переспросила она.

Он лишь кивнул, криво усмехнувшись, и отвёл взгляд:

— Да. Просто не думал, что ты так можешь. Я рад… — он хотел сказать ещё что-то, но замолчал.

Хара не стала настаивать. Она проследила взглядом за братом, когда он поднялся и достал телефон из кармана куртки.

— Сынмок-сыним, мы закончили. Да, всё нормально. Хорошо.

— Что он сказал?

— Нужно привезти девушку в храм. Дальше они разберутся сами.

Дохён больше не смотрел на Хару. Он аккуратно поднял на руки художницу и пошёл в сторону лестницы, не дожидаясь, пока Хара соберёт всё после ритуала. Она смотрела ему в спину и думала, что он, кажется, всё же не рад такому открытию в ней.

Глава 8. Дохён. Объятия твои.

Дохён стоял во внутреннем дворе храма, наблюдая, как монах Сынмок осматривал за ширмой девушку, которую они с Харой буквально полчаса назад вытащили из лап злого духа. Храмовый двор был тих и залит блёклым осенним солнцем. Хара стояла чуть поодаль, сложив руки на груди. Дохён вздохнул. Она провела там, на крыше, великолепный обряд, он не мог этого не отметить, но...

— Оставьте её здесь, — негромко сказал монах, поправляя тканевую ширму, чтобы прикрыть лежащую девушку от любопытных взглядов. — Я позабочусь о ней и объясню всё родственникам. Ваше участие в этом деле закончено.

Дохён, чувствуя усталость, кивнул. Он посмотрел на Хару: она тоже выглядела не очень. Было видно, что сестра сильно измотана и физически, и ментально после такого сложного дела.

— Поедем к Сонджу, — негромко сказал Дохён, когда подошёл к Харе и сжал её плечо. — Надо обсудить случившееся. И мне кажется, её советы сейчас пригодятся нам обоим.

Хара качнула головой:

— Я… не могу. Я и так прогуляла важные пары в универе сегодня, Мирэ прислала задания на завтра… Мне всю ночь сидеть придётся, да и после ритуала я, — она осеклась и прикрыла глаза, — я, правда, сейчас не потяну ещё что-то. Можно позже?

Дохён поколебался, но, взглянув на осунувшееся лицо сестры, понял: она еле держится на ногах. Он тихо вздохнул, смирившись.

— Ладно. Сначала поедем в лавку, вернём кинжал Уджину. А потом отвезу тебя домой, — ответил он.

Хара лишь молча кивнула, показывая, что другого ей сейчас не нужно. Стоило ей прикрыть глаза, как видно было, что у неё начали дрожать веки. Дохён, попрощавшись с Сынмоком-сынимом, повёл сестру к припаркованной машине внизу, у храма, стараясь не обращать внимания на шум в ушах. Бессонница, борьба с духами и беспокойство за Хару давили, подобно прессу на нервы. Но расслаблять ему некогда, надо быть начеку.

Пока они ехали к лавке, Хара не сказала ни слова. Уже спустя пару минут её голова стала клониться на плечо, и когда Дохён посмотрел в её сторону, остановившись на очередном светофоре, увидел, что Хара уснула. Он убавил громкость радио и постарался ехать аккуратнее, чтобы не тревожить её.

Когда они подъехали к Инсадону, солнце снова скрылось за тучами, а неприветливый ветер гонял по земле опавшие листья. Дохён какое-то время сидел, смотря на мирно сопящую сестру на пассажирском месте, и выдохнул:

— Крепкий сон. Завидую.

Припарковав машину, он осторожно вышел и, открыв заднюю пассажирскую дверцу, достал сумку, в которой лежала шкатулка с кинжалом.

— Вернулся, — негромко сказал Уджин, скользнув взглядом по Дохёну. — Я уж думал, ты сегодня не появишься. Как всё прошло?

— Нормально, — Дохён вытащил из сумки шкатулку и протянул её Уджину. — Сынмок сказал, что мы закончили миссию. Так что возвращаю.

Уджин принял шкатулку, приподняв брови. На его губах мелькнула удовлетворённая улыбка:

— Значит, справились? — он помедлил и провёл ладонью по резной крышке. — Судя по всему, Хара проводила обряд и напоила кинжал своей кровью. Или я ошибаюсь?

Дохён нервно сжал кулаки:

— Да. Она сама всё сделала, — он не хотел вдаваться в подробности, но изнутри жгло непонятное чувство. Дохён потёр лоб и потупился. — И я надеюсь, что больше ей не придётся делать ничего подобного.

Уджин хмыкнул, медленно открыв шкатулку и бросив беглый взгляд на кинжал. Уголки его губ дрогнули в загадочной усмешке:

— Это был вопрос времени. От судьбы не уйдёшь, и ты это прекрасно знаешь, — Уджин наклонил голову и посмотрел поверх очков на Дохёна.

Тот вскинулся на эти слова:

— От какой судьбы? Мы ещё ничего не знаем точно. И вообще, откуда ты…

— Я понимаю твои эмоции, — Уджин перебил его безэмоционально-ровным голосом, не дав договорить. — Но ты же ходил к Ёнмуну, — он достал из кармана старые часы на цепочке и посмотрел на них. — Старик рассказал тебе, чем занимался Инсок-ним. Да и вы с Харой оба чувствуете, что долг вас зовёт. Лишнее сопротивление лишь принесёт страдания.

— Посмотрим, — оборвал Дохён, не желая продолжать разговор. — Я домой, сегодня больше не приеду.

Уджин ответил молчаливым кивком и, аккуратно закрыв крышку деревянной шкатулки, исчез в глубине лавки. На душе у Дохёна скребло раздражение и беспокойство. Он был не в силах терпеть намёки на то, что судьба решена: ему хотелось защитить сестру от всего, но при этом он понимал, что её сила точно растёт. Если раньше они одинаково чувствовали мир духов, то сейчас… Дохён готов был поклясться, что Хара очень многое не договаривает.

До дома они добрались быстрее, чем Дохён предполагал. Он, подъёхав ко двору, нажал на кнопку брелока, и роль-двери гаража медленно поднялись. Припарковавшись, Дохён повернулся к сестре и понял, что она ещё спит. Он аккуратно коснулся её лба — горячий. Тихо выругавшись себе под нос, он быстро вышел из машины, обошёл её и открыл пассажирскую переднюю дверцу. Дохён наклонился к Харе и, забросив одну её руку себе на шею, подхватил сестру под коленями, чтобы, приподняв, прижать к себе.

С входной дверью дома пришлось немного повозиться, но, открыв замок, Дохён прошёл по коридору и свернул в комнату Хары. Он уложил сестру на кровать, аккуратно снял с неё куртку и ботинки, отнёс их в прихожую и разделся сам. Прикоснувшись ко лбу и шее ещё раз, он снова убедился, что Хара пылала от жара.

— Проклятие, — пробормотал он и направился в ванную. Достав из шкафа небольшой таз, Дохён налил в него тёплой воды и взял чистое полотенце с полки. — Вот чем оборачивается самостоятельное изгнание. Надо было ехать к Сонджу.

Он вернулся в комнату сестры и подошёл к её прикроватной тумбочке, поставил туда таз с водой и смочил полотенце. Дохён медленно протирал открытые участки тела Хары, стараясь охладить её разгорячённое лицо и шею. На мгновение мелькнула мысль привезти Сонджу сюда. Дохён мотнул головой. Нет, ноги этой мудан не будет в его доме, пока он не узнает все тайны этого ордена Унмён Суходан.

Закончив, Дохён бросил полотенце в таз и вздохнул, скользнув взглядом по разбросанным на столе Хары бумагам и книгам. Он заметил одинокий листок, лежащий сверху, и почему-то тот привлёк его внимание. Дохён на автомате потянулся к этой маленькой записке. Он нахмурился, потёр глаза и ещё раз вчитался в одну строчку, написанную аккуратным почерком. «Джун» — гласила подпись. Судя по всему, он ждал встречи с Харой завтра, в конкретное время и месте.

— Кто-то ещё так приглашает на свидание? — Дохён хмыкнул и покачал головой. Он посмотрел на сестру и снова перевёл взгляд на записку. Тревога лизнула пламенем сердце.

Но он отмахнулся от этого чувства. Хара выросла, это факт. Как и то, что она может встречаться с кем угодно. Дохён, правда, этого «кого угодно» проверит, как только узнает немного больше о нём, а пока… Он отнёс таз с водой в ванную, сходил на кухню и вернулся со стаканом воды и таблетками от простуды, которые оставил на тумбочке.

— Отдыхай, — Дохён наклонился и погладил сестру по голове. Он съездит к Сонджу и узнает, чем ещё может помочь Харе, а в следующий раз они, как и планировали, навестят шаманку вдвоём.

***

Ночь медленно пожирала вечер, и его предсмертное дыхание ветром разносилось по улицам, когда Дохён приехал к Сонджу. Он ещё на подходе к её дому остановился и несколько мгновений не мог решиться подойти ближе и переступить порог дома мудан. Сложно было признать это, но откровения, которые он мог услышать сегодня в ответ на свои вопросы — пугали. Даже когда ещё не были озвучены. Потому что как бы Дохён ни сопротивлялся, он понимал, что все факты просто кричали о том, какова судьба уготована ему и Харе.

Стоило подойти ближе, как Дохён услышал звуки барабана. Они доносились откуда-то из глубины ханока, в котором жила и работала Сонджу. Дохён толкнул, как всегда, незапертую дверь и вошёл. В ту же секунду наступила тишина. Кажется, хозяйка дома в этот раз не проигнорировала нежданного гостя.

— Дохён? — Сонджу выглядела удивлённой, когда вышла из боковой комнаты. Она в одной руке держала сого[1], а в другой стик от него. — Поздно ты… И где Хара?

Не спрашивая разрешения, Дохён просто прошёл дальше по коридору и остановился напротив той комнаты, откуда вышла Сонджу. Он вытащил руки из карманов куртки, чтобы не выглядеть агрессивно, и потёр шею, не зная, с чего начать.

— Хара устала… Сынмок-сыним отправил нас сегодня провести обряд изгнания с помощью одного кинжала из коллекции отца. Не знаю, как, но Хара сама всё сделала, и теперь истощена. Я не стал тащить её сюда, — он на миг умолк и обвёл помещение взглядом: на полу были разложены амулеты и какие-то свитки, а на столике в середине комнаты горело несколько свечей. Устало вздохнув, Дохён посмотрел на Сонджу. — Мне нужно с тобой поговорить. И, пожалуйста, без тайн на этот раз.

Та помолчала и прошла мимо него. Она уже привычно была одета в тёмную чхиму от ханбока и чёрную водолазку с закатанными почти до локтей рукавами. Волосы Сонджу, казавшиеся в полумраке цвета беззвёздной ночи, были заплетены в косу.

— Расскажи, что случилось? — тихо спросила она, сев на одну из подушек на циновке у столика, и пригласила Дохёна последовать её примеру.

Уважительно поклонившись, Дохён сел рядом с Сонджу и снял куртку, положив её рядом. Прохладный воздух коснулся его разгорячённой шеи. Он горько усмехнулся:

— Я знаю об Унмён Суходан и Чхонунмун, — Дохён потёр лицо и перевёл взгляд на Сонджу. — О том, что наш отец был хранителем, что в нас с Харой течёт та самая проклятая кровь, которая может уничтожить баланс между мирами. Но, наверное, это в большей степени относится к Харе, ведь сегодня она, — он покачал головой, — стала палачом для духа и спасительницей для одержимой девушки.

Сонджу прикусила губу.

— Вы справились сегодня?

— Да, Сынмок-сыним сказал привезти девушку к нему, об остальном он сам позаботится. Но я не о том, — Дохён вздохнул. Он вдруг снова почувствовал неимоверную тяжесть на плечах, как в день похорон матери, как после исчезновения отца, как после встречи с неизведанным в пещере на горе Пугаксан. Мироздание, казалось, крепко вцепилось в него и сдавило хрупкие кости мёртвой хваткой. — Ёнмун-сыним из храма Хвагеса рассказал мне это в общих чертах, сказав, что всё остальное откроешь ты. У меня только один вопрос. Почему ты молчала всё это время?

Сонджу отложила сого в сторону и потянулась к столику. Она взяла с небольшого подноса пучок трав и поднесла его к одной из свечей. Дохён ждал ответ и наблюдал, как шаманка, подув на дымящуюся связку, поставила её в керамический горшок, а потом повернулась к нему.

И снова этот взгляд, который он не мог выносить ещё с юности. Сонджу будто в душу заглядывала, ковыряла нарывы, которых у Дохёна было неимоверное количество, и хоть она ничего не говорила, он готов был поклясться, что слышал её голос в своей голове. Дохён отвернулся, смотря, как белёсый дым медленно поднимается из горшка и клубится, растворяясь в воздухе.

— Потому что ты не был готов, Дохён, — наконец произнесла Сонджу, она взяла его ладонь в свои руки. — Я давно знала, что ваша семья стоит на пороге больших перемен. Но у вас с Харой было слишком много нерешённых вопросов после исчезновения отца.

— А то сейчас их стало меньше, — прыснул Дохён и покачал головой, но руку не одёрнул.

— Я не хотела ломать вам жизнь, загоняя в рутину ордена прежде, чем наступит нужный час.

— Нужный час? — он невесело рассмеялся и, иронично приподняв бровь, посмотрел на Сонджу. — Вот и дождались: Хара уже изгоняет духов, а я… я должен найти нечто, что никто не знает, как выглядит, зато есть целый орден, который это нечто защищает. Мне кажется, или в этом плане есть несостыковки? Я понимаю, что вы все, наверняка, опасаетесь силы Хары, которая может в ней пробудиться, но меня-то можно было ввести в курс дела! Или я ничего не значу для этой истории?

Сонджу смотрела на него, и в её глазах плясали отблески огоньков свечей. Дохён тяжело дышал. Он позволил себе лишнего и вышел из себя, повысив голос. Но гнев в нём клокотал, заставляя терять самообладание, ведь на кону было не что-то эфемерное, а жизни людей. Жизнь Хары. Его жизнь, в конце концов!

— Ты значишь для меня многое, Дохён, — произнесла она на выдохе. — Но пойми: история с Унмёнэ Пакви, с вашей родовой линией — огромна. Если бы я выложила вам всё сразу, вы могли бы посчитать это бредом. Или, что хуже, подвергнуться опасности. Мир духов не дремлет. Они много лет ищут носителя крови Пэкхвы.

— Снова эта Пэкхва, — Дохён всё же выдернул ладонь из рук Сонджу и отвернулся, массируя виски. — Я чувствую, что теряю Хару. Мало всего происходящего, так у неё ещё какой-то Джун появился… — он запнулся, осознав, что проговорился о том, что не собирался рассказывать.

— Джун? — Сонджу прищурилась, повторив. — Ты думаешь, он как-то связан со всем происходящим?

— Не знаю, — вздохнул он, опустив голову. — Но у меня плохое предчувствие.

Сонджу, поколебавшись, тихо сказала:

— Дохён, иногда мы вынуждены принимать, что люди, которых мы любим, идут своей дорогой. Я… — она на секунду прикрыла глаза, — я видела, как ты страдаешь. Но обещаю, что расскажу тебе всё, что знаю об ордене, мудан Пэкхве и о той судьбе, что может быть уготована вам с Харой.

Он почувствовал, как Сонджу аккуратно положила ладонь ему на плечо, и резко развернулся в её сторону. А она, скользнув ближе и встав на колени, обняла его. Дохён, не привыкший к такому проявлению чувств, напрягся. Они несколько минут так просидели, пока внутри Дохёна что-то не надломилось, и он не сдался, уронив голову на плечо Сонджу.

— Я… не хочу потерять Хару, — выдохнул он, чувствуя, как горло сдавливает спазм. — И не знаю, что делать дальше.

Сонджу осторожно погладила его по волосам, и в её прикосновении чувствовались теплота и забота.

— Ты не потеряешь её, — прошептала она. — Она сильна и идёт своей дорогой, но ты будешь рядом, когда ей понадобится твоя помощь. Вы через многое пройдёте вместе, поверь. А что касается ордена… завтра я расскажу тебе всю правду. Обещаю.

Его веки медленно тяжелели. В её объятиях вдруг стало тепло, и всё вокруг поплыло. Сладковатый аромат благовоний и присутствие Сонджу успокаивали.

— Хорошо. Тогда… я…

Она легко качнула его и помогла опуститься на мягкие подушки у её ног. Он как будто утонул в этом моменте, чувствуя прикосновение её руки к своему лбу, а в ушах звучал ровный стук собственного сердца.

Сонджу произнесла что-то, но он уже был на грани сна. Какое-то далёкое эхо её голоса, тихого и певучего, звучало, обещая, что завтра всё станет яснее. И в последнюю секунду, перед тем как темнота сомкнулась над разумом, Дохён понял: он впервые за долгое время чувствует покой.

[1] небольшой традиционный ручной барабан

Глава 9. Хара. Между мирами.

Харе казалось, что её тело разорвали на мелкие клочья, а потом неаккуратно сшили обратно самыми грубыми нитками. Каждый мускул отзывался болью, а в ушах шумело, будто радиоприёмник потерял сигнал в глуши. И это перебивало любую ясную мысль.

Звонящий будильник не делал лучше. С трудом нащупав телефон, Хара провела по экрану, отключив звук, и со стоном закрыла глаза, надеясь, что сможет ещё немного поваляться. Но чувство ответственности упорно кололо совесть: Хара и так пропустила вчера важные пары.

Наконец, сжав зубы, она села на кровати и, чувствуя колющую боль в пояснице, нащупала тапочки. После обряда она будто лишилась половины жизненной энергии и постарела лет на тридцать, а то и больше. Как-то ещё трудно было объяснить ломоту в суставах, когда Хара всё же встала и, пошатываясь, дошла до ванной, чтобы умыться.

В зеркале над раковиной вместо привычного отражения она увидела своё осунувшееся лицо: под глазами залегли тёмные тени, волосы спутались, а расширенные зрачки пугали своей неестественностью. От воспоминания о вчерашнем ритуале внутри опять всё неприятно сжалось. Несмотря на эйфорию от силы, Хару мутило, потому что она так же отчётливо ощутила боль одержимой девушки и злобу духа. И этот коктейль из таких полярных эмоций вызвал у неё дикое похмелье.

Выйдя из ванной, Хара осмотрелась, потерев глаза, и поняла, что дом пуст. В коридоре лежала сумка Дохёна, но его самого не было. Она прошла на кухню, но вместо привычного утреннего шума там царила тишина. На обеденном столе лежал всего лишь сложенный листок с короткой, немногословной запиской от брата: «Уехал, буду позже. Не жди».

— Прекрасно, — прошептала Хара, сложив записку и бросив её обратно на стол.

Ей на миг стало обидно, ведь Дохён опять куда-то пропал, не предупредив её нормально. При этом сам он требовал от неё чуть ли не поминутный план передвижения в течение дня. Хара вздохнула. Ладно, вчера её просто выключило из этого мира, поэтому она бы всё равно не запомнила, если бы брат пытался с ней поговорить. Она взяла телефон и проверила сообщения — ничего. И это было странным. Дохён всегда возвращался домой, пусть и под утро.

Она подошла к холодильнику и осмотрела полки, но поняла, что есть совершенно не хочется. Хара взяла лишь бутылку воды и села на стул. Покусывая губу, она думала о том, что, может, брат просто уже успел снова уйти? Но он же сегодня хотел съездить с ней к Сонджу и рассказать об отце и, чем он на самом деле занимался.

Потягивая воду, она вернулась к себе в комнату. Учёбу никто не отменял, и сегодня придётся добираться на общественном транспорте, поэтому терять время было нельзя. Быстро написав подруге, что сегодня чувствует себя уже нормально и придёт, Хара положила телефон на свой письменный стол и, поставив рядом бутылку, зацепилась взглядом за записку.

На небольшом клочке бумаги аккуратным почерком было написано: «17:00, Самчхондон, кофейня Х. Буду ждать. Джун».

Сердце пропустило удар. Джун. Хара мысленно повторила его имя, не рискнув назвать вслух. Она совсем забыла о сегодняшней встрече с ним. После всего, что она узнала о мире духов, ей бы не видеться больше с этим кумихо, с одной стороны. С другой — ей очень нужны были ответы, которых от Дохёна она вряд ли дождётся. Что-то подсказывало, что всей правды он всё равно не расскажет.

— Ладно, — произнесла Хара, положив записку на стол, — посмотрим, чего ты добиваешься, и сколько я смогу узнать от тебя.

Она набрала быстрое сообщение брату: «Привет, со мной всё ok. Схожу в универ, потом прогуляюсь с подругой, может, загляну в кафе. Ты где?» Но ответ так и не пришёл. Видимо, Дохён был очень занят.

***

День в университете прошёл в каком-то тумане. Хара старалась сосредоточиться на лекциях, но сделать это было крайне трудно. Она, сама того не замечая, рисовала на полях тетради символы, пока слушала профессора, подперев голову рукой. Когда она опустила взгляд в тетрадь, чтобы сделать пометки, и увидела, что сделала, быстро заштриховала рисунки. Не хватало ещё призвать кого-то случайно.

В перерыв Хара пыталась поесть в кафетерии, но аппетита не было до сих пор. От мыслей о еде мутило. Мирэ даже несколько раз спросила, нормально ли Хара себя чувствует, но та лишь ответила, что это просто недосып и слишком много дел по учёбе и не только. Не могла же она сказать: «Знаешь, я вчера духа изгоняла и чувствую вот себя не очень».

Когда лекции закончились, было около четырёх часов. Хара вышла из здания университета и несколько минут просто стояла на ветру, глядя, как студенты разбредаются кто куда. В душе Хара чувствовала всепоглощающую усталость, но она решила идти на встречу с Джуном, поэтому вместо того, чтобы, попрощавшись с Мирэ, поехать домой, отправилась в район Самчхондон.

Выйдя из автобуса, Хара сверилась с картой в телефоне, осмотрелась и поплелась по улице. Она покосилась на небольшую очередь в ресторанчик корейской кухни, когда проходила мимо, и подумала, что раз люди готовы ждать на улице, значит, здесь вкусно готовят. Но ей нужно было пройти немного дальше и перейти дорогу.

Кофейня, ожидаемо, встретила её головокружительными ароматами. Хара заказала себе напиток, посмотрев на часы, а потом, когда заказ был готов, поднялась на второй этаж. Из-за столика у окна как раз встала девушка, и Хара быстро заняла её место.

Зал кафе заполнял негромкий гул разговоров: парочка за соседним столиком что-то живо обсуждала, мужчина в костюме напротив с еле слышным стуком печатал что-то в ноутбуке, люди были спокойны и расслаблены. Хара смотрела на эту размеренную жизнь, понимая, что у неё всё меняется. И как-то стремительно. Будто прежняя реальность была лишь декорацией, а за кулисами разворачивалась другая, более важная пьеса. И Хара была её героиней. Она вздохнула и отпила кофе из стаканчика, а когда оглянулась на взрыв смеха за столиком сбоку, увидела его.

Джун выглядел почти так же, как в ту ночь в пхочжанмачха: высокий, худощавый, волосы чёрные, чуть растрёпанные, а во взгляде — уверенность. Сегодня он был в джинсах, чёрной футболке и пиджаке, несмотря на то, что вечером уже заметно холодало. Хара задумалась, насколько похоже ощущение температуры воздуха у кумихо и людей… Их глаза встретились, и она вновь увидела этот золотистый оттенок в его зрачках.

— Привет, — сказал он негромко, опустившись на стул напротив. Едва заметная улыбка тронула его губы.

— Привет, — Хара старалась, чтобы голос звучал ровно. Хотя внутри у неё бушевал ураган.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Казалось, время замедлилось, и звук окружающего мира кто-то убавил на минимум.

— Как… дела? — выдавила она, наконец, не придумав ничего лучше, чтобы разорвать этот зрительный контакт. Всё же слишком долго смотреть в глаза кумихо было опасно.

Джун чуть приподнял бровь и наклонился к столику, облокотившись на него:

— У меня всё в порядке, а вот ты, похоже, не очень хорошо себя чувствуешь, — он коснулся кончиками пальцев её ладони, но даже от этого лёгкого прикосновения по коже будто прошёл электрический разряд. Хара одёрнула руку. — Ты выглядишь уставшей.

— Был трудный день… — она потупила взгляд.

Джун понимающе кивнул и откинулся на спинку стула:

— Ты очень быстро осваиваешься с новой ролью, Хара.

Медленно подняв взгляд, она посмотрела на него. Хара не спешила что-то говорить, чтобы не ляпнуть лишнего. Он что-то знает? Если да, то, как много и откуда? Она украдкой осмотрела себя, поправила волосы и перемешала трубочкой кофе в стакане. Вроде бы выглядела, как обычно. Или это особенность кумихо, и только он видит изменения в ней?

— Ты сказал в прошлый раз, — Хара бросила вороватый взгляд на окружающих и облизнула пересохшие губы, — что мы обсудим твою сущность и всё остальное, когда я буду готова.

Он слегка улыбнулся, медленно качнув головой:

— Именно так. У нас с тобой есть общее: мы оба балансируем на границе миров, хоть и по-разному. Вот почему я хочу, чтобы ты узнала, что творится в глубине этого города и внутри тебя. И мне кажется, что время пришло.

— Ты не первый, от кого я слышу подобное в последнее время, — Хара усмехнулась и посмотрела в окно. Вот только взгляд её сфокусировался на отражении мужчины, сидящего напротив неё.

Джун кивнул и снова облокотился на стол:

— Всё происходящее — часть твоей сущности, Хара. Ты связана с могущественной силой. И судя по вчерашнему обряду, она пробуждается.

— Откуда ты знаешь про обряд? — Хара спросила громче, чем следовало, резко развернувшись лицом к Джуну, и прикусила язык, втянув шею в плечи.

Вместо ответа Джун небрежно взял трубочку в её стакане и медленно помешал кофе. Джун молчал, словно обдумывал, что сказать, и это не прибавляло Харе доверия к нему. Она вздохнула, отобрав трубочку.

— Если ты хочешь, чтобы я тебе доверяла, говори всё как есть. Полагаю, если ты настолько сведущ о моей жизни, то знаешь моего брата.

— Дохён достаточно известен в наших кругах, — Джун хмыкнул.

— Тогда, полагаю, ты в курсе, как он себя ведёт со мной, — Хара глянула на него исподлобья, — и вот так не надо делать.

Закинув ногу на ногу, Джун сложил руки на бёдрах и внимательно смотрел на Хару. Она медленно тянула кофе через трубочку, начиная злиться, но взгляд не отводила. Ей до чёртиков было неуютно, но она должна добиться честных ответов на свои вопросы, а для этого, видимо, нужно показать свою решимость и силу.

— Мы пойдём в одно место, — внезапно сказал Джун, неопределённо качнув головой. — Сегодня. Там ты сможешь чуть глубже осознать природу своего дара. И, возможно, понять, чего хочешь на самом деле: бежать от этого или принять.

Хара застыла на секунду.

— С чего ты взял, что я соглашусь идти с тобой? — прошептала она.

— Ты хочешь всё узнать?

— Хочу.

— Потому и решил, — Джун пожал плечами, и до Хары донёсся знакомый аромат: мускус, смешанный с тонким запахом дыма. Джун пах, как лес после дождя. — Никто тебя не заставляет, — добавил он. — Ты можешь отказаться прямо сейчас, Хара.

Каждый раз, когда он называл её по имени, сердце Хары почему-то пропускало удар. Она старалась думать, что этот красивый мужчина просто хочет что-то получить от неё, как и она от него. И в его словах нет абсолютно никакого контекста, но… Она сглотнула, чувствуя, что в груди нарастает жгучая волна от осознания собственной слабости. После паузы она приподняла подбородок и твёрдо сказала:

— Ладно, пошли.

Джун самодовольно улыбнулся, словно знал её ответ заранее.

К моменту, когда они вышли из кофейни, небо потемнело. Самчхондон-гиль уже освещалась фонарями и вывесками кафе и ресторанов, а воздух стал заметно прохладнее. Джун повёл Хару сначала по улице вперёд, а потом внезапно свернул вправо. Переулок, по которому они шли, был неприметным, асфальт закончился, как и фонари вдоль дороги.

— Осторожнее, — предупредил Джун, когда Хара чуть не споткнулась о корень дерева на тропинке. — Ещё немного, и мы подойдём к границе, где город растворяется в горах.

Оказаться в лесу в сумерках с кумихо — не было пределом мечтаний Хары. Она шла за ним и размышляла, что даже не додумалась посмотреть в Мусок Шинсо заговор, заклинание или хоть что-нибудь, чтобы обезопасить себя. Если Ким Джун сейчас вздумает воспользоваться ей, чтобы, например, обрести человечность, никто не поможет и не спасёт. А завтра в утренних новостях будут рассказывать о трагической гибели студентки Сеульского Национального, заблудившейся в горах и растерзанной дикими животными. Но каждый раз, глядя на его спокойный профиль, на мягкое мерцание в глазах, когда он поворачивался, чтобы проверить, идёт она или нет, Хара чувствовала, что от него не исходит жажды убийства. Скорее, он выглядел устало, даже печально. Будто его тоже выматывала жизнь на два мира.

«Тоже?» — Хара дала себе мысленно подзатыльник. Они не похожи. Нет. Она человек. Он кумихо. И испытывать сострадание к нему — прямой путь в бездну.

— Мы близко, — сказал Джун куда-то в пространство, не обращаясь к Харе.

Она осмотрелась и сделала шаг вперёд: они вышли к каким-то развалинам. Хара посветила фонариком на телефоне вокруг себя, и её внимание привлёк знак на уцелевшей части разрушенной кладки, видимо, когда бывшей стеной.

— Ханча? — прошептала она и, подойдя ближе, провела пальцами по высеченным линиям. Кажется, знаки выглядели знакомо.

— О да, мы на месте, — Джун встал рядом. — Люди, построившие это, оберегали границу между твоим миром и моим. — Он бросил взгляд на Хару. — Наверняка ты ощущаешь силу этого места.

Её сердце ухнуло вниз, и она будто вместе с ним. И падение это было стремительным настолько, что у Хары перехватило дыхание. После слов Джуна она прислушалась к своим ощущениям, и в этот момент кто-то будто поднял рубильник вверх, и потоки энергии устремились в её тело. Хара не могла отнять руки, от знаков, которые, казалось, мерцали в неверном свете фонарика, и сказать она ничего не могла, лишь смотреть широко распахнутыми глазами на Джуна. В его взгляде она прочитала нешуточное напряжение, хотя снаружи он выглядел спокойным. Он резко схватил её за руку и буквально оттащил от разрушенной стены.

— Дыши, — приказал он, и Хара глубоко вдохнула. — Прости, что потащил тебя ночью, — добавил Джун более мягко, — но я хочу, чтобы ты увидела всё своими глазами. Мне самому непросто жить в этом междумирье, и одиночество… слишком тяготит. Иногда хочется разделить бремя с кем-то, кто способен меня понять.

В его голосе прозвучала горечь, и Хара, продолжавшая хватать ртом воздух, снова почувствовала лёгкий укол в сердце. Чёрт, она, правда, понимает его. Джун ободряюще улыбнулся и, сжав её ладонь, повёл куда-то дальше.

— Я… не хочу потерять себя, — Хара внезапно остановилась, и Джун дёрнулся, когда их руки натянулись, как верёвка.

— Не потеряешь, — янтарный отблеск вспыхнул в его взгляде. — Если удержишь баланс. Я помогу. У меня есть методы и знания, как защититься от демонов. С ними я живу уже много лет.

«Сколько — много? — хотела спросить Хара. — Пятнадцать? Двадцать? Сто?» Но промолчала: Джун вряд ли ответит сейчас. Немного помедлив, она всё же шагнула к нему, и они двинулись дальше по тропе. Несмотря на страх перед неизведанным, идти рядом с ним было… странно спокойно. Словно в глубинах его тайны она находила близкую по духу сущность.

Джун вёл её куда-то, и ему будто не нужен был свет, чтобы видеть путь. Когда деревья расступились, Хара смогла различить впереди что-то.

— Что это? — неуверенно осветив фонариком какие-то отшлифованные камни, Хара вздрогнула от мысли, что это место могло быть полно духов, скитавшихся здесь ночами.

— Фундаментные камни храма Попхынса. Мы подойдём ближе, — произнёс Джун, — но только не отходи от меня. Здесь много голодных теней, которым ты понравилась бы.

— Здесь… жутко, — вымолвила Хара, озираясь.

— Это одно из старых мест силы, — пояснил Джун, снова двинувшись вперёд. — Когда-то здесь проводили ритуалы. Смотри, — он указал на огромное старое дерево, одиноко стоящее, будто на постаменте.

Хара подошла ближе, чувствуя, как по коже пробежали мурашки. Она осветила фонариком искорёженный ствол и сглотнула. Дерево походило на обглоданный скелет без кожи и мяса — одно лишь нутро, оголённое и беззащитное. Корявый, раздутый ствол с зияющей пустотой внутри напоминал изуродованное лицо, изо рта которого когда-то вырвался последний предсмертный крик. На его ветках, походивших на иссушенные пальцы, которые тянулись к небу в мольбе, уже не было ни единого листочка, а у корней стоял одинокий вытянутый камень, будто надгробие тому, кто здесь когда-то молился, жил… или умер. И где-то в воздухе, между ветвями и хрупкой тишиной поздней осени, слышался вой ветра, звучащий как сутры.

Джун оглянулся, и его глаза в свете фонарика сверкнули сталью. Он осторожно взял Хару за руку, и она почувствовала пульсирующее тепло в ладони, которое очень быстро, как огонь на ветру, поднималось выше по предплечью и опалило горло.

— Сейчас ты увидишь. Мы на границе миров, и тебе достаточно сделать один маленький шаг, чтобы соприкоснуться с тем, что за гранью.

Хара неуверенно кивнула, и Джун медленно подвёл её к дереву. И стоило им приблизиться, как воздух вокруг дрогнул, будто отражение в воде, колыхнувшееся от небрежного касания.

— Что… это такое? — спросила Хара, чувствуя, как звон в ушах, на который она сначала не обратила внимания, начал усиливаться.

Джун приложил палец к её губам, а затем повернулся к древу и провёл по нему рукой. Хара оторопело смотрела, как ствол дерева еле заметно замерцал.

— Кто здесь? — испуганно спросила она, обернувшись на шорох.

— Это духи храма, — шёпотом ответил Джун. — Когда-то их заточили здесь. С тех пор они ждут, когда печать ослабнет.

Стук сердца становился всё громче, а окружающая действительность будто насыщалась цветом: даже мрак обретал новые оттенки — фиолетовый, тёмно-синий, угольно-чёрный. Все чувства Хары знакомо обострились в одно мгновение: она слышала дыхание Джуна, чувствовала слабый запах мха и трав, и главное — ощущала силу, что колыхалась внутри в унисон с лёгкими порывами ветра.

— Посмотри, — Джун поднёс её руку к дереву.

Казалось, зияющая дыра в его стволе замерцала. Она двигалась, словно дерево ожило и задышало. На один крошечный миг Харе показалось, что она увидела там себя, и отшатнулась, потому что яркое пламя вспыхнуло неожиданно и охватило её тело, превратив в скрюченную старуху, в ту же секунду, вновь ставшую Харой.

— Что со мной? — прошептала она. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты становишься собой, — Джун держал её, не давая броситься прочь, и слегка поглаживал большими пальцами по предплечьям. — Принимаешь силу древнего рода.

Она вскинула взгляд на него. Его лицо было близко, глаза блестели тусклым охровым светом, а губы тронула лукавая улыбка. И в этом полумраке, окружённом тенями, она ощутила необъяснимое желание коснуться его, уткнуться в грудь Джуна, почувствовать, как его руки успокаивают эту бурю чувств в ней.

— А если я не хочу быть другой? — вырвалось у неё.

Джун ответил не сразу. Он развернул её к себе лицом и наклонился ближе. Его тёплое дыхание опалило щеку Хары и ухо. Казалось, весь мир затих.

— Ты уже не можешь вернуться назад, — сказал он, наконец. — Путь открыт, и даже если ты заткнёшь уши и закроешь глаза, он не исчезнет.

Тёплая рука легла на затылок, и это прикосновение оказалось таким бережным, что Хара даже не дёрнулась. А в следующую секунду она почувствовала его губы на своих — горячие, обжигающе горячие. На миг ей показалось, что внутри неё тоже вспыхнуло пламя. Оно гудело, бесновалось, облизывая рёбра, и хор приглушённых голосов вторил ему.

Джун отстранился, глядя ей в глаза пристально и внимательно. Хара тяжело дышала, пытаясь понять, что происходит: её сердце колотилось, а в ушах всё ещё звучали незнакомые голоса. Ей казалось, что они зовут её по имени.

— Нам пора? — спросила она сдавленно, не зная, чего хочет на самом деле: остаться или сбежать куда подальше.

— Да, — Джун осторожно отпустил её и отвёл подальше от дерева. — Для первого раза достаточно. Не будем рисковать. Пойдём, я провожу тебя.

Их путь назад оказался молчаливым. Хара поглядывала на Джуна, покусывая губу, дотронулась до века, ощущая, как остатки магического жара ещё пульсируют под кожей. Было ли это реальным или всего лишь наваждением?

Спускаясь по горной тропе, она вдруг ощутила внутри такое чувство, будто дом, где ждал её брат, — это уже не совсем её дом. Словно та часть неё, что побывала за гранью, стала чужой для обычной городской жизни.

— Ты в порядке? — спросил Джун, уловив её заторможенность.

— Д-да, — Хара запнулась. — Просто… не знаю, что теперь делать дальше.

Он на миг остановился и развернулся к ней, не отпуская её руку. Глаза его мерцали в темноте так, как не мерцают глаза людей, и Харе казалось, что она смотрит на бездонный омут, где скрывались многовековые тайны мироздания.

— Прислушайся к себе, — Джун аккуратно прикоснулся кончиком пальца к ямке между ключиц Хары. — Ты поймёшь, где искать ответы. В любом случае, мы ещё не раз встретимся.

Он звучал уверенно, и Хара догадалась, что он не бросит её в одиночестве разбираться с новой реальностью. Но была ли во всём этом искренняя забота, или лишь расчёт? Она не знала.

Переходя через очередную улицу, Джун остановился:

— Дальше тебе лучше одной. Не хочу, чтобы меня видел твой брат.

— Увидимся? — спросила она на всякий случай, помедлив перед расставанием.

— Обязательно. Ты ещё не знаешь многое, а я обещал помочь.

Чуть наклонившись, Джун легко коснулся губами её лба. От этого жеста у Хары внутри что-то яростно вспыхнуло, но он в то же мгновение уже сделал шаг назад, спрятав руки в карманы.

— Береги себя, — сказал он и растворился в тени.

Оставшись одна на освещённой улице, Хара почувствовала себя так, будто проснулась от странного сна. Но гул в груди, остатки дрожи в руках, и то, как мир вокруг переливался оттенками ночи, говорили: это не был сон. Она действительно видела другую сторону мира. И увидела себя иной.

Она пару раз глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, и пошла домой. Этот вечер эмоционально вымотал её до предела. Ей нужно было подумать о том, что видела. О поцелуе. О пламени, вспыхнувшем в ней.

Зайдя во двор, Хара остановилась у двери и на миг закрыла глаза, не решаясь переступить порог. Но стоило только войти в дом, как она сразу услышала шаги Дохёна в коридоре.

Стянув обувь, она краем глаза глянула на старое зеркало в прихожей. В слабом свете она различала свой силуэт, тёмные волосы, бледное лицо. Старухи или чего-то странного не было видно, вроде как всё обычно.

За её спиной послышался тихий голос Дохёна:

— Ты опять поздно. Всё в порядке?

Хара сглотнула, стараясь сохранить спокойствие.

— Да, — солгала она, не поворачиваясь. — Всё нормально. Просто… гуляла.

Она уже чувствовала, как дальше придётся снова уходить от разговоров и недоговаривать. Но внутри неё звучали слова Джуна: «Ты уже не можешь вернуться назад». И она понимала, что вскоре придётся сделать выбор.

Между мирами — вот где она теперь оказалась. Не обычный человек, но и не существо из мира духов, а тот, кто легко может переступить грань. И лишь время покажет, была ли встреча с Кимом Джуном спасением или её самым большим падением. Но сердце уже знало: обратно пути нет.

Глава 10. Дохён. Цена силы.

Дохён открыл глаза и с удивлением обнаружил потолок не своей спальни. Он лежал, заторможено моргая, и чувствовал себя… Отдохнувшим? Ни кошмаров, ни мучительной вереницы тревог, которые обычно сопровождали его каждую ночь, не было. Вместо этого на душе царило давно забытое чувство спокойствия.

В комнату проникал мягкий утренний свет, а вместе с ним доносились негромкие шаги в коридоре. Дохён резко сел, когда, наконец, вспомнил, что вчера он приехал к Сонджу и домой, судя по всему, не вернулся. Он потёр лицо и шумно выдохнул.

— Чёрт.

Эмоции и мысли, которые Дохён обычно держал под контролем, прошлым вечером лились из него, как бурная река, прорвавшая плотину. Теперь же, проснувшись в доме Сонджу, он чувствовал лёгкую неловкость и не знал, как вести себя дальше. Само ощущение, что он позволил себе столько откровенности накануне, кружило голову. И Дохён не привык к тому, что его принимают.

Он откинул край пледа, которым был укрыт, и нахмурился: почему-то футболки не было на нём. Дохён не помнил, чтобы раздевался… Да и куртки, в которой пришёл, поблизости не увидел.

— Что вчера произошло? — он потёр лоб ладонью, пытаясь припомнить хоть что-то. И в памяти неожиданно всплыло, как Сонджу обняла его. Дохён сглотнул и сразу же тряхнул головой, осматриваясь.

Комната при свете дня выглядела немного по-иному, чем в танцующем полумраке от горящих свечей, но общая аскетичная обстановка оставалась той же: плетёная циновка на полу, небольшой столик с несколькими свитками, полка с книгами да пара подушек, на которых они с Сонджу сидели вчера, и на которых он спал. Взгляд Дохёна скользнул по стене, на которой висели связки сушёных трав и аккуратно собранные амулеты-пуджоки.

Взъерошив волосы от досады, Дохён встал и громко выдохнул. Разминая затёкшие мышцы шеи, он подошёл к деревянной двери и выглянул в коридор, отодвинув её.

Из глубины дома, откуда-то слева, доносилось журчание воды и тихий голос Сонджу. Двигаясь практически бесшумно, Дохён дошёл по узкому коридору до кухни и заглянул в дверной проём. Напротив входа на стене висела старинная каллиграфия, написанная красной тушью. И Дохён разобрал, что на ней было написано что-то о защите дома от злых духов.

Сонджу же стояла к нему спиной у окна, держа маленькую лейку, и поливала цветок в глиняном горшке. Её волосы, всегда заплетённые в косу, сейчас рассыпались по спине ониксовым водопадом в свете утреннего солнца. И без привычных ритуальных одеяний она выглядела… по-домашнему: простая хлопковая рубашка с закатанными рукавами до локтей и спортивные штаны. Дохён почему-то растерялся.

– Хорошо спалось? – Сонджу спросила, не поворачиваясь.

– Лучше, чем обычно, – признался он. Его не удивило, что она почувствовала его присутствие. Но нервозность оттого, что он стоял в одних лишь джинсах, без футболки, в чужом доме, немного сковывала его. — Но не могла бы ты сказать, где моя одежда?

Сонджу повернулась, приподняв бровь:

— В ванной. Ты вчера уснул… И я хотела спросить, как давно ты ходил в храм?

— Вчера, — Дохён проследил взглядом, как она отставила лейку на стол и подошла к плите, что-то помешав в сковороде и покачав головой. Он нахмурился.

— Нет, я не про поручения монахов, а про обряд очищения, — Сонджу покосилась на него. — Кан Инсок-ним никогда не пренебрегал этим после окончания охоты. Ты же должен знать, что сущности цепляются к сильным людям.

— Знаю. Но… Как-то не до этого было.

— Я провела обряд очищения, — она вздохнула, отложив деревянную ложку на керамическую тарелочку, и сложила руки на груди, повернувшись к Дохёну лицом, — ты сильно вспотел, поэтому пришлось… Раздеть тебя. Прости, если смутила, нарушив твоё личное пространство.

Он мог бы отшутиться и сменить тему, но не стал. Под этим взглядом вообще трудно было притворяться и пытаться что-либо скрывать. Именно поэтому Дохён никогда без особой надобности не оставался наедине с Сонджу. Её присутствие обжигало, как огонь, к которому протянули замёрзшие руки — до боли. Она смотрела в душу. И душа, израненная, обнажённая, вымуштрованная, боялась теплоты и понимания в глазах напротив.

— Ничего, — он потупил взгляд. — Всё нормально. Просто... я отвык от того, что...

— Это и есть твоя проблема, Кан Дохён, — Сонджу не дала ему договорить. — Ты считаешь, что забота — это роскошь. А на самом деле… это необходимость. Для тех, кто каждый день ходит по краю бездны.

Дохён не знал, как на это ответить. Не потому, что не понимал, нет. Как раз наоборот. Он молчал, а за окном просыпался город. Скоро улочки Пукчона наполнятся туристами, люди будут торопиться в метро, чтобы успеть на работу, и жить свою спокойную жизнь. Обычную жизнь.

Задумавшись, Дохён перевёл взгляд на руки Сонджу. Маленькие ладони, аккуратные пальцы, чуть испачканные в земле. Просто руки. Человеческие. И вдруг его поразила дурацкая мысль: когда в последний раз кто-то прикасался к нему не во время боя, не когда он был в крови или в ярости, а просто так?

— Мне нужно одеться, — сказал он глухо.

Сонджу улыбнулась. Она подошла ближе и остановилась на расстоянии вытянутой руки. Воздух вокруг неё был соткан из запахов: сандал, мёд, древесная кора после дождя. И где-то под этим еле уловимый шлейф дикого пиона. Дохён задержал дыхание.

— Ванная — в конце коридора. Слева. Я положила всё на полку, — сказала она тихо. — А завтрак почти готов.

Он кивнул. Не мог выдавить ни «спасибо», ни даже обычное «ладно».

Какое же это испытание — доброта.

Развернувшись, он вышел из кухни, но всё ещё ощущал её взгляд, направленный в спину. Согревающий. А значит, опасный.

Ванная встретила его рассеянным светом из окна с матовым стеклом под потолком. Деревянный пол был гладким от времени и пах, кажется, эвкалиптовым маслом и влагой. На полочке возле раковины стояли баночки с кремами. Дохён перевёл взгляд на тумбу, на которой лежала стопка полотенец. Белых. И сверху — его чёрная футболка.

Всё в этом доме было гармонично: свет, дерево, запахи, даже тишина. И только он выглядел как что-то инородное: сорванный лист, занесённый ветром в пруд с лотосами. Частичка хаоса.

Дохён быстро умылся и чуть дольше обычного задержался на своём отражении. Он упирался руками в раковину, всматриваясь в свои глаза, пока капельки воды медленно стекали по подбородку и разбивались вдребезги. Бросив взгляд на полотенца, он поколебался, но всё же протянул руку и коснулся верхнего. Мягкое. И от этого движения в воздух будто взметнулся запах.

Кожа, нагретая теплом, нотка мускуса и шлейф цветов, распускающихся ночью. Так, наверное, пахнут те, кто умеет разговаривать с богами. Дохён не заметил, как закрыл глаза. Этот аромат проникал в ноздри, въедался в кожу. Он не знал, специально ли Сонджу пользовалась какими-то отдушками, но теперь воздух был полон ею. И Дохён не мог дышать. Не мог надышаться.

Позволить себе расслабиться — редкость. Но с каждым вдохом грудная клетка будто наливалась свинцом. Потому что за этим запахом заботы, принятия и безмолвного тепла стояло то, чего Дохён боялся больше всего: быть понятным.

Распахнув глаза, он быстро схватил футболку и натянул её на голое тело, взлохматив волосы. Дохён не привык быть уязвимым. А это место и женщина заставляли его границы трещать по швам.

Он глубоко вдохнул ещё раз. И вышел.

Вернувшись на кухню, он увидел, как Сонджу раскладывает на столе небольшие пиалы с супом, рисом и панчханом, и от аромата еды слегка заурчало в животе.

– Садись, – она рукой указала на место напротив. – Надо подкрепиться.

Потупившись, он сел, и стул под ним мягко скрипнул. Дохён взял ложку и осторожно попробовал бульон. Горячий, слегка пряный, с тонкими нотами кимчи, водорослей и имбиря. Какое-то время они ели в тишине, нарушаемой только звуками случайных касаний ложек и палочек к пиалам. А потом Дохён посмотрел на Сонджу.

– Я ничего о тебе не знаю, – произнёс он, и Сонджу приподняла брови, бросив короткий взгляд в ответ, – ты же знаешь обо мне и моей семье, кажется, всё.

— Что ты хочешь узнать? — она прожевала и, подцепив палочками кусочек вяленого мяса, положила его на рис в пиале Дохёна. — М?

— Ты живёшь одна? — он посмотрел на рис и мясо и перевёл взгляд на Сонджу.

Она слегка напряглась, на миг посмотрела в сторону.

– Мне суждено общаться с духами до конца своей жизни, – начала она тихо, – это не лучший фон для близких отношений. Когда-то я была не одна… – в её голосе послышалась горечь. – Но духи решили всё за меня и отобрали любимого человека.

Она замолчала, опустив палочки на тарелку, задумавшись. Дохён почувствовал, как кольнуло сердце: он знал вкус потерь слишком хорошо.

– Прости, – выдавил он. Банальное, неспособное залечить раны.

Сонджу кивнула:

– Это было давно. Но болит до сих пор. Я оставила мечты о спокойной жизни, потому что должна поддерживать баланс. Иначе… его жертва стала бы напрасной. Так что да, я не прощаю себе покорность, но… – она грустно улыбнулась, посмотрев на Дохёна, – всё имеет цену, правда?

Он кивнул. Очень медленно.

И подумал: её боль — это пламя, обжигающее, но живое. А в нём осталась лишь пустота. Пепел, выхолощенный временем. И в этот момент нестерпимо захотелось хоть кончиками пальцев прикоснуться к теплу.

– Я вижу, ты боишься за Хару и выбираешь путь контроля, – добавила Сонджу. – Но защита и разрушение – не одно и то же, Дохён. Не разрушай связь и доверие между вами.

— Я… Теряю её, — выдавил он и отвёл взгляд.

Сонджу в ответ накрыла рукой его ладонь и слегка сжала:

— Принять силу — не значит погибнуть. Ей просто нужно, чтобы кто-то позволил дышать. Твоя сестра не ребёнок, Дохён, и чем больше ты давишь, тем сильнее она ищет выход и поддержку в ком-то другом.

Ком-то другом… Дохён вспомнил записку на столе сестры. Джун. У неё очень внезапно появился парень, что не давало ему покоя и наводило на мысли, что это далеко не случайность.

— Ты говоришь, что принять силу — не приговор, упоминаешь выбор, но у тебя его не было… — Дохён потёр переносицу. — Перестань говорить загадками.

Вздохнув, Сонджу села прямо и посмотрела в окно. Восходящее солнце осветило её лицо, придав коже нежный молочно-персиковый оттенок.

— Я прошла обряд посвящения в орден Чхонунмун ещё в детстве. Бабушка никогда не вела со мной разговоров: принять силу рода или отвергнуть, поэтому плата за неё была лишь вопросом времени. У Хары же выбор есть, как и пример того, как можно жить, отказавшись от силы.

Дохён удивлённо приподнял бровь:

— Пример?

— Ваша мать, — Сонджу перевела взгляд на него. — Имя Пэкхвы не случайно упоминалось Ёнмуном-сынимом. Пэкхва была великой шаманкой, которая когда-то заточила могущественного Токкэби. Унмёнэ Пакви было запечатано её жертвой, и только носитель её крови может разрушить печать. Ваша мать была прямым потомком Пэкхвы, но встретив Инсока-нима, она отказалась от силы рода и вела обычную мирскую жизнь. Насколько это было возможно, выйдя замуж за охотника и действующего члена ордена Пэкрёнгхве.

Она замолчала, и Дохён думал, что теперь многое складывалось в единую картину.

— Если бы отец был здесь, всё было иначе. Он знал, что делать.

Сонджу наклонила голову:

— Возможно. Но теперь эта ответственность на тебе. Как и на Харе. Вам придётся прийти к взаимопониманию, иначе… это может плохо кончиться, — она немного помолчала. — Историю ордена Унмён Суходан и всё остальное я бы хотела рассказать и Харе, поэтому привези её в следующий раз. Желательно не затягивать, потому что полотно мироздания колеблется. Если Токкэби решил снова попытаться прорваться в наш мир… Нужно действовать решительно.

В этот миг в кармане джинсов завибрировал телефон. Дохён достал его и быстро глянул на экран. Сообщение от Хары: «Привет, со мной всё ok. Схожу в универ, потом прогуляюсь с подругой, может, загляну в кафе. Ты где?» Чутьё подсказывало, что «подруга» – это Джун.

– Что-то срочное?

– Возможно, – пробормотал Дохён, отложив телефон. – Хара что-то скрывает. Нужно будет проверить. Я постараюсь привезти её к тебе завтра.

– Что ж, давай поедим. И перед уходом можешь, пожалуйста, мне помочь немного? — Сонджу махнула рукой в сторону. — Нужно заменить крепление на дверце шкафа и перенести один сундук. У меня не хватает сил, чтобы сдвинуть его с места.

Дохён колебался долю секунды, понимая, что ещё не вечер, да и Хара будет в университете как минимум до полудня, если не больше.

– Ладно. Я в долгу перед тобой, – наконец произнёс он.

— Спасибо.

Работа оказалась несложной. Дохён снял старое крепление, заменил на новое, проверил, чтобы дверца не скрипела. Потом — сундук. Громоздкий, тяжёлый, из тёмного дерева с резным драконом на крышке. Он, действительно, оказался неподъёмным. Пришлось попотеть, чтобы оттащить его из дальней кладовки в ту комнату, где они с Сонджу вчера сидели. И пока Дохён занимался этими мелкими рутинными вещами, снова чувствовал какое-то умиротворение.

Закончив и остановившись, чтобы вытереть пот со лба, он бросил взгляд на Сонджу: она стояла на террасе внутреннего двора, подсвеченная солнцем, что пробивалось сквозь деревья. Сотканная будто из тончайших нитей света, она завораживала своим спокойствием, силой и уверенностью. Но Дохён отогнал эти мысли: у него полно дел и тревог. Он прикоснулся к её теплу, почувствовал его на кончиках пальцев. Достаточно. Нужно остановиться.

– Закончил? Жду вас завтра? – Сонджу оглянулась.

– Не знаю… – Дохён вздохнул. – Я постараюсь. У нас с Харой сейчас есть некоторые недопонимания.

— Удачи, — Сонджу не стала ничего спрашивать или говорить. Дохён взял из её рук свою куртку, оделся и достал ключи от машины.

Улица встретила его прохладой и уже снующими туристами, как он и думал. Запах Сонджу, тепло и уют, — всё это осталось за порогом её дома, но смятение, которое сегодня поселилось в его душе, осталось с ним.

Времени до окончания пар у Хары было ещё много. Дохён успел заехать в лавку, разобрать накопившиеся бумаги и, оставив машину недалеко от неё, добраться до университета сестры на общественном транспорте. Когда поток студентов хлынул из главного корпуса, он заметил Хару. Она вышла, постояла несколько минут, рассеянно смотря перед собой, а потом двинулась к метро. Дохён пошёл следом, держась на некотором расстоянии.

Выйдя на станции Мачхон, они пересели в автобус. Свободных мест почти не было, но Дохён устроился у задней двери, украдкой посматривая на Хару. Она заняла сиденье в середине салона и поморщилась, посмотрев в экран телефона. Ехать оказалось недолго: всего три остановки и на Чхунчхумун Хара поднялась и вышла.

Дохён слился с редкими прохожими, наблюдая, как сестра скрылась за стеклянной дверью кофейни. Подойдя к ней, он аккуратно заглянул внутрь: Хара, видимо, делала заказ. Когда она забрала свой стакан и поднялась на второй этаж, Дохён вошёл в кофейню, взял себе холодный американо и, пока Хара его не заметила, проскользнул на лестницу, ведущую на третий этаж, где была открытая терраса со столиками. Хара села у окна, заняв место ушедшей девушки, и Дохён затаился за углом, наблюдая за сестрой и ожидая, кто же придёт к ней на встречу.

И долго ждать не пришлось. Высокий, худощавый мужчина с чёрными растрёпанными волосами подошёл к столику Хары и занял стул напротив неё. Дохён не слышал, о чём они говорили, но, достав телефон, быстро сфотографировал незнакомца. На миг Дохёну показалось, что взгляд того сверкнул золотистым светом.

«Не человек», – простая мысль молнией пронеслась в сознании. И тревога сдавила горло.

Интуиция Дохёна всегда работала хорошо. Он не смог бы охотиться на духов и нечисть, если бы не чувствовал, как меняется пространство в их присутствии. И он был уверен, что Хара была прекрасно осведомлена о сущности человека, вальяжно сидящего напротив неё.

Злость ураганом поднялась в груди, и Дохён уже сделал шаг вперёд, чтобы одёрнуть сестру и увести от этого мужчины, но на телефон пришло сообщение от Сынмока-сынима: «Срочно нужна помощь. Приходи в храм».

— Проклятие, – прошипел он, осматриваясь. Хара сидела к нему спиной, её собеседник говорил что-то вполголоса, наклонившись к ней ближе.

Сжав челюсть, Дохён убрал телефон и непринуждённо спустился по лестнице сначала на второй этаж, а затем и на первый. Сынмок никогда не звал его по пустякам, поэтому он должен узнать, чего хочет монах, а затем он сможет выследить этого Джуна и навести справки насчёт него. Если тот действительно не человек, у Дохёна будет один путь. Почему-то вспомнились слова Сонджу: «Но защита и разрушение – не одно и то же». Агония безысходности опалила изнутри.