Темные сердца

Глава 1. Рождение назгула

Солнце медленно садилось за горизонт бросая ярко золотые отблески на глади Великого моря. Умбар в это время дня особенно прекрасен и ничем не уступает по величественности Осгилиату или Минас Тириту. Эльдарион сидел на побережье тоскливо глядя на великое море в сторону, где раньше находилась его родина. Великий Нуменор, уничтоженный безумной авантюрой Ар-Фаразона. Горько было осознавать, что от некогда великой империи остались лишь горстка так называемых верных, грязных предателей Нуменора, и истинных нуменорцев, которых это же верные окрестили - черными нуменорцами. Эльдариона не было в Нуменоре во время гибели острова, о командовал гарнизоном Умбара. О катастрофе рассказали те немногие его соплеменники что пережили утопление острова. Мысли его были печальны и смешаны с гневом. И это за верную службу Валар так обошлись с эдайн. Рядом молчаливо сидел высокий эльф. Его золотые локоны развевались на ветру, а в глазах красным огнём отблескивал закат.

- К сожалению так все и произошло благородный Эльдарион, сказал тихим голосом эльф.

- Я не могу в это поверить, скрежеща зубами выдавил из себя Эльдарион, - Аннатар, скажи как ты выбрался с острова, как тебе удалось, уцелеть? Эльф протянул перед собой руку на тонком пальце которой в лучах заходящего солнца поблескивало золотое кольцо.

Эльф долго молчал. Лишь шум прибоя да далёкие крики чаек нарушали тишину побережья. Затем тонкие губы Аннатара дрогнули в едва заметной улыбке.

— Кольца обладают многими свойствами, Эльдарион, — произнёс он мягко. — Некоторые способны продлевать жизнь. Некоторые — скрывать владельца от взора мира. А некоторые… способны удержать душу даже тогда, когда сам мир рушится вокруг неё.

Он медленно сжал пальцы. На миг Эльдариону показалось, будто золото кольца потемнело, словно внутри него шевельнулась тень.

— Я видел, как погибал Нуменор, — продолжил Аннатар, и голос его стал тише. — Горы раскалывались. Храмы рушились. Волны поднимались выше башен Арменелоса. Люди кричали имя Эру… а иные — проклинали Валар до самого конца.

Эльдарион тяжело опустил взгляд. Перед глазами вновь всплыли рассказы выживших: небо, почерневшее среди дня; море, вставшее стеной; огонь, вырывающийся из земли.

— И Ар-Фаразон? — спросил он глухо. — Что стало с королём?

Аннатар посмотрел на запад, туда, где за горизонтом лежала запретная пустота.

— Гордыня редко умирает быстро, — ответил он уклончиво. — Некоторые судьбы хуже смерти.

Ветер усилился. Белый плащ эльфа качнулся, и на мгновение Эльдариону почудилось, будто под тканью мелькнула чёрная броня. Но видение исчезло так же быстро, как появилось.

— Верные называют нас чудовищами, — с горечью произнёс Эльдарион. — Предателями. Слугами Тьмы. Но где были их Валар, когда остров уходил под воду? Где был их милосердный Манвэ?

Аннатар медленно повернул голову. В его глазах отражался закат — слишком яркий, слишком красный.

— Валар никогда не любили людей, Эльдарион, — тихо сказал он. — Они лишь терпели вас… пока вы знали своё место.

Эльдарион резко поднял взгляд. Что-то в этих словах заставило холод пройти по его спине. Не сами слова. Тон. Слишком древний и слишком уверенный. Будто говоривший видел рождение королей и гибель эпох собственными глазами.

— Ты говоришь так… словно сам стоял перед тронами Валар, — медленно произнёс нуменорец.

Аннатар усмехнулся.

— Возможно, стоял.

Солнце окончательно коснулось горизонта. И в этот миг тень эльфа вдруг вытянулась по песку — длинная, неестественная. На одно короткое мгновение она перестала быть тенью прекрасного эльдара. Эльдарион увидел силуэт чего-то огромного. Закованного в зубчатую корону. А затем всё исчезло. Аннатар вновь сидел спокойно, сложив руки на коленях, словно ничего не произошло.

— Скажи мне, Эльдарион, — произнёс он мягко, — если Валар отвергли ваш народ… то почему вы всё ещё храните верность их миру?

Я не храню, - злобно ответил Эльдарион. - Этот мир слишком прогнил под властью Валар. Они лишь лицемерные самодовольные мерзавцы, играющие нашими судьбами. Как и их псы проклятые эльдар!!!

Эльдарион сорвался на крик. Аннатар не шелохнулся. Лишь ветер сильнее ударил в скалы Умбара, и волны с тяжёлым рокотом разбились о чёрные камни гавани. Эльдарион тяжело дышал. Лицо его исказилось яростью.

— Они даровали нам остров не из любви! — продолжал он. — Они боялись нас! Боялись силы эдайн! Боялись, что однажды люди сравнятся с ними!

Он резко поднялся на ноги.

— Эльдары? Бессмертные высокомерные твари! Пока Нуменор строил города и покорял моря, они сидели в своих лесах и пели песни о былом величии!

Аннатар медленно поднял взгляд. Закат почти угас. Теперь его лицо освещал лишь багровый отблеск далёкого неба.

— А теперь? — тихо спросил он.

Эльдарион горько рассмеялся.

— Теперь? Теперь нас называют Черными Нуменорцами. Нас. Последних, кто ещё сохранил гордость своего народа.

Он сжал кулаки.

— Верные пресмыкаются перед Гил-галадом и его хозяевами. Позволяют эльфам указывать им, как жить. Они готовы забыть даже собственных королей.

Аннатар медленно поднялся вслед за ним. Он был выше Эльдариона почти на голову. И в сгущающихся сумерках его фигура вдруг начала казаться странно величественной. Слишком величественной.

— Гнев может стать великой силой, — произнёс он спокойно. — Или великой цепью.

Эльдарион резко повернулся к нему.

— А что бы сделал ты?! — выкрикнул он. — Смирился? Преклонил голову перед Валар?

Несколько мгновений Аннатар молчал. А затем тихо засмеялся. И этот смех заставил воздух вокруг словно похолодеть.

— Нет, Эльдарион, — произнёс он почти шёпотом. — Я никогда не склонялся перед Валар.

На миг ветер стих. Море замерло. Даже крики чаек исчезли. И тогда Эльдарион почувствовал это. Не страх. Нечто глубже. Будто рядом с ним стояло существо настолько древнее и могущественное, что сама ткань мира невольно дрожала от его присутствия. Аннатар медленно подошёл ближе. Золотое кольцо на его пальце тускло сияло в темноте.

— Валар называют порядок милостью, — сказал он. — Но всякий порядок есть лишь власть тех, кто достаточно силён, чтобы навязать свою волю другим.

Он посмотрел на запад.Туда, где под водами лежал Нуменор.

— Ваш народ пал не потому, что стремился к величию. А потому, что ему не позволили стать великим.

Эльдарион молчал. Слова Аннатара проникали в душу, словно яд — медленно, горячо, сладко.

— Что ты хочешь этим сказать?.. — тихо спросил он.

И тогда Аннатар впервые улыбнулся по-настоящему. Не как эльф. Не как мудрец. А как король, смотрящий на мир, который однажды станет его.

— Я хочу сказать, Эльдарион… что эпоха Валар подходит к концу.

Что то пробудилось в сердце Эльдариона когда он смотрел на аннатара. Жажда власти, порядка, мести... Его взляд все чаще останавливался на кольца Аннатара. Аннатар заметил этот взгляд. Конечно заметил. Он вообще замечал всё. Тёмное море шумело у подножия скал, а над Умбаром уже зажигались первые огни. В порту кричали матросы, гремели цепи, но здесь, на пустынном берегу, мир словно замер. Взгляд Эльдариона вновь остановился на кольце. Оно казалось простым. Без драгоценного камня. Без резьбы. И всё же от него невозможно было отвести глаз. В глубине золота будто текло расплавленное пламя.

— Красивое, не так ли? — тихо произнёс Аннатар.

Эльдарион вздрогнул, словно пойманный на постыдной мысли.

— Это одно из колец эльдар? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

Аннатар медленно провёл большим пальцем по золотой поверхности.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком твёрдо. На мгновение между ними повисла тишина. Затем Аннатар вновь улыбнулся.

— Эльфы любят красоту. Но они боятся силы, способной изменить мир.

Эльдарион нахмурился.

— Изменить?.. Или подчинить?

— Разве есть разница? — мягко спросил Аннатар.

Эти слова вновь странно отозвались в душе нуменорца. И тогда он понял: его гнев уже не был только гневом. Он начал превращаться во что-то иное. В желание. Не просто отомстить Валар.Не просто вернуть славу Нуменору. Нет. Он захотел, чтобы мир снова склонился перед людьми. Перед сильными. Перед теми, кто не боится брать власть. Эльдарион отвёл взгляд к морю, но мысли его уже не принадлежали лишь утонувшему острову. Перед внутренним взором вставали чёрные паруса Умбара, легионы в стальных доспехах, города Средиземья, склоняющиеся перед нуменорской короной. И над всем этим —порядок. Жестокий. Непоколебимый. Вечный. Аннатар внимательно наблюдал за ним. В багровом свете ночи его глаза казались почти нечеловеческими.

— Ты чувствуешь это, — тихо произнёс он. — То, что всегда жило в сердце вашего народа.

Эльдарион медленно поднял голову.

— Что именно?

Аннатар сделал шаг ближе.

И впервые за весь вечер от него повеяло чем-то древним. Не злом, нет. Чем-то гораздо более опасным. Величием.

— Предназначение править. —

Ветер резко ударил с моря. Плащ Аннатара взметнулся за спиной, и на один короткий миг Эльдариону показалось, будто за фигурой прекрасного эльфа возвышается колоссальная тень в чёрных латах. Огромная. Королевская. Увенчанная железной короной. Но видение исчезло. Аннатар вновь стоял перед ним спокойный и прекрасный, словно один из владык эльдар.

— Валар создали мир, где сила считается грехом, — продолжал он тихо. — Потому что сами боятся тех, кто способен превзойти их.

Он поднял руку с кольцом. Золото вспыхнуло в темноте тёплым огнём.

— Но есть и другой путь, Эльдарион. Мир, где порядок не зависит от прихоти богов. Мир, где достойные получают власть… а слабые знают своё место.

Сердце нуменорца билось всё быстрее. И впервые за долгие месяцы после гибели Нуменора он почувствовал не только боль. Но и надежду.

Аннатар протянул Эльдариону руку в ладони которой мертвенно зеленым светом тускло светилось кольцо. Эльдарион при взгляде на него почувствовал невыносимую жажду... Жажду власти, силы, отмщения. В его голове вспыхнули тысяча образов как народы склоняются перед ним и его войском, перед славой Великого Нуменора. Как он раздавливает верных и их хозяев эльдар...

Мир вокруг словно начал тонуть в тумане. Шум моря отдалился. Ветер стих. Даже собственное дыхание Эльдариона стало тяжёлым и глухим, будто он находился глубоко под водой. Перед ним было лишь кольцо. Мертвенно-зелёный свет медленно пульсировал в ладони Аннатара, отражаясь на его бледных пальцах. И чем дольше Эльдарион смотрел на него, тем сильнее ему казалось, что свет исходит не от металла. А из самой его души. Жажда. Она поднялась внутри внезапно и яростно, словно долго спящий зверь наконец разорвал цепи. Перед глазами вспыхнули образы. Умбар. Но уже не как убежище изгнанников, нет. Как столица новой империи. Чёрные корабли с золотыми парусами закрывали горизонт. На башнях развевалось знамя королей Нуменора. Легионы людей в чёрной стали шли через Средиземье, и земля дрожала под их поступью. Он видел как гордый Гил-Галад склоняет голову перед троном, как белые стены Минас Итиля покрываются знамёнами Умбара, как эльдары уходят за море не как бессмертные владыки… а как побеждённый народ. И над всеми тронами людей стоял он. Эльдарион. Не изгнанник. Не «чёрный нуменорец». А владыка мира людей. Его сердце колотилось всё быстрее.

— Ты видишь, — тихо произнёс Аннатар, и голос его словно проникал прямо в мысли. — Ваш народ не должен был погибнуть. Вам предназначалось править Ардой.

Кольцо в его ладони вспыхнуло ярче. И теперь Эльдарион чувствовал уже не только жажду власти. Он ощущал силу. Древнюю. Холодную. Манящую. Словно само кольцо знало его желания ещё до того, как он осознал их сам.

— Валар лишили людей бессмертия, — продолжал Аннатар. — Эльдары веками смотрели на вас сверху вниз. Даже теперь Верные станут служить им… как слуги.

Лицо Эльдариона исказилось ненавистью. Перед внутренним взором вспыхнул Элронд. Гил-галад. Белые корабли эльфов. И рядом —Ар-Фаразон, уходящий в бездну вместе с Нуменором. Пальцы нуменорца дрогнули. Он почти коснулся кольца. И в этот миг мир вокруг на мгновение изменился. Небо стало чёрным. Море — неподвижным, как зеркало. А за спиной Аннатара возникла гигантская тень. Не эльф. Не человек. Колосс в чёрных доспехах. Глазницы его шлема горели огнём. На железной короне мерцали багровые отблески. И Эльдарион вдруг понял перед ним стоит не просто мудрец. Перед ним стояло нечто древнее. Нечто, пережившее падение королевств. Нечто, что когда-то уже бросало вызов самим Валар. Но страха не было. Лишь восхищение. И жажда. Аннатар медленно произнёс:

— Возьми его… и Нуменор восстанет вновь.

Эльдарион пал на колени перед Аннатаром.

- Я клянусь вам в верности, мой Властелин.

На несколько мгновений мир погрузился в абсолютную тишину. Даже море умолкло. Аннатар смотрел сверху вниз на преклонившегося нуменорца, и в его древних глазах медленно разгоралось удовлетворение. Не радость. Нечто гораздо более холодное. Словно ещё одна фигура наконец заняла своё место на давно приготовленной доске. Ветер вновь поднялся над побережьем Умбара. Чёрные волны ударили о скалы, а где-то далеко в гавани тревожно закричали чайки. Аннатар медленно протянул руку.

— Поднимись, Эльдарион из Нуменора, — произнёс он тихо.

Но теперь его голос изменился. Он стал глубже. Тяжелее. Словно в нём одновременно звучали десятки голосов. Эльдарион поднял голову. И увидел, что лицо эльфа на миг стало другим. Прекрасные черты словно исказились тенью чего-то древнего и беспощадного. Глаза вспыхнули раскалённым золотом. А за спиной Аннатара на одно короткое мгновение возникло огромное Око из огня. Оно смотрело прямо в душу. Нуменорец содрогнулся. Но не от ужаса. От благоговения. Аннатар медленно надел кольцо на руку Эльдариона. Мертвенно-зелёный свет вспыхнул ярче. И в ту же секунду нуменорца пронзила боль. Он стиснул зубы, едва не закричав. Казалось, будто раскалённое железо прожигает не палец —саму душу. Перед глазами замелькали образы огромные армии под чёрными знамёнами, горящие города, бесконечные легионы орков, чёрная крепость среди пламени, и над всем этим — железный трон. На нём сидела фигура в тёмных доспехах. Теперь Эльдарион видел её ясно. Не Аннатар. Иное имя всплыло в глубинах его сознания, древнее и запретное. Саурон. Майа Моргота. Властелин Колец. Тёмный Повелитель.

И вместе с ужасом пришло понимание он должен был отшатнуться. Должен был бежать. Должен был проклясть себя за этот выбор. Но кольцо уже пульсировало на его руке. И всё, что Эльдарион чувствовал теперь —это силу. Силу, которой ему не хватало всю жизнь. Аннатар… нет Саурон… медленно положил руку ему на плечо.

— Верность за силу. Сила за порядок. Порядок за вечность.

Он посмотрел на ночное море. И где-то далеко, далеко на востоке, среди пепельных равнин Мордора, словно откликаясь на его волю, вспыхнул багровый огонь Ородруина.

— Подними же голову, мой назгул, — тихо произнёс Саурон. — У нас впереди целый мир.

- Отныне я не Эльдарион, медленно произнес нуменорец, - Не желаю носить имя в котором есть название проклятых эльфов. Отныне я Моргомир!

Саурон медленно повернул голову. Несколько мгновений он молча смотрел на коленопреклонённого нуменорца. А затем впервые за всё время по-настоящему улыбнулся. Не маской Аннатара. Улыбкой существа, которое веками умело находить слабости в сердцах смертных.

— Моргомир… — медленно повторил он.

Имя прозвучало тяжело, словно древнее заклятие. Над морем прокатился далёкий гром. Хотя небо оставалось чистым. Кольцо на пальце нуменорца вспыхнуло тусклым зелёным светом, и Эльдарион… нет, уже Моргомир почувствовал, как прежнее имя начинает казаться чужим. Слабым. Почти унизительным. Словно вместе с ним он сбрасывал остатки прошлого – Нуменор, верность королям, страх перед Валар, сомнения.

Саурон медленно поднял руку.

— Имена обладают властью, Моргомир, — произнёс он. — Эльфы понимают это лучше людей. Потому они так цепляются за древние слова и родословные.

Он сделал шаг ближе. Тьма вокруг него словно стала гуще.

— Но новое имя… рождает нового человека.

Моргомир поднялся на ноги. И в этот миг он почувствовал странную перемену. Мир стал иным. Более чётким. Более острым. Он слышал шум волн за многие мили. Слышал удары молотов в гавани. Слышал страх в голосах людей далеко в городе. И ещё кое-что. Шёпот. Тихий, почти неразличимый шёпот, исходящий от кольца. Не слова. Образы. Война. Железо. Пламя. Башни из чёрного камня. И над всем этим — око в огне.

Моргомир тяжело вдохнул.

— Что со мной происходит?.. — тихо спросил он.

Саурон посмотрел на него с почти отеческим спокойствием.

— Ты пробуждаешься.

На востоке сверкнула молния. И на мгновение Моргомиру почудилось, будто весь горизонт Средиземья покрыт тенями грядущих войн.

— Люди слабы, потому что их жизни коротки, — продолжал Саурон. — Они цепляются за жалкие годы, боятся смерти, боятся боли… потому и позволяют эльфам править собой.

Он коснулся кольца на руке Моргомира. И по телу нуменорца вновь прошла волна ледяной силы.

— Но девять избранных превзойдут судьбу смертных.

Моргомир поднял взгляд.

— Девять?..

Саурон медленно кивнул.

— Короли. Полководцы. Завоеватели. Те, в ком жажда величия сильнее страха.

Ветер сорвал с него плащ. И теперь тень Саурона уже невозможно было скрыть полностью. Она возвышалась над берегом Умбара гигантской фигурой в чёрных латах. Корона из железных шипов мерцала багровым светом.

— Ты станешь первым, Моргомир, — произнёс он. — Первым из тех, кого однажды мир назовёт Назгулами.

Глава 2. Падение Девяти

Затем началась череда войн. Моргомир быстро сверг губернатора Умбара, и объявил себя королём. Никто не мог ему противостоять. В серии жестоких и разрушительных кампаний он разгромил Харад, покорил истерлингов, и расширил границы Умбара до черных гор Мордора. Уже ни для кого из черных нуменорцев не было секретом кому служит их король.

Умбар изменился. Медленно. Неотвратимо. Сначала исчезли старые знамена Нуменора. Затем — белые колонны и символы Морской Звезды. На их месте появились новые. Чёрные полотнища, на которых серебром был вышит извивающийся змей, обвивающий корону людей. Гавани Умбара больше не знали тишины. День и ночь там строились корабли. Огромные.Тяжёлые. С высокими бортами и железными таранами. А над всем городом возвышалась новая цитадель Моргомира. Крепость из чёрного базальта. Её башни напоминали когти, тянущиеся к небу. Люди Средиземья вскоре узнали новое имя. Моргомир. Король Умбара. Владыка Чёрного Флота. Первый из Девяти. Его армии двигались как буря. Харад пал первым. Южные цари пытались сопротивляться. Они располагали внушительными армиями. К их услугам были тысячи копейщиков, боевые мумаки, города-крепости среди песков.

Но Моргомир уже не был просто человеком. Кольцо изменяло его. На поле боя он казался неуязвимым. Стрелы отклонялись от его доспехов. Лошади врагов падали в ужасе при одном его приближении. И самое страшное — люди начинали поклоняться ему ещё до поражения. Он говорил о порядке. О величии. О конце слабости. И многие верили. Потому что за ним действительно шла сила.

Когда Харад склонился, он двинулся на восток. Истерлинги, веками разделённые междоусобицами, впервые увидели единое войско под чёрными знамёнами Умбара. Те, кто сопротивлялся — были распяты вдоль дорог. Те, кто покорился —получали железо, золото и власть. Моргомир понимал то, чего не понимали многие короли - страх покоряет быстро. Но лишь надежда на величие делает рабов преданными. И потому за ним шли уже не только нуменорцы.

За ним шли люди Востока. Юга. Изгнанники. Наёмники. Даже культы, поклонявшиеся древней Тьме. А затем в Умбар впервые прибыли орки Мордора. Никто уже не удивлялся. Чёрные Нуменорцы молча наблюдали, как через гавань проходят уродливые уруки и свирепые варги, караваны оружия из Горгорота. Большинство перестало видеть в этом что-то страшное. Потому что вместе с Тьмой пришла сила. И Умбар процветал. Торговля росла. Армии становились сильнее. Враги исчезали один за другим. Даже смерть словно отступила от Моргомира.

Годы шли. Но король почти не менялся. Лишь глаза его становились всё темнее. Иногда придворные замечали странные вещи. В зеркалах отражение Моргомира казалось размытым. По ночам его голос эхом звучал в пустых залах дворца. А порой слуги клялись, что видели, как тень их короля движется отдельно от тела. Но хуже всего было другое. Моргомир начал всё чаще видеть мир иначе. Люди вокруг казались ему…хрупкими.Словно тонкие свечи перед бурей. И однажды, стоя на вершине своей крепости и глядя на легионы под чёрными знаменами, он вдруг понял страшную вещь: он почти перестал помнить лицо собственной матери.

Зато голос Саурона теперь слышал даже во сне.

В один из дней в тронную залу вошли двое. Первого Моргомир узнал безошибочно. Он уже знал своего владыку. Второй как и он был человеком, но Моргомир чувствовал в нем силу большую чем есть у него. Он инстинктивно встал и уступил трон Саурону, глядя на второго человека занявшего место по правую руку от него.

Тронный зал Умбара погрузился в тяжёлую тишину. Лишь факелы потрескивали вдоль чёрных колонн, бросая багровые отблески на обсидиановый пол. За высокими окнами шумело ночное море, а далеко внизу гремели цепи в гавани. Моргомир медленно склонил голову перед Сауроном. Теперь он уже не видел в нём Аннатара. Маска прекрасного эльфа всё ещё сохранялась, но лишь для смертных глупцов. Для Моргомира же за этой оболочкой давно стояло истинное существо Владыка Мордора. Наследник Моргота. Властелин Колец.

И всё же… Второй человек заставил его насторожиться. Эаромир. Высокий. Бледный. Одетый в чёрное и серебро. В отличие от Моргомира, в нём не чувствовалось грубой воинской мощи. Нет. От него веяло чем-то другим. Холодом. Опасным, древним знанием. Его глаза были слишком спокойными. Слишком пустыми. И когда он посмотрел на Моргомира, король Умбара внезапно ощутил странное чувство: словно этот человек видит не его лицо, а саму душу под кольцом.

Эаромир слегка улыбнулся.

— Владыка Умбара, — произнёс он мягким голосом. — Я давно хотел увидеть первого из Девяти.

Моргомир почувствовал раздражение. Первого. Слово прозвучало почти как вызов. Саурон медленно сел на трон. И хотя трон был создан для людей, сейчас он казался слишком маленьким для сидящего на нём существа. Тьма вокруг майа словно сгущалась сама собой.

— Арнор растёт, — произнёс Саурон. — Верные укрепляются. Их города множатся. Элендиль считает, что Запад победил.

При имени Элендиль глаза Моргомира вспыхнули ненавистью.

— Жалкий предатель, — процедил он.

Саурон медленно кивнул.

— И потому он должен пасть.

Он поднял руку.

И прямо в воздухе перед троном вспыхнула карта Средиземья, сотканная из багрового света.

Мордор.

Умбар.

Харад.

Восток.

А затем — север. Арнор.

— Люди Запада ещё слишком сильны, чтобы уничтожить их одним ударом, — продолжал Саурон. — Но люди всегда слабы перед страхом. Перед гордыней. Перед смертью.

Эаромир подошёл ближе к сияющей карте. И тогда Моргомир заметил тени рядом с ним двигались неправильно. Словно вокруг нуменорца шептались невидимые фигуры.

— Север расколот, — тихо сказал Эаромир. — Арнор слишком велик, чтобы остаться единым. Нужно лишь… помочь трещинам расшириться.

Он поднял руку.

И на карте вспыхнули северные земли: Холмы Ангмара. Холодные горы. Туманные перевалы.

Моргомир почувствовал, как по залу пробежал ледяной холод.

— Там, — произнёс Эаромир. — Я построю своё королевство.

Саурон посмотрел на Моргомира.

— Ты дашь ему войска. Корабли. Ресурсы. И научишь его тому, чему научился сам, как люди склоняются перед силой.

Моргомир медленно перевёл взгляд на Эаромира. Теперь он понял, почему почувствовал опасность. Этот человек жаждал не славы. Не богатства. Даже не власти в обычном смысле. Нет. Эаромир хотел сломать саму надежду людей Запада. И Моргомир вдруг осознал: если он — меч Саурона, то Эаромир станет его чумой.

Эаромир вновь улыбнулся.

— Когда Арнор падёт, люди будут молить Тьму о пощаде.

Спустя несколко месяцев приготовлений они вместе отправились к границе Арнора. Север встретил их холодом. Не тем холодом, что приходит зимой. Иным. Древним. Мёртвым.

Ветры завывали среди бесплодных холмов, а в тени северных гор лежали руины забытых крепостей времён первых войн с Морготом. Даже солнце здесь казалось тусклым и больным. Моргомир стоял на вершине каменного утёса и смотрел вниз. Тысячи костров горели среди долин. Орки. Тролли. Варги. Чёрные нуменорцы. Разбойники и изгнанники Востока. Разрозненные банды, веками прятавшиеся среди северных пустошей, теперь стекались сюда словно падальщики на запах крови.

И все они склонялись перед одним человеком. Эаромиром. Он изменился. Очень быстро. Кольцо, полученное из рук Саурона, уже начало свою работу. Лицо Эаромира стало бледнее. Голос — глубже. А глаза… Иногда в них вообще не оставалось человеческого света. По ночам Моргомир видел, как новый король Ангмара стоит один среди снежных равнин, шепча слова на древнем Чёрном Наречии. И тогда сама тьма вокруг начинала двигаться. Орки боялись его больше, чем троллей. Даже капитаны Чёрных Нуменорцев старались не смотреть ему в глаза слишком долго.

Но именно страх и сделал Ангмар сильным. Эаромир понимал Север. Понимал его ненависть. Он не строил империю, как Моргомир. Не обещал величие. Не говорил о славе Нуменора. Нет. Он обещал месть. Месть за падение Ангбанда. За унижения Моргота. За века власти эльдар и дунэдайн. И северные племена шли за ним. Шли, потому что чувствовали: за этим человеком стоит нечто древнее и ужасное.

Вскоре среди ледяных ущелий выросла первая крепость Ангмара. Чёрные башни поднимались над снегами словно когти чудовища. На стенах горели зелёные огни. А в подземельях уже трудились кузнецы Мордора. Моргомир наблюдал, как рождается новое царство Тьмы. И впервые за долгие годы даже он почувствовал тревогу.

Потому что Эаромир менялся быстрее остальных. Слишком быстро. Однажды ночью Моргомир вошёл в верхний зал крепости Ангмара. И замер. Эаромир стоял перед огромным зеркалом из чёрного льда. Но отражения в зеркале не было. Лишь тень. Высокая фигура в короне из железных шипов. Такая же, как у Саурона. Эаромир медленно повернул голову. И Моргомир увидел:его глаза теперь светились бледным призрачным светом.

— Ты чувствуешь это? — тихо спросил он.

— Что именно? — нахмурился Моргомир.

Эаромир улыбнулся.

Улыбкой человека, который уже стоит одной ногой за пределами мира живых.

— Смерть отступает от нас. —

В этот миг далеко на юге вспыхнул Ородруин.

А над северными горами Ангмара впервые раздался крик чего-то нечеловеческого.

Арнор горел.

Когда армии Ангмара и Умбара обрушились на северное королевство, всё произошло стремительно и страшно. Города дунэдайн падали один за другим. Башни рушились под ударами троллей. Орочьи легионы затапливали дороги, словно чёрная река. Моргомир лично вёл штурм Форноста. И жители Арнора ещё долгие века шептались в легендах о чёрном короле, чьи глаза светились зелёным огнём среди дыма и пламени. Но победа оказалась недолгой. Моргомиру пришлось вернуться в Умбар: в Хараде вспыхнул мятеж, а на южных морях появились корабли Верных.

И именно тогда Запад нанёс ответный удар. Элендиль пришёл не один. С ним были армии Гил-Галада. Эльфы Линдона. Остатки дунэдайн. Воины Ривенделла. Они ударили по Ангмару как буря. И впервые армии Тьмы на Севере узнали настоящий ужас. Потому что Гил-галад ещё нёс свет древнего Запада. А Элендиль сражался так, словно за его спиной стояли призраки всего погибшего Нуменора. Крепости Ангмара падали одна за другой. Орки бежали.Тролли выли от страха перед эльфийскими копьями. А зелёные огни башен тухли среди снега. Когда Моргомир вернулся на север, было уже поздно. Он стоял на вершине холма и смотрел, как горит столица Ангмара. Чёрные башни рушились в пламени. В небе кружили орлы. А среди дыма сияли знамёна Гил-галада.

И тогда он почувствовал нечто, чего не испытывал уже очень давно.Страх. Не за себя. За Эаромира. Потому что связь между Девятью становилась всё сильнее. Он ощущал его присутствие где-то среди пылающего города: ярость, ненависть, и… боль. Затем небо расколола вспышка белого света.

Моргомир невольно отшатнулся. Это был Гил-галад. Король эльдар стоял среди руин с копьём в руках, и свет его доспехов жёг тьму почти физически. А перед ним —Эаромир. Нет. Уже не совсем человек. Тень в чёрной короне. Его плащ рвался на ледяном ветру, а меч источал болезненно-зелёное сияние. Они столкнулись среди огня и снега. И сама земля содрогнулась. Эаромир сражался с яростью загнанного зверя. Колдовство рвалось вокруг него чёрными вихрями. Орки падали замертво лишь от отголосков этой силы.

Но свет Гиль-галада был сильнее. Копьё эльфийского короля пронзило грудь Короля-Колдуна. Эаромир пал. Его тело рассыпалось в прах. Чёрный плащ рухнул на снег пустым. А из-под короны вырвался вопль — нечеловеческий, полный ненависти и боли. Он эхом прокатился над северными горами.

Лошади вставали на дыбы. Люди падали на колени, зажимая уши. Даже эльфы побледнели. А затем тьма исчезла. Гил-галад медленно опустил копьё. Но лицо его оставалось мрачным.

— Нет, — тихо произнёс он. — Это ещё не конец.

Моргомир наблюдал всё это издалека. И впервые за долгие годы кольцо на его руке показалось ему ледяным. Потому что он понял страшную вещь. Эаромир больше не был человеком.

И однажды…он вернётся.

Эаромир вернулся из северной тьмы так, словно никогда и не погибал. Но теперь уже никто не называл его человеком.

Он появился в Барад-дуре в разгар чёрного совета Саурона. Двери тронного зала распахнулись сами собой, факелы погасли, а воздух наполнился ледяным холодом. И тогда вошёл он.

Высокая фигура в чёрных одеждах. Корона из железных шипов. Пустота под капюшоном. Лишь два мертвенно-бледных огня горели там, где когда-то были глаза Эаромира. Даже Моргомир почувствовал дрожь. Потому что перед ним стоял уже не нуменорец. Назгул. Сильнейший из Девяти.

Саурон поднялся со своего трона. И впервые за многие века в голосе Тёмного Властелина прозвучало удовлетворение.

— Ты прошёл через смерть… и остался верен мне.

Эаромир медленно преклонил колено.

— Смерть более не властна надо мной, мой Владыка.

Но затем пришёл Последний Союз. Элендиль. Гиль-галад. Последние великие армии людей и эльдар. Они осадили Мордор. Семь лет длилась война. Семь лет Моргомир видел: как горят равнины Горгорота; как гибнут орки тысячами; как древние эльфийские короли всё ещё несут свет Запада. И всё же даже тогда Девять не знали страха.

Потому что Саурон был с ними. Пока не настал тот день. День, когда сам Тёмный Властелин вышел к Чёрным Вратам. Моргомир помнил каждый миг: Ородруин, затянутый дымом; чёрные доспехи Саурона; булаву, сокрушавшую десятки воинов одним ударом.

И затем — Элендиль и Гил-галад. Битва богов среди смертных. Когда Саурон пал, мир словно раскололся. Моргомир закричал. Все Девять закричали одновременно. Потому что вместе с гибелью Владыки они впервые почувствовали пустоту. Не свободу. Пустоту. Будто сама основа их существования вдруг исчезла. А затем Исильдур отсёк Кольцо. И тень Саурона рухнула. После этого начались долгие века. Века тьмы и ожидания.

Но назгулы не исчезли. Они продолжили распространять тень Мордора на свободные народы.

Так Эаромир получил прозвище Короля-Чародея Ангмара. Старшего из Назгул. Правой руки Саурона. И именно он уничтожил королевский дом Гондора. Моргомир помнил тот день. Последний король Гондора выехал навстречу под белыми знаменами переговоров, уверенный, что Саурон ослаблен и ищет мира.

Но в тумане его уже ждал Эаромир. Не было великой битвы. Не было героизма. Лишь ужас. Лошади падали замертво при приближении Назгула. Воины сходили с ума от одного его голоса. А затем Король-Чародей собственноручно убил последнего короля Гондора. И когда тело дунэдайнского владыки рухнуло на землю, Моргомир впервые увидел, как люди начинают бояться не просто Тьмы… А самой смерти. Так в дальнейшем падут Минас Итиль и Осгилиат.

Так началась эпоха Минас Моргула.

Моргомир уже почти не помнил собственного лица. Не помнил запах моря Умбара. Не помнил тепло солнца. Лишь служение. Лишь охота. А затем пришёл слух о полурослике. О существе, случайно завладевшем Единым Кольцом. И Девять вновь поднялись. Они пересекали пустоши, сжигали деревни, допрашивали людей, сеяли ужас по всему Эриадору. Но в глубине своей мёртвой души Моргомир чувствовал: что-то изменилось. Сила Саурона уже не была прежней. А полурослик… нёс с собой судьбу мира.

И когда Кольцо наконец погибло в огне Ородруина, Моргомир стоял на стенах Минас Моргула.

Он увидел вспышку на горизонте. Услышал далёкий крик Саурона. И тогда впервые за тысячи лет почувствовал… страх.

Ородруин взорвался светом. Словно сама ткань мира на одно короткое мгновение разорвалась над Мордором. Башни Барад-дура начали рушиться. Чёрные армии в ужасе разбегались по Горгороту. Небо раскололи молнии. И тогда Восемь начали умирать. Один за другим. Летающие твари падали с небес, визжа от боли. Призрачные фигуры Назгулов рассыпались пеплом на ветру. Связь, удерживавшая их в мире, рвалась вместе с гибелью Единого. Кхамул закричал на востоке —и его голос оборвался пустотой.

Но Моргомир… Моргомир не исчез.

Он стоял среди рушащихся стен Минас Моргула и чувствовал: кольцо на его руке всё ещё живо. Слабо. Но живо. И тогда память, почти уничтоженная тысячелетиями служения, внезапно вспыхнула в нём. Голос Саурона. Очень древний. Очень далёкий. Слова, однажды услышанные ещё в Умбаре, в первые годы Тьмы. Заклятие. Не предназначенное для смертных. Моргомир поднял руку. И впервые за тысячелетия Девять почувствовали не приказ Саурона…

А власть Моргомира.

Чёрное Наречие сорвалось с его губ. Слова были настолько древними и чуждыми, что сама реальность начала дрожать. Горы ответили эхом. Тени вытянулись. Небо над Мордором почернело. И тогда кольца подчинились. Одно за другим. Они сорвались с призрачных рук Назгулов, будто невидимая сила вырывала саму основу их существования. Тени Семи закричали. Не от боли. От ужаса. Потому что они поняли - их ждёт окончательное исчезновение. Восемь колец влетели в ладонь Моргомира. И в ту же секунду остальные Назгулы исчезли.

Без следа. Будто их никогда не существовало.

Моргомир остался один.

Последний из Девяти. Последний призрак Нуменора.

Тогда он произнёс второе заклятие. И мир треснул. Прямо перед ним пространство начало раскрываться, словно разорванная ткань. Но за разломом не было ни огня, ни света. Лишь пустота. Беззвёздная. Бесконечная. И всё же где-то в её глубине мерцали далёкие огни —не похожие ни на солнца Арды, ни на звёзды Валар. Моргомир почувствовал страх. Впервые за тысячи лет —настоящий.

Потому что даже Саурон не говорил ему, куда ведёт этот путь. Лишь однажды упоминал: что существуют бездны за пределами мира, где даже взор Валар не простирается. Позади рушился Мордор. Эпоха Саурона заканчивалась. Но Моргомир уже не принадлежал Арде. Он медленно сжал в руке восемь колец. И шагнул в пустоту между звёздами. Разлом закрылся. А в Средиземье навсегда исчез последний из Назгулов.

Глава 3. Дивный новый мир

Он долго путешествовал среди звезд. Тянулись века, тысячелетия. Пустота изменила Моргомира. Или, быть может, раскрыла то, чем он всегда должен был стать. В беззвёздной бездне больше не существовало ни времени, ни плоти, ни самой Арды. Лишь тьма. И восемь колец, пульсирующих в его руке мертвенным светом. Иногда ему казалось, что он слышит голоса. Шёпот других Назгулов. Эхо Саурона. Далёкий рокот Ородруина. о всё это давно стало призраками. Он уже почти перестал помнить, кем был когда-то: королём Умбара; человеком; нуменорцем.

Осталась лишь воля. И жажда. Жажда найти новый мир.

Моргомир не знал сколько времени он провел в этой бездне, пока внезапно не ощутил где-то вдалеке жизнь. Он увидел свет. Не свет Валар. Не пламя Арды. Иной. Мягкий. Живой.Тёплый. Он потянулся к нему сквозь бездну — и пустота исторгла его наружу.

Перед Моргомиром вращалась маленькая звёздная система. Одинокая жёлтая звезда. Несколько планет. Тонкие линии энергетических потоков, пронизывающих пространство. Но важнее было другое. Защитный барьер.

Он охватывал всю систему почти незаметной сетью света. И Моргомир сразу понял: это не магия смертных. Не колдовство эльдар или сила Валар. Гораздо древнее.

Он остановился у самой границы. И тогда почувствовал их. Две сущности. Наблюдающие за ним.

Моргомир медленно поднял руку, позволяя силе своего кольца течь сквозь остатки своей призрачной формы. Мир изменился. Материя растворилась. Планеты стали лишь потоками энергии. А души засияли, словно звёзды. И тогда он увидел их. Две девушки совсем юные на вид.

Но вокруг них пространство буквально изгибалось под тяжестью их силы.

Первая —в короткой матроске, с золотыми волосами цвета солнечного огня, с глазами, полными холодной решимости.

Вторая —с аквамариновыми волнистыми волосами, спокойная, неподвижная, словно само море перед бурей.

Но Моргомир ещё не знал их имён. Лишь чувствовал опасность исходящую от этих существ. Их сила была иной природы, чем всё, с чем он сталкивался раньше. Не тьма. Не свет. Что-то космическое. Будто сами планеты воплотились в живую волю. Особенно тревожило другое.

Они тоже заметили его.

Златовласая воительница резко повернула голову прямо в сторону пустоты, где скрывался Моргомир. И хотя между ними были миллионы миль космоса, он почувствовал её взгляд. Словно клинок.

— У нас гости, — тихо произнесла златовласая. – Гнилостный ветер, предвещает бурю из черного космоса.

Аквамариновая медленно закрыла глаза. Её энергия разлилась по пространству мягкими волнами.

— Да… — ответила она. — И он не принадлежит этой галактике.

Моргомир ощутил холод. Не страх битвы. Инстинкт древнего хищника, встретившего равного. Он был ослаблен. Разорван путешествием через бездну. Связь с Ардой исчезла. Кольцо едва удерживало его существование.

А эти двое…

Они были свежими. Полными силы. И готовыми к битве.

Моргомир медленно отступил обратно в тень межзвёздного пространства. И впервые за долгие эпохи начал действовать не как завоеватель. А как призрак. Наблюдая. Выжидая. Изучая новый мир, где даже юные девушки в матросках могли обладать мощью, равной Назгулу древнего Нуменора.

Моргомир ждал. Долго, очень долго.

Скрытый в межзвёздной тьме, он наблюдал за системой, изучал потоки энергии, движение планет, ритм защитного барьера. Он учился понимать этот новый мир так же, как когда-то понимал Арду. И постепенно голод внутри него начал пробуждаться вновь. Не простой голод. Голод Назгула. Голод существа, веками питавшегося: страхом, пороком, жаждой власти, слабостью смертных душ.

И тогда он ударил. Не напрямую. Он понимал что не выстоит в открытой схватке с этими. Воительницам, но сам рискует исчезнуть подобно своему хозяину. Он призвал силу своего кольца и направил поток энергии в пустоту между звёздами и разбудил древние потоки хаоса. Космос вокруг системы начал искажаться.

Родился шторм. Чёрные молнии прорезали вакуум. Астероиды сорвались со своих орбит. Энергетические волны ударили в защитный барьер планетарной системы. Сама ткань пространства начала трещать. И воительницы откликнулись мгновенно.

— Что за… златовласая резко поднялась в воздух.

— Это не естественное явление, — тихо произнесла аквамариновая, и её лицо стало необычайно серьёзным.

Их силы вспыхнули. Золотой свет. Аквамариновое сияние. Они бросились навстречу космическому шторму, пытаясь удержать разрушающиеся потоки пространства прежде, чем те достигнут внутренних планет.

И именно этого Моргомир и ждал. Он скользнул сквозь тень шторма почти незаметно. Как призрак в которого он уже давно превратился. Как древнее проклятие. За тысячелетия он научился многому: скрываться от взора Валар, обманывать эльфийские чары, проходить сквозь миры. И теперь защитный барьер этой системы дрогнул перед ним. На краткий миг Моргомир ощутил сопротивление. Что-то древнее внутри самой системы пыталось отвергнуть его.

Но кольцо вспыхнуло зелёным светом. И он прорвался. Перед ним раскрылась голубая планета. Прекрасная. Живая. Полная света. И одновременно — испорченная. Моргомир почувствовал это сразу.

Страх.

Зависть.

Алчность.

Одиночество.

Жажду власти. Миллиарды душ. Миллиарды трещин, через которые можно было проникнуть. И тогда он понял: этот мир намного опаснее Арды. Потому что здесь люди уже сами добровольно открывали тьме двери своих сердец. Он медленно спускался сквозь атмосферу планеты. Облака расступались вокруг его призрачной фигуры. Ночные города сияли внизу бесконечными огнями.

Столица какого-то огромного королевства. Моргомир ещё не знал его названия. Но уже чувствовал: именно здесь начинается его новое королевство.

И пока далеко за пределами системы златовласая и аквамариновая воительницы сдерживали космический шторм, последний Назгул Арды впервые ступил на землю Золотого Королевства.

Глава 4. Гибель Серебряного Тысячелетия

Он почувствовал тьму на крайнем севере планеты, такую же как н голодную и злую. Он отправился туда. Среди льдов он обнаружил разлом в земле откуда пульсировала злобой тёмная разумная энергия. Ледяная пустыня содрогалась от низкого гула, поднимавшегося из разлома.

Моргомир стоял неподвижно на краю бездны. Под чёрным плащом мерцало лишь одно кольцо — его собственное. Остальные восемь были сокрыты. Спрятаны. Запечатаны в черном ларце глубоко в складках его плаща. Он никому не доверял их силу. Даже в этом новом мире.

Моргомир вытянул руку с кольцом перед собой и повелел: Темная сущность древняя как сам мир, властью Саурона Тёмного владыки, я поведелаю тебе предстать предо мной и назвать себя

Ветер рвал снежные вихри вокруг Назгула, а из глубин разлома поднималась тяжёлая, почти жидкая тьма. Она не обладала холодной волей Саурона или величием Моргота. Нет. Это была ненасытная ярость. Первобытный голод. Нечто, желающее пожирать. Моргомир медленно опустил руку после произнесённого заклятия.

Несколько мгновений стояла тишина. А затем лёд под его ногами начал чернеть. Тьма в разломе вспыхнула золотисто-фиолетовым светом, и из глубины донёсся голос. Не женский.Не мужской. Скорее хор бесчисленных голосов, слившихся воедино.

— Саурон… —

Имя прозвучало странно. Будто древняя сущность перебирала его на вкус.

— Не знаю такого…

Разлом взорвался волной тёмной энергии. И тогда Моргомир увидел её. Не тело. Сгусток живой тьмы.

— Ты не принадлежишь этой галактике… — тихо произнесла она.

Моргомир почувствовал, как кольцо начинает вибрировать.

Огромное солнце из чёрной материи и фиолетового огня, пульсирующее глубоко подо льдами. Внутри этой массы открывались и закрывались багровые глаза, а сама реальность вокруг неё медленно плавилась.

Моргомир не дрогнул. Но внутри него что-то насторожилось. Эта сущность напоминала ему не Саурона. И даже не Моргота. Скорее — Негасимое Пламя, искажённое до чудовищной формы.

Живая катастрофа.

— Я Моргомир, — произнёс Назгул холодно. — Последний из Девяти. Слуга Саурона Великого.

Фиолетовые глаза сущности сузились.

— Великого?.. —

И снова этот тихий смех. Она приблизилась. И Моргомир впервые за многие эпохи ощутил давление силы, сравнимой с Сауроном времён Единого Кольца. Нет. В чём-то даже большей. Потому что это существо не стремилось к порядку. Оно желало лишь поглощать. Всё. Планеты. Души. Звёзды.

— Ты пришёл издалека, тень смертного, — прогремел голос сущности. — Я чувствую на тебе след мира, которого не касался Серебряный Кристалл.

Моргомир медленно поднял голову.

— Кто ты, назовись.

Тьма в разломе всколыхнулась.

— Ты думаешь что можешь указывать мне, призрак? – сущность угрожающе увеличилась в размерах. – Я не знаю кто такой Саурон, но он не имеет надо мной власти.

— Но я имею власть, — холодно ответил Моргомир. Онвытянул руку и невидимые цепи обвились вокруг сущности. Хоть он и растерял большую часть своего могущества, он был уверен что с этой сущностью он справится. — Я ищу королевство.

На миг сущность затихла. И затем впервые в её голосе прозвучал интерес.

— Королевство…

Моргомир почувствовал: сущность изучает его. Его душу. Кольцо. След Саурона. Тьму Арды. Но он ощущал и другое. Сущность ранена. Ослаблена. Скована чем-то. И тогда он понял: эта древняя тьма не правит этим миром. Она тоже проиграла войну.

- Меня зовут Металлия, - пророкотала она.

— Кто заточил тебя здесь? — спросил Моргомир.

В ответ разлом содрогнулся от ярости. Небо над севером на миг окрасилось фиолетовым.

— Серебряное Тысячелетие… — прошипела Металлия. — Лунная королева… её свет…

Моргомир медленно повернул голову к далёкому югу, где за поднималась белая луна.

И впервые за всё время в новом мире он улыбнулся. Потому что наконец понял: этот мир расколот. Свет и тьма уже воевали здесь прежде. А значит… здесь снова можно построить империю.

Еще одно королевство чтобы уничтожить. Моргомир содрогнулся от удовольствия... Он властно произнес:

- Служи мне, Металлия и вместе мы поработим эту вселенную!

Разлом содрогнулся. Тьма Металлии вспыхнула, словно чёрное солнце под толщей льдов. И затем… она рассмеялась.

Смех был чудовищным. Неистовым. Похожим на треск разрушающихся звёзд. Вся ледяная пустыня заходила ходуном. Глыбы льда раскалывались, а небо над севером окрасилось фиолетово-золотым заревом.

— Служить?.. —

Голос Металлии прогремел одновременно отовсюду.

— Ты смеешь приказывать мне, тень смертного?

Тёмная энергия ударила в Моргомира подобно шторму. Но Назгул устоял. Его плащ рвался на ледяном ветру, зелёные огни вспыхнули в пустоте под капюшоном, а кольцо на его руке засветилось холодным мертвенным светом.

— Я приказывал королям, — произнёс он. — Я видел падение миров. Видел, как гибли боги и рушились империи. Я — Моргомир, последний из Девяти.

Металлия замолчала.

Моргомир чувствовал: она изучает его. Пытается понять. В нём не было света. Не было сомнений. Не было страха смерти. Лишь жажда власти, пережившая тысячелетия.

И Металлия… узнала это чувство. Потому что сама была такой же.

— Ты ненавидишь свет, — прошептала она.

— Свет лжёт, — ответил Моргомир.

Тьма в разломе всколыхнулась сильнее.

— Ты хочешь уничтожить их королевство.

Моргомир медленно поднял голову к небу. Сквозь снежную бурю где-то далеко сияла Луна. Прекрасная. Холодная. Чистая. И Моргомир внезапно ощутил ту же ненависть, что когда-то чувствовал к Валинору. К бессмертным. К сияющим владыкам. К тем, кто считает себя хранителями порядка.

— Да, — тихо произнёс он. — И построить своё.

Наступила долгая тишина.

Затем Металлия начала подниматься из разлома.

Полярная ночь над ледяной пустыней дрожала от её присутствия. Огромная масса живой тьмы медленно пульсировала в разломе, озаряя льды золотисто-фиолетовыми вспышками.

Моргомир стоял неподвижно. Его зелёные глаза под капюшоном внимательно следили за древней сущностью.

— Кто правит этим миром? — спросил он. — Кто он?

Тьма всколыхнулась. И перед Моргомиром возникло видение. Великие города из белого камня. Золотые дворцы. Армии людей в сияющих доспехах. И над всеми —молодой првитель. Высокий. Темноволосый. С холодным уверенным взглядом.

— Принц Эндимион, владыка Земного Царства, — прошипела Металлия. — Любимец Серебряного Тысячелетия.

В её голосе звучала ненависть.

— Люди поклоняются ему, доверяют ему охрану Земли.

Моргомир внимательно рассматривал образ. И чувствовал силу. Силу самой планеты.

Тьма вздрогнула. Перед ним появилась женщина. Рыжие волосы спадали до пояса. Глаза горели опасной тоской. На ней были тёмно-красные одежды жрицы Земного Царства.

— Она служит Золотому королевству, — тихо произнесла Металлия. — И влюблена в принца.

Моргомир медленно улыбнулся. Он уже видел подобное. Много раз. Любовь. Ревность.Гордыня. Самые надёжные двери для тьмы.

— Но Эндимион выбрал принцессу Луны, — прошипела Металлия.

И тогда Моргомир увидел её. Принцесса Серенити. Золотые волосы. Белое платье. Глаза, полные света.

На мгновение даже Назгул почувствовал странное давление. Не страх. Свет. Чистый, почти невыносимый для существа, прошедшего через тысячелетия тьмы. Металлия содрогнулась от ярости.

— Серебряное Тысячелетие считает себя вечным! — прогремела она. — Лунная королева правит планетами, словно богиня!

Моргомир поднял взгляд к небу. Там сияла Луна. И внезапно она показалась ему почти Валинором этого мира. Чистым. Высокомерным. Уверенным в собственной неприкосновенности. Точно так же когда-то сиял Нуменор перед падением.

— Значит, — медленно произнёс Моргомир, — между Землёй и Луной уже есть трещина.

Металлия затихла.

А затем медленно ответила:

— Да.

И в голосе древней тьмы впервые прозвучало предвкушение. Моргомир медленно сжал руку с кольцом. Он понял всё. Не нужно было штурмовать этот мир силой. Нужно лишь: разжечь ревность, усилить страх, дать смертным власть, и позволить их собственным желаниям уничтожить Серебряное Тысячелетие изнутри. Совсем как когда-то Нуменор.

- Тогда жди Металлия. Я приведу тебе сосуд, - с ухмылкой сказал Моргомир.

****

Ночь над Земным Царством была тёплой и тихой. С высоты дворца открывался вид на бескрайние огни столицы — великолепного города людей, сияющего золотом и серебром под светом Луны. Музыка и смех всё ещё доносились из залов дворца, где продолжался пир в честь союза Земли и Серебряного Тысячелетия.

Но здесь, на дальнем балконе, царило одиночество. Берилл стояла, вцепившись пальцами в холодный мрамор перил. Слёзы дрожали на её щеках. А взгляд был прикован к Луне. К проклятой Луне.

— Почему?.. — едва слышно прошептала она. — Почему именно она?..

В памяти вновь вспыхнул сегодняшний вечер. Эндимион. Его улыбка. Его взгляд… Не на неё. На Серенити.

И это разрывало Берилл изнутри. Она служила Земному Царству с детства. Она знала древние ритуалы. Знала тайные силы планеты. Любила Эндимиона больше собственной жизни.

И всё же… Для него существовала лишь лунная принцесса. Плечи Берилл дрожали от бессильной ярости.

И именно тогда за её спиной раздался голос.

— Нелегко быть отвергнутой.

Берилл резко обернулась. Тень у колонн медленно отделилась от темноты. Высокая фигура в чёрном плаще. Лицо скрыто капюшоном. Лишь два тусклых зелёных огня мерцали во мраке. Воздух вокруг незнакомца казался холоднее самой ночи. Берилл невольно отступила.

— Кто вы?.. — тихо спросила она.

Моргомир медленно вышел на свет луны. И хотя его облик оставался почти человеческим, что-то в нём было неправильно. Слишком неподвижный. Слишком древний. Словно сама тьма научилась носить форму человека.

— Тот, кто понимает твою боль, — ответил он.

Берилл нахмурилась.

- Убирайся, или я позову стражу, - твердым голосом сказала Берилл. Хоть и сама она была довольно могущественной жрицей, что-то в ночном госте приводило её в панику и лишало воли к сопротивлению.

- А что изменить мой уход? – хрипло засмеявшись сказала тень, - Сомневаюсь что это вернет твоего принца тебе

— Вы ничего не знаете обо мне.

Под капюшоном мелькнула слабая улыбка.

— Ты любишь принца Эндимиона. Но он смотрит на Луну. На Серенити. На её свет.

Каждое слово било точно в сердце.

Берилл резко отвернулась.

— Замолчите…

— А они смеются над тобой, — продолжал Моргомир мягко. — Лунные правители. Серебряное Тысячелетие. Они считают Землю слабой. Считают, что могут забрать даже сердце её принца.

Тьма в голосе Назгула проникала медленно, как яд. И Берилл слушала. Потому что часть её уже хотела услышать эти слова.

— Кто вы такой?.. — вновь спросила она, но теперь в голосе звучал не страх.

Интерес. Моргомир поднял взгляд к Луне. И на краткий миг Берилл показалось, будто сама ночь вокруг него шевелится.

— В моём мире тоже были сияющие бессмертные владыки, — тихо произнёс он. — Они называли себя хранителями света. Говорили о мире. О гармонии.

Он медленно перевёл взгляд на Берилл. Зелёные огни под капюшоном вспыхнули ярче.

— А затем уничтожили всё, что было мне дорого.

Берилл почувствовала странное тепло внутри. Нет. Не тепло. Гнев. Тот самый гнев, который она столько лет пыталась скрывать.

— И что вы сделали?.. — прошептала она.

Моргомир подошёл ближе.

— Я научился тому, что свет побеждает лишь до тех пор, пока тьма не перестаёт бояться.

Ветер ударил по балкону.

- Но сейчас ты не готова,- продолжил Моргомир, - Лунная принцесса раздавит тебя как букашку. Будет глумиться над тобой унижать еще сильнее, своей снисходительностью и жалостью...

Берилл вздрогнула. Слова Моргомира ударили точно в ту рану, которую она столько лет пыталась скрыть даже от самой себя.

Лунная принцесса.

Сияющая. Совершенная. Любимица Серебряного Тысячелетия.

И она — Берилл. Всего лишь женщина Земли.

Ветер трепал её алые волосы, а в глазах медленно разгоралось нечто опасное.

— Замолчите… — тихо произнесла она, но в голосе уже не было прежней уверенности.

Моргомир медленно приблизился. Тень от его плаща легла на белый мрамор балкона словно живая.

— Разве я лгу? — прошептал Назгул. — Посмотри на Луну, Берилл.

Она подняла взгляд. Высоко над миром сияло Серебряное Королевство. Холодное. Недосягаемое. Вечное. И впервые Берилл почувствовала к нему не восхищение. Ненависть.

— Даже если Эндимион посмотрит на тебя… — продолжал Моргомир тихо, почти ласково, — она всё равно останется выше.

Он медленно поднял руку в железной проржавевшей перчатке.

— И когда придёт время выбора… он выберет её.

Берилл резко отвернулась, сжимая кулаки до боли. Плечи её дрожали.

— Я ненавижу её… — едва слышно прошептала она.

И в тот же миг далеко на севере Металлия отозвалась. Моргомир почувствовал это мгновенно:древняя тьма услышала трещину в человеческом сердце.

— Но сейчас ты не готова, — произнёс Назгул.

Берилл подняла взгляд. Под капюшоном Моргомира горели мертвенно-зелёные глаза. В глазах Берилл вспыхнули слёзы ярости.

— Нет…

— Да, — холодно ответил Моргомир. — Потому что свет всегда презирает тех, кто стоит ниже него.

Он медленно подошёл почти вплотную. И теперь Берилл ощущала исходящий от него холод. Древний. Мёртвый. Но странным образом…успокаивающий. Потому что этот незнакомец не осуждал её ненависть. Он понимал её.

— Что мне делать?.. — прошептала она.

Под капюшоном Моргомира появилась медленная улыбка. И далеко под северными льдами Металлия начала пробуждаться сильнее.

- Я могу дать тебе силу. Ты хочешь этого?

Берилл замерла. Слова Моргомира проникали глубже, чем любая магия. Потому что он говорил не только с её разумом. С её жаждой. С её унижением. С её одиночеством.С той частью души, которую она прятала даже от самой себя.

Ночной ветер стих. Будто сам мир слушал их разговор. Моргомир медленно поднял руку. Зелёное сияние кольца дрогнуло во тьме. И тогда Берилл увидела. Не глазами. Внутри собственного сознания. Она увидела себя на троне. Не жрицей Земли. Не отвергнутой женщиной. Королевой. Великая армия склонялась перед ней. Лунные дворцы пылали. Серенити лежала у её ног —сломленная, побеждённая.

А Эндимион… Он смотрел только на неё. С восхищением. С любовью. С благоговением.

Берилл задрожала.

— Я могу дать тебе силу, — тихо произнёс Моргомир. — Достаточную, чтобы уничтожить и Серенити, и её проклятое королевство.

Тьма вокруг него начала сгущаться. На одно короткое мгновение за его спиной возникла чудовищная тень: король-призрак в древней короне.

— Силу и мощь, равную богам.

Берилл тяжело дышала. Она чувствовала: что-то внутри неё уже тянется к этой тьме. К этой силе. К возможности больше никогда не быть слабой.

— Серенити — богиня, — продолжал Моргомир. — А ты станешь ещё более великой и прекрасной.

Он наклонился ближе. Голос его стал почти шёпотом.

— Эндимион будет ползать у тебя в ногах умоляя тебя позволить ему стать твоим.

Слёзы медленно стекали по щекам Берилл. Но теперь это были не слёзы боли. Жажды.

— Ты хочешь этого?.. —

Наступила тишина. Долгая. Тяжёлая. А затем Берилл медленно подняла голову. И Моргомир увидел: в её глазах впервые вспыхнула тьма.

****

Север встретил их воем ветра. Небо над ледяной пустыней было абсолютно чёрным, без единой звезды. Снег кружился вокруг древнего разлома, а из глубин земли поднималось пульсирующее фиолетово-золотое сияние. Берилл дрожала. Не от холода. От ужаса. Потому что теперь она чувствовала Металлию по-настоящему. Не как силу. Как живое существо. Голодное. Древнее. Ненасытное.

Тьма внутри разлома извивалась, словно огромное живое солнце из чёрного пламени. Иногда в ней открывались багровые глаза, слишком большие и слишком чужие для смертного мира. Берилл попятилась.

— Нет… — прошептала она. — Что это такое?..

В этот миг за её спиной выросла фигура Моргомира. Безмолвная. Высокая. Почти слившаяся с самой ночью.

И когда он заговорил, голос его прозвучал ледяным эхом среди льдов:

— Нет, принцесса. Назад пути нет.

Он тихо рассмеялся. Этот смех был страшнее любого крика. В нём не было ни радости, ни безумия —лишь древняя жестокость существа, пережившего падение миров.

У Берилл подкосились ноги. Она внезапно поняла: этот человек никогда не хотел просто помочь ей. Он вёл её сюда с самого начала. Как жертву. Как ключ. Моргомир медленно положил руку ей на плечо. Берилл вскрикнула. Сквозь ткань платья в неё проник ледяной холод кольца.

— Металлия… — произнёс Назгул, поднимая голову к разлому. — Как я обещал… вот твой сосуд.

Тьма вздрогнула. И тогда Металлия увидела Берилл. Наступила абсолютная тишина. Даже ветер исчез. Берилл почувствовала взгляд. Не глазами. Внутри своей души. Металлия изучала её: ревность, любовь, ненависть, жажду быть любимой, желание уничтожить Серенити.

И древняя тьма осталась довольна.

— Да… — прогремел голос из бездны. — Она сломлена достаточно.

Берилл резко обернулась к Моргомиру.

— Ты обманул меня!..

Но было поздно. Тонкие нити чёрной энергии уже тянулись к ней из разлома. Берилл закричала и попыталась вырваться, но Моргомир удержал её железной хваткой.

— Нет! Пожалуйста!..

На мгновение в её глазах вновь появилась прежняя Берилл: испуганная, одинокая, отчаявшаяся женщина.

И где-то очень глубоко внутри Моргомира дрогнуло воспоминание. Эльдарион. Нуменор. Кольцо Саурона. Собственное падение. Но это чувство исчезло так же быстро, как появилось. Потому что Моргомир уже давно перестал жалеть смертных.

— Сила всегда требует цену, — холодно произнёс он.

Металлия обрушилась на Берилл. Тьма вошла в неё подобно буре. Лёд вокруг разлома взорвался. Небо окрасилось фиолетовым. Северное сияние превратилось в чёрное пламя. Берилл закричала. А затем её крик начал меняться. Становиться глубже. Сильнее. Опаснее. И когда буря наконец утихла, на снегу уже стояла не прежняя жрица Земного Царства. А будущая Королева Тёмного Королевства.

Берилл медленно поднялась среди клубящейся тьмы. Снег вокруг неё таял и чернел. Воздух дрожал от остаточной энергии Металлии, а над северным разломом всё ещё гремели далёкие раскаты фиолетовых молний. Но страшнее всего были её глаза. Когда-то полные боли и ревности — теперь они светились золотисто-алым огнём.

Берилл тяжело вдохнула. И вместе с этим вдохом лёд вокруг неё треснул. Она почувствовала: силу планеты, голоса тьмы, ненависть Металлии, и ещё… страх. Страх других людей. Далёких душ. Слабых сердец.

Теперь она слышала их.

Моргомир стоял неподвижно в снежной буре. Чёрный плащ развевался за его спиной, а зелёные глаза под капюшоном внимательно следили за новой королевой.

— Ну… — тихо произнёс он. — Как тебе сила?

Берилл подняла руку. Тонкие чёрные молнии пробежали между её пальцами. И она рассмеялась. Сначала тихо. Недоверчиво. А затем — почти безумно.

— Я… чувствую её… —

Голос изменился. В нём появились глубокие вибрации Металлии. Словно две сущности теперь говорили одновременно.

— Небо… землю… страх…

Она медленно подняла взгляд к Луне. И Моргомир увидел: ненависть Берилл стала абсолютной.

— Серенити… —

Имя прозвучало как проклятие. Берилл сделала шаг вперёд. И за её спиной тьма начала принимать форму: гигантские силуэты чудовищ, тени армии, чёрное солнце Металлии.

— Теперь она увидит, — прошептала Берилл. — Увидит, кто из нас действительно достоин Эндимиона…

Моргомир медленно улыбнулся. И впервые за многие эпохи почувствовал почти забытое удовлетворение. Так начинались все великие падения. Не с армий. С одного сломленного сердца.

И где-то далеко на Луне принцесса Серенити внезапно проснулась среди ночи, чувствуя необъяснимый холод в своей душе.

****

Так начался заговор. Тьма пустила корни в Земном Царстве. Не через армии. Не через открытое вторжение. Через сердца. И Моргомир наблюдал за этим с почти забытым удовольствием. Потому что всё происходило именно так, как когда-то в Нуменоре. Гордость. Ревность. Жажда власти. Смертные всегда сами открывали врата тьме.

Пока принц принц Эндимион тайно встречался с принцессой Серенити среди садов Земли и Луны, Берилл начала создавать своё собственное королевство. Сначала — шёпотом. Затем —обещаниями. И наконец — силой Металлии.

Первыми пали телохранители Эндимиона.

Жадеит. Амбициозный. Гордый. Мечтавший о величии Земли. Берилл показала ему будущее, где люди больше не склоняются перед Луной. И он пошёл за ней.

Затем —Нефрит. Он слишком жаждал знаний. Слишком хотел прикоснуться к древним силам планет. Металлия быстро нашла путь в его разум.

Зойсайт пал из страха. Он первым почувствовал: надвигается война, и Серебряное Тысячелетие не спасёт Землю.

А вот Кунцит сопротивлялся дольше всех. Моргомир лично наблюдал за ним. Среди всех четверых Кунцит был наиболее предан Эндимиону. Наиболее дисциплинирован. Наиболее опасен. И потому Берилл особенно хотела сломать именно его.

В ту ночь Моргомир стоял в тени колонн древнего храма Земли, наблюдая, как Берилл медленно подходит к Кунциту.

— Ты служишь принцу, — тихо сказала она. — А он предал Землю ради Луны.

Кунцит молчал.

Но Моргомир видел: сомнение уже появилось.

Потому что принц действительно всё чаще исчезал. Всё чаще смотрел на небо. Всё меньше замечал собственное королевство.

Совсем как Ар-Фаразон когда-то перестал видеть Нуменор.

— Луна никогда не примет людей равными, — продолжала Берилл. — Для них мы всегда будем смертными.

Моргомир почувствовал, как слова начинают проникать в душу Кунцита. И тогда он сам впервые вышел из тени. Чёрная фигура. Мертвенно-зелёные глаза. Древний холод. Кунцит резко потянулся к мечу. Но замер. Потому что встретился взглядом с Моргомиром. И на краткий миг увидел: башни из чёрного камня; пылающие королевства; падение звёзд; армии, уничтожавшие целые миры.

Назгул медленно произнёс:

— Свет всегда бросает смертных умирать первыми.

Эти слова стали последним ударом. Кунцит опустил руку. А далеко под северными льдами Металлия довольно зашевелилась.

Так у Берилл появились Четыре Небесных Короля.

И пока Серебряное Тысячелетие праздновало мир, под Землёй уже рождалось Тёмное Королевство.

****

Пока принц Эндимион вновь тайно отправился на Луну к принцессе Серенити, Земное Царство изменилось. Быстро. Слишком быстро. Потому что яд уже проник в его сердце. Берилл действовала без колебаний. При поддержке Четырёх Небесных Королей она за одну ночь взяла под контроль столицу. Совет Золотого Королевства был арестован. Верные Эндимиону генералы исчезали один за другим. Храмы планеты заполнили жрицы Металлии. А над дворцом Земного Царства впервые поднялось чёрное знамя.

Моргомир наблюдал за всем из теней тронного зала. И видел: Берилл уже начинает меняться. Её красота стала почти сверхъестественной. Голос обрёл гипнотическую силу. А в глазах всё чаще вспыхивал золотой огонь Металлии. Но главное — люди шли за ней добровольно.

Потому что Берилл говорила именно то, что смертные всегда хотели услышать.

— Почему Земля должна склоняться перед Луной?! —

Её голос гремел над площадями столицы.

— Почему бессмертные владыки Серебряного Тысячелетия решают судьбу людей?!

Толпа отвечала яростным рёвом. И Моргомир чувствовал: это уже не просто переворот. Это рождение религии.

— Серебряное Тысячелетие держит Землю в цепях! — продолжала Берилл. — Но я дам вам то, что они никогда не дадут!

Она подняла руку.

Чёрная энергия Металлии вспыхнула над дворцом словно второе солнце.

— Богатство! Славу! Силу! Наслаждение! Весь мир Луны станет вашим!

Толпа взревела. Люди всегда охотнее шли за теми, кто обещал не долг, а исполнение желаний.

И вскоре Земное Царство начало мобилизацию. Кузницы работали днём и ночью. Строились корабли. Армии стекались к столице. Но хуже всего было другое. Металлия уже начала влиять на саму Землю. Из глубин планеты поднимались чудовища. Тени обретали форму. Люди, прикоснувшиеся к тьме слишком глубоко, переставали быть людьми. А Моргомир…

Он стоял на вершине дворца рядом с Берилл и смотрел на бесконечные легионы факелов внизу. Совсем как когда-то в Умбаре. Совсем как перед падением Арнора.

— Ты хорошо учишься, королева, — тихо произнёс он.

Берилл медленно улыбнулась. Но в этой улыбке уже почти не осталось прежней женщины.

— Нет, Моргомир, — ответила она, глядя на сияющую Луну. — Я просто наконец перестала бояться желать большего.

****

Атака на луну была сокрушительной. Война началась под чёрным небом. Когда флот Земного Царства поднялся к Луне, само пространство между мирами дрожало от энергии Металлии. Тысячи кораблей пересекали пустоту, а за ними тянулся шлейф тьмы, словно сама ночь поднималась против Серебряного Тысячелетия. И во главе этой армады стояли двое. Берилл и Моргомир.

Луна встретила их сиянием серебряных стен. Армии Серебряного Тысячелетия выстроились у дворцов и храмов. Над башнями развевались знамёна Луны, а в центре обороны стояли воительницы-хранительницы. Сейлор Марс, Сейлор Меркурий, Сейлор Юпитер и Сейлор Венера. Богини четырёх планет сражались из-за всех сил.

Они сражались как богини. Марс выжигала целые ряды чудовищ священным пламенем. Юпитер раскалывала землю молниями. Меркурий замораживала армии Металлии ледяными бурями. А Венера вела воинов Луны в контратаки с золотым мечом в руках.

И всё же…этого оказалось недостаточно. Потому что против них шла не просто армия. Шла ненависть Земли. Жадность людей. Тьма Металлии. И древняя жестокость Моргомира.

Моргомир двигался через поле битвы как живая смерть.

Лунные воины падали рядом с ним, охваченные ужасом ещё до удара. Его кольцо разрывало светлую магию Серебряного Тысячелетия, а за спиной Назгула тянулась тень древнего проклятия Арды.

Сейлор Марс первой попыталась остановить его.

— Демон! — выкрикнула она, обрушивая поток священного огня.

Но Моргомир лишь поднял руку. Зелёное пламя кольца столкнулось с её атакой. И на миг сама реальность вокруг них треснула. Марс вскрикнула. Потому что впервые столкнулась не с существом этой галактики — а с древней тьмой другого мира. Моргомир шагнул сквозь её огонь. И ударил.

Марс упала среди серебряных ступеней дворца, а её пламя начало гаснуть.

Юпитер бросилась на него в ярости, окружённая бурей молний. Но в этот момент сама Металлия ударила по полю битвы. Чёрное солнце раскрылось над Луной. Тьма накрыла армии Серебряного Тысячелетия. Молнии Юпитер растворились в ней.

Меркурий пыталась удержать оборону, создавая ледяные барьеры, но Земные армии уже прорвались в город. Венера сражалась дольше всех. Как последняя защитница погибающего королевства.

Её золотой меч рассекал чудовищ Металлии десятками. Но затем Берилл лично вышла против неё. Их столкновение осветило всю Луну. Золото против фиолетовой тьмы. Любовь против ненависти. И в конце концов тьма победила.

Серебряное Тысячелетие начало рушиться. Башни падали. Храмы горели. Лунные сады превращались в пепел. А далеко в центре дворца принцесса Серенити почувствовала: её королевство умирает.

Лунный дворец умирал.

Белые стены Серебряного Тысячелетия трескались под ударами Металлии. Повсюду бушевали пожары, а небо над Луной стало чёрно-фиолетовым, словно сама ночь пожирала мир света.Среди разрушенных залов и павших колонн стояла принцесса Серенити. Испуганная. Заплаканная. Совсем юная.

Она смотрела на гибнущее королевство и не могла поверить, что всё это происходит наяву. И тогда появилась Берилл. Её алые волосы развевались в буре тьмы. Глаза пылали золотым огнём Металлии. А за спиной клубилось живое фиолетовое пламя.

Берилл увидела Серенити —и застыла. На одно короткое мгновение. Словно все годы ненависти наконец обрели форму.

— Ах… принцесса… вот и ты… — Голос Берилл дрожал от смеси ярости и восторга.

Серенити невольно отступила.

— Берилл…

Но королева Тёмного Королевства уже сорвалась почти на крик:

— Я ВСЕГДА НЕНАВИДЕЛА ТВОЁ СМАЗЛИВОЕ ЛИЧИКО!

Тьма взорвалась вокруг неё. Берилл бросилась вперёд, и энергия Металлии сметала всё на пути. Серенити вскрикнула. Но между ними внезапно возник принц Эндимион. Раненый. Измученный. Но всё ещё стоящий на ногах.

— Эндимион?! — закричала Берилл.

На миг в её голосе вновь прозвучала та прежняя женщина. Та, что когда-то любила его.

— Что ты делаешь?!

Эндимион тяжело дышал, закрывая собой Серенити.

— Берилл… остановись…

— Женись на мне! — почти взвыла она. — Стань владыкой Земли и Луны! Всё ещё можно исправить!

Серенити смотрела на неё с ужасом и жалостью. И именно эта жалость окончательно сломала Берилл. Эндимион медленно покачал головой.

— Ты отравлена, Берилл.

Эти слова ударили сильнее любого меча.

— Отвергни власть Металлии… и покайся в своих злодеяниях.

Наступила тишина. Даже битва вокруг словно замерла. Моргомир, стоявший среди теней разрушенного зала, внимательно наблюдал. И видел: душа Берилл сейчас висит над бездной.

Последний шанс. Последний миг, когда она ещё могла отступить. Но затем Серенити невольно сделала шаг к Эндимиону.

И Берилл увидела это.

Увидела, кому он всё равно принадлежит.

Что даже сейчас… умирая… он смотрит не на неё. А на принцессу Луны.

И тогда Берилл закричала. Крик был полон: любви, ненависти, унижения, безумия.

— ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ, ГРЯЗНЫЙ ПЁС! —

Молния Металлии вырвалась из её рук. Чёрно-золотая вспышка осветила тронный зал. Эндимион успел лишь обнять Серенити. А затем удар поглотил их обоих. На мгновение мир замер. Когда свет рассеялся, принц и принцесса лежали неподвижно среди осколков серебряного мрамора. Серенити всё ещё сжимала руку Эндимиона. А её золотые волосы медленно окрашивались кровью.

Берилл застыла. Тяжело дыша. Смотря на то, что она сделала. И где-то глубоко внутри Металлия довольно рассмеялась.

Моргомир смотрел на павших влюблённых — и впервые за многие эпохи чувствовал почти триумф. Серебряное Тысячелетие пало. Лунный дворец горел. Воительницы были уничтожены. Эндимион и Серенити лежали мёртвыми среди руин.

История повторилась вновь. Как Нуменор. Как Арнор.

Свет снова оказался слаб.

И тогда он увидел вспышку. На горизонте Луны. Сначала — маленькую. Почти незаметную. Но уже через мгновение всё пространство задрожало. Моргомир резко поднял голову. И впервые за тысячи лет почувствовал… настоящий ужас. Потому что это был не просто свет. Это была сила, сравнимая с самими Валар. Нет. В чём-то даже страшнее. Серебряный Кристалл пробудился. Свет ударил по миру волной.

Моргомир закричал.

Боль пронзила его так, словно тысяча раскалённых клинков одновременно вонзились в его душу. Его кольцо вспыхнуло зелёным пламенем, пытаясь сопротивляться, но свет Кристалла был слишком чистым. Слишком абсолютным. Он видел, как испаряются армии Земли.

Люди и чудовища Металлии рассыпались светящейся пылью прямо посреди поля боя. Тьма, веками копившаяся в их душах, буквально выжигалась изнутри.

Берилл повернулась к свету —и в её глазах впервые появился страх.

— Нет… — прошептала она. — Нет… СЕРЕБРЯНЫЙ КРИСТАЛЛ…

Вспышка поглотила её. Берилл закричала. И этот крик был уже не человеческим.

Чёрная энергия Металлии вырвалась из её тела подобно взрыву живой тьмы. Огромная масса фиолетово-золотого пламени вырвалась в небо, извиваясь от ярости и боли.

— Я ВЕРНУСЬ!!! — Голос Металлии прогремел над Луной, прежде чем тьма рванулась прочь — сторону Земли, в глубины планеты, в тени будущего.

Берилл рухнула замертво среди серебряных осколков дворца.

А Моргомир… Моргомир чувствовал, как начинает разрушаться.

Он смотрел на собственные руки — и видел, как призрачная плоть распадается на части под сиянием Кристалла. Кольцо вопило. Тьма Арды сопротивлялась. Восемь сокрытых колец внутри него дрожали, словно пытаясь удержать своего хозяина в мире.

Но Серебряный Кристалл был силой иного порядка. Не просто оружием. Концепцией. Воплощением света и возрождения. И для существа вроде Моргомира он был почти невыносим.

— НЕТ… — Его голос впервые стал не голосом владыки.

А голосом обречённого существа. Он видел: как рассыпается его тело; как исчезают тени вокруг; как рушатся остатки тьмы Металлии.

И затем… он увидел её.

Королеву Серенити. Королева Луны стояла в центре ослепительного сияния Серебряного Кристалла. На её лице были слёзы. Но взгляд оставался спокойным. Не ненавидящим. И именно это оказалось страшнее всего.

Потому что Моргомир вдруг вспомнил слова, которые сам когда-то сказал Берилл: «Свет будет унижать тебя своей жалостью».

И теперь он сам стоял перед этим светом. Бессильный. Разрушающийся. Побеждённый.

Свет поглотил всё.

Глава 5. Тёмное Королевство

Тишина. Абсолютная. После грохота войны, криков, магии и гибели целых королевств она казалась почти невозможной.

Моргомир медленно открыл глаза. Над ним было чёрное небо Луны. Без огня. Без Металлии. Без сияния Серебряного Кристалла. Лишь холод.

Он лежал среди руин. Повсюду были тела. Лунные воины. Солдаты Земли. Чудовища Металлии. Разрушенные доспехи. Сломанные знамёна.

А далеко впереди, среди осколков серебряного мрамора, неподвижно лежали Эндимион и Серенити.

Моргомир медленно поднялся. Его тело… снова существовало. Но стало другим. Ещё более призрачным. Ещё менее человеческим. Словно Серебряный Кристалл выжег последние остатки смертного внутри него. Он огляделся.

Ни Металлии. Ни Берилл. Ни армий. Война окончилась. И он снова остался один.

Снова.

Как после падения Нуменора. Как после гибели Саурона. Как после разрушения Мордора.

Всегда.

Тьма приходила. Тьма побеждала. А затем…оставляла его среди руин. Моргомир медленно посмотрел на свою руку. Кольцо всё ещё было там. Тускло. Едва заметно. Но оно сияло бледным зелёным светом.

Оно помогло ему пережить: Нуменор, Умбар, Мордор, Арду, Металлию. Даже удар Серебряного Кристалла.

И тогда Моргомир понял.

Он снова пережил. Несмотря ни на что. Несмотря на свет. Несмотря на богинь. Несмотря на конец миров. Он всё ещё существовал. Несколько секунд он просто смотрел на кольцо. А затем… рассмеялся.

Сначала тихо. Почти сдавленно. Но смех быстро рос. Превращаясь в истерический хохот. Он смеялся среди мёртвой Луны, среди погибших королевств, среди тел богинь и принцев. Смех Моргомира эхом прокатился по разрушенному Серебряному Тысячелетию.

Потому что внезапно осознал страшную истину. Все они умирали. Короли. Империи. Боги. Возлюбленные. Даже целые миры.

А он… он оставался.

Последний Назгул. Последняя тень Мордора. Существо, пережившее собственную вселенную. Луна умерла.

Серебряные башни обрушились. Сады Серебряного Тысячелетия превратились в пепел. Ветер гонял по мёртвым улицам лепестки сгоревших цветов.

И среди этих руин шёл Моргомир. Медленно. Спокойно. Как король, осматривающий завоёванное царство.

Он добился своего.

Ещё одно светлое королевство уничтожено.

Моргомир чувствовал почти опьяняющее удовлетворение. Даже Серебряный Кристалл не смог уничтожить его окончательно. Да, свет обжёг его. Разорвал. Почти стёр. Но он выжил. Снова. И это наполняло Назгула жуткой уверенностью.

Он неуязвим. Не человек. Не дух. Нечто между жизнью и смертью. Последняя тень погибшего мира.

Моргомир тихо усмехнулся.

— Даже богини умирают… —

Его голос эхом разнёсся среди развалин. А затем он остановился. Впереди, среди обугленных плит дворца, лежало тело.

Берилл. Вернее — то, что от неё осталось. Её роскошные алые волосы были обожжены. Кожа обуглена светом Серебряного Кристалла. Тёмное платье почти рассыпалось пеплом.

Но лицо…

Лицо оставалось удивительно спокойным. Будто в последний миг безумие Металлии наконец отпустило её. Моргомир долго смотрел на неё молча. И в глубинах его мёртвой памяти вновь вспыхнуло что-то почти забытое. Другая женщина. Другая погибшая империя. Нуменор.

Слишком далёкое воспоминание, чтобы назвать его сожалением. Но всё же…

Берилл была полезна. Амбициозна. Сломлена так же, как когда-то он сам. И кроме того —Металлия не исчезла окончательно.

Моргомир чувствовал это. Тьма всё ещё жила где-то в глубинах Земли. А значит… Берилл ещё могла пригодиться.

Он медленно наклонился. Поднял её обгоревшее тело на плечо. И на мгновение руины Серебряного Тысячелетия погрузились в абсолютную тишину. Последний Назгул стоял среди мёртвой Луны, неся павшую королеву Тёмного Королевства. Как жнец, собирающий остатки войны.

Затем вокруг него начали сгущаться тени. Чёрные, густые, не принадлежащие свету Луны.

Моргомир ещё раз посмотрел на разрушенный дворец. На место, где когда-то сияло величайшее королевство этой системы.

И зелёные огни под его капюшоном вспыхнули удовлетворением.

— Всё повторяется… —

После этих слов тени сомкнулись вокруг него.

И Моргомир исчез.

****

Крайний север вновь встретил Моргомира мёртвой тишиной.

Прошли дни после гибели Серебряного Тысячелетия, но сама планета всё ещё содрогалась от последствий войны. Небо над полюсом было затянуто чёрными облаками, а под толщами льда по-прежнему пульсировала запечатанная тьма Металлии.

Она не исчезла. Лишь спала. И ждала.

Моргомир стоял у края разлома.

Ветер рвал его изодранный плащ, а зелёные огни под капюшоном тускло мерцали во мраке. Перед ним на чёрном льду лежало тело Берилл. Неподвижное. Обожжённое светом Серебряного Кристалла. Мёртвое.

Но Моргомир уже видел подобное. Когда-то Саурон поднял его самого из руин собственной души. Еще паре фокусов он научился у Короля-колдуна.

Теперь же последний Назгул Арды собирался сделать то же самое. Он медленно вытянул руку над телом Берилл. Кольцо вспыхнуло болезненно-зелёным светом.

И тогда над севером вновь прозвучало Чёрное Наречие. Древний язык Мордора резал саму ткань мира. Лёд начал трескаться. Тени вытянулись. А глубоко под землёй Металлия зашевелилась во сне.

— Берилл… королева тьмы… —

Голос Моргомира звучал как эхо древней гробницы.

— Властью Саурона, Тёмного Владыки… повелеваю тебе восстать… чтобы исполнить долг перед Властелином!

Последние слова ударили по разлому словно молот. Наступила тишина. Ничего. Лишь ветер.

И вдруг — пальцы Берилл дрогнули. Моргомир медленно опустил голову. Тьма вокруг тела начала сгущаться. Не энергия Металлии. Иная. Более холодная. Более мёртвая.

Та самая тьма, что однажды сделала Назгулами Девятерых королей людей.

Берилл резко вдохнула. Её тело покрыло зеленое свечеие. Воздух вырвался из её груди вместе с хриплым криком. Её тело выгнулось дугой, а глаза внезапно распахнулись. Но теперь они были другими. Не золотыми, как у Металлии. Зелёными. Мертвенно-зелёными.

Как у Моргомира.

Берилл судорожно поднялась на колени. Несколько секунд она тяжело дышала, словно не понимая, где находится. Затем память вернулась. Луна. Эндимион. Серенити. Свет Серебряного Кристалла. Смерть.

Она резко посмотрела на Моргомира. И впервые за всё время в её взгляде появился страх перед ним. Настоящий. Потому что теперь она поняла: Моргомир не просто слуга тьмы.

Он сам стал чем-то вроде неё.

Проклятием, которое невозможно убить.

— Что… ты сделал со мной?.. — хрипло прошептала Берилл.

Моргомир медленно опустил руку.

— Спас тебя.

Берилл попыталась встать — и замерла. Она почувствовала это сразу. Сердце больше не билось. Тепла в теле не осталось. Но при этом… она жила.

Нет.

Существовала. Как нечто между жизнью и смертью. Точно так же, как сам Моргомир.

Берилл медленно подняла голову.

Полярный ветер трепал её почерневшие волосы, а зелёное мертвенное сияние в глазах отражалось на чёрном льду. Она всё ещё пыталась осознать своё новое существование. Ни живая. Ни мёртвая.

И в глубине души впервые поняла, что чувствовал Моргомир все эти бесконечные тысячелетия.

Одиночество.

Моргомир стоял над разломом словно чёрный король древнего мира. Тени клубились вокруг его плаща. Кольцо мерцало тусклым зелёным светом. А подо льдами пульсировала спящая Металлия.

Он протянул руку Берилл.

— Вставай, королева.

Голос его эхом прокатился среди ледяной пустыни.

Берилл медленно поднялась. И когда она встала рядом с Моргомиром, север словно изменился. Будто сама планета почувствовала: тьма не побеждена.

Она выжила.

— Наша война не закончена, — произнёс Моргомир.

Он медленно поднял руку к небу. Над полюсом клубились чёрные облака.В глубинах льдов мерцала фиолетовая энергия Металлии. А где-то далеко, за горизонтом, на Земле уже рождались новые поколения людей, не подозревающих, что их мир обречён вновь.

— Она только началась.

Берилл смотрела на него молча. И впервые за всё время услышала в его голосе не просто жажду разрушения. А веру. Страшную. Извращённую. Но настоящую. Моргомир обвёл рукой пространство вокруг. Разлом. Лёд. Тьму. Северное сияние, ставшее фиолетово-чёрным.

— Пролилась кровь… —

Его голос стал глубже.

Древнее.

— И в этой крови…

Тьма под землёй отозвалась низким гулом.

— Родилось наше Тёмное Королевство!

В этот миг лёд вокруг разлома начал раскалываться. Из глубин медленно поднимались первые силуэты: чудовища Металлии, искажённые тени павших солдат, существа, рождённые ненавистью войны.

Берилл смотрела на всё это — и чувствовала, как внутри неё вновь разгорается знакомое пламя. Но теперь это была не ревность. Не любовь. Власть. Она медленно улыбнулась.

И улыбка её уже совсем не принадлежала той женщине, что когда-то плакала на балконе Земного дворца.

— Тогда пусть свет дрожит, — тихо произнесла Берилл.

Моргомир повернул голову к далёкой Луне. Мёртвой. Разрушенной. Но не окончательно уничтоженной.

Потому что он чувствовал: души Серенити и Эндимиона не исчезли. Свет ещё вернётся.

А значит… будет новая война.

Моргомир долго молчал.

Полярный ветер завывал среди ледяных разломов, а глубоко под землёй медленно дышала спящая Металлия. Вокруг них уже начинало рождаться новое царство тьмы: первые чудовища, первые культы, первые тени будущего Тёмного Королевства.

Берилл стояла рядом с ним, глядя на далёкую мёртвую Луну. И теперь в её взгляде не осталось ни сомнений, ни жалости. Только ожидание.

— Мы будем ждать, — тихо произнесла она.

Моргомир медленно кивнул. Он понимал это лучше кого бы то ни было. Тьма умеет ждать. Он ждал после падения Нуменора. Ждал после гибели Саурона. Ждал среди звёзд целые тысячелетия.

Время больше не имело над ним власти.

— Мы будем копить силы… — продолжала Берилл.

Тьма вокруг неё мягко шевелилась, словно слушая свою королеву.

— Мы дождёмся возвращения лунных воинов…

На этих словах Моргомир поднял голову.

И на мгновение его мертвенно-зелёные глаза вспыхнули особенно ярко. Потому что он тоже чувствовал это. Свет не погиб окончательно.

Души Серенити, Эндимиона, Сейлор Воинов… они ушли куда-то далеко, но не исчезли. И это было даже хорошо.

Потому что Моргомир ненавидел окончательные победы. После них оставалась лишь пустота.

А война… война давала смысл его вечному существованию.

— И уничтожим их окончательно! — закончила Берилл.

В этот миг под северными льдами раздался глухой рокот. Металлия услышала её. Моргомир медленно поднял руку к чёрному небу.

— Нет, королева, — тихо произнёс он. — Не просто уничтожим.

Он посмотрел на далёкую Луну. И впервые за всё время в его голосе прозвучало почти религиозное фанатичное спокойствие.

— Мы сломаем саму надежду этого мира.

Ветер усилился. Тени начали стекаться к Моргомиру и Берилл со всех сторон, будто сама планета уже постепенно заражалась их присутствием.

А далеко в космосе, среди холодных звёзд, едва заметно мерцал серебряный свет. Свет, который однажды вернётся.

И тогда начнётся новая эпоха войны.

****

Тысячелетия прошли как один долгий сон. Империи людей рождались и исчезали. Менялись языки. Религии. Государства. Но глубоко под северными льдами Тёмное Королевство продолжало существовать. Ждать. Моргомир почти не менялся. Лишь становился ещё более чуждым миру живых.

Иногда Берилл замечала, как он часами смотрит в ночное небо, будто пытаясь увидеть далёкую Арду. Иногда он исчезал на годы, странствуя среди теней мира, наблюдая за человечеством. И человечество нравилось ему всё больше.

Потому что XX век оказался идеальной эпохой для тьмы. Алчность. Одиночество. Войны. Жажда удовольствий. Толпы людей, добровольно отдающих свою жизненную силу ради денег, славы и пустых желаний.

Саурон бы восхитился этим миром. И однажды Моргомир почувствовал это. Свет. Слабый. Едва пробудившийся. Но знакомый. Сейлор-Воины вернулись. Сейлор Марс, Сейлор Меркурий, Сейлор Юпитер и Сейлор Венера. А вела их в бой некая Сейлор Мун.

Но теперь они были смертными девушками: Усаги Цукино, Рей Хино, Ами Мизуно, Макото Кино, Минако Айно.

Смешно. Богини планет — в телах школьниц.

Моргомир почти презирал их за это. И всё же… он помнил, как эти девочки когда-то умирали на ступенях Серебряного Тысячелетия.

Потому и не недооценивал их. Тёмное Королевство начало войну осторожно.

Сначала — сбор энергии. Металлия всё ещё была слаба. Для её пробуждения требовались огромные объёмы человеческой жизненной силы. И Моргомир поручил это Жадеиту.

Жадеит действовал через страх и хаос: проклятия, катастрофы,одержимость.

Современный мир оказался удивительно удобным для подобных вещей.Люди сами тянулись к собственной гибели. Но затем появились Сейлор-Воины.

И Моргомир впервые за долгие эпохи вновь увидел серебряный свет Луны. Жадеит пал.

Затем — Нефрит. Нефрит оказался умнее. Тоньше. Он собирал энергию через жадность, амбиции и человеческие желания. Его погубила любовь к смертной девчонке. Но даже потерпев поражение, успел сделать главное: Металлия начала пробуждаться.

Под северными льдами вновь открылся фиолетовый глаз древней тьмы. Но затем Моргомир почувствовал угрозу.

Радужные кристаллы. Он сразу понял: это осколки Серебряного Кристалла.

И если Сейлор-Воины объединят их первыми — история может повториться. Слишком опасно. Поэтому задача была поручена Зойсайту. Зойсайт действовал быстро и жестоко. Кристаллы один за другим попадали в руки Тёмного Королевства. Берилл уже праздновала победу. Металлия пробуждалась. Серебряный Кристалл почти принадлежал им.

А затем появился он. Такседо Маск.

Таинственный защитник в маске.

Моргомир сразу почувствовал: в нём есть что-то знакомое. Что-то древнее. И когда Зойсайт смертельно ранил его в битве… всё изменилось. Потому что Усаги закричала. И этот крик пробудил принцессу Серенити которая спала внутри Усаги, внутри Сейлор Мун.

Семь радужных кристаллов вырвались из рук Тёмного Королевства и соединились вновь. Серебряный Кристалл родился заново. И в тот миг Моргомир наконец понял страшную правду.

Такседо Маск — это Эндимион. Вернувшийся вновь. Как и тогда. Как тысячи лет назад на Луне.

Моргомир медленно смотрел на сияющий Серебряный Кристалл в руках Усаги. И внутри него впервые за очень долгое время зародилось нечто опасное. Не страх. Ненависть. Потому что история снова пыталась повториться.

Когда Такседо Маск пал, смертельно раненый в битве за Серебряный Кристалл, Моргомир понял:

судьба сама дала ему шанс.

И он не собирался повторять ошибку тысячелетней давности. Почти вся сила пробуждённой Металлии была брошена на один ритуал. Тело Мамору было вырвано из рук Усаги прямо среди битвы. Чёрные вихри Тёмного Королевства поглотили его, и Сейлор Мун осталась кричать в пустоту.

А затем началось переписывание души. Моргомир лично присутствовал при ритуале. Он знал: свет нельзя просто убить. Его нужно сломать.

Металлия проникала в сознание Эндимиона, выжигая память о Мамору Чибе. Берилл шептала ему о предательстве Луны. А Моргомир… Моргомир делал то, что когда-то Саурон сделал с ним самим. Он давал новую личность.

— Ты не Мамору, — звучал его холодный голос в бесконечной тьме сознания Эндимиона. — Ты принц Эндимион. Наследник Тёмного Королевства. Верный слуга Берилл и Металлии.

И постепенно разум Эндимиона сломался. Когда он вновь открыл глаза, в них уже не было прежнего тепла. Лишь холодная пустота. Но Моргомир сразу заметил проблему. Слишком глубоко сидела любовь к Серенити. Даже Металлия не смогла выжечь её полностью. И потому, сколько бы раз Кунцит и Эндимион ни пытались забрать Серебряный Кристалл… что-то всегда мешало.

Эндимион мог убить Сейлор Мун. Мог вырвать Кристалл из её рук. Мог уничтожить всё.

Но в последний момент — останавливался.

Отступал.

И это начинало раздражать Моргомира всё сильнее. Потому что он видел: история вновь повторяется.

Тогда он принял решение.

Если свет нельзя сломать точечно — нужно утопить мир в войне.

По приказу Моргомира Тёмное Королевство начало полномасштабное вторжение. Токио погрузился в хаос. Монстры Металлии выходили из теней. Энергетические бури разрушали кварталы. Люди сходили с ума от страха. Правительства мира думали, что началась мировая война. Но это была Вторая Война Тьмы. И пока земные армии отчаянно пытались сдерживать силы Тёмного Королевства, Сейлор Мун вместе с подругами отправилась на крайний север.

Туда, где подо льдами скрывалось сердце тьмы. Туда, где ждал Моргомир. Он подготовился. Очень хорошо. Потому что за тысячелетия научился: героев нужно не просто побеждать. Их нужно ломать по одному.

Каждую из Сейлор-Воинов встретила собственная демоница.

Не обычные чудовища Металлии. Нет.

Это были создания Моргомира. Воспитанные. Обученные. Сотворённые для убийства богинь.

Сейлор Меркурий погибла первой. Она до конца пыталась просчитать врага, но столкнулась с существом, которое Моргомир обучал тысячелетиями искусству войны.

Сейлор Юпитер умерла в бою, уничтожив вместе с собой чудовище молниями.

Сейлор Марс сгорела в собственном священном огне, запечатывая демоницу ценой своей жизни.

А Сейлор Венера… она сражалась дольше всех. Как и в Серебряном Тысячелетии.

И когда пала, Моргомир молча наблюдал за этим из теней ледяной крепости. Без радости. Без сожаления. Лишь с холодным пониманием: свет снова умирает.

В конце концов до центра Тёмного Королевства добралась только Усаги. Одна. Израненная. Заплаканная. Почти сломленная. И там… среди ледяного тронного зала, рядом с Берилл и Моргомиром, её уже ждал Эндимион.

****

Ледяной тронный зал Тёмного Королевства был погружён в полумрак. Чёрные кристаллы уходили вверх, теряясь во тьме сводов. В глубине дворца пульсировал гигантский кокон Металлии, озаряя всё вокруг болезненным фиолетовым светом. И среди этого мёртвого сияния стояла Усаги. Одна.

Последняя из Сейлор-Воинов.

Перед ней — Эндимион. Холодный. Неподвижный. В черных доспехах Тёмного Королевства. А рядом на троне сидела Королева Берилл улыбаясь с почти безумным торжеством. Но хуже всего было другое. Иногда… когда Усаги слишком быстро моргала, когда слёзы застилали ей взгляд, она видела за ними ещё одну фигуру. Высокую. Чёрную. С мертвенно-зелёными глазами.

Стоило ей сфокусироваться — и силуэт исчезал. Но ощущение оставалось. Словно сама тьма этого места наблюдала за ней. Моргомир. Он не сидел на троне. Не произносил речей. Он был частью дворца. Архитектором войны.

— Мамору… — прошептала Усаги, делая шаг вперёд. — Я пришла за тобой…

Эндимион даже не дрогнул. Лишь холодный взгляд. Как у мертвеца.

— Вспомни… — голос Усаги сорвался. — Вспомни о нашей любви…

Берилл тихо рассмеялась.

— Как жалко.

Она медленно поднялась с трона.

— Даже сейчас ты всё ещё веришь, что любовь сильнее тьмы?

Усаги сжала кулаки. Но затем снова посмотрела на Эндимиона.

— Мамору… пожалуйста…

На миг… совсем короткий миг… его пальцы дрогнули. И Моргомир заметил это. Зелёные глаза во тьме сузились. Проблема никуда не исчезла. Любовь всё ещё жила внутри Эндимиона.

— Довольно, — холодно произнесла Берилл.

Она повернулась к Эндимиону.

— Убей её.

Наступила тишина. Эндимион медленно обнажил меч. Усаги закрыла глаза. Но не от страха. От отчаяния. Меч поднялся над её головой. И тогда она дрожащими руками достала маленькую музыкальную шкатулку. Ту самую. Подарок принца Эндимиона принцессе Серенити.

Музыка зазвучала тихо. Почти неслышно. Но для Эндимиона она стала ударом.

Его рука дрогнула. Меч остановился. И в следующий миг мир внутри него раскололся. Луна. Сады Серебряного Тысячелетия. Серенити. Розы. Смех. Смерть. Память вернулась.

— …Усаги?.. —

Голос его сорвался.

Берилл резко вскочила.

— Нет!

Тьма Металлии внутри Эндимиона начала разрушаться под напором воспоминаний. И Моргомир впервые за долгое время почувствовал настоящий гнев. Потому что история снова повторялась. Любовь снова ломала Тьму. Эндимион выронил меч. И бросился к Усаги.

— Прости меня…

Но Берилл уже атаковала.

С диким криком ярости она выпустила волну чёрной энергии прямо в Усаги. И тогда Эндимион сделал то же, что когда-то на Луне. Закрыл её собой. Удар Металлии пробил его насквозь. Усаги закричала. Эндимион рухнул ей на руки. А в это время, уже умирая, он из последних сил сорвал с груди розу и швырнул её в Берилл.

Роза, наполненная энергией любви Эндимиона, вспыхнула алым светом и ударила королеву Тьмы прямо в лицо. Берилл вскрикнула. Её кожа начала обугливаться.

— МОРГОМИР! — закричала она в ярости и боли.

Но тень с зелёными глазами лишь молча наблюдала. Потому что он уже понимал: всё выходит из-под контроля. Берилл, раненная и обезумевшая, отступила в глубины дворца. Туда, где в гигантском коконе пульсировала энергия Металлии.

А Усаги осталась одна среди ледяного зала, прижимая к себе умирающего Эндимиона, пока где-то во тьме Тёмного Королевства Моргомир медленно выходил из теней навстречу финалу войны.

Глубочайшие залы Тёмного Королевства содрогались.

Кокон Металлии пульсировал всё быстрее, словно огромное чёрное сердце. Фиолетовый свет заливал тронный зал, а воздух был настолько насыщен тьмой, что даже камень вокруг начинал плавиться.

На полу корчилась Берилл. Когда-то гордая королева Земного Царства, теперь — сломленное существо, обожжённое силой чужой любви и собственным отчаянием. Над ней стоял Моргомир. Высокий. Неподвижный. Словно сама смерть обрела форму.

Зелёные глаза под капюшоном горели холодной яростью. Он долго молчал, глядя на Берилл сверху вниз. А затем произнёс:

— Жалкое зрелище.

Берилл вздрогнула.

— И это… великая королева тьмы?

В его голосе не было крика. Только презрение. И именно это было страшнее всего.

— Я дал тебе всё.

Моргомир медленно подошёл ближе. Тени вокруг него зашевелились словно живые.

— Силу. Королевство. Бессмертие.

Он наклонился над Берилл.

— И ты не смогла победить одну жалкую девчонку.

Берилл судорожно поползла к нему.

— Умоляю… умоляю, повелитель…

Она схватилась за край его плаща.

— Дайте мне ещё один шанс… Я всё исправлю… Я разберусь со всем…

Моргомир смотрел на неё долго. Очень долго. И где-то глубоко внутри него вспыхнуло старое воспоминание. Он сам. На коленях перед Сауроном. Такой же сломленный. Такой же жадный до силы.

Но жалости в Моргомире давно уже не осталось.

— Вот и разберёшься, — тихо произнёс он.

Голос его стал ледяным. Настолько холодным, что Берилл начала дрожать от ужаса.

— Я заставлю тебя разобраться.

Он медленно поднял руку к кокону Металлии. И вся тьма дворца откликнулась. Разломы в полу начали светиться. Чёрные молнии пробежали по стенам. А внутри кокона открылся гигантский золотой глаз.

Моргомир произнёс:

— Металлия.

Имя древней сущности эхом прокатилось по залу.

— Этот сосуд полностью твой.

Берилл резко подняла голову.

— Нет… нет, пожалуйста…

Но было поздно. Кокон раскрылся. Из него хлынула живая тьма.

— Пожри её без остатка.

Тени Металлии обрушились на Берилл. Она закричала. Но теперь в этом крике уже не было человеческого.

— Наполни её своей силой.

Тело Берилл начало меняться прямо на глазах. Кости ломались. Кожа покрывалась чёрными трещинами. Глаза вспыхнули золотым пламенем. Металлия больше не пыталась сосуществовать с ней. Она поглощала. Полностью.

— Преврати её во что-то полезное…

Голос Моргомира звучал как приговор. Берилл больше не отвечала. Лишь вопила, пока её человеческая форма окончательно не исчезала внутри вихря тьмы. И наконец Моргомир произнёс последние слова:

— И убей Сейлор Мун.

В этот миг кокон Металлии взорвался чёрным светом. И из него начало подниматься нечто новое. Не Берилл. И уже не совсем Металлия. А чудовище, рождённое ненавистью, ревностью, любовью и бесконечной тьмой.

****

Чудовище Берилл-Металлии оказалось воплощённым кошмаром.

Огромная масса живой тьмы, внутри которой ещё угадывались остатки человеческого лица Берилл, ревела так, что стены Тёмного Королевства трескались от одного звука. В её голосе смешались: ненависть Берилл, голод Металлии, и безумие тысячелетней тьмы.

Она обрушилась на Сейлор Мун с яростью погибающего мира. Но Усаги уже потеряла всё. Подруг. Мамору. Надежду. И потому страх исчез. Остался только свет. Серебряный Кристалл вспыхнул в её руках ослепительным сиянием. И Моргомир, наблюдавший из теней разрушенного зала, вновь почувствовал ту самую боль.

Не физическую. Глубже. Словно сам свет мира отвергал его существование. Чудовище Металлии и Берилл закричало. Серебряное сияние начало разрывать его на части. Тьма пыталась сопротивляться, ревела, извивалась, но теперь Усаги сражалась уже не только за себя. За всех погибших. За Луну. За Землю.

И наконец чудовище рассыпалось светящейся пылью. На этот раз — окончательно.

Без остатка. Даже Металлия исчезла. Тронный зал начал рушиться. Чёрные кристаллы трескались. Лёд раскалывался. Само Тёмное Королевство умирало. А Усаги… она просто упала среди руин.

Без сил. Сжимая Серебряный Кристалл дрожащими руками. Тишина. И затем — тень. Над ней возвышался Моргомир. Последний Назгул. Последняя тень Мордора.

Он молча смотрел на Сейлор Мун.

Долго.

Очень долго.

Усаги едва могла поднять взгляд.

Но всё же увидела два зелёных огня под капюшоном. И странное чувство охватило её. Не просто страх. Печаль. Потому что в этом существе было что-то бесконечно одинокое.

Моргомир медленно наклонил голову.

— Да, принцесса… — тихо произнёс он. — С тобой сладить не так-то просто.

В его голосе не было ярости. Лишь усталость древнего существа, пережившего слишком много войн. Он посмотрел на разрушенное Тёмное Королевство. На место, которое строил тысячелетиями. И затем неожиданно усмехнулся.

— Но это была хорошая война.

Усаги дрожащими руками прижимала к себе Серебряный Кристалл. Моргомир ещё мгновение смотрел на неё.

Словно размышляя: убить её… или оставить жить.

И в конце концов отвернулся.

— Ты занятный враг. Как нибудь еще повоюем с тобой.

С этими словами его фигура начала растворяться в тенях. Не как у обычного человека. Словно сама тьма просто перестала удерживать форму. И вскоре Моргомир исчез. Последний Назгул вновь ушёл в мир теней. А Серебряный Кристалл начал сиять всё ярче. Свет окутал руины Тёмного Королевства. Стер остатки зла Металлии. Разрушил ледяные дворцы. Освободил души погибших.

И затем… Сейлор-Воины открыли глаза вновь. Сейлор Марс, Сейлор Юпитер, Сейлор Меркурий и Сейлор Венера. Живые. Как будто войны никогда не было. Свет Серебряного Кристалла перенёс их обратно в Токио. Стер следы Тёмного Королевства из мира. Почти все следы. Потому что далеко, в глубинах теней между мирами, Моргомир всё ещё существовал.

И наблюдал...

Глава 6. Немезида

После падения Тёмного Королевства Моргомир исчез. У него больше не было ни союзников, ни армии, ни королевства. Лишь тень, уставшая от тысячелетий битв. И потому он ушёл туда, куда редко заглядывал даже свет Солнечной системы.

На Немезиду. Чёрную Луну. Планета встретила его абсолютной тишиной. Тёмная. Холодная. Мёртвая. Она напоминала Моргомиру руины Мордора после падения Саурона.

И ему это нравилось. Он поселился среди чёрных скал Немезиды, наблюдая за далёкой голубой планетой сквозь космическую пустоту. Иногда он видел отблески Серебряного Кристалла. Иногда — вспышки новых войн.

Он чувствовал: Сейлор-Воины продолжают сражаться. Появляются новые враги. Новые королевства тьмы.

Но Моргомир не вмешивался.

Он ждал. Как всегда. Время для него давно перестало что-либо значить.

Проходили века. А затем случилось нечто странное. Даже с Немезиды он почувствовал это. Всплеск силы. Не тьмы. Не света. Чего-то иного. И вскоре Земля начала умирать.

Планету сковал лёд. Океаны замёрзли. Города исчезли под снегом. Цивилизация рухнула. Моргомир наблюдал за этим с далёкой Немезиды и не понимал, что произошло. Не война. Не вторжение.

Словно сама Земля внезапно решила умереть.

Но затем… лёд начал таять.

И спустя столетия на поверхности планеты вновь появился свет. Другой свет. Не тот мягкий серебряный свет Серенити прошлого. Этот был… абсолютным. Почти божественным. Любопытство победило.

И Моргомир впервые за многие века покинул Немезиду. Когда он спустился на Землю, мир оказался неузнаваем. Не было больше государств. Армий. Границ. Вся планета стала единым королевством. И в самом его центре сиял город из кристалла.

Хрустальный Токио.

Башни уходили в облака. Реки света текли по улицам. Люди жили столетиями почти без болезней и старости. И над всем этим правила она.

Новая Королева Серенити.

Усаги.

Но уже не та неуклюжая девочка, которую Моргомир когда-то оставил лежать среди руин Тёмного Королевства. Нет. Теперь перед ним была настоящая королева. Спокойная. Величественная. Почти недосягаемая. Совсем как когда-то вала Варда, или как её еще называли проклятые эльдар - Эльберет Гильтониель.

И Моргомир почувствовал… раздражение. Потому что свет снова победил. Снова построил своё вечное королевство. Снова создал мир порядка и гармонии. Точно так же, как это делали Валар.

Но затем Моргомир заметил нечто важное.Даже в этом идеальном мире были трещины. Страх. Недовольство. Не все хотели жить под властью Серенити.

И тогда под капюшоном Моргомира медленно появилась улыбка. Потому что он понял: история ещё не закончена.

Моргомир не вмешивался. Хотя Хрустальный Токио раздражал его самим своим существованием, он не чувствовал прежней ярости. Тысячелетия научили его главному: свет всегда сам создаёт собственную тьму. Нужно лишь ждать. И наблюдать.

Так он и делал.

Из теней Немезиды Моргомир следил за Землёй и видел: не все были счастливы под властью Новой Королевы Серенити. Даже идеальный мир вызывал страх. Особенно у тех, кто помнил старую Землю: страсти, войны, свободу, смертность.

Некоторые называли Хрустальный Токио золотой клеткой. Другие шептали, что Серенити стала слишком похожа на богиню.

И когда остатки тёмных сил Земли подняли последний мятеж против королевы… Моргомир лишь наблюдал.

Мятеж был обречён. Сейлор-Воины будущего уничтожили армии повстанцев. Хрустальный Токио выстоял. Последних радикалов изгнали прочь из Солнечной системы. Но именно тогда Моргомир впервые вмешался.

Очень осторожно. Почти незаметно. Словно тень, случайно указавшая путь. И путь этот вёл к Немезиде.

Среди изгнанников был радикал по кличке Вайзман. Человек. Политический экстремист. Безумный идеолог, ненавидевший новый мир Серенити.

Моргомир сразу почувствовал: этот человек опасен. Не силой, а идеей. А идеи Моргомир уважал куда больше мечей. Потому что именно идеи когда-то уничтожили Нуменор.

Изгнанники прибыли на Немезиду озлобленными, униженными и полными ненависти. И там, в тенях чёрной планеты, родилось новое государство.

Королевство Чёрной Луны. Моргомир наблюдал за ними издалека. Иногда — как тень в коридорах. Иногда — как голос во сне. Иногда — как силуэт с зелёными глазами среди бурь Немезиды.

Но никто так и не понял, что древнее зло уже живёт рядом с ними. Особенно Вайзман.

Потому что Моргомир выбрал именно его. Медленно. Осторожно. Год за годом. Он подталкивал его. Не приказами. Шёпотом.

— Они боятся тебя…

— Серенити хочет вечного рабства…

— Хрустальный Токио должен пасть…

И Вайзман слушал. Сначала — сомневаясь. Затем —веря. А потом — одержимо.

Со временем Моргомир начал замечать: Вайзман меняется. Его тело становилось слабее. Разум —опаснее. Он перестал видеть разницу между спасением человечества и уничтожением мира. И однажды Моргомир понял: процесс завершён. Вайзман больше не был просто человеком. Он стал фанатиком. Существом, живущим одной мыслью: уничтожить Хрустальный Токио.

Тогда Моргомир впервые за многие столетия почувствовал почти забытое удовлетворение. Потому что свет снова породил собственную тьму. А значит… война скоро вернётся вновь.

****

Немезида была погружена в вечную ночь.

Чёрные башни Королевства Чёрной Луны возвышались среди мёртвых равнин, освещённые лишь тусклым багровым сиянием планеты. Ветер выл в пустых коридорах дворца, словно сама планета шептала безумные пророчества. И в самой глубокой башне сидел Вайзман. Старый. Измождённый. Почти сломленный.

Но его глаза всё ещё горели ненавистью. Перед ним лежали карты Хрустального Токио. Планы. Записи. Бесконечные схемы будущей войны.

Он уже почти не спал. Лишь думал. О Серенити. О несправедливости. О мире, который отверг его.

И тогда свет погас.

Вайзман резко поднял голову. Тени в углах комнаты начали сгущаться. Очень медленно. Словно сама тьма собиралась в форму. А затем среди неё открылись два изумрудно-зелёных глаза. Вайзман замер. Он чувствовал это присутствие раньше: в снах, в шёпоте, в ночных видениях.

Но теперь оно пришло по-настоящему. Высокая фигура в чёрном капюшоне выступила из тени.

— Ты всё это время держал свою тьму внутри себя… — тихо произнёс он.

Голос был спокойным. Глубоким. Древним. Но в нём ощущалось нечто нечеловеческое.

Вайзман невольно поднялся.

— Кто… вы?..

Моргомир проигнорировал вопрос. Он медленно подошёл к огромному окну башни, за которым виднелась далёкая голубая Земля.

— Ты копил свою ненависть… — продолжал он. — Пока они там, на Земле, развлекались и наслаждались жизнью.

Его зелёные глаза вспыхнули ярче.

— И забыли о самом вашем существовании.

Вайзман сжал кулаки.

Потому что каждое слово било точно в сердце.

— Они называют это утопией… — прошептал он с горечью. — Но это тюрьма…

Моргомир медленно кивнул. Словно слышал подобное уже тысячи раз. Потому что действительно слышал. От Ар-Фаразона. От Берилл. От самого себя.

— Вайзман, — произнёс Моргомир.

И старик почувствовал странный холод. Будто само пространство вокруг них стало глубже.

— Я могу помочь тебе отомстить.

Наступила тишина.

Вайзман смотрел на фигуру в капюшоне и чувствовал: это существо невероятно древнее.

Древнее даже самой Немезиды.

— Кто вы такой?.. — хрипло спросил он.

Под капюшоном появилась едва заметная улыбка.

— Вы пришли ко мне домой.

Эти слова заставили Вайзмана похолодеть. Домой. Тогда он понял: Немезида принадлежит ему. Всё это время.

— Я принял вас у себя, — продолжал Моргомир. — И хочу помочь вам.

Он медленно вытянул руку. И в воздухе над ладонью вспыхнуло зелёное пламя кольца. Вайзман почувствовал: эта сила отличается от всего, что он знал. Не энергия Немезиды. Не космическая мощь. Что-то гораздо более древнее. И гораздо более опасное.

— Прими силу, — произнёс Моргомир.

Тени вокруг башни зашевелились.

— Отрекись от всего.

Земля медленно вращалась за окном. Хрустальный Токио сиял вдалеке как насмешка.

— Служи Тёмному Владыке…

Вайзман тяжело дышал. Он уже чувствовал, как ненависть внутри него откликается на эти слова. Как когда-то откликнулась Берилл.

— И обрети шанс на долгожданную месть.

Моргомир протянул руку ближе. И в зелёном свете кольца Вайзман увидел своё будущее. Пылающий Хрустальный Токио. Падающую Серенити. Мир, стоящий перед ним на коленях.

И тогда старик дрожащей рукой потянулся к тьме.

Башня Немезиды содрогалась от ветра.

За узкими окнами вращалась далёкая Земля — сияющий Хрустальный Токио, похожий на драгоценный кристалл среди тьмы космоса. А внутри древнего зала стояли двое. Последний Назгул. И человек, готовый перестать быть человеком. Моргомир медленно положил руку на голову Вайзмана. Старик вздрогнул. Потому что прикосновение было ледяным. Не как холод плоти. Как прикосновение самой смерти.

А затем Моргомир заговорил. Чёрное Наречие. Древний язык Мордора вновь прозвучал в мире. Каждое слово резало пространство словно клинок. Стены башни покрывались трещинами. Тени извивались. Даже сама Немезида отзывалась низким гулом.

Вайзман закричал. Его тело выгнулось от боли. Изо рта пошла пена. Сердце забилось так быстро, что грудная клетка начала дрожать от ударов. Он пытался вдохнуть — но тьма уже проникала внутрь. Глубже. В саму душу. Но Моргомир не останавливался. Он продолжал читать заклинание. И постепенно тело Вайзмана начало меняться. Дряхлая кожа покрылась зелёным свечением. Согнутый позвоночник выпрямился. Старость исчезала. Он становился моложе. Сильнее. Выше. Но вместе с этим… терял человеческую форму. Плоть растворялась. Тело становилось чем-то промежуточным: не живым, не мёртвым, не материальным.

Словно сама ненависть обрела форму. Зелёный свет вырывался из глаз, из груди, из кончиков пальцев. А голос Вайзмана постепенно превращался в искажённый нечеловеческий шёпот. Моргомир видел этот процесс уже однажды. Когда Эаромир создавал умертвий в Ангмаре.

И теперь история повторялась снова. Наконец заклинание завершилось. Тишина обрушилась на башню. Моргомир медленно убрал руку. Перед ним уже не стоял человек. Высокое призрачное существо с пульсирующим зелёным телом и пустыми светящимися глазами. Нечто, чьё существование само по себе искажало пространство вокруг. Оно смотрело на Моргомира почти благоговейно. Как ученик смотрит на бога.

Моргомир медленно приблизился. Зелёные глаза под капюшоном встретились с новым чудовищем Немезиды.

— Отныне, Вайзман… —

Его голос звучал как древний приговор.

— Я нарекаю тебя Призраком Смерти.

В этот миг вся Немезида вздрогнула. На поверхности планеты вспыхнули чёрные молнии. А далеко на Земле Серебряный Кристалл неожиданно отозвался тревожным светом. Потому что в Солнечной системе родилось новое зло. Моргомир повернулся к далёкому Хрустальному Токио.

И впервые за столетия в его голосе вновь зазвучало настоящее предвкушение войны.

— Ты опустишься над Токио… и уничтожишь этот свет.

Призрак Смерти медленно склонил голову. А Моргомир продолжил:

— Мы с тобой довершим благородное дело… которое я начал много тысячелетий назад.

За окном сияла Земля. Не подозревая, что из глубин Немезиды на неё уже смотрят две древние тени.

Глава 7. Хрустальный Токио

Когда Вайзман вновь явился перед изгнанниками Немезиды, его сперва не узнали.

Те, кто когда-то помнил сухого, сутулого старика с почти выцветшим лицом, ожидали увидеть всё ту же жалкую фигуру, сломленную веками изгнания, ненавистью и безысходностью. Но существо, вышедшее к ним из глубин чёрных коридоров, уже не принадлежало к числу обычных людей. Оно двигалось бесшумно, почти не касаясь пола, и в самой этой плавности было что-то противоестественное, как будто тело его подчинялось иным законам, чем тела смертных.

Он стал выше. Намного выше, чем прежде. Его силуэт вытянулся, сделался тонким, почти болезненно-изящным, и вместе с тем в нём ощущалась какая-то новая, пугающая цельность. Чёрный плащ спадал с его плеч тяжёлыми складками, скрывая всё тело до самого пола, так что казалось, будто под ним нет ни ног, ни плоти — одна только пустота, облечённая в ткань. Из широких рукавов выступали лишь руки: не старческие, не живые, а мертвенно-бледные, с длинными пальцами, на которых пробегали странные радужные отблески, словно под кожей переливалось тусклое северное сияние. Но страшнее всего был капюшон.

Под ним не виднелось человеческого лица. Только тень и взгляд кроваво красных, словно два тлеющий угля, глаз.

Густая, неподвижная, почти осязаемая тень, в глубине которой временами мерцало что-то зыбкое, будто сама темнота там дышала и наблюдала.

По залу прошёл ропот. Кто-то отступил на шаг. Кто-то, наоборот, застыл, не в силах отвести взгляда. Немезида давно отучила своих детей от простого страха: они знали голод, холод, медленное угасание, знали ярость, знали отчаяние. Но то, что предстало перед ними теперь, пробуждало иной ужас — не телесный, а древний, инстинктивный, тот, что поднимается из самых тёмных глубин души при встрече с чем-то чуждым человеческому миру.

В руках Вайзман держал сферу из чёрного хрусталя.

Она не была большой, но взгляд невольно притягивался к ней сильнее, чем к самой фигуре её хозяина. Полированная поверхность камня казалась бездонной. В ней не отражался зал. Не отражались лица изгнанников. Свет факелов, падая на гладкий чёрный шар, словно исчезал в его глубине без следа. Это был палантир — один из древних камней Арды, принесённый Моргомиром сквозь звёзды, миры и эпохи, как приносят в новый дом не реликвию, а заразу. В нём по-прежнему жила сила, не умершая ни за тысячелетия, ни за смену вселенных: память, слишком глубокая для смертного ума; воля, которая не нуждалась в словах; искажение, незаметно превращавшее мысль в соблазн, а соблазн — в убеждение.

Моргомир отдал палантир Вайзману не как оружие в грубом смысле слова. Не как клинок, и не как печать власти. Он передал ему нечто куда более тонкое и опасное: усилитель, проводник, линзу, сквозь которую тьма могла смотреть прямо в человеческое сердце. И Мудрец, как стали уважительно называть Вайзмана жители Немезиды, научился ловко им пользоваться.

Сначала — едва слышным шёпотом.

Человек мог поклясться, что это ветер гуляет под сводами, что это звучит его собственная кровь в висках, что это всего лишь усталость. Но шёпот повторялся снова и снова, выбирая для каждого свои слова. Одному он напоминал о сыне, умершем в пыли Немезиды. Другому — о доме, которого больше не существовало. Третьему — о вечном унижении изгнания, о голодных зимах, о стариках, умирающих с проклятиями на губах. А потом приходили видения.

Не внезапно, не как удар, а как сладкое помутнение на границе сна и яви.

В глубине чёрного хрусталя изгнанники видели не реальность — они видели свои желания. Самые тайные, самые стыдные, самые жгучие. Месть. Власть. Возвращение. Победу. Они видели, как Земля содрогается под их поступью. Как рушатся сияющие башни Хрустального Токио. Как склоняются перед ними те, кто обрёк их на забвение. И чем дольше они вглядывались в бездну палантира, тем меньше различали, где кончается видение и начинается собственная воля.

Вайзман говорил с ними спокойно. Не как пророк, захлёбывающийся яростью. Не как полководец, поднимающий войско на приступ. Скорее как человек, который лишь произносит вслух то, о чём все давно думали, но боялись признаться даже самим себе.

— Пока вы страдали в изгнании… — его голос, негромкий и ровный, скользнул по залу, словно холодный дым. — …они наслаждались бессмертием.

В палантире вспыхнул белый город — далёкий, недосягаемо прекрасный, ослепительный в своей чистоте.

— Пока ваши дети умирали на этой мёртвой планете… — продолжил он, и теперь в тоне его прозвучала почти ласковая скорбь, от которой становилось ещё страшнее, — …Хрустальный Токио сиял всё ярче.

Среди толпы поднялся глухой ропот. Кто-то сжал кулаки. Кто-то отвернулся, чтобы скрыть слёзы, внезапно выступившие от бессильной злобы. Вайзман не повышал голоса. Не требовал. Не приказывал. Он лишь раскрывал перед ними их собственную боль — но так, чтобы эта боль переставала быть личной и превращалась в нечто большее. В знамя. В клятву. В священную причину для ненависти.

Так ненависть Немезиды начала превращаться в религию.

Особенно глубоко под власть Мудреца подпал наследник правящего дома — принц Алмаз.

Он стоял чуть впереди остальных, как и подобало наследнику, и в его молодом лице уже тогда жило то, что Моргомир заметил с первого взгляда: опасное сочетание гордости, неудовлетворённого честолюбия и внутренней убеждённости в собственной исключительности. Алмаз не был трусом. Не был глупцом. И именно поэтому он представлял такую ценность. Подлинно великие катастрофы редко совершаются руками ничтожеств; чаще их творят те, кто слишком сильно верит в своё предназначение.

Из теней одного из высоких залов дворца Немезиды Моргомир наблюдал за юным принцем молча, не выдавая своего присутствия. Чёрная фигура под сводами оставалась неподвижной, почти неразличимой, и только два изумрудных глаза, спрятанные в глубине капюшона, мерцали, как угли под пеплом. Он смотрел на Алмаза и видел не просто изгнанника с мятежным сердцем. Он видел повторение. Старый узор, уже однажды разыгранный в другом мире. Ар-Фаразон.

Та же гордыня, скрытая под видом величия. Та же жажда славы, жажда не просто победы, а победы, которая оправдает всю жизнь. Та же вера в то, что судьба обязана склониться перед избранным. И потому Вайзман сосредоточился именно на нём.

Однажды Мудрец велел Принцу Алмазу явиться к нему одному. Это само по себе было необычно. Обычно Вайзман принимал сынов Немезиды в большом зале, где под мрачными сводами собирались старейшины, воины и представители знатных семей изгнанников. Там его негромкий голос расходился далеко, отражаясь от стен, и люди слушали, затаив дыхание, словно каждое слово старца было частью откровения, дарованного им самой Немезидой.

Но в тот вечер двери большого зала остались закрыты.

Слуга провёл Алмаза через несколько узких коридоров вниз, в древнюю часть дворца, высеченную прямо в чёрной скале. Чем глубже они спускались, тем холоднее становился воздух. Здесь почти не было света. Лишь редкие кристаллы, вмурованные в стены, испускали тусклое голубоватое сияние, не столько рассеивая тьму, сколько подчёркивая её. У последней двери слуга остановился.

— Мудрец ждёт вас, мой принц.

Алмаз коротко кивнул.

— Можешь идти.

Дверь открылась почти беззвучно. За ней находился просторный круглый зал. Он был совершенно пуст. Ни трона, ни стола, ни советников. Даже факелов не было. Свет исходил лишь от тонких прожилок Чёрного Кристалла в стенах, и потому вся комната казалась погружённой в глубокий сумрак. В центре восседал Вайзман.

Алмаз видел его много раз, но всякий раз ему было не по себе рядом с этим почти истлевшим жутким существом так что при виде Мудреца Алмаз невольно замедлил шаг. Высокая фигура казалась ещё более вытянутой, чем обычно. Чёрный плащ опускался до самого пола, скрывая тело, а капюшон превращал лицо в сплошное пятно непроглядной темноты. И всё же Алмаз чувствовал, что из этой темноты на него смотрят. Долго. Внимательно. Будто изучая.

В бледных руках Мудреца лежала чёрная сфера. Алмаз уже видел её прежде, но никогда так близко. Поверхность шара казалась абсолютно гладкой, однако отражения на ней не было. Свет исчезал внутри, словно палантир был не кристаллом, а дырой, пробитой в самом мире.

— Вы хотели видеть меня, Мудрец? — спросил Алмаз.

Вайзман слегка склонил голову.

— Хотел.

Алмаз приблизился ещё на несколько шагов.

— Зачем?

— Потому что среди всех живущих на Немезиде только ты способен понять то, что я собираюсь тебе показать.

Принц едва заметно улыбнулся. Он признавал мощь Мудреца, но совершенно не доверял тому что говорит этот старец.

— Только я?

— Тебе это приятно слышать?

Вопрос прозвучал неожиданно. Улыбка Алмаза чуть померкла.

— Я не нуждаюсь в лести.

— Разумеется.

В голосе Вайзмана не было насмешки. Именно поэтому ответ прозвучал ещё неприятнее. Мудрец медленно провёл ладонью над поверхностью сферы.

— Человек, которому действительно предназначено править, не должен нуждаться в лести. Он должен нуждаться только в истине.

Алмаз посмотрел на чёрный шар.

— И вы собираетесь показать мне истину?

— Нет. Я собираюсь показать тебе возможность. А истиной или ложью она станет — это уже будет зависеть от тебя.

Несколько секунд они молчали. Затем внутри палантира появилась крохотная светлая точка. Она росла. Раздвигала темноту. И внезапно перед глазами Алмаза возник город. Хрустальный Токио. Принц невольно задержал дыхание. Он видел его прежде лишь в обрывочных образах, рассказах изгнанников и далёких видениях Мудреца. Но сейчас картина была настолько отчётливой, что казалось, протяни руку — и пальцы коснутся сияющих башен. Белоснежные шпили поднимались к чистому небу. Улицы были залиты светом. По широким площадям ходили люди. Спокойные. Сытые. Счастливые. Алмаз долго смотрел.

— Красиво, — наконец завороженно произнёс он. — Ненавижу его.

Вайзман едва заметно повернул голову.

— Почему? Чем он тебе не приглянулся?

Принц снова посмотрел в палантир. Счастливая семья проходила по площади. Маленький мальчик смеялся, держа мать за руку. Челюсть Алмаза напряглась.

— Потому что всё это существует за наш счёт.

— Продолжай.

— Они называют себя спасителями человечества. Создали бессмертие. Избавили Землю от болезней, от старости, от войн.

— Разве это плохо?

Алмаз резко посмотрел на Мудреца.

— Вы издеваетесь?

— Я задаю вопрос.

В голосе Вайзмана не появилось ни малейшего раздражения. Алмаз помолчал.

— Нет. Само по себе — нет.

— Тогда почему ты их ненавидишь?

Принц сделал ещё шаг к сфере.

— Потому что право на их рай получили только те, кто согласился жить по их правилам.

Вайзман молчал. Алмаз продолжил, уже более горячо. Он знал что старик провоцирует, но его ярость при виде сытого благополучного городу уже начала выходить из под контроля:

— А тех, кто отказался склониться перед Серенити, объявили преступниками. Опасными. Недостойными. Наших предков вышвырнули с Земли на эту проклятую планету и забыли о них.

В палантире картина изменилась. Сияющий город исчез. Вместо него показалась поверхность Немезиды. Чёрная земля. Тусклое небо. Погребальные носилки. Женщина, стоящая на коленях возле тела ребёнка. Алмаз отвернулся.

— Довольно.

Из-под капюшона донёсся спокойный голос:

— Почему?

— Я сказал, довольно. – Алмаз сжал кулаки и с яростью смотрел во тьму под капюшоном, где предположительно должно было находиться лицо мудреца.

Вайзман опустил ладонь. Видение застыло.

— Тебе больно смотреть?

— Мне незачем смотреть на то, что я видел всю жизнь.

— А жители Хрустального Токио видели это?

Алмаз ничего не ответил. Мудрец продолжил:

— Видела ли Великая Королева Серенити, как умирали дети Немезиды?

Молчание.

— Видела ли она стариков, которым не хватало пищи?

Алмаз стиснул зубы.

— Нет.

— Слышала ли она молитвы тех, кого изгнала её власть?

— Нет.

— Тогда почему ты отворачиваешься?

Принц медленно поднял взгляд. Вайзман протянул к нему палантир.

— Смотри.

Алмаз подчинился. Мёртвый ребёнок исчез. Теперь перед ним вновь был Хрустальный Токио. Но на этот раз не сияющий. Город горел. Алмаз замер. Белые башни рушились под багровым небом. Огромные кристальные шпили лопались, словно стекло. По улицам катился дым. Над площадями поднимались чёрные знамена. Вдалеке двигалась армия. Армия Немезиды.

Алмаз придвинулся ближе.

— Это…

— Возможность, — напомнил Вайзман.

По лицу принца пробежало странное выражение. Не страх. Восхищение. Что-то всколыхнулось в его душе.

— Наши войска?

— Твои войска.

Алмаз медленно перевёл взгляд на Мудреца.

— Мои?

— Насколько я помню ты - принц.

Вайзман произнёс это слово с таким ударением, что Алмаз насторожился.

— Что вы хотите сказать?

В тени капюшона словно шевельнулось что-то похожее на улыбку.

— Чего ты хочешь, Алмаз?

Принц некоторое время молчал.

— Вернуть нашему народу Землю.

— Только это?

— Что ещё?

— Я не знаю. Поэтому и спрашиваю.

Алмаз отвёл глаза.

— Отмщения.

— За кого?

— За всех. Кого изгнали, кто умер здесь в нищете и страданиях!

— Хорошо.

Вайзман сделал короткую паузу.

— Ещё.

Алмаз нахмурился.

— Что значит «ещё»?

— Люди редко хотят только того, что называют первым.

Палантир начал светиться чуть ярче.

— Скажи мне правду.

Алмаз неожиданно почувствовал раздражение.

— Какую правду?

— Ту, которую не говоришь даже самому себе.

Внутри сферы снова появились образы. Горящий город. Павшие воины. Склонившиеся перед победителем люди. А затем сам Алмаз. Он стоял на вершине лестницы огромного дворца. На нём была белая мантия. На голове — корона. Алмаз едва слышно выдохнул.

Вайзман заметил это.

— Что ты видишь?

— Себя. В белой мантии стоящим на ступенях моего дворца. Королём. Правителем Хрустального Токио.

Принц долго смотрел на собственное отражение в видении.

— Вот теперь мы можем говорить честно.

Алмаз резко повернулся.

— Вы считаете это гордыней? Желанием власти?

Вайзман приблизился.

— Власть сама по себе не является пороком, мой принц. Пороком она становится лишь в руках человека, не способного её нести.

— А я способен?

— Это я и пытаюсь выяснить.

Алмаз выпрямился. Теперь в его голосе прозвучал вызов: — И каков ваш вывод?

— Ты слишком нетерпелив и горд.

Алмаз холодно усмехнулся.

— Вы позвали меня сюда, чтобы оскорблять?

— Ты слишком молод.

— Мудрец…

— И всё же, — спокойно продолжил Вайзман, — из всех, кого я видел на Немезиде, только ты способен стать тем, кто изменит её судьбу.

Алмаз замолчал. Палантир снова изменил картину. Теперь по разрушенной столице вели пленников. Среди них находилась женщина в белом платье. Длинные серебристые волосы волочились по ступеням. Королева Серенити. Алмаз подошёл почти вплотную к шару. В видении она остановилась перед человеком, сидящим на троне. Перед ним. И опустилась на колени. В груди Алмаза что-то дрогнуло.

— Она… преклоняется передо мной. Почему?

— Потому что ты победил.

— Королева Серенити не преклонится добровольно.

— Тогда заставь её понять, что её эпоха закончилась.

Алмаз не отрывал взгляда от видения.

— Она считает себя богиней. Она дала им бессмертие. И поэтому они любят её.

— Именно.

— Они будут защищать её.

— Конечно.

Алмаз усмехнулся.

— Значит, Земля не встретит нас как освободителей.

— В начале — нет.

— В начале?

Вайзман приблизился ещё на шаг.

— Люди редко понимают, что их освободили, пока прежний порядок ещё существует.

Алмаз медленно повторил:

— Прежний порядок…

— Должен быть разрушен.

Принц посмотрел на Мудреца.

— Вы говорите о войне.

— Я говорю об истории.

Вайзман поднял палантир выше. Внутри сферы появлялись картины одна за другой. Армии Немезиды, вступающие в города. Разрушенные памятники Серенити. Толпы людей. Принц Алмаз на троне.

— Ты думаешь слишком мелко, — произнёс Вайзман.

— Мелко?

— Ты хочешь отомстить за Немезиду.

Алмаз нахмурился

— Разве этого недостаточно?

— Для воина — достаточно.

Голос Мудреца стал почти ласковым.

— Но не для правителя.

Алмаз слушал.

— Месть заканчивается смертью врага. А потом остаётся пустота.

— Тогда что вы предлагаете?

— Судьбу.

Принц снова чуть нахмурился.

— Судьбу нельзя предложить.

— Ты прав.

Вайзман склонил голову.

— Её можно только принять.

Палантир вспыхнул. Теперь Алмаз увидел Землю целиком — огромную, голубую, прекрасную. А над ней — знак Чёрной Луны.

— Ты рождён не для изгнания, принц. Не для этой мёртвой планеты.

Алмаз ничего не сказал. Перед глазами принца мелькнули могилы Немезиды.

— Не для того, чтобы всю жизнь слушать рассказы о том, что было отнято у твоих предков.

Хрустальный Токио снова вспыхнул перед ним.

— Ты рождён для того, чтобы положить этому конец.

Алмаз наконец оторвал взгляд от сферы.

— А если я проиграю?

Впервые в разговоре прозвучала не гордость. Сомнение. Вайзман не ответил сразу.

— Боишься?

Алмаз сжал губы.

— Я не сказал этого.

— Но подумал.

— Любой разумный человек должен думать о поражении.

— Именно поэтому ты достоин большего, чем остальные.

Алмаз удивлённо посмотрел на него.

— Глупец говорит: «Я не могу проиграть». Великий правитель спрашивает: «Что необходимо сделать, чтобы я победил?»

Несколько мгновений Алмаз молчал. А затем спросил:

— Что необходимо сделать?

В глубине капюшона словно стало темнее.

— Научиться ждать.

— И всё?

— Научиться слушать.

— Вас?

— Иногда.

— А в остальное время?

— Себя.

Алмаз усмехнулся.

— Это звучит опасно.

— Власть всегда опасна.

— Для того, кто ею обладает?

— Для всех.

На мгновение между ними повисла тишина. Затем Алмаз вновь посмотрел на видение Серенити, стоящей на коленях.

— Если всё это действительно возможно… Если мы вернёмся на Землю…Если я сокрушу Серенити…

Вайзман тихо поправил:

— Когда.

Алмаз остановился и повернулся к нему.

— Когда?

— Когда ты сокрушишь Серенити.

Это слово оказалось последним толчком. Что-то почти незаметно изменилось в лице юного принца. Не радикально. Но сомнение, ещё недавно скрывавшееся в глубине его глаз, отступило, уступая место другому чувству. Уверенности. Алмаз медленно протянул руку и коснулся поверхности палантира. Холод мгновенно прошёл через пальцы. На одну секунду ему показалось, будто он коснулся не камня, а живого существа. В голове раздался шёпот. Не голос Вайзмана. Свой собственный.

*Почему не ты?*

Алмаз вздрогнул.

— Что это было?

— Что?

Принц посмотрел на Мудреца.

— Я что-то услышал.

Вайзман не двинулся.

— Что именно?

Алмаз поколебался.

— Ничего.

Он снова посмотрел внутрь сферы. На трон. На Землю. На склонённую Серенити.

— Если я сделаю это… — тихо произнёс он, — как меня запомнят?

Вайзман ответил не сразу. Он словно ждал именно этого вопроса.

— Как того, кто вернул изгнанникам их дом.

Видение изменилось. Люди приветствовали Алмаза.

— Как того, кто уничтожил ложную богиню.

Серенити исчезла в ослепительной вспышке.

— Как человека, который разрушил тысячелетнюю ложь.

Башни Хрустального Токио рухнули.

— И как владыку нового мира.

Алмаз закрыл глаза. Всего на секунду. А когда открыл их вновь, лихорадочного блеска уже не было. Осталось нечто гораздо более опасное. Решимость.

— Чему вы хотите научить меня, Мудрец?

Вайзман медленно опустил палантир.

— Всему, что понадобится королю.

— Когда начнём?

Из тьмы капюшона донёсся почти удовлетворённый ответ:

— Мы уже начали, мой принц.Где-то в глубине зала, за рядами колонн, стоял Моргомир. Неподвижный. Безмолвный.

Моргомир смотрел, как история повторяется вновь с почти пугающей точностью. Снова изгнанный народ, готовый возненавидеть свет за то, что сам лишён его. Снова обещание бессмертной славы, поданное как справедливость. Снова смертные, идущие за тьмой не потому, что считают себя злыми, а потому, что убеждены: именно они правы. Именно они обижены. Именно им предназначено восстановить нарушенный порядок мира.

И, как всегда, самое важное заключалось в том, что их не приходилось толкать. Они шли сами.

Палантир в руках Вайзмана вдруг вспыхнул изнутри мертвенно-зелёным светом. Отблеск скользнул по стенам, по лицу Алмаза, по краям чёрного капюшона. На одно короткое мгновение в глубине шара проступило отражение — не самого Вайзмана, а других глаз. Изумрудных. Холодных. Древних.

Принц этого не заметил. Изгнанники, стоявшие в отдалении, тоже. Только Вайзман едва склонил голову, словно принимая молчаливое благословение той тьмы, что стояла за его спиной с самого начала.

А Моргомир продолжал смотреть. Последний Назгул. Последний верный слуга падшего Властелина — и уже почти не слуга, а самостоятельный творец новых катастроф. Он вновь готовил падение ещё одного светлого королевства. И в тишине тронного зала Немезиды это будущее уже начинало дышать.

****

Спустя годы Немезида была готова. Но не к очередному отчаянному выступлению изгнанников, обречённому захлебнуться прежде, чем его заметят на Земле. К войне.

Мудрец терпеливо ждал этого дня. Армии Чёрной Луны множились. Старые поселения Немезиды превращались в военные крепости. Под землёй росли хранилища оружия, склады Чёрного Кристалла, залы для переброски войск. Дети, когда-то слушавшие рассказы родителей об изгнании, выросли и сами надели форму. Для них Земля уже давно перестала быть потерянной родиной.

Она стала украденной родиной. А Хрустальный Токио — символом преступления, которое необходимо исправить.

Принц Алмаз стоял перед собравшимися военачальниками уже не тем юношей, которого когда-то Мудрец привёл в тёмный зал и впервые показал ему горящую столицу в глубинах палантира.

Он вырос.

Исчезла юношеская угловатость. Исчезла та почти мальчишеская жажда доказать собственное величие, которую Вайзман когда-то так легко прочёл в нём. Теперь Алмаз говорил мало, двигался сдержанно и уже не спрашивал, достоин ли он власти.

Он считал власть своей по праву.

— Время пришло, — произнёс он. – Слишком долго мы страдали на этом богами забытом камне, пока Земляне утопали в неге и роскоши. Мы готовились к этому дню и приближали его с момента как наши праотцы впервые вступили на черные скалы этой мертвой луны. Мы научились выживать, мы научились воевать. Ненависть и жажда мести стали двигателем нашего прогресса. А черный полумесяц на наших лбах клятвою, о которой мы никогда не должны забывать.

От вытащил из ножен меч и указал им в сторону Земли.

— Сегодня, Земное Царство утонет в огне и крови! Вперед Черная Луна! Вперед к победе!!!

И Немезида ударила. Не ордами чудовищ, наступающими из одного направления. Не огромной армией, которой требовалось пересечь пространство, разрушить пограничные укрепления, приблизиться к столице. Мудрец изучал историю. Моргомир также умел богатый опыт поражений. Они не собирались повторять старых ошибок. Это была война другого времени. Быстрая. Точная. Безжалостная.

Первым признаком нападения стало не появление вражеской армии. Небо над Хрустальным Токио просто раскололось. В один спокойный день над центральными кварталами возникла тонкая чёрная линия. Некоторые жители даже остановились посмотреть на неё. Кто-то поднял голову. Кто-то указал пальцем. Кто-то успел спросить: — Что это?..

Линия распахнулась. И мир взорвался. Из разлома хлынула тёмная энергия. Она ударила по городу сразу в десятках мест. Высочайшая башня в северном секторе вспыхнула чёрным светом. По её идеально прозрачным стенам побежали тёмные прожилки. Через несколько секунд сооружение словно заболело: кристалл потерял сияние, почернел, покрылся наростами и начал изгибаться под невозможными углами.

Затем появились первые войска. Не у стен столицы. Внутри неё. Пространственные разломы открывались на площадях, в административных кварталах, возле энергетических узлов, у казарм, рядом с транспортными магистралями. Армии Чёрной Луны выходили из порталов уже построенными для боя.

Первый удар пришёлся по системе связи. Второй — по защитным узлам. Третий — по путям эвакуации. Лишь после этого началась резня. Сирены Хрустального Токио завыли почти одновременно.

— Всем гражданам сохранять спокойствие!

Голос автоматической системы ещё пытался звучать ровно.

— Следуйте к ближайшим защищённым зонам. Королевская гвардия уже—

Передача оборвалась. На центральной площади взорвался энергетический узел. Людей отбросило ударной волной. Сотни погибли мгновенно. Другие бросились бежать. Кто-то звал детей. Кто-то пытался поднять раненых. Кто-то просто стоял посреди улицы, не понимая, почему город, который десятилетиями казался воплощением вечного мира, за несколько минут превратился в ад. Через проломы в пространстве продолжали прибывать воины Немезиды.

Вслед за ними устанавливались чёрные кристаллы. Они вонзались в землю подобно огромным копьям. И город начинал меняться вокруг них. Белые мостовые покрывались чёрными прожилками. По стенам домов ползли уродливые кристаллические образования. Свет гас. Воздух становился тяжёлым.

Там, где ещё несколько минут назад сиял Хрустальный Токио, постепенно возникало нечто другое — искажённое отражение города, словно сама Немезида прорастала сквозь его улицы. А затем жители подняли головы. Над столицей появился Мудрец. Огромная призрачная фигура висела среди расколотых облаков. Чёрный плащ колыхался без ветра. Из широких рукавов выступали бледные руки. Лица под капюшоном не было. Лишь тьма. И перед этой тьмой парил палантир. Чёрный шар вспыхнул зелёным. Волна прошла над городом. Люди услышали голоса. Не один голос. Тысячи.

*Беги.* *Они уже внутри.* *Тебя бросили.* *Королева не сможет вас защитить.* *Ты умрёшь.* *Твой ребёнок умрёт.* *Они идут.*

Паника усилилась мгновенно. Люди начали давить друг друга возле убежищ. Охранники принимали бегущих граждан за врагов. Кто-то видел среди дыма призрачные фигуры. Кто-то клялся, что рядом идут умершие родственники. Кто-то бросался с мостов, уверенный, что за ним гонится чудовище. Палантир не создавал страх из ничего. Он находил его. И усиливал.

Мудрец раскинул руки над городом.

— Вот ваш вечный рай, — прогремел его голос одновременно над всеми кварталами. — Вот бессмертное царство вашей богини!

В зелёном свете палантира лицо каждого человека на мгновение казалось мёртвым.

— Где она теперь?

И словно в ответ над центральным дворцом вспыхнул серебряный свет. Защитное поле развернулось над столицей огромным куполом. На улицах закричали от радости.

— Королева!

— Серенити!

— Королева с нами!

Мудрец замолчал. А затем тихо рассмеялся. Почти ласково.

— Вот и она.

****

Новая Королева Серенити вышла навстречу вторжению вместе с Сейлор-воинами будущего. Серебряный свет разорвал тёмное небо. На несколько мгновений показалось, будто порядок возвращается. Меркурий восстановила часть энергетической сети. Марс уничтожила один из крупнейших кристаллов Немезиды. Юпитер очистила целый квартал ударом молнии. Венера повела королевскую гвардию в контратаку. Сам Король Эндимион держал оборону центрального дворца.

А Серенити подняла Лунный жезл. Белый свет распространился над столицей. Чёрные структуры начали трескаться. Некоторые солдаты Немезиды просто исчезли в сиянии. В командном центре Чёрной Луны один из офицеров побледнел.

— Мой принц… наши передовые части несут потери.

Алмаз смотрел на изображение поля боя.

— Я вижу.

— Следует отвести второй эшелон?

— Нет.

Офицер неуверенно посмотрел на него.

Алмаз повернул голову.

— Мы ждали этого дня годами. Думаешь, я отступлю через двадцать минут?

— Нет, мой принц.

— Тогда продолжать наступление.

Позади него прозвучал голос Мудреца:

— Не спеши.

Алмаз не обернулся.

— Вы сами учили меня не бояться Серенити.

— Я учил тебя не бояться её власти. Это не значит, что нужно презирать её силу.

Алмаз наконец повернулся.

— Тогда что вы предлагаете?

Палантир в руках Вайзмана показал, что королева отбивает атаки из последних сил.

— Она не привела в действие Серебряный Кристалл. Иначе мы лишились бы половины нашего войска от одного её удара.

Алмаз, с ужасом посмотрел на Мудреца. Зная как много может погибнуть от одной атаки королевы он готов был пожертвовать людьми с таким трудом выросшими на Немезиде.

— Атакуйте барьер который она создала. Заставь её удерживать его. Раз она не воспользовалась Серебряным Кристаллом, значит либо она не может либо у нее его нет. Мы должны удостовериться.

Алмаз несколько секунд смотрел на изображение. А затем понял.

— Чем дольше она защищает весь город…

— Тем больше силы тратит.

На губах Алмаза появилась улыбка.

— А пока она держит купол, мы бьём по отдельным точкам.

— Теперь ты мыслишь как король.

Алмаз повернулся к командованию.

— Перенести удар на восточный сектор. Затем западный. Пусть она растягивает защиту.

Офицеры склонились.

— Выполнять!

Так война превратилась в истощение. Каждый раз, когда Серенити спасала одну часть города, Немезида наносила удар в другой. Когда она укрепляла дворец, рушились жилые районы. Несмотря на отчаянное положение королева прибегала исключительно к своим силам, не применяя Серебряный Кристалл. Уверенность Мудреца росла.

Сейлор-воины сражались почти без отдыха. Один час. Другой. Затем сутки перестали иметь значение. Хрустальный Токио горел. И постепенно серебряное сияние стало слабеть.

Моргомир наблюдал за войной издалека. В глубинах Немезиды существовал старый зал, куда почти никто не входил. Там не было карт, советников или военных докладов. Только тьма. И высокий силуэт у окна. Моргомир стоял неподвижно, сложив руки за спиной. Перед ним в воздухе плавало изображение Земли. От Хрустального Токио поднималось чёрное пятно. Где-то далеко погибали тысячи людей. Рушились башни. Горели улицы. Моргомир смотрел без улыбки.

Но в его изумрудных глазах жило мрачное удовлетворение. Свет снова совершил старую ошибку. Он поверил, что победа означает безопасность. Поверил, что мир будет вечным. Поверил, что зло обязательно придёт с громом, армиями и предупреждениями. Но настоящая тьма редко стучала в ворота. Она входила туда, где её не ждали.

****

К концу сражения Сейлор-воины уже не пытались победить. Они пытались выиграть минуты.

— Внутренний сектор прорван! — крикнула Меркурий.

— Тогда перекройте его! — ответила Венера.

— Нечем!

За их спинами раздался взрыв. Юпитер рухнула на одно колено. Марс схватила её за руку.

— Макото!

— Я жива…

Она попыталась подняться.

— Я ещё могу…

Но новый удар потряс дворец. Серебряный свет над городом мигнул. Серенити пошатнулась. Эндимион успел подхватить её.

— Серенити!

Она тяжело дышала.

— Я должна… удерживать барьер.

— Ты больше не можешь.

— Если бы у меня был Серебряный Кристалл… Ами, вы нашли Маленькую Леди?

— Боюсь нет, - мрачно ответила Сейлор Меркурий. - Записи с камер показывают что в последний раз Маленькая леди проходила мимо королевской сокровищницы. Это было за несколько часов до удара с Немезиды

— Неужели враг похитил ее и Серебряный Кристалл? – на глазах королевы выступили слёзы.

— Если бы это было так, враги давно применили бы его против нас, или стали бы шантажировать нас убийством нашей дочери если мы не сдадимся. – произнес король, поддерживая ослабевшую королеву под руку.

Королева подняла на него глаза. В них уже почти не осталось сил.

— Нужно найти Маленькую Леди, Мамо-чан. Найди её пока я держу щит. Если я его опущу, погибнут те кого я еще могу спасти.

Снаружи раздался голос Мудреца.

— И всё же они погибают, королева.

Серенити вздрогнула. Голос доносился словно отовсюду.

— Замолчи.

— Ты обещала им вечный мир.

— Замолчи!

— Ты обещала бессмертие.

Серебряный свет дрогнул.

— И вот они умирают тысячами.

— Я сказала — замолчи!

На мгновение сила Лунного жезла вспыхнула так ярко, что ночь над городом стала белой. Чёрный силуэт Мудреца исчез из неба. Несколько воинов Немезиды рассыпались в прах. Но вместе с ними рухнула и сама Серенити. Эндимион подхватил её.

— Нет…

Она ещё была жива. Но сознание уходило. Сейлор-воины собрались вокруг неё. Венера посмотрела на разрушенный дворец. Потом на Меркурий. Обе поняли всё без слов. Победить они больше не могли.

— Нужно во что бы то ни стало найти Серебряный Кристалл, — прошептала Марс.

— Нужно сохранить королеву, — сказала Венера.

Они действовали мгновенно. Последние силы Сейлор-воинов соединились. Вокруг тела Серенити начал расти прозрачный кристалл. Эндимион держал её за руку до последнего мгновения.

— Я найду способ вернуть тебя.

Глаза Серенити едва открылись.

— Мамо… Маленькая… Леди… спаси… нашу… дочь…

Кристалл сомкнулся. И королева исчезла внутри прозрачного кокона. Следом вокруг дворца поднялся последний барьер. Серебряно-золотой. Тонкий. Дрожащий. Но пока ещё непроницаемый. Последняя крепость Хрустального Токио.

****

— Она повержена.

Мудрец произнёс это почти с благоговением. Перед ним Алмаз смотрел на защищённый дворец.

— Но не мертва.

— Это вопрос времени.

— Барьер держится.

— Пока.

Алмаз приблизился к проекции.

— Я хочу войти туда.

— Войдёшь.

— Сегодня.

— Нет.

Принц резко повернулся.

— Почему?

— Потому что сегодня ты можешь потерять армию ради красивого жеста.

— Она лежит там без сознания!

— Именно поэтому спешить незачем.

Алмаз молчал. Вайзман поднял палантир.

— Как я и предполагал, Серебряный Кристалл пропал. Защитники ранены. Город разрушен. Что может сделать Серенити?

Алмаз медленно выдохнул.

— Ничего.

— Тогда позволь ей лежать в своей стеклянной гробнице и наблюдать, как её царство умирает.

На лице принца появилась холодная улыбка.

— Иногда, Мудрец, я понимаю, почему люди вас боятся.

Но через несколько секунд улыбка исчезла. Один из офицеров поспешно вошёл в зал.

— Мой принц.

Алмаз повернулся.

По лицу воина он сразу понял: новости плохие.

— Говори.

— Серебряный Кристалл…

Тишина.

— Что с ним?

— Мы не можем его обнаружить.

Алмаз нахмурился. Вайзман медленно повернул голову.

— Повтори.

Офицер сглотнул.

— Источник энергии исчез. Прямо перед нашим вторжением.

— Исчез? — переспросил Алмаз.

— Да, мой принц.

Мудрец поднял палантир. Его поверхность мгновенно покрылась зелёными вспышками.

— Найти.

— Мы уже ищем.

— Найти!

Голос Вайзмана впервые сорвался. Палантир вспыхнул настолько ярко, что офицер закрыл лицо рукой.

— Он не может исчезнуть! — прошипел Мудрец. — Такая сила не исчезает!

Алмаз сделал шаг назад. Он никогда не видел наставника таким.

— Мудрец.

Вайзман не слышал.

— Где он?!

Вокруг чёрного шара пошли тонкие светящиеся трещины — или Алмазу только показалось.

— Кто посмел?!

И тогда раздался другой голос.

— Довольно.

Негромкий. Но всё в зале замерло. Мудрец оборвал себя на полуслове. Алмаз медленно повернулся.

В дверях стоял Моргомир. Чёрный плащ почти сливался с темнотой коридора. Под капюшоном сияли два изумрудных глаза. Он вошёл. Ни один человек не произнёс ни слова. Даже Мудрец опустил палантир.

— Владыка, — тихо произнёс Вайзман. — Кристалл исчез.

— Я слышал.

— Его нужно найти.

— Разумеется.

— Немедленно.

Моргомир остановился перед ним.

— Ты позволяешь страху говорить вместо разума.

Вайзман сжал пальцы вокруг палантира.

— Без Кристалла мы потеряем—

— Что?

Призрак Смерти замолчал. Моргомир чуть наклонил голову.

— Город наш.

Молчание.

— Серенити повержена.

Он поднял один палец.

— Её воины истощены.

Второй.

— Население сломлено.

Третий.

— И наш враг вынужден был спрятать своё величайшее оружие.

Рука опустилась.

— Объясни мне, Вайзман, какую именно катастрофу ты сейчас видишь?

Мудрец долго молчал.

— Не знаю.

— Вот именно.

— Не знал что у тебя есть еще владыки помимо меня, Мудрец. – по виду Алмаза было понятно что его удивление уже перешло в стадию гнева. – Ты кто такой? Как ты здесь оказался?

Моргомир обернувшись спокойно ответил Алмазу:

— Прошу простить меня за неучтивость юный принц, - он медленно склонил голову, - Моё имя Моргомир. Немезида – моя планета, которая на долгие годы стала вашим домом. Это я помог вам собраться с силами, я помог вам выжить и благодаря мне вы сегодня здесь.

Алмаз узнал этот шипящий голос. Он часто слышал его во снах. Голос что направлял его, внушал желания и убирал страхи. Тем не менее Алмаз вновь испытал нехорошее чувство. Он смутно испытывал его на Немезиде когда подозревал, что Мудрец направляя мысли принца к мести преследует свои корыстные цели. Теперь же видя нового персонажа, который открыто хвалится своими заслугами в их успехе, у принца сложилось впечатление что он играет на руку не только Мудрецу, но и этой таинственной сущности. Правда Алмаз также чувствовал что мощь этой личности чрезвычайно велика чтобы вступать с ним в открытую конфронтацию. Поэтому принц выбрал выжидательную позицию.

— Благодарю вас за гостеприимство и помощь, господин Моргомир.

— Поверьте принц, все чего я хочу, это справедливости народу Немезиды.

В это заверение принц поверил еще меньше. Тем временем Моргомир уже распоряжался штабом как заправский главнокомандующий. Было что-то гипнотическое в этом странном, словно сотканном из тьмы существе. Его приказы выполнялись беспрекословно, даже не ставясь под сомнение.

Моргомир повернулся к офицеру.

— Что известно?

— Пока немного, господин.

— Говори.

— Незадолго до исчезновения Кристалла была замечена принцесса.

Алмаз нахмурился.

— Какая принцесса?

— Дочь Серенити.

Моргомир не шелохнулся.

— Усаги? Маленькая Леди Усаги?

Офицер удивлённо поднял глаза.

— Да.

— Продолжай.

— По свидетельствам дворцовой охраны, ребёнок находился рядом с хранилищем Кристалла. Затем произошло энергетическое возмущение.

Вайзман резко приблизился.

— Где она сейчас?

— Исчезла.

— Вместе с Кристаллом?

— Мы полагаем, да.

Палантир вновь вспыхнул.

— Найдите её!

Моргомир поднял руку. Всего лишь руку. Мудрец мгновенно замолчал. Алмаз заметил это. И впервые задумался, кем на самом деле был человек, которого он столько лет называл своим наставником, если даже он вот так замолкал перед существом в чёрном плаще. Моргомир смотрел куда-то вдаль. Не на офицера. Не на Вайзмана. Словно пытался увидеть не пространство, а нечто находящееся за ним. Время. Что-то изменилось. Он чувствовал это почти физически. Слабое натяжение. Нить, которая прежде шла прямо, внезапно раздваивалась.

— Она не скрылась на Земле, — произнёс он.

Алмаз нахмурился.

— Откуда вы знаете?

Моргомир посмотрел на него.

— Потому что я не чувствую её здесь.

Затем снова перевёл взгляд в пустоту.

— Она ушла дальше.

Вайзман понял первым.

— В прошлое.

Зелёные глаза Моргомира вспыхнули.

— Да.

В зале стало тихо. Алмаз недоверчиво усмехнулся.

— Ребёнок совершил путешествие во времени?

— Ребёнок, — ответил Моргомир, — украл величайшую силу этого мира, прошёл сквозь время и лишил свою мать единственного оружия, способного остановить нас.

Он повернулся к Алмазу.

— Не спеши смеяться над ней.

Улыбка исчезла с лица принца. Вайзман подошёл ближе.

— Нужно уничтожить её.

— Возможно.

— Не возможно. Необходимо!

Голос Мудреца вновь стал резким.

— Если она встретит Серенити прошлого, если передаст ей Кристалл, если они изменят события—

— Вайзман.

Тот замолчал.

— Ты снова кричишь.

Мудрец опустил голову.

— Простите.

Моргомир прошёл мимо него. Он остановился у изображения Земли. Пальцы в железной перчатке медленно коснулись света. И на его месте возникло другое изображение. Токио прошлого. Молодой город. Без кристальных башен. Без бессмертного человечества. Без Новой Королевы Серенити.

Где-то там жила школьница по имени Усаги Цукино. Ещё не королева. Девчонка которую он оставил умирать во льдах крайнего севера Моргомир смотрел на неё так долго, что Алмаз наконец спросил:

— Что вы видите?

— Возможности.

Это слово прозвучало почти с наслаждением. Моргомир давно не испытывал подобного чувства. Предвкушение. Путешествие во времени означало не только угрозу. Оно означало, что закрытые двери снова открылись. Старые фигуры вновь появлялись на доске. События, которые уже однажды закончились, снова становились доступными.И где-то в этом прошлом существовал Серебряный Кристалл — молодой, полный силы. А рядом с ним находились те самые женщины, которые в другой эпохе уничтожили Тёмное Королевство. Моргомир помнил подобные победы слишком хорошо. Помнил свет. Помнил любовь. Помнил ту отвратительную для него способность смертных и почти смертных существ внезапно совершать невозможное именно тогда, когда всё казалось решённым.

— Отправить за ней Рубиуса, — сказал он.

Алмаз повернулся к командующему. Моргомир продолжал смотреть на прошлое.

— И сестёр-преследовательниц.

Вайзман приблизился.

— Этого недостаточно.

— Для начала достаточно.

— Я могу послать больше.

— Именно поэтому не пошлёшь.

Мудрец замолчал. Моргомир наконец повернулся.

— Большая армия привлечёт внимание слишком рано. Пусть Рубиус найдёт ребёнка. Пусть изучит местных воинов. Пусть выяснит, насколько сильно прошлое отличается от нашего настоящего.

Алмаз скрестил руки.

— А если они окажутся опасны?

Моргомир посмотрел на него.

— Они опасны.

Ответ прозвучал настолько просто, что принц невольно нахмурился.

— Вы даже не знаете их.

— Я знаю достаточно.

На мгновение в голосе Назгула проступило нечто очень старое.

— Я видел королевства, которые считали себя вечными.

Перед его внутренним взором возникла другая земля. Белые стены. Башни. Море. Огонь.

— Видел владык, уверенных, что победили.

Барад-дур рушился в памяти.

— Видел армии, которые невозможно было остановить.

Перед глазами пронеслась равнина Пеленнора.

— И видел, как всё рушилось из-за поступков тех, кого никто не считал угрозой.

Моргомир подошёл к палантиру. Чёрная поверхность отразила изумрудное сияние его глаз.

— Никогда не презирай слабого противника только потому, что он выглядит слабым.

Алмаз молчал. Вайзман тоже.

— Особенно ребёнка, — добавил Моргомир.

Мудрец медленно склонил голову.

— Рубиус и сёстры.

— Да.

— А Кристалл?

— Вернуть.

— А девчонку?

Моргомир на секунду задумался.

— Если будет мешать — убить.

Вайзман удовлетворённо кивнул. Но Моргомир ещё не закончил.

— Однако запомни.

Он повернул голову к Призраку Смерти. Из-под капюшона вспыхнули два изумрудных огня.

— Не недооценивай прошлое.

— Я не собираюсь.

— Собираешься.

Вайзман застыл. Моргомир приблизился почти вплотную.

— Ты смотришь туда и видишь школьницу. Несколько молодых воительниц. Несформировавшуюся королеву. Для тебя это более слабая версия того мира, который мы только что сокрушили.

Мудрец молчал.

— Это ошибка.

Моргомир указал на изображение молодой Усаги.

— Та женщина, которая сейчас лежит в хрустальном гробу, когда-то была этой девочкой.

Его голос стал тише.

— И именно тогда она была наиболее опасна.

Алмаз удивлённо посмотрел на него.

— Почему?

Несколько секунд Моргомир не отвечал. Потом тихо произнёс:

— Потому что ещё не знала, что некоторые вещи невозможны.

В комнате снова воцарилась тишина. Моргомир отвернулся. Где-то далеко, за тысячелетиями и разорванной временной линией, маленькая розоволосая девочка уже падала из неба над Токио прошлого.

Навстречу Усаги Цукино.

Моргомир чувствовал, как фигуры начинают занимать свои места. И впервые за долгие годы ему стало по-настоящему интересно.

— Начинайте новую партию, — произнёс последний Назгул.

Палантир вспыхнул зелёным светом. И война, которую Немезида считала почти выигранной, шагнула назад во времени.

Глава 8. Алмаз

После падения Хрустального Токио Моргомир всё чаще появлялся при дворе Чёрной Луны лично.

Не как правитель. Он не председательствовал на советах, не вмешивался в каждое распоряжение полководцев. Большинство воинов Немезиды вообще видели его лишь несколько раз и предпочитали не задавать вопросов о том, кем являлась высокая фигура в чёрном плаще, перед которой даже Мудрец менял тон.

Моргомир наблюдал. Как хищник, не участвующий в драке стаи, пока не почувствует запах крови. Его интересовали не только укрепления Хрустального Токио, численность армий или состояние барьера вокруг дворца. Люди были куда важнее стен. Моргомир следил за тем, кто начинает сомневаться. Кто слишком быстро наслаждается победой. Кто ищет славы. Кто завидует. Кто боится. Кто внезапно становится милосерднее, чем прежде.

Он знал: величайшие поражения тьмы почти никогда не начинались с вражеского меча. Они начинались с трещины внутри неё самой. И однажды он увидел такую трещину…

****

В главном стратегическом зале дворца Немезиды царил вечный сумрак. Огромное помещение было высечено непосредственно в чёрном камне планеты. Высокие колонны уходили вверх и растворялись во мраке, а между ними мерцали проекции Земли, орбитальных укреплений и захваченных районов Хрустального Токио. В центре находилось главное изображение. Хрустальный дворец. Даже после падения столицы он оставался прекрасен.

Вокруг него дрожал последний защитный барьер — полупрозрачная серебристая сфера, внутри которой время словно остановилось. Чёрные наросты Немезиды покрывали улицы вокруг, разрушенные башни дымились, вдалеке виднелись кратеры от энергетических ударов, но за границей барьера всё ещё сохранялся серебряный свет.

Словно маленький кусочек прежнего мира отказывался признать поражение. Принц Алмаз стоял перед голограммой один. По крайней мере, он так думал. Руки были заложены за спину. На лице — привычное спокойствие победителя.

Но Моргомир, остававшийся между колоннами далеко позади, смотрел не на лицо. Он смотрел глубже. Алмаз увеличил изображение. Сначала дворец. Потом центральную башню. Потом помещение внутри неё. И наконец — женщину. Новую Королеву Серенити.

Серебристый свет окружал её неподвижную фигуру. Длинные волосы опускались почти до пола. Белое платье казалось сотканным из самого сияния. Даже заключённая в хрустальном коконе, отрезанная от большей части своей силы, королева сохраняла то спокойное величие, которое особенно раздражало детей Немезиды. Она не выглядела побеждённой. Она выглядела ожидающей.

Алмаз приблизился. Совсем немного. Проекция отразилась в его серых глазах. Моргомир почувствовал это прежде, чем увидел. Колебание. Очень слабое. Почти незаметное даже самому принцу. Но Назгул слишком давно жил среди людских пороков и желаний, чтобы ошибиться. Это не был страх. Не ненависть. Даже не обычное желание завоевателя обладать побеждённым врагом. Там появилось восхищение. Благоговение. Жажда обладания.

Алмаз медленно поднял руку и приблизил пальцы к изображению лица Серенити, не касаясь светящейся поверхности.

— Значит, вот какая ты на самом деле… — едва слышно произнёс он.

Моргомир застыл. Алмаз сам того еще не понимая, стал хотеть эту женщину. Принц продолжал смотреть на спящую королеву со все возрастающим вожделением. Дольше, чем требовала военная необходимость. Дольше, чем смотрят на пленника. Дольше, чем враг смотрит на врага. Он смотрел на нее как пылкий молодой мужчина, смотрит на привлекательную зрелую женщину.

И где-то в глубине давно умершего существа поднялось нечто похожее на холодную ярость.

*Нет.*

Моргомир уже видел подобное. Слишком много раз. На мгновение стены Немезиды исчезли. Перед ним возник другой дворец. Другая эпоха. Берилл, когда-то стоявшая перед ним с глазами, полными ненависти и любви одновременно.

«Я хочу Эндимиона».

Он помнил раздражение, которое испытал тогда. Помнил, как предупреждал. Помнил, как презирал слабость королевы Тёмного Королевства. Но она всё равно хотела человека, который никогда не принадлежал ей. Следующее воспоминание было ещё хуже.

Эндимион.

Юный принц Земли, вставший между Серенити и смертью. Глупый. Безнадёжный. И всё же сделавший именно то, чего Моргомир никогда не мог до конца понять в смертных. Он предпочёл погибнуть. Не победить. Не получить власть. Не спастись. Погибнуть — лишь бы жила она. Потом серебряный свет. Музыкальная шкатулка. Вспышка Серебряного Кристалла. Разрушение всего, что казалось уже выигранным.

Моргомир медленно сжал руку в железной перчатке. Тени вокруг колонны дрогнули. Температура в зале упала. Алмаз вдруг нахмурился. Он почувствовал холод и повернулся. За его спиной никого не было. Только огромные колонны и неподвижная тьма между ними. Принц некоторое время всматривался в сумрак. Ему показалось, будто глубоко между двумя колоннами на мгновение вспыхнули два зелёных огонька. Но когда он моргнул, их уже не было.

Алмаз раздражённо выдохнул и вновь посмотрел на Серенити. Однако прежнего спокойствия уже не ощущал. Где-то внутри возникло неприятное чувство. Будто его только что застали за чем-то, что он предпочёл бы сохранить в тайне.

****

Несколько часов спустя Вайзмана вызвали в нижние покои Немезиды. Здесь не было ни стражи, ни слуг. Даже представители семьи Алмаза не имели права входить в эту часть дворца. Старые коридоры уходили глубоко под поверхность планеты, туда, где естественные залежи Чёрного Кристалла образовывали огромные тёмные жилы в стенах. Их слабое свечение придавало пространству мертвенный, почти подводный оттенок.

Вайзман появился в нижних покоях значительно позже полуночи.

Здесь, в самых глубоких уровнях дворца Немезиды, не бывало ни придворных, ни офицеров, ни слуг. Даже Алмаз редко спускался настолько далеко. Стены древнего зала не были облицованы отполированным Чёрным Кристаллом, как наверху. Здесь сама порода планеты выходила наружу — грубая, испещрённая тёмными жилами, которые слабо пульсировали под камнем, точно огромные сосуды какого-то спящего существа. В конце зала находилось окно. За ним простиралось чёрное небо Немезиды. Звёзды здесь казались особенно далёкими, а Земля — маленькой голубовато-белой точкой среди бесконечной пустоты. Перед окном стоял Моргомир.

Он не обернулся, когда Вайзман вошёл. Не двинулся даже тогда, когда Призрак Смерти остановился в нескольких шагах от него. В своих бледных руках Мудрец держал палантир. Чёрная поверхность древнего камня едва заметно мерцала, и временами внутри неё появлялись мутные зелёные всполохи, будто камень ещё хранил отражение того безумия, которое несколько часов назад разливал над Хрустальным Токио.

Вайзман склонил голову.

— Вы звали меня, господин.

Ответа не последовало. Моргомир продолжал смотреть на Землю. Так прошло несколько долгих секунд. Вайзман уже достаточно хорошо знал его, чтобы понимать: это молчание не означало рассеянности. Моргомир никогда не забывал о присутствии собеседника. Напротив, иногда именно молчанием он заставлял другого первым почувствовать себя неуютно.

Наконец Назгул заговорил.

— Ты наблюдал за принцем.

Голос был тихим. Почти спокойным. И всё же Вайзман сразу почувствовал в нём что-то неприятное. Не раздражение даже. Предвестие раздражения.

— Я наблюдаю за ним постоянно, — ответил он осторожно. — Вы сами велели мне не выпускать его из внимания, особенно после появления временного разлома. Его недоверие усиливается, он всё чаще пытается принимать решения без моего участия, иногда намеренно отстраняет меня от совещаний. Я полагал, вы хотите говорить именно об этом.

Моргомир медленно повернул голову. Два изумрудных огня вспыхнули под капюшоном.

— Нет, Вайзман. Если бы меня беспокоило раздражение молодого принца, которому вдруг стало тесно рядом со своим наставником, я не стал бы вызывать тебя среди ночи.

Он повернулся к нему полностью. Тени в углах комнаты будто стали гуще.

— Попробуй ещё раз.

Вайзман замер. Палантир чуть тяжелее лёг в его ладони.

— Тогда… — начал он и сделал паузу. — Полагаю, речь идёт о Серенити.

Моргомир ничего не ответил сразу. Но Вайзман уже понял, что угадал.

— Наконец, — произнёс Назгул. — Я уже начал опасаться, что твоя смерть лишила тебя не только лица, но и наблюдательности.

Это было сказано почти лениво, однако Вайзман уловил скрытое оскорбление. Он выпрямился.

— Я видел, как он смотрит на неё.

— И?

— И мне это не нравится.

Моргомир сделал несколько шагов к нему.

— «Не нравится»?

В голосе возникла едва уловимая издёвка.

— Ты потратил годы, превращая этого юношу в орудие войны. Ты кормил его ненавистью, пока она не стала частью его представления о самом себе. Ты показывал ему Серенити как источник всех бед Немезиды. Как узурпаторшу. Как ложную богиню, которая построила рай на костях изгнанников. И теперь этот самый человек часами стоит перед её изображением и смотрит на неё так, словно впервые увидел женщину. А ты говоришь мне: «Мне это не нравится».

Вайзман почувствовал, как пальцы сильнее сжимают палантир.

— Я не настолько беспечен, как вы думаете. Но я также не намерен уничтожать двадцать лет работы из-за одного взгляда. Алмаз молод. Серенити красива. Кроме того, она для него — вершина всего, что он хотел покорить. Земля, Хрустальный Токио, её власть, её бессмертие — всё воплощено в одном человеке. Совершенно естественно, что победа над ней приобрела для него личный характер.

Моргомир остановился.

— Ты действительно веришь в то, что сейчас говоришь?

— А вы действительно считаете, что мужчина не может хотеть женщину и при этом оставаться нашим союзником?

Тишина. Этот вопрос прозвучал смелее, чем Вайзман рассчитывал. Но отступать уже было поздно. Моргомир медленно наклонил голову.

— Может.

Ответ удивил Мудреца.

— Тогда я не понимаю вашей тревоги.

— Потому что ты слышишь слова, но не понимаешь разницы.

Моргомир прошёл мимо него к огромному окну.

— Пусть желает её. Пусть мечтает привести Серенити в цепях к своему трону. Пусть представляет, как она склоняет голову и называет его своим господином. Мужская гордыня — великолепный повод вести войну. Иногда даже лучше ненависти.

Он остановился перед стеклом. Отражение его фигуры наложилось на далёкую Землю.

— Но сегодня он смотрел не так.

Вайзман молчал. Моргомир продолжил уже медленнее:

— Я видел завоевателей, рассматривающих женщин побеждённых королей. Там есть голод. Самодовольство. Желание обладать. Иногда похоть, иногда тщеславие. Человек смотрит и думает: «Это принадлежало моему врагу. Теперь будет принадлежать мне».

Он чуть повернул капюшон.

— Алмаз сегодня не думал о том, как поставить её на колени.

Палантир в руках Вайзмана тускло блеснул.

Моргомир снова посмотрел на Землю.

— Он любовался ею. Хотел её.

Слово словно осталось висеть между ними. Вайзман наконец ответил:

— Восхищение ещё не любовь. Любой мужчина захотел бы такую как Серенити.

Моргомир резко повернулся. Тени по стенам дёрнулись.

— Не произноси это так беспечно!

И впервые Вайзман понял, насколько сильно всё это раздражает Назгула. Не холодная настороженность стратега. Не обычное недовольство непредсказуемым союзником. Что-то старое. Личное. Почти болезненное. Моргомир медленно приблизился.

— Ты думаешь, я боюсь того, что Алмаз однажды подойдёт к Серенити и скажет ей, что любит её? Это было бы слишком просто. Любовь редко появляется с фанфарами, Вайзман. Она начинает работать задолго до того, как смертный осмеливается назвать её своим именем.

Он поднял руку.

— Сначала он просто задержит удар, который мог бы её убить.

Ещё один палец.

— Потом прикажет взять её живой, хотя мёртвая была бы безопаснее.

Ещё один.

— Потом начнёт убеждать себя, что это необходимо политически. Что королева живой полезнее. Что через неё проще контролировать Землю. Что её смерть превратит её в мученицу.

Рука медленно опустилась.

— А потом однажды обнаружится, что вся стратегия войны была перестроена вокруг одного простого желания: чтобы она жила.

Вайзман слушал молча.

— Вы предполагаете, что всё зайдёт настолько далеко?

Моргомир издал тихий звук, похожий на усмешку.

— Я не предполагаю. Я помню.

Он отвернулся. На несколько мгновений зал Немезиды исчез для него. В памяти возник другой мир. Другой дворец. Другие звёзды.

— Когда-то я уже наблюдал женщину, которая обладала почти всем необходимым для победы.

Вайзман понял, о ком речь, ещё прежде, чем прозвучало имя.

— Берилл.

Перед внутренним взором Назгула вновь возникло лицо молодой королевы Тёмного Королевства — прекрасное, обезумевшее, полное одновременно ненависти и почти унизительной тоски.

— Она получила армию. Металлия дала ей силу, которую большинство смертных не могли бы представить даже во сне. Серебряное Тысячелетие рушилось. Луна горела. Земля восстала. Серенити должна была погибнуть.

Он повернулся.

— И знаешь, о чём думала Берилл в тот момент, когда перед ней лежало целое королевство?

Вайзман не ответил.

— Об Эндимионе.

Слово прозвучало с едва скрываемым презрением.

— Она хотела его. Не Землю. Не Луну. Не бессмертие. Его. Человека, который любил другую.

Моргомир медленно прошёл по комнате.

— Я предупреждал её. Объяснял. Насмехался над ней. Потом угрожал. Ничего не помогло. Она убеждала себя, что сможет получить всё сразу. Победить Серенити, сохранить Эндимиона, заставить его забыть любимую женщину, превратить любовь в ещё один трофей победителя.

Он остановился напротив Вайзмана.

— И всё рухнуло.

На мгновение изумрудные глаза Моргомира стали ярче.

— Всё из-за этой проклятой способности смертных ставить другого человека выше собственной жизни.

Вайзман некоторое время изучал его.

— Вы ненавидите любовь.

Моргомир тихо рассмеялся.

— Какая детская формулировка.

— Но разве это неправда?

— Я ненавижу не чувство.

Он приблизился к палантиру. В чёрной сфере отразились его глаза.

— Я ненавижу переменную, которую невозможно рассчитать.

Вайзман чуть повернул голову. Моргомир провёл пальцем железной перчатки по поверхности шара.

— Страх предсказуем. Достаточно знать, чего человек боится, и ты знаешь, куда он побежит.

В глубине палантира появилось лицо перепуганного человека.

— Жадность ещё проще. Узнай цену — и получишь человека целиком.

Лицо сменилось золотом.

— Гордыня удобна. Убедишь человека, что именно он должен совершить великое дело, — и он сам сделает половину работы за тебя.

Теперь возник Алмаз.

— Ненависть великолепна. Её можно хранить десятилетиями. Передавать детям. Сделать частью истории народа. Ты сам это доказал здесь, на Немезиде.

Вайзман едва заметно выпрямился. Моргомир убрал руку.

— Но любовь…

Палантир погас.

— Любовь смеётся над расчётом.

Он отвернулся.

— Человек может двадцать лет ненавидеть врага и за один вечер решить, что не позволит ему умереть. Король способен отказаться от короны. Воин — от победы. Предатель — вернуться к тем, кого предал. Трус — внезапно встать перед существом, которого боится больше смерти.

Моргомир умолк. В памяти появился уже не Серебряный Кристалл. Арда. Гора. Огонь. Две маленькие фигуры, которых никто из великих мира не посчитал бы достойными внимания. И Кольцо, исчезающее в пламени.

— Иногда, — продолжил он значительно тише, — вся власть великих оказывается бессильной потому, что где-то появляется маленькое ничтожное существо, которое просто любит кого-то или что-то сильнее, чем боится смерти.

Вайзман впервые услышал в его голосе не только ненависть. Страх. Очень хорошо спрятанный. Но настоящий.

— Вы говорите так, словно это уже происходило с вами не один раз.

Моргомир повернулся настолько медленно, что вопрос мгновенно показался Мудрецу ошибкой. Однако Назгул не рассердился.

— Достаточно раз, чтобы больше не смеяться над этим.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Два существа, уже почти не имевшие ничего общего с людьми. И всё же разговор их вращался вокруг одного из самых человеческих чувств. Вайзман первым нарушил молчание.

— Допустим, вы правы. Допустим, Алмаз действительно начинает видеть в Серенити не только врага. Что вы предлагаете? Я могу усилить воздействие палантира. Его разум уже знаком с его голосом. Я могу вернуть прежние образы — мёртвых детей Немезиды, изгнание, разрушенные поселения. Напомнить ему, что она олицетворяет. Через несколько недель он снова будет смотреть на Серенити только с ненавистью.

— Нет.

Ответ прозвучал мгновенно. Вайзман нахмурился.

— Вы только что объясняли мне, насколько опасно его состояние, а теперь запрещаете мне исправить его?

Моргомир повернулся к нему.

— Потому что ты уже проиграл.

— Не понимаю.

— Алмаз тебе не доверяет.

В комнате стало тише. Вайзман не шевельнулся.

— Он всегда был подозрителен.

— Не так.

Моргомир приблизился.

— Когда он был мальчишкой, ты казался ему мудрым старцем, открывшим перед ним его судьбу. Затем мальчик вырос. Стал принцем. Получил армию. Увидел, как одно за другим сбываются твои обещания. И именно это стало твоей проблемой.

— Сбывшиеся обещания?

— Да.

В голосе Моргомира появилась почти насмешливая мягкость.

— Потому что теперь он пытается понять, почему всё происходит настолько удобно.

Вайзман задумался. Моргомир продолжал:

— Он знает, что ты манипулируешь им. Не может доказать. Не понимает зачем. Не способен назвать ни одного твоего обещания ложным. И оттого бесится ещё сильнее.

Зелёные глаза сузились.

— Если бы ты хоть однажды очевидно обманул его, ему было бы легче. Он мог бы ткнуть пальцем и сказать: «Вот. Здесь Мудрец солгал». Но ты не дал ему этого удовольствия.

Палантир в руках Вайзмана чуть засветился.

— Значит, он неблагодарен.

— Не будь смешон.

Моргомир почти презрительно махнул рукой.

— Благодарность существует между равными лишь в сказках. Алмаз хочет быть королём. А король не любит подозревать, что кто-то другой написал его судьбу заранее.

Вайзман помолчал.

— И после вашего появления всё стало хуже.

Моргомир сверлил его взглядом. Призрак Смерти продолжил осторожно:

— Раньше он подозревал только меня. Теперь он наблюдает за нами обоими. Он видит, что решения, которые я представляю ему как свои рекомендации, нередко совпадают с вашими желаниями. Он не знает, кто вы, откуда пришли и почему вообще имеете право вмешиваться в дела Немезиды.

— И?

— И он боится вас.

Моргомир неожиданно усмехнулся.

— И правильно делает.

Вайзман приблизился на шаг.

— Он не трус. Именно поэтому его страх опасен. Он будет бороться с ним. Проверять границы. Делать что-нибудь только потому, что думает, будто вы ожидаете противоположного. Он уже несколько раз сознательно принимал решения без моего участия просто для того, чтобы доказать себе, что способен это сделать.

Моргомир задумчиво посмотрел на него.

— И каковы были эти решения?

— В основном разумны.

— Прекрасно.

Вайзман раздражённо поднял голову.

— Вы находите это забавным?

— Несколько.

— Он пытается выйти из-под нашего влияния.

— И принимает разумные решения?

— Пока да.

— Тогда пусть.

Вайзман некоторое время молчал, явно не ожидав такого ответа.

Моргомир пояснил:

— Если человек хочет доказать самостоятельность и в результате становится более эффективным правителем, зачем ему мешать? Мне не нужно, чтобы Алмаз любил нас. Мне не нужно даже, чтобы он доверял нам.

Он приблизился настолько, будь Мудрец все еще живым он бы почувствовал ледяное дыхание на своём лице.

— Мне нужно, чтобы он делал то, что полезно войне.

— А если однажды не сделает?

— Тогда мы вернёмся к вопросу, ради которого я тебя вызвал.

Моргомир отступил.

— Поэтому никакого внешнего воздействия. Если ты сейчас начнёшь грубо давить на его разум, он заметит. Не поймёт механизма, но заметит изменение собственных мыслей. И тогда вместо подозрения получит доказательство.

Вайзман посмотрел на чёрный шар в своих руках.

— Значит, мне просто наблюдать?

— Не «просто».

Голос Назгула стал холоднее.

— Следи за тем, как он говорит о Серенити. Не за словами — за причиной слов. Если требует взять её живой, выясни зачем. Если отказывается от выгодного удара по дворцу — узнай, чего боится потерять. Если попытается войти в барьер или связаться с ней без твоего ведома — сообщи мне немедленно.

Вайзман поднял голову.

— А если он действительно влюбится?

Моргомир долго не отвечал. Не потому, что колебался. Скорее словно хотел, чтобы следующий ответ был услышан особенно ясно.

— Тогда всё будет зависеть от одного вопроса.

— Какого?

— Что он выберет, когда ему придётся выбирать.

Моргомир подошёл к окну.

— Пока Алмаз хочет Серенити как победитель, ничего не делай. Его желание служит нам. Оно заставляет его идти вперёд. Пусть мечтает, что однажды она будет сидеть рядом с ним на троне. Пусть даже воображает, что она полюбит его.

В голосе возникло отвращение.

— Человеку полезно иметь красивую ложь, ради которой он готов продолжать войну.

Он положил ладонь на стекло.

— Но если настанет день, когда победа потребует смерти Серенити…

Пауза.

— …и Алмаз выберет её жизнь…

Моргомир обернулся. В зелёных глазах не осталось ни тени раздражения. Только абсолютное спокойствие.

— Убей его.

Вайзман застыл. Палантир медленно погас между его ладонями.

— Вы хотите, чтобы я убил Алмаза?

Моргомир не ответил.

— Принца, вокруг которого мы строили весь Клан Черной Луны? Человека, которого я растил для этой войны? Того, кому подчиняются Рубиус, Изумруд, Сапфир, армия, большая часть двора? Вы понимаете, что его смерть может расколоть Клан надвое?

Моргомир смотрел на него спокойно.

— Именно поэтому ты не убьёшь его сейчас.

— Но если он выберет Серенити?

— Тогда он уже расколет Чёрную Луну.

Вайзман замолчал. Моргомир продолжил:

— Ты всё ещё думаешь о нём как о том юноше, которому много лет назад показывал через палантир его будущее. Это ошибка. Твой ученик вырос. У него есть собственная воля, собственная гордость и собственное представление о том, каким должен быть мир.

Он приблизился.

— Если однажды это представление станет несовместимо с нашим, он перестанет быть инструментом и превратится в угрозу.

Вайзман медленно провёл большим пальцем по поверхности палантира.

— Даже если понадобится устранить его, Сапфир останется. Он более осторожен, менее тщеславен. Возможно, его даже проще будет контролировать.

— Нет.

Вайзман поднял голову.

— Почему?

Моргомир посмотрел на него как на дурака.

— Потому что Сапфир любит брата.

Наступила тишина.

И теперь именно Вайзман почувствовал, куда ведёт разговор.

— Вы не можете…

— Могу.

— Сапфир ни разу не проявлял нелояльности.

— Пока Алмаз жив.

— Он служит Чёрной Луне.

— Пока служение Чёрной Луне не требует от него встать над телом собственного брата и поблагодарить нас за убийство.

Вайзман молчал. Моргомир подошёл ближе.

— Представь этот момент. Ты уничтожаешь Алмаза. Приходишь к Сапфиру и сообщаешь: «Твой брат оказался слаб. Он выбрал женщину. Поэтому мы его убили. А теперь надень корону и продолжай нашу войну».

Назгул слегка склонил голову.

— Как думаешь, что он сделает?

Вайзман не ответил.

— Вот именно.

— Есть ещё его старшая сестра - Изумруд, - не унимался Вайзман.

По залу разнесся хриплый смех Назгула, словно кто-то скоблит ножом по стеклу.

— Изумруд эксцентрична, импульсивна и нестабильна. И по-моему они питает к Алмазу ...

Моргомир сделал паузу пытаясь подобрать более прдходящие слова.

— ... не совсем сестринские чувства. Хотя из её соперничества с Серенити за место в сердце Алмаза мы можем извлечь определённую выгоду.

Палантир едва заметно качнулся в руках Мудреца.

— Тогда что вы приказываете?

Моргомир посмотрел на него.

— Если Алмаз предаст нас окончательно — уничтожь его.

Короткая пауза.

— И его брата, и сестру, и всех кто лоялен исключительно им.

Вайзман не сразу понял.

— Всех?..

— Всех, кто способен превратить его смерть в знамя.

После этих слов произошло нечто странное. Моргомир вдруг рассмеялся. Тихо. Почти устало.

— Послушай, Вайзман. Ты построил культ ненависти. Разрушил разум собственного народа. Превратил изгнанников в армию, отправил тысячи людей умирать на Землю. Неужели ты думаешь, что мы не сможем найти замену испорченной пешке?

Он приблизился.

— Неужели в тебе всё-таки осталось что-то от того старика?

Вайзман ничего не ответил. Моргомир продолжил, уже без насмешки:

— Если Алмаз падёт, его родственники и лоялисты станут центром сопротивления независимо от того, захотят они этого или нет. Люди любят символы. Особенно мёртвые символы и наследников мёртвых символов. Я не собираюсь уничтожить одного принца только для того, чтобы через год воевать с его братом или сестрой от имени «истинной Чёрной Луны».

— Значит, для вас все они расходный материал.

Моргомир посмотрел на него.

— А для тебя разве нет?

Вайзман замолчал. Очень надолго. Вопрос оказался неприятнее угрозы. Потому что он не мог ответить отрицательно. И Моргомир это знал.

— Я создавал Клан не ради них, — наконец произнёс Мудрец.

— Вот видишь.

— Но я создавал его десятилетиями.

— Поэтому тебе особенно трудно представить, что придётся уничтожить собственное творение?

Вайзман поднял голову.

— А вам было бы легко?

Моргомир замер. Призрак Смерти понял, что впервые за весь разговор действительно задел его.

— Если бы ваши слуги начали мешать вашей цели, — продолжил Вайзман тише, — вы уничтожили бы их так же спокойно?

Последовало молчание. Затем Моргомир отвернулся.

— Да.

Ответ пришёл слишком быстро. И почему-то именно поэтому прозвучал не вполне убедительно. Вайзман это заметил. Но благоразумно промолчал. Моргомир подошёл к окну. Далёкая Земля сияла среди звёзд.

— Не придавай моему приказу лишней драматичности. Я не хочу смерти Алмаза. Наоборот. Он ценен. Он способен вести людей. Его гордость полезна. Его ненависть была полезна. Даже его желание обладать Серенити может оказаться полезным.

Он чуть повернул голову.

— Пока он остаётся тем человеком, которого ты создал.

— А если перестанет?

— Тогда мы просто признаем, что эксперимент завершился неудачей. И начнем готовить замену.

Вайзман посмотрел на него. И вот теперь ему стало действительно не по себе. Не из-за приказа убить принца. Он сам убивал людей тысячами. Не из-за угрозы Сапфиру или Изумруд. Не из-за холодности. Страшнее всего была сама формулировка.

*Эксперимент.*

Двадцать лет. Целое поколение Немезиды. Мальчик, которого он наставлял. Принц, которого превратил в завоевателя. Война. Тысячи смертей. Для Моргомира всё это могло оказаться лишь ещё одной попыткой. Ещё одной партией. Ещё одним актом. И внезапно Вайзман понял нечто, чего прежде старался не замечать. Алмаз не единственный, кого Моргомир способен выбросить с доски. Мудрец медленно опустил взгляд на палантир. В чёрной поверхности на мгновение отразился алый свет его собственных глаз.

Пустота. Без лица. Почти такая же, как у существа напротив. И всё же между ними существовала пропасть.

— Я буду наблюдать за принцем, — произнёс он наконец. — Но не стану трогать его разум без необходимости. Если его интерес к Серенити останется желанием завоевателя, я позволю ему развиваться. Если он начнёт принимать решения в её пользу… сообщу вам.

Моргомир слегка повернул голову.

— Хорошо.

Вайзман постоял ещё несколько секунд.

— А если выбора не будет?

— Будет.

— Вы настолько уверены?

— Любовь всегда требует выбора.

Моргомир снова посмотрел на Землю.

— В этом и состоит её мерзкая сила.

Он поднял руку, словно мог коснуться далёкой планеты.

— Страх спрашивает: «Как мне выжить?» Жадность спрашивает: «Что я получу?» Гордыня спрашивает: «Кем я стану?»

Его пальцы медленно сжались.

— А любовь однажды задаёт человеку самый опасный вопрос из всех.

Вайзман ждал. Моргомир тихо закончил:

— «Что ты готов потерять ради меня?»

За окном сияла Земля. Где-то там, окружённая серебряным барьером, находилась женщина, которая ещё ничего не знала о том, каким образом её существование уже начинало разрушать единство победителей. Моргомир долго смотрел на неё сквозь пространство.

— Когда этот вопрос будет задан Алмазу, — произнёс он, — я хочу знать его ответ раньше, чем он сам успеет его понять.

Вайзман склонился. Но прежде чем исчезнуть, всё-таки спросил:

— И если ответом будет Серенити?

Моргомир не повернулся.

— Тогда убей его до того, как он успеет назвать это любовью.

Вайзман растворился в тени. Зал опустел. Моргомир остался у окна один. Долгое время он не двигался. Потом очень тихо произнёс:

— Опять…

В его голосе впервые не было ни высокомерия, ни холодного расчёта. Только древняя усталость. Перед глазами вновь появился Эндимион, закрывающий Серенити собственным телом. Берилл, неспособная убить человека, которого хотела получить. Серебряный Кристалл. А затем — гораздо более далёкие воспоминания. Гора. Огонь. Крохотные смертные, которым никто из великих не придавал значения.И мир, изменившийся из-за них. Тень вокруг Моргомира медленно разрослась по полу.

— Сколько раз… — прошептал он. — Сколько раз я должен увидеть одно и то же, прежде чем вы наконец научитесь ненавидеть друг друга сильнее, чем любить?

Ответа не было. Только Земля сияла в темноте. Прекрасная. Упрямая. Живая.Моргомир сжал кулак.

— Нет.

Теперь голос снова стал твёрдым.

— На этот раз — нет.

Он смотрел на далёкий Хрустальный Токио так, словно обращался непосредственно к Серенити.

— Берилл позволила тебе стать важнее победы. Эндимион позволил тебе стать важнее его собственной жизни. Я видел, как другие совершали ту же ошибку задолго до твоего рождения.

Изумрудные глаза вспыхнули.

— Алмаз её не совершит.

Пауза.

— Даже если ради этого мне придётся убить его прежде, чем он поймёт, что полюбил тебя.

Моргомир долго молчал. Потом тихо, почти самому себе, произнёс:

— Любовь…

Слово прозвучало так, словно он называл древнюю болезнь.

— Сколько королевств ты ещё намерена погубить?

Его пальцы легли на холодное стекло.

— Нет. На этот раз я не позволю тебе закончить пьесу.

Изумрудные глаза сузились.

— На этот раз, если понадобится, я убью актёров раньше последнего акта.

И в безмолвии Немезиды последний Назгул продолжал смотреть на далёкий серебряный свет. Он слишком хорошо помнил, что происходило всякий раз, когда тьма позволяла любви показаться чем-то незначительным.

Моргомир отвернулся от окна. Тьма сомкнулась вокруг него. А далеко наверху, в сияющих залах дворца Немезиды, принц Алмаз сидя на троне и потягивая вино предавался сладким мыслям о Лунной Королеве…

Глава 9 Битва за будущее

Вскоре после того, как Рубиус и сестры преследовательницы отправились в прошлое, начали поступать первые тревожные вести.

Сначала это были лишь отдельные неудачи, слишком незначительные, чтобы Вайзман счёл их настоящей угрозой. Один сорванный рейд, несколько потерянных дроидов, неудачная попытка захватить одну из точек будущего Хрустального Токио. Для государства, годами готовившегося к войне и только что заставившего столицу Земли содрогнуться под ударами Чёрной Луны, подобные потери казались почти неизбежной мелочью. Ни одна большая война не обходилась без них.

Но Моргомир видел происходящее иначе. Его беспокоило не количество погибших. Не потерянные позиции. Не расход энергии Чёрного Кристалла. Его беспокоил рисунок.

Он уже видел его прежде — настолько давно, что большинство существ этого мира ещё не родилось, когда похожие события впервые заставили его почувствовать вкус поражения. Сначала тьма наступала стремительно. Казалось, ещё немного — и сопротивление будет сломлено окончательно. Затем происходило что-нибудь незначительное. Случайность. Непредвиденное спасение. Маленькая победа тех, кто уже должен был проиграть. Потом ещё одна. И ещё.

А затем надежда, которую следовало задушить в самом начале, начинала переходить от одного сердца к другому. Рубиус этого не понимал.

Молодой воин Чёрной Луны воспринимал войну совершенно иначе. Для него поражение всегда было вопросом силы. Если противник устоял — значит, удар оказался недостаточно мощным. Если замысел провалился — значит, в следующий раз нужно атаковать яростнее. Если враг не испугался — следовало заставить его бояться.

В этом была определённая привлекательность. На Немезиде Рубиуса любили именно за подобную прямоту. Молодые солдаты видели в нём человека действия, который не прячется за картами и предсказаниями. Он умел говорить перед строем, умел смеяться перед боем и прекрасно знал, когда необходимо дать подчинённому почувствовать себя частью великого дела.

Но качества, благодаря которым человек становится любимцем армии, далеко не всегда делают его хорошим полководцем. Сейлор-воины прошлого оказались противником, которого Рубиус не понимал. Они не были армией.

У них не существовало настоящих линий снабжения, командных центров, резервов, укреплённых рубежей. Они не воспринимали потерю территории так, как воспринимал её профессиональный военный. Иногда они отступали там, где разумнее было бы сражаться, а потом неожиданно возвращались туда, где их уже никто не ждал. Они принимали решения под влиянием дружбы, страха, гнева, любви — всего того, что человек вроде Рубиуса счёл бы слабостью.

И именно поэтому постоянно разрушали его безупречные на бумаге планы. Моргомир наблюдал за этим с возрастающим раздражением. Потому что начинал понимать. Не столько самих воительниц. Принцип. То проклятое свойство света, которое он никогда до конца не научился просчитывать. Особенно ясно оно проявилось в судьбе сестёр-преследовательниц.

Первой была Коан.

Когда Вайзман явился к нему с докладом, Моргомир находился в одном из нижних залов Немезиды. Здесь редко бывали придворные. Огромные чёрные стены уходили вверх и терялись во мраке, а естественные жилы Чёрного Кристалла под камнем светились тусклым багрово-фиолетовым светом. Между бледными руками Призрака Смерти висел палантир, и на его гладкой поверхности медленно проступало изображение далёкого Токио.

Моргомир смотрел молча. Сначала он не понял, что именно пытается ему показать Вайзман. Коан была жива. Это само по себе уже раздражало, но не удивляло. Неудачные операции случались. Однако через несколько секунд Моргомир заметил другое. Знак Чёрной Луны исчез. Не было прежней напряжённости в лице. Исчезло то злое, почти болезненное выражение, которое неизменно появлялось всякий раз, когда Коан говорила о своих врагах. Она стояла рядом с Рэй. И улыбалась. Не торжествующе. Не насмешливо. Просто улыбалась. Обычной человеческой улыбкой человека, которому впервые за долгое время стало спокойно.

Моргомир продолжал смотреть. Чем дольше длилось молчание, тем сильнее Вайзман чувствовал, как сама атмосфера зала становится тяжелее.

— Полагаю, вы уже поняли, что произошло, — наконец произнёс Мудрец. Он старался говорить бесстрастно, но в голосе всё-таки звучало раздражение. — Их Серебряный Кристалл способен не только разрушать тёмную энергию. Воздействие оказалось значительно глубже. Связь Коан с Чёрным Кристаллом была практически полностью уничтожена. Большая часть того, что удерживало её на нашей стороне, исчезла вместе с ней.

Моргомир чуть повернул голову.

— «Большая часть того, что удерживало её на нашей стороне»?

Вайзман понял, что формулировка ему не понравилась.

— Её ненависть. Преданность. То, что мы годами укрепляли в ней.

— И теперь?

Мудрец помолчал.

— Теперь она считает прежнюю жизнь ошибкой.

Моргомир наконец повернулся полностью. Вайзман едва заметно сжал пальцы.

— Она раскаялась.

На этот раз Моргомир ничего не сказал. Слово словно осталось висеть между ними, совершенно чужое среди тёмных стен Немезиды. Раскаялась. Он вновь посмотрел на палантир. Коан говорила что-то Рэй. Та отвечала. Обе выглядели почти счастливыми. Именно это оказалось хуже всего.

Если бы Коан лежала окровавленная у ног врага, Моргомир принял бы её поражение спокойно. Если бы Серебряный Кристалл уничтожил её тело, это было бы вполне естественным исходом войны. Но теперь девушка, которая ещё недавно служила тьме, словно получила право начать всё сначала. Будто прежних поступков не существовало. Будто достаточно было света коснуться её сердца — и всё, чем она была, внезапно перестало иметь значение.

— Знаешь, что в них особенно омерзительно? — спросил Моргомир наконец.

Вайзман не рискнул сразу отвечать. Назгул медленно подошёл к палантиру.

— Не могу сказать, господин.

— Они прощают.

Мудрец несколько секунд смотрел на него, ожидая продолжения. Моргомир коснулся металлическим пальцем поверхности камня.

— Мы хотя бы не лжём себе относительно того, чем занимаемся. Когда ты вторгаешься в чужой разум, ты прекрасно понимаешь, что насилуешь волю. Когда я заставляю человека бояться, я не называю это милостью. Если мы используем слабость смертного — мы знаем, что именно сделали.

Он провёл пальцем вдоль изображения Коан.

— Но свет приходит после нас. Берёт человека, который предавал, ненавидел, убивал, и говорит ему: «Ты всё равно достоин любви. Начни сначала».

Последние слова он произнёс почти с презрением.

— Будто ничего не было.

Вайзман задумчиво посмотрел на девушку в палантире.

— Вы предпочли бы, чтобы она умерла?

Моргомир обернулся.

— Конечно.

Ответ прозвучал настолько просто, что Вайзман невольно задержал взгляд на своём господине.

— Почему?

— Потому что смерть заканчивает историю. Искупление переписывает её.

Моргомир снова посмотрел на Коан.

— Мёртвый враг говорит остальным: «Тьма была сильнее меня». Спасённый враг говорит: «Даже служивший тьме может вернуться». Второе гораздо опаснее.

Он отступил от палантира.

— Запомни это, Вайзман. Ничто так не раздражает власть, основанную на отчаянии, как доказательство того, что возвращение возможно.

Коан оказалась только первой. После неё пала Бертье. Затем Калаверас. Последней — Петц.

И всякий раз повторялось одно и то же: ожесточённая схватка, момент отчаяния, вмешательство Серебряного Кристалла — а затем бывшая служительница Чёрной Луны открывала глаза уже другим человеком. Когда Вайзман потерял четвёртую сестру, его терпение наконец лопнуло.

Он явился к Моргомиру почти сразу после получения доклада.

— Четыре! — голос Призрака Смерти гремел под сводами. — Четыре агента за такой короткий срок! Они знали структуру наших операций, маршруты переходов, способы взаимодействия с прошлым. Я вкладывал в них силы. Рубиус работал с ними годами. А теперь они сидят вместе с нашими врагами и, вероятно, рассказывают им всё, что помнят!

Моргомир сидел в глубоком кресле у противоположной стены. Он не перебивал. Вайзман продолжал ходить по залу, всё сильнее размахивая руками.

— Вы говорите мне о терпении с тех пор, как началась эта война. Хорошо. Я был терпелив. Но сколько ещё мы будем позволять этим девчонкам превращать наших людей в своих друзей? Как вообще можно вести войну против противника, который не уничтожает твоих солдат, а обращает их против тебя?

Моргомир тихо произнёс:

— Вот теперь ты начинаешь понимать проблему.

Вайзман остановился.

— И это всё, что вы можете сказать?

— Нет.

Назгул поднял голову.

— Ещё могу посоветовать тебе в следующий раз не выдавать важные секреты тем, кого собираешься отправлять на смерть.

Вайзман застыл.

— Вы называете их расходным материалом?

— А чем они были?

В голосе Мудреца появилось настоящее раздражение.

— Людьми, которые служили нам.

— Это не ответ.

— Они рисковали жизнью ради Чёрной Луны.

— Это тоже не ответ.

Моргомир медленно поднялся.

— Ты начинаешь привязываться к своим фигурам, Вайзман. Осторожнее. Я недавно уже объяснял тебе, чем заканчиваются подобные вещи.

Мудрец мгновенно понял намёк. Алмаз. Серенити. И тот разговор, после которого имя любви словно стало в нижних покоях Немезиды почти запретным.

Вайзман отвёл взгляд.

— Я всего лишь не люблю бессмысленных потерь.

— Тогда научись извлекать из них смысл.

Моргомир подошёл к нему.

— Четыре сестры показали нам способность Серебряного Кристалла. Мы узнали, что грубая эмоциональная привязка к Чёрной Луне недостаточна. Узнали, что прошлые воительницы способны не только убивать наших агентов, но и возвращать их себе. Это ценная информация.

— Очень утешительно.

— Утешение здесь ни при чём.

Моргомир посмотрел прямо в тень под капюшоном Вайзмана.

— Никогда не скорби о фигуре, если её падение научило тебя не терять следующую.---

****

Рубиус оказался менее удачлив. Смерть не подарила ему возможности раскаяться. И, по мнению Моргомира, виной тому были именно те качества, которыми молодой воин так гордился. После перехода сестёр на сторону врага Рубиус изменился. Он стал раздражительным. Отказывался обсуждать отступление. В каждом замечании слышал сомнение в собственной силе. Ему мерещилось, будто Алмаз разочарован в нём, Сапфир презирает, а Вайзман уже ищет замену.

Моргомир заметил происходящее значительно раньше остальных.

— Он больше не воюет с Сейлор-воинами, — однажды сказал он Мудрецу. — Он воюет со страхом показаться слабым.

Вайзман отмахнулся.

— Это пройдёт после первой серьёзной победы.

Моргомир только посмотрел на него. Победы не случилось. Рубиус вступил в открытое столкновение, когда мог отступить. Продолжил бой после того, как его план окончательно развалился. Отказался признать поражение даже тогда, когда спасение ещё оставалось возможным. А затем его собственная ярость поглотила всё вокруг. Палантир показывал последние минуты боя. Пламя. Разрывающуюся тёмную энергию. Лицо Рубиуса, ещё пытавшегося что-то доказать людям, которые уже не слушали. Вайзман отвернулся раньше конца. Моргомир — нет.

Он смотрел, пока изображение не исчезло полностью. Потом некоторое время молчал.

— Жаль, — наконец сказал он.

Вайзман резко повернулся.

— Вы всё-таки сожалеете?

— Конечно.

В голосе Моргомира прозвучала усталость.

— Из него мог выйти неплохой командир, проживи он ещё лет пятьдесят и научись отличать храбрость от желания выглядеть храбрым.

— Он был верен нам до конца.

— Да.

Назгул задумчиво посмотрел на погасший палантир.

— И погиб, доказывая верность самому себе.

Вайзман сжал ладони.

— Вы не хотите почтить его память?

Моргомир посмотрел на него почти с недоумением.

— Память Рубиуса не убьёт Сейлор Мун. Не вернёт сестёр. Не восстановит наши позиции. Оставь мёртвых мёртвым, Вайзман. Живые и без того доставляют нам достаточно неприятностей.

****

А живые действительно продолжали наступать. Сейлор-воины прошлого нашли дорогу в будущее. Когда палантир впервые показал их среди развалин Хрустального Токио, Моргомир невольно приблизился. Он хотел увидеть их лица

Усаги смотрела на город, который однажды должен был стать её царством, и впервые видела не величественную мечту, а её разрушенный итог. Изломанные башни лежали на улицах подобно костям огромных животных. Чёрные кристаллические образования проросли сквозь мостовые и здания. Там, где когда-то сияли площади вечного города, стояла мёртвая тишина. И над всем этим по-прежнему возвышался дворец. Последний остров света. Внутри него, в хрустальном коконе находилась Новая Королева Серенити.

Собственное будущее Усаги. Её лицо изменилось, когда она увидела королеву. В нём смешались ужас, изумление, сострадание и то особенное неверие, которое испытывает человек, неожиданно увидевший себя на собственном смертном ложе.

Моргомир наблюдал с мрачным удовлетворением.

— Вот ты и увидела свою сказку до конца.

Вайзман, стоявший рядом, посмотрел на него.

— Что вы имеете в виду?

Моргомир указал на разрушенный город.

— Они всегда говорят о будущем так, будто достаточно победить последнего врага — и история остановится. Наступит мир. Все будут счастливы. Никто больше не придёт.

Его рука переместилась к кристаллическому кокону.

— А потом будущее приходит.

Он тихо усмехнулся.

— И обнаруживает, что тоже умеет страдать.

Но даже увиденное не сломило воительниц. Они продолжили сражаться. Одну операцию Чёрной Луны за другой приходилось сворачивать. Изумруд всё чаще возвращалась раздражённой. Вайзман начинал терять терпение. Даже Сапфир, прежде предпочитавший молчаливо выполнять свою работу, теперь задавал вопросы, на которые Мудрец отвечал всё менее охотно.

Хуже всего было с Алмазом. Принц по-прежнему повиновался. По-прежнему командовал. По-прежнему говорил о победе. Но Моргомир замечал в нём всё больше тех самых признаков, которых опасался. Серенити становилась для него слишком личной темой. Более того узнав в Усаги будущую Серенити Алмаз захватил ее и попытался изнасиловать. На счастье Сейлор Мун, её спас Такседо Маск которому Изумруд учтиво указала дорогу к его логову, где он удерживал Усаги.

Изумруд все видела. И ненавидела.

Она могла сколько угодно говорить о преступлениях Белой Луны, о мести Немезиды и несправедливости изгнания, но каждый раз, когда звучало имя Серенити, под всей её политической риторикой Моргомир слышал один гораздо более простой вопрос:

*Почему он смотрит на неё, а не на меня?*

Ревность была полезна. До тех пор, пока человек управлял ею. Изумруд постепенно переставала. Казалось, партия вновь начинает идти по уже знакомому пути. Несколько маленьких поражений. Потом ещё одно. Потом ещё. Свет медленно поднимал голову.

Затем Изумруд сама явилась к Мудрецу и попросила даровать ей силу чтобы уничтожить и Усаги и Серенити. Мудрец превратил её в монстра. К сожалению, Серебряный кристалл не смог очистить Изумруд. Слишком сильны в ней были ярость и безумие отвергнутой женщины. Так королевский дом клана Черной Луны лишился одного из наследников.

И именно тогда произошло то, чего никто не ожидал.

****

Вайзман явился без приглашения.

Моргомир находился в старой обсерватории, расположенной далеко от основных покоев дворца. Здесь огромные окна выходили прямо в чёрное небо Немезиды. Земля казалась крохотной голубой искрой на расстоянии, хотя где-то там сейчас решалась судьба их войны.

Моргомир почувствовал появление Призрака Смерти ещё прежде, чем услышал голос.

— Господин.

Что-то в интонации заставило Назгула обернуться.

Вайзман был доволен. Впервые за последние недели.

— Полагаю, на этот раз ты пришёл не сообщать мне о новом раскаянии, — произнёс Моргомир.

— Нет. Изумруд погибла. Я пытался с её помощью пробиться в Хрустальный дворец. Можете быть довольны, Изумруд пала не справившись с собственной тьмой.

— Ты пока меня не удивил.

Палантир между руками Вайзмана вспыхнул.

— Мы поймали Маленькую Леди Усаги.

Моргомир застыл. Лишь изумрудные глаза под капюшоном стали чуть ярче.

— Живой?

— Разумеется. Я решил не предпринимать ничего до разговора с вами.

— Хорошо.

Назгул подошёл ближе.

— Покажи её.

Поверхность палантира помутнела. Чернота внутри начала медленно отступать, и перед ними возникло небольшое помещение. На полу, у дальней стены, сидела девочка. Розовые волосы растрепались. Колени были прижаты к груди, руки крепко обхватили ноги, словно это оставалось последней защитой от окружающего мира. Лицо опухло от слёз. Совсем маленькая. Совсем одинокая. Совсем не похожая на наследницу величайшей силы этого мира.

Моргомир смотрел на неё значительно дольше, чем Вайзман ожидал.

— Я уже начал изучать её разум, — сказал Мудрец. — Не глубоко. Лишь настолько, чтобы определить наиболее уязвимые области. Она сопротивляется гораздо меньше, чем можно было предположить.

— Потому что ребёнок?

— Нет.

Вайзман чуть приблизил изображение.

— Потому что она уже сломлена наполовину.

Моргомир медленно повернул голову.

— Объясни.

Мудрец явно ждал этого вопроса.

— У нее сильное чувство вины. Она как-то причастна к исчезновению Серебряного Кристалла, но я пока не смог пробиться в это воспоминание. Она ненавидит себя за то что из за нее её мать сейчас при смерти и жалеет себя одновременно. Она считает, что её не любят.

Моргомир снова посмотрел на девочку.

— Кто?

— Почти все, кого она любит сама.

Это заинтересовало Назгула гораздо сильнее.

Вайзман продолжил:

— Отношения с Серенити сложнее, чем выглядят со стороны. Королева любит дочь, здесь я не вижу сомнений. Но она воспитывала её как наследницу. Требовала дисциплины. Заставляла учиться. Иногда была холоднее, чем ребёнку хотелось бы. Взрослый понимает разницу между строгостью и отсутствием любви. Ребёнок — далеко не всегда.

Моргомир не отрывал глаз от палантира.

— Продолжай.

— Чибиуса сравнивает себя с родителями. С матерью. С отцом. Со всеми Сейлор-воинами. В её семье каждый является кем-то великим, а она сама не может даже нормально пользоваться собственной силой. Она чувствует себя ошибкой среди легенд.

Что-то в самой формулировке заставило Моргомира чуть наклонить голову.

— Ошибкой среди легенд…

— Да.

— Хорошо сказано.

Вайзман посмотрел на него настороженно.

— Вы говорите так, будто вас это радует.

— Меня радуют слабости врага. Не вижу в этом ничего необычного.

Моргомир медленно подошёл ближе. На щеках Чибиусы всё ещё блестели слёзы.

— А прошлое?

— Там не лучше. Усаги защищает её, но они постоянно ссорятся. Чибиуса ревнует её к Мамору. Иногда, думаю, даже сама не понимает, какого рода эта ревность. Она хочет отцовского тепла будущего Эндимиона и одновременно видит перед собой молодого Мамору, который принадлежит Усаги. В результате ей постоянно кажется, что кто-то другой получает любовь, предназначенную ей.

Моргомир долго молчал. Вайзман впервые почувствовал, что его господин уже не просто слушает доклад. Он что-то строит.

— Я ожидал другого приказа, — осторожно сказал Мудрец.

— Какого?

— Убить её.

Моргомир посмотрел на него.

— Как расточительно.

— Это дочь Серенити.

— Именно.

— Наследница Серебряного Тысячелетия.

— Именно.

— Она уже один раз разрушила наши планы, украв Кристалл и открыв путь в прошлое.

— И снова — именно.

Вайзман замолчал.

— Вы хотите объяснить?

Моргомир вновь обратился к изображению.

— Ты смотришь на неё и видишь маленького врага.

— А вы?

Назгул чуть приблизил лицо к палантиру.

— Дверь.

— Куда?

На этот раз Моргомир действительно улыбнулся. В глубине капюшона этого невозможно было увидеть, но Вайзман почувствовал изменение в его голосе.

— В сердце Серенити.

Он медленно прошёл вдоль окна.

— Королеве можно разрушить город. Она будет сражаться. Можно перебить армию — она попытается создать новую. Можно лишить её дворца — она уйдёт в изгнание и станет собирать сторонников.

Моргомир остановился.

— Но представь, что однажды она видит собственную дочь по другую сторону поля боя.

Вайзман посмотрел на Чибиусу уже внимательнее.

— Вы думаете, этого будет достаточно, чтобы сломить её?

— Нет.

Ответ прозвучал неожиданно.

— Одного этого недостаточно. Но война перестанет быть для Серенити войной за государство. Моргомир повернулся.

— Она станет войной за ребёнка.

Наступила короткая тишина.

— А люди, Вайзман, совершают самые прекрасные ошибки именно тогда, когда думают, что спасают тех, кого любят.

Мудрец медленно кивнул.

— Тогда я заставлю девочку возненавидеть мать.

— Нет.

Резкость ответа заставила Вайзмана удивиться.

— Почему?

— Потому что ты снова пытаешься сломать дверь тараном.

Моргомир подошёл к палантиру.

— Если ты скажешь ей: «Серенити никогда тебя не любила», что произойдёт?

— Она поверит, если воздействие будет достаточно сильным.

— На несколько часов. Возможно, дней. А потом вспомнит, как мать держала её на руках. Как улыбалась. Как утешала после кошмара. Как делала сотню бессмысленных мелочей, которые дети запоминают лучше великих речей.

Он посмотрел на Вайзмана.

— И твоя ложь столкнётся с памятью.

— Тогда что вы предлагаете?

Моргомир некоторое время разглядывал Чибиусу.

— Не лги.

Вайзман даже тихо рассмеялся.

— Простите?

— Я серьёзно.

— Вы предлагаете мне обратить дочь Серенити на нашу сторону правдой?

— Самая опасная ложь почти всегда состоит из правдивых частей.

Теперь уже Вайзман слушал внимательно.

— Серенити действительно была строга?

— Да.

— Покажи ей это. Не объясняй почему. Усаги действительно кричала на неё?

— Неоднократно.

— Покажи только крик. Мамору действительно иногда выбирал Усаги, когда Чибиуса хотела его внимания?

— Да.

— Покажи это.

Палантир начал менять изображения, словно отвечая словам Моргомира. Серенити строгим голосом отчитывала дочь. Усаги раздражённо спорила с Чибиусой. Мамору обнимал Усаги. Ничего необычного. Обычная семейная жизнь. Но вырванная из всего остального она внезапно начинала выглядеть иначе. Вайзман понял.

— Мы не будем создавать воспоминания.

— Нет.

— Мы изменим значение уже существующих.

Моргомир удовлетворённо повернул голову.

— Теперь ты думаешь.

Мудрец ещё несколько секунд наблюдал изображения.

— Но одних картин недостаточно.

— Конечно.

— Что я должен ей говорить?

Моргомир задумался.

— Не утверждай. Спрашивай.

— О чём?

— О том, почему мать никогда не была ею довольна. Почему Усаги раздражалась на неё. Почему Мамору отдавал внимание другой. Почему взрослые постоянно решали за неё. Почему никто не пришёл сейчас.

Вайзман медленно улыбнулся.

— И позволить ей отвечать самой.

— Именно.

— Даже если ответ будет неправильным.

— Особенно если он будет неправильным.

Моргомир подошёл к окну.

— Человек защищает чужую ложь значительно слабее, чем собственный вывод. Заставь её произнести нужные слова самой — и потом она начнёт защищать их от любого, кто попытается вернуть ей правду.

Вайзман задумчиво посмотрел на ребёнка.

— А потом?

— Потом мы дадим ей то, чего, как ей кажется, она никогда не получала.

— Любовь?

Моргомир тихо усмехнулся.

— Нет.

Он повернулся.

— Значимость.

Вайзман ничего не сказал.

— Любовь она получала всю жизнь, — продолжил Назгул. — Просто перестала её замечать. А вот значимости ей всегда не хватало. Она маленькая. Её защищают. Ей приказывают ждать. Её отправляют прочь из опасных мест. Все вокруг сильнее, старше, мудрее.

Моргомир медленно поднял руку.

— Скажи ей, что проблема никогда не была в её слабости.

— А в чём?

— В страхе остальных перед её силой.

Вайзман понял почти сразу.

Моргомир продолжал:

— Скажи, что Серенити держала её ребёнком именно потому, что боялась увидеть взрослой. Что Усаги издевалась над ней, потому что чувствовала соперницу. Что остальные не давали ей раскрыть силу.

— Она поверит?

— Она захочет поверить.

Назгул повернулся к нему.

— А это гораздо важнее.

Вайзман вновь посмотрел на девочку.

— И затем дать ей Чёрный Кристалл.

— Да.

— Такой объём энергии может уничтожить её.

Моргомир едва заметно пожал плечами.

— Тогда спор о её будущем потеряет актуальность.

Мудрец тихо рассмеялся.

— Иногда мне кажется, что за все эти годы я так и не привык к вам.

— Надеюсь, не привыкнешь.

Однако спустя несколько мгновений Вайзман снова стал серьёзен.

— Предположим, она выдержит. Кем вы хотите её сделать?

Вот теперь Моргомир задумался значительно дольше. Он смотрел на маленькую девочку, прижавшую колени к груди. Дочь Серенити. Дочь Эндимиона. Наследницу Серебряного Кристалла. Ребёнка, родившегося в будущем, которого уже почти не существовало. А затем в памяти всплыло другое лицо.

Алмаз. Его слишком долгий взгляд на Серенити. Растущее недоверие к Вайзману. Страх перед самим Моргомиром. Гордость человека, который начинал подозревать, что является фигурой на чужой доске.

Тень под капюшоном Назгула дрогнула.

— Взрослой.

Вайзман удивлённо повернул голову.

— Что?

— Она больше всего ненавидит то, что её считают ребёнком.

Моргомир указал на Чибиусу.

— Значит, исполним её желание.

Он говорил теперь медленно, словно уже видел результат.

— Дадим ей тело взрослой женщины. Красоту, которую невозможно не заметить. Силу, перед которой взрослым придётся отступать. Пусть впервые войдёт в зал — и никто не посмеет сказать ей, чтобы она шла играть, пока старшие решают важные дела.

Вайзман слушал всё внимательнее.

— Вы хотите превратить дочь Серенити в оружие против собственной семьи.

Моргомир посмотрел на него.

— Нет.

Зелёные глаза вспыхнули ярче.

— Я хочу, чтобы она сама попросила дать ей оружие.

Эта разница заставила Мудреца замолчать.

Несколько секунд слышно было только слабое гудение Чёрного Кристалла в стенах.

— И какое место она займёт после этого? — спросил он наконец. — Мы не можем просто создать столь сильное существо и позволить ему существовать без роли.

Моргомир неожиданно рассмеялся. Тихо. Почти весело.

— Что?

— Ничего. Просто судьба иногда обладает удивительным чувством юмора.

— Я не понимаю.

Моргомир посмотрел на изображение Чибиусы.

— Мы потратили столько лет на Алмаза. Воспитывали его ненависть. Укрепляли амбиции. Дали армию. Показали ему корону. Сделали всё, чтобы однажды он стал идеальным врагом Серенити.

Он перевёл взгляд на Вайзмана.

— И именно теперь он начинает влюбляться в неё.

Мудрец помрачнел.

— Я наблюдаю за ним, как вы приказали. Пока он не совершил ничего, что можно было бы назвать предательством.

— Знаю.

— Он по-прежнему выполняет приказы.

— Знаю.

— Тогда зачем—

Моргомир поднял руку.

— Я не собираюсь убивать Алмаза сегодня.

Вайзман замолчал.

— Пусть правит. Пусть сражается. Пусть думает, что контролирует свою судьбу. Пока его желания совпадают с нашими, мне безразлично, что он думает обо мне.

Назгул повернулся к палантиру.

— Но хороший игрок не ждёт, пока единственная важная фигура сорвётся с доски.

Вайзман медленно перевёл взгляд на Чибиусу. И понял.

— Вы хотите подготовить замену…

Моргомир не ответил.

— Алмазу.

Тишина стала холоднее.

— Не торопись с выводами, Вайзман.

— Но именно это вы имеете в виду.

Моргомир медленно подошёл ближе.

— Я имею в виду, что больше никогда не позволю целой войне зависеть от верности одного смертного.

Он указал на палантир.

— Если Алмаз останется с нами, у Чёрной Луны появится ещё одна прекрасная фигура.

Зелёный свет скользнул по изображению девочки.

— Если же любовь окажется сильнее его амбиций…

Моргомир умолк. Вайзман договорил за него:

— Тогда дочь Серенити заменит человека, который предал нас ради Серенити.

Назгул тихо рассмеялся.

— Скажи, разве в этом нет некоторой красоты?

Вайзман долго смотрел на него.

— Есть.

Пауза.

— Чудовищная.

— Другой мне и не требуется.

Мудрец вновь обратился к палантиру.

— Как вы хотите назвать её новую личность?

— Пока никак.

— Ей потребуется новое имя.

— Имя появится позже.

Моргомир неожиданно посерьёзнел.

— И ещё кое-что.

— Да?

— Не уничтожай Чибиусу.

Вайзман повернулся.

— Но если мы хотим создать новую личность—

— Мне не нужна новая личность.

В голосе Назгула появилась сталь.

— Пустая кукла бесполезна. Она не ревнует. Не страдает. Не вспоминает. Не хочет доказать, что все ошибались.

Он приблизился к палантиру.

— Мне нужна именно она.

Маленькая Чибиуса подняла заплаканное лицо.

— Та же девочка. С той же памятью. С той же любовью к матери. С той же привязанностью к Усаги и Мамору.

Вайзман нахмурился.

— Но тогда всё это может вернуть её обратно.

— Именно поэтому всё это и должно остаться.

Моргомир повернулся.

— Ненависть к человеку, которого никогда не любил, проста. А вот ненависть к тому, кого продолжаешь любить…

Он чуть наклонил голову.

— Такое чувство значительно глубже.

Вайзман понял.

— Вы хотите, чтобы любовь причиняла ей боль.

— Я хочу, чтобы каждый хороший момент её прошлого становился обвинением.

Моргомир вновь посмотрел на девочку.

— Чтобы она вспоминала объятия матери и спрашивала себя, почему их было недостаточно. Вспоминала Мамору и думала, почему он выбирал Усаги. Вспоминала друзей и спрашивала, почему они позволяли ей чувствовать себя маленькой.

Он помолчал.

— Не отнимай у неё любовь, Вайзман.

Зелёные глаза стали ярче.

— Отрави её.

Мудрец склонил голову.

— Теперь я понимаю.

Он уже собирался раствориться в тени, когда Моргомир снова заговорил:

— И не спеши.

Вайзман остановился.

— Сколько времени мне дать?

— Столько, сколько понадобится.

— Каждая минута увеличивает вероятность спасательной операции.

— Пусть.

Мудрец явно удивился.

Моргомир положил металлическую ладонь на собственную грудь.

— Мы слишком часто пытаемся ломать людей так, как ломают кость. Болью. Страхом. Ударом.

Он медленно сжал пальцы.

— Но сердце устроено иначе.

Вайзман ждал.

— Его нельзя просто сломать. Нужно заставить человека убедиться, что оно разбилось само.

Мудрец склонился ниже.

— Я заставлю её поверить.

— Нет.

Моргомир поднял взгляд.

— Сделай так, чтобы она захотела поверить.

Эти слова заставили Вайзмана замереть. Потом он медленно кивнул.

— Хорошо.

Тёмный туман начал сгущаться вокруг его фигуры. Но прежде чем Призрак Смерти исчез, Моргомир добавил:

— И будь с ней ласков.

Вайзман едва не нарушил телепортацию.

— Ласков?

— Ты плохо слышишь сегодня?

— Нет, господин. Просто… этого приказа я не ожидал.

Моргомир снова посмотрел на палантир. Чибиуса плакала. Совсем одна.

— Эта девочка уже уверена, что мир её отверг.

Его голос сделался неожиданно мягким. Почти отеческим.

— Если ты придёшь к ней как ещё одно чудовище, она будет бороться. Потому что чудовище легко ненавидеть.

Моргомир чуть повернул голову.

— Поэтому не будь чудовищем.

Пауза.

— Стань первым, кто её понимает.

Вайзман молчал.

— Вы хотите, чтобы она доверяла мне.

— Нет.

Под капюшоном Моргомира словно возникла улыбка.

— Я хочу, чтобы она однажды сама решила, что только ты никогда её не обманывал.

Теперь Вайзман действительно понял. Он поклонился.

— Я займусь этим.

Тьма поглотила его. Моргомир остался один. Некоторое время он неподвижно стоял перед экраном. Потом снова вызвал изображение пленницы. Чибиуса всё ещё сидела возле стены. Возможно, устала плакать. Теперь она просто смотрела в пол.

Чибиуса будет другой. Она не станет служить ради мужчины. Не ради Моргомира. Не ради Вайзмана. Даже не ради Чёрной Луны. Она будет служить ради себя. Ради той маленькой девочки, которую никто не воспринимал всерьёз. Ради каждого раза, когда ей говорили: «Ты ещё ребёнок». Ради каждого взрослого, который решал за неё. Ради каждого взгляда сверху вниз. Моргомир медленно приблизил руку к экрану. Его металлические пальцы остановились возле изображения лица.

— Бедное дитя…

Слова прозвучали почти нежно. Если бы кто-нибудь услышал их со стороны, мог бы даже принять это за сострадание. Но сострадания там не было. Только страшное понимание.

— Ты столько времени хотела, чтобы они наконец увидели тебя.

Чибиуса подняла голову. Разумеется, она не могла его услышать. Но Моргомир продолжил:

— Они увидят.

Изумрудные глаза вспыхнули ярче.

— Когда Вайзман закончит, они уже не смогут смотреть ни на кого другого.

Он погасил экран. Обсерватория вновь погрузилась в темноту. Где-то далеко Алмаз продолжал мечтать о Серенити. Сапфир начинал подозревать, что война давно перестала принадлежать его семье. Вайзман отправился ломать сердце ребёнка. Свет всё ещё побеждал в маленьких сражениях. И всё же впервые за долгое время Моргомир чувствовал не раздражение. Предвкушение. История снова дала ему фигуру, которую никто не счёл бы опасной. Маленькую девочку. Обиженную. Испуганную. Жаждущую доказать, что она чего-то стоит. Моргомир повернулся к далёкой Земле.

И негромко произнёс:

— Что ж, Алмаз…

Тень вокруг него стала гуще.

— Похоже, судьба сама позаботилась о твоей замене.

****

Очень скоро Моргомир понял, что Вайзман не справляется.

Не потому, что Призрак Смерти оказался слаб. Напротив: там, где требовалось подавить сопротивление, заставить человека усомниться в собственном рассудке или превратить страх в безусловное повиновение, ему почти не было равных. Он умел вторгаться в память, разрывать её на части, смешивать настоящее с вымыслом, заставлять жертву вновь и вновь переживать самые мучительные мгновения жизни, пока между настоящим воспоминанием и навязанным образом не стиралась всякая граница. Для Вайзмана человеческий разум был крепостью, которую следовало окружить, проломить стены и войти внутрь по обломкам.

Но Чибиуса оказалась не крепостью. Она была ребёнком. И, что гораздо важнее, Моргомиру не требовалось её уничтожать. В этом Вайзман и не понимал задачи.

Он привык ломать людей, но совершенно не умел их воспитывать. Не умел медленно перестраивать чужое мировоззрение так, чтобы новые убеждения казались человеку результатом собственных размышлений. Не умел ждать, пока доверие прорастёт само. Не умел вкладывать мысль настолько осторожно, чтобы жертва однажды повторила её собственными словами и даже не вспомнила, откуда услышала впервые.

После нескольких попыток Моргомир увидел результат. Вайзман показывал девочке искажённые картины. Холодную Серенити. Усаги, будто бы смеющуюся над ней. Мамору, отворачивающегося в самый нужный момент. Он пытался заставить Чибиусу признать, что её никогда не любили, и всякий раз получал прямо противоположное.

Ребёнок плакал. Кричал. Закрывал уши руками. Но чем сильнее давил Призрак Смерти, тем отчаяннее Чибиуса повторяла:

— Мама меня любит! Это неправда! Она меня любит!

И Моргомир, наблюдая за этим через экран, наконец потерял терпение.

— Довольно.

Вайзман обернулся.

— Она почти готова.

— Нет. Ты почти готов окончательно убедить её в том, что мы чудовища.

В голосе Моргомира не было ярости. Только раздражённая усталость учителя, вынужденного объяснять очевидное ученику, слишком уверившемуся в собственном мастерстве.

— Я выполняю ваш приказ, — холодно отозвался Вайзман. — Вы сами велели использовать её страх перед отвержением.

— Использовать. Не орать ей в разум, что родная мать никогда её не любила.

Экран между ними показывал Чибиусу, свернувшуюся на кровати после очередного сеанса. Моргомир указал на неё.

— Посмотри. Она пришла к тебе сломленной, одинокой, виноватой. Тебе оставалось лишь позволить ей самой заговорить о своих сомнениях. А ты немедленно попытался отнять единственную вещь, за которую она ещё держалась. Любовь Серенити.

— Но ведь наша цель состоит в том, чтобы разрушить эту связь.

— Нет, Вайзман.

Моргомир приблизился к нему.

— Наша цель состоит в том, чтобы **использовать** эту связь.

Призрак Смерти молчал.

— Если ты вырвешь любовь из её сердца, — продолжил Моргомир, — останется пустая кукла. Напуганная, ненавидящая всех подряд, способная предать нас при первой же возможности. Мне не нужна пустота. Мне нужна сама Чибиуса. Та же девочка, которая любит мать, скучает по Мамору и цепляется за Усаги.

Изумрудные глаза под капюшоном сузились.

— Только однажды она должна решить, что все эти люди любили её недостаточно.

Вайзман долго смотрел на него.

— Вы хотите, чтобы она возненавидела их и при этом продолжала любить?

— Теперь начинаешь понимать.

— Это противоречие.

— Человеческое сердце почти целиком состоит из противоречий.

Моргомир отвернулся.

— Оставь девочку мне.

— Вы собираетесь заниматься ею лично?

— Да.

Вайзман посмотрел на высокую чёрную фигуру.

— В таком виде?

Моргомир остановился. После короткого молчания раздался тихий смешок.

— Наконец-то разумный вопрос.

****

Покои, выделенные Чибиусе, были почти оскорбительно роскошны. Любой другой человек, впервые увидев их, мог бы решить, что перед ним спальня маленькой принцессы, а не помещение для пленницы.

Высокие окна занимали почти целую стену и открывали бездонный вид на космос. За ними не было ни города, ни деревьев, ни огней человеческих домов — лишь густая чернота, рассыпанная звёздами, и далёкая Земля, казавшаяся отсюда маленьким голубым драгоценным камнем.

Стены мерцали тёмным хрусталём. В его глубинах временами пробегали слабые переливы, похожие на молнии в далёкой грозе. Лампы под потолком давали мягкий серебристый свет, а на полу лежал густой ковёр, в котором почти утопали ноги. Огромная кровать была застелена тяжёлым покрывалом и окружена десятками подушек. Всё здесь было мягким. Красивым. Тихим.

И всё равно это была клетка.

Чибиуса сидела в самом центре огромной кровати, обняв руками колени. Она чувствовала себя особенно маленькой среди этой чужой роскоши. Слишком большие комнаты. Слишком высокие окна. Слишком глубокая тишина.

После Вайзмана она почти перестала плакать — не потому, что стало легче, а потому, что больше не оставалось сил. Ей хотелось домой. Хотелось увидеть Усаги. Даже услышать, как та раздражённо кричит на неё.

Хотелось Мамору — его спокойного голоса, тёплых рук, той простой уверенности, что рядом с ним ничего страшного не случится. И больше всего хотелось маму. Настоящую маму. Не ту холодную женщину из видений Вайзмана.

Чибиуса уткнулась лицом в колени.

— Это неправда, — прошептала она. — Мама меня любит.

Но почему-то после этих слов в памяти всплыло другое. Большой тронный зал. Серенити разговаривает с советниками. Чибиуса ждёт у двери. «Не сейчас, милая». Всего два слова. Обычные. Мама действительно была занята. Но теперь они почему-то звучали иначе. Чибиуса сердито мотнула головой. Нет. Она не станет думать так. Именно этого они хотят. Она прижала колени ещё сильнее.

За дверью в этот момент стоял Моргомир. Он чувствовал её страх почти так же ясно, как человек ощущает холод. Но под страхом находилось нечто более ценное. Обида. Очень маленькая. Почти стыдливая.

Чибиуса сама считала её неправильной и каждый раз пыталась немедленно подавить. Именно поэтому она была особенно полезна. Моргомир посмотрел на собственные руки. Железные перчатки. Чёрный плащ. Бездна вместо лица. Два мертвенно-зелёных глаза. Такой облик прекрасно подходил существу, которое должно было заставить армии разбегаться ещё до начала сражения.

Но сегодня ему не требовался страх.

Страх закрывает двери. Ему нужно было, чтобы Чибиуса сама их открыла. Тени вокруг фигуры Моргомира начали медленно двигаться. Чёрный плащ словно растворился в дыме. Высокое тело стало ниже и тоньше. Металл на руках исчез, уступив место бледным изящным пальцам. Линия плеч смягчилась. Вместо тьмы под капюшоном появились человеческие черты.

Он особенно тщательно работал над лицом. Слишком похожее на Серенити вызвало бы подозрение. Слишком чужое не вызвало бы нужного отклика. Поэтому Моргомир оставил лишь намёк. Высокие скулы. Большие светлые глаза. Длинные серебристые волосы с едва заметным золотистым оттенком. Спокойное выражение лица. Нечто знакомое, чего нельзя было определить словами. Образ женщины, рядом с которой ребёнку подсознательно хотелось чувствовать себя в безопасности.

Только после этого Моргомир открыл дверь. Чибиуса резко подняла голову. Она сразу отодвинулась к изголовью и прижалась спиной к подушкам. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Девочка явно ожидала увидеть Вайзмана. Когда этого не произошло, страх в её глазах сменился растерянностью.

Перед ней стояла молодая женщина.

Высокая, но не пугающе. В длинном тёмном платье без каких-либо знаков Чёрной Луны. Серебристые волосы свободно лежали на плечах, а лицо казалось настолько спокойным, что Чибиуса сама не понимала, почему продолжает смотреть.

Что-то было знакомое. Чибиуса нахмурилась. Женщина не приблизилась.

— Я могу войти?

Чибиуса моргнула.

— Вы уже вошли.

На лице незнакомки появилась чуть виноватая улыбка.

— Справедливо. Тогда, наверное, правильнее будет спросить: можно мне остаться?

Это окончательно сбило Чибиусу с толку. Никто здесь не спрашивал её разрешения.

— Кто вы?

— Сейчас это не очень важно.

— Вы из Клана Чёрной Луны?

Незнакомка не стала спешить с ответом.

— Я нахожусь здесь вместе с ними.

Чибиуса сразу напряглась.

— Значит, вы враг.

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

Женщина чуть улыбнулась.

— Я ещё ничего тебе не сделала. Давай хотя бы позволим тебе решить самой.

Чибиуса смотрела подозрительно.

— Я всё равно ничего вам не расскажу.

— Хорошо.

Этот ответ удивил ещё сильнее.

— Что хорошо?

— Не хочешь рассказывать — не рассказывай.

Женщина спокойно подошла к креслу возле окна и села. Не рядом. Не пытаясь прикоснуться. Просто устроилась и посмотрела на Землю. Тишина затянулась. Чибиуса ждала вопроса. Потом угрозы. Потом попытки снова залезть ей в голову. Ничего не происходило. Наконец она сама не выдержала.

— Тот страшный человек опять придёт?

Женщина повернулась.

— Мудрец?

Чибиуса едва заметно вздрогнула при имени.

— Я не хочу его видеть.

— Тогда не увидишь.

Девочка нахмурилась.

— Вы можете ему приказать?

— Могу его попросить.

— Почему вы это делаете?

— Потому что он повёл себя с тобой отвратительно.

Чибиуса раскрыла рот. Ответ оказался настолько неожиданным, что на несколько секунд она забыла о страхе.

— Но он же ваш союзник.

— Это не делает его автоматически правым.

Женщина немного помолчала.

— Вайзман привык считать, что если человеку сделать больно, тот обязательно станет слабее. Он очень старый и очень упрямый. Иногда старики начинают путать опыт с непогрешимостью.

Чибиуса неожиданно фыркнула. И тут же сама удивилась этому. Незнакомка словно ничего не заметила.

— Он показывал тебе всякие вещи.

Улыбка исчезла. Чибиуса отвернулась.

— Они неправда.

— Некоторые.

Она мгновенно вскинула голову.

— Что?

— Некоторые были неправдой.

Чибиуса снова напряглась.

— А остальные?

Моргомир почувствовал тот самый момент. И не стал пользоваться им слишком резко.

— Остальные были настоящими воспоминаниями, которым он намеренно придал другое значение.

— Я не понимаю.

— Например, твоя мама когда-нибудь сердилась на тебя?

Чибиуса помолчала.

— Да.

— Значит, если показать только этот момент и убрать всё, что было до и после, можно создать впечатление, будто она всегда была сердита.

Девочка нахмурилась.

— Но это нечестно.

— Конечно.

— Тогда зачем он это делал?

— Потому что он плохо понимает людей.

Чибиуса подозрительно посмотрела на неё.

— А вы?

Женщина чуть склонила голову.

— Иногда мне кажется, что слишком хорошо.

Чибиуса не поняла смысла ответа. Но впервые немного расслабила плечи.

— А зачем вы пришли?

— Увидеть тебя.

— Зачем?

— Потому что ты одна.

— Я не одна.

— Хорошо.

— За мной придут!

Женщина спокойно кивнула.

— Возможно.

— Не возможно! Обязательно!

— Тогда обязательно.

Не было ни насмешки, ни спора. Это раздражало и одновременно успокаивало.

— Усаги придёт, — упрямо сказала Чибиуса. — И Мамору. И остальные.

— Ты очень им доверяешь.

— Конечно.

— Значит, тебе повезло.

Этот ответ Чибиуса явно не ожидала услышать от человека Чёрной Луны. Она немного помолчала.

— А вы их не ненавидите?

— Я их почти не знаю.

Моргомир позволил себе маленькую ложь.

— Как можно ненавидеть человека, которого не знаешь?

Чибиуса задумалась. Женщина поднялась с кресла.

— Можно я сяду рядом?

Девочка снова удивилась самому вопросу. После нескольких секунд сомнения кивнула. Моргомир сел на самый край кровати, оставив между ними достаточно места.

— Ты скучаешь по ним?

Чибиуса не ответила.

— Можешь не говорить.

— Да.

— По всем?

— Да.

Пауза.

— По Мамору больше.

Женщина улыбнулась.

— Он добрый?

— Очень.

Лицо Чибиусы впервые немного оживилось.

— Он всегда меня защищает. И слушает. Даже когда Усаги злится.

— А Усаги часто злится?

Девочка фыркнула.

— Всё время! Она вообще ужасная. Ленивая, плакса, всё время опаздывает, ест больше всех и постоянно кричит на меня.

— Звучит чудовищно.

Чибиуса не удержалась и улыбнулась.

— Она не чудовищная.

— Только что ты довольно убедительно это описала.

— Она просто… Усаги.

На мгновение в голосе появилось тепло. Моргомир заметил его. И ничего не сделал. Пока.

Они поговорили ещё немного об Усаги. О её глупых привычках. О том, как она иногда раздражает Чибиусу. О том, как всё равно всегда приходит на помощь. Моргомир позволил девочке самой защищать её. Это было необходимо. Доверие к человеку, который постоянно соглашается с твоей ненавистью, быстро становится подозрительным. Гораздо надёжнее тот, кому можно рассказать и хорошее, и плохое.

Лишь через некоторое время Моргомир произнёс:

— А мама?

Чибиуса сразу притихла. Едва заметно. Но достаточно.

— Что мама?

— По ней ты скучаешь?

— Конечно.

Ответ пришёл слишком быстро. Моргомир мягко кивнул.

— Она, наверное, очень занята.

Чибиуса посмотрела в окно.

— Всегда.

И сразу добавила:

— Она королева. Ей нужно управлять Землёй.

— Конечно.

— У неё много обязанностей.

— Представляю.

— И она не может постоянно заниматься только мной.

Моргомир слышал, как ребёнок убеждает уже не собеседницу. Себя.

— Наверное, тяжело делить маму с целым миром.

Чибиуса замолчала. Очень надолго. Незнакомка не торопила. Наконец девочка тихо произнесла:

— Иногда.

Моргомир лишь кивнул. Чибиуса посмотрела на него, будто ожидая осуждения. Его не было.

— Это эгоистично, да?

— Почему?

— Потому что она всем нужна.

— А тебе?

Чибиуса снова замолчала. Губы дрогнули.

— Мне тоже.

Моргомир почувствовал, как что-то внутри неё сдвигается. Совсем чуть-чуть. Первый камень.

— Значит, ты просто хотела иногда получить свою маму обратно от всего мира.

Глаза Чибиусы наполнились слезами. Она сердито вытерла их рукавом.

— Я не плачу.

— Конечно.

— И я не маленькая.

— Разумеется.

Моргомир сделал удивлённое лицо.

— Тогда прошу прощения. Получается, я разговариваю с весьма почтенной дамой.

Чибиуса посмотрела на него. А потом внезапно засмеялась. Сначала тихо. Потом уже не сдерживаясь. Это был первый настоящий смех после пленения. Моргомир тоже улыбнулся. И холодная часть его разума немедленно отметила: *Вот теперь.*

Вайзман пытался стать для неё кошмаром. Моргомир собирался стать тем человеком, появления которого она начнёт ждать. Когда смех утих, Чибиуса вытерла глаза.

— Вы странная.

— Мне это уже говорили.

— Кто?

Вопрос застал Моргомира чуть врасплох. В памяти на мгновение вспыхнуло море. Белые стены. Золотой солнечный свет Нуменора. Кто-то смеялся рядом. Так давно, что воспоминание почти не принадлежало ему. Чибиуса заметила перемену.

— Вы грустная.

Моргомир посмотрел на неё.

— Иногда.

— У вас есть мама?

На мгновение он действительно не знал, что ответить. Ложь была бы проще. Но почему-то Моргомир выбрал другое.

— Была.

— Она умерла?

— Очень давно.

— Вы её помните?

Перед глазами снова возникло море. Дом. Человеческая жизнь. Мир до Кольца.

— Иногда лучше, чем хотелось бы.

Чибиуса осторожно посмотрела на него.

— Вы скучаете?

Моргомир отвернулся к окну.

— Да.

Ответ вышел почти шёпотом. На этот раз никакой игры в нём не было. И именно это оказалось страшнее всего: короткое настоящее чувство сделало всю остальную ложь убедительнее. Чибиуса придвинулась чуть ближе.

— Я тоже.

Моргомир медленно поднял руку. Остановился.

— Можно?

Девочка посмотрела на его ладонь и кивнула. Пальцы осторожно коснулись розовых волос. И тут память ударила неожиданно. Чья-то рука на его голове. Тёплая. Человеческая. Голос из другого мира. Имя, которое уже невозможно было вспомнить. Нуменор. Дом. Мальчик, ещё не знавший ни Саурона, ни Колец, ни тысячелетий тьмы. Моргомир едва заметно замер.

— Что? — спросила Чибиуса.

Он заставил воспоминание исчезнуть.

— Ничего.

Пальцы продолжили медленно гладить её по волосам.

— Наверное, тяжело быть дочерью такой женщины, как Серенити.

Чибиуса нахмурилась.

— Почему?

— Потому что для всех остальных она Великая Королева.

Он говорил очень осторожно.

— Символ. Правительница. Почти богиня.

— Мама не богиня.

— Для тебя — конечно. Для тебя она мама.

Чибиуса опустила глаза.

— А остальные всегда хотят что-нибудь от неё.

— Да.

— Совет. Решение. Помощь. Спасение.

Моргомир помолчал.

— И получается, что тебе остаётся то время, которое не забрал весь остальной мир.

Чибиуса медленно подняла голову. Слова попали точно туда, куда требовалось. Но Моргомир немедленно отступил.

— Хотя, возможно, я ошибаюсь.

Это было важно. Он не должен был звучать как обвинитель. Чибиуса сама произнесла:

— Нет…

Моргомир молчал.

— Иногда именно так и было.

Ещё одна трещина.

— Но мама меня любит!

— Конечно любит.

Чибиуса снова посмотрела на него. Такого ответа она не ожидала.

— Вы правда так думаете?

— Разве есть причина сомневаться?

— Тогда почему…

Она осеклась. Моргомир не промолчал. Она нахмурилась.

— Вы опять не будете спрашивать?

— Если ты захочешь сказать — скажешь сама.

Чибиуса долго рассматривала покрывало. Потом тихо спросила:

— А можно любить человека и всё равно иногда делать ему больно?

Моргомир почувствовал почти физическое удовлетворение. Не он задал вопрос. Она. Сама.

— Конечно.

— Даже если очень любишь?

— Особенно если очень любишь.

Чибиуса подняла глаза. Моргомир продолжил уже гораздо мягче:

— Иногда самые болезненные раны оставляют не враги. От врага мы ожидаем удара. А от любимого человека — нет.

— Но мама никогда не хотела мне сделать больно.

— Я уверена.

— Она просто…

Чибиуса замолчала. Моргомир ждал.

— Просто иногда не замечала.

И вот оно! Первое убеждение. Не навязанное. Не вложенное палантиром. Произнесённое её собственным голосом. Моргомир склонил голову.

— Наверное.

— Например, когда она была занята и я приходила к ней… она говорила, что поговорит со мной потом. И я знала, что у неё важные дела.

— Конечно.

— Но потом иногда забывала.

Моргомир ничего не сказал. Чибиуса продолжала уже сама:

— Или когда я плохо училась. Она сердилась. Я знаю, что она хотела, чтобы я стала хорошей принцессой.

— Но?

Чибиуса закусила губу.

— Иногда мне хотелось, чтобы она сначала просто обняла меня.

Тишина. Моргомир позволил ей существовать. Потом тихо произнёс:

— Это не делает тебя плохой дочерью.

Чибиуса посмотрела на него.

— Правда? Даже если я иногда злилась на неё?

— Разве любовь запрещает злиться?

— Не знаю.

— Тогда подумай сама.

И снова никакого готового ответа. Чибиуса задумалась. Моргомир видел, как внутри ребёнка постепенно формируется новая мысль.

*Я имею право быть обиженной.*

Пока ещё невинная. Почти здоровая. Именно поэтому особенно опасная.

— Иногда родители причиняют боль, даже не понимая этого, — продолжил Моргомир спустя некоторое время. — Не потому, что не любят. Просто взрослые часто думают, что дети сами всё понимают.

— Я не ребёнок.

— Прошу прощения. Взрослая женщина.

Чибиуса снова улыбнулась.

— Вы издеваетесь.

— Совсем чуть-чуть.

Они говорили ещё долго. О Токио. О Мамору. О том, как Усаги смешно ест. О дворце будущего. О том, как все обращаются с Чибиусой как с принцессой, но почти никто не спрашивает, хочет ли она самой быть принцессой. Моргомир не направлял разговор слишком явно. Иногда сам менял тему, если чувствовал, что подошёл слишком близко к болезненной точке. Иногда спорил с Чибиусой. Иногда защищал Усаги. Один раз даже Серенити. Это было необходимо.

К моменту, когда Моргомир поднялся с кровати, девочка уже не сидела, сжавшись у изголовья.

Она устроилась среди подушек почти расслабленно.

— Вам уже нужно уходить?

Вопрос прозвучал раньше, чем она успела его обдумать.

Моргомир остановился.

— Пожалуй.

Чибиуса опустила взгляд.

— А вы ещё придёте?

Теперь он знал, что первый этап завершён.

— Если ты хочешь.

Чибиуса кивнула.

— Хочу.

Моргомир улыбнулся.

— Тогда обязательно.

Он подошёл к двери.

— Подождите!

Оборачиваясь, он уже догадался, что услышит.

— Как вас зовут?

Несколько секунд Моргомир молчал. Имя должно было быть простым. Не слишком чужим. Легко запоминающимся.

— Мира.

Чибиуса повторила:

— Мира…

Будто проверяя звучание.

— Мне нравится.

— Тогда мне повезло.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, маленькая леди.

Чибиуса тут же возмутилась:

— Я не маленькая!

Моргомир прижал палец к губам.

— Разумеется. Я никому не скажу.

И вышел. Дверь мягко закрылась. Несколько секунд в коридоре по-прежнему стояла прекрасная молодая женщина. Потом серебристые волосы начали рассыпаться тёмным дымом. Лицо исчезло. Тело вытянулось. Тяжёлый чёрный плащ снова лёг на плечи. Последними во тьме вспыхнули два изумрудных глаза.

Из соседней ниши выступил Вайзман. Он наблюдал за большей частью разговора через палантир.

— Она смеялась.

Моргомир повернул голову.

— Да.

В голосе Вайзмана слышалось настоящее недоумение.

— Вы почти не говорили о Чёрной Луне.

— Потому что сегодня мне не нужна была Чёрная Луна.

— Вы не сказали ей, что Серенити её не любит.

— Потому что это неправда.

Призрак Смерти долго смотрел на Моргомира.

— Но вы хотите обратить её против Серенити.

— Да.

— Тогда я действительно не понимаю вашей логики.

Моргомир медленно посмотрел на закрытую дверь.

— Вот поэтому я и забрал её у тебя.

Вайзман промолчал.

— Ты пытался убедить ребёнка, что мать её не любит. А Чибиуса знает, что любит. На каждую твою ложь у неё есть десятки воспоминаний.

Моргомир двинулся по коридору.

— Я не собираюсь бороться с этими воспоминаниями.

— Что вы с ними сделаете?

Моргомир остановился.

— Отравлю.

Вайзман замер.

— Пусть она помнит объятия матери. Но однажды спросит себя, почему их было так мало. Пусть помнит заботу Усаги — и задаётся вопросом, почему та одновременно так часто причиняла ей боль. Пусть любит Мамору — и вспоминает, сколько раз его внимание принадлежало не ей.

Он повернулся к Мудрецу.

— Я не отниму у неё любовь.

Изумрудные глаза вспыхнули.

— Я научу её использовать любовь как доказательство собственной обиды.

Вайзман некоторое время молчал.

— И сколько времени это займёт?

— Не знаю.

— Дни?

— Возможно.

— Недели?

— Возможно.

— За это время её могут найти.

— Тогда будем действовать быстрее.

Моргомир сделал ещё шаг.

— Но никогда — грубее.

Вайзман посмотрел на дверь.

— А сегодня что вы получили?

Назгул остановился. Внутри комнаты Чибиуса уже ложилась под одеяло. На её лице впервые за долгое время не было слёз.

— Ничего особенного.

— Она доверяет вам.

— Пока нет.

— Тогда что?

Моргомир тихо усмехнулся.

— Завтра она будет ждать моего прихода.

Он снова двинулся вперёд.

— Для первого вечера этого достаточно.

В ту ночь Чибиуса долго не могла уснуть. Она думала о маме. О Мамору. Об Усаги. Но впервые рядом с этими мыслями появилось другое имя. Мира. Странная женщина, которая не заставляла её ни в чём признаваться. Не говорила, что её семья плохая. Не требовала отказаться от прошлого. Она просто слушала. Чибиуса закрыла глаза.

*Она придёт завтра.*

Эта мысль почему-то успокаивала.

А Моргомир стоял у огромного окна и смотрел на Землю. Он прекрасно понимал, что пока не сделал почти ничего. Не посеял ненависти. Не изменил убеждений. Не заставил Чибиусу отвернуться от семьи. Он сделал нечто гораздо более важное. Создал место, куда она сможет принести собственную обиду. А дальше оставалось только слушать. Терпеливо. День за днём. Пока ребёнок однажды сам не начнёт рассказывать ему именно ту историю, которую Моргомир хотел услышать. И тогда тьма войдёт в её сердце не как захватчик. Она войдёт как человек, которому Чибиуса сама открыла дверь.

Глава 10 Тёмная Леди

Мира приходила каждый день.

Сначала Чибиуса ждала её с тревогой, которую старательно скрывала. При первом звуке открывающейся двери плечи девочки напрягались, а руки сами собой искали край одеяла, будто тонкая ткань могла защитить от всего, что скрывала Немезида. Однако Мира никогда не входила внезапно. Никогда не приносила с собой ни Вайзмана, ни солдат, ни допросов. Она появлялась примерно в одно и то же время, стучала, хотя прекрасно понимала всю бессмысленность этого жеста перед запертой дверью пленницы, и всякий раз спрашивала, можно ли войти.

Постепенно Чибиуса перестала вздрагивать. Потом перестала следить за каждым её движением. Ещё через несколько дней начала ждать. Мира приносила ей книги, однажды принесла сладости, которые каким-то образом оказались почти такими же, как на Земле, в другой раз долго сидела на полу возле кровати и слушала возмущённый рассказ о том, как Усаги однажды съела десерт, который Чибиуса специально оставила себе на вечер.

Она смеялась вместе с ней. Не над ней. Это оказалось важнее, чем могла бы понять сама Чибиуса.

Мира никогда не называла её глупой. Никогда не говорила, что она слишком маленькая, чтобы понимать происходящее. Если Чибиуса сердито заявляла, что Серенити поступила несправедливо, Мира не бросалась соглашаться, но и не поправляла её снисходительным тоном взрослого, который заранее знает правильный ответ. Она задавала вопросы.

А почему тебе показалось именно так? Что ты тогда почувствовала? Ты сказала маме об этом? А она поняла?

Иногда после таких разговоров Чибиуса защищала Серенити сама. Рассказывала, какая мама добрая. Как читала ей сказки. Как сидела рядом, когда Чибиуса болела. Как однажды отменила важную встречу только потому, что дочь слишком испугалась грозы.

Мира слушала всё. И соглашалась.

— Тогда она действительно тебя любит, — сказала она однажды.

Чибиуса посмотрела на неё почти с вызовом, словно ожидала очередного подвоха.

— Конечно любит.

— Я и не спорю.

Такое отсутствие сопротивления обезоруживало. И после небольшой паузы Чибиуса сама добавила:

— Просто иногда она ведёт себя так, будто я ей мешаю.

Мира задумчиво провела пальцем по краю чашки.

— Наверное, человеку особенно больно чувствовать себя помехой именно рядом с тем, кого он любит больше всех.

Чибиуса долго молчала…

Моргомир ни разу не пытался заставить ребёнка возненавидеть свою семью. Он делал нечто гораздо тоньше: давал ей право на каждую обиду, которую она прежде считала постыдной. Там, где Чибиуса говорила себе: *я плохая дочь, потому что злюсь на маму*, Мира отвечала: *ты просто была расстроена*. Там, где девочка убеждала себя: Усаги *сердится на меня потому, что я сама виновата*, Мира спокойно замечала, что взрослые тоже иногда бывают несправедливы.

И постепенно чувства, которые раньше Чибиуса немедленно загоняла обратно в глубину души, начали выходить наружу. Моргомир слушал их с терпением существа, для которого недели ничего не значили. Каждая история давала новую возможность. Каждый страх — новую дверь. Каждая маленькая детская обида — место, куда однажды можно будет вложить совершенно иной смысл.

И однажды он понял, что время пришло.

****

В тот вечер Земля особенно хорошо была видна из окон. Она медленно плыла среди чёрного пространства — голубая, белая, прекрасная и настолько далёкая, что Чибиусе казалось невозможным представить, будто там прямо сейчас продолжают жить люди.

Продолжают ужинать. Спорить. Смеяться. Искать её. Последняя мысль уже не приносила прежнего облегчения. Слишком много дней прошло. Чибиуса старалась не считать. В первые дни она была уверена, что Усаги придёт почти сразу. Потом — что завтра. Потом — через несколько дней. Теперь она просто повторяла себе, что они придут.

Когда-нибудь.

Она сидела на кровати, повернувшись спиной к Мире. Длинные розовые волосы были распущены. Мира медленно проводила по ним серебристой расчёской, осторожно разбирая спутанные пряди. Для Чибиусы этот ритуал стал почти привычным.

Когда-то так делала мама. И она не замечала, насколько сильно именно поэтому расслаблялась под прикосновениями Миры.

— А потом она сказала, что я опять всё испортила, — пробормотала Чибиуса.

Расчёска остановилась.

— Усаги?

— Да.

— Из-за чего?

— Я хотела помочь.

— Это я поняла. Что именно произошло?

Чибиуса сердито дёрнула край покрывала.

— Там был враг. Она сказала мне оставаться сзади, но я знала, что могу помочь. Я побежала за ними, а потом из-за меня им пришлось отвлекаться.

Мира продолжила расчёсывать волосы.

— Значит, Усаги испугалась за тебя.

— Все всегда за меня боятся!

В голосе девочки неожиданно прорвалось раздражение.

— Мама боится. Папа боится. Усаги боится. Мамору боится. Даже Луна иногда говорит мне не лезть туда, где опасно. Никто вообще не думает, что я могу что-нибудь сделать сама!

Мира не ответила сразу.

Именно молчание заставило Чибиусу обернуться.

— Что?

— Ничего.

— Ты опять так делаешь.

— Как?

— Молчишь, когда думаешь о чём-то.

На лице Миры появилась мягкая улыбка.

— Я думала о том, что тебе, должно быть, ужасно надоело постоянно доказывать, что ты не беспомощная.

Чибиуса отвернулась.

— Я не беспомощная.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь.

— Тогда расскажи мне.

И Чибиуса рассказала. Сначала сердито, почти торопясь. Как её не пускали на важные церемонии. Как взрослые не посвящали её в свои разговоры, словно она не могла понять простых вещей. Как Серенити однажды отправила её из зала именно тогда, когда Чибиуса очень хотела остаться и услышать разговор о государственном устройстве на Земле. Как учителя постоянно повторяли, что наследница должна сначала научиться контролировать себя. Как долго она ждала пробуждения собственной силы. Как смотрела на Сейлор-воинов и думала, что однажды тоже станет такой.

Голос постепенно стал тише.

— А если я никогда не стану?

Мира положила расчёску рядом.

— Почему ты так решила?

— Потому что все остальные уже великие.

Чибиуса смотрела на свои руки.

— Мама — Новая Королева Серенити. Папа — король Эндимион. Усаги — Сейлор Мун. Все вокруг сильные. А я…

Она сжала край одеяла.

— А я только мешаю.

Мира медленно пересела так, чтобы видеть её лицо.

— Кто сказал тебе это?

— Никто.

— Тогда почему ты повторяешь это так, словно слышала тысячу раз?

Чибиуса ничего не ответила. В красных глазах уже стояли слёзы.

— Я просто знаю.

Мира протянула руку и осторожно убрала прядь волос с её щеки.

— Иногда, Чибиуса, самые жестокие вещи нам говорят не другие люди.

Девочка подняла глаза.

— А кто?

— Мы сами.

Она произнесла это настолько спокойно, что Чибиуса замерла.

— Особенно если очень долго пытаемся соответствовать тому, чего от нас ждут.

— Я не понимаю.

— Ты родилась не просто девочкой. Ты родилась дочерью Серенити.

Мира слегка улыбнулась.

— Представляешь, какое это несправедливое начало жизни?

Чибиуса растерялась.

— Почему несправедливое?

— Потому что ещё до того, как ты научилась говорить, весь мир уже решил, кем ты должна стать.

Мира подняла один палец.

— Прекрасной.

Второй.

— Мудрой.

Третий.

— Сильной.

Она опустила руку.

— Достойной дочерью великой королевы.

Чибиуса смотрела на неё молча.

— А кто-нибудь когда-нибудь спросил, кем хочешь стать ты?

Этот вопрос уже звучал раньше. Но сегодня он попал глубже. Чибиуса отвела взгляд.

— Я хочу быть как мама.

— Почему?

— Потому что она…

Девочка запнулась. Мира ждала.

— Потому что она великая.

— Это я знаю. Но почему ты хочешь быть именно такой?

— Чтобы…

Чибиуса почувствовала, как к горлу подступает знакомый ком.

— Чтобы она мной гордилась.

Мира не отвела глаз.

— А сейчас она тобой не гордится?

— Я не знаю.

Ответ вырвался прежде, чем Чибиуса успела его остановить. Она сразу нахмурилась.

— Нет. То есть… наверное, гордится. Она моя мама.

— Разумеется.

— Просто она никогда не говорит.

Мира немного помолчала.

— Может быть, считает, что ты и так знаешь.

— Но я не знаю!

Чибиуса сама испугалась собственного крика. Тишина после него показалась огромной. Мира не изменилась в лице.

— Тогда тебе действительно было больно.

И всё. Никаких обвинений против Серенити. Никакого «я же говорила». Только признание того, что боль существовала.

Чибиуса закрыла лицо ладонями.

— Я плохая.

— Почему?

— Потому что мама сейчас там…

Она указала на далёкую Землю.

— Её город разрушен. Она спит в кристалле. А я сижу здесь и думаю о том, почему она мало меня хвалила.

Мира осторожно взяла её за запястья и отвела ладони от лица.

— Посмотри на меня.

Чибиуса нехотя подчинилась.

— Ты любишь мать?

— Да.

— Хочешь спасти её?

— Больше всего на свете.

— Тогда почему то, что тебе когда-то было больно, вдруг перестало иметь право существовать?

Чибиуса моргнула.

— Я не знаю.

— Любить человека не значит перестать чувствовать рядом с ним.

Мира снова взяла расчёску. Провела по волосам один раз. Другой.

— Можно любить маму и хотеть, чтобы она чаще тебя обнимала. Можно восхищаться ею и мечтать, чтобы хотя бы иногда она была не королевой всей Земли, а просто твоей мамой. Можно любить Усаги и всё равно злиться, когда она говорит с тобой как с маленькой.

Чибиуса слушала.

— В этом нет ничего ужасного.

— Правда?

— Конечно.

Мира улыбнулась.

— Я бы сказала, что это делает тебя гораздо честнее большинства взрослых.

Уголки губ Чибиусы едва заметно дрогнули. Моргомир почувствовал момент. Сегодня он мог пойти дальше.

— Но знаешь… — начала Мира задумчиво, будто мысль только что возникла сама собой. — Есть одна вещь, которая мне всё-таки непонятна.

Чибиуса насторожилась.

— Какая?

— Почему все так уверены, что ты слабая?

— Они не считают меня слабой.

Ответ был мгновенным. Слишком мгновенным.

— Хорошо.

— Они просто хотят меня защищать.

— Хорошо.

Мира спокойно продолжила расчёсывать волосы. Чибиуса ждала. Ничего. Наконец сама спросила:

— А что ты хотела сказать?

— Ничего особенного.

— Мира.

— Я просто подумала…

Она остановила расчёску.

— Ты прошла через время одна.

Чибиуса посмотрела на неё.

— Украла Серебряный Кристалл из самого сердца Хрустального Дворца.

— Я не должна была…

— Не говорю, что должна.

Мира чуть улыбнулась.

— Но сделала.

Она положила расчёску.

— Потом оказалась в совершенно незнакомой эпохе. Нашла Сейлор Мун и её воинов. Нашла Мамору. Пережила нападения людей Немезиды. Не раз спасалась там, где взрослые наверняка погибли бы.

Чибиуса слушала уже совсем иначе.

— И после всего этого ты действительно думаешь, что являешься беспомощным ребёнком?

— Но у меня нет такой силы, как у Усаги.

— Пока.

Одно слово. Чибиуса замерла.

— Что?

Мира повернулась к ней.

— Я сказала: пока.

— Ты думаешь, я тоже смогу?

— Я думаю, что в тебе есть кровь женщины, которая способна одним Кристаллом изменить судьбу планеты.

Она немного наклонилась.

— И кровь человека, связанного с самой Землёй.

Чибиуса широко раскрыла глаза. Мира говорила не как человек, утешающий ребёнка. Как человек, сообщающий факт.

— Ты действительно считаешь, что от такой семьи могла родиться слабая девочка?

Чибиуса судорожно вдохнула.

— Но почему тогда у меня не получается?

— Возможно, потому что никто не позволил тебе попробовать по-настоящему.

Вот теперь тишина изменилась. Моргомир почувствовал, как внутри Чибиусы сталкиваются две мысли. Одна, старая и привычная:

*Они защищают меня, потому что любят.*

И другая, новая:

*А если они просто никогда не верили, что я способна?*

Мира немедленно смягчила удар.

— Я не говорю, что они хотели причинить тебе зло.

— Конечно не хотели.

— Более того, уверена, что поступали так именно из любви.

Чибиуса немного расслабилась.

— Но взрослые иногда так сильно хотят защитить ребёнка, что не замечают, как мешают ему вырасти.

Чибиуса посмотрела на собственные руки.

— Мама всегда говорит, что однажды я стану хорошей королевой.

— Однажды.

— Да.

— Когда?

Девочка нахмурилась.

— Когда вырасту.

— Когда именно ты станешь достаточно взрослой для них?

Чибиуса открыла рот. И закрыла. Она не знала. Мира снова взяла её за волосы, медленно собирая их за спиной.

— Через сто лет? Двести? Тысячу?

— Я не знаю.

— Вот и я не знаю.

Она тихо вздохнула.

— Похоже, кому-то придётся однажды самой решить, что уже достаточно взрослая.

Чибиуса посмотрела на неё. Впервые в глазах было не только сомнение. Что-то ещё. Надежда. Моргомир увидел её мгновенно. И понял, что может начинать.

— А если бы ты могла изменить это сама?

Вопрос прозвучал почти случайно. Чибиуса моргнула.

— Что изменить?

— Всё.

Мира отложила расчёску. Теперь они сидели лицом друг к другу.

— Если бы тебе больше не приходилось просить, чтобы тебя взяли с собой. Не приходилось доказывать, что ты способна защитить себя. Не приходилось ждать, когда остальные наконец решат, что ты достаточно сильная.

Чибиуса смотрела на неё не моргая.

— Ты могла бы вернуться к маме совсем другой.

— Какой?

— Такой, какой она никогда тебя не видела.

Мира очень осторожно коснулась её щеки.

— Сильной.

Провела большим пальцем под глазом, стирая след слезы.

— Уверенной.

— Могущественной.

Чибиуса почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Она слишком много раз представляла этот момент. Войти в тронный зал. Не бежать к матери. Не слышать снисходительного: «Чибиуса, дорогая, тебе здесь нельзя». А просто войти.И чтобы все посмотрели. Чтобы Серенити замолчала. Чтобы в её глазах впервые появилось гордость и восхищение.

*Это моя дочь.*

Чибиуса сглотнула.

— Ты можешь это сделать?

Мира не ответила сразу.

— Возможно.

Надежда на лице девочки стала почти болезненной.

— Как?

— Это опасно.

— Я не боюсь.

Мира грустно улыбнулась.

— Именно так обычно говорят люди, которые очень боятся.

— Я правда не боюсь!

— Тогда тем более не нужно торопиться.

Это только усилило желание.

— Мира, пожалуйста.

Моргомир внутренне почувствовал холодное удовлетворение. Не он предлагает. Она просит. Именно так и должно было быть.

— Сначала тебе нужно понять кое-что, Чибиуса.

— Что?

Мира взяла обе её руки в свои.

— Сила ничего не стоит, если человек получает её только для того, чтобы кому-нибудь понравиться.

Чибиуса замерла.

— Я не…

— Ты хочешь, чтобы мама гордилась тобой.

— Да.

— И в этом нет ничего плохого.

Мира сжала её пальцы.

— Но если я помогу тебе, ты должна стать сильной не ради Серенити.

Чибиуса нахмурилась.

— А ради кого?

— Ради себя.

Эти два слова прозвучали просто. Почти невинно. И именно потому проникли особенно глубоко.

— Ты слишком долго пыталась быть такой, какой тебя хотят видеть другие. Хорошей дочерью. Хорошей принцессой. Будущей королевой.

Мира слегка наклонилась ближе.

— Может быть, пришло время хотя бы один раз спросить себя: чего хочет Чибиуса?

Девочка долго молчала. За окном медленно вращалась Земля. В комнате не было слышно ничего, кроме слабого гудения кристаллических стен.

— Я хочу спасти маму, — наконец произнесла она.

— Хорошо.

— И папу.

— Хорошо.

— Усаги и остальных.

— Конечно.

Чибиуса помолчала.

— И…

Мира ждала.

— И хочу, чтобы они перестали считать меня маленькой.

Вот оно. Моргомир улыбнулся. Не хищно. Мягко.

— Тогда, возможно, мы хотим одного и того же.

Чибиуса подняла глаза.

— Мы?

Теперь наступала самая опасная часть.

Моргомир приготовил эту ложь заранее, но не собирался произносить её как заученную историю. Она должна была прозвучать почти как признание.

Мира отвела взгляд.

— Ты ведь никогда не спрашивала, почему я нахожусь здесь.

— Ты говорила, что живёшь с людьми Чёрной Луны.

— Это правда.

— Тогда ты одна из них.

— Не совсем.

В голосе появилась новая нотка. Усталость.

— Немезида была не такой, какой ты видишь её сейчас.

Чибиуса слушала.

— Здесь жили люди. Обычные люди. Семьи. Дети. Они хотели свободы. Хотели жить по-своему. Некоторые ненавидели Хрустальный Токио, другие просто боялись его.

Мира опустила глаза.

— А потом появился Мудрец.

Чибиуса мгновенно напряглась. Это имя всё ещё действовало безотказно.

— Он плохой.

— Да.

Мира произнесла это без малейшего колебания.

— Он использовал их боль. Сделал с Немезидой примерно то же, что пытался сделать с тобой.

— Заставил их думать плохое?

— Хуже. Убедил их, что ненависть — единственный выход.

Чибиуса смотрела потрясённо.

— Тогда почему вы ему подчиняетесь?

Мира горько улыбнулась.

— Потому что иногда пленники не сидят за закрытой дверью.

Она подняла руку и коснулась собственной груди.

— Иногда клетка находится здесь.

Чибиуса молчала. Ложь работала именно потому, что была частично правдой. Вайзман действительно подчинял Немезиду. Действительно использовал чужую боль. Действительно превратил изгнанников в оружие. Моргомиру оставалось лишь вычеркнуть из этой истории собственное участие.

— Мы пытались сопротивляться, — продолжила Мира. — Но он слишком силён. А когда он превратился в Призрака Смерти, стало поздно.

— И Алмаз?

Вопрос заставил Моргомира особенно тщательно следить за голосом.

— Принц тоже пленник собственных желаний.

— Он злой. Он делает ужасные вещи.

Мира не стала защищать его.

— Но люди редко просыпаются однажды утром и решают стать чудовищами. Обычно кто-нибудь долго объясняет им, почему чудовищные поступки на самом деле необходимы.

Чибиуса вспомнила Вайзмана. И поверила.

— Значит… вы не хотите войны?

Мира посмотрела ей прямо в глаза.

— Я хочу, чтобы она закончилась.

— Тогда помогите Сейлор Мун!

Вот теперь Моргомир позволил лицу дрогнуть.

— Если бы всё было так просто.

— Почему нет?

— Потому что Вайзман видит больше, чем ты думаешь. Он чувствует предательство. Следит за всеми.

Мира крепче сжала руки девочки.

— Поэтому нам нужен кто-то, кого он недооценил.

Чибиуса замерла. Она уже знала следующий ответ. Но всё равно спросила:

— Кто?

— Великая воительница в жилах которой течет королевская кровь Земли и Луны.

Речь почти торжественно. Чибиуса несколько секунд просто смотрела на неё.

— Я?..

— Да.

— Но я же…

Она осеклась. *Маленькая.* Слово, которое она сама уже начинала ненавидеть. Мира заметила.

— Что?

— Ничего.

— Ты хотела сказать, что недостаточно сильна?

Чибиуса медленно кивнула.

— Пока.

Мира улыбнулась.

— Но это можно изменить.

С этого мгновения Моргомир уже не подталкивал её. Он позволил самой Чибиусе идти вперёд.

— Если я стану сильной… я смогу победить Мудреца?

— Возможно.

— А людей Чёрной Луны?

— Тебе не нужно побеждать тех, кого можно освободить.

Чибиуса задумалась. *Освободить.* Слово понравилось.

— Я смогу спасти их?

— Если окажешься достаточно сильной.

В глазах девочки загорелся свет.

— И Землю?

— Да.

— И маму?

Мира провела рукой по её волосам.

— Особенно маму.

Чибиуса уже видела это. Она возвращается в Хрустальный Токио. Огромные двери открываются. Все смотрят на неё. Сейлор-воины поражённо молчат. А Серенити… Серенити идёт навстречу. Не склоняется к маленькой дочери. Не берёт её на руки. Смотрит как на равную.

Мира наблюдала за её лицом и прекрасно понимала, какие картины рождаются сейчас внутри.

— Представь, — тихо сказала она, — что мама однажды увидит не ребёнка, которого нужно защищать…

Чибиуса подняла глаза.

— …а женщину, которая спасла её королевство.

Сердце девочки ударило быстрее.

— Она будет гордиться мной?

Вопрос прозвучал так тихо, что почти потерялся в комнате. Моргомир мог ответить просто. *Да*. Но это было бы слишком мало. Он взял Чибиусу за подбородок и заставил посмотреть на себя.

— Она будет вынуждена наконец понять, кем ты являешься.

Чибиуса перестала дышать.

— Тебе больше не придётся просить её заметить тебя. Не придётся ждать похвалы.

Голос Миры стал ещё мягче.

— Она сама посмотрит на тебя и поймёт, что всё это время рядом с ней рос кто-то великий.

Слеза скатилась по щеке Чибиусы.

— Я хочу.

— Чего?

— Хочу, чтобы она так посмотрела.

— Тогда мы можем попробовать.

Чибиуса сжала её руки.

— Правда?

— Правда.

Но Мира не улыбнулась. Напротив, лицо стало серьёзным.

— Только я должна предупредить: сила меняет человека.

— Я справлюсь.

— Ты не знаешь этого.

— Справлюсь!

В голосе появилась почти обиженная решимость. Моргомир внутренне усмехнулся. *Именно*.

— Почему ты так уверена?

Чибиуса подняла подбородок.

— Потому что я дочь Серенити.

На этот раз улыбка Моргомира была почти настоящей.

— Вот теперь ты говоришь как принцесса.

Девочка просияла.

— И ещё, — добавила Мира.

— Что?

— Не сравнивай себя с Сейлор Мун.

Улыбка Чибиусы немного погасла.

— Почему?

— Потому что ты делаешь это постоянно.

— Не делаю.

— Чибиуса.

Девочка отвела глаза.

— Ну… иногда.

Мира осторожно провела пальцами по её волосам.

— Усаги очень сильная.

— Я знаю.

— Смелая.

— Знаю.

— Спасла много людей.

Чибиуса уже не понимала, к чему идёт разговор.

— Да.

— Но ты не обязана быть второй Сейлор Мун.

Мира наклонилась ближе.

— Ты можешь стать кем-то большим.

Чибиуса вздрогнула.

— Большим?

— Почему нет?

— Потому что она…

Моргомир закончил за неё:

— Легенда?

Девочка кивнула.

Мира улыбнулась почти печально.

— Легенда — это просто человек, чью историю успели рассказать раньше твоей.

Чибиуса замерла. Эту мысль она никогда раньше не слышала.

— Ты действительно думаешь, что я могу стать такой же?

Моргомир помолчал.

Потом ответил:

— Нет.

Разочарование мгновенно появилось на лице девочки. И тогда Мира добавила:

— Я думаю, ты можешь стать сильнее.

Чибиуса широко раскрыла глаза.

— Сильнее Сейлор Мун?

— Почему тебя это так удивляет?

— Потому что она самая сильная!

— Сейчас.

Мира снова произнесла это слово. *Сейчас*.

— Но в её жилах нет ничего, чего хотя бы отчасти не было бы в твоих.

Чибиуса слушала уже почти заворожённо.

— Ты её дочь.

Мира коснулась пальцем её груди.

— Её будущее.

Ещё одно прикосновение.

— И если дочь должна навсегда оставаться слабее матери, тогда зачем вообще существует будущее?

Чибиуса больше не отвечала. Не могла. Внутри неё рождалась мечта. Огромная, прекрасная и опасная. Моргомир видел, как она растёт. И позволил ей вырасти самой.

За окнами Немезиды медленно вращалась Земля. Серебристый свет падал на кровать, на розовые волосы, на переплетённые руки. Комната словно отдалилась от всего мира.

— Что мне нужно сделать? — наконец спросила Чибиуса.

Мира не ответила сразу.

— Ты уверена?

— Да.

— Я хочу услышать это не потому, что тебе грустно. Не потому, что ты злишься на маму. И не потому, что хочешь доказать что-то Усаги.

Чибиуса нахмурилась.

— А почему?

— Потому что это твой выбор.

Слово снова попало точно в цель. *Выбор*. То, чего ей всегда казалось недостаточно. Мира медленно протянула руку. Белая ладонь раскрылась между ними.

— Если ты действительно хочешь перестать ждать, пока остальные решат, когда тебе пора становиться сильной…

Чибиуса смотрела на руку.

— Если хочешь сама определить, кем станешь…

Голос Миры становился всё тише.

— Если хочешь вернуться домой не ребёнком, которого спасли, а той, кто сама спасла остальных…

Маленькие пальцы дрогнули.

— …тогда скажи мне.

Мира смотрела прямо в её глаза.

— Скажи, что ты выбираешь силу.

Чибиуса тяжело дышала.

— И я смогу спасти всех?

— Ты получишь возможность.

— Маму?

— Да.

— Мамору?

— Да.

— Усаги?

Небольшая пауза.

— Если захочешь.

Чибиуса не заметила этой разницы. Моргомир — заметил.

— И людей Немезиды?

— Ты освободишь их от Призрака Смерти.

Ложь была почти прекрасна своей завершённостью. Чибиуса будет не предателем. Не пленницей. Не слугой тьмы. Она будет спасительницей. Героиней. Всё, чего она желала.

— Я хочу, — прошептала она.

Мира не пошевелилась.

— Громче.

Чибиуса сглотнула.

— Я хочу стать сильной.

— Ради кого?

Вопрос на мгновение сбил её. Она посмотрела на далёкую Землю. Потом на собственные руки. И тихо ответила:

— Ради себя.

Вот теперь Моргомир понял, что победил.

— Тогда возьми мою руку.

Чибиуса потянулась вперёд. Но за несколько сантиметров остановилась. Последнее сомнение. Последняя возможность отступить. Мира не двинулась.

— Что случилось?

— Мне страшно.

И впервые за весь вечер Моргомир ответил абсолютно честно.

— Мне тоже было бы страшно.

Чибиуса посмотрела на неё.

— Правда?

— Важные решения почти всегда пугают.

Он помолчал.

— Но знаешь, чем храбрость отличается от отсутствия страха?

Чибиуса покачала головой.

— Храбрый человек боится и всё равно выбирает.

Девочка глубоко вдохнула. Посмотрела на Землю ещё один раз. Мама. Мамору. Усаги. Девочки. Все они возникли перед глазами. А потом поверх них легла другая картина. Она сама. Высокая. Сильная. Прекрасная. И Серенити смотрит на неё с гордостью.

Чибиуса протянула руку. И вложила маленькую ладонь в ладонь Миры на пальце которой мертвенно зеленым светом тускло сияло серебряное кольцо.

****

Всё изменилось в тот самый миг, когда маленькая ладонь Чибиусы легла в раскрытую руку Миры. Сначала не произошло ничего.

Пальцы прекрасной женщины сомкнулись вокруг её руки всё с той же осторожностью, с какой много вечеров подряд поправляли ей волосы, вытирали слёзы и укрывали одеялом. На лице Миры сохранялась мягкая улыбка. В больших светлых глазах по-прежнему было то выражение спокойного понимания, которому Чибиуса постепенно научилась доверять.

Она даже успела подумать, что боялась напрасно. Потом серебристый свет ламп дрогнул. Не погас — лишь на мгновение стал слабее, словно по всему дворцу Немезиды одновременно прошла невидимая тень.

Следом пришёл холод.

Чибиуса знала холод Немезиды. За окнами лежало безвоздушное пространство, а глубоко под дворцом тянулись огромные жилы Чёрного Кристалла, от которых даже в самых роскошных комнатах временами веяло ледяной сыростью.

Но этот холод был другим. Он не принадлежал Немезиде.

Казалось, на несколько страшных секунд стены, потолок и окна перестали существовать, и через комнату дохнул ветер из места, расположенного не просто далеко, а вне самого мира. В нём был запах мокрого камня, старой земли, пепла давно погасших костров и чего-то столь древнего, что человеческая память не имела для этого названия.

Чибиуса вздрогнула всем телом.

— Мира?..

Женщина не ответила. Тёплые пальцы, которые ещё несколько мгновений назад сжимали ладонь Чибиусы почти ласково, стали холодными. Потом ледяными. А затем девочка с ужасом поняла, что это уже не холод живого тела. Такой могла быть рука покойника, много часов пролежавшего под зимним небом. Чибиуса резко подняла глаза.

— Мира, мне больно…

Она попыталась отнять ладонь. Пальцы женщины не усилили хватку. Не было ни рывка, ни грубого движения. Но рука Чибиусы не сдвинулась ни на сантиметр. Словно её держала не женщина. Словно она попыталась вырвать руку из хватки гранитной статуи.

— Мира?

На этот раз в голосе девочки прозвучал страх. Лицо напротив дрогнуло. Совсем чуть-чуть.

По-прежнему прекрасное, по-прежнему молодое, оно на мгновение сделалось похожим на отражение в воде, по поверхности которой прошла рябь. Чибиуса замерла. Что-то происходило с глазами. Тот мягкий свет, который она привыкла видеть в них каждый вечер, исчезал. Словно кто-то задувал две лампы изнутри человеческого лица. А за ним открывалось другое сияние. Зелёное. Сначала лишь крохотная искра. Потом две узкие точки. И наконец два холодных изумрудных огня вспыхнули там, где ещё секунду назад были человеческие глаза.

Чибиуса перестала дышать. Она уже видела этот цвет. В кошмарах. В самых тёмных коридорах Немезиды ей иногда казалось, что именно такие глаза наблюдают издалека, из мест, куда не достигает свет.

— Мира…

Имя прозвучало как просьба. Как попытка вернуть всё обратно одним словом. Губы женщины шевельнулись.

— Не бойся.

Это всё ещё был голос Миры. Тёплый и знакомый. Но теперь под ним звучало что-то ещё.

Второй голос.

Он не говорил одновременно с первым — скорее лежал под ним, как бездонная пропасть под тонким слоем льда.

Глубокий. Мужской. Скрежещущий и древний настолько, что само слово «древний» казалось недостаточным.

Чибиуса дёрнулась.

— Отпусти меня.

На левой щеке Миры появилась чёрная линия. Очень тонкая. Чибиуса сначала решила, что это прядь волос. Потом линия разошлась. Под ней не оказалось ни крови, ни плоти. Только тьма. Девочка вскрикнула. Ещё одна трещина появилась возле губ. Потом на лбу. По прекрасному лицу медленно разбегалась сеть чёрных разломов, словно человеческий облик был лишь фарфоровой маской, которая больше не могла удерживать заключённое внутри существо.

— Нет…

Серебристые волосы взметнулись без всякого ветра. И рассыпались дымом. Белая кожа растаяла вслед за ними. Тонкие плечи вытянулись. Тёмное платье почернело окончательно, расползлось по фигуре тяжёлыми складками и превратилось тяжелый плащ, разорванные полы которого растеклись теперь по кровати.

Прекрасная женщина исчезла. На её месте сидело чудовище. Высокое настолько, что даже в сидячем положении казалось огромным. Закутанное в чёрный плащ. Без лица. Под глубоким капюшоном не было кожи, губ, носа, глазниц. Ничего. Одна бездна. И внутри этой бездны горели два изумрудных огня. Не человеческие.

Чибиусе вдруг показалось, что они смотрели на людей задолго до рождения её матери, задолго до Хрустального Токио, возможно — задолго до самой Луны.

Она закричала и изо всех сил рванула руку.

— Нет! Отпусти! Отпусти меня!

Моргомир не пошевелился. Маленькая рука Чибиусы оставалась заключённой в его ладони.

— Мира! — крикнула девочка почти отчаянно. — Мира, помоги мне!

Из тьмы под капюшоном раздался голос.

— Я здесь.

Чибиуса замерла. Она смотрела на него, не понимая.

— Нет…

— Я никуда не уходил.

— Нет!

Она снова попыталась вырваться.

— Ты не Мира!

— Мира никогда не существовала отдельно от меня. Моргомир и Мира всегда были рядом с тобой.

Это было сказано без злорадства. Без победного смеха. Почти мягко. И именно это сделало слова невыносимыми. Чибиуса почувствовала, как внутри неё что-то рушится гораздо раньше, чем тьма коснулась её сердца.

— Ты обманула меня…

Последнее слово прозвучало почти неслышно. Не обвинением. Болью. Моргомир некоторое время молчал. Он прекрасно понимал, что именно произошло. Для Чибиусы сейчас умер человек который за эти дни успел стать ей ближе родной матери.

Мира сидела рядом с ней, когда она плакала. Мира слушала рассказы о матери. Мира смеялась над историями об Усаги. Мира рассказывала о своём далеком доме за великими морями. Мира знала, каково скучать по матери. Мира обещала вернуться на следующий день. И теперь всё это оказалось лишь игрой древнего чудовища.

— Да, — наконец ответил Моргомир. — Я тебя обманул.

Чибиуса вздрогнула. Она, наверное, ожидала оправдания. Попытки отрицать. Новой красивой сказки. Но Моргомир просто признал это.

— Зачем?..

Он не успел ответить. Что-то ледяное вошло в её ладонь. Не прокололо кожу. Не обожгло. Оно прошло сквозь неё. Чибиуса ахнула и посмотрела вниз.

Серебряное кольцо пульсировало зеленым светом на пальце чудовища. Чернота тончайшими нитями поднималась от него через пальцы Моргомира по её руке. Она была похожа на тёмные жилы под кожей, только двигалась сама, медленно пробираясь выше. К запястью. Предплечью. Локтю.

— Что это?!

Она попыталась ударить Моргомира свободной рукой. Он перехватил и её.

— Что ты делаешь?! Я не хочу! Я передумала!

Моргомир наклонился ближе. Изумрудные глаза теперь находились совсем рядом.

— Ты просила силу.

— Не такую!

— Ты не спрашивала, какой она будет.

— Отпусти меня!

— Ты хотела стать великой.

— Я хотела спасти маму!

— И спасёшь.

— Ты врёшь!

На мгновение наступила тишина. А затем Моргомир ответил:

— Разумеется.

Чибиуса перестала сопротивляться. Всего на секунду. Столь чудовищно спокойное признание оказалось страшнее очередной лжи. И именно тогда тьма достигла плеча. Мир исчез.

****

Перед ней лежал Хрустальный Токио. Но не тот, который она покинула. Не разрушенный город будущего, покрытый чёрными кристаллами. Он был восстановлен.

Башни сияли под голубым небом. По прозрачным улицам бежал серебряный свет. Фонтаны снова работали, дворец поднимался над столицей белым великолепием, а по обе стороны огромного проспекта стояли люди.

Тысячи. Десятки тысяч. Миллионы.

Чибиуса смотрела на них сверху. Все лица были обращены к ней. Не Королеве Серенити. Не к Сейлор Мун. К ней. Только теперь она сама была другой. Не маленькой девочкой. Высокой прекрасной женщиной. Длинные розовые волосы ниспадали почти до пола. На плечах лежала тяжёлая мантия. На голове сверкала корона. Толпа выкрикивала её имя. Чибиуса чувствовала это не ушами. Телом. Каждый голос становился новой каплей тепла. Каждый поклон говорил то, чего ей всю жизнь не хватало:

*Ты важна.*

*Мы видим тебя.*

*Ты нужна нам.*

— Нет…

Она попыталась закрыть глаза. Не получилось. Видение изменилось. Теперь перед ней стояла Сейлор Мун. Но впервые Чибиуса видела её не снизу вверх. Они были одного роста. Нет. Чибиуса была выше. Усаги смотрела на неё в немом изумлении. В её глазах не было привычной снисходительности. Только восхищение.

— Ты стала сильнее меня, Чибиуса.

— Нет…

Девочка знала, что это неправда. Знала. Но как же прекрасно было это слышать.

— Нет, Усаги никогда бы…

Образ растаял. Появилась мама. Не Новая Королева Серенити. Не владычица Земли. Просто мама. Без трона. Без советников. Без толпы людей, которым от неё всегда что-то было нужно. Она шла прямо к Чибиусе. Одна. В её глазах стояли слёзы.

— Малышка…

Чибиуса всхлипнула.

— Мама?

Серенити раскрыла руки. Чибиуса инстинктивно бросилась вперёд. Материнские объятия сомкнулись вокруг неё. Такие, по которым она тосковала всё это время.

— Я всегда знала, что ты особенная.

Чибиуса зажмурилась.

— Мама…

Пальцы Серенити прошлись по её волосам.

— Я горжусь тобой.

Мир остановился. Всего три слова. Но они проникли куда глубже любой тёмной магии. *Я горжусь тобой.* Их она хотела услышать не несколько дней. Не с момента пленения. Всю жизнь.

Не формальное «ты молодец». Не ласковую похвалу маленькому ребёнку. А именно это. Смотреть матери в глаза как равная и услышать:

*Я горжусь тобой.*

Где-то очень далеко голос Моргомира прошептал:

— Вот видишь.

Чибиуса не хотела слушать.

— Это всё, чего ты просила.

— Я хочу домой…

— Ты вернёшься.

— К маме.

— Конечно.

Голос снова напоминал Миру. От этого становилось ещё хуже. И одновременно — легче.

— Только не такой, какой ушла.

Объятия Серенити исчезли. Теперь рядом стоял Мамору. Он больше не гладил её по голове, как маленькую девочку. Смотрел прямо в глаза. С уважением. С гордостью. За ним стояли Сейлор-воины. Рэй, Ами, Макото, Минако. Одна за другой они склоняли головы. Даже Усаги.

*Перед ней.*

Чибиуса чувствовала, как внутри разрастается упоительное тепло. Больше никто не смеялся. Никто не отмахивался. Никто не говорил:

*Подожди здесь.*

*Тебе нельзя.*

*Мы сами.*

*Ты ещё слишком маленькая.*

И вдруг эти совершенно обычные слова начали звучать иначе. Не заботливо. Унизительно.

*Слишком маленькая.*

Чибиуса увидела себя в прошлом — у огромной двери тронного зала. Серенити говорит:

— Не сейчас, дорогая.

Следующее воспоминание.

Усаги сердится:

— Чибиуса, не мешай!

Мамору улыбается и гладит её по голове.

— Хорошая девочка.

Хорошая, маленькая, беспомощная, ненужная девочка.

— Нет…

Она попыталась прогнать воспоминания. Но теперь Моргомир почти не вмешивался. Именно это было ужаснее всего. Он больше не нуждался в том, чтобы создавать ложь. Мира несколько недель готовила почву. Теперь память Чибиусы сама приносила ему всё необходимое. Каждое событие можно было истолковать заново. Каждую улыбку, запрет или объятие.

*Если мама действительно верила в меня, почему никогда не позволяла ничего сделать самой?*

*Если Усаги считала меня равной, почему постоянно командовала?*

*Если Мамору видел во мне кого-то важного, почему всё время обращался со мной как с маленькой?*

Чибиуса схватилась за голову.

— Перестань!

Голос Моргомира пришёл из темноты.

— Я ничего не говорю.

— Замолчи!

— Ты слышишь не меня.

Она поняла. Именно поэтому закричала ещё громче. Потому что он был прав. Это были её мысли. Её воспоминания. Её голос. Тьма только сняла с них запрет.

Холод добрался до сердца. Чибиуса выгнулась. Крик вырвался из груди и одновременно словно прозвучал во всех комнатах дворца. Лампы погасли. Тёмный хрусталь в стенах вспыхнул изнутри. Огромные окна содрогнулись. По ним побежали тонкие трещины. Розовые волосы Чибиусы поднялись в воздух. Вокруг тела закрутился вихрь чёрной энергии. Моргомир впервые отступил. Он знал, чья кровь текла в этой девочке.

Сила исходила из самой Чибиусы. Её собственная. Недозревшая. Годами не находившая выхода. Моргомир смотрел на неё в почти благоговейном молчании. Вот что скрывалось под детским упрямством. Под капризами. Под отчаянным желанием казаться старше. Сила, которая ещё не знала собственного имени. На мгновение Моргомир даже понял страх тех, кто окружал её защитой.

*Они действительно не знали, что растёт рядом с ними.*

Тьма вокруг Чибиусы стала плотнее. Моргомир поднял руку. Кольцо откликнулось. Из стен потянулись тонкие нити мрака, переплетаясь вокруг девочки в подобие огромного кокона.

— Именно так, — произнёс Назгул.

Чибиуса уже почти не слышала.

— Не сопротивляйся тому, кем являешься.

— Я… не такая…

— Тогда кто ты?

Она не смогла ответить. Вопрос провалился куда-то внутрь.

*Кто я?*

Маленькая принцесса? Дочь Серенити? Будущая королева? Ребёнок, которого все защищают?

Тёмная энергия сгустилась. И тогда произошло нечто более странное, чем обычное превращение. Время вокруг Чибиусы дрогнуло. Моргомир почувствовал это мгновенно.

Кровь девочки уже была связана с будущим, прошлым, с Серебряным Тысячелетием и ещё не наступившей эпохой. Теперь Чёрный Кристалл коснулся этой связи — и словно грубой рукой потянул Чибиусу вперёд по собственной жизни.

Её пальцы вытянулись. Детские руки стали длиннее, изящнее. Тело начало расти. Черты лица менялись прямо на глазах — исчезала детская округлость щёк, скулы становились выше, подбородок — резче. Розовые волосы хлынули вниз бесконечными волнами.

Но самым заметным было не тело. Выражение лица. Оно взрослело быстрее всего. Страх всё ещё оставался. Но рядом с ними появилось нечто новое. Гордость. Чибиуса видела себя взрослой. И единственной мыслью, способной пробиться сквозь боль, было:

*Наконец.*

Наконец никто не скажет, что она маленькая. Наконец никто не отведёт её за руку в безопасную комнату. Наконец никто не будет решать за неё. Наконец мама увидит. Наконец Усаги поймёт. Наконец Мамору перестанет гладить по голове. Наконец весь мир посмотрит **снизу вверх**.

Видение Серенити возникло снова. Мама стояла перед ней с раскрытыми объятиями. Но теперь Чибиуса не побежала. Она остановилась. Почему всегда именно она должна была бежать первой? Почему всегда она искала маму? Почему всегда ждала? Пусть теперь мама подойдёт.

И Серенити подошла. Один шаг. Другой. Третий. Материнские руки обняли её. Но теперь Чибиуса стояла неподвижно и позволяла себя обнимать. Эта маленькая перемена была страшнее любой открытой ненависти.

Моргомир увидел её. И понял. Последняя дверь открылась.

И тогда он заговорил на Чёрном Наречии. Первый звук оказался почти физическим ударом.

Чибиуса вздрогнула.

Она не понимала ни единого слова, но язык словно вообще не предназначался для человеческого рта. В нём не было мелодии. Не было привычного движения слогов. Каждая фраза напоминала скрежет огромных каменных плит друг о друга, гул подземного пожара и шёпот чего-то, что должно было оставаться погребённым.

Слова рождались тяжело. Мрамор под ногами дрогнул. По полу прошла первая трещина. Потом вторая. Серебристые лампы начали гаснуть одна за другой. За окнами по-прежнему сияла Земля, но даже её свет теперь казался слабым, словно стекло между планетой и комнатой покрылось слоем чёрного инея.

Чибиуса воскликнула.

— Прекрати.

Моргомир не услышал. Или не захотел услышать. Чёрное Наречие становилось громче. Не криком. Напротив — Моргомир говорил почти спокойно. И Немезида отзывалась ему. Где-то глубоко под дворцом пробудился низкий гул Чёрного Кристалла.

Стены завибрировали. Тёмные прожилки внутри них вспыхнули багровым светом и начали медленно пульсировать в одном ритме со словами Назгула. Кольцо ярко сияло на пальце.

Чибиуса схватилась за грудь.

— Что происходит?..

Её тело вспыхнуло зелёным. Сначала только ладони. Потом свет пробежал по рукам, плечам, шее. Он не согревал. Наоборот, казалось, будто светится сам холод. Чибиуса закричала.

Чёрное Наречие оборвалось.

Тишина обрушилась на комнату настолько внезапно, что звон в ушах показался оглушительным. Моргомир посмотрел на неё. И уже на понятном языке произнёс:

— А теперь ты послужишь нашему Властелину.

Чибиуса с трудом подняла голову.

— Кому?..

Моргомир не ответил сразу. Под капюшоном светились два изумрудных глаза.

— Тому, перед кем однажды склонятся и свет, и тьма.

— Я никому не собираюсь служить.

В прежней Чибиусе подобные слова прозвучали бы как детское упрямство. Теперь в них появилась настоящая гордость. Моргомир заметил это. И вместо гнева ответил почти одобрительно:

— Хорошо.

Она растерялась.

— Что хорошо?

— Мне было бы неприятно обнаружить, что все наши разговоры ничего тебе не дали.

Он приблизился.

— Королева, которая с готовностью опускается на колени, не стоит потраченного времени.

Чибиуса прищурилась.

— Тогда зачем ты говоришь о служении?

— Потому что даже величайшие правители служат чему-нибудь. Государству. Народу. Идее. Любви.

Последнее слово заставило её лицо дрогнуть. Моргомир заметил.

Он медленно обошёл её.

— Ты хотела стать сильной ради матери. Искала путь в прошлое ради матери. Рисковала жизнью ради неё. Терпела унижения, потому что однажды хотела услышать от неё несколько слов одобрения.

Чибиуса стиснула зубы.

— Я люблю её.

— Именно.

Моргомир остановился за спиной.

— И посмотри, сколько власти это дало ей над тобой.

Чибиуса резко повернулась.

— Не смей говорить о маме так!

— Почему?

— Потому что она ничего мне не делала!

Моргомир долго смотрел на неё.

— Тогда зачем ты плачешь?

Чибиуса подняла руку к лицу. Только теперь заметила слёзы.

— Я…

И слова исчезли. Вот тогда зелёный свет вокруг неё вспыхнул ярче. Картины хлынули сами.

Серенити. Мама отворачивается, потому что занята. Всегда занята. Весь мир имеет право на её время. А дочь может подождать. Не сейчас, Чибиуса.

Следующее воспоминание.

Сейлор Мун. Усаги смеётся. Видение не было настоящим воспоминанием. Но теперь Чибиуса уже не замечала границы. Усаги стоит в серебряном свете — прекрасная, сильная, любимая. А рядом находится она. Низкая. Неуклюжая. Ненужная. Кто-то смеётся. Потом ещё кто-то.

Она закричала. Зелёная энергия рванулась вверх. Но видения не исчезли. Наоборот, стали ярче. Сейлор Мун снова побеждала. Всегда Сейлор Мун. Всегда кто-нибудь другой оказывается сильнее, взрослее, важнее.

— Они никогда не ценили тебя, — прошептал Моргомир.

— Неправда!

Голос всё равно звучал внутри.

— Они боялись твоей силы.

— Нет!

— Тогда почему никогда не позволяли проверить её?

— Потому что хотели меня защитить!

— От кого?

Пауза.

— От врагов?

Моргомир подошёл ближе.

— Или от тебя самой?

Чибиуса открыла глаза. Страх смешался с сомнением. И именно там Моргомир нанёс последний удар.

— Может быть, Серенити просто никогда не хотела увидеть, какой ты способна стать.

Чибиуса закричала. Но теперь в крике было не только отчаяние. Гнев. Чёрный Кристалл услышал его. Пол раскололся вокруг неё. Из трещин поднялся тёмный дым и обвился вокруг тела. Зелёный свет исчез, уступив место почти абсолютной черноте.

Моргомир отступил. Не вмешивался. Теперь уже не требовалось. Он смотрел, как обида, которую недели выращивал почти незаметно, наконец соединилась со страхом, гордостью и жаждой любви. Не одна эмоция уничтожала другую. Любовь к матери оставалась. И именно поэтому превращение было таким сильным. Чибиуса не перестала любить Серенити. Она начала считать, что Серенити недостойна той любви, которую получила от неё.

Вот где рождалась настоящая тьма. Кокон сомкнулся. Сначала Моргомир ещё видел внутри очертания тела. Потом исчезли и они. Только сердце продолжало светиться слабой красной точкой среди абсолютной черноты. С каждым ударом становилось медленнее.

Моргомир замер. На какое-то мгновение возникла тревожная тишина. Потом красная точка исчезла. Полная темнота. И вдруг кокон лопнул.

Тёмные полосы энергии отступили в стороны подобно лепесткам какого-то огромного ночного цветка. Изнутри показалась рука. Тонкая. Белая. Пальцы коснулись холодного мрамора. Затем появилась фигура. Она опустилась на пол почти бесшумно. Чёрный шёлк мягко растёкся вокруг её ног. Несколько секунд девушка сидела, опустив голову. Длинные розовые волосы скрывали лицо.

На плечах лежало платье настолько тёмное, что казалось вырезанным из самой ночи. Тонкая ткань поблёскивала при каждом движении, а вокруг тела всё ещё медленно исчезали последние струйки чёрного дыма.

Моргомир не приближался. Он ждал. Девушка глубоко вдохнула. Первый вдох нового существа. Потом медленно подняла голову. На месте больших детских глаз горели два рубиново-красных огня. Красивое лицо сохранило черты Чибиусы. Только всё детское исчезло. В мягких прежде чертах поселилась холодная уверенность. Губы больше не дрожали. Во взгляде не было привычной растерянности.

А на лбу, там, где некогда сиял знак её рода, проступил чёрный полумесяц.

Моргомир долго смотрел. Получилось именно то, чего он хотел. Обида обрела лицо. Гордость — тело. Детская мечта быть замеченной превратилась в жажду заставить весь мир смотреть.

— Сегодня исчезла Маленькая Леди, - торжественно сказал Моргомир, - они была лишь гусеницей. А ныне же из этой гусеницы вылупилась новая великая королева Земли. И имя тебе - Тёмная Леди!

Она огляделась. Взгляд задержался на разбитых лампах. На трещинах в мраморе. На собственных руках.

Девушка медленно подняла одну ладонь и перевернула её, словно впервые изучала собственное тело.

— Значит… это я.

Моргомир ответил не сразу.

— Это то, чем ты позволила себе стать.

Красные глаза поднялись к нему.

— Позволила?

В голосе появилась опасная насмешка.

— Ты несколько недель лгал мне, заманил сюда, держал за руку, пока эта мерзость проникала внутрь, а теперь собираешься сказать, что всё произошло по моей воле?

Моргомир почувствовал удовлетворение.

Отлично. Она не стала покорной.

— Не всё.

— Какая удобная формулировка.

Она продолжала изучать свое новое тело.

— Скажи мне, Моргомир… сколько из того, что говорила Мира, было заранее подготовленной ложью?

— Достаточно.

— А остальное?

Он помолчал.

— Правдой, которая была мне полезна.

Она усмехнулась.

— Наконец-то.

— Что?

— Наконец-то ты перестал говорить со мной как с идиоткой.

Что-то похожее на тихий смех прокатилось из-под капюшона.

— Я никогда не считал тебя идиоткой.

— Нет. Ты считал меня ребёнком, которого легко обмануть.

— Ошибаешься.

Моргомир приблизился.

— Я считал тебя ребёнком, которого нужно было обмануть очень хорошо.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. И неожиданно уголок губ Тёмной Леди дрогнул.

— Какая мерзкая похвала.

— Других от меня бывает мало.

Она снова посмотрела на руки. Тёмная энергия скользнула между пальцами. Тёмная Леди наблюдала за ней почти заворожённо.

— Я действительно сильнее?

— Чем была вчера? Несравнимо.

— Я спросила не это.

Моргомир уже понимал вопрос.

— Чем Сейлор Мун?

Красные глаза вспыхнули.

— Да.

— Пока не знаю.

Улыбка исчезла.

— Ты обещал.

— Я обещал дать возможность превзойти её.

Моргомир наклонился чуть ближе.

— Или ты уже решила, что великими становятся за одну ночь?

Это снова задело гордость. Тёмная Леди вскинула подбородок.

— Я стану сильнее.

— Докажи.

Одно слово. Но теперь оно действовало на неё так же безотказно, как раньше на Чибиусу действовало обещание материнской любви. Она посмотрела на собственное отражение в окне. За ним сияла Земля. Моргомир видел, как изменился её взгляд. Раньше Чибиуса смотрела туда и видела дом. Теперь Тёмная Леди видела место, где ей предстояло доказать своё превосходство.

Моргомир вновь протянул руку.

— Восстань, Тёмная Леди.

На этот раз она посмотрела на железную ладонь. Но не взяла её. Поднялась сама. Медленно. Величественно. Чёрный шёлк мягко скользнул по растрескавшемуся мрамору. Моргомир был значительно выше её, но Тёмная Леди больше не пыталась казаться меньше рядом с ним. Она смотрела прямо в зелёные глаза.

Назгул замер. Потом тихо рассмеялся. Он отступил, позволяя ей пройти первой. Тёмная Леди сделала несколько шагов к окну. Коснулась стекла. Земля отражалась в её рубиновых глазах. Где-то там находилась Серенити. Мамору. Усаги. Люди, которых она всё ещё любила. И именно поэтому теперь так отчаянно хотела заставить их пожалеть обо всём, что когда-либо причинило ей боль.

— Когда мы отправимся туда? — спросила она.

Моргомир подошёл сзади.

— Скоро.

— Я хочу увидеть Сейлор Мун.

— Увидишь.

— И маму.

Здесь её голос почти дрогнул. Почти. Моргомир заметил. Но не позволил себе даже повернуть головы.

— Разумеется.

Тёмная Леди помолчала.

— Я хочу, чтобы она увидела меня такой. Чтобы поняла, что больше не может приказывать мне.

Она медленно улыбнулась собственному отражению.

— И тогда я решу, прощать её или нет.

Моргомир смотрел на неё. Вот теперь превращение было завершено. Не тогда, когда появилось взрослое тело. Не тогда, когда на лбу возник чёрный полумесяц. Даже не тогда, когда черная магия кольца проникла в сердце.

А сейчас.

Когда маленькая девочка, прежде боявшаяся, что мать перестанет её любить, решила, что право судить эту любовь принадлежит ей самой. Моргомир медленно склонил голову.

— Как пожелаешь, Тёмная Леди.

Она посмотрела на него через отражение.

— Не называй меня больше маленькой.

Моргомир вспомнил маленькую Чибиусу, и где-то в бесконечно далёкой памяти на одно мгновение возникла улыбка Миры.

Но Назгул лишь ответил:

— Никогда.

За окнами Немезиды продолжала сиять Земля.

А глубоко внутри молодой женщины, стоявшей перед ним в чёрном шёлке, маленькая Чибиуса всё ещё существовала. Она не исчезла. Она сидела в самой тёмной комнате собственного сознания, обняв колени, как когда-то на огромной кровати Немезиды.

И тихо звала:

Мама…

Глава 11 Свет и тьма

Моргомир снова обманул Чибиусу. Возможно, это была даже самая жестокая его ложь.

Тёмная Леди верила, что теперь принадлежит самой себе. Что Моргомир действительно дал ей то, чего прежде не давал никто: право выбирать, кем быть, кого любить, кого прощать и перед кем склоняться. Он намеренно позволил ей спорить с ним, не потребовал немедленной покорности, даже сделал вид, будто её гордость вызывает у него уважение.

Она решила, что стала союзницей. Моргомир же с самого начала видел в ней оружие. Просто оружие гораздо более ценное, чем меч или Чёрный Кристалл.

Он больше не мог позволить себе роскошь терпения. Время, которое тысячелетиями было одним из его величайших союзников, теперь работало против него.

Сейлор-воины прошлого становились сильнее с каждым столкновением. То, что в начале войны казалось жалкой группой неопытных девочек, каким-то образом вновь превращалось в ту силу, которую Моргомир уже однажды не сумел уничтожить вместе с Серебряным Тысячелетием. Они учились. Приспосабливались. Спасали тех, кого следовало убить. Находили выход из ловушек, тщательно готовившихся неделями.

Хрустальный Токио всё ещё существовал. Серебряный барьер продолжал сиять вокруг дворца, а внутри него лежала Серенити, и одного знания о том, что королева жива, хватало, чтобы сопротивление продолжало отчаянно сражаться во имя своей королевы-богини.

Но даже это беспокоило Моргомира меньше, чем Алмаз. Принц всё ещё был исполнен желанием полностью поработить Землю. И всё же теперь стоило произнести имя Серенити, как Моргомир чувствовал в его душе знакомое колебание. Алмаз сопротивлялся Вайзману. Наблюдал за Моргомиром. Задавал вопросы. А главное — всё чаще воспринимал войну не как освобождение Немезиды, а как личную историю между собой и женщиной, которую должен был ненавидеть. Моргомир понимал, чем это закончится.

И понимал другое.

Если придётся исполнить приказ и уничтожить Алмаза, Вайзман окажется прав в одном: смерть принца вполне может расколоть Клан Чёрной Луны. Алмаз был не просто командующим. Он был символом. Для солдат — законным правителем. Для старых семей Немезиды — наследником их дела. Для Сапфира — братом. Убить Алмаза было легко. Пережить последствия — гораздо сложнее.

И потому Моргомир решил опрокинуть саму доску.

****

Разговор состоялся в глубочайшей части дворца Немезиды.

Вайзман стоял возле огромного стола, над которым висела голографическая карта временной линии. Светящиеся нити соединяли несколько эпох: древнее Серебряное Тысячелетие, Токио двадцатого века, будущий Хрустальный Токио.

Моргомир долго смотрел на них. Потом протянул руку к одной точке. К прошлому.

— Мы слишком долго пытались победить их в будущем.

Вайзман приблизился.

— Потому что там находится наш настоящий враг.

— Нет.

Назгул провёл пальцем вдоль временной линии.

— Там находится результат.

Его палец остановился на молодом Токио.

— Причина здесь.

Мудрец несколько секунд молчал.

— Вы хотите снова ударить по прошлому?

— Не ударить.

Моргомир поднял взгляд.

— Уничтожить.

Вайзман чуть выпрямился. Даже для него предложение прозвучало серьёзно.

— Если мы разрушим эту эпоху слишком сильно, последствия невозможно предсказать.

— Именно в этом и состоит смысл.

— Клан Чёрной Луны тоже возник в результате истории, которую вы хотите изменить.

— Знаю.

— Тогда наше собственное существование—

— Может оказаться под угрозой.

Моргомир произнёс это совершенно спокойно. Вайзман замер.

— Вы готовы на такой риск?

— А ты видишь лучший вариант?

Призрак Смерти ничего не ответил. Моргомир подошёл к карте.

— Серенити ещё не стала королевой. Хрустальный Токио не существует. Нет тысячелетней системы защиты. Нет будущей армии. Нет дворца.

Он указал на светящуюся точку.

— Есть лишь Усаги Цукино.

В голосе появилось холодное презрение.

— Девочка, которая всё ещё ходит в школу, опаздывает по утрам и спорит со своими подругами.

Вайзман тихо заметил:

— Именно эта девочка уже разрушила несколько наших операций.

Моргомир повернул голову.

— Я не забыл.

— Тогда вы понимаете, что она опасна.

— Поэтому я перестал недооценивать её силу.

Назгул сделал паузу.

— Теперь я собираюсь уничтожить её время.

Вайзман некоторое время размышлял.

— Что именно вы предлагаете?

Моргомир заговорил, будто раскладывал фигуры на доске.

— Ты проникнешь в структуру временного перехода и разрушишь саму связь между эпохами. Не просто закроешь портал. Повредишь линию настолько, чтобы будущее перестало существовать в нынешнем виде.

— А Алмаз?

— Отправится следом.

Моргомир посмотрел на изображение прошлого Токио.

— Его присутствие заставит Сейлор-воинов сосредоточиться на нём.

— Вы хотите использовать принца как отвлекающий манёвр?

— Я хочу, чтобы он наконец сделал то, ради чего мы потратили на него столько лет.

Затем Моргомир коснулся другой фигуры на карте. Чёрной.

— А Тёмная Леди своими руками уничтожит собственное прошлое.

Вайзман повернулся.

— Сейлор Мун?

— Да.

— Если она убьёт собственную мать, тогда…

— Тёмная Леди либо сохранится благодаря Чёрному Кристаллу, либо исчезнет вместе с уничтоженной ветвью времени.

— Вы ей об этом сказали?

Моргомир посмотрел на него. Вайзман тихо рассмеялся.

— Разумеется, нет.

— Ей это знать не требуется.

— Она считает, что отправляется изменить свою судьбу к лучшему.

— Пусть считает.

Вайзман провёл ладонью над картой.

— Значит, вы готовы пожертвовать Алмазом, Тёмной Леди, прошлым, будущим и самим Кланом Чёрной Луны ради возможности уничтожить Серенити до её возвышения.

Моргомир некоторое время смотрел на него.

— Теперь ты наконец понял план.

За дверью кто-то перестал дышать.

****

Сапфир пришёл туда случайно. По крайней мере, сначала.

Последние недели он всё чаще замечал странности. Приказы Алмаза менялись после разговоров с Вайзманом. Вайзман, которого весь Клан почитал почти как пророка, рядом с Моргомиром неожиданно превращался в подчинённого. А Моргомир вообще не интересовался тем, что произойдёт с народом Немезиды после победы.

Слишком много несвязанных деталей. Слишком много вопросов, на которые никто не хотел отвечать. Поэтому, заметив Вайзмана, спускающегося в закрытые уровни дворца, Сапфир последовал за ним.

Теперь он стоял за дверью и слушал собственный смертный приговор. Всему своему народу. Когда Моргомир спокойно признал возможность исчезновения Клана из времени, Сапфир почувствовал, как внутри всё холодеет.

Он ждал возражения. Хотя бы попытки. Мудрец должен был сказать, что это невозможно. Что цель войны — процветание клана. Что их народ не может быть принесён в жертву.

Но Вайзман только спросил:

— Когда начинаем?

Сапфир отступил от двери. Очень медленно. Так, чтобы не издать ни звука. В тот момент рухнула последняя иллюзия. Моргомиру было всё равно. А Вайзман… Вайзман никогда не был наставником их народа. Он был его тюремщиком.

****

Плату управления главным Чёрным Кристаллом Сапфир украл той же ночью.

Это было небольшое устройство — почти невзрачное на фоне роскоши дворца. Но через него проходила часть системы, связывавшей кристаллические реакторы, временные переходы и энергетические узлы Немезиды.

Сапфир держал его в руках и впервые понимал, почему Вайзман так тщательно ограничивал доступ к системе. Если добраться до центрального контура, можно было не только управлять Чёрным Кристаллом. Можно было уничтожить его.

И теперь Сапфир собирался рассказать всё брату.

****

В прошлое он прибыл уже после Алмаза. Токио встретил его свежим ветром. На несколько секунд Сапфир просто остановился посреди пустой улицы и поднял лицо к небу. Так могла выглядеть Земля, когда их предков изгнали. Мысль была почти болезненной.

Но времени на неё не было.

Он нашёл Алмаза в полуразрушенном здании, которое временно использовали войска Чёрной Луны.

Принц обернулся, едва увидев брата.

— Сапфир?

В его голосе сначала прозвучало удивление. Потом раздражение.

— Что ты здесь делаешь? Я не отдавал приказа переходить в прошлое.

— Именно поэтому я и пришёл сам.

Алмаз нахмурился.

— Если это очередная лекция о рисках временного вмешательства, оставь её до возвращения.

— Мы не вернёмся.

Что-то в голосе брата заставило Алмаза перестать раздражаться.

— Объясни.

Сапфир закрыл дверь.

— Я слышал их.

— Кого?

— Мудреца и Моргомира.

При имени Назгула лицо Алмаза едва заметно изменилось. Сапфир это увидел.

— Ты ведь тоже его боишься.

Алмаз мгновенно стал холоднее.

— Следи за словами.

— Я не обвиняю тебя.

Сапфир подошёл ближе.

— Я тоже боюсь.

Эта честность на мгновение разоружила принца.

— Что ты слышал?

Сапфир рассказал. Не торопясь. Каждое слово. План уничтожения временной линии. Риск исчезновения Немезиды. Роль Вайзмана. Предназначение Тёмной Леди. То спокойствие, с которым Моргомир говорил о возможной гибели всего Клана. Чем дольше он говорил, тем неподвижнее становилось лицо Алмаза.

Когда Сапфир закончил, принц долго молчал.

— Ты уверен?

— Я стоял в нескольких шагах от них.

— Возможно, ты не понял контекст.

Сапфир горько усмехнулся.

— Я боялся, что именно это ты скажешь.

Алмаз резко посмотрел на него.

— Что это должно означать?

— Что ты слишком долго оправдываешь Мудреца.

— Я его не оправдываю.

— Нет?

В голосе Сапфира впервые прорвался гнев.

— Тогда вспомни последние годы. Каждый раз, когда тебя что-то беспокоило, что ты говорил? «Вайзман пока не дал повода». «Все его обещания исполняются». «Он помог нам создать армию». «Он привёл нас к Земле».

Сапфир приблизился.

— А ты ни разу не спросил, зачем ему всё это.

Алмаз сжал челюсти.

— Я спрашивал.

— И?

Молчание. Сапфир понял ответ.

— Именно.

Он достал украденную плату.

— Поэтому я пришёл не только предупредить.

Алмаз посмотрел на устройство.

— Откуда это у тебя?

— Я украл его.

— Ты сошёл с ума.

— Возможно.

Сапфир протянул плату.

— Но с её помощью мы можем отключить центральный Чёрный Кристалл. Если разорвём связь, Вайзман потеряет большую часть контроля над Немезидой.

Алмаз не взял устройство.

— «Мы»?

— Да, брат. Мы.

В голосе Сапфира появилась почти забытая детская теплота.

— Не Мудрец. Не Моргомир. Не эти чудовища, которые говорят о нашем народе как о фигурах.

Он посмотрел Алмазу прямо в глаза.

— Ты хотел стать королём Немезиды? Так стань им наконец.

Алмаз вздрогнул. Слова попали слишком точно. И именно тогда в комнате стало холодно. Сапфир понял первым. Он обернулся. В дальнем углу возник зелёный свет. Тень собралась в высокую фигуру.

Вайзман.

— Какая трогательная сцена.

Алмаз мгновенно шагнул между ним и братом.

— Что ты здесь делаешь?

— Исправляю ошибку.

Вайзман посмотрел на плату в руках Сапфира.

— Я давно подозревал, что твой брат слишком любопытен.

Сапфир сжал устройство.

— Не приближайся.

— Ты действительно думаешь, что это поможет?

— Достаточно, чтобы уничтожить то, что ты построил.

Вайзман тихо рассмеялся.

— Я воспитал тебя.

— Нет.

Сапфир покачал головой.

— Вот в этом ты всегда ошибался. Ты использовал нас. Но это не делает нас твоими.

Алмаз не сводил глаз с Мудреца.

— Он рассказал мне о вашем плане.

Вайзман перевёл взгляд на принца.

— И ты ему поверил?

— Я пока ничего не сказал.

— Тогда скажи.

Голос Мудреца стал почти наставническим — тем самым, который Алмаз слышал с юности.

— Ты знаешь своего брата. Знаешь его осторожность. Его страх перед риском. Сколько раз он пытался остановить то, что в итоге принесло нам победу?

Алмаз молчал. Вайзман сделал шаг.

— Посмотри на то, кем ты стал. На Землю. На Хрустальный Токио, стоящий на коленях. Разве я хоть раз не исполнил того, что обещал тебе?

И снова. Тот же аргумент. Тот же безупречный аргумент, которым Вайзман пользовался всю жизнь. Алмаз почувствовал почти физическое отвращение. Сапфир заметил.

— Брат…

Вайзман поднял руку.

— Достаточно.

Сапфир мгновенно отступил.

— Не смей.

Алмаз шагнул вперёд.

— Вайзман, я приказываю—

Зелёный свет вспыхнул. Произошло всё настолько быстро, что Алмаз не успел закончить. Тёмная энергия пробила грудь Сапфира. Юноша дёрнулся. Плата выпала из рук и с металлическим звоном ударилась о пол.

— НЕТ!

Алмаз подхватил брата прежде, чем тот упал. Сапфир смотрел на него с удивлением. Будто всё ещё не верил, что именно так закончится его жизнь. На губах появилась кровь.

— Алмаз…

— Не говори.

Принц прижал ладонь к ране, хотя прекрасно понимал бессмысленность этого движения.

— Я вытащу тебя. Слышишь? Мы вернёмся на Немезиду. Врачи—

Сапфир слабо улыбнулся.

— Ты всегда… плохо лгал.

— Замолчи!

— Послушай меня.

Алмаз почувствовал, как рука брата слабо сжимает его запястье.

— Не верь ему.

Голос едва слышался.

— И тому другому… Они не служат нам.

Дыхание сорвалось.

— Мы служим им.

Алмаз закрыл глаза.

— Сапфир…

— Стань королём…

Последний вдох.

— Хотя бы теперь…

Рука разжалась. Алмаз долго не двигался. Вайзман наблюдал за ним.

— Мне жаль.

Принц медленно поднял голову. На лице не было слёз. От этого оно выглядело страшнее.

— Тебе жаль?

— Его смерть была необходима.

— Он был моим братом.

— И предателем.

Алмаз осторожно опустил тело Сапфира на пол и поднялся.

— Кто решил?

— Его поступок.

— Я спросил, кто решил, что за него следует умереть.

Вайзман помолчал.

— Я.

Алмаз посмотрел на него. Долгим, совершенно новым взглядом.

— Вот как.

— Ты слишком потрясён, чтобы рассуждать разумно.

— Нет.

Принц неожиданно засмеялся. Очень тихо.

— Кажется, впервые за много лет я рассуждаю совершенно ясно.

Вайзман насторожился. Алмаз посмотрел на мёртвого брата. Потом на Мудреца.

— Ты говорил мне, что я буду королём.

— И стал им.

— Нет.

Алмаз покачал головой.

— Ты дал мне трон.

Он указал на Вайзмана.

— А сам оставил себе право решать, кто живёт, кто умирает, какую войну мы ведём и существует ли завтра вообще мой народ.

Мудрец приблизился.

— Сейчас не время—

— Впервые не тебе решать, какое сейчас время.

Тишина. Вайзман мог убить и его. Алмаз понимал это. И всё равно не отступил. В конце концов Мудрец лишь произнёс:

— Когда успокоишься, поймёшь, почему это было необходимо.

Алмаз посмотрел на тело Сапфира.

— Думаю, именно этого я больше всего и боюсь.

Вайзман исчез. А принц остался рядом с братом. В тот день умерло последнее доверие.

****

После этого Алмаз продолжал выполнять приказы. Это успокоило Вайзмана. И именно это было его ошибкой. Принц не поднял восстания. Не объявил Мудреца врагом. Не попытался связаться с Моргомиром.

Он стал тише. Наблюдал. Искал. Пытался понять, где заканчивается власть Чёрного Кристалла и начинается власть Вайзмана.

А потом вновь увидел Сейлор Мун.

Моргомир почувствовал изменение почти сразу. Алмаз слишком долго смотрел на неё. Сначала как на врага. Потом как на женщину. Теперь — как на доказательство того, что, возможно, всё, чему его учили, было ложью. Усаги могла уничтожить его. Но пыталась говорить. Могла ненавидеть после всего, что Чёрная Луна сделала с её будущим. Но всё ещё хотела спасти Чибиусу.

Алмаз наблюдал, как она идёт вперёд туда, откуда разумный человек должен был бежать. Не ради власти или почитания. Ради людей. И впервые его собственные громкие слова о великом будущем Немезиды показались пустыми.

Моргомир увидел эту перемену через палантир и почувствовал знакомый холод.

— Нет…

Вайзман стоял рядом.

— Что?

— Он уходит.

— Алмаз?

— Да.

Мудрец всмотрелся в изображение.

— Он всё ещё сражается.

— Руки могут сражаться и после того, как сердце уже выбрало другую сторону.

Вайзман ничего не ответил. Моргомир вспомнил собственный приказ.

Если он поставит её жизнь выше победы — уничтожь его.

— Приготовься.

Выбор произошёл почти буднично. Именно так, как Моргомир всегда ненавидел. Без великих речей. Без долгих размышлений. Вайзман с Алмазом заманили Сейлор Мун в ловушку, а затем Вайзман ударил. Поток тёмной энергии устремился к Сейлор Мун. Усаги не успевала защититься.

И тогда Алмаз просто шагнул вперёд. Всего один шаг. Между женщиной и смертью. Удар пришелся в него. Сейлор Мун закричала. Алмаз покачнулся.

Вайзман замер лишь на мгновение.

— Что ты сделал?..

Принц посмотрел на собственную грудь. Потом на Усаги. И неожиданно улыбнулся. Не как властитель Немезиды а как простой человек.

— Похоже… я впервые что-то решил сам.

Усаги подхватила его.

— Зачем?! Зачем ты это сделал?!

Алмаз посмотрел на неё.

— Потому что мне всю жизнь говорили, кем я должен быть.

Его взгляд переместился к Вайзману.

— А мой брат умер, чтобы я наконец понял: если я продолжаю выполнять его приказы… значит, Сапфир умер напрасно.

Мудрец поднял руку.

— Ты предал Немезиду.

Алмаз с трудом засмеялся.

— Нет.

Кровь появилась на губах.

— Я наконец перестал предавать её.

Мудрец с дрожащим от гнева голосом все же продолжил:

— Алмаз, я приказываю тебе отойти. Если тебе дорога жизнь. Если тебе дорог твой клан, - в голосе Мудреца проступили нотки мольбы, - Отступи. Не губи то, что мы с тобой создавали десятилетиями.

— Ты правильно сказал. Мой клан. Потому что ты никогда не считал нас своими. Ты продал нас самому диаволу за власть и бессмертие.

Алмаз выплюнул кровь.

— Ты играл на нашей боли и обещал лучшую долю, хотя для тебя мы были только мусором. Поэтому сейчас ты ответишь за свои злодеяния.

Алмаз выхватил меч и бросился на Мудреца.

Вайзман больше не колебался. Второй удар оказался сильнее. Тело Алмаза выгнулось. Свет погас в глазах. Он умер почти мгновенно. Усаги подхватила его бездыханное обугленное тело. Моргомир смотрел через экран. Долго. Потом тихо произнёс:

— Жалкий глупец.

Но в голосе было не только презрение. Усталость. Потому что снова произошло именно то, чего он боялся. Смертный мужчина увидел женщину света. И выбрал её вместо всего мира.

****

Но худшее только начиналось. Моргомир почувствовал это раньше, чем увидел происходящее.

Сначала дрогнула одна из нитей заклинания. Совсем немного. Так слабо, что Вайзман, стоявший возле него, ничего не заметил. Для любого другого существа это было бы незаметным колебанием тёмной энергии, обычным искажением, вызванным расстоянием между эпохами.

Но Моргомир слишком хорошо знал собственную работу. Несколько недель он строил эту сеть. Слово за словом. Прикосновение за прикосновением. Обида за обидой. Он знал каждую нить, удерживающую Чибиусу внутри Тёмной Леди. И сейчас одна из них натянулась. Потом вторая. Моргомир поднял голову.

— Что? — спросил Вайзман.

Назгул не ответил. Чернота палантира дрогнула и раскрылась. Перед ними появился Токио прошлого.

Полуразрушенная площадь была залита странным неестественным светом. Над разбитыми зданиями клубились тучи, разрезанные багровыми вспышками Чёрного Кристалла. Асфальт был покрыт длинными трещинами, из которых поднимался дым, а остатки фонарей качались на ветру, будто город сам пытался удержаться на ногах после слишком долгой войны.

В центре площади стояла Тёмная Леди.

Чёрное платье развевалось вокруг её ног живыми тенями. Длинные розовые волосы клубились в воздухе, словно находились под водой, хотя ветра почти не было. На лбу сиял чёрный полумесяц.

А напротив неё стояли Усаги и Мамору. Моргомир сжал пальцы.

— Вот оно.

Вайзман приблизился.

— Они нашли её.

Изумрудные глаза Назгула стали ярче.

— Они нашли Чибиусу.

Усаги едва узнала её. Она знала, кого ищет. Знала, что перед ней должна быть Чибиуса. Но понимание этого не помогло, когда девушка в чёрном повернулась к ним. В ней оставались знакомые черты. Линия лица. Розовые волосы. Красноватый оттенок глаз. Но всё остальное казалось неправильным. Чужим. Прекрасным той холодной красотой, которая не приглашает приблизиться, а предупреждает держаться подальше. Тёмная Леди улыбнулась.

— Какая трогательная картина.

Её голос разнёсся над площадью, усиленный тёмной энергией.

— Сейлор Мун и её принц наконец-то нашли время прийти за маленькой Чибиусой.

Усаги остановилась. Мамору встал чуть впереди неё.

— Мы пришли не драться.

Тёмная Леди тихо рассмеялась.

— Конечно. Теперь не драться. После того как вы столько времени позволяли другим делать это за вас.

Она подняла руку. В воздухе рядом с ладонью возникла чёрная сфера. Она росла с каждым мгновением. Мамору мгновенно напрягся.

— Чибиуса, не нужно—

— Не называй меня так.

Сфера сорвалась с руки. Мамору успел толкнуть Усаги в сторону. Удар пришёлся в землю между ними. Площадь взорвалась. Куски асфальта взлетели выше крыш. Ударная волна отбросила обоих на несколько метров. Усаги прокатилась по земле, ударилась плечом и на мгновение потеряла дыхание.

— Усаги!

Мамору подбежал к ней.

— Я в порядке…

Она попыталась подняться. Тёмная Леди уже шла к ним. Не торопясь. Будто была абсолютно уверена, что никто здесь не способен ей угрожать.

— Вот так вы всегда и делаете, — произнесла она. — Зовёте друг друга. Бросаетесь спасать. Обнимаете. Защищаете.

Она остановилась.

— Какая прекрасная семья.

Последние слова прозвучали почти как оскорбление. Усаги встала.

— Чибиуса…

Чёрный свет вспыхнул. На этот раз атака была направлена прямо в неё. Мамору выбросил руку вперёд. Красная роза ударила в поток тьмы. Раздался взрыв. Мамору отшатнулся. Рука дрожала от напряжения.

— Я сказала, — угрожающе произнесла Тёмная Леди, — не называй меня этим именем.

Усаги не отступила.

— Тогда как мне тебя называть?

— Тёмная Леди.

— Нет.

Впервые улыбка исчезла.

— Что?

Усаги подняла голову. На лице были пыль, кровь от рассечённой губы и слёзы.

— Я могу назвать тебя так, если ты сама этого хочешь. Но это не значит, что Чибиуса исчезла.

Тёмная Леди прищурилась.

— Она умерла.

— Нет.

— Я убила её.

— Нет.

— ЗАМОЛЧИ!

Чёрная энергия взорвалась вокруг неё. Стёкла в ближайших зданиях разлетелись одновременно. Асфальт пошёл волнами. Усаги едва удержалась на ногах. Мамору встал перед ней.

— Хватит!

Тёмная Леди посмотрела на него. На мгновение её лицо изменилось. Совсем чуть-чуть. Но Усаги заметила. Мамору тоже.

— Не смотри на меня так, — сказала Тёмная Леди.

Он не понял.

— Как?

— Как будто тебе меня жалко.

— Мне тебя не жалко.

Она усмехнулась.

— Конечно.

— Мне больно.

Улыбка дрогнула. Мамору сделал шаг вперёд.

— Потому что я смотрю на тебя и вижу человека, которому мы причинили боль, даже не понимая этого.

— Не смей.

— Я должен был понимать раньше.

— Замолчи.

— Должен был чаще тебя слушать.

— Я СКАЗАЛА ЗАМОЛЧИ!

Она ударила. Тёмный луч прошёл прямо через площадь. Мамору успел заслониться плащом и энергетическим щитом, но сила была слишком велика. Его отбросило в стену.

Усаги вскрикнула:

— Мамору!

— Я… нормально…

Он попытался подняться. На колено. Потом на ноги. Тёмная Леди смотрела на него, и на мгновение в её лице появилось что-то похожее на испуг. Но только на мгновение.

— Почему ты встал?

Мамору вытер кровь с губ.

— Потому что ты ещё здесь.

— Я могу убить тебя.

— Можешь.

— Тогда почему не боишься?

Он неожиданно улыбнулся.

— Я боюсь.

Она замерла.

— Но когда ты была маленькой и просыпалась после кошмара, ты тоже боялась.

Мамору сделал ещё шаг.

— И всё равно протягивала руки.

Красные глаза дрогнули. Где-то глубоко внутри Тёмной Леди воскресла маленькая комната. Темнота. Страшный сон. И руки Мамору. Чибиуса прижимается к нему.

*Всё хорошо. Я рядом.*

Воспоминание исчезло.

— Нет.

Она схватилась за голову.

— Это неправда.

На Немезиде Моргомир резко выпрямился.

— Началось.

Вайзман всматривался в палантир.

— Что?

— Воспоминания.

— Я могу подавить их.

— Тогда делай.

Мудрец положил обе ладони на чёрный камень. Палантир вспыхнул зелёным.

— Она находится в другом времени. Связь нестабильна.

— Мне всё равно.

Моргомир повернулся к нему.

— Удержи её.

Вайзман начал произносить заклинание. Чёрная энергия прошла через палантир, вошла в временной разлом и устремилась к Тёмной Леди.

Она вскрикнула. Чёрный полумесяц на лбу вспыхнул. Тёмная сила хлынула наружу. Усаги едва успела вызвать Серебряный Кристалл. Сияющий купол возник вокруг неё и Мамору. Удар Тёмной Леди обрушился на него. Воздух задрожал. Белый свет столкнулся с чёрным. На несколько секунд вся площадь исчезла за ослепительным сиянием. Усаги застонала. Колени дрожали. Тёмная энергия давила всё сильнее.

— Ты не можешь победить меня! — крикнула Тёмная Леди.

Усаги подняла взгляд.

— Я не хочу тебя побеждать!

— Тогда умри!

Тёмная энергия усилилась. Серебряный щит треснул. Мамору положил руку на плечо Усаги.

— Не отпускай.

— Не отпущу.

Щит рухнул. Взрыв отбросил обоих. Тёмная Леди взлетела над площадью. Чёрное платье развернулось вокруг неё крыльями. Вокруг вытянутых рук формировались десятки тёмных сфер.

— Вы сами этого хотели!

Они сорвались вниз. Усаги перекатилась в сторону. Одна сфера разбила землю рядом. Вторая уничтожила остатки стены. Третью Мамору отбил розой. Четвёртая ударила его в плечо.

Он упал.

— Мамору!

Усаги бросилась к нему. И тут Тёмная Леди появилась прямо перед ней. Слишком быстро. Пальцы сжались на горле Сейлор Мун. Усаги задохнулась. Тёмная Леди подняла её над землёй.

— Вот и всё.

Красные глаза горели.

— Великая Сейлор Мун.

Усаги попыталась вдохнуть.

— Чиби…

Хватка усилилась.

— НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК!

— Чибиуса…

— Я ТЁМНАЯ ЛЕДИ!

Усаги смотрела прямо в её глаза. Не с ненавистью. Не со страхом. Это раздражало сильнее всего.

— Почему ты смотришь на меня так?!

Усаги едва смогла прошептать:

— Потому что… я тебя люблю.

Тёмная Леди отшатнулась. Хватка ослабла. Усаги упала на колени, кашляя.

— Перестань…

— Нет.

— Перестань говорить это!

— Не перестану.

Тёмная Леди отступила.

— Ты даже не понимаешь, что сделала со мной!

— Тогда расскажи.

Ответ оказался настолько простым, что она замерла.

— Что?

Усаги тяжело поднялась.

— Расскажи мне.

Тёмная Леди смотрела на неё почти с яростью.

— Ты хочешь знать?

— Да.

— Ты всегда смотрела на меня сверху вниз!

Усаги вздрогнула.

— Всегда решала, что мне можно, а что нельзя! Всё время говорила мне оставаться сзади! Всё время считала, что ты сильнее, умнее, лучше!

— Я не хотела—

— НЕ ПЕРЕБИВАЙ!

Усаги замолчала. И это неожиданно остановило Тёмную Леди. Она ожидала оправдания. Спора. Снисходительного объяснения. Но Усаги действительно замолчала. И стала слушать.

— Ты злилась на меня, — продолжила Тёмная Леди уже тише. — Говорила, что я мешаю. Смеялась. Мамору всегда выбирал тебя.

Мамору поднялся.

— Чибиуса—

Она резко повернулась.

— И ты тоже!

Он остановился.

— Я?

— Ты говорил, что защитишь меня. Всё время защищал! Как будто я вообще ничего не могу сама!

Мамору несколько секунд молчал. Потом кивнул.

— Да.

Она растерялась.

— Что «да»?

— Да. Я делал именно это.

— Ты должен спорить.

— Зачем?

— Потому что…

Слова исчезли. Мамору подошёл ближе.

— Я защищал тебя, потому что боялся потерять. Но, возможно, иногда забывал спросить, чего хочешь ты.

Тёмная Леди посмотрела на него. Тёмная энергия энергия внутри неё дрогнула.

****

— Они меняют значение воспоминаний обратно, — произнёс Моргомир.

В голосе впервые появилась тревога. Вайзман напрягся сильнее.

— Я чувствую.

— Тогда прекрати это.

— Я пытаюсь.

— Не пытайся.

Моргомир подошёл к нему.

— Сделай.

Зелёное сияние палантира стало ярче. Вайзман застонал.

— Она сопротивляется.

— Кто?

— Девчонка.

Тёмная Леди схватилась за голову.

— Убирайтесь!

Тёмная энергия вырвалась наружу. Но теперь удары становились беспорядочными. Один срезал верхушку здания. Другой ушёл в небо. Третий ударил в землю далеко от цели. Усаги поняла. Она больше не атакует их. Она пытается заглушить себя.

— Чибиуса!

— НЕТ!

— Я знаю, что ты меня слышишь!

— ЕЁ НЕТ!

— Тогда почему тебе больно?

Тёмная Леди застыла. Усаги осторожно пошла к ней.

— Если Чибиуса умерла, почему ты плачешь, когда Мамору говорит с ней?

Тёмная Леди подняла руку. Чёрная сфера появилась в ладони.

— Не подходи.

Усаги продолжила идти.

— Почему ты злишься, когда я называю её имя?

— Я убью тебя.

Теперь между ними оставалось несколько метров. Усаги плакала.

— Прости меня.

Тёмная Леди стиснула зубы.

— Не смей.

— Прости, что я слишком часто думала: если я люблю тебя, этого достаточно.

Чёрная сфера дрогнула.

— Ты ничего не понимаешь. Ты даже не знаешь, за что просишь прощения.

— Тогда объясни мне.

— Поздно.

Усаги сделала ещё шаг.

— Но я всё равно хочу услышать.

Тёмная Леди смотрела на неё. В красных глазах уже не было прежней уверенности.

— Я больше не маленькая.

— Я вижу.

— Я не нуждаюсь в твоей защите.

— Хорошо.

— Я сильнее тебя.

Усаги улыбнулась сквозь слёзы.

— Может быть.

Тишина. Тёмная Леди моргнула.

— Что?

— Может быть, ты действительно сильнее.

— Ты…

— Почему это должно меня пугать?

Усаги приблизилась ещё на шаг.

— Если однажды ты станешь сильнее меня, я буду счастлива.

Тёмная Леди смотрела на неё, будто услышала нечто невозможное.

— Ты врёшь.

— Нет.

— Мира говорила…

Имя вырвалось случайно. Все замерли. Усаги тихо спросила:

— Кто такая Мира?

Тёмная Леди побледнела. В памяти вспыхнуло прекрасное лицо. Серебристые волосы. Тёплые руки. Расчёска. Смех.

*Я буду слушать.*

А потом кожа трескается. Лицо исчезает. Два зелёных огня.

*Я тебя обманул.*

Тёмная Леди пошатнулась.

— Мира…

Мамору сделал шаг.

— Чибиуса?

— Нет…

Она схватилась за голову.

— Он говорил…

Воспоминания накладывались одно на другое.

*Ты сама должна выбирать.*

*Никому не позволяй решать твою судьбу.*

*Ты можешь стать сильнее.*

И затем:

*Послужи нашему Властелину.*

Она внезапно поняла противоречие. Так ясно, что стало трудно дышать.

— Он тоже…

Усаги остановилась.

— Что?

Красные глаза наполнились слезами.

— Он тоже использовал меня.

****

Моргомир услышал эти слова через палантир. Никакой магии не понадобилось, чтобы понять, что произошло. Собственные слова обернулись против него. Он научил Чибиусу сомневаться в тех, кто решает за неё. Научил спрашивать, кому выгодны чужие требования. Научил воспринимать собственную свободу почти как святыню. А затем сам потребовал служения. И теперь девочка применила его урок к нему самому.

— Нет, — тихо произнёс Моргомир.

Пальцы его сжались.

— Чибиуса! — крикнула Усаги.

Тёмная Леди отступила.

— Не подходи!

Но в голосе уже не было власти. Только страх. Мамору протянул руки.

— Тебе не нужно ничего нам доказывать.

Она посмотрела на него. И эти слова оказались последним ударом. Не потому, что были красивыми. Потому что уничтожали основу всего, что строил Моргомир. Он убеждал её, что любовь нужно заслужить величием. Что мать увидит её только сильной. Что Усаги признает лишь равную. Что Мамору перестанет считать ребёнком только тогда, когда она заставит его бояться. А Мамору сейчас просто стоял перед ней. Раненый. Уставший.

И говорил:

— Мне всё равно, сильнее ты меня или слабее. Взрослая или ребёнок. Тёмная Леди или Чибиуса.

Он с трудом улыбнулся.

— Ты наша.

Тёмная Леди задрожала.

— Я не вещь.

— Я знаю.

— Тогда не говори «наша».

Мамору опустил руки.

— Хорошо.

Пауза.

— Тогда скажу иначе.

Он посмотрел прямо в её глаза.

— Я твой.

Тёмная Леди перестала дышать. Усаги тоже. Мамору продолжил:

— Если однажды ты решишь уйти от нас — это будет твой выбор. Если будешь злиться — имеешь право. Если не захочешь прощать — я не стану заставлять.

Он протянул руку.

— Но если тебе страшно…

Голос дрогнул.

— …я всё ещё здесь.

Внутри Тёмной Леди что-то сломалось. Не тьма. Не заклинание. Гордость. Та самая гордость, которая столько времени не позволяла Чибиусе просто признаться:

*Мне страшно.*

Губы задрожали.

— Папа…

Слово вырвалось почти детским голосом. Мамору закрыл глаза. На лице появилась боль.

— Да.

Чёрный полумесяц вспыхнул. Вайзман почувствовал опасность и ударил всей оставшейся силой.

Палантир загорелся почти бело-зелёным светом.

— Я теряю её! — проревел Вайзман.

— Тогда держи!

Моргомир впервые повысил голос. Чёрное Наречие наполнило зал Немезиды. Знаки на полу вспыхнули. Тёмная энергия прошла через временную линию подобно копью.

Тёмная Леди закричала. Её тело выгнулось. Чёрные нити появились на руках, шее, лице. Глаза снова вспыхнули красным.

— НЕТ!

Она оттолкнула Мамору энергетической волной. Усаги бросилась вперёд.

— Чибиуса!

— НЕ ПОДХОДИ!

Вокруг Тёмной Леди возник огромный вихрь. Чёрное платье распахнулось подобно крыльям. Земля под ногами начала разрушаться. Усаги вызвала Серебряный Кристалл. Свет вспыхнул в её руках. Тёмная энергия ударила в него. Произошёл взрыв. Серебро и тьма столкнулись над площадью. Небо раскололось светом. Окна в радиусе нескольких кварталов рассыпались. Асфальт поднялся в воздух. Усаги кричала от напряжения. Тёмная Леди кричала тоже. Но её крик был другим.

Она сражалась уже не с Усаги. Она сражалась сразу с двумя сторонами. С Моргомиром и Вайзманом, тянущими её во тьму. И с воспоминаниями, тянущими домой.

— Они бросили тебя! — гремел голос Вайзмана внутри.

— Нет!

— Они считали тебя слабой!

— Иногда!

— Они никогда не уважали тебя!

— МОЖЕТ БЫТЬ!

Усаги услышала.

— Чибиуса!

Тёмная Леди повернула голову.

— Но это не значит… — голос сорвался, — что они меня не любят!

Чёрный полумесяц треснул. В буквальном смысле. По символу прошла тонкая серебряная линия. Моргомир увидел её через палантир.

— Нет.

Вайзман повернулся.

— Что?

— Усиль заклинание!

— Больше невозможно!

— УСИЛЬ!

Но серебряная трещина уже росла.

Усаги опустила Кристалл. Мамору в ужасе посмотрел на неё.

— Что ты делаешь?!

— Если я продолжу давить, она будет защищаться.

Тёмная энергия всё ещё бушевала. Усаги пошла прямо через неё. Первый удар рассёк рукав. Второй обжёг плечо. Третий заставил её упасть на колено. Она встала.

— Усаги! — крикнул Мамору.

— Всё нормально!

Она сделала ещё шаг.

— Чибиуса!

Тёмная Леди плакала.

— Уходи!

— Нет.

— Я могу тебя убить!

— Знаю.

— Тогда почему?!

Усаги уже едва держалась.

— Потому что ты столько раз просила нас увидеть тебя…

Ещё шаг.

— …а мы всё время видели только ребёнка, которого надо защитить.

Тёмная Леди замерла.

— Прости.

Усаги протянула руку.

— Я вижу тебя сейчас.

Красные глаза дрогнули.

— Какую?

— Всю.

Усаги улыбнулась сквозь боль.

— Злую. Обиженную. Упрямую. Сильную. Иногда ужасную.

На мгновение на лице Тёмной Леди появилась почти прежняя детская обида.

— Я не ужасная…

Усаги засмеялась сквозь слёзы.

— Вот. Уже лучше.

И Тёмная Леди неожиданно тоже издала звук. Не смех. Полувсхлип. Полусмешок. Но этого хватило. Чёрный полумесяц раскололся.

Моргомир отшатнулся от палантира. Впервые за многие тысячелетия чужая магия ударила его прямо через собственное заклинание.

— НЕТ!

Вайзман закричал:

— Связь рушится!

Через камень хлынул серебряный свет. Моргомир поднял руки, пытаясь удержать сеть. Но теперь изнутри её рвала сама Чибиуса. Именно это делало сопротивление почти невозможным.

— Ты обещал мне свободу… — прошептала она.

Моргомир услышал.

— Чибиуса—

Он впервые назвал её настоящим именем. Она тоже услышала.

— А сам сделал меня своей куклой.

Моргомир замер. В словах была его собственная философия, обращённая против него.

— Нет.

— Лжец.

Чёрное платье начало разрушаться. Сначала по краям. Шёлк рассыпался серебряными искрами, будто ткань сгорала не огнём, а светом. Тёмная энергия попыталась восстановить её. Не смогла. Красные глаза начали бледнеть. Черты лица менялись.

— Нет! — закричал Вайзман.

Моргомир молчал. Он уже понимал. Он снова проиграл. Тёмная Леди упала на колени. Усаги подбежала.

— Чибиуса!

— Не…

Голос снова стал тоньше. Детским.

— Не уходи…

Усаги рухнула рядом.

— Я никуда не уйду.

Мамору подошёл с другой стороны. Тёмная Леди посмотрела на него. Теперь в глазах уже почти не было красного света.

— Папа…

Он опустился на колени.

— Я здесь.

— Я делала ужасные вещи. Я хотела, чтобы вы…

Она заплакала.

— Чтобы вы боялись меня.

Мамору обнял её.

— А мы боялись.

Она замерла.

— Правда?

— Очень.

Он прижал её крепче.

— Потому что думали, что потеряли тебя.

Чёрное платье окончательно рассыпалось. Взрослое тело начало уменьшаться. Длинные волосы стали короче. Тёмный полумесяц исчез в последней вспышке. И в руках Мамору уже была не Тёмная Леди. Чибиуса. Маленькая. Испуганная. Измученная. Она несколько секунд смотрела на него, будто не верила, что снова способна видеть его лицо.

Потом повернулась к Усаги.

— Я…

Усаги не дала закончить. Просто обняла. Чибиуса замерла и вдруг разрыдалась. С отчаянными всхлипами, судорожно цепляясь пальцами за одежду Усаги и Мамору, словно боялась, что если отпустит хотя бы на секунду, снова окажется в комнате Немезиды рядом с прекрасной Мирой.

— Простите меня… простите… я не хотела… я…

Усаги прижала её сильнее.

— Не надо сейчас ничего объяснять.

— Но я—

— Потом.

Мамору положил ладонь ей на голову. Тот самый жест, который Моргомир превратил в символ унижения. Чибиуса замерла. А затем сама прижалась к руке. И в этом маленьком движении рухнуло всё, что строилось неделями.

****

На Немезиде Моргомир стоял неподвижно. Палантир показывал троих. Усаги. Мамору. Чибиусу между ними. Обычное объятие. Никакой великой магии. И всё же именно оно уничтожило то, над чем он работал с такой тщательностью.

Вайзман был вне себя.

— Я могу вернуть её! Дайте мне ещё несколько минут. Если восстановить связь через Чёрный Кристалл—

— Молчать!

В голосе Моргомира было что-то новое. Вайзман замер. Назгул смотрел на плачущую девочку. Очень долго. Потом тихо произнёс:

— Нет.

Одно слово. Но теперь в нём не было привычного спокойствия. Изумрудные глаза вспыхнули. Пальцы сжались на краю каменного стола. Камень треснул под металлической перчаткой.

— Нет.

Голос стал громче. Вайзман впервые увидел его таким. Не раздражённым. Не холодно разгневанным. По-настоящему яростным.

— Я слушал её.

Трещина в столе пошла дальше.

— Я изучал её.

Зелёный свет разгорался под капюшоном.

— Я позволил ей самой построить собственную клетку.

По стенам поползли тени.

— Недели.

Моргомир повернулся к Вайзману.

— Недели работы.

Призрак Смерти отступил.

— И они разрушили всё…

Моргомир посмотрел в палантир. Усаги вытирала Чибиусе слёзы. Мамору говорил что-то тихое. Девочка снова плакала. Назгул закончил почти шёпотом:

— …одним объятием.

Палантир задрожал. Моргомир сжал кулак.

— Я ненавижу их.

Вайзман ничего не сказал.

— Не потому, что они сильны.

Изумрудные глаза сузились.

— Я видел существ сильнее.

Он снова посмотрел на Чибиусу.

— Не потому, что они бессмертны.

Пауза.

— Я пережил бессмертных.

Его голос стал низким.

— Я ненавижу их потому, что каждый раз, когда всё уже решено… когда разум говорит, что партия закончена… когда остаётся только поставить мат…

Моргомир замолчал. Потом с почти бессильной яростью произнёс:

— …кто-нибудь просто протягивает руку.

В зале стало тихо. Но даже это оказалось не концом.

****

Свет вспыхнул внутри Чибиусы неожиданно. Сначала Усаги решила, что возвращается тьма.

Маленькое тело девочки, ещё несколько мгновений назад содрогавшееся от плача в объятиях Мамору, внезапно напряглось. Чибиуса вскрикнула и схватилась за грудь. Из-под её ладоней пробился тонкий серебристый луч.

Мамору мгновенно прижал её крепче.

— Чибиуса?

Девочка сама не понимала, что происходит.

— Папа… мне горячо…

Свет становился ярче. Сейлор-воины, только что добравшиеся до площади, невольно приготовились к новой атаке. Рэй подняла руку с талисманом, Макото заслонила Ами, Минако уже вызвала цепь Венеры.

— Не трогайте её! — крикнула Усаги.

Она чувствовала. Это была не энергия Чёрного Кристалла. Совсем другая. Тёплая. Чистая. До боли знакомая. Усаги опустилась рядом с Чибиусой.

— Это…

Мамору тоже понял.

— Не может быть.

Серебряный свет раздвинул маленькие пальцы девочки. На груди Чибиусы словно открылось крохотное сияющее окно. И из него медленно поднялся кристалл. На несколько секунд никто не произнёс ни слова. Даже разрушенный Токио вокруг будто притих.

Чибиуса смотрела на кристалл широко раскрытыми глазами.

— Что это?..

Усаги едва слышно прошептала:

— Серебряный Кристалл будущего.

Моргомир опешил.

— Что это?..

Вайзман приблизился к палантиру.Серебряный Кристалл будущего. Он всё это время находился внутри Чибиусы. Не спрятан во дворце. Не потерян между эпохами. В ребёнке. Несколько мгновений Моргомир просто не мог произнести ни слова. Потом выдавил из себя.

— Всё это время.

Мудрец молчал.

— Всё это проклятое время он был у нас. Я не чувствовал его. Я держал её за руку.

В голосе Моргомира появилось нечто страшное.

— Неделями.

Он посмотрел на собственную железную ладонь.

— Я сидел рядом с ней. Я входил в её сознание. Я пропускал через неё силу Чёрного Кристалла.

Зелёные глаза вспыхнули.

— И он был прямо передо мной.

Вайзман впервые отступил. Но ничего исправить уже было нельзя. Кристалл Чибиусы откликнулся на Кристалл Усаги.

Призрак Смерти уже не скрывал ярости. Слишком многое рухнуло за один день. Сёстры ушли. Рубиус погиб. Изумруд погибла. Сапфир оказался предателем. Алмаз погиб, защищая женщину, которую должен был уничтожить. Тёмная Леди снова стала ребёнком. И теперь выяснялось, что величайшее сокровище врага всё время находилось под самым носом. Вайзман резко ударил ладонью по палантиру. По поверхности пошла зелёная рябь.

— Довольно.

Моргомир посмотрел на него.

— Довольно этих игр.

В голосе Призрака Смерти впервые не было ничего от спокойного наставника. Никакой мудрости. Никакой иронии. Только чистая злоба.

— Я потратил годы на этих людей. Годы! Я вытаскивал их из грязи. Давал им врага. Давал цель. Строил армию. Создавал Клан, который мог уничтожить Серенити.

Он указал на палантир.

— А теперь какие-то девчонки снова превращают всё это в фарс!

Моргомир наблюдал молча.

— Алмаз предал меня ради неё. Чибиуса предала нас ради них. Сапфир попытался уничтожить сам Чёрный Кристалл.

Палантир вспыхнул.

— И я должен просто стоять здесь и смотреть?!

Моргомир наконец произнёс:

— Ты сейчас рассуждаешь как Рубиус перед смертью.

Слова остановили Вайзмана. На секунду. Потом ярость стала ещё сильнее.

— Не сравнивайте меня с этим мальчишкой.

— Тогда не совершай его ошибку.

Вайзман повернулся.

— Вы хотите отступить?

Моргомир не ответил. Этого оказалось достаточно.

— Конечно.

Призрак Смерти тихо рассмеялся.

— Конечно. Теперь, когда эксперимент провалился, великий древний владыка снова уйдёт в тень. Будет наблюдать. Строить новую партию. Искать новых марионеток.

Тени вокруг Моргомира зашевелились.

— Осторожнее со словами.

Но Вайзман уже перестал бояться. Или просто был слишком зол, чтобы помнить о страхе.

— Нет. На этот раз я закончу это сам.

Моргомир понял раньше, чем палантир вспыхнул.

— Не смей.

Вайзман поднял обе руки. Вокруг тела распахнулся зелёный разлом.

— Они ослаблены. Алмаз мёртв. Тёмная Леди уничтожена. Они только что пережили бой и едва стоят на ногах.

Моргомир шагнул к нему.

— Вайзман.

— Я убью Усаги Цукино.

Пространство начало сворачиваться.

— Убью Эндимиона.

Зелёный свет стал почти белым.

— Уничтожу ребёнка.

Моргомир протянул руку.

— ОСТАНОВИСЬ!

Моргомир успел выхватить из рук Вайзмана палантир. Вайзман исчез. Он появился в прошлом подобно болезни. Небо над разрушенной площадью внезапно почернело, словно кто-то вырезал из него огромный кусок. Воздух провалился внутрь самого себя. И затем раздался удар. Усаги едва успела накрыть Чибиусу телом. В центре площади вспыхнул зелёный свет. Ударная волна смела обломки зданий, перевернула машины и отбросила Сейлор-воинов в разные стороны. Мамору ударился о землю.

— Усаги!

Она подняла голову. В нескольких десятках метров от них стоял Вайзман. Но теперь он почти не напоминал мудреца. Тёмный плащ разорвался вокруг огромного тела, словно под ним больше не помещалась настоящая форма Призрака Смерти. Из-под капюшона текла зелёная энергия. Руки вытянулись, пальцы стали непропорционально длинными.

Ами побледнела.

— Его энергетические показатели растут.

Макото поднялась.

— Насколько?

Ами посмотрела на визор.

— Я не знаю. Прибор не может определить верхнюю границу.

Вайзман рассмеялся. Голос прошёл по кварталу сразу из сотни мест.

— Какие вы все жалкие. Хоть мелкая паршивка больше не служит нам, у меня достаточно сил распылить вас на космическую пыль.

Рэй стиснула зубы.

— А вот это уже начинает раздражать.

— Столетия, — продолжал Вайзман. — Столетия подготовки. Столетия ожидания. Я видел, как ваши потомки наслаждаются бессмертием, пока Клан Черной Луны гниёт в изгнании.

Усаги поднялась.

— Ты сам сделал их такими.

Усаги прижимала к себе Чибиусу.

— Ты использовал их обиду. Ты заставил их ненавидеть.

— Я показал им правду!

— Нет.

Сейлор Мун посмотрела прямо на него.

— Ты дал им ту часть правды, которая была нужна тебе.

Слова были почти теми же, что когда-то говорил Моргомир. Вайзман взревел. Зелёная молния ударила сверху. Минако первой отреагировала.

— В стороны!

Сейлор-воины разбежались. Удар прорезал площадь насквозь. Там, где мгновение назад лежал асфальт, возникла чёрная воронка.

— Он сильнее, чем раньше! — крикнула Макото.

— Нет, — ответила Рэй. — Его просто больше ничего не сдерживает.

Вайзман поднял обе руки. И город ответил. Из теней начали подниматься фигуры. Десятки. Сотни. Полупрозрачные жители Немезиды. Солдаты. Погибшие изгнанники. Лица тех, кого Клан потерял в войне.

— Посмотрите на них! — проревел Призрак Смерти. — Вот цена вашего милосердия!

Призраки бросились вперёд.

— Mercury Aqua Rhapsody!

Вода ударила первой. Поток прошёл через тёмные фигуры, разрывая их на клочья тумана.

— Mars Flame Sniper!

Огненная стрела пробила сразу несколько теней. Макото ударила молнией. Минако подняла цепь. На несколько секунд площадь превратилась в сплошное столкновение стихий. Но на месте каждого уничтоженного призрака появлялись два новых.

— Они восстанавливаются! — крикнула Ами.

Рэй отбила удар.

— Тогда доберёмся до того, кто их создаёт!

Она бросилась к Вайзману.

— Рэй, стой!

Слишком поздно. Призрак Смерти только повернул ладонь. Невидимая сила поймала Марс в воздухе. Пальцы сжались вокруг горла. Вайзман поднял её над землёй.

— Ты не в меру громкая.

Рэй, задыхаясь, всё-таки усмехнулась.

— А ты… не в меру уродливый…

Он швырнул её в стену. Макото поймала подругу почти у земли.

— Рэй!

— Жива…

Рэй попыталась улыбнуться.

— Кажется.

Усаги передала Чибиусу Мамору.

— Оставайтесь здесь.

Мамору тут же покачал головой.

— Нет.

— Мамору—

— Не сейчас.

Он поднялся рядом.

— Мы уже достаточно раз пытались спасать друг друга по отдельности.

Усаги посмотрела на него. А потом кивнула. Вайзман увидел это.

— Любовь.

Слово прозвучало как ругательство. Он поднял руки.

— Как же я ненавижу это слово.

Тьма обрушилась на них.

На Немезиде Моргомир стоял перед погасшим палантиром. Связь не исчезла полностью. Он ещё чувствовал Вайзмана. Чувствовал каждый всплеск его ярости. Каждое заклинание. Каждый удар по временной линии.

— Идиот…

Моргомир положил руку на камень. Изображение вернулось. Он увидел бой. И сразу понял то, чего Вайзман уже не понимал. Призрак Смерти был сильнее каждого из них. Но с каждой минутой сражался всё хуже. Он не выбирал цели. Не рассчитывал силы. Не экономил энергию. Он хотел не победить. Он хотел причинить боль.

— Рубиус, — тихо произнёс Моргомир.

История снова повторялась. Вайзман ударил Усаги так сильно, что Серебряный Кристалл вылетел из её рук. Она рухнула на землю.

— УСАГИ!

Мамору метнул розу. Она пронзила плечо Призрака Смерти. Вайзман повернулся. Медленно вытащил розу. Посмотрел на неё и рассмеялся. Он сломал стебель пальцами. Мамору не успел уклониться. Удар отбросил его на несколько метров. Чибиуса закричала:

— Папа!

Она вырвалась вперёд.

— Нет! — крикнула Усаги.

Вайзман увидел девочку. Весь бой словно на мгновение перестал существовать.

— Ты.

Чибиуса остановилась. Призрак Смерти повернулся к ней всем телом.

— После всего, что господин тебе дал.

Девочка отступила.

— Он ничего мне не дал.

— Он сделал тебя великой!

— Он сделал мне больно!

— Он освободил тебя от слабости!

Чибиуса сжала кулаки.

— Нет!

Голос дрожал. Но она продолжила:

— Вы с Моргомиром говорили, что все остальные решают за меня. А потом сами решили, кем я должна стать. Вы врали.

— Мы показали тебе правду!

— Вы показали только то, что хотели!

Вайзман взревел.

— НЕБЛАГОДАРНАЯ!

Чёрный луч сорвался с ладони. Мамору бросился вперёд. Усаги — с другой стороны. Но никто не успевал. И тогда Чибиуса подняла руки. Серебряный Кристалл будущего вспыхнул. Удар остановился в нескольких сантиметрах от девочки. Чёрная и серебряная энергии столкнулись. Чибиуса закричала. Её маленькие ноги скользили назад по земле.

— Чибиуса!

Усаги подхватила свой Кристалл.

— Держись!

Её свет ударил рядом. Два серебряных потока встретили тьму Вайзмана. Призрак Смерти отступил. Впервые.

— Что?..

Ами подняла голову.

— Они резонируют.

Минако не поняла.

— Что это значит?

Ами смотрела на два Кристалла.

— Это одна и та же сила.

Она почти не верила собственным словам.

— Только из двух разных эпох.

Вайзман понял. И именно поэтому впервые почувствовал страх. Перед ним стояли не просто Усаги и Чибиуса. Перед ним столкнулись прошлое и будущее. Две представительницы одной династии. Два воплощения одной силы. Два Серебряных Кристалла, которые никогда не должны были существовать в одной точке времени.

Призрак Смерти отступил ещё на шаг.

— Нет.

Чибиуса услышала. И впервые увидела, что он боится. Вайзман раскинул руки. За его спиной раскрылось небо. Чёрная сфера возникла над Токио. Огромная. Такой силы, что свет померк на несколько километров вокруг. Рэй с трудом поднялась.

— Если он бросит это…

Ами посмотрела на показатели.

— Город исчезнет.

Макото встала рядом.

— Тогда не дадим бросить.

Воины окружили Усаги и Чибиусу. Минако первой протянула руки.

— Сейлор Мун!

Её золотая энергия вошла в серебряный свет. Макото добавила молнию. Рэй — огонь. Ами — воду. Мамору, едва державшийся на ногах, подошёл к Чибиусе и положил руку ей на плечо.

— Папа…

— Я обещал оставаться рядом.

Чибиуса заплакала. Но не опустила Кристалл. Вайзман поднял над собой чёрную сферу.

— ВЫ ДУМАЕТЕ, ЛЮБОВЬ СПАСЁТ ВАС?!

Усаги посмотрела на него. На этот раз в её лице не было ни страха, ни гнева. Только усталость.

— Нет.

Ответ будто оскорбил его.

— Что?

— Не любовь сама по себе.

Усаги сжала Кристалл.

— Люди спасают друг друга.

Мамору улыбнулся. Чибиуса посмотрела на мать. Не на Новую Королеву. На Усаги. На девушку, которой ещё только предстояло однажды стать её матерью.

— Вместе? — спросила Чибиуса.

Усаги повернулась к ней.

— Вместе.

Вайзман бросил сферу. Мир стал чёрным. Два Серебряных Кристалла вспыхнули одновременно. Сначала не было звука. Просто две маленькие точки света. Одна в руках Усаги. Другая — Чибиусы. Затем между ними протянулась серебряная нить. Мать и дочь. Прошлое и будущее.

Нить стала лучом. Луч — стеной. Стена — морем света. Чёрная сфера Вайзмана столкнулась с ним. Земля содрогнулась. Облака разошлись кольцом. Стёкла последних уцелевших зданий лопнули. Сейлор-воины едва удержались на ногах. Вайзман закричал.

— ДАВИТЕ!

Его тело начало разрастаться. Плащ исчез. Под ним открылось нечто огромное. Не человек. Даже не призрак. Масса тёмной энергии, внутри которой ещё угадывались остатки старческого лица. Того самого человека. Мудреца. Человека, которого когда-то нашёл Моргомир. Одинокого. Озлобленного. Уверенного, что мир обязан заплатить ему за всё. Теперь он стал почти богом собственной ненависти.

— Я НЕ ПОЗВОЛЮ!

Чёрная энергия двинулась вперёд. Серебряный свет отступил на несколько метров. Чибиуса вскрикнула.

— Я не могу!

Мамору удержал её.

— Можешь.

— Мне больно!

— Я знаю.

— Я боюсь!

— Я тоже.

Чибиуса посмотрела на него. И снова услышала те же слова. Не «не бойся». Не «будь сильной». Я тоже. Она повернулась к Усаги.

— Мама…

Усаги вздрогнула. На мгновение перестала быть Сейлор Мун.

— Да?

Чибиуса улыбнулась сквозь слёзы.

— Давай домой.

Что-то изменилось. Серебряный Кристалл будущего вспыхнул. Усаги закрыла глаза.

— Да.

Её собственный Кристалл ответил.

— Домой.

Свет усилился. Вайзман закричал.

— НЕТ!

Чёрная сфера начала разрушаться. Сначала появилась тонкая серебряная трещина. Потом ещё одна. И ещё. Чернота рассыпалась. Вайзман попятился.

— МОРГОМИР!

На Немезиде Назгул услышал его. Не через палантир. Прямо сквозь время.

— ГОСПОДИН!

Моргомир смотрел на происходящее. Он мог попытаться вмешаться. Мог открыть переход. Мог направить часть собственной силы. Рука даже поднялась. Но затем он остановился. Потому что понял. Слишком поздно.

— Беги, — тихо произнёс он.

Вайзман услышал.На его чудовищном лице появилось непонимание.

— ЧТО?

— Беги.

— ПОМОГИТЕ МНЕ!

Моргомир закрыл глаза.

— Я предупреждал тебя.

Вайзман взревел.

— Я СЛУЖИЛ ВАМ!

Изумрудные глаза открылись.

— Нет.

Голос Моргомира был почти печальным.

— Ты служил своей ненависти.

Серебряный свет достиг Призрака Смерти. Сначала исчезли руки. Свет прошёл выше. Огромное тело начало рассыпаться. И вместе с ним рушились столетия чужой ненависти. Видения Немезиды. Первые изгнанники. Молодой Алмаз. Клан Черной Луны. Все они на мгновение возникли вокруг него подобно призракам его собственной жизни.

Вайзман повернулся.

— Я дал вам цель!

Призраки молчали.

— Я дал вам королевство!

Алмаз смотрел на него. Не с ненавистью. С усталостью. Сапфир стоял рядом.

— Я сделал вас великими!

Никто не ответил. Тогда старик впервые остался один. Тьма вокруг него исчезала. Огромная фигура Призрака Смерти сжималась. Черты становились человеческими. Через несколько секунд перед Усаги и Чибиусой стоял уже не древний демон. Сгорбленный старик. Испуганный, злой и уставший.Он смотрел на серебряный свет. И впервые за очень долгое время в его глазах не было величия. Только страх смерти.

Усаги смотрела на старика. На мгновение ей стало его жаль. Вайзман почувствовал это. И ярость вернулась.

— НЕ СМЕЙ МЕНЯ ЖАЛЕТЬ!

Он поднял уцелевшую руку. Тёмный луч ударил прямо в Чибиусу. Мамору заслонил её. Но луч не достиг. Усаги и Чибиуса одновременно подняли Кристаллы. Два серебряных света стали одним. Вайзман исчез внутри него. Последнее, что они услышали, было уже не рычанием Призрака Смерти. Человеческим криком.

— Я НЕ ПРОИГРАЛ!

А затем наступила тишина. Там, где стоял Вайзман, никого не осталось. Само время словно закрылось за ним. Призрак Смерти перестал существовать.

****

Несколько секунд никто не двигался. Потом Чибиуса пошатнулась. Мамору успел поймать её.

— Чибиуса!

Серебряный Кристалл будущего всё ещё сиял. Но теперь его свет не угасал. Наоборот. Становился сильнее.

Ами первая заметила.

— Усаги…

Сейлор Мун посмотрела на свой Кристалл. Он тоже светился. Два камня продолжали откликаться друг на друга.

— Что происходит? — спросила Минако.

Ами уже смотрела на прибор. И побледнела.

— Энергия не исчезает.

— Почему?

Ами подняла голову.

— Потому что они всё ещё связаны.

Она посмотрела на Чибиусу.

— Прошлое и будущее.

Усаги поняла.

— Немезида.

Моргомир понял в ту же секунду. Палантир перед ним сам собой вспыхнул серебряным. Он отшатнулся. Где-то в соседнем крыле раздался взрыв. Потом второй, третий, четвертый. Дворец начал гудеть. Моргомир повернулся к огромному окну. Вдалеке, над горизонтом, возникла серебряная линия. Она росла. Приближалась. Не через космос. Через время. Удар, уничтоживший Вайзмана, не остановился на нём. Две силы Серебряного Кристалла нашли источник тёмной энергии.

Саму Немезиду.

Планета содрогнулась. Где-то в глубинах дворца завыла тревога. На стене появилась первая трещина. Моргомир смотрел на неё молча. Потом перевёл взгляд на серебряный горизонт. И понял. Сейчас он видит закат своего очередного королевства…

****

Немезида умирала долго.

Серебряный свет, прорвавшийся сквозь время вслед за гибелью Вайзмана, не обрушился на планету одним ударом. Он распространялся постепенно, и от этого конец казался ещё страшнее. Сначала померкли дальние башни. Потом погасли энергетические узлы. Затем по поверхности Чёрного Кристалла пошли трещины, похожие на исполинские молнии, застывшие внутри камня.

А потом начала рушиться сама цивилизация Чёрной Луны. Дворцы, возведённые поколениями изгнанников, трескались от основания до шпилей. Огромные мосты проваливались в расступающиеся пропасти. Военные корабли, ещё несколько часов назад готовившиеся к новому наступлению на Землю, один за другим теряли управление и падали среди горящих кварталов. Армии Клана исчезали вместе со своим миром.

Кто-то продолжал сражаться даже теперь, бессмысленно стреляя по серебряному сиянию. Кто-то бросал оружие и пытался добраться до спасательных кораблей. Некоторые просто стояли на улицах и смотрели вверх, словно не могли поверить, что обещанное им новое царство заканчивается здесь — на бесплодной планете, которую они столько лет называли домом.

Все великие речи о возвращении. Все клятвы. Все планы. Всё превращалось в пепел. А Моргомир стоял среди гибнущего мира и не двигался.

Ветер, рождённый разрушением планеты, рвал края его чёрного плаща. Каменные обломки пролетали рядом, один из них ударился о землю всего в нескольких шагах и расколол мрамор, но Назгул даже не повернул головы.

Два изумрудных огня под капюшоном отражали конец очередного мира. Он уже видел такое. И, возможно, именно поэтому не чувствовал ничего.

Поначалу.

Где-то далеко рухнула центральная башня дворца Алмаза. Верхняя её часть накренилась, словно ещё пыталась сопротивляться неизбежному, а затем сорвалась вниз. На месте, где когда-то заседал двор Клана Чёрной Луны, поднялось огромное облако чёрной пыли.

Моргомир смотрел на него. И вместо Немезиды вдруг увидел море. Не чёрное космическое небо. Настоящее море. Синее. Бесконечное. Солнце над белыми башнями. Зелёные сады. Каменные лестницы, спускающиеся к гавани. Страна, которая когда-то казалась вечной.

Нуменор.

Воспоминание пришло так внезапно, что на несколько мгновений исчез даже грохот погибающей планеты. Он снова видел остров до падения. До Саурона. До Кольца. До того дня, когда всё, что было домом, оказалось погребено под волнами. Тогда он тоже стоял и смотрел. Только ещё человеком. Ещё способным испытывать настоящий ужас.

Моргомир опустил голову.

— Четвертый раз… — прошептал он.

Потом Мордор. Он вспомнил красное небо над Ородруином, рушащиеся укрепления, вопль, прошедший над землёй в тот миг, когда власть Единого Кольца исчезла.

Потом этот мир. Тёмное Королевство. Берилл. Металлия. Пылающие руины. Серебряный свет.

И теперь Немезида. Всегда разный мир. Всегда разные люди. Всегда разные имена. Но конец — один. Свет победил. Тьма пала. А посреди всего этого неизменно находился кто-нибудь достаточно глупый, чтобы предпочесть другого человека собственной выгоде.

Сапфир и Изумруд умерли ради брата.

Алмаз — ради Усаги.

Мамору протянул руки дочери.

Усаги отказалась уничтожить врага, потому что под лицом Тёмной Леди всё ещё видела ребёнка.

И снова любовь — это нелепое, непредсказуемое, совершенно нерациональное чувство — оказалась сильнее тщательно рассчитанной войны. Когда-то Моргомир возненавидел её именно за это. Сегодня ненависти не было. Была усталость. Настоящая. Тяжёлая. Древняя. Та, что приходит не после поражения, а после слишком большого количества одинаковых поражений. Он сел на обломок чёрной стены. Возможно, любой из его прежних слуг сошёл бы с ума, увидев последнего из Девяти в таком состоянии. Не грозным. Не величественным. Просто неподвижным. Словно очень старый человек наконец позволил себе признать собственный возраст.

Серебряный свет уже занимал половину горизонта.

— Сколько раз?.. — спросил Моргомир.

Никто не ответил.

— Сколько раз я должен увидеть одно и то же?

Один из дворцов вдали провалился в открывшуюся пропасть.

— Король выбирает женщину вместо короны. Воин — друга вместо победы. Ребёнок прощает родителей, которых имел полное право ненавидеть…

Под капюшоном вспыхнули зелёные глаза.

— И всё рушится.

Он тихо рассмеялся. Но смех оказался коротким. Почти безжизненным.

— Саурон презирал вас за это.

Имя старого господина исчезло в шуме ветра.

— Он считал любовь слабостью.

Моргомир поднял голову.

— Я тоже.

Пауза.

— Какими же мы были самоуверенными глупцами...

Серебряное сияние приближалось. Тень от тела Назгула становилась всё короче. Ещё немного — и свет достигнет его. Моргомир должен был уходить. Но продолжал сидеть. В нём жила странная, почти болезненная потребность посмотреть на конец до конца.

Как когда-то на падение Нуменора. Возможно, это было наказанием, которое он сам себе назначал.

*Смотри.*

*Запомни.*

*Ты опять проиграл.*

Перед внутренним взором возникла Чибиуса. Не Тёмная Леди. Маленькая девочка. Плачет в руках Мамору и Усаги. Одно объятие. И недели работы исчезли.

— Вот что я ненавижу в вас больше всего, — произнёс Моргомир.

Слова предназначались людям, находившимся в другой эпохе.

— Вы не понимаете, когда должны проигрывать.

И вдруг он замолчал. Мысль появилась настолько тихо, что сперва он едва её заметил.

*А если именно поэтому они и побеждают?*

Моргомир поднял голову. Серебряный свет уже касался дальнего края равнины. Вместо ответа пришла другая мысль. Значительно более опасная.

Он столько времени пытался уничтожить свет. В Серебряном Тысячелетии. В Тёмном Королевстве. В Хрустальном Токио. На Немезиде. Каждый раз цель оставалась одинаковой. Убить. Сломать. Стереть. И каждый раз свет возвращался. Погибшая принцесса возрождалась. Павшее королевство возникало вновь. Разбитые сердца соединялись. Даже Тёмная Леди, которую Моргомир собственными руками создал из страхов и обид Чибиусы, не выдержала нескольких слов любви.

Значит…

Он поднялся. Что, если ошибка заключалась не в недостатке силы? Не в плохих слугах? Не в Берилл? Не в Вайзмане? Не в Алмазе? Не в Чибиусе?

Что, если сама цель была поставлена неверно?

Моргомир посмотрел на серебряный горизонт. И впервые с момента гибели Вайзмана в его голос вернулось прежнее спокойствие.

— Я всё время пытаюсь вас уничтожить.

Он сделал несколько шагов вперёд.

— А вы всё время возвращаетесь.

Серебряный свет уже начал разъедать край его плаща. Ткань вспыхнула белыми искрами. Назгул даже не посмотрел.

— Хорошо.

Тени вокруг его ног зашевелились.

— Значит, уничтожать вас больше не будем.

Что-то изменилось в его голосе. Усталость никуда не исчезла. Но поверх неё уже возникало другое чувство. Любопытство. Моргомир поднял руку. Тьма собралась вокруг него.

— Посмотрим, что случится, если свет перестанет принадлежать самому себе.

Последний фрагмент дворца Алмаза рухнул. Серебряная волна двинулась к Моргомиру. И прежде чем она достигла его, чёрная фигура исчезла. Словно сама ночь на мгновение открыла рот и проглотила своего древнего сына.

Когда серебряный свет прошёл через это место, там уже никого не было.

****

Руины Немезиды ещё горели в далёком будущем, когда Моргомир вновь шагнул между эпохами.

Переход был болезненным.

Временная линия всё ещё дрожала после столкновения двух Серебряных Кристаллов. Пространство рвалось вокруг него, показывая отдельные мгновения, которые никогда не должны были существовать одновременно.

Нуменор.

Лунный дворец.

Мордор.

Токио.

Серенити в кристаллическом гробу.

Чибиуса в чёрном платье.

Алмаз, закрывающий собой Усаги.

И снова Токио.

Живой.

Моргомир шагнул сквозь последнюю трещину. Город встретил его ночным ветром. Запахом дождя. Бензина. Нагретого днём асфальта. Где-то далеко проехал автомобиль. Моргомир стоял в глубокой тени между двумя разрушенными зданиями и несколько мгновений просто слушал.

Потом услышал смех. Он повернул голову. Они были там.Все.

Усаги сидела прямо на земле, словно ей было совершенно безразлично, что её матроска испачкана пылью и кровью. Чибиуса находилась у неё на коленях и всё ещё время от времени всхлипывала, хотя теперь уже пыталась смеяться вместе с остальными.

Мамору сидел рядом. Его рука лежала на плече Усаги, другая — на спине Чибиусы. Рэй что-то сердито говорила, но даже по её лицу было видно, что настоящей злости уже нет. Макото смеялась. Минако спорила с ней. Ами первой заметила, что Чибиуса снова начинает плакать, и протянула платок.

Никто не выглядел победителем. Они были избиты. Измотаны. Форма порвана. На коже ожоги. Мамору едва держался прямо. Усаги выглядела так, словно могла уснуть на месте.

И всё же они смеялись.

Моргомир смотрел из тени. Раньше эта картина вызвала бы в нём ярость. Теперь — нет. Он изучал их. Как учёный изучает явление, которое слишком долго считал невозможным. Вот Рэй раздражённо стукнула Усаги по голове за какую-то глупость. Усаги возмутилась. Через несколько секунд обе уже смеялись. Макото положила ладонь Чибиусе на макушку.

Девочка мгновенно возмутилась:

— Я не маленькая!

Все замолчали. На долю секунды выражение лица Чибиусы изменилось. Память. Моргомир увидел это даже издалека.

*Тёмная Леди.*

Но Мамору просто убрал руку.

— Хорошо. Не маленькая.

Без спора. Чибиуса посмотрела на него. Потом сама взяла его за пальцы. Моргомир наклонил голову. Интересно. Они не уничтожили то, что он создал. След остался. Обида осталась. Воспоминания остались.

Но вместо того чтобы вытеснить их, эти люди каким-то образом принимали их и укрепляли этим свою связь. Он вдруг понял ещё одну вещь. Именно поэтому их было так трудно сломать. Свет не всегда побеждал тьму. Иногда он просто умел жить рядом с собственными шрамами.

Моргомир тихо произнёс:

— Значит, вот что я делал неправильно.

Никто не услышал. Усаги вдруг крепче прижала Чибиусу. Девочка что-то сказала ей. Усаги ответила. Моргомир не разобрал слов. Неважно. Он видел достаточно.

Свет невозможно было уничтожить. Он уже доказал это самому себе. Серебряное Тысячелетие погибло — но Серенити родилась снова. Берилл уничтожила Лунное Королевство — но его наследники вернулись на Земле. Хрустальный Токио пал — и всё равно продолжал существовать благодаря нескольким людям. Немезида собрала огромную армию — и проиграла любви.

Смерть не работала. Страх работал лишь временно. Ненависть требовала постоянной подпитки. Даже превращение в Тёмную Леди оказалось обратимым.

Но существовала сила, которую Моргомир знал лучше всех в этом мире. Сила, которая не заставляла человека перестать любить. Не уничтожала характер. Не заменяла личность другой. Она делала нечто гораздо более изящное. Она брала всё, что уже существовало внутри. Гордость. Любовь. Страх. Жажду власти. Верность. Ревность. Стремление защищать.

И постепенно превращала каждое достоинство в цепь.

Моргомир опустил взгляд. Под плащом находился ларец. Он не открывал его очень давно. Последний раз — ещё до падения Тёмного Королевства. Железные пальцы легли на крышку. На мгновение он заколебался. Некоторые вещи слишком опасны даже для того, кто знает их природу. Затем крышка открылась. Восемь колец просто лежали на чёрном бархате.

Старые. Безмолвные. На первый взгляд — почти обычные. Но Моргомир знал их. Знал слишком хорошо.

Он помнил людей, которым их вручали впервые. Королей. Воителей. Колдунов. Мужчин, уверенных, что смогут использовать дар Саурона и сохранить собственную волю.

Каждый из них думал примерно одинаково.

*Я достаточно силён.*

*Я буду носить Кольцо, а не оно носить меня*

Моргомир провёл пальцем над первым. Оно едва заметно дрогнуло. По ободу пробежал больной зеленоватый отблеск. Второе ответило. Потом третье. Одно за другим восемь Колец начали просыпаться. Они чувствовали живых существ неподалёку.

Сильных. Ярких. Полных желаний.

Он перевёл взгляд на Сейлор-воинов. Потом взгляд остановился на Усаги. Одно из Колец в ларце дрогнуло сильнее остальных. Моргомир замер. Интересно. Усаги. Само воплощение света. Та, которую он пытался уничтожить ещё в другом веке. Та, которая постоянно прощала. Та, которая превращала врагов в друзей. Именно поэтому… Именно поэтому она могла стать великолепной.

Моргомир перевёл взгляд на Мамору. Другое Кольцо едва слышно звякнуло о соседнее. Он вспомнил мужчину, закрывающего собой любимую женщину. Готового потерять всё. И снова любовь. Когда-то Моргомир считал её проблемой. Теперь впервые посмотрел на неё как на инструмент.

Что произойдёт, если Кольцо не уничтожит любовь Мамору? Если наоборот — усилит её? Сделает желание защищать Усаги настолько абсолютным, что ради её безопасности он начнёт решать за неё? Если любовь превратится в обладание? Если забота станет контролем? Если верность станет невозможностью отпустить?

Моргомир улыбнулся под капюшоном. Вот оно. Не ломать. Усиливать. Не уничтожать лучшее в человеке. Довести лучшее до такой крайности, чтобы оно само стало худшим.

Он посмотрел на Усаги. Любовь до самопожертвования. До неспособности принять потерю. До желания спасти даже того, кто не хочет спасения. Что произойдёт, если это качество получит силу Кольца?

В этом и заключалась его прежняя ошибка с Чибиусой. Не нужно превращать свет в тьму. Пусть он остаётся светом. Просто таким ярким, что начнёт сжигать всё вокруг. Моргомир тихо рассмеялся. Очень тихо. Почти ласково.

— Наконец-то.

Кольца продолжали едва заметно дрожать. Он провёл над ними ладонью. Как хозяин, успокаивающий голодных животных.

— Тише.

Он поднял взгляд на празднующих победителей. Больше Никаких слуг. Никаких временных королевств, которым приходится рассказывать красивые сказки. В этот раз он выберет лучших. Самых сильных. Самых светлых. Самых способных. Потому что теперь понимал то, чего не понимал ни Вайзман, ни Берилл — а возможно, когда-то не понял и сам Саурон.

Тьма особенно опасна не тогда, когда приходит к человеку снаружи. Гораздо опаснее, когда человек однажды принимает её за собственное достоинство. Тихий звон восьми Колец прозвучал внутри.

Восемь обещаний. Восемь будущих трагедий. Моргомир провёл над ними рукой.

— Мои дорогие…

В его голосе впервые за долгое время прозвучала нежность. Так мог бы говорить отец с детьми. Или хозяин — с особенно любимыми зверями перед охотой. Моргомир посмотрел на людей внизу. Не подозревающих, что именно их победа только что подсказала врагу способ победить их в следующий раз.

Под капюшоном возникла невидимая улыбка.

— Кажется…

Пальцы медленно закрыли крышку.

— …я наконец нашёл вам достойных носителей.

За горизонтом начинался рассвет. Первые солнечные лучи легли на крыши Токио. Моргомир отступил в тень. И исчез. А далеко впереди, за пределами тех дней, которые ещё могли помнить люди, судьба уже начинала меняться. Всего на толщину одного Кольца.

Но иногда этого достаточно, чтобы изменить целую эпоху.

Глава 12 Проверка на прочность

Моргомир наблюдал. Не день и не неделю. Для существа, пережившего падение Нуменора, войны Последнего Союза, гибель Мордора и века беззвёздной пустоты между мирами человеческое время давно утратило прежнее значение. Оно больше не двигалось перед ним ровной дорогой от утра к вечеру. Скорее текло вокруг, как море вокруг камня: менялись поколения, города обрастали новыми улицами, дети становились взрослыми, а Моргомир всё так же мог стоять в одной и той же тени и ждать.

Когда-то Саурон поступал так с королями людей. Не торопился. Изучал. Одному показывал возможность победы. Другому — бессмертие. Третьему позволял поверить, будто тот достаточно мудр, чтобы пользоваться даром Тьмы и не принадлежать ей. Саурон никогда не вручал великий дар случайному человеку. Сначала он узнавал, что человек назовёт даром. Этому Моргомир научился у него лучше всего.

И теперь восемь Колец ждали в чёрном ларце, а их новый хозяин изучал тех, кому однажды собирался их предложить. Поначалу задача казалась почти простой. Он уже победил этих воинов дважды. В древнем Серебряном Тысячелетии они умерли. В эпоху Тёмного Королевства — умерли снова. Он видел их страх, видел отчаяние, видел, как они ошибаются, ревнуют, ссорятся и плачут. Они не были безупречны. Ничего безупречного в людях вообще не существовало — даже если сами люди любили превращать своих героев в статуи.

Но чем дольше Моргомир наблюдал за ними теперь, тем меньше нравилось ему увиденное. Потому что одна слабость постоянно прикрывала другую. Одна ошибалась — вторая замечала. Одна падала — третья поднимала. Одна начинала сомневаться — остальные напоминали ей, кем она была до сомнений. И впервые Моргомир начал понимать, что перед ним не пять отдельных душ. Перед ним была система. Почти организм. И это раздражало.

Моргомир действовал крайне осторожно. Ошибку с Вайзманом можно было исправить новым слугой. Ошибку с Кольцом исправить было нельзя. Стоило одной из них понять, что происходит, — остальные восемь дверей захлопнулись бы одновременно.

****

Первой он изучил Ами. Сейлор Меркурий. Самый очевидный выбор — и потому первый, от которого пришлось отказаться. Её жизнь казалась почти идеально приспособленной для Кольца. Тихая одинокая девочка, привыкшая прятаться за знаниями с почти болезненным стремлением быть полезной.

Моргомир слишком хорошо знал этот тип людей. В Нуменоре существовали учёные, проводившие десятилетия среди свитков, наблюдений за звёздами и древних карт. Они утверждали, что власть их не интересует. Почти всегда это было правдой. Пока кто-нибудь не предлагал им знание, которого больше не имел никто. И тогда власть вдруг переставала называться властью. Она становилась «возможностью понять».

Моргомир долго считал, что Ами может оказаться именно такой. Однажды ночью он даже рискнул приблизиться.

Комната девушки была освещена одной настольной лампой. За окном шёл дождь. На столе лежали раскрытые учебники, рядом остывал чай, которого Ами, судя по всему, давно не замечала. Она работала. Моргомир стоял мире духов и наблюдал.

Достаточно было прикосновения мысли. Показать ей решение задачи, над которой ломали голову лучшие учёные Земли. Показать знания Арды. Звёзды до восхода Солнца и Луны. Древние языки. Имена существ, которых человечество никогда не знало. Может быть, даже позволить ей увидеть устройство Серебряного Кристалла так, как его не понимала сама Усаги.

Моргомир уже собирался сделать первый шаг. И вдруг Ами перестала писать. Карандаш замер над страницей. Девушка нахмурилась. Посмотрела на вычисления. Потом на часы. Затем неожиданно взяла отдельный лист бумаги и начала записывать что-то другое.

*23:47 — внезапное падение температуры приблизительно на 1,8 градуса.*

Моргомир наблюдал. Ами коснулась пальцами поверхности стола.

*Сквозняка нет*.

Она подняла взгляд на лампу.

*Освещение изменилось? Возможна субъективная ошибка.*

Потом посмотрела прямо туда, где находился Моргомир. Не увидела его, но глаза задержались слишком надолго. Моргомир поспешил исчезнуть.

На следующий день Ами рассказала остальным, что несколько ночей подряд замечает возле себя странное изменение электромагнитного фона. Минако засмеялась. Макото предложила проверить проводку. Усаги заявила, что это наверняка призрак, и тут же испугалась собственной версии. Одна Рей сохранила задумчивое молчание. Ами улыбнулась вместе со всеми. А потом установила возле кровати датчики. Моргомир смотрел издалека и чувствовал всё нарастающее раздражение.

Слишком умна. Не в том смысле, что её невозможно обмануть. Умных людей обманывали постоянно. Саурон вообще особенно любил умных: глупцу достаточно обещания, умному нужно лишь дать возможность самому построить доказательство собственной ошибки. Но Ами обладала худшим качеством. Она проверяла собственные выводы. Если Кольцо начнёт менять её восприятие, рано или поздно она заметит несоответствие. Если начнёт слышать шёпот — запишет, когда он появился. Если станет раздражительнее — сравнит своё состояние с прошлым. Если обнаружит в себе новую силу — не станет немедленно пользоваться ею. Сначала попытается понять происхождение.

Моргомир мог сломать такой разум. Но сломать — не значило получить хорошего носителя. Он больше не хотел рабов с разрушенными личностями. Вайзман уже продемонстрировал ему цену подобного подхода. Кольцо должно было искажать человека годами. Медленно превращая его собственные достоинства в цепи. А Ами слишком рано услышала бы звон этих цепей.

— Нет, — тихо произнёс Моргомир. — Не она.

****

Следующей стала Рэй. И здесь всё оказалось хуже. Моргомир почувствовал неприязнь к ней почти сразу. Не из-за характера. Он встречал людей гораздо более вспыльчивых. Не из-за огня. Он видел пламя Ородруина. Не из-за её веры. Верующих он ломал так же часто, как неверующих.

Проблема заключалась в том, что Рэй чувствовала его. Особенно подозрительной она стала после рассказа Ами. В первый раз Моргомир решил, что это совпадение. Он наблюдал за храмом Хикава с соседней крыши. Был поздний вечер. Последние посетители давно ушли. Фонари едва освещали лестницу, ветер шевелил ветви деревьев, а внутри небольшого помещения горел священный огонь.

Рэй сидела перед ним одна. Моргомир не подходил близко. Рэй внезапно открыла глаза. Девушка резко повернула голову точно в сторону крыши. Между ними были стены. Двор. Расстояние. И слой пространства, за которым Назгул скрывал своё присутствие. Но Рэй продолжала смотреть. Потом поднялась взяла со стола бумажный талисман и вышла наружу. Она остановилась во дворе. Сначала посмотрела на небо. Потом — прямо в его сторону.

— Здесь кто-то есть?

Вопрос был задан тихо. Рэй нахмурилась.

— Ты не демон.

Она закрыла глаза. Ветер прошёл между деревьями.

— Старше.

Пауза. А потом Рэй произнесла:

— Нечто древнее.

Моргомир ушёл. В ту же ночь он впервые за много столетий поймал себя на том, что раздражён не поступком смертной, а самим фактом её существования. Через несколько дней он проверил ещё раз.

Рэй медитировала перед огнём. На этот раз Моргомир находился значительно дальше. Она всё равно вздрогнула. Огонь перед ней неожиданно вытянулся вверх. На несколько мгновений в пламени возникла длинная чёрная фигура в капюшоне. Два зелёных глаза глядели ей словно в душу ища там скрытую тьму.

Рэй резко открыла глаза. Видение исчезло.

— Что ты такое?..

Моргомир больше не испытывал любопытства. Он почувствовал угрозу. Рэй могла вычислить его. Её духовное чутьё пробивалось туда, куда не добиралась человеческая логика. И что ещё хуже — если Кольцо окажется на другой Сейлор-воительнице, Рэй может почувствовать его раньше самой носительницы.

Моргомир вспомнил эльфов. Их способность видеть то, что людям следовало оставлять невидимым. Когда-то один такой взгляд уже вызывал у Назгулов ненависть.

— Какая проблемная девчонка, - с досадой заметил он.

Вдалеке, перед священным огнём, Рэй внезапно снова открыла глаза. На этот раз Моргомир уже уходил. Но всё равно услышал:

— Я знаю, что ты меня слышишь.

Он остановился. На одно мгновение возникло почти детское желание вернуться и показать смертной, насколько сильно она ошиблась в собственной смелости. Моргомир подавил его.

— Продолжай смотреть в огонь, девочка, — прошептал он из мира теней. — Когда-нибудь ты увидишь в нём больше, чем захочешь.

****

Макото оказалась проще. И одновременно сложнее. Моргомир понял это через несколько наблюдений. Её было легко разозлить. Невероятно легко. Достаточно одного оскорбления в адрес друзей. Одной угрозы.Одного человека, решившего причинить боль тому, кого Макото считала слабее себя. В ней жила почти врождённая потребность вставать между опасностью и другими. Моргомир мог бы воспользоваться этим.

Показать угрозу. Предложить силу. Внушить, что остальные недостаточно сильны, чтобы защищать себя. Кольцо легко превратило бы желание защищать в одержимость. Но существовала другая проблема. Макото не думала достаточно долго. Для человека это часто было недостатком. Для носителя Кольца — иногда спасением. Её разум не строил красивых сложных оправданий. Она могла поверить лжи. А потом через пять минут увидеть плачущую Усаги, решить, что всё было глупостью, и просто сделать прямо противоположное.

Моргомир наблюдал однажды, как она поссорилась с Рэй. Ссора была серьёзной. Две девушки разошлись в разные стороны, обе разъярённые.

*Вот сейчас*, — подумал Моргомир.

Он уже почувствовал маленькую трещину. Но через двадцать минут Рэй вернулась.

— Ты была неправа.

Макото резко повернулась.

— Чего?!

— Но и я тоже.

Молчание.

— И что теперь?

Рэй пожала плечами.

— Поедим?

Макото ещё несколько секунд изображала ярость. Потом фыркнула.

— Я выбираю место.

— Ещё чего.

И всё закончилось. Моргомир смотрел на них находясь через дорогу. В Нуменоре из подобных ссор вырастали многолетние вражды между домами. В Умбаре — кровная месть. Среди харадрим один плохо сказанный тост мог закончиться войной двух племён.

А эти двое… Поели.

Назгул испытал почти оскорблённое недоумение. Макото напоминала ему воителей Юга. Людей, способных ворваться в строй противника, не подумав, что будет через минуту. Яростных, храбрых и могучих… И крайне неудобных для тонкой власти. Единственный харадский вождь который смог стать носителем Кольца – Кхамул, единственный среди южных воителей, в котором ярость сочеталась с терпением. И именно его кольцо с багровым янтарём Моргомир хотел предложить Макото.

Однако она казалась слишком эмоциональной и слишком непредсказуемой.

— Нет, — решил Моргомир. — Не ты.

****

С Минако всё было иначе. Её Моргомир изучал дольше остальных. Поначалу он ошибся. Решил, что перед ним самая простая из четырёх. Смеётся громче остальных. Любит внимание. Мечтает о славе. Говорит о знаменитостях. Может быть тщеславной. В ней

Моргомир уже знал, каким образом Кольцо сможет соблазнить ее. Миллионы людей произносят её имя. Весь мир знает Сейлор Ви. Она не вторая после Сейлор Мун. Не просто одна из хранительниц. Она — легенда. Но Моргомир слишком давно занимался людьми, чтобы доверять первому впечатлению. Он продолжил наблюдать.

И увидел другое. В момент опасности легкомысленность исчезала первой. Взгляд становился другим. Минако видела остальных. Не только врага. Она замечала, когда Ами устала. Когда Макото уже готова броситься вперёд слишком далеко. Когда Рэй злится не потому, что сердита, а потому что испугана. Когда Усаги улыбается, чтобы никто не понял, насколько ей плохо.

Моргомир наблюдал однажды за их возвращением после боя. Усаги смеялась.

— Я в порядке!

Минако тоже улыбалась.

— Конечно. Поэтому ты последние пять минут держишься за бок.

Усаги попыталась отшутиться.

— Я просто…

— Сядь.

— Но—

— Усаги.

Одно слово. Без крика. И Сейлор Мун села. Моргомир запомнил этот момент. Позднее он видел ещё несколько. Минако могла выглядеть самой беспечной. Но в критический момент именно она незаметно становилась второй точкой, вокруг которой держалась группа. И такие люди были крайне опасны. Не потому, что их невозможно совратить. Напротив, самопожертвование было великолепной дверью для тьмы.

*Дай мне силу, и я спасу их*.

На этой фразе падали лучшие. Но проблема заключалась в другом. Те, кто живёт ради других, способны внезапно отказаться от собственной власти, если понимают, что та причиняет близким вред. Они могут отказаться от Кольца. Даже зная, что вместе с ним теряют всё.

Моргомир помнил одного полурослика, идущего по склонам Ородруина. Он немедленно отогнал воспоминание. Минако можно было сломать. Но цена ошибки была слишком велика.А если она поймёт природу Кольца, то, вероятно, первой догадается, что происходит с остальными.

— Ты опаснее, чем кажешься, — тихо заметил Моргомир.

Минако в этот момент рассказывала подругам очередную нелепую историю и громко смеялась. Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом закрыл ларец.

— Значит, не ты.

****

О том чтобы явиться к принцу и принцессе не было и речи, пока рядом неожиданно для Моргомира ошивались настолько опасные, умные и проницательные телохранительницы.

Проходили недели. Моргомир возвращался к наблюдениям.

Однажды ночью Моргомир стоял на крыше высокого здания. Токио расстилался внизу бесконечным океаном огней. А далеко, на балконе небольшого кафе, сидели они. Ами что-то объясняла. Рэй спорила. Макото пыталась примирить обеих. Минако одновременно вмешивалась и делала всё только хуже. Усаги смеялась. Мамору сидел рядом и смотрел на неё с тем выражением, которое Моргомир уже научился ненавидеть.

Моргомир смотрел. И внезапно понял. По отдельности они не были проблемой. Проблемой были они вместе. Он пытался оценивать их так, как Саурон когда-то оценивал человеческих королей. По одному. Король одного государства не бросался спасать другого только потому, что тот грустит. Владыки Нуменора завидовали друг другу. Князья Харада враждовали. Вожди Востока мечтали занять место соседа. Их можно было разделять. Стравливать. Обещать одному то, чего не будет у другого.

Но эти…

Моргомир видел десятки их ссор. И всё равно к концу дня они каким-то образом оказывались за одним столом. Если Ами начнёт странно себя вести, Рэй заметит. Если Рэй погрузится в мрачные мысли, Минако будет приставать к ней, пока та не заговорит. Если Макото сорвётся, Ами остановит её. Если Минако решит пожертвовать собой, остальные просто пойдут следом и испортят всё самопожертвование. Если Мамору начнёт меняться… Усаги почувствует.

— Значит, вот в чём дело. Я искал слабого человека среди сильных.

Он посмотрел вниз. Усаги что-то сказала. Все засмеялись.

— А слабого здесь нет.

Пауза.

— Потому что каждый раз, когда один становится слабым, другой становится сильным вместо него.

Моргомир замолчал. Признание раздражало. Но отрицать очевидное было ещё большей глупостью. Саурон совершил немало ошибок. Однако величайшей ошибкой Моргомир теперь считал не уничтожение Единого Кольца. И не недооценку хоббитов. Самоуверенность. Уверенность, будто мир обязан соответствовать твоему пониманию мира. Моргомир слишком много раз платил за неё.

Он больше не собирался.

— Хорошо.

Назгул открыл ларец. Мертвенно-зелёный свет осветил железные пальцы.

— Значит, я не буду начинать с вас.

Кольца дрогнули одно за другим будто не согласились. Моргомир тихо усмехнулся.

— Не терпится?

Он провёл пальцем над ними.

— Вы слишком похожи на своего создателя.

Дрожь стала слабее. Моргомир вновь посмотрел на компанию внизу. Круг вот чем они были. Замкнутым кругом, в котором каждая трещина немедленно поддерживалась с другой стороны.

А значит… нужно было искать не внутри круга. Моргомир поднял голову. В памяти возникли другие лица. Не те, кто постоянно сидел рядом с Усаги. Те, кто привык защищать мир, не спрашивая разрешения у его принцессы. Те, кто уже однажды решил, что ради спасения остальных можно переступить через желания друзей. Те, кто стоял на границе света — достаточно близко, чтобы принадлежать ему, и достаточно далеко, чтобы временами оставаться в одиночестве.

Впервые за весь вечер Моргомир перестал раздражаться. Мысль была ещё не планом. Только направлением. Но этого хватило. Он медленно закрыл ларец.

— Крепость не всегда штурмуют через ворота.

Внизу Усаги вдруг подняла голову. На одну секунду Моргомиру показалось, что она смотрит прямо на него. Но нет. Девушка просто заметила падающую звезду и тут же начала что-то возбуждённо показывать остальным. Моргомир проследил за тонкой светлой полосой в ночном небе. Затем посмотрел туда, где за пределами города начиналась темнота.

— Иногда, — тихо продолжил он, — достаточно найти того, кто охраняет стену снаружи.

Глава 13 Апостолы смерти

После гибели Немезиды Моргомир исчез так же бесследно, как исчезал прежде после своих поражений. Однако на этот раз отступление не сопровождалось привычной яростью. Не было ни проклятий в адрес Серебряного Кристалла, ни немедленных попыток выстроить новую армию на обломках старой. Древний Назгул впервые позволил себе остановиться и признать очевидное: прежний способ войны не работал.

Он мог уничтожать города, обращать армии против их правителей, создавать королевства из человеческой ненависти и годами выращивать удобных ему властителей. Всё это уже случалось. Берилл почти погубила Серебряное Тысячелетие. Вайзман превратил политических изгнанников в фанатичную державу. Алмаз довёл Хрустальный Токио до грани гибели. Даже Чибиуса на какое-то время стала Тёмной Леди.

И каждый раз происходило одно и то же. В самый момент, когда партия казалась законченной, между его расчётами возникал человек. Не армия, не оружие, не новая магия. Один человек, который отказывался действовать разумно. Кто-то прощал того, кого следовало ненавидеть. Кто-то закрывал собой врага. Кто-то возвращался за тем, кого проще было оставить погибать.

Самой неприятной частью поражения на Немезиде оказалось даже не это.

Моргомир понял, что Сейлор-воины защищали друг друга неосознанно. Их связь работала раньше, чем они сами успевали понять, что одна из них оказалась под чужим влиянием. Стоило Ами заметить несоответствие — Рэй начинала искать его духовную причину. Стоило Макото сорваться — рядом находился кто-нибудь, кто успевал удержать её. Минако следила за состоянием всей группы лучше любого полководца, а Усаги обладала раздражающим даром возвращать людей одним лишь отказом окончательно считать их потерянными.

Приближаться к этому кругу с Кольцом означало рисковать всем.

Достаточно было одной ошибки. Одного слишком раннего шёпота. Одного сна, который Ами запишет, или одного чужого присутствия, которое почувствует Рэй, — и остальные насторожатся. После этого восемь древних Колец можно будет снова спрятать в ларец ещё на несколько тысячелетий.

Поэтому Моргомир перестал смотреть на самих Сейлор-воинов. Он начал смотреть вокруг них. И вскоре обнаружил профессора Соичи Томоэ.

****

Поначалу человек показался ему банальным. Гениальный учёный. Успешный исследователь. Руководитель большого лабораторного комплекса. Один из тех людей, которым общество охотно прощает странности, пока их странности продолжают приносить открытия. Но Моргомир наблюдал достаточно долго, чтобы увидеть разницу между страстью к работе и одержимостью. Томоэ не умел останавливаться.

Каждый эксперимент неизбежно становился подготовкой к следующему. Любой ответ порождал ещё более опасный вопрос. Если прибор обнаруживал энергетическую аномалию, профессор не удовлетворялся доказательством её существования — он хотел выяснить происхождение. Если математическая модель допускала вероятность иных измерений, Томоэ уже через несколько недель обсуждал с инженерами устройство, способное зарегистрировать обмен энергией между ними.

Он никогда не говорил, что хочет открыть портал в параллельные миры. Сначала речь шла исключительно о наблюдении. Затем — о возможности передачи сигнала. Потом — о кратковременной стабилизации пространственной аномалии. Моргомир видел это развитие слишком много раз, чтобы не узнать знакомый рисунок. Человеку всегда легче переступить границу, если убедить себя, что предыдущий шаг уже был сделан.

Он следовал за Томоэ неделями. Стоял в углу лаборатории, пока профессор, оставшись один глубокой ночью, вновь просматривал результаты экспериментов. Наблюдал, как тот снимал очки и массировал уставшие глаза, а через несколько минут снова включал монитор. Видел пустые чашки кофе, забытые ужины, письма сотрудников о необходимости приостановить испытания до проверки систем безопасности.

Томоэ читал их. Иногда даже соглашался. А затем менял один параметр и продолжал работу. Моргомиру нравились люди, которые называли одержимость профессиональным долгом. С ними почти не приходилось лгать. Однако было в жизни профессора нечто, что плохо вписывалось в первоначальный расчёт.

Хотару.

Первый раз Моргомир увидел дочь Томоэ случайно. Девочка сидела возле кабинета отца с книгой на коленях и терпеливо ждала, пока закончится очередное совещание. В лаборатории ей явно было скучно. Она несколько раз посмотрела на часы, потом закрыла книгу и пошла к автомату с напитками. Ничего примечательного.

Моргомир уже потерял к ней интерес, когда один из молодых сотрудников уронил стеклянную колбу. Осколок порезал ему ладонь. Мужчина тихо выругался. Хотару, проходившая мимо, остановилась.

— Вам больно?

Он улыбнулся ребёнку и заверил, что это всего лишь царапина. Она всё равно подошла. Прикоснулась к его руке. Моргомир почувствовал изменение раньше самого пострадавшего.По комнате прошла едва различимая волна. Она не была похожа на обычную человеческую магию. Назгул невольно сосредоточился. Лаборант посмотрел на ладонь. Кровь ещё оставалась на коже, но боль исчезла с его лица.

— Странно…

Хотару смутилась и быстро убрала руку. Она ушла прежде, чем мужчина успел расспросить её. А Моргомир остался. Теперь он смотрел на девочку внимательнее. Он попытался коснуться её сознания — совсем легко, не вторгаясь, лишь изучая внешние границы души. И наткнулся на пустоту. Нет, не пустоту. Глубину. Такую огромную, что первые мгновения разум отказывался воспринимать её как часть ребёнка.

Моргомир увидел обрывочные образы, не похожие на человеческие воспоминания. Чёрное пространство. Бледный свет далёких звёзд. Женскую фигуру, стоящую одна среди абсолютной тишины. В её руках находилось длинное оружие, напоминавшее одновременно копьё и косу. Затем видение изменилось. Мир погас. Просто перестал существовать. Назгул резко оборвал контакт. Хотару в этот момент обернулась. Она посмотрела прямо туда, где он находился. Моргомир не двигался.

Девочка улыбнулась пустому углу лаборатории, словно решила, что ей просто что-то показалось, и вернулась к отцовскому кабинету. Долго после этого Моргомир оставался неподвижен. Впервые за все время его интерес к профессору Томоэ оказался почти второстепенным.

****

Дата эксперимента приближалась. Профессор уже не скрывал настоящей цели. Установка должна была создать на несколько секунд устойчивое взаимодействие с пространством, существующим за пределами известных измерений. Коллеги спорили. Некоторые требовали дополнительных расчётов. Другие настаивали на переносе испытания. Томоэ выслушивал всех и неизменно находил причину, почему ожидание ничего принципиально не изменит.

За сутки до запуска Моргомир проник в комплекс. Ночью лаборатория казалась почти иной. Без голосов, без белых халатов и непрерывного гудения разговоров она напоминала огромный металлический храм. Только индикаторы на панелях продолжали мерцать в темноте. Моргомир медленно прошёл вдоль центральной установки.

Он хорошо понимал человеческую технику лишь в той степени, в которой это было ему необходимо. Ему не требовалось знать назначение каждого кабеля. За несколько недель наблюдений он уже определил, какие системы отвечали за стабилизацию энергетического поля.

Разрушать их он не собирался. Разрушение обнаружат. Нужна была ошибка. Маленькая. Правдоподобная. Такая, которую позднее комиссия сможет объяснить перегрузкой, погрешностью расчётов или дефектом оборудования. Тень скользнула внутрь первого контура. Показатель сопротивления изменился едва заметно. Затем второго. Третьего. На каждом отдельном приборе значения оставались допустимыми. Однако Моргомир знал: когда все системы заработают одновременно, допустимые отклонения сложатся. Этого будет достаточно. Он уже собирался уйти, когда заметил в кабинете Томоэ свет.

Профессор всё ещё был здесь. На диване возле стены спала Хотару. Книга лежала у неё на груди. Томоэ подошёл, осторожно снял с себя пиджак и накрыл им дочь. Несколько секунд он просто стоял рядом. Моргомир наблюдал из-за стены.

— Ещё немного, — тихо сказал профессор, хотя Хотару спала. — Потом я обещаю, мы будем чаще вместе.

На мгновение Назгулу вспомнилась другая девочка. Розовые волосы. Огромное окно на Немезиде.

*Мама всегда занята.*

Воспоминание оказалось настолько неприятным, что Моргомир немедленно вытеснил его. На следующий день всё должно было закончиться.

****

Утром Хотару снова оказалась в лаборатории. Этого не было в расчёте. Первоначально Моргомир собирался уничтожить проект, репутацию и почти всех сотрудников, оставив Томоэ единственным человеком, знающим, что эксперимент действительно сработал. Потом появится перед ним в облике богатого мецената и предложить продолжить исследования уже под его покровительством. Теперь же Моргомир увидел Хотару уже после начала подготовки к запуску и впервые испытал нечто похожее на сомнение. Профессор что-то объяснял дочери возле дальней комнаты наблюдения. Хотару слушала не слишком внимательно. Судя по выражению лица, похожий разговор происходил не впервые.

— Только не выходи отсюда, — попросил Томоэ.

— Хорошо.

— Я скоро закончу.

Хотару посмотрела на него с лёгкой укоризной.

— Ты всегда так говоришь.

Профессору не чем было парировать. Девочка улыбнулась, давая понять, что не собиралась ссориться. Томоэ неловко улыбнулся в ответ и поцеловал её в лоб.

— Один час.

— Правда?

— Обещаю.

Он ушёл в главный зал. Хотару осталась за защитным стеклом. Моргомир следил за ней несколько секунд. Если бы он вмешался сейчас, всё ещё можно было остановить. Достаточно вернуть изменённые параметры. Он не сделал этого.

Запуск проходил спокойно. Первые двадцать процентов мощности не дали ничего. На сорока приборах появилось слабое возмущение. Томоэ приблизился к центральной консоли.

— Есть отклик?

Один из сотрудников проверил показания и нахмурился.

— Скорее шум.

— Источник?

— Не определяется.

Профессор попросил увеличить мощность. Моргомир стоял над ними в мире теней. Пятьдесят процентов. Шестьдесят. Стабилизаторы начали входить в тот диапазон, который он подготовил ночью. На одном из экранов появилась тонкая линия. Ассистент перестал дышать.

— Профессор…

Томоэ увидел её.

— Увеличьте чувствительность.

Линия дрогнула. Затем ответила второй волной. Моргомир поднял голову. Это не входило в план. Он хотел вызвать перегрузку установки, а не открыть проход. Но сейчас за границей человеческого измерения действительно что-то находилось. И это что-то заметило их. Сотрудник рядом с Томоэ первым увидел изменение показателей.

— Мощность растёт.

— Мы её не увеличиваем.

— Я знаю.

Несколько человек одновременно посмотрели на центральную камеру. Внутри неё появилась крохотная тёмная точка. Сначала размером с булавочную головку. Потом — с монету. Томоэ побледнел.

— Отключить установку.

Оператор ударил по панели. Ничего.

— Не реагирует.

— Аварийный контур.

Красный переключатель ушёл вниз. Освещение мигнуло. Машина продолжала работать. И тогда Моргомир понял, что происходит. С другой стороны проход удерживали. Не они открывали дверь. Кто-то открывал её им навстречу.

— Папа?

Голос Хотару прозвучал из соседней комнаты. Томоэ резко повернулся к стеклу. Внутри центральной камеры тёмная точка раскрылась. На одно мгновение все увидели не другое измерение и не далёкие звёзды. Глаз. Огромный красный глаз смотрящий внутрь лаборатории. Кто-то закричал. В тот же момент один из повреждённых Моргомиром стабилизаторов вышел из строя. За ним второй. Система попыталась перераспределить нагрузку. Третий не выдержал. Взрыв произошёл почти без предупреждения.

****

Ударная волна разнесла защитные стёкла раньше, чем люди успели упасть на пол. Металлические конструкции вырвало из креплений. Потолочные панели обрушились вниз. Пламя прошло по кабелям и за считаные секунды охватило несколько помещений. Моргомир оказался посреди огня. Пламя проходило сквозь его призрачное тело, но впервые за долгое время Назгул не обращал на разрушение никакого внимания. Он смотрел туда, где исчез разлом. Нечто с другой стороны всё ещё присутствовало. Он чувствовал его. Очень далеко и одновременно пугающе близко.

Затем среди грохота раздался голос.

— Хотару!

Томоэ. Профессор лежал возле перевёрнутой консоли. Одна нога была придавлена обломками, лицо залито кровью. Правая часть обожжена. Он попытался подняться и не смог.

— Хотару!

Ответа не было. Он снова дёрнулся. Каким-то образом высвободил ногу и пополз. Моргомир наблюдал. На пути профессора лежала рухнувшая перегородка. Томоэ попытался сдвинуть её. Металл не поддался. Тогда он начал разбирать обломки руками. Кусок арматуры рассёк ладонь. Он даже не заметил.

— Хотару!

Затем через щель между обломками он увидел знакомое платье. Соичи застыл. А потом в нём словно что-то включилось. Он начал расчищать проход с такой силой, какой у этого раненого человека уже не должно было оставаться. Пальцы покрылись кровью. Ногти ломались. Он продолжал. Наконец между обломками появилась щель. Томоэ протиснулся внутрь. Моргомир последовал за ним. Хотару лежала возле стены. На первый взгляд девочка выглядела почти невредимой. Одна рука была вывернута под неправильным углом. По виску тянулась тонкая дорожка крови. Глаза закрыты.

Томоэ подполз к ней.

— Хотару?

Он поднял дочь. Голова безвольно откинулась назад.

— Хотару.

Теперь уже громче. Профессор прижал пальцы к её шее. Несколько секунд. Переместил руку. Снова проверил. Затем прижал ухо к груди. Моргомир увидел момент, когда человек понял. Лицо Томоэ изменилось почти незаметно. Не было крика. Он просто сидел на полу и держал дочь.

— Нет…

Попытался провести реанимацию. Надавил на грудь. Вдох. Снова.

— Давай.

Ещё раз.

— Хотару, давай.

Он говорил всё быстрее, словно скорость слов могла заставить сердце ребёнка заработать.

— Папа здесь. Слышишь? Я здесь. Всё хорошо.

Ничего не было хорошо. Томоэ понимал это. И продолжал. Когда он наконец остановился, вокруг уже почти не было слышно как горит лаборатория. Оглушённый взрывом слух превратил пожар в далёкий гул. Профессор прижал Хотару к груди.

— Я же обещал один час…

У него сорвался голос.

— Ты знаешь, я всегда задерживаюсь.

Он попытался улыбнуться. Получилось страшно.

— Просто подожди ещё немного.

Моргомир почувствовал силу внутри девочки. На этот раз она была гораздо ближе. Смерть тела словно сняла с неё какой-то заслон. Назгул увидел мгновение чужого будущего: безжизненные планеты, погасшие звёзды и одинокую женщину, стоящую там, где больше ничего не осталось. В её руках была глефа похожая на гибрид косы и копья. Моргомир отступил на полшага.

За тысячи лет он видел великие силы. Знал Саурона при Едином Кольце. Был наслышан о могуществе Моргота. Видел Серебряный Кристалл. Но это было не похоже ни на одну из них. Сила внутри Хотару не ненавидела мир. Она могла просто прекратить его существование.

И именно тогда Томоэ заметил его. Чёрная фигура стояла среди дыма в нескольких шагах. Профессор сначала решил, что перед ним спасатель в плаще. Затем увидел пустоту под капюшоном и два зелёных огня. Он должен был испугаться. Но для страха в нём уже не осталось места.

— Кто вы?..

Моргомир приблизился. Соичи мгновенно прижал дочь крепче.

— Не подходите.

Назгул остановился. Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом Моргомир сказал:

— Она мертва.

— Замолчите.

— Ты уже это знаешь.

— ЗАТКНИСЬ!!!.

Соичи опустил лицо к окровавленным волосам дочери.

— Хотару…

Моргомир смотрел на него. Когда-то он собирался найти в этом человеке одержимость исследованиями. Какая мелочь. Теперь перед ним была дверь значительно шире. Любовь. Та самая сила, которую Моргомир столько раз проклинал. Но теперь он наконец собирался воспользоваться ею правильно.

— Я могу вернуть её.

Томоэ не сразу понял. Голова медленно поднялась.

— Что?..

Моргомир не повторил. Пусть человек сам произнесет своё желание.

— Что ты сказал?

— Ты слышал.

Профессор смотрел на него.

— Она…

Он не смог произнести.

— Да.

— Но ты сказал…

— Что она мертва.

Соичи стиснул зубы.

— Тогда как

Моргомир слегка повернул голову в сторону разрушенной установки.

— Ты посвятил жизнь доказательству того, что человеческое понимание природы неполно. Сегодня ты получил подтверждение.

Томоэ смотрел на него уже иначе. В страх начал примешиваться тот самый интерес, который Моргомир наблюдал многие месяцы. Даже сейчас. Даже с мёртвой дочерью на руках учёный внутри него продолжал существовать.

— Вы знаете, что было там?

— Да.

Это была ложь. Но небольшая. Моргомир действительно знал больше остальных.

— Кто вы?

— Это сейчас не имеет значения.

Профессор сжал дочь.

— Для меня имеет.

Моргомир немного помолчал.

— Самый важный вопрос лежит у тебя на руках.

Соичи ненавидел его уже за одну эту фразу. Назгул почувствовал это. Хорошо. Доверие ему не требовалось. Требовалось отчаяние.

— Вы можете вернуть её?

Моргомир посмотрел на Хотару.

— Я могу сделать так, чтобы её существование не закончилось сегодня.

Ответ был сформулирован достаточно точно. Но Томоэ услышал только то, что хотел услышать.

— Сделайте это.

— Ты не спросил о цене.

— Мне всё равно.

— Уверен?

Профессор поднял голову. На обожжённом лице выступили слёзы.

— Вы не слышите меня? Мне всё равно. Заберите лабораторию. Работу. Всё, что у меня есть. Если нужна моя жизнь — берите.

Моргомир смотрел на него с почти печальным интересом. Несколько месяцев назад он собирался использовать научную одержимость этого человека. Теперь она оказалась совершенно бесполезна. Любовь открыла дверь гораздо шире.

— Ты мне не нужен.

Томоэ опешил. И только тогда заметил, что Моргомир снова смотрит на ребёнка. Соичи машинально отодвинулся.

— Нет.

Назгул ничего не сказал.

— Нет. Её я вам не отдам.

Моргомир повернулся. Просто начал уходить. Профессор смотрел ему вслед. Прошла секунда. Потом другая.

— Стойте.

Моргомир остановился. Не обернулся.

— Если я…

Томоэ не смог закончить. Назгул терпеливо ждал.

— Если я позволю вам забрать её… она будет жить?

Теперь Моргомир повернулся.

— Да.

В этом ответе не было лжи. Как именно будет жить Хотару — профессор не спросил. Томоэ опустил глаза. Пальцы дрожали, когда он провёл рукой по волосам дочери.

— Хотару…

В этот момент Моргомир почти слышал происходившую в нём борьбу. Учёный понимал, что невозможное предложение нельзя принимать. Отец понимал, что перед ним не человек. Инстинкт кричал, что нельзя отдавать ребёнка существу, стоящему среди огня и не отбрасывающему тени. Но всё это тонуло в одной мысли.

*Она сможет жить.*

Соичи долго сидел неподвижно. Потом поцеловал дочь в лоб.

— Прости меня.

Он поднял Хотару. Руки не хотели отпускать её. Движение остановилось на половине. Моргомир не помог. Это было важно. Профессор должен был сделать всё сам. Наконец тело девочки оказалось в железных руках Назгула. И в эту секунду ларец под его плащом завибрировал с невероятной силой, словно голодный тигр учуял запах свежей крови и пытался вырваться из клетки. Моргомир почувствовал, что на эту девочку реагирует платиновое кольцо инкрустированное фиолетовым сапфиром принадлежавшее одному из самых свирепых нуменорских витязей.

Он посмотрел на ребёнка. Такого еще не случалось никогда. Даже рядом с великими королями Второй Эпохи. Никогда ни одно из Великих Колец власти не изъявляло самостоятельного желания принадлежать конкретному носителю.

Томоэ не заметил перемены. Он всё ещё держал ладонь на руке дочери, словно никак не мог окончательно отпустить. Моргомир потребовал только одного: профессор должен ясно сказать, что передаёт Хотару добровольно. Соичи посмотрел на него с ненавистью.

— Зачем?

— Потому что я хочу быть уверен, что завтра ты не станешь убеждать себя, будто выбора у тебя не было.

Эти слова ударили точно. Томоэ понял. Моргомир не собирался позволять ему сохранить даже это оправдание. Несколько секунд профессор молчал. Потом закрыл глаза.

— Я отдаю её вам.

— Посмотрина меня.

Соичи поднял голову. Зелёные глаза горели внутри капюшона.

— Я отдаю вам Хотару, — повторил он уже громче. — Только спасите её.

Где-то за пределами разрушенной лаборатории завыли первые сирены спасателей.

Моргомир слегка склонил голову. Договор был заключён. И именно тогда разбитая установка за их спинами издала тихий звук. Не электрический. Похожий на дыхание. Моргомир обернулся. В расплавленной поверхности металлической панели появилось отражение. Огромный красный глаз. Тот самый. Смотрящий сквозь открытый разлом. Причём теперь он смотрел не на лабораторию.

На Хотару.

Моргомир почувствовал чужое желание так отчётливо, что не нуждался в словах. Там, по другую сторону повреждённого пространства, кто-то тоже обнаружил силу внутри девочки. И тоже захотел её получить. Впервые после начала пожара на лице Томоэ появился настоящий страх.

— Что это?

Моргомир не ответил. Он крепче перехватил тело Хотару. Красный глаз сузился. Из разбитой установки потянулась тонкая полоска тьмы. Она двигалась медленно, почти незаметно, стремясь к ребёнку. Моргомир поднял свободную руку. Тьма остановилась. Две силы соприкоснулись. На мгновение весь комплекс погрузился в абсолютную тишину. Назгул почувствовал присутствие чужого разума. Огромного. Голодного. Не похожего ни на Металлию, ни на Вайзмана, ни на что из Арды.

И тогда он понял, насколько сильно ошибся в первоначальном замысле. Он пришёл сюда, чтобы создать несчастный случай. Хотел получить профессора. Потом обнаружил Хотару. А теперь выяснилось, что эксперимент Томоэ действительно пробил границу между мирами и привлёк внимание чего-то, что уже протягивало руку к той же девочке.

Это становилось соревнованием. Красный глаз продолжал смотреть. Моргомир впервые улыбнулся.

— Нет.

Томоэ не понял, кому предназначено слово. Назгул медленно прижал Хотару ближе.

— Эту ты не получишь.

Глаз исчез. Но за секунду до исчезновения из разрушенной установки донёсся звук. Низкий. Похожий на смех. Моргомир перестал улыбаться. Тени начали собираться вокруг него и профессора. Соичи заметил это и испуганно отступил.

— Куда вы нас ведёте?

— Туда, где твоя дочь не умрёт.

— А потом?

Моргомир посмотрел на него. И впервые за весь разговор ответил совершенно искренне:

— Этого я пока не знаю.

Томоэ побледнел. Но было уже поздно. Тени поднялись выше. Последним, что профессор увидел перед исчезновением разрушенной лаборатории, был собственный кабинет за стеной. На полу валялся его пиджак, которым ещё вчера он накрывал спящую дочь.

Потом темнота сомкнулась. Через несколько минут спасатели ворвались в разрушенный комплекс. Они нашли десятки тел. Следы взрыва. Расплавленное оборудование. Но ни самого профессора, ни Хотару среди погибших не было.

А далеко за пределами человеческого пространства Моргомир нёс на руках мёртвую девочку, внутри которой спала сила, способная закончить мир. За ним шёл отец, уже начинавший понимать, что спасение дочери оказалось не концом кошмара.

А где-то по другую сторону недавно открытого прохода нечто чужое продолжало искать дорогу к ним. Моргомир хотел получить оружие против Сейлор-воинов. Вместо этого он оказался лицом к лицу с силой, претендующей на его трофей…

****

Годы прошли над Токио почти незаметно. Менялись правительства, строились новые кварталы, старые дома исчезали под ковшами экскаваторов, улицы всё ярче заливались электрическим светом. Люди привыкали думать, что человечество становится взрослее, разумнее и безопаснее. Наука отвоёвывала у ночи всё новые территории, объясняя то, что прежде называли чудом, проклятием или волей богов.

Но некоторые двери лучше оставлять неоткрытыми. Профессор Соичи Томоэ понял это слишком поздно. После катастрофы он вернулся в мир живых человеком, которого окружающие почти не узнавали. Официальная версия была проста. Взрыв экспериментальной установки. Десятки погибших. Тяжёлые травмы руководителя проекта. Длительное лечение за границей. Чудесное спасение его дочери.

Газеты ещё некоторое время печатали фотографии обгоревшего комплекса. Журналисты спорили о нарушениях техники безопасности. Комиссии составляли отчёты. Родственники погибших требовали ответов. Потом появились другие новости. Так всегда происходило с человеческими трагедиями. Мир двигался дальше. Только Томоэ не двигался вместе с ним.

Иногда ночью он просыпался и снова чувствовал на руках тяжесть мёртвого тела Хотару. Вспоминал холод её кожи. Вспоминал собственные слова.

*Я отдаю её вам.*

И вспоминал зелёные глаза под капюшоном. После этого сон уже не возвращался.

В первые годы Моргомир почти не появлялся при свете дня. Он приходил ночью. Иногда Томоэ обнаруживал его в лаборатории, хотя двери были заперты, сигнализация работала, а охрана никого не видела. Высокая чёрная фигура просто стояла в дальнем конце помещения. Там, где несколько секунд назад никого не было. Поначалу профессор каждый раз вздрагивал. Позже привык.

К некоторым кошмарам человек тоже способен привыкнуть. Хотару жила. Если происходившее с ней действительно можно было назвать жизнью. Её тело пришлось собирать заново. Кости укрепляли искусственными конструкциями. Повреждённые органы заменяли созданными Томоэ прототипами. Под кожей постепенно появлялись элементы, принцип работы которых профессор ещё несколько лет назад счёл бы невозможным.

Но часть технологий принадлежала не ему. Моргомир приносил материалы, которых не существовало в периодической таблице. Иногда — металл. Иногда — крошечные кристаллы. Иногда — вещи, происхождение которых Томоэ предпочитал не спрашивать. Профессор соединял науку с невозможным. И каждое утро смотрел, как дочь открывает глаза. Этого ему было достаточно. Поначалу…

****

Однако Хотару принадлежала не только им. То, что профессор увидел в разрушенной лаборатории в день взрыва, не осталось по ту сторону пространственной трещины. Оно запомнило дорогу. Первое нападение произошло через несколько недель после возвращения девочки к жизни.

Хотару спала. Томоэ находился в соседней комнате, когда часы на стене внезапно остановились. Потом погас свет. Профессор поднял голову. Из детской не доносилось ни звука. Он встал. И сразу понял, что произошло ещё нечто. Исчез шум города. За окном должны были проезжать машины. Работать вентиляция. Где-то далеко должен был лаять пёс. Но мир за дверью словно перестал дышать. Томоэ медленно подошёл к комнате дочери.

Хотару лежала на кровати. Над ней сиял красный свет. На стене напротив появилось пятно темноты. Оно росло. Не было похоже на дыру. Скорее сама стена начинала забывать, что когда-либо существовала. Томоэ увидел внутри беззвёздную пустоту. А затем открылся глаз. Огромный и красный.

Профессор не успел закричать. Между ним и кроватью уже стоял Моргомир. Он возник без вспышки и без звука. Тени просто сгустились и приняли знакомую форму. Из-под капюшона загорелись два зелёных огня. Красный глаз посмотрел на них.

Моргомир — на него.

Так профессор Томоэ впервые увидел двух существ, каждое из которых считало его дочь своей.

****

Война началась без объявления. Она продолжалась годами. Большинство людей никогда не узнало о ней. Ни одно правительство не объявляло чрезвычайного положения. Не двигались армии. Не падали столицы. Но временами в некоторых районах Токио без причины отключалось электричество. Люди одновременно просыпались от одинаковых кошмаров. Животные выли на пустые углы комнат. В нескольких домах зеркала покрывались чёрным инеем среди летней жары. Иногда пропадали целые минуты.

Человек смотрел на часы — было три часа семнадцать минут. Моргал. Становилось три двадцать одна. Никто не мог объяснить, куда исчезли четыре минуты. Томоэ знал.

В эти минуты Моргомир и существо из другого измерения снова пытались уничтожить друг друга. Позднее профессор узнал его имя. Фараон 90. Он произнёс эти слова однажды вслух и сразу пожалел. Комната похолодела. На поверхности выключенного монитора на несколько секунд возник красный глаз. После этого Томоэ больше не повторял имя без необходимости.

****

Моргомир несколько раз пытался добраться до самого Фараона. Он входил в разломы. Иногда исчезал на несколько дней. Иногда — на недели. Однажды не возвращался почти четыре месяца. Томоэ уже решил, что Назгул погиб. Он даже испытал облегчение. А затем одной дождливой ночью в лаборатории погасли лампы. Когда аварийное освещение включилось, Моргомир сидел на полу возле стены. Именно сидел. Профессор никогда прежде не видел его таким. Плащ был обуглен. Чёрная броня расколота. Левой руки не было от локтя. Один из зелёных огней под капюшоном почти погас.

Томоэ долго смотрел на него.

— Вы нашли его?

Моргомир не ответил сразу. Потом медленно поднял голову.

— Да.

— И?

Тишина затянулась.

— Я не могу его уничтожить.

Для любого другого человека эти слова означали бы мало. Для Томоэ — всё. За годы знакомства он впервые услышал, как Моргомир признал предел собственной силы. Однако вскоре выяснилось, что равновесие было взаимным. Фараон тоже не мог уничтожить Назгула окончательно. Он мог разрывать его призрачное тело. Мог выбрасывать в пустоту между измерениями. Мог превращать броню в расплавленный металл и рассеивать тень. Но Кольцо возвращало Моргомира. Снова и снова, и снова.

Они оказались двумя древними проклятиями, каждое из которых не имело средства против другого. Между ними оставалась Хотару.

****

Самые страшные атаки происходили не тогда, когда Фараон пытался разорвать пространство. К открытой атаке Моргомир научился готовиться. Хуже было, когда Фараон приходил во сне. Хотару росла болезненным ребёнком. Она часто просыпалась по ночам. Иногда плакала. Иногда просто лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

Томоэ спрашивал, что ей приснилось. Дочь отвечала не всегда. Но однажды сказала:

— Там был кто-то.

Профессор сел рядом.

— Где?

Хотару показала на окно. За стеклом ничего не было.

— В темноте.

— Ты его видела?

Девочка задумалась.

— Нет.

— Тогда откуда знаешь?

Хотару посмотрела на отца.

— Потому что он видел меня.

В ту ночь Томоэ не спал. Моргомир тоже был настороже.

****

Через несколько месяцев Фараон предпринял попытку, после которой война изменилась. Хотару сидела за столом и рисовала. Томоэ находился в соседней комнате. Сначала он услышал звон. Чашка упала на пол. Профессор вышел в коридор. Хотару стояла неподвижно. Её руки висели вдоль тела. Тёмные волосы закрывали часть лица.

— Хотару?

Она подняла голову. Глаза были красными. Не воспалёнными. Не освещёнными отражением. Красными изнутри. Томоэ остановился.

— Нет…

Стены комнаты задрожали. Потолок исчез. Вместо него открылось чужое небо. Тяжёлое, багровое, совершенно лишённое звёзд. Комната начала вытягиваться. Коридор стал длиннее. Двери переместились. Окно больше не выходило на улицу. За ним находилась равнина из чёрного камня. И вдали, занимая половину горизонта, открылся глаз. Томоэ попятился.

Фараон 90 больше не пытался войти через лабораторную установку. Теперь дверью была сама Хотару. Моргомир появился возле неё почти одновременно. В комнате сразу стало холодно. Красный и зелёный свет столкнулись. Томоэ не увидел первого удара. Его отбросило через коридор. Он ударился о стену и на несколько секунд потерял сознание. Когда зрение вернулось, дом уже не существовал в привычном смысле. Комнаты распались на фрагменты. Стены висели в пустоте. Лестница уходила вверх и возвращалась снизу. Моргомир стоял посреди этого невозможного пространства. Напротив него находилась Хотару. Но говорила не она.

Каждый раз, когда её губы шевелились, Томоэ чувствовал слова внутри черепа. Фараон требовал ребёнка. Моргомир отказывался. Тогда чужая сила начала проходить через тело Хотару. Девочка закричала. Этот крик профессор запомнил до конца жизни. Он попытался встать. Не смог. Моргомир тоже услышал. Под капюшоном вспыхнули зелёные глаза. В его руке появился моргульский клинок. Томоэ увидел оружие. Потом посмотрел на дочь. И понял раньше самого Моргомира. Существовал простой способ закрыть дверь. Уничтожить сосуд.

— Нет…

Моргомир поднял клинок. Красные глаза Хотару смотрели на него. Лицо девочки было бесстрастным. Фараон ждал. Он тоже понял. Назгул оставался неподвижен. Несколько секунд. Десять.Больше. Клинок дрогнул. Томоэ впервые увидел это. Рука Моргомира дрожала.

— Не смей…

Профессор попытался ползти.

— Не трогай её…

Назгул мог закончить всё одним ударом. Он не ударил. Медленно опустил клинок. И в тот момент Фараон победил. Не в бою. Он узнал тайну. Моргомир был способен пожертвовать тысячами. Городами, королевствами, слугами, собственными союзниками. Но Хотару он убить не смог.

Красный глаз сузился. Будто улыбнулся. А затем давление исчезло. Чужое небо закрылось. Стены вернулись. Дом снова стал домом. Хотару потеряла сознание. Моргомир успел поймать её раньше, чем она ударилась о пол. Томоэ дополз до них. Девочка дышала. Слабо, но дышала. Моргомир держал её на руках. В другой руке всё ещё находился клинок.

Хотару открыла глаза. На этот раз они снова были нормальными. Она увидела оружие. Потом посмотрела на Моргомира.

— Что случилось?

Клинок рассыпался пылью в руке Назгула.

— Ничего.

Хотару нахмурилась.

— Я опять уснула?

Он посмотрел туда, где несколько секунд назад находился красный глаз.

— Да.

Девочка закрыла глаза и прижалась щекой к холодной броне.

— Мне приснилось страшное.

Моргомир не ответил. Томоэ смотрел на него. И впервые понял то, чего сам Назгул ещё не хотел признавать. Моргомир больше не защищал Хотару только потому, что она была полезна.

****

Перемирие заключили через три месяца. Оно не было следствием доверия. Наоборот. Оба противника слишком хорошо изучили друг друга. Моргомир не мог уничтожить Фараона. Фараон не мог окончательно уничтожить Моргомира. А продолжение войны грозило убить Хотару — единственное существо, которое было необходимо обоим.

Они встретились в промежутке между измерениями. Томоэ присутствовал. Позднее он иногда сомневался, происходила ли встреча физически или его сознание лишь заставили увидеть нечто, чему человеческое тело вообще не могло присутствовать. Перед ним лежала бесконечная чёрная равнина. Над ней не было неба. Вдалеке горело огромное красное солнце.

Потом профессор понял, что оно моргнуло. Моргомир стоял рядом. На фоне Фараона он впервые показался Томоэ почти маленьким. Но Назгул не склонился. Красный глаз смотрел на него. Зелёные глаза отвечали. Два древних существа молчали так долго, что Томоэ начал чувствовать боль в голове. Часть разговора происходила без слов. Профессор понимал только отдельные фрагменты.

Фараону требовалась Земля. Как источник энергии. Но он не мог существовать здесь полностью. Ему нужны были сосуды. Организмы, способные принять часть природы его мира и не погибнуть сразу. Моргомиру требовалось другое.

Он больше не хотел создавать армии тупых чудовищ, которые бросаются на противника и умирают. Ему требовались существа, способные приспосабливаться. Учиться и меняться. Ему требовалась человеческая наука, Томоэ, лаборатории. И знания Фараона о том, как изменять живое тело. Почти во всём они могли договориться. Кроме одного.

Хотару.

Красный глаз медленно повернулся к профессору. Томоэ почувствовал, что Фараон говорит о его дочери. Сосуд. Дверь. Ключ. Моргомир отказался. Фараон потребовал снова. Назгул даже не стал отвечать. Пространство между ними потемнело. Томоэ почувствовал знакомое давление. Ещё мгновение — и переговоры закончились бы новой войной.

Тогда профессор заговорил. Голос прозвучал жалко на фоне этих существ. Почти неслышно.

— Она моя дочь.

Красный глаз повернулся к нему. Моргомир тоже. Томоэ почувствовал, как по спине проходит холод. Но продолжил.

— Вы говорите о ней так, будто она вещь.

Никто не ответил. Он сжал кулаки.

— Хотару — моя дочь.

Молчание. Странным образом именно эта человеческая фраза стала основой договора. Не потому, что Фараон понял любовь. И не потому, что Моргомир признал право Томоэ. Просто оба нуждались в профессоре. А профессор нуждался в Хотару.

Так возникло равновесие. Хотару оставалась на Земле. Фараон отказывался от попыток напрямую овладеть её телом. Моргомир обязался не закрывать пути между измерениями полностью. Томоэ получал доступ к чужой биологии. Фараон — возможность выращивать земные сосуды. Моргомир — контроль над процессом.

Ни один не мог вторгнуться в мир другого без согласия. Ни один не мог коснуться Хотару без нарушения договора. Последний пункт был записан особенно тщательно. Все трое понимали, что договор вечным не будет. Но иногда самые прочные союзы строятся не на доверии. На страхе нарушить равновесие первым.

Так родились Апостолы Смерти.

****

Сначала у организации не было имени. Были только деньги. Подставные компании. Исследовательские гранты. Фонды. Политики, которые внезапно начинали считать проект Томоэ крайне важным для будущего страны. Несколько влиятельных предпринимателей увидели одинаковые кошмары и уже утром подписали документы, которые ещё вечером собирались отвергнуть.

Появилась земля. Потом фундамент. Потом башня. Академия Муген. Она поднялась над городом из стекла и металла. Днём солнечный свет отражался от её окон, и здание казалось почти ослепительно чистым. Ночью оно выглядело иначе. Окна превращались в сотни чёрных прямоугольников. Верхние этажи исчезали в низких облаках. И иногда людям, проходившим мимо слишком поздно, казалось, будто вся башня слегка наклоняется над улицей. Словно смотрит.

Официально Муген была элитной академией. Туда поступали дети дипломатов, промышленников, учёных, политиков. Лучшие математические классы. Лучшие лаборатории. Музыка. Спорт. Языки. Будущая элита Японии.

Под зданием находилась другая школа. У неё не существовало официального адреса. Некоторые этажи отсутствовали на архитектурных планах. Лифты проезжали их, не останавливаясь. Но иногда ночью служебный лифт продолжал двигаться вниз уже после того, как дисплей показывал последний этаж.

Там работал профессор Томоэ. И там начиналось царство Моргомира.

****

Первые эксперименты проводили на взрослых. Это было одним из немногих условий, которое Томоэ сумел отстоять. По крайней мере сначала. Людей отбирали осторожно. Амбициозных. Одиноких. Тех, кто был уверен, что заслуживает большего. Моргомир изучал их анкеты. Но оценки его интересовали мало. Он читал замечания преподавателей. Медицинские карты. Личные письма. Семейные истории. Он искал не талант. Трещину.

Дочь, которую родители всю жизнь сравнивали со старшей сестрой. Учёного, чьи открытия приписал себе руководитель. Женщину, убеждённую, что мир намеренно не замечает её способностей. Человека, который однажды решил, что унижение можно пережить только одним способом — стать сильнее тех, кто унижал. Моргомир любил такие раны. Не потому, что они делали людей слабыми. Потому что люди обычно сами защищали их.

****

Пять наиболее удачных проектов получили собственное обозначение. Ведьмы Пяти. Они не были демонами. Но людьми их уже тоже нельзя было назвать полностью. Томоэ изменял тело. Фараон давал материал. Моргомир — то, чего нельзя было увидеть под микроскопом.

Иногда операция продолжалась несколько часов. Иногда несколько дней. Под кожей появлялись новые ткани. Кости меняли структуру. Органы начинали воспринимать энергию. Нервная система училась чувствовать то, чего человеческий мозг прежде даже не замечал. Моргомир присутствовал почти всегда. Иногда пациент умирал. Томоэ записывал причину. Моргомир требовал сохранить тело. Ошибки тоже были знаниями.

Он слишком давно перестал испытывать к смерти отвращение. Но одно правило не позволял нарушать даже Фараону. Личность должна была сохраниться. Никаких пустых оболочек. Никаких покорных кукол. Моргомир уже знал, чем заканчивается абсолютное подчинение. Вайзман был достаточно хорошим уроком. Пусть Ведьмы завидуют. Пусть спорят. Пусть желают власти. Пусть ненавидят друг друга.

Главное — чтобы каждая была убеждена, что действует ради собственной цели. Слуга, понимающий, что он раб, однажды попытается бежать. Гораздо надёжнее тот, кто называет цепь украшением.

****

Каоринайт Моргомир заметил не сразу. Она появилась в Муген как преподаватель. Красивая женщина с безупречными манерами, холодным умом и редкой способностью смотреть на вещи дольше, чем это было комфортно собеседнику. Томоэ ценил её как исследователя. Моргомир — пока никак. Всё изменил один случай.

Экспериментальный организм вырвался из камеры. Сирена вспыхнула красным. Сотрудники бросились к выходу. Существо металось между стенами, всё ещё пытаясь сохранить человеческую форму. Пальцы вытягивались. Кожа на лице двигалась, словно под ней кто-то искал выход. Один лаборант закричал. Каори осталась.

Она стояла перед стеклом и смотрела. Не с ужасом. Моргомир заметил выражение её глаз. Восхищение. Существо ударилось о стекло. Каори даже не отступила.

— Красиво, — прошептала она.

Моргомир находился позади неё. Каори не знала. Под капюшоном загорелись зелёные глаза. Вот тогда он заинтересовался. Через месяц она стала ближайшей помощницей Томоэ. Профессор был совершенно уверен, что решение принял сам.

****

На Ведьмах Пяти эксперименты не ограничились. Под ними, ещё глубже, находились залы, куда не пускали учеников. Там выращивали демонов. Первое поколение погибало быстро. Организм не выдерживал столкновения двух природ. Человеческой и инопланетной.

Во втором появились стабильные мутации. Третье научилось менять форму. Четвёртое могло притворяться человеком. Пятое начало учиться. Именно этого хотел Моргомир. Однажды они с Томоэ стояли перед большой стеклянной камерой. За стенкой сидела молодая женщина. Обнажённая. Бледная.

Томоэ поднял руку. Она повторила. Он опустил. Она сделала то же самое. Профессор нахмурился. Существо нахмурилось.

— Она копирует меня.

Моргомир смотрел. Женщина в камере неожиданно повернула голову в его сторону. Хотя видеть Назгула не должна была. Губы растянулись в улыбке.

Моргомир медленно ответил:

— Нет.

Томоэ посмотрел на него.

— Что?

— Она не копирует.

За стеклом женщина продолжала улыбаться.

— Она учится.

Томоэ больше ничего не сказал. Через три дня это существо убило двух лаборантов. Моргомир приказал не уничтожать его.

****

А на самых нижних уровнях жила Хотару. Она росла внутри здания, которое постепенно превращалось в храм смерти. Иногда проходила по коридорам Муген, держа книги прижатым к груди. Учащиеся почти не замечали её. Болезненная девочка. Дочь директора. Немного странная. Иногда слишком бледная. Иногда исчезающая на недели из-за лечения. Но существа под землёй знали её. Стоило Хотару пройти над некоторыми камерами, как происходило одно и то же. Одни демоны бросались на стены. Другие забивались в угол. Некоторые падали на колени. Один экспериментальный организм однажды просто умер.

Никакой видимой причины. Томоэ вскрыл тело. Ничего не обнаружил. Моргомир знал причину. Они чувствовали то, что спало внутри неё. Смерть Окончательную. Ту, после которой не остаётся даже того, кто способен оплакать погибших.

****

Иногда ночью Моргомир приходил в комнату Хотару. Не будил её. Просто стоял. На столе лежали школьные книги. На стуле — одежда. Возле кровати — стакан воды. Самые обычные вещи. И именно поэтому присутствие Назгула делало комнату особенно неправильной. Высокая чёрная фигура. Два зелёных глаза. И маленькая девочка, спящая под одеялом.

Моргомир иногда открывал ларец. Семь Колец оставались неподвижны. Одно начинало дрожать. Платиновое с фиолетовым сапфиром Оно принадлежало человеку, чьё имя давно исчезло из истории. Теперь Кольцо хотело другого носителя. Хотару.

Вначале Моргомир счёл это удачей. Позже перестал быть уверен. Однажды он открыл ларец, и Кольцо не просто засветилось. Оно приподнялось. Всего на несколько миллиметров. Хотару спала. Но её рука медленно выскользнула из-под одеяла. Пальцы едва заметно согнулись. Словно что-то во сне тянулось навстречу.

Моргомир мгновенно закрыл ларец. В комнате стало тихо. Он ещё долго смотрел на девочку. Потом впервые произнёс не приказ. Предупреждение.

— Не спеши.

Кому именно предназначались слова — Кольцу или Хотару, он и сам не знал.

****

Фараон 90 тоже ждал. После заключения мира он больше не нарушал договор открыто. Но временами Моргомир чувствовал взгляд. Красный глаз возникал в зеркалах. На выключенных мониторах. В тёмной поверхности окон.

Никогда не говорил. Только смотрел. Они оба понимали, что соглашение закончится в тот день, когда Хотару окончательно проснётся. Не как девочка. Как то, что находилось внутри. Однажды Томоэ всё-таки спросил:

— Во что вы превратили её?

Они находились на нижнем уровне. По обе стороны коридора в огромных резервуарах плавали ещё незавершённые тела. Моргомир остановился.

— Кого?

Профессор посмотрел на него раздражённо.

— Не делайте вид, что не понимаете.

Томоэ приблизился.

— Мою дочь.

Моргомир ничего не сказал.

— Что находится внутри неё?

Тишина.

— Вы ведь знаете.

— Нет.

Томоэ замер.

— Не лгите мне.

Назгул медленно повернулся. Под капюшоном загорелись зелёные глаза.

— Я много раз лгал тебе, профессор.

Томоэ побледнел.

— Но сейчас — нет.

И именно этот ответ испугал его сильнее всего.

****

Академия Муген спала. На верхних этажах дети видели обычные сны. О будущих экзаменах. О любви. О страхах. О взрослых, которыми однажды собирались стать.

Глубоко под ними Ведьмы Пяти продолжали эксперименты. В резервуарах двигались новые демоны. Каоринайт одна сидела перед мониторами, наблюдая за биением чужих сердец. Томоэ работал над очередной системой, которая должна была сделать тело дочери ещё немного сильнее. Где-то за пределами мира медленно открылся красный глаз Фараона 90.

Апостолы смерти. Странный союз учёного, призрака и существа из чужой бездны. Они создавали чудовищ. Изменяли человеческие тела. Вскрывали границы между мирами. Каждый считал остальных инструментами. Каждый готовился однажды нарушить договор. Каждый полагал, что контролирует происходящее. И никто из них не замечал самой страшной насмешки.

В самом центре их лабораторий, ритуалов и заговоров находилась девочка, которой не требовались ни демоны, ни армии, ни чужие измерения.

Каждое утро Хотару просыпалась. Одевалась. Расчёсывала тёмные волосы. Спускалась к завтраку. Иногда Томоэ уже сидел за столом. Иногда Моргомир стоял в дальнем конце комнаты, неподвижный, как чёрная статуя. Хотару обычно улыбалась им обоим.

— Доброе утро.

И где-то глубоко под Академией после этих слов демоны начинали беспокойно шевелиться в своих стеклянных гробах.

Глава 14 Харука и Мичиру

За годы, прошедшие после основания Академии Муген, Моргомир успел изучить её до последнего коридора. Он знал расписание профессора Томоэ лучше некоторых его ассистентов, мог безошибочно назвать лаборатории, в которых по ночам проводились запрещённые эксперименты, и помнил, все виды демнов выведенных в подземных лабораториях. Академия давно перестала быть для него загадкой. Она стала инструментом — огромным, сложным, живым механизмом, внутри которого человеческая наука, чужая биология Фараона 90 и древняя магия Арды постепенно переставали существовать отдельно друг от друга.

И всё же сам Моргомир относился ко всему происходившему в Муген с неожиданным терпением. В прежние времена он, вероятно, уже попытался бы обратить результаты исследований Томоэ против Сейлор-воинов, послал бы Ведьм Пяти в бой одну за другой или заставил профессора создавать всё более сильных даймонов, пока очередная атака наконец не принесла бы желаемого результата. Теперь он понимал бессмысленность подобной спешки. Сколько бы чудовищ ни выходило из лабораторий, Усаги и её спутницы неизменно находили способ победить их, а каждая новая атака только делала внутренний круг опытнее. Поэтому Академия стала для Моргомира не оружием, а наблюдательным пунктом.

Профессор Томоэ тем временем менялся, хотя сам, вероятно, не замечал этого.

Поначалу после каждого неудачного эксперимента он ещё спускался в морг. Осматривал погибших лично, требовал установить точную причину смерти, перечитывал медицинские заключения и иногда по нескольку дней не разрешал начинать следующую серию опытов. Моргомир помнил, как после гибели первых двух добровольцев профессор долго стоял возле металлических столов, не снимая очков, и несколько раз спрашивал ассистента, действительно ли семьи уже уведомлены. Тогда в его голосе ещё звучало что-то человеческое — не столько раскаяние, сколько тяжёлая необходимость убедиться, что произошедшее остаётся трагедией, а не просто неудачным результатом.

Через несколько лет всё изменилось.

Однажды Моргомир застал его в операционном блоке после особенно неудачной серии имплантаций. Трое испытуемых лежали под белыми простынями. Четвёртый ещё находился на столе; монитор над ним уже показывал ровную линию, но один из ассистентов по привычке продолжал проверять показания.

Томоэ стоял возле стеклянной панели и просматривал результаты.

— Тридцать семь процентов при первой дозировке, — произнёс он, не оборачиваясь. — Шестьдесят два при второй. На третьей начался распад нервной ткани.

Молодой врач рядом с ним молчал. Профессор перелистнул страницу.

— Значит, следующую группу начинаем с пятидесяти.

Ассистент наконец поднял голову.

— Профессор… следующую?

Томоэ посмотрел на него так, словно вопрос был странным.

— Разумеется.

Врач перевёл взгляд на тела.

— Сегодня погибли четыре человека.

Несколько секунд Томоэ не отвечал. Не потому, что колебался. Скорее пытался понять, почему собеседник сообщает ему очевидное.

— Именно поэтому мы теперь знаем верхнюю границу переносимости.

Ассистент побледнел.

— Но…

— Если мы остановимся сейчас, их смерть вообще ничего не даст.

Он произнёс это спокойно. Почти устало. Потом снова посмотрел в записи и попросил подготовить следующую серию к пятнице.

Ещё несколько лет назад Томоэ не смог бы сказать подобное, не оправдываясь хотя бы перед самим собой. Теперь оправдания ему больше не требовались. Профессор прошёл мимо одного из накрытых тел и даже не посмотрел на него.

Святой Грааль появился в его разговорах примерно тогда же. Сначала как гипотеза.

Томоэ собирал древние тексты, рассказы о необычных энергетических феноменах и любые упоминания предмета, способного концентрировать силу, сравнимую с Серебряным Кристаллом. Несколько месяцев его кабинет постепенно заполнялся копиями рукописей, астрономическими картами, фотографиями археологических находок и схемами, смысл которых понимал только он сам. Потом гипотеза превратилась в уверенность.

Он говорил о Граале за завтраком. Обсуждал его с Каоринайт во время операций. Делал пометки на полях отчётов, не имевших к нему никакого отношения. Иногда среди ночи охрана видела, как профессор один идёт по пустым коридорам Муген, прижимая к груди папку с расчётами и что-то тихо повторяя.

Однажды Моргомир последовал за ним.

Томоэ спустился на нижний лабораторный уровень и вошёл в комнату наблюдения. Все приборы были выключены. За стеклом находился пустой резервуар, из которого за несколько дней до этого извлекли погибший образец. Профессор сел перед чёрным монитором. Долго молчал.

Потом сказал:

— Я найду его.

Экран оставался тёмным. Томоэ наклонился ближе.

— Вы слышите меня?

Никакого ответа.

— Я сказал, что найду.

Моргомир стоял за его спиной и наблюдал. Профессор ждал. Прошла почти минута. Затем на выключенном экране медленно возникло слабое красное пятно. Томоэ вздрогнул. Пятно расширилось. На мгновение оно стало похоже на глаз.

— Я знаю, — быстро произнёс профессор. — Я понимаю. Мне нужно больше времени.

Красный свет исчез. Томоэ ещё долго сидел перед совершенно чёрным монитором.

— Не нужно напоминать мне каждый раз, — прошептал он. — Я знаю, что должен сделать.

Моргомир не был уверен, действительно ли Фараон 90 только что говорил с ним. Возможно. А возможно, профессор уже несколько месяцев беседовал с собственным отражением. Разница постепенно переставала иметь значение. Иногда его рассудок возвращался.

Обычно рядом с Хотару.

Она могла войти в кабинет, и Томоэ мгновенно становился другим человеком. Он снимал очки, откладывал бумаги, спрашивал, принимала ли она лекарства, ругал за слишком лёгкую одежду, если на улице было холодно. Однажды прервал важнейшее совещание только потому, что дочь позвонила и сказала, что плохо себя чувствует.

Моргомир наблюдал за этим с некоторым любопытством. Безумие Томоэ не было полным. Оно росло вокруг единственной вещи, которую не сумело поглотить.

Хотару.

Всё остальное постепенно превращалось для профессора в материал. Учёные — в сотрудников. Испытуемые — в образцы. Даймоны — в серии. Смерть — в статистическую погрешность.

Иногда после удачного эксперимента профессор мог зайтись в безумном истеричном хохоте, а затем снова венуться к исследованиям как ни в чем не бывало.

Даже уничтожение мира перестало звучать для него как катастрофа, если после него должно было возникнуть нечто, что он считал более совершенным.

Но стоило дочери тихо открыть дверь и спросить:

— Папа, ты сегодня опять будешь работать допоздна?

— Нет, — отвечал Томоэ.

Потом смотрел на часы и добавлял:

— Постараюсь.

И в эти несколько секунд Моргомир снова видел человека, который когда-то ползал среди горящих обломков с окровавленными руками и умолял вернуть ему ребёнка. Потом Хотару уходила. Дверь закрывалась. Томоэ ещё некоторое время смотрел ей вслед. А затем снова поворачивался к монитору, на котором вращалась трёхмерная модель очередного человеческого тела.

Однажды он совершенно буднично спросил:

— Если заменить сердце полностью, сколько тёмной энергии сможет выдержать организм?

Моргомир ответил не сразу. Не потому, что вопрос его потряс. Потому что вспомнил человека, который много лет назад кричал ему среди огня:

Если нужна моя жизнь — берите.

Того человека почти не осталось. Но Моргомир не испытывал ни удовлетворения, ни сожаления. Томоэ выполнил свою функцию. Что станет с ним после — Назгула интересовало всё меньше.

У него появилась другая цель.

Он ждал.

В чёрном ларце, в полах его плаща, лежали восемь Колец. Временами платиновое, украшенное фиолетовым сапфиром, отзывалось на присутствие Хотару, и всякий раз Моргомир закрывал ларец прежде, чем его сияние становилось слишком сильным. С этой девочкой он не собирался торопиться. Слишком многое в ней оставалось непонятным даже ему, а после Немезиды он больше не считал незнание мелкой помехой, которую можно устранить по ходу дела.

Остальные семь Колец молчали. До одного осеннего утра…

В тот день Академия была особенно многолюдна. Начинался новый учебный год, и перед стеклянным фасадом Муген останавливались автомобили, из которых выходили ученики, родители и преподаватели. Охранники проверяли документы, секретари торопливо направляли новичков к нужным корпусам, а огромный вестибюль наполнялся голосами, шагами и шелестом школьной формы.

Моргомир наблюдал за всем этим с верхней галереи, скрытый миром духов. Поток молодых лиц давно сливался для него в одно целое. Он видел талант, тщеславие, страх, первые амбиции и первые тщательно спрятанные обиды, но ничего из этого уже не заставляло его задерживать взгляд надолго.

Потом двери раздвинулись, и в здание вошла высокая золотоволосая девушка.

Она двигалась с лёгкой уверенностью человека, которому никогда не приходилось просить пространство уступить дорогу. Короткие волосы и мужская форма делали её похожей на мальчишку, но в походке и спокойном взгляде не было ничего подросткового. Она шла так, словно вокруг находилась не элитная школа, а временное помещение, которому ещё предстояло доказать, что оно достойно её внимания.

Рядом с ней появилась другая девушка.

Моргомир заметил сначала волосы — волнистые, необычного аквамаринового оттенка, мягко спадавшие на плечи, — а затем лицо. Совсем иная манера держаться: ни вызывающей уверенности, ни демонстративной независимости. Она казалась почти безупречно спокойной. Шла неторопливо, изящно, словно шумный вестибюль каким-то образом оставлял вокруг неё много свободного пространства.

Они говорили о чём-то совершенно обычном. Златовласая девушка усмехнулась; её спутница ответила лёгкой улыбкой. Моргомир собирался отвернуться. И не смог. Что-то в их присутствии ударило в память раньше, чем разум успел подобрать имя. Назгул неподвижно застыл над вестибюлем.

Он помнил эту силу. Не лица — смертные лица ничего не значили. Они менялись от рождения к рождению, а за тысячелетия могли исчезнуть из памяти даже черты королей, которым Моргомир когда-то собственноручно перерезал горло. Но силу он забывал редко.

Ветер и Море. Две стражницы у самой границы Солнечной системы.

Когда после гибели Арды он впервые проник в этот мир, именно они оказались теми, кто почувствовал чужое присутствие. Одна встретила его яростно, почти дерзко, словно сама была порывом бури. Вторая действовала иначе — холоднее и спокойнее, но за этой сдержанностью скрывалась глубина, которую Моргомир тогда едва успел оценить.

Они не победили его. Но и он не забыл их. Теперь они снова были здесь. Ничего не подозревавшие о том, что древнее существо, которое когда-то пытались остановить на краю мира, смотрит на них с верхнего этажа школьного вестибюля.

Золотоволосая вдруг остановилась и подняла голову. Моргомир не шелохнулся. Её взгляд скользнул по верхним этажам, задержался где-то рядом с тем местом, где он находился, но почти сразу девушка потеряла интерес и снова повернулась к спутнице. Та, однако, посмотрела наверх чуть дольше. На лице не появилось тревоги, но Моргомир заметил едва заметное движение бровей, словно девушка почувствовала неприятный сквозняк, которого больше никто не заметил.

Через несколько секунд обе ушли. Моргомир продолжал смотреть им вслед. Впервые за долгое время Муген снова стала интересной.

****

Имена выяснились быстро. Харука Тэно и Мичиру Кайо.

Они почти сразу выделились среди остальных учеников, хотя ни одна, похоже, не стремилась к этому намеренно. Харука занималась автоспортом, превосходно бегала, легко справлялась с учебной программой и относилась ко многим школьным правилам с той насмешливой терпимостью, которую обычно позволяют себе люди, уверенные, что занимаются вещами значительно важнее уроков. Мичиру играла на скрипке, писала картины, плавала и вообще обладала редким талантом делать почти всё так, будто ей никогда не приходилось этому учиться.

Они не были изгоями. Это Моргомир понял довольно быстро. Другие ученики интересовались ими, пытались знакомиться, приглашали на совместные мероприятия. Харука легко поддерживала разговор, могла рассмешить собеседника и при желании мгновенно становилась центром внимания. Мичиру была не менее общительна, хотя держалась значительно мягче. Но между ними двумя существовало нечто, что оставляло остальных снаружи.

Это не было обычной влюблённостью, хотя любовь между ними Моргомир распознал почти сразу. За тысячелетия он научился видеть её во множестве форм и ненавидеть каждую по-своему. Здесь же присутствовало ещё и то редкое взаимопонимание, которому не требовалось постоянное подтверждение. Харука могла посмотреть на Мичиру через всю комнату, и та уже знала, что произошло. Мичиру едва заметно меняла выражение лица — и Харука прекращала спор, который ещё секунду назад собиралась продолжать.

Они были парой. Но ещё в большей степени — боевой единицей. Поэтому Моргомир сначала наблюдал за ними как за потенциальными противниками. Он не искал слабостей. Пока нет.

После Немезиды он окончательно понял, насколько опасно начинать манипуляцию с заранее подготовленным ответом. Человек почти никогда не являлся тем, чем казался на расстоянии. Слишком легко было увидеть ревность и решить, что человеком управляет зависть; увидеть грубость и принять её за гордость; увидеть одиночество и посчитать его желанием принадлежать кому-нибудь. Он уже слишком дорого заплатил за такие упрощения.

Теперь он смотрел. И ждал, пока Харука и Мичиру сами покажут ему, кем являются. Первые ответы дали даймоны.

****

Одно из существ Томоэ вырвалось в город значительно раньше, чем планировалось. Возможно, это произошло из-за ошибки ассистента. Возможно, Каоринайт намеренно ускорила эксперимент. Моргомир не стал выяснять. Гораздо интереснее оказалось то, кто прибыл на место.

Внутренние Сейлор-воины появились первыми.

Даймон оказался удачным экземпляром. Он уже успел приспособиться к нескольким атакам, уходил из-под удара Макото быстрее, чем ожидала Ами, и после первого столкновения с огнём Рэй изменил внешнюю оболочку так, что вторая атака причинила ему значительно меньше вреда.

Моргомир наблюдал с крыши соседнего здания и уже мысленно отмечал достоинства нового поколения существ, когда воздух над улицей изменился.

Первым пришёл ветер. Точнее его воплощение в виде золотой сферы. Он ударил в даймона с такой силой, что существо оторвало от земли и швырнуло через несколько автомобилей.

Моргомир сразу узнал эту магию.

Второй удар пришёл почти одновременно. Водяная сфера. Но ничего мягкого в ней не было. Это была сила глубокого океана — холодная, тяжёлая, лишённая всякой жалости к тому, что оказалось на её пути.

Через несколько секунд даймон перестал существовать. Харука и Мичиру стояли напротив внутреннего круга уже в облике Сейлор Уран и Сейлор Нептун.

Моргомир почувствовал почти забытое удовлетворение. Ошибки не было. Это действительно были они. Однако сам бой заинтересовал его меньше того, что произошло после.

Усаги, как всегда, первой попыталась превратить встречу незнакомых воинов в знакомство. Она задавала вопросы, хотела узнать их имена, понять, почему они вмешались и чего ищут.

Харука отвечала неохотно. Не грубила открыто, но в её голосе чувствовалось раздражение человека, которого отвлекают от дела объяснениями очевидного. Мичиру держалась вежливее, хотя эта вежливость почему-то раздражала Рэй ещё сильнее. Она отвечала ровно столько, сколько считала необходимым, и останавливалась именно там, где начинались действительно важные вещи.

Ами пыталась собрать факты. Макото прямо спросила, почему они не хотят сражаться вместе. Минако почти не вмешивалась и просто наблюдала. Усаги всё ещё пыталась убедить новых воинов, что они находятся на одной стороне.

Харука посмотрела на неё. И в этот момент Моргомир впервые заметил нечто действительно интересное. На лице Сейлор Уран не было ненависти к Усаги. Даже презрение было бы слишком простым объяснением. Там находилось другое — значительно более знакомое Моргомиру чувство. Уверенность человека, который уже решил, что собеседнику нельзя доверить тяжёлое решение.

Он видел такой взгляд у полководцев, обсуждавших судьбу обречённого города. У нуменорских капитанов перед казнью мятежной команды. У жрецов, убеждённых, что обычные люди никогда не поймут, почему жертва необходима. И, что было особенно неприятно признавать, он видел его когда-то в своих собственных глазах.

Харука смотрела на Усаги не как на врага. Она смотрела на неё как на человека, который слишком добр, чтобы сделать то, что однажды придётся сделать. Моргомир перестал следить за разговором. Теперь его интересовала только эта мысль.

****

Следующие недели подтвердили первое впечатление, но одновременно заставили его изменить первоначальный вывод.

Харука действительно была высокомерна. Иногда настолько, что даже Мичиру отвечала ей взглядом, в котором угадывалось лёгкое утомление. Обе внешние воительницы считали внутренний круг неопытным, слишком эмоциональным и опасно склонным искать возможность спасти всех даже тогда, когда подобный исход казался почти невозможным.

Они скрывали информацию, сознательно уводили остальных по ложному следу, отказывались объяснять собственные действия и не испытывали особого чувства вины из-за того, что решения принимались без согласия Усаги.

На первый взгляд Моргомир получил именно то, чего искал. Гордость. Чувство собственного превосходства. Уверенность в избранности. Подобные качества всегда хорошо отзывались в Кольцах. Но что-то не складывалось. Моргомир слишком хорошо знал обычную гордыню.

Гордый человек хотел, чтобы окружающие признали его правоту. Харука словно ожидала обратного. Она заранее готовилась к ненависти. Мичиру ещё меньше напоминала человека, наслаждающегося превосходством. Она не спорила с Усаги ради спора, не пыталась унизить Ами или доказать Рэй, что понимает происходящее лучше. Иногда Моргомиру даже казалось, что она с удовольствием позволила бы внутренним воинам оказаться правыми.

Но не верила, что это возможно. Разгадку он получил поздним вечером после одного из очередных столкновений. Харука и Мичиру ушли от остальных и остановились на пустой набережной. Город оставался далеко позади, дробясь жёлтыми и белыми огнями в чёрной воде. Было холодно, ветер тянул с моря, и Харука несколько минут молчала, глядя куда-то в сторону противоположного берега. Мичиру стояла рядом. Она не спрашивала.

Наконец Харука произнесла, что внутренние воины снова будут вмешиваться.

— Конечно будут, — спокойно ответила Мичиру.

Харука раздражённо повела плечом.

— Они даже не понимают, во что лезут.

— Возможно.

— Не «возможно». Ты сама видела. Усаги всё ещё думает, что можно обойтись без жертв.

Мичиру некоторое время смотрела на отражения фонарей на воде.

— А ты больше так не думаешь?

Харука повернулась к ней. Вопрос явно пришёлся не по душе.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Поэтому и спрашиваю.

Несколько секунд они молчали. Моргомир находился достаточно далеко, чтобы ни одна не могла ощутить его присутствие.

Харука первой отвела глаза.

— Если одна жизнь будет стоять между нами и гибелью всего мира, я выберу мир.

Мичиру посмотрела на неё без удивления.

— Я знаю.

— Даже если после этого они будут считать меня чудовищем.

— Знаю.

Харука усмехнулась, но усмешка получилась неестественной.

— Усаги первая.

На этот раз Мичиру улыбнулась, однако в её улыбке было больше печали, чем иронии.

— Особенно Усаги.

Харука замолчала. И именно тогда Моргомир окончательно понял, что ошибался. Они действительно были горды. Но гордость была не корнем. Она выросла позже. Корнем было убеждение, что кто-то обязан взять на себя ту работу, которую остальные не смогут выполнить. Они не считали себя лучше потому, что хотели стоять выше. Они считали себя обязанными стоять отдельно. Лгать, если правда помешает миссии. Убивать, если сохранение одной жизни поставит под угрозу миллионы. Позволить друзьям ненавидеть себя, если это даст тем возможность остаться чистыми.

Моргомир слишком хорошо знал подобную логику. Так думали люди, которые сначала совершали один тяжёлый поступок ради необходимости. Потом второй. Потом обнаруживали, что сама способность совершать то, чего не могут другие, стала частью их личности. И тогда граница между «я могу сделать необходимое» и «только я имею право решать, что необходимо» постепенно исчезала.

Вот это уже было интересно.

****

В ту же ночь Моргомира привлёк металлический звон.

Он находился в покоях под Академией, просматривая записи Томоэ, когда звук повторился. Ларец. Назгул медленно поднял голову. Изнутри снова что-то коснулось крышки. Моргомир достал из пол своего плаща и открыл её.

Восемь Колец лежали на чёрной ткани. Платиновое с фиолетовым сапфиром оставалось неподвижным. Оно отзывалось только на Хотару.

Но рядом с ним горели два других. Одно — глубоким багровым светом. Другое — ледяным бирюзовым. Моргомир смотрел на них значительно дольше, чем хотел бы признать. Кольца почувствовали Харуку и Мичиру.

Даже не находясь рядом. Достаточно того что Харука и Мичиру присутствуют в Муген. Багровый камень едва заметно пульсировал, словно в нём билось крошечное сердце. Бирюзовый свет был спокойнее, но не менее настойчив.

Моргомир закрыл ларец. Звон повторился почти сразу.

— Нет.

Внутри стало тихо. Раньше подобная реакция порадовала бы его. Теперь она тревожила. После Хотару Моргомир начал относиться к самостоятельным желаниям Колец куда менее восторженно. Он не собирался позволять собственному оружию выбирать стратегию вместо него.

Поэтому наблюдение продолжилось.

****

Харуку он изучал особенно долго. Она была не тем человеком, которого можно соблазнить обычным обещанием власти. Слава интересовала её мало. Поклонение, вероятно, только раздражало бы. Деньги у неё уже были. Возможность командовать другими тоже не представляла особой ценности — Харука предпочитала действовать сама.

Но была одна вещь, которой она боялась. Моргомир несколько раз видел её в бою и быстро понял: собственная гибель почти не входила в список страхов Харуки. Она боялась оказаться недостаточно сильной тогда, когда от неё будет зависеть жизнь Мичиру.

И вот здесь открывалась возможность. Можно было бы предложить возможность больше никогда не оказаться перед выбором, который она не способна выполнить. Моргомир представлял это всё яснее. Сила, позволяющая защитить Мичиру. Сила, благодаря которой именно Харука сможет принять на себя удар. Сила, после которой ей больше не потребуется просить помощи у людей, которых она считает слишком мягкими для тяжёлой войны.

Не власть. Ответственность. Харука именно так назвала бы её. Моргомир вспомнил Саурона и неожиданно почувствовал почти благодарность к своему учителю. Саурон редко спрашивал человека, чего тот хочет. Он сначала узнавал, каким благородным словом человек называет своё желание. Харука никогда не сказала бы: «Я хочу власти». Она сказала бы:

*Я должна быть достаточно сильной, чтобы защитить её.*

Для Кольца разницы почти не существовало.

****

Мичиру оказалась значительно сложнее. Первые недели Моргомир видел в ней лишь более спокойную половину пары. Харука вспыхивала, спорила, принимала решение резко. Мичиру действовала мягче и потому казалась скорее человеком, который удерживает спутницу от крайностей. Это тоже оказалось ошибкой.

Однажды Усаги спросила её прямо, действительно ли Мичиру готова пожертвовать невиновным человеком ради спасения мира. Вопрос прозвучал после тяжёлого боя, когда всем уже было ясно, что поиски Талисманов могут закончиться чьей-то смертью. Мичиру долго смотрела на Усаги. Моргомир находился неподалёку. Он ждал ответа почти с тем же вниманием, что и Сейлор Мун.

— Я надеюсь, что такого выбора не будет, — наконец сказала Мичиру.

Усаги слегка расслабилась. Моргомир — нет. Потому что услышал точную формулировку. Мичиру не сказала, что не сделает этого. Она сказала, что надеется не оказаться перед необходимостью. Позднее Харука спросила, почему она не ответила прямо. Мичиру сидела в пустом музыкальном классе и настраивала скрипку.

— Потому что Усаги и так знает ответ.

— Тогда зачем спрашивала?

Мичиру провела пальцем по струне, проверяя натяжение.

— Хотела услышать, что ошибается.

Харука тихо фыркнула.

— Мы не можем ей этого сказать.

— Нет.

Мичиру произнесла это без гордости. Скорее устало. Она действительно предпочла бы, чтобы Усаги оказалась права. И всё равно не стала бы строить стратегию на надежде. Моргомир понял, что Мичиру нельзя предлагать то же, что Харуке. Сила сама по себе её не привлечёт.

Её соблазном был контроль над будущим. Возможность увидеть угрозу прежде, чем она станет угрозой. Предотвратить катастрофу раньше, чем Харука окажется вынуждена выбирать между миром и человеком. Кольцо не должно было обещать ей:

*Ты станешь сильнейшей.*

Мичиру могла бы отказаться. Но другое обещание…

*Ты больше никогда не опоздаешь.*

Моргомир почти слышал его. И именно поэтому продолжал ждать. Он ещё не знал достаточно.

****

Конфликт между внешними и внутренними воинами тем временем становился всё острее.

Усаги всё чаще пыталась убедить Харуку, что жертва не может быть первой и единственной стратегией. Макото уже почти открыто не переносила её манеру разговаривать. Рэй подозревала, что обе внешние воительницы скрывают гораздо больше, чем признают. Ами пыталась восстановить их план по обрывкам информации. Минако, как обычно, вмешивалась меньше остальных и наблюдала больше.

Харука после подобных разговоров обычно уходила первой. Моргомир обратил внимание на любопытную особенность: во время спора она держалась уверенно. Настоящее раздражение приходило позже, когда рядом никого не оставалось. Слова Усаги продолжали жить в ней. Не потому, что Харука считала их глупыми. Наоборот, потому что какая-то часть её хотела, чтобы Усаги оказалась права.

Если Сейлор Мун действительно сможет спасти всех, значит, те жертвы, которые Харука заранее считала неизбежными, никогда не были неизбежными. А тогда придётся задать вопрос значительно страшнее.

*Что, если я готова сделать ужасное не потому, что другого пути нет, а потому, что слишком рано решила, будто другого пути быть не может?*

Вот этот вопрос Харука отталкивала от себя особенно яростно. Моргомир понял это не сразу. Но когда понял, почувствовал наконец то спокойное удовлетворение, которого так долго не хватало. Теперь перед ним была настоящая трещина. Не высокомерие, а страх ошибиться в момент, когда цена ошибки будет измеряться чужой жизнью.

А такой страх Кольцо могло сделать почти бездонным.

****

Окончательно всё стало ясно после одного короткого разговора. Харука и Мичиру уходили из Муген поздним вечером. День оказался тяжёлым, и обе почти не разговаривали. Несколько кварталов они прошли рядом в полном молчании. Моргомир двигался следом, оставаясь достаточно далеко.

Наконец Харука заговорила:

— Если всё действительно закончится так, как мы думаем…

Мичиру повернула голову.

— Что?

Харука помолчала.

— Если придётся выбирать…

Она не закончила. Но Мичиру поняла.

— Ты сделаешь то, что нужно.

Харука остановилась. В её лице что-то изменилось.

— Даже если это будешь ты?

Мичиру тоже остановилась. На этот раз ответ пришёл не сразу. Она подошла ближе.

— Особенно если это буду я.

Харука резко отвернулась.

— Не говори так.

— Ты сама спросила.

— Уже пожалела.

Мичиру улыбнулась.

— Поздно.

Они снова пошли. Моргомир остался стоять в тени. Перед ним будто на мгновение выстроилась вся цепь поражений. Алмаз, закрывший собой Усаги. Мамору, протянувший руку собственной дочери. Две маленькие фигуры на склоне Ородруина. Снова любовь. Та самая сила, которая столько раз разрушала его расчёты. Но впервые воспоминание не вызвало злости. Потому что теперь Моргомир смотрел на любовь иначе. Её не нужно уничтожать. Это была ошибка Саурона. Ошибка самого Моргомира.

Харуку не требовалось убеждать, что Мичиру недостойна любви. Напротив. Пусть любит её ещё сильнее. Пусть сама мысль о потере становится всё более невыносимой. Тогда однажды можно будет предложить средство никогда её не потерять.

И она сама протянет руку.

Моргомир смотрел вслед двум удаляющимся фигурам, пока они не исчезли за поворотом. Под его плащом, сквозь плотную крышку ларца, едва слышно отозвалось багровое Кольцо.

На этот раз он позволил ему звучать.

****

Несколько дней спустя Мичиру играла на скрипке в пустом музыкальном зале. За окнами шёл мелкий дождь. Стекло было покрыто каплями, и огни Токио за ним превращались в размытые пятна. Моргомир стоял у дальней стены. Мичиру не могла его видеть.

По крайней мере, не должна была.

Она закончила одну часть мелодии, задержала смычок над струнами и неожиданно сказала:

— Сегодня ты особенно тихая.

Моргомир застыл. На мгновение он решил, что ошибся в оценке её чувствительности. Затем дверь зала открылась. Харука вошла внутрь.

— Я только пришла.

Мичиру медленно повернулась к ней.

— Правда?

— Ты же видела дверь.

Но Мичиру уже смотрела не на неё. Её взгляд скользнул чуть дальше. Через плечо Харуки. Туда, где в тени стоял Моргомир. Он не двигался. Мичиру несколько секунд смотрела в пустоту. Харука обернулась.

— Что там?

— Ничего.

Ответ прозвучал слишком быстро. Мичиру снова подняла скрипку. Смычок коснулся струн, но теперь мелодия стала другой — тревожнее, ниже. Моргомир ушёл раньше, чем она закончила. Он не любил оставлять противнику лишний шанс понять, что первое подозрение оказалось верным.

****

Вернувшись в свои покои, Назгул долго стоял перед закрытым ларцом. Потом всё-таки открыл его. Багровое Кольцо вспыхнуло почти сразу. Бирюзовое ответило секундой позже. Моргомир не прикоснулся ни к одному. Теперь он понимал, чего они хотят.

Красное ждало женщину, которая была готова принять на себя вину, лишь бы любимому человеку не пришлось делать то же самое.

Бирюзовое — ту, которая хотела видеть опасность настолько заранее, чтобы ужасный выбор вообще никогда не понадобился.

Ещё несколько месяцев назад Моргомир назвал бы их слабостями. Теперь он знал лучше. Это были добродетели. Мужество Харуки. Её верность. Готовность жертвовать собой.

Самообладание Мичиру. Её любовь. Предвидение. Способность сохранять ясность там, где другие начинали паниковать.

Ничего из этого не нужно было уничтожать. Наоборот. Кольца должны были сохранить всё. Только убрать предел.

Если мужество не знает предела, оно однажды превращается в безрассудство. Если ответственность не знает предела, человек начинает считать, что имеет право решать за остальных. Если желание защищать не знает предела, забота постепенно становится контролем.

А любовь… Моргомир задержал взгляд на бирюзовом камне. Он слишком долго думал, что любовь противоположна тьме. Но любовь без предела тоже могла стать тюрьмой. Достаточно было заставить человека поверить, что ради любимого допустимо всё. Моргомир медленно опустил крышку ларца. Теперь он впервые был уверен, что нашёл правильное начало.

Начинать следовало с тех, кто стоял дальше от центра круга. С тех, кто привык защищать остальных снаружи и потому научился считать одиночество частью собственного долга. Харука и Мичиру были сильнейшими среди Сейлор-воинов.

Возможно, именно поэтому они подходили лучше остальных. Они уже были готовы войти во тьму добровольно, если убедят себя, что за их спиной останется кто-то, кого необходимо защитить.

Моргомир подошёл к окну.

Далеко внизу светился вечерний Токио. Среди бесчисленных людей где-то находились две женщины, пока ещё совершенно не подозревавшие, что древнее оружие из погибшего мира уже почувствовало их.

Он не собирался приближаться к ним сегодня. Не завтра. Возможно, даже не через месяц. После Немезиды Моргомир научился терпению. Ему больше не нужно было искать способ заставить Харуку или Мичиру открыть дверь. Нужно было лишь дождаться дня, когда обстоятельства поставят одну из них перед тем самым выбором, которого она боится больше всего.

И тогда Моргомир окажется рядом.Не как враг. Как человек, у которого случайно найдётся решение.

Глава 15 Одиночество на двоих

Моргомир не спешил. После стольких тысячелетий это стало едва ли не единственным преимуществом, которое он признавал за бессмертием без всяких оговорок. Люди торопились, потому что время постоянно напоминало им о собственной конечности. Им требовалось добиться любви, власти, богатства, мести, признания — желательно сегодня, потому что завтра могло уже не наступить. Моргомир когда-то тоже жил так. Ещё в Нуменоре он измерял жизнь годами, морскими походами, сменой государей и собственным возрастом. Даже после получения Кольца человеческая привычка к спешке долго оставалась в нём.

Теперь от неё почти ничего не сохранилось. Он мог наблюдать месяц. Год. Десятилетие, если потребуется. Кольца никуда не исчезнут. И люди, если выбрать правильный момент, сами однажды сделают то, чего от них добиваешься.

После Берилл, Вайзмана и особенно Чибиусы Моргомир усвоил ещё одну вещь: Кольцо нельзя просто надеть на человека и считать дело законченным. Металл можно насильно провести через палец. Разум можно подавить страхом, болью или магией. Можно превратить носителя в послушную оболочку.

Но такая победа всегда оставалась неполной. Человек должен был захотеть Кольцо. Не само Кольцо, разумеется. Никто в здравом уме не мечтал добровольно стать рабом древней тьмы. Он должен был захотеть то, что Кольцо обещало. Настолько сильно, чтобы однажды перестать видеть разницу между собственным желанием и властью, которая это желание усиливала.

Кольцо не создавало трещину. Оно входило в уже существующую. И потому из двух внешних воительниц Моргомир начал внимательнее изучать Мичиру Кайо.

****

Она оказалась значительно сложнее, чем показалось сначала.

Харука была проще для понимания не потому, что была глупее. Просто её внутренний мир чаще проявлялся действием. Если Харука боялась — она готовилась к бою. Если злилась — говорила об этом. Если чувствовала угрозу — вставала между ней и тем, кого хотела защитить. Даже собственные сомнения она предпочитала превращать в решение прежде, чем позволяла им задержаться внутри надолго.

С Мичиру всё происходило иначе. Её спокойствие могло обмануть человека, который наблюдал недостаточно долго. Она умела улыбаться тогда, когда ей было неприятно. Умела вежливо закончить разговор, не показав собеседнику, насколько сильно тот её задел. Могла принять тяжёлое решение без единого видимого колебания и через несколько часов играть на скрипке так, что даже Моргомир, почти разучившийся воспринимать музыку как нечто большее, чем последовательность звуков, понимал: последствие принятого решения никуда не исчезло.

Оно продолжало жить внутри неё. Мичиру чувствовала мир слишком тонко. Цвет, музыку, воду, тишину. Красивую линию человеческого лица. Изменение света перед дождём. Интонацию, которой большинство людей даже не придало бы значения.

Моргомир наблюдал, как она могла остановиться посреди разговора, услышав далёкую мелодию; как задерживалась возле картины значительно дольше остальных; как иногда после боя смотрела на море и позволяла Харуке говорить за двоих.

Сначала всё это показалось Назгулу обычной человеческой чувствительностью. Потом он понял, что именно здесь следует искать глубже. Потому что Мичиру действительно была ранима. Только почти никому этого не показывала. Даже Харуке.

****

В одном Моргомир не сомневался никогда. Мичиру любила Харуку.

Не увлечением юной девушки и не романтической мечтой, которую можно разрушить первым серьёзным разочарованием. Такая любовь Моргомиру была знакома слишком хорошо, и именно её он ненавидел сильнее всего. Мичиру принимала Харуку целиком. Её резкость, упрямство, самоуверенность. Почти болезненную привычку вставать между Мичиру и любой опасностью.

Даже то, что иногда раздражало, не уменьшало любви. Скорее наоборот.

Моргомир видел, как Мичиру смотрела на Харуку после очередного безрассудного поступка: сначала холодно, почти сердито, потом чуть дольше, чем требовал гнев, и в конце концов в выражении её лица появлялось то тихое смирение, которое бывает лишь у людей, давно понявших, что любимого человека уже не переделать.

Обычной ревностью такую связь было не разрушить. Ложью о неверности — тем более. Попытка убедить Мичиру, что Харука её не любит, выглядела бы просто смешно. И Моргомир не собирался даже пытаться. Он уже проигрывал, атакуя любовь напрямую.

Достаточно. Теперь её следовало использовать.

****

Трещина обнаружилась там, где Моргомир поначалу её даже не искал. Харука понимала Мичиру. Разумеется, понимала. Они слишком долго сражались рядом, слишком хорошо знали привычки друг друга и слишком часто зависели одна от другой, чтобы утверждать обратное. Но Харука понимала её по-своему. Как соратницу. Как любимую женщину. Как равную, способную выдержать то же, что выдерживает она сама.

Когда Мичиру боялась, Харука хотела устранить причину страха. Когда та сомневалась, Харука искала решение. Когда Мичиру злилась из-за её очередного безрассудства, Харука могла выслушать, поспорить, иногда даже признать вину — а затем при следующей опасности снова сделать почти то же самое.

Потому что иначе не умела. Для Харуки любовь неизбежно превращалась в действие. Встать впереди. Закрыть собой. Ударить первой. Взять ответственность. Пойти туда, куда Мичиру идти не придётся. Мичиру знала это.

И, вероятно, именно поэтому временами это ранило сильнее.

Моргомир однажды наблюдал их после боя. Харука получила ранение, не слишком серьёзное, но достаточное, чтобы Мичиру до конца вечера почти не разговаривала. Харука попыталась пошутить. Мичиру не ответила. Тогда Харука стала объяснять, почему другого выхода не было. Мичиру слушала. Не спорила. Только отвернулась к окну раньше, чем Харука закончила. Вот этот короткий жест Моргомир запомнил. Не потому, что между ними возникла ссора. Через час они ушли вместе, и на следующий день всё выглядело как обычно.

Но Назгул понял главное. Иногда Мичиру не хотела объяснения. Не хотела решения. Не хотела слышать, почему Харука поступила правильно. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь просто понял, почему ей больно. Харука тоже могла это понять. Но чаще — после того, как сначала пыталась исправить проблему.

Маленькая разница. Практически ничтожная. Именно такие различия Моргомир любил больше всего. Потому что огромная обида заставляет человека насторожиться. Маленькая кажется слишком незначительной, чтобы защищаться от неё.

****

После этого Моргомир стал замечать одиночество Мичиру повсюду. Не буквальное. Она редко бывала действительно одинока. Рядом была Харука, ученики Муген, преподаватели, поклонники её музыки, люди, желавшие разговаривать с талантливой и красивой девушкой. Но существовали часы, которые Мичиру будто намеренно оставляла только себе. Поздние вечера за роялем. Пустой музыкальный класс после занятий. Набережная. Море.

Иногда она просто ходила по почти безлюдным коридорам Муген, когда большая часть учеников уже расходилась по домам. Моргомир следовал за ней из мира духов, оставаясь настолько далеко, чтобы она не ощутила присутствия.

Он не приближался. Не оставлял следов. Не касался сознания.

Мичиру была слишком чувствительна, а после опыта с Рэй он не собирался повторять прежнюю ошибку. Пока она не должна была даже подозревать, что кто-то изучает её. Он просто смотрел.

Однажды Мичиру почти час сидела за роялем и играла одну и ту же мелодию, каждый раз немного меняя её. На другой вечер пришла к морю после особенно тяжёлого разговора с Харукой и долго стояла у воды, пока ветер не стал настолько холодным, что пришлось застегнуть пальто. Несколько раз она начинала звонить Харуке, смотрела на телефон и убирала его обратно. Не потому, что не доверяла. Потому что иногда человек не хочет тревожить того, кого любит.

Именно тогда в голове Моргомира впервые появилась мысль, от которой он уже не отказался. Ему не нужно занимать место Харуки. Он никогда этого не сможет. И попытка будет обнаружена сразу. Нужно создать другое место. Рядом.

Такое, которого до сих пор просто не существовало.

****

Моргомир долго обдумывал эту мысль. Ему требовалось стать человеком, рядом с которым Мичиру не понадобится быть Сейлор Нептун. Не воительницей. Не той, кто должна принять тяжёлое решение. Не прекрасной скрипачкой, от которой все ожидают совершенства. Не женщиной Харуки, обязанной понимать её безрассудство.

Просто Мичиру.

Человеком, которому иногда страшно. Который иногда устал. Которого раздражает человек, которого он одновременно любит больше всех на свете. Который может ненавидеть необходимость приносить жертвы и всё равно быть готовым принести их. Моргомир должен был слушать. Не утешать слишком быстро. Не предлагать решение каждого сомнения.

Иногда даже спорить с ней.

Особенно важно — никогда не нападать на Харуку открыто. Если Мичиру скажет, что Харука безрассудна, можно напомнить, что та действует из страха её потерять. Если пожалуется на грубость — согласиться, что Харука бывает грубой, но не превращать раздражение в обвинение. Если признается, что устала от постоянной готовности той умереть за неё, не говорить: *она тебя не понимает.*

Пусть эти слова однажды появятся в голове самой Мичиру. Если появятся вообще. Моргомир больше не собирался формулировать за человека вывод, который тот должен был сделать самостоятельно. Ему требовалось гораздо меньше. Чтобы однажды, после очередного спора с Харукой, Мичиру подумала не: *Харука меня не понимает.*, а: *Об этом я лучше поговорю с ним.*

Вот тогда возникнет первая настоящая тайна. Незначительная. Даже невинная. Именно поэтому опасная. Потом появится вторая. Одна мысль, которой не хочется тревожить Харуку. Один страх, который удобнее произнести перед человеком, не участвующим в миссии. Одно сомнение.

Моргомир знал людей достаточно хорошо, чтобы понимать: расстояние между двумя близкими существами редко появляется после великого предательства. Оно чаще складывается из вещей, которые однажды просто решили не рассказывать.

****

Он ходил по своей обители под Академией Муген, постепенно выстраивая будущую роль.Моргомир не собирался являться Мичиру тем, кем являлся на самом деле. Придётся снова стать человеком. Эта мысль вызвала почти физическое отвращение.

Моргомир остановился. Человеком.

Когда-то это слово означало для него принадлежность к величайшему народу смертных. Нуменорцу не требовалось стыдиться человеческой природы. Напротив, они считали себя вершиной рода Людей — долговечными, мудрыми, сильными, повелевающими морями.

Потом появился Саурон. Столетия, за которыми последовали тысячелетия.

Моргомир давно перестал думать о себе как о человеке. Он мог принять человеческую форму, восстановить лицо, которое когда-то принадлежало ему, заставить мёртвую кожу снова выглядеть живой. Мог вернуть волосам цвет, глазам — обычный человеческий блеск, рукам — тепло.

Но всё это оставалось одеждой. Так же как плащ. Только значительно более неприятной. Иногда, принимая прежний облик, Моргомир смотрел в зеркало и испытывал странное ощущение, будто перед ним стоит давно умерший родственник.

Лицо было его. И одновременно уже не его.

Красивое по человеческим меркам. Благородные черты, тёмные волосы, осанка человека, воспитанного среди старой нуменорской знати. Лицо мужчины, которым он когда-то был. До Кольца. До того, как собственными руками сделал всё необходимое, чтобы тот человек больше никогда не вернулся.

Моргомир ненавидел этот облик. Следовательно, именно его и следовало использовать. Мичиру слишком хорошо чувствовала фальшь в грубой маске. Красивого лица будет недостаточно. Придётся вспомнить манеры, речь, музыку, искусство — всё то, что он когда-то знал и затем тысячелетиями считал бесполезным пережитком человеческой жизни.

При этой мысли Моргомир неожиданно усмехнулся. Как иронично. Чтобы погубить человека, иногда приходилось вспоминать, как самому им быть.

****

Но он по-прежнему не торопился. Знакомство должно было произойти естественно. Мичиру не должна была увидеть в нём спасителя, наставника или загадочное сверхъестественное существо. Ей следовало встретить всего лишь человека.

Необычного, возможно. Образованного. Способного услышать в музыке чуть больше, чем обычный слушатель. Умеющего молчать тогда, когда молчание лучше ответа. А дальше всё зависело от неё.

Моргомир не собирался заставлять Мичиру доверять ему. Он лишь намеревался сделать так, чтобы доверие оказалось приятным.

****

Поздней ночью он вернулся в свои покои. За огромным окном Токио мерцал миллионами огней. Высотные здания растворялись в лёгком тумане, далеко внизу двигались автомобильные потоки, а ещё дальше угадывалась тёмная полоса моря.

Он достал свой черный ларец открыл и положил на стол перед собой. Платиновое Кольцо с фиолетовым сапфиром оставалось неподвижным. Хотару сегодня была далеко. Багровое молчало тоже.

А бирюзовое едва заметно светилось. Назгул взял его двумя пальцами. Камень казался холодным, но внутри прозрачной глубины двигался свет, напоминавший солнечные блики под толщей морской воды. Моргомир медленно вращал Кольцо, наблюдая, как отблески скользят по железной перчатке.

Он уже знал его будущую хозяйку. Но это ещё ничего не значило. Мичиру должна была однажды взять его сама. Не потому, что Моргомир прикажет. Не потому, что проиграет бой. Даже не потому, что испугается его. Потому что однажды Кольцо должно будет показаться ей ответом на вопрос, который она сама слишком долго носила внутри.

Моргомир посмотрел в сторону ночного города.

Где-то там Мичиру, вероятно, снова была рядом с Харукой. Возможно, они разговаривали. Возможно, спорили. Возможно, просто молчали вместе — той особенной тишиной двух людей, которым не требуется постоянно доказывать близость.

Моргомир не собирался отнимать у неё эту любовь. Пусть остаётся. Пусть становится ещё сильнее. Именно она однажды сделает всё необходимое. Он сжал бирюзовое Кольцо в ладони и почти ласково произнёс имя будущей носительницы:

— Мичиру Кайо…

На мгновение Моргомир задумался, а затем тихо добавил:

— Ты даже не представляешь, насколько сильно хочешь быть понятой.

Бирюзовый свет пробился между его железными пальцами. Но Моргомир уже смотрел не на Кольцо. Он думал о будущем знакомстве. О первой беседе. О месяце, когда Мичиру впервые заметит, что ждёт следующей встречи с ним. О дне, когда начнёт говорить ему то, чего не говорит другим. И о значительно более далёком вечере, когда между ней и Харукой впервые возникнет не ложь. Всего лишь молчание.

Для начала этого будет достаточно.

****

После этого Моргомир стал всё чаще принимать человеческий облик.

Каждый раз превращение вызывало в нём неприятное ощущение, похожее на необходимость надеть одежду умершего человека. Он возвращал телу тепло, коже — живой оттенок, пальцам — гибкость, а голосу ту мягкость, которая давно исчезла из речи Назгула. Под капюшоном больше не горели два зелёных огня; вместо них появлялись человеческие глаза холодного изумрудного цвета. Длинные тёмные волосы падали на плечи, черты лица становились молодыми и почти безупречно правильными.

В таком облике ему можно было дать немногим больше двадцати лет. Студент. Молодой исследователь. Сын состоятельной семьи. Человек, достаточно хорошо одетый, чтобы никто не удивлялся его присутствию на выставке или концерте, и достаточно неприметный, чтобы через несколько дней большинство встречавших его людей уже не смогли уверенно описать полиции.

Моргомир тщательно изучил даже это. Люди гораздо хуже запоминали красивое лицо, если в нём не было одной резко выделяющейся особенности. Поэтому он позволял себе выглядеть привлекательно, но не вызывающе. Не настолько, чтобы Мичиру сразу заинтересовалась мужчиной.

Ему вообще не требовалось, чтобы она заинтересовалась мужчиной. Сначала достаточно было, чтобы она запомнила слушателя.

****

На первый концерт Мичиру он пришёл почти за час до начала. Зал ещё оставался полупустым. Работники проверяли освещение, кто-то поправлял программы на креслах, в коридоре тихо спорили два организатора. Моргомир занял место сбоку, достаточно далеко от сцены, чтобы не привлекать внимания, и стал ждать.

Когда Мичиру появилась, он не сделал ничего. Даже не позволил себе смотреть слишком долго. Просто слушал. Сначала — как человек, изучающий саму композицию.

Моргомир действительно знал музыку. Другую, несравнимо более древнюю, рождавшуюся на берегах моря, которого больше не существовало. Он помнил песни Нуменора, слышал эльфийские голоса ещё тогда, когда некоторые из тех, кто пел, могли помнить свет Двух Древ, и присутствовал при дворах королей, где хорошего музыканта ценили почти так же высоко, как искусного полководца. Современная музыка этого мира долго казалась ему шумной, торопливой и чрезмерно зависимой от желания слушателя немедленно что-нибудь почувствовать.

Мичиру играла иначе. Моргомир заметил это с момента как услышал ее скрипку в музыкальном классе Муген.

Она не пыталась заставить зал переживать вместе с ней. Не требовала внимания и словно вообще забывала о сидевших перед сценой людях. Временами казалось, что она играет для кого-то отсутствующего. Именно это заставило его дослушать концерт до конца.

Когда публика поднялась, Моргомир остался сидеть. Мичиру поклонилась. Люди начали расходиться. Он ушёл одним из последних.

На втором концерте произошло то же самое. На третьем она его заметила.

****

Мичиру хорошо запоминала лица. Не намеренно. Просто замечала детали.

Поэтому высокий темноволосый молодой человек, который трижды занимал разные места в зале и никогда не пытался поговорить с ней после выступления, постепенно начал выделяться среди обычной публики.

Он не хлопал громче остальных. Не приносил программку за автографом. Не ждал возле служебного выхода. Даже во время исполнения почти не менялся в лице.

Но слушал.

И почему-то именно это беспокоило её сильнее восторженных поклонников. Большинство людей после концерта говорили примерно одно и то же. Прекрасно. Изумительно. Какой талант. Какая техника.

Мичиру научилась принимать подобные слова с благодарной улыбкой и забывать их через пять минут. Тот человек ничего не говорил. Зато иногда смотрел на сцену так, будто слышал совсем другое. Однажды после выступления Мичиру поймала его взгляд.

Всего на несколько секунд.

Он не отвёл глаз смущённо, как сделал бы поклонник, которого заметил предмет восхищения. Просто слегка склонил голову. Почти приветствие. Мичиру ответила таким же движением. Мужчина ушёл. Она ещё несколько секунд смотрела на дверь.

Потом забыла о нём.

По крайней мере, именно так сказала себе.

****

Через неделю он появился на её выставке. Вот тогда стало очевидно что это не совпадение. Мичиру заметила его возле одной из дальних картин. На холсте было море перед грозой. Никакой особенно сложной композиции: тяжёлое небо, почти чёрная вода, тонкая светлая линия на горизонте. Большинство посетителей задерживалось возле неё ненадолго. Картина была красивой, но рядом висели работы значительно эффектнее.

Незнакомец стоял перед ней уже несколько минут. Он не рассматривал подпись. Не читал каталог. Просто смотрел. Мичиру наблюдала за ним с другого конца зала.

Харука в этот вечер не смогла прийти — тренировка затянулась, и она заранее позвонила, несколько раз извинилась и пообещала компенсировать отсутствие ужином. Мичиру совершенно не обиделась. По крайней мере, почти…

Она уже собиралась подойти к другим гостям, когда мужчина наконец отошёл от картины. На следующую даже не посмотрел. И ушёл. Это было странно.

Но недостаточно странно, чтобы что-нибудь означать.

****

Первый букет появился в гримёрной через несколько дней. Белые лилии без подписи. Мичиру некоторое время смотрела на них, потом спросила администратора, кто принёс цветы. Тот пожал плечами. Букетов после выступления было много. Возможно, один из сотрудников. Возможно, курьер.

Мичиру поставила лилии в воду и больше о них не думала. Следующий букет появился после другого концерта. Тоже белые лилии. На этот раз между цветами лежал небольшой конверт.

Мичиру открыла его уже одна. Внутри находилась одна карточка.

Почерк был красивым, но непривычным — слишком выверенным для современного человека, как будто автор когда-то учился писать не для скорости, а для того, чтобы сам вид букв имел значение.

На карточке было всего две строки.

Ваши картины напоминают море перед бурей. Прекрасное — и бесконечно одинокое.

Мичиру перечитала. Первой реакцией оказалось раздражение. Слишком пафосно. Почти претенциозно.

Она уже собиралась бросить карточку в корзину, но остановилась. Вернулась к первой строке. Он писал не о музыке. О картинах. Значит, человек был и на выставке. Почему-то сразу вспомнился темноволосый незнакомец.

Мичиру нахмурилась. Никаких доказательств. Просто ассоциация. Карточка всё-таки не отправилась в корзину. Она положила её в сумку. Вечером Харука приехала за ней.

— Что за джунгли? — спросила она, увидев цветы.

Мичиру посмотрела на многочисленные букеты в гримёрной.

— Поклонники.

Харука подозрительно осмотрела особенно большую композицию из роз.

— Ненавижу их всех.

Мичиру рассмеялась.

— Ты ревнуешь к цветам?

— К цветам — нет. К тем, кто их принёс, — возможно.

Она подошла и легко поцеловала Мичиру в висок. Через минуту они уже говорили о другом. Мичиру не показала ей карточку. Не потому, что хотела что-то скрыть. Она просто показалась слишком незначительной. Глупой маленькой запиской незнакомого поклонника. Объяснять её Харуке было совершенно незачем.

Так Мичиру решила в первый раз.

****

Вторая записка появилась почти через месяц. Моргомир намеренно выдержал паузу. Он не хотел превращать присутствие в преследование. На этот раз никаких цветов не было. Только конверт среди цветов после концерта. Мичиру открыла его уже по дороге домой.

Не многие способны услышать тоску внутри музыки. Вы — способны.

Она долго смотрела на две строки. Потом неожиданно перечитала первую карточку. Та всё ещё лежала в боковом кармане сумки.

Это немного удивило её. Она собиралась выбросить её несколько раз и почему-то забывала. Теперь карточек стало две. Мичиру сложила их вместе. Харука в тот вечер ждала дома. О записке Мичиру опять ничего не сказала. На этот раз причина была менее ясной.

Если Харука спросит, кто пишет, придётся ответить, что она не знает. Потом Харука обязательно начнёт шутить о тайном поклоннике. Может быть, предложит найти его. Может быть, станет ревновать — несерьёзно, скорее для забавы.

Ничего страшного.

Но почему-то Мичиру не хотелось превращать эти несколько строк в шутку. Поэтому она промолчала. Моргомир узнал об этом значительно позже. Именно тогда он впервые позволил себе почувствовать удовлетворение. Не потому, что Мичиру что-то скрыла от Харуки. Скрывать пока было нечего. Важнее оказалось другое. Она сочла записку своей.

Маленькой вещью, которую не обязательно делить даже с самым близким человеком.

Для начала этого было достаточно.

****

Моргомир продолжал появляться. Всегда в разных местах. Никогда слишком часто. Никогда дважды подряд в таком месте, где совпадение стало бы очевидно невозможным.

Иногда Мичиру замечала его первой. Иногда он делал вид, что не заметил её вообще. Постепенно незнакомое лицо перестало быть полностью незнакомым. Однажды в галерее их разделяло всего несколько метров. Мичиру специально задержалась возле картины, ожидая, что он наконец подойдёт.

Моргомир посмотрел на неё. Потом на картину. И ушёл в соседний зал. Мичиру неожиданно разозлилась. Сама на себя.

Почему вообще ждала?

На следующий день она почти забыла этот эпизод. А через неделю увидела его возле моря.

****

Мичиру часто приходила туда одна. Харука знала. Иногда приезжала за ней позже, иногда оставляла её в покое. За годы они научились понимать, когда присутствие другого необходимо, а когда любовь выражается именно отсутствием.

В тот вечер море было неспокойным.

Сильный ветер гнал волны к берегу, и Мичиру стояла возле ограждения, придерживая волосы одной рукой. Она заметила мужчину значительно раньше, чем он приблизился.

Тот самый.

На этот раз уйти, не заговорив, показалось почти смешным. Он прошёл мимо. Мичиру обернулась.

— Вы довольно настойчивы.

Мужчина остановился. В его лице появилось лёгкое удивление.

— Простите?

Голос оказался спокойнее, чем она ожидала. Низкий, мягкий, с едва уловимой интонацией, происхождение которой было трудно определить.

— Концерты. Выставка. Теперь море.

Он посмотрел на воду.

— Боюсь, последнее существовало здесь задолго до вашего прихода.

Мичиру почти улыбнулась.

— Очень удобно.

— Для моря?

— Для вас.

Теперь улыбнулся он. Совсем немного.

— Я должен оправдываться?

— Зависит от ответа на один вопрос.

Моргомир ждал. Мичиру несколько секунд рассматривала его лицо. Вблизи он казался старше, чем издалека. Не внешне. Черты оставались молодыми, но глаза совершенно не соответствовали возрасту.

— Лилии ваши?

Он не стал изображать непонимание. Это ей понравилось.

— Да.

— И записки?

— Да.

— Почему без имени?

Моргомир посмотрел на море.

— Потому что имя превратило бы их в попытку познакомиться.

— А это не была попытка?

— Нет.

Мичиру приподняла бровь.

— Тогда что?

Он немного подумал.

— Благодарность.

Ответ оказался настолько не похож на ожидаемый, что она ничего не сказала.

— За что?

— За несколько вечеров, когда мне было интересно слушать.

Мичиру повернулась к нему полностью.

— Вы странно делаете комплименты.

— Я не делал комплимент.

— Нет?

— Ваше исполнение иногда мне не нравится.

Теперь она действительно улыбнулась.

— Вот как.

— Особенно когда вы пытаетесь сыграть то, чего не чувствуете.

Это задело. Мичиру сразу перестала улыбаться. Моргомир заметил. Но не отступил и не стал объяснять, что имел в виду. Она холодно спросила:

— И часто я это делаю?

— Реже большинства музыкантов.

— Очень великодушно.

— Я старался.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Мичиру могла закончить разговор. Вероятно, должна была. Вместо этого спросила:

— А когда вам понравилось?

Моргомир назвал произведение. Она удивилась. Потом другое. Ещё сильнее. Он не перечислял самые известные выступления. Помнил один небольшой концерт почти без публики. И объяснил почему. Не технически.

Он говорил о том, как изменилась последняя часть. О паузе, которую Мичиру удержала немного дольше положенного. О том, что после неё музыка стала звучать не печально, а почти смиренно.

Она слушала. Незаметно для себя. Через несколько минут ветер стал сильнее, но ни один не уходил.

Когда стало слишком темно, юноша попрощался и направился в сторону набережной.

— Вы так и не сказали как вас зовут, — вопрос прилетел Моргомиру в спину.

В этот раз не было нужды в импровизации, как с Чибиусой. Моргомир заранее подготовил себе имя незадолго до встречи с Мичиру.

— Окада. Окада Саватори.

****

Именно этот разговор стал первым. Не откровением. Не началом дружбы. Даже не флиртом. Мичиру вернулась домой и рассказала Харуке о море, о погоде, о предстоящем концерте. О незнакомце ничего не сказала.

В этот раз уже не потому, что это было слишком глупо. Скорее потому, что не понимала, что именно рассказывать.

*Сегодня я разговаривала с человеком, который оставляет мне цветы?*

Харука обязательно спросит, кто он. Мичиру не знала. Спросит, чего хочет. Этого она тоже не знала. Поэтому разговор остался там, у моря. И Моргомир именно на это рассчитывал.

****

Следующие встречи происходили редко. Он никогда не писал с предложением увидеться. Не спрашивал телефон. Не пытался проводить её домой. Иногда они встречались после концерта. Иногда в галерее. Несколько раз — у моря. Мичиру постепенно перестала считать каждое появление случайностью. Но Моргомир и не пытался убеждать её в обратном.

Однажды она прямо спросила:

— Вы следите за моим расписанием?

Он подумал.

— Иногда.

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

Она рассмеялась.

— Вы удивительный человек.

На слове человек выражение его лица едва заметно изменилось.

Мичиру заметила.

— Я сказала что-то не то?

— Нет.

— Тогда что?

— Ничего.

Теперь уже она почувствовала, что ответ слишком быстр. Моргомир сменил тему. Мичиру позволила. Но запомнила.

****

Разговоры постепенно становились длиннее. Музыка была только началом. Потом появилась живопись.

Моргомир неожиданно хорошо разбирался в старых техниках, хотя иногда путался в именах современных художников. Ещё страннее он говорил о древнем искусстве. Не как специалист, прочитавший книгу, а как человек, которому некоторые эпохи были знакомы слишком лично.

— Вы историк? — спросила однажды Мичиру.

Они сидели в почти пустом кафе после выставки.

— Нет.

— Искусствовед?

— Тем более нет.

— Музыкант?

Моргомир отрицательно покачал головой.

— Тогда откуда вы всё это знаете?

Он посмотрел в чашку.

— Долго жил.

Мичиру рассмеялась.

— Вам двадцать пять.

— Очень лестно.

Она перестала улыбаться.

— А сколько?

Моргомир поднял глаза.

— Достаточно, чтобы перестать отвечать на этот вопрос.

Она решила, что это шутка. Но чем дольше знала его, тем меньше была уверена.

****

Больше всего Мичиру удивляло другое. Он умел молчать. Люди редко умели. Если Мичиру рассказывала о неприятном разговоре, большинство пыталось либо поддержать её, либо объяснить, почему собеседник неправ, либо предложить решение.

Моргомир иногда просто слушал. Не безразлично. Внимательно. Однажды она сама заговорила о Харуке. После боя. Харука снова сделала что-то безрассудное и получила ранение. Несерьёзное, но Мичиру всё ещё была зла.

— Она когда-нибудь перестанет считать себя бессмертной?

Моргомир посмотрел на неё.

— Вероятно, нет.

Мичиру нахмурилась.

— Спасибо за поддержку.

— Вы хотите поддержки?

Она уже собиралась ответить и неожиданно остановилась.

— Не знаю.

— Тогда зачем я буду притворяться, что знаю лучше?

Она посмотрела на него с раздражением. Потом усмехнулась.

— Вы ужасный собеседник.

— Но вы продолжаете разговаривать.

— Это начинает меня беспокоить.

— Меня тоже.

Мичиру рассмеялась. Через несколько секунд снова стала серьёзной.

— Я понимаю, почему она это делает.

Моргомир ждал.

— В этом и проблема. Если бы Харука просто была безрассудной идиоткой, всё было бы проще.

— Она боится потерять вас.

Мичиру посмотрела на него.

— Вы её даже не знаете.

— Я знаю страх потери.

Ответ прозвучал иначе. На секунду в нём исчезла молодость. Мичиру почувствовала это настолько ясно, что по коже прошёл холод. Но Моргомир уже смотрел в сторону окна.

— Люди иногда причиняют боль именно там, где сильнее всего пытаются защитить.

Он не сказал ни одного плохого слова о Харуке. Именно поэтому Мичиру продолжила.

Прошло ещё несколько недель. Однажды Харука заметила белые лилии в квартире.

— Опять поклонник?

Мичиру подняла голову от книги.

— Видимо.

Харука понюхала цветы.

— У него хороший вкус.

— Значит, разрешаешь оставить?

— Я подумаю.

Мичиру улыбнулась.

— Как великодушно.

Харука подошла, наклонилась к ней и поцеловала. Через минуту цветы перестали иметь значение. Но когда Харука ушла в другую комнату, Мичиру почему-то посмотрела на лилии ещё раз. Записку она заранее спрятала в ящик. Этот поступок уже нельзя было объяснить полной бессмысленностью. Она знала человека, который её написал. И могла рассказать Харуке. Ничего ужасного не произошло бы. Возможно, Харука пошутила бы. Возможно, заинтересовалась. Мичиру даже не была уверена, что та станет ревновать. Но записка осталась в ящике. Мичиру сама не вполне понимала почему.

Наверное, потому, что это было личное. Её маленькое пространство. Просто нечто, чем она пока не хотела делиться.

Моргомир заметил изменение не сразу. Это произошло во время одной из их бесед. Мичиру рассказала о споре с Харукой, затем вдруг остановилась посреди фразы.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— Обычно «ничего» означает обратное.

Она улыбнулась.

— Просто подумала, что ей бы не понравилось, что я обсуждаю это с вами.

Моргомир не позволил себе ни одного лишнего движения. Вот он. Первый настоящий рубеж. Он мог сейчас сказать, что Мичиру имеет право на личную жизнь. Мог напомнить, что Харука сама не рассказывает ей всё. Мог посеять обиду. Раньше он именно так и поступил бы.

Теперь Моргомир сказал:

— Тогда, возможно, не стоит.

Мичиру удивилась.

— Вы хотите, чтобы я замолчала?

— Если разговор со мной заставит вас чувствовать, что вы предаёте человека, которого любите, да.

Она долго смотрела на него. Это был риск. Моргомир знал. Если Мичиру сейчас согласится, часть работы придётся начинать заново.

— А если я не чувствую, что предаю её?

— Тогда решать вам.

Он перевёл взгляд на море. И больше ничего не сказал. Через несколько секунд Мичиру продолжила сама.

И именно поэтому это имело значение.

****

Моргомир никогда не пытался заменить Харуку. Он был слишком умён для такой ошибки. Харука давала Мичиру то, чего не мог дать никто другой: любовь, верность, общий долг, совместно пережитые битвы, уверенность в том, что если весь мир исчезнет, одна всё равно будет искать другую среди обломков.

С этим нельзя было соревноваться. Но Моргомир создал рядом другое место. Тихое. Не требующее обязательств. Место для разговоров о музыке, которые Харуке быстро наскучили бы. Для бессмысленных вопросов. Для сомнений, из которых не нужно немедленно делать решение. Для страха, который можно произнести и не услышать в ответ: *тогда я защищу тебя.*

Иногда Мичиру не хотела, чтобы её защищали. Иногда хотела, чтобы кто-нибудь просто сказал:

*Да. Это страшно.*

Моргомир научился говорить это лучше всех. Не потому, что был добрее Харуки.

Потому что тысячелетиями изучал человеческую боль.

И всё-таки Мичиру не доверяла ему полностью. Что-то оставалось неправильным. Иногда он знал вещи, которые студент его возраста знать не мог. Иногда смотрел на море с такой тоской, будто потерял в нём целую страну. Однажды она спросила, где он родился.

Моргомир ответил после слишком долгой паузы:

— На острове.

— Каком?

Он посмотрел на неё.

— Его больше нет.

Мичиру решила, что речь идёт о маленьком острове, затопленном или покинутом. Но почему-то больше не спрашивала. В другой раз солнце уже садилось, когда она заметила его глаза. Изумрудные. При определённом свете почти светящиеся. Мичиру почувствовала ту же тревогу, что когда-то в Муген, когда ей казалось, будто в пустом помещении присутствует что-то чужое.

Но ощущение исчезло сразу. Перед ней снова сидел красивый молодой человек, немного странный, слишком образованный и слишком спокойный для своего возраста. Она сказала себе, что устала.

Моргомир заметил её взгляд. И впервые задумался, не приближается ли он быстрее, чем следует.

После этого он исчез почти на три недели.

****

Мичиру первой заметила его отсутствие. На первом концерте она не искала. На втором однажды посмотрела в сторону задних рядов. Место пустовало. Через неделю была выставка. Его не было и там. Мичиру сказала себе, что это хорошо.

Навязчивое присутствие незнакомого мужчины, каким бы интересным собеседником он ни оказался, вообще не должно становиться частью её жизни. Прошла ещё неделя. Однажды вечером она пришла к морю. Села на привычное место. Смотрела на воду. Через десять минут поймала себя на том, что несколько раз посмотрела вдоль набережной.

Мичиру раздражённо отвернулась. Глупость. На следующий день он появился. Как ни в чём не бывало.

— Вы исчезли Окада-сан, — сказала она вместо приветствия.

Моргомир посмотрел на неё.

— Это было так заметно?

Только после этих слов Мичиру поняла, что сказала. На лице Моргомира не появилось улыбки. Это спасло ситуацию.

— Были дела, — просто ответил он.

Она кивнула. Разговор продолжился. Но теперь оба знали нечто, чего ещё месяц назад не существовало.

Мичиру ждала его.

****

Бирюзовое Кольцо становилось всё беспокойнее. Моргомир иногда доставал его по ночам и держал на ладони. Камень светился мягко, почти красиво. Внутри двигался холодный свет, напоминавший глубину моря. Кольцо хотело хозяйку. Моргомир пока не позволял.

— Рано.

Металл едва заметно вибрировал.

— Я сказал — рано.

Звон прекращался. Назгул подходил к окну. Токио сиял внизу. Где-то среди миллионов огней Мичиру возвращалась домой к Харуке. Возможно, они сейчас ужинали. Возможно, смеялись. Возможно, лежали рядом и разговаривали о том, что никогда не будет принадлежать Моргомиру. Это его не беспокоило. Он не хотел отнимать Харуку. Более того — любовь Мичиру к ней была необходима.

Без неё Кольцу нечего было усиливать. Пусть любит. Пусть боится потерять. Пусть раздражается на её безрассудство и каждый раз прощает. Пусть всё сильнее желает однажды получить возможность заранее увидеть опасность, остановить её, не позволить Харуке снова поставить собственную жизнь на кон.

Моргомир смотрел на бирюзовый камень и понимал, как близко находится нужное желание. Пока он давал Мичиру только одну вещь. Ощущение, что рядом существует человек, которому можно сказать то, что трудно произнести кому-либо ещё. Самая невинная близость из возможных. И потому самая опасная. Моргомир сжал Кольцо между

— Ты даже не представляешь, Мичиру Кайо, — тихо произнёс он, глядя на ночной город, — насколько сильно хочешь быть понятой.

Бирюзовый свет на мгновение стал ярче. А далеко наверху, в квартире рядом с Харукой, Мичиру открыла ящик стола, достала несколько карточек, написанных необычайно красивым почерком, перечитала одну из них и снова убрала. Харука была в соседней комнате. Пока это ничего не значило.

И именно поэтому Моргомиру этого было достаточно.

В тот вечер концертный зал казался непривычно большим. До начала оставалось больше часа, зрителей ещё не пускали внутрь, и пространство принадлежало техникам, рабочим сцены и приглушённым голосам людей, которым искусство пока было не искусством, а набором кабелей, прожекторов, стульев и точек на плане. Где-то наверху проверяли свет: сцена то погружалась в полумрак, то вспыхивала мягким золотистым сиянием. По проходам переносили последние кресла. Из-за кулис доносился негромкий спор о порядке выхода музыкантов.

На сцене уже лежала скрипка Мичиру Кайо. Моргомир заметил её сразу.

Он вошёл через боковую дверь вместе с двумя работниками, которые не обратили на высокого молодого человека никакого внимания. Сегодня он снова носил лицо Окады Саватори — тёмные волосы, собранные в конский хвост, правильные черты, спокойные изумрудные глаза и ту слегка отстранённую учтивость, которая уже успела стать привычной для Мичиру.

Он собирался только осмотреть зал. По крайней мере, так сказал себе. Но, увидев инструмент под светом ещё не настроенных прожекторов, остановился. Несколько секунд Моргомир смотрел на скрипку с чувством, которому не сразу нашёл название.

Когда-то он действительно знал музыку. Это было так давно, что воспоминание почти не принадлежало ему.

Ещё до Саурона. До Кольца. До войн, после которых человеческие имена стали для него просто обозначениями в летописях.

В Нуменоре музыка звучала иначе. В домах знати играли инструменты, которых этот мир никогда не знал; на причалах пели перед отплытием кораблей; во время зимних праздников старые песни переходили от поколения к поколению, и дети знали мелодии, сочинённые людьми, умершими за сотни лет до их рождения.

Моргомир тоже играл. Плохо ли, хорошо ли — теперь судить было некому. Он помнил руки матери на струнах одного старого инструмента. Помнил, как она однажды остановила его и поправила положение пальцев. Помнил собственное раздражение. Помнил её смех.

Воспоминание возникло настолько неожиданно, что он почти сразу попытался вытеснить его. Не получилось. Назгул поднялся на сцену. Один из техников мельком посмотрел на него, вероятно решив, что это кто-то из приглашённых музыкантов или помощников организаторов. Он подошёл к скрипке. Взял её. Инструмент оказался легче, чем он предполагал.

Несколько секунд он просто держал его, вспоминая движения, которые тело, давно переставшее быть человеческим, всё ещё каким-то образом знало. Потом поднял смычок. Первая нота прозвучала неуверенно. Вторая — чище. На третьей Моргомир закрыл глаза.

И что-то повернулось.

Он выбрал одну из арий, которую слышал в исполнении Мичиру несколько раз. Первые такты повторяли знакомую мелодию почти точно, но очень скоро она начала меняться. Не технически. Моргомир не пытался доказать, что способен сыграть лучше.

Да и едва ли мог.

Мичиру обладала мастерством человека, посвятившего инструменту значительную часть жизни. Моргомир обладал другим — количеством прожитых жизней, которое человеческому сознанию было бы невозможно вместить. Он играл медленнее. Некоторые паузы держал дольше.

Там, где Мичиру оставляла надежду, он позволял мелодии опуститься ещё ниже. И постепенно обычная ария начала звучать так, словно была написана человеком, который уже пережил конец собственного мира.

В ней появилось море. Не здешнее. Тёмная вода у берегов Нуменора перед последним штормом. Белые башни, уходящие под волны. Крики людей, которых уже некому было спасать. Потом другая смерть. Серебряные дворцы Луны, охваченные огнём. Тела на белом камне. Чёрное небо. Немезида. Мёртвые улицы Хрустального Токио.

Лица тех, кого Моргомир использовал, потерял, уничтожил или пережил. Он не собирался вкладывать всё это в музыку. Но Кольцо на его руке едва заметно нагрелось. Изумрудный камень слабо мерцал в полумраке, и никто в зале не заметил.

Зато заметна была сама музыка. Рабочий, переносивший кресло, остановился посреди прохода. Девушка за световым пультом перестала переключать прожекторы. Один из техников медленно опустил руки. Никто не понимал, почему слушает.

Они просто слушали.

У одного пожилого рабочего неожиданно защипало глаза. Он раздражённо вытер их рукавом и сделал вид, что туда попала пыль. Молодая женщина возле сцены вспомнила мать, которой не звонила несколько месяцев. Другой человек внезапно ощутил такое острое желание вернуться домой, что на секунду забыл, почему вообще находится здесь.

Моргомир ничего этого не видел. Он продолжал играть. И впервые за много лет забыл, для чего пришёл. Забыл Мичиру. Забыл даже собственный план. Существовали только струны и то чудовищное количество времени, которое лежало за его спиной. В какой-то момент Моргомир понял, что играет уже не чужую арию.

Он играет собственное одиночество. Это понимание было настолько неприятным, что почти заставило его остановиться. Но музыка уже дошла до последнего такта. Он закончил. Последняя нота ушла под высокий потолок, дрогнула там и исчезла.

Никто не заговорил. Несколько секунд весь зал оставался совершенно неподвижным. Моргомир открыл глаза. И почувствовал присутствие. Он повернул голову. Мичиру стояла у входа на сцену.

Он не слышал, когда она вошла. Это само по себе было необычно. Мичиру держала сумку в одной руке. Несколько прядей аквамариновых волос выбились из причёски, словно она пришла быстрее, чем собиралась. Она смотрела на Моргомира. Нет. На скрипку в его руках. Потом снова на него.

На лице Мичиру почти никогда нельзя было прочитать слишком многое. Она отлично владела собой и привыкла прятать сильные переживания за спокойствием, которое окружающие часто принимали за холодность.

Сейчас спокойствия не было. Она была потрясена. Не виртуозностью исполнения. Мичиру услышала в собственной музыке что-то, чего прежде там не было. Он опустил смычок. И только тогда вспомнил, что держит её инструмент без разрешения.

— Простите.

Голос снова принадлежал Окаде Саватори. Молодому человеку. Не существу, которое только что заставило пустой концертный зал почувствовать тоску погибшей цивилизации. Мичиру приблизилась.

— Эта ария…

Она посмотрела на скрипку. Потом на его руки.

— Откуда вы её знаете?

Моргомир едва заметно улыбнулся.

— От вас.

— Я никогда не давала вам ноты.

— Они были не нужны.

Мичиру подняла глаза.

— Вы запомнили её на слух?

— Большую часть.

— Большую?

В её голосе уже появилось профессиональное недоверие.

— Несколько фрагментов пришлось восстановить самому.

Мичиру ещё секунду смотрела на него, а потом неожиданно перевела взгляд в сторону. Техники начали понемногу возвращаться к работе, но делали это странно молча. Она снова посмотрела на Моргомира. Что-то в нём сегодня было иным. Возможно, дело было лишь в музыке.

Но на короткое мгновение Мичиру почувствовала то же ощущение, которое уже несколько раз возникало рядом с ним: перед ней находился человек, возраст которого каким-то образом не соответствовал лицу. Не старше на десять лет. Не на двадцать. Гораздо больше. Мысль была абсурдной. Она отбросила её.

Моргомир тем временем протянул ей инструмент.

— И всё же я не должен был брать его без разрешения, Кайо-сама. Простите.

Теперь в нём появилась почти человеческая неловкость. Мичиру неожиданно захотелось его успокоить.

— Всё хорошо.

Она взяла скрипку. Их пальцы соприкоснулись. Всего на секунду. Холод. Мичиру вздрогнула. Кожа Окады была ледяной. Но прежде чем она успела осознать это, перед глазами что-то вспыхнуло. Чёрное море. Огромная волна под багровым небом. Белые башни, половина которых уже исчезла под водой. Потом другое место. Пепел. Руины. Одинокая фигура стоит среди них и смотрит туда, где когда-то находился город. Только такое сильное одиночество, что Мичиру на мгновение стало трудно вдохнуть.

Видение исчезло. Она снова находилась в концертном зале. Моргомир уже отступил. Мичиру крепче прижала скрипку к груди.

— Вы… очень хорошо играете.

Фраза прозвучала глупо после всего услышанного. Она сама это почувствовала. Моргомир чуть склонил голову.

— Когда-то играл чаще.

— Где вы учились?

Он задержался с ответом ровно настолько, чтобы вопрос стал немного опасным.

— Дома.

— У вас был преподаватель?

В памяти снова возникла рука матери на его пальцах. Моргомир отвёл взгляд.

— Несколько.

Это было правдой. Мичиру заметила изменение в лице. Не поняла. Но почувствовала. Моргомир продолжил:

— Ваше искусство напоминает мне кое-что, чего я давно не встречал.

Мичиру посмотрела внимательнее.

— Что именно?

Он хотел сказать подготовленную фразу. О красоте. О глубине. О способности видеть печаль там, где остальные видят только форму. Но после музыки ложь почему-то показалась ненужной.

— Одиночество.

Мичиру перестала улыбаться. Моргомир тихо добавил:

— То глубокое одиночество, которое человек носит настолько долго, что перестаёт считать его болью.

Вот теперь он попал. Не потому, что увидел реакцию. Наоборот. Потому что Мичиру перестала показывать её. Лицо снова стало спокойным. Слишком спокойным. Моргомир понял, что должен уйти. Он сделал лёгкий поклон.

— Не буду мешать репетиции.

Развернулся. Сделал несколько шагов.

— Окада-сан.

Он остановился. Мичиру всё ещё стояла со скрипкой в руках. Сейчас она могла отпустить его. Возможно, через неделю они встретились бы снова. Но она спросила:

— Что за одиночество испытываете вы?

Моргомир не сразу обернулся. Вопрос оказался неожиданно неприятным. Потому что впервые за всё время Мичиру спросила не о созданной им роли. Она спросила о нём. О настоящем. Он медленно повернулся. И на мгновение позволил себе не изображать двадцатилетнего студента. Совсем немного. Но Мичиру почувствовала. Изумрудные глаза вдруг стали слишком неподвижными. Слишком усталыми. В них существовало что-то, чему не полагалось находиться в лице молодого человека.

— Потому что всех, кого я когда-то называл близкими, — ответил Моргомир, — уже нет среди живых.

Он не добавил ничего. Это тоже была правда. Мичиру почувствовала боль почти физически.

И именно поэтому поверила.

****

После этого их встречи перестали быть исключительно случайными. Моргомир всё ещё соблюдал осторожность. Иногда исчезал на несколько недель, иногда появлялся после концерта и ограничивался несколькими словами. Но постепенно короткие беседы становились длиннее. Они гуляли у моря. Говорили о живописи. О музыке. О красоте вещей, созданных людьми именно потому, что однажды они исчезнут.

Мичиру однажды сказала, что вечность уничтожила бы искусство: если времени бесконечно много, ничто не заставляет художника закончить картину сегодня. Моргомир долго молчал. Потом ответил, что вечность уничтожает гораздо больше, чем искусство.

Она спросила, откуда он знает. Он улыбнулся. Не объяснил. Другой человек этим только раздражал бы. В Окаде подобные уклончивые ответы постепенно стали частью того странного образа, который Мичиру сама для себя создавала.

Он был необычным. Образованным. Иногда непонятным. Иногда пугающе печальным. Но рядом с ним не требовалось постоянно говорить. Это нравилось ей больше всего. Они могли полчаса идти вдоль воды, почти не произнося ни слова, и тишина не требовала исправления.

Окада никогда не спрашивал: «Почему ты молчишь?» Не пытался развлечь. Не начинал рассказывать что-нибудь только потому, что пауза затянулась. Он просто шёл рядом.

И Мичиру постепенно привыкла к его присутствию.

****

Харука заметила это раньше, чем Мичиру предполагала. Сначала ничего особенного не произошло. Новое имя несколько раз прозвучало в разговоре. Окада сказал. Окада считает. Окада рассказывал о старой музыке. Мичиру сама не замечала частоты. Харука замечала. Она не спросила сразу. Впервые увидела его после небольшого концерта.

Окада стоял в фойе и разговаривал с Мичиру. Ничего недопустимого. Он не стоял слишком близко. Не касался её. Даже не флиртовал. Именно это почему-то раздражало сильнее всего. Харука подошла. Мичиру сразу улыбнулась ей совершенно иначе, чем Окаде. И на несколько секунд ревность показалась Харуке нелепой.

— Харука, это Окада Саватори. Я рассказывала.

Мужчина повернулся. Улыбнулся. Очень вежливо.

— Тэно-сан.

Харука посмотрела ему в глаза. И почувствовала неприятный холод. Всего на мгновение. Перед ней стоял обычный молодой человек. Красивый, пожалуй, чересчур спокойный. Но что-то внутри кричало:

*не подходи.*

Харука проигнорировала ощущение.

— Значит, это вы любитель старых историй?

Окада улыбнулся немного шире.

— Иногда старые истории полезнее новых.

— Зависит от того, насколько человек любит жить прошлым.

Мичиру тихо вздохнула.

— Харука.

— Что?

— Ничего.

Окада сделал вид, будто не заметил напряжения. Именно это стало первой причиной, по которой Харука его возненавидела.

****

Потом причин стало больше. Он был слишком вежлив. Слишком спокоен. Слишком хорошо умел отвечать. Если Харука позволяла себе колкость, Окада принимал её без обиды, после чего отвечал так мягко, что грубость оставалась только на её стороне. Если она спрашивала, почему он так часто оказывается рядом с Мичиру, он спокойно говорил, что ценит её общество. Если Харука замечала, что у него, видимо, много свободного времени, Окада соглашался.

Если она пыталась вызвать раздражение, он не раздражался. Это было невыносимо. Особенно потому, что Мичиру видела происходящее. И всё чаще говорила:

— Харука, зачем ты это делаешь?

Ответить было трудно. Потому что самой честной фразой было бы:

*Я не знаю. Мне просто кажется, что с ним что-то не так.*

Но для человека, способного чувствовать сверхъестественные угрозы, этого должно было быть достаточно. Почему же Мичиру ничего не чувствовала? Или чувствовала — но не хотела признавать? Эта мысль нравилась Харуке ещё меньше.

Ссоры начались с мелочей.Мичиру задержалась после концерта. Харука спросила, где была.

— Гуляла.

— С ним?

Мичиру посмотрела на неё.

— Да.

— Могла сказать.

— А я должна отчитываться?

— Я не это имела в виду.

— Тогда что?

Обычно на этом они останавливались. Кто-нибудь переводил разговор.Иногда Харука извинялась. Иногда Мичиру первой шла на мировую. Но проблема возвращалась. Потому что Харука всё больше убеждалась: Окада опасен. А Мичиру всё больше видела другое: Харука ревнует к человеку, который ни разу не дал для ревности настоящего повода.

И Моргомир не делал ничего, чтобы исправить это недоразумение.

****

Однажды вечером они с Мичиру шли вдоль набережной. Море было почти чёрным. Ветер тянул с воды, пахло солью и приближающимся дождём. Вдалеке горели огни порта. Моргомир рассказывал о стране, которой никогда не существовало ни на одной карте этого мира.

Разумеется, он не называл Нуменор по имени.

Он говорил о великом островном государстве, жители которого построили корабли лучше всех остальных народов, покорили моря и однажды решили, что даже смерть является несправедливостью, которую можно победить силой. Мичиру слушала.

— И что произошло?

Моргомир посмотрел на воду.

— Море забрало их.

— Всех?

— Почти.

Мичиру заметила, как изменился его голос.

— Вы опять рассказываете так, будто были там.

Он уже собирался ответить, когда услышал шаги. Резкие. Быстрые. Моргомир знал их. Харука появилась перед ними почти внезапно. Лицо было напряжённым. Она даже не посмотрела на Мичиру. Взгляд сразу остановился на Окаде.

— Хватит.

Мичиру замерла.

— Харука?

Та подошла ближе.

— Я не знаю, кто ты такой.

Окада ничего не ответил.

— Но тебе пора оставить Мичиру в покое.

Мичиру почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— Харука, прекрати.

— Нет.

Харука наконец посмотрела на неё.

— Ты его не знаешь.

— А ты знаешь?

— Нет. И именно это проблема.

Моргомир стоял совершенно спокойно. Он мог уйти. И, вероятно, если бы действительно хотел избежать конфликта, именно это и сделал бы. Но сегодняшний вечер давал возможность, которой он ждал слишком долго. Не создать разрыв. Только проверить глубину уже существующей трещины.

— Тэно-сан, — произнёс он мягко. — Возможно, нам действительно стоит поговорить.

Харука повернулась к нему.

— Нам не о чем разговаривать.

— В таком случае я уйду.

Мичиру сразу посмотрела на него. Это было почти незаметно. Но Харука увидела. И Моргомир тоже. Он сделал шаг. Харука перегородила дорогу.

— Я сказал не подходить к ней.

— Харука!

Теперь раздражение в голосе Мичиру стало явным. Окада посмотрел на девушку перед собой.

— Вы боитесь меня, Тэно-сан?

Харука опешила. Всего на секунду.

— Не неси чушь.

Моргомир слегка склонил голову.

— Тогда я не понимаю.

— Чего ты не понимаешь?

— Почему вас настолько беспокоит то, что у Мичиру есть человек, с которым ей иногда хочется разговаривать.

Вот теперь он ударил точно. Харука шагнула ближе.

— Не смей говорить о ней так, будто знаешь её.

Моргомир посмотрел на Мичиру. Потом снова на Харуку.

— Я никогда этого не утверждал.

— Тогда отвяжись.

— Харука, хватит!

Мичиру попыталась встать между ними, но Харука уже кипела.

— Разве вы не хотите, чтобы она была счастлива? — спокойно спросил Окада.

— Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?

— С человеком, который очень её любит.

Ответ был настолько неожиданным, что Харука даже не сразу нашлась что ответить.

Мичиру тоже посмотрела на него. Моргомир продолжил значительно тише:

— Именно поэтому вы боитесь.

Харука резко толкнула его в грудь. Мичиру вскрикнула:

— Харука!

Моргомир отступил на полшага. Не больше. Харука толкнула снова. Теперь сильнее. Обычный человек потерял бы равновесие. Назгулу пришлось намеренно позволить телу качнуться назад. Он выпрямился. Не поднял рук. Не изменился в лице. Это спокойствие действовало на Харуку хуже сопротивления.

— Что ты строишь из себя?

Моргомир посмотрел на неё почти с сожалением.

— Ничего.

— Ты ничего о нас не знаешь.

Теперь он встретился с ней глазами. И на короткое мгновение маска Окады стала тоньше. Зелёный цвет глаз углубился. Харука почувствовала холод.Тот самый, что появился при первой встрече. Но прежде чем она успела осознать ощущение, Моргомир сказал:

— Возможно, я понимаю ваш страх лучше, чем вам хотелось бы.

Вот этого оказалось достаточно. Кулак Харуки пришёлся ему прямо в лицо. Моргомир мог остановить удар. Мог сломать ей запястье прежде, чем кулак преодолел половину расстояния. Мог, но не стал. Вместо этого он расслабил тело. Удар оказался сильным.

Окаду отбросило назад, и он рухнул на влажный песок возле самой воды.

— Харука!

Крик Мичиру прозвучал гораздо страшнее удара. Моргомир лежал неподвижно. Во рту появился вкус крови. Человеческая оболочка действительно была повреждена. Любопытное ощущение. Почти забытое. Харука тяжело дышала, всё ещё сжимая кулак. Несколько секунд никто не двигался. Мичиру бросилась вперёд. Моргомир поднял руку. Просто остановил её жестом.

— Всё в порядке.

Голос остался ровным. Это окончательно разрушило равновесие сцены. Если бы он закричал, если бы ответил ударом, если бы хотя бы выругался, Харука получила бы противника. Но противника не было. Был человек, которого она только что ударила. И который даже сейчас отказывался выглядеть сердитым.

Моргомир медленно сел. Кровь выступила на губе. Он вытер её пальцами и посмотрел на красное пятно с таким выражением, словно видел любопытную мелочь. Потом перевёл взгляд на Харуку.

— Вам действительно нет необходимости применять насилие, Тэно-сан.

Харука сделала шаг.

— Заткнись.

Моргомир чуть склонил голову. И произнёс фразу, которую выбрал совершенно сознательно:

— Особенно если вы заранее знаете, что мужчина не станет отвечать ударом женщине.

Мичиру сразу поняла, насколько жестоки эти слова. Харука тоже. Именно поэтому сработали. Лицо Харуки изменилось.

— Что ты сказал?

Окада уже поднялся.

— Я сказал, что не собираюсь драться с вами.

— Нет. Ты сказал другое.

Моргомир ничего не ответил. Это было ещё хуже. Харука ненавидела снисходительность. Ненавидела, когда её воспринимали как слабую только потому, что она женщина. Ненавидела мужчин, считавших, что имеют право определить для неё границы силы. Но сейчас к этому примешивалось ещё кое-что. Ревность и страх. Страх, который она сама не хотела называть страхом.

Мичиру была центром той части её жизни, существование которой Харука почти никогда не обсуждала вслух. Она могла рискнуть собственной жизнью без колебаний, могла броситься против противника, превосходящего её в десятки раз, могла принять решение, за которое потом будет ненавидеть себя. Но мысль о том, что Мичиру однажды может просто выбрать не её, была совершенно невыносимой.

И Моргомир видел это. Харука рванулась вперёд.

— Да я тебе сейчас…

Но на этот раз между ними встала Мичиру. Не пытаясь успокоить обоих, она закрыла Окаду собой.

— Хватит!

Харука остановилась. В голосе Мичиру было то, чего она почти никогда не слышала обращённым к себе. Разочарование.

— Мичиру…

— Ты вообще слышишь себя?

— Он специально…

— Я вижу, что он делает.

— Нет, не видишь!

Вот теперь Мичиру тоже вспыхнула.

— А ты видишь?

Харука замерла. Моргомир ничего не говорил. Это было важно. Пусть теперь говорят они.

— Ты появилась здесь и сразу решила, что имеешь право указывать мне, с кем разговаривать.

— Я не указываю.

— Именно это ты и делаешь.

— Потому что с ним что-то не так!

— Что?

Харука открыла рот. И не нашла ответа.

*Он слишком спокойный.*

*Он слишком вежливый.*

*Мне плохо, когда он смотрит на меня.*

*В нем есть что-то нечеловеческое.*

Ничего из этого невозможно было доказать.

— Я не знаю, — наконец сказала она. — Но я чувствую.

Мичиру посмотрела на неё. На секунду гнев смягчился. Харука заметила это. И почти успокоилась. Почти. Но затем посмотрела на Моргомира за её плечом. На кровь у него на губе. И снова вспыхнула.

— И я не позволю этому типу влезть между нами.

Мичиру побледнела.

— Между нами?

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Нет. Похоже, уже не понимаю.

Вот теперь стало тихо. Даже Харука услышала, насколько далеко зашёл разговор. Моргомир увидел это тоже. И впервые за весь вечер почувствовал, что пора остановиться. Ещё один толчок — и ссора станет слишком большой. Большая рана требует лечения. Ему нужна была маленькая. Та, которую можно оставить без внимания.

Поэтому Окада поднялся с песка и шагнул в сторону.

— Мичиру.

Она обернулась.

— Я думаю, мне действительно лучше уйти.

— Но…

— Она любит вас.

Моргомир посмотрел на Харуку. В его голосе не было издёвки.

— И, возможно, сегодня я оказался причиной того, что вам обеим больно. Этого я не хотел.

Это была почти идеальная ложь, потому что большая её часть звучала правдой. Он слегка поклонился.

— Доброй ночи.

И ушёл. Мичиру не остановила его. Это было правильно.

Харука смотрела ему вслед.

— Вот видишь?

Мичиру медленно повернулась.

— Что именно я должна увидеть?

— Он это делает специально.

— Что?

— Всё!

Харука указала вслед Окаде.

— Эти речи. Это спокойствие. То, как он говорит. Он специально заставляет меня выглядеть…

Она остановилась.

— Как?

Харука посмотрела на неё. Ответ был очевиден. Грубой. Ревнивой. Неуравновешенной. Но произнести это означало признать, что Окада действительно сумел выставить её такой. Мичиру устало закрыла глаза.

— Поедем домой.

— Мичиру…

— Не сейчас.

Эти два слова ударили сильнее всего, что произошло вечером. Харука замолчала. Они пошли рядом. Но впервые за очень долгое время между ними существовало расстояние, которое не измерялось сантиметрами.

Моргомир остановился только через несколько кварталов. Убедившись, что ни Харука, ни Мичиру не следуют за ним, он свернул в тёмный переулок.Человеческое лицо исчезло почти сразу. Кожа побледнела. Длинные тёмные волосы растворились. Тень поднялась вокруг тела, человеческая одежда превратилась в тяжёлый чёрный плащ, а под капюшоном вспыхнули два зелёных огня.

В закрытом ларце что-то отозвалось. Он почувствовал это. Бирюзовое Кольцо. Один короткий металлический удар. Потом второй. Моргомир закрыл глаза. Сегодня произошло именно то, чего он хотел. И одновременно чуть больше. Мичиру впервые встала между Харукой и другим человеком. Это ещё не было предательством. Даже близко. Она всё ещё любила Харуку. Через несколько часов, вероятно, они поговорят. Возможно, помирятся. Возможно, Харука извинится.

Моргомир надеялся, что так и будет. Ему не нужен был разрыв. Разрыв слишком заметен. Слишком болезнен. Слишком легко заставляет людей вспомнить, насколько они друг другу дороги. Гораздо полезнее другое. Маленькая мысль.

*Она меня не понимает.*

И рядом с ней вторая.

*Окада понимает.*

Моргомир открыл глаза. Под капюшоном не было улыбки. Он слишком хорошо знал цену преждевременного торжества. Бирюзовое Кольцо снова ударилось о стенку ларца. На этот раз Назгул не приказал ему замолчать. Он позволил звону продолжаться. Потому что первая настоящая трещина уже появилась. Не между Харукой и Мичиру. Гораздо глубже. В той части сердца Мичиру, где любовь к Харуке впервые оказалась рядом с мыслью, которую она не захотела ей рассказывать.

Глава 16 Бирюзовый закат

После того вечера ничего не изменилось. По крайней мере, именно так сначала казалось. Харука и Мичиру вернулись домой вместе. По дороге почти не разговаривали, но это случалось и раньше. Усталость после боя, раздражение, неудачный день — за годы рядом друг с другом они переживали достаточно молчаливых вечеров, чтобы один из них не казался предвестием катастрофы. Харука первой попыталась заговорить уже дома. Мичиру снимала серьги перед зеркалом, когда та остановилась в дверях спальни.

— Я перегнула.

Мичиру не обернулась.

— Да.

Харука нахмурилась. Обычно после признания вины следовало что-нибудь ещё. Улыбка. Колкость. Иногда совершенно заслуженное замечание о том, что ей потребовалось слишком много времени, чтобы понять очевидное. Сегодня ничего не последовало.

— Я не должна была его бить.

— Не должна была.

Харука прислонилась плечом к дверному косяку.

— Но я всё равно ему не доверяю.

Вот тогда Мичиру наконец посмотрела на неё через зеркало.

— Ты извиняешься или пытаешься снова доказать, что была права?

Харука открыла рот и тут же закрыла. Ответ оказался слишком очевидным. Мичиру устало отвела взгляд.

— Я не хочу сейчас опять спорить.

— Я тоже.

— Тогда не будем.

На этом разговор закончился. Через несколько минут Харука подошла сзади, обняла её за плечи и осторожно положила подбородок на голову. Мичиру не отстранилась. Наоборот, спустя несколько секунд накрыла её руку своей. Они легли рядом. Утром Харука приготовила кофе. Мичиру пожаловалась, что он слишком крепкий. Харука ответила, что это потому, что некоторые люди не способны оценить хороший кофе. Мичиру улыбнулась. Всё было почти как прежде.

Почти.

Только карточки Окады по-прежнему лежали в закрытом ящике. Мичиру не рассказала о них.

****

Именно это «почти» интересовало Моргомира больше всего. Он не ожидал, что одна ссора разрушит то, что Харука и Мичиру строили годами. Если бы подобное вообще оказалось возможным, они никогда не заинтересовали бы его. Слабая любовь не представляла ценности. Кольцу требовалось нечто значительно более прочное. То, что невозможно разорвать одним ударом, но можно постепенно изменить изнутри.

Поэтому Моргомир после набережной почти исчез. Неделю Мичиру не видела Окаду. Потом вторую. Никаких цветов. Никаких записок. Он не появился на следующем концерте. Не оказался случайно возле галереи. Не сидел в привычном месте у моря.

Мичиру несколько раз ловила себя на том, что ищет его взглядом, и всякий раз испытывала раздражение — прежде всего к самой себе. Харука ничего не спрашивала. Это почему-то раздражало ещё сильнее. Если бы она продолжала ревновать, с ней можно было бы спорить. Но Харука тоже стала осторожнее.

Она чувствовала, что уже однажды зашла слишком далеко, и теперь сознательно избегала имени Окады. Когда Мичиру поздно возвращалась, Харука спрашивала только, всё ли в порядке. Если та отвечала утвердительно, больше вопросов не следовало. Это должно было вернуть доверие. Вместо этого возникло новое молчание. Мичиру слышала невысказанный вопрос.

*Ты была с ним?*

Харука слышала невысказанный ответ.

*Нет.*

Обе делали вид, что ничего не произошло. Именно так начинается большинство настоящих расстояний между людьми. Не со скандала.

****

Окада появился снова почти через месяц. Мичиру увидела его после репетиции возле небольшого кафе неподалёку от Муген. Он сидел у окна и читал книгу. На этот раз первым её заметил он. Просто поднял голову. Никакой демонстративной радости. Он слегка склонил голову в знакомом приветствии. Мичиру несколько секунд стояла на другой стороне улицы. Потом перешла дорогу.

— Вы снова исчезли Окада-сан.

Эти слова она уже однажды говорила ему и теперь почти рассердилась, что снова начала именно с них. Окада закрыл книгу.

— После нашей последней встречи мне показалось, что моё присутствие создаёт для вас проблемы.

— И вы решили всё за меня?

Моргомир почувствовал лёгкое внутреннее удовлетворение. Но на лице Окады появилось только удивление.

— Я решил за себя.

Мичиру сняла пальто и села напротив.

— Это почти то же самое, что делает Харука.

Он не ответил. И именно молчание заставило её продолжить.

— Она тоже постоянно говорит, что действует ради меня. А потом просто делает то, что считает правильным.

Моргомир мог бы взять эту фразу и немедленно превратить её в оружие. Несколько лет назад именно так и поступил бы. Вместо этого он посмотрел на чашку перед собой.

— Возможно, потому что боится.

— Вы опять её защищаете?

— Я не защищаю её. Я объясняю то, что вижу.

Мичиру некоторое время молчала.

— Она действительно боится потерять вас.

— Наверное.

— Страх делает её неразумной.

Мичиру слабо усмехнулась.

— Харука ненавидела бы вас за эту формулировку.

— Судя по последней встрече, это уже не имеет большого значения.

Она невольно улыбнулась. Моргомир не стал развивать тему. Они заговорили о другом. Но когда спустя почти час Мичиру встала, чтобы уйти, она неожиданно почувствовала себя спокойнее. И одновременно немного виноватой.

Харуке она об этой встрече не рассказала.

****

Недели превращались в месяцы. Пропасть росла именно так, как и рассчитывал Моргомир: не быстро и не прямолинейно. Иногда она почти исчезала. Бывали дни, когда Харука и Мичиру снова становились прежними. Сражались плечом к плечу, угадывали движения друг друга раньше, чем противник успевал атаковать. После боя вместе возвращались домой, смеялись, спорили о совершенно незначительных вещах и засыпали рядом так, словно никакого Окады никогда не существовало.

В такие дни Моргомир не вмешивался. Он научился не пугаться восстановления близости. Это тоже было частью процесса. Люди редко отдаляются друг от друга по прямой линии.

Они сближаются. Ссорятся. Мирятся. Снова сближаются. И каждый раз после примирения остаётся что-то настолько маленькое, что его почти невозможно заметить. Один вопрос, который решили больше не задавать. Одна тема, которую проще обойти. Одно имя, после которого разговор меняется.

У Харуки и Мичиру таким вопросом постепенно стал Окада Саватори.

****

Мичиру возвращалась поздно. Не каждый вечер. Иногда раз в неделю иногда реже. Она не врала Харуке, если та спрашивала напрямую.

— Ты была с Окадой?

— Да.

Но сама больше не рассказывала. Харука тоже изменилась.

Исчезновения начались почти одновременно.

Апостолы Смерти становились активнее. Новые даймоны появлялись в городе, некоторые из них проявляли необычную устойчивость, другие исчезали прежде, чем внутренний круг успевал прибыть на место. Харука всё чаще отправлялась за ними одна. Иногда возвращалась глубокой ночью. Иногда её не было двое суток. Однажды — почти четыре дня.

Мичиру знала, что она преследует даймона. Знала, что миссия действительно важна. Знала также, что если спросит, почему Харука ничего не сказала заранее, та ответит:

*Не хотела тебя втягивать.*

Раньше подобная фраза вызвала бы ссору. Теперь Мичиру просто перестала спрашивать. В свою очередь Харука знала, что некоторые вечера Мичиру проводит с Окадой. И тоже перестала спрашивать. Каждая считала, что проявляет уважение к личному пространству другой.

Где-то глубже существовала значительно менее благородная мысль.

*Если она не рассказывает мне всё, почему я должна?*

Ни одна не произносила её вслух. Моргомиру этого не требовалось.

****

Первые изменения в бою заметила Ами. После очередной атаки даймона она несколько раз просмотрела запись с камер наблюдения. Харука атаковала на четыре секунды раньше, чем Мичиру заняла позицию. Раньше подобного почти не происходило.

Через неделю ситуация повторилась.

На этот раз Мичиру изменила направление атаки, не предупредив Харуку. Обе успели исправиться, противник был уничтожен, никто не пострадал.

Но после боя они спорили.

Недолго. Несколько резких фраз. Потом разошлись в разные стороны. Макото посмотрела им вслед.

— У них всё нормально?

Ами не ответила сразу. Минако тоже молчала. Усаги первой пожала плечами.

— Они просто поссорились.

Рэй посмотрела на неё.

— Ты уверена?

— Все ссорятся.

Усаги улыбнулась.

— Помирятся.

Возможно, она была права. Пока.

****

Именно тогда профессор Томоэ получил новый приказ. Моргомир пришёл в его кабинет глубокой ночью. Профессор почти не спал. На столе лежали схемы энергетических полей, результаты последних экспериментов и древние изображения предмета, о котором он говорил теперь всё чаще. Святой Грааль. Томоэ поднял голову.

— Я близко.

Моргомир ничего не ответил.

— Грааль существует.

— Я никогда этого не отрицал.

— Тогда почему мы всё ещё теряем время?

В голосе профессора появилась раздражительность, ставшая за последние годы почти постоянной. Моргомир подошёл к столу.

— Потому что до сих пор ты искал его неправильно.

Томоэ замер. Назгул положил перед ним несколько листов. На них находились результаты исследований людей, подвергшихся атакам даймонов.

— Чистые сердца, — произнёс профессор.

— Да.

— Энергия?

— Не она.

Томоэ быстро просмотрел документы.

— Тогда что?

Моргомир коснулся одного из изображений Святого Грааля.

— Талисманы.

Профессор посмотрел на него.

— Три священных артефакта способных призвать Грааль.

Томоэ медленно снял очки. В глазах появился тот самый безумный блеск, который Моргомир замечал всё чаще.

— Где они?

— Если бы я знал, тебе не понадобилось бы искать.

Томоэ снова посмотрел на документы.

— В чистых сердцах.

— Возможно.

— Тогда нам нужно извлекать их.

Моргомир видел момент, когда учёный окончательно перестал думать о людях, которым эти сердца принадлежали. Не было вопроса:

*что с ними произойдёт?*

Только:

*сколько потребуется?*

— Начинай, — сказал Назгул.

Так началась новая фаза.

Даймоны перестали нападать случайно. Теперь они искали определённый тип людей. Тех, чьи сердца обладали необычной чистотой и силой. Музыкантов, спортсменов, учёных. Людей, способных любить одну идею или одного человека настолько глубоко, что эта привязанность становилась центром их существования. Даймоны извлекали кристаллы чистых сердец, Томоэ исследовал их, Каоринайт записывала результаты.

Большинство оказывалось бесполезным. Но слух о Талисманах распространился быстрее, чем рассчитывал профессор. Уран и Нептун узнали. И всё изменилось.

Раньше поиски подобной угрозы автоматически означали совместную работу. Харука искала след. Мичиру проверяла направление. Одна атаковала. Другая прикрывала. Теперь каждая начала искать отдельно. Ни одна не объявила об этом. Так просто получилось.

Первой исчезла Харука. Мичиру узнала только вечером, что та преследует подозреваемого носителя чистого сердца на другом конце города. Когда Харука вернулась, Мичиру сидела в гостиной с книгой.

— Нашла?

— Нет.

— Понятно.

Харука бросила куртку на кресло.

— Ты могла пойти со мной.

Мичиру подняла глаза.

— Ты могла сказать, куда идёшь.

— Я думала, ты занята.

— Чем?

Харука промолчала. Имя Окады осталось между ними невысказанным. Мичиру закрыла книгу.

— Ясно.

— Мичиру…

— Всё нормально.

Именно эта фраза означала, что ничего не нормально. Харука знала. Но продолжать не стала. Через два дня Мичиру сама отправилась проверять другого возможного носителя. Харуке сказала уже после. Так баланс восстановился.

Самым худшим из возможных способов.

****

Мичиру оправдывала себя необходимостью. Харука стала слишком резкой. Это было очевидно. Поиск Талисманов превратился для неё почти в охоту. Если существовала вероятность, что очередное чистое сердце содержит один из артефактов, Харука была готова рисковать. Собой. Носителем сердца. Иногда всеми присутствующими. Мичиру знала её логику.

Если три Талисмана действительно способны призвать Святой Грааль, а Грааль способен предотвратить грядущую катастрофу, значит, цена оправданна. Когда-то Мичиру думала почти так же. Теперь впервые начала бояться не только врагов. Она боялась того, что Харука может сделать ради победы. Однажды она сказала это Окаде.

Они сидели возле моря. День был пасмурным, вдоль берега полз низкий туман.

— Иногда мне кажется, что она начинает получать удовольствие от необходимости быть жестокой.

Моргомир повернул голову.

— Вы действительно так думаете?

Мичиру сразу пожалела о сказанном.

— Нет.

— Тогда зачем сказали?

Она раздражённо посмотрела на воду.

— Не знаю.

Окада ничего не ответил. Мичиру ждала.

— Ну?

— Что?

— Вы ведь хотите что-то сказать.

— Вы только что сказали, что сами не верите собственной мысли.

— И?

— Значит, я не вижу смысла помогать вам в неё поверить.

Она посмотрела на него. Это снова было то, что Моргомир делал особенно хорошо. Он не нападал на Харуку. Никогда открыто. Именно поэтому следующая фраза прозвучала значительно опаснее.

— Но люди действительно способны слишком долго быть оружием.

Мичиру задумалась. Окада смотрел на море.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что однажды человек привыкает решать проблемы одним способом. Воин — сражением. Правитель — приказом. Учёный — экспериментом.

Короткая пауза.

— Некоторые люди настолько долго привыкают быть оружием, что забывают, как оставаться рядом с теми, кого любят.

Мичиру ничего не сказала. Моргомир тоже. Фраза осталась между ними. И именно потому запомнилась.

****

Через несколько дней Харука вернулась с тяжёлого боя. На этот раз даймон погиб. Чистое сердце удалось вернуть владельцу. Талисмана не было. Харука была раздражена. Мичиру слушала её рассказ и вдруг вспомнила слова Окады.

*Оружие.*

Мысль появилась сама. Мичиру сразу прогнала её. Но слишком поздно. Она уже связала одно с другим. Позднее, когда Харука сказала:

— Если придётся, мы извлечём тысячу таких сердец. Нам нужны Талисманы.

Мичиру посмотрела на неё дольше обычного.

— А если кто-нибудь не переживёт?

Харука застыла.

— Ты знаешь ответ.

— Да.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Мичиру тихо сказала:

— Хотела услышать, что он изменился.

Харука побледнела. Мичиру сразу поняла, насколько жестоко прозвучала фраза. Но забирать её было поздно.

Харука боялась другого. Она видела, как Мичиру становится всё более закрытой. Чем меньше Харука спрашивала об Окаде, тем больше фантазия заполняла пустоты.

О чём они говорят? Что Мичиру рассказывает ему? Что он говорит о ней? Почему после некоторых встреч Мичиру возвращается спокойной, хотя перед уходом была раздражена? Почему иногда улыбается, читая сообщение или вспоминая что-то, чего Харука не знает?

Самой унизительной была мысль, что Окада, возможно, понимает Мичиру там, где она сама терпит неудачу. Харука ненавидела эту мысль. И ещё сильнее ненавидела то, что не могла полностью её опровергнуть. Однажды она случайно увидела Мичиру и Окаду через окно небольшого кафе. Они просто разговаривали. Не держались за руки. Не сидели слишком близко. Ничего. Мичиру что-то сказала. Окада ответил. Она засмеялась. Харука остановилась на другой стороне улицы. Несколько секунд смотрела. Потом ушла прежде, чем Мичиру могла её заметить.

В ту ночь Харука почти не разговаривала. Мичиру спросила:

— Что произошло?

— Ничего.

Тот же ответ. То же слово. Теперь уже с другой стороны.

Моргомир почти не разговаривал с Харукой. Он быстро понял, что разговор только даёт ей возможность бороться. Поэтому выбрал значительно более простое оружие. Присутствие. Иногда Харука видела его возле Муген. Окада стоял у входа, ожидая кого-то. Иногда — на концерте. Иногда — возле моря. Он всегда спокойно и учтиво приветствовал её. Без малейшего намёка на насмешку.

— Тэно-сан.

Харука отвечала через силу.

— Окада.

И проходила мимо. Моргомир чувствовал её взгляд спиной. Никогда не оборачивался. Она уже знала, что с ним что-то не так. Не просто ревность. Инстинкт. Воин внутри Харуки чувствовал то, чего разум пока не мог доказать. Однажды она даже проследила за ним.

Моргомир позволил.

Он несколько часов прожил идеальную человеческую жизнь: вошёл в университетскую библиотеку, разговаривал с преподавателем, купил кофе, пролистал газету, прошёл по нескольким улицам и исчез в толпе именно тогда, когда Харука уже почти решила приблизиться. Ничего. Никакой ошибки. Никакой зацепки. Это выводило её из себя гораздо сильнее, чем если бы она нашла доказательство. Потому что инстинкт продолжал кричать.

*Он не человек.*

А разум отвечал:

*Докажи*.

****

Поиски Талисманов становились всё опаснее. Харука и Мичиру всё ещё появлялись на одном поле боя. Но теперь уже не всегда прибывали вместе. Однажды Мичиру первой обнаружила очередное чистое сердце. Харука прибыла через несколько минут.

— Почему ты не позвонила?

Мичиру не отрывала взгляда от даймона.

— Не было времени.

— Времени отправить сообщение?

— Харука, сейчас не момент.

Они победили. После боя спор продолжился. Через неделю ситуация повторилась наоборот. Харука нашла носителя. Мичиру узнала от Ами. Когда приехала, всё уже закончилось.

— Ты даже не собиралась сказать мне?

— Я справилась.

— Речь не об этом.

— А о чём?

Мичиру посмотрела ей в глаза. Обе знали ответ. Но ни одна его не произнесла.

****

Бирюзовое кольцо становилось всё беспокойнее. Моргомир любовался им почти каждую ночь. Восемь Колец лежали на чёрной ткани, но теперь два выделялись даже в темноте. Бирюзовое сияло спокойным глубоким светом, похожим на океан, внутри которого скрывалось что-то значительно более тёмное.

Багровое горело иначе. Резче. Нетерпеливее.

Харука и Мичиру. Два человека, которые ещё недавно существовали настолько близко друг к другу, что Моргомир считал их практически одной боевой единицей. Теперь между ними впервые появилась трещина. Совсем небольшая. Но Кольца чувствовали её. Однажды багровое Кольцо дрогнуло в тот самый момент, когда Харука одна отправилась преследовать даймона. Бирюзовое ответило, когда Мичиру решила не рассказывать ей о разговоре с Окадой.

Моргомир смотрел. Не торжествовал. Он всё ещё помнил Чибиусу. Помнил, чем заканчивалась поспешность.

Поэтому не спешил.

Харука и Мичиру всё ещё любили друг друга. Вот что делало происходящее особенно интересным. Любовь никуда не исчезла. Харука всё ещё первой вставала между Мичиру и атакой. Мичиру всё ещё замечала каждую рану Харуки раньше, чем та успевала сказать, что всё нормально. Они всё ещё спали рядом. Иногда смеялись. Иногда после особенно тяжёлого дня одна молча клала голову другой на плечо, и весь мир на несколько минут снова становился простым.

Но теперь рядом с любовью существовал страх. У Мичиру:

*Что, если Харука однажды зайдёт слишком далеко?*

У Харуки:

*Что, если Мичиру однажды уйдёт туда, куда я не смогу последовать?*

И каждая защищалась от собственного страха одинаково. Недоверием. Мичиру всё чаще думала, что должна контролировать происходящее сама, прежде чем Харука примет очередное необратимое решение. Харука всё чаще считала, что обязана найти Талисманы первой, прежде чем сила, Окада или что-то ещё окончательно изменит Мичиру.

Так они начали искать одни и те же артефакты. С одной целью. Спасти мир. Спасти друг друга.

И всё чаще — отдельно друг от друга.

****

Однажды ночью Моргомир стоял у окна своей обители. Перед ним лежал открытый ларец. Бирюзовый и багровый свет отражался в стекле и смешивался с далёкими огнями Токио. Назгул наблюдал за ними долго. Когда-то он попытался бы убедить Харуку, что Мичиру её предаст. Мичиру — что Харука её не любит.

Примитивно. Неэффективно.

Теперь ему не требовалось ни одной подобной лжи. Харука действительно становилась жёстче. Мичиру действительно отдалялась. Окада действительно занимал место в её личной жизни. И обе действительно начали скрывать друг от друга вещи, которые раньше сказали бы без колебаний. Моргомир просто позволял каждой видеть наиболее страшное объяснение правды. Он протянул руку к ларцу. Бирюзовое Кольцо дрогнуло. Следом багровое. Два камня отозвались друг на друга.

Моргомир не прикоснулся ни к одному.

— Ещё нет.

Звон стих. Он повернулся к окну. Где-то наверху Харука и Мичиру снова находились в одной квартире. Возможно, даже в одной комнате. Всего несколько метров между ними. Но впервые эти несколько метров были заполнены вещами, которых они друг другу не говорили. Моргомир смотрел на город и терпеливо ждал. Кольца не должны были создать недоверие. Они должны были прийти позже. Когда недоверие уже станет настолько естественным, что сила покажется лекарством.

Когда Мичиру сама захочет иметь возможность контролировать будущее, прежде чем Харука снова рискнёт собой.

Когда Харука сама захочет стать настолько сильной, чтобы больше никогда не зависеть от решения Мичиру.

Тогда он откроет ларец. И им обеим покажется, что они выбирают Кольца ради одного и того же. Ради любви.

А Моргомир уже знал, что самые прочные цепи почти всегда начинались именно с неё.

****

Солнце уже касалось горизонта, когда они вышли на ту часть побережья, где почти не оставалось людей. Днём здесь было шумно: дети бегали у воды, вдоль набережной продавали мороженое, из открытых дверей маленьких кафе доносилась музыка, а на песке едва находилось свободное место. Теперь же пляж постепенно пустел. Последние отдыхающие собирали полотенца, где-то далеко закрывали складные зонтики, и всё человеческое понемногу отступало перед огромным пространством моря.

Песок ещё хранил тепло дня. Мичиру сняла туфли ещё у лестницы и теперь несла их в одной руке, ступая босыми ногами по влажной полосе у самой воды. Волны временами доходили до щиколоток, оставляя на коже прохладную соль. Ветер играл аквамариновыми волосами, то открывая лицо, то бросая пряди на глаза.

Окада шёл рядом. Он не задавал вопросов. Именно это когда-то стало одной из первых вещей, которые привлекли её в нём. Другие люди не умели терпеть чужую тишину. Им постоянно требовалось заполнить её: спросить, всё ли хорошо, рассказать анекдот, предложить решение, назвать причину грусти прежде, чем человек сам успеет её понять.

Окада мог просто идти рядом. Иногда Мичиру казалось, что он вообще способен молчать бесконечно. Сегодня это свойство впервые раздражало. Она несколько раз открывала рот, собираясь что-то сказать, и всякий раз передумывала. Окада видел это. Разумеется, видел. Он замечал малейшее изменение её дыхания, положение пальцев, взгляд, задержавшийся на воде на секунду дольше обычного.

Но ждал.

Только когда солнечный диск наполовину погрузился в море, он негромко спросил:

— Ты сегодня снова грустна, Мичиру. Что случилось?

Она продолжала идти. Потом тихо произнесла одно имя:

— Харука.

Окада не повернул головы. Не спросил: «Что она сделала?» И от этого говорить стало легче.

— Мы стали совсем чужими друг другу.

Слова вырвались прежде, чем Мичиру успела решить, действительно ли хочет их произнести. Она остановилась. Волна набежала на песок, коснулась ступней и отступила обратно, оставив возле пальцев маленькую раковину.

— Раньше мне казалось, что это невозможно, — продолжила Мичиру. — Что бы ни происходило, я всегда знала её. Иногда мне даже не нужно было смотреть. Я чувствовала, когда она сердится. Знала, что она собирается сказать. Знала, когда она врёт, что всё хорошо.

На губах появилась слабая улыбка.

— Особенно когда она врала, что всё хорошо.

Окада едва заметно улыбнулся.

— Полагаю, не слишком убедительно.

— Ужасно.

Мичиру даже тихо рассмеялась. Но смех исчез почти сразу. Она смотрела на воду.

— А сейчас я иногда просыпаюсь рядом с ней и думаю: кто ты?

Окада наконец повернулся. Мичиру заметила его взгляд и тут же покачала головой.

— Нет. Не так. Конечно, я знаю, кто она. Я знаю её лучше большинства людей. Просто…

Она долго искала слово.

— Раньше между нами будто не было двери.

Окада молчал.

— А теперь есть.

Мичиру провела большим пальцем по ремешку туфель.

— И самое ужасное — я не знаю, кто её закрыл.

Она посмотрела на него.

— Харука?

Короткая пауза.

— Или я.

Моргомир почувствовал движение Кольца ещё прежде, чем тепло проникло сквозь ткань кармана. Оно слышало её. Он тоже. Но древнее существо не позволило себе ни малейшей реакции.

Мичиру снова пошла вдоль воды.

— Она стала такой резкой. Иногда я говорю с ней и чувствую, будто передо мной не Харука, а Воин. Всё время воин. Всё нужно решить. Всё нужно победить. Если кто-то должен пострадать — значит, это цена. Если кого-то нужно принести в жертву — значит, такая необходимость.

Она остановилась.

— Я знаю, почему она так думает.

Окада тихо сказал:

— Разумеется.

Мичиру посмотрела на него почти сердито.

— И в этом всё дело.

Он чуть нахмурился.

— Объясни.

— Если бы она просто стала жестокой, мне было бы проще.

Мичиру усмехнулась собственным словам, но в улыбке не было веселья.

— Можно было бы рассердиться. Обвинить. Уйти. Что угодно.

Она подняла взгляд к небу. Закат становился темнее. Золото переходило в глубокий оранжевый, выше уже наливался багрянец.

— Но я знаю, что она делает это потому, что хочет защитить всех. Меня. Усаги. Мир.

Мичиру закрыла глаза.

— И иногда я ненавижу её именно за это.

Слова прозвучали настолько тихо, что почти растворились в шуме волн. Она сразу побледнела. Будто сама испугалась признания.

— Я не должна была этого говорить.

— Почему?

— Потому что это неправда.

— Тогда почему сказала?

Мичиру резко посмотрела на него. Окада не улыбался. Никакого удовлетворения. Никакого: «наконец-то ты это признала». Он просто ждал. Мичиру отвела взгляд.

— Потому что иногда мне хочется, чтобы она хоть один раз выбрала меня а не миссию.

Она замолчала. А потом почти шёпотом добавила:

— Не мир. Не то, что правильно. Просто меня.

Моргомир ощущал, как Кольцо становится горячее. Вот оно.Не ненависть. Не ревность. Даже не обида. Желание быть выбранной. Он мог бы сейчас подтолкнуть. Сказать, что Харука никогда этого не сделает. Что для неё Мичиру всегда останется вторична перед долгом. Это было бы легко. И именно поэтому Моргомир этого не сделал.

— Не стоит так говорить, дорогая.

Мичиру вздрогнула. Она ожидала согласия. Возможно, даже хотела его. Но Окада посмотрел на неё с таким спокойным сожалением, словно собирался защищать человека, которого имел все основания ненавидеть.

— Харука — самый близкий человек в твоей жизни.

Мичиру подняла голову.

— Что?

— Ты сама рассказывала мне о ней достаточно, чтобы это понять.

Он приблизился к воде и остановился рядом.

— Она груба. Нетерпелива. Иногда самоуверенна настолько, что это почти талант.

Уголки губ Мичиру дрогнули.

— Она способна принять решение за всех присутствующих и лишь потом вспомнить, что у остальных тоже есть мнение.

— Вот видишь.

Окада тоже улыбнулся. А затем голос снова стал серьёзным.

— Но она любит тебя.

Мичиру перестала улыбаться.

— И ты любишь её.

Моргомира изнутри почти передёрнуло. Какой дивный спектакль. Он — Моргомир, Последний Назгул, переживший гибель Нуменора, войны Саурона, падение Луны и Немезиду, — теперь стоял на японском пляже и объяснял смертной женщине необходимость сохранить романтические отношения. Если бы кто-нибудь из старых слуг Барад-дура увидел его сейчас, воспоминание об этом стоило бы уничтожить вместе со свидетелем.

Любите друг друга. Берегите чувства. Разговаривайте.

Ему стало смешно. И одновременно мерзко. Но лицо Окады оставалось удивительно тёплым.

— Любовь не исчезает после нескольких ссор, Мичиру.

Она смотрела на него.

— Ты правда так думаешь?

И вот это оказалось неожиданным. Не сам вопроса надежда скрытая за этим вопросом. В голосе Мичиру вдруг появилась почти девичья, совершенно незащищённая надежда человека, который отчаянно хочет услышать, что ещё не всё потеряно. На короткий миг Моргомир почувствовал нечто похожее на жалость.

Он мгновенно задавил это чувство.

— Конечно.

Мичиру выдохнула. Будто несколько месяцев ждала именно этого разрешения.

— Тогда почему…

Она замолчала.

— Что?

Мичиру посмотрела на него. И теперь в её глазах было что-то другое. Не просто печаль. Страх перед собственными словами.

— Почему рядом с тобой мне спокойнее, чем рядом с ней?

Моргомир не ответил. Море шумело. Солнце уже почти исчезло, оставив над горизонтом только узкую огненную полоску. Мичиру стояла напротив него, ожидая. А под тканью пальто Кольцо обожгло человеческую кожу.

*Рядом с тобой мне спокойнее.*

Моргомир слышал множество признаний. Короли признавались ему в страхе. Полководцы — в сомнениях. Женщины — в ненависти. Дети — в желаниях. Эта короткая фраза была опаснее многих признаний. Потому что впервые Мичиру сравнила их. Харуку и его. И выбрала покой рядом с ним.

Моргомир медленно вдохнул. Окаде требовалось дышать.

— Потому что я ничего от тебя не требую.

Мичиру чуть нахмурилась.

— Что ты имеешь в виду?

Он подошёл ближе. Не настолько, чтобы вторгнуться в пространство. Только настолько, чтобы голос больше не приходилось повышать над волнами.

— Я не жду, что ты каждую минуту будешь сильной.

Мичиру молчала.

— Мне не нужно, чтобы ты спасала мир. Не нужно, чтобы ты принимала правильное решение. Не нужно, чтобы ты неустанно сражалась.

Её лицо изменилось. Совсем чуть-чуть. Но Моргомир увидел.

— Ты можешь злиться, — продолжил он. — Можешь ошибаться. Можешь быть несправедливой. Можешь ненавидеть человека, которого любишь, пять минут, а потом снова любить его сильнее собственной жизни.

Мичиру отвела взгляд.

— Передо мной тебе не нужно оправдывать ни одно чувство.

Он сделал ещё полшага.

— Для меня важна ты.

Слова едва не застряли у Моргомира в горле.

*Для меня важна ты.*

Прекрасно. Ещё немного — и можно начинать писать любовные сонеты. Он почти слышал издевательский голос давно погибшего соратника.

А уж Саурон…

*Да простит меня Саурон.*

Мысль возникла настолько неуместно, что Моргомир едва не рассмеялся. Но Мичиру смотрела на него. И сейчас даже малейшая ошибка уничтожила бы месяцы работы. Поэтому Окада продолжил с безукоризненной серьёзностью:

— Для меня важно то, что ты чувствуешь.

Мичиру опустила глаза.

— Пусть в твоём сердце для меня никогда не будет места.

Она резко вдохнула. Окада будто не заметил.

— Пусть там навсегда останется Харука.

Моргомир едва не скривился.

*Пусть, разумеется.*

— Я всё равно буду думать только о твоём благе.

Наступила тишина. Теперь даже море будто стало дальше. Мичиру смотрела на него долго. Очень долго. И Моргомир видел, как её разум пытается найти опасность. Но ничего. Окада не давил, не требовал, и даже защищал Харуку. Только человек, который якобы любит её настолько, что готов остаться в стороне. Мичиру почти физически почувствовала боль от этой мысли.

— Почему ты так со мной?

Моргомир слегка нахмурился.

— Как?

— Так…

Она беспомощно махнула рукой.

— Почему ты всегда знаешь, что сказать?

Окада молчал.

— Почему рядом с тобой мне кажется, что я могу сказать что угодно, и ты всё равно поймёшь?

Голос дрогнул.

— Почему мне кажется…

Мичиру сделала паузу, словно следующее признание требовало гораздо большей смелости, чем участие в любом бою.

— Что ты понимаешь меня лучше, чем кто-либо за всю мою жизнь?

И вот тут Моргомир действительно замолчал. На этот раз не ради эффекта. Ответ существовал. Он был настолько прост, что почти пугал. Потому что он изучал человеческие души дольше, чем существовала её цивилизация. Потому что видел одни и те же страхи под сотнями разных имён. Потому что знал: человек редко хочет истины. Он хочет, чтобы кто-нибудь назвал истиной то, во что ему необходимо верить.

И потому что когда-то очень давно другой человек — нет, не человек — сделал с ним точно то же самое. Моргомир неожиданно увидел перед собой не Мичиру. Умбар. Молодого нуменорца. Гнев. Боль по погибшей родине. И прекрасное лицо Аннатара, который говорил:

*Я понимаю.*

Так просто. Так ласково. Так правильно. Моргомир почти услышал собственный молодой голос:

*Наконец кто-то понимает.*

Он резко вернулся в настоящее. Мичиру ждала. И почему-то эта параллель вызвала у него раздражение.

— Потому что я люблю тебя, Мичиру.

Она застыла. Не как человек, услышавший неожиданность. Как человек, услышавший именно то, чего боялся. Океан продолжал набегать на берег. Ветер дёрнул край платья. Мичиру смотрела на Окаду так, словно смысл слов ещё не успел полностью проникнуть в сознание.

— Что?..

— Я люблю тебя.

Он сказал это ещё раз. Никакого надрыва. Никакой красивой позы. Даже голос не стал громче. И именно поэтому фраза прозвучала крайне серьезно. Мичиру сделала шаг назад.

— Нет.

Моргомир не двинулся.

— Окада…

Она покачала головой.

— Не надо.

— Хорошо.

Он сразу отступил. Мичиру явно ожидала другого. Уговоров, доказательств любви. Хотя бы вопроса: почему?

Вместо этого Окада опустил взгляд.

— Прости.

И отвернулся к морю. Мичиру смотрела на его профиль. Ей стало хуже.

— Я не хотела сказать…

— Тебе не нужно ничего объяснять.

— Но…

— Ты любишь Харуку.

Он произнёс имя без горечи.

— Я знаю.

Мичиру закрыла глаза.

— Тогда зачем ты сказал?

Ответ последовал не сразу.

— Потому что ты спросила, почему я тебя понимаю.

Он повернулся.

— Я не хотел больше лгать.

Какое великолепие. Если бы ложь могла испытывать гордость, эта фраза заслуживала памятника. Мичиру тихо рассмеялась — одним коротким, почти болезненным выдохом.

— Не хотел лгать…

Она посмотрела ему в глаза.

— Ты ведь понимаешь, что теперь всё будет иначе?

— Да.

— И всё равно сказал.

— Да.

Мичиру отвернулась. Солнце исчезло полностью. Остался багряный след. Она смотрела на него и чувствовала, что сейчас должна уйти. Просто взять туфли. Вернуться домой. Найти Харуку. Рассказать всё.

Сказать: «Я совершила ошибку. Я позволила человеку стать слишком близким. Я не знаю почему. Мне страшно.»

Харука сначала разозлится. Возможно, они снова будут кричать друг на друга. Но потом… Мичиру знала, что будет потом. Харука сядет рядом. Неловко положит руку ей на плечо. Скажет что-нибудь ужасно простое. Типо «Давай разберёмся.» И всё ещё можно будет вернуть. Эта мысль была настолько ясной, что Мичиру почти сделала шаг. Почти.

— Ты стала моим идеалом, — тихо произнёс Окада за её спиной.

Она остановилась. Не обернулась.

— Молчи.

— Хорошо.

Тишина. Мичиру закрыла глаза.

— Нет…

Теперь она сама не знала, что означает это слово. Окада подошёл чуть ближе.

— Моей богиней.

Она резко повернулась.

— Не называй меня так.

— Почему?

— Потому что я не богиня!

Впервые за весь разговор она почти крикнула. В её глазах блеснули слёзы.

— Я не идеальна. Я ревную. Я злюсь. Я обижаюсь на женщину, которую люблю. Я скрываю от неё встречи с тобой. Сейчас я стою здесь и слушаю, как другой человек говорит, что любит меня, и…

Она оборвала себя. Слишком поздно. Моргомир видел всё.

— И что? — тихо спросил он.

Мичиру прикусила губу.

— И мне приятно.

Вот теперь слова прозвучали. Настоящие не его. Они вышли из её собственных уст. Мичиру опустила голову.

— Мне ужасно от этого.

Моргомир мог бы торжествовать. Не стал. Окада приблизился ещё немного.

— Посмотри на меня.

Она не хотела. Но посмотрела.

— Именно поэтому ты мой идеал.

Мичиру покачала головой.

— Не потому что совершенна. А потому что всё это есть в тебе одновременно.

Голос становился тише.

— Красота. Гнев. Страх. Сила. Слабость. Любовь. Даже то, что ты сейчас ненавидишь в себе.

Он стоял совсем близко.

— Я не хочу исправлять тебя, Мичиру.

Вот эта фраза ударила сильнее всего. Харука постоянно пыталась исправить ситуацию. Окада говорил: не нужно.

— Всё, чего я хочу, — произнёс он, — восхищаться тобой.

Мичиру едва слышно сказала:

— Это неправильно.

— Я знаю.

— Я люблю её.

— Знаю.

— Тогда остановись.

Моргомир замер. Вот она. Последняя дверь. Он должен был отступить. Вся его тысячелетняя осторожность требовала именно этого. Отступить. Уйти. Пусть ночь сделает работу за него. Пусть Мичиру лежит рядом с Харукой и думает об Окаде. Пусть вина растёт. Пусть желание становится тайной. Пусть сама придёт снова. Это был идеальный ход. Моргомир знал его. И всё равно не сделал…

Он протянул руку. Не резко. Коснулся щеки Мичиру кончиками пальцев. Она вздрогнула. Рука была холодной. Нечеловечески. На одну секунду в её глазах мелькнуло недоумение. Моргомир должен был убрать руку. Вместо этого провёл большим пальцем по её скуле. Мичиру закрыла глаза.И этого оказалось достаточно.

Он притянул её к себе.

Поцелуй начался почти осторожно. Настолько осторожно, что первое мгновение Мичиру даже не поняла, что произошло. Чужие губы коснулись её губ. Тепло оказалось совершенно несовместимым с ледяной рукой на щеке. Она замерла. Всё внутри закричало одновременно. Харука. Первой мыслью было её имя. Мичиру увидела лицо любимой женщины почти физически. Улыбку. Резкий поворот головы. Руку на руле. Золотые волосы, пахнущие лавандовым шампунем после душа. Харуку, спящую на диване. Харуку, окровавленную после боя. Харуку, впервые взявшую её за руку.

*Оттолкни его.*

Мичиру подняла руки. Ладони упёрлись Окаде в грудь. Достаточно было одного движения. Всего одного. Но Окада не удерживал её. Не мешал уйти. И именно поэтому она не смогла. Пальцы вместо толчка медленно сжали ткань его пальто.

Моргомир почувствовал это. Поцелуй стал глубже. Почти болезненно нежным. Так не должен был целовать Назгул. Так не должно было уметь существо, которое тысячелетиями прикасалось к людям только ради власти, страха или смерти. И всё же древняя память тела оказалась сильнее. Где-то на самом дне сознания на мгновение возникло другое море. Не японское. Великое море. Женский смех. Чьи-то пальцы. Лицо, которого Моргомир уже не мог вспомнить. Человеческое сердце, которое когда-то билось внутри него не как имитация. Воспоминание пронзило его так резко, что объятие невольно стало крепче.

Мичиру тихо вдохнула ему в губы. И ответила. Вот тогда произошло нечто действительно непоправимое. Не потому, что она изменила Харуке. Не потому, что Моргомир победил. Потому что в одну короткую секунду оба перестали полностью играть назначенные себе роли.

Мичиру больше не была только жертвой манипуляции. Она действительно хотела этого поцелуя.

А Моргомир… Моргомир неожиданно понял, что не хочет заканчивать его.

Это испугало сильнее всего. Он должен был чувствовать триумф. Одна из сильнейших воительниц Солнечной системы находилась у него в руках. План работал. Но мысль о плане почему-то отступила. Осталось тепло. Дыхание. Запах морской соли в волосах Мичиру. Её пальцы на его груди. И невозможное, почти оскорбительное желание задержать мгновение ещё немного.

Моргомир разозлился. На неё? Нет. На себя. Мичиру пошатнулась. Слишком много чувств, слишком мало воздуха, слишком много месяцев боли, закончившихся одним мгновением. Ноги действительно перестали слушаться. Моргомир подхватил её прежде, чем она упала. Мичиру оказалась у него на руках, прижавшись к груди. Она не сразу открыла глаза.

Лицо горело. Дыхание сбилось. Несколько секунд она просто позволяла ему держать себя. Существу, которое разрушило королевства. Лжецу, колцепризраку. Чудовищу, видевшему в её сердце лишь ещё один замок, который нужно открыть. И всё же Моргомир держал её неожиданно бережно. Он смотрел на неё сверху.

*Глупая смертная.*

Нужно было подумать так.

Очередная носительница.

Очередное Кольцо.

Очередная победа.

Мысли приходили. Но ни одна не звучала убедительно. Мичиру открыла глаза. Их лица оставались совсем близко. В её взгляде было столько доверия, что Моргомир почти почувствовал ярость. Она не имела права так доверять ему. Никто не имел. Он убивал тех, кто доверял. Предавал тех, кто верил. Саурон когда-то научил его именно этому. И теперь эта женщина смотрела на него так, будто он был самыми безопасным местом в этой вселенной.

Моргомир впервые отвёл глаза. Мичиру почувствовала движение.

— Окада…

Он медленно поставил её на ноги, но не сразу отпустил. Ей пришлось опереться рукой на его плечо.

— Я…

— Не надо.

Голос оказался ниже обычного. Мичиру посмотрела внимательнее. Впервые ей показалось, что Окада тоже потерян. Это тронуло её сильнее любой идеально произнесённой фразы.

— Что я наделала?..

Она закрыла лицо ладонью.

— Харука…

Имя прозвучало с болью. Моргомир молчал. Мичиру отступила.

— Я должна уйти.

— Да.

Она подняла глаза.

— Да?

Ответ её почти обидел. Окада смотрел спокойно.

— Если ты хочешь уйти — уходи.

— Ты…

Мичиру не знала, чего ожидала. Чтобы он остановил? Попросил остаться? Сказал, что теперь она принадлежит ему? Ничего. Именно это туже затянуло петлю.

— Я желаю тебе только счастья, Мичиру.

Она замерла.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что после всего, что сейчас произошло, ты не можешь просто…

Она беспомощно рассмеялась.

— Просто быть хорошим.

На мгновение Моргомир едва не улыбнулся настоящей улыбкой. Если бы она знала. Если бы она хотя бы на секунду увидела то, что находилось перед ней.

— Я не хороший человек, — сказал он.

Это была первая абсолютно честная фраза за весь вечер. Мичиру посмотрела на него.

— Не говори так.

И теперь уже Моргомир почти рассмеялся. Разумеется. Человек всегда защищает созданный им образ даже от самого объекта иллюзии.

— Я хочу только одного, — продолжил Окада. — Чтобы ты была счастлива.

Он поднял руку.

— Чтобы ты всегда оставалась такой же прекрасной, какой была несколько минут назад.

Мичиру покачала головой.

— Прекрасной?

— Свободной.

Она задумалась. Это слово осталось между ними. Свободной. От долга, от страха. От необходимости ждать, когда Харука снова решит пожертвовать собой. От собственного бессилия. Моргомир понял: время пришло.

Он медленно опустил руку в карман. Металл обжёг пальцы. Кольцо уже почти дрожало. Слишком нетерпеливое. Словно живое существо, которое наконец увидело долгожданную хозяйку на расстоянии нескольких шагов.

Тише.

Моргомир сжал его. Кольцо не подчинилось. Бирюзовый свет пробился между пальцами прямо сквозь ткань. Мичиру увидела.

— Что это?

Окада ничего не ответил. Он медленно вынул руку и разжал ладонь. Мир словно изменился. Без ярких звуков, напротив всё стало удивительно тихим.

На ладони лежало кольцо. Бирюзовый камень горел изнутри глубоким мягким светом. Рядом с ним последние краски заката вдруг показались бледными. Металл был тонким, тёмным, почти чёрным, однако по краям пробегали едва заметные серебристые линии. Сам камень словно не имел дна. Внутри него будто двигался океан глубокий и бесконечный.

Мичиру перестала дышать. Она сделала шаг. Потом ещё один.

— Это…

Голос не слушался. Кольцо отозвалось. Бирюзовый свет стал чуть ярче. Мичиру вздрогнула.

— Окада.

Она посмотрела на него.

— Что это?

Впервые за весь вечер в её глазах появился настоящий страх. Но взгляд снова и снова возвращался к камню. Моргомир наблюдал. Вот так Саурон, вероятно, смотрел когда-то на него. Эта мысль пришла некстати. И не ушла. Мичиру медленно подняла руку. Её пальцы дрожали. Остановились в нескольких сантиметрах от Кольца. Она не касалась. Пока.

— Я чувствую его.

Тихий голос.

— Как будто…

Она нахмурилась.

— Как будто оно знает меня.

Моргомир почувствовал, как внутри него поднимается древний холод. Кольцо не должно было делать этого настолько явно. Но бирюзовый камень уже выбрал. Мичиру смотрела в его глубину. И вдруг увидела Харуку. Окровавленную. Падающую. Снова. Другой бой. Снова Харука закрывает её собой. Ещё один. Каждый раз Мичиру опаздывает на секунду. Всего секунду. Она резко отдёрнула руку.

Видение исчезло.

— Что…

Моргомир не двигался.

— Что это было?

Мичиру побледнела. Она снова посмотрела на украшение. И Моргомир понял, что теперь главное — не говорить слишком много. Пусть она сама спросит.

Мичиру сглотнула.

— Почему…

Она подняла глаза на Окаду.

— Почему, когда я смотрю на него, мне кажется, что Харука больше никогда не пострадает?

Бирюзовый свет дрогнул. Моргомир ничего не ответил. И от его молчания Мичиру стало ещё страшнее.

— Окада…

Она почти шептала.

— Что ты хочешь мне подарить?

Моргомир медленно поднял ладонь между ними. Кольцо тускло сияло в наступающей темноте. А за спиной Мичиру догорал последний свет дня. И в этот момент граница между золотым закатом и ночным морем прошла прямо через её лицо. Одна половина ещё была освещена солнцем. Другая уже находилась в тени.

Кольцо ждало посередине.

****

На несколько долгих секунд Моргомир замолчал.

Бирюзовое Кольцо лежало на его раскрытой ладони, отражая последние лучи заходящего солнца, вероятно последнего солнца которое Мичиру провожает как живой человек. Последний солнечный луч пал на бирюзовое кольцо. Отраженный от кольца свет скользил по лицу Мичиру, отражался в её глазах, окрашивал аквамариновые волосы призрачными переливами.

Она смотрела на Кольцо. И Моргомир смотрел на неё. Не на Сейлор Нептун. Не на будущую носительницу. Не на одно из восьми звеньев цепи, которую он собирался сомкнуть вокруг этого мира.

Просто на девушку. И вдруг впервые за всё время ему стало её жаль.

Чувство было настолько чужим, что он не сразу понял, что именно произошло. Мичиру стояла перед ним босая, с туфлями, давно забытыми на песке, с чуть припухшими после поцелуя губами и растерянностью в глазах, которую она тщетно пыталась скрыть привычным достоинством. Добрая. Чуткая. Ранимая. Способная любить настолько глубоко, что именно эта способность и сделала её удобной добычей.

Она доверяла ему. Доверилась полностью. Не как Окаде Саватори, странному знакомому, с которым приятно говорить о музыке. Сейчас она доверяла ему самое беззащитное, что у неё было.

Собственное сердце.

И Моргомир прекрасно знал, что собирается сделать с этим доверием. На одно мгновение его пальцы едва заметно сжались. Достаточно было закрыть ладонь. Спрятать Кольцо. Сказать, что передумал. Отпустить её домой. Харука ещё могла вернуть Мичиру. Усаги могла исцелить её. Она могла сама однажды проснуться, понять, насколько далеко зашла, и закрыть эту дверь прежде, чем за ней останется только тьма.

Моргомир видел этот путь. И мог позволить ей выбрать его. В памяти неожиданно возникло другое лицо. Красивое, спокойное и понимающее лицо Аннатара. Того, кто когда-то говорил с молодым нуменорцем именно таким голосом, каким Окада сейчас говорил с Мичиру.

*Я понимаю тебя.*

*Я хочу лишь вернуть тебе то, что у тебя отняли.*

*Ты сам выберешь.*

На краткое мгновение Моргомир увидел себя со стороны. И понял. Он делает с ней то же самое. Точно то же самое. Мысль оказалась отвратительной. Но не настолько, чтобы остановить его. Потому что Моргомир слишком давно перестал быть тем человеком, которого когда-то обманул Саурон. Жалость - слабость. Совесть? Давно выжженная роскошь смертных. Сейчас перед ним находилось не невинное существо, которое он обрекал на вечные муки во тьме. Перед ним находился результат месяцев работы. Тонкой. Терпеливой. Почти ювелирной.

Он медленно создавал каждую нить.

Случайные встречи.

Музыка.

Цветы.

Разговоры.

Молчание.

Ревность Харуки.

Страх Мичиру.

Обида.

Поцелуй.

Теперь паутина была завершена. Оставалось только одно. Вонзить клыки. Жалость исчезла. И на лице Окады снова появилась мягкая улыбка.

— Ты больше никогда не будешь одна.

Мичиру вздрогнула. Голос был почти шёпотом. Слова, которые говорят человеку ночью, когда хотят успокоить.

— Никогда, — повторил Моргомир.

Мичиру не отводила взгляда от Кольца. Бирюзовый свет пульсировал. Почти в ритме её сердца.

— Ты больше не будешь просыпаться и гадать, вернётся ли она сегодня домой.

Дыхание Мичиру стало тише.

— Не будешь ждать сообщения после боя.

Кольцо мерцало в сумерках.

— Не будешь смотреть, как человек, которого ты любишь, снова идёт туда, откуда может не вернуться.

— Окада…

— Не будешь бояться.

Она закрыла глаза. Вот это слово оказалось особенно опасным.

*Бояться.*

Сколько лет Мичиру жила с этим страхом? Каждый бой мог стать последним. Каждое решение Харуки могло оказаться тем единственным безрассудством, после которого она уже не вернётся. Мичиру привыкла к этому. Научилась улыбаться. Научилась принимать. Научилась даже говорить самой себе, что именно такой и должна быть их жизнь. Но страх никуда не исчезал. Он просто становился частью их любви.

— Я не могу обещать тебе мир без боли, — продолжал Моргомир. — Никто не может.

Это тоже звучало правдиво.

— Но я могу дать тебе возможность больше не быть беспомощной перед ней.

Мичиру открыла глаза.

— Перед Харуукой?..

Теперь Моргомир протянул свободную руку. Просто раскрыл ладонь. Мичиру сама положила туда пальцы. Вот тогда древний хищник понял: добыча действительно больше не убегает. Он осторожно сомкнул пальцы вокруг её руки.

— Ты сможешь защищать её.

Моргомир приблизился.

— Даже тогда, когда она сама не хочет, чтобы её защищали.

Взгляд Мичиру дрогнул. Он видел, как слова проходят сквозь последние барьеры.

— Даже тогда, когда она решит, что должна умереть ради своего долга.

Мичиру резко вдохнула.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что она…

Она не закончила. Потому что они обе знали ответ. Харука действительно могла.В этом и заключалась проблема. Моргомир опустил голос ещё ниже:

— Ты сможешь уберечь Харуку…

Он сделал паузу. Совсем короткую. Но Мичиру уже знала окончание прежде, чем услышала.

— …от неё самой.

Она закрыла глаза. И мир вокруг исчез.

Смеющаяся Харука. Харука за рулём. Харука, протягивающая ей руку после первой совместной битвы. Харука, закрывающая Мичиру собой. Снова и снова. Потом другой образ. Харука кричит. Не слушает. Уходит одна. Возвращается раненой. Бросает: «Если придётся, я сделаю это».

Следующий.

Харука исчезает за дверью. Мичиру не знает куда. Следующий. Кровь на форме. Следующий. Пустая квартира. Нет.

Мичиру резко открыла глаза. Перед ней стоял Окада. Спокойный. Красивый. Печальный. Понимающий. Человек, который никогда не говорил ей, что она обязана быть сильной. Человек, который только что сказал, что Харука всё ещё любит её. Человек, который якобы не хотел ничего для себя. И именно поэтому теперь всё, что он предлагал, казалось не искушением.

Спасением.

Моргомир видел изменение в её лице. Бирюзовый камень замерцал сильнее. Будто под прозрачной поверхностью открылось бесконечное море. Мичиру почувствовала его. Не просто энергию. Присутствие. Оно знало её страх. Знало одиночество. Знало раздражение на Харуку, за которое Мичиру ненавидела себя. Знало, как сильно она хотела однажды перестать ждать беды.

Мичиру едва слышно прошептала:

— Я смогу защитить её?

Моргомир приблизился ещё немного.

— Да.

— Всегда?

Вот здесь он мог бы солгать. Сказать: всегда. Но Моргомир выбрал более опасную формулировку.

— Настолько, насколько позволит твоя любовь.

Мичиру посмотрела на него. И окончательно не заметила ловушки. Потому что звучало прекрасно. А Кольцо знало, что её любовь не знает меры.

Моргомир поднял её руку. Очень медленно. Мичиру могла убрать пальцы. Он специально оставил ей такую возможность. Это было необходимо. Кольцо не должно было быть навязано. Она должна была выбрать. Каждое движение должно было принадлежать ей. Только тогда власть становилась по-настоящему абсолютной.

— И я буду рядом, — прошептал он.

Лицо Мичиру оказалось совсем близко. Моргомир слегка наклонился, и теперь слова касались почти самого её уха.

— Всегда.

Мичиру закрыла глаза.

— Я буду оберегать тебя.

Сладкий яд. Вот чем это было. Каждое слово тщательно отмерено. Каждое обещание рассчитано.

— Я стану только твоим.

На этот раз Моргомира действительно едва не передёрнуло.

*Только твоим.*

Какое невероятное количество человеческой глупости можно было уместить в двух словах. Последний Назгул. Хранитель Девяти. Великий король прошлого. И вот он клянётся вечной преданностью девушке на пляже. Саурон, пожалуй, действительно никогда бы ему этого не простил. Моргомир почти усмехнулся. Но затем увидел лицо Мичиру. И насмешка исчезла. Потому что в этой лжи уже существовала небольшая частица правды. Он действительно стал ею одержим. Не любовью. Разумеется, нет.

Любовь удел смертных. Он давно превзошёл подобные слабости. Это было собственничество. Желание завершить прекрасное произведение. Желание видеть бирюзовый камень на её руке. Знать, что она принадлежит его системе. Что она всецело в его власти. В его девятке.

И всё же после поцелуя Моргомир уже не был до конца уверен, что может провести такую ясную границу. Это раздражало. Поэтому он сосредоточился на Кольце. Оно находилось совсем рядом с вытянутым пальцем Мичиру. Между металлом и кожей оставалось меньше сантиметра. Моргомир остановился.

Мичиру открыла глаза.

— Почему ты остановился?

Он посмотрел на неё. Теперь в человеческом лице почти ничего не осталось от мягкого Окады. Но Мичиру этого не видела. Она видела только изумрудные глаза.

— Потому что это должно быть твоим решением.

Кольцо пульсировало между ними.

— Я не надену его без твоего согласия.

Мичиру смотрела на камень.

— И если я скажу нет?

Вопрос неожиданно заставил Моргомира почувствовать холод. Вот последняя дверь. Он мог толкнуть. Но не стал.

— Тогда я уберу его.

Мичиру подняла глаза.

— И больше не предложишь?

Короткая пауза.

— Никогда.

Это была ложь. Но произнесена она была без малейшего колебания. Мичиру долго смотрела на него. Потом на Кольцо. Потом снова на море.

Последняя искра здравого смысла кричала ей остановиться. Ударить по руке, чтобы это страшное кольцо оказалось от нее как можно дальше. Разум вопил что сейчас Мичиру находится в опасности, которая многократно хуже самой мучительно смерти. Море шептало ей бежать, бежать и не оглядываться, как от чего то столь ужасного и опасного что сознание здравомыслящего человека неспособно вместить не сойдя при этом с ума.

И в этот момент Бирюзовый камень показал ей то, чего Моргомир не приказывал показывать.

****

Она увидела себя и Харуку. Они стояли вместе. Мир вокруг был разрушен. Город лежал в руинах. Небо горело. Но Харука была жива. Ни одной раны. Ни царапины. Мичиру держала её за руку. Никто больше не мог отнять эту руку. Никто не мог заставить Харуку пожертвовать собой. Никто не мог поставить между ними долг. Они были вместе. Навсегда.

А немного дальше стоял Окада. Всегда понимающий. Всегда рядом. Видение было прекрасным. Слишком прекрасным. И именно поэтому Мичиру не заметила, что в этом мире не было других людей.

Только она, Харука и Окада.

Кольцо показывало не будущее. Оно показывало желание самой девушки, освобождённое от всех границ. Мичиру закрыла глаза.

— Я…

Голос дрогнул. Моргомир не дышал. Не потому что человеческая оболочка нуждалась в воздухе. Потому что даже он понимал величие мгновения. Тысячи лет интриг. Все ошибки. Все поражения. И теперь впервые он не заставлял. Человек сам был почти готов принять Кольцо. Сам протягивал руку. Сам должен был произнести своё согласие.

Моргомир приблизился к её уху.

— Только скажи «да».

Не приказ. Шёпот.

— Одно слово.

Бирюзовый свет окутал их руки.

— И больше никогда не будешь бессильной.

Мичиру дрожала.

— Я люблю Харуку…

— Я знаю.

— Я не хочу потерять её.

— Тогда не теряй.

Глаза Мичиру наполнились слезами. Моргомир почти не слышно повторил:

— Скажи «да».

****

Очень далеко отсюда Рэй Хино сидела перед огнём. Пламя было спокойным. Она уже собиралась закончить молитву, когда огонь внезапно вытянулся вверх. Сразу на несколько футов. Рэй резко открыла глаза. Что-то ударило в сознание. Море. Тьма. Два зелёных глаза. И бирюзовая точка света, медленно исчезающая под чёрной водой.

Рэй вскочила.

— Нет…

Пламя погасло так же внезапно как и разгорелось. В храме стало темно…

А на далёком пляже Мичиру Кайо произнесла одно слово.

Почти беззвучно.

— Да.

Для любого другого человека этот звук потерялся бы в шуме прибоя. Для Моргомира он прозвучал громче разрушения стен Барад-дура. Громче криков погибающего Нуменора. Громче падения Лунного Королевства.

Да.

Он смотрел на Мичиру. Она сказала это. Сама. Не потому, что Моргомир взял её руку силой. Она захотела. Она выбрала. Моргомир почувствовал почти религиозный восторг.

— Тогда прими его.

И медленно надел Кольцо. Металл коснулся кожи. Мичиру вскрикнула.

Мир исчез. Само ощущение реальности. Бирюзовый свет взорвался между ними. Мичиру выгнулась в руках Моргомира, будто через тело прошёл электрический разряд. Сумочка соскользнула с её плеча и осталась лежать на песке. Назгул мгновенно подхватил её.

— Мичиру!

Но она уже не слышала. Кольцо проникало глубже. Туда, где не существовало нервов и крови. В душу. Тысячелетия чужой воли хлынули внутрь. Страх, гнев, жажда власти. Не конкретные воспоминания прежнего носителя — нечто хуже. Его след. Тот древний отпечаток, который остался в металле человеческого сердца, когда-то пожелавшего через Кольцо стать больше, чем оно было.

Мичиру закричала. Бирюзовое сияние охватило тело. Волосы поднялись, словно она внезапно оказалась под водой. Песок возле её ног дрогнул. Океан ответил. Далеко от берега одновременно поднялись несколько волн. Моргомир держал её крепко. И чувствовал работу Кольца. Оно искало. Жадно. Безошибочно. Не тьму в её сердце, нет. Самое любимое. Харука.

Кольцо нашло её любовь. И впилось туда. Мичиру снова закричала. В сознании вспыхнуло лицо Харуки.

*Я должна защитить её.*

Кольцо ответило:

*Да.*

*Она не должна умирать.*

*Да.*

*Я должна остановить её, если потребуется.*

*Да.*

*Даже если она сама будет против.*

Пауза. А потом:

*Особенно если будет против.*

Мичиру задохнулась. Что-то внутри неё треснуло. Любовь стала сильнее. Кольцо не уничтожало чувство. Оно убирало меру. Границу. Ту маленькую человеческую способность сказать:

*Я люблю тебя, но ты не принадлежишь мне.*

Бирюзовый свет стал ещё ярче. И Моргомир услышал голос. Не ушами. Внутри собственного Кольца. Очень тихий. Шелестящий. Почти счастливый.

*Наконец-то!*

Бирюзовое Кольцо не просто подчинилось. Оно приветствовало носительницу. Как будто действительно ждало. Моргомир посмотрел на руку Мичиру. Камень сиял. Кольцо на его пальце ответило зелёным светом. На мгновение между двумя украшениями протянулась тонкая невидимая связь. Моргомир почувствовал её. Первое звено. Первая из восьми. Не Назгул ещё. До настоящего обращения оставались месяцы, возможно годы. Но рождение свершилось.

Первое Кольцо новой Девятки приняло хозяина. Нет. Хозяйку.

И Моргомир не смог сдержать улыбки.

— Да…

Он закрыл глаза.

— Вот так.

Мичиру внезапно вцепилась в его пальто. Очень сильно. Моргомир сразу посмотрел вниз. Она дрожала. Но теперь не от боли. От ужаса. Сила отступила так же быстро, как пришла, оставив после себя необычайную ясность чувств. Мичиру снова видела океан. Слышала волны. Чувствовала песок. Окаду.

Но всё стало каким-то другим. Слишком отчётливым. Она слышала его дыхание. Слышала биение воды далеко от берега. Чувствовала каждое движение ветра. И где-то на границе сознания существовало новое присутствие. Её Кольцо.

Мичиру прижалась к Моргомиру.

— Окада…

Голос был совсем слабым. Он обнял её.

— Я здесь.

— Что со мной?..

— Тише.

Он провёл рукой по её волосам. Мичиру попыталась отстраниться и посмотреть ему в глаза.

— Мне страшно.

Вот теперь Моргомир должен был почувствовать торжество. Всё завершено. Она взяла Кольцо. Связь установлена. Первый этап плана выполнен.

Но Мичиру сказала другое:

— Не оставляй меня.

И эти три слова ударили куда сильнее, чем её «да». Моргомир замер. Она действительно доверилась ему. Полностью. Не просто приняла подарок. Она позволила ему привести себя сюда. Позволила убедить себя. Позволила коснуться самого болезненного места собственной души.

И теперь, впервые ощутив с принятием Кольца то, чего ещё не понимала, она искала защиту… у него. У существа, которое всё это устроило. Моргомир посмотрел на девушку в своих руках. На секунду снова вернулась та самая жалость. Только было поздно. Он уже сделал выбор. Кольцо было на пальце. Пути назад не существовало. Связь уже возникла. Семя было посажено. А Моргомир прекрасно знал, во что однажды превратится этот страх. Он почти захотел сказать ей правду. Всего одну фразу.

*Ты должна была бежать от меня.*

Но Моргомир был Моргомиром. Человеческая слабость прожила несколько секунд. Затем умерла.

Он медленно провёл ладонью по её волосам.

— Никогда.

Мичиру закрыла глаза. Он прижал её к себе.

— Я никогда тебя не оставлю.

И в этом обещании впервые за вечер было что-то хуже обычной лжи. Потому что сам Моргомир уже не был уверен, что лжёт полностью.

Ночь окончательно опустилась на берег. Туфли и сумочка Мичиру лежали на песке там, где она их уронила. Волны постепенно приближались к ним. Окада держал её в объятиях, пока дрожь понемногу не прекратилась. Бирюзовый камень больше не сиял так ярко. Теперь он выглядел почти обычным. Красивое кольцо. Подарок.

Мичиру медленно подняла руку и посмотрела на него. На мгновение ей показалось, что украшение всегда было частью её руки. Будто пустое место на пальце существовало только затем, чтобы однажды его заполнить. Она осторожно коснулась камня. Где-то глубоко внутри прозвучало едва различимое ощущение. Моё.

Мичиру нахмурилась.

— Ты что-нибудь сказал?

Моргомир посмотрел на неё.

— Нет.

Она ещё секунду вслушивалась. Потом покачала головой.

— Наверное, показалось.

— Наверное.

Он улыбнулся. Мичиру снова прижалась к нему. А Моргомир поднял взгляд к тёмному горизонту. Там, где всего час назад умирало солнце, теперь не осталось ни полоски света. Только черное бесконечное море.

Моргомир смотрел на него долго. Потом опустил глаза на Мичиру. Его произведение. Его ошибка. Его будущая Назгул. И, возможно, нечто, значение чего он пока сам отказывался понимать. Он обнял её чуть крепче.

А глубоко внутри Бирюзового Кольца медленно просыпалось то, что однажды заставит Мичиру Кайо назвать этот кусок металла самым дорогим сокровищем своей жизни.

Глава 17 Морская Царица

Наутро после той ночи Мичиру проснулась в собственной спальне. За шторами уже светлело; из кухни доносился привычный шум воды, звякнула поставленная на стол чашка, и где-то совсем рядом Харука раздражённо выругалась на кофеварку. Всё было настолько обыкновенно, что пляж, закат, Окада и тот ослепительный бирюзовый свет казались чем-то случившимся не с ней, а с героиней тревожного сна.

Мичиру некоторое время лежала неподвижно, глядя в потолок. Постепенно память возвращалась. Слова Окады. Его губы. Его руки. Кольцо на раскрытой ладони. Собственное почти неслышное «да». Она закрыла глаза. Первым пришло чувство вины перед Харукой. Вторым — желание убедиться, что Кольцо всё ещё здесь. Эта последовательность мыслей заставила её резко открыть глаза.

Рука лежала поверх одеяла, и на пальце спокойно поблёскивал бирюзовый камень. При дневном свете он выглядел почти обыкновенным — без внутреннего свечения, без той странной глубины, которая вчера заставляла смотреть в него как в океанскую бездну. Просто тонкое, необычайно красивое украшение. Мичиру подняла руку. Некоторое время рассматривала кольцо, затем взялась за него пальцами другой руки. Нужно было снять.

Мысль была совершенно ясной.

Снять сейчас. Положить на стол. Позже встретиться с Окадой и вернуть. Объяснить, что она была расстроена, что вечер зашёл слишком далеко, что всё случившееся необходимо считать ошибкой. Мичиру потянула кольцо и остановилась. Казалось нет ничего проще. Но Мичиру просто вдруг испытала такое неприятное ощущение, словно собиралась выбросить вещь, принадлежавшую ей очень давно. Она нахмурилась.

— Глупость какая…

Потянула снова и снова остановилась. Вместо этого большой палец медленно прошёлся по гладкой поверхности. Тревога почти сразу отступила. Не исчезла — просто стала тише, точно кто-то внутри неё прикрутил звук. Мичиру снова погладила гладкую поверхность кольца. Ещё раз. И почувствовала себя спокойнее. Это уже не понравилось ей. Она поспешно опустила руку, встала с постели и сказала себе, что вечером обязательно снимет Кольцо.

К вечеру она об этом не вспомнила…

****

Харука сидела на кухне, подперев подбородок ладонью, и читала сообщение Ами.

— Доброе утро.

— Доброе.

Мичиру села напротив. Несколько минут они разговаривали совершенно привычно. Обсуждали новые нападения даймонов, данные Ами, странные колебания энергии вокруг Муген. Харука жаловалась, что Томоэ опять отменил часть занятий, будто специально превращая академию в место, где никто никогда не знает, что происходит.

Мичиру даже рассмеялась. Тогда Харука потянулась через стол за сахаром. И увидела Кольцо. Движение остановилось едва заметно. Мичиру всё равно заметила. Харука смотрела не больше секунды, после чего взяла сахарницу и совершенно обычным тоном произнесла:

— Новое?

Мичиру посмотрела на собственную руку. Почему-то первой реакцией было желание прикрыть её. Она удержалась.

— Да.

— Красивое.

— Спасибо.

Харука размешала сахар в кофе. Мичиру ждала следующего вопроса. Он пришёл.

— Окада?

Пауза оказалась длиннее, чем следовало.

— Да.

Ложь могла бы быть проще. Мичиру почему-то не захотела лгать. Харука кивнула.

— Понятно.

И всё. Ни ревности, ни обвинения, ни раздражения. Через несколько секунд она уже снова говорила о даймонах. Мичиру обнаружила, что это задело её сильнее ссоры. Ей хотелось, чтобы Харука спросила, почему она принимает от него подарки. Хотелось услышать хотя бы прежнее раздражённое: «Он опять крутится рядом?» Но Харука ничего не сказала. Она уже научилась не спрашивать. А Мичиру не рассказала о поцелуе.

Так первый секрет следующего дня спокойно сел вместе с ними завтракать.

****

Жизнь продолжилась. Именно это делало происходящее почти незаметным. Мичиру ходила в Муген, репетировала, выступала, встречалась с остальными воинами. Иногда ужинала с Харукой, иногда возвращалась поздно. Они всё ещё могли смеяться, вместе смотреть какой-нибудь бессмысленный фильм или спорить о том, кто забыл купить продукты.

Окада тоже не изменил поведения. После той ночи он не стал появляться каждый день. Не требовал встреч, не спрашивал, что Мичиру решила относительно Харуки, не напоминал о поцелуе. Иногда исчезал на неделю, потом неожиданно возникал после концерта или в маленьком кафе возле Муген и разговаривал так, словно берег всё случившееся от неловких объяснений.

Мичиру была ему за это благодарна. А Кольцо оставалось на пальце. Поначалу она замечала его постоянно. Потом привыкла. Через некоторое время украшение стало такой же частью повседневности, как часы или серьги. Мичиру перестала думать о том, что носит его ночью. Не снимала перед концертом. Не снимала перед боем. Самым странным было то, что она всё чаще касалась его бессознательно. Во время разговора. В задумчивости. Когда сердилась. Когда Харуки долго не было дома. Большой палец находил гладкий камень, совершал одно медленное движение — и тревога немного отступала.

Мичиру никогда не обращала на это внимания. Харука обратила. Однажды перед боем ткань перчатки зацепилась за оправу кольца. Мичиру раздражённо дёрнула рукой.

— Чёрт.

Харука стояла рядом и затягивала перчатку на запястье.

— Сними его на время.

Мичиру резко подняла голову.

— Что?

Харука удивлённо посмотрела на неё.

— Кольцо. Оно же мешает.

— Оно мне не мешает.

— Ты только что сама…

— Я сказала, не мешает.

Голос прозвучал слишком резко. Обе это услышали. На лице Харуки что-то изменилось. Мичиру сразу пожалела.

— Прости. Я просто нервничаю.

— Ничего.

Она поправила перчатку так, чтобы ткань больше не цеплялась за металл. Кольцо осталось на пальце. Во время боя Мичиру несколько раз вспоминала эту короткую сцену и не могла объяснить даже себе, почему мысль о том, что Харука предложила снять украшение, вызвала такую мгновенную злость.

****

Первое по-настоящему пугающее изменение произошло спустя несколько недель. Даймон появился в деловом квартале ближе к вечеру. Существо было крупным, в три раза выше человеческого роста. Слишком длинные руки волочились почти по асфальту, вместо глаз на гладком лице оставались две неглубокие впадины, а рот раскрывался вертикально от подбородка к переносице. Когда оно кричало, в соседних зданиях дрожали стёкла. Харука атаковала первой.

— World Shaking!

Золотая энергия ударила даймона в грудь и отбросила его на несколько метров. Существо прокатилось по земле, вскочило и почти сразу снова бросилось вперёд.

— Живучий ублюдок, — выдохнула Харука.

Мичиру уже двигалась в сторону, занимая позицию. Они действовали почти привычно, и на несколько секунд всё напоминало прежние времена. Харука отвлекала противника. Мичиру ждала момента. Даймон внезапно изменил направление.

— Мичиру, слева!

Она повернулась. Существо было слишком близко. Времени думать не осталось. Мичиру вскинула руки.

— Deep Submerge!

И сразу поняла, что что-то не так.

Обычно появлялось ощущение знакомой силы — воды, движения, давления океана.

Теперь пришла глубина.

За спиной Сейлор Нептун на одно невозможное мгновение будто исчез город. Там больше не было улицы, домов, огней Токио. Открылось тёмное море, настолько глубокое, что в нём не существовало света. Бирюзовая энергия ударила в даймона. Харука инстинктивно подняла руку, защищая глаза. Она ждала взрыва. Его не было. Существо просто перестало существовать.

На какую-то долю секунды тело даймона вытянулось, словно невидимая сила потащила его куда-то внутрь самого пространства. Потом место опустело. Наступила тишина. Мичиру всё ещё стояла с поднятыми руками.

— Мичиру?

Она медленно опустила их.

— Я…

В воздухе вокруг пальцев оставалось слабое бирюзовое мерцание. Оно не рассеивалось. Странные тени дрожали вокруг её рук и почему-то двигались в направлении, противоположном ветру. Харука подошла ближе.

— Что это сейчас было?

Мичиру посмотрела на неё.

— Deep Submerge.

— Я знаю, как выглядит твоя атака.

В голосе Харуки прозвучало больше тревоги, чем обвинения. Мичиру всё равно почувствовала раздражение.

— Ты недовольна, что я уничтожила даймона?

— Я не это сказала.

— Но ты так смотришь.

— Как?

— Будто я сделала что-то неправильное.

Харука уже собиралась ответить, когда увидела её глаза. Бирюзовый свет прошёл по радужкам Мичиру изнутри. Не отражение. Не солнечный блик. Словно глубоко за человеческим взглядом на секунду открылось другое пространство.

Харука отступила. Свет сразу исчез. Перед ней снова стояла Мичиру. Та самая Мичиру.

— Что?

Харука не ответила.

— Харука?

— Ничего.

Мичиру некоторое время смотрела на неё, потом отвернулась и пошла к остальным. Харука осталась. Лишь тогда она заметила воду. На асфальте вокруг места, где исчез даймон, лежало несколько маленьких луж. Харука присела и коснулась одной пальцами. Вода была ледяной. Она поднесла пальцы к губам. Солёная. Харука медленно подняла голову.

До океана было несколько километров.

****

После этого она начала наблюдать. Сама себе Харука говорила, что никакого наблюдения нет. Просто естественная внимательность к напарнице. Но деталей становилось всё больше. Сила Мичиру росла почти после каждого боя. Раньше против сильного даймона им требовалось несколько атак. Теперь иногда хватало одной. Её энергетика менялась тоже. Она становилась тяжелее.

Удары Сейлор Нептун больше не напоминали просто воду. В них появилось странное ощущение огромной массы, скрытой за тонкой поверхностью. Будто океан, который Мичиру призывала прежде, теперь обладал не только волнами, но и глубиной.

А однажды странно повёл себя сам даймон.

Существо вырвалось из одного из скрытых лабораторий Муген. Оно было ещё нестабильным — почти бесформенная масса тканей, костей и слишком быстро растущих конечностей.

Харука и Мичиру перехватили его в городе. Даймон заметил их. Дёрнулся. И вдруг застыл. Харука приготовилась атаковать.

— Не двигайся.

Мичиру стояла рядом. Существо медленно повернуло голову. Не к лицу Мичиру. К её руке. Кольцо едва заметно светилось. Даймон издал звук, похожий на скрежет ногтей по стеклу. Потом отступил.

Харука нахмурилась.

— Что с ним?

— Откуда я знаю?

Существо сделало ещё один шаг назад. А затем медленно опустилось на колени. Мичиру побледнела.

— Я ничего не делаю.

Харука знала. Именно поэтому происходящее пугало ещё сильнее. Даймон склонил уродливую голову. На короткую секунду это выглядело почти как поклон. Потом что-то словно оборвалось. Существо взвыло и бросилось на них. Мичиру уничтожила его прежде, чем Харука успела закончить атаку. После боя они не обсуждали случившееся. Но с этого дня ревность Харуки к Окаде стала отходить на второй план.

Появился другой вопрос. Гораздо хуже.

Что именно он ей подарил?

****

Изменение музыки заметили почти все. Поначалу его называли взрослением. Мичиру стала играть иначе. Техника оставалась безупречной, но в привычных произведениях появлялось что-то новое, чего нельзя было объяснить ни темпом, ни интерпретацией, ни мастерством. Люди начали плакать. Не только впечатлительные поклонники.

На одном концерте пожилой мужчина в первом ряду тихо заплакал посреди второй части, а после долго не мог объяснить, что произошло.

— Я видел дом, — говорил он журналисту. — Дом моего детства. Его снесли сорок лет назад.

Другой слушатель утверждал, что слышал голос умершей матери. Женщина, сидевшая недалеко от сцены, рассказывала, что на несколько секунд ощутила себя стоящей посреди океана под незнакомыми звёздами. Критики были в восторге. Один из них написал, что музыка Кайо больше не изображает эмоцию, а «вводит слушателя внутрь неё».

Статья понравилась Мичиру. Харука прочитала её дважды. Не потому, что была согласна. Потому что описание слишком точно совпадало с тем, что она сама ощущала на концерте. Когда Мичиру играла, звук переставал казаться звуком. Харука знала её музыку годами. Знала, какие произведения Мичиру любит больше остальных. Слышала, как та репетирует один и тот же фрагмент десятки раз.

Теперь временами ей казалось, что скрипка открывает дверь. Не метафорически. По-настоящему. В одну из таких минут Харука сидела в зале и вдруг ощутила запах моря. Она повернула голову. Вокруг были люди. Закрытые двери. Концертный зал находился далеко от побережья. Но запах соли становился сильнее. Харука сжала подлокотник. На сцене Мичиру играла с закрытыми глазами. Бирюзовое Кольцо мягко блеснуло на пальце. И на одно мгновение Харука увидела за ней воду. Чёрную. Неподвижную. Уходящую куда-то далеко за пределы сцены.

Она моргнула. Всё исчезло. Зал аплодировал стоя.

****

Сама Мичиру тоже начала видеть. Но никому об этом не рассказывала. Во время одной репетиции привычный зал исчез прямо посреди произведения. Смычок продолжал двигаться. Пальцы знали мелодию. Но перед глазами больше не было нот.

Только море. Совершенно чёрное. Над ним висело небо без луны, а под поверхностью воды мерцали звёзды. Мичиру прекрасно понимала, что звёзды не могут находиться под водой. И всё же видела их. Где-то ещё глубже двигалась огромная тень. Что-то настолько большое, что сознание отказывалось определять форму. Мичиру сбилась. Струна резко взвизгнула.

Зал вернулся. Музыкант неподалёку обеспокоенно посмотрел на неё.

— Кайо-сан?

Она тяжело вдохнула.

— Всё хорошо.

— Вы побледнели.

Мичиру посмотрела на свои руки. Бирюзовый камень сиял. Она быстро прикрыла его ладонью.

— Просто устала.

И начала произведение заново.

****

Картины изменились ещё сильнее. Мичиру не заметила, когда море на них стало почти всегда ночным. Когда исчезли голубые и серебряные воды. Когда горизонт начал растворяться в тёмном небе. Она просто рисовала. Одну картину за другой. И каждая новая работа оказывалась красивее предыдущей. Критики говорили о новом периоде. О зрелости. О найденном собственном языке.

На одной картине изображённая женщина стояла в воде спиной к зрителю. Волны доходили ей до колен, но одежда почему-то оставалась сухой. Вдалеке находился остров, которого не было ни на одной карте.

На другой картине под водой проступали руины города.

Белые башни. Широкие лестницы. Высокие стены. Мичиру никогда не видела этих зданий. Тем не менее она знала, как выглядели двери. Как располагались окна. Какой высоты были колонны. Это тревожило.

Однажды она долго стояла перед готовым полотном, пытаясь вспомнить, откуда взялась архитектура. Ничего. Она положила кисть. На следующий день добавила ещё одну башню.

На третьей картине, почти законченной, глубоко под поверхностью моря появилось две зелёные точки.

Мичиру увидела их утром. Она не помнила, чтобы рисовала. Подошла ближе. Два крошечных зелёных огня смотрели из глубины прямо на зрителя. Мичиру взяла кисть. Набрала тёмную краску. Поднесла к полотну. И остановилась. Почему-то ей стало жаль закрашивать. Она долго смотрела в зелёные точки. Ей показалось, что Кольцо нагрелось. Мичиру медленно опустила руку.

— Пусть остаётся.

На выставке именно эту работу признали лучшей. Журналист спросил:

— Что находится под водой?

Мичиру посмотрела на картину.

— Не знаю.

— Похоже на глаза.

— Возможно.

— Чьи?

Мичиру вдруг ощутила тепло на пальце. Невольно прикоснулась к Кольцу.

— Я не знаю.

Она улыбнулась. Но сама услышала, что ответ прозвучал не совсем искренне.

****

Моргомир присутствовал на выставке. Мичиру его не видела. Окады Саватори там вообще не было. Но в отражении одного из больших окон иногда появлялась слишком высокая фигура. В тёмном проходе между залами несколько посетителей замечали мужчину в чёрном и, обернувшись, никого не находили. Одна женщина потом была совершенно уверена, что видела под глубоким капюшоном зелёный свет.

Моргомир наблюдал. Кольцо работало превосходно. Оно не разрушало Мичиру. Такой способ был бы слишком грубым. Мичиру оставалась собой. Любила музыку ещё сильнее. Рисовала ещё лучше. Сражалась ещё яростнее. Любила Харуку всё глубже. Тосковала о ней мучительнее. Желала защитить её сильнее. Всё знакомое увеличивалось.

Именно так и было задумано. Гордость больше не спрашивала, не ошибается ли она. Забота постепенно переставала отличать защиту от контроля. Любовь понемногу училась обходиться без согласия любимого. Тьма не отнимала у Мичиру свет. Она заставляла свет гореть настолько ярко, что тот начинал обжигать. Моргомир смотрел на собственное произведение с удовлетворением.

И всё же иногда задерживал взгляд на ней немного дольше, чем требовалось наблюдателю.

Это его раздражало.

****

Однажды ночью Мичиру проснулась. Без причины. Комната была тёмной. За окном шёл дождь. Рядом спокойно спала Харука, отвернувшись к стене. Мичиру несколько секунд лежала неподвижно. Потом почувствовала холод на руке. Она подняла пальцы. Бирюза едва заметно светилась.

— Что такое?..

Разумеется, никто не ответил. Мичиру уже собиралась снова лечь, когда услышала шаг. Из коридора. Медленный. Почти неслышный. Она села. Харука продолжала спать. Ещё шаг. Мичиру осторожно выбралась из кровати. Почему-то будить Харуку не захотелось.

Она вышла в коридор. Пусто. Только серый свет ночного города проникал из гостиной и отражался на полу.

Мичиру прошла туда.

— Кто здесь?

Тишина. В окне отражалась её собственная фигура. Белая ночная рубашка. Распущенные волосы. Лицо. Поднятая рука. Кольцо. Мичиру уже собиралась отвернуться, когда заметила странность. Отражение смотрело не на неё. Голова была повернута совсем немного. В сторону.

Мичиру застыла. Медленно повернула лицо налево. Отражение повторило движение. Теперь всё совпадало. Она почувствовала, как по спине проходит холод.

— Показалось.

Бирюзовый камень вспыхнул. И за отражением Мичиру возникла фигура. Высокая. Чёрная. Глубокий капюшон полностью скрывал лицо. Только два зелёных огня горели там, где должны были находиться глаза. Мичиру резко обернулась. Гостиная была пуста. Дождь бил по стеклу. Она снова посмотрела в окно. Никого. Только собственное отражение. Мичиру долго стояла, прислушиваясь к сердцу. Потом пальцы сами нашли Кольцо. Погладили камень. Страх стал тише.

— Просто сон.

Она вернулась в спальню. Легла рядом с Харукой. Через несколько минут уснула. А в тёмном окне гостиной её отражение осталось. Оно стояло там ещё некоторое время после того, как настоящая Мичиру ушла.

Неподвижно.

Смотрело в сторону спальни. Потом очень медленно подняло руку к лицу. Бирюзовый камень блеснул. И только после этого отражение тоже исчезло.

****

Утром Харука проснулась первой. Некоторое время просто лежала и смотрела на Мичиру. Та спала спокойно, повернувшись к ней лицом. Во сне исчезала та новая отстранённость, которая всё чаще появлялась днём. Мичиру снова казалась такой же, какой была много лет назад.

Харука почти улыбнулась. Потом заметила Кольцо. Рука Мичиру лежала поверх одеяла, и бирюзовый камень оказался совсем рядом. Харука долго смотрела. Ничего особенного. Просто украшение. Она осторожно протянула руку. Не чтобы снять. Хотела только прикоснуться.

Убедиться, что холод, который она всякий раз ощущала рядом с ним, существует не только в воображении. Пальцы приблизились. Оставалось несколько сантиметров. Мичиру открыла глаза. Сразу. Без сонной растерянности. Харука отдёрнула руку.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Что ты делаешь?

Голос Мичиру был тихим. Совершенно спокойным. И всё же Харука почувствовала угрозу настолько ясно, будто к её горлу приставили нож.

— Ничего.

Мичиру посмотрела на её руку. Потом на Кольцо. Потом снова Харуке в лицо. Прошло несколько секунд. Напряжение исчезло так же внезапно, как появилось.

— Прости.

Мичиру коснулась лба.

— Мне снилось что-то странное.

— Что?

Она нахмурилась.

— Не помню.

Мичиру повернулась на бок. Через несколько минут снова уснула. Харука больше не смогла. Она села на край кровати и долго смотрела на женщину рядом. На знакомое лицо. На аквамариновые волосы. На руку, которую держала сотни раз. Всё принадлежало Мичиру. Даже выражение лица во сне было знакомым. И именно поэтому становилось страшно.

Если бы она превратилась в чудовище, Харука знала бы, что делать. Если бы её похитили — Харука отправилась бы искать. Если бы враг подчинил её волю — существовал бы враг, которого можно уничтожить. Но ничего подобного не происходило. Мичиру оставалась здесь. Жила рядом. Улыбалась ей. Иногда целовала перед сном. Сердилась. Играла музыку. Покупала продукты. Оставляла книги на столе.

Только день за днём рядом с привычным появлялось что-то новое. Настолько постепенно, что Харука уже не могла определить момент, когда впервые почувствовала страх. Она перевела взгляд на Кольцо. Бирюзовый камень не светился. Харука смотрела на него очень долго. И вдруг ей показалось, что глубоко внутри прозрачного минерала открывается что-то похожее на глаз. Не человеческий. Огромный. Он смотрел прямо на неё.

Харука моргнула. Камень был пуст. Она медленно встала. За окном уже занималось утро, но комната почему-то казалась темнее, чем ночью. И холоднее. Значительно холоднее. Харука подошла к окну и остановилась там, не оборачиваясь. Она ещё не знала, кто такой Окада Саватори. Не знала, откуда появилось Кольцо. Не знала, что происходит с Мичиру.

Но впервые позволила себе сформулировать мысль, которую прежде боялась произнести даже внутри себя. С Мичиру и впрямь творилось что-то неладное. Что-то нехорошее…

****

Моргомир теперь виделся с ней чаще. Не навязчиво. Он всё ещё помнил ценность отсутствия и никогда не позволял Окаде превращаться в необходимость слишком явно. Но прежние недели молчания закончились.

Иногда они встречались у океана.

Иногда в Муген, когда длинные коридоры академии пустели после занятий и в стеклянных стенах отражалось только вечернее освещение. Несколько раз Мичиру приглашала его в старую галерею, где владельцы позволяли ей работать после закрытия. Там было тихо, пахло деревом, маслом и старым холстом. Она рисовала, а Окада сидел неподалёку и читал или просто смотрел.

Разговоры становились всё более естественными. Мичиру рассказывала ему то, о чём прежде размышляла одна. О Харуке. О страхе. Об Усаги.

О том, как иногда тяжело наблюдать за человеком, обладающим огромной силой, но всё ещё верящим, что любой конфликт можно закончить спасением всех участников. Моргомир почти никогда не спорил. И почти никогда не соглашался слишком быстро. Он лишь помогал мысли стать чуть яснее.

— Усаги удивительный человек, — сказала однажды Мичиру, работая над тёмным участком моря на новом полотне.

Окада сидел у стены.

— Иногда я ей завидую.

— Почему?

Мичиру задумалась.

— Она действительно верит, что никого не нужно приносить в жертву.

Моргомир перевернул страницу книги.

— Возможно, именно поэтому ей иногда удаётся то, что другие считают невозможным.

Мичиру улыбнулась.

— Ты опять её защищаешь.

— Я лишь не люблю несправедливых аргументов.

Она продолжила рисовать. Через несколько минут добавила:

— Но однажды её колебание может кого-нибудь убить.

Моргомир поднял взгляд. Не сказал ничего. Мичиру сама нахмурилась, будто услышала собственную фразу впервые.

— Это прозвучало ужасно.

— Прозвучало практично.

— Это хуже.

Окада слегка улыбнулся.

— Только если практичность всегда считать пороком.

Разговор закончился. Но мысль осталась.

****

Через несколько дней она вернулась во время боя.

Даймон удерживал молодую женщину, из груди которой уже начал подниматься кристалл чистого сердца. Усаги стояла в нескольких шагах и не атаковала: слишком велик был риск задеть жертву.

— Отпусти её! — крикнула она.

Существо издало визг и сильнее прижало женщину к себе.

— Усаги! — крикнула Харука. — Бей!

— Я могу попасть в неё!

— Если ты ничего не сделаешь, она всё равно погибнет!

Сейлор Мун колебалась. Всего несколько секунд. Мичиру смотрела. И вдруг внутри появилась совершенно спокойная мысль:

*Из-за этой слабости могут погибнуть другие.*

Она пришла без злости. Без презрения. Просто как вывод. Мичиру почти сразу испугалась его.

*Нет.*

Она знала Усаги. Знала, сколько раз именно эта невозможная вера спасала всех. Но мысль уже возникла. Моргомир почувствовал её мысли. Их направление. Первое маленькое смещение. Вот так всё и начиналось. Сначала человек просто говорил себе, что стал реалистом.

****

Харука тем временем постепенно теряла контроль. Она пыталась разговаривать. Сначала осторожно.

— Мне не нравится это Кольцо.

Мичиру даже не подняла глаз от книги.

— Мы это уже обсуждали.

— Нет. Я говорила, что мне не нравится Окада.

— Большая разница.

— Теперь мне не нравится и то, что он тебе дал.

Мичиру медленно закрыла книгу.

— Почему?

Харука ненавидела этот вопрос. Потому что у неё всё ещё не было ответа, который звучал бы убедительно.

— Потому что с тех пор, как ты его надела, происходят странные вещи.

— Какие?

— Твои глаза светились.

— Правда?

— Даймон перед тобой встал на колени.

— Я не заставляла.

— Твоя музыка заставляет людей видеть мёртвых.

— Моя музыка всегда действовала на людей.

— Мичиру…

— Что именно ты хочешь услышать?

Харука встала.

— Я хочу, чтобы ты хотя бы допустила, что этот человек опасен.

Мичиру тоже поднялась.

— Ты ничего о нём не знаешь.

— Именно!

— Нет, Харука. Ты просто не хочешь ничего знать.

— Потому что я ему не доверяю.

— Потому что ревнуешь.

Слова прозвучали спокойно. Харука застыла. Мичиру сразу поняла, куда ударила. Но не забрала фразу.

— Вот, значит, как ты думаешь?

— А разве нет?

Харука рассмеялась. Коротко. Без радости.

— Конечно ревную.

Ответ явно удивил Мичиру.

— Я люблю тебя. В твоей жизни появляется мужчина, которого я не понимаю, которому ты рассказываешь то, чего больше не рассказываешь мне, который дарит тебе какую-то проклятую вещь, после чего вокруг тебя начинает происходить черт знает что. Да, Мичиру. Я ревную. И боюсь.

Она подошла ближе.

— Но это не означает, что я ошибаюсь.

Мичиру посмотрела на Кольцо. А потом снова на Харуку.

— Ты просто пытаешься найти объяснение тому, что больше не можешь меня контролировать.

Теперь уже Харука побледнела. Мичиру сама испугалась собственных слов. На мгновение в её лице появилась прежняя мягкость.

— Харука, я…

Но та уже отступила.

— Нет.

— Я не это хотела сказать.

— Именно это.

— Я была зла.

— Конечно.

Харука взяла куртку.

— Куда ты?

— Мне нужно выйти.

— Харука.

Она остановилась у двери. Не обернулась.

— Иногда мне кажется, что я разговариваю не с тобой.

Мичиру ничего не ответила. Дверь закрылась. Бирюзовый камень на её пальце вспыхнул. На этот раз Мичиру увидела свет. Она долго смотрела на него. Потом медленно провела пальцем по поверхности.

И тревога утихла.

****

Ночью произошел новый бой.

Даймон оказался одним из самых сильных, которых они встречали за последние месяцы. Даже его внешний вид постоянно менялся: человеческое тело раздувалось, распадалось на множество конечностей, снова собиралось, будто существо не могло решить, какую форму использовать в этом мире. Воины атаковали вместе.

World Shaking отбросил его назад.

Venus Love-Me Chain стянула несколько конечностей.

Mars Flame Sniper обожгла тело почти до чёрного.

Даймон продолжал двигаться. Усаги попыталась использовать силу Жезла. Ничего. Существо отбросило её ударом в стену.

— Усаги! — крикнула Макото.

Харука уже бросилась вперёд. Мичиру увидела, как одна из длинных конечностей ударила её сбоку. Харука пролетела несколько метров и рухнула на асфальт. Время будто остановилось.

— Харука!

Она не ответила. Мичиру подбежала. Кровь. Немного. Наверное, не смертельно. Но Кольцо уже стало горячим. Мичиру почувствовала знакомый страх. И следом — другое.

Гнев.

*Я же хотела этого избежать.*

Даймон снова поднялся. Рэй закричала что-то. Усаги собиралась атаковать. Мичиру уже не слышала. Она подняла руку. Бирюзовый камень вспыхнул. Ночь исчезла. На мгновение весь квартал оказался под водой. По крайней мере, именно так это потом описывали выжившие. Здания всё ещё стояли на месте, но их очертания дрожали, словно их видели сквозь километры океанской глубины. Свет фонарей вытянулся в длинные зелёно-бирюзовые полосы. Звуки стали глухими.

Мичиру смотрела на даймона. Глаза горели бирюзовым огнём.

— Исчезни.

Она не назвала атаку. Не потребовалось. Вода возникла вокруг существа. Не настоящая вода. Что-то, лишь напоминавшее её. Пространство начало искривляться. Даймон закричал. Его тело распадалось не на части. Оно стиралось. Потом крик оборвался, будто само событие его существования вырвали из мира. И сила не остановилась.

— Мичиру! — закричала Харука.

Слишком поздно. Бирюзовая глубина пошла дальше. Стена здания за даймоном дрогнула. Исчезла. Следом исчезла машина. Фонарь. Участок дороги. Потом ещё одно здание. По краю пространства прошла идеально ровная линия — за ней не оставалось обломков, огня или пыли. Только пустота. Усаги смотрела с ужасом.

— Мичиру, остановись!

Мичиру услышала. Опустила руку. Сияние погасло. Воздух вернулся. Шум города вернулся. И тогда они увидели результат. Части квартала больше не существовало. Срез улицы заканчивался внезапно, словно кто-то вырезал кусок города из реальности. Там, где несколько секунд назад стояли здания, была только чёрная пустота ночи.

Мичиру смотрела. Её губы медленно разомкнулись.

— Я…

Она не закончила. Харука поднялась, держась за бок.

— Что ты сделала?

Мичиру посмотрела на собственную руку. Кольцо снова выглядело нормальным и не ощущалось под перчаткой.

— Я не знаю.

— Ты уничтожила…

Харука не смогла закончить. Все молчали. Даже Усаги. И именно её взгляд оказался для Мичиру самым тяжёлым. Мичиру почувствовала, как внутри поднимается ужас.

Что я сделала?

И почти сразу вслед за ним появилась другая мысль.

*Но даймон уничтожен.*

Мичиру вздрогнула.

Нет.

*Он мог убить Харуку.*

Нет.

*Ты остановила его.*

— Нет…

Она произнесла это вслух. Харука подошла ближе.

— Что?

— Ничего.

Мичиру сжала руку.

****

Моргомир наблюдал издалека. В человеческом облике он сегодня не появился. Высоко на крыше соседнего здания ветер трепал его чёрный плащ. Под капюшоном горели два зелёных глаза. Он смотрел на отсутствующий кусок квартала.

И впервые за долгое время не просто удовлетворение, а настоящий восторг прошёл через него. Такого не делал ни один из Девяти. Король Ангмара мог сокрушать армии.

Кхамул внушал ужас тысячам.

Другие Назгулы обладали силой, способной ломать волю, разрушать стены, превращать поле боя в кладбище.

Но это…

Моргомир посмотрел на Мичиру. Она стояла среди остальных, бледная, потрясённая собственным поступком. На пальце еле заметно сияло Кольцо. Оно не просто прижилось. Оно нашло идеальную душу. Идеальный сосуд. Идеального проводника. Моргомир почувствовал связь между своим Кольцом и её Кольцом, словно тонкую струну, натянутую через город.

Сила Мичиру была ещё хаотичной. Необузданной. Она даже не понимала, что сделала. Но потенциал…

На мгновение Моргомир вспомнил всех Девятерых прежней эпохи. Чёрные фигуры над полями Арды. Ледяной страх. Крики. Тени крылатых тварей. И впервые допустил мысль, которая несколько лет назад показалась бы ему кощунственной.

Если Мичиру завершит обращение…

Если Кольцо полностью переплетётся с её душой…

Если она научится управлять тем, что только что выпустила случайно…

Она может превзойти их всех. Не одного. Всех. Моргомир медленно сжал кулак. Под капюшоном появилась довольная улыбка.

Это зрелище привело Моргомира почти в экстаз.

Не разрушение само по себе. Разрушение он видел слишком много раз, чтобы оно ещё могло по-настоящему волновать его. Города горели одинаково во всех мирах; крепостные стены одинаково рушились под ударами; люди одинаково кричали, когда привычная реальность внезапно переставала защищать их. Даже сила как таковая давно перестала казаться ему чем-то достойным поклонения. Нет.

Его опьяняла совсем другая мысль. Такая сила теперь была связана с ним. Мичиру Кайо принадлежала системе, которую он создал собственными руками. Её Кольцо отвечало его Кольцу. Её страх отзывался в нём. Иногда, находясь на другом конце города, Моргомир ощущал её внезапный гнев как слабое тепло на пальце или ловил обрывок тоски, не принадлежавшей ему самому. Связь пока была тонкой, едва сформировавшейся, но становилась прочнее с каждым днём.

Мичиру ещё считала Кольцо подарком. Красивой безделушкой. Напоминанием об Окаде. Она не знала, что магия воля кольца с каждым днем проникала в нее все сильнее и теснее переплетаясь с ее душой. Оно вростало в неё.

Не физически. Его корни уходили туда, где невозможно было провести границу между воспоминанием, характером и душой. Они обвивали любовь к Харуке, проникали в страх её потерять, касались гордости, одиночества, таланта, самой способности Мичиру видеть прекрасное. Ни одно чувство пока не исчезало. Напротив, каждое становилось ярче.

И Моргомир испытывал тёмное, почти непристойное удовольствие от осознания того, что всё это однажды будет принадлежать ему. Её сила.Её сердце. Её душа.

Даже если сама Мичиру до последнего будет считать, что принадлежит только себе.

Однако вскоре произошло нечто, заставившее даже Моргомира пересмотреть собственное понимание созданных Сауроном Колец.

Началось всё с Юджил.

Она выяснила правду совершенно не так, как ожидал профессор Томоэ. Неделями данные о чистых сердцах не складывались в единую картину. Сотни показаний, спектральных анализов, энергетических отпечатков. Большинство людей оказывались бесполезны. Их сердца могли быть необычайно чистыми, сильными, наполненными любовью или одержимостью — но внутри не было ничего, кроме самого кристалла.

Юджил раздражало слово «возможно».

Она терпеть не могла мистические догадки Каоринайт и ещё меньше — спокойствие профессора, который теперь мог часами рассуждать о Святом Граале так, словно уже видел его собственными глазами. Поэтому Юджил сделала то, что умела лучше всего. Она начала считать. Сопоставила энергетические всплески после появления Внешних Воинов. Проверила старые записи. Затем — реакцию оборудования на присутствие Урана и Нептуна.

И обнаружила закономерность. Сначала она решила, что прибор неисправен. Проверила второй раз. Третий. На четвёртый долго сидела перед монитором, не двигаясь. Два энергетических отпечатка. Два чистых сердца. Два объекта, внутри которых скрывались сигнатуры, не похожие ни на один из исследованных кристаллов.

Юджил улыбнулась. Талисманы. Не где-то. Не у случайных людей. В них. В Сейлор Уранус и Сейлор Нептун. Она никому не рассказала. Даже Томоэ.

Если догадка окажется верной, она принесёт профессору сразу два Талисмана и законченный результат. А если ошибочной — никто никогда не узнает. Ловушка была спланирована безукоризненно. Даймон напал вечером, почти демонстративно.

Он появился в людном районе, громил машины, разрушал витрины, заставляя Внутренних Воинов стягиваться к месту нападения. Всё выглядело именно так, как должно было выглядеть: очередная атака Апостолов Смерти, очередная попытка добыть чистое сердце.

Никто не заметил, что настоящий удар готовился совсем в другом месте. Харука и Мичиру получили ложный энергетический след почти одновременно. Он привёл их в одну из заброшенных строек католического собора. Лампы под потолком горели через одну, и чем дальше они шли, тем страннее становилась тишина.

Мичиру остановилась первой.

— Здесь что-то не так.

Харука уже собиралась ответить, когда сзади раздался металлический щелчок. Она обернулась. Юджил стояла у развилки коридора. В руках находилось устройство, напоминавшее ружьё.

— Наконец-то.

Харука успела только сделать шаг. Вспышка. Она не почувствовала боли сразу. Сначала возникло ощущение, будто из груди одним движением вытянули что-то неизмеримо большее, чем могло помещаться внутри человеческого тела. Харука вскрикнула. Перед ней возник кристалл. Чистое сердце. А через минуту оно превратилось в меч. Юджил широко раскрыла глаза.

— Есть…

Мичиру бросилась вперёд. Вторая вспышка ударила почти одновременно. Мир провалился. На мгновение она увидела собственное тело со стороны. Это было невозможно. И всё же Мичиру видела себя: стоящую посреди коридора, с распущенными после боя волосами, с широко открытыми глазами. Из её груди медленно поднимался свет. А затем вместе со светом появился Талисман в форме зеркала.

Юджил засмеялась. От чистого восторга человека, чья невозможная гипотеза внезапно оказалась истиной.

— Два…

Харука рухнула первой. Её тело ударилось о пол тяжело и безжизненно. Мичиру продержалась ещё секунду. Потом колени подогнулись. Юджил схватила оба Талисмана и бросилась к выходу.

Она не стала проверять живы ли Уранус и Нептун. Не было необходимости. Человек без чистого сердца не жил. Никогда. Именно поэтому первые шаги за спиной она сначала приняла за эхо собственных.

Юджил ускорилась. Шаг. Она остановилась. Тишина. Потом ещё один. Не её. Тяжёлый. Медленный. Юджил медленно повернулась. И увидела Мичиру. Позже Юджил, разумеется, уже ничего не могла рассказать. Но если бы могла, она, вероятно, никогда не нашла бы правильных слов.

Потому что самым ужасным было не то, что Мичиру стояла. Самым ужасным было то, как она стояла. Тело человека, лишённого чистого сердца, должно было стать пустой оболочкой. Мёртвой материей. Ни мысли, ни воли, ни движения.

Но Мичиру шла. Один шаг. Ещё один. Её голова была немного наклонена, будто она прислушивалась к чему-то далёкому. Аквамариновые волосы медленно колыхались вокруг лица, хотя в подземном коридоре не было ни ветра, ни движения воздуха. Они двигались так, словно Мичиру находилась под водой.

Глаза были открыты.

И в них больше не было зрачков. Только бирюзовый свет. Юджил почувствовала, как холод медленно поднимается вдоль позвоночника.

— Этого не может быть.

Мичиру продолжала идти.

Юджил отступила.

— Ты…

Голос сорвался. Она посмотрела на место, где несколько секунд назад извлекла сердце. Потом на Талисман в собственной руке. Потом снова на Мичиру.

— Ты должна быть мертва.

На этот раз Мичиру остановилась.

Моргомир наблюдал за происходящим через палантир.

Бирюзовое Кольцо удерживало Мичиру. Чистое сердце находилось вне неё. Но душа не ушла. Кольцо не позволяло. Оно держало её в плоти, как якорь удерживает корабль над бездонной впадиной. Нет.

Это было только начало.

Пустое место заполнялось магией Кольца. Оно начинало исполнять функцию отсутствующего духовного центра.

Моргомир неожиданно вспомнил древнюю кузницу. Девять Колец, созданных для людей Арды. Они никогда не делали ничего подобного. Потому что люди Арды были людьми.

Эти же существа… Сейлор-Воины.

Их души, планетарные силы, Звёздные Семена, сама структура их существования принадлежали другому космосу и подчинялись иным законам. Кольца это почувствовали. И начали меняться. Приспосабливаться. Учиться. Эволюционировать.

От этой мысли даже Моргомир на мгновение перестал наслаждаться зрелищем. Он не знал, возможно ли такое. Хуже. Он не знал, где закончится процесс.

Юджил этого не понимала. Она знала только, что мёртвая женщина идёт к ней по коридору. Лампа над головой Мичиру мигнула. Погасла. Следующая тоже. Тьма двигалась вместе с ней. Не полная тьма — бирюзовое сияние глаз оставалось достаточно ярким, чтобы видеть лицо. Спокойное лицо. Противоестественно красивое. Именно поэтому Юджил стало ещё страшнее.

Лицо Мичиру оставалось неподвижным. Только губы разомкнулись.

— Отдай…

Голос был низким. Странным. Будто одновременно с Мичиру говорил кто-то ещё, находившийся очень глубоко под водой. Юджил прижала Талисманы к груди.

— Не подходи!

— …Талисманы…

В стенах появились трещины. Тонкие чёрные линии побежали по белому бетону, и Юджил вдруг испытала безумное ощущение, что за ними нет строительной кладки. За ними находилась вода. Чёрная. Неизмеримо глубокая. Вода из места, которого не существовало в географии Земли.

Мичиру сделала ещё один шаг.

И закончила:

— …мерзавка.

Вот тогда в голосе появилась ярость. Не человеческая вспышка гнева. Нечто значительно древнее. Юджил вдруг почувствовала себя существом, случайно нарушившим запрет, существовавший задолго до появления людей. Она прикоснулась к Харуке.

Вот в чём заключалась ошибка. Она не просто украла Талисман. Она коснулась того, что Мичиру считала своим. Кольцо услышало это чувство. И усилило.

Юджил попятилась.

— Нет.

Мичиру шла.

— Нет… это невозможно.

Она снова посмотрела на кристалл сердца. Свет Харуки мерцал внутри. Мичиру увидела его. Бирюзовый свет в её глазах стал ярче. Юджил наконец запаниковала.

— Стой!

Она вскинула оружие. Огнемёт рявкнул. Пламя заполнило коридор. Оранжево-белая стена огня понеслась прямо на Мичиру. И расступилась. Просто разделилась перед ней на две половины. Мичиру продолжала идти между потоками пламени, как по коридору внутри огненного моря.

Юджил закричала. Нажала на спуск снова. Ничего. Мичиру приближалась. Теперь Юджил слышала воду. Сначала подумала, что повреждена труба. Потом поняла: звук идёт отовсюду.

Она побежала. Коридор впереди казался свободным. До поворота оставалось метров двадцать. Юджил сделала несколько шагов. И остановилась. Впереди была вода. Тёмная поверхность заполняла весь проход от стены до стены. Она стояла вертикально. Как если бы океан был поставлен на ребро. За поверхностью двигались какие-то огромные тени.

Юджил замерла. Из воды донёсся далёкий звук. Что-то настолько низкое, что его скорее ощущало тело, чем слышало ухо. Она обернулась. Мичиру находилась уже совсем близко.

— Что ты такое?.. — прошептала Юджил.

Мичиру, возможно, не услышала. Или не поняла. Рука медленно поднялась. На пальце горело Кольцо. Коридор начал изгибаться. Юджил моргнула. На мгновение ей показалось, что стены уходят не вдаль, а вниз. Что весь подземный этаж стал узким тоннелем, ведущим на дно какого-то бесконечного океана. Она почувствовала давление в ушах. Кровь пошла из носа. Вода всё ещё не касалась её. Но тело уже ощущало глубину.

Мичиру произнесла:

— Deep…

И голос пришёл отовсюду. Из стен. Из воды. Изнутри головы Юджил.

— …Submerge.

Не было взрыва. Позже это особенно смутило тех, кто осматривал место. Подобная сила должна была оставить ударную волну, воронку, разрушение. Она оставила нечто иное. Пустоту.

Юджил увидела приближающуюся бирюзовую сферу. Но она не двигалась через пространство. Пространство само становилось ею. Первым исчез огнемёт. Просто часть оружия оказалась там, где её больше не существовало. Юджил посмотрела вниз. Закричала. Крик оборвался на половине звука. Не потому, что она умерла. Потому что исчезло само место, из которого звук должен был продолжаться. Последним, что сохранилось в её сознании, были бирюзовые глаза Мичиру. В них она увидела океан. Не земной. Такой старый и огромный, что человеческий разум не имел права даже предполагать его существование.

На дне этого океана что-то ждало. Затем Юджил перестала быть.

Мичиру осталась одна. Вода исчезла. Коридор снова стал коридором. Почти. Стены были оплавлены в некоторых местах, в других покрыты тонкими следами соли. Несколько ламп висели под невозможными углами. Один участок пола продолжал отражать не потолок, а чёрное небо с незнакомыми звёздами.

Через несколько секунд отражение тоже исчезло. Мичиру тяжело дышала. В руках находились два Талисмана. Она смотрела на них и не понимала, откуда они взялись. В голове стоял шум. Харука. Боль. Юджил. Страх. А ещё голос. Очень тихий.

Защити её.

Мичиру закрыла глаза.

Любой ценой.

Кольцо на пальце пульсировало. Оно насытилось. Мичиру вдруг почувствовала страшную усталость. Колени подогнулись. Талисманы выпали из рук и со звоном ударились о пол. Она успела прошептать:

— Харука…

А затем потеряла сознание. Бирюзовый камень мгновенно потускнел. Странное давление исчезло. Если бы кто-нибудь вошёл сейчас, он увидел бы просто молодую женщину, лежащую на холодном полу.

Ничего больше. Остальные прибежали через несколько минут. Первой появилась Усаги. За ней — Ами, Рэй, Макото и Минако. И почти одновременно с другой стороны коридора возникла Сейлор Плутон.

Сэцуна остановилась. Её лицо изменилось сразу.

— Что здесь произошло?

Никто не ответил. Харука лежала без сознания. Мичиру — дальше по коридору. Между ними находились два Талисмана и два кристалла чистых сердец. А Юджил не было. Только остатки огнемёта. Причём выглядели они странно. Металл не был обгоревшим. Один край оружия был идеально гладким, словно половину предмета вырезали из мира плоскостью, не оставив даже следов разлома.

Усаги побледнела.

— Где Юджил?

Ами посмотрела на повреждения.

— Я… не знаю.

Рэй ничего не сказала. Она смотрела на Мичиру.

— Потом, — резко сказала Сэцуна. — Сначала сердца.

Времени действительно не было. Третий Талисман находился у самой Плутон, и теперь три священных предмета впервые оказались рядом. Пространство вокруг них задрожало, возникло золотое сияние, но никто сейчас не думал о Святом Граале.

Харуку и Мичиру нужно было вернуть. Их чистые сердца вошли обратно почти одновременно. Харука резко вдохнула. Мичиру сделала то же самое секунду спустя. Но с ней произошло нечто, чего никто, кроме Моргомира, не заметил. В тот миг, когда чистое сердце вернулось в тело, оно встретило сопротивление.

На одну крошечную долю секунды место уже было занято. Что-то внутри Мичиру словно неохотно отступило, позволяя сердцу вернуться туда, где оно должно было находиться.

— Мичиру!

Первым человеком, которого она увидела, была Харука. Та сама едва держалась на ногах, но уже оказалась рядом. Мичиру моргнула. Лицо Харуки расплывалось.

— Харука…

И вдруг вся недавняя холодность исчезла. Харука обняла её. Так крепко, как будто действительно только что вернула из смерти. Мичиру прижалась к ней.

— Ты жива…

— И ты.

— Я думала…

Она не смогла закончить. Несколько секунд они просто держали друг друга. И на эти несколько секунд всё стало прежним. Не было Окады. Не было ревности. Не было секретов. Не было недоверия. Только Харука и Мичиру. Моргомир наблюдал издалека. Даже улыбался. Потому что теперь понимал значительно больше. Любовь Мичиру никуда не исчезла. И не должна была. Кольцу она была нужна.

Что произошло с Юджил, так и не выяснили. Ами изучала повреждения почти час. Несколько участков коридора были обуглены, что соответствовало использованию огнемёта. Часть оборудования взорвалась. На стенах обнаружились следы высокой температуры.

Самым логичным объяснением оказался несчастный случай. Оружие Юджил получило повреждение во время боя. Топливная система дестабилизировалась. Произошёл взрыв. Тело уничтожено. Все признаки будто бы подтверждали эту версию.

Почти все.

Никто не задавался вопросом, почему на месте не было биологических останков. Или почему несколько металлических деталей выглядели не оплавленными, а словно обрезанными на молекулярном уровне. Или почему на стене рядом с Мичиру Ами обнаружила морскую соль.

Под землёй.

В нескольких километрах от побережья. Но после пережитого у них были более важные вопросы. Святой Грааль. Талисманы. Апостолы Смерти. Фараон 90. Юджил стала очередной погибшей противницей. История получила удобное объяснение.

Мичиру ничего не помнила. Только вспышки. Юджил. Харука падает. Какой-то ужасный холод. Потом яркий свет. И истошные вопли.

— Я потеряла сознание, — сказала она позднее.

Рэй посмотрела на неё. И ничего не сказала. Вечером они находились в храме Хикава. Мичиру сидела рядом с Харукой. Усаги пыталась разрядить обстановку, Макото принесла еду, Минако спорила с Ами о чём-то совершенно бытовом.

На первый взгляд всё снова было нормально. Рэй сидела немного в стороне. И смотрела на Мичиру. На её руки. На Бирюзовое Кольцо. Мичиру почувствовала взгляд.

— Что-то не так?

Рэй задержалась с ответом.

— Нет.

Мичиру улыбнулась.

— Сегодня все слишком часто говорят «нет».

Харука тихо усмехнулась. Мичиру тоже. Рэй не улыбнулась. Она чувствовала запах. Очень слабый. Никто другой его не замечал. Это был запах старого камня после дождя. Глубокой земли. Морской воды, которая тысячелетиями не видела солнца. И чего-то ещё. Чего-то, для чего Рэй не знала слова. Это чувство она уже испытывала однажды, увидев огонь, который не хотел отвечать на молитву. Древность. Древность вещи, которая существовала слишком долго и научилась терпеливо ждать.

Рэй перевела взгляд на Кольцо. Бирюзовый камень был совершенно неподвижен. Потом Мичиру положила руку Харуке на плечо. Кольцо оказалось направлено прямо на Рэй. На одно короткое мгновение ей показалось, что глубоко внутри камня что-то открыло глаз. Рэй вздрогнула. Мичиру уже разговаривала с Харукой. Ничего не заметила. Но Рэй больше не слушала остальных. Она смотрела на Кольцо. И впервые подумала: Что теперь живёт вместе с ней?

А далеко от храма Моргомир стоял в своей обители перед открытым ларцом. Семь оставшихся Колец лежали на чёрной ткани. Багровое дрожало едва заметно. Он поднял руку и посмотрел на своё Кольцо. Теперь он знал. Новые Назгулы не будут просто повторением прежних Девяти. Этот мир изменял Кольца так же, как Кольца изменяли его обитателей. И где-то внутри этого открытия скрывалось нечто, чего даже Моргомир пока не мог просчитать. Он должен был испугаться. Вместо этого улыбнулся.

Потому что некоторые бездны особенно прекрасны именно тогда, когда не знаешь, что находится на их дне.

Глава 18 Путы

После смерти Юджил атмосфера вокруг Муген действительно изменилась, хотя никто не мог бы назвать точный день, когда это произошло. Академия по-прежнему открывала двери каждое утро, ученики спешили на занятия, преподаватели спорили из-за расписания, в коридорах пахло кофе, бумагой и дорогими средствами для уборки. Днём здание оставалось тем же воплощением современной элитной школы — стекло, металл, высокие окна, холодный блеск полированных поверхностей. Но по вечерам в Муген словно начинало происходить нечто другое. Свет в некоторых аудиториях зажигался сам по себе, лифты задерживались между этажами, а однажды охранник, дежуривший возле технического крыла, уверял, что видел на панели номер этажа, которого не существовало ни на одной схеме здания. Через два дня он уволился и больше не отвечал на звонки администрации.

Внизу, под учебными корпусами, лаборатории профессора Томоэ работали почти непрерывно. Даймоны становились всё опаснее. Если прежде большинство из них напоминало неудачные биологические эксперименты — нестабильные тела, уродливые сращения чужой ткани, формы, не способные существовать дольше нескольких часов, — теперь некоторые начинали учиться. Один из образцов несколько дней наблюдал за лаборантами через стекло и повторял их движения с небольшим запозданием. Другой, услышав голос одного из сотрудников, через несколько часов заговорил голосом его умершей матери. После этого мужчина отказался спускаться в лаборатории, а Томоэ лишь отметил результат как необычно успешную адаптацию.

Сам профессор тоже менялся, и это было заметно уже почти всем. Когда-то после неудачного опыта он мог часами сидеть над отчётами, выясняя, где была допущена ошибка и можно ли было избежать человеческих жертв. Теперь смерть превращалась для него в показатель. Разрушение организма означало превышение допустимой дозировки. Потеря рассудка — недостаточную стабилизацию. Четыре погибших испытуемых могли вызвать у него раздражение, но только потому, что эксперимент придётся повторять.

Моргомир наблюдал за этим без особого интереса. Люди слишком часто превращали цель в оправдание для всего остального, чтобы подобное могло его удивить. Гораздо больше его занимала Мичиру.

После истории с Юджил между ней и Харукой действительно наступило короткое примирение. Потеряв друг друга почти буквально, они словно вспомнили о том, что было между ними раньше. Харука снова стала чаще ждать Мичиру после занятий. Они несколько раз уходили на задания вместе. Однажды вечером Моргомир увидел их издалека на набережной: Харука что-то рассказывала, Мичиру сначала пыталась сохранить серьёзное выражение лица, а потом всё же рассмеялась, запрокинув голову. Харука тоже рассмеялась, и на несколько минут они снова выглядели так, как прежде, до Окады, до ссор и до Кольца.

Когда-то подобное заставило бы Моргомира вмешаться. Теперь он не испытывал ни тревоги, ни ревности к их близости. Пусть гуляют вместе. Пусть смеются. Пусть снова спят рядом и защищают друг друга в бою. Это уже не имело прежнего значения. Бирюзовое Кольцо находилось там, куда Харука не могла добраться. Оно не пыталось заменить любовь Мичиру к ней. Напротив, именно эта любовь становилась одной из главных нитей, которыми оно всё плотнее связывало Кольцо с её душой.

Сама Мичиру сначала почти не замечала происходящего. Изменения проявлялись не в поступках, а в мелких внутренних сдвигах. Иногда во время разговоров с внутренними воинами её неожиданно раздражала их вера в возможность спасти всех. Усаги могла в очередной раз отказаться наносить удар, пока существовала хотя бы малейшая опасность для жертвы, и прежде Мичиру смотрела на это с тревогой, иногда даже с восхищением. Теперь всё чаще возникала другая мысль.

*Они слишком наивны.*

Мичиру знала, сколько раз именно эта наивность Усаги оказывалась сильнее любой логики. Знала, что сама не раз ошибалась, принимая жестокий выбор за единственно возможный. Но где-то внутри всё равно начинало расти ощущение, что только внешние воины по-настоящему понимают цену ответственности. Они знали, что иногда приходится выбирать. Знали, что мир может потребовать жертвы. Знали, что любовь не отменяет долг.

Поначалу Мичиру не видела в этих мыслях ничего нового. Она всегда была прагматичнее Усаги. Но однажды во время разговора с Ами вдруг произнесла:

— Иногда доброта становится разновидностью трусости, если человек использует её, чтобы не принимать решение.

Ами подняла голову так резко, что Мичиру сама замолчала.

— Ты о чём?

— Ни о чём. Просто подумала.

Но позднее, уже дома, Мичиру долго вспоминала собственную фразу. Не смысл. Интонацию. Ритм. Так говорил Окада. Не дословно. Но именно так он строил мысли: спокойно, почти безоценочно, превращая нравственный вопрос в холодную формулу.

В ту ночь ей приснился океан.

Он был совершенно чёрным. Не ночным — чёрным так, словно свет никогда не существовал в том мире, где находилась эта вода. Мичиру стояла на поверхности босиком и не тонула. Вокруг не было ни берега, ни звёзд, ни горизонта. Вода уходила во все стороны бесконечно, и чем дольше она смотрела, тем сильнее становилось ощущение, что пространство вокруг неё вообще не имеет размеров.

Тогда она посмотрела вниз. Сначала под ногами была только глубина. Потом далеко, настолько далеко, что никакие глаза не могли бы различить ничего на таком расстоянии, появились две зелёные точки. Они смотрели на неё.

Мичиру попыталась отступить, но ноги будто приросли к поверхности. Зелёные глаза начали медленно приближаться. Они не становились больше обычным способом. Наоборот, с каждой секундой Мичиру всё яснее понимала, что ошибалась в масштабе. Это было не маленькое существо, поднимающееся к ней из глубины. Оно находилось невероятно далеко и всё равно совершенно близко.

Над водой прозвучал шёпот:

— Ты стала сильнее…

Мичиру проснулась так резко, что несколько секунд вообще не понимала, где находится. Комната была тёмной, рядом спокойно спала Харука, за окном шёл дождь. Она прижала руку к груди и только тогда увидела бирюзовый свет. Кольцо сияло. Мичиру подняла руку, долго смотрела на камень и осторожно коснулась его.

— Ты стала сильнее…

Шёпот прозвучал снова. Она резко отдёрнула пальцы. Сияние исчезло. Мичиру сидела неподвижно, прислушиваясь к ночи. Харука не проснулась. За окном шумел дождь. Больше ничего не произошло. Она включила лампу и несколько минут рассматривала Кольцо. Обычный камень. Обычный металл. Никакого света.

Можно было убедить себя, что она ещё не проснулась до конца. Можно было сказать, что слова остались от сна. Но до утра Мичиру так и не легла. На следующий день она сама позвонила Окаде.

Они встретились у океана. Небо было низким и тяжёлым, море беспокойным, и далёкий дождь уже скрывал часть горизонта за серой пеленой. Несколько минут они шли молча. Окада не задавал вопросов. Мичиру почти ненавидела его за эту привычную выдержку. Наконец она остановилась.

— Что это за Кольцо?

Моргомир почувствовал, как внутри мгновенно похолодело. Вот этот вопрос был опасен. Не ревность Харуки. Не подозрения Рэй. Не страх после очередного проявления силы. Мичиру впервые сама поставила под сомнение дар. На лице Окады ничего не изменилось.

— Подарок.

Мичиру посмотрела на него почти раздражённо.

— Не надо.

— Что именно?

— Говорить со мной так, будто я ничего не замечаю.

Ветер бросил ей волосы на лицо. Она нетерпеливо убрала прядь.

— Оно делает со мной что-то странное.

Окада молчал.

— Вот например. Иногда мне кажется, что Харука больше права, чем думает. Только мы с ней понимаем смысл жертвы. Усаги и её подруги слишком наивны, и это начинает раздражать меня. Я боюсь что в решающий момент у них не хватит воли сделать необходимое. Хотя мне симпатичны взгляды Усаги, я все больше считаю её подход глупым. А ведь раньше, такие мысли сами по себе казались мне слишком... - Мичиру старалась подобрать слово, - ...экстремальными. Однозначными. Словно прежняя я боялась принять очевидную истину...

Они продолжили идти. Моргомир размышлял. Мичиру подозревала что с Кольцом не все в порядке. Уже начала задавать неудобные вопросы. Он действительно мог потерять всё. Самым естественным для манипулятора было бы начать убеждать. Объяснять. Доказывать, что она ошибается. Что на сама растет как личность и никакой артефакт здесь ни при чём. Именно поэтому он не сделал ничего из этого. Моргомир решил пойти ва-банк.

Он остановился и просто протянул руку.

— Тогда отдай его мне.

Мичиру не сразу поняла.

— Что?

— Кольцо.

Его ладонь оставалась раскрытой.

— Если оно тебя пугает, если с ним тебе плохо, я не хочу, чтобы ты его носила.

Ни сожаления. Ни давления. Ни даже попытки сказать, что она ошибается. Мичиру смотрела на его руку. Потом на Кольцо. Так просто. Снять отдать и покончить с этим. Она взялась за металл пальцами другой руки. Кольцо сдвинулось легко. Никакая магия не удерживала его. Мичиру потянула ещё немного. И вдруг остановилась. Внутри возникло ощущение, которое невозможно было объяснить разумом. Не физическая боль. Скорее ужас от мысли, что если Кольцо исчезнет, вместе с ним исчезнет что-то ещё. Спокойствие, которое она чувствовала, когда касалась камня. Новая сила. Уверенность. И странным образом — сам Окада. Словно возвращая Кольцо, она должна была признать, что весь тот вечер у моря был ошибкой. Что поцелуй был ошибкой. Что доверие было ошибкой. Что всё, что она чувствовала рядом с ним, было ложью. Мичиру отпустила Кольцо.

— Мичиру?

Она снова взялась за него. Пальцы дрожали. На этот раз она даже не попыталась стянуть. Вместо этого большой палец медленно прошёл по бирюзе. Камень стал тёплым. Почти сразу тревога уменьшилась. Мичиру закрыла глаза.

*Без него я снова останусь одна.*

Мысль была настолько страшной, что она резко открыла глаза. Нет. У неё была Харука, друзья. Она не была одна. И всё же внутри существовало совершенно иррациональное убеждение, что отдать Кольцо — значит потерять не украшение. Часть себя.

Моргомир молча ждал. И это окончательно решило исход. Если бы он уговаривал, Мичиру могла бы сопротивляться. Если бы попытался убедить ее оставить Кольцо у себя, подозрение усилилось бы. Но он позволял уйти. Значит, решение принадлежало только ей. Мичиру медленно опустила руку.

— Нет.

Окада слегка наклонил голову.

— Что?

Она посмотрела на Кольцо.

— Я не хочу его возвращать.

Бирюзовый камень мягко вспыхнул. Совсем чуть-чуть. Мичиру почти не заметила. Моргомир заметил. И внутри него поднялось хищное удовлетворение. Потому что теперь Кольцо было у нее не по его воле. Она сама получила возможность избавиться от него. И отказалась. Так когда-то начиналось падение королей людей. С дара, который однажды становился слишком дорогим, чтобы вернуть его хозяину.

— Тогда оставь, — сказал Окада.

И больше ничего. После этой встречи Мичиру перестала думать о том, чтобы снять Кольцо. Напротив, её привязанность стала проявляться всё заметнее. Когда кто-то случайно задевал руку, она инстинктивно отдёргивалась. Однажды Минако заинтересовалась украшением и потянулась посмотреть камень ближе.

— Красивое. Можно?

Мичиру мгновенно убрала руку.

— Не трогай.

Минако удивлённо моргнула. Мичиру сразу смягчилась.

— Прости. Я просто боюсь поцарапать.

Они быстро забыли разговор. Мичиру — нет. Она прекрасно знала, что дело было не в царапине. Ей просто не хотелось, чтобы чужие пальцы касались ЕЁ Кольца.

Ночью она долго смотрела на него в лунном свете. Камень казался почти чёрным, пока она не повернула руку и внутри не бликанул слабый бирюзовый отблеск. И внезапно Мичиру почувствовала такую нежность, что сердце сжалось. Она знала это чувство. Так она смотрела на Харуку после тяжёлых боёв, когда та наконец засыпала рядом и можно было просто видеть её живой. *Прелестное*. Мичиру резко спрятала руку под одеяло. Испугалась. Несколько часов не могла заснуть.

Утром всё снова казалось нелепым. Кольцо покоилось на пальце, и стоило коснуться камня, и убедиться что кольцо на месте, как тревога начинала растворяться. Всё было нормально. По крайней мере, так казалось…

Тогда Моргомир перешёл к следующему этапу. Он начал исчезать. Сначала на два дня. Потом на четыре. Не приходил на концерт. Не отвечал на сообщение. Не появлялся у моря. Мичиру говорила себе, что у него существует собственная жизнь и она не имеет никакого права ожидать постоянного внимания. Это было разумно. Но на третий день она начала чаще смотреть на телефон. На четвёртый задержалась после репетиции у выхода, хотя Окада не обещал прийти. На пятый увидела в толпе мужчину с похожими волосами и ощутила почти физическое разочарование, когда тот повернулся.

Это уже раздражало.

Мичиру Кайо не была девочкой, ожидающей случайного поклонника. Она повторяла это себе. И продолжала ждать.Когда сообщение наконец пришло — всего несколько слов с извинением за отсутствие, — облегчение оказалось настолько сильным, что стало стыдно.

В тот вечер Мичиру впервые позволила себе признать мысль, от которой хотелось отвернуться: она думала об Окаде чаще, чем о Харуке. Харука тоже начала это замечать. Не могла знать, сколько раз Мичиру проверяет телефон, но видела взгляд, невольно обращавшийся к дверям после концерта. Видела, как меняется её настроение после сообщений. Видела Кольцо, которое никогда не исчезало с пальца.

****

Глубоко под Муген, на одном из тех уровней, которых не существовало ни на одной официальной схеме академии, Моргомир находился в небольшом тёмном помещении, где ему не было нужды поддерживать человеческую оболочку Окады Саватори. Здесь никто не мог увидеть его случайно, никто не задавал вопросов, и потому он позволял себе оставаться тем, кем являлся на самом деле. Чёрный плащ почти сливался с окружающей темнотой, глубокий капюшон скрывал лицо, а там, где у человека должны были находиться глаза, горел ровный изумрудный свет.

Он сидел неподвижно, ощущая Мичиру через Кольцо.

С каждым днём связь становилась всё легче различимой. Когда она сердилась, металл на его пальце становился теплее. Когда страх перед потерей Харуки поднимался особенно сильно, Моргомир чувствовал это как едва заметное давление, словно чужое сердце на мгновение начинало биться рядом с его собственной давно погибшей душой. Теперь, после ссоры с Харукой, эмоции Мичиру текли к нему почти свободно: обида, раздражение, чувство несправедливости и, глубже всего остального, страх потерять Окаду и вместе с ним ту часть своей жизни, существование которой она уже не могла отрицать.

Моргомир закрыл глаза и позволил себе некоторое время просто наслаждаться этим ощущением. Всё происходило именно так, как он рассчитывал. Кольцо не подавляло волю Мичиру, не превращало её в послушную марионетку. Оно делало значительно более тонкую работу: усиливало каждую мысль, способную приблизить её к нужному решению, и успокаивало именно те сомнения, которые могли заставить остановиться. Даже сейчас Мичиру наверху, вероятно, убеждала себя, что её гнев на Харуку справедлив, что никто не имеет права решать за неё, кому доверять, и что Окада действительно понимает её лучше остальных. Моргомиру почти не требовалось вмешиваться. Она сама продолжала путь, который он лишь помог ей однажды выбрать.

И в этот момент пришла боль.

Не предупреждение, не лёгкое покалывание, к которому он привык за века существования между материальным и духовным мирами. Удар оказался настолько резким, что Моргомир невольно согнулся, а пальцы другой руки вцепились в край кресла. Боль проникла не в тело — тела в обычном человеческом смысле у него давно не существовало. Она прошла глубже, туда, где сохранялась его воля, память и та часть сущности, которую некогда навеки связало с ним Кольцо. Изумрудный камень на пальце вспыхнул.

Моргомир резко поднял руку и несколько секунд смотрел на него, не понимая, что именно произошло. Потом ощущение повторилось — слабее, но отчётливее, и теперь вместе с болью пришло другое чувство. Чужое присутствие. Кто-то касался связи.

Не Мичиру. Её духовный отпечаток Моргомир уже различал безошибочно. Это была иная воля: горячая, живая, наполненная огнём и чем-то похожим на религиозную сосредоточенность. Она не пыталась завладеть Кольцом и даже, скорее всего, не понимала, к чему именно прикасается. Она просто искала источник тьмы и, сама того не зная, на мгновение провела пальцами по нити, соединявшей Бирюзовое Кольцо с его хозяином.

Моргомир медленно выпрямился. Выражение лица под капюшоном изменилось. Он понял почти сразу.

— Жрица… — тихо произнёс он.

****

В ту же ночь над Токио собиралась гроза. Облака медленно закрывали небо, далеко за городом уже вспыхивали первые молнии, и храм Хикава постепенно погружался в тяжёлую предгрозовую тишину. Рэй сидела перед священным огнём значительно дольше обычного. В последние недели её не покидало ощущение, которое она никак не могла объяснить ни остальным, ни самой себе. Каждый раз, когда Мичиру находилась рядом, где-то на границе восприятия появлялась тень. Не привычная злая энергия даймона, не холодное присутствие Апостолов Смерти, не тот вид тьмы, который Рэй уже научилась распознавать за годы сражений.

Эта тьма была другой.

Она чувствовалась очень далеко и одновременно слишком близко, словно источник находился не в комнате и даже не в их мире, а за тонкой стеной, существование которой никто прежде не замечал. До сих пор священный огонь показывал только обрывки: чёрную воду, зелёный свет, высокий силуэт, иногда — руку Мичиру с Бирюзовым Кольцом. Стоило Рэй попытаться проникнуть глубже, как изображение распадалось. Сегодня она решила не отступать.

Она закрыла глаза, выровняла дыхание и сосредоточилась не на Мичиру самой, а на том ощущении, которое исходило от её Кольца. Пламя перед ней долго оставалось обычным. Красное. Тёплое. Живое. Потом цвет начал меняться. Сначала по краям языков огня появился едва заметный бирюзовый оттенок. Через несколько секунд он распространился выше, и наконец всё пламя стало холодно-синим, почти морским.

Рэй открыла глаза. Храма больше не было. Перед ней простирался океан. Чёрный, неподвижный и настолько бесконечный, что само понятие горизонта казалось здесь бессмысленным. Вода уходила во все стороны, сливаясь с таким же тёмным небом, и посреди этого пространства стояла Мичиру. Её ноги словно касались поверхности воды, но не погружались в нее. Волосы медленно двигались, будто находились под водой, а поднятая рука сияла Бирюзовым Кольцом.

— Мичиру?.. — тихо позвала Рэй.

Та не ответила. Тогда за её спиной начало подниматься что-то другое. Сначала Рэй увидела только тень. Потом поняла, что тень имеет форму. Высокая фигура в чёрном плаще медленно возникала из самой темноты, словно до этого находилась там всё время, но человеческий взгляд просто не был способен её различить. Капюшон полностью скрывал лицо, и только два зелёных огня горели внутри.

Рэй почувствовала, как сердце на мгновение сбилось. Не из-за внешности существа. Из-за ощущения, пришедшего вместе с ним. Древность. Но не та древность, которую ощущают в старом храме, среди священных деревьев или рядом с вещью, пережившей десятки человеческих поколений. Это было нечто настолько старое, что само человеческое существование рядом с ним казалось случайным и кратковременным.

Перед глазами Рэй вспыхнули чужие образы. Чёрная башня под красным небом. Девять всадников, движущихся по выжженной земле. Горы под созвездиями, которых никогда не было над Землёй. Огромное море и белые города, уходящие под воду. А затем два зелёных глаза повернулись к ней. Рэй застыла. Видение перестало быть видением. Она поняла это мгновенно. Существо заметило её. Где-то далеко, за пределами храма и, возможно, за пределами привычной реальности, оно почувствовало её прикосновение и посмотрело в ответ.

Священный огонь взорвался.

Рэй отбросило назад. Она упала на руки, тяжело дыша, а пламя перед ней на несколько мгновений поднялось почти до потолка. Бирюзовый цвет исчез так же внезапно, как появился, и через секунду огонь снова был обычным. Но Рэй уже знала, что обычным больше ничего не было. Она медленно поднялась на колени. За Кольцом стояло нечто. И это нечто знало о ней.

В Муген Моргомир уже стоял у огромного окна, выходившего на ночной город. Боль в его руке постепенно стихала, однако тревога не исчезала. Напротив, чем спокойнее становилась связь, тем яснее он понимал значение случившегося. Усаги была опасна своей силой и непредсказуемой способностью разрушать самые тщательно выстроенные планы одним поступком любви. Ами могла однажды найти закономерность, если получит достаточно данных. Харука обладала инстинктом и уже давно чувствовала, что с Окадой что-то не так.

Но Рэй представляла другой тип угрозы. Ей не требовались доказательства. Она могла увидеть то, что ещё невозможно было измерить. И сегодня впервые она прикоснулась не просто к Бирюзовому Кольцу, а к нему самому. Моргомир долго смотрел на огни Токио, прежде чем произнести:

— Рэй Хино.

Имя прозвучало без злости. Почти задумчиво. Но решение уже начало формироваться.

****

На следующий день Рэй сама пришла к Мичиру. Концертный зал был почти пуст. Большая часть света оставалась выключенной, и только сцена была залита мягким золотистым сиянием. Мичиру репетировала одна. Рэй вошла тихо и некоторое время просто слушала, стоя между рядами пустых кресел. Музыка была прекрасной.

И именно это снова заставило её почувствовать холод. Ноты словно проникали значительно глубже обычного звука. На несколько секунд Рэй поймала себя на странном ощущении, будто слышит шум моря далеко под полом. Мичиру внезапно прекратила играть. Смычок замер над струнами.

— Рэй?

Она выглядела искренне удивлённой.

— Не ожидала тебя здесь.

Рэй спустилась ближе к сцене и почти сразу посмотрела на её руку. Мичиру заметила взгляд. Пальцы другой руки легли на Бирюзовое Кольцо так естественно, словно жест произошёл раньше, чем она успела о нём подумать. Рэй увидела это.

— Откуда оно у тебя?

Мичиру слегка нахмурилась.

— Почему все вдруг начали так интересоваться моими украшениями?

— Откуда, Мичиру?

В голосе Рэй было что-то, заставившее её перестать улыбаться.

— Это подарок.

— От кого?

Мичиру могла ответить правду. Достаточно было произнести имя Окады. Но в самый последний момент внутри возникло почти инстинктивное нежелание давать Рэй эту информацию. Никакого голоса. Никакого приказа. Просто ощущение, что Окада не имеет к ней никакого отношения и Рэй не вправе вмешиваться в ту часть её жизни, которая принадлежит только ей.

— От знакомого из университета.

Ложь вышла неожиданно легко. Так легко, что Мичиру сама почувствовала лёгкий укол совести. Рэй ничего не сказала, но взгляд стал внимательнее. Кольцо на пальце Мичиру нагрелось. Бирюзовый камень едва заметно замерцал. Рэй увидела. И теперь сомнений почти не осталось.

— Сними его.

Мичиру подняла глаза.

— Что?

— Кольцо. Сними его.

Просьба была простой, но реакция оказалась совершенно несоразмерной. В груди Мичиру мгновенно поднялось раздражение, почти сразу перешедшее в холодную ярость.

— Ты переходишь границы, Рэй.

— Возможно.

— Тогда остановись.

— Не могу.

Мичиру смотрела на неё всё жёстче. Рэй выдержала взгляд.

— Ты меня пугаешь.

И вот это немного остудило закипающую Мичиру. Ярость словно на секунду исчезла.

— Я?

В голосе прозвучало искреннее непонимание. Рэй немного смягчилась.

— Вчера я увидела кое-что.

— Что?

— Я не знаю точно.

Мичиру напряжённо ждала.

— Но это связано с Кольцом.

— Ты ошибаешься.

— Возможно.

— Тогда зачем ты пришла?

Рэй несколько секунд молчала, прежде чем ответить:

— Потому что если я не ошибаюсь, у нас может быть очень мало времени.

— Я ничего странного не чувствую.

Рэй посмотрела на безымянный палец Мичиру на котором тусклым светом мерцало Кольцо.

— Тогда сними его на минуту.

— Зачем?

— Чтобы проверить.

Мичиру усмехнулась.

— Я ничего не обязана тебе доказывать.

Рэй уже собиралась ответить, но внезапно остановилась. Посмотрела Мичиру прямо в глаза. И спросила значительно тише:

— Ты можешь его снять?

Мичиру замерла. Совсем ненадолго. Но этого оказалось достаточно. Рэй увидела.

— Конечно могу, — ответила Мичиру.

— Тогда сними.

По телу Мичиру прошла волна холодной ярости. Теперь ей казалось, что Рэй намеренно унижает её, проверяет, как ребёнка, считает неспособной принимать собственные решения.

— Уходи.

— Мичиру…

— Я сказала — уходи.

Бирюзовый свет на мгновение вспыхнул в её глазах. Рэй увидела и это. Но спорить больше не стала. Она медленно отступила, повернулась и пошла к выходу. У самых дверей задержалась, словно собиралась сказать что-то ещё.

— Мичиру?..

Та ничего не ответила. Пальцы всё ещё держались за Кольцо. Бирюзовый камень едва заметно светился. Рэй уже видела этот свет прежде, но сейчас впервые заметила другую странность: тень Мичиру на стене за сценой не совсем повторяла положение её тела. Разница была ничтожной. Если бы Рэй моргнула в этот момент, она, возможно, вообще не заметила бы.

Мичиру стояла, слегка повернувшись правым плечом вперёд. Тень смотрела прямо на неё. Рэй перестала дышать. Через мгновение тёмный силуэт пришёл в норму, словно ничего не произошло. Мичиру медленно убрала руку от Кольца.

— Ты всё ещё здесь?

Вопрос прозвучал тихо. Рэй внимательно посмотрела ей в глаза.

— Я хотела кое-что сказать.

— Ты уже достаточно сказала.

— Мичиру, послушай меня хотя бы минуту.

Именно тогда что-то изменилось. Не во внешности. В выражении глаз. Ярость вспыхнула настолько мгновенно, что Рэй невольно замерла. Она ожидала раздражения, резкого ответа, даже обычной ссоры. Но это чувство было несоразмерно всему происходящему. Словно раздражение не родилось сейчас, а давно ждало где-то внутри, полностью сформированное, и просьба Рэй лишь открыла дверь. Мичиру сошла со сцены.

— А ты кто такая, чтобы приходить сюда и что-то мне указывать?

Голос оказался почти неузнаваемым. Он не стал громче. Напротив, Мичиру говорила очень тихо, и именно поэтому Рэй почувствовала, как по коже проходят мурашки. В привычной мягкости её голоса появилась холодная, едва заметно шипящая нота.

— Я тебе ничего не указываю, — ответила Рэй. — Я беспокоюсь за тебя.

Мичиру усмехнулась. В этой улыбке не было ничего от той женщины, которую Рэй знала.

— Конечно.

— Ты приходишь сюда, — продолжала Мичиру, — требуешь, чтобы я снимала вещи только потому, что они тебе не нравятся, намекаешь, что со мной что-то не так, а потом называешь это заботой.

— Я не сказала, что с тобой что-то не так.

— Ты сказала, что я тебя пугаю.

Рэй не нашла немедленного ответа. Мичиру остановилась в нескольких шагах. Бирюза в её глазах вспыхнула снова. На этот раз дольше. Рэй увидела это совершенно ясно. Радужка не просто отражала свет Кольца. Сам цвет глаз на короткое мгновение изменился, сделавшись ярким, холодным, почти фосфоресцирующим. И ещё страшнее было то, что вместе с этим светом Рэй почувствовала знакомое присутствие.

Те зелёные глаза из видения. Они не были здесь. И всё же каким-то невозможным образом находились рядом. Будто кто-то еще смотрел на неё глазами Мичиру. Рэй сделала едва заметный шаг назад. Мичиру увидела. И улыбнулась.

— Что?

— Ничего.

— Ты опять что-то «чувствуешь»?

В последних словах прозвучало лёгкое презрение. Рэй никогда раньше не слышала его от неё.

— Мичиру…

— Нет, правда. Мне интересно.

Она склонила голову чуть набок. Движение было медленным и удивительно плавным. Слишком плавным. Рэй вдруг вспомнила даймонов, пытавшихся имитировать человеческие жесты, не вполне понимая, почему люди вообще двигаются именно так. И сразу разозлилась на себя за сравнение. Перед ней была Мичиру.

Мичиру приблизилась ещё на шаг.

— Ты ведь жрица, не так ли?

Рэй напряглась.

— Ты это прекрасно знаешь.

— Да.

Мичиру смерила ее взглядом, и в этом взгляде неожиданно появилось что-то почти высокомерное.

— Всего лишь жрица.

Рэй моргнула. Несколько секунд она была уверена, что ослышалась.

— Что?

— Ты всего лишь жалкая жрица.

Слова прозвучали с такой простотой, что сначала Рей даже не почувствовала открытое оскорбление. Смысл дошёл позже. Рэй смотрела на Мичиру. Не потому, что оскорбление было особенно жестоким. За свою жизнь она слышала вещи значительно хуже. Но Мичиру никогда не говорила так. Никогда. Даже в самые тяжёлые минуты, даже когда не соглашалась с внутренними воинами, даже когда её раздражала импульсивность Усаги или вспыльчивость самой Рэй, в ней сохранялось то спокойное достоинство, которое не позволяло унижать человека просто ради того, чтобы поставить его ниже себя. Сейчас этого ограничения будто не существовало. Мичиру продолжила прежде, чем Рэй успела ответить:

— У каждого из нас есть своя роль. Твоя — защищать нашу принцессу.

Она говорила медленно, почти наставительно. Она сделала ещё шаг, и Рэй снова ощутила тот странный холод, который теперь исходил от неё не волнами энергии, а словно от самого тела. Словно Рей находилась в присутствии трупа. В зале стало ощутимо холодно. Бирюзовый свет в глазах уже погас, лицо вновь казалось совершенно человеческим — красивым, спокойным, только непривычно жёстким. Рей инстинктивно хотела вызвать огонь, чтобы между ней и этой девушкой появилось хоть что-то священное. Она остановила себя. Перед ней всё ещё была Мичиру.

— Так займись своими делами. - подытожила Мичиру.

Рэй не отступила.

— Мичиру, именно этим я сейчас и занимаюсь.

На лице Нептун что-то дрогнуло. В другой день она, возможно, ответила бы колкостью. Возможно, просто развернулась и закончила разговор. Но сейчас терпение словно исчезло из неё одновременно и полностью. Мичиру протянула руку и взяла Рэй за предплечье. Жест был почти будничным. Казалось, она просто собирается развернуть назойливую собеседницу в сторону двери и наконец закончить разговор, который давно перестал быть разговором. Но в тот момент, когда пальцы сомкнулись, Рэй резко вдохнула. Рука Мичиру была ледяной. Не прохладной после улицы или холодного помещения. Кожа ощущалась так, словно эти пальцы несколько минут пролежали на дне замерзшего моря. И хватка оказалась слишком сильной. Намного сильнее, чем требовалось.

— Мичиру…

Та уже повела её к выходу. Рэй сделала шаг скорее от неожиданности, чем по собственной воле.

— Пусти.

— Я попросила тебя уйти.

Мичиру говорила спокойно. Она даже не смотрела на руку, которой держала её, словно совершенно не замечала происходящего. Даже того, что фактически волокла девушку к двери. Рэй попыталась остановиться. И только тогда поняла, насколько неестественно велика сила в этих тонких пальцах. Мичиру не дёрнула её, не приложила заметного усилия — просто продолжила идти, и Рэй пришлось сделать следующий шаг, чтобы не потерять равновесие. Внутри мгновенно всколыхнулось возмущение. Но поверх него почти сразу пришло другое чувство. Страх.

Перед Сейлор Нептун. Перед женщиной, с которой она столько раз сражалась бок о бок. Перед тем, что сейчас держало её рукой Мичиру и, возможно, само ещё не знало собственной силы.

— Мичиру, мне больно.

— Это мне больно. От этого разговора и твоего присутствия. Прошу покинь меня немедленно!

Мичиру вытолкнула её за дверь в тёмный коридор. Щелкнул замок и послышались удаляющиеся шаги. Рей осталась стоять в темноте прижимая к себе и потирая саднящую руку…

Мичину венулась на сцену. Взяла инструмент. Несколько секунд она просто стояла, сжимая скрипку. Потом медленно посмотрела на руку. Кольцо выглядело совершенно безобидно. Обычный красивый камень.

— Я могу снять тебя, — тихо произнесла Мичиру.

Разумеется, ответа не последовало. Она взялась за металл двумя пальцами. Потянула совсем чуть-чуть. И остановилась. Сердце забилось быстрее. Нужно было всего одно движение. Всего несколько сантиметров. Мичиру смотрела на собственную руку. Пальцы не двигались. Наконец она отпустила Кольцо.

Через несколько минут музыка снова зазвучала в пустом зале. Теперь музыка стала резче. В знакомой мелодии появились ноты, которых прежде там будто не существовало; в них было что-то холодное, гордое, почти мстительное

****

Глубоко под Муген Моргомир слышал весь разговор через связь. Он ощущал вспышку гнева, страх Мичиру, её краткое сомнение и то облегчение, когда было принято решение н снимать Кольцо. Но его внимание было сосредоточено не на ней. На Рэй.

Она не просто подозревала. Она уже начала проверять. И хуже всего было то, что проверка дала результат. Сегодня она заставила Мичиру попытаться снять Кольцо. Завтра могла привести остальных. Через неделю — попытаться очистить его священным огнём. А однажды снова заглянуть через связь и увидеть больше, чем Моргомир позволял кому-либо видеть.

Он поднял голову. Под глубоким капюшоном загорелись зелёные глаза. С Жрицей действительно нужно было что-то делать.

— Рей Хино, маленькая жрица. Я с большим удовольствием сломаю тебя однажды…

Глава 19 Заговор

Пока Моргомир всё глубже увязал в своей игре с Мичиру Кайо, Хотару постепенно отошла для него на второй план. Не потому, что он перестал видеть в ней силу или забыл о странной реакции одного из Колец на присутствие девочки. Он слишком хорошо помнил то мгновение, когда Кольцо само потянулось к ней, будто узнавало нечто, чего ещё не понимал даже его хозяин. Но Хотару оставалась ребёнком, причём ребёнком тяжело больным, существование которого само по себе было нарушением естественного порядка. Часть её тела заменяли импланты профессора Томоэ, часть нервной системы поддерживалась технологиями, не предназначенными для человеческого организма, и всё это удерживалось чёрной магией Моргомира. Он не столько вернул её к жизни, сколько не позволил смерти завершить начатое.

Мичиру была иной.

В ней уже существовала сформировавшаяся личность, огромная планетарная сила, любовь, гордость, страх, чувство ответственности — целый мир человеческих привязанностей, который Кольцо могло постепенно перестраивать, ничего не создавая заново. Именно поэтому она стала для Моргомира куда более интересным проектом. Он мог наблюдать, как древнее оружие Саурона приспосабливается к Сейлор-Воительнице и раскрывается по новому. Рядом с этим медленная борьба за тело больной девочки казалась делом, которое можно отложить.

Моргомир совершил ошибку, свойственную существам, слишком долго привыкшим считать себя самыми терпеливыми хищниками. Он решил, что Фараон 90 тоже будет ждать.

Фараон ждал.

Но совсем не так, как предполагал Моргомир. Из своего мира, лежавшего по ту сторону несовместимых с человеческим восприятием пространств, он продолжал наблюдать за Землёй. Их прежние столкновения многому научили обе стороны. Фараон уже знал, что Последнего Назгула нельзя просто уничтожить силой. Моргомир, в свою очередь, понимал, что перед ним не очередной демон, которого можно запугать именем Саурона или связать несколькими заклятиями Чёрного Наречия. Они изучали друг друга, испытывали границы, отступали, снова приближались, и некоторое время между ними сохранялось то уродливое равновесие, которое каждый называл перемирием лишь потому, что открытая война была бессмысленной пока между ними сохранялся паритет.

Но Фараон 90 заметил то, чего не заметил Моргомир. Профессор Томоэ начал чаще оставаться за пределами внимания Моргомира.

Когда-то Моргомир появлялся в его лабораториях постоянно. Проверял состояние Хотару, следил за экспериментами над даймонами, контролировал работу аппаратуры, иногда собственноручно вмешивался в те области, где земная наука была бессильна. Затем встречи стали реже. Потом между ними начали проходить недели. Моргомир спрашивал о показателях дочери, получал краткий ответ, просматривал отчёты и исчезал. Его мысли находились у моря, в концертных залах, в мастерской Мичиру, рядом с Бирюзовым Кольцом.

Томоэ оставался внизу. И однажды ночью Фараон 90 заговорил с ним.

Профессор работал один. Было далеко за полночь, однако время давно перестало иметь для него прежнее значение. На мониторах сменялись графики жизненных показателей Хотару, изображения тканей, результаты очередного анализа крови. Состояние снова ухудшалось. Не резко — в этом и заключался ужас. Не существовало кризиса, который можно было бы остановить одним вмешательством. Организм просто медленно сдавался, как здание, в котором один за другим начинают трескаться несущие столбы.

Томоэ увеличил изображение клеточного образца. Что-то происходило с восстановленными тканями. Они жили, делились, выполняли функцию, но не принадлежали телу полностью. Будто организм всё ещё помнил, что однажды умер, и время от времени пытался вернуться в то состояние, которое считал правильным.

Профессор снял очки и потёр глаза. На экране появилась помеха. Он не обратил внимания. Помеха усилилась. Белые полосы побежали по изображению, затем монитор погас.

— Прекрасная работа.

Томоэ медленно поднял голову. Голос был тихим. Почти человеческим. Он оглянулся. За стеклянными стенами лаборатории никого не было.

— Кто здесь?

Ответа не последовало. Томоэ встал и проверил соседнее помещение. Пусто. Когда он вернулся, монитор снова работал. Только теперь на нём находилось не изображение клеток Хотару.

Профессор подошёл ближе. На чёрном фоне вращалась структура, напоминавшая хромосому, но построенную по совершенно невозможному принципу. Цепочки вещества соединялись между собой не парами, а сложной многомерной сетью. Некоторые участки исчезали, проходя друг сквозь друга, затем возникали в другой точке модели. Томоэ забыл о голосе.

Он наклонился к экрану.

— Что это?..

Структура изменилась. Теперь он видел процесс деления клетки. Но это была не земная клетка. Её ядро распадалось на сотни микроскопических фрагментов, каждый из которых содержал полную генетическую программу организма. Повреждённый участок ткани восстанавливался не рубцом — соседние клетки перестраивали себя, превращаясь в недостающий орган.

Томоэ медленно сел.

— Регенеративная морфогенетическая матрица…

Его руки задрожали. Если модель была верна, существо, построенное по такому принципу, практически не нуждалось в хирургии. Потеря органа означала лишь сигнал к перестройке соседних тканей. Нервная система могла создавать резервные пути. Генетические ошибки исправлялись ещё до деления клетки.

— Невозможно.

Голос вернулся.

— Для вас.

Томоэ замер. На экране возникло новое изображение. Нейронная сеть. Она росла сама. Не хаотически, как культура нервной ткани, а выстраивалась в сложные структуры, будто знала заранее, какой станет. Профессор смотрел не отрываясь. Томоэ побледнел.

— Фараон…

Экран погас. На несколько секунд лаборатория осталась совершенно тихой. Томоэ стоял, тяжело дыша. Потом рассмеялся. Нервно, коротко, будто сам не понимал, почему смеётся. Утром он убедил себя, что не спал слишком долго.

****

Следующей ночью Фараон показал ему, как можно выращивать органы без матрицы человеческого тела. Через ночь — организм, способный перераспределять собственную массу после повреждения. Через неделю — модель нервной системы, в которой память существовала не только в мозге, но была распределена между миллиардами клеток.

Томоэ начал записывать. Сначала в обычный журнал. Потом журналов стало три. Через месяц стены лаборатории были покрыты схемами. Он записывал формулы на стекле, на обратной стороне медицинских карточек, на собственных рукавах. Иногда просыпался за столом и обнаруживал перед собой несколько страниц расчётов, написанных своим почерком, но совершенно не помнил, когда их делал.

Самым удивительным было то, что расчёты работали. Он проверял их снова и снова. Там, где человеческая биология говорила «невозможно», формулы Фараона давали решение. Как заставить клетку изменить специализацию без разрушения генома. Как создать искусственный орган, который организм будет считать родным. Как встроить в нервную систему вторую регуляторную сеть. Как остановить старение ткани не замедлением метаболизма, а постоянным восстановлением первоначальной структуры.

Иногда Томоэ смеялся над монитором. Поначалу тихо. Потом громче. Однажды лаборант вошёл в помещение около четырёх утра и увидел профессора стоящим посреди комнаты в расстёгнутом халате. На стене перед ним было написано несколько десятков формул. Томоэ смеялся и одновременно плакал.

— Профессор?

Он резко обернулся.

— Ты понимаешь, что они называют медициной?!

Лаборант остановился.

— Простите?

Томоэ ткнул пальцем в формулы.

— Мы режем человека, чтобы спасти человека! Вырезаем орган, ставим другой, подавляем иммунитет, ждём отторжения! Мы называем это вершиной науки!

Он снова засмеялся.

— А они выращивают жизнь так, как мы выращиваем кристалл!

Лаборант осторожно отступил.

— Вам нужно отдохнуть.

Смех прекратился. Томоэ посмотрел на него так холодно, что молодой человек замолчал.

— Отдыхать нужно тем, кому нечего открывать.

На следующий день лаборанта перевели в другое подразделение. Через несколько недель сотрудники перестали удивляться, когда профессор разговаривал сам с собой. Они не знали, что иногда он разговаривал не сам с собой.

****

Фараон никогда не настраивал его Моргомира. В этом заключалась тонкость. Если бы он начал с этого, Томоэ, возможно, испугался бы. Несмотря на всё, что произошло между ними, профессор слишком хорошо знал, на что способен разъяренный Назгул. Фараон выбрал другое. Он начал говорить о Хотару.

— Она становится слабее.

Томоэ не ответил. Перед ним находился очередной анализ. Он и сам видел.

— Моргомир не сможет в полной мере помочь тебе.

— Он спас её.

— Нет.

Профессор поднял голову.

— Что значит «нет»?

На мониторе появились старые данные Хотару — первые недели после реконструкции. Затем нынешние. Две кривые наложились друг на друга. Томоэ смотрел. Разница была небольшой. И неумолимой. Профессор поднял голову.

— Деградация восстановленных тканей, — тихо произнёс он.

— Да.

— Я её остановлю.

— Ты останавливаешь её несколько лет.

Томоэ снял очки.

— Моргомир спас её.

— Нет.

Ответ как констатация ошибки в расчёте. Профессор медленно поднял глаза.

— Она жива.

— Определи «жива».

Томоэ замер.

— У неё бьётся сердце. Она дышит. Думает. Разговаривает со мной.

— Это функции.

— Это моя дочь.

Несколько секунд из динамиков доносился только слабый электрический шум.

— Да.

Почему-то именно это спокойное согласие разозлило Томоэ сильнее возражения.

— Он вернул её мне.

— Нет.

— Перестань говорить «нет»!

На экране появилась схема тела Хотару. Искусственные участки позвоночника, импланты, замещённые ткани, энергетические контуры. И ещё одна линия — зеленоватая, уходящая куда-то за пределы изображения. Томоэ смотрел на неё. Он знал эту силу.

— Моргомир…

— Внешний источник поддержания.

— Это не источник. Это он.

— Для организма различия нет.

Томоэ резко встал.

— Он спас её!

— Он препятствует завершению смерти.

Тишина. Профессор смотрел на монитор.

— Что ты сказал?

— Смерть организма была начата. Процесс не завершён.

— Замолчи.

— Его сила удерживает структуру.

— Замолчи.

— Удали её — и процесс продолжится.

Томоэ ударил ладонью по столу.

— Я сказал, замолчи!

Все мониторы одновременно погасли. Лаборатория провалилась во тьму. Несколько секунд Томоэ слышал только собственное дыхание. Потом один экран включился. На нём была Хотару. Она спала в своей комнате, свернувшись на боку и обняв подушку. Обычная камера наблюдения, которую Томоэ сам установил много лет назад. Девочка казалась особенно маленькой среди большой кровати. Особенно бледной. Фараон заговорил снова.

— Удали источник.

Томоэ молчал.

— Что произойдёт?

Профессор смотрел на дочь.

— Не знаю.

— Знаешь.

Томоэ сжал челюсти.

— Моргомир никуда не денется.

— Предположение.

— Он связан с ней.

— Пока.

Томоэ резко повернулся к динамику.

— Что ты хочешь сказать?

— Его существование не является постоянной величиной.

— Говори нормально!

Короткая пауза.

— Он может исчезнуть.

Томоэ ничего не ответил.

— Быть уничтожен.

На экране Хотару пошевелилась во сне.

— Покинуть этот мир.

Профессор медленно опустился в кресло.

— Или изменить решение.

— Нет.

— Почему?

Томоэ не нашёл ответа.

— Почему ты уверен, что чужая воля будет поддерживать этот организм всегда?

На соседнем мониторе внезапно просел сердечный ритм. Томоэ мгновенно подался вперёд.

— Хотару…

Показатель выровнялся. Фараон молчал. И это молчание оказалось хуже любой реплики. Томоэ ещё несколько секунд смотрел на цифры.

— Я найду другой способ.

— Ты ищешь.

— Найду.

— На основании чего?

Профессор нахмурился.

— Что?

— Назови основание для этого вывода.

— Я…

Он посмотрел на свои записи. На графики. На годы расчётов.

— Я найду.

— Это не ответ.

— Я не позволю ей умереть!

— Это желание.

Томоэ замолчал. Фараон продолжил тем же ровным голосом:

— Не метод.

Несколько секунд профессор не двигался.

— Ты считаешь меня неспособным?

— Твои методы ограничены архитектурой твоего вида.

Томоэ медленно поднял голову.

— Ты называешь меня примитивным?

— Я описываю ограничение.

И почему-то это унизило сильнее прямого оскорбления. Томоэ посмотрел на Хотару. Маленькая грудь медленно поднималась под одеялом. Он вдруг поймал себя на том, что считает её вдохи.

— У тебя есть другой способ? — спросил он.

Фараон не ответил. Томоэ повернулся к тёмному экрану.

— Я спросил: у тебя есть другой способ?

Тишина. И только тогда профессор понял, что вопрос уже изменился. Он больше не спрашивал, существует ли решение. Он спрашивал, может ли Фараон дать его ему. Томоэ закрыл глаза.

— Тогда…

Слово не вышло. Он попробовал снова.

— Тогда покажи.

Экран перед ним медленно загорелся.

— Нет.

Томоэ вздрогнул.

— Что?

— Ты ещё не готов понять.

Профессор несколько секунд смотрел в красноватый свет. Потом произнёс почти шёпотом:

— Тогда научи меня.

Долгая пауза. И впервые Томоэ показалось, что огромное существо по ту сторону экрана осталось довольно. Не потому, что убедило его. Потому что профессор наконец сформулировал нужный запрос сам.

— Начнём.

****

С этого момента безумие стало почти неотделимо от научного восторга. Фараон давал ему знания малыми порциями. Никогда достаточно, чтобы закончить работу, но всегда достаточно, чтобы открыть следующую дверь.

Томоэ забывал есть. Спал по два часа. Иногда во время лекций в Муген останавливался посреди предложения, потому что внезапно видел перед собой решение задачи, над которой думал ночью. Студенты начинали перешёптываться, пока профессор несколько минут стоял возле доски совершенно неподвижно. Потом он быстро записывал формулу и начинал смеяться.

— Вот оно… Конечно! Как же я раньше не понимал?

Студенты молчали. Через секунду Томоэ вспоминал, где находится.

— Продолжим.

В лабораториях стало хуже. Он мог ласково разговаривать с даймоном, пока тот бился в контейнере, и одновременно отдавать приказ увеличить напряжение.

— Больно? — спрашивал профессор почти сочувственно. — Потерпи. Боль — это всего лишь сигнал несовершенной нервной системы.

Потом включал ток. Когда организм разрушался, Томоэ смотрел на останки с раздражением исследователя, у которого испортился реактив. Но стоило ему подняться домой и увидеть Хотару, как что-то менялось.

Он снова становился отцом. Пусть ненадолго. Однажды он нашёл её спящей за столом. Рядом лежал открытый учебник, в руке остался карандаш. Томоэ осторожно поднял дочь, отнёс в кровать и накрыл одеялом.

Хотару проснулась.

— Папа?..

— Спи.

Она сонно улыбнулась.

— Ты сегодня дома.

Четыре слова причинили ему почти физическую боль.

— Да.

— Хорошо.

Она снова закрыла глаза. Томоэ долго сидел рядом. Смотрел на её лицо. На тонкую шею. На едва заметно поднимающуюся грудь. На маленькие шрамы возле ключицы, оставшиеся после операций. В лаборатории он мог говорить о человеческом организме как о несовершенном механизме.

Здесь механизм имел имя. Хотару.

И вся безумная вселенная профессора по-прежнему вращалась вокруг одного простого желания: чтобы эта девочка утром открыла глаза. Именно это оставалось последней частью его души, которую Фараон 90 ещё не сумел поглотить.

Поэтому он ударил именно туда.

****

Ухудшение началось постепенно. Хотару стала быстрее уставать. Потом вернулись боли. Иногда пальцы переставали слушаться, и она роняла чашку. Однажды не смогла подняться по лестнице и села прямо на ступеньках, стараясь отдышаться.

Томоэ нашёл её там.

— Почему не позвала меня?

— Ты занят.

Он опустился рядом.

— Хотару…

— Всё нормально.

Она улыбнулась. Но лицо было белым. Профессор поднял дочь на руки и понёс в комнату. Она была слишком лёгкой. В тот вечер он впервые за несколько месяцев сам попытался вызвать Моргомира.

Ответа не было. Назгул находился где-то в городе. С Мичиру.

Томоэ сидел возле кровати дочери и чувствовал, как внутри растёт что-то тёмное. Не ненависть. Обида. Для него она больше не важна. Мысль пришла сама. По крайней мере, Томоэ был уверен в этом. Он посмотрел на спящую Хотару.

— Я тебя спасу.

В углу комнаты едва заметно потемнело зеркало. В отражении за его спиной на мгновение возникло огромное красноватое пятно. Томоэ не обернулся.

— Даже если придётся сделать это без него.

****

Фараон заговорил с ним следующей ночью. Томоэ сидел перед медицинскими графиками Хотару, сравнивая результаты последних недель с показателями, полученными сразу после реконструкции. Разница оставалась небольшой, почти незаметной для человека, не знавшего, куда смотреть. Профессор знал. Поэтому уже несколько часов возвращался к одним и тем же цифрам, словно надеялся обнаружить ошибку, которой там не было.

— Существует другой способ.

Томоэ не сразу оторвался от экрана. После предыдущего разговора он несколько раз ловил себя на том, что ждёт этого голоса, и ненавидел себя за ожидание не меньше, чем самого Фараона.

— Какой?

На соседнем мониторе исчезли результаты анализов. Вместо них появилась трёхмерная модель человеческого тела. Томоэ узнал дочь раньше, чем программа успела полностью прорисовать лицо. Схема была значительно подробнее всего, что создавал он сам: кости, искусственные элементы позвоночника, нервные импланты, сосудистая система, участки восстановленных тканей. Среди привычных обозначений тянулись зеленоватые линии, которые профессор уже научился распознавать без объяснений. Магия Моргомира. Несколько линий замыкались вокруг сердца и позвоночника. Другие уходили вверх, к мозгу. Одна же протягивалась дальше, за пределы модели, и исчезала где-то за краем экрана. Томоэ долго смотрел на неё.

— Ты говорил, что есть другой способ.

Изображение изменилось. Внутри силуэта Хотару начала появляться вторая структура. Сначала Томоэ решил, что перед ним очередная схема нервной системы, но очертания постепенно становились слишком определёнными. Женская фигура. Высокая, тонкая, словно существовавшая не рядом с телом Хотару, а непосредственно внутри него. По мере того как изображение становилось чётче, чужая структура соединялась с позвоночником, прорастала вдоль нервных путей, оплетала искусственные органы и замыкалась вокруг сердца сложной сетью. Профессор придвинулся ближе.

— Что это?

Несколько секунд Фараон молчал, будто человеческого слова, способного точно ответить на вопрос, действительно не существовало.

— Организм, способный поддерживать собственную структуру и структуру носителя.

Томоэ продолжал смотреть на модель.

— Живой?

— Твоё определение жизни слишком узко для точного ответа.

Обычно подобная фраза вызвала бы у него раздражение. Теперь Томоэ почти не заметил её. Он изучал соединения между двумя структурами и постепенно начинал понимать увиденное.

— Она будет использовать нервную систему Хотару?

— Частично. Существующая искусственная архитектура пригодна для интеграции. После адаптации необходимость в большинстве внешних систем поддержания исчезнет. Повреждённые ткани будут восстанавливаться изнутри. Нарушенные нервные связи — перестраиваться. Деградация искусственных органов перестанет иметь прежнее значение, поскольку организм получит возможность компенсировать её самостоятельно.

Томоэ встал. Все модели, которые Фараон показывал ему последние месяцы, внезапно сложились в единую картину. Регенеративная морфогенетическая матрица. Распределённая память. Перестройка тканей. Дополнительная регуляторная сеть. Он считал их отдельными демонстрациями чужой биологии, фрагментами знания, которое никогда не сможет существовать на Земле. Но Фараон всё это время показывал ему одно и то же. Подготавливал его к этому. Томоэ подошёл почти вплотную к экрану.

— Она сможет поддерживать сердце?

— Да.

— Искусственную нервную систему?

— Пока в ней будет необходимость.

— Отторжение имплантов?

— Прекратится.

Профессор почувствовал, как учащается дыхание. Перед ним находилось решение задач, которые он годами считал принципиально неразрешимыми. Не очередной способ выиграть Хотару несколько месяцев. Не новый препарат. Не ещё одна операция. Впервые речь шла о системе, которая могла сама делать то, что всё это время делали он, аппаратура и магия Моргомира.Он уже собирался спросить о механизме интеграции, когда взгляд снова остановился на женском силуэте. И только тогда смысл увиденного дошёл до него полностью. Научный восторг исчез.

— Подожди.

Томоэ приблизил изображение головы. Вторая структура не ограничивалась тканями позвоночника или внутренними органами. Она проникала в мозг. Более того, там существовала собственная сеть — сложная, упорядоченная и слишком развитая, чтобы быть простой системой регуляции.

— Это не имплант.

Фараон не ответил. Томоэ почувствовал, как внутри начинает подниматься холод.

— Это разумная сущность.

Молчание продолжалось достаточно долго, чтобы само стать ответом. Профессор медленно повернулся к динамику.

— Ты хочешь поместить её внутрь моей дочери?

— Да.

Томоэ смотрел на монитор ещё несколько секунд. Потом протянул руку и выключил его.

— Нет!

Изображение появилось на соседнем экране. Он повернулся и выключил второй. Загорелся третий. Та же схема. Хотару и чужая женщина внутри неё.

— Я сказал, что не позволю этого сделать!

— Решение остаётся за тобой.

В голосе Фараона не было ни вызова, ни угрозы. Именно это раздражало сильнее всего. Он говорил так, словно профессор просто отказался от одного из предложенных методов лечения и теперь последствия выбора являлись исключительно его собственной проблемой. Томоэ выключил третий экран. Загорелся четвёртый.

— Хватит!

На нём снова возникла Хотару.

— Убери это!

Изображение не исчезло. Томоэ схватил монитор обеими руками, сорвал со стола и швырнул на пол. Пластик треснул, стекло рассыпалось по лаборатории. На несколько мгновений стало тихо.

— УБЕРИ ЭТО!

Остальные экраны погасли. Томоэ стоял посреди полутёмной лаборатории, тяжело дыша. Он ожидал ответа. Угрозы. Насмешки. Очередной лекции о примитивности человеческой науки. Ничего не произошло. Потом включился только один монитор. Появился последний анализ Хотару. Красная линия медленно ползла вниз. Фараон заговорил тем же спокойным голосом:

— Тогда продолжай существующий метод.

Томоэ почувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки.

— Убирайся!

— Через несколько месяцев потребуется новая коррекция имплантов. Затем ещё одна. Скорость деградации тканей продолжит увеличиваться. Возможности твоей технологии ограничены.

— Я сказал, убирайся.

Фараон словно не услышал.

— При сохранении текущей динамики наступит момент, когда компенсация станет невозможной.

Томоэ резко повернулся к динамику.

— Замолчи.

Экран переключился. Теперь там была камера из комнаты Хотару. Она спала, свернувшись на боку и обняв подушку. Волосы закрывали половину лица. Под одеялом едва заметно поднималась грудь. Томоэ побледнел.

— Не смей.

Фараон ничего не сказал. Он даже не нуждался в словах. Рядом с изображением дочери продолжали идти показатели: сердечный ритм, давление, насыщение крови кислородом. Обычные цифры. Томоэ знал каждую из них настолько хорошо, что замечал малейшее отклонение раньше, чем аппаратура успевала подать сигнал.

— Выключи камеру.

Фараон не подчинился.

— Я могу исправить это сам.

— Ты пытаешься.

— Я найду способ.

На этот раз пауза длилась чуть дольше.

— Возможно, твой вид однажды создаст необходимую технологию. Через десятилетия. Через столетия. Вероятность существует.

Профессор смотрел на спящую дочь.

— Хотару столько не проживёт, — закончил Фараон.

Удар оказался настолько точным, что Томоэ некоторое время просто стоял неподвижно.

— Убирайся.

— Я могу ждать.

Голос не стал ни тише, ни громче.

— Она не может.

Томоэ закрыл глаза. Несколько секунд ничего не происходило. Потом из груди вырвался странный звук, больше похожий на сорванный вздох. Следом другой. Томоэ внезапно понял, что смеётся. Он попытался остановиться. Не смог. Смех становился всё громче, превращаясь в почти болезненные судороги. Профессор отступил, задел ногой разбитый монитор и опустился на пол среди осколков. Закрыл лицо ладонями. На экране Хотару продолжала спать. Фараон больше ничего не говорил. И именно теперь Томоэ начал понимать, зачем тот показал ему решение. Не для того, чтобы убедить. Достаточно было другого: теперь профессор знал, что решение существует…

****

Томоэ сопротивлялся ещё долго. Неделю. Потом вторую. Он снова пытался улучшить импланты самостоятельно. Менял схемы питания, выращивал новые ткани, проводил операции. Иногда казалось, что состояние стабилизировалось.

Потом Хотару становилось хуже. Однажды ночью остановилось сердце. Всего на несколько секунд. Аппаратура вернула ритм. Томоэ прибежал в комнату босиком, не успев даже надеть халат.

Хотару уже пришла в сознание.

— Папа?..

Он сел рядом. Руки дрожали.

— Всё хорошо.

— Почему ты плачешь?

Только тогда Томоэ понял, что по лицу действительно текут слёзы.

— Я не плачу.

Хотару слабо улыбнулась.

— Плачешь.

Он взял её руку. Маленькие пальцы были холодными.

— Не оставляй меня, — прошептал он.

Хотару удивилась.

— Я никуда не собираюсь.

Профессор закрыл глаза. За окном начинало светать. И в этот момент он понял, что проиграл. Не Фараону, а собственному страху.

****

Вечером Томоэ сам спустился в лабораторию. Он не включил общий свет. Дежурное освещение едва обозначало края столов, стеклянные стены и неподвижные силуэты оборудования. В глубине помещения мерцали несколько индикаторов, и от этого лаборатория казалась ещё более пустой, чем была на самом деле. Профессор прошёл к центральному терминалу, сел и положил руки перед собой. Экран оставался чёрным. Томоэ смотрел в него долго. Настолько долго, что постепенно начал различать собственное отражение: усталое лицо, впалые щёки, растрёпанные волосы. За последние недели он заметно похудел. Когда это произошло, профессор не помнил.

— Я знаю, что ты слышишь.

Ничего. Томоэ подождал.

— Ответь.

Тишина не изменилась. Он сжал пальцы на краю стола.

— Ты этого хотел, не так ли?

Монитор включился без предупреждения.Красноватое сияние легло на лицо профессора. Никакого изображения не появилось — только тёмный фон, внутри которого медленно двигались едва заметные геометрические структуры. Они пересекались под углами, невозможными в трёхмерном пространстве, исчезали друг в друге и возникали снова. Голос Фараона пришёл из динамиков.

— Я показал возможность.

Томоэ горько усмехнулся. Разумеется, даже теперь существо отказывалось признавать, что вело его к этому разговору все последние месяцы. Профессор опустил взгляд на собственные руки.

— Та сущность, которую ты показывал…

На экране возникла женская фигура внутри силуэта Хотару. Томоэ замолчал. Фараон ждал.

— Она действительно сможет поддерживать её организм?

Томоэ поднял глаза.

— Даже если исчезнет сила Моргомира?

На этот раз паузы почти не было.

— Внешняя поддержка перестанет быть необходимой после завершения адаптации.

Профессор медленно откинулся в кресле. Именно это он хотел услышать. Несколько дней он сам повторял себе тот же вывод, перебирая схемы Фараона, проверяя расчёты и пытаясь найти в них ошибку. Не нашёл. Если эта биологическая система действительно работала так, как утверждал Фараон, Хотару впервые за много лет могла перестать зависеть от чужой магии. Её жизнь больше не висела бы на существовании существа, которое могло исчезнуть, погибнуть или просто однажды решить, что земная девочка перестала его интересовать.

Мысль должна была принести облегчение. Почему-то не принесла. Томоэ приблизил изображение. Женская структура внутри тела дочери стала крупнее. Особенно ясно теперь просматривалась сложная сеть в области мозга. Он долго смотрел на неё. Но только немного.

— Каково будет воздействие на её разум?

Фараон не ответил. Профессор задал вопрос громче.

— Я спросил, затронет ли операция разум моей дочери.

На экране продолжали медленно вращаться две структуры внутри одного тела.

— После интеграции будет существовать две системы сознания.

Томоэ нахмурился.

— Это не то, что я спросил.

— Ты спрашиваешь о результате процесса, который ещё не происходил в организме вашего вида.

— Мне плевать на классификацию! — резко сказал профессор. — Хотару останется Хотару?

Впервые за весь разговор экран молчал. Даже геометрические фигуры на заднем плане прекратили движение. Ответ Фараона пришёл не сразу.

— Определи «останется».

Томоэ несколько секунд он просто смотрел в красноватую темноту.

— Что?

— Тело сохранится. Генетическая структура сохранится. Большая часть памяти на первоначальном этапе сохранится. Личностные паттерны будут присутствовать в системе.

— Я не спрашиваю о паттернах!

Профессор резко встал. Стул отлетел назад и ударился о соседний стол.

— Я спрашиваю о моей дочери!

— Я отвечаю на твой вопрос.

— Нет!

Томоэ провёл ладонями по лицу.

— Нет, ты прекрасно понимаешь, о чём я спрашиваю.

Фараон молчал. Профессор повернулся к изображению Хотару.

— Она будет собой?

После нескольких секунд тишины голос произнёс:

— Сосуществование потребует адаптации.

Томоэ коротко рассмеялся. Не весело. Он покачал головой.

— Вот теперь ты начал лгать.

— Нет.

— Тогда скажи нормально.

— Я говорю точно.

— Нет! Ты прячешься за словами!

Томоэ ударил кулаком по столу.

— Что произойдёт с ней?!

Красноватое изображение на экране слегка изменилось. Две нейронные сети — одна человеческая, другая чужая — наложились друг на друга.

— Обе структуры будут претендовать на управление одним организмом.

Профессор побледнел.

— Претендовать?..

— Да.

— Значит, она будет бороться с моей дочерью.

— Вероятно.

Томоэ медленно сел обратно. Теперь он наконец услышал то, чего боялся с самого начала. Несколько секунд профессор молчал.

— И ты называешь это спасением?

— Нет.

Томоэ поднял голову.

— Что?

— Ты называешь это спасением.

Голос оставался совершенно спокойным.

— Для меня это решение биологической задачи.

От этих слов профессор почувствовал почти физическое отвращение.

— Конечно.

Он горько усмехнулся.

— Конечно. Для тебя она просто организм.

Фараон не ответил. Томоэ посмотрел на изображение дочери.

— Я не отдам её другой твари только потому, что первая когда-то удержала её от смерти!

Томоэ почувствовал, как раздражение постепенно сменяется чем-то значительно более неприятным. Фараон действительно показал возможность. Доказал, что она работает. Томоэ медленно повернул голову к маленькому экрану системы наблюдения. Хотару спала. Он почти не видел её лица за волосами. Только щёку, край подушки и тонкую руку поверх одеяла.

— Если я откажусь, — тихо произнёс Томоэ, — что произойдёт?

— Текущий процесс продолжится.

— Насколько быстро?

— Недостаточно данных для точного прогноза.

Профессор закрыл глаза.

— Месяц?

— Возможно.

— Год?

— Возможно.

— Пять?

Пауза.

— Вероятность значительно ниже.

Томоэ отвернулся. Он ненавидел эту манеру отвечать. Не потому, что Фараон был жесток. Потому что тот не оставлял ему даже утешительной возможности обвинить собеседника в жестокости. Только цифры. Только то, что профессор и сам прекрасно понимал.

— Я хочу, чтобы она просто жила.

Томоэ повернулся к экрану.

— Ты вообще понимаешь разницу?

Несколько секунд Фараон молчал.

— Для организма разницы нет.

Профессор тихо рассмеялся. Вот теперь действительно рассмеялся. Сначала один короткий смешок. Потом второй.

— Конечно.

Он провёл ладонью по лицу.

— Конечно, для тебя нет.

Томоэ поднялся и подошёл к экрану с моделью. Теперь он снова смотрел на неё как учёный. На связи между структурами. На предполагаемые маршруты интеграции. На то, как чужая ткань могла взять на себя функции деградирующих имплантов. Это было чудовищно. И одновременно безупречно. Его собственная наука годами пыталась поддерживать Хотару снаружи. Искусственные органы. Электрическая стимуляция. Медикаменты. Магия Моргомира. Всегда извне. Всегда очередная подпорка. А здесь перед ним находилась система, способная превратить само тело в источник собственного восстановления. Профессор коснулся пальцем изображения.

— Мы всё это время делали неправильно.

Фараон ничего не сказал. Томоэ уже говорил почти самому себе.

— Импланты только заменяют повреждённое. Моргомир удерживает существующее. Я постоянно ремонтирую последствия…

Он увеличил модель. Внутри фигуры Хотару чужая структура оплетала позвоночник.

— А нужно перестроить сам принцип.

Глаза профессора начали блестеть.

— Организм должен перестать нуждаться в ремонте.

Он коротко рассмеялся.

— Конечно.

Ещё один смешок.

— Господи… конечно.

На несколько секунд в нём снова появился тот человек, который мог стоять перед невозможной формулой до самого рассвета и забыть обо всём остальном. Потом Томоэ увидел лицо Хотару на соседнем экране. Смех исчез. Профессор подошёл ближе.

— Она не должна чувствовать боли.

— Боль будет присутствовать во время интеграции.

Томоэ резко повернулся. Фараон продолжил прежде, чем он успел что-либо сказать:

— После стабилизации необходимость в большинстве повреждённых нервных путей исчезнет. Хроническая боль должна прекратиться.

Томоэ смотрел на него через пустой экран, словно мог увидеть существо по ту сторону. Вот это ему почему-то понравилось больше прежнего обещания «не будет».

— Она должна жить.

На этот раз Фараон не сказал «будет».

— Вероятность сохранения жизненных функций значительно выше, чем при текущем состоянии.

Томоэ прикрыл глаза. Страшная но честная правда. Он стоял неподвижно. Ещё можно было уйти. Подняться наверх. Разбудить Хотару. Обнять её. Вызвать Моргомира и все ему рассказать. На несколько мгновений Томоэ действительно представил это. Моргомир появляется в комнате: высокая чёрная фигура, зелёные глаза под капюшоном. Профессор показывает ему записи Фараона. Рассказывает о разговорах, о моделях, о предложении. И почему-то в этом воображаемом разговоре Моргомир не злился. Он просто смотрел на него. Потом говорил: Нет. И Томоэ внезапно понял, что именно это пугает его больше всего.

Он снова должен будет доверить жизнь дочери чужому решению. Снова ждать, пока кто-то другой позволит ей жить. Снова зависеть. Профессор открыл глаза. На экране рядом с лицом Хотару появилась динамика последних месяцев. Красная линия медленно опускалась.

— Если я соглашусь… когда можно начать?

Вот теперь в лаборатории наступила настоящая тишина. Не потому, что Фараону требовалось подумать. Томоэ понял это сразу. Существо просто позволило ему услышать собственные слова. Профессор опустил голову. Он только что переступил черту, которую ещё несколько недель назад считал невозможной. И всё же внутри не было ощущения падения. Наоборот. Странное облегчение. Будто наконец принято решение, которого он слишком долго боялся. Томоэ посмотрел на спящую дочь.

— Я хочу, чтобы ты ответил мне ещё раз.

Фараон ждал.

— Эта система даст ей шанс жить без Моргомира?

— Да.

— Шанс настоящий?

— Да.

Томоэ глубоко вдохнул.

— Хорошо.

Он задержал дыхание на несколько секунд. Потом выдохнул.

— Я согласен.

Экран оставался неподвижным. И только через несколько секунд Фараон произнёс:

— Тогда приступим к подготовке.

Где-то очень далеко, за пределами их мира, что-то огромное шевельнулось в темноте. Профессор этого не видел. Профессор думал лишь о том, что дочь будет жить. Что её сердце больше не остановится среди ночи. Что однажды ему не придётся сидеть возле кровати и считать промежутки между вдохами, пытаясь понять, будет ли следующий.

Именно поэтому профессор даже не вспомнил о словах, которые когда-то уже произнёс ради её спасения. Томоэ не понимал, что пересек опасную черту и даже не представлял себе последствия своего поступка...

****

Процедуру Томоэ назначил на ночь, когда Муген почти опустел. Официально это была очередная коррекция систем жизнеобеспечения Хотару — ничего необычного для девочки, чьё тело уже давно требовало постоянного вмешательства. Даже сама Хотару отнеслась к новости без особого страха. Она привыкла к обследованиям, уколам, аппаратам и тому, что отец время от времени говорил о необходимости «небольшой настройки» имплантов, словно речь шла не о человеческом организме, а о сложном механизме, который нужно периодически обслуживать.

В лабораторию она пришла сама. На ней была простая больничная рубашка, слишком большая для её худого тела. Волосы убрали с лица, на груди и висках уже закрепили датчики. Пока медсестра подключала последний провод, Хотару смотрела на отца и старалась улыбаться.

— Это надолго?

— Несколько часов, — ответил Томоэ.

— А потом я смогу пойти домой?

Он задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем следовало.

— Конечно.

Ложь прозвучала почти естественно. Когда-то он не умел лгать дочери. Даже в самые тяжёлые дни после аварии, когда Хотару спрашивала, сможет ли снова ходить, он отвечал уклончиво, но никогда не обещал того, чего не мог гарантировать. Теперь же слова появлялись сами, без усилия, как ещё одна необходимая часть процедуры.

Хотару не заметила.

— Будет больно?

Томоэ подошёл к операционному столу и взял её за руку.

— Нет. Ты заснёшь.

Она кивнула и закрыла глаза, когда анестезиолог поднёс маску.

— Папа?

— Я здесь.

— Не уходи.

Пальцы Томоэ крепче сжали её ладонь.

— Не уйду.

Через несколько секунд тело девочки расслабилось. Томоэ ещё некоторое время продолжал держать её руку, хотя прибор уже показывал глубокий сон. Только после этого он осторожно положил ладонь Хотару на стол и отвернулся.

На другом конце лаборатории его уже ждали.

То, что Фараон 90 передал ему для имплантации, трудно было назвать организмом. Оно находилось внутри герметичного цилиндра, заполненного прозрачной жидкостью, и при первом взгляде напоминало маленький тёмный сгусток ткани размером не больше человеческого сердца. Но стоило задержать взгляд, как возникало неприятное ощущение, что форма меняется. Иногда внутри просматривались тонкие нити, похожие на сосуды. Иногда — нечто напоминающее свернувшийся зародыш. Порой чёрная масса словно становилась совершенно плоской, исчезая из привычного пространства, а затем снова приобретала объём.

Томоэ потратил недели на изучение образца и так и не понял его полностью. Он определил лишь одно: это не было самостоятельным телом. Скорее семенем. Биологической матрицей, способной прорастать в нервную систему носителя и постепенно использовать её как собственную. Фараон называл это сосудом. Сам Томоэ предпочитал термин «симбиотический регулятор».

Так звучало научнее. И безопаснее. Если назвать чудовище технологией, оно почти переставало быть чудовищем. По крайней мере, некоторое время.

Первый этап операции был знаком профессору. Он вскрыл старый хирургический доступ вдоль позвоночника Хотару, добрался до тех участков искусственной нервной системы, которые сам создавал после аварии, и подключил дополнительные интерфейсы к имплантам. На экранах шли обычные показатели: давление, насыщение крови кислородом, электрическая активность мозга.

Потом контейнер с чужеродной матрицей открыли. Температура в операционной упала почти сразу. Один из ассистентов поднял голову к вентиляционной решётке.

— Система охлаждения?

— Продолжайте, — приказал Томоэ.

— Но профессор, температура…

— Я сказал продолжайте.

Он взял образец специальным манипулятором. Чёрная ткань сжалась. Томоэ остановился. Ему показалось, что она реагирует на приближение тела Хотару.

Он приблизил её к раскрытому хирургическому полю. Тонкие нити вырвались из поверхности образца прежде, чем манипулятор коснулся тканей. Ассистент отшатнулся.

— Что за…

Нити потянулись к позвоночным имплантам Хотару. Томоэ смотрел. Внутри него всё ещё существовал человек, который должен был немедленно прекратить эксперимент. Он слышал этот голос. Очень ясно.

*Это твоя дочь*

Пальцы профессора замерли над панелью аварийного отключения. В динамике возле операционного стола зашипели помехи. И среди них прозвучал голос Фараона:

— Продолжай.

Томоэ не нажал кнопку. Нити вошли в искусственную нервную систему. Хотару резко выгнулась. Мониторы взвыли.

— Сердечный ритм сто восемьдесят!

— Давление падает!

— Нейронная активность…

Ассистент осёкся. Томоэ повернулся к экрану. Две активности. Одна принадлежала Хотару. Вторая появилась рядом. Поначалу слабая, почти неразличимая, затем всё более отчётливая. Они не смешивались. Это были два разных рисунка сознания внутри одного мозга.

— Невозможно… — прошептал один из врачей.

Томоэ усмехнулся.

— Вы слишком часто используете это слово.

Через несколько секунд он уже смеялся. Не громко, но совершенно неуместно для операционной, где тело его дочери билось в судорогах.

— Посмотрите… посмотрите на это! — говорил он, почти не замечая испуганных лиц сотрудников. — Она создаёт собственные синаптические мосты. Она не разрушает импланты — она использует их! Великолепно…

— Профессор, пациентка нестабильна.

Смех оборвался. Томоэ мгновенно снова стал отцом.

— Стабилизируйте её.

Он бросился к аппаратуре. Несколько минут лаборатория существовала в состоянии почти панического хаоса. Медикаменты, разряды, коррекция искусственного сердца, аварийное питание имплантов. Затем показатели неожиданно начали выравниваться. Не благодаря действиям врачей. Сами.

Давление поднялось. Ритм сердца замедлился. Повреждённые нервные участки начали демонстрировать активность, которой в них не было месяцами. Томоэ смотрел на цифры с выражением религиозного восторга.

— Она её лечит…

Чёрная матрица уже почти полностью исчезла внутри тела Хотару. На коже не осталось ничего, кроме тонкого разреза. Фараон 90 оказался прав.

****

Хотару проснулась утром. Первое, что она увидела, было лицо отца. Томоэ сидел возле кровати и держал её за руку.

— Папа?..

— Я здесь.

Она попыталась приподняться. Профессор хотел остановить её, но замер. Хотару села сама. Без боли. Она тоже заметила. Несколько секунд просто сидела, будто не веря собственному телу.

— У меня не кружится голова.

Томоэ улыбнулся.

— Хорошо.

Хотару осторожно пошевелила пальцами. Потом ногами.

— И здесь не болит.

Она посмотрела на него с почти детской радостью.

— Папа… получилось?

Он почувствовал, как горло сжимает.

— Да.

На этот раз он почти верил собственному ответу. В последующие недели действительно казалось, что чудо произошло. Показатели Хотару впервые за годы стали стабильными. Исчезли внезапные провалы сердечного ритма. Импланты больше не перегревались. Ткани вокруг искусственных элементов перестали воспаляться. Даже те органы, которые прежде постоянно требовали медикаментозной поддержки, начали работать лучше.

Хотару стала больше ходить. Иногда даже бегала. Однажды Томоэ увидел её на лестнице и уже приготовился привычно окликнуть, чтобы она не спешила, но девочка сама поднялась на целый пролёт и только потом остановилась. Не от слабости. Просто потому, что услышала отца.

— Что? — спросила она.

Томоэ смотрел на неё снизу.

— Ничего.

Хотару улыбнулась и пошла дальше. В тот вечер профессор смеялся в лаборатории почти час. Он открывал графики прежних месяцев, сравнивал их с новыми показателями и снова смеялся, не замечая собственного отражения в чёрном экране.

— Я сделал это…

Он провёл руками по волосам и рассмеялся снова. На глазах появились слёзы, но профессор даже не заметил.

— Я действительно сделал это.

— Мы.

Одного слова оказалось достаточно. Смех оборвался. Томоэ медленно повернул голову. Красноватое сияние уже появилось на одном из дальних мониторов. Те же невозможные геометрические структуры, которые всегда сопровождали присутствие Фараона. Несколько секунд профессор смотрел на них. Ему хотелось возразить. Сказать, что именно его руки проводили операцию. Его системы соединяли чужеродную ткань с имплантами. Он ночами рассчитывал параметры интеграции. Он рисковал собственной дочерью. Но затем взгляд упал на результаты. Без знания Фараона всего этого не существовало бы. Томоэ нехотя кивнул.

— Да.

Слово далось тяжелее, чем хотелось. После короткой паузы он добавил:

— Мы.

Фараон не ответил. И только теперь Томоэ заметил, что в происходящем что-то не так. Он ожидал удовлетворения. Не человеческой радости — настолько плохо понимать своего союзника профессор уже перестал, — но хотя бы признания результата. Подтверждения того, что эксперимент завершён успешно. Вместо этого на главном экране исчезли медицинские показатели. Появилась нейронная карта Хотару. Томоэ мгновенно перестал улыбаться.

Он уже видел её сотни раз после операции. Светлая сеть принадлежала дочери: привычная электрическая активность мозга, немного изменённая после многих лет повреждений и реконструкции, но безошибочно человеческая.

Под ней находилась другая. Тёмная. Значительно более сложная. Он назвал её Мистресс Найн. Сначала Томоэ считал, что две структуры со временем начнут соединяться. Однако прошли недели, а этого не произошло. Чужая активность разрослась, проникла почти во все участки нервной системы, создала тысячи новых соединений с имплантами и тканями мозга — и всё же оставалась глубже.

Под личностью Хотару. Словно огромное существо проснулось на дне очень маленького озера и пока не могло подняться к поверхности.

— Интеграция продолжается, — сказал Томоэ. — Я проверял показатели сегодня утром. Скорость образования новых связей выше расчётной почти на двенадцать процентов.

Голос Фараона прозвучал без всякого интереса к цифре:

— Это не интеграция.

Профессор нахмурился. Он приблизил изображение.

— Она использует нервную систему. Поддерживает ткани. Уже начала перестраивать некоторые участки позвоночника. Если тебе не нравится термин, предложи другой.

На экране возникло второе изображение — те же данные, но разложенные по времени. Томоэ проследил изменения. Через несколько секунд выражение его лица стало серьёзнее. Мистресс Найн действительно росла. Но каждый раз происходило одно и то же. Её активность поднималась, начинала захватывать более высокие уровни нервной системы, почти достигала участков, связанных с произвольным движением, памятью и сознанием… а затем внезапно отступала. Будто натыкалась на нечто невидимое.

Томоэ приблизился к экрану.

— Возможно, требуется время. Человеческая нервная система отличается от той биологии, для которой эта сущность была создана. Ей приходится приспосабливаться.

— Нет.

В голосе впервые появилось нечто необычное. Не злость в человеческом понимании. Скорее нарушение прежней безупречной ровности, как едва заметная помеха в идеально работающем механизме. Томоэ услышал её сразу. Он перестал смотреть на графики.

— Тогда что?

Фараон не ответил. На экране данные изменились снова. Теперь профессор видел момент одного из самых сильных всплесков активности Мистресс Найн, произошедшего два дня назад, пока Хотару спала. Чужая нейронная сеть за несколько секунд охватила почти весь мозг. Томоэ прежде решил, что произошёл обычный скачок адаптации. Теперь запись шла значительно медленнее. Мистресс Найн поднималась. Захватывала двигательные центры. Проникала в зрительную кору. Добиралась до структур памяти. Ещё немного — и две активности должны были поменяться местами. Хотару должна была уйти вниз. Мистресс Найн — подняться к поверхности… Но этого не произошло.

В самой точке перехода по всему изображению внезапно вспыхнули тонкие зеленоватые линии. Томоэ перестал дышать. Он знал этот цвет. Знал характер этих энергетических связей. Слишком много лет провёл рядом с ними, слишком часто видел их в тканях дочери во время операций, слишком много раз пытался объяснить приборами то, чему человеческая физика вообще не имела названия.

— Нет…

Он приблизил изображение. Зелёные линии не принадлежали нервной системе. Не принадлежали Мистресс Найн. Они находились вокруг обеих. Тонкая сеть охватывала позвоночник, сердце, мозг, проходила через участки искусственных тканей, местами исчезала из измеряемого пространства и появлялась снова уже в другой точке организма. Все линии сходились где-то глубже самой физической структуры тела. Там, где приборы Томоэ уже ничего не могли показать. Профессор очень медленно поднял глаза.

— Его колдовство.

Фараон молчал. Томоэ снова посмотрел на запись. Вот Мистресс Найн почти получает контроль. Вот появляется зелёная сеть. И в следующее мгновение чужая активность словно отбрасывается назад. Хотару возвращается на поверхность. Профессор запустил запись снова. Потом ещё раз. И ещё. Результат не менялся.

— Моргомир…

Имя прозвучало уже не с прежней благодарностью. Профессор выплюнул его как грязное ругательство. И страх. Томоэ быстро открыл другую запись. Потом третью. Все случаи сильной активности Мистресс Найн за последние недели. Каждый раз одно и то же.

— Это невозможно.

— Почему?

Томоэ резко повернулся к динамику.

— Потому что мы сделали её независимой от него!

— Нет.

Профессор замер. Фараон продолжил всё тем же спокойным голосом:

— Мы устранили необходимость в его энергии для поддержания функций организма.

Томоэ несколько секунд смотрел на экран. Потом понял.

— Но не связь.

— Да.

Эта короткая реплика заставила его снова взглянуть на зелёную сеть. Он всегда считал магию Моргомира разновидностью внешней поддержки. Силой, которую Назгул направляет в тело Хотару, чтобы удерживать повреждённую систему в рабочем состоянии. Но если Фараон был прав… Если организм больше не нуждался в этой энергии, а связь всё равно сохранялась… значит, Томоэ всё это время неправильно понимал её природу.

— Что она делает?

На этот раз Фараон ответил не сразу.

— Ограничивает доступ.

— К чему?

Красноватые структуры на экране медленно перестроились. Силуэт Хотару оказался в центре, вокруг него — зелёная сеть, а внутри, словно заключённая между двумя слоями, находилась Мистресс Найн.

— К носителю.

Томоэ почувствовал холод.

— Почему?

Вопрос остался без ответа. Профессор нервно усмехнулся.

— Ты ведь изучал её. Всё это время изучал. Не говори мне, что не знаешь.

— Я знаю результат.

— А причину?

Тишина. Вот теперь Томоэ понял, что впервые за всё время Фараон действительно столкнулся с чем-то, чего не предусмотрел. Мысль должна была принести удовлетворение. Напротив. Если даже существо, показавшее ему биологию, перед которой человеческая наука казалась детской игрушкой, не понимало, что именно сделал Моргомир с Хотару… профессору становилось страшно задавать следующий вопрос.

Но он всё равно задал.

— Что именно он оставил внутри неё?

Красное сияние на экране стало ярче.

— Ничего.

Томоэ нахмурился.

— Я вижу это собственными глазами.

— Ты видишь связь.

— Связь с чем?

Фараон замолчал. Зелёные линии на модели продолжали мягко пульсировать. Когда ответ наконец пришёл, голос снова был совершенно ровным.

— С ним.

Томоэ медленно отступил от экрана.

— Нет.

Он покачал головой.

— Моргомир сейчас даже не здесь.

— Расстояние не является параметром этой структуры.

— Тогда разорви её.

Несколько секунд ничего не происходило. Томоэ поднял взгляд.

— Ты слышал меня. Если она больше не нужна Хотару — убери её.

Красноватые линии Фараона наложились на зелёную сеть. На мгновение изображение задрожало. Потом погасло. В лаборатории сразу стало темнее. Когда монитор снова включился, зелёная структура оставалась на месте. Без единого изменения. Томоэ почувствовал, как что-то неприятно сжалось под рёбрами.

— Ты не можешь.

Фараон не ответил. Профессор приблизился к экрану.

— Ты действительно не можешь её убрать.

Теперь раздражение в голосе Фараона стало ощутимее.

— Она закреплена не в тканях.

— Тогда где?

Пауза.

— В той части носителя, которую ваша наука не умеет измерять.

Томоэ смотрел на него, не понимая. А потом понял. Лицо медленно побледнело.

— Душа.

Томоэ снова посмотрел на спящую Хотару на соседнем мониторе. Много лет назад, среди огня и обломков, он стоял перед мёртвым телом дочери и умолял чудовище вернуть её. Он помнил зелёные глаза. Помнил протянутую руку. Помнил собственные слова.

*Я отдаю её вам. Только спасите.*

Тогда Томоэ считал их бессмысленным криком отчаявшегося отца. Теперь впервые за много лет ему пришла в голову мысль, от которой стало трудно дышать. А что, если Моргомир так не считал?

— Что за чёрт?, — тихо сказал профессор.

Фараон внедрил в её тело другую сущность, но не смог отменить право, уже закреплённое древней магией. Мистресс Найн могла жить внутри Хотару. Могла поддерживать ткани. Могла питаться энергией организма. Но полностью вытеснить девочку из собственного тела не могла. Словно всякий раз, когда она пыталась занять место Хотару окончательно, натыкалась на невидимую дверь...

****

Первый приступ произошёл примерно через месяц. Хотару сидела за столом и делала уроки. В комнате было тихо. Томоэ находился в лаборатории. В какой-то момент карандаш выпал из её пальцев. Она посмотрела на руку. Пальцы не двигались.

— Папа?..

Голос прозвучал испуганно. Потом всё исчезло. Для самой Хотару прошло мгновение. Для мира — почти три минуты. Когда сознание вернулось, она стояла перед зеркалом. Руки были опущены. На губах находилась улыбка. Хотару не улыбалась. Она медленно подняла взгляд. Отражение повторило движение.

— Что…

В зеркале её глаза были совершенно чёрными. Хотару вскрикнула. Цвет сразу вернулся. Она отшатнулась от зеркала и упала. Томоэ прибежал через несколько минут.

— Что случилось?

Хотару сидела на полу, прижав колени к груди.

— Я не знаю.

— Где болит?

— Нигде.

— Тогда что?

Она посмотрела на зеркало.

— Я кажется потеряла сознание.

Профессор застыл.

— Что ты имеешь в виду?

— Я сидела за столом. Потом оказалась здесь.

Она подняла на него испуганные глаза.

— Папа, со мной что-то не так?

Томоэ знал ответ.

— Нет.

Он обнял её.

— Ты просто устала.