Темные искусства честной торговли

Глава 1: Ивовый Пруд

На двадцать первый день после ухода из Тальмера Освиг решил, что мирная жизнь нуждается в жалованье.

Мысль не отличалась новизной, зато была подкреплена опытом. За три недели он переписал трактирщику два долговых письма, перенес через ручей три мешка овса, помог слеповатой вдове разобрать бумаги покойного мужа и получил за это семь медяков, четыре ночлега и сведения, без которых вполне мог бы прожить. Покойный, судя по бумагам, держал вторую семью в Оленьей Гати. Вдова заплатила за находку отдельно.

Освиг предпочел не выяснять, за что именно.

Волк отстал на третий день. Освиг заметил это только на пятый, потому что первые двое суток шел, не оглядываясь, а потом еще сутки убеждал себя, что не оглядывается принципиально. В лесу стало на одного нахала меньше. Еда перестала исчезать из мешка без объяснений. Улучшение было очевидным, и он честно попытался ему обрадоваться.

О Гедеоне не было слышно ничего. Тот ушел на запад — точнее, сказал, что на запад, а в устах Гедеона это могло означать запад, юго-запад или ближайшую харчевню с доверчивым хозяином.

Курицу Освиг отпустил у околицы. Она пошла к деревне, ни разу не обернувшись, с видом птицы, наконец избавившейся от неудачного постояльца. За полтора месяца совместной жизни она снесла одно яйцо, и то при свидетеле.

Собственная порча почти выветрилась. По утрам еще саднило горло, а левая рука временами вспоминала подземные корни с таким упорством, словно ей за воспоминания платили отдельно. Но идти он мог, есть хотел и постепенно возвращался к обычной мере недовольства, что считал верным признаком выздоровления.

Впереди был Дорнвик.

На постоялом дворе в Долгом Плесе ему предлагали остаться еще на неделю. Нужно было переписать старые счета, починить дверцу курятника и по возможности разобраться, почему у хозяйской сестры пропадает серебряная ложка каждый раз, когда приезжает жених.

Освиг посмотрел счета. Дверцу оставил плотнику. Жениха посоветовал кормить деревянной ложкой до свадьбы, а после свадьбы решать вопрос сообразно глубине чувства.

Ему заплатили за два совета из трех и спросили, не умеет ли он заодно лечить коз.

Именно после этого он окончательно выбрал город.

В городе, рассуждал Освиг, человек делает одно определенное дело и не становится постепенно ответственным за все, что дышит в пределах ближайшего забора. Там есть отдельные люди для крыш, отдельные для коз и, вероятно, целое учреждение, объясняющее женихам, кому принадлежат ложки.

Оставалось найти место, где работа кончается раньше вечера, а постель не интересуется результатами дня.

О Дорнвике говорили, что в нем можно продать все. Освиг надеялся для начала продать хороший почерк, не затрагивая прочих своих достоинств. Почерк был законен, занимал мало места и при разумном употреблении никого не поднимал из земли.

Дорога спускалась между соснами. Песчаные колеи были исчерчены узкими следами тележных колес, по обочинам росла черника, и в воздухе третий день держалось то, чего возле Тальмера не бывало никогда: слабая, далекая соль.

Лес расступился у небольшого пруда. Ивы склонялись к воде с такой старательностью, будто пытались разобрать надпись на другом берегу.

Надпись сообщала:

«ГЕЛИОН СКРОМБ. АСТРАЛЬНЫЙ ПАВИЛЬОН. БЕСЕДЫ С УШЕДШИМИ. УШЕДШИХ К ДРУГОМУ МАСТЕРУ НЕ ОБСЛУЖИВАЕМ».

Под ней стоял шатер.

Когда-то он, вероятно, был синим. Теперь синее сохранилось между желтой заплатой, двумя бордовыми полосами и куском парусины с надписью «Мука. Беречь от сырости». Нижний край почернел. Одна растяжка уходила к иве, другая — к камню, третья крепилась к креслу, в котором сидел человек в золотистом халате.

Стоило человеку изменить положение, как шатер начинал сомневаться в собственном существовании.

Освиг сел на лавку в тени, снял мешок и развязал горловину, чтобы достать хлеб.

Черное упало сверху беззвучно.

Оно село на край лавки, боком приблизилось на два шага, сунуло клюв в раскрытый мешок и вынуло оттуда иглу.

— Отдай, — сказал Освиг.

Ворон посмотрел на него левым глазом, потом правым, как смотрят на предложение, которое стоит выслушать дважды, чтобы точнее отказать. На шее у него не хватало перьев; проплешина была старая, гладкая, будто когда-то он выбирался из чего-то горячего.

— Три! — сказал ворон.

И улетел на иву.

Человек в кресле открыл один глаз.

— Путник, — произнес он, — вы несете за спиной тяжелое прошлое.

— Я несу за спиной белье. Прошлое у меня украла ваша птица.

— Кракс не крадет. Кракс отбирает.

— Оно ему нужно?

— Это никогда не выяснялось.

Человек открыл второй глаз и с усилием придал лицу глубину. На вид ему было около тридцати. Бороды он не носил, подбородок выскоблил почти до синевы, зато длинные рыжеватые усы завил на концах так тщательно, словно каждый завиток получил отдельную роль в общем представлении.

Лицо уже выражало откровение. Само откровение еще не подошло.

— Мир видимого — всего лишь покров, — начал он, поднимая два пальца, — и за этим покровом ныне дрогнуло…

— Вы воду кипятите?

Пальцы опустились.

Под навесом действительно висел котелок. От него тянуло дымом и чабрецом. Освиг мог пройти дальше, мог напиться из пруда, мог подавить последствия прудовой воды знакомым способом.

Последний способ пришел ему в голову первым, и именно поэтому он решил заплатить.

В Эйренвелле было три цистерны и дождевая бочка. Цистерны предназначались гарнизону, бочка — коменданту, и все вышло бы безукоризненно, если бы на четвертый день он не перепутал ведра.

Гарнизон утратил боеспособность на одиннадцать суток.

Освиг — на девять, в чужом сарае.

С тех пор он предпочитал платить за кипяток.

— Для омовения ауры и смирения низших потоков, — объявил хозяин шатра, широким движением едва не сбив котелок рукавом. — Впрочем, для путника, еще привязанного к земле, это также кипяченая вода. Два медяка за чашу. Три — если судьба соблаговолит высказаться.

— Один. Без ауры и без судьбы. Чаша моя.

Хозяин посмотрел на пустую дорогу. Потом на медяк между пальцами Освига.

— Вы умеете отсекать ненужное, — сказал он с достоинством человека, отсекающего две трети собственной выручки. — Это редкий дар.

— Сегодня хотелось бы отсечь еще и разговор.

За медяк нашлось не только питье, но и место в тени. Гелион Скромб — так он представился, встав и поклонившись отдельно от слов, — налил воды, подложил в огонь сосновую ветку и несколько раз выразительно посмотрел в сторону города.

Видимо, редкий дар Освига нуждался в дальнейшем развитии.

На пруду крякнула утка.

Изнутри шатра ответил глухой удар.

Освиг поднял голову.

— Стучат, — сообщил Скромб почти с облегчением. — Сегодня граница особенно тонка. Возможно, кто-то из ваших близких желает…

Удар повторился. За ним еще три, ровно и деловито, с той настойчивостью, с какой стучат не души, а кредиторы.

— Кракс, — сказал Скромб, не поворачивая головы, — не сейчас.

Стук прекратился.

Из-под полога вылезла веревка. Она тянулась к ноге прорицателя, и Освиг некоторое время смотрел на нее с профессиональным сочувствием.

— Если граница привязана к вашему сапогу, постарайтесь ее не порвать. На вид веревка дороже всего остального оборудования.

Скромб опустил глаза. Один ус слегка дрогнул. Левой ногой он осторожно накрыл правую.

— Публика требует знаков, — сказал он уже быстрее и тише, хотя слово «публика» все равно произнес со сцены. — Приходит человек: докажите, что дед здесь. А я откуда знаю, чего дед молчит? Может, он при жизни сорок лет молчал. Может, это у них семейное.

Рассуждение было по-своему справедливым. Освиг знал о дедах после смерти достаточно, чтобы ценить их право на покой. Особенно о тех, которых поднимал сам. От них он требовал только определенного направления движения, и даже здесь сотрудничество складывалось не всегда.

— Вы спиритуалист? — спросил он.

— В широком смысле слова.

— А в том смысле, в котором этим словом пользуется Гильдия?

Скромб помешал угли, хотя те и без его вмешательства делали все необходимое.

— Гильдия проявила прискорбную узость толкования.

Освиг знал о Гильдии Спиритуалистов немного, зато с неудобной стороны.

Одиннадцать лет назад ведомство, на которое он работал, заказало у нее заключение о доме в Полых Дворах. Соседи жаловались, что в доме завелось нечто.

Ничего там не заводилось. Там побывал Освиг, и дом после этого действительно вел себя странно, потому что странно вел бы себя любой дом, у которого под полом лежит то, что туда положили.

Гильдия прислала двоих в серых плащах. Они обошли комнаты, подержали ладони над порогом, произнесли «покой не нарушен» и выставили счет за выезд, дорогу и духовное истощение.

Заключение подшили к делу.

С тех пор Освиг относился к Гильдии с тем ровным уважением, какое испытываешь к конкуренту, работающему хуже, дороже и совершенно законно.

— И в чем состояла узость? — спросил он.

Скромб рассказал без особой обиды, как рассказывают о неудачно снятой комнате.

Первый раз павильон сгорел на площади Старых Весов. Гильдия прислала соболезнование и напоминание, что на вывеске не следует употреблять защищенное название ремесла. Второй раз шатер сгорел возле Красильного двора, уже после того, как Скромб заменил слово «спиритуалист» на «собеседник посмертных обстоятельств». Соболезнование оказалось короче. Третий раз он попытался принимать посетителей на телеге, рассудив, что передвижное заведение не имеет постоянного адреса.

— И как, удалось сохранить безадресность?

— Они нашли телегу, — признал Скромб и машинально подкрутил правый ус. — После третьего акта я удалился ближе к природе. Природа пока не прислала возражений.

— А вступить нельзя?

— Отчего же. Сорок серебряных вступительного взноса, двенадцать ежегодно и испытание.

— Какое испытание?

— Вызвать дух в присутствии комиссии.

Освиг отпил горячей воды.

— И как это проверяют?

Скромб выдержал паузу, достойную переполненного зала.

— Комиссия подтверждает.

— А если не подтвердит?

— Тогда вносишь взнос повторно.

Освиг подумал о двух серых плащах над порогом чужого дома и впервые за три недели ощутил себя человеком, разбирающимся в устройстве мира.

Сам Скромб даром не обладал. Ни малейшим. От него пахло дешевым ладаном, горелой шерстью и озабоченностью, но даже привычная невнимательность к собственному достоинству не производила магического следа.

Внутри шатра висела жестяная труба, за ширмой виднелся ботинок на палке. На столике стояли две чаши: одна с водой, другая с медяками. Первая пользовалась заметно большей популярностью.

— Клиенты здесь бывают?

— На прошлой неделе один господин вернулся. — Скромб снова выдержал паузу. — За зонтом. Но сам жест возвращения я предпочитаю считать признанием.

Он оглядел Освига внимательнее и предложил место за ширмой. Нужен был низкий голос, некоторое знание человеческих слабостей и готовность временами кашлять из потустороннего мира. Плата от выручки. Костюм предоставляется, за исключением обуви.

Освиг доел хлеб и стряхнул крошки в ладонь.

Ему снова предлагали работать с мертвыми. Даже дорога к честному заработку оказалась проложена мимо кадрового отдела.

— Благодарю. Я писец.

— Уверены? У вас лицо человека с призванием к тайне.

— Это недосып.

Ворон спустился с ивы, прошелся по краю стола пешком, поставил иглу возле чаши с медяками и посмотрел на нее как на вклад.

— Он вернул, — удивился Освиг.

— Он положил в кассу, — поправил Скромб. — Это разные действия. Кракс, отдай человеку.

Ворон подумал и не отдал.

— Он у вас давно?

— Три года. Прилетел на второй пожар. — Скромб потрогал усы. — Я тогда счел это знаком.

— А теперь?

— Теперь я склоняюсь к тому, что его привлек дым.

Освиг протянул руку к игле. Кракс не отошел, но и не ударил: он просто наклонил голову и уставился на его запястье с интересом, который Освигу совершенно не понравился.

Птица не боялась его. Птица находила его любопытным.

Вороны не любопытствуют просто так. Они любопытствуют по поводу.

Освиг убрал руку, взял иглу двумя пальцами с другой стороны и отметил про себя, что порча выветрилась еще не до конца, а падальщик разбирается в этом лучше него самого.

— Кракс к вам расположен, — сказал Скромб с воодушевлением. — Это редко. Он видит тонкое.

— Он видит совершенно определенное.

— Вот именно! Именно так я и говорю посетителям.

Скромб просиял и заговорил о Дорнвике.

В городе начиналась Осенняя торговая неделя, хотя осень пока существовала главным образом в планах купцов. К городу шли деревенские обозы, в гавань приходили суда, долговые расписки писались быстрее, чем засыхали чернила. Работы писцу хватит, если он не станет спрашивать, зачем человеку три разных возраста в трех разных бумагах.

— Шелковый ряд, — посоветовал Скромб. — Там любят грамотных. На Рыбной площади тоже любят, но после работы приходится мыться.

Освиг поблагодарил и поднялся.

Он уже застегивал мешок, когда сообразил, что за три недели ни разу не назвал цену вперед. Вдове — после. Трактирщику — после. Хозяйке двора в Долгом Плесе вообще не назвал и получил два совета из трех.

Вельд говорила: цену называют до работы. После работы называют уже цену молчания.

Она сказала это лет двадцать назад, стоя над разложенными на столе чужими бумагами, и в ее устах это звучало не наставлением, а описанием местности.

Освиг тогда решил, что запомнил.

Оказалось, запомнил слова.

Скромб задержал его жестом. Рука взлетела, полы халата качнулись, усы заняли сценическое положение.

— Вижу впереди большую воду. Дерево вокруг вас, тесноту и путешествие, к которому вы не готовились.

Освиг посмотрел на пруд. Потом на ближайшую иву.

— Удивительно точное описание того, что произойдет, если вы сейчас попросите доплатить.

Прорицатель подумал и решил, что полученного достаточно.

— Три, — сказал Кракс.

— Тебя не спрашивали, — сказал Скромб.

Дальше дорога стала люднее.

Мимо проехала телега с глиняными горшками, и каждый горшок звенел своим голосом. Двое мальчишек гнали к городу гусей: один шел впереди с прутом, второй сзади, с выражением человека, глубоко разочарованного в избранной отрасли.

На пригорке открылись стены Дорнвика, сложенные из светлого камня, который у земли зеленел от сырости.

Над крышами стояли мачты.

Освиг остановился.

Он видел морские суда прежде, и не только издалека. Один раз он видел судно изнутри, из-под мокрой пеньки, четверо суток, и вынес оттуда убеждение, что дом, способный уплыть вместе с постелью, есть сомнительное развитие жилищного вопроса.

Однако мачт было много, над ними кружили чайки, а между башнями блестела широкая Седра, уходившая к морю.

Та же вода, которую он перешел вброд у Тальмера двадцать один день назад. Река ничего об этом не помнила и вела себя так, будто всегда была здесь такой широкой.

У ворот толпились приезжие. Стражник в выцветшем плаще осматривал корзины, второй сидел за столом и отмечал товары. Рядом висела доска с пошлинами и распоряжениями. Среди объявлений о пропавшем осле и запрете выбрасывать красильный осадок в реку были прибиты листы с печатями.

Освиг не стал подходить близко. Издали он увидел знакомый знак Железной Литании и почувствовал, как мир спокойно занимает свое обычное положение.

Семь приказов о задержании никуда не делись. Эльдра не обещала о них забыть, а у Освига не было причин подозревать ее во внезапной рассеянности.

Перед ним торговка яблоками доказывала, что два пустых ящика не могут облагаться пошлиной на яблоки.

— Так вы в городе наполните, — объяснял стражник. — Не станете же вы их обратно пустыми везти.

— Если вы еще возьмете за воздух внутри, я вам его тут и оставлю.

Освиг выбрал момент, когда внимание сидящего за столом целиком поглотил воздух.

— Имя? Занятие? — спросил второй, заглянув в мешок.

— Освиг. Писец. Ищу работу.

Тот увидел книгу, рубахи, огниво и завернутый предмет.

— Это что?

— Нож.

— Достань.

Освиг развернул ткань и держал нож так, чтобы ветер шел от него к реке. Лезвие было старым, рукоять простой. Внутри привычно шевельнулось чужое шептание, но до стражника долетел только гвалт гусей.

— Плоховат для разбойника, — заметил тот.

— Именно поэтому ищу работу.

Стражник пропустил его, уже глядя на следующую телегу.

За воротами пахло хлебом, мокрой веревкой, навозом и жареным луком. Где-то ссорились из-за места, где-то пели, с башни пробили час, а на углу человек в белом фартуке предлагал пироги с тремя видами начинки, произнося названия двух.

Освиг купил самый простой.

Он съел половину стоя, на виду у всех, без необходимости что-либо скрывать, возвращать, отменять или закапывать. Это было хорошее начало.

Вторую половину у него забрали сверху.

Черное прошло над плечом с деловитостью, не оставляющей места для переговоров, и село на карниз в трех шагах, повернувшись так, чтобы одновременно есть и наблюдать.

Освиг посмотрел на пустую руку.

Потом на ворона.

Ворон никуда не спешил. До Ивового Пруда было три версты, и он их зачем-то пролетел.

— Ты понимаешь, что я тебя не звал.

Кракс проглотил корку.

— Три, — сказал он.

В Дорнвик Освиг вошел с четырьмя медяками, хорошим почерком, твердым намерением впредь иметь дело только с тем, что не растет, — и, как выяснилось несколько позже, со свидетелем.

Глава 2: Человек с хорошим почерком

К полудню выяснилось, что Дорнвик действительно нуждался в писцах.

Нуждался он, однако, в писцах известных, поручившихся друг за друга, живущих не менее года в приличном месте и способных предъявить рекомендацию человека, которому также кто-нибудь мог дать рекомендацию.

Освиг уважал предусмотрительность. Он только не понимал, как при таком устройстве в городе вообще появлялись новые люди.

В конторе у Горбатого моста ему предложили внести залог за чернила.

— Сколько? — спросил Освиг.

— Полтора серебряных.

— У меня свое перо.

— Залог за чернила, — терпеливо повторил писарь. — Перо к делу не относится.

В портовом управлении спросили свидетельство о происхождении. Освиг ответил, что происхождение у него самое обыкновенное. Ему объяснили, что бумага требуется не о происхождении человека, а о происхождении его грамотности, и что без нее он может переписывать разве что частную переписку, а частная переписка в Дорнвике ведется преимущественно теми, кто и сам умеет писать.

Возле храма нанимали переписчика молитв. Над входом висел серебряный знак, и от него у Освига неприятно свело старый шрам на плече — тот, который остался после Ланта и о котором он до сих пор не составил окончательного мнения.

Он посмотрел на плату.

Благочестие оценивало телесные неудобства в четыре медяка в день.

Шелковый ряд поднимался от Седры широкой мощеной улицей. Верхние этажи выступали над нижними, почти соприкасаясь резными карнизами. С балконов свешивались полосы тканей: темная зелень, цвет спелой сливы, желтый, который богачам казался золотом, а всем остальным — возможностью испортить вещь первым же дождем.

Воздух пах горячим воском, кедровыми ящиками и чужими деньгами.

Перед одной лавкой стоял юноша с аккуратными завитками над ушами и прижимал к груди дощечку. Из двери доносился густой мужской голос.

— Я не против почтенных правил, молодой человек. Я сам ими торгую, когда обстоятельства располагают. Но зачем для переписки трех листов вам понадобились мой приказчик, название покупателя и свидетель от вашей конторы?

— Речь идет о торговом обязательстве, господин Клосс. Мы должны удостовериться…

— Удостоверьтесь, что выход находится за вашей спиной. Это первое, в чем сегодня можно быть уверенным совершенно.

Юноша вышел так стремительно, что едва не столкнулся с Освигом.

Тот уступил ему дорогу и посмотрел на вывеску.

Два золоченых аиста держали между клювами ленту: «МАРТЕН КЛОСС. ТКАНИ, ПРЯНОСТИ, ДОВЕРИЕ».

Последний товар выглядел скоропортящимся.

На левом аисте сидел Кракс.

Он сидел там с видом птицы, которая проделала три версты, еще полторы по городу и намерена получить объяснение. Освиг посмотрел на него снизу.

— Иди домой.

Кракс переступил лапами и придвинулся к аисту вплотную, как придвигаются к сообщнику.

Освиг вошел.

В лавке было прохладно. Шелковые рулоны лежали на полках, тонкая шерсть хранилась в стеклянном шкафу, на длинном прилавке стояли весы с чашами в виде раскрытых раковин.

Человек за ними был упитанным, розовым и очень чистым. Бордовый камзол застегивался на маленькие золотые пуговицы, каждая из которых могла обеспечить Освигу несколько спокойных дней. На пальцах сидели три перстня; четвертый, очевидно, не поместился в сегодняшнее представление о скромности.

— Если вам нужны деньги взаймы, — сказал человек, — я не тот Клосс. Если вы принесли деньги, можете не уточнять.

— Мне нужна работа. Я переписываю бумаги.

— Откуда вы?

— Последнее время жил возле Тальмера.

— Не был. Родственники здесь есть?

— Нет.

— С кем остановились?

— Пока ни с кем.

— Вот это мне нравится. — Клосс пригладил ладонью жилет. — Человек сам себе поручитель. Никаких теток, которые потом приходят торговаться за него.

Он задал еще несколько вопросов: знаком ли Освиг с городскими писцами, служил ли в местной конторе, посещает ли собрания торгового братства.

Каждый отрицательный ответ немного улучшал выражение купеческого лица.

Освиг наблюдал за этим с тем чувством, с каким наблюдают, как чужая крыса самостоятельно входит в ловушку. Только роль крысы пока оставалась не вполне ясной.

Клосс подвинул ему лист и перо.

— Напишите: «Получение товара подтверждается подписью принимающей стороны, после чего все случайные повреждения относятся на ее счет». Ничего сложного. Посмотрим, как у вас с буквами.

Освиг обмакнул перо.

Писать разборчиво его научили не в школе.

На третий год, в Полых Дворах, он передал старшему записку с адресом. Записка была написана быстро, углем, в темноте, и в ней стояло «двор четвертый от угла». Четвертым от угла двор был, если идти от реки. Люди, получившие записку, шли от рынка.

Сгорел дом бондаря. Бондарь остался жив, потому что ночевал у брата, и это была единственная удача во всем деле.

Вельд не кричала. Она посадила его переписывать одну строку восемьдесят раз — не в наказание, а до тех пор, пока промежутки между словами не сделались одинаковыми.

— Заказчик платит за твою работу, — сказала она тогда. — Он не обязан еще и угадывать, что ты имел в виду.

С тех пор Освиг писал широко.

Строчка вышла ровной, спокойной, с одинаковыми промежутками. Клосс взял лист, повернул к окну и заметно оживился.

— Вот это рука. Тут сразу видно человека, умеющего не суетиться. Как вас зовут, голубчик?

Освиг назвал имя, заранее пожалев об обращении.

Люди, называвшие незнакомого взрослого мужчину голубчиком, обычно собирались либо обмануть его, либо измерить температуру. Камзол Клосса не обещал медицинской помощи.

— Работа простая. Переписать несколько торговых бумаг. Оригиналы не выносить, содержание не обсуждать. Еда, комната над лавкой до окончания сделки. Плата после приемки чистовиков и отправки товара.

— Сколько?

— А сколько вы просите?

— Сколько вы даете?

Клосс развел руками с сокрушенным видом.

— Голубчик, вы свое дело знаете лучше меня. Назовите сами. Я человек не мелочный, но и не угадчик.

Освиг помолчал.

Он не знал здешних цен. Он не знал, сколько листов. Он не знал даже, сколько стоит в этом городе миска горячего.

— Четыре серебряных.

— Согласен, — сказал Клосс немедленно.

По той скорости, с какой это было сказано, Освиг понял, что следовало просить шесть.

Вельд говорила: цену называют до работы. Она не говорила, что называть ее должен тот, кто хуже знает город.

— Почему не ваш приказчик? — спросил он.

Купец поднял палец, на котором зеленый камень поймал свет.

— Терн незаменим в лавке. Кроме того, дело деликатное. Человек местный непременно встретит другого человека местного; они выпьют, вспомнят общую тетку, и через час о моих скидках будет знать вся улица. Вы же ни с чьими тетками не связаны.

— С некоторыми связан печальный опыт. Но здесь действительно ни с кем.

— Вот и прекрасно. Мы с вами друг другу подходим.

Освиг попросил показать комнату.

За прилавком обнаружилась узкая дверь, затем проход с образцами тканей и лестница.

Лестница была скверная.

Ступени шли неровно, две нижние стерлись почти до половины, а поворот наверху был устроен так, что человек с грузом непременно задевал плечом стену. Освиг поднялся, поставил ногу на верхнюю ступень и на секунду задержался.

Он умел портить лестницы.

Это была недорогая, аккуратная и очень неприятная работа: этажи оставались на месте, но переставали складываться в правильном порядке, и человек, поднимавшийся на второй, оказывался на третьем, а спускавшийся выходил не туда, откуда начал. В ратуше Грейвенхолла такая вязь продержалась одиннадцать дней. Писарей выводили парами.

Освиг тогда получил за нее сто двадцать серебряных.

Тридцать раз по четыре.

Он снял руку с перил и пошел дальше.

На втором этаже пахло пылью, сушеными яблоками и настоем гвоздики. Комната была невелика: стол у окна, кровать под скатом крыши, сундук, кувшин и таз. Под матрасом что-то едва слышно поскрипывало, но живого там Освиг не почувствовал.

Это уже выгодно отличало кровать от нескольких последних ночлегов.

Окно выходило во внутренний двор. Внизу стояли тюки, перекрытые полотнищем; по краю крыши соседнего дома тянулась желобина, а дальше виднелся кусок реки. Справа была дверь в бельевую кладовую, слева — глухая стена. К лестнице вели две ступеньки с сильно стертыми краями.

Все это отметилось само, машинально, и только потом он сел на кровать.

Пружины вздохнули. Матрас остался на месте. Ноги перестали нести вес тела.

Мир приобрел убедительность.

— Нравится? — спросил Клосс. — Мой племянник жил здесь три месяца. Прекрасный воздух, никакого шума, порт рядом.

Во дворе немедленно уронили бочку. Кто-то выругался с таким чувством, будто бочка была близким родственником.

— Куда делся племянник?

— Открыл свое дело в другом городе. Молодым нужно движение.

Освиг посмотрел на нижний край сундука. Ножом там было вырезано «Не верь», но продолжение уходило под ножку кровати.

Молодой человек, вероятно, был склонен к обобщениям.

— Четыре серебряных за оговоренные бумаги, — сказал Освиг. — Дополнительные листы считаем отдельно. И комната до утра после отправки. Я не люблю, когда меня выселяют ночью.

Клосс приложил ладонь к груди.

— Что вы, голубчик. У нас порядочный дом.

— Мне нужен ответ.

Он получил его через минуту и только после этого спустился подписывать короткую запись о найме.

Приказчик Терн оказался узким человеком средних лет с усталыми веками и маленькими ножницами на шнурке. Он принес хлеб, холодную говядину и кружку слабого пива.

— Хлеб сегодняшний. Говядина вчерашняя. Пиво не считайте.

— Почему?

— Оно за счет хозяина, а за счет хозяина обычно одно из трех.

Он вернулся к полке и стал снимать маленькие свертки. Каждый сперва трогал пальцами, потом смотрел на бирку — словно хотел убедиться, что написанное не успело разойтись с действительностью.

— Давно вы у него?

— Девятый год.

— И как?

Терн подумал, выбирая между обстоятельным ответом и возможностью сохранить обед спокойным.

— Жалованье платит в срок. Если спорить заранее — обычно исполняет. Если после — вспоминает много причин, по которым дело было иным.

— А вы?

— Я на девятый год научился спорить заранее.

Он не жаловался. Это было не мнение, а срок службы, названный вместо мнения.

— В товарах вы ему доверяете?

— Сначала руками, потом бирку.

— В таком порядке?

— Только в таком. Иначе хозяин однажды убедит меня, что я сам принял плохую шерсть хорошей. У него голос для этого подходящий.

Он дал Освигу ощупать два похожих отреза. Один казался плотнее, но крошился у сгиба; другой был тоньше и держал растяжение. Разница обнаружилась сразу, стоило перестать смотреть только на цвет.

Освиг запомнил.

Полезное знание не обязывало его любить ткань, но могло избавить от нескольких разговоров.

Со двора вошла женщина с половником.

Она была немолода, широка в плечах и несла половник так, как носят инструмент, а не оружие, — из чего, впрочем, ничего утешительного не следовало.

— Терн, у меня каша.

— Знаю.

— У тебя новый человек.

— Писец.

Женщина повернулась к Освигу и осмотрела его сверху вниз с быстротой, говорившей о большом опыте оценки постояльцев.

— Мольт. Кухня через двор. Горячее вечером. За счет хозяина одна миска, вторую оплачивайте сразу.

— А если первая, но большая?

— Миски одинаковые.

— Тогда, может быть, половник?

— Половник у меня тоже один. — Она подумала. — Для вас.

Она ушла, не прощаясь, и по дороге поправила лежавшую криво циновку, хотя циновка была не ее.

— Второй у нее есть, — сказал Терн вслед. — Спорить не советую.

Пока Освиг ел, в лавку вошла женщина с рулеткой на шее. Волосы были собраны пучком, из которого торчал деревянный карандаш. Один рукав платья был подколот до локтя.

Она положила перед Клоссом сверток серого сукна.

— Этот край вытягивается, Мартен.

— Нелла, дорогая, это естественное свойство хорошей шерсти. Она живая.

— В сухом виде на полпальца. После пара — на палец.

— Ткань дышит.

— На палец, Мартен. Мне нужны подкладки для корабельных коек, а не занавески, которые будут расти вместе с командой.

Клосс улыбнулся так широко, словно сукно только что предоставило редкую возможность укрепить дружбу, и заговорил о долгих годах сотрудничества, трудных временах и общих интересах.

Женщина вернула разговор к четырем локтям.

Клосс упомянул, что цены на красители в этом году ведут себя непредсказуемо.

— На полпальца и на палец, — сказала она. — Возьми обратно четыре локтя. Остальное пущу поперек, обрезки оплатишь ты.

В конце концов купец достал монеты и пересчитал их с выражением человека, отправляющего детей в опасное путешествие.

Освиг заметил, что, когда она потянулась за деньгами, подколотый рукав съехал и на запястье открылась старая полоска ожога — узкая, ровная, давняя.

Она поймала его взгляд и одернула рукав.

Не смущенно. Так одергивают то, о чем уже сто раз рассказывали.

— Вы новый приказчик?

— Писец.

— Тогда пишите крупнее там, где цена. Это всем полезно.

После ее ухода Клосс вздохнул.

— Прекрасная мастерица. Ужасный характер. Шьет для половины гавани, и ни одна пуговица не считает себя виноватой без доказательств.

Он заметил взгляд Освига на свертке и прибавил:

— Нелла Рисс. Мастерская у Соляной лестницы. Если понадобится починить плащ, лучше нее никто не сделает. Только заранее решите, насколько он вам дорог.

К вечеру Освиг получил черновики.

Они были написаны на тонкой бумаге, плотно, с вставками на полях и длинными хвостами букв. Внизу каждого листа толпились подписи и пометки разных рук. Отдельная таблица содержала номера тюков, вес, сорт и условия приемки.

На верхнем листе значилась общая сумма.

Освиг посмотрел на нее и невольно посмотрел на свои сапоги. За такие деньги можно было купить не только сапоги, но и человека, который будет расстраиваться, когда они промокнут.

— Это окончательное предложение?

— Именно. Отправим покупателю под моей печатью. Он внесет плату, его люди подпишут накладную, и все. Плевое дело.

Клосс сказал это с нежностью.

Освиг перелистнул бумаги. В тексте было отдельно оговорено, что опечатанная продавцом цена сохраняет силу после принятия покупателем, а устные прежние переговоры значения не имеют.

Он ткнул пальцем в строчку.

— Здесь вы отказываетесь от права ссылаться на предварительную цену.

— Покупатель любит определенность. В данном случае я тоже ее люблю.

— Сумма какая?

Клосс посмотрел на него поверх листа.

— А вы прочтите вслух, голубчик. Я люблю слышать, как ее произносит человек с хорошим почерком.

— Восемнадцать тысяч семьсот.

— Вот. — Купец удовлетворенно кивнул. — Прекрасно звучит.

За окном потемнело. Во дворе Терн распорядился закрыть полотнищем все семьдесят четыре тюка. Купец тут же вышел лично проверить запоры, а Освиг остался за столом с пером, полным желудком и обещанием четырех серебряных.

Он медленно провел рукой по сухой столешнице.

Никаких корней. Никакой земли. Никаких овец, которых нужно пересчитывать под дождем.

Бумага была плоской, понятной и совершенно неподвижной.

На желобине за окном кто-то устроился на ночь и поворочался, устраиваясь удобнее.

Освиг решил, что наконец выбрал правильное ремесло.

Глава 3: Плевое дело

Клосс пришел проверять черновик еще до завтрака.

На нем был домашний халат цвета старого вина, а на лице — сосредоточенность человека, готового заниматься чужой работой в любое удобное для себя время.

Освиг к тому часу разобрал первую половину бумаг и успел возненавидеть неизвестного писца, считавшего широкие поля личным оскорблением.

— Хорошо, — говорил Клосс, водя пальцем по строчкам. — Очень хорошо. Здесь после «намокание» добавьте «независимо от причины». А здесь — «включая неправильную укладку».

— Вашими грузчиками?

— Не надо сужать мысль, голубчик. Пусть остается просторной.

Освиг поднял голову. Клосс без смущения улыбнулся.

Первые полчаса купец проверял каждую оговорку. Он требовал написать яснее, что покупатель принимает ткань в существующем состоянии; затем попросил менее заметно расположить уточнение о происхождении товара.

Последнее было сформулировано так, будто ткань появилась в мире самостоятельно, уже связанной в тюки, и ни один честный человек не должен был беспокоить ее вопросами о детстве.

— В каком смысле «по сведениям передающей стороны»? Передающая сторона здесь вы.

— Совершенно верно. И сведения у меня превосходные.

— Тогда можно написать прямо.

— Можно, голубчик. Но прямое слово потом прямо и предъявляют. А эта фраза переживет и проверку, и перемену настроения покупателя. Не трогайте ее.

Освиг знал немало бумаг, составленных с таким расчетом.

Некоторые писали специально для него. В двух случаях их составителям позднее пришлось спускаться по лестнице сидя, но это было давно и относилось к иному ремеслу.

Теперь он просто переписывал.

Семьдесят четыре тюка были разбиты по номерам. Восемнадцать принадлежали одной выделке, остальным пятидесяти шести соответствовало три разных сорта. Крупные цифры в середине листа сообщали итог. Та же величина повторялась в нижней строке расчета.

Словесной расшифровки на купеческом бланке не было. Ее заменяла отдельная графа монеты, а возле цены стояла пустая ячейка для знака принимающего.

Клосс дважды коснулся суммы ногтем.

— Вот здесь особенно аккуратно.

— Восемнадцать тысяч семьсот, — сказал Освиг.

— Именно. И общее число тюков.

— Семьдесят четыре.

— Прекрасно. Все остальное, по большому счету, второстепенно.

— Вы только что полчаса спорили о второстепенном.

— Поэтому теперь оно и второстепенно. Мы его предусмотрели.

Проверенный образец купец подписал на полях и оставил рядом. Нужно было сделать два одинаковых чистовых экземпляра: предложение с приемной частью для Эрхарда и повтор для лавки. К ним полагались накладная с номерами и опись образцов.

— До полудня, — сказал Клосс. — Его человек заберет пакет, а во второй половине дня примет груз. Не стоит держать богатого покупателя в ожидании: он начинает развлекать себя скидками.

Завтрак принес Терн.

Каша оказалась густой, с настоящим маслом. Освиг съел ее возле открытого окна и несколько минут позволил себе смотреть на двор. Там двое работников разворачивали верхний тюк. Свет лег на шелк и потек по нему, как вода по гладкому камню. Материя была синей с теплым красным отливом; в тени казалась почти черной.

Клосс спустился к людям и принялся осматривать содержимое.

Никаких слов о доверии во дворе не звучало. Только номера, вес, приказы держать чище руки и один вопрос о том, кто оставил старые перевязи под навесом.

Освиг прикрыл окно и вернулся к столу.

Прежде чем начать, ему пришлось разобраться с самой системой записи. У разных складов оказались разные обозначения одной меры, а вес наружной упаковки включали в общую цифру только там, где ее было выгодно включать.

Освиг нашел три расхождения и отнес их вниз.

Клосс сперва предложил оставить как написано. Затем увидел, что одно расхождение уменьшает его право получить товар при споре, и немедленно проникся уважением к точности.

— Сверим вместе.

— Сверим. Только сначала цена.

— Какая цена?

— Проверки счета. Вы наняли меня переписывать. Проверять — другое занятие.

Клосс открыл рот.

Освиг ждал.

Он ждал молча, потому что двадцать лет назад Вельд объяснила ему одну вещь про молчание: если после названной цены заказчик заговорит первым, он заплатит; если заговоришь ты, заплатишь сам.

Клосс заговорил первым.

— Медяк за исправленную страницу.

— Два.

— Полтора.

— Два, и я нахожу еще те расхождения, которых вы пока не видели.

— Голубчик, вы делаете вид, что их много.

— Я нашел три за час.

Купец подумал и согласился на два.

Он даже развеселился, будто выиграл, и хлопнул Освига по плечу так, что тому пришлось переставить чернильницу.

— Записать медяк! Терн, вы слышите? Человек прожил у меня меньше суток и уже понял главное. Не доверяет хозяину — значит, годится.

Освиг вернулся к столу с ощущением человека, который начал понимать устройство новой профессии.

В прежней работе тоже приходилось выяснять, входит ли в условленную плату лестница, если цель находится на втором этаже. Различие ремесел оказалось не таким глубоким, как принято думать.

Они сверили столбцы. Освиг вычеркнул двойной учет тары, перенес массу на нужный лист и отделил внутренние номера от общего числа мест.

— Здесь у вас склад считает тару вместе с товаром, а здесь отдельно, — сказал Освиг. — В одном месте вы получаете лишних четыре фунта, в другом теряете шесть.

— Оставим то, где получаю.

— Тогда покупатель найдет то, где теряете, и оба места будут его.

Клосс поморщился и велел исправить оба.

Пять страниц. Десять медяков сверх уговора.

Это была его первая в жизни надбавка, оговоренная до работы, и он поймал себя на том, что доволен ею несоразмерно сумме.

В комнате становилось жарко.

Освиг снял верхнюю рубаху, открыл ставню шире и повернул стол так, чтобы свет падал слева. Над рекой летали чайки. Их крик тонко резал внимание, всякий раз возникая в тот момент, когда нужно было различить две похожие буквы.

На желобине снаружи появился Кракс.

Он прошелся по краю, заглянул в комнату, оценил стол и остался. Смотреть было особенно не на что: человек макал перо и водил им по бумаге. Ворона это почему-то устраивало.

— Ты не наниматель, — сказал Освиг. — Ты не платишь.

Кракс переступил лапами.

— Три, — сказал он.

— За что?

Ответа не последовало, и Освиг счел разговор законченным на выгодных для себя условиях.

Работа шла хорошо.

Он попробовал читать строку кусками, закрывая остальное обрезком бумаги. Потом повернул лампу заслонкой к окну, устроив подобие тени. Все это помогало понемногу. Он даже подумал, что следовало бы изготовить удобный держатель для листа: две планки, шарнир, возможность наклона.

Работа казалась такой мирной, что мысли об удобстве начали заходить дальше сегодняшнего дня.

Можно было заработать на стол. Купить хорошее перо. Не следить за дверью во время еды.

Освиг одернул себя.

До жалованья оставалось несколько страниц, и пока эти страницы были единственным имуществом, которое он действительно собирался приобрести.

К одиннадцатому часу левый глаз начал слезиться.

Сперва это было просто неудобно. Он промокнул лицо рукавом, отодвинул лампу, хотя давно рассвело, и переставил лист ближе к окну.

Затем из глаза потекло так, будто организм вспомнил все причины для печали сразу и решил рассчитаться за них в рабочее время.

Ровные буквы расплывались. Мелкие вставки на полях двоились. В запястье ныло старое напряжение, в плече тянуло, а внизу уже спрашивали, скоро ли бумаги.

Освиг отложил перо.

Можно было остановиться.

Попросить еще час. Послать за человеком, который разбирается в глазах и не пытается объяснить им необходимость достойного поведения.

Но час означал разговор с Клоссом, лекарь — деньги, а собственное тело находилось здесь же и привыкло слушаться.

— Только руку, — сказал Освиг тихо. — Без размаха.

Он положил два пальца на внутреннюю сторону запястья.

Под кожей привычно собралась тонкая холодная нить.

В Ланте этим приемом он держал двух часовых у нижней двери. Не сон, не паралич: короткое принуждение мышцы повторять уже заданное движение и не отвлекаться на неудобства владельца. Часовые стояли ровно, как стояли до того, и один из них потом четверть часа объяснял начальнику караула, что никого не видел, — и это была чистая правда, потому что смотреть по сторонам он в те минуты тоже не мог.

Для письма требовалось гораздо меньше силы.

Освиг заставил кисть запомнить плавный ход, отпустил лишнее напряжение и попробовал несколько букв на обрезке.

Рука стала легкой. Перо скользнуло без дрожи. Боль осталась, но оказалась как будто за стеной: ее можно было слышать, не отвечая.

Это было приятно.

Освиг еще немного сузил воздействие и продолжил.

Сложные связки выходили особенно хорошо. Там, где рука прежде запиналась, она теперь уверенно повторяла знакомую форму. Он переписал условия перевозки, отсрочку претензий, перечень образцов.

Протер глаз. Перевернул лист.

Затем пошли складские обозначения: три цифры, промежуток, три цифры.

После каждой группы Освиг приподнимал перо и переводил руку. Холодная нить послушно подхватила ритм.

Бумага была гладкой, чернила жидкими, строка ровной.

Ничего опасного здесь не происходило.

У суммы рука вывела единицу, восьмерку, семь — и послушно приподняла перо после третьего знака.

Два нуля кисть начертила в воздухе.

Чары добросовестно удержали заученный отвод, не получив нового указания. Освиг, ощущая движение пальцев, перешел к следующей строке.

Получилось сто восемьдесят семь.

Цифры выглядели безупречно. Промежутки между ними были одинаковыми. Клоссовский писец вполне мог бы гордиться их уверенностью.

Освиг видел перед собой восемнадцать тысяч семьсот.

Он держал эту сумму в голове с утра, слышал ее от купца трижды, произнес сам дважды и сейчас проверял форму строки, а не собственное ожидание. К тому же левый глаз слезился, в правом плясал свет от реки, а снизу снова крикнули, готово ли.

В нижней графе рука повторила то же самое.

На втором экземпляре — тоже.

На желобине Кракс наклонил голову и посмотрел на его запястье.

Освиг этого не заметил.

Закончив, он снял принуждение.

Пальцы сразу заболели. На стол упала большая капля слезы, к счастью мимо бумаги, и он несколько секунд сидел с закрытыми глазами, наслаждаясь тем, что больше не обязан ничего различать.

Внизу звякнул колокольчик.

Прибыл посыльный Эрхарда: узколицый человек в сером, с чистыми перчатками и кожаной папкой. Он не смотрел на ткани, не интересовался ценами и стоял так, что дверь оставалась сбоку от него.

Освиг отметил привычку раньше, чем успел объяснить себе, почему не любит людей с папками.

Клосс одновременно принимал посыльного, спорил с погонщиком и велел Терну найти еще две чистые перевязи.

Освиг положил перед ним чистовики и подписанный образец.

— Перенесено с вашими исправлениями. Накладная и список образцов отдельно.

Клосс сверил начало, развернул последний лист и прочел любимую оговорку о случайных повреждениях. Потом кивнул.

— Прекрасно. Терн, воск. Голубчик, придержите край.

Терн принес свечу и палочку сургуча.

Освиг придержал край и стал смотреть, как красная капля наплывает на сгиб.

Он умел снимать печати.

Два года у Вельд ушли только на это: на то, чтобы поднять воск, не разломив его, и вернуть на место так, чтобы владелец не узнал. Нож, тряпка, теплая вода, терпение. Она заставляла его вскрывать одно и то же письмо семнадцать раз подряд и каждый раз проверяла оттиск на просвет.

— Печать не защищает бумагу, — говорила Вельд. — Печать сообщает, что кто-то возьмет на себя ответственность, если ее сломают. Все остальное — воск.

Смотреть, как человек честно запечатывает документ, оказалось неожиданно неуютно.

Освиг подержал бумагу, пока сургуч схватывался.

— Сумму посмотрите, — сказал он, разминая пальцы. — Вы просили проверить ее еще раз.

— Я проверял. Восемнадцать семьсот, семьдесят четыре тюка. Не начинайте все сначала, мы с вами не храмовый архив.

Купец подписал оба экземпляра внизу, поставил печать на сгибе каждого листа и вложил предложение в пакет.

Никакого злого предчувствия у Освига не возникло.

Он был слишком занят желанием помыть руки и лечь хотя бы на полчаса.

Посыльный забрал пакет. Подтверждение обещали прислать немедленно, если все устроит господина Эрхарда.

Клосс проводил его до двери и вернулся в прекрасном настроении.

— Вот видите, Освиг, как легко людям найти общий язык, когда они не мешают друг другу работать. Четыре серебряных заработаны практически без усилий.

Освиг посмотрел на распухший сустав большого пальца.

— Усилия в данном случае не были вашим участком сделки.

— Вы принесли руку, я дал имя, стол и крышу. Если еще выяснится, что работать должны мои пальцы, четыре серебряных придется пересмотреть.

Наверху Освиг опустил руки в прохладную воду.

Витальное принуждение оставило в мышцах неприятную пустоту. Вода казалась густой, пальцы слегка подрагивали.

Он не лечил их. Просто подождал, пока они снова станут обычными человеческими пальцами, недовольными излишней работой.

Во дворе сняли полотнище с тюков. Слышались голоса, скрип колес, осторожные удары досок о камень.

Город жил. Никакая земля не пульсировала, и это продолжало нравиться Освигу.

Он прилег на кровать в сапогах, рассудив, что полчаса не успеют превратиться в неуважение к чистому матрасу.

За стеной Терн ставил в кладовую образцы. Небольшой предмет стукнул по столу. Приказчик заглянул в дверь и сказал, что хозяин просил занести в опись все вынутое из тюков, даже старые бирки: покупатель дотошный.

Освиг кивнул, не открывая глаз.

Когда он все-таки заснул, ему приснился длинный коридор с совершенно одинаковыми дверями.

На каждой было написано «Выход».

Он открыл первую и вышел в тот же коридор. Открыл третью — то же самое. У седьмой остановился, потому что понял: коридор не заперт. Никто его тут не держит. Просто все двери ведут внутрь, и это устройство, а не злой умысел.

Во сне это показалось ему справедливым.

Проснувшись, он несколько секунд лежал и думал, что сны в его положении представляют собой бесцеремонное вмешательство прошлого в законный отдых.

На желобине Кракс переступил лапами и заглянул в комнату.

— Уже проснулись, — сказал Освиг. — Хорошо.

Ворон посмотрел на стол, где сохли два чистовика, и на всякий случай проверил, нет ли на них чего-нибудь блестящего.

Чего-нибудь блестящего там не было.

Было сто восемьдесят семь, но об этом в комнате пока никто не подозревал, включая птицу, у которой в подобных вопросах обычно имелось преимущество.

Внизу хлопнула дверь, и Клосс позвал его считать тюки.

Глава 4: Семьдесят четыре

Господина Эрхарда все устроило.

Об этом сообщил тот же человек с папкой, вернувшийся так быстро, что Освиг сперва решил: забыли какой-нибудь лист.

Посыльный положил на прилавок принятое предложение, сложенное вдвое, приемной частью наружу, указал, где распишется старший перевозчик, и передал знак на получение платы в Купеческой палате после окончания приемки.

Клосс развернул лист ровно настолько, чтобы увидеть подпись и оттиск палаты, и довольно потер ладони.

Цену он не искал.

Цену он знал наизусть третьи сутки и не допускал, что она способна измениться после того, как он сам ее опечатал.

— Люблю решительных людей. Никаких недель переписки, никаких придирок к воздуху между тюками. Терн, выпускайте.

Сам он немедленно ушел к воротам, где первый возчик уже объяснял, почему стоимость перевозки за час выросла.

Освига поставили у дверей двора с накладной.

На каждый тюк приходились вес, номер и словесное обозначение сорта. Нужно было вычеркивать отправленное, записывать повреждения наружной упаковки и следить, чтобы все, вынутое при осмотре, оказалось в отдельной описи.

Последнее поручение Клосс повторил с особенной настойчивостью.

— Покупатель берет партию целиком, голубчик. Не хочу потом слушать, что у нас осталась какая-нибудь бесценная тесемка.

На столике рядом с Освигом тесемок лежало столько, что при надлежащей оценке ими можно было расплатиться за дом.

Терн принес образцы в обрезанной корзине.

Среди лоскутов, печатей и щепочек находилась узкая костяная пластинка длиной с ладонь. Один край был прямым, другой заканчивался круглым выступом. По середине шли прорези, а возле них — мелкие зарубки, больше похожие на счетные отметки, чем на украшение.

Освиг взял ее двумя пальцами.

Кость была старая, хорошо вываренная, без закрепленного колдовства. Она не несла в себе ничего, чего следовало бы опасаться или приветствовать.

Обычная кость, которой некогда не повезло оказаться частью живого существа, а затем повезло попасть к хорошему ремесленнику.

— Линейка?

— Какая-то ткацкая штука, — отозвался Терн. — Была в пакете с образцами у восемнадцатого тюка. Хозяин велел вам отдать, пригодится для строк.

— Записать отдельно?

— Записать. Клосс любит, когда ничего не пропадает бесплатно.

В описи появилась строка: «Одна костяная мерка из пакета образцов, оставлена при конторе». Рядом Освиг поставил номер тюка. Терн черкнул свой знак.

Бумагу следовало хранить в лавке вместе с перечнем снятых перевязей, а не отправлять покупателю: это был внутренний учет.

Освиг уточнил это сразу, поскольку уже начинал понимать здешнюю привязанность к мелким предметам.

Прежде чем начать, он получил еще один урок торговли.

К лавке подошла пожилая женщина с узким отрезом, купленным неделю назад. Она попросила подтвердить качество края: швея утверждала, что ткань села после неправильного хранения.

Клосс объяснил, что после продажи хранение составляет ответственность покупателя.

Женщина развернула сверток и показала его собственную записку с обещанием выдержки перед отпуском.

Купец замолчал ровно настолько, чтобы Терн успел принести контрольный образец. Они сравнили. Женщина оказалась права. Клосс выдал замену, добавив, что делает это из уважения к давнему знакомству.

— Записку все равно не отдам, — сказала она, сунула ее за пазуху и ушла.

— Вы знали, что край не выдержан? — спросил Освиг тихо.

— Я знал, что партия хорошая. Терн, больше не отпускайте из нового рулона до завтра.

Приказчик напомнил, что именно это предлагал позавчера. Клосс признал замечание своевременным задним числом и вернулся во двор.

Освиг понял, что купец не врет непрерывно и без разбора.

Он торговал настоящими хорошими вещами, помнил покупателей, принимал возвраты, если те были достаточно вооружены бумагой. Просто между тем, что могло пройти незамеченным, и тем, на чем стоило настаивать, Клосс проводил черту слишком близко к чужому кошельку.

К перевозке это относилось тоже.

Возчики попросили показать состояние колес до начала работы: на мостовом спуске вчера сломалась телега, и хозяин груза пытался вычесть починку из их платы. Седобородый старший Эрхарда распорядился записать замечания сразу.

Освиг внес треснувшую планку, железную скобу у оси и спор о том, была ли трещина длиннее утром.

Один из грузчиков никак не мог решить, ставить ему личный знак под общим перечнем или нет. В прошлом месяце он подписался под приемкой бочек и потом две недели доказывал, что принял сами бочки, а не качество вина.

Освиг приписал рядом с его знаком: осмотр наружного крепления до загрузки. Прочел вслух.

Мужчина согласился и поставил крест.

Постепенно вокруг короткой поездки через несколько улиц выросло столько свидетельств, что при желании можно было проследить судьбу каждой доски.

Люди делали это без удовольствия, но делали: все уже имели опыт, после которого бумага перестает казаться излишеством.

— Пишите, что колесо треснуло до нас, — сказал возчик.

— Пишу.

— И что мы это показали.

— И что показали.

— И что старший видел.

— Он поставит знак, и тогда это будет уже не «видел», а «подтвердил». Так лучше.

Возчик подумал.

— Так лучше, — согласился он и позвал старшего.

Освиг стоял со своей описью и впервые почувствовал, что от его почерка зависит не только настроение Клосса.

Если он пропустит чужой разорванный ремень, вечером за него будут спорить люди, у которых мало денег и много причин не уступать.

Это не заставило его полюбить службу у двери.

Зато он перестал записывать наспех.

Погрузка оказалась делом, требовавшим множества людей и сравнительно небольшого количества мыслей. Главная мысль была у каждого своя.

Возчики хотели укладывать выше. Грузчики предпочитали носить ближе. Терн требовал не задевать ворота. Клосс настаивал, чтобы вообще ничего не задевали, включая его представление о разумных расходах.

Старший от Эрхарда, седой человек с квадратной бородой, трогал каждый тюк сухими чистыми пальцами и время от времени просил развернуть край.

— Мы уже осматривали, — говорил Клосс.

— Теперь осматриваем мы.

Он не спорил и не повышал голоса. Просто стоял возле тюка, пока его не открывали.

Освигу нравились такие люди, пока они не стояли возле него самого.

Восемнадцать тюков отличались от прочих.

Их внутренняя обертка была плотнее, а под новым перевязочным шнуром местами сохранились старые тонкие нитки цвета ржавчины. На одном льняном углу виднелась половина вышитого знака, срезанного по краю.

Клосс торопливо завернул ее внутрь.

Освиг заметил движение и не стал задавать вопрос.

Он и без вопроса знал, как это делается.

Знак срезают по нити, изнутри, тупым ножом, и обязательно оставляют полсантиметра подгиба, чтобы край не расползся и не выдал свежесть работы. Хороший человек тратит на один угол четверть часа. Освиг когда-то снял двадцать два знака за ночь, потому что заказчик платил за скорость, и на четырнадцатом углу подгиб перестал получаться ровным.

Здесь подгиб был торопливый.

Работал не мастер, а хозяин, которому не хотелось никого посвящать.

Был жаркий день. Ему платили за цифры. Человек, который начинает интересоваться биографией каждой ткани, рано или поздно остается без обеда.

Тогда ему еще казалось, что это исчерпывающее рассуждение.

На сорок первом тюке порвалась наружная веревка.

Рулон накренился. Один грузчик спрыгнул с телеги, другой попытался поймать шелк голой рукой, что вызвало у Клосса такой звук, будто ловили самого купца за кошелек.

Освиг невольно потянулся к холодной нити под ребрами.

Он мог схватить движение живых рук. Заставить грузчика замереть. Ослабить мышцы падающего человека.

Ни один из этих способов не делал тяжелый рулон легче.

Освиг убрал пальцы от запястья, подставил плечо вместе с Терном и помог удержать груз.

Спина отозвалась болью.

Зато рулон не приобрел никаких новых свойств.

— У вас там будет отметка, — сказал он Клоссу, переводя дух. — Разрыв наружной перевязи при отправке. Ткань не повреждена, свидетель Терн.

— Не надо портить бумагу пустяками.

— Вы сами велели все отмечать. Иначе завтра это окажется неправильной укладкой неизвестных людей.

Седобородый перевозчик коротко кивнул.

Клосс посмотрел на Освига с новым, менее семейным интересом.

Через четверть часа обнаружилась пропажа.

С шестьдесят второго тюка исчезла наружная бирка. Веревка была на месте, узел цел, а бирки не было.

Клосс немедленно предположил кражу и потребовал обыскать двор. Терн предложил сперва посмотреть вверх.

Все посмотрели вверх.

Кракс сидел на коньке крыши. Бирка была при нем. Он держал ее лапой и рассматривал с тем сосредоточенным видом, с каким рассматривают документ, требующий изучения.

— Это чья птица? — спросил Клосс.

— Не моя.

— Она сидела на моем аисте с утра.

— Аист тоже не мой.

Освиг сходил за куском хлеба, положил его на бочку и отошел.

Кракс спустился, взял хлеб, бирку не отдал и вернулся на конек.

Обмен состоялся не в тех пропорциях, на которые Освиг рассчитывал.

— Пишите утрату, — сказал седобородый.

— Пишу. — Освиг обмакнул перо. — «Наружная бирка тюка шестьдесят два утрачена при погрузке. Внутренний номер сверен, вес совпадает».

— Причина?

Освиг посмотрел на крышу.

— Птица.

— Так и пишите.

Он так и написал. Старший перевозчик прочел, хмыкнул и поставил знак. Клосс потребовал добавить, что за птиц он не отвечает, и получил отдельную строку об этом, чем остался чрезвычайно доволен.

Последняя телега ушла, когда тень от лавки дотянулась до середины улицы.

Двор сразу сделался большим и непривычно пустым. На камнях остались обрывки льна, следы влажных подошв и тонкая голубая нитка, упрямо цеплявшаяся за щель между плитами.

Освиг пересчитал вычеркнутые номера.

Семьдесят четыре. Ни больше, ни меньше.

Складские знаки шли не подряд, поэтому он проверил их еще раз по группам.

Терн принес воды.

— Теперь будете получать жалованье.

— Это сложно?

— Это следующая трудность.

Клосс стоял возле двери и наблюдал, как удаляются телеги. На лице у него было тихое удовлетворение человека, успешно передавшего заботу о чем-то большом другим людям.

Покупатель хранил товары ниже по улице, возле Сухих весов.

Это был каменный двор с высокими воротами, поверенной платформой для взвешивания и несколькими складами, которые сдавали торговым домам. Место пользовалось доверием: здесь могли присутствовать свидетели обеих сторон, а приемные книги имели значение в имущественных спорах.

Клосс произнес слово «доверие» трижды, пока объяснял Освигу, куда отнести последнюю накладную.

Освиг решил сходить сам.

Если от правильной бумаги зависели четыре серебряных, разумно было проводить ее до конца.

У Сухих весов шум стоял деловой и неприятный. Мешки шуршали, гири ударялись о металл, писари перекрикивались через двор. На стене висела доска с правилами хранения: без записи груз не принимался, без расписки не выдавался, за несогласованное перемещение отвечал наниматель склада.

Освиг остановился прочитать.

После Тальмера его особенно занимало, кто отвечает за перемещение крупных предметов.

Эрхард оказался там.

Он стоял в тени навеса рядом с молодым управляющим и слушал объяснения кладовщика. Высокий, сухой, в темно-синем сюртуке без вышивки; единственная пряжка на поясе была дорогой не блеском, а работой.

На людях, которым нужно выглядеть богатыми, золота обычно бывает больше.

— Писец господина Клосса?

— На время этой переписки.

— Значит, до расчета, — сказал Эрхард, принимая накладную. — Это ваши чистовики?

— Мои.

— У вас разборчивая рука. Мне это нравится больше, чем принято думать. Разборчивая рука избавляет от целого рода разговоров, которые в моем деле обходятся неожиданно дорого.

Он говорил негромко, чуть длиннее необходимого, и от этого хотелось наклониться ближе.

Освиг остался на месте.

— Здесь отметка о порванной перевязи, — сказал он. — Сорок первый тюк.

Эрхард прочел ее внимательно.

— Оставьте запись.

— Она не в вашу пользу.

— Она в мою пользу завтра. Завтра разрыв увидят снова, и объяснение будет уже другим, а объяснения дорожают быстрее ткани.

Он подписал последнюю накладную.

Управляющий выдал Освигу закрытый пакет с подтверждением расчета. Под печатью Купеческой палаты средства переходили на имя Клосса немедленно после отметки о принятии всего груза.

— Ткани в порядке? — спросил Освиг.

— По первому осмотру превосходные. — Эрхард помолчал ровно столько, чтобы пауза стала заметной. — Ваш хозяин сделал мне весьма щедрое предложение. Передайте, что я ценю его решительность и не намерен затруднять его лишними вопросами.

Все было сделано без спешки, без суеты и с неприятной для Освига завершенностью.

На обратном пути он задержался возле Соляной лестницы.

Широкие ступени спускались к воде; на нижних зеленели водоросли, на верхних женщины раскладывали для просушки пучки веревок. Напротив стояла мастерская Неллы. В раскрытые двери был виден стол, за которым две девушки набивали белые прямоугольники шерстяными обрезками.

На трех больших ящиках трафаретом было выведено название: «БЛАГОНРАВИЕ».

Так, вероятно, звали заказчика с особенно трудным характером.

Он вернулся в лавку, когда Клосс заканчивал считать будущую прибыль.

На столе лежали дощечки, рядом стоял бокал вина. Терн убирал старые бумаги.

— Принято все, — сказал Освиг, положив пакет. — Семьдесят четыре тюка. Подтверждение платы внутри.

Клосс похвалил его усердие, сломал печать и развернул лист.

Некоторое время ничего не происходило.

Потом купец повернул бумагу к свету. Провел пальцем по цифрам. Открыл свой экземпляр предложения. Вытащил из-под него проверенный черновик.

Освиг смотрел на его лицо и чувствовал, как усталость постепенно уступает место старому рабочему вниманию.

— Позовите возчиков, — сказал Клосс.

Терн объяснил, что возчики ушли после передачи товара и теперь, скорее всего, стоят у пивной.

Купец поднял глаза.

— Тогда закройте дверь.

Во дворе Кракс слетел с конька, сел на пустую бочку и уронил бирку шестьдесят второго тюка на камни.

Он сделал это неторопливо, глядя прямо на Освига, и было совершенно непонятно, означает ли это возврат имущества или всего лишь потерю интереса.

Освиг поднял бирку и убрал в карман.

В описи она уже числилась утраченной, и теперь у него имелся предмет, существование которого он собственноручно опроверг документально.

Терн отложил ленты и пошел закрывать ставни.

Он делал это неторопливо, по одной, начиная с дальней, — так, как делают люди, которые хотят оказаться в комнате к моменту, когда там начнут говорить, и не хотят входить туда специально.

Освиг уже знал этот тон.

Двадцать лет подряд именно с него начинались разговоры, за которые обещали значительно больше четырех серебряных.

Глава 5: Два нуля

Освиг узнал собственную работу сразу.

В этом, пожалуй, и заключалась самая неприятная часть случившегося.

На чистовом предложении не было чужой подчистки, скобления, измененной печати или слабого следа подмены. Бумага была той самой. Чернила высохли ровно. Единица, восьмерка и семерка стояли в графе цены с безупречным достоинством трех цифр, к которым никто больше не присоединился.

Промежутки между ними были одинаковыми.

Восемьдесят раз в подвале, при свече, до тех пор пока не станут одинаковыми.

Он вспомнил движение кисти над листом. Пальцы сделали два маленьких круга. Перо бумаги не коснулось.

Освиг положил ладонь на больное запястье и мысленно произнес слово, в котором отсутствовала всякая магическая сложность.

Клосс ждал.

— Здесь ошибка, — сказал Освиг наконец.

— Какое счастье, что вы заметили. Я уж боялся, мне придется объяснять человеку с таким хорошим почерком разницу между сто восемьдесят семью и восемнадцатью тысячами семьюстами.

Купец не кричал.

Он побледнел, и от этого лицо под аккуратно причесанными волосами стало шире, словно богатство прежде поддерживало его изнутри.

Освиг еще раз просмотрел оба экземпляра.

Ошибка повторялась везде, где стояла сумма. Семьдесят четыре тюка были записаны правильно. Даже поврежденная перевязь получила подробное и совершенно бесполезное объяснение. Про птицу тоже было.

— Вы поставили печать, — сказал он.

— А вы убрали два нуля.

— Я говорю о возможности оспорить принятие.

— Не говорите мне сейчас о возможностях, голубчик. У меня их было восемнадцать тысяч семьсот. Вы оставили сто восемьдесят семь.

Терн стоял возле двери и старательно смотрел на весы.

Приказчик собирался стоять при этой двери до тех пор, пока разговор не кончится чем-нибудь определенным.

В лавке было тихо. За окном торговались из-за платка, и чья-то способность всерьез обсуждать разницу в два медяка казалась неприличной.

Клосс сел.

Сидя, он стал опаснее. Прежняя купеческая мягкость вернулась на место, только теперь Освиг видел, что она прикрывает.

— Вы чужой человек. Пришли вчера, назвались писцом, получили доступ к бумагам и провели моего товара на огромную сумму за бесценок. Я не утверждаю, что вы в сговоре с покупателем. Но представьте, как это будут слушать в Магистрате.

— Они увидят вашу подпись и проверенный образец.

— Несомненно. Потом зададут вопросы вам. Где жили, у кого служили, почему ушли из Тальмера, кто подтвердит имя.

Клосс подождал.

— У вас ведь найдутся люди, которые все подтвердят?

Освиг не ответил.

Вопрос был задан вежливо. Именно поэтому он оказался удачным.

Клосс не знал, кого нанял. Не мог знать. Но он давно имел дело с приезжими, у которых за спиной вместо поручителей находились причины не заводить поручителей.

Торговля приучает замечать такие вещи, если человек не занят исключительно доверием.

— За добросовестную ошибку не дают сто лет, — сказал Освиг.

— Полагаю, это зависит от того, насколько долго ее проверяют. Вы убрали у меня два нуля. Если шелк не вернется, я добьюсь, чтобы вам эти нули приписали к сроку. Начнем хотя бы с года, а там найдутся усердные люди.

— Вы сами трижды назвали мне эту сумму.

— И вы дважды повторили ее вслух, — сказал Клосс. — Я хорошо помню. У вас приятный голос для чисел.

Освиг закрыл глаза на секунду.

Прием был его собственный. Он видел его сотню раз и один раз применял сам: заставить человека произнести условие вслух, чтобы потом обсуждать не бумагу, а его слова.

Вельд называла это дешевой работой.

Она также говорила, что дешевая работа применяется чаще любой другой именно потому, что дешевая.

— Цену молчания вы сейчас назовете? — спросил он.

Клосс моргнул.

— Что?

— Ничего. Профессиональное.

Освиг смотрел на него и прикидывал, сколько времени займет уйти через задний двор.

Меньше минуты.

Сколько — добраться до лесной дороги? При удаче час.

Сколько — снова оказаться в сырости, без денег и с новым описанием, разосланным по воротам?

На этот вопрос ответ уже был.

— Вы хотите вернуть деньги?

— Я хочу вернуть мой шелк. Все семьдесят четыре тюка. Неповрежденными. С цифрами вы уже достаточно поработали.

Это было понятно.

Шелк лежал неподалеку, покупатель оставался в городе, ошибка выглядела настолько очевидной, что можно было рассчитывать на разумный разговор.

Освиг никогда не переоценивал человеческую порядочность, но иногда люди отказывались от слишком вызывающей выгоды, чтобы избежать лишних затруднений.

Иногда.

Он забрал копии и пошел к Эрхарду.

В доме покупателя его приняли без ожидания.

Само по себе это могло бы насторожить, если бы Освиг уже не был насторожен всем, включая ковер, на который не хотелось наступать в своих сапогах.

Комната Эрхарда выходила окнами на Седру. На стене висела карта побережья с приколотыми узкими лентами. На столе лежали образцы шелка, гладкий нож для бумаг и раскрытая книга расчетов.

Никаких золотых аистов.

Богатство здесь не объясняло себя посетителю; оно исходило из того, что посетитель и так все понимает.

— Господин Клосс заметил цену, — сказал Эрхард, когда Освиг сел.

— Вы заметили ее раньше.

— Разумеется. Я привык читать окончательное предложение до принятия. Это не осторожность, это порядок. Осторожность предполагает, что чего-то опасаешься, а я в этом деле ничего не опасался.

Освиг положил рядом чистовик и черновик.

— Налицо ошибка переписчика. Два пропущенных знака. Количество товара, сорта и условия совпадают. Это не было намеренной скидкой.

— Я не могу знать, что господин Клосс намеревался сделать до того, как сам поставил печать. В наших прежних беседах он проявлял немалую изобретательность, и я, признаться, ждал от него чего-нибудь в этом роде. Когда пришло предложение, я решил, что вижу очередное ее выражение, и не стал разбираться, в чем именно оно состоит. Мне было довольно того, что оно подписано.

Он посмотрел на Освига без насмешки.

— Вас поставили в неприятное положение.

— Весьма точное наблюдение. Теперь хотелось бы из него выйти.

Разговор продолжался долго.

Освиг предложил возврат полученной платы, возмещение перевозки, плату за хранение в течение дня и разумное вознаграждение за неудобство. Он не называл сумм, которых у него не было, а выяснял условия.

Эрхард слушал внимательно, иногда задавал вопрос и ни разу не сказал, что возврат невозможен.

Это выглядело многообещающе.

Потом он закрыл книгу.

— Я готов продать господину Клоссу ту же партию за восемнадцать тысяч семьсот серебряных. Оценку предложил он сам, так что спорить о справедливости цены нам не придется. До конца торговой недели я сохраню товар вместе. После этого у меня другие обязательства.

Освиг некоторое время смотрел на нож для бумаг.

Хороший нож. Небольшой. Совершенно обычный.

В другой жизни из этого мог бы вырасти разговор совсем иного рода.

Он убрал руки на колени.

— Вы понимаете, что это не исправление ошибки.

— Конечно. Это новая сделка. Исправлять старую я не соглашался.

Когда Освиг поднялся, Эрхард попросил его задержаться.

— Вы составили аккуратную опись повреждений. Если решите сменить нанимателя, оставьте у моего управляющего свое имя.

— Он уже знает достаточно моих имен.

Фраза вышла неудачно.

Освиг исправился, пояснив, что имел в виду все упоминания в документах, и ушел, чувствуя на спине спокойный взгляд.

На обратном пути он сел под навесом возле Горбатого моста.

Там принимал старый писец по имени Кревен, зарабатывавший составлением жалоб. Над его столом висели образцы: на соседа, на хозяина комнаты, на неправильный вес и на общее стечение обстоятельств.

Последняя стоила дороже остальных.

— Почему? — спросил Освиг.

— Потому что к ней прилагается выяснение, кому ее подавать. Это отдельная работа, и, между нами, самая долгая.

Освиг спросил, как здесь оспаривают очевидную ошибку в принятом торговом предложении. Имен не назвал.

Кревен уточнил, где печать, когда передан товар и есть ли в тексте правило об окончательной цене. Получив ответы, покачал головой.

— Разбирать можно. Но это не просьба стереть лишнюю черту. Придется установить, что стороны понимали, когда подписывали. Придется приглашать писца. Придется выяснять, имел ли он право писать от продавца.

— Сколько это займет?

— Если покупатель богатый — столько, сколько он захочет. У богатого есть возможность ждать, пока спорящий проголодается. Это не жестокость, это просто разное устройство желудка.

Освиг поинтересовался, можно ли на это время остановить дальнейшую продажу.

Кревен назвал залог, из которого при неудаче покроют ущерб покупателю. Сумма была меньше цены шелка, но Освигу от этого не стало легче.

— А если писец сам признает ошибку?

— Это полезно. Только он должен явиться под настоящим именем и отвечать на вопросы.

Старик посмотрел на него поверх очков.

— Вы, случайно, не тот самый писец?

— Я пока только помогаю разобрать положение.

— Ну да, ну да.

Кревен взял медяк, попробовал его на зуб без всякой необходимости и написал на обороте расписки: «за общее стечение обстоятельств».

Возможность исправления все-таки существовала.

Просто она включала время, деньги, установление личности и несколько других предметов, которых у Освига не было в достаточном количестве.

Это было обиднее полной невозможности: мир оставлял дверь, но требовал сначала представить доказательства права пользоваться ручкой.

Возле моста Освиг остановился у перил.

Внизу текла Седра, широкая, деловая, с мусором у свай и солнечными пятнами на середине. Он мог бы сейчас уйти вдоль нее и больше не возвращаться к золотым аистам.

Мысль была знакомой, многократно проверенной. Он даже сделал несколько шагов в сторону набережной.

Потом развернулся к лавке.

Эрхард еще не отказал окончательно во всех возможных разговорах, а Освиг еще не исчерпал все способы, не связанные с бегством. Следовало хотя бы выяснить, сколько таких способов существует.

В лавке Клосс встретил его у самой двери.

— Ну?

— Есть хорошая новость. Эрхард готов вернуть шелк.

Лицо купца просветлело. Терн даже перестал перебирать ленты.

— А плохая? — спросил Клосс, заметив, что Освиг не торопится продолжать.

— За восемнадцать тысяч семьсот. Он полагает цену справедливой, поскольку взял ее у вас.

Клосс закрыл глаза.

Освиг знал этот жест: так люди иногда пытаются выиграть несколько мгновений перед тем, как снова увидят окружающий мир.

— Прекрасно, — сказал купец. — Просто прекрасно.

Он подошел к денежному ящику, открыл нижнее отделение и начал выкладывать серебро.

Монеты звенели негромко, почти уютно.

Когда счет дошел до ста, Освиг уже знал, чем дело кончится.

Клосс отсчитал сто восемьдесят семь серебряных, придвинул их к краю стола и посмотрел ему в лицо.

— На. Дорисуй нули.

Освиг не улыбнулся.

Шутка была хорошей, но имела некоторые недостатки распределения ролей.

Кроме того, за полтора дня знакомства это было первое «ты», которое он услышал от Клосса, и он отметил его так, как отмечают перемену погоды в горах: не обидевшись, а прикинув расстояние до укрытия.

Деньги оказались расходным авансом.

За них нужно было расписаться. Плата за работу до возвращения шелка удерживалась, комната оставалась за ним: Клосс предпочитал, чтобы человек, от которого зависит такой вопрос, ночевал в известном месте.

Каждое утро следовало являться с новостями.

— И не вздумайте исчезнуть, — добавил купец, когда Освиг подписал запись. — Я сегодня же оставлю у ворот описание. Без обвинений, пока только просьбу сообщить, если мой работник внезапно отправится в путь с хозяйскими деньгами. В Дорнвике такие просьбы понимают.

Освиг прочел расписку до конца.

Потом вписал собственной рукой, что деньги предназначены для расходов по возвращению товара, а не составляют новый личный долг сверх оговоренного возмещения.

Клосс попробовал возразить.

Освиг спокойно предложил тогда убрать монеты обратно.

Впервые за этот день купцу пришлось уступить.

Терн проводил его до лестницы.

— Он остынет, — сказал приказчик. — Он всегда остывает. Только остывает он не в вашу сторону, а в сторону бумаги. Завтра он потребует что-нибудь подписать.

— Что именно?

— Не знаю. Но подписать он потребует, потому что на девятый год я это уже видел четырежды.

— И что вы делали?

— Читал.

— Все?

— Все, — сказал Терн. — Один раз читал два часа, а он стоял рядом и вздыхал. Потом выяснилось, что вздыхал не зря.

Наверху Освиг выложил серебро на одеяло.

Его никогда еще не оскорбляли с таким хорошим обеспечением.

Он мог бы унести деньги. Мог бы заставить Клосса проспать до следующего вечера. Мог бы испортить Эрхарду несколько дней с точностью, за которую когда-то получал щедрые гонорары.

Но ни одно из этих действий не возвращало шелк, не убирало описание у ворот и не давало ему права спокойно заснуть после обеда.

Кроме того, ошибку сделал он.

Это соображение раздражало больше остальных. Оно не мешало придумать обходной путь, однако упорно не позволяло назвать обходной путь справедливостью.

Освиг сложил монеты в мешочек, спрятал его под доской возле кровати и спустился за ужином.

Госпожа Мольт выдала ему похлебку, хлеб и взгляд, свидетельствующий, что новости в этом дворе путешествуют быстрее возчиков.

— Вторая миска за свой счет.

— Боюсь, первая сегодня тоже.

Она посмотрела на него, подумала и налила первую до края.

— За счет хозяина, — сказала она. — У меня записано, что одна положена. Что вы там ему нарисовали, меня не касается.

Вернувшись, Освиг закрыл ставню, подвинул сундук к двери и положил костяную мерку на стол.

Прямая вещь, которой можно проводить прямые линии, успокаивала.

Ему предстояло найти восемнадцать тысяч пятьсот тринадцать серебряных разницы либо способ убедить очень богатого человека отказаться от удовольствия.

Освиг лег, не раздеваясь полностью, и постарался не думать о числах.

За ставней осторожно скрипнула желобина.

Он открыл глаза.

Кракс на желобине не скрипел никогда: птица весила слишком мало.

Освиг лежал неподвижно и слушал.

Скрип повторился, потом надолго прекратился, потом раздался ближе.

Он подумал, что за неполные двое суток в этом городе с ним успели произойти дурная сделка и дурная плата, и что обе пришли к нему сами, не спрашивая, готов ли он.

Третье, судя по звуку, поднималось по желобине.

Глава 6: Ночной покупатель

Освиг не открыл глаз.

За годы погони он усвоил, что человек, который резко просыпается от первого подозрительного звука, сообщает о себе больше, чем узнает. Поэтому он лежал ровно, дышал медленно и прислушивался к желобине с тем вниманием, какого днем не удостоились восемнадцать тысяч семьсот серебряных.

Скрип повторился. Затем что-то легко коснулось ставни.

Внизу Мольт выливала воду. За дальней стеной Терн кашлянул и переставил стул. Эти звуки были обычными.

Тот, что раздался у окна, обычным быть не старался.

Освиг осторожно сел.

Лунный свет пробивался между досками узкими полосами. В одной полосе появилась тень, задержалась и исчезла. Щеколда дрогнула.

Он посмотрел на сундук у двери.

Если вор проникнет через окно, сундук помешает выйти уже ему самому. Замечательная забота о сохранности помещения приобрела непредусмотренную сторону.

Освиг поднялся, взял со стола кувшин и встал сбоку от окна.

Шепчущий нож он не тронул. Для встречи с человеком, который лезет в чужую комнату, обычно хватало хорошей глины. У глины было еще и то достоинство, что ее применение не требовало потом объяснять Магистрату разницу между намерением и результатом.

Под щеколдой показалась тонкая полоска металла.

Освиг выдержал несколько мгновений и резко распахнул ставню.

На крыше соседнего навеса кто-то отпрянул.

Он успел увидеть темную одежду, бледную полоску лица и ладонь в перчатке. Кувшин ударился о желобину, раскололся и вылил воду на пустое место.

Посетитель перекатился к трубе, скользнул за нее и исчез с такой аккуратностью, что Освигу сделалось досадно уже как специалисту.

Снизу послышался негодующий возглас.

Госпожа Мольт стояла посреди двора с пустым ведром на голове. Ведро, судя по всему, она успела поднять вовремя. Остальное предотвратить не удалось.

— В вашем возрасте можно дойти до лестницы!

— Это была вода из кувшина.

— Меня происхождение сейчас не утешает. Сойдите и вытрите ступени, пока кто-нибудь не свернул шею.

Так закончилась первая попытка ограбления.

Освиг вытер ступени. Новый кувшин записали ему в расходы, причем Мольт оценила его значительно выше прежнего вида.

— Целый кувшин стоит дороже осколков.

— Он был не целый, когда я его брал. У него скол на ручке.

— У него был скол на ручке, — согласилась Мольт. — Теперь у него нет ручки. Разница в вашу пользу не работает.

Освиг не нашел в рассуждении удобного изъяна и решил отложить спор.

Вернувшись наверх, он осмотрел окно.

На дереве осталась неглубокая царапина.

Хорошая царапина. Инструмент был узкий, заточенный с одной стороны, и владелец не стал давить, когда почувствовал сопротивление, — он попробовал другой угол. Так работают люди, которым платят за время, а не за результат.

На крыше темнело мокрое пятно, вокруг него сохранился один неполный след подошвы.

Никакой магии. Никакого холода, пахнущего могилой.

Самая обычная ночная непорядочность.

Это немного успокоило.

Воры существуют повсюду. Особенно там, где торгуют доверием и дорогими тканями. Кто-то мог заметить деньги. Кто-то мог принять мешок Освига за место хранения чего-нибудь ценного. Сам Клосс мог счесть, что сто восемьдесят семь серебряных лучше переждут ночь у него в ящике, пока писец продолжает нести за них ответственность.

Последняя мысль понравилась Освигу своей экономностью.

Он проверил тайник. Деньги лежали под доской. Мешок не тронули. Книга, одежда, игольница — все было на месте.

Значит, посетитель пока не вошел.

Освиг протянул от ставни к кровати тонкую нитку и привязал к ней ложку над пустой миской. Затем снял сундук с дороги к двери, поставил возле стены и лег снова.

Через четверть часа ложка тихо звякнула.

Он поднялся сразу, но не бросился к окну. Вместо этого подошел к двери и приложил ухо к дереву.

На лестнице послышался легкий шаг.

Освиг медленно улыбнулся.

Посетитель дернул за нитку снаружи и пошел другим путем. Прием был хороший. Неприятно, когда хороший прием применяют к тебе в комнате, за которую ты еще даже не получил жалованья.

Он дождался, пока ручка начнет поворачиваться, и надавил плечом на дверь.

С той стороны тоже нажали. Не сильно; проверили. Потом под дверью скользнул узкий клинышек.

Освиг успел поставить на него сапог, но одновременно снаружи раздался голос Терна:

— Вы еще не спите? Хозяин велел взять опись образцов, он не нашел ее внизу.

Освиг остановился.

Голос был тихий и слегка простуженный. Вполне похожий.

Только Терн кашлял перед фразой, когда начинал говорить после долгого молчания. Этот кашлянул после.

— Сейчас, — сказал Освиг. — Подождите на лестнице. Я как раз выпустил крысу.

— Какую крысу?

Вопрос прозвучал уже иначе.

Освиг резко отдернул дверь.

Коридор был пуст. На полу лежал клинышек. Внизу глухо хлопнула дверь во двор, затем кто-то задел развешенное белье.

Освиг прошел к лестнице, увидел колыхнувшуюся белую простыню и решил не прыгать вслед.

Молодость, когда за бегущим человеком можно было без особых раздумий броситься с любой высоты, давно перестала финансировать его решения.

Он поднял клин.

Деревянный, темный, хорошо пригнанный. На ребре маленький зарубленный крест.

Освиг положил его в карман, поскольку вещи, оставленные злоумышленниками, иногда приходилось возвращать владельцам через менее удобную часть тела.

До рассвета он не спал.

Ночью лавка оказалась населена звуками. Ткани оседали на полках. Крыша потрескивала. Где-то внизу скреблась мышь, работавшая честно и без сложного инструмента.

На реке цепи ударяли о борта, и временами проходило такое глубокое, медленное пение дерева, что Освиг вспоминал корабли и снова радовался неподвижности здания.

К утру стало ясно: отдыха здесь не получится, пока неизвестный посетитель не усвоит право нанятого писца на личное пространство.

Завтракать Освиг спустился с клинышком в руке.

Клосс уже ждал отчета. Он осмотрел улику, выслушал рассказ и первым делом спросил, целы ли деньги.

— Целы. В отличие от кувшина и моего сна.

— Вот и хорошо. Не надо преувеличивать. В портовом городе всякое бывает. Возможно, мальчишки.

— Мальчишки с отмычкой, умеющие подражать вашему приказчику?

— Теперь они рано развиваются.

Терн, стоявший рядом, сказал, что ночью действительно никуда не ходил.

— Больная нога. За чужими бумагами я хожу вниз только после прямого распоряжения, и то не сразу.

Освиг посмотрел на Клосса.

Купец выразил огорчение состоянием современной молодежи и вернулся к шелку.

— Что вы намерены делать сегодня?

— Для начала куплю запор.

— Это не возвращает товар.

— Зато позволит человеку, который должен его вернуть, дожить до вечера в пригодном состоянии.

Клосс разрешил потратить немного из аванса, но потребовал сохранять все записи. Новость о том, что кувшин тоже придется внести в расходы, заметно его расстроила.

Терн проводил Освига до боковой двери и неожиданно заговорил о ночных ворах подробнее.

В лавках на этой улице уже пропадали бумаги. Где-то долговая запись, где-то список клиентов, у торговца красителями — образцы новой смеси. Иногда вещи не уносили, только разворачивали и клали обратно.

Хозяева предпочитали не объявлять об этом громко: после рассказа о вскрытом сундуке покупатели начинают интересоваться, хорошо ли в этом доме хранят их задатки.

— И никто не ловит?

— Ловят. Сначала идешь в караул. Потом называешь имя, где живешь, что пропало, кого подозреваешь. Потом приходит человек и осматривает все, до чего доберется.

— И?

— И в прошлый раз хозяин жаловался на вынутую расписку, а проверяющий заметил, что у нас лестница узка для двух работников с грузом. Неделю расширяли проход.

Освиг посмотрел на ступени.

Им все еще было далеко до гостеприимной ширины, но теперь он хотя бы понимал историю улучшения.

— Тревожить караул без ведома хозяина не стоит, — добавил Терн. — Не потому, что вору надо позволять ходить по дому. А потому, что хозяин немедленно начнет доказывать: отвечать за приглашенных людей должен тот, кто их пригласил.

Освиг поблагодарил за предупреждение.

Он и так не собирался добровольно объяснять страже, почему чужие бумаги соседствуют в его мешке с давно знакомыми храмовникам вещами. Но было приятно узнать, что в этом нежелании существует еще и вполне обычная хозяйственная сторона.

Во дворе Мольт вывешивала мокрый передник.

Освиг предложил заплатить за стирку. Она подумала, назвала цену и тут же спросила, не хочет ли он заодно стирать свои рубахи: раз уж вода все равно согрета.

Он согласился на одну.

Она посчитала обе, потому что вторую уже видела у него на спинке стула и не верила, что та улучшится от дальнейшего ожидания.

— И не сушите больше чулки на моем котелке.

— Я не знал, что он в употреблении.

— Теперь знаете. Кувшин, ступени, стирка, котелок.

— Вы это записываете?

— Я это помню, — сказала Мольт. — Записывать надо тем, кто забывает.

За стирку Освиг заплатил из аванса с отдельной отметкой: проживание до возврата товара.

Клосс, вероятно, будет спорить, относятся ли чистые чулки к необходимым условиям возвращения шелка. Освиг собирался в случае спора предложить ему собственную пару для сравнения.

Кузнечный ряд начинался за мостовым спуском.

Город уже был полон людей, пришедших на торговую неделю. Возле спуска работал виталист: седой мужчина в зеленом жилете осматривал привезенные в кадках фруктовые саженцы. На шнурке у него висел медный знак с тремя листьями.

Никакой толпы вокруг не собиралось.

Маг занимался растениями, сапожник рядом — сапогами, покупатели старались не заплатить лишнего обоим.

Освиг задержался.

Виталист держал пальцы на стволике и слушал продавца.

— Корни пересушены. Даже при правильном уходе половина не переживет пересадку.

— А нельзя, чтобы они выглядели получше до обеда?

— Можно.

Продавец обрадовался.

— Потом у вас не останется деревьев, а у меня — имени. Полейте и уберите с солнца.

— Мне их к обеду продать надо.

— Тогда продайте как есть и скажите правду. Цена будет ниже, а имя останется у обоих.

Продавец подумал и не согласился. Виталист пожал плечами, снял руку со ствола и записал что-то в маленькую книжку.

Освиг стоял в трех шагах и испытывал чувство, которому не сразу нашел название.

Человек делал ту же работу, что и он. Слушал живое, понимал, что с ним происходит, и мог его подтолкнуть. Разница состояла в том, что этот делал это при свете, за деньги, с медным знаком на шнурке — и мог позволить себе отказаться.

— Керт, — сказал виталист, не поворачивая головы. — Ансель Керт. Если вам нужны деревья, я освобожусь через час. Если вам нужно что-то другое, я освобожусь позже.

— Мне нужен запор.

— Тогда вам налево.

Освиг пошел налево.

Замочный мастер оказался занят до конца недели: купцы обновляли запоры перед большими расчетами. За срочную работу просил втрое и хотел заранее осмотреть косяк.

— А готовое устройство поставить самому?

— Инструмент есть? Косяк подрезать умеете?

На оба вопроса Освиг ответил отрицательно.

— Тогда можно. Только дверь потом не жалейте и меня срочно не зовите.

Мастер показал замок. Хорошая железная работа, тяжелая, с тщательно пригнанным языком. Два серебряных.

Освиг повертел его в руках.

— А что-нибудь понадежнее?

Мастер молча показал большим пальцем через плечо.

Через две двери, под навесом с синей полосой, сидел человек и медленно водил тонким шилом по внутренней стороне дверной планки. Рядом лежала раскрытая книга с записями и стояла коробка с воском.

Над ним висела вывеска: «ОЛЬМ. ЗАПОРНЫЕ ВЯЗИ. ЛИЦЕНЗИЯ ГОРОДА».

Освиг подошел ближе, чем собирался.

Работа была настоящая. Не в том смысле, что красивая, — в том, что действующая. Тонкая, узкая, аккуратно замкнутая на саму себя; такую вязь нельзя было снять снаружи, не порвав планку, и нельзя было обойти отмычкой, потому что она держалась не за язык замка, а за условие: дверь открывает тот, чью руку она уже приняла.

Хорошая школа. Скучная, законная, безукоризненная.

Освиг знал, сколько времени уходит на то, чтобы научиться замыкать вязь на условии, и знал, сколько за такое берут.

— Шесть серебряных, — сказал Ольм, не поднимая головы. — С выездом семь. Вязь на два лица, третье вписывается отдельно.

— За дверь в чужой комнате?

— За дверь в чужой комнате — восемь. Мне потом объясняться с хозяином дома, а хозяева домов объясняются долго.

Освиг посмотрел на свои руки.

Он мог поставить такую вязь сам. Не эту — свою, другой школы, темную, оставляющую след, который любая храмовница почует через сутки, а через двое опишет в рапорте.

Ему предлагали купить законность за восемь серебряных.

У него было три медяка собственных денег и сто восемьдесят семь чужих, каждый из которых был подотчетен человеку, уже написавшему у ворот его описание.

— Я подумаю.

— Думайте. — Ольм наконец поднял глаза. — Только имейте в виду: если к вам лезут второй раз, значит, знают, что искать. Такие не бросают из-за железа.

— А из-за вязи?

— Из-за вязи бросают. Или зовут человека вроде меня, а нас в городе четверо, и мы друг друга знаем.

Освиг поблагодарил и купил у соседнего мастера крюк за пять медяков, еще одну ложку, моток крепкой нитки и дешевый рабочий нож для упаковки.

Разница между хорошей защитой и защитой, которую можно себе позволить, оказалась в этот день выражена особенно наглядно.

Возле рынка торговец старьем раскладывал шерстяные отрезы.

Из одного поднялась маленькая бледная моль.

Освиг проводил ее взглядом и невольно остановился.

Впервые со вчерашнего дня ему пришла в голову мысль, которая не включала побег, угрозу или очень дорогой возврат.

Моль была живой.

Сам по себе этот факт не давал ей преимущества перед Освигом.

Он вернулся в лавку за мешочком с деньгами, намереваясь сперва выяснить цену испорченной шерсти.

В комнате он сразу почувствовал перемену.

Не запах, не магию — смещенный порядок вещей.

Сундук стоял на палец дальше от стены. Книга лежала корешком к окну, хотя он оставил ее наоборот. Два листа были вынуты из середины стопки и аккуратно возвращены.

Ничего не пропало.

Освиг проверил тайник. Сто восемьдесят семь серебряных, за вычетом утренних покупок, оставались на месте.

Посетитель добрался внутрь днем.

Он искал не деньги.

Освиг медленно провел пальцем по костяной мерке. Она лежала у самого края стола, а прежде — поперек стопки. На верхней странице описи остался бледный след ладони в муке; красный платок, в который он завернул белье, был развязан.

Снизу Терн позвал его помочь отнести сверток.

Вероятно, тот же голос десять минут назад спугнул посетителя.

Освиг посмотрел на окно, затем на дверь.

Хорошо.

Если в этом городе нельзя было просто поспать, он собирался хотя бы сделать невозможность взаимной.

Глава 7: Цена дырок

Торговец старьем называл шерсть залежавшейся.

Освиг поднял край отреза к свету. Сквозь него открывался замечательный вид на противоположную сторону улицы.

— Она местами отсутствует.

— Она с историей.

— История сквозная.

— Зато где есть, там чистая шерсть. Вы потрогайте. Такую сейчас не делают.

Торговца звали Густав Холь. Он был маленьким, лысым и носил за ухом обломок мела. Левое ухо у него не работало с юности, и это придавало разговору особую форму: Холь слышал все, что говорилось справа, и почти ничего из того, что говорилось слева, а стоял он всегда так, чтобы цена приходила справа, а претензия слева.

Его лавка состояла из навеса, трех столов и твердого убеждения, что любое повреждение вещи является свидетельством ее жизни.

Освигу эта вера казалась удобной. Собственная история при таком подходе должна была сделать его исключительно дорогим человеком.

— Покажите нижний слой.

— Что?

Освиг перешел вправо.

— Нижний слой покажите.

Холь вздохнул и показал.

Моль жила там поколениями. В складках белели паутинки, в нескольких местах шерсть рассыпалась от простого растягивания. Зато широкие полосы вдоль краев остались целыми.

Из них можно было выкроить что-нибудь полезное, если сначала убедить прежних жильцов покинуть собственность.

Освиг умел убеждать.

— Двадцать восемь серебряных за все. По весу выходит почти даром.

— Я покупаю ткань, а не ее кормильцев. Дайте весы и локоть.

Старьевщик прищурился. Покупатели, начинавшие с ощупывания и заканчивавшие измерением, редко помогали делу развиваться приятно.

Освиг провел у стола почти час.

Он не торговался ради шума: посчитал целые полосы, отделил труху, выяснил, сколько шерсти можно пустить в набивку, а сколько придется выбросить.

Потом назвал девять серебряных.

Холь обиделся и объяснил, что за девять не продаст даже воспоминание об этих отрезах.

— Воспоминание оставьте себе. Я плачу за остаток.

— Что?

— За остаток, — сказал Освиг справа.

Сошлись на двенадцати. В цену входили мешок и доставка до двора Клосса.

Освиг отдельно проговорил, что товар поврежден молью и он принимает видимые повреждения. Холь подозрительно переспросил, не собирается ли покупатель завтра принести их обратно, получил ответ и велел записать на обороте расписки два слова: «дырки видел».

Когда мешок лег на тележку, Освиг почувствовал странное удовлетворение.

Двенадцать серебряных ушли из руки без кашля, чар и угроз. Удивительно, но дело все-таки состоялось.

— Если найдете внутри золото, оно не входило.

— Если найду новую моль, она ваша.

— Что?

— Ничего, — сказал Освиг слева.

Во дворе Клосс встретил покупку без радости.

— Я просил вернуть шелк. Что вы привезли?

— Начало оборота.

— Оно дырявое.

— Поэтому стоило двенадцать, а не восемнадцать тысяч семьсот.

Клосс открыл рот, затем закрыл.

Освиг все же пояснил, что не намерен заработать всю нужную сумму на единственном мешке. Ему необходимо получить хоть какие-то собственные деньги и выяснить, как устроена местная торговля. Параллельно он продолжит искать способ вернуть партию.

Купец послушал, назвал предприятие мелким и распорядился держать его подальше от хороших тканей.

Это было разумное распоряжение.

Освиг занял пустую каменную кладовую возле кухни. Убрал оттуда лук, закрыл дверь и велел никому не входить, пока идет обработка.

На вопрос Мольт, почему у него вид человека, собравшегося делать что-то с луковицами, ответил, что именно луковицы он предусмотрительно вынес.

Комната была маленькая, прохладная. На полу стоял деревянный желоб.

Освиг выстелил его тканью, разложил шерсть тонкими слоями и несколько минут спокойно работал руками.

Не колдовал. Разбирал складки.

После Тальмера ему не требовалось напоминать, что граница, нарисованная вокруг удобного места, не обязательно охватывает все живое, успевшее разойтись по щелям.

Здесь он проверил щели тоже.

Работа оказалась несложной, но неприятно мелкой.

Вместо свободного разлива мора, который легко взял бы весь подвал вместе с теми, кто туда зайдет, требовалось коснуться только тонкой жизни в шерсти. Личинки, яйца, маленькие тела мотыльков. Ни мышь за стеной, ни кот во дворе, ни хозяин помещения, хотя последний временами настойчиво напрашивался в общее определение вредителя.

Двенадцать лет назад в Ринхольме он делал ровно обратное.

Купеческий дом заплатил ему триста серебряных за то, чтобы шерстяной склад соперника перестал быть шерстяным складом. Работа заняла три часа. Границу тогда он вел наружу, а не внутрь: не удержать заражение, а раздать его по всем ярусам, тюкам и щелям, чтобы через месяц никто не смог сказать, откуда оно взялось.

Тремя ярусами выше жила семья сторожа. Их Освиг обошел — не из милосердия, а потому что заказчик отдельно оговорил, что смерти ему не нужны, а расследования тем более.

Вельд, когда он рассказал ей об этом, кивнула.

— Никакого мастерства в том, чтобы уморить квартал, — сказала она. — Мастерство в том, чтобы уморить ровно один колодец.

Освиг потом всю жизнь выдавал это за собственную мысль.

Он присел, прижал ладони к краям желоба и пустил холод по подготовленной связи.

Шерсть тихо осела.

Моль перестала двигаться почти сразу. Последние слабые точки погасли под его вниманием, одна за другой. Он удержал работу еще немного, оборвал связь и медленно разогнул спину.

В висках стучало. На языке появился знакомый привкус старого железа.

Зато заражение закончилось там, где он велел ему закончиться.

Триста серебряных за три часа — тогда.

Двенадцать серебряных, вложенных из чужого аванса, — теперь.

Освиг открыл дверь для воздуха и поднял первый отрез.

Тот рассыпался у него между руками.

Он некоторое время молчал.

Моль действительно погибла. Однако до смерти она успела проесть ткань, а натянутые ею тонкие нити местами удерживали края дырок вместе. Теперь, когда все это высохло и было вытряхнуто, истинные достоинства товара обнаружились в полном объеме.

Освиг посмотрел на кучку у ног.

— Я не просил выражаться настолько ясно.

Шерсть продолжала выражаться.

Почти треть того, что он считал годным лоскутом, теперь подходила только для набивки. Две широкие полосы сохранились хорошо. Остальное пришлось резать, перебирать и раскладывать заново.

Работа, которую можно было завершить грозным шепотом, превратилась в три часа сидения на полу с ножницами.

Клосс заглянул один раз. Посмотрел на Освига, на труху и на мертвых мотыльков, аккуратно собранных в отдельную миску.

— Не забудьте включить время в цену.

Освиг попросил его закрыть дверь с другой стороны.

Сначала он попытался продать хорошие полосы прямо на рынке.

Завернул их в чистое полотно, взял образец набивки и встал возле ряда подержанной одежды. За место потребовали плату вперед. Освиг объяснил, что у него всего несколько полос и надолго он не останется.

Сборщик ответил, что место продает на день, а сколько покупатель сумеет выдержать — личное дело покупателя.

Освиг все-таки заплатил за короткое место у края стола.

Первый посетитель спросил, хватит ли ткани на зимний плащ. Освиг прикинул размеры и ответил, что на цельный не хватит, только на вставки. Посетитель разочаровался и ушел.

Второму понадобилась ткань для детской одежды. Освиг показал поврежденный край и объяснил, что под прямой нагрузкой старый материал лучше не использовать.

Второй тоже ушел.

Холь, наблюдавший из-под своего навеса, наконец подошел.

— Вы как будто отговариваете людей.

— Они спрашивают про плащи. У меня нет плаща. Есть полосы шерсти и набивка.

— Ты им сперва дырку показываешь, а потом шерсть. Конечно, уходят.

— А как надо?

— Сперва шерсть. Потом цену. Потом дырку, и обязательно пальцем, чтобы человек сам ее нашел. Тогда он думает, что заметил, и гордится собой.

Освиг посмотрел на товар.

Старьевщик был прав, что несколько ухудшило ценность совета.

— Неси к швее, — добавил Холь. — Она хотя бы знает, куда такую полосу пришить.

Третий покупатель предложил забрать все за пять серебряных. Уверял, что делает одолжение: к вечеру пойдет сырой воздух, ткань отсыреет, а цена не улучшится.

Освиг поймал себя на желании незаметно заставить человека потереть нос, потом ухо, потом оба запястья и на этом фоне пересмотреть понятие одолжения.

Он не сделал этого.

Свернул полосы, вернул продавцу одолженную мерку и ушел искать того, кто действительно использует обрезки.

Плата за место вошла в общие мелкие расходы. Освиг внес ее отдельно, поскольку собирался помнить этот урок достаточно долго, чтобы не оплатить второй раз.

По дороге он снова прошел мимо мостового спуска.

Керт был там же, только уже без саженцев. Теперь перед ним стояли три кадки с чем-то мелким и облетевшим, и виталист держал ладонь над одной из них, ничего не делая.

Освиг остановился в стороне и понял по спине мастера, что тот его заметил.

— Долго так стоять? — спросил он.

— Пока не решу.

— Что решать? Оно мертвое.

Керт убрал руку.

— Оно мертвое, — согласился он. — Решаю я не про него, а про то, сказать хозяину сегодня или через два дня. Сегодня он мне не заплатит и будет объяснять, что я плохо смотрел. Через два дня заплатит и скажет, что сам подозревал.

— И как решите?

— Сегодня. Через два дня он купит удобрение, а это еще три серебряных, выброшенных за то же самое.

Он записал что-то в книжку и только теперь повернул голову.

— Вы ведь тоже что-то чувствуете.

Освиг не ответил.

— Не отвечайте, — сказал Керт спокойно. — Я не спрашиваю, чем вы занимаетесь. Я говорю, что вы стоите тут второй раз и смотрите не на кадки, а на мои руки.

Он закрыл книжку и пошел к следующему двору.

На пути к мастерской Освига остановил мальчик с ковшом воды.

— Смочить края? Медяк. Ткань станет темнее и покажется плотнее.

— Нет.

Мальчик пожал плечами, как человек, столкнувшийся с чудачеством, и побежал к следующему торговцу.

Освиг проводил его взглядом.

Мальчику не было двенадцати, и он уже продавал услугу, за которую в приличной лавке нанимали взрослого. Способ был дешевый, безотказный и обнаруживался только после первой стирки.

Освиг в его возрасте занимался примерно тем же, только за большие деньги и в другой отрасли.

К Нелле Рисс он пришел под вечер.

Принес два образца: хорошую полосу и мешочек сухих обрезков. Сразу сказал, где купил шерсть, что она была повреждена, как он ее перебрал и что дырки не скрывал.

Способ обработки назвал сухим вытравливанием.

Это было правдой, хотя и не предназначенной для подробного обсуждения.

Нелла не стала удивляться слову «обработка».

— Раздражает кожу?

— Нет.

— Запах?

— Слабый. Складской.

— Мочить можно?

— Можно. Сядет. Насколько — нужно проверить.

— Что вы гарантируете через три дня?

Последний вопрос Освигу не понравился.

Не потому, что был несправедлив. Напротив.

— Живой моли в мешке больше нет. За это отвечаю. Если хранить рядом с зараженной шерстью, она появится снова. Дырки никуда не денутся.

Нелла впервые посмотрела на него с интересом, не связанным с Клоссом.

— Хорошо. Оставьте кусок. Сначала я его намочу, потом мы поговорим о цене.

Она не купила ничего в тот же миг.

Освигу пришлось ждать во дворе, пока подмастерье принесет горячую воду, пока отрез полежит в тазу, пока Нелла растянет его и сравнит с оставленным сухим краем.

За это время он узнал, что большие ящики у стены предназначены для корабля, а «Благонравие» — название судна, которому шьют новые матрасы и утепленные подкладки для каютных стен.

— Отправляется в конце недели. Если капитан снова не решит, что люди за море уменьшаются и им достаточно половины обещанных коек.

Освиг посмотрел на ящики.

В каждом можно было уложить целого человека без необходимости особенно уважать его суставы. Боковые отверстия были затянуты сеткой, чтобы набивка проветривалась.

Он отметил это машинально, как отмечал все, во что помещался человек, и тут же забыл.

Из мастерской донеслась брань: один из учеников пришил карман с внутренней стороны сиденья. Нелла пошла объяснять, почему удобство должно учитывать устройство человеческого тела.

Освиг остался у таза.

Когда она вернулась, ткань прошла проверку.

За целые полосы и пригодные обрезки Нелла предложила восемнадцать серебряных.

Он попросил двадцать четыре. Объяснил объем, сорт и то, что отделил пыль от набивки. Она показала на усадку, предстоящую повторную сортировку и стоимость доставки, которой еще не было.

Освиг согласился сам привезти все утром и забрать непригодные остатки.

Остановились на двадцати одном.

— Завтра привезете другое — не возьму.

— Завтра привезу это.

На том и договорились. Нелла дала пять серебряных задатка.

Освиг вышел на Соляную лестницу и сел на верхнюю ступень.

Двенадцать за товар. Еще два уйдут на мешки, тележку и расходные мелочи. Двадцать один с продажи.

Семь серебряных прибыли, если утром все окажется таким, как он обещал.

До нужной суммы оставалось оскорбительно много.

Но эти семь не требовалось ни у кого отнимать.

Он пересчитал задаток, спрятал монеты и заметил, что улыбается.

Это пришлось немедленно прекратить. Рядом проходили люди, и вид довольного человека с деньгами мог вызвать ненужный интерес.

Сверху на перила сел Кракс.

— Три, — сказал он.

— Двадцать один.

Ворон обдумал поправку и не принял ее.

На пути домой Освиг купил мясную кость для бульона. Потом попросил продавца отрезать от нее тонкую суставную часть.

— Зачем?

— Для работы.

— Мясо возьмете?

— Мясо не нужно.

Продавец удивился только этому. За кость без мяса он взял отдельно, объяснив, что покупатель, которому не нужно мясо, всегда чего-то хочет от кости, а желание стоит дороже говядины.

Кость обошлась в четыре медяка.

Продавец завернул ее в лопух и посоветовал вываривать подольше, если гость привередливый.

Освиг ответил, что гость непривередливый, но очень настойчивый.

По дороге он завернул к лавке и посмотрел на нее с противоположной стороны улицы.

Два золоченых аиста. Ставни. Окно комнаты под скатом, желобина, крыша соседнего навеса, труба.

Он проделал это медленно, как проделывал прежде с чужими домами, и с некоторым унижением обнаружил, что смотрит на собственное жилье глазами человека, которого туда собираются впустить.

Крыша навеса подходила идеально.

Ночью Освиг рассчитывал заняться охраной имущества.

Честная торговля, как выяснилось, нуждалась в нечестно хорошем сне.

Глава 8: Охрана помещения

Кость для бульона досталась госпоже Мольт.

Сустав Освиг унес наверх.

Мольт проводила его взглядом, осмотрела подарок и решила, что постоялец постепенно становится полезным.

Это было опасное недоразумение.

Освиг понял размер недоразумения через час, когда спустился за водой и обнаружил у нижней ступени мешок картофеля.

— Это чье?

— Ваше.

— Я не покупал картофель.

— Вы его отнесете в кладовую, — сказала Мольт, не оборачиваясь от котла. — Мальчишка привез и уехал, у него еще три двора. Второй мешок за дверью.

— Второй тоже мой?

— Второй тем более.

Освиг посмотрел на мешок.

Он был обычный, тяжелый и совершенно законный. Ни один из семи приказов о задержании не имел к нему отношения, и именно это делало его особенно неприятным.

— Я плачу за комнату.

— Вы платите за комнату Клоссу. Картофель ко мне привозят от зеленщика, а не от Клосса. Это разные хозяйства.

— И в моем договоре ничего про картофель нет.

Мольт наконец обернулась.

— В моем тоже.

Он отнес оба мешка.

Спускаясь во второй раз, он поймал себя на очень отчетливом воспоминании: Ярва точно так же ставила корзину на его крыльцо и уходила, не дожидаясь ответа, и точно так же ни разу не сформулировала это как просьбу.

Между Тальмером и Дорнвиком было двадцать один день пути, море, чужой язык торговых бумаг и полное отсутствие огорода.

Разницы не обнаруживалось.

До темноты он привел комнату в порядок.

Шерсть лежала внизу, готовая к утренней доставке. Деньги были пересчитаны. Опись образцов он перенес в мешок вместе с костяной меркой: на столе теперь предстояло работать, а в прошлый раз работа плохо повлияла на цифры.

Отмычечный клинышек остался перед ним.

Ночной посетитель был ловок. Умел ходить по желобине, подражать голосу и отвлекать внимание.

Значит, обычный запор давал отсрочку, а не защиту.

Освиг посидел, глядя на клин, и честно перебрал все способы обойтись без собственного ремесла.

Восемь серебряных за вязь Ольма. У него было три медяка.

Можно было взять из аванса. Клосс потребует записать расход, спросит, что за вязь, кто ставил и почему писцу понадобилась лицензированная охрана комнаты, в которой лежат исключительно чужие деньги. Ольм внесет заказ в книгу, потому что за это его и лицензировали. Книга останется в городе. Книги в городах живут дольше писцов.

Можно было попросить в долг у Неллы. Освиг довольно долго рассматривал эту возможность и отложил ее, поняв, что просит не денег, а поручительства.

Можно было спать в лавке, на виду.

Тогда посетительница пришла бы днем.

Оставалось третье.

Оно было бесплатным, доступным, отработанным и запрещенным, и Освиг проделал весь круг рассуждений исключительно для того, чтобы прийти к нему не сразу.

Он сел за стол и разложил три очищенные косточки.

Кость, по крайней мере, не требовала согласовывать срок, не уходила на другой заказ и не рассказывала, насколько подорожало железо.

В основу сторожа легли три сустава и деревянная дощечка. Человеческих останков не требовалось. Душ тем более: Освиг никогда не вызывал души и считал нелепой привычку окружающих приписывать ему всякую неприятность, случающуюся после чьей-нибудь смерти.

Здесь нужно было только движение.

Он скрепил суставы тонкой проволокой, вырезал на внутренней стороне два знака и вложил в неподвижное маленькую темную тягу.

Кости дернулись, оперлись на стол и с хрустом согнулись.

Освиг удержал их пальцами.

— Тише. Ты не на параде.

У конструкции не было слуха, самолюбия и представления о парадах. Но разговор помогал ему самому не дать больше силы, чем требовалось.

Это была самая мелкая работа его школы.

На кладбище у Грейвенхолла лежали двадцать три пригодных тела. Освиг поднял их за одну ночь, работая от края к середине, и восемь не встали вовсе — старые, плохо сохранившиеся, с недостающими сочленениями. Из пятнадцати поднявшихся трое ушли не туда. Он до сих пор помнил, куда именно: двое к реке, потому что там было ниже, а один в город, потому что Освиг задал направление рукой, а рука была повернута на четверть оборота.

В балладах это стало армией.

В действительности это было двенадцать управляемых тел, три неуправляемых и восемь неподвижных, и последних Освиг считал самой честной частью отчета.

Костяной крючок мог сжиматься, тянуть и отпускать по заданному толчку. Для охраны двери этого хватало. При попытке поднять щеколду снаружи он должен был притянуть ее вниз и ударить свободным концом по миске.

Никакого преследования, никакого самостоятельного выбора цели.

Освиг слишком хорошо помнил мертвецов, однажды принявших отступление хозяина за приглашение следовать вместе.

Он испытал сторожа пять раз. Дверь оставалась запертой, миска звенела. На шестой раз переставил ее на сложенную тряпку, чтобы не поднимать весь дом.

Вещь работала.

Она работала хорошо, и это было самое неприятное во всей затее. Освиг сидел над тремя косточками, чувствовал под пальцами знакомую послушную тягу и понимал, что за полтора дня честной жизни впервые сделал то, что умеет по-настоящему.

След останется. Кость будет тихо звенеть для обученного слуха еще месяца полтора.

Он завернул дощечку в тряпку.

Потом все-таки спустился и посмотрел на соседскую дверь.

На ней стояла работа Ольма.

Освиг разглядывал ее с площадки, не подходя ближе трех шагов, и почти минуту испытывал зависть чистую, ремесленную, лишенную всякого морального содержания.

Вязь была замкнута на условии.

Не на слове, не на знаке, не на самом мастере — на том, что дверь уже приняла руку хозяина. Такую нельзя было снять, обмануть или пережить: ее можно было только сломать вместе с планкой, а планка стоила дешевле, чем объяснение соседям, зачем ты ломал чужую планку.

Никакого следа. Ни холода, ни остатка. Через неделю после установки храмовница прошла бы мимо и не повернула головы.

Восемь серебряных.

Освиг поднялся к себе, где на столе лежали три косточки, дощечка и моток проволоки, и подумал, что разница между ним и Ольмом состоит примерно в том же, в чем разница между Клоссом и Эрхардом.

Один умеет больше.

Второму не нужно объяснять, откуда он это умеет.

Окно получило другой набор удобств: крюк, туго натянутую нитку и мешочек муки над ставней. Здесь магии не было. Мука должна была отметить лицо гостя, если тот полезет снова.

Освиг не собирался травить весь двор потому, что один человек плохо воспитан.

Закончив, он спустился ужинать.

Клосс сидел за столом у Мольт и рассказывал ей о трудностях людей, создающих рабочие места. Хозяйка слушала с выражением, которое делало ее молчание дороже любой реплики.

Увидев Освига, купец осведомился, выросли ли уже двенадцать серебряных в приличную сумму.

Освиг сообщил о продаже за двадцать один, расходах и оставшейся прибыли.

Клосс на мгновение перестал улыбаться.

— Нелла взяла? Значит, вы неплохо перебрали. Она мусор не покупает.

— Именно поэтому я его не продавал.

— Не называйте это мусором при мне. Я девять лет продаю людям то, что они сперва так называют.

Мольт поставила перед ними миски.

— Мою кашу продавать не надо. Вчерашнюю съели куры. Эту ешьте вы, пока я не передумала.

Вечер прошел почти приятно.

Освиг поел, услышал, как на улице зажигают фонари, и на короткое время позволил себе думать о семи серебряных.

Семи хватило бы на несколько ночей в приличной комнате, новый пояс и еду, которую не нужно предварительно объяснять.

Восемнадцать тысяч семьсот представлялись огромной чужой величиной. Семь уже умещались в руке.

Наверху он проверил крюк, потушил свет и лег.

Первое нападение случилось через час.

Мешочек муки упал, но не на человека. Под ставню просунули длинную палку с наброшенной тряпкой. Освиг увидел белое облако в лунном свете, услышал мягкий смешок снаружи и понял, что противник не разделяет его оценки вложенного труда.

Он бросился к двери.

Костяной сторож воспринял движение щеколды правильно. Сжал ее, потянул вниз и ударил по миске.

Освиг остановился, вспомнил слово отмены и произнес его сквозь зубы. Кость разжалась.

За эту заминку на крыше успели исчезнуть даже тени.

— Это была проверка, — сказал Освиг пустому двору. — Ты еще ничего не выиграл.

Снизу послышалось недовольное:

— Если опять кувшин, я завтра беру залог.

Он вернулся к столу и изменил положение сторожа. Теперь, чтобы открыть дверь изнутри, достаточно было отвести тонкую петлю в сторону.

Хорошее решение. Простое, надежное.

Освиг погасил свет повторно.

Минут через сорок за дверью тихо звякнул металл.

На этот раз он не встал сразу. Полежал, слушая. Кто-то подцепил щеколду, сторож удержал ее. Потом наступила пауза. Затем звук повторился ниже.

Освиг бесшумно поднялся и прислонился к стене.

В щели под дверью показалась петля из тонкой лесы.

Она скользнула вверх, нашла внутренний отвод и натянулась.

Костяной сторож покорно освободил щеколду.

Освиг медленно выдохнул.

Простота решения, как выяснилось, была общедоступным достоинством.

Дверь приоткрылась. В щель вошла рука.

Освиг схватил ее за запястье.

Человек снаружи не попытался вырваться прямо. Рука повернулась, локоть пошел внутрь, и Освиг едва успел убрать лицо от края двери. Пальцы в перчатке выскользнули.

Что-то мягкое ударило его по груди.

Он инстинктивно поймал предмет и обнаружил, что держит собственный плащ.

Пока он пытался понять, когда плащ успел оказаться по другую сторону двери, посетитель уже бежал вниз.

Освиг двинулся следом.

На повороте лестницы мелькнула темная фигура, затем исчезла за дверью кладовой. Он рванул ее на себя и шагнул внутрь.

В кладовой на крюке висел дорогой бордовый халат Клосса.

Дверь за спиной закрылась.

Освиг не стал немедленно ломиться наружу. Постоял несколько мгновений среди запаха яблок и муки, предоставляя собственному достоинству возможность упасть самостоятельно, без помощи.

С другой стороны раздался негромкий скрип. Затем знакомый сухой стук.

Костяной сторож притянул щеколду.

Освиг уставился в темноту.

Посетитель снял его со двери, пока подсовывал плащ. Унес вместе с дощечкой. И теперь прикрепил снаружи к кладовой, удерживая хозяина при помощи его же аккуратной ночной работы.

— Ты понимаешь, что это уже личное?

За дверью ответили тихо, не подражая Терну:

— Я надеялась, что вы останетесь в кровати. Но здесь, по крайней мере, нет окна.

Голос был женским.

Освиг на мгновение отвлекся от замка. Этого оказалось достаточно, чтобы шаги удалились.

Он произнес слово отмены.

Кость дернулась, но не освободила дверь.

Привязка находилась с другой стороны толстой доски, и голос тут был ни при чем: слово помогало направить силу, а не заменяло ее. Освигу требовалось коснуться своей работы или хотя бы видеть точку закрепления.

В Роте он однажды простоял перед дверью полторы минуты, снимая с нее замыкание, и снял его безукоризненно.

Дверь была не та.

Нужная находилась в трех шагах левее, за поворотом, и он понял это, когда за правильной дверью уже поднимали фонари.

Тогда он сделал по ней настоящую работу.

Не мелкую, не осторожную — полную, с расчетом, какую делают, когда времени больше нет: замыкание, снимающее любой засов изнутри за четыре минуты. Освиг ставил такое дважды в жизни и оба раза считал вложенное время безукоризненно потраченным.

За дверью стояла Тайса.

Она держала ее два часа.

Не заклинанием против заклинания — Освиг потом полгода выяснял, что именно произошло, и выяснил только то, что выяснять было нечего. Храмовница просто не отпускала засов, а его работа, вместо того чтобы отпирать дверь, все это время добросовестно снимала с нее то, что снимать было уже нечего: женскую руку вязь целью не считала.

Он ушел по соседним крышам с вывихнутым плечом, потратив на побег больше сил, чем на все дело.

С тех пор он относился к собственной уверенности в темноте с осторожностью, а к дверям, за которыми стоят храмовницы, — с уважением, которое не собирался проверять повторно.

Он мог послать силу шире.

В кладовой стояли мешки с мукой, на верхней полке лежали яблоки, за стеной спала Мольт.

Освиг провел ладонью по лицу и отказался от ширины.

Вместо этого опустился на колени и полез к нижней петле.

Через четверть часа он выбрался наружу, сняв дверь с одного штыря. В муке оказались волосы, плечи и та часть тела, которая обычно первой страдает при низком потолке.

Костяного сторожа больше не было.

На щеколде висел обыкновенный деревянный клин — второй.

Освиг поднял его и сравнил с первым. Такой же зарубленный крест.

Женщина успела заменить кость, пока он возился с петлей, а затем унести улику.

Профессиональная предусмотрительность заслуживала похвалы. При встрече он собирался похвалить очень обстоятельно.

Комната снова была обыскана.

Деньги не тронули. Мешок распотрошили, книгу раскрыли, рубахи переложили. Костяная мерка лежала рядом с описью, совершенно не интересуя посетительницу.

Зато красный платок, в который Освиг завернул часть одежды, был развязан и тщательно вытряхнут.

Он остановился возле стола.

Искали что-то определенное. Небольшое. Возможно, бумагу или сверток. Вещь, которую можно принять за другое и пропустить, если не знаешь подробностей.

Это меняло задачу.

Освиг прикрыл дверь, уселся на кровать и начал перебирать последние два дня.

Клосс, Эрхард, накладные, образцы.

Других дел у него в городе пока не было. Получалось, что ночная посетительница тоже занималась торговлей, только со своим представлением о способе получения товара.

На рассвете пришел Клосс.

Его разбудила Мольт, обнаружившая снятую дверь. Купец увидел муку в коридоре, собственный халат на крюке в кладовой и Освига, сидевшего за столом с двумя деревянными клиньями.

— Мне нужно знать, — произнес он с усилием, — почему мой халат использовали при взломе моей кладовой.

Освиг поднял на него усталые глаза.

— Хорошая новость: воры уверены, что у вас есть что красть.

Клосс взялся за дверной косяк.

— Освиг, не продолжайте.

— И вторая хорошая новость. Дверь кладовой снимается с одного штыря за четверть часа. Я бы поставил второй.

— Вы ее снимали.

— Поэтому и говорю.

Купец открыл рот, посмотрел на муку, на халат, на петлю и молча ушел вниз.

Терн потом сказал, что штырь поставили в тот же день.

Освиг остался один и долго сидел над пустым столом.

Маленькую кость пришлось оставить.

Не потому, что она была плоха. Она была превосходна, и именно поэтому ее унесли и, вероятно, уже кому-то показали.

Новая защита должна была действовать на живое тело.

А живое тело, как он успел убедиться, было у посетительницы в превосходном рабочем состоянии.

Он еще некоторое время сидел, глядя на пустое место, где ночью стояла дощечка.

За три дня в этом городе он сделал ровно одну вещь по своей настоящей специальности, и ее унесли в чужой сумке в первую же ночь.

В этом было что-то до обидного справедливое.

Внизу Мольт открыла кладовую и обнаружила снятую с петли дверь, муку на полу и три яблока, укатившихся к порогу.

Освиг слышал, как она молчит.

Он предпочел бы крик. Крик заканчивается, а молчание Мольт имело свойство переходить в записи.

— Двенадцать медяков, — сказала она наконец из-под лестницы, ни к кому не обращаясь. — Дверь, мука, яблоки.

— Дверь я поставлю обратно.

— Дверь вы поставите обратно, — согласилась она. — Двенадцать медяков.

Глава 9: Сыр из Тальмера

Утром Освиг доставил шерсть Нелле.

Он сам вез тележку, потому что наемный возчик запросил такую цену, будто внутри лежало не набивочное сырье, а возможность простить человеку все его прежние поступки.

Ночь в кладовой сделала дорогу несколько тяжелее, однако не отменила арифметику.

Нелла взвесила мешки, развернула полосы и сравнила их с образцом. Один сверток отложила: в нем оказалось больше трухи, чем они обсуждали.

Освиг не стал уверять, что это естественное свойство хорошей шерсти.

Забрал сверток и заменил другим.

Мастерица кивнула, выдала оставшиеся шестнадцать серебряных и попросила расписку.

Он написал ее обычной рукой.

Пальцы болели, зато все цифры стояли на месте.

Семь серебряных чистой прибыли подтвердились после расчета за тележку и мешки. Клоссовский аванс был восстановлен в части, потраченной на товар.

Собственные деньги Освиг сложил отдельно.

Он не собирался путать чужое серебро со своим, особенно когда чужое могло однажды дать о нем показания.

В мастерской набивали матрасы. Один из учеников сел на готовый проверить плотность, другой немедленно сообщил, что за проверку сидением ему не платят.

Нелла велела первому встать, второму закончить шов, а обоим перестать обсуждать устройство оплаты до тех пор, пока они не научатся пришивать одинаковые углы.

Освиг посмотрел на ровную шерстяную подкладку и испытал неожиданное чувство собственности.

Часть этого мягкого, полезного предмета совсем недавно жила в его мешке. Он продал материал, кто-то сделал вещь. Вещь не двигалась сама, не разговаривала и не угрожала окрестным строениям.

Людям, видимо, действительно удавалось так жить.

Он купил на рынке горячую лепешку и собирался съесть ее возле реки, когда услышал свое имя.

— Освиг! Вот ты где пристроился!

Голос перекрыл колокольчики, спор возчиков и похвалы, которыми торговец пряностями осыпал собственный перец.

Несколько человек обернулись.

Освиг, напротив, постарался не оборачиваться всем телом: иногда опасность уходила, если не подтверждать ее догадки.

— Я к тебе обращаюсь. Не делай вид, что ты уже местный.

Он повернулся.

Дора стояла за столом с сырными кругами.

Крепкая, в темном платье и знакомом переднике, она выглядела так, будто привезла в Дорнвик не товар, а окончательное мнение о городских ценах. Под навесом сидел молодой возчик и чинил ремешок у башмака. На телеге оставались корзины, мешок с соломой и свернутая парусина.

Освиг подошел, понизив голос до обычной человеческой громкости.

— Вы далеко забрались.

— Сыр сам не поедет. А в трех соседних деревнях после такой беды мне за круг предлагают доски, два мешка извести и поросенка, который еще не родился. Здесь хотя бы серебро показывают до торга.

Он посмотрел на круги. Хорошие, плотные, с сухой чистой коркой.

— Те, что уцелели в дальнем погребе. И новые. Не трогай пальцем, это не твой огород.

Освиг убрал руку, хотя трогать не собирался.

Они поговорили о Тальмере.

Колесо у мельницы подняли. Новую ось еще подгоняли, поэтому зерно приходилось возить соседям, что крайне оживило отношения между деревнями. Брем работал с рассвета. Его тесть наконец позволил опустить кровать на прежнюю высоту, но потребовал дополнительные крепления и теперь по утрам проверяет их палкой.

Колодец Ярвы вычистили. Вода стала обычной, и половина деревни считала это чудом, а другая половина — результатом недели с ведрами.

— Хальд?

— Живой. Овец всех сберег, теперь рассказывает об этом каждому, кто останавливается напиться.

— Все тридцать семь?

— Тридцать восемь, — сказала Дора. — Одна принесла. Он теперь считает это личной заслугой и намекает, что дело было в правильном пастухе.

Освиг не стал уточнять, какого именно пастуха Хальд имеет в виду, потому что оба возможных ответа его не устраивали.

— Нижний луг открыли на четвертый день. Зола две недели отказывалась туда ходить, ложилась у ограды и смотрела. Хальд говорит, собака умнее людей, а люди говорят, что собака просто ленивая. Мне ближе вторая версия, но я собаку не кормлю.

— А земля?

— Оседает потихоньку. На склоне вырыли канаву, чтобы дождь не шел на дворы. Хоб кровлю доделал, у него теперь лучшая крыша в деревне и худший характер, потому что он про нее говорит.

Она отломила себе хлеба.

— Ты вот что имей в виду. Люди починятся. Мельницу починят, навес поставят, землю подсыплют. Только каждый теперь знает, что оно может случиться еще раз, и это уже не чинится досками.

— Ярва как? — спросил Освиг, стараясь произнести вопрос между прочим.

— Командует. Значит, жива.

— А…

— Твой участок присматривает, пока не решим с бумагами. Крыша все еще на земле. Под ней теперь доски сушат; хоть какая-то польза от того, что получилось.

Освиг кивнул.

В рассказе не было обвинения, рассчитанного на сочувствие. Дора сообщала, что сломалось и как это чинят.

От этого слушать было труднее, чем если бы она просто обругала его на всю площадь.

— А навес?

— За навесом я сюда и приехала. Нужно продать достаточно, чтобы Брем не строил его из обещаний.

Дора достала из корзины сложенный лист.

Брем нарисовал ей размеры будущего навеса, подписал, сколько нужно ткани и где должны находиться крепления. Освиг развернул рисунок. Линии были простые, уверенные; цифры поставлены так, чтобы их не перепутал человек с корзиной на коленях.

— Сказал взять плотное полотно, которое воду держит, а не обещает. Здесь каждый второй уверяет, что у него как раз такое. Один велел самой намочить, а потом отказался дать воды.

Освиг спросил, можно ли посмотреть образец старого навеса.

Дора протянула кусок. Тот был выцветшим, грубым, с крепкой прошивкой вдоль края.

— Этот двадцать лет простоял. Когда порвался, я хотя бы поняла отчего.

Он провел пальцами по ткани и вспомнил оплаченные ночами доски на собственной крыше. Брем тогда тоже не обещал вечности, говорил о качестве дерева, соединениях и цене работы.

Крыша действительно выстояла.

Остальная жизнь не проявила такой прочности.

Дора забрала образец.

— Не делай такое лицо. Навес поставим. Только это все деньги, время и спина. Ты ушел, а работу за собой оставил.

— Я знаю.

— Деньги-то есть? — спросила она вдруг.

Освиг помолчал.

— Будут.

— Это не ответ. Это обещание, а обещаний мне тут уже надавали.

— Сегодня семь серебряных. Своих.

Дора посмотрела на него так, будто он назвал вес мешка, который она собиралась поднимать.

— Семь.

— Да.

— Навес стоит двадцать восемь с работой.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь, ты цифру услышал. — Она сложила рисунок Брема и убрала за пазуху. — Я тебе не за этим сказала. Я не деньги пришла с тебя тянуть, я сыр продаю. Просто у нас в деревне теперь считают вслух, и я привыкла.

— Если будет больше семи, я пришлю.

— Пришлешь — возьму. Не пришлешь — не удивлюсь.

Сказано это было без всякой злости, ровно тем же голосом, каким она перечисляла сорта.

Именно поэтому Освигу стало значительно хуже, чем от любого упрека.

Она посмотрела на него дольше обычного, затем пододвинула свободную корзину.

— Тогда держи здесь, чтобы не унесло ветром. А я поем. С рассвета стою, от тебя хоть тень на стол легла.

Освиг придерживал корзину, пока Дора доставала хлеб.

Несколько минут они молчали. Мимо шли люди, выбирали, пробовали, спрашивали дорогу к пряностям. Возчик наконец починил ремешок и принялся есть яблоко.

Дора смотрела на поток покупателей тем сосредоточенным взглядом, с каким другие следят за рекой перед переправой.

— Здесь покупателей больше. Зато каждый думает, что раз он городской, я должна порадоваться уже одному разговору с ним.

Освиг согласился, что благодарность за разговор плохо покрывает расходы.

Дора одобрительно хмыкнула.

Это оказалось достаточным основанием для возвращения к обычной враждебности, в которой обоим было удобнее, чем в памяти о разрушенном навесе.

— Чуть не забыла, — сказала она. — Через Тальмер две недели назад шел человек. Худой, кашлял так, что собаки просыпались. Спрашивал, где стоял дом на холме.

Освиг очень аккуратно поставил корзину ровнее.

— И что ему сказали?

— Что сгорел не дом, а вообще все. Он посмотрел на крышу на земле, посмеялся и пошел дальше. Ярва предлагала ему поесть.

— Взял?

— Взял и ушел, не поблагодарив. Она сказала, что это в порядке вещей.

Дора отломила хлеб.

— Ты его знаешь?

— Я знаю нескольких кашляющих людей.

— Ну-ну.

К столу подошла нарядная женщина и спросила, правда ли это тот самый сыр из деревни с огромной репой.

Дора подтвердила происхождение и назвала цену.

Женщина поинтересовалась, не обладает ли сыр особенными свойствами.

Освиг посмотрел в сторону реки.

— Обладает, — сказала Дора. — Вкусный. Другие свойства вам за эту цену не положены.

Покупательница попробовала кусок, купила маленькую головку и ушла довольной.

Освиг осторожно выдохнул.

Дора отрезала ему тонкий ломтик.

— Ешь. И скажи честно, раз теперь в городе живешь.

Сыр был хорош. Освигу пришлось снова признать это перед самой Дорой, что она встретила без особого торжества: очевидное не требовало от нее праздника.

— Где работаешь?

Он назвал лавку.

— У этого с золотыми птицами? — Дора неодобрительно поджала губы. — Его человек утром предлагал купить у меня весь стол. По такой цене, будто я вместе с сыром даю денег на содержание покупателя.

— Переговоры с Клоссом требуют подготовки.

— С ним требуется другой конец лопаты. Только я свою не взяла.

Она протянула ему дощечку с записанными ценами.

Нужно было переписать объявление: у приехавшего с ней возчика буквы получались такими, что слово «выдержанный» читалось как личная угроза.

Освиг согласился за кусок хлеба и сыр.

Дора ответила, что хлеб у нее с дороги черствый, и предложила вместо него медяк.

Он принял условие, записал цены ровно и крупно.

Никакого колдовства. Просто одинаковые промежутки между словами.

Доску поставили на видное место, и несколько покупателей сразу перестали задавать один и тот же вопрос.

Сверху на край телеги опустился Кракс.

Дора посмотрела на него долгим взглядом человека, который уже видел эту сцену в другой постановке.

— Твой?

— Нет.

— А чей?

— Одного прорицателя за городом.

— Он тебя не спросил, — сказала Дора.

— Кто?

— Прорицатель. — Она отогнала ворона фартуком, без всякого успеха. — У тебя была курица, теперь у тебя ворона. Ты хоть раз в жизни заводил животное, которое тебя уважает?

— Была собака. Чужая.

— Оно и видно.

Кракс переступил лапами и придвинулся к сырным кругам.

— Только попробуй, — сказала ему Дора.

Ворон посмотрел на нее и не попробовал.

Освиг промолчал, хотя обида была.

Потом пришел хозяин постоялого двора «Три якоря».

Ему требовалось шесть крупных кругов для гостей и команды, ожидавшей отплытия. Он собирался платить меньше указанной цены, поскольку покупал сразу много.

Дора не собиралась уступать, поскольку делать шесть кругов ей пришлось по отдельности.

Освиг слушал их и жевал.

Хозяин двора жаловался, что сыр нужно еще довезти и хранить. Дора говорила, что его гости будут платить за каждый ломтик. Он упоминал риск. Она предлагала купить один круг, если шесть его пугают.

Освиг проглотил сыр.

— Если я помогу вам договориться, мне положено вознаграждение? — спросил он Дору.

Та смерила его взглядом.

— Сначала помоги. Если продам шесть по хорошей цене, дам серебряный. Но не вздумай обещать от моего имени то, чего в сыре нет.

Освиг отметил, что цену на этот раз назвали до работы, и что назвал ее не он.

Он повернулся к покупателю и спросил, где тот будет хранить товар.

Выяснилось, что у постоялого двора сухая кладовая, но погреб занят вином.

Освиг предложил брать три круга сейчас и три завтра, оставив задаток. Дора могла держать вторую половину у знакомого торговца в прохладном подвале, куда уже собиралась убирать остаток.

Потом он попросил Дору выбрать одинаковые по выдержке головки. Покупатель отрезал пробу сам. Один круг оказался с трещиной; его заменили, без спора о естественных свойствах молока.

Договорились по два серебряных за круг, с доставкой первой тройки до ворот постоялого двора.

Для Доры цена была приемлемой, поскольку доставка по пути к ее ночлегу ничего не стоила. Для покупателя — тоже: ему не нужно было искать место сразу под весь запас, и он получал проверенную партию.

Освиг немедленно записал время второй передачи.

Хозяин «Трех якорей» заставил приписать, что три завтрашних круга будут той же выдержки. Дора заставила приписать, что «той же» не означает «из той же коровы».

После этого оба поставили знаки.

Когда хозяин ушел, Дора отсчитала обещанный серебряный.

— Мог бы и раньше заниматься чем-нибудь приличным.

— Я пробовал пасти овец.

— Помню. Поэтому и говорю осторожно.

Он получил монету без возражений. Дора завернула ему еще кусок сыра и объяснила, что это за объявление, поскольку медяк мелкий и ей жалко разменивать.

Освиг не стал уточнять, что медяк она уже отдала.

Прежде чем уйти, он спросил про Эльдру.

Дора сказала, что та отбыла в столицу, как собиралась. Ярва получила короткую записку. Все по службе, ничего особенного.

Потом посмотрела на Освига с неприятной проницательностью.

— Ты если что сказать хочешь, пиши сам. Мне через ярмарки передавать не надо. Я товар вожу, а не ваши сложности.

— Я спросил, добралась ли она.

— Вот и хорошо, что добралась. Еще сыру не дам.

Освиг ушел с серебряным и свертком.

За спиной Дора уже спорила с человеком, который хотел попробовать четвертый кусок перед покупкой первого. Возчик грузил пустую корзину. В Тальмере подгоняли мельничную ось, сушили доски под его крышей и ставили новый навес.

Дора отрезала покупателю половину пятой пробы и потребовала сначала показать серебро.

На Шелковом ряду у лавки Клосса стояла незнакомая женщина в светлом платке.

Она разговаривала с Терном и перебирала тесемки. Освиг прошел мимо, не задерживаясь. Женщина тоже не посмотрела ему в лицо.

Только на лестнице он остановился.

У нее на запястье белела свежая полоска ссадины.

Там, где он ночью успел схватить чужую руку.

Освиг постоял, держась за перила, и медленно вернулся к первой ступени.

Женщина покупала тесемки в лавке, где он жил, при свете дня, у приказчика, который знал его в лицо.

Это означало одно из двух.

Либо она была очень небрежна.

Либо ей уже сообщили, что беспокоиться о его памяти не стоит.

Второе Освигу не понравилось значительно больше.

Глава 10: Происхождение товара

Женщины у прилавка уже не было, когда Освиг спустился обратно.

Терн показал две купленные ею тесемки и сказал, что она шьет для знакомых.

— Как зовут?

— Не спросил.

— Опишете?

Терн подумал.

— Светлый платок. Средний рост. Тесемки взяла узкие, по два локтя, заплатила без сдачи.

— А лицо?

— Лицо было.

Освиг посмотрел на дверь.

Приказчик помнил тесемки лучше, чем людей. Это не было недостатком: девять лет он занимался вещами, и вещи отвечали ему взаимностью. Покупательница расплатилась сразу, претензий не предъявляла и потому не оставила в памяти достаточно глубокого следа.

Светлый платок исчез в полуденной толпе.

Воровка могла сидеть сейчас в соседней харчевне, выбирать нитки у лоточника или снова лезть на крышу. Освиг впервые представил ночную войну как занятие человека, у которого есть завтрак, дневные дела и, вероятно, раздражение из-за трудного клиента.

Это делало ее менее таинственной, но ничуть не более удобной.

Клосс позвал его из конторы.

За столом лежала новая стопка бумаг. Купец предложил написать Эрхарду жалобу в выражениях достаточно решительных, чтобы вызвать уважение, и достаточно дружеских, чтобы не дать оснований для ответа.

— Попробуйте для начала выбрать что-нибудь одно.

— У вас, голубчик, слишком мало веры в силу слова.

— Мы вчера обсуждали возврат. Он понимает ошибку и намерен на ней заработать. Более красивое письмо не изменит его взглядов.

Освиг посмотрел на свои руки и воздержался от дальнейшего.

Он попросил исходные накладные на покупку шелка.

Если предстояло искать иной выход, нужно было знать, сколько Клосс заплатил, у кого приобрел и чем именно можно заинтересовать покупателя.

Купец сначала заявил, что эти сведения не относятся к делу. Потом предложил назвать приблизительную сумму. Затем принес один лист, настолько свежий, что чернила в подписи еще блестели.

Освиг прочел его, положил обратно и ничего не сказал.

Клосс выдержал молчание недолго.

— Вам что-то не нравится?

— Бумага моложе нашей переписки.

— Она переписана начисто.

— Она написана начисто. Разница видна по нажиму: переписчик замедляется на середине строки, а сочинитель ускоряется к концу. Здесь ускорение.

Клосс потянулся к листу.

Освиг придержал край костяной меркой.

Он вынул ее машинально, чтобы разгладить сгиб. Купец посмотрел на кость, не проявил никакого интереса и только попросил не поцарапать стол.

— Что было в красном пакете среди образцов?

— Лоскуты. Эта ваша линейка. Какая-то ерунда для ткачей. Терн все записал.

— Пакет был закрыт?

— Шнурком. Освиг, у меня пропали семьдесят четыре тюка. Не надо расследовать лоскуты.

Освиг пока и не расследовал.

Он просто начал замечать, сколько вещей хозяин лавки считает несущественными в зависимости от направления вопроса.

— Голубчик, — сказал Клосс уже мягче, — вы напрасно ищете там, где ничего нет. Бумага свежая, потому что старая испачкалась. Такое случается в помещении, где работают люди.

— Чем испачкалась?

— Маслом.

— Тогда она у вас есть.

— Я ее выбросил.

— В понедельник вы выбросили испачканную маслом накладную на восемнадцать тысяч семьсот, а сегодня требуете, чтобы я вернул семьдесят четыре тюка по бумагам.

Клосс открыл рот.

Освиг положил перед ним чистый лист.

— Напишите здесь то же самое еще раз. Своей рукой, при мне. Тогда у нас будет две одинаковых бумаги, и обе окажутся моложе переписки, зато я буду знать, что вы хотя бы помните, что сочинили.

Купец не написал.

Он разложил на столе снятые при осмотре бирки.

Восемнадцать отличались одинаковыми отверстиями от прежней прошивки. На одной сохранился кусок вышитого знака: три наклонные линии под дугой, похожие на основу ткани в маленькой рамке.

— Эти тюки поступили не вместе с остальными.

— Смешанная партия. Ничего необычного.

— С них срезали старые знаки. Причем торопливо. В вашей первой ведомости восемнадцать мест записаны другой рукой и без номера городской таможни. У остальных номер тоже отсутствует, но там хотя бы есть дата перевалки.

Клосс перестал вертеть перстень.

За дверью звякнули весы. Терн сказал кому-то, что зеленый шелк при дневном свете всегда выглядит иначе, и предложил выйти к порогу.

Обычная торговля продолжалась на расстоянии двух шагов, и это придавало молчанию в конторе особенную плотность.

— Закройте дверь, — сказал Клосс наконец.

Освиг закрыл.

Партия пришла по реке на двух ночных барках.

На городскую пристань ее не разгружали: подняли через частный спуск ниже таможенного ряда, где Клосс арендовал площадку у хозяина соляных сараев. Пошлину предполагалось уплатить позднее, если цена продажи позволит.

— Так и напишем? «Если цена позволит соблюдать порядок»?

— Не превращайте живую практику в школьное упражнение. Половина города иногда получает товар по неудобному времени.

— И снимает с него чужие знаки?

Клосс замолчал снова.

Оказалось, восемнадцать тюков продавец добавил к сделке отдельно. Сказал, что это остатки спорного груза, который владельцы не сумели поделить после нападения на обоз. Бумаг не было, цена была превосходной.

Купец не спрашивал подробностей.

Освиг посмотрел на аккуратно срезанную вышивку.

— А потом сами убрали знаки, чтобы не тревожить спорящих владельцев.

— Я предполагал коммерческий спор.

— Вы предполагали краденый шелк и хорошую скидку.

Клосс встал так резко, что кресло ударилось о стену.

— Вы со мной не в суде разговариваете.

— Именно это я и пытаюсь понять.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

Освиг не угрожал, купец не искал сочувствия. Они просто наконец увидели размеры помещения, в которое успели войти с разных сторон.

Вся партия была контрабандной. Часть — еще и краденой.

Клосс собирался продать ее Эрхарду под видом чистой смешанной закупки, переложив вопросы происхождения на красивую оговорку. Богатого покупателя хотели оставить с тканями, которые могли однажды потребовать обратно посторонние люди.

Освиг поинтересовался, достаточно ли Эрхард опасен, чтобы такие люди ему не мешали.

— Он опасен иначе, чем вы думаете, — сказал Клосс. — Он никого не пугает. Он просто в какой-то момент перестает быть в вашем деле, и после этого выясняется, что в нем и не было ничего, кроме него.

— И вы все равно ему продали.

— Товар хороший. За хороший товар многое прощают.

— Видимо, поэтому он и простил вам цену.

Купец отвернулся к окну.

Теперь становилось понятно, почему ему понадобился чужой писец. Почему он не хотел гильдейского свидетеля. Почему его так занимали снятые бирки и почему очевидная ошибка не привела к немедленному заявлению о спорной продаже.

Освиг сложил бумаги.

— В Магистрат вы с шелком не пойдете.

Клосс повернул голову.

— С шелком — пожалуй, нет. С чужим человеком, который взял мои деньги и исчез, вполне могу. Не путайте два разных дела, голубчик. Я еще способен пожаловаться так, чтобы вы объяснялись первым.

Это было верно.

Доказательство вины купца не отменяло семи приказов на настоящее имя писца. Их неприятности пересекались, но не съедали друг друга.

Клосс поднялся и начал ходить между столом и окном. Пространства было немного, поэтому каждый поворот выглядел продолжением спора с мебелью.

— Вы думаете, я торгую только краденым? Посмотрите на лавку. Девять лет Терн принимает товар, до него я сам принимал. У меня мастера покупают ткань, семьи — одежду к свадьбам, капитаны — сукно для команды. Если бы я каждый день продавал беду, меня давно бы с этой улицы вынесли.

— Сегодня мы обсуждаем тот день, когда вы решили ее продать.

Купец остановился.

Он рассказал о первых закупках.

Начинал с мелочей: ленты, шнуры, дешевая шерсть. Возил сам, спал возле телеги, ел то, что оставалось у возчиков.

— Двадцать три года назад я вез из Ринхольма восемь тюков крашеной пряжи. Своих денег в них было столько, что если бы они пропали, я бы вернулся к отцу и до конца жизни резал кожу. Обертку мне предложили за четыре медяка за место. Тридцать два медяка за всю партию. Я посчитал, что это почти половина моей ночной еды на обратную дорогу, и взял старую парусину.

— И?

— И ночью пошел дождь.

Клосс сказал это без всякого выражения.

— Половина пряжи потекла. Не испортилась совсем — потекла, цвет ушел пятнами. Я продал ее за треть, потому что покупатель был честный человек и не стал делать вид, будто не видит.

— Тридцать два медяка.

— Тридцать два медяка, — согласился Клосс. — Я эту цифру помню лучше, чем имя первой жены.

Он помолчал.

— И знаете, что самое смешное? Следующие пять лет я на всем брал лучшую обертку. На всем. Меня за это называли дураком. А потом дело выросло, и обертку стал считать не я.

Освиг слушал и постепенно понимал, что перед ним человек, который когда-то знал цену каждой собственной ошибки, а потом научился включать ее в чужие условия.

Клосс не говорил об этом так. Он говорил о росте дела, о том, что крупная торговля требует риска, что невозможно всякий раз ехать проверять, кому принадлежала дорога, по которой пришла телега.

— Вас никто не просил проверять дорогу. Достаточно было не срезать чужой знак.

Купец провел рукой по волосам.

— Мне предложили слишком хорошую цену.

Впервые фраза прозвучала без окружавшей ее обычно речи о трудных временах.

Освиг мог понять именно эту часть.

Ему самому предложили комнату, еду и четыре серебряных за плевое дело. Он заметил неприятные условия и все равно сел за стол, потому что кровать оказалась удобной.

Понимание не делало Клосса невиновным.

Зато избавляло от необходимости считать его дураком, который без причины полез в очевидную ловушку.

— Кто еще знает про восемнадцать тюков?

Клосс назвал посредника и двух людей, пришедших с баркой.

— И Терн.

— Терн видел переупаковку.

— Терн видел, как я снимаю знаки, и держал фонарь. Если понадобится, он подтвердит, что я велел ему держать фонарь и не задавать вопросов.

— Не надо, — сказал Освиг.

— Что не надо?

— Не надо решать за него, что он видел. Показание приказчика может пригодиться. Оно перестанет годиться в ту минуту, когда вы начнете снабжать его готовой памятью.

Клосс хотел возразить, затем махнул рукой.

Дверь конторы была прикрыта неплотно.

Освиг понял это чуть позже, когда вышел и обнаружил Терна возле весов — приказчик стоял там, где стоял всегда, и перебирал ленты с обычным выражением человека, у которого пять дел и ни одного помощника.

Он не поднял головы.

— Опись образцов я вам вечером принесу, — сказал он. — Вторую, чистовую.

— Хорошо.

— И вот что. — Терн взвесил ленту на ладони. — Фонарь я держал. Про это я скажу, если спросят. Больше ничего не скажу, потому что больше ничего не смотрел.

— Разумно.

— Ты, — сказал Терн, — не спорь с ним при мне. Он потом полдня объясняет мне, что я слышал.

Он вернулся к лентам.

Освиг постоял еще секунду. Переход на «ты» был сделан без объявления, в середине фразы, между двумя тесемками, и оба сочли за лучшее не обращать на него внимания.

Взамен молчания Освиг потребовал у Клосса настоящую запись о покупке, имена перевозчиков и доступ к внутренней книге.

Купец принес их после еще одного спора, уже значительно более короткого.

В книге было много любопытного.

Освиг читал ее у окна, при свете, который через час стал совсем плохим, и не зажигал лампы, потому что зажечь лампу означало объявить, что чтение затянулось.

Почерков было три.

Ранний, крупный и старательный, с наклоном вправо, — Клосс двадцатилетней давности, еще сам возивший телегу. Потом он менялся постепенно, как меняется у всякого, кто пишет много и торопится: буквы садились, петли сокращались, окончания слов сливались в черту.

Третий появлялся редко и был совершенно другим — узким, сухим, с одинаковыми промежутками.

— Это Терн?

— Терн. Он записывает то, что видел сам. Я записываю остальное.

— Удобное разделение.

— Оно не для удобства, — сказал Клосс неожиданно резко. — Оно для того, чтобы в случае чего было видно, где чья рука.

Освиг вернулся к столбцам.

Некоторые суммы были выведены аккуратно, некоторые словно стеснялись. Ленты, шнуры, пуговицы, воск, свечи, ремонт весов, плата чистильщику, ужин для трех возчиков — все на месте, все сходится, все скучно.

Для расходов на государственные нужды существовала отдельная колонка без пояснений. Записи в ней шли раз в квартал, ровными суммами, и последняя была сделана шесть недель назад.

Освиг не стал ее изучать.

У него хватало своих государственных нужд.

Запись о восемнадцати тюках сопровождалась именем посредника — Ведек. Ни адреса, ни дома. Человек получил деньги и ушел с баркой.

Клосс честно сказал, что в городе его уже нет, и Освиг поверил: такую неудачу купец предпочел бы скрыть, если бы мог.

Зато все семьдесят четыре тюка теперь числились в приемной книге Сухих весов за Эрхардом.

Это было важно.

В Дорнвике торговые дома давали друг за друга поручительства по крупным отгрузкам; имущество, принятое на поверенный склад, связывалось с именем держателя. Если на такую партию заявляли обоснованные права, спор мог задержать не только ее саму, но и выдачу груза под те же поручительства.

— Обычно все решают между собой, — сказал Клосс. — Задержка корабля бывает дороже шелка.

Не выход. Пока только край чего-то, за который можно попытаться взяться.

Когда он вышел из конторы, в лавке уже закрывали ставни.

Терн подметал у прилавка. Среди пыли белела нитка от светлого платка.

Освиг поднял ее и выбросил в мусор.

Волосом она не была, полезной привязки не давала. Не стоило изображать всеведение там, где достаточно терпения.

Он знал, что воровка вернется.

Красный пакет она пока не нашла, а его самого все еще считала препятствием, которое можно убрать при помощи халата.

Освиг поднялся наверх, снял сапоги и приготовил возле кровати чистый таз.

Потом сел и некоторое время перебирал, что именно он готов сделать с человеком, который трижды входил в его комнату.

Список получился короткий и почти весь непригодный.

Сонная вязь брала соседей. Мор был несоразмерен. Кость показала свою цену прошлой ночью. Оставалось то, что действует на одно тело, кончается само и не оставляет следа, различимого через сутки.

Он выбрал самое мелкое из всего, что знал, и отметил про себя, что за двадцать лет ремесла впервые выбирает по этому признаку.

Сегодня он собирался закончить ночное знакомство.

Начать следовало с руки.