Тёмные искры

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Глава 1. У моря

Он расслабленно привалился к задней луке седла. Конь устало опустил голову к выгоревшим стеблям травы, отдуваясь и поднимая облачка пыли. Солнце клонилось к закату, но жара ещё не спала.

Сильный сухой ветер доносил до ноздрей влажные запахи моря. Оно беспредельной ширью расстилалось с невысокого пологого холма, на котором собралась дюжина усталых, очумевших от зноя казаков. Ветер неистово трепал их запылённые чубы. Все молчали, упиваясь чудесным видом: море темнело к горизонту и светлело у берега, белея неторопливыми полосами пенных бурунов, накатывающихся на песчаный берег. Едва слышный шум волн доносился до холма, располагая к покою и отдыху.

– Вот и дотелепались до водицы! – умиротворённо молвил казак, чуть выдвинувшийся вперёд. Было видно, что он здесь главный. И хоть не в летах он был, а многие позади – куда старше, всё же чувствовалось: его признают над собой. Он неотрывно смотрел на бесконечную череду волн и не мог оторвать взора от пленившего его вида морской глади.

– Воды-то много, а попить нечего, – отозвался пожилой казак, в расхлыстанной засаленной рубахе, пузырившейся у него за спиной тугим шаром. И, помолчав, добавил: – Кони притомились, слышь, Никита? Отдых нужен и водопой.

– То и я кумекаю, други, – отозвался молодой казак, названный Никитой. – Да уж больно вид ладный.

– Экая невидаль! Что мы, моря не видывали? Слава богу, немало на нём погуляли. А ручей искать надобно. Матвей, царство ему небесное, сказывал, что недалече отсюда есть такой. Поспешать надобно, а?

– Постой, дядя Федя, дай дух перевести. Сейчас тронемся.

Соколиные глаза Никиты шарили по водному простору, пока не остановились на тёмных точках, маячивших в нескольких верстах.

– Ишь ты, горемыки, – заметил он, указывая на две лодки среди бурунов. – Не выгрести им, прижмёт к берегу. Купцы небось, в Персию идут. Астраханские.

– Да что они нам, – отозвался Фёдор. – До них не достать.

Никита устало вздохнул и повернул чубатую голову к ожидавшим казакам. Вдали клубился малый столб пыли. Кто-то гнал коня нещадно, нахлёстывая его.

– Коня загонит, балбес! – недовольно процедил Фёдор, разглядев своего казака.

Все повернули головы. В глазах зажглось любопытство и тревога. Что принесёт им неугомонный Васька?

Подлетев на взмыленном коньке к Никите, Васька, переводя дыхание, заговорил торопливо, сглатывая окончания слов:

– Думал, не застану вас! Чуть коня не загнал!

– Я б тебя загнал! – зло перебил Фёдор. – Был бы ты казаком на своих двоих!

– Ладно, дядя Федь, – примирительно остановил Никита. – Пусть доскажет, что видел.

– Видать, сбились поганые со следа! – затараторил Васька, не обращая внимания на упрёк. – Галдят, топчутся на месте. Вёрст десять, а то и больше. Я поглядел да к вам подался.

– Как у них кони? – спросил Никита.

– Да вроде наших. Без отдыха им не достать нас.

– Не горячись ты, сосунок! – буркнул Фёдор. – Мало ты их знаешь. Покрутятся – и накроют, если стоять будем. Ещё отрежут с полночи, и поминай как звали.

Лицо Васьки сияло гордостью и достоинством. Он был доволен выполненным поручением и не обращался к опытному дядьке Федьке, как частенько про себя его именовал: не он был начальником.

– Всё правильно сказываешь, дядя, – заметил Никита и, повернувшись к толпе, крикнул: – Айда, браты, за мной! Скоро привал!

Он пустил коня лёгкой рысью, и за ним затрусили остальные, вздымая сухую пыль. С холма отряд спустился и потянулся на полдень вдоль берега. Лошади тянулись к воде, но шарахались от волн. Жара у воды была меньше, и казаки немного повеселели. Послышались разговоры и даже шутки. Люди оживились в предвкушении отдыха.

Часа два отряд тянулся вдоль берега. Лошади тяжело шлёпали по пене, оставляемой волнами. Все вымокли, и это ободряло. С нетерпением вглядывались вдаль, ожидая зарослей камыша, скрывающих пресную воду. Солнце склонилось к слабовозвышенному берегу, тени путников уходили в море и терялись в пене.

– Да где ж ручей, чтоб его! – с раздражением воскликнул Васька, встав на стременах. Конёк его тяжело поводил мокрыми боками, хрипло дыша. Васька ободряюще похлопывал его по шее и шептал ласковые слова, но это мало помогало заморенному животному.

– Должно быть скоро, по приметам вот-вот показаться должен, – ответил Фёдор. – К заходу доберёмся.

Но прошло ещё с полчаса, пока казаки не добрались до полувысохшего ручья, вяло сочившегося в зарослях камыша и осокоря. Редкие кустики оживляли унылый ландшафт, но это был долгожданный отдых, и никто не обращал внимания на скудость степи.

Лошади поспешили и скоро набросились на свежую воду. Казаки спешились, быстро расседлали коней и пустили их на траву, здесь ещё сочную. Сели в кружок и наскоро перекусили лепёшками и луком. С харчами было худо.

Ногаи не давали передышки: мурзы гнали свои отряды во все стороны, надеясь перехватить станицу. Больше месяца казаки скрытно крались в Астрахань с посланием от старшин из-под самого Азова. Азову угрожали крымские орды и турецкий флот, а тут ещё ногайские мурзы откололись от Москвы и не давали связаться с астраханским воеводой. В мелких стычках погибло почти половина станицы вместе с есаулом. Неделю назад схоронили Матвея и павших в короткой, но жаркой схватке с ногаями. Теперь потрёпанная и измученная станица пыталась оторваться от наседавших врагов.

Выбрали Никиту старшим за острый ум и решительность, за отвагу и умение ладить с людьми. Не раз он проявлял себя в многочисленных набегах и на татар, и на ногаев, и на черкесов за Кубанью. Сметливый, но не бездумный, он редко позволял сердцу превозмочь разум.

Солнце село, земля отдалась сумеркам с их неясными тенями и расплывшимися формами кустов и трав. Костров не разжигали – опасались привлечь внимание рыскавших невдалеке татар. Никита выслал дозорных и охрану для лошадей, остальные, не мешкая, завалились спать. Ночь не успела вступить в свои права, а лагерь огласил темноту разноголосым храпом уставших людей.

Ветер посвистывал в сухих стеблях трав, море шумело, накатывая белогривые волны на берег, иногда грохоча особенно крупной. Лёгкий туманец покрыл степь. В монотонном шуме ночи изредка прорывалось фырканье коней.

За полночь в лагерь прискакал дозорный.

– Дядь Федь, очнись, послушай, что скажу! – расталкивал пожилого казака Егор Елагин, здоровенный угловатый мужик лет тридцати.

– Это ты, Егор? – хрипло спросил Фёдор.

– Да я же! Очухайся! Слышь, в той стороне корабельщики пристали к берегу. Не иначе, те самые, что днём мельтешили.

– Ну и что? Они сами по себе, мы сами.

– Подполз я близко. Персы они, а может турки. С нашими купцами плыли. Только наши – связаны, побитые. Один тяжко стонал.

– Я же тебе сказывал – не наше это дело. Нам бы до Астрахани добраться.

– Так я ж толкую: неладное у них. Свои ж! К тому ж и лодии у них. Кумекаешь?

– Ну постой, дай Никиту растолкаю.

Никита с трудом поборол сон и долго молча слушал торопливый шёпот Егора. Видно было: рассказ дошёл. Он почесал давно не мытую спину, огляделся.

– До утра далековато, подождём малость.

– Да чего ждать-то! – заволновался Егор.

– Не брыкайся. Ты всё одно не спишь, а на сон времени не осталось. Скачи, приведи дозорных. Как исполнишь – снимемся. А ты, дядя Федь, седлай с Исаем коней. Остальные пусть поспят.

– Значит, надумал, Никита? – спросил Фёдор.

– Надумал, – ответил Никита и пошёл за сёдлами с Исаем.

Полчаса спустя казаки уже сидели в сёдлах, поёживаясь со сна и тихо переговариваясь. Никита оглядел их и сказал негромко:

– Браты, Егор высмотрел стан купцов. Видно, наших в полон взяли, других порешили. Лодии нам ой как пригодились бы, да и своих можно вызволить. Доброе дело. Значит, пойдём все, обложим со всех сторон и разом кинемся. Пистолями не баловать, не ровен час ногаи услышат. И не орать. Айда!

Он тронул коня, и казаки потянулись к югу. Лёгкой рысью отряд за полчаса приблизился к указанному месту, спешился. Коней отвели в едва приметную ложбину, оставили при них Ваську сторожить. Сами медленно стали обходить ещё не видимый в темноте стан. Небо на востоке лишь слегка светлело.

Почти без шума казаки растворились в ночи. Каждого ждало что-то своё на рассвете. Сердца тревожно стучали в груди, но это было привычным делом. Казаки ведь.

Глава 2. Бегство

Никита лежал шагах в пятнадцати от стана купцов. Слабо мерцал догорающий костёр. У его почти погасших углей сидел человек и тянул какую-то мелодию, покачиваясь из стороны в сторону. Никита оглядел стан. В слабом свете бледнеющего неба можно было смутно различить людей, разбросанных в беспорядке по ворохам тряпья и охапкам сухой травы. У самой кромки воды вырисовывались силуэты вытянутых на песок лодий. Волны с шумным плеском били в борта, и белая пена брызгами взлетала в тёмный воздух. Над станом стоял неумолчный говор неутомимых волн.

Никита внимательно изучал стан. Рядом притаился Иван Рябой; в руках он сжимал обнажённые кривые сабли. Никита знал, что его люди уже на месте и ждут сигнала. Редкие посвисты суслика из разных концов степи давали понять: все в сборе и готовы.

Близился рассвет. К неладному, стража не спала. Подползать ближе было опасно: заметят — поднимут преждевременную тревогу. Никита прикинул силы врага и призадумался. Басурманов было не меньше двух десятков, и справиться с ними можно лишь внезапным ударом. Менять что-то поздно. Приблизив губы к уху товарища, он отдал последнее приказание:

— Вань, ты дуй к лодиям, там как раз кто-нибудь захоронился. Не ровён час, прозеваем их там. Круши всех подряд.

Иван согласно кивнул и, как ящерица, пополз к морю.

Потеряв товарища из виду, Никита поднялся и пронзительным свистом устремился в стан. Со всех сторон заулюлюкали, засвистели, и предутренняя тишина огласилась воплями и стонами поверженных. Басурманы вскакивали и на ощупь хватали припасённое с вечера оружие, а казаки уже вовсю махали саблями и кинжалами. Воздух разорвал пистолетный выстрел. Крики, лязг металла, топот и визг обезумевших от ужаса врагов заглушали рёв прибоя.

Через пять минут сеча затихла. Казаки настороженно оглядывались, ожидая внезапной вспышки сопротивления. Местами ещё слышалась брань и глухие удары сабель, но люди уже собирались в кучу и, тяжело дыша, делились впечатлениями короткого боя. В темноте кое-где доносились тихие стоны: раненых ещё не успели добить или перевязать.

Небо порозовело, и стало лучше видна поляна, где расположился купеческий стан. Голос Никиты настойчиво гудел:

— Все ли живы, братцы? Оглядитесь хорошенько! Живых тащите сюда. Да наших развяжите, натерпелись, небось.

Голоса становились громче. Подходили казаки, некоторые измазаны кровью — своей и чужой. Вдруг визгливый голос Гришки Малого, срываясь от волнения, раздался:

— Казаки, глянь! Фёдор наш, кажись, отходит!

Бросились на голос. Фёдор сидел у костра, согнувшись и прерывисто дыша. Руки судорожно прижаты к животу. Даже в полумраке было видно, как побледнело его заросшее спутанными волосами лицо.

— Дядь Федь, что с тобой? — склонился над ним Никита.

Тот силился сказать, но дыхание участилось, глаза расширились, и он медленно завалился на бок, всё так же прижимая окровавленные руки к животу. Казаки молча столпились вокруг.

— Отошёл, — скорбно промолвил Егор, склонившись над товарищем.

— Эх, дядя Федя! — в сердцах воскликнул Никита. — Как же не поберёгся! Вот горе-то… Плохо нам без тебя будет!

Никита стоял на коленях перед другом; спазмы не давали говорить дальше.

— Такая у нас доля, Никита, — попытался успокоить его Егор.

— Сгинул, как казак, — добавил Исай. — Царство ему небесное.

Он снял шапку, и все торопливо последовали его примеру.

Тем временем окончательно рассвело. С десяток освобождённых от пут пленных тоже толпились вокруг погибшего казака. В сторонке, на бугорке, уже рыли саблями могилу. На восходе в неё положили обмытое морской водой тело и в скорбном молчании забросали рыхлым песком. Сколько таких могил оставили по южным степям лихие станицы, а сколько непогребённых и не обмытых, но горько оплаканных буйных головушек осталось на полях — лакомая добыча орлам да воронам.

Победа всё же была полной, и помаленьку казаки занялись обычным делом. Раненым перемотали раны тряпьём; живые тащили с лодий припасы, готовили завтрак — благо харчей оказалось вдоволь.

Собрали оружие, одежду, вырядились в новые кафтаны, в шальвары из ярких тканей. Гульба пошла во всю катушку. Достали вина — и пир начался знатный.

Прискакал Васька Блоха и с негодованием набросился на товарищей:

— Забыли про меня! — вопил он, хватая куски покрупнее и запихивая их в рот. — Сами хапаете, а мне с конями!

— Не горюй, Блоха, всем хватит! — успокаивал Исай, поглаживая пораненную руку.

Солнце поднялось над шумным морем. Трупы оттащили в траву и оставили там. Своих уже похоронили. Избитый купец со вспухшим носом и разбитой губой рассказал, как всё случилось.

Хорошо знакомый по торговым делам перс уговорил отца Ефима вместе идти в Персию торговать русским товаром. Видать, позарился на добро и неопытность молодого купца: ограбил его на этом песчаном берегу, куда их прибило сильным восточным ветром, и где они намеревались переждать смену. Нескольких товарищей пришлось похоронить, остальным была уготована судьба рабов на восточных базарах.

— Сколько годов отец мой знаком с этим Гасаном, и никто и помыслить не мог о таком, — недоумённо пояснял Ефим.

Это был здоровенный детина лет двадцати двух-трёх. Круглое гладкое лицо со светлой бородкой, ещё не потерявшей юношеской шелковистости; руки с огромными кистями поросли короткой золотистой шерстью; грудь, заплывшая жирком, округло выпирала вперёд. Вся его ладно скроенная фигура дышала силой и молодостью. Как негодовало у него внутри при мысли о тяготах рабской жизни, что ждала его в Персии!

— Жаль, подох он сегодня утром, — продолжал Ефим после паузы. — Потешился бы я над ним. Да тут ещё есть его подручный, уцелел, поганец.

Он подошёл к лежащему со связанными руками немолодому персу. Тот злобно следил за ним, вертя чёрными зрачками и отдувая сухие былинки, лезшие в лицо. Рядом валялось ещё двое.

— А ну, вставай, свинячий хвост! — рявкнул Ефим, рванув за ворот халата, и легко поставил перса на ноги. — Поведай-ка нам, как вы договорились облапошить честных купцов!

Перс молчал, лишь настороженно и затравленно поводил глазами. Волосы спутались в натёках загустевшей крови, один глаз полностью заплыл лиловым кровоподтёком. Ефим, не дождавшись ответа, саданул его ногой в живот. Купец, не успев охнуть, сложился пополам и повалился на песок.

— Постой, Ефим, — остановил его Никита. — Успеешь душу натешить. Сейчас надо поспешать с погрузкой. Того и гляди, ногаи накроют.

Никита побежал торопить казаков, а Ефим, видя, что перс ещё не оклемался, тоже поспешил к товару.

Почти всё осталось на месте, если не считать казачьих шалостей. Видно, персы не торопились, дожидаясь утра.

— Никита, куды ж коней денем? — спохватился Исай. — Неужто бросим? А, Никита?

— Бросим, бросим, Исай. Куда с ними? Не горюй, добудем ещё лучших. Эти всё одно до крайности заморены.

— Так хоть сбрую сохранить, а?

— Это можно, но повременим.

Исай почти не принимал участия в работах, баюкая саднящую руку, но тоже бегал и частенько мешал своими советами.

— Старшой, что с другой лодией делать будем? — спросил Ефим, с соблазном поглядывая на персидское судно.

— А что с ним делать? Поджечь можно. Аль лучше присоветуешь — сказывай.

— Так ведь добро пропадает.

— Тогда готовь себе сам. Только мы в Астрахань подадимся.

— А как же я? Товар ведь дорогой.

— Ждать не будем, и так все сроки прошли. Успеешь с персом управиться — считай, повезло. Вали, поторапливайся.

Ефим растерянно собрал своих, и все бросились приводить в порядок персидское судно.

Солнце припекало. Ветер разворачивался на север, и Никита с недовольством косился на небо. Выгребать против такого полуночника дело нелёгкое, а то и вовсе невозможное. Дожидаться попутного опасно: ногаи не сегодня-завтра нагрянут — тогда худо придётся. Тревога всё сильнее сосала в груди, и тут с ближних бугров раздался приглушённый расстоянием вопль Васьки Блохи. Он неистово нахлёстывал коня и орал во всё горло. Слов разобрать было нельзя, но все поняли: ногаи близко.

— Братцы! — зычно рявкнул Никита. — Ногаи! Навались на лодии! Живей, казаки!

Никто не стал мешкать. С руганью и суетой навалились на борта, но гружёные суда не трогались с места.

— Казаки, брось один струг! Навались на другой! С двумя не совладать! — первым сообразил Иван Рябой.

— Браты, айда сюда! — поддержал Никита, и все, толкаясь и падая в рыхлый песок, перебежали к одному судну.

Ефим метался от одного к другому, умолял не оставлять добро. Егор ткнул его в бок своей огромной ручищей и зарычал:

— Чего вопишь и крутишься! Гони всех на одну лодию, не то всё пропадёт! Не мешкай! — и помчался догонять своих.

А Васька уже бежал без лошади: никто и не заметил, как он свалился с упавшего коня. За спиной, шагах в двухстах, уже неслись толпы татар. Сабли сверкали на солнце, кони тучей взрывали песок, визгливые вопли и посвист долетали до выбивавшихся из сил казаков. Уже чётко видны были оскаленные рты коней и радостные лица татар.

— Братцы, погибаем! Навались! — закричал Гаврила, курбастый казак с голым черепом. Глаза выкатил, рот перекосила судорога отчаяния.

Близкая смертельная опасность прибавила сил, и отчаянным усилием лодия сдвинулась с места и медленно поползла на глубину. Всех сразу окатило снопом сверкающих брызг. Волны накатывались на корму и перехлёстывали через борт, но никто на это не глядел. С хрипом и яростным надсадом люди упирались дрожащими от напряжения ногами. Шли уже по грудь в воде. Борта вырывались из рук, подбрасываемые волной. Кто-то ладил вёсла, кто-то готовил пищали и пистолеты.

Татары подлетели к песчаному пляжу. Васька, с выпученными от ужаса глазами, с разбегу бросился в волны и скрылся в их зеленоватой мути. Лодия крутилась и прыгала на волнах. Казаки и купеческие люди карабкались по бортам на палубу и скатывались внутрь.

Ногаи, не останавливаясь, влетели в море. Лошади шарахались от набегающих валов, храпели, роняя с губ белоснежную пену. На миг татары скрылись в тучах брызг, но ту же показались вновь. С неуловимой быстротой сдёрнули луки и натянули тетивы — в воздухе запели стрелы. Из воды послышался прерывающийся голос: отчаянными усилиями Васька пытался дотянуться до борта, но тот вздымался высоко, и руки соскальзывали по мокрым доскам.

— Братцы! Подсобите! Пропадаю!

Егор перегнулся через борт, схватил Васькину руку, рывком выдернул его из воды, и тот тяжело свалился на палубные доски.

— Не метушись, родимые! — надрывался Никита, видя, что судно плохо слушается торопливых взмахов. Они уже отплыли саженей на тридцать. А ногаи продолжали пускать стрелы и, яростно горяча коней, понуждали их плыть за лодией. Но кони пугались волн, падали, взвивались на дыбы. Многие татары барахтались в воде; неистовый гомон, визг и крики преследовали медленно удалявшуюся лодию.

Казаки прикрывались мешками с товаром и отвечали редкими беспорядочными выстрелами из пищалей. Несколько человек, ругаясь, выдёргивали из тел стрелы. Один гребец вырвал стрелу из шеи и теперь силился зажать рану: из разорванной артерии хлестала кровь, лицо быстро серело. В шуме и гвалте слов нельзя было разобрать, да и некому было внимать. Так он и отошёл в Царствие Небесное, окропив кровью мокрые доски.

Волны хлестали в борта и грозили перевернуть судно, пришлось развернуться кормой к ветру. Берег медленно отдалялся. Орущая орда бесновалась на суше, разозлённая неудачей. Стрелы уже не долетали и падали в воду, торча, как поплавки рыбаков, неистово качаясь в пене.

Казаки немного отдышались и стали оглядывать урон. Человек шесть получили ранения, один умер — тот самый, что был сражён в шею. С носа раздался хохот: многие увидели, как Егор, усевшись на ноги у Васьки, осторожно вытаскивал стрелу, застрявшую у того в заду. Васька корчился и повизгивал, мотал головой и колотил пятками по Егоровой спине. Рядом на коленях стоял Трофим из купеческих гребцов, держал его за руки и ласково уговаривал потерпеть.

— Эх, Васька, знатно ты получил за все проказы! — гоготали казаки, окружив его плотным кольцом. — Придётся теперь ножками походить не одну неделю. Набегаешься, голубчик!

— Девки узнают — отбоя не будет! — подтрунивали другие.

Опасность миновала, и всем захотелось поговорить, посмеяться. Радостные глаза смотрели дружелюбно. Порой кто-то стрелял в сторону татар на берегу. Слышались шутки, прибаутки — и трудно было поверить, что несколько минут назад их поджидала лютая смерть или полон на чужбине.

Никита собрал возле себя корабельщиков. Лицо его озабоченно хмурилось; ветер сильными порывами трепал светлый чуб.

— При таком ветре до Астрахани не выгрести, — Филимон, опытный кормщик, поскрёб грязными ногтями затылок. — Переждать надобно.

— Где ж тут переждать? — ответил Никита. — Теперь нас с берега татары выслеживать начнут, да и времени не осталось — припоздались. Выгребать придётся.

— В такую волну и развернуть лодию не просто, — не отступал Филимон, и другие его поддержали.

— А чего её разворачивать? И так можно, кормой вперёд, — отрезал Никита, оглядывая смущённых корабельщиков.

— Эка выдумал! Нешто так можно? Несподручно будет.

— Всё одно в Астрахань надобно, — не унимался Никита.

К полудню развернулись, успев вконец вымотаться на вёслах, однако мысок, возле которого произошла сеча с персами, пройти так и не смогли. Шквалы усиливались, частые волны захлёстывали нос, и много сил уходило на вычерпывание воды.

Филимон злился и чертыхался, но дело почти не двигалось. Плавание становилось опасным. С явной тревогой в голосе он сказал:

— К вечеру на корм рыбам пойдём. Вишь, как заливает. Все выдохлись, а движения нет. Надобно поворачивать.

И казаки уж сами жались подальше от бортов, сотрясавшихся от ударов волн. Кости ныли от непосильной работы. Многих укачало, и вонь испражнений усугубляла картину.

Никита тоже отчаялся на успех и, когда Филимон удачным манёвром сумел развернуть судно, и оно веселей запрыгало по волнам в сторону полудня, не осмелился перечить. С грустной покорностью он улёгся у мачты, надеясь унять подступающую тошноту.

Глава 3. В Персию

Шторм свирепствовал почти три дня. За это время ушли к полудню так далеко, что о возвращении назад нечего было и говорить. Половина людей лежала с зелёными лицами, мучаясь морской болезнью.

Никита ещё пытался спорить об изменении курса, но пока шторм не кончился, и вспоминать об этом было глупо. Филимон, выбиваясь из последних сил, вёл лодию на юг. Ночью изредка на берегу мерцали огни поселений или городков, но пристать боялись и проходили мимо.

Припасы ещё оставались, благо не многие просили есть, зато с водой было худо. Запас мал, а пополнить его не представлялось случая: пристать в шторм — верная гибель.

На заре четвёртого дня ветер стал утихать, но всё ещё рвал пену с гребней волн. Филимон забеспокоился. Справа по борту темнели горы, а впереди тянулась низкая полоса земли.

— Гиблое место, — проворчал он, обращаясь к Никите. — Того и гляди разбойники заприметят.

— А мы что, не отобьёмся? — спросил Никита с позеленевшим, осунувшимся лицом.

— С таким-то воинством отобьёшься… Разбойники в одиночку не воюют: налетит свора — и останется только богу молиться. Место плохое. В море податься не мешало бы, да боязно.

— А чего бояться-то?

— Не приучены мы плавать без берегов… да видно, делать нечего.

Он, не раздумывая навалился на рулевое бревно. Поставили парус. Качка уменьшилась, и на судне повеселели. Ветер медленно стихал; берег так же незаметно терялся в дымке. Когда очертания земли окончательно пропали за горизонтом, Филимон вернул судно на прежний курс. Ветер поворачивал к заходу. После стольких дней выматывающей качки казаки понемногу отходили. С разных мест палубы доносился разговор, и даже смех. Всех мучила жажда, но воду берегли.

Ефим немного успокоился: торговый путь не нарушался. А Никита не знал, что и думать. Задание не выполнялось, и выходило, что выполнить его уже не удастся. Он злился на себя и на Ефима, которого считал виновником своего позора. Правда, теперь мелькнула мысль: раз погода стихает и ветер меняется, можно опять требовать возвращения в Астрахань.

Перед заходом солнца Никита снова завёл разговор с Филимоном и Ефимом о возвращении.

— Мил человек, — горячился купец, видя уже близкий конец пути, — с какой стати мне назад идти, когда торговля стоит? Сам посуди: мне на глаза батюшке показаться — убьёт. Осень на носу, а зимой не вернёшься, захлебнёмся, — и он покосился на Филимона, ища поддержки.

— Старшой, ты не серчай, — отозвался Филимон примирительно, устало повёл плечами. Он искал себе место поспокойнее; глаза слипались, и мозг затуманивала дремота. — Воевода наш, Фёдор Васильевич, не охоч до подачек. Прижимистый. И слыхать, у царя-батюшки ваш Азов не очень в почёте: бояре, видать, не желают с султаном турским ссориться. Воевода тож поостережётся помощь оказать.

— Без поминок-то и вовсе худо, — подлил масла в огонь Ефим. — Порастеряли небось в дороге.

— Поминок, это ты верно сказал, не везём, — буркнул Никита. — Да и путь не из близких. Не на праздник ехали.

— А боярам не надобно знать, — упрямился Ефим, — им только подноси, а где возьмёшь — не трогает. Верно говорю, Филимон?

Но Филимон уже ничего не слышал: голова свалилась на грудь, и он сладко посапывал, привалившись к мачте. А Ефим наседал:

— Вот расторгуемся — и через месяц, даст бог, возвернёмся. Не в накладе будешь. Выручку пополам: вызволили ведь нас, а моё добро не пропадёт. Батюшке скажем о ногаях — авось пронесёт, а нет, так стерпим. Лишь бы удача подфартила.

— Ты меня поминками не совращай, — отрезал Никита, — я казак, слово держу крепко.

Но прежней настойчивости в голосе уже не было. Он вспомнил, как Наум Васильев, ведавший в войске грамотами и посольствами, сомневался в удаче с воеводой Волынским. И Матвей без особого рвения взялся за поручение. Дело попытать стоило, но до Москвы и дальше хлопотнее, да и станицу собирать надобно посолиднее. К тому же ногаи отошли к турку и стерегли пути к Азову. Стало быть, не так уж неправ купец, уговаривая на время отказаться от Астрахани. И его понять можно: терять целую лодию товара несподручно. Никита по привычке потрогал кожаный мешочек за пазухой, где лежал пергамент с посланием войска.

Тут Ефим шепнул, наклоняясь к кудлатой Никитиной голове:

— Не дрейфь. В Персии можно выдать себя за посольство к шаху. Ходит молва, шах давно зарится на союз с вами. Турский султан у него в печёнках сидит. А тут вы подвернулись… Кумекай. Ещё в почёте ходить будешь.

— Или голову с плеч, — холодно отозвался Никита.

— Остерегутся персы казаков обижать, нужны вы ему. Говорят, никак отбиться от султана не могут. Сколько Багдад в осаде сидит, а султан Амурат не отступится. Персидский шах послабее будет. Аббасовы времена прошли — турки осмелели.

— Ишь ты, атаман бывалый оказался… Откуда всё знаешь?

— Купец должен всё знать. Батя учит, а он у меня сколько поездил. Дед тут осел сразу после разгрома Астраханского хана. Не раз мы с отцом в Персию ходили торговать. Дважды разбойники всё добро отнимали. Слава богу, жизнь оставили, а разорение — полное.

— И всё ж опять вылезли?

— Вылезли. Батя своего не упустит.

— Чего сам-то не пошёл торговать?

— Хвор он и стар. Годов за шестьдесят. Недолго осталось по белу свету ходить. Лекари сказали, чтоб готовился я.

— Что ж отпустил тебя одного, не побоялся?

— Сказывал, пора начинать. Ой как он крут с нами, спуску не даёт. Поослаб маленько, но ещё при силе. Боязно супротив идти.

— Кто у тебя ещё есть?

— Матушка да две сестры. Я самый младший. Вся надежда на меня. Сёстры тоже за купцами живут. А мне дело продолжать.

— Ну, дай бог, — Никита глянул в темнеющее небо, перекрестился и стал подыскивать себе место на ночь. Лодия поскрипывала снастями, вода шипела, разбиваемая носом, и изредка бухало в днище крупной волной. Море было пустынно.

К ночи следующего дня резко свернули к берегу. Воды не осталось, и решили пристать в устье Куры. Некоторым места были хорошо знакомы, а терпеть дальше было нельзя.

Под конец ночи осторожно подобрались к небольшому протоку. Тёмный берег молчал. Слышался неумолчный шум накатывающих валов. Переговаривались шёпотом. Тихо спрыгнули в прохладную воду и по мелководью побрели к устью. Трое казаков с пищалями наизготовку охраняли водоносов. Пятеро несли на плечах двухвёдерные бочонки. Не меньше часа ушло на пополнение запасов. Солнце уже расцветило восток, когда купцы с казаками смогли продолжить путь.

Лодия медленно тащилась вблизи берега. Утренний бриз вяло надувал парус, искрящийся капельками росы. Шли осторожно, опасаясь мелей и камней. Держались чуть мористее, но к полудню берег всё ещё был виден. Тут невысокий казак с татарским разрезом глаз, указывая на море, спросил:

— Что это за паруса, а, дядь Филимон?

Корабельщики тревожно всматривались в далёкие, только что отошедшие от берега паруса.

— Не по нашу ли душу, братцы? — сам себя спросил Филимон.

Помощник кормщика, Терентий, высказал более определённое предположение:

— Не иначе как разбойники. Штук пять, не меньше. За вёсла бы взяться, пока не поздно.

— И то верно, Терентий. Кричи! — кивнул Филимон.

Лодию развернули в море и ударили вёслами. Вода веселее зашипела под форштевнем. Парус подправили, стремясь поймать побольше ветра.

Прошло полчаса, а паруса не отставали. Некоторые уверяли, что те и вовсе нагоняют. Уже чётко виднелись пять невеликих судов с косыми парусами — местные разбойники. Сомнений не осталось: придётся принимать бой.

Казаки деловито заряжали пищали и пистоли, раскладывали вдоль бортов багры и копья, сабли и кинжалы. Приготовили топоры, чтобы обрубать абордажные крючья. Корабельщики надрывались на вёслах. На борту было около двух десятков мужиков, и рассчитывать на лёгкую победу не приходилось.

— Эх, была бы хоть какая ни есть пушчонка! — вздохнул Егор.

— Может, тебе и крепостцу подать? — отшутился Иван Рябой.

— Шутки шуткуете, — оборвал их Никита, — а дело нас ждёт нешуточное.

Он внимательно наблюдал приближающуюся флотилию. Ни у кого не было сомнений, что охотники нацелились на купеческую лодию. В каждом судёнышке сидело не меньше двадцати головорезов, жаждущих добычи и рабов.

Длинные невысокие сандалы надвигались неуклонно. Гребцы выбивались из сил, их сменили казаки. Однако ход у разбойников был лучше, и расстояние сокращалось. Полуголые смуглые люди кричали, размахивали саблями, требовали немедленно остановиться. На одном из сандалов вспухли белые облачка, и по морю разнёсся слабый треск выстрелов. Один сандал сильно вырвался вперёд и зашёл спереди. Турки, а это, несомненно, были они, спешили отрезать купцов от моря и окружить.

— Братва! — крикнул Никита. — Готовься дать залп! Целься лучше, время подошло!

Казаки сменились на вёслах и взяли пищали. На меткость рассчитывать было трудно, но тянуть нельзя. Грянул залп; лёгкие облачка дыма сдуло ветром, а на борту сандала раздались крики и проклятия. Видать, кого-то задело.

— Ага, паскуды! Получили по зубам! — заорал радостно Васька Блоха, полулежа на боку. Одна половина зада у него ещё держалась опухшей и причиняла нестерпимую боль. Казаки подсмеивались над его раной, а он ждал случая доказать свою выносливость.

Когда расстояние ещё сократилось, казаки дали второй залп — удачнее. Несколько человек повалилось за борт, их принялись вылавливать. В ответ загрохали выстрелы разбойников, но, видно, слабые ружья не доставали до лодии.

— Каши мало поели! — орали казаки, не задумываясь, что их всё равно не поймут.

Кто-то трусил конец размочаленной верёвки и подманивал, как поросёнка. На сандале вновь налегли на вёсла. Казаки перезарядили пищали. Турки палили азартно и беспорядочно. Несколько пуль долетело до лодии, и Гаврила Городилов выковыривал одну из руки: сидела неглубоко, но досаждала. Очередной залп скосил полдюжины людей, и сандал замешкался. Зато подходили другие, и положение осложнялось.

Казаки укрылись за бортами и вели прицельный огонь. Противник же насмехался, стоя во весь рост, палил и орал, подбадривая себя.

В суматохе два сандала столкнулись и сцепились, мешая остальным подойти. Зато прежний упорно шёл на сближение.

— Браты, жарь по первому, пока не отстанет! — приказал Никита.

Дважды грянули залпы, и самый быстрый сандал отвернул нос и стал медленно уходить из-под пуль. Но пока отбивались, лодию обошёл второй и стал сближаться. Казаки перекинулись на другой борт, пальба усилилась. В ход пошли пистолеты. Щепки летели во все стороны от вонзающихся в борта пуль. Урон был пока небольшой: люди прятались за мешки и осыпали противника градом свинца. Между судами оставалось меньше пятидесяти саженей, когда на сандале не выдержали и отгребли назад. Вопли не смолкали. У казаков и гребцов многие были ранены, двое уже отошли в мир иной.

Казаки стали угрюмыми; шутки звучали редко. Два запутавшихся сандала сильно отстали, но последний продолжал напирать, в клубах ружейного дыма.

— А ну, Ефим, кончай плескать вёслами! — крикнул Никита. — Берись за оружие, а то самим не совладать!

Он заметил, что прочие сандалы не могут вступить в бой: отстали и потеряли людей. Оставался один, рассчитывавший на истощение купцов и лёгкую добычу.

Лодия развернулась бортом. Все, кто мог стрелять, припали к ложам. Залп вышел крепкий, сандал вильнул, заходя с носа. Это дало казакам и корабельщикам время перезарядить пищали. Когда сандал ринулся, ответили новым залпом. На этот раз дела были хуже: турки стали прятаться и стреляли из-под бортов. Вскоре полетели крюки, и суда крепко сцепились. Казаки похватали сабли — началась сеча. Пистолетные выстрелы не заглушали визга и воплей. Кровь брызнула на палубу. Раненые спешно заталкивали заряды в стволы и стреляли из-за спин товарищей.

Но в рукопашной казаки были сильнее. К тому же урон разбойники получили немалый. Скоро пыл атаки у них спал, и казаки полезли на неприятельский сандал. В мгновение ока сопротивление было подавлено, и через минуту всё кончилось. Сандал завалило мёртвыми; раненые вопили о пощаде. Их безжалостно выбрасывали за борт. Вскоре оба судна очистили от турок. Русские люди перевели дух.

Мало кто остался без повреждений. Раны наскоро перевязывали тряпьём; кто не мог сам — тому помогали товарищи.

Вдали маячили отставшие сандалы. Решимости продолжать бой у них не наблюдалось. Этим и воспользовались: лодия потащилась прочь от страшного места.

Пятерых товарищей пришлось обмыть и приготовить к погребению; возвращаться к берегу было некогда. Привязав турецкие ружья к ногам павших, их тихо спустили в волны. Все обнажили головы.

— Эх вы, горемыки… Царствие вам Небесное, — прошептал Терентий, осеняя себя крестным знамением. Перекрестились, повздыхали — и взялись за дела. Привычное дело: его не отложишь. Почти все были порубаны, поколоты, и лишь двое казаков да Филимон вышли сухими из воды.

Васька Блоха, матерясь, затягивал живот, порезанный турецким ножом; Никита залеплял рану на плече; Иван Рябой держался за голову и, раскачивая её из стороны в сторону, тихо причитал. Остальные тоже возились со своими болячками и пересказывали друг другу впечатления о нападении.

Многие ворчали на отсутствие добычи: оружия собрали немного, да и у каждого своего хватало.

— Где ж ты видывал разбойника, идущего на дело с добычей? — осведомился Терентий.

— И то верно, — согласился Гришка Малый, покачивая перетянутую жгутом руку.

— Ничего, — зло бросил Васька Блоха, — наша ещё возьмёт своё.

— Твоя-то обязательно возьмёт, — вставил Исай. — Знать, зад перестал щемить, так побереги пузо, а то расползётся — кишки вон. Не серчай, Васька, попомни мои слова.

— Да ладно тебе! — огрызнулся Васька и примолк.

У люка в трюм притаились два брата, Василий и Петька Тёлковы. Василий был старше на два года, но выглядел уже пожилым, а Петька казался совсем пацаном, с белобрысым вихром на вечно растрёпанной голове. Не было им и тридцати; они не расставались с тех пор, как их родители попали к татарам и пропали в рабстве. Старший Василий постоянно оберегал Петьку. И сейчас он старательно вытирал брату щёку, располосованную ножевым ударом. Кровь запеклась, края раны разошлись. Сам Василий был весь в крови и тряпках.

Глава 4. В камышах

Лёгкий ветерок вяло трепал парус. Лодия тихо телилась на ленивых волнах. Зной близких пустынь чувствовался, несмотря на воду и лёгкий бриз.

Путники мучились. У многих раны загноились, воды снова не хватало. Судно напоминало лазарет без лекарей. Ефим толкался от одного к другому, с беспокойством глядя на тусклые лица товарищей. Мало того, что часть товара попортили в схватке с турками, остальное тоже было под угрозой. С такой командой о торговле нечего и думать. Как бы самим не попасть на базары, да уже рабами. Мысль о втором пленении и потерянном добре не выходила у него из головы. У самого нога распухла, при каждом шаге отзывалась острой болью: разбойничий ятаган распорол мышцу бедра на целую пядь. Всё злило и раздражало. Тоска и неуверенность, страх перед чужой страной овладевали им всё сильней. Они с Никитой бесконечно спорили, что дальше делать, но путного не рождалось.

— Как ни крути, а надо искать тихое место и отдохнуть, — в который раз сказал Никита. — С таким народом много не сделаешь.

— Время не ждёт, — отговаривался Ефим. — Осень надвигается.

— Ничего не поделаешь. Люди маются. И харчи скоро кончатся.

— С самого начала душа к этой Персии не лежала, — буркнул Ефим. — Батя уговорил, на друга положился, а вон как обернулось.

— Об этом теперь не тужи. Назад не повернёшь. Мозговать надо об будущем. Сколько у нас ходячих да оружных осталось? Теперь каждый с нами совладает. Нет, не гуди. Надо место искать. Филимон про эти места сказывал, не раз бывал. Поспрошаем ещё.

Кликнули Филимона, который рядом с общим немочьём казался бессовестным здоровяком.

— Найти место можно, — почесал тот бороду, — да где уверенность, что какой-нибудь бродяга на табор не наткнётся, а там и до беды недалече.

— Не каркай, борода, — огрызнулся Никита. — Схоронимся на недельку — и то дело.

— Вам видней. Ладно, поищем. Сыщем место укромное, тихое… а дальше уж сами мозгуйте.

— Вместе помозгуем, Филимон, — смягчился Никита. — Сам-то в полон не охоч?

— Кто ж охоч… Знамо дело.

— Так и давай. Людям помочь надо, ухайдокались.

— Вижу, дальше некуда. Постараемся.

Он долго шептался с помощником Терентием. Тот тоже был воробей стрелянный и здешние места знал.

Часа за два до заката подошли к пустынному берегу. Это была уже Персия. Долго шли вдоль голых откосов, пока вдали не показались заросли кустарника и камыша.

— Туточки заночуем, — распорядился Филимон. — Завтра поосмотримся и решим, что дальше. Спускай парус. Вёсла — на воду. Помаленьку, без спешки!

Парус уложили. Четверо гребцов заработали тяжёлыми вёслами. Все зорко вглядывались в надвигающиеся заросли. Опасались разбойников, что, может, уже давно следят за лодией. Но всё было спокойно. Птица не взлетала с тревожным криком, камыш ровно шуршал, волнуясь в предвечернем ветерке. Лодию ввели в густую стену шелестящих стеблей. Вокруг открылась заросшая гладь невидимой до того речки. Затопленное мелководье, осока и камыш — место вполне могло укрыть не одну лодку.

Скоро днище мягко заскользило по податливому илу, и лодия села. Тихо убрали вёсла. По приказу Никиты трое самых крепких спрыгнули в неглубокую воду и скрылись. Остальные стали ждать. Монотонный шум и тихий плеск близкого моря, редкие крики потревоженных птиц, безоблачное небо — всё наводило на покой и умиротворение. Но все знали, как обманчива бывает такая тишина. Прислушивались к камышам, пока звуки разведчиков не растворились в общем дыхании заболоченной дельты.

Прошло не меньше часа, прежде чем разведчики вернулись. В грязи и гниющих водорослях, злые и уставшие, они вскарабкались на борт и повалились на палубные доски.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Никита.

— Да ничего, — ответил за всех Абудар.

Он был среднего роста, не ахти какого телосложения, зато вынослив и неприхотлив. Чуть раскосые татарские глаза обычно весело глядели на мир. Жизнерадостный, без буйства. Его ловкость удивляла товарищей: в схватке вертелся, как уж, и уследить за молниеносными выпадами было трудно. Надёжный рубака. Видно, мать, крымская татарка, наградила его кошачьей изворотливостью, а дюжий казацкий род — силой и неторопливым упрямством. В обычное время огонь в нём почти не виден, но в решённый миг прорывался во всю мощь.

— Всё спокойно? — допытывался Ефим, видя, что казаки говорить не рвутся.

— Облазили столько, что ноги не держат. Вроде давно людей тут не было. Кабаны наведывались, корешки выкапывали, а так тихо. Отдыхай, братва! — подытожил Абудар, стаскивая грязные портки и рубаху. Зубами блеснул: — Мыться, хлопцы. Заросли корой. Вода тихая, тёплая. Поторопись!

Стемнело. Немногие решились сполоснуться. Раны мешали двигаться уверенно. Зато все напились досыта после скудной снеди, что ещё оставалась на борту.

На ночь выставили караулы и сменяли их до рассвета.

После скудного завтрака Филимон, по обыкновению скребя затылок, угрюмо предложил:

— Дичины бы разжиться, а?

— Да кто против, — отозвался Иван Рябой. — Только боязно из пищалей палить. Нечего лишний раз приманивать. Поостеречься надо, а то вмиг накроют.

— Порох не жечь, — распорядился Никита. — Рыбки наловить. А дичину, глядишь, и так добудем. Охотники есть? Мозгуйте сами, да чтоб тихо. Птицу без нужды не пугать.

Отрядили трёх рыбаков — те поплелись к морю с наспех сработанным ловом. Сплели силки и петли и тоже ушли. Оставшиеся, самые тяжёлые, тревожно ждали, когда отпустит боль.

Стоянка затянулась сверх ожидания. Раны заживали медленно. Добывать припасы становилось всё труднее. Хлеб вышел, крупы остались крохи, а полтора десятка ртов кормить надо. Никита с Ефимом злились, перебрасывались колкостями, а то и открыто переругивались. Среди прочих тоже вспыхивали стычки, особенно у тех, кто плохо отходил. Делать, однако, было нечего. Ещё человекам пяти нужно было полежать несколько дней. Приходилось терпеть и ждать.

За это время здоровые излазали все заросли. По берегу моря они тянулись не больше чем на полверсты, в глубину — верста, постепенно сужаясь по берегам речки. Абудар отваживался подниматься вёрст на пять. Там виднелись убогие мазанки местных. Небольшие отары овец ползали по холмам. Так и чесались руки на набег, но Никита, а особенно Ефим, под строжайшим запретом велели не светиться.

И всё же за два дня до намеченного отплытия Абудар, Иван Рябой и Васька Блоха, который уже мог ходить без кривляний, тайком ушли ночью в холмы. К вечеру вернулись, пригоняя с десяток баранов. Лица усталые, но довольные, глаза бегают, ждут нахлобучки. Так и вышло.

— Кто позволение давал? — набросился Никита.

— Дак жратвы ж пригнали, — оправдывался Васька. — Небось, и у вас животы сводит?

— Я тебе дам животы! — Никита вскипел. — Нехристи нагрянут — чем отбиваться будешь?

— Как лучше хотели, — сказал Иван. — Для всех старались.

— Для всех лучше тишина, — мудро заметил Ефим.

— Да никого не тронули, — огрызнулся Васька. — Пастухов только припугнули. И взяли-то малость.

Несмотря на явное нарушение, радость пересилила. Забили двух овечек, устроили знатный пир. Васька ещё и две плоские лепёшки раздобыл. Пресные, но с голодухи и они ушли вмиг.

— Чего ж мало хлебушка прихватили? — посетовал Филимон, смакуя последние крохи.

— Больше не было, — довольно ухмыльнулся Васька. — А то бы не утерпели.

— Ироды вы, — проворчал Никита. — Хоть и нехристи, а тоже люди. Есть им надо. Не бояре, небось.

— Не бояре, — кивнул Иван, — а нам и подкормиться в дорогу не мешает. Вон, скулы заострились. Голод не тётка.

— Ладно уж, — примирился Никита. — Теперь глядите в оба. Неровен час нагрянут. К речке караул поставим. Абудар, видать, ты всему голова — тебе и начинать. Сам место выбери и не куняй носом. Понял?

Абудар нехотя кивнул, с завистью поглядел на сытых товарищей, что уже укладывались спать. Ефим добавил:

— И на лодии кого поставить надобно. Мало ли.

— Ставь, — согласился Никита. — И к отплытию помаленьку готовьтесь. Рановато, да поостережёмся. Пора об этом думать.

— Думаешь, нападут? — с тревогой спросил Ефим.

— Нападут, не нападут — готовым быть надо. Нашумели.

Пока отправляли Абудара, вооружив до зубов и сурово напутствовав, двое-трое нехотя прибирали палубу, проверяли вёсла и парус. Баранов, мокрых и испуганных, загнали на нос и там привязали, спутали верёвками. По судну пополз приятный запах хлева. Огня не зажигали.

Солнце уже позолотило редкие облачка, туман тонкой кисеёй обвил заросли, когда тишину рассвета вдали прорезал глухой выстрел. Всех будто подбросило. На палубе засуетились, забегали, сердито покрикивая. Выстрел ясно говорил о причине. Никита ругался, кормщик с помощником торопились готовить лодку. Трое уже упёрлись шестами в илистое дно, стараясь сдвинуть судно. Кто-то готовил к бою пищали и сабли. Орали уже без стеснения.

— Куда прёшь! — надрывался Иван. — Татара ждать надо! Пропадёт раскосый! Браты, подождите!

Кто-то огрызнулся, напомнив про самоуправство Абудара, но Никита гаркнул на труса, и тот юркнул к куче с овцами.

— Сажени на три-четыре отойдём, — сказал Никита. — Доберётся. Так сподручней и вёслами и шестами работать.

Общими усилиями вытолкнули лодию на поглубже и стали ждать. Издали тянулся шорох тростника и крики. Снова выстрел — ближе. Узнали Абудара по голосу его пищали. Встревожились.

— Не приведи Господь, поймают, — сокрушённо прошептал Терентий. — Кожу с живого сдерут, — и неистово перекрестился.

Многие тоже торопливо осенили себя крестом, шепча молитвы.

Крики быстро близились. Камыш колыхался, раздираемый торопливыми руками. Заплескалась вода. Через пару минут показался Абудар, отчаянно гребущий руками. С лодии кричали, подбадривая. Шестовики и гребцы приготовились. С борта метнули конец. Абудар ухватился, и мужики навалились на шесты. Лодия качнулась и поползла к чистой воде. Абудар плыл следом, подтягиваемый дружескими руками.

Крики преследователей уже гремели в камышах. Первые рожи вынырнули из зелени с саблями наперевес. По пояс в воде они медленно шли к лодии, но та уже набирала ход и уходила к морю. Персы остановились, поняв тщетность погони. Размахивали железом, но ружей не имели и вреда причинить не могли. Никита стрелять не позволил. Вскоре лодия закачалась на морской волне и плавно скользнула к восходящему солнцу. Крики стихли.

Абудару не жалели забортной прохлады, смывая грязь и осоку. Он с трудом приходил в себя после бешеного прорыва по зарослям. Вокруг хохотали, ржали довольные глотки казаков и мужиков. Смерть отступила, и гоготом разрядили напряжение последних минут.

Глава 5. Приплыли, да не туда

— Слышь, Филимон? — обратился Терентий к кормщику.

— Чего тебе?

— Небо дюже тревожное, глянь-ка.

— А что с небом-то? — Филимон оглядел горизонт и беспокойно засопел.

Лодия ходко шла на восход, берег едва вырисовывался в полуденной стороне. Солнце садилось в тёмные клубящиеся тучи.

— Ну как? — спросил Терентий, поворачивая бороду к закату.

— Что-то будет. Никак буря надвигается. До берега не поспеть.

— Так загинем же все, — отозвался Терентий.

— Такая наша доля. Ничего, авось выдюжим.

Филимон подозвал Никиту, показал на закат:

— Буря гонит. Готовься, атаман. С палубы всё убрать и закрепить, верёвками. Ночь будет страшная.

— А если к берегу? — с надеждой спросил Никита.

— Не поспеть. Поздно заприметили. Сейчас как налетит…

Филимон с удовлетворением отметил, как Терентий деловито с мужиками стягивал парус и крепил бочки, связки канатов и прочую снасть.

Ветер налетел неожиданно и мощно. Лодия накренилась, снова выровнялась и понеслась по вздымающемуся морю. Порыв срывал гребни, солёная пыль сразу покрыла палубу и людей. Многих стало мутить, лица позеленели. Руки судорожно хватались за всё, до чего удавалось дотянуться. Страх и отчаяние искажали лица.

Море ревело во всю силу. Судёнышко швыряло с волны на волну, и Филимон с Терентием едва удерживали его по ветру. Рулевой брус рвался из рук, пришлось звать третьего. Солнце зашло, мрак поглотил лодию.

Опасаясь берега, Филимон держал мористее. Но как оно было в самом деле, он знать не мог. Ветер свистел в вантах, волны захлёстывали палубу. Овцы с перепугу жалобно блеяли, но никто на них не глядел.

Все лежали на палубе, прижавшись к мокрым доскам, отплёвываясь и шепча молитвы. Креститься было боязно — пальцы цеплялись за жизнь. Тоска сжимала сердце. Каждый не раз прощался с душой, да бог миловал. Видно, молитвы доходили до небес, и лодия упорно бралась за бой с ветром. Борта скрипели, снасти стонали, но держались.

Дрожащие от холода казаки проклинали море, однако к берегу им тоже не добраться. Нутро у многих выворачивало, но волны быстро смывали позор. Порой прорывались страшные ругательства, однако грохот бури их глушил.

Серое дождливое утро чуть осветило картину бушующего моря. Мачта, сломанная порывом, волочилась за бортом, держась на вантах. Никто не решался их обрубить. Лодию всё норовило развернуть бортом к волне, и Филимон надрывался в крике, приказывая избавиться от опасной обузы. Его не слышали. Сам он бросить брус не смел. Руки одеревенели. Он с помощниками простоял всю ночь, не чувствуя тела.

Наконец Иван сообразил и пополз к борту, цепляясь за скользкие доски. Плохо слушающимися пальцами он долго пилил ножом толстые ванты, пока мачта не ушла в волны. Лодия сразу выровнялась, и Филимон одобрительно кивнул отважному казаку. Того всего в ссадинах от ударов о борта — он привалился к скрипящему дереву и сжался в комок.

К полудню стало стихать. Филимон сменил рулевых. Всё тело ныло, но волнение спадало. Ветер уже не так свирепо рвал гребни, и лодия перестала так отчаянно карабкаться на вал. Незадолго до заката тучи поспешили раствориться, на миг выглянуло солнце. Ветер стих и дул ровно, вяло. Берега нигде не видать — скоротечная буря угнала судно в неизвестность.

Казаки и мужики привели палубу в порядок. Откачивали воду из трюма, сушились и матерились последними словами.

— Заплыли невесть куда, — вымолвил немного отдохнувший Филимон. — До утра постоим так. А утром осмотримся.

— Филимон, как теперь? — забеспокоился Ефим.

— Осмотримся, хозяин. Не кручинься. Ночь на дворе, берега не видать — подождём. Отдыхай да помолись. Смилостивился Господь: не дал душам нашим погибнуть.

Море всё ещё качало. Небо очистилось, и звёзды высыпали на чёрную высь. Филимон долго изучал созвездия, прикинул:

— К полночи нас отнесло, да вот насколько — не разберу. Однако к полудню завтра свернём. Море закрытое, берег недалече. Найдём.

Истомлённые люди валялись на сырых досках и спали. Трое пытались бороться со сном, но и они скоро повалились рядом.

Перед рассветом Филимон поднялся. Море дышало тихо и мирно. Он всматривался туда, где должен быть берег, но ночь ещё держала тьму. Сырой туман холодил воздух. Он размял окоченевшие члены, обошёл судно, проверил урон — всё цело. Только овцы, голодные, жалобно блеяли при виде человека.

К утру забили двух овец, плотно позавтракали.

— А теперь, братцы, — сказал Филимон, — кто может — за вёсла. Налегай покрепче. Подмоги не будет. Мачту с парусом унесло, вся надежда — на руки.

Расселись по скамьям и вяло взмахнули. Всем вёсел не хватило — некоторые унесло бурей. Терентий встал к рулю, и лодия, развернувшись на полдень, поплыла к берегу.

Часа за два до полудня показалась суша. Её никто не признал. Видно, ни один здесь не бывал. Подгребли ближе. Чуть в стороне проглядывали далёкие строения — то ли городок, то ли селище. Выгребали не спеша. Притомились, и надрываться без нужды никому не хотелось. Потом и вовсе остановились.

— Надобно посоветоваться, — предложил Никита. — Видать, не туда заплыли. Ну как, Филимон?

— Нет, ни разу к этим берегам не приставал. К восходу сильно отнесло. А городок небольшой.

— Что станем делать? — Никита глянул на купца.

— Бог его знает, — неопределённо ответил тот.

— Как ни верти, а приставать надо, — сказал Филимон. — Мачту с парусом сработать, харчами разжиться. Без того не протянешь. Баранов скоро прикончим.

— А если ограбят, нехристи?

— Где наша не пропадала. Значит, не судьба. Решайся, хозяин.

— Боязно. Впервой ведь. А вдруг не так что…

— Не бойся, хозяин. Купцу риск надобен. Какой торг без риску? Причаливай.

Ефим долго всматривался в очертания селища. Наморщил высокий лоб, терзался сомнением. Наконец, будто решившись на отчаянный шаг, боднул головой в сторону берега:

— Бес с тобой, Филимон. Причалим, а там — как бог пошлёт.

— Вот и ладно. Скоро узнаем, что нам уготовано. Всё одно решаться надо. Пошли, братва.

Ударили вёслами. Брызги вспенили зеленоватые воды Хвалынского моря.

Казаки готовились предстать мирными купцами. Прятали пищали и сабли так, чтобы в миг достать. Чистили кафтаны и сапоги, чесали кудри, умывались.

Вот и пристань. Несколько судёнышек и лодок покачивались у шатких, дырявых досок, привязанные к вбитым в неглубокое дно брёвнам. Редкая толпа ребятишек и взрослых персов собралась поглядеть на незнакомых гостей. Видно, случаются такие визиты нечасто. Глядели с любопытством, перешёптывались, бесцеремонно разглядывали русских.

Ефим важно, с достоинством сошёл на берег вместе с Филимоном, знавшим сотню-другую персидских слов и служившим толмачом. С ними сошли несколько казаков. Навстречу выступил тощий, с бородой, крашенной хной, в потёртом, но дорогом халате. Он прижал правую руку к сердцу и легко склонился. Ефим тоже поклонился, опустив ладонь к земле. Тощий заговорил, и Филимон, склонив голову набок, стал ловить смысл. Потом перевёл:

— Никак сам пристав ихний. Удивляется нашему прибытию. Дальше что-то невразумительное.

— Спроси, дозволит ли поторговать нашим товаром.

Филимон медленно, с паузами, заговорил. Тощий тут же ответил, разводя руками. Филимон выслушал и передал Ефиму:

— Вроде позволяет, да чего-то требует. Не пойму.

Они долго толковали. Наконец сквозь толпу протиснулся невысокий плотный перс в ярком шёлковом халате. Тощий схватил его за рукав и притянул. Заговорил горячо, показывая на новоприбывшего. Филимон перевёл:

— Купец ихний. Самый богатый и уважаемый. Кажись, с ним предлагает дело иметь. Но опять требует чего-то — поминок, похоже.

— Скажи, что поминки будут, только чтоб без помех с его стороны. И вразуми: нам харч надобен и лодия просит починки. Ясно?

— Затруднительно всё это вывернуть по-ихнему… не толмач я.

Час тянулся за часом. Наконец вспотевший от напряжения Филимон доложил:

— Кажись, сторговались. Завтра торги. На базаре место выделят, на постоялом дворе определят. Либо всё сразу этому купцу запродать можно. Однако не по нутру он мне. А приставу поминки собрать надобно. Просит товар глянуть на лодии — сейчас. Нетерпёж берёт.

— Что ж, — согласился Ефим, — пусть приходит. Покажем товар и поминки определим.

Пристав с купцом и ещё двое персов заторопились на лодию. По шатким доскам, семеня, перебрались на палубу. Им расстелили ковёр, усадили с важным видом, как вельмож. Подали варёной баранины, оставшейся с утра, налили вина из заветного гостевого бочонка. С пристани слуги принесли лепёшки, сыр, виноград, фрукты, шербет — и началось пиршество. Мужики вытаскивали товар, раскладывали образцы. Глаза у персов заблестели, когда перед ними заискрили меха русских лесов. Соболя и горностаи очаровали пристава. Ему бросили несколько шкурок, и он, в восторге, погрузил пальцы в густой ворс. Купец одобрительно щёлкал языком, качал головой. Мужики подливали вино в медные ковшики. Персы сперва отнекивались, потом вошли во вкус: языки заплетались, лица раскраснелись, глаза разгорелись весёлым огнём. Раздавался смех, дружеские похлопывания по плечам, взгляды к небесам.

Филимон не поспевал переводить, совсем запутался, и каждый говорил, что взбредёт. Всё равно никто толком никого не понимал. К вечеру гости ослабели, их поволокли слуги домой. На лодии смолкли хмельные голоса. Зеваки торчали на пристани до темноты и, лишь когда стемнело окончательно, разошлись по домам. Городок затих, и на лодии тоже готовились ко сну.

— Всё ж неспокойно на душе, — пробурчал Филимон, пытаясь растормошить захмелевшего Ефима. Тот отмахивался и засыпал прямо у следов пиршества.

— Отстань, Филя, — мычал Ефим. — Завтра торги. Не мешай. Устал. Ступай.

Филимон махнул рукой и пошёл искать казаков: с теми поладить легче — служивые, толк понимают. Попался Егор. Кормщик заговорил о недобром, о подозрениях, о нехорошем предчувствии. Тот слушал подозрительно, но хмель туманил голову. Филимон и на него махнул.

Скоро лодия затихла. И сам Филимон, не найдя места, спустился в открытый трюм и там примостился на мешках с рухлядью. Рядом сопел Абудар. Вода тихо плескалась о борт, убаюкивая усталого кормщика. Глаза сомкнулись, и с думой о персидском купце он погрузился в мягкие, приятные волны сна.

Глава 6. Ограбили

Он проснулся от страшного шума. Полная темнота не давала понять, что случилось. Рядом копошился Абудар, а на палубе слышались топот и гвалт.

— Что это там, Филя? — прошептал Абудар.

— Видать, набег. Наших вяжут. Спасаться надо.

— Да как же так? Наших убивают, а мы сидим здесь?

— Помочь нечем, а головы класть зря не годится. Надо самим спасаться. Темень ещё, наших врасплох застали. Полезем к другому лазу, на носу. Может, там выскочим.

Они схватили оружие и, пользуясь тусклыми отблесками смоляных факелов, заплясавших на палубе, поползли к носу. Вылезли у самых овец, жалобно блеявших от страху. На палубе орудовали персы, довязывая ошеломлённых казаков. Те орали, ругались, пытались отбиваться, но без оружия не могли устоять перед толпой озверевших нападавших.

Филимон с Абударом добрались до каната, на котором болталось деревянное ведро, и один за другим быстро соскользнули в воду. В шуме и криках лёгких всплесков не расслышали. Отплыв от лодии, выбрались на берег и, тяжело дыша, обвешанные оружием, побрели прочь от пристани. Огней нигде не было видно.

Скоро смутные очертания мазанок и дувалов скрылись из виду. Лишь редкий далёкий лай городских собак напоминал о близком жилье.

— Что теперь делать, Филимон? — спросил Абудар, когда отошли достаточно далеко.

— А шут его знает! — зло бросил кормщик. — Самим бы уцелеть!

— Здесь уцелеешь… А наши как?

— Может, и не тронут. Товар заберут, да самих выгонят.

— Куда им без товара деться… Лодию тоже отнимут.

— То уж мне неведомо.

— Куда ж нам деваться?

— Пока схоронимся подальше от города. Осмотримся, придумаем.

Они шли к восходу, где уже светлела полоса неба. Перебрались через ручей или арык, напились до отвала.

Вдали, на пригорке, серело какое-то строение. Осторожно приблизились. Полуразвалившаяся мазанка со щелями в плетёных стенах оказалась пустой. Видно, пастухи останавливались тут, гоня отары. Беглецы забрались внутрь и примостились в углу: надо было перевести дух и оглядеться. От селища отошли вёрст на шесть-семь — здесь можно было переждать и помозговать. Рассвет застал их спящими в пыльном, вонючем углу.

Скоро духота разбудила обоих. Филимон осторожно выглянул наружу: кругом тишина, ни души.

— А жрать-то что будем? — не выдержал Абудар. Молодой организм требовал своего.

— Молчал бы уж… Не успел проснуться — подавай еду! Потерпишь. Вчера, небось, нахватался на хозяйский счёт?

— Маленько было.

— Вот и терпи. Время есть. Авось подвернётся.

Они выбрались наружу и осмотрели окрест. Всюду тянулись сады и виноградники, желтели щетиной сжатые поля. Вдали одинокий пахарь понукал медлительного вола. В тени шелковиц и кипарисов прятались крошечные деревеньки. Прозрачный воздух звенел тишиной.

— Красота-то какая… — вздохнул Филимон. — Глаз не оторвать.

— Значит, с голоду не сдохнем, — отозвался Абудар.

Филимон укоризненно взглянул, но промолчал. Утро не располагало к спорам. На душе стоял покой, который всё же омрачали ночные воспоминания да тревога о будущем.

— Так, — нарушил тишину Филимон. — Засиживаться нельзя. Нас тут мигом раскусят. Ты моложе, тебе ловчее харч раздобыть. Лезь в сады, принеси яблок да винограду. Только не попадайся — забьют.

— А это на что? — он показал на саблю и пищаль.

— Скопом налетят — и поминай, как звали. Остерегайся. Я тут побуду. Много не хватай, не зарывайся.

— Знаю, не впервой, — буркнул Абудар и направился к ближайшим садам.

Кустарник скоро скрыл его из виду. Филимон, чтобы не мозолить глаза, забрался обратно в развалюху и стал ждать, изредка выглядывая наружу. Не прошло и часа, как вернулся Абудар — довольный. В карманах и за пазухой — фрукты и гроздья винограда, в руках — продолговатая жёлтая дыня. Сам есть отказался, не голоден. Филимон с удовольствием принялся за лакомства: сочное сладкое добро утоляло и жажду, и голод.

— Народу много вокруг?

— Не очень. Изредка попадаются. Урожай почти весь сняли. Тихо.

— Дело. Но дальше как быть — ума не приложу. Долго здесь всё одно не отсидишь.

— Ночью можно разведать.

— Что разведать, если по-ихнему не кажешь?

— Ты же понимаешь…

— Понимаю, что сразу раскусят. Найти бы своего, русского.

— Где его сыщешь?

— Попадаются. В полон нашего брата ой как много уводят. Должны быть и тут, горемыки.

— Хоть бы знать, где мы. Слепые котята.

— Вроде недалече их главный город — Астрабад. А где точно — чёрт его разберёт.

— А куда приплыли-то?

— Не город. Селище. Бендер, по-ихнему.

— Эх, бы пристава ихнего заловить! — мечтательно вздохнул Абудар. — Враз бы шёлковым стал. Да как добраться…

— И думать нечего. Наши как там? Не угнали бы.

— Не дай бог… Где их потом искать.

От нечего делать, так ничего толкового и не придумав, они уснули. Солнце пекло, мухи одолевали, но сон взял верх. Перед заходом проснулись, осторожно огляделись — ничего подозрительного.

Ночью Абудар обшарил развалившуюся старую мазанку поблизости. Внутри нашёл мешки с мукой. Набрал в суму, и всю ночь пекли лепёшки на крохотном костерке. Пресные, жёсткие — а кстати пришлись. На одних яблоках не проживёшь.

Рассвет только занялся, когда Филимон проснулся от неясного шума снаружи. Сердце бухнуло к горлу. Он толкнул Абудара. Прислушались. Кто-то шёл в их сторону, невнятно бормоча.

Осторожно приготовили сабли и пистоли. В щели увидели: на холм медленно поднималась небольшая отара. Человек лениво пощёлкивал бичом, поправляя ковровый мешок за спиной.

Беглецы переглянулись. Авось пронесёт, чабан не заглянет. Но отара привычно обтекла развалюху, а человек уверенно направился к входу. Он спокойно вошёл, сбросил мешок и только тут заметил чужих. Настороженно уставился большими чёрными глазами. В них было не столько испуга, сколько любопытства. Даже вид оружия не изумил его. Молодой парень лет двадцати: чёрные кудри на смуглом лбу, прямой нос, под ним — молодые усики. Всё это беглецы отметили в одно мгновение. Абудар быстрым движением отрезал ему выход. Молчали, выжидая. Наконец парень произнёс несколько слов. Абудар вопросительно глянул на Филимона. Тот подтолкнул гостя к углу и сказал:

— Чабан из ближайшего селения. Раб. Погоди, разузнаю.

Он, медленно подбирая слова, начал расспрос. Абудар сторожил у входа с оружием наготове.

— Ну как? — не выдержал он.

— Погоди малость, — отмахнулся Филимон.

Слова давались тяжело, но гость был спокоен и с любопытством разглядывал чужих людей.

Наконец Филимон отвалился, отдуваясь:

— Армянин. Лет десять тут. С отцом в полон попал. Места знает. Христианин. Вроде не враг.

— Спроси, поможет ли. Сказал ему, кто мы?

— Сказал. Обрадовался будто. Видел, как крестился — веру не забыл. Дай отдышусь — ещё потолкуем.

Парень вышел, собрал разбредшихся овец и вернулся. Уже совсем посветлело. Солнце вот-вот должно было показаться. Теперь чабана можно было разглядеть как следует: одет в старое тряпьё, босые ноги в грязи, голова непокрыта. В руке — бич из сплетённых ремешков. Спокойный взгляд, гладкое худое лицо с приятным овалом щёк.

Филимон вновь принялся расспрашивать. Долго бились, силясь понять друг друга. Пару раз Андраник — так звали чабана — выходил подправить отару и возвращался к разговору. К полудню притомились и умолкли. Филимон, вытирая пот, уважил нетерпение Абудара:

— Неплохой армянин. Спокойный, самостоятельный. Отца потерял года два назад. Привык тут, но рвётся на родину. Помочь согласен, только боится.

— Скажи, не дадим в обиду!

— Сказывал. Всё одно боязно. Пойми: раб. Тут такого прикончат — и дела нет. Обещал завтра разузнать кое-что. В том селище бывал мало, знает не очень. Говорит, пристав — разбойник. А купца вовсе не ведает. Ждать будем. Ещё обещал барашка заколоть да припасов добыть. Не кисни, парень!

Филимон заметно повеселел, и бодрость передалась Абудару. На душе посветлело.

— Видать, Господь внял нашим молитвам, — сказал Филимон.

— Одна надёжа на Господа нашего, — ответил Абудар и с надеждой перекрестил пузо.

Заполдень Андраник поделился лавашем и зеленью, выбрал самую захудалую овцу. Отобедали знатно. Чабан погнал отару к водопою. Спокойно распрощался и оставил горемык с надеждой в сердце.

Глава 7. Тревоги беглецов

Два дня Андраник не показывался. Филимон угрюмо переживал, а Абудар не находил себе места от нетерпения и досады.

— Небось продал, лохматый, — бурчал он.

— Нет, что-то не то, — возражал Филимон. — Продал бы — нам тут не сидеть. Уже пришли бы по нашу душу. Подождём.

Безделье разнообразилось редкими вылазками в сады и на бахчи за харчами. Мясо барашка доели, и снова пробавлялись сладкой снедью. Роптали, но тихо, побаивались высовываться. Вдали маячили работники на полях и в садах. В любую минуту могли нагрянуть случайно — и тогда им несдобровать.

И вот на закате показалась фигура человека, торопливо шагающего к их холмику. Задышали тревожно, всматриваясь. Успокоились: признали Андраника. Тот юркнул в проём и устало привалился к шаткой стене. Перевёл дух. Абудар с нетерпением впился взглядом в его огромные глаза. Филимон спросил:

— Долго-то как! Замаялись ожидаючи.

— Так вышло, — ответил Андраник.

Он торопился рассказывать, а Филимон из сил выбивался, чтобы не упустить важного. Часто перебивал, переспрашивал, сердился, не улавливая смысла. Абудар ёрзал, но молчал. С полчаса тянулась беседа, пока Андраник не заспешил обратно: солнце садилось, тени вытягивались. Редкие облака полыхали розовым, прохлада поила поля после жаркого дня.

— Давай, пересказывай! — взвился Абудар, когда их новый, такой нужный друг скрылся за перелеском.

— Разговор у них больно хитрый, — начал Филимон. — Не всё разобрал, да и торопился он. Весь взмок, аж пар шёл. А дело, как я разумел, такое. Всем там, в селище, заправляет тот купец. Помнишь? Махмудом кличут. Вредный, небось, гусь. Пристав так себе: видать, купчина крепко его зажал, пляшет под его дуду.

— Не тяни! — не выдержал Абудар. — Чего кругами ходишь?

— Да и самому не всё внятно… Мозгую. Вроде бы собрали наших горемык в главный, как он сказал, город тащить. Продавать, стало быть. Но пристав побаивается: мы, русские, им вроде как в друзьях числимся. Выходит, за нас пристав и головы лишиться может. А Махмуд торопит: товар уж присвоил и норовит быстренько разделаться с нашими. Продаст — барыш в карман. Выгоду блюдёт, стервец.

— Эх оно как! — простонал Абудар. — Плохи наши делишки… А Ефим-то? Убивается небось.

— А то как же. Добра немало приволокли, барыш верный маячил… да теперь бы голову уберечь и от рабства избавление выпросить.

— Надо хитрость придумать, — упрямо сказал Абудар. — Нам без них тоже никуда. Загинем на чужбине. И Никита ведь упирался, сюда не хотел, как чувствовал.

— Ему наказ исполнять надо было, — тихо ответил Филимон. — Служивые вы.

Звёзды высыпали на тёмное небо — крупные, близкие. Душный день сменился свежестью ночи. Тишина опустилась на землю. А у беглецов на душе неспокойно. Что они могут? От раба какая помощь… И всё же это надежда. А без надежды как жить?

Ночь незаметно скоротали. На рассвете Андраник снова начал подъём на их холм — его встретили радостно. Туман ещё стлался по скошенным полям, и первые лучи рассекали его золотыми стрелами.

— Андраник! Друг, что нового? — воскликнул Филимон.

— Есть весть, — ответил тот. — Завтра собирается караван невольников в Астрабад. Ваших туда погонят.

— Ай-яй, так скоро? — взволнованно выдохнул Филимон.

Абудар тем временем, отчаянно тренируясь все эти дни, уже понимал с десяток-другой персидских слов и теперь ловил нить разговора, хотя пока и не так ловко, как хотелось.

— Им чем скорей, тем лучше, — сухо добавил Андраник.

— Что ж нам делать? — Филимон напрягал мысли, но в мутной голове ничего не вырисовывалось.

— Я так думаю, — сказал Андраник, — вам всё одно пропадать тут. На вашем месте попробовал бы их выручить. Оружие у вас есть, коней украсть можно, а смелости вам не занимать.

— Где коней достать? — оживился Филимон. — Тут всё незнакомо. Схватят в самом начале — и конец.

— Не так уж трудно. Покажу табун, и недалеко. Кони — птицы. Пастухов всего двое. Но тут такое дело…

Он запнулся. Филимон поторопил, и Андраник продолжил:

— Пойду с вами. А потом — домой, если выйдет. Страсть как хочется. Почти десять лет отец меня к этому готовил. Заклинал вернуться на родину. Родных сыскать и успокоить. Давно уж, видать, похоронили.

Филимон не всё понял, но главное уловил: парень готов помогать и делом, и советом. Он благодарно притянул его, неумело поцеловал в щёку, засмущался и махнул рукой.

— Порадовал ты меня, сердешный! Век помнить буду.

— Сделаем так, — продолжал Андраник. — Ночью уведём полтора десятка коней и спрячем их в лесу, вон в тех горах, — он махнул в сторону невысоких хребтов, подёрнутых сиреневой дымкой. — Затем на полдороге к Астрабаду устроим засаду и внезапно ударим по охране. Их много быть не может — человек восемь, десять. Главное не струсить. Может, и полоняне подмогнут. Там видно будет. Что скажешь?

— Вроде складно, — почесал затылок Филимон. — Да места незнакомые. Дальше-то как, если удастся?

— Дальше — бросаемся в лес к коням. Это версты четыре. Потом надо схорониться до поры.

— А если, не дай бог, с тобой что стрясётся?

— Коней воровать пойдём вместе. Запомните место.

— Ночью не просто, — проворчал Филимон и, уважив нетерпение товарища, пересказал план Абудару. Тот всполошился, принялся успокаивать кормщика и уверял, что дорогу удержит хоть ночью, хоть в метель: к набегам привычный.

— Абудар согласен, — перевёл Филимон. — А твои хозяева? Хватятся?

— Шайтан бы их побрал! — усмехнулся Андраник. — Я им напоследок ещё устрою…

— Не надо пока, — мягко остановил его Филимон. — Управимся — поможем, а сейчас повремени.

— Ладно. Только не обманите.

Они надолго умолкли, каждый ушёл в будоражащие мысли. Дел предстояло много, да и всё — в необычных условиях. Тешились и тревожились возможными мелочами, которых не предусмотреть.

— Андраник! — окликнул Филимон. — Харч не забудь. С голодухи и без боя помереть можно.

— Как коней уведём — возьмём по барану из вот этого стада, — он кивнул на мирно пасущихся овец. — На каждого коня по барану — всем хватит. Лишь бы в лесу зверьё коней не тронуло — тогда беды не оберёшься.

— Бог даст, всё образуется.

Переживая предстоящее, перемолвлялись вяло. Андраник часто выходил собирать овец, окидывал взглядом окрест. Пока всё было тихо.

— Филимон, — позвал Абудар, — а если мне предупредить наших, когда они пойдут недалеко от засады?

— Да как? Тебя же сразу схватят! А мы без тебя как?

— Пусть Андраник добудет рвань, натяну её, стану вроде нищего. Немой. Кто меня поймёт? Морда у меня на русского не похожа, не признают. Только пусть армян дорогу укажет поточнее. За ночь всё приготовим.

Филимон передал его мысль. Андраник долго раздумывал и кивнул:

— Можно. В версте от удобного места есть как раз подходящая точка. Коня можно там спрятать, чтобы успеть назад к вам.

— А всех коней там укрыть нельзя? — спросил Филимон.

— Боязно. Заметят. И неизвестно, когда погонят ваших. Должны с рассветом, а вдруг задержатся. Пускай Абудар предупредит — авось подмога будет, легче пойдёт. Тряпьё не забудьте.

День пролетел в нетерпении. Андраник поторопился с отарой к дому. На прощанье напомнил:

— К полночи ждите. Как приду — сразу за конями двинем. Прощайте пока, — и стал сгребать овец.

— Дай бог, чтоб ничего не помешало, — мечтательно сказал Абудар.

— Оружие приготовь, парень. На троих-то маловато, а?

— Хватит, Филя, — упрямо проговорил Абудар. — Сначала грянем из пищалей, а там и сабельки поработают. Пистоли тоже не подведут. Положись на меня. В этом деле я не то, что на лодии, понял?

— Не люблю бахвалов. Остерегайся лучше.

— Да где наша не пропадала. Что кому сужено — одному Господу ведомо. А против басурмана Он нас не оставит милостью.

— У тех тоже свой бог в подмогу. Как бы не осилили.

— Не робей. Наш-то сильней. Под Азовом им не помог — наша взяла.

— Хорошо бы и нынче так… Лишь бы коней добыть.

— О том не тужи. Я их столько умыкал, что и не упомню.

— Ладно, — усмирил его Филимон. — Андраник велел спать. Дело трудное ждёт.

Они устроились на короткий ночлег. Долго не могли сомкнуть глаз — мысли зудели. Ночь звенела цикадами, в углу неутомимо верещал сверчок. До полночи было ещё далеко. Луна на ущербе обещала тёмную ночь. Ветерок тихо тянул в щели, освежая зной прошедшего дня.

Глава 8. Засада

Абудар проснулся сразу. Кто-то шуршал жухлой травой, поднимаясь на холм. Он толкнул Филимона, подтянул к себе саблю и пистоль. Насторожился. В проёме показалась фигура.

— Вставайте, русы, — тихо сказал Андраник. — Пора. И так запоздал. Торопитесь.

— Живее, Филимон, разоспался, старый! — буркнул Абудар. Хоть знал, что Филимону немногим за сорок, порой звал его стариком. Тот не обижался.

Стараясь не шуметь, они быстро пробрались сквозь кустарник и часа через полтора притаились за холмиком. Табун мирно пофыркивал; мерцал угасающий костерок. Рядом темнели бугорки — спали пастухи. Абудар подкрался к огню, за ним ползли остальные. Разом навалились на одуревших от испуга людей: миг — и пастухи связаны, рот забит тряпьём. Тихо отбили нужное число лошадей, оседлали двумя пастушьими сёдлами и, не проронив ни слова, скоро погнали табун к невидимому в темноте лесу. Спорой рысью за час добрались до зарослей, пробравшись крутыми ложками. Нашли тихую, глухую елань, привязали коней к деревьям и улеглись перевести дух.

— Кажись, пока гладко, — облегчённо выдохнул Филимон.

— Сплюнь, чертяка, сглазишь! — беззлобно огрызнулся Абудар.

— И то верно, — кивнул Филимон.

Андраник, прислушиваясь к незнакомой речи, настороженно косился на русских и сказал:

— Абудар остаётся с конями, а мы с тобой, Филимон, ещё баранами разживёмся. Отдохнули — и хватит. На двух конях к рассвету должны поспеть.

Они вскочили в сёдла и лёгким галопом скрылись в тёмных зарослях.

Скакали быстро, в безмолвии ночи, уворачиваясь от хлещущих веток.

— До дороги на Астрабад далече? — спросил Филимон.

— Близёхонько. С полчаса рысью. Только спешить надо. Баранов сразу не пригнать, а медлить нельзя.

Они спустились на равнину и пустили коней ходким намётом. Те уже притомились, дышали натужно, бока лоснились потом.

— Скоро ли? Коням тяжко. — Филимон не хотел признавать, что сам, с непривычки, устал сильнее лошадей и отбил зад о жёсткое пастушье седло.

— Сейчас спешимся. Подошли.

Остановились, пустили коней на траву. Вдали чернел загон. Пахнуло овцами. Подошли ближе — никого. Овцы шарахнулись. Андраник в темноте ловко отбирал лучших и гнал к Филимону. Набрали с два десятка и спешно погнали к своим.

Восток уже розовел, когда они добрались до предгорных зарослей. Ещё через полчаса их встретил Абудар.

Коней расседлали, пустили пастись. Солнце поднялось. Поспешно перекусили, седлали свежих. Решили взять их с собой: времени мало.

— Абудар, облачайся, — Филимон кинул свёрток грязного, вонючего тряпья.

Тот быстро переоделся, вскочил на коня, и все пустили рысью. Выехали на равнину. Потянулись заросли акации и арчи; трусили вдоль. Андраник оглядывался. Вдали тянулась прерывистая серая лента пыльной дороги. Редкие ишаки пылили, мелко перебирая копытцами: мужики спешили на базары. Отставшие, нерадивые, ехали посудачить, да новости перекинуть.

— Вон там засесть можно, — показал Андраник направо. — А Абудару ехать дальше: овраги и кусты. Коня оставит там, сам подождёт караван. На месте сообразит.

— И нам бы коней спрятать, — тревожно сказал Филимон.

Его уже пробивала нервная дрожь. В набегах участвовать доводилось редко. Отбиваться не так страшно, а тут сам в разбойника оборачиваешься. Хоть дело и благое, всё же боязно и непривычно. К тому же верховая езда давала о себе знать: тело ныло и просило лечь.

Скоро друзья разделились. Абудар передал Андранику оружие, себе оставил кинжал, спрятав его в складках рванья. Махнул рукой и исчез в кустарнике.

Андраник привёл Филимона в балочку с камнями у самой дороги. Лошадей оставили под прикрытием кустов и камней, сами устроились среди скал. Потянулись часы ожидания. Зной навалился тяжёлым одеялом; от камня пекло. Мухи лезли в глаза, и отмахиваться было лень. Филимон даже перестал волноваться.

В это время Абудар заметил вдали шлейф пыли. Выделились всадники. Затем потянулись связанные попарно рабы. Шли устало, в пыли, понурив головы. Абудар пересчитал охрану — восемь, как и говорил Андраник. Вереница же оказалась куда длиннее: видно, пригнали и иных пленников — должников да воров, которых и кормить жалко.

Он понял: при таком растяжном хвосте будет нелегко управиться с охраной. Но думать некогда. Выбрал суковатую палку, ступил на дорогу. Конь ждал впереди, чтобы не терять время на обратный рывок.

Слышались покрики охранников, щелчки бичей, смех, перебранка двух конных, что обменивались новостями.

Передний всадник поравнялся с «нищим». Тот сошёл на обочину, покачивая растрёпанной головой. Его чуть раскосые глаза шарили по рабам. Почти половина прошла, прежде чем он увидел своих: светловолосые, высокие, с крупными чертами лиц; на некоторых — синяки и ссадины с запёкшейся кровью.

Абудар замычал, вперемешку с русскими словами. Размахивал палкой, будто грозя. Охранник, хохотнув, толкнул его рукоятью нагайки и поехал дальше. Но внимание уже привлёк. Свои узнали. По веренице прошёл шорох, люди встрепенулись, подняли замученные глаза. Абудар скороговоркой, вперемежку с мычанием и жестикуляцией, шепнул:

— Через версту, а то и меньше, засада. Готовьтесь. Подсобите, чем сможете.

Он снова заверещал и закрутил палкой. Охранники смеялись, подзадоривали нищего. Кто-то кинул кусок лаваша; Абудар бросился поднимать его из пыли.

Он видел, как осторожно свои переговаривались. Дело сделано. Пропустив последнего всадника и проводив взглядом облако пыли, он рванул к коню.

Скоро прискакал к овражку, где привязал лошадь. Друзья встретили взглядом.

— Всё, — прошептал он, хоть кругом было пусто.

— Что «всё»? — не понял Филимон.

— Видел их и предупредил. Бредут, горемыки. Трудно придётся: растянуты, всех разом не возьмёшь.

— Кто растянут?

— Рабов много. Кроме наших — с полсотни ихних.

— Охранников сосчитал?

— Восемь. И купец на ишаке семенит. Не оружный вроде. Пистоль — только у переднего, начальник, верно.

— Что он там бормочет? — спросил Андраник.

Филимон торопливо пересказал. Лицо армянина омрачилось.

— Не тужи, — заметил Абудар, — справимся. Они не ждут. Переднего я сниму первым выстрелом, вы — остальных. А там растеряются — бери голыми руками. И свои подмогнут: терять-то им нечего.

Андраник понял не всё; Филимон подсказал, и тот кивнул. Абудар добавил:

— Надо быть конными. Они верхом: с одними увяжемся — другие дёрнут. На конях мы им спуску не дадим.

Согласились. Бросились к лошадям. Вереница пленников уже показалась.

Засадники удерживали крутящих головами коней за выступами скал. Пищали в руках. Первый залп — и рвануть в лоб, смять натиском.

Они растянулись вдоль дороги, чтобы вернее поразить охрану. Андраник сжимал пистоль, ладонь была мокрой.

Передний всадник поравнялся с Абударом. Тот пропустил на пару шагов — и выстрелил в спину. Почти одновременно грянули другие выстрелы, и, с воплями во всё горло, засадники рванули коням губы. Храпя и разбрызгивая пену, кони вынесли их в гущу вереницы.

Всё смешалось разом. Никто не глядел на результаты пальбы. Сверкая саблями, неслись на опешивших стражников. Те судорожно тянули клинки из ножен, но рабы уже поняли дело и навалились. Крик, ругань на разных языках, храп коней, редкие пистолетные хлопки, пыль столбом — не разобрать, кто охранник, кто пленник.

— Братцы! — орал Абудар, бешено вертя головой. — Режь путы! Поспешай!

И тут он заметил охранника, уходившего по дороге на Астрабад. Тот, пригнувшись к луке, остервенело хлестал коня.

Абудар дёрнул повод, взвёл своего на дыбы, развернул и дал шенкеля. Конь всхрапнул и рванулся. Он был явственно резвее, и расстояние таяло. Абудар взвёл саблю, примеряясь ударить по сгорбленной спине. Перс оглянулся с затравленным оскалом.

Он что-то кричал. Абудар не слушал — да и некогда. Конь мощными скачками доставал беглеца. Казацким движением Абудар привстал на стременах и рубанул. Кончик сабли рассёк спину и застрял в позвонках. Дёрнул клинок на себя — охранник мешком свалился. Нога застряла в стремени, и голова мертвеца забила по камням. Скоро она превратилась в бесформенную массу.

Абудар остановил обоих коней, успокоил. У обочины жался перепуганный перс со своим невозмутимым ишаком. Он высвободил тело из стремени, снял оружие и погнал коней назад.

Тем временем свои уже спешили к далёкому лесу: поймали лошадей и по двое трусили среди кустарника. Прочие рабы разбегались кто куда. Абудар догнал своих. Пот катил градом. С радостным лицом он узнавал товарищей, перекидывался шутками, подбоченившись, посмеивался над страхами Филимона.

Глава 9. Надежда не оправдалась

Несколько небольших костров бросали шаткие блики на опушку густого леса на склоне холма. Вверху невнятно шумели вершины деревьев. Кучки людей, тихо переговариваясь, сидели вокруг огня. Вид у них был неприглядный: грязные, обмотанные тряпьём, сквозь которое проступали пятна засохшей крови. Взлохмаченные, понурые, они напоминали странный сброд. Оружие валялось в беспорядке; кони, со спутанными ногами, мирно хрустели травой между деревьев. От всего будто веяло покоем, но это только казалось. У костров шли совсем не мирные разговоры.

— Всё ж стоит попробовать отбить лодию и податься до дому, — настаивал Филимон, жуя былинку своими крепкими зубами.

— А кто против? — откликнулся Никита. — Только сейчас слишком опасно. Нас, верно, уже ищут. Переждать надо.

— Как раз время, — поддержал Филимона Васька Блоха. — Ждать нашего набега никто не станет. Они думают — рано, а мы как раз и нагрянем.

— Откуда знаешь, что они думают? — осторожно спросил Егор.

— Догадываюсь.

— А кто видел нашу лодию? Может, её уже и след простыл.

— Может, может! Испытать надо. Там видно будет. Хоть погуляем.

— Погуляли уже! — буркнул Никита, недовольно повёл плечом. — Отряд на нас вышлют, что делать станем? В зайцев обернёмся? Враз обложат, пикнуть не успеем.

— Что-то ты, Никита, уж больно осторожным стал.

— Станешь тут. Кругом басурманы, нехристи. Что с них взять?

— И то верно, — вяло подал голос Ефим. — Однако ж как мне без товара быть? С чем домой вернусь?

— Не тужи! — Васька вздёрнул голову. — В том Бендере что-нибудь сыщется. Разживёмся. Не может такого быть, чтоб без добычи вертаться.

— Никита, — предложил Абудар, — день так и сяк придётся отлежаться, а потом и правда к морю двинем. Что нам тут сидеть? И верно, накрыть могут — что им стоит.

Никита колебался, не решаясь ни на один из предложенных планов. После пленения уверенности поубавилось. Он нехотя согласился:

— Ладно, други. Будь по-вашему. Завтра отдыхаем, а к утру, на рассвете, можно и тронуться к морю.

— Раньше надо, — заметил Андраник.

— Армян дело говорит, — кивнул Филимон. — К рассвету подойти к селищу, а то заприметят, помешают. Сил у нас немного.

— А что в селище? — не унимался Васька. — Никто и не высунется. Они скопом храбрые, а поодиночке штаны со страху намочат. К тому же мы теперь настоящие казаки, с конями. Нам теперь и море по колено.

— Ох и заносит тебя! — остановил его Егор. — Придержи трещотку, парень, а то без головы останешься.

— А кто у нас её до конца снашивает? Сам не бережёшься, а других учишь.

— Бережёного Бог бережёт.

— На Бога надейся, а сам не плошай. Вот и всё.

Все дружно загоготали. Егор махнул рукой и умолк.

Ночь и следующий день прошли в хлопотах и подготовке к ночному набегу. Не все были здоровы, но не настолько, чтобы отказаться мстить за коварство и надругательство. Готовились основательно: чистили сабли и пищали, латали рвань, резали баранов и мясом набивали седельные сумы, мастерили недостающие сёдла и стремена. Хлопотали до самого заката, потом завалились спать, выставив караул. После полуночи сниматься со стана: надо было отдохнуть. Лица светились надеждой и возбуждением.

За полночь вереница всадников трусила мелкой рысью, спускаясь с заросших кустарником гор. Впереди тряслись в сёдлах Андраник и Абудар, чуть позади шли Филимон с Никитой. Лёгкий туман стлался в низинах, сырость пробирала до костей. Ехали молча; в тишине слышался только глухой топот, пофыркивание и глухое ёканье лошадиных селезёнок.

Вдали темнели убогие мазанки; тянуло запахом жилья, овец, скошенной травы, навоза. Изредка тявкала собака. Андраник старался вести отряд подальше от людских дворов.

Когда восток порозовел, Андраник поднял руку. Поманил Филимона, показал вдаль:

— Приехали. За тем холмом — селище.

— Делим отряд надвое, — распорядился Никита. — Один поведёт Абудар, с другим буду я. Кто первым подойдёт, тот и начинает. Другой, заслышав крик, спешит к дому пристава и купца. У купца, небось, поминки справляют — не беда. Может, и угоститься удастся. А там Филимон с помощником — к морю, лодию готовить. Возьмите своих людей для помощи и охраны. Будет готово — кликнете нас.

Поговорили недолго и разошлись в разные стороны.

Абудар на рысях вывел свой маленький отряд к селищу. Рассвет уже разгорался. В хибарах зашевелились хозяйки, заблестели огоньки. Собаки подняли лай. Абудар махнул влажной от росы саблей. Лошади всхрапнули, почуяв сечу, и рванули в галоп. Клич сам сорвался с глоток, и утро огласилось воплями первых зарубленных, сбитых лошадиными копытами. Тотчас с другого конца донеслись вопли второго отряда. Селище мигом стало похоже на потревоженный улей.

Казаки, крутя сабли и визжа, прорезали узкие закоулки, врывались в калитки и разносили всё вдрызг.

Ефим с полудюжиной ворвался во двор купца. Там все были перепуганы и растеряны. Гости выскакивали полуголые, метались, ища укрытия. Ефим с остервенением налетал на всякого встречного и рубил клинком. Он упивался лёгкой местью. Разнёс в щепу гроб с покойником, которого собирались предать земле. Истошный вой баб и детей резал утренний воздух.

Младший Телков, наконец ухватив повод, резко остановил разъярённого Ефимова коня и заорал ему в лицо, искажённое злобой:

— Хватит ты, ирод! Баб-то зачем крушишь!

Ефим замер с окровавленной саблей в поднятой руке и только теперь начал что-то соображать. Просвистел:

— А то как же, Васька! Они же моё добро порушили! Конец им!

— Да не бабы с детишками же! Остепенись. Не душегуб мы.

— Всё одно басурманы! Бог простит!

Он всё же опустил саблю и застыл, упёршись рукой в луку седла. Конь, разгорячённый боем, нетерпеливо перебирал копытами, закидывая кудлатую голову. По двору валялось человек пять. Пыльный, мгновенно превращённый в хаос двор потемнел от густых ручьёв крови, смешанной с мусором и пылью. Кто-то бился в корчах и хрипел.

— Ладно, братва, натешились — и будет, — буркнул Ефим и грузно сполз с седла. Добравшись до тени шелковицы, уселся на колоду, свесив голову. Навалилась необычайная усталость.

Посреди двора росла горка добра. Здесь нашлись и русские товары с разграбленной лодии. Старший Телков распоряжался и больше всего глядел в сторону харча: тащили кули с рисом, сушёными фруктами, изюмом, финиками — заморская диковина для многих.

По селищу проносились конные казаки, осматривая лачуги. Дом пристава полыхал; сам он корчился в луже крови, доживая последние минуты. Тащили добро, собираясь уходить не с пустыми руками. Дым пожарищ заволакивал небо, запах гари щекотал ноздри. Набег оказался лёгким, и добычи набралось достаточно.

Никита пытался собрать разбушевавшуюся братию, но дорвавшиеся до добра люди нехотя слушались. Вести от ушедших в гавань с Филимоном не было. Никита послал Петьку Телкова с Абударом. Но не прошло и нескольких минут, как вернулся сам Филимон — растерянный, обескураженный.

— Что там? — нетерпеливо спросил Никита.

— А то, что ничего. Ни лодии, ни другого подходящего корыта. Одни дырявые челноки на пару вёсел. Беда.

— А что же делать, братцы? — голос Никиты выдал недоумение.

— Дела, — протянул Блоха и озорно огляделся, дурашливо ухмыляясь.

— Как так, хлопцы? — заволновался Ефим, подбежав к казакам.

— Так вот, торговые делишки кончились, — отозвался Абудар. — Повременить с торгом придётся, Ефим. Добра много, да жевать нечем: зубы сточились — подождём, пока отрастут.

— Замолкни, балаболка! Может, по берегу пошукать? Не может быть, чтоб нигде посудины не нашлось.

— Да уж на версту в обе стороны посылал, — возразил Филимон. — И ничего. Нашу лодию три дня как сожгли, а остальные разлетелись кто куда. Теперь не сыщешь.

— Ну и задачка, браты, — выдохнул Никита. — Что же будет? Как до Астрахани добираться? Посоветуйте.

— Что тут посоветуешь, — мрачно сказал Егор. — Кругом чужие, да и нашумели мы. Тикать надо, пока не попались.

Его конь, которого он всё никак не желал отпускать, был весь в мыле; пасть оскалена, злые глаза косили на ноги, так и норовя цапнуть жёлтыми зубами.

— Куда деваться, когда добра — тьма! — причитал Ефим.

— Это верно, купец, — усмехнулся Блоха, не чувствуя тяжести положения. — Придётся бросить добро, а то закопаемся в нём.

— Куда бросить, балбес! Не для того вёз, чтоб ворогам дарить!

— Ворог своё получил, — заметил Егор. — Сам сколько порубал, да и прочие не отстали. Слышишь, бабы голосят. И сирот после себя оставим — Господь не очень-то о них позаботится.

— Ты всё своё заводишь, Егор. О себе надо думать, — не унимался Ефим. — А их Магомет в беде не оставит.

Душа его бушевала: всё вроде складывалось удачно, и вдруг такая неудача.

— Браты, видать, Егор дело говорит, — подвёл черту Никита. — Нечего тут прохлаждаться. Пора в леса подаваться. Там и обмозгуем. Неудача случилась, а жить надо. Не робейте. И не такое бывало — выдюжим.

После коротких пересудов решили скрыться в горах и ждать удобного случая.

— Братцы, всё добро нам всё равно не забрать, — предложил Егор. — Давайте остачу ихним горемыкам раздадим, сиротам с бабами.

На том и порешили, хотя Ефим сперва упёрся. Да и его уговорили.

Глава 10. В ловушке

Весь день отряд Никиты нёс караул вокруг селища. Впускали редких путников из ближайших деревень и никого не выпускали. Пожары потушили сами, чтобы не привлекать лишних глаз. Скрыть набег было невозможно, но решили хотя бы замедлить распространение вестей. И целый день казаки и мореходы жарились на солнцепёке, патрулируя окрест и поглядывая во все стороны. Перепуганные жители не показывались. Причитания и вопли понемногу стихли, и сонная тишина распростёрлась над селищем.

После заката, в сумерках, навьючили лошадей припасом и добром, прихватили оружие, добытое в некоторых хибарах, и потянулись к синеющим горам. Напоследок не утерпели и расправились с двумя местными богатеями: те остались болтаться на суках развесистого карагача.

Чёрные глаза с ненавистью провожали небольшой отряд из приоткрытых калиток.

Темнело быстро. На полях не виднелось ни одного работника — значит, весть о набеге уже разнеслась. Следовало ждать погони. И хоть местные власти не располагали большими силами, опасаться их стоило.

Тихо переговариваясь, спорой рысью казаки миновали сады и виноградники. Бараны жалобно блеяли, привязанные к спинам вьючных лошадей. Отряд выглядел лихо: на всех новые одежды и шапки; кони — в цветных чепраках и попонах. Полосатые халаты странно смотрелись на светловолосых русичах. Перемётные сумы, набитые до отказа, топорщились по бокам сёдел.

— Больше всего радует, — с лёгкой улыбкой сказал Никита Ефиму, который радости не разделял, — что сохранились наши пищали и зелье. Сразу спокойнее на душе.

— Тебя это заботит, а мне, видать, из этого болота не выбраться.

— Не серчай, Фима. Верь в лучшее, а Господь не оставит.

— В нашем деле Господь не помеха, да сам будь получше. Как повернёшь, так и будет. Теперь жалею, что тебя не послушал. Не надо было к этому берегу приставать. Потерпели бы. В Гиляне у батиных знакомцев бывали — не дали бы в обиду. А тут вишь как вышло.

Никита криво усмехнулся. Он вспомнил, как настаивал на возвращении в Астрахань. Теперь осень на носу, лодии нет, пергамент казацкий отобран и пропал — полный срам. Как показаться своим? Не оправдал доверия. И то, что поручение не ему выдавалось, теперь не имело значения: его выбрали головой станицы, а значит, он в ответе за всё. В глубине души он будто бы даже радовался невозможности исполнить наказ: так уж сложилось. Видит Бог, делал всё, что мог, да судьба повернула иначе.

Отряд всю ночь тащился в горах, стараясь забраться поглубже. Уже и Андраник местность не узнавал — ехали наугад. Ветви царапали лица и руки, с халатов срывали клочья ваты. Кони притомились. Передохнули с полчаса, и на рассвете, измученные и сонные, забрались в тесную долинку, стеснённую с двух сторон жёлтыми откосами. Склоны поросли чахлым кустарником и жёсткой травой, выгоревшей на солнце. На полдень долинка поднималась к невысокому хребту, постепенно сужаясь до ущелья. Стены там были невысоки, но крутизна непреодолимая. По дну сочился хилый ручеёк со студёной вкусной водой.

Густые тени от только что поднявшегося солнца легли на дно долины. Туман медленно рассеивался, открывая голубизну неба. Кони жадно тянулись к воде.

— Всё, браты. Приехали, — Никита первым свалился с седла. — Петь, слышь? Поостуди коней, а то загнутся. Без коня какой ты казак.

— Сделаю, старшой, — откликнулся младший Телков и расторопно затолкался между людьми, понукая и торопя.

Через полчаса лагерь выглядел обжитым: дымили костры, рядом расстилались ковры, воздух насыщенно пах жареным барашком, в котлах распаривался рис. Егор сосредоточенно месил тесто, не обращая внимания на пепел и дым.

К вечеру Никита велел нести караул и днём и ночью. Кругом недруги — остерегаться надо.

— Да кто сюда сунется? — недовольно огрызнулся Васька Блоха.

— Ты вот сунулся — и другим не заказано. И дурить не вздумай. Андраник и тот не знаком со здешними местами, а он пастух, — Никита строго глянул Ваське в недовольные глаза.

— Завтра, атаман, дальние места осмотреть бы, — предложил осторожный Егор. — А то сидим, как мышь в норе, и ничего вокруг не ведаем.

— Знамо дело. Отрядим по два удальца вверх и вниз. По бокам, видать, не пробраться. И кизила с прочей ягодой насобирать — кто знает, сколько сидеть придётся.

Три дня прошло спокойно. А к полудню четвёртого прискакал на взмыленном коне Абудар. Торопливо спрыгнул и, отмахиваясь от вопросов, направился к Никите.

Никита сразу всё понял.

— Ну, что заметил?

— Версты четыре с гаком вниз рыщет небольшой отряд. Конные, человек двадцать. Не иначе как по нашу душу.

— Оружные?

— А как же. С луками и пищалями. Рыскают по кустам неторопливо. И всё в нашу сторону тянет.

— Видать, дождались. Что скажешь, Егор?

— Может, и не за нами — отряд-то невелик. Однако беречься надо. Кого оставил следить, Татар?

— Кого ж — Ваську. Никак не схотел с донесением скакать.

— Баламута оставил, — проворчал Егор.

— Не серчай, Егорушка, — примирительно сказал Никита. — Блоха, когда надо, своё знает. Давай так: бери пару хлопцев и скачи с Абударом. Выбирайте скалы покруче да повыше, залазьте и выжидайте. Если сунутся — встречайте пищалями, а мы подмогнём. Упускать негоже, кумекаешь?

— Кумекаю. Только двоих маловато.

— Ничего. А Васька с Абударом — хватит. Лошадей подальше схороните. И за Васькой приглядывайте.

До вечера ничего не случилось. Егор вернулся: персы не решились втянуться в долинку или не сочли нужным. Покрутились по горам и скрылись вдали.

— Однако неспроста это, — сказал Егор с сомнением.

— Хитрят, нечистые, — фыркнул Васька, приглаживая чуб. — Наверняка следы наши заметили. Только испугались малость.

— Ладно. До утра не сунутся, — подвёл Никита. — Караулы усиливаем.

Ночь прошла тревожно. На следующий день к вечеру Василий Телков притащил на аркане худого, оборванного старика. Нашёл его в расщелине. Тот бормотал невнятное; даже Андраник с трудом разбирал отдельные слова. Вид жалкий, от никогда не мытого, покрытого лишаями тела шло зловоние.

— Лопочет несуразное, — сказал Андраник Филимону, сомневаясь. — Бог весть, что он тут затерялся. До жилья далеко, а толком объяснить не может.

— Знаем мы таких «непонятливых», — зло бросил Васька Блоха. — А потом соглядатаем окажется. Дай его в мои руки — враз заговорит!

— Погоди, Блоха, — Филимон отстранил ретивого. — Андраник, пытай ещё. Авось скажет что.

Но старик только плакался и не мог внятно рассказать, как очутился в долинке.

— Путает дед. Запуган. Так просто ничего не скажет. Я б не доверял — плутует, — Андраник недоверчиво оглядел тщедушную фигуру и прищёлкнул языком.

— Как пить дать — путает! — не унимался Васька. — Врезать хорошенько — сразу заговорит! Нечего валандаться!

— Припугни-ка, Андраник, — предложил Филимон. — Небось помирать не хочется.

Андраник хмуро заговорил — и старик сразу бухнулся на колени. Глаза наполнились слезами, он запричитал жалобно.

— Ничего толком, но по голосу чую — юлит, — проворчал Андраник.

За последние дни он сильно изменился. Неудача с лодией озлобила его; стал вспыльчив, раздражался по пустякам. Долго копившаяся злоба на персов порой выплёскивалась и на казаков. Ссоры вызывали у тех отчуждение, но его уважали за помощь и понимали причины. Прощали и старались не задевать. Русскую речь он осваивал быстро и уже многое понимал, хотя виду не подавал.

— Сукин сын! — взвыл Васька и бросился с кинжалом на старика. — Говори, собака, а то кончу без покаяния!

Старик сжался в комок: слов не понял, но смысл уловил. Лицо перекосилось от ужаса. Васька тянул его за бороду, вертел острым клинком перед выпученными глазами. Перс быстро залепетал, брызгая слюной.

— Ух ты, свиное ухо, — сплюнул Андраник. — Заговорил, сучий сын! Я знал, что крутит. Высматривал нас, паразит. Змеёй полз в ущелье. Старый охотник, все тропы знает. Сознался!

— Что я вам говорил! — торжествовал Васька. — Сразу разговорился, пёс шелудивый!

Старик валялся в пыли, с мольбой протягивая руки. Борода перепачкана слезами и грязью. Васька наотмашь ударил его плашмя клинком — тот завыл и повалился навзничь.

— На сук его! — сразу предложил Андраник, смешно коверкая слова. — Больше нечего спросить. Много он всё равно не знает.

— Погоди, — голос Егора остановил скорую расправу. — Может, не так уж он виноват. Расспроси лучше, армян.

Старик поведал, что несколько отрядов — до сотни воинов — заперли все выходы из ущелья. Командует ими юзбаши из самого Астрабада. Свиреп на гяуров и беспощаден.

— Что ж, братцы, — тихо, но сурово сказал Никита. — Попали мы в ловушку, как лиса в норе. Видать, завтра начнут выкуривать. Надо ещё потрусить старика — авось подскажет выход. Жизнь ему оставим. О себе думать надо.

Старика прижали ещё крепче, и он пообещал вывести казаков из ущелья. Но коней придётся бросить — с ними не пробраться. Казаки загалдели и наотрез отказались расстаться с конями. Тогда старик сказал, что с большим трудом и с помощью людей можно попытать счастья.

Глава 11. Змеиная щель

Звёзды лишь чуть померкли. Восток посерел. Туман лёгкими волнами перекатывался по влажным камням. Сонная тишина ещё не огласилась птичьим гомоном, а люди уже сновали из стороны в сторону, увязывая кладь на вьючных лошадей. Тихо покрикивали на коней и друг на друга, на ходу дожёвывали нехитрый завтрак.

Старый перс растирал затёкшие за ночь руки со следами верёвок. Озноб слегка скрючил старческое тело. Рядом, не прерывая работы, посматривал Васька Блоха: ему поручили надзор за лазутчиком.

Скорым шагом потянулись вниз, туда указал старик. Осторожно пробирались меж валунов, поминутно уворачиваясь от свисающих со всех сторон ветвей. Перс сидел на самой захудалой лошадёнке со скатанными коврами на крупе.

Не прошли и полверсты, как перс дал знак и остановился. Тут же рядом оказались Андраник и Филимон. Старик забормотал, указывая туда, где рваная стена ущелья понижалась и полого поднималась вверх. Очертания размывались в предутреннем призрачном свете. Немного потолковали со стариком, и Филимон распорядился:

— Здесь поганый сказывал, можно перейти в другое ущелье.

— Да как же тут перейдёшь, не птицы ведь? — озадаченно спросил Никита, оглядывая нагромождение камней.

— Коней придётся на верёвках подтаскивать. Сами не заберутся. А там дальше легче будет. Когда развиднится — сами увидите.

— А не путает басурман? Не прикончить ли его, пока не поздно?

— Ладно вам. Давайте шевелиться, а то солнце скоро взойдёт. Успеть надо. Там, на равнине, тоже, небось, торопятся.

Посветлело. Несколько казаков взобрались наверх, осмотрелись. И правда, дальше вилась узкая, но проходимая щель с почти отвесными стенами. Она постепенно поднималась среди нагромождения скал и кустарника. Вроде старик не обманул.

Стали тащить упирающихся и храпящих от страха коней. Подковы скользили по гладкому камню, колени обдирались в кровь. Однако первого коня втащили и принялись за второго. Высота откоса — саженей пять, но крутизна и хаос камней делали подъём лошадей без помощи невозможным. Обливаясь потом и тихо матерясь, казаки упорно втаскивали лошадь за лошадью. Вначале подтянули верховых, уж потом — вьючных. Всего предстояло перетащить девятнадцать лошадей.

Оставалось всего три заморённых коня, когда прискакал Абудар, нёсший караул у выхода в долину. Конёк, загнанный бешеной скачкой, тяжело поводил мокрыми боками. Абудар скатился с седла и, вытирая пот со лба, прокричал:

— Торопись, братва! Поганые уже втягиваются в долину. Версты три, не более! Как бы не накрыли!

— Эй, Абудар! Раз такое дело, подсобляй живее. Запарились все с этими одрами. Лезь наверх!

Солнце бросало длинные тени и ещё не показалось из-за поднимающихся склонов. Всё обозначалось чётко и резко.

Казаки забыли про усталость. Захрипели натруженные глотки. Под команду дружно втаскивали последних животных. Бараны бились у подножия скал, ожидая своей тоскливой участи.

Вдали послышался шум продирающихся всадников. Но оставалось поднять одну лошадь и нескольких баранов.

— Коня оставь! — громким шёпотом приказал Никита сверху. — Баранов разом связывай и сам давай наверх!

Исай торопливо накинул петли на ноги и рога овец и, не дожидаясь подъёма, бросился наверх. Топот коней чётко слышался в утреннем воздухе. Голоса персов звучали громко и торопливо: они тоже услышали казаков и спешили застать их на месте.

Но все уже были наверху. Баранов приторачивали к вьюкам и пускали вдогонку ушедшим вперёд. А подскакавшие персы крутились у подножия скал, размахивая саблями. Абудар вскинул пищаль и неспешно выстрелил. Один всадник безвольно сполз с седла, остальные заверещали яростно и злобно. Загремели ответные выстрелы, но Абудар не стал ждать: вскочил на спину свежего коня и спокойно потянулся следом за своими.

Вопли преследователей постепенно стихли. Яркое солнце залило узкую щель, по которой пробирались конники. Продвигались очень медленно: нагромождение камней, ветки кустарника и узость прохода не давали прибавить шаг. Караван растянулся на полверсты.

До Абудара донёсся крик Егора:

— Эй, кто там последний! Остерегись пеших! Ненароком догонят!

Абудар кликнул Ваську, ехавшего впереди:

— Вась, слыхал? Постой малость. Возьми моего коня, а я останусь здесь, посторожу. Слышал, что приказано? Если что — задержу, потом догоню. Без коня быстрей будет.

Абудар устроился за камнями чуть выше тропы. Густой кустарник с пожелтевшими листочками укрывал его от постороннего глаза. Разложил пистоль и пищаль, приготовил порох и пули. Стал поджидать. И прав оказался Егор: не прошло и получаса, как впереди зашуршали под ногами мелкие камушки. Абудар удобнее устроился, выставив вперёд ствол пищали. Скоро на тропе показался первый перс. За ним двигался второй; шли не остерегаясь, с фузеями в руках. Всего Абудар насчитал восемь человек.

Он спокойно приложил приклад к плечу, выждал, пока перс приблизится шагов на пятнадцать, и нажал курок. Ущелье отдалось грохотом, многократно повторённым скалами.

Персы моментально бросились назад, в укрытие. На тропе остался лежать поверженный враг. Загрохотали ответные выстрелы, осколки камня осыпали пригнувшегося Абудара. Он выжидал, не показываясь. Скоро выстрелы стихли: перезаряжали свои фузеи.

Абудар осторожно выглянул сквозь ветки. Никто не осмеливался двинуться вперёд. Вдали яростно бранился начальник: мулазим гнал воинов. Вдруг камень у самого укрытия развалился от неожиданного выстрела, и Абудар отпрянул, выдёргивая осколки из кожи лба. Покачал головой и выглянул опять. Осторожно, согнувшись в три погибели, пробирался молодой перс. Повадка напоминала осторожного барса. Он искусно прятался за выступы скал. Однако Абудар знал: шагах в двенадцати тому обязательно придётся выставить брюхо, и этот момент упускать нельзя.

Перс тоже, видно, догадался о грозящей опасности и замер в нерешительности. Красивое смуглое лицо отчётливо выделялось на зелени трав. Оба ждали. Но Абудар не торопился, а перса подгонял голос мулазима. Казак спокойно наблюдал и ждал. Наконец перс не выдержал и рванулся вперёд. Пуля свалила его на полдороге к укрытию. Тот ужом пополз назад, бросив фузею. Абудар не стал тратить на него драгоценную пулю.

— Пока получается. Что дальше? — он осмотрел вершины ущелья. По ним можно забраться наверх, и тогда ему конец. Пора уходить.

Осторожно, чтобы не выдать отход, отполз назад и заспешил вдогонку своим. Через версту снова залёг в удобном месте.

— Подождём теперь здесь, — пробормотал он себе под нос.

На этот раз ждать пришлось долго. Солнце жгло немилосердно, и он уже отчаялся дождаться, как вдали заслышал шум раздвигаемых веток и шуршание камней. Приготовился. Та же вереница персов показалась в просветах между камней. Внимательно присмотревшись, третьим он признал мулазима, их начальника. Решил подстрелить его: тот прятался за спинами своих.

Шагах в тридцати мулазим остановился, пропустил вперёд ещё одного, затем двинулся дальше. Абудар подпустил их шагов на десять. Опасно, зато наверняка.

Тщательно прицелился. Приклад больно стукнул в плечо. И сквозь дым выстрела он вдруг увидел прямо перед собой оскаленное лицо перса, перескакивающего через камни. Абудар выхватил пистоль и в упор выстрелил. Перс свалился. Абудар приготовился к бою с саблей и кинжалом. Глаза быстро обежали пространство впереди, но, кроме двух лежащих, никого не увидел. Он пригнулся — и в этот миг почувствовал удар по голове и выстрел. Шапка покатилась по камням, раненый осел на землю. Мысль пронзила мозг: конец. Однако чёрные пляшущие кошки перед глазами исчезли, и он вновь трезво глянул вокруг. Кровь тонкой струйкой стекала по виску. Голова гудела и саднила, но слабость прошла. Недолго думая, он зарядил пищаль и пистолет, стёр кровь с лица. Потрогал рану: видно, пуля скользнула по черепу и на миг оглушила.

За камнями зашуршало, из-за валуна показалась голова перса. Абудар выстрелил, но понял, что не попал. Озлился, засыпал в ствол порох, наскоро затолкал пулю. Затем встрепенулся и спешно пополз назад. Шагов через десять поднялся во весь рост и побежал по извилистому проходу щели.

Скоро наткнулся на коня со сломанной ногой. Тот жалобно проводил его фиолетовыми глазами и утробно вздохнул. Абудар с сожалением посмотрел на несчастное животное, но не остановился. В голове стучало, хотя кровь загустела и перестала течь.

Он спешил. Боялся, что силы могут изменить и останется один, без товарищей. Это придавало ему упрямства.

Щель петляла, порой сужаясь до сажени. Впереди ничего не было слышно. Абудар волновался, цеплялся плечами за камни и тяжело дышал. Поворот за поворотом щель заворачивала на полдень, тропа становилась лучше. За выступом скалы он увидел коня под седлом, привязанного к кустам терновника. Остановился, ухмыльнулся, похлопал зверя по холке и забрался в седло. Со странным чувством отметил, как страшно устал. Сжал бока коленями и зарысил по тропе.

Два часа пришлось догонять своих. За это время щель так расширилась, что превратилась в долину. Он поднялся на бугор и внизу заметил хвост каравана, скрывающегося в густом лесу.

Ещё немного — и он уже среди своих другов. Стали передохнуть. Близился полдень. Кони притомились, бока лоснились от пота. Забрались в неглубокую балочку, выставили караул. Перекусили, не разжигая костров, говорили вполголоса.

— Значит, всё же прихватило тебя? — с сожалением заметил Егор, оглядывая рану Абудара. — Слышали твои выстрелы. Не думал, что так легко отделаешься. Видать, везучий. Это хорошо.

— Сам думал, что хана мне, ан ничего, терпимо.

— Как думаешь, полезут ещё? — спросил Петька Телков, заглядывая Абудару в глаза.

— Мало их, да и без коней. Не сунутся пока. А там бог весть.

— А перс-то, старик, не подвёл, а? — вставил Филимон. — Видать, отпустить придётся, как обещал Никита.

— Повременим малость, там видно будет. Нам он, вроде, больше и не нужен, обуза одна. Лошадей не хватает.

— Эх, и куда нас занесло! — устало потянулся Блоха. — Выберемся ли к морю, а, Никита?

— Только о том и думка.

— Скорей бы, — мечтательно протянул Ефим.

Глава 12. Назад к морю

Два дня отряд углублялся в леса, стараясь держаться недалеко от берега моря. Горы невысокими грядами тянулись с восхода на закат, густо поросшие деревьями и кустарником. Редкие ручьи давали воду. Вдали изредка встречались заброшенные деревушки в несколько дворов. Приземистые, слепленные из хвороста и глины, они выглядели убого и неприветливо.

Отряд избегал этих деревушек и пока обходился имевшейся у них едой. К тому же Егор советовал не шуметь, чтобы поглубже уйти в дебри и до времени затаиться.

По ночам становилось холодно, спасали ковры и кошмы, захваченные в селище. Перепадали дожди, и по всему видно было приближение осенних холодов.

О зиме не думали. Всех тянуло к морю, к единственной дороге в Астрахань. Путь посуху был слишком долог, да и турки захватили всё побережье и не пропустят русских на север. Оставалась надежда на выход к морю и захват подходящей лодии.

После недельного отдыха как-то вечером, сидя у костров за скудным ужином, Ефим завёл разговор: не пора ли пробиваться к морю.

— Видать, самый раз, — согласился Никита. — Отсиделись достаточно. Давай и обговорим, что и как.

Собрались самые уважаемые в отряде. Здесь были и Филимон, и Егор, и Ефим с приказчиком Иваном, и Абудар. Пригласили и старшего Телкова, парня тихого, но самостоятельного и рассудительного.

— Вот, браты, — обратился к ним Никита. — Видать, покружили мы вдоволь. Пора и о доме подумать. И так засиделись в этой Персии.

— Это ты хорошо придумал, Никита, — Филимон отчаянно скучал по морю и торопился, пожалуй, сильнее всех. — К морю подбираться надо.

— Вот и я о том же кумекаю. Харч кончается, кругом недруги, и сидеть нам тут больше нечего. Завтра и тронемся с божьей помощью.

— Не знаем мы тутошних мест, вот что плохо, — заметил Егор, как всегда осторожнее других.

— Ничего. Главное — на персов не напороться. Нашумели мы изрядно.

— Будь, Никита, осторожлив, и ничего не случится, — подбодрил его Абудар. Рана на голове подживала и уже не причиняла хлопот.

— Да кто ж на рожон полезет, знамо дело.

— Тогда о чём говорить, — закончил Ефим. — Завтра — так завтра. Сборы наши недолгие.

— Харчем бы разжиться, а? — Егор всегда думал про запас.

— Повстречаем, небось, кого — разживёмся, — ответил Никита.

— Ноне у всех достаток, не пропадём.

— Только не гоже нам бедняков ихних обижать, оборони господи от греха, — Егор счёл должным остеречь товарищей от злобы.

— А ты всё за своё! — отозвался Ефим, недовольно косясь на казака.

— Жалостливый какой стал, а ещё казак! — Абудар сплюнул в сторону с видимым недоумением.

— Как же без жалости? Озвереешь, а мы ж человеки.

— Попадёшь им в лапы — они тебя пожалеют?

— Ладно вам, казаки, не ссорьтесь. Зазря никого обижать и не станем, да и не с руки это нам. Лишнего шума только прибавим. Встречь всего ихнего народу не попрёшь.

Никита уважал степенного казака и радовался его спокойному, с добринкой голосу. Тем паче что в сече Егор умел показать настоящую удаль и никогда не оставлял товарища без помощи. Не раз они бились бок о бок.

Казаки оживились и ещё до сна приготовились к переходу в сторону моря. Караул, как всегда, сменялся всю ночь. Лошади были под присмотром. И уже на рассвете тронулись в путь, держа солнце по правую руку.

Тёмными падями, через густой тальник пробирались, стараясь поменьше шуметь. Впереди ехали Абудар с Андраником. Тот повеселел и приободрился. В далёкой дали маячил дом, ещё совсем неясный, давно забытый и воспринимаемый по рассказам отца. На душе у него было радостно и немного грустно и тревожно.

К вечеру наткнулись на отару овец, лениво ползущую по склонам невысоких гор. Их приметили — скрываться стало бессмысленно. Чабаны, рваные и обветренные ветрами и солнцем, настороженно встретили незнакомцев. Свирепых овчарок отогнали дубьём, и те, недовольно ворча, величественно разбрелись по склонам.

Чабанов окружили. Недоверчивые глаза перебегали с лица на лицо. Андраник говорил, остальные вслушивались в его говор, вопросительно глядя на Филимона. Наконец Филимон стал толмачить через пень-колоду:

— Ничего они толком не знают. А море, говорят, далеко. Дней пять-шесть добираться требуется.

— Ну и хрен с ними! — выругался Васька. — Сами сыщем то море. Не иголка, найдём. А по мне, так и здесь хорошо. Не холодно, жратвы только побольше бы.

— Кто о чём, а наш Вася об жратве только и дума имеет, — Егор ухмылялся в бороду, оглядывая задорную фигуру Блохи.

Решили остановиться у чабанов. И чтобы задобрить их, уплатили за трёх баранов полновесными золотыми монетами. Те повертели их в заскорузлых руках и равнодушно спрятали в потайные карманы. За такие ещё и палок от хозяина можно отведать — от греха подальше.

Ночь провели с караулом. Остерегались чабанов. Наутро оставили старика-перса у пастухов и скрылись в зарослях.

Ещё три дня тихо двигались в сторону моря. Ничто не нарушало тишины постепенно понижающихся гор. Склоны расцвечивались яркими осенними красками. Воздух по утрам звенел и холодил бодрящим туманом. Дни стояли погожие, очень тёплые и безветренные; в тёмных, заросших падях даже духота донимала. Удавалось поохотиться на косуль. Изредка спугивали барсов: тихо, недовольно мяукая, они нехотя и важно скрывались в тальнике. Места были благодатные.

— Эх и красотища здесь! — часто восклицал Блоха, блаженно жмуря глаза. — Завалиться бы с молодухой, да чтоб никого поблизости — и живи не тужи! Аж домой не тянет, братцы!

— Эка что запел, кобель нечёсаный! — шутливо ответил Филимон.

— Жизнь, Филя, всегда своё требует. Ты, видать, и не заметил этого, а вроде прожил немало, борода.

— Да что с тобой говорить. Балбес и есть!

— Сам ты водяной облезлый.

— Полегче. А то ведь я не посмотрю, что казак. Двину — не обрадуешься.

— Да что ты, Филя! И пошутковать не дашь. Скукота ведь. Хоть языки почесать — и то забава. Другой-то не сыщешь тут.

Видно: народ томится. Затянулась их поездка, а края пока никто не видал. Море приближалось, и это и радовало, и тревожило. Пока шли пустынными лесами — тихо; а что их ждёт вблизи моря?

Ефим ехал озабоченный. Торг не вышел, потерял почти всё, а то, что вёз, продать, видимо, не удастся. Вот незадача! Что его ждёт?

В середине дня увидели двух персов. Видно, охотники: за спинами луки, стрелы в сагайдаках. Попытались скрыться, но Васька с Абударом отрезали им конями путь в овраг. Пришлось персам смириться. Испуганно озирались.

— Ну-ка, Андраник, — обратился к армянину Никита, — порасспроси их, кто, откуда и далече ли до моря.

Переговоры длились недолго. Персы испуганно отвечали на все вопросы и не пытались таиться. Филимон, как обычно, толмачил: Андраник ещё плохо говорил по-русски, его трудно было понять.

— Что, браты, до моря не более дня хорошего хода. Сразу за той грядой, — и он показал на проступавшие сквозь ветви недалёкие горы, — начинается низина. Она и ведёт до самого моря. Пойдут деревни, поля. Народ живёт густо. Чуть левей — городок. Там, видать, и лодией можно разжиться.

— А это кто будут? — спросил Никита, указывая на персов.

— Охотниками сказались, а там бог их знает. Не похоже, чтоб брехали. Пужливые.

— Спроси о нас. Знают ли что про наших? И воины ихние здесь имеются?

Воинов поблизости охотники не замечали, а о русских наслышаны и сразу их узнали.

— Вот, казаки, и первое нам упреждение. Теперь гляди в оба. А персов надо придержать. Негоже им свободными гулять. Оговорят — и выследят.

— Не сумлевайся, батька, устережём. От нас не убегут, — Абудар с угрозой глянул на охотников.

— Тогда вяжи их — и к сёдлам. До тех гор надо засветло добраться и там схорониться до утра.

Скорым шагом потянулись горам навстречу.

На ночь расположились в глубоком овраге, закрытом со всех сторон крутыми откосами и густым кустарником. Персов скрутили и привязали к дереву, криво росшему на откосе. Караулы ходили вокруг стана, не давая коням разбредаться.

Незадолго до рассвета Петька Телков что-то заподозрил неладное в месте, где находились персы. Подошёл к деревцу — и с ужасом увидел, что под ним никого нет. Он заныл от досады. Все повскакивали, но персов и след простыл. Да ещё прихватили две фузеи.

— Чего зевал, казак! — накинулся на Петьку Егор.

— Да что я… Пока лошадей сгонял, они, видать, и утекли, — испуганно оправдывался Петро.

— Проверять надоть было почаще! А теперь что делать? Ведь у нас только дело намечалось, а теперь того и гляди сорвётся.

— Эх, хлопцы! Не уберегли супостатов. В таком разе нечего волынить: собирайся в дорогу. Авось не успеют собрать силу на нас.

Зло ругаясь и кляня Петьку, казаки спешно снялись, перекусывали в сёдлах, торопливо жевали лепёшки с сушёными грушами.

Быстро перевалили невысокие горы с глубокими логами между ними, и взору открылась равнина, окутанная лёгким туманом. Солнце вот-вот взойдёт. Жёлтые квадраты полей перемежались с яркими пятнами садов и виноградников. Ярко зеленели отдельные рощицы.

— Кажись, морем запахло, — шумно втягивая воздух, протянул Филимон и пристально всмотрелся вдаль. Но море ещё не было видно: туман скрадывал дали, дымка не рассеялась.

Долго на перевале не задержались. Торопливо стали спускаться в долину. Уже виднелись далёкие селеньица. Наметили небольшую рощицу, где предполагали передохнуть. Томила неизвестность. Злила неудача с персами, накапливалась злость.

В рощице спешились, коней оставили под сёдлами щипать траву. Недолго посовещались и решили не мешкать. Быстрота должна решить их судьбу.

Глава 13. Опять неудача

Когда уже совсем собрались продолжить путь, Абудар заметил:

— Стойте! Как бы не нарваться на супостатов. Может, разведать немного. Я б это справно сделал.

Стали галдеть, перебивая друг друга. Затем Егор присоединился к Абудару:

— Верное слово татарин молвил. Негоже бросаться вслепую, как котята. Враз загибнём зазря. Пускай идёт, обличье у него подходящее, высмотрит — и назад, а мы тут его подождём.

Долго судачили, пока не согласились с Егором. И вот Абудар опять облачился в самые рваные одежды. Халат, случайно не выброшенный Василием Телковым, пришёлся как раз кстати. Лицо замазали пылью. Абудар оглядел своих и быстро растворился в кустарнике.

Казаки выставили караул и стреножили нерассёдланных коней. Потянулись часы ожидания.

Над далёкими деревеньками закурился дымок, изредка в тиши утра доносился отделённый лай собак. Зоркий глаз изредка выхватывал арбу, медленно тащившуюся по пыльной дороге. Благодать!

Давно миновал полдень, а Абудара всё не было. Вдалеке пропылил небольшой отряд персов, направлявшийся на закат. Это встревожило казаков. Петька с дерева доложил, что отряд свернул на полночь и скрылся за холмами.

Ожидание стало ещё томительнее. Нехотя перекусили. Ручей протекал в полверсте от рощицы, но воды не решались набрать. Довольствовались небольшим запасом, взятым ещё утром.

— Уж осточертело сиднем сидеть и ждать! — ругался Блоха, и вид взъерошенного петушка подтверждал его слова.

— Возблагодари господа, что пока тихо, — ответил Егор. — Небось вскоре другое запоёшь. Радуйся тишине.

— Да на кой бес она сдалась, твоя тишина.

— Дык ведь сам давеча о тишине с девкой думку думал.

— Так то ж с девкой, а тут от этой тишины в голове звенит.

— Вот как шарахнет супостат по твоей дурьей башке, тогда не так зазвенит. Наслушаешься звону-то.

— Но что-то Абудар замешкался. Не случилось ли чего? — Никита вышагивал между деревьями с озабоченным видом. — Может, коней расседлать, а, Егор? Занудились, видать.

— Боязно, Никита. Потом не успеем заседлать. Разве что после захода, а пока погодить надобно.

— Стемнеет — напоить поведём, тут недалече.

Терентий с Исаем играли в зернь и негромко переругивались. Филимон похрапывал под кустом. Васька пошёл присматривать за конями, остальные следили по опушкам за низиной и горами.

Солнце зашло за цепь невысоких холмов, и вся низина сразу покрылась дымкой. Потянуло холодком, сыростью.

Когда полностью стемнело, повели коней к ручью. Оружие держали наготове и даже по бокам и впереди дозорных выставили. Однако всё обошлось тихо. Возвращались довольные проминкой, напившись вволю. На опушке заметили движение и вытянули сабли из ножен. Но из кустов послышался довольный голос Абудара:

— Ну-ну, не очень-то шумите, свой!

— Абудар явился! — воскликнул Егор радостно, и все бросились к товарищу. Он сидел на кочке, устало опустив плечи, но довольный и рад встрече с друзьями.

— Чего ж молчишь, рассказывай, — нетерпеливо торопил Никита.

— Ух и намаялся, братцы! Дайте хоть пожрать чего, сил больше нет моих!

Несколько рук протянули ему лепёшки, финики, у кого-то нашлась для такого случая припрятанная дыня. Абудар жадно расправлялся с нехитрым ужином, не в силах продолжать рассказ. Запив всё водой из ручья, отдуваясь, стал пересказывать:

— Плохи наши дела, браты. Кругом натыкано отрядов. Видно, те басурманы успели предупредить. Два раза с трудом удалось улизнуть.

— До моря хоть добрался?

— Где там! До него далековато. Эдак вёрст десять с гаком, а то и более. Не осмелился туда брести. Да и вас боялся не застать тут. Мало ли что.

— А сколь много персов собрано, а? — спросил Никита.

— А бог их знает. Встретил шесть отрядов. В каждом по пятнадцать-двадцать воинов. С фузеями. Лошади сытые, резвые.

— Что скажешь, Егор? — Никита повернул голову к долговязому казаку.

— Трудное дело. Что тут скажешь. Знамо, сразу не удумаешь.

— Думай не думай, а пробиваться надо, — вставил Васька. — Сидя в этом леске, много не высидишь.

— Погоди талдычить, обмозговать требуется. С наскока не возьмёшь. Надо хитростью, тишком.

— Пока ночь, надо успеть до моря доскакать, а там видно будет.

— Силу большую собрал супостат, — Егор с сомнением качал головой, почёсывая козлиную бородёнку.

— Да что они, всю ночь нас ждать будут? — не унимался Васька.

— Все не все, а караулы выставили, это так, — отозвался Василий Телков.

— Да что мы, не казаки? — не унимался Васька. — Нешто впервой нам из переделок выбираться? Айда к морю, ночью сподручней. Пока те очухаются, мы уже у моря будем!

— А Васька дело говорит, — поддержал его Абудар. — Проскочить можно, если селища обходить. Я кое-что запомнил. Нам бы к морю выскочить, а там найдём что-нибудь.

— Уже однажды нашли, — отрезал Егор. — Что если и в этот раз ничего не найдём?

— Да будет тебе каркать, Егор! — Абудар горячился, воодушевлённый пылкостью Васьки.

— Так что, братцы? Время идёт, а мы всё кричим. Какое решение примем?

— Атаман, ты у нас голова, тебе и решать, — предложил Ефим, молча слушавший перебранку.

— Правильно, Фимка. Чего галдеть. Решай, Никита! — Васька хорохорился, чувствуя себя в центре внимания.

Никита чесал бороду и топтался в нерешительности. Разногласия в отряде раздражали его. Но решать надо, и он изрёк:

— Хватит, ребята. Собирай коней. Будем прорываться к морю.

Споры прекратились. Бросились собирать вещи, проверять оружие. Кони нервно дёргали головами, били копытами и тревожно пофыркивали.

— Айда за мной, рысью! — скомандовал Никита и тронул коня.

Абудар пристроился рядом, указывая дорогу. Лёгкой рысью вышли на пыльную дорогу. Через полчаса свернули в поля. Через деревню ехать не решились. Затем втянулись в рощицу — и на выходе из неё неожиданно наткнулись на персов. Это был маленький отряд человек в шесть, видимо оставленный на всякий случай следить за дорогами.

Крики разорвали тишину ночи.

— Назад! — прокричал Никита, поднимая коня на дыбы и разворачивая его кругом. Прогремел выстрел, лязгнули сабли, всхрапнули кони, сшибаясь боками и копытами.

Казаки понеслись назад, на ходу пуская пули, лихо оборачиваясь. Проскакав с полверсты, остановились, успокаивая разгорячённых коней. Оглядываясь, удивлялись:

— Чего это ты, Никита, назад поворотил? — недоумевал Абудар.

— Да там и было всего ничего! — Васька бушевал негодованием.

— Ладно вам, казаки, — Никита и сам не смог бы толком объяснить причину, что побудила его отдать приказ к отступлению. — Самый раз повернуть и ударить. Теперь-то нас там не ждут. Проскочим, а там ищи нас.

— А что, дело, — Ефим ёрзал в седле, вертясь во все стороны.

— Тогда нечего терять время. Разворачивай. Только сперва потише, а уж потом нахлёстывай и никого не щади, — Никита тронул коня и пустил его мягкой рысью.

Осторожно прошли рощицу и на выходе пустили коней в галоп. Сабли мрачно мерцали при свете звёзд. Но персов нигде не было. Проскакали версту и углубились в поля. Перешли на шаг, давая коням передышку. Слева послышался лай собак: проезжали деревню.

Вскоре раздались голоса. Засветились факелы. Брякнула конская сбруя. Поднялся шум.

— Гони в сторону! — прошипел Никита и дал коню шенкеля.

Загрохотала дорога под копытами. Сзади грянуло несколько выстрелов. Крики доносились сквозь свист ветра в ушах. Казаки, пригнувшись к шеям коней, нахлёстывали нагайками.

Свернули в темнеющую массу сада, и ветки захлестали по лицам. Выскочили в поле. Топот погони слышался отчётливо, перемежаясь криками преследователей.

— Чего бежим? — крикнул Абудар. — Так можно и до гор доскакать!

— Правильно! Заходи за стога! Встретим пищалями! — Никита натянул поводья и осадил коня. Пыль окутала всадников.

Укрылись за стогами соломы. Погоня быстро приближалась. Луна острыми рожками слабо освещала светлую стерню. На ней чётко вырисовывались скачущие всадники. Клинки тускло блестели в неверном свете. Слышался прерывистый храп персидских коней.

— Браты, пали в супостата! — крикнул Никита.

Вспышки выстрелов озарили поле. В клубах пыли заметались падающие кони. Вопли яростно разнеслись в ночи. Несколько всадников выскочили к стогам — и сшиблись врукопашную. Но казаки действовали проворней. Их пистоли опередили сабли персов, а клинки довершили разгром. Отряд оказался небольшим, к тому же неожиданный залп сильно уменьшил число противника. Казаки погнали назад удиравших персов, которые быстро растворились в темноте.

— Эгей, браты! — скликал Никита своих. — Все целы?

— Да вроде все, — Егор оглядывался по сторонам.

— Меня малость зацепило, — морщась от боли, доложил Исай.

— Невезучий ты, Исай. Сильно, али как?

— Да не очень. По башке зацепило. Слава богу, шапка добрая попалась. Замотайте, а то кровью изойду да ослабну.

Наспех замотали тряпьём кровоточащую рану и тронулись дальше. Впереди мерцали огоньки. Долина оживилась. Персы всполошились. Не проехали и получаса, как сбоку загалдели, и пришлось скрываться бешеной скачкой по ухабам убранных полей. На этот раз ушли легко.

— Совсем плохи дела, — произнёс Никита. — Видать, не прорваться.

— Пока не надо идти прямо к морю, — предложил Егор. — Пойдём в обход, может, там проскочим.

— Да нет, Егор. Они тоже не дураки. Знают, куда мы тянем. Отрезали нас от моря. Пока не поздно, хорониться надо в горах. А то окружат и переловят, как рябчиков.

— В таком разе сворачиваем на полдень, — Егор тяжко вздохнул.

— Видать, не хочет отпускать нас Персия, — заметил Ефим.

— С богом, други! — Никита, не оглядываясь, зарысил в сторону гор.

Глава 14. Погоня

Утро застало отряд уже в горах. Прежде чем укрыться под сенью развесистых деревьев, казаки заметили в просветах между ними растянувшийся по лощине отряд персов человек в тридцать. Надеяться на спокойный путь не приходилось: преследователи шли по следам, верстах в трёх. Предстояла отчаянная гонка.

— Вряд ли это единственный отряд, — заметил Никита.

— Да уж, как пить дать, где-то рыщут ещё и другие, — Егор с озлоблением ткнул по сторонам, словно показывая, откуда ждать появление персов.

— Коней придётся не жалеть.

— Никита, а Никита, нам бы только оторваться от них да запутать, а там придумаем, как обмануть, — Васька, как всегда, не унывал.

— Дурья голова! В том-то и дело, что не так-то легко их запутать. Они в своём краю, а мы и мест толком не знаем. Понял?

— Ладно, понял. Ручей бы найти, да по нему — следов-то и не будет видно.

— Да где ж ты его найдёшь, да чтоб широкий да удобный был?

— Нечего разглагольствовать, — прервал их Ефим. — В бега пора, а они базарят. Супостаты близко.

Нахлёстывая коней, пустились в гору. Кони притомились, тяжело дышали, поводя мокрыми боками. Вьючные ещё ночью потерялись в суматохе скоротечных схваток. Теперь ни харча, ни ковров не было: что на верховых осталось — то и было.

До полудня петляли, выбирая каменистые места. Погони не было слышно, но опасность не миновала — в этом казаки не сомневались. Так просто их не оставят: где-то выслеживали персидские отряды, свои места они знали. Казаки держали себя настороже. Вперёд посылали то Ваську, то Петра — оглядеть дали. Но в перелесках и зарослях трудно обнаружить неприятеля. Неизвестность волновала и тревожила.

После полудня сделали привал у крошечного ручья, пробиравшегося меж камней к зарослям. Коней не рассёдлывали, но пастись пустили. Без коня гибель быстрая.

Дозорный сидел на вершине дерева, шагах в двухстах ниже, и высматривал супостатов. Они не появлялись. Это казалось странным. Значит, задумали какую-то пакость.

Никита собрал казаков и, хмурясь, заговорил:

— Люди, что-то перс задумал. Не нравится мне тишина. Никак врасплох застать вознамерился.

— Это уж так, — отозвался Егор.

— А раз так, думка моя такая. Не повернуть ли нам навстречу им? Если они по пятам идут, мы их сомнём неожиданным наскоком, а мне думается, что они обходят нас, и никого позади-то и нет. Тогда и нам простор откроется. Что скажете?

— Ну, Никита, хитро придумал, — Васька азартно закрутил нагайкой. — А ведь и впрямь нас назад не ждут.

— Смотрите, други: если согласны, то поскорее — и в путь. Кони чуток передохнут, подкормятся — и трогаем.

Солнце клонилось к горам, тени вытянулись. Отряд шагом спускался по широкому логу. Впереди маячили два караульных. Прошли уже два часа, а персов всё не встретили. Остановились.

— Видать, хватит, давай сворачивать, — Никита огляделся и подозвал Петра. — Петь, слазь на вершину и оглядись окрест.

Петька не заставил себя просить дважды. Он ещё чувствовал за собой вину и старался загладить её беспрекословным повиновением. Выбрал впереди дерево повыше и ловко забрался на самую вершину. Остальные слезли с коней и ослабили подпруги. Лошади тянулись к траве и жадно щипали её мягкими губами.

Скоро Пётр спустился. Отдышавшись, сказал:

— Нигде ничего не видать, вроде и не было никого.

— Ну, такое не может быть, — Никита трудно думал, силясь понять, что задумали персы. — Ладно, и так пока сойдёт. Отдохнём малость, а то кони скоро станут.

Скудно перекусили, оставив немного про запас. Устали все, разговор не вязался. Филимон уже спал, привалившись к тёплому камню, заросшему мягким мхом. Мореходы тоже ног под собой не чувствовали. Никита приказал им поспать чуток. Казаки ещё держались, но были вялы от усталости.

Васька со своим тёзкой Телковым рыскали вокруг, высматривая ягоды. Остальные сидели, понуря головы.

Часа через полтора тронулись дальше, забирая к закату. Ехали шагом, молча.

Перед заходом примчался старший Телков, он на этот раз был в голове колонны. Ещё издали замахал руками, требуя остановки.

— Персы недалеко! Версты, самое большее, две, а то и меньше!

— Много?

— С полсотни будет. На ночлег, видать, располагаются.

— Тебя не заметили?

— Не должны: далеко ведь, а я за кустами. Там ручей протекает и трава ещё свежая.

— Значит, подальше от них надо. Непременно дозоры вышлют в разные стороны. Трогай! — Никита дал коню шпоры.

Опять потянулись по низинам, иногда забираясь на холмы. К ночи расположились в долине, густо заросшей кизилом. Спали по очереди, лошадей держали под рукой. Отдохнули плохо, но кони приободрились. На рассвете заседлали и тронулись дальше. Чёткой цели не имелось: главное — уйти подальше от погони, а там сделать ещё попытку прорваться к морю.

Не прошло и двух часов, как обнаружили отару овец. Чабаны пустились наутёк. Пришлось перехватить и связать для верности. Отобрали нескольких баранов, поели то, что было готово у чабанов. Навьючили пастушью лошадь нехитрым добром и покинули пастбище, оставив чабанов валяться со связанными назад руками. Те, конечно, сумеют часа за два развязать узлы. Этого хватит, чтоб уйти далеко.

Повеселели, чувствуя приятную тяжесть в животах. Что мужику нужно? Поел — и опять весел.

Однако радоваться было рано. К полудню заметили отряд персов, шагом пробиравшихся по гребню невысокого хребта. Не успели скрыться, как их тоже заметили и стали поспешно спускаться в долину.

— Никита, не робей! — Васька озорно сверкнул глазами. — Впереди ложок. Им можно подняться на гребень, а там укрыться в лесу. Пока персы спустятся, мы будем наверху.

— Веди, Вася! Вперёд!

Тяжёлым галопом пронеслись по ложку и через десяток минут стали забираться на гребень. Сзади слышались крики команд и топот копыт. Персы замешкались, ища след. Затем рванулись за казаками.

Казаки влетели на взмыленных конях на гребень и остановились. Позиция была так хороша, что Никита не утерпел и скомандовал:

— Отводи коней вниз! Петро, будешь с ними. Остальные — залегай с пищалями и глядите в оба! Не остановим залпом — порубают в капусту.

Растыкали пищали среди кустов, сами залегли, подложив пистолеты рядом. Сабли тоже приготовили. Томительно вслушивались в звуки трудного подъёма. Казаки растянулись по гребню на добрые полсотни шагов.

Наконец в просветах между деревьями показался всадник на вороном коне. Тот тяжёлыми скачками, изгибая шею и натужно храпя, медленно поднимался по узкому подъёму. Шагах в двадцати скакали остальные персы, растянувшись нестройной цепью. Кони выбивались из сил под неистовый крик всадников.

— Абудар! Возьми того юнца арканом! Вишь, зарвался! А конь знатный. Твой будет.

Абудар кошкой скользнул в сторону предполагаемого бега коня и затаился за тонким стволом. Перс нахлёстывал, конь с трудом брал последние шаги до гребня. Ноздри горели от напряжения, чёрная гладкая шерсть блестела от пота. Не конь, а птица!

Абудар изготовился и, когда увлёкшийся перс влетел на гребень шагах в шести от засады, метнул аркан. Миг — и перс вылетел из седла, глухо ударившись о каменистую землю. Конь встал, мелко дрожа кожей. Яростные вопли огласили гребень, но их заглушил нестройный залп пищалей, и дым потянулся по вершине.

На склоне началась свалка. Лошади падали, придавливая всадников, катились и сползали по откосу, мешая другим проскочить вперёд.

— Заряжай, браты, пока не поздно! — вопил Никита, видя замешательство в рядах персов.

Но растерянность быстро прошла, и они вновь, уже плотной массой, рванулись к гребню. Казаки успели забить заряд в стволы. Грянул второй залп, потом в ход пошли пистолеты. С близкого расстояния пули редко летели мимо. У самого гребня кони сбились в кучу. Двое всадников всё же вырвались из этой каши, и казаки бросились на них с саблями. Быстро отогнали за гребень. Отдельными выстрелами довершили разгром.

Персы, потеряв больше десятка убитыми и ранеными, бросились вниз, торопясь уйти из-под выстрелов. Лошади спотыкались, падали, увлекая всадников по склону. Паника стала общей. Редкие вспышки ответных выстрелов слабо доносились из общего шума.

На склонах подъёма остались барахтающиеся кони, раненные казацкими пулями. Несколько персов ползали в клубах пыли, ловя шарахающихся коней за свисающие поводья. Казаки ещё изредка посылали пули, добивая убегающих.

Вскоре всё стихло. Пыль медленно оседала, да одинокий стон напоминал о только что происшедшем сражении.

— Кажись, отбились от супостата! — отдуваясь, прокричал Васька, отбрасывая дымящийся пистолет. Лицо его вымазано копотью, глаза озорно поблёскивали.

— Слава тебе господи! — степенно крестился Егор, оттирая грязь со лба и засовывая саблю в ножны.

Потом все столпились вокруг лежащего ничком гребца. Голова уткнулась в лужу крови, что ещё сочилась из пробитого персидской пулей виска. Сняли шапки, крестились, горестно вздыхали. И хотя мужик был неприметным и тихим, это был товарищ по скитаниям, безропотно терпевший все тяготы персидских хождений.

— Эх, Стёпка! Как же так? Нашла-таки тебя поганая пуля! — с этими словами Ефим осторожно перевернул мертвеца на спину и уложил руки на груди. Открытый правый глаз смотрел косо и холодно.

Ефим прикрыл веко, придержал его и сказал, не оборачиваясь:

— Схороним тебя, хоть и без отпевания, но по-христиански.

— Хоть бы какого попа нам, братцы! — воскликнул Исай, крестясь.

Глава 15. Подальше от моря

Оставшиеся четырнадцать человек тщетно пытались пробиться к морю. Все проходы стерегли отряды персов. Мелкие стычки сильно измотали людей. Были раненые, харч кончался, кони требовали основательного отдыха. Отчаявшиеся казаки были злы и хмуры.

— Так, братцы, мы до моря не доберёмся, — скучным тоном произнёс Никита, осторожно потрагивая грязную повязку на голове. В последней стычке ему досталось саблей, и теперь он поминутно щупал рану, унимая саднящую боль.

— А нечего хорониться! — зло ответил Васька. — Рвануть без оглядки — и проскочили бы! А так всё с опаской да осторожничаньем! Так в самый раз зимовать в горах останемся. Вот только жрать что будем, а? Никита, ты нам ответь, голова.

— Ответить трудно. Никому тут погибать не охота. Каждому домой попасть надобно.

— На войне всегда гибли. Может, и меня в другом бою супостатская сабля настигнет, кто знает? Однако чего ждать, ежели от каждого перса бегать будем.

— Замолкни ты! — обозлился Егор. — Дай тебе волю — давно б никого из нас в живых не осталось. Ишь, прыткий нашёлся!

— Сдаётся мне, казачки, надоть к зиме готовиться, — Филимон прутиком поправлял распадающиеся головешки в костре. — Перс не станет дожидаться, когда мы сами к нему выйдем. Всё одно выследит и изловит, али перебьёт по одному. Схорониться надобно.

— Это где ж хорониться? — Никита строго глянул на кормщика.

— Подальше забраться в горы и там переждать. Как персы устанут нас искать, мы и вылезем. Бог даст — и харчем разживёмся.

— Скорей подохнем от твоих советов! — Васька, как всегда, с трудом отступал от своего и упорно настаивал на прорыве.

— А что, Никита, а? — подал голос Ефим. — Может, по Филимону сделаем? Он мужик битый и худого не присоветует.

На этот раз спорили до ночи. Часть людей уже спала, а у костра всё говорили и говорили. Дозор сменился, и невыспавшиеся казаки нехотя отправились на посты. Глаза слипались, головы клонились на груди. Заканчивая пересуды, Никита сказал:

— Хватит, пора спать. Завтра опять гонять нас зачнут, а мы неотдохнувши. Укромное место найти, конечно, надобно, да до завтра потерпим. Ложитесь.

Разбрелись по облюбованным с вечера местам, завернулись в конские попоны и затихли. Ночи становились всё холоднее. По утрам вставали с ознобом и долго грелись у костров.

Как только собрались к скудному завтраку, Никита объявил:

— Ночью мы много спорили, да и я полночи думку думал. Сегодня же углубляемся в горы. Море подождёт до лучших времён. Вёрст на сто, а то и больше, надо к полдню отойти. Собирайтесь.

С видимой неохотой люди подчинились приказу. Не хотелось уходить от мечты о скором возвращении. Море манило своей далью, за которой мерещились родные края.

Солнце только всходило, когда вереница всадников потянулась по поросшему кустарником широкому ущелью. Изредка оглядывались, словно прощаясь с надеждой. Для некоторых, быть может, так оно и было, да никто не знал извилин своей судьбы. Надежда оставалась. Она сплачивала и роднила людей.

Весь день ехали спокойно, персов не встречали. Однако к вечеру их заметил отряд в полсотни всадников. С ходу обстреляли и бросились вдогонку. Казаки с трудом ушли. Помогла наступившая ночь: персы не решились продолжать преследование, и Никита смог увести людей в сторону.

Ночь провели тревожно и ещё до солнца пустились дальше. На этот раз персы не попадались. Горы становились суровее, леса — реже. Кустарник жёсткий, колючий. Корма коням мало. Настроение падало.

На третий день удалось высмотреть деревушку в несколько хибар. Выкрали нескольких баранов и мешок муки. Старались не обнаружить себя и спешно удалились.

Пришлось сделать днёвку. Кони притомились, да и люди нуждались в добром отдыхе. Выбрали глухую долинку и расположились. Абудар с Васькой отправились в разведку. Конь у Абудара, отнятый у перса на гребне, и впрямь оказался силён и скор. Он быстро восстанавливал силы, и сейчас не выглядел заморённым: шерсть лоснилась, глаза горели, чуткие уши ловили лесные шорохи.

Ночью они прискакали с баранами, притороченными к сёдлам. Нашли пастухов и отбили харч. Свалились с коней, и от усталости даже Васька есть не захотел. Сразу заснули мёртвым сном.

Следующий день провели на прежнем месте. С утра зарядил дождь, пришлось сооружать укрытия из веток и попон. Уныло сидели возле чадящего костра и вяло судачили. Вперёд гляделось тускло: тягостная неизвестность давила. Кто-то шептал полузабытые молитвы, а чаще без слов просили господа помочь в беде.

Ночью дождь перестал, но небо оставалось хмурым. Поднялся холодный ветер. Немного просушились и тронулись дальше.

Ещё неделю бродили по горам в поисках удобного места для зимовки. Часто встречались деревни, и их приходилось далеко и скрытно обходить. Питались тем, что удавалось своровать у чабанов. Этим промышляли Абудар с Васькой; иной раз к ним приставал Петька Телков.

Изредка пересекали караванные пути и тропы. То были опасные места, и Никита торопил проскочить и уйти подальше.

Давно уж стало тихо вокруг. Погоня не беспокоила. Видно, персы потеряли отряд или просто перестали им заниматься, поджидая русских у моря. Что им делать в глубинах Персии?

Никита с Андраником повели людей выше в горы. Холодало. Выпадали дожди, а порой день выдавался погожим и тёплым: солнце пригревало по-летнему, хоть и не зло. Листва почти осыпалась, кусты просматривались далеко.

Наконец Андраник остановил отряд:

— Хватит блуждать. Лучше этого ущелья не сыскать. Передохнём хоть малость.

Огляделись — и верно, место глухое, дикое: со всех сторон закрыто горами и скалами. Травы достаточно, ручей пробивается по дну, весело журчит меж камней. Нашлась ровная площадка для стана. Разбили лагерь.

С неделю строили примитивные землянки и загон для коней. Добывали в окрестных лесах дичь. Абудар рыскал по дальним ущельям. Скоро полянку обжили. Кони отдыхали, кормясь пожухлой травой.

Через неделю Абудар пригнал небольшую отару. Два дня гнал её, запутывая следы. Потом несколько дней опасались персов, выставляли дозоры. Зато мяса стало вдоволь. Люди повеселели.

Потекла скучная, однообразная жизнь. Лишь Абудар с Васькой мотались на своих неутомимых конях. Забирались вёрст на двадцать от стана и вскоре знали горы не хуже местных чабанов. Случалось, приводили коня или пару овец, привязанных к сёдлам. Никита опасался, что бесшабашные набеги кончатся бедой, бранил за озорство. Дисциплина падала. Народ томился бездельем, и вести Абудара из дальних поездок немного бодрили людей.

— Сколько караванов можно было бы пограбить! — мечтательно говорил бывало Абудар. Васька смело поддерживал друга:

— Добра везут в разные стороны, мать честная! — и закатывал глаза, облизываясь.

— Ты у меня получишь добро! — ворчал Никита, но строгости в голосе не чувствовалось. Васька это чуял и на слова старшого не особо внимал.

— Может, самим караван заиметь? — между прочим, обмолвился Ефим.

— На кой бес он тебе сдался! — отрезал Егор. — Супостаты водят их сколько душе угодно. Только тронь — беды не оберёшься.

— А что ж не тронуть! Они нам беду устроили, а ты не моги? — огрызнулся Васька. — Я ещё посмотрю, а там тебя не спрошу.

— Смотри, Васька, худо будет. Самолично вздую! — Никита пригрозил увесистым кулаком.

— Да я что, один? — усмехнулся тот. — Спроси, многие не прочь пойти.

Но Васька не унимался, а Абудар держался с ним неразлучно. И что с ними делать? Харч они доставали ладно. Пока в ущелье чужих не видали.

Люди тосковали по дому, всё чаще разговоры сворачивали к Дону, к детям, ждущим отцов. Спорили о достоинствах великих рек. Донцов было больше, и хоть признавали они величие Волги, от Дона отказываться не желали.

Обносились изрядно, и Васька стал понемногу привозить халаты, простёганные ватой, сапоги чудного пошива. На расспросы не отвечал, только ухмылялся и благожелательно отвергал благодарности. Однажды прискакал на светло-рыжем жеребце под нарядным седлом и уздечкой, украшенной бирюзой и серебром. С завистью поглядывали казаки на чудесного коня и сбрую. Васька не скрывал лучистого блеска большого перстня на пальце. Постепенно он совсем перестал походить на казака — скорей на молодого отпрыска персидского вельможи. Вся одежда у него была новая, красивая.

Абудар тоже не распространялся: друзья заговорщицки помалкивали. Отлучки их становились всё продолжительнее. Холода и непогода не смущали: народ привычный, невзгод не боялся.

Егор всё настойчивее понуждал Никиту приструнить разошедшихся парней: с такими недолго и до беды. Но Никита помалкивал и чего-то выжидал.

Выпадал снег, но быстро таял, делая горы непроходимыми от грязи. В такие дни молодые друзья скучали и резались в зернь.

Стояла середина зимы, уже попахивало весной. Казаки чаще вспоминали попытки прорваться к морю. Ефим мрачнел, убиваясь по потерянным барышам, стал сближаться с Васькой и Абударом. В погожие дни они отправлялись рыскать втроём, и видно было, что Ефим поездками доволен. Вскоре и он появился на отличном коне, щеголял новыми одеждами и Никиту с Егором слушать перестал.

Глава 16. Тайна Ефима

Недели тянулись в тоске по дому. Временами приходилось довольствоваться самым скудным харчем. Добывать припасы становилось всё труднее. Даже Васька частенько возвращался с пустыми руками.

Изредка удавалось подстрелить в горах козла или косулю, но этого хватало лишь на пару дней. Никита беспокоился и, несмотря на неодобрение проделок троицы, поручал им добывать припасы на братьев.

Только к концу января удалось раздобыть мешок риса и выкрасть нескольких баранов в отдалённых деревеньках. В близких шарить не решались — боялись привлечь внимание.

А по окрестным сёлам уже поползли слухи о разбойниках, схоронившихся в горах. Припоминали пропажи путников, баранов, лошадей. Кто-то видел подозрительных всадников. В деревнях стали ожидать грабежей. По дорогам ездили меньше. Караваны усилили охрану и двигались уже не порознь, а в огромных верблюжьих обозах на пятьдесят голов.

При такой угрозе Никита решил строго запретить дальнейшие выезды Абудара. В любом случае — таиться от жителей и не появляться в ближайших деревнях или рядом с ними.

Ефим был недоволен:

— Только дело наладилось, а ты о запрете. Мы и так осторожливы.

— Значит, не совсем, — отрезал Никита. — Сами рассказывали о слухах. Им неведомо точно, кто мы. А нам ведомо, что разговоры верные. Теперь и персы остерегаться станут. Всё одно кто-нибудь заприметит и выследит.

— Никита правильно говорит, — поддержал Абудар. — Маленько зарвались мы. Наглость до добра не доведёт. Остепениться надо.

— Просто подальше забираться — и делу конец, — буркнул Васька. — И местных не трогать. Пускай остынут.

— Так и порешим, — строго подвёл итог Никита. — С сего дня без особой нужды не отлучаться. Если уж ехать — то по ночам и скрытно, чтобы ни одна душа не заметила. И ближе чем за двадцать вёрст не шуметь. Ясно? Или охота из-за вас голов лишиться?

Для бесшабашной троицы потянулись серые, унылые дни. Особыми вылазками не блистали: Абудар поддержал Никиту, а против идти побоялись.

Но через десять дней харч вышел полностью, и пришлось снаряжать набег. Кони отощали на плохих пастбищах, в нужный час далеко не ускачешь.

Собрались быстро и к вечеру выступили. Оставшиеся доедали последние крохи, лазали по горам в поисках дичи. Её было мало, на всех не хватало. Стали ловить мышей, мастерили силки на птиц. С нетерпением ждали новой зелени. Мечтали о ржаном хлебце, щах с мясом, каше — но всего этого не было, народ слабел. Обленились, и Егор с трудом, ругаясь, да и то не всех, выгонял в горы или на пастбища. Надо занимать людей: безделье главный ворог в таком положении.

Почти неделю не было вести от Абудара с товарищами. Уже забеспокоились, но под вечер они явились. Грязные, усталые, вели в поводу двух осёдланных коней, нагруженных мешками. Два барана жалобно блеяли, стянутые ремнями на спинах коней.

— Где, чертяки, так долго шатались? — обрадованно спросил Никита, не скрывая радости. — Жадность держала, что ли?

— Да пришлось попетлять по горам, — Абудар медленно сполз с седла. — Сам велел осторожно. А это, знамо, не скоро. Да и дело вышло…

— Какое ещё дело? — насторожился Никита.

— Да так, ничего особенного, — уклонился Абудар. Никита, отметив хмурое лицо парня, допытываться не стал.

Зато народ ликовал. Два мешка риса, мука, лук с чесноком, сушёные фрукты. Пир устроили на славу. Воздух благоухал ароматами наваристой похлёбки. Плов важно пыхтел в большом казане, где верховодил Абудар. Даже бурдюк вина притащили отчаянные головы.

На вопросы почти не отвечали, больше переглядывались да отшучивались. И без того обильная еда отвлекала товарищей. А тут ещё редкое, желанное вино. Жизнь снова улыбнулась. Никто не злился на скрытность друзей. Мало ли что могло приключиться. Егор прищурился:

— А может, тут баба затесалась промеж дружков, а?

— Чего там! Всяк от такого не откажется! — хохотнул Исай, косо глянув в их сторону.

— Небось угадали? Признавайтесь!

Абудар искоса поглядывал на смеющихся и помалкивал. Лёгкая усмешка трогала губы, чуть раскосые глаза лукаво мерцали.

— Браты, — Никита вдруг осуровел, — если по бабьему делу что стряслось, от нас не таитесь. До добра это не доведёт. Про нас тоже думку имейте. Не ровён час из-за девок напасти свалятся. Осторожней. С умом.

— А может, нас прихватите в другой раз? — Петька пригнулся, схлопотав мгновенный шлепок по загривку от старшего, хохотнул и отбежал.

Неделя прошла безмятежно. Баранов съели, принялись за лошадей. Их и так развелось больше нужного. Абудар понуждал:

— Чего носы воротите? У татар конина первая закуска. Они, что, хуже нас?

— Тебе-то что. Ты и есть татарин, — осклабился Васька.

— У меня только мать татарка. Батька моего многие знали. Отчаянный казак был. И мне от него чуток досталось.

— Не серчай, Абударушка, — Филимон дружески хлопнул его по плечу. — Ребята шуткуют. Не дури.

— Какие шутки, когда мяса вон сколько гуляет, а вам жрать нечего. Пойду кобылку похуже выбирать.

Многие уже не так яростно отбивались от конины, и вскоре Абудар прирезал небольшую вьючную лошадку. Егор помогал. Так потихоньку и стали кормиться лошадиным мясом. Даже привыкли, перестали ворчать. Зато сыты.

Ефим же подгонял с очередным набегом. Абудар с Васькой посмеивались, но молчали. Потом уступили. Для порядка посоветовались с Никитой и к вечеру ушли.

Три дня медленно колесили по ущельям. Упорно месили грязь на склонах, обходя знакомые деревушки. Пересекли караванный путь и забрались в голые неприветливые увалы с редкими ручьями. Далёкие вершины синели.

Подошли к большой деревне на склоне, окружённой вспаханными полями. Затаились в скалах, поросших густым кустарником. Ждали темноты. Ефим волновался. Друзья, не таясь, пересмеивались. Он терпел насмешки.

— Слушай, Ефим, — не выдержал Васька, пряча улыбку в усы, — ты про нас не забывай. Что ж нам тут сидеть, тебя дожидаючись?

— А что я?

— А то, что жён у старого, небось, не одна. Гляди, и нам кто достанется. Подсоби, а там мы сами управимся.

— Да как же…

— Себе сумел — и нам должен. Дружков не забывай. Кумекай.

— Она понятливая, — мягко ответил Ефим, смутившись, но благодарно взглянув на друзей.

— Ну, раз понятливая, сама догадается, что к чему. Ты только намекни. Есть, мол, люди надёжные, не обидят.

— Ладно. Намекну, только неловко это.

— Ничего. Стерпится. Нешто чужую жену пристроить — легко, а за друзей словечко — трудно?

Так перебрасываясь словами и шуточками, дождались темноты. Сырость донимала, но друзья терпеливо ждали.

Замерцали редкие огни, селение стихло. Тишину нарушал лишь лай тоскующей собаки.

Подождали ещё и потянулись гуськом к чёрным хибарам. В отдалении высился добротный дом, окружённый глухим дувалом. На отшибе от него стояло неказистое строение, вроде овечьего загона с хижиной внутри. Туда и направились. Там облюбовали себе пристанище на ночь.

Васька пару раз тявкнул шакалом. Собаки отозвались дружным лаем, но скоро смолкли, не почуяв недруга. Васька повторил — и вскоре тихо стукнула калитка в стене.

Ефим взволнованно глянул в темноту на товарищей и махнул рукой. Васька придержал его, зашептал в ухо:

— Как уговорились, Ефим. Замолви за нас. Иначе делов не будет. Постараешься, а?

— Сказал же: сделаю всё, что смогу, — Ефим торопился, его раздражали приставания. — Пусти, спешу.

— Будь осторожен, — напоследок предупредил Абудар.

Ефим растворился в ночи. Еле слышные шаги подсказали, что он пробирается к калитке.

Друзья устроились в хибаре на ночлег. Соломы хватало, кошмы приготовлены. Оставалось пользоваться.

На рассвете следовало убираться. Всё выглядело рискованно, и Никита, узнай он, строго взыскал бы. Но друзья молчали, подвергая товарищей опасности. Их могли обнаружить каждую минуту.

Кони мирно хрумтели сеном, отфыркивались, позванивали уздечками.

Чуткое ухо Абудара уловило постороннее движение у хибары. Он толкнул Ваську. Прислушались. Условный стук палочкой по плетню успокоил: возвращался Ефим.

Разговоров не вели. Торопились уйти. Тихо вывели коней, спустились вниз и лишь там, вдали, вскочили в сёдла. Холод тряс тело, зубы ляскали дробью.

— Слушай, Ефим, с тебя причитается, — буркнул Васька, когда отъехали достаточно. — В такую рань, в промозглую ночь тащиться по твоим делам — не орешки грызть.

— Успокойся. Я договорился. Она даже обрадовалась. Только как от старшей жены избавиться? Змея подколодная. Следит за молодыми, житья не даёт.

— Заманить каргу в горы — и делу конец, — отрезал Васька. Он был скор на слово и на дело.

Глава 17. Несчастье

Маленький отряд медленно пробирался в густых и колючих зарослях невысоких, но скалистых гор. Нагромождение камней заставляло всё время держать внимание напряжённым. Ветки хлестали по лицу. Кони нервно вздёргивали морды и спотыкались. По сторонам росли голые деревья, опутанные лианами. Они карабкались по бурым склонам с грязно-жёлтыми прошлогодними травами. Местами чернели засыпанные листвой кустарники. Место было унылое.

Низкие рваные тучи неслись на полдень, принося холод и сырость. Шерсть лошадей тускло блестела от влаги, от боков шёл слабый пар.

До полудня было ещё далеко. Казаки забрались в самые глухие и тёмные места. Редкий охотник захаживал сюда, да и то в разгар лета. В такую пору горы были безлюдны и молчаливы.

— Ну, Васька, и выискал ты местечко! — флегматично заметил Ефим.

— В другом бы не укрыться, — так же безразлично ответил ехавший впереди молодой казак. — Слыхал, что наказал Никита? Не попадаться на глаза здешнему люду.

— Васька своё дело знает, не подведёт, — Абудар в полуобороте повернулся в седле и глянул на друзей. Молчание ему наскучило, и он охотно включился в разговор.

— Так-то оно так, да добираться уж больно долго и хлопотно, — Ефим нехотя стоял на своём.

— Долго, да надёжно. А нам того и надобно, — Васька гордился умением находить самые глухие и непролазные чащобы. — Ты бы лучше срок указал, когда до своей любушки сведёшь.

— Ишь чего захотел! Так не уговаривались.

— Да погоди ты, не спеши. Там и так хватит, и без твоей крали.

— Дак ведь сказывал, старшая жена сильно доглядает, а так бы хоть когда! Я что?

— Про каргу мы уж наслышаны. Ты короче путь укажи.

— Отвяжись ты от человека, — вступился за Ефима Абудар. Он всё ёрзал в седле, оглядываясь на говоривших: дорога не позволяла ехать рядом.

— Так ведь обещал!

— Обещанного три года жди. Успеешь, — Абудар тихо усмехнулся, уклоняясь от очередной ветки.

В это время сзади что-то зашумело. Завизжал конь. Дробно зацокали подковы по камням. Абудар резко оглянулся, сдерживая рванувшегося коня.

Сквозь метания Васькиного коня он увидел, как конь Ефима осел на задние ноги и, с выкаченными глазами хрипя, силился поднять отяжелевший круп. Вопль Ефима прорезал пустынные горы. Васька разворачивал ошалевшего от страха коня, выдёргивая саблю. Абудар сперва ничего не понял в начавшейся кутерьме: его лошадь шарахалась, падала на колени, брызгала белой пеной. Наконец конь чуть послушался, и Абудар рванул оскаленную пасть удилами.

Он подлетел между камней к барахтающемуся коню Ефима. Васька уже кружил вокруг с саблей. Ефим лежал среди валунов, а сверху мельтешила пятнистая шкура леопарда. Рык и хрипы сливались с натужным стоном коня. Оскаленные зубы хищника ляскали, хватая лошадиные мослы. Задние лапы зверя были придавлены конским крупом, и он никак не мог высвободиться. Скрюченная фигура Ефима извивалась, он пытался выкарабкаться из-под туши леопарда и заслонить лицо от острых когтей.

Васька орал благим матом и норовил ткнуть клинком, но крутящийся конь шарахался, и Васька боялся промазать.

Абудар мгновенно оценил тщетность попыток и соскочил на землю. В руке тускло блеснул длинный нож. Он ринулся к мечущемуся клубку и навалился на зверя, нанося молниеносные удары. Леопард извивался, визжал и фыркал, но удары следовали один за другим. Скоро зверь стал затихать. Пасть с розовым языком ещё силилась хватать, когти медленно сжимались и разжимались, но силы в движениях уже не было. Глаза стекленели.

Абудар поднялся, тяжело дыша. Руки тряслись от напряжения. Халат местами разодрало, края дыр алели кровью.

Васька выволок Ефима из-под зверя. Тот еле стоял. Одежда превратилась в лохмотья, забрызганные кровью. Глубокие рваные раны обильно кровоточили, лицо исполосовано кровавыми полосами.

— Ну как ты, Ефимушка? — суетился Васька. — Здорово досталось, али как?

— Ух ты… Слава тебе господи! Никак судьба-то улыбнулась мне!

— Осмотреть надо. Раны-то как закровянились… Перевязать бы скорее.

— Давай, Вася, а то в глазах круги ходят. Видать, сильно он, проклятый, потрепал. Откуда взялся-то. Сначала когтями по спине дерябнул, потом уже руки порвал… Ох!

Он присел на холодный камень, рассматривая рвань дорогой одежды. Зелёные шаровары разорваны, сквозь прорехи белело тело, исчерченное багровыми полосами. На левой руке клочья кожи смешались с лоскутами ткани, пропитанными тёмной кровью.

Васька уже сдирал свой кафтан и исподнюю рубаху, рвал её на полосы. Абудар разводил костёр. Рядом билась лошадь.

— Видать, зверюга жилы перервал, — кивнул Абудар на несчастное животное. — Прикончить надо. Чего мучиться.

Он спокойно подошёл к коню. Тот смотрел фиолетовыми глазами, дрожал мелкой дрожью. Удар под лопатку — конь вздрогнул, дёрнулся всем телом и забил ногой. Алая струя горячей крови ударила из раны.

Ефим, со слезой в глазах, тоскливо глядел на кончину любимого коня. Абудар вздохнул и занялся костром.

— Всё, Ефимушка! Не казак ты теперь, — Васька затуманенными глазами уставился на затихшего коня. Фиолетовый блеск глаз потускнел, ноги успокоились, лишь шерсть ещё блестела, как прежде.

— Да, дела… — протянул молодой казак. — Попали впросак. И как угораздило. Вот незадача!

— Только не нюнькай! Похуже бывало. Обойдётся, — Абудар уже сдирал шкуру с коня. Труп леопарда он пренебрежительно отпихнул ногой, будто не замечая благородных линий гибкого тела. Шкура, забрызганная кровью, ещё отливала живым блеском. Пасть застыла открытой, побледневший язык свисал набок.

— Шкуру-то снять бы? — кивнул Васька на зверя. — Не часто такая добыча в руки попадает. Я впервой такого вижу.

— Не нужна она мне, пропади пропадом! — Абудар зло пнул леопарда в брюхо.

— Нет уж, шкуру обязательно надо снять. Память будет, — попросил Ефим, морщась и покряхтывая. Лицо посерело и осунулось.

— Ладно, Ефимушка. Услужу. Не тужи.

— Благодарствую, Василёк. Я так и думал, что уважишь.

— Хватит вам. Лучше сказывай, как добираться до своих будем? В седле усидишь?

— Кто его знает. В глазах мельтешит, голова кругом.

Абудар деловито возился у костра. Воздух благоухал жарким, но Ефим голода не чувствовал. Раны жгло и саднило. Он уже лежал на шкуре леопарда, сдерживая тихий стон. Васька не отходил, участливо заглядывая в глаза.

— Всё, хлопцы! Трогаем. Сидеть тут не гоже, — Абудар вскочил в седло и следил, как Васька усаживает отяжелевшего Ефима на своего коня.

— Ничего, Ефимушка, — уговаривал Васька. — Выдюжишь. Тут недалече.

— Побыстрее бы… Муторно. Не свалиться бы.

— Не печалься. Я поберегу. Держись крепче, а мы потихоньку.

До облюбованной стоянки добирались часа три. Ефим мычал, но держался. Он сильно мёрз на усиливавшемся холодном ветру. Тучи неслись низко, мелкий дождь мешался со снегом. Подмораживало. День стоял унылый и серый.

К вечеру устроились. Глубокая расщелина выводила в подобие пещерки с узким входом. Пробраться туда можно было с трудом; повозились с Ефимом порядком, пока уложили его на постель из сухой прошлогодней травы и шкур. В пещере стоял собачий холод, пришлось разжечь маленький костерок.

Дым мешал, но лучшего не придумали. Холод отступил, Ефим согрелся.

В тесной пещере трое друзей насилу разместились в глубине. Вечерело. Кони бродили поблизости в поисках травы, постукивая подковами. Лёгкий снежок притрусил землю, темень стала не такой густой. Небо прояснилось, в воздухе пахло морозцем. Звёзды тускло мерцали. Издали доносились крики голодных зверей, вышедших на охоту.

Насобирали сушняка. В холод придётся поддерживать огонь всю ночь. Коням навесили торбы с ячменём, и те мирно захрумтели у входа.

Васька заботливо заложил вход камнями и завесил куском лошадиной шкуры. Дым вяло уходил в щели наверху. Ветер стих, в пещере стало даже уютно.

У Ефима начался жар. Он горел и метался на подстилке. Васька тревожно поглядывал на него и недовольно морщился.

— Вишь как занедужил, — сказал он Абудару. — Горит, бедолага.

— Ему бы ведуна какого. Пропасть может.

— Да где ж сыщешь?

— До утра подождём, а там видно будет. Мужик крепкий, выдюжит.

Тишина клонила ко сну. Костерок потрескивал, стреляя угольками. Смолистый запах мешался с дымком и заполнял пещеру.

— Ложись, Абудар, я побуду. Отдыхай.

Тот невнятно отозвался и заворочался в углу, шурша сухой травой. Ефим тихо бормотал, слов не разобрать: то ли бредил, то ли видел сон.

От входа тянуло холодком, и Васька, с тревогой в глазах, подтыкал куски шкур под бока Ефима. Абудар сладко посапывал, перекликаясь со всхрапом коней, жующих ячмень.

Ночь прошла скупо. Утром друзья осмотрели Ефима. Он хлопал веками и молча оглядывал тёмные стены. Жар, вроде, спал, но от еды он отказался. Это сильней всего огорчило Ваську: видно было, болезнь не отпускает. Щёки ввалились, заросли рыжей сбившейся бородёнки свалялись клочьями. В глазах застыла тоска.

Долго совещались. Наконец Ефим предложил:

— Надо в селище ехать. Там Джаду постарайтесь увидеть. Она помочь должна, — он перевёл дух, тяжело дыша ртом. — Сегодня самый раз туда ехать. Она снадобий даст. Сейчас и отправляйтесь.

Глава 18. Джада-ханум

В густых сумерках Абудар увидел селище. Редкие огоньки мерцали в неясном свете ушедшего дня. Отдалённые звуки людского жилья долетали смутно, пробуждая в нём трепет и тоску.

Затаившись среди камней с редким кустарником, он тревожно наблюдал селение.

Вчера решили: без помощи Ефиму не выбраться. Его била горячка, он бредил. Частые приступы озноба совсем выматывали.

В минуты ясности он настоял, чтобы послать Абудара к своей любимой. Риск был велик, но полагаться больше было не на кого. К тому же другого просто не было. Выбор пал на Абудара: по-персидски он понемногу понимал, и объясниться сумеет, лицом схож с местными и в делах серьёзен. С Васькой не ровня.

Ефим подробно описал все могущие приключиться оказии и убеждал в преданности Джады. Долго не раздумывали: Ефим был очень плох.

И вот Абудар дожидался ночи. Глаза быстро отыскали заброшенный сарай, где они в последний раз отсиживались, дожидаясь проказника.

Вечер стоял тёплый. Весна уже начинала шествие по этому горячему краю. В горах ещё вьюжило, но здесь дыхание весны ощущалось явственно.

Абудар вглядывался в неясные очертания убогих хибар и в силуэт большого, богатого дома, возвышавшегося над селением. Тот скорее походил на дворец, чем на дом деревенского богатея. Сердце тревожно стучало. Неизвестность и новизна волновали. Мысли его всё кружили вокруг невидимой Джады: он рисовал её в разных положениях домашней жизни. Злился на глупые думы, но остановить их бег не мог. Сердце теснило грудь.

Конь постукивал подковами, шевеля мягкими губами, ласково тянулся к хозяину, но тот не обращал внимания. Нетерпение торопило время, а оно тянулось медленно.

Наконец показалось, что пора. Он осторожно тронул коня и пересёк голое пространство до сарая. Притаился.

Обычные звуки ночного селения успокоили колотящееся сердце. Он привязал коня, навесив торбу с ячменём. Мирное хрумтение уняло волнение.

Абудар подкрался к высокой каменной стене, где смутно виднелась запертая калитка. Несколько раз подал условный сигнал, но всё оставалось тихо. Когда терпение почти истощилось, он различил посторонний шорох и притаился. Вскоре по ту сторону стены завозились, послышался визг загоняемых собак. Условный щелчок палкой по стене обрадовал: его услышали. Ещё долго пришлось ждать, прежде чем калитка тихо открылась и закутанная фигура расплывчато показалась в проёме. Рука ловко ухватила казака за рукав и втащила во двор.

Двор был обширным, застроенным множеством построек. Несколько развесистых чинар и тополей затеняли пространство. Тихое журчание невидимого фонтана придавало таинственности. Луны не было; темень стояла густая, как дёготь. Запах конюшни приятно щекотал ноздри.

Абудара повели без слов, и он сразу потерял представление, где находится. Тёмными переходами его влекли в неизвестность, в сердце закралась тревога.

Незнакомые запахи, толчки о невидимые стены — всё слилось воедино. Перед глазами мелькали блики, словно звёзды. Он покорно следовал уверенной руке. Догадался: это служанка, пользующаяся полным доверием госпожи.

Наконец его втолкнули в комнату, очертания которой он определить не смог. Оставили одного, и он предался мыслям.

Ждал он долго. Глаза едва различали расплывчатые предметы. Мысли путались, ладони вспотели. Неясный свет коптилки в чьих-то руках, метнувшийся в щели дверей, вывел его из оцепенения. Он насторожился, машинально нащупав рукоять сабли.

Та же закутанная фигура снова ухватила его за рукав и повела дальше. Пройдя ряд маленьких помещений, они оказались в невеликой, без окон комнате, неярко освещённой сальной свечой. На пёстром ковре стоял низкий столик, обещавший отменный ужин. На подушках вырисовывалась фигура женщины, сидевшей, опершись на локоть.

Служанка молча удалилась. Женский голос произнёс что-то, и Абудар вздрогнул: не понял сказанного. Тихий смех ответил ему.

— Иди сюда, друг, — повторился голос, и рука указала место рядом.

На этот раз он понял и приблизился. Нерешительно опустился на подушки и ощутил запах умащённого тела. Кровь хлынула к лицу, но в полутьме того не заметили.

— Какой ты сегодня смешной, милый! — она протянула к нему руку и тут же, вздрогнув, отдёрнула. Привычным движением натянула покрывало на глаза и мгновенно отскочила дальше.

Абудар приложил палец к губам.

— Тсс! Не пугайся, красавица. Я от Ефима, — выговорил он поспешно.

— Что с ним? — вопрос последовал сразу, и по тому, как он был задан, Абудар понял: опасения напрасны.

— Беда. Зверь его помял сильно. Хворает. Совсем плох.

— Ах! Как же так! Что делать?

— Потому и приехал, любушка. Помоги нашему горю. Не выдюжит он сам. Ведуна бы какого… Мы в этом деле не кумекаем, — он мешал русские и персидские слова, торопился. Джада понимала с полуслова. Она открыла лицо, и Абудар понял, чем околдовало Ефима. Перед ним была красавица лет двадцати пяти, не больше. В полумраке он едва не задохнулся от её вида. Может, сыграло и то, что слишком давно не видел женщин, но сейчас он был ошеломлён и подавлен, словно сник.

— Трудно это, — проговорила Джада в раздумье, — но, видно, делать нечего. Придумаем. Как он там? Далеко ли?

— Не более дня пути, а поспешить — так и раньше. А спешить надо.

Джада задумалась, затем указала на дастархан, будто спохватившись:

— Отведай, незнакомец. С дороги ведь проголодался. Не стесняйся. Да и путь будет нелёгок.

Абудар поколебался, но отказать не смог. Аппетита не чуял, однако принялся есть. Такого он сроду не пробовал. Постепенно его захватила еда, и он уплетал жареное мясо, лаваш, рис с острой подливой, фрукты, шербет. Джада снисходительно и добродушно наблюдала его жадность и молчала.

Казак вдруг взглянул на персиянку и бросил есть. Медленно вытер рукавом жирные губы, виновато улыбнулся, развёл руками.

— Хорошо ешь, урус. Видно, сильный ты и друг хороший. Завидую Фиме. Хорошие люди вокруг него.

— Так помоги нам, ханум.

— Помогу непременно. Только ещё не знаю как.

Она снова задумалась, и глубокие тени легли на её лицо. Абудар украдкой посматривал, не решаясь нарушить молчание.

— Придётся тебе на сегодня спрятаться, — сказала она наконец. — За день что-нибудь выясню, и тогда поедешь.

— Я в горах пережду. Ночью вернусь.

— Нет. Побудешь здесь. Коня поставят в конюшню. Не выдадут. Не гоже тебе в горах мёрзнуть.

Джада хлопнула в ладони, и в дверях тотчас появилась закутанная фигура.

— Хаам, распорядись: коня завести и клетушку приготовить для господина. Кругом тихо?

— Слушаю, госпожа. Везде спокойно.

— Ступай. Позову.

— Красавица, как бы не опоздать…

— Аллах не оставит в беде. Уповай на всемогущего. Все мы ходим под богом.

— Боги-то у нас разные. На кого надёжа?

— Бог един, и все мы его рабы. Надейся и жди.

Абудар незаметно перекрестился. Джада заметила и добавила:

— Бог в душе каждого. Какой он — не столь важно. Лучше, конечно, чтоб наш. Плохо, когда бога не чувствуешь. Этого опасайся.

— Разве можно без бога? — спросил он с опаской.

— Можно, богатырь. Находятся такие, что не чтут. Да покарает их Аллах, — она сложила руки на груди и склонила голову.

— И не боишься кары на свою голову, красавица? Неверным помогаешь. Не грех?

— Правду говоришь: покарает, и боюсь. Но молюсь и надеюсь.

Абудар всё порывался назвать её по имени, да язык не слушался. Приходилось искать обходные обращения. Смущение не проходило; раньше за собой такого не замечал.

Джада вновь тихонько хлопнула в ладони, и Хаам замерла в ожидании.

— Распорядилась? Смотри, чтобы никто не заметил.

— Всё спокойно, госпожа.

— Уже поздно. Отведи господина и уложи спать. Будь ласкова с ним, хоть он и гяур. Аллах простит нам это. Иди.

Абудар нехотя поднялся и, не зная, как проститься, неловко затоптался.

— Иди, не бойся, — сказала она, верно истолковав его нерешительность. — Всё, что надо, сделаем и известим тебя. Аллах милостив к слугам своим, — она поднялась, оправляя лёгкие шальвары и прикрывая лицо покрывалом.

Он долго всматривался в неясные черты её лица и с сожалением глянул на кружевное покрывало. Она была высокая, стройная; гордый вид и властные движения выдавали непростое происхождение. Она кивнула на прощание и скрылась за пёстрым ковром, свисающим со стены. Немного помедлив, Абудар последовал за служанкой.

Опять потянулись тёмные переходы. Отбивая плечи о стены и углы, они спустились в нижние помещения. Пахнуло холодом и сыростью. Похоже, это был погреб или подвал. Абудару стало не по себе, но он решил покориться доле.

Хаам зажгла свечу. Они оказались в крохотной комнатке с топчаном и коврами по стенам. Низенький столик стоял у топчана, на нём был приготовлен дастархан. Рядом валялись подушки, приглашая прилечь.

Хаам сбросила покрывало и присела. Смуглое лицо с большими тёмными глазами выражало безразличие и покорность. Она опустила глаза и принялась раздеваться. Абудар задохнулся, ноги задрожали.

Глава 19. Опять в горах

Абудар проснулся от толчков в бок. Открыв глаза, огляделся. Та же крохотная комнатка, освещённая тусклым огарком. День или ночь — он определить не смог: окон не было. Непроветренная, липкая тишина угнетала. Чувствовал себя невыспавшимся, хотя и не помнил, когда в последний раз так отменно проводил ночь.

Хаам склонилась над ним и тормошила, силясь привести в чувство. Мысль о ней обожгла. Он оглянулся, но ничего подозрительного не заметил. Кровь бросилась в лицо. Хаам спокойно трясла его за плечо, стаскивая одеяло. Он встрепенулся и по-русски забормотал что-то невразумительное. Потом сообразил, что его не понимают, и, натягивая одеяло, спросил:

— Что там? Ночь прошла?

— Всё прошло. Поднимайся, гяур, госпожа требует.

Абудар сразу всё вспомнил и нерешительно поглядел на Хаам. Та едва заметно усмехнулась и вышла. Он быстро и тщательно оделся. Тут же вошла Хаам и повела его.

Скоро они попали в тёмный закуток, и Хаам ушла, не сказав ни слова.

Минут через пять неслышно вошла Джада, и Абудар, сам того не замечая, поднялся ей навстречу. Та не стала медлить:

— Скоро полдень. Времени мало, слушай внимательно. Ничего не удалось сделать. Джерра, наш местный лекарь и очень хороший, никак не соглашается ехать в горы. Другого нет. Но я договорилась через нужных людей: к вечеру он отправится в соседнее селение лечить больного. Я ему хорошо заплатила, а он жаден. Остальное твоё дело. Сумеешь захватить — считай, аллах помог. Но помни: назад он не должен вернуться. Слишком опасно.

— Выбраться-то как? Заметят.

— Это устроим. Коня отведут пастись другие, а ты, под видом дервиша, найдёшь его. Хаам растолкует всё. Прощай. Береги Фиму.

Не дожидаясь ответа, Джада ушла, оставив после себя запах ухоженного тела.

Вернувшись в подвальную клетушку, Хаам подробно разъяснила план. Одежда уже была приготовлена, оставалось ждать вечера.

Муэдзин ещё не прокричал призыв к молитве аср, как Хаам торопливо вошла и велела приготовиться. Абудар был уже готов и только торопливо запихивал пистолет за пазуху. Саблю он заткнул под рваный халат, и нога из-за этого слабо гнулась. Впрочем, это даже было к лучшему.

Согнувшись и ковыляя, он длинными переходами выбрался на задний двор и через полуразрушенный участок стены вышел в поле.

Солнце клонилось, длинные тени протянулись по ещё не согретым полям. Редкие крестьянские фигурки маячили на пригорках у своих лачуг. Прокричал ишак, взлаяла одинокая собака.

Абудар подкинул набитый едой и своей одеждой мешок и заковылял к заросшим кустарником холмам. Постепенно ускорил шаг, пока не добрался до небольшого оврага с осыпающимися откосами. Конь тихим ржанием призвал хозяина. Казак обрадованно рванулся на звук, обнял шею любимца, поцеловал мягкие ноздри. Конь радостно кивал и нетерпеливо перебирал тонкими ногами. Не мешкая, Абудар приторочил мешок к седлу и вскочил. С места взял крупным галопом. Дорогу он запомнил по рассказу Хаам. При воспоминании о ней кровь опять залила щёки, и он блаженно улыбнулся.

Солнце садилось, когда Абудар увидел плетущегося на буром ишаке немолодого перса. До селения оставалось не более двух вёрст, и он пришпорил коня. В несколько минут нагнал ишака и перегородил дорогу. Старик хмуро глянул на дерзкого дервиша, но не успел вымолвить ни строки из Корана.

— Поворачивай, старик! — приказал Абудар и для убедительности вытащил пистолет.

— Да как ты смел, негодник, да…

— Хватит! — перебил Абудар. — Я тороплюсь!

Не давая опомниться, он схватил старика за шиворот и выдернул из убогого седла. Подивился лёгкости и, не обращая внимания на протесты, затолкал в рот тряпки, перекинул через шею коня, захватил его мешок и пустил аргамака в галоп.

Старик быстро смирился. Его руки судорожно вцепились в ремни седла, и он лишь изредка издавал звуки, похожие на всхлипывания.

Абудар внимательно оглядывал окрест, но чужих не заметил. Это приободрило его. Конь легко нёс их к темнеющим горам. Предстояла трудная, долгая ночная дорога.

С рассветом он добрался до стоянки. Васька, издали заслышав подъезжавшего, осторожно вышел навстречу с пищалью. Без слов стащил обессилевшего, почти безжизненного старика. Тот кулем свалился на влажную землю. Вытащили тряпки изо рта, посадили. С трудом привели в сознание, но старик был вял и не вставал.

— Дай вина в рот — очухается. Всё одно ему не жить.

— С чего бы? — Васька глянул на Абудара.

— Приказ госпожи. Ей страшно за себя. Понять можно. На такое не каждый осмелится. А всё ж неловко…

— Вот баба! Дела! — Васька сокрушённо покачал головой и с любопытством уставился на старика. Тот постепенно приходил в себя. Когда ему влили порядочный глоток вина, встрепенулся, забормотал, закашлялся и злобно стал ругаться. Его почти не понимали, но дали отвести душу. К восходу он успокоился, совершил положенный намаз. Ему не мешали. Потом отвели к постели Ефима.

Тот лежал в беспамятстве и тяжело дышал, прерывисто, с трудом втягивая воздух.

— Вот, старина, — сказал Абудар, указывая на больного, — вылечишь — отпустим с миром. А нет — не взыщи. Старайся.

Старик испуганно глянул на Абудара и, поняв, что тут не шутят, проворно принялся осматривать раненого. Качал головой, прищёлкивал языком, теребил редкую бородёнку.

Осмотр тянулся долго, казаки терпеливо ждали рядом. Наконец старик закончил и, ни к кому не обращаясь, молвил:

— Плохо. Очень плохо. Всё во власти аллаха. Но надо надеяться.

— Ты, старик, про аллаха поменьше говори, побольше сам ворожи. У нас на тебя надёжа, а аллах пускай тебе помогает. Верши своё дело.

— Да, да… Слава аллаху, ещё не всё упущено. Я буду очень стараться. Дома внуки, без меня им худо придётся. Да, да, понимаю.

Он ловко достал свои снадобья, травы, порошки, мази. Торопливо и споро возился у костра, где чадили его лекарства. Жёлтое, высохшее лицо было сосредоточенно и важно. На казаков он не глядел, а те не опасались побега: по-видимому, старик не знал, где находится. Да и куда такому бежать.

Шепча себе под нос, он возился над телом Ефима. Абудар храпел в углу на сухой траве, Васька занимался обедом.

Целую неделю старый лекарь трудился над Ефимом. И вот к концу недели появились признаки выздоровления. Ефим уже не впадал в беспамятство, повеселел, ел с охотой. Вид был плох, но болезнь отступала, он креп с каждым днём.

Васька сходил в набег и пригнал с полдюжины баранов. Решили тотчас отогнать их в стан казаков. Те, верно, отчаялись дождаться товарищей, считая их погибшими. С харчем у них было худо, голодали изрядно, перебиваясь случайной охотой.

Весна добралась и до этих гор. Потеплело. Потеплело и на душе у Абудара. Он остался в глуши один да с надеждой глядел на поправляющегося Ефима. А тот торопился жить, жадно поглощая мясо, благо пока хватало. Старик-лекарь тоже повеселел, предвкушая скорое возвращение домой.

К концу второй недели Ефим уже ходил. Впалые щёки, поросшие курчавой бородой, розовели здоровым румянцем, но силы возвращались медленно. Это его раздражало. Мысли всё чаще цеплялись за Джаду. Он считал дни до того часа, когда сможет сесть в седло и мчаться на свидание.

Абудар ходил хмурый, неразговорчивый. Весна угнетала его, мысли скакали, чаще всего о Джаде или о Хаам. Обе волновали, но по-разному, одинаково жгуче. Он метался по горам на своём аргамаке, не находя применения чувствам.

Мысль о старике тоже не давала покоя. Он привязался к ворчливому лекарю, и его судьба стала небезразлична.

Часто со злостью и отвращением думал о Джаде: такая не станет задумываться о чужой судьбе, если своя под угрозой. В эти минуты он находил в ней массу недостатков и не понимал, как Ефим мог их не заметить.

Кончался февраль, весна шумела полными голосами. В далёких садах цвели деревья. Горы благоухали, покрываясь изумрудом молодой травы. Птичьи голоса захлёбывались восторгом пробудившейся жизни.

Старик часто умолял отпустить его домой, но Абудар не решался. И приказ Джады выполнить не мог. Он выжидал, не зная сам чего. Ослушаться — значит поставить Джаду на грань гибели. Её муж, в прошлом михмандар самого шаха Аббаса, не простил бы измены. И хоть едва волочил ноги, доживая дни в захолустье, оставался единственным хозяином вотчины. Он давно перестал интересоваться гаремом, передав бразды в нём старшей жене, некогда блиставшей при дворе шахиншаха.

Раздвоенность чувств терзала Абудара. Он ждал невероятного случая, что избавил бы его от неприятной обязанности. С нетерпением ждал Ваську. Скоро лето, пора думать о возвращении на Дон. Стали сниться сны про Азов и вольные донские степи. Тоска подступала неудержимо, мутя рассудок.

Ефим уже разъезжал на новом коне, которого Абудар выкрал для него днями. Он почти окреп и совсем перестал вспоминать о торговых делах: Джада полностью заслонила прочие помыслы. Он торопил Абудара с отъездом в селение, но тот оттягивал поездку под всякими предлогами. А предлогов хватало: Васька не возвращался, старик оставался тут.

Но, наконец, в самые последние числа февраля Васька явился вместе с Андраником. Радость встречи скоро повергла Абудара в смятение: он отчётливо ощутил муки ревности, но противостоять им не мог.

Глава 20. Неудавшееся свидание

Не прошло и двух дней, как Ефим стал уговаривать друзей на поездку в селение. Андраник же строго передал наказ Никиты поскорее вернуться в стан: пора готовиться к возвращению.

Васька тоже торопил, но Абудар неожиданно поддержал Ефима.

— Браты, уважим друга в последний раз. Может, это судьба его.

— Какая судьба! — возразил Васька. — Нашёл где судьбу искать. Баб и дома хватает, а он здесь высохнуть собрался!

— Хоть проститься дайте, други, — молил Ефим. — Всё одно, хоть без вас, но поскачу. Мочи нет моей. Уважьте!

— И не проси, Ефимушка. Товарищи ждут, а ты любовь вздумал крутить, да ещё с чужой женой. С ней хлопот не оберёшься. Едем.

— Ну ладно. Не хотите вместе ехать, так давай один я с ним отправлюсь, — предложил Абудар.

— И так задержка получилась из-за Ефима, а ты ещё того хуже предлагаешь. Нас и так мало. Что будет, если случится что? — буркнул Васька.

— Мы осторожливо, не сумлевайтесь, — Ефим жалобно глядел на товарищей, радуясь поддержке Абудара. — С Абударом не пропадём.

Долгие пререкания и споры наконец закончились. Друзья нехотя согласились в последний раз сопровождать Ефима в его любовной поездке. К полудню и собрались.

Абудар отвёл Ваську в сторону, переглянулся и зашептал в ухо:

— Василёк, а как же со стариком быть? Нешто кончать придётся?

— А нехай живёт, чего нам-то, — отрезал тот. — Помог ведь, слава богу.

— А Джада? Ведь за неё боязно, а? — не унимался Абудар.

— Да что она тебе? Нехай сама распутывает. Да и кто знает, что старик по её прихоти попал к нам?

— Узнать не трудно, попади он к её мужу, — проворчал Абудар. — Жаль бабу.

— Пусть Ефим жалеет. Нам дела мало до неё. Отпустим — и все дела.

Абудар не стал больше докучать другу и отошёл. Грусть и покорность судьбе отразились на его лице. Он подошёл к старику:

— Ну, старый, вот и пришла твоя очередь домой податься. Собирайся. Едем. Коня тебе приготовил. Ишак-то твой пропал, небось.

— Я готов, готов, — заторопился старик, собирая свои манатки.

— На вот, возьми от нас. Внучатам обновы купишь, — Абудар подал горсть серебряных абасси. — И не серчай на нас, нужда вышла.

Старик спрятал торопливыми движениями деньги и, низко кланяясь, засеменил к указанному коню.

— Старика выведем другим проходом, а сами вернёмся на старый шлях, — сказал Абудар и тронул коня. Потом добавил, оборачиваясь: — Пускай поблукает малость, пока мы в селище будем. Так лучше будет. Бережёного бог бережёт.

Часа три пробирались теснинами, пока не расстались со стариком. Тот всё оглядывался, оставаясь один, словно слышал за спиной шорохи. Вечер уже надвигался, а до долины оставалось немало, да и конь ему достался не шибко резвый.

— Прощевай, старина! — крикнул Абудар, помахивая рукой. — Поспешай до темноты. Будь здоров!

Кони быстро несли их крупной рысью. Солнечный диск катился к горбам невысоких гор, тени удлинялись, ветер нёс прохладу. Надо поспешить.

Уже ночью добрались до селения и, как обычно, затаились в старом сарае. Запах прелого сена вперемешку с мышиной пылью щекотал ноздри. Ефим с Абударом подошли к калитке и подали условный сигнал. Долго никто не отзывался. Наконец калитка приоткрылась, и знакомый голос прошептал из темноты:

— Госпожа никого не может пригласить. Она просит не тревожить её больше. Уходите и больше не появляйтесь.

Торопливые слова слетели с губ служанки, и, прежде чем они могли что-либо возразить, калитка закрылась, а щеколда звякнула похоронным звоном. Тихие лёгкие шаги быстро затихли по ту сторону стены.

— Что это, а? — недоумённо спросил Ефим.

— А то, что нас уже не хотят видеть, Ефимушка, — глухо ответил Абудар.

— Как же так? — в голосе Ефима проступили страдальческие нотки.

— Не убивайся. Значит, не та она, что нужна тебе, — сказал Абудар, и сам не понял, почему ему полегчало. На душе стало как-то свободно и легко.

— Да я... — голос Ефима срывался, он тяжело дышал и не находил нужных слов.

— Да что ты сделаешь? Стена и охранники. Слуг полон дом, собаки. А ты что-то хочешь сделать. Пошли отсюда, — жёстко оборвал его Абудар.

— Погоди. Не могу так просто уйти. Дай прийти в себя.

— Потом придёшь. Сейчас надо тикать, пока не поздно. Не ровён час, шум подымется. Пошли.

Абудар тянул Ефима за собой, но тот стоял, как вкопанный, и не двигался с места. Луна бросала мертвенный тусклый свет, резко очерченные тени протянулись по земле, как чёрные ленты.

— Погоди, Абудар. Надо что-то сделать. Я так не могу покинуть этот дом. Не должен.

— Да успокой душу свою, Ефим. Нечего здесь нам делать.

— Ладно. Иди, я догоню позже. Иди, не тревожься за меня, я скоро.

Абудар недоверчиво поглядел на друга и неуверенно поплёлся к сараю. Он часто оглядывался, но скрытый тенью стены Ефим не был виден. И ни звука не доносилось с его стороны.

— Ну что у вас? — спросил Васька, когда Абудар вернулся.

— Ничего хорошего. Не впустили нас. Ефим одурел от злости.

— А где же он тогда?

— Там остался, — Абудар махнул рукой в сторону дома.

— Плохо это. Не задумал бы чего. С него станется. Зря оставил его одного. Не вернёшься ли, а?

— А что толку? Он никого не станет слушать, — Абудар с тревогой посмотрел в сторону дома, где по-прежнему всё оставалось тихим и спокойным.

— Пошли тогда вместе. Андраник тут посторожит. Пошли.

Они осторожно и тихо прокрались к калитке. Там никого не оказалось. Посмотрели по сторонам, присели в тени, но нигде никого не было видно.

— Куда он запропастился, дурья башка? — Васька озабоченно оглядывал залитое неверным светом луны пространство около стены.

— Делать нам тут всё одно нечего, Вась, — проворчал Абудар. — Пошли в сарай. На всякий случай изготовиться надобно. Мало ли чего учудить может сгоряча наш купчик.

— Вот стервь ползучая! — выругался Васька и направился к сараю.

Там тревожным шёпотом встретил их Андраник. Тот уже догадался приготовить коней и оружие. Кони недовольно постукивали копытами, лишённые порции ячменя, мотали головами, фыркали.

Друзья настороженно прислушивались к ночной тишине. Она звенела в ушах. Лёгкие облачка наплывали на неправильный круг луны, заслоняя её временами, и двор с оградами то тонули в белёсой мгле, то выступали резко. Пропел петух, и тотчас ему ответил другой, третий. Точно так же, как в родных хуторах.

И тут тишину ночи прорезал отчётливый звук пистолетного выстрела. Казаки вскочили и стали выводить коней. Те шарахались, возбуждённые торопливостью хозяев. А внутри дома сразу поднялся и ширился шум, забегали люди, раздались крики. Собаки подняли неистовый лай. Замелькали огни факелов. Конский визг донёсся из глубины двора. Чей-то истошный и дикий вопль огласил ночной воздух.

— Нарвался, сучий сын! — ругнулся Васька, вскакивая в седло и усмиряя играющего коня.

— Глянь-ка, огонь! — Абудар указал нагайкой на зарево, поднимавшееся над домом. Дым валил густыми клубами, пронизанными яркими искрами.

— Пропал Ефим! — уже не таясь, выкрикнул Васька.

— Бежим быстрее! — раздался голос Андраника.

— Погодь! Успеем ещё! Авось Ефим появится, — сдержал его Абудар.

— Хоть спустимся ниже, ближе к дороге, — не унимался Андраник.

— Не суетись! — Васька прикрикнул на товарища, сдерживая гарцующего коня.

Зарево ширилось, гвалт внутри дома нарастал. Из ближних хибар бежали крестьяне, вопя на ходу. Из ворот выскочило несколько всадников, и казаки поспешили спуститься ниже на скат к дороге.

— Никак Ефим бежит, братцы! — первый заметил Абудар одинокую фигурку человека, пригнувшись, скатывающегося с пригорка, на котором стоял дом.

— Не добежать ему! Вишь, собаки гонят вослед! — цыкнул зубом Васька.

— Чего стали! За мной! — он хлестнул вздыбившегося коня и, не оглядываясь, пустил его в галоп.

Все бросились вослед. На ходу вытаскивая сабли, они веером понеслись навстречу бегущему к ним Ефиму. Вмиг казаки были рядом. Ударами сабель разогнали собак. Ефим вскочил в седло, едва не соскользнув от усталости. А невдалеке уже спешили на полном карьере с десяток конных.

— Быстрее в горы! — вопил Васька, вздёргивая оскаленную морду своего коня.

Но он не успел дать шенкеля, как персы уже налетели и, визжа, попытались окружить казаков. Кони взвивались на дыбы, ржали и били копытами, железо звенело, искры летели из-под подков.

— Руби поганых! — разносился голос Васьки. — Уходи к горам!

Он разрядил пистолет в грудь подскакавшему к нему всаднику и отбил саблей направленный в него клинок. Рядом грянули выстрелы товарищей, и персы рассыпались в разные стороны, оставив на земле троих. Лошади, подняв хвосты, ускакали к дому.

— Айда в горы! — голос Васьки подбадривал друзей. — Не мешкай!

Четыре всадника отчаянным намётом неслись к чернеющим вдали горам. За ними в отдалении вялым галопом тянулись преследователи. Видно было, что особой прыти персы не выказывали: то ли остерегались, то ли ждали подмоги.

— Все целы? — оборачиваясь, спросил Васька, сдерживая разгорячённого коня.

— Целы, кажись! — отозвался Абудар и коротко оглядел товарищей.

— Меня чуток зацепило, — донёсся сквозь зубы голос Андраника. — Перемотать бы, а то кровью могу изойти.

— Эх ты, разиня! — Васька подъехал к армянину.

Плечо выше локтя набухло кровью, и рука безвольно свисала вдоль тела. Лицо сморщилось от боли. Не слезая с седла, Васька разорвал рукав и быстро, но умело перетянул руку лоскутом ткани. Он всегда таскал куски материи для таких случаев. Обтёр пальцы, подвязал руку петлёй к шее и произнёс:

— Вот и ты стал стреляным воробьём. Не горюй. До свадьбы заживёт. Вон Ефим, небось, не станет показывать свои порванные портки. Так что ли, Ефим, а? Чего молчишь, стервь необузданная?

Васька захохотал своей остроте. Ефим тупо молчал, губы побелели, глаза прятались.

— Посудачили — и хватит, — сказал Абудар. — Пора в путь. Не хватало нам ещё погони. Вот очухаются — и за нами. Поспешим до своих.

Вытянувшись вереницей, казаки зарысили к горам. Сзади светилось зарево пожара. Оно ширилось, ползло по крыше и стенам, то гасло, то взвивалось выше. Работа Ефима была хорошо видна.

Кони, успокоившиеся от первого горячего хода, пофыркивали, крутя головами, и шли знакомой тропой уверенно и легко. Ночь снова стала глубже, и только за спиной тлел огненный след, напоминавший о неудавшемся свидании.

Глава 21. Месть Джады

Сделав большой крюк, Васька вывел отряд к маленькому селению, затерянному в горах. Полтора десятка хибар лепились у подножья невысокой горы. Чахлые сады, покрытые нежной листвой, странно молодили запущенные жилища.

Это был отдалённый клочок обширных владений мехмандара, чей дом Ефим только что поджёг. Ещё в пути он уговорил Ваську завернуть сюда. Злоба душила, не давала остыть. Уязвлённое самолюбие требовало буйства и разрушений, и такую заброшенную деревеньку он не желал оставлять нетронутой. К тому же харчи были нужны позарез, а брать их у заклятого врага было вдвойне сладко.

Восток алел зарёй. Казаки остановились у околицы: надо было осмотреться и наметить направление набега. Почти в центре селения высился дом, резко отличавшийся размерами и отделкой. По всему, тут жил староста, не утруждавший себя заботой о хозяйском добре. Себе оставлял больше.

— Вот и добыча! — кивнул Васька на дом.

— Всех под корень! — выдохнул Ефим, не примирившись с малым отступным за своё унижение.

— Брось, Фимка! — Абудар свёл брови и пригрозил нагайкой. — Народ зря не трожь. Он твоей беде не помеха.

— Верно молвил, — одобрил Васька. — А ты, Ефимушка, не балуй. Не тебе одному горько. Айда к старосте. Там погуляем.

Тронули коней и вскоре притиснулись к воротам. Испуганные лица мелькали над глинобитными и каменными заборами. Завыли псы, послышались детский плач и женские причитания. Ворота старосты были на запоре. Забухали в крепкие тесины; мохнатый кобель захрипел в натужном лае. Хозяин засеменил к воротам, но казаки ворвались во двор, сбив его с ног.

— Мы от мехмандара, пёс! — рявкнул Андраник. — Выкладывай награбленное! Нам всё ведомо! Ишь, брюхо налопал!

Староста потерял дар речи, только икал, вытаращив глаза.

За воротами толпились селяне — в основном чабаны в рваньё, едва прикрывавшем измождённые тела. От перепуганного старосты толку не добились, и казаки сами быстро нашли, чем поживиться: отобрали коней, двух верблюдов и добрый запас харча. Нагрузили вьючных и через полчаса были готовы выступать. Но Васька придержал выезд.

— Андраник, скажи людям: таскайте, что осталось. Будем запаливать. Пожил хапуга, хватит.

Пока Андраник объяснялся с селянами, Васька подъехал к старосте и без слов полоснул по голове. Тот рухнул в лужу собственной крови. Бабы взвыли ещё пуще. Толпа нищих чабанов бросилась растаскивать добро из уже дымящегося дома и сараев.

Васька задумчиво вытер клинок о пол кафтана и шагом выехал со двора. За ним потянулся караван нагруженных коней и верблюдов. Остальные подтянулись следом. Солнце золотило раннее утро начинающегося дня.

К вечеру караван миновал старое становище и глубже ушёл в горы. При луне ещё долго тянулись к заходу, стараясь увести след подальше от злополучного селения. Ночевали в глубокой лощине и с охотой отдались отдыху. Ночь выдалась бессонной, всем не терпелось выспаться. Лошади мирно щипали свежую весеннюю траву. Туман редкой кисеёй лёг на землю. Горы спали крепко и тихо.

Продвигаясь по узким тропам, казаки миновали половину пути до стана. На дневном привале Васька ушёл поохотиться, но вскоре прискакал обратно — вид у него был невесёлый. Ещё издали замахал, торопя к сбору.

— Проклятые идут следом! Похоже, по нашу душу. Человек под сорок, версты три отсюда. Поспешай, хлопцы!

— Да неужто за нами? — не поверил Абудар. — Может, иные?

— Разбирать некогда! Увидят — не станут выяснять, кто да что. Живей!

Сняли стан впопыхах и тронулись спорой рысью. Верблюды, недовольно скривив морды, шлёпали широкими копытами по камням и пугали верховых.

Васька отстал и затаился за бугром. Ждать долго не пришлось: по следу торопливым шагом тянулась вереница всадников. Сомнений не было. Мехмандар не поленился, вызвал кизилбашей из ближайшего города, и те теперь гнали их.

— Торопись, ребята! Неверные близко!

— С караваном не уйти, — сказал Абудар. — Бросать придётся.

— Погоди. Мы шибче идём. Авось оторвёмся на денёк.

— К своим бы добраться! А то порознь переловят.

— Не паникуй раньше срока!

— Стараюсь, да что толку, — Абудар озабоченно косясь смотрел на растянувшийся обоз.

— Не гляди, что нас мало! — хвастливо усмехнулся Васька. — Огневым боем остановим. Не помнишь, как бывало?

— Так у тех тоже огня, поди, хватает.

— То-то и оно, что не видать. У тебя конь резвее. Присмотрись. Скачи, разведай. Я поведу караван.

— Добре. Поеду. А вы жмите.

Абудар ускакал галопом.

— Всё бабьи проделки! — сквозь зубы сказал Ефим, глядя ему вслед. — Встретил бы я её...

— Ишь как заговорил! А намедни кто канючил? Не послушал, а теперь лютуешь! Терпи, раз заварил. Хлебать-то вместе, — огрызнулся Васька. — Вот Никита тебе задаст.

— Уж и сам жалею, да поздно. Кто знал... Бес попутал.

— Не бес, а баба.

— Всё одно.

— И то верно.

Часа два ехали молча. Вернулся Абудар. Вид его подтвердил Васькины опасения.

— Всё по тебе, — отдышавшись, сказал он. — Идут. Ходу не прибавили. Больше шагом. Или остерегаются, или след теряют. Уходим.

— Вот и ладно. До ночи не догонят, а там ищи-свищи, — Васька с важностью погладил молоденькие усики. Он всеми силами хотел казаться старше и торопил растительность, да не шло: усы росли медленно, борода вовсе не лезла. Досадовал, но терпел.

Следующий день прошёл спокойно. Персов не видать. Казаки обмякли. Только Андраник бережно нёс пораненную руку, баюкая её, будто ребёнка.

Через пару дней отряды сошлись. Вовремя: на становище харчи вышли, часть казаков уже намечала набег — теперь в нём отпала нужда.

— Всё, браты! — Никита, взлохмаченный и немытый многие недели, сверкнул глазами. — Через день-два идём к морю. Хватит здесь сидмя сидеть. Нас давно заждались.

— Во, правильно говоришь! — откликнулись со всех сторон.

— Коней готовьте.

Предстоящий путь никого не оставлял равнодушным. Каждый понимал риск: кто-то не дотянет до моря, кто-то ляжет раненный. Тень страданий скользнула по лицам. И всё же настроение держалось лёгкое и бодрое: к опасностям давно приноровились, встречали их ровно.

Отдельные казаки в последний раз рыскали по горам в поисках трофея. Это и спасло стан от неминучего разгрома.

Влетел на взмыленном коне Егор, мешком свалился и кинулся к Никите.

— Персияне рядом, Никита! Случайно высмотрел! Сматываться надо, живо!

— Не тарахти. Где вороги?

— Версты три-четыре отсюда. Все конные, человек с полсотни.

— Может, не по нашу душу?

— Как раз по нашу. Я ихнего лазутчика спугнул, он прямиком к своим. Я следом. Они меня высмотрели — сразу в сборы. Торопиться надо.

В тот же миг бросились седлать. Суматоха поднялась. Куда рваться — никто толком не ведал. Персы обнаружены к полночи, значит, отрезают от моря. Видно, смекнули, с кем дело имеют. Снова начнётся маета по незнакомым горам.

— Всё та ведьма! — не унимался Ефим, ожесточённо затягивая подпругу на крутящеся лошади и прикладывая её кулаком по боку. Та всхрапывала, била копытом.

— Твою кашу хлебать, сучий сын! — сорвался на него Васька.

— Придётся... Чёртова баба!

Ефим кипел ненавистью к своей недавней любви и готов был клясть её круглыми сутками. Ярость не выдыхалась.

— За мной, браты! Поспешай! — крикнул Никита. Стан потянулся к полдню, торопя коней. Часть вьючных и верблюдов оставили. Налегке, крупной рысью, вытянулись в узком ущелье. Видно, Джада не терпела строптивых. Без её усердия старый немощный мехмандар таких хлопот себе бы не выдумал.

Казаки косились на Ефима, а он лютовал и ругался. Похудел, живот давно спал; от прежнего лоснящегося купчика ничего не осталось. Перед всеми шёл матёрый, дюжий казак с широченными плечами и мощными ручищами. С саблей он был не так страшен, зато на кулачках спорить с ним никто не решался, потому и не задевали зря хмурого верзилу, особенно под горячую руку.

Абудар на своём аргамаке замыкал хвост и часто отставал, высматривая погоню. Носился взад-вперёд на взмыленном жеребце и подгонял замешкавшихся.

Персы шли следом, помаленьку нагоняя караван, который тыкался то в один, то в другой просвет. Нервничали все, да ускорить ход не могли: у многих кони были слабоваты, а на таких далеко не ускачешь. Приходилось обходить селения, где их тоже могли подстеречь.

Глава 22. Выхода нет

Несколько дней отряд блуждал по серым горам. Персы наседали, не давая передохнуть. С харчем становилось ещё хуже, а порой и вовсе нечего было положить в рот.

— Попали мы, братцы, как на охоте. Только мы тут, видать, зайцы, — махнул рукой Никита.

Сидели тесной кучкой у костерка, чадящего сырыми ветками. Лица осунулись и почернели. Жара надвигалась, а путь к морю был надёжно перекрыт. Персы постепенно отжимали казаков к полдню, и всякая попытка прорваться на полночь оборачивалась пустым гонком. С юга тянуло сухими пустынями и степью.

— Всем вместе не пробиться, — сказал Егор.

— Одного тебя, Егор, враз изловят, — отозвался Васька.

— Так что ж, пропадать?

— Не век же будут нас гонять. Небось надоест.

— То верно, не век. Скоро, видать, загонят — и конец.

— Сколько гонят, да никак не загонят, — Васька ожесточённо грыз прут и сплёвывал горькую слюну.

— Не хорохорься, малец, — Егор скривился и смерил парня взглядом. Васька вскинулся, но промолчал.

— Как ни верти, уходить из сих мест надобно, — отрезал Никита.

— А куда? Нешто ты знаешь другие тропы? — Филимон тоскливо уставился в одну точку, опершись локтями в колени, развёрнутыми по-восточному.

— Откуда мне? Вот Андраник или кто из местных подскажет.

— Я в этих горах не бывал, — хмуро отозвался армянин.

— Надоть раздобыть какого перса, — упрямо сказал Никита.

— Сам бросится служить, — буркнул Абудар, ковыряя прохудившийся сапог. — С чего бы?

— Добывать такого, чтоб служил. Мало ли тут замордованного люда.

— А кто тебе время даст на добычу?

— В том и беда. Не дают, супостаты, передохнуть.

— Как в прошлую осень, оторваться и затаиться в тёмном месте, — предложил Исай.

— До каких пор хорониться? — Васька зло глянул на говорившего и сплюнул в огонь.

— Пока не отстанут, — неуверенно развёл руками Исай.

— Держи шире карман, отстанут! Тут скоро листья жрать станешь, воды за день не сыщешь. Нет, борода, — Егор вздохнул и поднялся к коням. — Думайте что иное. Терпежу нет.

Последние слова больно резанули. Безысходность сжала виски, сердце билось толчками, гоня кровь по уставшим телам.

К вечеру с гор сошла прохлада. Тонкий туман заползал в расщелины. Казаки ёжились не столько от сырости, сколько от злых дум. Каждому виделись родные просторы, хата над рекой, близкие, что давно, верно, потеряли надежду увидеть их живыми. А впереди ждало неведомое, совсем не радостное. Сердца черствели.

Назавтра опять тащились по пыльным осыпям и колючему кустарнику, рвущему и без того драные халаты. Кони не успевали прийти в себя после тяжёлых переходов: шли, спотыкаясь, с опущенными головами, хватали на ходу клочки травы и неловко хрумтели зубами. Монотонно позвякивали уздечки и подковы; изредка лошадь отфыркивалась, а казак ругался на ветку, хлестнувшую по лицу.

Сразу после короткого полуденного привала нарвались на разъезд. Перестрелялись на скаку и, проскакав вёрст пять, остановились перевести дух.

— Леший бы их побрал! — Абудар сплёвывал себе под ноги. — Надоело бегать! Силой пробиваться надоть! Чего ждать!

— Угомонись, — Никита миролюбиво хлопнул его по спине. — Подумал, сколько нас после останется?

— Сколько б ни осталось — всё одно конец один!

— Замолкни! Не тебе такие речи. Успокойся, говорю.

— А я б с Абударом попытал счастья, — Васька гоголем вскинул голову, опершись на круп коня.

— А дальше? Ну, прорвётесь к морю — и что?

— А там видно будет. Достанем корытце, да к Астрабаду, — загорячился Васька. — Кто с нами?

Казаки притихли. Предлагалось дело страшное, затеянное наскоро, зато простое. Многим померещился лёгкий выход из мышеловки.

— Дурни, — Никита зло втянул воздух. — Кто вам даст такое счастье? Нешто персы вас отпустят?

— Они и так не оставят, — угрюмо вставил Андраник, невольно подыграв горячим.

— Главное — не робеть, браты! — кипятился Васька. — Чем чёрт не шутит — авось повезёт!

— «Авось» в опасном деле — подпорка хиленькая, Васятка, — Егор укоризненно покачал головой.

— Да у нас тут каждое утро опасно!

— Нет, хлопцы, — вмешался Филимон, возясь с недоуздком. Голос у него был ровный, тяжёлый. — Ничего не выйдет. К морю ближе — народу гуще. В лучшем счёте плен да годы рабства. Полно тут нашего брата мается. И тоже удальцы были. Искать выход иначе надо. Я и сам к морю рвусь, да видно, не время. Повременить надобно.

Такая длинная, спокойная речь кормщика всех остудила. Примолкли, разминая ноги, натёртые сёдлами.

— Вот так-то, други, — подвёл Никита. — Филимон жизнь знает. Что-нибудь да подвернётся. Подождём малость.

Подскакал Исай; конь тяжело дышал и ронял белую пену.

— Показались, поганые. Не торопятся. Видать, уверены: рано или поздно возьмут.

— Далеко? — Никита сморщил усталое лицо.

— Версты три, не боле. Человек с полсотни.

— Эх, устроить бы им, — начал было Васька, но, не придумав сходу, лишь подтянул подпругу.

Жажда жгла. Кони дышали натужно, зло махали хвостами. Впереди показался Абудар; он махал, требуя остановиться. Спешились, пустив коней на траву.

Васька, нахлёстывая, тяжёлым галопом взобрался к нему. Постояли, дав коням перевести дух, и, подняв пыль, скатились вниз.

— Обходят нас, гады! — крикнул Васька ещё издали. — Десятка три в распадке тянутся наперерез!

— От напасть! — выругался Никита. — В щипцы возьмут.

— К тому и ведут, — буркнул Егор, вытирая потный бок коня пучком травы.

— Не робей, казаки! Потрудимся чуток — и будем у супостатов на хвосте. Абудар высмотрел тропу.

— Что за тропа? — спросил Никита.

— Чуток впереди пологая лощина меж гор. По ней переберёмся через гряду и выйдем в иное междугорье.

— А задний отряд персов?

— Спешим — и всё. Жалеть лошадей нечего, коли самим туго.

— А без коней что станешь делать, как загоняешь? — прищурился Никита. — Конь не дуб.

— Бог даст — достанем. Всё одно менять пора: еле волокутся.

— Всё ж поостережёмся. Дальше — не торопясь, — Никита махнул рукой и повёл за Абударом.

С версту тянулись пологим подъёмом и свернули в лощину, густо поросшую кустарником. Подъём стал тяжёлый — повели коней в поводу. Те скребли подковами камень, падали на колени, но, подхлёстнутые, пробирались выше. Старались шуметь поменьше: преследователи были близко и могли услышать караван.

К заходу взяли перевал. Кони, все в мыле, мелко дрожали. Воды не было, надо было спешить вниз в надежде найти родник. Передохнули с минуту и тронулись. Спуск оказался легче: склон, поросший мелким леском, тянулся к заходу. Внизу уже синело, но солнце ещё висело над грядой.

— Абудар, конь у тебя посвежей, — сказал Никита. — Скачи вперёд, гляди воду. Загибнут кони. И остерегись. На рожон не лезь.

Абудар стегнул вороного и исчез меж скал.

В сумерках добрались до дна. Слева крикнул Абудар — звал к себе. Потянулись, петляя меж наваленных в беспорядке камней. Кони тянулись к траве, раздувая ноздри и втягивая повлажневший воздух. Заторопились. Уже в темноте встретил их Абудар: рядом весело плескался невысокий водопад. Все бросились к воде, оттаскивая коней, чтобы не застудить. Крохотная полянка была поросла травой и кустарником.

Отдых нужен был кровно. Перекусили остатками харча и тут же повалились спать. Луна на ущербе слабо освещала стихийный стан усталых людей и пасущихся лошадей.

На рассвете призывное гоготание Абударова жеребца мигом подняло всех. Прислушались, унимая колотящееся сердце. Издалека ответило ржание. Сомнений не оставалось: кто-то ехал прямо к ним.

— Седлай! — злобно прошипел Никита. — Проспали, лешие! Живо!

Кинулись ловить шарахающихся коней. Наскоро собрались и рысью пошли вниз по распадку.

— Абудар, затаись да глянь, — бросил Никита.

— Догоню.

Отряд скрылся в серых сумерках раннего утра. Сверху уже слышался тихий перестук копыт и голоса, слов не разобрать. Абудар притиснулся за выступ скалы у водопада и напряг слух. Злоба в нём росла, как огонь. Он поглаживал лежащую поперёк седла пищаль и унимал горячего жеребца, трепля его по шее.

Впереди замелькали всадники, сгибаясь под ветвями. Медленно, осторожно пробирались к стоянке. Насчитал Абудар восемь душ — разведка, посланная прочесать глухой распадок. Во главе на рыжей кобыле ехал нарядный перс, силой натягивая повод, сдерживая прыть. Следом тянулись кизилбаши с луками за спинами.

Абудар хищно прищурил чуть раскосые глаза, привёл пищаль, вывел грудь перса в мушку, затаил дыхание и нажал. Грохот разорвал тишину. Он тут же сорвал с удержки пистоль и зарядил. Персы смялись, разворачивая коней и нахлёстывая их. Рыжая ушла следом. Абудар вырвался из укрытия и, взвыв благим матом, погнался. Вскоре кизилбаши скрылись. Он поймал кобылу и успокоил.

Глава 23. В пустыню

Васька умилённо гладил шею рыжей кобылы. Лоснящаяся шерсть была мягкой и тёплой, гордый изгиб шеи выдавал породу.

— Ну удружил, ну друг, уважил! Век не забуду! — в который раз повторял он.

Абудар ухмылялся в тонкие усы. Не стал говорить, что сам Никита предложил отдать кобылу Ваське. Тому нужней сильный конь: он постоянно в разъездах и разведке, и не раз его прыть спасала отряд от неприятностей. Васька хоть и молод, но такую награду за службу заслужил.

Тем временем отряд выбрался на плоское плато, поросшее колючками и весенней, пока ещё сочной травой. Держа низины, казаки двинулись в направлении полдня. Вскоре заметили несколько мазанок, окружённых чахлыми деревцами, и галопом ворвались между хибар, вспугнув немногочисленных жильцов и собак.

Андраник тотчас приказал колоть баранов и ставить котлы. Давно отряд не ел досыта. Пастухи боязливо засновали, исполняя приказ. Коней напоили, засыпали в торбы зерно, благо у чабанов оно имелось. Те пасли байских овец и не стремились сопротивляться. Лишь бы головы остались целы.

Скоро все сидели кругом с ароматными кусками баранины. Персов тоже позвали к угощению, которое им и в голову не приходило устроить самим. На разостланных попонах появились охапки зелени, нашлись зачерствевшие лепёшки. Для голодных это был настоящий пир, лица повеселели.

Отдохнули и принялись выпытывать у персов дороги. Старик-чабан объяснил: недалеко тракт на Семнан, а дальше, к полдню, тянутся сухие степи и пустыня. Людей там мало, но по дороге ходят караваны верблюдов то на Мешхед, то на Тегеран. Дорога большая и оживлённая.

Никита выслушал, собрал друзей:

— Может, перейдём ту дорогу и затеряемся пока в степях, а?

— Думаешь, там нас оставят эти супостаты? — спросил Егор.

— Думаю не думаю, а полагаю, что там скрываться легче, чем в этих горах. Уж больно осточертели.

— Атаман, это пустыня, — заметил Андраник. — Без знающего человека пропадёшь. Воды нет.

— Правильно говорит. Нечего нам там делать, — вспыхнул Васька.

— Нет, Никита, так плохо будет, — отозвался Филимон. — От моря далеко уходить негоже. К дому всё ж ближе.

— Дак я это не насовсем, — отбивался Никита. — Для отвода глаз.

— Всё одно негоже. Без воды долго не протянуть. Надо вертаться да искать иные пути, — упрямился Филимон.

— Вот чертяки, — незлобиво проворчал Никита. — Ладно, уговорили. Передохнём малость и двинем на заход. Обойдём стороной и опять войдём в горы. В другом месте попытаем счастья.

— То-то, атаман, знай наших, — осклабился Васька.

— Замолкни, — огрызнулся Никита. — Набирайтесь сил, браты. Беды не кончились. Того и гляди — персы нагрянут. Будьте осторожны. Караул выставить не забыть. Недавний сон в распадке негоже забывать.

— Храпи, братва, — предложил Васька и растянулся под деревом.

Вечерело, повеяло прохладой. К спящему Ваське подкралась совсем молоденькая девчонка. Половина лица прикрыта грязной тряпицей, чёрные глаза светились любопытством и озорством. Она присела рядом и не мигая уставилась на юношеское лицо с мягким пушком. Пугливо оглядывалась, отгоняла мух, и уголки глаз чуть кривила едва заметная улыбка.

Вдруг она отпрянула. Васька распахнул глаза и сонно глянул в её испуганные, прикрытые длинными ресницами зрачки.

— Ты чего? — спросил он, а потом усмехнулся: понял, по-русски она не поймёт.

— Так, смотрела, — ответила девка, будто уловив смысл.

— Спать мешаешь, — важно сказал Васька уже по-персидски и сделал суровое лицо.

— Спи. Скоро навеки заснёшь.

— Как это? — его бросило в холодок от её ласковых, но жутких слов. — Что выдумала?

— Скоро Али приведёт сарбазов. Резать вас будут. А мне жалко. Ты смешной и красивый, — девка смутилась и отвела взгляд.

Васька вскочил, словно ужаленный, оглядел двор. Казаки дремали, разметавшись в тени. Вдали торчала неподвижная фигура дозорного. Видно, клевал носом, да с ног не падал.

— Откуда знаешь? — зашептал Васька.

— Слышала, как Али собирался и говорил с отцом. Отец отговаривал, да Али не послушал. Ушёл к колодцу. Там лошади. Быстро доскачет и приведёт сарбазов. Жалко тебя. Давай спрячу?

— Давно он ушёл?

— Давно. А может, и не очень, — она взглянула на солнце и прибавила: — к вечеру вернётся. Ты пойдёшь со мной?

— Иди ты... — отмахнулся Васька и стрелой кинулся к Никите. Тот спал в тени хибары, раскинув руки.

— Никита! Вставай! Предали нас! Проснись же!

Никита мотнул головой, отгоняя сон:

— Какая измена? Кто? Говори толком.

— Девка сказала: за сарбазами тутешний человек поехал. К вечеру будут.

— Вот бесовы люди. Мы ж их не тронули. Эх, погоди же...

— Не грози, а сказывай, что делать!

— Что делать... Подымай ребят. Собираться надоть. К вечеру дело идёт, сам видишь.

Васька бросился будить людей. Надо собрать коней, харч, воду и приготовиться к худшему. Двор всполошился. Персы, почуяв неладное, попрятались. Казаки хватали бурдюки, резали баранов, скатывали паласы. Не прошло и получаса, как всё было готово.

— Запалить бы их, чертей? — Васька вопросительно зыркнул на Никиту. — Сукины дети. Задумали нам петлю.

— Пустое, — отрезал Никита. — Поспешать надо. Не до красного петуха. Айда.

Пустились рысью к шляху, что указал старик. Кони посвежели, шли легко и бодро.

Ночью пересекли пустынную в эту пору дорогу. По обочинам валялись останки ослов и коней. Местами вонь душила. В лунном свете бледнели кости, шакалы нехотя разбегались, недовольно тявкая.

— Отойдём подальше и там заночуем, — распорядился Никита.

— Да уж не приведи господь здесь ночевать, — поморщился Филимон.

До полуночи тянули рысью и остановились в сырой балке. Трава была сочная, кони отдохнут. Расстелили кошмы и паласы, улеглись. Караул поставили на всю ночь. Персов опасались.

На заре собрались и тронулись до восхода. Кругом стлались голые степи с редкими кустами и тьмой колючек. Ни огонька.

День прошёл спокойно. На ночь легли в удобной лощинке, где журчал хилый ручеёк. Вода пришлась кстати.

На другой день, ближе к полудню, на далёком бугре показалась вереница верблюдов. Караван шёл на полночь. Значит, там караванная тропа. Людей различить было трудно, да их и немного.

— Вот кого бы грабануть, — вдруг оживился Ефим. В последнее время он молчал и в разговоры не лез.

— Это ещё зачем? — удивился Никита.

— Нас ограбили. Надо и нам поживиться. По зубам как раз. И думать нечего.

— Ефим, да что ты, — одёрнул его Филимон.

— Пошёл ты. Никита, ты не понимаешь? С караваном и затеряться легче, и проводника можно прихватить. Решай.

— Нечего и решать. Не к лицу нам грабежом промышлять, — упрямо сказал Никита.

— Дозволь, Никита, — Васька лукаво придвинул кобылу.

— Да ну тебя. Сдурел?

— Ничего не сдурел. Ефим верно молвит. Держаться каравана сподручней.

— Уступай, Никита, — подал голос и Абудар.

Противники грабежа умолкли. Никита, помедлив, согласился. Весёлые крики были ответом. Поскакали низкими балками наперерез. Пищали зарядили, проверили, чтобы сабли легко шли из ножен.

Не прошло и получаса, как затаились за пригорком у тропы. Уже слышались колокольчики на верблюжьих шеях, крики погонщиков, позвякивание удила.

С гиканьем и свистом вырвались на тропу, когда до каравана оставалось шагов пятьдесят. Немногочисленная стража вмиг была порублена. Удиравших догоняли пули. Визг, крики, ржание коней и вопли раненых животных слились в сплошной рёв.

Часть персов металась меж верблюдов, валясь на колени и моля о пощаде. В минуту всё было кончено. С полдюжины трупов лежало в лужах крови. Кони заметались по степи, их ловил Васька. Ефим увидел меж двух мулов кеджаве с орнаментом, бросился, рванул дверцу. Хлопнул выстрел, он отскочил, схватившись за руку. Внутри завизжали. Ефим вытащил из кеджаве женщину в красивых одеждах, та визжала и отбивалась, кутая лицо в паранджу. Служанка ползла следом, причитая и рыдая. Ефим злобно отшвырнул её носком сапога, даже не взглянув. Сорвал с женщины одежду, и та кинулась бежать, не зная, куда скрыться. Никто не решился заступиться. Многие персы отворачивались. Ефим нагнал её и с видимым наслаждением полоснул клинком по спине. Кровь брызнула, разошлась рана. Дикий вой огласил равнину. Он вытер саблю о подол халата и, успокоенный, вернулся к коню.

Казаки недоумённо переглянулись при виде внезапного припадка кровожадности, но Ефим уже деловито объезжал обоз. Верблюдов было около двадцати, ещё немного ишаков и мулов. Человек десять персов стояли на коленях в ожидании последнего часа. Лица их, будто присыпанные серой пылью, да, пожалуй, так оно и было.

Притащили караван-баши. Тот дрожал и заикался, но после крепкого пинка заговорил внятно. Везли ткани, сушёные финики, свинец, ковры и зелёные кожи. Прочая мелочь значения не имела. Купец возвращался с торгов из Исфагана.

— Вот теперь можно и торговлей заняться, — воскликнул Ефим. — Караван будет отличным прикрытием.

— Куда ж ты собрался, купчишко? — Никита подозрительно глянул на него. — А мы как же?

— Я купец, а вы охрана. Всё как полагается. А куда — это покумекаем, ясно?

Глава 24. Караван

Стараясь уйти подальше от преследователей, казаки взяли на полдень. За два дня пути они углубились в степи довольно далеко. Тропа вилась между серыми буграми, оживлёнными пятнами свежей весенней травы. Колодцы попадались редко, водой приходилось запасаться впрок. Жильё встречалось нечасто, и нередко ночевали под открытым небом. Караван-сараи на этой заброшенной, мало хоженой тропе попадались редко.

Караван-баши без лишних напоминаний согласился изменить путь и в страхе выполнял любые распоряжения казаков. Власть сама собой перешла к Ефиму и Андранику. Оба прирождённые купцы, они взяли дело решительно и умело. Ефим словно преобразился, будто сорвал недавней жестокостью давнюю злобу на весь женский род. Никто о его зверстве не вспоминал, а он, казалось, и сам вины не чувствовал. Был весел, деловит, распоряжался уверенно и властно.

Никита же всю дорогу хмурился. Мрачное чувство не проходило, даже по мере ухода от тех злополучных мест. Расправа при захвате каравана, когда в живых оставили лишь троих, не давала покоя. Совесть зудела, и он без ропота смотрел на то, как товарищи постепенно отдаляются от него, а сам он скатывается к положению простого казака. Это даже радовало. Он с охотой выполнял любую работу наравне с другими, и не стремился вступать в разговоры. Очень скоро к нему перестали обращаться как к атаману, и все заботы о караване взял на себя Ефим. Андраник так же незаметно стал его помощником. Прежний приказчик Ефима держался в тени. Язык давался ему трудно, да и не рвался он его осваивать. По виду было ясно, что своим положением он недоволен и затаился, дожидаясь лучшего часа.

Караван-баши, как ни упирался, был вынужден вести новых хозяев через каменистую пустыню. Уже сейчас она давала о себе знать. С трудом добирались до очередного колодца. Жара становилась невыносимой. Кони и верблюды выбивались из сил. Ещё спасало то, что весна держала силу, и корма для скотины хватало. Но успеют ли миновать проклятые богом места? И верно ли ведёт перс, не переметнётся ли в трудный час? Этого опасались все. Потому и шли за ним неотступно, а на ночь вязали ему руки. Сажали на цепь и стерегли.

Попадались солёные озёра. От весенних дождей вода в них ещё годилась для питья, но никто не заверялся в этом без крайней нужды.

Держали путь на Аллахабад, а дальше, если судьба позволит, рассчитывали перейти к Йезду. Караван-баши уверял, что древний город огнепоклонников славится богатыми базарами. Дальше загадывать никто не смел. Пустыня давила и настраивала на мрачные мысли. Горы с их благодатной прохладой вспоминались как манна небесная. Стояла весна, а пекло уже нещадно. Что будет летом, когда о воде остаётся только мечтать.

Редкие караван-сараи казались раем. Тень деревьев, лежанка под крышей, вдоволь воды. Запечённому на солнце человеку больше ничего и не надо.

С караваном шёл старый человек, иссушенный непосильной работой, и его сын. Сыну, по имени Фалех, годков восемнадцать. Такой же хилый на вид, как и отец. Им сохранили жизнь, учитывая их рабское положение. Они отрабатывали долг купцу, которого в набеге зарубил Абудар. Старика звали Мухаким. Лет ему было чуть за сорок, но выглядел он иссохшим старцем с редкой седой бородёнкой, трепещущей на ветру. На караван-баши он поглядывал зло. Видно, доставалось ему от этого вертлявого, но деловитого человека. От сына не отходил, всё держал перед глазами. Боялся потерять последнюю опору на старости.

Фалех же носился на подаренном ему скакуне и не отходил от Абудара. В нём видел предел мечтаний. Абудару этот черноглазый хлопец пришёлся по сердцу. Было приятно видеть в его взгляде почитание и уважение. Сам себе Абудар казался старше и значительнее.

С Васькой же у Фалеха сразу не сложилось. Васька недоверчиво косился на юнца, и тот отвечал тем же. В больших глазах со сросшимися бровями Ваське мерещилось коварство.

— Не запугивай мальца, — просил Абудар. — Он тебя стороной обходит.

— И правильно делает. Таких близко не подпускай. Каверзу подстроит.

— Ну хватил, Вася. Хлопец зелёный. Зря ты.

— Поживём — увидим.

Пыль тянулась за караваном. Медленно, но верно он полз на юг, всё глубже заходя в серо-зелёные просторы. Чтобы не усугублять положение, перестали грабить одиноких чабанов. Баранов покупали. Денег хватало.

Абудар с Васькой часами рыскали в стороне, высматривая окрест. В один из выездов едва не попали в лапы степных разбойников. Ватаги кочевников рыскали по весенней степи и порой грабили мелкие караваны и одиночных путников. На сей раз позарились на двух всадников, одиноко тянувшихся по увалам.

С гиком и свистом понеслись на них, с десяток человек. Размахивали луками и стремительно сближались. Васька сорвал с плеча пищаль и выстрелил в ближайшего. Того отбросило, он повис вниз головой, увлекаемый разгорячённым конём. Абудар тоже пальнул, но промахнулся. Степняки взвыли пуще и налетали. Друзья развернули коней. Ввязываться в бой смысла не было. Превосходство противника ясно.

Преследование тянулось с полчаса, но казаки уходили легко. Пару раз грянули для острастки, да и скрылись в утёсах.

— Вот стервецы, — отдышавшись, ругнулся Васька. — Этак и на караван наскочат.

— Как пить дать, — согласился Абудар. — Надо к своим. Предупредить. Ещё подмога подоспеет, тогда беда. А ты ихнего достал. Теперь не отстанут.

— Мне что, глядеть на него? — обиделся Васька.

— И так бы ушли. Ладно, поехали.

Они потрусили к каравану, что тянулся верстах в двух. Прошёл почти час, прежде чем показалась цепочка верблюдов и коней.

— Видать, покружили, а, Вась, — усмехнулся Абудар.

— Пустыня. Далеко отходить нельзя. Так и до беды недалеко. А сейчас да, поблукали.

Пришпорили и скоро нагнали своих.

Ефим встревожился, услышав о кочевниках. Оружие приготовили, дозоры выслали вперёд и по сторонам. На караван легла тревога.

Мухаким предупредил, что дня два кочевники будут держаться рядом и лучше соблюдать крайнюю осторожность. Караван-баши, напротив, уверял, что на такой караван степняки не сунутся.

— Пищали из рук не выпускать, — предупредил Ефим. — Глазами шевелите проворнее.

— До караван-сарая сегодня не дотянем, — заметил Андраник.

— Плохо, — поморщился Ефим. — Ночь без отдыха будет.

— Потерпим. Не впервой. С этого Язида, караван-баши, глаз не спускать. Доверять нельзя, — сказал Андраник.

— Само собой. А теперь и подавно.

— На ночлег лечь пораньше бы, — заключил Ефим. — Засветло изготовиться. В темноте несподручно.

— Так и сделаем. Торопиться надо. Побыстрее выбраться из этих мест. Мухаким верно говорит. Я ему верю. Ты как?

— Пожалуй, можно верить, — кивнул Андраник. — А там ихняя вражда и не даст тихо пакость сотворить. Выдадут.

За час до заката нашли удобную лощинку и стали лагерем. Верблюдов и коней далеко не отпускали. Лагерь обнесли валом из камней и тюков. Несколько всадников до темноты кружили вокруг, высматривая кочевников. Никого не заметили и немного успокоились. С темнотой костры погасили и притихли. Дозорные мерно ходили по периметру.

Ночь прошла тихо. Никто не отогнал ни верблюдов, ни коней. Люди повеселели.

С гомоном и шутками позавтракали, в выкопанном в низине неглубоком колодце нацедили воды в бурдюки и принялись вьючить вьюки.

Тут Исай взвыл дурным голосом:

— Братцы, степняки несутся!

Верблюдов мигом загнали внутрь ограды. С косогора в клубах пыли катился отряд кочевников не меньше полусотни. На скаку пустили стрелы, но было ещё далеко. Казаки залегли и изготовились. Грянул залп. Дым окутал лагерь. В просветах видно, как падают кони и люди, но наскакивающая масса не остановилась. Оскаленные конские пасти уже различались явственно.

— Пали, братцы. Сомнут, — кричал Васька.

Нестройно прогрохотал второй залп. Кочевники рвали поводья, разворачивали коней, вздымали их на дыбы. В пыли валялись тела. Кони шарахались от корчащихся. Ряды сбились. Редкими стрелами отвечали. Атака рассыпалась. Одни топтались, надсаживая голос, другие уже тянули назад. Всё это было шагах в пятидесяти от валов.

Караванщики успели перезарядить пищали. Когда озверевшие кочевники спохватились и снова пошли на смятие, их встретил залп. На этот раз дело было сделано. Кочевники не выдержали и обратились в бегство. Пыль мгновенно проглотила их сутулые спины. Стан стих.

Казаки поднялись, отряхнулись, оглядели пространство перед лагерем. На утреннем солнце темнели не менее десятка распростёртых тел. Кони быстро успокоились и стали щипать траву между камнями. Пыль неторопливо оседала после промчавшейся ватаги. И даже звуков не осталось. Птичьи голоса тонко звенели в вышине. Всё дышало миром и покоем.

Оседлали коней и объехали поле боя. Раненых добили из пистолетов. Возиться было некому, а оставлять на муки совесть не позволяла.

Собрали коней и вернулись. Тут выяснилось, что пропал караван-баши. Искали везде — не нашли.

— Дождались, — зло сказал Ефим. — Что теперь без проводника делать.

— Как такое вышло? — спросил Никита. — Кто караулил?

— Да что уж караулил. Как кочевники показались, про всё и забыли, — Васька осмотрел товарищей и развёл руками.

— Плохо, — произнёс Андраник. — Жди теперь новых бед. Надо Мухакима пытать. Может, знает путь. Зови.

Мухаким мялся.

— Боюсь. Путь знаю плохо. Тропа не везде видна. Заплутаю.

— Всё одно веди, — твёрдо сказал Ефим и хлопнул его по спине. — Другого нет. Старайся.

Глава 25. Караван-баши

С большими предосторожностями караван тянулся к югу. Трава на глазах выгорала, и степь становилась всё суше. Пустыня набирала летний вид. Жара росла с каждым днём, и казаки изнывали в этом пекле, прикрывая головы платками и мокрыми тряпками. На далёких холмах изредка показывались всадники. В караване сразу били тревогу, хватались за пищали, но всадники всякий раз уносились прочь, словно только проверяли, жив ли обоз.

Мухаким всё чаще оглядывался по сторонам. Ответственность и доверие, неожиданно возложенные на него, будто распрямили хребет. Из забитого, сгорбленного человека он превратился в осанистого, собранного мужика. Но привычка подчиняться сидела в нём крепко. Он выслушивал казаков с подобострастием, отвечал осторожно, низко кланяясь и прижимая ладонь к сердцу. Казаки посмеивались, наблюдая перемены в новом караван-баши. Тот же мучился, не смея отдавать распоряжения людям при саблях, и всю свою потребность приказывать выливал на сына. Приказов у него было всегда много. Сын метался с конца в конец каравана, сбивался с ног, но ослушаться отца не смел.

В нескольких днях пути от Аллахабада набрели на крошечный караван-сарай и остались там на день. Помещений было мало. С трудом разместили людей, кое-как определили верблюдов и коней. Хозяин суетился, услужливо кланялся, бегал с кувшинами воды и деревянными мисками. Видно было, что таких гостей у него не часто.

На другой день возле казаков весь день крутился замызганный перс. Садился неподалёку, слушал, опять исчезал в тени. Под вечер и вовсе пропал. Фалех подкрался к Абудару и шёпотом спросил:

— Сказать можно воину очень важное?

— Если важное, говори, — ответил Абудар ровно, будто речь шла о пустяке.

— Весь день вертелся один человек. Заметил?

— Кто их знает. Мало ли кто вертится вокруг караван-сарая.

— Этот не простой. Я подслушал, как он говорил с хозяином. Просил на ночь не закрывать ворота.

— Ну и что. Замышляет, по-твоему?

— Дальше не разобрал. Хозяин сперва отказывался, а тот грозил карами небесными и какими-то людьми, что похлеще небес.

— Уговорил?

— Этого не знаю. Но мне совсем не нравится.

— Ладно. Поговорим с хозяином сами. Должен будет сказать.

— Не надейтесь. Здесь за честь не держатся. Кто сильный, тот и прав. Сказать бы большому купцу, — осторожно намекнул Фалех.

— Скажу, — пообещал Абудар. — И спасибо. Дружбу держишь.

Фалех смутился, улыбнулся уголком губ:

— Вы столько для нас с отцом сделали. С вами спокойно.

— Ещё насмотришься, какие мы хорошие, — буркнул Абудар, но к Ефиму и Ваське пошёл сразу и всё пересказал.

Васька хмыкнул, а Ефим нахмурился, почесал курчавую бороду:

— Плохо дело. Видать, кочевники не оставили нас. Или Язид, супостат, козни плетёт. И не ухмыляйся, — бросил он Ваське.

— Чего пугаться. Прижмём хозяина — всё выложит. Тут кругом пустыня. Бежать некуда, — отозвался тот.

— Прижать-то можно, — согласился Ефим. — Только толк будет ли? Не горячись, Вась.

— Будет, — упрямо сказал Васька. — А не будет — нас тут голыми руками возьмут, если всем спускать.

— Надо брать хозяина за жабры, — поддержал Абудар. — И тянуть нельзя. Вечер близко.

— Займитесь, да без шума, — распорядился Ефим. — Людей не тревожить. Осторожно.

— Будь спокоен, — кивнул Васька и привычно подтянул пояс с кинжалом.

С первыми сумерками Васька и Абудар, захватив для толмачества Филимона, незаметно поднялись к комнате хозяина. Тот жил возле ворот, на втором этаже небольшого домика с открытой верандой, оплетённой старой виноградной лозой.

Покружили в тени, убедились, что за ними не смотрят, шмыгнули в половину хозяина. Дверь отворилась мягко. В крошечной комнате коптил сальный огарок. Немолодой хозяин склонился над клочком бумаги или пергамента и старательно выводил что-то палочкой. Когда он поднял голову, то увидел обнажённые клинки и сосредоточенные лица. Вздрогнул, но не вскочил, а остался сидеть по-турецки, заслоняя ладонью глаза от света.

Абудар присел рядом, аккуратно вынул у него из рук лоскут. Записи были какими-то закорючками. Он положил их на ковёр, пригладил ладонью узор. Палочку и пузырёк с краской отставил рядом. Эта спокойная бережность напугала хозяина сильнее любого окрика. Борода у него задрожала, пальцы заторопились перебирать засаленные чётки.

— Тсс, — сказал Абудар. — Не шуми. Мы к тебе с миром. Не трясись, а то подумаем, что совесть нечиста.

Перс молчал, глядя то на клинки, то на лицо гостя. Абудар выдержал паузу и продолжил тихо:

— Не упирайся, хозяин. Нам многое ведомо. От тебя нужно только точное время.

— Что вам известно? — прохрипел хозяин. — Я не понимаю, о чём речь.

— Я сказал, что мы всё знаем, — так же ровно ответил Абудар. — Кривить душой Коран не велит. Сказки слушать не станем. Говори, и мы промолчим. Мы и так завтра уходим.

— Что вы хотите от меня? Я бедный хозяин, у меня ничего нет. Берите, если что найдёте, — забормотал тот.

— Мы не грабим невинных, — Абудар едва заметно усмехнулся. — Но ты не хочешь нам помочь. Вася, дядя забывает, как гостей чтят. Помоги вспомнить.

Васька мгновенно зажал персу рот, отогнул голову. Острие кинжала чиркнуло по коже. Абудар сунул носком под ложечку. Перс охнул и обмяк. Когда по шее побежала тонкая струйка крови, Васька отпустил голову. Хозяин заморгал, утирая кровь плечом.

— Вот и разум пошёл, — сказал Абудар всё тем же спокойным голосом. — Мы платим хорошо. Не плати злом за добро. Выкладывай. Шутить не будем.

— Я не виноват, — зашептал перс.

— Никто и не винит. Пойми и нас. Мы жить хотим. Хочешь жить — говори.

— Я не соглашался. Коран не велит гостей выдавать, — он торопливо глотал слова. — Но мне грозили. Я не знал, как быть.

— Лучше помоги нам. Мы ближе, — отрезал Абудар.

— Язид, — выпалил хозяин. — Я его почти не знаю. Он велел, через своих, помочь вас перерезать, а караван отобрать. Мол, он вашими был захвачен, надо вернуть законным хозяевам.

— Это мы без тебя знали, — кивнул Абудар. — Как захватить собирались?

— Ночью. В полночь. Я должен оставить ворота открытыми. Остальное они сделают сами. Больше ничего! Не губите меня!

— Сколько людей у Язида, — уточнил Абудар.

— Не знаю, клянусь пророком. Думаю, не больше трёх десятков. Это дальние кочевники. Их земли далеко в пустыне. Много прийти не могло.

— Ладно. Пока всё не кончится, посидишь тихо, — сказал Абудар. — Вякнешь — прирежем.

Он отвёл перса в тёмный чулан, связал, заткнул рот и запер. Вернувшись к своим, коротко бросил:

— Дела будут этой ночью.

Разбудили людей и без шума расписали места. Решили впустить первых воров во двор и смять их залпом да холодной сталью. Остальных встретить в проёме ворот. Шум поднимать было нельзя. В караван-сарае людей немного, но лишние свидетели не к добру.

К полуночи всё было готово. У ворот в тени деревьев разложили свёрнутые одеяла, будто спящие. Ночь к утру захолодала. Из приоткрытых дверей редких комнат тянуло храпом и сыростью.

Когда звёзды встали в середину ночи, послышался хруст песка и мягкий топот. Абудар выглянул из-за стены. В смутном свете он различил цепочку людей, крадущихся вдоль ограды. Он поднял руку. Ворота осторожно приотворились. Петли заранее смазали жиром, и скрипа не было. В узкую щель одна за другой скользнули тени. Когда их набралось с десяток, казаки взревели и рванулись навстречу. Вопли ошалевших кочевников захлебнулись. Ворота захлопнули. Тех, кто оказался во дворе, изрубили в полминуты. Кровь брызнула на пыль и на камни у порога.

Снаружи забили рукоятями в створки, пробовали полезть поверх стены, да верх был утыкан колючими колами. Егор прошипел:

— Разом отворяй. Пищалями угощать будем.

Приготовились, распёрли засов. Когда персы рванулись внутрь, двор ослепил огнём залпа. Толпа дёрнулась, смешалась. Грянули пистолеты. Оставшиеся в живых мгновенно отхлынули и растворились в темноте. На земле у ворот в пыли и лужах крови осталось не меньше десятка тел. Несколько раненых стонали, хватаясь за животы и бока.

Зажгли факелы. Сполохи света перебегали по стенам, по лестнице и по лицам. Картина была тяжёлая. Искромсанные тела с вывороченными руками наводили страх. Жители караван-сарая жались поодаль, кто-то крестился по-своему, кто-то повторял молитвы, но подходить не решались.

Абудар медленно обходил побоище, подсвечивая себе факелом. У самых ворот остановился, наклонился и хмыкнул:

— Гляди-ка. Повезло же нам. Никак наш караван-баши.

Лицом в пыль лежал Язид. Голова зияла широкой сабельной раной, в растрёпанной чалме торчали грязные лоскутья. Кровь ещё тонко стекала по камню и впитывалась в песок. Кругом было тихо. Лишь факел потрескивал и где-то в крыше коротко пискнула мышь.

Глава 26. Тропа потеряна

Третий день караван плёлся по голым буграм каменистой пустыни. Тропа, указанная в караван-сарае, давно пропала. А может, её изначально назвали неверно. До заката второго дня новый караван-баши окончательно отчаялся отыскать правильный путь. Держались на полдень, чуть к закату, но так можно бродить неделями, не встретив ни колодцев, ни людей.

После неудачной попытки кочевников захватить обоз никто не решился идти проводником с чужими, непонятными людьми из неведомой страны. Уговоры и угрозы не помогли. Даже хозяин молил не отпускать его, а оставить связанным и запертым.

Пришлось довериться случаю и счастливой звезде. Мухаким тоже отнекивался, но его всё же уговорили. И вот теперь они явственно сбились с тропы: обещанные по дороге колодцы не попадались.

Воды оставался один бурдюк. Жажда мучила всех. Кони выбивались из сил, хрипло дышали. Многие вели их в поводу, щадя незаменимых животных.

Казаки сосали финиковые косточки и проклинали день, когда согласились на совет Ефима и углубились в просторы этой проклятой пустыни. Двое, раненые в ночной стычке, теперь особенно страдали.

— Будь проклят этот купец! — в который раз вспоминал Никита. — Опять уговорил дурней. Второй раз потащил нас по своим делам.

— Бог даст, доберёмся до жилья. К лешему купеческие затеи, — Исай досадливо стеганул понурого коня. Тот вскинул голову, но шаг не прибавил.

— Правду молвишь, — отозвался Иван Рябой. — Хватит колесить по чужбине. В этом пекле богу душу отдашь.

— Погодь о доме думать. Сперва выберись из этого поддувала, — Никита силился проглотить слюну. Глотать стало больно: распухший язык едва ворочался. Пыль густо осела на одежде, забивала нос и глаза.

— Это уж так, пропади оно пропадом! — зло выругался Исай.

— Что, казачки, загрустили? — спросил Егор, подъезжая к группе. — Небось, о доме вспомнили?

— Тут вспомнишь не только дом, но сперва лешего, что затащил нас в это пекло, — ответил Иван, тяжело ступая распаренными ногами по пыльным камням.

— Насильно никто не гнал. Кто ж знал, что так выйдет? Ничего, браты, выдюжим. Малость потерпеть. Господь своих на чужбине не оставит. Молитесь чаще.

— Эко загнул. Тут-то не наш бог, а басурманский. Наш далече остался, молитвой и не достанешь, — махнул рукой Иван.

— Не богохульствуй, ирод! Тебя первого и покарает!

— Да что господь? Люди токмо карают, а он сверху взирает и будто не вмешивается.

— Дурень. Что молоть начал? Опомнись. Беда на носу!

— В беде только и вспоминаем Господа по-настоящему. А как вывернемся — и вроде незачем.

— Господь с тобой! Видать, от жары умом помутился. Авось простит.

— Будем надеяться, Егорушка. Ты за нас грешных помолись. Сами отвыкли, молитвы позабыли. Попа нет, кто напомнит. Может, ты возьмёшься? У тебя выйдет.

Егор со злостью плюнул, хлестнул коня ногайкой и потрусил вдоль растянувшегося на две сотни шагов каравана.

Васька с Абударом плелись верстах в полутора от обоза. И сами вымотались, но кони у них были посильней, потому и держались в отдалении, высматривая хоть что-нибудь. Жаркое солнце низко висело над буграми, поросшими колючкой и жухлой травой, скупо пробивающейся среди камней.

Они шли по небольшой низине, когда Васька остановил коня и прислушался. Абудар повернулся, вопросительно глядя на товарища.

— Ты чего?

— Погодь. Почудилось, или кто кричит. Не разберу.

Замерли. Издали донёсся протяжный странный звук. Не зверь и не свист, а что-то меж ними.

— Чудно, — молвил Васька. — Может, лешак ихний в гости зовёт?

— Не чуди. Ночь далеко.

— А кто их знает, когда тутошние лешаки играть зачнут.

— Ладно. Поехали ближе, авось разглядим.

Тронули коней и стали подниматься на взгорок. Острые камни чёрными рёбрами тянулись на фоне заката. Перевалили гребень. Впереди лежала низина, заваленная каменьями и поросшая зелёной травой. Редкие кусты темнели бесформенными пятнами.

Звук повторился, теперь ясно. Шёл снизу, но рассмотреть ничего было нельзя: густая тень от заходящего солнца легла на низину.

— Не трусь, Вась. Зверь, пожалуй. А внизу трава свежая, может, и вода найдётся. Хоть коням будет что пощипать.

Кони сами потянули вниз, торопливо затрусили.

— Глянь, как заторопились. Видать, правду ты молвил. Воду чуют, скотины, — Васька приободрился, но всё же снял пищаль с плеча и поправил саблю.

Внизу обнаружили грубо сложенный колодец и над ним косо вкопанный корявый ствол. Васька вздрогнул.

К стволу был привязан совершенно голый человек. Это он и издавал странные звуки. Осторожно спешились. Голый, обмотанный волосяной верёвкой, лежал на стволе животом вниз, голова свисала над пастью колодца. Рот перетянут грязной, измочаленной верёвкой, потому и кричал он не голосом, а мычал.

Абудар ловко перерезал верёвки, тело безвольно рухнуло к ногам. Рот открыт, распухший язык застрял между зубами. Человек был в полусознании, только вяло моргал запылёнными, облепленными мухами глазами. Тело — в струпьях и ссадинах, тоже всё в мухах.

— Вот бедолага, — выдохнул Васька. — Кто ж его так? Может, вор?

— Потом разберёмся. Воды скорей, видишь — отходит.

Васька кинулся к колодцу. Глубоко внизу темнела влага. Зачерпнул кожаным ведром мутной воды. Влили в рот — человек жадно захватал её губами. Через минуту жизнь стала возвращаться. Напились и сами, стали поить нетерпеливых коней. Те толкались, покусывались, хрипло всхрапывали.

— Васька, скачи к каравану. До темноты надо успеть, чтоб свернули к колодцу. Я останусь, разведу костёр. Моего коня тоже возьми. Бурдюк прихвати. Может, кто уже концы отдаёт. Торопись.

Васька вскочил на посвежевшего коня и запылил к каравану.

Абудар облил водой голое тело, обтёр его от грязи и мух. Тот пришёл в себя, заскрежетал зубами. Что-то сказал, но Абудар не понял, спросил по-персидски:

— Ты кто и откуда здесь, да ещё в таком виде?

— Гяур, шайтан! Глотку перережу! Ублюдок!

— Потише, а то и я могу, — буркнул Абудар и нащупал кинжал.

— Спасибо тебе. Я о другом. Спасибо. Век помнить буду. Как звать?

— Абудар. А ты?

— Джалал я, афганец, — говорил он по-персидски плохо, Абудар едва понимал.

— Мы купцы, да сбились с тропы, чуть не погибаем. Тебя услышали — и колодец нашли.

— Значит, Аллах услышал меня!

Джалал опустился на колени и стал бить поклоны: как раз наступало время вечерней молитвы. Солнце село, раскалённый краешек едва торчал над взгорком.

— Кто ж тебя так?

— Кохраб, будь он трижды проклят и да не увидит родных!

— Хозяин твой?

— Хозяин вонючих псов! У меня нет хозяина. Кохраб — бандит!

— Ты из его шайки был?

Джалал не понял, но процедил:

— Грабитель караванов, мучитель младенцев! Найду и загрызу зубами. За всё ответит!

— За что ж он тебя на съедение мухам оставил?

— Не утерпел, напомнил про обман при дележе. Вот он и взбесился. Шайтан!

Ночь спускалась над пустыней. Жара сменялась лёгкой прохладой.

Абудар собрал веток, сухой травы, кизяка, развёл костёр. Джалал часто прикладывался к ведру, живот у него невероятно разбух. Абудар тоже не отставал.

Вдали звякнул колокольчик на шее верблюда, и Абудар вскочил встречать обоз. Вереница показалась на гребне. Животные спешили — хлысты не требовались.

— Сейчас расположатся, дадим тебе одежонку. Срам прикрыть надо, а то как шайтан.

Джалал одобрительно закивал. Лысый череп блестел в свете костра. Он весь был страшен и неприятен: огромный горбатый нос нависал над губой, тонкая длинная борода, свалявшаяся от крови и пыли, придавала вид старого строптивого козла. Шишковатая голова пестрела шрамами и подсыхающими струпьями. Абудар подумал, что с таким афганцем в дружбу он бы не полез.

Караван заполнил низину гомоном и рёвом. Все спешили утолить жгучую жажду. Коней отгоняли, и лишь за два часа сумели немного напоить измученную скотину. Воды в колодце не хватало, приходилось ждать, пока она наберётся на дне грязной ямы. Но и это было спасением. До полуночи возились с обозом. Кони щипали траву, верблюды важно двигали челюстями, высокомерно оглядывая людей.

Вой шакалов катился по буграм, но настроение уже посветлело. Джалал прикинул местоположение. Выяснилось, что Аллахабад остался далеко влево, добираться не меньше трёх дней. Колодцев мало, пустыня злая и неприветливая.

— Быстрей и надёжней идти прямо на Йезд, — сказал он. — Три-четыре дня, колодцев хватает. До караванной дороги день, может, и меньше. Я проведу. Коня только дайте. Моего, как и всё прочее, унёс проклятый Кохраб.

— Проведёшь — получишь не только коня, но и оружие, — ответил Ефим. Он снова носился по лагерю, быстрый и деловитый, как прежде.

Глава 27. Раскол

Йезд встретил караван шумом и гамом необъятного базара. После месяцев тишины и безлюдья казаки ошалело глядели на скопище разношёрстного люда, на разноголосицу восточного торга.

Дорога до города прошла спокойно: Джалал не обманул. Сам он, впрочем, постарался незаметно исчезнуть, едва они вошли внутрь. Видно, не желал мозолить глаза местным и шахским сарбазам.

С трудом устроились в захудалом караван-сарае. Гомон и суета смутили Ефима, он словно стал ниже ростом: прежняя расторопность и горделивая осанка сменились смущённой полуулыбкой; он опасливо оглядывался, привыкая к городским порядкам.

Зато Андраник проявил чудеса изворотливости. Не прошло и часа, как он отыскал армянских купцов и до вечера просидел с ними. Зато заручился помощью в продаже награбленного товара.

Казаки до темноты шатались по базарной толпе, а потом и просто по узким грязным улочкам, петлявшим вдоль арыков и сточных канав. Заглянули в деллак-ханэ: их патлы подравняли, а некоторым, ради смеха, ещё и подкрасили бороды. Посетили каве-ханэ, попробовали чёрный горький напиток, что почти никому не пришёлся по вкусу.

Наибольшее наслаждение дала баня. Щедро одарили тёрщиков, постирали одежду и вышли, будто заново на свет народившиеся. Тут уж не грех заглянуть и в шире-ханэ: накурились опиума и к вечеру с трудом добрались до рабата, где остановились.

Два дня ушло на переговоры с купцами из армянского рабата. Те помогли, но, разумеется, не без выгоды для себя. Ефим оправился от смятения и уже вовсю торговался, до хрипоты срывая голос и размахивая руками. Порядков не зная и боясь продешевить, он в конце концов согласился продать весь караван разом. Самому тянуть торг в незнакомом городе было боязно. К себе оставили только коней, да и тех обменяли на лучших, кто как сумел.

Потом ещё неделю гуляли и оттягивались, навёрстывая упущенное в горах. Кошели были набиты, с деньгами жизнь казалась лёгкой и приятной. Принарядились в новые одежды — кошели тут же отощали. Стали думать, что дальше.

— Что, братцы, не нагулялись ли? — спросил к вечеру Никита, ни к кому не обращаясь. — Этак голыми возвращаться придётся.

— Верно Никита брякнул, — отозвался Егор. — Погуляли — и пора об деле думать. Домой возвертаться пора.

— А по мне бы и так хорошо! — расплылся Васька.

— Через неделю на полночь караван пойдёт, — сказал Андраник.

— Ну и что?

— Я с ним. До Хамадана доберусь, а там видно будет. Там наших купцов побольше. Родина ближе.

Примолкли. Вспомнились свои края — стало тоскливо. Разговор не клеился. Даже Васька притих.

Дня через два снова заговорили о доме. Тут Ефим стал склонять идти к тёплому морю: там, мол, товар дешевле, можно закупить и вернуться с прибылью.

— Хватит с тобой маяться, — отрубил Никита; его поддержал Егор.

— Домой айда! Нечего тут сиднем сидеть! — уже вопил Гришка Малый. — Насмотрелись — и будя. Давай, Ефим, караван к Хвалынскому морю готовь. Пусть тёплое им останется!

— С чем возвращаться-то? Вам что, а мне, купцу, несподручно с пустыми руками идти. Мне своё вернуть надо. Как на глаза батьке покажусь? Забьёт до смерти.

— Тебе ли бояться немощного? Сам любого свалишь одним тычком.

— То ж отец родной.

— Ладно, то твоё горе, — подвёл черту Никита. — Наше смотрит в другую сторону.

— Всё одно — вместе оно лучше, — заметил молчавший до сих пор Абудар.

— Кто ж против, — развёл руками Никита. — Да сам погляди: Ефиму прибыток урвать надобно, а нам — домой. И рассуди, кто прав.

— Эхма! — разухабисто воскликнул Васька. — Ефим, если что интересное придумаешь за эти дни, я с тобой! Не нагулялся ещё!

— Дурень, дома погулять не можешь? — удивился Иван. — Под Азовом тоже есть, где удаль показать.

— Там атаманы, а здесь я сам себе! Ефим, не отступай! Наша ещё не всё взяла!

— На что край меняешь? — Егор махнул рукой с отвращением.

— А кто сказал, что меняю? Погулять хочу. Поганых подразнить, да себя показать. И интересно в новых землях: свои приелись. Я б куда хошь поехал.

— Во заносит дурня! Накурился зелья, что ли? Или черноокая приглянулась?

— Всё может быть, — ухмыльнулся Васька.

— Как хотите, а я с Андраником, — сказал Никита.

— Мы тоже, — отозвались Егор и Иван.

— Тогда решайте скорее, — подвёл итог Никита. — Кто с нами — готовьтесь. Кому не охота — отходите к Ефиму.

Волнение пошло по казакам. Загалдели, заспорили, в грудки толкались, ругались. Еле угомонились. Определиться мало кто решился, но большинство тянуло домой.

Ефим злился, но поделать ничего не мог. Не его люди; а будь и его — удержать трудно. Натерпелись. Каждый тосковал по родным местам.

В итоге к Ефиму примкнули только Васька с Абударом, да персы — отец с сыном. Ефим огорчился: охрана нужна, а кто лучше своих кровных? Но делать нечего: с пустыми руками возвращаться он не мог. Деньги от продажи каравана поделили поровну — каждому досталось немного. Придётся изворотиться, а без поддержки это и вовсе трудно.

С помощью Андраника Ефим сблизился с некоторыми армянами, но те больше обещали на словах. На деле как выйдет — кто знает? Тут сила в золоте: у кого кошель туже, тот и прав.

Целыми днями Ефим шатался по базару: высматривал, приценивался, прикидывал, считал по своим сбережениям. Денег у него было больше, чем у остальных, но не настолько, чтобы в одиночку разворачивать дальнюю торговлю. И товарищей осталось с гулькин нос — не разбежишься.

Неделя в беготне и заботах пролетела. Настал час прощаться. Друзья уходили к родным местам. Как сложится дорога, доберутся ли — не знал никто. Надеялись все, понимали: путь будет труден и опасен.

На рассвете гружёный караван армян запылил к городским воротам. Прощались трогательно. Ефим, впрочем, был доволен: с ним остались братья Телковы, Филимон, Терентий и приказчик. Плюс Васька с Абударом. Итого десять человек вместе с персами, которые постеснялись уйти от благодетелей.

Мухаким целыми днями бегал, надеясь сыскать компаньонов. Впервые в жизни у него были собственные деньги и полная свобода решений. Фалех мотался рядом и помогал. То с робостью совали два десятка абаси пронырливому дараге, главе базарной стражи, в надежде на случайную помощь; то приценивались к товарам и верблюдам. Но недоставало всего: дело шло медленно, а то и вовсе стояло. С десяток туманов в кармане не позволяли готовить серьёзную торговую операцию, да ещё к берегам тёплого моря.

Ефим отчаивался и уже жалел, что не ушёл с товарищами на север. Но продолжал рыскать по городу. Даже к огнепоклонникам зачастил: восторгался их учением, прозрачными намёками намекал на переход в веру, но ему не верили. Слушали охотно и смотрели с недоверием.

— Шайтан их забери! — ругался он по вечерам, оставаясь с близкими. — Как к ним подъехать! Упрямые бараны!

— Не серчай, хозяин, — успокаивал Филимон, поскребя затылок. — Авось уладится. Мы подсобим. Повремени.

— Как не торопиться, коли денежки вытекают из кармана. Скоро жить не на что будет, не то, что торг вести!

— Видать, на роду так: ждать да догонять. Господь велит терпеть.

— Господу хорошо там, наверху, — буркнул Ефим. — А нам тут с людишками возиться. Сам знаешь, какие они.

— Людишки как людишки, — пожал плечами Филимон. — Вроде наших, только мы к ним непривычны. Всяк своё гнёт, понимать надо.

— Ты меня лучше понимай!

— Да что ж тебя не понять. Весь на виду, хозяин. Своя рубашка ближе к телу.

— То-то! — отрезал Ефим и уставился в чадное пламя огарка.

Вторая неделя подходила к концу. Дела не двигались. Под вечер, когда муэдзины потянули с минаретов к молитве, в дверях кельи Ефима показалась чья-то голова. Ефим всмотрелся в крупные, грубые черты и вскочил.

— Откуда взялся, Джалал? Заходи, гостем будешь.

Это и впрямь был их прежний знакомец, спасённый ими от неминучей смерти и сам их спасший. Он ввалился в комнатёнку, и стало тесно: так широко раскинул свои нескладные гигантские ноги в рваных башмаках. Кудлатая шапка из коричневого барашка почти закрывала лицо. Свалявшаяся борода топорщилась; весь он был грязен и неприятен. Вонь заполнила келью, Ефим невольно сморщил нос.

— Ну и дух от тебя. Где тебя носило? Будто из преисподней выбрался.

— Ты, гяур, почти прав. Где остальные?

— Бродят рядом. Некоторые с армянами ушли на север, с караваном. Расстались мы.

Джалал прикрыл дверь во двор, откуда тянулось невнятное бормотание молящихся. Глянув на Ефима, буркнул:

— Пусть не думают, будто я не чту Пророка.

— Неужто не веришь?

— Верю. Только не слишком ли много времени забирает у нас наш Пророк?

— Смотри, поплатишься за такие речи.

— Не станешь же ты меня выдавать. Не такой ты.

— Как знать. Осторожней будь. Как у нас говорят, бережёного и Бог бережёт. Мотай на ус.

Глава 28. Джалал

Когда собрались все и в комнатке стало негде ногу поставить, Ефим сказал:

— Вот, браты. Джалал дело предлагает. Не утаю: опасное. Зато в случае удачи добыча большая. Каждому туманов по десять, не меньше. Снарядим караван.

— Что за дело? — опасливо озираясь, спросил Филимон.

— Дело привычное. Джалал просит помощи против его заклятого ворога Кохраба. Того самого душегуба, что оставил Джалала у колодца.

— Хорошее дело! — воскликнул Васька, которому уже смертельно надоело сидеть без дела. — Я согласен. А ты, Абудар?

— Подожди, — остановил старший Телков. — Дай узнать, что да как. Не очертя голову в омут.

— Вот, Васька, слушай, что дельный человек говорит. Не то, что ты, — буркнул Филимон. — Всё обмозговать надо, а ты...

— Ладно, Филя, знаем мы тебя. Тебе бы сиднем сидеть!

— Хватит, не чините помех, лучше слушайте, — Ефим дождался тишины. — Кохраб затаился в двух днях пути от города. Там у него тайник, где отсиживается. Людей не более двух десятков, да и те не ахти: есть старики, бабы. Сила так себе.

— Значит, разделаться с ним во славу супостата? — прямо спросил Филимон. — А нам за каким хреном в это лезть? Дела и так не двигаются, а добыча — вилами по воде. Пущай сами разбираются.

— Во, понесло старого! — хмыкнул Васька, но рот прикрыл, косясь на дверь.

— Не понесло, а дело говорю. Нечего в ихние распри встревать. Своих хватает.

— Так что, стоим без добычи? — прикрикнул Ефим, и Филимон умолк, почесав затылок.

— Нравишься ты мне, Ефимка! Долбани его для острастки, — озорно глянул Васька на притихшего Филимона.

— Много говорить не стану, — продолжил Ефим. — Тянуть нельзя. Улизнёт душегуб — ищи ветра в поле. Завтра после полудня тронемся. Жару переждём — и в путь, чтобы к вечеру другого дня быть на месте. Разведаем и решим, как приступать. Пока молчок и потихоньку готовимся. Филимон останется тут, толку от него мало, присмотрит за вещами.

Джалал таращил глаза, пытаясь вникнуть в речь, но ничего не уловил, пока Ефим не растолковал по-простому. Тогда афганец заулыбался, защёлкал языком:

— Бисёр хуб, бисёр хуб! Хабардор, Кохраб, шайтан!

На следующий день, когда жара начала спадать, небольшой отряд покинул рабат и вскоре скрылся за холмами в полосе пыли. Джалал отлично знал дорогу и уверенно вёл. Кони бодро рысили, мотая головами. Отдохнувшие, застоявшиеся, они резвились, норовя куснуть ногу всадника или плечо соседнего коня. Брякало оружие, люди переговаривались вполголоса. Встречных не попадалось. Дороги остались в стороне, как и поля хлопчатника. Кругом тянулась сухая степь, выжженная солнцем. Короткая весна ушла, стоял страшный зной. Казаки обливались потом, часто прикладывались к баклагам — жажда не проходила.

— Нехорошо столько пить, — сказал Джалал Ефиму. — Ослабнут.

— Воды хватает. До колодца, говорил, недалече.

— Так. Но в пустыне столько воды нельзя. Худо будет.

Проворчали, но стали терпеть, ругаясь меж собой.

Без приключений миновало два дня, и к вечеру второго достигли намеченного места. Солнце садилось за холмы. Спешились, пустили лошадей искать редкие пучки побуревшей травы. Место было унылое: камни, рытвины после зимних дождей. Отдельные скалы надёжно укрывали от чужого глаза. Расположились. Костров не разводили.

— Я с Васькой ночью пойду к тайнику Кохраба, — сказал Джалал, ободряюще глянув на молодого казака. — Он осмотрится, приглядится. Я послушаю.

Никто не возражал. Устало повалились на попоны, вдыхая посвежевший воздух.

К утру разведчики вернулись, молча улеглись спать. После завтрака Васька рассказывал:

— Устроился, душегуб! Вблизи только и разглядишь логово. Каменная загородка, а внутри будто пещерки из тех же камней. Колодец есть, и всё как надо.

— Нет в тайнике Кохраба, — хмуро пояснил Джалал. — Ждать.

— Где ж он? — встрепенулся Ефим.

— Аллах знает. В набег подался. Сколько гонять будет — тоже Аллаху ведомо, — Джалал сокрушённо зацокал, дёргая бороду.

— Плохи дела, — протянул Ефим. — А если захватить тайник до его возвращения и унести добро?

— Главное — Кохраб, этот пэдер сэг, сучий сын! И без него много не возьмёте. Он да ещё один-два пса знают, где зарыто золото. Надо ждать.

— А харч, а вода?

— На пять дней есть. Воду достанем из ближайшего колодца. Два с лишним часа пути.

— Долго. Да и заметят. Кто-нибудь да углядит. Опасно. Сами схоронимся, а кони?

— Сколько людей-то осталось? — спросил Абудар.

— Три бабы да два старика. Хозяйство стерегут, овец пасут, кони есть.

— Тогда захватим всё это и подождём Кохраба в его логове.

— Вот это ты здорово придумал! — оживился Васька. — Там их, собак, и прикончим. И старики помогут, если что, а не то — их того...

Призадумались. Джалал теребил бороду, морщил узкий лоб под кудлатой шапкой. Все ждали его слова.

— Ладно, — наконец проговорил он. — Будь по-вашему. И у стариков разузнаем, что к чему.

— Вот то дело! — одобрил Васька.

— Значит, завтра на рассвете возьмём тёпленькими, — заключил Ефим. Ему не терпелось покончить, да и мысль захватить добро без встречи с Кохрабом льстила: душегуба он побаивался.

Восток лишь розовел, а тайник уже был окружён. Джалал разведал всё вокруг: Кохраб ещё не вернулся. Стояла мёртвая тишина. Луна давно ушла. Тихо подобрались к ограде, перелезли и очутились во дворе с разбросанными строениями из дикого камня, сложенными наспех. Собак не было. Казаки нашли спящих, спокойно перевязали. Визг баб быстро угомонили ножами. Старики ошалело хлопали красными, гноящимися глазами и трясли от страха бородёнками.

Джалал сразу принялся допрашивать о Кохрабе. Те виляли: боялись не новых врагов, а мести хозяина. Кинжалы развязали языки. Кохраб должен вернуться завтра к вечеру. С ним тринадцать человек. Вооружены хорошо, но ружей мало; пистолет лишь у предводителя. И сторону, откуда ждать, указали.

— Вот и ясно! — обрадовался Васька.

— Ясно, да не всё, — осадил его Ефим. — Силы неравные. Нас меньше.

— Зато мы о нём знаем, а он о нас — нет. Внезапность.

— Не совладать, — упрямился Ефим.

— С чего это? — удивился Абудар. — Впервой нам, что ли, с большими силами биться? Всю жизнь от орды отбиваемся и ничего.

— У нас пищали. Его враз положим, прочие не столь опасны. Пускай тикают, если смогут.

— Мне Кохраба оставьте, — попросил Джалал. — Я сам с ним посчитаюсь. Иначе Аллах не простит моих грехов.

— Ладно, оставим. Только не упусти.

— Это моё дело. Порежьте меня на куски, если что не так.

О тайнике с золотом старики, как и предупреждал Джалал, ничего не знали, лишь уверяли: где-то близко. Сами не смели знать. Делать нечего, приходилось ждать. Готовились к встрече хозяина.

Под вечер, когда все затаились, Джалал пал на колени и горячо молился. Клал поклоны, долго оставался ниц, вымаливая у Аллаха поддержку в мести.

Абудар прервал молитву. Наблюдая с верхушки нагромождения камней, он заметил вереницу всадников, медленно тянувшихся на утомлённых конях. Баб тут же спрятали, рты заткнули тряпьём, связали. Одного старика послали навстречу, пригрозив немедленной смертью за предательство. Отряд подошёл на пистолетный выстрел. Казаки залегли за камнями ограды.

Впереди ехал Кохраб. Узнали по богатой одежде и резвому серому скакуну: конь дорогой, богато убранный. Хозяин знал толк в лошадях и любил их.

— Я пальну в главного, — прошептал Абудар Ваське. — Не дай бог, упустим — хлопот не оберёшься.

— Давай. Я — того, что рядом, на гнедом. Видать, главный помощник.

Разбойники спешились и толпой ввалились во двор, ругаясь на плохую встречу. Старик получил нагайкой по спине и рухнул в пыль. Когда почти все оказались внутри, Абудар гаркнул:

— Пали в супостатов!

Залп грохнул в теснине камней. Вопли и визг коней разорвали двор. Затрещали пистолеты, и казаки кинулись на разбойников. Завязалась сеча. Части уцелевших персов удалось прорваться к лошадям.

— Иа! Иа! — кричали бегущие.

Их преследовали, рубя саблями; пятерым удалось вскочить в сёдла и скрыться в пыли. Одиночные выстрелы не достали.

Во дворе Джалал сидел на теле раненого Кохраба и с сатанинской улыбкой пилил ему шею тупым кинжалом. Тот извивался, крутил головой, но силы уходили, кровь толчками лилась из раны в боку. Джалал жадно искал глазами взгляд врага — в них метались ужас и злоба. Они меркли. Тогда Джалал поспешно оттяпал голову острым ножом и, взметнув её над собой, победно заорал что-то на своём афганском.

Казаки толпились рядом, взирая на торжество отмщения. Ефим бегал кругами, оберегая раненых разбойников: думал о золотом тайнике и не хотел лишаться последней надежды.