Темнозорь: Рассвет

Пролог

Старики еще помнили те времена, когда границы между странами чертили на бумаге тонким пером, а не отливали из вольфрама и титана. Для поколения, выросшего под непрестанный, глухой гул мегалополисов, эти рассказы казались чужой, почти невозможной сказкой. Земля без багровых шрамов, мирное небо, не рассекаемое тенями крылатых тварей, моря без тёмных пятен силуэтов левиафанов — ничего этого застать не удалось. Горизонт выживших сузился до циклопических стен закрытых городов, за пределами которых бурлила первобытная тьма.

Прежний мир рухнул за считанные дни, когда планета треснула изнутри. Из бездонных разломов хлынули хтонические кошмары, вобравшие в себя ужасы всех мировых мифологий и языческих культов. Привычное армейское оружие пасовало перед этой древней яростью: тяжелые снаряды просто увязали в плоти монстров, как в густой грязи. В хрониках навек осталась черная страница о том, как обезумевшие от страха правительства выжгли целый континент ядерными залпами, превратив его в радиоактивное стекло. Но бездну это не остановило. Небо затянуло гарью, прежние империи захлебнулись собственной кровью, оставив миллиарды людей один на один со смертью.

Выжить можно было только в бою на расстоянии вытянутой руки. Те, кому удавалось пробить сердце чудовища, перерождались, впитывая его силу, — их кости крепли, а мышцы наливались стальной мощью. Когда государства испарились, власть досталась не политикам, а владельцам заводов, лабораторий и оружейных арсеналов. Техногиганты и металлургические синдикаты мгновенно подмяли под себя ресурсы, превратив свои владения в неприступные цитадели.

Вокруг этих зеркальных шпилей выросли колоссальные многоярусные ульи, где за каждый глоток очищенного воздуха терминалы исправно выставляли счет. Ниже, под слепящим неоном верхних этажей, раскинулось бесконечное дно трущоб. Там, под вечным токсичным дождем, подпольные дельцы торговали нелегальными аугментациями, из тесных забегаловок тянуло гарью синтетического варева, а уличные торговцы выжимами последние гроши из изнуренных работяг.

Но даже среди этой беспросветной тесноты и смога оставалось то, что заставляло людей смотреть вверх. Дружинники.

Они были единственным, неоспоримым светом во тьме, истинными героями и спасителями угасающего человечества. Безупречные, сияющие титаны, они метр за метром отвоевывали у бездны право людей на жизнь. И пускай воротилы медиахолдингов зарабатывали триллионы кредитов на трансляциях их боев, тотализаторах и бесконечных рядах мерча — для нищих рабочих с нижних ярусов эти воины оставались святыми. Их лица на пачках с очищенной водой и экранах огромных терминалов дарили не фальшивую рекламу, а единственное легальное обезболивающее и суррогат настоящей надежды. Люди отдавали последние сбережения за билеты на трансляции, лишь бы прикоснуться к этому величию, отвлечься от серой удушливой реальности и поверить, что завтрашний день наступит.

В сыром бетонном накопителе перед циклопическими гермоворотами замерла фигура рекрута. Тяжелый бронекостюм пах свежей смазкой и полимерами. Позади остались годы изнурительных тренировок, стертые в кровь ладони и сотни часов драк за лишний паёк. Детство на жестких улицах нижних уровней лишило пустой наивности, но не смогло выжечь главное — чистую, выстраданную мечту встать в один ряд с теми, кто несет свет во тьму, и стать щитом для своего мира.

Скрежет многотонных створок заставил бетон под ногами вздрогнуть. Шлюз мегалополиса начал медленно расходиться, открывая путь в первобытную ночную мглу. Вчерашний мальчик, живший ради этого мгновения, замер на пороге, готовый к первому шагу.

В миг, когда пришло время шагнуть в темноту навстречу своей мечте, сознание было абсолютно чистым. И ни одна мысль не могла допустить главного вопроса: как такие чистые, сияющие личности вообще могли встать во главе этого насквозь прогнившего, грязного корпоративного мира?

Глава 1

Пневматический свист шлюзовых ворот в ушах восемнадцатилетнего рекрута Валеры вдруг потерял свою чистую, цифровую тональность. Звук разбух, оброс тяжелым железным эхом, заскрежетал ржавыми суставами и внезапно лопнул оглушительным, утробным набатом, который качнул пол под берцами. Этот удар не принадлежал высоким секторам мегалополиса. Так падал только главный молот третьего штамповочного цеха «УралТяжМаша». Память, подхлестнутая этим утробным грохотом, мгновенно содрала с него тяжелую рекрутскую броню, швырнув на десять лет назад, в сырую темноту нижних ярусов, где время измерялось не годами, а бесконечными заводскими гудками.

Тогда он еще не был бойцом, у него даже не было фамилии — просто Валерка, один из сотен безликих «заводенышей», чье детство начиналось задолго до рассвета, которого они никогда не видели. Резкий, похожий на циркулярную пилу зуммер побудки вонзился в барабанную перепонку, вырывая из липкого полузабытья. Валерка открыл глаза и тут же закашлялся. Оседавшая за ночь цементная пыль толстым серым слоем покрывала нары, одеяла из грубой ветоши и лица спящих рядом детей. Барак для малолетних чернорабочих напоминал бетонный склеп, где в три яруса были вбиты узкие шконки. Мальчик сел, с трудом отлепляя ткань комбинезона от спины. За ночь дешевая синтетика поддевки пропиталась потом, остыла и теперь казалась чужой, ледяной кожей, которая намертво присохла к лопаткам. Каждый сустав отозвался тупой, ноющей болью. Сползая на цементный пол, он привычно сунул ноги в разбитые брезентовые чуни на тяжелом резиновом ходу, заменявшие ему обувь.

Возле общего желоба умывальника уже кипела хмурая, жестокая толкотня. Дети лезли друг на друга молча, берегли силы. Стоило Валерке протиснуться ближе к изъеденному ржавчиной крану, как в ребра прилетел короткий, злой удар острого локтя. Какой-то стриженый налысо пацан постарше, с воспаленными от конъюнктивита глазами, хмуро зыркнул на него и без единого слова навалился всем весом, оттирая от дефицитной влаги. Валерка не стал огрызаться или лезть в драку — дежурный надзиратель с резиновой дубинкой уже маячил у выхода, лениво похлопывая себя по бедру. Вместо этого Валерка изловчился, поднырнул под чужую руку и упрямо подставил пригоршни под тощую струйку. Ледяная, густо пахнущая железом вода обожгла ладони. Она не смывала въевшийся в поры мазут, а лишь размазывала его по щекам, превращая лица детей в жутковатые, серые маски. Времени на жалость к себе не оставалось: те, кто замешкался у желоба хотя бы на минуту, рисковали остаться без утреннего пайка.

Утерев мокрое лицо жестким, как наждак, обшлагом комбинезона, Валерка поспешил примкнуть к общему потоку, пока тяжелая гермодверь жилого блока не отсекла опоздавших. Вместе с сотнями таких же оборвышей он безропотно влился в нескончаемую серую змею человеческого стада, текущую по низким бетонным переходам технического уровня. Коридор был слишком узким для такой массы тел, и здесь, в полумраке, продолжалось негласное соперничество. Шла глухая, изматывающая толкотня плечами. Каждый пытался протиснуться ближе к центру живой колонны, где не так сильно сквозило из вентиляционных шахт и где за шиворот не капал маслянистый, пахнущий химикатами конденсат, сочащийся из стыков магистральных трубопроводов. Кто-то грубо наступил Валерке на пятку, едва не сорвав чуню с ноги. Мальчик пошатнулся, на секунду потеряв равновесие, и инстинктивно толкнул идущего рядом паренька в бок, отвоевывая свое пространство. Тот лишь огрызнулся глухим, хриплым матерным шепотом, даже не повернув головы. Чувства здесь отмирали первыми. Этот унылый подземный лабиринт казался бесконечным, но вскоре сырой холод коридоров начал отступать под натиском тяжелой, липкой духоты. Звук сотен шлепающих подошв смешался с далеким, нарастающим людским гулом. Поток вынес детей сквозь широкие, изрезанные резиновые занавески-отсекатели, и они очутились в огромном распределителе, где воздух уже вибрировал от сотен голосов.

Зал-накопитель заводской столовой задыхался от грязно-белого пара и густой вони. Здесь пахло прогорклым техническим жиром, мокрой рабочей одеждой и дешевой соевой баландой, которую повара огромными черпаками разбрызгивали по пластиковым мискам. Под высокими сводами из рифленого железа стоял непрерывный, монотонный гул — сотни истощенных детей и изможденных взрослых из ночной смены поглощали свое утреннее топливо. Еда здесь не имела вкуса, она была просто калорийным суррогатом, рационом «Стандарт-4», призванным не дать организму отключиться прямо у станка. Валерка намертво зажал в кулаке свою миску с колыхавшейся серой жижей. Кто-то из стоящих позади дернул его за край комбинезона, пытаясь затормозить и вырвать драгоценный паек прямо на ходу, но мальчик резко крутанулся на пятках, выставив вперед локоть и защищая еду собственным телом. Оглядевшись диковатым, затравленным взглядом, он не стал искать свободное место за длинными столами. Там, в полумраке, уже орудовала банда двенадцатилетних подростков из литейки, хмуро и методично отбиравших миски у тех, кто послабее. Валерка юркнул за массивный, пышущий жаром паропровод, скрываясь от чужих глаз, и в несколько огромных, обжигающих глотков влил в себя безвкусную теплую массу. Она камнем упала в желудок, оставив на языке стойкий химический привкус, но по телу наконец разлилось тяжелое, сытное тепло. Котёл был заправлен, поршни могли работать дальше.

Швырнув пустую пластиковую миску в грязный желоб конвейера-приемника, Валерка без паузы вернулся в плотный поток живой массы. На выходе из столовой коридор раздваивался, и людская река делилась на рукава. Валерку вместе с остальными «штамповщиками» погнало по наклонному туннелю, уходящему глубоко вниз, в самые недра индустриального сектора. Бетонные стены здесь уступили место глухой обшивке из грубого железа, покрытого потеками машинного масла. С каждым шагом сырой воздух столовой сменялся сухой, удушливой гарью, а людской гомон тонул в нарастающем, тяжелом давлении. Сначала это был просто низкий гул, от которого закладывало уши, но по мере приближения к тяжелым бронированным воротам третьего сектора он превратился в осязаемые удары, бьющие по барабанным перепонкам. Когда створки шлюза с шипением разошлись, Валерку буквально вытолкнуло спинами идущих позади подростков на железный настил.

Штамповочный цех встретил его привычным адом. Земля под ногами мелко, испуганно дрожала, и эта вибрация через подошвы чуней передавалась в кости, заставляя зубы ныть в такт работающим механизмам. Воздух, пропитанный дымом и взвесью графитовой смазки, резал глаза. На рабочем участке Валерку уже ждал Прокопыч — их бессменный мастеровой. Это был высохший, совершенно глуховатый старик с лицом, похожим на кусок дубленой кожи, покрытой пороховой гарью. От постоянного грохота он давно разучился говорить нормально, лишь хрипло мычал и направлял малолеток тяжелыми, вескими затрещинами. Вместо левой руки у старика дергался кустарный биомеханический протез, собранный из какого-то промышленного хлама. Никакого блестящего хрома верхних ярусов — грязный, исцарапанный металл, обнаженные гидравлические поршни и грубый трехпалый захват. Из сочленения на искусственном запястье мастера лениво капало темное трансмиссионное масло, оставляя на полу несмываемые круги. Прокопыч не был злым человеком, в нем просто не осталось места для жалости. Корпорация выжала из него все человеческое, оставив лишь функцию контроля над живыми придатками к станкам. Мастеровой грубо толкнул Валерку к пышущему жаром зёву печи и ткнул пальцем в сторону тяжелых железных щипцов.

Жесткий конвейерный ритм сразу подмял под себя остатки сознания, превращая мальчика в живую шестеренку, в биомеханический привод станка. Из головы выбило все лишние мысли — остался только автоматизм, завязанный на страхе и физической памяти. Длинными щипцами, от веса которых сводило мышцы предплечий, Валерка должен был выхватывать из огня раскаленные до багрового свечения железные заготовки. Руки дрожали, суставы запястий горели, а лицо обдавало таким жаром, что кожа стягивалась и трескалась. Точным, выверенным движением он переносил брызжущий искрами металл в матрицу механического пресса. Секундное замешательство — и заготовка остынет, испортив матрицу. Пара миллиметров в сторону — и многотонный молот сомнется, заклинив поршень. Как только кусок железа вставал на место, Прокопыч дергал рычаг, и тяжелый пресс с оглушительным, кузнечным выдохом падал вниз. Тяжелый удар формировал плоскую шляпку и острое жало строительного гвоздя. В лицо Валерке летела жгучая окалина, пальцы мгновенно покрылись черной графитовой коркой, а волдыри на ладонях лопались и тут же запекались от нестерпимого зноя. Удар. Еще один. Еще. Глядя на то, как из-под пресса один за другим вылетают одинаковые, серые, безликие гвозди, мальчик впервые отчетливо осознал собственное ничтожество в этом мире. Он понял, что для огромного механизма «УралТяжМаша» он сам — точно такой же расходный гвоздь. Если он согнется, сломается или сотрется от непосильного труда, его без тени сомнения выбросят на свалку истории, заменив новым, таким же чумазым ребенком из бараков.

Сирена, окончательно вернувшая сознание в измученное тело, провыла коротко и прерывисто. Четыре часа детской рабочей смены подошли к концу — теперь мелких заводышей ждал короткий перерыв и ещё одна смена, теперь учебная, где засыпающих за металлическими партами пацанов надзиратели без жалости будили ударами линеек. Валерка просто сполз по масляной станине пресса прямо на залитый мазутом пол, не в силах сразу сделать даже шаг. В груди хрипело и клокотало от наглотавшейся за эти часы мелкой металлической пыли, глаза слезились, а пальцы судорожно скрючились, продолжая удерживать уже несуществующие тяжелые щипцы. Цех вокруг него медленно погружался в гулкую, тяжелую тишину остывающего железа, пока рабочие узлы станка замирали до следующего захода.

И именно в этот момент под самым потолком, среди паутины высоковольтных кабелей и закопченных вентиляционных труб, с громким треском ожил огромный, старый медиа-экран. Обычно он транслировал лишь сухие графики выработки, циркуляры руководства и штрафные списки, но сейчас корпоративная сеть запустила парадную информационную хронику. Разбитая, иссеченная искрами матрица экрана вдруг вспыхнула чистым, невероятным лазурным светом, который пробил вековую копоть цеха, словно луч настоящего, не знавшего смога солнца.

С экрана на затихший завод смотрели Дружинники — защитники, возвращавшиеся из глубокого рейда в Дикие Земли. Они были совершенно другими, существами из иной, недосягаемой и прекрасной реальности. На них не было ни единого пятнышка мазута или машинного масла. Их тяжелая броня, выкованная из редких, матовых сплавов нижних глубин, отражала небо верхних уровней мегалополиса. По металлу нагрудников и наплечников змеились глубокие, высеченные руны, которые тускло, но осязаемо пульсировали внутренним багровым и синим светом, рассеивая подступившую к воинам темноту. За широкими спинами Дружинников виднелось грозное холодное оружие: массивные секиры с мономолекулярной кромкой, тяжелые мечи с покрытыми древней вязью рукоятями, а на поясах покачивались странные, окутанные легкой дымкой артефакты, прирученные техно-магами корпорации. Они не были рабами или придатками к станкам — они были хозяевами своей судьбы. Они стояли нерушимой стеной между мирными секторами и тем первородным, чудовищным кошмаром, что таился во тьме за пределами купола. Весь город смотрел на них с замиранием сердца и священным трепетом.

Для изнуренного, покрытого шрамами и гарью восьмилетнего мальчишки этот свет, бьющий с потолка, стал настоящим откровением, перевернувшим все внутри. Валерка завороженно смотрел вверх, и серая полутьма удушливого цеха перестал для него существовать, растворившись в сиянии рунной брони. Мальчик медленно поднял свою маленькую, черную от графита и крови ладонь, уставившись на подрагивающие пальцы. Мышцы сводило судорогой, но он упрямо, изо всех оставшихся сил сжал их в крошечный, но крепкий кулак. В его груди не было злости или желания разрушить этот завод, им двигало нечто гораздо более сильное — зародившаяся в самой глубине души отчаянная, слепящая мечта. Глядя на сияющих воинов на экране, Валерка беззвучно, одними лишь сухими, потрескавшимися от жара печи губами поклялся самому себе, он не умрет у этого станка. Не согнется. Однажды он заставит этот экран показывать его лицо в рунной броне. Он станет новым защитником, на которого другие дети нижних ярусов будут смотреть из темноты с такой же безумной надеждой. Экран с щелчком погас, вернув цеху привычную серую мглу, но внутри маленького Валерки этот огонь уже ничто не могло потушить.

— А ну пошел, заводыш! Шевелись, шестерни заклинит! — глухой, хриплый окрик Прокопыча и тяжелый шлепок металлической клешни по плечу заставили мальчика вздрогнуть и подняться на затекшие ноги.

Короткий перерыв пролетел как один смазанный вздох. Обед в распределителе прошел почти незаметно — сухая, безвкусная заправка поршней белковыми брикетами, которые нужно было просто проглотить, не жуя, чтобы организм получил строительный материал для мышц. Сразу после этого надзиратели с короткими дубинками согнали пацанов в душные, пахнущие хлоркой и мокрым бетоном учебные классы.

Здесь не было привычных парт или мягких кресел — только длинные железные скамьи и холодные металлические столы, намертво вмонтированные в пол. Валерка сел с краю, стараясь не шевелиться, чтобы не тревожить сорванные на прессе мозоли. За кафедрой, больше похожей на бронированный блокпост, уже стоял лектор — высокий, подтянутый мужчина в глухом сером френче с эмблемой «УралТяжМаша» на левом лацкане. Его звали господин Корсаков, но дети между собой звали его просто Вертухаем. В его руке мерно покачивалась тяжелая указка из черного текстолита, которая с сухим, хлестким стуком то и дело опускалась на край трибуны.

Корсаков не был учителем. Он был идейным корпоративным надзирателем, чья задача заключалась в том, чтобы зачистить детские мозги от любых зачатков лени или сомнений. Окинув класс ледяным, сканирующим взглядом, он с ходу, без предисловий, расставил точки над «и».

— Вы думаете, что ваши четыре часа у штамповочных прессов — это каторга? — голос лектора, усиленный скрытыми в стенах динамиками, ударил по ушам не хуже цехового молота. — Вы думаете, корпорация забирает ваше детство? Глупцы. Ваша смена в цеху — это не рабство. Это честная, милостивая плата. Плата за каждую крошку еды в ваших тарелках. Плата за сухую койку в бараке, где вам не нужно спать на сырой земле. Плата за саму возможность сидеть сейчас в этом теплом классе и дышать отфильтрованным воздухом.

Корсаков сделал паузу, медленно прохаживаясь вдоль первого ряда. Текстолитовая указка скользила по плечам сжавшихся мальчишек.

— «УралТяжМаш» — ваш единственный благодетель, — жестко отчеканил он. — Если бы не Великий Конгломерат, вы все подохли бы еще в младенчестве, разорванные в клочья тварями за внешним периметром. Корпорация дала вам жизнь, кров и цель. И ваш священный долг — отрабатывать этот долг до последнего вздоха, до последней капли пота.

Вместо азбуки и скучных правил грамматики стены класса были увешаны огромными, светящимися графиками достижений УТМ. С глянцевых плакатов на оборванных детей смотрели сытые, безупречно подстриженные лица топ-менеджеров в сияющих шелковых костюмах, а под ними пламенели лозунги:«Твой труд — патрон в обойме Дружины!»,«Каждый гвоздь крепит стены Мегалополиса!».

Корсаков с придыханием, переходящим в фанатичный рев, начал рассказывать о мощи Пермского промышленного конгломерата. Он говорил о неприступности титановых стен, которые держат оборону против скверны Диких Земель, о миллионах тонн стали, о священном и неоспоримом благе быть винтиком в этой великой, гудящей машине, кующей щит и меч для защитников человечества.

Пацаны вокруг Валерки слушали это, разинув рты. В их пустых, измученных глазах загоралась тупая, фанатичная вера. У них не было родителей, не было дома, и эта агрессивная пропаганда легко заполняла душевную пустоту, становясь единственным смыслом их серого существования. Они искренне начинали гордиться тем, что стирают руки в кровь ради далекого, абстрактного величия УТМ.

Но в конце лекции Корсаков вытащил главный козырь — ту самую морковку на веревочке, ради которой система держала этих детей в узде. Он оперся обеими руками о трибуну и заговорил тише, заговорщически, заставляя весь класс податься вперед.

— Но УТМ справедлив к тем, кто предан, — сузил глаза лектор. — Тот, кто будет пахать, перевыполнять план, безупречно впитывать устав и не получать взысканий, в восемнадцать лет получит Шанс. Великий шанс выйти из этих грязных цехов навстречу свету. Вас могут заметить старшие мастера. Самые упорные, самые сильные и верные получат право сдать экзамен в Оборонный Корпус. А лучшие из лучших — избранные — пройдут первичный отбор в Младшую Дружину.

Валерка почувствовал, как сердце бешено заколотилось в груди, отдавая горячей волной в горло. Вокруг него пацаны зашушукались, их лица порозовели от внезапного прилива надежды. Для них этот призрачный отбор в восемнадцать лет стал единственной соломинкой, за которую стоило цепляться, чтобы не сойти с ума у станков. Они готовы были расшибиться в лепешку, грызть друг другу глотки за лишний грамм выработки, лишь бы доползти до этого заветного возраста и получить призрачный взгляд в сторону Оборонного Корпуса.

Однако Валерка, хоть и был заворожен сияющим образом Дружинников с экрана, смотрел на висящие на стенах чертежи и лозунги немного иначе. В его восьмилетней голове эта призрачная надежда пустила самые глубокие корни. Он не собирался быть слепым фанатиком корпорации, как его сверстники. Но он понял правила игры.

Система сама создала этот социальный лифт, этот узкий, смертельно опасный лаз наверх, оставив его открытым для самых яростных. И Валерка принял вызов. Он твердо решил, что расшибется в лепешку, переживет эти десять лет, перевыполнит любые нормы Прокопыча и заставит Корсакова поставить ему высший балл по уставу. Он заберет этот главный приз после восемнадцати. Он не просто хотел выжить — он планировал использовать силу самой корпорации, чтобы она, подчиняясь собственным законам, выплюнула его из этой удушливой сырости трущоб прямо на сияющую вершину.

Гермозатворы учебного блока разошлись с тяжелым, неохотным скрежетом, и толпу заводышей выплеснуло в удушливую полутьму Нижнего города. У них было около трех часов призрачной свободы до того, как сработает общий блокиратор дверей и барак закроется на глухой комендантский час. Мальчишки постарше тут же бросились врассыпную: кто-то помчался к заплеванным неоновым углам — выменивать у фарцовщиков грошовые химические стимуляторы, другие сбивались в стайки, чтобы клянчить объедки у торговцев синтетическим варевом или просто тупо сидеть на теплых магистральных трубах, тупея от усталости.

Валерка не побежал с ними. Он привычно втянул голову в плечи и быстрым, скользящим шагом двинулся в противоположную сторону, растворяясь в изнанке мегалополиса.

Нижний город жил своей тяжелой, подземной жизнью. Здесь никогда не было солнца, его заменял вечный индустриальный полумрак, кромсанный ядовитыми, бьющими по глазам вспышками дешевой неоновой рекламы. Сверху, сквозь ячеистые стальные решетки верхних технологических этажей, непрерывно капал липкий, маслянистый дождь — конденсат огромных заводских охладителей, смешанный с токсичной гарью. В воздухе стояла плотная, почти осязаемая взвесь из запахов паленой проводки, дешевого спирта-синтетика и прогорклого жира из подвальных забегаловок. Мимо Валерки текли бесконечные вереницы взрослых работяг. Изнуренные, с остановившимися пустыми глазами, они тупо брели после двенадцатичасовых смен, стремясь оставить последние медные гроши в подпольных рюмочных, чтобы хоть на пару часов заглушить непрерывный гул в ушах.

Валерка лавировал между массивными опорами ярусов, пока не свернул в глухой, полузаброшенный технический туннель, куда редко заглядывали патрули УТМ. Здесь, под раскаленным брюхом массивного теплоузла, снабжавшего паром литейные цеха, находилась его тайная нора. Мальчик протиснулся в узкий зазор между стеной и гудящим агрегатом, уходя в зону удушливого тепла. Это была его личная территория, крошечный закуток, скрытый от чужих глаз. В трущобах, если у тебя нет своего угла, ты не жилец — тебя сожрут, раздавят или отнимут последнее.

Именно здесь начиналась его вторая, настоящая смена. Валерка делал это не потому, что кто-то заставлял, а назло разрывающей суставы усталости. У него не было тренажеров, но была яростная, упрямая воля. Мальчик подошел к свисающему с потолочной балки самодельному снаряду — тяжелому мешку из брезентовой ветоши, до отказа набитому острым цементным отсеком и намертво обмотанному кусками ржавой стальной проволоки.

Валерка не знал, как драться правильно, и уж тем более не умел держать стойку — откуда в трущобных цехах взяться тренерам? Всё, чем он располагал — это смутная память о парадных хрониках и инстинктивное понимание, что слабых здесь затаптывают. Прежде чем подойти к снаряду, он зубами затянул на разбитых, покрытых графитом ладонях обрывки грязной, промасленной тряпки, украденной в цеху. Без этой грубой обмотки первый же удар содрал бы кожу до костей, и завтра он просто не смог бы удержать щипцы.

Он замахнулся и ударил — неуклюже, по-детски, наваливаясь всем весом. Кулаки, защищенные лишь тряпками, взорвались такой дикой, ослепляющей болью, что у Валерки перехватило дыхание. Острая проволока через ткань распорола палец, из-под обмотки закапало темное. Мальчик зашипел, отступил на шаг, но сквозь кашель и слезы упрямо замахнулся снова. Это не был техничный бой — это была яростная, беспорядочная попытка выместить на мешке всю накопившуюся за день усталость и страх. Он просто лупил по цементному камню, глупо и широко копируя размашистые удары Дружинников, пока руки окончательно не занемели, превратившись в два свинцовых налитых обрубка.

Когда бить стало невмоготу, он переключился на то, что помогало держать щипцы — на силу хвата. Ухватившись за проходящую над головой трубу магистрали, Валерка повис. Железо под пальцами было обжигающе горячим, от обмотки на ладонях повалил слабый, удушливый дым, но он, хрипя и стискивая зубы, заставил свое маленькое тело дернуться вверх. Один раз. Наполовину. Зубы скрежетали от напряжения, суставы запястий, и без того измученные четырехчасовой сменой, буквально выворачивало наизнанку. На втором подъеме мышцы предплечий свело такой жесткой судорогой, что пальцы сами разжались, и Валерка мешком рухнул на колени, на грязный бетон. Он тяжело дышал, уткнувшись лбом в холодный пол, а в его мыслях все еще стоял лазурный свет медиа-экрана и тяжелые, рунные доспехи. Чтобы стать одним из них, нужно было терпеть.

Через полчаса, когда надрывный сигнал комендантского часа заставил Нижний город содрогнуться, Валерка уже лежал на своей узкой шконке в общем бараке. Вокруг него в темноте ворочались, хрипели и заходились тяжелым, сухим кашлем десятки таких же изможденных мальчишек, чьи легкие пожирала цементная пыль. Воздух в помещении был холодным и спертым. Валерка укрылся с головой жестким одеялом, чувствуя, как каждая мышца горит от перенапряжения, а обожженные ладони пульсируют тупой болью. Но его взгляд, устремленный в темноту бетонного потолка, оставался чистым и твердым. Он медленно, превозмогая судорогу, сжал пальцы в кулак, запечатывая внутри себя дневную клятву.