Темнота прячет демонов

Пролог

В нашем доме была чёрная дверь, которую нельзя было открывать. Перед смертью дедушка велел мне никогда не открывать эту дверь в подвале. Но мой брат в очередной раз услышал по ту сторону двери чьи-то голоса, которые шептали, что он должен это сделать…

Открыть чёрную дверь.

Открыть.

Что за безумная идея? Зачем вообще открывать эту дверь? Либо я лишён любопытства, либо я просто не хочу наказания за нарушение этого правила, ведь даже отец говорил нам никогда не приближаться к этой двери. И второй вариант будет куда более верен, чем первый. Но Эфан...

— Я не могу больше это терпеть, — в отчаянии обронил он, когда наконец смог разбудить меня глубокой ночью в моей же комнате.

— Что не можешь?

Я даже не стал протирать глаза, чтобы окончательно проснуться, потому что надеялся, что всё это кончится очень быстро, и повернулся на другой бок.

— Я больше не в состоянии контролировать свои голоса, — брат снова развернул меня к себе лицом и показал на свою голову. — Они просят, и просят, и просят, и просят...

Он вдруг выпустил меня из хватки и, вцепившись пальцами в свои светлые кудри, осел на пол. Его худое тело бешено тряслось, грудь тяжело поднималась, словно он боялся вдыхать пропитанный страхом воздух, рот беззвучно двигался, отвечая внутренним голосам, глаза зажмурились от подступивших слёз, кожа выглядела ещё более болезненно, ведь в последнее время Эфан все чаще и чаще болел. Такое ощущение, будто... он медленно умирал. Да, все мы медленно умирали с момента нашего рождения, но нам с братом сейчас было всего по восемь лет — слишком рано, чтобы умирать. Отец с матерью сильно переживали за Эфана, как и близнецы, а я... а что я? Всего лишь трусливо отгонял всю тревогу и глупо старался делать вид, что ничего страшного не происходило.

Но Эфан — мой брат. Родной брат. И он умирал. И не только от неизвестной болезни... но и от голосов и много чего другого, такого же странного.

И как мне ему помочь? Как?

— Зачем ты меня разбудил? — слишком равнодушно спросил я, желая поскорее заснуть и забыть всё это, как нелепый кошмар.

Но этот кошмар решил продолжаться.

— Мы должны открыть эту чёрную дверь, — дрожащим голосом медленно проговорил Эфан.

— Зачем? Разве тебе так станет лучше? — недовольно фыркнул я, слегка поёжившись.

— Да, — неожиданно уверенно заверил меня брат.

Я закусил губу — жаль, что не свой язык, любящий сказать всё предельно прямо.

— Значит, иди один.

— А вдруг со мной что-то случится? — даже не обиделся он. — Я... я боюсь.

— Поэтому и не надо туда ходить, — со спокойным видом пытался я его уговорить. — Разумеется, с тобой и со мной что-то может случится, ведь не зря же дедушка и отец говорили нам, чтобы мы не открывали эту дверь.

— Раз ты боишься, я пойду один, — не слишком смело заявил Эфан, но всё же встал на до сих пор дрожащие ноги и двинулся в сторону выхода из комнаты.

Я не хотел идти за ним, честно. Я не хотел нарушать запреты, не искал приключений и совершенно не жаждал того, чтобы завтра оказаться сонным и уставшим. Нет. Но в своё оправдание я нашёл целых два пункта: во-первых, я хотел доказать брату, что не боялся, хотя сам не был сильно уверен в этом; а во-вторых, я и вправду не хотел, чтобы с ним что-нибудь случилось, ведь после этого могли возникнуть не только новые проблемы и тревоги, но и чувства вины и стыда.

Я догнал Эфана только в конце коридора, потому что в темноте пришлось долго искать перчатки, а на обувь уже не хватило времени. Брат тоже оказался босой, но нам было это только на руку: ни мать, ни отец не услышат наши шаги. Шаги, которые наверняка приведут нас к ещё большим проблемам.

— Ты хотя бы знаешь, где находится твоя эта дверь? — так резко спросил я, что Эфан чуть ли не подпрыгнул на месте от испуга. — А то я уже и забыл.

— Знаю, — тихо ответил он с таким видом, будто пытался уследить за беседой своих голосов в голове.

Мне стало не по себе. Я никогда не любил все эти странности брата, потому что он не выглядел совсем уж сумасшедшим, но тщательно скрывал его «причуды» от родителей, учителей, друзей и даже от близнецов. Зачем? Я и сам не знал. Но почему-то чувствовал, что так надо.

— Вот она.

Впервые я видел Эфана таким взволнованным: большими карими глазами он уставился на старую чёрную дверь и дрожал вовсе не из-за холода каменного подвала, а из-за бурных эмоций. Хладнокровность и стойкость — эти два качества составляли сейчас мою маску, с которой я глядел то на брата, то на дверь.

Дверь, которую нельзя было открывать.

— Ты уверен? — даже обладая большой терпеливостью, я не дождался ответа и попробовал другой вариант: — Что... они говорят?

Никогда я не спрашивал про его голоса так прямолинейно. Всегда старался избегать этой темы, а если что и беспокоило Эфана, то тот сам мне всё рассказывал, а тут... всё же дело обстояло куда серьёзнее, чем я думал. Или надеялся. Так глупо и бессознательно, аж противно стало.

Дьявол.

— Надо открыть, — вдруг заспешил Эфан, но через секунду застыл возле замка двери и бесспомощно опустил плечи. — У меня не получится... я слишком плохо владею магией. Да и перчаток нет.

— У меня есть, — я самоуверенно подошёл к нему и, надев перчатки, произнёс заклинание: — Аперта¹.

Дверь с тихим щелчком отворилась. Ощущение интереса и расследования тайн — вот что нас обоих посетило в этот момент. Страх смешался в крепкий сироп с любопытством, сердце в груди застучало быстрее от возбуждения, каждое прикосновение, каждый шорох и вдох чувствовался так остро и близко, что всё не казалось реальностью, а неким волшебным миром, полным красок и красоты. А ещё мрака и ужасов: в темноте открывшейся комнаты так и казались чьи-то силуэты, тени и кровавые руки, что тянулись меня задушить. Душить, душить и душить. Не оставить воздуха. Отравить лёгкие. Насладиться смертью. И безумно, безумно смеяться...

Во тьме все демоны не дремлющие.

Я мотнул головой от наваждения и пригляделся, хотя различить смог только гладкие каменные стены небольшого помещения и книгу, лежащую на деревянном аналое. Абсолютно чёрная, старая, но сохранившая свой величественный вид, с алым драгоценным камнем посередине, что зловеще освещал комнату, — это была Тёмная Книга. Рукопись, в которой были собраны все сведения о тёмной магии, все заклинания, все тайны. Всё о Тьме.

И эта рукопись — зло в самом чистом виде.

— Не понимаю, почему Тёмная Книга здесь находится, — в недоумением нахмурился я, в волнении сжимая локоть брата. — Нам всегда твердили, что она пропала... но зачем она здесь, в нашем доме?

— Она говорит со мной, — вновь странно прошептал Эфан, заворожённо глядя на кожаную обложку рукописи. — Она гордиться моей смелостью и очень рада, что я наконец нашёл её...

— Как книга может быть рада? — отопорел я, во все глаза смотря на него и не веря ушам.

— Голоса... — мальчик на секунду снова зажмурился. — Я столько мучился с ними, но теперь поверить не могу, что они привели меня к... тьме.

Меня пробила дрожь. Ужас холодным потом пробежался по спине — так осознание только что сказанных слов вонзилось разум. Эфан — самый добрый человек, которого я знал... как его голоса могли привести к самому настоящему злу? Что здесь было не так? Или что-то не так было в самом Эфане?

Мне вдруг стало страшно. Так страшно и больно, что дышать отравленным темнотой воздух оказалось невозможно, а находиться в этой комнате, полной тёмных сил, — и подавно. Я чувствовал, как нечто потустороннее просачивалось в кожу, впитывалось в каждый мой волос, дышало моими лёгкими и стучало в сердце, перекачивая чёрную кровь.

Демоническую.

— Н-нужно уходить отсюда, — теряя самообладание, тихо проговорил я, точно враждебные духи могли услышать меня. — Нам нужно...

Я не успел договорить, как Эфан, дёрнувшись, неожиданно быстро коснулся Тёмной Книги и закричал. Резкий всплеск магии — тьма вышла то ли из Книги, то ли из тела моего брата, и заполнила всю комнату. Куда ни глянь, всюду она — точно оказался внутри собственного сознания. Внутри самого себя. Нечто колючее касалось кожи, что-то поцарапало щёку, пульсация содрагала тело, в ушах стоял жуткий шорох чьих-то голосов, пахло чем-то горелым и гнилым, чёрный песок обволакивал со всех сторон — я словно оказался в море и захлёбывался чернильными водами. Или уже захлебнулся? Ведь вокруг — дно. Страшное, густое, смертельно опасное. Здесь нельзя долго находиться — иначе смерть.

Смерть, смерть и смерть.

Так страшно. Никогда так не было страшно. И одиноко. Где же Эфан? Что с ним стало? Откуда здесь появилась Тьма? Мне вдруг до смерти захотелось увидеть его и обнять, успокоить, сказать, что всё с ним хорошо и что он со всем справиться, а я ему обязательно в этом помогу и не буду больше никогда от него отворачиваться или пренебрегать его проблемами. Он — мой брат. И я должен заботиться о нём, как о брате, а не вести себя как последняя сволочь.

— Эфан? — не твёрдо стоя на ногах, я сделал шаг вперёд, выставив перед собой руку. — Эфан? Где ты, братик?

Через несколько секунд пальцы наконец наткнулись на знакомую гладкую кожу — и в тот же миг тьма резко исчезла, а вместе с ней и запах, и голоса... точнее крик. Только сейчас я осознал, что всё это время Эфан кричал — приглушённо и с такой болью, словно его убивали и перерождали в нового человека. В существо. Демона. Возможно, он и выглядел немного изменившимся, но вокруг было всё так же темно, поэтому я не смог его чётко разглядеть. Да и некогда — надо было срочно выбираться отсюда.

— Тоал... — слабо прошептал мальчик, пытаясь взглянуть на меня.

— Я тебе помогу.

Я взвалил его хрупкое тело на себя и как можно скорее вышел из зловещей комнаты, напоследок взглянув на Тёмную Книгу и закрыв за собой дверь. И как раз вовремя: в конце коридора вдруг появилась мать вместе с отцом, который хотел уже начать нас ругать, но в этот момент Эфан потерял сознание и свалился с меня на пол. Совершенно забыв обо мне, родители в тревоге подбежали к нему, осмотрели, хотели привести его в чувства с помощью магии, но Эфан не приходил в себя, словно умирал внутри и давал возможность занять место в его теле другой его сущности — чужеродной, злой и жестокой.

А ведь так оно и оказалось.

_____________ ¹ Aperta — от лат. «открыть».

1. Кровью первого убийства

Правитель

— Мы должны это сделать.

Ночь — прекрасное время для музыки. Только она могла рассказать о звёздном небе в самых ярких словах, показать всю красоту чёрного дремучего леса, окружавшего старинный особняк, скользить по надгробным плитам, вычищенным до блеска, впитываться в тёплый воздух конца августа и шелестеть в первых пожелтевших листьях. Ночь — то самое время, когда можно не думать о поступлении, о скорой тяжёлой учёбе, о новых знакомствах, о войне — всё это можно загнать в угол, захлопнуть дверь на замок, задавить и заглушить. Ночь и музыка — таблетки, помогающие от головной боли. От ран на сердце. От измученной души.

Только вот не существовало никакой души — в этом я был чётко уверен. Не было её, не было. Ни у кого. Ни у меня, ни у родителей, ни у будущих одногруппников, ни у немцев, ни у русских, ни у нашего короля. И даже у моего брата не было души, хотя он, пожалуй, самое невинное существо на свете. Он — сама доброта, чистота и забота. По сравнению с ним я всегда чувствовал себя лжецом и подлецом, которого надо немедленно посадить за решётку. Зло так и исходило из меня — казалось, именно в ту ночь и я впитал в себя всю тьму, которая заменила белые струны моей души на чёрные. А затем душа совсем исчезла, растворилась в темноте, убила саму себя.

И меня заодно.

— Мы? Тут нет никаких нас. Тут есть только ты и твоё желание вновь сбежать из дома.

Эфан, как всегда, смирил меня нравоучительным взглядом, но это никогда не выглядело так грозно, как должно бы быть, особенно если учесть, что брат оказался ниже, чем я. Но всё же после таких слов я ещё сильнее ощущал себя последним гадом. И всё потому, что не я обладал тьмой, не я, не я...

Лишь моральной.

— Ты же знаешь, мне тошно здесь находится, особенно летом, — как поговорку отчеканил я. — Сейчас Лос-Анджелес так красив, а мы здесь торчим уже который год. Тебе самому это не надоело?

Эфан обвёл задумчивым взглядом кладбище и закинул голову, отчего луна озарила его красивое лицо, покрытое веснушками.

— Тут чувствуется свобода, — вдохнул он свежий воздух полной грудью и прикрыл веки. — Тут красиво, тихо и уютно. Тут чувствуется что-то доброе, ласковое, родное. Будь моя воля, я бы никогда отсюда не уходил, ведь потом нам и так придётся постоянно быть в городе и редко бывать тут, дома.

— Не знал, что ты такой сентиментальный, — совершенно равнодушно бросил я, не особо вникая в его слова. — Так мы сделаем это или нет?

— Я же знаю, что ты жить не можешь без концертов и музыки, — серьёзно сказал брат и улыбнулся. — Конечно, сделаю, куда мне деваться?

— В зад, если не откроешь сейчас портал, — мрачно изрёк я.

Эфан лишь мягко усмехнулся, сделав это так обворожительно, что, не будь мы одни сейчас на кладбище, а где-нибудь на балу, все представители женского пола упали бы от такой идеальной красоты. Даже я невольно задержал взгляд на его кудрявых светлых волосах, прямых бровях, пухлых губах и идеальных чертах лица — парень казался воплощением древнегреческого бога Аполлона, даже с таким же журчащим, пленящим голосом. И почему он не любил музыку так же сильно, как и я? Ведь только благодаря его голосу и моей виртуозной игре на гитаре мы заработали приличное количество денег и немалую славу в Лос-Анджелесе. Однако Эфан почему-то этому никогда не был сильно рад, но выступал вместе со мной или с близнецами не через силу, а просто без того удовольствия, которое получал я.

— Ты ведь понимаешь, что рано или поздно родители поймают нас на этом?

— До сих пор не поймали, и потом не поймают, — расслабленно махнул я рукой, следуя за братом в портал тьмы.

Мы никогда не говорили о той ночи. Никогда не обсуждали, ничего у друг друга не спрашивали, не уточняли что-либо у родителей, а те сами нам ничего не рассказывали. Я помнил все подробности уже смутно, но точно знал, что после того случая Эфан неведовым образом стал обладать тёмной магией, которую, на самом деле, нужно было специально призвать. Но Эфан не призывал её. Более того, кажется, это она призывала его... как бы жутко это не звучало. Я не хотел думать о последнем варианте, но чем чаще я заставлял брата использовать тьму для перемещений, тем больше и больше я об этом размышлял. Мне не давала покоя мысль, что во всём этом было что-то не так, хотя, казалось бы, всё оказалось не так. Но со временем привыкаешь. А когда привыкаешь, не можешь заметить все странности.

Вот так и я никак не мог заметить, что же здесь не так.

Портал нас вывел на одно и то же место, что и всегда: Вествудское кладбище с немногочисленными надгробиями, окружёнными невысокими деревьями. За небольшими домами ярко красовалась луна на чистом тёмном небе; ночной, немного остывший воздух проникал в лёгкие, а вместе с ним и тишина. А ведь ещё недавно были беспорядки из-за слишком объёмных костюмов мексиканцев, но всё это мы с семьёй благополучно пережили, как и атаку самолётами, которая была зимой в прошлом году¹. И даже не скажешь, что сейчас шла война — так тихо и мирно всё казалось вокруг. А где-то там — люди стреляли в друг друга, бились за клочки земли, отступали и вновь атаковали... а ведь пошли слухи, что и Маги хотели начать войну.

— Где в этот раз концерт? — отвлёк меня от мыслей непринуждённый голос Эфана.

— Тут недалеко.

Мы неспешно зашагали вдоль Вествуда, наслаждаясь последним днём отдыха, ведь послезавтра уже начнётся сентябрь. А там — новая жизнь, которую я так долго ждал. Новые силы, способности, знания. Новое всё. Нетерпение переливалось в радость, а этот коктейль — в глупый страх того, что всё окажется не так, как я ожидал и как мне рассказывал отец. Глупый, глупый страх. Ненавижу бояться. Когда я был маленьким, я постоянно чего-то боялся, но сейчас — нет. Я стал намного храбрее. И хочу стать ещё более храбрым.

Бесстрашным.

— Ладно, тут далеко, — я остановился, а вместе со мной застыл и брат. — Даже очень.

— Тогда зачем соврал?

Я отвёл от него взгляд, вздохнув.

— Хотел подумать.

— Тогда куда нам? — безобидно спросил он.

— В Северный Голливуд, в клуб Паломино². Он открыт специально для Магов.

Эфан нахмурился, пытаясь прикинуть, куда создать портал, а уже через минуту мы оказались в нужном месте. Вина вгрызлась в глотку на несколько секунд — я не любил, когда брат часто использовал тёмную магию, потому что мне казалось, что она всё больше и больше наносила чернильные краски на его душу, как бы я её ни отрицал. Но с другой стороны, вот уже несколько лет он использовал тьму и с тех пор не стал злее, не сделал ничего плохого и не использовал её для своих целей, а только для моих. Вот поэтому я так и корил себя — только из-за моих прихотей мы оказались сейчас ночью в Лос-Анджелесе, тогда как должны были уже давно крепко спать далеко отсюда, в нашем особняке.

Во всём виноват я.

— А вот и эти популярные музыканты!

Нас окликнул чей-то хриплый голос: это оказалась лет двадцати с небольшим девушка, одетая непривычно не по моде: шорты и полосатая розовая с жёлтым футболка. Да и сама она выглядела не так, как все: русые волосы заплетены в косу, над большими розовыми губами тонула в загорелой коже родинка, в прямых бровях сверкало в красном свете кольцо, а серо-зелёные глаза прикрыты солнечными очками, хотя на улице уже давно была ночь. Но она мне понравилась всей этой необычностью и казалась какой-то знакомой, будто родственницей знаменитости.

— Тоал и Эфан Блэйк, верно? — с немецким акцентом спросила она, как только подошла, и даже не дождалась нашего ответа, как уже продолжила: — Я одна из администраторов Паломино, Эмма Коллинз. И сразу без вопросов: да, я дочь главного Магистра Кастоса, но не надо мне тут об этом каждый раз напоминать, ясно?

От удивления и от напора девушки мы не успели даже слова вымолвить, как к нам уже подошла другая молодая женщина и нежно положила руку на плечо Эммы.

— Они не дураки, родная, — китайский акцент немного резал слух. — И хорошо держат язык за зубами, верно?

Намёк был предельно понятен — что бы здесь ни происходило, никому ничего рассказывать нельзя. Мне стало не по себе, и я пытался скрыть это от пронзительных чёрных узких глаз второй женщины, которая выглядела старше Эммы лет на пять. И сам её вид говорил о том, что эта незнакомка пережила очень многое за такое большое количество лет: на тёмной коже правой щеки, словно высушенные колоски на зёрнах какао, тянулись к глазу три жутких шрама, точно от лапы дикого зверя, а короткие чёрные волосы, с трудом достовавшие до подбородка, прикрывали маленькие серьги и идеально сочетались с лёгким летним платьем цвета ночного неба — таинственная странница, в глазах которой навечно застыли страдания и боль. А было ли там место чему-то другому, светлому?..

— Илайн Чжао, — заметив мой изучающий взгляд, представилась женщина, — помогаю Эмме в работе с клубом. И это я вам прислала приглашение сюда.

— Благодарим вас за это, — как всегда взял на себя роль вежливого джентльмена Эфан.

— Я слышала вашу музыку и хочу сказать, что мне очень понравилось, поэтому и пригласила, — честно сказала Илайн. — Здесь можно отлично продвигать ваше творчество.

— Хотите, чтобы мы несколько раз здесь дали концерт? — с нотой настороженности спросил я, тогда как был довольно рад этой новости.

— Если получится, — фыркнула Эмма с таким видом, будто уже знала, что могло случится в будущем, и от этого была раздражена. — Неизвестно, что придёт в голову моему отцу и захочет ли он меня в очередной раз где-нибудь запереть...

— Но не об этом сейчас, — поспешно оборвала её женщина и указала рукой на сцену. — Можете начинать готовиться. Через десять минут начинаем.

Я успел только протиснуться между двумя полными мужчинами, как Эфан уже вцепился мне в плечо и остановил среди небольшой площадки клуба.

— Тебе они не показались странными? — с подозрением окинул стоящих у барной стойки девушек Эфан. — Такое впечатление, будто они давно нас знают или скрывают что-то очень важное.

— Не стоит видеть во всём подвох, — холодно ответил я, желая уже поскорее начать концерт.

Парень лукаво улыбнулся.

— Это ты у нас любитель во всём выискивать подвох.

— А сейчас мне не до этого.

И с видом важного человека я наконец-то дошёл до широкой сцены и вынул свой чёрный Gibson ES-150. Изящная, дорогая, до блеска начищенная гитара — мои руки, моя голова, моё сердце, мои эмоции. И душа? Только когда играл на этой красотке, я давал шанс душе, что она существовала. И может быть, даже во мне. Но определённо я знал точно — вместе с музыкой оживали эмоции.

Эмоции, эмоции, эмоции...

Когда каждый день используешь их на полную катушку, не замечаешь, как они важны. А когда так нечасто выпадает шанс снова хоть что-то почувствовать, понимаешь, как это прекрасно. И ценишь каждый миг. Поэтому я так любил музыку: она дедала меня другим, изменяла мысли, переливалась от косточки к косточке, дёргала за нервную систему как за струны арфы, будоражила кровь, отплясывала в сердце и оставляла мурашки по коже. Поистине волшебное чувство. И куда более волшебное, чем та магия, которую я привык видеть каждый день.

Музыка — то лекарство, которое активировало мой спасательный центр и возрождало борьбу эмоций с равнодушием.

Вот только я не был уверен, что так будет продолжаться бесконечно. Рано или поздно что-то из этого меня погубит. По крайней мере, уж точно не сделает по-настоящему счастливым. А всё почему? Потому что счастливые люди не писали слова для новой песни, не слушали до полуночи Луиджи Леньяни³ или ту же самую «гитарную леди»⁴. Их раздумья не были связаны с мыслями тех дураков, которые страдали от собственного бессилия и называли себя бездарностью. Счастливые люди не давились мёртвой улыбкой, провожая друзей опечаленным, режущим взглядом. И не жалели счастливые люди о прожитой жизни, их слова не наполнены привычным холодом и ядом.

Может быть, я никогда не буду счастлив, но кому это нужно? Кому это интересно? Никому. Лишь я буду ныть самому себе в своих же песнях, мне другого не суждено. А другие посмотрят и скажут, что я глуп и бездушен. Или жесток и безумен. Много ли разницы...

Не так ли?

— Готов? — добрый голос Эфана вновь выдернул меня из раздумий.

— А сам как думаешь?

Я оглядел толпу, которая казалась кровавой в красном свете из-за прожекторов, светящих нам в спину. Вокруг стало темно, кто-то попивал алкоголь за столиком в углу, другие же с интересом нас рассматривали, жадно ожидая чего-то необычного и громкого — лишь бы отвлечься от ненужных мыслей, ведь в желудок уже не лезло никакое пиво.

Как же я их понимал.

Сигнал от Илайн — и мы начали выступление. Духота сменилась потом на чёрной футболке, становилось невыносимо жарко и не только из-за нашего движения, но из-за танцев публики. Кто-то подпевал, узнав мелодию, кто-то качал головой в такт, кто-то энергично размахивал руками — людям нравилось. Нравилось. Нравилась наша музыка. Нет, моя музыка. Эфан лишь пел слова, которые я сам сочинил, и играл на гитаре далеко не так виртуозно, как я. Но его голос пленил всех: зрители с восторгом рассматривали этого кудрявого светловолосого паренька, почти забыв обо мне.

И так каждый раз. Каждый раз...

Но потом всё исчезло — я полностью отдался музыке, забылся в ней, растворился. Звучало моё гитарное соло, и ничего в этом мире не существовало кроме меня и музыки. Я оказался един с ней, един с каждой нотой, един с каждой дрожью струны.

Един, един, един.

Я и музыка — одно целое. Струны. Ноты. Слова...

«Никогда, никогда ты не один в этом мире. Планета Земля служит домом для людей. А смерть одинока... так одинока. Ты тоже, ты тоже, ты тоже»

— Божественно! — кричала Илайн и хлопала в ладоши вместе с довольной Эммой, курящей сигарету. — Просто божественно!

Я не понял, когда зал взорвался аплодисментами и радостными криками. Песня за песней — я потерялся в потоке времени и даже не заметил, как покраснели пальцы от быстрой игры на гитаре. Кто-то пожимал руку Эфану, благодаря его за отличную музыку. А обо мне вновь все забыли — как тень звезды, чёрная и мёртвая. Никому не нужная. Обида ощущалась так остро, что ярко выделялась на фоне других вспыхнувших эмоций, а ведь их было бесчисленное множество... и как всё это умещалось в нервной системе человека?

— Вот, держи, — Эмма неожиданно резко подошла сзади меня и протянула пачку денег. — Совет от Илайн: лучше не уходить сразу.

Я сдержанно кивнул головой, насторожившись от её слов, и быстро взял деньги. Всё ещё чувствуя себя странно возбуждённым и полным моральных сил, несмотря на физическую усталость, я поспешил к барной стойке, чтобы как можно скорее глотнуть хоть какой-то жидкости.

— Ты отлично сыграл, — как всегда решил поддержать меня Эфан. — Честно. Я никогда так не сумею.

— Тебе и не надо, у тебя красивый голос, — уже без какой-либо обиды махнул я рукой и сделал глоток холодного пива.

— Просто я чувствую себя каждый раз так неловко, когда ко мне все подходят, а к тебе нет, — признался брат, заказав только чашку чая. — Конечно, эти люди не знают, что именно ты сочиняешь все наши песни и отвечаешь за всю группу, но всё же мне неловко.

— Зато ты это признаёшь, а не начинаешь зазнаваться, как это любят делать близнецы, — хмыкнул я, слизывая с губ пенку и замечая на себе любопытные взгляды нескольких девушек.

— Они же просто ведут себя как дураки, абсолютно несерьёзно, ты же знаешь, — подбадривающе улыбнулся Эфан, делая глоток горячего чая.

— Надеюсь, в следующий раз нам удастся выступить вместе с ними, так получается куда лучше, чем когда мы просто вдвоём.

— Не могу не согласиться, братик.

— Эй, я всего лишь на десять минут младше тебя! — шутливо показал я ему язык.

Наш разговор неожиданно прервал шум. В один момент многие разом вдруг загудели и встали вокруг стола, на который забрался молодой мужчина лет тридцати с тёмно-красными длинными волосами и такого же цвета глазами — Норан ди Флэйн, местный алкоголик, который несколько раз помог нам продвинуться со своим творчеством в барах, где чаще всего он бывал.

— Вы слышали о пропавшем сыне короля?! — то ли безумным, то ли пьяным голосом орал Норан. — Слышали о сыне Ориана Сайлеса?!

Все заворожённо на него уставились, и мне тоже стало интересно. Неужели у короля Магов и вправду был сын? Ведь Ориан Сайлес — тёмный Маг, который силой свергнул предыдущего правителя и занял трон Магов. Говорили, когда-то он любил, и любил так сильно, что убил свою любовь. И это не было ни капли печально, если знать, как жесток этот человек, как бесчеловечен и коварен: столько людей погибло, сколько зрелищ было и огромное количество крови, виселиц и гильотин. С одной стороны, Верховный Магистр упростил Законы, по которым жили Маги несколько столетий до этого, но, с другой стороны, всё стало только хуже, а ещё к этому прибавлялось жуткое хобби правителя: вместо привычных виселиц он изобретал всё новые и новые способы убийства обвиняемого. И каждый раз всё более жестоко и изощерённо.

А ведь находились и те, кому это нравилось, кто соглашался с Орианом и называл его самым лучшим королём за все времена. Но я изучал историю Магов, знал её на отлично и мог с уверенностью сказать, что некоторые короли до этого монстра были куда лучше. Верховные Магистры передавали власть своим сыновьям, племянникам или младшим братьям, и максимальный срок службы составлял восемнадцать лет — столько было лет, когда погиб единственный сын самого первого короля Магов. И ведь этот срок с каждым днём всё приближался, а у Ориана не было никого из родственников — он один на целом свете.

И тут вдруг неожиданно появился сын. Вот только нужен ли ещё один монстр на престоле?

— Никто не знает, как выглядит его сын, но многие слышали о его существовании, — продолжал интриговать публику Норан. — Он собирает армию против своего отца, чтобы свергнуть его за предательство и занять трон. Он называет себя Сильнейшим, и он тот, кто наконец-то избавит всех нас от тёмного правления Ориана Сайлеса. Ведь неизвестно, собирается ли король вообще передавать кому-то власть или хочет навсегда остаться на троне. Но Сильнейший — наш шанс на новую светлую жизнь! На жизнь без страха, без всех этих глупых нововедённых Законов, без смерти и мрака! А самое главное — жизнь без тёмных Магов, которых становится с каждым днём всё больше и больше, ведь это уже не запрещено. Какая глупость! Столько самоубийств из-за Тьмы, столько вспышек тёмной магии, столько смертей ни в чём не виноватых людей! А всё из-за одного изменённого Закона! А если перечислять все ужасающие последствия других изменений? Ведь за шестнадцать лет правления Ориана чего только не произошло! И ни одного серьёзного восстания против него, вы заметили? Так может, его сын — как раз то, что мы ждали, чтобы одолеть Ориана Сайлеса?

Гул, крики, согласия — после его речи люди резко оживились, начали толкаться и заказывать себе новых алкогольных напитков в предвкушении эпичных зрелищ. Я же был полностью согласен с Нораном, потому что уже давно замечал за собой неприязнь по отношению к Ориану и его пристрастиям к жестоким смертям преступников. Из-за него умерли несколько моих знакомых и даже один друг, из-за него мучились многие мои одноклассники, родственники которых тоже пострадали от окровавленных рук короля. Трагедии ещё не настигли меня самого или моих ближайших родственников, но я был уверен, что когда-нибудь это рано или поздно произойдёт. Так почему бы не устранить угрозу до того, как она ужалит?

— Да! Надо свергнуть его! Свергнуть! — кричали многие в толпе.

— Он добрый король! Он сделал много чего хорошего для нас! — возражали другие.

— Тихо! Он убьёт всех нас, если узнает, о чём мы тут разговариваем! — испугались немногие третьи.

Я хотел найти взглядом Эмму, которая должна была остановить весь этот хаос, пока он не перешёл границы, но вдруг заметил её поднимавшейся на стол к Норану.

— Сильнейший жаждует отомстить своему отцу! — гордо прокричала она. — И многие уверены, что он сможет убить Ориана. Разве вам не хочется, чтобы кровь перестала течь реками и исчез страх быть убитым на площади на глазах у всех совершенно ни за что? Сейчас в мире идёт война и разве это уже не знак того, что и нам пора вступить в войну и пойти против Ориана Сайлеса?

— Так нельзя! Это революция! — кто-то в ужасе закричал в толпе.

— Именно! — яро согласился Норан. — И мы её выиграем!

Он продолжал что-то ещё говорить, но меня вдруг отвлёк тревожный голос Эфана:

— Мы должны уходить, Тоал. Срочно.

— Почему? — искренне удивился я, так заслушавшись ораторов, что с трудом приходил в себя.

— Сейчас начнётся драка, — оглядев возбуждённую толпу, ответил брат. — Нам нужно как можно скорее возвращаться.

Я даже не успел возразить или хоть что-то понять, как он потащил меня к выходу, расталкивая по пути людей, а я запоздало пытался сохранить в целостности и сохранность мою гитару.

— Они шпионы! Шпионы противного Сайлеса! — вдруг переградил нам дорогу лысый мужчина средних лет в рубашке и брюках.

— Мы музыканты, — просветил я этого недоумка. — Мы устали и хотим отдохнуть.

— Что же раньше не ушли? — взвилась какая-то карга. — Послушали тут революционные сплетни и решили донести до Сайлеса, да?

— Я вот об этом и говорю! — закивал лысый.

— Оставьте их в покое, они ничего никому не расскажут, — железным тоном прервала спор Илайн, тёмной тенью появившись рядом со мной. — Они за нас.

— Да, — неожиданно резко согласился я, проигнорировав тяжёлый взгляд Эфана.

— А как вы докажите? — не поверил лысый. — Они врут, они точно врут!

— А вы сами не шпион, дундук вы этакий?

На секунду на лице лысого отразилась такая рассеянность, будто его разоблачили, а затем он резко бросился на меня, намереваясь задушить. Натренерованный до безусловных рефлексов, я неосознанно вытащил из заднего кармана нож, который всегда с собой носил, и вонзил до самой рукояти в грудь мужчины. Миг — и всё замерло. Удивлённая толпа размылась, мир покачнулся, а в центре лишь ярко выделялось алое пятно чужой крови на рубашке. Тело начало медленно оседать, пока не распласталось на полу.

Убийство. Убийца. Чудовище.

За всю жизнь мне мало удалось убить кого-либо, потому что Нечисти по никому неизвестной причине стало слишком мало на улицах Лос-Анджелеса, а простолюдинов и тем более Магов я никогда не убивал. Да, Нечисть — это тоже по сути обычные люди, заболевшие «вирусом», из-за которого они пили кровь, чтобы не сойти с ума, и имели определённые способности — метки, самые распространённые из которых были, к примеру: по телу несколько ртов, из которых выделялась слизь; крылья летучей мыши из спины, щупальца из кожи, тело светилось, затвердевание кожи и многое другое. Но Магов с самого детства учили уничтожать Нечисть, как вечно заклятых врагов, ведь те могли «заражать» людей укусом. Но убивать простолюдинов или Магов, совершивших ничего против Законов, было запрещено.

А я только что убил. Нарушил Закон. Стал убийцей. Окрасил руки алый цвет кровью первого убийства. Я, а никто-либо другой.

Я, я, я.

Как так получилось? Но вместо вины в грудной клетке разлилось совершенно странное чувство — что-то между властью и удивлением от самого же себя. Как глубоко я прогнил внутри? И ведь за этим вопросом скрывался куда более устрашающий: смогу ли я после этого убить кого-то ещё? И многих ли?

— Он был шпионом, — Илайн перевела с трупа беспощадный взгляд на возмущавшуюся женщину. — Схватить и убить её.

Этого зрелища мне увидеть не удалось: меня быстро выволок на улицу Эфан, который скрыл нас обоих во тьме.

_____________

¹ «Битва за Лос-Анджелес» — название, данное современными историками инциденту, связанному со слухами о нападении противника и последующим заградительным огнём сил противовоздушной обороны, который произошёл в ночь с 24 на 25 февраля.

² Клуб Palomino был музыкальной площадкой в районе Северного Голливуда в Лос-Анджелесе. Он открылся в 1949 году и был самым известным клубом кантри-музыки в Лос-Анджелесе на протяжении десятилетий, закрывшись в 1995 году.

³ Луиджи Леньяни был итальянским гитаристом-виртуозом, певцом, композитором и художником.

⁴ Мария Луиза Анидо — аргентинская гитаристка, композитор и педагог.

2. Корабль говорит прощай

Правитель

Берег был полон людей.

Океан заливал яркий солнечный свет, монотонное светло-голубое небо захватывало в свои объятия весь порт, шумных людей и остальной Лос-Анджелес, солёный запах и брызги были так привычны, что никто не обращал на это внимания, утренние лучи проникали в медленно перетекающие волны и сверкали в белых барашках, играя с ними в причудливые игры, известные лишь одной природе. Ещё летняя, несмотря на первый день осени, погода радовала такое большое количество людей, что удивительно, как порт Кастоса вмещал в себя всех их. Сама же магическая станция метро, скрытая от глаз простолюдинов специальным волшебным куполом, тоже переливалась в тёплых цветах: открытые нараспашку окна, выкрашенные в светлые тона небольшие дома, высокие пальмы вдоль улиц, по которым никогда не ездили машины, и роскошный белый в стиле Ренессанса замок, что сторожем охранял не только пляж, но и весь Лос-Анджелес — в честь этого и назвали эту станцию «Кастос»¹.

Я всегда восхищался этим местом и гордился его красотой, потому что знал, что красивее станции не было в мире, а такие магические станции метро для Магов были в каждом крупном городе и в каждой сталице любой страны. Здесь, в Кастосе, и погода всегда отличная, и люди добрые, и цены невысокие, и еда вкусная, и берег рядом, а самое главное — здесь любили музыку. Уже почти каждый житель Кастоса знал нашу группу под названием «Calva»². И это гордость. Большая гордость для меня и за нашу команду. Даже сейчас, когда я шёл под палящем солнцем сквозь большую толпу, некоторые узнавали меня и махали рукой в знак приветствия.

Среди таких же машущих я наконец-то нашёл своих родителей с братом и близнецов с их отцом и поспешил к ним, тщательно смотря, чтобы никакой локоть или чей-то бок не задел мою драгоценную гитару, которую я всё же решил взять с собой в Академию Огня и Света, где мне предстояло тренироваться и учиться, чтобы потом, через два года, стать Адским Охотником. Да, именно поэтому сейчас в порту было так много народу, ведь сегодня будущие студенты отплывали в Академию, что находилась далеко на отдельном острове в Тихом океане. Я, Эфан и близнецы все вместе решили посвятить себя защите простолюдинов и Магов, стать храбрыми воинами и верными слугами Кастоса, а точнее его главного Магистра — Линкольна Коллинза, который, как оказалось, был отцом Эммы.

— Ты всё же решил взять свою гитару? — Эфан даже не удивился моему решению.

— Как видишь, — сухо бросил я, прижимая к себе гитару, чтобы никто её не сломал.

— Ты бы тоже её взял, Эф! — толкнул его в бок Лем и громко рассмеялся. — Я вот взял свою.

— А я даже барабаны смог взять! — похвастался Вэл и дал «пять» своему брату, словно им удалось в очередной раз что-то провернуть.

— А учиться вы собираетесь? — как всякий примерный ученик спросил Эфан.

— Да зачем? — хором спросили близнецы.

— Действительно, зачем вам мозги, — ровным голосом сказал я.

— Эй! — возмущённо воскликнули они, но не успели ничего мне сделать, как к нам подошёл мой отец по имени Элдин Блэйк.

Высокий, мускулистый и грозный — он был похож на медведя, если бы тот прожил сорок три года и имел бы рыжие волосы и бороду. Рядом с ним я всегда ощущал себя хилым и немощным, как бы за последние два года ни старался набрать мышечной массы и стать крепче. Но отец с самого начала твердил мне, что телом я больше пошёл в мать: высокий, конечно, но худой и немного угловатый, точно статую неровно вырезали из камня и обломали некоторые конечности. Чёрт бы побрал эти гены. Даже цвет глаз у меня не полностью совпадал с отцом: природа наделила меня гетерохромией — одна радужка зелёная, а вторая — коричневая. Зато волосы такие же рыжие, вот только вечно растрёпанные, даже у подстриженных висков, хотя сегодня утром я пытался привести их в порядок. И как тогда вообще Эфан справлялся со своими кудрями? Или мама? У неё ведь тоже светлые короткие кудри — Эфан пошёл весь в мать, даже карими глазами и веснушками.

— Мы вас звали, — большой и недоброй тенью отец навис над нами. — А вы не услышали.

— Мы разговаривали, прости, — тут же извинился Эфан и улыбнулся.

— Нет, это он виноват! — указал пальцем на брата Лем.

— Не верьте, это он виноват! — сразу же перевёл стрелки Вэл.

Элдин нетерпеливо вздохнул.

— Оставьте свои шутки в покое, пора уже доставать билеты, потому скоро приедет наш пароход.

— И вы уплывёте от нас далеко-далеко, — к нам подошла моя мама с печально-тревожной улыбкой на губах.

— Мы уже обсуждали с тобой это, Кассандра, — сурово отрезал мужчина. — С тобой будет Блэйн, не переживай. И я с сыновьями скоро вернусь.

Я знал, что они сейчас поцелуются, и поспешил отвернуться, чтобы не видеть этого сентиментального зрелища. Я настолько привык к той мысли, что придётся терпеть отца в Академии, что сейчас оставался совершенно холоден — лучшая защита от слишком неконтролируемых эмоций. Дьявол бы побрал этого отца.

«Равнодушие спутником вело меня вперёд. Равнодушие тьмой и холодом накрыло чувства. Равнодушие — мой голос, разум и сердце. Моя жизнь. Равнодушие, равнодушие, равнодушие...»

Напевая свою же песню, я обнаружил рядом с близнецами их отца — Блэйн Лонг, полный мужчина в очках с волнистыми каштановыми волосами и с небольшой бородой. Его сыновья, Лемюэль и Ловэль Лонг, немногим были на него похожи: цвет волос темнее, но не чёрный, несколько маленьких родинок на щеках, покрытых почти незаметными веснушками, нос «картошкой», лицо круглое — близнецы были почти одинаковыми по внешности, только Вэлу передались янтарные глаза отца, а Лему — серые от умершей матери. Только по этим цветам все и различали, кто из них кто.

Мы жили с ними с самого рождения, все вместе в особняке Блэйков. Так получилось, что Элдин и Блэйн были лучшими друзьями настолько, что чуть ли не считали друг друга братьями, и, как рассказывал сам отец, это произошло после многих испытаний на тропе их жизни. Вот только когда мы спрашивали, что за приключения выпали на долю наших отцов, они ничего не отвечали, а при расспросах Элдин вообще выглядел так мрачно, что становилось страшно на него смотреть. Но со временем я заметил одну деталь — отец всегда как-то очень странно реагировал на имя короля Магов, словно они когда-то были знакомы друг с другом. А учитывая, что произошло совсем недавно в клубе Паломино...

— Смотрите! Смотрите, вот и он!

Близнецы вместе с остальной толпой подбежали к краю порта, чтобы во всех подробностях рассмотреть гигантский белый пароход «Огнесвет». Громадной тенью он накрыл всех людей, во все глаза наблюдавших за ним, и аккуратно подплыл к причалу, разрезая синие волны острым носом. Величественный, расписанный золотистыми узорами, гордый собой, с развевающимся на ветру флагом Магов — корона и скрещенные мечи — пароход чем-то напоминал «Титаника», но размерами, конечно, был гораздо меньше и за десятки лет плавания ни разу не тонул и не ломался. Магия ли сделала его таким крепким или чьи-то умелые руки, но так или иначе, каждый раз он захватывал дух. Да, я видел «Огнесвет» несколько раз издалека, ведь он всё время подплывал к Кастосу, но теперь мне удалось рассмотреть корабль вблизи — и это было поистине неописуемое чувство восхищения и счастья. И ведь радость состояла в том, что я буду плыть на нём в Академию.

И казалось бы, мечта наконец сбылась, так почему было так гадко на сердце?

— Пора прощаться.

Мама положила мне и Эфану руку на плечо, а затем неожиданно обняла нас, хотя никогда не отличалась особой эмоциональностью, как и я. Но сейчас я тоже в ответ её обнял, наконец-то осознав, что увижу её в следующий раз только летом. Пальцы касались мягких волос, постриженных и завитых по последней моде, грудь заполняли родные духи с розами, дышать становилось тяжело, будто кто-то кто-то силой сжимал лёгкие и заталкивал их в глотку — умри, умри от гнилости лживого воздуха, которым ты жил.

А сейчас так безнадёжно умирал.

— Я буду писать вам письма, — Кассандра улыбнулась с непривычной для неё теплотой и поправила кудри Эфана. — И каждый день вспоминать.

— Мы тебя тоже будем вспоминать, — заверил её мой брат, заметив, что я не мог ничего из себя выдать.

Нет, мне не было больно или печально. Скорее тошно: все эти прощания, лживые обещания, ванильности... и, конечно, концентрация внимания на Эфане, а не на мне, потому что я почти ничем не был похож на мать. Но только от в этом причина или она и вправду просто так не долюбливала меня с самого рождения? Но так или иначе, даже то, что Кассандра поправила волосы моего брата, меня не задело: холод, холод, холод. Лёд скрипел от собственного величия — так много его образовалось на сердце, что ни пробить, но растопить. Слишком поздно.

Так поздно, что уже ничто не остановит меня от превращения в монстра.

«Я сковал своё сердце непреодолимой стеной. Я заточил себя, как чудовище. Но нет того принца, что спасёт меня. Нет его, нет»

— Удачи вам и проследите, чтобы никто и ничто из живого и неживого не пострадало, — намекая на своих сыновей, неловко пожелал нам напоследок Блэйн и поправил очки.

— Да будет тебе! — услышал его слова Лем.

— Вот именно! — мгновенно согласился Вэл.

И подхватив под руки чемоданы, мы вчетвером направились к Элдину, который ждал нас в очереди, стоящей на вход в пароход.

— Вы все будете в одной каюте, а я буду в другой, рядом с остальными преподавателями, — сказал он, когда мы подошли. — Справитесь?

— Нам шестнадцати лет, а не пять, — озлобленно прошипел я, не вынося заботу отца.

— Да, мы справимся, — бодро улыбнулся Эфан, как всегда играя роль «правильного сыночка», а мне вечно приходилось гадать, что он при этом на самом деле думал и чувствовал или, может, всё было взаправду?

— Хорошо, — Элдин перевёл взгляд на шушукающихся близнецов, которые уже что-то задумали. — И слышали, что вам сказал отец? Ничего не ломать. И никого тоже.

— Сэр, да у нас даже в мыслях не было! — явно играючи возмутился Вэл.

— Клянёмся! — положил руку на грудь Лем, а в его глазах так и плясали хитрые черти.

Элдин ничего не ответил, лишь устало вздохнул и повернулся к переди стоящему парню с девушкой.

— Вандейлы, — неожиданно с ненавистью сказал отец, полным неприязни взглядом провожая впереди нас стоящую пару.

— Кто? — не понял я.

— Держитесь от них как можно дальше.

И не дав мне ничего спросить, Элдин уже показал билет и зашёл на пароход. Я лишь недоумённо глядел ему в след, совершенно не понимая его причину злости к роду Вандейлов, и поспешил тоже показать свой билет.

Внутри «Огнесвета» всё оказалось так же роскошно, как и снаружи: прочные двери, мягкий ковёр в коридорах, украшенные лампочки на блестящем потолке, удобные лестницы и шикарные каюты — словно всё для королей, а не для пока ещё обычных Магов-учеников. Так непривычно от такого количества разнообразных эмоций, что меня даже немного замутило, словно погрузили в разноцветные воды и пустили по волнам.

Сдохни в этом море, сдохни. И никогда не возвращайся.

— А у кого-нибудь тут может быть морская болезнь? — услышав позади себя смех близнецов, спросил я.

Подойдя ко мне своей грациозной походкой, Эфан легонько хлопнул меня по плечу.

— Морская болезнь — это когда ты сидишь за работой за тысячи километров от моря, и тебе от этого очень плохо.

На его анекдот я даже не улыбнулся, а вот Разбойники, как мы ещё называли Ловэля и Лемюэля, шумно рассмеялись.

— Годная шутка, — повис на шее Эфана Вэл.

— А годная шутка именно такая, после которой тебя не поймали, Эф, — с хулиганским видом подмигнул Лем.

— Вот наша каюта, — отвлёк я их от разговора и зашёл внутрь.

Помещение ничем не отличалось от других, которые я видел по пути, но наше оказалось больше по площади, потому что было рассчитано на четыре человека. Кровати по углам, небольшой столик и шкафчик — такие обычные предметы, но всё сделано качественно и из дорогого материала, выкрашено в светлые тона и украшено позолоченными росписями.

— Сейчас бы что-нибудь украсть...

— Даже не вздумайте, — надзирательным тоном остановил близнецов Эфан. — Когда приплывём в Академию, я специально проверю, чтобы всё было на месте.

— И вот не лень же тебе будет... — разочарованно проворчали парни, но от печали их отвлёк стук в каюту: это двое матросов принесли барабаны.

Пока они там копошились, я в свою очередь вспомнил о своей гитаре и решил проверить её. Чёрная, блестящая, хорошо сделанная — она оказалась полностью цела после всей толкучки в порту. Я с нежностью коснулся струн: такие родные, любимые, знакомые до каждой клеточки на подушечках пальцев. Слабая мелодия разнеслась по помещению и на несколько секунд наполнила воздух моим любимым видом тишины — когда вокруг ничего не слышно кроме своей мелодии.

— Так будет здорово, что о нашей музыке узнают люди с разных уголков мира, — с лёгкой долей надежды в голосе проговорил я.

— Согласен, в Академии мы и вправду можем прославиться, — задумчиво кивнул Эфан. — Только это всё равно надо будет делать аккуратно и с разрешением преподавателей.

— А деньги нам за это будут давать? — загорелся жадностью Вэл.

— Скорее всего, нет, — равнодушно пожал я плечами.

— Зато девочки наверняка будут бегать за нами! — Лем откнинул волосы назад, делая из себя «горячего парня».

— Вам лишь бы не учиться, — нравственным тоном осудил их Эфан.

— Но отвлекаться от учёбы тоже надо, — мрачно заметил я. — Мы два года усердно готовились к поступлению в Академию и за последнее лето совершенно не успели нормально отдохнуть. Поэтому пока будет начало года и мы будем только въезжать во все правила Академии, можно немного расслабиться. Слишком переусердствовать тоже плохо: голова в конце концов будет плохо работать, а усталость не даст нам нормально тренироваться. А никто из нас не хочет вылететь, верно? Поэтому будем помогать друг другу, как и всегда это делали, и стараться не думать о войне и о тех, кто сейчас там погибает, пока мы здесь прохлождаемся в каюте. Академия Огня и Света — лишь новая ступень в нашей жизни, которую мы все вместе должны пройти. Обещаете?

Все смотрели на меня со средоточенными лицами; карие, серые и янтарные глаза следили за двумя моими разноцветными: Эфан, Лемюэль и Ловэль полностью понимали меня и отнеслись к моим словам со всей серьёзностью. Дружба — почти братство — объединяла и спасала нас многие годы от боли, обид и ошибок. Прикрыть друг другу спины, помочь, объяснить, сыграть и повеселиться — всё это стало привычной частью нашей жизни. Четверо — всегда и везде. Вместе.

Я вытянул вперёд руку:

— Чтобы ни случилось, я клянусь всегда быть вместе с вами живым или мёртвым.

Эфан положил свою ладонь на мою.

— Клянусь.

Переглянувшись, близнецы одновременно коснулись наших рук пальцами и вместе сказали:

— Клянёмся.

— Вместе мы не только музыкальная группа «Calva», но и верные товарищи, самые лучшие друзья, сводные братья и родные души, — продолжал я вести речь. — Мы сильны, когда вместе, отважны и добры. Мы не претендуем на роль героев мира, но мы всегда будем стараться сделать этот мир лучше и вести остальных людей за собой, чтобы их спасти. Мы — свет. Мы делимся им друг с другом и с другими. Мы — семья. И роднее вас у меня никого нет.

Мы обнялись, встав в круг и закинув на шеи друг друга руки. Мотиватор и лидер — за эти статусы многие мной восхищались, тогда как я просто с холодным расчётом подходил к делу и говорил всё, что думал и считал правильным. И до сих пор ни разу никого не подводил и никогда не промахивался. Удача? Нет, лишь усердство и старание стать сильнее и храбрее. Достичь этой цели — вот моя судьба.

«День и ночь — жизнь бежит, с ней бежишь и ты. Но ты не один — с тобой твои друзья. Твои друзья, твои друзья»

Неожиданно по каюте прошёлся толчок: это пароход собирался отплывать. Секунду мы смотрели друг на друга, ещё не прийдя в себя после разговора и обещаний, а уже в следующий миг помчались наверх. Быстрее, быстрее, быстрее — мы выбежали на палубу и тут же присторились у перил. Куда ни глянь — все махали руками на прощание и просто от радости, множество молодых людей от шестнадцати лет кричали и смеялись, а там внизу в ответ им восклицали родители и родственники. А вот и излюбленный клетчатый свитер дяди Блэйна: он стоял рядом с моей матерью, ярко выделяющейся в толпе своим красным платьем, и, робко улыбаясь, махал нам вслед. Разбойники, тоже заметив своего отца, бешено что-то завопили ему, но вряд ли он услышал это, однако улыбка его стала шире. Эфан вместе с ними радостно размахивал руками, а я просто запоминал каждый миг таким, какой он был на самом деле.

А ведь корабль говорил прощай.

Солнце, голубое небо, прекрасный замок Кастоса, порт, белый пароход и гигантские просторы океана — всё это казалось таким блестящим и жизнерадостным, что на секунду я не верил в реальность. Не может быть, что уже сегодня день отплытия. Не может быть, что уже сейчас мы всё больше и больше отдалялись от берега, оставляя белую дорожку барашков на синей поверхности. Не может быть, что с мамой и дядей Блэйном я встречусь только летом. Не может быть, что я вернусь сюда, в это родное место, так не скоро...

Нет, нет, нет, не может быть.

Не может.

А затем — реальность вдруг объявила о себе во всех красках, когда кто-то неожиданно коснулся моего локтя.

— Не уходите сейчас, самое время вам показать себя.

Даже в тёплом свете лучей Илайн Чжао казалась тёмной и прохладной, словно смотрела на меня чёрными глазами совершенно из другого мира — древнего, мрачного и жуткого, как дно самых глубоких впадин в океане. Она обтянула себя облаком тайн, как щитом, но я даже не понимал, в чём именно состояла её скрытность, а уже вздрогнул всем телом. И встреча с ней в клубе Паломино до сих пор не давала мне покоя.

— Мисс Чжао...

— Просто Илайн, — прервала она меня, коснувшись подола своего чёрного платья. — На уроках, конечно, вы будете звать меня по всем формальностям, но вне класса зовите меня просто по имени.

— Доброе утро, Илайн, — тоже заметил её Эфан и, видимо, услышал её слова. — Ты сказала про уроки...

— Всё верно, я буду одним из преподавателей, — согласилась женщина. — Но сейчас не об этом. Будете ли вы выступать, пока ещё не разошлись все люди?

— А как же инструменты? Они в нашей каюте, — вспомнил я.

— Уже принесли.

Илайн махнула рукой куда-то в сторону, и я увидел нескольких матросов, бережно положивших к носу парохода две гитары, микрофон и барабаны.

— Значит, нам уже нельзя отказаться, — сделал вывод я, хотя и не собирался упускать такой шанс.

— А нужно? — странно улыбнулась Илайн, короткие волосы которой совсем растрепал ветер.

— Конечно, нет! — с энтузиазмом закричали близнецы и помчались к своим инструментам.

Я с Эфаном тоже поспешил к ним, заметив, как косо брат посмотрел на Илайн, будто подозревал её в самых нехороших намерениях. Но я совершенно не видел ничего плохого в её помощи и в том, что уже сейчас мы могли продвинуть свою музыку. И ровно как в Паломино по сигналу Илайн мы начали концерт, но в этот раз куда более громкий, грандиозный и крутой, ведь с нами были близнецы: Вэл играл на барабанах, а Лем вместе со мной зажигал на гитаре.

Сегодня было очень жарко и не только от погоды: группа «Calva» развлекала множество десятков людей. Эфан весь взмок, почти касаясь губами микрофона и завораживая толпу своим ангельским голосом; Вэл оказался непривычно сильно сконцентрирован, ведь ему совсем скоро нужно будет выбить барабанную дробь, а затем я вступлю со своим виртуозным гитарным соло, чтобы потом вновь зажигать публику вместе с Лемом. И так бесконечно долго — в музыке я терял счёт времени и понятия не имел, как каждый раз выбрал, какую песню играть следующую, но мы почти не останавливались. Группа чувствовала меня, ощущала моё настроение, настраивалась на мою волну так быстро и ловко, словно мы все вместе играли с самого рождения. Возможно, так оно и было, но сейчас это не имело ни капли значения — музыка опьяняла, играла нитками эмоций, забавлялась мыслями, тянула за собой...

Вот только куда?

«Что-то резко поменяло свой курс. Теперь мой крейсер пошёл прямо на айсберг. Прямо ко дну»

Пальцы онемели, дышать с каждой минутой становилось всё тяжелее, кольцо в ухе нагрелось от солнца, ветер развевал непослушные волосы, капли пота текли по шее и попадали под ворот чёрной футболки, ноги сами отбивали ритм, гитара давила на плечо и заглушала все звуки прекрасной мелодией. Я стукнул по корпусу, зажал гриф, ударил по струнам — быстро, чётко, почти на автомате, но с чувствами. Каждое движение — повеление сердца, знак моей несуществующей души, которая так хотела во мне возроздиться вместе с эмоциями.

Но её не было и никогда не будет.

Вместо неё — музыка.

И тьма.

«Но ведь есть кто-то такой, кто дёргает меня сверху»

— Помогите!

Крик раздался в самый неподходящий момент, когда я только начал наслаждаться аплодисментами, сотрясающими весь воздух на «Огнесвете». Люди восхищённо вопили, но среди них громко прозвучала опасность: это какая-то девушка оказалась заложницей Норана ди Флэйна, что приставил нож к её горлу и создал вокруг себя полупрозрачный щит из магии.

— Не шевелитесь! — безумно закричал он и без того застывшей от изумления толпе. — Иначе я убью её!

Кто-то выстрелил в него заклинанием, но оно отразилось от защиты и повалило смельчака на пол. Все неотрывно смотрели на довольно улыбающегося Норана, что ещё сильнее прижал нож к горлу бедной девушки, и пытались срочно придумать, как спасать её. Я же совершенно не ожидал увидеть Норана, так как был уверен, что ему здесь неположено находиться, однако заметил внимательный взгляд Илайн. Ну разумеется, она всё знала. Но зачем ей это?..

— Почти все из вас станут совсем скоро новыми мощными воинами своих главных Магистров, что служат Ориану Сайлесу, — начал Норан, оглядывая людей. — Но он — не наш король! Настоящий король Магов не может быть таким монстром, как этот Сайлес. Он убивает наш магический мир, из-за его новых Законов кровь чистых Магов уже совсем скоро может стереться с лица земли, ведь столько полукровок появилось за последние шестнадцать лет! Нужно очистить мир от смешанной крови и оставить только чистокровных — вот, кто настоящие Маги! Настоящая раса! И Сильнейший, сын Ориана Сайлеса, хочет достичь этой цели: свергнуть своего отца, занять трон и наконец-то избавить Магов от этого позора! Ещё никогда не было так много бракосочетаний с простолюдинами и детей от них, никогда! Разве вы не заметили, что мы утратили своё величество, утратили своё господство? Ориан сделал себя королём, а всех нас — рабами. Так не пора ли нам стать свободными?! Подумайте об этом, когда будете выбирать сторону!

Миг — и Норан исчез, оставив бедную девушку в покое и кинув прямо на меня двусмысленный взгляд. И только после этого я обнаружил, что был полностью на его стороне.

Но к добру ли это?..

____________ ¹ Custos (от лат. «сторож»). ² от лат. «череп».

3. Меч определит факультет

Правитель

Академия Огня и Света оказалась просто удивительна.

Гигантский, красивый, величественный, сверкающий жёлтыми и красными драгоценными камнями замок с двумя башнями стоял на краю обрыва большого острова «Свет огня». Многочисленные окна с золотистыми узорами, толстые белые стены, развевающиеся флаги на верхушках красных крыш, длинные коридоры и множество мест для простора — это величественное здание полностью подходило под своё название: как и будто и вправду Академия заливалась светом не только солнечным, но и внутренним, а алый закат создавал иллюзию огня на чистых, почти не тронутых временем стенах и окнах, словно замок горел.

Но это — лишь обман. Страх. Тревога. Боль.

Стоило держать свои эмоции под контролем, как уже никакой шикарный вид острова, залитый многочисленными красками и переливающийся в листьях широкого леса, не мог победить голубые края ледников. Чего? Пожалуй, сердца.

Ведь души не существовало.

А что там вместо неё, что там? Да ничего. Просто тело, просто разум человека, просто его нервная система.

Душа — слабость человека.

Душа — как верёвка на шею, чтобы задушить.

Душа — иллюзия, мешающая свободно жить.

Именно в душе копошились слизни совести, съедали хитрость гусеницы и улиткой оставляли скользкий след моральные ценности. Душа была той цепью, что не позволяла человеку жить так, как ему на самом деле хотелось, и делать всё, что он пожелал. Душа путами связывала людей по ногам и рукам, а затем изнывала от страданий, ведь из-за неё несчастный не мог сбежать от бед — он всё стоял и стоял на месте, ведь ни шевельнуться в этом чёрном коконе моральности, ни вздохнуть, ни широко размышлять, ведь каждая мысль натыкалась на преграду тюрьмы, построенной душой.

Я же, Тоал Инесент Блэйк, был свободен от этой души.

Но не от этого ли я был так пуст? Словно опрокинутый кубок, из которого вылилась вся моя сущность. Хотя... смешно. Никто меня ничем не наполнял. А надеяться на то, что я смогу наполнить себя, — глупо и бесполезно. Там всегда было пусто, так навсегда и останется. Однако красота Академии говорила об обратном: я так и чувствовал, что в этом месте стану совершенно другим человеком. Но с другой стороны, я почему-то знал: если и суждено было моей чаше наполниться, то ненадолго. А затем — с треском разлететься на мелкие осколки.

И умереть.

«От меня осталось лишь серое пятно: так скажи мне, кому я нужен. Скажи — и я повешусь»

Песня крутилась в голове, заглушая все чужие восхищённые крики и разговоры, пока нас вели по гигантскому коридору Академии: скользкие и гладкие от множество прикосновений на протяжении десятков лет стены были украшены интересной архитектурой; небольшие фонари висели с равным промежутком на протяжении всей длины и создавали мистический полумрак; каменный пол раздавал множество стуков от шагов большого количества новых учеников и всё тянулся вперёд, пока плавно не выливался в Зал Трёх Факультетов.

Именно сюда нас и вели: я точно не знал, кто там впереди, просто старался держаться рядом с Эфаном и близнецами, которые так и наровили кого-нибудь «случайно» толкнуть. Пока второкурсники спешно распределялись в идеально ровные линии по помещению, я быстро окинул взглядом то место, куда попал: на каждой стене вислело три больших полотна с эмблемами факультетов: белый конь, чёрный волк и серый ворон; костровые чаши в виде замка самой Академии стояли по углам и освещали зал помимо гигантской бронзовой люстры в середине, что острым кончиком указывала прямо на легендарный меч Гризеус¹; четыре колонны поддерживали куполообразный потолок, на котором были изображены трое мужчин — создатели Академии Огня и Света и одни из первых Магов: Виктор Блэйк, Киллиан Сайлес и Карленд Вандейл. Именно они начали много столетий назад весь этот путь, именно они создали дорогу для своих потомков, именно они построили первые магические станции метро, именно с них началась вся история Магов — длинная, жуткая и кровавая, как алые и чёрные следы армии мертвецов, что самонадеянно называли себя героями и защитниками мира. Но единственное, что они спасали — это самих себя. Пустышки. Лжецы. Предатели. И бестолково гордились этим, считали себя богами, а в наши военные времена так вообще высшей расой.

Да, эти мертвецы — Маги. Такими я их считал, а вместе с ними и себя, ведь в моих жилах текла магическая древняя кровь Блэйков. Сам Виктор, мой невероятно далёкий родственник, с рыжими кудрями и щетиной задумчиво взирал на меня сверху и крепко сжимал Гризеус, а рядом с ним, будто старый друг, стоял черноволосый Карленд Вандейл, написавший Тёмную Книгу. А над ними возвышался блондин с синими глазами — Киллиан Сайлес и его Белые Перчатки — самые сильные перчатки, с помощью которых Маги и могли управлять магией.

— Дамы и господа! Представители самых разных национальностей! Жители многих стран! Будущие ученики и будущие выпускники Академии Огня и Света! Коллеги и новые преподаватели! — начал распинаться директор по имени Маркус Вагнер, всё время поправляя свои чёрные волосы. — Сегодня именно тот день, когда Академия Огня и Света вновь открыла двери после летнего отдыха! Теперь они снова открыты для всех нас, чтобы уже с завтрашнего дня начать учебный год! И этот год будет сложным, трудным, а иногда и вовсе невыносимым, но мы здесь для того, чтобы преодолеть все препятствия и стать сильнее как физически, так и морально! Учебный план всё время усовершенствуется, поэтому на этот год запланировано много интересного, в том числе и боевые игры, турниры, соревнования и олимпиады по знаниям. Будет весело и интересно! Но так же не забываем о дисциплине и правилах, которые всегда будут повторять ваши преподаватели и кураторы. Кстати о них и о факультетах! У факультета Уайтхорс, что славится добродушием, оптимизмом и смелостью, будет по прежнему куратор Юрим Фейм — преподаватель по заклинаниям.

Директор указал на сорокалетнего невысокого мужчину с бородой и с длинными золотисто-каштановыми волосами, которые гармонировали с чёрной рубашкой и белым костюмом — такой цвет принадлежал факультету Уайтхорс.

— У факультета Грейравен, что славится умом, рассудительностью, любопытством и честностью, будет новый куратор Илайн Чжао — преподавательница по иностранным языкам, — мистер Вагнер показал на Илайн, что сменила своё чёрное на платье на серую юбку и пиджак с чёрной блузкой, в которых выглядела не так темно, однако её загадочность от этого никуда не исчезла. — А так же у факультета Блэквульф, что славится сильным духом, преданностью, амбициозностью и хитростью, тоже будет новый куратор — Элдин Блэйк, преподаватель по боевым искусствам и фехтованию.

Элдин кивнул всем головой в знак приветствия, но при этом сохранил сосредоточенное выражение лица, из-за чего казался ещё старее. Мне совершенно не было интересно, как он чувствовал себя, вернувшись в Академию спустя тридцать лет: меня ужасно раздражало одно только присутствие отца в этих стенах, на этом острове. Долгие годы я хотел избавиться от него, избежать этой чрезмерной опеки, но этот урод последовал за нами даже туда, где нам, по сути, стоило стать полностью самостоятельными. Но как этому научиться, если теперь всё время будет маячить неподалёку отец? Да, я и до этого был самостоятельным, но хотелось в этом утвердиться, а отец всё разрушил.

Снова.

Снова и снова.

Он влезал в мои дела, забирался в мозг, интересовался личной жизнью и просил сыграть на гитаре, хотя терпеть не мог музыку. Подавись ложью, как комком червей, и умри от ничтожества, как дворовая собака, — вот чего я хотел от отца, но тот меня никогда по-настоящему не слушал. А когда родители вообще по-настоящему слушали своих детей? Да практически никогда. Как гнусно. Они либо считали себя намного умнее, либо были полностью уверены в том, что у какого-то шестнадцатилетнего паренька не могло быть каких-то проблем, а моральных — тем более. Они обесценивали всё это. А дабы не обидеть, давали какие-то совершенно тупые советы и были довольны тем, что якобы решили все проблемы.

Идиотизм. Чёртов идиотизм.

И абсолютное наплевательство на чужие проблемы.

Хлопать вместе со всеми я не стал. Лишь стоял с мрачным лицом рядом с братом и совсем не разделял радости близнецов. Уехать отсюда скорее — неожиданное желание стало жечь грудную клетку, все мысли застряли в трещинах льда разума, и лишь эта продолжала ветром гнать снег. Гнать, гнать и гнать.

Всё глубже во тьму.

— Итак, сегодня решится судьба новых учеников! — продолжил свою речь мистер Вагнер, когда в Зале Трёх Факультетов утихло. — Меч Гризеус многими годами служил нам для этой цели, и сегодня он, как и всегда, определит факультет новых учеников. Встречайте первого по списку: мой сын Артур Вагнер!

К клинку из строя новеньких вышел высокий широкоплечий парень, с зализанными чёрными волосами и пластичным лицом, как у манекена. Шагами, как у чего-то механического, Артур подошёл к Гризеусу и взялся за рукоять, украшенную большим бесцветным камнем небывалой прочности и силы магии — всё, что осталось от Демона, породившего Магов и Нечисть.

— Я, Артур Вагнер, клянусь никогда не предавать своего главного Магистра и короля, — с сильным немецким акцентом Артур начал давать обещание на мече, за нарушение которой можно было умереть прямо на месте. — Клянусь отважно сражаться против сил Нечисти и Тьмы до самого конца жизни и никогда не оставлять своих товарищей в беде. Я клянусь быть честным перед Магистрами, клянусь выполнять все их поручения, даже если это приведёт к верной гибели. Я клянусь спасать простолюдинов и Магов столько, на сколько хватит у меня сил. Я клянусь быть всегда верным своему народу. Я клянусь.

Секунда — и камень засветился чёрным цветом, означающий, что напыщенно ухмыляюшийся Артур попал на факультет Блэквульф. Те хлопали в ладони и со сдержанной радостью встречали своего нового товарища, который приближался к их полотну с чёрным волком. Директор продолжил вызывать молодых людей по списку, но меня отвлёк настороженный голос Эфана:

— А как же клятва о запрете использовании Тьмы?

Меня пробрал жгучий холод. Только сейчас я вспомнил о том, что брат обладал тёмной магией, что совершенно неразрешимо для учеников Академии... или уже нет? Нахмурившись, я переводил взгляд с мистера Вагнера на второкурсников и на своего брата, словно учуял во всём этом подвох.

— Это странно, — вынес свой вердикт я. — С самого начала Адским Охотникам и Небесным Воительницам было запрещено использовать Тьму. Артур не мог забыть об этом, потому что его отец директор. А вот тот мог специально изменить клятву...

— Что к лучшему, — так тихо сказал Эфан, чтобы слышал только я.

Мне не хотелось представлять, что бы было, если бы все присутствующие в Академии вдруг узнали о тёмной магии моего брата. Но сейчас...

— Я слышал, — вдруг заговорил рядом со мной какой-то парень, — что из-за близких людей и большого количества появившихся тёмных Магов решили убрать из клятвы на Гризеусе слова о Тьме.

— Это глупо, — усмехнувшись, возразил я. — Тёмные Маги не могут сражаться против Нечисти, ведь они с друг другом всегда сотрудничали.

— Пока Ориан Сайлес что-то такое не сделал королю Нечисти, что тот перестал выходить на какой-либо контакт, — напомнил мне о проблемах прошлого незнакомец.

— Ещё никогда в истории не было такого, чтобы Охотниками и Воительницами были тёмные Маги, — в неприязни скривился я, забыв о тайне брата.

— Необязательно, что среди новеньких есть кто-то, кто обладает Тьмой, — решил заранее защититься Эфан, сделав самое невинное лицо, на которое был способен.

— И не все знали о том, что запрет о Тьме убрали из клятвы, — согласился мой незнакомый сосед.

— А ты откуда узнал? — спросил без особого интереса я.

— Моя сестра Рени сказала, — он ткнул пальцем в сторону факультета Блэквульф. — Она второкурсница.

Не знаю, зачем я посмотрел туда, куда он указал. Но когда я увидел эту высокую девушку с длинными каштановыми волосами в чёрном костюме и юбке, сердце пропустило удар — так эта особа оказалась почему-то очень красивой. Идеальная осанка, гордо поднятый подбородок, властный взгляд серых глаз — она поражала своей божественной красотой, схожей на идеальность Эфана, словно тот был Аполлоном, а Рени — его сестрой Артемидой, что оказалась такой же шикарной. Она была почти такого же роста, что и парни за ней: Адские Охотники и Небесные Воительницы каждого факультета выстроились в две линии — мальчики сзади, девочки спереди, ведь они были ниже. Но не Рени.

Она — первое, что обрадовало меня в Академии.

— Ты Блэйк, да? — вернул меня в реальность голос незнакомца.

— Допустим.

— Не допустим, а точно, — пылко запротестовал он, нахмурив слегка лохматые брови. — Ты похож на Элдина Блэйка, а также похож на Виктора Блэйка, на которого ты смотрел ровно десять секунд, — и указал пальцем в потолок.

— Ты и вправду считал?

— Да, если это тебе так нужно знать, — немного раздражённо бросил парень.

— Ты угадал, — я протянул ему руку для пожатия. — Тоал. А это мой брат Эфан.

— Вы почти ничем не похожи, — хмурым взглядом окинул нас он, пожимая в мою, а затем и руку моего брата. — Я Феркад Вандейл.

«Вандейлы... Держитесь от них как можно дальше», — в голове всплыли слова отца, сказанные ещё сегодня утром, но я не видел ничего подозрительного в Феркаде. Русые растрёпанные волосы, большие серые глаза, слегка оттопыренные заострённые уши, что делало его похожим на эльфа, острый нос и подбородок, худое невысокое тело, состоящее словно из одних углов, — этот парень казался младше шестнадцати, хотя серьёзное выражение лица говорило о том, что он намного умнее меня. Но Феркад не вызывал никакого страха, так что с чего вдруг я должен был держаться от него как можно дальше? Этот старый дундук наверняка затаил давнюю обиду на род Вандейлов, а теперь его дети должны были платить за это.

Глупость. Какая же глупость.

— Может, именно этого Ориан Сайлес и добивается, чтобы впервые в истории появились выпускники Академии, обладающие тёмной магией, — продолжил рассуждать Феркад. — Странно, что он не отметил этой клятвы раньше, но, видимо, тогда он ещё соображал, что стоит хоть кого-то оставлять из Магов без Тьмы.

— А сейчас совсем сошёл с ума, — вспомнил я речи Норана и Эммы. — Дьявольский безумец.

— Не боишься его? — казалось, Феркад что-то хотел понять для себя.

— Наши предки никогда не боялись Сайлесов.

Новый знакомый бросил короткий взгляд на потолок, откуда нас изучали прародители Магов — три самых древних и могучих рода. И только сейчас я неожиданно осознал, что являлся потомком величайших Магов, что был частью их силы и играл важную роль для мира, даже если только начинал свой путь. Так близко и остро от родственных связей и осознания этого я ещё никогда не ощущал себя. А что до Эфана... тот и вправду будто не принадлежал нашему роду и не являлся моим братом. Да, мы были мало чем похожи, но мы родились в один день и пережили много приключений, что связало нас крепкой братской дружбой.

И ничто не могло это разорвать.

— Даже поразительно, что потомки их родов вновь встретились, — Феркад посмотрел на меня с таким лицом, будто хотел донести до меня какую-то очень важную мысль.

— Вновь? — выгнул я бровь, но в этот момент директор вызвал из списка моего собеседника.

Феркад еше сильнее нахмурился и, кинув взгляд на свою сестру, решительно подошёл к Гризеусу. Его ещё детский голос, который он пытался сделать более низким, говорил клятву, а затем камень меча засветился серым цветом — факультет Грейравен. Я не успел ни о чём подумать, как мистер Вагнер уже вызывал близнецов, оба из которых попали в Уайтхорс, что идеально для них подходил, а затем и моего брата. Тревожно глядя ему в спину, я надеялся, что сейчас ничего не поменяется и никто так и не узнает, что Эфан обладал Тьмой.

Пожалуйста.

Пожалуйста, пусть всё будет хорошо.

По залу прошлось несколько вздохов, девочки зашептались между собой, восхищённо глядя на Эфана. Да, в свете гигантской люстры он выглядел ещё более красивым, чем всегда: словно сам бог солнца снизошёл на землю. Светлые кудри, карие глаза, веснушки, идеальные черты лица — божественен и прекрасен, как принц из сказок, в которых всё кончается хорошо.

Вот только у нас — реальность. Подлая. Гадкая. Жестокая.

Вместо чистого ровного листа — комок испорченной газеты. И выбраться оттуда удастся сильнейшим.

Удастся ли мне?..

«Ты силён и слаб, как лёд и вода. От тебя зависит, как ты поступишь сегодня и что будешь делать завтра»

— Тоал Блэйк!

За мыслями я не заметил, как Эфана определили на факультет Уайтхорс, где его уже радостно встречали близнецы вместе со своими новыми товарищами. Я не сомневался, что они попадут туда, а вот сам я...

Рукоять меча оказалась холодной на ощупь, несмотря на то, что уже много людей коснулись его, пока конец лезвия крепко держался в полу, сделанном из мрамора с каким-то рисунком, видимым только сверху. Клятва — как лезвие по горлу. Обжигало, осушало, очерствляло. Но привычная хладнокровность вместе с решимостью достичь цели не давали мне оступиться. Гризеус вёл со мной совершенно не так, как с остальными: я ощущал его родственную силу, ведь именно Виктор Блэйк, мой невероятно дальний родственник, выковал его из самых прочных материалов и добавил специальной магии. Клинок будто почувствовал между нами тонкую связь, но её не хватило, чтобы он определил меня в факультет Грейравен, в котором когда-то был сам Виктор.

Камень загорелся чёрным.

Блэквульф.

Как и у отца. У этого чёртового отца, который теперь будет ещё и моим куратором. Вдвойне придётся его терпеть...

Дьявол.

И почему? Почему я не попал вместе с братом и близнецами в Уайтхорс? Почему из нашей неразрушимой четвёрки отделили именно меня? Почему я? Почему мы не могли быть все вместе?

Дьявол. Дьявол. Дьявол.

Вздохнуть — снежинки попали в лёгкие, перемешивась с гнилью и мёртвыми бабочками, что превратились обратно в кокон.

Выдохнуть — и снег толстым слоем покрыл тухлое болото эмоций, преобразив всё это в непроходимые горы равнодушия и неприступности.

Раз так суждено — бороться бесполезно. Нужно лишь принять. Ничего уже не изменить.

Я никому не кивнул головой в знак приветствия, когда подошёл к своему факультету, лишь скользнул взглядом по Рени, что встретилась со мной глазами. Миг — и мы отвернулись друг от друга, и теперь я смотрел на Эфана, стоящего через весь Зал Трёх Факультетов прямо напротив меня.

Он знал, что так случится.

Этот чёртов ангелочек знал, что мы не будем вместе. Близнецы о чём-то шумно разговаривали и пытались привлечь внимание Эфана, но тот неотрывно глядел на меня. А я... тоже знал. Просто не хотел признаваться самому себе.

Как же мерзко.

Блэквульф — олицетворение меня. Это очевидно. И немыслимо глупо было надеяться на что-то другое. А я вновь ошибся.

Надежда... ненавижу её. Ненавижу.

Дьявол.

— Итак, наконец-то церемония распределения на факультеты закончилась! — громко объявил директор и продолжил, когда закончились аплодисменты, в которых я никогда не участвовал. — Сегодня ряды факультетов пополнились новыми учениками, которые через два года, после окончания Академии Огня и Света и успешных сдач экзаменов, в том числе и самого последнего, самого опасного, станут Адскими Охотниками Небесными Воительницами. Как я уже говорил, учёба будет непростой, но я уверен, что вы со всем справитесь, ведь не зря же ваши школы отобрали вас как самых лучших и сильных! Но пожелать вам удачи будет всё равно не зря! Удачи, дамы и господа!

Зал вновь взорвался аплодисментами, некоторые радостно кричали или свистели, но я не испытывал особого восторга. Точнее сказать, вообще ничего не испытывал, словно я не попал в Академию, куда последние годы целеустремлённо пытался попасть, а посетил похоронную процессию совершенно незнакомого мне человека. Разочарование — вот что сердце шептало разуму. Я ожидал чего-то другого или хотя бы большего, но всё оказалось не так, как я себе представлял. И ведь это тоже уже никак не исправить. Первое впечатление — самое запоминающееся для человека. Именно первое впечатление вызывало искренние эмоции и чистые мысли. А дальше — лишь оправдания, ложь и скрытие настоящих чувств.

Все люди жили первым впечатлением.

И я не исключение. К счастью или к сожалению? Какая разница. Идти вперёд и становиться лучшим — вот моя цель. А всё вокруг неё — декорации, не больше. Я пришёл сюда стать сильнее как физически, так и морально, а в какой факультет я попал, кто будет моим куратором, как будут учиться близнецы и брат, какие попадутся напарники и друзья — дело десятое. Всё становилось неважным, когда до достижении цели оставалось так близко.

Но получится ли?..

— Комнаты не будут распределяться по факультетам, как раньше это было, — когда нас довели до нужного коридора, полного дверей по обе стороны заговорил Элдин, глядя на собравшихся новых учеников. — Сейчас основная задача состоит в том, чтобы факультеты больше взаимодействовали друг с другом и имели дружеские отношения. В каждой комнате будут жить по два человека одного пола: мальчики живут по правой стороне, девочки по левой. На дверях таблички с именами, вещи уже внутри.

— А второй курс где живёт? — спросил кто-то из толпы.

— В противоположном направлении, по другую сторону от Зала Трёх Факультетов, — ничего не скрывая, ответил Юрим Фейм, из-за чего кто-то удивился его лёгкому ирландскому акценту. — Завтра будет не сильно загруженный день, поэтому вы успеете рассмотреть Академию.

— Или сегодня ночью, — кто-то тихо сказал недалеко от меня, на что я на секунду задумался.

— Расписание, распорядок дня, правила и форма сегодня будут выданы и рассказаны после ужина, — командным голосом закончил Элдин.

Все тут же начали искать свои имена на дверях: кто-то нашёл их сразу, кто-то только тогда, когда дошёл до самого конца коридора. Моя же комната вместе с Эфаном оказалась примерно посередине, а рядом с нами, что не удивительно, расположилась комната близнецов. Внутри и вправду уже находились наши чемоданы и сумки, а вместе с ними и моя гитара, что аккуратно лежала на длинной кровати. Небольшое помещение было сделано так же красиво, как и весь замок: золотые гальтели, белые каменные стены, бронзовые узоры на кроватях, чистые постели, без малейшей пылинки гладкий пол, широкий стол на двоих и два маленьких шкафа, сделанных так качественно и красиво, что я в жизни ничего подобного не видел, только разве в самых дорогих магазинах Лос-Анджелеса. А ещё — одинокое готическое окно, сквозь которое проливался ярко-красный свет заката.

Ха, будто конец света.

— Ты как? — заметил моё поганое настроение Эфан и с присущей ему грациозностью сел напротив меня.

— Могло бы быть и в тысячу раз лучше, — скупо бросил я, смотря на тень от остроконечного окна.

— Это из-за факультета? — стараясь не давить, осторожно спросил брат.

— Феркад был прав: мы с тобой мало чем похожи, а сам я во многом пошёл в отца. И, видимо, ещё и поэтому я попал на Блэквульф помимо своего характера.

— Мне не очень понравился Феркад...

— Ты ещё скажи, что поверил словам отца, что мы якобы должны остерегаться Вандейлов, — оборвал его я. — Это бред. Мне вот Феркад понравился и, думаю, справедливо, что он попал в Грейравен. Ум и логика так и чувствуется в нём.

— Допустим, — не стал сразу сдавать позиции Эфан. — Но то, что он говорил о Тьме...

Я резко наклонился вперёд, словно нас кто-то подслушивал.

— Всё обошлось, брат. Никто ничего не узнал. И не узнает.

Он отвёл взгляд.

— Да, ты прав, но...

— Я не буду больше просить тебя воспользоваться Тьмой, — ледяным тоном заверил его я. — И тем более в своих целях.

Парень так и не посмотрел на меня, о чём-то напряжённо думая.

— Я хотел сам сказать в клятве о запрете Тьмы, — наконец выдал он из себя, опустив голову. — Но это вызвало бы много вопросов у других, а директор и преподаватели могли тут же заподозрить меня в использовании тёмной магии.

— А ещё это было бы против твоей природы.

Его карие глаза наполнились тревожной болью, когда он взглянул на меня. Передо мной вдруг на мгновение оказался маленький восьмилетний мальчик, напуганный из-за голосов в голове, требующих открыть чёрную дверь. Но с тех пор Эфан перестал их слышать и сумел контролировать свои странности. С тех пор он много работал над собой... а я старался от него не отставать, как от старшего брата, хотя он всего лишь на десять минут старше. А сейчас создалось такое впечатление, словно я — тот единственный взрослый человек, способный ему помочь.

— Ты прав, Тоал, — признал наконец Эфан, сжав мою ладонь. — Я... ведь не вызывал Тьму и вообще подозреваю, что она с самого рождения была во мне, хотя я даже не знаю, каким образом и почему. Но... думаю, я и вправду не смог бы запретить самому себе пользоваться Тьмой, ведь она — часть меня.

Ему было тяжело. Говорить. Дышать. Чувствовать. Осознавать.

И просто жить.

Ему было тяжело ощущать в себе это чёрное, полное яда и зла пятно в груди, словно кто-то пролил чернила, края которой становились всё дальше и дальше от центра и пожирали белый лист... души? По крайней мере, точно натуру моего брата. И это было не менее тяжело видеть — будто белокурый ангел оказался тяжело больным демоническим вирусом, превращающим его в монстра. Я искренне боялся в один день обнаружить, что Эфана поглотила Тьма и он сошёл с ума. Я боялся, что потеряю его. Очень сильно боялся потерять брата.

Родного, любимого брата.

— Но ты сильнее её, — напомнил ему я, сжав его руку в ответ. — Твоя доброта, чистота и забота — всё это твой характер, твоя идеальность. Во всём этом — ты. Ты — это только ты, Эфан. Без всякой Тьмы, без зла и ярлыков, которые люди так любят вешать друг на друга. Потому что вместо них в тебе есть свет, добро и сила духа — это всё ты и только ты. И знай, я всегда рядом с тобой и всегда на твоей стороне.

— Спасибо тебе, братик.

Эфан улыбнулся — значит, мои слова оказались для него очень важны. А для меня — его уверенность в том, что всё хорошо. Ведь и вправду всё было хорошо?..

— Но всё же... как ты? — вновь спросил парень. — Тогда в Паломино...

Он не стал продолжать, давая мне самому решать, говорить на эту тему или нет — абсолютно легко и нежно, словно он боялся разрушить что-то невероятно хрупкое во мне.

И в себе тоже.

— Это вышло... нет, не случайно, — холодок пробрал до костей, когда воспоминания об убийстве мёртвыми слизнями залезли в голову. — Просто рефлекторно. Все инстинкты, все тренировки и навыки в тот момент говорили мне о том, что надо убить этого человека. Но... я не чувствую вину. Вообще ничего не чувствую по этому поводу. Скорее... меня пугают открывшиеся возможности.

— Возможности? — осторожно задал вопрос Эфан.

Я поморщился: так стало жутко от своих окровавленных рук. И в то же время... что-то в этом определённо было заманчивое, ведь бездарность текла по моим венам с примесью нытья и ненависти, а голова раскалывалась от ненужных и слишком мрачных мыслей. Я хотел прыгнуть выше головы, но оказался не способен даже пройти ступеньку, не споткнувшись. Я падал в яму, ощущая вместо страха падения восторг от полёта — убийство повело меня не в ту сторону.

«Ударьте меня уже кто-нибудь по лицу и верните к жестоким реалиям»

— Я не хочу стать безбашенным убийцей, — признал я, сокрушённо качая головой, — не хочу вдруг убивать людей пачками. Не хочу стать... слишком жестоким. Во мне зла и так предостаточно.

Эфан не стал отговаривать, возражать или говорить что-то успокаивающее — один его понимающий взгляд уже утешал. А крепкие объятия, которых мне так не хватало в последнее время, — тем более. Для чего нужны братья, если не для этого?

Эльф

В моей комнате уже кто-то был, когда я зашёл туда. «Урен Вейд» — вот что было написано на таблице двери рядом с моим именем. И это оказался смуглый парень с длинными чёрными волосами, завязанными в высокий хвост. Со своего очень высокого роста он встретил меня молчаливым взглядом небольших голубых глаз с абсолютно застывшим выражением узкого лица, будто оно было высечено из камня. Но оно показалось мне очень красивым... интересно, почему? Вроде бы его чёрная одежда, родинка под глазом, густые брови, длинный нос, влажные губы и коже цвета молочного шоколада не говорили о какой-то божественной красоте, как у Эфана Блэйка, или о странной внешности Таола Блэйка с его гетерохромией, но... Урен оказался тоже красив.

А в груди — тёплое пятно, точно вылили горячей воды, которую жадно впитывали растения: засохшие ограны, столько лет не чувствовавшие ничего подобного. Неужели всё только из-за первой встречи с человеком, которого я только что увидел и которому даже ещё ничего не сказал? А тот тоже как-то странно меня разглядывал...

Любопытно.

— Блэквульф? — вспомнил я церемонию.

Урен промолчал, но я заметил слабый кивок головы. Вот так само дружелюбие. А он ничего спрашивать не стал, хотя я был вполне рад, что попал в Грейравен, но с другой стороны, жалел, что не учился с сестрой на одном факультете. Интересно, как она там? Что думала насчёт церемонии? Как вообще у неё дела? Воспоминания сжали мозг в тугую клетку, но я заставил себя найти выход и спастись. Не хотелось ни о чём думать, как бы для меня это ни было странно. Хотелось просто отдохнуть и... оставить все страхи, сомнения и подозрения.

Что-то не так было в Эфане...

— Не смотри.

Низкий голос соседа отвлёк меня от хаотичных раздумий. Я и не заметил, как сконцентрировал внимание на потёртой фотографии какой-то женщины в дешёвой раме. Моргнув, я постарался выбросить всё ненужные мысли из головы и заметил, что Урен уже разобрал почти весь свой маленький чемодан. И как в него вообще что-то поместилось? Или там просто вообще было мало вещей? Как-то странно.

Я косо посмотрел на соседа.

— Случайно вышло.

Тот вновь промолчал, словно тишина для него оказалась дороже всего на свете. Но это не так, правда? Просто этот парень любил молчать. И определённо что-то скрывать. Вопрос только один: что именно?

— Уже ложишься спать? — удивился я, когда увидел, что Урен взбивал подушку и поправлял одеяло. — А как же ужин?

Он снова ничего не ответил.

— Эй, я с тобой разговариваю! — моментально вспыхнул я, ненавидя, когда не отвечали на мои вопросы, и дёрнул его за плечо.

Урен посмотрел на меня таким взглядом, будто собирался убить на месте. Его голубые глаза — осколки стекла, режущие без слов, но с особой жестокостью. А нож в его руках — тому доказательство. Но я даже не дрогнул, когда его лицо наполовину прикрыло лезвие, а в стали показалось моё отражение. Скорее, меня поразило, что в Академию пробрался убийца.

Но в следующая секунду Урен демонстративно убрал нож под подушку.

— В Академии полно врагов, — тихо сказал он. — Нужно быть начеку.

— Будешь защищать себя? — вновь нахмурил брови я.

Урен окинул меня странным взглядом.

— И тебя тоже.

______________ ¹ Griseus — от лат. «серый».