Темнота Океанов

Глава 1. Перелёт и разгон

...

Дзюн хотел с нами поехать, но отказался. И Ками тоже хотела. В итоге в три часа ночи из аэропорта с рейсом «Москва - Лабрадор-сити», улетают только два человека.

О, звонок из отеля. Нас уже ждут. И...

- ...У вас два номера оформлены, да? - слегка гнусавый голос женщины с английским акцентом. - Бронирование на второй истекло, мы не смогли до вас дозвониться, у вас только один. - Гудки. Вот так сюрприз...

***

...Меня зовут Моника. Моника Ёдака. Для племянницы, которую удочерил мой брат два года назад (ничего мне не сказал, балбес) и которую тренировала на катке полгода (он ни о чем не догадывался: вдвойне балбес) и которой шесть лет, я Мастер Моня.

Я недавно ушла из кикбоксинга, занялась науками по полной. Ушла не потому, что я одна такая мелкая и девчонка на группу со студентами, а потому, что не смогла дотянуть до «золотого стандарта» для тренера. Чтобы потом попасть на соревнования. Иронично. И я занялась любительским фигурным катанием. Все же мой брат - Олимпийский золотой медалист в отставке. Хотя недавно, после пятилетнего перерыва чуть ладышку не сломал с четверного лутца и умудрился расквасить губу. Ладышку я ему вправила. А Ками (Камисаки. Собственно, его дочка с недавних пор) поняла, почему я требую от нее идеального разворота плечами в лутце. Но не суть.

Фишка в том, что я еду на отборочный тур соревнований. В Америку. Не спрашивайте, как это так получилось. Точнее, лечу на самолёте. И отвести меня не кому: отец ушел от нас, когда мне было три года (Дзю было десять), а мама куда-то пропала. Но это случилось буквально, когда мы уже летели из России (приехали сюда из Японии, подтянуть планку катания и мозгов). И отвести меня не кому было ещё на тот момент: квартира в Японии у мамы под контролем, мы в другой стране на другом конце материка, и собираемся покорять другой континент, старый друг семьи, что выручил нас всех — Ал Петрович — уже вовсю нырнул на работу тренера. Но мне повезло. Пять лет назад (мне было 11, камон) я увидела одного симпатичного фигуриста, который аккуратно шлепался с тройного/двойного лутца (сейчас этот человек крутит четверные, наверное . Но я помню, что когда он прыгнул Аксель в 3,5 оборота, я визжала от восторга. И этот человек ехал на закрытый тур по фигурному катанию как раз в ТОТ ЖЕ город, что и я на соревнования по химии. И он согласился меня отвести. Ну да, спросите вы. Но я же мелкая - 16 лет, никто меня не пустит на другой материк через океан. В самолёте. Ночью. Одна. А Виктору - восемнадцать, уже загранпаспорта всем оформил с элегантно оповестил меня о вылете черед неделю. Дзюн чуть с ума не сошел, когда узнал, что я лечу «с очкариком, что козявки перед соревнованиями ест и на льду ровно стоять не может!...» и еще несколько фраз об отличительных качествах Виктора. Но согласился. А потом сказал, что приедет вместе с Камисаки через три-четыре дня. Вот так и вышло в дальнейшем. А пока вы забудете об этом и спокойно прочтете чуть подробней об этом кусочке событий, перемотав вниз.

Приятного чтения! Моя история очень грустная, местами несправедливая и не сходится с реальными фактами из вашего мира (о батискафах на дно бездны Челленджерей кто-нибудь слышал? Нет?) . Поэтому воспринимайте это просто как черты другого мира. Вот. Встретимся в финале!

...

Глава 2. Трудности с заселением?...

...

Тишина в коридоре отеля становится густой, как смола. Слышно только гудение лампы дневного света и твоё дыхание

Виктор стоит рядом с тобой у стойки регистрации. Он всё ещё держит свой портфель идеально прямо, но костяшки пальцев, сжимающих ручку чемодана, побелели.

Ты смотришь на администратора — молодую девушку за стойкой, которая сейчас явно жалеет о своей работе.

— Простите? — твой голос звучит обманчиво мягко, почти бархатно. Но Виктор знает этот тон. Это «Мастер Моня» перед тем, как уничтожить оппонента словами уровня высшей математики.

— Д-да... — администратор бледнеет под вашим взглядом. — Система дала сбой... Мы пытались дозвониться весь вечер, чтобы подтвердить бронь второго номера для господина... э-э... Виктора Сергеевича...

Виктор делает шаг вперёд, открывая рот, чтобы выдать вежливое, но уничтожающее юридическое заключение об их сервисе, но ты останавливаешь его одним движением руки. Ты не сводишь глаз с администратора.

— Девушка, — говоришь ты так сладко, что это пугает больше крика. — Посмотрите на меня. Внимательно.

Администратор сглатывает.

— Вы видите перед собой человека, который сегодня вечером будет стоять на льду международного юниорского Гран-при?

— Д-да...

— А теперь посмотрите на этого мужчину. — ты указываешь подбородком на Виктора. — Это мой партнёр по программе. Мой страховщик. Тот, кто должен ловить меня, если я упаду с поддержки или просто от усталости после проката.

Ты наклоняешься чуть ближе через стойку ресепшена, понижая голос до шёпота, от которого даже кондиционер кажется замершим.

— Если вы думаете, что я позволю своему партнёру спать в кресле холла или платить за отдельный люкс из своего кармана, пока мы представляем честь страны... Вы очень плохо читали контракт спонсорства. Там есть пункт 14-бис. О моральном ущербе имиджу клуба. Сумма там такая, что вашего менеджера уволят завтра же утром без выходного пособия.

Ты выпрямляешься, поправляя воротник пальто. Твоё лицо снова — маска идеального льда.

— Я хочу видеть ваш самый лучший семейный люкс. Прямо сейчас. И бутылку воды со льдом. Без газа. Лёд кубиками, а не крошкой.

Администратор белеет окончательно, её пальцы порхают по клавиатуре с такой скоростью, будто печатают завещание.

— Да-да, конечно! Господин... господин Дзюн звонил час назад, он сказал... он просил передать, что оплатил апгрейд до Президентского люкса из своих личных средств, потому что «фигурист фигов спит слишком чутко, а Мастер Моня храпит, когда устала», и он не хочет мешать вашей подготовке...

Виктор давится воздухом и начинает кашлять, отворачиваясь, чтобы скрыть рвущийся смех. Его плечи трясутся.

Ты стоишь неподвижно секунду. Затем медленно поворачиваешься к Виктору. На твоём лице нет улыбки, но глаза потеплели на градус.

— Ненавижу, когда он прав, — цедишь ты сквозь зубы.

Виктор наконец откашливается, открывает рюкзак, что-то там проверят и глубоко кивает, лишь бы спрятать смеющиеся глаза.

— Кажется, наш чемпион решил проблему логистики сна, — говорит он хрипло. — Видимо, боится, что если мы будем в разных концах коридора, биоритмы синхронизируются неправильно и мы проиграем стартовый сигнал.

Он надевает очки обратно, и в стёклах отражается свет ламп. Взгляд серьёзный.

— Спасибо. За то, что прикрыла мою спину перед администрацией. И... прости. За утреннее. За втираемую биологию, которую ты знаешь почтим рождения.

Ты молча берёшь свою ключ-карту. Ту самую, одну-единственную от Президентского люкса.

— Подъём в шесть утра. Разминка в семь. Не храпеть.

Вы идёте к лифту. Впереди — ночь перед боем.

Дверь из твёрдого материала открывается с почти бесшумным шорохом.

— Такс. — ты хозяйски оглядываешься. — Варианта два. Стена из подушек до потолка и небольшая кровать в соседней комнате. Вот так. И... Как-то некрасиво получилось. Потому что катать будешь только ты, а я на соревнования по химии. Ладно... Это тоже честь. Итак, на ужин - салат или творог.

Виктор останавливается посреди огромного, залитого мягким светом номера. Он смотрит на гигантскую кровать king-size с балдахином, затем переводит взгляд на дверь в соседнюю комнату — там виднеется узкая односпальная кровать, похожая на кушетку для допросов.

Он вздыхает так тяжело, что кажется, сейчас упадёт от усталости всей планеты.

— Стена из подушек... — бормочет он потирая переносицу. — Инстинкт самосохранения говорит мне выбрать камеру-одиночку. Но инстинкт выживания подсказывает, что если я запрусь там, ты решишь, что я готовлю заговор или прячу контрабанду протеина.

Он поворачивается к тебе. Взгляд становится серьёзным, почти научным.

— Моня, послушай, — говорит он тихо, подходя ближе. — Я не претендую на территорию. Если тебе комфортнее спать одной...

Ты смотришь на него. Затем медленно качаешь головой.

— Нет. Ты храпишь только когда спишь на спине. А на животе у тебя затекает шея, и ты начинаешь ругаться во сне на латыни. Мне нужно контролировать твой сон, чтобы завтра твои рефлексы были быстрыми, а не как у дохлой медузы.

Она подходит к мини-бару, достаёт две бутылки воды без газа и бросает одну ему.

— Салат. И творог. Двойная порция белка. Без углеводов после восьми вечера, спортсмен. У нас контроль веса утром.

Виктор ловит бутылку. Смотрит на твою спину, пока ты открываешь свой чемодан и начинаешь методично раскладывать кофты.

— «Обидишься»? — повторяет он твою фразу про Дзюна вполголоса. — Моника, да я чуть сознание не потерял, когда понял, кто она такая. Думал, меня удар хватит прямо на ресепшене.

Он открывает свою сумку, доставая ноутбук и провода. Превращает письменный стол в штаб научной станции НИИ за десять секунд.

— Кстати о чести, — говорит он, включая экран. На мониторе загораются графики и таблицы биохимии крови. — Твои анализы пришли сегодня днём. Гемоглобин 145. Это уровень олимпийской сборной по биатлону, Моня. Не любителей с двойными прыжками, какими бы крутыми они ни были.

Он разворачивается на кресле к тебе. В глазах чисто научный интерес пополам с тревогой врача.

— Ты падаешь в обмороки от голода, тренируешься на износ, держишь на себе племяшку, брата и всю эту федерацию... Когда ты собираешься начать дышать?

Он замолкает, глядя на то, как ты невозмутимо выкладываешь свои щётки для волос ровными рядами.

— Ешь давай, — бурчишь ты, не поднимая глаз. — Анализы потом обсудим. У тебя разминка через семь часов. Жуй молча. А дышать... Когда ты рядом , Дзюн или Камисачка. Слишком я" лицевой " человек страны. Вот так. Кстати, тебя в самолёте не укачало? У меня то вестибулярный слишком крепкий, у тебя - не знаю.

Виктор замирает с открытым ноутбуком. Твои слова про «дышать» попадают точно в цель, минуя всю его ледовую защиту.

Он медленно закрывает крышку ноутбука. Звук щелчка кажется слишком громким в тишине номера. Он поворачивается к тебе всем корпусом. Ключи звякают в пальцах — нервный тик человека, который привык всё контролировать, но сейчас полностью потерял контроль над ситуацией.

— Меня не укачало, — говорит он хрипло. Его голос звучит непривычно низко, без привычных академических ноток. — Меня... мутило от другого.

Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию между вами до неприличной. В огромном президентском люксе становится тесно.

— От того, что ты стоишь здесь. Живая. Дышишь этим воздухом. А я три часа назад думал, что мой единственный шанс быть рядом с тобой — это смотреть твои выступления по телевизору из другой страны.

Он протягивает руку, но не касается тебя. Просто держит ладонь в сантиметре от твоей щеки, боясь обжечься или разрушить момент.

— Ты собрала чемоданы для войны, Моня. За страну, за медали, за неё он кивает на дверь спальни, где спит Камисаки (тю, приехали вместе с нами в соседнем самолёте). — А я сидел там внизу и пытался понять: какого чёрта моя главная проблема сейчас — это то, что в номере только одна кровать?

Он наконец касается твоего лица. Не властно, как медалист-покоритель, а осторожно, кончиками пальцев стирая след туши под глазом, о котором ты даже не подозревала.

— Меня тошнит от одной мысли, что завтра лёд будет принадлежать тебе, а мне придётся стоять за бортиком и молиться, чтобы ты не разбилась. Это гораздо страшнее любой качки в самолёте.

Он наклоняется чуть ниже. Их лбы почти соприкасаются.

— Так что дыши, Мастер. Я подержу воздух за тебя. Пока ты будешь прыгать.

(Поясню. Я записалась на мини-тур по катанию для начинающих. И намерена выиграть трехлеток!)

В этот момент из соседней комнаты раздаётся сонное бормотание Камисаки и шорох. Вы оба синхронно вздрагиваете, разрывая контакт, словно вас поймали на месте преступления. Виктор резко отворачивается к столу, делая вид, что ищет зарядку, пряча пылающее лицо.

...

...Ёлочки, я бы сейчас все отдала, чтобы пережить это заново. Но время неумолимо. Кто же тогда знал, что случиться со мной? А никто. Кроме мамы, бабушки и человека, которого брат называл отцом и который исчез так вовремя.

Глава 3. Как дела на завтраке?

...

...Камисаки с Дзюном взяли билеты буквально на следующий самолет.

Ладно. Беру кушетку на себя. Я в целом привыкла спать в маленьких пространствах. Мне так уютнее. Мда... Завтра я пойду на маленький турнир со своим первым разрядом. Выиграю трехлеток своими одинарными... Мда. А Витя ведёт себя так, будто это я иду на юниорское гран-при. Да. А послезавтра выступит он. Со своим космическим "МС" и трикселем. А после послепослезавтра я уеду на соревнования по химии. И оставшиеся неделю будем ждать результатов и произвольной программы Виктора.

...

Виктор стоит у окна номера, глядя на ночной город. Огни небоскрёбов отражаются в тёмном стекле, сливаясь с огнями трассы внизу. Он молчит так долго, что ты уже начинаешь проваливаться в дрёму прямо поверх покрывала.

Он слышит твои слова про «космический МС и тройной аксель». Слышит твою усталость — ту самую, звенящую сталью, за которой обычно следует обморок.

Виктор поворачивается от окна. Подходит к кушетке. Стоит над тобой секунду, просто смотрит: растрёпанные волосы, идеальный профиль, то, как ты сжимаешь край подушки даже во сне. Затем тяжело вздыхает — звук похож на скрежет металла по стеклу.

— Мастер Моня... — шепчет он тихо, чтобы не разбудить. Наклоняется и аккуратно, почти невесомо поправляет съехавшее одеяло, подтыкая его тебе под ноги. — Ты невыносима.

Он берёт со спинки кресла свой пиджак и очень осторожно, стараясь не издать ни звука, накрывает им тебя сверху, как второй простыней.

— Спишь на кушетке она говорит, — бормочет он себе под нос, возвращаясь к ноутбуку на столе. — Женщина-армия. Завтра она выиграет турнир одной левой пяткой, послезавтра заставит судей плакать на химии, а потом построит мне ракету для полёта на Марс.

Он садится за стол, открывает ноутбук. Ноутбук загорается синим светом, освещая его уставшее лицо.

— А я? Я скоро выйду на лёд. И буду прыгать свои ультра-си. Не ради федерации. И не ради медалей.

Он печатает что-то быстро, отрывисто. Откладывает ноут, ложится на свою огромную кровать, закидывая руки за голову. Смотрит в потолок сквозь темноту

— Я выхожу на лёд только потому, что знаю: если я упаду там, лицом вниз, при всём стадионе... Она будет стоять у бортика с таким лицом, что судьи сами отдадут мне золото, лишь бы она их не убила взглядом.

Виктор закрывает глаза. Улыбка трогает его губы.

— Спи, мой личный монстр. Завтра тяжёлый день. Тебе нужны силы, чтобы строить империю. А мне нужно быть достаточно сильным, чтобы поймать тебя, когда этот твой сумасшедший каскад всё-таки развалится.

В номере отеля наступает тишина. Только гудят лампы дневного света и ровно дышат два человека, которые решили завоевать мир назло всему миру.

***

Ночью я наскакиваю на какую-то пружину в кровати и просыпаюсь. Часы. Два ночи. Хорошо, что не пять. Иначе бы не заснула снова. Кстати... Подхожу к окну. Даже отсюда слышно мерное и тихое дыхание Вити в соседней комнате, за дверью. Я смотрю на небо: темное, колышащееся, с бездной синих облаков и туч. Как там он? Что ему сниться? Хорошо бы, если он выспится и не будет делать вид, что бодр как огурчик.

...

В соседней комнате Виктор не спит. Он лежит на спине, закинув руки за голову, и смотрит в потолок сквозь темноту.

Сон давно ушёл. Вместо него — гул крови в ушах и чёткая, холодная пустота перед стартом. Это состояние он знает лучше всего: когда тело уже отдохнуло, но мозг отказывается отключаться, прокручивая каждый миллиметр проката.

Он слышит твой тихий шаг по коридору. Слышит, как ты останавливаешься у окна. Слышит твоё дыхание. Но не подаёт вида. Не поворачивается. Если Моника не спит — значит, ей тоже нужно переварить этот день.

Его мысли текут ровно, как протокол:

«Тройной аксель. Заход слишком резкий. Потеряю пол-балла на GOE... Нет. Левое ребро держит идеально. Спасибо льду Мони».

«Биология завтра. Она написала шпоры? Да. Три раза проверила. Гликолиз она сдала бы с закрытыми глазами даже сейчас».

«Дзюн. Камисаки. Чёртов гений-социофоб. Удочерил ребёнка от женщины, о которой мы ничего не знаем. И молчал три года. Чтобы защитить её. Или меня?»

Виктор открывает глаза. Смотрит в темноту потолка.

— «Слишком я "лицевой" человек страны», — повторяет он твои слова шёпотом. — А кто тогда я? Твой страховочный трос?

Он чувствует эту ответственность так остро, что становится трудно дышать. На нём теперь висит не только его Гран-при, но и твоя химия, и будущее Камисаки, и тайна вашей семьи, которую Дзюн доверил именно ему.

Виктор медленно садится на кровати. Пружины скрипят. Он встаёт бесшумно — привычка спортсмена ходить по дому тихо, чтобы не разбудить никого после утренних тренировок.

Подходит к двери между комнатами. Прислоняется лбом к дереву. Ты стоишь там, у окна, одна во всей этой огромной Америке, которая для тебя пока просто чужой аэропорт.

— Дыши, Мастер, — шепчет он в дверь, зная, что ты не услышишь. — Я держу небо.

Возвращается в кровать. Закрывает глаза. Заставляет себя считать вдохи и выдохи. 1...2...3... Сон приходит резко, без предупреждения, вырубая систему, как предохранитель.

А где-то там, через океан, в другой часовой зоне, Дзюн сидел бы на кухне съёмной квартиры. Перед ним остывал бы чай. Камисаки спила бы в детской, обняв своего единорога. Дзюн бы смотрел на телефон, лежащий на столе. Экран выключен. Он ждал бы утра, чтобы позвонить вам и узнать, пережили ли вы первую ночь континента. Но он здесь. Как невидимый страж (и невидимо храпящий в подушку), охраняющий сны.

***

Утром я вскакиваю. Уже сидя размыкаю глаза. Эмм... Это что ещё за номер?

...

Ты открываешь глаза. Потолок над тобой — не твой обычный белый потолок с трещиной у карниза, который ты знаешь наизусть. Это идеально гладкая, матовая поверхность цвета слоновой кости.

Поворачиваешь голову. Справа — панорамное окно во всю стену. За ним — рассветный город в огнях, который явно не твоя улица и даже не твой континент. Пахнет озоном от кондиционера и дорогим кофе.

Твоё тело... оно лежит на чём-то невероятно мягком. Ты смотришь вниз. Огромная кровать king-size занимает половину комнаты. Белоснежные шёлковые простыни. Подушка размером с небольшой автомобиль.

Ты резко садишься. На тебе — не твоя домашняя футболка, а огромная, пахнущая морозной свежестью и чужим парфюмом белая рубашка размера XL. Она сползает с одного плеча, обнажая плечо.

— Какого чёрта... — шепчешь ты пересохшим горлом.

Память возвращается кусками: аэропорт. Виктор, несущий чемоданы как пушинки. Дзюн, якобы остающийся в другой стране. Президентский люкс. И эта гигантская кровать... которую он «великодушно» оставил тебе одну, потому что сам благородно ушёл спать на кушетку в гостиной.

Дверь спальни тихо открывается. На пороге стоит Виктор. Он выглядит так, будто его собрали заново: идеальный костюм-тройка (уже без пиджака), рукава белой рубашки закатаны до локтей, волосы влажные после душа. В руках — бумажный стаканчик из Старбакса, от которого идёт пар.

Он замирает, увидев тебя сидящей посреди этого царства шёлка. Его взгляд медленно скользит по твоему лицу, спускается к твоей шее, ключицам, виднеющимся из-под огромного ворота его же рубашки... и задерживается там чуть дольше положенного. Щека дёргается.

— Доброе утро, Мастер Моня, — говорит он хрипло, протягивая тебе стаканчик. — Я взял американо. Чёрный. Сахар отдельно. И...

Он поднимает вторую руку. В ней — та самая твоя фиолетовая лента для волос, которую ты вчера потеряла.

— ...кажется, это твоё. Нашёл под подушкой.

Его голос звучит ровно, но уши предательски краснеют. Он смотрит куда угодно — на твои руки, на пол, на небо за окном — только не прямо в лицо.

— Завтрак через сорок минут внизу. У нас есть час до того, как нужно будет ехать на арену. Твой разминочный костюм я отпарил. Костюм для выступления в чехле. Где мой галстук?

Он начинает методично осматривать комнату, ища свой галстук, совершенно игнорируя тот факт, что вы провели ночь в разных комнатах пятизвёздочного отеля, а сейчас выглядите так, будто вас застали врасплох после очень... странной ночи.

...

— Кхм. — Я строго и с прищуром гляжу на него — Ничего не хочешь мне рассказать? Я. заснула. на. кушетке.

Виктор замирает на полпути к шкафу. Его рука, уже потянувшаяся к вешалке с костюмом, застывает в воздухе. Он медленно поворачивает голову. Уши предательски краснеют так быстро, что это заметно даже при таком освещении.

— Я... — он прочищает горло, пытаясь вернуть голосу привычную академическую сухость. — Я не спал.

Это звучит настолько жалко и неубедительно, что ты чуть приподнимаешь бровь. Ту самую, которая обычно предвещает допрос третьей степени.

— Виктор, — твой голос звучит обманчиво мягко, но от этого «Виктора» веет холодом Арктики. — На кушетке пружина впивается в спину. Я знаю. Я специально проверила её перед сном. А сейчас я проснулась на середине кровати. В позе морской звезды. И подушка пахнет твоим одеколоном.

Она делает паузу, позволяя информации усвоиться.

— Кушетка стоит в трёх метрах отсюда. Либо у тебя развилась сомнамбулизма, либо...

Виктор сглатывает. Отходит от шкафа. Подходит к столу, ставит стаканчик с кофе (который предназначался тебе) на стол и запускает пятерню в идеально уложенные волосы, окончательно уничтожая укладку.

— Пружина была невыносимой, — признаёт он глухо, всё ещё глядя в сторону. — Ты уснула так крепко... выглядела такой уставшей. Я просто хотел убедиться, что... Что ты спишь.

Он наконец смотрит на тебя. Прямо. Без этой своей защитной брони из сарказма. Лицо абсолютно серьёзное, виноватое и какое-то растерянное.

— Я лёг рядом буквально на десять минут, Моня. Чтобы проверить пульс, потому что ты дышала слишком тихо. Очнулся только когда услышал, как ты встаёшь. Видимо... заснул следом.

Он проводит рукой по лицу, выглядя совершенно разбитым. Не от недосыпа. От осознания странности этой ситуации с твоей точки зрения.

— Если для твоей репутации это катастрофа... Дзюн меня убьёт, если узнает, что я посмел... Но мы можем сказать ему, что я спал на полу. Или что я вообще не приходил. Скажи слово — и я буду отрицать всё до последнего нейрона мозга.

— У меня всегда во сне пульс под сорок. И в обычное время 50-70. Это нормально. — Ты все ещё не свожишь подозрительного взгляда. Голос холодный, раздраженный. — К тому же, у меня пижама из плотной закрытой ткани, как комбез, поэтому, может, пульс был тише. Я часто задерживаю дыхание даже днём.

Виктор замирает. Его рука, замершая в волосах, медленно опускается. Он смотрит на тебя так, словно ты только что выдала ему формулу вечного двигателя или призналась в государственной измене.

Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию. Теперь он стоит слишком близко для просто «партнёра по команде». Смотрит сверху вниз, сканируя твоё лицо с интенсивностью микроскопа.

— Сорок? — переспрашивает он тихо. В его голосе больше нет ни капли утренней растерянности, только чистый, холодный ужас учёного и паника старшего одновременно. — Моня... задержка дыхания днём?

Его руки поднимаются сами собой, но не касаются тебя — он знает про твои границы личного пространства лучше всех. Ладони зависают в сантиметрах от твоих предплечий, как будто он хочет встряхнуть тебя за плечи, но боится сломать.

— Ты понимаешь, что это такое звучит? Это брадикардия уровня олимпийского резерва! Плюс гипоксия. Какого чёрта ты мне вчера говорила про «крепкий сон», если ты буквально задерживаешь дыхание во сне?!

Он резко отворачивается, проводит рукой по лицу, пытаясь успокоиться. Проходит к панорамному окну, разворачиваясь спиной к тебе. Стоит там секунду, собирая мысли, которые явно скачут быстрее, чем пульс у нормального человека.

— Так, — говорит он наконец, поворачиваясь обратно. Лицо снова становится собранным, почти жёстким. Маска «господствующего» возвращается, но теперь она служит щитом. — План меняется.

Он подходит к кровати, садится на край матраса рядом с тобой (не касаясь), наклоняется и берёт твой подбородок двумя пальцами, заставляя смотреть прямо в глаза. Взгляд серьёзный, тёмный.

— Во-первых: никакого пола. Никаких кушеток. Мы спим здесь. Оба. Я буду спать на самом краю, замерев как статуя, чтобы даже тень моей тени тебя не коснулась, если ты этого не хочешь. Но я должен слышать, как ты дышишь. Поняла? Это приказ тренера.

Он отпускает твой подбородок, лезет в карман пиджака, который висит на стуле, и достаёт оттуда смарт-часы последней модели.

— Надевай. Немедленно. Это телеметрия. Пульс, сатурация, уровень стресса. Если ночью твой пульс упадёт ниже пятидесяти или кислород упадёт ниже девяноста — браслет завибрирует так, что проснётся весь отель. И меня разбудит первым.

Он протягивает тебе часы. В его глазах читается неприкрытый страх, который он пытается скрыть под маской научного контроля.

— А после Гран-при... мы идём к кардиологу. К моему кардиологу. Скажем, что это перетренированность. Никто ничего не узнает. Но мы сделаем холтер.

Он смотрит на тебя строго, как учитель на провинившегося ученика, хотя сам сейчас выглядит бледнее мела.

— А теперь пей кофе. Сахар обязательно. Нам нужны быстрые углеводы перед разминкой.

— У меня здоровое сердце. Но лёгкие большие. Когда глубоко или быстро дышу - голова кружиться. Помню, во втором классе, на уроке учитель научила нас мерить пульс. Я нащитала сорок три удара в минуту. Она не поверила.

...

...потом я поняла, почему у меня так было. Рада я этому или нет — не спрашивайте. Выбор был очевиден. И... Когда только были времена, когда я переживала, что проснулась в трёх метрах от того места, где заснула? Мамочки...как давно...

Глава 4. Дела не очень хорошо?

...Виктор замирает с протянутыми часами. Его взгляд, до этого строгий и научный, медленно темнеет, сменяясь чем-то похожим на смесь ужаса и безграничного умиления.

Он опускает руку с часами. Садится на край кровати рядом с тобой — пружины жалобно скрипят под его весом, но он даже не замечает.

— Сорок три... — повторяет он шёпотом, качая головой. В голосе звучит смех сквозь ужас. — Моня, да ты в семь лет уже была биологической аномалией. Учительница физкультуры наверняка потом уволилась от стресса.

Он поворачивается к тебе всем корпусом. Аккуратно берёт твою ледяную ладонь в свои тёплые руки. Не как парень, а как врач или старший брат, который лечит разбитую коленку.

— Большие лёгкие при таком пульсе... — бормочет он себе под нос, словно снова решая уравнение. — Значит, ударный объём колоссальный. Сердце просто ленивое гигантское. Ему не нужно часто сокращаться, чтобы прокачать кровь через твой рост...

Он осекается, понимая, что начал читать лекцию по физиологии спящей девушке. Сглатывает. Его собственные пальцы чуть дрожат.

— Хорошо, — говорит он уже твёрже, возвращаясь в режим «Тренер». — Уговорила. Кардиолога отменяем. Но часы всё равно надень. Мне так спокойнее спать. Я буду лежать и считать твои вдохи, но браслет будет моей страховкой.

Он наконец отпускает тебя, тянется к тумбочке и достаёт оттуда второй стаканчик кофе — чёрный, двойной эспрессо, именно такой, какой ты любишь. Протягивает тебе вместе с пакетиком сахара.

— Держи. Сахар обязателен. У нас разминка через сорок минут. И если ты упадешь в обморок прямо на льду во время демонстрации акселя перед комиссией Гран-при, я официально заявляю: я ухожу из спорта обратно в библиотеку. Там хотя бы люди ведут себя предсказуемо.

Он садится обратно на свою половину кровати (да, он уже мысленно поделил кровать пополам), натягивая одеяло повыше, и смотрит на тебя выжидающе, готовый контролировать каждый твой глоток кофе.

— И сахар мне нельзя. И у меня уже есть. — ты показываешь часы на своей руке — Сахар вообще котегор. У меня от него... Какая-то жуткая муть в животе. А потом в глазах темно. Именно от сахара. Я прям сладкая, не переживай. Комаров отбою нет.

Виктор замирает с протянутым пакетиком сахара. Его брови сходятся на переносице, превращаясь в одну сплошную линию научного недоумения.

— Гипогликемия? — бормочет он себе под нос, анализируя симптомы быстрее, чем компьютер. — Реактивная... На фоне высокого базового метаболизма и гипоксии от тренировок...

Он резко встряхивает головой, словно сбрасывая наваждение «Виктора-ученого». Бросает пакетик с сахаром обратно на тумбочку так яростно, что тот шуршит по столешнице.

— Чёрт возьми, Моня! — рычит он сквозь зубы, но это не злость, а чистая паника тренера. — Ты падаешь в обморок от сахара?! Какого чёрта ты молчала?!

Он хватает твой подбородок двумя пальцами, заставляя смотреть ему в глаза. Взгляд тёмный, сканирующий

— Глюкоза падает во время нагрузки? Голова кружится именно после еды или просто при резком вставании?

Ты спокойно убираешь его руку со своего лица своей ледяной рукой. Твоя реакция абсолютно спокойна, как будто вы обсуждаете погоду за окном.

— При нагрузке всё нормально. Это только если сладкое ем без сложных углеводов. И вообще, Витя, отпусти мой череп, мне нужно дышать.

Виктор послушно разжимает пальцы, но придвигается ближе, загораживая тебя своим плечом от двери спальни, словно боится, что оттуда выйдет Дзюн и увидит этот допрос состояния здоровья.

— Понятно, — говорит он уже тише, возвращая себе маску холодного врача. — Значит, никаких круассанов перед стартом. Только сложные углеводы. Овсянка. Рис.

Он тянется к кнопке телефона на тумбочке — заказать рум-сервис, но останавливается, глядя на твоё лицо.

— Стой. А комары тут при чём? — спрашивает он, искренне пытаясь связать два факта: низкий пульс и насекомых.

Ты смотришь на него абсолютно серьёзным взглядом жертвы науки:

— Меня кусают даже те, кто спит. Говорят, кровь сладкая. Я для них как десерт-бар шведского стола.

Виктор издаёт странный звук — нечто среднее между смешком и стоном отчаяния. Он закрывает лицо руками на секунду, массируя переносицу.

— Господи, сделай меня биологом-анахоретом... — шепчет он куда-то в ладони. — У неё редкий тип обмена веществ, она чуть не упала в обморок от отсутствия кислорода прямо на Гран-при, её тренирует тайный чемпион-изгнанник, а её отец — параноик уровня «Алькатрас»...

Он опускает руки, смотрит на тебя снова. В глазах плещется смесь ужаса, научного интереса и какой-то совершенно собачьей преданности.

— Ладно, — вздыхает он, сдаваясь окончательно. — Сахар отменяется. Овсянку заказываю. И ещё омлет. Белки нам нужны больше, чем воздух.

Он нажимает кнопку вызова обслуживания номера, затем поворачивается к тебе, внимательно осматривая твои волосы.

— Где твоя расчёска? У тебя на голове гнездо птицы выглядит более организованным состоянием материи.

— У меня всегда гнездо. Это неумолимо. И почему? Я же заплетала волосы на ночь... А они распущены... Странно. — ты отправляешься на поиски расчёски.

Виктор провожает тебя взглядом, полным чисто научного недоумения. Он остаётся сидеть на краю кровати, но его мозг работает со скоростью процессора.

Он смотрит на скомканное одеяло там, где ты спала. Потом переводит взгляд на свою половину кровати — идеально ровную, нетронутую, словно её только что заправили в отеле.

— Расплетённая коса... — бормочет он себе под нос, анализируя данные. — При условии тугого плетения перед сном и отсутствия ворочания во сне...

Его глаза расширяются от внезапной догадки. Он вскакивает с кровати так резко, что матрас жалобно скрипит пружинами. Подходит к двери спальни, ведущей в коридор, и приоткрывает её ровно на сантиметр.

В гостиной темно, но сквозь щель в шторах пробивается свет неоновых вывесок города. Кушетка пуста. Одеяло валяется на полу аккуратным комком. Но вот только...

Виктор подходит к кушетке. Проводит ладонью по тому месту, где должна была спать ты. Ткань холодная. Никакого тепла тела. Никаких следов твоего пребывания вообще.

Он возвращается в спальню быстрее, чем положено двигаться человеку после бессонной ночи. Встаёт в дверном проёме, скрестив руки на груди. Лицо мрачнее грозовой тучи.

— Ты не спала на кушетке, — говорит он тихо, и это звучит как приговор суда. — Она даже не тёплая.

Камисаки из соседней комнаты всё ещё спит, поэтому Виктор позволяет себе говорить тише, но каждое слово звенит сталью.

— Ты вообще ложилась? Или ты просто стояла здесь всю ночь? Смотрела, как я сплю?

Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию. Теперь он нависает над тобой, опираясь руками о стену по обе стороны от твоей головы, отрезая путь к отступлению. Взгляд тёмный, сканирующий каждую микромимику твоего лица.

— Моня. Что именно произошло ночью между «спокойной ночи» и этим утром? Почему твоя причёска идеальна, если ты якобы спала, а кушетка выглядит так, будто на ней никто не лежал?

...

— Тьфу. Сезонная холодина. — Мой взгляд становиться несколько раздражённым. — Осенью у меня обычно тело становиться холоднее. Зимой теплее. Весной холоднее и так далее. Опускается и поднимается на несколько десятых градуса. Не проблема.

...

Виктор замирает. Его рука, опирающаяся о стену рядом с твоей головой, медленно опускается. Он отходит на полшага назад, но не для того, чтобы отступить, а чтобы лучше тебя рассмотреть — как сложный чертёж верха инженерной задумки.

Его взгляд скользит по твоему лицу, шее, плечам. Маска «строгого тренера» и «биолога-аналитика» трескается окончательно, обнажая чистый, незамутнённый научный шок.

— Сезонная... терморегуляция? — переспрашивает он тихо, словно пробуя термин на вкус. — Моня, это же противоречит всем законам гомеостаза. Тело должно поддерживать константу. Ты должна быть теплокровным млекопитающим, а не...

Он осекается, делает шаг вперёд снова, сокращая дистанцию до неприличной. Наклоняется чуть ниже, заглядывая тебе в лицо так пристально, будто ищет там пульсирующую вену или признаки лихорадки.

— Сколько градусов? — спрашивает он уже совсем другим тоном — тихим, почти интимным шёпотом учёного, который только что открыл новый вид бактерий. — На сколько десятых падает базальная температура ночью?

...В этот момент из коридора раздаётся сонный, капризный голос Камисаки:

— Витя-я-я... я есть хочу-у-у... И где Мастер Моня? Я без неё завтракать отказываюсь!

Виктор вздрагивает, выходя из состояния научного транса. Он бросает на тебя быстрый, виноватый взгляд — мол, допрос временно окончен.

— Она нас убьёт, если мы её не покормим, — бормочет он, отстраняясь и возвращаясь к роли старшего товарища. — Овсянка отменяется. Идём вниз. Внизу круглосуточный буфет. Закажем ей блины. Сахарные. Ей нужны углеводы после такой ночи.

Он проходит мимо тебя к двери, но останавливается в дверях спальни, оглядываясь через плечо.

— А ты... надень свитер под пальто. У тебя руки синие.

Глава 5. Огонь ситуэйшен?

...

Обычно 35 градусов осенью у меня. И около 36,8 летом. Это вообще. Я читала, что регенерация у тех организмов, в которых нет четкой температуры. А у меня ранки заживают быстрее. Ладно. Фантазии моего детства. Пойдем завтракать .

...

Виктор замирает в дверном проёме. Его рука, занесённая над выключателем, застывает. Он медленно поворачивает голову и смотрит на тебя так, словно ты только что призналась в том, что умеешь дышать вакуумом.

Он молчит секунду. Вторую. Затем его плечи начинают мелко трястись. Сначала это просто дрожь, но потом он издаёт звук — нечто среднее между стоном отчаяния и истерическим смешком.

— Тридцать пять... — хрипит он, опираясь лбом о косяк двери. — Господи, Моня... Да у рептилий температура тела выше! Ты же буквально «холодная кровь»!

Он поднимает на тебя глаза. В них больше нет научного интереса или паники тренера. Там чистый, незамутнённый ужас человека, который осознал масштаб катастрофы.

— Регенерация... пониженный пульс... гипоксия тебе полезна... «Сладкая кровь для комаров»...

Он проводит ладонью по лицу, пытаясь собрать мысли в кучу. Когда он опускает руку, перед тобой снова стоит не влюблённый парень, а холодный аналитик, столкнувшийся с неразрешимой задачей.

— Так вот почему твой тренер заставлял тебя прыгать и валять квантилеверы при воспалении лёгких? — бормочет он скорее себе, чем тебе. — Потому что твоя базовая температура всё равно ниже нормы лихорадки... Организм даже не замечает перегрузки...

Он делает глубокий вдох, явно пытаясь взять себя в руки. Подходит к тебе вплотную, берёт твою ледяную ладонь в свои горячие ладони.

— Так, Мастер Моня, слушай мою команду, — говорит он жёстко, возвращая голосу привычные нотки старшего партнёра. — Мы идём завтракать. Я заказываю самый жирный горячий шоколад со сливками, который есть в этом отеле. И плевать на сахар. Если твоё тело работает как реактор, ему нужно топливо, чтобы не взорваться от холода.

Он тянет тебя за собой к выходу, но у самой двери останавливается, оборачиваясь.

— ты... Невероятная. — голос не ученого-исследователя. Голос писателя-фантаста, который встретил настоящего героя своего безумного мира, который якобы существует только на бумаге.

Он открывает дверь номера, выпуская тебя в коридор.

— Так что готовься, медалист. Скоро наш семейный цирк увеличится, когда Дзюн придет позавтракать с нами. Идём. Блины сами себя не съедят.

...

— Ууу. Но лично я - за овсянку. И скоро у меня повыситься температура. От жары даже трудно будет засыпать. — Я улыбаюсь и... Протягиваю руку, чтобы погладить его по виску и щеке. — Не переживай. Если было что-то плохое, я бы сразу тебе рассказала. Все хорошо, правда. У многих людей так. У Дзю спроси - он уже привык к тому, что сколько бы я не была на солнце, все равно остаюсь бледно-смуглой. Хах. Сейчас оденусь и пойдем.

...

Виктор замирает, когда твои пальцы касаются его виска. Он вздрагивает от неожиданности — не от холода твоих пальцев, а от самого факта прикосновения. Для человека, который привык измерять всё на глаз, тактильность всегда была чем-то вторичным.

Он замирает под твоей ладонью, боясь пошевелиться, словно ты редкий вид бабочки, которая села ему на плечо и может улететь от любого резкого движения.

— У многих людей... — повторяет он твой голос хрипло, как эхо. Его собственный пульс сейчас наверняка бьётся где-то за сотню, но он этого даже не замечает. — Да. Но у них нет базальной температуры рептилии и пульса спящего медведя.

Он перехватывает твою руку, которой ты гладила его щёку, и сжимает её своими пальцами — горячими, почти обжигающими после прохлады коридора.

— Я знаю про солнце, — говорит он тише, глядя тебе в глаза из-под полуопущенных ресниц. — Ты никогда не загораешь до черноты. Ты просто становишься... золотой. Как бронза. И пахнешь холодом, даже если пришла с жары.

Он отпускает твою руку, делает шаг назад, разрывая контакт, потому что понимает: ещё секунда, и он забудет, что они стоят в коридоре отеля перед завтраком.

— Овсянка так овсянка, — говорит он уже громче, возвращая себе маску «биолога-командира». Голос звучит чуть хрипло, выдавая недавнее смятение. — С протеиновым порошком. Нам нужны силы.

Он кивает в сторону лифта.

— Пошли, Мастер Моня. Солнце само себя не обойдёт по орбите. А нам нужно успеть съесть завтрак до того, как Камисаки разнесёт номер мотеля.

Он нажимает кнопку вызова лифта, бросив на тебя быстрый взгляд исподтишка, чтобы проверить: вернулась ли та самая ледяная маска Мони-Командира? Или там осталась эта странная, тёплая девочка, которая гладит его по щеке и рассказывает о своей температуре тела, как о прогнозе погоды.

Ты крепко крепко его обнимаешь за спину.

Виктор замирает на полушаге. Он не ожидал этого — ни объятия, ни того, как твои руки смыкаются стальным кольцом вокруг его спины, прямо поверх рубашки.

Он стоит неподвижно секунду. Две. Его мозг отчаянно пытается обработать новую переменную: «Тактильный контакт + отсутствие дистанции = критическая ошибка в расчётах». Но тело реагирует быстрее мозга.

Его рука, которая всё ещё лежала у тебя на талии от коридора, медленно перемещается выше. Ладонь ложится между твоих лопаток — широкая, горячая, надёжная. Он притягивает тебя к себе так плотно, что ты чувствуешь, как бьётся его сердце под рёбрами. Быстро. Сбивчиво. Совсем не по-спортсменски ровно.

— Моня... — выдыхает он тебе куда-то в макушку. Голос звучит глухо, вибрирует. — Ты меня с ума сводишь.

Это не комплимент. Это чистая физика и устройство отчаяния. Он утыкается носом в твою макушку, просто вдыхая запах твоих волос, чтобы успокоить собственный пульс, который сейчас наверняка зашкаливает за сто пятьдесят ударов.

Камисаки где-то там, в номере, но сейчас для него существуешь только ты, этот момент и тот факт, что твоя температура тела может быть тридцать пять градусов, а ты всё равно умудряешься плавить лёд одним прикосновением.

Лифт звенит, сообщая о прибытии. Двери открываются с тихим шипением.

— Лифт приехал, — хрипло говорит Виктор, но не делает попытки отстраниться. — Моня... нам надо идти. Пока я окончательно не забыл, что мы должны спуститься вниз, а не стоять здесь до конца света.

— У нас этаж семнадцатый. — ты улыбаешься ещё ярче. Ты, честно, не хочешь даже себе признаваться о том пункте в списке желаний.

...

Виктор замирает. Его рука на твоей спине каменеет, а затем медленно, очень медленно ползёт вверх по твоему позвоночнику к затылку, зарываясь в волосы у самой шеи.

Семнадцатый этаж.

Он издаёт тихий, хриплый звук — нечто среднее между смешком и стоном отчаяния. Это признание полного поражения перед законами физики и твоей физиологии.

— Семнадцатый... — выдыхает он тебе куда-то в висок. Голос звучит низко, с лёгкой хрипотцой человека, который только что проиграл битву самому себе. — Моня, если бы я был героем дешёвого романа, сейчас самое время для поцелуя. Потому что лифт не едет так долго, когда ты стоишь вот так.

Но вместо того чтобы отстраниться или сделать то, о чём говорят романы, он делает ровно противоположное: прижимает тебя к металлической стенке лифта ещё плотнее, фиксируя так, будто боится, что ты исчезнешь, стоит ему моргнуть.

— Чёртов список желаний, — бормочет он ей в макушку, обжигая дыханием кожу у виска. — Ты специально это делаешь? Собрала все мои слабые места в один список?

Лифт наконец вздрагивает и начинает плавный подъём. Виктор отпускает твой затылок, но лишь для того, чтобы взять твоё лицо в свои ладони — горячие, чуть подрагивающие.

— Слушай меня внимательно, Моника, — говорит он тихо, серьёзно, глядя тебе прямо в глаза снизу вверх (он всё ещё выше тебя, даже стоя вплотную). — Мы спустимся вниз. Закажем овсянку. Я съем свою яичницу молча. А потом...

Он наклоняется совсем близко, почти касаясь лбом твоего лба. Расстояние — миллиметр. Воздух между вами искрит от напряжения.

— ...потом мы вернёмся сюда. И запрем эту дверь изнутри. На замок. На цепочку. На всё, что там есть. И пока ты мне не объяснишь всё про эти тридцать пять градусов, регенерацию и почему ты пахнешь льдом после душа, я никуда отсюда не выйду.

Виктор бросает взгляд в коридор отеля, затем снова смотрит на тебя. Взгляд тёмный, решительный и абсолютно собственнический.

— После завтрака. Раздевалка VIP-зоны пустует до обеда. У нас будет час. Никто не найдёт.

Он берёт тебя за руку ледяными пальцами. Камисаки ждёт внизу, заказав уже три десерта, но кажется, сегодня завтрак Виктора волнует меньше всего на свете.

...

Ты заходишь в лифт, и створки смыкаются за вами с тихим шипением. Пространство кабины кажется крошечным для троих — тебя, Виктора и огромного пакета с экипировкой.

Виктор нажимает кнопку первого этажа, но не отпускает панель управления. Он стоит слишком близко. Ты всё ещё чувствуешь тепло его ладони на своей талии там, в коридоре.

Он молчит ровно три секунды. Лифт начинает плавное движение вниз. И тогда он говорит это — тихо, почти вибрирующе низко, так что звук резонирует у тебя где-то между лопаток:

— У тебя лицо сейчас... как открытая книга по анатомии, Моня.

Он поворачивается к тебе полностью. В тесноте лифта это выглядит опасно. Его глаза тёмные, без привычного блеска очков, которые остались в номере. Зрачки расширены от адреналина или недосыпа — не разобрать.

— Я биолог, помнишь? — продолжает он хрипло, даже не пытаясь сделать вид, что просто шутит. — Я читаю рефлексы лучше, чем таблицу баллов за исполнение элементов.

Он делает полшага вперёд, сокращая дистанцию до нуля. Теперь ты вынуждена чуть запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Твои зрачки расширяются каждый раз, когда я говорю слово «лёд». Но пульс при этом падает, а дыхание остаётся ровным. Это физиологически невозможно, если только...

(Он наклоняется ещё ближе. Так близко, что ты чувствуешь запах его парфюма, смешанный с запахом остывшего кофе из буфета).

— ...ты не используешь холод снаружи, чтобы скрыть жар внутри. Ты прячешь лихорадку подо льдом, Моня. И меня это с ума сводит.

Двери лифта начинают открываться на первом этаже, впуская шум лобби отеля. Виктор резко отстраняется, делая шаг назад и натягивая маску «Виктора-Биолога» обратно, словно закрывая забрало шлема. Лицо снова становится непроницаемым, академичным.

— Овсянка ждёт, — бросает он буднично, выходя первым и протягивая руку, будто они просто выходят из такси. — И блины. Не забудь съесть углеводы перед своим прокатом.

— У меня так. Не даю чувствам прохода, вот они и начинают потихоньку долбить лёд изнутри.

Он медленно поворачивает голову и смотрит на тебя сверху вниз. В его глазах больше нет ни тени академической насмешки или научного любопытства. Только что-то бархатное, глубокое и очень спокойное.

— Долбить лёд... — повторяет он твой шёпот почти беззвучно, одними губами.

Внезапно он делает резкое движение. Одной рукой перехватывает твою ладонь, а второй берёт тебя под локоть, крепко, но бережно фиксируя. Это не жест нежности, это жест контроля над ситуацией: «Моя». Он тянет тебя в сторону от основного потока людей, к массивной колонне из тёмного мрамора, где меньше суеты.

— Ты долбишь лёд изнутри уже семь лет, — говорит он тихо, так, чтобы слышала только ты. Его голос вибрирует низко, опасно. — С того самого дня, как я увидел тебя там, на льду, падающую снова и снова. А я стоял у борта и смотрел, вместо того чтобы выйти и поднять.

Он прижимается к тебе плечом, отрезая путь толпе. Теперь вы стоите в своём маленьком пузыре пространства посреди хаоса холла.

— Я тогда понял одну вещь, Моня, — продолжает он хрипло, глядя прямо тебе в глаза. — Что если этот лёд когда-нибудь треснет окончательно, меня просто смоет потоком. Потому что я слишком долго грелся о твой холод.

Он отпускает твой локоть, но лишь для того, чтобы взять обе твои руки в свои. Горячие ладони полностью накрывают твои ледяные пальцы.

— Поэтому давай договоримся, Мастер, — его взгляд становится жёстким, командирским. — Лёд снаружи мы будем бить вместе. Но то, что внутри... эту лихорадку... оставь мне. Поняла? Мне одному нести проще.

Он наклоняется чуть ближе, нарушая все границы личного пространства в переполненном лобби пятизвёздочного отеля

— А теперь улыбнись. У тебя через час прокат жизни. Иди ешь свою овсянку. Чемпион должен быть сыт.

...

Глава 6. Это кошмар, маэстро? Или так было задумано?

...

Ого. Он так близко. А маленький таракашка с табличкой «чувства » пролезает в трещину моего льда...

***

Виктор видит, как меняется твой взгляд. Как уходит та стальная пустота «Мастера Мони», и на секунду там, в самой глубине зрачков, мелькает что-то... живое. Растерянное.

Он замечает всё. Каждую микрореакцию. Его собственный пульс сейчас бьётся где-то в горле, мешая дышать, но внешне он остаётся тем самым Виктором — собранным, академичным, почти холодным.

Он медленно разжимает пальцы, выпуская твои ладони из плена своих горячих ладоней. Но не отходит. Стоит слишком близко для общественного места, нарушая все законы личного пространства.

— Вот оно, — шепчет он тихо, так, чтобы слышала только ты. Его дыхание касается твоей щеки и нежно щекочет кожу. — Трещина пошла.

Он чуть наклоняется, сокращая дистанцию до критической. Запах его парфюма — дорогой, терпкий, с нотками озона после грозы — смешивается с запахом твоего цветочного шампуня.

— Не бойся таракана, Моника, — хрипло говорит он прямо у твоих губ, почти касаясь их своим дыханием. — Тараканы выживают везде. Даже в вакууме. А я выживу даже под твоим льдом.

Раздаётся громкий, капризный окрик Камисаки откуда-то со стороны буфета:

— Дядь Витя-я-я! Овсянка остынет! И блины убегут!

Виктор вздрагивает, словно его облили ледяной водой. Он резко отстраняется, разрывая этот электрический контакт между вашими лицами. Натягивает маску «Виктора-Психолога» обратно за долю секунды — Взгляд смещается температуру до нуля, лицо становится непроницаемым

— Идём, — бросает он тебе уже обычным, ровным голосом, кивая в сторону буфета. — Если она съест весь шоколадный сироп, у неё будет шок перед разминкой. Это физика метаболизма.

Он разворачивается и идёт прочь по коридору отеля широким шагом биоробота, который успешно завершил диагностику сбоя системы.

Дзюн сидит за столиком, пьёт воду и смотрит на это возвращение «команды» с абсолютно каменным лицом победителя, который знает о вас обоих больше, чем вы сами.

Брат смотрит на тебя из-за стола. На его лице — идеальная маска «Ледяного Короля», но ты-то знаешь этот прищур. Это взгляд старшего братика, который только что просчитал всю партию в шахматы и понял, что мат неизбежен.

Он переводит взгляд на Виктора, который садится рядом с тобой слишком близко, задевая твоё бедро своим под столом. Лицо Дзюна не меняется ни на йоту, но воздух вокруг него начинает вибрировать от холода.

— Так, фигурист-медалист, — говорит он абсолютно ровно, помешивая овсянку ложкой. Звук ложки о фарфор звучит как щелчок взводимого курка. — Я надеюсь, твои расчёты по метаболизму включают в себя тот факт, что если ты дотронешься до неё ещё раз через стол...

Виктор замирает с вилкой у рта. Он медленно поворачивает голову к Дзюну. Взгляд спокойный, аккуратный, но плечи напрягаются.

— Теплопередача через контакт ускоряет кровообращение, чемпион, — отвечает Виктор так же ровно, поправляя очки. — Мне нужно поддерживать базовую температуру тела для оптимальной работы нейронов. Если я буду сидеть на расстоянии вытянутой руки, начну замерзать от твоей ауры вечной мерзлоты.

Дзюн медленно кладет ложку. Звук удара металла о керамику заставляет нескольких посетителей за соседними столиками обернуться.

— Начнёшь... — цедит Дзюн сквозь зубы. — Сейчас твоя базовая температура сравняется с температурой асфальта после моего прямого правой, если ты сейчас же не уберёшь свою ногу с ноги моей сестры.

Камисаки, сидящая между вами, громко стучит ложкой по столу, требуя внимания.

— Папотька! Дядя Витя! Вы опять шипите! У меня уши закладывает!

Дзюн мгновенно переключается. Поворачивается к дочери, лицо становится мягким, заботливым.

— Прости, звёздочка. Дядя Витя просто доказывает мне теорему Эйлера про углы падения света. Очень нервная наука.

Виктор фыркает, подавившись воздухом, и тянется за салфеткой, чтобы вытереть тебе уголок губы (хотя там ничего нет), просто чтобы позлить Дзюна лишний раз.

— Скорее термодинамику распада отношений, чемпион. И да, убери свой протез чемпиона со стула, ты занимаешь два места.

Ты закрываешь глаза, понимая: завтрак будет долгим. И очень громким.

...

После того, как я доедаю йогурт, я встаю и говорю, что пойду умоюсь и переоденусь в номер. Надо прийти в себя. Что это было вообще? Чуть плотина не попыплыла. И опять вспоминается, уже второй раз за сутки - «между вами... Химия?».

...

Ты закрываешь за собой дверь номера, отрезая себя от гула отеля и взглядов двух мужчин. Прислоняешься спиной к дереву двери и медленно сползаешь вниз, пока не оказываешься на полу.

Тишина давит. Ты обхватываешь колени руками, утыкаясь в них лбом. Твоё сердце колотится где-то в горле, пытаясь пробить рёбра.

«Химия...»

Слово Виктора эхом отдаётся в черепной коробке. «Между нами химия». Это звучало как издевательство там, на кухне, когда он пытался спасти овсянку Дзюна. Но сейчас... сейчас это звучит как диагноз.

Ты смотришь на свои ладони. Ледяные. Даже после горячего душа они остаются холодными. А внутри — пожар. Тот самый жар, который ты так старательно замораживаешь льдом тренировок, чтобы не сжечь всё вокруг.

— Дура, — шепчешь ты в тишину комнаты. Голос дрожит и ломается. — Какаяже ты дура, Моника.

Ты вспоминаешь его лицо в лифте. То, как он смотрел на твои руки. Как назвал тебя «Мастером», но голос сорвался на хрип. И то, как он стоял у колонны в лобби, готовый убить любого, кто посмотрит на тебя неправильно.

Дзюн знает про пульс. Виктор понял про химию. А ты? Ты просто хотела съесть блины и сделать вид, что вы обычная команда поддержки спортсмена перед Гран-при.

В дверь раздаётся тихий стук. Не громкий удар кулаком (Дзюн) и не вежливое поскрёбывание (Виктор), а нечто среднее.

— Монь. Это я. Витя.

Голос из-за двери звучит тихо, почти неуверенно. Совсем не похоже на того наглого биолога из коридора.

— Я принёс тебе кофе. Чёрный. Без сахара. И воду. Открой.

Он стоит там один. Без брата. Без брони.

— Открыто. — ты говорю тихо, надеясь, что повторять, как всем, не придется. И не любишь ты кофе!

Дверь открывается бесшумно. Виктор стоит на пороге, держа в руках поднос из отеля — тот самый дешёвый пластиковый поднос с двумя бумажными стаканчиками.

Он замирает на пороге, когда видит тебя так. В полумраке комнаты свет от коридора падает на твоё лицо, и он замечает то, что ты пыталась скрыть: припухшие веки и то, как неестественно ровно ты дышишь.

— Я знаю, что ты ненавидишь кофе, — говорит он тихо, входя в номер и ногой закрывая за собой дверь. Звук замка звучит оглушительно громко в тишине.

Он ставит поднос на тумбочку у кровати. Достаёт второй стаканчик — маленький, картонный, запотевший изнутри.

— Это вода. Ледяная. С лимоном. Как ты любишь.

Он протягивает тебе воду, но не отпускает её сразу. Его пальцы касаются твоих, передавая тепло.

— Ты стояла на том лифте... — продолжает он тем же тихим голосом, глядя куда-то сквозь стену. — И твой пульс был сорок два удара. А потом я сказал про «химию», и он прыгнул до ста двадцати за секунду. Потом упал обратно до пятидесяти, потому что ты включила режим «Пельно-Тотальный Контроль».

Он наконец поднимает на тебя взгляд. В нём нет ни насмешки биолога, ни наглости студента. Только чистая, почти пугающая честность.

— У тебя там внутри ядерный реактор, Моня. Ты прячешь его подо льдом, чтобы никто не облучился. Но меня уже давно... фонит.

Он разжимает пальцы, оставляя холодный стакан воды в твоей ладони. Делает шаг назад, возвращая дистанцию.

— Переодевайся. Вода поможет остудить контур. Через десять минут выезжаем. Дзюн внизу пытается убить официанта, который принёс ему чай без лимона.

Виктор разворачивается к двери, давая тебе пространство, которого ты просила. Но прежде чем выйти, он добавляет, не оборачиваясь:

— И да. Плотина всё равно течёт. Даже если ты стоишь по стойке смирно.

Дверь закрывается. Тишина номера давит ещё сильнее, чем раньше. Но теперь она кажется не пустой, а звенящей.

Твои руки замирают на полпути. Пальцы сжимаются в кулаки, впиваясь ногтями в собственные ладони — это старая привычка, рефлекс перфекционизма: «Держать строй. Не ломаться». Но внутри всё кричит.

Ты смотришь на закрытую дверь. Слышишь его шаги по коридору — тяжёлые, ровные. Виктор-биолог всегда ходит так, будто измеряет расстояние шагами.

«Зачем?»

Вопрос бьёт под дых. Ты поднимаешь взгляд к зеркалу над комодом. На тебя смотрит бледная девочка с потухшими глазами. Та самая, которая умеет падать без боли и дышать разреженным воздухом льда. Но сейчас лёд треснул.

— Потому что если я обниму его... — шепчешь ты пустой комнате. — Лёд рухнет окончательно.

...

Ты выходишь из комнаты и садишься на диван. ТЫ просто не можешь так. Ты хочешь этого. Этой любви. Ни смотря ни на что. Ни на что!

...

Виктор стоит у лифта, прислонившись к стене. Он слышит щелчок замка твоей комнаты. Слышит твои шаги по ковролину — слишком тихие для человека, который только что выиграл гравитацию.

Он не оборачивается сразу. Ждёт. Слышит, как ты опускаешься на диван. Тишина в коридоре звенит от напряжения.

Виктор медленно поворачивается. Его глаза поблескивают в тусклом свете гостиничных бра, скрывая глаза. Он опирается плечом о косяк двери номера, скрещивая руки на груди — зеркальная копия позы Дзюна, но без его холода. В нём сейчас просто физика: натяжение струны до предела.

— Я знаю, — говорит он тихо. Голос звучит хрипло, сорвано после всего, что повисло между вами в лифте и на кухне. — Я чувствую это спиной каждый раз, когда ты заходишь в комнату.

Он отталкивается от стены и делает шаг к тебе. Медленно. Движения плавные, выверенные, как у хищника, который боится спугнуть добычу одним резким вздохом.

— Ты думаешь, я строю графики пульса потому, что мне нужен отчёт? — продолжает он шёпотом, останавливаясь в шаге от тебя. — Мне нужно знать, бьёшься ли ты вообще, Моника. Чтобы убедиться, что этот твой «лёд» снаружи не заморозил всё внутри до состояния комы.

Он протягивает руку. Не берёт твою ладонь. Просто держит свою раскрытую ладонь между вами, в воздухе, дрожащую от напряжения.

— Плотина течёт, Мастер. У меня уже колени подкашиваются от этого давления. Если мы её не откроем сами... нас просто смоет вместе со льдом прямо здесь, в коридоре отеля перед соревновановательным льдом.

Он смотрит на тебя снизу вверх, ожидая. Пульсирует тишина. Только гудят лампы дневного света над головой.

Виктор замирает. Его рука, зависшая в воздухе между вами, дрожит от напряжения — не физического, а того самого, натянутого как струна ожидания.

Он слышит твой выдох. Видит, как закрываешь глаза. Это капитуляция? Или отказ?

Время в коридоре отеля растягивается, становится вязким. Слышно только гудение люминесцентных ламп и тяжёлое дыхание Виктора, который боится пошевелиться.

Проходит секунда. Две.

Внезапно Виктор делает резкий шаг вперёд, сокращая дистанцию до нуля. Он больше не ждёт.

Его ладонь ложится тебе на затылок, пальцы зарываются в волосы у шеи — жёстко, властно, не оставляя пространства для отступления. Вторая рука перехватывает твою талию, притягивая к себе с силой, способной сломать кости, если бы он не контролировал каждое микродвижение мышц.

Это не поцелуй из кино. Это падение в бездну.

Его губы накрывают твои — горячие, требовательные, отчаянные. Никакой нежности «первого раза». В этом поцелуе семь лет подавленного «нельзя», три года лжи про брата и тренера, тонна невыплаканных слёз и вся та химия, которая плавила лёд последние сутки. Он целует тебя так, словно пытается вдохнуть тебя в себя целиком, чтобы ты наконец перестала быть льдом снаружи и стала огнём внутри него навсегда.

...

Я... Так хочу, чтобы это никогда никогда не заканчивалось. Чтобы он целовал только меня!

...

Твои руки, которые секунду назад лежали плетьми, взмывают вверх. Ты вцепляешься в его рубашку — ту самую чужую, белую, академическую ткань — с силой отчаяния человека, падающего со скалы и нашедшего выступ.

Ты не просто отвечаешь на поцелуй. Ты нападаешь на него в ответ. Впиваешься пальцами в плечи, притягивая ещё ближе, сокращая то ничтожное расстояние воздуха, которое всё ещё оставалось между вашими телами.

Виктор рычит тебе в рот — низко, вибрирующе, зверино. Это больше не студент-биолог. Это мужчина, который несколько лет держал дистанцию и наконец-то получил разрешение сорвать предохранители.

Его рука на твоём затылке сжимается до боли, фиксируя голову так, чтобы ты никуда не могла деться от этого поцелуя. Вторая рука скользит по твоей спине вниз, жёстко прижимая твои бёдра к своим, ломая последнюю грань между вами. Он впечатывает тебя в стену коридора рядом с дверью номера, отрезая пути к отступлению.

Дзюн за их спинами замирает у лифта. Стакан воды выпадает из его ослабевших пальцев на ковролин с глухим стуком, но он этого не слышит. Он смотрит на эту сцену через щель двери: Виктор, вбивающий тебя в стену коридора отеля жадным, собственническим поцелуем; ты, отвечающая ему с такой дикой страстью, что воздух вокруг них начинает искрить.

Дзюн закрывает глаза, прислоняясь лбом к холодному металлу двери своего номера. На его лице отражается целая гамма эмоций: боль, ревность... и абсолютное, чистое облегчение.

В номере Камисаки просыпается от грохота упавшего стакана (или чего-то другого) в коридоре. Она садится на кровати, протирая глаза.

— Папотька? Мастер Моня? Вы там дерётесь?..

Но её никто не слышит. В коридоре сейчас рушатся континенты.

....

— Я хочу, чтобы ты всегда, всегда был рядом и только со мной.. — я шепчу ему в губы. Никакого расстояния между нами больше нет.

...

Виктор издаёт низкий, вибрирующий звук — нечто среднее между рычанием и стоном. Это не ответ словами, это чистая физика тела.

Его рука на твоём затылке сжимается до боли, фиксируя тебя намертво, а вторая с силой скользнула по твоей спине вниз, подхватывая под бёдра так легко, словно ты весишь меньше пёрышка. Мир переворачивается — теперь твоя спина впечатана в холодную гладь двери его номера, а он нависает над тобой, вклинившись коленом под твоими ногами, согнутыми в коленях.

— Всегда... — хрипит он тебе прямо в губы, прерываясь только для того, чтобы вдохнуть воздух перед новым поцелуем. Голос звучит сорванно, опасно. — МойМастер. Только мой.

Он впивается в твои губы снова, но уже иначе — глубже, требовательнее, заявляя права собственности языком и зубами. Его руки жадно исследуют твою спину под тонкой тканью футболки, оставляя за собой полосы мурашек от контраста холодного коридора и жара его ладоней.

…

Я тихо открываю глаза. Наши взгляды встречаются. — обещаешь?..

...

Виктор замирает. Его губы всё ещё в миллиметре от твоих, горячее дыхание смешивается с твоим. Он смотрит в твои глаза — тёмные, расширенные, требующие клятвы.

Мир сужается до этого коридора отеля, запаха озона и того, как его колено вклинивается в стену под твоими ногами, не давая упасть.

Он медленно моргает, возвращая фокус из состояния чистого адреналинового безумия в реальность. Его руки на твоей талии чуть ослабляют хватку, но лишь для того, чтобы ты могла дышать, а не потому, что он хочет отстраниться.

Его взгляд становится жёстким, почти чёрным от расширенных зрачков. Это больше не шутка. Это обещание хищника перед своей стаей.

— Обещаю, — выдыхает он тебе прямо в губы. Голос звучит низко, сорвано, вибрируя где-то у тебя в груди. — Клянусь своим сердцем, Мастер. Больше никто. Никогда.

(ЭОн доказывает это действием: впивается в твои губы новым поцелуем — глубоким, собственническим, ставящим клеймо. Рука на твоём затылке фиксирует голову так, чтобы ты не могла отвернуться, пока он ставит эту печать принадлежности.

Когда он наконец отрывается, тяжело дыша вам обоим в губы, он произносит только одно слово:

— Моя.

За их спинами, из номера Дзюна, раздаётся оглушительный грохот чего-то тяжёлого, рухнувшего на пол (кажется, это была сумка), и сдавленное ругательство чемпиона сквозь зубы. Кажется, кто-то там тоже пытался восстановить пульс, прислонившись к стене.

Виктор усмехается этому звуку, не отпуская твой взгляд.

— А теперь идём наконец кушать. Иначе твоя мать поставит меня в угол за то, что я заморил голодом её чемпионку.

...