Темное прошлое
Глава 1
Холод. Липкий, пронизывающий до костей, несмотря на, казалось бы, не самую низкую температуру воздуха. Он был первым, что пронзило мутное сознание. Потом – неподвижность. Оцепенение. И темнота. Не просто темнота, а абсолютная, беспросветная чернота, словно тебя поглотила сама суть ночи, втиснув в тесный, душный гроб без крышки. Она попыталась пошевелиться – и тут же ощутила грубое веревку, впившуюся в лодыжки. Руки были отведены за спину, запястья стянуты тем же жестким, намертво затянутым материалом. Шпагат? Веревка? Неважно. Важно было то, что она не могла их освободить.
Паника, как ледяной шквал, обрушилась на нее. Сердце заколотилось о ребра, как птица, попавшая в капкан, дыхание перехватило. Где она? Кто она? Имя... имя ускользало, как скользкая рыба из рук. В голове – вакуум, звенящая, мучительная пустота. Лишь первобытный, животный страх, сжимающий горло и заставляющий дрожать все тело. Она зажмурилась, потом снова открыла глаза – разницы ноль. Темнота оставалась нерушимой. Она напрягла слух. Тишина. Гнетущая, тяжелая, как свинец. Лишь собственное прерывистое дыхание и бешеный стук сердца в ушах. И запах... Сырость, плесень, затхлость, как в давно заброшенном погребе. И еще что-то... сладковато-приторное, химическое, отдающее дешевым моющим средством, но не перебивающее основную гамму запустения.
Она попыталась пошевелить руками, дернуться всем телом. Веревки не поддавались, лишь глубже врезались в кожу, вызывая острую боль. Сдернутый крик сорвался с губ – хриплый, испуганный. Ничего. Только эхо ее собственного страха, глухо отраженное стенами. Она лежала на чем-то твердом, покрытом тонким, шершавым одеялом. Не кровать, а скорее топчан, металлический каркас угадывался под тканью. Пальцы ног, единственное, что она могла немного подвигать, нащупали холодный бетон пола.
Постепенно, сквозь панический туман, начала прорисовываться картина места. Небольшое помещение. Полуподвал. Окна... Где окна? Она напрягла глаза, вглядываясь в черноту. Слева, вверху, очень высоко, почти под потолком, угадывался слабый, едва различимый прямоугольник чуть менее черного тона. Забито? Закрашено? Маленькое окошко под потолком, типичное для подвалов. Оно не пропускало ни лучика света. Потолок низкий, давящий, из грубых бетонных плит, кое-где виднелись темные пятна протечек, как безобразные родимые пятна. Стены – голый, местами осыпавшийся кирпич, холодный на ощупь, когда она неуклюже, связанными ногами, попыталась оттолкнуться от них. Пыль осела на коже. Справа от топчана – тумбочка. Металлическая, простая, с одним ящиком. На ощупь – холодная жесть. Дальше, в углу, напротив "кровати" – ведро. Обычное оцинкованное ведро. И запах от него... резкий, аммиачный. Туалет. Это был ее туалет. Осознание вызвало новую волну тошноты и унижения. Больше ничего. Ни шкафов, ни стульев, ни следов чьей-то другой жизни. Только голые стены, бетонный пол, топчан, тумбочка, ведро и она – пленница в этой каменной сумке.
Как?! Мысль билась, как муха о стекло. Как она здесь оказалась? Последние воспоминания... Ничего. Белое пятно. Провал. Лишь обрывки чувств: солнце, тепло... лето? Легкая ткань на теле... сарафан? Да, сейчас она ощутила его – тонкий хлопок, летний сарафан. И... ничего под ним. Нижнего белья не было. Еще большее унижение сдавило горло. Кто он? Кто сделал это? И зачем?
Внезапно. Звук. Резкий, отчетливый, пробивший гнетущую тишину. Скрип. Как будто тяжелая дверь открылась где-то наверху. Потом – шаги. Тяжелые, размеренные, гулко отдающиеся по деревянным ступеням. Кто-то спускался. Спускался к ней.
Сердце остановилось, потом забилось с бешеной силой, угрожая вырваться из груди. Паника перехлестнула через край. Она инстинктивно прижалась к стене за топчаном, пытаясь стать меньше, незаметнее, хотя понимала бессмысленность этого.
– Кто здесь? – ее голос прозвучал хрипло, чужим, полным неконтролируемого страха. – Помогите! Кто-нибудь! Помогите! Выпустите меня! – Крик, сначала робкий, потом все более отчаянный, сорвался с губ, наполняя маленькое помещение жалобным, безнадежным эхом. – ПОМОГИТЕ! Я ЗДЕСЬ! ОТКРОЙТЕ! КТО ВЫ?!
Шаги приближались. Медленно, неумолимо. Вот они уже у самой двери. Она не видела дверь, но чувствовала ее присутствие прямо перед собой, в конце короткого спуска. Замок щелкнул. Скрипнули ржавые петли.
Свет. Ослепительный, режущий, невыносимый после вечной темноты. Она вскрикнула, зажмурилась, отвернулась, слезы брызнули из глаз. Когда она смогла, наконец, приоткрыть веки, щурясь от боли, картина предстала перед ней во всей своей жуткой конкретности.
Дверь была тяжелой, деревянной, с массивной железной задвижкой снаружи. В проеме стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с тяжелой, бесформенной фигурой, одетый в темные рабочие брюки и застиранную клетчатую рубашку с закатанными рукавами. Лицо... Оно было не запоминающимся и одновременно пугающим. Крупные, грубые черты, тяжелая челюсть, коротко стриженные, грязновато-русые волосы. Но самое страшное – глаза. Маленькие, глубоко посаженные, свинцово-серые. В них не было ни злобы, ни ненависти, ни даже любопытства. Только... пустота. Холодная, мертвая пустота, как у глубоководной рыбы. И в этой пустоте – плотоядный, не скрываемый интерес. Как хищник смотрит на загнанную добычу, уже не сомневаясь в исходе. Его взгляд скользнул по ее связанным ногам, по тонкой ткани сарафана, обрисовывавшей ее тело, задержался на лице, на глазах, полных ужаса. Намерения читались в каждом его жесте, в этой тяжелой, давящей тишине, в самом его присутствии. Они были плохи. Очень плохи. И очевидны.
– Кто вы? – прошептала она, голос срываясь. – Что вам от меня нужно? Зачем вы меня сюда привезли? Отпустите! Пожалуйста! Я... я ничего не помню! Не помню! – Она залилась слезами, рыдания сотрясали ее тело.
Мужчина не ответил. Ни слова. Он молча шагнул в помещение, неся в руках небольшой пластиковый поднос. Запах донесся до нее – тушеная капуста? Картошка? Что-то дешевое, столовское. И кружка с водой. Он подошел к тумбочке и поставил поднос. Скрип железа о жесть прозвучал оглушительно громко в тишине. Он даже не взглянул на ведро в углу.
Она сжалась в комок, ожидая худшего. Он повернулся к ней, его тень накрыла ее, огромная и угрожающая. Он наклонился. Она вжалась в стену, зажмурилась, готовая к удару, к прикосновению... Но его руки потянулись не к ней, а к веревке на ее запястьях. Грубые, сильные пальцы ловко развязали узлы. Боль отливала от онемевших рук, кровь хлынула к пальцам, вызывая мурашки и покалывание. Она инстинктивно потянула руки вперед, к животу, пытаясь прикрыть дрожащими ладонями грудь под тонкой тканью.
Надежда, слабая и предательская, мелькнула в груди. Может... может сейчас он развяжет и ноги? Может, это какое-то недоразумение? Но мужчина выпрямился и достал из кармана брюк толстую, короткую цепь с тяжелым карабином на конце. На ее глазах он пристегнул карабин к массивному стальному кольцу, вмурованному в стену прямо над изголовьем топчана. Затем схватил ее за левую лодыжку, выше веревки. Его прикосновение было холодным и властным. Она вскрикнула, попыталась вырваться, но он, не прилагая видимых усилий, притянул ее ногу к кольцу. Раздался металлический лязг – карабин щелкнул, смыкаясь вокруг ее щиколотки. Цепь была короткой, позволяя лишь немного сдвинуть ногу, не давая встать или отойти от топчана дальше, чем на полметра. Веревка на лодыжках осталась.
Он отпустил ее ногу. Она отдернула ее, как от раскаленного железа, прижав к себе, обхватив руками колени. Он посмотрел на нее. Все тем же пустым, оценивающим взглядом. Ни слова. Ни звука. Потом развернулся и вышел. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Щелкнул замок. Задвижка заскрежетала по железу.
Она осталась одна. С развязанными руками, но прикованная цепью к стене. Свет горел, жестокий и беспощадный, выставляя напоказ всю убогость ее тюрьмы. Теперь она могла видеть все детали: глубокие трещины в кирпиче, толстый слой пыли на полу, паутину в углу у потолка, ржавые подтеки на бетоне возле ведра. И себя.
Она жадно осмотрела свое тело. Руки – синяки от веревок на запястьх, ссадины на локтях, вероятно, от трения о пол или стену при попытках освободиться. Ноги – те же синяки от веревок, царапины на коленях и голенях. Лицо... она подняла дрожащие руки к лицу. Кожа была бледной, землистой, под глазами – темные круги. Губы потрескались. Волосы спутаны, в пыли. Сарафан – простой, ситцевый, в мелкий цветочек, теперь грязный и помятый. И – да, под ним действительно ничего. Чувство наготы и уязвимости было невыносимым.
И снова – имя. Кто она? Откуда? Как ее зовут? Где ее дом? Родители? Друзья? Почему никто не ищет? Голову пронзила острая боль от напряжения. Ничего. Только пустота. И всепоглощающий страх. Страх за свою жизнь. Страх перед тем, что сделает этот молчаливый монстр в следующий раз. Почему он не трогал ее? Почему только смотрел? Может, он... ненормальный? Может, он ждет чего-то? Мысли путались, нагнетая ужас.
Взгляд упал на поднос. Запах еды, который раньше казался отталкивающим, вдруг ударил в ноздри с невероятной силой. Желудок сжался от болезненного спазма голода. Казалось, она не ела сто лет. Разум кричал: "Не трогай! Отравлено! Услышь меня! Не ешь!" Но тело, подчиняясь древнему инстинкту выживания, не слушалось. Она подползла к краю топчана, потянулась к подносу. Руки дрожали. Картофельное пюре с капустой, холодное, жирное, неаппетитное. Ложка была пластиковой, дешевой. Она схватила ее и начала жадно есть, засовывая в рот большие комки, почти не жуя, давясь. Еда была безвкусной, пресной, но она поглощала ее с животной жадностью, запивая тепловатой водой из кружки. Чувство насыщения притупило остроту страха, но не убрало его. Оно лишь отодвинулось, став фоновым гулом.
Свет продолжал гореть. Она закончила есть, поставила кружку, отодвинула поднос. Теперь, с руками свободными, она могла лучше осмотреться и себя. Тщательно ощупала голову – шишек, ран не было. Шея, спина, живот – тоже. Никаких следов серьезного насилия, кроме синяков от веревок и царапин. Это было странным утешением. Почему он ее не избил? Не изнасиловал? Только приковал и смотрел? Его молчание было страшнее любых слов. Оно лишало ее точек опоры, не давало понять, чего ожидать.
Она потянула цепь. Тяжелая, прочная. Кольцо в стене сидело намертво. Карабин не открывался. Пальцами попыталась ослабить веревки на ногах – узлы были тугие, профессиональные. Ничего не выходило. Отчаяние снова накатило волной. Она уткнулась лицом в колени, беззвучно рыдая, трясясь всем телом. Сколько времени прошло? Часы? Дни? Она понятия не имела. Время в этом подземелье потеряло смысл.
Шаги. Снова. Вечер? Она не знала. Но шаги были те же – тяжелые, неторопливые, спускающиеся по лестнице. Она мгновенно отпрянула к стене, вжалась в нее, натягивая цепь. Замок щелкнул. Дверь открылась. Он вошел. В руках – другой поднос и пустое ведро для замены того, что стояло в углу. Его серые глаза сразу нашли ее, начали "ощупывать", медленно, детально, с ног до головы, задерживаясь на открытых участках кожи, на линии бедер под сарафаном, на груди. Этот взгляд был осязаемым, как пошлое прикосновение. Она сжалась еще сильнее, пытаясь прикрыться руками, коленями.
– Не подходи! – вырвалось у нее, голос дрожал. – Не трогай меня! Что тебе нужно? Отвечай! Скажи хоть слово! Кто ты?! – Она закричала, забилась: – ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! СЛЫШИТЕ? ПОМОГИТЕ! Я ЗДЕСЬ! В ПОДВАЛЕ! ПОМОГИТЕ!
Крики разбивались о стены, возвращаясь к ней жалким эхом. Мужчина даже не поморщился. Он молча поставил новый поднос с едой на тумбочку, рядом с пустой кружкой. Потом подошел к ведру в углу. Она кричала, умоляла, проклинала. Он игнорировал ее, как будто не слышал. Взял полное ведро. Запах усилился. Он понес его к двери. Его спина была к ней.
– ПОЖАЛУЙСТА! – завопила она в последнем отчаянии, слезы текли ручьями. – ОТПУСТИ МЕНЯ! Я НИЧЕГО НЕ СКАЖУ! Я ЗАБУДУ! КЛЯНУСЬ! ОТПУСТИ!
Он вышел. Дверь закрылась. Задвижка загремела. Крики затихли, сменившись всхлипываниями. Помощи не было. Никто не слышал. Никто не пришел. Она осталась одна с новой порцией еды и нарастающим ужасом от его молчания и этого унизительного, оценивающего взгляда.
Ночь прошла в кошмарах наяву. Она не могла спать. Каждый шорох, каждый скрип дома наверху заставлял ее вздрагивать, ожидая его возвращения. Цепь на ноге была постоянным, холодным напоминанием о плене. Она пыталась думать, пробиться сквозь стену амнезии – ничего. Только страх. Страх и безысходность.
Утро. Или то, что она посчитала утром, судя по чуть большему напряжению в тишине дома наверху. Шаги. Снова. Он вошел с завтраком – каша какая-то в тарелке, новая кружка воды. Молча поставил на тумбочку. Молча забрал ведро, которое она использовала за ночь. Его глаза опять прошлись по ней, по ее изможденному лицу, спутанным волосам, по силуэту под сарафаном. Она не кричала. Не просила. Просто смотрела на него широко раскрытыми, полными слез и немого вопроса глазами. Он не ответил. Ни жестом, ни взглядом. Развернулся и ушел. Запер дверь.
Желудок урчал. Страх отступил перед физиологической потребностью. Она подползла к подносу. Каша – овсянка, сваренная на воде, без соли, без сахара. Она начала есть. Медленнее, чем вчера, но все равно жадно. Казалось, тело впитывало каждую калорию. Запила водой. Поставила кружку. Отодвинула тарелку.
И тут ее накрыло. Внезапно. Словно теплая, тяжелая волна накатила изнутри. Веки стали невероятно тяжелыми. Мысли спутались, поплыли. Силы покидали тело. Она попыталась встряхнуть головой – не вышло. Мир начал расплываться, края зрения затянуло серой пеленой. Паника! Снотворное! Мысль пронзила мутнеющее сознание, как молния. Ей подмешали в еду! В кашу или в воду? Неважно. Результат был очевиден. Она попыталась бороться, ущипнуть себя, но пальцы не слушались. Тело стало ватным. Она медленно сползла на бок на топчан, подтянув к себе прикованную ногу. Цепь лязгнула.
Последнее, что она успела осознать перед тем, как тьма окончательно поглотила ее – это не просто сон. Это была потеря контроля. Полная и окончательная. Он мог сделать с ней все, что угодно, пока она будет беспомощно спать. И он знал это. Его молчание, его взгляд... все это вело к этому. К ее полной беззащитности.
Мир померк. Не в темноту, а в бездну бессознания, еще более страшную, чем подвал. Последний проблеск мысли – отчаянная надежда, что проснется она все еще здесь, в цепях, а не где-то... хуже. И все глубже, глубже, в небытие, уносимое химической волной, подчиненной воле молчаливого хозяина каменной сумки.
Воздух, напоенный пылью и жаром, обжигал легкие, когда она судорожно вдохнула. Сознание вернулось не плавно, а рухнуло на нее, как обвал. Она открыла глаза – и увидела бесконечность.
Небо. Огромное, бездонное, яростно синее. Ни облачка. Солнце висело прямо над головой, нестерпимо яркое, раскаленное докрасна докрасна, выжигающее все тени. Оно било лучами, словно молотами по наковальне, и эта наковальня была бескрайней, выжженной солнцем степью. Желто-бурая, колышущаяся от марева равнина простиралась во все стороны, сливаясь на горизонте с раскаленным небом. Ни деревца. Ни холмика. Только редкие, жалкие пучки выцветшей, колючей травы да камни, почерневшие от зноя.
Она лежала на спине. Грубая ткань под ней скребла кожу. Не сарафан. Он исчез. Вместо него – нечто бесформенное, мешковатое. Она подняла дрожащую руку, ощупала ткань на груди. Грубая, плотная, цвета земли – настоящая мешковина. Рубаха огромного размера, мужская, свисавшая с ее хрупких плеч, как балахон. Нижняя часть тела была прикрыта не менее бесформенной юбкой из такого же материала. На голове – широкополая, потрепанная шляпа из соломы или камыша, спасавшая лицо от прямого удара солнца, но не от жары. На ногах – ничего. Только пыль и мелкие колючки, впившиеся в подошвы.
Паника, знакомая и всесокрушающая, снова схватила за горло. Где?! Где подвал? Где цепи? Где он? Она вскинулась, оглядываясь безумным взглядом. Ни стен. Ни потолка. Ни ведра. Только эта бесконечная, безжалостная равнина под палящим куполом неба. Она была снаружи. Но эта свобода не принесла облегчения. Она была чудовищной, подавляющей. Как огромная, пустая клетка без стен.
Память... Пыталась пробиться сквозь вату амнезии. Последнее – подвал. Свет лампочки. Жадно съеденная каша. Тяжелая волна снотворного. Темнота. И... ничего. Провал. Как она здесь оказалась? Кто снял цепи? Кто переодел? Кто вынес в эту пустыню? Его ли это рубаха? От одной мысли, что его руки касались ее спящего, беспомощного тела, по коже побежали мурашки, смешанные с холодным потом.
Рядом лежал рюкзак. Простой, холщовый, потертый. Она рванула застежку дрожащими пальцами. Внутри – немного припасов. Плоские полосы вяленого мяса, жесткие, темные, с резким запахом. Несколько рыбин, тоже высушенных до каменного состояния. И самое ценное – четыре пластиковые бутылки с водой. Три полные, одна наполовину пустая. Еще там был нож. Не оружие, а простой складной нож с коротким, но крепким лезвием. И больше ничего. Ни карты. Ни записки. Ни намёка.
Переживания душили ее, как петля. Свобода? Или просто другая форма плена? Зачем он это сделал? Выбросил, как ненужную вещь? Или... это часть какой-то извращенной игры? Может, он наблюдает сейчас из какого-то укрытия? Она вскочила, закрутилась на месте, вглядываясь в дрожащее марево. Ни души. Только зной и тишина, звенящая в ушах. Тишина, еще более гнетущая, чем в подвале. Там были стены. Здесь – ничего. Только она и бескрайний, равнодушный мир, готовый сожрать ее заживо.
Жажда ударила внезапно, пересохшее горло сжалось спазмом. Она схватила полупустую бутылку, открутила крышку и сделала несколько жадных глотков. Теплая, почти горячая вода показалась нектаром. Но она заставила себя остановиться. Воды мало. Солнце палит. Она не знает, сколько ей идти. Экономить. Надо экономить.
Надежда – хрупкая, как паутинка. Она жива. Она на свободе. У нее есть вода и еда. Надо идти. Надо найти людей. Дорогу. Реку. Любое спасение от этой жаровни. Она надела рюкзак, ощутив его непривычную тяжесть на плечах. Босые ноги жгло о раскаленную землю и колючки. Она шла, спотыкаясь, выбирая направление наугад, туда, где марево чуть меньше дрожало. Шла, чувствуя, как солнце прожигает мешковину, как пот стекает по спине, щипя ссадины, оставшиеся от подвала. В голове крутился один вопрос: Почему? Почему не убил? Почему отпустил? Зачем дал шанс? Или это не шанс, а медленная пытка? Мысли путались, усталость наваливалась с каждой минутой.
И вдруг – мираж? Нет. Впереди, на слегка приподнятом участке степи, марево чуть рассеялось, и она увидела пятно зелени. Небольшое, но явное. Деревья! Кусты! Оазис? Сердце забилось с новой силой, смесь надежды и страха. А вдруг там он? А вдруг ловушка? Но выбора не было. Без воды она не протянет и дня. Она ускорила шаг, забыв о боли в ногах, о палящем солнце, глядя только на этот спасительный островок жизни в море смерти.
Путь оказался долгим. Дольше, чем казалось. Солнце начало клониться к западу, но жара не спадала. Она допила первую бутылку, потом вторую. Ноги горели, покрылись царапинами и ссадинами. Каждый шаг давался с усилием. Она выдохлась, силы покидали ее. Но оазис приближался. Она уже различала отдельные деревья – невысокие, с раскидистыми кронами, похожие на акации или дикие сливы. Видела кусты с колючками, но и с зелеными листьями. И главное – блеск воды.
Последние метры она почти проползла. Переступила невидимую границу – и охнула. Тень. Благословенная, густая тень упала на нее, как прохладная вода. Воздух здесь был другим – влажным, напоенным запахом травы, сырой земли и воды. Она стояла, прислонившись к шершавому стволу дерева, и просто дышала, закрыв глаза, позволяя прохладе окутывать измученное тело.
Оазис был небольшим, но настоящим чудом. Несколько раскидистых деревьев с сероватой корой образовывали неровный круг. Под ними – густая, сочная трава, непривычно зеленая после выжженной степи. Кусты с мелкими листьями и острыми шипами оплетали подножия деревьев. А в центре этого зеленого убежища бил родник. Чистый, прозрачный, он с тихим журчанием выбивался из-под корней самого большого дерева, стекал по камушкам и образовывал небольшое, но глубокое озерцо, диаметром метра три. Вода в нем была кристально чистой, видно было каждую песчинку на дне. Рядом с озерцом, на траве, лежал плоский камень, словно стол.
Она бросилась к воде. Упала на колени у самого края озерца и зачерпнула ладонями. Вода была прохладной, не ледяной, но чудесно освежающей. Она пила жадно, взахлеб, пока не почувствовала, что живот наливается тяжестью. Потом умылась, смывая с лица пыль, пот и следы слез. Облегчение было физическим, почти одурманивающим.
И только тогда, откинув мокрые волосы со лба, она увидела его. В тени, под другим деревом, метрах в пяти от родника, сидел Скелет. Вернее, то, что от него осталось. Он был прислонен спиной к толстому стволу, ноги вытянуты вперед, руки сложены на коленях. Одежда – темные, истлевшие лохмотья, слившиеся с почвой. Кости побелели от солнца и времени. Череп был слегка наклонен, пустые глазницы смотрели прямо на озерцо, на нее. Но больше всего ее внимание приковал предмет, лежащий поперек его колен, там, где когда-то были костлявые руки. Меч.
Не огромный рыцарский клинок, а что-то более практичное, изящное и смертоносное. Длина клинка – чуть больше полуметра. Прямой, с легким сужением к острию. Рукоять – темное дерево, потертое, но крепкое, с простой гардой в форме полумесяца. Клинок не был ржавым, но и не блестел – он имел матово-серый оттенок, словно впитавший в себя пыль веков и степной зной. На нем виднелись неглубокие зазубрины – следы боев. Он выглядел древним, надежным и... печальным. Лежал на костях своего последнего хозяина, как верный пес, охраняя его вечный покой. Она мысленно назвала его «Серый Странник» – клинок, который видел много дорог и, возможно, много смертей.
Вид скелета вызвал не столько ужас, сколько глухую тоску и щемящее одиночество. Кто он был? Как умер здесь? Сколько лет его кости сторожили этот источник? И... не ждет ли ее та же участь? Отчаяние снова попыталось поднять голову, но она отогнала его. Здесь была вода. Тень. Относительная безопасность. А главное – меч. Не просто артефакт, а оружие. Защита. Шанс.
Жажда была утолена, но тело кричало о другом – о грязи, о липком поту, о памяти подвальной сырости и страха. Она снова взглянула на скелет. Он не шевелился. Никто не наблюдал из кустов. Оазис был тих и безлюден. Решение пришло само собой.
Дрожащими руками она сняла тяжелый рюкзак, отставила его в сторону. Потом стянула грубую рубаху-мешок. Воздух, прохладный в тени, ласково коснулся ее кожи. Она сбросила нелепую юбку. И на мгновение застыла, глядя на свое отражение в зеркальной глади озерца. Худое, бледное тело. Синяки на запястьях и лодыжках, бледные, но еще заметные. Ссадины на ногах от долгой ходьбы по степи. Глаза огромные, с темными кругами, полные страха и вопросов. Но в них уже не было той абсолютной, парализующей животной паники, что была в подвале. Была усталость. Горечь. Но и искорка чего-то нового. Не надежды еще, но... решимости выжить.
Она осторожно ступила в воду. Прохлада обожгла кожу, заставила вздрогнуть, но это было блаженство. Она опустилась глубже. Вода дошла до пояса, потом до плеч. Она окунулась с головой. Исчезла в прохладной, живительной темноте. Потом вынырнула, откинув мокрые волосы, и вдохнула полной грудью. Грязь, пыль степи, запах страха и подвала – все это смывалось, уносилось чистой водой родника. Она намылила руки (мыла не было, но сама вода казалась очищающей), терла кожу, смывая не только физическую грязь, но и часть того ужаса, что въелся в самое нутро. Это был ритуал очищения. Возрождения.
Она плавала недолго. Силы были на исходе. Вышла на берег, струйки воды стекали по ее телу на сочную траву. Ветерок, гулявший в тени деревьев, охлаждал кожу. Она не спешила одеваться. Просто стояла, чувствуя капли воды, прохладу воздуха, мягкость травы под босыми ногами. Глядела на «Серого Странника», лежащего на коленях безмолвного стража. Меч был реальностью. Осязаемой силой в этом мире абсурда. Он пугал и притягивал одновременно.
Тревога никуда не делась. Что дальше? Куда идти? Хватит ли воды? Не вернется ли он? Но сейчас, в этом зеленом убежище, у живительного источника, с оружием рядом (пусть пока и не в ее руках), отчаяние отступило. Его место заняла настороженная решимость. Она была жива. Она вырвалась. Она прошла через ад подвала и выжила в степи. Она нашла воду. Нашла оружие. Значит, сможет найти и дорогу к людям. Или... люди найдут ее? Мысль о том, что кто-то может искать ее, казалась сладкой и почти невероятной сказкой. Она не помнила никого. Но вдруг... вдруг кто-то помнит ее?
Она подошла к своему рюкзаку, достала полоску вяленого мяса. Оно было жестким, соленым, но она медленно жевала, запивая водой из третьей бутылки. Сидела на траве, спиной к дереву, напротив безмолвного скелета и его меча. Солнце клонилось к закату, окрашивая край степи в багрянец. В оазисе становилось прохладнее. Странные птицы щебетали в кронах. Мир, еще недавно казавшийся только враждебным, обретал оттенки. Была жестокая красота степи. Было спасение в тени. Была чистота воды. Была тихая грусть древнего клинка.
Она не знала своего имени. Не знала, где находится. Не знала, что ждет ее завтра. Но она знала, что будет бороться. Не за жизнь – за нее она боролась уже инстинктивно. А за свою жизнь. За право вспомнить. За право вернуться. За право не быть вечной жертвой в мешковине, брошенной на произвол судьбы в бескрайней степи. Она протянула руку, не вставая с места, и коснулась рукояти «Серого Странника». Дерево было теплым от заходящего солнца. Твердым. Надежным. Как обещание.
Ночь обещала быть холодной. Но сейчас, под шепот родника и мерцание первых звезд на темнеющем небе, впервые за долгое время в ее сердце, рядом с тревогой и страхом, теплился маленький, неуверенный огонек – огонек не надежды даже, а простого, упрямого завтра. Она закуталась в грубую рубаху, прижалась спиной к дереву, положив нож рядом, а взгляд не отрывая от силуэта меча на коленях вечного стража. И ждала рассвета.
Глава 2
Рассвет застал ее в полусне, прижавшуюся спиной к шершавому стволу, с рукой, лежащей на рукояти «Серого Странника». Ночь в оазисе была не мирной. Тишину разрывали звуки, от которых кровь стыла в жилах: далекий, протяжный вой, похожий на стон гигантской раненой твари; резкие, отрывистые тявканья и визг, словно стая невидимых гончих рвала добычу где-то в темноте; шуршание и шелест в густой траве у самого края света от костра; громкий, влажный хруст костей – возможно, какое-то животное добывало пропитание неподалеку. Каждый шорох, каждый вой заставлял сердце колотиться как бешеное, а воображение рисовало ужасные картины приближающихся клыков и когтей. Темнота за пределами крошечного круга света от огня была абсолютной, живой и враждебной. Она чувствовала себя мухой на липкой ленте, освещенной фонариком, за пределами которого кишат пауки.
Именно страх перед этой всепоглощающей, звучащей тьмой заставил ее порыться в рюкзаке снова, уже при свете затухающих углей костра, разведенного с помощью найденного в боковом кармане кресала и куска трута. Руки дрожали, когда она вытряхивала содержимое на траву рядом с «Серым Странником». И там, среди жестких полос мяса и бутылок, она нашла его. Небольшой, но тяжелый предмет, завернутый в промасленную тряпицу. Развернув, она ахнула. Пистолет. Старый, но ухоженный револьвер, с деревянной рукоятью, темной от времени и пота. Рядом – патронташ с двадцатью тупыми, свинцовыми патронами. Защита. Настоящая. Не просто нож или меч, требующие силы и навыка, а огнестрел. Оружие последнего шанса. Она долго смотрела на него, ощущая холодный металл, смесь отвращения и благодарности к тому, кто положил его в рюкзак. Он. Всегда он. Дарующий цепи и свободу, снотворное и оружие. Издевательство или странная забота? Этот вопрос сводил с ума. Но сейчас пистолет был реальностью. Она осторожно вложила его обратно в тряпицу и положила рядом с собой, под руку. Его присутствие, даже скрытое, придало кроху уверенности. Она подбросила в костер сухих веток, пламя ожило, отбрасывая прыгающие тени на деревья и неподвижный скелет. Свет отогнал самых смелых невидимых тварей, шелест в траве стих. Но вой в степи продолжался, леденящий, напоминающий о бескрайности и ее собственной ничтожности. Она не спала, сидя спиной к дереву, с пистолетом на коленях и мечом под рукой, вглядываясь в черный бархат ночи за пределами оранжевого круга. Каждый час казался вечностью. Она думала о теплой воде озера, о прохладе после зноя, пыталась удержать это ощущение чистоты, как талисман против тьмы и звуков.
Утро пришло внезапно, размывая черноту неба до серо-розовых тонов. Звуки ночи стихли, сменившись щебетом проснувшихся птиц в кронах. Она чувствовала себя выжатой, но живой. Страх отступил, оставив после себя странную пустоту и осознание: она пережила ночь. Одна. В степи. С оружием. Это было маленькой победой. Набрав воды во все бутылки, плотно закупорив их, она решила двигаться дальше. Направление выбрала интуитивно – туда, где степь, казалось, чуть понижалась. Меч привязала к рюкзаку ремнями, чтобы он не мешал ходьбе, но был под рукой. Пистолет засунула за пояс грубой юбки, под рубаху. Холод металла на коже был одновременно тревожным и успокаивающим.
Шла она медленно, берегла силы. Солнце снова начало нещадно палить. Выжженная равнина казалась бесконечной. Часа через три пути, когда тени стали совсем короткими, а вода в первой бутылке подходила к концу, она увидела его. Вначале это было просто темное пятно у подножия небольшого каменистого холмика. Но по мере приближения пятно обрело форму. Волк. Огромный, серо-бурый, с мощной грудью и тяжелой головой. Зверь лежал на боку, и даже с расстояния было видно, что с ним что-то не так. Задняя лапа была неестественно вывернута, кость торчала из рваной раны, черной от запекшейся крови и мух. Живот впалый, ребра проступали под тусклой, свалявшейся шерстью. Но глаза... Глаза горели. Не болью, а голодной, хищной яростью. Увидев ее, он не завыл, не заскулил. Он попытался встать. Неуклюже, срываясь на больную лапу, но поднялся. И зарычал. Низко, хрипло, предупреждающе. Звук, полный боли и ненависти.
Девушка замерла. Ледяная волна страха смыла всю усталость. Уйти? Но куда? Обойти? Он стоял почти на ее пути. И она видела в его глазах – он не отступит. Зверь умирал, но перед смертью был полон решимости добыть хоть какую-то плоть. Ее плоть. Его рык превратился в протяжный, слюнявый вой, и он сделал первый, неуклюжий прыжок в ее сторону, волоча сломанную лапу.
Флешбек. Резкий, как удар хлыста. Классная комната. Солнечные лучи пылят в воздухе. "Ребята, тише, пожалуйста! Урок начинается!" Ее собственный голос, мягкий, но твердый. Детские лица, повернутые к ней. Мел в ее пальцах, оставляющий белые следы на темном рукаве кардигана. Чувство... контроля? Значимости? Имя – мелькнуло и исчезло, как серебристая рыбка в мутной воде. Учительница.
Волк был уже близко. Запах гниющей плоти, крови и звериной ярости ударил в нос. Он прыгнул снова, невысоко, но клыки блеснули желто-белым оскалом, целясь в ее ногу. Инстинкт сработал быстрее мысли. Она рванулась в сторону, спотыкаясь о кочку. Пистолет! Но достать его из-за пояса, снять с предохранителя – не было времени. Меч! Он был привязан к рюкзаку! Бежать? На открытой степи? Он догонит, даже раненый.
Флешбек. Тепло. Уют. Крупная мужская рука кладет чашку чая на стол перед ней. "Устала, солнышко? Дай я тебе плечики помну." Голос – бархатный, знакомый до боли. Запах его кожи, смесь мыла и чего-то древесного. Силуэт в дверном проеме кухни. Муж. Сердце сжалось от щемящей нежности и невыносимой боли незнания. Кто ты? Где ты?
Волк, промахнувшись, развернулся с поразительной для его состояния ловкостью и бросился снова. На этот раз его прыжок был точнее. Она успела лишь отпрянуть назад, но клык скользнул по грубой ткани юбки, оставив порыв. Его горячее, злобное дыхание обожгло ее кожу. Паника переросла в яростное отчаяние. Убью! Или убьют меня! Рывком, не думая, она сбросила рюкзак с плеч. Он упал, и меч, привязанный к нему, оказался рядом. Она схватила «Серого Странника». Дерево рукояти впилось в ладонь. Тяжело. Непривычно. Волк, видя добычу беззащитной, издал победный хриплый лай и ринулся в последний бросок.
Все произошло в долю секунды. Она не фехтовала. Она просто, с криком, в котором смешались ужас, ярость и отчаяние, вскинула меч перед собой, как щит. Клинок встретил прыжок зверя. Не краем, а плашмя. Но сила удара была чудовищной. Сталь вонзилась в плечо волка, с хрустом ломая кость под шкурой. Зверь взвыл нечеловечески, свалился на землю, катаясь в пыли, заливая кровью сухую траву. Но он не умер. Он лежал, хрипя, захлебываясь собственной кровью, с безумной ненавистью глядя на нее одним еще живым глазом. Второй был залит кровью. Он пытался подняться, царапая землю когтями, рыча, пуская кровавые пузыри.
Она стояла, трясясь всем телом, с окровавленным мечом в руке. Вид страдающего зверя, его предсмертные муки, запах свежей крови – все это ударило в желудок. Ее вывернуло. Она упала на колени, судорожно рвало скудными остатками вчерашней трапезы. Слезы текли ручьем, смешиваясь со рвотой и пылью. Она убила. Не в целях самообороны в миг атаки, а добила. Пусть и непреднамеренно, но ее удар привел к этому медленному, мучительному концу. Животное, которое само было жертвой, умирало у ее ног в страшных муках.
Флешбек. Школьный двор. Осень. Желтые листья. Девочка лет семи, с косичками, плачет, упав с качели. "Не плачь, Машенька, сейчас все пройдет. Вот, смотри, какой листик красивый нашел!" Ее руки вытирают слезы ребенку. Голос ее – теплый, успокаивающий. Учительница... Дети... Почему это вспомнилось сейчас, над трупом волка? Контраст был невыносимым.
Рыдания и спазмы прошли, оставив после себя пустоту и странное, ледяное спокойствие. Она поднялась. Подошла к волку. Он еще хрипел. Она посмотрела в его мутный, угасающий глаз. Не было жалости. Было понимание. Закон степи. Жизнь или смерть. Она или он. Подняла «Серого Странника». Рука не дрогнула на этот раз. Один точный, сильный удар в основание черепа. Хруст. Тишина. Все кончено.
Она снова упала на колени, но уже не от тошноты. От осознания. Она убила. Не абстрактное «защитилась». Конкретно. Убила большого, сильного зверя. Пусть раненого, но все еще смертельно опасного. Она сделала это. Голыми руками? Нет. Мечом. Но она решилась. Она нашла в себе силы не убежать, а встретить угрозу. И победить.
Откуда-то из глубины, сквозь грязь страха и амнезии, поднялось новое чувство. Не радость. Не торжество. Уважение. К себе. К своей способности выжить. К своей воле бороться. Это было крошечное, хрупкое чувство, но оно затмевало отвращение к крови и смерти. Она выжила. Она победила. А значит, не все потеряно. В этом мире, где все было против нее – и люди, и стихия, и звери – она смогла нанести ответный удар.
Она отмыла меч в пыли, стирая кровь. Потом подошла к туше. Еда. Ценная еда. Жир, мясо, шкура. Она не была охотником, но инстинкт выживания был сильнее. Ножом из рюкзака она с трудом, с отвращением, но методично отделила самые мясистые куски задних окороков и спины. Шкуру снять не смогла – не хватило ни умения, ни сил. Сложила мясо в освободившийся от рыбы мешок. Оно было темным, пахло железом и дичиной. Но это была пища. Энергия для пути. Она развела небольшой костер на том же месте, используя сухие кусты. Наскоро нарезала волчатину тонкими ломтями и стала вялить ее над углями, насаживая на острые ветки. Запах жареного мяса смешивался с запахом крови и пыли, создавая странную, первобытную атмосферу. Пока мясо вялилось, она пила воду, смотрела на бескрайнюю степь и чувствовала тяжесть меча у пояса. Теперь он висел там, заменив пистолет. «Серый Странник» больше не был просто артефактом. Он был ее орудием выживания. Частью ее новой, жестокой реальности.
Двигалась она после этого быстрее. Усталость никуда не делась, но ее гнала вперед какая-то новая внутренняя пружина. Шаг стал увереннее. Она не просто брела – она шла с целью. Целью было выжить. Во что бы то ни стало. Флешбеки теперь приходили чаще, но не парализовали, а лишь добавляли странной горечи и решимости. Школьный звонок. Доска, исписанная уравнениями. "Анна Петровна, а правда, что..." – обрывок детского вопроса. Анна? Ее имя? Оно мелькнуло и ушло, не закрепившись. Но звучало... правильно. Мужской смех на кухне. "Ну ты и раскраснелась, моя учительница!" Теплые губы в волосах. Кто ты? Она стискивала зубы и шла дальше, вдыхая запах вяленой волчатины из мешка на поясе.
Солнце клонилось к закату, окрашивая степь в золото и багрянец. Она уже допила вторую бутылку воды, но не отчаивалась. Что-то изменилось в воздухе. Появилась влажность. Легкий, едва уловимый соленый привкус на губах. И звук. Сначала едва различимый, как шелест гигантских занавесей. Потом громче. Ровный, мерный, бесконечный... Шум.
Она остановилась. Сердце замерло. Нет, не ветер. Не степной гул. Это был другой ритм. Мощный, живой, дышащий. Она взобралась на небольшой каменистый холм, последний в бесконечной равнине, и замерла.
Перед ней расстилалось МОРЕ.
Необъятное. Бескрайнее. Не синее, как на открытках, а свинцово-серое под вечерним небом, с белыми барашками волн, набегавшими на песчаный берег. Берег тянулся на много километров в обе стороны, пустынный, дикий. Воздух был насыщен влагой и солью. Шум прибоя заполнял все пространство, заглушая даже биение ее сердца. Это был гул вечности, голос другой, незнакомой стихии.
Радости не было. Был шок. Глубокий, всепоглощающий. Она спустилась с холма и пошла к воде, по рыхлому, влажному песку. Подошла к самой кромке, где волны лизали берег. Опустилась на колени. Опустила руки в воду. Она была прохладной, не такой ледяной, как в горном роднике, но живой, могучей. Она плеснула водой на лицо, на шею. Соленая влага щипала ссадины, но это было ничто по сравнению с ощущением.
Она дошла. Через страх подвала, через ужас степи, через смертельную схватку. Она вышла к морю. Это был не конец пути. Это была новая глава. Неизвестная, пугающая своей бескрайностью, как та степь позади. Но она была здесь. Живая. С мечом у пояса, с волчатиной в мешке, с обрывками памяти, как осколками разбитого зеркала, в котором она смутно узнавала учительницу Аню, чью-то любимую жену.
Она подняла лицо к небу, где зажигались первые звезды. Шум моря был гимном выживанию. Она не знала, что ждет ее завтра. Где искать людей? Кто этот мужчина, бросивший ее? Как вернуть свое имя, свою жизнь? Но сейчас, на краю бескрайней воды, под взглядом безымянных звезд, она чувствовала не надежду, а силу. Силу, выкованную в темноте подвала, закаленную в степи, окрепшую в бою. Силу, которой хватит, чтобы встретить и эту новую, бескрайнюю стихию. Она встала, стряхнула песок с грубой юбки, поправила меч на поясе и пошла вдоль берега, оставляя следы на мокром песке, которые тут же смывала следующая волна. Впереди была ночь, неизвестность и бескрайний простор моря. Но она шла. Потому что победила волка. Потому что пережила подвал. Потому что она была еще жива. И этого пока было достаточно.
Море не просто очистило тело – оно смыло последние остатки той жалкой, затравленной твари, которой она была в подвале. Анна (имя звенело в сознании все отчетливее, как колокольчик, пробившийся сквозь гул прибоя) шагнула в набегающую волну по пояс. Соленая вода обожгла свежие царапины на ногах, но это было ничто. Она сбросила мешковатую рубаху и юбку на сухой песок выше кромки прилива. Меч, «Серый Странник», воткнутый рукоятью в песок рядом, стоял на страже.
Вода была прохладной, лаская кожу, измученную зноем и грубостью мешковины. Но дело было не в комфорте. Она смотрела вниз, на свои руки, предпьялья, грудь. Темные, бурые разводы засохшей волчьей крови, въевшиеся в поры, тянулись от пальцев до локтей. Пятна на бедрах, на животе, где брызги настигли ее в момент удара. Запах – медный, тяжелый, звериный – все еще витал вокруг, смешиваясь с морской свежестью.
Она не просто мылась. Она совершала ритуал.
Первым делом – песок. Грубый, мокрый песок с отмели. Анна горстями терла им кожу, где были пятна крови. Абразивные песчинки скребли, сдирая засохшие корки, смешиваясь с красновато-коричневой грязью в кашицу, которую тут же смывала следующая волна. Это было больно, кожа краснела, но она терпела. Каждое движение было осознанным, почти яростным. Стирала не просто грязь. Стирала страх, который сковывал ее в тот миг, когда зверь бросался. Стирала отвращение к собственному действию – убийству. Стирала остатки той слабой, беззащитной девушки, которую приковали цепью в сыром подземелье.
Флешбек. "Аня, хватит тереть, ты кожу сотрешь!" Мужской смех, теплый, заливистый. Ванная комната, парное зеркало. Она пытается отмыть пятно от вина на любимой блузке. "Дай сюда, я знаю один секрет..." Его руки, уверенные, берут блузку. Запах его одеколона – цитрусовый и теплый. Марк? Имя мелькнуло, неуловимое, как морская пена. Марк. Сердце сжалось от острой, сладкой боли. Где он? Знает ли, что она жива? Ищет ли? Или... память подсказывала лишь тепло, но не ответы.
Она погрузилась с головой. Соленая вода обожгла глаза, забилась в уши, заглушив все звуки кроме собственного сердцебиения. Она пробыла под водой несколько секунд, позволив солености проникнуть в каждую пору, выжечь остатки чужеродного запаха, чужеродного страха. Вынырнула, откинув мокрые волосы, шумно вдохнув воздух, пахнущий водорослями и свободой. Соль щипала кожу, оставляя невидимую броню. Она чувствовала себя... чистой. Не только физически. Внутренне. Тяжесть с плеч словно смыло вместе с кровью.
Руки, хоть и покрасневшие от песка и соли, были чисты. Лишь на сгибах локтей и под ногтями остались едва заметные коричневатые тени – немые свидетельства боя. Она приняла их. Как шрамы. Как часть новой себя – Анны, которая выжила, которая убила, чтобы не быть убитой.
Она вышла на берег, вода стекала с нее ручьями, оставляя на загорелой (теперь уже не бледно-подвальной) коже тонкий белый налет соли. Кристаллики блестели на солнце, как россыпи алмазов. Она не спешила одеваться. Простояла минуту, глядя на бескрайнюю синеву, ощущая ветер, иссушающий капли на коже, силу солнца, прогревающего кости. «Серый Странник», воткнутый в песок, казался частью этого пейзажа – и частью ее. Она потянулась к нему, вытащила из песка. Сталь была теплой от солнца. Она провела пальцами по клинку, смывая последние песчинки морской водой. Он был ее продолжением. Орудием. Защитой. Символом выживания.
Оделась. Грубая мешковина, мокрая от морских брызг, неприятно прилипла к телу, но это было терпимо. Рюкзак с остатками вяленой волчатины и водой – на плечи. Меч – на пояс. Направление – вдоль берега, туда, где береговая линия уходила вдаль, огибая невидимый мыс.
Шла она уже иначе. Не сгорбившись, не спотыкаясь от усталости и страха, а прямо. Шаг был размеренным, уверенным. Ноги, босые, привыкли к песку, к мелким камушкам. Солнце в зените било нещадно, превращая песок в раскаленную сковороду, а морскую гладь в ослепительное, слепящее зеркало. Воздух дрожал от зноя, соль на губах превращалась в корку, вызывая мучительную жажду. Она отпила из бутылки – воду приходилось экономить. Море рядом, но пить его было нельзя. Ирония была горькой, как сама соленая вода.
Жара становилась пыткой. Тень от редких чахлых кустиков у дюн была ничтожной. Пот заливал глаза, соленый и едкий. Мысли о прохладном подвале казались теперь не кошмаром, а желанным спасением – там хотя бы не палило солнце. Голова гудела, в висках стучало. Остановиться? Но где? Песок раскален, тени нет.
И тогда Анна увидела его – небольшой, но глубокий овраг, промытый когда-то ливнями в песчаной дюне, метрах в пятидесяти от кромки воды. Почти вертикальные стенки из плотного песка. Идея пришла сама собой, рожденная отчаянием и инстинктом.
Она подошла к оврагу. Песок здесь, в тени стенок, был чуть прохладнее. Она сняла рюкзак, достала нож. И начала копать. Грунт был податливым, но работа в такую жару – адская. Пальцы быстро забились песком, спина горела под палящим солнцем. Но она копала. Яму. Глубиной по пояс, длиной чуть больше ее роста. Работа занимала все мысли, не давая сойти с ума от жары и жажды.
Флешбек. "Эх, Анечка, вот бы сейчас на дачу! В тенечке под яблонькой..." Его голос, немного хрипловатый от усталости. Они стоят в душной пробке. Он включает кондиционер на полную, а она смеется, прикладывая бутылку с холодной водой к его затылку. "Терпи, командир, скоро выберемся!" Запах автомобильного пластика, ароматизатора "морская свежесть" и его руки на руле. Марк. Имя закрепилось чуть прочнее, вызвав волну такой острой тоски по нормальной жизни, что она чуть не уронила нож. Но продолжила копать. Слезы смешивались с потом и тут же высыхали.
Яма была готова. Анна спустилась в нее. И охнула. Разница была поразительной. Солнце палило сверху, но здесь, в сыроватой глубине, царила прохлада. Стенки ямы, прогретые лишь сверху, отдавали влажный холод земли. Воздух был на несколько градусов ниже. Она присела на корточки, потом осторожно легла на спину, подогнув ноги. Песчаные стенки почти полностью скрывали ее от солнца, оставляя лишь узкую полоску неба над головой. Прохлада окутывала ее, как одеяло. Она закрыла глаза, ощущая, как дрожь от перегрева постепенно сходит, а бешеный пульс замедляется.
Здесь, в этой самодельной могиле-спасении, Анна позволила себе передышку. Не сон – тело было слишком напряжено, а глубокое, осознанное расслабление. Она слушала гул моря, доносящийся приглушенно, как отдаленный грохот поезда. Чувствовала прохладный песок под спиной, на котором выступали крошечные капельки влаги. Дышала влажным, земляным воздухом, смешанным с соленым морским бризом. Жажда никуда не делась, но уже не была нестерпимой. Здесь можно было думать.
Она была Анна. Была учительницей. Был муж – Марк. Была жизнь, от которой остались лишь обрывки теплых воспоминаний, как кусочки спасенного кружева. И была эта новая реальность: подвал, степь, волк, море. И меч. Всегда меч. Кто бросил ее здесь? Зачем? Был ли это тот самый мужчина из подвала? Или кто-то другой? Вопросы висели в воздухе, как марево над раскаленной степью.
Но главное – она была здесь. Живая. Отмывшая кровь. Пережившая зной. Спрятавшаяся в земле, как зерно, чтобы набраться сил. Она не ждала спасения. Она сама была своим спасением. И когда солнце немного сместится к западу, когда жара спадет, она вылезет из этой ямы. Подберет рюкзак. Поправит меч на поясе. И пойдет дальше вдоль бесконечного моря. Искать ответы. Искать людей. Искать путь назад – к себе, к Марку, к той Анне, которая писала на доске мелом и смеялась в пробке. Потому что теперь она знала: чтобы вернуться, нужно идти вперед. Через жару, через жажду, через страх. Шаг за шагом. С мечом у бедра и именем в сердце.
Глава 3
Рассвет Анна встретила, зарывшись в прохладный песок своей импровизированной могилы-спасительницы. Первые лучи солнца, острые как лезвие, ткнулись в щель между стенками оврага, осветив ее лицо. Сухость. Это было первое и самое мучительное ощущение. Горло пересохло настолько, что глотательный рефлекс вызывал боль – сплошная наждачная бумага внутри. Язык, тяжелый и неповоротливый, прилип к нёбу. Губы потрескались, одна из ранок открылась, и соленый привкус крови смешался с всепоглощающей жаждой.
Девушка пошевелилась, и песок осыпался со стенок ей на лицо. Протереть глаза? Пальцы были в песке, под ногтями – грязь. "Вода..." – хрип вырвался наружу, больше похожий на стон. Анна вылезла из ямы, чувствуя, как утреннее солнце, еще не палящее, но уже набирающее силу, тут же обволакивает ее липким теплом. Рюкзак. Бутылки. Пустые. Все три. Тряхнула их, как вчера, как позавчера, надеясь на чудо. Несколько жалких капель солоноватой жидкости (от морских брызг или пота?) упали на раскаленный песок и тут же исчезли.
Паника, старая знакомая, попыталась поднять голову. "Нет!" – мысленно рявкнула девушка, сжимая кулаки. Нет, не сейчас. Не после волка. Не после подвала. Она была Анна. У нее был меч, опыт и ясная цель: выжить и найти путь назад. Вода – это просто задача. А задачи решаемы.
Путница осмотрелась. Море – соленое, бесполезное для питья, лишь дразнило своей бескрайней прохладой. Берег пуст. Ни ручьев, ни луж после дождя (когда здесь последний раз был дождь?). Растения? Жалкие колючие кустики на вершинах дюн, их чахлые листочки, покрытые восковым налетом, казались суше песка. Но... воздух. Он был влажным. Очень влажным после ночи. На ее грубой рубахе из мешковины, сброшенной на ночь, Анна заметила крошечные капельки. Роса? Или морская влага, сконденсировавшаяся за ночь?
Флешбек. "Смотри, Анечка, как трава блестит! Это роса. Вода прямо из воздуха. Природа – гениальный изобретатель." Марк, его голос звучал так четко, будто он стоял рядом. Они на пикнике, раннее утро. Он показывает на покрытые алмазными каплями паутины. "Если бы была чистая ткань, можно было бы собрать целую кружку!" Его энтузиазм, его умение видеть чудо в мелочах... Сердце Анны сжалось от тоски и внезапной ясности.
Конденсат! Вот он, ответ. Вода из воздуха. Нужно было собрать ее. Но как? У нее не было чистой ткани, только грубая мешковина рубахи и юбки. И соломенная шляпа. Анна схватила свою рубаху. Ткань была пористой, влага просачивалась сквозь нее, а не скапливалась на поверхности. Попробовала отжать – жалкие капли, больше похожие на иллюзию. Отчаяние закралось в душу. "Не получается! Опять не получается!" – мысль заныла, как голодный шакал.
Села на песок, бессильно опустив голову. Солнце поднималось выше, пожирая ночную влагу с неумолимой скоростью. Каждая секунда означала потерю драгоценной воды. Взгляд упал на шляпу. Широкополая, сплетенная из жестких стеблей. Внутри – гладкая, по сравнению с мешковиной. Идея родилась мгновенно, отчаянная и простая.
Анна вскочила. Схватила шляпу и нож. Подбежала к ближайшему колючему кусту на склоне дюны. Срезала несколько самых больших, плоских листьев – толстых, с восковым покрытием. Потом принялась копать. Не яму для себя, а небольшую, но глубокую лунку в самом влажном месте, у подножия дюны, куда ночная прохлада и морской туман опускались в первую очередь. Песок здесь был прохладным и чуть влажным на ощупь. Дно лунки она выложила срезанными листьями, создав импровизированный влагонепроницаемый слой.
Теперь главное – конденсатор. Анна взяла свою соломенную шляпу и осторожно, стараясь не повредить плетение, положила ее в лунку, широкими полями вниз, как перевернутую чашу. Конус шляпы смотрел теперь вверх. Сверху, прямо в углубление конуса, она поместила несколько небольших, чистых (насколько это было возможно) камушков, которые нашла у кромки воды и тщательно промыла в море. Камни должны были служить грузом и... ядрами конденсации? Вспомнила что-то смутное из школьного курса физики. Холодные поверхности собирают влагу. Камни, остывшие за ночь, должны были притягивать капли.
Потом бывшая учительница взяла свою мешковатую рубаху. Это была не идеальная ткань, но лучшего не было. Расстелила рубаху поверх лунки, прямо над перевернутой шляпой и камнями, стараясь создать максимально герметичное укрытие. Края рубахи прижала к песку тяжелыми камнями, оставив лишь небольшое провисание ткани прямо над углублением шляпы. Теперь, если влага сконденсируется на внутренней стороне рубахи, капли должны были стекать вниз, в перевернутую шляпу, и скапливаться там.
Работа была закончена. Анна отступила, вытирая пот со лба (бесценная влага терялась!). Конструкция выглядела жалко и ненадежно. Грубая ткань, солома, камни... Но это было все, что она могла придумать. Теперь оставалось ждать. Ждать и надеяться, что солнце не высушит все раньше, чем сработает ее примитивный дистиллятор.
Ожидание было пыткой. Жажда превратилась в навязчивую идею. Видела миражеры – ручьи с чистой водой, струящиеся по песку; стаканы с ледяной влагой, покрытые каплями пота. Ее язык безнадежно исследовал каждую трещинку на губах. Чтобы отвлечься, Анна занялась мечом. «Серого Странника» она тщательно очистила от песка и соли, используя горсть влажного песка с кромки прибоя как абразив, а потом ополоснула в море. Движения были ритуальными, успокаивающими. Острота клинка, вес рукояти – это была реальность, в отличие от мучительных видений воды.
Флешбек. "Учительница Анна Петровна, а почему в пустыне нет воды?" Детский голосок, полный искреннего любопытства. Ее класс. Мальчик с веснушками и горящими глазами. "Потому, Саша, что там очень жарко, и вся вода испаряется, не успевая напоить землю. Но даже в пустыне люди находят воду – под землей, или собирают росу, как умные жучки." Улыбалась, рисуя на доске схему конденсации. Теперь эта схема, всплывшая из глубин памяти, обретала жутковато-реальный смысл.
Солнце приближалось к зениту. Жара становилась невыносимой. Анна пряталась в тени небольшого уступа в дюне, но прохлады там почти не было. То и дело подходила к своей лунке, заглядывала под камень, приподнимая край рубахи. Первые несколько раз – ничего. Ткань внутри была чуть влажной на ощупь, но капель не было. Отчаяние накатывало с новой силой. "Глупость! Ничего не выйдет!" – шептала она, чувствуя, как слезы подступают, но их просто нечем было выплакать – организм экономил каждую каплю влаги.
И вдруг, в один из подходов, ее взгляд уловил слабый блеск. Под самой нижней точкой провисшей рубахи, на внутренней поверхности соломенной шляпы, лежало несколько крошечных, дрожащих капелек! Они были мелкими, как булавочные головки, но это была ВОДА! Чистая (надеялась Анна) пресная вода, сконденсировавшаяся из воздуха!
Радость была такой острой, что девушка чуть не опрокинула конструкцию. Осторожно, дрожащими руками, отодвинула один из камней, удерживающих рубаху. Заглянула внутрь. Да! Капель было больше! Они медленно, лениво стекали по гладкой внутренней поверхности соломенной шляпы в самое ее углубление, где уже набиралась крошечная лужица. Едва заметная, но настоящая!
Анна достала единственную пустую бутылку. Аккуратно сняла грузы и рубаху. Шляпа лежала в лунке, и в ее конусе, как в крошечной чаше, собралось, возможно, столовую ложку чистейшей воды. Осторожно, чтобы не пролить ни капли, поднесла край бутылки к шляпе и стала наливать. Капли сбегали медленно, неохотно. Процесс занял несколько минут. Когда последняя капля соскользнула в бутылку, там было жидкости на пару сантиметров от дна. Ничтожно мало. Но для Анны это был эликсир жизни.
Девушка не стала пить сразу. Сперва лишь смочила губы, ощутив невероятную нежность прохлады. Потом сделала крошечный глоток. Вода была чуть тепловатой, безвкусной, но это была самая сладкая, самая восхитительная жидкость на свете. Обожгла пересохшее горло, но это было блаженное жжение. Анна выпила половину, заставив себя остановиться. Остальное нужно было приберечь. Успех ее конструкции был доказан! Теперь она знала, как добывать воду. Ночью и ранним утром, когда влажность максимальна, она сможет собрать больше.
Чувство победы затопило ее, почти такое же сильное, как после боя с волком. Она не просто нашла воду – она создала ее! Из воздуха! Используя подручный хлам и обрывки знаний, всплывшие из прошлой жизни. Анна Петровна, бывшая учительница, применила теорию на практике самым экстремальным образом.
Восстановила свою конструкцию, добавив внутрь еще несколько чистых камушков для лучшей конденсации. Теперь можно было ждать вечера и новой ночи, зная, что источник жизни, пусть и медленный, работает. С новыми силами, подкрепленными несколькими глотками драгоценной влаги, девушка с мечом у пояса двинулась дальше вдоль бесконечного берега. Море шумело ей вслед, солнце пекло немилосердно, но внутри Анны горел новый огонь – огонь изобретательности, упорства и неистребимой веры в то, что если она смогла добыть воду из пустоты, то сможет найти и дорогу домой. Шаг ее был тверже, взгляд – зорче. Она была не просто выжившей. Она стала инженером своего спасения.
Луна, огромная и холодная, заливала степь серебристым светом, превращая мир в призрачное черно-белое полотно. Анна, прижавшись к земле за гребнем последней дюны, затаив дыхание, вглядывалась в темный силуэт поселения, выросший на горизонте днем ранее. Лачуги. Это слово пришло на ум первым. Не дома, а именно лачуги. Низкие, приземистые, словно вросшие в землю под тяжестью веков и степных ветров. Крыши – не черепица или шифер, а темная солома, грубая и местами провалившаяся. Стены – не кирпич, а что-то глинобитное, смешанное с соломой, с рельефными трещинами, зияющими в лунном свете как шрамы. Деревня казалась вымершей. Ни огонька в окнах (если они были – вместо стекол виднелись темные провалы, затянутые шкурами или тряпьем). Ни звука, кроме далекого, тревожного воя степного пса и вечного шепота ветра в ковыле.
"Средневековье..." – прошептала про себя Анна, ощущая ледяную дрожь по спине, не связанную с ночной прохладой. Это было не просто бедное село. Это был прыжок на столетия назад. Ни проводов, ни столбов, ни следов техники. Только земля, солома, дерево и камень. Запахи долетали до нее – не привычная гарь цивилизации, а густой, тяжелый дух дыма, навоза, затхлости и чего-то кислого, забродившего. Воздух пах нищетой и застоем.
Желание броситься туда, к людям, умолять о помощи, сменилось острой, знакомой по подвалу тревогой. Люди здесь были частью этого чуждого, дремучего пейзажа. Что они могли дать ей, кроме новых цепей? Воспоминания о пустых глазах мужчины в подвале, о его молчаливой угрозе, были слишком свежи. Доверять нельзя. Никому.
Она действовала как тень. Прижимаясь к неровностям рельефа, используя редкие кусты тамариска как укрытие, Анна петляла, приближаясь к деревне не по прямой, а сбоку, со стороны степи. Меч, «Серый Странник», был пристегнут к поясу поверх грубой рубахи, рука лежала на рукояти. Каждый шаг был выверен, каждый звук – проанализирован. Она сливалась с лунными тенями, путница, превратившаяся в охотника или добычу – сама еще не знала кого. Опыт степи и боя с волком закалил ее. Страх был, но он больше не парализовал. Он заставлял двигаться тише, видеть острее, думать быстрее.
Она обошла первые лачуги, заглядывая в узкие промежутки между ними. Грязь под ногами, колеи от телег. Колодец с журавлем, черный силуэт на фоне луны. Ни души. Тишина была гнетущей. "Слишком тихо..." – подумала она. Где страж? Где пьяные голоса? Где обычная ночная жизнь, пусть и бедной деревни? Эта тишина была зловещей.
И тогда он прорвал ее – крик. Женский. Высокий, пронзительный, полный нечеловеческого ужаса и боли. Он сорвался где-то на окраине деревни, за последними лачугами, там, где степь уже начинала брать верх. Сердце Анны сжалось в ледяной ком. Этот крик был слишком знаком. Он эхом отозвался в ее собственной памяти – памятью о страхе в подвале, о том, чего она боялась больше всего.
Анна рванула на звук, забыв о предосторожности на мгновение, движимая чистейшим инстинктом. Девушка вжалась в колючие заросли лоха серебристого на краю небольшой промоины, служившей, видимо, свалкой. И увидела.
Лунный свет падал на эту сцену как прожектор, делая ее жутко театральной и от этого еще более кошмарной. На краю промоины, на грязной, вытоптанной земле, корчилась девушка. Лет шестнадцати, не больше. Грязная, рваная рубаха была сорвана с одного плеча, обнажая худенькую грудь. Ее ноги были грубо раздвинуты. А над ней, тяжело дыша, крякая от усилия, пристроился мужчина. Огромный, бородатый, в грязных портах и кожаном фартуке. Кузнец? Мясник? Его спина, покрытая густой шерстью, вздрагивала в ритме его толчков. Одна его рука, как клешня, держала запястье девушки, прижимая ее к земле, другая зажимала ей рот, глуша ее попытки кричать. Но хриплые, задыхающиеся всхлипы вырывались наружу. В ее глазах застыл немой ужас, отчаяние и мольба, обращенная в пустоту ночи.
У Анны не было времени думать. Не было времени взвешивать риски. Не было страха за себя. В ее сознании вспыхнул яркий, болезненный флешбек: она сама, прикованная цепью к стене подвала, а в дверном проеме – та же фигура с мертвыми глазами. Тот же страх. Та же беспомощность. И гнев. Белый, жгучий гнев, который смел все сомнения.
Она выхватила «Серого Странника» из ножен. Не для того, чтобы убить. Не сейчас. Не человека. Но остановить. Остановить это надругательство любой ценой.
Бесшумно, как кошка, она выскочила из кустов. Пробежала несколько шагов по мягкой земле. Мужчина, увлеченный своим гнусным делом, ничего не слышал. Анна занесла меч. Не острием. Плашмя. Со всей силы, накопленной за дни скитаний, страданий и борьбы, она обрушила тяжелую плоскую сторону клинка на затылок насильника.
Раздался глухой, кошмарный стук, как будто ударили по спелой тыкве. Мужчина ахнул, не крикнул, а именно ахнул – коротко и удивленно. Его тело обмякло, рука слетела с лица девушки, и он рухнул на бок, как мешок, задев своей тушей жертву. Глаза его закатились, изо рта потекла слюна. Он был без сознания, возможно, с переломом черепа, но дышал.
Девушка под ним замерла на секунду, не понимая, что произошло. Ее глаза, полные слез и ужаса, уставились на Анну, на странную фигуру в грубой мешковине, с диковатыми глазами и мечом в руке, появившуюся из ниоткуда как призрак лунной ночи. В них не было облегчения. Только шок и непонимание.
Анна сделала шаг вперед, протянула свободную руку, стараясь говорить как можно мягче, но ее голос дрожал от адреналина: – Вставай! Быстро! Он еще жив!
Эти слова словно разбудили девушку. Шок сменился осознанием. Она рванулась из-под тяжелой руки насильника, отползла, судорожно поправляя рваную рубаху, закрываясь. Ее взгляд метнулся к бездыханной (пока) груде мускулов рядом, потом к Анне, потом к темным силуэтам деревни.
– Бежать! – выдохнула она хрипло, голос сорванный от крика. – Надо бежать! Сейчас! Они услышат! Охотники... Они придут!
Вскочив на ноги, шатаясь. Не оглядываясь, не думая о благодарностях, она рванула в степь, прочь от деревни, туда, где начиналась бескрайняя, серебристая под луной равнина. Анна бросила последний взгляд на распростертое тело мужчины. Где-то уже залаяла собака, встревоженная. Где-то хлопнула дверь. "Они услышат..."
Она развернулась и побежала вслед за девушкой. Бегство. Снова. Но теперь не одна. Они мчались по степи, освещенные холодным светом луны и мириадами невероятно ярких, казалось бы, близких звезд, усеявших бархат неба. Колючки цеплялись за подолы, ноги вязли в кочках, дыхание рвалось из груди свистом. Анна оглянулась. На краю деревни, у промоины, уже маячили темные фигуры с факелами, чьи языки пламени яростно рвали ночную тьму. Крики, лай собак – погоня начиналась.
Девушка бежала впереди, легкая и быстрая, как перепуганная лань, знакомая с этой землей. Анна, с мечом в руке, тяжело дыша, старалась не отставать. В ее ушах стучала кровь, смешиваясь с криками погони и сбивчивым шепотом девушки, которую она только что спасла из ада:
– Сюда! Быстрее! Знаю, где спрятаться! Они не найдут! Беги!
Луна, холодная и безжалостная, освещала их бегство. Они мчались по степи, спотыкаясь о кочки, колючки цеплялись за рваные края одежд. Позади, у деревни, уже плясали огоньки факелов, и лай собак сливался с отдаленными криками погони. Анна, сжимая рукоять «Серого Странника», старалась не отставать от легкой, как перепуганный заяц, фигурки впереди.
– Сюда! – прохрипела девушка, резко сворачивая в сторону от открытой степи, к темному силуэту высохшего русла реки. – В овраг! Быстрее!
Они скатились по осыпающемуся песчаному склону вниз, в глубокую промоину. Здесь пахло пылью, сухой глиной и чем-то затхлым. Русло было широким, извилистым, с высокими берегами, укрывавшими от ветра и посторонних глаз. Внизу, под нависающим уступом, чернело небольшое углубление – пещера, вымытая когда-то водой, или просто ниша в глине.
– Здесь... – девушка прислонилась к прохладной стене, тяжело дыша. Глаза ее, огромные и темные в лунном свете, метались, полные остаточного ужаса. – Они... не любят спускаться сюда. Говорят, тут духи старой реки бродят. И шакалы... – Она вздрогнула, прислушиваясь к далекому, похожему на смех, вою.
Анна тоже прислонилась к стене, всматриваясь в темноту. Факелы наверху мелькали все дальше, погоня уходила в степь, мимо их укрытия. Напряжение начало спадать, сменившись дрожью усталости и адреналинового отката. Она посмотрела на свою спутницу.
Девушка была совсем юной, лет пятнадцати. Худая, почти до костей, с впалыми щеками и острыми скулами. Кожа, где не покрыта грязью и синяками, была смуглой, загорелой. На ней – лишь жалкие лохмотья: грубая набедренная повязка из выцветшей ткани и такой же обрывок, кое-как прикрывавший грудь, завязанный узлом на спине. Волосы, темные и спутанные, падали на плечи. На ногах – ничего, только ссадины и грязь. В ее позе, в каждом вздрагивании от ночных звуков, читалась привычка к страданию, к постоянной опасности.
– Спасибо... – прошептала она вдруг, глядя на Анну. – Ты... как молния из темноты. Я... Лира. Меня зовут Лира.
– Анна, – отозвалась та. – Ты ранена?
Лира бегло ощупала себя, пожала плечами. – Пустяки. Синяки. От его рук... и раньше бывало. – Она отвернулась, обхватив себя тонкими руками. – Ты... не отсюда. Твоя одежда... меч... Ты как дух мести.
Анна усмехнулась беззвучно. Дух мести в мешковине. Близко. – Я заблудилась. Очень далеко от дома. А что... что это было? Кто он? Кто "они"? – Она кивнула в сторону скрытой теперь деревни.
Та съежилась, словно от удара. Лунный свет, пробивавшийся в устье их пещеры, выхватывал блеск слез на ее щеках. Она долго молчала, собираясь с духом. Потом заговорила, тихо, монотонно, словно рассказывала страшную сказку, которую знала наизусть.
-Наша деревня... звалась Камышин Лог. Небольшая. Два десятка домов у пересохшей речушки. Мы... пасли овец. Отец мой, Варла, был главным пастухом. Мать, Светлана, ткала ковры из овечьей шерсти – самые красивые на всю округу... Были." Голос Лиры дрогнул. "Был брат... Мирон. Младше меня на два года. Рыжий, веснушчатый, вечно куда-то лез, за ягодами, за птичьими гнездами...-
Она замолчала, глотая ком в горле. Анна молчала, давая ей время.
-Жили... бедно, но мирно. Пока не пришли Охотники." Слово она произнесла с ледяной ненавистью и страхом. "Не бандиты... Хуже. Они... как господа. От какого-то далекого Хана или Князя. Приходят раз в сезон. За данью. Скотом, зерном, шкурами... и... девушками.-
Лира сжала кулаки так, что побелели костяшки. -В тот раз... весной... отары только окотились. Ягнята маленькие. Отец умолял – возьмите старых овец, возьмите весь запас зерна, только не трогайте молодняк, не берите девушек... Он... он встал перед их предводителем, тем... Караманом. Большой, как медведь, с лицом, изрезанным шрамами. - Девушка задрожала. -Караман рассмеялся. Сказал: 'Старик, ты мне смешон. Дань – это то, что я хочу взять. А я хочу ягнят. И.… эту. Он указал пальцем... на меня.-
Анна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она вспомнила мертвый, оценивающий взгляд мужчины в подвале.
-Отец... не выдержал. Бросился на Карамана с ножом... Тот... даже меч не достал. Просто ударил отца кулаком... в грудь. Отец упал... Захрипел... Кровь пошла ртом...- Слезы текли по грязным щекам Лиры беззвучным потоком.
-Мать закричала... бросилась к нему... Охотник рядом... ткнул ее копьем... в спину... Она упала на отца...-
Лира замолчала, ее трясло. Анна инстинктивно протянула руку, коснулась ее холодной ладони. Лира схватила ее пальцы, как утопающий соломинку.
-Мирон... мой Мирон... Он выскочил из дома с отцовским луком... Стрела попала одному Охотнику в ногу... Они... Они схватили его... Караман... приказал... Они... привязали Мирона к столбу у колодца... и...- Лира задохнулась, не в силах выговорить. -Сожгли. На глазах у всех... Пока он кричал... А потом... они подожгли дома. Все дома. Забрали всех ягнят... всех девушек, кого смогли поймать... Стариков... больных... кто не смог убежать... бросили гореть... или добили...-
Тишина в пещере повисла тяжелым свинцом. Только прерывистое дыхание Лиры и далекий вой шакала нарушали ее. Анна смотрела на эту хрупкую девочку, пережившую ад, и ее собственные страхи бледнели перед этой бездной горя. Она вдруг ясно вспомнила запах гари... но не из своей памяти. Из чужой? Или просто воображение дорисовывало ужас Камышина Лога?
-Меня... схватили сразу, – продолжила Лира, стиснув зубы. – Отвезли в их... стан. Это недалеко, за холмами. Большая крепость из глины и камня. Там... там клетки. Как для скота. Там мы... мы ждали. Пока нас... не разберут. Кто – в наложницы к воинам... кого... отправят дальше, в рабство... к Хану... или просто... для их утех." Она содрогнулась. "Меня... выбрал Караман. Для себя. Но не сразу. Сначала... отдал своим людям... 'пусть научится слушаться'..."
Анна сглотнула. Она поняла, почему Лира так отреагировала на насильника у деревни. Это был лишь эпизод в череде бесконечных унижений.
-Я пыталась бежать... – в голосе Лиры прозвучала горькая гордость. – Два раза. Первый раз – поймали быстро. Выпороли. Второй раз... почти получилось. Ночь, дождь... Добралась до той деревни... где ты меня... – она кивнула в сторону скрытой тьмой деревни. – Я спряталась у старухи Марфы... Она когда-то знала мою бабку... Но... кто-то донес. Пришли Охотники. Старуху... убили. Меня... опять избили... и... отдали тому... кузнецу Бороде. Как награду. За то, что он чинил им оружие. Он... он и был тот... кого ты... – Лира не договорила. – Я жила в его хлеву. Как скотина. А сегодня... он решил... не в хлеву...
Лира замолчала, выдохнув. Ее история висела в воздухе пещеры – тяжелая, кровавая, невыносимая. Но в ее глазах, несмотря на слезы, не было сломленности. Была ярость. Была боль. Было дикое желание жить.
-А деревня... там, – Анна кивнула вверх, – они... помогают Охотникам?-
Лира горько усмехнулась. – Помогают? Они боятся. Как мы боялись. Караман – их господин. Они платят ему дань. А тех, кто не платит... или прячет беглых... – она сделала жест, словно перерезая горло. – Они рады были от меня избавиться. Лишний рот. И причина для гнева Карамана.
Они сидели в молчании, прижавшись спинами к холодной глине пещеры. Лунный свет скользил по краю входа, не достигая их угла. Где-то рядом скреблась мышь. Ветер завывал в русле, как плач потерянного ребенка. Анна достала одну из почти пустых бутылок с водой, отпила глоток и протянула Лире. Та жадно прильнула к горлышку.
– Что теперь? – спросила Анна тихо. – Куда бежать?
Лира вытерла рот тыльной стороной ладони. В ее глазах загорелся знакомый Анне огонек – огонек выживания. – Надо идти на Рассветные Камни, – сказала она увереннее. – Это далеко. Через всю степь, к горам. Там... говорят, есть люди. Свободные. Которые не боятся Охотников и Ханов. Которые воюют с ними. – Она посмотрела на меч Анны. – С такими... они возьмут тебя. Может... и меня.
Анна кивнула. Рассветные Камни. Звучало как мираж, как последняя надежда. Но у Лиры эта надежда была. И это было лучше, чем ничего.
– Отдохнем до рассвета, – предложила Анна. – Поделимся едой. А на заре – в путь. К Рассветным Камням.
Лира кивнула, съежившись в своем углу. Она закрыла глаза, но Анна видела, как ее веки дрожат, как пальцы судорожно сжимают лоскут ткани на груди. Анна достала кусок вяленой волчатины, разломила его пополам, протянула половину Лире. Та взяла машинально, не глядя.
Анна прислонила голову к стене, глядя на темный свод пещеры. В ее памяти всплыли образы: школьный класс, смех детей, теплое прикосновение Марка... А рядом – дымящиеся руины Камышина Лога, крик Мирона в огне, пустые глаза Лиры в хлеву кузнеца. Два мира. Две жизни. Разделенные пропастью насилия и потери. Но теперь у нее был попутчик. Хрупкая, искалеченная, но не сломленная девочка по имени Лира. И путь к Рассветным Камням. Путь к надежде, или к новому кругу ада? Она не знала. Знало лишь утро, медленно, неумолимо поднимавшееся над бескрайней, безжалостной степью.
Глава 4
Ледяная дрожь пробежала по спине Анны, когда она очнулась от короткого, тревожного сна. Не пещера с глиняными стенами, а бескрайняя степь под черным, усыпанным звездами бархатом неба. Лира спала рядом, свернувшись клубком, как раненая птица, ее дыхание поверхностное и прерывистое. Тишину нарушал только далекий, тоскливый вой шакала и шелест колючего тамариска на ветру. Тревога, знакомая и въедливая, грызла изнутри. Погоня могла вернуться. Они были слишком близко к деревне, слишком уязвимы.
«Действовать», – мысленно приказала себе Анна, вставая. Ее тело ныло от усталости, голова гудела, но жажда – этот вечный, мучительный спутник – была сильнее. Воспоминания о вчерашнем успехе с дистиллятором подали слабую искру надежды. Она осторожно разбудила Лиру.
– Вставай. Надо собрать воду, пока ночная влага не ушла.
Лира открыла глаза, мгновение растерянности сменилось привычной настороженностью. Она кивнула, без слов встав и потянувшись. Боль от синяков и ссадин скривила ее лицо, но она стиснула зубы. Выжить. Это было единственное, что имело значение.
Анна быстро нашла самое влажное место у подножия их укрытия – небольшую ложбинку, куда ночной туман осел гуще. Песок здесь был прохладным, почти мокрым на ощупь. Работа спорилась: руки, уже знакомые с процессом, двигались увереннее. Срезать восковые листья с ближайших кустов? Легко. Выкопать лунку поглубже? Пожалуйста. Перевернуть соломенную шляпу Лиры (ее собственная была потеряна еще в песках у моря) и выложить дно листьями? Дело пяти минут. Грубую рубаху Анны растянули над конструкцией, прижав края камнями. Внутрь, на дно перевернутой шляпы, Анна положила все гладкие камешки, которые смогла найти в темноте – они должны были остыть за ночь и стать ядрами конденсации. Оставалось ждать рассвета.
Они сидели молча, прислушиваясь к степи. Анна проверяла «Серого Странника» – клинок был чист, рукоять надежно лежала в ладони. Лира нервно теребила край своей набедренной повязки, ее взгляд постоянно скользил к краю оврага, откуда могла появиться погоня. Адреналин давно схлынул, оставив после себя ватную слабость и пустоту в желудке.
– Последняя еда, – Анна достала из рюкзака два небольших, жестких, как дерево, куска вяленого волчьего мяса. Пахло оно пылью, солью и чем-то звериным, неприятным. – Делим.
Лира взяла свой кусок без энтузиазма. Они грызли резиновую волчатину молча, запивая крошечными глотками из почти пустых бутылок. Каждый глоток воды был драгоценностью, каждый укус – испытанием для челюстей. Анна представляла себе ароматный хлеб, горячий суп, сочные фрукты... но фантазии лишь сильнее подчеркивали убогость их пайка.
Постепенно восток начал светлеть. Звезды бледнели, уступая место холодному, серому предрассветному свету. Анна первой подошла к их импровизированному дистиллятору. С опаской приподняла край рубахи. И замерла. Внутри, на гладкой внутренней поверхности соломенной шляпы, лежала не жалкая ложка воды, а целое крошечное озерцо! Капли, крупнее и многочисленнее, чем вчера, обильно покрывали стенки шляпы, стекая в углубление. Вода блестела чистым, живым серебром в первых лучах солнца.
– Лира! Смотри! – не удержалась Анна, голос сорвался на хриплый шепот от волнения.
Лира подбежала, заглянула под рубаху. Ее глаза расширились от изумления. – Так много... – прошептала она. – Как... как ты это сделала? Из воздуха!
– Конденсация, – автоматически ответила Анна, уже доставая пустые бутылки. – Ночью воздух влажный, он остывает на холодной поверхности, и вода... – Она запнулась, увидев полное непонимание на лице Лиры. – Это... как роса на траве. Только мы ее поймали.
Осторожно, дрожащими от нетерпения руками, Анна сняла грузы и рубаху. Шляпа была ощутимо тяжелее! Перевернув ее обратно, она увидела, что в углублении набралось почти с пол-литра чистейшей, прозрачной воды! Это было невероятно. Целое богатство!
Они наполнили все три бутылки почти доверху. Процесс занял время, но каждая капля была праздником. Когда последняя бутылка была закупорена, Анна позволила себе глубокий, долгий глоток прямо из шляпы. Вода была прохладной, невероятно свежей, безвкусной и от этого – божественной. Она обожгла пересохшее горло блаженным холодом, разливаясь по телу живительной силой. Лира последовала ее примеру, выпив залпом несколько больших глотков, а потом с видимым усилием оторвавшись от воды.
– Надо беречь, – прошептала она, словно извиняясь за свою жадность. – Путь долгий.
– Верно, – согласилась Анна, чувствуя, как усталость отступает, сменяясь приливом энергии. Вода – это жизнь. И у них теперь был запас. – Позавтракали, попили. Пора в путь. К Рассветным Камням.
Лира кивнула, ее глаза горели решимостью, подкрепленной глотком воды и туманной надеждой на свободу. Она указала рукой на восток, туда, где небо светлело быстрее. – Туда. Через степь. Сначала к Родниковому Узлу. Там вода всегда. И... и плоды растут странные. Можно есть.
Родниковый Узел. Звучало как оазис. Анна мысленно представила прохладный ручей, зелень... Но в этой выжженной степи? Она не стала сомневаться вслух. Лира знала эти земли. Доверие было их единственной валютой.
Они двинулись, оставив пещеру и страшные воспоминания о ночи позади. Степь просыпалась. Над кочками ковыля закружили жаворонки, заполняя воздух серебристыми трелями. Из нор выползли суслики, замерли столбиками, наблюдая за незваными гостями. Солнце, еще не палящее, золотило верхушки дюн. Лира шла впереди, ее босые ноги, покрытые ссадинами и грязью, казалось, сами знали дорогу. Она обходила колючие заросли, выбирала твердые участки почвы, вела их по едва заметным тропинкам, протоптанным когда-то овцами или дикими копытными.
Шли молча, берегли силы и воду. Жара нарастала с каждым часом. Солнце висело в зените, выжигая все живое. Пейзаж был монотонным: бескрайняя, волнующаяся под ветром степь, редкие кусты, иссохшие русла давно умерших рек. Лишь на горизонте, едва различимые в мареве, темнели зубчатые очертания гор. Рассветные Камни. Они казались недостижимо далекими.
Анна то и дело касалась рукояти меча, проверяла вес рюкзака с драгоценной водой. Ее мысли крутились вокруг странного места силы, о котором упомянула Лира. Что это могло быть? Капище? Руины? Камень необычной формы? В этом мире, где магия казалась частью повседневного ужаса, все было возможно.
Примерно через три часа изнурительного пути Лира остановилась, принюхиваясь. – Чувствуешь? – спросила она, и в ее голосе впервые зазвучали нотки чего-то, кроме страха и решимости. Надежды? Предвкушения? Анна втянула воздух. И почувствовала! Слабый, едва уловимый, но несомненный запах сырости и... чего-то сладковатого, цветочного. Не мираж. Реальность. – Вода? – выдохнула она. – И плоды, – кивнула Лира. – Родниковый Узел. Уже близко.
Они ускорили шаг, обогнули высокую гряду рыжеватых дюн, и перед ними открылась картина, столь невероятная для этой степи, что Анна на мгновение замерла.
Небольшая, глубоко врезанная в каменистую почву долина. По ее центру, журча и поблескивая на солнце, струился настоящий ручей! Вода была кристально чистой, прозрачной, сбегающей по камням с легким плеском. По берегам ручья буйствовала зелень: заросли тростника, низкорослые, но густые кустарники с серебристыми листьями и... деревья. Невысокие, корявые, с раскидистыми кронами, усыпанными плодами.
Плоды были необычными. Крупные, размером с кулак, овальной формы, с гладкой, плотной кожурой нежно-бирюзового цвета, отливающей перламутром. Они висели гроздьями, тяжелые и сочные на вид. Воздух вокруг них был напоен сладким, медово-цветочным ароматом.
– Серебрянки, – пояснила Лира, уже направляясь к ручью. – Можно есть. Вкусно. И сок дают, как вода, почти.
Они бросились к воде. Утолив первым делом жажду прямо из ручья (Анна с опаской, но вода была холодной, чистой и не имела соленого привкуса!), они подошли к деревьям. Лира ловко сорвала один плод, разломила его пополам. Мякоть внутри была сочной, почти прозрачной, с легким золотистым оттенком, испещренной мелкими черными семенами. Она протянула половину Анне.
Анна откусила. Вкус был неожиданным и восхитительным: что-то среднее между дыней, грушей и... огурцом? Свежим, водянистым, с едва уловимым цветочным послевкусием. Сок тек по подбородку. Это был рай после резиновой волчатины и соленых капель с дистиллятора.
– Небесный вкус! – не удержалась Анна, доедая свою половину и тут же срывая новый плод.
Лира улыбнулась, впервые за все время их знакомства – робко, но искренне. Она ела жадно, набивая щеки сладкой мякотью. Они наелись досыта, наполнили все бутылки свежей водой из ручья и даже вымылись, насколько это было возможно, смывая с себя грязь и копоть страхов. Анна выстирала свою мешковатую рубаху и рубаху Лиры, развесив их сушиться на кустах под солнцем. Чувство обновления, почти счастья, наполняло ее. Этот оазис был подарком судьбы.
Отдохнув в тени деревьев, они собрали десяток «серебрянок» про запас. Горы на горизонте стали чуть отчетливее.
– Теперь к месту Силы, – сказала Лира, завязывая узел с плодами из обрывка своей повязки. – Оно недалеко отсюда, в стороне от дороги к Камням. Там... жрецы ходят. Говорят, с духами земли говорят. Или с богами. – Она пожала плечами, в ее голосе не было особого почтения, скорее осторожное любопытство. – Странное место. Камни не такие, как везде. Гладкие. Цветные.
Анна заинтересовалась еще больше. Гладкие цветные камни? Руины? Артефакты? Ее ученый ум жаждал разгадки. К тому же, место силы могло быть ориентиром или даже убежищем.
– Покажешь? – спросила она.
Лира кивнула. – Да. По пути. Не сильно свернем.
Они двинулись дальше, оставив прохладу оазиса позади, но с новыми силами и полными желудками. Лира вела их по едва заметной тропинке, петляющей между холмами. Примерно через час ходьбы она остановилась у подножия невысокого, но очень широкого каменистого холма, сложенного из слоистых пород песочного и ржавого цветов.
– Там, за гребнем, – указала она. – Сама не ходила. Боялась. Но видела издалека, когда пасла... когда была свободна.
Они осторожно поднялись по осыпающемуся склону. Достигнув гребня, Анна замерла, пораженная. Лира рядом ахнула, прикрыв рот рукой.
Перед ними, в небольшой каменной чаше, защищенной от ветров, лежало нечто совершенно невероятное. Это не были "гладкие цветные камни". Это был... автобус. Старый, очень старый, двухэтажный автобус, явно английского производства. Когда-то он, вероятно, был ярко-красным, но теперь краска облупилась, обнажив ржавчину и серый металл. Стекла были выбиты, колеса отсутствовали, сам корпус был изрядно помят и покрыт толстым слоем пыли и песка, набившегося во все щели. Он лежал на боку, словно мертвое чудовище, застывшее в неестественной позе. Верхний этаж был частично разрушен, нижний – завален обломками и песком. На его боку еще можно было разобрать облезшие буквы: "LONDON TRANSPORT".
Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это было невозможно. Сюрреалистично. Школьный автобус из Лондона... посреди средневековой степи? Как? Почему? Ее мозг лихорадочно искал объяснения: временная аномалия? Провал между мирами? Остаток какой-то забытой экспедиции? Но автобус выглядел так, будто пролежал здесь десятилетия, если не больше. Он был частью пейзажа, как и окружающие его камни.
Она не подала виду, насколько это ее шокировало. С трудом сохраняя спокойствие, она спросила, стараясь, чтобы голос не дрожал: – Вот это... место силы? Этот... железный... вагон?
Лира кивнула, широко раскрыв глаза. Она смотрела на автобус не со страхом, а с благоговейным трепетом. – Да. Железный Камень Духов. Гладкий... цветной когда-то был. Жрецы приходят, шепчутся к нему. Говорят, он упал с неба давным-давно, когда мир рождался. Внутри... говорят, живут духи предков или демоны. Никто не заходит. Боятся. – Она обвела взглядом пустынную местность. – Никого нет. Можно... посмотреть?
Анна кивнула, сама сгорая от любопытства и леденящего ужаса от этого невероятного напоминания о ее мире. Они осторожно спустились в каменную чашу. Запах стоял затхлый – пыль, ржавчина, гниль. Автобус выглядел еще более огромным вблизи. Анна подошла к месту, где когда-то были задние двери. Теперь это был черный провал, ведущий в темноту.
– Подожди здесь, – сказала она Лире. – На всякий случай.
Взяв в руку нож (меч был неудобен в узком пространстве), Анна шагнула внутрь. Солнечный свет, проникавший через выбитые окна и дыры в крыше, слабо освещал разрушенный салон. Сиденья были сорваны, обивка истлела, пол покрыт слоем песка, осколками стекла и непонятным мусором. Воздух был тяжелым, пыльным. Она осторожно пробиралась вперед, к месту водителя. Кабина была разрушена, руль погнут. Но на полу, у самого кресла водителя, под слоем пыли и осколков, что-то белело.
Анна наклонилась, отодвинула мусор рукой. Это был плотный лист бумаги, пожелтевший и хрупкий от времени, но удивительно хорошо сохранившийся, защищенный каким-то прозрачным, потрескавшимся пластиковым пакетом, в который он был запечатан. На бумаге были написаны слова. Английские слова.
Сердце Анны бешено заколотилось. Она схватила пакет, вылезла из автобуса на свет. Лира смотрела на нее вопросительно.
– Нашла... что-то, – хрипло сказала Анна, пытаясь очистить пакет от пыли дрожащими руками. – Какой-то... знак духов.
Она разорвала хрупкий пластик (он рассыпался в руках) и достала бумагу. Надпись была четкой, сделанной синими чернилами, женским почерком:
"To whoever finds this, but especially to ANNA. If you're reading this, you made it. Don't ask how I know. Just trust. The key is where it all began. Where you first met HIM. The park bench. Remember? That's where your happiness lies. Not here. Find the way back. Dig where the heart is buried. Literally. Look for the mark. Good luck. You'll need it. – A Friend from Then."
("Тому, кто это найдет, но особенно АННЕ. Если ты это читаешь, ты добралась. Не спрашивай, откуда я знаю. Просто поверь. Ключ там, где все началось. Где ты впервые встретила ЕГО. Парковая скамейка. Помнишь? Там лежит твое счастье. Не здесь. Найди путь назад. Копай там, где похоронено сердце. Буквально. Ищи знак. Удачи. Она тебе понадобится. – Друг из Прошлого.")
Анна перечитала сообщение раз, другой, третий. Кровь стучала в висках. ANNA. Парковая скамейка. Где она встретила Марка? Их первая встреча... Это было в университетском парке, в ее родном городе. Скамейка у старого дуба... Но как это связано со здесь? "Копай там, где похоронено сердце. Буквально. Ищи знак." Что это значит? Кто этот "Друг из Прошлого"? Как они могли знать, что она окажется здесь, в этом автобусе посреди степи? Головокружительный вихрь вопросов, догадок, надежды и страха захлестнул ее. Память лихорадочно пыталась вызвать образ той скамейки, но детали расплывались – солнце, листва, улыбка Марка... но где именно? Какой "знак"?
– Что это? – тихо спросила Лира, заглядывая Анне через плечо. – Духи написали? Какие-то... знаки. Странные. Я таких не знаю.
Анна вздрогнула. Она забыла, что Лира не знает английского! Для нее это были просто непонятные каракули. Анна быстро сообразила: – Да... знаки. Духи... оставили послание. На своем языке. – Она судорожно сглотнула. – Говорят... что здесь, рядом, спрятано что-то важное. Для... для тех, кто сможет прочитать.
– Для тебя? – проницательно спросила Лира, глядя на потрясенное лицо Анны. – Ты... ты понимаешь язык духов?
Анна замерла. Это был прямой вопрос. Признаться? Но это означало бы открыть ящик Пандоры. "Я из другого мира"? Лира могла испугаться, счесть ее одержимой демоном или колдуньей. В этом суеверном мире это было смертельно опасно.
– Я... – Анна искала слова. – Я училась... у очень старого мудреца. Далеко на Востоке. Он знал много языков, даже... языки духов. Умер давно. – Ложь горьким комком встала в горле, но выбора не было. – Да, послание... оно для меня. Духи говорят, что рядом спрятано что-то, что может помочь нам. Надо искать... знак. И копать там, где... где похоронено сердце.
Лира широко раскрыла глаза. Язык духов! Старый мудрец с Востока! Это звучало правдоподобно и внушало еще больше трепета перед Анной. – "Где похоронено сердце"? – переспросила она. – Что это значит?
– Не знаю, – честно призналась Анна, оглядываясь вокруг. Автобус, камни, песок... Ничего, что напоминало бы сердце. Послание говорило: "Ищи знак". Она начала медленно обходить автобус, вглядываясь в песок, в камни, в сам корпус ржавого чудища. Лира последовала за ней, стараясь помочь, но не понимая, что искать.
Прошло минут пятнадцать тщательного, почти отчаянного осмотра. Надежда таяла. Может, знак разрушился за годы? Может, это мистификация? Анна уже готова была опустить руки, когда ее взгляд упал на заднюю часть автобуса, ту, что была почти полностью засыпана песком. На ржавом металле, чуть выше уровня песка, едва заметно, проступал... рисунок. Сделанный когда-то краской, почти стертый временем и стихиями, но различимый. Это было стилизованное изображение сердца. Простое, детское, как рисуют на заборах. И прямо под ним, в песке, виднелась небольшая, плоская каменная плитка, неестественно ровная, явно положенная сюда рукой человека. На плитке была выцарапана стрелка, указывающая вниз.
– Вот! – вскрикнула Анна, падая на колени у камня. – Знак! "Где похоронено сердце"!
Лира присоединилась к ней, пораженная. – Ты нашла! Духи тебе помогли!
Они быстро разгребал песок руками. Под плиткой песок был рыхлым, не слежавшимся. Копали вместе, лихорадочно, сбивая ногти. Глубина была небольшой, около полуметра. И вот лопата Лиры (ее нож) стукнула обо что-то твердое. Не о камень – о дерево.
Еще несколько минут – и они вытащили из ямы небольшой, но крепкий сундук. Дерево было темным, тяжелым, скреплено металлическими уголками, почерневшими от времени. На крышке не было никаких надписей, только простой железный засов, запертый на висячий замок. Замок был покрыт толстой коркой ржавчины.
Анна схватила большой камень и несколько раз с силой ударила по замку. Ржавчина осыпалась, металл прогнулся. Еще удар – и замок слетел. Лира затаила дыхание. Анна дрожащими руками откинула засов и подняла тяжелую крышку.
Внутри, аккуратно уложенные и завернутые в промасленную, вощеную ткань (которая и спасла содержимое от сырости и времени), лежали сокровища из другого мира.
Одежда: Две пары прочных хлопчатобумажных брюк защитного цвета, две такие же рубашки, несколько пар толстых носков, теплая флисовая кофта темно-синего цвета. Все выглядело новым, не ношенным.Обувь: Пара крепких, высоких ботинок на шнуровке, с толстой подошвой. Настоящие треккинговые ботинки!Медикаменты: Небольшая аптечка в пластиковом корпусе. Анна мельком увидела перевязочные пакеты, пластырь, йод в карандаше, таблетки обезболивающего и антибиотиков, средство от кишечных инфекций. Надписи на английском.Инструменты: Качественный складной нож с несколькими лезвиями, маленький мультитул, рулон прочной синтетической веревки, компактная газовая горелка с двумя баллончиками, спички в водонепроницаемом контейнере.Еда: Несколько плотных фольгированных пакетов с надписями "MRE - Meal, Ready-to-Eat". Армейский сухой паек!Вода: Пустая, но прочная пластиковая фляга на литр, с широким горлом и клипсой для крепления на пояс.И самое главное: Аккуратно завернутый в промасленную ткань и уложенный в жесткий пластиковый кейс пистолет. Рядом лежали четыре полных магазина и цилиндрический предмет, который Анна с изумлением узнала как глушитель. Пистолет был матово-черным, с длинным стволом, явно предназначенным для установки глушителя, и на его верхней части крепился небольшой оптический прицел. Анна никогда не держала в руках оружия, кроме музейных экспонатов, но она узнала его по фильмам – что-то вроде Browning High-Power или похожее. На кейсе была наклейка: "H&K P7 - Use Subsonic Ammo Only for Suppressed Fire". Рядом лежала краткая инструкция по разборке и уходу, тоже на английском. И небольшая коробка с надписью "9mm Subsonic - 50 rnds". Патронов было много.Лира смотрела на все это с открытым ртом, не понимая назначения большинства вещей. Ее привлекли яркие цвета одежды, ботинки, нож. Она осторожно потрогала флисовую кофту – ткань была мягкой и необычной. Но когда Анна подняла пистолет в кобуре, Лира отпрянула.
– Что... что это? – прошептала она, указывая на оружие. – Какое-то... духовая трубка? Железная магия? Оно... опасно? – Она инстинктивно почувствовала угрозу, исходящую от холодного металла.
Анна быстро положила пистолет обратно в кейс. Как объяснить огнестрельное оружие человеку из средневековья? – Это... оружие. Очень сильное. – Она снова вспомнила свою легенду. – Сделано мастерами... с того самого Востока, где я училась. Далеко-далеко. Оно... извергает гром и маленькие молнии. Очень опасно. Только для самых страшных врагов.
Лира смотрела на кейс с пистолетом как на ларец с запечатанным демоном – со страхом и бесконечным любопытством. – Гром и молнии... – прошептала она. – Как у Перуна... Ты умеешь им... командовать?
– Надеюсь, – честно ответила Анна, с тревогой глядя на грозное оружие. Она никогда не стреляла. Инструкция... Патроны есть. Но хватит ли времени и смелости научиться?
Они быстро переоделись. Анна с облегчением сбросила свою грубую мешковину, облачившись в удобные, прочные брюки и рубашку. Ботинки были немного велики, но с двумя парами носков – в самый раз. Лира с некоторым недоверием, но и удовольствием примерила брюки и рубашку (они были ей великоваты, но она подоткнула штанины и подвязала рубашку веревкой). Флисовая кофта вызвала у нее восторг своей мягкостью. Ботинки она натянула на босые ноги – это было неудобно, но лучше, чем ничего. Свой старый нож она прикрепила к новому поясу от брюк. Анна упаковала старую одежду, медикаменты, горелку, веревку, нож, мультитул, флягу и два MRE в рюкзак. Пистолет в кейсе, магазины, патроны и глушитель она положила сверху, накрыв тканью. Груз стал тяжелее, но удобная одежда и обувь компенсировали это.
Они закопали пустой сундук обратно, стараясь замаскировать место. Анна взяла с собой записку, спрятав ее глубоко в карман брюк. Мысли о "парковой скамейке" и "пути назад" не давали покоя, но сейчас нужно было двигаться дальше. К Рассветным Камням. С новыми силами и... с оружием из будущего.
Они вышли из каменной чаши с автобусом и снова вышли на тропу, ведущую к горам. Лира шла бодрее, поглаживая рукав флисовой кофты. Анна несла рюкзак, постоянно чувствуя вес кейса с пистолетом. Она пыталась вспомнить все, что видела в фильмах про оружие: предохранитель, затворная задержка, как вставлять магазин... Это казалось невероятно сложным и опасным.
Они шли около часа, углубившись в холмистую местность, когда Лира внезапно замерла, как лань, учуявшая опасность. Ее рука инстинктивно схватилась за рукоять ножа. – Тихо! – прошептала она, припадая к земле за выступом скалы. – Кони... и люди.
Анна последовала ее примеру, затаив дыхание. Через мгновение она услышала то, что уловили чуткие уши Лиры: приглушенный топот копыт, бряцание сбруи, негромкую мужскую речь. Голоса звучали грубо, насмешливо. Охотники.
Осторожно выглянув из-за камня, Анна увидела их. Трое всадников на низкорослых, крепких степных лошадях. Они были одеты в смесь кожаных и стеганых доспехов, с мечами и луками у седел. Лица обветренные, жестокие. Один, похожий на предводителя, с длинными спутанными волосами и шрамом через глаз, что-то говорил, показывая пальцем в сторону... прямо в сторону каменной чаши с автобусом! Они заметили следы? Или просто проверяли "место силы"?
Всадники остановились метрах в пятидесяти от укрытия Анны и Лиры, осматривая местность. Лира задрожала, прижавшись к камню. – Охотники... – ее голос был полон чистого ужаса. – Узнаю... из отряда Карамана. Нас видят... или учуяли...
Анна почувствовала ледяную волну страха. Трое против двух. На лошадях. С луками. Ее меч был почти бесполезен против всадников. Мысль о пистолете возникла мгновенно, пугающе и соблазнительно. Она сняла рюкзак, дрожащими руками открыла кейс. Черный металл пистолета холодно блеснул на солнце. Лира смотрела на него, как на змею.
– Что ты делаешь? – прошептала она. – Они увидят...
– Надо их отпугнуть, – соврала Анна, сама не веря своим словам. Она пыталась вспомнить инструкцию. Предохранитель... Где предохранитель? Найти его на незнакомом оружии в состоянии паники было почти невозможно. Опустив рычажок предохранителя вниз, просто потянула затворную раму назад, как видела в кино. Патрон блеснул, досылаясь в патронник. Звук был громким, металлическим. Один из всадников повернул голову в их сторону!
– Эй! Там кто-то! – крикнул он, указывая копьем.
Поезд ушел. Скрытность потеряна. Анна вскочила на ноги, выставив пистолет перед собой двумя руками, как показывали герои боевиков. Оружие казалось невероятно тяжелым и неуклюжим. Прицел мелькал перед глазами. Всадники, удивленные внезапным появлением странно одетой женщины с непонятной "железной штукой", на мгновение замерли.
– Стойте! Не приближайтесь! – крикнула Анна изо всех сил, голос сорвался. – Уходите! Или будет плохо!
Глава 5
Это имя не было метафорой. Поселение, вернее, цитадель Хана Уруса, вросла в скалистое плато посреди выжженной степи, как язва на теле земли. Оно не было построено – оно выросло, наслаиваясь столетиями из глины, камня, костей и страха.
Основа – древний, потухший вулканический кратер. Его отвесные стены, черные и базальтовые, служили неприступной естественной стеной. Единственный вход – узкое, змеиное ущелье, «Глотка», перекрытое тремя массивными воротами из дуба, окованного почерневшим от времени и копоти железом. За первыми воротами – «Предгорье»: лабиринт глинобитных лачуг, где ютились рабы, самые бедные ремесленники и те, кому не хватило места или милости выше. Воздух здесь был густым от смрада нечистот, дыма примитивных кузниц и вечного запаха горелого жира.
Чем выше, тем мрачнее. Вторые ворота вели в «Стальное Чрево» – сердце крепости. Здесь, вокруг зловонного, кипящего серного источника, бившего прямо из скалы, копошилась жизнь Крепости. Источник давал воду – едкую, пахнущую тухлыми яйцами, но воду. Ее использовали для всего: пили, вымачивали в ней кожу, охлаждали кузнечные горны. Воздух дрожал от лязга молотов по наковальням, шипения раскаленного металла в серной воде, криков надсмотрщиков и стонов рабов. Рабы здесь были особенными – прикованные цепями к массивным кольцам в скале, с кожаными наглазниками, защищавшими их от брызг раскаленного шлака и едких испарений. Они были расходным материалом. Срок жизни – год, от силы два. Затем – яма за стенами.
Третьи, самые массивные ворота, «Черепные», охраняемые гигантами в черных, шипастых доспехах, вели к «Черному Трону» – резиденции Хана Уруса. Это была не постройка, а пещера, расширенная и «облагороженная». Стены отполированы до черного зеркального блеска, пол выложен плитами с прожилками кровавого кварца. В глубине, на возвышении из черного базальта и отполированных до блеска человеческих черепов, стоял сам «трон» – грубое кресло, выкованное из метеоритного железа, холодное и неудобное. Здесь всегда царил полумрак, нарушаемый лишь треском факелов в железных жерлах и тусклым мерцанием светящихся серных кристаллов, вмурованных в потолок.
Хан Урус восседал на своем троне. Он не был стар – лет пятидесяти, но выглядел на семьдесят. Сухой, как мумия, обтянутый кожей цвета старого пергамента. Его лицо избороздили глубокие шрамы, самый страшный – от левого виска через пустую глазницу до угла рта. Оставшийся глаз, маленький, черный, как уголь, и невероятно острый, видел все. На нем – просторный халат из грубой, некрашеной шерсти, подпоясанный веревкой. Ни золота, ни драгоценностей. Его власть не нуждалась в украшениях. Она витала в самом воздухе Крепости – тяжелая, удушающая, пропитанная страхом и смертью. Рядом с троном, на цепи, лежал огромный, лысый пес-мутант с клыками, торчащими из перекошенной пасти. Он тихо рычал, следя пустыми глазницами за каждым движением в зале.
Жизнь в Крепости была выверена, как удар кузнечного молота. Рабы работали до смерти. Воины – «Стальные Клыки» Уруса – тренировались, патрулировали окрестности или уходили с Караманом за «данью». Ремесленники ковали оружие, дубили кожу, ткали грубые ткани – все для войны и выживания. Женщины были либо наложницами, либо рабынями, либо старухами, доживающими век в «Предгорье». Детей было мало, и воспитывали их в жестокости, как щенков бойцовой породы. Еда – похлебка из проса и конины, черствые лепешки, изредка – тушеное мясо степной дичи или... мясо раба, провинившегося особенно тяжко. Урус считал, что сила врага переходит к тому, кто его съел.
Вечер. Серный туман, как обычно, окутывал «Стальное Чрево». Лязг молотов стихал. Рабов вели в подземные каменные мешки на скудный паек и короткий сон. Вдруг – дикий, нечеловеческий крик, разорвавший привычный гул. Крик безумия и ужаса, донесшийся со стороны «Глотки».
На мосту перед первыми воротами, едва держась в седле, сидел человек. Но это был не гордый Караман, грозный Предводитель Охотников. Это было его подобие. Его одежда была изорвана в клочья, лицо покрыто грязь и струпья от падений, глаза – два безумных уголька, бегающих, не видящих. Конь под ним, могучий вороной жеребец, был покрыт пеной, его бока ходили ходуном от бешеной скачки. Сам Караман неистово озирался, словно ожидая удара сзади, бормоча что-то под нос, сжимая поводья до белизны костяшек.
– ШАМАНКА! – вырвалось у него хриплым воплем, когда стража, остолбенев, открыла калитку в первых воротах. – ОТКРЫВАЙ! К ХАНУ! КАТАСТРОФА! ГРОМ ИЗ ЧИСТОГО НЕБА!
Его впустили. Он проскакал «Предгорье», сея панику, сбивая с ног зазевавшихся рабов, не останавливаясь ни перед чем. В «Стальном Чреве» он рухнул с коня перед вторыми воротами, едва не попав под копыта встревоженной стражи. Его вели к Урусу уже почти на руках, бормочущего, всхлипывающего, с трясущимися руками.
Карамана втащили в зал «Черного Трона». Он упал ниц перед возвышением, его могучие плечи сотрясала истерика. Пес Уруса зарычал глубже. Сам Хан не шелохнулся, лишь его единственный глаз сузился до щелочки.
– Встань, Пес, – голос Уруса был сухим, как шелест пергамента, но резал тишину, как нож. – И расскажи. Где твоя свора? Где дань? Почему ты воешь, как сука под луной?
Караман поднял голову. Его лицо, обычно жестокое и уверенное, было искажено гримасой первобытного страха. Слюна стекала по подбородку. – Погибли... Все погибли, Повелитель! – завыл он. – Не в честном бою! Не от стрелы или меча! От... от колдовства! Железного колдовства!
Он начал рассказывать. Сбивчиво, путано, с паузами, во время которых он всхлипывал или озирался, словно ожидая, что из теней выскочит невидимый убийца. Он рассказал о лагере у каменной чаши с «Железным Камнем Духов». О том, как выслали тройку проверить странные следы. О том, как они наткнулись на двух женщин – одну странно одетую, другую... он узнал в ней беглянку, ту самую, что сбежала от кузнеца Бороды.
– ...И эта... чужеземка... встала! – Караман задыхался. – Словно дух мести! В руках... железная штука! Короткая, толстая! С каким-то... глазком, как у циклопа! Я крикнул им – стой! А она... она закричала что-то на чужом языке! Потом... О, Великий Хан! Потом был ГРОМ! Гром среди ясного неба! Без тучи! Без молнии! Только вспышка ужасного огня из конца той железной палки! И дымок! И... и Барк... Барк просто рухнул! Как подкошенный! Дыра под ключицей! Кровь фонтаном! Лошадь взбесилась!
Он описал падение второго охотника, раненного в ногу «невидимой стрелой, жужжавшей как злая пчела». О своем бегстве под вопли умирающих и дикий, обезумевший взгляд женщины, держащей «адское орудие».
– Она шаманка, Повелитель! Сильнейшая! – голос Карамана сорвался на визг. – Она вызывает гром и невидимые стрелы смерти! Она наслала порчу на Барка и Горда! Они... они даже не поняли, что их убило! Просто... БАХ! И нет человека! Она смеялась! Я слышал! Смеялся демон в ее голосе! ГРОМОВАЯ ШАМАНКА!
Он снова упал ниц, его тело билось в конвульсиях страха и истощения. В зале воцарилась гробовая тишина. Даже пес перестал рычать. Воины стражи переглядывались. Неверие и суеверный ужас читались на их лицах. Невидимые стрелы? Гром без тучи? Это звучало как бред умалишенного. Но вид Карамана – этого железного, беспощадного предводителя, сломленного до состояния трясущегося ребенка – был слишком убедительным. Так не притворяются.
Хан Урус медленно поднялся с трона. Его тень, искаженная факелами, легла на Карамана, как саван. – Встань, Караман, – повторил он, и в голосе его появилась стальная нить. – Ты говоришь... о двух женщинах. Убивших двух моих «Клыков»... железным громом. И ты... ты бежал? Оставив своих людей?
Караман поднял голову, в его глазах мелькнул проблеск старой жестокости, тут же затоптанный страхом. – Я... я привез весть, Повелитель! Чтобы предупредить! Чтобы ты знал о новой угрозе! Эта шаманка... она опасна! Ее надо уничтожить! Или... или приручить! Ее сила... ее сила может быть твоей!
Урус спустился с возвышения. Его шаги были бесшумными. Он подошел к Караману, остановился в шаге. Его единственный глаз впился в лицо предводителя Охотников. – Ты всегда был храбр, Караман. Жесток. Надежен. Как топор. – Он наклонился, его дыхание, пахнущее серой и тлением, коснулось лица Карамана. – А теперь... ты пахнешь страхом и дерьмом. Твои слова – бред испуганной бабы. Гром из железа? Невидимые пчелы смерти? – Он усмехнулся, звук был похож на скрип ржавых петель. – Но... – Урус выпрямился, его голос загремел, заполняя зал. – Но если даже тень правды в твоем бреде есть... Если какая-то выблядка посмела убить воинов Стальной Крепости... то она умрет. Медленно. И ее кости станут частью моего трона. А ее душу я скормлю псам Преисподней!
Он повернулся к страже. – Караман в яму. Пусть остынет. И подумает... о цене трусости.
Карамана, не сопротивлявшегося, поволокли прочь. Его бормотание о «громовой шаманке» затихло в темном коридоре.
Урус вернулся на трон. Его мозг, холодный и расчетливый, работал. Караман был сломан. Но он не был дураком. Что-то страшное он видел. Что-то, что перевернуло его мир. Железная палка... гром... невидимые раны. Технология? Это слово, чуждое его миру, мелькнуло где-то на задворках сознания, как отголосок древних, запретных легенд. Или... или действительно колдовство невиданной силы? В любом случае – угроза. Ее надо устранить. Изучить. Покорить.
– Привести Арука, – скомандовал Урус тихо, но так, что слова долетели до самых дальних стражей.
Через несколько минут в зал вошел его старший сын. Арук был полной противоположностью отцу. Высокий, широкоплечий, с густыми черными волосами и горящими, как угли, глазами. На нем была отличная кольчуга, поверх – стеганый доспех, на поясе – длинный, слегка изогнутый меч в богатых ножнах. Он дышал энергией, самоуверенностью и жаждой подвигов. Он презирал осторожность отца, его любовь к тени и интригам. Арук жаждал славы в открытом бою.
– Отец, – Арук кивнул, не кланяясь в пояс. Его взгляд скользнул по пустому месту, где только что был Караман, с презрительным любопытством.
– Садись, – указал Урус на каменную плиту у подножия трона. – Караман вернулся. Один. Его отряд уничтожен. Два воина убиты... чем-то странным. Он кричит о шаманке с железной палкой, изрыгающей гром и невидимую смерть.
Арук фыркнул. – Караман сошел с ума от солнца? Или струсил и придумал сказку, чтобы оправдать потерю людей?
– Возможно, – согласился Урус. – Но его страх... настоящий. Что-то он видел. И это что-то убило двух опытных воинов. Мгновенно. Без боя. Женщины ушли к Рассветным Камням. Беглянка Лира и... чужеземка. Шаманка. Или носительница чего-то... иного.
Арук насторожился. Рассветные Камни – это уже серьезно. Вольница. Гнездо сопротивления. И если там появится кто-то с реальной силой... – Что прикажешь, Отец?
– Собери «Песчаные Когти», – приказал Урус. Его глаз сверкнул. «Песчаные Когти» – его элита. Десять лучших воинов, воспитанных в недрах Крепости, беспощадных и преданных только ему и Аруку. – Возьми свежих коней. Легких. Иди по следу Карамана. Найди место, где это случилось. Найди следы. Найди их.
– Убить? – спросил Арук, уже мысленно представляя схватку.
– Нет, – голос Уруса стал ледяным. – Шаманку – взять живой. Любой ценой. Целься в ноги, в коня, но она должна дышать. Мне нужна ее тайна. Ее... железный гром. Беглянку... – он махнул рукой, – убей. Или привези, если захочешь. Не важно.
Арук кивнул, в его глазах загорелся азарт охоты. Не просто карательный поход. Миссия. Поимка могущественной шаманки! Это слава! – Живой, – подтвердил он. – А если она... наславет гром?
– Тогда уклонись, – усмехнулся Урус без юмора. – Или умри. Но узнай, как это работает. И привези мне эту штуку. Или ее владелицу. Выжги все на своем пути, если надо. Но добейся цели. Крепость должна знать все, что угрожает ей. Или... что может усилить.
Арук встал, ударил кулаком в грудь в знак повиновения. – Будет сделано, Отец. «Когти» выдвигаются на рассвете.
Он развернулся и вышел из зала быстрым, энергичным шагом. Урус остался один в полумраке, поглаживая морду своего пса. В его единственном глазу горел холодный, расчетливый огонь. Шаманка с железным громом... Это меняло правила игры. Это могло быть концом. Или новым началом. Но чтобы это узнать, нужна была живая шаманка. Или ее секрет. Он верил в Арука. Молод, горяч, но не глуп. И беспощаден, когда надо.
На рассвете, когда серный туман еще стелился по «Стальному Чреву», узкие ворота «Глотки» скрипнули. Десять всадников в стеганых доспехах песочного цвета, с лицами, скрытыми шарфами и кольчужными бармицами, выехали в степь. Во главе – Арук, его зеленое знамя с изображением стального когтя, разрывающего солнце, трепетало на утреннем ветру. За ними, на поводу, вели запасных коней. Они двигались быстро, целенаправленно, как стая волков, учуявших кровь. Их путь лежал туда, где земля была осквернена «железным громом» и где две женщины несли с собой семя хаоса в виде странного черного металла.
Тишина после выстрела была оглушительной. Гораздо громче, чем сам приглушенный, но все равно резкий хлопок выстрела с глушителем. Воздух сжался, потом резко рванул ушам. Лошадь первого охотника, в которого попала пуля (Анна целилась в центр масс, как в кино, и чудом попала), взвилась на дыбы с пронзительным, жутким ржанием. Сам мужчина – тот, что с копьем – словно споткнулся о невидимую преграду. Пуля 9мм subsonic, не обладая сокрушительной дульной энергией сверхзвуковых собратьев, но будучи тяжелой и предназначенной именно для тихой стрельбы, вошла под левую ключицу. Он не улетел с седла, а медленно, как в дурном сне, завалился на бок, зацепившись стременем, и рухнул на землю, увлекая за собой испуганную лошадь. Кровь, темная и густая, мгновенно растеклась по его кожаной кирасе.
Второй охотник, в которого Анна инстинктивно перенесла ствол (ее руки дрожали, прицел прыгал), получил пулю ниже. Она ударила его в бедро, выше колена, с хрустом ломая кость. Он вскрикнул – коротко, удивленно – и схватился за ногу, теряя равновесие. Его конь шарахнулся в сторону.
Третий, тот самый со шрамом через глаз, оказался быстрее всех. Его лошадь, испуганная звуком и падением товарищей, рванула в сторону, но он яростно рванул поводья, удержавшись в седле. Его глаза, дикие от непонимания и первобытного ужаса, уставились на Анну. Он видел лишь вспышку у странной железной штуки в ее руках и своих падающих товарищей – без видимой причины! Ни стрелы, ни копья! Просто гром, дымок и смерть! Колдовство! Темная магия!
– ШАМАНКА! – завопил он хрипло, не своим голосом, поворачивая коня. – ЧЕРНАЯ МАГИЯ! К КАРАМАНУ!
Он вонзил шпоры в бока коня и помчался прочь, огибая холмы, не оглядываясь, лишь бы убраться от этого проклятого места и страшной женщины, насылающей невидимую смерть.
Анна стояла, как вкопанная. Пистолет дымился в ее онемевших руках. Запах пороха, едкий и непривычный, щипал ноздри. Она смотрела на первого охотника. Он не двигался. Кровь продолжала растекаться по пыльной земле. Второй стонал, корчась от боли, пытаясь ползти, его глаза были полны животного страха и непонимания. Я... я убила человека. Двух? Мысль ударила, как обухом по голове. Тошнота подкатила к горлу. Руки затряслись сильнее.
И тут ее толкнуло в бок. Сильно. Анна едва удержалась на ногах, пистолет чуть не выпал. Она обернулась. Лира стояла в двух шагах, ее лицо было белым как мел, глаза – огромными, черными от ужаса. Она смотрела не на охотников, а на Анну и на дымящийся пистолет. В ее позе читалось желание бежать, но ноги не слушались.
– Ты... ты что СДЕЛАЛА?! – выдохнула она, задыхаясь. – Гром... без тучи! Молнии из железа! Ты... ты убила их! Духи... духи вселились в тебя?! Ты призвала их?!
Она отшатнулась еще на шаг, готовая в любой момент развернуться и бежать прочь от этой жуткой колдуньи, которая только что продемонстрировала силу, немыслимую в ее мире.
Анна сглотнула ком в горле. Страх Лиры, ее дикий ужас, были почти осязаемы. Адреналин еще бушевал в ее собственных венах, смешиваясь с леденящим ужасом содеянного и страхом перед погоней, которую сейчас поднимет сбежавший. Сосредоточься, Анна! Выжить! Объяснить!
– Лира! – ее голос прозвучал резко, командующе, заглушая внутреннюю дрожь. – Слушай меня! Это НЕ духи! Это ОРУЖИЕ! Как лук, как меч! Только сильнее! Сделанное людьми! Теми самыми мастерами с Востока! – Она судорожно нажала на какую-то кнопку, потом рычажок на пистолете (слава богу, она мельком глянула в инструкцию в автобусе – это была затворная задержка и предохранитель), извлек магазин. В нем оставалось несколько патронов. Она показала его Лире, потом патроны. – Видишь? Маленькие стрелы из железа. Их выталкивает огонь и гром, спрятанный внутри. Это ТЕХНОЛОГИЯ, Лира! Не магия! Понимаешь? Как... как сложный лук! – Она искала сравнения, которые могли бы быть понятны девушке.
Лира, все еще дрожа, осторожно приблизилась на шаг. Ее взгляд метался от лица Анны к магазину, к странным медным "стрелам". Колдовство было страшным, но знакомым понятием. Технология... сложный лук... Это звучало чуть менее пугающе. Немного. – Тех... технология? – неуверенно повторила она. – Люди... сделали такое? Стрелы... которые убивают громом?
– Да! – Анна быстро вставила магазин обратно, поставила пистолет на предохранитель (она запомнила положение флажка) и сунула его в кобуру на поясе, прикрыв рубахой. Вид оружия явно пугал Лиру. – Но это опасно! Очень! И тот, кто сбежал... он привезет других. Много других. Нам надо БЕЖАТЬ! Сейчас!
Упоминание Карамана и погони отрезвило Лиру быстрее любых объяснений. Страх перед знакомым ужасом пересилил ужас перед незнакомым оружием. Она кивнула, ее глаза снова загорелись знакомой решимостью выжить. – Да! Бежать! К горам! – Она бросила взгляд на раненого охотника, который слабо стонал, пытаясь перевязать бедро окровавленным клочьями рубахи. – Он... он скажет. Про... про гром.
– Тогда нам нужны их кони! И что полезное! Быстро! – Анна, преодолевая отвращение и дрожь в коленях, подбежала к первому охотнику. Он был мертв. Глаза остекленели, смотря в бесконечность степного неба. Анна отвернулась, чувствуя новый приступ тошноты. Не сейчас. Позже. Если выживешь. Она быстро обыскала его: добротный стальной кинжал в ножнах (отдала Лире – "Бери! Лучше твоего!"), кошель с какими-то мелкими монетами непонятной чеканки, кисет с вонючим табаком, кресало и огниво. Лук и колчан со стрелами она забрала себе – меч хорош вблизи, но дистанция была козырем. Конь убитого, оправившись от испуга, стоял поодаль, дрожа. Он был невысок, коренаст, с грубой гривой.
К раненому Анна подошла с луком наготове. Тот замер, увидев направленную на него стрелу, его лицо исказил страх. – Не... не убивай... – прохрипел он. – Где остальные? Сколько их? – резко спросила Анна. – Лагерь... за холмом... Десяток... Караман... скоро вернется... – Он застоял от боли. – Коня... возьми... воду... в бурдюке... Уходите...
Анна не стала добивать. Она забрала его бурдюк с водой (тяжелый, почти полный), сухарь из грубой муки и отвязала его коня – более спокойного и рослого, чем первый. Раненый, истекая кровью, был уже не опасен. Он стал лишь мрачным предзнаменованием того, что их ждет.
– Лира, садись! – Анна указала на более спокойного коня. – Ты лучше знаешь, как управлять! Я на этого!
Лира, к удивлению Анны, ловко вскочила на коня, подобрав ноги. Видимо, опыт пастушки. Анна с трудом, но забралась на второго коня, чувствуя себя неуклюже. Лошадь нервно переступала, чувствуя неопытного всадника.
– Держись крепче! – крикнула Лира, хлестнув поводьями. – Вон к тому ущелью! Быстро!
Кони рванули вперед. Анна вцепилась в гриву и седло, едва удерживаясь. Рюкзак с пистолетом и сокровищами бил ее по спине. За спиной оставались двое охотников – один мертвый, один умирающий, и кровавое пятно на пыльной земле – цена ее первого шага в мир насилия этого нового мира. Цена выживания.
Они мчались, пригнувшись к шеям коней. Холмы мелькали по сторонам. Лира вела их по извилистым тропам, известным только ей и степным зверям. Анна постоянно оглядывалась, ожидая увидеть пыль погони на горизонте. Пистолет тяжелым грузом давил на пояс, напоминая о своей разрушительной силе и о страхе в глазах Лиры. Технология, а не магия. Смогла ли она убедить девочку? Или между ними теперь навсегда пролегла тень недоверия и страха перед "громовой палкой"?
Через час бешеной скачки Лира замедлила коня у входа в узкое, скалистое ущелье. – Здесь... можно передохнуть, – сказала она, тяжело дыша. – Их кони... не любят камни. И след теряется. – Она слезла, но не подходила к Анне близко, ее взгляд скользил по рубахе, под которой угадывался контур кобуры.
Анна сползла с коня, едва разгибая затекшие ноги. Она подошла к ручью, просачивающемуся сквозь камни, умылась ледяной водой, пытаясь смыть ощущение крови и пороха. Потом повернулась к Лире.
– Лира, – начала она тихо. – Я знаю, ты напугана. Этим... оружием. Тем, что я сделала. Я... я тоже напугана. Я никогда... не убивала людей раньше. – Голос дрогнул. – Но они хотели нас убить. Или хуже. Помнишь кузнеца? Помнишь Карамана? Этот... – она кивнула назад, – был одним из них. Это оружие... оно страшное. Оно убивает быстро и далеко. Но это всего лишь инструмент. Как нож. Им можно защитить, а можно убить невинного. Я... я буду использовать его ТОЛЬКО чтобы защитить нас. Чтобы добраться до Рассветных Камней. Обещаю. Ты... ты веришь мне?
Она смотрела Лире прямо в глаза, стараясь передать всю свою искренность, весь ужас от содеянного и решимость не превратиться в монстра. Лира молчала, изучая ее лицо. Она видела страх Анны, ее дрожь, ее отвращение. Видела и боль в ее глазах. Это не было лицом одержимой демоном или холодной убийцы. Это было лицо человека, совершившего ужасный поступок ради выживания.
Постепенно напряжение в плечах Лиры спало. Она сделала шаг вперед. – Они... они сожгли Мирона, – тихо сказала она, и в ее голосе не было прощения, но было понимание. – Они убили мать, отца... Они сделали бы с нами то же. Или хуже. – Она посмотрела на скрытый пистолет. – Твоя... технология... она страшная. Но... если она против Охотников... – Она не договорила, но кивнула. – Я верю тебе, Анна. Но... пусть гром спит, ладно? Пока не надо.
Анна вздохнула с облегчением. Мост доверия, пошатнувшийся, но не рухнувший, был восстановлен. – Спит, – пообещала она. – Очень крепко. Только если... если совсем прижмут. – Она достала из рюкзака одну из «серебрянок», разломила пополам. – Ешь. Надо восстанавливать силы.
Пока они ели и поили коней, Анна провела ревизию трофеев. Два хороших лука, два колчана со стрелами (около 30 штук в сумме), два стальных кинжала (один у Лиры), кресало, огниво, бурдюк воды, сухарь. И главное – кони. Скорость и выносливость. Теперь у них был шанс уйти от погони.
– Этот, который сбежал... – задумчиво проговорила Анна. – Он сказал "Караман скоро вернется". Значит, его не было в лагере? Где он?
Лира нахмурилась. – Караман... он часто ездит на север. К Стальной Крепости. Это владение Хана. Он возит... дань. Скот, зерно... девушек. – Она сглотнула. – Может... он как раз возвращается. Со своим отрядом. И если тот струсивший скажет ему... про нас... про железный гром...
– Он придет сам, – закончила Анна, и по ее спине пробежал холодок. Караман. Убийца родителей Лиры, сжигатель детей. И он теперь знал, что где-то в степи есть женщина со странным страшным оружием. Женщина, убившая двух его охотников. Он не оставит это без ответа. Его гордость и жестокость не позволят.
– Значит, нам надо идти не просто к Рассветным Камням, – сказала Анна, глядя на зубчатые силуэты гор, теперь гораздо ближе и грознее. – Нам надо идти БЫСТРЕЕ. И надеяться, что свободные люди там действительно умеют воевать. И что они поверят двум беглянкам с... железным громом в кармане.
Она потрогала кобуру. 47 патронов осталось. 47 крошечных "громов". Хватит ли их против гнева Карамана? И хватит ли у нее духа стрелять снова? Вопросы висели в воздухе, тяжелые, как свинец в магазине.
– Отдохнули? – спросила Анна, вставая. – Тогда в путь. Через ущелье. К горам. К Рассветным Камням. Пока тень Карамана не накрыла нас.
Лира кивнула, решительно вскочив на коня. В ее глазах горел не только страх, но и что-то новое – острая, как бритва, надежда. Надежда не просто выжить, а добраться до тех, кто сможет дать отпор палачам ее семьи. И странная "технология" Анны, пугающая, но могучая, была теперь частью этой надежды.
Они въехали в мрачное, прохладное ущелье. Солнце скрылось за высокими стенами камня. Тень сгущалась не только вокруг них, но и впереди, на пути к горам и к неизвестности, где их ждали либо спасение, либо новая бездна.
Глава 6
Прошло три дня с момента побега от места кровавой встречи с охотниками. Горы Рассветных Камней все еще маячили на горизонте, но их путь лежал теперь не напрямую. Анна, обдумывая ситуацию у костра (уже более скрытого, в глубокой промоине), пришла к выводу, что идти прямо к Камням – самоубийство. "Караман выжил. Он видел пистолет. Он почти наверняка доложил своему хозяину. Тот вышлет лучших. И они перехватят нас на подходах к горам. Или осадят в самих Камнях, если мы успеем добраться. Нам нужно время. Время, чтобы подготовиться. Или... сменить план". Ее взгляд упал на карту звездного неба, которую она мысленно рисовала. Море. Оно было позади, но не так далеко. К нему вели пересохшие русла рек. Море означало рыбу, моллюсков, водоросли, возможно, соль. И главное – оно означало естественную защиту. Найти мыс, косу, островок... – Лира, – Анна прервала молчание. Девушка сидела, чистя новый стальной кинжал, ее глаза были полны тревожных вопросов. – Мы не пойдем прямо к Рассветным Камням. Лира вздрогнула. – Не пойдем? Но... там спасение! Люди! Они помогут против Карамана и Хана! – Возможно. Но туда же теперь идет и погоня. Сильная погоня. Нас перехватят по дороге или у самого подножия. У нас нет сил пробиться или выдержать осаду. – Анна ткнула пальцем в грубый набросок местности на песке. – Мы идем сюда. К морю. Ищем место – мыс, высокий берег. Там мы построим... убежище. Крепость, пусть и маленькую. Отдохнем, накопим сил, подготовимся. Узнаем, что идет за нами. А потом... потом решим, идти к Камням или действовать иначе. Лира долго смотрела на схему, потом на Анну, на пистолет в кобуре. "Железный гром" давал шанс, но он был один. Против многих – бессилен. Идея убежища, места, где можно перевести дух, спрятаться, показалась ей здравой. Она кивнула. – К морю. Знаю путь. По старой Кривой Речке. Она пересохла, но приведет к Соленым Берегам. Там... есть скалы, мысы. Но далеко. Два, может три дня на конях. – Тогда выдвигаемся на рассвете, – решила Анна. – Бережем коней и воду. Встреча на Кривой Речке. Путь по высохшему, извилистому руслу был утомительным. Солнце палило, пыль висела в воздухе. На второй день, ближе к вечеру, их кони насторожили уши. Лира мгновенно среагировала, жестом приказав остановиться и замереть. Впереди, за поворотом, слышались голоса. Не грубые крики охотников, а... споры? Усталые, раздраженные, но человеческие. Анна осторожно выдвинулась вперед, держа руку на кобуре. За каменным выступом она увидела сцену. Двое людей. Мужчина, лет тридцати пяти, коренастый, с коротко остриженными темными волосами и усталым, но решительным лицом, пытался острым камнем обтесать конец длинной палки, делая подобие копья. Рядом сидела женщина, чуть моложе, стройная, с заплетенными в неуклюжую косу каштановыми волосами, покрытыми пылью. Ее лицо было бледным, под глазами – синяки усталости, но в зеленых глазах горел упорный огонек. На них была странная смесь одежды: мужчина – в полуразрушенных джинсах и когда-то белой рубашке, превратившейся в лохмотья, на ногах – обмотки из тряпок. Женщина – в порванном летнем платье и пиджаке, явно мужском и великоватом, подпоясанном веревкой. Их вещи – рваный рюкзак и пара пластиковых бутылок – валялись рядом. Но главное – их лица, манера двигаться... Они были не отсюда. Как и Анна. – ...говорил же, Макс, надо было идти вдоль берега! – с раздражением говорила женщина, пытаясь завязать разбитую в кровь мозоль на ноге обрывком ткани. – Ага, вдоль берега, Кать! Где эти твои хищные чайки размером с орла чуть не выклевали тебе глаза! – парировал мужчина, бросая недовольный взгляд на свое примитивное копье. – А здесь хоть тень есть. И вода в лужах после дождя была. Пресная. – Вода закончилась! А еды нет! И я не помню, КАК мы здесь оказались! Один момент – презентация в конференц-зале, следующий – падаю в кусты посреди этой... Сахары с монстрами! Анна сделала шаг из-за укрытия. Звук камешка под ногой заставил обоих вздрогнуть и вскочить. Мужчина – Макс – инстинктивно встал перед женщиной – Катей, занося свое жалкое копье. – Стой! Кто вы?! – его голос был резким, но в нем слышалась тревога. Анна медленно подняла руки, показывая, что не вооружена (пистолет был скрыт). – Мир. Мы тоже... заблудились. – Она выбрала слово осторожно. – Я Анна. Это Лира. Мы идем к морю. Катя выглянула из-за плеча Максима. – К морю? Вы знаете, где оно? – в ее голосе прозвучала надежда. – Знаю, – кивнула Лира, выходя вперед и изучающе оглядывая пару. – День пути. Может, два. Максим не опускал копья, его взгляд сканировал Анну и Лиру: странная смесь одежды (практичные штаны Анны и рубашка, одежда Лиры, сшитая из брюк), лук за спиной у Анны, кинжалы на поясах, две лошади поодаль. – Заблудились? – скептически протянул он. – Вы выглядите... более подготовленными. И у вас кони. А мы... – он махнул рукой на себя и Катю, – мы просто проснулись здесь дня три назад. Ничего не помним, как попали. Один городской парк в памяти, а потом... этот кошмар. Анна почувствовала странное облегчение. Они такие же. Потеря памяти. Провал. Городской парк... У нее – школьный класс. Сходство пугающее. – У нас... похожая история, – осторожно сказала она. – Только я очнулась неподалеку от берега моря, в пустыне. Лира... она местная. Помогает. – Она решила не упоминать пистолет и Карамана. Пока. – К морю идем, чтобы найти безопасное место. Устроить лагерь. Переждать. Разобраться. Катя вышла из-за Максима. – Безопасное место? – она чуть не плакала от облегчения. – Вы не представляете... Эти ночи... Звуки... Глаза в темноте... Мы пытались развести огонь, но все сырое или не горит... Максим чуть не погиб, отбиваясь от чего-то лохматого и зубастого палкой... Максим наконец опустил копье, его плечи расслабились. – Максим. И Катя. Мы... из Питера, кажется. По крайней мере, последнее, что помним – Питер. А тут... – он оглядел выжженные холмы, – хоть и похоже на Карелию местами, но... хищники не те. Растения не те. И небо... звезды другие какие-то. Как будто... другая планета. Или прошлое. Динозавров пока не видели, слава богу. Анна кивнула. – Мы тоже так думаем. Иной мир. Или глубокая прошлое. Но выживать надо здесь и сейчас. Идете с нами? К морю? Вместе... шансов больше. У нас есть немного воды, еды. И кони – часть пути можно проехать. Взгляд, которым Максим и Катя переглянулись, был красноречивее слов. Одиночество и беспомощность были их главными врагами последние дни. Предложение Анны было спасением. – Идем! – хором сказали они.
Три дня пути выжали из них все соки. Когда перед ними разверзлась бирюзовая ширь, окаймленная суровыми скалами, Анна остановила коня, ее взгляд метнулся вдоль берега. Не простое плато... там, севернее, бухта впилась в берег, как раковина, защищенная каменными клыками рифов. Склон над ней был усеян валунами, словно гигантской рукой, а темные, смолистые деревья росли плотно, обещая и тень, и стройматериал.
– Туда, – Анна указала, голос ее был хриплым, но не допускающим возражений. – Бухта Камней. Видите? Рифы – щит от моря. Склон – стена. Камни – фундамент. Деревья – кровля. И глина... – она ткнула пальцем в желтоватый шрам осыпи ниже скал, – там.
Лира, съежившаяся в седле, приподняла голову. Глаза, запавшие от усталости и страха, сузились, оценивая. – Место... Сильное. Камни-великаны спят там. Духи древние. Но... – она неуверенно посмотрела на Анну, – опасно будить?
Максим, подтянув поводья своего коня, бросил короткий, цепкий взгляд на бухту, потом на подходы. Голос его прозвучал как скрип несмазанных колес: – Высота контролирует подход. Укрытие есть. Ресурсы в шаге. Тактически... – он выдохнул, с трудом разжимая челюсти, – верно. Лучше, чем степь. Идем?
Катя, сползавшая с коня, опираясь на круп животного, простонал: – Куда угодно... Лишь бы не ехать больше. Ноги... я больше не чувствую ног, Макс. И эта жажда...
– Воды там будет, – уверенно сказала Анна, подбадривая себя и их. – Родник или ручей. Должен быть. – Она тронула коня, ведя их по крутой тропе вниз, к обещанному убежищу.
Бухта встретила их шелестом прибоя и гнетущей тишиной на берегу. Пока разводили костер в углублении меж валунов, страх вернулся, черный и липкий. Тени скал казались живыми. Каждый шорох гальки под ногами отдавался эхом в натянутых нервах.
– Слушайте! – Лира вдруг вжалась в камень, глаза расширились до предела. – Там... в кустах! Шевелится!
Максим мгновенно вскочил, его рука инстинктивно потянулась за спину, к грубо обмотанному мечу охотника. Анна тоже встала, сердце колотилось где-то в горле. Катя вскрикнула, прижавшись к мужу.
– Где? – прошипел Максим, прищурившись.
– У... у большого камня с мхом... – Лира задыхалась.
Максим сделал два шага вперед, поднял увесистый булыжник и швырнул его в темноту со всей силой. Камень глухо стукнул о скалу. Раздалось фырканье, топот копыт – и тишина.
– Козел дикий, наверное, – выдохнул Максим, опускаясь у костра, но рука все еще сжимала рукоять меча. Его лицо в свете пламени было жестким, напряженным. – Или не козел. Спокойной ночи не ждите.
Катя всхлипнула: – Я больше не могу... Эти звуки... Эти глаза в темноте... Мы сгорим здесь, как мыши в ловушке!
Анна подсела к ней, положила руку на дрожащее плечо. – Не сгорим, Катя. Завтра... завтра начнем строить стену. Настоящую. – Она посмотрела на "Серого Странника", лежащего рядом. Клинок блеснул отблеском пламени. – У нас есть сталь. Не только для убийства. Для защиты. Для дома.
На рассвете Анна подошла к стройному, крепкому "сосну". Она вытащила "Серого Странника", ощутила знакомую тяжесть рукояти. Не для боя... для созидания. Странно.
– Максим, – позвала она. – Покажи, как это делается. Топоров нет. Будем рубить мечами.
Максим подошел, его меч был тяжелее, грубее. Он осмотрел дерево, постучал клинком по коре. – Плотное. Но сталь возьмет. – Он встал в стойку, непривычную для рубки леса, но уверенную. – Бить не просто сверху. Под углом. Рубить волокна. Как так... – Он занес меч – и звонкий, влажный чвяк! разнесся по бухте. Длинная, светлая стружка отлетела в сторону. – Видишь? Не рубить, а резать дерево.
Анна встала с другой стороны, попробовала повторить. Ее удар был слабее, клинок вязнул. Чвяк! – но стружка была короче, рванее. – Точнее! – скомандовал Максим, уже делая второй удар рядом. – Представь, что это шея врага. Только дерево не уворачивается.
Анна стиснула зубы, сосредоточилась. Следующий удар – чище, глубже. Стружка полетела длиннее. Они работали молча, ритмично: удар Максима, удар Анны. Звон стали, хруст древесины, их тяжелое дыхание. Катя и Лира смотрели, завороженные. Для Кати это было непостижимо – видеть, как смертоносное оружие превращается в инструмент. Для Лиры – почти магия: Железные Клинки, подчиняющие себе деревья-великаны.
С грохотом, пугая кричащих чаек, первое дерево рухнуло. Катя вскрикнула от неожиданности. Лира ахнула. Максим вытер пот со лба тыльной стороной руки. – Одно есть. Теперь обрубить сучья. Анна, бери верхние, я нижние. Осторожно, клинок не сломать о сук.
Работали весь день. Ладони немели от вибрации, плечи горели огнем, спина ныла. К вечеру, когда Максим заносил меч для удара по очередному суку, клинок его со звоном застрял, а при попытке выдернуть – согнулся под опасным углом! Раздался резкий цзень!
– Черт! – Максим отпрыгнул, как от змеи, с ужасом глядя на погнутый клинок. Лицо его исказила ярость. – Сломал?! Да как... Он же стальной! Дерьмо какое-то! – Он швырнул меч на землю с такой силой, что тот отскочил от камня. – Все! Топор сломан! Чем рубить теперь? Камнями?!
Отчаяние, накопившееся за дни, хлынуло наружу. Катя встала, ее лицо было мокрым от слез гнева и бессилия: – Опять! Все к черту! Мы тут надрываемся, а железки ломаются! Как детишки в песочнице! Я больше не могу, Макс! Не могу!
Анна подошла к согнутому мечу, подняла его. Клинок был погнут, но не сломан. Рукоять цела. – Не сломан, – сказала она громко, перекрывая рыдания Кати. – Погнут. – Она посмотрела на Максима. – У тебя есть камни? Большие? Плоские?
Максим, еще багровый от злости, уставился на нее: – Камни? Ну... да. Валуны там...
– Тащи два. Один поменьше – наковальня. Другой – молот. – Анна подошла к костру, разгребла угли. – И глины сырой принеси. Быстро!
Они действовали как в тумане. Максим приволок камни. Анна вымазала погнутый участок клинка сырой глиной, защищая сталь от перекаливания. Потом положила клинок на "наковальню", глиной вниз. Максим, поняв замысел, взял второй валун и начал методично бить по мечу, туда, где был изгиб. Бам! Бам! Бам! Звук был страшный. Катя зажмурилась. Лира молилась своим духам.
После десятка ударов Анна сбросила глину раскаленным сучком. Клинок, раскаленный докрасна в месте ударов, все еще был погнут, но меньше. Анна схватила его кожаными обмотками и резко опустила в ведро с морской водой. Шипение, клубы пара! Когда она вынула меч, он был черным, покрытым окалиной, но... почти прямым. Не идеально, но боеспособно.
– Надо править холодным, – Анна вытерла пот. – Но для рубки деревьев сойдет. И учись бить, Максим, а не рубить с плеча как медведь.
Максим молча взял свой меч. Провел пальцем по закаленному металлу. Потом кивнул, коротко и жестко: – Принято. Бить, а не рубить. Спасибо, Анна.
Катя, утирая слезы, прошептала: – А я думала... все пропало.
Место для хижины выбрали у скалы, под каменным козырьком. Фундамент – из плоских валунов. Максим пытался сдвинуть огромную плиту, упираясь плечом, рыча от натуги. Камень не двигался.
– Дай сюда! – Анна подсунула свой меч под край плиты, как рычаг. – Лира, Катя! Палку сюда, крепкую! Подкладываем под клинок! Максим, дави сверху на рукоять!
Они соорудили импровизированный рычаг. Максим налег на рукоять Аннина меча. Камень с противным скрежетом сдвинулся на сантиметр. – Еще! – закричала Анна. – Все вместе! Давим!
Лира и Катя уперлись в палку. Анна добавила свой вес. Камень пополз! Когда он лег на место, они рухнули на землю, смеясь и задыхаясь.
– Видишь, Кать? – Анна, запыхавшись, улыбнулась. – Не детишки в песочнице. Архитекторы.
Катя, красная от усилия, но сияющая, ответила: – Архитекторы с мечами и рычагами! Я бы никогда не подумала... Макс, ты видел? Мы сдвинули гору!
Максим, вытирая грязь со лба, выдавил улыбку: – Командная работа. Так и воюют. Так и строят.
Плетень для стен плели вместе. Анна и Катя пропускали гибкие прутья между стойками. Лира подавала материал, ее ловкость в обращении с лозой удивляла.
– Вот так, Анна? – Катя неуклюже пыталась загнуть упругий прут. – Он все выскакивает! – Не тяни, – поправила Лира, подходя. – Вплетай свободнее. Смотри. – Ее тонкие пальцы ловко пропустили прут, затянули узел. – Дерево должно дышать. И стена будет крепче.
– Ты волшебница, Лира, – восхищенно сказала Катя. – Мои руки только мозоли делать умеют.
Лира смущенно опустила глаза: – Это просто... руки знают. С детства плету корзины. А вы... вы Железными Клинками деревья валите. Это... сильнее.
Максим и Лира месили глину в яме, добавляя воду, рубленую траву, мелкий щебень. – Тяжело, – простонал Максим, ворочая густую массу ногами. Холодная грязь затекала за обмотки. – Как бетон замешивать без бетономешалки. – Что такое "бетон"? – спросила Лира, старательно переминая комья. – Камень... который течет, как грязь, а потом твердеет, как скала, – пояснил Максим, пыхтя. – Как ваша глина, только крепче. – Волшебный камень, – прошептала Лира с почтением. – У вас на Востоке... много волшебства.
Когда первый толстый слой глины лег на плетень, и Анна с Катей начали разглаживать его руками и обломками раковин, Катя вдруг рассмеялась: – Боже, я вся в глине! Как гончарный чертенок! Посмотрите на мои руки! И лицо, наверное... – Самая красивая глиняная хрюшка на побережье, – пошутил Максим, подходя и оставляя грязный отпечаток на ее щеке. – Макс! – взвизгнула Катя, но смеялась, пытаясь вытереться еще более грязным рукавом. – Идиот! Сам как болотный тролль! Их смех, первый по-настоящему легкий, прозвучал над бухтой, смешавшись с криком чаек. Даже Анна улыбнулась, видя, как Катя гоняется за Максимом с комом глины. Лира смотрела на них с удивлением и теплотой. В самые тяжелые моменты они умели найти искру света.
Неделя спустя они сидели у костра ПЕРЕД своей хижиной. Стены из камня, глины и прутьев, крыша из коры, листьев и дерна – это было не идеально, но монументально. Их детище. Факелы чадили по краю площадки, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены. В котелке булькала уха, куда Катя с церемонной важностью бросила щепотку их собственной, сероватой соли.
– Ну... – Катя помешала уху, ее лицо, исцарапанное ветками, но спокойное, было обращено к хижине. – Архитекторы из грязи и палок. – Она взглянула на свои руки, покрытые засохшей глиной, мозолями, мелкими царапинами. – Знаете, что самое странное? Эти руки... – она сжала кулаки, – они больше не просто дрожат от страха. Они... помнят. Помнят вес камня. Упругость прута. Тепло глины. Они научились... создавать. Даже здесь.
Максим сидел, чиня обмотку на рукояти своего меча. Клинок был покрыт царапинами, зазубринами от камней и дерева, но сиял в огне чистотой. – Меч... – он провел пальцем по лезвию, – он не только для того, чтобы отнимать жизнь. Он может давать ее. Дом. Защиту. – Он кивнул на начало частокола у входа в бухту – заостренные колья, вбитые между валунов. – Завтра углубим ров. И мост сделаем. Подъемный. Из бревен. Чтобы только мы могли войти.
Лира молчала, сидя чуть поодаль. Она гладила ладонью шершавую, прохладную поверхность глиняной стены. В ее глазах отражались огоньки костра и немой восторг. – Такие стены... – она прошептала, – такие дома... у нас строили только старейшины. Или самые сильные вожди. Много лун. Много рук. А вы... – она посмотрела на них, – четверо. С Железными Клинками и... волшебством упорства. Это... сильнее духов камня.
Анна отломила кусок поджаренной на углях рыбы, посыпанной их солью. Соленый, дымный вкус разлился по рту – вкус тяжелого труда и первой победы. Она посмотрела на их убежище, на силуэты спутников в свете костра, на чадящие факелы, охраняющие покой. Пистолет на поясе все еще был холодным грузом, но теперь его тень отбрасывалась не на пустоту, а на стены их крепости. На их дом.
– Мы не просто выживаем, – тихо сказала Анна, глядя в пламя. – Мы строим. Мы защищаем. И мы вместе. – Она подняла свою грубо выдолбленную чашку с водой. – За Бухту Камней. За первый камень нашего дома.
– За дом! – хором, с хрипотцой и неподдельной теплотой, ответили ей. Четыре чашки – деревянная, каменная, пластиковая и сплетенная из коры – столкнулись над огнем. Искры взметнулись в темноту, как маленькие звезды их надежды. Завтра будет новый день борьбы. Но сегодня была крепость. И это меняло все.
Глава 7
Тишина утра на Мысе Скалистом была зыбкой, как пленка на луже после дождя. Воздух, пропитанный соленым дыханием моря, едкой гарью вчерашних факелов и сладковатой горечью выпаренной соли, казался обманчиво мирным. Анна стояла на краю плато, глядя на бескрайнюю синеву. Ладони ее, исчерченные царапинами от прутьев и обожженные глиной, сжимались в кулаки. Это затишье было ловушкой. Где-то в рыжей пустыне степи, под этим же безжалостным солнцем, двигались «Песчаные Когти». Арук, сын Хана, вел их по следу «Громовой Шаманки». Запах страха, смешанный с порохом, наверняка еще витал в том месте.
Она обернулась к лагерю. Дымок от костра, едва тлевшего в очаге под навесом, стелился сизой лентой. Лира, с лицом, заострившимся от недоедания, но с упорным блеском в глазах, колдовала над обрывками веревки, пытаясь оживить краболовную сеть. Катя, бледная, с синяками усталости под глазами, но с привычным упрямством в уголках губ, разбирала утренний улов моллюсков. Их движения были медленными, отягощенными бесконечной рыбной диетой. Анна видела, как Катя чуть заметно поморщилась, вынимая очередного скользкого обитателя ракушки. Опять рыба. Опять эти безвкусные, резиновые кусочки… Однообразие точило их изнутри, как песок – камень.
И тут ее взгляд упал на Максима. Он сидел на корточках у потухающего костра, его мощная спина была напряжена. Не ел. Просто ковырял костяной ложкой в миске с ухой, взгляд ушел куда-то далеко, внутрь себя. Его руки, покрытые сетью свежих царапин и заживающих ссадин, покоились на коленях – большие, сильные, с коротко остриженными ногтями и четко очерченными сухожилиями. Руки, привыкшие не только к тяжести бревна, но и к иному весу…
Флешбек (Анна):
Резкий гул, отдающий в грудину. Едкий запах пороха, щиплющий ноздри. Она, молодая учительница Анна Петровна, на корпоративе по "тимбилдингу" в тире. Нелепо, до дрожи в коленях. В ушах звон от предыдущего выстрела. Инструктор – мужчина с лицом, высеченным из гранита, короткой стрижкой и взглядом, просверливающим насквозь – Максим Петров. Бывший спецназ ГРУ, ныне – "дядька с ружьем" для офисного планктона. Его рука легла поверх ее дрожащих пальцев, обхватывающих рукоять пистолета. Холод металла под ладонью. Его голос, низкий, спокойный, перекрывающий гул: "Не бойтесь отдачи. Это не враг. Это инструмент. Держите крепче. Контроль дыхания – ключ. Выстрел – не шлепок, Анна Сергеевна. Это точное движение... как удар сердца". Его пальцы уверенно поправили ее хватку. В его прикосновении – не намек, а знание. Глубокое, выстраданное знание силы и смерти.
Анна вздрогнула, как от прикосновения к раскаленному железу. Как она могла забыть?! Не только тот черный «Хеклер-Кох» из автобусного сундука. В самом начале, когда мир был лишь песком, солнцем и невыносимой жаждой, в ее рюкзаке, под пустыми бутылками и грубой мешковиной, лежал еще один предмет. Завернутый в промасленную, въевшуюся в память тряпку. Тяжелый. Знакомый по тому единственному дню в тире. Револьвер.
– Максим, – ее голос сорвался, прозвучав резче, чем хотелось. Три пары глаз устремились на нее. Лира насторожилась, Катя отложила моллюска, тревожно глянув на мужа. – Со мной. К ручью. Надо кое-что… обсудить. Срочно.
Максим медленно поднял голову. Его глаза, обычно устало-отрешенные или сосредоточенные на задаче, метнули быстрый, оценивающий взгляд. Он кивнул, без слов поднялся, его движения были плавными, готовыми к действию. Катя открыла рот, но сжала губы, лишь ее пальцы судорожно сжали край грязного платья.
У родника, под успокаивающий шелест струй, Анна дрожащими пальцами расстегнула свой засаленный рюкзак. Рылась в глубине, под грубым комком мешковины и сморщенными «серебрянками», пока не нащупала холодную, твердую тяжесть. Вытащила. Сверток, пропитанный маслом и пылью времен, казалось, пульсировал в ее руках. Она развернула ткань.
Солнечный луч, пробившийся сквозь листву, ударил в сталь. Короткий, толстый ствол. Массивная рамка, отливающая синевой. Рифленая деревянная рукоять, теплая на вид, но холодная на ощупь. Револьвер. Архаичный, грозный, несущий в себе эхо другого мира. Рядом, в маленькой картонной коробочке, тускло блестели латунные патроны.
Максим замер. Его дыхание перехватило. Рука, сама по себе, потянулась к оружию, но застыла в сантиметре. В его глазах вспыхнуло не просто узнавание, а воспоминание. Глубокое, профессиональное, с примесью чего-то тяжелого. – Наган… – выдохнул он, голос стал хриплым, как будто он читал священный текст. – Образца 1895-го. Видишь? Ударник скрытый, не курковый… «Бельгиец». Состояние… – он осторожно, почти благоговейно, взял оружие, повертел в руках, проверил ход барабана, – идеальное. Как музейный экспонат. Анна… – его взгляд впился в нее, полный немого вопроса и внезапного доверия, – откуда? Как?
– Он был там… – Анна махнула рукой в сторону невидимого моря, ее голос дрожал. – С самого начала. В рюкзаке. Когда я очнулась… в песках. Я… понятия не имею. Как он там оказался. Как я там оказалась. Но он здесь. И патроны. Шесть в барабане… еще двенадцать тут. – Она показала на коробочку. – Я… я почти забыла о нем. Пока не вспомнила тебя… в том тире. Твои руки… на моих.
Максим закрыл глаза. Лицо его на мгновение исказила гримаса боли или тоски. Питер. Шумный город. Стерильный запах тира, смешанный с потом новичков. Учительница, белая как мел от отдачи, но… упрямо сжимающая учебный "Парабеллум". – Девятка… учебная, – пробормотал он. – Ты… не промахнулась. Ни разу. Инстинкт был. Сильный.
– Максим, – Анна положила свою руку поверх его, сжимавшей наган. Холод металла был пронзительным. – Ты знаешь. По-настоящему знаешь. Я… я умею стрелять в тире. По бумажным мишеням. Это… – она кивнула на револьвер, – это другое. А тот… – она мотнула головой в сторону их укрытия, где лежал "Хеклер-Кох", – он сложнее. Патронов к нему больше, но… – Она сделала паузу, вглядываясь в его глаза, ища понимания страха, который грыз ее. – Здесь, Макс… здесь, кажется, порох еще не изобрели. Только лук, копье, меч. Этот звук… этот гром… он не просто убивает. Он сводит их с ума. Как темная магия. Мы… мы использовали его однажды. Это сработало. Но теперь… теперь за нами охотятся не как за беглянками. Как за колдуньями. За угрозой. Каждый выстрел… – ее голос упал до шепота, – это не только шанс выжить. Это маяк. Кричащий: «Мы здесь!». И патроны… их не купишь в лавке.
Максим медленно, как в трансе, повертел наган. Проверил легкость хода курка. Взвел и плавно спустил (ствол – в скалу). Движения были выверенными, отточенными до автоматизма. В его глазах мелькали тени: горы Чечни, темные переулки, полигоны, где холод стали в руке был единственной гарантией завтрашнего дня. – Понял, – его голос стал глухим, каменистым. Командным. – Оружие последнего рубежа. И сигнальная ракета в одном флаконе. Патроны – жизнь. Целься наверняка. – Он осторожно, с почти ритуальной точностью, разрядил револьвер, проверил каждый латунный цилиндрик на сколы, коррозию (ее не было, патроны были безупречны), снова зарядил барабан. Шесть штук. Остальные сунул во внутренний карман джинсов, прорванный на колене. Револьвер упрятал за пояс, рубаха упала, скрыв рукоять. – Спасибо, Анна. Доверие… – он кивнул, – не подведу.
– Сегодня тебе надо уйти, – сказала Анна, чувствуя камень на душе. – На север. За дюны. Лира говорила, там рощица. Могут быть птицы… может, кролики какие. Рыба… – она сжала зубы, – больше не лезет. Нам нужно мясо, Макс. Жир для факелов. Перья для стрел. И… – она посмотрела на горизонт, – глаза. Посмотри… не топчут ли степь чужие кони.
Максим кивнул. Его взгляд уже сканировал местность за перешейком, оценивая путь не как дорогу, а как поле боя: ложбинки для укрытия, гребни для обзора, мертвые зоны. – Сделаю ловушки. Копье. Настоящее. Револьвер… – он похлопал по скрытому бугру под рубахой, – только если упрусь в медведя. Или в тех… «Когтей».
Он не искал красивого кремня. Нашел ствол молодого, прямого деревца («ясинец», буркнула Лира) – крепкий, гибкий, в запястье толщиной. Два метра смерти. Очистил кору каменным скребком, работая методично, без суеты. Потом – твердый кварцит и костер. Максим вонзил конец древка в угли, прямо в сердце пламени. Не спеша, поворачивая, обжигал. Древесина шипела, чернела, трескалась, наполняя воздух горьким дымом. Он снял обугленный слой скребком – под ним древесина была темной, твердой, как камень. Снова в огонь. Снова обжиг. Снова скребок. Цикл повторялся. Капли пота стекали по его вискам, смешиваясь с сажей. Катя принесла воду, он отпил, не отрываясь от работы. Через два часа конец древка превратился в острый, обугленный шип, гладкий и страшный. Для верности Максим расщепил самый кончик на четыре острых «клыка», заточил их кремнем до бритвенной остроты и снова сунул в тлеющие угли, потом резко окунул в ведро с водой. Пар взвился с шипением. Получилось не копье, а гарпун ада – для зверя, рыбы или… человека.
Ловушки были проще, но не менее смертоносны в своем роде. С Лирой и Катей нарезали гибких ивовых прутьев. Максим показал принцип: цилиндрическая корзина с конусом-воронкой внутрь. Зайдешь за приманкой – назад не выберешься. Катя, с неожиданной ловкостью, плела корзины, ее пальцы быстро освоили плетение. Лира собирала приманку – раздавленные кисловатые ягоды, личинок из-под коры гнилого пня.
– Готов, – Максим взвалил на плечи связку ловушек. Копье легло в руку, как продолжение тела. Револьвер – невидимый груз у пояса. – К закату. С дичью.
Катя подошла. Без слов поправила ворот его истерзанной рубахи. В ее глазах – океан тревоги, но она заставила губы сложиться в подобие улыбки. – Макс… – голос сорвался. – Просто… птичек. Ладно? Никаких… медведей. Пожалуйста. – Обещаю, – он коротко, сильно обнял ее, вжав лицо в ее волосы, пахнущие дымом и морем. – Держись тут. Помогай с частоколом.
Он кивнул Анне и Лире. Его взгляд скользнул по их маленькой крепости: навес, превращающийся в дом; начало частокола, чахлые, но уже грозные колья на перешейке; тлеющие угли костра; черные от копоти факелы по краю плато. Островок. Хрупкий. Дорогой. Затем он развернулся и исчез за поворотом тропы. Не шагом – скольжением. Тенью, растворяющейся в рыжих складках ландшафта. Бывший спецназ вышел на задание. Одиночный. Глубокий.
Степь встретила его звенящей тишиной и слепящим солнцем. Максим не шел – стелился. Не по гребням, где он был мишенью, а по ложбинам, используя каждый кустик тамариска, каждый камень как укрытие. Глаза сканировали горизонт – чисто. Песок под ногами – следы только мелких тварей да странные, широкие, как от гусиных лап, но гораздо крупнее. Ни конских копыт. Пока.
Рощица встретила шелестом серебристой листвы и стрекотом. Не птицы – нечто помесь воробья и ящерицы, с перьями и чешуйчатой кожей. Юркие, шумные. Максим замер за толстым стволом. Без спешки, как часовой на посту, расставил ловушки в местах наибольшего скопления живности, положив внутрь ягоды и личинок. Потом слился с деревом. Дышал ровно, глубоко, замедляя сердцебиение.
Флешбек (Максим):
Холодный камень развалин под спиной. Запах гари, пыли и… крови. Чечня. Грозный. Засада. Он, молодой радист-срочник, прикрепленный к "волкам" спецназа, вжался в обломки стены. Сердце колотится, как барабан в тишине. В переулке – группа боевиков. Шесть человек. Разговорчивые, беспечные. В наушниках – спокойный, ледяной голос командира: "Ждем… Пропустить головных… Бить по центру по моей…" Холод приклада СВД (не его винтовка, его – рация, но руки сами ложатся правильно). Секунды растягиваются в вечность. Каждая – на вес жизни.
Здесь не было рации. Не было группы. Был он, копье и спрятанный револьвер. И инстинкты, выжженные в горниле войны и выживания. Он ждал. Птицы-ящерки, успокоившись, засуетились. Одна юркнула в ловушку. Забилась. Потом вторая. Максим не шелохнулся. Его внимание приковало движение в кустах справа. Не птичье. Крупнее. Медленное, осторожное.
Из зарослей, обнюхивая воздух коротким, мокрым носом, выполз зверь. С барсука размером, но приземистее, на коротких мощных лапах, покрытый лохматой бурой шерстью с темными полосами вдоль спины. Маленькие глазки-бусинки тупо смотрели в землю. Копался у корней, выискивая съедобное. Барсук земляной? Максим не знал, но знал – это мясо. Много. И жир – бесценный для факелов и, может, даже для жарки.
Расстояние – метров двадцать. Бросок копьем? Рискованно – зверь юркий, кусты рядом. Шум спугнет добычу в ловушках. Пистолет? Мысль мелькнула – и была отброшена. Маяк. Патроны. Нет. Максим бесшумно снял с пояса… пращу. Простую, сплетенную из грубой полосы ткани. И несколько тяжелых, гладких камней из кармана.
Флешбек (Максим):
Полигон где-то под Питером. Дождь. "Выживальщик" – бородатый мужик с глазами, как у старого волка – раскручивает пращу. "Древнее оружие, Петров! Дешево, сердито, бесшумно! Лучше дубины! Учись, городской!" Камень со свистом рассекает мокрый воздух – и с хрустом разбивает глиняную "голову" на бревне в тридцати метрах. "Видишь? Голова – не камень. Но принцип тот же".
Максим вложил камень в кожаный мешочек пращи. Раскрутил ее над головой. Сначала медленно, потом быстрее, наращивая обороты. Шум сливался с шелестом листвы. Зверек насторожился, поднял тупую морду. Было поздно. Камень, выпущенный с хлестким щелчком пращи, помчался невидимой смертью. Глухой, сочный чпок! Зверек взвизгнул – коротко, жалко – и рухнул на бок, дергаясь в агонии. Максим был рядом в три прыжка, копье нацелено в шею. Но нужен лишь точный удар ножом по горлу, чтобы спустить кровь. Быстро, профессионально освежевал тушу. Мясо темно-красное, пахнет дичью и землей. Жир – толстый, желтоватый слой под шкурой – золото. Он вспомнил Катю: "Никаких геройств". Ну, почти. Обещание выполнено.
Птицы в ловушках бились отчаянно. Три штуки. Он быстро, без лишних мучений, свернул им шеи. Собрал трофеи: тушу барсука (тяжелую, добрую десятку кг), трех пернато-чешуйчатых птиц, связку ловушек. Плечи прогнулись под весом, но на душе было непривычно легко. Удача. Маленькая победа. Револьвер за поясом даже не вспотел. Он бросил последний взгляд на рощу, на следы только своих сапог и зверя, и двинулся обратно. К дому. К Кате.
Их увидел первым Лира, карабкавшаяся на скалу для лучшего обзора. Она замерла, вглядываясь. Потом резко махнула рукой вниз. – Идет! – крикнула она, голос сорвался от волнения. – Несет… несет что-то большое!
Катя, возившаяся у костра с котелком, вскинула голову. Увидела знакомую фигуру, увенчанную… тушей зверя. Ее лицо, усталое и озабоченное, преобразилось. Рот открылся в немом крике радости. Она бросила все – ложку, моллюсков, – и побежала к перешейку, спотыкаясь о камни. – Мясо! Боже мой, МАКС! МЯСО! – ее голос, хриплый от дыма и волнения, резал тишину. Она влетела в него у самого начала частокола, едва не сбив с ног, обхватив руками, не боясь крови на его рубахе. – Ты… как?! Чем?! Не ранен?
– Пращой, – Максим позволил себе редкую улыбку, сбрасывая тушу и птиц у костра с глухим стуком. – Повезло. Барсук земляной, говорит Лира. И птицы. И перья для стрел. – Он показал на тушки.
Лира подошла, осторожно ткнула пальцем в теплую еще тушу барсука. – Да, земляной… – подтвердила она, глаза ее округлились от уважения. – Сильный зверь. Норовистый. Ты… камнем? Из пращи? – Она смотрела на Максима, как на шамана, призвавшего гром без железа. Для нее праща была оружием пастушков, пугающим волков, но не убивающим такого зверя с одного удара.
– Камнем, – кивнул Максим, доставая свою нехитрую пращу. – Тихо.
– Тихо… – прошептала Лира, впечатленно качая головой. Это слово звучало как магия в мире криков и лязга оружия.
Анна подошла, усталое лицо озарила редкая, широкая улыбка. Она сжала его плечо. – Молодец, Максим. Это… это больше, чем дичь. Это надежда. И шкура… – она потрогала грубый мех, – отличный плащ или подстилка. Перья – то, что надо.
– Теперь твоя очередь, Кать, – Максим снял с себя окровавленную рубаху, остался в майке, обнажив мощные руки и торс, покрытый старыми шрамами и свежими царапинами. – Покажи класс. Удиви.
Катя уже кипела. Весь ее скепсис, все усталость как рукой сняло. Глаза горели азартом кулинарного алхимика. – Будет! Ох, будет вам пир! Лира, милая, поможешь? Вымачивать надо, жир вытопить! Анна, твоя соль готова? Ищите котел побольше! И палки, чтобы жарить! – Она засуетилась, как генерал перед битвой, ее голос звенел непривычной радостью. Эта роль – дарительницы вкуса, создательницы праздника из ничего – зажгла в ней огонек. Она была дома. Пусть дом этот – костер на краю света.
Когда солнце коснулось кромки моря, Мыс Скалистый утопал в ароматах, которых не знал никогда. Катя, под чутким руководством Лиры (та знала, какие травы безопасны и ароматны), сварила густой, наваристый бульон из барсучьих костей и мяса. Пахло диким луком, какими-то горьковатыми, но пикантными корешками и… мясом. Настоящим, земным мясом. Потом мясо вынули, нарезали толстыми ломтями и выложили на плоские камни, раскаленные на углях. Жир зашипел, заискрился, смешиваясь с щепоткой их драгоценной серой соли. Аромат жареного мяса поплыл над мысом, сводя с ума. Птичек, завернутых в большие листья и обмазанных глиной, засунули прямо в жар углей. Запах был дикий, первобытный, невероятно соблазнительный.
Лира сидела на корточках, обхватив колени руками, и смотрела на все это с немым, почти священным трепетом. Ее мир знал вареное, вяленое, соленое впрок. Жарка на открытом огне? Это было… расточительством. Волшебством. Использование глины как печи? Гениально и странно. А этот запах соли, смешанный с жиром и дымом… он вызывал слюну и странное чувство в груди.
– Вы… – она наконец нашла голос, тихий от изумления, – всегда так… пируете? От одной рыбы к… к этому?
Катя, с лицом, раскрасневшимся от жара костра и счастья, рассмеялась звонко. – Боже упаси, Лирочка! В моем мире… там были магазины. Холодильники. Духовки, где все само готовится! – Она махнула рукой, как бы отмахиваясь от нелепой роскоши. – Здесь… здесь мы как первобытные люди! Но голод – лучший повар! И когда есть мясо… и соль! – Она торжествующе встряхнула баночкой с серым порошком. – Спасибо Анне! Вот тогда и рождаются… шедевры! – С этими словами она ловко перевернула шипящий ломоть мяса на камне. Масло брызнуло, запах усилился вдвое.
Анна отломила кусок. Мясо было темным, волокнистым, но невероятно сочным. Соль и дым подчеркивали его дикую, мощную суть. Она зажмурилась от наслаждения. Даже Максим, обычно скупой на эмоции за едой, уплетал за обе щеки, облизывая пальцы.
– А дом… – Лира обвела взглядом их убежище. Навес превратился в хижину с глиняными стенами, уже подсохшими и теплыми на ощупь. С плетеной дверью на кожаных петлях (из остатков старой сбруи). С очагом внутри, дым от которого уходил в щель под крышей и в дверной проем. – Вы построили это… так быстро. Из глины и веток. У нас… строили месяцами. Из бревен. Камня. Так… не строят.
– Отчаяние и четыре пары рук, – отозвался Максим, отламывая ножом кусок запеченной в глине птицы. Мясо было нежным, пропитанным соком и ароматом трав. – Твой плетень, Лира, – основа. Без тебя – глина бы поползла.
Лира покраснела, опустив голову. Но в уголках губ дрогнула улыбка. Она чувствовала себя здесь не чужой. Не рабыней. А частью… команды. Странных, но сильных людей, которые из ничего создавали порядок, вкус и безопасность. Это чувство было теплым и новым, как первый глоток горячего бульона в стужу.
Они ели, смеялись, делились скудными, но яркими воспоминаниями о "том" мире (Катя с жаром описывала "пиццу", вызывая недоумение Лиры), слушали обрывки Максимовых рассказов о карельской рыбалке (тщательно выхолощенных от войны). Строили планы на завтра – углубить ров, сплести больше сетей, попробовать сделать лук для Кати.
Анна сидела, прислонившись к теплой глиняной стене их дома, и смотрела на пляшущие языки пламени в очаге. Они отражались в довольных глазах Кати, в усталом, но спокойном взгляде Максима, в зачарованно-удивленных глазах Лиры. У них была еда. Теплый кров. Огонь. Оружие, спрятанное, но готовое. И они были вместе. Семья, скрепленная не кровью, а общей бедой и волей к жизни.
Но когда она подняла глаза, за светлым кругом их жировых факелов уже сгущалась ночь. Черная, бездонная, полная невидимых глаз и скрытых шагов. Где-то там, в этой темноте, двигались «Песчаные Когти». Охотники на охотников. И Анна знала – их маленький, пахнущий жареным мясом и солью праздник был лишь огоньком свечи перед надвигающейся грозой. Револьвер Максима и ее пистолет молчали сегодня. Но их молчание было обманчивым. Оно лишь копило гром для будущей битвы за этот клочок земли, за это хрупкое чудо – дом у моря.
Глава 8
Праздничное послевкусие мяса продержалось недолго. Уже на следующий день Мыс Скалистый снова погрузился в ритм тяжелого труда и притаившейся тревоги. Ощущение хрупкости их мира витало в воздухе, густом от запаха моря и свежей глины. Катя, окрыленная кулинарным успехом, с удвоенным рвением взялась за обустройство быта, но ее энергия часто граничила с раздражением. Лира, хоть и чувствовала себя частью команды, все еще была тенью, молчаливой и наблюдательной, ее взгляд часто скользил за горизонт, туда, где лежали бескрайние степи, полные опасности и воспоминаний о рабстве. Анна и Максим несли основную тяжесть обороны и добычи пропитания, и между ними, в редкие минуты передышки, начала виться незримая нить взаимопонимания и чего-то большего.
Солнце только начало раскачиваться над горизонтом, окрашивая море в розовато-золотые тона, когда Анна и Максим уже стояли у перешейка, дополняя частокол.
– Еще один кол, глубже, – командовала Анна, ее голос был хриплым от утренней прохлады и напряжения. Она держала тяжелое бревно, пока Максим, уперев плечо в рычаг из прочного сука, пытался вогнать заостренный конец в плотный песок. Мускулы на его руках напряглись, как канаты, лицо покраснело от усилия. Пот стекал по вискам, смешиваясь с пылью.
– Тут… камень, черт побери, – прохрипел он, сбросив рычаг. – Не идет глубже.
Анна отпустила бревно, вытерла ладони о бедра потертых брюк. Подошла ближе, их плечи почти коснулись. Она наклонилась, осматривая место удара. – Не камень, – сказала она тихо, так что только он мог услышать. Ее палец ткнул в песок у основания кола. – Смотри, песок влажный, темный. Это… глина. Сплошной пласт. Нам нужен другой способ. Может, копать яму глубже перед установкой? Или жечь конец, как ты делал с копьем?
Максим посмотрел на нее. В его глазах, усталых, но острых, мелькнуло что-то – уважение к ее наблюдательности? Или просто удивление, что она не просто констатирует проблему, а ищет решение? – Копать – долго, – отозвался он, вытирая лоб рукавом. – Жечь… попробуем. Надо развести костер прямо здесь. Но осторожно, чтобы не подпалить уже стоящие колья.
– Я принесу сушняка и угли от главного костра, – Анна кивнула и повернулась, но задержалась на мгновение. Их взгляды встретились. В утренней тишине, под шум прибоя, это мгновение показалось ей несоразмерно долгим. Она увидела в его глазах не только усталость, но и тень той самой холодной решимости, которую помнила со стрельбища. И что-то еще… что-то неуловимое. Она быстро отвела взгляд, почувствовав легкий жар на щеках. – Лира поможет с водой, на случай если пламя выйдет из-под контроля.
– Договорились, – глухо ответил Максим, уже начиная разгребать песок вокруг проблемного кола. Он не смотрел на нее, но угол его губ, казалось, дрогнул в едва уловимой усмешке. Или ей показалось?
Флешбек (Анна): Его руки, поправляющие ее стойку. Запах пороха и его одеколона – что-то резкое, спортивное. Его голос: "Контролируйте дыхание. Выстрел – это точное движение…" Как тогда, в том безопасном мире, ее сердце екнуло от его близости и власти.
Она отвернулась резче, чем нужно, и направилась к костру, где Катя уже возилась с остатками вчерашнего пира, пытаясь вытопить из барсучьих костей жир для факелов.
– Утро доброе, королева кухни, – попыталась шутить Анна, подходя. – Чем пахнет? Помимо надеждой на крепкий частокол?
Катя обернулась. Ее лицо было усталым, а глаза – колючими. Она махнула ложкой в сторону перешейка. – Пахнет мужским потоотделением и бессмысленным героизмом. Опять он там надрывается? Словно одного барсука мало, надо всю скалу перекопать? – В ее голосе звучала неприкрытая раздраженность. – И этот частокол… Иллюзия безопасности. Против конницы Арука эти палки – как соломинки.
Анна нахмурилась, набирая угли в глиняный горшок. – Катя, без частокола мы вообще беззащитны. Максим делает что может. Мы все делаем, что можем. Это не героизм, это необходимость. – Необходимость? – Катя фыркнула, энергично помешивая кости в котле. Жир шипел и булькал. – Необходимость – это понять, как отсюда свалить! А не вкапываться тут, как кроты, в ожидании, когда эти дикари прискачут и перережут нас во сне! Максим… он же военный, он должен что-то придумать! Карту составить, маршрут проложить! А не колья в песок тыкать!
– Карту? Из чего? – Анна остановилась, глядя на Катю. – Куда идти? Мы не знаем, где мы! Лира говорит, что степи на сотни километров, племена кочуют, воды мало. Без подготовки, без запасов – это самоубийство. Мыс – это хоть укрытие, вода, море с едой. Здесь шанс выжить и… подготовиться. Максим это понимает лучше всех.
– Понимает? – Катя резко поставила ложку. – Или ему просто нравится тут командовать? Нравится, что все на него смотрят, как на спасителя? Особенно некоторые? – Ее взгляд скользнул по Анне с таким откровенным намеком, что та почувствовала, как кровь приливает к лицу.
– Катя, это несправедливо, – холодно сказала Анна. – И глупо. Мы все в одной лодке. И Максим рискует собой больше всех, когда уходит в разведку или охотится. Вместо того чтобы шипеть, лучше помоги. Принеси воды для костра у частокола. Нам нужно жечь глину.
Она взяла горшок с углями и пошла прочь, оставив Катю кипеть от невысказанного гнева. Над головой кричали чайки, но их крики казались Анне теперь насмешкой. "Особенно некоторые..." Эхо Катиных слов звенело в ушах. Было ли так заметно? Ее мимолетные взгляды на Максима? Ее желание быть рядом, когда он что-то делает, просто чтобы видеть его сосредоточенность, его силу?
У перешейка работа кипела. Максим развел небольшой, но жаркий костер прямо у основания кола, который никак не хотел входить глубже. Анна подносила сухие ветки, Лира держала наготове кожаную флягу с водой. Воздух дрожал от жара. Пламя лизало древесину кола, заставляя ее тлеть и чернеть.
– Теперь давай, – скомандовал Максим, когда конец кола раскалился докрасна. Он и Анна схватили рычаг снова. – Раз, два, дави!
Они налегли всем весом. Древесина с хрустом и шипением стала погружаться в размягченную жаром глину. Пот заливал глаза, дым щипал горло. Их руки на рычаге были рядом, пальцы Анны почти касались его запястья. Она чувствовала исходящее от него тепло, напряжение его мышц, его сконцентрированное, тяжелое дыхание.
Кол вошел глубже, чем предыдущие, встав прочно и ровно.
– Получилось! – выдохнула Анна, отпуская рычаг. Она выпрямилась, вытирая лицо. Улыбка сама растянула ее губы. – Смотри, Максим, как крепко стоит!
Он тоже выпрямился, оценивая работу. Уголки его глаз чуть смягчились. – Метод рабочий. Но долгий. И дымный. – Он посмотрел на нее. – Спасибо за идею. Действительно, наблюдательная.
Его похвала, такая простая и искренняя, согрела ее сильнее костра. Она почувствовала прилив гордости. – Ну, я же учительница, – шутливо парировала она, отряхивая руки от пепла. – Наблюдать и анализировать – наша профессия. Хотя, признаюсь, идея с обжигом – это твоя заслуга с копьем. Я просто… применила к другому контексту.
Он удерживал ее взгляд секунду дольше необходимого. В его глазах, обычно таких непроницаемых, мелькнуло что-то теплое, почти… одобрительное? – Умение применять – самое важное, – сказал он тихо, так что только она услышала над потрескиванием догорающих углей. – Здесь, особенно. Ты… молодец, Анна.
Ее сердце бешено заколотилось. "Молодец". Простое слово, но сказанное им, с этой его сдержанной интонацией, оно значило больше, чем любая пафосная речь. Она опустила глаза, внезапно смущенная, чувствуя, как жар разливается по щекам. К счастью, дым и копоть могли служить оправданием.
– Надо залить угли, – быстро сказала она, обращаясь к Лире. – И перейти к следующему колу. Их еще десяток минимум.
Они работали молча, но атмосфера между ними изменилась. Было ощущение тихой солидарности, взаимного уважения, которое не требовало слов. Когда их руки случайно соприкасались, передавая инструмент, Анна чувствовала легкий электрический разряд. Она ловила себя на том, что наблюдает за ним: как он сосредоточенно выравнивает кол, как капли пота стекают по его виску, как его челюсть напрягается от усилия. Это было опасное наблюдение, но остановиться она не могла.
Работа над частоколом продвигалась медленно, но верно. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и лиловые тона, когда Максим, вернувшийся с короткой разведки вдоль берега к югу от мыса, подозвал Анну. Лира и Катя были у ручья, мыли посуду и обсуждали (вернее, Катя обсуждала, Лира слушала) планы на следующий обед из остатков барсука.
– Посмотри, – Максим указал на песок у кромки прибоя, метрах в пятидесяти от их лагеря. Он говорил тихо, но в его голосе была стальная нотка. – Видишь?
Анна наклонилась. На влажном, плотном песке четко отпечатался след. Крупный, явно не человеческий. Три длинных пальца с острыми когтями и один короткий, отставленный назад, как у птицы. Но размер… размер был пугающим. Отпечаток был больше ладони Максима. – Что это? – прошептала Анна, чувствуя, как холодок страха пробежал по спине. – Птица? Но таких гигантов…
– Не знаю, – Максим присел на корточки, осторожно проведя пальцем по краю отпечатка. Песок был еще влажным. След был свежим. – Лира говорила про больших хищных птиц в степях, но чтобы на берегу… И размер… – Он поднял голову, его взгляд сканировал скалы над пляжем, редкие кусты. – Один след. Шел вдоль воды. Смотри – вот еще один, дальше. И еще.
Цепочка следов тянулась вдоль берега, мимо их мыса, и терялась в скалистой бухте к северу. – Ночной хищник? – предположила Анна, невольно прижимая лук, который теперь почти не выпускала из рук. – Или дневной, но осторожный? Может, он нас учуял?
– Возможно, – Максим встал, лицо стало каменным. – Надо усилить дозор. И факелы – пусть горят ярче всю ночь. Животные обычно боятся огня. Но этот… – он кивнул на след, – этот размер… Я не уверен.
– Я встану в первую смену, – сразу предложила Анна. – До полуночи. Потом разбужу тебя.
Он посмотрел на нее, оценивающе. В его взгляде не было сомнений в ее способностях, скорее… беспокойство? – Не одна. Я встану с тобой. Первые часы – самые темные. И неизвестно, что это было. Лира пусть спит, ей нужны силы. Катя… – он слегка поморщился, – Катя не лучший страж. Ее нервы…
Анна кивнула. Мысль провести часть ночи рядом с ним, в тишине и напряженном ожидании, вызвала странную смесь страха и предвкушения. – Договорились. После ужина.
Ужин прошел в необычной тишине. Даже Катя, узнав о следе, приутихла, лишь нервно покусывая губу. Лира выглядела серьезной и озабоченной, ее глаза часто обращались к темнеющей степи. Атмосфера праздника окончательно испарилась, сменившись привычной гнетущей настороженностью.
Ночь спустилась, черная и бархатистая, усыпанная мириадами незнакомых звезд. Воздух стал прохладным, пахнущим морем и полынью. Два жировых факела, укрепленных на кольях у края скалы, бросали неровные, пляшущие тени, создавая небольшой островок света и тепла вокруг их лагеря. За этим кольцом царила непроглядная тьма, полная невидимых, но ощутимых угроз.
Анна и Максим сидели спиной к теплой глиняной стене дома, лицом к перешейку и черному полотну степи за ним. Между ними лежал лук Анны с натянутой тетивой и стрелой наготове, копье Максима и его револьвер, снятый с пояса и лежащий на коленях, дулом в безопасную сторону. Костер внутри дома тлел, давая слабый свет в щель под дверью и согревая спящих Лиру и Катю.
Тишина была почти физической, нарушаемая лишь потрескиванием факелов, далеким шумом прибоя и редкими, жутковатыми криками ночных птиц где-то в степи. Каждый шорох за пределами круга света заставлял сердце биться чаще.
– Страшно? – неожиданно тихо спросил Максим. Он не смотрел на нее, его взгляд был прикован к темноте за частоколом.
Анна вздрогнула. Его голос в ночной тишине прозвучал особенно громко и… интимно. – Всегда, – честно ответила она, тоже глядя вперед. – Особенно ночью. Днем хоть видишь врага. А ночью… воображение дорисовывает ужасы в каждой тени. Этот след… не прибавил спокойствия.
Он кивнул, почти незаметно. – Знаешь, в Чечне… в засадах… самая тяжелая часть – это ожидание. Когда уже все готово, позиции заняты, и ты просто… ждешь. Ждешь, пока кто-то войдет в зону поражения. Темнота, тишина… и мысли. Мысли – худший враг.
Анна повернула голову, разглядывая его профиль в свете факелов. Тени подчеркивали резкие черты лица, сильную линию челюсти. Он редко говорил о прошлом, особенно о войне. – Как ты… справлялся? С мыслями?
Он усмехнулся, коротко и беззвучно. – Концентрация. На дыхании. На мельчайших звуках. На ощущении оружия в руках. На товарищах рядом. Мысли… их надо было загонять в самый дальний угол, как опасного зверя. Позволишь им вырваться – проиграл еще до начала.
– А здесь? – спросила Анна тише. – Здесь нет товарищей в привычном смысле. Только мы. И мысли… они сильнее, потому что опасность не только от людей с оружием. Она от… всего этого мира. Незнакомого. Чужого.
Максим медленно повернул голову. Их взгляды встретились в полумраке. Огоньки факелов отражались в его темных глазах. – Здесь… сложнее, – признал он. Голос был низким, чуть хрипловатым. – Но концентрация та же. На том, что можешь контролировать. На дыхании. На звуках. На… – он слегка коснулся пальцами рукояти револьвера на коленях, – на ощущении силы. И на людях рядом. Даже если их всего трое, и одна из них постоянно ворчит. – В его голосе прозвучала слабая, но настоящая улыбка.
Анна невольно улыбнулась в ответ. – Катя… она просто напугана. И не знает, как справляться со страхом, кроме как злиться. На тебя, на меня, на этот мыс… На весь мир.
– Знаю, – он снова посмотрел в темноту. – Но ее страх понятен. Он… рациональный. В отличие от того, что рисует воображение ночью. Вот этого… – он кивнул в сторону невидимого следа, – вот этого я не понимаю. И это хуже.
Они замолчали, прислушиваясь. Где-то далеко в степи завыл ветер, зашуршав сухой травой. Анна невольно придвинулась к Максиму ближе, ища тепла и защиты. Их плечи соприкоснулись. Он не отодвинулся.
– Анна, – он снова заговорил тихо, почти шепотом. – Тот револьвер… Спасибо еще раз. Не только за оружие. За… доверие. В нашем положении это дороже патронов.
Она почувствовала, как сжалось ее сердце. Его слова, сказанные в этой зыбкой ночной тишине, под аккомпанемент страха и неизвестности, звучали невероятно искренне. – Я знала, что только ты… что он будет в надежных руках, – ответила она, тоже шепотом. Ее рука, лежащая на коленях рядом с луком, невольно сжалась. Она смотрела не на него, а в темноту, но видела его профиль боковым зрением. – Ты… ты держишься. Несмотря ни на что. Это… придает сил. И мне. И, думаю, другим.
Он ничего не ответил, но она почувствовала, как его плечо под ее плечом стало чуть тверже, словно он расправился. Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой. Не просто напряженной, а… наполненной. Между ними висел невысказанный диалог, понимание, которое не требовало слов. Опасность была рядом, страх был реален, но в этом мгновении, в этом островке света и тепла, было что-то глубоко человеческое и хрупко-прекрасное.
Внезапно, где-то в темноте за перешейком, громко захрустела ветка.
Оба мгновенно замерли. Все чувства обострились до предела. Анна бесшумно взяла лук, плавно положив стрелу на тетиву. Максим схватил револьвер, сняв его с предохранителя. Его глаза превратились в щелочки, сканируя тьму.
Ни звука. Только факелы потрескивали, бросая длинные, пляшущие тени на колья частокола. Минута. Две. Напряжение висело в воздухе, как туго натянутая струна.
– Может, зверь? – едва слышно прошептала Анна, не отрывая взгляда от черного прямоугольника входа на перешеек.
– Может, – так же тихо ответил Максим. Его палец лежал на спусковом крючке. – Но колья… они не остановят крупного хищника. Только замедлят.
Они ждали. Каждая секунда длилась вечность. Анна чувствовала, как бьется ее сердце – гулко, как барабан в тишине. Пот стекал по спине, несмотря на прохладу. Она видела, как напряжена шея Максима, как каменеют его скулы. В этот момент не было места ни флирту, ни нежным чувствам. Была только голая, первобытная готовность к бою и защите того, что стало им дорого.
Но больше ничего не произошло. Шорохи не повторились. Темнота оставалась немой и непроницаемой.
– Возможно, ушел, – наконец выдохнул Максим, но револьвер не убрал. – Но дозор не спим до рассвета. Я разбужу Лиру в четыре, сменимся.
Анна кивнула, медленно ослабляя натяжение тетивы, но стрелу не убирала. Страх отступил, оставив после себя дрожь в коленях и странную опустошенность. Но плечо Максима по-прежнему было твердым и надежным опорой рядом. И в этой надежности, в этой молчаливой готовности стоять насмерть, она чувствовала нечто большее, чем просто товарищество по несчастью. Чувствовала зарождающуюся привязанность, которая пугала своей силой и неотвратимостью в этом жестоком мире.
Рассвет они встретили сидя, плечом к плечу, с оружием на коленях, наблюдая, как серые тени ночи медленно отступают перед наступающим светом нового, не менее тревожного дня. След таинственного существа оставался единственным напоминанием о ночной угрозе, но он был как шрам на их хрупком спокойствии. А между Анной и Максимом повисло нечто новое – понимание, доверие и первые, осторожные искры того, что могло стать любовью в аду выживания. Им предстояло еще многое пережить, но эта ночь у огня навсегда изменила что-то между ними.
Глава 9
Степь под солнцем была раскаленной сковородой. Воздух дрожал маревом, сливая серо-желтые просторы с выцветшим небом. Пыль, поднятая копытами сотни коней, висела неподвижным саваном, въедаясь в кожу, забивая ноздри, скрипя на зубах. Отряд "Песчаных Когтей" двигался не как единое целое, а как израненный зверь – устало, злобно, с глухим ропотом недовольства, который не смел подняться выше шепота.
Во главе, словно каменный идол на живом постаменте, ехал Арук, сын Уруса. Его конь, огромный гнедой жеребец по имени Громоносец, был единственным, кто, казалось, не чувствовал изнурения. Сам Арук был воплощением ярости, сдержанной лишь железной волей. Его лицо, изборожденное шрамами побед и гнева, под шапкой из черной волчьей шкуры было непроницаемо. Но глаза... Глаза, цвета темной стали, горели холодным, неутолимым огнем. Огонь, зажженный позором. Позором потери Шаманки.
Она была больше, чем пленница. Она была Трофеем. Символом. Ключом. Белая Шаманка с огненными волосами и глазами цвета северного льда, укротившая дикого барса голыми руками – такой легендой уже обрастал ее побег. И Арук, наследник Уруса Молниеносного, чья слава гремела от Соленых Озер до Проклятых Гор, позволил ей уйти. Под покровом ночи, обведя вокруг пальца его стражу, как детей. Этот позор жгли ему душу жарче степного солнца. Он поклялся на крови предков найти ее. Или умереть. Второго он не допускал.
Иерархия в отряде была четкой, как узор на плети:
Вождь. Закон. Его слово – жизнь или смерть. Несет Рок и Волю Племени. Окружен ореолом почти мистического страха и уважения. Говорит мало, решает мгновенно. Его гнев – гибель, его благосклонность – высшая награда. Личная охрана из 10 "Клыков" (беспрекословные ветераны, живые легенды) следует за ним тенью.
Элита элиты. Отобранные лично Аруком за беспримерную жестокость, преданность и боевое мастерство. Несут знамя клана (Черный Волк на кроваво-красном поле). Имеют право карать любого, кроме самого Арука, по своему усмотрению. Живут и умирают только по его приказу. Их доспехи (кожа, усиленная бронзовыми пластинами) и оружие (длинные, изогнутые сабли "ятаганы", тяжелые копья с бронзовыми наконечниками, составные луки) – лучшие в степи.
Ядро отряда. Проверенные в десятках набегов. Командиры небольших групп ("когтей" по 5-7 человек). Пользуются авторитетом, их мнение Арук иногда выслушивает. Носят отличительные знаки – браслеты из волчьих клыков, шрамы-отметины.
Основная масса. Жаждут славы, добычи, расположения вождя. Жестоки, но дисциплинированы страхом. Вооружены проще: копья, луки, дубины, каменные или бронзовые топоры, щиты из плотной кожи на деревянной основе.
Несколько человек с особыми навыками. Читают следы, знают тропы, чувствуют воду, предсказывают погоду. Не воины в прямом смысле, но незаменимы. Пользуются относительной свободой, но их ошибка карается смертью немедленно. Один из них, Караман, с лицом, как высохшая глина, и глазами, видевшими слишком много, был свидетелем "Грома" Шаманки.
: Несколько повозок с припасами (в основном вяленое мясо, бурдюки с кумысом, запасные стрелы, инструменты), запряженных выносливыми степными пони. Их охраняют "Молодые Когти". Рабы (пленные из других племен) выполняют черную работу: ухаживают за конями, разбивают лагерь, носят воду.
Фигура особая. Старый, костлявый, с глазами, как угольки в пепле. Носит плащ из вороньих перьев и ожерелье из высушенных пальцев. Советник Арука по духам и знакам. Его боятся все, включая вождя, ибо он говорит с Тенями Предков и Гневом Неба. Именно он убедил Арука, что Белая Шаманка – ключ к великой силе или великой беде, и ее нужно вернуть живой.
Их путь был адом. Недели бесплодных поисков. Следопыты теряли нить, запутывались в ложных следах, оставленных антилопами или ветром. Вода в бурдюках заканчивалась, превращаясь в вонючую жижу. Кони, некогда могучие, шли с понурыми головами, бока впали, шерсть потеряла блеск. "Молодые Когти" роптали, "Старая Кость" мрачнела. Даже "Клыки" казались усталыми. Только Арук сидел в седле прямо, его взгляд сканировал горизонт с нечеловеческой интенсивностью. Он чувствовал ее. Где-то рядом. Шаманка. Его добыча. Его искупление.
Торгай, шаман, указал костлявым пальцем на северо-восток. Там, на краю видимости, высились причудливые скальные образования, известные как "Расцветные Камни" – место силы, почитаемое многими племенами, но и место опасное, окутанное дурной славой.
– Духи шепчут, Сын Уруса, – проскрипел Торгай, его голос был похож на шелест сухих листьев. – Там тропа Шаманки может открыться. Но путь лежит через земли, где бродит Голодная Тень. И камни... они видят. Они помнят кровь.
Арук презрительно фыркнул, но в его глазах мелькнуло раздумье. "Расцветные Камни" были логичным местом для беглых: там можно было найти воду в подземных пещерах, укрытие, возможно, даже помощь от таких же изгоев. Но риск был велик. Место было гиблым. И "Голодная Тень" – легендарный зверь-убийца, чьи трехпалые следы размером с ладонь взрослого мужчины видели многие, но живых свидетелей его облика не было.
Решение Арука было типичным для него – дерзким и безжалостным. – Половина отряда, – его голос, хриплый от пыли, прозвучал как удар кнута. – "Старая Кость" ведет "Молодые Когти". Идите к Камням. Обойдите их. Спрячьтесь в ущелье западнее. Ждите. Если Шаманка пойдет туда – берите живой. Если кто-то еще... режьте. Никого не выпускать. – Он окинул взглядом группу, которую выделил. – Торгай идет с вами. Слушайте его знаки. Остальные – со мной. Шарим степь. От ручья Сухой Колодец до Выжженного Дуба. Каждый камень, каждую ложбину.
Ропот усилился. Отправляться к "Расцветным Камням" с половиной сил, да еще и без вождя? Это было самоубийство. Но ослушаться Арука – мгновенная смерть. Ветераны мрачно кивнули, собирая своих людей. Торгай бросил на Арука нечитаемый взгляд и направился к своей тощей лошаденке.
Отряд разделился. Половина, с мрачными лицами, двинулась на северо-восток, поднимая новое облако пыли. Арук с оставшимися "Клыками", "Молодыми Когтями", следопытами и обозом повернул в сторону "Сухого Колодца". Напряжение висело в воздухе. Арук подозвал к себе Карамана, самого опытного следопыта.
– Ты чувствовал ее, Старый Змей? – спросил Арук, не глядя на него. – Где она?
Караман, его лицо, покрытое сетью морщин и ритуальных шрамов-татуировок в виде змей, было бесстрастным. – Земля молчит, Вождь. Ветер унес ее след. Но... – он принюхался, – есть страх. Свежий. Человеческий. Не наш. Идет... с запада. Слабый. Как у зайца перед волком.
Арук усмехнулся, оскалив белые, острые зубы. – Запад. Значит, не к Камням. Хорошо. Веди.
День прошел в бесплодном кружении. Следопыты, включая Карамана, рыскали веером, но находили лишь старые следы антилоп, да обглоданные кости. Жара и жажда выматывали всех. Кони еле плелись. Когда солнце коснулось горизонта, окрасив степь в кроваво-багровые тона, Арук приказал стать лагерем у редкой группы чахлых акаций, дававших жалкую тень.
Лагерь разбили быстро, по отработанному сценарию. Повозки поставили в круг, внутри – костры, вне круга – кони на привязи. Выставили дозоры: два воина ("Молодые Когти") на ближайших холмах, следопыт (молодой парень по имени Ортак, с острым зрением) – на самой высокой точке рядом. Внутри круга царило уныние. Воины молча жевали жесткое вяленое мясо, запивая скудными глотками кислого кумыса. Даже "Клыки" казались подавленными. Арук сидел у самого большого костра, чинил тетиву своего мощного лука. Его лицо в свете пламени было похоже на маску из темного дерева – непроницаемой и жестокой. Торгай был далеко, и его зловещее присутствие не давило, но и надежды на знаки духов не было.
Ночь спустилась, черная и беззвездная. Воздух остыл, но не принес облегчения – он стал влажным и тягучим. Из степи доносились странные звуки: вой ветра в камнях, писк ночных птиц, шелест чего-то ползущего в траве. Страх, который днем подавлялся усталостью и присутствием вождя, теперь выползал наружу. Воины жались к кострам, перешептывались.
Ортак, дозорный на холме, был опытным следопытом, несмотря на молодость. Его отец учил его видеть в темноте, как кошка, слышать шаг мыши за сто шагов. Он напряженно вглядывался в темноту, чуял носом воздух. Ничего. Только бескрайняя, враждебная степь. Усталость накатывала волнами. Он прислонился к холодному камню, стараясь не задремать. Вдруг... тишина. Исчезли все звуки. Даже ветер стих. Ортак почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Что-то было не так. Он напряг зрение, вглядываясь в темноту у подножия холма. Ничего. Может, показалось? Он медленно повернул голову...
Щелчок. Сухой, как сломанная ветка. Но слишком громкий. И слишком близко. Ортак резко обернулся. Последнее, что он увидел в своей жизни – это огромную, темную тень, стремительно надвигающуюся на него из кромешной тьмы. И два холодных, нечеловечески умных глаза, сверкнувших в отблеске далекого костра. Он не успел вскрикнуть. Только хриплый выдох, заглушенный страшным ударом и звуком ломающихся костей.
В лагере тревогу подняли не сразу. Сначала просто заметили, что Ортак не отвечает на условный сигнал свистом. Потом двое "Молодых Когтей" осторожно полезли на холм. Их крики ужаса разорвали ночную тишину.
Тело Ортака было ужасно изуродовано. Казалось, на него набросился не зверь, а демон. Грудь была распорота одним страшным ударом – три глубоких, параллельных раны, разорвавших кожу, мышцы и ребра. Шея была почти перекушена. На земле, на влажной от крови пыли, четко отпечатался след. Огромный. Трехпалый. С длинными, как кинжалы, отпечатками когтей. И еще один след – отставленный, короткий палец сзади.
– Голодная Тень... – прошептал один из воинов, крестясь диким знаком, отгоняющим злых духов. Его лицо было пепельно-серым.
Арук подошел, оттолкнув их. Он осмотрел тело, следы. Его лицо не дрогнуло, но в глазах вспыхнула ярость. Не страха, а бешенства. Он потерял следопыта. Ценного следопыта. И это было оскорбление. Вызов.
– Сжечь, – приказал он хрипло. – Сейчас же. И пепел развеять по ветру. Никаких могил. Она пришла по следу его страха. Не дадим ей найти его снова. – Он повернулся к остальным, его голос гремел, заглушая ужас воинов. – Кто следующий задремлет? Чья кровь напоит степь? Двойные дозоры! Костры – ярче! Труса – зарубить на месте! Ортак был слаб! Духи отвернулись от слабых! Мы – "Песчаные Когти"! Нас не возьмет ни зверь, ни дух! Слышите?!
Его слова, полные дикой силы и презрения к смерти, подействовали. Страх отступил перед более сильным чувством – страхом перед вождем. Тело Ортака сожгли на погребальном костре, бросив в пламя горсть земли и проклятия "Голодной Тени". Но тень страха осталась. Она витала над лагерем до самого рассвета. Дозоры смотрели в темноту с безумными от напряжения глазами, каждую тень принимая за чудовище. Арук не спал. Он сидел у костра, точил свой ятаган, и его мысли были далеко. Он искал не только Шаманку. Он искал того, кто посмел украсть его добычу и бросить вызов ему в его же степи.
Еще два дня. Два дня бесплодных, изматывающих поисков. Надежда таяла, как вода в бурдюке под палящим солнцем. Даже самые фанатично преданные "Клыки" начинали сомневаться в успехе. Следопыты, оставшиеся без Ортака, теряли нить. Кони падали от изнеможения. Вода кончилась. Они пили мутную жижу из пересохших луж, рискуя схватить болезнь. Арук молчал. Его ярость стала ледяной, сжигающей его изнутри. Он чувствовал, как ускользает не только Шаманка, но и его авторитет. Позор побега и бесплодная погоня могли стоить ему власти. А может, и жизни. У "Песчаных Когтей" не было места для слабых вождей.
Они двигались вдоль берега, далекого и неприветливого. Серое море колыхалось под низким, свинцовым небом. Волны с глухим рокотом бились о скалы. Ветер с моря нес соленую сырость и тоску. Арук уже подумывал повернуть к "Расцветным Камням", надеясь, что там засада хоть что-то поймала. Отчаяние, черное и липкое, начинало душить его. Шаманка... словно испарилась. Или ее унес дух моря.
И тут это случилось.
С запада, со стороны моря, донесся звук. Не гром. Не удар молнии. Это был ГРОХОТ. Короткий, отрывистый, оглушительно-яркий, как разрыв мира. Он прокатился по степи, заглушив на мгновение шум прибоя и ветра. Птицы сорвались с утесов с криками ужаса.
Арук вздрогнул, его конь встал на дыбы. По отряду пронесся испуганный ропот. "Гнев духов!", "Знак Неба!". Люди крестились, хватались за амулеты.
Но не Караман. Старый следопыт замер, как вкопанный. Его лицо, обычно бесстрастное, исказилось чистым, первобытным УЖАСОМ. Он узнал этот звук. Он слышал его в ночь побега Шаманки. Этот "Гром" убил двух его лучших товарищей-следопытов, выследивших ее логово на том скалистом мысу. Этот звук принадлежал ЕЙ. Белой Шаманке. Огненноволосой демонессе, укротительнице барсов, повелевающей Громом.
– Вождь! – прохрипел Караман, его голос дрожал, как трость на ветру. Он указал дрожащим пальцем на запад, туда, откуда пришел грохот. – Это... ЭТО ОНА! Шаманка! Ее Гром! Там! На берегу!
Ужас в глазах старого воина, видавшего виды, был сильнее любых слов. Арук не стал спрашивать. Он УВИДЕЛ. В глазах Карамана была правда. И в его собственной душе что-то щелкнуло. Ярость, отчаяние, надежда – все слилось в единый, всепоглощающий ПОРЫВ.
– ВПЕРЕД! – рев Арука перекрыл гул моря. Он не просто кричал. Он ВЫЛ. Как раненый, но смертельно опасный зверь. Он вонзил шпоры в бока Громоносца. Исполинский конь рванул с места, как стрела. – К БЕРЕГУ! ЗА НЕЙ! ВСЕМ! ВПЕРЕД!
И отряд, забыв об усталости, о жажде, о страхе перед "Голодной Тенью", рванул за своим вождем. "Клыки" – вплотную за ним, их лица искажены боевой яростью. "Молодые Когти" – с дикими криками, хлеща коней. Обозники и рабы отставали, но тоже гнали лошадей изо всех сил. Пыль столбом взвилась за ними. Они мчались на звук Грома, на зов крови и мести.
Они вынеслись на высокий утес, открывавший вид на мыс вдалеке. И увидели.
Мыс Скалистый. Узнаваемый. На его пляже – признаки недавнего жилья: грубое подобие частокола, примитивные постройки, тлеющие угольки костра. И... тела. Несколько тел, разбросанных на песке. Чужие воины. Значит, Шаманка и ее приспешники не просто прятались – они дрались. И победили? Но где они?
Арук, не снижая скорости, направил Громоносца по тропе вниз, к основанию мыса. Его взгляд, орлиный и беспощадный, сканировал море. И... УВИДЕЛ.
Лодка. Довольно большая, с парусом. Она была уже далеко от берега, метрах в трехстах, уносясь на юг, подгоняемая свежим ветерком. На ее борту – фигуры. Несколько фигур. И одна из них... КОСЫ ЯРКОГО, КАК ПЛАМЕНЬ, ЦВЕТА, РАЗВЕВАЮЩИЕСЯ НА ВЕТРУ.
– ШАМАНКА! – заревел Арук. Бешенство затмило разум. Они снова ускользали! Прямо у него на глазах! Он рванул поводья, вынося коня на самую кромку прибоя. Волны лизали копыта Громоносца. – ЛУКИ! – его команда была как удар кинжала. – СТРЕЛЯЙ! В ЛОДКУ! В НЕЕ! ДОСТАТЬ!
"Клыки" и лучники из "Молодых Когтей" мгновенно соскочили с коней, невзирая на соленые брызги. Тетивы натянулись с сухим шелестом. Стрелы с каменными и бронзовыми наконечниками взмыли в небо, описывая длинные дуги. Они летели с яростью и отчаянием своих хозяев.
Но расстояние было слишком велико. Сильный ветер с берега дул им навстречу. Большинство стрел упало в воду, далеко не долетев до цели. Несколько штук достигли лодки, но упали вяло, воткнувшись в борт или парус, не причинив вреда. Одна стрела просвистела совсем рядом с фигурой с огненными косами, заставив ее резко нагнуться. Арук увидел, как она обернулась. Даже на таком расстоянии ему почудилось, что их взгляды встретились. Взгляд Шаманки. Не страха. Вызова. Или презрения?
Арук вскинул свой собственный лук, тяжелый, усиленный роговыми пластинами. Он натянул тетиву до уха, целясь не в фигуру (слишком далеко), а в центр паруса. Выстрел! Мощная стрела с бронзовым наконечником понеслась, как посланник смерти. Она пролетела большую часть пути... но ветер взял свое. Стрела упала в воду, всего в десятке метров от кормы лодки.
Лодка между тем уверенно набирала ход. Парус наполнился ветром, превратившись в белое крыло. Фигуры на борту уже были плохо различимы. Они уходили. В открытое море. Навсегда.
Арук опустил лук. Его руки дрожали от бессильной ярости. Он стоял по колено в воде, смотря, как его добыча, его искупление, его Шаманка уплывает в неизвестность. Кровь стучала в висках. Позор жгли его, как раскаленное железо. Он проиграл. Второй раз. Публично. На глазах у всего отряда.
Он медленно повернулся. Его взгляд, полный немой, леденящей душу ярости, скользнул по лицам его воинов. Они стояли, потупив взгляды, боясь встретиться с глазами вождя. Даже "Клыки" не смотрели на него. Тишина была громче грома. Только шум прибоя и тяжелое дыхание коней нарушали ее.
Арук медленно поднял руку и указал на тела на пляже, на жалкие остатки лагеря Шаманки. – Обыскать, – его голос был тихим, но каждый звук резал, как нож. – Все. Камень за камнем. Найти то, что они оставили. Найти след. Найти любую зацепку. Кто они? Откуда? Куда плывут? – Он сделал паузу, и его следующий вопрос повис в воздухе, как приговор. – И кто эти? – он кивнул на убитых. – Чье племя посмело встать между Сыном Уруса и его добычей? Их род должен ИСЧЕЗНУТЬ. С корнем. Понятно?
Воинам не нужно было повторять. Они бросились выполнять приказ, радуясь, что ярость вождя пока обрушилась не на них. Арук остался стоять у воды. Он смотрел на исчезающую в морской дали точку – лодку с огненноволосой Шаманкой. Его лицо было каменным. Но в глазах горела новая решимость. Бешенная, безрассудная. Он не простит. Ни ей. Ни тем, кто ей помог. Ни этому морю. Он найдет ее. Если для этого нужно сжечь всю степь и переплыть океан – он это сделает. Позора больше не будет. Только кровь. Реки крови. Или его смерть.
Глава 10
Рассветное перемирие, рожденное общей тревогой и плечом к плечу пережитой ночью, разбилось как стекло от резкого, отрывистого крика Лиры. Не крика ужаса, а тревожного, зовущего: «На море! Лодка!»
Анна и Максим, еще не отошедшие от ночного дозора, вскочили как по команде. Утренний туман стелился над водой, но сквозь него явственно проступали очертания длинной, узкой лодки. Шесть пар весел мерно вздымались и опускались, беззвучно разрезая гладь. Лодка шла прямо к их пляжу.
«Не друзья, – холодно констатировал Максим, уже схвативший копье. Его лицо потеряло последние следы усталости, заменившись привычной боевой собранностью. – Слишком целенаправленно. Слишком тихо».
«К оружию! Все!» – крикнула Анна, хватая лук. Ее сердце бешено колотилось, но голос звучал твердо. Ночные страхи отступили перед реальной, осязаемой угрозой.
Катя и Лира высыпали из хижины, испуганные, но готовые. Лира схватила заточенную палку, Катя – тяжелый камень и нож, выкованный Максимом из обломка косы.
Пришельцы высадились на мелководье. Шестеро мужчин, загорелых, с суровыми лицами, в кожаных и меховых одеждах, украшенных перьями и костяными подвесками. Их оружие – копья с каменными наконечниками, тяжелые дубины, пара луков. Они говорили на гортанном, незнакомом языке, жестикулируя в сторону лагеря с явной враждебностью. Увидев, что обитатели мыса вооружены и настороже, их предводитель, коренастый мужчина со шрамом через глаз, издал резкий возглас. Атака началась сразу, без переговоров. Видимо, они рассчитывали на внезапность и сонных жертв.
«Лира, Катя – за укрытие! Стреляй по наводящим!» – скомандовала Анна, уже натягивая тетиву. Стрела со свистом вонзилась в плечо ближайшему гребцу. Он рухнул с криком.
Максим встретил двух нападающих у частокола. Его копье метнулось, как змея, пронзив горло первому. Второго он принял на древко, парируя удар дубины, и сильным толчком отправил на землю, добив ударом ноги. Его движения были безжалостно эффективны.
Катя, прижавшись к стене хижины, метнула камень, угодив в ногу еще одному нападающему. Лира, дрожа, но целясь, метнула свою палку, отвлекая внимание.
Но трое остальных, включая предводителя, прорвались сквозь заграждение. Один ринулся к Максиму, другой – к Анне, третий, с луком, начал натягивать тетиву, целясь в Катю.
Анна отступила, выпустив вторую стрелу. Она впилась в грудь атакующего ее воина, но не остановила его. С диким воплем он занес дубину. Расстояние было критическим. Лук бесполезен.
Время сжалось. Анна увидела ярость в глазах врага, блеск слюны на его зубах. Инстинкт пересилил разум. Рука сама рванулась к скрытому за пазухой тяжелому предмету – к браунингу. Она выхватила его, не целясь, почти уперев в живот нападающего.
БАМ!
Грохот выстрела, оглушительный и чужой в этом первобытном мире, разорвал утреннюю тишину. Воин отлетел назад, грудь его превратилась в кровавое месиво. Шок парализовал всех на мгновение. Даже предводитель замер, уставившись на дымящийся ствол в руке Анны с суеверным ужасом.
Это мгновение стоило ему жизни. Максим, расправившись со своим противником, метнул копье. Оно вонзилось предводителю в спину, пробив насквозь. Последний лучник, ошеломленный грохотом и гибелью вожака, бросил лук и побежал к лодке. Максим бросился вдогонку, но воин успел прыгнуть в воду и поплыл прочь, оставляя позади лодку и мертвых товарищей.
Тишина после боя была тяжелой, звонкой от гула в ушах после выстрела. Воздух пах порохом, кровью и страхом. Анна стояла, опустив руку с дымящимся пистолетом, дрожа всем телом. Она впервые убила человека так... близко. И этим страшным оружием из другого мира.
«Анна?» – голос Максима был хриплым. Он подошел, его взгляд скользнул по пистолету, потом встретился с ее глазами. В его взгляде не было осуждения, только понимание и... тревога. Не за себя, за нее. За то, что ей пришлось это сделать. И за последствия этого выстрела.
«Я... я...» – Анна не могла говорить.
«Ты выжила, – резко сказал Максим. – И спасла себя, а возможно, и нас. Сейчас не время. Лодка! Осмотрите мертвых, быстро! Лира, Катя – следите за морем, за степью!»
Его команды вернули их к действию. Осмотр лодки и тел убитых принес неожиданные трофеи. Кроме копий и луков с каменными наконечниками, у воинов были:
Несколько рулонов плотной, грубо сотканной, но прочной шерстяной ткани и пару кусков более тонкого, почти льняного полотна (бесценно для одежды, ремонта, укрытий).Глиняные кувшины с плотными крышками (один был наполнен душистым медом!), плетеные корзины и сумки из тростника. То, что Анна приняла за бананы, оказалось связками сушеных плодов, похожих на финики, но более крупных и темных. Были и другие, незнакомые: оранжевые дольки с терпким запахом, длинные стручки с липкой сладкой мякотью внутри. Большой тюк плотно упакованных полосок вяленой рыбы и несколько свертков с темным, сильно соленым вяленым мясом (возможно, морская черепаха или крупная ящерица). Кремневые ножи и скребки, костяные иглы с жильными нитями, деревянная миска, точильный камень. И главное – большой бронзовый топор с прочным древком (неслыханная роскошь по сравнению с их каменными орудиями!). Небольшой мешочек с чистой солью и другой – со смесью ароматных толченых семян и сушеных ягод (острая, с дымным привкусом). В отдельной берестяной коробочке – связки сушеных трав с узнаваемыми Анной (учительницей биологии) свойствами: противовоспалительные, кровоостанавливающие, успокаивающие.
«Целое богатство...» – прошептала Катя, разворачивая кусок ткани. Ее глаза горели не жадностью, а надеждой. Она окинула взглядом лодку – крепкую, выдолбленную из цельного ствола огромного дерева, с прилаженными уключинами и сложенным, потертым, но целым прямоугольным парусом из плотной ткани. Идея возникла мгновенно, ослепительно: «На лодке! На этой лодке! Мы можем уйти! По морю! Это же шанс!»
Она повернулась к остальным, ее лицо было одухотворенным, прежняя раздраженность сметена волнением: «Я... я в прошлой жизни, в регате участвовала! Я знаю, как ставить парус, как ловить ветер! Мы не мореходы, но... вдоль берега! Дальше от этих степей, от Когтей Арука! Найдем другое место! Более безопасное!»
Идея повисла в воздухе, соблазнительная и пугающая. Анна смотрела на лодку, потом на Максима. Он молча оценивал судно, его мореходные качества, их шансы. Лира с надеждой смотрела на море – путь к свободе от степных кошмаров.
Резкий, перекошенный страхом крик Лиры обрубил все размышления. Она указывала в степь. На горизонте, там, где утреннее солнце золотило траву, поднимался явственный, быстро растущий столб пыли. Много пыли. Очень много.
«Конница... – прохрипел Максим. Его лицо стало пепельно-серым. – Много всадников. Когти. Выстрел... Выстрел их привел. Как волков на лай».
Ужасная истина поразила их как удар. Грохот браунинга, такой спасительный минуту назад, стал их смертным приговором. Он прозвучал как сигнальная пушка, указав точное местонахождение лагеря на многие мили вокруг.
Выбора не было. Никакого.
«В лодку! ВСЁ ЦЕННОЕ – В ЛОДКУ! СЕЙЧАС ЖЕ!» – ревел Максим, хватая ближайший тюк с рыбой и швыряя его в лодку.
Началась бешеная, лихорадочная спешка. Они хватали все: мешки с фруктами, кувшины, ткани, инструменты, топор, оружие убитых, свои скудные пожитки. Анна сунула браунинг обратно за пазуху, чувствуя его холодный, обжигающий вину вес. Катя и Лира толкали лодку в воду, пока Максим и Анна грузили последние вещи. Пыль на горизонте сгущалась, превращаясь в темную, мчащуюся тучу. Уже были видны отдельные всадники, маленькие, как насекомые, но несущиеся с пугающей скоростью.
«Отталкивай! Греби! ГРЕБИ ИЗО ВСЕХ СИЛ!» – Максим прыгнул в лодку последним, схватив весло.
Лодка, тяжело груженая, с трудом сошла с мели. Весла заработали отчаянно, нестройно. Катя, забыв страх, рванулась к мачте, лихорадочно распуская снасти, пытаясь понять крепления паруса. Первые стрелы с берега шлепнулись в воду в десятке метров позади них. Всадники высыпали на пляж, их яростные крики долетали по ветру.
«Ветер! Лови ветер, Катя!» – крикнула Анна, вкладывая всю силу в весло. Ее ладони горели.
Катя, стиснув зубы, подняла парус. Ткань захлопала, потом наполнилась упругим утренним бризом. Лодка дернулась, накренилась, и... пошла! Скорость возросла. Весла теперь лишь помогали держать курс. Расстояние между ними и берегом начало быстро увеличиваться. На берегу метались фигурки всадников, пускали стрелы, но те падали далеко позади. Разъяренные крики стихли, растворившись в шуме волн и ветра.
Они молча смотрели на удаляющийся Мыс Скалистый – их дом, их крепость, их тюрьму. На пляже, где только что лежали тела, а теперь копошились всадники. На частокол, который казался теперь таким жалким. Взгляд Анны встретился с взглядом Максима. В его глазах была усталость, горечь, но и решимость. Они снова были в бегах. Но теперь – на воде.
Часы тянулись мучительно. Страх погони сменился страхом бескрайнего моря. Они шли на юг, вдоль побережья, держась на расстоянии, но так, чтобы не потерять землю из виду. Катя, сосредоточенная и неожиданно компетентная, управляла парусом, ловя малейшие дуновения. Максим рулил тяжелым кормовым веслом. Анна и Лира вычерпывали просочившуюся воду, следили за горизонтом.
И вот, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая воду в золото и пурпур, Лира, стоявшая на носу, вскрикнула и указала вперед: «Земля! Остров!»
Он возник как мираж – сначала смутная тень, затем четкие очертания холмов, покрытых невиданно густой, ярко-зеленой растительностью. По мере приближения открылись белоснежные песчаные пляжи, окаймленные кокосовыми пальмами, чьи высокие стволы увенчаны шапками огромных листьев. За ними виднелись заросли других пальм с широкими веерами и деревья, усыпанные крупными, незнакомыми плодами. Вода у берега была кристально чистой, бирюзовой. Воздух напоен сладкими, цветочными ароматами.
Это выглядело как рай. После суровых скал, серых степей и кровавой бойни на пляже – это было воплощение несбыточной мечты.
Они молча смотрели на приближающийся берег. Никаких признаков жилья, дыма, лодок. Только девственная природа, щедрая и безмятежная.
«Пальмовые пальмы? Кокосовые и другие?» – неуверенно переспросила Анна, все еще не веря глазам.
«Да, – прошептала Лира. – И фрукты... Много фруктов. И вода... ручьи, наверное, с холмов».
Максим направил лодку к самому пологому участку пляжа. «Высаживаемся. Осторожно. Осматриваемся. Никаких иллюзий. Помним Мыс Скалистый».
Но даже его суровый голос не мог заглушить вспыхнувшей в сердцах надежды. Они преодолели море. Они ушли от Когтей. И перед ними лежал остров, полный воды, еды и укрытия. Возможно, их шанс на выживание – нет, на жизнь, а не просто выживание – только начинался. Лодка мягко ткнулась килем в теплый песок нового дома.
Бирюзовая вода ласково лизала белоснежный песок, когда нос лодки мягко уперся в отмель. Тишина, наступившая после рева ветра и плеска волн, казалась гулкой, почти звенящей. Воздух, густой и влажный, был напоен ароматами, незнакомыми и головокружительно сладкими: цветущие лианы, перезревшие фрукты, соленая морская свежесть и что-то пряное, древесное.
– Земля... – выдохнула Лира, первой спрыгнувшая на мелководье. Ее босые ноги утонули в теплом песке. Она стояла, запрокинув голову, впитывая вид высоких, стройных пальм с гроздьями огромных зеленых и оранжевых плодов, буйных зарослей с гигантскими листьями и яркими цветами. После серости и открытости степи, после кровавого пляжа Мыса Скалистого, эта щедрость красок и форм казалась невозможной. Слезы блеснули на ее ресницах – слезы облегчения и какой-то щемящей тоски по красоте, которую она почти забыла.
Анна последовала за ней, осторожно, держа лук наготове. Ее взгляд сканировал кромку джунглей. Ни движения, ни звуков, кроме криков невидимых птиц с пронзительными голосами и гудения насекомых. Равнина, по которой они шли к холмам, была покрыта сочной травой и низкорослыми кустарниками с блестящими листьями. Повсюду валялись упавшие кокосы, некоторые расколотые, видимо, местными грызунами или птицами. Воздух дрожал от жары и влаги.
– Похоже на картинку из рекламы, – пробормотала Катя, вытаскивая из лодки мешок с тканью. Ее лицо было сосредоточено, но в глазах горел огонек азарта. Она оглядела бухту, оценивая глубины, направление ветра. – Бухта защищена рифами... Видите, там, где волны разбиваются белой пеной? Отличная естественная гавань. Песок чистый, пологий вход. Идеально для нашей лодки.
Максим последним покинул судно, оттащив его выше по песку, под сень раскидистой пальмы с веерообразными листьями. Его взгляд был жестким, лишенным эйфории. Он не смотрел на пальмы, его глаза, как сканеры, исследовали подножие холмов, искали тропы, следы, малейший намек на присутствие человека или опасного зверя. Пистолет Анны, громовой раскат которого привел сюда погоню, теперь лежал у него за поясом, скрытый складками одежды. Его собственный револьвер был на изготовке.
– Рай на земле, – сказал он сухо, подбирая копье. – Значит, где-то тут должен быть и змей. Осмотр. Немедленно. Анна, со мной. Лира, Катя – охраняйте лодку. Ни шагу в джунгли. Свисток при малейшей опасности. – Он кивнул на простой деревянный свисток, выточенный еще на Мысу.
Их первый исследовательский поход вдоль кромки джунглей был напряженным. Воздух под сенью деревьев стал прохладнее, но дышалось тяжелее. Гигантские папоротники, лианы толщиной в руку, оплетавшие стволы как удавы, незнакомые деревья с корнями-подпорками и гладкой, словно отполированной корой – все кричало о буйной, не знающей контроля жизни. Они шли осторожно, прислушиваясь. Птицы замолкали при их приближении, затем снова поднимали трель. В кустах что-то шуршало, но скрывалось до того, как можно было разглядеть. Анна отметила следы на влажной земле – похожие на свиные, но крупнее, и какие-то мелкие, цепочкой.
– Вода, – вдруг сказал Максим, остановившись. Он прислушался. Сквозь гул насекомых и птичье пение пробивался негромкий, но отчетливый звук – журчание. Неподалеку, в чаще, виднелся каменистый выступ. Они продирались сквозь заросли папоротника и лиан. И увидели его.
Родник. Он бил прямо из расщелины в скале, покрытой мхом и нежными папоротниками. Чистейшая, прозрачная вода с легким голубоватым отливом собиралась в небольшой, естественной чаше из камня, прежде чем пробить себе путь вниз, к морю, образуя неглубокий, но быстрый ручей. Воздух вокруг был заметно прохладнее, влажным и свежим. Анна не удержалась, опустила руку в воду. Холод! Ледяной, живительный холод, которого им так не хватало на Мысу Скалистом, где вода в ручье была прохладной, но не такой освежающей.
– Источник... – прошептала Анна, чувствуя, как усталость и напряжение немного отступают. – И он холодный. Как ключевая вода.
Максим присел на корточки, внимательно осматривая местность. Родник находился у подножия одного из холмов, примерно в двухстах метрах от пляжа. Скала позади него образовывала полукруглый откос, частично защищавший площадку от ветра с моря. Сверху, со склона холма, нависал плотный полог джунглей – отличная защита от солнца и, возможно, от дождя. Площадка перед родником была относительно ровной, свободной от крупных деревьев, но окружена кустарником и пальмами. Вид на бухту был частично закрыт зеленью, но к морю вела явная тропа, протоптанная животными к водопою.
– Высокое место, – констатировал Максим, указывая вверх по склону холма. – Но слишком круто для строительства. Здесь... – он очертил рукой площадку у родника. – Защита с тыла скалой. Вода под боком. Хороший обзор в сторону джунглей и частично на подход с моря. Почва... – Он копнул землю ногой. – Каменистая, но пригодная. Не болото. – Он посмотрел на Анну. – Что думаешь?
Анна огляделась, пытаясь представить хижину, кострище, загон. Место было хорошим. Очень хорошим. Но что-то грызло ее изнутри. – Скала защищает от ветра с моря, но... если кто-то придет сверху? – Она указала на густые заросли на склоне холма над родником. – Или по ручью снизу? И тропа... животные ходят. Значит, могут прийти и не только безобидные.
Максим кивнул, его лицо стало жестче. – Верно. Не крепость. Но лучшее, что мы видели. На холм не полезет даже коза, слишком круто и заросло колючками. Снизу по ручью... поставим засеку, ловушки. Тропу перекопаем, сделаем завал. А сверху... – Он посмотрел на скалу над родником. – Там узкий карниз. Можно сделать наблюдательный пункт. Лестницу уберем на ночь. Риск есть всегда. Но вода – это жизнь. Особенно такая. – Он снова опустил руку в родник, плеснул ледяной воды на лицо. – Решаем?
Анна посмотрела на искрящуюся воду, на густую зелень, на кусочек бирюзового моря, видневшийся сквозь стволы пальм. После пыльных степей и открытого всем ветрам Мыса это действительно казалось убежищем. Она взяла горсть воды, выпила. Чистота и холод ударили в голову, смывая часть страха. – Решаем. Здесь.
Возвращение к лодке было быстрым. Весть о роднике с холодной водой встретили с воодушевлением. Даже Катя, обычно скептичная, оживилась. – Холодная вода? Значит, можно делать запасы, охлаждать еду... может, даже лед попробовать в тени? – в ее голосе зазвучали нотки былого кулинарного энтузиазма.
Разгрузка лодки превратилась в слаженную, хотя и изнурительную операцию. Ценные трофеи с вражеской лодки перенесли к роднику и сложили под навесом из больших пальмовых листьев, которые Максим быстро срубил бронзовым топором. Звук металла, режущего древесину, был непривычно звонким и вселял странную уверенность. Этот топор сразу стал бесценным сокровищем.
Выбор места для хижины вызвал первые трения. Максим настаивал на максимальной близости к скале, для защиты тыла. Анна предлагала отступить на несколько метров, чтобы не загораживать вид на ручей и подход – для лучшего обзора. Катя же, осматривая площадку, вдруг указала на группу высоких, стройных деревьев с гладкой серебристой корой чуть поодаль. – А там? Под этими... кажется, эвкалиптами? Воздух будет свежее, и тень гуще. И меньше мошек у воды.
– Мошек будет везде, – парировал Максим. – А у скалы – твердая опора для стены и защита. И ближе к воде для быта.
– Но если хижина у скалы, а костер мы разведем здесь, – Анна показала на открытое место ближе к ручью, – то дым будет идти прямо на жилье. А под деревьями – можно поставить хижину так, чтобы ветерок относил дым в сторону. И место для костра будет защищено от ветра с моря кронами.
Спор длился недолго, но был жарким. В конце концов, победил компромисс, предложенный Лирой, которая тихо наблюдала: – А если... хижину поставить не прямо у скалы, а вот здесь? – Она указала на точку примерно в пяти метрах от скального выступа и в десяти от группы эвкалиптов. – И к скале близко, и до деревьев недалеко. И вид на ручей и тропу хороший. А костер... сделать между хижиной и ручьем? Тогда дым не в хижину.
Максим промерил шагами, оценил сектора обзора, кивнул. – Разумно. Здесь. Начинаем.
Первым делом – расчистка площадки. Топор Максима и каменные тесла, привезенные с Мыса, вступили в бой с кустарником и мелкими деревцами. Корни оказались цепкими, земля – плотной, перемешанной с камнями. Работа была каторжной. Солнце палило нещадно, влажность превращала воздух в парную. Пот заливал глаза, одежда прилипала к телу. Катя и Лира таскали срубленные ветки и корни в сторону, формируя будущую кучу для костра или заграждение. Анна, вооружившись тяжелой палкой с заостренным концом (первое изделие нового топора), копала ямы под опорные столбы. Каменистая почва сопротивлялась, мозоли на руках, не успев зажить после гребли, снова кровоточили.
Именно в этот момент они впервые оценили находку из лодки – большой каменный пест. Тяжелый, отполированный руками, он идеально подошел для вбивания кольев. Максим, обмотав руки тряпкой, методично заколачивал заостренные концы толстых стволов молодых пальм, которые Анна и Лира притаскивали с опушки. Звук ударов – глухой, ритмичный – стал саундтреком их нового строительства.
Опорами для хижины решили сделать восемь основных столбов: четыре по углам и четыре посередине длинных сторон. Глубина ям – по пояс. Установка каждого столба была подвигом. Максим держал, Анна и Катя, встав на подпорки из камней, забивали пестом, попеременно, из последних сил. Лира подносила камни для подпорок и воду. Холодная вода из родника стала их спасением. Они пили ее литрами, обливали головы и шеи. Анна заметила, как Лира, отойдя в тень, осторожно прикладывала к разбитой в кровь ладони компресс из размятых листьев какого-то растения с широкими, бархатистыми листьями. Она запомнила это растение.
К вечеру первого дня восемь столбов, обработанных топором для придания устойчивости, гордо стояли в ямах, временно закрепленные камнями. Площадка приобрела очертания будущего жилища – примерно четыре на шесть метров. Они были грязные, изможденные, покрытые царапинами и укусами насекомых, но довольные. Первый камень (вернее, столб) нового дома был поставлен.
Ужин готовили на временном костре из сухих веток, разведенном на песке у ручья. Ели вяленую рыбу с вражеской лодки и незнакомые оранжевые дольки, которые оказались кисло-сладкими и освежающими. Катя, несмотря на усталость, исследовала содержимое мешочка со специями – острая, дымная смесь чудесно оттенила пресноватую рыбу. Они молча сидели у огня, слушая треск пламени и ночные звуки джунглей – странные трели, стрекот, шелест. Страх ночной атаки витал в воздухе. Максим организовал дозор: два часа Анна, потом он, затем Катя, и перед рассветом – Лира. Спали по очереди, прямо на кусках грубой ткани, разложенных на земле внутри будущего каркаса хижины, под присмотром дежурного. Пистолет и револьвер лежали наготове. Рай оказался очень шумным и тревожным местом.
Второй день начался с укрепления столбов. Грунт вокруг них тщательно утрамбовали пестом и ногами, затем засыпали ямы щебнем и глиной, которую нашли чуть выше по ручью. Глина была жирной, пластичной, светло-коричневого цвета. Максим, вспомнив опыт с частоколом, предложил сделать глиняный замок вокруг каждого столба, укрепив его камнями. Работа была грязной и кропотливой, но чувство, что стены будут стоять надежно, того стоило.
Параллельно началась заготовка материала для стен. Выбор пал на бамбук – его заросли обнаружились чуть выше по ручью. Стройные, толстые стебли с прочными междоузлиями казались идеальным строительным материалом. Бронзовый топор снова доказал свою ценность, хотя рубка бамбука оказалась специфичной: требовались точные удары по узлу, иначе стебель раскалывался вдоль. Максим и Анна рубили, Катя и Лира очищали стебли от боковых веток и листьев, а затем таскали тяжелую ношу к стройплощадке. Листья не выкидывали – они были огромными и могли пригодиться для крыши или циновок.
К вечеру у них была гора бамбуковых столбов разного диаметра. И первая серьезная проблема: как их крепить? На Мысу использовали колья и веревки из лыка или жил. Здесь же Максим предложил использовать лианы. Выбрали толстые, гибкие, похожие на лозы. Их срезали топором и ножами, очищали от листьев и колючек. Оказалось, что свежие лианы очень гибкие, но при высыхании становятся жесткими и прочными. Значит, нужно было связывать каркас туго, пока лианы влажные.
На третий день приступили к созданию каркаса стен. К вертикальным столбам начали привязывать горизонтальные прогоны из более тонкого бамбука на двух уровнях: нижний – на высоте примерно 50 см от земли (чтобы избежать сырости и ползучих тварей), верхний – чуть ниже будущей крыши. Лианы обвивали соединения «восьмеркой» и затягивались до хруста. Анна и Максим работали вместе, их движения постепенно становились слаженными. Он держал, она обвязывала. Их пальцы иногда касались, плечи соприкасались в тесном пространстве каркаса. Анна ловила на себе его внимательный, оценивающий взгляд, когда она ловко затягивала сложный узел. Он молча кивал. Эти молчаливые моменты понимания стали островками тепла в море тяжелого труда.
Катя и Лира тем временем занимались жизненно важным вопросом: водой и пищей. Они исследовали ручей ниже родника, нашли несколько глубоких заводей, пригодных для купания и стирки. С помощью одного из глиняных кувшинов устроили своеобразный холодильник: закопали его в тени у самой скалы, где земля была прохладной, наполнили родниковой водой и накрыли мокрой тканью – вода внутри оставалась ледяной даже в полдень. Катя, вооружившись копьем Максима (под его неодобрительным взглядом, но он уступил под ее напором), отправилась к кокосовым пальмам. Сбить кокос оказалось сложнее, чем она думала. Камни летели мимо, копье не цепляло. В итоге, пришлось применить технологию Максима: сделать петлю из лианы, зацепить гроздь и тянуть вниз всей командой. Первые три кокоса грохнулись на песок. Радости не было предела! Молоко утолило жажду, нежная мякоть стала первым настоящим лакомством на острове. Лира, тем временем, осторожно пробовала незнакомые фрукты. Один, похожий на маленький ананас, но растущий гроздьями прямо на стволе, оказался сладким и мучнистым. Другой, с колючей кожурой, скрывал кислую, желеобразную мякоть – отличная добавка к рыбе. Но третий плод, ярко-красный и соблазнительный, вызвал легкое жжение во рту и онемение языка. Лира сразу выплюнула его и тщательно прополоскала рот родниковой водой. Урок был усвоен: не все красивое съедобно.
Четвертый и пятый дни ушли на плетение стен. Горизонтальные прогоны стали основой для вертикального плетения из более тонких и гибких бамбуковых палок или расщепленных вдоль стеблей. Анна вспомнила, как ее бабушка плела корзины из лозы. Принцип был похож: палки вплетались между прогонами то сверху, то снизу, создавая плотное, но пропускающее воздух полотно. Работа была монотонной, требовала терпения и ловкости рук. Ладони покрывались новыми мозолями и занозами. Но постепенно стены хижины росли, превращая каркас в узнаваемое жилище. Промежутки между плетением решили позже замазать глиной, смешанной с рубленой травой для прочности – как штукатуркой. Для этого Катя организовала «глиняный цех» у ручья, меся глину ногами в яме, выстланной тканью. Это было грязно, но весело. Даже Максим позволил себе усмехнуться, увидев Катю, по колено в глине, с серьезным лицом «главного технолога».
Крыша стала следующим вызовом. Нужно было сделать ее покатой, чтобы стекал дождь (а тропический ливень они уже ощутили на себе кратковременным, но мощным шквалом на третий день), и прочной. Каркас крыши собрали из самых толстых и прочных бамбуковых жердей, уложенных под углом от центральной балки (тоже бамбук) к верхним прогонам стен. Углы соединений укрепили вязками из самых толстых лиан и вырубленными топором шипами – методом «шип-паз», который Максим с трудом, но воспроизвел. Покрытие решили делать двухслойным: сначала крупные пальмовые листья, уложенные как черепица – черешком вверх, пластиной вниз, чтобы вода стекала. Поверх листьев – слой тонкого бамбукового плетения, чтобы прижать их и защитить от ветра. Заготовка листьев была отдельной эпопеей. Их срезали топором, таскали на площадку, где Катя и Лира сортировали их по размеру и пробивали у черешков отверстия раскаленным на костре гвоздем из вражеской лодки, чтобы привязывать лианами к жердям. Работали на высоте, стоя на шатких подпорках из камней и бревен. Анна, обладающая лучшим чувством равновесия, взяла на себя укладку листьев. Максим страховал ее внизу, его руки всегда были наготове, чтобы поймать, если она оступится. Его сосредоточенный, напряженный взгляд, устремленный на нее, заставлял Анну краснеть под предлогом жары.
Когда последний лист был привязан, и тень под крышей стала глубокой и прохладной, они устроили маленький праздник. Сварили похлебку из вяленой рыбы, мякоти кокоса и терпких кислых плодов, найденных Лирой. Добавили щепотку дымных специй. Ели прямо на полу будущего дома, на разостланных кусках ткани. Без слов подняли деревянные кружки (грубо выдолбленные Катей из кокоса) с ледяной родниковой водой за новое убежище. Даже Катя не ворчала. Впервые за долгое время на их лицах появились не маски усталости и страха, а тени настоящих улыбок. Их дом еще не был закончен – не было пола, двери, окон, очага внутри. Но у него уже были стены и крыша. И это было невероятно много.
Следующие дни превратились в череду задач, направленных на то, чтобы превратить хижину в дом, а площадку у родника – в укрепленный лагерь.
Каменистую землю внутри хижины сначала выровняли, выбрав особо крупные камни. Затем Максим предложил сделать настил из бамбука. Толстые стебли раскалывали топором вдоль, снимали внутренние перегородки и укладывали плашмя, выпуклой стороной вверх, плотно подгоняя друг к другу. Зазоры замазывали глиной. Пол получился прохладным, ровным и относительно чистым. Лира принесла охапки сухого папоротника – он стал их первой постелью, мягкой и ароматной.
Вход решили сделать с той стороны, которая была обращена к кострищу и частично к морю (через просвет в деревьях). Дверь сплели из бамбука по тому же принципу, что и стены, но более плотно, на крепкой раме из жердей. Петли сделали из прочных полос кожи, добытых из вражеских тюков (оказалось, у них были кожаные ремни и фрагменты одежды). Засов – деревянная задвижка изнутри. Одно небольшое «окно» прорезали в стене напротив входа, для вентиляции и света. Его можно было закрыть плотным плетеным щитком.
Кострище внутри хижины было рискованно из-за дыма и пожара. Поэтому сложили полноценный очаг снаружи, между хижиной и ручьем, как и планировали изначально. Нашли плоские камни, выложили квадрат, внутри – слой мелкого гравия. Дымоходом служило само небо, но место выбрали так, чтобы преобладающий ветерок относил дым в сторону от жилья и вверх, сквозь кроны эвкалиптов. Катя сразу оккупировала очаг, испекла на плоском камне лепешки из размоченной и растертой мякоти мучнистого фрукта – получилось что-то вроде пресных блинчиков. С медом – объедение!
Рядом с хижиной, под меньшим навесом, пристроенным к скале, организовали склад для припасов. Кувшины с водой, мешки с фруктами и рыбой, ткани, инструменты – все было защищено от дождя и солнца. Чуть поодаль, в тени, Максим соорудил простейший столярный верстак из толстого спила дерева и двух вкопанных кольев. Здесь точили топор, ремонтировали копья, плели корзины из гибких ветвей.
Работа по обороне шла параллельно с благоустройством. Тропу к ручью перекопали поперек в двух местах, устроив скрытые ямы с заостренными кольями на дне (прикрытые ветками и травой). Подходы со стороны джунглей (кроме тропы к воде) завалили колючим кустарником и срубленными деревьями, создав непроходимый завал. На карнизе над скалой, куда вела приставная лестница из бамбука (ее убирали на ночь), устроили наблюдательный пункт. Оттуда открывался потрясающий вид на бухту, море и часть острова. Дежурство на вышке стало частью их распорядка.
Родник был святыней. Чашу, куда била вода, расчистили от листьев и ила, углубили. Рядом выложили площадку плоскими камнями для удобства забора воды и стирки. Глиняные кувшины постоянно стояли в роднике или в «холодильнике» у скалы, наполненные ледяной водой.
Остров преподносил сюрпризы. Один из них был приятным: Лира обнаружила заросли растения, похожего на дикий лук, с острым вкусом и ароматом. Теперь их похлебка и жареная рыба приобрели новый оттенок. Другой сюрприз был тревожным: Анна, дежурившая на вышке, увидела в бинокль (трофей с лодки!) на дальнем конце бухты, за мысом, огромную птицу. Она парила высоко в небе, но ее размах крыльев был пугающе велик – значительно больше орла. Птица скрылась в глубине острова. В тот же вечер они услышали мощный, трубный крик где-то в джунглях – не птичий, а скорее... рев. Звук заставил похолодеть кровь. Максим удвоил бдительность, проверил все ловушки.
Отношения в группе тоже эволюционировали. Катя, обретя поле для деятельности (кухня, заготовка еды, организация быта), стала менее раздражительной, хотя ее сарказм никуда не делся. Лира потихоньку выходила из своей скорлупы. Она оказалась удивительно наблюдательной и знающей в вопросах растений. Ее тихие подсказки не раз спасали их от отравления или помогали найти полезное. Анна и Максим... между ними возникла незримая связь. Они редко говорили о личном, их общение вращалось вокруг работы, опасностей, планов. Но их понимание друг друга с полувзгляда, молчаливая поддержка, случайные прикосновения при передаче инструмента или на узкой тропе – все это говорило громче слов. Однажды вечером, когда они вдвоем чинили плетеную дверь, их руки случайно встретились на одной и той же жерди. Они замерли на мгновение, не отрывая взглядов. В его глазах она увидела не только усталость, но и вопрос, и ту самую "тень холодной решимости", которая теперь смешивалась с чем-то теплым и неуловимым. Она первой отвела взгляд, сердце бешено колотясь, но не убрала руку. Он тоже не отодвинулся. Работа продолжалась в тишине, но воздух между ними был наполнен невысказанным напряжением. Катя, проходившая мимо с охапкой травы, бросила на них колкий взгляд, но промолчала.
Они обживали свой уголок рая. Дни были заполнены трудом, но уже не только борьбой за выживание, а созиданием. Они научились взбираться на кокосовые пальмы, используя петлю из лианы и упор ногами (это удавалось только Максиму и Анне). Наладили примитивную, но эффективную удочку из крепкой нити (из жил или растительных волокон), крючка из кости и поплавка из кусочка пробкового дерева, найденного на берегу. Пойманная рыба разнообразила их стол. Из тонкой, гибкой древесины одного из кустарников Максим вырезал ложки и миски. Анна, используя костяные иглы и нити из растительных волокон (Катя нашла растение с длинными, прочными волокнами в стебле), занялась починкой одежды и шитьем простых сумок из ткани. Лира экспериментировала с красками из ягод и глины, разрисовывая глиняные кувшины простыми узорами – для души.
Однажды, спустя примерно две недели после высадки, Максим вернулся с разведки вглубь острова. Он был мрачен. – Нашел следы, – сказал он коротко, отпивая из ковша ледяной воды. – Крупные. Трехпалые. Как те, на песке у Мыса. Свежие. Шли вдоль ручья выше нашего родника. И... – он выложил на камень перед хижиной несколько обломков скорлупы, огромных, толстых, как панцирь. – Нашел это у водопоя. Что бы это ни было... оно здесь. И оно большое.
Радостная иллюзия безмятежности острова треснула. Рай по-прежнему хранил свои тени. Но теперь у них был дом у холодного родника. И они были готовы его защищать. Анна взглянула на Максима, потом на их хижину, на дымок, поднимающийся от очага, где Катя что-то варила, на Лиру, разрисовывающую кувшин. Они прошли через слишком многое, чтобы сдаться. Она взяла лук, проверила тетиву. Завтра нужно будет усилить завалы и проверить ловушки. И быть начеку. Их борьба за жизнь и место под этим солнцем продолжалась, но теперь у них была крепость. Им было что терять.
Глава 11
Тревожное ожидание, посеянное Максимом после его разведки, сгущалось с каждым закатом. Трехпалые следы у водопоя и обломки гигантской скорлупы висели в воздухе незримой угрозой. Они удвоили бдительность: ловушки проверяли дважды в день, на ночь ставили дополнительные «тревоги» – натянутые на колышках лианы с подвешенными ракушками, которые должны были греметь при задевании. Огонь в очаге старались поддерживать ярче, хотя дров это требовало немало.
И вот, спустя три ночи после обнаружения следов, тишину разорвал душераздирающий звук. Не рев, не рык, а высокий, пронзительный, почти птичий визг, переходящий в хриплое бульканье. Он прозвучал не из джунглей, а с южной стороны лагеря, как раз там, где одна из глубоких «волчьих ям» с заостренными кольями была скрыта у тропы, ведущей к зарослям съедобных кореньев.
Все четверо вскочили как по команде. Максим уже схватил копье и револьвер, Анна – лук, Катя и Лира – заточенные палки. Сердца колотились, дыхание сперло. Визг повторился, слабее, прерывистый, полный боли и ярости.
– Яма! – прошипел Максим. – Южная! Не подходить! Анна, свети!
Анна схватила факел из плотно сплетенных пальмовых листьев, пропитанных жиром – один из трофеев с Мыса Скалистого, сохраненный для таких случаев. Максим чиркнул кремнем, пламя вспыхнуло, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены хижины и окружающие деревья.
Они двинулись на звук, держась вместе. Максим впереди, Анна с факелом и луком рядом, Катя и Лира прикрывали тыл. Шли медленно, прислушиваясь к каждому шороху в кромешной тьме за кольцом света. Воздух пахнул пылью, горящим жиром и... чем-то новым. Кисловато-металлическим. Кровью.
Подойдя к краю ямы, Анна высоко подняла факел. Свет упал вниз, и они замерли, пораженные.
В яме, насаженное на три толстых, заостренных бамбуковых кола, билось существо. Оно было меньше, чем они ожидали, глядя на следы – размером с крупную собаку, но строение... Строение было инопланетным. Двуногое. Мощные, с развитой мускулатурой задние лапы с тремя длинными пальцами, оканчивающимися черными когтями, похожими на серпы. Короткие передние лапки, больше похожие на руки с хватательными пальцами, судорожно цеплялись за колья. Длинный, гибкий хвост с костяным набалдашником на конце бился о стенки ямы. Но больше всего поражала голова. Удлиненная, как у варана, но с более выраженным гребнем из костяных пластин, идущим от носа до затылка. Пасть, раскрытая в немом крике боли, была усеяна рядами острых, игольчатых зубов. Глаза, огромные, с вертикальными зрачками, как у кошки, дико сверкали в свете факела, отражая пламя золотым огнем. Кожа была не чешуйчатой, а кожистой, бугристой, цвета запекшейся крови с темно-зелеными разводами. По спине и хвосту шли ряды мелких, острых шипов. Из трех ран на брюхе и груди хлестала темная, почти черная кровь, смешиваясь с грязью на дне ямы. Существо дышало прерывисто, с хрипом, из пасти капала пена с примесью крови. Оно было смертельно ранено, но все еще опасно. Его взгляд, полный первобытной ненависти и страдания, был устремлен на них.
– Маленький дракон... – прошептала Лира, зажав рот рукой. Ее лицо было белым как мел.
– Ящер... или кто это... – пробормотала Катя, отшатнувшись. – Он... он смотрит!
Максим не колебался. Он видел агонию и понимал, что добить – это не только обеспечение безопасности, но и милосердие. И шанс на пропитание. Он прицелился из револьвера, стараясь попасть в голову, чтобы не мучить. Выстрел грохнул, оглушительно громко в ночной тишине. Эхо покатилось по холмам. Голова существа дернулась, золотистый блеск в глазах погас. Тело обмякло, лишь хвост еще несколько раз судорожно подернулся.
Тишина, наступившая после выстрела, была тяжелее крика. Они стояли над ямой, глядя на убитое существо. Радости добычи не было. Было оцепенение, смешанное с отвращением и холодной констатацией факта: этот мир кишит неведомыми опасностями, и они только что убили одно из них.
– Надо вытаскивать, – наконец сказал Максим, его голос был хриплым. – Пока не рассвело. И пока запах крови не привлек других... таких же или падальщиков.
Вытащить тушу из глубокой ямы, утыканной кольями, оказалось адской работой. Понадобились веревки из лиан, рычаги и все их силы. Существо было тяжелее, чем казалось, его кожа – прочной и скользкой от крови. Когда его, наконец, выволокли на поверхность, они смогли разглядеть детали. Короткая шея, мощная грудь, странные кожистые складки по бокам, возможно, рудименты крыльев или плавательных перепонок. Запах был резким, хищным.
Разделка заняла остаток ночи и весь рассвет. Максим, как самый опытный, руководил процессом, используя острый кремневый нож и новый бронзовый топор для разрубания костей. Анна помогала, подавляя рвотные позывы от запаха внутренностей. Катя, бледная, но собранная, организовала «цех»: принесла большие плоские листья для укладки мяса, кувшины для крови (ее решили сохранить – возможно, для дубления шкуры или как приманку для рыбы), корзины для съедобных внутренностей. Лира, не вынося вида крови, ушла к роднику, чтобы натаскать воды для промывки.
Мясо оказалось темно-красным, плотным, с сильным, специфическим запахом, напоминающим дичь смешанную с рыбой. Жира было немного, в основном на брюхе и вокруг почек. Кости – толстые и прочные. Шкура, несмотря на повреждения от кольев, была ценной – толстой, бугристой, с шипами.
– Не знаю, ядовито ли оно, – мрачно заметил Максим, отсекая окорок. – Но голод не тетка. Варить долго. И пробовать по чуть-чуть. Я первый.
Они развели огромный костер. В самый большой глиняный котел, тоже трофейный, загрузили нарезанное кусками мясо, залили водой и поставили на сильный огонь. Варили часами, меняя воду после первого, самого мутного и сильно пахнущего бульона. Запах постепенно менялся с отталкивающего на более терпимый, "мясной", хотя и с диковатыми нотами.
Первая проба легла на Максима. Он съел небольшой кусочек вареного мяса, тщательно прожевал и ждал. Час. Два. Никаких признаков отравления. Тогда рискнули все. Мясо оказалось... съедобным. Жестким, волокнистым, с отчетливым привкусом, который не назовешь приятным, но и не отвратительным. Голод – лучший повар. С дымной острой приправой с лодки и щепоткой соли, которую Анна уже начала выпаривать на плоских камнях у костра из морской воды (процесс был долгим, но теперь появился смысл его активизировать), оно стало вполне приемлемой пищей. Главное – его было МНОГО.
Неделя превратилась в непрерывный пир и работу по заготовке. Мясо варили огромными порциями, коптили на специально сооруженной коптильне из веток и листьев, вялили на солнце, натянув на рамы из бамбука в самом сухом и продуваемом месте лагеря. Анна почти не отходила от своих "соляных камней", постоянно подливая свежую морскую воду и соскребая кристаллы. Запасы соли, столь драгоценной для консервации и просто для вкуса, росли. Пряности с лодки щедро использовались, чтобы перебить специфический привкус мяса. Лира собирала дикий лук и другие ароматные травы, добавляя их в похлебки и к тушеному мясу.
Катя нашла применение всему:
Кости долго варили для получения жирного, наваристого бульона, который затем застывал в холоде (благодаря их "холодильнику" у скалы) в подобие холодца.Сухожилия высушивали – из них получались отличные, прочные нити.Кровь, смешанную с мелко нарубленным мясом, жиром и специями, запекали в бамбуковых трубках – получилось что-то вроде плотной, питательной колбасы.Шкуру начали обрабатывать – выскабливали остатки мяса и жира, вымачивали в зольном щелоке (Катя экспериментировала с разными растениями для дубления), растягивали на раме для просушки. Получался прочный, хоть и грубоватый, материал.
Остров предоставил им нежданное изобилие. Но сытость не принесла полного спокойствия. Мысль о том, что где-то рядом бродят взрослые особи этого "маленького дракона", возможно, разыскивая детеныша (хотя это существо не выглядело юным), не давала расслабиться. А грохот выстрела Максима вновь мог привлечь чье-то внимание.
Через несколько дней после начала "мясной недели", когда основные заготовительные работы были закончены, а запасы мяса надежно спрятаны в прохладном складе, Анна предложила идею.
– Нам нужно понять, где мы живем, – сказала она за утренней трапезой (вяленая рыба с похлебкой из вчерашней колбасы и дикого лука). Она указала на самый высокий пик в центре острова, темный конус, возвышающийся над зеленым морем джунглей. – Тот холм. Он самый высокий. С него должно быть видно весь остров. Побережье, рифы, бухты... Может, и другие острова. И главное – мы сможем оценить размеры, понять, насколько мы здесь одни. Или не одни.
Максим нахмурился, разглядывая пик. Расстояние было приличным, подъем – явно крутым и заросшим. – Опасно. Джунгли густые. Неизвестно, что там. И если мы уйдем вдвоем... – он кивнул на Катю и Лиру, – лагерь останется слабо защищенным.
– Я пойду с Аней, – неожиданно сказала Катя, откладывая деревянную ложку. Ее голос был спокоен, но в глазах горел знакомый огонек решимости, смешанный с чем-то еще – усталостью? Тревогой? – Лира останется с тобой. Две пары глаз лучше. А мы... нам нужно размяться. И подышать не этим мясным воздухом. – Она слабо улыбнулась.
Анна удивилась. Катя редко вызывалась на рискованные предприятия, особенно с ней. Но предложение было логичным. Лира, несмотря на всю свою наблюдательность, не была бойцом. Катя же, при всей ее нервозности, была сильнее и решительнее физически. И Анна чувствовала, что Кате действительно нужно было "подышать" – уйти от котлов, запахов обработки шкуры и постоянного напряжения в лагере.
Максим колебался, но согласился. – Ладно. Но осторожно. До заката – обратно. Оружие с собой. И сигнальные свистки. При малейшей опасности – назад. – Его взгляд строго остановился на Анне. – Ты берешь "Громовержца". На всякий случай.
"Громовержец" – так они неофициально называли браунинг Анны после ночи на Мысу и выстрела на пляже острова. Анна кивнула, чувствуя привычную тяжесть вины и ответственности у сердца при мысли об оружии. Она спрятала пистолет за пояс, прикрыв свободно сидящей самодельной рубахой из грубой ткани. Катя взяла легкое копье и нож. Они запаслись водой в кожаных флягах, положили в плетеную сумку немного вяленого мяса и фруктов.
Путь к пику был испытанием. Сначала они шли по знакомой тропе вдоль ручья, мимо водопоя, где нашли следы. Затем тропа кончилась, и начались настоящие джунгли. Густой, влажный воздух, пропитанный запахом гниющих листьев, цветов и земли. Гибкие лианы цеплялись за одежду и ноги, колючие кусты оставляли царапины на коже. Под ногами хлюпала грязь или скрипел толстый ковер из опада. Приходилось продираться сквозь заросли папоротников выше человеческого роста, обходить гниющие стволы гигантских деревьев, покрытых мохнатым мхом и яркими грибами. Над головой кричали невидимые птицы, шуршали в листве какие-то зверьки. Катя шла впереди, энергично прорубая путь ножом и отодвигая ветки. Анна следовала за ней, пистолет наготове, взгляд метался по сторонам, выискивая движение, следы, угрозу.
– Чертова чащоба! – выругалась Катя, вытирая пот со лба и отцепляя лиану от рукава. – Как тут вообще что-то большое пройдет? Неудивительно, что мы того "дракончика" только в яме и видели.
– Он был ловким, – заметила Анна, протискиваясь между двумя стволами, покрытыми словно чешуей. – И не таким уж большим. А взрослые... может, они ходят по своим тропам. Или редко спускаются к берегу.
Подъем начался круче. Каменистая почва сменилась скальными выступами, поросшими цепким кустарником. Дышать стало тяжелее. Солнце, пробивавшееся сквозь редкие разрывы в кронах, палило нещадно. Они часто останавливались, чтобы отдышаться и попить ледяной воды из фляг. Молчали, экономя силы. Но напряжение между ними витало в воздухе – не враждебное, а скорее ожидающее, как перед грозой.
Последние сто метров были самыми тяжелыми. Почти вертикальный скальный склон, изрезанный трещинами и поросший колючими кустами. Камни были скользкими от влаги. Пришлось карабкаться, цепляясь руками за выступы, ища опору для ног. Анна чувствовала, как мышцы горят, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Катя, шедшая впереди, кряхтела и пыхтела, но не сдавалась.
И вот, наконец, последний рывок. Они вывалились на небольшую, почти плоскую площадку на самой вершине. И замерли, открыв рты.
Панорама была захватывающей. Весь остров лежал у их ног, как на ладони. Они видели свою бухту с крошечной лодкой, как игрушечной, на белом песке. Видели извилистую ленту их ручья, серебрившуюся в лучах солнца. Видели густую шапку джунглей, покрывавшую остров, прорезанную редкими скальными выступами. Видели бирюзовое море, окаймленное белой пеной рифов, и бескрайнюю синеву горизонта.
– Ого... – выдохнула Катя, опускаясь на теплый камень. – Красота-то какая...
Анна подошла к краю, осторожно глянув вниз. Высота вызывала головокружение. Остров действительно был небольшим: не более километра в ширину в самой широкой части и, как они теперь видели, вытянутым с севера на юг примерно на пять километров. Их лагерь находился на юго-восточном побережье. На западе виднелась еще одна, меньшая бухта, а на севере – скалистый, неприступный мыс. Нигде не было признаков дыма, хижин, лодок – только девственная природа. Одиночество острова, одновременно пугающее и успокаивающее, стало осязаемым.
– Похоже, мы и правда одни, – сказала Анна, отходя от края. – Или... или кто-то очень хорошо прячется. Но мест для поселения, кроме побережья, вроде нет.
Она начала медленно обходить площадку, разглядывая детали. Вершина была каменистой, почти лишенной растительности, кроме жесткой травы и нескольких чахлых кустиков, цеплявшихся за скалы. И тут ее взгляд упал на что-то неестественное. В небольшой расщелине, прикрытой от непогоды нависающим камнем, полусидело, полулежало... нечто.
– Катя! Смотри!
Катя подошла. То, что они увидели, заставило их кровь похолодеть, но не от страха, а от странного, леденящего чувства дежавю и тоски.
Скелет. Человеческий скелет. Он сидел, прислонившись к скале, словно уснул, глядя на море. Кости были чистыми, выбеленными солнцем и временем, одежда истлела почти полностью, лишь жалкие клочки грубой ткани да обрывки кожи ремня еще держались на костях. Череп был слегка наклонен, пустые глазницы смотрели в бесконечность. Возраст останков определить было сложно, но явно не один год, а может, и не одно десятилетие. Песок и ветер сделали свое дело.
– Боже... – прошептала Катя, крепче сжимая копье. – Кто он? Как сюда попал? Потерпел крушение?
Анна, преодолевая брезгливость и суеверный страх, осторожно приблизилась. Ее взгляд выхватил детали, не поддавшиеся времени. У скелета на поясе, прикрепленный к истлевшему ремешку, висел предмет. Анна наклонилась, осторожно отстегнула его. Это был бинокль. Не примитивный, а добротный, военный, в прочном черном корпусе. Стекла были целы, лишь слегка поцарапаны песком. Механизм фокусировки двигался туго, но двигался! Она подняла его к глазам, направила на свою бухту. Изображение было чуть мутным, но четким! Она увидела Лиру, вышедшую из хижины и что-то несущую к очагу. Расстояние словно исчезло.
– Бинокль... – ахнула Анна. – Хороший, военный! – Она передала его Кате, та тоже посмотрела и замерла от изумления.
Но рядом с костями, чуть в стороне, валялся еще один предмет. Плоский, прямоугольный, размером с большую книгу. Темно-синий, матовый корпус. Одна сторона была гладкой, другая – покрыта черными прямоугольниками. Солнечная панель! Мобильная, компактная. Анна подняла ее дрожащими руками. Корпус был прочным, стойким к коррозии. Она протерла поверхность рукавом. На обратной стороне – знакомые порты для зарядки. USB-C. Micro-USB. И маленькая кнопка включения. Она нажала на нее, почти не надеясь.
Рядом с портами загорелся крошечный зеленый светодиод. Панель была жива! Она работала!
– Солнечная панель! Исправная! – воскликнула Анна, и в ее голосе прозвучала надежда, которую она сама считала почти угасшей. – Катя, ты понимаешь? Это же... это же связь! Шанс! Если у нас есть что зарядить... фонарик... или... или...
Она не договорила. Мысли о мертвом телефоне в ее кармане, о разряженной флешке с детскими фото, о любом электронном устройстве из прошлой жизни пронеслись вихрем. Шанс. Крошечный, призрачный, но ШАНС!
Катя смотрела на панель, потом на скелет, потом снова на панель. Ее лицо было странным – не радостным, а скорее потрясенным и... грустным. – Он... он тоже из нашего времени? – тихо спросила она, указывая на кости. – Как мы? И... не выжил. – В ее голосе прозвучал немой вопрос: "А мы?"
Анна положила драгоценную панель в сумку рядом с биноклем. Она подошла к скелету. Там, среди ребер, она заметила еще один предмет. Маленький, металлический, потускневший. Медальон. Она осторожно подняла его. На одной стороне – стершаяся гравировка, на другой – крошечная фотография под потрескавшимся стеклом. Молодая женщина и ребенок. Улыбаются. Анна сжала медальон в ладони. Горечь подступила к горлу. Он не выжил. Он умер здесь, один, глядя на море, с медальоном близких у сердца и бесполезной солнечной панелью рядом. Надежда обернулась жестокой иронией.
– Нам пора, – тихо сказала Анна, пряча медальон в карман. – Мы... мы похороним его. Позже. Когда вернемся сюда с инструментами. А пока... давай отдохнем. Посмотрим. И... поговорим.
Они отошли подальше от безмолвного свидетеля их возможной судьбы, нашли тенистое место у большого валуна. Сели на теплые камни, достали воду и еду. Вид был потрясающим, но красота не могла развеять мрачное настроение, навеянное находкой.
Молчание затянулось. Анна смотрела на море, на далекую линию горизонта. Катя разламывала кусок вяленого мяса, но не ела, вертела его в пальцах.
– Аня, – наконец тихо начала Катя. Ее голос был непривычно лишенным привычной колкости. – Там, внизу... с Максимом... – Она замолчала, ища слова.
Анна повернулась к ней, насторожившись. "С Максимом". Она знала, о чем может пойти речь. Сердце сжалось. – Что с Максимом?
Катя не смотрела на нее, ее взгляд был прикован к куску мяса. – Я вижу, как ты на него смотришь. – Пауза. – И как он... иногда смотрит на тебя.
Анна почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она хотела отшутиться, возразить, но слова застряли в горле. Правда была очевидна, и отрицать ее было глупо. – Кать... это... это ничего не значит, – наконец выдохнула она. – Мы просто... выживаем. Вместе. Доверяем друг другу. И я... я уважаю его. Силу. Решимость. Заботу о всех нас. Не более.
– Не более? – Катя наконец подняла на нее глаза. В них не было злобы, но была глубокая усталость и... понимание? – Аня, я не слепая. И не дура. Я вижу эти взгляды. Эти мимолетные прикосновения. Это молчаливое понимание. Я сама... я сама когда-то так смотрела на него. – Голос ее дрогнул. – До того, как все это... случилось. До того, как мы попали сюда.
Анна опустила голову. Стыд и вина накрыли ее волной. – Кать, я никогда... Я и не думала... – она запнулась. – Он твой муж. И я твоя подруга. Я бы никогда... Никогда не предала тебя. Ни тебя, ни его. Ни в каком мире. – Она сказала это с такой искренней силой, что Катя вздрогнула.
– Я знаю, – тихо ответила Катя. – Я знаю тебя, Аня. Ты – человек долга. Честь для тебя не пустое слово. Именно поэтому... именно поэтому мне так страшно. И так больно. – Она сжала кулаки, костяшки побелели. – Потому что я вижу, что между вами есть... искра. Та самая, которая когда-то была у нас. И я боюсь... боюсь, что здесь, в этом аду, где нет законов, нет прошлого, есть только настоящее и борьба... эта искра может разгореться. А я... я останусь в стороне. С моим характером. С моим вечным недовольством. С моей... – Она замолчала, проглотив комок в горле.
– Кать, не говори так! – Анна резко повернулась к ней, положила руку ей на плечо. – Ты сильная! Ты умная! Ты нас кормишь, ты организуешь быт! Без тебя мы бы просто... вымерли. Максим это знает! Он ценит тебя!
– Ценит? – Катя горько усмехнулась. – Как ценного работника? Да. Но как женщину? Как жену? – Она закрыла глаза. – Аня, я... я беременна.
Слова повисли в воздухе, как удар грома в безоблачном небе. Анна онемела. Она смотрела на Катю широко раскрытыми глазами, не веря ушам. – Что? Беременна? Но... как? Когда? – Глупые вопросы вырывались сами собой.
– На Мысу Скалистом. До того, как все пошло наперекосяк. До барсука и погони. – Катя говорила монотонно, глядя куда-то вдаль. – Я не сразу поняла. Потом... потом были стресс, страх, переезд сюда... А тут... тут все признаки списали на усталость и недоедание. Но... но я знаю свое тело. Месячных нет. Тошнота по утрам. Грудь болит. И... и я чувствую. Здесь. – Она положила руку на еще плоский живот. – Что-то есть.
Анна не находила слов. Мир перевернулся. Беременность. Здесь. В этих условиях. Это было равноценно смертному приговору? Или... или лучом надежды? Новой жизнью? – Кать... – Анна обняла ее. Катя не сопротивлялась, но и не отвечала на объятия, была как деревянная. – Кать, это... это же чудо! В этом кошмаре – новая жизнь!
– Чудо? – Катя отстранилась, ее глаза были полны слез, но она не дала им упасть. – Чудо ли? Или проклятие? Как рожать здесь, Аня? Без врачей, без лекарств, без элементарной гигиены? Чем кормить ребенка? Как защитить его от... от всего этого? – Она махнула рукой в сторону джунглей. – И от кого защитить? От Максима?
– От Максима? – Анна отпрянула, как от удара. – Кать, что ты говоришь? Он же отец! Он...
– Он что, Аня? – Катя перебила ее, голос ее сорвался на крик, но тут же стих до шепота. – Он будет рад? Он, который думает только о выживании, об обороне, о следующей угрозе? Он, который смотрит на тебя с тем теплом, которого я у него не видела уже... не знаю, сколько времени? Как я ему скажу? "Дорогой, вот еще одна проблема. Ребенок. В голоде и опасности. Поздравляю". Он... он может отвернуться. Считать меня обузой. Или... или решит, что ребенок не выживет, и это будет... будет его виной. Он возьмет это на себя. И сломается. Или ожесточится еще больше. – Слезы, наконец, потекли по ее грязным щекам. – Я боюсь его реакции, Аня. Боюсь больше, чем этих драконов или Когтей Арука.
Анна слушала, чувствуя, как ее собственное сердце разрывается от боли и беспомощности. Она видела правду в словах Кати. Максим был крепостью, но крепостью, несущей непомерную ношу. Новость о беременности могла стать последней каплей. Или... или могла стать его спасением? Якорем в этом хаосе? – Кать, – Анна взяла ее за руки. Они были холодными. – Он должен знать. Он твой муж. Отец ребенка. Он имеет право знать. И... и ты не одна. Мы все поможем. Я помогу. Лира поможет. Мы... мы справимся. Мы уже столько пережили! Мы построили дом! Нашли воду! Убили дракона! Мы сильные! И мы будем сильнее ради ребенка. Ради новой жизни.
– А если я не выношу? – прошептала Катя. – Если ребенок родится больным? Или умрет? Или я умру? Здесь же нет ничего!
– Мы сделаем все, что в наших силах! – горячо сказала Анна. – Мы будем искать полезные травы, Лира поможет. Мы создадим максимально безопасные условия. Мы... мы выжили сами. Мы выживем и с ребенком. А Максим... – Анна глубоко вдохнула. – Кать, он может удивить. Под этой броней... там есть сердце. Он не оставит тебя. И ребенка. Я в этом уверена. – Она сказала это с максимальной убежденностью, хотя внутри все сжималось от сомнений. Но Кате нужна была уверенность сейчас.
Катя смотрела на нее сквозь слезы. Потом медленно кивнула. – Может быть... – Она вытерла лицо рукавом. – Но не сейчас. Я не могу сказать ему сейчас. Не здесь. Не когда эта тварь где-то бродит. Не когда мы только обживаемся. Позже. Когда... когда будет спокойнее. Хотя бы немного. Обещай, что пока никому не скажешь. Ни Максиму. Ни Лире. Только ты и я. Обещай!
Анна увидела в ее глазах мольбу и животный страх. – Обещаю, – твердо сказала она. – Только ты и я. Пока ты не будешь готова. Но... но не затягивай, Кать. Ребенок... он даст тебе время, но не бесконечное.
Катя кивнула, еще раз вытерла глаза. Она взяла флягу, отпила большой глоток воды, словно смывая слезы и страх. Когда она опустила флягу, в ее глазах появилась тень прежней, колкой Кати, но смешанной с новой решимостью. – Ладно. Хватит реветь. Спасибо, что... что выслушала. Теперь ты моя сообщница. – Она слабо улыбнулась. – А теперь давай смотреть на этот наш райский ад через этот чудо-бинокль. И придумывать, куда мы пристроим эту панель. Может, найдем у нашего покойного еще что-нибудь полезное? Флешку с инструкцией по выживанию? – Ее шутка прозвучала горько, но это был шаг вперед.
Они провели на вершине еще полчаса. Анна тщательно осмотрела место, где нашли скелет, с помощью бинокля изучила каждую видимую бухту, каждое скальное образование. Ничего подозрительного. Никого. Остров был пуст. Они забрали бинокль и солнечную панель. Медальон Анна оставила у скелета – это была его память. Они пообещали вернуться и похоронить его достойно.
Обратный путь был тихим. Они шли молча, каждая погруженная в свои мысли. Анна несла сумку с драгоценными находками, но ее душа была тяжелее. Радость от бинокля и панели омрачилась страшной тайной Кати и осознанием глубины ее собственных чувств к Максиму – чувств, которые теперь нужно было похоронить еще глубже, чем когда-либо. Ради подруги. Ради ее ребенка. Ради хрупкого мира в их маленьком лагере у холодного родника. Она смотрела на спину Кати, продирающейся сквозь заросли, на ее пока еще плоский живот, где таилась новая жизнь и новая смертельная опасность. Анна сжала рукоять "Громовержца" под рубахой. Ей предстояла самая трудная битва – битва с собственным сердцем. И она должна была ее выиграть. Ценой чего угодно.
Глава 12
Возвращение с пика было безмолвным. Каждая из женщин несла не только физическую тяжесть – бинокль в его прочном чехле и драгоценную солнечную панель – но и груз откровений, который был неизмеримо тяжелее. Воздух между ними был густ от невысказанных мыслей. Анна то и дело поглядывала на спину Кати, на ее упрямо склоненную голову, пытаясь осмыслить услышанное. Ребенок. В этом хаосе. Это было одновременно чудом и самым страшным из возможных проклятий.
Они вышли из джунглей к ручью уже в сумерках. Первыми их увидели с вышки – Лира, дежурившая там, подала условленный сигнал свистком. Через мгновение из хижины выскочил Максим с револьвером наготове, но, увидев их, мгновенно оценив целостность и отсутствие паники, опустил оружие. Его лицо, напряженное от беспокойства, смягчилось, но в глазах осталась суровая вопросительность.
– Ну? – бросил он, подходя. Его взгляд скользнул по их грязной, исцарапанной одежде, задержался на сумке у Анны.
– Живем одни, – первая нашла голос Анна, стараясь, чтобы он звучал ровно. Она вынула бинокль, протянула ему. – Остров небольшой. Километров пять в длину. Рифы, еще пара бухт, но мельче нашей. Ни признаков людей. Ни дымов, ни построек. – Она умолчала о скелете. Не сейчас.
Максим взял бинокль, повертел в руках, поднес к глазам, навел на темнеющее море. Выдохнул – коротко, с облегчением. – Хорошая вещь. Очень. Это меняет многое. Теперь дозор будет в десять раз эффективнее. – Он опустил бинокль, взгляд упал на сумку. – А это?
Катя, не глядя на него, вынула солнечную панель. – Это... техническая диковинка. Нашли наверху. Солнечная батарея. Исправная.
Максим взял панель, осмотрел ее с видом эксперта, не понимающего сути предмета. Он нажал кнопку, увидел зеленый светодиод. Его брови поползли вверх. – И... что с ней делать? Телефон зарядить? Чтобы посмотреть старые фото перед сном? – в его голосе прозвучала редкая, горькая ирония.
– Не знаю, – честно сказала Анна. – Но это часть нашего прошлого. Технологии. Может, пригодится. Для света какого-нибудь. Или... я не знаю. Просто не могли оставить.
Максим кивнул, отдавая панель обратно. Его взгляд перешел с Анны на Катю, которая молча и быстро прошмыгнула в хижину, словно стараясь избежать разговора. – С ней все в порядке? – тихо спросил он Анну. – Не поранилась?
«Она беременна, Максим. Твоим ребенком. И боится тебя больше, чем драконов», – пронеслось в голове у Анны. Но она лишь покачала головой. – Устала. И... впечатлилась. Вид сверху... и осознание, что мы здесь одни, по-настоящему одни... это давит.
Он посмотрел на нее внимательно, будто проверяя, вся ли правда в ее словах. Потом кивнул. – Ладно. Идите, ешьте. Лира сварила похлебку из тех кореньев, что нашла. Съедобно. – Он повернулся и пошел проверять укрепления, его плечи были по-прежнему напряжены под грузом ответственности.
Ужин прошел в гнетущем молчании. Катя ела мало, отворачиваясь. Лира робко расспрашивала о видах с пика, но, не получив развернутых ответов, замолкла. Анна чувствовала себя предательницей. Она лгала молчанием Максиму и хранила страшную тайну Кати. Еда стояла в городе комом.
Ночью она не могла уснуть. Лежа на своем ложе из папоротника, она слушала, как сопит во сне Лира и как ворочается за своей перегородкой из ткани Катя. Где-то вдали снова прозвучал тот самый трубный, леденящий душу рев. Ближе, чем в прошлый раз. Анна невольно сжала рукоять «Громовержца». Ей страстно хотелось выйти, подойти к Максиму, который дежурил у огня, сесть рядом и просто помолчать. Поделиться тяжестью. Но она не могла. Ее клятва Кате и ее собственные запретные чувства стояли непреодолимой стеной.
Утром жизнь в лагере пошла своим чередом, но напряжение никуда не делось. Максим, вооружившись биноклем, поднялся на вышку и провел там несколько часов, составляя мысленную карту острова, отмечая ориентиры, пути возможного подхода. Анна и Катя занялись обработкой шкуры «дракончика», которую после недели выделки нужно было окончательно размягчить, вытягивая и разминая. Работа была молчаливой и монотонной. Руки сами выполняли движения, а мысли витали где-то далеко.
– Спасибо, что никому не сказала, – тихо, чтобы не услышали у ручья Максим с Лирой, проговорила Катя, с силой протягивая кусок кожи.
– Я обещала, – так же тихо ответила Анна. – Как ты?
– Тошнит. Но с утра всегда так. Проходит к полудню. – Катя поморщилась. – Главное, чтобы он не заметил.
– Он заметит, – так же прямо сказала Анна. – Рано или поздно. Лучше раньше.
Катя лишь мотнула головой, снова уходя в себя.
В этот день Максим совершил еще одну вылазку – на этот раз вдоль побережья на север, к скалистому мысу. Он вернулся к вечеру с пустыми руками, но с важными наблюдениями.
– Там пещера, – сообщил он, опускаясь у костра и с жадностью отпивая воду. – Неглубокая, но сухая. И главное – с выходом наверх, на скалу. Как смотровая площадка. Вид на все северное побережье и подходы с моря. И... – он помолчал. – Нашел еще следы. Свежие. Те же трехпалые. Но крупнее. Намного крупнее.
Тишина вокруг костра стала звенящей. – Мамаша пришла искать того, что в яму угодил? – хрипло спросила Катя.
– Или папаша, – мрачно парировал Максим. – Или они ходят тут все время. Но следы шли вдоль кромки воды, потом повернули вглубь острова, к центральным холмам. Мимо нас не проходили.
– Пока что, – прошептала Лира.
– Пока что, – согласился Максим. – Надо усиливать оборону. Сделать частокол поукрепленнее. Не из кольев, а из бревен. И с этой пещерой... ее можно использовать как укрытие на крайний случай. Или как склад. Или... – он взглянул на Анну, – как место для каких-то... экспериментов. Подальше от лагеря.
Анна поняла его намек. Солнечная панель. Ее потенциальная опасность (шум, свет?) и ее бесполезность здесь, на виду, были очевидны. – Да, – кивнула она. – Нужно подумать.
Мысль о пещере, об отдельном, укромном месте, куда можно было бы унести панель и, возможно, какие-то другие вещи из «прошлой жизни», засела в ее mind. Это была отдушина. Маленькая территория надежды.
Следующие несколько дней ушли на укрепление лагеря. Взяв за основу бронзовый топор и неистощимые запасы бамбука и лиан, они начали возводить частокол вокруг хижины и родника. Это был титанический труд – рубить толстые, прочные стволы, вбивать их в каменистую почву, переплетать гибкими ветвями. Но чувство безопасности, которое давало это сооружение, того стоило. Даже Катя, несмотря на свою усталость и утреннюю тошноту, работала не покладая рук, словно пытаясь физическим трудом загнать внутрь свой страх.
Как-то вечером, когда Лира ушла к ручью мыть посуду, а Катя заснула у огня, изможденная, Максим подошел к Анне, которая чинила лук. – Сходи со мной завтра. К той пещере. Возьмешь свою диковинку. Посмотрим, можно ли там что-то устроить.
Анна кивнула, сердце учащенно забилось от простого предложения пойти вдвоем.
На следующий день они отправились на север. Дорога вдоль побережья была относительно легкой – твердый песок, редкие валуны. Море шумело слева, джунгли молчали справа. Максим шел впереди, молчаливый и сосредоточенный, его глаза постоянно сканировали окрестности. Анна следовала за ним, неся в сумке солнечную панель и несколько других «сокровищ»: мертвый смартфон, фонарик с севшей батарейкой, тот самый медальон с фотографией незнакомцев.
Пещера оказалась именно такой, как описывал Максим. Небольшой грот, метров пять в глубину, с высоким сводом. Пол был сухим, песчаным. Сзади, в скале, зияла узкая расщелина, ведущая наверх, на поверхность скального массива. Свет проникал и сверху, и со входа, создавая мягкое, рассеянное освещение.
– Здесь, – Максим указал на плоский камень у дальней стены. – Можно разложить. Я постою у входа, посмотрю, не видно ли света снаружи. Или отражения.
Анна достала панель, положила на камень. Она подключила к ней давно разряженный пауэрбанк, который нашла в своем рюкзаке в первые дни на Мысу. Индикатор на панели загорелся зеленым. Она направила панель к лучу света, падающему из расщелины. Пошла зарядка. Тихий, почти неслышный шум работы электроники, такой знакомый и такой невероятный здесь, наполнил пещеру.
Она сидела на камне и смотрела на мигающий светодиод пауэрбанка. Это был крошечный мостик в другую жизнь. В мир, где были розетки, интернет, кофе по утрам, школа, дети... Глаза ее наполнились слезами. Она не сдерживала их здесь, в уединении.
– Все в порядке? – раздался у входа голос Максима.
– Да! – быстро вытерла она слезы. – Заряжается. Ничего не видно?
– Ничего. Свет не пробивается. – Он вошел в пещеру, его высокая фигура заслонила вход. Он посмотрел на панель, на мигающие огоньки. – И что теперь?
– Теперь ждем. Через несколько часов попробую включить фонарик. Или... телефон.
Он кивнул, прислонился к стене пещеры. Тишина повисла между ними, но на этот раз не неловкая, а какая-то... насыщенная. – Спасибо, – сказала Анна. – За то, что привел меня сюда.
– Это практично, – ответил он, но в его голосе не было привычной сухости. Он смотрел на нее, и в его глазах было то самое «что-то», о котором говорила Катя. – Ты... много сделала для всех нас. Ты держишься. Не ломаешься.
Анна опустила взгляд. – Мы все держимся.
– Не все по-разному, – он оттолкнулся от стены, сделал шаг ближе. – Катя... с ней что-то не так. Она стала какой-то... отстраненной. Раздражительной еще больше. Или это мне кажется?
У Анны перехватило дыхание. Она не могла выдать тайну, но и врать ему в глаза тоже не могла. – Ей страшно, Максим. Мы все напуганы. А она... она по-другому справляется. У нее свои демоны.
– А у тебя? – он стоял совсем близко. Она чувствовала исходящее от него тепло, запах дыма, моря и его пота – мужской, простой, надежный запах.
– У меня свои, – прошептала она.
– Я знаю, – он сказал это так тихо, что это было почти дуновение. – Я вижу, как ты смотришь иногда в никуда. Как сжимаешь кулаки. Ты несешь это в себе. Не делишься. – Он сделал еще шаг. Теперь между ними не было и полуметра. – Ты можешь доверять мне, Анна. Как я доверяю тебе.
Ее сердце бешено колотилось. Она подняла на него глаза. Его лицо было серьезным, усталым, но в глубине темных глаз горел огонек – не только решимости выжить, но и чего-то человеческого, теплого, что он тщательно скрывал. – Я знаю, – выдохнула она. – И я доверяю. Просто... некоторые вещи... не мне первой говорить.
Он понял. Кивнул. Его взгляд упал на ее губы, потом снова встретился с ее глазами. Воздух зарядился электричеством. Он медленно, будто давая ей время отступить, поднял руку и коснулся ее щеки, смахивая слезу, которую она не успела убрать. Прикосновение его грубых, покрытых мозолями пальцев было шершавым и невероятно нежным одновременно.
Анна замерла. Весь мир сузился до этой пещеры, до мигающих огоньков панели, до его прикосновения. Она должна была отпрянуть. Должна была вспомнить Катю, ее страх, ее ребенка. Но ее тело не слушалось. Оно жаждало этого тепла, этой близости, этого признания после месяцев одиночества и страха.
И в этот самый момент, когда его лицо склонилось к ее, а ее веки сами закрылись в ожидании, снаружи донесся пронзительный, испуганный крик Лиры. Он был далеким, но абсолютно четким в утренней тишине.
Максим отпрянул как от удара током. Его лицо вмиг стало каменным, солдатским. – Лагерь! – бросил он и, выхватив револьвер, выскочил из пещеры.
Анна, с трясущимися коленями и бешено стучащим сердцем, схватила панель и пауэрбанк и бросилась за ним. Романтический порыв сменился леденящим душу страхом. Что-то случилось. С Лирой. С Катей.
Они неслись вдоль берега, не разбирая дороги. Максим бежал легко и быстро, как хищник, Анна – изо всех сил, пытаясь не отстать. Крики не повторялись. Это было хуже всего.
Когда они влетели в лагерь, их встретила странная картина. Лира стояла бледная, дрожащая, прислонившись к частоколу. В руке она сжимала заточенную палку. Катя стояла рядом, с ножом, ее лицо было перекошено испугом и яростью. А в центре площадки, у самого очага, стояло... существо.
Оно было похоже на того «дракончика», но меньше размером, не больше кошки. И совсем не агрессивное. Оно сидело на корточках, его большие, золотистые, с вертикальными зрачками глаза с любопытством разглядывали женщин. Длинный хвост с костяным набалдашником нервно подрагивал. Из его слегка приоткрытой пасти капала слюна, а маленькие передние лапки с хватательными пальцами теребили брошенный Катей кусок вяленого мяса. Оно его ело.
Увидев Максима и Анну, существо испуганно подпрыгнуло, издав тонкий, похожий на чириканье звук, но не убежало, а лишь отпрыгнуло на несколько шагов, не выпуская добычи.
– Что это? Где мать? – резко спросил Максим, наводя револьвер на малыша и одновременно оглядывая джунгли по периметру.
– Не знаю! – задыхаясь, выговорила Лира. – Я... я мыла у ручья посуду. Она... оно вышло из кустов. Просто вышло! И пошло к огню. Понюхало мясо и стало есть! Я закричала...
– Оно не опасное, – неожиданно сказала Катя. Ее голос дрожал, но в нем прозвучало что-то кроме страха. Что-то вроде изумления. – Смотрите, оно... оно совсем детеныш. – Она медленно опустила нож.
Максим не опускал оружия. – Где родители? Они могут быть рядом. Это могло отбиться от стаи. Или его привлек запах еды.
– Или запах своего сородича, которого мы съели, – мрачно добавила Анна.
Существо, доев мясо, снова посмотрело на них своими огромными глазами. Затем оно издало еще один жалобный писк и... повалилось на бок, подставив солнышку свой покрытый мелкими шипиками животик. Оно выглядело довольным и абсолютно беззащитным.
Все замерли в полном недоумении. Это было не похоже на поведение опасного хищника. Это было похоже на... на кошку. Или на щенка.
– Что за черт... – пробормотал Максим, наконец опуская револьвер.
В этот момент из джунглей, с противоположной от ручья стороны, донесся низкий, протяжный, похожий на зов горна звук. Не угрожающий, а скорее...呼唤ющий (призывающий).
Маленький ящер мгновенно вскочил на ноги. Его уши (небольшие кожистые раковины по бокам головы) настороженно навострились. Он еще раз оглянулся на людей, пискнул, а затем стремительно рванул в сторону леса и скрылся в зарослях.
Они стояли в оцепенении, слушая, как треск веток затихает в глубине острова. Зов больше не повторялся.
– Они... они не опасны? – первой нарушила тишину Лира.
– Этот – нет, – сказал Максим. – Но тот, кто его звал... – Он посмотрел в сторону джунглей, и на его лице было написано крайнее напряжение. – Они знают, что мы здесь. Они пришли за своим детенышем. И не стали нападать. Почему?
– Может, они не хищники? – предположила Анна. – Всеядные? Питаются фруктами, а мясо... так, закуска?
– Тот, что в яму попал, был с зубами хищника, – возразил Максим.
– А этот... этот был как... домашнее животное, – прошептала Катя. Она смотрела в ту сторону, где скрылся ящер, и на ее лице была странная, мягкая улыбка. Рука ее непроизвольно легла на живот. – Он был просто голодный и любопытный.
Этот жест не укрылся от Анны. Ее сердце сжалось. Инстинкт материнства уже говорил в Кате, заставляя ее видеть в потенциальной угрозе беззащитного детеныша.
– Неважно, кто они, – жестко сказал Максим, разрушая момент. – Они знают о нас. И они крупные. Их нужно опасаться. С сегодняшнего дня никто не выходит за пределы лагеря один. И никто не кормит местную фауну. Понятно? – Его взгляд скользнул по всем им, задерживаясь на Кате чуть дольше. Он что-то заподозрил? Или это ей показалось?
Все молча кивнули. Инцидент с маленьким ящером встряхнул их, добавил новую загадку, но и немного смягчил страх. Существо не выглядело чудовищем. Оно выглядело... живым. Частью этого мира.
В тот вечер, когда стемнело, Анна украдкой взяла заряженный от панели пауэрбанк и фонарик и снова прокралась в пещеру. Она подключила фонарик. И он загорелся! Яркий, белый, современный свет ударил по стенам пещеры, ослепительный и нереальный. Она быстро выключила его, сердце бешено колотясь от восторга и страха. У них был свет. Одна крошечная ниточка к прошлому.
Потом она подключила свой старый смартфон. Экран загорелся, появился логотип, затем – фотография ее детей на заставке. Они улыбались, обнявшись, на фоне зеленого парка. Боль, острая и физическая, пронзила ее. Слезы хлынули ручьем. Она сидела в темноте пещеры, в свете экрана своего мертвого телефона, и плакала над утраченным миром, над своими детьми, над невозможностью вернуться. Она плакала о Кате и ее ребенке. О Максиме и о том мгновении в пещере, которое оборвалось так и не начавшись. Она плакала обо всем.
Глава 13
После визита маленького ящера атмосфера в лагере у родника стала еще более натянутой. Каждую ночь они вслушивались в звуки джунглей, ожидая услышать тот самый呼唤ющий зов или, что хуже, угрожающий рев. Частокол казался ненадежным укрытием против существ, способных, как они теперь предполагали, на разумные и неагрессивные действия. Мысль о том, что они убили детеныша (или молодую особь) такого существа, витала в воздухе, порождая невысказанное чувство вины и тревоги.
Именно это чувство, смешанное с солдатской прагматичностью, и гнало Максима в его все более длительных и рискованных вылазках. Он исходил остров вдоль и поперек, вооруженный биноклем и своим неукротимым стремлением обезопасить тех, кого он по умолчанию считал своей ответственностью. Он искал не столько ресурсы, сколько место. Место, которое можно было бы защитить с минимальными усилиями. Убежище, а не укрытие.
Однажды, спустя почти две недели после инцидента, он вернулся поздно вечером, запыленный, усталый, но с незнакомым огоньком в глазах. – Я нашел кое-что, – сказал он, опускаясь у костра и зачерпывая ковшом воду. Он выпил залпом и посмотрел на них. – На северо-западе. Там, где холмы спускаются к морю обрывом. Есть... строение.
Три пары глаз уставились на него в немом изумлении. – Строение? – первая выдохнула Анна. – Какое? Чье?
– Не знаю. Заброшенное. Долго. – Максим достал из-за пазухи смятый, нарисованный углем на куске березовой коры план. – Смотрите. Каменное. Одноэтажное, длинное. Крыша... часть обвалилась, но большая часть цела, из шифера или чего-то похожего. Стоит на выступе скалы. С трех сторон – обрыв к морю. Подход только с одной, по узкой тропе. И там... – он ткнул пальцем в схему, – там есть что-то вроде двора, обнесенного низкой каменной стеной. И хозяйственные постройки. Сарай. Навес.
Все молчали, переваривая информацию. Каменный дом. Крыша. Стена. Это звучало как сказка после их плетеной хижины и частокола. – И... там кто-то есть? – робко спросила Лира.
– Нет. Пыль, паутина. Птицы под крышей гнездятся. Но следов недавнего присутствия – ни человеческих, ни звериных – я не нашел. Место... стратегическое. – В голосе Максима звучало неприкрытое восхищение стратега, нашедшего идеальную крепость. – Подход контролируется. Обзор на море – на километры. Воду, наверное, собирали с крыши в цистерны, я видел желоба. Или был свой источник. Нужно проверить.
– Кто мог это построить? – не отрываясь от схемы, спросила Анна. Ее сердце бешено колотилось. Мысли о скелете на пике и о каменном доме неумолимо складывались в одну картину.
– Не знаю. Но тот, кто строил, знал толк в обороне. И в долговечности. Камень не гниет. – Максим посмотрел на Катю. – Там есть очаг. Настоящий, каменный, с дымоходом. И место под печь.
Катя встретила его взгляд. Идея о настоящем очаге, о крыше над головой, которая не протекает во время ливня, о каменных стенах, защищающих от сквозняков и ночных шорохов, казалась раем. Особенно теперь, с ее тайной. Она непроизвольно положила руку на живот. – Но... наш дом здесь... мы же столько вложили... – слабо попыталась возразить она, но в ее голосе не было убедительности.
– Здесь нас как на ладони, – жестко парировал Максим. – Частокол – это иллюзия против чего-то серьезного. Против тех же ящеров или если с моря приплывут новые «гости». А там... там настоящая крепость. Я предлагаю завтра всем пойти и посмотреть. Принять решение вместе.
Дорога на северо-запад заняла несколько часов. Тропа, которую нашел Максим, была трудной, местами почти исчезающей в скальных осыпях и зарослях колючего кустарника. Но он вел их уверенно, помечая путь зарубками на деревьях.
И вот, преодолев последний подъем, они вышли на скальный выступ. И замерли.
Перед ними, на фоне бескрайнего бирюзового моря, стояло оно. Строение. Сложенное из грубого, темного камня на известковом растворе, оно выглядело древним и невероятно прочным. Длинное, приземистое, под высокой двускатной крышей, покрытой темно-серым шифером. Часть крыши на одном из крыльев действительно обвалилась, и из провала росло чахлое деревце. Окна были пустыми глазницами, но в некоторых еще сохранились остатки ставень, скрепленных толстыми железными петлями.
Скала образовывала естественный фундамент, и с трех сторон обрыв почти вертикально уходил вниз, к пенистым волнам, разбивающимся о камни. Подход был только один – та самая узкая тропа, которую они только что преодолели. Она выходила на просторный, вымощенный плоскими камнями двор, частично окруженный той самой невысокой, но толстой каменной стеной. С южной стороны к дому примыкал навес на каменных столбах, под которым виднелась груда дров и какие-то ржавые железные предметы. Чуть поодаль стоял небольшой каменный сарай с крепкой дверью, висящей на одной петле.
Тишина. Только крики чаек и шум прибоя внизу. И ощущение невероятной, подавляющей заброшенности.
– Боже... – прошептала Катя. – Это же... настоящий дом.
Они медленно, почти благоговейно, вошли во двор. Камни под ногами были ровными, устойчивыми. Максим сразу же пошел осматривать периметр, проверять стену, заглядывать в сарай. Лира с любопытством разглядывала желоба для воды под крышей и большую каменную цистерну в углу двора, наполовину заполненную дождевой водой и прошлогодними листьями.
Анна же подошла к входной двери. Массивная, из темного, почти черного дерева, с коваными железными деталями и огромным засовом. Дверь была приоткрыта. Она толкнула ее, и та с скрипом, но послушно подалась внутрь.
Запах встретил ее первым. Запах пыли, старого дерева, сухой плесени и еще чего-то... сладковатого, печального – запах времени, остановившегося много лет назад.
Первый зал был просторным. Высокий потолок с темными балками. Большой каменный камин занимал всю дальнюю стену. В нем лежала зола и обгоревшие головешки – последние следы ушедшей жизни. Рядом стояла грубо сколоченная деревянная лестница, ведущая на чердак. По стенам – полки, пустые или заставленные немудреными глиняными мисками, кружками, самодельными свечами из жира. Стол и два табурета. Все просто, аскетично, но сделано на совесть, на века.
Солнечный свет, проникая через пустые оконные проемы, пыльными столбами падал на пол. Анна сделала шаг вперед, и ее нога наткнулась на что-то, лежащее в пыли у камина. Она наклонилась. Это была книга. Точнее, толстый самодельный кожаный переплет с вложенными в него листами разной бумаги, исписанными плотным, убористым почерком. Дневник.
Сердце ее заколотилось. Она взяла его, осторожно перелистнула страницы. Чертежи, схемы, записи на непонятном языке, но многое – на ломаном, но узнаваемом русском. «Сегодня нашел новый источник...», «Проба металла неудачна, не хватает температуры...», «Снова видел их в бинокль. Стая ушла на север...».
Она подняла глаза и осмотрела комнату снова. И тут ее взгляд упал на полку над камином. Там, среди прочей рухляди, стояла небольшая деревянная рамка. Запыленная, но целая. Анна подошла ближе, поднялась на цыпочки и сняла ее. Она протерла стекло рукавом.
И мир перевернулся.
В рамке была фотография. Не рисованный портрет, не дагерротип, а обычная, цветная, немного выцветшая фотография из прошлой жизни. На ней – тот самый молодой мужчина, что лежал скелетом на пике. Он был лет тридцати, с усталыми, но спокойными глазами, в простой футболке. Он обнимал за плечи ту самую женщину – милую, улыбающуюся, с добрыми глазами. И между ними – тот самый ребенок, мальчик лет пяти, смеющийся, с размазанным мороженым по щеке. Счастливая семья. Снято где-то в парке, в солнечный день. В их мире.
У Анны перехватило дыхание. Она узнала их. Узнала так же отчетливо, как если бы встретила на улице. Это был он. Хозяин этого дома. Хозяин бинокля и солнечной панели. Он не просто «попал» сюда, как они. Он жил здесь. Долго. И умер в одиночестве на вершине холма, глядя на море, с медальоном у сердца.
– Анна? Ты здесь? – в дверях появился Максим. Его взгляд скользнул по дневнику в ее руках, потом по фотографии. – Что это?
– Это... его дом, – с трудом выговорила Анна, показывая на фото. – Того, с горы. Он здесь жил. Один. Долгое время. – Она протянула ему фотографию.
Максим взял рамку, внимательно посмотрел. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то – понимание? Сопереживание? – Значит, он выжил. Обустроился. – Он оглядел комнату. – И умер. Почему? От болезни? От тоски? Или... – Он не договорил, но все поняли. Или от того, что однажды не смог больше бороться.
В этот момент снаружи, со стороны сарая, раздался возбужденный крик Лиры. – Максим! Анна! Идите сюда! Скорее!
Они бросились во двор. Лира стояла у открытой двери сарая, ее лицо было бледным от возбуждения. – Там... там смотрите!
Максим первым шагнул в темноту сарая. Анна – за ним. Внутри пахло сыростью, маслом и ржавчиной. Свет из двери выхватывал груды хлама: старые бочки, полуистлевшие мешки, инструменты – самодельные молотки, зубила, пилы. И на дальней стене, на кованых крюках, висело То, что заставило Максима издать низкий, свистящий звук.
Оружие. Два единообраза. Старая, но ухоженная винтовка Мосина с примкнутым штыком. И – что было совсем невероятно – карабин. Современный, с пластиковой ложей, оптическим прицелом и подствольным магазином. Рядом на полке лежали патроны. Аккуратные цинковые ящики с маркировкой, несколько картонных коробок. И отдельно – ящик с ручными гранатами.
Максим осторожно снял карабин с крюка. Он был тяжелым, холодным, смертоносным. Он осмотрел его, отщелкнул магазин. Он был полным. Максим вставил магазин обратно, проверил затвор. Механизм двигался плавно, с хорошо смазанным, упругим ходом. – Карабин «Сайга»... охотничий вариант... – пробормотал он с голосе глубочайшего изумления. – Как он сюда попал? И патроны... – Он взял одну из коробок. – Патроны 7.62х39. Их... их здесь сотни.
Он повернулся к Анне. В его глазах горел незнакомый ей огонь. Не просто решимость, а нечто большее. Сила. Непоколебимая, подавляющая сила, которая вдруг свалилась на них как дар с небес. – Теперь... теперь мы защищены, – тихо, но с железной уверенностью сказал он. – Теперь мы не просто выживаем. Теперь мы хозяева этого острова.
Анна смотрела на оружие, на патроны, и ее душа разрывалась на части. С одной стороны – ликование. Эта находка означала безопасность. Возможность противостоять любым ящерам, любым «Когтям Арука», любым опасностям. С другой – леденящий ужас. Это оружие из их мира, мира, который принес им столько боли. Оно было символом той самой силы, которая разрушила их жизни и привела сюда. И оно же теперь должно было их спасти.
Они вынесли оружие и патроны на свет. Катя и Лира смотрели на них с благоговейным страхом.
Решение о переезде было принято единогласно и мгновенно. Аргументы старого лагеря – родник, вложенный труд – померкли перед каменными стенами, шиферной крышей, камином и, главное, найденным арсеналом. Это был не выбор, это была необходимость.
Переезд занял несколько дней. Это была грандиозная операция. На первый раз взяли самое ценное: инструменты, оружие, патроны, запас еды, ткани, солнечную панель и электронику. Двигались осторожно, с оглядкой, но новый карабин в руках Максима придавал им уверенности.
Первая ночь в каменном доме была странной. Они спали на полу у камина, завернувшись в ткани, прислушиваясь к новым звукам – завыванию ветра в пустых окнах, скрипу старых балок, шуму прибоя внизу. Было непривычно просторно, пусто и... безопасно. Толстые каменные стены надежно скрывали их от внешнего мира.
Наутро началась работа по обустройству. Они разделили обязанности.
Максим занялся укреплением подхода. Он расчистил тропу, сделал ее более проходимой, но при этом устроил в самом узком месте замаскированную засаду – позицию для стрелка с карабином. Он же проверял и чистил оружие, считал патроны, составлял план обороны на случай атаки.
Анна и Лира занялись домом. Они вымели годы пыли, выбросили хлам, отдраили камин. Пустые оконные проемы временно завесили тканями и циновками, чтобы сохранить тепло. Они исследовали дом. Кроме главной комнаты, там была еще одна, поменьше – спальня, и крошечная кладовка. На чердаке, куда вела лестница, они нашли запасы старой одежды, истлевшие книги и сундук с личными вещами хозяина – его фотоальбомы (бумажные, распечатанные на принтере), какие-то безделушки, запасные очки. Анна с благоговением перебирала эти вещи, пытаясь понять жизнь этого человека.
Катя взяла на себя хозяйство. Она привела в порядок двор, обнаружила под навесом неплохо сохранившуюся чугунную посуду – котелки, сковороду, даже небольшой чан. Она нашла огород – заросший, но узнаваемый участок земли за стеной, где когда-то росли тыквы и что-то похожее на картофель. Это открытие взволновало ее больше всего. Возможность выращивать свою еду! Она также обнаружила, что вода в цистерне довольно чистая после того, как ее отфильтровали через песок и ткань.
Главным открытием стала печь. Не просто очаг, а настоящая, сложенная из камня и глины печь с чугунной плитой и духовкой. После долгой очистки и проверки дымохода Катя развела в ней первый огонь. И испекла хлеб. Из муки, которую она сделала сама, перемолов на найденном в сарае жернове зерна из нескольких колосков дикой пшеницы, обнаруженных Лирой на склонах холма. Запах свежеиспеченного хлеба, разнесшийся по каменным стенам, был самым сладким и победным ароматом за все время их выживания.
Постепенно дом оживал. Они притащили всю свою утварь из старого лагеря. Поставили кровати, сколоченные Максимом из досок, найденных в сарае. Развесили на стенах инструменты и оружие. В камине теперь почти постоянно горел огонь. Двор расчистили и стали использовать как жилое пространство. Вид на море с обрыва был потрясающим и одновременно даровал чувство безопасности – приблизиться незамеченным было невозможно.
Анна тем временем погрузилась в дневник бывшего хозяина. Она читала его по вечерам при свете самодельных свечей. Это была хроника отчаяния, надежды и невероятного мужества. Человека звали Артем. Он был инженером с какого-то секретного объекта. Попал сюда во время «Сдвига» (так он это называл) примерно за десять лет до них. Он описал свою борьбу, строительство дома, отчаянные попытки понять, где он и что произошло. Он видел корабли на горизонте, но они никогда не приближались. Он пытался подавать сигналы, но тщетно. Он изучал флору и фауну, делал зарисовки тех самых ящеров, называя их «драконами». Он писал, что они разумны, избегают людей, но иногда любопытны. Тот, кого они убили, был, судя по описанию, молодым, отбившимся от стаи. Артем умер от болезни – воспаления легких. Последние записи были полны тоски по дому, по жене и сыну, чье фото стояло на камине. Он ушел на гору, чтобы умереть с видом на море, в надежде, что однажды его найдут и похоронят.
Эти записи тронули Анну до глубины души. Артем стал для них почти призрачным благодетелем. Его дом, его оружие, его знания, запечатленные в дневнике, давали им шанс, которого у него не было.
Однажды вечером, когда они все сидели у печи, слушая, как завывает ветер в трубе и трещат поленья, Катя не выдержала. – Максим, – сказала она тихо, но четко. Все повернулись к ней. – У меня есть новость. Я... я беременна.
Тишина повисла густая, как мед. Максим замер, его лицо стало каменной маской. Лира ахнула, прикрыв рот рукой. Анна перестала дышать.
– Как? – единственное слово, которое смог выдавить из себя Максим. Его голос был хриплым.
– На Мысу. До всего этого, – Катя смотрела на него, не отводя глаз, ее собственный страх читался в каждом мускуле лица, но она была непоколебима. Новый дом, печь, хлеб и оружие дали ей эту смелость.
Максим молчал. Секунду. Две. Потом он медленно поднялся, прошелся по комнате, остановился у завешенного тканью окна, глядя в ночь. Его спина была напряжена. – Ты уверена? – спросил он, не оборачиваясь.
– Да.
Он снова помолчал. Потом обернулся. И на его лице не было ни гнева, ни раздражения. Была лишь бездонная, всепоглощающая усталость и... что-то еще. Нежность? Страх? Ответственность? – Хорошо, – сказал он просто. – Значит, так. Значит, будем рожать. – Он посмотрел на Анну, на Лиру, потом снова на Катю. – Этот дом... он нам дан не просто так. Он дан для этого. Для новой жизни. Мы обустроимся здесь. Сделаем все, чтобы было безопасно. И тепло.
Он подошел к Кате, опустился перед ней на колени и положил свою большую, шершавую руку ей на живот. Это был жест такой неожиданной нежности и принятия, что у Кати навернулись слезы. – Все будет хорошо, – сказал он тихо, глядя ей в глаза. – Я обещаю.
Анна смотрела на них, и в ее душе бушевали противоречивые чувства. Облегчение за Катю. Горечь от того, что эта сцена навсегда хоронила ее собственные смутные надежды. И странное, щемящее чувство завершенности. Они нашли не просто дом. Они нашли крепость. Они нашли наследие. И теперь им предстояло защищать не только свои жизни, но и жизнь того, кто должен был прийти в этот суровый, но полный надежды новый мир. Их мир. Дом Артема стал их домом. Их крепостью. Их будущим.
Глава 14
Жизнь в каменном доме постепенно налаживалась, обретая подобие рутины, какой бы хрупкой она ни была. Дом Артема, или Крепость, как его стали называть про себя, действительно стал надежным укрытием. Каменные стены хранили прохладу в дневной зной и берегли тепло от камина и печи по ночам. Вид на бескрайнее море с обрыва, сначала пугающий своим масштабом, стал источником умиротворения и напоминанием об их изоляции.
Работы хватало. Максим, вооружившись дневником Артема, как картой сокровищ, начал методично изучать окрестности уже не как беглец, а как хозяин. Он нашел тот самый второй источник, который упоминал Артем, – небольшой ключ, бьющий из расщелины в скале севернее Крепости. Вода в нем была такой же ледяной и чистой, как в их родном роднике. Теперь у них был запасной вариант.
Лира, с ее наблюдательностью и врожденным пониманием природы, стала главным ботаником и травником. С помощью зарисовок Артема и его записей она находила новые съедобные растения, лекарственные травы, ягоды. Она разбила небольшой огород рядом с домом, перенеся туда найденные дикие побеги тыквы и картофеля. Это было рискованно – привлекать внимание к Крепости, но желание иметь свой огород перевесило.
Катя, с разрешения Максима и под его бдительным оком, занялась обустройством быта. Она вычистила и отдраила чугунную посуду, наладила систему хранения продуктов в прохладной кладовке, экспериментировала с выпечкой, используя разную муку из перемолотых зерен и кореньев. Ее беременность пока не была заметна, но все уже знали и относились к ней с удвоенной заботой. Максим стал строже, внимательнее, его взгляд чаще останавливался на ней, полный немой тревоги и ответственности. Между ними возникла новая, молчаливая связь, основанная на общем будущем, а не на прошлом.
Анна взяла на себя изучение наследия Артема. Дневник стал ее библией. Она читала и перечитывала его, выписывая важное в свой собственный блокнот, сделанный из обрезков бумаги, найденных в сундуке. Она изучила его чертежи, схемы звездного неба, карты острова. Артем был не просто инженером; он был гением-самоучкой, одержимым идеей понять природу «Сдвига» и найти способ если не вернуться, то хотя бы послать весть.
Именно Анна, перелистывая пожелтевшие страницы, нашла самое intriguing упоминание. В нескольких записях, разбросанных по времени, Артем писал о «зоне молчания» к юго-востоку от острова, недалеко от их старого лагеря у родника. Он описывал странные явления: компас там бешено вращался, электронные приборы (которые у него были до того, как сели батареи) выходили из строя, а по ночам в той области он видел «бледные огни», похожие на сполохи северного сияния, но в миниатюре. Он предполагал, что это как-то связано с «Сдвигом», с аномалией, которая принесла его сюда. Он даже начал строить там некую «станцию» для наблюдений, но бросил проект, когда его здоровье пошатнулось.
Эта информация взволновала Анну до глубины души. «Зона молчания». Аномалия. Это могло быть ключом! Ключом к пониманию того, что с ними произошло. Или даже... к возвращению?
Она поделилась находкой с Максимом. Он выслушал ее внимательно, его лицо оставалось непроницаемым. – Интересно, – сказал он, когда она закончила. – Но не более того. У нас есть дом. Еда. Оружие. Скоро будет ребенок. Я не собираюсь рисковать всем этим, чтобы исследовать какую-то «зону молчания» с призрачными огнями. Наша задача – выжить. А не искать приключений.
Анна была разочарована, но не удивлена. Его позиция была логичной. Но зерно любопытства и надежды было посеяно. Она продолжила изучать дневник, выискивая новые clues.
Как-то раз, разбирая старые ящики на чердаке, она нашла нечто невероятное. Под грудой истлевших тканей лежал металлический кейс. Прочный, герметичный, с кодовым замком. Она с трудом притащила его вниз. Максим, с помощью лома и молотка, вскрыл его.
Внутри, упакованные в поролон, лежали предметы, от которых у них перехватило дыхание.
Спутниковый мессенджер типа InReach или что-то подобное. С маленьким экраном и клавиатурой. Рядом – запасные аккумуляторы к нему и портативное зарядное устройство.
Цифровой видеорегистратор в антиударном корпусе. Камера.
Планшет в защищенном корпусе.
И самое главное – плотный конверт с документами и блокнотами, помеченными грифом «Совершенно секретно».
Артем не был простым инженером. Он был ведущим специалистом проекта, связанного с исследованиями аномальных зон и квантовых смещений. «Сдвиг» не был случайностью. Это был незапланированный результат эксперимента, проведенного на сверхсекретном объекте. Он оказался здесь не один. С ним была вся команда. Но их транспортное устройство, «портал», сработало непредсказуемо, разбросав их по разным точкам этого мира... или других миров. Артем все эти годы не только выживал, но и пытался вычислить координаты других, найти способ восстановить связь или даже обратить процесс вспять.
В документах были сложнейшие математические выкладки, схемы установки, частотные модуляции... Большую часть Анна не понимала. Но она понимала главное: они не были жертвами слепой случайности. Их появление здесь было следствием деятельности человека. И, возможно... был шанс все исправить.
Максим, изучив документы, мрачнел с каждой минутой. – Это меняет все, – произнес он наконец, откладывая папку с чертежами. Его лицо было суровым. – Если он был не один... и если те, кто проводил эксперимент, знают о последствиях... они могут искать. Или... они могут бояться того, что сюда попало. – Он посмотрел на Анну. – Эта «зона молчания»... она может быть не аномалией, а... шрамом. Эпицентром. И если мы начнем там ковыряться, мы можем привлечь внимание. Своих... или чужих.
На этот раз его доводы звучали иначе. Это была не просто осторожность, это был стратегический расчет. Они из жертв обстоятельств превращались в потенциальных участников опасной игры, правил которой они не знали.
Несмотря на запрет Максима, мысль о «зоне молчания» не давала Анне покоя. Она проводила вечера, изучая документы Артема и его расчеты на планшете (который, к счастью, удалось зарядить от солнечной панели). Она ничего не понимала в квантовой физике, но интуитивно чувствовала, что ответ там.
Как-то ночью ее разбудил странный звук. Не вой ветра и не шум прибоя. Это был низкий, едва слышный гул, исходящий откуда-то извне. Она выглянула в оконный проем, завешенный тканью. И замерла.
На юго-востоке, над лесом, в районе старого лагеря, небо светилось. Не сполохами северного сияния, как писал Артем, а ровным, бледно-лиловым сиянием. Оно пульсировало в такт гулу, который теперь ощущался даже телом – легкая вибрация, идущая от каменного пола.
Анна разбудила Максима. Он, мгновенно проснувшись, схватил карабин и подошел к окну. Увидев свечение, он сжал рукоять оружия так, что костяшки побелели. – Сиди здесь. Никуда не выходи, – приказал он ей и Лире, спавшей на другом конце комнаты. – Катя, – он повернулся к жене, – ты с ними.
Он вышел во двор. Анна, нарушив приказ, осторожно последовала за ним, спрятавшись в тени стены.
Свечение становилось ярче, гул – интенсивнее. Казалось, вибрировал сам воздух. И вдруг со стороны леса, из чащи, вышли они.
Ящеры. Но не маленькие и не такие, как раненый «дракончик». Это были взрослые особи. Высокие, под два метра, мускулистые, с гордыми головами на мощных шеях. Их кожистая шкура отливала в лиловом свете сталью и бронзой. Они шли не как звери, а как существа, исполняющие ритуал. Медленно, торжественно. Их было пять. Они выстроились на краю обрыва, напротив светящейся зоны, но не смотрели на нее. Они смотрели на Крепость.
Их огромные, золотистые глаза, казалось, видели сквозь стены. Они не проявляли агрессии. Они просто стояли. И наблюдали.
Максим замер у стены, прижавшись к камню, карабин наготове. Его палец лежал на спусковом крючке, но он не стрелял. Стрелять означало начать войну, исход которой был неизвестен.
Свечение на небе достигло пика, ослепительная лиловая сфера пульсировала, а затем начала сжиматься, коллапсировать. Гул перешел в высокочастотный писк, болезненно режущий слух. И затем все разом прекратилось. Свет погас. Гул стих. Тишина, наступившая после, была оглушительной.
Ящеры еще несколько секунд стояли неподвижно. Потом самый крупный из них, тот, что был в центре, медленно повернул голову и посмотрел прямо на то место, где стоял Максим. Их взгляды встретились через темноту. В этом взгляде не было ни злобы, ни страха. Было... понимание? Предупреждение? Затем ящер издал низкий, гортанный звук, и вся группа так же молча и торжественно развернулась и скрылась в джунглях.
Максим еще долго стоял неподвижно, прежде чем опустить оружие. Он вернулся в дом, его лицо было бледным и сосредоточенным. – Они не охотятся, – произнес он, больше для себя, чем для них. – Они... следят. За этой аномалией. И за нами. Они знают, что она опасна.
– А что это было? – спросила Анна, все еще дрожа.
– Не знаю. Но теперь эта «зона молчания» стала нашим приоритетом номер один, – неожиданно сказал Максим. – Но не для исследований. Для контроля. Мы должны понять, что это, чтобы обезопасить себя. И их, – он кивнул в сторону джунглей. – Если они приходят смотреть на это, значит, это затрагивает и их. И если это привлекло их сегодня, это может привлечь и кого-то еще.
На следующий день Максим и Анна, вооружившись карабином, «Громовержцем» и приборами из кейса Артема, отправились к эпицентру аномалии. Идти было недалеко, чуть более часа пути.
Место выглядело обыкновенно. Поляна, окруженная скалами, поросшая обычной травой и кустарником. Ничего примечательного. Но компас в руках Анны бешено вращался. Планшет, который она взяла с собой, завис, а затем выключился, несмотря на полный заряд батареи. Спутниковый мессенджер не показывал никаких признаков жизни.
И тут Анна заметила на земле кое-что странное. В центре поляны трава росла иначе – более темная, почти черная, и вилась она по спирали. А в самом центре этой спирали лежал предмет. Небольшой, металлический, обгоревший. Она подошла ближе, преодолевая странное сопротивление воздуха, легкое головокружение.
Это был обломок. Обломок какой-то сложной аппаратуры. С оплавленными схемами, оборванными проводами. И на нем была маркировка. Та же самая эмблема, что и на документах Артема. Секретный объект.
Она подняла обломок. Он был холодным. И в тот же миг у нее в голове пронеслись обрывочные образы: яркая вспышка, крики, падающие каски с камерами, искаженные ужасом лица в синем свете, и чей-то голос, кричащий: «Протокол «Феникс»! Актив...»
Она отшатнулась, уронив обломок. Образы исчезли. – Максим! – позвала она. – Это... это отсюда! Это часть той установки! Того портала!
Максим подошел, внимательно осмотрел обломок, не прикасаясь к нему. – Значит, это и есть эпицентр. Место, где их разбросало. Или... куда что-то упало. – Он оглядел поляну. – Они приходят смотреть на это. Как на могилу. Или на предупреждение.
Они вернулись в Крепость с тяжелым грузом новых знаний. Они были не просто потерпевшими кораблекрушение в чужом мире. Они были пешками в опасной игре, последствиями чьего-то эксперимента, разворачивавшимися на территории, за которой наблюдали разумные, но чуждые существа.
Той же ночью Анна снова полезла в документы Артема. Теперь, зная, что искать, она нашла упоминания о «Протоколе «Феникс»». Это был аварийный протокол, активируемый при нестабильности портала. Он должен был не закрыть портал, а... «выжечь» его, вызвав контролируемый коллапс. Видимо, что-то пошло не так. Коллапс был не контролируемым, а катастрофическим. И он оставил после себя этот шрам – «зону молчания», которая периодически активизировалась, излучая остаточную энергию.
И еще одну вещь нашла Анна. В самых последних записях Артем разрабатывал теорию. Теорию о том, что если собрать достаточно энергии и послать импульс с правильными параметрами обратно в эпицентр в момент его активности, можно... не открыть портал. Но послать сигнал. Короткий, мощный, крик о помощи в никуда. Или... предупреждение тем, кто остался по ту сторону.
Она сидела над этими чертежами, при свете масляной лампы, и ее сердце колотилось. У них были приборы Артема. У них были его расчеты. У них была солнечная панель для подзарядки. И у них было знание, когда аномалия проявит себя в следующий раз – судя по записям, цикличность составляла около 28 дней.
Она могла попытаться. Она могла рискнуть. Рискнуть всем – своим спокойствием, безопасностью Крепости, возможно, даже жизнями – чтобы послать сигнал. Сигнал домой. Или... чтобы предупредить их не повторять ошибок. Чтобы остановить «Протокол «Феникс»» раз и навсегда.
Она посмотрела на спящую Катю, на ее еще плоский живот. Посмотрела на Максима, который дежурил у окна, его силуэт был напряжен и готов к бою. Посмотрела на Лиру, примостившуюся у печки.
Анна, одержимая идеей сигнала, погрузилась в изучение приборов и документов. Она пыталась понять принцип работы спутникового мессенджера и планшета, но без специальных знаний это было трудно. Она чувствовала себя ребенком, играющим с пультом от сложного механизма.
Именно в эти дни, в попытке отвлечься от давящих мыслей, она решила навести идеальный порядок в кладовке – маленькой, темной комнатке без окна, которую использовали для хранения самых ценных припасов. Разбирая угловую полку, заставленную пустыми банками и обрывками ткани, она задела рукой одну из досок на задней стенке. Та поддалась с глухим скрипом.
Заинтригованная, Анна отодвинула банки. Доска была не прибита намертво, а вставлена в пазы. Она подцепила ее ножом и отодвинула. За ней оказалась ниша. И в нише – металлическая коробка из-под печенья, знакомая по детству, теперь вся в ржавых пятнах.
Сердце ее забилось чаще. Она вытащила коробку. Она была тяжелой. Внутри, под слоем силикагеля (его тоже добыл Артем?), лежала стопка исписанных листов в линейку, аккуратно перевязанных бечевкой, и несколько фотографий.
Анна отнесла находку в главную комнату, к свету камина. Максим настороженно наблюдал за ней. Катя, чистившая картофель, отложила нож. Даже Лира отвлеклась от шитья.
Развязав бечевку, Анна начала читать. Это не был дневник с наблюдениями. Это было письмо. Письмо в никуда. Исповедь. Послание тому, кто однажды найдет его.
«Если ты читаешь это, значит, я мертв. И значит, ты смог войти в мой дом. Значит, ты свой. Из моего мира. Или... из того, что от него осталось. *Меня зовут Артем Владимирович Ковалев. Мне было 38 лет, когда я оказался здесь. У меня была жена, Лиза. И трое детей: Марк, Полина и маленькая Соня. Я был инженером-физиком. Работал на секретном объекте «Горизонт». Мы хотели раздвинуть границы возможного. Мы были так уверены в себе...»*
Далее следовал рассказ о том дне – о вспышке, о хаосе, о падении в ничто. О пробуждении здесь, на этом клочке суши, одном из всей команды. О первых днях отчаяния, о попытках осмыслить произошедшее. Он описывал свою тоску, свое безумие, свои слезы, которые он скрывал даже от самого себя.
«Я прожил здесь пять лет. Пять долгих лет. Я научился выживать. Но я не мог смириться с мыслью, что это навсегда. Что я никогда не увижу их лиц. Что они не узнают, что со мной случилось. Моя работа стала моим спасением. Моим наваждением. Я должен был понять. Должен был попытаться...»
И затем он перечислял то, что ему удалось создать за эти пять лет, используя обломки оборудования, природные ресурсы и свою гениальность.
Ветрогенератор. Небольшой, с лопастями из выдолбленного дерева и кожи, на самодельных подшипниках. Он стоял на самом высоком скальном выступе за домом и заряжал аккумулятор, снятый с аварийного маячка. Этого хватало для питания светодиодных ламп, которые он спаял из разобранной аппаратуры. Анна вдруг вспомнила странную конструкцию на скале, которую они приняли за художество Артема или часть какой-то сигнальной системы.
Дистиллятор/опреснитель. Сложная система медных трубок и котлов, использующая тепло печи для дистилляции морской воды и получения чистейшей питьевой воды. Они пользовались им, даже не догадываясь о его истинном назначении, думая, что это просто часть печной системы.
Гидравлический молот в сарае, работающий от силы ручья. Артем использовал его для ковки металла, который он находил в виде обломков на берегу или добывал из бедной железом руды в скалах.
Примитивный но эффективный аккумулятор. Собранный из медных пластин, цинка (добытого им бог знает как) и соляного раствора. Он хранил энергию от ветрогенератора.
И самое удивительное – радиопередатчик. Низкочастотный, маломощный, собранный из деталей разобранной аппаратуры портала. Он был настроен на частоту, которая, по расчетам Артема, могла бы пройти через «шрам» пространства во время его активности. Он пытался посылать в эфир записанный на петлю сигнал – свои имя, звание и позывной объекта «Горизонт». Но у него не хватало мощности. Для этого нужен был источник энергии мощнее, чем его ветряк и аккумуляторы.
«Я знаю, что это безумие, – писал он в конце. – Шансы равны нулю. Но я должен был попытаться. Для Лизы. Для детей. Если ты найдешь это, если у тебя есть возможность... попробуй. Используй мои наработки. Мои расчеты по усилению сигнала лежат в синей папке. Может быть... может быть, кто-то услышит. Или... или хотя бы узнает, что мы не умерли зря. Что мы боролись до конца.»
В коробке лежали и фотографии. Те самые, с женой и детьми, но еще и другие – Лиза в свадебном платье, дети на новогодней елке, он сам с новорожденной Соней на руках. Улыбки, счастье, обычная жизнь, разорванная в клочья.
Анна плакала, читая эти строки. Катя отвернулась, ее плечи вздрагивали. Даже Максим сжал кулаки, его челюсть напряглась. Они видели не просто гениального изгнанника. Они видели человека. Отца. Мужчину, сломленного тоской, но не сдавшегося.
– Ветрогенератор... – первым нарушил тишину Максим. Его голос был хриплым. – Мы видели его. Думали, флюгер или что-то вроде. Надо проверить, работает ли. И этот... передатчик. Где он?
Они обыскали дом и сарай. Передатчик нашли в сарае, под грубой холстиной. Он выглядел как груда старого хлама – провода, лампы, самодельные катушки. Но Анна, смотря на него глазами Артема, видела в этом величие и отчаяние.
В тот день работа закипела с новой силой, но уже под знаком наследия Артема. Максим и Анна полезли на скалу к ветрогенератору. Лопасти заклинило, но после смазки самодельным жиром и очистки они снова закрутились на свежем морском бризе. Провод, тянувшийся вниз, к дому, был цел. В кладовке, в темном углу, они нашли тот самый аккумулятор – большую стеклянную банку с медными и цинковыми пластинами. Вольтметр, собранный Артемом, показал слабый, но есть заряд!
Вечером они вкрутили в патрон, висевший в главной комнате, одну из лампочек Артема. И она загорелась! Тусклым, желтоватым светом, но это был не свет огня или факела. Это был электрический свет. Свет их мира.
Лира и Катя смотрели на лампочку как на чудо. Впервые за многие месяцы по их лицам расплылись не forced, а настоящие, чистые улыбки. Это была маленькая победа. Победа цивилизации над хаосом.
Однако не все было так радужно. На следующее утро Катя проснулась раньше всех. Анна, выйдя во двор чтобы набрать воды из цистерны, услышала сдержанные рвотные позывы за углом дома.
Она бросилась туда. Катя стояла, согнувшись, опираясь руками о каменную стену, ее плечи судорожно вздрагивали. – Кать! – Анна подбежала к ней, поддержала.
Катя выпрямилась, ее лицо было бледным, покрытым испариной. Она слабо отмахнулась. – Ничего... просто... съела что-то не то вчера.
– Не «что-то не то», – тихо сказала Анна. – Это оно. Токсикоз.
Катя посмотрела на нее с испугом. – Тихо! – прошипела она, оглядываясь. Из трубы уже шел дымок – Максим растапливал печь. – Он не должен знать! Не сейчас!
– Катя, это же естественно! Он и так скоро догадается! Ты уже чуть не плакала вчера от запаха жареной рыбы!
– Я справлюсь, – упрямо сказала Катя, вытирая рот. – Просто... по утрам. Днем проходит. Помоги мне скрыть это. Хотя бы еще немного. Пока... пока я не привыкну сама. Пока мы не обустроимся окончательно.
Анна вздохнула. Она понимала страх Кати. Максим, узнав, мог стать еще более гиперопекающим, запереть ее в доме, взять на себя всю работу, а Катя, с ее независимым характером, этого бы не вынесла. Ей нужно было чувствовать себя полезной, а не инкубатором. – Ладно, – согласилась Анна. – Но если станет хуже, скажешь ему. Сразу. Договорились?
Катя кивнула, слабо улыбнувшись. – Договорились. Спасибо, Аня.
Той ночью, когда Максим ушел проверять периметр, а Лира уснула у печи, Катя подсела к Анне, которая чистила картошку при свете лампочки Артема. – Я боюсь, – призналась Катя тихо, глядя на огонек. – Не того, что рожать буду здесь. А того... что он будет не таким, как мы.
Анна остановилась. – Что ты имеешь в виду?
– Этот мир... он другой. Воздух, вода, еда... эта аномалия, эти ящеры... а если это все как-то повлияет? Если он родится... changed? – Голос ее дрогнул.
Анна положила картошку и взяла подругу за руку. – Кать, он будет твоим. И Максима. Из нашей плоти и крови. Каким бы он ни был, мы его любим и защитим. Все.
– А если он будет с... чешуей? Или с хвостом? – Катя попыталась пошутить, но в глазах у нее был настоящий ужас.
– Тогда мы сошьем ему самые лучшие пеленки с прорезью для хвоста, – с полной серьезностью ответила Анна.
Катя фыркнула сквозь слезы, а затем рассмеялась – нервным, срывающимся смехом. – Боже, какая же я дура. Конечно. Просто... гормоны. И этот чертов остров. Он въедается в тебя, понимаешь? Даже когда ты в безопасности, за каменными стенами, с электрическим светом... он все равно где-то тут, – она ткнула себя пальцем в висок.
– Я знаю, – кивнула Анна. – Но мы держимся. Вместе. И мы не одни. С нами Артем. Его наследие. Его надежда. – Она посмотрела на фотографию семьи Ковалевых, стоявшую теперь на камине рядом с их рамкой. – Он бы понял тебя. Он тоже боялся. Но он боролся. До конца.
Катя последовала за ее взглядом. – Как ты думаешь, они выжили? Его семья? После того, что случилось на объекте?
– Не знаю, – честно ответила Анна. – Но я надеюсь, что да. И что они помнят его. Как мы будем помнить. И как наш ребенок будет знать, что его предки были сильными. Сильными enough, чтобы выжить и подарить ему жизнь даже в аду.
Они сидели молча, слушая, как завывает ветер за стенами и потрескивают поленья в печи. Две женщины из разных миров, связанные одной тайной, одной надеждой и одной хрупкой лампочкой, горевшей в память о другом человеке, который тоже любил и боялся.
На следующий день Анна решила проверить сарай более тщательно. Идея передатчика не давала ей покоя. Среди хлама, под верстаком, она нашла еще одну коробку. В ней – блокноты с сложнейшими расчетами, о которых он писал в письме. Уравнения, графики, схемы подключения. И отдельно – описание «резонансного контура». Артем предполагал, что если подключить передатчик не к аккумулятору, а напрямую к источнику энергии в момент пиковой активности аномалии, можно использовать саму аномалию как усилитель. Это было гениально и безумно опасно.
Она показала это Максиму. Он изучил чертежи, его лицо стало мрачным. – Это suicide, Анна. Подключиться к этой... штуке? Она может сжечь все. И нас в придачу.
– Но это шанс, Максим! Шанс послать сигнал! Предупредить их! Чтобы они остановились!
– Или привлечь сюда кого-то еще! – резко парировал он. – Мы не знаем, кто по ту сторону! Другие выжившие с «Горизонта»? Военные, которые хотят замести следы? Мы не можем рисковать всем из-за призрачной надежды!
– А как же надежда Артема? – тихо спросила Анна. – Он пять лет жил ради этого.
– Артем был один! – голос Максима прозвучал громче, чем он planned. Он посмотрел на дверь, за которой хлопотала Катя, и понизил тон. – У него не было жены, которая вот-вот родит ему ребенка! У него не было... нас. Наша задача – выжить. А не играть в героев.
Он взял чертежи и сунул их обратно в коробку. – Эта тема закрыта. Мы используем то, что он оставил, для нашего блага. Свет. Воду. Но не это. Я запрещаю тебе даже думать об этом. Понятно?
Анна молча кивнула. Но в ее глазах он прочитал не покорность, а вызов. Идея была посеяна. Она нашла слабину в его обороне – наследие Артема, его жертва. И она знала, что до следующей активации аномалии осталось меньше трех недель.
Той же ночью, когда все уснули, Анна достала спрятанный блокнот и при свете лампочки Артема начала перерисовывать его схемы. Она не знала, осмелится ли она пойти против воли Максима. Но она должна быть готова. Для Артема. Для себя. Для всех, кто мог пострадать от «Протокола «Феникс»».
А внизу, в ящике стола, лежал тот самый обломок с «Горизонта». И иногда ей казалось, что он тихо, едва слышно гудит, как бы напоминая о себе. И о том, что время тикает.
Глава 15
Тишина в Крепости после приказа Максима стала звонкой и натянутой, как струна. Анна нехотя подчинилась. Она помогала Кате по хозяйству, ходила с Лирой на сбор трав и кореньев, дежурила на вышке с биноклем Артема. Но внутри все кипело. Чертежи и расчеты, которые она тайком перерисовывала по ночам, жгли ее сознание. Она ловила себя на том, что во время работы смотрит на скалу, где стоял ветрогенератор, прикидывая в уме длину кабеля, который понадобится, чтобы протянуть его к «зоне молчания».
Максим видел ее отстраненность. Он чувствовал напряжение, но приписывал его своему запрету и общей тревожной атмосфере. Его собственные мысли были заняты другим – Катей. Он заметил ее утреннюю бледность, странную избирательность в еде, неприязнь к некоторым запахам. Однажды вечером, когда она, готовя уху, вдруг резко отвернулась от котла, сжав рукой рот, его подозрения оформились в уверенность.
Он подождал, пока Анна и Лира ушли во двор мыть посуду, и подошел к Кате, которая сидела на табурете, опершись лбом о прохладный камень стены. – Катя, – сказал он тихо, опускаясь перед ней на корточки. – Довольно притворяться. Я не слепой.
Она вздрогнула, подняла на него испуганные глаза. – Что? О чем ты?
– О ребенке, – его голос был низким и очень мягким. – Ты беременна. Почему молчишь?
Катя замерла. Все отговорки, все оправдания, которые она готовила, разом вылетели из головы. Она увидела в его глазах не гнев, не разочарование, а такую глубокую, бездонную тревогу, что у нее перехватило дыхание. – Я... я боялась, – прошептала она. – Боялась, что ты... что ты будешь смотреть на меня как на обузу. Как на слабое звено. Что запрешь меня здесь и не будешь подпускать ни к чему.
Максим покачал головой. Он взял ее руки, ледяные и дрожащие. – Ты – самое сильное, что у меня есть, Катя. Все, что я делаю, – все эти стены, это оружие, – все это ради тебя. И теперь – ради него. Или нее. – Он осторожно положил ладонь ей на еще плоский живот. – Ты не обуза. Ты – причина, по которой я должен оставаться в живых. По которой мы все должны выжить.
Слезы, которые Катя сдерживала все эти недели, хлынули ручьем. Она рыдала, уткнувшись лицом в его грудь, а он молча гладил ее по волосам, прижимая к себе. В этот момент исчезли все обиды, все недопонимания из прошлой жизни. Остались только они двое и хрупкая новая жизнь между ними.
– Как долго? – спросил он, когда ее рыдания стихли.
– Не знаю точно... На Мысу, до нападения... – сказала она, вытирая лицо. – Токсикоз только по утрам. В остальном... пока нормально.
– С завтрашнего дня – никакой тяжелой работы. Никаких подъемов по лестницам. Охота, оборона – это мое. Ты занимаешься домом, едой, легкими делами. Понятно?
В его тоне снова зазвучали командирские нотки, но теперь они не раздражали, а успокаивали. – Понятно, – кивнула Катя. – Но только не делай из меня хрустальную вазу, ладно? Я с ума сойду.
– Договорились, – он слабо улыбнулся. – Но беречь себя – это приказ.
Новость быстро стала известной. Лира всплеснула руками и принялась наперебой рассказывать, какие травы нужно пить для силы, а какие – для спокойствия. Анна обняла подругу, чувствуя огромное облегчение. Теперь ей не нужно было хранить эту тайну в одиночку.
Однако это новое, хрупкое счастье было омрачено другим открытием. Лира, копаясь в огороде за стеной, нашла нечто, что заставило ее побледнеть. Она прибежала во двор, неся в руках какой-то предмет.
– Смотрите! – она протянула находку Максиму.
Это был кусок ткани. Не грубой самодельной, а современной, синтетической. Ярко-оранжевой. С нашитой светоотражающей полосой. Форменный воротник от спецкостюма. И на нем – та же самая эмблема, что и на документах Артема. «Горизонт».
– Где? – резко спросил Максим.
– У забора... в земле... видимо, его занесло ветром или животными, – испуганно объяснила Лира.
Максим скомкал ткань в кулаке. Его лицо стало каменным. – Значит, он был не один на острове. Кто-то еще был. И погиб. Или... – он посмотрел в сторону джунглей, – или его тело кто-то принес.
Мысль была жуткой. Если ящеры убили другого попавшего сюда человека, то их миролюбие по отношению к ним могло быть временным или обусловленным какими-то unknown причинами.
Это открытие заставило Максима ужесточить режим. Патрули вокруг Крепости стали чаще и дольше. Он сам обошел периметр, ища другие следы. И нашел. Неподалеку от того места, где нашли воротник, на мягкой земле у ручья, был отпечаток. Крупный, трехпалый. Свежий. Но не просто отпечаток. Рядом с ним в земле было аккуратно положено... перо. Длинное, узкое, с металлическим отливом, похожее на перо птицы, но крупнее и прочнее. Оно лежало так, что не могло оказаться там случайно.
Это было похоже на знак. На сообщение. Но какое?
Максим принес перо в дом. Они разглядывали его при свете лампочки Артема. – Это... подношение? – предположила Анна. – В обмен на то, что мы взяли их детеныша? Или предупреждение?
– Или метка, – мрачно сказал Максим. – Что эта территория их. И мы здесь на птичьих правах.
Перо положили на камин, рядом с фотографиями. Оно стало еще одним напоминанием о том, что они не одни и что правила этой игры пишут не они.
Эта находка подтолкнула Анну к действию. Если ящеры проявляли активность, если другие люди с «Горизонта» могли быть мертвы или в опасности, то ждать было нельзя. Она решилась.
Дождавшись, когда Максим уйдет на дальний патруль, а Катя и Лира займутся заготовкой трав в сарае, она прокралась в кладовку. Она взяла блокнот со своими копиями чертежей, пару инструментов и пошла к сараю, где стоял передатчик Артема.
Ее план был безумен и прост. Она не собиралась тащить передатчик к аномалии. Она хотела понять, работает ли он вообще. Подключить его к аккумулятору Артема, который теперь постоянно подзаряжался от ветрогенератора. Послать тестовый сигнал. Короткий. Никто его не услышит, она была почти уверена. Но ей нужно было знать, что наследие Артема не напрасно.
Она работала быстро, с дрожащими руками, прислушиваясь к каждому шороху. Она нашла провода, подключила их к клеммам аккумулятора. Лампочки на самодельной панели передатчика моргнули и загорелись тусклым красным светом. Сердце ее бешено заколотилось. Он живой!
Она взглянула на схему управления. Там был простой тумблер и что-то вроде телеграфного ключа. Артем, видимо, планировал посылать сигнал азбукой Морзе. Она положила палец на ключ. Что послать? Его позывной? Свое имя? SOS?
И в этот момент снаружи раздался голос Максима. Громкий, резкий, полный ярости. – Анна! Что ты делаешь?!
Она вздрогнула и в панике дернула рукой, случайно нажав на ключ. Передатчик издал короткий, высокий писк, и лампочки на мгновение вспыхнули ярче. В тот же миг где-то в глубине сарая что-то щелкнуло и погасло. Лампочки передатчика потухли. От аккумулятора потянул едкий запах паленой изоляции.
Анна замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Дверь сарая распахнулась, и на пороге возник Максим. Его лицо было искажено гневом. – Я же запретил! Я же сказал!
– Я... я просто хотела проверить... – начала она, но он не дал ей договорить.
– Проверить? Ты могла все спалить! Ты могла привлечь их внимание! – он указал рукой в сторону джунглей. – Ты видела это перо? Ты понимаешь, что они не играют с нами? Или ты решила, что умнее всех? Умнее Артема? Умнее меня?
Его слова били по ней, как плети. Она никогда не видела его таким. Даже в самые тяжелые моменты он был сдержан. – Мы должны попытаться! – выкрикнула она в ответ, уже сама не своя от страха и вины. – Мы не можем просто сидеть здесь и ждать! Артем отдал бы все за такой шанс!
– Артем мертв! – прогремел Максим. – Он умер в одиночестве, со своими чертежами! И мы умрем здесь, если будем совершать такие же глупости! Наша задача – жить! Не быть героями!
В дверях сарая появились перепуганные Катя и Лира. – Что происходит? – испуганно спросила Катя.
– Происходит то, что наша учительница решила поиграть с огнем и чуть не оставила нас без света и без крыши над головой! – бросил он, не отводя взгляда от Анны. – С сегодняшнего дня доступ в сарай и к аккумулятору – только для меня. Понятно?
Анна молча кивнула, глотая слезы унижения и злости. Она была неправа. Она понимала это. Но его ярость, его нежелание даже слушать ее, казались ей несправедливыми.
Максим резко развернулся и вышел. Катя бросила на Анну взгляд, полный упрека и разочарования, и последовала за мужем.
Анна осталась одна в темном сарае, пахнущем гарью и failure. Она смотрела на мертвый теперь передатчик, на сгоревший аккумулятор. Ее авантюра закончилась катастрофой. Она не только разрушила часть наследия Артема, но и подорвала доверие тех, кто был ей дорог.
Она вышла из сарая и побрела к обрыву. Море шумело внизу, солнце садилось, окрашивая небо в багряные тона. Она чувствовала себя самой одинокой во всей вселенной.
И тут ее взгляд упал на камень у ее ног. На нем лежало еще одно перо. Такое же, как то, что нашли у ручья. Оно лежало острием по направлению к «зоне молчания», скрытой теперь в вечерних сумерках.
Словно кто-то следил за ними. Словно кто-то видел ее неудачную попытку и... оставил ответ. Но что он означал? «Продолжай»? Или «Остановись»?
Анна подняла перо. Оно было легким и прочным на ощупь. Она сжала его в руке, глядя на темнеющий горизонт. Она потерпела поражение. Но она не была сломлена. Теперь она знала, что игра идет не только за их выживание. Она шла за их будущее. И ставки стали еще выше.
Она повернулась и пошла обратно к Крепости. Ей предстояло заслужить прощение. И найти новый способ. Более безопасный. Более умный. Как у Артема. Она должна была понять, что хотели сказать ей ящеры. И понять, как использовать их знак.
Напряжение после провала Анны с передатчиком медленно спадало. Максим, холодный и отстраненный, занялся ремонтом аккумулятора, используя знания из дневников Артема и уцелевшие детали. Работа шла медленно, но с его солдатской методичностью. Анна старалась не попадаться ему на глаза, погрузившись в хозяйственные заботы и помощь Кате, чья беременность начинала понемногу проявляться легкой округлостью и странными гастрономическими капризами.
Лира, обладающая удивительной чуткостью, стала негласным посредником. Она первая заметила новое перо, принесенное Анной, и, не задавая лишних вопросов, аккуратно положила его рядом с первым на камин. Этот молчаливый жест поддержки тронул Анну до глубины души.
Шли дни. Ветер крутил лопасти генератора Артема, заряжая починенный аккумулятор. Электрический свет снова загорался по вечерам, отбрасывая причудливые тени на каменные стены. Они понемногу привыкали к новому уровню комфорта, но тень «зоны молчания» и присутствие ящеров витали в воздухе незримой угрозой. Перья на камине казались немыми укором или предупреждением.
Именно в это относительное затишье их и нашли.
Это произошло на рассвете. Максим, как обычно, поднялся на вышку с биноклем Артема для утреннего обзора горизонта. Море было спокойным, зеркальным, окрашенным в розовые и золотые тона восходящего солнца. И в этой идиллии его взгляд выхватил точку. Небольшой парус. Не рыбацкая лодка аборигенов, которые приходили однажды, а нечто иное. Более крупное, с неуклюжим, но прочным корпусом и одним прямым парусом. Судно шло против ветра, уверенно лавируя, что говорило об опытном мореходе.
Максим замер, всматриваясь. Затем он спустился вниз, его лицо было каменным. – Корабль, – бросил он коротко, хватая карабин. – Не наш. Не местный. Готовиться.
Холодный ужас сковал обитателей Крепости. Воспоминания о кровавой бойне на пляже всплыли с пугающей яркостью. Но теперь они были не беззащитными жертвами. У них были стены. И было оружие.
Они заняли позиции. Максим – на вышке, с карабином и биноклем. Анна и Лира – у бойниц в стене, с луками и копьями. Катя, по настоянию Максима, осталась в доме, у окна с револьвером наготове.
Корабль приближался. Теперь уже невооруженным глазом было видно, что на палубе копошатся люди. Около десяти-двенадцати человек. Их одежда – кожа и мех – была знакомой. И оружие – копья, луки. Клыки Арука.
– Черти... как они нас нашли? – прошептала Анна, натягивая тетиву.
– Выстрел, – мрачно сказал Максим с вышки. – Тогда, на пляже. Или дым от нашего костра. Или просто удалось выследить по чистой случайности.
Судно стало на якорь на безопасном расстоянии от рифов. Спустили шлюпку. В нее сели шестеро воинов. Гребли уверенно, направляясь к единственному месту, где можно было пристать – к узкой полоске галечного пляжа под скалами, далеко в стороне от их Крепости.
– Ждем, – скомандовал Максим. – Пусть высадятся. Подойдут ближе.
Сердце Анны бешено колотилось. Она видела лица гребцов. Жесткие, озлобленные, с характерной татуировкой в виде клыка на щеках. Это были те, кто убивал и порабощал. Те, от кого они бежали.
Шлюпка причалила. Воины высыпали на берег, озираясь. Они увидели тропу, ведущую вверх, к скалам. Их предводитель, высокий мужчина с седыми волосами, заплетенными в косы, и шрамом через весь лоб, что-то скомандовал. Они начали подъем.
– Идут, – донесся голос Максима. – Готовьсь.
Он подождал, пока группа поднимется на полпути к скальному плато, где стояла Крепость. Дорога была узкой, извилистой. Идеальное место для засады.
– Огонь! – раздалась его команда.
Грохот выстрела разорвал утреннюю тишину. Пуля из карабина ударила в скалу перед ведущим воином, ricocheted со звенящим звуком. Люди внизу замерли в shock, затем в панике бросились искать укрытие.
Но укрыться было негде. Максим сделал еще два выстрела. Точно, метко. Два воина рухнули на камни, сраженные в грудь и голову. Остальные в ужасе попытались отступить к шлюпке.
– Луки! – скомандовал Максим.
Анна и Лира выпустили стрелы. Они не обладали смертоносной точностью Максима, но пространство было тесным. Одна стрела вонзилась в плечо бегущему, другая – в бедро. Воины, обезумев от страха перед грохочущим невидимым оружием, бросились вниз, давя друг друга.
Максим спокойно перезарядил карабин. Он видел, как предводитель, тот самый седой воин, пытается организовать отпор, прикрываясь скальным выступом. Максим прицелился. Выстрел. Пуля срикошетила от камня в сантиметре от головы вожака, осыпав его осколками. Тот вжался в землю.
Бойня длилась меньше пяти минут. Из шестерых высадившихся трое были мертвы, двое ранены и беспомощно ползли по камням. В живых остался только предводитель, прижатый к земле шквальным огнем.
– Сдавайся! – крикнул Максим на языке степняков, которому научился у Лиры. – Брось оружие!
Седой воин замер, затем медленно, демонстративно, отшвырнул от себя лук и копье. Он поднялся на колени, подняв руки. Его лицо было искажено не столько страхом, сколько яростью и непониманием.
Максим спустился с вышки. – Анна, смотри за ним. Лира, Катя – смотрите на корабль. Если попытаются подойти – стреляйте в воду рядом. Пусть знают, что мы можем достать и до них.
Он вышел за ворота, держа карабин наготове. Анна следовала за ним, с натянутым луком. Они спустились по тропе к месту боя. Запах крови и пороха витал в воздухе. Максим быстро и профессионально обыскал пленного, отобрал спрятанный нож, сковал ему руки за спиной крепкой веревкой. Раненых он добил без колебаний – короткими, точными ударами ножа. Жестоко, но практично. Они не могли никуда идти, а тащить их в крепость было нечем и незачем.
Пленный наблюдал за этим с каменным лицом, но в его глазах горел холодный огонь ненависти.
Его привели в двор Крепости и посадили на землю у стены. Корабль Клыков на рейде замер. Видя судьбу высадочной партии, они не решались на дальнейшие действия.
Пленника звали Горг. Он был одним из старших вождей клана Клыков. Его лицо, испещренное шрамами и татуировками, говорило о долгой и жестокой жизни. Он сидел, поджав ноги, и с ненавистью смотрел на них, но в его взгляде также читалось жгучее любопытство и страх перед «громовой палкой» Максима.
Допрос начала Лира, как единственная, свободно говорящая на его языке. – Зачем вы пришли? – спросила она.
– Охотимся, – буркнул Горг. – Увидели дым. Решили проверить.
– Врешь, – холодно парировал Максим, даже не понимая слов, но угадывая смысл по тону. – Вы шли целенаправленно. Вы искали нас.
Лира перевела. Горг усмехнулся, оскалив желтые зубы. – Слухи ходят. О беглых рабах, которые убили воинов и уплыли на волшебной лодке. И о странных огнях на острове. Арук предложил хорошую награду за головы. Особенно за ее, – он кивнул на Анну. – И за ту, что с огненными волосами, – взгляд скользнул по Кате. – Он хочет их себе. Живыми.
Анне стало дурно. Катя побледнела и инстинктивно прикрыла живот рукой.
– Сколько вас на корабле? – продолжала допрос Лира.
– Хватит, чтобы стереть ваше гнездо с лица земли, – проворчал Горг. – Они уже видели вашу «громовую палку». Они не полезут в лоб. Но они найдут способ. Они будут ждать. Или вернутся с подкреплением. Вам не уйти.
Максим слушал перевод Лиры, его лицо становилось все мрачнее. Он понимал, что Горг прав. Они убили шестерых, но на корабле оставалось еще как минимум столько же. И они теперь знали о их существовании и о их силе. Оставить их в живых – значит обречь себя на постоянную осаду или на неизбежную атаку в будущем.
– Спроси его об Аруке, – приказал Максим. – О его планах. О численности клана.
Горг отвечал уклончиво, с издевкой. Он понимал, что его жизнь висит на волоске, но его гордость воина и ненависть к чужакам не позволяли ему сломаться. Он бросал на Катю и Анну взгляды, полные похотливой угрозы, описывая, что с ними сделает Арук, когда получит их.
Эти взгляды, эти слова стали последней каплей для Максима. Он встал и отошел в сторону, жестом подозвав Анну. – Он не скажет ничего полезного. А оставлять его в живых – смерти подобно. Мы не можем держать пленного. У нас нет ресурсов, нет места. И он – угроза для Кати. Для всех.
– Что ты предлагаешь? – с ужасом спросила Анна, хотя уже догадывалась.
– Убрать его. Быстро. И показать тем, на корабле, что ждет каждого, кто ступит на этот остров.
– Максим, нет... это же... убийство пленного...
– Это война, Анна! – его голос прозвучал резко. – Война на уничтожение. Или он, или мы. Ты выбираешь?
Анна молчала. Она ненавидела его в этот момент. Ненавидела за его холодную жестокость, за его правоту. Она посмотрела на Катю, которая сидела на пороге дома, бледная, с округлившимися от страха глазами. И поняла, что выбора нет.
– Как? – тихо спросила она.
Максим взглянул на перья на камине. Потом на Анну. В его глазах мелькнула странная, почти безумная мысль. – Мы отдадим его острову. Испытаем на нем «зону молчания». Посмотрим, что это такое. Получим ответы. И покажем им, – он кивнул в сторону моря, – что мы владеем силами, которых они не понимают.
Это было чудовищно. Бесчеловечно. Использовать человека, даже врага, как подопытного кролика. Анна хотела возразить, но слова застряли в горле. Это был не просто акт жестокости. Это был акт отчаяния и научного любопытства, перемешанных воедино. Они должны были понять, с чем имеют дело.
– Хорошо, – прошептала она, сама пугаясь своего согласия. – Но я не буду участвовать в этом.
– Тебе и не нужно, – холодно сказал Максим.
Цикл активности «зоны молчания» должен был наступить через два дня. Эти два дня Горг просидел скованным в сарае. Его кормили и поили, но не разговаривали с ним. Максим готовился. Он изучал записи Артема о циклах аномалии. Готовил длинные веревки – чтобы удерживать пленного на безопасном расстоянии, но в пределах видимости.
Ночью в назначенную дату они повели Горга по тропе к зоне молчания. Максим и Лира (как переводчица). Анна и Катя остались в Крепости – Анна по собственному желанию, Катя – по приказу Максима. Но Анна не выдержала. Чувство вины, страха и жгучего любопытства гнало ее вперед. Она последовала за ними на почтительной дистанции, прячась в кустах.
Они пришли на поляну. Ночь была безлунной, темной. Воздух уже начал вибрировать едва слышным, низким гулом. Компас на руке Максима бешено вращался.
Горг, которому объяснили, куда и зачем его ведут, сопротивлялся. Он рычал, вырывался, плевался. Но Максим, сильный и решительный, силой притащил его к центру поляны, к тому месту, где росла спираль темной травы. Он привязал его веревкой к вбитому в землю колу, оставив несколько метров свободы.
– Теперь смотрим, – сказал Максим Лире, и они отошли на край поляны, спрятавшись за скалой.
Гул нарастал. Воздух сгустился, стало тяжело дышать. Горг, сначала ругавшийся и натягивавший веревки, замолк, почуяв неладное. Он замер, вслушиваясь в нарастающий вой, которого не было слышно ушами, но который чувствовался каждой клеткой тела.
И тогда появились они. Ящеры. Те самые, взрослые особи. Они вышли из леса молча, как призраки, и встали по периметру поляны, образуя живое кольцо. Они не смотрели на людей. Их взоры были прикованы к центру поляны, к Горгу.
Гул перешел в высокочастотный визг. В центре поляны, прямо над головой Горга, воздух начал искриться. Появилось свечение – то самое, бледно-лиловое, пульсирующее.
Горг закричал. Не крик ярости или боли, а крик чистого, животного ужаса. Он рванулся, пытаясь порвать веревки, но они были крепкими.
Свечение сгущалось, образуя вращающуюся сферу. Гул стал невыносимым. Ящеры замерли, как изваяния.
И тогда с Горгом стало происходить нечто невообразимое. Его тело начало... размываться. Контуры стали нечеткими. Он будто растворялся в сиянии. Его крик исказился, стал металлическим, электронным, а затем и вовсе пропал. Его плоть перестала быть плотной – сквозь нее можно было увидеть мерцание сферы.
Максим, Лира и спрятавшаяся в кустах Анна смотрели, завороженные ужасом. Это было не горение, не испарение. Это был... разбор на частицы. Молекулярный disintegration.
В течение нескольких секунд тело Горга потеряло форму, превратилось в светящийся призрачный силуэт, а затем и этот силуэт распался на мириады мерцающих точек. Они были втянуты в пульсирующую сферу, которая на мгновение вспыхнула ослепительно ярко, окрасив все вокруг в фиолетовый свет.
И затем все прекратилось. Свет погас. Гул стих. Тишина вернулась, став еще громче от только что пережитого кошмара.
На том месте, где стоял Горг, не осталось ничего. Ни пепла, ни костей. Ничего. Только веревка, привязанная к колу, и его нож, лежавший на земле. Даже его одежда испарилась.
Ящеры, стоявшие по периметру, медленно повернулись и скрылись в лесу. Их миссия, казалось, была завершена.
На поляне воцарилась мертвая тишина. Максим стоял, опершись о скалу, его лицо было белым как полотно. Лира плакала, уткнувшись лицом в колени. Анна вышла из укрытия, ее ноги подкашивались. Она подошла к тому месту, где исчез человек. Ни запаха, ни следов. Полное небытие.
– Боже мой... – выдохнула она. – Что это было?
– Энергия, – хрипло проговорил Максим. – Остаточная энергия портала. Она... она не испаряет. Она стирает. Стирает с реальности.
Он посмотрел на Анну, и в его глазах был не просто ужас, а нечто худшее – понимание. – Вот что такое «Протокол «Феникс»». Не просто уничтожение. Аннигиляция. И Артем... он хотел подключиться к ЭТОМУ?
Анна молчала. Она смотрела на пустое место и понимала, что они переступили черту. Они не просто убили врага. Они стерли его. Они прикоснулись к силе, которую не могли ни понять, ни контролировать.
Они молча вернулись в Крепость. Никто не спал той ночью. Даже Максим, обычно непробиваемый, сидел у камина, уставившись в огонь, и его руки слегка дрожали.
Утром, когда они вышли во двор, корабль Клыков был уже далеко в море, уходя на всех парусах. Они видели исчезновение своего вожака. Они видели бледные огни и силуэты ящеров. Для них это было знаком богов или демонов, но явно не той силой, с которой можно было бороться.
Остров снова стал тихим и безлюдным. Но в Крепости воцарилась новая, гнетущая тишина. Они победили. Они были в безопасности. Но цена этой безопасности оказалась слишком высокой. Они узнали страшную тайну «зоны молчания». И это знание навсегда изменило их. Они стали не просто выжившими. Они стали хранителями или рабами силы, которую сами же боялись.
Анна подошла к камину и взяла в руки одно из перьев. Теперь она понимала их значение. Это было не предупреждение. Это был ключ. Приглашение. Или инструкция. Но к чему? Теперь ей предстояло это выяснить. Но уже не из любопытства, а из необходимости понять, во что они ввязались. И как им жить с этим дальше.
Глава 16
Тень, отброшенная жертвоприношением Горга, висела над Крепостью несколько дней. Все были молчаливы, подавлены, каждый переваривал ужас увиденного по-своему. Максим ушел в себя, занимаясь чисто физической работой – укреплял стену, чинил инструменты, часами пропадал на вышке с биноклем. Он старался не смотреть на Анну, будто стыдясь своей жестокости и ее молчаливого осуждения.
Но был один человек, на котором он сосредоточился с новой, почти болезненной интенсивностью – Катя.
Ее беременность, еще не видимая глазу, стала для него тем якорем, который удерживал его от полного погружения в пучину отчаяния и цинизма после случившегося. Он видел ее бледность по утрам, замечал, как она избегает резких запахов, как быстро устает. И в его поведении произошел разительный перелом.
Он стал внимательным. Невероятно, дотошно внимательным. Он сам приносил ей с утра чашку теплого травяного чая, который Лира готовила от тошноты. Он не позволял ей поднимать ничего тяжелее котелка с едой. Когда она мыла полы, он молча забирал у нее тряпку и делал это сам, под ее удивленным и слегка раздраженным взглядом.
– Я не инвалид, Максим, – как-то раз попыталась она возразить. – Я знаю, – коротко отвечал он, не останавливаясь. – Но теперь это моя работа.
По вечерам он стал садиться рядом с ней у камина. Не говорил ничего, просто сидел, иногда беря ее руку в свою, грубую и шершавую, и держал ее так, словно боялся, что она исчезнет. Он начал расспрашивать ее о самочувствии, о том, что она хочет съесть, не холодно ли ей. Это были простые, бытовые вопросы, но в его устах, от человека, всегда смотревшего на горизонт в поисках угроз, они звучали как самая нежная поэзия.
Катя сначала отнекивалась, ворчала, что он душит ее опекой. Ее характер никуда не делся. Но постепенно лед между ними начал таять. Та самая «кошка», что пробежала между ними из-за молчаливого интереса Максима к Анне, казалось, отступила, придавленная грузом новой реальности и общей ответственности за ребенка.
Однажды ночью, когда ветер выл особенно сильно, Катя проснулась от кошмара. Ей приснилось, что она теряет ребенка в темноте, среди тех самых лиловых сполохов. Она вскочила с постели, дрожа всем телом.
Максим проснулся мгновенно. – Что? Что случилось? – Просто... плохой сон, – прошептала она, обнимая себя за плечи.
Он не сказал ни слова. Просто поднялся, подошел к ней, обнял ее и притянул к себе. Они стояли так посреди темной комнаты, прислушиваясь к буре за стенами и к бешеному стуку их сердец. Он гладил ее по спине, по волосам, шепча какие-то бессвязные слова утешения: «Все хорошо... я здесь... я никому не дам тебя в обиду...»
И в тот момент что-то перещелкнулось. Катя обняла его в ответ, вцепившись в его shirt, как в спасательный круг. Они не занимались любовью – было не до того. Они просто стояли, держась друг за друга, как два заблудившихся в шторм ребенка, нашедшие, наконец, опору.
С того вечера их отношения изменились. Исчезла натянутость, появилась глубокая, молчаливая нежность. Максим стал чаще касаться ее – проводить рукой по плечу, целовать в висок, когда проходил мимо. Катя перестала огрызаться и начала отвечать ему тем же. Они могли молча сидеть у огня, и между ними текло такое мощное, зримое чувство, что его почти можно было потрогать.
Анна видела это. Видела, как Максим смотрит на Катю – не как на подчиненного или слабое звено, а как на свою женщину, мать своего ребенка. Видела, как в его глазах загорался тот самый огонь, который она когда-то, в самые темные дни, с надеждой искала в его взгляде, обращенном на нее.
И в ее душе скребли кошки. Глупые, иррациональные, жестокие кошки ревности.
Она понимала всю нелепость и несправедливость своих чувств. Максим был мужем ее подруги. Он никогда не принадлежал ей и не давал никаких обещаний. Те смутные, невысказанные моменты, взгляды, прикосновения в прошлом – это было порождение стресса, одиночества, взаимного уважения, но не любви. Она сама себе это повторяла как мантру.
Но видеть, как он заботится о Кате, как его суровое лицо смягчается, когда он на нее смотрит, как он стал проводить с ней вечера, рассказывая ей о своих планах по укреплению Крепости (чего он никогда не делал раньше) – все это ранило ее глубже, чем она могла предположить.
Она пыталась заглушить боль работой. Ушла с головой в изучение дневников Артема, в устройство ветрогенератора, в помощь Лире с огородом. Но везде ей мерещилось их счастье. Смех Кати, доносящийся из дома, – редкий, настоящий смех, которого не было слышно много месяцев. Низкий, спокойный голос Максима, что-то ей рассказывающий.
Она чувствовала себя лишней. Третьей лишней в этом новом, крепнущем союзе. Ее разум понимал, что это правильно, что это хорошо для всех, особенно для будущего ребенка. Но сердце... сердцу не прикажешь.
Однажды вечером, когда Максим и Катя уединились у камина, разглядывая вместе чертежи Артема и строя планы, как переоборудовать кладовку под детскую, Анна не выдержала. Она вышла во двор, села на каменную парапетную стену и уставилась на темное море. В горле стоял ком, а в глазах предательски щипало.
– Они хорошо выглядят вместе, правда? – раздался тихий голос сзади.
Анна вздрогнула и обернулась. Это была Лира. Она стояла, закутавшись в платок, ее лицо в лунном свете казалось бледным и печальным.
– Да, – хрипло ответила Анна, отводя взгляд. – Это... это хорошо. Для них. Для ребенка.
Лира подошла и села рядом. – Да, – повторила она. – Но от этого не менее больно.
Анна посмотрела на нее с удивлением. В словах Лиры не было злобы или зависти. Была лишь тихая, знакомая горечь. – Тебе... тебе тоже? – не удержалась Анна.
Лира опустила голову. – Он сильный. Он всех нас защищает. Заботится. В этом мире... такой мужчина... – она замолчала, подбирая слова. – Я знаю, что он не мой. И никогда не будет. Он смотрит на Катю. А теперь... теперь тем более. Но чувства... они не спрашивают разрешения.
Это неожиданное признание поразило Анну. Она всегда считала Лиру тихой, скромной девочкой, которая видит в Максиме лишь защитника и старшего товарища. Оказалось, что под этой скромностью скрывалась целая буря чувств.
– Боже, – выдохнула Анна. – Мы с тобой... настоящие дуры. Ревнуем к мужу своей подруги. К отцу ее ребенка.
– Да, – слабо улыбнулась Лира. – Глупо. И очень одиноко.
В ее голосе прозвучала такая тоска, такая созвучная Аннина собственному одиночеству, что та невольно положила руку ей на плечо. – По крайней мере, мы не одни в своей глупости.
Лира посмотрела на нее, и в ее глазах блеснула странная искорка – благодарности за понимание и чего-то еще, более глубокого. Она прикрыла руку Анны своей. – Да. По крайней мере, не одни.
С этого вечера между ними возникла странная, молчаливая связь. Они стали проводить больше времени вместе. Сначала это было просто совместное выполнение работы – стирка у ручья, прополка огорода, готовка. Они мало говорили о своих чувствах, но в их молчании было полное понимание.
Потом стали делиться мелочами. Анна показывала Лире фотографии своих детей на планшете Артема (когда удавалось его зарядить), рассказывала о их характерах, о школе. Лира, в свою очередь, рассказывала об обычаях своего народа, о степях, о своей семье, проданной в рабство. Они плакали вместе над своими потерями.
Их дружба стала островком тепла и понимания в море сложных эмоций. Они ловили на себе взгляды друг друга, когда Максим проявлял нежность к Кате, и в этом взгляде было не столько ревность, сколько общая, разделенная боль. Это странным образом лечило.
Как-то раз они пошли вместе к дальнему роднику, чтобы набрать чистой воды, пока основная цистерна чистилась. Дорога была долгой, и они присели отдохнуть в тени огромного валуна. Было жарко. Лира сняла свой платок, и ее темные волосы рассыпались по плечам. Анна никогда не замечала, какая она на самом деле красивая – с большими, темными глазами, тонкими чертами лица и грустной улыбкой.
– Знаешь, у нас в степи... – начала Лира и запнулась. – Были такие... пары. Не только мужчина и женщина. Но и... две женщины. Особенно если мужчин не хватало после набегов. Их не осуждали. Считалось, что они делят горе и радость, чтобы было легче выжить.
Анна смотрела на нее, заинтригованная. – И что? Они... жили как муж и жена?
– Да. Делили кибитку, заботились друг о друге, воспитывали детей вместе, если у кого-то они были. – Лира замолчала, покраснев, будто сказала что-то лишнее. – Я не к тому, что...
– Я понимаю, – тихо сказала Анна. Ее сердце неожиданно забилось чаще. Мысль была странной, пугающей и... притягательной. Она посмотрела на Лиру – на ее хрупкие плечи, на грустные глаза, на руки, сжимавшие край платья. Она вдруг увидела в ней не просто подругу по несчастью, а женщину. Красивую, сильную духом, нежную.
Они шли обратно молча, но воздух между ними был наполнен невысказанным вопросом.
Вечером того же дня, когда Максим и Катя ушли спать, оставив их одних у догорающего камина, Анна не выдержала. – Лира... то, что ты говорила сегодня... про пары...
Лира подняла на нее глаза. В них был и страх, и надежда. – Да?
– Это... это ведь только чтобы выжить? Или... бывало иначе?
Лира опустила взгляд, потом снова посмотрела на Анну. – Бывало иначе, – прошептала она. – Иногда... просто от большой тоски. И от большой нежности. Когда не к кому больше прижаться.
Они сидели, не двигаясь, слушая, как трещат угольки. Искра понимания, промелькнувшая днем, разгоралась в полную силу. Анна медленно, будто боясь спугнуть, протянула руку и коснулась руки Лиры. Та вздрогнула, но не отняла ее. Ее пальцы были холодными. Анна сжала их, пытаясь согреть.
– Мне тоже одиноко, Лира. И страшно, – призналась Анна, и ее голос дрогнул.
– Я знаю, – ответила Лира. – Мне тоже.
И тогда случилось то, чего никто из них не планировал и не ожидал. Лира наклонилась и очень осторожно, почти несмело, поцеловала Анну в щеку. Это был не страстный поцелуй, а жест утешения, понимания, предложения близости.
Анна замерла. Внутри нее все сопротивлялось – голос разума кричал о неестественности, о предательстве, о безумии. Но ее сердце, израненное одиночеством и неразделенными чувствами, отозвалось на эту жалость и нежность. Она повернула голову и их губы встретились.
Это был странный, неуверенный, соленый от слез поцелуй. Поцелуй двух потерянных душ, искавших хоть какое-то утешение в кромешной тьме их мира. В нем не было страсти, которая была между Максимом и Катей. В нем была жажда тепла, понимания и желание забыться.
Они разошлись, смущенные, растерянные, не зная, что сказать. – Прости... – прошептала Лира, отводя взгляд. – Не надо, – так же тихо ответила Анна. – Просить прощения не за что.
Они больше не говорили об этом that night. Разошлись по своим углам. Но что-то между ними изменилось безвозвратно.
На следующий день было неловко. Они избегали взглядов друг друга, но при этом неосознанно искали общества друг друга. За завтраком их руки случайно коснулись, когда они передавали друг другу миску, и обе отдернули их, как обожженные.
Максим, поглощенный заботой о Кате, ничего не замечал. Катя, чьи гормоны бушевали, то плакала, то смеялась, тоже была сосредоточена на себе.
Анна и Лира существовали в каком-то подвешенном состоянии. Их тянуло друг к другу магнитом – общее горе, общая тайна, общее неразделенное чувство к одному мужчине создавало между ними невероятно прочную, хоть и странную связь.
Их следующая встреча произошла в сарае, куда они обе зашли за дровами. Дверь закрылась, и они остались в полумраке, наполненном запахом смолы и старого дерева. – Мы не должны этого делать, – первая нарушила тишину Анна, прислонившись к косяку. – Это... неправильно.
– Что в этом мире правильного? – горько спросила Лира. – Убийство? Жертвоприношение? Или то, что две одинокие женщины ищут утешения друг в друге?
Она подошла ближе. Ее глаза блестели в темноте. – Мне не нужно ничего, кроме того, чтобы ты была рядом. Чтобы ты понимала. Чтобы мы могли делить эту боль. – Она осторожно коснулась руки Анны. – Разве это так плохо?
Анна посмотрела на ее худенькие пальцы на своей руке. И поняла, что права Лира. В мире, где стирают людей лиловым светом, где ящеры оставляют перья в качестве предупреждений, где они заперты в каменной крепости с парой влюбленных, их странная, зарождающаяся связь была, пожалуй, самой нормальной и здоровой вещью.
Она не ответила. Она просто обняла Лиру. Обняла крепко, по-дружески, но в этом объятии было что-то большее. Что-то новое и пугающее, но и бесконечно утешительное.
Лира прижалась к ней, спрятав лицо на ее плече. – Мы будем друг у друга, – прошептала она. – Мы справимся.
Так, сама того не ожидая, в Крепости зародилась новая, нестандартная пара. Две женщины, связанные не страстью, а общей болью, тоской и необходимостью выжить не только физически, но и эмоционально. Они еще не знали, во что выльются их отношения, но одно было ясно – они больше не были одиноки. И в этом аду, среди камней и страха, они нашли свой, хрупкий и странный, островок спасения.
Корабль Клыков, оставшийся на рейде после бегства, стал неотъемлемой частью пейзажа. Он молчал, покачиваясь на волнах, как призрак, напоминание о недавней жестокости и их собственной силе. Но через несколько дней Максим, чей стратегический ум никогда не отдыхал, предложил идею, которая поначалу показалась безумной.
– Нам нужен этот корабль, – заявил он за ужином, разламывая лепешку из муки Артема. – Зачем? – удивилась Катя. – Он же старый, и от него воняет дохлой рыбой и потом даже отсюда. – Он – наша страховка, – объяснил Максим. – Наш шанс. Если что-то случится здесь, на острове... если придут другие Клыки или... или случится что-то с аномалией, у нас будет путь к отступлению. Мы можем уйти вдоль побережья, найти другое место. Кроме того, он больше и прочнее нашей лодки. На нем можно рыбачить в открытом море.
Идея была пугающей, но здравая. Владение кораблем давало им невероятное преимущество и чувство контроля над своей судьбой.
На следующее утро они отправились на шлюпке к кораблю. Максим шел первым, с карабином наготове, но на палубе было пусто. Клыки бежали поспешно, бросив все. Судно, которое Максим окрестил «Морским Драконом», было крепким, выдолбленным из огромных стволов и достроенным добротными досками. Парус – из плотной, пропитанной жиром кожи. Но запах... Запах был ужасающим. Смесь немытых тел, прогорклого жира, гниющих остатков еды и чего-то металлического, кровяного.
Катя, с ее обострившимся обонянием, сразу же отвернулась и склонилась над бортом. – Я не могу, – простонала она. – Я там не выдержу и минуты.
Анна и Лира, сцепив зубы, поднялись на палубу. Картина была удручающей: груды грязной посуды, разбросанное оружие, шкуры, служившие постелями, все в пятнах и въевшейся грязи.
– Работа для нас, – мрачно констатировала Анна, закатывая рукава.
Максим занялся оснасткой – проверял канаты, мачту, рулевое управление. Он нашел небольшой запас пресной воды в бочках и даже немного сухарей – провизию, брошенную беглецами.
Анна и Лира взялись за самую грязную работу. Они выбросили за борт все тюки со старыми шкурами, гнилую еду, кости. Потом принялись скрести палубу песком и морской водой, используя жесткие щетки, найденные в кубрике. Вода в ведрах мгновенно становилась черной. Они работали часами, почти не разговаривая, спасаясь от вони тряпками, повязанными на лицах и смоченными в ароматных травах, которые насобирала Лира.
Катя, чувствуя себя виноватой, организовала «тыл». Она грела на берегу воду, добавляла в нее золу и жир для мытья, готовила еду для работающих. Максим помогал им таскать самые тяжелые грузы.
К вечеру «Морской Дракон» преобразился. Отдраенная палуба засветилась чистым деревом, исчезли залежи грязи. Запах, конечно, остался, но уже не такой удушливый, а скорее приглушенный, смешанный с запахом моря, песка и дыма от костра на берегу. Было ясно, что для полной победы потребуется не одна такая генеральная уборка, но первый шаг был сделан.
Они стояли на палубе, усталые, но довольные. Корабль был их. – Завтра опробуем его в море, – сказал Максим, положив руку на руль. – Проверим, как он ходит.
На следующий день, выбрав ясную и относительно безветренную погоду, они отправились в пробное плавание. На борт поднялись все, кроме Кати – Максим настрого запретил ей рисковать. Она осталась на берегу, беспокойно наблюдая за ними с биноклем Артема.
Максим у руля, Анна и Лира управляли парусом. «Морской Дракон» оказался на удивление послушным и устойчивым судном. Он плавно разрезал волны, уверенно отвечая на движения руля. Чувство свободы, охватившее их, было головокружительным. Они были не пленниками острова, а его хозяевами, могущими в любой момент его покинуть.
Они шли вдоль побережья на запад, туда, где никогда еще не бывали. Максим внимательно изучал береговую линию, отмечая мысы, бухты, рифы. Они уже собирались поворачивать назад, когда Анна, стоявшая на носу, вдруг крикнула: – Стой! Что это там? Белое... на дне!
Максим притенил глаза рукой. Солнце стояло высоко, и вода была прозрачной. На глубине нескольких метров угадывались какие-то правильные, неестественные формы. Большие, белые, похожие на... – Риф? – предположила Лира. – Нет, – всмотрелся Максим. – Слишком ровно. Это... похоже на крыло.
Сердце Анны заколотилось. Она вспомнила рассказы о катастрофах, о пропавших самолетах. – Максим, это же... это самолет!
Они бросили якорь. Судно встало намертво. Дно было песчаным, без сильных течений. Глубина – метров пять, не больше. Теперь, пристально вглядываясь, они могли разглядеть детали. Да, это был пассажирский лайнер. Большой. Он лежал на дне, немного накренившись на один бок. Фюзеляж был целым, но хвостовая часть отломана и лежала поодаль. Иллюминаторы были темными, словно слепыми глазами.
– Трупов... не видно, – прошептала Анна, чувствуя, как холодеет внутри. – Их могло вынести течением, или... они выбрались, – сказал Максим, но в его голосе не было веры. – Надо осмотреть.
Они быстро соорудили нечто вроде ласт из досок и кожи, чтобы можно было дольше оставаться под водой. Нырять решили по очереди. Первой пошла Анна, как самая любопытная и азартная. Максим страховал ее на конце веревки.
Погружение в тихий, прохладный мир был жутковатым. Свет преломлялся, создавая причудливые тени. Рыбки стайками разбегались от незваной гостьи. И вот он, самолет. Вблизи он казался гигантским, мертвым левиафаном. Сквозь разбитый иллюминатор в кабине пилотов Анна увидела пустые кресла, болтающиеся ремни. Ни тел, ни следов паники. Как будто все просто испарились.
Она проплыла вдоль фюзеляжа к грузовому отсеку. Его люк был частично открыт, будто его пытались отбить изнутри. Внутри, в полумраке, она увидела груду чемоданов и ящиков. Они были аккуратно сложены, как перед вылетом. Никакого хаоса, никакой борьбы.
Она не могла долго находиться под водой. Сделав последний глоток воздуха, она всплыла. – Там... там нет никого, – выдохнула она, цепляясь за борт. – Но есть багаж. Много.
Максим нырнул следующим. Он вернулся с небольшим водонепроницаемым кофром, который ему удалось вытащить из грузового отсека. – Люк приоткрыт, можно кое-что поднять. Вытащим, что сможем.
Работа закипела. Они по очереди ныряли, вытаскивая на поверхность чемоданы и коробки. Некоторые были тяжелыми, некоторые – легкими. Все были запечатаны, как в день вылета. Казалось сюрреалистичным – поднимать на борт древнего деревянного корабля чемоданы на колесиках с яркими бирками.
Вернувшись в бухту, они выгрузили свои трофеи на песок. Катя, вся во внимании, ждала их на берегу. Теперь очередь была за ней. Она, как главная по хозяйству, взяла на себя право первой исследовать находки.
Они вскрыли первый чемодан. Одежда. Аккуратно сложенные джинсы, футболки, платья, нижнее белье. Все чистое, новое, пахнущее стиральным порошком и другим миром. Катя ахнула, доставая мягкий кашемировый свитер. – Боже... я и забыла, что такие вещи бывают...
Следующий чемодан – косметичка с кремами, духами, помадами. Анна, будто загипнотизированная, взяла флакон духов и брызнула на запястье. Пахло жасмином и дорогой, беспечной жизнью. У нее навернулись слезы.
Третий чемодан оказался настоящей сокровищницей. Там были гаджеты. Ноутбук в защищенном кейсе, планшеты, смартфоны, power bank'и, беспроводные наушники, электробритва, ультрасовременный фен, маленький проектор. Все мертвое, разряженное, но целое.
Но главный восторг вызвали простые вещи. Зеркала! Настоящие, большие, неискажающие зеркала. Они поставили одно на песке и смотрелись в него, как в диковинку, видя свои загорелые, осунувшиеся лица, всклокоченные волосы, грубую одежду. Они смеялись и плакали одновременно.
Были там и другие сокровища: шоколадные батончики в герметичной упаковке (их сразу же съели, смакуя каждый кусочек), пачка жевательной резинки, несколько бутылок с водой, наборы столовых приборов из нержавейки, складной нож, аптечка с современными медикаментами (бесценное сокровище!), несколько книг в мягком переплете.
Лира наблюдала за всем этим с вежливым, но полным непонимания интересом. Она трогала зеркало, пугаясь своего отражения, щупала мягкую ткань свитера, нюхала духи и морщила нос. Смартфон она вертела в руках, не понимая его назначения. – Это... магия? – спросила она наконец, указывая на мертвый экран. – Нет, – засмеялась сквозь слезы Анна. – Это... было. Как лампочка у Артема. Только мощнее. – Для чего? – Чтобы разговаривать с теми, кто далеко. Чтобы смотреть кино... картинки, которые движутся. Чтобы слушать музыку. Лира кивнула, но было видно, что она не представляет себе всего этого. Ее мир ограничивался степью, рабством и этим островом. Современные технологии были для нее волшебством, непонятным и немного пугающим.
Катя же и Анна были на седьмом небе. Они примеряли платья (конечно, не по размеру, но это не имело значения), крутились перед зеркалом, делили косметику. Они были как девочки, нашедшие сундук с сокровищами. На несколько часов они забыли об опасностях, о ящерах, об аномалии. Они просто радовались кусочкам своего прошлого, упавшим к ним с неба.
Максим наблюдал за ними с улыбкой. Он был рад их радости. Он отобрал себе складной нож и аптечку, но основное его внимание было приковано к ноутбуку и power bank'ам. – Если мы сможем зарядить их... – задумчиво проговорил он. – Вдруг там есть какая-то информация? Карты? Данные о полете?
Но главной его находкой стал водонепроницаемый мешок из грузового отсека. В нем было... оружие. Не древнее, а современное. Два пистолета с запасами патронов и – что стало полной неожиданностью – сигнальный пистолет с несколькими ракетами.
– Вот это уже серьезно, – произнес Максим, проверяя затвор одного из пистолетов. – Теперь у нас есть резерв. И средство сигнализации на большие расстояния.
Вечером того дня Крепость напоминала праздник. Они ели шоколад, примеряли новую (хоть и чужую) одежду, разглядывали себя в зеркала. Катя, надев шелковую блузку, которая обтягивала ее начинающий округляться живот, выглядела особенно счастливой. Максим не сводил с нее глаз, и его взгляд был полон такой нежности и гордости, что у Анны снова заныло сердце.
Она отошла в сторону, к краю обрыва, глядя на «Морской Дракон», качающийся на волнах внизу. К ним подошла Лира. – Ты грустишь? – тихо спросила она. – Нет. Ну да. Не знаю, – честно ответила Анна. – Просто... все это напомнило мне, кем мы были. И кто мы теперь. – Вы – прежние, – сказала Лира. – У вас было это. У меня не было. Для меня это просто странные блестяшки. – Она помолчала. – Но я рада, что ты радуешься.
Анна посмотрела на нее. На ее простое, искреннее лицо, на темные глаза, в которых не было лукавства или зависти. В них было только понимание и тихая привязанность. Она взяла ее руку. – Спасибо, Лира. И знаешь... эти блестяшки... они не главное. Главное – что мы здесь. Вместе.
Она произнесла это, и поняла, что это правда. Зеркала и духи были приятным воспоминанием, но настоящая жизнь, со всей ее болью и радостью, была здесь. На этом острове. С этими людьми.
Лира улыбнулась своей застенчивой улыбкой и сжала ее пальцы в ответ. – Да. Вместе.
Позже, когда все улеглись спать, Анна и Лира остались дежурить у камина. Они сидели рядом, плечом к плечу, под одним одеялом. Они не говорили о своих чувствах, не анализировали их. Они просто были вместе. Анна положила голову на плечо Лире, и та осторожно обняла ее за waist. Это было не страстно, а уютно, по-домашнему. Они смотрели на огонь, слушали мерное дыхание спящих Максима и Кати и тихий шум прибоя. Две одинокие женщины, нашедшие друг в друге не страсть, а тихую гавань, понимание и мир.
Они не были влюблены в общепринятом смысле. Но между ними возникла связь, возможно, еще более глубокая – связь двух душ, переживших крушение своих миров и нашедших опору в совместном одиночестве. И в эту ночь, под аккомпанемент трещащих поленьев и далекого крика ночной птицы, это чувство казалось им единственно верным и настоящим в этом безумном новом мире.
Глава 17
Следующие дни после находки на самолете прошли в приятной суете. Обновки из чемоданов разобрали, примерили, приспособили к быту. Зеркало повесили в главной комнате, вызывая улыбки каждый раз, когда кто-то проходил мимо. Гаджеты, увы, оставались мертвым грузом – солнечной панели Артема не хватало для зарядки такого количества устройств, а вскрывать power bank'и вручную не решались. Но сама их presence была напоминанием о другом мире.
Лира, хотя и относилась ко всему этому с легким недоумением, с удовольствием носила мягкую футболку вместо грубой самодельной рубахи. Ее тихая, наблюдательная натура заставляла ее чаще других задумываться о странностях острова. И именно она, во время своей ежедневной прогулки за целебными травами, совершила новое открытие.
Она отправилась к «зоне молчания». Не из любопытства, а потому что заметила, что после «активации» там стали расти странные, никогда не виданные ею ранее растения с серебристыми листьями. Она хотела собрать их для своих настоек.
Подойдя к роковой поляне, она сразу почувствовала неладное. Воздух был тихим, гула не было, но от самого центра поляны, от того места, где исчез Горг, веяло неестественным холодом. Трава вокруг покрылась инеем, хотя вокруг стояла тропическая жара.
И там, в центре спирали из почерневшей травы, лежал Он.
Предмет. Не от мира сего. Идеальный куб. Примерно полметра в высоту, ширину и длину. Его поверхность была абсолютно гладкой, отполированной до зеркального блеска, без единой щели, замочной скважины или кнопки. Он отражал небо, деревья и испуганное лицо Лиры, искаженное и странное в его гранях. Он был сделан из металла цвета жидкой ртути, но не жидкий, а твердый и неподвижный.
Лира осторожно приблизилась. Холод исходил от куба волнами, заставляя ее кожу покрываться мурашками. Она протянула руку, но не посмела прикоснуться. Вместо этого она огляделась, подняла крепкую палку и легонько стукнула по кубу. Звук был глухим, тяжелым, не металлическим, а каким-то... плотным. Палка отскочила, не оставив на поверхности ни царапины.
Сердце ее бешено заколотилось. Это было нечто из легенд ее народа – заколдованный предмет, послание духов или демонов. Но, вспомнив опыт с техникой, она решила, что это, скорее, еще одно «изделие» мира Анны и Максима. Только гораздо более странное.
Она вернулась в Крепость за помощью. Максим, услышав ее взволнованный рассказ, нахмурился, схватил карабин и вместе с Анной последовал за ней.
Увидев куб, они замерли в изумлении. – Что за черт?.. – пробормотал Максим, кружа вокруг находки. Он снял с пояса нож, попробовал ткнуть лезвием в грань – оно соскользнуло, не оставив следа. Он приложил ладонь к поверхности и тут же отдёрнул ее. – Ледяной! Минус тридцать, не меньше. Как кусок сухого льда.
Анна смотрела на куб с научным интересом, смешанным с суеверным страхом. – Это... это не могло упасть с самолета. И уж тем более Клыки такого не сделали. Это что-то... другое. – Она вспомнила рассказ Артема о «бледных огнях» и «зоне молчания». – Максим, а если это... продукт аномалии? Что-то, что она... выплюнула? Или, наоборот, притянула?
– Или оставили те, кто его забрал, – мрачно добавил Максим, кивая на пустое место. – В качестве платы? Или предупреждения?
Они решили перенести куб в Крепость для изучения. Это оказалось непросто. Куб был невероятно тяжелым, будто вылитым из свинца. Тащить его пришлось втроем, на импровизированных носилках из палок и ткани. Холод, исходивший от него, заставлял неметь руки даже через прокладку.
В Крепости куб поставили в углу главной комнаты, подальше от спальных мест. Он сразу же стал центром всеобщего внимания и источником постоянной тревоги. Он был немым, загадочным, и своим неестественным холодом нарушал уют домашнего очага. Катя обходила его стороной, утверждая, что от него «плохо пахнет энергией». Лира смотрела на него с суеверным страхом. Максим и Анна изучали его вдвоем, но безуспешно. Ни нагрев, ни охлаждение (если бы это было возможно), ни попытки воздействовать звуком или магнитом (из запасов Артема) не дали результата. Куб был инертным и молчаливым.
Оживление артефакта произошло спустя неделю, во время очередной грозы. Небо почернело, ветер завыл, заставляя ставни трещать. Над островом бушевала настоящая тропическая буря. Максим и Анна дежурили у входа, следя, чтобы ветер не сорвал ткань с окон. Лира и Катя сидели у камина, стараясь не обращать внимания на холод, исходивший от угла с кубом.
И вот, в разгар бури, когда гром грохотал прямо над головой, а молнии рассекали небо ослепительными щелями, случилось это.
Воздух в комнате затрепетал. Не от грома. От куба. Он издал тихий, высокочастотный гул, похожий на тот, что предшествовал активации аномалии, но гораздо тише. Его поверхность перестала быть зеркальной – она потемнела, стала матовой, и по ней запрыгали мелкие, голубоватые искры.
Все замерли, уставившись на него. Максим схватил карабин.
И тогда из центра куба выстрелил луч голубоватого света. Он не был ослепительным, а скорее туманным, мерцающим. В этом луче, прямо в центре комнаты, начало формироваться изображение. Сначала – размытые контуры, потом – все четче и четче.
Это был человек. Мужчина лет пятидесяти, в строгой форме темно-синего цвета, без знаков различия. Его лицо было усталым, серьезным, с умными и пронзительными глазами. Он выглядел как голограмма, слегка мерцая и подрагивая. Его взгляд упал на Максима, самого крупного и заметного в комнате.
Голос, который прозвучал, был не громким, но удивительно четким, без эха, идущим как будто прямо в голову. Он говорил на идеальном русском языке, но с легким, незнакомым акцентом. – Приветствие. Я – Куратор. Прошу прощения за вторжение. Этот канал связи крайне нестабилен и требует колоссальных энергозатрат. Время ограничено.
Максим, оправившись от шока, сделал шаг вперед, не опуская оружия. – Кто вы? Что это такое? – его голос прозвучал хрипло.
– Я представляю Комитет по надзору за проектными аномалиями «Горизонт», – ответил голос. Изображение человека – Куратора – слегка подрагивало, как плохая связь. – Этот артефакт – квантовый маяк. Он был доставлен в вашу реальность в момент последней активации эпицентра для установления контакта.
– Наш мир... это аномалия? – сдавленно спросила Анна, подходя ближе.
– Ваше текущее местоположение является побочным, нестабильным и чрезвычайно опасным продуктом Протокола «Феникс», – подтвердил Куратор. Его взгляд скользнул по ней, оценивающе. – Мы не можем его закрыть, не можем стабилизировать удаленно. Нам нужна ваша помощь.
– Какая помощь? – резко спросил Максим. – Мы здесь застряли. Мы просто выживаем.
– Протокол «Феникс» был активирован несанкционированно, – голос Куратора стал жестче. – Трое ключевых сотрудников объекта «Горизонт» – главный инженер Волков, теоретик Ларина и оператор Чжоу – воспользовались хаосом и скрылись. Мы считаем, что они находятся в вашем секторе реальности. Их знания и доступ к кодам представляют собой экзистенциальную угрозу. Они должны быть найдены и... обезврежены.
В комнате повисло гнетущее молчание. Они предлагали им стать охотниками за людьми. – Почему мы? – первым нарушил тишину Максим. – У вас есть технологии для всего этого, – он махнул рукой в сторону голограммы, – найдите их сами.
– Эпицентр, – ответил Куратор, – является своеобразным «шрамом». Прямое вмешательство извне может привести к его расширению или полномасштабному коллапсу, что уничтожит ваш остров и все, что на нем находится. Ваша группа находится внутри системы. Вы – единственные, кто может действовать точечно, не нарушая хрупкого баланса. Кроме того, – его взгляд снова остановился на Анне, – вы уже знакомы с наследием Артема Ковалева. Его записи могут быть полезны.
– А что нам за это? – спросила Катя, вставая и подходя поближе, инстинктивно прикрывая живот. – Мы рискнем жизнями ради ваших целей. Что мы получим?
Изображение Куратора на мгновение исказилось, затем стало четче. – Вознаграждение. Во-первых, информация. Мы предоставим вам точные координаты и схемы всех тайников Артема на острове, где он хранил самые ценные разработки, включая средства для стабилизации и, потенциально, для контролируемого свертывания аномалии. Во-вторых, технологии. В этих тайниках вы найдете образцы снаряжения, созданного на основе наших... наработок. Это даст вам силы и возможности не только для поиска, но и для защиты вашего дома. И в-третьих... – он сделал паузу, – в случае успеха, мы изучим возможность вашей эвакуации в стабильный сектор. Без гарантий, но с надеждой.
Предложение повисло в воздухе, тяжелое и соблазнительное. Они могли получить доступ к технологиям Артема. Получить силу. И maybe, just maybe, шанс вернуться домой.
– А если мы откажемся? – тихо спросила Анна.
– Тогда вы останетесь в своей текущей ситуации, – голос Куратора стал безразличным, почти механическим. – С нестабильной аномалией, которая рано или поздно поглотит остров. С потенциальной угрозой со стороны беглых ученых, которые могут быть не менее опасны, чем сама аномалия. И без нашей помощи. Выбор за вами. Время на ответ – двое ваших суток. Маяк активируется в следующую грозу. – Изображение начало меркнуть, распадаться на пиксели. – Координаты первого тайника... передаются сейчас...
Из куба вырвался еще один короткий луч света, ударивший в стену. На грубом камне на мгновение проступило четкое изображение – карта острова с помеченной точкой в скальном массиве на северо-востоке. Затем луч погас, голограмма исчезла, а куб снова стал просто холодным, молчаливым металлическим ящиком.
Гроза за стенами продолжала бушевать, но в комнате стояла оглушительная тишина. Они переглядывались, пытаясь осознать услышанное.
– Охотники за головами, – мрачно произнес Максим. – Нас хотят сделать киллерами. – Но они предлагают технологии! – воскликнула Анна. Ее глаза горели. «Средства для контролируемого свертывания аномалии» – это звучало как музыка. – И шанс уйти отсюда! – Шанс без гарантий, – парировала Катя. – А риск – самый что ни на есть реальный. Эти... беглецы... они ведь не будут сдаваться без боя. – А если они опасны? – тихо добавила Лира. – Если они виноваты во всем этом? Тогда... может, это правильно?
Максим тяжело вздохнул и подошел к стене, где была карта. Изображение исчезло, но он уже запомнил место. – Выбор, как всегда, между плохим и очень плохим, – пробормотал он. – Но теперь в нем появился элемент... возможности. – Он повернулся к ним. – Прежде чем решать, мы проверим их слова. Найдем этот тайник. Посмотрим, что там. Если там действительно есть что-то, что может нам помочь... тогда будем думать дальше. А если это ловушка... – он похлопал по прикладу карабина.
Его прагматизм вернул всех на землю. Да, сначала – разведка. Потом – решение.
На следующее утро, как только стихла гроза, Максим и Анна, вооружившись картой в памяти и инструментами, отправились на северо-восток. Катя и Лира остались ждать в Крепости, нервные и полные тревожных предчувствий.
Тайник оказался не пещерой, а искусно замаскированным люком в скале, засыпанным землей и поросшим кустарником. Найти его без точных координат было бы невозможно.
Внутри их ждало наследие Артема, о котором он не написал ни в одном дневнике. Небольшое помещение, вырубленное в скале, с герметичной дверью. Внутри – стеллажи. И на них...
Максим свистнул от изумления. Анна ахнула.
Там лежали образцы технологий, которые казались волшебством. Не просто инструменты, а нечто из научной фантастики.
«Плащ-невидимка» – не ткань, а нечто врод сетчатого пояса с компактным блоком управления. Описание, оставленное Артемом, гласило, что он создает поле, искривляющее свет вокруг носителя, делая его практически невидимым для невооруженного глаза. Время работы – ограничено, требовал подзарядки от специального устройства.
«Фазер» – не оружие для убийства, а инструмент. Похожий на крупный пистолет, он мог на короткое время создавать область интенсивного гравитационного или теплового воздействия, позволяя «продавливать» породу или, как писал Артем, «создавать временные нестабильные точки для диагностики аномалии».
«Навигатор» – сложный браслет с экраном, показывающий не карту местности, а... карту энергетических полей. На нем были отмечены их Крепость, «зона молчания» и еще несколько слабых точек, о которых они не знали. И самое главное – на нем был маячок с надписью «Ковалев. Аварийный маяк». Это был сигнал самого Артема, его последнее пристанище на горе.
«Телепорт» – это было громко сказано. Небольшие диски, которые можно было прикрепить к двум точкам. При активации они на короткое время (секунды) создавали между собой стабильный коридор, по которому можно было передавать небольшие предметы или, с риском для здоровья, пройти самому. Артем предупреждал о сильных перегрузках и нестабильности.
И самое главное – «Стабилизатор». Компактное устройство, похожее на куполообразную тарелку. По записям, оно могло генерировать локальное поле, подавляющее эффекты аномалии на небольшой площади. Возможно, даже достаточно сильное, чтобы защитить их во время следующей активации.
Это был арсенал. Арсенал не солдата, а ученого-исследователя, зашедшего в своих экспериментах невероятно далеко. И все это было теперь в их руках.
Максим взял в руки «Стабилизатор». Его лицо было серьезным. – Они не соврали. Технологии есть. – И они меняют все, – прошептала Анна, разглядывая «Навигатор». – С этим... с этим мы можем их найти. Или... мы можем попытаться закрыть аномалию сами.
Они вернулись в Крепость с трофеями. Показ находок вызвал шок. Лира смотрела на «плащ» с таким же непониманием, как раньше на смартфон. Катя опасливо трогала «Стабилизатор», словно боялась, что он взорвется.
Теперь у них был выбор. Настоящий выбор. Использовать технологии Куратора, чтобы стать его охотниками, и возможно получить шанс на возвращение. Или использовать их по своему усмотрению – для защиты дома и, возможно, для решения проблемы аномалии своими силами.
Но и то, и другое было связано с огромным риском. Они сидели вокруг камина, глядя на разложенные перед ними диковинные устройства. Холодный металлический куб в углу молчал, но его presence теперь ощущался как дамоклов меч. Игра началась. И ставки были выше, чем когда-либо прежде.
Решение должны были принять все вместе. Но чаша весов уже начала клониться в сторону риска. Потому что на кону была не только их жизнь, но и будущее нового человека, который скоро должен был родиться. И технологии, чтобы это будущее защитить.
Первые дни после обнаружения тайника Артема Крепость напоминала лабораторию сумасшедшего ученого, перемешанную с арсеналом и детской комнатой. Шок от увиденного постепенно сменился жгучим, почти детским любопытством и осторожным, порой пугливым, освоением невероятных устройств.
Максим, как главный стратег и самый осторожный из них, взял на себя роль «главного испытателя». Он выносил каждый предмет во двор, подальше от дома, и методично, с помощью дневников Артема (где тот оставил базовые инструкции и, что важнее, предупреждения о мерах безопасности), изучал их один за другим.
Первым делом он занялся «Навигатором». Браслет оказался интуитивно понятным. При надевании на запястье он слегка вибрировал, и на его матовом экране загоралась та самая карта энергетических полей. Они видели свою Крепость как яркое, спокойное пятно (благодаря работающему ветрогенератору и аккумулятору Артема). «Зона молчания» пульсировала тревожным лиловым светом, находясь в «спящем» режиме. Были и другие, слабые точки – возможно, мелкие геологические аномалии или остаточные явления от других, давно затянувшихся «шрамов».
Но самое главное – они нашли на карте тот самый аварийный маяк Артема на пике. И еще один, слабый, почти гаснущий сигнал, который бился где-то в глубине острова, в непроходимых джунглях на севере. Никаких других меток, похожих на людей, не было. – Либо этих беглецов тут нет, либо их маяки выключены, либо... «Навигатор» их не видит, – заключил Максим.
Следующим был «Стабилизатор». Это устройство вызывало у них наибольшее доверие, так как было напрямую связано с их безопасностью. Максим активировал его на минимальной мощности. Устройство издало едва слышный низкий гул, и воздух вокруг него задрожал, как над раскаленным асфальтом. Они провели простой эксперимент: Анна поднесла к нему компас – стрелка замерла, перестав указывать на север. Эффект был очевиден. – Значит, может подавлять поля, – кивнул Максим. – Хорошо. Во время следующей активации попробуем использовать его здесь, в Крепости. Посмотрим, станет ли легче.
Настала очередь самого зрелищного устройства – «Плаща-невидимки». Максим, после долгих уговоров Кати («Ты с ума сошел! Надень это на собаку сначала!» – но собак у них не было), решил испытать его на себе. Он закрепил пояс на талии, надел браслет управления на запястье и щелкнул переключателем.
Эффект был ошеломляющим. Он не растворился в воздухе. С ним стало происходить нечто более жуткое и странное. Его контуры стали размываться, искажаться. Он будто стал живым камуфляжем – за его спиной была видна стена, но не четко, а как будто сквозь мутное, колеблющееся стекло. Если не присматриваться, взгляд просто скользил мимо него, не задерживаясь. Он сделал шаг – и его движение было похоже на мерцание, на сбой в матрице реальности.
– Черт возьми... – выдохнула Анна. – Страшно, – прошептала Катя, инстинктивно отступая назад.
Максим выключил устройство, и его фигура снова стала четкой и solid. Он был бледен, но в глазах горел азарт. – Работает. Но нагрузка на вестибулярный аппарат адская. Тошнит. И, – он посмотрел на индикатор на браслете, – заряд упал на двадцать процентов за тридцать секунд. Надолго не хватит.
Самым сложным и опасным оказался «Телепорт». Парные диски, которые нужно было синхронизировать. Максим решил провести эксперимент на малом расстоянии. Он положил один диск на стол в доме, а второй вынес во двор, метрах в десяти. После активации между дисками на мгновение вспыхнула голубоватая, мерцающая дуга, похожая на молнию, застывшую в воздухе. Воздух затрещал, запахло озоном. Они попробовали бросить через «коридор» камень. Камень исчез в одном диске и тут же вылетел из другого, но его поверхность была горячей, как будто его сильно потрясли.
– Ни за что не стану это использовать для себя, – категорично заявила Катя, наблюдая за этим. – Он же разорвет на молекулы! – Артем писал о перегрузках, – подтвердил Максим, отключая устройство. – Это для экстренной передачи грузов. Не для людей.
«Фазер» они испытывали с крайней осторожностью, направив его на большой валун у подножия скалы. Максим нажал на спуск. Из устройства вырвался не луч света, а какой-то сгусток искаженного пространства. Он был почти невидим, но его действие было ужасающим: камень на миг заплыл, как желе, и на его поверхности появилась глубокая вмятина, будто его ударил невидимый гигантский молот. Звука почти не было, только глухой, неприятный хруст.
– Гравитационный импульс, – пробормотала Анна, вспоминая записи. – Он не ломает, а деформирует, сжимает...
Испытания продолжались несколько дней. Они заряжали устройства от специальной станции в тайнике, которая, в свою очередь, питалась от своих собственных, более мощных солнечных панелей, скрытых на скалах. Их жизнь кардинально изменилась. Теперь у них были не просто стены и оружие, а технологии, опережающие их время на столетия. Они чувствовали себя одновременно могущественными и крайне уязвимыми – как дети, играющие со взрывчаткой.
Лира наблюдала за всем этим со все нарастающим ужасом. Для Максима и Анны это были «устройства» и «технологии» – сложные, но понятные в своей основе инструменты, как карабин или ветрогенератор, только на порядок сложнее. Для Кати это были страшные, но необходимые для защиты диковинки.
Для Лиры же это было чистым колдовством. Непостижимой магией, нарушающей все законы мира, который она знала. Когда Максим «исчезал» в плаще-невидимке, ей казалось, что его забрали злые духи. Треск и свечение телепорта вызывали у нее желание закрыть глаза и прочитать молитву-заклинание, которой ее научила бабушка. Даже «Навигатор», показывающий невидимые глазу силы, был для нее магическим кристаллом, а не прибором.
Ее мир, и без того перевернутый рабством и попаданием на остров, рушился окончательно. Если такие чудеса возможны, то где граница между реальностью и кошмаром? Где гарантия, что завтра из куба не выйдет демон и не потребует их души?
Ее молчаливое напряжение достигло пика во время демонстрации «Фазера». Когда камень под его воздействием поплыл и смялся, как глина, она не выдержала. Ее лицо побелело, дыхание перехватило. Она отшатнулась, споткнулась о камень и рухнула бы на землю, если бы Анна вовремя не подхватила ее.
– Лира! Что с тобой? – испуганно спросила Анна, усаживая ее на ступеньки у входа в дом.
Лира не могла говорить. Она вся дрожала, ее зубы стучали. Она смотрела на «Фазер» в руках Максима с таким животным страхом, будто это было орудие пыток самого Арука.
Максим и Катя переглянулись. Они поняли. Технологии, бывшие для них спасением, для Лиры были воплощением ужаса. – Ладно, на сегодня хватит, – тихо сказал Максим, отключая устройство. – Катя, помоги мне унести все это обратно в тайник. Только «Навигатор» и «Стабилизатор» оставим.
Они ушли, оставив Анну одну с трясущейся Лирой.
Анна принесла ей воды, смочила ей виски и запястья. Лира медпенно пришла в себя, но ее глаза были полны слез. – Я не могу... – прошептала она, сжимая руку Анны так сильно, что та костяшки побелели. – Это не правильно, Анна. Это... зло. Так не должно быть. Мы вмешиваемся в то, чего не понимаем. Мы играем в богов.
– Это не боги, Лира, – мягко сказала Анна, обнимая ее за плечи. – Это просто... очень сложные инструменты. Как твой нож. Или лук. Только сделанные по-другому.
– Нож режет плоть, – возразила Лира, ее голос дрожал. – А эта штука... она режет саму реальность. Она заставляет камень плакать! Я видела! Он плакал от боли!
Анна поняла, что бесполезно объяснять законы физики. Лира видела мир через призму мифа и духа. И для нее эти устройства были кощунством. – Они нужны нам, чтобы защититься, – попыталась она найти другой подход. – Чтобы «зона молчания» не забрала нас, как того воина. Чтобы никто плохой не пришел к нам сюда. Чтобы защитить тебя. И Катю. И ее ребенка.
Она говорила медленно, глядя Лире прямо в глаза. – Мы не хотим никому зла. Мы хотим жить. Эти штуки... они дают нам шанс.
Лира слушала, ее дыхание постепенно выравнивалось. – А тот... тот в кубе? Он тоже хочет нам помочь? – с недоверием спросила она.
– Не знаю, – честно призналась Анна. – Но он дал нам эти инструменты. А как мы их используем – решать нам. Мы можем делать с их помощью хорошее. Защищать свой дом. Мы не обязаны ни за кем охотиться, если не захотим.
Слова Анны, ее спокойный, уверенный тон, постепенно успокаивали Лиру. Она искала в ее глазах подтверждение и видела там не восторг от технологий, а трезвую решимость и заботу. – Ты... ты не боишься? – спросила Лира.
– Боюсь, – призналась Анна. – Очень. Но я больше боюсь бездействовать. Боюсь, что кто-то придет и отнимет у нас все, что у нас есть. Или что аномалия поглотит нас. Эти штуки... они дают мне хоть какую-то уверенность. Понимаешь?
Лира медленно кивнула. Страх в ее глазах понемногу отступал, уступая место усталости и принятию. – Я доверяю тебе, Анна. И Максиму. Если вы говорите, что это для защиты... я верю. Но я не хочу к этому прикасаться. Никогда.
– Хорошо, – улыбнулась Анна. – Ты не должна. Ты можешь делать то, что умеешь лучше всех – растить огород, готовить травы, следить за Катей. А мы... мы будем делать грязную работу с этими «железками».
Она обняла Лиру, и та прижалась к ней, как ребенок, ища защиты в ее arms. В этот момент между ними исчезли все барьеры – культурные, образовательные, technological. Они были просто двумя женщинами, напуганными и пытающимися найти опору в безумном мире.
Этот разговор стал переломным. Лира смирилась с присутствием технологий, но заняла свою, особую нишу в их новом быту. Она стала хранительницей «нормальности». Пока Максим и Анна возились с зарядкой устройств и изучением «Навигатора», Лира и Катя занимались домом. Они разбивали огромный огород, используя семена из найденных на самолете пакетиков (люди, летевшие в отпуск, везли с собой семена цветов и зелени – теперь это было их достояние). Они готовили еду, экспериментируя с новыми продуктами, принесенными с «Морского Дракона» – в трюме корабля Клыков нашли мешки с зерном, сушеными бобами и странными тропическими корнеплодами.
Катя, благодаря своей беременности, стала негласным центром этого «домашнего» мира. Все их действия теперь так или иначе вращались вокруг нее и будущего ребенка. Максим принес из тайника Артема портативный ultrasound scanner – еще одно чудо техники. Конечно, без инструкции и с севшей батареей он был бесполезен, но сама мысль, что они могли бы увидеть ребенка, сводила всех с ума. Максим пообещал, что следующей целью будет попытка зарядить его.
Лира, с ее знанием трав, стала личным врачом и диетологом Кати. Она собирала специальные чаи от тошноты, готовила питательные отвары, делала массаж спины, который так нравился будущей маме. Между ними возникла тесная, почти сестринская связь.
Анна же все больше времени проводила с Максимом. Их связывала общая цель – понять и обуздать технологии Артема. Они часами могли сидеть над его дневниками, сверяя записи с показаниями приборов, спорить о том, как лучше использовать тот или иной девайс. Между ними снова возникло то самое интеллектуальное напряжение, та молчаливая понятливость, которая так волновала Катя в прошлом. Но теперь оно было лишено какого-либо подтекста. Они были коллегами. Солдатами на передовой technologicческого фронта.
По вечерам, после ужина, они собирались все вместе у камина. Обстановка стала более спокойной, почти уютной, несмотря на металлический куб в углу, напоминавший о данном им сроке. Они обсуждали планы, делились мыслями. Максим и Анна рассказывали о своих открытиях, Лира и Катя – о успехах в огороде и новых рецептах.
Однажды ночью, когда Максим и Катя ушли спать, Анна и Лира, как часто бывало, остались дежурить. Они сидели под одним одеялом, пили травяной чай Лиры и смотрели на звезды через открытую дверь. – Он смотрит на тебя, – тихо сказала Лира, не глядя на Анну. – Кто? Максим? – удивилась Анна. – Да. Но теперь... по-другому. Не как на женщину. Как на... равного. Как на брата по оружию. – Лира посмотрела на нее. – Тебе от этого легче?
Анна задумалась. Да, было легче. Ревность ушла, сменившись уважением и чувством команды. Но в ее душе оставалась пустота, которую не могли заполнить ни технологии, ни дружба. – Да, – ответила она. – И нет. Просто... я иногда смотрю на них и понимаю, что мне тоже этого хочется. Вот такой простой, человеческой близости. Не для защиты. Не для выживания. А просто так.
Лира помолчала, а затем очень осторожно положила свою руку поверх руки Анны. – У нас есть близость, – прошептала она. – Она другая. Но она есть. И она настоящая.
Анна посмотрела на их соединенные руки, потом на хрупкое, серьезное лицо Лиры, освещенное огнем камина. И поняла, что права. То, что было между ними, не было страстью Максима и Кати. Это была глубокая, тихая привязанность двух одиноких душ, нашедших друг в друге отражение своей боли и свое спасение. Это было не менее ценно.
Она переплела свои пальцы с пальцами Лиры. – Да. Она настоящая. И я ей дорожу.
Они сидели так молча, слушая, как трещат поленья и шумит океан. Вокруг них стояли немые свидетельства невероятных технологий – «Навигатор» на запястье у Анны, холодный куб в углу. Но в этот момент они были просто двумя женщинами, делившими тепло и тишину. Их странный, нестандартный союз стал для них якорем в мире, где реальность трещала по швам, а будущее было туманным и пугающим. И этого пока что было достаточно.
Глава 18
Недели, последовавшие за испытанием технологий, были, как ни странно, самыми мирными за все время их жизни на острове. Присутствие арсенала Артема, пусть и пугающего, давало им невиданное прежде чувство контроля. Они больше не были беспомощными жертвами; они были хозяевами своей судьбы, вооруженными до зубов знаниями и инструментами из другого мира.
Их быт наладился и приобрел новые, удивительные черты. Максим и Анна посвящали несколько часов в день «технической вахте». Они ходили в тайник, чтобы подзарядить устройства от мощных солнечных панелей Артема, тщательно изучали дневники, пытаясь понять更深нципы работы «Стабилизатора» и «Навигатора». Максим, с его военным опытом, составлял планы обороны Крепости с использованием новых технологий. Анна, с ее аналитическим умом, пыталась предугадать действия Куратора и возможные сценарии развития событий.
Однажды им удалось совершить прорыв. Разобрав один из power bank'ов с самолета и подключив его к зарядной станции Артема, они, наконец, смогли зарядить портативный ultrasound scanner. Волнение было всеобщим. Вечером они собрались в главной комнате, затаив дыхание, enquanto Катя, с трепетом и страхом, водила датчиком по своему уже заметно округлившемуся животу.
На маленьком экране, в помехах и static, проступило изображение. Маленькое, сформировавшееся существо. Они видели головку, позвоночник, крошечные ручки и ножки. Сердечко, которое билось часто-часто, как у пойманной птички. – Вот он... – прошептала Катя, и слезы покатились по ее щекам. – Смотри, Максим...
Максим стоял, не двигаясь, вцепившись пальцами в спинку стула. Его суровое лицо смягчилось, в глазах стояла такая немыслимая нежность и гордость, что Анне снова стало и щемяще больно, и радостно одновременно. – Сын, – хрипло сказал он. – Я знаю.
Этот момент стал для них новым рубежом. Абстрактная «беременность» превратилась в реального ребенка. Их сына. Их будущее. Это придало их борьбе новый, личный смысл.
Лира, наблюдая за этим, плакала тихо, от счастья за подругу. А потом посмотрела на Анну, и в их взгляде было полное понимание. Они защищали теперь не просто себя. Они защищали семью.
Идиллия, однако, была обманчивой. «Навигатор» ежедневно показывал тревожную динамику. «Зона молчания» пульсировала все чаще и ярче. Ее лиловое пятно на карте энергополей постепенно увеличивалось в размерах, словно раковая опухоль. Слабый, почти угасший сигнал в джунглях на севере тоже иногда подавал признаки жизни – вспыхивал на мгновение и снова гас. Это не могло не беспокоить.
Куб молчал. Он стоял в углу, холодный и безмолвный, напоминая о данном им сроке. Следующая гроза могла разразиться в любой день.
Решение пришло неожиданно. Во время очередного обхода периметра с «Навигатором» Анна заметила аномалию. Один из слабых сигналов на севере, который они раньше принимали за геологический, вдруг проявил странную активность. Он не просто вспыхнул, а послал короткую, повторяющуюся последовательность импульсов. Три длинных, три коротких, три длинных.
SOS. – Максим, смотри! – Анна показала ему экран браслета. – Это не случайность, – мгновенно отреагировал он. – Это сигнал. Кто-то или что-то подает знак.
Мысль была одновременно пугающей и неотразимой. Это мог быть один из тех самых беглецов, за которыми охотился Куратор. Или ловушка. Или... что-то еще, чего они не понимали.
Споры были жаркими. Катя, защищая будущего ребенка, была категорически против любых вылазок. Максим, верный своему долгу защитника, настаивал на необходимости разведки – чтобы понять угрозу, а не прятаться от нее. Лира молчала, но ее испуганный взгляд говорил сам за себя.
Анна неожиданно нашла аргумент в пользу риска. – Мы не знаем, что это. Но если это человек, и он посылает SOS... мы не можем его просто оставить. Мы не стали такими, как Клыки. Мы не можем стать такими, как Куратор, который предлагает «обезвредить» людей, не пытаясь понять. Кроме того, – она посмотрела на Максима, – если это один из ученых... он может знать то, чего не знал Артем. О том, как остановить аномалию. Без помощи Куратора.
Этот аргумент перевесил. Они решили идти. Но на своих условиях. С полной подготовкой.
На следующий день Максим и Анна, вооруженные до зубов, отправились на север. Максим – с карабином и «Фазером» на поясе. Анна – с «Навигатором» на запястье и «Плащом-невидимкой» в рюкзаке. Они оставили Лире и Кате «Стабилизатор» и подробные инструкции, что делать в случае опасности.
Путь вглубь острова был самым трудным. Джунгли здесь были непроходимыми, лианы сплетались в плотную стену, а под ногами хлюпало болото. «Навигатор» вел их, показывая最短ший путь к источнику сигнала. Идти пришлось несколько часов.
Наконец, они вышли на относительно сухую, скалистую возвышенность. И в центре небольшой поляны они увидели его.
Это был не человек. Это было... сооружение. Небольшой, полуразрушенный купол, сложенный из того же странного, отполированного материала, что и куб. Он был старым, очень старым – его поверхность была покрыта мхом и трещинами. Но из его вершины исходил тот самый слабый, pulsating сигнал. SOS.
– Что это? – ошеломленно прошептала Анна. – Это же... не их постройка. Это не Артем и не беглецы. Это что-то... древнее.
Они осторожно приблизились. В куполе была единственная дверь – не из дерева или металла, а из какого-то мутного, кристаллического материала. Она была приоткрыта. Максим, держа карабин наготове, толкнул ее.
Внутри было темно и прохладно. Воздух пах озоном и стариной. Их глаза постепенно привыкли к темноте. Помещение было круглым, пустым. В центре стоял пьедестал, а на нем...
Еще один куб. Такой же, как у них в Крепости, но меньше, размером с шкатулку. И он был... поврежден. На его поверхности зияла глубокая трещина, из которой сочилось слабое, сапфировое свечение. Именно он и посылал сигнал.
– Маяк, – поняла Анна. – Но чей? И почему он поврежден?
Максим подошел ближе, осматривая трещину. – Похоже на удар чем-то очень мощным. Может, от аномалии? Или...
Он не договорил. В этот момент из трещины в кубе вырвался не луч света, а целый поток образов. Они заполнили маленькое помещение, кружась вокруг них, как призраки.
Это не была голограмма Куратора. Это были обрывки воспоминаний. Сцены из жизни острова, но такого, каким он был столетия, а может, и тысячелетия назад. Они видели ящеров – не диких зверей, а разумных существ, строящих города из кристалла и света, летающих на изящных аппаратах, похожих на стрекоз. Они видели, как с неба упал ослепительный шар – тот самый «Сдвиг», породивший аномалию. Они видели, как мир ящеров рушился, поглощаемый лиловым безумием, как их города рассыпались в прах, а сами они дичали, превращаясь в тех существ, которых знали наши герои.
И они видели, как группа ящеров-ученых, последних хранителей знаний, создала эти кубы – маяки. Не для связи с другими мирами, а для стабилизации своего собственного. Чтобы попытаться исцелить «шрам». Но их усилия были тщетны. Последний куб был поврежден во время катаклизма.
Сигнал SOS был не криком о помощи человека. Это был предсмертный хрип целой цивилизации. Последний, автоматический зов их технологии, которая все еще пыталась выполнить свою миссию long после того, как ее создатели превратились в дикарей.
Обрывочные образы исчезли. Свет из трещины погас. Куб замолчал, истощенный. В тишине маленького купола было слышно только их тяжелое дыхание.
Они стояли, потрясенные до глубины души. Их представление о мире перевернулось с ног на голову. Они были не первыми, кого сюда занесло. Они были лишь последними в длинной череде жертв катастрофы, растянувшейся на века. А ящеры... ящеры были не монстрами и не хранителями. Они были трагическими остатками великой расы, постигшей ту же участь, что и их мир.
– Боже мой... – выдохнула Анна. – Мы все неправильно поняли...
Максим молча подошел к поврежденному кубу. Он уже не видел в нем угрозы. Он видел артефакт, такой же потерянный и поврежденный, как и они сами. – Надо забрать его с собой, – сказал он хрипло. – Может, Артем смог бы что-то понять... или мы... – Он не закончил. Мысль о том, чтобы починить маяк древней расы, была одновременно безумной и единственно верной.
Они аккуратно, с благоговением, упаковали поврежденный куб в рюкзак и отправились обратно. Их возвращение в Крепость было мрачным. Они несли не трофей, а груз страшного откровения.
Рассказ о том, что они увидели, поверг Катю и Лиру в шок. Лира, узнав, что ящеры были когда-то великими строителями, а не дикарями, плакала – плакала по их утраченному величию и по жестокости судьбы. Катя сидела, обняв живот, и ее лицо было печальным. – Значит... аномалия... она поглотила целый мир? И наш остров – это всего лишь... корочка на ране? – спросила она.
– Кажется, так, – кивнул Максим. – И Куратор... его Комитет... они либо не знают всего масштаба катастрофы, либо скрывают это. Для них это «побочный продукт», «аномалия». А на самом деле это могила целой цивилизации.
Теперь у них был выбор. Сложный, многослойный.
Сотрудничать с Куратором. Выполнить его задание, найти беглых ученых (если они вообще есть) и maybe получить шанс на спасение. Но тем самым работать на организацию, которая, возможно, виновна в этой катастрофе или, как минимум, преуменьшает ее масштабы.
Попытаться починить маяк ящеров. Использовать знания Артема и технологии Комитета, чтобы попробовать сделать то, что не удалось древней расе – стабилизировать или исцелить аномалию. Это был титанический, почти неподъемный труд с минимальными шансами на успех.
Ничего не делать. Укрепить Крепость, используя новые технологии, и надеяться, что аномалия не поглотит их при их жизни. Жить сегодняшним днем, растить ребенка.
Они спорили всю ночь. Страсти бушевали. Максим, прагматик, склонялся к первому варианту – это давало конкретный, хоть и сомнительный, шанс на возвращение. Анна, с ее научным curiosity и чувством справедливости, рвалась ко второму – долгому, опасному, но благородному пути. Катя, движимая материнским инстинктом, wanted the third – безопасности и покоя.
Лира молчала, а потом сказала очень тихо: – Мы должны помочь им. – Все посмотрели на нее. – Ящерам. Они были как мы. Они любили, строили, мечтали. Их мир умер. Мы не можем вернуть его. Но мы можем попытаться... убрать больное место. Из уважения к ним. Чтобы наш ребенок... – она посмотрела на Катю, – не жил на могиле.
Ее слова, простые и искренние, повисли в воздухе. Они примиряли все точки зрения. Это был не просто выбор тактики. Это был моральный императив.
В итоге они приняли соломоново решение. Они не будут никому слепо подчиняться. Они будут делать то, что считают правильным. Для начала – попытаются починить маяк ящеров, используя знания Артема. Параллельно будут искать любую информацию о беглых ученых – не чтобы поймать их для Куратора, а чтобы найти союзников, которые могут помочь в их собственной миссии.
А когда Куб снова активируется... они не скажут Куратору «нет». Они скажут ему: «Мы работаем над решением. Наши условия – полная информация и помощь, а не приказы».
Это была рискованная игра. Они блефовали, имея на руках лишь поврежденный артефакт и обрывки знаний. Но они наконец-то почувствовали, что действуют исходя из своей воли, а не из страха или чьих-то указаний.
На следующее утро Анна и Максим снова ушли в тайник Артема. Теперь их целью было не просто изучение, а поиск конкретных данных – все, что связано со стабилизацией энергетических полей, квантовыми коллапсами и чужеродными материалами.
Лира и Катя тем временем совершили нечто неожиданное. Они взяли одно из перьев, оставленных ящерами, и несколько плодов из сада и отнесли их на край «зоны молчания». Они положили их на камень, как подношение. Не из страха, а из уважения. Извиняясь за невольное осквернение могилы и обещая попытаться помочь.
Их работа по изучению поврежденного маяка ящеров и технологий Артема требовала все больше времени и сил. Максим, движимый чувством ответственности и желанием обезопасить свою растущую семью, работал на износ. Он проводил часы в тайнике, пытаясь подключить древний артефакт к зарядной станции Артема, рискуя получить удар от несовместимых энергий.
Однажды, когда он в одиночку пытался перенести тяжелую панель солнечной батареи для лучшего освещения тайника, случилось неизбежное. Уставшие мышцы подвели его на узкой тропе над обрывом. Нога соскользнула с мокрого после недавнего дождя камня. Он не упал в пропасть, но сильно ударился о скалу, пытаясь удержать равновесие, и с грохотом скатился вниз по крутому склону, задевая острые выступы.
Анна, работавшая рядом с «Навигатором», услышала крик и грохот. Ее сердце упало. Она бросилась на звук и нашла его в кустах у подножия склона. Он был в сознании, но лицо его было искажено болью. Левая нога была неестественно вывернута – очевидный перелом. На лбу зияла глубокая ссадина, из которой сочилась кровь.
– Максим! – в ужасе крикнула Анна, падая перед ним на колени. – Нога... – сквозь зубы просипел он. – Кажется, сломана...
Паника, холодная и тошнотворная, накатила на нее. Но годы выживания сделали свое дело. Внутри нее что-то щелкнуло, и включился режим действия. Она сорвала с себя поясную сумку, достала аптечку, которую теперь всегда носила с собой (благодаря находкам на самолете), и наложила давящую повязку на голову. С ногой было сложнее. Нужны были шины.
– Держись, – сказала она, ее голос звучал удивительно твердо. – Я вернусь с помощью.
Она помчалась в Крепость, забыв о усталости. Ее крик: «Максим! Он упал! Помогите!» – заставил Катю и Лиру побледнеть и бросить все.
Следующие несколько часов стали испытанием на прочность для всех троих женщин. Им удалось соорудить импровизированные носилки из жердей и ткани и, с невероятным трудом, перенести тяжелого, почти бесчувственного от боли Максима в Крепость. Уложили его на большую кровать, которую он недавно смастерил для себя и Кати.
Теперь все зависело от их знаний и находок. И тут удача, наконец, улыбнулась им. В медицинских аптечках с самолета, которые они до этого лишь бегло просматривали, оказалось все необходимое: стерильные бинты, антисептики, обезболивающие (которые им пришлось использовать с крайней осторожностью, сверяясь с инструкциями), а главное – надувная шина для фиксации перелома.
Катя, несмотря на свой живот и страх, оказалась самой собранной. Ее материнский инстинкт и природная практичность взяли верх. Она руководила процессом: «Анна, кипяти воду! Лира, принеси те травы, что от воспаления! Дай мне бинты!». Ее руки, хоть и дрожали, действовали четко и уверенно.
Анна, с ее аналитическим умом, взяла на себя организацию и стерилизацию. Она готовила растворы, читала инструкции к лекарствам, дезинфицировала раны. Лира, со своим знанием трав, приготовила отвары для снижения температуры и уменьшения боли, делала холодные компрессы.
Они работали как единый механизм, забыв о ревности, о неловкости, о страхах. Их мир сузился до одной комнаты, до одного человека, который нуждался в них. Они по очереди дежурили у его постели, сменяя друг друга, чтобы поспать несколько часов. Они вместе меняли повязки, вместе переворачивали его, чтобы не образовались пролежни, вместе кормили его с ложки бульоном, когда он был в сознании.
В эти дни стены между ними окончательно рухнули. Они видели друг друга без прикрас – уставшими, испуганными, в поту и крови. Они поддерживали друг друга молчаливыми объятиями, когда силы были на исходе. Они спали вповалку на полу рядом с его кроватью, чтобы быть наготове.
Катя, видя, как Анна и Лира выкладываются для спасения ее мужа, ощущала не ревность, а глубочайшую благодарность. А Анна и Лира, ухаживая за Максимом, touching его горячее тело, видя его беспомощность, чувствовали, как их запретные чувства трансформируются из романтической тоски в нечто более глубокое и сложное – в ответственность, в жертвенную заботу о том, кто был их опорой.
Как-то ночью, когда Максим, наконец, крепко уснул под действием обезболивающего, они сидели у камина, изможденные, но довольные – кризис миновал, начиналось медленное выздоровление. – Я не знаю, что бы я без вас делала, – тихо сказала Катя, глядя на огонь. – Я бы не справилась одна. – Мы семья, – просто ответила Анна, и эти слова повисли в воздухе, наполненные новым смыслом. – Да, – кивнула Лира. – Семья.
И в этом слове теперь заключалось нечто большее, чем просто группа выживших.
Выздоровление Максима заняло около недели. Благодаря современным медикаментам и хорошему уходу, перелом начал срастаться, раны затягиваться. Он был плохим пациентом – угрюмым, раздражительным от беспомощности, рвущимся к делам. Но три женщины держали его в ежовых рукавицах.
И за эту неделю в Крепости установилась новая, странная и на удивление гармоничная атмосфера. Максим, прикованный к кровати, оказался в центре женского внимания. И это внимание стало приобретать новые, более глубокие оттенки.
Он был их общим достоянием. Их защитником, их мужчиной, их раненным вождем. И каждая из трех женщин по-своему проявляла о нем заботу.
Катя была его официальной женой, матерью его ребенка. Ее забота была естественной, уверенной, полной нежной грубоватости. Она могла его поругать за попытку встать, могла посидеть рядом, положив его руку на свой растущий живот, чтобы он чувствовал шевеление сына. Их связь углубилась, прошла через испытание страхом и вышла на новый уровень тихого, глубокого понимания.
Анна стала его другом, соратником, «вторым мозгом». Она приносила ему дневники Артема, «Навигатор», они часами могли обсуждать теории, строить планы. Их интеллектуальная близость расцвела. Он советовался с ней, как с равной. А по вечерам она могла сесть на край его кровати и просто поговорить по душам – о страхах, о надеждах, о прошлой жизни. Между ними возникла мощная эмоциональная связь, лишенная теперь подтекста запретного влечения, но оттого не менее крепкая.
Лира стала его целительницей, хранительницей его комфорта. Ее забота была самой тактильной и интуитивной. Она готовила ему особые отвары, делала массаж неповрежденных частей тела, чтобы разогнать кровь, молча сидела рядом, когда он спал. Ее прикосновения были легкими, почти невесомыми, но невероятно soothing. В ее присутствии он мог расслабиться, отпустить напряжение. Она давала ему то, чего не могли дать другие – тихое, безмолвное принятие и покой.
И Максим, к своему удивлению, начал принимать эту новую реальность. Его чувство вины перед Катей за мимолетную симпатию к Анне растворилось в благодарности за ее преданность. Его неловкость перед нежностью Лиры сменилась глубокой признательностью. Он видел, как они сплотились ради него, и его сердце оттаивало.
Однажды вечером, когда он уже мог сидеть на кровати, а Катя спала рядом, утомленная беременностью, к нему по очереди подошли Анна и Лира. Сначала Анна – поправить одеяло, потом Лира – попоить его травяным чаем. И он, impulsively, взял за руки сначала одну, потом другую. Не как любовник, а как... как глава семьи, благодарный своим верным спутницам. – Спасибо вам, – прошептал он хрипло. – Я бы не выжил без вас.
Они не сказали ничего. Просто сжали его руки в ответ. И в этом молчании было заключено новое, негласное соглашение.
Когда он окончательно встал на ноги, хромая, но полный решимости, быт в Крепости изменился безвозвратно. Он больше не был просто мужем Кати. Он стал центром их маленькой, хрупкой вселенной. Их общим мужчиной.
Интимная жизнь тоже претерпела изменения. Это произошло естественно, без громких слов и объяснений. Катя, из-за беременности, часто уставала. И однажды ночью, когда она крепко спала, Максим, мучимый бессонницей и болью в ноге, вышел во двор подышать. Там его ждала Анна, которая не могла уснуть от тревожных мыслей. Они разговорились. Говорили о будущем, о страхах. И в этом разговоре, в этой общей уязвимости, родилась новая близость. Она была не страстной, а скорее утешительной, полной взаимного понимания и жажды тепла. Это случилось всего один раз, тихо и почти незаметно, но это стерло последние границы.
С Лирой все было иначе. Их близость возникла позже, из бесконечной благодарности и нежности. Он как-то раз поблагодарил ее за массаж, и их взгляды встретились и задержались слишком долго. И все поняли без слов. Их связь была самой спокойной, почти платонической, но от этого не менее важной. Для Лиры он был воплощением силы и защиты, для него – источником тихого мира.
Так в Крепости установился новый, странный и на удивление прочный семейный уклад. Один мужчина и три женщины, связанные не только необходимостью выживать, но и сложной паутиной любви, уважения, дружбы и взаимной зависимости. Они не говорили об этом вслух, но все все понимали. Ревность ушла, сменившись чувством общности и shared love.
Катя оставалась первой женой, матерью наследника. Анна – соратницей и доверенным лицом. Лира – целительницей и хранительницей очага. И Максим старался быть справедливым и внимательным к каждой, осознавая свой долг и свою ответственность перед ними всеми.
Это было не по правилам их старого мира. Но это работало. В этом аду, на краю гибели, они создали свою собственную, хрупкую и прекрасную модель любви и семьи. И это придавало им сил для новых испытаний, которые ждали их впереди. Они были больше, чем выжившие. Они были целым миром.
Глава 19
Мир в Крепости, построенный на новой, хрупкой системе отношений, был подобен редкому цветку, выросшему на вулканической почве – прекрасному, но существующему в тени неминуемого извержения. Этим извержением была миссия, предложенная Куратором, и их собственное, еще более опасное решение – попытаться починить маяк ящеров.
Максим, окончательно оправившись от травмы, хотя и с легкой хромотой, которая, как он шутил, «придавала ему шарма», собрал всех на военный совет. В центре главной комнаты, на столе, заваленном теперь не только инструментами Артема, но и медицинскими supplies и детскими вещами, принесенными с самолета, лежали два ключевых артефакта: «Навигатор» и поврежденный куб ящеров.
– Нам нужно определиться, – начал Максим, его голос был серьезен. Он посмотрел на каждого: на Катю, положившую руку на свой округлившийся живот, на Анну с ее горящими решимостью глазами, на Лиру, чье спокойное лицо скрывало глубокую тревогу. – Мы можем ждать следующей грозы и поговорить с Куратором. Сыграть в его игру, выторговать условия. Или... мы можем действовать сами. Попробовать найти этого ученого – Волкова, Ларину или Чжоу – без него. Но для этого нужен план. И понимание – зачем он нам?
– Он нам нужен, потому что Куратор лжет, – твердо сказала Анна. Она указала на куб ящеров. – Он говорил об «аномалии», о «побочном продукте». А это – могила целой цивилизации! Эти ученые, если они здесь, могли участвовать в сокрытии правды. Или, наоборот, быть whistleblower'ами, которые пытались все остановить. Они могут знать то, чего не знал Артем. Как по-настоящему бороться с этим... этим «шрамом».
– Или они могут быть опасными фанатиками, – парировал Максим. – Которые ради своей цели готовы на все. Мы не знаем. Искать их вслепую – все равно что искать иголку в стоге сена, да еще и заряженную.
– «Навигатор» показывает только энергетические сигналы, – добавила Катя. – Этот слабый сигнал на севере... это может быть и они, и еще один такой же поврежденный маяк, и что угодно еще.
– Тогда maybe нам нужно искать не людей, – неожиданно тихо сказала Лира. Все взгляды обратились к ней. – Maybe нужно искать... следы. – Она посмотрела на Анну. – Ты говорила, они ученые. Значит, им нужно было где-то жить. Где-то работать. Как Артем. Они не могли просто сидеть в пещере. Они должны были строить. Пользоваться техникой. Искать... шум.
«Шум». Это слово стало ключевым. Анна схватила «Навигатор». – Она права! «Навигатор» показывает энергетические поля. Но если они пользовались техникой, требующей большой энергии – как станция Артема в тайнике – это должно оставлять более мощный и четкий след! Мы искали людей. А нужно искать их базу!
Они потратили несколько дней, скрупулезно изучая карту на «Навигаторе». Они игнорировали слабые, природные аномалии и «зону молчания», сосредоточившись на поиске чего-то похожего на сигнал тайника Артема – устойчивого, технологического.
И они нашли его. Не на севере, а на востоке острова, в глубине густых, непроходимых джунглей, куда они еще не забирались. Сигнал был очень слабым, почти заглушенным фоном аномалии, но он был стабильным. Искусственным. – Вот, – указала Анна, ее палец дрожал от возбуждения. – Это он. Должен быть он. База.
Решение было принято. Они отправятся на разведку. Но не для поимки. Для установления контакта. Их цель была не выполнить приказ Куратора, а найти союзника.
Подготовка была тщательной и долгой. Максим, несмотря на хромоту, был полон решимости возглавить экспедицию. Анна шла с ним – ее знания были незаменимы. Катя и Лира оставались в Крепости. Катя – из-за беременности, Лира – как их последний рубеж обороны, вооруженная «Стабилизатором» и подробными инструкциями, что делать, если «зона молчания» активируется или если вернутся Клыки.
Путь на восток был самым тяжелым из всех, что они когда-либо предпринимали. Джунгли здесь были девственными, без троп. Они шли медленно, прорубая путь топорами, путаясь в лианах, проваливаясь по колено в трясину. «Навигатор» вел их, но сигнал то усиливался, то почти пропадал, сбитый помехами от аномалии.
Шли они весь день и к вечеру второго дня, изможденные, покрытые пиявками и мошкой, вышли на берег быстрой, глубокой реки, преградившей им путь. И на другом берегу они увидели его.
Это была не пещера и не хижина. Это было... здание. Низкое, длинное, почти полностью скрытое под слоем растительности. Его стены были из того же темного, прочного материала, что и Крепость Артема, но архитектура была иной – более угловатой, с выступающими балками и странными, заросшими папоротником воздуховодами. На крыше угадывались остатки солнечных панелей, но они были разбиты и покрыты мхом. От строения веяло заброшенностью и мертвым покоем.
– Ничего не понятно, – прошептал Максим, сканируя берег в бинокль. – Ни движения, ни дыма. Как будто мертвое.
Они нашли брод и осторожно переправились на другой берег. Приближаться к зданию было жутковато. Воздух вокруг него был неподвижным и слишком тихим, даже для джунглей. Дверь, тяжелая металлическая, была завалена упавшим деревом. Окна – забраны ржавыми решетками.
Обойдя здание, они нашли запасной выход – небольшой люк в фундаменте, тоже заваленный, но его удалось расчистить. Максим, сняв с предохранителя «Фазер», первым спустился в темноту. Анна – за ним.
Внутри пахло плесенью, гнилью и озоном. Фонари выхватывали из мрака странную картину. Это была лаборатория. С разрушенными стеллажами, разбитой стеклянной посудой, опрокинутыми приборами. Но среди хаоса виднелись островки порядка. Некоторые столы были аккуратно зачехлены брезентом. На одном даже стоял нетронутый компьютерный монитор, покрытый толстым слоем пыли.
И они нашли их. Не людей. А то, что от них осталось.
В дальней комнате, сидевшими за столом, словно замершими во время совещания, были три скелета. Один – в потрепанном лабораторном халате, двое других – в форме, похожей на ту, что был на Кураторе, но более походной. На столе перед ними лежали остатки консервов, пустые фляги. И пистолет. Один из скелетов в форме сжимал его в костлявых пальцах.
На стене ктото нарисовал углем кривую, но узнаваемую карту острова с отметкой в районе «зоны молчания». И надпись на ломаном русском: «Протокол «Феникс» – ошибка. Искупление невозможно. Вина наша».
Анна подошла к одному из скелетов в халате. На истлевшем ремешке висел пластиковый бейдж. Она протерла его рукавом. Имя стерлось. Но осталась должность: «Ст. инж. проекта «Горизонт». В. Волков». И фотография – серьезное лицо мужчины лет сорока.
– Волков... – прошептала Анна. – Значит, они здесь. Все трое.
Максим осмотрел пистолет в руке другого скелета. – Непохоже, чтобы они сражались. Скорее... – он посмотрел на пустые фляги и консервные банки, – скорее, они приняли решение. Вместе.
Они обыскали лабораторию. Ни Journals, ни записей, похожих на дневники Артема, они не нашли. Будто кто-то намеренно уничтожил все данные. Но в одном из зачехленных шкафов они нашли нетронутый сейф. Взломать его не представлялось возможным.
Их внимание привлек все тот же компьютер. Максим, на удачу, попробовал нажать на кнопку питания. Ничего. Но Анна заметила, что от стены к нему тянулся толстый кабель, уходящий в пол. – Источник бесперебойного питания, – догадалась она. – Если где-то есть генератор...
Поиски привели их в подвал. И там они нашли его. Дизельный генератор. И он был заправлен. Полон топлива. Кто-то поддерживал его в рабочем состоянии долгое время после смерти хозяев.
С замиранием сердца Максим дернул за ручку стартера. Генератор кашлянул, чихнул и... заработал! Гул его двигателя оглушительно прокатился по мертвой тишине лаборатории.
Они помчались наверх. Монитор компьютера мерцал, на нем загорелся логотип операционной системы. Древней, допотопной, но работающей.
Жесткий диск был почти пуст. Лишь один-единственный файл. Видеозапись. Они запустили ее.
На экране появилось лицо. Тот самый человек с бейджа – Волков. Он был изможден, его глаза лихорадочно блестели. Он сидел в этой самой лаборатории. – Если вы это смотрите... значит, генератор еще работает. И кто-то нашел нас. – Его голос был хриплым и очень усталым. – Меня зовут Виктор Волков. Это... мое признание.
Он рассказал им историю. Историю «Протокола «Феникс»». Это был не аварийный протокол. Это было оружие. Оружие квантового воздействия, предназначенное для стирания материи в другом измерении – своего рода «чистильщик» для враждебных миров. Но во время испытания что-то пошло не так. Оружие сработало не там. Оно разорвало ткань реальности здесь, на Земле, создав «шрам» и забросив их, команду, сюда, на этот обломок мира.
– Мы не жертвы, – сказал Волков, и в его глазах стоял ужас. – Мы преступники. Мы убили этот мир. Цивилизацию, что была здесь... мы стерли ее в порошок. «Феникс» вышел из-под контроля. – Он рассказал, как они пытались все исправить, но их силы и ресурсы были ограничены. Как они видели, как дичают последние выжившие ящеры. Как их собственные люди сходили с ума от вины. Ларина покончила с собой. Чжоу и я... мы приняли решение. Мы уничтожили все данные. Все исследования. Мы не могли допустить, чтобы это повторилось. Мы... – он посмотрел куда-то за кадр, – мы остаемся здесь. Наша вина – наше наказание. Предупреждаем тех, кто найдет эту запись... Не trustьте Комитет. Они не seek правды. Они seek оружие. Они хотят повторить «Феникс». Остановите их. Любой ценой...
Запись оборвалась.
Анна и Максим стояли в мертвой тишине лаборатории, раздавленные услышанным. Правда была страшнее любых их предположений. Они были не в аномалии. Они были на пепелище. А Куратор... Куратор был не спасителем, а надсмотрщиком за орудием массового уничтожения, пытающимся вернуть свой опасный инструмент.
Обратный путь был безмолвным. Они несли с собой страшную правду и чувство глубочайшей вины, хотя и не их личной. Они шли через джунгли, не замечая усталости, погруженные в мрачные мысли.
Вернувшись в Крепость, они собрали Катю и Лиру и показали им запись. Шок, ужас и отвращение были на всех лицах. – Значит... мы... мы живем на... – Катя не смогла договорить, ее лицо позеленело. Она посмотрела на свой живот с новым, щемящим страхом. – Да, – мрачно подтвердил Максим. – И Куратор хочет не «обезвредить ученых». Он хочет найти чертежи и данные, чтобы повторить это снова. Где-нибудь еще.
Теперь их миссия обрела новый, мрачный и решительный смысл. Они не могли позволить этому случиться. Они должны были сделать все, чтобы технологии «Феникса» никогда не были восстановлены.
– Но что мы можем сделать? – в отчаянии спросила Лира. – Мы против целой организации... из другого мира!
– Мы можем сделать то, что сделали Волков и его команда, – сказала Анна. ее голос звучал холодно и четко. – Мы можем уничтожить все следы. Лабораторию. Тайник Артема. Все, что может быть хоть как-то связано с их исследованиями.
– Но там же наши технологии! – возразил Максим. – «Стабилизатор», «Навигатор»... все, что нас защищает! – Это технологии, основанные на том же знании! – парировала Анна. – На знании, которое убило целый мир! Мы можем ими пользоваться? Рискуя, что одна ошибка, одна неверная настройка... – она не договорила, но все поняли.
Это был самый тяжелый выбор. Отказаться от tools, которые давали им силу и защиту, во имя высшего блага. Это было все равно что добровольно ослепнуть и ослабить себя перед лицом опасности.
– Есть другой путь, – неожиданно сказала Катя. Все посмотрели на нее. – Мы не будем ничего уничтожать. Мы спрячем это. Глубоко и надежно. Так, чтобы никто и никогда не нашел. А Куратору... – она посмотрела на холодный куб в углу, – мы скажем, что нашли лабораторию. Что она разрушена. Что ученые мертвы. Что данных нет. Мы солжем ему.
Идея была блестящей в своей простоте. Они не отказывались от своих козырей, но и не играли с огнем. Они просто выходили из игры, имитируя поражение.
– Но он может проверить... – начал Максим. – А как? – возразила Анна, уже подхватывая идею. – Его канал связи нестабилен. Он видит только то, что мы ему покажем через этот куб. Мы можем взорвать вход в лабораторию, обрушить скалу. Сделать вид, что это произошло естественным путем. Он никогда не узнает правды.
Решение было принято. Они снова отправятся на восток. Но на этот раз – чтобы похоронить правду вместе с ее создателями. Они возьмут с собой «Фазер» – чтобы обрушить скалы, и гранаты с корабля Клыков – для верности.
Перед выходом Максим собрал всех троих женщин. Он обнял Катю, потом Анну, потом Лиру. Это было не любовное объятие, а объятие солдата перед битвой, главы семьи перед тяжелым долгом. – Это правильное решение, – сказал он. – Мы поступаем правильно.
Они кивнули. В их глазах была решимость. Они больше не были просто группой выживших. Они стали хранителями страшной тайны. Стражниками у входа в ад, не позволяющими ему расползтись дальше.
Лира, чья связь с природой острова стала почти мистической, часто уходила в джунгли одна. Она искала редкие травы для своих целебных сборов, прислушивалась к голосам леса, чувствуя его ритм и настроение. Для других джунгли были угрозой, для нее – домом, полным тайн и жизни.
В один из таких дней, углубившись в чащу дальше обычного в поисках особого мха, растущего только у подножия черных скал, она стала свидетельницей жестокой и величественной сцены.
Высоко в небе парил гигантский пернатый хищник, которого они уже видели издалека. Размах его крыльев был поистине чудовищным – с их небольшой самолет. Его тень скользила по земле, наводя ужас на все живое. Лира прижалась к стволу дерева, затаив дыхание, восхищенная и напуганная одновременно.
И тут она увидела его. Маленького ящера, того самого, что приходил к ним в лагерь. Он был совсем один, отбился от стаи, и теперь, испуганно пища, пытался спрятаться в кустах у ручья.
Птица, обладающая зрением орла, заметила движение. Она издала пронзительный, клекчущий крик, сложила крылья и ринулась вниз, как камень. Воздух свистел, рассекаемый ее телом. Лира в ужасе вскрикнула, но было уже поздно.
Мощные когтистые лапы впились в спину детеныша. Тот взвизгнул от боли и ужаса, безуспешно пытаясь вырваться. Гигантская птица, даже не сбавив скорости, мощными взмахами крыльев поднялась в воздух с своей добычей и направилась в сторону открытого моря, к далеким скалистым островкам, видневшимся на горизонте.
Лира стояла, как парализованная, слушая, как затихает вдали жалобный, прерывающийся писк. Сердце ее разрывалось от жалости и чувства беспомощности. Этот малыш был для нее не просто зверем. После истории, узнанной из куба ящеров, она видела в них трагических потомков великой расы. А этот детеныш... он был просто ребенком. Любопытным и беззащитным.
Не помня себя, она побежала обратно к Крепости. Она влетела во двор, вся в слезах, испачканная землей и листьями, и, задыхаясь, выпалила свою историю.
Рассказ Лиры поверг всех в шок. Катя, с ее обострившимися материнскими инстинктами, сразу же встала на сторону детеныша. – Мы должны помочь ему! – сказала она решительно, еще не зная как, но всем сердцем чувствуя необходимость действовать. – Его утащили на съедение птенцам! Мы же не можем просто позволить этому случиться!
Максим, прагматик, был настроен скептически. – Помочь? Как? – он с силой ткнул пальцем в сторону моря. – Там скалы, кишащие такими хищниками! Мы даже не знаем, куда именно она его потащила! Это безумие! Рисковать жизнями ради... ящера?
– Он не «ящер»! – вспылила Лира, что было для нее необычно. В ее глазах горели слезы и гнев. – Он дитя! Его народ был великим! А мы позволили этому... этому монстру... – она не могла подобрать слов.
Анна внимательно слушала, ее аналитический ум уже работал. – Максим, а если это не просто жест доброй воли? – вмешалась она. – Мы видели, как ящеры относятся к своему потомству. Если мы спасем их детеныша... это может быть невероятно важным жестом. Жестом мира и доверия. Мы ведь ищем союзников против Куратора? Кто может быть лучшим союзником, чем коренные обитатели этого мира, которые знают о «шраме» больше нас?
– Кроме того, – добавила Катя, – если эта птица так легко утащила детеныша, она может представлять угрозу и для нас. Для нашего ребенка. Мы можем укрепить Крепость, но мы не сможем всегда сидеть в ней. Нужно изучить угрозу.
Максим смотрел на них – на свою беременную жену с полными решимости глазами, на плачущую Лиру, на Анну, с ее холодной, но верной логикой. Он вздохнул, проводя рукой по лицу. Его прагматизм боролся с новым, глубоким чувством ответственности не только за своих женщин, но и за этот остров, который стал их домом. – Ладно, – сдался он. – Допустим. Но как мы его найдем? «Навигатор» не отслеживает живых существ.
– Птица полетела на северо-запад, – сказала Лира. – К тем островам. Я запомнила направление. – «Морской Дракон», – предложила Анна. – Мы можем подойти на лодке. А для поиска... – она посмотрела на Максима. – «Плащ-невидимка». Один из нас может пробраться на скалы, пока другие ждут у берега.
План был безумным, но он был. Они решили действовать немедленно, пока детеныш был еще жив.
Подготовка заняла меньше часа. Они взяли «Морского Дракона», снарядили его самым необходимым: оружием, аптечками, водой. Максим взял карабин, «Фазер» и «Плащ-невидимки». Анна – «Навигатор» и бинокль. Лира, несмотря на protests Максима, настояла на том, чтобы пойти с ними – ее знание повадок животных и острая интуиция могли быть ключевыми. Катя осталась в Крепости, с «Стабилизатором» наготове и тяжелым сердцем.
Плавание до скалистых островков заняло несколько часов. Это место было негостеприимным – голые черные скалы, о которые с грохотом разбивались волны, пронзительные крики countless морских птиц. Воздух был густым от запаха помета и рыбы.
С помощью «Навигатора» они быстро обнаружили самое большое скопление энергии жизни – гнездовья хищных птиц на самой высокой скале. Огромные гнезда, свитые из веток и костей, виднелись на уступах.
И тут Лира ее увидела. Тую самую птицу. Она сидела на краю самого большого гнезда, и под ней, в куче костей и перьев, Лира разглядела слабое движение. Что-то маленькое и темное. – Там! – прошептала она, указывая. – Он там! Жив!
Теперь все зависело от Максима. Он облачился в «Плащ-невидимки». Его фигура исказилась, стала мерцающим пятном. С трудом, цепляясь за острые выступы, он начал медленный и опасный подъем по скале. Анна и Лира, затаив дыхание, следили за ним с лодки, держа карабин и луки наготове, чтобы прикрыть его в случае провала.
Время тянулось мучительно долго. Максим, невидимый для птиц, карабкался все выше. Он видел огромных, уродливых птенцов в гнездах, которые с нетерпением ожидали обеда. Наконец, он добрался до нужного гнезда. Взрослой птицы там не было – она улетела за новой добычей. В гнезде, прижавшись к окровавленным костям, лежал детеныш ящера. Он был жив, но на его спине зияли глубокие раны от когтей. Он слабо постанывал.
Максим, преодолевая отвращение, наклонился, схватил малыша – тот слабо запищал от страха – и сунул его под свой плащ, стараясь не причинить еще больше боли. Затем начал спускаться. Это было еще опаснее, чем подъем, с грузом на руках.
И в этот момент вернулась хозяйка гнезда. Гигантская птица с добычей в когтях появилась в небе. Увидев, что ее гнездо «пусто», а по скале спускается какое-то мерцающее пятно, она издал яростный крик. Она бросила свою добычу и ринулась в атаку.
– Максим! Осторожно! – закричала Анна с лодки.
Максим, не видя птицы, но услышав ее крик и предупреждение Анны, прижался к скале. Слепяще-острый клюв ударил в камень в сантиметре от его головы, откалывая куски породы. Птица, не понимая, что происходит, но чувствуя добычу, атаковала снова и снова.
Анна не растерялась. Она прицелилась из карабина и выстрелила в воздух, рядом с птицей. Грохот выстрела, непривычный для этих мест, оглушил хищницу. Она взмыла вверх с недоуменным криком. Этого мгновения хватило Максиму, чтобы сделать последние несколько метров до уреза воды и прыгнуть в лодку.
– Отчаливаем! Быстро! – скомандовал он, срывая с себя плащ. Лира уже развернула парус, Анна подхватила весла.
Птица, опомнившись, снова ринулась в атаку, но они были уже на воде. Клюв ударил в корму, едва не перевернув лодку. Максим выстрелил еще раз, на этот раз целясь в крыло. Он не хотел убивать ее, только отогнать. Пуля задела перепонку, и птица с криком боли отступила, улетая обратно к своим скалам.
Они были спасены.
Обратный путь был напряженным. Детеныш ящера лежал на дне лодки, тяжело дыша. Лира, плача, пыталась остановить кровь своими травами и бинтами из аптечки.
В Крепости их ждала перепуганная Катя. Увидев раненого малыша, она сразу же бросилась помогать. Все их медицинские знания, полученные при спасении Максима, были пущены в ход. Они промыли раны антисептиком, аккуратно зашили самые глубокие из них (благо, в аптечках с самолета были хирургические нити и иглы), наложили повязки. Детеныш был так слаб, что почти не сопротивлялся, лишь смотрел на них своими огромными золотистыми глазами, полными боли и страха.
Они устроили его в сарае, на мягкой подстилке из трав. Лира дежурила у него почти круглосуточно, поила его водой с растертыми обезболивающими травами, капала на язык питательный бульон. Катя приносила ему самые лакомые кусочки вяленого мяса. Даже Максим, несмотря на свое первоначальное сопротивление, частенько заглядывал в сарай, чтобы проверить, как поживает «их приемыш».
Через несколько дней малыш пошел на поправку. Он начал есть, слабо вилять хвостом при виде Лиры, издавать довольные урчащие звуки, когда она чесала ему за ушком. Они назвали его Громышей – за его пронзительный писк и за громкое приключение, с которого началась их дружба.
Их поступок не остался незамеченным. Однажды вечером, когда они все сидели у костра, на краю поляны появились взрослые ящеры. Те самые, большие и гордые. Их было пятеро. Они стояли неподвижно, наблюдая.
Сердце у всех ушло в пятки. Но Лира, не раздумывая, вышла к ним. Она медленно подошла к сараю и вынесла наружу Громышу, уже способного ходить, хоть и с перевязкой.
Взрослые ящеры издали низкие, гортанные звуки. Один из них, самый крупный, сделал шаг вперед. Его глаза с вертикальными зрачками изучали Лиру, потом ребенка, потом снова Лиру. В его взгляде не было агрессии. Было... понимание. Благодарность.
Он издал еще один звук, и вся группа развернулась и молча скрылась в джунглях. А на следующее утро у ворот Крепости они нашли подношение. Свежую, только что пойманную крупную рыбу и несколько незнакомых, сладких плодов.
Это был переломный момент. Немой договор был заключен. Они из чужаков, посягнувших на территорию, стали... соседями. Союзниками. Может, даже друзьями.
Спасение Громыша не только укрепило их моральный дух, но и принесло неожиданные стратегические дивиденды. Ящеры, похоже, стали патрулировать территорию вокруг Крепости. Теперь, когда Максим или Анна уходили в разведку, они иногда видели вдали знакомые трехпалые следы, идущие параллельно их курсу. Это было не слежкой, а охраной. Они чувствовали себя в большей безопасности, чем когда-либо прежде.
Маленький Громыш, оставшись с ними, стал всеобщим любимцем и живым напоминанием о том, что даже в самом жестоком мире есть место для сострадания и что добро, даже самое рискованное, всегда возвращается бумерангом. И это придавало им сил для предстоящей, самой опасной части их плана – операции по сокрытию правды о «Фениксе» от Куратора. Теперь они шли на это не в одиночку, а чувствуя за своей спиной молчаливую поддержку древних хозяев острова.
Глава 20
Идиллия, установившаяся в Крепости, была обманчивой. Спасение Громыша и молчаливый союз с ящерами подарили им чувство безопасности и принадлежности к острову. Но как тень от высокого дерева, над их миром нависали два грозных призрака: правда о «Фениксе», похороненная в восточной лаборатории, и неизбежный разговор с Куратором.
Мысль о предстоящем диалоге тяготила всех, но особенно Максима. Он видел, как Катя цветет во время беременности, как ее лицо светлеет, когда она чувствует шевеление сына. Он видел, как Анна и Лира нашли свое место и свое странное, хрупкое счастье в этом новом мире. Он был центром этой маленькой вселенной, ее опорой и защитником. И мысль о том, чтобы рискнуть всем этим, чтобы ввязаться в авантюру по сокрытию правды, которая могла стоить им жизней, терзала его.
Он стал замкнутым, раздражительным. По вечерам он сидел на вышке, глядя на море, а не на женщин, ждущих его у камина. Он отстранялся, его объятия стали механическими, поцелуи – быстрыми.
Этого не могли не заметить. И однажды вечером, когда Катя рано ушла спать, измученная беременностью, а Лира укачивала засыпающего у камина Громыша, Анна не выдержала. Она подошла к нему на вышке.
– Ты нас губишь, Максим, – сказала она тихо, без предисловий. – Молчанием.
Он вздрогнул, но не обернулся. – Я пытаюсь нас спасти. Сидя здесь. За этими стенами. – Стены не спасут нас от правды. И не спасут от Куратора. Ты думаешь, он поверит, что лаборатория сама собой обрушилась? Он потребует доказательств. Или просто... активирует протокол и сотрет этот остров, как бракованный эксперимент.
– А что, по-твоему, мы должны сделать? – резко обернулся он. Его лицо было искажено болью и гневом. – Взять тебя, Катю с ребенком в животе и Лиру, и отправиться в открытый океан? На утлой посудине, которую мы едва освоили? Искать каких-то призраков, которые, возможно, уже мертвы? Это самоубийство!
– Сидеть здесь и ждать – тоже самоубийство! – ее голос дрогнул. – Просто растянутое во времени и более мучительное! Мы не можем строить будущее на лжи и страхе, Максим! Особенно теперь, когда скоро родится ребенок. Какой мир мы ему подарим? Мир, где мы прячемся, как тараканы, от хозяина, который в любой момент может прийти и раздавить нас?
– Я не позволю никому его тронуть! – прорычал Максим. – Как? – в ее глазах стояли слезы. – «Фазером»? Против сил, которые могут стирать миры? Мы должны действовать. И мы не можем все сделать отсюда. Нам нужно плыть.
В этот момент снизу донесся тихий голос Лиры: – Она права, Максим.
Они оба посмотрели вниз. Лира стояла, прижимая к себе спящего Громышу. – Остров... он стал домом. Но дом не может быть тюрьмой. Душа должна дышать. А наша душа задыхается от этой тайны. И от ожидания.
На следующее утро Катя, чье материнское чутье было обострено до предела, сама начала разговор. – Я все слышала, – сказала она, садясь за стол. Ее лицо было серьезным. – И я согласна с ними. Плыть нужно.
Максим посмотрел на нее с потрясением. – Катя... ты же... – Я знаю. И именно поэтому. – Она положила руку на живот. – Я не хочу, чтобы мой сын родился в тюрьме. И я не хочу, чтобы его отец медленно сходил с ума от чувства беспомощности. Мы сильны, Максим. Вместе. Мы пережили столько. Мы справимся.
Решение было принято. Не единогласно, но окончательно. Они отправятся в плавание на «Морском Драконе». Их цель – не найти ученых, а найти... ответы. Любые. Следы других выживших, другие артефакты, любую информацию, которая могла бы дать им рычаг влияния на Куратора или понимание того, как по-настоящему обезвредить угрозу.
Следующим болезненным вопросом стал состав команды. Оставить Крепость пустой было нельзя. И было очевидно, что Катя, на позднем сроке беременности, не может идти в опасное плавание.
– Я остаюсь, – сказала Катя, прежде чем кто-то успел предложить. – Я буду якорем. Точкой, к которой вы вернетесь.
Максим почувствовал, как у него сжимается горло. Оставить ее одну... – Я останусь с ней, – тут же сказала Лира. – Мы справимся. У нас есть «Стабилизатор». И... – она посмотрела в сторону джунглей, – у нас есть соседи. Они помогут, если что.
Это означало, что в плавание отправятся Максим и Анна. Идея была одновременно пугающей и... неизбежной. Они были самой сильной и опытной парой для такой миссии. Но это означало, что Максиму придется оставить беременную жену и одну из своих женщин, отправившись в смертельно опасное путешествие с той, к кому он испытывал самые сложные и глубокие чувства.
Той же ночью, в их спальне, Максим держал Катю на руках, прижимаясь лицом к ее животу. – Я вернусь, – шептал он. – Я обещаю. К рождению сына я буду здесь. – Я знаю, – она гладила его по волосам. – Но обещай мне еще кое-что. Береги ее. Анну. Она... она часть нас теперь. И она сильная, но ей тоже страшно. Вы должны держаться друг за друга.
Он понял, что она все знает. Все чувствует. И ее великодушие в этот момент заставило его почувствовать себя одновременно ничтожным и безмерно любимым.
Позже он нашел Анну. Она стояла у обрыва, глядя на звезды. – Ты готова к этому? – спросил он, останавливаясь рядом. – Нет, – честно ответила она. – Но я готова быть с тобой. В этом путешествии. В этой опасности.
Он взял ее руку. Не как любовник, а как партнер, как соратник, отправляющийся в бой. – Тогда пойдем.
Подготовка к плаванию заняла несколько дней. Они тщательно проверяли «Морского Дракона», конопатили щели, укрепляли такелаж. Загрузили припасы: вяленое мясо, рыбу, фрукты, огромный запас воды в бочках. Взяли самое ценное оружие: карабин Максима, «Фазер», «Плащ-невидимки», «Навигатор». Аптечки с самолета были упакованы отдельно.
Прощание было тяжелым. Катя старалась держаться стойко, но слезы сами катились по ее щекам. Она обняла Максима, потом Анну, шепча на ухо: «Вернитесь. Оба». Лира молча обняла их, прижимая к груди Громышу, который словно чувствовал общую тревогу и жалобно поскуливал.
И вот, в одно ясное утро, они отчалили. Парус наполнился ветром, и «Морской Дракон» плавно тронулся с места, оставляя за собой белую пену на бирюзовой воде. Максим и Анна стояли на корме, махая двум фигуркам на берегу, пока Крепость не превратилась в маленькую точку, а затем и вовсе не скрылась за мысом.
Первые часы плавания прошли в тягостном молчании. Каждый был погружен в свои мысли. Одиночество и масштаб открытого океана давили на них после уютной защищенности бухты.
Именно в этот момент они обнаружили, что они не одни. Из трюма, где хранились припасы, донесся подозрительный шорох. Максим схватил карабин, Анна – нож. Они осторожно приоткрыли люк.
И увидели пару сияющих золотистых глаз. Громышa. Маленький ящер, прижимаясь к мешку с сушеными фруктами, вилял хвостом и издавал довольный урчащий звук. – Чертов маленький безбилетник! – воскликнул Максим, опуская оружие.
Они поняли, что случилось. Громышa, привязанный к Лире и привыкший к их обществу, очевидно, тайком пробрался на корабль во время погрузки и заснул в трюме.
Возвращаться было уже поздно. Ветер был попутным, и они прошли уже значительное расстояние. – Что будем делать? – спросила Анна, глядя на виновато урчащего детеныша. – Что делать? – вздохнул Максим. – Будем кормить. Теперь он третий член экипажа.
Так началось их путешествие втроем: человек, женщина и дракончик.
Плавание быстро показало, что океан – это не просто большая вода. Это живой, дышащий, часто враждебный организм.
Их первым испытанием стал штиль. Ветер стих на целых два дня. «Морской Дракон» замер посреди бескрайней зеркальной глади. Солнце палило нещадно, отражаясь от воды и ослепляя их. Воздух был влажным и неподвижным. Они пытались грести, но это был каторжный и почти бесполезный труд.
Именно Громышa неожиданно показал свою пользу. Он, казалось, чувствовал малейшие дуновения. Он вставал на носу, подняв голову, его кожистые складки по бокам шеи трепетали. И когда он поворачивал голову в определенном направлении и издавал короткий, высокий писк, они через некоторое время действительно ловили там слабый ветерок, которого сами не ощущали. Он стал их живым флюгером и предсказателем погоды.
За штилем последовала буря. Небольшая, но яростная. Небо почернело, волны поднялись до высоты мачты. «Морской Дракон» трещал по всем швам, его бросало с борта на борт. Холодная соленая вода обрушивалась на палубу, сбивая с ног. Максим и Анна, привязанные к мачте веревками, боролись за жизнь судна, убирая парус, откачивая воду. Громышa в ужасе забился в трюм, и его жалобный писк смешивался с воем ветра.
Им удалось пережить шторм. Когда тучи разошлись и выглянуло солнце, они были измождены, промокши до нитки, но живы. Их взгляды встретились, и в них было нечто большее, чем просто облегчение. Было уважение. Они были командой.
Были и другие трудности. Нехватка пресной воды заставила их собирать дождевую воду во время редких ливней. Они ловили рыбу, используя снасти с самолета, и Громышa, к их удивлению, оказался отличным рыболовом. Он мог часами сидеть на носу, высматривая добычу, а затем молниеносно нырять и возвращаться с рыбиной в зубах.
Они видели китов – огромных, величественных, которые проплывали так близко, что можно было разглядеть их глаза. Видели летучих рыб, стаи дельфинов, которые сопровождали их какое-то время, играя у самого борта. Океан был полон жизни, но эта жизнь была чужой и равнодушной к их маленькой лодчонке.
Ночи в океане были самыми тяжелыми. Холодные, звездные, бесконечно черные. Они дежурили по очереди, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к скрипу снастей и шуму волн. В эти часы одиночество подступало особенно сильно. Они говорили мало. Иногда Анна играла на найденной на самолете губной гармошке – грустные, простые мелодии, которые уносились ветром в ночь. Максим сидел рядом, чиня снасти, и слушал. Громышa спал, свернувшись калачиком у его ног, согревая их своим телом.
Однажды ночью, когда дежурила Анна, Максим не смог уснуть. Он вышел на палубу и сел рядом с ней. – О чем думаешь? – спросил он тихо. – О них. О Кате. О Лире. – Она смотрела на тусклую точку их острова на «Навигаторе», который они теперь использовали как карту и компас. – Интересно, все ли у них в порядке. – С Лирой и «Стабилизатором» – справятся, – сказал Максим, но в его голосе слышалась неуверенность. – А с нами? – она посмотрела на него. – Справимся ли мы?
Он встретил ее взгляд. В свете звезд ее лицо казалось бледным и хрупким. – Мы должны, – ответил он. – Другого выхода нет.
Он положил руку на ее плечо. Это был жест поддержки, ничего более. Но в нем была вся их общая судьба, все страхи и вся надежда.
Они шли на запад, следуя по течению и ветру, надеясь найти если не другой остров, то хотя бы признаки того, что они не одиноки в этом океане. «Навигатор» показывал лишь однородную энергетическую картину моря.
И вот, на двенадцатый день плавания, на горизонте показалась земля. Сначала это была лишь темная полоска, но по мере приближения они разглядели остров. Небольшой, скалистый, поросший чахлой растительностью. Он не был похож на их зеленый, полный жизни дом.
Осторожно подойдя на лодке, они бросили якорь в небольшой бухте. Место выглядело безлюдным и негостеприимным. Они сошли на берег, держа оружие наготове. Громышa нервно жался к их ногам, его нос вздрагивал, улавливая незнакомые запахи.
Остров оказался пустынным. Ни следов людей, ни ящеров. Но кое-что они нашли. На самом высоком холме стоял странный объект. Трехгранная металлическая пирамида высотой около трех метров. Она была покрыта ржавчиной, но ее форма была слишком правильной, чтобы быть творением природы.
На одной из граней была выгравирована та же эмблема, что и на документах Артема и в лаборатории Волкова. «Горизонт». И ниже – ряд цифр и букв, похожих на координаты.
– Навигационный маяк, – предположила Анна. – Они ставили их, чтобы ориентироваться. Значит, мы не первые, кто здесь плавает.
Они осмотрели пирамиду. В ее основании был небольшой герметичный отсек. Максим, используя «Фазер» на минимальной мощности, смог вскрыть его. Внутри лежал не бумажный журнал, а небольшой кристаллический диск. Данные.
Сердце у них заколотилось. Это могло быть чем угодно. Картами. Записями. Чертежами.
Они забрали диск с собой. Их миссия внезапно обрела новый смысл. Они были не просто беглецами. Они были археологами, раскапывающими могилу собственного мира, пытающимися собрать по крупицам правду о катастрофе.
Вернувшись на «Морского Дракона», они попытались считать диск. Но ни один из их гаджетов с самолета не подошел. Разъем был незнакомым. – Нужно будет попробовать подключить его к компьютеру Волкова, когда вернемся, – сказала Анна, разочарованно убирая диск. – Если он еще работает.
Они провели у безлюдного острова еще день, чтобы отдохнуть и пополнить запасы пресной воды из небольшого родника. Ночью, сидя у костра на берегу, они чувствовали себя немного менее одинокими. Они нашли след. Пусть маленький, но след.
– Куда дальше? – спросила Анна, разглядывая «Навигатор». Новых сигналов не было. – По координатам с этого маяка, – решил Максим. – Если это цепь, то следующий маяк должен быть где-то там. – Он указал на юго-запад.
Утром они снова подняли парус. Их маленькое суденышко с двумя людьми и дракончиком на борту снова растворилось в бескрайних просторах океана.
Глава 21
Рассвет седьмого дня на Мысе Скалистом разбудил Анну не криком чаек и не шелестом прибоя — его принесла тишина. Не та благословенная тишина покоя, а густая, напряженная, словно степь затаила дыхание перед ударом. Она лежала под грубым навесом их хижины, слушая. Ни ветра в листьях самшита, что рос у скалы. Ни привычного перекликания птиц на рифах. Даже море, вечно неугомонное, сегодня шумело приглушенно, будто под толстым стеклом.
Анна осторожно поднялась, стараясь не разбудить Катю, спавшую рядом, укутанную в плащ из барсучьей шкуры. Максим дежурил на скале — его силуэт, неподвижный и напряженный, чернел на фоне светлеющего неба. Лира, как всегда, спала чутко, свернувшись калачиком у входа, одна рука на рукояти ножа.
Она вышла наружу. Воздух был холодным, сырым, пахнущим не только солью, но и чем-то чужим — сладковатой горечью, похожей на запах полыни, но тяжелее. На востоке, за горами, небо было не розовым, а желтовато-серым, как старый пергамент.
«Погода меняется», — подумала Анна, но что-то внутри, глубже разума, настораживалось. Этот мир, она уже поняла, жил по своим законам, и перемена погоды здесь могла значить что угодно.
Поднявшись по тропе к наблюдательному пункту, она присоединилась к Максиму. Он не обернулся, лишь кивнул в сторону степи.
— Видишь?
Анна присмотрелась. На горизонте, там, где вчера была чистая линия между землей и небом, сегодня висела мутная дымка. Не пыль — что-то плотнее, как туман, но слишком высоко для тумана.
— Песчаная буря?
— Не похоже, — Максим провел рукой по подбородку, щетина шуршала. — Песчаная буря поднимается от земли. Это что-то висит. И движется. Медленно, но движется. С северо-востока.
— Откуда должен прийти Арук.?
— Именно.
Они молча смотрели на надвигающуюся пелену. Анна чувствовала, как холодок страха, привычный и почти родной, пробегает по спине. Но рядом с ним возникло что-то новое — не ярость, не отчаяние, а холодная, расчетливая готовность. У них была крепость. Было оружие. Было трое человек, которые научились доверять друг другу. И один, четвертый, который все еще смотрел на них со страхом, но уже не как на чужаков, а как на странных, но сильных покровителей.
— Надо будить всех, — сказала Анна. — И проверить запасы. Особенно воду. Если это надолго...
— Уже будил Катю. Она кипятит последнюю воду из родника. Лира пошла проверять сети — вдруг ночью что-то попало.
Анна кивнула. Максим, бывший военный, думал на шаг вперед. Она сама еще училась этому — переключаться из режима выживания «здесь и сейчас» в режим планирования. В мире, где каждый день мог стать последним, заглядывать в будущее казалось роскошью. Но именно это и отличало живых от мертвых.
Флешбэк.
Школьный кабинет. Планирование на четверть. Разложенные по стопкам учебники, цветные стикеры с пометками, аромат кофе из ее кружки. «Анна Петровна, а мы успеем пройти всю программу к маю?» — беспокоится завуч. Она улыбается, уверенно: «Успеем. Если будем двигаться по плану. План — это не ограничение. Это карта, которая не дает заблудиться».
Как иронично. Теперь ее «карта» — это зарубки на столбе у хижины, счет дней, самодельный календарь из ракушек и камешков. И угроза, надвигающаяся с северо-востока.
Через час они все собрались у костра, над которым уже вился пар от котелка с водой. Катя, бледная, но собранная, раздавала по кружке горячего отвара из каких-то горьких трав, которые Лира назвала «противотуманными». На вкус это было отвратительно, но тело, выпив глоток, отзывалось приятным теплом, разливавшимся по жилам.
— Дымка приближается, — начала Анна, обводя взглядом всех. — Мы не знаем, что это. Буря, магия Хана, просто странная погода. Но готовимся к худшему. Максим, состояние укреплений?
— Частокол закончен на две трети. Самые слабые места — слева, где грунт рыхлый. Вбил дополнительные колья, но нужна перекладина сверху, чтобы не разъехались. Работа на полдня.
— Сделаем. Лира, еда, вода?
Девушка, заметно повзрослевшая за эти дни, ответила четко, без привычного страха в голосе:
— Рыбы вяленой — на четыре дня, если экономно. Мяса барсука — еще на два. Воды в бурдюках — на три дня. Родник пока течет, но если небо затянет надолго... может иссякнуть. Я собрала устриц вчера, пока вода была спокойной. Штук двадцать.
— Хорошо. Катя, медикаменты, факелы?
— Перевязочные — есть. Йод почти весь. Травы, которые показала Лира — от лихорадки, для сна. Факелов готовых — шесть. Жира для новых — на десять, может, двенадцать. Смолы нашли в трещине скалы — немного, но хватит для лучших стрел.
Анна кивнула. Они стали командой. Каждый знал свою роль. Это было маленькое чудо, выкованное общим страхом и общей надеждой.
— План такой, — продолжила она. — До полудня укрепляем слабое место в частоколе. Максим и я. Катя и Лира — заготавливают максимум воды, кипятят, заливают во все, что держит жидкость. Потом — проверяем оружие. Все луки, все стрелы. Мечи, ножи. И... — она сделала паузу, — готовим «громовые палки». На случай, если за дымкой идут не духи погоды, а люди.
В глазах Лиры мелькнул знакомый страх при упоминании огнестрела, но она лишь кивнула.
— Я... попробую сделать новые стрелы. С наконечниками из раковин. «Для глаз коней», —тихо сказала она. Идея была жестокой, но прагматичной. Анна одобрительно кивнула.
Работа закипела. Максим и Анна таскали бревна, вбивали колья, скрепляли их перекладинами из гибкой лозы. Руки немели, спина горела, но мысль о том, что с каждым ударом молота их дом становится крепче, придавала силы. Катя и Лира сновали между родником и хижиной, наполняя бурдюки, глиняные кувшины, даже выдолбленные тыквы, которые Лира нашла в роще.
К полудню странная дымка сгустилась, закрыв полнеба. Солнце висело за ней бледным, размытым пятном. Воздух стал тяжелым, душным. Давление, подумала Анна. Как перед грозой. Только гроза в этом мире могла быть любой.
Именно тогда они услышали звук.
Сначала — далекий, низкий гул, похожий на раскат грома, но тянущийся, монотонный. Потом — другой, поверх него: металлический, скрежещущий, как будто гигантская цепь волочится по камням.
Все замерли. Максим первым бросился к скале. Анна — за ним.
То, что они увидели, заставило кровь стынуть в жилах.
Дымка у горизонта колыхалась, как занавес. И из нее, медленно, неумолимо, выползали фигуры. Не всадники. Не пешие воины.
Повозки. Огромные, неуклюжие, на массивных колесах, скрепленных черным металлом. Их тащили не лошади — существа, похожие на помесь быка и ящерицы: низкие, приземистые, с мощными шеями и рогами, загнутыми вперед, как кинжалы. Их кожа была покрыта не шерстью, а бронированными пластинами серо-зеленого цвета. Из пастей валил пар, смешиваясь с дымкой.
На повозках стояли высокие, узкие башни из темного дерева, увенчанные шатрами из грубой ткани. На передней, самой большой повозке, развевалось знамя — черное поле, на котором алым был вышит стилизованный коготь, разрывающий солнце. Знамя Арука. Сына Хана.
Но не это было самым страшным. Между повозками, прикованные цепями к тяжелым кольцам в их бортах, шли люди. Десятки людей. Обнаженные по пояс, сгорбленные под тяжестью кандалов. Их вели, как скот. Среди них Анна различила женщин, стариков, даже подростков. Пленники. Рабы.
Караван растянулся по степи на полкилометра. Он двигался медленно, с скрипом и грохотом, но направление было недвусмысленным — прямо к их мысу.
— Боже... — прошептала Катя, поднявшаяся рядом. Ее лицо было белым как мел. — Это... это целая армия.
— Не армия, — скрипящими от напряжения губами произнес Максим. — Осадный обоз. Смотри — на второй повозке, под брезентом... баллисты? Катапульты? Черт, да они... они везут таран!
Анна сглотнула ком в горле. Ее мозг лихорадочно работал. Десять дней назад они убили двух охотников. Теперь за ними прислали не отряд погони, а целый осадный поезд. Хан Урус не просто хотел их наказать. Он хотел стереть с лица земли саму память о непокорности. И сделать это показательно, с использованием рабов, чтобы ни у кого больше не возникло мысли сопротивляться.
— Их... их больше сотни, — голос Лиры звучал прерывисто. Она смотрела не на повозки, а на рабов. Ее глаза были полы ужаса и узнавания. — Это... из соседних деревень. Тех, что не заплатили дань вовремя. Или тех, где нашли укрывающих беглых. Их... их повезут в Крепость. В шахты. Или... на стройку новых стен. — Она обхватила себя руками, как будто от холода. — Матери с детьми... Видите? В середине...
Анна увидела. Среди оборванных фигур мелькали маленькие, худые силуэты. Дети.
Ярость, белая и чистая, вспыхнула в ней. Не страх за себя. Не расчет. Просто ярость против этой бессмысленной жестокости, против мира, где детей гнали на убой, как скот.
— Мы не можем принять бой, — голос Максима был ледяным. — Они сомнут нас. Даже с «громовыми палками». У них баллисты. Таран. И численность.
— Значит, не примем лобовой бой, — сказала Анна. Ее собственный голос удивил ее — спокойный, почти бесстрастный. Ярость не исчезла, она ушла внутрь, стала холодным стальным стержнем. — У нас есть преимущества. Мы знаем местность. Они — нет. Они тяжелые, неповоротливые. Мы — легкие. И у нас есть то, чего они боятся больше стрел.
Она посмотрела на Максима. Он понял.
— Магия. Или то, что они за нее принимают.
— Именно. Лира, — Анна повернулась к девушке. — Ты говорила, духи не любят, когда беспокоят их камни. Какие камни? Где?
Лира, все еще дрожа, указала на северный склон мыса, туда, где скалы образовывали нечто вроде естественного амфитеатра.
— Там... Пещера Голосов. Когда ветер дует с моря, камни поют. Жрецы говорят — это духи предков шепчутся. Воины боятся туда ходить. Говорят, кто услышит свой голос из камня — умрет до рассвета.
— Идеально, — сказала Анна. — Максим, ты сможешь добраться туда, не будучи замеченным?
Он оценил расстояние, рельеф.
— Спуск по скале... рискованно, но можно. Если они будут смотреть на частокол, а не на склоны.
— Они будут смотреть на частокол, — уверенно сказала Анна. — Мы дадим им на что посмотреть. Катя, Лира — нам нужен самый большой костер, какой только можно развести на площадке. И фигуры. Чучела. Оденьте их в наши старые вещи, поставьте у частокола, как часовых.
— Отвлекающий маневр, — кивнул Максим. — А что я делаю в пещере?
— Ждешь мой сигнал, — Анна вытащила из кармана одну из двух оставшихся светошумовых гранат из автобусного сундука. Маленькая, с красным колпачком. — Когда они подойдут на расстояние выстрела из баллисты, я дам залп из «Хеклера». По шатру на главной повозке. Не чтобы убить — чтобы привлечь внимание. Как только они обратят на нас все взгляды, ты — эту штуку в расщелину, где ветер гуляет. И беги. По тропе, что мы нашли вчера, к западному пляжу. Там встретимся.
— А что сделает эта штука? — спросил Максим, взяв гранату.
— Очень громкий шум и ослепительная вспышка. В пещере, с эхом... это будет звучать, как рев разъяренного духа. Особенно если добавить немного дыма от дымовой шашки. — Она достала и ее. — Держи.
— А ты? — Катя схватила Анну за руку. Ее пальцы были ледяными. — Ты останешься здесь одна? Под обстрелом?
— Не одна, — Анна улыбнулась, и улыбка была жесткой, без тепла. — Со мной будет «Серый Странник». И «громовая палка». А еще — с Лирой мы устроим маленький сюрприз на тропе к частоколу. Ловушки. Капканы. Все, что успеем.
— Это безумие, — прошептала Катя, но отпустила руку. В ее глазах была не паника, а решимость. Та самая, что заставляла ее вставать каждое утро в этом аду и варить уху из того, что есть.
— В этом мире только безумцы и выживают, — сказала Максим. Он уже проверял снаряжение: револьвер за поясом, нож, гранаты, веревку для спуска. — Договорились. По сигналу. — Он посмотрел на Анну. — Береги себя, командир.
Она кивнула. Не было времени на прощания.
Максим исчез в скалах, двигаясь с призрачной тишиной, которой научился в другом мире, на другой войне. Катя и Лира бросились сооружать чучела, разжигать костер. Анна тем временем осматривала «Хеклер-Кох». Два полных магазина. Один в пистолете, один в кармане. И револьвер у Максима. Патроны к нему — последние.
Она поднялась на самую высокую точку частокола, откуда открывался вид на приближающийся караван. Повозки были уже отчетливо видны. Она могла различать лица воинов на башнях — суровые, загорелые, с бесстрастными глазами профессионалов. Они не кричали, не размахивали оружием. Они просто ехали, как каток, предназначенный раздавить муравейник.
А мы не муравьи, — подумала Анна, проверяя прицел на пистолете. Мы осы. Маленькие, злые, и у нас есть жало.
Караван остановился в трехстах метрах от мыса, у подножия пологого склона, ведущего к их частоколу. Раздались команды, грубые, отрывистые. Воины начали спускаться с повозок, строиться в боевые порядки. Рабов согнали в кучу под присмотром нескольких охранников с кнутами.
Анна увидела Арука. Он стоял на передней повозке, высокий, в черных доспехах, с мечом за спиной. Даже на расстоянии чувствовалась его уверенность, почти презрение. Он смотрел на их частокол, на дымок костра, на неподвижные фигуры «часовых» и, должно быть, видел жалкую горстку защитников, обреченных на смерть.
Один из воинов, вероятно, командир отряда, подошел к Аруку, что-то сказал, указывая на частокол. Арук кивнул, сделал жест рукой.
С передней повозки сняли брезент. Под ним оказалась не баллиста, а нечто похожее на огромный арбалет, но с тремя луками, расположенными вертикально. Полибола? Анна не знала названия, но поняла принцип — эта штука могла выстреливать несколькими тяжелыми болтами за раз.
Расчет из трех человек начал заряжать машину. Длинные, толстые болты с железными наконечниками блестели в тусклом свете.
Пора.
Анна прижала приклад «Хеклера» к плечу, поймала в прицел шатер на повозке Арука. Не в него самого — в полог, над его головой. Выстрел должен быть демонстративным. Пугать, а не убивать. Пока.
Она сделала глубокий вдох, как учил Максим в том тире, в другой жизни. Задержала дыхание. Плавно нажала на спуск.
Хлоп!
Звук выстрела, приглушенный глушителем, все равно прозвучал громко в звенящей тишине. Пуля ударила в шест шатра, в сантиметре от головы Арука. Дерево раскололось с сухим треском. Полог затрепетал, съехал набок.
На мгновение воцарилась полная тишина. Даже рабы перестали шептаться.
Потом все взгляды, как один, устремились на частокол. На одинокую фигуру женщины с непонятной железной штукой в руках.
Арук медленно повернул голову. Его лицо, сначала отражавшее недоумение, исказила ярость. Он выхватил меч, указал им на Анну, и его голос, низкий, злой, прорвал тишину:
— ШАМАНКА! ВЗЯТЬ ЕЕ ЖИВОЙ! ОСТАЛЬНЫХ — В ПЕПЕЛ!
Воины ринулись вперед. Не строем, а толпой, с дикими криками, заглушающими страх перед «железным громом».
Именно тогда из пещеры на склоне раздался Рев.
Это был не просто звук. Это был физический удар по воздуху. Низкочастотный, сокрушительный гул, от которого задрожали камни под ногами. За ним — ослепительная белая вспышка, озарившая вход в пещеру изнутри, как пасть дракона. И дым — густой, белый, ядовитый, поваливший клубами из расщелин.
Воины, уже бежавшие в гору, замерли в нерешительности. Крики сменились воплями ужаса.
— ДУХИ! ДУХИ КАМНЯ ПРОСНУЛИСЬ!
— ЭТО ЕЕ МАГИЯ! ОНА ПРИЗВАЛА ИХ!
Арук заорал что-то, пытаясь восстановить порядок, но было поздно. Суеверный ужас, глубоко сидящий в каждом человеке этого мира, оказался сильнее дисциплины. Часть воинов бросилась назад, к повозкам. Другие застыли на месте, смотря то на Анну с дымящимся пистолетом, то на дымящуюся пещеру.
И тут сработали первые ловушки.
Тихо щелкнув, из-под земли, на тропе, вскочила гибкая жердь с привязанными к ней острыми ракушками. Она хлестнула по ногам передних воинов, оставляя глубокие, кровоточащие порезы. Кто-то вскрикнул, упал. За ним — еще один, провалившийся в замаскированную яму с заостренными кольями на дне. Хруст костей, душераздирающий вопль.
Паника стала неконтролируемой.
Анна видела, как Арук, багровея от бешенства, бьет мечом по спине бегущего воина, но это не помогало. Дисциплина рухнула. Его «Песчаные Когти», элита Крепости, превратились в испуганное стадо.
Именно в этот момент она заметила движение среди рабов. Охрана, ошеломленная происходящим, на мгновение ослабила внимание. И группа рабов — человек десять, самые крепкие, — ринулась к повозкам, где лежало оружие.
Один из охранников опомнился, занес кнут. Но слишком поздно. Старик, которого он хотел ударить, выхватил из-под телеги спрятанный, вероятно, заранее, обломок железа и со всей силы всадил ему в горло.
Началось.
Рабы, до этого покорные, как скот, взорвались яростью, копившейся, возможно, годами. Они кинулись на охранников, вооруженные чем попало — камнями, обломками цепей, собственными кандалами. Воины Арука, и так дезориентированные, оказались зажаты между «гневом духов» сверху и восстанием снизу.
Анна увидела, как Арук, осознав катастрофу, попытался пробиться к осадной машине. Вероятно, чтобы развернуть ее и начать обстреливать и частокол, и рабов. Он сбивал с пути своих же воинов, его меч сверкал, расчищая дорогу.
Нельзя ему этого позволить.
Анна сменила магазин, прицелилась уже не для демонстрации. Она искала в прицеле черную фигуру в доспехах, пробивающуюся сквозь хаос. Нашла. Расстояние — около двухсот метров. Сильный ветер с моря. Сложный выстрел.
Она снова задержала дыхание. Убрала все лишнее из головы. Только цель. Только спуск.
Выстрел.
Пуля ударила Арука в плечо, там, где доспех был тоньше. Он не упал — его только развернуло от удара. Он вскрикнул, схватился за рану, но остался на ногах. Его глаза, полные нестерпимой ярости и боли, нашли Анну на частоколе. Он поднял меч, указал на нее, и его крик прорвался сквозь шум битвы:
— ТВОЮ ДУШУ Я ВЫРВУ ИЗ ГРУДИ, ВЕДЬМА! КЛЯНУСЬ КОСТЯМИ ПРЕДКОВ!
Но его солдаты уже не слушали. Осада превратилась в бойню. Воины, отбиваясь от остервеневших рабов, пятились к повозкам. Несколько человек уже лежали неподвижно. Другие пытались отцепить ящеров-тяжеловозов, чтобы ускакать.
Анна увидела, как к Аруку пробивается группа его личной охраны. Они окружили его, прикрывая щитами, и потащили к одной из повозок. Он сопротивлялся, кричал, но потеря крови делала свое дело.
Через минуту несколько повозок, запряженных ящерами, рванули с места, ломая строй, сбивая своих и чужих. Арук уезжал. Без добычи. Без рабов. Без победы. Но и не разбитый наголову. Он уезжал, чтобы вернуться. С большей силой. С большей яростью.
Оставшиеся воины, видя бегство предводителя, бросили оружие и побежали за повозками. Бой стих так же внезапно, как и начался. На склоне остались лежать тела — и воинов, и рабов. И стояла тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и отдаляющимся грохотом колес.
Анна опустила пистолет. Руки дрожали. В ушах звенело от выстрелов и криков. Она смотрела на поле перед частоколом. На победу, которая не чувствовалась победой. Они выстояли. Но цена...
Она спустилась с частокола. Катя и Лира уже выбежали к ней. Лицо Кати было мокрым от слез — от страха или облегчения, она сама не знала. Лира смотрела на освобожденных рабов, которые стояли в растерянности среди трупов, не зная, что делать дальше.
— Мы... мы сделали это? — прошептала Катя, обнимая Анну. — Они ушли?
— Ушли, — хрипло ответила Анна. — Но ненадолго. — Она посмотрела на рабов. Их было около тридцати человек. Изможденных, испуганных, но свободных. — Теперь у нас не только крепость. Теперь у нас есть люди, которых нужно защищать. И которые, возможно, захотят защищать ее вместе с нами.
Она сделала шаг вперед, к краю частокола, и подняла руку, призывая к вниманию. Глаза всех бывших рабов устремились на нее. На странную женщину в грубой одежде, с дымящейся железной палкой в руке, которая только что обратила в бегство сына самого Хана Уруса.
— Вы свободны! — крикнула Анна, и ее голос, негромкий, но четкий, прозвучал над тихим теперь склоном. — Цепи сброшены. Вы можете идти куда хотите. В степь. К горам. Но знайте — те, кто ушел сегодня, вернутся. С большей силой. И если они найдут вас поодиночке — вас ждет смерть. Или участь худшая, чем рабство.
Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание.
— А можете остаться здесь. На этом мысу. С нами. Здесь есть вода. Есть рыба. Есть стены, которые мы построили. И есть воля сражаться. Не за хана. Не за господина. За себя. За друг друга. За право дышать свободно.
Она замолчала. В тишине было слышно, как море бьется о скалы внизу. Как ветер шелестит в листьях самшита.
Первым выступил вперед старик, тот самый, что зарезал охранника. Его лицо было изборождено морщинами, но глаза горели.
— Я... я остаюсь, — сказал он, и его голос, тихий от долгого молчания, звучал твердо. — Мою деревню сожгли. Детей убили. Мне некуда идти. Здесь... здесь я умру свободным. Или убью еще одного из них.
За ним — женщина с ребенком на руках. Потом — двое подростков, братья, судя по сходству. Еще один. Еще.
Анна смотрела на них. На этих измученных, но не сломленных людей. Она чувствовала тяжесть ответственности, ложившуюся на ее плечи. Она больше не просто выживала сама. Она вела за собой других.
Из-за скалы вышел Максим. Он был покрыт пылью и сажей от дымовой шашки, но цел и невредим. Его глаза встретились с глазами Анны. Он кивнул. Все по плану.
План... Теперь планы должны были стать другими. Большими. Не просто о выживании маленькой группы. О создании чего-то большего. Убежища. Может быть, даже — поселения.
Анна повернулась к своему мысу. К их хижине. К их крепости. К их дому.
— Тогда начинаем, — сказала она, и в ее голосе звучала не только усталость, но и решимость, выкованная в огне. — Хороним мертвых. Лечим раненых. Укрепляем стены. И готовимся. Потому что они вернутся. И в следующий раз все будет иначе.
Закат накрыл Мыс Скалистый багрянцем. На склоне горели погребальные костры — отдельно для воинов, отдельно для рабов, погибших за свободу, которую даже не успели почувствовать. В воздухе стоял запах дыма, моря и чего-то нового — не страха, а решимости.
У костра, большего прежнего, сидели уже не четверо, а более тридцати человек. Анна, Максим, Катя и Лира — в центре. Новые жители мыса — вокруг. Они ели уху, в которую Катя, с помощью Лиры, добавила не только рыбу, но и немного мяса с убитых ящеров-тяжеловозов (тех, что не успели увезти). Вкус был странным, но сытным.
Старика, первого решившего остаться, звали Варфоломей. Вернее, так его звали когда-то, в его деревне. Здесь, сказал он, пусть будет просто Вар. Он был кожевенником. Знает, как дубить шкуры, делать ремни, обувь.
Женщину с ребенком — Зоя. Ребенка — Мирон. Такое же имя, как у брата Лиры. Лира, услышав это, долго смотрела на мальчика, а потом молча отдала ему свой кусок мяса.
Подростков — Глеб и Фома. Они были пастухами. Знают степь, знают животных.
И так далее. Каждый что-то умел. Каждый что-то мог дать общине.
Анна слушала, кивала. Ее мозг уже строил планы: Вар возглавит мастерскую. Глеб и Фома пойдут с Максимом на разведку окрестностей, поиск новых источников пищи. Зоя и другие женщины помогут Кате с хозяйством. А она... она будет координировать. Защищать. Вести.
Перед сном она поднялась на скалу, где еще утром стоял Максим. Теперь частокол был не пуст. У его основания дежурили двое новых жителей — с луками, сделанными сегодня же, под руководством Максима. Примитивными, но уже опасными.
Она смотрела на степь, где исчезли повозки Арука. Где-то там, в черной Крепости, Хан Урус уже получал донесение о поражении сына. Где-то там зрела месть.
Но здесь, на мысу, горели огни. Не одинокий костерок, а несколько. И вокруг них — люди. Не пленники. Не беглецы. Сообщество.
Анна достала из кармана смятый листок — то самое послание из автобуса. «Копай там, где похоронено сердце. Буквально. Ищи знак».
Она посмотрела на свой мыс. На людей у костров. На хижину, которую они построили. На «Серого Странника», прислоненного к скале рядом.
Сердце... Оно было не в земле. Оно билось здесь, в груди каждого из них. В общей воле выжить. В общей решимости быть свободными.
Может, это и есть знак? Может, «путь назад» — не в буквальном смысле назад, в ее старый мир? Может, это путь вперед? К созданию чего-то нового здесь, в этом жестоком мире? К дому, который они строили не из камней и глины, а из доверия и общей судьбы?
Ветер с моря принес запах дождя. Начиналась ночь. Длинная, тревожная, полная неизвестности.
Но впервые за долгое время Анна чувствовала не пустоту и страх, а тяжелую, ответственную уверенность. У нее была цель. У нее были люди. У нее был дом.
И завтра они начнут строить его снова. Больше. Крепче. Чтобы выстоять против всей ярости этого мира.
Она спустилась вниз, к огню, к людям. К своему новому «темному прошлому», которое, возможно, становилось началом нового будущего.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
