Тёмное пламя. Том 2

Пролог

1252 год от Великого Искажения (три года назад)

Аластрим, Айра, Императорский Дворец

Золотистые пылинки медленно кружились в солнечных лучах, падающих на дубовый стол, заваленный свитками и фолиантами. Теофраст зачарованно наблюдал за их танцем, не замечая, что с гусиного пера в его руке упала чернильная капля прямо на только что набело переписанный текст. На угловатом морщинистом лице играла задумчивая улыбка. Лёгкий ветерок из приоткрытого окна шевелил тёмные гобелены в простенках между книжными шкафами и редкие седые волосы мужчины. Пахло пылью, хвоей и йодистой горечью моря.

В кабинет без стука стремительно вошёл худощавый маг в серой мантии. Его щека нервно подёргивалась:

— Простите за беспокойство, канцлер.

Теофраст вздрогнул и повернул голову, в красноватых после бессонной ночи глазах ясно читалось: ну что ещё?

— У нас проблема, — понизил голос маг.

— Пойдём посмотрим, — Теофраст вздохнул и не без труда поднялся, морщась от боли в колене.

Они направились в подземелья Имперской Канцелярии.

Здесь царили холод и сырость. Горящие настенные факелы бросали дрожащие отблески на каменные своды. Пройдя несколько извилистых коридоров, Теофраст с сопровождающим остановились у массивной двери, окованной железом. Маг шепнул тайное слово, отключая ловушки.

В ярко освещённой и уютно обставленной комнате на бежевом ворсистом ковре сидел мужчина лет сорока в батистовой ночной сорочке. Он выдирал и разбрасывал листы из толстого фолианта с картами звёздного неба. Глаза его были по-младенчески бессмысленными, изо рта бежала слюна.

— Что с ним? — нахмурился Теофраст, с трудом узнав придворного звездочёта. Того привлекли к работе, поскольку он обладал уникальными познаниями в астрономии и системах летоисчисления.

Помимо звездочёта в подземельях Канцелярии трудились скульпторы, резчики по камню, дереву и кости над изготовлением памятников старины, фальшивомонетчики, каллиграфы, мастера палимпсеста [1] и маги. Барды и менестрели сочиняли «древние» народные эпосы в манере сельских сказителей.

Официально Имперская Канцелярия занималась тем, чем и положено канцелярии: через неё шла вся переписка Императора и столичных сановников с провинциями. Ведомство также распространяло указы, вело летописи, то есть, писало историю Аластрима.

Но Канцелярия историю ещё и переписывала: усилиями ведомства Теофраста история Империи уже удлинилась лет на пятьсот и неимоверно облагородилась. В официальных летописях императоры описывались исключительно в превосходных степенях, чуть ли не легендарными героями и полубогами. Захватнические войны, развязанные Аластримом, представлялись возвращением исконных имперских земель, а попытки других стран дать отпор — вероломными нападениями.

— Мы наложили обычное заклятие забвения, — поджал губы маг. — Но на этот раз всё пошло не так. Он забыл вообще всё!

— Это обратимо? — на всякий случай уточнил Теофраст.

— Нет. К вечеру он разучится даже дышать и попросту умрёт от удушья.

— Официально он сейчас на раскопках древней обсерватории близ Чернолесья, — нахмурился Теофраст. — Так ведь?

— Покойный славился склонностью к рисковым затеям, — маг возвёл глаза к потолку. — Он пожелал продолжить изыскания в самом Чернолесье. И, увы, пал жертвой нежити.

— Это невосполнимая утрата для всех нас, — вздохнул канцлер.

***

Двумя часами позже

У Ортона V были большие глаза — серые при дневном свете, светлые волосы, схваченные золотым венцом, падали волнами до плеч. Под чёрным камзолом угадывалось сухопарое сильное тело. Шею отягощала золотая цепь с рубином. Император Аластрима недавно исполнилось семьдесят лет, но выглядел он намного моложе, благодаря магии.

Его рабочий кабинет представлял собой комнату с выбеленным потолком и стенами из необработанного камня. Большую часть его занимали круглый дубовый стол и расставленные вокруг него кресла.

Император пробежал глазами речь для Большого Совета, подготовленную Теофрастом, кивнул и отложил в сторону. В детстве над памятью Ортона поработали маги, благодаря чему он мог дословно воспроизвести любой текст, даже если просто бросил на него взгляд.

— Вот, полюбуйтесь, — Ортон взял со стола свиток и протянул Теофрасту. — В Кэр-Лайоне появился очередной якобы потомок Тайрена. Почему все они вытаскивают на свет именно эту историю трёхсотлетней давности?

— И чего добивается этот потомок, Ваше Величество?

— Пока он просто пользуется гостеприимством некоторых доверчивых аристократов. Перстень им показал фамильный, с рубином.

— Насколько мне известно, Ваше Величество, линия Тайрена пресеклась лет двадцать назад на беотийском принце Редвине, — возразил Теофраст. — Ни о каких его потомках, прямых или побочных, упоминаний в летописях я не встречал. А что до перстня… Вряд ли он подлинный.

— Редвин, кажется, был женат на эльфийке, — Ортон брезгливо поморщился. — И после его смерти она вернулась в Арденский Лес, возможно, прихватив перстень на память.

— Да, Ваше Величество, — кивнул Теофраст, начиная понимать, к чему клонит Император. — Не иначе, эльфы снова мутят воду.

Семь лет назад слухи о том, что эльфы собираются захватить Кэр-Лайон, стали основанием для Императора отправить туда войска: в итоге город утратил статус Вольного.

— Думаю, не только они, — тонко улыбнулся Ортон. — Союз Вольных Городов грезит о возвращении Кэр-Лайона. Так что понаблюдаем пока за «принцем Редвином». Посмотрим, кто попытается использовать его в своих интересах. Но мы отвлеклись, Теофраст.

Канцлер выпрямился в кресле, потёр ноющую поясницу и замер, всем своим видом выражая внимание.

— На днях мне подарили весьма занятную вещицу, — Император взглядом указал на небольшой фолиант в потёртой бархатной красной обложке. — Взгляните.

Теофраст открыл фолиант и издал удивлённый возглас:

— Дневник Тайрена! Но откуда, Ваше Величество?

— Это не важно, — Ортон улыбнулся. — Главное, что дневник подлинный. Так вот, Теофраст. Покидая Аластрим после неудачного мятежа триста лет назад, Тайрен увёз с собой шкатулку. И в это же время, по странному стечению обстоятельств, у Эсме украли два драгоценных камня из её любимого ожерелья.

Император и канцлер одновременно посмотрели на картину старинной работы, висящую на стене справа от арочного прохода в библиотеку. С портрета хищно улыбалась королева Эсме. Казалось, её глаза — зеленые, горящие, словно у голодной кошки, — всегда устремлены на зрителя, в какой точке кабинета ни находись. На пышной груди королевы лежало ожерелье из девяти грубо огранённых под игральные кубики разноцветных драгоценных камней в толстой золотой оплётке.

— Вы полагаете, что эти камни были в шкатулке, Ваше Величество?

— Именно, Теофраст. В роду Тайрена шкатулка передавалась старшему сыну на протяжении трёх веков. Последний из этой ветви умер, не оставив наследника. Но у него могли быть бастарды, о которых мы не знаем.

— Могу ли я взять дневник, Ваше Величество?

— Разумеется, Теофраст, — улыбнулся Император. — Я хочу, чтобы восстановленное ожерелье украсило шею моей жены, когда она родит мне наследника. Ваша задача — найти в архивах все упоминания о шкатулке и камнях, а также о возможных бастардах Тайрена.

Шансы найти камни, были они когда-то в шкатулке или нет, казались канцлеру сомнительными. Как и само восстановление ожерелья: в императорской сокровищнице хранились лишь два камня из него. А прочие, как и цепь, когда-то скреплявшая их, канули во тьме столетий.

Но с Императором спорить себе дороже и Теофраст склонил голову:

— Приложу все усилия, Ваше Величество!

Император кивнул и перевёл взгляд на огромную настенную карту Аластрима. Столицу, расположенную на берегу Великого Океана, окружали двумя поясами провинции. Ближние четыре полностью контролировались Короной. Во внешнем поясе императорский домен был только в Милигетской Провинции, граничащей с Арденским Лесом. Остальные шесть контролировались Лигой Баронов и напоминали лоскутное одеяло. Владения большинства тамошних баронов можно было неспешным шагом обойти за день.

— Кстати, я обдумал ваше предложение насчет школ в доменах, Теофраст, — сухо и деловито заговорил Ортон. — В этом есть здравое зерно. Народу надо дать пищу для ума и души в виде Слова Аласты.

— Не все разделяют эту веру, Ваше Величество, — осторожно заметил Теофраст.

Храмы Аласты пока ещё были только в столице и в императорских доменах. В Провинциях твёрдо удерживало позиции многобожие.

— Это их выбор, — пожал плечами Император. — Я не собираюсь отменять древний закон о свободе веры. Но мы дадим последователям Аласты возможность заслужить титул. Даже вольноотпущенникам, если те принесут весомую пользу Империи.

— Ваше Величество, Лига Баронов восстанет. Она и так возмущена привилегиями егерей Чернолесья.

— Проще перечислить, чем она не возмущена. Пользы на солид, гонора на импер.

Триста лет назад королева Эсме, чтобы удержаться у власти после гибели Грайвена, прибегла к помощи наёмников, щедро расплатившись с ними землями, титулами и привилегиями. Так возникла Лига Баронов. Новоявленные аристократы быстро захватили земли вплоть до Милигета, Алмазных Гор и Чернолесья, тем более что местное население воевать не хотело и не умело.

Но сейчас Лига Баронов, скорее, создавала проблемы, чем помогала их решать. Бароны то грызлись между собой, то объединялись против преторов провинций или даже против Императора. У Ортона скулы сводило, когда он думал о том, сколько ресурсов бездарно тратится в этих войнах.

Послышался осторожный стук в дверь и в кабинет бочком проскользнул раб из Пурпурного Зала, наблюдающий за зеркалами, через которые Император общался с преторами Императорских Доменов в провинциях.

— Милигет, великий господин, — рухнув на колени и глядя в пол, выдохнул он.

— Идёмте, Теофраст, — сказал Император. — Посмотрим, что там у них опять случилось.

***

Несколькими часами позже

Сквозь зеленоватые стекла просачивался скупой свет пасмурного вечера. В огромном камине, сложенном из серого тёсаного камня, пылали и потрескивали сосновые поленья. Дрожащие блики метались по высоким сводам расписанного героическими фресками зала, по массивному дубовому столу, отполированному до зеркального блеска.

Во главе стола в высоком кресле восседал Император. Золотой подсвечник с тремя рожками бросал неяркий свет на лежащую перед ним стопку пергаментов. Опершись о подлокотник, Ортон задумчиво скользил взглядом по лицам собравшихся советников. В каждом из них он был уверен, как в себе самом. Их преданность обуславливалась кровной клятвой: такие узы может разрушить только смерть.

Ортон выпрямился в кресле, посмотрел на окно, за которым глухо шумели под порывами ветра деревья дворцового парка, медленно перевел взгляд на Тайного Консула — главу Имперской Разведки, и слегка наклонил голову.

Тайный Консул негромко откашлялся, привлекая к себе внимание. Он кратко рассказал о том, как после всеобщей попойки на манёврах близ границы с Арденским Лесом, баронские войска атаковали эльфов. Те воспользовались ситуацией и отвоевали часть земель, попутно разгромив и баронские войска, и три имперских легиона. А немногие уцелевшие несли в один голос какую-то дичь: мол, чуть ли не мгновенно повсюду в Долине выросли вековые деревья и ядовитые кусты. И вот эта словно взбесившаяся растительность и обрушилась на людей.

— Таким образом, северную часть Долины Неметоны заняли эльфы, — заключил он. — Наши потери, считая баронские войска, составили около двух тысяч воинов.

После его слов воцарилось невесёлое молчание. С эльфами Аластрим воевал последние лет пятьсот, пограничные земли периодически переходили из рук в руки, однако ни одна из сторон не смогла продвинуться дальше Милигета. Но Империя давно не получала таких чувствительных ударов.

Военный Консул уставился на Тайного гневным взглядом. Маленькие тёмные глаза под массивными надбровными дугами и тяжёлый подбородок придавали ему сходство с рассерженным быком. Глава разведки, казавшийся на его фоне тонким, как былинка, удивлённо выгнул брови.

— Между прочим, — напомнил Тайный Консул. — Устроить манёвры на границе с Арденским Лесом было идеей Лиги баронов.

— С чего бы это бароны вдруг преисполнились такой отчаянной храбрости? — фыркнул Военный Консул. — И случайно там оказался один из ваших Стальных Легионов…

— Вот уж никогда бы не заподозрил вас в симпатии к Лиге, — улыбнулся тот в ответ.

Снова воцарилось молчание. Все пятеро прекрасно знали истинную цель манёвров в Долине Неметоны. И она была достигнута. Однако такие сопутствующие потери оказались полнейшей неожиданностью.

— Вот она, баронская вольница! — гневно заговорил Император. — Захотели — напали, надоело — ушли с поля боя! Зачем вообще нужна Лига Баронов, если она неспособна никем управлять?

— Не мешало бы слегка поприжать Лигу, — мстительно улыбнулся Верховный Квестор. — Давно пора ввести имперскую монополию на чеканку монеты.

Бароны имели право чеканить собственные медные и серебряные монеты. Эта привилегия приносила доход и тем, кто поставлял металл и играл на разнице курсов провинций. Но бюджет Империи ежегодно нёс огромные убытки, поскольку деньги постоянно обесценивались.

— Давайте вернёмся к обсуждению ситуации в Милигетской Провинции, — хмуро кивнул Император.

— У эльфов сформировалась единая коалиция из Синегорья, Арденского Леса и Логрейна, — Тайный Консул бегло улыбнулся. — Их общая военная мощь сопоставима с нашей. А у нас — в Заозерье идёт баронская война и мятежи в трёх провинциях. Если конфликт с эльфами не погасить, мы рискуем лишиться всего Милигета.

— Невелика потеря, — буркнул себе под нос Верховный Квестор [2]. — Налоги не покрывают расходы на содержание войск.

— Туда уже отправлены три легиона, — возразил Военный Консул. — И можно перебросить ещё три, не особенно оголяя другие наши границы.

— Вы, военные, — ехидно улыбнулся Верховный Квестор. — Даже не подозреваете о существовании такой вещи, как экономика. Скажу так. Денег на войну нет, и пока не предвидится. Мир нужен, хотя бы лет на десять.

— Ясно, — император выпрямился, приняв величественную позу. Советники тут же встали, почтительно склонив головы. — Я внимательно выслушал вас и принял решение. К утру мне нужны: проект мирного договора с эльфами и расчёт, когда и при каких условиях мы будем готовы к большой войне с ними.

Император сделал паузу, давая возможность Теофрасту записать сказанное, и продолжил:

— Все эльфийские Рощи должны быть уничтожены. Дикие земли или будут нашими, или станут пустынными. Но прежде нам следует навести порядок в собственном доме.

---

[1] Палимпсест — новый текст на пергаменте, нанесенный поверх соскобленного старого

[2] Квестор — занимается вопросами экономики и финансов

---

От автора: начало этой истории здесь: https://author.today/work/437224

Часть 1. Глава 1. Наш Друг (Мирверин)

1255 год от Великого Искажения, одиннадцатый день Праздника Летнего Солнцестояния

Мирверин открыл глаза и судорожно вдохнул, не понимая, что за игольчатая серая муть со вкусом горького лимона и миндаля клубится вокруг него. Выход из пространства снов почти всегда приводил к временной потере ориентации и смешению ощущений. А в этот раз он не вышел: его выдернули. Князь Иолана ни капли не сомневался в том, кто это сделал и зачем.

Он прикрыл глаза, давая комнате и мебели в ней время принять привычные очертания. Когда осознал, что ему жарко и неудобно, снова открыл глаза. С раздражением покосился на Эмор. Во сне её лицо выглядело мягким, почти нежным, припухшие губы приоткрылись, обнажив блестящую полоску мелких белых зубов. Длинные пряди слиплись от пота и змеились по подушке.

Она пошевелилась и запах магнолии и мускуса защекотал ему ноздри. Мирверин поморщился, попытался сесть, но запутался во влажных простынях. Не без труда выпутавшись из их мягкого плена, он сел на краю огромного ложа.

Комнату наполнял голубовато-серый лунный свет, льющийся через высокие арочные окна. Освещая стены с фресками танцующих эльфов, он странным образом придавал им объём, наполняя призрачным подобием жизни. Тени от колеблющихся кисейных оконных занавесей создавали иллюзию движения: медленного, вкрадчивого, перетекающего.

Следовало поторопиться: тот, кто выдернул его из пространства снов, «пригласив» на разговор, не любит ждать. Мирверин прошёл до умывального столика, налил в чашу воду из кувшина — она оказалась ледяной, набрал в ладони, плеснул в лицо. Не заботясь о том, чтобы одеться или хотя бы прикрыться, сжал в руке медальон.

Тут же явилась одна из служанок: Мирверин не запоминал их имена. Такой чести удостаивалась не каждая амитте из его гарема, — только если чем-то удивит, что случалось крайне редко.

— Если она проснётся раньше, чем я вернусь, отведи в гостевые покои, одежду подбери ей, накорми. И пусть сидит там, ждёт.

Служанка поклонилась, прошлась по комнате, собирая разбросанную одежду, остановилась у двери, глядя вопросительно.

— Пока всё, — кивнул князь.

К встрече с «Нашим Другом» Мирверин готовился основательно: распределил по потайным карманам тальмиона защитные амулеты, спрятал в сапогах пару стилетов, надел поверх рукавов витые браслеты с матово мерцающими рунами. Пару амулетов и кинжал в ножнах оставил на виду. Отпил на всякий случай из узкого прозрачного фиала с синевато поблёскивающей масляной жидкостью пару глотков: замедлитель для зелий. Князь не думал, что его попытаются отравить, но от «Нашего Друга» можно ожидать чего угодно.

Спустя четверть часа Мирверин вышел из Дома Иолана и неспешным шагом направился к Лунному Дереву: этот образ был ему показан, прежде чем его выдернули из пространства снов. Мерцали белые цветы в траве, в кронах деревьев играли разноцветные блики, слышались беззаботные голоса, смех и музыка. Но лёгкий летний ночной ветерок вдруг показался Мирверину промозглым дыханием поздней осени.

Рованиона он увидел издалека: Зеллориново отродье с беззаботным видом привалилось спиной к Лунному Дереву, скрестив руки на груди и покусывая травинку. Облачён он был не празднично, в то, что не стесняет движений и не привлекает внимания.

Мирверин подошёл, остановился, будто бы любуясь белыми цветками на раскидистых ветвях. Кроме лёгкого мерцания и слегка отдающего корицей приятного запаха, в них не было ничего полезного и примечательного. Но на примятой и местами даже вытоптанной траве не лежало ни единого лепестка: их разобрали гости Логрейна. Не ради магических свойств — на память. Лунное Дерево посадила сама королевна Вириэна, гостившая в Логрейне лет за пять до того, как скоропалительно выскочила замуж за смертного, якобы по великой любви.

«Интересно, Фаэррон знал, принимая её дар, что саженец родом из Роксенского Леса? — Мирверин задумался. — И что цветущее Лунное Дерево открывает ходы в Тени на много фарлонгов вокруг себя?»

— Долго, князь, — тёмные лисьи глаза Рованиона полыхнули насмешкой. — Будто на свидание собирался.

Мирверин промолчал. К Рованиону он неприязни не испытывал, и даже сочувствовал ему: в той мере, в какой вообще был способен на это. Быть сыном чёрного мага, единственного из Старших, казнённого за нарушение всех законов эльфийского сообщества, то ещё удовольствие. Тем более не было смысла срывать на нём свой гнев: оба они подневольны и сильно зависят от «Нашего Друга». Который, увы, слишком много знает и может в любой момент положить конец их с Рованионом относительно вольготной и приятной жизни.

Мирверин ни капли не заблуждался насчёт того, что произойдёт, стоит другим Старшим узнать хотя бы часть истины о делах давно минувших дней. Изгнать его не смогут — он сам князь, но становиться мишенью и добычей для остальных Старших ему не хотелось, как и лишиться возможности время от времени гостить во владениях Фаэррона. Изо всех ныне существующих эльфийских княжеств, пожалуй, только Логрейн полностью сохранил величие и блеск. Хотя и ему было далеко до столицы королевства — Дарианы, той, прежней…

— Пойдём через Тени, — продолжил Рованион. — Здесь недалеко.

— Что за срочность? — хмуро поинтересовался Мирверин.

— Со мной планами не делятся, — Рованион зевнул, прикрыв рот ладонью. — Я, как и ты, князь, ещё час назад спокойно спал.

— Но хотя бы предположение есть?

— Ни малейших, — усмехнулся Рованион, протягивая руку. — Теряем время, князь.

Помедлив, Мирверин сжал узкую холодную ладонь. Знакомое ощущение пронизывающего холода отозвалось иглами в костях, мир вокруг стал беззвучным, пыльным, плоским и лишился всех цветов, кроме серого и коричневого. К счастью, длилось это не более четверти часа, по ощущениям Мирверина. Задержись они в Тенях ещё немного, добавилось бы неприятное чувство утраты собственного веса и положения в пространстве.

Сумрак Теней внезапно сменился розовато-пепельным светом, льющимся с небес. Следом Мирверин ощутил, что стоит на толстом мягком слое влажной листвы. В ноздри ему проник запах земли, смешанной с пеплом погасшего костра. Уши наполнились тихим невнятным шёпотом, злым и умоляющим одновременно, и шорохами, которые можно было бы принять за шелест ветра в кронах деревьях и траве. Но здесь царило безветрие.

Скулы свело, а рот наполнился горечью, когда Мирверин понял, где оказался. Часть его детства прошла в Дариане — до малого магического совершеннолетия королевны. Уж кому что дарят в этот день, а ей отец подарил Роксенский Лес, настоящее княжество. Первые Дети Старших и он, в том числе, разделили с ней этот подарок, став её подданными.

Игрушечное королевство, воплощённая сказка... И безграничная власть. Сначала над живыми игрушками, созданными Аэрионом для Первых Детей: пикси, феями и другими. Затем над живыми, но не игрушками. Пока однажды они все не зашли... слишком далеко. Из-за Зеллорина.

— Тебе же нравилось, — Мирверин вздрогнул, услышав холодный шелестящий голос. — Рассс… ссскажи нам.

Потому и нельзя было до сих пор подолгу находиться в Дариане, что остаточная тёмная магия, наполнявшая город со дня гибели, пробуждала самые худшие, самые болезненные воспоминания, подпитывая болью, стыдом и страхом живых тех, кто не-жив.

Мирверин тоже мог бы оказаться среди тех, кто не-жив. Но тот злополучный праздник триста лет назад князь Иолана пропустил. Остался дома, потому что произошло небывалое: одна из амитте ухитрилась зачать от него. Во время вынашивания ему нужно было почти неотлучно находиться рядом с ней, чтобы исключить малейшую угрозу для неё и ребёнка.

Мирверин улыбнулся, вспомнив, как впервые взял дочь на руки. Её взгляд был осмысленным — удивление, понимание и... любовь светились в янтарных, так похожих на его собственные, глазах. Он судорожно вздохнул, вспомнив, что дочь не пережила младенчества. Единственная, кого он любил.

Он помотал головой, загоняя воспоминание в дальний угол памяти, — с тех, кто не-жив, достаточно. Они получили с него плату за вход.

Они, погибшие триста лет назад, стали стражами Дарианы, намного более надёжными, чем тот магический купол, что защищал город прежде. Отсюда ничего нельзя было унести: в домах и во дворце Аэриона лежали драгоценные украшения, великолепная утварь, изысканные статуэтки, покрытые трёхвековой пылью. И каждый год появлялись новые кости на улицах города, а души их владельцев пополняли ряды неживых защитников Дарианы.

«Хватит! — мысленно рявкнул Мирверин, обращаясь к тем, кто не-жив. — Я не за вашими сокровищами пришёл!»

Навязчивый шёпот стих, но осталось ощущение чужого пристального взгляда: те, кто не-жив, продолжали наблюдать, чтобы при первом же неверном движении вцепиться уже смертельным укусом. Мирверин покосился на Рованиона. Тот выглядел оглушённым, на лице — скорбная гримаса. С него тоже взяли плату за вход.

Князь Иолана осмотрелся и вздрогнул, не узнав, а скорее, угадав статую лучника. От лука остался небольшой обломок, зажатый в потрескавшейся руке, воздетой к небу. Мраморная голова, полузасыпанная листвой, лежала подле ног статуи. Когда-то лучник стоял у парадного крыльца. Но от этого дома, где Мирверин провёл часть своего детства, не осталось даже фундамента.

Не позволяя себе погрузиться в очередное воспоминание, которое могло бы подпитать тех, кто не-жив, он толкнул Рованиона ладонью в плечо:

— Куда теперь?

— К Древу, — откашлявшись, сиплым голосом ответил тот.

Отсюда до дворца Аэриона было фарлонгов десять [1]. Полуразрушенные дома и голые чёрные деревья заслоняли само здание — беломраморный тор, возведённый вокруг Изначального Древа на берегу горного озера. Но возвышающуюся над окрестностями крону Древа, величественного и сейчас, в состоянии полусмерти-полусна, Мирверин разглядел.

Шл медленно и осторожно: толстый слой листвы скрывал каменные и металлические обломки. Мирверин чуть не упал, зацепившись за покорёженный остов повозки.

У распахнутых дворцовых ворот их встретил хуманс средних лет. Коротко стриженый, крепкий, он смахивал на наёмника одеждой и манерой держаться. Шрам наискосок через переносицу и щёку не добавлял симметрии вытянутому лицу с массивным, выбритым до синевы подбородком. В тёмных, глубоко посаженных глазах светилась звериная настороженность.

— Не признал, князь? — неожиданно густым и приятным басом осведомился мужчина, показав заодно крупные белые зубы в не слишком дружелюбной улыбке.

— В прошлый раз ты был стройнее, — усмехнулся в ответ Мирверин, посмотрев прежде на него внутренним зрением и увидев обрамляющее силуэт знакомое багровое свечение с чёрными ветвистыми прожилками. — Мог бы обзавестись и более привлекательной оболочкой, друг... наш.

— Для моих целей подходит, — поморщился тот.

— И как теперь к тебе обращаться?

— Можешь называть меня Тэм.

— Прошлое имя звучало лучше, — заметил князь.

— Мне тоже нравилось, — ухмыльнулся Тэм. — Но там, где я сейчас обитаю, имя «Рангон» известно чересчур многим. На удивление много грамотных для фронтира. Даже селяне умеют читать и писать.

— Вот как? — без особого интереса посмотрел на него Мирверин. — Зачем звал-то, друг наш... Тэм?

Спрашивать, где именно сейчас обитает Тэм, он не стал — бесполезно.

— И правда, — Тэм кивнул. — Ты, Рованион, тут постой. Мы с князем вдвоем сходим.

Рованион пожал плечами и уселся на пустой постамент возле ворот. Тэм развернулся и неторопливо пошёл ко входу в галерею Кемперских Залов. Мирверин двинулся следом по разбитым плитам главной аллеи, раздражённый тем, что Тэм ощущает себя здесь едва ли не хозяином.

Миновав анфиладу залов, они вышли во внутренний двор. Изначальное Древо вблизи выглядело отталкивающе. Сквозь глубокие трещины почерневшей коры проступала засохшая рубиновая смола: мощный ствол казался покрытым незаживающими язвами. У его узловатых корней белело круглое мраморное возвышение с Oronta Rie.

Мирверин отметил, что звезда Иолана стала чуть ярче при его приближении. И это вызвало в нём смешанные чувства: пронизанную грустью теплоту от посещения места его первого триумфа и одновременно страх и нежелание находиться здесь сейчас. Мирверин вспомнил, как ярко сияло солнце с пронзительно синего неба и мерцали изумрудные листья цветущего Древа в момент, когда он преклонил колено перед королём, принося клятву верности, и поднялся уже князем. И как приветствовали его остальные князья: впервые, как равного.

Он обернулся к Тэму, не ставшему подходить близко к Древу, и вздрогнул, увидев спящую девочку, лежащую на расстеленном плаще. На вид ей было лет пять-шесть. Бледное личико сердечком обрамляли вьющиеся мелкими колечками чёрные волосы. Чуть подрагивали во сне густые ресницы.

«Худенькая, но одета хорошо», — отметил Мирверин длинное шерстяное платье и кожаные сапожки, а вслух спросил хмуро:

— Зачем здесь ребёнок, Тэм? Что ты собрался делать?

— Не я, а ты. Всего-то надо возложить девчонку на круг и посмотреть, что произойдёт.

— И ради этого ты выдернул меня из Логрейна? — Мирверин приподнял брови.

Он не понимал смысла этого действия: нужно быть связанным с Изначальным Древом магически (как князья) или кровно, чтобы хоть что-то произошло. Например, быть потомком Аэриона, что крайне маловероятно. Потому что король эльфов погиб триста лет назад, его дочь Вириэна тоже давно мертва. Оставались, конечно, побочная дочь короля — Аэрис, её дочь Рэйвен и сын-полукровка Ханджер. Но вряд ли эта девчонка имела отношение к кому-то из них.

«По виду она — чистокровный хуманс, — Мирверин задумался, осмотрел на всякий случай ребёнка внутренним зрением и удивился, разглядев зачаточный ментальный щит. — Полукровка со Старшей Кровью в жилах? Интересно, чья?»

— Давай, князь, — взгляд Тэма стал жёстким. — Я не могу подойти к кругу ближе, чем на десять шагов. И ты знаешь, почему.

В своё время «Нашего Друга» отсёк от Изначального Древа сам Аэрион, когда изгонял из королевства. Отсечение всегда происходило на всех уровнях: телесном, духовном, магическом. И даже то, что «Наш Друг» с тех времён успел сменить несколько оболочек, не изменило ровным счётом ничего.

— Чья она полукровка, Тэм?

— Вот это я и хочу выяснить. Чья звезда на Круге станет ярче.

Мирверин подошёл к спящему ребёнку. Опустился на колени, просунул руки под худенькое тельце и поднялся с девочкой на руках: та оказалась даже легче, чем выглядела. От неё исходил запах ромашки, мяты и едва уловимо — серы. Бледность и неподвижность ребёнка объяснялась сонным зельем.

Он донёс её до мраморного возвышения и осторожно уложил. Ничего не произошло. Лишь по-прежнему чуть ярче остальных светилась звезда Иолана, реагируя на присутствие Мирверина. Выждав пять томительно долгих минут, он обернулся к Тэму и насмешливо поинтересовался:

— Ну, и чья?

Точнее, хотел поинтересоваться. Но слова плотным комом завязли в горле. Рот словно наполнился мокрым пеплом. Он начал поднимать руку в защитном жесте, но вдруг лицо Тэма стало плоским, пошло тонкими трещинами, словно старая фреска на стене. А следом и Изначальное Древо, и Oronta Rie с девочкой, и пепельно-розовое небо — всё это стало фреской. И начало лепестками осыпаться со стены мироздания, обнажая тьму и забвение.

---

[1] Фарлонг, примерно 204 метра.

Глава 2. Мирверин: туда и обратно

Одиннадцатый день Праздника Летнего Солнцестояния

Первым вернулось обоняние. Пахло удушливо кисло и гнилостно. Мирверин осознал, что лежит на чём-то влажном и мягко пружинящем. В уши ворвался тонкий, испуганный, плачущий голосок, настойчиво повторяющий:

— Сеельф! Сеельф!

— Замолчи! — он хотел рявкнуть, но не смог разомкнуть губы, и вышло нечто среднее между хрипом и стоном.

Глаза тоже не открывались, склеенные чем-то липким. Кости ныли, тело занемело, его немилосердно покалывали тысячи иголок. Мирверин попытался осмотреть себя внутренним зрением и — ничего. Словно он даже не разучился, а попросту никогда не умел этого делать.

«Полное магическое истощение, — от этой мысли в солнечном сплетении будто вырос колючий ледяной кристалл. — И неясно, где я».

Его услышали. Голосок умолк, и тоненькие холодные пальчики принялись ощупывать лицо, переместились ниже, ухватили за ворот. Сосредоточенно сопя, неведомое маленькое существо пыталось то ли придушить его, то ли приподнять.

С третьей попытки у Мирверина получилось оттолкнуть то ли спасителя, то ли угрозу. Он смог сесть. Нащупал рядом с собой рыхлый губчатый мох, оторвал кусок и протер им лицо. Открыл глаза и увидел зарёванное детское личико. Большие чёрные глаза с покрасневшими белками смотрели на него со страхом и надеждой из-под длинных слипшихся ресниц.

Девчонку он узнал по чёрным кудряшкам и тёмному длинному платью, сейчас измазанному тиной. И сразу же вспомнил, что произошло: Дариана, Тэм, «положи её на Оронта Риэ и увидишь, что будет».

«Увидел, — усмехнулся Мирверин. — Осталось понять, что именно».

Больше всего его волновало собственное магическое истощение и то, как долго придётся восстанавливаться. Пока он ощущал лишь лёгкое тёплое покалывание в ладонях, говорящее о том, что сила потихоньку возвращается.

«Не Дариана», — понял Мирверин, осматривая заболоченный берег тинистого озерца и ближайшие окрестности.

Сизый подлесок вокруг озерца выглядел так, словно по нему прошёлся ураган. На частых проплешинах росли серые цветы с крупными сердцевидными бутонами. Сквозь подлесок проступали тёмные деревья со стволами, расширенными книзу наподобие винных кувшинов. Местами деревья росли очень густо: тесно переплетенные голыми ветвями, они словно цеплялись друг за друга, чтобы не упасть.

В трёх эллай [1] от себя Мирверин обнаружил иссечённую непогодой и ветрами чёрную скалу. Однако её линии и выступы показались ему слишком ровными для того, чтобы быть природного происхождения. От «скалы» к подлеску вела глинистая дорога с лужами, колеями от повозок, ямками от копыт: следы выглядели свежими.

«Неподалёку обитаемые места, — решил Мирверин. — Ещё бы знать, кем обитаемые».

Место казалось до странности знакомым. И здесь царил полумрак, характерный для предвечерних сумерек. Было безветренно и очень тихо.

Ему вдруг припомнилось, что когда-то чёрную «скалу» обвивал дикий виноград, озерцо было чистым и прозрачным, а по берегам росли красивые цветы с сиреневыми бутонами, в которых жили маленькие феи со стрекозиными крылышками. Одно из любимых мест для детских игр королевны Вириэны и её малолетних подданных.

«А потом королевне по нраву стали другие игры», — вздохнул он.

Скулы свело, словно от чего-то неимоверно кислого. Мирверин знал по рассказам Инелле, помогавшей «Нашему Другу» в подготовке ритуала возрождения Материнского Древа, как выглядит Роксенский Лес сейчас. Но видеть его таким воочию оказалось почему-то даже больнее, чем разрушенную Дариану.

«То есть, меня вместе с девчонкой от Изначального Древа выбросило сюда? — он задумался. — Хотелось бы знать, как и почему».

— Сеельф, де мама, детэм? Демы?

— Не понимаю, — помотал он головой, раздражённый тем, что девчонка сбила его с мысли.

— Чу домой, — её глаза налились слезами. — Чу домой.

— Домой? — повторил Мирверин, надеясь, что она говорила на фарлинке. — А где твой дом?

Этот язык впитал в себя слова из эльфийских, гномьих, хумансовских и даже орочьих наречий, им многие пользовались в обиходе, особенно живущие в приграничье Шартанга и Арденского Леса.

— У озеа, там, сеельф, — она указала пальцем куда-то Мирверину за спину. — Альмеа.

— Ты из Альмерры? — уточнил Мирверин, поняв, что фарлинк девчонка знает, но не выговаривает некоторые буквы, «эр» и «гэ» точно.

Она истово закивала.

Мирверину почудились хлюпанье и чавканье откуда-то слева, он замер, напряжённо прислушиваясь. Девчонка тоже насторожилась. Вскоре стал различим приглушённый, вязкий стук копыт, к нему присоединился скрип деревянных колёс, лязганье металла, шорох и треск от задеваемых веток.

Не раздумывая, он вскочил, схватил девчонку за руку и потащил за «скалу», которая оказалась строением с арочным входом и узкими, похожими на бойницы окнами. Закрыл ребёнку рот ладонью. Но она и сама, кажется, поняла, что надо прятаться, не пыталась вырваться, лишь тихо сопела. Маленькое сердечко отчаянно трепыхалось под его рукой. Мирверин выпустил её, взял за плечи, развернул к себе. Присел, чтобы оказаться с ней вровень, молча приложил палец к губам. Она кивнула, тихонько всхлипывая. Мирверин осторожно выглянул из-за «скалы», не без сожаления потратив крохи вернувшейся магии на чары отвлечения.

Вскоре к озерцу выехала со скрипом и лязганьем повозка под грязно-серым тентом из вощёной ткани. Её тащили две клячи, облезлые и худые до безобразия. Ими управлял бородач в отороченном изрядно полысевшим мехом колпаке и тёмном плаще. Он часто оглядывался по сторонам и безо всякой на то надобности то ослаблял, то натягивал вожжи.

В пяти эллай от «скалы» лошади остановились. Откинув полог, из повозки выбрался высокий человек, одетый как наёмник, переживающий не лучшие времена. Кожаный доспех, закреплённый ремнями на широких плечах, выглядел потёртым, на верхушке открытого стального шлема со вмятиной красовалось облезлое перо. Но Мирверин отметил, что на обоих — и на наёмнике, и на вознице, — отличные кожаные сапоги, укреплённые металлическими вставками с защитными рунами.

— Помоги мне, — сказал «наёмник» вознице и полез под тент. Возница соскочил с козел и едва не упал, поскользнувшись на глине, но сумел ухватиться за оглоблю. Коротко выругавшись, обошел повозку. Вдвоём они вытащили из фургона тощего бродягу, босого, в холщовых штанах и драном полукафтанье на голое тело. Тот, по всей видимости, был крепко нетрезв. Издавая негромкое хихиканье, будто его щекотали, он безуспешно пытался сфокусировать взгляд на чём-нибудь. И вдруг заорал дурным голосом, тыча грязным пальцем в сторону кустарника:

— Гоблин!

В ответ на его вопль лес застонал, заскрипел, в глубине его послышался невнятный шепот, жалобно и настойчиво умоляющий, предостерегающий, требующий…

— Не ори! — отшатнувшись, прошипел человек в колпаке.

— Но там го…

Внимательно вглядевшись в указанном направлении, тот ничего не увидел, и успокаивающе сказал:

— Нет там никого. На-ка, хлебни, чтоб не мерещилось.

Он протянул кожаную фляжку, предварительно вытащив пробку. Жадно схватив фляжку, бродяга внезапно застыл, и с подозрением глядя на него, спросил:

— А ты кто?

— Ты что, друзей забыл? — обиженно поинтересовался «наёмник». — Я Басс, это Оззи. Вспомнил?

— Не-а, — ответил бродяга, присосался к фляжке и, опустошив её в несколько глотков, улёгся на землю и захрапел.

— Ну вот, придётся тащить, — вздохнул назвавшийся Бассом и приказал своему спутнику. — Достань мешок.

Тот полез под тент и долго возился там, покряхтывая. Басс склонился над бродягой и неожиданно лёгко, словно тот ничего не весил, поднял его, перекинул через плечо и направился к «скале». Оззи с мешком наконец выбрался из повозки и поплёлся следом.

Когда люди зашли внутрь, Мирверин подошёл к одному из окон, осторожно заглянул. И тихо порадовался, что девчонка до окна не дотянется при всём желании: видеть ребёнку такое не следовало. А она, видимо, изнывала от любопытства, дёргая его за полу тальмиона. Пришлось повернуться к ней и состроить зверскую гримасу. Девчонка поджала губы, свела к переносице тонкие бровки, и уселась на пень, скрестив руки на груди. Мирверин усмехнулся и вернулся к наблюдению.

Бродяга спал, прислонившись к стене, Оззи копался в мешке, а Басс рассматривал руны на стенах. Ничего подобного прежде Мирверину видеть не доводилось: последовательности точек и волнистых линий складывались в отвратительный узор. Он поспешно отвёл глаза, словно засыпанные сухим песком, глубоко вдохнул, сдерживая тошноту. Рот наполнился вязкой слюной с привкусом железа.

В центре помещения, под круглым отверстием в крыше стояла массивная каменная тумба с вогнутой чёрной столешницей с продольными желобками, сходящимися к середине. По углам торчали металлические петли с продетыми длинными заржавленными цепями.

«Не помню ни рун на стенах, ни жертвенника, — Мирверин задумался. — Должно быть, это всё появилось не так давно».

— А жертвенник точно подойдёт? — спросил Оззи.

— Они все сделаны по одному образцу, — снисходительно ответил Басс. — Смотри.

Он присел, осторожно проведя рукой по тумбе, нащупал выступ и нажал. Что-то внутри щёлкнуло, и посреди столешницы откинулась дверца, обнажив тайник.

— Сюда кладётся предмет, — он извлёк из-под плаща свинцовую коробочку, осторожно достал из неё каплевидный амулет размером с горошину и положил в тайник.

— А если нужно зарядить меч или что-то большое? — Оззи явно было не по себе, но он храбрился, делая вид, что происходящее его не волнует.

— Потом расскажу. Давай займёмся делом.

Они освободили бродягу от остатководежды, уложили на стол и привязали цепями.

— Нужно привести его в себя, — в голосе Басса звучало отвращение. — Достань из мешка синий фиал.

— А нельзя обойтись без этого? — голос Оззи дрожал. Его лицо приобрело зеленоватый оттенок.

— Нельзя, — раздражённо посмотрел на него Басс. — Каплю надо зарядить жизненной силой. Или ты передумал исцелять свою жену?

— Нет, — Оззи поёжился. — Но почему нельзя просто… без мучений...

— Убить? — холодно посмотрел на него Басс. — Ты чем меня слушал, приятель? Я тебе трижды объяснял, как именно заряжается Кристалл Жизни.

— Да, помню… — Оззи вздохнул. — Жертва должна быть в сознании.

«Темнит Басс, — мысленно усмехнулся Мирверин. — Эта капля что угодно, но не Кристалл Жизни».

Ему доводилось видеть ингрийские артефакты. Выглядели они как веретено, оттенков от бледно-розового до насыщенного алого, в зависимости от того, сколько живых разумных существ умерщвлено для их зарядки.

Когда бродяге влили в рот жидкость из фиала, тот закашлялся и открыл глаза. Увидев Басса и Оззи, спросил абсолютно трезвым голосом, в котором слышалась паника:

— Где я?

Не отвечая, Басс встал так, чтобы лежащему был хорошо виден обсидиановый нож в его руке и нараспев произнёс:

— Sumediv set neipas maite eratat sopa noi taitas!

Оззи схватил бродягу за волосы, задирая ему голову, чтобы открыть шею. Тот заорал, но тут же вопль оборвался, перейдя в булькающий хрип: Басс перерезал ему горло. Хлынула кровь, бродяга дернулся, глаза, наполненные ужасом и болью, быстро заволакивались смертной пеленой.

И когда всё было кончено, раздался низкий гул, зал наполнился ярким фиолетовым светом. И пришла боль — чудовищная, нестерпимая, жгущая изнутри. Мирверин кричал, катаясь по земле, но не слышал себя. Рядом на земле в агонии билась девчонка. Те, двое в зале, их криков не слышали, поскольку находились точно в таком же беспомощном состоянии. Сколько времени это продолжалось, Мирверин не знал, но мгновения эти показались ему вечностью. Боль ушла так же внезапно, как и возникла, гул стих, фиолетовое сияние угасло.

Придя в себя, он сначала проверил, жив ли ребёнок, выдохнул с облегчением, нащупав сонную артерию и ощутив пульс. Затем подобрался к окну и заглянул внутрь. Тело исчезло с алтаря. Ничему больше не удивляясь, Мирверин увидел, как Басс вскинул руку. С пальцев сорвалась голубая молния и ударила Оззи в грудь. Тем временем за спиной Басса выросла огромная чёрная тень. А это было не просто плохо, а смертельно опасно.

Более не раздумывая, Мирверин подхватил девчонку, закинул на плечо и побежал, скользя по осклизлой глине. Но тень настигла его в двухстах шагах от здания. Мир взорвался круговертью льдистых осколков, последнее, что услышал Мирверин, опрокидываясь в черный бездонный колодец, был тающий в вышине звук серебряных колокольчиков…

***

Басс и Оззи зря не поверили бродяге. В кустах действительно прятался гоблин — тощий, зеленокожий, низкорослый, в меховой набедренной повязке. Его племя оставалось в Роксенском Лесу, поскольку шаман ждал от Древних знамения, позволяющего уйти в Серые Пустоши и присоединиться к остальным. Что за знамение, шаман не рассказывал, но просил охотников держать глаза широко открытыми и как только произойдёт что-то необычное, сразу сказать ему. А он спросит у Древних, знамение это, или нет.

Имени гоблин не имел, поскольку был очень молод и пока что не заслужил. Повозку он заметил давно и незаметно сопровождал, бесшумно передвигаясь среди подлеска. Сейчас он прятался за деревом. Пучки тёмной шерсти на длинных ушах — единственная растительность на морщинистом теле, — топорщились, выдавая сильное волнение. Узкие янтарные глаза злобно блестели, тонкая шестипалая рука крепко сжимала копьё с яшмовым наконечником.

Ему хотелось знать, куда и зачем двое дылд тащат третьего. Вдруг это как раз то, о чём предупреждал шаман. Но ещё сильнее гоблина привлекали лошади, да и повозку не худо бы выпотрошить. Однако он чувствовал, что дылды опасны. От того, что в шлеме, так разило чёрной магией, что металлический привкус во рту стал почти непереносимым.

Пока гоблин терзался сомнениями, троица исчезла в здании. Нетерпеливо поскуливая, он устремился к повозке. Лошади шарахнулись и заржали, но деться им из оглобель было некуда. Гоблин, вскочив на спину одной из них, собирался уже вцепиться клыками. Но в голову ему пришла настолько умная мысль, что он буквально раздулся от гордости. Зачем убивать лошадей сейчас, если можно угнать их вместе с повозкой?

И он представил, как возвращается в стойбище с добычей. За такое ему не только имя, но и прозвище дадут. И жену. А может, даже двух. Гоблин перебрался на козлы. Но едва он взялся за вожжи, раздался низкий гул, такой громкий, что из ушей пошла кровь. Вдруг стало очень больно: он так не мучился, даже когда едва не сдох, наступив на острый ядовитый шип. Лошади бились в оглоблях, пронзительно и отчаянно ржали, но гоблин не слышал ни их, ни себя. И не видел волну фиолетового сияния, шедшую от здания.

Боль прекратилась внезапно. Гоблин обнаружил себя на земле, в нескольких шагах от лежащей на боку повозки. Лошади ухитрились порвать постромки и умчались — слышно было, как они ломятся через подлесок. Но расстроиться гоблин не успел: он увидел, как над чёрным зданием разворачивает огромные крылья уродливая тень Сумеречного Дракона.

Отчаянно вереща, гоблин бросился наутёк, забыв копьё, скользя по сырой глине, падая. Он бежал быстро, как никогда в жизни, но не к стойбищу, находящемуся неподалёку. Он мчался к Старой Гати, намереваясь утонуть в болоте, но не стать добычей Дракона. Потому что это означало смерть окончательную, без надежды на рождение в новом теле.

В подлеске он споткнулся о выступающий корень и с размаху влетел головой в дерево. Гоблин уже не увидел, как с небес пикирует, сложив крылья, чёрная тень...

***

Кап. Холодная вода ручейками по лицу.

«Я жив?» — удивился Мирверин. Последнее, что он помнил: чёрная тень, резкая боль и перезвон колокольчиков.

Он открыл глаза. Мир медленно обрёл четкость. Мирверин понял, что лежит под крышей, сквозь прорехи которой на него льётся дождь. Уловив движение сбоку, он попытался повернуть голову, но не получилось. Он и смотреть мог, как выяснилось, лишь прямо перед собой.

— Лежи! — раздался незнакомый холодный мужской голос. — Ты не сможешь двигаться ещё примерно с час.

— Кто ты? — спросил Мирверин.

— Тот, кто спас твою никчёмную жизнь.

— Зачем?

— А вот это хороший вопрос, Мирверин. Правильный. Но ответа ты не получишь.

— Давай ты меня добьешь, спаситель? Только избавь от своего остроумия.

— Живой ты мне полезнее.

— И как ты намерен пользу извлекать?

— Иногда ты будешь делать то, что нужно мне.

— И как я узнаю, что именно тебе нужно? А главное, как ты меня заставишь?

— Поверь, узнаешь, — рассмеялся незнакомец. — И не сможешь не сделать. А сейчас... Пора тебя отправить туда, где вас обоих должны найти.

«Обоих? Значит, девчонка тоже жива?» — он сам удивился тёплой волне облегчения, затопившей его. Этот ребёнок, имени которого он даже не успел узнать, был ему никем.

— Жива, — ответил незнакомец на невысказанный вопрос Мирверина. — И, кстати, ты сам жив лишь потому, что пытался спасти её.

Но прежде чем Мирверин успел удивиться, зазвенели серебряные колокольчики, а следом обрушилась тьма, гася сознание, словно рука огонёк свечи.

***

«Да что ж за день такой», — мысленно простонал Мирверин, открыв глаза.

Пепельно-розовый свет с небес не оставлял сомнений в том, где именно он оказался. Снова. Мирверин пошевелился, ощутив, что лежит на куче влажных листьев. Осмотрев себя внутренним зрением, он выдохнул с облегчением: повреждений нет, магия при нём. Но потоки ощущались странновато: в них будто бы появились тончайшие, едва уловимые, чужеродные нити. Это настораживало.

«Сначала нужно выбраться отсюда, — решил он, — потом буду разбираться».

Мирверин сел и огляделся. Изначальное Древо и опустевший Оронта Риэ с едва мерцающими звёздами княжеств находились примерно в трёх эллай от него и выглядели обычно. Удивило другое: тишина. Полное молчание тех, кто не-жив. Встретившись взглядом с задумчивым Тэмом, Мирверин поинтересовался:

— Что это было?

— Ты мне расскажи, — усмехнулся Тэм. — Была зелёная вспышка, вас обоих отбросило от Древа.

— Где девочка? Что с ней? — голос Мирверина звучал чуть хрипловато, но спокойно. — Сколько я пробыл без сознания?

— Жива, спит, — Тэм пожал плечами. — Без сознания? Около часа.

«Не вздумай рассказывать Тэму о Роксенском Лесе, — возникшая мысль не принадлежала Мирверину, но чужой и навязанной почему-то не ощущалась. — И нет, тебе не пригрезилось».

«Если я не расскажу, то расскажет девчонка», — возразил Мирверин.

«Она не вспомнит, — шелестнул холодный смешок. — Спроси, чья звезда зажглась».

— И чья звезда зажглась? — послушно произнёс он вслух.

— Ничья, — Тэм приподнял густые лохматые брови. — Видимо, её мать для разнообразия в этот раз не соврала мне. И девчонка действительно моя дочь. Ну, дочь одного из моих прежних тел. Хочешь знать больше? Кровная клятва, и расскажу всё.

— Благодарю, — усмехнулся в ответ Мирверин. — Но предпочту теряться в догадках.

«Ребёнку ничего не угрожает до совершеннолетия, Мирверин, — голос шелестнул по краю сознания, будто отдаляясь. — Но ты должен рассказать о ней Мориону».

«Почему ему, а не Фаэррону?» — удивился тот.

«Потому что князь решит проблему быстро и кардинально, — в голосе слышались одновременно сожаление и ещё нечто странное, чего Мирверин не понял. — Да и Альмерра — вотчина Арденского Леса, а не Логрейна. А теперь прощайся с Тэмом и уходи».

— И если я тебе сегодня больше не нужен…

— Рованион отведёт тебя, — кивнул Тэм. — И вот ещё что, Мирверин. Устрой мне встречу с Рэйвен. Желательно, в ближайшие два-три дня.

— Зачем, позволь узнать? — Мирверину эта идея не нравилась. К тому же, он не представлял, как вытащить княжну из-под плотной опёки Фаэррона. — После выходки Эмор это проблематично.

— Вредить княжне я не собираюсь, — Тэм ухмыльнулся. — Сейчас, во всяком случае. Но я должен сам лично увидеть её магические потоки, чтобы... проверить одно предположение. И если я окажусь прав, это изменит... почти всё.

Тэм покопался в своей поясной сумке, извлёк заколку в форме чернёного стилета, инкрустированного сапфирами, и протянул Мирверину:

— Просто позаботься о том, чтобы это оказалось среди вещей княжны.

---

[1] эллай (не склоняется) - эльфийская мера длины, примерно 3 метра.

Глава 3. Запретная магия (Фаэррон)

Двенадцатый день Праздника Летнего Солнцестояния

Залитый солнцем Роксенский Лес казался мирным и неопасным. Лишь внутренним взором можно было увидеть окутывавшую его серую мглу, которая становилась тем плотнее, чем ближе разведчики из Теневой Фианны Логрейна подходили к цели. Командир фианны отправил их выяснить причины внезапного и довольно сильного всплеска Магии Распада там, где этого не ожидалось.

К полудню они вышли на берег озера и увидели чёрное здание, стилизованное под скалу. Оно, как и все постройки, переделываемые «Нашим Другом» под алтари, находилось на пересечении силовых магических линий и могло служить своеобразным накопителем негативной энергии. И оно уже использовалось именно для этого, много столетий назад. Когда Вириэна с Зеллорином решили, что игра в «тёмное королевство» — это забавно.

От «скалы» исходила такая злая мощь, что внутрь никто не рискнул зайти. Особенно когда увидели жертвенник, мертвеца и ингрийские руны на стенах. Характерный липкий сладковатый душок, от которого морозом продирало по хребту, не поддавался описанию: в нём словно смешались все неприятные запахи на свете.

И это было много хуже того, что «Наш Друг» уже успел сотворить в Роксенском Лесу. Ингрийская магия [1] в основных своих принципах походила на Магию Распада [2], но была настолько чужеродной, что её избегали даже такие откровенно тёмные твари, как гоблины. Потому что платой за её применение была неизбежная смерть души, то есть, смерть окончательная, без возможности перерождения.

Пришлось ограничиться наружным осмотром. Солнце слегка подсушило грязь, и все оставленные следы прекрасно сохранились. Две пары принадлежали людям, один из которых лежал сейчас у алтаря. За людьми скрытно шёл гоблин. Возле опрокинутой повозки следов он оставил особенно много – похоже, грабил, пока люди возились с жертвенником. От повозки следы удалялись вглубь Леса.

— Что бы это значило, как думаешь, Волк? — поинтересовался светловолосый Ловец Теней, разглядывая гоблинские следы, резко сменившие направление возле трухлявого пня. И к обычному смраду гоблина добавился новый неприятный запах, смесь перезревших фруктов и мокрого пепла.

— Ничего хорошего для гоблина, — усмехнулся названный Волком.

Жестом подозвав к себе третьего Ловца Теней, сосредоточенно изучающего землю вокруг строения, Волк тихо распорядился:

— Филин, Лис, гляньте, куда пошёл гоблин.

Те кивнули и бесшумно исчезли в лесной чаще. Волк извлёк из потайного кармана куртки маленький чёрный фиал, намереваясь выпить зелье, временно дающее устойчивость к ингрийской магии, чтобы зайти внутрь строения и рассмотреть руны на стенах, но услышал шум — стук копыт, звяканье упряжи, голоса.

«Какое оживлённое место», - мысленно усмехнулся Волк, переместился за ближайшее дерево и замер.

Вскоре к строению подъехали трое в синих плащах поверх кольчуг. Золотые медальоны в виде круга с лучами не оставляли сомнений в их принадлежности к Ордену Солнца — беотийскому магическому ордену, официального занятому охраной окрестных поселений от нежити, обитающей в Роксенском Лесу. Так что само по себе их появление здесь не было неожиданностью.

Двое вошли внутрь, а третий пошёл осматривать повозку. Вскоре послышались громкие взволнованные голоса.

— Ну и вонь!

— Ещё один кретин захотел бессмертия!

— Какие странные руны! Эльфийские?

— Темнота! Это ингрийское письмо!

— Обыщи его! Посмотри в мешке.

— Может, магией?

— Рехнулся? Нас по стенам размажет!

— Нет тут ничего!

— Стой! Надо вытащить тело.

Послышался шум, как будто тащили что-то тяжёлое, шаги. Маги вышли наружу, волоча труп. Они оттащили его на несколько шагов от входа и бросили. И медленно пошли вдоль стены, внимательно разглядывая землю и собирая ветки и сучья. Вскоре к ним присоединился третий, не нашедший в повозке ничего интересного.

Видимо, они собирались сложить погребальный костёр, и это могло затянуться надолго. Волк решил вернуться сюда позже, и пошёл по следу гоблина за своими товарищами.

Следы привели Волка к стойбищу гоблинов, обнесённому кривым частоколом с насаженными черепами. Некоторые из этих украшений выглядели странно, а возле одного черепа Волк даже застыл ненадолго, пытаясь понять, какому существу он принадлежал.

Здесь было очень грязно, под ногами хрустел толстый слой мусора, в основном обглоданные кости.

Стойбище пустовало. Но, судя по дымящимся кострищам, гоблины ушли недавно, и, похоже, в страшной спешке: на земле валялись котлы, дротики, копья с наконечниками из плохого, сырого железа, обрывки ткани и шкур.

Посовещавшись, эльфы решили осмотреть покинутое стойбище. В жилищах, сделанных из как попало сплетённых веток и камыша, не слишком тщательно обмазанных глиной, никого не оказалось. В большинстве шалашей осталась утварь и прочий нехитрый гоблинский скарб. Это было вовсе уж непонятным: гоблин умрёт, но не расстанется добровольно с имуществом.

Послышался тихий стон. Он доносился из-за жертвенника — длинного чёрного валуна, вросшего в землю. Вокруг камня торчало шесть грубо обструганных столбов, почерневших от крови. От них исходил характерный сладковато-гнилостный душок.

За валуном разведчики нашли гоблина, истыканного копьями и с разбитой головой. Услышав шаги, тот попытался приподнять голову. Один его глаз – тёмно-янтарный, радостно вспыхнул, когда гоблин увидел эльфов. Другой оказался мутно-белым, неживым. Приглядевшись, Волк понял, что это – камень. Значит, перед ними – шаман. Интересно, что же тут такое произошло, если он так рад встрече со смертельными врагами?

— Gras difenn, sol’veine! Naren marv’en me… arout, [3] — прохрипел гоблин.

— О чём это он? — спросил Филин.

— Похоже на фарлинк, — усмехнулся Волк. — Просит не дать ему умереть здесь.

— Нехорошо отказывать в последней просьбе, — тихо сказал Лис. — Даже если это гоблин.

— Ты его понесешь? — поинтересовался Волк.

— Можно сделать носилки, — предложил Лис.

— Идея не кажется мне удачной, — пожал плечами Волк.

— Hennañ Drouk… Arouz… terriñ… Gras difenn, — гоблин разжал ладонь, в ней оказался небольшой медный кругляшок, потёртый, с едва различимыми альвийскими рунами. [4]

Поморщившись, Волк нагнулся и взял кругляшок:

— Любящий не выбирает, — с удивлением прочёл он. — Ибо выбор уже сделан в его сердце.

— И что это значит? — спросил Филин.

— Подожди, — Волк внимательно осмотрел предмет, увидел тонкую чёрную линию по всему ребру, поддел ногтем.

Кругляшок оказался медальоном с двумя портретами внутри — мужским и женским. Оба лица были знакомы разведчикам. Более того, каждый эльф знал имена обоих.

— Вириэна и Грайвен, — присвистнул Лис. — Как эта вещь оказалась у гоблина?

— Не знаю. Но, кажется, гоблин своего добился, — принял решение Волк, отстегивая от пояса кожаную фляжку с серебряным тиснением. — Лис, разожми ему зубы и держи, чтоб не дёрнулся.

Волк влил гоблину в рот укрепляющее зелье. Неподалёку нашелся достаточно большой обрывок плотной ткани. Из него и решили сделать носилки для гоблина.

— В стазис и через Тени? — вздохнул Филин. — Я от прошлого раза ещё не отошёл.

— Сам не в восторге, — дёрнул уголком рта Волк и, посерьезнев, добавил. — Мы с тобой в Логрейн. А ты, Лис, возвращайся к остальным.

***

Несколькими часами позже, Логрейн

Замок Фаэррона, как и все обиталища Старших, имел обширные подземелья. Верхние два яруса использовались как склады, винные погреба и сокровищница. А на нижнем уровне, о котором мало кто знал, размещались лаборатории, скриптории, казематы и допросные Ловцов Теней.

В одном из скрипториев, посвящённом исключительно Роксенскому Лесу, Фаэррон и Эрутан хмуро разглядывали найденный медальон — фрагмент головоломки, совершенно не вписывающийся в историю, начавшуюся семь лет назад. Когда им стало известно, что кто-то зачем-то восстанавливает темномагические алтари в бывшем игрушечном княжестве Вириэны.

Ситуация прояснилась лишь два года назад. Когда Сандаар, глава Эр-Тириона — магического ордена, практикующего Магию Распада, описал для Фаэррона схему ритуалов полностью. Вплоть до указания возможных мест для алтарей и положения звёзд на небе в подходящие дни. Сразу стала понятна цель: пробудить спящее Материнское Древо и подчинить его себе, получив сильнейший магический источник.

Что однозначно воспринималось как прямая угроза и Фаэрроном, и Сандааром. Поскольку появление нового могущественного чёрного мага нарушило бы сложившийся хрупкий баланс сил. При котором эльфийские княжества хоть как-то, но существуют, поддерживая Радужную Завесу, а Аластрим не может преодолеть Пояс Диких Земель.

Ещё месяц назад Фаэррон считал, что разумнее всего дать противнику возможность потратить как можно больше ресурсов, после чего обрушить всю конструкцию на последнем этапе. Тем более что до сих пор невыясненной оставалась истинная личность того, кого Мирверин и прочие заговорщики называли «Наш Друг». Потому что Зеллорином, которого он так старательно копировал, он быть не мог: после окончательной смерти, когда умирает и душа тоже, не воскресают.

Но когда князь Логрейна понял, кого «Наш Друг» наметил жертвой для последнего ритуала, интерес к его личности резко стал вторичным, уступив место непреодолимому желанию убить. Собственноручно.

Поэтому уже декаду личная фианна Эрутана караулила «Нашего Друга» в предполагаемом месте восьмого, предпоследнего ритуала.

— Зачем «Наш Друг» расписал стены ингрийскими рунами? — Эрутан вздохнул. — Пока неясно.

— А он ли? — Фаэррон открыл шкатулку, переданную два года назад Сандааром, и принялся выкладывать на стол костяные пластинки. — Посмотри. Этот новый алтарь никуда не вписывается. Даже без ингрийских рун.

— Не вписывается, — согласился Эрутан. — При условии, что Сандаар был с нами честен.

— До сих пор всё шло именно так, как он предсказал, — заметил Фаэррон. — И если я правильно понимаю намерения главы Эр-Тириона, ложь не в его интересах.

— До прямой лжи он вряд ли унизится, — согласился Эрутан. — Но недоговаривать и показывать лишь часть правды, чтобы составить выгодную для себя картину… обычное дело для тёмного мага.

— Как и для Старших, — Фаэррон пожал плечами. — Видимо, придётся взглянуть на этот алтарь. Проведёшь?

— Сейчас, князь?

Эрутан владел Магией Теней, унаследовав дар от деда, одного из двадцати Изначальных Старших, стоявших у истоков королевства. Эта магия уже лет пятьсот была под запретом. С тех пор, как Аэрион сгоряча объявил любые чары, когда-либо применённые Зеллорином, чёрной магией. Но князья довольно скоро опытным путём выяснили, что строгость законов Аэриона компенсируется необязательностью их исполнения. Поэтому Магия Теней в княжествах использовалась, но вслух об этом не говорилось. И даже после смерти короля и перехода власти к Совету Князей это негласное правило действовало.

— Сейчас я бы предпочёл допросить гоблина, — помедлив, ответил Фаэррон. — Очень интересно, откуда у него амулет Грайвена.

— Он готов, — кивнул Эрутан.

Они вышли из скриптория, прихватив медальон с собой.

В извилистом коридоре царил полумрак, факелы бросали дрожащие оранжевые отблески на тёмные стены из необработанного камня. Было холодно и сыро, остро пахло влажной землёй и речной водой. Они остановились у массивной двери, окованной гномьей сталью и тонкими полосками эльфийского серебра. Эрутан кончиками пальцев прикоснулся в трёх местах к двери, отключая магические ловушки.

За дверью оказалась небольшая комната без окон, ярко освещённая настенными факелами, с двумя табуретами и грубо сколоченным топчаном под меховой накидкой. На ней, скрестив ноги, сидел бывший шаман, перебирая длинный ворс с блаженным выражением на уродливой морде. Раны на тощем теле почти затянулись, лишь аккуратная повязка на голове напоминала о том, в каком плачевном состоянии его нашли разведчики Эрутана.

Фаэррон и Эрутан уселись на табуреты. Гоблин осознал их присутствие, открыл глаза, оскалился, показав мелкие острые зубы. Живой янтарный глаз полыхнул злобой:

— Ушастые дылды вылечили Гнатха. Что взамен?

Речь его, хоть и напоминала кваканье пополам со змеиным шелестом, была вполне различимой. И говорил он на фарлинке почти чисто, без присущего гоблинам коверканья и перестановки слогов.

— Где взял эту вещь? — спросил Эрутан, показывая гоблину медальон с портретами.

— Моя, — прошелестел Гнатх. — Древние дали.

— Тебе?

— Первому шаману.

— А ты какой по счёту?

Гоблин принялся сосредоточенно загибать пальцы на руках.

— Столько, — сказал он, когда использовал всю дюжину, задумался ненадолго, отжал два пальца. — Не, эти не считово. Сдохли рано.

— Живут они сорок-пятьдесят лет, — заметил Эрутан. — Шаманы — меньше. Поскольку после первой же ошибки племя приносит их в жертву Древним.

— То есть, от двухсот до трёхсот лет назад, — подсчитал Фаэррон. — Если не врёт.

— Ещё лет сто назад медальоном владел какой-то беотийский потомок Грайвена, — вспомнил глава Ловцов Теней. — Видимо, гоблин врёт.

— В башку мне залезь, дылда тупой, — шаман нахохлился, явно обидевшись.

— Помрёшь ведь, — ухмыльнулся Эрутан.

— Я уже дохлый, — Гнатх дробно и противно хихикнул, узкие плечи затряслись. — Древние держат.

— Зачем держат?

— Чтоб ты увидел, — гоблин вытянул корявый палец в сторону Фаэррона.

— А оно мне надо? — приподнял брови князь.

Древние, которым поклонялись гоблины, орки и кобольды, не были богами в полном смысле этого слова. Что они такое, не знал даже Великий Маг Невлин. Но у него была теория, что Древние — это эхо, ментальные отпечатки Первой Жизни. Той, что преждевременно зародилась в Первом Эоне, в Игре Первооснов и Стихий. Когда вся Вселенная Илфирина была всего лишь черновиком с едва намеченными будущими мирами.

Но после Великого Искажения то, что прежде было невнятным шелестом Непроявленного на грани восприятия, словно бы вплелось в ткань реальности Элиндара и обрело собственную волю. И получило поклонников, подпитывающих его верой и кровавыми жертвами.

— Тебе — надо, — с глубокой убеждённостью заявил гоблин, и камень в его глазнице на миг вспыхнул ярче, чем живой глаз.

— Орки от Древних получают порой неплохие советы и правильные предсказания, — заметил Эрутан.

— Что ж, — углы тонких губ Фаэррона дрогнули. — Когда ещё выпадет шанс почувствовать себя орком.

Он поднялся, снял тальмион и передал Эрутану, закатал рукава рубашки до локтей.

— Что, прямо здесь? — приподнял брови глава Ловцов Теней.

— А что мешает? — пожал плечами князь, передвинул табурет к изголовью топчана и снова сел.

Гоблин вздохнул, с явным сожалением медленно пропустил длинный ворс мехового покрывала между пальцев и с кряхтением улёгся.

— Ты понимаешь, что умрёшь, Гнатх? — голос Фаэррона вдруг зазвучал гулко и объёмно, словно сразу трое говорили в унисон.

Пламя настенных факелов заметалось, будто под порывами сильного ветра.

Шаман сглотнул и кивнул, прикрыв лихорадочно заблестевший янтарный глаз. Второй, каменный, наполнился изнутри тусклым багровым светом.

— Гнатх знает, — прохрипел гоблин. — Делай.

Фаэррон положил левую ладонь на лоб Гнатха, правую на его грудину, ближе к солнечному сплетению, и чуть поморщился: кожа под пальцами оказалась неприятно шершавой и холодной, будто у лягушки. Князь закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, очищая сознание.

В комнате сгустилась ощутимо плотная тишина. С шипением погас один из факелов. Пламя остальных выровнялось и словно застыло. Эрутан, замерший на табурете, ощутил мелкое льдистое покалывание в ладонях: его собственные магические потоки откликались на магию и резонировали с потоками князя, которому он принёс кровную клятву верности.

Фаэррон не торопился: он скользил внутренним взором по ауре гоблина, ища точку входа. Щита как такового у шамана не было, но его магические потоки напоминали толстый слой расплавленной смолы. Место укола тут же затягивалось. Можно было и грубо взломать, выжечь часть ауры, но готовность шамана к смерти внушала уважение, и князь решил не подвергать его лишним мучениям.

Самым уязвимым местом в магической защите гоблина оказался, как ни странно, каменный глаз. Под тонкой оболочкой в магическом спектре воспринималось пространство, наполненное серой пылью и фиолетовыми искрами, вращающимися вокруг антрацитово-чёрного стержня. От стержня вглубь черепа шамана уходили тончайшие матово мерцающие нити.

Гнатх выгнулся, шипя от боли, и вцепился руками в меховое покрывало. Фаэррон усилил нажим, его пальцы побелели от напряжения. Эрутан, не дожидаясь команды, сел шаману на ноги, фиксируя. Из носа и ушей гоблина потекли струйки крови: сосуды не выдерживали давления чужой воли.

В комнате запахло смесью палёной шерсти и перезревших фруктов. Глаза Фаэррона быстро двигались под веками: он видел то же, что и гоблин. Продолжалось это едва ли больше минуты, затем каменный глаз шамана треснул.

Вверх взметнулось облачко пыли. Тело гоблина содрогнулось в короткой агонии. Живой глаз открылся: в нём медленно стыло выражение глубочайшего облегчения. А на уродливой морде шамана расцвело подобие улыбки.

— Всё, — выдохнул Фаэррон, убирая мелко подрагивающие руки с тела Гнатха.

Из носа князя потекла тёмная струйка крови. Фаэррон запрокинул голову, а Эрутан тут же извлёк из внутреннего кармана тальмиона платок и вложил в протянутую руку князя.

— Чем помочь, князь? — спросил он негромко.

— Всё в порядке, — глухо ответил Фаэррон.

Несколько минут спустя князь убрал платок и произнёс спокойно и холодно:

— Гнатха похоронить, по их гоблинскому обряду. Вместе с покрывалом. О медальоне сообщи Кэлриону, немедленно. Думаю, Мориона эта находка очень заинтересует. А мне через час предстоит интересная, но не слишком приятная встреча.

— Что ты видел, князь? — осторожно поинтересовался Эрутан, понимая, что вряд ли что-то хорошее.

— Душа Аласты освободилась из кокона, — помедлив, ответил Фаэррон. — Она всё ещё в темнице, но вряд ли останется там надолго. Согласно пророчеству Ларна, Аласта должна воплотиться в смертном теле.

— Вот именно этого нам и не хватало, — ощущая, как разливается холод по жилам, выдохнул Эрутан.

***

Несколькими часами позже

Фаэррон не стал рассказывать Эрутану обо всём, что «увидел», ментально допрашивая гоблина. Потому что если Древние не солгали, мир обречён. Но они же дали и надежду на возрождение. Хотя и крайне зыбкую.

Древние… Они не были похожи ни на эльфов, ни на людей, ни на ингров. Подобных им сущностей Фаэррон прежде не встречал. Очертания, цвета и их переливы ускользали от восприятия, оставляя лишь ощущение движения — безостановочного, вкрадчивого, перетекающего. У них не было ни зрения, ни слуха, ни обоняния — в привычном их понимании. В мире Древних было лишь два способа… не общения, но передачи информации: давление и температура, порой в таких диапазонах, что от существа из плоти и крови не осталось бы даже пепла.

Но Древние никогда и не были живыми. Они просто существовали. Они не помнили, но хранили в памяти всё, что когда-либо происходило во Вселенной Илфирина. Так что догадка Невлина о природе Древних как о ментальных отпечатках была отчасти верной.

После Великого Искажения некоторые Древние... пробудились? У них появилось что-то вроде... сознания? Во всяком случае, они стали воспринимать себя отдельно от окружающей среды и от того, что хранила их общая память. Древние научились извлекать из неё... ощущения? У них начали возникать... желания?

Все эти слова — сознание, ощущение, желание — Фаэррон использовал вынужденно, за неимением других, более точных определений, пытаясь объяснить самому себе воспринятое от Древних.

— Вы не первая и даже не вторая жизнь: вы — пятые. Ваш Творец готов признать вас своей неудачей. Всё будет в очередной раз стёрто и перезаписано. И мы тоже перестанем… осознавать, — вот что они «сказали» ему.

Древние не боялись: эмоций как таковых у них не было и быть не могло. Но они не хотели утратить обретённое ими после Великого Искажения. Единственным исчезающе малым шансом сохранения себя им виделось восстановление Элиндара, но без отката к состоянию до Великого Искажения. Они предложили не решение, не силу, не знания, а полный доступ к своей общей памяти.

— Некоторые живые могут воспринимать… — ещё «сказали» Древние. — Вы называете их шаманами. Мы можем показывать им… нужное. Необходимы особые камни, которые могут создать те из вас, кто владеет Магией Первооснов.

Во всяком случае, так воспринял Фаэррон показанные ему через Гнатха «образы». Но князь не был уверен ни в том, что гоблин передал послание Древних без искажений, ни в том, что он сам всё понял правильно.

---

[1] Ингрийская магия является, скорее, техномагией. Она исключительно предметная. Артефакты ингров — это не оружие, а инструмент «терраформирования» или преобразования любой органики в питательный субстрат для ингров. «Топливо» для артефактов добывается при распаде души с выделением первичной энергии, т. е. духовная основа разумной жизни уничтожается безвозвратно.

[2] Магия Распада уничтожает только материю, сохраняя возможность для души жертвы возрождения в новом теле. Возможность «убийства души» тоже есть, но без прямого разрешения Мораг — Матери Тьмы ритуал не сработает.

[3] Gras difenn, sol’veine! Naren marv’en me… arout (фарлинк) Помоги, эльф! Не дай умереть мне здесь!

[4] Hennañ Drouk… Arouz… terriñ… Gras difenn (фарлинк) Старшее Зло… Печать…сломана… Помоги.

Глава 4. Большой секрет для маленькой компании

Тринадцатый день Праздника Летнего Солнцестояния

В Доме Иолана комнаты походили на любовные гнездышки: устланный мягкими коврами пол, зеркала на потолке и в проемах между высокими витражными окнами, статуи полуобнаженных мужчин и женщин в игривых позах, мягкие кушетки и пуфики. Стены покрывали гобелены с танцующими при лунном или солнечном свете лесными эльфами — в одеяниях, которых не постыдился бы и Старший на балу.

Мирверин, босой, в свободной белой блузе и мягких штанах, вольготно расположился в массивном кресле на меховой накидке. Чуть поодаль от него стоял столик с чернильницей и стопкой пергаментов. Князь Иолана внимательно читал свиток, испещренный рунами, время от времени хмурясь и недовольно поджимая губы.

— Скучно, — он небрежно бросил свиток на стол, гибко потянулся и лениво перевел взгляд на двух эльфиек, напряженно застывших на жестких стульях с высокими спинками шагах в десяти от него.

Дебютантки, светленькая и темненькая. Обе юные, хорошенькие, одетые в серебристый шелк, мягко ниспадающий с приоткрытого плеча и струящийся с тихим шелестом при движении. Обе знали, зачем они здесь, и трепетали в ожидании, когда Старший, оказавший им честь своим выбором, обратит на них внимание.

Обеих, что Мирверина удручало, пришлось привезти с собой из Иолана. В Логрейне игры с лесными эльфами и даже с полукровками не приветствовались. Здесь и армиды – красивые, воспитанные и образованные так, чтобы доставлять удовольствие мужчине самим фактом своего существования, – были не слишком доступны. Эта строгость нравов, присущая, скорее, фронтиру, была ему непонятна.

— Ты, что слева, — Мирверин мягко улыбнулся. — Как тебя зовут?

— Иллара, — едва слышно ответила тёмненькая.

— Подойди.

Девушка вздрогнула, испуганно распахнула глаза и встала, затем неуверенно сделала маленький шажок в сторону князя.

— Медленней, — мурлыкнул Мирверин.

Девушка двигалась скованно, явно непривычная к туфелькам на очень высоких каблуках. Её смущал высокий боковой разрез платья, при каждом шаге открывающий длинную стройную ножку.

— Сядь, — Мирверин глазами указал на подушку, лежащую слева у его ног.

Та осторожно села, смущаясь мягкостью шелка, беззастенчиво льнущего к телу. Мирверин ухватил её за гладкие волосы, впрочем, стараясь пока не делать больно, и прижал щекой к своему бедру. Она испуганно ойкнула и невольно ухватилась за его ногу. Он поморщился — даже сквозь ткань её тонкие пальцы показались ему ледяными.

— Сядь, как тебе удобно. И руки согрей, прежде чем хвататься.

Не без раздражения Мирверин пронаблюдал, как она неловко возится, устраиваясь на подушке.

«Амитте, в лучшем случае», — решил он. Девушка, боящаяся мужчин, в его гареме могла стать только «мышкой».

— Теперь ты, — перевел он взгляд на светленькую.

Та оказалась смелее и явно сделала выводы: шла медленно, танцуя, и бросала на князя короткие взгляды из-под трепещущих ресниц. Недостаток опыта ей восполняла природная грация. Она слегка заинтересовала Мирверина. Свободной ногой князь передвинул подушку, лежащую справа, чтобы она оказалась между его расставленных ног.

Светленькая на миг застыла, но всё-таки дошла до подушки и грациозно опустилась перед ним на колени. Сложив руки на бедрах, она вскинула на Мирверина вопрошающий взгляд. Тот с лёгкой усмешкой указал ей глазами на большую серебряную пряжку своего пояса.

Это было одним из его небольших развлечений: пряжка с секретом. Так просто не расстегнуть. Иногда девушки до четверти часа возились с ней, смущаясь и расстраиваясь от собственной неловкости. Порой наблюдать за этим было забавно. Иногда он говорил им, в чем секрет. Иногда нет.

Пряжка иногда использовалась в играх с робкими девами без любовного опыта, которых он доводил до состояния острого вожделения, на что обычно требовалось время. Добивался Мирверин этого, конечно же, не грубо и напористо, а тонко, постепенно. Доверительные беседы с паузами и красноречивыми умолчаниями, маленькие общие тайны, короткие частые взгляды без нарочитости, легкие вздохи, случайные касания… Флером — даром соблазнения – Мирверин пользовался крайне редко: скучно и сродни самоудовлетворению. Намного интереснее сделать так, чтобы амитте сама его захотела, сильно и искренне. Когда девушка начинала ему по-настоящему доверять и считать себя особенной для него, начинался второй этап. Он создавал для неё иллюзию того, что именно она контролирует ситуацию и соблазняет его.

Затем Мирверин предоставлял ей такую возможность. Но возникала какая-нибудь непреодолимая преграда – например, в виде пряжки. Бывало, амитте плакали из-за собственной неуклюжести, страдали, потому что искренне считали себя виноватыми в том, что ничего не вышло.

Светленькая оказалась не только пластичной, но и сообразительной, что уже само по себе было неплохой заявкой на анмети. Таких женщин стоило обучать искусству изощрённых любовных игр, и князь Иолана не жалел на них ни времени, ни сил, добиваясь совершенной огранки. После двух неудачных попыток девушка оставила в покое пряжку и сосредоточилась на соблазнении самого Мирверина вкрадчивыми, мягкими касаниями и движениями. И он уже начал склоняться к тому, чтобы дать ей подсказку.

— Развлекаешься? — голос Ниелле, незаметно вошедшей и видимо, некоторое время наблюдавшей, звучал насмешливо. Рядом с ней стояла Инелле, глядя на Мирверина с легкой досадой.

Мирверин поморщился и собрался жестом отослать дебютанток.

— Пусть останутся, — усмехнулась Ниелле. — Тёмненькая хороша.

— Подарить? — усмехнулся в ответ Мирверин. Тёмненькая вздрогнула и прижалась к его ноге. Это показалось ему забавным — будущая амитте, кажется, сочла его менее опасным, чем незнакомую Старшую.

— Оставь себе, — Ниелле уселась на софу слева от Мирверина. — Мне нравятся мальчики.

Мирверин отослал дебютанток, шепнув светленькой, чтобы пришла на закате. Ниелле ни во что не ставила лесных эльфов, отказывая им в наличии ума и свободной воли. Но князь Иолана понимал, что в присутствии тех, у кого есть уши и язык, лучше не говорить лишнего.

Инелле выбрала другую софу и принялась разглядывать деревце с пурпурными листьями, стоящее в выложенной камушками кадке.

— С чем пожаловали? — поинтересовался Мирверин.

— Время тает, — сказала Ниелле. — Наш Друг желает знать, когда ты намерен выполнить его поручение.

— Как только предоставится возможность, — пожал плечами Мирверин. — Я ему не слуга исполнять прихоти по щелчку пальцев.

— А в лицо ты Нашему Другу это скажешь? — вкрадчиво поинтересовалась Инелле, оторвавшись наконец от созерцания пурпурного деревца.

— Может, и скажу. Когда-нибудь.

— Какой ты смелый, — преувеличенно восхищенно похлопала глазами Ниелле. — Может, тебе напомнить, как ползал возле его сапог?

— Давай обойдемся без вот этого всего, — Мирверин скучающе посмотрел на её строгое платье и спросил с ехидным сочувствием. — Что, до сих пор жжет?

Та злобно сверкнула глазами, но промолчала.

— Тем не менее, — спокойно заметила Инелле. — Не пора ли уже хоть что-то предпринять? Или так и будем наблюдать за дикаркой с фронтира, бездарно соблазняющей князя Логрейна?

Мирверин приподнял брови: из уст «Княгини Болот», как он про себя называл Инелле, фраза «дикарка с фронтира» звучала забавно.

— А она соблазняет? Пока я вижу Фаэррона в роли сюзерена и неплохо для дикарки с фронтира воспитанную юную деву, скромную и послушную.

— Очень скромная, — возмущенно фыркнула Ниелле. — В первый же день розу сюзерену вручила!

— Принял же, — Мирверин растянул губы в усмешке. — Значит, всё Фаэррона устраивает. Или это зависть, Ниелле? Опередила она тебя?

Ниелле набрала воздуха в грудь, собираясь разразиться гневной тирадой.

— Хватит, — Инелле пересела на софу рядом с Ниелле, мягко положила ей руку на плечо. — Он просто дразнит тебя. А ты, Мирверин, лучше бы подумал, как её из-под опеки князя вытащить.

— А зачем тащить? — улыбнулся Мирверин. — Ладно, Ниелле всегда заполошной была. А ты-то куда торопишься?

— А ты не понимаешь? — усомнилась Инелле.

— Не понимаю, — согласился Мирверин. — Что Наш Друг собирается в своем нынешнем хилом тельце смертного делать с сильным магом с незавершённой инициацией? Удобрить корни Спящего Древа своим пеплом, не справившись с её магическими потоками? Что ж, я бы на это глянул. Жаль, его возрождения потом придётся ждать ещё лет сто.

— И что ты предлагаешь? — заинтересованно посмотрела на него Инелле.

— Пусть события идут своим чередом, — князь Иолана чуть заметно улыбнулся. — Пусть её потоки стабилизируют, она же сюда ради этого приехала?

— А если Фаэррон решит оставить княжну себе? — спросила Инелле.

— Думаю, она быстро ему надоест, — пожал плечами Мирверин. — Даже королевна не смогла его удержать. А эта… всего лишь бледная её тень. Ледышка лесная.

— Ледышка? — язвительно улыбнулась Ниелле. — Это потому, что тебя не оценила?

— Княжна меня не интересует даже как амитте, — ровным тоном ответил Мирверин.

В действительности его задело явное отсутствие интереса к нему у Рэйвен. Мирверин бы подумал, как растопить эту ледышку. Не будь её отцом Морион, а сюзереном – Фаэррон: открыто бросать вызов ни тому, ни другому не стоило.

— Время на исходе, — покачала головой Инелле. — Следующее благоприятное сочетание луны и звезд для ритуала только через семь лет.

— Ждали же триста лет, — возразил Мирверин. — Что, скажи мне, кардинально решат ещё семь?

— Легко тебе говорить, — хмуро посмотрела на него Инелле. — Наш Друг уже почти осушил одну из моих Дочерних Рощ. Еще немного, и перерождение начнется. Надо как можно скорее дать ему собственный источник. Пусть в Роксенском Лесу играет с магией. Там и прятаться нет нужды.

— Согласен, — Мирверин задумался, прекрасно понимая, куда направит свои стопы «Наш Друг», когда исчерпает скромные ресурсы Эрналина. — Кстати, Ниелле, а братец твой зачем здесь? Ты с ним поговорила?

— Княгиня ему понадобилась, — буркнула Ниелле. — Чтобы с берега платочком махала, в набеги провожая. Сказал, Рэйвен подойдет.

— Так и сказал? — приподнял брови Мирверин.

Ниеллен ему нравился, даже жаль было, что в свое время королевна слегка перегнула в игре с ним. Такой союзник — жёсткий и на свой лад верный – ему бы сейчас не помешал.

— Что смешного? — ноздри Ниелле гневно раздувались. — Брат мой упрям, тебе ли не знать?

— Твой брат еще и неглуп. А тебе бы не мешало хоть изредка думать, прежде чем делать.

— Это ты о чем сейчас? — подозрительно сощурилась Ниелле.

— Перья зачем подкинула? Такую интригу испортила…

— Ты мне теперь это ещё двести лет вспоминать будешь? Они с Фаэрроном поссорились же, как и задумывалось? До сих пор сквозь зубы разговаривают.

— С перьями, кстати, да, — кивнула Инелле. — Рановато… Мне ещё не наскучило наблюдать за метаниями Ниеллена. Но что уж теперь…

— Вот что я вам скажу, девочки, — Мирверин, бросив взгляд за окно, заметил, что дело идет к закату. — Есть у меня пара мыслей, как ускорить события. Вы только сами в это не лезьте, ладно? А то одна уже доигралась. И, кроме прочего, привлекла внимание Фаэррона.

Обе предпочли сделать вид, что не понимают, о ком идёт речь.

— Может, помочь чем тебе? — поинтересовалась Инелле.

— Лучше за Ниеварой присмотри.

— А что с ней? — насторожилась Инелле.

— Видел её на днях, любезничала с одним из сотников Фаэррона, — задумчиво улыбнулся Мирверин.

— Однако уже почти закат, — внезапно заторопилась Инелле. — А мне сегодня бругмансию пересаживать и к стазису готовить. Ты со мной, Ниелле?

— Ты иди, — страдальчески улыбнулась княгиня Аселена. — Мне с Мирверином надо кое-что обсудить. Я же за этим и шла.

— Опять эта ваша торговая скучища с Вольными Городами, — пожала плечами Инелле и направилась к выходу.

Как только за ней закрылась дверь, Мирверин щёлкнул пальцами, устанавливая полог тишины. Ниелле, склонив голову набок, выжидающе смотрела на него. Князь Иолана потянулся к столику, извлёк из-под кипы свитков серебристо мерцающий кулон с «кошачьим глазом» и протянул ей.

— Откуда он у тебя? — расширила глаза Ниелле. — Я его обыскалась!

— Позаимствовал у Нашего Друга, — князь перешёл на Старшую Речь.

— Странно, — она нахмурилась. — Почему он не сказал, что нашёл его? Может, забыл?

— Родовые артефакты просто так не теряются, Ниелле. Не знаю, о чём ты думала, участвуя в этих игрищах с алтарями, но на следующую встречу с Нашим Другом обязательно надень этот кулон. Под платье. И не забудь восстановить кровную привязку.

— Ты на что намекаешь, Мирверин?

— Это просто совет, Ниелле.

— Что ж, — она сжала кулон в руке и поднялась. — Благодарю за внезапную заботу.

Когда Ниелле ушла, Мирверин откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Что делать, ему было понятно. А вот как отвести подозрения и на кого все повесить, чтобы не на него, а на того несчастного обрушился гнев Фаэррона, когда князь Логрейна поймет, что именно произошло… Это был вопрос намного более сложный.

Мирверин не заблуждался насчет того, чье имя они избегали называть не только в разговорах между собой, но и мысленно. Знал, на что «Наш Друг» способен. Но и Фаэррона с Морионом он опасался ничуть не меньше. С княжной Арденского Леса придётся обходиться бережно и аккуратно до самого последнего момента. А после гнев её защитников не будет значить ничего.

— Доброго тебе вечера, князь, — раздался негромкий, едва уловимо насмешливый голос.

Мирверин вздрогнул и медленно повернул голову. Воздух в комнате вдруг показался ему слишком тёплым и вязким.

— Чем обязан визиту, Эрутан? — холодно поинтересовался он.

— Фаэррон приглашает тебя на беседу. Тебя и Эмор. Немедленно.

Глава 5. Игра светотеней (Сандаар)

Тринадцатый день Праздника летнего солнцестояния, Чернолесье

Утром впервые за более чем тысячелетие солнце озарило Чернолесье. До этого дня всегда облака расходились после заката, вновь собираясь в непроницаемо-плотную пелену перед рассветом. Ингры не выносили прямых солнечных лучей, но звёздное небо, определённо, им нравилось. Сандаар предполагал, что звёздный или лунный свет усиливали ингрийскую магию. Потому что вряд ли ингры скучали по родине — опалённому миру, вращающемуся вокруг мёртвой звезды. Эти рукокрылые ящеры сентиментальностью не отличались, если вообще могли испытывать чувства, хоть отдалённо похожие на человеческие.

Впрочем, это было только предположение: спустя двадцать лет с момента обнаружения Чёрного Замка маги Эр-Тириона знали о нём немногим больше, чем в начале. Мышление ингров основывалось на иных, нечеловеческих законах, и даже то, что удалось прочитать и перевести, ненамного приблизило магов Эр-Тириона к пониманию природы иномирных захватчиков. Для чего предназначены некоторые ингрийские артефакты, маги выяснили и даже научились их использовать. Но вот из чего сделаны остальные найденные предметы и каков принцип их действия, так и осталось загадкой.

Не успел глава Эр-Тириона удивиться солнечному дню, как прибежал один из магов, наблюдавших за Аластой. По тревожному блеску его запавших глаз Сандаару сразу всё стало ясно.

Действительно, осколки кокона сверкающим крошевом устилали пол темницы в погибшем мире ингров. Но Аласта всё ещё была там: Сандаар увидел на стене огромную чёрную бабочку с алыми пятнами на крыльях. Он знал, что она не может видеть его: зеркало было односторонним. Но всё же ему стало не по себе под взглядом фасетчатых глаз: в них читались злобное торжество и едва сдерживаемое нетерпение. Сандаар знал, почему она медлит, оставаясь в темнице, чего ждёт.

Пришло время, предсказанное Ларном. Скоро Аласта воплотится в человеческом теле. До совершеннолетия и вхождения в полную силу её, как и того, с кем ей предстоит сразиться в последней битве этого мира, будут защищать законы мироздания. А затем она соберёт под свои знамёна нежить и тёмные расы. И к ней обязательно примкнут представители светлых и нейтральных рас.

В любом случае, смотреть здесь было больше не на что. Сандаар разорвал контакт с магическим зеркалом и приказал смотрителю:

— Удвой число наблюдателей, пусть за Аластой одновременно смотрят не менее троих, сменяясь каждые два часа. Я хочу знать с точностью до мгновения, когда чёрная бабочка исчезнет со стены, — приказал он и направился в Зал Кристаллов.

Там он увидел Региса, мрачного и сосредоточенного. Главный артефактор Ордена собирал зрелые Кристаллы Жизни, осторожно укладывая их в корзину с козьим пухом. Делал он так не потому, что они хрупкие — разбить их было крайне сложно. Просто однажды случайно выяснилось, что, полежав пару дней в козьем пуху, кристаллы намного проще и быстрее заряжаются.

— Хоть одна хорошая новость сегодня будет? — с усмешкой поинтересовался Сандаар, разглядывая чёрное пятно, изрядно подросшее за декаду.

Губчатая подложка, питающая кристаллы, заметно истончилась и обзавелась множеством серых прожилок. Исходящий от неё запах, и до того не слишком приятный, стал неописуемо мерзким. По всем признакам вырождение Зала Кристаллов ускорялось.

— Новость есть, мессир, — Регис хмуро уставился в пол. — Но не знаю, можно ли считать её хорошей. Мы выяснили, что именно искал Торн в ингрийских склепах.

— Рассказывай.

— Пару месяцев назад, мессир, — Регис вздохнул. — Ваш брат начал проводить много времени в скриптории Ордена. Более всего его интересовал Зал Артефактов. Помните, мессир, те зеленоватые кристаллы, назначение которых нам так и не удалось выяснить?

Сандаар кивнул.

— Похоже, Торну это удалось. Мы нашли обрывки его черновиков, ну и один раз он неосторожно воспользовался магкопиром скриптория, — Регис усмехнулся. — Он вычерчивал девятилучевую звезду магических потоков Кемпера на День летнего солнцестояния.

— Даже так? — приподнял брови Сандаар. — Собрался атаковать ковен Эландера? Теперь мне более понятна поездка Торна на Птичьи Острова. Только там он и сможет найти союзников на столь... идиотский способ самоубиться.

В то, что Торну удастся серьёзно навредить ковену и Академии, глава Эр-Тириона не верил, но понимал, что последствием нападения на Кемпер как минимум будет оглушительный скандал в магическом сообществе. И многое зависит от того, какую позицию займёт Магический Конклав, объединяющий всех светлых магов Элиндара, с главой которого Эландер ухитрился недавно очень сильно поссориться. А глава Конклава был человеком не слишком приятным, крайне злопамятным и мстительным, даром что светлый маг. Сандаару даже стало интересно, что перевесит: неприятие чёрной магии или личные дрязги?

— И сколько кристаллов Торн украл?

— Три десятка, мессир. Из главного хранилища.

С ковеном Эландера у Эр-Тириона отношения изначально балансировали на грани холодной неприязни и открытой вражды. Но прямое столкновение в ближайшее время в планы Сандаара не входило. Тем более что Кемпер был одним из Вольных Городов, а в этот торгово-оборонительный союз с недавних пор входил и Логрейн. Ссориться с Фаэрроном не стоило, учитывая, что без его помощи при восстановлении посоха Невлина не обойтись.

«Предупредить кемперцев о готовящемся нападении? — Сандаар задумался. — Хотя вряд ли Эландер захочет со мной говорить. Значит, надо действовать через Фаэррона».

— Но вот что настораживает, мессир, — Регис покачал головой. — В том склепе, возле которого мы нашли повреждённый знак магистра, обнаружился небольшой запас таких же кристаллов. Торн не успел ничего утащить оттуда. Страж напал на него раньше. Но мне и моим людям дали беспрепятственно и осмотреть склеп, и забрать всё его содержимое.

— Страж не напал? — удивился Сандаар.

— Похоже, мессир, — Регис нахмурился. — Сумеречные драконы покинули Чернолесье. Или просто исчезли, я ещё не понял.

— То есть, склепы больше не охраняются? — уточнил верховный маг.

— Похоже, что так, мессир. Я взял на себя смелость начать перемещение всего содержимого склепов в подземелья замка.

— Благодарю, Регис, — Сандаар бегло улыбнулся. — Ты всё сделал правильно.

Некоторое время оба молчали. Торн всегда был тем самым малопредсказуемым фактором хаоса, из-за которого Сандаару порой приходилось полностью переоценивать вероятности возможных событий, а то и основательно пересматривать стратегию. Но благодаря ему порой появлялись и новые возможности. Хотя именно сейчас Сандаара более всего тревожили не сумасбродный братец и возможная война с ковеном Эландера, а явно начавшееся вырождение не только Зала Кристаллов, но и самого Чернолесья. Лишиться такого оружия накануне воплощения Аласты очень не хотелось.

— Подготовь для меня копии черновиков и пару кристаллов., — распорядился Сандаар. — Посмотрю после совещания.

— Они уже готовы, мессир.

— Что ж, Регис, — сухо улыбнулся Сандаар. — Мы обязательно обсудим всё это. Но сейчас у нас есть и другие неотложные дела.

***

К полудню облака всё-таки собрались, погрузив Чернолесье в полумрак, особенно гнетущий после яркого солнечного утра. Но сам факт в сочетании с ускоряющимся вырождением Зала Кристаллов означал, что магия ингров слабеет, поскольку иссякают источники, питающие её. Связаны ли эти события с освобождением Аласты из кокона? Верховный маг полагал, что да. Таких совпадений просто не бывает.

По этому поводу глава Эр-Тириона и собрал всех магов седьмого уровня посвящения: таковых, считая самого Сандаара, в Ордене было четверо. Разговор предстоял сложный, потому что верховный маг собирался заставить их сделать нечто, совершенно противоречащее и уставу Эр-Тириона, и цели его создания — на некоторое время. Он не видел другого способа сохранить Орден.

— Если эта тысячелетняя язва Элиндара наконец начинает заживать, — сказал он им. — Мы можем представить всё это так, что станем величайшими героями Империи, избавившими её от смертельной опасности.

Маги согласно закивали, понимающе и лукаво улыбаясь.

— Но у всего есть обратная сторона, — продолжил Сандаар. — Мы не слишком преуспели в изучении ингрийской магии. Наши мастера научились копировать некоторые артефакты, но их мощь оставляет желать лучшего. И есть опасение, что ингрийское наследие вскоре будет окончательно потеряно для нас.

— Мессир, но у других магических орденов нет и малой доли того, что есть у нас, — возразил Регис. — Эр-Тирион могущественен, как никогда.

— Меня это не слишком утешает, Регис, — холодно заметил Сандаар. — Учитывая, с каким врагом нам придётся воевать. В лучшем случае у нас осталось лет двадцать на подготовку. Но если вам кажется, что этого времени достаточно, вы глубоко ошибаетесь. Великий Маг Невлин готовился к войне более двух тысяч лет, но у меня язык не повернётся назвать исход последней битвы Эпохи Тьмы победой над Аластой.

— А у нас сейчас и Великого Мага нет, — вздохнул главный зельевар, пожилой бородатый маг с кустистыми бровями и пронзительным взглядом тигриных глаз. — И с эльфийскими Старшими так себе отношения... после Дарианы.

Триста лет назад единокровный брат тогдашнего верховного мага Эр-Тириона примкнул к чёрным магам храма Аласты и участвовал в нападении на эльфийскую столицу. Понадобилось прямое вмешательство Мораг и Илфирина, чтобы не довести ситуацию до крайности: эльфийские Старшие не хотели восстанавливать Радужную Завесу надо всем континентом. Они готовы были поступить с людьми подобно тому, как селяне избавляются от клопов, в сильнейший мороз настежь распахивая окна и двери своего жилища.

— Где и когда она воплотится? — спросил Хранитель Порталов, крепкий черноволосый мужчина лет тридцати на вид. — Или придётся перетряхнуть весь континент в поисках новорождённой с родимым пятном, похожим на мотылька?

— Известно, что родится она в богатой и могущественной семье и, скорее всего, в Империи, — ответил верховный маг.

— Ну да, ей же ещё трон Аластрима занимать, — Регис возвёл глаза к потолку. — А прошли те времена, когда короли запросто женились на портовых девках.

Сандаар щёлкнул пальцами и в зал вошёл раб, неся на золотом подносе кипу пергаментов. Обойдя стол, он перед каждым положил по два пергамента.

— Это указы Императора о присвоении вам титулов и дарственные на замки и земли, — скучным тоном произнёс Сандаар, не без удовольствия пронаблюдав за ошарашенными этой новостью магами.

Впрочем, его подчинённые быстро пришли в себя и принялись внимательно изучать свитки, время от времени поджимая губы и недоверчиво усмехаясь.

— Небывалая щедрость и, как всегда, за чужой счёт, — наконец озвучил общее мнение главный зельевар. — Но, насколько мне известно, нынешние владельцы этих угодий ещё живы.

— Это временно, — усмехнулся Сандаар. — Уже появились сообщения о нашествии упырей в Заозерье. И другой нежити... очень много.

— Чего и следовало ожидать, — пожал плечами Регис. — У них там уже четвёртый год баронская междоусобица. Полно мертвецов непогребённых.

— И чего Корона хочет от нас взамен? — подозрительно сощурился Хранитель Порталов. — Чтобы мы очистили Заозерье от упырей? И заодно от баронов?

— Да, — кивнул Сандаар. — Но не только. Он хочет от нас личных кровных клятв верности.

— Это немыслимо! — чуть ли не хором возмутились маги. — Дать нерасторжимую клятву прихвостню Аласты!

— Об этом мало кто из людей знает, но... Нельзя дать новую клятву верности, не освободившись от предыдущей, — мягко возразил Сандаар. — Точнее, принести-то клятву можно, но за её нарушение... магия не покарает. Эльфийские Старшие проводят сложнейший и смертельно опасный ритуал, чтобы освободиться от прежних кровных обязательств. Даже если того, кому клятва была дана, уже нет в живых.

— То есть, мы, поклявшиеся в верности лично вам, мессир, просто скажем императору ничего не значащие слова? — задумчиво качнул головой главный зельевар. — Но будем считаться верноподданными Короны, от которых не ждут подвоха? Хитро...

— Но что, если какой-нибудь приказ императора войдёт в противоречие с интересами Ордена? — забеспокоился Регис.

— Сейчас интересы Ордена полностью совпадают с интересами императора, — ответил Сандаар.

— А когда они перестанут совпадать? — поинтересовался Хранитель Порталов.

— Обязательно перестанут, — кивнул верховный маг. — Но к этому времени вы, ваши ученики и ученики ваших учеников должны занять все должности при дворе, какие только можно.

— Теперь мне более понятен ваш замысел, мессир, — лицо зельевара просветлело. — А то я уже подумал, что вы решили разогнать Орден.

— Я намерен сражаться с Аластой её же оружием, — холодно улыбнулся Сандаар. — Интригами, игрой на человеческих слабостях и тайных желаниях. Свет прямолинеен и норовит встретиться с врагом в открытом бою, и не важно, что всё вокруг превратится в руины. Я вижу главную цель нашего Ордена не только в победе над Аластой, но и в том, чтобы после победы было что возрождать.

***

После совещания Сандаар вернулся в кабинет, намереваясь поработать с черновиками Торна. Прежде чем выходить на разговор с Фаэрроном, следовало самому понять, что именно задумал братец. Верховный маг устроился в кресле, настраиваясь на долгую и сложную работу, как вдруг в зале ощутимо повеяло ладаном и запахом морозной ночи.

— Драгомист? — Сандаар очень удивился. — Разве дневной свет не смертелен для вас?

— Неприятен, мессир, но не смертелен, — лучезарно-клыкасто улыбнулся нежданный гость. — Прошу прощения за неурочный визит. Поверьте, я бы не пришёл без повода. У меня для вас послание.

Сандаар приподнял брови. Это было что-то новое. Он отложил черновики.

— Князь Логрейна приглашает вас, мессир, на прогулку в Роксенский Лес, — ровным голосом продолжил Драгомист.

— Неожиданно, — усмехнулся маг. — И как давно вы на побегушках у эльфов, Драгомист?

— Можете язвить, мессир, сколько угодно, — пожал тот плечами. — Но меня ещё попросили передать вам дословно следующее. Нет времени ждать изъявления воли Света: она заранее известна. Понадобится вся удача этого мира, чтобы восстановить равновесие.

— Вся удача этого мира, — задумчиво повторил Сандаар. — Я подумаю над этим. Насчёт прогулки... Далековато. А через Тени ни я, ни мои люди ходить не обучены.

— Воспользуйтесь тайным порталом, мессир. Есть же у вас замок… неподалёку от назначенного места встречи.

Сандаар, неприятно удивлённый такой осведомлённостью, сухо улыбнулся. Замок действительно имелся: лет тридцать назад через ловкого аластримского торговца удалось полностью выкупить долги одного беотийского лендлорда. Этот аристократ до сих пор считался официальным владельцем, но в замке жил его «бастард» — один из орденских магов. Портал сразу же обустроили в подземелье, но за всё время Сандаар воспользовался им лишь однажды, решая проблему, в очередной возникшую из-за Торна.

— Хорошо, — кивнул маг и щёлкнул пальцами.

Менее чем через минуту на пороге возник один из орденских рабов: их магические ошейники были настроены на этот жест, сигнал вызова получал ближайший из не занятых делом.

— Передай хранителю порталов, — распорядился маг. — Пусть срочно готовит портал в Беотию.

— Примерно час нужен на подготовку, — усмехнулся Сандаар, когда раб ушёл. — Как раз хватит времени, чтобы выслушать рассказ о том, что именно вас связывает с эльфами.

— Пожалуй, — помедлив, ответил Драгомист. — Уже нет смысла хранить эту тайну, мессир. Помните, я упоминал, что моё посмертие началось примерно лет триста назад?

— Помню. Вы ещё сказали, что в этом приняла участие сама Мораг.

— Именно, — Драгомист уселся на стол и привычно потянулся к магическому шару. — Я ведь не из этого мира, мессир.Там, откуда я родом, не было Великого Мага, озабоченного сохранением Равновесия. В итоге победила нежить. И уже вовсю шла война всех со всеми за жалкие остатки теплокровной живности. Птиц — и тех сожрали! Когда внезапно открылся портал в Элиндар, те, кто оказался поблизости, не раздумывая, ринулись в него.

— И оказались в Дариане?

— Да. Сотен пять вампиров, наверно, успело пройти, прежде чем друиды разрушили портал.

— И как же вы ухитрились уцелеть?

— О, вот это самое интересное, — рассмеялся Драгомист. — Верите ли, мессир, я почти весь бой простоял в ступоре. Не потому что испугался.

— А почему?

— Да просто увидел, что случилось с теми, кто эльфийской кровушки хлебнул, — Драгомиста заметно передёрнуло.

— Развоплотились в муках? — с усмешкой предположил Сандаар.

— Да, — Драгомист кивнул. — И выглядело это на редкость неэстетично. Я решил, что лучше дождусь восхода солнца. Пламя — это хотя бы красиво.

— И что было дальше?

— Пришёл рассвет. Вся недобитая нежить полыхнула разом. А я стою. И никому нет дела до меня. Эльфы заняты поиском выживших. Кто-то на меня рявкнул даже, мол чего встал, помогай давай! Не разглядел, видимо.

— А вы что?

— Перчатки найденные натянул, да и пошёл помогать, — пожал плечами Драгомист. — Только к вечеру я Фаэррону на глаза попался. Он уже за мечом потянулся, но вдруг передумал. Я тот его взгляд навсегда запомнил. Усталый, словно выжженный. Ни страха, ни ненависти.

— Неожиданно, — Сандаар задумчиво разглядывал Драгомиста, будто впервые увидел.

— И как-то само вышло, — продолжил вампир. — Я на колени встал, край его плаща к губам поднёс. И будто кто слова нужные в ухо нашептал: Le holl mia, estel brannen. [1]

— И эльфийский князь принял клятву вампира? — недоверчиво рассмеялся маг. — Вот что угодно ожидал услышать! Но не это… Да что ж вы такое-то, Драгомист???

— Вот и он тот же вопрос задал, — Драгомист усмехнулся. — Помню, тихо так вокруг стало. Все на нас с князем смотрят. Не знаю, чем бы всё кончилось. Но тут явилась Мораг. Некроэнергии-то в тот день в Дариане… много было. О чём Мораг с князем беседовали, то мне неведомо. Но после этого он клятву мою принял, хоть и без особого восторга. А затем Тёмная Госпожа забрала меня в свои чертоги. Но это уже другая история, мессир.

---

[1] Le holl mia, estel brannen (Старшая Речь) - всё моё тебе, светлейший князь

Глава 6. Твой путь острей и тоньше бритвы... (Ниеллен)

Четырнадцатый день Праздника Летнего Солнцестояния

Фрегат «Коготь Стратим» с убранными парусами мирно покачивался на едва заметных волнах внешнего рейда порта Логрейна. Несмотря на сильный ветер со стороны северной гряды, залив походил на хризолитовое зеркало.

Боцман гонял матросов, заставляя заниматься мелким ремонтом и драить палубы без применения магии, штурман и армиды отсыпались в каютах после бессонной ночи. А внутри огороженной надстройки на юте, где когда-то размещалась баллиста, расположились за небольшим круглым столиком в глубоких плетёных креслах двое.

Оба — высокие и стройные, с заострёнными ушами и длинными светлыми волосами, собранными в хвост, одетые в свободные блузы и штаны, не стесняющие движений. От обоих, несмотря на расслабленные позы и улыбки на красивых лицах, исходило ощущение опасности и безжалостности.

Но если князь-пират Ниеллен был подобен серебристому клинку, сверкающему в солнечных лучах, то Рованион с его лисьим прищуром тёмных глаз производил впечатление стилета с чернёным лезвием.

— Хотелось бы знать, что за танцы начались вокруг Кемпера, — задумчиво проронил Ниеллен и отхлебнул из серебряного кубка разбавленный флокс. — Аластримцы в окрестностях рыщут, соседи мои тоже что-то затеяли, а эскадра Вольных Городов зачем-то ушла к Кэр-Лайону.

Соседи у княжества Ниеллена были беспокойными: пираты и контрабандисты, обосновавшиеся на нескольких атоллах архипелага Птичьих Островов. С ними у Имданка был вооруженный нейтралитет, но в целом друг другу они не мешали. Ниеллену их атоллы были без надобности: Древо там не посадишь, даже если бы имелись семена для посадки Дочерних Рощ. А пиратов вполне устраивало существование в тени Имданка, с которым предпочитали не связываться даже Аластрим и Браддир.

— Думаешь, нападут? — слегка нахмурился Рованион. — У меня сложились неплохие отношения с кемперской торговой гильдией. Сложно будет найти достойную замену.

— Вряд ли. Ковен Эландера — сильнейший среди хумансовских, а крепостные стены неуязвимы.

Стены эти, высотою в четверть фарлонга и примерно в полфарлонга толщиной, сохранились со времён Эпохи Великих Магов и были неуязвимы для стихийной магии. Внутри стен имелась система ходов, складов и арсеналов, а город обладал множеством источников воды. Так что и штурм, и осада были затеей бесперспективной. Разве что посады пригородные разорить.

— Поговаривают, Эр-Тирион что-то с ковеном Эландера не поделил, — тонкая улыбка зазмеилась по губам Рованиона.

— Даже так? — усмехнулся Ниеллен. — Но я, пожалуй, поставил бы на Эландера, если дело дойдёт до войны.

— Как знать, — Рованион поджал губы. — Эр-Тирион уже лет двадцать ведёт изыскания в Чернолесье. Мало ли что можно найти в остатках ингрийских построек.

Некоторое время они молча пили флокс, слушали плеск волн, крики чаек и изысканную брань боцмана, распекающего матросов за недостаточное усердие и попытки облегчить свой труд магией, стоит ему отвернуться. Затем, сочтя, что протокол светской беседы полностью соблюдён, Ниеллен перешел к делу.

— Взгляни на это, — Ниеллен поставил кубок и щёлкнул пальцами. На столе появился увесистый фолиант в обложке из телячьей кожи с тиснением в виде оскалившейся мантикоры и тонкий свиток.

Их он получил несколько дней назад от Фаэррона. Фолиант содержал мемуары рыцаря, тщательно и по крупицам собравшего все упоминания о появлении близ беотийских берегов таинственного корабля, походящего на «Коготь Стратим», за последние лет сто. И капитан этого фрегата очень сильно напоминал самого Ниеллена.

Таинственный двойник князя Имданка похищал хумансовских девиц и несколько дней держал на своём корабле, наряжая в белое платье с перьями и в маску совы. Девиц подвергали изощрённым издевательствам, после чего укладывали в лодку обнаженными, засыпали цветами и отправляли на волю волн и ветра.

Подоплёка, на взгляд Ниеллена, трактовалась однозначно: неприкрытое издевательство над памятью Стратим и его любовью к ней. Потому что Стратим — покровительница магии и моря — имела две ипостаси: женщины и белой совы.

— Эффектно, — тень усмешки мелькнула на губах Рованиона. — Научишь?

— Кровная клятва и кольцо удельного княжества Ар-ра-Вейн, — пожал плечами Ниеллен.

— Нет, — Рованион покачал головой. — Пять удельных князей у тебя сменилось за последние сто лет, это многовато, Ниеллен. Да и магия Теней плохо совместима с Дочерними Рощами.

— Как знаешь. Было бы предложено. Свиток посмотри, там собраны выводы по содержимому фолианта. Из воспоминаний девиц и выводов рыцаря собрали общую картину.

По мере ознакомления со свитком брови Рованиона ползли вверх.

— Интересный у тебя двойник, князь, с фантазией, — ухмыльнулся он, дочитав. — А от меня ты чего хочешь?

— Найди его.

— Просто... найти? — уточнил Рованион.

Ниеллен медленно кивнул.

— Напомни мне, Ниеллен, — Рованион разглядывал князя Имданка так, словно у того выросла вторая голова. — Когда тебе стали небезразличны хумансы? Какое дело тебе до всех этих девиц?

— Он не просто копирует мою внешность, — бесстрастно посмотрел на него князь-пират. — Он выставляет меня идиотом. Все эти непонятные ритуалы, маска совы, платье в белых перьях. Я хочу знать, зачем. И кто за этим стоит.

Рованион раскрыл фолиант, бегло просмотрел несколько страниц. Захлопнул. Взял кубок, отпил немного. Осторожно поставил на столик. В его движениях появилась мягкая вкрадчивость, а глаза, наоборот, приобрели жёсткое выражение.

Ниеллен молча ожидал, глядя на Рованиона всё с тем же бесстрастным выражением.

— Я могу за это взяться, — маг Теней медленно кивнул. — при достойной оплате.

— И во что мне это обойдётся? — холодно поинтересовался Ниеллен.

— Мне нужна встречная услуга, — поколебавшись, ответил Рованион.

Оба невольно бросили взгляд на четыре железных кольца, прибитых к палубе, ближе к корме, с продетыми цепями и окровавленными обрывками бечевы. Рованиона ощутимо передёрнуло, а его собеседник криво усмехнулся.

— В этом мире у меня есть только моя сестра, Ниевара, — лицо мага Теней на миг осветила тёплая улыбка.

Ниеллен чуть склонил голову набок, внимательно глядя на Рованиона.

— Мне нужно, чтобы ты увёз её и выдал замуж в Имданке по Праву Клинка, — взгляд Рованиона был мрачен, между бровей появилась хмурая складка.

Брак по праву Клинка был одной из возможных форм нерасторжимого союза, при которой разрывались все существовавшие до него родственные и магические связи обоих. Применялся он крайне редко, при необходимости создания нового рода или основания княжества. Или если главы обоих родов — и жениха, и невесты, были категорически против их союза и отказывали в благословении.

— Вот это я понимаю, родственная любовь, — хохотнул Ниеллен, затем, резко посерьезнев, сочувственно спросил. — Что, всё настолько плохо?

— Всё ещё хуже, — слабо усмехнулся маг Теней. — Она просила помощи у Фаэррона.

— Ну и помог бы он, — пожал плечами Ниеллен. — Возможностей-то побольше, чем у меня.

— Это недопустимо, — спокойно сказал Рованион. — Потому что обрушит всё. Если Ниевара станет лояльна князю... С учётом того, что она знает...

— Опять, Рованион, ты пытаешься проскочить меж струек дождя, — поморщился Ниеллен. — Не можешь быть независимым, так выбери сторону, и не мечись.

— Так ты поможешь? — нахмурился маг Теней.

— Помогу. В память о славных временах, когда мы стояли спина к спине в абордажах. Но не сегодня. Перед окончанием праздника. Сейчас мне нужно быть здесь.

— Ладно, — кивнул Рованион. — Есть мысли, кто может с девицами этак затейливо?

— Мыслей не так много, — задумчиво посмотрел на него Ниеллен. — Это, скорее всего, тёмный маг. Из тех, кому требуются боль и страдания жертвы. Хотя непонятно, почему девицы не помнят ничего, кроме кормления фруктами на палубе. Что за внезапная забота, после всего, что с ними сделано?

— Может, не хотел, чтоб его запомнили? — предположил Рованион.

— А тебя если похитить, в платье нарядить в перьях, да весь день беседы вести, фруктами кормить? Как скоро ты о таком забудешь?

— Пожалуй, да. Даже интересно стало, зачем всё это.

— И мне, — Ниеллен отпил немного из кубка. — Интересно.

— Думаешь, Мирверин? — в тёмных лисьих глазах Рованиона мерцало лёгкое любопытство.

— Вряд ли, — пожал плечами Ниеллен. — Котик мышек придавливает, но не дерёт когтями. Ему интересно, когда они пищат и дёргаются.

Ниеллен прекрасно знал, что Рованион связан с Мирверином и время от времени выполняет его поручения. Но это его мало волновало, как и возможная причастность «милого котика» к истории с двойником-затейником. Важнее понять, зачем всё это делалось.

— Тогда не знаю, — Рованион чуть дёрнул плёчом. — Ладно, поброжу по Теням. Но лучше бы сразу… после события. По остывшему следу идти, это как по пеплу пытаться понять, что в фолианте было.

— А как ты вообще это делаешь? — заинтересовался князь-пират.

— Всё просто, — усмехнулся Рованион. — Сытых сумеречных тварей ищу. Среди тех, кто питается болью и страхом. Каждая тварь имеет свой... источник. Тёмного мага. Найдена тварь — найти кормильца не составит труда.

— А как понять, что тварь сыта?

— Они светятся в Тенях алым. Хотя и недолго. Тени всех выпивают почти досуха.

— И Магов Теней тоже?

— Да, — в глазах Рованиона появилось болезненное выражение. — Но можно откупиться. Если привести в Тени другого мага без тёмного дара.

— А если маг неинициированный?

В голосе князя-пирата Рованион уловил нечто непонятное, противоречащее спокойной, расслабленной позе и холодному мерцанию серебристых глаз. Это озадачило и даже слегка напугало мага Теней.

— Я не выталкивал княжну Арденского Леса в Тени, — покачал головой Рованион. — Жить мне пока ещё не надоело.

— Я знаю, что это не ты, — холодно улыбнулся Ниеллен. — Меня интересуют последствия для неинициированного мага.

— Зависит от длительности нахождения в Тенях, — пожал плечами Рованион. — Но тут обоюдоостро: и магу, и Теням не поздоровится. А если неинициированный маг достаточно силён, то Тени могут и одарить...

— И как понять, что одарили?

— После инициации станет ясно, — Рованион удивлённо посмотрел на Ниеллена. Подобные расспросы не были характерны для князя-пирата. Только если дело касалось него лично.

— Ясно, — кивнул Ниеллен. — Что ж, думаю, мы друг друга поняли?

— Пожалуй, — Рованион поднял кубок и отсалютовал князю-пирату. — Как только повторится что-то такое... с девицами, сразу же скажи мне. Как найти меня, ты знаешь.

Залпом осушив кубок, маг Теней со стуком поставил его на стол, встал. И исчез, оставив после себя ощущение холода и едва уловимый запах полыни и пепла.

Некоторое время Ниеллен задумчиво смотрел на опустевшее кресло. Затем с лёгким вздохом поднялся и направился в каюту. Хотя князь Логрейна выделил два больших гостевых флигеля для него и команды, князь-пират предпочёл жить на корабле. Особой потребности находиться на берегу он не испытывал, да и в нахождении под постоянным, хоть и ненавязчивым присмотром радости мало.

Послышался громкий плеск от падения в воду и Ниеллен метнулся в сторону звука. Он перемахнул через борт даже прежде, чем понял, что именно видит. Только оказавшись в воде, Ниеллен вспомнил, что мог бы и поднять её волной на палубу. В конце-то концов, он водный маг, или кто?

Она шла ко дну быстро и без сопротивления, что наводило на мысль об отсутствии сознания или даже о худшем. Когда Ниеллен вынырнул вместе с ней на поверхность, умница-боцман уже спустил на воду забортный трапик, лично встав у лебёдки. Когда князь-пират доплыл вместе со своей добычей до борта, трапик успели и закрепить. Оставалось лишь подняться, что было не так-то легко и сделать: одежда и волосы промокли у обоих, изрядно утяжеляя.

Поднимаясь по ступенькам, он заметил, что льющаяся с неё вода имеет розоватый цвет. И это было совсем уж нехорошо. Ниеллен запретил себе думать о том, что держит на руках собственную сестру и сосредоточился на том, что необходимо сделать прямо сейчас, чтобы спасти ей жизнь. Все его чувства замерли, осталась лишь холодная ярость.

Когда Ниеллен ступил на палубу, боцман тут же встал на одно колено, и князь-пират осторожно уложил спасённую на его колено животом. Матросы тем временем расстелили на палубе парусину и положили рядом два одеяла.

Несколько сильных и резких нажатий ладонями, и её тело содрогнулось, изо рта и носа хлынула сначала вода, а затем неприятно и кисло пахнущая зеленоватая слизь. Когда судороги прекратились, Ниеллен с боцманом осторожно переложили Ниелле на расстеленную ткань. Князь-пират отвёл мокрые светлые пряди с её лица и коротко выдохнул сквозь зубы, оценив восковую бледность кожи. Ниелле дышала едва слышно и неглубоко, а её сердце билось часто и неровно.

— Как из воздуха возникла, — встревоженно сказал боцман, присаживаясь рядом. — Я послал за лекарем.

И рявкнул на матросов, столпившихся на палубе:

— А вы что встали? Дел нет?

Но они лишь отступили на пару шагов и замерли, молча переглядываясь. Ниеллен осмотрел сестру внутренним зрением и понял, что она полностью магически истощена. Но серьёзных повреждений он не увидел: только многочисленные тонкие и длинные порезы на груди, спине и руках. Через них и сочилась кровь. Ещё он уловил остаточный фон от разрушения родового защитного артефакта, который мог один раз за миг до неминуемой смерти перенести своего владельца в наиболее безопасное для него место. По крайней мере, ему стало ясно, как и почему Ниелле здесь очутилась. Осталось лишь выяснить, кто на неё напал.

— Надо снять с неё эти тряпки, — негромко сказал Ниеллен.

Боцман повернулся к матросам, окинул холодным взглядом:

— Через четверть часа палуба должна сверкать! Или отправлю всех ракушки с днища соскребать! Прямо на рейде!

Угроза оказалась действенной. Пространство вокруг пострадавшей мгновенно опустело.

Платье Ниеллен попросту разрезал ножом, поданным деликатно отвернувшимся боцманом, и тут же завернул сестру в одеяло. Тем временем появился судовой лекарь, заспанный, судорожно зевающий, с обитым кожей сундучком в руках.

— Жить будет, — заключил лекарь, осмотрев Ниелле. — Но магией лучше не лечить. Мало ли чем ей нанесли все эти порезы.

Он осторожно промокнул каждый из порезов мягкой тряпицей, смоченной чистейшим флоксом, затем при помощи Ниеллена и боцмана влил ей в рот содержимое нескольких маленьких фиалов, заставил проглотить.

— Благодарю, — сказал Ниеллен, снова заворачивая сестру в одеяло. — Дальше я сам.

Он отнёс её в свою каюту, уложил на койку, укрыл тёплым одеялом. Ниелле по‑прежнему была без сознания, но дыхание стало глубже, ровнее. Ниеллен подтащил кресло поближе, сел, задумчиво глядя на сестру.

Между ними много произошло нехорошего. Сейчас, когда она лежала перед ним, бледная и беззащитная, он не простил ей всего, что было. Но с пронзительной ясностью осознал, что готов убить за неё. Потому что она — его сестра, родная кровь. Тот, кто посмел напасть на неё, заплатит сполна.

Ниелле пошевелилась и вдруг села, уставившись в пространство невидящими глазами.

— За что, Нимросс? — с мукой в голосе произнесла она. — Я же любила тебя.

Он вздохнул и, надавив ей на плечи, заставил лечь. Сестра бредила. Их единоутробного брата Нимросса уже более тысячи лет не было в живых: погиб в последней битве Эпохи Тьмы на берегах Звёздного Озера.

Ниелле снова пошевелилась и прошептала что‑то неразборчивое. Жутковатое чередование шелестящих и щёлкающих звуков напомнило ему ингрийскую речь. И это было совсем уж нехорошо. Даже Зеллорин не рисковал связываться с ингрийской магией.

— Во что ты опять впуталась, сестра? — он покачал головой. — Что ж, ты не оставила мне выбора. Я должен понимать, что происходит.

С этими словами Ниеллен положил правую руку на влажный горячий лоб сестры, несколько раз глубоко вдохнул и медленно выдохнул, сосредотачиваясь.

Сложность состояла в том, что мыслеобразы не несут в себе временных меток, да и не извлекаются в хронологическом порядке в принципе. Память неразрывно связана с эмоциями, поэтому разные воспоминания смешиваются в причудливую мозаику, почти непонятную даже ближайшим родственникам. Восстановить последовательность событий, основываясь на чужих образах и эмоциях, было отдельной и крайне сложной задачей: этим занимались специально обученные Ловцы Теней.

Ниеллен не владел подобными техниками, но он был магом воды, и чужой разум для него представлялся океаном — глубоким, тёмным и полным скрытых течений. Он не стал ломать защиту сестры, а попросту позволил своему сознанию растечься вокруг её щита, походящего на облако, подсвеченное закатным заревом. Растечься водой и впитаться, проникая сквозь слои щита, капля за каплей.

Ниелле в полубессознательном состоянии сопротивляться не могла, поэтому всё произошло очень просто и быстро. Хлынувшая в мозг волна образов и ощущений, искажённых и бредовых, ошеломила Ниеллена. Видения змеились фиолетово-чёрными лентами водорослей в глубине и вскипали пузырьками мутно-жёлтой пены на бурлящей поверхности, а чужие эмоции били наотмашь: страх, злорадство, гнев, похоть. И всё это происходило одновременно.

А затем его словно с размаху штормовой волной швырнуло на скалы: часть разума сестры оказалась запечатана тёмной магией. Очень тёмной и чуждой. Следом ударил собственный магический откат. Ниеллен сполз из кресла на пол. Его вырвало кровью и желчью.

Преодолевая противную дрожь во всём теле и спазмы в желудке и в горле, Ниеллен поднялся. Голова закружилась, перед глазами заметались разноцветные всполохи. Ниеллен обессиленно опустился в кресло и вытер рот тыльной стороной ладони. Некоторое время он сидел, уставившись в одну точку, пытаясь хоть как-то осознать и принять увиденное.

«Да что ж ты за существо такое?» — князь-пират разглядывал сестру холодно и отстранённо, будто незнакомку.

Стратим покинула Элиндар лет семьсот назад вместе с остальными аватарами магии, когда-то служившими Великому Магу. Потому что после Великого Искажения сама структура магии и магических потоков необратимо изменились. Прежде могущественные магические существа ощутили реальную угрозу утраты разума и свободы воли. Как это уже произошло с драконами, выродившимися в смертельно опасных неразумных тварей. Высшие аватары магии предпочли уйти, а куда - неизвестно.

Но у Ниеллена были основания полагать, что Стратим время от времени возвращается в Элиндар, хотя и очень ненадолго. И он пытался понять логику и вычислить место следующего появления. Но пока безуспешно.

То, что Ниелле злорадствовала, наблюдая за тем, как он мечется по Элиндару в безуспешных поисках утраченной любви, новостью для него не было. Как и то, что именно сестра двести лет назад подкинула окровавленные совиные перья в палатку Фаэррона: это они с князем Логрейна выяснили прямо там, по горячим следам. Но прежде он успел наговорить Фаэррону много лишнего: дело едва не дошло до поединка. Хорошо, Морион вмешался, разнял.

И ведь выбрала же Ниелле момент для «шутки»! Как раз шла очередная война с Аластримом за Долину Неметоны, князем которой тогда был Велмир, сын Нимросса, стало быть, их с Ниелле племянник [1]. Самое время устраивать родственные склоки!

Шокирующим откровением для Ниеллена стало то, что Стратим не возвращалась в мир! Просто Мирверин с компанией создали для него иллюзию, выдавая оборотней с ипостасью белой совы за Стратим. Мало того, оказывается, сестра активно участвовала в этом развлечении. Семьсот лет лжи и погони за призраком...

Но хуже всего было другое. Он не смог разглядеть лица того, кто напал на сестру: эта часть воспоминаний была скрыта тёмной магией. И само наличие такой печати означало, что Ниелле не просто хотели убить: её пометили как собственность и как добычу.

Ниеллен знал, что должен сообщить о произошедшем Совету Князей. Но если он выдаст сестру, её сначала допросят Ловцы Теней, избранные жребием, и вряд ли Ниелле этот допрос переживёт. А если и выживет, то её заставят передать власть над Аселеном сыну, а затем либо казнят, как Зеллорина, либо изгонят, с отсечением от Материнских Древ всех княжеств.

— Шат тебя побери, сестра, — тихо сказал Ниеллен.

Он поднялся и добрёл до умывальника, плеснул ледяной водой в лицо, смывая кровь и желчь. Из зеркала на него глянул незнакомец с закаменевшим лицом и пустыми глазами.

— Совету я тебя не отдам, — произнёс Ниеллен в пустоту. — Но ты ведь… помечена. И побежишь на зов того, кто едва тебя не убил.

Он вернулся к койке, склонился над сестрой, поправил одеяло.

«Снять эту дрянь, не убив тебя, я не смогу, — размышлял он. — Но могут Фаэррон и Морион, вдвоём. С Мориона я могу потребовать уплату долга жизни, за его дочь. Но чем мне самому расплатиться с Фаэрроном?».

Ниеллен сжал кулаки. Выбора не было. Он вышел из каюты, хлопнув дверью так, что задрожали переборки.

— Боцман! — гаркнул Ниеллен.

Тот возник рядом словно из ниоткуда.

— Каюту стеречь. Никого не впускать и не выпускать мою сестру, — отрывисто приказал Ниеллен. — И шлюпку на воду.

— Будет сделано, князь! — вытянулся боцман.

--

[1] Велмир на момент повествования - верховный друид Арденского Леса. Ушёл в друиды после потери княжества (в другой войне, не в той, когда Ниелле подбросила перья ).

Глава 7. Ингрийский паразит (Фаэррон)

Четырнадцатый день Праздника летнего солнцестояния, Роксенский Лес

«Мы вступаем в войну без надёжных союзников, — мысленно вздохнул Фаэррон, оглядывая берег заболоченного озерца и чёрную скалу. — Однако фигуры уже расставлены на доске и приходится играть тем, что есть».

— Может, мне всё же остаться с тобой, князь? — негромко спросил Эрутан.

— Лучше проследи за тем, чтобы не было лишних глаз.

Глава Ловцов Теней кивнул и растворился среди деревьев. Князь прошёлся по берегу, осматриваясь. Начинало темнеть, но неудобства он не испытывал: ночное зрение эльфов почти не уступало дневному. Гораздо больше беспокоила чудовищная вонь, казалось, пропитавшая всё вокруг. Ничего интересного он не обнаружил, да и не надеялся найти: явно здесь побывало много народу за последнюю пару дней. Следы затоптаны, а остатки погребального костра на месте, где была повозка, делали осмотр бессмысленным.

Спустя четверть часа послышалось приглушённое цоканье копыт и вскоре на поляне появился всадник в чёрном плаще с капюшоном. Конь под ним ступал тяжело, чуть прихрамывая на заднюю левую ногу. Фаэррон отметил напряжённую посадку седока: главе Эр-Тириона явно не слишком часто доводилось ездить верхом.

— Думал, не доберусь, — страдальчески поморщился Сандаар, слезая с коня. — Приветствую тебя, князь.

Фаэррон ограничился лёгким наклоном головы.

— Что тут у нас? — Сандаар окинул безразличным взглядом окрестности и направился к чёрному строению.

Помедлив, Фаэррон пошёл следом.

— Дилетанты! — презрительно фыркнул маг, осмотрев руны на стенах и жертвенник со следами засохшей крови. — Контур в трёх местах нарушен. О заземлении, похоже, вообще не слышали. Даже интересно, что именно они ухитрились призвать с такой массой ошибок.

— А что намеревались? — с усмешкой поинтересовался Фаэррон.

— Начнём с того, князь, что здесь вообще не было смысла устраивать жертвенник, — Сандаар вздохнул. — Не каждое пересечение силовых линий подходит даже для простого накопителя некроэнергии. Так, а это у нас что?

Эр-тирионец достал из внутреннего кармана плаща тонкие перчатки из прекрасно выделанной драконьей кожи. Натянув их, принялся осторожно ощупывать столешницу.

— Понятно, — кивнул он, когда после очередного нажатия откинулась дверца, обнажив небольшой тайник. — Видимо, выживших не осталось. Раз это никто не забрал.

Сандаар извлёк из тайника серебристый каплевидный кулон в тонкой, чуть мерцающей металлической оплётке.

— Похоже на портальный ключ, — пояснил он, доставая из кармана небольшую шкатулку и укладывая в неё находку. — Мои ремесленники посмотрят и скажут точнее. Пойдём, князь. Нечего тут делать и не на что смотреть.

Они вышли из помещения и вернулись к встревоженно фыркающему коню.

— Хотелось бы немного больше пояснений, — сухо улыбнулся Фаэррон. — Больше всего меня интересует, как этот ритуал вписывается в ту схему, что ты мне дал.

— Никак не вписывается, — пожал плечами Сандаар. — Более того, теперь «Нашему Другу» придётся сильно исхитриться, чтобы довести до финала задуманное. Думаю, он будет в ярости. Столько изящных расчётов, и всё зря.

— Но он не откажется от этой мысли? — уточнил князь. — А кто именно испортил ему игру, есть предположения?

— Не откажется, — кивнул маг. — Что до предположений… Здесь помимо прочего допущена одна интересная ошибка, которая прямо указывает на автора ритуала. Если вкратце, то примерно лет семьсот назад, когда печально известный Зеллорин возродил культ Аласты, в этой затее решил поучаствовать мой двоюродный прадед Синто.

— Синто? Не Дарвен? — приподнял брови Фаэррон, хорошо знакомый с историей Эр-Тириона и родословием Сандаара. — Зачем бы светлому магу связываться с настолько тёмными вещами?

— Дело не в магии, — поморщился Сандаар. — В том поколении роль предателя досталась именно Синто. А Дарвена даже жаль. Он отказался от собственного предназначения, за что и поплатился. И умер мучительно, и как предателя ославили. Но кое-что полезное Дарвен всё же сделать успел. Подменил в скриптории Ордена подлинный фолиант копией, сделанной не слишком старательным писцом. В ней руну «Лента Тинграэль» во всех схемах заменили на более простую «Бесконечность».

— То есть, Синто выкрал копию, — усмехнулся Фаэррон. — И именно из этой книги воспроизведён ритуал, да ещё и с ошибками?

— Да, князь, — усмехнулся в ответ Сандаар. — Но самое забавное в другом. Этот фолиант — культовая книга храма Аласты, доступная только весьма узкому кругу посвящённых. Не удивлюсь, если в ближайшие дни у них будет... новый верховный жрец.

— Видимо, тебе придётся заново оценивать вероятности событий? — поинтересовался Фаэррон. В своё время он очень много общался с Невлином, так что примерно представлял, как именно работает дар предвидения, унаследованный потомками Великого Мага.

— Придётся, — согласился маг. — Но не только поэтому. Полагаю, нет нужды объяснять, почему в каждом поколении моего рода есть предатели и отступники?

Дождавшись подтверждающего кивка, Сандаар продолжил:

— Я почти уверен, что мой братец Торн вознамерился поучаствовать в нападении на Кемпер. Не понял пока, что именно он задумал, но знаю дату — День летнего солнцестояния.

Сандаар вытащил из седельной сумки свёрток, плотно перемотанный шёлковым чёрным шнуром и протянул Фаэррону:

— Кристалл оставь себе — может, прояснит замысел Торна. Фолиант — на время. Снимешь копию, вернёшь. А мне, пожалуй, пора. Мало радости в темноте ехать по лесу на хромающем коне.

— Не доедешь, — покачал головой Фаэррон, оглядев заметную припухлость чуть выше копыта. — Мои воины проведут тебя по Теням до замка. Коня подлечим и вернём владельцу.

— А, пустое. — Сандаар усмехнулся. — Не нужно возвращать.

***

Несколькими часами позже, Логрейн

После Роксенского Леса князь отмывался не меньше часа, чередуя обжигающе горячую воду с ледяной. А одежду, в которой был там, он попросту сжёг. И всё равно Фаэррон не мог избавиться от ощущения, будто насквозь пропитался тамошним зловонием.

От мысли исследовать зеленоватый кристалл собственными силами он отказался сразу. Но копии с расчётов и схем, приложенных к кристаллу, на всякий случай снял.

«В конце концов, у Эландера целая Магическая Академия есть, — решил князь. — Вот и пусть разбирается».

Фолиант с гравюрами, написанный Ларном и передаваемый по наследству главам Эр-Тириона оказался очень интересным. В нём речь шла о размножении рабочих особей ингров. По сути своей это были паразиты: для вынашивания потомства использовались тела других существ. А зародыши создавались в результате мерзкого ритуала, своеобразной пародии на зарождение душ – золотистых искр Илфирина.

Создаваемые сущности более всего напоминали чернильные струйки, расплывающиеся в воде. В отличие от душ Илфирина, тянущихся к познанию, эти сущности жаждали лишь боли и разрушения — словно стремились наказать мир и самих себя за собственное уродство. Жили они в непрекращающейся агонии злобы и ненависти. Прервать такое существование представлялось даже своеобразным актом милосердия.

В фолианте говорилось и о том, что в Элиндаре ингры научились подселять сущности в человеческие тела, и хотя попытки редко увенчивались успехом, всё же, несколько сотен тварей по Элиндару бродило, меняя оболочки по мере их износа. Маскировка сущностей была поистине совершенной: вместе с телом они словно «надевали» личность его хозяина – со всеми воспоминаниями, характером, привычками и особенностями поведения. Так что и родственники не могли распознать подмены. Даже сами твари считали себя людьми, время от времени недоумевая по поводу провалов в памяти и искренне не понимая, как, например, вдруг оказались в неожиданном для себя месте.

Большую часть своей «жизни» твари не представляли особой опасности, будучи своего рода падальщиками, питающимися болью и страхом. Их особенно влекло туда, где погибло насильственной смертью много людей: на поля битв, места катастроф. Более того, они обладали особым чутьём, собираясь в подобных местах ещё до события. Но сами убивали редко, в силу присущей им трусливой осторожности, разве что добыча попадётся совсем уж беззащитная, например, оставленный без присмотра ребёнок.

Фаэррон со вздохом отложил фолиант — читать всё это уже не было сил. Он повертел в руках третий предмет, переданный Сандааром — небольшой фиал, выточенный целиком из алмаза, в серебристой оплётке.

«Стазис? — удивился он. — С чего бы такой дорогой подарок?»

К фиалу прилагался тонкий свиток. Развернув его, Фаэррон прочитал: «Держи при себе. Понадобится». Ниже шёл рецепт странной мази: слизь древолаза, эланор, мята. Всё это полагалось смешать в пропорции один к одному. Первые два ингредиента были очень жгучими: от них на коже оставались мелкие, но очень болезненные язвочки, которые не всякий целитель способен вылечить.

— Прошу прощения, князь, — послышался мягкий голос Хранителя покоев. — Снова пришел Ниеллен и очень настаивает на срочном разговоре. Сегодня он приходил уже дважды.

— Пригласи его в малую гостиную, — распорядился Фаэррон. Фиал с рецептом он машинально сунул в карман.

Ниеллен выглядел измотанным: растрёпанный, в глубоких царапинах, будто побывал в когтях лесного зверя. Его привычное ледяное великолепие померкло.

— Помощь твоя нужна, — от порога выпалил князь-пират. — Немедленно.

— Идём, — спокойно сказал Фаэррон. — Расскажешь по дороге.

— Так не объяснить, — Ниеллен выдохнул с явным облегчением. — Сам увидишь.

Ниеллен привёл его в порт. Возле пирса покачивалась шлюпка «Когтя Стратим». До самого корабля и даже когда выбрались на палубу, князь-пират не сказал больше ни слова. Лишь когда спускались в трюм, вздохнул обречённо. А Фаэррон буквально кожей ощутил напряжённую, тревожную тишину, царящую на фрегате.

В трюме воняло смесью мокрого пепла и гнилых фруктов.

— С ума сошел? — вне себя от удивления Фаэррон перевёл взгляд с Ниеллена на его сестру, привязанную к четырём железным кольцам в полу. Её обнажённое тело, натянутое струной, сотрясали волны дрожи. С искусанных в кровь губ срывались хриплые стоны.

— Не я, — коротко выдохнул тот сквозь зубы. — Пришлось привязать.

Уже понимая, что всё намного хуже, чем выглядит, Фаэррон осторожно осмотрел Ниелле: почти всё её тело покрывали фиолетовые волнистые линии и точки. В точности такие же, что в Роксенском Лесу и на страницах фолианта, переданного ему Сандааром.

«Предвидел или знал?» — мрачно подумал Фаэррон.

Похоже, одна из тварей ухитрилась вселиться в Старшую, да ещё и в княгиню. Возможно, из-за того, что играясь с тёмной магией, Ниелле стала уязвимой, лишившись защиты Илфирина. Судя по густоте орнамента на её коже, тварь почти взяла тело Ниелле под контроль. Осторожную надежду на то, что личность княгини Аселена пока ещё существует, внушало отсутствие пятен на груди и шее.

«Интересно, почему?» — задумался Фаэррон. Ему вдруг припомнилось, что большую часть праздника Ниелле носила закрытые платья с воротником под горло, хотя прежде предпочитала предельно откровенные наряды с очень глубоким вырезом.

— Скажи, Ниеллен, — внутренне леденея, спросил князь Логрейна. — Почему твоя сестра была в строгих платьях на празднике?

— Случайно древолаза поймала своим декольте, — Ниеллен смотрел на него удивлённо, явно не понимая смысла вопроса.

— Выйдем, — нахмурился Фаэррон. — Объясню на палубе.

На палубе он глубоко вздохнул, посмотрел на звёздное небо, затем перевёл взгляд на Ниеллена:

— Твоя сестра ухитрилась где-то подцепить магического паразита. И сейчас эта тварь пожирает её магию и душу.

— Она умрёт? — голос Ниеллена звучал тихо и бесцветно.

— Скорее всего, — кивнул Фаэррон. — Но шанс есть.

— Поможешь? Цена вопроса?

— Да помогу я тебе безо всяких условий, — устало посмотрел на него Фаэррон. — У твоего лекаря есть эланор, мята и слизь древолаза?

— Мята и эланор точно есть, — задумался князь-пират. — А слизь — вряд ли.

— Отправь матросов ловить древолазов. Срочно. И у лекаря возьми какое-нибудь зелье с отвратительным вкусом.

— Сколько лягушек надо? — уточнил Ниеллен.

— Чем больше, тем лучше. Надо намазать всё тело.

— Это всё её игры в Роксенском Лесу, — зло выдохнул Ниеллен и пошёл отдавать распоряжения.

Быстро и без суеты на воду спустили ещё три шлюпки, и вновь стало тихо. Судовой лекарь устроился неподалёку на палубе, измельчая сухие листья эланора и мяты фарфоровой ступкой в широкой чаше.

— Рассказывай, — вздохнул Фаэррон. — Всё равно пока ничего нельзя сделать. Мазь нужна, чтобы выжечь отростки паразита в нервных окончаниях Ниелле.

Ниеллен рассказал о том, как днём выловил сестру из воды и как вначале ей вроде бы стало легче, но три часа назад на её коже появились странные фиолетовые пятна.

— А потом она бросилась сначала на меня, а затем на боцмана и Алиану, прибежавших на шум, — мрачно завершил князь-пират. — Драла нас ногтями и зубами как бешеный зверь. Мы тоже заражены теперь?

— Думаю, нет, — помедлив, ответил Фаэррон. — Эти твари размножаются иначе. Но провериться не помешает. Приходите завтра к вечеру в Материнскую Рощу, я предупрежу друидов.

— А что будем делать сейчас? — в голосе Ниеллена уже не слышалось отчаяния. — Намажем её этой дрянью, и всё?

— Если бы, — Фаэррон вздохнул. — Надо ещё саму тварь выгнать из тела. Видишь ли, эти паразиты… разумны. И тварь сейчас знает всё, что знает Ниелле. А, может, и больше. Если твоя сестра — не первая.

— Поэтому ты и увел меня на палубу? — криво усмехнулся Ниеллен. — Ты видел прежде такое?

— В Эпоху Тьмы я много чего видел, — уклончиво ответил Фаэррон. О существовании подобных тварей он впервые узнал сегодня, из фолианта Сандаара, но полагал, что Ниеллену знать об этом не стоит.

Тем временем на корабль вернулись матросы с первой партией отловленных лягушек. Все семеро — в язвах по локоть. Они страдальчески морщились, но от лечения водной магией дружно отказались, решив, что боль от едкой слизи — куда меньшее зло, чем возможный захват тела неведомым паразитом.

— Осторожнее! Они очень вёрткие! — предупредил Ниеллен лекаря, развязывающего мешок.

Но было поздно. Древолазы, стоило лишь приоткрыть горловину, немедленно выскочили и запрыгали по влажной палубе, возмущённо квакая — слишком громко для таких крошек. Матросы бросились их ловить. Но лягушки выскальзывали из рук, разворачивались в прыжке, меняя траекторию на лету, норовили забиться в щели, в бухты канатов, под бочки.

Ниеллен наблюдал за этой бестолковой суетой минут пять. Затем коротко выругался, взмахнул рукой — и палуба покрылась тонким льдом. Замерзшие древолазы тут же оцепенели, кваканье оборвалось. Матросы быстро их собрали в мешок.

Но возникла новая проблема: с одной лягушки удавалось получить всего две-три капли слизи.

— Кажется, они выделяют больше слизи в жару, — задумчиво проронил лекарь. С полусотни древолазов он нацедил полстакана слизи — едва ли двадцатую часть от нужного объёма.

Фаэррон, владевший магией огня, подошёл к лекарю:

— Держи за лапки крепко, устрою тебе жару.

Но стоило древолазу отогреться, он тут же выскользнул из захвата. С четверть часа промучившись, они нашли выход: слегка подмороженных Ниелленом лягушек подвешивали за лапки над чашей, а затем их аккуратно отогревал Фаэррон. Спустя час нужное количество слизи было получено.

Лекарь перелил тягучую мерцающую слизь в фарфоровую чашу и осторожно, тонкой струйкой высыпал подготовленный порошок, непрерывно помешивая серебряным шпателем. Над палубой поплыл тонкий аромат — холодок мяты и лёгкие коричные нотки эланора с едва уловимым сладковато-мускусным оттенком.

Фаэррон взял чашу с зелёной, отливающей перламутром мазью, лекарь — несколько тонких кисточек и одну широкую кисть из конского волоса. Ниеллену вручили лекарский сундучок. Они спустились в трюм. После палубы воздух здесь казался невыносимо спёртым и тяжёлым, у всех троих заслезились глаза. Ниелле по-прежнему била мелкая дрожь, кожа её на ощупь оказалась сухой и горячей.

Когда кисть коснулась предплечья — там, где фиолетовых линий было особенно много, Ниелле дёрнулась так, что затрещали суставы. Рот её распахнулся в беззвучном вопле: голос она уже сорвала. Мазь с лёгким шипением мгновенно впиталась в кожу. Линии налились угольной чернотой, затем начали быстро выцветать. Вскоре от них остались лишь бледные полоски, окаймлённые краснотой.

Все трое выдохнули с облегчением. И началась медленная, тщательная и изматывающая обработка — с частыми перерывами, чтобы Ниелле не умерла от болевого шока.

Когда на её коже не осталось ни следа от фиолетового орнамента, Ниелле вдруг распахнула глаза. И все трое содрогнулись: такая жгучая ненависть светилась в них.

— Это не она, — негромко сказал Фаэррон. — Это тварь. Надо влить зелье в рот и заставить проглотить.

Хотя Ниелле и была надёжно зафиксирована кольцами, влить зелье удалось с трудом. Она закашлялась, лицо побагровело, по телу волнами прокатились судороги. Наконец, она затихла. В глазах отражались животный ужас и лихорадочная работа мысли.

— Слушай меня внимательно, тварь, — ровным голосом сообщил Фаэррон, не отводя взгляда. — Этот яд называется селлабис. Он превратит кровь и кости твоего носителя в желе. Жить ей и тебе осталось не более часа. Но за это время вы обе узнаете о боли всё.

С этими словами Фаэррон извлёк из кармана маленький алмазный фиал в оплётке из тонкой серебристой проволоки — «подарок» Сандаара.

— У тебя есть выбор, тварь, — продолжил Фаэррон. — Ты можешь сдохнуть здесь и сейчас, вместе с этим телом, и исчезнуть навсегда. А можешь продолжить своё существование. Может быть, я даже подберу для тебя подходящего... носителя.

Фаэррон поднёс фиал к губам Ниелле. С минуту не происходило ничего, но затем из полуоткрытого, сведённого судорогой рта выбралось нечто, напоминающее чернильную кляксу, и каким-то вороватым движением шмыгнуло внутрь фиала. С отвращением заткнув пробкой сосуд, князь Логрейна слабо усмехнулся:

— Всё, Ниелле, успокойся. Ты не отравлена. Паралич пройдёт через пару минут.

— Сволочь ты, Фаэррон, — тихо выдохнул Ниеллен. — Даже я поверил.

Ниелле обмякла, закрыла глаза. Из-под подрагивающих век ручьями полились слёзы. Она плакала беззвучно, безостановочно и искренне. Едва ли не впервые в жизни.

— У меня к тебе просьба, Ниеллен, — негромко сказал Фаэррон. — Никто не должен знать о произошедшем.

— Даже о лягушках? — слабо усмехнулся князь-пират.

— Особенно о лягушках, — усмехнулся в ответ князь Логрейна.

Глава 8. Малый Совет

1255 год от Великого Искажения, Пятнадцатый день Праздника Летнего Солнцестояния, Логрейн

Ниеллен, откинувшись на спинку кресла, скользил взглядом по стеллажам с фолиантами и свитками, почти закрывающим песчаного цвета стены. Зарево заката бросало отблески на белоснежные волосы князя-пирата, вспыхивало огоньками, отражаясь в отполированной столешнице.

Вчера Ниеллен получил неожиданное приглашение сюда, и он бы пришёл в любом случае. Даже если бы не был теперь обязан Фаэррону жизнью своей сестры.

Кроме князя-пирата в зале находились четверо. Риан хмуро и сосредоточенно читал толстый фолиант, время от времени делая пометки на полях. В глазах княжича, напоминающих ивовые листья, стыла печаль. Но для того, кто едва не погиб от магического истощения, выглядел он неплохо.

Аэлфин и Мириэль, хотя и входили в ближний круг Фаэррона, прежде держались наособицу, словно он оберегал их от… лишних знаний. Аэлфин выглядел спокойным и отстранённым, в тёмно-янтарных глазах светилась лёгкая задумчивость. Княгиня, с её резкими чертами лица и глазами цвета потемневшего серебра, чем-то неуловимо напомнила Ниеллену боцмана «Когтя Стратим». Тому хватало просто взгляда, чтобы все вокруг немедленно занялись делом.

Наконец в зал вошёл Фаэррон, беззастенчиво обнимая за плечи княжну Арденского Леса. Теперь Ниеллену стало понятнее присутствие Мириэли и Аэлфина. Княгиня Мист-ра-Альта доводилась Рэйвен родной бабкой по материнской линии. Фаэррон, похоже, имел серьёзные намерения по отношению к княжне.

«Закутана в его плащ», — отметил Ниеллен и снова невольно вспомнил исключительно меткий бросок княжны. Как выяснилось вчера, именно та её выходка с древолазом дала Ниелле шанс на выживание.

От князя-пирата не укрылось и другое: обмен взглядами, одновременно и радостными, и тревожными, между Рэйвен и Рианом. И то, как едва заметно помрачнел Фаэррон, который эти переглядывания тоже увидел.

«У княжны сапфировые глаза, — чуть приподнял брови Ниеллен. — Так вот кому ты посвятил свою Ледяную Розу, княжич...»

— Что ж, — негромко произнёс князь Логрейна. — Начнём, пожалуй.

Он создал несколько светящихся шариков, отправил их под потолок, распределив над столом так, чтобы равномерно осветить всю поверхность. Тут же Эрутан бесшумно скользнул к стеллажам, взял стопку пергаментов, вернулся к столу и положил перед каждым присутствующим по одному.

Ниеллен бегло просмотрел свой. Ничего нового, просто краткие выжимки из того фолианта, что несколько дней назад Эрутан передал ему:

«Мне — двойник, выставляющий меня идиотом. Княжичу, поди, трактат о Магии Теней дали. А что, интересно, с такими хмурыми лицами изучают Аэлфин с Мириэлью?»

— Праздник Летнего Солнцестояния, — Фаэррон заговорил лишь после того, как все ознакомились со своими свитками, его голос звучал спокойно и иронично. — можно считать, уже удался. Три нападения, два на Рэйвен, одно на Риана. Источник понятен, но не все цели пока проявлены.

— Ты всё ещё ищешь смысл в происходящем, князь? — скучающе поинтересовался Ниеллен. — Игра ради игры, как и всегда.

— Не торопись с выводами, — с лёгкой усмешкой посмотрел на него Фаэррон и перевёл взгляд на Эрутана.

Глава Ловцов Теней начал подниматься, но князь Логрейна отрицательно качнул головой. Эрутан сел и заговорил сухо и деловито:

— Первое нападение — артефакт, настроенный на мага с незавершённой инициацией и спрятанный в подлокотник княжеского кресла в Зале Пробуждения.

Ниеллен припомнил откровенно повышенное внимание к Рэйвен, проявленное Фаэрроном на том балу, да и после него, и не удержался от быстрого взгляда на княжну. Она не выглядела удивлённой и, видимо, была погружена в какие-то свои размышления, машинально поглаживая кончиками пальцев стол рядом со свитком.

— Нападению или намеренно придали сходство с манерой атаки, характерной для Зеллорина, — продолжил Эрутан. — Или артефакт действительно его авторства. Хотя изготовили его недавно. А Зеллорин уже лет пятьсот считается мёртвым.

Все взгляды скрестились на князе-пирате: внимательные и едва уловимо сочувственные.

— Нет, — холодно возразил Ниеллен. — Если я убиваю, то делаю это основательно.

Он убил Зеллорина в Поединке Истины. Ему дали возможность «свершить правосудие» потому что этот чёрный маг ещё и был повинен в гибели матери Ниеллена, приведя врагов в самое сердце её княжества — к Материнскому Древу.

— Никто в этом и не сомневается, — заметил Фаэррон и перевёл взгляд на Риана. — Однако есть способ избегнуть смерти, даже если... полностью уничтожено тело.

— Кристаллы Жизни, — кивнул княжич. — С их помощью можно возродиться, даже будучи убитым Сумеречным Драконом в Чернолесье. Видел в действии.

О походе Риана в Чернолесье за аэтерной Ниеллен был наслышан. И от него не укрылся сумрачный взгляд княжны, брошенный на княжича. Похоже, о походе Рэйвен знала, но, видимо, о некоторых деталях княжич предпочёл умолчать.

— Брат Сандаара недавно подобный фокус провернул, — дополнил Фаэррон.

— Кристалл или нет, — усмехнулся Ниеллен. — Но после ритуала Окончательной Смерти не воскресают. Да и не было у Зеллорина при себе ничего магического.

Князя-пирата озадачил быстрый внимательный взгляд княжича. Будто тот что-то знал и испытывал сомнения насчёт окончательной смерти Зеллорина.

— Какой именно брат? — неожиданно спросила Мириэль. — Хотя с обоими бы я побеседовала.

Ниеллен напрягся, успев уловить характерные такие взгляды, которыми обменялись Мириэль с Рэйвен, прежде чем лица обеих вновь стали вежливо-отстранёнными.

«И здесь какая-то давняя и болезненная семейная история», — решил князь-пират. Знать, что именно произошло, ему не хотелось, хватало собственных проблем.

— Торн, — ответил Фаэррон. — Для другого брата, светлого мага, кристалл бесполезен. Но, на мой взгляд, беседовать надо не с ними. В истории с Редвином оба были лишь орудием.

«Редвин, — Ниеллен задумался. — А не тот ли это смертный, с которым мать Рэйвен сбежала?»

Об этой истории он узнал от сестры, когда та приезжала мириться. Ей показалось забавным, что Аэрис, внебрачная дочь Аэриона и Мириэли, повторила судьбу Вириэны. Причём чуть ли не с каким-то потомком бастарда короля Грайвена. Хотя, на взгляд самого Ниеллена, ничего смешного в том, что последние лет двадцать Аэрис после смерти возлюбленного и не жива, и не мертва, не было.

— Второе нападение с выталкиванием княжны в Тени и третье, на княжича, на Турнире Творцов, очевидно, дело рук одно и того же Мага Теней, — продолжил Эрутан.

С хрустом сломался грифель в руке княжича. Ниеллен успел поймать сочувственный взгляд Рэйвен и задумчивый — Фаэррона, одновременно брошенные на Риана.

«А чего ты ожидал, княжич, — усмехнулся князь-пират. — Поблагодари Фаэррона, что вслух имя твоей возлюбленной Эмор не назвали, щадят тебя, всё же».

— Второе и третье нападения, — мягко заметил Фаэррон, глядя на Риана. — Скорее, акт отчаяния, чем обдуманные действия. Мага Теней намеренно довели до срыва.

— Мирверин, поди, развлекается, — предположил Ниеллен. — Вполне в духе нашего милого котика столкнуть всех лбами и пронаблюдать, оставаясь в тени.

— А развлекается ли? — Фаэррон бросил задумчивый взгляд на окно, за которым сгустились темнота и тишина. — И его ли это игра? Но мы отвлеклись. Продолжай, Эрутан.

Ниеллен пожал плечами. С тех пор, как королевна, в свиту которой Мирверин когда-то давно входил, покончила с собой, бросившись со скалы в Звёздное Озеро, ничего заслуживающего внимания, с точки зрения князя-пирата, не происходило.

— В Роксенском Лесу лет семь назад началась подготовка к черномагическому ритуалу, — сообщил Эрутан. — Запланирован он на ночь Скорби, то есть, через месяц.

Он снова пошёл к стеллажам и на этот раз вернулся со шкатулкой. Внутри оказались тонкие костяные пластинки с довольно чёткими цветными рисунками. Пейзаж был узнаваемым, а остроухость некоторых действующих лиц сомнений не вызывала.

Ниеллен удивился внезапному холоду в солнечном сплетении: для себя он считал историю с жестокими развлечениями Малого Двора королевны в Роксенском Лесу полностью завершённой. Ввиду смерти главных действующих лиц — Вириэны и Зеллорина. Долг уплачен, месть свершилась, так о чём сожалеть? И всё же, тревожило, царапало, задевало — до сих пор.

— Уж не Мирверином ли? — несколько принуждённо рассмеялся Ниеллен, краем глаза отметив, что ни Рэйвен, ни Риан пластинки смотреть не стали. — Совсем уж тёмной магии котик сторонится. Да и что там сделать-то можно? В Чернолесье флора поинтереснее.

— В Чернолесье нет спящего Материнского Древа, — возразил Эрутан. — Которое можно пробудить при помощи той, в чьих жилах течёт кровь Аэриона. Причем понадобится вся кровь и вся магия.

И глаза всех присутствующих невольно обратились к княжне. А Фаэррон накрыл её руку на подлокотнике кресла своей.

«Частит князь с жестами поддержки. А княжна-то, не робкий цветочек, и глазом не моргнула». — А вслух Ниеллен, хоть и живо задела его тема Роксенского Леса, пробудив не слишком приятные воспоминания, сказал насмешливо:

— Ну и зачем кому-то на такую мелочь размениваться, если княжна способна возродить Изначальное Древо Дарианы?

— А вот это — другой вопрос, — снова заговорил Эрутан. — Теперь можно и перейти к тому, что объединяет всё происходящее последние лет пятьсот в единое целое. Летописи Рангона, написанные в манере юношеских стихотворных потуг Зеллорина.

— Рангон, — Ниеллен задумался, пытаясь вспомнить, откуда ему знакомо это имя. — А не наставник ли это Грайвена, что был с ним в Дариане во время сватовства к Вириэне?

— Он самый, — кивнул Эрутан. — Летописи охватывают период примерно лет в сто пятьдесят, от Аллорана до Тайрена, бастарда Грайвена.

— И чем так славен Тайрен, кроме того, чей он бастард? — заинтересовался Ниеллен.

— Тайрен — основатель королевской династии Беотии и её рыцарских орденов, — пояснил Эрутан.

— Ясно, — кивнул Ниеллен.

С рыцарскими орденами у него был вооружённый нейтралитет с элементами кратковременного сотрудничества на почве общей нелюбви к Аластриму. Но детально изучать историю беотийцев князь-пират необходимости не усматривал: он прожил в несколько раз дольше, чем существует их страна.

— В летописях дан прозрачный намёк на то, что именно потомку Тайрена, отстоящему от него на семь поколений, — Эрутан выдержал паузу, акцентировав внимание на слове «семь». — Предстоит открыть некую шкатулку, содержимое которой заставит эльфийских князей схлестнуться в жёсткой междоусобице.

Княжна скосила глаза на Фаэррона, по губам её скользнула лёгкая признательная улыбка. Мириэль с Аэлфином тоже понимающе переглянулись. Кажется, только княжич не вполне оценил намёк на долгую месть, но он с момента как услышал о Маге Теней, напавшем и на Рэйвен тоже, почти выпал из разговора.

— А до того мы все были сплетены в братских объятиях, — иронично заметил Ниеллен.

Фаэррон тонко улыбнулся в ответ:

— Есть разница между обычными играми Старших и настоящей войной.

Ниеллен с удивлением отметил, что рука Фаэррона уже не просто накрывает руку княжны, а их пальцы переплетены. И новый обмен взглядами между ними он заметил, а когда княжна впервые с начала Совета подала голос, даже слегка потерялся.

— При изучении летописей Рангона и сравнении их с другими источниками, — Рэйвен снова бросила взгляд на Фаэррона. — Мы нашли упоминания об одной его загадочной воспитаннице.

«Вот даже как, — усмехнулся Ниеллен. — Все делают ставки, когда же он наконец уложит её в постель, а они… летописи изучают».

— Это девочка-оборотень, со второй ипостасью…

Князь-пират опешил, поймав её сочувственный взгляд, поэтому даже не сразу осознал последовавшие за взглядом слова.

— Белой совы… — Рэйвен чуть слышно вздохнула и продолжила, уже не глядя на Ниеллена. — Рангон постоянно сравнивал её со Стратим и расстраивался, что в ипостаси птицы девочка не умеет летать…

— Продолжай… — кивнул Ниеллен, догадываясь, что именно сейчас услышит.

— Девочка-оборотень появляется в летописях Рангона только в самом начале. Затем упоминаний о ней нет, но зато другие летописцы начинают отмечать появление Стратим… В основном, поблизости от беотийского побережья…

— Вот даже как, — задумчиво проронил князь-пират.

Вчера ему было не до анализа, но совпадение мест появлений двойника и лже-Стратим было слишком очевидным, чтобы игнорировать. Ниеллен медленно обвёл взглядом Малый Зал, скатал свиток, повертел в тонких длинных пальцах и посмотрел выжидающе на княжну. Та ответила ему прямым ясным взглядом и мягкой улыбкой.

— Вот только не вздумай жалеть меня, княжна, — он холодно улыбнулся ей в ответ.

— Есть разница между жалостью и сочувствием, Ниеллен, — спокойно ответила Рэйвен. — Я помню, и благодарна тебе за спасение моё и Риана после шторма. И за другое… тоже.

— Княжна, княжна, — мягко рассмеялся Ниеллен. — Попытка принята, но не засчитана… пока…

Князь-пират резко оборвал сам себя и обратился уже к Фаэррону:

— Оборотни, летописи, ритуал в Роксенском Лесу. Прости, князь, но я пока не улавливаю связи между этими событиями.

— Связь есть, — неожиданно заговорил Риан, казалось, глубоко ушедший в размышления. — Год назад мне случайно попался на глаза интересный фолиант в... библиотеке Кемперской Академии. Речь в нём шла о том, как и где коротал время Зеллорин лет этак пятьсот-шестьсот назад, после того как Аэрион изгнал его из королевства. Я не склонен верить тому, что говорят и пишут хумансы. Но этот источник, скорее всего, подлинный дневник Зеллорина.

Княжич вдруг запнулся, будто бы подбирая слова, затем нехотя и с явным отвращением в голосе завершил:

— А занят был Зеллорин возрождением культа Аласты и основанием… собственного рода. Аллоран, основатель нынешней правящей династии Аластрима, — правнук и одновременно… сын и внук Зеллорина.

Мириэль не удержала тихого возгласа, Аэлфин успокаивающе погладил её по руке. Фаэррон с Эрутаном выслушали это известие без особого интереса: оно для них явно не было новостью. Княжна бросила странный взгляд на княжича, в котором смешались удивление, обида и сочувствие, и закуталась в плащ, словно ей вдруг стало холодно.

— Ещё и кровосмешение, — брезгливо поморщился Ниеллен. — Удивляет лишь, что Зеллорин возродил культ Аласты, а не создал свой собственный, с его-то самомнением.

— Погоди-ка… — заинтересовался Аэлфин. — Но как такое возможно? Допустим, Зеллорин оплодотворил собственную дочь, а затем внучку. А дальше? Если полукровки эльфов и людей не могут иметь потомство от людей, то откуда взялись дети у Аллорана? Жена Аллорана, кажется, была человеком, если верить летописям?

— У смертных частенько муж и отец ребёнка — не один и тот же мужчина, — с усмешкой возразил Ниеллен. — Но вопрос не в этом. Зеллорин возродил культ Аласты и натравил его последователей на Аэриона. И надо признать, месть удалась. А сейчас, видимо, эти же последователи пытаются довершить начатое и их цель — Рэйвен, как внучка Аэриона. Я правильно понял тебя, князь?

— Примерно так, — кивнул Фаэррон. — Во всём этом есть только два непонятных момента. Почему Мирверин, Инелле и ещё десятка два эльфийских Старших участвуют в этом заговоре? И кто тот неизвестный Старший, которого они именуют «Наш Друг»?

— Зеллорином он точно быть не может, — пожал плечами Ниеллен, отметив, что Фаэррон деликатно не упомянул его сестру среди участников заговора. — Но может быть его последователем, почему бы и нет? Мне кажется, проще убить его и закрыть вопрос навсегда.

— Само собой, — кивнул Фаэррон. — Но выжигать придётся всю язву с первоисточником вместе.

— Даже так? — приподнял брови Ниеллен. — Аласта уже воплотилась?

— Ещё нет, но кокон больше не удерживает её.

«Несмышлёныши!» — мысленно усмехнулся князь-пират, заметив очень сдержанную реакцию Риана и Рэйвен на это известие.

Ниеллену было понятно холодное спокойствие Фаэррона — он командовал войсками в предыдущей войне с Аластой, Аэлфина и Эрутана — они в ней участвовали. Ему самому тоже довелось. И этого хватило для еженощных кошмарных снов на пару столетий.

— И каков план действий? — поинтересовался Ниеллен. Он уже давно ничего не боялся. Пожалуй, ему даже стало интересно, впервые за долгое время.

— Для начала нам придётся возродить Изначальное Древо и восстановить королевство, — усмехнулся Фаэррон. — А затем решить вопрос с Великим Магом.

— Всё это хорошо, и даже замечательно, князь, — усмехнулся в ответ Ниеллен, оценив масштабность задач. — Но уже ночь на дворе, а у меня с утра ни росинки во рту.

— В Малой Трапезной всех нас ждёт ужин, — кивнул князь Логрейна. — Присоединишься?

— К трапезе? — уточнил Ниеллен, задумчиво глядя на Рэйвен. — Пожалуй, да. Насчёт остального — думать буду.

Интермедия 1. Лицо врага (Даррен)

Даррен выехал из замка Сандаара на рассвете. Его всё ещё подташнивало, перед глазами проплывали видения другого мира — чёрные горы, серое небо, багровая река. Воздух, словно состоящий из бесчисленных серебристых, колеблющихся завес, скопление странных цилиндров, пирамид и конусов, вплавленных друг в друга под неестественными, противными глазу углами, мерзко изгибающиеся шепчущие тени. Огромный чёрный мотылёк с женским лицом, искажённым свирепой злобой, остервенело мечущийся внутри прозрачного мерцающего кокона. И необъяснимый, всепоглощающий страх, от которого кровь леденела в жилах…

Теперь он знал её имя: АЛАСТА.

И эхом звучали в ушах слова эр-тирионца Региса:

— Хорошенько запомните эту тварь, эрл… Из-за неё мы все сидим под Радужной Завесой, словно в темнице без выхода…

Юноша пытался собрать воедино все свои разрозненные впечатления, и не мог. Он не собирался рассказывать кому-либо об увиденном, да и захотел — не смог бы найти нужных слов. Больше всего ему хотелось оказаться как можно дальше от Чернолесья и напиться до полного бесчувствия.

— Доброе утро, эрл! — послышался знакомый голос, и Даррен увидел Хорна, поджидающего его у подъемного моста.

— Эк тебя прихватило, — сокрушенно покачал головой Хорн. — Сдаётся мне, тебе есть что рассказать. А я, возможно, именно тот, кто сможет помочь.

— А я нуждаюсь в помощи? — скептически улыбнулся Даррен.

— Тебе виднее, эрл, в чём ты нуждаешься, — очень серьёзно ответил Хорн.

Весь обратный путь, который почему-то занял гораздо меньше времени, чем поездка до Чёрного Замка, Даррена не покидало ощущение ледяных пальцев на плечах. Словно кто-то или что-то не хотело его отпускать, тянуло назад. Только увидев канал, отделявший проклятый лес от Серебряной Заставы, он немного успокоился.

Сонный бородатый стражник впустил их на паром только после того, как под его пристальным взглядом они осушили серебряный кубок. Солоноватая вода имела привкус железа.

— Проверка, не покусал ли нас кто в Чернолесье, — пояснил Хорн.

— А покусал бы, что тогда? — хмуро и без особого интереса спросил Даррен.

— Лучше тебе этого не знать, эрл, — усмехнулся Хорн.

— Ясно, — буркнул Даррен, испытывая единственное желание, убраться от Чернолесья как можно дальше и никогда больше о нём не слышать.

Два десятка приземистых бревенчатых строений Серебряной Заставы окружал внушительный высокий частокол, с закреплёнными по всему периметру небольшими треугольными посеребрёнными щитами. Массивные ворота украшали ярко-алые письмена, напоминающие эльфийские руны.

Внутри Застава походила на ухоженный сад богатого поместья: цветы, фонтаны, мощеные камнем дорожки. И всюду серебро: оконные переплёты, полоски, прибитые к ступенькам и перилам крыльца каждого дома, колокольчики.

— Впечатляет, эрл? — усмехнулся Хорн. — Вода, цветы и серебро отпугивают нежить. Не всю, правда.

Эрл не ответил — боролся с дурнотой, подступившей к горлу. Внезапно потемнело в глазах, и он грянулся оземь, только чудом не ударившись головой о камни, обрамляющие дорожку.

Он очнулся ночью, в холодном поту, смутно помня о мерцающих уродливых цветах, пытавшихся схватить его за ноги и утащить под землю. Темноту в комнате рассеивал слабый огонек масляного светильника. Голова болела, Даррен дрожал под одеялом и не мог согреться. Он ощущал всем телом близость Чернолесья, вплотную подступившего к Заставе, слышал стоны и шорохи за бревенчатыми стенами.

— Очнулся, милок? — послышался низкий женский голос с легкой хрипотцой.

Он медленно повернул голову, и волна облегчения накрыла его: толстая женщина, полулежащая в кресле рядом с кроватью, была вполне живой, от неё исходил резкий запах пота, трав и чеснока. Её грубый голос словно рассеял наваждение — стоны и шорохи за стеной уступили обычным звукам ночного леса. Рука Даррена потянулась к ноющему затылку. Он выдохнул сквозь зубы, нащупав основательную шишку.

Сокрушённо вздохнув, толстуха не без труда вылезла из кресла и принялась расшнуровывать платье. Оставшись в полотняной нижней рубашке, она легла рядом с Дарреном. Кровать заскрипела под её весом. Опешивший юноша безуспешно попытался оттолкнуть женщину.

— Лежи смирно, птенчик, — гортанно засмеялась она. — Греть тебя буду.

Она залезла под его рубаху грубыми шершавыми ладонями и принялась нещадно растирать ему спину. Обжигающее тепло оказалось приятным. И это придало его мыслям совершенно другое направление. Он вдруг с интересом заметил, что каждая из её грудей чуть ли не больше его головы. Погладил, сначала осторожно, а затем, не встретив сопротивления — решительно.

Её мягкая плоть отзывчиво поддавалась его грубому напору, неожиданному для него самого, и это странным образом воспринималось правильным и нужным. Выплеснув с последним содроганием все свои страхи, Даррен почти сразу уснул.

Когда он проснулся, женщина уже ушла, на память о ней остался лишь запах пота и чеснока.

Даррен покинул Заставу с первыми лучами солнца, искренне надеясь никогда больше не видеть и не слышать ничего, связанного с Чернолесьем. Беззастенчиво пользуясь фельдъегерскими привилегиями, он предъявлял владельцам постоялых дворов золотой императорский вензель и пересаживался на свежего коня. Хоть и не было особой нужды в спешке, скакал во весь опор, словно за ним гнались все кошмарные порождения Мораг разом.

***

Несколькими днями позже

Только проехав кордон, разделяющий вотчину Сандаара и Заозёрье, Даррен немного успокоился. Он решил, не заезжая в Блисс, сделать небольшой крюк и переночевать в отцовском замке. Три года не виделись, грех не воспользоваться оказией. Он рассчитывал добраться засветло, но накануне прошёл сильный дождь и дороги размокли. Закат застал его в пути. Ехать в темноте по раскисшей глине было неразумно. Он остановился на ночлег в небольшом лесочке, расположенном в трёх часах пути от замка.

Ночевать под открытым небом ему доводилось, да и местность он знал отлично. Крупных хищников здесь истребили ещё лет сто назад, разбойничьи шайки уничтожались скарой местного барона быстро и беспощадно, так что путнику почти ничто не угрожало.

В лесу оказалось гораздо суше, чем снаружи. Юноша нашел подходящую поляну и успел до темноты собрать сухого валежника для костра и соорудить ложе из лапника. Коня рассёдлывать не стал, лишь ослабил подпруги. Потрескивал костёр, пищали комары, ухали совы, мелкая живность осторожно пробиралась куда-то по своим надобностям. Привычная живая суета ночного леса, неопасная, убаюкивающая. После Чернолесья юноша отдыхал здесь душой.

Из полудремы Даррена вывел тихий, безнадежный плач.

— Помогите! — послышался тонкий детский голос.

— Где ты? Не бойся, я иду к тебе! — Даррен вскочил, взял меч, зажёг факел от костра и огляделся, пытаясь понять, откуда идёт звук.

— Помогите! — голос приблизился, в нём звучало недоверие и душераздирающее отчаяние.

Определив направление, юноша бросился на звук, стараясь не шуметь, чтобы не напугать заблудившегося ребёнка ещё сильнее. Вскоре он вышел на поляну и увидел под кряжистым дубом скорченную фигурку, дрожащую от холода и страха. Луна светила достаточно ярко, Даррен разглядел спутанные светлые волосы, закрывающие лицо, маленькие кулачки, стиснувшие разорванное на груди платье, покрытое большими тёмными пятнами.

— Ты заблудилась? — он подошёл к ней, держа факел так, чтобы осветить своё лицо, меч положил на траву.

Она подняла голову и медленно кивнула.

— Срань господня! — выдохнул он, попятившись, и выронил факел.

Лицо твари, в котором не осталось ничего человеческого, покрывали трупные пятна. Больше ничего Даррен сделать не успел. Она бросилась на него, обдав гнилостным смрадом, и сшибла с ног.

***

Он очнулся мгновенно, словно кто-то рывком выдернул его из багровой тьмы, в которую погрузился, когда тварь добралась до горла. Лежал, не чувствуя ничего, а должно быть больно, очень больно — тварь ведь драла его когтями и зубами.

Первым вернулось осязание — Даррен всем телом ощутил, что лежит на валежнике, присыпанном листьями. Остро пахло сыростью и падалью — это было вторым, что он почувствовал. Он пошевелился, и под ним оглушительно хрустнули ветки.

Даррен открыл глаза. Сквозь кроны деревьев пробивались солнечные лучи, слишком яркие для утра — стало быть, перевалило за полдень. Значит, он провалялся здесь часов двенадцать, не меньше. Поднялся неожиданно легко, слегка покалывало в затёкших мышцах, но других неприятных ощущений не было. Он начал думать, что ночная схватка ему пригрезилась, как вдруг увидел собственные руки, покрытые коркой засохшей крови и одежду, грязную и рваную настолько, что и бродяга постеснялся бы такое надеть. Разодранная кольчуга теперь годилась разве что на переплавку.

Похолодев, огляделся по сторонам и увидел останки упырицы: руки и ноги вывернуты, голова лежит отдельно.

«Странно, что солнечный свет не обратил её в пепел», — мелькнула мысль.

Преодолевая брезгливость, он подошел ближе и содрогнулся: голову не отрубили, а оторвали.

«На меня напал гнилой мертвец, но я оторвал ему голову», — мысль развеселила его, он засмеялся и смеялся до слёз, до колик в животе, и не мог остановиться.

Обессиленный Даррен рухнул на колени, затем повалился набок, продолжая смеяться. Смех уже больше походил на тоненькие обессиленные всхлипывания уставшего плакать ребёнка.

Истерика закончилась так же внезапно, как и началась. Юноша поднялся — теперь он был отрешённо холоден, все его чувства словно замерли. Поблизости поблескивал ручеек — недостаточно чистый, чтобы из него пить, но пригодный, чтобы смыть с себя кровь и грязь. Что Даррен и сделал с превеликим удовольствием, хотя вода оказалась обжигающе ледяной. Заодно осмотрел себя, насколько смог, и удивился, не обнаружив ни единой раны, только старые шрамы.

Но сине-багровые кровоподтёки по всему телу и бледные следы царапин на предплечьях его успокоили: должно быть, не соврал каптёр, выдавший ему после основательной ругани кольчугу — в её металле и впрямь имелась толика малая эльфийского серебра. Тварь, хоть и разодрала кольчугу с ватным поддоспешником в клочья, но до кожи всё же не добралась. Но наличие защитной примеси по-прежнему не объясняло, почему упырица не обратилась в пепел с первыми лучами солнца.

«Может, недавно нежитью стала, — подумал он. — Или зачлась ей смерть безвинная от рук люда лихого».

Даррен, пожав плечами, вернулся к решению намного более важных сейчас проблем.

Мысль о том, чтобы надеть лохмотья, что остались от его одежды, вызывала тошноту. Вспомнив, что в седельных вьюках есть запасная одежда, Даррен натянул сапоги, почти не пострадавшие от когтей и зубов твари, подобрал меч и в таком виде отправился искать своего коня.

Его он нашёл возле погасшего костра. Конь шарахнулся от него с пронзительным ржанием, но затем принюхался, нервно прядая ушами. Признал спустя минут пять, позволил подойти к себе, погладить по шее, хотя и подрагивала его бархатистая шкура под ледяной рукой Даррена. Вьюки были на месте, и послание Сандаара, о котором юноша вспомнил только сейчас, похолодев от ужаса, тоже.

Одевшись, Даррен вернулся на место ночной схватки и устроил погребальный костёр. Упырица вряд ли бы снова восстала из мёртвых, но юноша рассудил, что она прежде была человеком и должна быть похоронена по обычаям предков. Да и нет её вины в превращении в нежить. Виноват тот, кто по незнанию или по злому умыслу обрёк её на посмертные мучения, не сложив погребального костра. В крайнем случае, следовало отрубить ей голову и сжечь позднее, с искупительной жертвой.

Не просто так возник этот обычай в Заозёрье. Прежде, до того, как сюда пришли люди и дали этому краю новое имя, здесь было эльфийское княжество — Шед-ар-Лоен. Из-за того, что в Эпоху Тьмы с княжеством вместе уничтожено было и его Материнское Древо, на эти земли легла печать вечного проклятия.

Из-за этого проклятия более чем тысячелетней давности, человек, если не сжечь его тело до заката третьего дня после смерти, становился упырём. Поэтому в Заозёрье не было кладбищ. Все знатные роды, да и роды свободных селян и ремесленников тоже, имели свои тумулусы, в которых хранились запечатанные кувшины с пеплом усопших родичей, а пепел рабов развеивали над рекой — существовало поверье, что так душа имеет больше шансов возродиться в теле свободного человека.

***

Всё-таки ночная стычка и купание в ледяной воде даром не прошли. Даррен чувствовал, что заболевает. Горло саднило, перед глазами плавала дымка, он с трудом удерживался в седле. Его мучила жажда.

Надо добраться до отцовского замка, старая Ненна напоит его лечебным зельем, и всё будет хорошо. Так он уговаривал себя, понуждая коня двигаться быстрее. Но время неимоверно замедлилось, час пути показался ему вечностью.

Наконец Даррен оказался перед воротами. Собственно, замком это можно было назвать с большой натяжкой. Невысокая каменная стена окружала несколько длинных приземистых бревенчатых домов с подслеповатыми оконцами и крытых соломой и дранкой. Господская усадьба выделялась размерами, каменным фундаментом, двухскатной черепичной крышей и тем, что стояла на возвышении.

Даррену пришлось пропустить несколько доверху гружёных тюками повозок, прежде чем он смог пройти через настежь распахнутые ворота. На дворе было людно и шумно, здесь собрались почти все жители принадлежащей их семье единственной деревни. Женщины и дети разгружали повозки, сновали со связками камыша и ведрами. Мужчины спешно укрепляли стены. Собаки и куры вертелись под ногами, внося свою лепту в суматоху. На Даррена никто не обращал внимания. Никем не замеченный и не остановленный, он прошёл в дом, но пройдя по обоим этажам и заглянув во все комнаты, не нашел ни отца, ни братьев, и вышел во двор.

Услышав зычный голос старшего брата возле конюшни, он пошел туда. За три года Корвин раздался вширь и обзавёлся брюшком, о любви к элю говорило одутловатое лицо с красными прожилками на щеках. Брат, вошедший в хозяйственный раж, заметил его не сразу. А увидев, словно не поверил своим глазам. В его взгляде радость смешалась с недоверием и страхом.

— Даррен, брат, ты ли это? — хрипло спросил Корвин.

Даррен слегка улыбнулся, отметив, что перерос брата почти на голову, и теперь Корвину приходится смотреть на него снизу вверх.

— Нет, это мой призрак, — язвительно ответил юноша, удивлённый этой радостью.

Корвин всегда держался особняком, не упуская случая подчеркнуть, что именно он унаследует землю и усадьбу, и без малейшего стеснения говорил, что остальным не стоит рассчитывать ни на солид сверх наследства.

— Ты так не шути, — нахмурился Корвин. — Хорошо, что явился засветло, после заката никто не открыл бы ворота.

— Да что здесь творится? Мы готовимся к осаде?

— Хуже, брат, хуже. Упыри в округе снова появились. Ты ничего не видел по дороге?

— Нет, — помедлив, ответил Даррен. — Ничего.

— А к нам надолго или насовсем?

— Поручение у меня важное, оказия вот выпала, отца да братьев повидать. Утром в Блисс поеду, а дальше в Айру.

— Ты в Блиссе к претору тамошнему сходи, скажи ему, что в округе делается. Барон к сыну гонца послал, да когда ещё тот со скарой своей вернётся, сожрут нас всех тут за месяц-то.

— Всё так плохо?

— Упыри сбиваются в стаи и нападают на деревни, вчера вот растерзали табун лошадей вместе с пастухами, — хмуро сообщил Корвин. — Отец со скарой старого барона Верлена прочёсывают окрестности. Сожгли четыре логовища упыриных, и в каждом десятки этих тварей.

Голос брата звучал глухо, словно с большого расстояния и сквозь слой ваты. Смысл сказанного доходил до Даррена с трудом, и со зрением творилось что-то странное. Ему казалось, что Корвина окружает тёмно-розовая дымка, и в груди сквозь кожу, мясо и кости виднеется маленький жёлтый огонёк. Усилием воли он сдержал порыв протянуть руку, схватить этот огонёк и раздавить, поскольку невесть откуда пришло знание, что этим убьёт брата. Жжение в горле и резь в глазах усилились, звон в ушах усилился до набата.

— Э, да ты весь горишь, — озабоченно посмотрел на него Корвин, оборвав рассказ. — Уж не лихорадку ли болотную подцепил? Иди-ка, брат, к Ненне сходи.

— Так и сделаю, — с трудом разлепил губы Даррен.

***

Сколько Даррен её помнил, Ненна всегда выглядела так. Сухонькая старушка в длинном платье, сшитом из ярких разноцветных лоскутков, с седыми волосами, заплетёнными во множество тонких косичек, перевитых ленточками, и тонкими ручками, унизанными медными браслетами от запястья до локтя. Пахло от неё имбирём и лесными травами. На узком морщинистом личике с острым подбородком лучились добродушным лукавством ярко-синие, молодые глаза.

Отец говорил, что и во времена его детства знахарка выглядела точно так же. Поговаривали, что ей не менее ста лет, и она проживёт ещё столько же, потому что в её жилах есть примесь ларнийской крови. Но, как и где её предки могли обзавестись ею, Ненна не знала. Почти все ларнийцы покинули Империю триста лет назад вместе с Тайреном, после неудачного мятежа.

Всплеснув руками, Ненна подошла к Даррену, но не обняла, а отшатнулась, с ужасом глядя на него.

— Ненна, что случилось? — удивился он.

— Пойдём, покажу, — поджав губы, знахарка направилась к лестнице.

Ненна обитала на чердаке. В левом углу для неё выгородили небольшую комнату, обстановку которой составляли топчан, застеленный козьими шкурами, три сундука и дощатый стол со спиртовой горелкой и весами. Остальное пространство чердака занимали перегонный куб, масляный пресс и стеллажи от пола до крыши, заставленные банками, склянками и фиалами. С поперечных балок свисали пучки сухих трав.

Даррен, с трудом одолев лестницу, почти рухнул на топчан. Перед глазами всё плыло и кружилось, к горлу подступила тошнота, на теле выступил холодный липкий пот.

— Смотри, — Ненна сунула ему в руки запылённое овальное зеркало в массивном бронзовом окладе.

С усилием сфокусировав на зеркале слезящиеся глаза, юноша вгляделся на своё дрожащее расплывчатое отражение. Прикоснувшись к зеркалу в попытке стереть пыль, он едва не вскрикнул: показалось, будто его пальцы погружаются в ледяную, ставшую вязкой поверхность. Уронив зеркало на топчан, он мрачно уставился на знахарку и поинтересовался:

— И что я должен был там увидеть?

— Себя. А теперь посмотри, как отражается в нём комната, как отражаюсь в нём я.

Присев рядом, она взяла в руки зеркало и, поворачивая его под разными углами, заставила Даррена смотреть. Вскоре юноша понял, что расплывается в нём только он сам, а всё остальное выглядит чётко и без искажений. Сил на испуг у него не осталось, и потому он просто уставился на Ненну, ожидая от неё объяснений.

— Тебя укусил упырь? — спросила знахарка.

— Да… Нет… Не помню, — с трудом выдавил он, пытаясь вспомнить ночные события. — Ран и укусов нет на мне.

— Раздевайся, гляну.

Она помогла Даррену освободиться от одежды и внимательно осмотрела и даже обнюхала его, уделив шее и запястьям особое внимание, бормоча под нос:

— Вербена, мускус, кровь.

После осмотра она подошла к стеллажу, взяла с него бутыль, наполненную тёмной жидкостью, и, вытащив пробку, протянула Даррену:

— Пей.

Жидкость на вкус оказалась приятной. Даррен выпил её залпом, и почти сразу пропал звон в ушах и прекратился озноб. Осталась лишь сухость в горле и желание выпить ещё.

— Что это? — спросил он.

— Кровь куриная, для зелья собрала. А теперь сказывай, что с тобой приключилось.

Вздохнув, Даррен начал рассказ. Ненна слушала внимательно, кивала, поджимала губы и хмурилась, задавая вопросы и получая на них, видимо, ожидаемые ответы. Когда юноша умолк, она надолго задумалась, прикрыв глаза и чуть покачиваясь.

— Ненна, что со мной? — с отчаянно бьющимся сердцем спросил Даррен. — Я упырём стану?

— Может, станешь, может, нет, — помедлив, ответила знахарка. — Братцу твоему Корвину в упыри прямая дорога, ежели его покусают. А ты не пьянь запойная, да и других страстишек за тобой не водится. Поди, и девок-то ещё толком не щупал.

— Да я и вовсе не жил-то ещё! — прошептал юноша, готовый заплакать от острой жалости к себе.

— Упырями после смерти от жадности да бездумного потакания плоти делаются. Коли с жаждой крови сладишь, избегнешь участи такой. Ты князя тёмного слушай. Раз уж он в тебе участие принял, без совета и помощи не оставит.

— Князя?

— Мы, лекари, Мораг чтим наравне с Илфирином, создателем нашим. Во тьме рождается всё живое и во тьму же возвращается, чтобы вновь родиться в новом обличии. Мораг всё помнит, что когда-либо было, есть и будет. Князь-то, Мораг служит, в чертоги вхож её.

— То есть, нежить он, упырь? — уточнил Даррен.

— Нежить, но не упырь. Что он такое, только Мораг и ведомо. Кровушку человечью пьёт, да не всякую. Если человек жизни праведной, чтит богов, да по справедливости с другими обходится, не тронет его князь, стороной обойдёт, — Ненна вздохнула. — До утра у меня останешься, и уезжай отсюда. От силы дней пять у тебя, чтобы завершить земные свои дела.

Часть 2. Глава 9. В разломах глубиной до магмы

Семнадцатый день Праздника Летнего Солнцестояния, Логрейн

Последние несколько дней Рэйвен ощущала себя в неприятном состоянии непрерывного движения и нереальности, словно на грани сна и яви, с краткими пробуждениями, когда не успев толком ничего осознать, снова уплываешь в вязкую полудрёму. Свойственная ей рефлексия и склонность к тревожности порой вызывали приступы страха с едва выносимой тянущей болью в солнечном сплетении. Никаких реальных причин для таких приступов Рэйвен не видела, магического воздействия тоже не ощущала, и потому скрывала их ото всех, считая проявлением слабости.

Сегодня она проснулась на рассвете. Самшитовый гребень, подаренный Фаэрроном, действительно защищал: никаких кошмаров и странных образов в пространстве снов. Разглядывая розоватые блики на мраморной стене сквозь кисею балдахина, она улыбалась, чувствуя редкое в последнее время довольство собой и жизнью. Но ощущение беззаботности мгновенно улетучилось, стоило ей вспомнить о недавнем разговоре с Рианом.

«Эмор едва не убила его, — мрачно размышляла Рэйвен. — И напала на меня, хотя я ей ничего плохого не сделала. Она попросту опасна!»

Зелье или нет, но Риан по-прежнему связан с Эмор. Его чётко выраженное намерение «разобраться самому» означало, что он будет защищать бывшую возлюбленную вопреки очевидности. Какими бы мотивами и соображениями он сам себе это ни объяснял.

«Но к чему тогда его Ледяная Роза? — она вздохнула. — Почему прежде он не поговорил со мной, а просто поставил перед фактом? Или он думает, что все прежние договорённости в силе?»

Рэйвен гибким движением поднялась, вздрогнула, ощутив босыми ногами лёд мрамора. С легким шелестом с плеч на пол соскользнула камиза, обнажив высокую ладную грудь, узкую талию и стройные бёдра. Подойдя к зеркалу, она отметила с неудовольствием бледность и тени под встревоженными глазами.

Вздохнув, Рэйвен прошла в купальню, оглядела аскетичную обстановку и с десяток флаконов с ароматическими маслами для купания: ничего сверх необходимого. Усмехнулась, вспомнив стеллажи с бесчисленными фиалами, расставленными по цвету и аромату, в покоях Фаэррона.

Она наугад взяла один из флаконов и вылила содержимое в прохладную воду: в воздухе распространился тонкий аромат смородины.

… Тёплый плащ ложится на плечи — Листья смородины, горечь полыни, летний дождь — Кровная клятва, это ещё и весомый повод быть рядом…

Её глаза удивлённо расширились, она едва слышно прерывисто вздохнула.

«Не обольщайся, — одёрнула Рэйвен саму себя. — Это всего лишь игра. Он просто выполняет долг сюзерена, защищая таким вот способом».

После купальни её настроение чуть улучшилось. Она выбрала светлое платье, отделанное кружевом и вышивкой по вороту и длинным рукавам. Собрав волосы в пучок, потянулась за полюбившейся шпилькой, но на привычном месте её не оказалось. Рэйвен осмотрела столик, затем пол под ним, нахмурилась, не найдя её и там. Недоумённо пожав плечами, открыла шкатулку и сразу же увидела другую шпильку, похожую на стилет и украшенную сапфирами. Повертела в руках, разглядывая: прежде она ей на глаза не попадалась. Но следов магии и чего-то другого подозрительного на шпильке не было.

Закрепив найденной шпилькой причёску, Рэйвен взяла с зеркального столика медальон, отметив по привычке: прохладный. Значит, сейчас опасности для Риана нет. Помедлив, она оставила оберег на столике, предпочтя надеть сапфировый кулон на тонкой золотой цепочке — подарок матери, сделанный незадолго до побега из Арденского Леса с её смертным избранником.

Спустившись в общую гостиную, Рэйвен увидела Мириэль, хмуро разглядывающую гору эльмиталлей на столе — небольших кристаллов, переливающихся цветами княжеств и родовыми узорами. Без приглашения в гости у Старших не было принято являться, ни в родовой замок, ни в гостевые покои, такое допускалось только между очень близкими друзьями, родственниками и возлюбленными. Но оставить эльмиталль без ответа означало проявить неуважение.

— Присоединяйся, дорогая, — улыбнулась Мириэль. — Как раз управимся до завтрака. Сегодня мы по-простому, без мужчин.

Рэйвен села на софу рядом с ней, вздохнула: эльмиталлей было примерно под сотню, на первый взгляд.

— А где наши мужчины? — поинтересовалась она.

— Аэлфин с Олорином ещё не вернулись из Каэрласа, — ровным голосом ответила Мириэль. — Риан со своими дружинниками, готовятся к турниру лучников.

— Значит, решение уже принято? — тихо спросила Рэйвен.

— Не знаю, — сухо улыбнулась Мириэль. — Но Фаэррон вчера был очень сильно не в духе, последний раз я его таким видела лет триста назад. Эмор и весь её род сполна ощутят последствия нападений на тебя и Риана. И как по мне, давно пора.

— И что их ждёт? Изгнание? Весь род из-за одной женщины?

— У Каэрласа, возможно, сменится удельный князь. А насчёт изгнания… Возможно, это коснётся лишь Эмор. И, скорее всего, вопрос решат уже после праздника, на Совете Князей.

— Жаль её отца, — Рэйвен вздохнула. — Он же служит князю уже лет семьсот?

— Думать надо было ему, — резко ответила Мириэль. — И дочерью заниматься, а не потакать ей во всём. Кровная клятва верности и обязательства рода — не пустой звук, знаешь ли.

— И где будет приём? — Рэйвен сочла за лучшее сменить тему.

Она сомневалась, стоит ли рассказывать Мириэли о том, что Эмор применила приворотное зелье против Риана. Это сразу же повлекло бы за собой последствия, в виде нового витка вражды между Старшими, когда очень многим из связанных через общую паутину родства, дружбы, кровных клятв, придётся делать жёсткий выбор, по отношению к кому сохранять лояльность. Рэйвен решила отложить этот вопрос до разговора с Фаэрроном.

— Здесь, — Мириэль улыбнулась. — И надо решить, в каких цветах оформить первый этаж.

Рэйвен осмотрелась — сейчас гостиная была выдержана в холодноватых нейтральных тонах: белый, серебро, бледно-сиреневый.

— И сколько у нас времени?

— Дня три-четыре. Сразу же после турнира лучников. Ты ведь должна ответить Риану на его «Ледяную Розу» так же открыто, как это сделал он.

— Думаешь, мы этим обязаны такому наплыву? — она бросила взгляд на эльмиталли. — Ладно… Давай сначала разложим их на две горы, кого приглашать, а кто обойдётся…

— Разумно, — улыбнулась Мириэль, переворачивая песочные часы, рассчитанные на час. — Послание с отказом обычное, или желаешь что-то добавить лично от себя?

— Думаю, достаточно сожаления о невозможности встречи в ближайшее время, от лица тебя и Аэлфина. А от меня уверения в уважении и… тёплых чувствах.

— Сожаления достаточно. Обойдутся без тёплых чувств.

Они принялись за работу, изредка споря о целесообразности приглашения или отказа, с учётом родственных и дружеских связей с теми, кого надо было пригласить обязательно. Рэйвен держала в руках последний из семидесяти двух эльмиталлей с отказами, чтобы личным магическим отпечатком смягчить официальный тон, когда упала последняя песчинка.

— А теперь самое сложное, — вздохнула Мириэль. — Но прежде нужно прояснить наши собственные намерения…

— А можно этот вопрос отложить? — нахмурилась Рэйвен.

— В чем именно ты не уверена, дорогая? — с лёгкой улыбкой поинтересовалась Мириэль.

— Проще перечислить то, в чём я уверена, — усмешка Рэйвен вышла слегка болезненной. — Я даже не понимаю, зачем всё это. Весь этот праздник. Статуи. Танцы. Абсурд какой-то.

Мириэль вздохнула и придвинулась к Рэйвен поближе, приобняла, а та склонила голову ей на плечо. Обе были не просто приспособлены к жёсткой, безжалостной и ни на миг не прекращаемой игре символических жестов, намёков, полуулыбок и нюансов, которая извечно велась Старшими. Обе были плоть от плоти этого мира, и иного не знали. Но это было одно из тех редких мгновений, когда можно просто молчать, чувствуя тепло друг друга.

Медленно кружились пылинки в полосах солнечного света, гулко падали капли в чашу фонтана с разноцветными рыбками, из сада сквозь приоткрытые витражные окна доносился птичий щебет и аромат роз.

Но миг был — и прошёл. Обе отстранились, сели так, чтобы видеть глаза друг друга.

— И что дальше, Рэйвен? Откроете Турнир Лучников Танцем с Клинками?

«Ледяная Роза» Риана, как предложение брачного союза по обычаям Синегорья, требовала равноценного символического ответа по обычаям Арденского Леса. Это мог быть только Танец с Клинками, с тремя возможными финалами: отказ, принятие и возможное согласие — когда-нибудь потом.

— Не знаю, Мириэль, — Рэйвен вздохнула. — Насколько это…

Она замялась, затрудняясь с подбором слова.

— Своевременно? — Мириэль чуть склонила голову набок. — Уместно?

Рэйвен покачала головой:

— Правильно… Вот, наверно, нужное слово. История с Эмор всё еще не завершена, прежде всего, для самого Риана. Я даже не знаю, провёл ли он ритуал разрыва связи.

— Танец — ещё не клятва, Рэйвен. Выбери третий вариант финала. Но ответить ты должна, если он — твой избранник.

— Я понимаю, — ровно, без выражения произнесла Рэйвен.

— Или дело не только в этом? — мягко улыбнулась Мириэль, в глазах цвета тёмного серебра мелькнула лёгкая тень. — Надеюсь, это не…

— А чем плох пират-то? — на щеках Рэйвен обозначились милые ямочки, лукаво блеснули глаза.

— Рэйвен! — глаза Мириэль расширились.

— А что? Красив, силён, независим, — Рэйвен вздохнула слегка преувеличенно. — А штурвал на «Когте Стратим»! Золотистый, гладкий… М-м-м…

— Нет, я понимаю, — Мириэль едва заметно выдохнула с облегчением. — Свой пират — это весомо. Но всё же…

— Чем дольше смотрю на всё это, — с лёгкой улыбкой сказала Рэйвен, — тем больше сочувствую Фаэррону. У нас, на фронтире, попроще.

— О, дорогая, надеюсь, ты не… — свела брови Мириэль. — Хороший князь — не обязательно хороший муж именно для тебя.

— Мириэль, — Рэйвен не удержалась от серебристого смешка. — А как же кровная клятва?

— Он — мой сюзерен, и я ему верна, — серьёзно ответила та. — А тебя я люблю, Рэйвен. И хочу, чтобы ты понимала, делая выбор.

— Выбор? — удивилась Рэйвен. — У меня он всё еще есть?

— О, дорогая, прости, — в голосе Мириэли звучала грусть. — Я иногда забываю, как ты молода. И не надо так сверкать глазками. Неужели ты думаешь, что у меня нет ни глаз, ни сердца?

— И что ты думаешь?

— Это… странный вопрос, — губы Мириэль тронула лёгкая усмешка. — Выбирать-то тебе, дорогая.

— И ты одобришь? — взгляд Рэйвен стал задумчивым и слегка отстранённым.

— Я могу ответить только на два других вопроса, Рэйвен, — Мириэль вздохнула. — И мой ответ на оба этих вопроса — «нет».

— Почему? — Рэйвен напряглась и подалась вперёд. — Ты же только что сказала, что выбирать мне?

— Выбор всегда делают двое, Рэйвен. Мы — я и твой отец — примем ваш общий выбор, каков бы он ни был. И поможем, если в нашей помощи будет нужда.

— Но тогда я не понимаю, — Рэйвен выглядела озадаченной. — На какие два вопроса ты мне ответила «нет».

— Рэйвен, — вздохнула Мириэль. — Ты уверена, что твой избранник уже выбрал тебя? А не возможности, что он получит, став твоим мужем? И что выбор делает он сам, а не кто-то за него?

— Нет, Мириэль, не уверена, — после долгого молчания ответила Рэйвен. — Я пока ни в чём не уверена…

— Ты всегда была рассудительной, — глаза Мириэли затуманились, а уголки губ чуть изогнулись в печальной усмешке. — Порой у меня возникало странное чувство, будто ты и родилась уже сразу взрослой. Могу лишь дать совет, если они тебе нужен.

— Не знаю, Мириэль, — задумчиво посмотрела на неё Рэйвен. — Как я могу судить о том, нужен ли мне совет, пока я его не услышала?

— Говорить «нет» ты всегда умела, — Мириэль немного помолчала, собираясь с мыслями. — Но нельзя учитывать только свои интересы. Равно как и нельзя покорно идти навстречу интересам других, особенно если от тебя требуют или вынуждают поступиться принципами или пожертвовать чем-то действительно важным… Даже ради любви. Или из других высоких побуждений.

— А если я готова поступиться или пожертвовать?

— Это твоё право, Рэйвен. Право, а не долг, — Мириэль вздохнула. — Всегда старайся понять, чего именно он от тебя хочет. И хочешь ли и ты того же. И даже если ваше желание обоюдно, не делай шаг ему навстречу, пока сама к этому не готова.

— Мне кажется, Мириэль, — Рэйвен пристально и даже требовательно смотрела на Мириэль, — ты сейчас не обо мне с моим избранником говоришь.

— И об этом тоже, — Мириэль улыбнулась. — А знаешь, что, дорогая… Давай сегодня позавтракаем не в трапезной, а на… крыше? Там есть уютный уголок с цветами и… высокий парапет.

— А как же эльмиталли и цвет стен?

— Подождут, — Мириэль встала и протянула руку.

В трапезной Хранитель Стола расставлял блюда, а жена Олорина, грустная и задумчивая, поправляла цветы в вазах.

— Мы сегодня будем завтракать на крыше, — распорядилась Мириэль. — Илмарис, присоединишься к нам?

— Если можно… — эльфийка опустила глаза и говорила едва слышно. — Я пойду в свою комнату.

— Как пожелаешь, — Мириэль чуть поджала губы. Болезненная робость и застенчивость невестки её раздражали.

Рэйвен почувствовала себя неловко. На любую попытку не то чтобы подружиться, а даже просто поговорить, Илмарис неизменно реагировала словно дикий зверёк, ожидающий удара или резкого окрика.

По опоясывающей флигель галерее, которая одновременно была и своеобразной прихожей, и зимним садом, они прошли до ближайшей из угловых башен. По винтовой лестнице поднялись на крышу, ограждённую высоким парапетом с узкими выемками, стилизованными под бойницы. В тёплое время года здесь выставлялись кадки с цветами, маленькие диванчики, столики и навесы, защищающие от дождя и жаркого солнца.

На крыше Мириэль остановилась у парапета, Рэйвен встала рядом.

— Илмарис… — начала Рэйвен, всё ещё чувствуя неловкость от сцены в трапезной. — Она будто… боится нас?

— Не нас, — тихо ответила Мириэль. — Она боится любого внимания. Быть замеченной для неё означает снова стать уязвимой. Илмарис была... амитте Мирверина, когда Олорин встретил её. Долгая история.

Рэйвен удивлённо посмотрела на неё.

— Я тоже одно время жила, стараясь не привлекать внимания, — добавила Мириэль, не глядя на неё. — После Дарианы. Пока Аэлфин не приехал за мной.

Мириэль медленно провела ладонью по каменной кромке.

— В ту ночь… Летнего солнцестояния, я уже знала, что ношу дитя Аэриона. Ему сказать не успела.

Она надолго замолчала, глядя невидящими глазами на сад, шелестящий под порывами ветра.

— Ты… — негромко спросила Рэйвен, сочувственно проведя рукой по её предплечью. — Ты любила… его?

— Нет, Рэйвен, — Мириэль говорила спокойно, без горечи. — Не любила. И он не любил меня.

Тем временем на крыше появился Хранитель Стола с двумя слугами. Они принесли блюда под серебряными клошами, исходящий паром заварник с омелле и кружки. Дождавшись, когда они расставят посуду и уйдут, Мириэль продолжила:

— Был турнир бардов. Я устала и решила прогуляться по дворцовому парку. Там и встретила его. Он сидел на скамье. Во всей его позе, в том как бессильно поникли плечи, в кистях рук между колен, чувствовалось даже не отчаяние — надлом. Я подошла и села рядом. Он повернул голову и сказал, едва ли видя меня: «Всё было ложью».

Она вздохнула, обхватив себя руками за плечи. Рэйвен её не торопила.

— Это был порыв, не рассуждающий. Ему было больно, а я… Я поцеловала его. Он не отстранился. Мы не говорили после… — Она помолчала. — А потом — та ночь. Меня с женщинами и детьми увели по Тайным Тропам. Аэлфин приехал за мной спустя месяц. И он… знал. А я никому не говорила… И вообще не понимала, что мне делать. Ни родни, ни друзей. На милость Ниелле полагаться не слишком хотелось. Несмотря на то, что она была добра ко мне и предложила покровительство.

— А Аэлфин как узнал? — осторожно поинтересовалась Рэйвен, когда Мириэль опять надолго умолкла, погрузившись в воспоминания.

— Фаэррон его отправил за мной, — усмехнулась та. — А откуда князь узнал, не знаю и сейчас. Разве что Аэрион сказал ему, но вряд ли. Я согласилась стать женой Аэлфина. Не потому что не было выбора. Просто... он был со мной честен. Предложил помощь и безопасность мне и ребёнку. Не ставил условий. А любовь... пришла потом, много позже и как-то незаметно.

Ветер усилился, срывая лепестки цветов, небольшие бело-розовые вихри долетели до крыши, рассыпались по серому камню.

— Я к тому это говорю, Рэйвен, — продолжила Мириэль, — чтобы ты понимала: любой порыв, даже из лучших побуждений, любое действие всегда имеют цену и последствия, порой определяя всю оставшуюся жизнь.

— Ты… жалеешь? — тихо спросила Рэйвен.

— Нет, — не раздумывая ответила Мириэль. — Я не жалею.

Она оторвалась от парапета и подошла к накрытому столу, разлила по кружкам омелле, села. Помедлив, Рэйвен подошла и села рядом.

— И вот ещё что, — серьёзно сказала Мириэль, снимая клош с блюда. — Я не знаю, о чём тогда говорил Аэрион — что было ложью. Но уверена, что он погиб в том числе и потому, что ему не за что было больше… сражаться.

— Зачем ты это мне говоришь? — Рэйвен чуть приподняла брови.

— Затем, дорогая, — Мириэль ласково провела кончиками пальцев по её щеке, отводя с лица выбившуюся прядь. — Что выбор надо делать с открытыми глазами. Смотри не на то, что он может тебе предложить. А на то, кем ты становишься рядом с ним, а он — рядом с тобой.

Рэйвен медленно кивнула и сжала в руке сапфировый кулон, чувствуя прохладу камня.

Глава 10. Званый вечер с гномами (Риан)

Восемнадцатый день Праздника Летнего Солнцестояния

Эльмиталль с просьбой о встрече, посланный Фаэррону, вернулся на блюдо чуть ли не мгновенно, и содержал послание: «Оденьтесь в дорогу. Жду».

Сборы много времени не заняли, и спустя четверть часа Рэйвен и Риан почти одновременно вышли к лестнице. Он невольно залюбовался её изящным силуэтом, подчёркнутым синим таэлором. Замшевые фаэлин обрисовывали длинные стройные ноги. Высокие шнурованные ботинки, металлические пряжки, волосы, собранные в хвост — красиво, и ничего лишнего.

С Фаэрроном они встретились возле входа. Его конь — мощный, тёмно-серой масти с серебристыми прядями в шелковистой гриве, недружелюбно покосился на Риана тёмно-фиолетовым глазом. А Рэйвен он не только позволил себя погладить, но и чуть ли не подсунул морду под её руку.

И, судя по тихому приветственному ржанию серой в яблоках кобылы, верховые прогулки вдвоём для князя и княжны не были редкостью. Это открытие, вкупе с тем, что ему подруга об общении с Фаэрроном не рассказывала, отозвалось неприятным холодком в солнечном сплетении.

Риану конь достался белый, с отливающей перламутром гривой и необычными тёмно-янтарными глазами, мускулистый и флегматичный. Он снисходительно принял предложенное яблоко, негромко фыркнул.

— Поехали, — улыбнулся Фаэррон, окинув Рэйвен восхищённым взглядом. — Через три часа у нас званый ужин в Каэрласе.

Она улыбнулась смущённо, мило порозовела, чуть дрогнули ресницы. И Риан вдруг ощутил сухость во рту, сердце забилось быстро и часто и сами собой сжались кулаки. Он и сам удивился такой своей реакции.

— С кем? — подавив вспышку необъяснимой злости, отрывисто поинтересовался Риан. — С новым удельным князем?

— Пока ещё с прежним, — в голосе Фаэррона слышалась едва уловимая насмешка. — И заодно с представителями королевского совета Луногорья.

— Боюсь, я одета неподобающе, — Рэйвен вздохнула.

— В Каэрласе есть всё необходимое, — улыбнулся Фаэррон.

И Риан с изумлением пронаблюдал, как князь Логрейна снова медленным, мягко мерцающим взглядом окинул её всю. И реакцию Рэйвен на его восхищение — лукавая улыбка, ямочки и тёплые золотистые искорки в сапфировых глазах. Настроение княжича испортилось окончательно, когда она предпочла принять помощь Фаэррона при посадке в седло.

Отметив, что князь Логрейна, проигнорировав требования этикета, предписывающие ему находиться на корпус впереди, предпочёл ехать бок о бок с Рэйвен, Риан испытал сильнейшее желание вклиниться между ними. Но делать этого точно не стоило: пока он не получил от своей подруги согласия на брачный союз, демонстрация собственничества была бы неуместной. Пришлось пристроиться по другую сторону от Рэйвен, держась вровень. Теперь она оказалась по центру между ними.

— Мы едем в порт? — спросила Рэйвен, когда они, миновав парк, добрались до широкой дороги, сложенной из чёрных базальтовых плит.

— Да, — ответил Фаэррон. — Тайные Тропы в уделы начинаются там.

Возле эллинга князь предупредил:

— Приготовьтесь к переходу.

Радужное мерцание, лёгкое игольчатое покалывание. Порт словно превратился в размытую картину, написанную масляными красками. Несколько ударов сердца, и перед ними берег озера и перекрёсток двух каменистых дорог. Одна через вересковое плоскогорье вела ко входу в ущелье, на щербатых уступах которого, тесно прижавшись друг к другу, росли искривлённые ели. По дну ущелья, прижимаясь к скалам, текла неширокая бурная речушка, торопливо несущая свои пенные воды в озеро. Вторая дорога уходила в холмы, поросшие разнотравьем и редкими рощицами лиственных деревьев.

— Нам туда, — Фаэррон кивнул в сторону холмов. — Примерно час пути до замка.

— А кто от Луногорья приехал? — поинтересовался Риан, настроение которого немного улучшилось, так как предгорья Каэрласа напомнили ему родное Синегорье.

Риану и Рэйвен в Лунных Горах бывать доводилось, а первый визит туда и вовсе затянулся почти на год. Князь Синегорья взял их с собой на переговоры, так как рассчитывал, что мастеров заинтересует дар Рэйвен изменять структуру некоторых камней и металлов.

— Стратхайм из рода Огненных Бород, — ответил Фаэррон, задумался ненадолго, продолжил. — Хранитель Рунных Врат… Всего двенадцать титулов. У меня записано… где-то.

— Стратхайм? — Рэйвен задумалась. — Слышала о нём, но я общалась с мастерами Горных Кланов, а не со старейшинами. Риан больше имел с ними дело.

Когда Рэйвен без использования горна создала из медного слитка защитный амулет для одного из гномов, причём в форме его родового герба, Мастера долго сидели в задумчивости, поглаживая бороды. И весь следующий год Риан видел подругу только на завтраках и ужинах. Всё остальное время она пропадала в шахтах, кузницах и мастерских. Пару раз послушав, о чём они спорят, он просто перестал её туда сопровождать. Такие дебри металлургии и кузнечного искусства его не прельщали.

— Да, — усмехнулся Риан. — Но не со Стратхаймом, а с Гебром, у которого всего семь титулов. Он тогда, кажется, был одним из советников короля Луногорья. Мой дар заинтересовал старейшин.

Поселения Горных Кланов ещё не столкнулись с голодом, но дело к тому шло. Аластримцы постепенно вытесняли гномов со всех более или менее плодородных земель. И военным путём Горные Кланы решить эту проблему не могли — люди воевали эффективнее, и их было намного больше. При этом торговать аластримцы не отказывались, но год от года цена продовольствия для гномов росла. И старейшины начали опасаться, что вскоре Горные Кланы начнут работать только за еду, а то и вовсе окажутся на положении рабов. Как уже случилось с варданами в Аластриме.

Старейшины задумались о том, чтобы выращивать еду в пещерах, но пока не знали, как подступиться к этой задаче. Нет, что-то там росло. Плесень, грибы, некоторые растения. Живность водилась. Но всё это было не так вкусно, как гномам бы хотелось. Риан объяснил старейшинам основные принципы и обучил нескольких мастеров, как вырастить желаемое в пещерах.

После этого старейшины, наконец, дозрели для того, чтобы поговорить со Старшими о том, что им пытались объяснить ещё лет триста назад, сразу же после уничтожения Дарианы чёрными магами. Когда Риан и Рэйвен вернулись домой, князь Синегорья сказал, что им удалось существенно ускорить падение одного маленького камушка преткновения на нужную чашу весов.

— Гебр тоже приехал, — усмехнулся Фаэррон. — И у него два новых титула. Не забудь поздравить, Риан.

***

Тремя часами позже

На безоблачном небе сияли звёзды, слегка размытые из-за Радужной Завесы, защищающей континент от Великого Оледенения. Из ярко освещённого зала за спиной доносилась музыка, слышался смех. Раскинувшийся внизу сад освещался разноцветными мерцающими шарами, свободно плавающими в воздухе над дорожками, лужайками и прудом. На кронах деревьев играли мерцающие блики, а на земле дрожали и переплетались тени.

Удельный князь Каэрласа, сознавая внезапно ставшее шатким положение, постарался устроить празднество пышным и роскошным. А весь его род старательно обхаживал гномьих старейшин, прибывших на переговоры. В этом заключался единственный шанс сохранить за собой удел, показав свою нужность князю Логрейна и умение ладить с гномами. Даже еда была исключительно такая, как нравится гномам: много жирного мяса, пряностей и сладостей.

Риан остановился рядом с Рэйвен и осторожно поставил на мраморную балюстраду два принесённых из зала кубка с вином. Он отметил, как она хороша в белом платье, вышитом золотой нитью. Но непривычный асимметричный крой с одним приоткрытым плечом слегка царапнул. И земляничному вину она теперь предпочитала вина Логрейна. Изменения вкусов настораживали, наводя на мысль о сильном влиянии Фаэррона.

— Утомил тебя Стратхайм? — мягко спросил Риан.

— Нет, — Рэйвен оторвалась от созерцания сада и повернулась к нему. — К манере общения гномов я привыкла. Просто шумно. Захотелось тишины.

— Жаль, — Риан усмехнулся. — Я хотел с тобой поговорить.

— О чём? — её ресницы дрогнули, на миг придав взгляду такую пронзительную глубину, что Риан непроизвольно шагнул к ней.

Теперь они почти касались друг друга. Возникла долгая пауза, которую оба не торопились заполнять словами. И он уже решился её поцеловать. Но распахнулись двери, и на галерею с шумом и смехом выпорхнула стайка девушек, ведущая с собой смущенного и упирающегося юношу с лютней в руках. Момент был упущен.

— Здесь становится шумно, — с сожалением сказал Риан. — Давай вернёмся в зал.

Высокий сводчатый зал был достаточно просторен для того, чтобы более сотни гостей могли разместиться в нём, не мешая друг другу. Старейшины привели с собой и жён, и молодёжь, что означало почти запредельный уровень доверия к Фаэррону. Гномьи женщины уродливыми не были: мощные, но сложены пропорционально, с грубыми, но выразительными чертами лица и большими красивыми глазами цвета лазури или бирюзы.

Хозяева и гости блистали нарядами, но если эльфы предпочитали мерцающую игру переливов и полутонов, то гномы, похоже, надели на себя чуть ли не весь имеющийся в Лунных Горах запас самоцветов, чтобы произвести впечатление. В их одеждах преобладали яркие, насыщенные цвета.

В правой половине зала танцевали, беседовали, флиртовали, смеялись. В левой половине за столами сидели гномьи старейшины и вели разговор с Фаэрроном. Музыка здесь не была слышна, она исчезала в середине зала, словно ее ограничивал незримый барьер.

Старейшины, кряжистые, бородатые, с длинными мощными руками, усиленно налегали на еду, бросая на Фаэррона хитрые взгляды из-под лохматых бровей. А тот задумчиво улыбался, изящно складывая тонкими длинными пальцами фигурку лебедя из льняной салфетки. Рядом с ним на столе уже стоял олень.

Риан знал лично только Гебра и Стратхайма, остальных семерых он видел впервые. Судя по растительности на лицах — фиолетовой, серой, чёрной, — они были не из клана Огненных Бород.

— Меднолобые вы всё-таки, — хмыкнул старейшина Гебр, закрыв золотой кубок рукой, чтобы подошедший слуга не налил туда вина.

Эльфийские вина гномы презрительно называли «кислятиной» и демонстративно на любые совместные праздники приносили собственную выпивку, которую эльфы называли «гномоядом». За крепость и отвратительный вкус.

— О чём ты, почтенный старейшина? — Фаэррон чуть приподнял брови.

Было у гномов одно неприятное свойство – рубить сплеча правду-матку, в их, разумеется, понимании, используя при этом весьма энергичные выражения.

— Всё о том же, князь, — Гебр стряхнул крошки с огненно-рыжей бороды. — Всё о том же.

— Вот именно, — поддержал Гебра Стратхайм, пожилой гном с красной, с белыми прядями, бородой. — Ненавидишь врага, так убей его в честной схватке, чтоб другим неповадно было.

— Ты хочешь сказать, — холодно улыбнулся князь Логрейна. — Мы воюем нечестно?

— Не о битвах речь старейшина Гебр ведёт, — буркнул Стратхайм. — А о том, что вы как слизни пещерные путями извилистыми всё норовите.

Старейшина, отрицая саму возможность союза с людьми, считал провальным план создания единого королевства, в состав которого войдут земли двух беотийских рыцарских доменов. Он и мелларские посёлки Арденского Леса считал бесполезными, несмотря на то, что именно «презренные хумансы» из этих посёлков поставляли в Луногорье шерсть, ткани и зерно.

— Убить просто, Стратхайм, — пожал плечами Фаэррон. — А пустоту чем заполнить?

— Да трещину тебе в клинок, князь! — воинственно встопорщил бороду Стратхайм. — Триста лет всё руда с колчеданом! Рыцари эти ваши ничуть не лучше аластримских баронов! И те, и эти о чести твердят, да грабят под шумок!

— С колчеданом, говоришь, — князь Логрейна усмехнулся. — Так, может, тебе, почтенный Хранитель Рунных Врат, глаз хрустальный подарить? Чтоб лучше видеть?

— А вы, — не остался в долгу Стратхайм. — Что видите вы? Нос задравши и считая себя умнее всех?

— А видим мы, — тихим звенящим голосом ответил Фаэррон. — Что быть войне. И на этот раз никто не отсидится в горных крепостях.

Стратхайм насупился, но промолчал: действительно, в войнах Эпохи Тьмы большая часть Горных Кланов предпочитала сидеть в обороне, ограничиваясь поставками оружия и доспехов.

Взяв Рэйвен за руку, Риан повёл её в правую половину зала, к танцующим.

Настоящий разговор между гномами и эльфами, по сути, начался только сейчас. И Риан был искренне рад, что не ему вести эти переговоры. Старейшины с их вспыльчивостью, недоверчивостью и постоянными поисками подвоха и упущенных выгод всех утомили за двадцать лет предварительного общения. И то, дело сдвинулось с мёртвой точки, лишь когда гномы убедились в том, что к военному союзу Синегорья, Арденского Леса и Логрейна готовы присоединиться орки: Ортханк и один из самых сильных кланов Шартанга.

— Ещё час, и гости начнут разбредаться по дому и саду, — сказал Риан, когда танец завершился и ненадолго смолкла музыка. — И мы сможем незаметно уйти.

— Но сначала, — раздался ехидный голос Стратхайма. — Дева исполнит обещанное. Танец.

«Ещё и гном», — мрачно усмехнулся Риан.

После недавнего Совета что-то неуловимо изменилось между ним и Рэйвен. Она не избегала общения, но постоянно возникали препятствия к откровенному разговору. И это явное и повышенное внимание Фаэррона к ней, далеко выходящее за рамки покровительства и долга сюзерена, беспокоило. Но Риан не считал себя вправе требовать отчёта, учитывая собственные незавершённые отношения с бывшей возлюбленной. Точнее, он считал их завершенными, но у Эмор на этот счёт, видимо, было иное мнение. Судя по её выходке на Турнире Творцов.

«Я действительно обещала», — взглядом «сказала» Рэйвен, прежде чем высвободиться из объятий Риана и развернуться к старейшине.

Она так мило улыбнулась Стратхайму, что лицо гнома сровнялось по цвету с бородой, и вложила руку в его грубую ладонь, походящую на лопату.

Риану ничего не оставалось, как вернуться за стол. И тут же на него насел старейшина Гебр, считая своим долгом в деталях поведать о том, что они создали для растений в пещерах условия, как на поверхности, с помощью хитрой системы зеркальных рефлекторов. Риан, наблюдая за Рэйвен и Стратхаймом, слушал его вполуха, кивая и восхищаясь, когда требовалось.

Смотрелся их танец со стороны забавно. Рэйвен по эльфийским меркам считалась невысокой, но старейшина едва доставал ей до плеча, будучи при этом раза в два шире. Гном старался двигаться в такт, Рэйвен едва успевала уворачиваться, чтобы он не наступил ей на ногу или на подол. И оба смеялись, явно довольные «танцем» и друг другом. И, глядя на них, веселились и остальные танцующие.

И Фаэррон наблюдал — неотрывно, с мягкой улыбкой, едва ли не с умилением глядя на Рэйвен.

Старейшина опять что-то спросил, Риан кивнул, не вслушиваясь. И лишь когда Гебр с размаху хлопнул его по плечу, а затем перед ним поставили кубок, до краёв наполненный «гномоядом», осознал, что согласился скрепить дружбу со старейшиной по-гномьим обычаям.

Вязкая жидкость обожгла нёбо. Гномы в своё мерзкое пойло добавляли помимо имбиря и солодки какие-то пещерные грибы. Зажмурившись, он осушил кубок. Кровь в жилах превратилась в бушующий огненный поток. И всё дальнейшее Рианом воспринималось как череда вспышек в темноте.

Вот он танцует с какой-то гномкой, кажется, женой Гебра. Вспышка — и в его руках огромная чёрная секира, весящая больше, чем он сам. Ещё миг — он что-то говорит Рэйвен, а та смотрит на него едва ли не с ужасом. Вспышка — злое лицо Фаэррона, который что-то ему негромко выговаривает. Ещё вспышка — и разноцветные искры и всполохи перед глазами…

***

Утро закономерно началось с жесточайшего похмелья. Головная боль и гулкое уханье молота в ушах оказались не самыми худшими из последствий распития гномояда. Руки дрожали и ослабли вплоть до невозможности что-либо удержать. И Риан знал: такое состояние продлится дня три-четыре, а зелий, могущих хоть сколь-нибудь его облегчить, не существует.

Одевался он очень долго, попутно вяло досадуя на то, что накануне зачем-то ухитрился снять с себя всё. Малейшее движение порождало волну слабости по всему телу. Путь от кровати до двери занял почти что вечность, а преодолеть дверной проём вышло лишь с третьей попытки.

В гостиной в соседних креслах расположились Рэйвен и Фаэррон, разглядывая что-то лежащее на столике перед ними. Оба одновременно подняли головы и посмотрели на него странно: смесь сочувствия, досады и... чего-то ещё, непонятного.

Риан добрёл до софы и плюхнулся на неё, не заботясь об изяществе манер.

— Выпей, — Фаэррон кивнул на синий флакон на столе. — Намного лучше не станет, но всё же.

— Что вчера было? — спросил Риан, осушив флакон и поставив его на стол. Лучше не стало, разве что молот в голове отдавался не так громко.

— Ты побратался с Гебром и Стратхаймом, тебя приняли в клан Огненных Бород и дали два титула, — ровным тоном перечислил Фаэррон. — И на Подгорном Совете пять сильнейших кланов Луногорья проголосуют за военный союз с нами. Что ж, теперь ясно, как вести переговоры с гномами. Просто надо напиться вместе со старейшинами.

— Может, свести их с орками? — улыбнулась Рэйвен. — У орков флокс, у гномов гномояд. И пусть хвалятся славными битвами друг другу.

— Я думал об этом, — усмехнулся Фаэррон.

Риан откинулся на спинку софы. Голова по-прежнему гудела, а перед глазами всплывали обрывки воспоминаний, отказываясь складываться воедино.

— Это всё, или ещё что-то было?

— Ты пригласил всех старейшин на Турнир Лучников и обещал, что они увидят Танец с Клинками, — вздохнула Рэйвен. — Причём ни меня, ни князя, спросить ты не счёл нужным.

— А ты против?

— Я не против, — холодно посмотрела на него Рэйвен. — Я в ужасе. Турнир через два дня. Как ты намерен танцевать с клинками в руках — непонятно.

— Это попросту опасно, — согласился Фаэррон. — Учитывая твоё состояние.

— А отменить танец или отодвинуть сам турнир нельзя? — вздохнул Риан.

— Нельзя, этим мы покажем гномам, что наши слова мало чего стоят, — Фаэррон посмотрел на него задумчиво. — Турниру — быть, и танцу — тоже. Но это наименьшая из наших проблем. В крайнем случае, я сам протанцую этот танец с Рэйвен.

— Легко сказать, — Рэйвен скрестила руки на груди, в глазах смесь раздражения и беспокойства. — Мы, знаешь ли, с детства обучаемся этому танцу.

— А что сложного-то? — в глазах Фаэррона мерцало лёгкое удивление, углы губ чуть дрогнули и приподнялись. — Клинок в руках держать доводилось, танцевать умею.

— Это не просто танец! — взгляд Рэйвен был полон возмущения. — И общий рисунок, и каждое движение имеет значение!

— Но гномам-то откуда знать такие тонкости? — заметил Фаэррон. — Покажешь мне несколько простых движений и общий рисунок танца. За пару дней постараюсь освоить.

Подобный оборот восторга у Риана не вызвал. Танец с Клинками в Арденском Лесу — обряд перед заключением брачного союза. Хуже всего было то, что он сам создал такую неоднозначную ситуацию.

«Знает ли Фаэррон об этом обычае?» — Риан закрыл глаза, пытаясь унять пульсирующую боль в висках.

— Но для танца нужны особые клинки, — возразила Рэйвен. — Легче боевых и очень хорошо отбалансированные.

— Подберём, — улыбнулся Фаэррон. — Меня другое беспокоит. Обещание Риана добыть для Стратхайма Секиру Первого Гнома.

Риан резко выпрямился и тут же со стоном повалился обратно.

— Что ещё я успел пообещать? — обречённо вздохнул он. — Отвоевать все их потерянные земли? Жениться на дочери Стратхайма?

— Этого ты не успел, — Фаэррон усмехнулся. — Третий кубок с гномоядом тебя победил.

— А она вообще существует, эта секира? — поинтересовалась Рэйвен.

— Да, — помедлив, ответил Фаэррон. — Она принадлежала первому королю гномов. Но после его смерти пару тысячелетий назад пять Горных Кланов схлестнулись в войне за неё, почти полностью истребив друг друга. И Великий Маг попросту забрал её и где-то спрятал, сказав, что гномы получат её обратно, лишь когда научатся договариваться.

— Я всех подвёл, — сокрушённо вздохнул Риан.

— Не говори ерунды, — резко возразил Фаэррон. — Ты всё сделал правильно. Мы бы ещё лет десять возились с гномами. И Секиру всё равно пришлось бы искать. Потому что это было одним из условий гномов в начале переговоров.

Некоторое время все трое молчали.

— И где искать её? — Рэйвен в задумчивости взяла со столика серебристый диск со странной чёрной гравировкой, принялась разглядывать.

— Что это? — спросил Риан.

Рисунок показался ему знакомым: в основе пентаграмма с неровными волнистыми лучами, внутри нагромождение кругов, овалов, треугольников, размещённых под углом друг к другу. В орнаменте не прослеживалось какой-либо логики.

— Стратхайм сказал, что это ключ к тайнику, где спрятана секира, — пояснила Рэйвен. — Но где тайник, он не знает.

— Я видел похожий рисунок, — припомнил Риан. — В Фаррентальском Лабиринте. Помнишь зал с водоёмом из кислоты? Где Шепчущие Камни?

Этот Лабиринт использовался в Фаррентальской Академии в качестве полигона для Воинов Теней, вместе с которыми Рэйвен и Риан в своё время обучались. И проходили они Лабиринт, населённый сумеречными тварями, пойманными на Серых Пустошах и в Роксенском Лесу, неоднократно.

— Да, — медленно кивнула Рэйвен. — Мне тоже он показался знакомым. Да, точно. На обелиске. Том, что в центре водоёма.

— Вряд ли секира спрятана там, — возразил Фаэррон. — Фаррентальский Лабиринт построен не более двухсот лет назад.

— Но, по-крайней мере, — Рэйвен улыбнулась. — Это уже зацепка. Вернёмся домой, расспрошу отца о Лабиринте и о рисунке.

Глава 11. Дела семейные (Ниеллен)

Девятнадцатый день Праздника Летнего Солнцестояния, фрегат «Коготь Стратим»

Ниелле очнулась на пятый день после изгнания паразита. Медленно обвела взглядом каюту, подолгу рассматривая каждую балку на потолке, древесные узоры на стенах, окованный стальными полосами рундук. Будто знакомилась со всем этим заново. Наконец она посмотрела на Ниеллена, замершего в кресле и, кажется, дышащего через раз. Её лицо озарила вымученная, но искренняя улыбка.

— Как чувствуешь себя? — голос князя-пирата звучал хрипло.

Она прикрыла глаза, прислушиваясь к собственным ощущениям, затем заговорила — медленно, с паузами, голос звучал тускло и сипло:

— Странно. Будто бежала долго, быстро и без остановки. Но... терпимо.

— Пить хочешь?

Она кивнула и болезненно поморщилась. Он помог ей приподняться, подложил под спину подушку и поднёс к губам кружку с тёплым травяным отваром. Она пила медленно, каждый глоток давался с трудом.

— Что это? — поинтересовалась она, бессильно откинувшись на подушку. — Не чувствую ни вкуса, ни запаха.

Ниеллен осторожно поставил кружку на столик.

— Мята, чабрец, кора ивы, корень солодки, — перечислил он с лёгкой усмешкой. — На редкость гадкий вкус. Так что ты немного потеряла.

— Помоги мне снять бинты, — чуть нахмурилась Ниелле. — Хочу понять, что с моей кожей.

— Не стоит сейчас, — он покачал головой. — Через три часа будем менять повязки, тогда и посмотришь.

— Так ужасно? — она слабо усмехнулась. — Придётся остаток вечности носить закрытые платья?

— Выглядит лучше, чем пять дней назад, — помедлив, ответил Ниеллен. — Язвы поджили, лекарь обещал, что шрамов не останется.

— Хорошо, — она на миг прикрыла глаза. — Помоги мне встать. А то я будто корнями вросла в эту койку.

— Уверена?

— Хочу на палубу, под солнышко и чтобы ветерок лицо обдувал, — уголки губ Ниелле чуть дрогнули.

— Распоряжусь, чтобы кресло выставили, — кивнул Ниеллен и направился к двери.

— Нет! — вскрикнула она. — Не уходи. Не хочу быть одна!

— Не бойся, — мягко улыбнулся Ниеллен. — Всё уже позади. Ты здесь в безопасности.

— Я знаю, — она поёжилась. — Мне просто… не по себе. Такое чувство, что всё опять… разлетится на осколки. Если рядом не будет никого, кто... меня помнит.

Последние два слова она произнесла едва слышно.

— Ладно, — князь-пират подошёл к ней, протянул руку. — Давай, только без резких движений. Сначала попробуй сесть. Вот так, хорошо. Голова не кружится? Посиди, привыкни. Я пока найду что-нибудь из одежды.

Перерыв содержимое рундука, он извлёк нечто просторное и полотняное, похожее на сюрко без рукавов, расшитое странным прихотливым узором, в котором едва угадывались птичьи силуэты и цветы. Ниеллен не помнил, откуда оно тут взялось.

— Зачем мне одежда? — хмыкнула Ниелле. — Я до горла замотана в бинты.

— Они слишком тебя облегают, — усмехнулся князь-пират, помогая ей натянуть сюрко.

Им потребовалась четверть часа, чтобы преодолеть пять шагов от койки до двери. Оба взмокли и тяжело дышали. На пороге остановились. Ниелле сощурилась, привыкая к слепящему после полумрака каюты солнечному свету. До юта они добирались ещё полчаса. По пути Ниеллен приказал первому же встреченному матросу принести на ют из его каюты одеяло и подушку.

Ниелле чуть заметно усмехнулась, сказала негромко, когда тот метнулся выполнять приказ:

— Я его напугала, кажется. Так странно посмотрел…

— Он для тебя ловил древолазов голыми руками, — ровным тоном ответил Ниеллен. — Вся команда переживала за тебя. Постоянно кто-нибудь вертелся возле каюты. Не из любопытства, а чтобы помочь.

— Да, я знаю, — она вздохнула. — Я всё это видела… со стороны и немного сверху. Знаю, что у меня долг жизни теперь. Перед тобой, Фаэрроном... Перед ними всеми.

На юте Ниеллен усадил сестру в кресло, закутал в одеяло, сел в соседнее кресло. Некоторое время оба молчали. Ниелле с довольным и расслабленным видом подставила лицо солнцу, аккуратно положила руки на подлокотники. Тем временем появился матрос с подносом.

— Завтрак, — смущённо сказал он, выставляя на столик блюда под крышками и кружки с омелле.

— Мы в открытом море? — поинтересовалась Ниелле, когда матрос ушёл.

— Да, — помедлив, ответил князь-пират. — Возвращаемся в Логрейн.

— А откуда?

— От Кемпера. Фаэррон попросил передать Эландеру срочное послание. Я не спрашивал, что в шкатулке. Алиана с ним общалась, — он усмехнулся. — Со мной бы этот напыщенный… ларниец не стал бы говорить.

— Да, сын о нём рассказывал, — она кивнула. — Он с ним часто общался, по делам союза Вольных Городов.

Она немного помолчала, вздохнув, продолжила ровным спокойным тоном, глядя перед собой:

— Я была плохой матерью и отвратительной сестрой. Пока ещё не поняла, кто я сейчас, и кем становлюсь. Но начну с того, что расскажу тебе всё, что было. И если ты после этого не захочешь меня видеть никогда, я пойму.

— Ты намерена начать прямо сейчас? — Ниеллен бросил на неё короткий испытующий взгляд, усмехнулся. — Давай отложим откровения до времени, когда нам больше нечем будет заняться? Сейчас я бы охотнее выслушал твой рассказ о… недавних событиях.

— Хорошо, — она кивнула. — Спрашивай.

— Кто на тебя напал? И где?

— Нимросс, — Ниелле поёжилась. — В Роксенском Лесу.

— Наш брат мёртв. Тысячу лет как, — хмуро возразил Ниеллен. — Я сам закрыл ему глаза на берегу Звёздного Озера.

— А перед этим всадил стилет в сердце, — кивнула сестра. — Он рассказал мне.

— Когда это ты научилась говорить с мёртвыми? — взгляд Ниеллена потяжелел.

— Нет, — Ниелле покачала головой. — Никакой некромантии. Нимросс возродился в теле смертного. Он нашёл путь не... через Око Мораг. Сохранил память.

— А этот якобы «Нимросс» не сказал тебе, почему я добил его стилетом? — князь-пират дёрнулся, будто его ударили, но голос его звучал ровно и безжизненно.

— Ты предпочёл добить его, хотя мог исцелить. Так он сказал, — она слабо усмехнулась. — Сейчас я не знаю, стоит ли верить всему, что он говорил.

— Нимросс попал под Веер Смерти, — Ниеллен отвёл взгляд к воде. — Самое мерзкое из того, что создали ингры. Спасения нет. Плоть гниёт заживо, и помочь нельзя. Для смертных это заканчивается быстро. Для нас… тянется. Долго. Больно. А сознание остаётся ясным до самого конца. Если не веришь мне, спроси у тех, кто там был.

Ниелле поёжилась, выдохнула сквозь зубы:

— Почему ты мне не рассказал? Всё было бы иначе.

— Ты хотела бы услышать, как он мучился? — холодно усмехнулся Ниеллен. — Зачем?

— Я бы знала. И поверила бы тебе, а не ему. Но ты тогда… отстранился. Стал чужим.

— Многие тогда предпочли пережить… потери в одиночку, — он пожал плечами. — Или с теми, кому не нужно… объяснять, переживая заново.

— Я об этом не подумала, — чуть слышно сказала Ниелле.

Некоторое время оба молчали.

— Почему он напал на тебя? — наконец спросил князь-пират. — Вы же неплохо ладили. Лучше, чем… со мной.

Последние слова он произнёс с болезненной усмешкой.

— Я не знаю, — Ниелле поёжилась, обхватив себя руками за плечи. — Мы вспоминали детство, пили вино. Видимо, в чаше было зелье. Помню, как упала. И обсидиановый нож в его руке. А дальше — темнота.

— А как вообще ты с ним встретилась? Как давно вы… вместе? И почему ты решила что это — Нимросс?

— Лет через сто после Часа Тьмы, — она потянулась к кружке, но передумала. — Зеллорин нашёл способ говорить с мёртвыми. Когда ходил по Теням, ища пропавшего в них отца. Но Аэрион запретил ему и нам даже думать об этом.

— Правильно запретил, — кивнул Ниеллен. — Чернее магии не бывает. Но Вириэне и Зеллорину, король, разумеется, был не указ. Как и вам всем, в рот этой парочке глядевшим.

— Аэрион не объяснил, — хмуро посмотрела на него Ниелле. — Он… кричал. И наказал. Отобрал у нас фей и пикси.

— И Вириэну наказал? — приподнял брови Ниеллен.

Сестра молча пожала плечами, усмехнулась невесело.

— И вы стали искать обходной путь? — предположил князь-пират.

— Все тогда кого-то потеряли, — тихо сказала Ниелле. — И многие не успели сказать... что любили и будут любить. Прощения попросить.

— Понятно, — сухо улыбнулся Ниеллен. — Давай ближе к сути.

— Нимросс сказал тогда… что найдёт способ вернуться. Он и… другие подсказывали Зеллорину. Как и где построить жертвенники. Какие нужны ритуалы.

— Кровавые, надо полагать?

— Мы просто хотели, чтобы они вернулись. Чтобы снова были рядом. — Она помолчала. — Теперь я понимаю, почему это невозможно. Я ведь почти шагнула в Око Мораг. Там всё остаётся. Память, чувства. Всё, что делает тебя — тобой. Мать Тьмы… не приняла меня. Отправила назад.

— Скольких ты убила, Ниелле? — голос его остался ровным, но в нём прозвучал металл. — Во имя… неизвестно кого?

— Я не смогла, — она слабо усмехнулась. — Даже оленя. Тошнило. Рыдала три дня. После этого мы с Мирверином почти помирились. Он тоже… не смог.

— Уже легче, — Ниеллен выдохнул. — Это всё надо рассказать Фаэррону. Вдвоём мы не справимся.

— Да, понимаю и готова, — она благодарно улыбнулась, отметив про себя его слова «мы» и «вдвоём». — Хотя мало что знаю. Нам с Мирверином перестали доверять. Очень давно. Только поручали время от времени... мелочи. Без крови. Инелле знает, наверно, почти всё. Она с ним… очень близка.

— Кто ещё… очень близок? — поинтересовался князь-пират. — Рованион? Ниевара?

— Эти-то? — Ниелле грустно усмехнулась. — Они оленята по сравнению… даже со мной. Но у «Нашего Друга» что-то есть, чем он их держит. Он вообще слишком много знает… почти обо всех.

— Наш друг — это тот, кого ты принимала за Нимросса? — уточнил Ниеллен.

— Да, — кивнула она, обводя кончиками пальцев кружку с остывшим омелле. — Он впервые появился… вскоре после казни Зеллорина. Лет через тридцать, примерно. В смертном теле, но с магией и памятью Старших... Я была уверена, что это Нимросс. Он говорил то, что знали только мы вдвоём.

— А твой сын? Замешан?

— Не знаю, — она покачала головой. — Мы с Корантеном уже… лет триста общаемся только по делу. Общее у нас лишь торговля с Вольными Городами.

— Ладно, — Ниеллен усмехнулся. — Пожалуй, на сегодня откровений хватит. Я распоряжусь, чтобы завтрак подогрели.

— Не трудись, — усмехнулась она в ответ. — Всё равно я почти ничего не чувствую.

Они принялись за еду под свист ветра и мерный плеск волн за бортом. Движения Ниелле были медленными, неловкими, но от помощи она с улыбкой отказалась. Впервые за долгое время молчание не тяготило обоих. Главное было сказано. А что будет дальше — то и будет, решил Ниеллен.

Неожиданно раздался громкий протяжный крик с грот-марса, от которого оба вздрогнули:

— Вижу маяк Логрейна! По правому борту, расстояние — сорок фарлонгов!

Сразу же послышался зычный голос старшего вахтенного:

— Право руля! Курс на маяк, уменьшить угол к ветру!

И отрывистый отклик рулевого:

— Есть, право руля!

Фрегат плавно, едва ощутимо накренился, поворачивая, раздался пронзительный свист, а следом прозвучала команда боцмана:

— На баке! Приготовиться к манёвру! Проверить шкоты и брасы!

Корабль наполнился множеством звуков: топотом босых ног, скрипом блоков, хлопаньем парусов.

— Мне надо к штурвалу, — Ниеллен поднялся. — Перед Логрейном много подводных скал и течения сложные. Прислать к тебе Алиану? Посидит с тобой, пока я занят.

— Присылай, — спокойно ответила она, прикрыв глаза. — И скажи ей… пусть захватит тот фолиант, с её стихами.

Он кивнул, мысленно усмехнувшись: ещё декаду назад сестра бы поморщилась от одного упоминания имени полукровки. Она прежде даже лесных эльфов не считала ровней, не говоря уже об армидах, к которым относилась с плохо скрываемым, почти физиологическим отвращением. Теперь же — ровное «присылай», стихи готова слушать. Будто так и должно быть.

Ниеллен еще раз усмехнулся, мотнул головой и быстрым шагом направился к штурвалу, временно выбросив все мысли из головы и настраиваясь на сложный фарватер Логрейна.

***

Несколькими часами позже

Хранитель Покоев проводил их в сад внутреннего дворика и ушёл. Ниеллен и Алиана остановились шагах в десяти от Фаэррона, любуясь тем, как тот работает с двумя чуть изогнутыми клинками. Они будто порхали в его руках, вычерчивая причудливый рисунок в воздухе. Князь и сам не стоял на месте, двигаясь в танце, напоминающем эрколу, но более резком и стремительном.

Заметив пришедших, Фаэррон остановился и, не глядя, отбросил оба клинка за спину. Те воткнулись в землю на равном расстоянии от него.

— Ты же предпочитаешь двуручник? — поинтересовался Ниеллен.

— К открытию Турнира Лучников готовлюсь, — усмехнулся Фаэррон. — Гостей танцем с клинками решил порадовать.

— Теперь точно приду посмотреть, — кивнул Ниеллен.

Алиана тем временем подошла к клинкам, в нерешительности протянула руку к одному из них, но отдёрнула со вздохом.

— Хочешь попробовать? — с улыбкой поинтересовался Фаэррон. — С одним можешь. Два не удержишь, тяжеловаты для тебя.

Армида просияла, осторожно взялась за рукоять, вытащила клинок. Прошлась с ним по траве, затем попыталась повторить движения Фаэррона.

— Легче кистью, — сказал тот, подошёл и показал, как надо.

Ниеллен чуть заметно усмехнулся: Алиана последние пять дней пыталась делать осторожные намёки, что не будет бесполезной на борту «Когтя Стратим». Но продолжать с ней отношения после праздника и тем более брать армиду с собой он не собирался, даже если князь Логрейна не будет против.

— Как твоя сестра? — поинтересовался Фаэррон.

— Лучше, — помедлив, ответил Ниеллен. — Но появилось несколько незаживающих язв. Видимо, Ниелле утратила защиту Илфирина.

— Отведи её к друидам сегодня же. Пусть посмотрят, — нахмурился Фаэррон. — И не надо вот это твоего «я сам». Не тот случай.

— Ладно, — Ниеллен кивнул. Он и сам собирался просить о помощи, но его опередили. — И у меня просьба. Если ты что-то намерен делать сейчас с Роксенским Лесом, я хочу в этом участвовать.

— Само собой, Ниеллен, — с лёгкой усмешкой ответил Фаэррон.

Глава 12. Танец с Клинками

Двадцатый день Праздника Летнего Солнцестояния

Примерно часа за два до рассвета Рэйвен была полностью готова к выходу. Длинное синее платье, расшитое по подолу и квадратному вырезу золотыми листьями, имело боковые разрезы до середины бедра и не стесняло движений. И изумительно шло к её глазам и подчёркивало золотистое сияние нежной кожи. Руки от запястий до локтей защищали тонкие витые браслеты из синеватого, чуть заметно мерцающего металла. Мириэль вплела нити горного хрусталя, создавая эффект капель росы, в волосы Рэйвен и собрала их в пучок, выпустив несколько прядок для придания образу элегантной небрежности. Из украшений, посовещавшись, оставили только тонкую цепочку с небольшим сапфиром.

Отступив на пару шагов, Мириэль ещё раз придирчиво осмотрела платье и причёску, заставила Рэйвен покружиться и сделать несколько глубоких резких выпадов.

— Всё хорошо, — наконец кивнула она. — Надо бы поторопиться.

— Не рано ли? — засомневалась Рэйвен. — До начала турнира лучников ещё часа полтора.

— Думаю, князь уже там, — слегка усмехнулась Мириэль.

Мириэль оказалась права. Когда они подошли к пруду, Фаэррон уже был там и придирчиво осматривал клинки, накануне отобранные для танца, а его дружинники бродили по лужайке, проверяя, не появилось ли за ночь неприятных неожиданностей: камней, кротовых нор и прочего. Слуги расставляли кресла и скамейки для музыкантов и зрителей.

Турнирное стрельбище находилось шагах в трёхста от пруда, за деревьями. Сначала танец с клинками, открывающий состязание лучников, планировался там, но после осмотра князь счёл чересчур неровным и опасным рельеф местности.

Заметив их появление, Фаэррон отложил клинки и подошёл к ним. Свободная белая блуза обрисовывала широкий разворот плеч и кажущуюся узкой на контрасте с ними талию. Тёмные штаны выглядели достаточно свободными, чтобы не нарушать общий лёгкий силуэт, но при этом аккуратно очерчивали длинные ноги, обутые в высокие сапоги. Пояс из матовой кожи с золотым тиснением подчёркивал идеальную пропорциональность фигуры князя. Рэйвен смущённо порозовела, затрепетав ресницами, когда он, взяв её за руку, обозначил лёгкое касание губами к ладони.

Мириэль, которая накануне описала Фаэррону, как примерно будет выглядеть платье Рэйвен, и даже дала образец ткани, одобрительно улыбнулась. Оба выглядели великолепно, их образы сочетались, не затмевая друг друга. Учитывая, что из-за спонтанного решения князя открыть турнир лучников именно танцем с клинками, у них было всего два дня на подготовку, получилось неплохо.

«Осталось лишь протанцевать», — мысленно вздохнула Мириэль.

Тем временем подошли музыканты и началась суета с расстановкой, чтобы подобрать наилучшее звучание. Рэйвен с Фаэрроном отошли в сторону, чтобы ещё раз согласовать общий рисунок танца. В основном, говорила княжна, а князь Логрейна слушал и изредка кивал. Музыканты наконец расселись по местам. Рэйвен с Фаэрроном ещё раз прошлись по площадке, выбирая места, где восходящее солнце никого из них не ослепит лучами и случайными бликами.

«Столько возни из-за пяти минут танца», — покачала головой Мириэль. Она всё больше тревожилась, а Рэйвен и Фаэррон держались так безмятежно и расслабленно, что у неё это даже вызвало лёгкое раздражение.

Тем временем начали подтягиваться первые зрители. Спустя полчаса толпа уже набралась изрядная, большинству пришедших мест на скамейках не хватило, и они с шумом и смехом стали рассаживаться на склоне холма. Особый ажиотаж вызвало появление гномов. Они подъехали на громыхающем и лязгающем механическом шарабане с трубой, извергающей чёрный вонючий дым. Управлял повозкой сидящий на облучке гном с помощью двух рычагов и чего-то, отдалённо напоминающего штурвал. Но даже не шарабан, и не варварское великолепие их нарядов привлекали внимание. А то подчёркнутое внимание и уважение, что им оказывалось. Их усадили в первом ряду, в массивные кресла, более походящие на троны.

Подошёл Аэлфин, обнял за плечи. Мириэль выдохнула, чуть успокоенная, начала разглядывать зрителей. Усмехнулась, заметив Риана в обществе темноволосой армиды. По-крайней мере, эта часть плана Фаэррона исполнялась без неожиданностей: после Турнира Творцов княжич Синегорья явно начал избегать общества Эмор. Но вот всё остальное, на взгляд Мириэли, двигалось куда-то не туда. Флирт в исполнении Фаэррона и Рэйвен выглядел уж чересчур убедительным. И времени вместе они проводили гораздо больше, чем требовалось.

«С другой стороны, — философски подумала она. — Это Риану надо беспокоиться, если он имеет планы на свою подругу, а не мне».

Среди зрителей Мириэль увидела непривычно хмурого Мирверина в обществе двух дебютанток, привезённых им из Иолана. Насколько ей было известно, накануне состоялся разговор между Фаэрроном и Мирверином: до Совета, на котором решится судьба Эмор и её рода, она будет находиться в Доме Иолана, под домашним арестом. Надо полагать, Мирверин не был в восторге от возложенной на него ответственности за действия Эмор.

То, что Мирверин сидел отдельно от своей обычной свиты, стало неожиданностью. Как и то, что Ниеллен сопровождал сестру. И для разнообразия, они улыбались друг другу, и выглядели добродушными и расслабленными. Будто бы наконец по-настоящему помирились.

Сочтя, что все желающие уже собрались, Аэлфин подал знак музыкантам.

***

Первыми зазвучали боураны, задавая лёгкую и стремительную ритмическую основу будущему танцу. Рэйвен и Фаэррон уже стояли с клинками в руках по диагонали друг от друга на противоположных концах площадки. Они начали одновременное осторожное движение вперёд, когда к боуранам присоединились свирели. Когда оба прошли чуть менее четверти пути, зазвучали уиллены. Клинки в руках танцоров пришли в движение, сверкая в лучах восходящего солнца.

Рэйвен выбрала рисунок вихря, потому что он проще и требует лишь лёгких и быстрых движений кистями рук. Она ожидала, что князь тоже выберет вихрь. Когда же Фаэррон стал рисовать своими клинками пламя, она поняла, что князь накануне сильно поскромничал. Он явно знал больше, чем «несколько движений». Но мысль мелькнула и исчезла, растворившись в радости от того, что теперь можно отбросить сковывающую движения осторожность и танцевать в полную силу.

Они встретились в центре площадки, продолжая рисовать клинками попеременно то пламя, то вихрь, и постепенно повышая темп. На глазах восхищённых и уже захваченных танцем зрителей творилось волшебство: в музыке и движении рождались ветер и пламя, взаимно усиливая друг друга. Сам воздух вокруг танцоров слоился и дрожал, словно и впрямь на площадке полыхал костёр. Впечатление усиливали лучи восходящего солнца, окрасившие алым белую блузу князя.

Зазвенели, скрестившись, клинки. Целью танца было обезоружить друг друга. Быстрые обманные маневры, уклонения, прыжки, вкрадчивые скользящие движения, свист лезвий. Противники то сходились почти вплотную, то отскакивали, и вновь начинали осторожное движение. «Сражение» шло на равных — сила мужчины против гибкости женщины, пламя против ветра.

Стремительный ритм взлетов и падений, присущих страсти, в танце с клинками выражался чередованием быстрых движений и внезапных остановок, когда «противники» на миг застывали изваяниями. Пробуждение чувств, нарастание, яростная вспышка пламени, изнеможение, угасание. И вновь возрождение, словно вызов, брошенный Предопределённости. Каждый новый цикл был стремительнее и жёстче предыдущих, ускорялся и ритм боуранов, а свирели и уиллены звучали всё пронзительнее и тревожнее.

И вдруг безо всякого финала оборвалось буйное звучание музыки. В этот момент Фаэррон должен был сначала выбить оружие из рук Рэйвен, а затем отбросить свои клинки. С первой частью задачи он справился, но лишь один его клинок отлетел в сторону, а второй упал прямо под ноги Рэйвен. Чтобы не нарушить рисунок финала танца, ей пришлось клинок переступить. В удивлении она вскинула на него глаза. И коротко, судорожно выдохнула, встретив его жёсткий, горящий взгляд. Вызов и призыв светились в нём. Рэйвен даже отшатнулась в испуге, но князь успел мягко обхватить её под лопатками и привлёк к себе. На губах его играла чуть насмешливая улыбка.

Рэйвен с пронзительной ясностью поняла, что падение клинка не было случайной оплошностью — князь прекрасно знал о таком варианте окончания танца, и что он означает. И теперь с интересом ожидает её реакции. Непонятным для неё было только одно: чего она сама, разгорячённая и взволнованная танцем, больше хочет именно в этот момент. Поцеловать его или ударить. И она просто, не отводя глаз, замерла в его объятиях, оставляя решение за ним. И улыбка медленно сползла с его губ, он посерьезнел, в глазах на миг отразились удивление и даже какая-то внутренняя борьба.

Он накрыл её губы своими. Оба тут же отпрянули, выдохнули рвано и шумно, прикипев взглядами. Она тонула в бархатной тьме его зрачков, он сгорал и возрождался в полыхании звёздных костров в её глазах. Руки их неосознанно сплелись. Не в силах более выносить сладкого и мучительного напряжения, они одновременно отвели взгляды.

И внезапно осознали, что вокруг установилась полная тишина, а взгляды всех зрителей прикованы к ним. Фаэррон опомнился первым, разжав руки, отступил на шаг, наклоном головы и улыбкой поблагодарил Рэйвен за танец, та в ответ обозначила лёгкий изящный реверанс. Потом они то же самое почти синхронно повторили уже для зрителей.

И только тогда раздались первые неуверенные хлопки — зрители даже позже самих танцоров поняли, что танец завершён. Но вскоре удары ладоней друг о друга разразились в настоящий гром, к которому присоединились восхищённые возгласы. Особенно усердствовали гномы.

Дав зрителям время для выражения восторга, Аэлфин подошёл к танцорам, едва начавшим приходить в себя, поднял руку с жезлом распорядителя турнира. Дождавшись тишины, громко объявил:

— Турнир лучников начнётся через четверть часа!

До турнирного стрельбища было не более трёх минут ходьбы неспешным шагом. Зрители расходились неохотно, явно завидуя гномам, которым тонкости эльфийского этикета были неведомы: всех живо интересовало, что будет дальше.

Гномьи старейшины обступили танцоров, подошёл и Риан. Он выглядел не расстроенным, а, скорее, задумчивым. Как и Фаэррон, видимо, начавший осознавать возможные последствия финала танца. Рэйвен избегала смотреть на обоих. Мириэль с тревогой наблюдала за ними: за вежливыми улыбками и сдержанностью явственно проступало напряжение и непонимание, что теперь со всем этим делать.

— Вот! — довольно пробасил старейшина Гебр. — Хоть видно, что вы живые! Отличный танец!

— Сдержанность не означает бесчувственности, — с улыбкой ответил Фаэррон, глядя на Рэйвен.

Та бросила на него короткий взгляд из-под ресниц, чуть дрогнули уголки губ.

— На свадьбу-то пригласишь, князь? — пряча смущение за насмешливостью, поинтересовался Стратхайм.

— Увы, почтенный Хранитель Рунных Врат, — шутливо-опечаленно ответил князь Логрейна. — Это не от меня зависит.

— О, так у вас тоже выбирает женщина? — расплылся в улыбке Гебр.

— А разве бывает иначе? — приподнял брови Фаэррон.

— С вашего позволения, — напряженно улыбнулся Риан. — Мне нужно подготовиться к Турниру.

Рэйвен посмотрела на него встревоженно, во взгляде читалось: «Ты уверен?», он в ответ молча прикрыл глаза. Фаэррон пожал плечами.

Накануне и за день до Турнира она пыталась лечить Риана, но похмелье от гномояда оказалось куда жёстче, чем после флокса, и особого эффекта её помощь не возымела.

— Такое зрелище мы не пропустим! — старейшины обменялись довольными и полными предвкушения взглядами. — Поторопимся же, пока лучшие места не заняли!

И они с шумом и смехом поспешили к своему шарабану.

— Танец был великолепен, — ровным тоном сказал Риан, развернулся и не спеша направился к стрельбищу.

Рэйвен тихо вздохнула, глядя ему вслед.

— Готова? — Фаэррон едва заметно усмехнулся.

Рэйвен на этом турнире вновь предстояло играть роль княгини: сидеть рядом с Фаэрроном и благосклонно улыбаться участникам. Он настаивал накануне, чтобы она ещё и церемониальную речь произнесла, но от этой чести ей удалось отбиться.

Как во сне, Рэйвен оперлась о предложенную руку. Путь до стрельбища показался ей бесконечным. Оба молчали, ощущая необратимость произошедшего.

***

Солнце поднялось уже достаточно высоко, заливая турнирное стрельбище нежным прозрачным светом. Зрителей рассадили на холмах, с трёх сторон огораживающих низину, четвёртая, дальняя, примыкала к лесной опушке. Гномы, устроившись в первых рядах, громогласно делали ставки. Особенно усердствовали Гебр со Стратхаймом, ни капли не сомневаясь в победе своего побратима. Остальные, взбудораженные Танцем с Клинками, переговаривались, смеялись, строили догадки.

Главным призом выставили Изумрудный Лук — одно из последних творений Великого Мага Невлина. Композитный: древесина эльдена, рог и сухожилия тенерога, дополнительно усиленный вставками из сильвирилла пополам с гномьей сталью, он был на треть короче обычных луков, и с силой натяжения всего тридцать сиаль [1]. Но стальную рыцарскую броню даже обычные стрелы, пущенные из него, пробивали на расстоянии в четверть фарлонга [2]. А точность стрельбы сохранялась на дистанции до двух фарлонгов.

Фаэррон в этот раз был немногословен, ограничившись пожеланием удачи всем участникам, коих набралось под три сотни, и передал слово Аэлфину. Тот взошёл на небольшой помост, где выставили Лук и другие призы, и объявил условия:

— Отборочный тур! Начинаем со ста шагов! Мишени — оленьи силуэты на щитах. Один выстрел! Засчитывается попадание в корпус и в шею!

Лучники выходили группами по шесть. Ветер дул несильный, но переменчивый, флажки трепетали, и некоторые стрелки медлили, выжидая затишья. Первый выстрел раздался резко, словно щелчок кнута. Стрела вонзилась точно в сердце нарисованного оленя.

Рэйвен на всё это смотрела с выражением сосредоточенного внимания на лице, но едва ли видела, остро чувствуя ладонь Фаэррона поверх своей. Заметила лишь выход Риана, и что он отбор прошёл, хотя его стрела и вонзилась в цель опасно близко к границе допустимого. Она искренне желала ему удачи, но более всего её интересовал вопрос: а что дальше? Ни Фаэррон, ни Риан не сказали прямо о своих чувствах, видимо, ожидая чего-то от неё. Но сама Рэйвен не была готова ни к действиям, ни к намёкам, у неё даже не было понимания, что именно она чувствует к обоим.

Мишени становились всё меньше и отодвигались всё дальше. Медленно, но верно ряды стрелков редели. Наконец когда их осталось меньше десятка, по знаку Фаэррона сняли покрывала с мишеней, стоявших на самой опушке: мраморные Прекрасные Возлюбленные выстроились в линию с яблоками на головах. Лучникам завязали глаза тёмными плотными повязками, заставили несколько раз повернуться.

Над поляной нависла томительная тишина. По команде все лучники встали лицом к статуям, подняли луки, натянули тетиву. Короткий свист, и восторженные крики зрителей. Только трое смогли попасть в яблоко, и Риан среди них. Остальные были из Воинов Теней Логрейна, обоих Рэйвен видела впервые.

Перед последним испытанием стрелкам показали серебряные листики размером с дубовый, с ярким кружком по центру: каждому свой цвет. Их спрятали в кроне ясеня позади статуй. Нужно было найти и сбить именно свой лист. Первый из Воинов Теней долго расхаживал, выбирая самую выгодную позицию. Наконец, выстрелил. Стрела пробила один из серебряных листков, но не тот, что нужно. Ещё и лист повис на стреле, воткнувшейся в толстую ветвь. Расстроенный Воин Теней коротко выругался, и отошел к зрителям.

Помимо прочего, его неудачный выстрел усложнил задачу соперникам. Но второй Воин Теней не стал долго выцеливать: короткий свист, и его неповреждённый лист упал на землю, а стрела дрожит, глубоко впившись в ясеневую плоть. Зрители были в восторге.

И вновь все затихли. Рэйвен смотрела на Риана, забывая дышать. Оставшийся лист расположился крайне неудобно для стрельбы, и все это понимали. Оперение стрелы, торчащей в дереве, закрывало его спереди, а с боков мешали ветки и листва. Риан, однако, так не думал. Почти не целясь, вскинул лук, выстрелил. И сбил оставшийся лист.

Ситуация возникла непредвиденная: два победителя. В таких случаях решение оставалось за устроителем Турнира.

Князь Логрейна взошёл на помост рука об руку с Рэйвен, поднял Изумрудный Лук, призывая к тишине.

— Два воина доказали своё мастерство, — его голос звучал чётко и жёстко. — Но главный приз может быть вручён лишь одному. Подойдите ко мне, оба.

Он молча, без улыбки, оглядел обоих. Княжич Синегорья выглядел спокойным и расслабленным, а Воин Теней заметно волновался.

— Риан из Синегорья, ты заслужил Изумрудный Лук. Ты же, Эльмион, получишь равноценную награду. Сегодня тебе даровано право на исполнение одного твоего желания, — губы Фаэррона дрогнули в усмешке. — Если, конечно, оно исполнимо в принципе.

Зрители затихли.

— Я прошу твоего дозволения, князь, — громко, срывающимся от волнения голосом, произнёс Эльмион. — Основать новый род вместе с моей избранницей. И прошу твоего покровительства для моего рода.

— Что ж, желание достойное. И если твоя избранница разделяет его, не вижу причин медлить. Назови имя, Эльмион.

— Ниевара!

Громкий шёпот облетел стрельбище, когда эрналинская княжна, оттолкнув пытавшегося удержать её Рованиона, медленно, гордо вскинув голову, взошла на помост и встала рядом с Эльмионом. А Рэйвен явственно припомнилось утро у пруда две декады назад и подслушанный случайно разговор, когда Ниевара просила князя Логрейна о помощи.

«Итересно, а они друг друга знали прежде? — слегка поёжилась Рэйвен. — Или Фаэррон просто приказал Эльмиону?»

Установилась полная и абсолютная тишина, в которой резко и зло прозвучал голос Инелле, княгини Эрналина:

— Я не даю на то своего согласия и благословения!

— А я и не спрашиваю тебя, мама! — громко и решительно ответила Ниевара, а Эльмион обнял её за плечи, прижимая к себе.

По знаку Фаэррона его дружинники образовали кольцо вокруг помоста, пропустив внутрь лишь верховного друида Логрейна с чашей в руках.

Князь взял с одной из подставок и вручил Эльмиону клинок в чёрных кожаных ножнах с золотым тиснением — цвета Логрейна.

В напряжённой, звенящей тишине Эльмон извлёк клинок и поднял руку, показывая мерцающее рунами синеватое лезвие. Восхищённый шёпот прошелестел над стрельбищем: это был очень дорогой подарок, «Синее Пламя», творение Невлина, единственное в своём роде. Основным его магическим свойством была исключительная прочность. А ещё клинок даровал своему владельцу способность сохранять ледяное спокойствие в бою.

Эльмион медленно опустился на колено и положил «Синее Пламя» у ног Ниевары. Не раздумывая, та переступила клинок. Тут же верховный друид протянул Ниеваре и Эльмиону чашу, которую они должны были, держа в руках, осушить полностью.

— Да будет так! — торжественно произнёс Фаэррон. — Церемония чествования нового рода состоится на рассвете, через пять дней, у Материнского Древа Логрейна!

---

[1] сиаль - эльфийская мера веса, примерно 990 граммов. У обычных длинных луков сила натяжения 45-60 сиаль.

[2] фарлонг - мера длины, примерно 204 метра.

Глава 13. Сад Камней (Риан)

Вечер двадцатого дня Праздника Летнего Солнцестояния

Начинало темнеть, звёзды рассыпались по бархатному пологу неба, которое в Логрейне казалось очень близким. Дул лёгкий прохладный ветерок. От парка доносился смех и шум разговоров, крики ночных птиц, отдалённое кваканье и стрёкот кузнечиков. В кронах деревьев вспыхнули разноцветные огоньки. Не для освещения — эльфы прекрасно видят в темноте. Для Малого Народца: фей, лепреконов и других, покинувших эльфийские земли после гибели Дарианы, чтобы нашли дорогу, если захотят вернуться.

Однажды Риан спросил у Велмира, почему Малый Народец ушёл, ведь магия не исчезла, наоборот, в каком-то смысле её стало больше. Никогда прежде магам не удавались настолько сильные заклятия, как сейчас.

«Это для нас магии стало больше, — ответил верховный друид Арденского Леса. — Если бы Малый Народец мог защитить Лес, магии стало бы больше для него. А мы бы ушли».

Рэйвен повернулась к Риану, подняла на него глаза. Лицо её в полумраке казалось бледным и осунувшимся.

— Ты был великолепен на турнире, — она слабо улыбнулась, явно чувствуя себя скованно и неловко, и от этого в сердце Риана словно бы шевельнулась тупая игла.

Они были вместе с самого раннего детства, и им не требовался дар мысленного общения, чтобы понимать друг друга.

— После Фарренталя это было несложно, — усмехнулся он.

Риан с удивлением увидел, как часто-часто бьётся на её горле тонкая голубая жилка, какими огромными и почти чёрными стали её глаза. И с ещё большим удивлением понял, что она боится за него. Словно он уже совершил что-то непоправимое, или только что принял твёрдое решение сделать это. Секунду они стояли, глядя друг на друга, потом Рэйвен непроизвольно качнулась к нему, закрыв глаза. Он обнял девушку, прижал к себе, и она почувствовала напряжение его сильных мышц.

— Не говори ничего, — сказал он негромко. — Не надо.

Фибула его плаща упиралась ей в голову, чуть выше виска, но Рэйвен прижалась ещё сильнее, словно эта ясная и понятная боль могла заглушить боль другую — ноющую, тянущую — в сердце.

Риан взял её за плечи, осторожно отстранил, посмотрел в глаза, легко коснулся губами — мягкими, тёплыми — её лба и снова прижал к себе, но уже иначе: спокойно, почти расслабленно. Некоторое время они стояли, чуть покачиваясь и слушая ровное сильное биение сердец и тихое дыхание друг друга.

Наконец Риан сказал:

— Пойдём. У тебя завтра сложный день.

— Да уж, — рассмеялась она. — Я обрету ещё одного брата, будто мне занозы-Ханджера мало.

— Эйвон сложноват в общении, — с лёгкой улыбкой признал Риан. — Но почти все верховные друиды таковы. Нам очень повезло с Велмиром. Он не кричит, а объясняет. Даже не знаю, что нужно сделать, чтобы вывести его из себя.

Они неспешно пошли по аллее, держась за руки и обсуждая предстоящий обряд завершения инициации. Готовили княжну к ней очень основательно. Риан не припоминал подобных сложностей и нюансов перед своим обрядом. Но он и магией Первооснов не владел, в отличие от подруги.

Рэйвен уже провела в Материнской Роще Логрейна несколько ночей, чтобы синхронизировать свои магические потоки с Древом, а вчера друиды наконец-то прекратили поить её зельями, усиливающими восприимчивость к специфической друидической магии. Зелья эти всегда смешивали при ней, а Эйвон неизменно подробно, а порой и нудно, пояснял каждое действие. Даже в поездку в Каэрлас она брала с собой с дюжину фиалов под стазисом.

***

Проводив Рэйвен до дверей, Риан вернулся в парк. Ему захотелось побыть наедине с собой. Ни горечи, ни боли, ни гнева княжич не испытывал. Как ни странно, он впервые за долгое время чувствовал себя свободно и легко. Хотя, казалось бы, должен быть уязвлен, поскольку подруга откровенно предпочла ему Фаэррона. И более того, князь открыто заявил на неё права, невзирая на то что прекрасно знал, что Рэйвен — его, Риана, невеста.

«Вот только самой Рэйвен я забыл об этом сообщить, — мысленно усмехнулся Риан. — Но, может быть, и к лучшему».

Княжич неторопливо шёл по аллее, вдыхая прохладный вечерний воздух, напоенный ароматами травы, цветов и листьев, терпкими и резкими после недавнего внезапного дождя. Он направлялся в Сад Камней — одно из самых уединённых и нечасто посещаемых мест в княжеском парке. Его он обнаружил недавно и совершенно случайно.

Сдержанное благородство Сада Камней покорило его сразу: тёмно‑серые валуны, белоснежный гравий, изумрудный мох и серебристое мерцание травы с редкими розовыми и кремовыми вкраплениями цветов — ничего лишнего. Валуны лежали прихотливыми группами по три-четыре, будто бы разбросанные случайно и без явной симметрии. Словно их выбросило на берег бурным течением горной реки.

Здесь были четыре скамьи, с каждой из которых открывался наилучший вид на Сад в определённое время дня. Риан уселся на ночную скамью. Искусно стилизованные под природные камни и с явным знанием дела расставленные магические светильники давали неяркий золотистый свет, позволяющий в мельчайших подробностях рассмотреть и плавные изгибы валунов, и каждую их трещину, и траву с цветами. И тени — длинные, причудливо изогнутые.

Лучшего места для размышлений не придумать...

Не то чтобы Риан не замечал, как Рэйвен с Фаэрроном друг на друга смотрят, и что княжеская забота о ней явно выходит за рамки долга сюзерена. Скорее, пропускал всё это мимо сознания, погружённый в собственные переживания. Пожалуй, потому их Танец с Клинками и стал таким оглушительным откровением для него.

Они с Рэйвен тоже его танцевали вместе, и не раз. Но идеальной синхронности движений он не припоминал. А ведь у Рэйвен и Фаэррона было не более двух дней на подготовку. И такое волшебство...

Нет, Риан не испытывал ни обиды, ни ревности... Даже когда увидел, что прежде чем подойти к нему после Турнира Лучников, Рэйвен взглядом попросила разрешения у Фаэррона.

Риану вдруг вспомнилось, как они с Рэйвен впервые увидели друг друга. Родители по приглашению Мориона приехали в Арденский Лес и взяли его с собой.

Рэйвен ему понравилась сразу и безоговорочно, хоть она и девчонка, да к тому же младше. Она и в детстве была красавицей. Эти её огромные глаза цвета вечернего неба в горах… Чудные очи. И улыбка — нежная, доверчивая. Ему сразу же захотелось сделать для неё что-то хорошее. Немедленно.

Он вырастил для неё целое поле синих колокольчиков на берегу озера Таир. Она была в восторге, несмотря на то, что золотистого мерцания лепестков ему так и не удалось добиться. А родители не отругали его, хотя он и опустошил полностью свой невеликий ещё магический резерв. Но задумались. Почему — он понял намного позже.

Необходимость развлекать девчонку, пока взрослые заняты своими важными делами и разговорами, его всё же возмутила. Разница в десять лет по эльфийским меркам была ничтожной, но ему тогда это казалось едва ли не вечностью. Риан считал себя почти взрослым: его уже сажали на коня и обучали бою на мечах. Ну какая из него нянька? Недолго думая, княжич предложил игру:

— Ты будешь королевой, а я — твоим защитником.

— И что мне надо делать? — она смотрела на него с сомнением.

— Сидеть на троне тихо и с достоинством, — важно ответил он. — А я буду врагов искать в окрестностях.

— Хитрый какой! — возмутилась она. — Не хочу сидеть! Да ты и Леса не знаешь! Заблудишься, ищи тебя потом!

После долгого спора они пришли к соглашению искать врагов вместе. Чтобы всё было по правилам, Риан даже принёс ей клятву верности: оба видели такой ритуал неоднократно и знали, что делать. Княжич положил перед ней свой меч — хоть и учебный, но выглядел он внушительно — и произнёс положенные слова. Рэйвен меч подняла и вручила ему обратно, принимая служение.

Вот только магия их игрушечную клятву приняла как настоящую. Изумрудно-сапфировая вспышка ослепила обоих, а по магическому полю Арденского Леса прокатилась такая волна, что перепуганные родители прибежали едва ли не мгновенно. Влетело обоим. Но Риану больше, потому что он был старше, и наставники уже успели рассказать ему, как работают ритуалы связи.

— О чём ты только думал, сын? — отец смотрел на него хмуро. — Теперь вы не просто связаны. У вас отныне одна Предопределённость на двоих.

До некоторой степени их с Рэйвен извиняло незнание того, что до малого магического совершеннолетия нельзя приносить никаких клятв. Детский ритуал не просто связывает Предопределённости, он сплетает их в единый узел, создавая одну судьбу на двоих.

Ритуал разделения судеб друиды провели лишь спустя двадцать лет, когда оба достаточно окрепли для него и физически, и магически. А до того они вынужденно были неразлучны, днём и ночью. Это не тяготило их, хотя и создавало сложности. Даже обучаться всему приходилось вместе — в двойном объёме.

После разделения необходимость постоянно быть рядом отпала. Но дружба между ними, наоборот, окрепла. Потому что из их отношений наконец ушёл элемент принуждения. К перспективе когда-нибудь заключить брачный союз оба относились спокойно и считали такое развитие событий закономерным. Их с детства готовили к тому, что однажды они вместе возглавят княжество, а, возможно, и королевство. Особенно когда выяснилось, что их способности удачно дополняют друг друга, а магические потоки совместимы (хоть и не идеально).

Мыслей о том, что может быть иначе, у Риана до сих пор не возникало. Даже когда в его жизни появилась Эмор. Он, хоть и не сразу, но осознал, что отношения с ней вряд ли будут долгими. Потому что кроме страсти, их почти ничего не связывало. Эмор мало интересовал он сам, его мысли, чувства, надежды и стремления. Разговоры о политике и о будущем королевства у неё вызывали лишь скуку. Пожалуй, Эмор интересовала лишь она сама и то, что непосредственно её касалось.

То, что Рэйвен вовсе не считает необходимым брачный союз с ним, стало для Риана откровением. Ему явственно припомнился один из разговоров с подругой, ещё до Турнира Творцов.

— Скажи, Риан, чего ты хочешь? — его удивил её взгляд, острый, словно клинок. — Вот именно ты сам? Только не говори про восстановление королевства, отвоёвывание земель у хумансов. Кроме этой понятной и очевидной цели, что у тебя есть за душой?

Тогда Риан даже не нашёлся, что ей ответить. Позже, хорошенько обдумав разговор с ней, понял: собственных желаний как таковых у него действительно нет. Более того, инициатором их приключений всегда была именно Рэйвен.

Струг, принадлежащий Ортханку, они угнали, потому что ей хотелось найти Стратим, и она почему-то думала, что искать её следует на Птичьих Островах. В Серые Степи они сбежали из Мист-ра-Альта за щенком говорящего волка тоже с подачи Рэйвен, вдохновлённой выступлением заезжего барда. И так всегда. И во всём.

И даже в Чернолесье он оказался не по собственной воле, а из-за тщеславия Эмор и желания Фаэррона преподать ему урок. Жаль только, что и это не пошло ему впрок.

«Хотя… — Риан мысленно усмехнулся. — Секиру Первого Гнома я… сам вызвался добыть. Правда, под действием гномояда».

Следом пришло решение — ясное и логичное. Он отправится в Лабиринт Серых Степей. Найдёт тот странный рисунок и разберётся, что это такое. Сам. Без чьей-либо помощи.

— Риан, — от этого глубокого, мелодичного голоса у него невольно чуть быстрее забилось сердце. — Знала, что найду тебя здесь.

Медленно повернувшись и искренне надеясь, что на лице его не отразилось ничего, кроме лёгкого удивления неожиданной встречей, Риан поинтересовался:

— Зачем ты здесь, Эмор?

Она удивлённо глянула на него, уголки её губ дрогнули в грустной усмешке. Помедлив, села на скамью рядом. Он чуть поморщился: в её знакомом и когда-то влекущем аромате — мускус, магнолия и кардамон — явственно угадывались шафрановые нотки. Значит, Эмор с Мирверином — любовники. Но это открытие неожиданно для Риана оставило его равнодушным.

— Давно мы не виделись, — Эмор вздохнула.

Риан коротко и грустно улыбнулся про себя. Он не боялся за своё сердце, потому что оно и так уже было разбито, но опасался, что ему откажет здравый смысл. Тем более что был уверен: Эмор не считает их историю оконченной и намерена поднять её на уровень легенды. Вопреки очевидности.

Её лицо в тёплом свете фонарей показалось Риану осунувшимся и усталым, под лихорадочно блестевшими глазами залегли глубокие тени. В сердце на миг шевельнулась жалость, и он сжал кулак, подавляя внезапное желание прикоснуться к ней, утешить.

— Зачем ты здесь, Эмор? — повторил он вопрос.

— Скоро Совет, — в её голосе звучали те самые вкрадчивые бархатистые обертоны, из-за которых он когда-то забывал, как дышать. — Возможно, это наша последняя встреча до того как…

Она не договорила. Её рука, безостановочно поглаживавшая край скамьи, застыла. Пальцы сжались, побелев от напряжения.

— Я не буду голосовать за твоё изгнание, — спокойно ответил Риан. — Но не стану никого просить за тебя.

— Нет, Риан, — она смотрела прямо перед собой. — Я не прошу твоей помощи. Всё, что мне нужно — определённость.

Он скептически посмотрел на неё, ожидая продолжения.

— Ты… избегаешь меня, — продолжила Эмор, её голос звучал глухо. — Но наша связь не разорвана. Прости, но я перестала понимать, что между нами происходит.

— Ничего не происходит, — Риан холодно улыбнулся. Разговор начал его раздражать. — Я разорву связь, как только восстановлюсь после магического истощения. Но если тебе срочно, проведи ритуал сама.

— Вот так просто? — она резко повернулась к нему: в распахнутых глазах удивление и неверие. — Ты выбросишь меня как надоевшую игрушку?

— Игрушку? — Риан медленно покачал головой. — Нет. Ты не была для меня игрушкой.

— А сейчас, Риан? — с горечью спросила она. — Кто я для тебя сейчас?

Риан промолчал. Он не хотел быть жестоким, но давать ей ложную надежду или лечить раны её самолюбия не считал правильным.

— Это всё из-за неё, да? Как ты не видишь, Риан! — она почти сорвалась в крик. — Она уже выбрала. Не тебя!

Риан взглянул на нее, слабо улыбнулся, но снова ничего не сказал. Эмор смотрела на него глазами обиженного ребёнка, который не понимает, за что его отругали.

«Она и вправду не понимает, — неожиданно для себя холодно и отстранённо понял он. — И не знает, что ей сейчас делать. Она ждала упрёков, обвинений, чего угодно. Но не молчания».

Но ещё больше его удивляло, что Эмор ведёт себя так, словно... действительно страдает?

Он внимательно вгляделся в её лицо, затем окинул взглядом её всю. Увидел сумасшедшую смесь надежды, боли и ярости в её глазах. Отметил, как горестно поникли уголки её губ, как неестественно ровно она держит спину, как судорожно её тонкие пальцы сжимают край скамьи.

«Она боится, — Риан коротко усмехнулся. — Её привычный мир уже обрушился, и она начинает понимать это».

Они поднялись одновременно, замерли, глядя друг другу в глаза. Затем Эмор всхлипнула, обняла Риана и прижалась всем телом. Он не отстранился, но и не сомкнул рук в ответном объятии. Наконец она выпустила его и отступила на шаг. На лице её застыло выражение почти отрешённого спокойствия.

— Что ж, — негромко сказала она. — Об одном прошу только, Риан. Давай попрощаемся… правильно. Чтобы не было отката из-за одностороннего разрыва связи.

— Хорошо, — помедлив, кивнул Риан. Накануне у него была долгая беседа с Эйвоном, который подробно рассказал ему о возможных последствиях ритуала. Для обоих они могли быть весьма нерадужными. — Где и когда?

— Через два дня, как стемнеет, — Эмор вздохнула, помолчала немного и завершила почти шёпотом. — Там, где всё началось.

Риан снова кивнул, развернулся и ушёл, чувствуя её взгляд спиной. Идя по аллее, он неторопливо и внимательно разглядывал деревья, цветы, статуи, скамейки, вдыхая терпкий прохладный воздух ночи. Время от времени княжич останавливался и проводил ладонью по шершавой коре или по гладкой мраморной поверхности. У него было странное чувство, будто он заново знакомится с миром. Он ещё не обрёл собственную судьбу, но получил шанс её создать.

На подходе к замку его остановил один из Ловцов Теней Фаэррона:

— Князь приглашает тебя на беседу. Прямо сейчас.

Риан посмотрел на него с лёгкой усмешкой, пожал плечами:

— Веди.

— Да сам дойдёшь до Малой Гостиной, княжич, — усмехнулся тот в ответ. — Не заблудишься, поди.

Риан догадывался, о чём намерен беседовать с ним князь. Причин откладывать разговор он не видел: всё равно придётся. Они с князем не соперники, оспаривающие руку и сердце Прекрасной Возлюбленной. Рэйвен, хочет того Фаэррон или нет, была, есть и будет частью его, Риана, Предопределённости. Как и он сам — частью её Предопределённости. Но теперь им всем троим предстояло понять и принять новую реальность, в которой они — самостоятельные игроки, объединённые общей целью.

В Малой Гостиной, куда его тут же проводил Хранитель Покоев, похоже, карауливший у входа, кроме Фаэррона Риан с удивлением увидел темноволосую эльфийку, напряженно застывшую на краешке кресла. Она куталась в тёплый плащ, а перед ней на столике исходила паром чашка с омелле. Лицо девушки показалось княжичу смутно знакомым. Где-то он её уже видел, причём совсем недавно.

Фаэррон кивнул Риану в знак приветствия и мягко обратился к девушке:

— Иллара, повтори, пожалуйста, для княжича то, что уже рассказала мне сегодня.

Та встрепенулась, глубоко вздохнула и перевела взгляд на Риана. В её глазах он увидел смесь страха и решимости.

— Присаживайся, Риан, — Фаэррон едва заметно усмехнулся. — Рассказ будет долгим. Иллара — бывшая амитте Мирверина.

Только сейчас Риан вспомнил, что видел её на Турнире Лучников: одна из двух дебютанток, сопровождавших князя Иолана. Даже будучи сосредоточенным на собственных проблемах, он обратил внимание на эту девушку из-за того, как напряжённо и внимательно та наблюдала за Эльмионом и Ниеварой во время ритуала помолвки перед заключением брака По Праву Клинка. Риан запомнил улыбку — быструю, отчаянную, и то, как мгновенно лицо её снова застыло в деланном безразличии, стоило ей заметить, что на неё смотрят.

Как именно развлекается Мирверин со своими наложницами, Риан знал, так как перед первой поездкой в Логрейн отец заставил его прочитать досье на князя Иолана, как и на остальных Старших, когда-то входивших в ближний круг королевны. Потому сразу понял, зачем Иллара пришла: она явно увидела в том, как Фаэррон решил судьбу Ниевары, свой шанс на спасение и защиту.

Княжич снял плащ, бросил его на спинку кресла и сел, приготовившись к длинному и вряд ли приятному рассказу.

Глава 14. Тьма перед рассветом

Двадцатый день Праздника летнего солнцестояния, вечер

Рэйвен не хотела ни о чём размышлять. Она просто желала уснуть. Но не могла. Против воли перед внутренним взором возникало лицо Фаэррона, выражение его глаз после падения клинка.

Князь изначально, с самой первой их встречи, вёл себя так, словно имел неоспоримое право распоряжаться её жизнью. Это раздражало, но и задевало некоторые струны души. Возможно, те самые, что в своё время заставили Вириэну и Аэрис, бросив всё, уйти за любимым.

Но до сих пор всё это воспринималось ею как игра — опасная, на грани, но игра. Именно это соображение до некоторой степени позволяло противостоять обаянию Фаэррона. Но теперь... преград между ними больше не было. И что будет дальше, она пока не понимала.

«Слишком стремительно «желательный» союз становится желанным», — она вздохнула.

В темноте и тишине время тянулось неимоверно долго. Постепенно все её чувства обострились до предела. Рэйвен казалось, что она чувствует кожей каждую нить камизы, каждую шерстинку одеяла и даже лунный свет, льющийся из окна. Комнату наполнили шорохи и тени, она боялась открыть глаза, ощущая чьё-то враждебное присутствие совсем рядом. Снизу доносились чьи-то голоса, но глухо, словно с большого расстояния. Вдруг резко запахло увядающими цветами и благовониями, но к этим запахам примешивался запах земли и болотной гнили.

Пока Рэйвен думала, почему пахнет болотом, рядом возник тихий звук, потом ещё и ещё. Словно кто-то перебирал струны лютни. Рэйвен открыла глаза и приподняла голову. И ужас окатил её холодом, затем жаром. Она хотела закричать, но связки не повиновались ей, из горла вырвался лишь придушенный всхлип.

Одетый в лунный свет, словно в мерцающий плащ, у окна стоял мужчина. Голова его была склонена, лицо закрывали вьющиеся вороные пряди. Ночной гость поднял голову. В льдистых серых глазах со странными, вытянутыми по вертикали зрачками, мерцало снисходительное любопытство, тонкие губы змеились в лёгкой усмешке.

Ужас схлынул, сменившись ледяным спокойствием. Рэйвен медленно села в кровати, не заботясь о том, что одеяло сползло, а камиза почти не закрывает тело.

— Почему ты хочешь меня убить? — голос прозвучал чуть сдавленно, но спокойно. — Что я тебе сделала?

— Убить? Тебя? — последовал тихий смешок. — Ты мне нужна живая и здоровая. Я не причиню тебе вреда.

— Кто ты?

— Твоя судьба, — в низком голосе незнакомца появились ласкающие обертоны. — Ты ведь и сама это всегда это знала.

Она рассмеялась недоверчиво.

— Ты ведь снишься мне, да?

— Конечно, снюсь, — согласился гость.

Он бесшумно подошёл к ней, наклонился и легко прикоснулся губами ко лбу. Прикосновение обожгло льдом, по коже поползли мурашки. Рэйвен прикусила губу, чтобы не закричать. Сердце отчаянно колотилось, словно хотело выпрыгнуть из груди.

— Да, ты моя, — тихо рассмеялся мужчина. — Но не сейчас, позже. А пока спи.

И он снова прикоснулся к ней, но иначе. Ею овладела обессиливающая сонная истома. Она закрыла глаза и… проснулась резко, словно рывком вынырнула из-под воды. Сон помнился ярко, до малейших деталей. Впервые она так отчётливо разглядела мужчину, приходящего к ней в ночных кошмарах. Пожалуй, его можно было даже назвать красивым, несмотря на выражение холодной, бескомпромиссной жестокости на лице. Теперь Рэйвен была почти уверена в том, что этот мужчина — не плод её воображения. Он существует. И у неё возникло смутное ощущение, будто прежде она уже где-то его видел.

Комнату по-прежнему наполняли тишина и темнота, из приоткрытого окна ветерок доносил запахи роз, жасмина и ромашки — чистые, насыщенные, свежие.

«Почему не подействовал гребень Фаэррона?» — задумалась Рэйвен. Но тут же вспомнила, что попросту забыла расчесать волосы перед сном и с досадой прикусила губу. Впрочем, теперь она знает, как выглядит враг, и это лучше, чем бояться каждой тени.

Понимая, что до утра уже вряд ли сможет не только заснуть, но и просто сомкнуть глаза, Рэйвен встала и подошла к умывальному столику, остро чувствуя не только холод мраморного пола босыми ступнями, но и ледяной отпечаток губ ночного гостя на своём лбу.

Но ни вода, ни мыло не помогли смыть это омерзительное прикосновение: казалось, лёд просто уходит глубже. Увидев рядом с кувшином небольшой кусочек пемзы, она схватила его и провела им по лбу. И ей ощутимо стало легче. Тогда Рэйвен принялась с ожесточением тереть лоб кусочком пемзы, пока полностью не избавилась от ощущения нечистоты. Кожа после этого саднила, но это она сочла небольшой платой.

Рэйвен натянула поверх камизы платье из тонкой шерсти с вышитыми по подолу и вороту серебряной нитью фигурками единорогов и драконов: оно предназначалось для инициации. Расчесав волосы самшитовым гребнем, она собрала их в пучок и скрепила сапфировой шпилькой-стилетом. Выйдя в гостиную, присела на софу, но тут же встала: снедавшее её беспокойство подмывало сделать хоть что-то, и немедленно.

Она вышла на балкон, немного постояла, разглядывая деревья небольшого сада во внутреннем дворике: он казался мирным и безопасным. Медленно и бесшумно спустилась по лестнице. Но стоило ей ступить на землю, как поднялся ветер и вдруг стало очень темно, будто разом погасли все звёзды.

И в следующий миг Рэйвен обнаружила себя меж зарослей орешника на узенькой тропинке, оба конца которой терялись в непроглядной тьме.

— Должно быть, я всё ещё сплю, — негромко сказала она самой себе. — Это моё пространство снов. Бояться нечего.

Однако эти слова не принесли облегчения, и девушка, собрав остатки храбрости, пошла вперед. Шаги эхом отдавались между деревьями, темноту наполняли стрекот цикад, кваканье и крики ночных птиц, таинственные шорохи. Остро пахло травой, сырой землёй и неожиданно — корицей.

Она спустилась к озеру по склону холма, заросшего орешником. Перед ней возвышались массивные каменные столбы. Сквозь поднимающийся туман на землю ложился лунный свет, освещая тёмную громаду леса на противоположном берегу озера.

Камней было двенадцать, каждый высотою в два её роста. Они образовывали широкое кольцо, в центре которого лежал еще один валун, плоский и отполированный почти до зеркального блеска. Время и непогода стёрли надписи на столбах, но кое-где сохранились глубоко врезанные в камень отдельные руны: «дверь», «камень» и «радуга».

Рэйвен провела ладонью по столбу, удивляясь, как отчётливо ощущается кожей прохладная шероховатая поверхность камня с извилистыми моховыми дорожками на месте трещин и сколов.

Вдруг она услышала странный звук: то ли шелестящий шепот, то ли мягкие вкрадчивые шаги. Ледяные струйки потекли по спине. Она перебежала к другому камню и застыла, напряженно прислушиваясь. Тишина. Но она действительно слышала шаги или звук, их напоминающий, — шорох травы, глухое постукивание по земле.

— Кто здесь? — крикнула она в ночь.

В ответ поднялся ветер, тени заплясали на траве и камнях. Рэйвен ждала, прижавшись к столбу, но никто не ответил. Она оттолкнулась от камня и пошла к озеру, остро ощущая росистую траву под ногами и прохладное прикосновение ветра. Слышала собственное судорожное дыхание и неистовое биение сердца. Оглянувшись, девушка увидела, что за спиной никого нет, и с облегчением выдохнула.

Она бросила взгляд на озеро и застыла. Туман, сгустившийся в середине озера, начал обретать форму скалы, круто уходящей вверх. На вершине явственно виделся замок. Вздымались туманные зубчатые башни. В лунном свете тускло мерцали острые шпили. Синим, недобрым огнем светились узкие бойницы. А вокруг скалы с замком вырастали дома, сады, статуи на улицах. Последней появилась высокая городская стена с воротами и подъёмным мостом. На воду легла лунная дорожка, ведущая к воротам.

Как зачарованная, Рэйвен пошла к воде. Тем временем город прорисовывался все отчетливей. Теперь он казался даже более реальным, чем всё остальное вокруг. Рэйвен показалось, что она слышит музыку и шум городских улиц. С лязгом опустился подъемный мост, со скрежетом распахнулись ворота.

Выглядело это как приглашение. Мгновение поколебавшись, Рэйвен всё же отступила на шаг от воды.

— И ты не хочешь прогуляться по лунной дорожке? — раздался позади мягкий вкрадчивый голос. — Вода выдержит тебя.

Она резко повернулась и без особого удивления увидела ночного гостя всё в том же мерцающем плаще, словно сотканном из лунного света.

— Ты слишком назойлив, — спокойно сказала она, начиная злиться. — Я тебя не приглашала.

— Зато я приглашаю тебя, — рассмеялся мужчина и схватил Рэйвен за руку. Его пальцы ожидаемо оказались ледяными.

Она попыталась высвободиться, но тело вдруг сковало оцепенение. Он потащил девушку к воде, и она шла за ним, едва переставляя ноги, ощущаемые чужими. Вода действительно держала. Но не успела Рэйвен удивиться и по-настоящему испугаться, как сильная рука стальной хваткой сомкнулась на её свободном запястье и рывком вытащила на берег.

— С ума сошла? — рявкнул очень знакомый и гневный голос. — Жить надоело?

Туман над озером рассеялся без следа. Город исчез. Следом исчезло и озеро. Ошеломленная Рэйвен молча смотрела на очень бледного и злого Фаэррона, который крепко, до боли сжимал её руку. Они оба стояли под яблоней в нескольких шагах от подножия балконной лестницы. Оглушительно стрекотали кузнечики, а трава под ногами промокла от росы и пахла резко и свежо.

Она не понимала, почему он злится, но почувствовала, как по спине пробежал холодок. Губы у неё задрожали.

— Ты ведь мне снишься, да? — сумела она выдавить из себя. Это казалось логичным: ей не хотелось идти по лунной дорожке с навязчивым незнакомцем и она призвала того, кто может защитить.

Фаэррон медленно разжал пальцы, чуть ослабив хватку на её запястье. Другой рукой осторожно взял Рэйвен за подбородок, приподнял ей голову и замер, внимательно вглядываясь в лицо.

— Что с твоим лбом? — хмуро поинтересовался он.

— Пыталась стереть поцелуй ночного гостя, — Рэйвен издала неуверенный смешок. — Того, из кошмаров.

Князь выдохнул сквозь сжатые зубы и неожиданно запустил руку в её причёску. Нащупав шпильку-стилет, осторожно вытащил её: волосы тут же рассыпались по спине. Брезгливо держа шпильку двумя пальцами, он показал её Рэйвен:

— Откуда это у тебя?

— Нашла в шкатулке с драгоценностями, — пожала она плечами.

Фаэррон выпустил её запястье и полез рукой под плащ, достал платок, завернул в него шпильку и спрятал во внутренний карман.

Рэйвен потёрла руку, разглядывая следы от его пальцев: она уже чувствовала, что будет синяк. И неожиданное понимание обдало её холодом, а затем жаром: в пространстве снов можно детально разглядеть и вообразить почти что угодно. За одним-единственным исключением: нельзя отчётливо видеть собственные руки.

— Это не сон! — едва слышно выдохнула она. Глаза её закатились и Фаэррон едва успел подхватить её, предотвращая падение.

Когда Рэйвен снова открыла глаза, то увидела над собой ярко-изумрудную узорчатую листву, сквозь которую едва пробивались золотисто-розовые лучи утреннего солнца. Неподалёку мирно журчала вода, пели птицы, мелкая живность осторожно шелестела в высокой шелковистой траве. Ветерок донёс до Рэйвен аромат смородины, полыни и летнего дождя. Она повернула голову и увидела Фаэррона. Он сидел, прислонившись спиной к Материнскому Древу и задумчиво покусывая травинку.

Заметив, что Рэйвен очнулась, он мягко улыбнулся и спросил:

— Как себя чувствуешь?

Она прислушалась к себе, приподнялась на локте, затем уселась, помедлив, ответила:

— Хорошо.

— До обряда ещё пара часов, — с легкой усмешкой сообщил Фаэррон. — Как раз хватит времени, чтобы выслушать твой рассказ о ночной прогулке. Особенно меня интересует, куда и зачем ты намеревалась пойти через Тени.

— У меня нет дара ходить по Теням! — Рэйвен приподняла брови.

— Это и необязательно, если есть ключ и активатор.

— Шпилька? — догадалась Рэйвен. — Но я проверила её. В ней ни капли магии!

— В ней — нет, — Фаэррон усмехнулся. — А в пемзе, после того, как ты старательно растёрла ею лоб до крови — да.

— О, — только и смогла вымолвить Рэйвен, чувствуя, как пламенеют её уши.

— Ловушка изящная, — кивнул князь. — Сначала тебя атаковали в пространстве снов, наслав иллюзию, которая заставила ощутить физическую нечистоту и заодно яростное желание от неё избавиться.

Рэйвен поёжилась, припомнив ночного гостя.

— Но я не понимаю, как активировалась шпилька, — покачала она головой. — Я же не прикасалась ею к пемзе.

— Достаточно того, что ты брала руками и то, и другое, — возразил Фаэррон. — Кстати, как давно у тебя это… украшение?

— Дня три-четыре, кажется, — припомнила Рэйвен. — Я не нашла свою шпильку и открыла шкатулку, в поисках чего-нибудь похожего. Эта лежала сверху.

Князь кивнул, явно ожидая услышать примерно такой ответ.

— Знаешь, что забавно? — он вздохнул. — Мои Ловцы Теней допросили всех слуг. Одна из служанок призналась, что любила примерять твои украшения. Она уронила эту шпильку, выбив один из камней. Вставила обратно и закрепила, но не слишком хорошо.

— А что забавного в этом? — не поняла Рэйвен.

— Закрепив камень, служанка символически стала, — он замялся, подбирая слово, — со-творцом артефакта. Но она слабый маг, и потому вещь тоже изрядно... ослабела.

Фаэррон встал, отряхнул плащ, подошёл к Рэйвен и протянул руку:

— Пойдём. Договорим в другом месте. Друидам пора готовить круг. Схему обряда пришлось изменить, с учётом новых обстоятельств.

Она вложила ладонь в его. Он нахмурился, заметив тёмные следы своих пальцев на её запястье. Когда Рэйвен поднялась, Фаэррон поднёс её руку к губам и нежно коснулся кожи, словно пытаясь загладить невольную хватку, оказавшуюся чересчур грубой и жёсткой. Рэйвен прерывисто вздохнула, чувствуя как тепло растекается по венам, вымывая остатки ледяного ночного кошмара.

Глава 15. Инициация

Двадцать первый день Праздника Летнего Солнцестояния, Логрейн

Рэйвен с интересом рассматривала скудную обстановку хижины Эйвона: окна не застеклены, вместо двери неширокий арочный проём в стене, закрытый шуршащим пологом. Друиды исповедовали аскетизм во всех смыслах этого слова. Эльфам свойственно украшать своё жилище произведениями искусства, драгоценными металлами и камнями, но ничего подобного не было в хижине верховного друида Логрейна.

Три из четырёх стен закрывали от пола до потолка длинные стеллажи, на которых в совершеннейшем на взгляд непосвящённого беспорядке лежали каменные и глиняные таблички, испещрённые руническими знаками. Эйвон считал, что они принадлежат древнему народу, населявшему Элиндар задолго до того, как в него пришли эльфы. Всё свободное время, которого у него было не так уж и много, он посвящал попыткам прочитать надписи. Пока друид продвинулся не слишком далеко, но он и не торопился.

Низкий круглый столик и три удобных «кресла охотника», в которых можно было вполне комфортно спать, составляли большую часть обстановки «приёмной» Эйвона. Серый занавес, делящий комнату пополам, был отдёрнут, открывая узкое ложе, застеленное изрядно вытертой накидкой из меха росомахи, кресло и рабочий стол, на котором лежали небольшой дымчато-серый кристалл, стопка пергаментов и набор грифелей.

Рэйвен увидела возле стола странное устройство: одна серебристая металлическая чаша без видимой опоры висела над другой, между ними изредка проскакивали голубоватые искры.

— Между чашами помещают кристалл, слишком хрупкий для изучения другими методами, — пояснил Фаэррон, заметив, куда она смотрит. — Или если он защищён магически от попыток взлома. Как, например, личный эльмиталль, который может прочитать лишь тот, кому он послан.

— Ясно. — Её губы дрогнули в быстрой и немного нервной улыбке.

У неё возник вопрос, почему это устройство находится здесь, в хижине верховного друида. Такое было бы уместнее в лабораториях Ловцов Теней. Но она постеснялась его озвучить.

— Присаживайся, — Фаэррон вздохнул. — Поговорим о прошедшей ночи.

— Мне уже неловко от того, — она обхватила себя за плечи и поёжилась, — сколько проблем я тебе создаю.

— Рэйвен, — он едва заметно усмехнулся. — Некоторых проблем можно было избежать, не будь ты столь импульсивна. Как только додумалась, пемзой лоб до крови растереть!

Она вскинула на него глаза, блестящие от сдерживаемых слёз, её губы задрожали. Он с секунду смотрел на неё, затем, резко выдохнув сквозь сжатые зубы, шагнул к ней и обнял, прижав к себе так крепко, что она ойкнула. Спохватившись, Фаэррон чуть разжал руки, не размыкая объятий. Её ладони робко скользнули по его груди к плечам. Оба замерли, оглушённые током собственной крови, силясь успокоить рваное, быстрое дыхание.

Он немного отстранился, переместив руки на её талию. Рэйвен посмотрела ему прямо в глаза — чёрные, мягко мерцающие. Слабость и истома медленной волной прокатились по её телу, веки будто отяжелели. Она закрыла глаза и откинула голову. Он склонился к её полуоткрытым губам. Касание его губ было осторожным, трепетным. Он почти сразу прервал поцелуй и Рэйвен почувствовала себя... обманутой. Ей хотелось большего.

Но Фаэррон прижал её голову к своей груди и негромко сказал:

— Нельзя. Не смогу остановиться.

Медленно, неохотно он выпустил её из объятий и уселся в кресло. Не удержав лёгкого вздоха, Рэйвен села в кресло напротив. Она и сама всё прекрасно понимала. Декаду назад Эйвон счёл нужным подробно рассказать ей, что именно и как происходит во время... соития. И чем оно чревато для обоих до завершения инициации. И насколько сложным и малоприятным всё это будет до стабилизации потоков. Друидам вообще свойственна прямолинейность, но верховный друид, кажется, задался целью полностью избавить её от иллюзий.

— Понимаешь, княжна, — сухо подытожил Эйвон. — Твои потоки сейчас ластятся к любой достаточно сильной совместимой магии. Помимо твоих настоящих чувств и желаний. И действует это в обе стороны. Так что контроль, контроль, и ещё раз контроль. Тем более что в твоём случае платой за страсть будет... кучка пепла. Или две.

Следующие полчаса Фаэррон вытягивал из неё подробности ночного происшествия. Описание «гостя» озадачило и князя: он даже попытался нарисовать его. Вышло очень похоже, но и Фаэррону он оказался незнаком.

— Ты знаешь, — задумчиво проронил он, разглядывая набросок. — Он одновременно и похож на многих, и не похож ни на кого. Смотри сама: форма глаз как у Риана, нос... как у Ниеллена, вьющиеся волосы как у Мирверина, но цвет... другой.

— И что это значит? — Рэйвен смотрела на него непонимающе.

— Скорее всего, — он поморщился и потёр лоб. — Тебя навестил тот, кто умеет прятаться между собственными образами спящего в его пространстве снов. Это… редкий дар. И таким не хвалятся.

Рэйвен ненадолго задумалась, возведя глаза к потолку и беззвучно шевеля губами, затем кивнула:

— Да! Город на воде. Он тоже… ненастоящий. В смысле, я его видела в одном фолианте с… хумансовскими сказками о Великом Маге. Кажется, речь шла о Кербенне. Но... я ведь уже не спала, когда увидела город.

— При таких нападениях, — Фаэррон покачал головой, — очень сложно отделить сон от яви. Думаю, что ты проснулась по приказу «гостя», чтобы активировать артефакт и спуститься в сад к ближайшей точке входа в Тени. И снова уснула.

— И ты меня выдернул из сна, — она слабо улыбнулась. — И из Тени.

— Хорошо, что мне не спалось, — усмехнулся он в ответ. — Но дерзость нападения поражает.

— Жаль прерывать вашу милую беседу, — послышался голос верховного друида с явственными нотками ехидства. — Но всё готово. Ждём только вас.

К манере общения Эйвона Рэйвен привыкла, её уже не коробил ни тон друида, ни его грубоватые и не всегда уместные шутки. Ровно так же бесцеремонно тот разговаривал и с Фаэрроном, и со всеми остальными, вне зависимости от статуса. Разве что для детей делал исключение, обходясь с ними намного мягче.

— Да, кстати, — вспомнил Эйвон, когда они уже вышли из хижины. — Мне бы кровушки твоей чуток ещё, княжна.

— В твоих зельях моей крови уже не осталось, — усмехнулась та в ответ.

— Мне нужен образец до обряда, — друид хмыкнул. — И ещё два дня после. Утром и вечером. Для твоей же пользы, княжна.

Она лишь вздохнула, закатив глаза. Они вернулись в хижину. Друид развёл прозрачное зеленоватое пламя в чаше: оно не обжигало, но обеззараживало. С усталой сноровкой Эйвон сунул в него небольшой иглоцвет, подержал с минуту, затем приложил к запястью Рэйвен и осторожно потянул поршень из древесины эльдена. Добытую кровь тут же выпустил в фиал-стазис, закупорил и поставил на стеллаж, где уже стояли двенадцать фиалов с кровью княжны. В завершение он накинул иллюзию, создавая впечатление, что там нет ничего, кроме кипы покрытых пылью пергаментов.

Когда они втроём подошли к Древу, друиды в изумрудных туниках принялись отбивать медленный ритм на боуранах и затянули ритуальную песню низкими, чуть вибрирующими голосами. Эйвон, одетый в белую, расшитую серебряными рунами тунику, встал возле большой чаши, поставленной у корней Материнского Древа и до половины заполненной чуть мерцающей прозрачной зеленоватой жидкостью. Жестом пригласил Рэйвен встать напротив. Фаэррон остановился чуть поодаль: в этом обряде он, будучи сюзереном для обоих, должен был признать и закрепить новую родственную связь.

Расчёт был на то, что принципы друидической магии и магии Первооснов очень схожи. Друидическая магия «работала» с природным хаосом, не навязывая волю мага, а мягко и гибко подталкивая живую материю в нужном направлении. Магия Первооснов тоже не ломала неживую материю, а лишь помогала ей обрести форму. Если всё получится, то Рэйвен станет намного проще контролировать свои потоки.

В Арденском Лесу Рэйвен проходила начальную инициацию, но там всё было иначе. Намного проще. Она под присмотром Мориона и Велмира надрезала себе ладони и прикоснулась к Материнскому Древу, произнеся положенные ритуальные слова. После чего почти сутки проспала в Роще. Что ей снилось, она не помнила, но после этого у неё существенно ускорились регенерация и восстановление магического резерва. И проявился второй, неосновной дар: управление воздушными потоками. Шторм или ураган она бы не смогла ни создать, ни остановить. Но ударить воздушным кулаком под крыло дракона, атаковавшего их с Рианом в Алмазных Горах, у неё получилось.

Постепенно к пению друидов присоединилась вся Материнская Роща. Мелко вибрировали эльдены, образующие идеально ровную окружность с Древом в центре. От них исходил басовитый гул, в который вплетался хрустальный звон листьев и травы, мелодичное журчание родника. И даже камни пели, сухо, слегка надтреснуто.

Вскоре Рэйвен ощутила себя так, словно попала под моросящий осенний дождь. Со странным чувством отстраненного холодного удивления она заметила, что её кожа светится. Эйвона, Фаэррона и каждого друида тоже окружила сияющая дымка. Светилось всё – на эльдены было больно смотреть, воздух начал сухо потрескивать, словно его пронизывали бесчисленные невидимые молнии.

Повинуясь знаку Эйвона, один из друидов поднёс Фаэррону продолговатый деревянный футляр. В нём оказался обоюдоострый длинный чёрный обсидиановый нож без рукояти. Князь медленно подошёл к чаше, осторожно держа нож на ладони.

— Сильно не хватайся, — предупредил Рэйвен верховный друид. — Он очень острый.

Они одновременно взялись обеими руками за лезвие: жест этот отрабатывался несколько дней до полной синхронности. В чашу упали первые рубиновые капли, затем полились струйки, расплываясь по зеленой мерцающей жидкости. Нужно было не дрогнуть и вытерпеть острую боль и чередование волн жара и ледяного холода, прокатывающихся по всему телу.

— Достаточно, — надтреснуто выдохнул Эйвон.

Они так же одновременно разжали руки. Фаэррон осторожно убрал нож в футляр, поднесённый одним из друидов. Рэйвен и Эйвон опустили руки в чашу, осторожно и тщательно перемешивая её содержимое. Прохладное зелье одновременно и уменьшало боль, и замедляло заживление надрезов.

Верховный друид и княжна одновременно нарисовали друг другу руну «глаз» на лбу.

— Я вижу тебя, сестра, — произнёс Эйвон на Старшей Речи.

— Я вижу тебя, брат, — эхом отозвалась Рэйвен.

Затем они сцепили руки с кровоточащими ладонями.

— Я чувствую тебя, сестра!

— Я чувствую тебя, брат!

И в тот же миг магические потоки обоих на короткое время стали видны обычным зрением: глубокая переливающаяся синева и серебро с золотистыми и рубиновыми отблесками Рэйвен и насыщенное изумрудное мерцание со снежно-белыми и угольно-чёрными прожилками Эйвона. Широкими лентами потоки сплелись и обвили новообретённых брата и сестру, затем вновь разделились. Но теперь в цветовых спектрах обоих появились новые, едва уловимые оттенки. Какими именно способностями с Эйвоном они обменялись, станет ясно позднее.

Тем временем друиды сбрызнули содержимым чаши все эльдены, а остаток вылили между корней Древа.

— Да будет так! — Фаэррон завершил обряд, надрезав ладонь и проведя ею по коре Материнского Древа. Яркая золотая вспышка — и на миг вокруг словно бы не осталось ничего, кроме света.

Медленно погасло сияние Материнской Рощи, стих хрустальный перезвон листвы, затем гул эльденов и песнь камней. Замолчали друиды, прекратив отбивать ритм на боуранах. И воцарилось полное и абсолютное безмолвие. Рэйвен и Эйвон обессиленно сползли на землю и тут же уснули, так и не расцепив рук.

***

Несколькими часами позже

Небо, усеянное огромными яркими звездами, большой перевернутой чашей нависло над поляной с Материнским Древом, со всех сторон окружённой мощными вековыми дубами. От родника исходило дымчатое серебристое сияние. Рядом на ровном плоском камне для них был приготовлен незатейливый ужин: лепёшки, фрукты и земляничное вино.

Влажный ночной воздух казался ощутимо плотным — журчание воды, пробирающейся между камней, шелест травы и листьев будто вязли и растворялись в нём. Ритмичные трели сверчков и птичьи голоса звучали приглушённо, словно издалека.

Рэйвен чувствовала себя не лучшим образом, ощущая каждую мышцу ноющим сгустком боли. От еды и вина она отказалась наотрез: не смогла бы проглотить. Глаза слипались. Эйвон, обессиленно привалившись спиной к валуну, расфокусированными глазами смотрел куда-то сквозь неё, наверно, сейчас ему тоже мир не казался радужным.

Фаэррон сел рядом с Рэйвен, положил руку на плечи. Ничем другим помочь он не мог: после инициации нельзя облегчать состояние магией. Она потёрлась щекой об его ладонь, откинула голову ему на грудь, прикрыла глаза и незаметно для себя уснула. Он осторожно устроил её поудобнее и укутал полой своего плаща.

— Ладно, за неё сейчас думают её потоки, — друид встрепенулся, хмуро посмотрел на Фаэррона. — А ты-то, князь? Клинок под ноги зачем бросил?

— Я его уронил, — с лёгкой ироничной усмешкой возразил Фаэррон. — Случайно.

— Охотно верю, — голос верховного друида сочился патокой. — Тот, кто придумал Танец с Клинками и обучил ему лесных эльфов, роняет клинок. Случайно, да.

— Давно не танцевал, — усмехнулся князь.

— И не целовался давно, — с нескрываемой ехидцей в голосе протянул друид. — Глазами-то не сверкай, я видел вас обоих.

— Ты слегка забылся, друид, — в голосе Фаэррона звучала сдерживаемая холодная ярость.

— Да я-то в уме и при памяти, князь, — друид усмехнулся. — А ты? Её потоки по-прежнему нестабильны. Я постарался снизить риск, насколько смог, временно ослабив их. Но… будет сложно.

— А у меня есть выбор?

— Может, свести княжну с кем-то, кого не жалко? — задумчиво посмотрел на него друид. — И две проблемы решатся разом.

Ответным взглядом Фаэррона можно было бы заморозить озеро средних размеров.

— Всё-всё, молчу, — Эйвон примирительно поднял руки. Помедлив, добавил сухо и серьёзно. — После ритуала стабилизации всё будет иначе. Наиболее вероятный исход — полнейшее отторжение с её стороны.

— Я не могу никому доверить её жизнь, — после долгого молчания тихо сказал Фаэррон. — А вероятность — ещё не приговор.

Друид молча закатил глаза.

Оба замерли, вслушивались в умиротворяющие ночные звуки, время от времени друид болезненно морщился: даже мотыльки, задевающие крылышками лепестки цветов, сейчас казались ему излишне громкими.

Наконец Эйвон вздохнул:

— Ближайшие два дня не оставайтесь наедине, как бы ни хотелось. Никаких прикосновений, объятий и задушевного общения. И лучше бы тебе уйти до того, как она проснётся. Я сам расскажу княжне всё, что ей нужно знать. На правах старшего брата, так сказать.

Глава 16. Лента Тинграэль

Двадцать второй день Праздника Летнего Солнцестояния

— Рэйвен, дорогая, — мягко улыбнулась Мириэль. — Мне не жаль для тебя еды. Но ты действительно намерена всё это съесть?

На её тарелке высилась неаппетитная гора из каши, овощей, кусочков мяса и фруктов: девушка всё это по ложке набрала с выставленных на столе блюд, перемешала и измельчила, но не съела ни кусочка.

— Что? — пребывая в глубокой задумчивости, Рэйвен посмотрела на неё только после третьего оклика.

Мириэль в очередной раз вздрогнула: глаза внучки полыхали золотом. Это было не привычное тёплое мерцание золотистых искорок в сапфировой глубине. Такой огонь мог сжечь дотла. А вторым зрением смотреть на ярящиеся магические потоки Рэйвен было попросту страшно.

Но уже не так жутко, как в первый день.

Стало ощутимо легче, когда Фаэррон принёс девять крупных, грубо огранённых рубинов. Насколько Мириэль поняла, внучке надо было изменить структуру этих камней с помощью своего дара, заодно вливая в рубины излишки магической энергии.

Князь потом заходил ещё раз несколько, чтобы узнать, как идут дела. И каждый раз он явно избегал оставаться с Рэйвен наедине. И так же явно это расстраивало обоих.

Это и умиляло, и настораживало: слишком всё у них развивалось быстро и прямолинейно. Но Рэйвен можно было понять: первое сильное чувство, ещё и осложнённое нестабильностью потоков. Но князь… Таким Фаэррона Мириэль видела впервые за более чем семь веков знакомства.

«Весь хитрый план Дракону под хвост», — она мысленно усмехнулась.

Насколько ей было известно, князьями Синегорья и Арденского Леса планировалось после решения проблемы с нестабильными потоками Рэйвен отправить её вместе с Рианом в долгий поход, в надежде на то, что пережитые вместе тяготы и опасности пробудят наконец в них романтические чувства.

— Пойду к себе, — Рэйвен поднялась из-за стола и не глядя ни на кого, покинула трапезную.

Мириэль проводила её встревоженным и сочувственным взглядом. После инициации княжну буквально штормило: слёзы и вспышки гнева перемежались беспричинным смехом, который сменялся глубочайшей апатией. И всё это происходило резко, без переходов.

Верховный друид трижды приходил «проведать сестрёнку» и был сосредоточенно спокоен, общаясь с княжной без привычных язвительных шуток. Эйвон говорил, что всё идёт именно так, как ожидалось. То, что особого беспокойства он при этом не проявлял, лишь отчасти успокаивало Мириэль.

«Друидическая магия и рубины, по идее, должны были усмирить её потоки, — мрачно размышляла она. — Но такое ощущение, что прежние нити враждуют с новыми».

Последние дня два выдались сложными не только для Рэйвен.

Что-то происходило, и вряд ли хорошее: накануне Фаэррон полностью сменил прислугу в крыле, чему предшествовал основательный допрос Ловцами Теней всех и каждого. Даже саму Мириэль и Аэлфина заставили рассказать, что они делали последние несколько дней. Буквально поминутно.

А после допросов покои наводнили Воины Теней: они были повсюду — в каждой комнате, в саду. Они вели себя тихо и вежливо, никому не мешали и не препятствовали передвижениям. Но само их присутствие слегка раздражало.

И никто ничего не объяснял. Мириэль всё-таки попыталась узнать у Эрутана, что за суета вокруг, но разговаривать с ним было примерно как со стеной. Он лишь сказал, что всё это продлится до окончания праздника.

«Ещё и Риан куда-то делся, со всей дружиной вместе, — Мириэль вздохнула, поднимаясь. — И Аэлфин молчит».

Она чуть поджала губы, подавляя раздражение, когда встретилась взглядом с поспешно вставшей из-за стола невесткой: опять у той глаза на мокром месте. Со вчерашнего дня всё никак в себя не придёт. Когда Илмарис допрашивали, та и вовсе умирала от смущения, дрожала как цветок эланора на закате, и отвечать на вопросы стала лишь после того, как Эрутан не выдержал и пригрозил ей ментальным допросом.

«Было бы что скрывать, — покачала головой Мириэль. — Ну, не справилась с любопытством, заглянула в шкатулку в покоях Рэйвен. Это же не личные украшения».

Такие шкатулки стояли во всех гостевых покоях — знак внимания хозяина замка. В них была разная мелочь, милая женскому сердцу: заколки, фибулы для плаща, шпильки. Красивые безделушки без капли магии.

***

Несколькими часами позже

Рэйвен, встав у балконной двери, критически рассматривала рубин: схему, накануне данную ей Фаэрроном, воспроизвести не удалось. Свет, преломляемый его гранями, создавал на стене отнюдь не руну «Лента Тинграэль»: больше походило на танцующую каракатицу. Но по крайней мере этот камень не рассыпался в пыль, как предыдущие четыре.

— Рассматривай это как упражнение на концентрацию, — сказал ей князь. — Тебе нужно научиться дозировать силу. А пыль… смешаю с красками, как раз надо пару фресок подновить.

Её отвлёк шорох позади. Она повернулась и увидела Илмарис, пунцовую от смущения. Воин Теней пытался вежливо, но настойчиво отобрать у той поднос с заварником, исходящим паром, и двумя чашками. Лёгкий сквозняк донёс до княжны тонкий жасминовый аромат с едва уловимой горьковатой травяной свежестью.

— Отдай ему поднос, — усмехнулась Рэйвен, отошла от балкона, положила рубин на столик и, сев в кресло, жестом указала на соседнее:

— Сядь, составь мне компанию. И ты, Талион, тоже. Чашку себе возьми в шкафчике.

Она не столько заботилась о Воине Теней, сколько хотела успокоить робкую Илмарис, показав, что ничего необычного не происходит.

Воин Теней поставил поднос на столик, сходил за чашкой, но налил омелле не в неё, а в одну из принесённых Илмарис, сделал осторожный глоток.

— Можно пить, — кивнул он спустя минуту.

— Ты совсем ничего не съела за завтраком, — тихо сказала Илмарис, глядя на Рэйвен с тревожным сочувствием. — И на обед не пришла. Так нельзя.

Вымолвив эту необычно длинную для неё фразу, эльфийка снова уставилась в пол. В кресло она так и не села.

«Пуглива, как водяная лилия, что закрывает бутон при громком звуке», — чуть заметно улыбнулась Рэйвен, а вслух сказала, отпив из чашки:

— Вкусно.

— Это семейный рецепт, — Илмарис наконец присела на краешек кресла, напряжённая как струна. — Цветки жасмина собираются на рассвете, а листья — при полной луне.

И тут же вжала голову в плечи, словно ожидая окрика или удара.

«А с мужем в постели она такая же робкая?» — со внезапным и очень сильным раздражением удивилась Рэйвен. Но тут же она вспомнила предупреждение Эйвона о том, что неожиданная смена настроения может означать приближение магического выброса.

Памятуя о том, как заготовка меча разлетелась раскалёнными каплями по кузнице три года назад, подвергать риску тех, кто рядом, она не хотела. Резко встав, княжна ушла в спальню и вернулась с одним из пока нетронутых рубинов. Илмарис в гостиной уже не было: воспользовалась моментом, чтобы сбежать.

Пожав плечами, Рэйвен принялась внимательно осматривать кристалл. Ей для того их и дали, чтобы они впитывали излишки магии: рубины, особенно чистые, без вкраплений, справлялись с этой задачей даже лучше алмазов.

— Не бойся испортить, — сказал ей Фаэррон. — Вдруг, пока твои потоки нестабильны, получится что-то… необычное.

Рубин показался ей слишком мутным. Повертев его в руках, она разглядела вкрапления, напоминающие иглы, и шестилучевую звезду, которая словно бы перемещалась по поверхности кристалла.

«Сплошь рутиловый шёлк, — княжна вздохнула. — Ещё и с трещинами вдоль игл. Разве что делать его без граней, гладким, как яйцо».

Для магической обработки этот рубин был непригоден: слишком хрупок, может расколоться при нагреве.

— Удивительно, — неожиданно заговорил Талион. — Уж лет сто как она рассталась с Мирверином, а всё никак в себя не придёт.

Рэйвен чуть приподняла брови, вопросительно глядя на Воина Теней. За четыре часа его смены они с ним едва перемолвились парой фраз. Но ей было скучно, и она спросила:

— А ты откуда знаешь, Талион?

— Все знают эту историю, княжна, — усмехнулся тот. — Мирверин проспорил Илмарис. Олорину.

— Как проспорил? — не поняла Рэйвен. — Она разве вещь?

— Лесные эльфы не ровня Старшим, — Воин Теней пожал плечами. — Всегда так было.

Он сказал это без горечи и зависти, просто озвучил факт, не требующий обоснований. Рэйвен молча смотрела на него, ожидая продолжения.

— Во мне шестнадцатая часть крови Старших, — едва заметно усмехнулся Талион. — И я намного сильнее любого лесного эльфа. Но даже с октароном мне не тягаться.

— Так что со спором-то? — чуть поморщилась Рэйвен.

— Олорин с Мирверином однажды поспорили, кто из них лучше стреляет из лука, — помедлив, ответил Талион. — На кон поставили женщин из своих гаремов.

Рэйвен недоверчиво посмотрела на Воина Теней:

— Гарем? У Олорина?

Она не слишком много знала об Олорине, который был сыном Аэлфина от первого брака. Но раз Олорин женат, вряд ли у него есть гарем, да и утаить такое было бы сложно. Хотя ей припомнилось, как быстро Мириэль перевела разговор на другую тему, когда сама же и обмолвилась, что Илмарис — бывшая амитте Мирверина.

— Был когда-то, — кивнул Талион. — Пока Аэлфин не узнал. Вот как раз после того спора всё всплыло. Скандал был. Аэлфин выдал замуж всех наложниц сына, а его самого заставил жениться на Илмарис, пригрозив отсечь от Древа Мист-ра-Альта.

— Вот так просто, без любви? — изумилась Рэйвен. Она об этой истории слышала впервые. И теперь у неё возникло множество вопросов. Аэлфин вряд ли будет откровенен с ней, но с Мириэлью она обязательно поговорит.

— Ну почему же без любви? — Воин Теней усмехнулся. — Мнение девушек учли. Да и Олорин к Илмарис равнодушен не был. Просто… она — лесная эльфийка со слабенькой магией, а он — Изначальный Старший, по обеим линиям.

Талион отхлебнул из чашки и продолжил:

— Тогда гаремы почти у всех Старших были. Только вот так, как эти двое, Мирверин с Олорином, никто себе не позволял. Во всяком случае, открыто.

— А сейчас? — с неприятным холодком в солнечном сплетении отрывисто поинтересовалась Рэйвен, некстати вспомнив вечер на флагмане Логрейна и слова Фаэррона: «Не льсти себе, княжна, мне есть с кем играть в постельные игры».

— И сейчас есть, — усмехнулся Воин Теней. — Только называется это иначе — фавориты.

В следующий миг Талион выбил из рук княжны рубин, опрокинув столик, схватил за руку, выдернул из кресла, повалил и лёг сверху, прижимая к полу. Ни возмутиться, ни испугаться она не успела: яркая вспышка озарила гостиную. Следом раздался грохот бьющейся об стены мебели. Когда стало тихо, Воин Теней скатился с девушки, встал. Помог подняться.

— Ну ты сильна, княжна, — присвистнул он, оглядывая комнату, по которой будто ураган прошёлся.

— Фрески жалко, — Рэйвен нервно хихикнула.

— Вроде не было здесь фресок, — недоумённо посмотрел на неё Воин Теней.

Сняв тальмион — под ним оказалась тонкая, чуть мерцающая кольчуга, — он покрутил его в руках, разглядывая прорехи на спине.

— Не важно, — княжна выдохнула, наконец сообразив, что именно произошло. Слушая Талиона, она вертела в руках злосчастный камень, на который вообще нельзя было воздействовать магией. А судя по сонной истоме, наполняющей тело, ещё и ухитрилась влить в рубин не только излишки магии, но и почти весь свой резерв.

— А у тебя глаза больше не золотые, — Воин Теней неуверенно улыбнулся. — Это же хорошо?

Ответить она не успела: дом, притихший после взрыва, наполнился взволнованными голосами и топотом. Первой влетела в комнату Мириэль — бледная, глаза огромные, губы дрожат. Бросилась к внучке. Она то судорожно прижимала Рэйвен к себе, то принималась ощупывать и осматривать.

На шум сбежались все домочадцы и Воины Теней. Они столпились у входа, разглядывая разгромленную гостиную и негромко переговариваясь.

— Со мной всё хорошо, — тихо сказала Рэйвен, ощущая покой, умиротворение и нарастающую слабость. — Лучше Талиона осмотри, он сверху был.

Окончание фразы утонуло в зевке. Поняв, что сказанное прозвучало двусмысленно, она дополнила, с трудом шевеля губами:

— Закрыл меня собой, когда рубин взорвался.

— Это я удачно зашёл! — через толпу пробился Эйвон и мягко отодвинул Мириэль. — Вот это выброс!

Бесцеремонно взявшись за подбородок княжны, верховный друид пристально взглянул ей в глаза, свободной рукой провёл над её головой. Тут же отпустил.

— И кто же тебя так разозлил, сестра моя? — хмыкнул он. — А это ещё что? Я даже не спрашиваю, как. Мне просто интересно — зачем?

Он смотрел куда-то поверх её головы. Повернувшись, Рэйвен увидела огромную, высеченную в стене руну «Лента Тинграэль»: идеальную, со всеми положенными росчерками и завитушками.

— А можно я отвечу на этот вопрос потом? — жалобно улыбнулась Рэйвен.

— Утром жду в Роще, — кивнул друид и добавил, обращаясь к Мириэли:

— Не давай ей заснуть, пока не расчешется гребнем. Сто движений, не меньше!

***

Несколькими часами позже

— Опиши рубин ещё раз, Талион, — Фаэррон говорил спокойно и держался почти расслабленно, но воздух вокруг него сухо потрескивал. Порою даже вспыхивали рубиновые искры.

Талион вины за собой не чувствовал, впрочем, гнев князя и не был направлен на него. Да и не имел Фаэррон привычки вымещать плохое настроение на тех, кто ему служит. Наказывал жёстко, но всегда по делу. Но сейчас рядом с ним даже просто находиться было неуютно. Талион невольно ёжился, ощущая себя словно под градом обжигающе ледяных стрел.

— Камень как камень, князь, — пожал он плечами. Он уже трижды пересказал Фаэррону всю историю, во всех мельчайших подробностях. — Я в них не слишком разбираюсь. Но крутила его княжна в руках долго, хмурилась. Видимо, что-то ей не нравилось.

Игры Старших Талиона не касались: его дело малое — служить и защищать. Но ему казались странными все эти покушения на княжну: кристалл в подлокотнике, выталкивание в Тени — дважды. Теперь вот рубин. То, что камень подменили, Талион понял по уточняющим вопросам, которые ему задавал князь. Да и то, стал бы Фаэррон подсовывать негодную вещь? Да ещё и, по всей видимости, будущей жене.

Зачем нападать на ту, что была единственной надеждой на возрождение Изначального Древа, Талион не понимал. Откровенная враждебность и очевидная бессмысленность всех этих атак означала только одно: кто-то из Старших решил бросить вызов лично Фаэррону, в его же княжестве.

«Ну это они зря, — мысленно усмехнулся Талион. — Князь терпелив, но не добр».

На его памяти Фаэррон пару раз основательно наказал заигравшихся противников. И это было… эффективно и быстро. В нескольких людских странах буквально за ночь сменились правящие династии, лояльные этим Старшим. А те ничего не успели сделать, поскольку были заняты отражением пиратских набегов, моровым поветрием лунных шелкопрядов и другими не смертельными, но болезненными проблемами. Но, видимо, или урок не пошёл впрок, или уже основательно подзабылся.

— Я вот что ещё заметил, князь, — вдруг отчётливо припомнилось ему. — Когда княжна на свету поворачивала рубин, вроде как звезда по камню ползла. Пять… Нет, шесть лучей. И ровные такие.

— Ясно, — князь будто бы ожидал услышать именно это. — А скажи мне, воин, почему ты вдруг разоткровенничался с княжной? Зачем про Илмарис рассказал?

Талион задумался: разговаривать с княжной ему не запрещали, но после вопроса Фаэррона он вдруг осознал, что и впрямь, неподобающие речи завёл с ней, чуть ли не сплетничать начал. Причём о её же родне, хоть и не кровной. И она его не одёрнула.

— Просто не сдержался я, князь, — наконец ответил он. — Мне Илмарис... не нравится. Нарочиты слишком её робость с пугливостью.

— Благодарю, Талион. — Фаэррон сухо кивнул, надолго задумался, глядя куда-то сквозь него.

Талион ждал, не показывая признаков нетерпения, хотя был измотан после происшествия с рубином и двух допросов — сначала Эрутаном, а затем и лично князем.

Наконец Фаэррон вспомнил о его присутствии, окинул оценивающим взглядом, усмехнулся и вполне добродушным тоном поинтересовался:

— В сотники пойдёшь, Талион?

— В бывшую Эльмионову сотню, князь? — уточнил слегка растерявшийся Воин Теней. — Там же все… не ниже квартерона. Да они меня и слушать не станут.

— Эльмионова сотня уйдёт с ним в... — помедлив, ответил Фаэррон. — В Каэрлас. Князю... удельному без личной дружины нельзя.

«Пауза перед «Каэрлас». Однако. И Ниевара-наследница теперь лояльна нашему князю, — одобрительно усмехнулся Талион. — Давно пора. Инелле долго напрашивалась».

— Я тебе другое предлагаю, Талион, — продолжил князь. — Ты лично наберёшь сотню лесных эльфов и попытаешься из неё за пять лет сделать что-то, похожее на войско. Подумай дня три. Если решишься, помощь тебе будет… любая. В разумных пределах. А сейчас — свободен.

Талион встал, почтительно склонил голову и направился к двери. Предложение его ошарашило. С одной стороны, честь ему оказали великую: сразу в сотники, минуя десятника. С другой же… работа предстояла тяжелая: воины из лесных эльфов так себе, никакого понятия о дисциплине.

«Но надо же кем-то заместить войска, — вздохнул Талион, внутренне уже согласный с предложением князя. — Которые отправятся явно не в Каэрлас, а в Эрналин».

— И вот ещё что, — услышал он вдогонку. — С утра зайди к Хранителю Складов. Новый тальмион получи.

Глава 17. Лунное Озеро (Эмор, Риан)

Двадцать третий день Праздника Летнего Солнцестояния

С пронзительно синего неба сияло солнце, радужными всполохами отражаясь на озёрной глади, чуть рябящей от лёгкого ветерка. Звонкие голоса детей, плещущихся на прогретом мелководье, далеко разносились над водой. Воздух пропитался сладкими ароматами трав и цветов.

Риана Эмор увидела издалека: он сидел на белом валуне, вросшем в землю почти у самой воды. Княжич так глубоко задумался, что ей пришлось тронуть его за плечо. Он вскинул на неё глаза: в них мерцало беспокойное изумрудное пламя.

Сердце Эмор невольно пропустило удар. Каким-то непостижимым образом в этом пламени сливались и зелень травы, и тёмная хвоя, и изменчивость морской воды, освещённой солнечными лучами.

— Я немного опоздала, прости, — она облизала вдруг пересохшие губы.

— Полдень давно миновал, а мы договаривались на рассвете, — с лёгкой укоризной улыбнулся Риан, поднимаясь. В его голосе сквозила сдержанная усталость. — Я уж думал, что-то случилось.

— Разве? — она нежно улыбнулась ему. — Мне казалось, речь шла о полудне. Ну сам посуди, стала бы я для рассвета выбирать это платье?

Она отступила на шаг, встав спиною к солнцу, чтобы его лучи эффектнее обрисовали её точёную фигуру в полупрозрачном красном платье с пышной, чуть присборенной юбкой и изящным чёрным кружевом на груди.

— Да я бы в нём замёрзла, — она кокетливо опустила ресницы.

— А я ждал с рассвета… — он вздохнул. Его глаза потемнели, в них появилось что-то такое, отчего тёплая волна прошла по её телу и ослабели колени.

— Ах, Риан. Ты опять слушаешь, но не слышишь, — её голос стал хрипловато-вкрадчивым. — Но не сердись. Мы же встретились. И я здесь ради тебя.

— Возможно, я что-то не так понял, — Риан нахмурился, но спорить не стал.

— Ты такой милый, когда беспокоишься, — проворковала Эмор.

— Жаль, что ты не увидела, как распускается цветок, который я вырастил для тебя, — Риан вздохнул и шагнул в сторону, показывая своё творение.

Эмор замерла, не удержав восхищённого вздоха: переплетение изумрудных побегов с красно-чёрными бутонами складывалось в причудливую мозаику. От куста исходил насыщенный мускусный аромат магнолии, оттеняемый лёгкими нотками кардамона, лимона и сандала.

Когда Эмор подошла и протянула к цветам руку, ближайшие бутоны закрылись с тихим мелодичным звуком, напоминающим вздох флейты, и спрятались в листве.

— Красиво, — улыбнулась она. — Но чуть бы поярче лепестки...

— Тебе не понравилось? — Риан дёрнул плечом, в его глазах мелькнула обида.

Она шагнула к нему, легко провела кончиками пальцев по его ключице в вырезе свободной сиреневой блузы. Откинула голову, смежила ресницы и замерла, ожидая.

Неожиданно Риан схватил её за плечи, сильно встряхнул и прошептал встревоженно:

— Проснись, госпожа!

Эмор вздрогнула и открыла глаза, хватая ртом ускользающий воздух, наполненный орехово-игольчатой холодной мутью с привкусом магнолии и сандала. Лишь спустя минуту реальность вокруг неё собралась воедино. Она слегка поморщилась, увидев сухощавого эльфа в тёмном тальмионе, раздраженно фыркнула:

— Говорила же! Будить осторожнее!

— Прости, — в его ореховых глазах светилось беспокойство. — Но я будил… А до полуночи всего три часа.

— Руки хоть бы помыл, — Эмор вздохнула. — От тебя разит лошадиным потом.

Она села, гибко потянулась, ни капли не смущённая тем, что покрывало сползло с её обнаженного тела. Юноша судорожно вздохнул, уставился, словно завороженный, на её грудь. Восхищение и нескрываемое желание в его глазах не оставили её равнодушной. Эмор призывно улыбнулась, но когда тот потянулся к ней, легонько стукнула по руке:

— Нет времени! Ты поздно меня разбудил!

Но потом вспомнила, что от этого юного конюха сейчас зависит её свобода, а, возможно, и жизнь.

— Мы увидимся через три дня, — мягко напомнила она.

Разумеется, Эмор не собиралась выполнять ничего из обещанного. Этот лесной эльф и так уже получил от неё много больше, чем заслуживал. Хотя его трепетные и не слишком умелые ласки были даже приятны, особенно после грубой похоти Мирверина, который просто приходил и брал её, без капли тепла и нежности.

Она бы обошлась без помощи конюха и прошла до озера Тенями, но такой возможности её лишили. Эмор бросила раздражённый взгляд на широкий белый браслет на своём запястье: уродливый и безумно дорогой. Чистый артекс, блокирующий любую магию. И снять его сама она не может.

— Целых три дня?! — Он смотрел на неё с такой мольбой, что Эмор дрогнула, ощутив мгновенный укол жалости. — А до озера… меньше часа. И я всё сделал, как ты велела, госпожа! И коня самого лучшего подготовил!

— Всего три дня, — с сожалением в голосе ответила она. — И мы будем вместе.

Со вздохом эльф отодвинулся, поднял с пола мешок и положил рядом с Эмор.

— Внутри одежда и Накидка Теней, — ровным тоном сообщил он, глядя в сторону. — Поможет спрятаться, но всё же старайся избегать открытых мест. Всё остальное в седельных сумках. Конь ждёт у задней калитки.

Эмор кивнула, морщась оттого, что придётся надеть платье служанки. Но конюх был прав: больше шансов проскользнуть по коридорам незамеченной. Она быстро оделась, перекинула накидку через руку и направилась к двери.

— И ты даже не поцелуешь меня? — с горечью спросил юноша.

Она на миг застыла на пороге, улыбнулась, покачав головой, и выскользнула из комнаты, осторожно закрыла за собой дверь и тут же выбросила юного конюха из головы.

Ни в доме, ни в саду ей никто не встретился. А у открытой задней калитки её действительно ждал осёдланный конь. В темноте он казался большой чёрной тенью.

Ночной воздух был чист и прохладен. Недавно прошел дождь, и земля пропиталась влагой, а воздух — томительными запахами травы и цветов, ароматом надежды и страсти. Эмор жадно глотала его, словно родниковую воду. Почти десять дней она просидела взаперти.

Фаэррон предложил лишь два варианта: оставшееся до Совета время она проведёт либо в темнице, либо под домашним арестом в Доме Иолана, но с браслетом, блокирующим магию. У Эмор скулы свело, когда она вспомнила ровный спокойный голос отца, который присутствовал при этом: «Я люблю тебя, дочь. Но я отвечаю за весь род».

Эмор не ожидала, выбирая присмотр Мирверина вместо заточения, что его «гостеприимство» обернётся почти что рабством. Теперь князь Иолана и говорил с ней, не стесняясь в выражениях, и вёл себя... бесцеремонно. Словно она амитте из его гарема. И, видя это, прислуга обнаглела и перестала выполнять её приказы...

Она проверила седельные сумки и выдохнула с облегчением: конюх выполнил и это её поручение. На всякий случай вытащила пробку: в винном аромате едва уловимо ощущались нотки мускуса и миндаля. Не перепутал. Жаль, фиал с андораном он не принёс, видимо, не нашёл тайник. Но не страшно: если всё получится, она сама наведается в Дом Каэрласа и заберёт оттуда все свои вещи.

Взлетев в седло, Эмор наклонилась и шепнула коню в ухо:

— Вперед, моя чёрная молния. Отнеси меня к любимому.

Тот фыркнул, опустил голову и мощно оттолкнулся задними ногами, рванув с места в галоп. Эмор вскрикнула, едва удержавшись в седле, затем рассмеялась. Тряхнув головой, она подставила лицо ветру, радуясь вместе с конём скорости и забытому чувству свободы.

В стуке копыт ей слышалось одно имя: Риан. Ей вспомнилось его лицо, освещённое лунным светом, глаза, изумрудное пламя которых, казалось, не способна погасить даже самая тёмная ночь. Сильный порыв ветра выбил слёзы из глаз. Эмор хлопнула коня по корпусу, понуждая его двигаться быстрей, хотя до полуночи оставалось больше двух часов. О да, она использует всё, что можно, чтобы удержать Риана!

Ближе к озеру начались каменистые холмы, и Эмор перевела коня из галопа в рысь: не хватало ещё в темноте споткнуться. Только не сейчас, когда цель так близка!

— Осторожней, мой хороший, — весело проговорила Эмор, натягивая повод.

Она была уверена, что всё получится.

Хотя декаду назад Мирверин назвал идиотским её план заманить княжича на свидание и напоить приворотным зельем.

— Не более идиотский, чем твоё хождение по снам! — огрызнулась она в ответ. — Да ты и не можешь ничего! Только обещаешь!

Он на неё так посмотрел, что она испугалась: думала — ударит. Но князь сдержался, лишь усмехнулся нехорошо. А вечером пришёл к ней в покои и силой влил в рот зелье. Она сжала кулаки, вспомнив, как спустя четверть часа валялась у него в ногах, выпрашивая близость. Мирверин же просто ушёл, предоставив ей всю ночь корчиться в муках неудовлетворённого желания.

А утром вернулся и сказал:

— Я переоценил твой ум. Надеюсь, что хотя бы на другое ты сгодишься. Теперь твой единственный шанс — зачать до Совета. Беременных не отсекают от Древа.

Три дня назад она уже была близка к отчаянию: Мирверин лишил её шанса не только увидеться с Рианом, но даже передать ему эльмиталль с посланием. Но, к счастью, какая-то амитте сбежала во время Турнира Лучников, и князь бросил всю дружину на её поиски. А стеречь Эмор оставил челядь.

Эмор усмехнулась: не думал же Мирверин всерьёз, что она будет терпеть подобное унижение и примет как должное статус его наложницы? Понадобилось меньше часа, чтобы соблазнить юного конюха. И тот сначала помог улизнуть ей, чтобы встретиться с Рианом. А затем и вовсе придумал план побега и подготовил всё необходимое.

Эмор остановила коня в двух десятках шагах от края обрыва. Спешилась, посмотрела сверху на Лунное Озеро, тёмным серпом огибающее холм. Второпях она не подумала о том, что самый короткий путь не обязательно и самый удобный. Но объезжать холм долго, она рискует опоздать. Эмор огляделась в поисках спуска: не тащить же в руках содержимое седельных сумок.

Спустя четверть часа Эмор, усталая, взмокшая, на подрагивающих ногах добралась до Чёрного Круга, находящегося шагах в пятистах от кромки воды.

— Потерпи немного, мой хороший, — шепнула Эмор взмыленному коню, уставшему не меньше неё. — Вода близко. Давай немного пройдёмся, тебе надо остыть.

Она не стала его рассёдлывать, но аккуратно протёрла мягкой тряпицей, найденной в седельных сумках.

«Здесь мы впервые увиделись, — Эмор прерывисто вздохнула, проходя мимо Чёрного Круга. — Риан тогда выиграл все поединки, и посвятил победу мне».

В Логрейне это было единственное абсолютно не магическое место. Чёрный Круг был здесь задолго до того, как Фаэррон основал на этих землях княжество. На стеклянистой поверхности круга не росла трава, звери обходили его стороной. Эльфы использовали его для честных поединков, соревнуясь в искусстве владения клинком. Порою и Старшие избирали Чёрный Круг для выяснения отношений.

На белом валуне возле воды кто-то сидел, но плащ скрывал очертания фигуры. Эмор невольно ускорила шаги, чувствуя, как сердце бьётся где-то возле горла.

«Разит от меня, конечно… — она вздохнула. — Зато конский пот перебивает все другие запахи».

Подойдя ближе, она разочарованно выдохнула, когда мужчина встал и откинул капюшон.

— А ты что здесь делаешь? — хмуро поинтересовалась она.

— Цветами любуюсь в лунном свете, — Рованион усмехнулся, обводя взглядом прибрежные заросли.

За три года цветок, посаженный Рианом, основательно разросся, почти заглушив ирисы и арункус.

— А ты здесь никого не видел? — спросила Эмор.

— Княжича ждёшь? — лисьи глаза полыхнули насмешкой.

— А твоё какое дело? — она нахмурилась.

— Так напрасно ждёшь, — продолжил Рованион. — Его уж дня два как нет в Логрейне.

— А где он? — Эмор недоверчиво сузила глаза.

Тот пожал плечами, затем неохотно сказал:

— В Роксенском Лесу, надо полагать.

— Зачем? — изумилась Эмор.

— Куда только не поедешь ради любви, — Рованион хмыкнул. — Тебе ли не знать?

— Я тебе не верю, — Эмор покачала головой. — И вообще… не мог бы ты любоваться цветами в другом месте?

Конь фыркнул и ткнулся мордой ей в плечо, напоминая о себе. Она закинула поводья на луку седла и легонько погладила его по шее:

— Иди, но не торопись, ты ещё не остыл.

Конь мотнул головой и потрусил к воде.

— Составлю тебе компанию, — Рованион снова уселся на валун. — Самому интересно, появится ли княжич.

Эмор метнула в него сумрачный взгляд. Сделать она ничего не могла. Рованион сильнее. А на ней вдобавок браслет, блокирующий магию.

Посмотрев на небо, она увидела, что Сэлла и Энар — две самые яркие звезды, ещё на юге, но сильно смещены к западу, значит, до полуночи менее часа. Она медленно разжала кулаки, подошла к Рованиону и села рядом на валун: трава мокрая и холодная, запасной плащ у неё всего один: а без магии его потом не высушить и не почистить.

***

Несколькими часами позже

В Малую Гостиную вошёл Хранитель Покоев.

— Пришёл Мирверин, князь. Очень настаивает на немедленной встрече.

— Что ж делать, — Фаэррон усмехнулся. — Веди.

— Мне уйти? — спросил Риан, поднимаясь из кресла.

— Сиди, — отмахнулся князь. — Пересказывать ещё потом. Времени нет.

Княжич сел. Рука сама потянулась к лицу: язвочки от слизи древолазов уже сошли, но кожа всё ещё ощущалась стянутой и чесалась. Однако после прочтения фолианта Ларна, беседы с Ниелленом и рассказов его матросов, Риан был готов ещё трижды намазаться жгучей смесью с ног до головы. Стать добычей паразита его абсолютно не прельщало.

Вся его дружина уже ушла по Теням к Роксенскому Лесу. Туда же Фаэррон отправил три десятка лучших Воинов Теней. И все они прошли обработку защитной мазью. Получение слизи перестало быть проблемой: друиды как-то ухитрились договориться с древолазами. Теперь лягушки сами собирались к полудню возле Материнского Древа и добровольно делились слизью, сколько могли.

Риан должен был присоединиться к остальным послезавтра, вместе с Эрутаном. Мастера рунической магии спешно завершали работу над поисковыми браслетами, реагирующими на магические потоки хумансовских Старших, а Фаэррон дорисовывал карту Роксенского Леса, отмечая те места, где, по его мнению, Вириэна могла бы устроить тайник.

До восьмого, предпоследнего обряда, запланированного «Нашим Другом», оставалось пять дней. Оценив масштаб заговора, о котором ему рассказал Фаэррон, Риан был в шоке. Ещё и от того, какую участь ему и Рэйвен уготовили.

— Рэйвен поставили бы перед выбором: твоя жизнь или её, — тусклым, безжизненным голосом сообщил Фаэррон. — И что бы она ни выбрала…

Он не договорил, но Риан и так понял. Его самого собирались поставить перед выбором: жизнь Эмор или жизнь Рэйвен. Это он понял из рассказа Иллары, ухитрившейся не только подслушать, но и почти дословно запомнить разговор Мирверина с Инелле. И если бы он сегодня пошёл на встречу, назначенную Эмор в полночь…

— Милый котик сдал всех, — усмехнулся Фаэррон, когда эльфийку увели в выделенную ей комнату под охраной двух Воинов Теней.

— Он дал ей возможность подслушать, а затем сбежать? — удивился Риан. — Но зачем?

— Мирверин неглуп, — помедлив, ответил князь Логрейна. — Он трезво оценивает шансы и не желает оставаться на проигрывающей стороне. За три дня до побега Иллару начали поить зельями, усиливающими память. И дали узнать столько, что... впору убивать.

— Про паразитов же, однако, он ничего не сказал, — заметил Риан. — И была бы бойня с непредсказуемым исходом при попытке захвата заговорщиков во время ритуала.

— Думаю, знай он об этом, — задумчиво проронил Фаэррон. — Отмежевался бы от них раньше. Невзирая на шантаж «Нашего Друга». Хотя, возможно, я слишком хорошо о нём думаю.

В комнату вошёл Мирверин — быстрым, пружинящим шагом. Выглядел князь Иолана так, будто не спал несколько дней. Янтарные глаза зло и сухо блестели.

«Хвоста не хватает, хлещущего по бокам, — отметил Риан. — И был бы вылитый лесной кот перед дракой».

— Кто-то ещё сбежал от тебя? — с лёгкой усмешкой поинтересовался Фаэррон. Сесть ему он не предложил.

Мирверин покосился на Риана.

— Говори при нём, — пожал плечами князь Логрейна. — Желательно, коротко и по делу. Без словесных кружев.

— Эмор, — выдохнул Мирверин.

Риан вдруг ощутил неприятный холодок в солнечном сплетении. Даже после всего, что произошло, ему стало тревожно за дальнейшую судьбу бывшей возлюбленной.

— А напомни мне, Мирверин, — Фаэррон выпрямился в кресле, тяжёлым взглядом уставился на князя Иолана. — О чём мы с тобой договаривались декаду назад?

— Я выполнил все условия! — возмущённо ответил тот, не отводя глаз. — Но я не думал, что она падёт так низко, чтобы соблазнить конюха! Лесного эльфа!

— Похоже, ты недооценил решительность Эмор, — кивнул Фаэррон. — Рассказывай.

— Около полуночи я обнаружил, что её нет, — уже более спокойным тоном сказал Мирверин. — Через час вернулся конь. Взмыленный, со стрелой в крупе. В седельных сумках осталось всё, что Эмор прихватила с собой. Через два часа я выяснил, что она направилась к Лунному Озеру, и кто ей помог. Конюха сбежавшего нашёл.

— Даже так? — приподнял брови Фаэррон. — Конюх жив? Лунное озеро проверил?

— Да, жив, — коротко усмехнулся Мирверин. — Озеро осмотрел. На белом камне у воды следы крови.

— Сиди, — не поворачивая головы хмуро бросил вскочившему Риану Фаэррон. — Разберёмся. У тебя другая задача.

Помедлив, Риан сел. Руки сами сжались на подлокотниках, так, что пальцы побелели. Чувства он испытывал смешанные. Гнев, беспокойство, обида дурманящим зельем ударили в голову, подмывая наброситься на обоих с кулаками и немедленно бежать на поиски Эмор. Но следом по телу прокатилась холодная волна ярости, а за нею вернулась способность ясно мыслить.

«Всё уже произошло, — сказал он сам себе. — И надо прежде понять, что именно».

— Это не её кровь, — продолжил Мирверин. — Не знаю, чья. Видимо, она сопротивлялась. Даже смогла вскочить на коня. Но он сбросил её, когда в него попала стрела.

— Кровь собрал? — уточнил Фаэррон. Дождавшись подтверждающего кивка, продолжил. — Коня и кровь к друидам. Они посмотрят. Конюха, если ты не против, допросят мои Ловцы Теней. И сядь уже, на ногах едва стоишь.

— Не против, — Мирверин тяжело опустился в кресло, вытянул ноги и прикрыл глаза. — Можешь и меня допросить, если делу поможет.

— Серьёзно? — Фаэррон усмехнулся недоверчиво. — Тебя так волнует судьба сломанной игрушки?

Мирверин дёрнулся, будто его ударили, посмотрел на князя больным взглядом и отвернулся.

«Да он же влюблён в неё, — неожиданно понял Риан. — По-своему, по-скотски. Но влюблён».

Интермедия 2. Переход (Даррен)

Даррен, сославшись на плохое самочувствие, отклонил приглашение Корвина на ужин и лежал на топчане, уставившись в кусочек звёздного неба, видневшийся в узком оконце. Слух его, казалось, обострился до крайности: юноша слышал треск и поскрипывание рассыхающейся деревянной мебели, стропил и половиц, копошение насекомых в ворохах сушёной травы, равномерный и сильный ток крови в собственных жилах. Со зрением тоже творилось что-то странное. Звёзды будто стали больше и ближе, превратились в красноватые косматые шарики, вокруг которых вращались крохотные искорки. Кроме того, он видел всё, что находится в комнате, так же ясно, как днём, несмотря на почти полную темноту.

Ненна оставила на столе пять пузырьков с кровью, наказав не пить всё сразу, а понемножку, и только если жажда станет совсем уж невыносимой. Даррен прислушался к своим ощущениям: сухая щекотка в горле была неприятной, но терпимой. Пусть стоят, ему самому интересно, сколько он выдержит. Ведь, по словам знахарки, только терпение и сила воли дадут ему хоть какой-то шанс не превратиться в кошмарную тварь вроде той, что напала на него в лесу.

Он пытался составить план, как ему распорядиться оставшимися у него днями, но мысли рассыпались подобно песку в руке, ускользали, не желая выстраиваться в единое целое. Сожалел он лишь о том, что вряд ли успеет повидаться с отцом и братьями. Будут ли они тосковать, искать его, когда он исчезнет? Корвин-то, пожалуй, и вздохнёт с облегчением: мол, одним нахлебником меньше. Со службы, конечно, придётся уйти, на какое-то время ему хватит денег, но вот что делать дальше, учитывая новые специфические потребности и невозможность выходить на улицу днём, Даррен не имел ни малейшего представления. Оставалось надеяться, что «князь», кем бы он ни был, объявится в ближайшее время.

Юноша закрыл глаза, но почему-то продолжал видеть всё и сквозь сомкнутые веки. Спать не хотелось, подмывало вскочить с постели и уйти в ночь, как можно дальше от отцовского замка. Он с трудом подавлял это желание, понимая, что ничего хорошего не выйдет из его прогулки, тем более что вряд ли его кто-то выпустит за ворота.

— И долго ты тут намерен лежать, жалея себя? — послышался мелодичный женский голос со вкрадчиво-насмешливыми нотками.

Даррен вскочил с топчана, словно ужаленный, и оказался лицом к лицу с незнакомкой в бархатном чёрном платье. Оно облегало, словно перчатка, её немыслимо тонкую талию и волнующие изгибы бёдер. Удушливо-жаркая волна прокатилась по телу Даррена, более от смущения, чем от вожделения. Даже в самых смелых мечтах он не представлял себе женщину в настолько откровенном наряде. Он с трудом перевёл взгляд с ложбинки в низком вырезе платья на её лицо, и жар сменился ледяным ужасом. Огромные рубиновые глаза незнакомки, казалось, пылали, отбрасывая отблески на всё вокруг, а улыбающиеся губы обнажали очень белые и острые зубы с сильно выделяющимися клыками. Но её гладкая, словно отшлифованный мрамор, кожа казалась ещё белее, по контрасту с длинными чёрными волосами.

— Кто ты? — хрипло выдавил он из себя.

— Можешь называть меня Амина, — ответила женщина и после паузы добавила. — Княжна Амина.

— О, — только и смог вымолвить Даррен.

— Рада знакомству, О, — промурлыкала она и положила руки ему на плечи, приподнявшись на цыпочки с явным намерением поцеловать его.

— А, Даррен, эрл Даррен, — выпалил юноша, отпрянув к стеллажу со склянками. Они угрожающе зазвенели, но каким-то чудом удержались на своих местах, не попадав на пол.

— Какой ты робкий и неуклюжий, — рассмеялась Амина. — Чистенький, словно бы впервые живущий, любви не познавший.

— А вот и нет, — обиделся Даррен. — У меня были женщины. Много женщин.

— Ну да, две-три рабыни, послушные, покорные, доступные, — снисходительно посмотрела на него Амина и, резко посерьезнев, добавила сухо и деловито. — Мы теряем время. Пойдём со мной, скоро рассвет, а успеть надо много.

— Никуда я с тобой не пойду, — возмутился Даррен. — Пока не объяснишь, кто ты и что тебе от меня надо.

— Расскажу по дороге, — многообещающе улыбнулась Амина и, неуловимо быстрым движением оказавшись рядом, взяла юношу за руку и повела к лестнице.

Он, внезапно утратив волю к сопротивлению, послушно пошёл за ней, едва переставляя с трудом сгибающиеся ноги.

Гревшиеся у костра во дворе часовые никак не отреагировали на них. Амина же, не снижая скорости, направилась к запертым на огромный засов воротам и прошла вместе с Дарреном сквозь них, словно не заметив преграды.

— Я, наверно, сплю, — изумлённо выдохнул тот, даже не успев испугаться. — Или умер и стал призраком.

— А ты и умер, не помнишь разве? — Амина резко остановилась и выпустила его руку.

— Что? — он недоверчиво усмехнулся. — Вряд ли бы я забыл такое событие.

— Закрой глаза! — скомандовала Амина. — Мы пойдём через Тени, иначе не успеть.

На мгновение он оказался в её ледяных объятиях, но не успел ни замёрзнуть, ни испугаться, как она разжала руки.

— Можешь открыть глаза.

— Где мы? — восхищенно выдохнул Даррен, оглядываясь по сторонам. К этому моменту он понял, что спит, и ему снится сон. Один из тех редких снов, в которых до некоторой степени можно управлять событиями.

Сад полыхал всеми оттенками зелени, белые и нежно-розовые цветы мерцали в траве, деревья окружало насыщенное изумрудное сияние. В воздухе, наполненном густым цветочным ароматом, беззаботно порхали золотистые искорки, словно светлячки. Даррен протянул руку, и ближайшая стайка немедленно облепила ладонь. Вскоре он весь оказался покрыт искорками — ощущение было странным, но приятным. Ему показалось, что он слышит множество тихих мелодичных голосов, сплетающихся в нежную песню.

— Они признали тебя, — в голосе Амины звучали удивление и лёгкая досада. — Пойдём, отец ждёт нас.

Искорки взвились, полетели вперёд, словно звали за собой. Даррен шёл за Аминой осторожно, стараясь не наступать на огоньки, танцующие в траве. Все его тревоги и опасения испарились безвозвратно в этом чудесном саду. Оглядевшись по сторонам, он украдкой сорвал белый цветок и сунул под рубашку.

Вскоре они вышли к беседке, образованной переплетёнными безлистыми коричневатыми стеблями и побегами. Под их полупрозрачным покрывалом находились каменная скамья и полуразрушенная чаша фонтана, оплетённая вьюнком.

При их приближении со скамьи поднялся юноша, отложив в сторону фолиант в синем сафьяновом перёплёте.

— Амина, дочь моя, — улыбнулся он, обнажив клыки. Рубиновые глаза пронзительно уставились на Даррена.

— Здравствуй, отец, — не менее лучезарно и клыкасто улыбнулась Амина.

Даррен смотрел на них с удивлением: оба выглядели не старше его самого.

— Рад видеть тебя, Даррен. Позволь представиться. Я — князь Драгомист, но ты меня можешь называть отцом, поскольку в каком-то смысле я дал тебе новую жизнь. Или, точнее, после-жизнь.

— Отец, он не помнит, что умер.

— Интересно, — хмыкнул князь. — Скажи, Даррен, нравится ли тебе этот сад?

— Он чудесен, — искренне ответил Даррен. — Никогда прежде не видел такой красоты.

— Что ж, значит, переход не будет тяжелым для тебя, — Драгомист выглядел довольным. — Надеюсь, в скором времени ты сможешь сам находить сюда дорогу через Тени и зеркала. А теперь давай завершим начатое.

С этими словами он протянул Даррену чашу с мерцающей рубиновой жидкостью, источающей резкий запах железа.

— Пей. Мне жаль, что я не могу дать тебе выбор — жить или умереть. Нить твоей человеческой судьбы уже оборвана. Это немного облегчит переход.

Помедлив, Даррен принял чашу, сделал глоток и едва не задохнулся. Приторно сладкий напиток оказался крепче флокса — орочьего самогона, настоянного на степных травах. Жидкость распустилась в животе вовсе не огнённым цветком, как он ожидал, а ледяным холодом. Стало не больно, но очень неприятно: тело словно превратилось в осколки льда, и каждый осколок трепетал в своём ритме. Прежде чем свет померк перед глазами, Даррен успел увидеть и почувствовать, как его тело разлетается на мириады рубиновых искр.

***

Когда утром Даррен открыл глаза, то обнаружил себя в той же комнате, где и заснул. Некоторое время лежал с закрытыми глазами, вспоминая чудесный сад, приснившийся ему. Однако, сунув руку под рубашку, он похолодел, обнаружив цветок в том месте, где спрятал его. Значит, это был не сон.

Вошла Ненна. Увидев цветок, она ахнула.

— Где ты его взял? — с волнением спросила знахарка.

Даррен поведал ей о ночном путешествии, Ненна слушала внимательно, и совсем не казалась удивлённой.

— Ты был в Садах Илфирина, — сказала она, когда Даррен умолк. — Впрочем, я сразу поняла это, увидев асфодель.

— Возьми её, — предложил Даррен.

— О, это очень дорогой подарок, — Ненна не стала заставлять себя уговаривать, осторожно взяла цветок дрожащими руками. — Из него можно сделать зелье, исцеляющее любую болезнь.

— Разве Сады Илфирина действительно существуют? Я думал, это просто красивая легенда, придуманная для того, чтобы люди не боялись смерти и думали, что она всего лишь начало новой жизни.

— Люди придумали себе много сказок и богов, — поджала губы знахарка. — Герин, Семисса, Мерк, Астрея — вот их никогда не существовало. От начала времён были лишь Илфирин и Мораг, свет и тьма, жизнь и смерть. Но сейчас не время говорить об этом. Как ты себя чувствуешь?

Даррен прислушался к ощущениям. Слабость и жар прошли, тело не болело, сухость и жжение в горле чуть усилились, но по-прежнему были терпимыми.

— Очень даже неплохо, — с удивлением сообщил он. — И мне пора в дорогу, если я хочу попасть в Блисс засветло.

Сборы не заняли много времени. На прощание Корвин напомнил ему, что надо сообщить претору о нашествии упырей. Даррен обещал, что сделает это. Покидал он отцовский дом с тяжёлым чувством, думая, что видит его в последний раз.

***

Несколькими часами позже

После блистательной Айры, в которой Даррен жил последние четыре года, Блисс ему показался большой деревней. Дома, по большей части, одноэтажные, были деревянными, обмазанными глиной и выбеленными. Вокруг каждого имелся небольшой сад или огород. Куры, гуси и свиньи свободно бродили не только по дворам, но и по улицам. В том числе и по центральной площади, на которой располагался дом претора провинции — двухэтажный, каменный, с прямоугольными колоннами, украшенными поверху гипсовой лепниной в виде цветов.

А было время, когда Блисс ему казался огромным городом...

Даррен отметил, что к дому претора пристроили два флигеля — деревянных, но на каменном фундаменте, и обнесли все здания высокой кованой оградой. Площадь тоже основательно изменилась: её вымостили булыжником. С неё исчезли колоннады святилищ покровителя торговли Мерка и богини плодородия Семиссы. Вместо них высился храм Аласты под вызолоченным куполом в виде трёх пирамид и огромными витражами, выдержанными в красно-чёрных тонах. Он выглядел слишком пышным, слишком новым и потому чужеродным здесь.

Сегодня был «народный» день. Перед домом претора толпились селяне в серых и коричневых домотканых одеждах, ремесленники в льняных блузах цветов их гильдий — голубых, розовых, лимонных, светло-зелёных, торговцы в трёхцветных коротких плащах. Очередь продвигалась так медленно, что Даррен с трудом подавлял желание воспользоваться императорским жетоном. От скуки он стал прислушиваться к разговорам, благо за последние дни слух обострился неимоверно, но соскучился ещё больше. Речь шла о цеховых делах и ценах на провизию.

Люди не выглядели напуганными или обеспокоенными, никто не говорил о нашествии упырей. Даррен счёл это странным. Может, Корвину привиделось с перепою? Но он же видел по дороге к Блиссу несколько сожженных деревень! И даже переговорил с воином из скары старого Верлена, который полностью подтвердил слова брата. Или нашествие затронуло только владения Верлена и его вассалов? И пост на дороге в Блисс. Его пропустили только после того, как он показал вензель. Тоже странно.

Но всё-таки Даррен услышал то, что его заинтересовало.

— Ильм таки пристроил дочку, — ухмыльнулся пожилой селянин в серой домотканой рубахе до колен, дерюжных штанах и деревянных башмаках. — К свадьбе готовятся.

— А за кого? — поинтересовался плотник в льняной голубой блузе.

— Какой-то богач из Айры. Из столицы десятка три строителей приехало, и с ними архитектор. Замок укрепляют.

— Ильм с долгами расплатился, — присоединился к беседе бородатый мужчина в трёхцветном плаще торговца.

Инола Ильм считалась самой красивой девушкой Заозёрья. Даррен видел её один раз, но запомнил на всю жизнь. Четыре года назад ей было четырнадцать, но она уже сводила с ума мужчин. Старый Ильм отверг множество предложений, по его словам, Инола с рождения была обещана сыну его побратима, когда-то спасшего ему жизнь. Сватал её и барон Верлен для своего старшего сына. Ильм отказал, как и остальным. Верлен счёл отказ оскорбительным и объявил Ильму войну.

К сваре присоединились и союзники Верлена, и его враги — на стороне Ильма. В результате война охватила почти всю провинцию. В ней погибли старший и средний сыновья Верлена и все три брата Инолы, были сожжены и разграблены множество деревень и замков.

Однажды людям Верлена едва не удалось захватить Инолу, когда отец отправил её под защитой вооруженного отряда в Блисс, к тогдашнему претору Заозёрья, состоявшему в родстве с Ильмами. Отряд попал в засаду, все защитники Инолы полегли на поле боя, но самой девушке удалось ускользнуть. Даррен был в числе отправленных в погоню. И именно ему повезло обнаружить её в лесной чаще, возле павшей лошади. Он пожалел девушку, и вместо того, чтобы отвезти к Верлену, помог ей добраться до Блисса.

На прощание она поцеловала его. Сама. Ему даже в голову не пришло просить её об этом. Он запомнил то ощущение сладкой жути и трепет во всём теле. Увы, он сознавал, что шансов на брак с ней у него нет, и не пытался разыскать Инолу.

Между тем к обсуждению Ильма присоединилась вся очередь. Посыпались плоские остроты и сальные шуточки. Рука Даррена непроизвольно сжалась на рукояти меча.

— Так, так, так, — послышался бархатистый смешок. — Ты намерен биться с селянами во славу прекрасной дамы?

— Амина, — изумился Даррен. — Разве солнечный свет не смертелен для тебя?

— С чего бы это? — она взяла его за локоть и отвела подальше от толпы. — Я же не упырь.

При свете дня её глаза оказались синими, одета она была как зажиточная горожанка в коричневое суконное платье со шнуровкой на груди, из-под которой виднелась белая рубашка с воротом под горло и широкими пышными рукавами. Чёрный тканевый пояс, обмотанный несколько раз вокруг талии, оканчивался длинными кистями. Волосы были убраны под чепец, украшенный белыми лентами. В руках она держала плетёную корзину, наполненную овощами.

— Ты напрасно здесь стоишь, — сухо сказала Амина. — Претор прекрасно осведомлён о делах во владениях Верлена. А вот ты можешь заиметь неприятности. Возможно, тебя просто по-тихому прирежут.

— Но за что? — удивлённо посмотрел на неё Даррен.

— Нашествие упырей в момент, когда сын Верлена на манёврах, — скорчила скучающую гримаску Амина, — с которых он вряд ли вернётся.

— И к чему ты клонишь?

— Провинцию начали расчищать под императорский домен. Или ты до сих пор не понял, в какой стране живёшь? Но нам пора. Если ты не хочешь сверкать во тьме рубиновыми очами, пугая горожан, до наступления темноты стоит найти укрытие. Иди за мной.

Амина неторопливо пошла прочь от дома претора, Даррен направился за ней, держа лошадь под уздцы. Они вышли с площади, свернули в переулок и вскоре оказались перед лачугой, окруженной покосившимся частоколом.

Внутри развалюха оказалась ещё более убогой, чем снаружи. Из мебели имелись грубо сколоченный широкий топчан и два сундука рядом с дощатым столом. Посреди комнаты под вытяжной трубой едва тлели угли в круглом очаге, обложенном камнями. В котелке побулькивало густое варево, источающее отнюдь не аппетитный аромат.

Амина выгрузила содержимое корзинки на стол. Под овощами оказалась большая бутыль, наполненная тёмно-красной жидкостью. Невесть откуда на столе возникли два хрустальных бокала и подсвечник с тремя свечами. Девушка щёлкнула пальцами, и свечи вспыхнули, бросая дрожащие оранжевые отблески на покрытые пятнами чёрной плесени стены.

— До утра пробудем здесь. Отец поручил мне присмотреть за тобой, так что в Айру мы поедем вместе.

— Амина, — хмуро посмотрел на неё Даррен. — Если всё, как ты говоришь, я должен предупредить родных.

— Ах, оставь, — поморщилась она. — Дела смертных более не должны интересовать тебя. К тому же, ты принял чашу из рук князя. Значит, теперь он твой сюзерен и позаботится о твоих родных.

— Но я так не могу…

— Поверь, всё будет хорошо. Отец присмотрит за ними.

***

Переход произошёл около полуночи, к удивлению Амины и его собственному, быстро и почти безболезненно. Наверно потому, что смерть была не первой. В момент, когда сердце остановилось, Даррен вспомнил всё, что произошло с ним после того, как упырица напала на него.

Вспомнил дикую боль и багровую пелену перед глазами, и как внезапно оказался в нескольких шагах правее. Он попытался бежать, рассудив, пока тварь копошится над чем-то лежащим на земле и не замечает, что добыча ускользнула, надо убираться отсюда. Но не смог сделать и шага, беспомощно барахтаясь в воздухе, словно муха в сиропе. Когда он понял, что видит, как упырица поедает его собственное тело, то едва не заплакал от бессилия.

Потом он заметил, как странно всё преобразилось вокруг, залитое золотистым светом, льющимся с небес. Из света соткалась лестница, опустившись к его ногам. Но и на неё он не смог взойти. И это было намного страшнее, чем смерть. Он пронзительно ясно понял, что навеки привязан к месту своей гибели и обречён превратиться в упыря.

Он взмолился, обращаясь ко всем богам сразу. И, видимо, молитва не осталась без ответа. Две серебристые полосы тумана протянулись от деревьев к месту схватки. Из них возникли Амина и Драгомист. Он, скорее, прочитал по губам, чем услышал тихие слова девушки:

— Прости, путь наверх недоступен убитому упырём.

Князь отшвырнул упырицу от тела Даррена и рявкнул Амине:

— Займись тварью!

Даррен отрешённо наблюдал за поединком Амины с упырицей, отметив лёгкость, с которой его нежданная спасительница расправилась с тварью, оторвав ей голову. Князь тем временем припал к телу Даррена, высасывая упыриный яд. С отвращением выплюнув чёрную, дурно пахнущую жидкость на траву, Драгомист полоснул себя клыками по запястью и выдавил несколько капель тягучей рубиновой крови в рот Даррена. Почти сразу же страшная рана на горле затянулась без следа.

— Тебе пора, — Амина легонько подтолкнула его к телу. — До встречи, Даррен.

Очнулся он днём, на куче валежника, почти ничего не помня о событиях прошедшей ночи.

В момент перехода Даррен вспомнил не только это, а всю свою жизнь, каждое её мгновение, даже то, что происходило до рождения, когда его душа — божественная искра Илфирина вошла в тело матери и устроилась внутри крохотного зародыша, которому только ещё предстояло развиться в ребёнка.

А потом Амина вывела его в ночной сад, и он бы заплакал от умиления, если бы мог. От края до края небо переливалось всеми цветами радуги — яркими, насыщенными, чистыми, прозрачными. Сквозь сияние отчётливо проступала угольная чернота, в которой величаво и неторопливо плыли мохнатые светящиеся шары. На миг Даррен испытал то, чего прежде никогда не испытывал. Он будто почувствовал душу каждой травинки, такую крохотную, что она вмещала единственное желание — жить. Одновременно с этим он ощутил и гордые души деревьев, словно бросающих дерзкий вызов небесам. Он слышал каждого человека в Блиссе, каждое животное, каждое насекомое и мог безошибочно сказать, где кто находится. И слышал их мысли — простые, незатейливые. Его разум точно распался на мириады осколков, но каждый осколок был неотъемлемой частью целого.

— Как же я был слеп, когда жил, — прошептал он.

После перехода Даррена раздражали только две вещи: всезнание Амины и то, что она с лёгкостью слышит его мысли, а он её мыслей не слышит. Впрочем, она обещала, что после ритуала принятия в семью, он обретёт такую способность, и не только её.

Часть 3. Глава 18. Ожерелье Императрицы (Сандаар)

Двадцатый четвёртый день Праздника летнего солнцестояния, Чернолесье

Последние несколько дней у Сандаара из головы не выходила фраза Фаэррона: «Понадобится вся удача этого мира». Если бы это было просто фигурой речи, князь не просил бы Драгомиста воспроизвести послание дословно. Что-то смутное вертелось в мыслях мага, но отчётливо не припоминалось.

Сандаар раздражённо щёлкнул пальцами и вскоре в кабинет вошёл один из рабов, застыл у порога в низком поклоне.

— Найди мессира Региса и передай ему, чтобы немедленно пришёл ко мне.

Главный артефактор пришёл так быстро, словно стоял под дверью. Судя по запавшим глазам и тёмным кругам под ними, полноценного сна у него не было несколько дней. Впрочем, весь Орден сейчас трудился, не покладая рук. Вернутся ли в Чернолесье Сумеречные Драконы — неизвестно, но пока их нет, и склепы остались без защиты, этим надо было пользоваться. Ради такого случая в Чернолесье даже созвали всех магов, без которых можно обойтись в других местах, включая столицу.

— Скажи, Регис, о чём бы ты подумал, услышав слова «понадобится вся удача этого мира»? — задумчиво глядя на него спросил Сандаар.

— Вся… удача этого мира, — Регис нахмурился, поскрёб подбородок с заметно отросшей щетиной. — А, знаете, мессир… Если бы речь шла об артефакте, я бы предположил, что это одно из творений Невлина. Возможно, стоит поискать в «Трактате о Тёмном Волшебстве».

— Благодарю, Регис, — кивнул Сандаар, раздосадованный тем, что эта простая мысль ему самому не пришла в голову.

— Кстати, мессир, — продолжил Регис. — Раз уж речь зашла об удаче. На днях племянник мой обмолвился, что Имперская Канцелярия уже года три ищет повсюду упоминания о камнях из ожерелья императрицы Эсме. Но пока безуспешно.

Племянник Региса трудился писцом в этой самой Имперской Канцелярии. К важным тайнам он доступа не имел, но порой через его руки проходили весьма любопытные документы. Например, отчёты преторов провинций о расходовании выделенных им из казны денег, с подробной росписью статей затрат. А из этих сухих казначейских сводок порой можно было сделать интересные выводы. Поэтому Сандаар периодически выделял Регису из казны Ордена некоторые суммы на «порадовать племянника».

— Вот как? — приподнял брови Сандаар. — А зачем имперцы ищут камни, племянник не говорил?

— Император намерен восстановить ожерелье и подарить своей жене, чтобы та наконец родила ему сына, — поморщился Регис. — Такие слухи ходят при Дворе. Разумеется, это полная чушь. Слава Эсме-завоевательницы, поди, покоя не даёт.

— Вовсе нет, — Сандаар хмыкнул. — Рождение сыновей — редкость в императорском роду. Хотя и славы, наверно, он тоже хочет.

На всех портретах Эсме её пышную грудь украшало это ожерелье. А триста лет назад только ленивый не потешался над отсутствием вкуса у бывшей портовой девки Эсме, внезапно ставшей королевой, а затем и императрицей. Особенно часто современники прохаживались насчёт её ожерелья, составленного из разномастных, крупных и грубо огранённых драгоценных камней, походящих на игральные кубики. Вся эта «красота» держалась на массивной золотой цепи. Сама императрица, которую весьма мало волновало, что о ней думают, говорила, что камни приносят ей удачу.

И, судя по тому, как легко и непринуждённо при правлении Эсме подавлялись мятежи и завоёвывались новые земли, удача ей, определённо, сопутствовала. Но Сандаар, хорошо знакомый с той эпохой в том числе и по рассказам отца, бывшего современником Эсме, был далёк от мысли, что причиной везения было исключительно ожерелье. Эсме, несмотря на её сомнительное происхождение, обладала талантом правильно расставлять людей по нужным местам. Ни до, ни после неё не было подле престола Аластрима так много сильных советников, магов и военачальников.

— Нынешний император, — Регис снова поскрёб подбородок. — В отличие от трёх предыдущих не проматывает наследие Эсме, а весьма рачителен, всячески пополняя казну. И это похвально. Душа радуется за Империю.

Ядом, которым сочился голос главного артефактора, можно было отравить население небольшого города, а сиропом, обволакивающим этот яд — засахарить всех выживших.

— Ладно, Регис, — усмехнулся Сандаар. — Не буду отвлекать тебя досужей беседой от важных дел.

Маг молча поклонился и вышел из кабинета, ни капли не удивлённый ни внезапным вызовом, ни таким же неожиданным окончанием разговора.

«Раз Императору вдруг понадобилось это ожерелье, — размышлял Сандаар. — Возможно, оно и нам пригодится? Для чего-нибудь».

Верховный маг щёлкнул пальцами, вызывая раба. Когда тот явился, Сандаар приказал:

— Принеси из скриптория Ордена «Трактат о Тёмном Волшебстве». Немедленно!

***

Несколькими часами позже, там же

— Должно быть, интересная книга, мессир?

Сандаар вздрогнул и отложил в сторону «Трактат о Тёмном Волшебстве». Увлёкшись чтением, он попросту забыл о том, что сам же и назначил Драгомисту встречу.

— Да, Драгомист, весьма интересная, — кивнул верховный маг. — Но, признаться, я больше размышлял, чем читал.

— Не будет ли бестактным с моей стороны поинтересоваться, — Драгомист вежливо улыбнулся, — над чем именно вы размышляли, мессир?

— О природе случайностей, и о том, сколь многого можно добиться, грамотно управляя ими, — задумчиво улыбнулся Сандаар.

— А ими можно управлять? — приподнял брови Драгомист.

Сандаар щёлкнул пальцами, вызывая раба. Тот, увидев сидящего на столе вампира, побледнел и попятился. А когда Драгомист очаровательно ему улыбнулся, показав клыки и сверкнув рубиновыми глазами, раб вовсе сполз на пол, хватая воздух ртом.

— Принеси кресло из Зала Совета, — досадливо поморщился Сандаар, помедлив, добавил. — И вина, из моего личного погреба.

— Ваш гость, господин, тоже будет вино? — сдавленным голосом, не поднимая глаз тихо спросил раб.

— Беотийское королевское, если можно, — светским тоном уточнил Драгомист. — И кубок, пожалуйста, не серебряный.

— Слышал? Что застыл-то?

— Вы действительно будете вино? — приподнял брови Сандаар, когда раб, так и не встав с колен, шустро покинул кабинет. — Разве вам можно?

— Нам всё можно, — усмехнулся вампир. — Другой вопрос, что удовольствия в этом мало.

Когда всё требуемое принесли, Сандаар жестом пригласил Драгомиста перебраться в кресло и разлил по золотым кубкам вино.

— Так что там со случайностями, мессир? — отпив немного, повторил вопрос Драгомист. — Разве ими можно управлять?

— Можно, если владеешь «Костями Судьбы», — голос Сандаара звучал безрадостно. — Хотя, для этого ещё и даром, весьма специфическим, нужно обладать. И это, Драгомист, страшный дар, необратимо меняющий владеющего им, превращая почти что в нежить…

— Что за кости? — не понял вампир.

— «Кости Судьбы» — это своего рода божественные игральные кубики, — задумчиво улыбнулся глава Эр-Тириона. — Можно с их помощью битву выиграть у заведомо более сильного противника. На трон посадить кого надо, или свергнуть. Возможно, именно с их помощью Грайвен стал королём Аластрима…

— Разве не Аэрион помог ему? — удивился Драгомист. — По просьбе Вириэны…

— И это свою роль сыграло, — кивнул тот. — Но перед тем случился просто какой-то повальный мор среди наследников престола. Один запутался в собственном плаще, спускаясь с лестницы, второй ковырялся стилетом в зубах и чихнул невовремя. Третий промахнулся мимо стула и разбил голову… Всего семнадцать смертей, одна другой нелепей и за короткое время… Такой поток благоприятных случайностей — крайняя редкость.

— Не для всех эти случайности были благоприятными, — заметил Драгомист.

— Так всегда и бывает, — возразил Сандаар. — Чье-то везение оборачивается невезением для других.

— И каков принцип действия этих костей?

— Механика довольно проста, — Сандаар слегка поморщился. — Нужно чётко представлять конечный результат и понимать, какая цепь событий может к нему привести.

Он поднёс кубок к губам, вдохнул аромат, но передумал, поставил с лёгким стуком на стол, несколько капель выплеснулись.

— И с помощью бросков кубиков… подкреплённых кровавой жертвой, соразмерной желаемому результату, рождаются «случайности», — продолжил тёмный маг. — И нужные события складываются в наиболее благоприятную последовательность.

— Ясно, своего рода шулерство, — усмехнулся Драгомист. — И у кого сейчас «Кости Судьбы»?

— Понятия не имею, — лёгкая улыбка скользнула по губам Сандаара. — Возможно, но уверенности в этом у меня нет, что в своё время среди безвкусных украшений императрицы Эсме затесалась парочка «Костей Судьбы». Уж больно лихо она расправлялась с врагами.

— Только парочка? — усмехнулся вампир.

— Всеми девятью сможет владеть лишь Великий Маг, как хранитель Равновесия, — помедлив, ответил верховный маг. — Сама Мораг вмешалась, разбросав кубики по миру, поскольку полный комплект в руках смертного, да и Старшего… это угроза самому мирозданию.

— А почему бы просто не уничтожить эту опасную вещь? — поинтересовался Драгомист.

— Потому что «Кости Судьбы» после Великого Искажения, — вздохнул Сандаар, — стали неотъемлемой частью того божественного механизма, что позволяет сочетать Предопределённость со свободой выбора… Убрать их — и больше не останется ни свободы выбора, ни самого выбора.

Некоторое время оба молчали. Затем Драгомист тряхнул кудрями и улыбнулся:

— А вы ведь будущий Великий Маг, мессир. Так почему бы вам не собрать все кубики, да не воспользоваться ими, дабы слегка ускорить процесс? Вряд ли Мораг будет возражать, раз уж вручила вам ключ от Кербенны.

— Нельзя, — кривовато усмехнулся Сандаар. — Я и так по грани хожу, с вот этим со всем.

Он обвёл взглядом кабинет, задержавшись на фолиантах, продолжил:

— А если в нежить обращусь, то не видать мне Кербенны и посоха Великого Мага. Да и миру не поздоровится.

— А мне бояться нечего, — хохотнул Драгомист. — Я уже нежить. Правда, не уверен, что обладаю нужным даром.

— Так у нас и Костей пока нет, — пожал плечами Сандаар.

— Вот, мессир! — глаза вампира сверкнули ярче обычного. — Вы сами сказали: «пока»!

— Вы серьёзно?

— Более чем, мессир, — Драгомист резко посерьезнел. — На днях состоялся у меня прелюбопытнейший разговор с нашей госпожой. О Равновесии.

Он допил вино и протянул кубок Сандаару. Тот, усмехнувшись, налил ещё.

— Так вот, мессир, — благодарно кивнув, продолжил Драгомист. — Я был восхищен, узнав про артефакты Невлина. Для каждой разумной расы Элиндара припасено что-то эдакое, не дающее критического преимущества, но гарантирующее, что расу не истребят. Оркам — шаманские рубины, людям — Лезвие Судьбы, для эльфов и гномов тоже всякого полно… Триста артефактов для поддержания равновесия!

— Ну, система Невлина оказалась не столь уж надёжна, — пожал плечами Сандаар. — Аласта привела в мир чужаков, которые едва не убили вообще всех. Ингры не были частью Элиндара, поэтому механизм противовеса не сработал.

— Вот именно, мессир! А я, между прочим, тоже не часть этого мира. И еще. Помните, я сказал вам, что Мораг приняла личное участие в судьбе моего сына Даррена?

Верховный маг кивнул.

— Теперь я знаю, почему, — Драгомист вздохнул. — Мальчик проживал не первую свою жизнь. Разумеется, пройдя через Око Мораг, он этого не помнит. Но это не отменило прошлого. И его долга. Когда-то он отказался от собственной Предопределённости, и теперь пожинает плоды того своего выбора.

— Вот почему в его ауре была метка Тёмного Рока, — лёгкая усмешка тронула губы Сандаара. — Я, признаться, даже удивился, когда этот юноша успел так нагрешить.

— А теперь, мессир, самое важное. Я — не из этого мира. Даррен — тот, кто из-за сделанного выбора оказался вне Предопределённости.

— Хм, — Сандаар рассеянно покатал опустевший кубок в ладонях. — А ведь вы оба… вне контура равновесия этого мира. Значит, ваши действия, даже смещающие равновесие, не запустят для противника противовес, повышающий удачливость.

— Именно так, мессир. Более того, все мои дети — вне этого контура.

— И что вы предлагаете, Драгомист? — верховный маг расслабленно откинулся на спинку кресла, но в глазах мерцало напряжённое ожидание.

— Предлагать, — вампир пожал плечами, — точнее, время от времени рассуждать вслух… будете вы, мессир. В моём присутствии.

— Вам настолько скучно, Драгомист? — Сандаар приподнял брови. — Или у вас какой-то свой интерес?

— Мы оба служим Мораг, — улыбнулся тот. — Тёмная Госпожа не будет помогать вам прямо, мессир. И не прикажет мне. Потому что тем самым заставит Илфирина исполнить им самим же установленный закон. Но… я хоть и нежить, но воля у меня есть, своя собственная!

— Это… опасная игра, — помедлив, ответил Сандаар. — Мораг не защитит вас от гнева Илфирина… Вам не страшно?

— А вы как сами думаете, мессир? — негромко рассмеялся вампир.

И вновь в кабинете воцарилась тишина. Оба размышляли, каждый о своём. Наконец Драгомист допил вино, поставил кубок на стол и поднялся из кресла.

— За приятной беседой едва не забыл, зачем пришёл сюда, — он вытащил из-под плаща фолиант и алмазный фиал-стазис, плотно закупоренный и заполненный чернильной, слегка опалесцирующей жидкостью.

— Вижу, что пригодилось, — углы губ Сандаара дрогнули в лёгкой усмешке. — Хотя и не предполагал, что так скоро.

— Скажите, мессир, — поинтересовался Драгомист, осторожно выкладывая принесённое на стол. — Вы это предвидели или… точно знали?

— Скажем так. Я ожидал, что подобное рано или поздно случится, — Сандаар брезгливо поморщился, взяв фиал. — Учитывая, в какие игры в Роксенском Лесу играют… некоторые Старшие.

— Именно это я и предполагал услышать, — кивнул Драгомист. — До скорой встречи, мессир. Вино было великолепным.

С этими словами он исчез, оставив после себя, как всегда, запах морозной ночи с лёгкой ноткой ладана.

Глава 19. Фолиант, шкатулка и медальон (Ханджер)

Сорок два дня до Дня Летнего Солнцестояния, Арденский Лес

Морион задумчиво посмотрел на Ханджера. Тот ответил ему безмятежной улыбкой.

— Это — твое полное родословие по линии Редвина, — перешел к делу Морион, кивнув на столик с огромным фолиантом в бархатной синей обложке. — Здесь также указаны все пересечения с родами из Белой Книги Беотии.

В Белую Книгу, насколько Ханджеру было известно, было вписано всего тридцать самых знатных и могущественных беотийских рыцарских родов, основатели которых триста лет назад приплыли в Беотию из Аластрима вместе с Тайреном, положившим начало нынешней королевской династии Беотии.

Накануне у них с князем уже была долгая и обстоятельная беседа на тему предстоящего Ханджеру через три года визита в беотийскую столицу. Морион счел, что готовиться к нему надо заранее и основательно. Ханджер не стал с ним спорить, хотя и не понимал, к чему такие предосторожности. Он же не в столицу вражеского Аластрима едет, а в союзную страну, к родственникам своего отца.

— Мне надо выучить это все наизусть? — вздохнул Ханджер, с тоской глядя на фолиант.

— Именно, — улыбнулся Морион. — И не только выучить, но и разобраться во взаимоотношениях между родами. Иначе ты сильно рискуешь быть втянутым в непонятные и ненужные игры или, того хуже, в междоусобицу.

— Ясно.

— Кроме того, — Морион выложил на столик серебряный округлый медальон с выгравированным единорогом, вставшим на дыбы, — у тебя будет доступ в скрипторий Фарренталя. Там мы собрали довольно неплохую коллекцию подлинных летописей и мемуаров, начиная со времен Великого Искажения. И не только беотийских.

— Буду признателен, князь, за подсказку, на что именно мне стоит обратить внимание в первую очередь, — вздохнул Ханджер.

— Не хочу навязывать тебе своего мнения, — улыбнулся Морион. — Тем более, я и сам далеко не всё знаю о событиях в Беотии в последние лет сто. Я просто назову тебе несколько имен, заслуживающих пристального внимания. А выводы тебе предстоит сделать самостоятельно.

— Хорошо, князь.

— Вот первое имя: принц Блайд, узаконенный бастард короля, которого тот объявил наследным принцем в обход Редвина и других детей, рожденных, между прочим, в законном браке.

— Как Грайвен – ребенка Эсме? — спросил Ханджер. — Хотя, конечно, и сам Тайрен был бастардом.

— Да, ты все правильно понял, — кивнул Морион. — Будет неплохо, если ты сможешь выяснить, кто его мать. И точно ли король – отец Блайда. Также интересна супруга наследного принца. Есть основания полагать, что она прямо причастна к смерти Редвина.

— Блайд с супругой, — задумчиво повторил Ханджер.

— Следующее имя — Лита, — продолжил Морион. — О ней мало что известно, кроме того, что она была одной из фрейлин и фавориткой Редвина лет этак сорок назад. И была очень странная и некрасивая история с приворотным зельем. В результате Лита умерла, а на костер за применение черной магии отправили племянника нынешнего короля.

— О как, — хмыкнул Ханджер. — Но какое отношение эта самая Лита может иметь к смерти Редвина, если к тому моменту она уже была лет двадцать как мертва? Если только кто-то мстил за неё?

—Это тебе и предстоит выяснить, в том числе, — пожал плечами Морион. — Но связь точно есть, поскольку Редвина за пару лет до его гибели в Роксенском Лесу опоили точь-в-точь тем же зельем, что и Литу. Это я знаю точно, потому что в обоих случаях король обращался к нам за помощью. Но Лите помогать было уже поздно.

— И к кому его приворожили? — поинтересовался Ханджер. — Тоже к портовой девке, как Грайвена?

— Пожалуй, с Редвином обошлись похлеще, — покачал головой Морион. — В то время при королевском дворе была мода на карликов, горбунов и прочих уродцев. В одну из карлиц Редвин и влюбился без памяти, будучи уже женатым на Аэрис. Отправил жену в замок, а сам остался во дворце, чтобы без помех наслаждаться обществом новой возлюбленной.

— Бред, — процедил Ханджер. — Представляю, как потешался Двор.

— Не без этого, — подтвердил Морион. — Однако король быстро пресек веселье. Самых смешливых отправил в приграничные крепости. Карлицу тоже куда-то спровадили. Редвина мы излечили, но…

— И кто же такой изощренный и явно знакомый с историей Грайвена и Вириэны? Кто-то из Старших?

— Полагаю, да, — кивнул Морион. — Потому что некоторые ингредиенты приворотного зелья, которым Редвина опоили, ни в одной алхимической лавке не купишь. Да и не каждый черный маг изготовит такое – потому, помимо прочего, что в состав входят измельченные семена Изначального Древа.

Ханджер удивленно присвистнул, не зная, что сказать.

— Вот-вот, — невесело усмехнулся Морион. — Но, по крайней мере, понятно, куда делась некоторая часть запаса семян из сокровищницы Аэриона.

— Да уж… — вздохнул Ханджер.

— Но это еще не все, — продолжил Морион после долгого молчания. — В роду Тайрена передавались две реликвии. Первая — довольно большая деревянная шкатулка. Что в ней хранилось, понятия не имею. Она доставалась старшему сыну. Вторая — небольшой медный медальон с портретами Грайвена и Вириэны. Ее получала старшая дочь.

— И?

— След медальона утрачен примерно лет сто назад, — вздохнул Морион. — Но шкатулка, это нам точно известно, была у Редвина.

— И я должен был ее получить? Или у Редвина были и другие дети?

— Нет, ты — единственный его сын. Но ты родился уже после смерти Редвина. И поскольку шкатулки не было среди вещей, возвращенных нам вместе с Аэрис…

— Понятно, — кивнул Ханджер. — Помимо расследования смерти Редвина, мне нужно найти шкатулку и медальон. Если, конечно, они всё ещё существуют.

— Существуют, — усмехнулся Морион. — И после того, как ты привез перстень Редвина из Кэр-Лайона, стало понятно, что, скорее всего, именно тебе предстоит найти шкатулку и открыть. Потому что перстень — ключ. Которым, согласно пророчеству Рангона, шкатулку откроет рожденный через семь поколений от Грайвена.

— Вот даже и не знаю, что сказать, — хмыкнул Ханджер. — И, если честно, не понимаю, что должен чувствовать по этому поводу. Но это точно не радость.

— Ну, — усмехнулся Морион, — во всяком случае, ближайшие несколько лет тебе точно не будет скучно. А это, поверь моему опыту, уже немало.

— Кстати, — припомнил Ханджер. — Ловцы Теней обмолвились, что перехватывали в Лесу и в окрестностях храмовников Аласты, раз пять за последний год. И те искали медальон. Не этот ли?

— Очень может быть, — Морион задумался. — Скажу главе Ловцов Теней.

Некоторое время оба молчали. Ханджер листал фолиант с родословием: на полях страниц пестрели схемы и уточняющие пометки, которые читались намного интереснее, чем основной текст.

— Сегодня ты отправишься в Фарренталь, — негромко сказал Морион. — Но прежде мы с тобой заглянем в пару мест. Возьми.

Ханджер с интересом посмотрел на протянутую ему небольшую коричнево-зеленоватую плитку спрессованной травы.

— Это то, о чём я думаю? — осторожно поинтересовался он.

Морион иронично улыбнулся:

— Тебе придется участвовать в столичных рыцарских турнирах, если ты намерен стать там своим. Понадобится хороший конь.

— Это щедрый подарок, — Ханджер даже смутился от неожиданности. Он никогда всерьез не рассчитывал на такое, лишь издали любовался пасущимися в заповедной чаще конями. Их разведением занимались друиды — по каким-то очень сложным правилам, с учетом звездных и лунных циклов, сезонных обрядов и родословной. Но результат того стоил.

Эльфийские боевые кони были очень хороши — сильные, выносливые и почти разумные, они сами выбирали себе наездника, раз и на всю жизнь, а она у них раза в четыре длиннее, чем у обычных лошадей. Они умели выполнять сложные маневры без шпор и узды, по мысленной команде, и в бою самоотверженно защищали своего всадника. Заполучить себе такого коня было пределом мечтаний всех воинов в Арденском Лесу, но право на попытку приручения давалось лишь за особые заслуги. А попыток требовалось, как правило, несколько.

— Пойдем, — Морион поднялся с кресла. — Фолиант оставь, мы еще вернемся сюда.

Выйдя из Летнего Дома, Морион пошел по тропинке через сад к конюшням. Помедлив, Ханджер двинулся следом, держа в руке ритуальную плитку, чтобы та впитала его запах. Он сильно волновался, с трудом удерживая безмятежное выражение на лице.

Возле конюшен, которые сейчас пустовали, князь не задержался, обогнул их и направился по едва приметной тропинке в лесную чащу. Через четверть часа они вышли к большой поляне, где паслось десятка два лошадей.

Ханджер едва удержался от восхищенного возгласа. Крупные, но изящные, красивых мастей — от золотистой до перламутрово-белой, с длинными светлыми мерцающими гривами и хвостами, кони тревожно фыркали и с интересом косились на них большими лиловыми глазами.

— Иди на поляну, — слегка усмехнулся князь. — Медленно, без резких движений.

На ставших вдруг ватными ногах Ханджер вышел в центр поляны и остановился, сосредотачиваясь. Торопиться было нельзя. Кони одновременно повернули к нему головы, установилась тишина. Ханджер стоял с плиткой в руке и ждал. Время тянулось неимоверно долго. Ему казалось, что он уже вечность находится здесь, под внимательными, почти разумными взглядами. Он мог поклясться, что эти создания сейчас мысленно общаются между собой, обсуждая его – и побаивался, что весьма нелицеприятно.

Но, видимо, обсуждение закончилось, потому что кони разом потеряли к нему интерес и вернулись к поеданию травы. Сердце его упало, но тут же радостно толкнулось в ребра — прямо к нему шел красивый гладкий трехлетка редкой мышастой масти. Почти застенчиво переступая тонкими ногами, он подошел к Ханджеру и требовательно ткнулся бархатной мордой ему в плечо. Опомнившись, тот разломил пополам травяную плитку и протянул коню. Осторожно взяв крупными белыми зубами угощение с ладони и фыркнув, конь лукаво покосился на своих сородичей. Ханджер, проникшийся к нему симпатией с первого взгляда, усмехнулся, поклонился остальным коням и ушел с поляны. Его новый друг вышагивал рядом, гордо поглядывая по сторонам.

— Его зовут Гектор, но ты можешь дать ему другое имя, если вы с ним придете к согласию в этом вопросе, — Морион усмехнулся. — Вот даже не сомневался, что именно он выберет тебя.

— Думаю, мы с ним поладим, — улыбнулся Ханджер.

— И в этом я тоже не сомневаюсь, — хмыкнул князь. — Ладно, вы пообщайтесь и подходите часа через три к Летнему Дому. Седло и упряжь возьми в конюшнях.

Спустя четверть часа Ханджеру стала понятна усмешка князя. Гектор воспринял попытку надеть на него седло как веселую игру. Он то и дело взбрыкивал, уворачивался или резко отскакивал в сторону, и все приходилось начинать сначала. После нескольких таких фокусов Ханджер пригрозил:

— Оставлю здесь!

Видимо, прочитав в глазах Ханджера, что именно так он и поступит, Гектор подчинился, громким фырканьем выражая свое недовольство. Особенно ему почему-то не нравились стремена.

— Пойми, мохнатая ты морда, без стремян я вылечу из седла при первой же попытке взмахнуть мечом! — уговаривал его Ханджер. Наконец Гектор согласился, но потребовал еще один кусок травяной плитки. Затем почти такая же история повторилась с уздой.

Дальше было еще интереснее. До этого дня Ханджер полагал, что умеет обращаться с лошадьми, но этот конь легко и быстро доказал ему обратное. Сесть на себя он позволил и пару фарлонгов до берега озера вел себя примерно, степенно вышагивая по неровной лесной тропе. Но стоило Ханджеру чуть расслабиться в седле, и Гектор тут же начал развлекаться, притворяясь, что вот-вот повернет или встанет на дыбы. Ханджер каждый раз всем телом напрягался в седле. Затем, усыпив бдительность своего всадника, Гектор-таки выполнял обещанное, и Ханджер хватался за его шею, чтобы удержаться на лошадиной спине.

В конце концов, Ханджер, основательно устав, приспособился и решил рискнуть, переведя Гектора с шага на рысь, а затем в галоп. Он нещадно гонял Гектора почти целый час, не давая перейти с галопа на рысь. Наконец Ханджер решил, что с коня хватит, прекратил подгонять, замедлил, потом остановил, чтобы проверить, как Гектор дышит. Тот фыркнул, повернул голову и беззлобно ткнулся мордой в сапог.

— Ну ты и зараза, — восхитился Ханджер, утирая пот со лба. Он уже понял, что Гектор сообразителен и не злобен, просто в нем бурлит энергия, требующая выхода.

Тем временем на берегу появился друид с теплой конской попоной в руках, как бы намекая, что для первого раза хватит. С огромным сожалением Ханджер спешился и передал ему поводья. Погладив ласково на прощание Гектора, он направился к Летнему Дому.

Морион уже ждал его у крыльца.

— Поладили? — с добродушной усмешкой поинтересовался князь.

— Он великолепен, — восхищенно ответил Ханджер. — Даже не знаю, как благодарить за него.

— Ну и хорошо, что поладили, — кивнул Морион. — Друиды обучат его ходить по тайным тропам и примерно через месяц приведут к тебе в Фарренталь. А пока мы с тобой еще кое-куда наведаемся.

Князь протянул ему руку.

Короткая ослепляющая вспышка, разноцветные круги перед глазами, ощущение лютого холода, судороги во всех мышцах и головокружение — переходы по тайным тропам всегда давались Ханджеру нелегко. Но в этот раз хотя бы кровь носом не хлынула.

Придя в себя, Ханджер огляделся по сторонам и понял, что князь привел его на одну из орочьих застав клана Стрелолиста, расположенных по берегу пограничной с орочьим Шартангом реки. Этот клан около двухсот лет назад сам пришел из Шартанга и попросился под руку князя. Морион весьма удивился, но позволил поселиться в Арденском Лесу с условием, что клан будет охранять границу. Вождь и шаман принесли князю кровную клятву верности, и клан получил равные права с эльфийскими лесными родами.

Здесь Ханджеру прежде бывать не доводилось. Это был настоящий укрепленный военный лагерь с основательным частоколом, рвом и сторожевыми башнями. Дозорные на совесть выполняли свои обязанности и встретили их с Морионом как положено, сопроводив к шатру вождя. Проходя между аккуратными рядами шатров, Ханджер отметил царящие здесь чистоту и порядок, насколько такое вообще было возможно для орков. Никто не слонялся без дела, не затевал драк и лежащее без присмотра умыкнуть не пытался.

В отличие от орков Шартанга, клан Стрелолиста возвел воинское искусство в ранг жизненной философии. Они даже сумели освоить азы стратегии и тактики, что в сочетании с природной силой и мощью делало их весьма неудобным противником даже для закованной в сталь рыцарской конницы, поддерживаемой магами.

Только побывав несколько раз в Шартанге с Рэйвен и Рианом, Ханджер смог оценить ту огромную работу, что проделал Морион, вбив в орков клана Стрелолиста воинскую дисциплину. Орки Шартанга были воплощением хаоса — шли, куда хотели, делали, что считали нужным. Для подавляющего большинства орков размышлять вообще не было свойственно. Да особо им это и не требовалось — мощные и свирепые в бою, они попросту сносили противника, как снежная лавина – путников в горах.

Возле шатра вождя Ханджер встал как вкопанный, не сразу осознав, что именно он видит. Видимо, вождь был не лишен чувства прекрасного, хотя и весьма специфического, раз это установлено у входа, еще и площадка вокруг шатра посыпана песочком.

Четыре. Мраморные. Статуи.

Статуи изображали орчанок, очень выпуклых и мускулистых именно в тех местах, где надо по канонам орочьей красоты. Вот только позы их, да и одеяния подходили, скорее, знатным эльфийкам, а мечтательные выражения клыкастых лиц и вовсе сразили Ханджера наповал.

— Это кто ж додумался? — негромко спросил он у самого себя.

— Сестра твоя, — усмехнулся Морион. — Еще и цветы были, от Риана. Но вождь попросил убрать. Аромат резковат был, даже для орков.

— И зачем? — удивился Ханджер. Он знал, что и сестра, и ее друг не лишены чувства юмора. Но эти статуи… Как-то чересчур.

— Раньше это были статуи Вириэны, — князь окинул изваяния задумчивым взглядом. — И стояли они на главной аллее моего замка. Я счел, что в нынешнем своем облике здесь они более уместны. А что, вождю нравится.

— Тогда понятно, — рассмеялся Ханджер.

— Пойдем, невежливо заставлять ждать, — князь протянул Ханджеру маленький желтоватый шарик, сильно пахнущий камфарой и розмарином. — Проглоти, не разжевывая.

— Зачем?

— Пригодится.

Они вошли в шатер, обставленный крайне аскетично. Большую часть его занимал сам обнаженный до пояса вождь — рельефная гора мышц, дополнительно усиленная шипастыми кожаными наручами и поясом. Его широкоскулое лицо с янтарными раскосыми глазами расплылось при виде Мориона в добродушной, насколько это вообще возможно было при таких внушительных желтоватых клыках, улыбке. Вождь, скрестив ноги в меховых штанах, сидел на подушке возле приземистого четырехногого столика с огромным блюдом, заполненным кусками плохо прожаренного мяса, и тремя высокими серебряными кубками. По обе стороны от вождя лежали еще две подушки.

Морион и Ханджер сели. Вождь без усилия поднял огромную бутыль, наполненную мутноватой жидкостью, и разлил по кубкам. Теперь следовало осушить кубок, желательно одним глотком, после чего, почти не жуя, заглотить огромный кусок мяса, что Морион и проделал с невозмутимым выражением лица. Вождь одобрительно крякнул. Ханджер зажмурился и задержал дыхание, опрокинув в себя содержимое кубка. Обжигающая волна флокса — чистейшего орочьего самогона, настоянного на степных травах, – понеслась по горлу вниз, по ощущениям Ханджера, растворяя по пути гортань и стенки пищевода. После этого кусок мяса, проглоченный целиком, упал в желудок почти незаметно.

Когда обычай орочьего гостеприимства был соблюден, вождь сказал:

— Я отобрал десять лучших, как ты просил, князь. Всех заберешь?

— Нет, достаточно двоих.

— Хорошо, — кивнул вождь. — А то невест в этом году слишком много. Мужчин на всех не хватит.

— Отбери с десяток женщин, — пожал плечами Морион. — Отправим к Ортханку через месяц.

Ханджер мысленно хмыкнул. Переизбыток невест у Клана Стрелолиста случался регулярно. Обратная проблема решалась кланом просто и без затей — Шартанг не так уж и далеко. Но отдавать своих сестёр и дочерей чересчур полигамным оркам Шартанга клан Стрелолиста не хотел.

Их проблема тут же становилась головной болью князя Арденского Леса, потому что его эльфы не желали, да и не могли ответить взаимностью на решительные и обескураживающие действия жаждущих любви орчанок в отношении любого встречного существа мужского пола, неважно какой расы.

Морион, в конце концов, придумал, как быстро ее решить: отправить лишних орчанок в Ортханк — единственное в мире орочье княжество. Им управлял Старший, единственный изо всех, выбравший орков, а не эльфов или людей. У Ортханка проблем с переизбытком невест никогда не возникало, потому что там девочки рождались почему-то намного реже, чем мальчики.

— А он что? — вождь сощурился.

— Воинов пришлет, столько же.

— Хорошо, — расплылся вождь в улыбке. — Тогда пошли.

Ханджер опасался, что встать, а тем более куда-то пойти, он после флокса вряд ли сможет. Однако, видимо, снадобье Мориона действовало, потому что других неприятных ощущений, кроме жжения в гортани, у него не появилось.

Они с Морионом вышли из шатра первыми, следом выбрался вождь. Он отвел их к тренировочной площадке, где уже выстроился в ряд обещанный вождем десяток воинов, все как на подбор высоченные и мускулистые.

— Тебе нужно выбрать двоих, — усмехнулся Морион.

— Зачем? — поинтересовался Ханджер.

— Охранять тебя будут в Беотии, — помедлив, ответил князь. — И в пути.

— А почему сейчас? — не понял Ханджер. — Да и зачем вообще мне такая охрана?

— Сейчас — потому что они поедут с тобой в Фарренталь.

— А там-то они мне зачем, князь?

— Учиться будут, — пожал плечами Морион. — Манерам куртуазным.

Ханджер мысленно хмыкнул, представив себя на рыцарском турнире с орками в качестве оруженосцев и пажей. И задумался. Спорить с князем, а тем более отказываться от предложенного им было себе дороже. Но если Морион начал готовить его к поездке настолько заранее, да еще снаряжает почти как на войну… да что же там такое в беотийской столице творится?

— Ты еще не задался вопросом, — улыбнулся Морион, словно читая его мысли, — как вещи твоего отца, хранившиеся в королевской сокровищнице, оказались в Аластриме? Во вражеской, по идее, для Беотии стране. Да и со смертью твоего отца до сих пор почти ничего не ясно. Но это предмет отдельной, долгой и основательной беседы. И об этом мы с тобой поговорим декады через две, когда ты привыкнешь к Фарренталю.

Глава 20. Почувствуй себя глиной (Ханджер)

Четырнадцатый день Праздника Летнего Солнцестояния,

Арденский Лес, Фаррентальская Академия

Лес Фарренталя казался очень древним. Огромные ели, в верхушках которых терялся взгляд в тщетной попытке увидеть небо, мягкий рыжий хвойный ковер, пружинящий под ногами и заглушающий шаги. Красноватые воды лесных озер, казалось, хранили в себе немало мрачных тайн, а на их заболоченных берегах сохранились остатки каменных построек, о назначении которых можно было только догадываться.

Фаррентальская Академия произвела на Ханджера впечатление. Это был даже не замок, и не дворец – скорее, Храм, возвышавшийся над вершинами самых высоких деревьев. Белый, розовый, голубой мрамор, искусные барельефы с изображением эпических сцен из жизни людей, эльфов и гномов… А еще тут были тренировочные площадки для воинов, лучников и магов, полигоны и подземные лабиринты, лаборатории и ещё много всего интересного.

В Фаррентале Ханджеру прежде бывать доводилось, но не подолгу – месяц-два, и всегда с конкретной целью изучить что-либо. Но не в самой Академии, а в своеобразной школе при ней. Там друиды обучали лишь самым основам — как устроены живые существа, какие свойства есть у растений, как понимать и чувствовать собственное тело.

В основном, он до сих пор находился на домашнем обучении, организованном в стиле «смотри и запоминай». Князь брал его с собой везде, где это было уместно, — на Советы с главами родов Арденского Леса, к друидам, в мелларские поселки, в заповедные чащи, где жили замкнутые общины лесных эльфов, пожелавших сохранить изначальный уклад и обычаи, в орочьи становища по берегам Арны. Наставников, если Ханджер не мог в чём-то разобраться самостоятельно, по мере необходимости приглашал Морион.

Пока Ханджер не понимал, зачем его вместе с орками доставили сюда, и как именно намерены обучать. Их просто поселили в особняке с собственным тренировочным залом, алхимической лабораторией и довольно обширной библиотекой. Им велели обживаться, осматриваться и ждать Кэлриона, который все объяснит, покажет и расскажет.

Орки себе занятие нашли быстро — по соседству оказалась арена для любителей кулачных боев, и они там пропадали целыми днями, что Ханджера вполне устраивало. Но самому ему пока решительно нечем было заняться. Первые дня три он посвящал осмотру местных достопримечательностей всё свободное время от поисков в скриптории Фарренталя, пока не наскучило. Тем более, в самые интересные, с его точки зрения, места — Лабиринт, например, – Ханджера не пустили. От скуки он даже пару раз побывал на арене с орками. Ханджер драться умел, но сам по себе мордобой ради мордобоя его не прельщал – разве что время от времени, пар выпустить.

Так что оставалось ждать прибытия Кэлриона, тем более, что кое-что интересное Ханджер в Фаррентальском скриптории уже нашёл, и было чем похвалиться.

— Агр-ррр-х! — раздался громовой рев почти над ухом, и Ханджер, прежде чем осознал, что случилось, подскочил, развернулся в сторону звука и ударил.

О чём сразу же пожалел — помимо звона в ушах, теперь ещё и рука болела. А орк даже не покачнулся и смотрел на него удивленно и обиженно. Но хоть в ответ не стукнул, и то хорошо.

— За что, сэр Ханджер? — сильно раскатывая «р» густым басом, осведомился Гверж, его новый паж.

— Это что, тихое вежливое покашливание, по-твоему? — начиная свирепеть, спросил Ханджер.

— Ну, как смог, сэр, — осклабился Гверж.

— Действительно, — усмехнулся Ханджер. — Чего я ждал?

Он, побывав несколько раз в Шартанге и будучи знаком с воинами Клана Стрелолиста, знал, по опыту, что орки вообще сложно обучаемы. Не потому что они тупые: просто не видят необходимости учиться чему-либо сверх навыков, непосредственно необходимых для боя, выживания и поиска еды.

Гвержа и его друга Берга Ханджер выбрал среди представленного ему десятка лишь потому, что плутоватые физиономии обоих внушали осторожную надежду на то, что они окажутся хоть немного сообразительнее своих сородичей. Тем более, как выяснилось, оба умели говорить на фарлинке — одном из основных языков Беотии.

Увы, но хоть какие-то манеры в орков вбивались с трудом. Единственное, что за полторы декады освоили его «оруженосец» и «паж», — вежливое обращение к нему как к рыцарю «сэр Ханджер», – и то лишь потому, что им, видимо понравилось, как это звучит.

— Там это, сэр Ханджер, — переминаясь с ноги на ногу, но одновременно пытаясь держать голову прямо, а плечи развернутыми, сообщил Гверж. — Пришли к тебе.

— Кто?

— Ээээ, мне говорили, но я забыл, — сокрушенно вздохнул Гверж, одновременно скребя затылок.

— Где ждут?

— Кто ждет?

— Те, кто ко мне пришел, — терпеливо пояснил Ханджер.

— Аааа, — просиял Гверж, но тут же насупился. — Забыл.

— Уйди, а? — тихо попросил Ханджер.

— А куда?

— К Арше своей, например. И чтоб до завтра тебя тут не было.

Полуорчанка Арша была зазнобой Гвержа, из-за которой тот и выучил фарлинк. Жила она неподалеку от Фарренталя, в небольшом мелларском поселке. Видел Ханджер ту Аршу — статью она ненамного уступала самому Гвержу. Пожалуй, будь он орком, тоже бы выучил ради такой красотки что-нибудь.

Вообще, косеньких и клыкастых существ разной степени зеленоватости в Приграничье Шартанга, Беотии и Арденского Леса хватало. Местные относились к таким вещам спокойно, мол, что выросло — то выросло. Да и хорошеньких, хоть и необычных, среди девок с орочьей кровью в жилах было немало. Порой даже в лицах благородных беотийских рыцарей нет-нет, да и проглядывало что-то эдакое.

— Благодарю, сэр Ханджер! — Гверж вытянулся, изобразил попытку вежливого поклона и, развернувшись почти по уставу рыцарского ордена, вышел из комнаты, печатая шаг. Правда, из-за отсутствия на нём сапог с каблуками вышло так себе. Но всё равно громко.

— Вот ведь сволочь, — хмыкнул Ханджер, задумчиво глядя ему вслед. Он уже понял, что и конь, и телохранители ему достались своеобразные. Оставалось лишь понять, что ему теперь со всем этим делать.

Но тут Ханджер вспомнил, что к нему кто-то пришел и, видимо, где-то ждет. Пришлось отправляться на поиски.

К счастью, далеко идти не пришлось. Спустившись по лестнице на первый этаж, в гостиной Ханджер увидел Кэлриона, главу Ловцов Теней и по совместительству ректора Фаррентальской Академии. Устроившись в кресле, Кэлрион задумчиво разглядывал гобелен с бегущим через лесную чащу оленем.

Заметив Ханджера, глава Ловцов Теней кивнул в знак приветствия и глазами указал на соседнее кресло. Взгляд у него был задумчивый, заставивший Ханджера ощутить себя комком глины, который уже начинают слегка приминать, придавая ему пока неясную форму с неочевидным конечным замыслом.

Чуть склонив голову в ответ, он сел, выжидательно глядя на Кэлриона.

— Как себя чувствуешь? — поинтересовался тот.

Последние несколько дней Ханджер чувствовал себя не слишком хорошо: Морион не шутил, когда обещал, что за оставшиеся до поездки в Кериму три года ему выработают иммунитет к большинству ядов. Действительно, теперь каждый вечер друиды поили его чем-то густым, скользким и отвратным на вкус, запах и даже цвет. Пить это полагалось медленно, маленькими глотками, с перерывами на минуту-две между ними.

Это мерзкое пойло обладало еще одним побочным действием: слух, на который Ханджер и до того не жаловался, предельно обострился. Казалось, теперь он не только слышит каждого муравья в ближайших окрестностях, но и различает их по походке.

— Терпимо, — улыбнулся полуэльф, не имевший привычки жаловаться и вообще показывать слабость.

— Всего ли тебе хватает?

— Всего, — кивнул Ханджер, мысленно добавив: «Пожалуй, что и с избытком».

— Прекрасно, — улыбнулся Кэлрион. — Завтра с утра начнутся твои тренировки с Воинами Теней. Да, кстати. Можешь больше не тратить время на поиски упоминаний о медальоне Тайрена, он нашёлся.

— Да? — приподнял брови Ханджер. — И где же?

— В Роксенском Лесу, — ответил Кэлрион и, помедлив, добавил. — Коллеги из Логрейна вчера сообщили.

— Интересно, как он туда попал? — спросил полуэльф. — И как давно?

— Как попал — неведомо, но последние лет двести-триста у тамошних гоблинов он был чем-то вроде шаманской реликвии.

— Да быть того не может! — возразил Ханджер. — Последней известной владелицей медальона была моя двоюродная племянница Мэйси, и ещё лет тридцать назад он точно был у неё.

— Уверен? — Кэлрион нахмурился.

— Да, — Ханджер улыбнулся. — Мэйси вышла замуж за графа Кенворта из Ларны. Медальон был упомянут в перечне её приданого. Но и это ещё не всё.

Он не отказал себе в удовольствии выдержать долгую драматическую паузу и продолжил только после того, как на лице Кэлриона проявились видимые признаки нетерпения:

— Мэйси интересовалась историей рода и вела дневник, в котором анализировала семейные предания. Так вот. Одно из преданий гласит, что у Грайвена и Вириэны медальоны были парными! Что помимо прочего позволяло им определять примерное местонахождение друг друга!

Кэлрион присвистнул. Затем, с непонятным выражением глядя на Ханджера, мягко спросил:

— Я могу взглянуть на эти записи?

— Конечно! — широко улыбнулся Ханджер. — Они в моей комнате.

— Ты знаешь, — задумчиво проронил Кэлрион спустя час, после изучения принесённых Ханджером фолиантов и трёх начерченных им же схем с выводами и предположениями. — Если найденный в Роксенском Лесу медальон действительно принадлежал Вириэне, а не Грайвену... Это очень многое меняет. Если не всё.

— Осталось выяснить, где сейчас медальон, который Тайрен сорвал с шеи мёртвого Грайвена, — усмехнулся Ханджер. — Мейси умерла, рожая первенца. Но её вдовец всё ещё жив. Во всяком случае, упоминаний о его смерти я не нашёл. И возможно, медальон у него.

— Передам Эрутану, — кивнул Кэлрион. — В Ларне вотчина Логрейна. Они быстрее и лучше там разберутся. Как только что-то выяснится, скажу. Тренировка начнётся с рассветом. Не опоздай.

Когда ректор ушёл, Ханджер поднялся в спальню, намереваясь выпить ежевечернее гадкое пойло и заснуть пораньше. Но ему снова не спалось. В голове роились мысли, раз за разом прокручивались события последних трёх лет.

За месяц размышлений в Фаррентале Ханджер пришёл к выводу, что совершенно напрасно считал себя чужим и ненужным в Арденском Лесу: в Аластриме он очень быстро понял, как оно бывает, когда ты действительно сам по себе.

Но уж как-то все одно к одному пришлось три года назад. Его единственный друг уехал в Кемпер обучаться стихийной магии. Сестра с Рианом были чем-то заняты, причем отдельно друг от друга. И Морион значительно реже стал брать его с собой в поездки и на Советы.

С детьми эльфов и Старших отношения и до того не слишком складывались — он быстро их перерос, и им стало скучно друг с другом. Полукровки его возраста обучались в Фаррентале, где он никогда не оставался достаточно долго, чтобы успеть подружиться с кем-то из них. Взрослые же эльфы и Старшие, кроме, разумеется, наставников, вынужденных с ним общаться по приказу Мориона, Ханджера всерьез не воспринимали.

Ханджер не лукавил и не пытался разжалобить сестру, когда сказал, что словно бы оказался в пустоте. Именно так он себя и чувствовал. Неприкаянным, не нужным. И особенно это чувство обострилось после короткой войны с Аластримом, когда ненадолго он ощутил себя частью целого, сплоченного общей угрозой.

В Тисовом Форте Ханджер почти что стал своим. Командир Лесной Стражи даже предложил ему остаться. Но он отказался сам, потому что смутно ощущал, что у него есть какая-то иная, своя собственная Предопределенность. Однако, хоть предчувствие и имелось, понимания, что с ним делать, — не было. И Ханджер вдруг задумался: а свою ли жизнь он проживает здесь, в Арденском Лесу? Всё это вместе взятое настолько выводило его из равновесия, что он меньше чем за год успел перессориться почти со всеми, кто прежде относился к нему вполне нейтрально, а порой и доброжелательно.

Наверно, тот подслушанный разговор двух незнакомцев о Редвине, Грайвене и самом Ханджере стал последней песчинкой на чаше весов, после которой Ханджер отправился в Кэр-Лайон, узнавать, кто он есть. Что ж, поход и впрямь выдался познавательным, хотя и подзатянулся слегка. Самый главный вывод, который для себя сделал Ханджер, — он способен быть один и при этом не только выжить, но и весьма неплохо себя чувствовать…

Но как же было приятно узнать, что Морион не бросил его на произвол судьбы, и за ним ненавязчиво и незаметно присматривали всю дорогу! Да что там, он был тронут до глубины души, когда в Кэр-Лайоне рядом с ним буквально из ниоткуда возник Воин Теней и вытащил из темницы, куда его засунули стражники, поймав на горячем, точнее, уже на холодном – ровно в тот момент, когда в разговоре с самозванцем, выдававшим себя за Редвина, Ханджер не сдержался, да и прикончил мерзавца. Стражники его бы, наверно, попросту отправили следом, не будь Ханджер одет как вольный эрл, а знать, пусть и низшую, в Аластриме всё же принято было судить перед казнью.

Ещё сильнее тронуло то, что второй Воин Теней, пока коллега вытаскивал Ханджера из темницы, позаботился не только об изъятии вещей из комнаты на постоялом дворе, но и о том, чтобы забрать перстень Редвина у стражников, воспользовавшихся ситуацией, чтобы несколько улучшить свое благосостояние.

Конечно, словесную выволочку от князя за побег в Аластрим Ханджер получил основательную. Но вот то, что ему потом было предложено... Он даже на миг крылья за спиной ощутил, когда Морион полностью обрисовал ему замысел и объяснил, какая роль во всем этом отводится самому Ханджеру и сколько задачек, начиная с выяснения настоящих причин смерти Редвина, ему предоставляют возможность решить.

Однако его тут же мягко приземлили, объяснив, что сейчас он ко всему этому совершенно не готов, и что ему придется учиться, много, жестко и быстро, так как он уже потерял два года из пяти, необходимых для обучения. Потому что со всем, что он успел сделать в Аластриме, по мнению Мориона, можно было управиться за год.

В Фаррентале, помимо прочего, – и это для Ханджера стало откровением, – обучали даже тёмной магии, прежде всего, потому, что невозможно чему-то противостоять, не понимая, что это такое, и по каким принципам работает. А ему ещё обещали помочь выработать иммунитет к большинству ядов и приворотных зелий, применяемых керимской знатью, и освоить некоторые другие навыки, о которых Морион сказал, что они пригодятся. Эта идея вызывала здоровое опасение, но и азарт тоже.

«Что ж, дорогие мои родственнички, — мысленно усмехнулся Ханджер. — Час нашей встречи всё ближе. И я каждого отблагодарю за своё счастливое детство без отца и матери».

Глава 21. Фаррентальский Лабиринт (Ханджер)

Двадцать первый день Праздника летнего солнцестояния, Арденский Лес

В Лабиринте было жарко и влажно, откуда-то тянуло спёртым горячим воздухом, пропитанным сернистыми испарениями. Стены покрывал сплошной ковёр фосфоресцирующей плесени и бледных грибов, давая достаточно света. С потолка свисали причудливые каменные сосульки, а из пола росли разноцветные кристаллы.

Фаррентальский Лабиринт был уменьшенной копией Лабиринта Серых Степей. Основой для жизни здесь тоже был не солнечный свет, а глубинный жар земли. Синевато-багровые растения Лабиринта питались тепловой энергией и служили пищей для местных травоядных, а те — для хищников. В подземных водоемах процветали слепые рыбы.

Надземная часть Фаррентальского Лабиринта не слишком впечатляла: нагромождение скал, больших и малых валунов. И чёрный зев пещеры, почти от входа которой начиналась неширокая, но очень длинная лестница. Но подземная часть Лабиринта простиралась на многие сотни фарлонгов вниз и вширь.

Извилистые узкие коридоры внезапно сменялись огромными пещерами с высокими сводами, напоминающими звездное небо, или провалами, которые казались бездонными. Причудливые арочные мосты соединяли берега подземных речек. Сталактиты и сталагмиты порою сильно напоминали окаменевших чудовищ.

Но Ханджер утратил интерес к местным красотам очень быстро. За два часа от момента входа в Лабиринт на него восемь раз напали. По-настоящему опасных тварей вроде химер и мантикор здесь не водилось, но почти вся местная живность обладала магическими способностями.

Панцирники — огромные рогатые, с мощными жвалами, иссиня-багровые бронированные жуки, плевались мерзко пахнущей жижей, способной прожечь стальной доспех. Хорошо, что передвигались они медленно: попасть в бледно-серые фасетчатые глаза или в сочленение головы с туловищем было той ещё задачей. Ханджер предпочитал от них сбегать, не принимая боя.

Аласторы походили на огромный лиловый глаз с сильно вытянутым по горизонтали серым зрачком. Глаз этот был кривовато нахлобучен на щупальца, отдалённо напоминающие осьминожьи. Аласторы сами не нападали, но могли проклясть: засмотревшись на одного из них, Ханджер потом с четверть часа спотыкался обо всё, что только можно, и едва не захлебнулся в ручье, который был ему глубиною по щиколотку.

Дважды Ханджер, свернув не в тот коридор, угодил прямиком в гнездо летучих мышей: их пронзительный писк ещё долго звенел в ушах.

Вот и метка, обозначающая поворот в южную часть Лабиринта. Прежде чем присесть на кажущийся удобным валун, Ханджер потыкал его мечом: опытным путём он уже выяснил, что мимикрировать умеют многие местные обитатели, особенно зубастые.

«Слово «скучно» при Кэлрионе лучше не произносить», — мысленно усмехнулся полуэльф.

На днях он имел неосторожность брякнуть в присутствии ректора, что полигон Воинов Теней ему поднадоел и неплохо бы внести некоторое разнообразие в его тренировки. Тот усмехнулся и утром Ханджера привели ко входу в Лабиринт.

Накануне он сам же и услал своих «пажа» и «оруженосца» подальше, в очередной раз. Но они бы всё равно с ним не пошли: подземелья вызывали в орках суеверный, панический ужас. Чем люди и пользовались во времена Великих Нашествий, прячась в подземных убежищах.

Ханджеру вручили меч, доспехи, увесистый заплечный мешок и серебристо мерцающий амулет.

— В мешке есть всё необходимое, — с лёгкой усмешкой сообщил Кэлрион. — И немного припасов. Запомни: почти всё в Лабиринте ядовито или несъедобно. Воду прежде проверяй белым жезлом: покраснеет, значит в ней много кислотных примесей. Постарайся не потерять амулет — это одноразовый портал. Он сработает при смертельной угрозе или через десять часов от момента входа в Лабиринт.

Доспехи Ханджеру дали из шкуры дракона: они неплохо защищают от стихийной магии и кислоты, хотя и уязвимы для колющего оружия. Кэлрион пояснил, что в Лабиринте следует больше полагаться на ловкость и умение быстро бегать, нежели на крепость доспехов. Да и попросту жарко там, в металлических латах больше трёх часов не выдержать.

Задачу перед ним поставили простую: дойти до Шепчущих Камней, скопировать рисунок с белого обелиска и заодно посмотреть, нет ли чего интересного в ближайших окрестностях.

Ханджер сверился с выданной ему картой. До цели рукой подать. За поворотом должен быть длинный коридор, идущий под уклон, затем ещё один поворот…

Из коридора, ведущего в южную часть Лабиринта, раздался пронзительный визг и скрежет. Полуэльф вскочил, развернулся, и не пытаясь рассмотреть гостя, ударил его мечом.

И тихо выругался.

Это был крупный панцирник. Ханджер снёс ему рогатую голову, но агонизирующая тварь растопырила крылья, и намертво закупорила собою проход. С одной стороны, это было хорошо — из-за бронированной туши доносился скрежет, говорящий о том, что панцирник пришёл сюда не один. Но теперь придётся идти в обход, а это лишних часа два пути.

Он свернул в соседний коридор. Здесь было как-то необычно тихо, местная живность где-то пряталась, перекликаясь в багровом сумраке подземелья короткими резкими воплями. Но стоило Ханджеру войти в огромную пещеру, к берегу подземного озера с чёрной глянцевой водой, как его тут же атаковали.

Разъярённая гарпия спикировала с вершины известнякового утёса, изрытого норами. Она была размером с орла. Её костистую морду с широким загнутым клювом перекосила жуткая гримаса, а чёрные птичьи глаза разве что молний не метали. Тело гарпии покрывали мелкие серые чешуйки, а все четыре конечности увенчивались острыми загнутыми когтями. Ханджер едва успел отмахнуться мечом. Удар пришёлся гарпии по голове, плашмя. Зазвенело. Издав хриплый клёкот, тварь взмыла вверх и зависла над ним.

В Ханджера полетели перья, по остроте лишь немного уступающие хорошо заточенному ножу. Гарпия прицельно метала в него одновременно тремя-четырьмя перьями с каждого крыла и тут же бросалась на него, норовя полоснуть по лицу когтями. Пришлось побегать, делая резкие обманные движения. Уже выяснив, что местные твари быстро учатся, и дважды не попадаются на одну и ту же уловку, Ханджер старался двигаться наименее предсказуемым образом.

После трёх безуспешных атак гарпия, чьи крылья изрядно полысели, осознала необходимость смены тактики. Она начала кричать. В звучании её хриплого гортанного голоса явственно улавливался ритм. Ругалась гарпия, или выкликала некое вредоносное заклятие, Ханджер знать не хотел.

«Лиши летуна крыльев, и с ним справится даже ребёнок», — вспомнились ему слова сестры.

Неподалеку валялся камень размером с кулак. Быстро нагнувшись, Ханджер поднял его и с силой метнул в гарпию. Удар пришёлся под левое крыло, гарпию отбросило вправо, она вошла в штопор, из которого смогла выйти только почти у самой воды.

Ей не повезло. Из-под воды высунулась огромная зубастая пасть и вместе с гарпией беззвучно ушла в глубину. По поверхности разошлось несколько широких кругов.

Некоторое время Ханджер молча смотрел на воду. Затем подобрал десятка два перьев и, завернув в льняную тряпку, сложил в мешок — неплохой сувенир из Лабиринта. Подумав, прихватил и камень, точнее, как выяснилось, слиток чистейшего золота, которое можно было смять рукой или разрезать ножом.

«В Аластриме мне бы хватило его на пару лет безбедной жизни», — мысленно усмехнулся Ханджер.

Но тут же он призадумался: для размера с кулак слиток весил подозрительно мало: меньше двух сиаль. Цельный кусок золота такого объёма должен весить минимум вдвое больше. Магии в нём не ощущалось, и Ханджер предположил, что он либо полый (но тогда бы он сплющился при ударе об землю), либо внутри какой-то другой металл, легче золота.

Пройдясь по пещере, Ханджер нашёл ещё с десяток похожих слитков, но подбирать не стал: ноша и так тяжёлая.

«В Лабиринте часто бывают Воины Теней, и если это всё до сих пор валяется, особой ценности в нём нет, — решил он. — Одного хватит для исследования».

Через озеро можно было перейти по неширокой известняковой арке, дугой соединяющей берега. Но она казалась слишком хрупкой и ненадёжной, а припомнив зубастую пасть, схватившую гарпию, он поёжился. Возможно, амулет-портал и успеет сработать, но задание Кэлриона точно будет провалено.

Убрав находку в мешок и ещё раз сверившись с картой, Ханджер двинулся в обход озера, стараясь держаться подальше от чёрной, глянцево поблёскивающей воды.

Спустя часа три Ханджер наконец добрался до Шепчущих Камней — огромных известняковых валунов, покрытых тончайшими, сверкающими кристаллами. Снежно-белое кружево выглядело таким хрупким и нежным, что, казалось, его можно растопить дыханием. Валуны полукругом обступили глубокую лужу с прозрачной водой, сквозь которую отчётливо виднелись мельчайшие камешки на дне. Но пить из неё не стоило: Ханджер и без жезла понимал, что вода, скорее всего, содержит сильную примесь серной кислоты. Только кислота, разъедавшая известняк веками, могла подарить Камням их прихотливую красоту.

Здесь было относительно тихо и спокойно. Вокруг Шепчущих Камней ничего не росло, травоядная живность не водилась, и хищникам тут делать было нечего. Разве что забредёт случайно кто-то любопытный.

Белый обелиск находился ровно посредине лужи. Увидев рисунок на нём, Ханджер понял, что ни запомнить его, ни тем более воспроизвести он не сможет: слишком много линий и никакой логики во взаимном расположении фигур. Разглядывая их, он заметил, что линии слишком выпуклые, будто не нарисованы, а высечены в камне и раскрашены.

«А если отпечатать? — он порылся в мешке, извлёк свёрнутый в трубку пергамент и толстый грифель. — Приложить, прокатать грифелем. Рискованно, конечно, легко уронить… Да и сначала надо добраться до обелиска».

На нём, конечно, сапоги из шкуры дракона, устойчивой к кислоте, но глубина лужи на глаз не определялась. Он сунул в воду меч — тот ушёл в неё почти по рукоять, не достигнув дна.

«А если накидать камней?» — Ханджер принялся осматривать валуны. Два из них показались ему достаточно неустойчивыми, чтобы попробовать столкнуть их в лужу.

Он уперся плечом в первый, подтолкнул и глыба дрогнула, накренилась и рухнула с тяжёлым гулким всплеском. Ханджер едва успел спрятаться за соседним валуном, чтобы его не окатило кислотной водой.

— Жаль, конечно, рушить такую красоту, — вздохнул он, принимаясь за второй камень.

Но тут послышался странный звук: чавканье пополам с урчанием. Ханджер замер в удивлении: закручиваясь в воронку, вода стремительно уходила из лужи.

— Похоже, я что-то сломал, — усмехнулся он.

Вскоре обнажилось дно — серая металлическая плита без малейшего признака окисления. Ханджер достал из мешка моток прочного шнура, один его конец обвязал вокруг пояса, второй — вокруг самого большого и устойчивого валуна. Проверив узлы, осторожно спустился в яму.

Плита глухо вибрировала под ногами. Обследовать её Ханджер не стал: по его ощущениям оставалось совсем мало времени до срабатывания амулета, а надо успеть скопировать рисунок.

Обелиск, как выяснилось, стоял на постаменте с вогнутыми ступеньками: в углублениях осталась кислотная вода. Встав на верхнюю ступеньку, Ханджер наступил на что-то небольшое, но очень твёрдое. Он приподнял ногу, но ничего не увидел. Осторожно пошарил рукой в перчатке и нащупал кубик.

Разглядев его, удивленно присвистнул: это оказалась игральная кость, выточенная из горного хрусталя или даже из алмаза. Огранённый кристалл — невероятно чистый, без вкраплений, царапин и сколов, будто бы чуть светился изнутри. Но точно определить что это, Ханджер не смог: дышать на кость бесполезно, слишком жарко и влажно вокруг. Проверить прочность тоже не на чем.

Сунув находку в мешок, он достал пергамент, прижал к рисунку и несколько раз, сильно нажимая, провёл мягким грифелем. Оттиск получался не слишком чётким. В раздражении Ханджер стукнул кулаком по обелиску. И едва успел подхватить отпавший «рисунок».

Но не успел он этому удивиться, как завибрировал амулет на груди: это означало, что портал сработает через минуту. Спохватившись, Ханджер поспешно отвязал верёвку: выбраться из ямы он не успевал.

Перед глазами вспыхнули и заплясали яркие пятна, а следом его словно кто-то ледяным крюком подцепил прямо за желудок и сильно дёрнул. Ханджер упал на четвереньки и его обильно вырвало водой со слизью и желчью. И лишь после этого он осознал, что находится уже не в Лабиринте, а в центре красного круга неподалёку от входа в Лабиринт. Он жадно вдохнул холодный воздух: после затхлой духоты подземелья он показался ему глотком родниковой воды.

К нему тут же подбежал один из Воинов Теней, помог подняться, сказал сочувственно:

— У всех такая реакция на портал, когда впервые. Помочь дойти?

— Благодарю, — Ханджер мотнул головой. — Я сам.

— Сам, так сам, — пожал тот плечами, помедлив, добавил. — На ночь лучше не ешь, а то утром плохо будет.

Ханджер кивнул и поплёлся к своему особняку. Он чувствовал себя усталым и разбитым, стянутая кожа саднила и горела. Ему хотелось только одного: вымыться и спать. Он надеялся, что его не заставят рассказывать о прохождении Лабиринта прямо сейчас.

Но его надежды не оправдались: Кэлрион уже ждал, сидя в кресле гостиной. Ханджер молча выгрузил из мешка на стол все свои находки и почти рухнул в кресло.

Ректор протянул ему фиал с зеленоватой, чуть мерцающей жидкостью:

— Пей.

Густая жидкость имела отчетливый прогорклый привкус лежалых лесных орехов и ивовой коры. Спустя пару минут Ханджер почувствовал себя достаточно сносно. Он кратко рассказал о походе: о панцирнике, гарпии, кислоте, обелиске, плите. Кэлрион слушал, не перебивая. Когда Ханджер умолк, ректор с минуту разглядывал его очень внимательно, затем усмехнулся:

— Ты ещё и везучий. Одного не пойму: на кой тебе яйцо гарпии?

— Какое яйцо? — не понял Ханджер.

Тот выразительно глянул на слиток. И тут же, словно по команде, слиток дёрнулся и пошёл трещинами. С нарастающим изумлением Ханджер наблюдал за тем, как трещины углубляются, отваливаются кусочки золотой скорлупы. И наконец проклюнулась маленькая лысая головка с хохолком, а следом осыпались остатки оболочки. На столе, расставив голенастые лапы и слегка пошатываясь, стояло существо размером с обычного цыплёнка. Но помимо лап и пары неоперённых крыльев, у него имелись ещё две цепкие конечности. Несуразное тельце покрывал серый слипшийся пух.

Существо открыло глаза. Чёрные, яркие, они уставились на Ханджера, не мигая. А затем птенец издал громкий пронзительный клёкот.

— Поздравляю, теперь ты его мама, — Кэлрион хохотнул. — Семейное это у вас, что ли? Живность откуда ни попадя тащить?

Затем, посерьезнев, добавил:

— Кубик и артефакт забираю. Маги посмотрят. Утром приходи, поговорим.

— А этого… чем кормить? — поинтересовался Ханджер, хмуро разглядывая птенца.

— Мясом, — хмыкнул Кэлрион. — Скорлупу измельчи, пусть склюёт. Запомни: корми только сам. Первый месяц она будет ходить за тобой как привязанная, затем станет очень самостоятельной. На верность и послушание не рассчитывай — гарпии к этому не склонны. Вырастет — улетит, скорее всего.

— А польза-то от них хоть какая-то есть? — усмехнулся Ханджер, протянул руку и осторожно провёл пальцем по тонкой лысой шейке птенца. Тот курлыкнул, прикрыл глаза, ещё сильнее вытянул шею — и вдруг плюхнулся на задницу. И остался сидеть, восторженно попискивая.

— Польза есть от всего, — усмехнулся в ответ Кэлрион. — А если не пользу, то хотя бы опыт получишь.

Глава 22. Армиды Логрейна

Двадцать четвёртый День Праздника Летнего Солнцестояния

Она молчала, застыв в проёме двери, на границе освещённой галереи и полумрака комнаты. Глаза, глубокие и почти черные на затемнённом лице, смотрели прямо на него, складки ткани на груди дрожали от частого дыхания. Собранные в тяжёлый узел на затылке тёмные волосы открывали трогательно тонкую шею. Она повела плечами и плащ с шелестом соскользнул на пол: под ним оказалась полупрозрачная камиза, окутывающая гибкое стройное тело золотистой дымкой.

Медленно, нерешительно, будто купальщица, пробуя маленькими босыми ступнями холодную воду, она вошла в комнату. Чуть подрагивали изящные лодыжки, вкрадчиво сближались колени, волнующе покачивались бёдра. Камиза, глубоко западая то справа, то слева, подчёркивала тонкую талию, струилась по сближенным чашам груди. Каждый её осторожный шажок словно рождал хрустальный перезвон колокольчиков и шелест шелка.

Он сел на ложе, не в силах противиться такому откровенному призыву и вызову одновременно, завороженный и вовлечённый в древний, как мир, танец. Наконец она оказалась так близко, что чувствовалось тепло гибкого тела и запах лесных ягод от её кожи. Он притянул её к себе. Словно сам собой распустился узел волос на её затылке и тёмная волна скользнула вниз.

Он привычно потянулся к её губам и почти коснулся, но вдруг замер. Руки соскользнули с её тела и бессильно замерли.

— Прости, Айфе, — Фаэррон неловко улыбнулся и отодвинулся.

Помедлив, армида села рядом и посмотрела ему в глаза, словно пытаясь прочесть в них что-то важное для себя. Затем с лёгким вздохом встала, надела камизу, снова села.

— Я знала, что у нас не будет «долго и счастливо», — болезненно улыбнулась она. — Да и кто я такая? Полукровка без капли Старшей Крови в жилах.

— Айфе, — Фаэррон слегка поморщился. — Дело не в этом.

— Да, прости, — кивнула армида, опуская глаза. — Я забылась.

Он слабо усмехнулся, поднял руку в непроизвольном жесте — коснуться, утешить. Но рука остановилась в воздухе и опустилась.

— Ты много значишь для меня, Айфе, — произнёс он наконец. — И ты сама это знаешь. Но я не тот, кто тебе нужен.

— Не надо, князь, — она вздохнула и скрестила руки на своих плечах, уронив подбородок между предплечьями, поёжилась, будто замёрзла. — Я всё поняла ещё две декады назад. Ты рисовал её задолго до того, как мы обе родились.

— Ни слова больше, Айфе, — он нахмурился. — Мы не будем это обсуждать.

— Ты был честен со мной, — продолжила она, будто не слыша его. — Я знала всё изначально. Все условия. И благодарна за десять лет счастья.

Она прерывисто вздохнула, немного помолчала, затем чуть дрогнувшим голосом произнесла:

— У меня лишь одна просьба, князь.

Он молча смотрел на неё, едва заметно сочувственно улыбаясь. Глубоко вздохнув, армида выпрямилась и, прежде чем развернуться лицом к Фаэррону, бросила на него искоса внимательный взгляд. Ей хотелось увидеть выражение его лица в момент, когда она не смотрит на него. Увы, оно не изменилось, когда они оказались глаза в глаза: сочувствие и лёгкая понимающая ирония.

— Дай мне поручение, князь, — с улыбкой, беззаботным тоном произнесла Айфе. — Желательно, важное.

Фаэррон кивнул, но заговорил не сразу, на миг его глаза даже расфокусировались, будто он мысленно был не здесь.

— Поручение действительно есть, — наконец мягко и задумчиво произнёс он. — Пожалуй, только ты и сможешь с этим справиться, Айфе. Поговорим об этом утром. В Малом Зале.

— Что ж. — Айфе поднялась. — Увидимся утром.

Ступая легко и изящно, армида направилась к двери, подобрала плащ, чуть задержалась на пороге, изогнув губы в печальной усмешке, и выскользнула из комнаты. Но когда Фаэррон уже не мог видеть её, остановилась, сползла по стене и, обхватив колени, закрыла глаза.

***

Несколькими часами позже

Фаэррон проснулся на рассвете. Некоторое время он лежал, вслушиваясь в беззаботные птичьи трели за окном и безотчётно улыбаясь. Накануне вечером верховный друид сообщил, что Рэйвен удалось пять раз подряд абсолютно точно воспроизвести огранку рубинов так, чтобы преломляемый ими свет создавал руну «Лента Тинграэль» на стене. Это означало, что княжна научилась дозировать силу и вновь управляет своими потоками. То есть, запрет на общение снят.

Но прежде следовало завершить несколько дел, запланированных на сегодня.

Он поднялся, умылся, оделся, взял тяжёлый двуручный меч для тренировок, спустился в сад. С мечом князь работал даже дольше обычного — до усталости и дрожи в мышцах, как-то иначе, особо, радостно воспринимая нагрузку и остро чувствуя росу на шёлке травы и прохладный воздух.

Спустя два часа Фаэррон подошёл к Малому Залу. Он немного задержался на пороге. Свет, падающий на песочного цвета стены, вдруг показался ему не по-утреннему ярким, очертания мебели, чёрных с золотом штандартов Логрейна — слишком чёткими, будто на гравюре. И в эту безжалостную ясность были вписаны два безупречных силуэта: мужской и женский.

Армида выглядела спокойной и сосредоточенной, слушая главу Ловцов Теней и изредка кивая. Лишь едва заметные тени под глазами и чуть более яркие, чем обычно, припухшие губы выдавали, что эта ночь далась ей нелегко.

Фаэррон жестом остановил обоих, когда они начали приподниматься, приветствуя его. Он вошёл неторопливо, сел в княжеское кресло, задумчиво пролистал фолиант с ленточкой, заложенной на странице с описанием подготовки к ритуалу стабилизации потоков. Отложил в сторону.

— Эрутан уже рассказал тебе о задаче, Айфе? — мягко спросил он.

Айфе кивнула, вскинула на него глаза, но поспешно отвела взгляд, уставилась в столешницу.

— В Ларне ты будешь моим представителем, — Фаэррон достал из кармана тальмиона кольцо: дракон, сжимающий в пасти рубин, — и положил его перед ней на стол.

— Это… великая честь, — тихо сказала армида. — Ты ставишь меня вровень с удельными князьями.

— Это великая ответственность, Айфе, — усмехнулся Фаэррон. — И очень много работы. Магистр Ордена Мантикоры побывал в Альмерре и теперь мечтает, чтоб и у него было так же красиво. Надумал даже город основательно перестроить, в мрамор одеть.

— Я же не архитектор, — возразила она, взяла кольцо, нерешительно покрутила в руках.

— А это не твоя забота. Со старейшинами Горных Кланов я его свёл, пусть сам договаривается. Сделают они ему основательно и помпезно, лишь бы золота хватило.

— Свою задачу я поняла, — она вздохнула. — Устроить им там светскую жизнь. С балами, турнирами бардов, живописцев и прочим.

— Не только, Айфе. Школы, где будут обучать альвийскому, причём и простолюдинов тоже. Городские скриптории. Всё, что имеет отношение к истории и искусству. Всё это будет на тебе.

— Я поняла, князь, — Айфе бегло улыбнулась, сжав кольцо в руке. — Но я правильно понимаю, что есть и скрытая часть поручения?

— Да, Айфе, — помедлив, ответил Фаэррон. — Тебе, как моему представителю, понадобится свита. Частично это будут твои армиды. Об остальном договаривайся с Эрутаном. И у меня есть к тебе личная просьба.

Армида надела кольцо, чуть вздрогнула от лёгкого укола — теперь оно было кровно привязано к ней. Она выпрямилась, приготовившись внимательно слушать.

— Примерно через месяц в Ларну приедет воспитанник моего друга, Ханджер. У него своя задача. Буду признателен, если ты возьмёшь его под крыло, обучив навыкам, — он чуть задумался, — навыкам взаимодействия с хумансовской знатью и… получения нужных сведений.

— А он сам будет готов обучаться? — с лёгкой усмешкой уточнила Айфе.

— Кэлрион хорошо о нём отзывается, — посчитал нужным сказать Эрутан, до сих пор в разговоре не участвовавший.

— Хорошая рекомендация, — кивнула Айфе. — Когда приступать, князь? Немедленно?

— Не так быстро, Айфе, — усмехнулся Фаэррон. — Прежде тебе надо подобрать замену себе и тем, кого возьмёшь с собой. Я одобрю твоё решение.

Айфе встала, чуть склонила голову, затем, выпрямившись и расправив плечи, сказала, глядя в глаза Фаэррону:

— Благодарю за доверие, князь. Я сделаю всё, что в моих силах.

Когда она уже подошла к дверям, Фаэррон окликнул её:

— Айфе, найди время сегодня поговорить с Хранителем Сокровищ. Он предупреждён и ждёт тебя.

Когда армида ушла, Фаэррон вздохнул, бросив взгляд за окно, затем спросил у Эрутана:

— Что у нас ещё осталось нерешённым?

— С княжичем я вчера побеседовал, — помедлив, ответил глава Ловцов Теней. — Проблем не будет. Он всё понял правильно. Мы вчера использовали его... остаточную связь с Эмор, чтобы выяснить, где примерно она сейчас находится.

— И где же? — слегка поморщился князь.

— На Птичьих Островах, — усмехнулся Эрутан. — Мирверина слегка перекосило, когда он об этом узнал. Пришлось воспользоваться его же собственным любезным разрешением на… ментальный допрос. Мы были осторожны, и глубоко не лезли. Только то, что он сам счёл нужным показать. Претензий у него нет.

— Хорошо, — кивнул князь. — Что выяснили?

— Подтвердилось, что Торн и «Наш Друг» заодно, — пожал плечами Эрутан. — А из нового… Выяснилось, что Торн более чем неравнодушен к Эмор. И что к её побегу Мирверин действительно непричастен.

— А кто причастен?

— Конюх выполнял приказ Инелле, — Эрутан криво усмехнулся. — Княгиня держит в заложниках невесту этого самого конюха. Мирверин так «рад» был это услышать, что сдал нам и то, что изначально собирался придержать для себя. Теперь у нас есть полный список эльфийских Старших, причастных к заговору. Двадцать семь имён, пять новых.

Глава Ловцов Теней извлёк из внутреннего кармана тальмиона свиток и протянул князю. Тот развернул. По мере чтения его лицо мрачнело, между бровей залегли жёсткие вертикальные складки. Дочитав, он сильно сжал чёрно-золотой медальон рукой.

— Аэлфина ко мне, немедленно, — отрывисто приказал он явившемуся на зов Сейду, командиру княжеской дружины. — Но вежливо. Пока просто на разговор.

— Но, пожалуй, самое интересное узнали друиды, — продолжил Эрутан, когда Сейд вышел. — Они «побеседовали» с конём. Кровь на камне — Рованиона. Он намеренно поранил себя. А судя по образам в памяти коня, Рованион ещё и попытался предупредить Эмор об опасности. И даже дал ей возможность ударить себя по голове и сбежать. Но, видимо, он не знал, что за ними наблюдают. Жаль, конь не видел, откуда именно прилетела стрела, и что было после того, как Эмор вылетела из седла.

— Ясно, — холодно усмехнулся Фаэррон. — Понятно, как она оказалась на Птичьих Островах. Надо полагать, Рованион тоже сейчас не в Логрейне?

— Похоже, что он в Кемпере, — кивнул Эрутан. — И, скорее всего, в связи с предстоящей атакой на остров.

— Нехорошо, — вздохнул Фаэррон. — Если Аластрим захватит Кемпер, у них появится чересчур удобная крепость и стоянка для флота вблизи от наших берегов. И у меня нет уверенности, что Эландер принял предупреждение всерьёз. Алиана сказала, что он цедил через губу, общаясь с ней. Может, он и кристалл изучать не стал.

— Нехорошо, — согласился Эрутан. — Если это поможет, я могу туда десятка два воинов скрытно провести через Тени до Дня Летнего Солнцестояния. Больше не выйдет. Тени и так стали слишком много брать за проход, потому что толпы в последнее время через них шляются, видимо.

— Подумаю, — кивнул князь.

В Малый Зал вошёл Аэлфин: выглядел он удивлённым, но не встревоженным. Долгий и тяжёлый взгляд Фаэррона он выдержал, не отвёл глаз.

— Сядь, — кивнул ему князь и бросил на стол перед ним свиток Эрутана. — Прочти.

Помедлив, Аэлфин сел, взял свиток, развернул. Ознакомившись, дрожащей рукой положил свиток на стол.

— Здесь нет ошибки? — тусклым голосом спросил он. В тёмно-янтарных глазах стыло понимание.

— Сведения точны, — сухо подтвердил Эрутан.

— Я могу… — Аэлфин сглотнул, откашлялся и продолжил тихо. — Присутствовать при допросе сына?

— Да, можешь, — тон Фаэррона был ровен и спокоен. — И я прошу тебя, не вздумай говорить с ним и с невесткой… до ареста.

— Я верен тебе, князь, — Аэлфин поднялся с явным трудом, опёрся о стол, пальцы его побелели от напряжения, лицо приобрело пепельный оттенок.

В Малом Зале повисла тяжелая, ощутимо плотная тишина. Даже пылинки, танцующие в солнечных лучах, падавших сквозь цветные витражи окна, казалось, застыли в воздухе, ожидая слов князя.

Фаэррон оглядел зал, задержавшись на пылинках, посмотрел на Аэлфина, едва стоящего на ногах. На мгновение в глазах князя Логрейна мелькнула тень застарелой, неподъемной усталости, но он тут же моргнул, и взгляд снова стал холодным и непроницаемым.

— Я знаю, Аэлфин. — и уже чуть мягче добавил. — Иди.

Тот медленно, стараясь держать спину прямо, покинул зал. Некоторое время Фаэррон и Эрутан молча сидели, прикрыв глаза. Затем князь сказал:

— Через четыре дня. Всех. Одновременно. Как только княгиня Эрналина уйдет через Тени в Роксенский Лес.

Эрутан кивнул, поднялся и направился к выходу. В дверях он едва не столкнулся с Хранителем Покоев. Коротко усмехнувшись, глава Ловцов Теней вернулся к столу, сел.

— Прошу прощения, князь, — Хранитель Покоев поставил блюдо с лазорево-зеленоватым эльмиталлем перед Фаэрроном. — От Мориона.

Князь вздохнул и взял послание. Он сжал кристалл в руке, прикрыл глаза. Спустя минуту эльмиталль с тихим шелестом осыпался серыми песчинками. Хранитель Покоев тут же поднял блюдо и унёс.

Фаэррон откинулся на спинку кресла, ослабил ворот тальмиона. С минуту он сидел, прикрыв глаза, затем резко выпрямился.

— Ритуала не будет, Эрутан, — он жёстко усмехнулся. — «Наш Друг» придумал кое-что поинтереснее.

— Отозвать всех наших из Роксенского Леса? — приподнял брови Эрутан.

— Нет. Наследный принц Беотии своим высочайшим указом объявил Королевскую Охоту, ещё декаду назад. Гости уже начали съезжаться. Среди приглашённых десятка три хумансовских Старших, связанных с «Нашим Другом». Морион не сомневается, что будет массовое жертвоприношение.

— О как, — хмыкнул глава Ловцов Теней. — И что делать будем, князь?

— Полное устранение. Всех хумансовских Старших, приехавших на охоту. — Фаэррон поморщился. — Но прежде — жёсткий ментальный допрос каждого. Они возродятся, конечно. Но хоть лет двадцать не будут путаться под ногами.

Эрутан кивнул. Помолчав немного, спросил, указывая на свиток:

— А с этими что? У меня всё готово. Смысла ждать четыре дня, полагаю, уже нет?

— Начинай сейчас. Инелле брать со всей свитой, но бережно. Я обещал Ниеваре сохранить жизнь её матери.

Помедлив, Фаэррон добавил:

— Если это всё ещё её мать.

Эрутан снова кивнул и поднялся. Лицо его не изменило выражения: спокойная сосредоточенность без тени сомнения. Он уже мысленно перестраивал схемы засад и перераспределял поручения между Ловцами Теней:

— Будет сделано, князь.

— И вот ещё что, Эрутан. Инелле сразу в браслеты, на обе руки. И меня не будет. Ни для кого. День или два.

— Ясно, князь. Всё сделаю.

Глава 23. Гектор, гарпия, герой (Ханджер)

Двадцать четвёртый день Праздника Летнего Солнцестояния, Арденский Лес

Ханджер проснулся оттого, что кто-то несильно, но настойчиво тянул его за волосы.

— Отстань, Грета! — недовольно и сонно пробормотал он. — Темно ещё. Спи.

— Пи-ип! Пчи! — возмущённо ответила гарпия и продолжила побудку, для пущей убедительности перебравшись на его лоб. Коготки у неё были тонкие, но острые.

Имя «Грета» птица получила случайно. Ханджер корпел над «Белой Книгой Беотии», продираясь через дебри генеалогии и время от времени проговаривая особо заковыристые имена вслух. А гарпия сидела на столе, внимательно на него глядя. Вскоре полуэльф заметил, что она как-то странно, почти эмоционально реагирует на отдельные сочетания звуков. Ему даже показалось, что она отчасти понимает сказанное.

И у них состоялся весьма осмысленный диалог.

— Шавьера?

— Пи-ип! — с явным отвращением.

— Тинда?

— Пир-рип, пи-ип, — с некоторым сомнением.

— Грета?

— Пир-рип! — почти с восторгом.

— Ты — Грета?

— Пир-рип! Пчи!

И птенец действительно откликался на «Грету». Более того, гарпия как-то ухитрялась понимать, когда обращаются именно к ней, а когда просто о ней говорят. Другой вопрос, что далеко не каждого она удостаивала вниманием. Например, приходящую прислугу Грета игнорировала, словно понимала малую значимость слуг в местной иерархии.

— Ладно, понял, встаю, — полуэльф осторожно ссадил птенца на подушку и сел.

За три дня гарпия успела стать местной знаменитостью. Особняк посетили почти все Воины Теней и местные друиды. Приходили они не с пустыми руками. Ханджер обзавёлся тремя переносными гнёздами, сплетёнными из конского волоса, небольшой хитроумно устроённой «горой» с норами и искусственным водопадиком — её установили во дворе, и пятью тушами аласторов под стазисом: как выяснилось, под «мясом» Кэлрион подразумевал именно это. К счастью, жевать его для гарпии — как настаивал один из друидов, — не пришлось: среди даров оказалась небольшая мельничка, вполне справляющаяся с превращением жесткого волокнистого мяса в кашицу.

Попутно Ханджер узнал, что гарпии полуразумны, обитают в Серых Степях, а в Лабиринт спускаются лишь отложить яйца и остаются там, пока птенцы не встанут на крыло. Но более всего его удивили паж с оруженосцем, принявшие птенца едва ли ни с восторженным почитанием. Как оказалось, задолго до Великого Искажения, гарпии для орков были чем-то вроде «гласа богов» и они же обучили первых шаманов. Только в те времена эти птицы были размером как два взрослых орка. Честно говоря, само наличие орочьих легенд и преданий, передающихся из поколения в поколение, стало для Ханджера открытием.

Послышался топот, что-то в соседней комнате упало с грохотом и разбилось, и на пороге возник ухмыляющийся Гверж.

— Там это, сэр Ханджер, пришли к тебе, — возвестил «паж».

— Кто, спрашивать бесполезно? Забыл?

— Почему забыл? — Гверж насупился.

— А что, донёс, не расплескав?

— Шутки твои обидные, сэр Ханджер, — с ухмылкой выдал Гверж. — А по существу имею сказать: в гостиной тебя ожидают Кэлрион и Морион. И оба нижайше просили твоё рыцарское величие поторопиться!

— Да ладно! — запоздало восхитился Ханджер, осознав сказанное орком.

А тот, явно довольный эффектом своей речи, круто развернулся, громко щёлкнув босыми пятками, и вышел из спальни, чеканя шаг.

Четверть часа спустя Ханджер спустился в гостиную с Гретой на плече. Гверж не соврал и не перепутал: в креслах действительно сидели князь Арденского Леса и ректор Фарренталя.

«Наконец-то», — мысленно выдохнул Ханджер, изнывавший от любопытства последние дня два. Ещё и потому, что в Фаррентале началось какое-то скрытое движение, а в разговорах Воинов Теней всё чаще упоминался Роксенский Лес. Зачастили в Академию и Ловцы Теней. Один из них, отведя Ханджера в сторонку, сообщил, что ещё трижды храмовники Аласты попались возле Тисового Форта, и сильно похоже на то, что предмет их интереса находится где-то в приграничье Аластрима, за поясом Тёмных Башен.

— Видимо, Башни-то и мешают их поискам, сбивают с пути, — заключил Ловец Теней.

Ханджер поприветствовал гостей почтительным наклоном головы и невольно вздрогнул, увидев гору предметов на столике между креслами. Там лежали: увесистый фолиант в красной бархатной обложке с золотым львом, два фолианта потоньше и с десяток свитков. Между ними затесались прозрачный игральный кубик и странный артефакт, найденные Ханджером в Лабиринте.

— Присаживайся, — улыбнулся Морион.

Ханджер уселся в кресло, выжидающе глядя на князя.

— Пожалуй, сначала я? — спросил Кэлрион и, дождавшись подтверждающего кивка Мориона, продолжил. — Мы проверили пещеру с Шепчущими Камнями. Она, как выяснилось, не часть Фаррентальского Лабиринта. Клан Чёрных Бород натолкнулся на неё во время строительства. Они там ничего не стали делать и попросту пошли дальше.

— А часть чего она тогда? — поинтересовался Ханджер. — Другого, более древнего Лабиринта?

— Возможно, — согласился Кэлрион. — Под плитой оказался вход в сеть подземных коридоров, но большинство из них завалены. Пока удалось выяснить, что ведут они далеко за пределы Леса, возможно, что и в Серые Степи.

— Мы ведём переговоры о расчистке с Чёрными Бородами, — дополнил Морион. — Но пока все их черви-камнееды заняты углублением шахт в Алмазных Горах.

— Гарпии как-то же попадают в Лабиринт из Серых Степей? — заметил Ханджер. — Летающими по Лесу я их не видел. Значит, должны быть не заваленные проходы.

— Ищем, — одобрительно улыбнулся Кэлрион. — Теперь о более интересном. Возьми-ка алмаз, Ханджер.

— Таки алмаз, не горный хрусталь? — полуэльф осторожно взял кубик, но едва не выронил, когда тот мягко засветился в его руке. Пальцы ощутимо кольнуло холодом.

— Твой, всё-таки, — вздохнул ректор.

— Это плохо? — насторожился Ханджер.

— И да, и нет, — помедлив, ответил тот. — Хорошо то, что именно эта Кость Судьбы повышает шансы владельца найти скрытое.

— А в чём подвох?

— В том, что за всё приходится платить, Ханджер, — Морион покачал головой. — Владельцы Костей не живут долго и счастливо. Видишь ли, повышая удачливость в одном, Кость Судьбы «забирает» естественную удачливость во всём остальном.

— То есть, если я найду сокровище, — уточнил Ханджер, — высок шанс того, что я тут же на радостях сломаю себе шею?

— Примерно так, — кивнул князь.

— А отказаться от этого «подарка» можно? — слегка поёжился полуэльф.

— Увы, нет. Но ты сможешь добровольно отдать его кому-нибудь с даром, похожим на твой. У кого кубик засияет в руке. А пока он у тебя, пользуйся с осторожностью.

— Это как? — не понял Ханджер.

— Не используй для личного обогащения, — с усмешкой пояснил Кэлрион. — Да и вообще… применяй лишь в крайнем случае. Когда без этого не обойтись.

— Ясно, — иронично усмехнулся Ханджер. — Прикупить островок за Тропиком Единорога не выйдет.

— Тебе так хочется уединения? — приподнял брови Морион. — Не рановато ли?

— Да шучу я, князь, — хмыкнул Ханджер. — Мне прежде надо с отцовыми родственничками душевно пообщаться. Вопросов к ним уже много накопилось.

— Такая возможность у тебя появится, — улыбнулся князь. — Дней через пять. Близ Роксенского Леса принц Блайд высочайшим указом объявил Королевскую Охоту. Отличный повод завязать знакомство, как мне кажется.

— Ты же говорил, я не готов? — слегка удивился Ханджер.

— К поездке в само змеиное гнездо — не готов, — князь взял со стола один из свитков и протянул Ханджеру. — Это твоя магически заверенная родословная, кстати.

— Зачем? Я вроде бы уже выучил всех своих прямых предков, начиная от Аллорана. Хотя… — он ненадолго задумался. — Не знаю, имеет ли именно моя ветвь отношение к нему. В пяти источниках нашёл упоминания о том, что супруга королю изменяла, и даже выяснил, с кем.

— Это и к лучшему, — кивнул Морион. — Во всех других ветвях многие поколения шло жёсткое кровосмешение. Да и сам Аллоран, как выяснилось, сын, внук и правнук Зеллорина.

— А их обожаемая Эсме, королева матросского борделя, и вовсе была единокровной сестрой Грайвена, — словно бы вскользь заметил Кэлрион.

— Да ладно! — не поверил Ханджер.

— Увы, это правда, — Морион извлёк из-под массивного красного фолианта тоненькую потрёпанную книжицу. — Это подлинный дневник Тайрена. Незадолго до смерти он оставил мне его на хранение, наказав передать своему потомку в седьмом колене. То есть, тебе. Посмотри, на пятой или шестой странице он пишет о происхождении Эсме, Грайвена и своём собственном.

— А разве дневник Тайрена не хранится в королевской сокровищнице Беотии? — недоверчиво сощурился Ханджер.

— Во-первых, там копия, причём не слишком... точная, — тонко улыбнулся князь. — А во-вторых, хранилась. Вместе с рубиновым перстнем твоего отца, брачным браслетом твоей матери и другими… памятными мелочами.

Ошеломлённый Ханджер молча взял книжицу и принялся листать, осторожно шелестя страницами.

— Умнейшим человеком был Тайрен, — Морион вздохнул. — Признаться, мне не хватает общения с ним.

— Вот даже как… Это многое объясняет, — задумчиво проронил Ханджер, откладывая дневник. — Например, почему почти все аластримские императоры… ну не сумасшедшие, но странноватые, мягко скажем.

— А родословная, Ханджер, нужна не тебе, — между бровей Мориона на миг обозначилась хмурая складка. — Без неё тебя попросту не примут при беотийском дворе. Да даже и в охотничий лагерь не пропустят, невзирая на приглашение.

— Чушь какая, — слегка поморщился Ханджер. — Разве по мне не видно, чей я потомок?

— Даром видеть родовые нити в магических потоках владеют далеко не все, — мягко улыбнулся Морион. — Да и магов, по-настоящему сильных, среди беотийской аристократии почти нет.

— Вынужден покинуть вас, — Кэлрион поднялся. — Зайди ко мне вечером, Ханджер. Поговорим о деталях твоего задания в королевском охотничьем лагере.

— Да и мы засиделись, — Морион тоже встал. — Пойдём пройдёмся, Ханджер. Да поди и заждался тебя уже кое-кто.

Грета, весь разговор продремавшая на плече Ханджера, встрепенулась и издала громкое недоумевающее «Пи-ип».

— Надеюсь, вы подружитесь, — Морион осторожно протянул руку к гарпии.

Птенец внимательно посмотрел на него, а затем вытянул шею, позволяя себя погладить.

Сердце полуэльфа радостно толкнулось в рёбра, на лице невольно расплылась улыбка: он понял, кто именно его «заждался».

Подтверждая его догадку, выйдя из особняка, князь неторопливо направился на задний двор. Ханджер пошёл следом.

Гектор меланхолично топтался возле розовых кустов у входа в конюшню, помахивая хвостом. Завидев Ханджера, он чуть наклонил крупную, но изящную голову, будто стараясь поймать знакомый запах, и громко фыркнул. Затем конь сделал несколько сдержанных, размеренных шагов навстречу и остановился. Его мышастая шкура в косых лучах утреннего солнца поблёскивала, словно покрытая мельчайшими алмазными капельками.

Ханджер, взволнованный, подошёл, протянул руку, и Гектор доверчиво ткнулся мордой в ладонь, а затем в плечо, чуть прядая ушами и тихо пофыркивая.

— Мохнатая ты морда, — расчувствовался Ханджер, гладя коня.

Но тут Гектор несильно, но ощутимо цапнул его за плечо и отпрянул, с интересом и недоумением глядя на Грету, которую будто бы только что заметил. Та вдруг встопорщила перья, раскрылатилась и разинула клюв, издав такой истошный крик, что Ханджер едва не оглох на левое ухо, а Гектор присел на задние ноги и прижал уши. А затем гарпия резво перепрыгнула на лошадиную холку и чувствительно клюнула промеж ушей.

— Тебя защищает, — хохотнул Морион. — Уже вижу, что подружатся.

Некоторое время оба молча наблюдали за тем, как Грета «воспитывает» Гектора. Конь так оторопел, что лишь издавал негромкое жалобное ржание, когда гарпия время от времени тюкала его клювом.

— Мне тоже пора, — вздохнул Морион. — Пожалуй, договорим здесь.

Князь немного помолчал, затем заговорил серьёзно и сухо:

— Ты едешь на королевскую охоту. Не как бедный родственник, ищущий покровительства, а как аристократ, которого должны заметить. Основная твоя задача — произвести такое впечатление, чтобы принц с принцессой не только приняли тебя, как равного, но и захотели с тобой общаться.

— А разве не была договорённость, что меня ждут в гости после моего совершеннолетия? — поинтересовался Ханджер, краем глаза наблюдая за Гретой, вышагивающей по спине Гектора.

— Вот именно, была. Но со старым королём, твоим дедом. А он, к сожалению, уже лет десять как тяжело болен и почти отошёл от дел. Сейчас страной фактически управляют принц Блайд и его фавориты.

— Нехорошо, — слегка приуныл Ханджер. — А я-то думал, чего дед перестал в Лес приезжать. Он, конечно, скучноват был в общении. Но, кажется, неплохо ко мне относился. Подарки привозил забавные.

— Нехорошо, — согласился Морион. — Принц Блайд… своеобразный человек. Сложный в общении. Жена его… тоже. В гостиной на столе — красный фолиант. Там краткая сводка по их привычкам, предпочтениям, симпатиям и антипатиям. И рекомендации, как себя вести, чтобы сойти за своего.

— Мне и его надо выучить наизусть? — ужаснулся Ханджер. — Я и предыдущий-то осилил едва ли на четверть!

— Тот пока можешь отложить, — бегло улыбнулся Морион. — Никого из старой ларнийской аристократии, вписанной в Белую Книгу, на этой охоте не будет. Для них Блайд — выскочка, почти плебей. Малый Двор принца состоит из третьих-четвёртых детей обедневших и утративших влияние родов и купивших титул богатых торговцев.

— Весело, — хмыкнул Ханджер. — Тогда зачем вбивать в меня и орков манеры? Этого никто там не оценит.

— Там — да, манеры не нужны. Кроме одной — манеры держаться. Не суетись, и веди себя так, словно мир существует для тебя, а не ты для мира. Всё, что делаешь, ты должен делать так, словно имеешь на это неоспоримое право. Поменьше говори, чаще улыбайся, но тонко, едва заметно. Кэлрион расскажет подробно, как и что.

— Ясно, — кивнул полуэльф.

— А насчёт оценят, — князь снова тонко улыбнулся. — Со старыми родами тебе общаться придётся, и много… лет через семь, когда ты покинешь королевский двор. Возможно, они увидят в тебе кого-то, более достойного...

«...чем принц Блайд?» — мысленно продолжил Ханджер, ощущая в этот момент очень нехороший холодок между лопатками.

— Но это дело будущего, — продолжил Морион. — Сейчас у тебя всего две задачи. Познакомиться с «роднёй» и поговорить с княжичем Синегорья. Ему ты покажешь ту странную штуку, которую снял с обелиска.

— А сестра? Она там тоже будет? — оживился Ханджер.

— Нет, — Морион вздохнул. — Рэйвен пока в Логрейне. Решает свои задачи.

— И как? — осторожно поинтересовался Ханджер. — Успешно?

— Будущее покажет, — с непроницаемым выражением лица ответил князь.

Но Ханджер успел уловить лёгкую тень в его глазах и насторожился: видимо, для сестры в Логрейне всё складывалось не так уж просто. В этот миг его словно ледяной иглой ткнули в солнечное сплетение. Но он подавил беспокойство: если бы Рэйвен действительно угрожало что-то серьёзное, Морион не был бы так спокоен.

«Ладно, — решил он. — Князь всё равно ничего не скажет. Может, Риан будет словоохотливей».

— И вот ещё что, — напоследок сказал Морион. — В этот раз ты едешь только с Гектором. Гарпия и орки останутся здесь. У тебя и так слишком много задач, чтобы ещё и следить за четырьмя своеобразными созданиями одновременно. Поди и Кэлрион работы от себя добавит.

— А вот за это признателен особо, князь, — едва заметно усмехнулся Ханджер. — Но Кэлрион сказал, что ближайший месяц гарпия будет ходить за мной по пятам. Не увяжется ли она за мной?

— Он слегка преувеличил степень несамостоятельности твоего питомца, — с улыбкой заметил Морион. — Думаю, орки о ней позаботятся.

— Боюсь предполагать, чему они друг друга научат в моё отсутствие, — негромко фыркнул Ханджер.

Глава 24. Королевская охота

Двадцать седьмой день Праздника Летнего Солнцестояния, окрестности Роксенского Леса

На опушке Роксенского Леса всё выглядело вполне обычным и мирным: осины, рябины и орешник, с редкими вкраплениями хвойных деревьев.

— Вот эти два места совсем рядом, — Риан ткнул пальцем в карту, данную князем Логрейна. — Примерно за час успеем осмотреть одно из них.

— Мне больше нравится вот это, — Ханджер показал на одну из пометок. — Здесь холм с пещерой и озеро рядом.

— Хороших озёр здесь не осталось, — возразил Риан. — Все заболочены.

— Вам, смотрю, совсем заняться нечем? — послышался спокойный холодный голос. — Отлично, мне как раз двоих не хватает.

Ханджер и Риан синхронно вздрогнули и обменялись кислыми взглядами. До возможного тайника Вириэны им сегодня явно добраться не суждено.

— Рад встрече, наставник, — вежливо произнёс княжич, чуть склонив голову.

— А я-то как рад, — усмехнулся Кэлрион, — видеть вас двоих вместе. Особо радует, что княжна не с вами.

Сопровождавшие его два Воина Теней переглянулись и ухмыльнулись. Ханджер тоже подавил невольную улыбку. Он несколько раз участвовал в поездках сестры и Риана в качестве воина дружины княжича. Рэйвен всегда находила, на что… обратить внимание. Например, в Алмазных Горах ей захотелось осмотреть ущелье, лежащее чуть в стороне от продуманного Рианом маршрута. В итоге они убили дракона и спасли от смерти юного полуорка, который оказался сыном вождя одного из кланов Шартанга.

— Здесь неподалёку заброшенная деревня, — продолжил Кэлрион. — В таких часто устраивают дневные лежбища данаки и прочие кровососы. Впятером за пару часов управимся.

Они направились вверх по берегу речки и вскоре вышли к околице небольшой деревушки. По улицам не бродила домашняя живность, из труб не вился дымок. Воздух густо пропитала особая тишина — тишина запустения. Судя по многочисленным следам колёс и копыт в начавшей подсыхать после дождя грязи, жители покинули деревню недавно. Но это не было поспешным бегством: они унесли с собой всё, что смогли, некоторые дома даже частично разобрали.

У крайнего дома отряд спешился, лошадей привязывать не стали, лишь закинули поводья на луки сёдел.

— Надо осмотреть каждый дом, — негромко сказал Кэлрион. — Особое внимание уделяйте подполам. Но осторожно. Один смотрит, второй страхует. Если найдёте спящего данака, просто завалите вход тяжёлым и метку поставьте. Упокоением займутся те, кто умеет это делать.

— Хорошо, наставник, — кивнул Риан.

Ханджер хмыкнул, пожав плечами. Мысленно он был далеко от этой деревни, обдумывая одновременно три проблемы. Как именно заинтересовать собою принца с принцессой, которые через два дня прибудут в охотничий лагерь, как бы поизящнее напроситься с княжичем в Серые Степи, и почему сестра «возможно, присоединится к нам позже». Да и вообще Риан как-то чересчур кратко и уклончиво отвечал на вопросы о Рэйвен, и это Ханджеру не нравилось.

В детстве Ханджера даже обижало, что его делать частью своей «команды» Рэйвен и Риан не хотят — им явно вполне хватало друг друга. Но сейчас, при виде хмурого княжича, да ещё и отдельно от сестры, Ханджеру становилось слегка не по себе.

— Вы вдвоём налево, мы направо, — распорядился Кэлрион.

Риан с Ханджером двинулись к ближайшему дому. Принадлежал он, похоже, кому-то зажиточному: резные ставни, основательное крыльцо с почти не скрипящими ступенями и гладко обструганными перилами, каменная двухскатная крыша.

Перед дверью Риан остановился, с недоумением разглядывая красный неровный круг с тремя криво намалёванными альвийскими рунами внутри. Вместе они складывались в грубое пожелание с указанием конечной цели пути.

— Хозяин дома, видимо, считал эти руны защитными, — хохотнул Ханджер. — От мелкой нежити.

— На месте нежити я бы воспользовался дымоходом, — с усмешкой возразил Риан и толкнул рукой дверь.

Внутри было грязно и пусто, сиротливо трепыхалась на окне забытая занавеска, в дощатом полу, посыпанном сухой травой, зияло отверстие хода в подпол. В нём тоже ничего не оказалось, кроме пары горшков — от их давно высохшего содержимого дурно пахло.

Риан с Ханджером осмотрели ещё четыре дома, с тем же успехом. Но подходя к пятому, оба вдруг напряглись, ощутив нечто странное. Они остановились у крыльца, не торопясь входить и пытаясь определить источник угрозы. В магическом спектре не просматривалось ничего, кроме мелкой живности, осторожно исследующей брошенную деревню.

Мирно журчала неширокая речка, ветерок шелестел листьями небольшой рощицы на берегу, пели птицы. Но что-то в этой идиллии было не так.

— Ты это слышал? — Ханджер отошёл на пару шагов и и настороженно замер.

— Будто плачет кто-то, — согласился Риан, прислушавшись. — Это там.

Он махнул рукой в сторону посеревшего от старости дощатого сарая, густо оплетённого плющом. Крыша строения местами провалилась, и сквозь прорехи пробивалась полынь. Покосившаяся дверь держалась на одной ржавой петле, однообразно скрипя под порывами ветра.

Когда они оказались на пороге, в нос им ударила волна вони: смесь мокрого пепла и гнилой свеклы.

Посреди сарая на столбе полувисела обнажённая девушка. Её привязали так, что при малейшем движении верёвки впивались в израненную кожу. Лицо осталось нетронутым, но тело от шеи и ниже покрывал сплошной сине-багровый кровоподтёк. У ног стояла золотая чаша с потёками подсохшей крови на дне и стенках.

Риан застыл: воздух словно вышибло из лёгких, перед глазами всё поплыло. Он судорожно вдохнул и согнулся в приступе тошноты. Он повидал немало смертей и сам убивал — в бою. Но эта холодная, нарочитая, издевательская пытка потрясла его. Его захлестнула ярость, смешанная с беспомощным ужасом.

Не помня себя, он рванулся вперёд, на ходу выхватывая нож, пальцы судорожно скользили по рукояти. Чаша с грохотом отлетела в сторону. Руки дрожали, пока он торопливо резал веревку, боясь причинить девушке ещё большую боль.

— Потерпи, милая, сейчас, — шептал он, стараясь не смотреть на багровые кровоподтёки, сосредоточившись лишь на том, чтобы поскорее освободить её.

Девушка, открыв мутные от боли глаза, с трудом разлепила распухшие, в кровь искусанные губы и еле слышно выдохнула:

— Убей меня.

От порога метнулся Ханджер — глаза огромные, лицо белое, губы трясутся, — осторожно обхватил несчастную, придерживая. Перепилив наконец верёвку, Риан отшвырнул нож. Вдвоём они бережно уложили девушку на пол.

Она лежала, напряжённо и очарованно вглядываясь во что-то невидимое Риану и Ханджеру. Такой взгляд обоим уже доводилось видеть у умирающих. Девушка перевела взгляд на Риана и тот, не вынеся этого холодного, отчуждённого спокойствия, отвёл глаза. Он не мог ей дать ничего, кроме безболезненной смерти.

— В стазис, может? — срывающимся голосом предложил Ханджер. — И к друидам?

— Поздно, — одними губами шепнул Риан.

Глаза девушки закрылись, из-под ресниц выползла слеза, прочертив блестящую дорожку по виску. Тело вдруг выгнулось — по нему прошла лёгкая дрожь, — и обмякло.

— Пойдём отсюда, — негромко сказал Риан, поднялся, подобрал нож и спрятал в ножны.

Ханджер будто бы его не услышал, уставившись в пол. Княжич тронул полуэльфа за плечо, на миг несильно сжав, и вышел из сарая. Вдохнув свежего воздуха, Риан сел на землю, привалившись спиной к стене, прикрыл глаза, подставив лицо солнцу.

Спустя пару минут подошёл Ханджер и тяжело опустился рядом. Не открывая глаз, княжич отстегнул фляжку от пояса и, вытащив пробку, протянул ему.

— Беотийское королевское, — отхлебнув, скривился Ханджер и вернул фляжку.

Здесь их и нашёл Кэлрион.

— У нас — ничего, — сообщил он. — У вас?

Риан молча кивнул в сторону двери. Кэлрион подошёл, заглянул, но входить не стал, а повернулся к ним с закаменевшим лицом.

— Ничего не трогали? — отрывисто поинтересовался он.

— Девушку со столба сняли, — ответил Риан. — Была ещё жива.

— Вы, двое, — обратился Кэлрион к Воинам Теней. — Найдите кого-то из людей Сандаара, а лучше — его самого.

Те кивнули и бодрой рысцой направились к околице к лошадям.

— А эти-то тут зачем? — с отчётливой неприязнью в голосе спросил Ханджер.

— Магия Распада по их части, — пожал плечами Кэлрион.

— А ничего, что они Тёмные Башни по границе с Лесом строят? — тяжёлым взглядом уставился на него полуэльф.

— Остынь, — Риан положил ему руку на плечо. — Башни как построили, так и снесут. А с этой дрянью лучше них никто не справится.

— Ну-ну, — буркнул Ханджер и поднялся, намереваясь уйти.

— Сиди, — жёстко усмехнулся Кэлрион. — Тебе предстоит с высокородными тварями общаться, которые этак затейливо развлекаются.

Тем временем вернулись Воины Теней в сопровождении мага в чёрном плаще.

— О, княжич, и ты тут, — вполне дружелюбно произнёс маг, откидывая капюшон.

— Ты, что ли, Регис? — без особой радости в голосе отозвался Риан. — А владелец, ой, прости, повелитель твой где?

— Мессир занят, — хмуро усмехнулся тот. — Двадцать три случая за два дня. И знать, и твари как с цепи сорвались. Даже не знаю, кто хлеще.

— Твари хотя бы понятны, — вполголоса сказал Риан.

— Так и аристократы понятны, — нехорошо усмехнулся Регис. — Скучна-а им, скотам высокородным. Да и ваши, княжич, не лучше. Разве что позатейливей, да руки кровью не марают. А суть-то одна.

Риан молча поджал губы и отвернулся.

— Вот только проповедей от чёрного мага я не слушал, — буркнул Ханджер. — А то я не видел, как вы Башни… обслуживаете.

— Наши ритуальные кинжалы — обоюдоострые, юноша, — спокойно посмотрел на него Регис. — Мы боль делим с жертвой. И уж поверь, удовольствия от мучений, ни от своих, ни от чужих, не получаем.

— Утешай себя этим, маг, — Ханджер сплюнул и отвернулся.

Пожав плечами, Регис перевёл взгляд на Кэлриона:

— Ну что, веди, показывай. Надеюсь, не пустышка.

— Пустышка? — взвился Ханджер, шагнул к Регису, ухватив за плащ на груди, встряхнул и оттолкнул.

— Этот что, совсем… девственный? — спокойно поинтересовался Регис, нимало не обескураженный выходкой полуэльфа.

Кэлрион кивнул. Риан схватил Ханджера за рукав, останавливая. Но тот уже сам успокоился, хоть и смотрел исподлобья.

— Тогда ладно, — дёрнул плечом Регис и добавил, обращаясь к Ханджеру:

— Что ж, юноша. Самое время заполнить кой-какие пробелы в твоих знаниях о мире.

Эр-тирионец вошёл в сарай первым. Следом Кэлрион, затем Риан. Ханджер присоединился к ним последним, встав поодаль.

— Бедное невинное дитя, — со спокойным сожалением в голосе произнёс Регис. — Все мы хворост в топке вечности.

Кэлрион создал несколько светящихся шариков, распределив так, чтобы весь сарай был равномерно освещён.

— Вот за это признателен, — кивнул Регис и опустился на колени рядом с телом, проведя рукой над животом девушки, добавил. — Не пустышка. Подойди ближе, юноша. Видишь — припухлость? Это означает, что тварь накопила некроэнергии достаточно, чтобы размножиться.

— Какая именно тварь? — хрипло спросил Ханджер. — Нежить?

— Нежить не размножается, — слегка усмехнулся эр-тирионец. — Ты слышал об инграх, надеюсь? По сути своей они паразиты. Жить предпочитают в мужских телах, но для зачатия используют женщин.

— Я думал, ингры — это помесь ящерицы с летучей мышью, — приподнял брови Ханджер.

— Те вымерли давно, — помедлив, ответил Регис. — Это, если можно так выразиться, новое поколение, более приспособленное. Мессир уверен, что наш мир — не первый для них. Сначала они атакуют в лоб, пытаясь переделать мир под себя. А если не выходит — приспосабливаются сами, потихоньку вытесняя местных обитателей.

— То есть, — негромко и хмуро спросил Риан. — Война с инграми всё ещё не окончена?

— А ты не безнадёжен, княжич, — одобрительно усмехнулся Регис, надевая между делом перчатки из драконьей кожи. — Ваш блаженный Аэрион после битвы у Звёздного Озера слегка поторопился объявить Эпоху Рассвета. Сейчас — самая что ни есть тьма. Надеюсь, что всё-таки, перед рассветом.

Внезапно живот девушки дёрнулся под рукой мага. И ещё раз. И ещё. Словно под кожей перекатывался упругий шар, размером с яблоко.

— Все молчим и дышим через раз! — напряжённо и зло скомандовал Регис, достал из-за сапога узкий обсидиановый нож и сделал длинный продольный надрез.

Вскоре в его руках оказалось крупное кожистое сиреневое яйцо, оплетённое багрово-черными пульсирующими жилами.

— Успело затвердеть, — с сожалением сообщил маг. — Просто раздавить уже не получится. Но есть и хорошая новость для девочки. Яйцу меньше дня, есть надежда, что душа её ещё не сожрана тварью. Гляньте кто-нибудь внутренним зрением, теплится ли золотистый огонёк в теле?

— Да! — с удивлением почти в один голос ответили Ханджер и Риан.

— Слабенький совсем, — добавил Риан.

— Это уже хуже. Сил не хватит оторваться от смертной оболочки и найти дорогу в Сады Илфирина.

— А если поделиться с ней жизненной силой, это поможет? — с некоторым сомнением в голосе поинтересовался Ханджер.

Регис пожал плечами:

— Возможно. Я делиться жизненной силой не умею, могу только отнять.

— Я рискну, — решился Ханджер.

Он возложил руки чуть повыше разреза, на солнечное сплетение, туда, где внутренним зрением сквозь плоть виднелась едва мерцающая Искра Илфирина. С его пальцев потекла прозрачная золотистая дымка. Помедлив, к нему присоединился Риан. Кэлрион, тяжело вздохнув, закатил глаза, когда и оба Воина Теней опустились на колени рядом с телом. Но и он сам, спустя минуту положил руки туда же.

— Блаженные, — фыркнул Регис.

Однако и он не смог сдержать умиротворённой улыбки, когда тёплый золотистый огонёк ярко вспыхнул, увеличившись, а затем плавно поднялся над телом. Искра облетела всех, ненадолго задерживаясь рядом с каждым, и ушла сквозь прореху в крыше в небо, вскоре затерявшись в синей мерцающей вышине.

Некоторое время все молча смотрели ей вслед, затем хмуро заговорил Регис:

— Яйцо забираю, оно вам без надобности. Папаша его за ним не придёт, уже, поди ощутил, что оно лишилось подпитки.

Кэлрион поднял золотую чашу, внимательно осмотрев, сказал:

— Рычащий лев — клеймо беотийского королевского двора. И почему я не удивлён? Ладно, уходим. Делать здесь больше нечего.

— Оставим её без погребения? — отрывисто поинтересовался Ханджер.

— Вблизи Роксенского Леса и впрямь, не стоит, — кивнул Кэлрион.

— Столько возни из-за селянки, — вполголоса заметил Регис. — Соломы полно, выйдет отличный погребальный костёр.

Он вытащил из поясной сумки кусок дерюги, завернул в него яйцо и положил обратно, затем извлёк кресало и кремень, чиркнул ими друг по другу над охапкой соломы. Вспыхнул сноп искр, сухая трава задымилась, — и в считанные мгновения по ней растеклось пламя.

— Магии на всех не напасёшься, — хмыкнул Регис и, не торопясь, пошёл к двери.

Выйдя из сарая, все некоторое время стояли, молча вдыхая свежий воздух, заметно повлажневший к вечеру, и прислушиваясь к треску огня внутри. Затем, не сговариваясь, двинулись к околице, не заботясь о том, что огонь может перекинуться на соседние дома. Всё равно в эту деревню люди вряд ли когда-нибудь вернутся.

Кэлрион и Регис немного отстали от остальных.

— Ты зачем это представление устроил? — негромко поинтересовался Кэлрион. — Мог бы сам отпустить душу. Тем более, это твой долг.

— Вот именно, долг, — усмехнулся тот. — За исполнение не благодарят. А ребята твои от души сделали, Мать Тьмы такое любит. Может, зачтётся им когда.

— Неожиданно, — качнул головой Кэлрион.

— Ты только это хотел узнать?

— Нет, не только. Скажи, Регис, ты сможешь по чаше определить её владельца?

— А по клейму не ясно? — в голосе мага явственно звучало отвращение.

— Чашу явно принесли из охотничьего лагеря, — терпеливо улыбнулся Кэлрион. — Я хочу знать, кто.

— Да какая разница, Кэлрион? — Регис вздохнул. — Вычищать надо всю эту заразу. И есть способ попроще выявить тварь, чем возиться с ментальными отпечатками на чаше.

— Поделишься?

— Капля слизи древолаза на кувшин вина. У нормальных людей разве что живот на пару часов прихватит, а вот тварей будет корёжить знатно, ни с чем не спутать.

Интермедия 3. Тени Блисса и Дети Сэллы (Даррен)

Девушка торопилась. Ей явно было не по себе в наступившей темноте. Об этом говорили её скованные неловкие движения. Она часто оглядывалась, поправляя спадающий палантин, накинутый на голову. В руке она держала небольшой масляный светильник, совершенно не рассеивающий мрак, зато слепящий её и делающий заметной для любого ночного охотника.

«Интересно, куда торопится эта крошка? — лениво провожая её взглядом, подумал мужчина, стоявший в тени высохшего дуба, почему-то до сих пор не распиленного местными жителями на дрова. — Сегодня тебе повезло, девочка, я тебя не трону. Но за других ручаться не могу, уж прости».

Он был сыт и расслаблен, только что удовлетворив сразу две потребности: в женщине и в еде. Но вдруг ночной ветерок донёс до него аромат припозднившейся путницы. Розмариновое масло и запах чистого девичьего тела, не познавшего мужских ласк. К нему примешивалась чуть горчащая нотка страха. Это мгновенно вывело охотника из состояния благодушной расслабленности. Он негромко рыкнул и пинком отшвырнул остывающее тело, лежащее возле его ног. Голова мёртвой запрокинулась, и стало видно разорванное горло, уже почти не кровоточащее. В несколько прыжков охотник догнал девушку и прижал к стене.

Она лишь успела придушенно пискнуть. Впрочем, на крик никто бы не выбежал. Место идеально подходило для нападения: с двух сторон высокие заборы, а местные жители слепли и глохли с наступлением темноты, и не покидали своих домов, что бы ни происходило за окном. Они справедливо полагали, что порядочным людям нечего делать ночью на улице, а дела людей непорядочных их не касались.

Прижав девушку к стене, охотник задрал подол её платья и остолбенел, нащупав то, чему там быть не полагалось. В следующее мгновение сверкнули рубиновые глаза и острые клыки вонзились в шею охотника. Гаснущим сознанием он успел удивлённо подумать о том, что только что его сбросили с вершины пищевой пирамиды к её подножию.

***

Сделав несколько глотков, Даррен отшвырнул тело не менее брезгливо, чем несколько минут ранее охотник сделал это со своей жертвой.

— Меня тошнит от воспоминаний, растворённых в его крови, — пожаловался он Амине, как по волшебству возникшей рядом.

— Какой привереда, — усмехнулась та. — Ты, поди, не брезговал свиными отбивными? А ведь свиней кормят помоями.

— Сравнила. Это разные вещи.

— Да никакой разницы, — возразила Амина, легко подняла тело, словно оно ничего не весило, и припала к горлу, не без изящества допив остатки крови, не успевшей вытечь на землю.

— Надо бы сжечь, — забеспокоился Даррен. — Или хотя бы обезглавить, чтобы не восстал из мёртвых.

— Те, кого убиваем мы, не восстают, — возразила Амина. — Если только мы не напоим их своей кровью. Хотя да, ты прав, женщину надо упокоить.

Отбросив обескровленное тело, она подошла к мёртвой, присела. Даррен отвернулся, не желая это видеть, и невольно зажмурился, услышав треск шейных позвонков.

Амина вернулась к Даррену и взяла его за руку:

— Пойдём через Тени.

Он удивился тому, что её кожа стала не просто тёплой, она почти обжигала.

Путь через тени занял несколько мгновений. Даррен уже успел оценить преимущества такого способа передвижения и надеялся, что вскоре сможет и сам ходить по Теням. Но пока он не мог понять, как Амина находит дорогу в сумеречном пространстве, где невозможно определить ни сторон света, ни даже верха с низом.

Они вернулись в дом, служивший им убежищем в Блиссе. Амина каменным изваянием застыла возле стены. Даррен уже знал, что она может сохранять неподвижность сутками, не шевелясь и даже не моргая. Так она экономила энергию, полученную из крови Бездушных — бедолаг, которым не посчастливилось нести в себе золотистую искру Илфирина, называемую душой.

Они, конечно, были чудовищами, полностью лишёнными какого-либо понятия о добре и зле, и следовали исключительно желаниям тела. И у многих из них эти желания были довольно специфичными, как у того парня, которым они с Аминой только что перекусили. На его совести, если это слово вообще применимо к существу без души, были десятки изнасилованных и частично съеденных женщин. Убив эту бездушную тварь, они, несомненно, оказали услугу миру. Но Даррен особой радости не испытывал, понимая, что сам стал чем-то ничуть не лучшим.

К тому же с кровью он получил воспоминания, и это его тревожило. Сейчас он ещё способен отделять их от своих, но пройдёт совсем немного времени, и его личных воспоминаний, накопленных за короткую восемнадцатилетнюю человеческую жизнь, станет гораздо меньше, чем воспоминаний, полученных с кровью чудовищ. И кем он будет тогда?

— А из тебя вышла бы красивая девушка, — улыбнулась Амина. — Но, полагаю, тебе следует переодеться, если не хочешь очень сильно удивить Инолу.

— А стоит ли? — вздохнул Даррен. — Вдруг я ей не понравлюсь?

О том, что Инола хочет с ним встретиться, день назад сказала Амина. И, хотя он понимал всю бессмысленность этого шага, отвергнуть искушение оказалось выше его сил.

— Понравишься, — В голосе Амины звучали горечь и ожесточение одновременно. — Теперь ты стал неодолимо привлекателен для людей. Твой облик, движения и даже запах – всё в тебе, туманит их разум, усыпляет осторожность и делает охоту ещё легче. К тому же, она ждёт тебя. Нехорошо обманывать ожидания.

— Так уж и ждёт, — пробормотал юноша, но сердце радостно толкнулось в рёбра от слов Амины. На мгновение он даже забыл, что больше не является ни живым, ни человеком.

— Долго возишься, — раздражённо фыркнула Амина. — Ночь не бесконечна.

— Прости, — покаянно ответил Даррен, рывком сдирая окровавленное платье и быстро облачаясь в более привычный костюм.

***

Вынырнув из Тени в роще, находящейся в пятистах шагах от замка Ильма, Даррен отметил строительные леса вдоль стен и основательно надстроенные и укреплённые угловые башни и ворота. А на расстоянии полёта стрелы от замка возводились четыре укреплённых форта. Теперь замок нельзя атаковать, не взяв хотя бы двух из них. Но при попытке сделать это, нападавшие окажутся под обстрелом как минимум с трёх сторон. Интересно, к чему готовятся Ильмы…

Похоже, барон и впрямь нашёл состоятельного жениха для дочери. Мысль о том, что вскоре Инола будет принадлежать другому мужчине, не причинила ему боли. Он и не рассчитывал на совместное с ней будущее. Оно не было вероятным и при его жизни, что уж говорить про сейчас…

— Ты уверена, что она придёт? — спросил он через час ожидания, начиная подозревать, что Амина просто над ним подшутила.

— Жди, — отрывисто бросила та.

Сдвинулся кусок дёрна с высохшим пнём, возле которого они стояли, и Даррен понял, почему Амина раздражённо шипела при его попытках сесть на него. Из квадратного отверстия в земле появилась тонкая женская рука с факелом, а следом и вся Инола во всём блеске своих восемнадцати лет. Хоть это и казалось невозможным Даррену, она стала ещё красивее.

Амина помогла ей выбраться.

— Здравствуй, сестра, — мелодично произнесла Инола, улыбаясь. — Ты хотела меня видеть?

— Сестра? — придушенно выдохнул Даррен. Амина сказала накануне, что по человеческим меркам ей лет сто пятьдесят.

— В одной из прошлых жизней, — отмахнулась Амина.

Инола перевела взгляд на Даррена и вскрикнула, прижав руку к губам и отступив на шаг. Амина схватила девушку за локоть, удержав от падения в потайной ход. Другой рукой она отобрала у неё факел, прежде чем платье успело вспыхнуть.

— Даррен, — прошептала Инола. — Ты пришёл.

В её глазах юноша прочитал всё, о чём мечтал, и на что не смел даже надеяться. Амина усмехнулась и растворилась в темноте.

***

Амина появилась перед рассветом, разбудила Инолу, задремавшую в объятиях Даррена. Прощальный поцелуй вышел скомканным и нервным, и по взгляду девушки он понял, что видятся в последний раз. Это и к лучшему.

Больше всего на этом свидании он боялся повредить хрупкое тело возлюбленной и напугать её. Его новая ипостась, приобретённая после перехода, сходила с ума, вдыхая аромат девушки и желала разорвать её, сожрать без остатка, поглотить вместе с мерцающей в ней искрой Илфирина. Даррену пришлось жёстко контролировать себя, удерживая своё тело тёплым и не давая ему принять боевой облик – с рубиновыми глазами и острыми клыками. Всё, что в нём оставалось человеческого, сосредоточилось на этом.

А Инола совсем не облегчала ему задачу, доверчиво раскрывалась, льнула к нему. После перехода Даррен обрёл способность не то, что бы читать мысли, скорее, слышать выплески чувств, сопровождающие их. Каждому такому выплеску, даже слабому, соответствовал свой запах – ему только ещё предстояло научиться распознавать их тончайшие нюансы. Но сильные базовые запахи – голода, похоти, страха, радости – Даррен уже мог определять безошибочно. Можно держать осанку и мускулы лица, но, управлять алхимией своей крови, людям не дано. Для Инолы всё было внове и чудесно. Волна наслаждения, идущая от неё, ошеломила даже его кровожадную часть, заставила замереть. На краткий миг он ощутил себя живым и счастливым.

И тем сокрушительнее оказались одиночество и опустошение, когда волна схлынула. Не поднимало настроения и понимание того, что перед каждым таким свиданием ему придётся охотиться, получая с кровью очередные чудовищные воспоминания. Так что да, лучше будет и для Инолы, и для него, если они больше никогда не встретятся.

Его сил не хватило бы на переход по Теням, даже с помощью Амины, поэтому до сумерек они устроились в пещёрке под корнями вывороченного дуба. Солнечный свет не убил бы его, но ожоги он мог получить весьма чувствительные. Впрочем, наставница обещала, что на десятый день после перехода солнце перестанет доставлять ему неприятности. Как раз ему можно будет появиться на службе, более раннее появление вызвало бы подозрения.

Он уже решил, что отдаст пакет и уволится, хотя Амина сказала, что это необязательно. Можно вести и прежнюю жизнь, соблюдая осторожность. Но Даррена не прельщала перспектива того, что все вокруг будут либо бояться его, либо хотеть убить, либо просто хотеть, и не только женщины.

***

С наступлением сумерек Даррен и Амина покинули своё укрытие и направились к ближайшей деревеньке. Останавливаться здесь они не собирались, просто искали добычу. Ещё перед первой охотой княжна объяснила ему, что нельзя просто напасть на первого встречного и выпить его кровь.

— Видишь ли, дорогой, мы не какие-то безмозглые упыри, неспособные совладать со своей жаждой, — сказала она. — Мы служим Матери Тьмы и охотимся лишь на тех, на ком есть её метка. Ну и тела без души – наша законная добыча, ибо у них нет судьбы, и они вне Спирали Илфирина.

— С меткой или без, с душой или без, но они вроде как тоже люди? А мы их как скотину…

— Так устроен мир, Даррен, – фыркнула Амина. — Травоядные едят траву, хищники травоядных, хищников ещё более сильные хищники, и люди, что бы они о себе ни мнили, отнюдь не на вершине этой пирамиды. А ты теперь принадлежишь к роду самых сильных хищников этого мира, привыкай. И не стоит жалеть бездушных. Они-то никого не жалеют, потому что лишены способности чувствовать чужую боль.

— А откуда берутся бездушные тела?

— Люди плодятся быстрее, чем зарождаются новые Искры, а старых Искр на всех не хватает, тем более что перед каждым воплощением некоторое время души проводят в Садах Илфирина. А некоторые и вовсе покидают Элиндар. Впрочем, об этом тебе лучше поговорить с князем. Он знает больше.

— Ты только посмотри на это! — Даррен не удержался от восхищённого возгласа, увидев, что в деревне, принадлежащей Ильму, тоже идёт строительство.

— На что смотреть? — не поняла Амина, с неудовольствием оглядывая глинобитные домишки, сараи и кучи мусора вокруг.

— Три года назад здесь были только землянки, — пояснил Даррен. — Барон не только укрепляет замок, он, похоже, расширяет своё хозяйство.

— Меня больше волнует, что я не чую ни бездушных, ни меченых, — проворчала она. — Видимо придётся позаимствовать у кого-нибудь домашнюю живность. Стой тут.

Она скользнула к ближайшему дому и постучалась в дверь. Вышедший хозяин – пожилой селянин, смотрел на неё с удивлением, но не забывал кланяться, поскольку одета Амина была, как зажиточная горожанка. Он проследовал в сарай и вынес оттуда возмущённо квохчущую курицу. Амина забрала птицу и сунула старику золотую монету, что явно многократно превышало стоимость курицы. Он поспешил вернуться в дом, покачивая головой, но не рискуя удивляться вслух причудам богачей.

— Держи, — она вручила Даррену покупку, почуявшую неладное и решившую притвориться на всякий случай мёртвой. — Крови в ней немного, но хватит, чтобы провести тебя через тени к окрестностям Айры. Там проще найти добычу.

— И что мне с ней делать? — не понял тот.

— Ощипать, для начала, — язвительно посоветовала Амина и, закатив глаза, когда юноша действительно стал выдирать несчастной птице перья, добавила. — Просто укуси её за шею и выпей кровь.

Куриная кровь не идёт ни в какое сравнение с человеческой, пусть и с растворёнными в ней жуткими воспоминаниями, понял Даррен, в несколько глотков осушив курицу. Но кое-что интересное он всё же заметил. В момент смерти птицы от тушки отделилось облачко из множества фиолетовых пылинок, повисело некоторое время перед лицом Даррена и осыпалось на придорожную траву.

— Что это? Куриная душа? — спросил он.

— Можно сказать и так, — ответила Амина, оглядывая улицу в поисках подходящей тени. — Курица всю жизнь ела зёрна и траву, поглощая мельчайшие частички божественной силы, содержащиеся в них. Они накапливались, соединялись, пока не образовали что-то похожее на зародыш души.

— И что с этим зародышем произойдёт теперь?

— Рассыплется, впитается в землю. Начнётся новая пищевая цепочка, которая однажды, возможно, приведёт к появлению зародыша, способного найти дорогу в Сады Илфирина, где он станет взрослой душой. А дальше эта душа начнёт свой путь по Спирали Илфирина.

***

Айра, столица Аластрима, представляла собой семь полукружий, расходящихся от огромной скалы с императорским дворцом на вершине, в каждом дозволялось жить только определённым сословиям. Расстояние жилища от дворца напрямую зависело от знатности и богатства его владельца.

Они вынырнули из тени в трущобах Серого Города, презрительно именуемого состоятельными горожанами Крысиным Гнездом, – седьмого, внешнего полукружия Айры, населённого простым людом, не сумевшим пристроиться ни к одной из торговых или ремесленных гильдий. Здесь дома были в основном глинобитные, обросшие бесформенными, грубо сколоченными пристройками, плотно жмущиеся друг к другу, без малейшего намёка на какую-либо планировку улиц. Узкие мостовые устилали плотно утрамбованные слои мусора и нечистот. Только четыре дороги, ведущие от ворот внешней городской стены к мостам Храмового Города, по приказу Императора вымостили брусчаткой, а по обочинам выстроили высокие каменные дома, надёжно скрывающие от глаз гостей Айры нищету и убожество этой её части.

Не только видимость благополучия, но и сама императорская власть заканчивались вместе с брусчаткой. В Крысином Гнезде правили безраздельно, поддерживая своеобразную дисциплину железной рукой, две гильдии: воров и убийц. Городская стража рисковала появляться здесь только по очень весомым поводам, отрядами не менее полусотни бойцов и с поддержкой магов.

Амина вела обессилевшего после перехода через Тени Даррена к ближайшей дороге, стараясь держаться подальше от домов, чтобы не получить на голову содержимое ночной вазы. Здесь обходились по-простецки, выбрасывая всё ненужное прямо из окон, а гильдия Чистильщиков не совалась сюда по тем же причинам, что и городская стража.

На Даррена с Аминой внимания никто не обращал. В Сером Городе не принято разглядывать прохожих: это расценивается как угроза, и запросто можно получить ножом под ребро или дубиной по голове. И нищий ты или аристократ голубых кровей, здесь не более важно, чем в лесу среди диких зверей.

Доведись Даррену попасть сюда при жизни, он был бы в ужасе. Но сейчас ему было настолько плохо, что на страх сил не осталось. Даррену доводилось голодать, но то, что он чувствовал сейчас, было сродни безумию. Перед глазами плясали багровые всполохи и запахи еды, бродящей вокруг, тупыми ножами терзали плоть. Он с трудом удерживался, чтобы не броситься на первого же встречного и не осушить до дна в несколько глотков. Это ведь не сложнее, чем свернуть шею курице.

— Потерпи до Ремесленного Города, — шепнула Амина. — Мы не охотимся в Сером Городе.

Ей переход тоже дался нелегко, кожа посерела, покрылась сеткой глубоких морщин. Сейчас она казалась ветхой старухой. Даррен подозревал, что и сам выглядит не лучше.

— Почему? — из груди Даррена вырвался шипящий клёкот.

— Здесь не наши угодья, — она вздохнула.

— А чьи?

— Детей Сэллы.

Неожиданно прямо перед Дарреном и Аминой возникла огромная собака с рыжими подпалинами на грязно-белой свалявшейся длинной шерсти. Вздёрнув верхнюю губу, пёс негромко рыкнул, показав крепкие желтоватые клыки. Маленькие тёмные глаза смотрели внимательно и недружелюбно. Затем он развернулся и неторопливо потрусил, чуть прихрамывая на левую переднюю лапу, в узкий закоулок. Очень походило на приглашение.

Пёс привёл их к давно не белёной мазанке, по стенам которой змеились огромные трещины, и нетерпеливо гавкнул перед грубо сколоченной дощатой дверью. Она отворилась и Даррена едва не сшибла с ног удушливая волна вони нечищеного зверинца. По сравнению с ней воздух улиц Серого Города казался напоенным ароматами весеннего луга.

Внутри помещёние выглядело обычной таверной: дощатые столы, уставленные оловянными мисками и деревянными кружками, бочки вместо лавок, чадящие факелы на стенах. Посредине – открытый, обложенный камнями, очаг с полусырой кабаньей тушей на вертеле, а над ним - покорёженный дымоход. Приоткрытая дверь напротив входной вела на изрядно захламлённый задний двор. Но посетители обычными не казались. Даррен даже забыл о терзающем его голоде.

Два оленя, уместив мосластые зады на бочки, сплелись ветвистыми рогами над миской с варёной репой, худая облезлая рысь, нетвёрдо стоящая на задних лапах, пыталась их расцепить, получалось плохо, её куцый хвост и кисточки на ушах раздраженно подёргивались. Почувствовав взгляд Даррена, она кокетливо стрельнула в него прозрачными жёлтыми глазами, вздёрнула верхнюю губу, показав острые белые зубы – слева не хватало клыка, и зачем-то провела лапой по своей голове.

Возле очага, выгнувшись совершенно по-кошачьи, и вытянув ногу, голый человечек ростом с локоть сосредоточенно вылизывал своё хозяйство, делая вид, что его совершенно не интересует туша на вертеле. Внимание Даррена ему не понравилось, он поднял голову и зашипел. Вышло не очень убедительно, человечек и сам понял это, обиделся, встал на четвереньки и шмыгнул под ближайший стол, за которым шла азартная игра в кости.

Крупный холёный барс вальяжным движением лапы выбросил четыре шестёрки, на что его сосед – человек, но со свиным пятачком вместо носа, возмущённо хрюкнул. Серо-жёлтый волк с досадой клацнул челюстями, соскользнул с бочки и перебрался за стол, где ему строила глазки и зазывно улыбалась пара очень похожих друг на друга бурых медведиц. Освободившееся место тут же занял баран. Игра продолжилась, причём барану, поскольку копытами не очень удобно держать стаканчик с костями, помогала рысь, так и не сумевшая распутать оленьи рога.

Вся эта пёстрая компания не проявила к Даррену с Аминой ни особого интереса, ни враждебности. Пёс, приведший их сюда, подошёл к высокому кряжистому босому мужчине в холщовой, залатанной во многих местах, рубахе, драных штанах и кожаном фартуке, и лёг у его ног. Был мужик на редкость уродлив и несуразен: длиннорукий, коротконогий, с мощной бочкообразной грудью и покатыми плечами. Раздвоенная верхняя губа не скрывала огромных клыков, растущих из сильно выдающейся вперёд нижней челюсти, на сплющенном и видимо неоднократно перебитом в драках носу красовалось огромное коричневое родимое пятно. Лицо покрывала курчавая, вьющаяся колечками рыжеватая шерсть, в которой почти терялись злобные медвежьи глазки. Схожести с медведем добавляли округлые мохнатые уши, прижатые к черепу.

Мужик неожиданно изящным движением обозначил полупоклон в сторону Амины и произнёс густым, рокочущим басом, подчёркнуто раздельно выговаривая слова по слогам:

— При-вет-ству-ю те-бя, Ди-тя-Но-чи.

— В чём дело, Урсус? — надменно вскинула подбородок Амина. — Мы не нарушили договор.

— Есть-де-ло-кте-бе, — выдавил Урсус, прижимая огромную волосатую ладонь к горлу.

— Деловую беседу сложно вести на голодный желудок, — заметила Амина.

— Ты – о-хоть-ся, — Урсус ткнул в сторону Амины корявым пальцем с длинным чёрным загнутым когтем. — Дру-жок-твой-тут-по-бу-дет.

— Случись что, — ледяным тоном процедила княжна. — Договор будет расторгнут.

— И-ди, — Урсус оскалился, явно оскорблённый предупреждением.

Амина выскользнула за дверь, шепнув Дарену:

— Я скоро.

Урсус занялся тушей на вертеле, а Даррен сел на бочку, обессилено облокотившись на стол. Вездесущая рысь поставила перед ним кружку, наполненную ещё теплой кровью. При этом она откровенно призывно тёрлась об его спину тем местом, где у женщины находится грудь, но ему было не до неё. Одним глотком он осушил кружку и почувствовал, что жизнь налаживается. Утих свирепый голод, исчезла багровая пелена перед глазами. И тут до него, наконец, дошло, что он находится посреди Крысиного Гнезда в логове кровожадных оборотней, которых в Аластриме считали опаснее упырей. Причём совершенно один.

Даррен осторожно огляделся по сторонам, прикидывая, с кем сможет справиться, дойди дело до драки. Выводы он сделал неутешительные. Скорее всего, его сил хватит только на рысь. Ну, может быть, ещё на человечка, снова выползшего из-под стола поближе к очагу. К счастью, оборотни по-прежнему не проявляли враждебных намерений и даже улыбались ему, хоть и выглядело это жутковато. А рысь и вовсе, кажется, вознамерилась его соблазнить, что и смешило, и пугало. Прогнать её он не решался, вдруг обидится. Юноша ни капли не сомневался, что в этом случае вся стая кинется на него.

— Брысь, — скомандовала рыси невысокая светловолосая девушка в небрежно зашнурованном кожаном корсете на голое тело и длинной синей юбке, изрядно обтрёпанной внизу. Пышная грудь не вмещалась в корсет, дерзко светя крупными розовыми сосками, но её владелицу это не смущало. Рысь зашипела, но ушла.

— Течка у неё, — пояснила девушка, садясь рядом с Дарреном. — Ластится ко всем подряд.

У неё были большие голубые глаза, опушённые длинными стрельчатыми ресницами, аккуратный, чуть вздёрнутый носик и пухлые губы. Длинную шею обвивали в три ряда янтарные бусы, руки от запястий до локтей украшали узкие медные браслеты. На фоне местных обитателей она показалась Даррену даже хорошенькой, несмотря на землистую кожу лица и иссиня-багровый тонкий шрам над губой.

— Я – Нимма, — представилась девушка.

— А я — Даррен, — юноша улыбнулся. — Что, такая как ты, делает здесь?

— То же, что и все, — улыбнулась Нимма, показав крепкие белые, вполне человеческие зубы. — От луны прячусь.

Она поднялась и бесстыдно задрала юбку, продемонстрировав отсутствие нижнего белья, стройные ножки и длинный пушистый собачий хвост.

— Добро бы лисий или хотя бы кошачий был, — вздохнула она, опустив юбку и усевшись на место. — А то и показать стыдно, дворняжкой обзывают.

То ли она не понимала, какое впечатление может произвести, то ли её это совершенно не волновало, то ли оборотням свойственна такая непосредственность. Будь Даррен живым, с горячей кровью в жилах, он бы… отреагировал на её бесстыдство, так или иначе. Но сейчас Нимма не заинтересовала его даже как еда: от неё исходил тот же терпкий звериный запах, что и от остальных оборотней.

— Ах да, полнолуние же, — сочувственно кивнул Даррен, подавив смешок, и, заметив, что явно сменивший гнев на милость маленький человечек трётся об его сапог, спросил. — А он тоже обо… дитя Сэллы?

— Ну да, только обычно он кот, а в полнолуние человеком становится.

— Да? — с некоторым сомнением Даррен погладил человечка по голове и тот довольно заурчал. — А почему такой маленький?

— Да сколько мяса в том коте, — хмыкнула Нимма. — На что хватило, в то и превратился.

— А как ты стала… такой? Тебя укусили?

— Оборотнем нельзя стать, — девушка вздохнула. — Им можно только родиться. Если б всё было так просто, мы бы давно всех перекусали и жили спокойно, не прячась по закоулкам.

— Логично, — согласился Даррен.

— Даже в лесу нет покоя от людей. И рады бы дел с ними не иметь, так ведь лезут же сами. А потом орут – ой, спасите-помогите, злой оборотень напал. А тебе бы понравилось, когда приходят к тебе в дом и с детей шкуры снимают? — глаза Ниммы наполнились слезами, губы дрожали.

Даррен, не зная, что делать, робко погладил её по руке – прикосновение обожгло, кожа Ниммы оказалась горячее человеческой. Мелькнула мысль, что ей должны быть неприятны его ледяные пальцы. Он поспешно отдёрнул руку.

Кожа девушки покрылась мурашками, но она благодарно улыбнулась ему.

— Ничего, — слёзы мгновенно высохли, лицо озарила улыбка. — Скоро мы уйдём в Арденский Лес.

— Эльфы позвали вас к себе? — удивился Даррен.

— Морион хороший, — мечтательно мягким голосом ответила Нимма.

— Да? — скептически приподнял брови Даррен, припомнив прочитанную в детстве книгу о Милигетских Войнах, в которой эльфы Арденского Леса описывались далеко не милыми ребятами.

Летописец утверждал, что лет сто назад они вырезали поголовно несколько деревень в Долине Неметона, и не просто убили, а выпотрошили жителей и развесили на деревьях. Абсолютно всех, включая беременных женщин и младенцев. После чего имперские войска были вынуждены войти в Лес.

В ответ глаза Ниммы гневно сверкнули и Даррен, мысленно хмыкнув, поспешил перевести разговор в менее опасное русло:

— Скажи, Нимма, что за дело у Урсуса к нам?

Та помялась, но всё же ответила, понизив голос, и кивнула в сторону пса, дремлющего возле очага, уткнув нос в вытянутые передние лапы:

— Сынишка Кана пропал.

— И Урсус хочет, чтобы мы нашли его?

— Твоя добыча ждёт на заднем дворе, — послышался голос Амины.

Даррен обернулся. Похоже, охота удалась. Амина снова стала красоткой, даже румянец на щеках появился. Он поспешил выйти во двор, вдруг ощутив, что по-прежнему жутко голоден.

Пойманный Аминой бездушный оказался тощим и совсем юным, почти ребёнком. Оглушённый, не понимающий, что происходит, он испуганно вжался спиной в угол, заставленный ящиками, и казался трогательно беззащитным. Даррен, остро презирая себя за то, что приходится делать, убил его одним укусом. Бездушный не успел много нагрешить: насыщаясь, Даррен «пережил» несколько мелких краж и одну крупную, со взломом и убийством. Но, несомненно, пополнение списка было лишь вопросом времени, и это несколько успокоило Даррена.

Осушив бездушного, он поспешил вернуться, опасаясь пропустить разговор Урсуса и Амины.

— Подытожим, — голос Амины звучал бесстрастно. — Кан оставил своего щенка без присмотра, его поймали, и посадили на цепь в Вольном Городе. Так и в чём сложность? Сами не можете его спасти?

— Ус-стал, — сказал Урсус, придерживая рукой дрожащую челюсть. — Ним-ма-ты-ска-жи.

— Лина нет там уже, — Нимма вздохнула. — Эрл Эркин взял выкуп, но даже не сказал, кому продал. Посмеялся над Урсусом, мол, ты заплатил за моё молчание. И прогнал со словами: «Радуйся, что магам тебя не сдал».

— Какая прелесть. Беспомощные оборотни, — язвительно заметила Амина. — Кан, не смотри на меня и даже не дыши в мою сторону!

— Мы пытались найти Лина, дошли до Храмового Города, а туда нам ходу нет. Слишком много серебра и магии, — продолжила Нимма. — И нет времени на поиски, через пять дней уходит наш корабль в Беотию. Мы отдали почти всё за него, не уплывём сейчас, другого случая не будет.

— Мои услуги стоят недёшево, Урсус, — холодно улыбнулась Амина. — Чем заплатишь?

— Эт-тим, — Урсус разжал лапищу и показал изумрудный игральный кубик. Даррен едва удержался от восхищённого возгласа, оценив величину и чистоту камня, казалось, сияющего изнутри.

— Откуда он у тебя? — Амина вся подобралась, едва скрывая удивление. — Это же камень из ожерелья императрицы Эсме?

— Пра-пра-был-зве-руш-кой-Эс-ме-сто-ро-жил-пор-вал-цепь-и-сбе-жал.

Даррен только сейчас заметил, как при каждом звуке напрягается мощная шея Урсуса, и вдруг понял, почему: медвежья глотка не приспособлена для членораздельной речи. Оборотень буквально собирал человеческие слова по слогам из рычания, и от этого его речь звучала низко, рокочуще и монотонно.

— Он прихватил только один камень?

— Д-два. Но-у-ме-ня-ос-тал-ся-о-дин. Сап-фир-от-дал-Эр-ки-ну. Возь-ми, — Урсус протянул Амине изумруд. — При-ве-ди-впорт-че-рез-пять-дней. Ко-рабль-Ры-жий-Со-кол.

— Хорошо, — кивнула Амина, пряча камень за корсаж. — Обещаю.

Часть 4. Глава 25. Логово Дракона

Двадцать четвёртый День Праздника Летнего Солнцестояния

Следующие два дня после взрыва рубина княжна провела в состоянии вязкой полудрёмы, пробуждаясь лишь затем, чтобы огранить ещё какой-нибудь камень и убедиться, что свет, проходя сквозь него и преломляясь, рисует на стене «Ленту Тинграэль».

Когда Рэйвен в очередной раз открыла глаза, Фаэррон сидел в кресле неподалёку. Это было вопиющим нарушением этикета, но она бы не возражала, и приляг он рядом.

— Давно ты здесь? — она села на ложе и улыбнулась, не чувствуя никакого смущёния, лишь поправила лёгким движением камизу на плечах, чтобы складки полупрозрачной ткани легли изящнее.

Словно так и надо, и он имеет полное право находиться в её спальне.

— Только зашёл. — Углы губ чуть дрогнули, чёрные глаза мягко мерцали.

Князь протянул ей чёрно-золотую розу с коротким стеблем.

— Какая красота! — Рэйвен не сразу поняла, что это не живой цветок, а изящная шпилька-стилет в виде розы в цветах Логрейна.

— Капля твоей крови, — он улыбнулся, — и ты не сможешь её потерять, даже если очень захочешь.

Повертев розу в руках, она обнаружила, что у стебля есть съёмный наконечник, и поняла, что шпилька вполне может быть и оружием: остроты хватит, чтобы пробить грудную клетку, а длины — достать до сердца. От стилета исходил очень знакомый магический фон. Магия Первооснов, такая же, как у неё самой.

— Это… великолепный подарок, — Рэйвен без тени колебания кольнула кончиком лезвия палец и металл на миг окутался мягким свечением.

Фаэррон поднялся:

— Оденься в дорогу. Много с собой не бери.

— В Каэрласе есть всё необходимое? — она улыбнулась.

Князь чуть заметно усмехнулся:

— Подожду в гостиной.

Только сейчас Рэйвен заметила, что на нём неброский дорожный тальмион со множеством карманов, ремешков и креплений.

— Далеко едем? — чуть встревоженно уточнила она. — Надолго?

— Завтра к вечеру вернёмся, — он вышел, оставив дверь чуть приоткрытой.

Рэйвен собиралась быстро, но без поспешности, хоть руки и подрагивали, а дыхание чуть перехватывало. Она тоже облачилась в дорожный костюм — удобные штаны с кожаными вставками, блуза и таэлор. Подаренной шпилькой закрепила волосы. Подумав, всё же сунула в заплечную сумку красивое тонкое платье.

Князь одобрительно улыбнулся, когда она наконец вышла в гостиную, сразу же забрал сумку и закинул на плечо.

У подножия лестницы они встретились с Мириэлью. Княгиня шагнула к Фаэррону, в глазах тревога и вопрос, но тот отмахнулся:

— Потом поговорим.

Лошади ждали у крыльца.

— Здесь недалеко, — улыбнулся Фаэррон, подсаживая Рэйвен в седло.

К её удивлению, они направились не в порт, где начинались Тайные Тропы в уделы, а в противоположную сторону. Кони шли на рысях, князь молчал, а у княжны внезапно случился приступ застенчивости. Наконец возле дубовой рощи Фаэррон замедлил коня:

— Приготовься к переходу.

Рэйвен закрыла глаза, успев увидеть радужные мерцающие блики, а когда вновь открыла, они с князем уже оказались на опушке леса.

— Мы всё ещё в Логрейне? — она с восхищением огляделась по сторонам. — Не думала, что в твоём княжестве возможны такие места.

Вокруг не просматривалось ни единого признака вмешательства в природу: травы и деревья росли сами по себе. Клёны, осины и берёзы смешались с кедрами и соснами, а впереди расстилался неровный луг, спускающийся к озеру. Была даже своя прелесть в высоких зарослях лиловых, жёлтых и белых цветов, бело-зелёных трав и кустарников. Смешение их влажных, резких и противоречивых ароматов, усилившихся к вечеру, создавало странную гармонию, приятно щекотало ноздри и слегка кружило голову.

— О чём ты, княжна? — Фаэррон чуть приподнял брови.

— В Логрейне каждая травинка словно бы, — она улыбнулась. — растёт на строго определённом для неё месте. А здесь всё такое… первозданное.

— Это ты так вежливо сообщаешь мне, — уголки его губ дрогнули. — что Логрейн предсказуем и скучен?

С ветки берёзы вспорхнула яркая птичья стайка, вплетая резкий, сердитый свист в мощный хор луговых кузнечиков. Рэйвен рассмеялась, и, не ответив на вопрос, легко соскочила с коня и сбежала по неровному склону к каменистому озёрному берегу.

Помедлив, Фаэррон начал спуск, ведя в поводу обеих лошадей. Он шёл, остро ощущая кожей прикосновения прохладного ветерка, мелкие камушки под подошвами сапог. У границы неширокого каменистого пляжа Фаэррон остановился. Умные лошади дождались, пока он закрепит поводья на луках сёдел, и неспешно потрусили обратно по склону, к сочной траве поближе.

Прозрачная вода чуть рябила от лёгкого ветерка. Мягкие лучи вечернего солнца создавали дрожащую сетку неровных линий оттенка красного золота на синевато-сером галечном дне. Глядя, как беззаботно Рэйвен бродит по берегу, время от времени издавая негромкие восхищённые возгласы, Фаэррон словно вновь оказался в тех временах, когда всё ещё было впереди.

— Посмотри, что я нашла! — воскликнула Рэйвен.

Он подошёл, с лёгким недоумением взглянул на лежащий в её ладони невзрачный камешек. Совершенно не отличающийся от прочих, в изобилии рассыпанных по берегу.

— Гость издалека, — с улыбкой пояснила она. — Возможно, он пролетел миллиарды фарлонгов сквозь Великую Пустоту, чтобы оказаться здесь.

Присмотревшись, Фаэррон заметил, что под рыжеватой окалиной поблёскивает синеватый металл. Похоже, княжне повезло найти метеоритное железо — лучший из возможных материал для оружия и брони.

— Ценная находка, — согласился он. — Жаль, слиток маловат.

— Для моих целей хватит. Дай руку.

Лукавая улыбка играла на её губах, на порозовевших от прохладного ветерка щеках появились прелестные ямочки, а глаза приобрели такую пронзительную глубину, что Фаэррон временно утратил способность мыслить. Он чувствовал её запах — тонкий, нежный, с едва уловимыми нотками жасмина и свежескошенной травы. Этот аромат словно растворился в его крови и добрался до сердца. И оно забилось быстро, часто и неглубоко, а горло заполнил тёплый щекочущий ком.

— Что ты делаешь? — спросил он тихо, когда она, положив находку на протянутую ладонь и, придерживая его кисть одной рукой, второй согнула ему пальцы, накрывая ими камень.

— То, что у меня получается лучше всего, — лукавая улыбка всё ещё играла на её губах, но руки слегка подрагивали.

На миг они встретились взглядами, и у него перехватило дыхание от смеси решимости, тревоги и… чего‑то ещё непонятного в её глазах.

— И что же? — он не без труда вытолкнул из лёгких воздух.

— Оберег, — тихо ответила она, продолжая удерживать сжатый кулак князя. Взгляд метнулся к его губам, дыхание участилось.— Для тебя.

— Не вижу горна поблизости, — хриплым шёпотом отозвался он, не в силах отвести взгляд от тонкой пульсирующей жилки на её шее.

— В Магии первооснов горн не нужен, — Рэйвен слабо усмехнулась. — Этот камушек знает, чем хочет стать. Я лишь помогу ему обрести форму.

Фаэррон, и сам обладавший зачатками этой магии, понял, что она собирается сделать. Исправить кристаллическую решётку металла, избавив от примесей, пустот и неправильностей, заодно придав метеориту нужную форму. Энергии для этого нужно намного меньше, чем при обычной стихийной магии. Магия Первооснов требовала не силы, а понимания. Маг не ломал материю, плавя и дробя, не навязывал свою волю — он осторожно вплетал свой замысел в ткань реальности и едва заметно смещая баланс в нужном направлении.

— Опасно, — голос всё ещё плохо ему повиновался. — Твои потоки всё еще нестабильны.

— Друиды запретили мне лишь работу в кузнице, — возразила Рэйвен, и взволнованно, почти шёпотом, добавила. — Просто... прими мой дар.

— Ладно, — так же тихо ответил Фаэррон. — Но при малейшей опасности я прерву ритуал.

Она кивнула:

— Думай о хорошем. Вспомни что-то яркое и радостное, из…

Рэйвен запнулась, сообразив, что детства у Фаэррона не было, как и у всех первых Изначальных Старших. Они пробудились, сразу во взрослых телах, на берегах Звёздного Озера.

— Своей юности, — тихо завершила она.

Он добросовестно попытался... вспомнить хоть что-то, но мыслей не было. И слов тоже. Только ощущения. Всего лишь касания рук... Прохладной шёлковистой кожи, мягкой, гладкой...

— Достаточно, — её голос звучал тихо и прерывисто, а радужки почти растворились в зрачках. — Разожми руку.

Ей пришлось повторить это дважды, он, наконец, разжал руку и тут же замер, едва дыша, и завороженный, и встревоженный.

Слиток поднялся и завис, медленно вращаясь. Он раскалился докрасна, затем добела и вытянулся в каплю, словно железо превратилось в ртуть. На нём появились отростки и вскоре сформировался дракон со сложенными крыльями, который свернулся вокруг небольшой сферы.

Свечение угасло, и синеватая, чуть мерцающая фигурка упала Фаэррону на ладонь. Он невольно дёрнулся, ожидая ожога, но амулет оказался едва тёплым.

— Будет тебе защитником, — улыбнулась Рэйвен.

Он смотрел на неё, слишком взволнованный, чтобы вымолвить хоть слово.

— Хотя… — она задумалась. — Лучше, если я сама надену оберег на тебя.

Рэйвен извлекла длинный витой кожаный шнурок из поясной сумки. Фаэррон краем сознания отметил причудливое плетение. Она продела шнурок между хвостом и пастью дракона, приподнялась на цыпочки и стала неловкими, чуть подрагивающими пальцами завязывать узелок. Он осторожно обнял девушку, поддерживая., чувствуя её неровное дыхание кожей, и безотчётно улыбаясь. Когда она наконец справилась с задачей, оранжево-красное зарево заката уже расплылось на полнеба.

По мере приближения ночи холодало, и ощутимо. Фаэррон прижал Рэйвен спиной к себе, укутав в свой плащ, достаточно широкий, чтобы поместиться под ним вдвоём. Оба словно оказались в восхитительном безвременье, любуясь озером и закатом и остро ощущая близость друг друга.

Но миг был — и прошёл.

— Что это? — Рэйвен напряглась, подалась вперёд, и он не без сожаления разомкнул руки.

От воды поднимался туман, призрачно-полупрозрачный, но постепенно густеющий. Он не расползался к берегам, а собирался к центру озера, клубился, обретая форму. Вскоре стало казаться, что посреди озера выросло несколько каменных чаш, вложенных одна в другую. И из самой верхней стекает молочно-белая пелена, чуть задерживаясь в чашах, расположенных ниже.

— Логово Дракона, — негромко ответил Фаэррон. — Остров становится видимым на закате.

— Всегда? Каждый день? — в её голосе звучали едва уловимые нотки азарта.

— Нет, — он мягко рассмеялся. — Только когда его есть кому увидеть.

— И там действительно живёт дракон?

— Время от времени, — усмехнулся он, мысленно добавив. — «Когда устаёт княжить».

— Хотелось бы посмотреть на этого… дракона, — Рэйвен улыбнулась.

— Ты хочешь оказаться в Логове Дракона? — с мягкой вкрадчивостью поинтересовался Фаэррон, и у неё возникло странное ощущение, будто бы он одновременно задаёт ещё один, невысказанный, вопрос.

— Да, — Рэйвен сама была не вполне уверена в том, на какой именно из его вопросов ответила.

— Мысль неплохая, кстати, — с лёгкой усмешкой заметил Фаэррон. — Там есть где согреться и переночевать. Поехали?

Тут же из тумана возник чёрный чёлн с резным драконом на носу. Высокие борта его покрывала голубоватая руническая вязь. Вёсел в уключинах не было. Скользя плавно и почти беззвучно, чёлн приблизился и остановился возле берега. Фаэррон шагнул к воде, увлекая Рэйвен за собой, и чёлн тут же качнулся навстречу. Она тихо и коротко выдохнула, когда резной узор на бортах вспыхнул на мгновение.

— А наши кони? — вдруг забеспокоилась она.

— А что с ними станется? — Фаэррон пожал плечами. — Травы много, ядовитое они есть не станут. Крупных хищников в окрестностях не водится. Но хорошо, что напомнила. Надо кое-что захватить из седельных сумок.

Коней они нашли возле зарослей шиповника на опушке. В седельных сумках обнаружился небольшой запас еды, мелочей, необходимых в дороге, и пара плащей, в один из которых Фаэррон и завернул всё найденное. Второй он отдал Рэйвен. Она, благодарно кивнув, тут же накинула его поверх своего и зябко поёжилась. Они вернулись к чёлну.

— Лучше не делать резких движений, — предупредил он, разворачивая чёлн носом к острову. — Вода ненамного теплее воздуха.

Он уложил узел под сиденье на носу, помог Рэйвен устроиться, толкнул чёлн, на ходу со всей возможной осторожностью забрался в него. Она вскрикнула, когда чёлн всё же опасно накренился и едва не зачерпнул бортом воду. И пока неустойчивая лодка не причалила к острову, оба сидели прямо, неподвижно и даже, кажется, дышали через раз.

Когда чёлн вошёл в туман, открылся берег острова: камыши, ивы, и между ними песчаный пляж с деревянными мостками, потемневшими от времени и непогоды. На поверхности заводи с кувшинками играли солнечные блики. Шагах в сорока от воды начинался пологий склон холма.

— Странно, — Рэйвен, выбравшись с помощью князя на берег, с интересом огляделась. — Здесь тепло и ясно, а вокруг острова — холод и туман.

— А что здесь полдень, а вокруг почти ночь, ты не заметила?

— И правда, — она задумчиво посмотрела на него, перевела взгляд на ярко-синее небо, затем на сплошную стену тумана, начинающуюся за камышами.

Он на миг прикрыл глаза, умилённый её доверчивым бесстрашием, закинул узел на плечо и направился к холму. Помедлив, Рэйвен пошла следом. На вершине они остановились. Вокруг, насколько хватало взгляда, расстилались холмы. Остров, снаружи выглядевший крохотным, оказался огромным.

— Ой, — Рэйвен издала короткий, неуверенный смешок. — Сказка просто!

Он проследил направление её взгляда и увидел огромный чёрный камень, покрытый той же мерцающей рунической вязью, что и чёлн, доставивший их сюда. От камня расходились по трём сторонам тропы, петляя по холмам между рощицами. По обочинам дорог росла яркая изумрудная трава, напоминающая наконечники копий.

— Налево пойдёшь, в Логово попадёшь, — насмешливо-напевно произнёс Фаэррон. — Направо пойдёшь, руины найдёшь.

— А если прямо? — в её глазах мерцал интерес исследователя.

— Каждый раз по-разному, — улыбнулся Фаэррон. — Но я бы начал с Логова или руин.

— Всё интересно, — Рэйвен смотрела выжидающе, оставляя решение за ним.

— Логово ближе, — помедлив, ответил он. — И там можно оставить вещи, без риска, что их утащат еноты или другая местная живность.

— Ладно, — кивнула она, сняла оба плаща и перекинула через руку.

Фаэррон тоже освободился от плаща. И они неспешно пошли по тропе.

Глава 26. Лишь там, где свет и тьма едины...

Рэйвен с интересом осматривала лощину между холмами. На берегу пруда, заросшего кувшинками, стоял небольшой дом, сложенный из тёсаного серого камня и крышей, изумрудной от мха и лишайника. Окна скрывала жимолость, а дверь обрамляла арка из дикого винограда. Перед домом был разбит цветничок и имелось подобие огорода, но выглядело и то и другое так, словно внимание им уделяется лишь время от времени.

— Это и есть Логово Дракона? — с улыбкой поинтересовалась она.

— Да, — с гордостью ответил Фаэррон. — Я сам построил его, без магии!

— Совсем без магии? — её глаза удивлённо расширились.

— Скалу неподалёку разнёс, чтобы камни получить, — неохотно признался он. — Но остальное — сам, своими руками.

«Это же сколько труда! — мысленно восхитилась Рэйвен. — И времени…»

Он смотрел на неё, склонив голову набок и едва заметно улыбаясь: в глазах то же напряжённое ожидание, что и тогда, в кабинете: «И что ты обо всём этом думаешь, Рэйвен?»

Княжна ответила не сразу. Ей вдруг захотелось рассказать ему об охотничьей сторожке отца и о собственном доме на дереве. Но снова помешал приступ стеснительности.

— Мне нравится, — просто сказала она, прежде мысленно отвергнув с десяток других вариантов ответа.

Внутри всё оказалось скромным до аскетичности: стены из необработанного камня, покрытое медвежьей шкурой ложе с изогнутой спинкой из древесных стволов, отшлифованных до блеска, пара сундуков и вешалка в углу. Женской руки здесь не ощущалось вовсе, и это её порадовало: она принялась оглядываться уже почти без стеснения. Возле окна находился дощатый стол с двумя табуретами подстать. И никаких украшений кроме гобелена, потемневшего от времени настолько, что рисунок едва угадывался по редким блестящим нитям в потрепанном полотне.

Рэйвен надолго застыла перед ним, пытаясь понять, почему он здесь повешен, и что значит для Фаэррона. А князь, прислонившись к дверному косяку, молча наблюдал за тем, как она осматривается.

— Что это за место, Фаэррон? — наконец заговорила она, развернувшись к нему. — Остров не только больше, чем кажется снаружи, но здесь и время словно течёт иначе?

Он подошёл к ней, сел на ложе, расположившись так, чтобы ей тоже хватило места. Помедлив, Рэйвен села рядом.

— Это один из пяти обломков Кербенны, — спокойно и буднично сообщил князь.

— О, — только и смогла вымолвить она.

В летописях об исчезновении летающего города-острова Великого Мага было сказано крайне обтекаемо: мол, исчез в миг смерти Невлина и вновь откроется только его преемнику. А участники той, финальной битвы совершенно не горели желанием делиться её подробностями.

— Та победа, Рэйвен, была и так слишком похожа на поражение, — негромко сказал Фаэррон, глядя прямо перед собой. — Аласта всего лишь заточена в кокон, из которого уже освободилась, Невлин и его дочь Вардаана, погибли, а Ларн, его сын, сошёл с ума. Не говоря уж о наших других невосполнимых потерях...

— И Кербенну не восстановить? — она испуганно смотрела на него распахнутыми глазами.

— Этого я не знаю. За тысячелетие пока не появился никто, по мощи равный Невлину. Но хватит о грустном. До местного заката ещё часа четыре, как раз успеем осмотреть руины.

— Замка Невлина?

— Нет, — чуть усмехнулся Фаэррон. — Замок уцелел, но он на другом обломке, который откроется лишь истинному наследнику Великого Мага.

Князь поднялся, подошёл к одному из сундуков, откинул крышку.

— На острове жарковато, — сказал он с извиняющейся улыбкой. — Женского тут ничего нет, но могу дать тебе рубашку, вполне сойдёт за платье.

— Платье у меня есть, захватила, — застенчиво улыбнулась Рэйвен.

— Хорошо. Переодевайся, подожду тебя снаружи, — он снял с себя тальмион, под которым оказалась свободная светлая блуза, повесил на вешалку и вышел из дома.

***

Они остановились в нескольких шагах от обрыва. Впереди, в глубокой низине, окруженной со всех сторон холмами, расположились странные строения, соединённые поверху чёрными ажурными мостиками, которые выглядели, скорее, декоративно, чем функционально. А сама низина производила впечатление ямы, выдавленной чьим-то гигантским пальцем в комке влажной глины.

– Можно туда спуститься? – немного нервно поинтересовалась Рэйвен.

– Можно, – Фаэррон выпустил её руку и прошёлся вдоль обрыва, остановился на самом краю. – Кажется, это здесь.

Он достал из кармана платок и уронил его. Платок словно бы упал на невидимую поверхность, некоторое время скользил по ней, гонимый ветром, и лишь затем медленно спланировал вниз.

– Здесь невидимый мост, – пояснил Фаэррон и протянул руку. – Пойдём?

Помотав головой, Рэйвен отступила на шаг.

– Ты говорила, что доверяешь мне, – мягко улыбнулся князь. – Или то была лишь фигура речи?

Коротко выдохнув сквозь сжатые зубы, Рэйвен медленно, мелкими шажками подошла к нему и вложила свою ладонь в его. Он чувствовал, как она напряжена и дрожит, но старается не показывать свой страх.

– Закрой глаза, если боишься высоты, – посоветовал он и добавил. – Здесь пониженная сила тяжести. Даже если промахнуться мимо моста, не разобьёшься.

Она кивнула, глядя на него серьёзно, без малейшей улыбки.

– Я могу перенести тебя на руках, – предложил он.

– Нет, Фаэррон, – тихо сказала она. – Я пойду с тобой сама, с открытыми глазами. Просто... держи меня за руку.

И всё-таки она не удержалась от вскрика, когда они вместе шагнули с обрыва в пустоту. Но убедившись, что под ногами ощущается хоть и невидимая, но упругая поверхность, успокоилась и начала с любопытством оглядываться по сторонам. Фаэррон был удивлён тем, как быстро Рэйвен преодолела страх высоты и душу ему согрело понимание: она действительно ему доверяет.

— Что это? — спросила Рэйвен, когда они счастливо преодолели невидимый мост и через овальное отверстие попали внутрь одного из шаров. — Здесь и впрямь тело ощущается даже слишком лёгким.

Он всё ещё держал её за руку, думая о том, что сейчас — подходящий момент для поцелуя, тем более что она явно этого ожидала, судя по учащённому дыханию и потемневшим глазам. Но медлил, удивляясь собственной внезапной робости.

– У меня есть только предположение, – ответил Фаэррон, испытывая лёгкую злость на самого себя. – Местные обитатели были крылатыми и здесь, возможно, учились летать. Внизу есть барельефы. Давай спустимся и осмотрим?

Она молча кивнула.

Вниз вела винтовая лестница. Неохотно выпустив её руку, Фаэррон первым начал спуск, идти пришлось медленно и осторожно из-за крутизны полуразрушенных ступеней. Он всё внимание сосредоточил на том, чтобы Рэйвен, двигающаяся чуть скованно и неловко из-за платья, явно не предназначенного для преодоления подобных препятствий, не упала.

Спустившись, они оказались на улице, вымощенной чёрными плитами, покрытыми разноцветными волнистыми линиями и точками. Узор словно находился в глубине плиты, и при этом странным образом казался объёмным.

– Глазам больно, – немного принужденно рассмеялась Рэйвен. – А здания... Полнейшее пренебрежение к канонам симметрии и красоты.

В этом странном поселении наклонные конусы тёмных строений увенчивались кривыми светлыми колоннами с вросшими в них звёздчатыми дисками. Поверх колонн высились чуть сплюснутые шары с овальными отверстиями. Здесь царили безмолвие и безветрие, а воздух, разреженный словно высоко в горах, пропитывал странный предгрозовой запах с едва уловимыми сладковатыми нотами подгнивших фруктов.

– Чужая архитектура, чужие законы, – согласился Фаэррон. – Невозможные насесты для неправильных птиц не нашего мира...

Он взял её за руку и подвёл к огромному барельефу, занимающему всю стену ближайшего строения:

– Вот, посмотри.

— Ты прав, — через некоторое время задумчиво проронила она. — По-крайней мере, понятно, что это — животные и растения, и в их мире явно доминировали летуны… Но какая скрупулёзная прорисовка мельчайших штрихов…

— А посмотри на этот, — Фаэррон потянул её к другому зданию.

Барельеф изображал... семью? Двое существ раскрыли довольно большие черно-белые крылья над третьим, намного меньшим. У всех троих тонкая длинная шея увенчивалась круглой головой с хохолком, огромными глазами и массивным клювом. Помимо крыльев у существ имелась и пара тонких пятипалых рук, и когтистые птичьи лапы. Обтекаемые вытянутые тела тоже напоминали птичьи.

– Симпатичнее ингров, – заключила Рэйвен после долгого изучения барельефа.

– Правители всегда лощёнее ремесленников, – усмехнулся Фаэррон. – Эти трогательные птички командовали ингрийским вторжением в наш мир. Их мир умирал, и у них, возможно, не было иного выбора, как открыть портал в другой мир и попытаться его завоевать.

Рэйвен прерывисто вздохнула, отметив, что в голосе Фаэррона нет ни гнева, ни сочувствия.

– Но ты назвал ингров ремесленниками, а не воинами? Почему?

– Потому, Рэйвен, что они пришли не воевать. – Мягко ответил князь. – Они даже не видели разницы между нами и... прочей органикой нашего мира. И попросту стали перекраивать Элиндар по своему разумению, нимало не заботясь о том, что этот мир кем-то населён.

– Это ужасно, – тихо сказала Рэйвен, вновь и уже с совершенно другим выражением лица, холодным, отстранённым, разглядывая барельеф.

– Это жизнь, – усмехнулся Фаэррон, обнимая её за плечи и притягивая к себе. – Мало кого интересует то, что находится за пределами его маленького мирка. Если только как источник ресурсов... А уж мысли и чувства владельцев этих ресурсов... волнуют в последнюю очередь, да и то, если силой отобрать не вышло.

Рэйвен тихо и прерывисто вздохнула. Она знала об этой тысячелетней войне с инграми — из баллад, фресок и осторожных, уклончивых рассказов участников. Эта война не была похожа ни на что. Ингры вложили почти всю свою мощь в первый страшный удар по Элиндару. Огромные пространства уходили под воду или превращались в безжизненные пустоши, на которых вскоре начинало расти нечто такое неправильное и уродливое, что тошнота подступала к горлу. И даже спустя тысячелетие после окончания Эпохи Тьмы, всё еще оставались места, куда ещё нескоро вернётся жизнь.

– А вот эти все неровные дыры с оплавленными краями в стенах? – спросила она. – И груды камней? Это так задумано, или...

– Или, – улыбнулся Фаэррон. – Но об этом лучше спроси своего отца. Они с Невлином основной вклад внесли в этот магический удар.

– Мне он об этом не рассказывал, – Рэйвен вздохнула. – Да и почти всегда менял тему.

– Прекрасно его понимаю. Не самые лучшие воспоминания.

Сейчас в ней любопытство боролось с сочувствием и пониманием того, что князь Логрейна, как и её отец, вряд ли хочет вспоминать о войне с инграми. Особенно потому, что именно Фаэррон вместе с Морионом и Невлином первым оказался в сметённом с лица земли княжестве Шед-ар-Лоэн. И они не нашли там выживших...

Но она знала, а он — помнил… И Рэйвен не стала спрашивать, просто взяла его руку и прижала к своей щеке, преувеличенно внимательно разглядывая барельеф и подавляя невольные слёзы на глазах.

— А как ингрийские развалины очутились здесь, на острове Невлина? — она всё же не смогла справиться с любопытством.

— Ингры прибыли в наш мир на своём острове, — помедлив, ответил Фаэррон. — И единственным способом уничтожить его оказался… таран. Их остров взорвался, а Кербенна распалась на обломки. Потому Невлину и не хватило сил на то, чтобы убить Аласту.

— А почему прежде он не убил её?

— Потому что Великого Мага поставили перед выбором: или полная победа над Аластой или шанс сохранить Элиндар. И Невлин выбрал шанс…

Некоторое время они стояли молча, прижавшись друг к другу, остро чувствуя чужеродность обломка ингрийского мира и собственную уязвимость, затем Фаэррон негромко сказал:

— Пойдём, пора возвращаться к Логову.

— Но у меня странное чувство, будто здесь находится что-то ещё, что мне нужно увидеть…

– Ты знаешь... – задумчиво улыбнулся он. – Возможно, тебе действительно стоит это увидеть... Здесь недалеко.

Фаэррон повёл её вглубь поселения. Шли они быстро, но без излишней поспешности, избегая смотреть по сторонам.

И — да, на это действительно стоило посмотреть. В углах ромбовидной площадки, вымощенной без какой-либо логики и симметрии черно-белой мозаикой, беззвучно парили по два медленно вращающихся диска — тоже черно-белых. В центре площадки находились две изогнутые перекрещенные арки, и между ними клубилось нечто трёхцветное, с чётко различимыми белыми, черными и серебристыми струями. Это отдалённо напоминало закипающее в котле тягучее зелье, которое кто-то аккуратно помешивает.

– Только близко не подходи, – предупредил Фаэррон и на всякий случай чуть сильнее прижал её спиною к себе, заключая в кольцо своих рук.

Он забеспокоился, ощутив, что она вся дрожит:

– Всё, хватит. Пойдём отсюда.

– Нет, – возразила Рэйвен. Её голос звучал спокойно, отстранённо и почти холодно. – Мы сейчас именно там, где должны быть.

– Что происходит, Рэйвен? – чувствуя разливающийся по телу холод и остро жалея, что привёл её в эти развалины, спросил Фаэррон.

— Лишь там, где Свет и Тьма едины, исток становится началом, — она произнесла эти слова медленно, чуть нараспев и на Старшей Речи.

– Что это значит? – он тоже перешёл на Старшую Речь.

Оба чувствовали, что именно сейчас наступил абсолютный момент истины: на Старшей Речи не солжешь и не слукавишь, недомолвки и двусмысленность невозможны.

Обоим стало страшно, ещё и от того, что имя «Рэйвен» на Старшей Речи звучало как «родник», а «Фа-Эр» — как его когда-то называла последняя королева драконов, означало «Изначальный Огонь». В этом так явственно ощущалось холодное дыхание Предопределённости, что кожа обоих покрылась мурашками.

— Перед поездкой в Логрейн, Аэрис сказала мне это, — тихо и прерывисто дыша, ответила она. — И здесь… именно такое место. Ты ведь знаешь, какой у неё дар?

Он кивнул и ещё крепче прижал её к себе, ощущая как быстро и неровно бьётся её сердце под его рукой. Аэрис, мать Рэйвен, с детства проявляла способность, за которую её прозвали «Чудные Очи». Там, где с иными требовались долгие разговоры, чтобы хоть что-то прояснить, ей достаточно было лишь в глаза посмотреть. Под её взглядом, проникающим в душу, все смутные мысли, сомнения, страхи и надежды вдруг обретали особое значение, становясь неотъемлемой, необходимой — и преходящей частью Предопределённости.

Но после потери возлюбленного, почти на пороге смерти, у Аэрис проявился и ещё один необъяснимый, странный дар. Не пророческий, а, скорее, иносказательный. О предстоящих событиях она никогда не говорила прямо, но её слова однажды становились кристально понятными — именно в тот миг, когда наступало время неизбежного выбора.

– И ты... сейчас должна сделать выбор? – с трудом усмиряя сильно бьющееся сердце, тихо спросил он. – Но какой?

– Понятия не имею, – вдруг серебристо и немного нервно рассмеялась она. – Я лишь чувствую, что мне надо туда, в арку.

И словно в ответ на её слова, исчезло клубящееся варево между арками, а диски по углам площадки начали вращаться быстрее, пока не стали походить на мерцающие серебристые шары. Тишину нарушил негромкий басовитый гул, а воздух наполнился прохладой и грозовой свежестью.

– Если это действительно неизбежно, – спокойно сказал Фаэррон, мысленно усмехнувшись: в испытании на доверие они с Рэйвен только что поменялись ролями. – Мы идём туда вместе.

– Но в том-то и дело, – в её голосе звучало сомнение. – Я не знаю, что там. И мы посреди развалин вражеского города.

– И ты думаешь, что я отпущу тебя туда одну? Чтобы ты выяснила сама, и что там, и насколько оно неизбежно?

– Твоя кровная клятва заставляет тебя? – она вздохнула.

– Моя кровная клятва, Рэйвен, - серьёзно сказал Фаэррон. – На пару с моим разумом кричит во весь голос, что нужно тебя отсюда уводить, и немедленно.

– Тогда почему ты медлишь? – спросила она и, не высвобождаясь из объятий, развернулась лицом к нему. – Почему мы сейчас оба стоим и смотрим на это?

И два взгляда — сапфировый и антрацитово чёрный не скрестились, а скорее, сплелись. В глазах обоих мерцали тёплые золотистые искорки.

– Потому что, – его глаза удивленно расширились от внезапного воспоминания и понимания. – Через три дня после того, как Свет и Тьма проявят свою волю, печать либо исчезнет, либо превратит послание в пепел.

Фаэррон с пронзительной ясностью вспомнил недавний разговор с Рианом в Зале Сентережа: княжич привёз ему из Чернолесья пакет от Сандаара, который был запечатан магической печатью без единого намёка на применение тёмной магии. Ему вдруг показалось, что с тех пор минула вечность.

– Но если ты спросишь меня, Рэйвен, что всё это значит, – он улыбнулся, с осторожной нежностью отводя за её порозовевшее ушко выбившуюся прядь, упавшую ей на глаза. – То я не отвечу, потому что не знаю. Но чувствую, как и ты, что мне надо...

— Ты думаешь о тех, кто с тобой связан, — она вздохнула, сама думая в этот миг об отце, брате, Риане. — И о цене ошибки, если этот портал не «воля Света и Тьмы», а часть плана для жертвоприношения в Роксенском Лесу… Это ведь отличный момент, чтобы разом избавиться от нас обоих. Если цель… именно такая.

– Об этом в первую очередь, Рэйвен, - согласился Фаэррон. – Но ещё и о том, что об этом месте до сих пор знали только трое: я, твоей отец и Невлин. Теперь знаешь ты...

– Отец мне так и сказал, – задумчиво проронила Рэйвен. – Узнаешь в свой час. Когда я его спросила, где искать то место единства Света и Тьмы.

— И если не верить ни им, ни друг другу, ни собственной интуиции, — медленно произнёс он. — Тогда наш мир… и впрямь обречён…

Словно в ответ на его слова в воздухе разлилось серебристое сияние и послышалась тихая странная музыка. Но она звучала всё громче и отчётливей, в конце концов поглотив и растворив в себе басовитый гул вращающихся дисков. Отчётливо, слагаясь в единую мелодию, слышались хрустальный перезвон колокольчиков, мрачноватый перебор струн лютни, ритм ханга и плеск морских волн.

А затем из портала шагнули двое. Юная прекрасная женщина, в чьих длинных, до земли, волосах цвета воронова крыла мерцали золотистые звёздочки. И высокий мощный мужчина с резкими, рублёными чертами лица, его длинные волосы ослепительно сияли подобно полуденному солнцу и тот же свет озарял его глаза цвета плавящегося золота. Обоих укрывал один на двоих плащ, словно пенный водопад.

И это могли быть только Мораг — Мать Тьмы и Илфирин — Отец Света.

Мораг ласково улыбнулась Рэйвен и Фаэррону и сложила ладони лодочкой — в них зародилось лёгкое свечение, с четырьмя чётко различимыми оттенками — серебро, золото, алый и чёрный. Лицо Илфирина оставалось серьёзным и хмурым, будто он оценивал, по силам ли им предстоящее.

Рэйвен, оставаясь в объятиях Фаэррона, протянула ей руки навстречу, тоже сложив их лодочкой. И все четверо увидели, как гаснет сияние в ладонях Мораг, одновременно проявляясь в ладонях Рэйвен.

Мораг и Илфирин исчезли так же внезапно, как и появились. Погасло серебристое сияние в воздухе, медленно стихла мелодия, остановилось вращение дисков, арки портала вновь заволокло клубящееся варево из чёрного, белого и серебристого.

Последним угасло свечение в ладонях Рэйвен. И оба, прерывисто и едва слышно дыша, смотрели на оставшиеся в её руке четыре радужно мерцающих семечка.

Глава 27. С небес на землю...

Весь обратный путь от ингрийских руин до Логова Дракона Рэйвен и Фаэррон прошли молча, ошеломлённые произошедшим. Войдя в дом, Рэйвен выложила семена, которые всю дорогу сжимала в руке, на стол. Они уселись на табуреты друг напротив друга и долго разглядывали нежданный божественный дар, так и не произнеся ни слова.

Наконец Рэйвен вздохнула:

— Четыре семечка Материнских Древ… Бесценный дар. Возможность основать четыре новых княжества. Но почему в моём сердце нет радости?

—Этот дар бесценен и бесполезен, — с горькой усмешкой ответил Фаэррон. — Их нельзя посадить просто так, в любом свободном месте, потому что они должны быть связаны с Изначальным Древом. Но Оронта Риэ Древа в Дариане уже заполнен двенадцатью звёздами.

— То есть, эти семена можно посадить только вместо уничтоженных Материнских Древ погибших княжеств? — Рэйвен нахмурилась. — На землях, сейчас занятых хумансами?

— Да, именно так, Рэйвен. И более того, придётся примерно лет сто удерживать земли лишь силой меча, прежде чем вырастет Древо.

— И что теперь делать?

— Думать, — он пожал плечами. — А семена спрятать и никому о них не говорить, пока в них не появится смысл. Иначе начнётся междоусобица между Изначальными Старшими за право владеть ими.

Снова воцарилось невесёлое молчание. Затем Фаэррон накрыл своей ладонью её ладонь и с улыбкой сказал:

— Но есть и хорошая новость, Рэйвен.

Она вскинула на него глаза, усмехнулась настороженно-выжидающе.

— Мораг, передавая тебе семена, вплела новую нить в твои потоки.

— И что это значит?

— Уже нет нужды в ритуале стабилизации. И...

Она не дала ему договорить:

— Значит, ты меня сюда привёз только ради ритуала?

В её голосе звучала сдерживаемая злость. Удивлённый этой внезапной вспышкой раздражения, он промедлил с ответом. От лица Рэйвен отхлынула кровь, она выдернула руку, вскочила, опрокинув табурет, и выбежала из дома.

— И что это было? — негромко и с недоумением вопросил князь у собственного тальмиона, небрежно нахлобученного на вешалку.

Фаэррон неторопливо поднялся, прихватил плащ и отправился на поиски: на острове живности крупнее енота не водилось, так что опасность Рэйвен не угрожала.

Он нашёл её возле пристани. Рэйвен с закрытыми глазами сидела, прислонившись спиной к вытащенному на берег чёлну. Судя по взрытому песку, княжна безуспешно пыталась столкнуть лодку в воду. Фаэррон остановился в паре шагов от неё.

— Шатов чёлн как врос в берег, — она открыла глаза и перевела взгляд на князя. Голос звучал спокойно и чуть жалобно.

— А скажи мне, солнце моё, — Фаэррон едва заметно усмехнулся, бросил плащ и опустился рядом с ней на песок. — Что ты собиралась сделать? Уплыть, бросив меня на острове?

— Ты бы выбрался, — буркнула она, отворачиваясь.

Он подвинулся ближе и обнял её за плечи, притягивая к себе. Она попыталась высвободиться, но без особого запала.

Солнце село, но зной ещё трепетал в воздухе. Холмы и заводь дышали безграничным покоем. Ароматы сирени, лаванды и жасмина заполонили собою всё.

— Ритуал стабилизации можно было провести в Материнской Роще, под присмотром друидов, — негромко сказал Фаэррон. — Эйвон на таком варианте и настаивал.

Рэйвен повернула к нему голову. Глаза, огромные и почти чёрные, мерцали, грудь часто и неглубоко вздымалась.

— Много говоришь, Фаэррон, — через невыносимо долгий миг выдохнула она, обвив его руками, и припала губами к его губам.

***

Фаэррон проснулся перед рассветом, как всегда — мгновенно, без перехода от сна к яви. Рэйвен спала, уложив голову ему на плечо, её длинные волосы укрывали их обоих. У него перехватило дыхание, когда он вспомнил.

Сначала он был осторожен, памятуя об её неопытности. Но она не была сдержанной и не хотела сдержанности от него. И это подстегнуло его, высвобождая в нём такие тёмные силы, о существовании которых в себе он даже не подозревал. Это было как спуск по горной реке — неуправляемо, страшно и радостно одновременно.

Затем в какой-то сверкающей точке всё переменилось. Только что он был в ней, чувствуя, что ещё немного — и его сердце разорвётся. И вдруг она наполнила его собой — без остатка, до самой последней клеточки. Они стали единым целым — и никогда прежде ему не доводилось испытывать такого полного и абсолютного единения.

Их словно подхватили волны тёплого моря. Магические потоки сплелись и переплелись, так что уже не было понятно, где чья нить. Их самих в этот миг не было, но одновременно они были всем: дрожащей тьмой неба и брызгами звёзд на нём, шёлком росистой травы и плеском волн…

Рука затекла, и он осторожно, чтобы не разбудить Рэйвен, стал высвобождать её. Она пошевелилась, что-то пробормотала, и, так и не проснувшись, прижалась к нему. Испытывая щемящую, пронзительную нежность, он обхватил её, ещё крепче прижимая к себе. И снова уснул.

Рэйвен ощутила тёплое прикосновение лучей солнца. Она попыталась спрятаться от них, но что-то мешало повернуться. Она лениво открыла глаза, увидела Фаэррона и сразу всё вспомнила. Краска залила ей щёки.

Он спал на боку, подложив руку под голову, ресницы слегка подрагивали. Во сне черты его лица не выглядели такими резкими. Он казался сейчас юным и беззащитным. Рэйвен беззастенчиво его разглядывала, удивляясь и умиляясь тому, что этот мужчина, вовсе не мягкий и не добрый, так доверчиво спит рядом.

Она провела кончиками пальцев по его плечу, по груди. Тренированное тело воина, твёрдость скалы под безупречно гладкой нежной кожей. Рэйвен увидела на его плече небольшой, аккуратный шрам — белую полоску на загорелом теле. Регенерация Старших позволяла легко избавляться от подобных «украшений», но раз Фаэррон оставил его, это что-то памятное. У неё самой был похожий шрам — над левой лопаткой.

У неё вдруг перехватило дыхание, и она, подняв глаза, встретилась с ним взглядом. Он проснулся и наблюдал за ней. С каждым мгновением его глаза становились всё темнее.

— Рэйвен, — прошептал Фаэррон, и её имя прозвучало и как ласка, и как приказ.

— Нас ждут, — напомнила она, испытывая совершенно непонятное смущение. — Церемония Эльмиона и Ниевары…

Ей вдруг стало смешно: после того, что она позволила сделать ему ночью, после того, что творила сама…

Он поцеловал её в уголок рта. Её руки слабо упёрлись в его плечи, но это лёгкое прикосновение к нему заставило её закрыть глаза и сдаться. Он целовал её щеки, мочку уха. Потом, когда её дыхание стало прерывистым, нашел её губы.

Перевалило за полдень, когда они наконец смогли оторваться друг от друга. Рэйвен, окутанная восхитительным дремотным теплом, уложила голову Фаэррону на плечо и, лениво выводила кончиками пальцев на его груди какую-то ей самой неведомую руну.

— Мы уже опоздали, — сказала она, но не сделала ни единого движения, чтобы подняться.

— Без нас не начнут, — с закрытыми глазами негромко отозвался он. Его ладонь медленно скользнула по её спине, заставив выгнуться и прикусить губу.

— Как можно быть таким бессовестным, Фаэррон! — выдохнула она.

— Там, за туманом, должно быть, около полуночи, — его рука спустилась ниже.

— Ничего не поняла, — она издала тихий смешок.

— Здесь пройдёт два дня, прежде чем там наступит рассвет, — пояснил он с коварной усмешкой, одновремённо закидывая её ногу себе на бедро. — Поняла?

— Нет, — призналась Рэйвен. — Сложно думать, когда ты…

— Когда я что? — вкрадчиво поинтересовался он и вдруг опрокинул её на спину, оказавшись в мгновение ока сверху.

В Логово Дракона они вернулись к вечеру. Семена, о которых оба вспомнили лишь с четверть часа назад, всё так же лежали на столе, едва заметно мерцая.

Ужинали они лепёшками и яблоками, найденными в седельных сумках и захваченных на остров. Фаэррон достал из сундука запылённый пузатый кувшин и две чашки — обе слегка скособоченные, но из белой рексонской глины. Глина эта добывалась на единственном в Элиндаре месторождении в Каэрласе и ценилась дороже серебра за целебные свойства и способность долго хранить тепло.

— Кувшин и чашки тоже сам? — с улыбкой поинтересовалась Рэйвен.

— Нет, — он откупорил кувшин и разлил вино по чашкам. В воздухе распространился тонкий аромат лесных ягод с лёгкими нотками древесного мха. — Дети развлекались. На донышках должны быть имена создателей.

Рэйвен подняла свою чашку и прочитала с удивлением: «Ниеллен и Ниелле».

— Ого, — она осторожно поставила её на стол. — Чашка старше меня раз в двадцать пять! Даже как-то неловко из неё пить!

— А кувшин я прихватил из замка Невлина, — с лёгкой усмешкой сообщил Фаэррон. — Так что он старше и меня, даже не знаю, насколько.

— И вино не превратилось в уксус? — она с подозрением принюхалась к содержимому чашки.

— А что ему сделается под стазисом? — он пожал плечами, отпил немного и просиял. — Да, тот самый вкус! Мы пили такое у костра, в ночь перед посадкой Изначального Древа.

Рэйвен мысленно вздохнула: «Эти его три тысячи лет… вечно будут между нами».

Она, немного расстроенная и даже обескураженная, отвела взгляд и увидела давешний потрёпанный гобелен.

— А гобелен тоже из замка Невлина?

— Нет, — беглая улыбка скользнула по его губам. — Я его нашёл пару сотен лет назад, в хумансовской лавке старьёвщика. Он уже и тогда выглядел ровно так же.

— Но зачем он тебе… такой?

Фаэррон ответил не сразу и заговорил будто бы нехотя:

— В момент, когда я его увидел, он мне остро напомнил мою собственную жизнь… в которой тёмная ткань мироздания кое-как держится вокруг редких золотых нитей сильных чувств и желаний.

Рэйвен молча встала и перебралась к нему на колени, прижалась, обвив руками. Он обнял её и оба замерли, слушая музыку тишины.

«Здесь и сейчас мы вместе, — она потянулась губами к его губам. — А дальше — будь что будет!»

Позже, когда комнату уже потихоньку наполнял предрассветный сумрак, и оба, прижавшись друг другу, почти задремали, Фаэррон спросил:

— Твой шрам… Как ты его получила?

— Три года назад я вылечила ребенка-хуманса, — полусонно отозвалась она. — А он выстрелил мне в спину из арбалета. Меня спасла кольчуга. А ты как получил... свой?

— Мой шрам от магии, — он хмыкнул. — Но я его тоже получил от… ребёнка, от которого не ждал подвоха. Давай, наверно, попробуем хоть немного поспать? У нас завтра сложный день.

— Да-да, — Рэйвен с трудом подавила зевок. — Прятать семена...

Она уснула, не договорив. Фаэррон осторожно высвободился и встал, чтобы принести плащ: к утру ощутимо похолодало. Сам он, владея магией огня, никогда не мёрз, но шелковистая кожа Рэйвен показалась ему прохладной. Укутав её в плащ, Фаэррон подошёл к столу и уселся на табурет, задумчиво разглядывая семена.

Затем он прикоснулся кончиками пальцев к полоске некстати занывшего шрама. Его оставила королевна: будто бы промахнулась, целясь в атаковавшую их пуму. И он сделал вид, что верит такому объяснению. Хотя прекрасно понимал, что дело не в промахе. Вириэна отомстила, как смогла, за собственную же неудачную попытку приворота.

Усмехнувшись, он провёл ладонью по шраму, стирая его: не каждую памятную отметину стоит хранить вечно. Подошёл к ложу, осторожно забрался под плащ, прижал Рэйвен к себе и уснул.

Глава 28. Четыре зелья

Двадцать шестой день Праздника Летнего Солнцестояния

Рэйвен очнулась мгновенно, словно кто-то рывком выдернул её из темноты и безмолвия. Она всем телом ощутила, что обнажена, лежит на жестком топчане, застланным мехом росомахи, судя по грубости и длине ворса, и укрыта плащом. Остро пахло прелой листвой, почти заглушая лёгкий аромат смородины, полыни и пыли, прибитой летним дождем.

«Фаэррон», — улыбнулась она, открывая глаза.

Сквозь широкий проём в стене свободно лились солнечные лучи, слишком яркие для утра — стало быть, перевалило за полдень. А она помнила, что был закат. Значит, прошло часов пятнадцать, не меньше. И это не «Логово Дракона», а больше похоже на обиталище друида, судя по стенам из необработанного белого камня и стеллажам с глиняными сосудами и фиалами с зельями.

«Нет, из Логова мы вернулись и даже не опоздали на церемонию, — вспомнила она. — Но это было утром. Почему же мне помнится закат?»

Но тут на неё обрушилась масса звуков: шелест листвы за окном, стрёкот насекомых, пение птиц, осторожные шорохи мелкой живности в высокой траве, пение ручья. А затем из этой лавины вычленились два голоса за стеной, которые она тут же узнала. Эйвон и Фаэррон.

Рэйвен остро пожалела, что не слышала начала разговора. Но надеялась восстановить нить логики по тому, что сможет услышать сейчас.

— Меня очень беспокоит эта слишком острая реакция, — в голосе Фаэррона звучали тревога и злость одновременно. — Так не должно быть, даже с учётом всего того, что нам удалось выяснить.

— А меня, князь, беспокоит твоя вопиющая безответственность! Ты хоть понимаешь, по какому тонкому лезвию вы оба прошли? А если бы Мораг не вмешалась?

— Она бы вмешалась, — с мрачной безысходностью в голосе ответил князь. — Слово своё Мать Тьмы держит всегда.

— Да, вот только дары её всегда с двойным дном, — Эйвон вздохнул. — Чем платить-то будете вы, оба?

Некоторое время оба молчали, Рэйвен даже испугалась, что они просто ушли, решив продолжить разговор в другом месте. Но тут снова заговорил Эйвон, и она выдохнула с облегчением.

— Сейчас жизни и здоровью княжны угрозы нет, князь. Реакция острая, потому что её магические потоки перестраиваются с девических на женские. Когда очнётся, а произойдёт это часа через два-три, она станет сильнее магически и устойчивее к некоторым видам воздействия. Это, в сочетании с остаточным действием аттрактантов, на некоторое время даст ей защиту и послужит ингибитором четвёртому приворотному зелью.

Услышав про зелья, Рэйвен дёрнулась, едва не слетев с ложа. На миг все её мысли и ощущения словно схлопнулись в ослепительно яркую белую точку, и даже время будто бы остановилось. Она выдохнула и окончательно осознала услышанное.

«Сколько зелий? — мысленно присвистнула она. — Но как? Когда?»

Но над этим она подумает после, сейчас же следовало слушать очень внимательно, не упустив ни слова. Надо понять, что именно произошло и… происходит. И она вся обратилась во слух.

— А что потом? Ты уверен, что сможешь создать противоядие?

— Возможно, что и смогу, князь, — спокойно ответил друид. — Другие три зелья, найденные в крови княжны, — простейшие аттрактанты, болезненно усиливающие желание. Каждого в отдельности хватит, чтоб отдаться и гному, прояви тот настойчивость. Но их синергетический эффект — это весьма интересно. Если подобрать правильную пропорцию, то…

«Вот так… С небес на землю. Никакого волшебства, всего лишь игра зелий в крови», — она не понимала, что чувствует сейчас, и что вообще должна чувствовать. К тому же, Рэйвен начало сильно клонить в сон.

Но разговор касался неё лично, и она сделала над собой усилие, продолжая вслушиваться.

— И что? — голос Фаэррона звенел от едва сдерживаемой ярости. — Поить её этой дрянью и всегда быть рядом, чтобы она не отдалась первому встречному… гному? Сколько? Месяц? Год? Вечность?

Вот за эти слова Рэйвен была очень признательна князю. Её такая перспектива тоже не вдохновляла — с ночами искусственной страсти и полным контролем днём. Хуже, чем в клетке. Можно забыть и о странствиях, и… обо всём остальном.

— Семь лет максимум, пока не выветрится само.

— В авторстве аттрактантов даже не сомневаюсь, — процедил князь, и тон его не сулил авторам ничего хорошего. — Но четвёртое? Кто у нас настолько заинтересованный и изощрённый?

— Я б сказал, что это, определённо, почерк Зеллорина, — в голосе друида звучала задумчивость. — В составе есть семена Изначального Древа. Вот только Зеллорин давно мёртв.

— Мог сохраниться запас, — возразил Фаэррон. — Но у кого в крови зеркальное зелье?

— У кого угодно, — друид вздохнул. — У зелья тот же принцип действия, что и у Эликсира Невлина. Оно не создаёт искусственную страсть на пустом месте. За основу сойдёт любое взаимное чувство — уважение, дружба, и даже ненависть. Всё, кроме полного равнодушия.

— И он не обязательно находится именно сейчас в Логрейне, — задумчиво проронил Фаэррон. — И даже может и не подозревать, что дремлет в его крови.

— И это не обязательно Старший, — дополнил друид. — И может быть, даже и не эльф. Император Аластрима тоже грезит о контроле над всеми Рощами и Изначальным Древом. Да много кому этого хочется. Из списка можно исключить лишь Мориона и тебя, как полностью резистентного к подобным зельям. Ну и тех, кто уже находится в Вечном Союзе.

— Поить её аттрактантами или запереть в башне из артекса на семь лет — не выход! А потом? Подлили раз — изыщут и другую возможность. Надо как-то иначе решить вопрос!

«Может, башня — не такая уж и плохая мысль? Не видеть никого и не думать о каждом встречном: он, не он, сам или не сам».

— А то ты не знаешь как, князь, — с нескрываемой ехидцей в голосе протянул друид. — Как очнётся, веди княжну к Древу и заключайте Вечный Союз. А там уж хоть гном, хоть… не гном. Для неё будешь возможен только ты.

«Лихо», — удивилась Рэйвен. Ещё и тому, что сама мысль о вечном союзе с Фаэрроном, несмотря на всё услышанное, ей нравилась.

Хоть и не было между ними никаких разговоров о чувствах, и князь ничего не обещал и не озвучивал ей своих намерений. И сама она уже ни в чём не была уверена. Особенно после новости о зельях.

«Вот и узнаю, что обо всём этом думает сам Фаэррон, — мрачно думала она, пытаясь подавить очередную волну слабости. — Мужчины всегда откровеннее друг с другом».

Фаэррон заговорил, но звуки не складывались воедино, Рэйвен боролась с обессиливающей усталостью и проигрывала, опрокидываясь в забытьё. И она сделала ещё одно, последнее усилие, понимая, что после этого, скорее всего, проспит не менее суток. И… звуки вновь сложились в слова.

… надо обдумать, — от ледяного спокойствия в голосе князя Рэйвен стало не по себе. — Я должен понять, выдержу ли то, на что обрекаю нас обоих в таком союзе… Без чувств…

Окончания фразы она уже не услышала, окончательно сражённая усталостью.

«Без чувств… вот и всё, что нужно знать», — эта мысль была первой при пробуждении.

Все части мозаики для Рэйвен сложились воедино. И то, что ей сказал отец перед поездкой: «В Логрейне всё не то, чем кажется».

Флагман с названием «Вириэна», хоть сам князь и сказал, что это в честь драконицы, а не королевны. Все эти бесчисленные статуи. «Черноглазка». Стены в Кемперских Залах Дарианы, на которых Фаэррон рисовал Вириэну задолго до того, как она родилась.

Свой выбор князь, видимо, сделал уже давно. И раз уж триста лет, прошедших со дня гибели Вириэны, ничего не изменили, то есть ли основания думать, что это вообще когда-нибудь произойдёт? Понятно и ожидаемо. Хоть и болезненно для самолюбия.

«Да и не обратил ли на меня внимание Фаэррон исключительно из-за внешней схожести с Вириэной? — эта мысль была ей особенно неприятна. — Дома только ленивый мне не сообщил, как я на неё похожа. А здесь… это и вовсе дошло до абсурда. Вот чем я так разгневала Илфирина?»

Рэйвен пыталась мыслить логически и рассуждать здраво, не отдавая себе отчёта в том, что всё еще находится под действием зелий, не понимает собственных чувств и не владеет полной информацией.

«И очень хорошо, что я не успела влюбиться по-настоящему, — сказала она себе. — Он и не любит меня, и резистентен к зельям, а значит, и Чаша Невлина не поможет. И детей у нас не может быть. Тогда зачем сражаться с мёртвой королевной за его сердце? А вдруг он просто ещё не встретил ту, что заменит ему Вириэну?»

Потом она задумалась о том, что у неё до Фаэррона и вовсе не было любовных отношений. В Арденском Лесу было крайне мало свободных мужчин, равных ей по статусу. А прочие смотрели на неё с почтением и не смели даже случайно коснуться. Если только это не было оправдано помощью — руку подать, в седло подсадить. Или танцем, допустимым по этикету. И то, она должна была прежде передать отцу список тех, кому позволено пригласить её. И не более двух раз одну и ту же персону. И не подряд. И не допуская чрезмерного сближения и движений, не диктуемых рисунком танца.

Исключение составлял лишь Риан — как равный по статусу, но они дружили с детства и между ними никогда не возникало ничего, напоминающего влюблённость. Ни долгих взглядов, ни робких прикосновений, ни поцелуев украдкой.

Да и что она вообще видела до Логрейна? Фарренталь, где Риану и ей обеспечили такой жёсткий режим обучения, что времени едва хватало на сон? Синегорье под бдительным присмотром Эндемиона? Мист-ра-Альт под не менее жёстким контролем Мириэли? И несколько людских городов, да и то, находясь в плотном окружении дружинников Мориона. Ну и единственная отдушина — Ортханк, где ей не запрещалось ничего. Потому что там жили исключительно орки. И князь Ортханк, хоть и был Старшим, сам немногим отличался от своих подданных.

«Если князь решил, что союз со мной для него невозможен ввиду… отсутствия чувств, — мрачно размышляла Рэйвен. — Он просто отправит меня домой, рассказав всё отцу. Боюсь предполагать, что после этого произойдёт».

Когда улыбающийся Фаэррон вошёл в жилище друида, Рэйвен, осознавшая всю безысходность ситуации, уже находилась в состоянии, близком к холодному бешенству.

— Как чувствуешь себя? — Фаэррон сел рядом на ложе.

— Почти хорошо, — замороженным голосом отозвалась Рэйвен.

Он склонился к ней, намереваясь поцеловать, но она отвернула голову, а следом и отодвинулась, чтобы не соприкасаться с ним.

— Что происходит, Рэйвен? — он смотрел на неё встревоженно и непонимающе.

«А что, если зелья искажают мои мысли?» — мелькнула мысль. Но тут же Рэйвен отогнала её: нет, это он, это его слова, это его правда.

— Ты мне расскажи, что, — холодно ответила она. — Я слышала разговор. Знаю о зельях.

— Ты слышала весь разговор? — уточнил Фаэррон. — От начала и до конца?

— Не сначала, — она усмехнулась. — Но достаточно, чтобы уяснить суть.

— Хорошо, — он улыбнулся. — Вставай и пошли в Рощу.

— Зачем?

— Вечный Союз заключать, солнце моё.

— Какой союз, Фаэррон? Без чувств?

— Почему без чувств? — не понял он.

— Потому что ты сам об этом сказал, — она закатила глаза. — А я и вовсе под зельями!

— Должно быть, ты всё-таки слышала не всё, — он нахмурился. — А есть ли чувства, легко проверить.

— Проверяй! — она откинула плащ и развела колени. — Это же просто!

С минуту он смотрел на неё неверящими глазами, затем резко поднялся, ударил кулаком в стену так, что со стеллажей попадали фиалы и стремительно вышел. На камне остались капли его крови.

Рэйвен закрыла глаза, безуспешно сдерживая слёзы — глаза жгло и солёная влага обжигающими струйками текла по коже. Она чувствовала себя униженной, остро презирая себя за тёмное поющее пламя, до сих пор наполнявшее её тело – целиком, до самой последней клеточки.

И ей было страшно. Она впервые увидела Фэррона в ярости. Его лицо в тот момент напоминало стену, сквозь щели которой лился ослепительно яркий свет. В его глазах она увидела гнев, бешенство – и страшную пустоту за ними, скручивающуюся в тугую спираль, уходящую туда, где лишь тьма и безмолвие.

«Мне не заполнить эту пустоту, я стану лишь ещё одной из теней его снов, — от этой мысли сердце ухнуло вниз, а по жилам разлился холод. — Да есть ли для меня место рядом с ним, посреди всех этих статуй?»

Но ещё Рэйвен понимала: несмотря на то, что она сама сейчас явно оскорбила князя, его гнев был направлен не на неё. И это почему-то было больнее всего.

Глава 29. Послание Сандаара

Двадцать восьмой день Праздника Летнего Солнцестояния, Логрейн

Эрутан отработал великолепно — все заговорщики, с подручными и челядью, были схвачены и рассажены по комнатам подземелья — никто не ускользнул. Ловцы Теней уже и предварительные допросы провели. Картина пока складывалась нерадостная: на четверти арестованных, — всего их было двести сорок три, — сработал артефакт для опознания тварей, данный Сандааром. Это означало, что либо они плотно соприкасались с ингрийской магией, либо личность прежнего владельца тела вытеснена ингрийским паразитом.

Что с этим делать, Фаэррон пока не представлял. Аэлфин за эти три дня и вовсе поседел: его сын и невестка тоже оказались среди этой четверти. Но князю пока нечего было сказать своему старому другу и соратнику.

На всё это накладывались личные неурядицы.

Остыв и успокоившись, Фаэррон трижды пытался поговорить с Рэйвен. Но та отказалась выслушать. Она вообще ни с кем не хотела общаться, даже с Мириэлью, которая за последние дни стала похожа на тень себя прежней. Исключение княжна сделала лишь для Эйвона: они часами неспешно прохаживались по Роще и парку, мирно беседуя. Когда, не выдержав, князь поинтересовался, о чём, друид ответил: «О жизни».

Когда Фаэррон предпринял четвёртую попытку, Эйвон неожиданно встал на его пути и попросту не пустил в свою хижину, где княжна обитала последние два дня.

— Ты, князь, делом лучше займись, — сказал друид. — У тебя подземелье узниками забито. Пятый день маются.

— Им полезно, — буркнул князь в ответ. — Хоть раз в жизни посидят и подумают.

— А остальные в чём виноваты? Которые и не ведали, что творится, и сейчас не понимают, что происходит?

— А глаза и разум им на что?

— Ну, ты захотел, князь. На том и ладно, что в тёмных игрищах не замазаны. А думать — удел немногих.

Помолчав, верховный друид добавил, уже мягче, с задумчивой улыбкой:

— Я всё понимаю, князь. Тебя сейчас словно по дну горной реки волочёт, сдирая с души отрощенную броню. Но и ты пойми. Не в зельях дело, и даже не во фразах недослушанных. Ты себя вспомни, как взбрыкнул, когда Невлин тебе дорожку ровную да гладкую выстилал.

— Помню, — хмуро посмотрел на него князь. — И куда эта дорожка Аэриона привела, тоже помню.

— Да не о том я, князь. — Эйвон досадливо поморщился. — Ты не захотел не свою жизнь проживать. И княжна не хочет.

— А самой смелости не хватает, в лицо сказать? — ровным тоном поинтересовался Фаэррон. — Тебя прислала?

— Да что ж такое! — Закатил глаза друид. — С чувствами своими сами решайте. Я о другом говорю. Княжна знает, кем быть не хочет, но перестала понимать, кто она сама. Потому и тебе сказать ей пока нечего.

Видя глубокую озадаченность на лице князя, Эйвон с трудом подавив усмешку, продолжил:

— Рэйвен устала доказывать, что она — не Вириэна, князь.

— А зачем ей это доказывать? — с видом полного непонимания поинтересовался Фаэррон. — Она — не Вириэна, это очевидно.

— Кому очевидно, князь? Дома ей все уши прожужжали, сравнивая с королевной. Приехала она сюда — и что? Всё то же: кругом статуи, мраморные и живые.

С минуту Фаэррон смотрел на него расширенными глазами, затем отшагнул и с размаху опустился на каменную скамью возле входа, будто ноги перестали держать его.

— То есть… — он описал подрагивающей рукой полукруг. — Она восприняла вот это всё как поклонение королевне?

— Ну а как это ещё воспринимать, Фаэррон? — жёстко усмехнулся друид. — Все эти статуи, баллады, фрески.

— Но я не… — он помолчал, мотнул головой, затем усмехнулся. — Я просто привык и не замечал. И не думал, как это выглядит со стороны.

Фаэррон поднялся, снова усмехнулся.

— Сегодня же этого всего здесь не будет.

— А смысл в этом, Фаэррон? — Рэйвен подошла незаметно, и он не сразу осознал её присутствие. — Да и труд в них вложен немалый. Можно снести старое, можно изваять новое. Но дело не в статуях. Не с ними нужно воевать.

Она немного помолчала, вздохнула и продолжила:

— Ингры, Аласта, хумансы — полно врагов. Со своими надо не воевать. Им надо дать выбор: цепляться за прошлое или идти в будущее. А сейчас у них есть только... статуи и память.

— И что ты предлагаешь? — Фаэррон смотрел на неё с интересом и ожиданием, ловя себя на том, что ему сейчас менее всего хочется вести философскую беседу.

— У меня нет готового решения, — Рэйвен улыбнулась. — Думать надо. Вместе с теми, кому это тоже необходимо. А сейчас... Эйвон прав, делом надо заняться. Он мне рассказал. О заговоре, о паразитах. Я бы предпочла услышать всё это от тебя, Фаэррон.

— Я не хотел, чтобы ты касалась этой грязи, — смутился тот, задетый её словами.

— Фаэррон, — она усмехнулась. — Я не цветок эланора, дрожащий на закате. Меня вообще-то обучали и воспитывали как воина.

— А ментальный допрос ты вести сможешь? — приподнял он брови. — Убить, если понадобится?

— Меня обучали и тому, и другому, — кивнула Рэйвен. — Но перед допросом, как мне кажется, имеет смысл отделить тварей от остальных. И выяснить, насколько это обратимо.

— И тебе не страшно?

— Дрожу и трепещу, — она издала негромкий серебристый смешок. — Но жить — вообще страшно, Фаэррон.

— Вот это разговор! — одобрительно заметил друид. — Пойду и я, делом займусь.

— Что ж, — князь усмехнулся. — Пойдём выяснять.

— Пойдём, — она взяла его под руку.

— Чего это вдруг? — слегка опешил он. — Ты меня простила?

— Простила? — спросила она на ходу. — А за что? Зелья не ты подлил, да и я не делала ничего, чего бы сама не хотела.

Он с размаху остановился и притянул Рэйвен к себе, крепко, но осторожно обнял.

Некоторое время они стояли молча, слушая дыхание друг друга, затем Рэйвен решительно высвободилась и сказала, спокойно и серьёзно глядя ему в глаза:

— Что между нами, то — между нами, Фаэррон. Об этом мы отдельно поговорим, когда оба будем к этому готовы.

— Да, Рэйвен? — он крепче прижал её к себе. — Я-то готов. А ты?

Его руки скользнули чуть ниже. Она дёрнулась, прикусив губу, глаза потемнели и расширились.

— Фаэррон! — слабо возмутилась она. — Мы о серьёзных вещах говорим!

— И я о серьёзном, — углы его губ дрогнули, он решительно потянул её к ближайшим деревьям.

Спустя час, помогая ей привести одежду в порядок, князь сказал негромко:

— Ты или моя женщина, или нет, Рэйвен. Ответ нужен прямо сейчас.

— Это нечестно, Фаэррон! — она возмущённо фыркнула.

Но он молча, без тени улыбки на лице смотрел на неё.

— Твоя, — выдохнула она и потянулась губами к его губам.

— Хорошо, — он кивнул, поднялся и протянул ей руку. — Пойдём займёмся делами. Но учти. Далеко не во всём я тебе позволю участвовать. И не всё буду рассказывать. Тебе просто придётся это принять.

— Я и не требую у тебя отчета по каждому шагу, — хмуро сказала она, поднимаясь.

***

В подземелье замка было сыро и более чем прохладно. Заметив, что Рэйвен мёрзнет, Фаэррон предложил вернуться за тёплым плащом. Но она покачала головой:

— Узники, поди, без плащей сидят.

Фаэррон открыл перед ней тяжелую высокую дверь, ведущую в зал для допросов. Рэйвен вошла, с любопытством осматриваясь.

Нити из эльфийского серебра, вплетённые в светлые настенные плиты из лунного камня, едва заметно мерцали и меняли цвет, отзываясь на колебания настроения. В центре стоял изящный стол из полупрозрачного кварца, вокруг — удобные кресла с высокими спинками, увенчанными тонкими раздвижными аметистовыми обручами.

Аметисты помогали направлять и фиксировать потоки сознания, позволяя вести допрос через погружение в воспоминания без насилия над телом. Воздух наполняли ароматы лаванды и кедровой смолы — эти запахи стабилизировали психику допрашиваемого и не давали страху завладеть разумом.

Заметив вошедших, Эрутан поднялся из-за стола, по его лицу скользнула беглая одобрительная улыбка.

— Я взял на себя смелость подготовить зелье, — Эрутан кивком указал на длинные ряды винных бутылок вдоль стены. — Смесь земляничного вина со слизью древолаза. Кэлрион сказал — это действительно работает.

— И как оно на вкус? — поинтересовалась Рэйвен.

— Так себе, — хмыкнул глава Ловцов Теней. — Но лекарство и не должно быть вкусным. Ну что, князь, здесь будем допрашивать?

— Нужно помещение побольше, — оглядевшись, сказал Фаэррон. — Более того. Отделение тварей от остальных мы сделаем публично. Как скоро начинается реакция, Эрутан?

— Минута-две, — ответил тот. — Но это у людей. С эльфами и Старшими пока не проверял.

— Судя по Ниелле, реакции долго ждать не придётся, но надо бы всё же проверить на ком-то из подозреваемых, — задумался Фаэррон.

— Сделаю, — кивнул Эрутан.

— Где бы это всё устроить? — продолжил размышлять вслух князь. — Чтобы все поместились.

— Где барды состязались, быть может? — предложила Рэйвен. — Там места много и сцену видно хорошо.

— Да, это хорошая мысль, — согласился князь. — Займешься этим, Эрутан? Привлеки в помощь всех, кого сочтёшь нужным. А мы с княжной речь пока подготовим. Надо обдумать, что говорить, а чего не стоит.

— У меня есть идея поинтереснее, князь, — послышался насмешливый голос верховного друида.

Он вошёл в помещение, а следом за ним двое в плащах с капюшонами, надвинутыми на лица, — женщина и мужчина, возвышающийся над друидом и своей спутницей на две головы.

— Я расскажу, князь, — Ниелле сбросила капюшон и улыбнулась в ответ на сочувственную улыбку Рэйвен.

Голос княгини Аселена звучал спокойно и даже мягко, но глаза, в красных прожилках и обмётанные глубокими тенями, блестели сухо и жёстко.

— Уверена? — чуть заметно усмехнулся Фаэррон. — Я думал, ты всё это хочешь забыть, как страшный сон.

— Хотела бы, — Ниелле вздохнула. — Да не выйдет. Я всё расскажу. Мне нужно это самой, князь.

— Что ж, — кивнул тот. — Пусть будет так. Да, а кто это с тобой, Ниелле?

Прежде чем княгиня открыла рот, вмешался друид:

— Пусть это пока останется тайной, князь. Для пущего, так сказать, впечатления.

Мужчина в плаще поглубже надвинул капюшон на голову и отступил на пару шагов.

— Хорошо. Полагаюсь на вас, — Фаэррон мотнул головой и протянул Рэйвен руку. — Пойдём, княжна. Думаю, эти трое знают, что делают.

Фаэррон и Рэйвен вышли из зала допросов и направились к лестнице, ведущей из подземелья в княжеские покои.

На пороге Зала Сентережа, куда её привёл князь, Рэйвен застыла, оглядываясь с нескрываемым восторгом в глазах.

— Риан мне говорил, но я не ожидала такой… основательности, — негромко сказала она. — Доски военачальников, княжества, страны…

— Хочешь сыграть со мной? — вкрадчиво поинтересовался Фаэррон.

— Боюсь, князь, я проиграю тебе, — она лукаво улыбнулась, показывая ямочки на щеках. — Быстро теряю концентрацию и неизбежно проигрываю в долгих партиях.

— Боюсь, что и я не смогу быть сосредоточенным, играя против тебя, — в тон ей ответил Фаэррон и улыбнулся, когда она, мило порозовев, отвела взгляд. Но тут же сам потерял нить рассуждений, заметив вдруг, что светлое платье не только красиво её облегает, но и легко снимается.

— Я опоздал рассказать тебе о паразитах, — сказал он, не без труда возвращаясь к серьёзному тону. — Но думаю, это мы точно должны увидеть вдвоём, поскольку там, где «Тьма и Свет едины» мы были вместе.

С этими словами он взял её за руку и подвёл к столику, на котором лежало послание Сандаара, привезённое Рианом из Чернолесья. Оно всё также было запечатано, но Фаэррону показалось, что печать стала больше, светится чуть ярче и даже едва заметно пульсирует.

— Садись, видимо, надо подождать.

Помедлив, Рэйвен села в кресло и подалась вперёд, разглядывая пакет. Фаэррон опустился в кресло напротив.

— Это послание от тёмного мага, — предупредил он.

— Потомка Невлина, который видит будущее? — она нахмурилась, взглянула на него с тревожным сочувствием.

Он приподнял брови, удивлённый её проницательностью, Рэйвен с лёгкой усмешкой пояснила:

— Риан встречался с ним в Чернолесье. Правда, он не рассказал, зачем, сославшись на то, что это не его тайна. Что ж, теперь у меня есть половина ответа на этот вопрос.

— Да, Рэйвен, именно от него, — подтвердил Фаэррон.

— Что ж, — она кивнула. — Подождём.

Ждать долго не пришлось: спустя минуту печать из коричневой стала ярко-алой, по ней побежали радужные всполохи. И вдруг она с лёгким хлопком исчезла. Пергамент же развернулся: оказалось, что внутри, помимо текста, есть пять тонких костяных пластинок.

Фаэррон осторожно взял верхнюю и едва не выронил, увидев на ней очень похоже изображённых себя и Рэйвен. Только с платьем Сандаар не угадал. Под рисунком была надпись: «Сначала письмо, картинки потом». Князь осторожно сдвинул пластинки с пергамента на стол.

— Если вы сейчас читаете это, значит, тоже получили дар богов, безумно ценный и смертельно опасный, — прочёл вслух Фаэррон. — Семян четыре, погибших княжеств — пять. И это повод задуматься, а стоит ли идти по рисуемому пути: восстановление Изначального Древа, отвоёвывание земель, посадка Материнских Древ и сотни лет обороны с негарантированным результатом.

Князь немного помолчал, перевёл задумчивый взгляд на Рэйвен.

— Признаться, — сказал он, — моей первой мыслью было: а стоит ли? Допустим, восстановим. Снова Древо, снова Дариана и новый виток старой спирали, который однажды завершится ровно тем же, что мы имеем сейчас.

— Если помнишь, — Рэйвен улыбнулась, — я говорила, что не хочу восстанавливать Дариану. Но моей первой мыслью было: почему четыре семечка и четыре цвета в ладонях Мораг?

— Это хороший вопрос, Рэйвен, — согласился Фаэррон. — Надо поговорить с твоим отцом. Он умеет видеть скрытые связи там, где почти все проходят мимо.

— Давай дочитаем? — Она вздохнула. — Вот чувствую, что сейчас гадость услышим.

— Я рассчитал возможные варианты ваших действий, — продолжил чтение Фаэррон, подавив невольную улыбку. — Проходя разными траекториями в поле Предопределённости, они все в итоге сходятся к одному и тому же исходу, равно не радостному и для вас с княжной, и для меня.

Они переглянулись.

— Всё потому, что какой-то скрытый фактор мы все упускаем, дело даже не в личности «Нашего Друга», тут я почти уверен, что в его распоряжении знания и опыт как минимум троих Старших, один из которых — Зеллорин.

— Второй, надо думать, Рангон? — поёжилась Рэйвен.

— Третий, возможно, Нимросс, — кивнул Фаэррон, помедлив, дочитал послание Сандаара. — Но ещё я обнаружил четыре скрытые возможности в общем поле Предопределённости. Если в течение ближайших семи лет произойдут четыре ключевых события, то восстановление Изначального Древа Дарианы станет необходимым, закономерным, но в то же время позволит начать новый путь, с этим Древом не связанный.

— Ничего не поняла, — помотала головой Рэйвен.

— В этом ты не одинока, — хмыкнул Фаэррон. — Всё, больше ничего он не пишет. Видимо, теперь можно посмотреть на «картинки».

С этими словами князь разложил костяные пластинки на столе. Оба замерли, вглядываясь в рисунки Сандаара.

— Ниеллен, Ханджер. — Князь задумался. — А этих двоих я не знаю. Какой-то хуманс и, видимо, полуорк?

— Зато их знаю я, — Рэйвен выдохнула. — Хуманс — друг Ханджера, воспитывался в Лесу, а полуорк — сын вождя одного из кланов Шартанга.

— Полагаю, четыре ключевых события Сандаара связаны именно с этой четвёркой, — покачал головой Фаэррон. — Но что с этим делать, пока не представляю.

— И я не знаю, — Рэйвен вдруг лукаво улыбнулась и совершенно по-кошачьи потянулась в кресле, а затем гибко поднялась. — Но зато я знаю, чего хочу прямо сейчас.

— Серьёзно? — Фаэррон тоже поднялся и шагнул к ней. — Прямо здесь?

Она отступила, медленно и плавно, с дразнящей улыбкой:

— А что мешает, Фаэррон?

— Удобных поверхностей маловато, — он вкрадчиво скользнул за ней. — Но это… решаемо.

Князь смахнул рукой доску для сентережа с ближайшего стола. Краем сознания отметив, что макет Беотии развалился на три фрагмента, он тут же об этом забыл, потому что ему удалось поймать Рэйвен.

Она вскрикнула, а затем рассмеялась, когда он усадил её на холодный мрамор стола. Но она перестала смеяться, запрокинула голову и выгнулась ему навстречу, когда его губы скользнули по её шее ниже.

***

Несколькими часами позже

Эрутан был непривычно мрачен. Он будто бы даже уменьшился в росте, словно какая-то тяжесть давила ему на плечи, пригибая к земле.

— Мы проверили зелье на двадцати узниках, князь. Взяли по десять из тех, на ком артефакт Сандаара сработал, и на ком не сработал, — негромко сказал глава Ловцов Теней. — Результаты обескураживают. Четверо из первой группы действительно оказались тварями. Из второй — тварями оказались трое.

Рэйвен, побледнев, покачнулась и прижалась к Фаэррону.

— То есть, артефакт — не гарантия, — с закаменевшим лицом кивнул князь. — Что с реакцией?

— Две минуты в среднем. И это… ни с чем не спутать.

— Что с тварями?

— Намазали их слизью с мятой и эланором, — сухо ответил Эрутан. — Четверо выжили. Двое очнулись, но не помнят ничего, примерно за последние тысячи полторы лет. Еще двое — теперь просто тела без души. Их погрузили в стазис. Трое стали грудой гниющей слизи.

— Весёлая перспектива, — процедил князь. — Выходит, поить надо абсолютно всех.

— На моих можно рассчитывать, князь. — Эрутан обозначил слабую улыбку. — Все выпили, все живы. Пятеро, правда, часа два маялись животом, но ничего, отошли.

— Уже легче.

— Ниеллен своих в помощь предложил, — продолжил Эрутан. — Все чисты. Среди друидов этой заразы тоже нет.

— Три сотни, считая с пиратами, — помотал головой князь, словно оглушённый ударом в лицо, и сжал княжеский медальон. — На оцепление даже не хватит.

— Пять наших сотен чисты, князь, — с усмешкой сказал Сейд, словно выросший из-под земли. — Всех проверил, начав с себя.

— Всех удельных князей сюда, — с явным облегчением улыбнулся Фаэррон. — Усади на почётные места, чтобы все их видели. Сделаешь, иди к Айфе и к веледе замка. Поможешь им.

— Напоить? — уточнил Сейд.

— Нет. Собрать, привести и усадить с остальными. Мирверин где?

— Сидит в печали, в доме Иолана, — усмехнулся Эрутан, немного повеселевший с момента, как князь начал распоряжаться. — Пока не поили ни его, ни свиту.

— Сюда его, тоже на почётное место. А я к друидам. Пойдём, княжна.

Рэйвен, всё это время простоявшая с выражением глубокого шока на лице, встрепенулась, помотала головой. Первые несколько шагов сделала неуверенно, вцепившись в руку князя, затем выровнялась, выпрямила спину.

— Чем тебе помочь, князь? — спросила она на подходе к Материнской Роще.

— Речь вдохновляющую скажешь будущим подданным, — помедлив, ответил он. — Когда всё завершим. Сам я сейчас способен только на ругань. И возможно, понадобится твоя магия.

В Материнской Роще оказалось полно народу. Повсюду на траве расположились филиды, негромко переговариваясь.

— Я вот подумал, князь, — с усмешкой сообщил Эйвон. — А чего мы им будем объяснять произошедшее за последние две тысячи лет? Филиды быстрее и доходчивей покажут.

Подошёл Талеесин, под руку с Ниелле. Княгиня выглядела отрешённо спокойной.

— Я спою две баллады, — филид смотрел задумчиво, радужные кольца вокруг зрачков ярко сияли. — Одну мы вместе с княгиней сочинили, а вторую давно хотел спеть, да всё повода не было.

— Надо закрыть Тайные Тропы и поставить силовой купол над окрестностями замка, — сказал Фаэррон, поблагодарив Талеесина почтительным кивком. — Чтобы никто не ускользнул.

— Ладно, — кивнул Эйвон. — Насколько большой купол?

— Вплоть до внешнего рейда.

— Наших резервов не хватит, князь, — поджал губы друид.

— Я поделюсь, — предложила Рэйвен, неуверенно улыбаясь.

Фаэррон кивнул, чуть сильнее сжав ей руку. Они пошли к Материнскому Древу. По дороге Эйвон окликнул одного из друидов, приказав принести ритуальный нож.

— Левую руку, неглубоко, — князь чуть поморщился, надрезая ладонь и передал нож Рэйвен.

Та задержала дыхание и прикрыла глаза, прежде чем сделать то же самое, и вручила нож Эйвону. Когда все трое прижали ладони к шершавой коре, Древо дрогнуло, будто вздохнуло. По стволу к кроне побежали три светящиеся дорожки. Затем затрепетали листья, издавая тихий хрустальный перезвон. Воздух над Древом дрожал и слоился, собираясь в прозрачный мерцающий шар, который быстро сжимался. Когда он стал меньше лесного ореха, послышался негромкий хлопок, а затем родилась круговая волна и она быстро распространялась, накрывая Логрейн силовым куполом.

— Достаточно, — хрипловато выдохнул Фаэррон. — Всё получилось.

Рэйвен попыталась убрать руку, однако она словно приросла к коре. Княжна с недоумевающей улыбкой повернулась к князю, но сказать ничего не успела: Рощу заволок туман, а когда развеялся, Рэйвен ясно и отчётливо увидела как...

… Сине-белые плети молний яростно хлестали море, рождая волны, с яростным драконьим шипением атакующие берег. Сквозь плотную клубящуюся пелену багровых облаков не пробивался свет солнца. А может, уже и погасли солнце и звёзды, исчезли, словно никогда их и не было, и всё, что осталось в мире – крохотный островок земли, вокруг которого сжимается багрово-чёрное кольцо?

Чёрная эскадра сквозь шторм рвалась к острову с Древом, вокруг которого стояло блистающее золотыми шлемами войско. С ветвей Древа лучники обстреливали корабли, и стрелы, вонзаясь в чёрные борта и паруса, растекались пламенем. Корабли вспыхивали, но, и пылая, продолжали движение. И вот воины в чёрных доспехах из первых достигших мелководья кораблей хлынули на берег.

Две волны, чёрная и золотая, схлестнулись. Громовой шум стихии прорезали крики бойцов, стук щитов, звон и удары мечей, свист копий и стрел. Трижды чёрная волна была сброшена в море, но и ряды защитников Острова поредели. Четвёртая атака могла стать последней, но её не было. Чёрные воины, которых всё ещё оставалось в несколько раз больше, чем воинов в золотых шлемах, неожиданно сели на корабли, и уплыли.

Воин в золотых доспехах ткнул мечом в одну из оставшихся на берегу груд покорёженных доспехов. Чёрный шлем откатился в сторону. Доспехи оказались пусты: внутри не было тела…

Когда Рэйвен открыла глаза, то обнаружила себя на траве: голова на коленях Фаэррона, привалившегося спиной к Древу, Эйвон зачем-то растирает ей руку ладонями.

— Со мной всё хорошо, — улыбнулась она. — А вы это тоже видели?

— Видели что? — мягко спросил князь, прежде выдохнув с явным облегчением.

— Шторм, чёрная эскадра, золотое войско и Древо, — перечислила она.

Фаэррон вздрогнул.

— Ты тоже это видел? — спросила она, усаживаясь на траве.

— Видел. Но не сегодня, — хмуро ответил тот. — Давно, в момент посадки Материнского Древа. Потому и у Логрейна два цвета на гербе — чёрный и золотой.

Он встал и протянул ей руку, помогая подняться.

— Наверно, Древо меня поприветствовало, — Рэйвен улыбнулась, затем задумалась, глаза удивленно расширились.

Помолчав немного, она вдруг выпалила:

— Мириэль и Алфин! Нужно поговорить с ними немедленно!

Фаэррон задумался: идти в амфитеатр, где сейчас находятся Аэлфин с Мириэлью — идея не из лучших. Много народу собрано насильно в одном месте, мало кто понимает, что происходит. Скорее всего, они напуганы и раздражены.

— Их приведут к нам, — наконец ответил князь, тронув медальон. — Заодно помогут облачиться.

Когда они добрались до Малой Гостиной, Рэйвен застыла на пороге и прикрыла глаза рукой, ослеплённая: солнечные лучи играли на блестящей ткани, разложенной на креслах, — чёрной и золотой, бликовали на сверкающих доспехах, клинках и усыпанных драгоценными камнями рукоятях.

— Полный княжеский протокол Логрейна, — усмехнулся Фаэррон. — Слуг нет, придётся самим.

Это оказалось не так просто: к моменту, когда Сейд привёл Аэлфина с Мириэлью, Рэйвен сумела лишь надеть тонкие штаны, поверх которых Фаэррон закрепил поножи, чёрный приталенный лиф-поддоспешник и асимметричную юбку, короткую спереди, но с удлинённым шлейфом позади.

Мириэль, всплеснув руками, бросилась к внучке, обняла.

— Прости, — сбивчиво шептала Мириэль, по лицу её текли слёзы. — Мы не знали.

— Никто не знал, — Рэйвен гладила её по голове, болезненно улыбаясь, потому что ощутила, каким слабым и хрупким стало тело Мириэли буквально за те несколько дней, которые они не виделись. — Всё будет хорошо.

Аэлфин с князем тем временем вышли из комнаты, чтобы поговорить наедине. Их не было примерно с четверть часа. Когда они вернулись, князь Мист-ра-Альта выглядел спокойным и сосредоточенным, глаза сияли, но это был свет внутренней решимости, а не лихорадочный блеск отчаяния.

Аэлфин подошёл к Рэйвен, заговорил, не отводя глаз:

— Я виноват перед тобой. Не увидел, не понял, что с моим сыном что-то не так. Из-за меня ты оказалась в опасности.

— Аэлфин, — помедлив, ответила Рэйвен. — Мне не за что тебя прощать. Мы все не видели, не знали, не замечали странностей. Это война. У нас есть враг — изощрённый, коварный, но уже не тайный. То, что сегодня произойдёт — не суд, не кара. Это лечение и очищение. Мы все пройдём через это.

И она порывисто обняла его. Тот очень осторожно похлопал её по спине и медленно отстранился. Молча кивнул.

— Хорошо сказано, Рэйвен, — негромко сказал Фаэррон. — Тебе нужно будет это повторить для всех. А теперь давайте завершим облачение.

С помощью Мириэли и Аэлфина дело пошло быстрей. Небольшая заминка случилась, когда Мириэль подошла к Рэйвен с чёрно-золотой диадемой.

— Княжеская, — Рэйвен отступила на шаг. — Это неправильно.

— Оставьте нас, — отрывисто бросил Фаэррон.

Когда они остались в комнате вдвоём, князь подошёл к Рэйвен.

— Мы всё обсудили, разве нет?

— Обсудили? — она чуть приподняла брови, затем, помолчав, вздохнула. — Но дело даже не в этом, Фаэррон. Мы собираемся творить небывалое. Однако это не отменяет традиций. Диадема подобает жене. А я даже не невеста.

Фаэрон замер, на мгновение в его глазах мелькнуло удивление, которое тут же сменилось ласковой усмешкой.

— Ты права, — негромко сказал он. — Традиции надо уважать.

Он взял диадему, быстрым резким движением разломил на три части: в его руках остался обруч основы и две ажурные полосы с чёрными алмазами. Обруч он небрежно отбросил, а полосы согнул. Более широкую обернул вокруг своего запястья, узкую — вокруг запястья Рэйвен, прежде чем та успела хоть что-то сказать.

— Помолвочные браслеты, — усмехнулся он.

Рэйвен в ошеломлении перевела взгляд на обруч, затем на свой браслет, посмотрела на Фаэррона, с напряжённой улыбкой наблюдавшего за ней.

— Диадема была красивой, — негромко заметила она, положила руки ему на плечи и, приподнявшись на цыпочки, коснулась губами его губ.

— Её легко восстановить, — выдохнул он, прежде чем вернуть поцелуй.

В Малую Гостиную вошёл Сейд, за ним Мириэль с Аэлфином: все трое не удержались от улыбок, несмотря на серьёзность ситуации.

— Всё готово, князь, — объявил командир княжеской дружины. — Народ собран и ждёт.

Интермедия 4. Паутина (Даррен)

Узнав, что Даррен пока не может выходить под яркие солнечные лучи, Нимма предложила им остановиться у неё, но Амина вежливо отказалась, сказав, что у неё есть дом в Торговом Городе. К удивлению юноши, пошли, точнее, побежали, они не через Тени, а обычным образом.

— Слишком много тёмной магии в городе, — пояснила Амина на бегу. — Тени искажены, неизвестно куда выбросить может.

Даррен обнаружил, что теперь может бегать быстро и долго, совершенно не уставая и даже не запыхавшись. Просто потому, что ему больше не надо дышать, а воздух нужен исключительно для того, чтобы чуять запахи. А ещё заметил, что взгляды редких прохожих и стражников по ним скользят, не задерживаясь. Одного он даже случайно задел, сшибив с него шляпу. И тот, недоумённо оглядевшись по сторонам, просто поднял её, отряхнул, и продолжил путь.

— Они не видят нас? — поинтересовался Даррен.

— Видят, но не замечают, — ответила Амина. — Их разум отсекает всё, что выходит за рамки привычного. Так проще жить. Если мы устроим бойню посреди улицы, нас, безусловно, заметят. Но пока мы не нарушаем их представления о правильном порядке вещей, мы – невидимки.

Ремесленный Город они с Аминой миновали меньше, чем за час, при этом он успевал вертеть головой по сторонам, разглядывая окрестности. А посмотреть здесь было на что, глаз радовался, особенно после Серого Города. Каждая улица, каждый переулок имел своё назначение: отдельно пекари, ткачи, сапожники, столяры и прочие.

Чистенький, ухоженный – таким был Ремесленный Город Айры. Гильдии изощрялись, как могли, украшая свои жилища, лавки и мастерские. Вычурные позолоченные буквы на ярких вывесках, кованые ограды, чеканные украшения на дверях и крышах. Хватало взгляда, чтобы понять, кому принадлежит здание – бочару, кузнецу или плотнику. Самые красивые дома были у резчиков по камню и живописцев, последние даже разрисовали фресками остатки древней городской стены, отделяющей Ремесленный Город от Серого.

Внутри могли царить хаос и нищета. Но снаружи всё должно выглядеть великолепно, чтобы каждый мимо проходящий думал, что гильдия преуспевает.

Скотобойни, мыловарни и красильни указом Императора ещё лет десять назад вывели за пределы Айры. Торговые и ремесленные гильдии также обязали вымостить свои улицы и построить общественные нужники. Дали им на всё это три года, а по их истечении ввели драконовские штрафы за мусор и нечистоты на улицах. Так что чистота поддерживалась безукоризненная. Потому что Ортон любил бродить по городу как простой горожанин, на рынках и в лавках мог справиться о ценах, попробовать фрукты, проверить добротность ткани, послушать, о чём судачит люд Айры. Он словно щупал пульс жизни своего народа.

Торговый Город, примыкающий к Ремесленному, выглядел намного скромнее и строже. Серые каменные дома – в основном двух и трёхэтажные, походили один на другой. Здесь не стремились показывать свой достаток, скрываясь от завистливых глаз за высокими глухими заборами, увитыми плющом и диким виноградом.

Их «убежище» находилось на границе с Вольным Городом. Окружала его высокая белая стена с железными пиками поверху. Непритязательная, выцветшая вывеска над массивной калиткой, окованной медными полосами, сообщала, что здесь расположился «Торговый Дом Фальк и сыновья». К стене крепился небольшой круглый медный гонг, а к нему – молоточек на цепочке.

Амина трижды ударила молоточком по гонгу. Несмотря на ранний час, калитка отворилась почти мгновенно и бесшумно, пожилая служанка в тёмном платье и белоснежном чепце поклонилась им и повела по вымощенной кирпичом дорожке через сад к крыльцу.

Прихожая не говорила, а кричала о богатстве. Устланный мягкими коврами пол, изящная лепнина на потолке, с которого свешивалась позолоченная люстра на сотню свечей, зеркала в проёмах между высокими витражными окнами. Стены покрывали гобелены. Даррен мысленно хмыкнул, увидев гладкие розовые лица сборщиков винограда, жнецов и пастухов, и их одеяния, которых не постыдился бы и аристократ.

Возле большого мраморного камина со статуями полуобнажённых женщин по бокам, расположились три массивных кресла под меховыми накидками и прекрасной работы наборный столик с чернильницей и стопкой пергаментов.

Вскоре появился хозяин в шелковой голубой хламиде, расписанной розами, и ночном колпаке, который он поспешил стянуть при виде Амины, показав редкие седые волосы вокруг обширной лысины. В высоту он был не намного больше, чем в ширину, лицо его походило на сдобную булочку с двумя тёмными изюминами глаз. Двигался он бесшумно, со своеобразной осторожной грацией, присущей многим полным людям из-за опасения что-нибудь задеть и уронить.

— Амина, звезда очей моих! — Фальк лучезарно улыбнулся, протянув к ним маленькие пухлые ручки, по-женски ухоженные, с отполированными розовыми ноготками. Впрочем, на объятиях он не настаивал, остановившись в трёх шагах.

— Рада видеть тебя, достопочтенный Фальк, — любезно улыбнулась Амина. — Позаботься о моём друге Даррене, а мне надо ненадолго отлучиться.

— О, в этом нет нужды, госпожа, князь предупредил о вашем визите, — возразил Фальк и добавил, понизив голос. — Провиант в погребе.

— Отлично, — кивнула Амина.

Помявшись, Фальк спросил:

— Не составите ли мне компанию за бокалом вина? Вам сон не нужен, а я в последнее время очень плохо сплю.

— И какие заботы одолевают тебя, достопочтенный Фальк? — поинтересовалась Амина, усаживаясь в кресло. Помедлив, Даррен тоже сел.

— Дела идут прекрасно, — вздохнул Фальк, взяв с каминной полки бронзовый колокольчик. — Но у меня скверное предчувствие. Что-то нехорошее скоро случится в Айре.

— Здесь каждый день случается что-то нехорошее, слишком много людей, слишком много плохих мыслей, — пожала плечами Амина. — Скажи, достопочтенный Фальк, не доводилось ли тебе слышать о некоем эрле Эркине?

На звон колокольчика явилась та же служанка, что впустила их в дом. В руках она держала поднос с большой пузатой запылённой бутылью, оплетённой ивовыми прутьями и тремя прекрасными хрустальными бокалами. Осторожно составив принесённое на столик, она забрала чернильницу и пергаменты и удалилась.

— Доводилось, — усмехнулся Фальк, глаза его слабо вспыхнули, словно он догадался о причине её интереса. — Он выполняет заказы знатных особ. Весьма своеобразные заказы.

— Насколько своеобразные? — уточнила Амина.

— Например, одна знатная особа очень любит всё эльфийское. Особенно женщин. Эркин привозит ему полукровок. А другая, не менее знатная особа завела себе бестиарий. Русалки, орки, оборотни, парочка химер, мантикора и дракон. И куча мелких тварей. Почти всех ему добыл Эркин.

— Дракон, здесь, в Айре? — удивился Даррен. — Хотел бы я на это взглянуть.

— О, очень немногие вхожи в тот круг, что может… взглянуть. Ла… знатная особа… устраивает бои в своём поместье, — судя по усмешке Фалька, проговорка отнюдь не была случайной. — Орк против оборотня, русалка против хаксы, или ещё что поинтереснее.

Даррен понял, о ком шла речь. Император был не только болезненно чистоплотен, но и твёрдо вознамерился остаться в истории как самый просвещённый государь Элиндара. При его дворе приёмы проводились исключительно культурные: музыка, пение, философские диспуты, чтение и театр. Полагалось являться на них исключительно с законными жёнами, а малейший намёк на что-то большее, чем лёгкий флирт между не супругами, настоящими или будущими, приводил к удалению обоих от двора. Вынужденные в его присутствии вести себя прилично и скромно, аристократы находили развлечения в других местах. Помимо Вольного Города, одним из таких мест был двор герцога Лабаста, троюродного брата Ортона. Ходили слухи, что там царят весьма вольные нравы и практикуется далеко не утончённый разврат, но какая доля истины содержится в слухах, Даррен судить не брался.

Фальк откупорил бутыль, в воздухе распространился терпкий винный аромат. Хозяин разлил вино по бокалам. Амина осторожно взяла бокал, сделала глоток и одобрительно улыбнулась:

— Беотийское королевское двадцатилетней выдержки. Хороший был год.

— Смотря для кого, — пожал плечами Фальк. — Для короля Беотии он выдался так себе. Смерть сына, пожар в дворцовом скриптории, столько бесценных фолиантов навек утрачено.

— Вот уж о ком жалеть не стану, так это о Редвине, — злорадно улыбнулась Амина и добавила, обращаясь к Даррену. — Пей, нам можно, ведь вино – это живая кровь винограда.

Даррена новость порадовала. В свете последних событий он опасался остаток вечности провести трезвым. Возможность напиться сейчас была очень кстати. Вино оказалось вкусным, он залпом выпил бокал, и Фальк тут же налил ему ещё, после чего трижды звякнул в колокольчик. Вышколенная служанка принесла три бутыли, сгибаясь от их тяжести.

— Я знаю, госпожа, о неблаговидной роли принца в судьбе вашей сестры Литы, — согласился Фальк. — Но горе отца понимаю, и сочувствую ему. Кстати, эрл, где вы храните своё золото?

Даррен пожал плечами, не сразу сообразив, что вопрос адресован ему. Десять имперов, зашитых в пояс, были при нём, за три года он ни на солид не увеличил отцовское наследство: жалованья едва хватало на жизнь в столице.

— Хорошая мысль, — кивнула Амина. — Открой ему счёт, Фальк, и переведи на него пару тысяч имперов с моего счёта.

Даррен попытался возразить, но она отмахнулась:

— У тебя должны быть свои деньги, мало ли как сложится.

— Торговый дом Фальк и сыновья самый надёжный в Аластриме, — гордо произнёс Фальк. — Мы ведём дела даже с эльфами и Горными Кланами.

Даррен, окончательно утративший способность удивляться, лишь вежливо улыбнулся в ответ.

***

Фалька Даррен напоил и тот к полудню уснул в кресле, музыкально похрапывая, но самому напиться не удалось. Вино не пьянило. Благодаря витражным стёклам в зале царил полумрак и Даррен чувствовал себя неплохо. Он решил, что самое время задать пару вопросов.

— Насколько я понял, мы собираемся штурмовать поместье герцога Лабаста ради малыша-оборотня? — поинтересовался Даррен.

— Судьба блохастого отродья Кана меня не волнует, — Амина жёстко усмехнулась. — Но я дала слово Урсусу и намерена его сдержать.

– Мило, — восхитился Даррен. — А как, кстати, мы это собираемся сделать?

— Я собираюсь, — холодно отрезала Амина. — Ты останешься у Фалька до моего возвращения.

— И пропущу всё веселье? Ну, уж нет. Возьми меня с собой. Может, на что сгожусь.

— Я подумаю над этим в саду, — усмехнулась Амина. — А ты здесь посиди, пока вино не выветрится из тебя.

— Я трезв, — мрачно сообщил Даррен. — Но не могу сказать, что рад этому.

— Вино нас не опьяняет, но вселяет безумную храбрость, — с этими словами Амина поднялась из кресла и выскользнула за дверь, оставив Даррена в обществе храпящего Фалька.

Она вернулась, когда начало темнеть. Всё это время Даррен просидел, бездумно уставившись в огонь. Проснувшийся Фальк, глянув на него, молча вышел.

— Не передумал? — весело поинтересовалась Амина.

— Не передумал, — качнул головой Даррен.

— Не страшно?

— А чего мне бояться? Всё самое плохое со мной уже произошло.

— Похоже, вино более крепкое, чем я думала.

— Так каков наш план?

— Фальк, конечно, умница, — улыбнулась Амина. — И, скорее всего, прав в своих догадках о том, где сейчас сын Кана. Но мы всё же навестим эрла Эркина.

***

Фальк подобрал им одежду в своей обширной гардеробной, которой мог бы позавидовать Императорский Театр. Они оделись как аристократы, ищущие развлечений: неброские тёмные плащи с капюшонами, отороченные мехом, поверх роскошных костюмов, расшитых жемчугом и мелкими драгоценными камнями. Даррена особенно порадовала бархатная чёрная полумаска: он опасался столкнуться в Вольном Городе со знакомыми или сослуживцами. Несмотря на то, что уже не раз убедился, что их с Аминой не замечают, в маске, всё же, спокойнее.

В Вольном Городе разместились десятка два домов свиданий и садов наслаждений – на самые разные вкусы и кошельки. Самые дорогие – с бальными залами и отдельными комнатами для свиданий, находились на центральных улицах и напоминали особняки аристократов, заведения подешевле – в боковых улицах. А чтоб добраться до самых дешёвых, где внутреннее убранство напоминало конюшенные стойла с перегородками, пришлось бы изрядно пройтись в глубины Вольного Города.

Помимо потребности в любви, в Вольном городе можно было удовлетворить и страсть к азарту: имелись бойцовые арены, с животными, с людьми и даже с орками, где принимались ставки. В остальных зданиях помещались игорные дома, таверны, постоялые дворы и мелочные лавки. Частных домов было не более десятка, но и в них чаще всего сдавались комнаты с почасовой оплатой.

Вольный Город считался опасным местом, по негласному распоряжению Императора, всякий, кто входил в него, делал это на свой страх и риск. Будучи весьма умным человеком, Ортон при всей его любви к чистоте и порядку понимал, что подданным где-то надо удовлетворять свои страстишки, иначе смутное недовольство будет накапливаться, пока не выльется в погромы и резню, а то и в бунт. Вольный Город и был таким местом для горожан. Стражники по его улицам, конечно, ходили, но они до смешного напоминали ленивых обожравшихся котов, которые только грозно скалят зубы в сторону мыши, но не делают ни единого движения, чтоб её поймать. Здесь запросто можно было лишиться кошелька или жизни, и никто бы не пришел на помощь.

Даррен, которого Амина, держа под руку, неспешным шагом вела к месту обитания эрла Эркина, чувствовал себя странно. Состояние его походило на ощущения человека, который так давно не спал, что перешагнул грань усталости, за которой уже и не хочется спать, тело наливается сладкой истомой, а мозг воспринимает всё окружающее замедленно, но невыносимо чётко и ясно, особенно мелочи. Он отмечал мошкару, вьющуюся над фонарями, облупившуюся краску на вывесках, грязные обгрызенные ногти случайного прохожего, выражение мгновенной, острой, бешеной ненависти в глазах уличной женщины, ведущей клиента в ближайшее укромное местечко.

Неожиданно Даррен ощутил всем телом чей-то взгляд, словно прикосновение липкой влажной паутины. Он медленно повернулся и увидел ничем не примечательного худощавого провинциального эрла лет тридцати, привалившегося спиной к фонарному столбу. Скромный тёмный плащ поверх серого дублета с облупившейся кожаной перевязью и потрёпанными ножнами с остатками серебряного тиснения, шерстяные шоссы, сапоги с загнутыми носами, вышедшие из моды лет пять назад. Лицо – не красивое и не уродливое, с крупным носом и тонкими губами. Но из небольших глаз под тяжёлыми припухшими веками пристально смотрела тёмная ледяная пустота. Такой взгляд присущ бездушным, но незнакомец не был бездушным. Что-то внутри него обитало, но оно мало походило на искру Илфирина, напоминая, скорее, чернильные струйки, медленно растворяющиеся в воде.

Порыв ветра донёс до ноздрей Даррена запах незнакомца. Тошнотворная смесь грязной кожи, сырого мяса, пряностей и гниющих отбросов ударила, словно кувалдой по голове. Его охватило паническое, не рассуждающее желание бежать. Он убежал бы так быстро, как смог, перелетел птицей через городскую стену и бежал ещё долго-долго, но липкая паутина взгляда незнакомца опутала его плотным коконом, мешая двигаться. И она продолжала расти, пока не накрыла всё вокруг. И в ней трепыхались все жители Айры. И он с ними. Некуда бежать. Нет выхода. Гаснущим в тёмно-серой пелене сознанием Даррен ощутил беспокойство Амины.

Она сунула ему под нос флакон со смесью мяты, эланора и амбры. Помогло. Тело стало лёгким, он взмыл над паутиной и понял, что отнюдь не пахучий незнакомец её творец, точнее, не один он. Люди, беспомощными мухами застрявшие в ней, сами сплели её из своих страхов. А боялись они всего: теней, шорохов, чужаков, друзей и родных, но больше всего – самих себя.

— Что это было? — поинтересовался Даррен, окончательно придя в себя. Он поискал взглядом незнакомца, но тот бесследно исчез, словно растворился в толпе.

— А это, мил друг, вино из тебя наконец вышло, — усмехнулась Амина. — Чем больше выпьешь, тем жёстче откат.

— Несправедливо это, — вздохнул Даррен. — Опьянения нет, а похмелье – есть.

Амина фыркнула, пожав плечами.

***

В это же время, в глубинах Вольного Города

Эрл Эркин сидел на топчане в крохотной комнате убогого постоялого двора и завороженно созерцал сапфировый игральный кубик, таинственно мерцающий в тусклом свете свечного огарка. Рядом лежал туго набитый кожаный кошель, из которого на ветхое выцветшее покрывало выпало несколько золотых монет.

Лет тридцати от роду, с неприметным лицом, невысокий, тощий, но жилистый, эрл Эркин на первый взгляд не производил впечатления сильного бойца. Однако он считался лучшим из наёмников Айры, берущимся за самые фантастические заказы: дракон, русалка, хакса — любой каприз. Оплату он брал немалую, но почти всегда едва сводил концы с концами и выглядел как бродяга.

Всё заработанное Эркином исчезало в игорных притонах Вольного Города. Играл он широко, с фатальным размахом, выигрывая и тут же спуская огромные суммы. У него напрочь отключался здравый смысл во время игры, и даже когда интуиция подсказывала, что пора уходить, нечто в его душе — глубинное, тёмное и непреодолимое неизменно одерживало верх, заставляя делать всё новые и новые ставки. Всё ради той весёлой жути, что жидким пламенем растекалась по жилам в миг победы.

В этом ненасытном огне сгинули давно и добротный, хоть и обветшавший замок в провинции, и сам титул барона.

Три предыдущих дня Эркин не вылазил из притонов — но ему везло просто ошеломительно. И что удивительно, каждый раз, когда полоса везения заканчивалась, он просто вставал и уходил, перебираясь в другое место. И не было никакого внутреннего сопротивления при этом. Эрл ни капли не сомневался, что из-за сапфира.

«Теперь… всё будет иначе», — думал Эркин.

Он сразу понял, что камень необычный и должен принадлежать ему. Вернуть Урсусу мелкого оборотня он не смог бы при всём желании: не красть же щенка у герцога. Поэтому он просто нагло присвоил сапфир, при этом смутно ощущая, что имеет на него полное право. А Урсус, который с лёгкостью мог бы его порвать и втоптать по маковку в землю, почему-то не даже не попытался вернуть камень себе.

Послышался уверенный, громкий стук в дверь. Эркин сунул кошель под подушку, спрятал сапфир под одежду и пошёл открывать.

Первой мыслью эрла Эркина было, что его гостья – не человек. В ней всё было безупречным: сияющая алебастровая кожа, атласно блестящие чёрные волосы, точёное лицо, яркие удлинённые и чуть скошенные к вискам глаза – тёмно-вишнёвые, мерцающие, тонкий изящный силуэт – полная лаконичная завершённость совершенства. Но она точно не была эльфом: те, скорее, напоминали ожившие мраморные статуи, изваянные талантливым скульптором. Её красота была иной: опасной, хищной, тёмной, порочной. Той, что успеваешь увидеть раз в жизни, за миг до того, как на твоём горле сомкнутся клыки. И ещё от неё исходил ощутимый холод, у эрла кожа покрылась мурашками, пальцы покалывало, словно он сунул руки в ледяную воду.

Второй мыслью Эркина было, что вот именно сейчас он умрёт. Но почему-то собственная смерть не казалась ему чем-то ужасным и непоправимым, наоборот – вдруг стала желанной и безумно притягательной. Возникшее чувство было намного сильнее обычного зова плоти. Не в силах сопротивляться сокрушительному двойному обаянию любви и смерти, Эркин шагнул вперёд, попытался обнять и поцеловать гостью.

Но она ускользнула, непостижимым образом вывернулась из кольца его рук.

— Не торопись, Эркин, а то успеешь, — в её чарующем бархатистом голосе явственно слышались обертоны угрозы.

— Простите, — пробормотал смущённый Эркин. Наваждение схлынуло, оставив слабость в коленях и дрожь в руках. — Обознался, в свете свечи принял вас за свою возлюбленную.

— Нет у тебя возлюбленной, Эркин, и никогда не было, — послышался ещё один насмешливый голос, пониже, явно не женский. — И не будет, если ещё раз посмеешь облапить мою сестру.

И тут только Эркин увидел спутника своей гостьи. Да, он вполне мог быть её братом – младшим. Та же безупречность – в мужском варианте, точнее, в юношеском. Очарование детёныша хищника, который уже обзавёлся клыками, но ещё не обрёл достаточной мышечной массы для превращения тела в смертельное оружие.

«Тигрица привёла тигрёнка на его первую охоту», — мелькнуло в голове Эркина. Он невольно усмехнулся, находя забавным и это, и то, что добычей является он сам.

Хотя… Если не атаковали сразу, то вряд ли имеют намерение убить, если только он сам их не спровоцирует. Игрок до мозга костей, Эркин оценил свои шансы на победу в бою с юношей как ничтожные, а с женщиной – как нулевые. Поэтому старался не делать лишних движений.

— Может, ты всё же, пригласишь нас войти? — промурлыкала женщина.

«Как вежливо, - мысленно хмыкнул Эркин. — Или вы не можете войти без приглашения?»

С нежитью ему уже приходилось иметь дело, о законах сумеречного мира эрл понятие имел. Неумершим, в отличие от условно-живой нечисти вроде инферналов, была свойственна бесхитростная прямолинейность вкупе с сокрушительной, вгоняющей в оторопь откровенностью. Все вещи назывались своими именами, намерения не вуалировались. А люди рассматривались нежитью только как еда или бесплатная рабочая сила, так что приятной светской беседы при встрече с неумершими ожидать точно не стоило. Вскроют как раковину моллюска и выпотрошат, в прямом или переносном смысле, озвучив беспардонно тебе твои же тайные мысли и побуждения, в которых сам себе даже под страхом смерти не признаешься.

— Ещё как можем, — улыбнулась женщина. — Но не хотим начинать наше знакомство с насилия.

«Кто же вы, откуда взялись, такие красивые? Ещё и мысли читающие?» — озадачился Эркин, перебрав в уме и отвергнув с десяток вариантов.

Хаксы – ведьмы озёрные и русалки умеют мысли читать и обладают даром неодолимого зова, но от воды далеко не могут отходить, и парами точно не охотятся, да и выглядят попроще. И аромат от них исходит специфический – тины и увядающих кувшинок, что, впрочем, несколько приятнее тошнотворно-сладкого запаха гнили от упырей. А от гостей нежданных благоухало запахом морозной ночи и едва ощутимо – ладаном. Ото всей известной Эркину нежити эти двое отличались как аристократы от простолюдинов. Оценил он и запредельно дорогую простоту покроя их одежды, хотя что-то ему подсказывало, что и нищенские лохмотья будут на этих двоих смотреться как королевская мантия.

«Кушать меня изысканно будут», — Эркин нервически хохотнул, представив стол, накрытый чёрным бархатом, свечи в золотых канделябрах, ножички-ложечки-вилочки и собственную голову на золотом блюде.

— Мыслишь правильно, Эркин, — черноволосая красотка вздёрнула чуть презрительно верхнюю губу, показав великолепные белоснежные клыки. — Но сегодня мы пришли не за этим.

— Тогда милости прошу, проходите, не побрезгуйте моим скромным жилищем, — Эркин даже изобразил полупоклон со снятием воображаемой шляпы с головы и подметанием ею пола перед дамой.

— Весьма скромно, для самого высокооплачиваемого наёмника Айры, — заметила та, бегло осмотревшись по сторонам. — Куда ты деньги спускаешь, Эркин? Неужели на игру?

Наёмник пожал плечами, мол, никого это не касается. Поймав плотоядный взгляд брата дамы, он с трудом удержал на лице невозмутимое выражение, вдруг ощутив острое, но странное, если не сказать, противоестественное желание. От мерзостной картинки, представившейся его мысленному взору, Эркина продрал мороз по коже, а кровь словно вскипела в жилах. В ответном взгляде юноши полыхнула ярость, он отвернулся, всей своей изящной фигурой выражая презрение, и это одновременно и оскорбило, и развеселило Эркина.

— Не хочу показаться невежливым, но хотелось бы знать, чем я обязан визиту столь, — Эркин замялся, подбирая слово. — Необычных гостей.

— На днях ты нагло присвоил одну вещь, принадлежащую моему другу, — ответила женщина. — Отдай её, и мы уйдём, развеемся как предутренний сон, не оставив о себе воспоминаний.

— Эта рыжая образина ваш друг? — искренне изумился Эркин, как-то сразу поняв, за чем именно пришли эти двое.

Она бархатисто рассмеялась в ответ и, подойдя к нему, легонько провела тонкими, изящными, словно фарфоровыми пальчиками по его груди.

— Ну же, Эркин, будь хорошим мальчиком, — проворковала она. — Отдай камень сам.

Как зачарованный, наёмник пошёл к кровати и достал из-под подушки игральный кубик. Странно, но лежащий на его ладони кубик светился. А ещё более странным было то, что женщина, уже протянувшая к нему руку, вдруг отдёрнула её и, окинув Эркина задумчивым взглядом, мягко сказала:

— Я не могу понять кто ты, или что ты, Эркин. Но, кажется, это действительно твоя вещь.

Она извлекла из-за корсажа почти такой же кубик, только изумрудный и положила его на протянутую ладонь Эркина и добавила:

— И этот, похоже, тоже твой.

Потом она взяла за руку своего брата, и они выскользнули из комнаты, оставив Эркина в состоянии полного ошеломления.

***

Несколькими часами позже, Торговый Город

В особняк Лабаста они не пошли. Амина сказала, что удача сегодня не на их стороне. Даррен только хмыкнул. Поступок Амины был за гранью его понимания, он примерно представлял себе ценность камня. Вот как так можно было отдать его? Разве что Эркин очаровал её непреодолимой магией? Но в нём не чувствовалось ничего особенного, никакой явной или скрытой силы. И его искра Илфирина была самой обычной – неяркой, маленькой, желтой. Хотя… в какой-то момент Даррену показалось, что она слегка двоится. Но он не был уверен.

— Зачем? — спросил он по возвращении в дом Фалька.

— Ах, оставь, — лениво улыбнулась Амина. — Всё идёт, как должно. Иногда следует отдать малое, чтобы получить всё.

— Каким образом? У тебя был камень, ты отдала его Эркину. Теперь у него два камня, а у тебя – ни одного.

— Ты видел, камни сияли в его ладони?

— И что?

— А то. Они признали его. В моих или твоих руках камни бесполезны, а в его – будут работать.

— А нам-то какая польза от этого? И что значит – признали?

— Все вещи, сотворённые Невлином, сами избирают себе хозяина, — вздохнула Амина. — Теперь я понимаю, почему Урсус отдал ему камень. Странно, что только один. А польза… подожди, и увидишь. Недолго осталось.

Пожав плечами, Даррен извлёк из ножен меч и принялся полировать его пемзой и войлоком, всем своим видом показывая полнейшую поглощённость этим занятием. Амина, усмехнувшись, села в кресло и уставилась на поленья, еле тлеющие в камине.

К рассвету в лезвие можно было смотреться как в зеркало и Даррен, с сожалением отложив меч, задумался, чем бы ещё себя занять. Вспомнив, что Фальк показывал ему библиотеку, решил наведаться туда. Но осуществить намерение ему помешал звук гонга.

Вошедший в сопровождении служанки наёмник выглядел бледным и решительным. Пахло от него волнением и страхом, а в мыслях Даррен увидел, что боится он не их, а… быть отвергнутым? Влюбился, что ли, в Амину? Но горчащей пряной примеси похоти не ощущалось.

— Да ты никак разбогател, Эркин? — поинтересовался Даррен, ироничным взглядом окинув новенький плащ с меховой оторочкой и мерцающую золотистую перевязь.

Тот ответил ему непонимающим взглядом, сглотнул и облизал пересохшие губы.

— Садись, выпей вина, — не отрывая взгляда от камина, мягко предложила Амина.

— Да-да, конечно, — пробормотал Эркин. — Благодарю.

Часть 5. Глава 30. Очищение

Гостей и подданных Логрейна ухитрились разместить на трёх холмах и между ними — всего их набралось под десять тысяч. Ропот слышался равномерным гулом, но без ярости: скорее, в нём звучали смирение и усталость. Никто не пытался прорваться сквозь оцепление. С происходящим зрителей примиряло присутствие князей и их представителей в парадных одеждах. Время от времени филиды, расположившиеся на траве вокруг сцены, пели баллады — исключительно о войнах Эпохи Тьмы.

Рэйвен едва не сбилась с шага, увидев Риана и Ханджера. Причём брат был в одежде цветов Арденского Леса, а его голову украшал обруч княжича. То есть, он представлял здесь Мориона. Ханджер, в свою очередь, увидев сестру, одетую в чёрно-золотое и с браслетом, утратил нить беседы и застыл с приоткрытым ртом. Он уже начал подниматься, но его придержал Риан, ухватив за рукав.

— Обоих привели через Тени, — негромко пояснил Фаэррон. — Здесь и сейчас важнее, чем в Роксенском Лесу.

Крышу-ракушку сняли, чтобы происходящее на сцене видели абсолютно все. По бокам от сцены расставили винные бочки и столы с серебристо мерцающими чашами и кубками.

Фаэррон и Рэйвен уселись на широкий княжеский трон вдвоём, для Мириэли и Аэлфина принесли лёгкие кресла и поставили сбоку от трона. Воцарилась настороженная тишина. Князь кивнул Эрутану.

Между холмами потянулась колонна узников: их одели в серое, у каждого на руке «красовался» браслет из артекса. Они шли молча, кто глядел с вызовом, расправив плечи, кто уставился в землю перед собой, сгорбившись. Инелле, с ледяным взглядом и презрительной усмешкой, не шла, а шествовала.

Ниевара вскрикнула, расширив глаза, и спрятала лицо на груди Эльмиона. Аэлфин глухо простонал, Мириэль вцепилась в подлокотники кресла. Князь-пират легонько погладил сестру по руке, а та напряжённо застыла в кресле, разглядывая идущих. Мирверин смотрел прямо перед собой, без обычной кошачьей полуулыбки на лице, погружённый в собственные размышления и едва ли замечая происходящее.

Узников усадили отдельно, вокруг них не выставили оцепления, но между ними и остальными будто бы пролегла невидимая полоса отчуждения.

— Семь лет назад нам стало известно о заговоре, — заговорил Эрутан. — Заговорщики собирались возродить спящее Материнское Древо Роксенского Леса. Оно им понадобилось как источник магии, чтобы открыть портал в мир ингров и призвать Аласту!

Наступившую тишину прорезал злой, насмешливый голос Инелле:

— Что ещё придумаешь, Фаэррон, чтобы оправдать захват моего княжества?

Неожиданно встрепенулся Мирверин, громко и насмешливо фыркнул:

— Да кому нужны твои болота, Инелле!

— А ты чем откупился, Мирверин? — ядовито поинтересовалась бывшая княгиня Эрналина. — Думаешь, он твоё княжество не отберёт? А ты, Ниелле?

— Я князю жизнью обязана! — Ниелле заговорила на Старшей Речи. — Ему и своему брату Ниеллену!

— Как же ты легко предаёшь другого своего брата, Ниелле! Ради двух убийц! — в голосе Инелле, будто бы не услышавшей сказанное, появились визгливые ноты.

— Мой брат Нимросс погиб в Час Тьмы! — спокойно и холодно возразила Ниелле.

Инелле уже набрала воздуха, чтобы выдать очередную тираду, когда поднялся Талеесин, провёл по струнам арфы и заговорил. Подчиняясь магии мелодии и напевному речитативу, стих гул перешептываний и возмущённых возгласов. Разошлись пыльные завесы времени, и вместо холмов, залитых полуденным солнцем, перед глазами каждого возникла земляничная полянка и дети, играющие с феями и пикси.

В этот раз Талеесин не стал показывать глазами героев: зрители видели происходящее со стороны и немного сверху. Лесная идиллия сменялась картинами боя у Звёздного Озера, алтарями с истекающими кровью жертвами, клубящимися воронками мрака и зелёными вспышками. Показал филид и смерть Нимросса, и нападение на Ниелле, и изгнание паразита на «Когте Стратим».

Из этой грёзы зрители не выплыли, неохотно с нею прощаясь, а буквально вывалились, хватая воздух ртом, словно их окатили ледяной водой.

Поднялся и заговорил Фаэррон, на Старшей Речи:

— После битвы у Звёздного Озера мы решили, что победили в войне! Но нет — враг просто сменил тактику. Теперь он не нападает открыто. Играя на наших слабостях, горе и желании вернуть близких и любимых, соблазняет перейти ту черту, за которой нет защиты Мораг и Илфирина.

Князь обвёл взглядом холмы со зрителями, немного помолчал, затем вновь заговорил, и в его голосе звучало усталое понимание:

— Начинается с малого. Черномагические ритуалы — сперва игра, затем кровавые жертвы. Сначала животные, затем люди, которых многие из нас презрительно именуют хумансами. Потом дело доходит и до лесных эльфов, которых Старшие не считают равными себе. Затем и другие Старшие становятся объектами жестоких игр. Что дальше? А дальше ингрийский паразит захватывает тело и пожирает душу, убивая смертью окончательной!

— Великолепная речь! — Инелле несколько раз медленно хлопнула в ладоши. — Захватывает тело! И, конечно же, никто вокруг не замечает изменений в поведении, незнания самых простых вещей, известных каждому Старшему, и исчезновения магических способностей?

— Ты спрашиваешь, почему мы не заметили? — спокойно ответил Фаэррон. — Паразиты не только поглощают воспоминания, но умеют имитировать личность, с особенностями поведения и внешними проявлениями магии. Маскировка столь совершенна, что сама тварь считает себя человеком, эльфом или Старшим, смотря чьё тело захвачено.

— Тварь жрала меня! — выкрикнула Ниелле. — Она… рылась в моих воспоминаниях, как... кабан в корнях дуба!

Обессилев от вспышки гнева, княгиня осела в кресло. По лицу текли слёзы. Ниеллен обнял её за плечи, что-то негромко говоря.

— И что, совсем никак не понять? — жалобно спросила Рэйвен, поднимаясь и заглядывая Фаэррону в глаза. — Получается, любой из нас может оказаться тварью, сам того не зная?

По толпе пролетел взволнованный шепот, и вдруг установилась полная тишина. Княжна озвучила тот вопрос, что возник у многих.

— Можно, если знать, на что смотреть, — помедлив, ответил князь. — Провалы в памяти, пробуждение в незнакомом месте, в котором неизвестно как очутился. Но это всё косвенные признаки. Пока существует единственный способ узнать истину. Расскажи им, Эрутан. Всё, как есть.

— Да кого вы слушаете! — воскликнула Инелле. — Вчера два десятка наших пытали и убили! Мужа моего увели! В моих ушах всё ещё звучат их крики!

Из толпы узников послышались подтверждающие голоса. Прочие присутствующие заволновались, начали громко переговариваться — и в этом гуле явственно слышалось сомнение.

Глава Ловцов Теней откашлялся, кому-то махнул рукой. Тут же к нему подошла группа мужчин в тёмных плащах. Они почти одновременно откинули капюшоны. По толпе прокатился взволнованный шёпот: все тринадцать участвовали в заговоре, однако ни на одном из них не было браслетов, блокирующих магию.

— Этих, что ли, на пытки увели, Инелле? — почти добродушно поинтересовался Эрутан.

— А где ещё семеро? — тут же возразила та.

— Нет, чтобы порадоваться, что муж жив, — холодно заговорил Кельмир, высокий темноволосый Старший. — А те семеро... Их крики у тебя в ушах и звенят, Инелле. Корёжило их знатно перед смертью. А уж что из них полезло...

Немного помолчав, Кельмир продолжил:

— К слову сказать, мы все добровольно вызвались. Когда Эрутан нам объя…

Договорить бывший князь Эрналина не успел, потому что до зрителей наконец дошло, что именно он сказал.

Самые спокойные, как выяснилось, уже стояли в оцеплении или сидели на почётных местах возле сцены. Остальные кричали, плакали, кто-то упал в обморок. В узников полетели фрукты и какие-то предметы.

Вновь поднялся Талеесин, тронул струны арфы. В установившейся тишине филид громко и отчётливо спросил:

— Вы воины или трепетные лани? Или вы память утратили, разнеженные столетиями покоя? Так я вам напомню, с чего началась эта война. Послушайте-ка балладу о Шед-ар-Лоене, принявшем на себя первый ингрийский удар!

Талеесин заговорил напевным речитативом, перебирая струны, и перед глазами зрителей возникли холмы, залитые мягкой позолотой вечернего солнца, рощи, красивые дома, играющие дети. И вдруг небо от края до края озарила мертвенная зелёная вспышка, вскоре сменившаяся багровым заревом. Показал Талеесин и бои на руинах, с чудовищами, походящими на помесь ящериц с летучими мышами, и как родители тщетно пытались закрыть собою детей. Как в конце концов сотня воинов во главе с князем и княгиней Шед-ар-Лоена осталась оборонять пылающее Материнское Древо, давая возможность уйти уцелевшим женщинам и детям.

Когда умолкла песня, по лицам всех без исключения текли слёзы — не тихой светлой грусти, но боли и ярости. Фаэррон чуть сжал Рэйвен руку. Княжна развернулась к зрителям.

— Я не видела воочию ни битв Эпохи Тьмы, ни падения Дарианы, — звонким, чуть срывающимся голосом начала она. — Но я разделяю с вами боль и ужас этой войны! Враг ударил в самое сердце, используя наши самые сокровенные желания!

Она немного помолчала, затем продолжила:

— Сегодня не будет суда и расправы! Но будет лечение и очищение, прежде чем мы начнём восстановление королевства! И начнём мы его с себя!

Эрутан подал знак, и двое воинов прикатили огромную винную бочку, ещё один принёс большую серебряную чашу.

— Здесь лечебное зелье, — в завершение сказала княжна. — Земляничное вино со слизью древолаза не причинит вреда, если ты — это всё ещё ты. Но для тварей оно смертельно! И если я правильно поняла, то даже если твоё тело захвачено тварью, есть шанс — и довольно большой — на исцеление!

— Всё так, княжна, — подтвердил Эрутан, а Фаэррон молча кивнул.

Эрутан подставил чашу под бочковый верток и крутнул его. Тонкая бордовая струйка ударила со звоном в дно чаши, а в воздухе поплыл земляничный аромат со свежей, чуть горчащей нотой. Глава Ловцов Теней поднёс напиток Фаэррону.

— Сколько пить? До дна? — поинтересовалась Рэйвен, глядя на вино с сомнением.

— Три-четыре глотка достаточно, — усмехнулся Эрутан.

Фаэррон отхлебнул, с явным усилием, но почти не морщась, проглотил. Затем отпила из чаши Рэйвен, зажмурившись и зажав нос.

— Ждём три минуты! — сообщил Эрутан.

— Может, песочные часы поставить? — сдавленным голосом предложила княжна, побледневшая до лёгкой зелени. — Развлечёт, пока пытаешься удержать эту гадость внутри.

— Хорошая мысль, — таким же сдавленным голосом отозвался Фаэррон. — Займись, Эрутан.

Когда спустя положенное время оба остались собой, толпа выдохнула с облегчением.

— Какое представление! — похлопала в ладоши Инелле. — А все остальные из этой же бочки пить будут, или им настоящего зелья нальют?

— Успокойся уже, Инелле, — буркнул Кельмир, глядя на супругу с нескрываемым отвращением.

— Мне налейте! — из толпы узников выбрался Олорин, волоча за собой упирающуюся Илмарис. — Я точно тварь! У меня провалы в памяти были, и кровь под ногтями находил у себя! Жена меня покрывала, но я устал! Сил нет больше! Дайте покой мне и твари несчастной!

Аэлфин тяжело поднялся и подошёл к сыну.

— Я разделю чашу с тобой, — негромко и устало произнёс князь Мистр-ра-Альта.

Руки Олорина ходили ходуном, по лицу струились слёзы, но он всё же заставил себя отпить из чаши и сумел удержать обжигающую жидкость. Обведя взглядом холмы и всех присутствующих, он сказал, почти не дрожащим голосом:

— Ну вот и всё. Прости меня, Аэлфин. И знай. Твой сын любил тебя.

— Я люблю тебя, сын, — ответил тот и выпил зелье.

В оглушительной тишине медленно шуршал песок в часах. Когда упала последняя песчинка, оба — и отец, и сын, — всё еще оставались собою.

Олорин осел на траву, плечи его тряслись.

— Да как же это? — безостановочно повторял он. — Да как же?

Аэлфин бросился к нему, прижал крепко, гладя по голове. Спустя три минуты к ним присоединилась Мириэль, прежде отхлебнувшая лечебного вина. Так и сидели они на траве, обнявшись. Все трое плакали навзрыд.

— А я, кажется, понял, как! — Мирверин вскочил с места, бросился к Илмарис, стоявшей с потерянным выражением лица, ухватил её за руку. — А ну-ка, раздели со мной чашу, красавица!

— Не трогай меня, тварь! — громко, на грани визга возмутилась Илмарис. — Это ты меня убедил, что мой муж стал тварью!

Она безуспешно пыталась высвободиться, но Мирверин держал крепко.

— Отойди от моей жены, — Олорин, немного пришедший в себя, поднялся, подошёл к Мирверину и толкнул его в грудь.

— Илмарис — мать моей дочери, Олорин, — нехорошо усмехнулся тот. — И я хочу задать ей один вопрос, пока мы с ней ещё те, кем себя считаем.

— Она была и моей дочерью, Мирверин! — крикнула Илмарис, мгновенно из дрожащей кроткой жертвы превращаясь в разъярённую волчицу.

— Ну вот, — хмыкнул князь Иолана. — Теперь ты хотя бы похожа на ту, какой я тебя знал.

— Это ты ничего не сделал, когда она заболела! — Илмарис, не помня себя, вырвала руку из хватки Мирверина и толкнула его, так что князь едва удержался на ногах. — Всё зельями поил бесполезными, да песни пел!

— Вот я и хочу узнать, что ТЫ сделала, Илмарис, — ровным голосом заметил Мирверин.

— Я спасла её… — Илмарис осеклась, немного помолчав, процедила ледяным тоном. — Нет, тварь, я ничего тебе не скажу.

— Сейчас мы выясним, кто из нас тварь, — Мирверин выхватил у Эрутана чашу и сделал три больших глотка.

Тут же он выронил чашу, согнулся пополам и рухнул на колени, закрывая рот руками. Спустя минуту Мирверин справился с приступом тошноты, поднялся, пошатываясь.

— Ну и гадкое же вино у тебя, Фаэррон, — покачал он головой ещё две минуты спустя. — Хоть бы мяты добавил, что ли.

Эрутан тем временем снова наполнил чашу и подошёл к Илмарис.

— Пей, моя ласточка, — почти ласково протянул Мирверин.

Илмарис отшатнулась, замотала головой.

— Хватит, Илмарис! — неожиданно рявкнула Мириэль. — Пей, или я сама волью тебе в рот всю чашу!

— Как я тебя понимаю, Мириэль, — усмехнулся Эрутан.

Илмарис дрожащими руками взялась за чашу, закрыла глаза и отхлебнула, задержав дыхание. Снова зашуршал песок в часах. Минуту эльфийка стояла ровно, глядя на Мирверина распахнутыми глазами. Затем по её телу прошла волна дрожи, а из глаз и носа потекли чёрные струйки.

— Что это? — прошептала она, разглядывая собственные ладони, на которых выступили сине-багровые пятна.

Мгновенно вокруг неё образовалось пустое пространство. Илмарис осела на землю. Олорин дёрнулся инстинктивно к ней, но его удержали Аэлфин с Мириэлью.

У Илмарис начались судороги. Её суставы с противным хрустом изгибались под невероятными углами, лицо, шея и руки пошли трещинами, из них начала сочиться зеленоватая сукровица с чёрными сгустками. Рот распахнулся в оглушительном вое — даже не зверином: словно кто-то раздирал на морозе железную пластину, попутно скребя ею по стеклу.

Эрутан хладнокровно опустился на колени рядом с агонизирующей тварью, извлёк из кармана тальмиона небольшой фиал-стазис, откупорил и поднёс к её губам. Неожиданно судороги прекратились и прозвучал голос той, прежней, Илмарис:

— Мирверин! Душа дочери в другом теле! Тэм знает!

— Что? — князь Иолана дёрнулся, словно его ударили, бросился к Илмарис. — Держись! Не уходи!

— Поздно, — едва слышно прошелестели слова. — Прости.

Она дёрнулась, тело снова пошло волнами судорог, расплываясь, теряя очертания. Спустя минуту на траве осталась лишь одежда в луже отвратительно пахнущей слизи.

— Всё, — Эрутан поднялся. — Она убила себя и тварь в последнем усилии. Допросить уже не получится.

Мирверин сидел на траве, выглядя оглушённым и потерянным. Он помотал головой, тяжело поднялся и подошёл к Олорину, тронул за плечо:

— Прости и ты. Я не знал.

Тот молча кивнул и отвернулся.

Над амфитеатром воцарилась тишина, густая и вязкая, будто кисель со вкусом земляники.

А затем — словно прорвало плотину — к Эрутану с чашей потянулись вереницы, пришлось открыть ещё несколько бочек.

— А пусть князь с невестой чашу возьмут! — неожиданно раздался чей-то звучный голос. — Из их рук примем лечение!

Фаэррон и Рэйвен переглянулись и подошли к одной из бочек, наполнили чашу. Рэйвен отметила краем сознания, что вокруг них выставили заслон, пропуская внутрь по двое, а не всех желающих сразу. Следующие несколько часов для обоих стали каким-то нескончаемым, расплывчатым маревом тысяч лиц, слёз, дрожащих улыбок. Они едва ли заметили, как вечерние сумерки сменились глубокой ночью. Вскоре оба охрипли и могли говорить только шёпотом, уже и сами не понимая, что говорят, и что слышат в ответ.

Дважды Рэйвен ненадолго выплывала из этого марева: когда подошли Риан с Ханджером, а затем князь-пират с сестрой.

— Вам-то зачем? — удивился Фаэррон, а у Рэйвен сил хватило лишь на то, чтобы кивнуть.

— Лишним не будет, — усмехнулся Ниеллен.

Что-то непонятное прозвучало в его голосе, и княжна в недоумении вскинула на него глаза. Холодок пробежал вдоль позвоночника, а в груди на миг стало горячо и тесно, когда они буквально столкнулись взглядами. Ниеллен пил из чаши, глядя на Рэйвен в упор.

— Всё, хватит, — хмуро бросил Фаэррон, и по его знаку воины княжеской дружины бережно, но решительно оттеснили Ниеллена с сестрой к остальным.

Князь с княжной продолжили наполнять и подавать чашу, улыбаться, говорить и выслушивать. Наконец, когда предрассветно-серое небо прочертили первые алые полосы, Рэйвен радостно вздрогнула, не поверив глазам. В очереди к ним осталось всего три пары и Инелле.

Рэйвен задумалась было, почему так вышло, нарочно ли бывшую княгиню Эрналина оставили напоследок, но тут же пожала плечами: главное, что этот нескончаемый день завершается.

Когда Инелле неторопливо приблизилась и протянула руки к чаше, подошли и Ниевара с Эльмионом, держась за руки. Рэйвен, щеки которой уже болели, невольно улыбнулась, отметив, как эрналинская княжна льнёт к мужу и его гордую, по-мужски самодовольную улыбку.

— Раздели со мной чашу, мама, — негромко сказала Ниевара.

— Отчего ж не разделить, — кивнула Инелле. — Пей.

Ниевара сделала несколько глотков и передала чашу матери. Та, отхлебнув и проглотив, вдруг выплеснула остаток вина дочери в лицо.

— У меня нет дочери, тварь, — холодно процедила она.

Ниевара, ошеломлённая, молча смотрела на неё. Эльмион шагнул к бывшей княгине, но его удержали.

— Нельзя бить тёщу, Эльмион, — негромко хмыкнул Эрутан. — Какая б ни была.

Ниевара всхлипнула и прижалась к мужу, а тот обнял её за плечи.

Три минуты прошли в абсолютной тишине.

— Ну что, разочарованы? — с вызовом в голосе поинтересовалась Инелле, когда упала последняя песчинка.

— Твари бывают разными, — пожал плечами Фаэррон, бросил чашу на землю и, взяв Рэйвен за руку, отвёл к княжескому трону.

Оба не сумели удержать стона, откидываясь на высокую мягкую спинку. Немного посидев с закрытыми глазами, Фаэррон поднялся, окинул взглядом холмы: там сидели и лежали, но никто не ушёл.

— На сегодня всё! — громко объявил князь. — Разговоры и выводы — вечером. Ну или следующим утром!

— А с ней что делать? — Эрутан кивнул на Инелле.

— Решим, — чуть поморщился Фаэррон. — Пока отведи её в подземелье, дай пару одеял и проследи, чтоб накормили.

Затем он развернулся к Рэйвен, протянул руку, помогая подняться:

— Пойдём, солнце мое.

Глава 31. Хлопнуть дверью напоследок

Айра, Белый Город, поместье герцога Лабаста

Герцог Лабаст был крупным и рыжеволосым, с яркими, чуть раскосыми изумрудными глазами и чувственными губами. Их он унаследовал от своей прапрабабки Эсме. Лабаст совершенно не стеснялся и даже гордился тем, что до своего внезапного и стремительного восхождения на трон, Эсме была портовой шлюхой в Кэр-Лайоне.

Лабаст унаследовал от прапрабабки не только внешность, но и острый ум. Он прекрасно понимал, что такое бремя власти и не стремился его на себя взваливать. Пусть кузены Ортона интригуют, а жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на что-то иное, кроме удовольствий. Пару заговоров он даже сдал Ортону бескорыстно, чем обеспечил себе полное доверие троюродного брата и его снисходительное отношение к скандальным выходкам. Император даже делал вид, что не подозревает о бестиарии в поместье герцога.

Вдыхая острый запах пота своей гостьи, герцог предвкушал, что сделает с ней завтра. Она была полностью в его вкусе: хорошенькая простолюдинка, с пышной грудью, грубоватая, но чувственная.

Сейчас же он был любезен и обходителен, останавливаясь возле каждого обитателя бестиария и рассказывая о нём в подробностях. Искренний восторг спутницы доставлял герцогу удовольствие. Он даже испытал сожаление, когда они добрались до клетки с оборотнем.

— Правда, хорошенький? — воркующе-рокочущим голосом спросил Лабаст.

— Он кажется таким безобидным, — ответила девушка, разглядывая крупного лохматого серо-белого щенка.

— Хочешь его погладить, Нимма?

— А можно? — девушка вскинула на него большие глаза и соблазнительно улыбнулась, облизав острым розовым язычком пухлую нижнюю губу. — Он не укусит меня?

— Не бойся, — Лабаст отомкнул замок ключом из массивной связки, висящей на его поясе. — Войди и погладь. Определённо, он рад тебя видеть. Видишь, как виляет хвостом?

Помедлив, Нимма пригнулась и проскользнула внутрь. Когда она опустилась на колени, чтобы погладить щенка, Лабаст захлопнул клетку и щёлкнул замком.

Когда Нимма подняла к нему недоумевающее лицо, он нежно улыбнулся ей:

— Неужели ты думала, что я не пойму, кто ты? Завтра ты сразишься со своим сородичем. И если победишь, так и быть, я отымею тебя, маленькая шлюшка.

Он показал ей руку. На среднем пальце красовался массивный перстень с «кошачьим глазом», который в присутствии оборотня начинал светиться. Полюбовавшись выражением бессильной ярости на лице Ниммы, герцог в прекрасном настроении отправился в опочивальню.

Нимму он, разумеется, не собирался выпускать на арену с мелким оборотнем, её можно было употребить интереснее. Завтра, после боя дракона с химерой, он сполна насладится молодой оборотницей. А пока пусть посидит: жарче будет отдаваться после пережитого ужаса.

***

Несколькими часами позже, Императорский Дворец

Придворные оторопели, когда на утренний приём император вышел босой, в рубище, подпоясанном верёвкой. Рубиновый обруч на голове и браслеты на руках он, правда, оставил. Тревожно переглядываясь, они безмолвно вопрошали друг друга, неужели опять государя «накрыло»?

Время от времени император «чудил», по большей части безобидно. Когда Ортон воображал себя героем какого-нибудь народного эпоса, придворные с удовольствием ему подыгрывали.

Но иногда его действительно «накрывало». Однажды он решил, что должен жить в гармонии с природой, и дворец заполнился дикими животными из окрестных лесов. Если мелкую живность ещё можно было стерпеть, то внезапные столкновения в самых неожиданных местах с медведем или кабаном многим царедворцам стоили преждевременной седины, а некоторым и жизни. К счастью, Ортон быстро пресытился «гармонией» и лесные жители стали блюдами на праздничном пиру. Дворец же потом месяца три ремонтировали и отмывали.

В другой раз он посчитал забавным поменять местами рабов и знатных особ. После пережитого унижения некоторые придворные предпочли уехать в родовые владения, подальше от императорских причуд. Хотя рабы, в отличие от животных, всё-таки соображали, что новое положение вещей не продлится вечно, потому сильно не наглели.

Придворные лихорадочно строили предположения, а император вносить ясность не торопился, скользя по лицам холодным взглядом. Через четверть часа ожидания, когда все дамы и часть кавалеров уже находились на грани обморока, в зал вошёл глашатай в скромном чёрном камзоле. Он произнёс ровным звучным голосом:

— Господа! Заозёрье атаковано упырями! Сотни погибших, выжившие остались без крова и еды.

Он умолк и выдержал долгую паузу, пережидая взволнованный гомон, и когда вновь установилась тишина, продолжил:

— Посему объявлен трёхдневный траур во дворце и столице. Все увеселения отменяются. Все заведения в Вольном Городе закрываются. Во всех храмах три дня будут идти поминальные службы.

После этих слов вошёл рослый раб с огромной чашей в руках. Император положил в неё все кольца и браслеты, что были на нём и сказал:

— Эти вещи будут проданы, а вырученные за них деньги пойдут на обустройство выживших. Предлагаю вам тоже внести посильный вклад.

Герцог Лабаст, который действительно расстроился, узнав, что творится в Заозерье, первым снял с шеи увесистую золотую цепь с аметистами. Придворные, кто скрепя сердце, кто искренне, последовали его примеру, и вскоре чаша наполнилась доверху.

Лишившиеся украшений придворные полагали, что на этом их злоключения окончены. Но император всё делал с размахом.

— Мы идём в храм Аласты. Будем три дня молиться, — сказал он и, помедлив, добавил. — Всем одеться в рубища.

Герцог Лабаст, от природы не брезгливый, в поисках острых ощущений посещавший и Серый Город, получил немало удовольствия, созерцая кислые лица придворных. Это отчасти примирило его с бдением в храме вместо развлечения в бестиарии. Он утешал себя тем, что отложенное удовольствие слаще вдвойне.

Вскоре в Храмовый Город вошла длинная колонна «нищих» в рубищах поверх роскошных камзолов и с факелами в руках. Впереди шёл император, величественный и внушающий трепет даже в обносках. Дорогу от дворца до храма Аласты и площадь вокруг него оцепили стражники, на крышах расположились лучники, а в толпе зевак шныряли люди Тайного Консула.

И всё же, когда процессия приблизилась к храму, из толпы полетели медные монеты и подгнившие овощи. Стражники, идущие по бокам от императора, подняли щиты, прикрывая от пролетавших в опасной близости от монаршей головы объедков.

— Вот вам подаяние! — слышался глумливый смех.

Горожане знали о беде, постигшей Заозерье – днём глашатаи зачитали на всех площадях Айры императорский указ о трёхдневном трауре, и о погибших горевали, даже те, кто до этого дня и не подозревал, что в Империи есть такая провинция. Но эта процессия и показная скорбь придворных вызвали у простых людей вовсе не сочувствие, а раздражение.

— Чует кошка, чьё мясо съела, — перешёптывались горожане. — Значит, есть в чём каяться.

Вопреки усилиям ведомства Теофраста, пытающегося внедрить в головы жителей Айры мысль о вине эльфов в нашествии упырей, город, стремительно, словно пожар, охватили слухи о том, что именно император чуть ли не лично занялся тёмной магий, лишь бы угробить побольше народу. И этому слуху люди верили гораздо охотнее. Потому что эльфов большинство горожан только на картинках и видели, а с поборами и произволом власти сталкивались каждый день.

Один из придворных, отмахнувшись факелом от летящей в него увесистой репы, задел им соседа, рубище которого было обильно полито ароматическим маслом, перебивающим вонь. Оно мгновенно вспыхнуло. Тот в испуге дёрнулся, задев кого-то ещё, и вскоре по площади металось с десяток живых факелов. В толпе пронзительно завизжали женщины, началась паника и давка. К счастью, Тайный Консул оказался на высоте. Его люди быстро увели императора в храм, другие повалили мечущихся бедолаг на землю и сбили пламя, стража стала теснить щитами народ с площади, самые сообразительные побежали сами. Порядок был восстановлен и процессия, закопченная и пропахшая дымом, вошла в храм.

***

— Удачнее момента наведаться в поместье герцога просто не будет, — Амина изящно соскользнула с парапета, ограждающего крышу здания напротив храма Аласты.

— Полностью согласен, — кивнул Эркин.

— А чего не сразу во дворец? — буркнул Даррен, смерив наёмника хмурым взглядом. — Его хозяин тоже сегодня дома не ночует.

Нежданное пополнение их команды ему вовсе не понравилось, Даррен с самого утра, когда эрл Эркин явился в дом Фалька, пребывал не в лучшем расположении духа. Амина, напротив, выглядела довольнее кошки, объевшейся сливками.

— Просто поверь мне, — пожал плечами Эркин. — Теперь, с двумя камнями, у меня попросту не возникает мыслей сделать то, что обречено на неудачу.

— Ну и играл бы в кости, да на собачьих боях, — насмешливо заметил Даррен.

— Скучно, — ответил ему тот тоскливым взглядом. — Я больше не проигрываю и потому нет радости в выигрыше.

— А с нами весело? — усомнился Даррен.

— Хватит, мальчики, — снисходительно усмехнулась Амина. — Ночь длинна, но не бесконечна. Я на разведку, а вы подходите к подножию Небесной Лестницы.

Она перемахнула через парапет и изящно приземлилась на мостовую, тут же скользнув в тень.

— Пойдём, что ли, — усмехнулся Даррен, направляясь к дверце, ведущей на чердак.

— А ты чего не прыгнул? — поинтересовался Эркин, настороженно косясь на трёх лучников, застывших у парапета с остекленевшими глазами.

— Шевелись, пока эти не отмерли, — кивнул тот на лучников.

Внизу, на улице, было тихо и пусто, так же, как и в доме, из которого накануне временно выселили его обитателей.

— Эркин, а ты в поместье Лабаста бывал? — поинтересовался Даррен, раздражённый медлительностью наёмника. Обилие повсюду серебра тоже настроения не улучшало.

Оно не было смертельно опасным для «детей» Драгомиста, но искажало восприятие и погружало в состояние рассеянности, из-за чего Даррена не покидало тревожное чувство, будто он что-то забыл.

— Нет, — эрл остановился и наклонился, уперев руки в колени и пытаясь отдышаться. — Герцог самолично забирал у меня живность в порту.

— Весело, — хмыкнул Даррен.

Наконец они миновали Храмовый Город. Амина, встретившая их у лестницы, выглядела хмурой.

— Ни лазейки, — сообщила она. — И стражники поголовно в защитных амулетах. Скрытно пройти вместе с Эркином не удастся.

— Если честно, — смущённо заговорил Эркин. — У меня нет ощущения, что нужно идти наверх.

Он бросил тоскливый взгляд на отделанную мрамором лестницу, прихотливо изгибающуюся между террасами Белого Города. По мере приближения к вершине горы, увенчанной огромным императорским дворцом, пролёты становились длиннее, террасы — шире, а домов на них — меньше. Особняк Лабаста и вовсе находился неподалёку от дворцовых стен.

— Подождите, — Даррен задумался. — Как-то же герцог живность доставляет в свой бестиарий? Вряд ли дракона или химеру потащили бы по лестнице.

— Местная знать пользуется дворцовыми подъёмниками, — кивнула Амина. — И есть ещё подземные ходы и природные пещеры. Но входы и выходы охраняются.

— А ты откуда знаешь? — поинтересовался Даррен.

Та в ответ загадочно улыбнулась и спросила у Эркина:

— Тебе случайно не заказывали на днях что-то… особое? Ради чего без раздумий впустят в тайный ход?

— Да! — просиял эрл Эркин, но тут же вздохнул и погас. — Вот только заказ... с душком.

— Особые предпочтения? — нехорошо усмехнулась Амина.

— Да. Я клиенту не то, чтобы отказал — с такими лучше не ссориться. Просто... не обещал. Деву он хочет эльфийскую, невинную, как утренняя роса.

— Мне казалось, у герцога вкусы попроще, — Амина чуть приподняла брови.

— Да не ему, — поморщился наёмник. — Но там недалеко. И тайный ход есть от этого... клиента в поместье Лабаста.

— Будет тебе эльфийская дева, Эркин, — рубиновые глаза Амины полыхнули. — И даже две.

— Вас даже спьяну с эльфами не спутать, — засомневался Эркин.

— А то не твоя забота, — фыркнула Амина. — Надо будет, хоть Аласту узрят, хоть саму Мораг. Веди давай к клиенту с... особыми предпочтениями.

— Он на бдении, — помотал головой наёмник.

Даррен усмехнулся, представив сцену их торжественного входа втроём в храм Аласты.

— Эркин, — мягко рассмеялась Амина. — Ты что, прямо с клиентом говорил?

— А, в этом смысле, — Эркин выдохнул. — Надо в порт тогда. В заведение одно зайти.

***

Двумя часами позже

«Заведение», в которое их с Аминой привёл Эркин, Даррена разочаровало: почти пустая харчевня для невзыскательных и небрезгливых. Он окинул взглядом скудную обстановку: не особо чистые столы со скамейками, грязно-пегие стены, на одной из которых смутно угадывалась фреска с морским берегом, лодками и рыбаками, тянущими сетью нечто с огромным хвостом.

Эрл Эркин уселся за свободный стол, заказав бутылку вина. Амина критически осмотрела скамью, прежде чем сесть. Помедлив, Даррен примостился рядом. Разлив вино по кубкам сомнительной чистоты, Эркин извлёк из кошеля медный кругляшок и принялся рассеяно вертеть его между пальцев. Тут же к нему подошёл подавальщик и поставив на стол кружку с элем, которого Эркин не заказывал, негромко сказал:

— Извольте пройти со спутницами в соседний зал, уважаемый эрл.

Соседний зал, скрытый за обшарпанной дверью, оказался чище и с претензией на тяжеловесную роскошь: бархатные портьеры на окнах, свечи в канделябрах, занавешенные ниши со столами и мягкими подушечками на скамьях.

— Сюда пожалуйте, — улыбчивый слуга в белой блузе и чёрных штанах, опоясанный широким шёлковым кушаком с кистями, провёл их к одной из ниш. — Ужин сейчас подадут.

Вскоре им действительно принесли вино, фрукты и мясо, переложенное кусочками овощей и ароматной зеленью. Вилки трёхзубые подали, кубки позолоченные. Амина с Дарреном изобразили изящно-пресыщенное ковыряние в блюдах, Эркин ограничился вином.

— Рад видеть вас, эрл, — послышался низкий хрипловатый голос и за стол присел крупный мужчина, одетый как наёмник средней руки, переживающий не лучшие времена. В глазах цвета крыжовника плавал туман сна, на помятом лице с отросшей тёмной щетиной отпечатался угол подушки.

Он окинул цепким взглядом Даррена и Амину, кивнул и перевёл вопрошающие глаза на Эркина.

— Говори спокойно, Гент, — кивнул тот с усмешкой. — Они не знают алассе. Только фарлинк немножко.

— Так их и не для бесед пригласили, — хохотнул мужчина. — Хороши, птички. Как только уболтал, а, Эркин? Морем вёз?

Гент бесцеремонно протянул руку к Амине, но коснуться не успел: его глаза на миг остекленели, по телу прошла дрожь. Ощутимо повеяло холодом: вино в кубках покрылось ледком. Затем мужчина встрепенулся, отмер и уже совсем другим — медленным и масленым — взглядом окинул вампиров. Даррена даже шатнуло от тяжелой волны жадности, зависти и похоти, направленной на них с Аминой.

— И что, обе кобылки не знали… седока? — вкрадчиво поинтересовался Гент.

— Только она, — сглотнув и сжав в руке защитный амулет, данный Аминой, ответил Эркин, кивнув на Даррена.

— Это хорошо, — Гент облизал пересохшие губы и придвинулся к Амине.

— С ума сошёл? — прошипел Эркин. — Это же не девка! Хоть в место укромное отведи!

— А и верно, — Гент встал. — И отведу, и на ложе уложу, как принцессу.

Он протянул руку Амине, и та помощь застенчиво приняла и даже позволила приобнять себя. Полупомешанный от желания немедленно «объездить кобылку», Гент вывел их через ещё одну дверь сначала на кухню, затем в винный погреб, едва ли заметив, что вторая «эльфийская дева» волочёт за собой Эркина, ухватив за рукав.

Ненадолго выпустив Амину, Гент сдвинул стойку с бочками, нажав рычаг, затем постучал по деревянной стенке: трижды, затем дважды и снова трижды. Стенка со скрипом поехала вверх и перед ними открылся длинный коридор, освещённый настенными факелами.

— Это со мной, — бросил Гент подозрительно сощурившемуся на них стражу в кольчуге, вооруженному топором.

Путь по тайному ходу занял почти час, по ощущениям Даррена. Наконец Гент остановился перед дверью, окованной железом, снова постучал. За дверью оказалась винтовая лестница, упирающаяся в люк.

Выбравшись, Даррен огляделся: они оказались в роскошной опочивальне. Гент тут же потянул Амину к массивному, застеленному бордовым атласом ложу под балдахином. Но вдруг дёрнулся, хрипя и булькая в её объятиях. Спустя минуту она небрежно отшвырнула тело, — оно сломанной куклой рухнуло на натёртый до блеска паркет, — и небрежно отёрла окровавленный рот о кисейную занавесь.

— Не рано? — дрожащими губами спросил бледный Эркин. — Я дороги не знаю.

— Я теперь знаю, — отрезала Амина. — Так. Даррен, все встречные — добыча. Но не увлекайся. А ты, Эркин, постарайся не отставать.

Даррен кивнул и пошёл к широкими и высоким дверям опочивальни, испытывая одновременно и отвращение, и едва выносимую сухую щекотку в горле.

По особняку они шли быстро и не скрываясь, Даррен мельком отмечал портреты на стенах, отделанных бархатом и резными дубовыми панелями, высокие вазы с цветами, изящную мебель. На счастье местных обитателей, никто из них бессонницей не страдал, включая стражников.

Но в одной из комнат к Даррену с отчаянным визгом метнулась тень, и он с удивлением увидел рукоять, торчащую из собственной груди чуть повыше места, где у людей находится сердце. Больно ему не было, но инстинкт заставил его сомкнуть клыки на шее напавшего. В рот хлынуло что-то настолько ароматное и безумно вкусное, что Даррен потерялся в этих ощущениях.

В себя он пришёл, лишь когда Амина схватила его за плечи и оттащила. С ужасом Даррен увидел светлые волнистые волосы, юное личико, чуть заострённое книзу и бледное до полупрозрачности дорогого фарфора. На мгновение ему показалось, что на полу лежит Инола с разорванным, почти не кровоточащим горлом. Но нет — эта девушка в розовом сюрко, отделанном кружевами, даже не была на неё похожа.

— Ну и как тебе на вкус принцесса крови? — задумчиво глядя на убитую, поинтересовалась Амина. — Ты только что осушил племянницу императора.

Эркин согнулся в приступе тошноты и рухнул на колени.

Медленно, почти не понимая, что делает, Даррен взялся за рукоять, вытащил стилет из своей груди, повертел в руке, отбросил. Никакого раскаяния он не испытывал, напротив, ему было очень хорошо, тело наполняла пьянящая лёгкость. Даррен вдруг ощутил себя не только живым, но и... почти богом!

И это разом его отрезвило. В панике он рванул клыками собственное запястье и, прежде чем Амина успела его остановить, поднёс к полуоткрытым губам девушки, похожим на лепестки белой розы. Три тягучие рубиновые капли упали ей в рот.

— Да ладно! — выдохнула Амина, когда страшная рана на шее принцессы стремительно затянулась, исчезнув без следа.

Лицо девушки порозовело, дрогнули ресницы, она пошевелилась и с лёгким вздохом свернулась на полу, подтянув колени к груди и обхватив их руками.

— Приди в себя! — ладонь Амины хлёстко впечаталась в щёку оторопевшего Даррена.

Тот с трудом поднялся, расширенными, пылающими багрянцем глазами глядя на наставницу.

— Уложи в кровать! — жёстко скомандовала Амина. — Одеялом прикрой! На обратном пути заберём.

Когда Даррен исполнил приказ, она скользнула к Эркину, всё ещё мучительно опустошающему желудок, рывком поставила на ноги.

— Вперёд, оба! Время на исходе! — рявкнула она.

Поскольку Эркин самостоятельно идти был ещё не в состоянии, Амина попросту взвалила его на плечо, словно тот ничего не весил, и рванулась к застеклённой двери, ведущей на галерею. Даррен метнулся следом.

Они спустились по галерее, пробежали через сад, перемахнули через стену, которая была высотою в три человеческих роста, миновали парк с прудом, снова преодолели стену. Сумасшедший забег завершился возле садовой беседки. Амина небрежно сбросила Эркина на каменный пол.

К этому моменту Даррен окончательно пришёл в себя.

— Вход в зверинец где-то здесь, — спокойно произнесла Амина.

Она прошлась вокруг беседки, изредка топая и прислушиваясь. Наконец, удовлетворённо улыбнувшись, подошла к мраморной статуе девушки с кувшином, из которого тоненькая струйка воды с журчанием падала в маленький водоём, обложенный необработанным камнем. Амина положила руки на голову статуи и резко крутнула. Кусок дёрна неподалёку откинулся, обнажив неширокую каменную лестницу, ведущую вниз.

***

Бестиарий Лабаста, по всей видимости, расположился в природных подземных пещерах. Этот зверинец не вонял. Он — ВОНЯЛ. Даррен в ошеломлении разглядывал чудищ в клетках и в зарешеченных гротах. Зато Эркин оживился, явно ощутив тут себя в своей стихии. Время от времени он останавливался, разглядывая местных обитателей едва ли не с умилением. А те настороженно притихли, видимо, ощущая, что в гости к ним пожаловали такие же хищники, как и они сами, а то и пострашнее.

— Вот это — моя первая, — наёмник ткнул пальцем в сторону грота с водоёмом, от которого несло тухлой рыбой.

Из-под воды высунулся огромный хвост, хлопнул, обдав их брызгами. Даррен брезгливо поморщился.

— А этого я добыл в Алмазных Горах, — с гордостью произнёс Эркин возле соседней клетки.

Там, прикованный цепями к каменному столбу, лежал дракон в стальном наморднике. Выглядел он больным: мелкий (в два человеческих роста), тощий, тусклая чешуя, кожистые крылья в неровных пробоинах. Заслышав голоса, он с трудом приподнял голову и открыл глаза. Даррен содрогнулся от тоски, светящейся в змеиных зрачках. Эркин вдруг всплеснул руками и кинулся к решётке, вцепившись в неё. Дракон издал глухой рык и подполз к наёмнику, сколько позволяла длина цепи.

— Ах ты ж, — пробормотал Эркин. — Вспомнил. Да что ж они сделали с тобой!

— Эркин! — рявкнула Амина. — Потом умиляться будешь! Оборотня ищи!

— Он вылупился при мне, — мрачно посмотрел тот на неё. — Меня гномы в пещеру загнали, а там — дохлая драконица и яйцо. Он был ростом с собаку. Лапочка такой. Спал у меня на груди, из рук ел. Я не хотел продавать. За долги забрали.

Амина закатила глаза и пошла дальше. Даррен, помедлив, хлопнул Эркина по плечу и двинулся за наставницей.

— Даррен! — громкий крик, полный радостного неверия, прозвучал так внезапно, что вампир шарахнулся в сторону, впечатавшись в решётку. Он снёс её вместе с Эркином и только извернувшись в последний миг, ухитрился не уронить его и себя на дракона.

— Благодарю, — шепнул Эркин и кинулся к питомцу, лихорадочно пытаясь освободить того от намордника.

— Даррен! — в знакомом голосе явственно звучали слёзы. — Ты пришёл за мной!

— Нимма? — изумился тот. — Ты-то какого шата тут?

Амина тем временем выдрала замок вместе с запором и открыла клетку.

— Пошла! Быстро! — прошипела она на плачущую оборотницу, схватила за руку и вытащила из клетки. Щенка она попросту пнула так, что тот с визгом вылетел в проход. — Прямо по коридору лестница!

Нимма истово закивала, кинулась к Даррену, порывисто обняла его, затем Эркина и напоследок чмокнула дракона между рогов.

— Эркин! — Амина почти рычала. — Я твою тварь не потащу!

— Я останусь здесь! — заявил Эркин. — Он слишком большой, не пролезет.

В доказательство серьёзности своих намерений он уселся на пол, обхватив дракона за шею.

— Да что ж такое-то! — Амина подошла к наёмнику. Её глаза пылали кровавыми рубинами, а щека подёргивалась от злости.

— Я тоже никуда не пойду! — Даррен уселся на пол рядом с Эркином.

Амина окинула их гневным взглядом, затем вздохнула, плечи её дрогнули. Она рассмеялась, громко и искренне.

— Нимма, — почти спокойно поинтересовалась она. — Тут другого выхода нет случайно? Пошире.

— Стена напротив выходит на арену, — хмуро отозвалась та, обнимая тихо поскуливающего щенка. — Она под открытым небом, мне герцог показывал.

— Ломай стену, Даррен, — вздохнула Амина и положила руку дракону промеж рогов.

С её пальцев потекло багровое свечение. Дракон дёрнулся, рыкнул, завозился и вдруг встал на лапы.

— Это — не лечение, — Амина посмотрела на Эркина в упор. — На пару часов продержаться в воздухе хватит. Но на этом — точно всё. Он сдохнет, скорее всего.

— Но хотя бы умрёт свободным, — буркнул тот, поднялся и, поклонившись в пояс, добавил. — Благодарю.

Тем временем Даррен почти высадил стену, создав проход, достаточно широкий для дракона.

Но тут заволновались другие обитатели бестиария, устроив оглушительный хор. Нимма заметалась между клетками, безуспешно пытаясь сбить замки. С минуту Амина молча наблюдала за девушкой. Затем покачала головой:

— Таки предчувствия Фалька не обманули. С Айрой явно только что случилось что-то плохое.

Бросив взгляд на химеру, похожую на ком, как попало слепленный из множества пауков, скорпионов и прочих насекомых, добавила:

— Очень плохое.

И она неспешно двинулась по проходу между клетками, сбивая замки.

Когда дракон, унося на себе Эркина и оборотней, взмыл в ночное небо, Амина устало посмотрела на Даррена:

— Ну что, братишка, идём за твоей принцессой.

— Пойдём, — кивнул тот, наблюдая, как с арены во все стороны разбегаются обитатели зверинца.

На подходе к соседнему особняку они услышали истошные, полные ужаса вопли, доносящиеся из сада и из дома.

— Похоже, красавица очнулась и проголодалась, — покачала головой Амина. — Не будем ей мешать.

— Что я натворил! — простонал Даррен, с размаху опустившись на землю.

— Ну, скажем так, сегодня все отличились, — усмехнулась Амина, садясь рядом. — Отец нас накажет. Наверно.

***

Несколькими часами позже

Даррен, Амина, Эркин и Фальк со служанкой сидели в погребе, передавая чашу с вином по кругу и поминая дракона. Здесь было спокойно и тихо. Звуки кровавого хаоса, царящего снаружи, сюда не доносились.

— Он донёс нас до порта, — Эркин всхлипнул. — Сбросил в воду и улетел. Умирать!

Даррен сидел молча, мрачно уставившись в пол.

— Фальк, а ты чего так спокоен? — поинтересовалась Амина. — Там, наверху, между прочим, разносят твой родной город.

— У меня шок, — вяло пожал тот плечами. — Потом буду плакать, наверно.

Неожиданно Амина дёрнулась, едва не выронив чашу. Её глаза на миг остекленели. Затем она помотала головой, хлопнула Даррена по плечу.

— Отец призывает нас в Роксенский Лес, — негромко сказала она. — И ты, Эркин, идёшь с нами. Прямо сейчас, через Тени.

— Амина, — Даррен встрепенулся. — А пакет Сандаара я так и не доставил.

— Он при тебе?

— Да, — он вытащил из-за пазухи пробитый стилетом пакет.

Амина выхватила его и, сломав печать, развернула. Внутри оказался пустой, сложенный вчетверо пергаментный лист.

— Полагаю, — хмыкнула она. — Можно не доставлять.

Глава 32. Вместо эпилога

Ханджер с любопытством осматривал комнату, которую ему отвели для ночёвки: просто спальней назвать её язык не поворачивался. В замке Мориона всё тоже было красиво и функционально. И роскошно, особенно если сравнивать с жилищами людей, которых ему немало довелось повидать за три года в Аластриме: от убогих хижин селян до баронских замков. Но здесь, в Логрейне, всё это — красоту, функциональность и роскошь, — возвели в ранг искусства. Казалось немыслимым, почти святотатством, улечься на прекрасное ложе под балдахином. Страшно было и прикоснуться к чему-либо вокруг: казалось, сдвинешь хоть немного и необратимо нарушится общая картина.

Всё же он, преодолевая сильное внутреннее сопротивление, прошёлся до платяного шкафа, открыл и усмехнулся не без облегчения, когда увидел два небрежно повешенных платья на вешалках. Ноздри защекотал нежный запах жасмина.

«Должно быть, это гостевые покои сестры, — решил он, но тут же нахмурился. — А сама она, наверно, с… этим».

Изначальные Старшие, в особенности древние князья, подобные Фаэррону, вселяли в Ханджера чувство, близкое к суеверному ужасу. Несмотря на то, что в его жилах тоже текла эта кровь: полноводная река по материнской линии и тоненький ручеёк по отцовской. Рэйвен и Риан оба были чистокровными Старшими, по обеим линиям, но с ними у Ханджера подобного трепета не возникало.

Он вырос в княжестве Мориона и в глубине души считал его своим отцом, но порою присутствие князя Арденского Леса чувствовалось сверхестественно подавляющим. Казалось, сквозь его телесную оболочку проступает даже не стихия, а нечто намного более опасное и непостижимое в принципе. Но это всё же было… снисходительное и тёплое непостижимое. Однако та сила, что ощущалась в князе Логрейна, была иной, пугающей. Поэтому днём, увидев Рэйвен рука об руку с Фаэрроном, Ханджер даже не удивился — был ошеломлён.

А затем стало не до того, уж слишком масштабно и трагично стали разворачиваться события. Триста с лишним тварей, в основном, среди заговорщиков, что вполне ожидаемо. Но почти сотня среди обычных эльфов и Старших… Никого из них он прежде не знал лично, однако по сердцу резнуло. А что чувствовали те, чьи друзья или близкие на их глазах превратились в кучу гниющей слизи, полуэльф не мог даже представить.

«Как всё теперь будет? — Ханджер задумался. — Оправляются ли вообще после таких ударов?»

От раздумий его отвлёкло вежливое поскрёбывание по двери. Полуэльф встрепенулся, помотал головой и пошёл открывать. На пороге стоял Риан. В руке у него была огромная бутыль с мутноватой жидкостью.

— Флокс, — усмехнулся княжич. — К вину я вряд ли прикоснусь в ближайшее время.

— А не маловато для нас двоих-то? — с усмешкой поинтересовался Ханджер, пропуская Риана в спальню.

Тот без церемоний уселся на ложе и похлопал рукой рядом с собой.

— Вот только кубков я не прихватил, — вздохнул Риан.

Ханджер слегка поморщился, вспомнив, как пил флокс в шатре орочьего вождя. А сейчас и снадобья Мориона при нём не было. Тем временем княжич отхлебнул из бутыли с таким привычным изяществом, будто каждый день прикладывался. Но закашлялся и слёзы из глаз хлынули. Помедлив, Ханджер сел рядом и тоже отхлебнул.

— Ну, не родниковая вода, — хмыкнул полуэльф спустя пару минут, когда огненная волна наконец перестала выжигать желудок и теплом растеклась по телу.

— А теперь пойдём, — княжич не без труда принял вертикальное положение. — Туда, где сейчас повеселее. Надеюсь, что повеселее.

Риан направился к двери неестественно ровной походкой. В проёме остановился, повернул голову:

— Ну? Вставай давай.

Княжич привёл Ханджера к набережной. Порт Логрейна, ярко освещённый, но пустынный, казался вышитым тончайшими стежками на тёмном гобелене ночного неба. В тишине и безмолвии отчётливо слышалось лёгкое шипение волн, наползающих на берег, и шелест ветра в кронах.

Возле пирса покачивалась шлюпка без вёсел, в ней кто-то дремал. При их приближении он встрепенулся, откинул капюшон плаща.

— Долго ты, — голос Ниеллена звучал холодновато и чуть насмешливо. — Я уже начал думать, что вы решили остаться на берегу.

— Позволь представить тебе моего друга, — сказал Риан. — Ханджер Арденский.

— Звучит, — князь-пират усмехнулся. — Что ж, будем знакомы. Я — Ниеллен.

В этот момент Ханджер, несмотря на выпитый флокс, почувствовал себя крайне неуютно. Взгляд князя-пирата был из тех, что разом выметают хмель из любой головы. Но глаз полуэльф не отвёл, пока сам Ниеллен не кивнул, смежив длинные ресницы, удивительно тёмные по контрасту с белоснежной шевелюрой.

— Садитесь уже, — усмехнулся Ниеллен. — С бутылью нежнее, княжич. Где я буду посреди ночи флокс в Логрейне искать?

— Такая честь, — всё же не удержался Ханджер. — Князь, самолично.

— Они, — Ниеллен махнул рукой в сторону внешнего рейда. — Со шлюпкой уже не справятся. А меня… что-то не берёт.

Шлюпка шла ровно, почти без всплеска, будто скользила над водой. По мере приближения к «Когтю Стратим» стала явственно слышна ритмичная музыка: боураны, свирели и уиллены. Вскоре открылся и сам фрегат, ярко освещённый, в отличие от дремотно покачивающихся на внешней рейде кораблей.

Шлюпка почти добралась до цели, когда вдруг послышался плеск стремительно рассекаемых волн и из-за кормы фрегата выплыло огромное чудище: над зубастой пастью ярко светились топазовые глаза со змеиными зрачками, а по чёрной чешуе с серебристым отливом перебегали рубиновые искры.

Ханджер едва не вывалился за борт, хорошо, Риан ухватил за рукав.

— Эффектно, Фаэррон, — неожиданно рассмеялся Ниеллен. — Едва будущего родственника не утопил.

Тут только Ханджер понял, что перед ним драккар. А следом, неожиданно изящно и резво для такой махины, корабль развернулся к ним кормой: возле рулевого весла стояли двое.

— Поднимайтесь к нам, — с лёгкой усмешкой предложил князь Логрейна, одновременно ещё чуть теснее прижимая к себе Рэйвен.

Ханджер отметил лёгкий беспорядок в одежде обоих и откровенно «плывущий» взгляд сестры. Он ни капли не сомневался, что Фаэррон намеренно выбрал именно этот момент для появления возле «Когтя Стратим». Полуэльф ещё успел заметить странное выражение на лице Ниеллена, за миг до того, как оно вновь стало похоже на непроницаемо-спокойную, едва уловимо насмешливую маску. Риан же отнёсся к увиденному спокойно, хоть и без особого восторга.

— Может, лучше вы к нам? — чуть приподнял брови князь-пират.

— Потом можно и к вам, — кивнул Фаэррон. — Но сначала поговорим, без лишних ушей.

— Ах да, там же котик, — непонятно выразился Ниеллен.

— Мирверин, князь Иолана, — вполголоса пояснил Риан. — Он с полудня на «Когте», у них какие-то долгие и сложные переговоры.

Борта шлюпки были почти вровень с бортами драккара: первым перешагнул Ниеллен, затем Риан. Ханджер замешкался, не будучи верен, что приглашение распространяется и на него.

— Тебе отдельное приглашение требуется, Ханджер Арденский? — поинтересовался Фаэррон.

— Вообще-то, да, — слегка опешил тот.

Фаэррон усмехнулся и сделал широкий приглашающий жест.

На одной из гребных скамей Ханджер с удивлением увидел огромную бутыль с чем-то прозрачным, винный кувшин, пять кубков и два блюда: одно с мясом, завёрнутым в ароматные листья, другое — с фруктами.

— Не старайся их перепить, — шепнул Риан. — Пират — маг воды, а Дракон и вовсе устойчив к любым зельям, меняющим восприятие.

Оба прекрасно расслышали сказанное, но их губы лишь слегка дрогнули в усмешке. Как ни странно, но Ханджер вдруг почувствовал себя легко и свободно. Он не был им ровней, — ни по магической силе, ни по жизненному опыту, — но они держались спокойно и дружелюбно, без того полупрезрительного снисхождения, каковое позволяли себе по отношению к полукровкам многие Старшие, и даже простые эльфы.

Некоторое время все молча пили и закусывали: Рэйвен предпочла вино и Ханджер, подумав, последовал её примеру.

— Что ты решил с Мирверином? — наконец поинтересовался Фаэррон.

— Помогу, наверно, — пожал плечами Ниеллен. — Эмор всё же одна из нас.

— Она пока ещё и моя подданная, — заметил Фаэррон. — Так что извлекать её с Птичьих Островов будем сообща, чтобы не помешать случайно друг другу.

— Хорошо, — кивнул князь-пират. — Так даже спокойнее. На котика надежды мало.

— Потом расскажу, — понизил голос Риан в ответ на вопрошающий взгляд Ханджера.

А Рэйвен лишь улыбнулась слегка болезненно.

— Вообще, — продолжил Фаэррон. — У меня ощущение, что в Роксенском Лесу отвлекающий манёвр, и настоящий удар будет нанесён именно в Кемпере.

— Ничего себе отвлечение, — хмыкнул Риан. — Больше похоже на классическую вилку. Мы там громим хумансовских Старших, происходит дикое смещение Равновесия, соответственно в Кемпере рискуем получить полнейший разгром.

— Это решаемо, — помедлив, ответил Фаэррон. — Если всё получится, то мы и не нарушим Равновесие, и решим проблему введения Ханджера в круг высшей беотийской аристократии. Но предупреждаю, союзники у нас будут… специфические.

— Эр-Тирион? — приподнял брови Ханджер.

— И они тоже, — Фаэррон поднёс с губам кубок с флоксом, но передумал и поставил обратно.

— Тогда, — Ниеллен отхлебнул из кубка и тоже отставил его. — С утра выдвигаюсь к Птичьим Островам. А ты, надо полагать, сначала к Ортханку?

— Да. Мирверинов флот тоже подойдёт туда, — задумчиво улыбнулся Фаэррон.

— У котика есть флот? — удивился Ниеллен.

— Торговый, но кораблей десять вполне боевые, лишним не будет.

— Ниелле поможет своим флотом, — кивнул Ниеллен. — Но если Аластрим и пираты Птичьих Островов действуют сообща, нам может не хватить сил.

— Есть ещё эскадра Вольных Городов и флот Ордена Мантикоры, — дополнил Фаэррон. — Должны справиться.

Рэйвен погладила ладонь Фаэррона, будто бы напоминая что-то или спрашивая разрешения.

— Да, вот ещё что, Ниеллен, — улыбнулся князь Логрейна, перехватив её руку и поцеловав в запястье. — Утром перед выходом приведи команду «Когтя» к замковой кузнице. Рэйвен сделает вам всем обереги на удачу. А с остальными решим позже, на месте.

— Вот за это признателен буду особо, — князь-пират почтительно склонил голову. — Удача нам понадобится.

На палубе драккара воцарилась тишина — лёгкая, спокойная. Им предстояла война — долгая, страшная и кровавая. Но здесь и сейчас они молча пили — кто флокс, кто вино, ощущая единство и друг с другом, и с тёмной бездной воды, мягко покачивающей их на волнах, и с бездонным бархатным небом, усыпанным гроздьями ярких звёзд, и со всеми, кто пережив накануне ритуал Очищения, в эту ночь не спал, прощаясь с прошлым, скорбя об ушедших и со страхом и надеждой вглядываясь в туманные контуры будущего.