Тёмное болото

Пролог

Познай самого себя

(Надпись на стене храма Аполлона в Дельфах, приписываемая Хилону)

История эта началась для меня так же неожиданно, как и неприятно. Я проснулся от холода и обнаружил себя вовсе не в постели, а прямо на земле. Я полежал какое-то время, не открывая глаз и безуспешно пытаясь припомнить, что же со мной случилось. Голова гудела, будто кто-то накануне испытал на ней хорошую дубину. На этом фоне все остальные ощущения притупились, так что первое время я только и мог, что не двигаться и жалеть сам себя.

Господи! Неужели я так напился вчера, что не смог дойти от кабака до дома?! Соображать невероятно трудно, каждая мысль словно скрипит несмазанной дверной петлёй. Боль в голове пульсирует, то нарастая, то затихая, и не позволяет думать ни о чём, кроме того, что лучше бы мне опять потерять сознание. Нет, что-то здесь не так. Такого зубодробительного похмелья просто не бывает. Не могут небеса послать человеку такие страдания только за то, что тот напился как скотина. Может, я упал с лестницы и разбил голову?

Мало-помалу резь в голове слегка утихла, и я смог прислушаться к другим чувствам. Очень хотелось пить и тянуло в левом боку, наверное, уже застуженном. И вообще, всё тело ныло так, что даже трудно определить, где именно болит. Надо набраться сил, встать и пойти домой, а то недолго и околеть.

Подумав об этом, я открыл глаза и обнаружил прямо над собой тёмно-голубое небо без единого облачка. Точнее говоря, открыл я только правый глаз, потому что левый совершенно заплыл и наотрез отказывался что-либо видеть.

К своему удивлению, я смог сначала приподняться на четвереньки, а потом и встать на ноги. Левая рука, на которой я лежал все это время, затекла, и мне пришлось довольно долго разминать её. Правая тоже была цела, если не считать, что безымянный палец на ней оказался сломан. Очевидно, кто-то очень бесцеремонно стащил с него кольцо. Ну что же, мне еще повезло, что кольцо слезло с пальца, и его не отрезали ради добычи.

Я ощупал голову и обнаружил здоровенную опухоль на левой половине лица. Под пальцами оказались рубцы и запекшаяся кровь, как будто кто-то с размаху заехал мне в лицо палицей. Я хотел удостовериться, что кости черепа не сломаны, но едва я попробовал надавить пальцами на рану, как боль стала нестерпимой. Плоть вокруг левого глаза и скулы набрякла, словно страшный, наполненный кровью мешок, и пульсировала. Представив, как это выглядит со стороны, я отдёрнул руку. Пусть пока всё остаётся, как есть, будь мой череп проломлен, я бы уже, наверное, умер.

Последним, когда боль и шок от столь неприятного пробуждения притупились, пришло осознание того, что мой язык прилип к пересохшей гортани. Пытаясь сохранить хоть каплю оптимизма, я усмехнулся про себя и через силу порадовался, что в свое нынешнее незавидное положение, по крайней мере, привел себя не пьянством и иными пороками, как подумал сначала.

Нетвёрдо стоя на ногах, я попытался осмотреться, глядя на мир в полтора глаза. Моему взору предстал берег живописного залива. Невысокие волны лениво выплескивались на узкий песчаный пляж. Вдоль берега, туазах[1] в ста от кромки воды, тянулась лесная опушка. Еще далее, за лесом, едва виднелась цепочка гор. Между берегом и лесом проходила еле заметная, слабо наезженная тропа.

Места этого я не знал совершенно. В другое время я, пожалуй, полюбовался бы пейзажем, не лишённым привлекательности. Но сейчас моё внимание привлекло совсем не это. Вдоль берега в разных позах лежали тела. Примерно полторы дюжины трупов людей, умерших насильственной смертью, судя по ранениям на их останках.

Окинув взором поле брани, а в том, что это именно поле брани сомнений у меня не оставалось, я начал понимать, что со мной произошло. Не иначе, я тоже пал в бою. Вот только в отличие от других, мне повезло не умереть. Меня приняли за мертвеца, обошлись со мной как с мертвецом и оставили в покое, только и всего. Надеюсь, мы держались молодцами. Но даже если и так, было очевидно, что удача не повернулась к нам лицом. Этот бой мы проиграли, раз тела моих товарищей не погребены, разоружены и даже раздеты. Конечно, победители не забыли забрать трофеи.

При мне также не было никакого оружия и даже мало-мальски приличной одежды. Я был бос, раздет до пояса, и из вещей на мне были только брэ[2] и шоссы[3]. Понятно теперь и то, куда делось кольцо с моего сломанного пальца. Без сомнения его забрали мародёры.

Невдалеке, между дорогой и опушкой, виднелась свежая братская могила. Наверное, своих павших победители удостоили погребения. Ну, что же, значит, потери были не только у нас.

Трупы уже вполне окоченели, так что после побоища прошло уже, скорее всего, больше целого дня и целой ночи. Об этом говорило и моё состояние: жажда мучила меня столь сильно, что я едва удержался от желания напиться морской воды.

Я не узнал никого из тех, в чьи мёртвые лица заглянул, и поймал себя на мысли, что никого из них мне по-настоящему не жаль, как могло бы быть жаль павших соратников и друзей. И вот тут-то я и понял, что ничего не помню. То есть вообще ничего. То ли я так сильно спраздновал труса, когда меня убивали, то ли удар по голове послужил этому причиной, но я не помнил ровнёхонько ничего. Ни имени, ни того, откуда я родом, как и зачем оказался в этих местах, кто были все эти люди, которые умерли рядом со мной, и ради чего они рисковали в этих землях своими жизнями.

Эта мысль так обескуражила меня, что некоторое время я в растерянности бродил по побоищу. Это очень странное ощущение, когда не можешь зацепиться мыслью хоть за что-нибудь. Как будто сорвался в пропасть, пытаешься схватиться руками за какую-нибудь опору, а никакой опоры-то и нет.

От всех этих брожений по окрестностям я почти лишился сил, которых у меня и без того оставалось совсем немного. Холодный пот покрыл моё чело, а ноги едва слушались. Впрочем, даже если бы я твёрдо стоял на ногах, то всё равно не знал, что делать и куда идти. Меня неожиданно охватила паника. Мне вдруг пришло в голову, что единственное, что мне остаётся – это сидеть тут, на берегу, среди покойников, и ждать смерти. Я не просто не мог вспомнить своё имя. Я не мог припомнить даже то, как я выгляжу, сколько мне лет, какой нынче день, что это за страна и в каком направлении отсюда искать людей. Потом мне стало казаться, что надо срочно что-то делать, куда-то скорее идти, искать помощь, хотя я совершенно не представлял, кто и каким образом может мне помочь. Наверное, я бы и отправился немедленно куда глаза глядят, и только отсутствие физических сил помешало мне это сделать.

Неимоверным усилием воли мне удалось взять себя в руки. Присев на камень возле воды, я попытался припомнить хоть что-нибудь из своей жизни. Сначала я пытался вспомнить свою семью, но не смог. Затем я стал думать о том, чем я занимался, но и тут не достиг успеха. Я рассмотрел себя, как мог, здоровым глазом.

На мне не было ровным счетом ничего, что указало бы на род моих занятий или на моё положение. Одежду и обувь с меня сняли. Обыкновенные матерчатые шоссы, что были на мне, мог носить кто угодно. Не было никаких примет, наводящих на мысль о профессии.

Впрочем, не было мозолей на ладонях, что указывало бы на привычку к физическому труду, а тело было вполне упитанным, значит, голода я не знал. Я подумал, что, должно быть, я воин, раз попал на поле сражения. Но тут я сообразил, что в таком случае на теле должны быть зажившие шрамы, а их тоже нет. Либо я очень удачливый воин, либо не особенно-то и часто вступал в сражения. Уж не слуга ли я, оказавшийся рядом с господином в ненужном месте в ненужное время?

Потом мысль моя, не сумев справиться с вопросом о том, кто я такой, беспомощно перескочила на другое. Было бы хорошо разжиться чем-то полезным, хотя бы одеждой, чтобы согреться. Но осматривая место, я удостоверился, что победители унесли с собой всё сколько-нибудь ценное. Возможно, своих они похоронили с оружием, но разрывать могилу у меня не было ни сил, ни желания. Да и вообще, при мысли о том, что я нахожусь наедине с такой уймой покойников, погребённых и нет, на ум лезли разные малоприятные глупости про нежить. Тут мой мятущийся разум, потерявший вдруг опору, в очередной раз перепрыгнул на новую тему. А что, мало что ли правдивых историй о том, как шастают по земле не упокоенные и не покаявшиеся грешники, особенно принявшие насильственную смерть? Чем больше я об этом думал, тем меньше хотелось мне оставаться вблизи мертвецов. Поёжившись и сотворив крестное знамение, я воззвал к Архангелу Михаилу, прося уберечь меня от нечисти, ведь всякому известно, что именно он возглавляет небесное воинство и может противостоять демонам.

Меж тем, день стал клониться к закату, и мне подумалось, что если я и дальше останусь на месте, то рискую умереть от жажды. Обуреваемый невесёлыми думами, я поднялся и заковылял по тропе вдоль берега на север, оставляя заходящее солнце по левую руку. Идти было нелегко, поскольку сил у меня осталось ровно столько, чтобы не сдохнуть прямо здесь и сейчас.

Однако желание выжить не покинуло меня. Мне отчаянно хотелось найти хоть какое-нибудь пристанище, встретить живых людей, которые, а как же иначе?, помогут мне. К тому же, вдалеке я услышал тоскливый волчий вой, который, надо сказать, немало придал мне скорости несмотря на отсутствие сил.

Вот так, подгоняемый надеждой и волками, к исходу дня набрёл я на крошечный рыбацкий домик у самого берега. Покосившаяся лачуга была окружена невысоким плетнём и, очевидно, топилась по-чёрному, на что указывал едкий дым, сочившийся из-под стрехи[4]. Однако сам хозяин дома оказался в противовес своему ветхому жилью на редкость здоровым верзилой. Едва завидев меня, он двинулся мне навстречу. Я же еле переставлял ноги и, будучи не совсем уверенным в добрых намерениях встреченного мной человека, подумал, что надо бы поздороваться с ним первым, чтобы продемонстрировать отсутствие враждебности, тем более, что он, кажется, был моей единственной надеждой на кров и ночлег. Я остановился и громко произнёс:

- Господь с тобой, добрый человек!

Верзила не дошел до меня несколько шагов, встал напротив меня и отвечал:

- Я тебя не понимаю. Говори, как человек, а не то огрею жердью!

Это было странно, так как я его понял, хотя и не без труда, словно он изъяснялся на малознакомом мне наречии.

[1]Туаз – французская единица длины, использовавшаяся до введения метрической системы. 1 туаз равен 1,949 м

[2] Брэ – деталь мужского костюма, нательное бельё для низа в Средние века, носились вместе с рубахой

[3]Шоссами в Средневековье принято было именовать носившиеся в обтяжку на ноге узкие чулки, привычные как для мужчин, так и для женщин, с единственной оговоркой, что во втором случае они скрывались под длинным платьем, а в первом выставлялись на всеобщее обозрение. В начале своего существования шоссы делались из двух кусков ткани, сшивавшихся между собой, позднее их стали шить из одного узкого куска, соединяя края швом, располагавшимся сзади.

[4]Нижний, свисающий край крыши деревянного дома, избы, а так же сама крыша, кровля, обычно соломенная

1. Чужой

В изгнанье отправляюсь я,

Тревог и страха не тая:

Война идёт в мои края…

(«Pos de chanter m’es pres talenz», Гильом IX Трубадур, герцог Аквитанский)

Следующие двенадцать дней я провел у Лучано. Так звали рыбака, к лачуге которого я вышел. У него чудесная семья: жена Лия и трое сыновей, девяти, шести и четырёх лет. Кажется, эти добрые люди совсем не тяготились тем, что жили вдали от людей. Все они проявили ко мне участие, продиктованное законом гостеприимства и возможностью хоть изредка пообщаться с новым человеком. Я был накормлен и получил возможность отдохнуть. Лия перевязала мне голову, и на второй день я смог смотреть на мир обоими глазами: опухоль несколько спала, и теперь моё лицо уже не так сильно напоминало кусок телячьей отбивной. Думаю, моя рана заживет, хотя шрам, конечно, останется. Таким образом, время я провёл вполне сносно. Лучано, правда, не спускал с меня глаз. Оно и не мудрено, всё-таки я чужак, и он вправе опасаться меня.

Лучано и его родные вели простую жизнь. Сам рыбак с раннего утра уходил в море, чтобы проверить и поставить заново сети. Море давало достаточно пищи для пропитания и даже позволяло время от времени продавать избыток улова. Ну а Лия занималась хозяйством. У них с мужем было несколько коз, а значит, были и молоко, и козий сыр.

Первые три дня я только и делал, что спал и ел. Лия жалела меня и кормила как на убой, чтобы я поправлялся быстрее. Их семья трапезничала, по существу, лишь один раз в день, вечером, когда Лучано возвращался с промысла и заканчивал дела по хозяйству. Утром же все обходись остатками приготовленного накануне ужина. Ну а мне Лия частенько подавала пищу и в течение дня или отправляла ко мне за этим своего старшего сына, Джованни.

Набравшись сил, я уже вставал и принялся осматриваться и задумываться над тем, как мне быть дальше. За то время, которое я провёл здесь, в доме рыбака, я кое-что узнал, хотя это и не помогло мне вспомнить, кто я такой.

Во-первых, оказалось, что я нахожусь на побережье, где-то между Ломбардией и Тосканой. Сказать точнее Лучано не смог, он только пояснял, что раньше платил подати Великой графине[1], но сейчас в Тосканской марке всё пошло наперекосяк из-за войны, и подати собирает всякий, у кого есть сила их взять, так что и не разберешь, чьи тут земли.

Сам Лучано и его семья считают себя ломбардцами. Общался я с ними без особых трудностей, так как ломбардский язык[2] я понимаю. Это совсем не удивительно, потому что, кажется, мой родной язык довольно близок к ломбардскому. Кстати, Лучано сказал мне, что я говорю по-окситански[3], и это уже не мало. Во всяком случае, теперь я знаю, где мне стоит поискать дом и родных.

В Тоскане идёт война. Король Германии Генрих воюет с Папой. Из-за чего война, и чем это всё закончится, Лучано толком не знает: его дело ставить сети и забрасывать невод. Вот только продавать рыбу стало трудно. Графиня Матильда, владелица Тосканы, держит сторону Папы, и люди короля изрядно разорили её земли. Дороги заполнили бандиты и воины воюющих меж собой господ, охочих до чужого добра, безопасно добраться до ближайшего селения теперь практически невозможно.

Как ни странно, я, сколько ни силился, ничего об этой войне вспомнить не смог. Ощущение было такое, словно я разом позабыл любые сколько-нибудь сложные вещи. Имена, события, их причины и следствия совершенно вылетели у меня из головы после удара палицей. В то же время здравый смысл подсказывал мне, что я, скорее всего, имею к этой войне прямое отношение. В конце концов, не просто же так я очнулся раненым на поле боя.

Конечно, я пытался расспрашивать Лучано о последних событиях, но он жил на отшибе, в глуши и одиночестве, и мало что знал. Я смог выудить у него только то, что война вроде как началась из-за права назначать епископов и аббатов[4]. И ещё Лучано слышал, что король несколько месяцев назад взял Рим, где его короновали как императора.

- Да как же такое может быть-то? – спросил я Лучано. – Известно же, что императора короновать только Папа и может. А ты сам сказал, что король и Папа воюют. Кто же тогда короновал Генриха?

Лучано озадаченно поскрёб пятернёй затылок и отвечал:

- Да откуда ж мне знать? Может, помирились они…

Ещё Лучано поведал, что несколько дней назад люди из войска императора Генриха прошли вдоль берега на север мимо его лачуги. Что уж дальше случилось с ними, не известно. То ли люди графини Матильды напали, то ли норманны из Апулии[5], только отряд тот попал в засаду и был перебит. Тут я смекнул, что в этом отряде, должно быть, находился и я.

Само собой, понятно, что я далеко не местный. Я не тосканец, не норманн и даже вообще не из Италии. Судя по языку, который кажется мне родным, я из земель, лежащих к западу отсюда. Но Окситания[6] большая, и только меньшая часть её лежит на землях империи[7], а большая поделена между графами, которые если и признают над собой власть сюзерена, то лишь на словах. Знать бы ещё, в каком из графств мне стоит поискать родной дом. Конечно, сам факт моего нахождения в Тоскане указывает на то, что я, скорее всего, подданный императора Генриха, но это умозаключение далеко не бесспорное, поскольку в его войске, конечно, хватает людей из любых земель.

Надо сказать, тот факт, что я оказался из числа людей императора, не сделал нас с Лучано друзьями. Когда рыбак догадался, кто я такой, он, скованный обычаями гостеприимства, не прогнал меня из дома (вот же добрый человек!), но особого радушия в его голосе я больше не чувствовал. Впрочем, может мой великодушный хозяин вовсе не был добрым, а просто побаивался, что за причинённый мне вред с него рано или поздно спросят.

Как-то я спросил у Лучано, отчего он не поселился рядом с другими людьми, и он отвечал, что просто бежал со своей родины в поисках лучшего места, уединённого и незанятого другими.

- Где же ты жил раньше, Лучано? – спросил я его.

- Там… - неопределённо махнул рукой рыбак, - недалеко от обители братьев-валломброзиан[8].

Я совершенно не представлял, что за аббатство является обителью братьев-валломброзиан, но понял, что Лучано, скорее всего, принадлежал их монастырю и просто сбежал.

- А что же, - деланно удивился я, - в этих местах некому что ли собрать подати?

- От чего же? – ответил Лучано. - Но здесь я просто рыбак. Пахотных земель поблизости нет, и никто не гонит на барщину. Всё, что с меня можно взять, это рыба, которую я ловлю. Меня устраивает.

Я видел, что рыбак нервничает от таких разговоров, и счёл за лучшее прекратить вопросы.

Думаю, Лие тоже хотелось расспросить меня, ведь собеседники у неё, при столь уединённом образе жизни бывали нечасто, а любопытство – известная страсть женщин, особенно молодых. И, конечно, она бывала разочарована от разговоров со мной. Я изо всех сил старался поддерживать беседу, но мне затруднительно было рассказать ей хоть что-нибудь. Думаю, Лия принимала мои односложные ответы за нежелание разговаривать, и это меня весьма расстраивало, потому как меньше всего я желал выглядеть неблагодарным.

Но как-то раз мне в голову совершенно неожиданно пришли строки старинной жесты[9] – Песни о Гильоме – отважном графе Тулузы по прозвищу Короткий нос. Это было прямо-таки удивительно, потому что я вспомнил жесту хоть и не дословно, но довольно большими отрывками, так что мог пересказать подвиги графа отчасти стихами, а частью, там, где не помнил рифму, простыми словами. Так что когда Лия в очередной раз попыталась завести со мной разговор, я, вместо того, чтобы снова молча разводить руками, предложил ей послушать удивительную историю.

- Песнь эта о вассале удалом По имени Гильом Короткий нос. Он был славян и сарацин грозой, В нём христиане видели оплот[10], - начал я. Лия, судя по всему, не только не была знакома с историей тулузского графа, но и вообще раньше ничего подобного не слышала. Уверен, что похождения славного Гильома были ей куда интереснее, чем рассказ о том, как и где я обнаружил отсутствие памяти. Во всяком случае, она заинтересованно слушала меня, и вскоре к ней присоединились все трое её отпрысков. Жеста была довольно длинная, так что я растянул её пересказ на три вечера, чем заслужил искреннюю симпатию и Лии, и мальчишек. Это было мне, конечно же, на руку, раз уж я находился в их доме и ел их хлеб.

Набравшись сил, я пытался помогать Лучано по хозяйству, но обнаружилось, что я мало что умею, да и вообще на редкость неуклюжий болван: ни сеть забросить, ни даже вскопать огород я толком не умел. Я честно старался проделать все эти работы, пока не понял, что никогда и не имел в них навыков. Определённо, я не крестьянин и не рыбак. Может, я мельник? Говорят, мельники толстые малые, и я тоже не страдаю худобой. А что? Мельником быть неплохо, люди они обеспеченные… Эх, размечтался!

Кстати, не могу не коснуться вопроса имени. Ведь мне как-то нужно представляться, раз уж я оказался под одной крышей с этими людьми. Я решил не умничать, а выбрать себе новое имя так, как его выбирают для младенцев. Ведь я в некотором роде родился заново, знаете ли. Я спросил у Лучано, какой нынче день, и есть ли у него святцы. Рыбак отвечал, что прошла уже неделя после Рождества Пресвятой Богородицы[11], а святцев у него нет. Я принялся вспоминать, кого из святых почитают осенней порой, но, конечно, ничего не вспомнил. Упорно только лезло в голову, что День Святителя Николая вроде как в декабре, и, стало быть, это имя мне не подходит. Потом мне пришло на память, что осенью чтут Святого Мартина, хотя, хоть убейте меня, я не знаю, в какой именно день. Но за неимением более точных сведений я сказал, что меня зовут Марти[12].

На седьмой день моего пребывания у Лучано я стал задумываться о том, что делать дальше. Я уже достаточно окреп, а злоупотреблять терпением хозяина дома мне не хотелось, тем более после того, как он узнал, зачем я оказался в его стране. Конечно, потеря памяти всё ещё повергала меня в отчаяние, стоило мне задуматься о дальнейшей жизни, но я уже начал мало-помалу свыкаться со своим несчастьем. Говорят, человек привыкает ко всему.

Честно сказать, я пожил бы тут еще, дождавшись окончательного выздоровления. Но как-то рыбак упомянул, что вскоре наедут люди местного сеньора, которые каждую осень требуют у него сушёную рыбу, чтобы пополнить запасы провизии в замке. Конечно, мне приходило в голову, что слуги сеньора могут и не приехать. В конце концов, вся страна разорена войной, и привычный ход событий нарушен. К тому же, я не исключаю, что Лучано просто хотел избавиться от меня и сказал первое, что могло побудить меня покинуть его дом. Ну а если сборщики подати приедут? Тосканцы воюют за Папу, а я, выходит, их враг. Перспектива быть повешенным мне совсем не улыбалась, поэтому я решил, что мне пора.

Вот только куда идти? Логично было бы направиться домой. Но о том, где мой дом, я имею, как вы помните, весьма приблизительное понятие. К тому же, пересечь пешком враждебную страну, преодолеть горы на севере полуострова, да и вообще столь долго идти после ранения я вряд ли смогу. Для тосканцев и ломбардцев будет совершенно очевидно, что я чужак, но (вот ведь ирония!) и воинам Генриха я, босой, раздетый и беспамятный, вряд ли внушу доверие. Так что не поздоровится мне в любом случае. Как ни крути, положение моё было самым незавидным. Кажется, я принуждён буду вести теперь жизнь бродяги и попрошайки. Но и попрошайкой лучше быть в тех краях, где твой говор не выдаёт в тебе врага.

Потом мне пришло в голову, что гораздо легче отправиться в путь по морю. Если совершать днями на лодке небольшие переходы, не отдаляясь от побережья, а ночевать на берегу, то можно преодолеть значительное расстояние и рано или поздно покинуть земли, разорённые войной, добравшись хотя бы до пределов Ломбардии. Возможно, я смогу сойти за потерпевшего кораблекрушение. Даже если Ломбардия, как и Тосканская марка, восстала против императора и вовлечена в войну на стороне Папы, я уже не буду вызывать такого подозрения, оказавшись вдали от мест, где ведутся боевые действия. В конце концов, мало ли на свете окситанцев? Далеко не все они служат императору, да и у меня на лбу не написано, что я один из его сторонников. Впрочем, при мысли о том, что у меня не написано это на лбу, я невесело усмехнулся. Нет, всё-таки надпись на моём лице есть, и очень отчётливая, такой огромный шрам не скрыть никакой повязкой. Придется отговариваться тем, что этот удар я получил, свалившись во время шторма в трюм корабля.

Побуждаемый такими мыслями, ранним утром, пока все ещё спали, я позаимствовал у своего доброго друга Лучано несколько связок сушеной рыбы, мех, который наполнил водой из колодца, огниво, а также довольно крепкую лодку и пару вёсел. Мне ужасно жаль, что я отплатил ему злом за добро, но очень уж не хотелось оказаться в петле на одном из придорожных деревьев.

[1] Великая графиня – прозвище маркграфини Тосканской Матильды ди Каносса, 1046-1115, сторонницы Папы Григория VII во время борьбы за инвеституру. Одна из немногих средневековых женщин, проводивших военные действия

[2] Ломбардский язык – один из галло-итальянских языков, распространённый в Северной Италии

[3] Окситанский язык – язык коренного населения Окситании, юга Франции, ряда сопредельных районов Испании и Италии, а также частично Монако

[4]Лучано рассказывает о походе короля Германии Генриха IV в 1081-1084 годах в Италию во время борьбы за инвеституру

[5] Норманны обосновались в Южной Италии в середине XI века, а в 1084, во время борьбы за инвеституру, поддержали Папу Римского Григория VII

[6] Окситания – историческая область на юге Франции и небольшой части Испании и Италии. В основном соответствует южной половине Франции

[7]Имеет в виду Священная Римская Империя. Современниками рассматривалась как прямое продолжение Западной Римской Империи, и в просторечии могла именоваться просто «империей»

[8] Валломброзианский орден – монашеский орден Римско-католической церкви, ответвление бенедиктинского ордена. Своё название орден получил от материнского монастыря Валломброза, который находится в 30 километрах от Флоренции

[9] Жеста – жанр французской средневековой литературы эпического содержания. Самая известная жеста – Песнь о Роланде

[10] Песнь о Гильоме – одна из древнейших известных эпических поэм Франции. Автор не известен. Здесь – 12-15 строфы в переводе со старофранцузского Ю.Б. Корнеева

[11] Католики отмечают Рождество Пресвятой Богородицы 8 сентября

[12] Марти' – транскрипция имени Мартин, произнесённого по-староокситански

2. В море

Нет ничего, утверждаю, сильней и губительней моря;

Крепость и самого бодрого мужа оно сокрушает

(Гомер, Одиссея, песнь восьмая, перевод В.А. Жуковского)

Однако на этом мои злоключения не закончились. Совершенно наивно я полагал, что путешествие займет несколько дней, которые я, пусть с трудом, но переживу. Ориентироваться я собирался главным образом по береговой линии, которую думал не выпускать из виду.

Два первых дня плавание проходило так, как я и задумал. Днём я понемногу продвигался вдоль берега, а к вечеру правил на мелководье, вытаскивал шлюпку на берег и устраивался на ночлег. В первую ночь я опасался разводить огонь, чтобы не привлекать к себе внимание, и довольствовался тем, что перекусил сушёной рыбой и попытался уснуть. Как назло, ночь выдалась холодной, и как я ни кутался, лёжа на дне лодки, в старое изорванное блио[1] с плеча Лучано, холод пробирал меня до костей, так что я почти не сомкнул глаз. Днём солнце слегка обласкало меня скудным осенним теплом, но к вечеру, наученный горьким опытом, я наплевал на скрытность и развёл рядом с лодкой небольшой костерок.

Надо сказать, что поддержание огня оказалось совсем нелёгким делом. Я легкомысленно удержался от того, чтобы прибрать к рукам при побеге из дома Лучано какой-нибудь инструмент, топор или хотя бы нож. Прагматическая сторона моего разума настойчиво советовала мне забрать с собой и топор, ибо бесспорно, он мне нужнее, чем Лучано. Но моя совесть прямо-таки восстала против этого. По правде говоря, с того дня, как я очнулся посреди поля, усеянного мёртвыми телами, я познакомился с этой дамой впервые. Я и не подозревал, насколько моя совесть сильна и зловредна. Всё время, пока я отвязывал на берегу возле рыбацкого домишки лодку, совесть шпыняла меня и обзывала по-всякому, укоряя, что я забираю средство к существованию у человека, который приютил меня в беде. Забираю последнее у бедняка. Я мужественно вступил в бой со своей совестью и одержал неуверенную победу, сразив её аргументом о том, что если лодка останется у рыбака, совесть лишится возможности шпынять меня и дальше, ибо нельзя шпынять того, кто повешен, умер и смердит мертвечиной. Совесть приутихла, но как только я задумался о топоре, она получила второе дыхание и повергла меня наземь доводом о том, что отличный, почти новый железный топор у Лучано только один, и купить новый ему и негде, и не на что. И я остался с лодкой, но без топора. А в голове неожиданно всплыло странное слово. Компромисс. Бьюсь об заклад, что это слово из латыни и ума не приложу, откуда я его знаю. Ох, боюсь, что склонность к этим самым компромиссам не доведёт меня до добра. Особенно если это будут компромиссы с совестью.

В общем, на вторую ночь я кое-как обогрелся и выспался, а утром отправился дальше. На сушёную рыбу я уже и смотреть не мог, но, кажется, она угрожала занять на ближайшее время всё место в моём рационе.

А на третий день поднялся сильный ветер. Прямо-таки ураган, как мне показалось. Сначала я пытался изо всех сил налегать на вёсла, выгребая против ветра к берегу. Думаю, ни один гребец на длинных норманнских кораблях не старался так, как старался в тот момент я. Но берег всё равно постепенно удалялся, а потом исчез за горизонтом. В отчаянии я продолжал грести до тех пор, пока силы совсем не оставили меня.

Тогда я решил передохнуть хоть немного и продолжить свой труд. Но как только я отвлёкся на отдых, мне стало казаться, что лодку развернуло, и я не знаю теперь, в какой стороне берег. На самом деле, так и было. Я не могу сказать, разворачивало ли лодку, но в какой стороне берег, я уже не знал. Это совершенно точно. Я вертел головой, словно сова, и чуть не свернул себе шею в надежде разглядеть берега. Но судя по всему, меня относило всё дальше в открытое море, и я потерял управление лодкой. В отчаянии я попытался грести наугад, что, естественно, не дало никакого результата, кроме чувства усталости в руках и спине.

Осознав, что ничего не могу поделать, я лёг на дно лодки и принялся молиться. Хотя я не могу теперь вспомнить, кто я и откуда, я обнаружил, что способен наизусть прочесть на латыни «Отче наш» и Символ веры. Я прочёл обе минимум раз по шесть. Когда я читал их в четвёртый или пятый раз, мне пришло в голову, что я вряд ли священник или монах, да и вообще далёк от вопросов богослужения. Для этого явно недостаточно знать только две молитвы. С другой стороны, тот факт, что я смог припомнить «Отче наш» на латинском, удивил меня. Я обрадовался, решив, что, может, я образованный человек с достатком, какой-нибудь легист или нотариус, стал думать об этом и обнаружил, что я знаю латинский текст молитвы только наизусть, словно зазубрил его, а понять отдельные фразы могу лишь весьма приблизительно. Впрочем, это не так сложно, как может показаться, раз уж окситанский язык наполовину и так латынь. Но уверенно из прочтённых мной молитв я понимал только слова «Pater Noster» – Отче наш и «аминь». Нет, латыни я определённо не знал.

В этот момент я поймал себя на том, что проявил во время молитвы рассеянность, и испугался пуще прежнего, осознав, насколько близко от меня находятся падшие духи, которые даже сейчас, когда вся моя надежда в обращении к Творцу, пытаются погубить меня, отвлекая на пустяки. Я тотчас же сосредоточился. Не знаю уж, был ли я набожным до того, как потерял память, но в тот момент я раскаивался во всех своих грехах, даже тех, о которых забыл, так искренне, что мне казалось, вот-вот из-за горизонта покажется земля, и это чудо я буду потом рассказывать до конца своей жизни. Но, увы, земля не появилась. Вокруг лодки была всё та же мятежная морская хлябь. И хотя на самом деле вокруг меня, как впрочем, и вокруг каждого из нас, ежедневно творится множество добрых чудес, я не замечал этого, всецело поглощённый своими страхом, горем и унынием. Казалось бы, какое ещё чудо мне надобно после того, как я пережил ранение, мародёров, два дня на холодном мёртвом поле брани, путь до дома рыбака, морское плавание и шторм? Порою мы не замечаем очевидных вещей…

Лёжа на дне лодки под завывание ветра, захлёстываемый время от времени холодной водою, я раздумывал о том, как хорошо было мне в лачуге Лучано, перед небольшим очагом, согревающим единственную комнату в доме. На этом очаге Лия готовила похлёбку и жарила рыбу, и я был сыт и согрет все те двенадцать дней, что прожил у них. Конечно, в мире существуют дворцы и замки, возможно даже, что я бывал в некоторых из них, хоть и не могу вспомнить. В сущности, домик Лучано – единственное жилище, которое я могу припомнить сейчас в подробностях. И уж точно по сравнению с моим нынешним положением этот домик казался и неприступной крепостью благополучия, и дворцом изобилия. И зачем я сбежал? Всё равно ведь не знаю, куда направиться.

Потом мне пришло в голову, что ночью я смогу сориентироваться по звёздам и вернусь к берегу. Эта мысль настолько взбодрила меня, что я стал ждать наступления темноты с таким нетерпением, словно стоило спуститься ночи, как мои неприятности закончились бы. Я попытался припомнить всё, что мне было известно о звёздах и способах ориентироваться по ним, опасаясь, что память моя и в этом вопросе мне изменит. Однако же я припомнил сведения о Полярной звезде. Потом я стал соображать, как ориентируясь на Полярную звезду, править к берегам Италии, и пришёл к выводу, что надо оставлять эту звезду по левую руку от себя, потому что мне, наверное, надо идти на восток. Да, пожалуй, я вряд ли был до ранения мореходом, потому что мои знания о навигации весьма отрывочны.

Вы когда-нибудь пробовали остаться в одиночестве посреди бескрайней морской пустыни? Поверьте мне, чувство это не из приятных. Я даже не могу подобрать слов, чтобы описать, каково это: осознать вдруг, что ты здесь совершенно один, и никто не торопится тебе на помощь. Словно ты один на всём белом свете.

Решив ждать ночи и экономить силы, раз уж всё равно не знал, в какую сторону грести, я попытался заснуть. Но оказалось, что сделать это не так-то просто. Меня обдавало брызгами, я промок и замёрз. Жуткий шум волн страшил меня. Наверное, шторм не был особенно сильным, иначе, пожалуй, моя лодка пошла бы ко дну. Но мне, непривычному к такого рода приключениям, в тот момент казалось, что стихия разбушевалась не на шутку. Но главное, одержимый идеей дождаться ночи и сориентироваться по звёздам, я постоянно вскакивал, чтобы проверить, не заходит ли солнце. В начале моего несчастья мне мнилось, что оно не может продолжаться долго. Я просто не мог поверить, что пытка одиночеством в открытом море может продолжаться сколько-нибудь длительный период. Чтобы потянуть бесконечное время, я стал заставлять себя лежать с закрытыми глазами и считать. Или думать о всякой ерунде, какая только может прийти в голову. Но заставить себя уснуть я так и не смог.

Не представляю, сколько я так промаялся, но, наконец, день стал клониться к закату. Однако же к моему глубочайшему разочарованию к ночи шторм не закончился, а небо заволокло тучами. Глядя в тёмное небо, на котором не было видно ни единой звёздочки, я в бессилии сжимал кулаки, а волны продолжали уносить меня куда-то, куда я и сам не знал. Наконец, усталость, беспокойство и последствия ранения взяли надо мной верх, и меня сморил сон.

Проснулся я уже засветло от того, что пошёл дождь. Не сказать, чтобы проливной, но достаточно сильный, чтобы сделать моё пребывание в лодке совсем некомфортным. Но я даже обрадовался. Море успокоилось, а дождь позволит мне сэкономить запасы воды. Завернувшись в своё дырявое блио, я пытался ловить капли открытым ртом, чтобы напиться, проклиная себя за то, что не могу придумать способ собрать дождевую воду впрок.

Я уже начал привыкать к своему бедственному положению, и мною завладела апатия. Отчаяние и надежда по очереди настигали меня, словно соревнуясь в том, кто завладеет моим умом на больший срок. Поразмыслив, я решил спать днём, а ночами грести, оставляя Полярную звезду по левую руку. Рано или поздно настанет ясная погода, и я смогу сориентироваться.

Словно по моему желанию к середине дня дождь закончился, и вышло солнце. Хотя была, как я думаю, уже вторая половина сентября, днём в этих краях всё ещё тепло. Солнце просушило мою одежду, так что я даже стал страдать от духоты. Я поел сушёной рыбы, совсем немного, чтобы поддержать силы, но не вызвать по возможности жажду. Я уже тогда предположил, что нехватка пресной воды в скором времени будет мучить меня гораздо сильнее, нежели голод.

Согревшись, обсохнув и перекусив, я заставил себя заснуть. Проспать наступление ночи я не опасался, справедливо рассудив, что разбудит меня холод. Так оно и вышло. И едва открыв глаза, я сразу увидел над собою звёздное южное небо. И без труда нашёл на нём Полярную звезду.

Установив вёсла в уключины, я развернул лодку так, чтобы мой ориентир остался слева по борту и принялся грести. В первую ночь я грёб увлечённо и долго, работая в основном спиной и следя за тем, чтобы лопасти вёсел не опускались глубоко в воду. В эту ночь у меня ещё имелись силы, а надежда вскорости выбраться из беды была крепка. К тому же, работа не давала ни замёрзнуть, ни впасть в уныние. Я грёб до самого утра, но до берега так и не добрался.

Стараясь приободрить сам себя, я помолился, съел ещё немного рыбы, утолил жажду из меха с водой и завалился спать. На этот раз уснуть было совсем не трудно, так сильно я устал.

Вторую ночь я провёл почти так же. Только грести с таким же азартом, что и накануне, я уже не мог. Голод, жажда и слабость от раны мешали мне работать в полную силу. К тому же я обнаружил, что ладони мои с непривычки покрылись кровавыми волдырями. Но я не сдавался. Да и что мне оставалось делать?

И так я поступал на протяжении четырёх дней, вернее, четырёх ночей. Не знаю, может, я неверно определил путеводную звезду, может, нужно было ориентироваться по ней как-то иначе, а возможно, меня просто унесло слишком далеко в море, но только берега я так и не увидел. Под утро шестого дня путешествия от усталости сон сморил меня прямо на вёслах, и одно из них непостижимым для меня образом выскочило из уключины. Когда я проснулся и заметил это, весла уже даже не было видно. Теперь затея грести стала совсем уж невероятной, и я окончательно приуныл.

К этому времени я уже два дня почти не ел, так как опасался, что солёная рыба усилит жажду, а воды у меня было совсем не много. И, кстати, как ни уменьшал я её порции, на седьмой день пресная вода у меня закончилась.

От голода и жажды я так ослабел, что мог только сидеть на одной из скамей. Я сидел, уставившись на горизонт, всё ещё надеясь, что меня каким-то чудом вынесет к берегу, или мимо будет проходить судно. Но потом у меня не осталось сил даже для того, чтобы сидеть, и я уже только лежал на дне лодки.

Теперь мне оставалось лишь гадать, что прикончит меня раньше: жажда, голод или надвигающиеся осенние холода. Но по всему выходило, что победу тут одержит жажда. Мне непрестанно и нестерпимо хотелось пить. Я всё время вспоминал дождь и просто таки мечтал о его повторении. Губы, кожа на лице, ладонях и ступнях высохли и потрескались, меня стал мучить сухой кашель, а в довершение всего в животе начались судороги и позывы к рвоте. Никогда бы не подумал, что из-за жажды может быть рвота. Мой язык распух и едва помещался во рту, а голова беспрестанно гудела, словно церковный колокол в воскресенье.

И таким вот плачевным образом путешествие мое продлилось ещё два дня после того, как я лишился запасов воды. В моменты просветления рассудка я пытался посчитать, сколько всего дней я уже в открытом море, и насчитал девять дней. Но я не уверен, что мои подсчёты верны, так как дни и ночи давно уже перепутались в моей голове.

На десятый день, лежа на дне лодки, я услышал голоса. Сначала я принял их за видение, но затем убедился, что они звучат все явственнее и громче. Собравшись с силами, я привстал и, о чудо!, увидел буквально в нескольких туазах слева по борту корабль.

[1] Блио – средневековая верхняя женская и мужская одежда. Известна с X века. Женские блио представляли собой длинное платье с рукавами узкими до локтя и расширяющимися к запястью. Мужские блио были с короткими рукавами или же вообще без рукавов

3. Спасение

Ветер на море гуляет

И кораблик подгоняет;

Он бежит себе в волнах

На раздутых парусах.

(А.С. Пушкин, Сказка о царе Салтане, о его сыне

славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче

и о прекрасной царевне Лебеди)

Точнее говоря, сначала мне бросился в глаза только огромный, грязно-жёлтого цвета парус со странным изображением – тремя обнажёнными человеческими ногами, выходящими из одной точки. Увидев парус, я привстал и уселся на дне своей лодки, ухватившись руками за борт. Не иначе, Всевышний услышал мои молитвы и послал мне помощь.

Потом волна вынесла вверх и весь корабль – длинное судно с высоко поднятыми носом и кормой. Я хотел было закричать, чтобы привлечь внимание, но моя пересохшая глотка способна была издавать только негромкие всхлипы. Впрочем, судно, кажется, и без того направлялось в мою сторону. Возможно, моя лодка была замечена мореходами уже давно.

Через некоторое время, когда корабль приблизился, я различил, что шёл он только под парусом. Вдоль правого борта, каким он подходил ко мне, висело несколько щитов, круглых и каплевидных. Расстояние и плохое состояние щитов не позволило мне рассмотреть символы на них. Зато я разглядел, что нос корабля украшало деревянное изображение змеиной головы. Норманны. Кто еще станет украшать суда идолами?

Правда, в тот момент мне было безразлично, что это за люди. Главное, что они сейчас спасут меня. Отчего-то я даже не задумывался о том, что люди на корабле могут поступить иначе.

Когда судно поравнялось с моей лодкой, я увидел и моряков. Несколько человек, опираясь о борт, разглядывали меня и негромко переговаривались. Один что-то стал мне кричать, явно задавая вопросы, но я ничего не мог разобрать из-за шума моря. Затем другой мореход, судя по манерам, старший, отдал какое-то распоряжение и отошёл от борта, словно потерял ко мне интерес.

Моряки притащили что-то вроде якоря на канате, забросили его в мою лодку и подтянули её к борту корабля. Мне же сбросили несколько связанных верёвкой запасных вёсел. Судя по всему, нянчиться со мной никто не собирался, и я, превозмогая слабость, пополз по вёслам на борт корабля, время от времени останавливаясь, чтобы перевести дух. Руки и ноги мои дрожали от слабости, и, кажется, на полпути я стал крепко обнимать связку вёсел, напоминая, наверное, каплуна, насаженного для жарки на вертел.

Один из норманнов, судя по голосу молодой, стал что-то насмешливо кричать мне. Я, боясь сорваться в волны между лодкой и бортом корабля, не рискнул поднять на него голову, но так и представлял себе, как усмехается этот парень. Потом другой голос, постарше, произнёс что-то с упрёком, и насмешник замолчал. Кстати сказать, я примерно даже понял, о чём говорили эти двое. Я едва понимал их, многие слова были мне не знакомы, но всё же я разобрал общий смысл. Молодой норманн кричал что-то вроде: «Эй! Встань на ноги и иди по вёслам, как мужчина, а не как тюлень или баба!». Тот, что постарше, возразил ему: «Помолчи, Фродо. Этот человек едва ползти может. Лучше помоги ему и дай воды». Судя по всему, они говорили на ойле[1], для меня малопонятном.

Я прополз по вёслам ещё несколько пядей и почувствовал, как меня тащат вверх за шиворот и подмышки. Неуклюже перевалившись через борт, я больно стукнулся лбом о деревянную лавку для гребцов, но всё равно был несказанно рад, что теперь я не один и не во власти волн.

Надо отдать должное моим новым друзьям, меня ни о чём не стали расспрашивать в тот день. Мне дали напиться вволю и сунули в руки пару сухарей, после чего указали место, где я никому не мешал бы, и я провалился в глубокий и счастливый сон.

На следующий день я проснулся так поздно, что полуденное солнце уже било мне в глаза. Я обнаружил, что лежу под скамьёй для гребцов, и стал прислушиваться и присматриваться. На судне шла обычная размеренная жизнь, кто-то переговаривался, кто-то занимался ежедневными делами. Судя по запаху и фырканью, совсем рядом от меня держали несколько лошадей. Я рассмотрел слева от себя тюки, закреплённые на дне судна.

Мне представлялось, что корабль, на который я попал, не был лангшипом – длинным военным кораблём, иначе на нём вряд ли перевозили бы лошадей и припасы. Это круглый корабль, торговый или полувоенный, и это хорошо. Не могу сказать, что перспектива оказаться на одном борту с дружиной нормандцев, отправляющихся на войну, была мне по душе. В том, что это нормандцы, я не сомневался, ведь ещё вчера я слышал, что они говорили на ойле. А ведь это нормандцы из Апулии были главными нашими недругами в Италии. Стало быть, мне надо держаться настороже, чтобы не сболтнуть лишнего и не раскрыть того, что мы совсем недавно были врагами.

Тем временем, увидев, что мои глаза открыты, ко мне подошёл молодой светловолосый норманн. Он уселся на соседнюю скамью лицом ко мне и прищурился, изображая, наверное, усмешку над моим беспомощным положением и убогим видом.

- На, возьми, - парень протянул мне кусок вяленого мяса, и я тут же узнал по голосу вчерашнего своего спасителя, Фродо. Я постарался улыбнуться ему, чтобы продемонстрировать дружелюбие, и взял мясо, благодарно кивая головой.

- Как ты оказался в море? – продолжал расспросы Фродо, стараясь выговаривать слова медленно и помогая себе жестами, словно общался с дурачком или маленьким ребёнком. Вероятно, он сомневался, что я понимаю его.

- Ветер. Волны, - отвечал я односложно, невольно подстраиваясь под его манеру речи. Хотя на самом деле я просто не очень представлял, что отвечать. Не рассказывать же, в самом деле, всю свою короткую историю от начала до конца. Она будет выглядеть довольно странно.

- Тебя унесло волнами в море?

- Ок, - машинально ответил я.

- Южанин! - бросил в ответ на это Фродо таким тоном, словно поймал меня на слове и хотел сказать что-то вроде «Я так и знал». Потом с усмешкой он добавил, - Вы, южане, такие… - тут Фродо пощёлкал пальцами, как будто подбирал слово, понятное для меня, - не крепкие. Быстро устаёте. Быстро сдаётесь.

Произнеся это, Фродо покровительственно похлопал меня по плечу рукой, как будто одним своим «ок» я сразу же дал ему повод отнести меня к породе неких хлюпиков, заслуживающих только снисхождения. Несомненно, этот молодой норманн, уже вряд ли понимающий хоть несколько слов по-дански, и, скорее всего, ни разу не бывавший на северной земле своих предков, гордился тем, что относится к общности людей сильных и необузданных, одним своим появлением вселяющих страх в сердца жителей побережья. Что же, такого рода гордость часто проявляется у тех, кому в силу молодости ещё нечего поведать конкретно о себе. Но, естественно, вслух я ничего подобного не сказал, а лишь согласно улыбался и кивал Фродо, как будто подтверждая, что да, мы, южане, не чета северным витязям.

Удовлетворённо хмыкнув, Фродо поднялся со скамьи и пошёл по своим делам, а я принялся за преподнесённое им мясо, заодно исподволь оглядывая корабль.

Как я и предположил, судно было скорее грузовым, чем военным. Его ширина позволяла хранить в отделении между двумя полупалубами, сооружёнными на носу и корме, значительное количество груза, чем и пользовалась команда. Даже три или четыре лошади были привязаны в центральной части корабля. Хорошие лошади, рослые и упитанные. Думаю, что таких не используют для пахоты. Они предназначены для того, чтобы нести на спине в бою всадников.

Команду я посчитать не смог, потому что норманны всё время переходили с места на место. Думаю, что их было десятка два или даже больше.

Некоторое время на меня никто не обращал внимания. Затем ко мне подошёл средних лет человек с усталым лицом, таким, словно бы он уже повидал всё на свете, и ничем его удивить было нельзя. Равнодушно взглянув на меня, этот человек сделал мне знак идти за ним, сопроводив жест словами:

- С тобой желает поговорить мессир Ги.

Как только он произнёс эти слова, я немедленно узнал в нём по голосу того человека, который накануне, когда я карабкался на судно по связке вёсел, одёрнул Фродо и велел перестать издеваться надо мной.

Повинуясь приказу, я встал и поплёлся вслед за норманном с равнодушным лицом. Именно что поплёлся, потому как идти нормально я всё ещё не мог. И нечему тут удивляться, посмотрел бы я на вас, если бы вам довелось проболтаться в море с неделю. Впрочем, идти-то было совсем недалеко, ведь весь корабль был в длину не больше 8-9 туазов[2], и предводитель норманнов, конечно, мог просто позвать меня голосом. Думаю, он отправил человека, чтобы позвать меня, больше для того, чтобы подчеркнуть свою важность.

Мессир Ги ждал меня на носу судна, где было оборудовано что-то вроде помоста или полупалубы. На этой площадке он и восседал на каких-то тюках, перетянутых верёвками.

Господин Ги производил своим внешним видом сильное впечатление. Это был средних лет статный и рослый мужчина, и хотя его габариты не были великанскими, было заметно, что одежда скрывает сильное мускулистое тело. Весь он был похож скорее на подтянутую опасную рысь, чем на большого добродушного медведя. Тёмно-русая, почти чёрная борода и того же цвета длинные, до плеч, волосы обрамляли его лицо, худощавое и неулыбчивое, с которого недружелюбно смотрели на меня немигающие, как у змеи, глаза. Глаза эти были странного, светло-коричневого, даже янтарного оттенка, и от того ещё сильнее напоминали змеиные. Лоб, левую бровь и левую скулу перерезал косой вертикальный шрам. Думаю, такой шрам запросто мог появиться, если кто-то ударил мессира Ги в лицо справа налево клинком или топором. На мессире была котта[3] синего цвета длиною чуть ниже колен, из хорошей дорогой ткани, но такая замызганная и заляпанная пятнами, словно он в ней занимался любыми делами, начиная от охоты и заканчивая войной.

Осмотрев меня взглядом, каким оценивает на конской ярмарке покупатель старую больную клячу, которая досталась ему бесплатно, так что и бросить жалко, и забирать стыдно, мессир Ги спросил:

- Как звать?

- Марти, - ответил я. Норманн поморщился, глядя на меня сверху вниз. Наверняка в его глазах человек с односложным именем и без намёка на воинственность во внешности не стоил даже сожаления.

- Кто таков?

- Э…, - начал я, оказавшись, конечно, в затруднении, - я рыбак. Штормом в море унесло, господин.

- Откуда унесло? – подозрительно спросил мессир Ги.

И правда, откуда? Я даже не знал толком, где мы находимся. Почесав пятернёй затылок, я ответил неуверенно:

- От обители братьев-валломброзиан, господин.

- Ты дурень? – не повышая тона, вопросил меня норманн. – Каких ещё валломброзиан? Тут никаких рыбаков, кроме тосканских, быть не может, а ты так же похож на тосканца, как ржавая лопата на доброе весло. И говоришь на языке провансальских пройдох. А в лодке твоей никаких сетей нет, даже вёсел нет. Какой ты рыбак? Будешь мне врать, я скормлю тебя чайкам, мерзавец.

Не зная, что ещё сделать, я честно признался, что ничего не помню о себе.

- В самом деле? – деланно удивился мессир Ги. – Откуда шрам?

- Упал спьяну с лавки прямо на сундук, - промямлил я, - от того и не помню ничего.

- Хороший сундук. О-очень на булаву похож, - протянул норманн. – А как ты в море оказался, крыса сухопутная?

- Один добрый человек дал мне лодку, чтобы я поискал дорогу домой…

Услышав об этом мессир Ги громко расхохотался, а затем, все еще задыхаясь от смеха, сказал:

- Ты, дурень, видно не только память, но и ум потерял. Отсюда до твоих родных мест неделю пути на добром корабле, да и то, если знаешь дорогу и ветер попутный, или гребцов вдоволь. А на посудине, что ты украл, да ещё и без припасов, разве что лужу перейти можно. Что уставился на меня? Конечно, украл. Кто же даст по своей воле хорошую лодку такому оборванцу, как ты? Я знаю, кто ты такой…

При этих неожиданных для меня словах норманна я вздрогнул и посмотрел на него почти с надеждой. На секунду мне даже померещилось, а вдруг он и взаправду раньше меня встречал и сейчас скажет, кто я такой. А что, всякие чудеса в жизни бывают. Но мессир Ги, не давая мне времени на удивление, продолжил:

- Напрасно ты лжёшь, что потерял память. Мы с тобой оба знаем, как ты тут оказался. Ты один из тех негодяев, что притащились во владения святого отца[4] вслед за королём Генрихом, чтобы, словно стая стервятников, расклёвывающих труп, разграбить всё, до чего дотянутся руки. Не знаю уж, как ты оказался в море. Наверное, ты столь редкостный мерзавец, что тебя прогнали даже свои.

Пока мессир Ги произносил всю эту гневную тираду, я прямо-таки видел, как поднимаюсь в его глазах по социальной лестнице с самого дна общества на… ну, не намного, если честно. Может быть, на пару ступенек, но всё же поднимался. Негодяй? Ну так что же, зато негодяй, который получил булавой по роже, а значит, сражался, а не провёл всю жизнь за отработкой барщины. Пришёл грабить чужие края? Ну и что же, разве сам господин Ги и его соотечественники не за этим же прибыли в Италию? Это может показаться странным, но для нормандского рыцаря мерзавец, пришедший грабить чужие края, был гораздо ближе и понятнее, чем совершенно бесправное, забитое и апатичное, хотя и безобидное существо, каким я представлялся ему в начале разговора. Так что слова и мысли мессира Ги расходились, как я понимаю, в противоположные стороны: чем больше он распалялся, громовым голосом вещая, какой я редкостный мерзавец, тем больше понимания и меньше презрения выражала его интонация. Впрочем, думаю, все эти перемены не мешали ему по-прежнему считать меня самым низким существом на корабле. Не думаю, что я в его понимании занимал положение, хотя бы равное с лошадьми, которые перевозились на судне.

Я покорно склонял голову всё ниже, ожидая, когда господин Ги закончит свою речь, а он, видя, как сильно сумел испугать меня, наконец, смягчился и закончил так:

- Благодари судьбу, что нынче я и мои родичи верим в Господа Бога. Мой дед просто повелел бы выбросить тебя за борт, а я из человеколюбия сохраню тебе жизнь. Вряд ли такой как ты может быть по настоящему полезным на корабле. Будешь вычерпывать воду. Сегодня выспишься и наберёшься сил, а с рассвета приступишь. А теперь убирайся с глаз моих долой и смотри не попадайся мне под руку.

Я быстро-быстро закивал головой, благодаря господина за щедрый дар, и счёл за лучшее убраться обратно к лавке, возле которой не так давно проснулся.

[1]Язык ойл – общее название романских идиомов северной Франции в Средние века в противовес всем южнофранцузским идиомам, получившим название языки ок. Во времена Римской империи галло-римское население будущей Франции говорило на так называемой народной латыни. Лингвистические различия между идиомами Северной и Южной Франции во многом явились следствием климатических, этнографических, генетических и культурных традиций различных групп галло-романского населения северной и южной Галлии ещё в римский период. В дальнейшем на обе группы идиом оказали значительное влияние языки завоевателей германского происхождения. Название языков ойл происходит от искажённой латинской фразы «lingua de hoc ille», то есть язык, в котором утвердительная частица «да» передаётся сочетанием «hoc ille», в народной латыни северной Галлии превратившееся в «oïl», а затем в современное французское «oui» ([уи]). Название языков ок происходит от латинского «hoc», то есть «так», «да». Марти говорит по-окситански, то есть на языке ок. Норманны, захватившие полуостров Нормандия в 911 году, разговаривали изначально на древнескандинавском языке, но уже к XI веку переняли старонормандский, то есть один из языков ойл. Марти вполне мог понимать их, хотя и с трудом

[2] Примерно 16-18 метров

[3] Котта – средневековая европейская туникообразная одежда с узкими рукавами. Могла быть достаточно короткой, но чем длиннее была, тем выше был социальный статус её владельца. Короли носили котту длиной до пят

[4] В католической традиции святой отец – один из эпитетов Папы Римского

4. Спасители

Гомер все на свете легенды знал,

И всё подходящее из старья

Он, не церемонясь, перенимал,

Но с блеском, - и так же делаю я.

А девки с базара да люд простой

И все знатоки из морской братвы

Смекали: новинки-то с бородой,-

Но слушали тихо - так же, как вы.

(Р. Киплинг, Гомер все на свете легенды знал, пер. А. Щербакова)

Разрешением выспаться и отдохнуть я, конечно, воспользовался. Но на следующий день мне пришлось начать работать, иначе у меня были все основания считать, что меня попросту выкинут за борт.

Как и сказал мессир Ги, сложную работу мне не доверили. Целыми днями я должен был деревянным ковшом вычерпывать воду, которая в избытке скапливалась на дне корабля, особенно в ветреную и штормовую погоду. Ну а в свободное от вычерпывания воды время я ухаживал за лошадьми: убирал за ними, чистил их и кормил.

Помогал мне в этих трудах мальчишка лет тринадцати или четырнадцати, самый младший в этой морской банде. Нет, пожалуй, не так. Это я помогал мальчишке, потому что он хоть и был не в пример моложе меня, всё же был маленьким, но норманном. И от того на корабле своих соплеменников мальчик занимал положение хоть и самого последнего, но члена дружины. После мальчишки на социальной лестнице находились боевой конь господина Ги, затем три другие лошади, и уж вслед за ними ваш покорный слуга.

Мальчика звали Ру, и был он и в самом деле рыжий[1], как осенний лист. Кажется, на судне он был единственным, кто не был безразличен к тому, чем я занимаюсь. Тому, что меня поставили вычерпывать воду и ухаживать за лошадьми, мальчик был бесконечно рад, потому что раньше всю эту работу выполнял он один. И теперь он зорко присматривал, чтобы я не бездельничал, потому что, как вы понимаете, чем больше работал я, тем меньше – он.

Впрочем, Ру не был злым мальчиком, и через некоторое время мне удалось наладить с ним более или менее мирное сосуществование. Через несколько дней после разговора с мессиром Ги, набравшись сил после одиночного морского путешествия, я стал выполнять порученную мне работу довольно споро, и у меня появилось даже свободное время. Ру почти не приходилось помогать мне, если он сам не хотел этого. Кроме того, стремясь расположить к себе маленького разбойника, я в свободное время стал пересказывать ему поэму про тулузского графа Гильома Короткого Носа, ту самую, что до того читал жене и детям рыбака Лучано. Ру слушал меня с интересом и, наконец, проникся ко мне достаточным доверием, чтобы я смог разговаривать с ним на самые различные темы и выспрашивать сведения, которые меня интересовали.

Так, я узнал, что сам Ру не был сиротой. Он был девятым сыном нормандского воина, которого отец отправил к мессиру Ги подучиться да и устроиться в жизни, раз уж на наследство Ру особенно рассчитывать не мог.

- А что же, сам-то мессир Ги, видать, воин знатный? – расспрашивал я.

- Да, - восторженно отвечал Ру, - таких поискать надо! Один раз он схватился с сарацинским[2] эмиром и пробил его копьём насквозь вместе со щитом. А в другой раз он сарацинскому воину секирой разрубил голову так, что железко аж в зубах увязло…

- Сам видел? – спросил я, улыбаясь тому, как увлечённо рассказывал Ру о подвигах своего господина.

- Нет, - смущённо отвечал мальчик, - не видел. Меня ещё ни разу на войну не брали. Фродо рассказывал, а он видел.

- Да где ж вы сарацин-то нашли?

- Известно где, на Сицилии.

- Так вы разве не из Апулии идёте?

- Не, из Сицилии. Мессир Ги помогал графу Рожеру отвоёвывать её у сарацин.

- А в Апулии вы не были?

- Не были. Я и не знаю, где это. Я слышал только, как другие говорили, что в Апулии правит родной брат графа Рожера. Но мессир Ги всегда говорил, что герцог Робер из Апулии жаден до земли и денег и часто обманывает своих вассалов. А его брата Рожера умный вассал и сам обмануть может.

- Поди ж ты, - покачал я головой. - А твой господин – не промах. И что, хорошо вам жилось на Сицилии?

- Хорошо, - вздохнул Ру. – Граф дал мессиру Ги земли возле одного местного города, не помню как называется. Не то Катания, не то Кастания. Мессир Ги построил там башню, и мы все, - Ру обвёл рукой корабль, имея, видимо, в виду всех, кто был на борту, - жили там. И всё у нас было, и зерно, и скот, и ткани, и рабы. Хорошо жили… - Ру мечтательно прикрыл глаза.

- Зерно и скот? Большое хозяйство, стало быть, вели.

- Да зачем нам хозяйство? – удивился мальчик. – На Сицилии лето круглый год, урожай там такой сарацины снимают, что только и делай, бери у них и пользуйся. Мессир Ги со своими людьми что ни месяц наезжал на сарацинские селения да привозил всегда добра столько, что всем хватало.

- А что же сарацины? Неужто не приходили отвоёвывать своё добро?

- Да чего они нам могут сделать-то? - присвистнул Ру презрительно. - У нас башня стояла на скале, так что по тропе наверх больше чем по двое в ряд и не пройдут. Как им к нам попасть-то? Да и боялись они мессира Ги. Звали его не иначе как Гадюкой.

- Гадюкой? А как же его на самом деле-то зовут?

- Вестимо как, мессир Ги Фиц-Дагмар. Отец-то его, Дагмар, владел замком в Нормандии, пока не умер. А нынче там старший брат мессира Ги хозяйничает, так что самому Ги там уж места нету…

- Да уж… - протянул я. – А чего же вы тогда бросили ваш замок на Сицилии, раз вам так уж хорошо там жилось?

- Да, понимаешь… - печально вздохнул Ру, - как-то раз приехал к нам в замок погостить друг мессира Ги, рыцарь Асбьёрн. Ну там, сам знаешь, попировать вместе и сарацин погонять. И пировали они, наверное, неделю, а может, и больше. А потом отправились по окрестностям, неверных побили и добычу взяли. И вернулись к нам в башню. И ещё неделю, наверное, пировали. И чего-то там у них произошло. То ли Асбьёрн хотел забрать у мессира Ги какую-то девку сарацинскую, которую они в последнем набеге захватили, то ли мессир Ги не хотел её подарить, в общем, поссорились сильно. А наш Ги этому Асбьёрну голову топором разрубил. И не в поединке даже, а прямо в большом зале, чуть не за столом. Да… вот ведь как…

Ру замолчал, наверное, вспоминая что-то увиденное в большом зале башни. А может, просто пытался представить себе эту картину. А я спросил:

- А почему же ты решил, что это Асбьёрн хотел себе чужую добычу, а не наоборот?

- Что ты! – искренне удивился Ру. – Да разве мессир Ги может быть не прав? Он же… он… в общем, ну, не мог же Асбьёрн захватить добычи больше, чем наш Ги. Не мог, - добавил Ру, словно убеждая сам себя. - Вот и завидовал.

- Ну и что же было дальше?

- Ну что… Рыцарь Асбьёрн-то из дома Сурдевилей. У него одних братьев на Сицилии шестеро, а отца его граф Рожер большими поместьями и баронской короной пожаловал. А мессир Ги в Сицилийском графстве один, как перст. Чего же нам было делать? Останься мы там, от кровной мести нам бы не скрыться. Вот и ушли.

- Вот прямо так взяли и ушли? И всё бросили?

- А что же делать-то ещё оставалось. Ну, не всё бросили, кое-что вот с собой на корабль взяли. Что поценнее там.

- А где же жена Ги? Ну, и семьи всех остальных? – я подбородком указал куда-то в сторону мачты, имея в виду находящихся на судне норманнов.

- Да у мессира Ги нету жены. А так, ну, женщины там были в замке, да. Из местных. И дети были. Так не тащить же их с собой? Корабль не из бычьего пузыря сделан, не растягивается. И он у нас всего один. Вон, даже коней всех забрать не смогли, куда уж женщин-то с детьми брать?

Ру выглядел искренне удивлённым.

- Что же, и никого не жалко даже?

Ру задумался и ответил:

- Ну, мне вот немножко жалко Бригитту. Её до крещения Аминой звали. Ей сначала сам мессир Ги владел, а потом Ламбер. Она добрая была ко мне. Как встречала, так непременно одаряла чем-нибудь. Называла Рэдеу Бэнт[3] почему-то… Да что уж теперь! Зачем она здесь, на корабле-то?

- И то верно, - отвечал я ему. – И куда же вы теперь идёте?

- Да я толком не знаю, - сказал маленький, но уже такой жестокий норманн. – Слышал я, что у мессира Ги есть какие-то друзья не то на севере, не то на каких-то островах. Вот туда и идём. Там нас Сурдевили не найдут. Даже и сам граф Рожер не найдёт, коли и захочет им помочь.

- И чем же будете там заниматься?

- Да уж чем мессир Ги велит, тем и будет. Да известно чем. Товары, что везём с собой, продадим. Пойдём служить какому-нибудь знатному господину. Такому, чтоб воевал побольше. Делов-то.

Вот в таких разговорах с мальчишкой я более или менее прояснил для себя ситуацию. Хотя я совершенно ничего не знал про войну графа Рожера с сарацинами, я был рад, что судьба свела меня не с теми норманнами, с какими сражался король Генрих. Хотя, надо думать, различий у норманнов между собой не много, мне так спокойнее: у этих хотя бы нет повода называть меня врагом.

С одной стороны, судьба моя совершенно запутывалась. Как я понимаю, Ги, сын Дагмара, которого сицилийские сарацины звали Гадюкой, направлял своё судно в какие-то совершенно и немыслимо далёкие для меня дебри, и каждый закат отдалял от меня родную страну. Но что проку мне в родной стороне, если я всё равно не могу вспомнить, в какой её части жил? Да и выбора у меня никакого нету. Никто не завезёт меня любезно на берег Окситании, даже если я попрошу. Поэтому мне ничего не оставалось, как день за днём вычерпывать за борт солёную воду и выбрасывать туда же конский навоз. А в свободное время развлекать себя разговорами с юным Ру, раз уж больше мной никто не интересовался.

Как-то раз я спросил Ру, сколько ему лет.

- Четырнадцать, - ответил он. – В этом году, если случится война или набег какой-нибудь, меня возьмут с собой. Уж никак не отвертятся.

- Четырнадцать, - повторил я. – А как думаешь, сколько лет мне?

- Странный ты, Марти, - недоумённо воззрился на меня Ру. – Будто сам не знаешь!

Ну вот как сказать ему, что не знаю? И мало того, что не знаю, так ещё и ни разу не видел себя в отражении, хоть бы даже в воде, так что и угадать не могу.

- Да вот просто хочу узнать, на сколько выгляжу, - соврал я.

Ру внимательно осмотрел меня, даже с боков глянул. Потом сказал:

- Да не знаю я. У тебя такой уродливый шрам на лбу и щеке, что и не поймёшь. Думаю, что ты старый уже.

Ну что же, мальчик хотя бы правдив.

- Послушай, Ру, - на всякий случай спросил я, - а как ты думаешь, сколько зим бывает старому человеку?

Ру задумался на пару секунд и ответил:

- Думаю, зим тридцать.

- Так я и думал, - усмехнулся я, ощупывая свой уродливый шрам.

Путешествие было довольно однообразным. Во всяком случае, для меня. Просыпался я рано, с рассветом. Если честно, я не из тех, кто рад вставать с первым лучом солнца. Но обстоятельства для меня таковы, что разлёживаться особенно не получится. Я как-то попробовал и получил пару зуботычин за то, что к утру кони были не обихожены, а вода не вычерпана. Усвоив урок, я стал стараться проснуться пораньше, чтобы к моменту, когда начиналась дневная жизнь на корабле, я уже закончил срочную работу. В этом случае на меня мало обращали внимания, чему я и был рад.

Потом, в течение дня, мне приходилось ещё немало потрудиться, но, в общем, не могу сказать, что это было особенно сложно или тяжело. Зато мне не приходилось ни ставить и убирать парус, ни грести в штиль, ни заниматься хозяйственными делами.

Если не считать того, что меня заставляли выполнять работу, которая считалась норманнами самой грязной, моя жизнь ничем не отличалась от жизни других людей на корабле. Свободу передвижения мне не ограничивали, воды и питания давали вдоволь, как и всякому другому.

Любой поход, разумеется, а в особенности поход морской, дело не лёгкое. Пища однообразна, пространство ограничено, комфортный отдых невозможен. Одежда вечно влажная и, конечно, никакой возможности ни просушить её, ни даже сполоснуться, смыв с себя пот и грязь: ведь запас пресной воды, сколько её ни бери, невелик. К тому же, жизнь каждый день подвергается опасности, поскольку непогода, которая на суше сулит только неприятности и неудобства, на море может запросто привести к крушению.

Путешествие наше пролегало вдоль берегов, иногда вне их видимости, но, насколько я понимаю, и мессир Ги, и его кормчий хорошо ориентировались и легко могли определить, в какой стороне земля. Несколько раз мы заходили в устья рек, если поблизости от них не было видно селений. В такие дни жизнь становилась куда как лучше.

Корабль, который норманны называли кнарром, без особого труда поднимался вверх по течению на вёслах, и потом его ставили на якорь вблизи берега. Думаю, судно можно было даже вытащить на сушу, но Ги Фиц-Дагмар опасался неожиданного нападения. Потом мы занимались пополнением запасов. Набирали пресную воду и даже охотились. Если охота бывала успешной, то к вечеру нас ожидал более или менее сносный ужин вместо сухарей и сушёной рыбы. Но в любом случае ночевали мы в такие дни на берегу, где можно было развести костёр и уснуть, нормально вытянув ноги, а не упираясь ими в лавки для гребцов и сундуки со скарбом.

Как-то раз нашей компании весьма повезло. Обнаружив небольшую реку, норманны повернули к берегу и пошли вверх по руслу, пока не подыскали подходящее для стоянки место – тихую заводь с отмелью. Река в том месте по обоим берегам поросла смешанным лесом, так что вероятность встретить случайных путников была невелика.

Пока часть дружины обустраивала лагерь, Ги с несколькими своими людьми пошёл осмотреться. Почти у самого места высадки разведчики наткнулись на стадо диких свиней, до такой степени непуганых, что те поначалу не стали даже убегать. Норманны устроили на них облаву. Загонщиками выступила вся дружина, даже меня привлекли к этому делу. Ну а выгоняли дичь, естественно, на самых достойных.

Так или иначе, общими стараниями на охотников выгнали всё стадо, и мессир Ги самолично заколол копьём большого вепря. Все, конечно, славили его удаль, ведь каждому известно, что взять вепря далеко не просто. Зверь этот бывает непредсказуемым и опасным. И довольно тяжёлым. Можете мне поверить, потому что именно мне и Ру пришлось тащить тушу к лагерю.

По правде говоря, я не видел, как Ги убил вепря. Но судя по огромной рваной ране в груди, мессир хладнокровно дождался, пока зверь бросится на него, выставил копьё вперёд и ударил прямо в сердце. Надо полагать, храбрости этому парню не занимать.

Вечером нас ждал пир. Вепря зажарили целиком, и мяса было столько, что каждый мог наесться досыта. Всё равно ведь свинина долго не хранится, и впрок её не запасти, это все знают. После скудной еды в море жареная кабанина показалась мне несравненным лакомством.

Расположившись вокруг большого костра, на котором и готовился ужин, мореходы в приподнятом настроении на все лады обсуждали подробности охоты, славя своего предводителя, устроившего такой пир. Славный удар! Прямо в сердце! Вот что говорили норманны о Ги, а он сидел, как и все, у костра, с каменным лицом, словно и не его превозносили. Но по всему было видно, что мессир наслаждается своим положением первого удальца среди своих людей.

Тем удивительнее было, что Гастон, кормчий на нашем корабле, едва притронувшись к своей доле, скривил презрительную гримасу и фыркнул:

- Фу! От этого куска воняет огромным жирным хряком!

Несколько человек вокруг рассмеялись. От мяса и правда исходил душок, всё-таки это и был огромный матёрый хряк, назови его хоть вепрем, хоть секачём. Но кто же будет обращать на такие мелочи внимание, если не видел хорошей пищи много дней?

- Ну, так и должно быть, Гастон, - растерянно произнёс Жиль – человек, который взялся готовить вепря. Видимо, он принял слова Гастона на свой счёт, приняв за упрёк в плохой стряпне. Смущённо поворачивая остатки туши на самодельном вертеле, Жиль повторил, – Так и должно быть, это же большой вепрь, а не подсвинок.

- Вот именно. – Гастон поморщился и выбросил свой кусок в сторону. – Тот, на кого выгнали стадо, мог бы, выбирая цель, подумать и о своих людях.

Оживлённые разговоры тут же стихли. В сущности, слова Гастона были понятны. Каждый охотник, выбирая, кого поразить, когда на него выходит кабанье стадо, решает для себя задачу. Можно заколоть старого матёрого вепря, мясо которого съедобно только если ты несколько недель не видел иной еды, кроме сухарей. А можно – подсвинка или свинью. Мяса в них меньше, но оно вкусно. Но тогда уж никто не скажет, что у тебя верная рука и твёрдое сердце. Нет ведь никакого подвига в том, чтобы завалить подсвинка.

Я взглянул на Ги, ожидая, что же тот сделает. И все присутствующие словно бы напряглись. Мне даже показалось, что некоторые в преддверии грозы, которая вот-вот должна была разразиться, будто бы ловили взгляд Гастона, а другие заглядывали в лицо Ги. Так ожидают знака люди, не достаточно решительные, чтобы повести за собой других, но вполне готовые на дерзкий поступок по одному взгляду вождя. Но мессир только усмехнулся и примирительно сказал:

- Перестань, старина Гастон. Когда на тебя прёт целое стадо или толпа врагов, разве не выбираешь самого сильного, чтобы сразить его первым?

Выждав паузу, словно бы давая себя уговорить, Гастон отвечал на это:

- Всякий может охотиться на диких свиней, но не всякий отважится сразить секача. Но тот, в чьих руках достаточно силы, чтобы убить старого вепря, должен иметь не меньшей силы желудок, чтобы его сожрать. Или иметь столь верных друзей, которые это сделают за него. И раз мы это жрём, значит, у нашего мессира немало друзей.

Ответом на эти слова стал смех, у кого-то искренний, у кого-то – натянутый, но напряжение сразу спало. Сидящие вокруг костра люди снова заулыбались и оживлённо заговорили, словно бы ничего и не произошло.

Едва норманны вернулись к пище и дружеской беседе, Ги неожиданно подозвал меня. Я даже не сразу понял, что он обращается ко мне, потому что мессир ни разу не заговаривал со мной после того разговора, о котором я уже рассказывал.

- Эй, окситанец! Как тебя?! Мартен? Подойди ко мне.

Я поднялся со своего места и подошёл ближе к костру, остановившись шагах в пяти от мессира Ги, ожидая, что он ещё скажет.

- Я слышал, что ты как-то читал поэму об одном франкском графе нашему юному Ру. Сегодня у нас хороший вечер и сытная еда. Можешь рассказать ещё что-то в этом роде?

Я сообразил, что Ги Фиц-Дагмар хочет отвлечь своих людей от чуть не разразившегося скандала. Отказываться я не стал, понимая, что гнев, непролитый на голову Гастона, легко обрушится на мою беззащитную шею.

- Могу, мессир, - отвечал я. - Припоминаю я песнь про одного франкского графа из Бургундии, который, как и вы, звался именем Ги.

- В самом деле? – оживился мессир Ги. – И чем же он знаменит?

- О! Говорят, когда иноверцы взяли Рим, граф Ги Бургундский преследовал их в авангарде войска короля до самой Испании, где обрёл любовь и обширные земли[4].

- Постой-ка, постой, - остановил меня Ги. – Я слышал, что Рим недавно взяли воины герцога Апулии Робера, но это люди нашего племени, и они совершенно точно христиане. И я не слыхал, чтобы король преследовал их до Испании. Я слышал, что это они вышвырнули короля из Рима. Ты что-то путаешь, окситанец.

- Не путаю, мессир. В этой поэме рассказывается, как Рим взяли сарацины. И их преследовало до самой Испании войско короля Карла, которого почитают Великим.

- Этот ваш Рим брали уже столько раз, что и не сочтёшь. Тоже мне, Вечный город, - поморщился Ги. – Так это раньше было? И давно?

- Да я не знаю точно, мессир. Думаю, лет двести или триста назад.

- А… - протянул Ги и, кажется, потерял к моему повествованию львиную долю интереса. – Ну, рассказывай.

Но едва я начал повествование, как мессир Ги снова перебил меня:

- Точно! Прохвост! Как могло это быть триста лет назад, когда со смерти Ги Бургундского прошло не больше пятнадцати. Я вспомнил, разве это не он поднял мятеж против нашего господина, герцога Нормандии, а ныне короля Англии Гильома[5]?

- Да нет же, мессир, - не сдавался я. - Этот Ги Бургундский жил во времена короля Карла Великого, много лет назад. Он точно не мог восстать против нормандского герцога, потому что и Нормандии тогда ещё не было.

- Ладно, продолжай, - разрешил мне Ги, - Может, ты и прав, хоть это и подозрительно.

Я рассказал норманнам о разорении Рима сарацинами, где в стихах, а где, там где не смог припомнить рифму, своими словами. Не думаю, что они понимали каждое моё слово, раз уж мы говорили на похожих, но разных языках, но я старался изъясняться как можно понятнее для своих слушателей. Но когда я дошёл до того места, где влюблённая в главного героя сарацинская принцесса Флорила преступает ради него узы веры и родства, я заметил, что норманны всё больше теряют к повествованию интерес, ибо поздний час, усталость и сытная еда располагают, понятное дело, ко сну. Я замолчал и, видя, что меня не окликают, тоже отправился спать. Устроившись на охапке веток, я рассуждал сам с собой о том, что это довольно неплохо – знать несколько героических поэм. Если так пойдёт и дальше, то я, чего доброго, смогу зарабатывать этим ремеслом. Может, я и раньше был каким-нибудь бродячим сказителем?

[1] Roux – по-французски «красный», «рыжеволосый»

[2] Сарацинами европейцы в те времена называли любых мусульман

[3] Бедный мальчик (араб.)

[4]Марти имеет в виду содержание раннесредневековых жест «Разорение Рима» и «Фьерабрас», главным героем которых является Ги Бургундский

[5]Ги упоминает здесь Вильгельма Завоевателя французским именем

5. Мы снова на берегу

De furore Normannorum libera nos, Domine! De sagittis hungarorum libera nos, Domine!

Избави нас, Господи, от ярости норманна и стрелы мадьяра

(пер. с лат., средневековая католическая молитва)

Если не считать редких удовольствий вроде ужина из жареного вепря, путешествие было довольно однообразным. Во второй раз значимое событие случилось только дней через пять.

Как-то раз, поднявшись по реке, имени которой я не знаю, на пару миль, мы обнаружили на берегу небольшую деревеньку. В этот момент я как раз закончил вычерпывать воду из нашего корабля, и устроился немного отдохнуть, усевшись между двумя скамьями и прислонившись к борту судна. Тут-то норманны и разглядели деревню, сразу засуетились, доставая оружие и доспехи, а я услышал, как рыцарь Ги обсуждал на носу корабля, возле украшения-змеи, со своим кормчим Гастоном возможность набега.

- Сделаем, как наши предки, мессир, - предлагал Гастон. – Возьмём тут пищу и всё, что найдём. Люди смогут отдохнуть в деле гораздо лучше, чем за колкой дров и готовкой. Не то мы скоро обабимся, если не будет случая проверить, насколько легко меч покидает ножны.

- Наши предки, Гастон, разоряли побережья с одним кораблём в те времена, когда местные короли имели так мало власти, что опасались покидать собственные замки. А в наше время в набег на одном корабле не ходят. Завтра утром тут весь берег будет кишеть врагами, и нам придётся уносить ноги, бросая всё, что мы навоюем. Лучше высадимся на другом берегу от деревни, переночуем тихо и уйдём отсюда.

Мессир Ги, мрачновато глядя на деревеньку, сделал знак править к противоположному от неё берегу, и Гастон направился к рулевому веслу. Отойдя на достаточное расстояние от Ги, и видимо, думая, что вокруг нет никого, кто услышал бы его шёпот, Гастон тихо процедил сквозь зубы:

- Нигде тебе нет пристанища, чёртова змея. Тебе мало одного корабля, чтобы сжечь деревню грязных вилланов? Что бы на это сказал граф Роже, когда высаживался на Сицилии с горсткой людей?..

Бормоча это, Гастон прошёл мимо меня, видимо, не заметив или не удостоив своего внимания, а я вжался в доски борта, потому что совсем не хотел, чтобы он решил, что я подслушиваю, как он ругает сеньора. Поравнявшись с мачтой, кормчий зло пнул ногой тюк с товаром, и я услышал вторую часть его тирады:

- Лучше бы ты был так осторожен, когда решил, что из-за пары сисек можно раскроить голову тому, за чью смерть могут и шкуру спустить. Не болтались бы сейчас не пойми где.

Но не успел Гастон добраться до рулевого весла, как кто-то из дружины воскликнул:

- Вон они!

Норманны тут же кинулись к борту, рассматривая что-то на берегу. Я тоже привстал со своего места. Я ожидал увидеть толпу жителей деревушки или даже дружину местного сеньора, но там было только стадо свиней и мальчик-пастушок. Мне показалось, что мальчику было лет двенадцать. Он стоял на берегу и, прикрывая глаза ладонью, рассматривал наш корабль.

- Гастон! Правь к его берегу, щенок видел нас! – крикнул Ги с носа корабля.

Гастон налёг на руль, а несколько воинов тут же уселись на вёсла, и судно послушно устремилось к берегу. Ещё несколько человек, едва позволила глубина, бросились в воду и устремились на сушу. Только тут пастушонок понял, что ничего хорошего от бородатых чужих людей с топорами в руках ждать нечего, и побежал в сторону деревни. Его догнали и схватили. Свиньи, напуганные криками и беготнёй, с визгом пустились наутёк во все стороны. Норманны принялись ловить и их, поймали одну, и тут же закололи ножом.

Тем временем корабль уткнулся носом в песчаный плёс, и остальная дружина повыскакивала на берег. Я увидел, что даже Ру, на которого в суматохе не обращали внимания, высадился с корабля вместе с остальными. В руках Ру держал копьё. Посчитав, что оставаться на корабле одному как-то глупо, я тоже спрыгнул за борт на мелководье. Намочив свою одежду и поёживаясь, я выбрался на сушу, скромно стал возле фигуры змея, украшавшего нос корабля, и стал наблюдать.

Норманны собрались на берегу тесной группкой, в центре которой находился их вождь. Тут был маленький пастух, которого один из людей Ги удерживал за плечи. Двое воинов подтащили тушу заколотой свиньи, высоко подняв её за задние ноги, чтобы выпустить кровь из раны. Третий ловко перерезал свинье горло, и дело пошло быстрее.

- Возьмём свинью и уберёмся отсюда прямо сейчас, - властным голосом сказал мессир Ги. – Нет смысла воевать в незнакомых местах ради грошовой добычи. Как только отойдём достаточно далеко, пристанем к берегу и зажарим её.

Ги уже повернулся спиной к своим воинам и направился было обратно к судну, как раздался голос Гастона:

- Пока мы отойдём достаточно далеко, мессир, свинья протухнет. И нам опять придётся есть сухари.

Ги резко повернулся лицом к Гастону. Я не видел лица Ги, но прямо таки представил, как сужаются зрачки в его жёлтых змеиных глазах.

- И что ты предлагаешь, Гастон?

- Страндхёгг[1]. Это наше святое право, пополнить запасы за счёт чужих земель. Мы пошли за тобой на Сицилию, Ги, где ты обещал нам новый дом. Мы покинули ради тебя наш новый дом на Сицилии. Но ограничить нас в старинных правах ты не можешь, хоть тебя и назвали рыцарем, будто ты родился франком, а не даном.

- Набег? Ведь я сказал: это обернётся для нас бедой.

- Для нас обернулась бедой твоя ссора с Асбьёрном. А сейчас мы хотим мяса, эля и хорошей драки. Мои люди, те, что пришли сюда со мной и моим братом, пойдут в набег, хочешь ты или нет. А твоих людей, Ги, если ты решишься бросить нас на чужом берегу, не хватит, чтобы править кнарром.

Я видел Ги только со спины, и не знал, какое выражение приняло его лицо. На мгновение мне показалось, что его левая рука легла на ножны меча, так, чтобы правой было удобнее схватиться за рукоять. Но он тут же совладал с собой, взялся левой рукой за полу плаща и запахнул её, словно так и хотел сделать. Несомненно, с тех пор, как он в пьяной драке безрассудно убил своего гостя Асбьёрна и нажил себе и своей дружине кучу бед, Ги сделал для себя нужные выводы. Гастон же стоял напротив него, скрестив на груди руки и чуть склонившись вперёд, словно бык, нависая над собеседником. Впечатление усиливалось от того, что Гастон был на полголовы выше Ги и гораздо шире в плечах. Лицо Гастона мне как раз было хорошо видно, и мне показалось, что на нём было выражение человека, всем своим видом говорящего: «Хочешь ты или нет, тебе придётся поступить по-моему, потому что я упрям, и ты сам дал мне моральное право упрямиться, совершив глупый поступок». За спиной Гастона едва заметно группировалась часть дружинников, шаг за шагом, понемногу, перемещаясь так, чтобы отделиться от общей группы, словно им стыдно и неудобно было просто перейти к своему предводителю и обозначить, что они больше не единое целое со своими товарищами, с которыми жили и вместе воевали не один год. Но остальные так же незаметно и стыдливо переходили за спину Ги, так что вместо кружка образовались две отдельные группки, вожди которых сейчас стояли друг перед другом.

- Хорошо, - на удивление спокойно сказал Ги. – Будь по-твоему, Гастон. Ты прав, раз я не могу дать вам золото и мёд, значит, не время и ограничивать вас в старинных правах. Дружина должна питаться в походе за счёт чужих земель, мой долг – повести вас в набег. Позовите окситанца, пусть поговорит с пастухом.

Норманны тут же, и с видимым облегчением, смешались в общую группу. Фродо, парень, который втащил меня на борт в день моего спасения, отыскал меня взглядом, и крикнул:

- Эй, Марти! Иди сюда, мессир Ги зовёт тебя!

Но этого ему показалось недостаточным в желании быстро исполнить приказ господина, и хотя я тут же двинулся в сторону дружинников, Фродо бегом подбежал ко мне, схватил за одежду и поволок за собой, всем своим видом показывая, какой он усердный, и как не прав я, что только пошёл по слову мессира, а не бросился бегом.

Как только я оказался достаточно близко, Ги, даже не поворачивая ко мне голову и глядя всё ещё на Гастона, приказал:

- Спроси у пастуха, что это за место и где их господин.

Пастушок, которого всё ещё держал за плечи один из воинов, мелко дрожал и смотрел себе под ноги. От той безмятежности, с которой он наблюдал за нами в начале, не осталось и следа. Кажется, мальчик осознал, что за людей принесла река.

- Как тебя зовут? – спросил я.

- Руф, - ответил, несколько запинаясь, мальчик, и я впервые с того времени, как потерял память, ощутил, что собеседник легко и быстро понял меня. Мы говорили на одном языке. Этого мальчика звали тем же именем, что и моего юного норманнского друга, только на другом наречии. И звали его тем же именем по той же причине: пастушонок был рыжий. Он был даже похож на Ру, только, пожалуй, помладше года на два. А может, он просто не доедал и не вырос так быстро, как будущий норманнский воин.

- Как зовут это место? – продолжил я допрос.

- Эта деревня зовётся Берлогой.

- Где ваш господин?

- Наш господин, рыцарь Робер, уехал в прошлом году по делам. Говорят, на войну. Он не возвращался пока. Я могу пойти домой?

Я перевёл слова Руфа Ги, хотя, уверен, он и сам прекрасно всё понял.

- Ну вот! - проревел Гастон. - Кажется, медведя в этой берлоге нету. Тем больше поводов навестить её!

- Хорошо, - Ги потёр подбородок. – Ты мой знаменосец, Гастон, тебе и готовить набег. Оставь пятерых у корабля, а остальных расставь по местам. Возьмём в этом месте всё, что нам нужно. И да, сделай что-нибудь с этим рыжим ублюдком. Раз это твоя идея – пойти в набег, тебе и разбираться со щенком.

Сказав это, Ги мстительно усмехнулся, глядя на Гастона, отошёл в сторону и принялся поправлять снаряжение. Судя по всему, он специально поставил Гастона в неудобное положение, ведь в убийстве ребёнка, конечно, нет никакой чести для воина. Но и Гастон в этой компании был не промах. Дождавшись, когда Ги отвернётся, он усмехнулся ему в спину и жестом подозвал к себе Ру. Юный норманн тотчас же предстал пред его очи, и Гастон сказал:

- Сколько тебе лет, Ру?

- Четырнадцать, мессир Гастон.

Гастон покачал головой, явно изображая на лице одобрение:

- Подходящий возраст. И копьё в руках. Пора, наконец, посмотреть, какого цвета у врагов кровь, а, парень?

- Да, мессир Гастон. Я давно просился.

- Тебе повезло, парень. Не каждому удаётся убить врага в первом же бою. А ты сможешь. Это большая удача.

- Откуда вы знаете, мессир Гастон? – Ру выпятил грудь от таких слов заслуженного воина. На лице его появилась глуповатая, но довольная улыбка. Кажется, он ещё не понимал, что от него требуется.

- Да вот же твой первый враг, Ру, - Гастон ткнул пальцем в грудь пастуха. – Давай, покажи, что ты норманн, а не презренный южанин, страшащийся крови.

Продолжая улыбаться, но теперь уже растерянно, а не довольно, Ру посмотрел на Руфа и произнёс:

- Да ведь он же не сопротивляется. Как же я его?..

- Что значит, как? Разве лисы и кролики, на которых ты охотишься, сопротивляются? Но ты же всё равно пускаешь им кровь. Между охотником и добычей не может быть договорённостей, и жалости тут не место. Ты воин, а он – твоя добыча. Ну, давай, дружина смотрит на тебя.

Несколько дружинников и впрямь смотрели на Ру, ожидая, как он пройдёт это испытание. То заливаясь краской, то бледнея, Ру поднял копьё и направил в грудь пастуху, но медлил. Руф, поняв, что собирается сделать его ровесник, упал на колени и шептал:

- Прошу вас, добрые люди, не надо.

Он вёл себя в точности как кролик, на которых охотился Ру: как только его схватили, он уже не пытался ни убежать, ни сопротивляться, и даже просил как-то неубедительно, видимо, уже смирившись со своей судьбой. Ру закрыл глаза и неумело ткнул копьём пастуха в грудь. Пастух закричал, пытаясь вскочить, но стоящий за его спиной воин надавил ему на плечи. На рубахе Руфа расплывалось красное пятно.

- Открой глаза и закончи дело, Ру, - учительским тоном произнёс Гастон, - не то он будет орать и всполошит своих родичей в деревне.

Ру послушно открыл глаза, скривил лицо и с всхлипом надавил двумя руками на копьё. Наконечник глубоко вошёл в грудь пастушка, и тот перестал кричать и стал заваливаться на бок. Древко копья, которое сжимал в руках Ру, мешало ему упасть. Зрелище было отвратительное, но только сейчас я отвёл глаза. «Один ребёнок убил другого ребёнка. Отчего я не сказал ни слова против?», – думал я, отвернувшись и закрыв лицо руками. – «Я испугался. Я промолчал ради своей безопасности. Но разве я мог что-то сделать? Я ничего не мог сделать».

Да, я ничего не мог сделать, наверное. Но отвратительное чувство беспомощности, унижения и страха заполняло мою грудь, и моя совесть не желала принимать никакие оправдания. На моих глазах чужаки убили ребёнка, ребёнка из моего народа, а я только и мог, что молча отвернуться. И убийцы даже не обратили на это внимания. Да им вообще было всё равно, что я чувствую, и что делаю, они и не думали обо мне. И теперь я пытаюсь усыпить свою совесть тем, что я ничего не мог сделать. Ничего не сделал, зато не навлёк на себя смерть. А если бы сделал, Руфа всё равно убили бы. И меня, возможно, тоже. Это компромисс. Снова. Я, наверное, приспосабливаюсь к новой жизни. Или я и раньше был таким?

Тем временем, пятеро норманнов остались возле корабля, а остальные плотной группой отправились в сторону деревни. Вёл их Ги. Воины двинулись пешком, видимо, посчитав, что сводить на берег и готовить к бою лошадей нет времени, да и незачем, ведь сильного сопротивления не ожидалось.

Как только Ру исполнил свою роль, на него перестали обращать внимание. Я видел, как он, всё ещё сжимая, но уже без всякого задора, своё копьё, поплёлся к деревне вслед за остальными. Его мечта сбылась, и его взяли на войну, но, кажется, он уже и сам не знал, радоваться или нет.

Первой мыслью, возникшей у меня после того, как норманны отправились грабить деревню, а я перестал остро переживать только что увиденную сцену убийства, была мысль сбежать. В самом деле, разве не нахожусь я в родном краю? Может быть, я и не найду того места, где жил, своих близких и знакомых, но без сомнения мне будет проще и лучше жить там, где я вырос.

Я осмотрелся. Пять человек, вооружённых и снаряженных, скучковались на берегу, что-то оживлённо обсуждая. Хотя они и не наблюдали специально за мной, было бы наивно думать, что я смогу исчезнуть незаметно для них. Но у меня имелась задумка. Выждав некоторое время, я подошёл к воинам и в ответ на их вопросительные взгляды произнёс, указывая на труп Руфа:

- Нехорошо, что мальчишка останется тут непогребённым. Не по-христиански. Надо бы пойти похоронить его. Хоть камнями заложить.

Норманны всё так же молча и несколько недовольно взирали на меня, словно бы я высказал только часть своего предложения, не договорив. Хоть они и не сказали ни слова, их молчание легко можно было истолковать как недоумение, мол, надо так надо, от нас-то ты чего хочешь?

- Так я пойду, похороню его в сторонке? – добавил я.

- Иди, - отвечал мне один из дружинников, Ригобер, - далеко не отходи только, пусть тебя будет видно.

Я вернулся к трупу, поднял мальчишку на руки и пошёл вдоль берега, по той же тропе, по какой ушли грабить деревню норманны. Отойдя туазов на сто от корабля, я свернул в лес, прошёл от тропы достаточно далеко и положил тело в кустах. Я хотел было уже уйти, но мне подумалось, что нехорошо оставлять мальчика хотя бы без молитвы, раз уж я не стану его хоронить. Я положил труп поаккуратнее, сложил покойнику на груди руки, встал смирно и принялся читать было молитву:

- Вечный покой даруй им, Господи, и да сияет им свет вечный...

Как вдруг совершенно для меня неожиданно меня позвал голос:

- Марти! Помоги мне, Марти!

Голос послышался так неожиданно, что я даже вздрогнул, если не сказать, подпрыгнул. Но сколько я ни озирался, я так и не смог разглядеть, откуда меня зовут, пока, наконец, тот же голос не позвал меня снова:

- Марти! Да я тут, в яме!

Мне пришло в голову, уж не нечистый ли разговаривает со мной. А то кто бы в этих местах знал моё имя? Но любопытство взяло верх, и я, осеняя себя крестным знамением, пошёл на голос. И действительно, чуть в стороне от тропы я разглядел яму, обычную охотничью ловушку. А внизу, на дне ямы, я увидел Ру, высоко задравшего голову в ожидании помощи.

- Как ты здесь оказался? – с удивлением спросил я его.

Несколько смущаясь, Ру стал рассказывать, как шёл вместе с другими бойцами в набег, услышал подозрительный шум в кустах, пошёл его проверить и свалился в яму. Слушая его и одновременно подыскивая сук побольше, чтобы вытащить парня, я думал про себя, что он, конечно, врёт. И как так могло случиться, что он свалился в яму, а остальные не заметили? Вот в историю о том, что по дороге к деревне Ру почувствовал нестерпимый приступ тошноты, отошёл или даже отполз в сторонку и не заметил замаскированную ветками ловушку, я бы поверил. Тем более, что остатки съеденного мальчишкой завтрака и без него рассказывали о том, что случилось на самом деле. Да, нелегко убить человека. Особенно в первый раз.

Но вслух я об этом распространяться не стал. Зачем? Стыдить Ру за поступок, от которого ему, скорее всего, и без того стыдно? Тем более, что и сам я не повёл себя как образец добродетели. Вместо этого я нашёл большой и прочный сук и сунул его в яму, чтобы Ру смог выбраться оттуда. По правде говоря, мне сначала пришло в голову, что лучше было бы бросить его и сбежать. Но потом я подумал о том, что вовсе не обязательно норманны станут возвращаться из Берлоги тем же путём и что у них будет время на поиски Ру. Оставить без помощи двух детей в течение одного дня? Нет, это уже слишком, даже для меня.

Выбравшись из ямы и смущённо отряхиваясь от земли и остатков рвоты, Ру, наконец, спросил:

- А ты-то что тут делаешь, Марти?

- Да вот, - отвечал я, - принёс пастуха.

- Это зачем ещё?! – испуганно воскликнул Ру.

- Хотел похоронить.

- А… Да, надо бы похоронить его, - с жаром согласился юный воин. – Я слыхал, что если оставить убитого без погребения, то его душа не будет спокойна и может тревожить убийцу во сне.

- Говорят, что и наяву так бывает, - вставил я, и Ру бросил на меня быстрый тревожный взгляд, может, надеясь увидеть на моём лице улыбку. Но я не улыбался, конечно. Мне совершенно не хотелось, чтобы Ру запомнил свой поступок как что-то легкомысленное и само собой разумеющееся.

- Но мы же похороним его?

Я взглянул на Ру. Вот ещё не хватало пожалеть взрослеющего убийцу, который, я уверен, через пару-тройку лет утратит остатки совести, достаточно сильной пока, чтобы мучить его. Но мне всё же было жаль парня. К тому же, я вспомнил, что только что хотел бросить тело пастуха, и это тоже поступок не из лучших.

- Ты похоронишь его, Ру. Но я помогу тебе.

- Да, конечно, - с энтузиазмом отвечал Ру. – Выкопаем могилу.

- Зачем? Вот же яма, из которой ты вылез. Такой глубины могилу нам всё равно не вырыть.

Мы положили тело пастуха в яму-ловушку, из которой выбрался Ру. Следующий час мы провели в молчании и попытках закопать могилу и насыпать над ней холмик. Для этого у нас, конечно, не было ни подходящих инструментов, ни материала. Яму мы засыпали до половины, сверху набросали веток и соорудили крест из двух сучьев. Я закончил молитву, которую прервал своим криком Ру. Мы постояли ещё немного возле могилы, и Ру, наконец, решился спросить:

- А тебе приходилось кого-нибудь убивать, Марти?

- Не знаю, - честно ответил я. – Надеюсь, что нет.

- Это ведь неизбежно, верно? Если ты должен стать воином? – не то спросил Ру, не то констатировал факт, пытаясь убедить сам себя. Я пожал плечами.

- Это каждый для себя решает. Так-то Господь велел не убивать.

- Мне нужно идти, Марти. Меня ведь взяли в набег, а я отстал. Пойдёшь со мной?

- Если честно, у меня другие планы, Ру. Я хотел пойти своей дорогой, - начал я, и тут скорее почувствовал, чем услышал, что мы не одни. Чуть в стороне, прямо в лесу, я едва различил конское фырканье.

- Своей дорогой? – брови Ру взметнулись вверх, но я тут же зажал ему ладонью рот и сделал знак замолчать. Мы повались на землю возле могилы и затаились.

Спустя совсем недолгое время уже явственно я различил фырканье коня и лязг оружия. Совсем рядом, туазах в пяти от нас проезжал всадник. Он был так близко к нам, что я слышал дыхание его коня. С земли, из-за веток, которыми мы прикрыли могилу, я увидел только его голову. Это был человек лет тридцати, с ухоженной тёмно-русой бородкой. На голове его не было шлема, но она была покрыта кольчужным капюшоном, так что, должно быть, это был знатный человек. Поравнявшись с нами, всадник остановил коня и обернулся. Пренебрежительная гримаса исказила лицо всадника и страшным шёпотом он прошипел:

- Живее, черти! Шевелите ногами!

Тот час же откуда-то из зарослей ему ответил уверенный голос:

- Да не торопитесь, господин Годфруа. Лучше бы нам незаметно подойти да ударить неожиданно. На войне, сами знаете, кто первый ударил, тот уж, считай, наполовину победил. К тому же у нас ещё есть время. Думаю, что они ещё только подходят к Берлоге, и мы как раз там их и накроем. Удачно вышло, что Жакуй разглядел их корабль ещё в самом устье реки.

- Да, но он бежал до замка целых три мили, - возразил всадник.

- Ну и что? – ответил невидимый, уверенный в себе собеседник. – Эти тоже время потратили, пока прошли вверх по реке и высаживались. К тому же, в крайнем случае, обратно они пойдут тем же путём, и мы всё одно отберём у них добычу.

- Да ты что, пройдоха?! – прохрипел всадник. – Это моя деревня, я не позволю взять с неё добычу!

Они говорили по-окситански. В продолжение всего разговора я раздумывал, не подать ли голос, сдавшись своим соотечественникам. Решившись, я опёрся ладонью о землю, чтобы встать, но тотчас же почувствовал, как Ру схватил меня за руку. Повернув к нему лицо, я увидел широко раскрытые его глаза и струйку пота, стекавшую из-под волос на лоб и переносицу. Хотя Ру молчал, его взгляд красноречивее слов выражал просьбу. Я снова улёгся на землю. Что я делаю? Ведь это мой шанс остаться на родине.

Тем временем всадник, которого назвали господином Годфруа, двинулся дальше. Следом за ним шли пешие люди, сосчитать которых я не смог. Они прошли в нескольких туазах от нашего укрытия, один так близко, что я, наверное, мог бы дотронуться до него. Всё это время Ру, вцепившись в мою руку, тщетно старался унять дрожь.

Дождавшись, когда местные отошли достаточно далеко, я, наконец, поднялся на ноги. Ру тоже встал и спросил меня хрипло:

- Ты хотел окликнуть их, да, Марти?

Я промолчал, стряхивая с колен прилипшие листья и кусочки мха.

- Они ведь убили бы меня тогда, Марти, верно?

- Но не окликнул же.

- Да, не окликнул…

- Ладно, Ру, мне надо идти, - с этими словами я, осмотревшись, повернулся к нему спиной.

- Ты не можешь уйти, Марти. Ты же…

Я повернулся к мальчишке:

- Что я, Ру? Я же не раб. Я могу уйти. И уйду, потому что я живу где-то в этих землях. Мне тут будет лучше.

- Не будет, - упрямо произнёс Ру, - ты же всё равно не помнишь, откуда ты. Тебе лучше с нами остаться.

- Да ну? Чтобы вычерпывать из лодки воду и убирать навоз? Прощай, Ру, - с этими словами я снова отвернулся и зашагал в сторону от реки. Сделав несколько шагов, я уловил краем глаза, скорее даже почувствовал, что Ру поднял с земли своё копьё, брошенное им при виде врагов. Холодный ком подступил к моему горлу, спина одеревенела, но, справившись с собой, я пошёл дальше.

- Спасибо, Марти! – услышал я брошенные мне в спину слова Ру. Блаженная улыбка без спросу наползла на моё лицо, и я, обернувшись, махнул мальчишке рукой. Но как только я снова отвернулся от него, как улыбка слетела с моих губ быстрее, чем появилась на них.

Взгляд мой наткнулся на здоровенного, заросшего до самых глаз чёрной бородой, детину, одетого в стёганый доспех. Он стоял возле раскидистого бука и подвязывал ремешки на своих штанах. Совершенно очевидно было, по какой причине он отстал от своих товарищей. К стволу дерева, орошённого им, были прислонены его щит и топор. Воин тоже увидел меня, и поэтому я как можно вежливее произнёс:

- Господь с тобой, добрый человек.

Но вместо приветствия он, бросив завязки на штанах, подхватил щит и топор и заревел во всю мочь:

- Сюда! Они здесь!

Я тут же повернулся и бросился бегом прочь, перепрыгивая через поваленные сучья и корни деревьев. На бегу я углядел, как слева от меня из кустов вынырнул Ру и, на секунду остолбенев, метнул копьё. За моей спиной раздался лязг, но тяжёлые шаги преследователя не утихли. Ру закричал:

- Марти, к кораблю!

- Сюда, сюда! Эти ублюдки здесь! – вторил ему за моей спиной пыхтящий в своём снаряжении окситанец.

Деваться было некуда, и я вслед за Ру помчался в сторону речного берега, а наш преследователь устремился вслед за нами. Не обременённый снаряжением, я ещё питал надежду каким-нибудь образом миновать корабельную стоянку норманнов и, оторвавшись от погони, скрыться. Но для этого мне надо было выбежать из леса, чтобы использовать своё преимущество в скорости.

Не разбирая дороги, я бежал к реке через какие-то кусты и ветки, беспрестанно хлеставшие меня по лицу. Неожиданно заросли сменились открытой опушкой: я выбежал к берегу. Проклятье! Как я ни старался, я выбрался из леса аккурат к тому самому месту, где норманны оставили свой кнарр. Впереди меня мчался легконогий Ру, вопивший:

- К оружию! За доблестного Ги!

За моей спиной топал вооружённый топором преследователь, и я, поняв, что не попасться на глаза нормандцам уже не получится, с сокрушением в сердце направился в их сторону. Сидевший на берегу Ригобер, увидев нас, схватил топор, и побежал нам навстречу. За ним бросились и остальные воины. Поняв, что оказался в безопасности, я, пробежав ещё немного, остановился, опёрся ладонями о колени, переводя дух, а потом и обернулся.

На моих глазах мой преследователь превратился в дичь. Погоня утомила его, и он тяжело дышал. К тому же, его шоссы, которые он не успел, неожиданно увидев меня, толком подвязать, сползли, мешая ему бежать. Теперь, увидев нескольких врагов, он бросил щит и топор и наутёк помчался обратно в лес. Нормандцы побежали следом, скрывшись в зарослях.

Юный Ру, дважды избегший смерти, счастливо засмеялся.

- Ты видел, Марти?! Видел?! – хохотал он, прыгая вокруг меня. – Видел, какое у него было лицо?! Он же штаны потерял! Щас его наши уделают!

И действительно, спустя незначительное время я и Ру увидели возвращающихся Ригобера и его людей. Ригобер на ходу отирал пучком травы железко топора.

Подойдя к стоянке, норманны заспорили о том, что делать. Один из воинов утверждал, что надо немедля спешить на помощь основной группе. Ригобер был против, так как полагал недопустимым оставить кнарр без охраны. Вместо этого он отрядил двух человек, чтобы они побежали предупредить соратников о том, что за ними идут враги.

Но не успели посланные Ригобером воины даже отойти от стоянки, как мы услышали звуки боя, а затем увидели, как норманны Ги и Гастона отступают вдоль берега к кораблю, а на них наседают местные. Сбившись в плотную группу и укрывшись за щитами, норманны дважды на наших глазах отразили атаки и, кажется, внушили врагам достаточно уважения, чтобы те, потеряв несколько человек, вынуждены были дать им отойти и погрузиться на судно. Но и люди мессира Ги тоже вернулись не все, и никакой добычи, понятное дело, с ними не было.

Что же касается меня, то деваться мне было некуда: под взглядами Ригобера и его людей я вынужден был помогать им сталкивать корабль с отмели, а затем вместе со всей дружиной забраться на борт.

Когда мы уходили вниз по течению, конный окситанец, которого я давеча видел в лесу, тот, которого назвали Годфруа, приблизился к самой кромке воды. Теперь я мог его рассмотреть. Это был статный человек, снаряженный в длинную кольчугу. На щите и надетом поверх кольчуги плаще был изображён вставший на дыбы медведь. Годфруа громко закричал:

- Убирайтесь и не возвращайтесь никогда! Это мои земли и моя деревня! Только я кормлюсь с этих мест!

- Да здравствует Медведь! – хором заорали вслед за ним люди Годфруа.

[1] Набег, совершённый с целью пополнения запасов на ладье

6. Старикам здесь не место

Быстрое время — мой конь неизменный,

Шлема забрало — решотка бойницы,

Каменный панцырь — высокие стены,

Щит мой — чугунные двери темницы.

Мчись же быстрее, летучее время!

Душно под новой бронею мне стало!

Смерть, как приедем, подержит мне стремя;

Слезу и сдерну с лица я забрало.

(М.Ю. Лермонтов, Пленный рыцарь)

В общем, мы ушли от того места, где случилась стычка, не солоно хлебавши, спустились обратно вниз по реке и ночевать нам пришлось на борту кнарра, а ужинать сухарями и солёной рыбой. К вечеру подсчитали потери. Не хватало Тибо, наверное, окситанцы убили его или взяли в плен. Ещё двое получили ранения, но спаслись.

Дружинники были, понятное дело, удручены. Гастон, понимая, что это его идея пойти в набег, провалилась, присмирел и покорно выполнял указания Ги Фиц-Дагмара, ворочая рулевое весло. Сам же Ги сидел на своём обычном месте у носовой полупалубы со скорбным лицом, так что каждому воину из дружины было понятно, что он скорбит о потере Тибо вместе с другими. Но при этом одного взгляда на мессира Ги было достаточно, чтобы понять: он умыл руки ещё на берегу. И нет, это не он виноват в столь позорном поражении. Он же говорил: давайте не пойдём в этот набег.

Юный Ру некоторое время проявлял беспокойство, и я даже видел, что он украдкой молился, отвернувшись к борту корабля. Наверное, его первый подвиг не давал ему покоя. Но на другой день Ру успокоился. Улучив момент после ужина, я спросил его:

- Почему Гастон норовит задеть мессира Ги?

- Ну, понятно же, - отвечал, подавляя сытую зевоту, Ру с видом мастера, объясняющего очевидные вещи подмастерью. – Гастон злится, что нам пришлось покинуть из-за мессира Ги Сицилию. Само собой, Гастону там лучше жилось. Тепло, много земли и добра. Жена опять же. И всё пришлось бросить.

- Но разве Ги не господин вам всем, и Гастону тоже?

- Господин, - отвечал Ру, поудобнее укладываясь на мешке с сушёной рыбой, из которого он устроил себе ложе. – Но лучший господин – тот, кто раздаёт серебро и земли. А не тот, из-за кого ты их теряешь.

Я был несколько озадачен. Потерев макушку, я на всякий случай поинтересовался:

- Нет, ну, я понимаю, все вы тут свободные люди, и Гастон тоже. И можно уйти от господина. Но восставать на него? Говорить с ним так, будто упрекаешь его? Будто бы можно просто силой поставить себя на его место.

- Если у господина есть большой хирд[1], земли, замок, родичи и могущественный сеньор, то показывать ему силу себе дороже. А если ничего из этого, кроме хирда и корабля нет, то отчего же не стать на его место? Говорят, раньше так и бывало, и тэном становился тот, кто мог взять это звание силой.

Похоже, юный Ру не такой уж наивный, как я думал, если способен рассуждать о таких вещах. Но чтобы до конца уяснить, правильно ли я его понимаю, я спросил:

- А что такое хирд?

- Ну, это мы все, - Ру обвёл руками вокруг, - те, кто следует за вождём. Его друзья и воины. Разве у ваших сеньоров нет хирда?

- Пожалуй, нет. Есть вассалы, слуги. Никто из них не вправе оспаривать положение своего господина.

- С тех пор, как наше племя стало жить на землях франков, у нас тоже почти так, - сказал Ру. – Но всё ещё можно найти себе хирд и отправиться в поход. И стать тэном в далёких землях.

- А кто такие тэны?

- Как рыцари у вас. Но у нас это слово сейчас тоже не в ходу. Мало кто чтит старые обычаи. Вот Гастон чтит. Он хороший боец. Никто не может справиться с ним в бою, если не станет хитрить. И многие готовы идти за ним, потому что он всегда держит слово и добычу делит, как велят дедовские обычаи. А ещё Гастон не одобряет, что воины служат сеньору за наделы земли. Он считает, что вождь должен сам управлять своей землёй, а воинам раздавать серебро и поить их элем, как в старые времена.

- Разве так ещё бывает?

- Говорят, кое-где на севере бывает. Но не у нас в Нормандии. Правда, некоторые хотели бы вернуться к таким временам.

- И что же, Гастон так силён, что и Ги не сможет с ним справиться в бою?

- Ги сможет. Я же сказал: если не хитрить. А где ты видел змею, которая не хитрит? Гастон, он как медведь, огромный и сильный, а Ги зато знает столько хитрых приёмов и с мечом, и с топором. И на коне с копьём никто с ним не сравнится.

- Зачем же Ги взял Гастона с собой, если тот всё время ворчит?

- Он его и не брал. Когда мы выходили в поход, среди нас не было сеньора, потому что никому из нас не принадлежали ни земли, ни замки. Но предводителем признавали старшего брата Гастона, Эрбера. Он и Ги соединились, чтобы быть сильнее. Но с каждым из них были свои воины. Потом Эрбер погиб, и Ги стал главным, а Гастон – его знаменосцем и кормчим. Ну а уж когда граф Рожер пожаловал Ги на Сицилии земли, он и вовсе возвысился.

- Ну а ты, Ру, что думаешь о Ги и Гастоне?

- Я за мессира Ги. Мне нравится, что у нас была своя земля и замок. Туда можно стаскивать добычу. Там удобно и безопасно. Если твой сеньор удачлив, и ты ему помогаешь, то и самому может со временем достаться земля с вилланами. Жить, как желает Гастон, всё время на корабле, по старым обычаям, не так вольготно. С одних набегов так много добра не наживёшь, как с земли, если получил её во владение. В общем, старикам здесь не место.

Меж тем, мы продолжали идти куда-то на запад, а потом на юг, снова на запад, а потом довольно долго на север. Наш путь проходил вдоль берега, иногда в отдалении от него, иногда совсем близко, и кое-где мы даже высаживались, чтобы отдохнуть. Но речи о набеге никто уже, даже Гастон, не заводил. В одном месте мы прошли таким узким проливом, что было видно берега с обоих бортов, хотя и в отдалении. Мы проходили это место ранним утром и очень осторожно, ведь, насколько я понял, пролив этот и оба берега принадлежали врагам – сарацинам.

Потом было ещё долгое путешествие на запад и на север. Берега менялись, становилось всё холоднее, хотя, как мне кажется, до настоящего севера мы не добрались, конечно. Наверное, это мне, уроженцу благословенной Окситании, казалось тут холодно.

Моих познаний об этих местах не хватало, чтобы понять, где мы оказались, и спросить об этом тоже не удавалось, потому что Ру, с которым только и мог я вести беседы более или менее на равных, ничего путного мне рассказать не мог.

Уже к концу осени мы пришли к очередным чужим берегам. Для меня они ничего не значили, но дружине нормандцев, очевидно, были знакомы, потому что они загодя постарались приблизиться к суше незаметно.

Брезжило ранее утро, туман низко стлался над водой, и на кнарре только начиналась обычная ежедневная суета, когда Фродо, вглядывавшийся в полоску горизонта, воскликнул:

- Земля!

Ничего необычного. Как я уже упоминал, весь наш путь и состоял из того, что мы то приближались к суше, то отходили от неё дальше в море. Именно поэтому крик «Земля!» давно перестал уже быть чем-то необычным или многообещающим. Но на этот раз два главных и самых значимых на корабле человека – Ги и Гастон, словно по команде, повернули голову на крик, к носу корабля, будто давно уже ждали сигнала. И оба, не мешкая, направились на носовую полупалубу, откуда было лучше видно, а потом принялись обсуждать что-то.

- Ты помнишь это место? – спросил Гастон так, будто воспоминания были не из лучших.

- Стараюсь забыть, - отвечал в тон ему Ги. – Но нынче именно здесь мы найдём убежище.

Гастон ничего не отвечал на это, всматриваясь в полоску берега. Меж тем кнарр приблизился ближе, и мы явственно увидели заросшую лесом береговую линию. Норманны убрали парус и сели на вёсла, направляя корабль вдоль линии прибоя, пока, наконец, Ги не воскликнул:

- Здесь!

Вместе с другими я уставился с левого борта туда, куда указывал наш вождь. За узким каменистым пляжем виднелись густые заросли, так что, если бы Ги не указал нам, мы бы и не заметили совсем маленькой бухточки, со всех сторон укрытой ветвями деревьев. Но Ги, видимо, знал какую-то примету. Так или иначе, норманны направили корабль прямо в эту бухту и спустя некоторое время кнарр уже не было видно ни со стороны моря, ни с берега.

Мореходы сошли на берег, разминая ноги пешей прогулкой после нескольких дней качки.

- Что дальше? – довольно громко спросил Гастон, и было понятно, что обращаться с этим вопросом он мог к одному только рыцарю Ги. – К Годреду ведь не сунешься, верно?

Ги, распоряжавшийся разгрузкой пожитков, отвернулся от своих людей, но я, скатывавший по трапу бочонок с остатками эля, успел заметить, как он прикусил нижнюю губу. Справившись с гневом, Ги довольно спокойно отвечал:

- Нет, не сунусь. Он сам окажет мне милость, когда придёт время. А пока надо напомнить о себе нашим друзьям. Нам нужно убежище и те, кто купит добычу.

Окинув змеиным взором небольшую свою дружину, Ги Фиц-Дагмар добавил:

- Гастон, друг мой, распорядись, чтобы наши люди разбили лагерь, и собирайся. Мы с тобой идём договариваться с местными.

- Я? – удивлённо произнёс Гастон. – Я-то тебе зачем нужен?

- Твой рост говорит лучше, чем мой язык, - уважительно произнёс Ги, польстив кормчему. – Человек твоих габаритов будет самым лучшим доводом во время переговоров.

- Ну… хорошо, мессир, - только и нашёлся, что сказать Гастон.

- Да, возьми с собой окситанца, - будто мимоходом добавил Ги. – нужен же кто-то, кто понесёт подарки. Негоже ведь приходить с пустыми руками.

Услыхав последнюю фразу, я вскинул голову, оставив свою бочку. Кажется, меня окончательно записали в ряды невольников. Гастон же деловито принялся собираться. Короткими, преисполненными важности, фразами он раздал задания воинам, потом спросил у Ги:

- Что в дар взять?

- Возьми тряпок каких, там девка будет. А для мужей что повесомей положи.

Гастон покопался в тюках, сброшенных на дне кнарра, потом жестом подозвал меня. Я поднялся на борт и подошёл ближе. Среди сложенных без всякого порядка вещей Гастон отобрал железный котёл, стоящий, наверное, немалых денег, потом какие-то цветастые, явно сарацинские платья, вероятно, женские. Одежду кормчий бросил в котёл, который завернул в рогожу. Потом он кивнул мне, мол, забирай и иди следом.

Ги, всё в той же своей видавшей виды замызганной котте, сидел на камне у берега, поглядывая на суетящихся воинов, разбивающих лагерь. Увидев нас с Гастоном, рыцарь молча встал, отряхнул одежду и направился в сторону от побережья, прямо в заросли тиса, огораживавшие нашу стоянку.

Пока мы искали бухту и разгружали кнарр, солнце уверенно достигло зенита. Осенний день не баловал теплом, и мне в моём стареньком блио, как я ни кутался в него, приходилось несладко. Наверное, придётся нынче вечером выпросить хоть какое-нибудь тряпьё, чтобы не мёрзнуть, подумалось мне. Ги уверенно шёл впереди, словно хорошо знал дорогу. Гастон двигался за ним, стараясь идти след в след. Ну а я тащился последним, закинув на плечо рогожу с котлом. С тяжеленным, надо сказать, котлом, так что время от времени мне приходилось останавливаться и перекладывать тюк, в который была завёрнута моя ноша, с одного плеча на другое.

Мы шли среди густых тисовых зарослей, и жёсткие хвоинки пребольно стегали меня по лицу, когда я не успевал закрыть его свободной рукой. Я уже выбился из сил, а мы всё шли и шли, наверное, отойдя от бухты уже на милю или больше. Затем Ги вывел нас на берег неширокого ручья, огляделся, будто припоминая местность, и уверенно махнул рукой вправо, призывая следовать за собою. И действительно, шагов через сто мы увидели полусгнившее бревно, переброшенное через ручей. Я уже явственно пыхтел, едва поспевая за своими спутниками, идущими налегке.

Достигнув бревна, Ги остановился, жестом предлагая нам пойти вперёд. Сам же рыцарь, вытянув шею, стал озираться вокруг, то ли отыскивая очередную примету, то ли проверяя, нет ли засады. Гастон обогнал его по едва заметной тропе и с совершенно неожиданной для его роста и габаритов ловкостью перебежал по бревну на другую сторону ручья. Я тут же двинулся следом, стараясь сохранять равновесие. Дойдя до середины бревна, я почувствовал, как ненадёжная опора стала выскальзывать у меня из под ног, словно бревно повернулось. Ещё не успев ничего предпринять, но уже понимая, что падение неизбежно, я в растерянности оглянулся назад и увидел, что Ги поставил правую ногу, обутую в щегольский светло-рыжий сапог из тонкой кожи, на бревно и раскачивает его.

Даже не успев толком удивиться, я окончательно потерял равновесие и рухнул в воду, подняв тучу брызг. Ручей не был глубоким, но вода в нём была холодна как, ну, наверное, как вода в ручье в ноябре. Неуклюже поднявшись на ноги и оказавшись в воде по пояс, я рассмотрел, что рогожа с котлом лежит на дне. Оба моих спутника, и Ги, и Гастон, ринулись каждый со своего берега к потерянной мной ноше.

- Болван неуклюжий! – воскликнул Ги. – Платья намочил!

- Проклятый смерд, утопишь котёл! Запорю! – вторил ему Гастон.

Кормчий добрался до потерянных мной подарков первым. На моих глазах он повернулся ко мне и Ги спиной, наклонившись, чтобы нашарить на дне рогожу и котёл. Ги, опаздывая спасти добро первым, поднимая брызги, протопал мимо меня и, заслонив от меня Гастона, протянул вперёд правую руку, чтобы поддержать того и не дать течению сбить кормчего с ног…

[1] hirð – слово на древнескандинавском, которое в зависимости от ситуации может иметь значения «подворье», «семья», «свита», «суд». Чаще всего под хирдом сейчас понимают боевую дружину

7. Лучше без знаменосца

Рыцаря Стига король зовет:

«Вот кто знамя мое повезет».

Но с рыцарем Стигом несчастье.

(Смерть рыцаря Стига, датская баллада XIII в.

Перевод с датского И. Ивановского)

Сначала мне показалось, что Гастон всё-таки не удержался на ногах несмотря на все старания его предводителя. Знаменосец рыцаря Ги, стоя по колено в воде, пошатнулся, неуклюже сделал шаг вперёд и вдруг рухнул лицом вниз. У ручья было недостаточно сил, чтобы далеко сдвинуть такую огромную тушу, но вниз по течению вдруг резво устремились дымчато-красные разводы. Кровь. Не иначе Гастон разбил лицо о камни на дне ручья.

Но рыцарь Ги вместо того, чтобы помочь своему кормчему и знаменосцу, повернулся ко мне и коротко бросил:

- Вытащи его на берег, потом – котёл.

С этими словами Ги Фиц-Дагмар принялся выбираться на другой берег ручья. Я едва уловил, как он убрал обратно за голенище сапога нож.

Уже понимая, что произошло, я приблизился к Гастону, который лежал неподвижно, лицом в воде. Из глубокой раны на пояснице обильно шла кровь, тут же смешиваясь с водой. Мне показалось странным, что такой великан, как Гастон, свалился от раны в спину и даже не пытался сопротивляться. Наклонившись к нему, я обхватил его туловище под мышками и приподнял, стараясь вытащить на берег. Знаменосец, как только его голова оказалась над водой, шумно вздохнул и закашлялся, отплёвываясь водой, но продолжая висеть на моих руках как куль с мукой.

Напрягая все силы, я протащил Гастона через ручей и выволок на берег. Склонившись на ним, я попробовал уложить его на бок, чтобы он мог отдышаться, а я – добраться до его раны. Не представляю толком, что нужно делать в такой ситуации, но, наверное, хотя бы перевязать её чем-то.

- Не надо, - услышал я голос Ги, - не трать время и силы. Вытаскивай котёл, нам надо идти дальше.

Сидя на коленях перед Гастоном, я повернулся на голос. Ги сидел на земле. Один сапог он уже снял и вылил из него воду, и теперь стягивал второй сапог. Перед ним на траве лежал широкий засапожный нож, который Ги, вероятно, вынул из-за голенища перед тем, как разуться. Клинок ножа всё ещё был запачкан кровью.

- Вытаскивай котёл, - повторил Ги, видя, что я медлю. Потом, словно разъясняя урок, рыцарь добавил со знанием дела. – У него проколота почка. Он ещё поживёт, совсем немного, но боль не позволит ему радоваться жизни. Он будет только лежать и хрюкать. Совсем как раньше.

Сглотнув, я счёл за лучшее делать то, что велел Ги, гадая про себя, когда этот страшный человек прикончит и меня. Чувствуя спиной, как Ги сверлит меня взглядом, я снова вошёл в воду, без труда отыскал котёл и вытащил его на берег.

Ги не торопил меня. Напротив, он даже предложил мне раздеться и выжать одежду, чтобы не замёрзнуть окончательно. Я несколько успокоился, решив, что прямо сейчас убивать меня он не собирается. Гастон больше не хрипел, он лежал на животе, и его одежда и земля под его телом пропитались кровью. Когда я выжал одежду и снова натянул её на себя, Ги произнёс:

- Хорошо, окситанец. Бери моего друга и неси его по тропе. Котёл с тряпками, так и быть, возьму я.

Я попытался прикинуть, как мне выполнить приказание Ги. Гастон был тяжёл, как церковный колокол. Я потряс его за плечо рукой и убедился, что он уже не дышал. Наверное, изловчившись, я мог взвалить его на спину, но мне ужасно не хотелось тащить на себе мертвеца, к тому же перепачканного кровью. Я снова взял его под мышки и, пятясь, как рак, поволок тело по едва видимой тропе, ведущей от ручья вглубь леса. Ги поднял котёл и двинулся вслед за мной.

Время от времени я останавливался, бросал тело кормчего и переводил дух. Ги не торопил меня, терпеливо дожидаясь, пока я отдохну, но его вид красноречивее слов свидетельствовал, что увильнуть от работы он мне не даст. Так или иначе мы добрались до взгорка, господствовавшего над небольшой, свободной от леса поляной. Эта поляна посреди леса была словно выбритая тонзура[1] на голове монаха, и не мудрено: на взгорке вырос огромный вяз, раскинувший ветви и не дававший вырасти в их тени подлеску.

- Здесь! – воскликнул Ги.

Я тут же бросил Гастона, с трудом распрямился и вытер со лба пот. Только потом я осмотрелся. Кажется, под взгорком обустроили стоянку охотники. Большое кострище, которое даже не пытались скрыть, заранее заготовленная куча хвороста и две лежанки из нарубленных ветвей – вот и вся стоянка. Солнце давно уже миновало зенит и, хотя было оно осенним, мне показалось, что оно нагрело землю на взгорке. Ужасно захотелось лечь на траву под этим большим вязом и отдохнуть, но едва я подумал об этом, как Ги стал подгонять меня.

- Помоги мне, - произнёс рыцарь, подходя к брошенному мной телу Гастона.

Мы вдвоём перетащили труп ближе к вязу, и там Ги отцепил меч и снял свой пояс из красной кожи. Мне бросилась в глаза красивая медная пряжка в виде рыбы, запутавшейся в сети. Сняв пояс, Ги с сожалением посмотрел на него, словно ему было жаль расставаться с полезной и красивой вещицей, потом свернул петлю, продев конец ремня через пряжку. Петлю рыцарь накинул на шею Гастону. С моей помощью Ги поднял труп, перебросил конец ремня через массивный сук вяза, после чего мы вдвоём подтянули тело повыше и закрепили конец ремня на соседнем суку.

Удовлетворённо осмотрев повешенного, Ги подобрал меч и загадочно произнёс:

- Надеюсь, она узнает пряжку.

После этого мы проделали обратный путь к берегу ручья, и мне снова пришлось нести этот чёртов тяжеленный котёл.

Возле ручья мы развели костёр, и мне, наконец, удалось согреться и отдохнуть. Никакой пищи мы с собой не взяли, и под вечер у меня довольно явственно засосало под ложечкой. К тому же, я беспрестанно возвращался мыслью к тому, не убьёт ли Ги и меня как свидетеля его расправы над Гастоном. Прикинув свои шансы справиться в случае чего с Ги, я оценил их довольно низко. Во-первых, с голыми руками много не навоюешь, а у Ги при себе меч и нож. Во-вторых, уж больно лихо он расправился со своим знаменосцем, а тот, как я слышал, тоже не дурак был подраться.

Но Ги безмятежно сидел у огня, словно даже нарочно разведя его поярче, как будто не только не опасался, что нас найдут, но даже желал этого. На меня рыцарь обращал мало внимания и не заговаривал со мной. Я тоже молчал, рассудив, что не в моём положении лезть с расспросами к человеку, который того и гляди всадит мне нож в почку, для чего, несомненно, имеет мотив. Я бы, пожалуй, завалился спать, раз уж не мог набить брюхо, но меня останавливала мысль, что уснув, я могу и не проснуться. Очевидно, Ги Фиц-Дагмара удерживали ото сна те же соображения. Имея передо мной неоспоримое преимущество, он сразу же утратил бы его, если бы он уснул, а я – нет.

Только под вечер, когда солнце уже зашло за верхушки тисов, Ги, видимо, наскучив сидеть молча, обратился ко мне.

- Послушай, окситанец, - сказал он, рассматривая мыски своих сапог. - Нам тут, возможно, долго сидеть. Спой что ли что-нибудь про этих своих королей прошлого. У тебя получается.

- Долго? – невольно переспросил я. – Насколько долго?

- Настолько, насколько потребуется, чтобы нас нашли, - пожал плечами Ги. – Пой.

Я задумался. Странное дело, хотя я всё ещё не помнил ничего из своей жизни, песни вспоминались мне всё чаще. Сейчас мне припомнилась жеста о рыцаре Изамбаре, который предал своего короля Людовика и пошёл служить сарацинскому королю Гормону[2].

Глядя на потрескивающие головни, я принялся рассказывать Ги о том, как рыцарь Изамбар бросил благословенную Францию, предал короля Людовика и присоединился к нехристям, чтобы вместе с ними разорять родную землю. Старательно припоминая строчки, я радовался тому, что это помогает мне не уснуть. Отчего-то мне представлялось, что как только я сомкну веки, Ги немедленно перережет мне глотку. Хотя на самом деле, конечно, ничего не мешало ему сделать это прямо сейчас.

- Хорошо поёшь. Складно. Прямо как соловей, - усмехнулся Ги, когда я дошёл до места, где во время битвы с франками рыцарь Изамбар одного за другим сражает множество противников и даже собственного отца, которого не сумел узнать под шлемом.

Что же, соловей так соловей, подумал я, пожимая плечами. Сон смаривал меня всё сильнее, но я крепился, изредка поглядывая на Ги. Я всё ещё надеялся, что он уснёт, и мне представится возможность сбежать от этого страшного человека. Размышляя о событиях, случившихся прошедшим днём, я всё больше утверждался во мнении, что Ги не оставит меня в живых. В самом деле, ведь он не сразил Гастона в поединке, а убил его в спину, тайком от своих дружинников. Не допустит же он того, чтобы этому его поступку остался свидетель? Но Ги всё так же сидел у костра, прислонившись спиной к стволу дерева. Если он и хотел спать, то по нему этого никак не было заметно.

Наконец, забрезжил уже рассвет. Я давно закончил поэму про Изамбара, и мы молча сидели на земле, пялясь на догорающий костёр. Моя голова помимо воли стала клониться на грудь. Время от времени я вздёргивал её, чтобы убедиться, что Ги не подкрадывается ко мне с ножом. Когда я увидел его в очередной раз, я даже не сразу понял, что мой страшный сон почти осуществился: правой рукой Ги сжимал рукоять ножа, уже наполовину извлечённую из-за голенища. Я даже не сразу осознал увиденное, не понимая, сплю я всё ещё или вижу воплощение своего страха наяву.

Но Ги, не вставая с места, только чуть приподнял левую руку и, глядя на меня, приложил палец к губам. Я замер. Вокруг была ещё та тишина, которая ненадолго предваряет рассвет, когда ночные звери и птицы уже затихли, отправившись на покой, а дневные ещё не проснулись. Если Ги что-то слышал или видел в этом предрассветном мраке, то мне оставалось только признать, что его выдержка и чувства не сравнимы с моими.

Поведя взглядом вокруг, Ги, всё так же сидя у дерева и не делая попытки встать, словно был совершенно уверен в своей безопасности, громко что-то крикнул на незнакомом мне языке. Тут же за моей спиной явственно хрустнула ветка, а затем раздались лёгкие шаги. Я немедленно вскочил на ноги и увидел, как из-за тисов к нашему потухшему, уже едва рдеющему углями костерку вышла девушка.

[1] Выстриженное место на макушке у католического духовенства

[2] «Гормон и Изамбар» (фр. Gormont et Isembart варианты Gormond et Isembart, Gormund et Isembard) — французская эпическая поэма, одна из древнейших chansons de geste, от которой сохранились лишь фрагменты. Её тема — нападение сарацин на Нормандию в результате измены одного из франкских вельмож.

8. Обмен дарами

Дева прекрасная в рощу одна

Отправилась в день погожий,

И встретился рыцарь Магнус ей.

Он был молодец пригожий.

(Дорогой плащ, народная баллада.

Перевод с датского В. Потаповой)

Темнота помешала мне разглядеть внешность выпорхнувшей из леса девушки. Всё, что я увидел – это медный отблеск едва показавшегося из-за верхушек тисов солнца в её волосах.

Ги, едва заметно склонив голову набок, приветствовал рыжую словно старую знакомую, появлением которой ничуть не удивлён. Жест его был почти царственным, расставляющим присутствующих по местам. Ги совершенно недвусмысленно показывал, что женщина, стоящая перед ним, достойна ровно такого количества внимания, которое он уделил ей, снизойдя до неё с высоты своего положения.

Я постоял некоторое время, испытывая неловкость из-за того, что вскочил на ноги, в то время как Ги хладнокровно остался сидеть. Девушка в это время, далеко обойдя меня и Ги, приблизилась к костру. Теперь я разглядел, что она невысокого роста, стройна, даже, пожалуй, легка, и одета в мужскую одежду, что-то вроде охотничьего костюма, сшитого из шкурок разных животных, совершенно без претензий на изящество или, тем более, роскошь, но, наверное, не лишённого удобства. В руках это создание держало лук. Судя по всему, она промышляла в этих местах охотой.

Ги жестом хлебосольного хозяина, сохраняя невозмутимость, указал девушке на свободное место возле костра, и она села на охапку заготовленного нами хвороста. Ни Ги, ни рыжая не обращали на меня никакого внимания, словно меня вообще не существовало. Не видя никакой опасности и ощущая себя глупо из-за того, что остался стоять, я тоже вернулся на своё место.

Меж тем, рыцарь Ги заговорил, обращаясь к нашей гостье. Но, к моему сожалению, на этот раз я не понял ни слова из того, что говорил Ги, и отвечала ему рыжая охотница. Язык, на котором они беседовали, не был похож на окситанский ни капли, так что мне пришлось довольствоваться наблюдением за их жестами.

Произнеся несколько слов, Ги небрежным движением руки подвинул к девушке котёл, который за вчерашний день натёр мне шею. Охотница заинтересованно привстала, заглянув внутрь. Подарок и вправду был хорош: железный котёл не в каждой деревеньке можно найти, не то что не в каждом хозяйстве. Наблюдая с полуулыбкой за женщиной, Ги бросил какую-то фразу, и девушка, кивнув, достала из котла сложенные туда наряды. Любезность требовала от неё хотя бы взглянуть на них, и она развернула два платья, которые едва можно было рассмотреть в неверном утреннем свете. Рыжая попыталась равнодушно кивнуть, но было заметно, что она заинтересована подарком. В конце концов, женщины всегда остаются женщинами.

Благодарно кивнув, девушка сложила одежду обратно в котёл и протянула Ги ответный подарок – ремень, судя по размеру мужской. И хотя я не разглядел в сумраке ни цвета ремня, ни пряжки, я был готов побиться об заклад, что это тот самый ремень, на котором Ги повесил на вязе Гастона. Стало быть, рыжая не только отыскала тело, но и сняла его. Да что такое тут происходит? Что за заговоры?

Довольно улыбаясь, Ги принялся опоясываться. Продевая ремень через пряжку, он обнаружил, что кончик ремня обрезан. Наверняка у рыжей не хватило сил, чтобы снять тело Гастона иначе как перерезав ремень. Улыбка сошла с лица Ги, когда он обнаружил, что дорогая вещь испорчена, но он стоически прицепил к поясу ножны меча, удержавшись от сетований.

Пока Ги проделывал всё это, он что-то то ли объяснял девице, то ли требовал. Та хмурилась, лишь молча кивая. Я никак не мог уловить смысл их разговора, сколько ни прислушивался. Мне показалось только, что рыжая несмотря на показное спокойствие, сторонится Ги, будто побаивается его, но не желает показать этого. Хотя, признаться, я бы тоже сторонился этого человека, будь у меня такая возможность.

Меж тем, посреди разговора Ги указал на меня пальцем. Девушка повернула ко мне лицо, наверное, впервые обратив на меня внимание с момента нашей встречи. Солнце уже слегка осветило нашу стоянку. Я увидел, что её лицо обезображено каким-то варварским рисунком белого цвета, нанесённым прямо на кожу. Наверное, она была вполне миловидной, но из-за рисунка и утреннего полумрака я не смог разглядеть этого. Может, это было предубеждение, но я подумал сейчас не о том, красива она или нет, а о том, что у нас в Лангедоке[1] люди не красят лицо, как какие-нибудь дикари.

На лице раскрашенной охотницы промелькнуло сомнение. Ги, кажется, уловил его, потому что его следующие фразы носили вопросительный характер. Женщина сначала неуверенно, но потом согласно кивнула. Ги усмехнулся и спросил что-то ещё, девица отрицательно покачала головой. Неожиданно перейдя на ойл, рыцарь сказал, обращаясь уже ко мне:

- Это Мора. Пойди с ней, помоги отнести подарки. Вернёшься, когда отдохнёшь. Ты понял, окситанец?

- Да, - только и отвечал я.

Меж тем Ги Фиц-Дагмар степенно поднялся, оправил одежду и протянул руку, норовя обхватить Мору за талию. Та немедленно отстранилась, едва не отпрыгнув назад. Ги рассмеялся, будто несговорчивость этой особы только раззадоривала его, как раззадоривает умелого охотника застигнутый в логове в одиночестве волчонок, неумело скалящий зубы. Криво ухмыльнувшись Море и не попрощавшись ни с ней, ни со мной, рыцарь направился по тропе к тому месту, где через ручей было перекинуто бревно. Мора посмотрела на меня, словно оценивая, и произнесла что-то тоном приказа. Из всего, что я слышал, я понял только одно: рыцарь Ги, считавший себя, как видно, моим хозяином, велел мне выполнять указания этой местной девицы. Ничего не разобрав в её словах, я, тем не менее, встал с земли, соображая, как держаться с ней. Видя, что я ни бельмеса не понимаю из того, что она говорит, Мора просто указала мне на котёл, мол, бери. Мне ничего не оставалось, как поднять котёл, снова взвалить его на плечо и понести всё по той же тропе по направлению к взгорку и вязу, на котором мы с Ги оставили Гастона. Я услышал, что Мора идёт вслед за мной.

Вскоре мы миновали взгорок, и я увидел, что трупа Гастона уже нет. Впрочем, это и так было понятно, иначе как могла бы Мора завладеть поясом Ги. Эта история начинала нравиться мне всё меньше. Мне вдруг пришло в голову, что Ги не спросил, как я собираюсь найти обратный путь к бухте, где мы высадились с корабля. И не договорился со мной о том, что меня кто-то проводит или встретит. Может, он вовсе и не ожидает, что я вернусь.

Подумав об этом, я развернулся. Мора шла шагах в восьми позади меня. Сейчас, когда окончательно рассвело, я увидел, что её глаза серо-голубого цвета, а под белой краской хорошо видны веснушки, какие часто бывают у рыжих людей. Её серые глаза смотрели прямо мне в лицо. Полагаю, пока я не повернулся, она безотрывно глядела мне в затылок. А в руках держала лук. Я замер было в страхе, но потом подумал, что в этом нет ничего особенного: охотник несёт своё оружие в руках. Стрелы на тетиве не видно. Несколько оперённых стрел я рассмотрел в кожаной сумке на поясе девушки. Интересно, местный сеньор разрешил ей охотиться в его лесах? Или она настолько смела, что не боится быть повешенной за браконьерство?

- Может, ты пойдёшь впереди и покажешь мне дорогу? – спросил я, стараясь не выдавать свои страхи дрожью в голосе.

Мора что-то отвечала, но я, конечно, не понял ни слова. Естественно, она не двинулась с места, давая мне понять, что я должен идти впереди. Почему, скажите мне, все встреченные мной люди норовят не разделить со мной последнюю рубаху, а возвыситься надо мной и помыкать мною? Господи, приведи же меня обратно к порогу моего дома! Сколько можно мне скитаться?

Я двинулся дальше. Мало-помалу тисовый лес закончился, и мы подошли к большому поросшему густой травой лугу. Тропа свернула куда-то влево, и я хотел было повернуть туда же, но Мора окликнула меня и рукой указала направление прямо на луг. Вздохнув, я подбросил на плече опостылевший котёл и двинулся вперёд, прямо через луг. Мора снова окликнула меня, на этот раз громче, но я уже и сам понял, что она имела в виду. Едва я сделал пару шагов по ярко-зелёной траве, как почувствовал, что ноги мои по щиколотку погрузились в мутную жижу. Болото, будь оно неладно. Стараясь двигаться осторожнее, я высвободил ноги, одну за другой, и, пятясь, выбрался обратно на твёрдую землю. Левая нога оказалась босой, обмотка, которую я использовал вместо настоящей обуви, осталась в чавкающей трясине.

Мора качала головой, глядя на меня как на неразумное дитя. Она даже поморщилась, увидев мою босую ногу. Оглядевшись по сторонам, девушка уверенно пошла вдоль края топи, жестом призывая меня следовать за ней. Потом она так же уверенно повернула прямо на болото, но, конечно, почва там оказалась твёрдой. Наверняка рыжая знала, как найти тропу через трясину. Пыхтя и отдуваясь, я тронулся вслед за нею со своим котлом, который уже ненавидел едва ли не больше, чем всё сатанинское племя падших ангелов.

Вскоре мы пересекли болото и опять оказались в лесу. Мора снова жестом показала мне, чтобы я шёл вперёд. Никакой тропы уже не было, но невдалеке, за деревьями улавливался дымок. Там явно располагалось жильё, к нему я и двинулся. Мои подозрения насчёт собственной участи опять начали расти. Если раньше я ещё мог думать, будто Ги рассчитывает, что я как-то отыщу обратный путь, то теперь для меня было совершенно очевидно, что тайной тропы через топь я не найду. Значит, Ги и не думает, что я вернусь. Ещё бы, зачем ему на корабле свидетель убийства. Тогда мне стоить опасаться.

Я опять обернулся. Мора всё так же шла позади меня, уставившись серыми своими глазами мне в спину. Но теперь на тетиву её лука была наложена стрела.

- Не надо, Мора, - произнёс я, снимая с плеча свою ношу. – Не бери греха на душу.

Мне пришло в голову, что эта стерва, такая спокойная, довела меня почти до самого своего дома, чтобы самой не тащить тяжёлый котёл. Ужасно не хотелось умереть здесь, в безвестном болотистом месте. Наверное, и хоронить меня она не станет, а сбросит в то же болото, как, наверное, поступила и с телом Гастона. Разжалобить её? Или попытаться испугать? Впрочем, и то, и другое вряд ли поможет мне. Я на миг представил себе, как выгляжу: босой нищий оборванец, не мытый, не стриженый и с огромным уродливым шрамом на лице. Да уж, попробуй тут испугать кого-то…

Все эти мысли поочерёдно пробежали в моей голове со скоростью резвого скакуна. А Мора, меж тем, подняла свой лук, отводя правую кисть, пальцами которой сжимала стрелу, всё дальше. До самого уха. Наверное, деревенские бабы, ни разу не державшие лука, так не сумеют. А эта может. Не иначе, с детства училась.

Но почему она медлит? Я успел уж, наверное, о стольких вещах передумать, а она всё не разжимает пальцы, отпуская в полёт стрелу. Я почуял, как от ужаса, от страха неизбежной и такой неведомой смерти мой лоб покрылся потом. Капля его сбежала вниз, повисла на правой брови, сорвалась и прокатилась вниз по щеке. А Мора всё не стреляет.

Я вспомнил, как вёл себя юный Ру, которому довелось впервые в своей жизни убить человека. Да, это нелегко. Неужто и Море не доводилось раньше? Хотела выстрелить в спину, но, когда я повернулся лицом, поняла, что взвалила на себя неподъёмную ношу? Я заметил, как правая рука девушки начала дрожать. Кто может так долго держать тетиву натянутой? Сейчас силы оставят её, и пальцы разожмутся. Вот сейчас…

Но вместо этого Мора опустила оружие, ослабив тетиву. Стрелу, правда, убирать не стала.

- Ар ай![2] – коротко бросила мне Мора, указывая рукой в сторону жилья. Её лицо выразило досаду и злость. Кажется, ей было неприятно от того, что я уличил её в слабости.

Делать нечего, и я двинулся вперёд. Вскоре и жильё показалось. Это была деревенька, совсем крошечная, но такая, каких я не видывал. Прямо на краю болота, через которое пробрались мы с Морой, возвышался плетень высотой в добрый рост человека. За плетнём виднелись три или четыре круглых приземистых строения, крытых соломой и дёрном. Мы подошли ближе, к двустворчатым воротам в этом плетне, и я разглядел, что от ворот переброшен узенький мостик, по которому вдвоём в ряд было не разойтись. Под мостиком виднелась болотная жижа, заросшая ряской и осокой. Не иначе, деревенька выстроена на островке.

Особой осторожности местные не проявляли. Никто не встречал нас и не наблюдал за подходами к деревеньке с плетня. Может, деревенские жители полагались на непроходимость топи, на которой поселились, может, ленились просто, не знаю. Мора забарабанила в ворота своим луком, и некоторое время нам пришлось подождать. Потом послышались шаги, и ворота распахнулись настежь. За воротами стоял человек средних лет, одетый в причудливую смесь шерстяной и кожаной одежды. Увидев меня, мужчина выразил не то удивление, не то недовольство, и Мора довольно долго что-то объясняла, пока я пыхтел, уже едва удерживая в руках этот чёртов котёл.

Наконец, мы вошли внутрь. Я не выдержал и поставил котёл на землю. Теперь у меня появилась возможность осмотреться. Деревня изнутри казалась совсем круглой. То есть круглым был плетень, толстый, двухслойный и высотой выше моего роста, и такими же круглыми были прижавшиеся к плетню, как цыплята к наседке, четыре маленьких домишка, не то жилых, не то предназначенных под склад, не то и то и другое одновременно. Всё пространство внутри плетня, думаю, составляло не больше шагов сорока в поперечнике. Площадь внутри плетня была утоптана, так что трава тут и не росла. Над парой домов поднимался дымок, который я и увидел издалека.

Из круглых домиков, услышав голоса, повылезали ещё несколько местных: какой-то старый дед, женщина лет за тридцать, за подол которой держались двое совсем маленьких детей, мальчик и девочка. Какой-то совсем молодой парень, коловший возле одного из домиков дрова, бросил своё занятие и подошёл к нам, как и был, с топором, воинственно потрясая им, словно готовился меня зарубить. Два или три человека, не то взрослых, не то ребёнка, выглядывала за неимением окон из дверей домов. Наконец, подошёл рослый солидный мужчина с окладистой чёрной бородой. Подойдя, он весомо упёр в землю черенок вил, которые держал в руках. Все эти люди были одеты в невообразимые для моего глаза пёстрые клетчатые одежды чёрного и серого цветов из некрашеной шерсти.

Не особенно стесняясь, местные тыкали в меня пальцами, громко что-то выкрикивая и перебивая друг друга. Особенно наседал парнишка с топором, который так высоко поднимал его, что мне пришлось попятиться, чтобы он не отсёк мне ненароком кончик носа. Сделав пару шагов назад, я упёрся спиной в плетень. Пресвятая Дева Мария! Да эти люди страшнее норманнов! Те хотя бы не угрожали мне, когда я, полумёртвый от жажды, забрался на борт их корабля. Поняв, что дальше плетня мне не убежать, я принялся молиться, рассудив, что если меня сейчас убьют, то лучше уж на моих устах будет молитва, чем брань.

Между тем, Мора подняла руку и принялась что-то втолковывать своим односельчанам. К моему удивлению она действовала, как настоящий вождь. Вместо того, чтобы перекрикивать их, она дождалась, пока они не устанут галдеть, и только тогда начала говорить. И когда она, наконец, начала говорить, остальные, устав от своего гомона, вынуждены были её слушать. Да, они слушали её. Слушали женщину! Это было почти так же невероятно, как дождь в середине зимы, но я видел это своими глазами.

Конечно, я не мог понять, что говорила рыжая Мора, но старался догадаться о смысле её слов хотя бы по жестам. Я заметил, что она несколько раз указала рукой в сторону берега, туда, где стоял норманнский кнарр, потом на принесённые мной дары и, наконец, на меня самого. В завершение, обращаясь к младшему из присутствовавших здесь мужчин, Мора что-то произнесла почти командным тоном. Парень, к которому она обращалась, нехотя сунул топор за пояс, взял меня за рукав и потянул к одному из домов. Я понял, что прямо сейчас меня не убьют, облегчённо вздохнул и отправился вслед за ним, мечтая уже об отдыхе хотя бы на куче соломы после этого длинного страшного дня.

[1] Лангедок - историческая область на юге Франции, население которой традиционно говорило (и в значительном числе до сих пор говорит) на окситанском языке. Слово «Окситания» по существу – латинская форма французского слова «Лангедок».

[2] Аr aghaidh! – Вперёд! (ирл.) Мора говорит по-ирландски. В XI веке на ирландском говорили помимо собственно ирландцев, шотландцы и мэнцы, языки которых отделились от ирландского не раньше XII века