Тёмная лошадка
Глава 1
Я был спокоен. Действительно, спокоен. Да, смерть Прасковьи причинила мне душевные страдания! Но всё-таки мне удалось удержаться будто бы за стеклом, которое не пропускало боль внутрь, а удерживало её чуть в стороне. Такое чувство уже я испытывал в прошлой жизни. После смерти родителей все мои волнения никак не влияли на мою разумность. Пусть мне было больно, но не настолько, чтобы затуманить мысли.
Потом, уже в этой жизни, чувства вернулись, но теперь, я снова как бы отдалился от проблем на личном фронте – слишком много дел и ответственности легло на меня. Мама, как мне казалось, смотрела на меня с гордостью, как же её сын и наследник принимал всё с достоинством и спокойствием, ни на минуту не упуская из рук бразды правления государством.
Я попросил императрицу не прилагать усилия по организации моей следующей женитьбы, ибо сейчас я не готов к новому браку, мне надо заботиться о благе государства. Мама всё поняла правильно. Причём она не прекратила готовиться к отречению, даже наоборот, всё больше и больше людей посвящалось в эти намерения.
Эйлер в августе закончил основные опыты на Олонце. Результаты были отличные, выход и качество железа были превосходны – никогда у нас подобного не достигалось. Использование паровиков показало себя с наилучшей стороны, а уж применение принудительного наддува, тем более горячим воздухом, в домнах превзошло все ожидания. Сестрорецкие заводы приняли первые партии олонецкого железа и начали увеличивать масштабы выпуска. Уже скоро я надеялся получить постоянные поставки русского оружия.
Пользуясь своим очевидным успехом, Иван Эйлер подал мне прошение об открытии в России университета. Дескать, уже сил нет без развития образования! И привлечение новых специалистов из-за границы затрудняется, ибо в России отсутствует высшее учебное заведение, где они бы могли преподавать новым поколениям деятелей науки и ковать себе славу создателей академических школ!
Прошение подписали его собственный отец – знаменитый Леонард Эйлер[1], почти все мои учёные, да ещё и главы всех корпусов. Пришлось всё-таки согласиться, хоть и не хотелось мне тратиться ещё на одно учебное заведение. Количество преподавателей в корпусах уже было значительным, да и их общее желание растить ещё и научных работников тоже заставляло серьёзно рассмотреть подобную возможность.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
- Господа, мы решили удовлетворить ваше прошение и учредить в России университет!
Слова мои вызвали очевидную радость у приглашённых учёных и администраторов. Особенно возбудился старый слепой Леонард Эйлер, который даже подпрыгивал на своём кресле. Его сын Иван с моего разрешения поднялся и начал ответную речь:
- Ваше Императорское Высочество! Вы открываете новое сердце, которое будет отныне биться в теле науки русской и оживит кровь ея! – как его понесло, Господи! Накипело у него, чувствуется, хорошо скрывал! Я Ивана даже уважать стал больше, выходит, он ждал-копил, пока момент удачный не появится. Эйлер-младший минут двадцать вещал в столь выспренном стиле, что я даже подумал, а не поэт ли он.
Оказалось, что это не он поэт. После своей речи Иван начал читать оду «На учреждение университета» Гавриила Державина[2], который, оказывается, уже несколько лет служил в канцелярии Академии наук. Ода была отличная! Вот не хуже Ломоносовских вышла! Я даже растрогался.
Пришлось объявить своё высочайшее благоволение к сему пииту[3] и распорядиться напечатать оду для всеобщего внимания. Державин… М-да, слышал, но даже не вспоминал раньше. Поэты они как бы были сами по себе. Ломоносов заложил могучее основание как национальной поэзии, так и литературы вообще – одни правила русского языка чего стоили… Но до стихов мне дела не было, а здесь такая поэма.
Но на этом закончить аудиенцию было бы неправильно.
- Определяем, что университет будет именоваться Императорским, а местом размещения назначаем ему Стрельну, в котором дарим для его устроения свой дворец. Ректором Императорского университета назначается Леонтий Павлович Эйлер.
Возникла немая сцена. Старый учёный замер с открытым ртом. Посидел так с минуту, потом вскочил и горячо заговорил:
- Ваше Высочество! Я старый слепой человек! Как же я могу руководить университетом? – последнее слово он произнёс почти по буквам, причём заглавным.
Вот же старый интриган! Будто я не знаю, что это именно он всё затеял, самолично ездил по всей округе – агитировал! А реализовывать его идеи, значит, пусть Его Величество будет, как-нибудь сам всё разрешит! В общем, я не выдержал и захохотал:
- Кого же Вы мне, Леонтий Павлович, можете ещё порекомендовать поставить во главе сего сложного учреждения? Именно Вы у нас в империи высочайший академический авторитет. Никто, кроме Вас, не имеет влияния в мировом научном сообществе достаточного, чтобы привлечь европейских авторитетов в различных науках. Ведь именно это Вы написали в своём прошении! – скрытая издёвка была очевидна, старик даже попытался обидеться на меня.
- Что Вы, Леонтий Павлович? Подумайте, разве я неправ? У Вас есть дети, которые могут помочь Вам в организации, есть Карпов, который Вас никогда не оставит. А члены семейства Бернулли[4], которых Вы уговаривали столько лет? Именно их имена, как пример великих учёных, переезду которых мешает лишь отсутствие университета, стоят в Вашем прошении! – опять не смог удержаться от тычка в бок этому проныре!
Смирило старика с его новой миссией только обещание финансирования проекта из моих личных средств. Понятно было, что такое обязательство было со стороны верховной власти проявлением высшего доверия именно к нему.
Стрельна мне показалась идеальным местом для размещения Университета. Ведь пока отдельных преподавателей научных дисциплин для определённых учебных заведений у меня не было – они перемещались между корпусами по мере необходимости. Все корпуса находились вокруг Петербурга, дороги здесь были отличными – именно на них отрабатывались новые технологии строительства, лаборатории после взрыва пришлось срочно переносить в этот контур. Университет тоже пусть будет рядом. Преподавателям будет проще перемещаться между объектами приложения сил.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Активно я занимался и другими вопросами. В частности, перед моей дипломатией стояли крайне сложные задачи. Нашей империи нужен был мир на границах для внутреннего устроения, причём мир желательно без территориальных уступок, и открытые внешние рынки для торговли.
Ситуация в Европе явно скатывалась к большой войне, любимец и глава дипломатии Людовика XVI граф де Верженн[5] испытывал просто нечеловеческую ненависть к Англии, мечтая о реванше за поражение в Семилетней войне и потере Канады и Индийских владений. В этом его поддерживало большинство аристократов государства, да и сам король.
В ненависти к британцам сторонниками французов были крупнейшие страны континента: Испания, которую англичане теснили в американских колониях, ещё и Гибралтар[6] занозой сидел в сердце местных Бурбонов, и Голландия, выдавливаемая из колоний в Азии и теряющая доходы от международной торговли. При этом половина Германии откровенно облизывалась на Ганновер, который оставался на континенте без явной защиты – в Европе Англия не имела крепких союзников, испортив отношения с Россией и Пруссией, да и в той же Индии французы сбивали антианглийскую коалицию из местных государств.
В таких условиях непрекращающийся конфликт британской короны с североамериканскими колонистами давал прекрасную возможность всем интересантам удовлетворить свои инстинкты открытой схватки с англичанами.
В общем, война назревала, и все крупные игроки были заняты подготовкой к ней и мы могли пока на них не оглядываться. Однако в этот процесс практически совсем не были вовлечены наши соседи – Австрия и Пруссия. Мои дипломаты просто запихивали Габсбургов в общую упряжку с французами, а обе стороны сопротивлялись.
Маврокордат активно работал на втягивание Священной Римской империи в процесс подготовки войны с Англией, однако его союзником пока выступала только Мария-Терезия, которая уже не играла главной роли в имперской политике. А вот её сынок, Иосиф II, напротив, не горел такими идеями, больше нацеливаясь на непосредственных соседей.
В этом его поддерживал канцлер Кауниц, а косвенно укреплял в этом мнении тот же де Верженн, который с презрением относился к союзнику в Европе, не могущему решить ни один вопрос самостоятельно. В общем, пока Иосиф плотоядно поглядывал на Польшу и только на неё. Маврокордату всё ещё не удавалось отвратить его от этой цели, но и союза Австрии с Пруссией не образовывалось. Иосиф пытался решить польский вопрос в одиночку, не желая усиливать своего соперника в Германии.
Орлов, ставший одним из ближайших друзей короля Людовика, пытался убедить французов в необходимости привлечь союзника к войне хотя бы против Ганновера[7], но и это пока не получалось.
Пусть у меня были достаточно большие возможности по влиянию на политику и Франции и Австрии, но гарантии нужного развития событий у нас не было.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
- Значит, Павел Петрович, Иосиф затевает очередную смуту в Польше? – Вейсман смотрел на меня весьма кисло.
- Именно так, Отто. Именно так… — я подошёл к окну и с шумом втянул в себя чуть сыроватый тёплый летний воздух. Погода была пасмурная, но для Петербурга вполне сносная. Хорошо, что август выдался не жарким, — Маврокордат пишет, что мой венценосный братец горячо мечтает о расширении границ своего государства, и строит планы… Точнее сказать, он их строит, а вот основания для их реализации подготавливает наш старый приятель Кауниц.
- И что Кауниц серьёзное дело затевает?
- Пока не очень, Отто… Так, покупает шляхту. Денег на такое дают не шибко много, но внимание самого́ Кауница дорого стоит.
- И что он от них хочет? Понятно уже?
- Малопольшу[8], Галицию, Волынь да Подолию вроде бы.
Вейсман даже подавился воздухом:
- Господи! Вот же, совсем не стесняются!
- А что им стесняться? У шляхты такое понимание уже есть. Они готовы заплатить за помощь в освобождении. – усмехнулся я, по-прежнему стоя у окна. Воздух за стеклом манил меня своей относительной прохладой. Голова болела от мыслей, и я пытался надышаться, стремясь освежить мозг.
- А что им не так-то? Денег-то теперь у них больше? – удивился Вейсман.
- Ну, воли-то меньше. В сейме православные и протестанты свой голос получили и католиков давят. Крестьяне побежали к нам. Армию нашу содержать надо. Деньги от торговли уходят магнатам. Простая шляхта от всего этого теряет. Сам магнаты тоже далеко не всем довольны, мечтают все денежки под себя подобрать. Да и сам король пытается освободиться от нашей опеки.
- Вот неблагодарный!
- Что ты, Отто! Он просто идеалист и идиот одновременно! – засмеялся я и, наконец, повернулся к своему другу и соратнику, — Станислав искренне верит, что он может повести Польшу к великому будущему! А для этого всего-навсего надо избавиться от русского влияния. А потом, он сразу станет не менее великим, чем какой-нибудь Карл Великий, или на крайний случай Генрих IV Французский!
Мы с Отто захохотали.
- И это всё? Только мечты? – отсмеявшись, спросил меня Вейсман.
- Не совсем! Ещё Австрия увеличивает армию. Иосиф хочет воинской славы.
- Сильно увеличивает? – Вейсман сразу насторожился.
- Уже тысяч сто восемьдесят набрал и не останавливается.
- Даже двести тысяч на всю Австрию нам не страшны! Им ещё границы держать надобно. – выдохнул Вейсман.
- А, ежели с поляками купно?
- Всё одно не одолеют! А что, Павел Петрович, коронная армия, присоединиться к мятежу?
- Нет, Браницкий с нами будет. Он и денег от нас имеет знатно, да и поместья на новых землях за помощь ему обещаны.
- А что Пруссия?
- Фридрих не в курсе планов Иосифа. Австрийцу с пруссаками делиться не хочется. Для него германские земли не менее, а то и более важны, чем польские, и усиливать своего главного соперника в этом деле он не будет.
- И что, будут просто сидеть?
- Нет, Отто, не станет Фридрих просто сидеть. Он точно ударит. Вопрос по кому?
- А что турки и шведы? Не полезут на нас вместе с австрийцами?
- Турки никак не смогут, у них дела совсем плохи, до сих пор страну собирают. Деньги от нашей торговли для них как воздуха глоток! Французы про них забыли совсем, а англичанам пока не до них – с колониями бы разобраться. А у австрийцев золота мало, только вот польскую шляхту подкормить. Шведы тоже пока очень далеки от возможностей воевать с нами. Нет. Здесь только австрийцы и, может, пруссаки. Фридриху в голову не залезешь.
Вейсман сильно помрачнел:
- Сложно нам будет, коли на нас и австрийцы и пруссаки полезут. А ежели и часть поляков против нас станет, тут…
- Вот и давай подумаем, как нам такую проблему решить, дорого́й мой Антон Иванович!
И вот, пока начальник русского Генерального штаба генерал Баур был в отъезде, инспектируя строительство крепостей на границах империи нашей, мы вдвоём с Вейсманом определили вчерне схему обороны от возможного нападения западных соседей.
Мы решили начать усиление войск Румянцева, которому предстояло стать противником австрийской армии и контролировать Южную Польшу, а противостоять пруссакам и наводить порядок в Северной и Центральной Польше и Литве следовало группе Олица. Однако сам старый генерал уже некоторое время просил об отставке, ссылаясь на нездоровье и желание заниматься административными делами, в которых он действительно был великолепен.
Так что, Олицу предстояло покинуть насиженное место и направиться к Дунаю, где Суворов демонстрировал явную усталость от забот об устроении вверенного ему в управление края и особенно от рутины строительства крепостей на границе. Характер Александра Васильевича требовал от него действий, да и Вейсман уверенно заявил, что только Суворов сможет осуществить требуемые нашим планом военных действий стремительные движения по территории Речи Посполитой. В общем, мы решили провести рокировку, поменяв его местами с Олицем.
Я взял на себя объяснения с немолодым уже Петром Ивановичем, а Вейсман должен был проинформировать о нашем решении своего приятеля Суворова. Баур скоро вернётся и разработает точные планы усиления.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
- Лондон, про́клятый город! Антихрист захватил его! Сотни лет как он правит нами и желает через нас поработить мир! – такие речи было бы нормально услышать от какого-то безумного экзальтированного проповедника, но здесь их произносил высокий изысканный джентльмен с тонким длинным лицом в безупречном рединготе[9] и кружевной рубашке.
Его собеседник, довольно толстый человек с красным носом и глазами навыкате, но одетый не менее дорого и стильно, шёл рядом с ним согласно кивал в такт его словам:
- Вы, как всегда, правы, сэр Чарльз! Поражаюсь Вашему уму и образованности! Как такой бриллиант мог появиться в этой клоаке разврата?! – в его произношении совершенно очевидно присутствовал некий изъян, наводящий на мысли о голландском происхождении говорящего.
- Мой драгоценный отец, дорого́й Питер, был родом из Линкольншира, где постигал глубины юридической учёности так успешно, что его заманили в этот прокля́тый город! Но наша семья всегда была среди «неприсоединившихся[10]», и мой отец изучал не только человеческие законы, но и законы Божии! Именно он понял всю греховность отхода от заповедей, который Бог дал Адаму!
- О, Ваш батюшка был истинным святым! Светочем, который развеял тьму скверны!
- Вы, дорого́й мой Питер, стали одним из первых, кто увидел истину! Кто присоединился ко мне в великом деле освобождения Англии от богопротивных механизмов!
- Сэр Чарльз! Прошу Вас, не сто́ит говорить такие слова, когда мы с Вами прогуливаемся в Вестминстерском аббатстве! Кто-то может услышать Ваши речи и узнать, что один из ведущих адвокатов Лондона и есть тот таинственный Нэд Лудд[11], именем которого сжигаются заводы по всей стране! – тон Питера стал подобострастным настолько, что, казалось, язык голландца источал чистые масло и мёд.
- Да, Питер, сейчас действительно не время всем узнать правду! Только тогда, когда падёт царство Сатаны, только тогда я смогу открыться всем! А пока моё имя может быть известно лишь трём избранным! Но здесь нас охраняют наши братья!
- Воистину Воля Божия ведёт нас!
- Питер, давайте перейдём к более приземлённым вещам. – Чарльз сотворил такую брезгливую мину, что была понятна вся его неприязнь к столь низменному предмету.
- Конечно, сэр Чарльз! Деньги я привёз! Всё, как Вы и просили в гинеях[12]! – Питер согнулся в поклоне.
- Вас нигде не могли приметить с обменом ваших гульденов?
- Что Вы, сэр Чарльз! Вы меня научили, как скрывать такие вещи! – Питер снова низко поклонился, — Двадцать тысяч гиней ждут вас в Вашем экипаже, Светоч!
- Вы знаете, Питер, что называть меня Светочем, Вы можете только в Храме правды! – сэр Чарльз почти перешёл на крик. Толстяк упал ниц и обнял его ноги, — Хорошо, Питер! Вы верный последователь истины! Я прощаю Вас! Когда Вы привезёте новые пожертвования?
- Через два месяца, сэр Чарльз. – голландец встал и смущённо поглядывал на своего духовного предводителя, — Мне надо будет их найти…
- Вы плохо помогаете делу Божию! Требуется больше золота! Питер, вы хотите попасть в ад?
- О…
- Бог ждёт от Вас большего, Питер! – сэр Чарльз с презрительной гримасой без поклона повернулся и зашагал к выходу.
Голландец долго смотрел ему вслед, потом покачал головой и на чистом русском языке с презрением пробормотал себе под нос:
- Вот тупой кликуша[13]! Без наших денег ты бы и адвокатом уже не был! Ничтожество! Светоч…
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Алексей Лобов ласково поглаживал обложки книг, которые ему передал русский посланник в Лондоне Николай Трубецкой. Как же, первые номерные экземпляры планов по развитию французской и русской артиллерии, которые появились в том числе благодаря его работе. Сам Наследник прислал ему для ознакомления свои личные книги.
По соображениям секретности, Алексей мог изучать труды Грибоваля и Мелиссино только в русской миссии, так что четыре дня он не выходи́л на улицу. Конспектировал, изучал, рисовал. От книг его отрывал только слуга посланника со звучным именем Иоасаф, которые три раза в день настаивал на том, чтобы молодой человек поел.
И вот, наконец, он закончил. Оторвался от стола, протёр воспалённые глаза и с удивлением понял, что всё это время он не спал. Иоасаф молча менял ему сгоравшие свечи, приносил новые бумагу и чернила, не препятствуя его бдению. Спина Лобова безбожно затекла, он с хрустом потянулся и встал. В дверях тут же появился слуга, ласково улыбаясь.
- Закончили, Алексей Артемьевич?
- Да, закончил! Посланник дома?
- В отъезде! Не помните, как он с Вами прощался?
- Совсем не помню! – виновато улыбнулся Алексей, — Я сильно Вас напряг, друг мой?
- Что Вы, Алексей Артемьевич! Барин также часто работает по ночам!
-Спасибо Вам, Иоасаф! – Лобов пожал руку старому слуге, что тот воспринял с больши́м достоинством. Алексей очень устал и совершенно не заметил, что когда он выходи́л из дверей миссии, Иоасаф украдкой перекрестил его спину.
Чтобы не заснуть по дороге, молодой человек решил не брать экипаж, а пройтись пешком несколько кварталов. Он шёл по Бонд-стрит[14], спать хотелось немилосердно. В голове бродили случайные мысли. Алексей вспомнил Сидорова. Это же наверняка благодаря ему, он смог прочитать проект Грибоваля. Отличный парень, как он, интересно?
Лобов шёл, бесцельно поглядывая по сторонам, хорошо одетые люди прогуливались по улице, заходили в магазины и салоны. Вот Сидоров стоит около антикварной лавки Оуклза и рассматривает старинную гравюру, которую он, по-видимому, только что приобрёл там…
- Сидоров? Здесь? Я, наверное, заснул и не заметил этого! – подумал Алексей.
Старый его знакомец, который, вероятно, сейчас снился отставному офицеру, поднял глаза от диковинки, увидел Лобова и подмигнул ему, почесал нос, потом снова подмигнул, весело улыбнувшись, и как-то резко слился с праздношатающимися.
- Точно, привиделось! – сказал себе Алексей и быстро направился в гостиницу, где снимал комнату для джентльменов и в которой не был уже четыре дня – спать.
Разбудило его настойчивое покашливание. Он открыл заспанные глаза, была ночь, темноту которой разбивал свет свечи, что стояла на столике в комнате. Около кровати в кресле сидел человек, чей кашель и послужил препятствием для его дальнейшего сна. Свет падал на его лицо, пусть и не придя в себя до конца, Алексей узнал Сидорова.
- Проснулся, спящий богатырь Святогор[15]! – с широкой улыбкой произнёс незваный гость.
- Сидоров? Я сплю! Точно сплю!
- Приношу свои глубочайшие извинения за столь бесцеремонный визит, Алексей Артемьевич! – поднявшись из кресла, торжественно сказал посетитель.
- Господи! Что... Чем обязан? И я, к сожалению своему, не помню Вашего имени-отчества… - Лобов быстро приходил в себя.
- Еремей Иванович я! – ночной гость широко и слегка виновато улыбался, — Ещё раз прошу меня простить, однако в Лондоне именно Вы мой единственный хороший знакомец, боевой товарищ, да и учились вместе… К тому, наша вчерашняя случайная встреча на Бонд-стрит показалась мне истинным знаком Божьим! Тут такое дело, у меня сегодня День ангела, а отметить мне его с соотечественниками уже много лет не доводилось…
- Так, первым делом предлагаю перейти на ты, как в корпусе было. – возражений у Лобова не было, Сидоров был ему приятен, а их встреча действительно была чудом.
- Нисколько не возражаю! Алексей, ты в Лондоне давно?
- Вот уже четвёртый месяц сижу! Ничего толком не выходит! Русским король не доверяет. Все прошения о допуске на заводы отвергает. Давно бы уехал, но и в Лондоне есть с кем поговорить, что посмотреть. Но, коли ещё пару месяцев так посижу – домой поеду. Что я задаром хлеб ем?
- Да, тебя уже можно местным жителем считать. Ты не пугайся – это свой!
В дверь бесшумно, словно тень, просочился человек в чёрном плаще с капюшоном, закрывающем лицо. В руках он держал немалых размеров свёрток. Также бесшумно тюк был водружён на стол, после чего вошедший снял плащ и оказался довольно упитанным красавчиком-блондином.
- Познакомься, Алексей. Это мой помощник – Йозеф из Черниц, что в Богемии[16]. Золотой человек, если что достать надо. Поверишь, это вот всё он нашёл по дороге к тебе. Ночь на дворе, лавки закрыты, а он вот – разжился! – краснеющий от похвалы, как девица, Йозеф выкладывал на стол бутылки вина́, копчёный свиной окорок, разнокалиберные колбасы, сыры, хлеб.
Спустя некоторое количество выпитого и съеденного, после первой партии воспоминаний об учёбе в корпусе и турецкой войне выяснилось, что Йозеф предпочитает, чтобы среди друзей его называли Ружичкой[17] – краснеет он с детства легко и ярко. Болтун этот богемец был первостатейный – говорил много, интересно, и даже его своеобразный акцент, что прорезался и в его родном немецком и русском, который Йозеф старательно учил, не портил общее впечатление. Такие он истории рассказывал о жизни в Империи, об имперской армии, о городах Нидерландов.
Когда Ружичка прерывался на употребление вина́ и еды, причём охоч он до чревоугодия был невероятно, почти половину всего, что было на столе, съел и выпил именно он, могли говорить и Алексей с Еремеем. Сидоров рассказал про то, как ему удалось достать французский план развития артиллерии:
- Да я присмотрелся к твоему Грибовалю, всё, как ты и говорил – охрана у него в доме, не дай бог! Только штурмом и брать! Пришлось отправиться к начальнику артиллерии, а его канцелярию сторожили уже слабее.
Пару дней мы с Ружичкой присматривались к охране, а потом ночью и нагрянули. В первый раз всё шло, как рассчитали: сторожей обошли, в архив залезли, но потом оказалось, что порядка там мало – в первый раз этот план не нашли. Пришлось на следующую ночь опять лезть, здесь уже всё обнаружили. Однако же, кроме документов, ещё нашёлся старый канцелярист, который мучился бессонницей и прибрёл на своё и наше несчастье в этакую рань на работу.
Заметил беспорядок, давай орать, будто ему чего дверью прищемили. Стража набежала и городская тоже, солдаты подтянулись, попали бы как кур в ощип, да Ружичка сообразил – лампу в документы швырнул. Пожар начался – бумаги там было до потолка, как заполыхало… Выскочили мы удачно, а вот канцелярия сгорела. Пришлось из Франции галопом удирать. Хорошо, что искали баварского отставного офицера на службе австрийского посла со слугой, а мы уже изображали двух англичан.
Знал бы ты, Алёша, как тяжело было влезть в доверие этому де Мерси-Аржанто[18], что от цесарского престола при дворе французском посланником был. Мне повезло, что его интрижка с этой певичкой Левассёр[19] позволила изображать несколько дней доверенного гонца между влюблёнными… Ладно, в общем, вырвались.
Через несколько часов запасы вина́ начали подходить к концу, и Йозеф, который оказался редкостным рассказчиком и настоящей душой компании, отправился за новой партией, Алексей, наконец, смог задать вопрос, что мучил его почти с самого начала вечера:
- Ты настолько доверяешь этому своему Ружичке? Он знает твоё имя, знает, что ты русский, теперь знает меня. Не выдаст?
- Йозеф-то? Нет, не выдаст. Он сперва друг, а потом уже слуга. Я его при таких смешных обстоятельствах встретил. Сидел я как-то в городской тюрьме Антверпена.
Молодой я был. Первое моё дело, и сорвалось, а чтобы меня не нашли, я решил в застенках отсидеться. Два месяца там прятался, а потом откупился, конечно. А Ружичка там же оказался. Он ведь до баб большой охотник и они его тоже очень ценят, так вот, застукал его глава местных булочников со своей женой.
Тут же выяснилось, что Йозеф – дезертир из имперской армии. Этот балбес, оказывается, умудрился и там интрижку завести с женой полковника, и, кроме бегства, путей у него не было. И в Антверпене он скрывался от имперского суда. В общем, по навету этого рогоносца присудили нашего богемца повесить, а с палачом этот булочник договорился, что сначала Ружичке отрежут ещё парочку лишних деталей.
Такой шум был вокруг – полгорода просто припадочно хохотало! А этот ухарь сидел пока суд да дело рядом со мной. И вот мне он как-то по сердцу пришёлся. В общем, выкупил я его у палача, тот вместо Ружички какого-то бродягу прикончил, но в Антверпен ему больше дороги нет!
А добро Йозеф помнит. Его уже потом пытали! Мы в Саксонии одну придумку позаимствовали, так его схватили. Ребята там серьёзные были – в топку его было ногами совать, допытывались кто мы такие. Ничего он им не сказал, а здесь и я подоспел. Повезло, что с местными татями столковался – отбили мы его.
А он в ответ меня уже два раза выручал… Вот! Обещал я ему, что в России мы уж точно там не пропадём. У него мечта есть свой трактир открыть, пиво варить. В пиве он знатно разбирается!
- К-хе, я-то думал, что он знаток вина́!
- В вине он тоже понимает, да вот только именно пиво – его истинная страсть! – здесь и сам герой рассказа явился с новым запасом бутылок и веселье продолжилось.
Сидели они до следующего утра. Уже уходя, Еремей спросил Лобова:
- Алёша, а ты к кому собирался-то ехать, с работами-то знакомиться?
- Сейчас вот к Абрахаму Дарби[20] хочу, в Колбрукдейл! Уже и Императрица депешу прислала королю Георгу! Коли и это не удастся, то уеду домой – хватит!
- Ха-ха! Ты уж извини, братец! Не получится тебе к Дерби! Сгорел его завод! С пару дней как сгорел. И сам Дерби пострадал.
- Ерёма! Ты?
- Нет-нет, Алёша! Я здесь точно ни при чём! Просто информация – мой хлеб. Ты что не слышал, здесь какие-то луддиты[21] объявились? Уже не один завод сожгли.
- Слышал, конечно! В Лондоне об этом судачат, но они же в Ноттингеме буйствуют!
- Что ты, братец, эти ребята уже по всей Британии скачут! Так что скорее меняй своё назначение. А то опять в Лондоне застрянешь!
Они обнялись, Сидоров подмигнул приятелю и скрылся за дверью.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
- Богдан, друг мой, забери моего брата из Трапезунда[22]! Он отсыплет тебе столько кисетов акче[23], сколько захочешь! И я буду благодарен! – толстый седобородый турок заискивающе заглянул в глаза судовладельцу и подлил ему в кубок дорогого русского цветного стекла запрещённого для мусульман вина́.
- Мехмед, но в Трапезунде-то чума! – Гешов удивлённо поднял левую бровь.
- Халил умелый торговец тканями и он там хорошо заработал!
- И торговец тканями хочет отсыпать мне серебра за вывоз его из города, поражённого чумой? – прищурившись, произнёс судовладелец.
- Он очень хочет жить!
- Вокруг сотни кораблей, Мехмед! Почему ты обращаешься с этим ко мне?
- Ему надо в Польшу, в Могилёв[24], а ты лучше всех это сможешь организовать!
- Я? В Могилёв? А почему не на Луну? – с явной насмешкой изумился Богдан.
- Ему совсем не надо в Стамбул! Да и торчать три недели в карантине в твоём Чёрном Городе тоже не надо! Ему срочно надо в Могилёв! – толстяк подобострастно заглянул в глаза собеседнику.
- Зачем торговцу тканями так срочно в Польшу? Что там? – Богдан явно задумался.
- Там у него сделка! Хорошая сделка!
- Настолько хорошая, что он готов заплатить за провоз его мимо таможни и карантинов почти к Подолии? Это ему будет стоить очень недешево! – судовладелец жадно сузил глаза.
- Он найдёт для тебя куруши[25]! Аллах свидетель! – уже сквозь зубы прошипел турок и воздел руки к небу.
- Хорошо, Мехмед! Если деньги для него не проблема, то я вывезу твоего брата! – и Богдан хлопнул рукой по столу.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Тёмной пасмурной ночью «Ефросинья» вошла в гавань Трапезунда, где в условленном месте на борт зашёл турок с тремя слугами и кучей тюков с тканями. Халил был совсем непохож на брата – высокий и сухощавый, с выдающимся носом. Он был разговорчив, даже болтлив, улыбчив и щедр. Торговец без раздумий отсыпал серебра Гешову за его услуги, добавив пятьдесят пиастров к запрашиваемой сумме.
Время, проведённое в поражённом чумой городе, не прошло даром для купца, он был грязен и распространял вокруг зловонные миазмы, а на его слугах вообще копошились вши. Однако тюки были в отличном состоянии, чувствовалось, что Халил настоящий торговец, который больше заботится о своём заработке, чем о своём внешнем виде.
Один из его слуг плохо переносил морскую качку и всю дорогу до Чёрного Города пролежал пластом в трюме. Сам же купец и его здоровые слуги развлекали команду историями, да так, что даже Богдан не смог отказать Халилу в возможности пожить несколько дней в его доме перед погрузкой на корабль другого судовладельца, который был готов тайно отвезти турка в столь желанный ему Могилёв.
Богдан догадывался, что торговлей тканями Халил прикрывает какие-то другие делишки, но в контрабанде он предпочитал меньше интересоваться проблемами своих партнёров, чем, кстати, существенно отличался от пропавшего побратима и шурина, который всегда стремился узнать всё и обо всём. На суше плохо себя почувствовал и второй слуга турка, но сам купец утверждал, что тот по глупости напился морской воды, и значения этому Богдан не придал.
Халил оказался весьма галантным мужчиной и щедро отблагодарил супругу судовладельца за ночлег, подарив Ефросинье целый сундучок замечательных восточных тканей и совершенно потрясающие серьги из чёрного янтаря. Такой подарок подтвердил догадки Гешова, теперь молодой судовладелец уже не сомневался, что турок занимается контрабандой драгоценностей.
Богдан не придал значения тому факту, что сначала один слуга турка, а потом и второй почувствовали себя нехорошо, и, спеша на корабль – его самого в Родосто[26] ждал ценный груз, не сообщил жене, откуда привёз гостей. Более того, судовладелец не стал дожидаться отъезда турка в порт и уехал, ничуть не сомневаясь, что его красавица-жена прекрасно справится с проводами гостя сама. Ефросинья действительно вполне спокойно отправила турка на ожидающее его судно и занялась примеркой чудесных серёг и очень эффектных шалей.
- Хозяйка! – в дверь заглянул старый грек, бывший доверенным слугой в доме.
- Да, Янис. Что ты хотел? – хозяйка со вздохом отвлеклась от примерки.
- Там слуга этого турка, больной, что с ним не поехал…
- Он не взял с собой своего слугу? – искренне удивилась супруга Богдана.
- Да этот парень совсем разболелся, и турок его оставил – не брать же такого на корабль.
- За него мы не отвечаем! Турок сам его оставил! Выгони его, пусть в каком-нибудь постоялом дворе выздоравливает. – равнодушно проговорила Ефросинья и было собралась вернуться к примерке обновок.
- Но, хозяйка, он грек! Наш православный!
- Так что же, мне всем православным грекам лечение и проживание оплачивать? – тон потомственной негоциантки был крайне строгим, и старый Янис не посмел ничего ей возразить — в этот же день больного отнесли в дешёвый трактир на окраине города.
Так в Россию снова пришла чума.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
К концу этого тёплого дня Ираида Гагарина решила отправиться к речке, постирать бельё. Надо же, конец сентября, а так тепло! Супруг её, вместе с соседом, местным старостой Никифором Перваковым, этим утром уехал в Борисову Горку на торг. Очень уж хотелось им расторговаться да прикупить железного инструмента да упряжи, да гостинцев жёнкам! Вернуться они планировали только дней через пять.
Ираида вышла к реке, наклонилась над водой и вдруг с удивлением увидела, что около берега плавает небольшой тючок. Подоткнув юбку, она стремительно влетела в воду и вытащила его на берег. Молодая гречанка очень заинтересовалась таинственным свёртком и напрочь забыла все предупреждения властей об опасности бездумно подбирать чужие вещи.
Тюк был хорошо упакован в промасленную кожу, и Ираида дрожащими руками пыталась его разворошить. Наконец ей удалось добраться до содержимого. Внутри лежали просто потрясающие платки, платья, ткани. Такой красоты она раньше не видела! Как заворожённая, она вытаскивала вещицы из свёртка, смотрела на них, складывала рядом и вынимала новые.
Так она сидела, перебирала вещи, прижимая их к себе, гладя тончайшую ткань, и не могла остановиться. Потом вскочила, суматошно собрала все драгоценные обновки и, прижав их к груди, бросилась домой. Почти добежав до дверей, резко повернулась на месте и кинулась в другую сторону к соседке, тоже гречанке – Агафье.
Влетев к ней в дом, она с глупой улыбкой вывалила всё перед ней на пол. Всю ночь подруги примеряли и перебирали вещи, забыв о необходимости кормить детей и заниматься хозяйством, и лишь утром успокоились.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Пантелей возвращался домой с торга в приподнятом настроении. Никифор умел прекрасно торговаться, и они удачно продали картофель и тыквы, которые привезли в Борисову Горку и накупили железного инструмента, тканей, сладостей.
- Хороший совет нам Иван Кондратьич дал, тыкву эту сажать, а Никифор? – весело крикнул Гагарин соседу, ехавшему сразу за ним.
- Да, Никитин – голова! – солидно пробасил тот в ответ.
- А вот ты сначала даже картошку на дух не переносил! Как он тогда тебе глаз-то подбил! – хохотал Пантелей.
- Было дело! – также весело отвечал ему сосед, — Всё же по справедливости! Без его науки я бы, как у нас на Псковщине принято было, только бы одну рожь и сеял! А так он мне в глаз засветил, так я сразу всё осознал! И теперь вот и картофель, и тыкву продаю! А на следующий год я и турецкое пшено посею!
- Ха-ха! А давай, соседушка, косушку монастырского хлебного вина́ изопьём?
- Ох, Пантюха, ещё никто не говорил, что Никифор Перваков от хмельна вина́ отказывался, ежели особенно в меру!
Приятели остановились и выпили, закусывая вяленой рыбой и хлебом, который они купили в Борисовой Горке. Хлебное вино, что изготавливалось в Борисоглебском Заднестровском монастыре, было превосходным, монахи делали его преотлично. Выпили соседи его под разговор быстро, Пантелей с удивлением уставился на пустую бутылку, переглянулся с Перваковым и достал ещё одну.
Хорошо, что дом был уже совсем рядом. Пусть они и не перепились вусмерть, но Никифор всё-таки нечаянно одел себе на голову ведёрко с дёгтем, так что начал выглядеть как подлинная нечистая сила. Пантелей смеялся так, как никогда до этого…
Подъехав к своим воротам, он громко закричал, вызывая жену и старшего сына:
- Ираида! Петька! Выходите встречать! Где вы там? Ушли, что ли, куда? – сам открыл створки, распряг лошадь, поставил её в стойло, и, не разбирая подарки с телеги, вошёл в дом.
Поднялся в горницу[27] и удивился – было темно, окна были наглухо занавешены, странно пахло. Пантелей споткнулся в темноте о какой-то кувшин, валявшийся на полу, и громко выругался. В ответ из угла послышался стон. Гагарин, поражённый до глубины души, бросился к окну, которое можно было разглядеть по свету, пробивавшемуся через занавесь, сорвал тряпки и замер от увиденного.
Ираида лежала на скамейке, просто корчилась от падающего на лицо света и громко стонала. В углу свернулся двухлетний Петька, не подающий признаков жизни. Младшую дочь – Анну, не было слышно, но в тот момент Пантелей не обратил на это внимания. Он бросился к жене. Уже протянув к ней руки, Гагарин увидел огромный бубон[28] под мышкой супруги.
Мужчина остановился настолько резко, что сел на пол, и сидел так несколько минут, с ужасом глядя на сла́бо хрипящую жену, пытавшуюся закрыть лицо от дневного света. Вывел его из ступора только внезапный крик дочери. Гагарин судорожно вскочил, бросился в угол комнаты, который был скрыт в темноте, схватил люльку с ревущим от голода ребёнком и выскочил из дома.
Он бросился к избе Первакова. Никифор с ещё запряжённой телегой стоял у колодца и вяло отмывал голову от дёгтя. Обезумевший крестьянин подбежал к нему, молча поставил рядом люльку и сел на землю.
- Ты чего, Пантюха, перепил, что ли? – хрипло спросил его сосед.
- Никифор! Никифор!
- Пантелей? – Перваков в армии не служил, но человеком был весьма умным и обстоятельным, и понял, что творится нечто очень плохое. Он начал стремительно приходить в себя и его вопрос уже больше походил на крик.
- Чума! Ираида, Петька…
- Ты что? – Никифор схватил приятеля за грудки и приподнял.
- Точно, Никифор! Сам видел! – задушено хрипел Гагарин.
- С пьяных глаз ты и не такое увидишь! – злобно прорычал староста, бросил полубесчувственного соседа на землю и кинулся в его дом. Через минуту с дикой руганью выскочил оттуда, подбежал к высокому столбу возле своих ворот, схватил из ящика, стоя́щего подле, чёрную тряпку и судорожно начал забираться наверх, используя набитые перекладины. Закрепил флаг и едва смог слезть вниз. Его трясло просто неимоверно.
Но в этот момент Никифор вспомнил про свою семью, и с новым рёвом побежал к себе. Уже молча вышел через пару минут, добрёл до сидящего с перекошенным лицом на прежнем месте Пантелея, также без единого слова вынул из своей телеги ещё одну бутыль и сунул её другу. Тот судорожно схватил посудину, сорвал сургуч и присосался.
- Нету моих дома! – наконец проговорил староста, — Видать, ушли куда. А вот теперь надо пройтись по деревне, посмотреть у кого что и как. Как-то не слышал я, чтобы чума в одном доме пряталась. И будем ждать ертаульных, Пантюха…
Гонец из Андреевки прискакал меньше чем через час. Мальчишка подъехал к столбу и, не слезая, спросил у сидящего на земле старосты:
- Дядька Никифор, что, правда, чума?
- Она самая! Четыре дома, тринадцать человек точно!
- Ох, беда!
Уже к вечеру прибыли первые ертаульные. Покрытый потом и пылью прапорщик со страшным шрамом на лице, оставив трёх своих солдат устраивать лагерь и встречать остальных, подошёл к сидящим у столба местным. Устало полушёпотом ругаясь, переоделся в чёрную промасленную хламиду с капюшоном и только после этого обратился к Никифору:
- Ты старший здесь будешь?
- Я! Никифор Перваков, староста здешний.
- Прапорщик Чумного ертаула Лущилин! Веди, давай показывай, где и что. Ты же в армии не служил?
- Не! Из-под Пскова мы!
- Тьфу ты! А этот, оглашенный?
- Этот служил, да у него там вот семья помирает.
- Понятно, ладно. А это чьё дитя?
- Его дочка это – Анна. Мать у неё чумная.
- Так сколько ей?
- Уже год почти.
- Тьфу ты! Бабы-то у вас тут есть?
- Мои в поле, видно – должны к ночи вернуться, а прочим я велел из дома носа не казать.
- Молодец, всё правильно. Только вот, дитёнка-то покормить надо! Ох, дубины… Ладно, сейчас определим. Пошли давай!
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Чума полыхнула на Днестре. Основной очаг был в Могилёве-Подольском, там не было большого гарнизона, и в условиях Речи Посполитой моровая язва начала быстро распространяться. Румянцеву пришлось перебрасывать войска для установления карантинов, но зараза успела перескочить в Венгрию. На нашей территории самая большая проблема была в бывшем Очакове. Чёрный Городок сильно разросся и был одним из самых крупных поселений на новых землях.
Значительный торговый и военный порт привлекал население, а вот порядка в городе не было. Когда чума пришла, в городе начались волнения, погромы, а закончилось всё пожарами. Военные моряки Черноморского флота, под командованием начальника эскадры адмирала Сенявина[29] очень жёстко взяли под контроль ситуацию в порту, но в самом городе положение изменилось только с прибытием генерал-аншефа Олица.
По его ходатайству полковник Беккер, бывший градоначальник Чёрного города, был арестован и предан суду за бездействие и сокрытие истинного положения. Очередной пример откровенной глупости: как полковник мог даже подумать о возможности утаить проблемы в городе, в котором проживало множество золотых поясов, да и Сенявину в голову не могло прийти не донести о полной катастрофе по соседству.
Также чума была зафиксирована в Сороках[30], но там находился батальон Чумного ертаула, да и комендант города был не промах, так что её сразу локализовали, да ещё в нескольких деревнях на Днестре тоже были зафиксированы заражения. Очевидно было, что болезнь пришла по воде, началось строгое следствие. Все участники дознания понимали важность найти истинного виновника происшествия и причины проникновения болезни в Россию. Можно было ожидать скорого и точного результата.
[1] Леонард Эйлер (1707–1783) – знаменитый швейцарский и русский математик, механик, физик и астроном.
[2] Державин Гавриил Романович (1743–1816) – русский поэт и государственный деятель.
[3] Поэт (уст.)
[4] Потомки Базельского аптекаря Николая-старшего Бернулли. Среди них было девять крупнейших физиков и математиков XVIII в.
[5] Шарль Гравье, граф де Верженн (1719–1787) – французский дипломат и государственный деятель. Министр иностранных дел и первый министр Людовика XVI.
[6] Гибралтар – стратегическая крепость, расположенная на юге Пиренейского полуострова, контролирует Гибралтарский пролив, соединяющий Средиземное море и Атлантический океан.
[7] Ганновер – княжество в Германии, правитель Георг Людвиг которого в 1714 стал королём Великобритании Георгом I. Континентальное впадение английской короны.
[8] Историческая территория на юге Польши с городами Краков, Сандомир и Люблин.
[9] Английская верхняя одежда, нечто среднее между пальто и длинным сюртуком.
[10] Пуританские секты, отказавшиеся присоединяться к англиканской церкви.
[11] Мифический предводитель луддитов.
[12] Гинея – английская золотая монета.
[13] Человек подверженный истерическим припадкам.
[14] Улица элитных магазинов в Лондоне.
[15] Великан-богатырь.
[16] Чехия (уст.)
[17] Розочка (чеш.)
[18] Флоримон де Мерси-Аржанто (1727–1794) – известный австрийский дипломат, посланник во Франции, доверенное лицо французской королевы Марии-Антуанетты.
[19] Мари-Клод-Жозеф Левассёр (1749–1826) – французская оперная певица, многолетняя любовница де Мерси-Аржанто.
[20] Дарби – семья английских металлургов, изобретателей и популяризаторов использования каменноугольного кокса в производстве железа.
[21] Английское тайное общество, пропагандирующее разрушение машин.
[22] Город в Турции, порт на Чёрном море.
[23] Мелкая турецкая серебряная монета.
[24] Могилёв – город на Днестре, на территории нынешней Украины, тогда в Польше.
[25] Куруш, иначе пиастр – крупная турецкая серебряная монета.
[26] Город в Турции на берегу Мраморного моря.
[27] Чистая комната в доме.
[28] Увеличенный воспалённый лимфатический узел.
[29] Сенявин Алексей Наумович (1722–1797) – русский флотоводец, адмирал.
[30] Сороки – город на Днестре, сейчас – в Молдавии.
Глава 2
- Дядька Иван! Дядька Иван! – мальчишка, сидевший на лошади без седла, кричал самозабвенно, словно тетерев на току[1]. И, как эта птица, совсем не замечал происходящего вокруг.
- Чего орёшь, Митька? – голос Никитина прервал крики наездника столь неожиданно, что тот на лошади не удержался и упал к ногам своего скакуна. Лошадка на столь впечатляющее падение отреагировала очень солидно, чуть отступив в сторону и ласково обфыркав упавшего, — Ты чего, пострелёнок?
- Дядька Иван! – Митька непонимающе мотал головой, сидя на траве и никак не мог разглядеть мужчину.
- Так, Митька! Тут я! – Никитин поставил мальчишку на ноги и заглянул тому в глаза, — Ты, что это, расшибся?
- Дядька Иван! Чума в Пантелеевке!
- Что-о-о-о? – мужчина встряхнул Митьку ещё раз, аккуратно поставил его на землю и кинулся к жене, которая в окружении детей собирала картофельную ботву на поле.
- Тата!
- Что ты, Ваня?
- Татушка! Чума в Пантелеевке! Так, я Белоножку заберу, мне к отцу Лаврентию надо! Ты уж тогда на Сивом сама домой доберёшься?
- Конечно, милый! Ох, беда-беда! – темнокожая женщина прижала руки к лицу, — Может, нам самим бежать надо?
- Куда, Татушка? Здесь у нас и дом и хозяйство! Небось, нас Императрица и Наследник в беде не бросят! У нас в России-то порядок! Глядишь и не чума в Пантелеевке! Там же Пантюха Гагарин – дружок мой.
- А что там?
- Вот и узна́ю заодно!
- Ох, беда-беда! – Татта стояла и смотрела, как её муж вскочил без седла на пасущуюся рядом лошадку и поскакал, поднимая пыль, в сторону их родной деревни, откуда дорога вела в село Андреевка.
Но в Никитинке его уже ждал сам отец Лаврентий. Получив страшную весть, он сразу отправился к своему другу и волостному старосте.
- Отец Лаврентий, что происходит-то?
- Да пока сам не знаю, Ваня! Чёрный флаг в Пантелеевке вывесили. Я сразу мальчонку туда послал. Он вернулся, говорит, чума точно – Никифор сказал. Тринадцать человек в четырёх избах… Ертаульным сообщил и тебе вот… Ертаульные-то небось уже там. Что делать-то, Вань?
- Отче! Я сам к тебе за советом ехать собрался!
- Я же в чуме не был, не знаю, что и делать!
- Что, отец Лаврентий, бежать куда подальше не надумал?
- Смеёшься, ирод!
- Смеюсь, отче, но как-то плохо… Поедем-ка, отче к ертаульным в Пантелеевку. Из первых рук оно сподручнее новости узнавать.
Они сели вдвоём в телегу к священнику и поехали в соседнюю деревню. Сначала ехали в подавленном молчании, а потом Никитин не выдержал:
- Отец Лаврентий, а что в мире-то твориться? Войны с туркой не ждут? А то я всё лето в поле…
- Нет, Ваня, войны не ждут. Хотя вот рекрутские наборы в этом году снова объявили, может, к войне?
- Отче! – Никитин даже закашлялся, — Так в этом году и должны были возобновить!
- Ну, всё одно – подозрительно! Кабы войны не ждали, небось, ещё на год бы отменили! Такое же подспорье для людей!
- Ну, я, как отставной солдат, тебе скажу, отец Лаврентий, нельзя без служивого в государстве! Ежели войска мало будет, то тут и для супостата приманка и порядка нет!
Так за разговорами они доехали почти до Пантелеевки, где на пригорке их окликнул ертаульный:
- Стой! Кто такие? Карантин! Чума здесь!
- Служивый! – вступил бывший сержант, — Нам бы кого старшего увидеть! Я староста волостной, а это вот – священник!
- А! Понятно! Ждите! – солдат быстро достал из-за пазухи дудку и громко свистнул в неё. Минут через десять его окликнул невидимый для приехавших человек:
- Кузьма! Что там у тебя?
- Тут старшина местная прибыла, хочет с прапорщиком поговорить!
- К ручью пусть идут – там он!
- Знаете, где ручей? – спросил у старосты и священника солдат.
- А как же!
- Туда идите, прапорщик там. Только через ручей не переходить – карантин!
Офицер на самом деле был возле воды – он купался полуголый. Ертаульный был покрыт шрамами, на лице его красовался рубец от сабли, а на теле были заросшие колотые раны и следы от ожогов. Завидев гостей, он вышел на берег и принялся утираться:
- Кто такие? – крикнул он им.
- Местный волостной, да священник! Прибыли за инструкциями и новостями!
- А! Это хорошо! – офицер вытерся и накинул мундир, — Я прапорщик Ертаула Лущилин, командую карантином в Пантелеевке.
- Никитин Иван! Отец Лаврентий Толбаев!
- Так вот, здесь чума, сомнений нет! Я не первый раз такое вижу, даже без медиков могу разобраться. Мы тут пока только передовым отрядом. Завтра основные силы придут с докторами и монахами. Всю волость будем в карантин брать! Так что, помогайте!
- Что делать надо? – Никитин был очень мрачен.
- Ты, что, Иван, из солдат будешь?
- Отставной сержант Астраханского полка!
- Это хорошо, значит, дело знаешь! Карантин по волости объявляется. Пусть все в деревни вернуться и из домов не выходят. Заразу перенести нельзя! Пока никто не знает кто заражён, только время покажет!
- А как же работа?
- Императрица выделит споможествление! Голодать точно не будете!
Возвращались уже в темноте, молча.
Наутро приехали многочисленные подводы с палатками, котлами и людьми. Пантелеевку взяли в плотное кольцо почти два десятка ертаульных, ещё человек десять солдат и пятеро монахов начали ладить лагерь, трое иноков, доктор и младший лекарь отправились в деревню к Лущилину.
А в степи уже разворачивались кавалеристы. Передвижение между селениями было строго запрещено, да и так крестьяне, напуганные чумой, выполняли указание местных властей и сидели по домам, ожидая развития событий. Уже на следующий день по деревням пошли команды из лекарей и монахов, осматривая местных.
- Елизар! Ты ли это?
- Отец Памфилий! Давно не виделись! – неожиданная встреча старых знакомых обрадовала.
- Как ты, Елизар? Раны-то не беспокоят?
- Вашими молитвами, отче! Вот, прапорщиком стал! В дворяне вышел!
- Молодец! Всегда верил, что ты наверх выберешься! Потом ещё поговорим, господин прапорщик. Что здесь происходит? – Памфилий сразу же перешёл к делу.
- Чума у тринадцати местных крестьян мной определена, без сомнений. Первичные опросы показали, что зараза пришла по реке. Одна молодка вытащила из воды тюк с тряпьём. Заражены те, кто с ней общался и их семьи. По причине полевых работ чума дальше не разошлась. Пока…
- Ох, ты! Значит, мы с лекарем Вильямсом пойдём к больным, а доктор Мухин и отец Агапий, осмотрят остальных. Лущилин пристально взглянул на огромного одноглазого монаха, а тот кивнул ему как старому знакомому.
Через несколько часов подвели итоги – кроме тринадцати явно больных, заражены были ещё четверо, в том числе и маленькая дочка Гагариных. А к вечеру гонцы привезли и новую информацию – чума была ещё и в Нефёдовке. Хотя заражена была там всего одна семья, их в поле навещал сосед из Пантелеевки. Была надежда, что зараза не разбрелась по округе.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Райна бежала из Чёрного Города, сейчас поистине чёрного. Многие дома горели, мародёры, грабители и просто пьяные бродили по улицам. Винные склады никто толком не охранял, гарнизон приказов не получал и сидел в казармах, так что на улицах было очень опасно.
Женщина была в ужасе. Она собралась к золовке, спрятаться в крепком доме брата, но Ефросинья, ничего не объясняя, прислала ей с одним из капитанов Богдана маленького Ивайло. Тот передал, что в доме чума, ему сунули ребёнка, остро пахнущего уксусом, да мешочек с золотом и велели отвезти ей, с наказом бежать куда подальше. Страх заразиться был велик, но капитан был верен Богдану, а Райна слишком любила племянника.
Кое-как нагрузила она телегу и повезла детей и немного вещей из города. Ужас и полную беспомощность ощущала сейчас женщина. Мужа рядом не было, брата тоже. Она одна должна была спасти детей! Своих детей! Племянника она не считала за чужого, даже не испугалась взять его из чумного дома – он тоже её ребёнок! Бежать! Спасти! Только эти две мысли владели ею сейчас.
Она знала, куда им надо бежать. Ивайло всегда недоверчиво относился к городам. «Мы крестьяне, – говорил он. – В городе нам душно!» И, прямо перед своей пропажей, приобрёл домик на берегу моря в полутора десятке вёрст от Чёрного Города. Райна была там только раз и больше приезжать туда не хотела. Это место навевало ей мысли о муже, а это было слишком грустно. Но там можно было укрыться, дом пусть и подзаброшенный – всё равно дом!
Однако туда надо было добраться. В городе шли погромы. Женщина взяла с собой пистоли, которые ей подарил брат. Она жила без мужчины в доме. Муж должен был вернуться! Должен! Ивайло невероятно упрям и твёрд, он не может не вернуться к семье! Вера эта держала её, заставляла не опускать руки. Однако дом, в котором живут только женщины и дети, привлекает внимание преступников, поэтому в таком доме должно быть оружие. Три пистоля – дорого́й подарок и большое подспорье сейчас.
Райна умела ими пользоваться, и её старший сын Богдан тоже уже был способен применять и заряжать оружие. Женщине дважды пришлось употребить пистоли при бегстве – первый безумец был убит ею недалеко от дома. Человек выскочил из переулка с рычанием, размахивая огромным ножом, и выстрел в лицо оставил лежать его на грязной улице.
А вот во второй раз всё было сложнее: их атаковала банда из пяти человек. Пришлось использовать все три пистоля, и им положительно повезло, что эти выстрелы остановили грабителей. И, пусть они об этом и не знали, но им очень повезло выбраться из города. Дорога, на которую выехала их телега, была ещё не закрыта кордонами, и им всё-таки удалось достигнуть желанной цели – домика у моря. Тут-то Райна, наконец, смогла дать волю слезам.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Генерал Олиц оказался в окрестностях Чёрного Города случайно. Новоназначенный наместник проезжал к своему новому месту службы, но в плавании ему занедужилось, и он остановился на отдых, воспользовавшись гостеприимством начальника эскадры Сенявина.
- Пётр Иванович! – к нему в комнату стремительно, словно ветер, ворвался сам адмирал.
Олиц отдыхал, сидя в кресле, подле широкого окна с видом на море. Он удивлённо оглянулся на гостя, поднялся из кресла и оправил халат:
- Алексей Наумович! Не ожидал…
- Пётр Иванович! Только на тебя надеюсь! Выручай!
- Что случилось-то?
- Да, что же ты, батюшка, ведь чума же в городе!
- Чума? А я здесь причём? Ведь есть комендант, ертаульные…
- Комендант, прости меня, Господи, дурак, каких свет не видывал! Пьёт, с бабами гуляет. Ертаульных не слушает, карантин в городе не объявил, даже гарнизон не поднял! Я-то в порту порядок навёл! Мои матросы всё здесь оцепили, а они устав знают! Ни один корабль не выйдет! Ертаульные вместе с флотскими врачами всех осматривают! А в городе…
- У, батенька, что творится-то! А я тут бездельничаю! Что же сразу-то не оповестили? Я-то человек неместный…
- Беспокоить не хотели, что болезнь-то, коли карантины установлены. А сегодня мои офицеры доложили, что в городе чёрт-те что творится. Я сам посмотрел! Никак без тебя не решим! Пока Потёмкин вести получит, пока вмешается – а в городе уже пожары вовсю! Гарнизон ничего поделать не может! Беккер этот…
Всё, к ярости Олица, оказалось чистой правдой. Беккер, бывший вполне справным армейским офицером, на гражданской должности совсем забыл о долге. Он завёл себе целых трёх любовниц и предавался разгулу и развлечениям, не заботясь о городе. Получив информацию о чуме, не придал этому никакого значения, а ертаульного капитана, прибывшего к нему для определения карантинных мер, попросту выгнал.
За это время в городе началась настоящая эпидемия, заражённые разбегались, разнося болезнь по окрестностям. Мор удалось сдержать только благодаря Сенявину, который полностью закрыл порт и передвижение по воде даже на значительном расстоянии от города. Да и ертаулу, который смог выставить кордоны на больших дорогах.
Настоящий карантин ввёл уже Олиц, принявший командование в городе и окрестностях. Гарнизон начал патрулирование, моряки активно оказывали содействие. Очаги инфекции были изолированы, Олиц был замечательным администратором, и порядок, даже с минимальными силами, установил железный, причём всего за два дня.
Правда, город серьёзно пострадал – паника ужасная вещь. Люди теряют человеческий облик, грабят, убивают, жгут. И всё это бездумно, как животные. Богатые кварталы были разграблены, понять, кто выжил, кто бежал, кто попал в карантин, пока было невозможно.
Госпитали, развёрнутые в степи, переполнялись. Приходилось открывать новые, благо докторов на кораблях было много. Обслуживающий персонал вербовали из армейских и флотских подразделений, Олиц использовал для финансирования борьбы с чумой все доступные средства, включая церковную казну и принудительные займы у богатеев.
Потёмкину я лично запретил лезть в это дело. Олиц справлялся, а риск заражения – он и есть риск.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
- Брат Агапий, а ведь тебя прапорщик-то узнал! – тихо произнёс Памфилий. Палатка была на двоих, и они лежали совсем рядом.
- Да, брат Памфилий, узнал. И я его тоже. Во время чумного бунта в Москве знакомы были.
- Сдаётся мне, брат Агапий, и мы с тобой раньше встречались. Вот, всё не до того, да не до того было, а тут прямо как ударило – видел я тебя раньше. Давно только, и не припомню никак…
- Я-то тебя знаю, ты ведь катом[2] в Рязани был. Так, брат Памфилий?
- Вот теперь и я вспомнил…
- Что прошло, то миновало, брат Памфилий. Я-то тебя сразу узнал. Помню, как ты меня пытал. Ты же у меня тогда первый палач был… А что не говорил раньше – так в монахи-то ты тоже не просто со скуки пошёл… — спокойно сказал Агапий.
- М-да, вот не думал не гадал, что судьба меня с самим Колобком вот так сведёт… — так же спокойно, как и собеседник, проговорил Памфилий, — Вот сколько лет прошло… Как тебя занесло-то в монаси, брат Агапий?
- Да, как-то тошно мне стало. Душегуб я был: человека прибить – словно курицу зарезать. А потом как-то подумал: «Что там, на том конце? Столько душ на мне, ведь в ад попаду! Оправданий мне нет!» Так и взяли меня в Москве, задумчивого. Странно мне было: пытают меня, а я всё про ад размышляю: «Также ли там будет?» — и понимал, что ещё хуже там должно быть.
А потом, чума. Я сначала мимо ушей всё пропускал, а затем, как наяву, увидел, что мой город горит. Я же сам московский, пусть и больно мне там было, а всё же Родина – иной раз снова вижу во сне улицы её, переулки… Тогда перед глазами полыхнуло, вызвался в мортусы идти, а уж когда вживую увидел, так всю душу вывернуло. Трупы разбирал, пожары тушил, больных в госпитали направлял, всё думал: «Может и в этом моя вина́ есть? Простит ли меня господь за такое?»
А потом мне знак был – младенца живого под мёртвой женщиной подобрал. Значит, могу я прощение получить! Два года послушником проходил в Николо-Угрешском[3] монастыре, потом принял постриг и был благословлён на подвиг в ертауле. Всё стражду искупить грехи свои. Вот так…
- Что же, откровенность за откровенность, брат Агапий… Я-то рязанский, дед мой катом был, отец, да и я тоже. Не думал я о Боге толком, мечтал, что и сынок мой катом будет – верный же хлеб. Только вот пришёл я как-то домой, а жена моя да сынок единственный от печки угорели. Вот здесь и осознал я, что они для меня всю жизнь составляли.
Батюшка, что моих отпевал, понял что-то обо мне и вразумил меня. Дальше, так жить уже не никак нельзя было. Вся эта боль, что я и предки мои людям причинили… Может, за неё я наказан так, а? Ушёл в монастырь, помыкался по разным обителям, никак места себе найти не выходило, и вот с начала ертаула я в нём.
- Что же, выходит, мы все тут грехи свои искупаем? – с неожиданной болью в голосе спросил Агапий.
- Выходит, так. Подвиг монашеский, он ведь такой – быть там, где ты больше пользы Богу приносишь. – Памфилий сказал очень уверенно, он явно много думал об этом, — Ладно, брат Агапий, давай спать будем. Утро скоро.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Генерал Олиц почти не спал уже больше двух недель – некогда было. Он носился по карантинным лагерям, проверял кордоны, объезжал город, проводил совещания с моряками, врачами, местным епископом Автономом. Порядок был наведён, городовые службы восстанавливали свою работу. На улицы ещё не полностью вернулась жизнь, ибо карантин отменять было рано, но патрули уже спокойно ходили по дорогам, пекарни работали, а в лавках продавали мясо и овощи.
Сейчас генерал проводил совещание по организации карантина морской и речной торговли. Остановить её полностью, означало нанести огромный ущерб купечеству, и потерять существенные средства от пошлин и сборов, что было недопустимо. Низкорослый «золотой пояс», явно восточного происхождения, доказывал с невероятной экспрессией необходимость полностью отменить карантин для торговли, мол, купцы не враги себе и развозить чуму не станут.
Олиц устало тёр свой лоб, слушая визгливый голос торговца.
- Выгнать бы его! А то бы и розог задать, слабоумному! – думал генерал, — А нельзя! Поссориться с купцами — доходов не будет, на что потом город восстанавливать… А! знаю! Свожу-ка я его на чумное кладбище, путь посмотрит, как трупы хоронят. Бояться начнёт хотя бы.
Торговца прервал адмирал Сенявин, также сильно уставший в последнее время, и сорвавшийся раньше прочих:
- Да что ты несёшь, Григорий Иванович! Никогда флот российский не согласится на такое безумие! Хоть один матрос на корабле заболеет, опять всё вспыхнет! Вот скажи мне, как зачумлённый этот по всему побережью да Днестру заразу разнёс? Чай, турок этот, что драгоценностями ворованными торговал, Божьим духом из Трапезунда чумного к нам попал! Вы, купцы, через кордон моровую язву протащили, а теперь вообще всё отменить хотите! Да никогда!
- Но ведь никак невозможно без торговли! – почти предсмертно взвыл купец.
- Тихо! – Олиц от головной боли скорчил жуткую гримасу, — Понятно, что держать торговлю в чёрном теле дальше никак нельзя, а уж без рыбной ловли мы все скоро от голода пухнуть начнём. Чума остановлена, чрезмерные строгости пора прекратить, но и возврата к прежней вседозволенности быть не может. Пусть контрабанду нам полностью не придушить, но уж приложить все усилия к этому надлежит.
Есть же карантинный устав! Есть Главный карантинный врач порта, да ещё и наместничества! Где соблюдение правил?
Доктор Левицкий до этого молчавший испуганно поднялся и начал:
- Я, прошу извинений, не раз указывал капитану порта и коменданту города на несоблюдение устава…
- Где Ваши доклады мне? – взревел Сенявин.
- Я, прошу извинений, Вам не подчиняюсь! – тихо-тихо ответил, сжимаясь, медик.
- А доклады в наместничество и главному карантинному врачу в столице есть? – также негромко спросил Олиц и снова потёр лоб.
- Никак нет…
- Почему?
- Приношу извинения, но капитан порта мне воспрещал.
- Так он же Вам не начальник? Молчите? Арестовать его, отвезти в тайную экспедицию. – устало отдал приказ генерал. Врача вывели, тот плакал.
Олиц надавил руками на виски:
- Итак, карантин необходимо возобновить в полном объёме. Ещё есть кому что сказать?
- Да! – глухо подал голос Сенявин, — Я настаиваю на невозможности дальнейшего размещения в одной гавани военного и торгового портов. Всякая зараза, контрабандисты – флоту этого не надо!
- Алексей Наумович! Насколько я понимаю, определение места для нового торгового порта – Ваша обязанность. Что Вы воздух-то сотрясаете. Я не слышал про докладную о подобном.
- Места для порта исследуются…
- Значит, пока нам приходится жить с тем, что есть, Алексей Наумович! Ищите новое место, обосновывайте, и как только определитесь, так сразу перенос торгового порта и начнётся. Есть ещё кому что сказать? Нет? Ладно, господа, занимайтесь своими делами. Мне ещё доклад в столицу писать. – и Олиц снова скривился от боли.
Все вышли, он аккуратно выводил буквы на бумаге, и вдруг выронил перо. Схватился руками за виски и со стоном уткнулся головой в стол.
Секретарь заглянул в кабинет генерала лишь через полчаса.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Богдан, наконец, вернулся в давно ставший ему родным порт бывшего Очакова. Дела его шли очень хорошо, заработок за это плавание превышал все ожидания, но настроение ему портил слух, который до него дошёл в Стамбуле – дескать, в Чёрном Городе чума. Так что, он не стал заходить в Бургас[4], хотя мог заработать ещё, а направился сразу к родному очагу. И так почти два месяца не было его дома.
Порт встретил его неласково. К кораблю сразу же подошёл караул из восьми морских солдат с сержантом. Экипаж был выведен с судна и определён в карантинный барак. Самому судовладельцу было наказано посетить капитана над портом. Такие строгости были Богдану в новинку, визит к начальнику порта был формально положен, но он привык выполнять официальные обязанности на следующий день, после завершения дел и отдыха в родных стенах.
Да и в карантин экипаж садился сам, а не под стражей, чем Гешов в своих деловых целях неоднократно пользовался.
- Что у вас здесь происходит? – начал было Богдан, но, к его удивлению, в канцелярии сидели совсем не те люди, что прежде, а в кабинете капитана был не его старый знакомец, с которым его объединяли многочисленные деловые интересы.
- Гешов? – мрачно встретил его новый капитан, — В неудачный день Вы прибыли!
- Что происходит?
- Генерал Олиц умер. В городе траур, в порту тоже. Карантинные и таможенные офицеры на прощании с Петром Ивановичем. Процедуры досмотра займут много больше времени.
- Олиц? А он что, был в городе?
- Вы, похоже, ничего не знаете о происходящем. – равнодушно заметил капитан порта.
- Что случилось?
- В городе была чума, волнения. Чёрный Город жив благодаря ему.
- А он тоже от чумы умер?
- Нет, апоплексический удар. Большая трагедия для всех нас! – капитан горестно покачал головой.
- Моя семья живёт в городе, что с ней?
- Не знаю. – по-прежнему равнодушно отвечал чиновник.
- Мне надо к жене и сыну!
- Это положительно невозможно. Сначала процедуры, потом карантин...
- Но, Георгий Петрович всегда…
- За подобное его и сняли! Адмирал Сенявин был крайне недоволен безобразиями, творившимися в коммерческом порту, вся администрация заменена на военную. Понятно?
- Но…
- Давайте адрес и записку семье, отправлю к ним рассыльного. – смягчился капитан порта.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
- Доктор Мухин, сколько ещё живых в бараке осталось? – устало спросил Лущилин.
- Всего трое, господин прапорщик. Восемнадцать человек похоронили.
- Тяжело… Доктор Швецов, который следит за лагерем за ручьём, говорит, что карантин завершается – больше заболевших нет. Значит, только эти трое. Кстати, кто ещё жив?
- Иона Шипов, он прежде Шепардом звался, из Пантелеевки, Степан Горшков из Нефёдовки, да маленькая Анна Гагарина.
- Девочка ещё жива? Чудо! Не думал я, что она так долго продержится…
- От неё отец Памфилий ни на шаг не отходит. Похоже, выживет!
- Чудо! Воистину чудо! По остальным прогнозы есть?
- Даст Бог, и Горшков выздоровеет, а вот Шипов – не жилец. Сегодня-завтра преставится.
- Будем молиться за них…
- Господин прапорщик, а зараза ещё где замечена?
- Не волнуйтесь, Константин Григорьевич – нет. Похоже, у нас эпидемия закончилась. Вот в Польше да Венгрии – там чума вовсю свирепствует. Всех освободившихся ертаульных в Малопольшу отправляют – у Румянцева уже войск не хватает на карантины, в Кракове чёрт знает что творится. А в Империи, вообще, конец света! Армия с карантинами свирепствует. Беженцы десятками тысяч к нам валят. Пришлось Потёмкину за Прутом уже восемнадцать карантинов открыть. Армию в кордоны развернули. Тяжело там, наместник разрывается на Дунай и Таврию.
- На замену Олицу-то кого пророчат?
- Вроде бы Брюса[5], но пока он доедет, пока в должность вступит…
- М-да… А мы что делать будем?
- Ну, как, через неделю основной карантин завершится – крестьян по домам, ертаульным в Польшу приказ идти, а мы с Вами ещё месяц после завершения болезни тут посидим, себя проверим, да и за местными присмотрим. А что потом будет – кто его знает, приказ будем ждать.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
- Брат Памфилий, ты почто совсем о себе не думаешь? Ведь сколько уже не спишь, да и не ешь почти ничего! Исхудал совсем! – Агапий остановил товарища, с которым не общался уже много дней.
- А, брат Агапий! Прости! Аннушке совсем нехорошо! Рядом надо быть!
- Как же так, брат! Сколько людей вокруг, разве можно всем-то помочь?
- Что ты, Агапий! – Памфилий ласково улыбнулся, — Каждый человек для Господа ценен! Пока ноги меня по земле носят, я должен помогать каждому!
- Что же теперь, обязательно каждому помогать?
- Каждому! Разве ты просто свои грехи отмаливаешь? Или думаешь, что грех Богом на благодеяние обменивается? Вижу, не думаешь! Сам всем помогаешь!
- Но ты же от неё не отходишь вообще!
- Видишь, Агапий, тут же душа невинная! Дитя совсем, только на ножки встала. Ей такие испытания! За что так? Матери у неё уже нет, чума её ест… За грехи наши! Не свои! Может, за мои грехи, может, за твои… Дитя оно же, как Божий дар. Вот у меня сынок был… Да и ты мне рассказал про знак Божий, что тебе в Москве явился. В общем, я для себя решил, брат Агапий, что ежели дитя выживет, то, значит, простил меня Бог за грехи мои, понимаешь?
- Понимаю… Только вот шансов-то у неё нет совсем!
- Всё в руках Божьих!
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
- Господин прапорщик! Выжила девочка-то!
- Выжила? – Лущилин оторопело перекрестился. – Господи, твоя воля! Чудо!
- Да, оно самое! – доктор устало стер пот с лица, — Вы́ходил её отец Памфилий! Не отходил ни днём ни ночью и вы́ходил! Всего девятнадцать человек умерло! Справились мы!
- Ох, Константин Григорьевич, не устали ли Вы людей хоронить, а?
- Что Вы, Елизар Демидыч, работа моя такая, врачебная, людей хоронить! – усмехнулся врач, — Такое дело, коли человек больной, так вылечить его не всегда выходит. Вот Вы тоже же, солдат, Вам людей в могилу опускать тоже работой вменяется.
- Да, только вот устал я хоронить женщин да детей. На войне-то такое нечасто бывает. Выпьете со мной, доктор? Всё же закончилось – можно немного.
- Давайте! Вот давно спросить хотел, где Вас так всего изранили?
- А, это… Это я когда в Кабарде с чумой боролся. В одном сельце местные против нас возбудились, а я туда всего с двумя солдатами, да лекарем пришёл – спешили очень, да и удачно всё шло, а тут… Чудом выжил! Один местный дворянин меня спас, вывез оттуда, да вон отцу Памфилию передал, тот меня и вы́ходил.
- И что потом?
- Ну, отблагодарили его.
- А с деревней-то что? Наказали?
- Да нет, я туда потом наведался – не было её больше. Видно, моровая язва там похозяйничала. То ли все умерли, то ли разбежались. Да и неинтересно – чуму-то мы там победили. Но вот так без поддержки и подготовки я больше в селения не вхожу!
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Богдан шёл по мостовой, ведя коня в поводу. Он смотрел на улицы города, который пытался считать родным и на которые именно он навёл смерть. Гешов шёл медленно, страшась увидеть свой дом, а точнее сказать — его руины, о которых говорил ему портовый рассыльный.
Вот здесь был дом Ивайло и Райны, здесь Акопа-ювелира, здесь Степана-лесоторговца, здесь Григория, который держал кирпичный заводик… Знакомые места изменились, напитались кошмаром произошедшего и уже не вызывали тёплых чувств. Где-то пятая часть домов в городе сильно пострадала, и уже были видны бригады рабочих, разбиравших развалины.
Наконец судовладелец подошёл к своему дому. Его красавец особняк, что он построил для молодой жены, и на который заглядывались все жители города, был сожжён полностью. Чёрные закопчённые стены и провалы окон. Он стоял перед тем местом, что раньше было крыльцом, и молился. Слишком сильный, чтобы плакать, он просто молился. Просил Бога, чтобы его жена и ребёнок были живы, чтобы это всё оказалось лишь ужасным сном.
Потом он подошёл к сохранившемуся дому по соседству и постучал в дверь. На его стук открылось окно наверху, и недовольный голос спросил:
- Кого там нелёгкая принесла? Не ведаешь что ли – карантин в городе?! Никого не принимаем!
- Василий, ты не узнаешь меня? – прокричал, задрав голову судовладелец.
- Гешов? Ты живой? Я думал, что погиб!
- Я был в плавании, потом карантин. Василий, ты не знаешь, где моя семья, что с Ефросиньей?
- Ефросинья? Так все умерли! Весь дом вымер! А потом сгорел! – Богдан видел своего собеседника, почувствовал паузу в его речи перед последней фразой и разглядел, как забегали его глаза.
- Вы сожгли мой дом? – прямо спросил он соседа.
- Что ты?! Как мы могли! Он сгорел сам! Но там все умерли, все! Оттуда долго не раздавалось ни звука! Сам понимаешь, чума!
- Ты, Василий? Как же так, ты был гостем на моей свадьбе?
- Что ты знаешь? Ты не видел чумы! Не понимаешь ужаса смерти, которая может взять любого и даже тебя! Уйди! – и окно захлопнулось.
Горечь подтупила к горлу Богдана. Он упал на колени, просто захлёбываясь желчью, его рвало на покрытые копотью камни улицы.
Гешов бродил по городу до ночи. За конём он нисколько не следил, и чудо, что тот увязался за хозяином. Наконец, уже в полной темноте, которую разгоняли редкие фонари, он постучался в дверь епископа Автонома. Иерарх жил в небольшом доме, не демонстрируя своё положение. Богдана здесь хорошо знали, тот всегда жертвовал средства на церковные нужды и не раз бывал у иерарха.
Дверь открылась, служитель посмотрел на него и молча отвёл к епископу, будто его давно ждали. Автоном кивнул ему на стул около своего стола в кабинете, закончил что-то писать, перекрестился на иконы и устало спросил:
- Давно вернулся?
- Сегодня из карантина вышел, Владыка.
- Что пришёл?
- Покаяться хочу!
- В чём? – искренне удивился Автоном.
- Это я чуму в город привёл, Владыка! – Богдан хотел выкрикнуть это, но вышел только сдавленный всхлип.
- Что? – Автоном посуровел и напрягся, — Как ты?
- Я! Точно знаю! В карантинном доме все говорят, что заразу притащил турок, который краденые драгоценности Трапезундского паши под видом женских вещей для Замойских в Могилёв вёз. Я привёз турка из Трапезунда. Он как раз тканями, да вещами торговал, только вот подозрителен турок был – деньгами сорил, да и Ефросинье он как раз серьги подарил. Я его тайно провёл в город без карантина и досмотра и передал его Симону Сапогу, чтобы тот его в Могилёв доставил.
- Того самого турка? – епископ неверяще покачал головой.
- Точно. Да и слуги его ещё в Трапезунде заболели. Я виноват, больше некому.
- Ох, беда! – владыка встал из-за стола и заходил по комнате, — Как же ты, Богдан?
- Деньги мне глаза застили, Владыка! Мне всегда везло…
- Деньги… Вот мог бы и догадаться, что ты слишком азартен, мальчик…
- Владыка, а моя семья? Может, кто уцелел? Сестра должна была спрятаться в моём доме…
- Хотел бы я дать тебе надежду, но… В городе никого из твоих в живых нет точно, а за город кордоны не выпускали. Трупы закапывали без опознания, часть сожгли, иногда вместе с домами. Если не твои капитаны вывезли…
- Нет, Владыка… Наказывает меня Бог...
- Сын мой, пути Господни неисповедимы. Чего ты хочешь? Зачем ты пришёл именно ко мне? Хотел бы точно узнать про семью, или чтобы наказали тебя, пошёл бы к коменданту…
- Не знаю, Владыка. Что делать не знаю. Руки на себя наложить? Всё сам погубил. Жена, сын, сестра, дети её… Город, люди – столько людей! И я в этом всём виновен! – голос его повышался, и последние слова он прокричал.
- Руки наложить! Да как у тебя язык повернулся такое сказать! – епископ даже зарычал, но сразу же пришёл в себя, — Нет, сын мой – испытания сии даны тебе, дабы научить тебя, направить тебя… Ох, тяжело-то как! Давай-ка, сын мой, помолимся.
Они встали на колени перед иконостасом и молились. Молились долго, истово. Потом без конца говорили. Утро застало за беседой.
- Ох, сын мой, что же нам с тобой делать-то? – вздохнул епископ.
- Я не знаю, Владыка. Пойду, наверное, к коменданту, сдамся. Пусть казнят, есть за что.
- Нет. – твёрдо сказал Автоном, — Не пойдёшь. За свою вину ты муками совести платишь и платить будешь! Казнить тебя, только страдания твои облегчать! А это и есть наказание твоё! Моё слово такое!
- А куда же мне идти?
- В монастырь? Нет, слишком ты для обители дерзкий. Уезжай, Богдан.
- Куда, Владыка? Обратно в Турцию?
- Нет. Просто подальше, где у тебя друзей-знакомцев нет. Начни всё заново и попробуй не повторить своих ошибок, сын мой!
- Можно, Владыка, последнюю просьбу?
Автоном недоумённо поднял брови.
- Не за себя прошу, Владыка! Я хочу своё имущество пустить на помощь пострадавшим от чумы! Моя вина́! Деньги эти прокля́тые, что мне всю жизнь изуродовали! Прошу церковь взять всё под опеку.
- Богоугодное это дело, Богдан!
- Но это ещё всё, Владыка. У меня брат названный есть, зять мой – Ивайло Попов. Пропал он без вести, но верю, что он вернётся. Не может он не вернуться. Он такой!
- И что же ты хочешь?
- Не могу я оставить Ивайло без всего. Вернётся он, дома нет, родных нет… Сохраните для него десятину, прошу!
- Благословляю тебя, сын мой!
[1] Брачное поведение, в процессе которого тетерев мало реагирует на внешние раздражители.
[2] Кат – палач (уст.)
[3] Монастырь, основанный князем Дмитрием Донским в XIV в. в Подмосковье. Сейчас в г.Дзержинский.
[4] Черноморский порт в Болгарии.
[5] Брюс Яков Александрович (1730–1791) – русский военный и государственный деятель, граф.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге