Темная история

Пролог

Моей маме.

У нас всегда будет Лондон.

Stars, hide your fires;

Let not light see my black and deep desires.

William Shakespeare, Macbeth[1]

Stories are light. Light is precious in a world so dark.

Begin at the beginning. Tell Gregory a story. Make some light.

Kate DiCamillo, The Tale of Despereaux [2]

Пролог

Я – четвертый из семерки верховных демонов. Нас еще называют духами Олимпа; собственно говоря, мы имеем очень мало общего с традиционными представлениями о духах зла. “Демонами” нас стали называть с крушением старых богов, с подачи традиционных религий, когда даже Люцифер, дух Воздуха и Света, стал олицетворением мирового зла. Свет – это зло. Какой оксюморон.

Мы, семерка верховных духов, – наблюдатели, и мы правили – и правим – Землей, каждый в течение своей эры.

Я – Бетор, четвертый дух Олимпа, четвертый верховный демон Земли. Мой день – четверг, мой металл – олово, мое число – четыре, мои животные – орел и олень. Пик моей силы наступает во время грозы, и я также властелин воздуха и неба. А еще – сейчас идет моя эра, и я все это время присутствую на Земле, принимая человеческий облик.

Под моим началом находятся все низшие демоны и часть ангелов, а также существа лимба и непробудившиеся элементали; все духи воздуха – служат только мне, и я являюсь лишь в мужском обличье.

Мы, верховные духи, можем – так же, как и низшие, – принимать облик любого существа в пределах нашей власти; но уже много тысячелетий мы выбираем один и тот же пол. Двое из нас всегда имеют женский облик, четверо – мужской. И лишь дух алхимии и изменений, Офиель, непостоянен в своем явлении.

Слушайте же историю, которую я хочу поведать вам: историю обмана и безумия, историю дыма и зеркал.

Темную историю.

[1] О звезды, не глядите в душу мне

Такие вожделенья там на дне.

Шекспир – “Макбет” (англ.)

[2] Истории – это свет. Свет – величайшая ценность в этом темном мире. Начни сначала. Расскажи Грегори историю. Зажги свет.

Кейт ДиКамилло – “История Десперо” (англ.)

Аркан I. Маг

Аркан I. Маг

Strangers in the night, two lonely people

We were strangers in the night

Up to the moment

When we said our first hello.

Little did we know…

Frank Sinatra, Strangers in the night[1]

Лондон

Темный лондонский вечер сочился влажностью и туманом; стоял конец октября, и в мутной глубине Темзы, неторопливо несущей свои воды под высоким мостом, отражались затянутое серой пеленой небо и белые с фиолетовым огни ночной подсветки.

Опоры моста веером расходились над головой, освещая вереницей белых фонарей стоящую у края перил фигурку. Металл был мокрым от мелкой взвеси дождевых капель, но Габриэль все равно слегка перегнулась через край, чтобы заглянуть в блестящее озеро света внизу. Белая рубашка отсырела моментально, и девушка нетерпеливо одернула на себе кожаную куртку, запахнув края, чтобы не промокнуть еще больше.

Темная вода внизу казалась притягательной и ласковой, манила обещанием покоя и забвения. Огни Лондонского моста отражались в черной глубине реки, словно подсвечивая дорогу.

Габриэль, прищурившись, вгляделась в темные воды Темзы — и с отвращением тряхнула головой.

— Да никогда, — сказала она и повернулась к воде спиной.

Хотелось грозы, настоящей, летней… но в Лондоне осенью не бывает гроз. Бывает серый дождь неделями, заставляющий поверить, что теперь так будет всегда.

Длинные волосы, забранные в хвост, давно намокли, короткая кожаная куртка не спасала от промозглого холода, но она не обращала на это внимания. Чем хуже, тем лучше. Небо и вода объединились, утопив мир в серой депрессии. Сплин.

Стигийское болото — для унывающих и гневных.

— Проверяете, не упал ли мост, прекрасная леди?[2] — Мужской голос, окрашенный безошибочными интонациями иронии, прозвучал совсем близко, и Габриэль резко обернулась, возвращаясь в реальность.

Рядом с ней стоял высокий человек в длинном черном плаще и с зонтом-тростью в руке; его лицо было непроницаемо-спокойным, как будто ему были нипочем ветер, дождь и все то, что в осенней Англии называется сплином. Длинное пальто из плотной черной ткани, маскирующее высокий рост, с тем же успехом скрывало и точный возраст — ему могло быть как двадцать, так и сорок лет, игра теней и света на лице не позволяла определить точнее, но Габриэль почему-то не сомневалась, что ее собеседник молод.

— Подходящая цитата, — с усмешкой согласилась она и вновь облокотилась на перила, невзирая на всепроникающую сырость.

— Как-то раз я тоже здесь стоял, в такую же дождливую ночь, — сказал незнакомец, смотря на реку, и девушка уловила в его тоне легкую настороженность, — но пришел к выводу, что есть в мире места и получше. Хочешь, пойдем куда-нибудь, где тепло и свет?

Тепло и свет. Надо же, он сказал именно так. То, что надо.

И я догадываюсь, что он мог предположить, увидев, как я смотрю вниз с моста.

Но нет. Никогда.

Не я.

Она полезла замерзшими пальцами в карман куртки и нашарила тонкий золотой ободок, лишенный камней и украшений. Вновь развернувшись к перилам, девушка замахнулась — и от души швырнула кольцо далеко вниз.

Бросив последний взгляд на медленно несущую свои воды Темзу, она повернулась к мужчине.

— Меня зовут Габриэль.

— Филипп, — отозвался он, старомодным жестом раскрывая над ней черный зонт.

Они шли по ночному Лондону, невольно попадая друг другу в шаг; Филипп держал над ними обоими большой зонт, Габриэль прятала озябшие руки в карманах куртки, держась от своего спутника на некотором опасливом расстоянии — насколько позволяла ширина зонта над головой.

Оба молчали. Габриэль была почти уверена, что ее нечаянный спутник размышляет о том, чтотолкнуло его подойти к незнакомой девушке и так бездумно и дерзко предложить куда-нибудь пойти. Возможно, в тот момент Филипп был готов сказать и сделать любую нелепицу, лишь бы оттянуть подальше от перил потенциальную самоубийцу…

Габриэль запоздало угадала это подозрение в его голосе и взгляде и почти не удивилась внезапному уколу раздражения внутри при одной мысли о подобном. Но нет, ей следовало оставаться справедливой: откуда он, этот добрый самаритянин и осторожный спаситель, не подозревавший о том, что его усилия не нужны вовсе, мог знать, что было у нее в голове на мосту?..

Что ж. По крайней мере, ей больше не нужно думать, куда пойти — до утра, до самолета, до другой страны и другого мира.

Что он там обещал, тепло и свет?..

Габриэль покосилась на Филиппа и встретилась со слегка ироничным, но в остальном совершенно непроницаемым взглядом в ответ.

Он не был красив; широкое лицо с тяжелым подбородком, на котором при свете фонарей был виден легкий налет щетины, было слегка неправильным, и Габриэль, изучающая его пристальным и безжалостным взглядом художника, поняла, что дело было в деформированном, некогда сломанном носе. Глаза были светлыми, но точный оттенок было сложно разглядеть в оранжевых бликах фонарей.

Он бросил взгляд назад, через плечо, куда-то мимо нее, и нахмурился, и от этого лоб прорезали две вертикальные морщинки, придавая ему чересчур суровый вид.

Габриэль отвела глаза, прищурившись на фонарь и на мгновение ослепнув из-за яркого пятна света.

Он не был похож на человека, чьей специализацией было спасение утопающих. Была в этих светлых глазах какая-то безжалостная холодность, наводящая на мысль о том, что Филипп не будет спасать кого попало; о том, что выплывать достойны лишь сильные.

Возможно, все было как раз наоборот, он вовсе не испугался за нее, не пожелал помешать самоубийце — но подошел к ней именно потому, что увидел этот пренебрежительный, победный жест вместо почти ожидаемого прыжка. Габриэль нахмурилась; неприятно было думать, что у ее сумасбродного порыва на мосту был свидетель.

— А куда именно мы идем? — резко сказала она. Злость помогала преодолеть ненужные эмоции, загнать куда подальше опасения и излишние мысли. Гнев был сильной эмоцией; чувством, способным подавить все прочие.

— В первое же место, которое нам приглянется, — откликнулся Филипп, — лишь бы там подавали что-нибудь горячее. Пунш, глинтвейн, грог. Да хоть чай.

— Ладно. — Габриэль вновь покосилась на попутчика. Высокий, с насмешливо-ироничной улыбкой, каким-то образом почти не затрагивающей губ, в сером тумане лондонской осени он выглядел рыцарем, спасающим даму в беде. Или каким-нибудь чертовым демоном, заманивающим в еще большие неприятности.

Хочешь мою душу? Прости, мой осенний демон. Бракованный товар.

Ночной Лондон тонул в море света, и блики фонарей бросали изменчивые тени на лицо мужчины рядом с ней. Шапка коротких, не совсем светлых волос, глаза неопределенного оттенка, лицо, не позволяющее точно определить возраст… одну деталь в этом переменчивом, ускользающем образе она могла определить точно: от него исходило непонятное ощущение спокойной, уверенной силы. Холодной, выдержанной, но при этом отчего-то странно правильной.

Габриэль незаметно качнула головой. Покажется же. Она знает его в общей сложности двадцать минут, за это время они перекинулись лишь парой слов... и сначала ей кажется, что он демон из ада и наверняка какой-нибудь лондонский Потрошитель, а через минуту — что с ним спокойно?

Прощай, инстинкт самосохранения… видимо, шок оказался слишком сильным для тебя.

Ей не хотелось думать о том, что может означать это внезапное ощущение правильности, не испытанное ни разу за последние три года. Уходить тропой этих размышлений было опасно, и Габриэль постаралась переключить мысли, вернуться к холодной логике и реальности окружающего мира.

Прилив адреналина, случившийся на мосту, быстро сошел на нет, вновь вернув ее во власть серого сплина; вместе со злостью ушла и временная способность абстрагироваться от холода и сырости, проникающих в кожу от мокрой ткани рубашки. Хотелось оставить осеннюю ночь за дверью; согреться наконец, мокрым псом забившись куда-нибудь, где тепло и сухо.

Филипп тем временем определил место назначения, это можно было понять по изменившемуся темпу прогулки. Теперь он точно знал, куда идет, и заметно ускорил шаг.

Он свернул налево на небольшом перекрестке, увлекая девушку за собой, и они оказались перед входом в старинное здание, нижний этаж которого был отделан красным кирпичом. На углу висел большой старый фонарь, освещая черную полоску над белыми дверями с надписью: The Royal Oak[3].

— Паб? — перед лицом очевидного уточнила Габриэль.

— Паб. Здесь тепло, светло и можно выпить чего-нибудь согревающего. Пойдет? — Филипп взглянул на девушку — больше для приличия, чем действительно спрашивая ее мнения, но сейчас Габриэль ничего не имела против.

Он вновь взглянул куда-то мимо нее, в темноту лондонских улиц; проследив его взгляд, она увидела лишь редких прохожих и фонари. Габриэль пожала плечами и протянула руку к двери.

Веди, Вергилий.

Внутри паб оказался небольшим — и катастрофически полным народа. Пахло хмелем и жареным мясом; в обоих залах стоял неумолчный гул от застольных разговоров. Интерьеры с расписными потолками наводили на мысль о викторианском стиле, когда Британия все еще была владычицей морей, океанов и многочисленных колоний. Столы и лавки были из темного дерева, тяжелые и, кажется, даже дубовые. Габриэль прикипела взглядом к причудливому вензелю, вырезанному на стенной панели, и не сразу осознала, что Филипп ждет, пока она выберет место.

— Нравится? — с легкой усмешкой осведомился он, сунув руки в карманы плаща.

— Нравится, — согласилась она и повернула голову, осматривая паб с уже иной целью. Приметив столик у стены, который как раз освободила уходящая компания, девушка двинулась к нему. — То, что нужно.

Филипп взял у нее куртку и, все еще безупречно исполняя роль британского джентльмена, повесил ее на вешалку в углу, определив туда же свое пальто. Габриэль поблагодарила легкой улыбкой и обошла стол, чтобы занять место, позволяющее сидеть спиной к стене.

Да, это было своеобразным индикатором тревожности, но сейчас следование старой привычке было лишь еще одной монеткой в копилку приносящих спокойствие ритуалов.

На большой грифельной доске над барной стойкой были написаны мелом особые предложения, на тяжелом столе — действительно дубовом, как и обещало название — лежало меню в черном кожаном переплете.

Они расположились напротив друг друга; Габриэль опустила глаза, изучая меню, Филипп ждал, пока она выберет, украдкой рассматривая ее в ненавязчивом приглушенном свете паба. Она чувствовала его взгляд — и невольно представила себя со стороны.

Габриэль знала, что похожа на итальянку: густые темные — почти черные — волосы, слегка смуглая кожа с оливковым оттенком. Родная Бельгия была богата приезжими, но родители никогда не говорили, в чьей именно родословной замешалась жаркая южная кровь.

Экзотический контраст подчеркивали потертые джинсы и простая белая рубашка с треугольным вырезом, рукава которой она закатывала почти по локоть, так, что на запястьях были видны большие часы на белом ремешке и причудливый браслет черненого серебра. Огромные глаза на бледном лице были светлыми, ярко-зелеными, разрушая уже сложившийся образ южанки.

Филипп, по контрасту, казался северянином. Зигфрид — высокий, с растрепанными прядями волос, при свете оказавшихся темнее, чем почудилось на первый взгляд; светлоглазый шатен с тяжелыми чертами лица и упрямым, решительным подбородком.

Она заставила себя сосредоточиться на меню.

— Могу я принять заказ? — поинтересовался словно соткавшийся из воздуха официант в темно-коричневом фартуке.

— Кролик с горчицей. «Звезда Истбурна», пинту. — Ей не хотелось думать, и выбор оказался практически случайным.

— Того же, две пинты. Баранину и абрикосовый пирог. — Он даже не посмотрел в меню, словно знал ассортимент этого паба наизусть.

Официант кивнул и испарился, так же бесшумно и незаметно, как и появился.

— Думаю, они нацеливались на дух викторианской Англии, — сказал Филипп, первым начиная ни к чему не обязывающий разговор. — Хотя мне кажется, что немного перестарались.

Он говорил неспешно, подчеркивая согласные и четко проговаривая слова, но в речи все равно скользила легкая неправильность, своеобразный акцент на букву «р», и Габриэль на мгновение задумалась, пытаясь прикрепить к произношению место. Нет, не Ирландия, не настолько очевидно… и не певучий говор Уэльса. Что тогда?..

Она подняла глаза от изучения трещин на столе; тронула пальцами свой браслет, рассеянно прокручивая его на запястье. Еще один небольшой ритуал, определенный порядок подвесок-шармов на четырех тонких серебряных нитях.

— Мне сложно судить, я не англичанка. Бельгийка. — Она оставила в покое подвески. — А ты?

— Ох. — Филипп был серьезен, несмотря на пляшущие в глубинах светлых глаз смешинки. — Долгая история. Остановимся на том, что я больше шотландец, чем кто-либо еще.

Ах, вот оно что.

— Вот как? — Габриэль слегка прищурилась, заново оценивая своего спутника. Сейчас, когда на нем больше не было придающего несуществующей степенности плаща, Филипп показался ей совсем другим. Офисная белая рубашка под бежевым свитером крупной вязки, темные круги под глазами, знаменующие собой хронический недосып; ободранные костяшки пальцев правой руки.

Дрался?

— Дивно провел прошлые выходные, — пояснил Филипп, поймав ее изучающий взгляд, и шутливо поинтересовался: — Сканирование окончено?

— Прости, — сказала Габриэль — тоном, не имеющим ничего общего с извинением. Он иронично задрал бровь:

— На первый раз прощаю. — Сейчас, при искусственном свете паба, его глаза показались ей серо-зелеными. — Но, если я назову свою фамилию, ты будешь смеяться.

— Рискни. — Габриэль подперла руками подбородок и посмотрела с полусерьезным вызовом во взгляде. — Но предупреждаю, вряд ли что-то может быть хуже моей.

— Ах. Взываешь к моему азарту. Что ж... — Филипп выдержал драматическую паузу и театральным шепотом выдохнул, нарочито по-горски выделяя «р»: — МакГрегор.

Шотландский герой? Роб Рой, горец с вересковых пустошей?

— Да ладно, — она не сдержала смешка. — Что ж... Стерре. Умножь на мое фламандское происхождение — сам догадаешься, или перевести?

— Звезда? — Веселье меняло лицо МакГрегора, скрадывало почудившийся ей холодок в серо-стальных глазах, легкая зеленца в которых казалась эфемерной и призрачной. Габриэль с улыбкой тронула серьгу-звезду в ухе и откинулась на спинку стула, почти физически чувствуя, как потихоньку тает напряжение, о котором она и не подозревала.

Словно специально выбрав момент, появился официант с их заказом. Горячая, остро пахнущая пряностями пища совершила чудо, сгустком жара обрушившись в желудок и в момент отогрев изнутри заледеневшие тело и душу. Когда дело дошло до эля, последние остатки неловкости рассеялись, и они уже беседовали, как старые друзья.

Народу прибавилось; место было довольно популярным и даже, как сказал Филипп, входило в некоторые путеводители по Лондону, пусть Габриэль и была здесь впервые. МакГрегор вскользь обронил, что паб — еще и любимое прибежище футбольных фанатов, и Габриэль, поначалу скептически вздернувшая темную бровь, быстро поняла, что в его словах был свой резон. Витающие в воздухе алкогольные пары постепенно делали свое дело, и от пары-тройки столов уже доносился постепенно набирающий обороты шум ссоры.

Филипп прервался на середине полусерьезного рассказа о привидениях шотландских замков («…тебе ничего не грозит, они пугают исключительно шотландцев» — «а как же патриотизм?..» — «эй, это наши привидения, они появляются только после стакана виски!..») — и нахмурил брови, поворачиваясь к проходу. К их столику, слегка пошатываясь, как моряк во время шторма, целенаправленно шагал некий рыжий мужчина, небрежно держа в руке початую бутылку виски — и не отрывая взгляда от Габриэль.

— М-мадам! — выдал он, останавливаясь и хватаясь свободной рукой за спинку стула Филиппа.

— Да? — Габриэль не смогла сдержать непроизвольной реакции: дернулась, отодвигаясь дальше, почти вжалась в спинку стула. Филипп поставил бокал с элем на стол, и она бросила на него взгляд, каким-то шестым чувством осознав его намерения: МакГрегор освобождал руки — на случай, если события будут развиваться не так, как хотелось бы.

— В-ваша к-красота стоит того, ч-чтобы за нее в-выпить! — кое-как справился со сложноподчиненным предложением рыжий пьяница.

— Согласен, и мы непременно выпьем, — спокойно вмешался Филипп, сделав ударение на слове «мы» и потянувшись забрать бутылку. Рыжий нахмурился и крепче сжал пальцами горлышко, не желая выпускать из рук свой щедрый дар.

— Я х-хочу выпить с вами, — упрямо настоял он и обличающе кивнул на Филиппа: — Эй, Сэнди, не мешай даме г-говорить с приятным человеком!

— Спасибо, не стоит, — вежливо ответила Габриэль, пытаясь спасти ситуацию. Она заметила, как в ответ на презрительную кличку шотландцев, «Сэнди», на лбу МакГрегора вновь прорезались упрямые вертикальные морщинки. — Я не пью.

— В-врете! — возразил мужчина, и Габриэль с досадой прикусила язык: рыжий был не настолько пьян, чтобы не заметить бокал с элем, стоящий перед ней. — Это н-неуважение! Ко мне! И к парням! — Он сделал широкий жест вокруг, и девушка с досадой заметила, что к ним идут еще трое — из-за того же столика, где до этого сидел разговорчивый пьяница.

Филипп резко встал, одновременно толкнув свой стул, отчего рыжий, все еще опирающийся на его спинку, потерял равновесие и нелепо взмахнул руками. МакГрегор крепко схватил его за запястье руки, держащей бутылку, и резким рывком выдрал из скрюченных пальцев опасный предмет.

— Отвали, английская свинья. — Он небрежно поставил бутылку к себе на стол. Габриэль на секунду задержала дыхание: численный перевес был не на их стороне, и зарождающийся конфликт мог в любую секунду перерасти во что-то нехорошее.

Чертыхнувшись, рыжий приземлился на руки своим собутыльникам и ненавидяще посмотрел на Филиппа; казалось, он трезвеет на глазах.

— Пойдем, Джон, — потянул его за рукав самый разумный из троицы. — Не буянь.

— Да, заберите эту падаль, — с холодной усмешкой согласился Филипп, неторопливо опускаясь на свой стул. Его взгляд вновь был изучающим, настороженным — совсем как там, на мосту в ночи. — И сами катитесь отсюда. А бутылка, пожалуй, останется у меня.

Урезонивавший пьяного Джона товарищ отпустил его рукав и воззрился на Филиппа с недоброй смесью возмущения и гнева. Он кивком указал остальным помочь рыжему, и вся компания направилась к своему столику, что-то тихо обсуждая и периодически оборачиваясь, чтобы взглянуть на МакГрегора. С их стороны вновь донеслось «проклятый Сэнди».

Габриэль осознала, что события принимают опасный оборот. Она наклонилась к Филиппу и потянула его за рукав, привлекая внимание:

— Может, не стоит их дальше провоцировать?

МакГрегор слегка искривил в усмешке уголок рта и наклонил голову; барный свет вновь зажег зеленоватые огоньки в его глазах, сосредоточенно-холодных и откровенно недобрых.

— Да, я тоже думаю, что достаточно, — неожиданно легко согласился он. Габриэль пристально посмотрела на него, неосознанно-привычным жестом обхватив пальцами браслет на левом запястье.

— Скажи, ты ведь сделал это специально? — Она многозначительно кивнула на бутылку на столе.

Филипп пожал плечами, наконец-то позволив угадывавшейся у него на губах улыбке проявиться полностью.

— Знаешь, вокруг меня почему-то всегда начинаются драки, — с каким-то мрачным удовлетворением признался он, и Габриэль безуспешно попыталась угадать, где заканчивается странная шутка и начинается истина. — И в какой-то момент я понял, что раньше начнется — раньше закончится. Считай это стратегией.

Габриэль неверяще покачала головой. Стратегию он разработал, видите ли.

Вспышка раздражения вспыхнула и тут же погасла, почему-то не разгоревшись в полноценное пламя. Внезапно ей стало смешно.

— Говорили мне, никогда не ходи по пабам с незнакомцами, — пробормотала Габриэль, изо всех сил пытаясь сдержать совершенно абсурдную улыбку, но не слишком в этом преуспев.

МакГрегор бросил взгляд через плечо в сторону забияк.

— Смотри, ребята определились.

И правда, компания за столиком у противоположной стены явно приняла какое-то решение. Они одновременно начали вставать из-за стола, нетрезво грохоча стульями и задевая кружки.

— Так, — протянул Филипп, ищущим взглядом обводя стол. Глаза его на пару секунд остановились на полупустой бутылке виски, но девушка протянула руку и решительно переставила бутылку поближе к своему стакану.

Ну уж нет, только не виски.

Только сейчас Габриэль осознала, что она не боялась: Филипп излучал абсолютную уверенность в собственных силах и неподдельную заинтересованность развитием событий. Никакого страха, никакого волнения. Аура победителя, просчитавшего все стратега.

Или просто городского сумасшедшего, напрочь лишенного осторожности. Помножить на эти безжалостные зеленоватые глаза… нет, она за него не волновалась. Зато волновалась за паб. Ей здесь действительно понравилось.

— Эй, ты! — раздался голос кого-то из троицы. Вернее, четверки: рыжий Джон слегка протрезвел и горел желанием отомстить.

— Я так и думал, — мрачно бросил Филипп, неспешно поднимаясь со стула и делая пару шагов навстречу задирам. Причина была ясна: он хотел, когда все начнется, оказаться подальше от столика с девушкой. Габриэль бросила терзать браслет и, хмурясь, облокотилась о стол. — Вы что-то хотели, джентльмены?

Ответом был молчаливый, но не очень точный — из-за большого количества выпитого, сбившего фокус, — хук справа, от которого Филипп уклонился достаточно легко. Дальше начался кромешный ад и свалка.

Габриэль со стоном уронила голову на стол; светлый эль в крови мудро советовал расслабиться и притвориться, что ничего не происходит, что она не сидит в пабе в непосредственной близости от мужской драки... что этого дня вообще не было. Начиная, пожалуй, с самого утра.

Посидев немного с зажмуренными глазами, она все же подняла голову — и замерла. Кажется, пока она рефлексировала и расслаблялась, заварушка набрала масштаб и объем: дралась уже половина паба. Крепко вцепившись в бокал, в котором еще оставалась пара глотков эля, Габриэль присмотрелась к действу, отыскивая взглядом Филиппа. Лучше бы она не смотрела…

Зал распался на цветные пятна, визуально отдалился, создавая сюрреалистичное ощущение, что она смотрит на полотна старых голландских мастеров. Жженый кофе интерьеров, блеск кармина и охры в бокалах, опаловые переливы рубашки Филиппа, по которым грубым мазком расплескали киноварь… и, где-то на периферии, едва заметные, полупрозрачные очертания чего-то еще, какого-то размытого силуэта, непонятного и странного.

Она сморгнула, и паб вернулся в фокус, обретая резкость и реальные, яркие краски; осталась лишь киноварь — пятно крови на белой рубашке. Филипп улыбался — легкой счастливой улыбкой посреди окружающего его разрушения, и от этого зрелища Габриэль ощутила одновременно восхищение и легкую дурноту.

Он напоминал ей солдата в увольнении, не привыкшего к мирному существованию и переносящего опыт боевых действий на реальную жизнь… или попросту сбежавшего пациента психбольницы со склонностью к немотивированной агрессии.

Ах, нет, вполне мотивированной. Сначала подарить людям мотив врезать ему по морде, а потом с радостной улыбкой до ушей разбираться с последствиями.

Ничего удивительно, что у него пальцы ободраны.

Она одним глотком допила эль и потянулась за бутылкой рыжего.

Надо же, Black Label. Чудненько.

— Брейк! — объявил знакомый голос рядом с ней, и Филипп рухнул на стул, вытирая тыльной стороной ладони кровь с лица. Сложно было сказать, куда он дел свитер, но рубашка лишилась половины пуговиц, и, присмотревшись, Габриэль с упавшим сердцем поняла, что ей не почудился тот самый мазок алого. Несмотря на окрасившую белую ткань кровь, глаза МакГрегора сияли радостным возбуждением, таким, что Габриэль и сама невольно почувствовала прилив адреналина.

— Фил! Стой! — выпалила она, когда он вновь поднялся. На самом деле Габриэль понятия не имела, как его остановить: по решительному виду МакГрегора стало ясно, что он твердо намерен принять дальнейшее участие в побоище.

— Ты против? Но они сами начали. — Филипп остановился на полпути и обернулся к ней с искренним недоумением. Секундное непонимание на его лице тут же сменилось кривой, слегка надменной усмешкой, вызвавшей у Габриэль смутное ощущение, что ее только что как-то незаметно оскорбили. В чем состояло оскорбление, она сказать не могла, но МакГрегор тут же прояснил, иронично поинтересовавшись: — Или ты собираешься воззвать к моему милосердию и состраданию?

Ах, вот оно что.

Габриэль недобро сощурилась и прошипела:

— Какое, к черту, милосердие?! Но мы и так уже разнесли полпаба! А будет еще хуже!

— Я знаю, — пожал плечами Филипп. Почудившееся ей было презрение исчезло; его губы тронула почти невольная улыбка, которую Габриэль сразу же отнесла к категории опасных, противовес серой мути, в которой она тонула еще совсем недавно. То ли уже на охоту вышел, то ли просто зубы скалит, предупреждает, что лучше его не трогать…

Сердце екнуло — сразу по многим причинам.

Тем лучше. Пусть будут проблемы, пусть будет опасность, пусть будет жизнь.

— И... тебя это не волнует? — Ей стало искренне любопытно, до каких пределов он готов дойти. Хотя бы ради того, чтобы понять, уносить ей ноги сразу или все-таки немного задержаться.

— Меня здесь знают, — просто объяснил он. И добавил, явно имея в виду материальный ущерб пабу от разрушения, царящего вокруг: — И знают, что я всегда плачу по счетам. И все уже привыкли вызывать полицию... не сразу.

Он секунду помедлил, не услышал больше ни единого возражения и устремился в сторону все сильнее закипающей заварушки.

Габриэль вздохнула и перевела тоскливый взгляд на бутылку.

Я не верю, что это происходит со мной.

Шанс навсегда отряхнуть с себя прах этого странного приключения маячил прямо за спиной — достаточно было встать и выйти в дверь. Навсегда позабыв о туманной встрече, светлых глазах отъявленного драчуна и об этом сумасшедшем предложении.

«Хочешь, пойдем куда-нибудь туда, где тепло и свет?»

Серьезно?..

Отчего-то ей стало холодно; между лопатками зачесалось от чьего-то навязчивого, внимательного взгляда. Поежившись, Габриэль обвела взглядом паб, пытаясь отыскать источник тревоги; рука сама собой легла на бутылку, крепко сжав горлышко. Хотелось иметь под рукой оружие, хоть какое-то его подобие.

Она поднялась — и чуть не упала со стула, резко отшатнувшись от внезапно свалившегося на стол тела, в котором немедленно опознала Филиппа. Над ним стоял все тот же рыжий Джон, с недоброй ухмылкой занося кулак возмездия.

— Ну все, достали!

Раздался громкий треск, и вслед за ним наступила тишина. Увы, не во всем пабе, но, по крайней мере, рядом с одним определенным столом.

Габриэль выдохнула — и когда она задержала дыхание? — и осмотрела поле боя. Рыжий валялся на полу среди осколков: без сознания, но мерно дыша. Она взглянула на стол.

Филипп простонал и согнулся, пытаясь сесть; попытка удалась не сразу. Соскользнув со стола, он оперся о спинку своего стула и посмотрел на девушку. Габриэль разжала пальцы, и к осколкам на полу добавилось горлышко безвременно погибшей бутылки из-под виски. Она поднесла к лицу ладонь, понюхала и едва заметно поморщилась.

— Это был Блэк Лейбл? — хрипло поинтересовался Филипп.

— ...Да, — слегка виновато созналась Габриэль.

— Я очарован. Окончательно и бесповоротно, — с кривой усмешкой сообщил МакГрегор. В его глазах плясали смешинки.

— Брось. Сам знаешь, с кем поведешься... — Она не договорила, почувствовав себя глупо. Она же девушка. Де-вуш-ка. А не оголтелый Конан-варвар с бутылкой наперевес.

Когда-то давно ей и правда пришлось пройти курс самообороны, но, пожалуй, это было впервые, когда случилось применить полученные знания на практике.

Да что вообще на меня нашло?.. Полезла в драку, с бутылкой, я же могла вообще убить этого несчастного пьяницу. Стоило врезать чуть сильнее...

— ...Так тебе и надо? — Филипп ухмыльнулся было, но тут же, поморщившись, поднес ладонь к виску.

Размышления о собственном поведении отступили прочь перед лицом новой проблемы. Габриэль резко выдохнула и потянулась вперед; взяла МакГрегора за запястье, отвела его ладонь в сторону и наклонилась ближе, рассматривая бегущую по виску струйку крови.

— В больницу?

— Домой, к черту больницы. — По выражению его лица она поняла, что переубеждать бесполезно. — И быстрее, пока не приехала полиция.

Домой. Габриэль неожиданно ощутила разочарование, от которого захотелось завыть, и сама испугалась своей реакции. За прошедшие два часа она чувствовала себя более живой, чем за трипоследних года, и в это ощущение хотелось вцепиться зубами и когтями…

Сегодня ей было некуда пойти; Габриэль не могла вернуться назад, в дом, где была так несчастна, и, значит, следовало найти в ночном Лондоне отель, в котором она смогла бы переночевать. Дождаться утра, когда все должно было измениться.

Реальность уже вторгалась в туманный вечер, на какое-то время отступив при встрече на Лондонском мосту, но теперь вновь скрадывая проявившуюся на миг яркость.

Ей не хотелось вновь окунаться в осеннюю лондонскую ночь, возвращаться к своим мыслям и переживаниям… и только сейчас Габриэль с удивлением осознала, что и мысли, и переживания куда-то исчезли. Совсем. И виноват был этот ненормальный задира и драчун. Бывает же.

— Я как-то иначе представляла себе тепло и свет, — еле слышно пробормотала в сторону Габриэль.

— Пойдем. — Ее куртка и его собственный плащ были перекинуты через руку МакГрегора. Он кивнул в сторону выхода.

Обернувшись на пороге, чтобы еще раз напоследок взглянуть на скрасивший ее вечер паб, Габриэль увидела, как МакГрегор высыпает на барную стойку ворох разноцветных бумажек и монет. Бармен со вздохом сгреб деньги и сунул их под стойку, отстраненно помахав в воздухе рукой.

— До встречи, — донеслось со стороны Филиппа, и буйный шотландец нырнул вслед за ней в лондонскую ночь.

Сразу за порогом он накинул ей на плечи куртку, и Габриэль, после тепла паба невольно поежившаяся от ночной туманной сырости, с благодарностью потянула на себя одежду.

Они не разговаривали, не обсуждали, куда двинуться дальше; просто быстро шли, с каждым шагом увеличивая расстояние между собой и пабом. Филипп избегал фонарей, чтобы не ловить взгляды редких прохожих на своем окровавленном лице.

Габриэль поглядывала на него с легкой тревогой; ей казалось, что кровотечение усиливается с каждым шагом. Хорошо освещенные тротуары сменились безлюдными переулками, где свет давали лишь фонари на фасадах домов.

Завернув за угол, Филипп подставил лицо мелко накрапывающему дождю и еле слышно выругался.

— Зонт забыл, — тут же пояснил МакГрегор, прислонившись спиной к кованому забору, окружающему длинный кирпичный коттедж. Он поднес ладонь к голове и окончательно размазал по лицу дождевые капли и кровь. — Ты промокнешь.

— Я? — Габриэль фыркнула, безжалостно гася внезапную нотку истерики. — Это меньшая из наших проблем.

В разнородный шум ночного города вплелась нотка тревоги, вдалеке раздался звук полицейских сирен. Девушка бросила взгляд назад, убеждаясь, что в переулке нет прохожих, и потянула МакГрегора под фонарь у черной решетки ограды. Он поддался — нехотя, с легким отвращением покосившись на свои окрашенные алым пальцы, но все равно взглянул в сторону улицы, будто убеждаясь, что за ними нет погони.

Кажется, не ей одной в этот вечер настойчиво мерещились чужие взгляды…

— Полагаю, врач — не вариант? — Габриэль потянулась, взяла его за подбородок и заставила повернуться к себе боком. Разница в росте мешала, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы лучше рассмотреть его лицо в неярком свете фонаря.

— Врач спросит, как это вышло, — поморщился МакГрегор. Он отступил на шаг назад, и ее пальцы соскользнули с его щеки; было ясно, что Филипп не принадлежит к людям, которых может обрадовать чрезмерная забота, и это развеяло мистический флер туманной встречи, придав МакГрегору человеческие — и порядком раздражающие — черты.

Умрет, но не пойдет к врачу. Типично.

— Соври что-нибудь. — Габриэль скептически наклонила голову, но Филипп лишь надменно вздернул подбородок в ответ.

— Ненавижу врать. — Он отстраненно помахал в воздухе ладонью. — Само пройдет. Не в первый раз.

— Варвар. — Она сдалась со вздохом. Сердце бешено стучало от запоздало накрывшей адреналиновой волны, и Габриэль сосредоточилась на проблемах Филиппа, чтобы пригасить дрожь в собственных пальцах: — Голова кружится? Перед глазами не двоится? Сколько пальцев?

— Ни одного. Ты хоть руку подними. — Он усмехнулся, и Габриэль с полусерьезной досадой замахнулась на него. — Вот, теперь пять. В кулаке. И да, немного кружится, — нехотя признался МакГрегор, морщась и вновь поднося пальцы к голове.

— Нужен покой. — Габриэль нахмурилась и прислушалась, пытаясь уловить звук сирен, но все, казалось, стихло. — Промыть, обработать рану. Кто знает, чем тебя приложили и насколько это было стерильно. Конечно, алкоголь неплохо дезинфицирует, но все же…

— Пойдем. — МакГрегор со вздохом отлепился от решетки и зашагал к перекрестку, где переулок выходил на дорогу.

На улице он помахал рукой, подзывая кэб, и раскрыл перед ней дверцу машины.

— Куда поедем? — поинтересовался невозмутимый таксист.

Филипп отозвался первым, назвав свой адрес, и на почти неуловимые пару секунд потянул паузу, давая ей возможность возразить, если вдруг придет в голову подобная блажь. Он выглядел человеком, привыкшим отдавать приказы, и от этого заминка казалась еще более удивительной.

Они встретились глазами, на мгновение застыв над распахнутой дверью машины.

…Момент выбора действительно был лишь моментом.

И сейчас, в эту ночь, когда давящая серость последних трех лет внезапно обернулась сумасшедшим приключением, ей не хотелось поступать разумно. Утро — наполненное планами, перемещениями, черными буквами на белой бумаге билетов, — еще не вступило в свои права, а ночью все казалось иным, нематериальным.

— Пойдем. — МакГрегор не позволил себе ни многозначительного взгляда, ни смешка; ничего такого, что могло бы дать ей зацепки, повода развернуться и уйти в ночь. Легкое нетерпение, раздражение — да, оно было, напоминая о сиренах полиции и струйке крови в свете фонаря, но…

— …С кем поведешься… — Габриэль покачала головой и едва заметно улыбнулась, садясь в такси. Филипп тут же ввалился следом, споткнувшись о бордюр и чуть не приземлившись ей на колени; с досадой выругался, выпрямляясь, и Габриэль не сдержала повторной улыбки.

Таксист прибавил громкость музыки, зазвучал бархатный баритон Фрэнка Синатры:

…It turned out so right

For strangers in the night[4]

Наверное, так и было.

***

Дом был небольшим, но красивым, в привычном для Лондона стиле: темно-красный кирпич, глянцево-черная черепичная крыша, белая окантовка окон; черную кованую решетку ограды почти не было видно за разноуровневой живой изгородью, скрывающей от любопытных глаз аккуратно подстриженный газон и прямую дорожку к массивной двери. У калитки и порога горели фонари, заливая озером желтого света ступени дома.

— Извини, что не пропускаю тебя в дом первой, как положено джентльмену, — хмыкнул Филипп, возясь с ключами. — Мара вряд ли будет прыгать от радости, увидев тебя, так что мне лучше войти первым.

Габриэль сбилась с шага, резко остановившись у него за спиной. Она как-то внезапно осознала, насколько безумными были события этого вечера и как глупо с ее стороны было соглашаться ехать в гости к мужчине, о котором она не знала абсолютно ничего. Почему он раньше не сказал, что его дома кто-то ждет… подруга, любовница, жена? Да хоть уборщица, какая разница, главное, что кто-то ждет.

Или просто подобные эскапады для него привычное дело?..

Мысль была неприятной.

Она повернула к нему голову, намереваясь сказать, что передумала и поедет домой, но тут Филипп толкнул дверь и сделал шаг в темный коридор. В тот же момент на него прыгнуло нечто огромное и светлое, сбив с ног и заставив издать задушенный звук. Габриэль отшатнулась, подавив невольное восклицание.

— Мара… — простонал Филипп. — Я тоже тебя рад видеть, а теперь пошла вон, у меня и так был тяжелый день.

Белый силуэт подался назад, и Филипп медленно встал, держась за стену левой рукой. Правой он ухватил за ошейник огромную белую собаку с черным пятном на морде и вторым в районе купированного хвоста. Собака рванулась вперед, и он на миг уступил ей, сделав два шага вперед, к Габриэль. С оскаленных клыков чудовища капала слюна.

— Это Мара, — представил собаку Филипп, железной рукой удерживая зверя в шаге от девушки.

Габриэль вздохнула и села на корточки, бесстрашно положив обе ладони на собачью морду. МакГрегор сдавленно чертыхнулся, явно не ожидав от нее подобной глупости.

— Какая ты красивая, — сказала Габриэль, пристально смотря в умные глаза чудовища. Собака ткнулась носом ей в лицо, затем вывалила язык и растянула пасть, улыбаясь. — Хорошая девочка.

Филипп еле слышно выдохнул.

— Неосторожно, — сказал он, медленно выпуская ошейник Мары. — Она не любит чужих.

— Люблю собак, похожих на волков, — сказала Габриэль, с улыбкой почесывая за ухом зверя. Собака жмурилась от удовольствия. — И вообще собак люблю. Больше, чем людей…

Последние слова были сказаны так тихо, что разобрать их было практически невозможно. Она не видела лица Филиппа, но почему-то не сомневалась, что он не удивлен.

— Мне подарили ее еще щенком, — отозвался МакГрегор. Перед тем как закрыть дверь, он на секунду задержался на пороге, обведя внимательным взглядом улицу, и лишь после этого щелкнул выключателем света. Прихожую залили огни; под потолком сияла звездная россыпь светильников. — Говорят, эти собаки умнее своих хозяев.

— Верю. — Габриэль не отводила взгляда от животного; собака положила морду ей на плечо и шумно вздохнула. — Какие у тебя умные глаза...

— Мара, в дом, — приказал Филипп, и зверь в тот же момент вывернулся из объятий девушки. Мара процокала когтями по темной плитке пола, уходя, но перед этим обиженно оглянулась на хозяина. МакГрегор вздохнул, поймал ее за шкирку и взъерошил шерсть. Собака довольно фыркнула и белой тенью растворилась в глубине коридора.

Габриэль с улыбкой встала. Человек, который любит собак, не может быть плохим, ведь правда?

Филипп принял у нее куртку и небрежно бросил на тахту вместе со своим пальто. Габриэль огляделась, почти не пряча любопытства. Светлая прихожая незаметно переходила в коридор с лестницей на второй этаж; на первом холл заканчивался аркой из темного дерева со встроенными светильниками. Коридор был практически пуст; помимо раздвижного шкафа с зеркальным темным стеклом, его украшали лишь большой собачий коврик и железная миска с водой.

Кухня, начинающаяся сразу за аркой, оставляла ощущение огня и света. Темное дерево, красная отделка, прохладное серебристое мерцание стен… нет, не «уютно». Шикарно.

И вряд ли его собственное творение. Ей сложно было соединить в уме МакГрегора — с его разорванной рубашкой и ободранными костяшками пальцев, с его умением напрочь бросать контроль в момент опасности, — и строгую изящную простоту этих стен, предполагавшую логичный ум — в противовес безумию, свидетельницей которого она была.

Чья-то рука — дизайнер, подруга? — повесила на окно жалюзи вместо занавесок, и Габриэль потянулась к ним, закрывая наглухо, чтобы не видеть в провале окна черную осеннюю ночь. Обернувшись, она вновь поймала взгляд Филиппа, сосредоточенный и буквально за секунду до этого устремленный в темноту.

— Так, с меня хватит. — Габриэль нехорошо сощурилась. — Почему ты все время оглядываешься? Такое ощущение, что ты меня куда-то заманил и ждешь явления стражей порядка.

— Не поверишь, мне весь день кажется, что за мной кто-то бродит. — Филипп едва заметно поморщился, потянул из верхнего ящика коробку и выставил ее на стол между ними.

— Есть причины? И что это? — Она подняла бровь и взглянула в сторону ящика.

— Если причины и есть, я не в курсе. Может, показалось… И это аптечка, — сообщил очевидное МакГрегор и слегка нервным жестом провел по волосам, отчего они окончательно встали дыбом. — ...Ты можешь побродить по дому, мне нужно разобраться… с последствиями.

— Я помогу, — не успев подумать, вызвалась Габриэль и получила в награду опасливый и недоверчивый взгляд. Она еле сдержала смешок — сейчас Филипп был отчаянно похож на пса, которого насильно привели к ветеринару. — Ты просто не достанешь до спины, удобнее, если это сделает кто-то еще.

Рука МакГрегора слегка неуверенно замерла над коробкой. Габриэль практически видела, как холодная рациональность в нем борется с уязвленной гордостью, и ощутила жгучее, хулиганское желание подтолкнуть его к решению.

— Или боишься? — Габриэль беззастенчиво поддразнила Филиппа и получила в ответ мрачный взгляд, от которого ей стало еще смешнее. Последние остатки тревоги рассеялись, стоило девушке ощутить, что это она держит ситуацию под контролем.

— Ладно, — буркнул он и повернулся к ней боком.

Габриэль осуждающе покачала головой, оценивая ущерб: рассеченная голова, ссадины и порезы, прореха в рубашке от чего-то острого, окрашенная тем самым кармином-кровью...

— Да уж, повезло тебе, что я крови не боюсь. — За плечами был тяжелый день, и шутка вышла невеселой.

— Повезло, — согласился МакГрегор, со вздохом задирая край рубашки и пытаясь рассмотреть, насколько глубоко его задели. Габриэль слишком поздно сообразила, для обработки раны ему придется раздеться, и теперь медлила, запоздало кляня себя за идею помочь, приведшую к неловкой ситуации. — Все, я умру?

— Когда-нибудь — непременно. И спиной повернись сначала. Здорово тебя рыжий приложил. — Рубашку все-таки пришлось снять, чтобы как следует осмотреть рану, зацепившую не только бок, но Габриэль постаралась сделать это максимально отстраненно, облачившись в бесстрастность, как врач в медицинский халат. — И хватит драматизировать.

— Я шотландец, драма у меня в крови. — МакГрегор без особого энтузиазма повернулся спиной, явив взору сетку старых шрамов.

— Ага, вот откуда склонность к сражениям и кровопролитию, Роб Рой? — Габриэль едва заметно нахмурилась, изучая открывшееся зрелище. Тугие узлы мышц, четко очерченная мускулатура человека, для которого физическая активность естественна, как дыхание. Бокс? Или что-то еще? В любом случае ничего удивительного, что он был готов к драке в пабе.

Следовало ожидать, что тело под рубашкой будет бледнее лица, но сейчас, при ярком свете, ей показалось, что его кожа тронута легким загаром; равномерно, словно МакГрегор провел какое-то время вдали от дождливого Лондона. Габриэль задержала руку над раной: она ощущала странное нежелание дотрагиваться до него, словно мимолетное касание могло привести к чему-то… непоправимому.

Вздор.

Габриэль резко наклонилась к аптечке, выбирая из вороха лекарств антисептик и перевязки; приложила пропитанную йодом вату к порезу и решительно придавила ее ладонью, вызвав задушенный звук со стороны своей жертвы.

— Ничего страшного. — Азы первой помощи сами собой всплывали в голове, пусть и относились к тому же периоду, что и тот самый курс самообороны. Периоду, о котором Габриэль хотела бы забыть навсегда. — Все лучше воспаления.

— Из тебя бы вышел неплохой полевой медик. Или инквизитор, — его голос был окрашен мрачной иронией.

— О, отличный комплимент, — шутливо откликнулась Габриэль, переходя к следующей ссадине.

Обработка ран заняла порядочно времени, но Филипп стоически терпел, пока она не объявила, что мучения закончены.

— По-хорошему, это надо зашить. — Она экспериментально нажала пальцем на край самого большого пореза, заклеенного толстой полосой пластыря, и МакГрегор прерывисто выдохнул, сцепив зубы. — Но я не уверена, что смогу сделать это ровно. Может, все-таки врача?

— И так заживет, — хмуро буркнул Филипп. — …Спасибо.

— Не проблема, — отозвалась Габриэль, выбрасывая очередной кусок испачканной антисептиком ваты в мусорное ведро.

— Пойду переоденусь, — вздохнул он, накинув на плечи разорванную рубашку. — Если хочешь, поброди пока по дому. Потом можем пойти куда-нибудь, если захочешь.

...Что ж. Предложение казалось достаточно безобидным.

— С удовольствием. — Она бы все равно сунула нос во все углы — как можно было удержаться?.. — но теперь, с официальным разрешением, сделать это было намного проще.

Внутри дом оказался просторней, чем можно было предположить по внешнему виду: широкие окна, почти пустые, не загроможденные излишней мебелью комнаты. Практически весь нижний этаж занимали кухня и каминный зал во все тех же красно-серебряных тонах. Стены зала были увешаны оружием — ножи, мечи, пистолеты, винтовки. Не все из выставленного арсенала показалось ей старинным, и Габриэль нахмурилась, невольно гадая, есть ли у хозяина этой оружейной разрешение на подобную коллекцию.

Личность Филиппа, и без того несколько противоречивая, внезапно заиграла новыми красками, и девушка не была уверена, что ей нравится новое открытие: почти все оружие выглядело… рабочим. Счастливая обладательница сувенирной катаны и кривой танцевальной сабли, Габриэль точно знала, как должны выглядеть бутафорские мечи. Эти — были настоящими.

Наверху царили серебро и черный; весь этаж занимали три спальни, две из которых, вероятно, были гостевыми. Третья, спальня хозяина, была в данный момент занята самим Филиппом — он напевал что-то себе под нос, не закрыв до конца дверь, и Габриэль поспешно ретировалась вниз, не желая вторгаться в его личное пространство.

Осмотр дома оставил двойственное впечатление. Просторный, отделанный с безупречным, холодным вкусом, он казался необжитым, словно его хозяин был лишь гостем в этих стенах. В комнатах не было ни следа присутствия кого-то еще; никаких безделушек, никаких декоративных, бесполезных мелочей — вообще ничего лишнего, теплого, домашнего. Чистая, стерильная пустота.Единственными комнатами, в которых ощущалось хоть что-то живое, были кухня и зал — с его поразительным, завораживающим арсеналом на стенах.

Жилище отшельника, аскета, спартанца.

Конечно, Габриэль не видела спальню Филиппа, но отчего-то сомневалась, что там картина будет иной.

Было похоже, что единственным существом женского пола, переступавшим порог этого дома, была Мара, лежащая сейчас на ковре у камина.

И она сама. Влюбившаяся в этот дом с первого взгляда.

Но как это могло быть?..

А еще... после осмотра у нее вновь появился ворох странных чувств, объединенных все той же общей мыслью, что здесь она в безопасности; Филипп не опасен, а если и опасен, то не для нее; что ничего с ней не случится, и внезапное приглашение в гости является именно тем, чем кажется, а вовсе не завуалированным предлогом затащить в постель понравившуюся девушку. Более того, что это приглашение в гости является в каком-то роде спасением и благословением.

Наверное, я просто слишком устала, чтобы мыслить критично.

Или просто схожу с ума.

Неудивительно на самом-то деле.

Филипп обнаружил свою гостью в каминном зале, у стены с оружием. Заметив его, Габриэль поспешно отдернула руку от короткого, тусклого римского меча и безуспешно попыталась сделать вид, что даже не пыталась его потрогать.

— Нравится? — с откровенным скепсисом спросил владелец арсенала, на этот раз облаченный в черную футболку с волком и приличные джинсы.

— Люблю оружие, — фраза прозвучала вызовом. В глазах Филиппа на мгновение промелькнуло удивление, и Габриэль мятежно задрала голову, прямо встретив его взгляд. — Но сейчас от его вида мне в голову опять начинают лезть дурные мысли. Сделай что-нибудь, — в ее голосе неожиданно проявились требовательные и капризные нотки — признак отложенной с самого утра, но так и не случившейся истерики.

МакГрегор тряхнул головой и искоса взглянул на нее; у Габриэль перехватило дыхание.

Прошлая улыбка, времен бара, была улыбкой-опасностью; я из дикого леса, дикая тварь. Эту его улыбку она классифицировала, как шотландскую: почти незаметная, уголком рта, с легким оттенком непритворного веселья.

— Есть бренди, — сообщил МакГрегор, открывая дверцу темного стекла. — Викторианцы очень рекомендовали, от душевных расстройств и после хорошей драки. Как обезболивающее, — в его голосе вновь угадывалась улыбка, которой не было на лице.

— Кто мы такие, чтобы спорить с их авторитетом, — отозвалась Габриэль, с интересом проследив взглядом за его рукой. В недрах бара было не так уж много бутылок, и все они были почти полными. Что ж, он не анонимный алкоголик, уже неплохо. — Но при сотрясении нельзя.

— Забудь, уже прошло, — коротко отозвался Филипп. Ее это не обидело; скорее, наоборот. Редкая птица, взрослый человек, привыкший полагаться на себя самого.

МакГрегор плеснул бренди в два стакана и протянул второй Габриэль. Свой он поставил на каминную полку и согнулся перед камином, разжигая огонь. Справившись с этим делом, он подхватил стакан и расположился в кресле у камина.

— Ну что, хочешь пойти куда-нибудь?

В словах вновь угадывался выбор, но Габриэль, вопреки всем доводам разума, не чувствовала себя в опасности.

— Нет. Хочу просто посидеть у огня. — Пламя успокаивало, и Габриэль растянулась на ковре поближе к камину, напрочь игнорируя второе кресло. Она оперлась локтем о ковер, чтобы сохранить полусидячее положение, и рядом с ней развалилась Мара, касаясь мордой ее колена.

Габриэль чувствовала на себе взгляд МакГрегора, но его интерес не ощущался ни опасным, ни обидным. С таким же успехом они могли бы сидеть на каком-то светском приеме, разговаривать, внезапно обнаружив между собой сходство и осторожно исследуя эту, пока еще непонятную, общность.

— Габриэль… — Филипп повертел в руках стакан; он не продолжил фразу, но девушка и без того угадала, к чему все идет.

— Да?

— Признаю, мое первое впечатление было ошибочным. — Он вновь выражался вежливо и отстраненно, но все же не смог убрать из голоса ироничное веселье в конце тирады: — …Ты не из тех, кто прыгает. Скорее из тех, кто помогает упасть.

Габриэль рассмеялась; ей почему-то было приятно шутливое, почти циничное одобрение в его голосе, как была приятна и точная оценка ее характера. И пусть из сказанного можно было сделать разные выводы, МакГрегор угадал верно.

— …И все же, — Филипп вновь заговорил, словно излагая вслух итог своих внутренних рассуждений. — Он причинил тебе боль? — Из всех вариантов, как можно было задать этот вопрос, МакГрегор умудрился выбрать самый старомодный, уклончивый; тот, на который можно было и не отвечать вовсе. И, быть может, именно поэтому ей захотелось ответить.

— Скорее я ему. — Девушка переменила положение; села и подняла руку к голове, стягивая резинку с влажных волос. Она встряхнула головой и мельком увидела свое отражение в стекле камина: стакан с янтарной жидкостью в ладони, темные волосы рассыпались по плечам, вторая рука лежит на морде волкодава.

Образ показался ей самой неожиданно экзотичным: римская жрица перед алтарем Огня, со зверем у ног и ритуальной чашей в руке.

Габриэль еле слышно фыркнула и отвела взгляд от разделенного на слои пламени. Покажется тоже.

Возможно, до паба, до этой внезапной заварушки, полной жизни и бесшабашного риска, ей бы и захотелось выложить кому-то всю свою историю… но сейчас у Габриэль было ощущение, что это все уже не важно. Что точка выбора пройдена, и теперь действительно можно жить дальше.

Заново.

— Все позади, — она решительно подвела итог — сразу и своим размышлениям, и осторожным вопросам МакГрегора.

— Верю. — Он усмехнулся и поднял стакан в шутливом салюте, словно одобряя ее настрой. — Предлагаю — за начало новой жизни.

— Да будет так. — Она слегка качнула стаканом в ответ и решительно допила. Напиток обжег пищевод, жидким огнем провалившись в желудок, и по телу сразу же разлилось приятное оцепенение. Мара тихо фыркнула под ее ладонью, недовольная резким запахом.

Мир потихоньку становился мягким, размытым; Габриэль вновь почувствовала на себе тяжесть чужого взгляда, и на этот раз ощущение было некомфортным.

Рациональная, привыкшая быть осторожной, она точно знала, что ей нужно делать дальше. Надо встать, уйти, вызывать такси, убраться подальше от этого огня, от этого непостижимого, завораживающего человека, потому что за окном уже ночь, а любое приключение нужно заканчивать вовремя — до того, как оно превратится во что-то такое, что не нужно никому из них…

Габриэль подумала, что, если он сейчас поднимется и шагнет к ней, она встанет и уйдет. Сразу.

МакГрегор остался на месте; слегка переменил положение, но не проронил ни слова, и она еле слышно выдохнула, позволяя болезненному, настороженному ожиданию наконец-то раствориться в воздухе.

— Почему ты подошел ко мне на мосту? — Банальный, глупый, совершенно лишний вопрос, и Габриэль сразу же разозлилась на себя за то, что вновь позволила реальному миру вторгнуться в атмосферу ночи и огня.

Она догадывалась, что может услышать в ответ, — и почти надеялась на один из уже угаданных вариантов, позволивших бы ей подняться и уйти, оставить этот дом и этого человека позади. Габриэль затаила дыхание.

— Мне показалось, что ты не хотела быть одна, — ответ был неожиданным. Но Филипп не закончил; он все еще мучительно подбирал слова, это было видно, и Габриэль лишь вопросительно склонила голову, ожидая продолжения.

— Почему?

— Я не знаю, — с легкой досадой уступил он, поймав ее взгляд. — Ты была похожа на человека, которому некуда пойти. Человека, который чего-то ждет… или зовет кого-то. Но… никогда не знаешь, кто может откликнуться на твои молитвы.

Молитвы?..

— И ты пришел на мой зов? Увести туда, где тепло и свет?.. — Габриэль не удержалась от слабого подобия улыбки.

Да, воистину, тепло драки в пабе, путеводный свет полицейских сирен.

— Да. — МакГрегор потер ладонью висок и уставился в огонь. Блики пламени придавали его глазам странный оттенок металла и — моментами — зелени. Игра света, физика огня.

Она задумчиво изучала его лицо. Пламя камина высвечивало вертикальные складки у нахмуренных в сосредоточении бровей; он был мрачен и, казалось, думал о чем-то своем.

Габриэль положила подбородок на колени и вновь потерялась в размышлениях о цветах пламени, прекрасно отдавая себе отчет, что делает это, чтобы отвлечься.

Что он скажет дальше?..

Почему-то это было важно. Мара внезапно пошевелилась, плавным текучим движением оказавшись на ногах; двинулась в сторону двери. На секунду застыв перед входом, собака низко пригнула голову, словно была готова зарычать, но через пару секунд отвернулась и медленно поплелась на место. Шумно вздохнув, белый зверь вновь улегся рядом с Габриэль; МакГрегор проводил собаку задумчивым взглядом.

— Габи... — начал было он, но тут же вновь нахмурился. — Странное сокращение.

— Так меня называют практически все. — Для того, чтобы успешно пожать плечами, пришлось поднять голову с колен. — А что, есть другие варианты?

— Эль. Это подходит больше, — в голосе МакГрегора была жутковатая уверенность, с которой врачи обычно сообщают страшный диагноз, и ее это почему-то развеселило.

— Развлекайся. — Она поставила пустой стакан на ковер. Комната приобрела мягкие, смазанные очертания, и этот причудливый феномен был, без сомнения, вызван выпитым бренди. На счет алкоголя можно было записать и следующую фразу — но Габриэль всегда предпочитала откровенность осторожным полунамекам. — Ты хочешь, чтобы я осталась. Я права?

— Да. — Филипп не стал утруждать себя попытками завуалировать свой ответ — и это тоже показалось Габриэль чертой, неотделимой от его сути. Правда оставалась правдой, и было видно, что ему претит подбирать слова, когда можно сказать прямо.

Ей импонировала эта черта в людях: прямота, рожденная не недостатком воспитания, а, пожалуй, какой-то врожденной смелостью.

— Зачем? — Она запрокинула голову и посмотрела ему в лицо — без смущения и страха, но с зарождающимся гневом. — Если ты думаешь, что достаточно меня напоил…

— Не стоит меня оскорблять. — Его сардонический смешок, вопреки всему, успокаивал лучше любых заверений. — Действительно, еще немного, и ты уснешь прямо на ковре, в обнимку с Марой. И нет, твои подозрения беспочвенны, моя пуританская совесть категорически против идеи навязываться даме в беде. Просто — оставайся. Переночуешь в любой из комнат, которая тебе приглянется. Возвращаться в центр так поздно не имеет смысла, да и мне не хочется отпускать тебя куда-то в таком состоянии.

Габриэль знала, что, скорее всего, дело в бренди, коварно и мягко размывшем прослойку осторожности между разумом и чувствами, но все равно ощутила себя задетой его откровенностью.

Он настолько осторожен? Настолько брезглив? Настолько… Филипп?..

Последнее почему-то показалось самым подходящим определением. Он не был оппортунистом, это сквозило во всем, что МакГрегор делал и говорил, но Габриэль все равно мстительно, чисто по-женски обиделась на его прямоту: это помогало не испытывать неловкости. Она не сразу определила, что оскорбило ее больше, но, когда все-таки поняла, гнев утих, не успев расправить крылья.

— Я не настолько напилась.

И не настолько нуждаюсь в помощи. Не смей так думать.

— Уверена? — в его голосе безошибочно читалась ирония, но Габриэль, уже начинавшая привыкать к его настроениям, не обратила на нее никакого внимания. — Но я имел в виду несколько другое. Если ты останешься ночевать, то с утра, по дороге в аэропорт, я смогу завезти тебя в центр.

Аэропорт?..

— Какой еще аэропорт? — На мгновение она насторожилась, чуть не вскочила, готовая встать и бежать прочь: ведь как он мог знать?..

— Хитроу. — Ответ мог показаться насмешкой, не будь его голос лишен малейших интонаций веселья. — Завтра я улетаю в Берлин на рабочую конференцию.

Момент кромешного ужаса прошел, и Габриэль почти без удивления выслушала его следующую фразу:

— Не хочешь со мной?

— Зачем? — Легко было свалить на бренди полный отказ когнитивных способностей, но Габриэль была уверена, что перед Филиппом и его действиями спасовал бы любой из известных истории мудрецов.

— Знаешь, когда мир рухнул, стоит ненадолго сменить декорации. — МакГрегор залпом допил бренди и поставил стакан на подлокотник кресла. Повернул голову, встретившись с ней взглядом, и Габриэль с восхищенным ужасом поняла, что он совершенно серьезен. — Три, максимум четыре дня. Ты же сможешь уехать на три дня?

Габриэль несколько секунд беспомощно смотрела на него, а у мыслей, и без того суматошно теснившихся в ее голове, окончательно случился транспортный коллапс. Вышло что-то вроде «но этого не может быть, потому что не может быть никогда… что вообще происходит?.. Берлин?.. а, к черту!»

Мысль, гласящая «к черту все!», пришла к финишу первой, с изящной легкостью обставив соперниц на поворотах. Габриэль внутренне поразилась собственному поведению.

Виски из паба? Бренди? Или просто день выдался таким, что впору поджечь мир и любоваться на пожар?

...Пожалуй, последнее.

— Знаешь… я и так завтра улетаю в Берлин. Утренним рейсом. — Так легко было усмотреть во встрече на мосту нечто большее, чем простое совпадение… но эта мысль откровенно пугала, опять и снова заставляя вспоминать о прошлом, тенью стелившимся за ее спиной.

Нет, не стоит думать в этом направлении. Просто — она вновь сделала выбор. И ничего удивительного, что в итоге дорога привела ее назад, к точке отсчета.

И пусть эта мысль о полете в Берлин была внезапной, спонтанной; сейчас размышлять о причинах этого решения не хотелось.

— Тем лучше, — в его голосе не было разочарования, лишь легкое удовлетворение — ровно настолько, чтобы больше не задавать вопросов. Габриэль протянула ему пустой стакан, но Филипп просто поднялся и убрал его в сторону, лишний раз подтвердив необоснованность ее подозрений.

— Мне кажется, я не засну, — слегка беспомощно призналась она, поворошив щипцами угли в камине и добившись лишь вороха искр. Пламя умирало, но ночь уже была на исходе, и даже без отблесков камина в зале уже не было темно.

— Заснешь, — откликнулся МакГрегор, посмотрев в окно. — Скоро утро.

За окном раздалась первая птичья трель, и Габриэль повернула голову в сторону звука, на мгновение почувствовав себя как в далеком детстве — когда занимаешься половину ночи какой-нибудь вдохновенной ерундой, рисуешь или читаешь, а потом так хочется дождаться рассвета, посмотреть на солнце.

— Я все-таки попробую поспать. — Филипп душераздирающе зевнул, не успев вовремя прикрыть рот ладонью, и слегка виновато покосился на нее. — День выдался тот еще… Твоя комната на втором этаже, по коридору налево. Любая из гостевых. Спокойной ночи.

Он вышел из зала бесшумно, и вслед за ним потянулась прочь ночь, уступая место утру.

— До утра, — откликнулась Габриэль, задумчиво смотря в окно, где давно закончился дождь и показалась первая розоватая полоска рассвета.

Филипп

Я ее знаю.

Я смотрю в огонь; в моей спальне есть второй камин, тот, что я никогда не показываю гостям. Очаг, больше похожий на храмовое святилище, потому что есть моменты, когда я просто долженсидеть и смотреть в сердце распадающейся на слои прихотливой стихии...

Раньше, до того, как у меня появился свой дом, я говорил немногим друзьям и тенями проходящим сквозь жизнь прохожим, что просто медитирую, что огонь помогает концентрироваться.

Ложь во спасение, ложь, способная обернуться правдой, если посмотреть под определенным углом.

Действительно, огонь помогает сосредоточиться — но его проклятье и благословение совсем в другом.

Я вижу будущее. Редко, нечасто, обрывками. И отец — который стал моим отцом по духу, а не по крови — единственный, кто знает о видениях, преследующих меня с детства.

И единственный, кто способен отнестись к подобному с восхищением.

«Ты шотландец, Волчонок, это в твоей крови».

Иногда мне кажется, что это действительно так. Но иногда... кто знает, с какой стороны пришел этот неожиданный, нежеланный дар?.. Ответа нет, и мне не хватает знаний и смелости, чтобы пройти путь до конца и узнать отгадку.

Я отворачиваюсь от огня и поднимаю глаза на стену в изголовье кровати. Улыбка Спасителя на деревянном, грубо вырезанном из дуба кресте — горько-ироничная, ее пронизывает страдание, которое можно буквально попробовать на вкус.

Напоминание о том, что случается с теми, кто считает себя способным изменить мир.

Miserere, Domine…[5]

Резко втягиваю воздух, и выходит что-то вроде всхлипа.

Я знаю ее. Знаю эту девушку, Габриэль; я давно, задолго до настоящей встречи видел ее лицо среди жарких сполохов пламени.

Я знаю, что она не просто так встретилась мне на пути. Она звала… и я пришел.

Зачем — пока не знаю сам; я никогда не знаю, чем обернется встреча со мной для тех, кто явился мне в видениях.

За все тридцать лет этих видений было лишь три. И вот — еще одно, четвертое.

Они все предвещали смерть. Впрочем, первое было благословением, выходом, светом посреди мрака, но смерть все равно следовала по пятам случившегося чуда.

Что будет значить четвертое?..

Габриэль. Огромные яркие глаза, упрямая злость, клубком скрутившаяся внутри, и россыпь серебра на запястье. Я знаю, чего стоит эта упрямая воля к жизни в ее взгляде; я увидел в ней себя, той зимней ночью в Шотландии, когда моя жизнь изменилась навсегда.

Здесь нет физического притяжения: в ней слишком много тревоги и тайны, чтобы воспринимать ее добычей охотника, вписывать — ненадолго, потому что так бывает всегда, как бы мне ни хотелось иного, — в сферу своего интереса.

Она в опасности… и я не знаю, почему мне хочется развернуться, оскалив волчьи клыки, к той тени, что у нее за спиной.

Метафора. Но я все же оскаливаюсь, невесело и горько, вновь повернув голову к огню, чтобы не оскорблять святой крест.

Я так и не засыпаю этой ночью. Жгу жаркие дубовые дрова и чувствую спиной взгляд над изголовьем кровати.

Тяжелый, задумчивый.

Сжалься.

[1] Незнакомцы в ночи, двое одиноких людей

Мы были незнакомцами в ночи

До того момента, когда впервые поздоровались

Мы и не знали… (англ.)

[2] London bridge is falling down… — английская народная песня

[3] Королевский дуб (англ.)

[4] Все обернулось так хорошо

Для незнакомцев в ночи (англ.)

[5] Сжалься, Господи (лат.)

Intermezzo I

Intermezzo I

43 AD, у берегов Британии

Штормовое море с ревом билось в борта корабля, раскачивая судно; ветер рвал с мачт и рей присобранные паруса, но корабль упрямо и настойчиво шел вперед — туда, где из туманной дымки, пронизанной взвесью капель, медленно выплывали суровые серые берега, — и этой настойчивостью вопреки обстоятельствам походил на Рим. Рим, безжалостно идущий к цели.

Море бросило горсть соленых брызг в лицо человеку, крепко вцепившемуся в перила борта, омыло блестящие доспехи, но человек — в алом плаще и шлеме с алым же гребнем — даже не поморщился капризам стихии. Он ушел в свои думы и воспоминания, он не видел берегов Британии, неумолимо приближающихся сквозь туман, перед его глазами были яркое солнце Рима и открытые ветрам и зною площадь и холм.

…Другой ветер, теплый и напоенный запахами смолы и цветов, разносил над площадью слова — звенящие и чеканные, как это было присуще латыни.

— Я, Тит Флавий Веспасиан, легат Второго легиона Августа, клянусь служить Сенату и народу Рима…

И шум толпы, и торжествующий рев солдат, и кровь жертвы на алтаре Марса; и открытые двери храма Януса, означающие войну. И ощущение, что что-то сдвинулось в окружающем мире, что клятва и намерение — действительно были услышаны, услышаны кем-то, чей взор был внимательным и беспощадным…

Веспасиан, покоритель Германии, не имел за собой ни связей, ни знатности, чтобы получить это опасное, сияющее назначение; ему нечему было приписать эту внезапную милость Фортуны — и тем желаннее было слышать это звенящее, громыхающее в воздухе четкое «легаааааат!», наполняющее полководца уверенностью, что все, обещанное при его рождении знамением, еще впереди.

Он, Веспасиан, с рождения был под покровительством Марса… во всяком случае, так утверждала семья. Ведь не зря же старый дуб в его дворе, посвященный богу войны, в час рождения младшего Флавия выстрелил ярким зеленым побегом?..

В действительности же — лишь сейчас, когда Клавдий вручил ему Второй легион Августа, легион со знаком Марса на щитах, Веспасиан впервые ощутил свою избранность.

На его плечи наконец лег плащ предназначения; бог войны принял жертву, и легат Второго чувствовал, что впереди расстилается долгий, кровавый и славный путь.

Веспасиан тихо хмыкнул себе под нос, смеясь над собственным неожиданным пафосом, над этой верой в знамение — вопреки собственной практичности и холодному, привыкшему к сдержанности и бережливости разуму.

Как будто в тот день, перед алтарем, у него действительно появилась тень: чуть более решительная, чуть более безжалостная, готовая идти по трупам во имя высшей, сияющей цели… и эта тень заходилась в жестоком ликовании при мысли о том, что он идет на войну.

В Британию, чьи берега наконец-то были так близко, что можно было разглядеть густую поросль деревьев и кустарников на горизонте. Позади раздавались команды; капитан готовился к высадке на берег, и корабль наполнился перекрикивающими ветер голосами.

Легат наклонился через поручни, сузив светлые глаза, и вгляделся в густую мешанину растительности. Он не отличался избыточным воображением, но даже его рациональная практичность сейчас была способна населить заросли раскрашенными синими узорами британскими варварами.

Скоро.

Очень скоро они встретятся на поле боя.

Легкое движение в стороне привлекло внимание Веспасиана, и он резко повернул голову в сторону другого человека в алом шлеме и намотанном по самое горло плаще; скользнул по нему взором — и тут же вернул свой взгляд берегам Британии. Смотреть в сторону Вителлия лишний раз не хотелось, свежеиспеченный старший трибун и без того попортил ему немало крови еще в Риме, где молодой аристократ и язвительный, умеющий плести слова, как кружево, мерзавец буквально не давал прохода незнатному военному с крестьянскими корнями.

Женитьба Веспасиана дала Авлу Вителлию новый повод изощряться насчет деревенщины-выскочки: изящная, безумно красивая Флавия ценила музыку и искусства, и не было секретом, что покоритель Германии не разделял увлечений жены. Вителлий, неисправимый распутник и непризнанный поэт, изощрялся в эпиграммах, старательно доводя до сведения Веспасиана свое авторство — вместе с прозрачными намеками на то, что Флавия недолго будет ценить его сомнительные достоинства, когда вокруг столько людей ей под стать.

Но Флавия, гневная, драматично жестикулирующая, неповторимая в своих поступках, сказала Веспасиану, что отправляется в Британию с ним, — и легат не знал толком, как к этому отнестись.

Ей, гордой патрицианке и изысканной красавице, не было места среди суровых будней и опасностей римского лагеря; хуже того, могли пойти толки, что легат Второго легиона настолько изнежился, что притащил с собой супругу…

Веспасиан нахмурился в такт своим мыслям и покосился на единственного, кто осмелился составить ему компанию у борта.

— Что думаешь, легат? — бросил Вителлий, едва утруждая себя вежливой интонацией перед лицом начальства. — Кто возьмет верх? И сколько, фурии подери, времени мы проторчим на этих варварских берегах, пока Клавдий тешит свое самолюбие, надеясь назваться завоевателем Британии?.. Риму нужен триумф, легат, а Клавдию — что-то, что может отвлечь народ от проблем…

В последних словах прозвучала отчетливая насмешка — но здесь, среди шторма и тумана, не было ни единого свидетеля изменнических речей Вителлия, а Веспасиан никогда не был доносчиком.

— Советую тебе оставить позади политику Рима, — холодно отозвался легат, прищурив на горизонт серые глаза. — Впереди сложная кампания, и не все из нас вновь увидят родные места.

— Да ты оптимист, легат, — не без издевки отозвался Вителлий, но Веспасиан не удостоил его ответом. Склонность старшего трибуна к интригам была последним, что следовало терпеть в военном лагере.

И здесь, в Британии, не было ему спасения от политики!..

И кто знает, почему на самом деле решила прибыть в Британию Флавия?.. Быть может, воздух Рима просто стал слишком опасным для посвятившей себя политике женщины?..

Нарцисс, любимец императора Клавдия, хитроумный грек-шпион, уже не раз намекал, что пристально следит за Флавией, и Веспасиан не знал, чего бояться больше — ее вспыльчивого характера, способного испортить ей жизнь в свете, или того, что она слишком глубоко увязла в пронизывающих императорский двор заговорах и интригах… пожалуй, для Флавии Домициллы было безопасней здесь, среди диких бриттов, а не в окружении льстивых, велеречивых римских патрициев.

И все же Веспасиан решил, что вскоре настоит на том, чтобы супруга отправилась назад. Не дело это, отвлекать полководца перед боем; нельзя переключать внимание солдата на семейные заботы, когда все его сердце и дух должны быть отданы войне.

Любовь не стояла выше алтаря Марса…

На воду легли тяжелые весла; впереди был узкий канал, требующий сложного маневрирования. Белая пена в кильватере терялась в густом тумане, и Веспасиан подумал, что сырой климат Британии может сильно осложнить грядущую кампанию. Он выучил наизусть сводки разведчиков и составленные ими карты и без усилий вызвал в уме череду названий, с которыми было связано будущее.

В памяти почему-то больше остальных застряли два — деревенька Лондиниум и река Тамесис.

На мгновение подивившись причудливому местному наречию, Веспасиан решительно выбросил из головы все лишнее и сосредоточился на текущей задаче: в первую очередь следовало разбить лагерь — так, как это умели делать легионы, уверенно и основательно, как будто крепость строилась на века.

Показав британским варварам, что Рим пришел на эти берега навсегда.

Аркан II. Верховная жрица

Аркан II — Верховная жрица

Anoche fue solo una aventura

Y yo quería decirte adios

Maluma feat. Alexis, Una aventura[1]

Сад был трехцветным — и зеленое полотно травы, яркой и сочной в преддверии грозы, лишь подчеркивало его строгие, суровые краски; над этим местом довлела затаенная, властная жестокость.

Темно-красные, почти черные листья ниспадающих ветвей буков и кленов сменялись контрастной белизной цветущих кустов: кипенно-белые гортензии, холодное снежное цветение сирени, заросли уже отцветающих рододендронов — все тех же разнообразных оттенков белого. Острые алые листья злаков были похожи на обагренные кровью ножи.

Крупная бабочка села на белую шапку гортензии; сложила крылья, скрывая яркую синеву окраса. Габриэль знала, что на дворе лето.

Она отвела взгляд и крепче сжала свой нож, болезненно ощутив, как врезается в кожу черная ребристая рукоять.

Ей был знаком этот нож; даже во сне Габриэль помнила, как в детстве нашла его закопанным на заднем дворе. Именно этот день и стал гранью, отделяющей ее детство от начала взросления.

Она помнила, как переглянулись родители, увидев в ее руке запачканный землей черный кинжал, но лишь позднее угадала в этом воспоминании недоброе ожидание и что-то вроде облегчения.

Для них судьба дочери была определена; эта случайная — но нет, конечно же, нет!.. — находка предрешила все. Но Габриэль взбунтовалась — и они не смогли свести общее к частному, предоставив выбор собственному ребенку…

Здесь, в этом сне, нож был чистым, больше не перепачканным влажной землей. Габриэль точно знала, где она оставила это оружие — в доме бабушки, во фландрийском Дисте, в запертом на ключ ящике резного стола, в детстве служившего ей хранилищем секретов. Но мир кошмаров не подчинялся логике, и сейчас кинжал с витой черной рукоятью плотно лежал в ее ладони, служа защитой от того, что таилось за пределами сада.

…Темно-серые брюки, белая рубашка до середины бедра, угольно-черный нож; волосы, в этом сне короткие и забранные в неуклюжий, еле сдерживаемый резинкой хвост. У нее не было иной защиты и иных доспехов — кроме собственной решимости и полного отсутствия страха.

Мы — это то, что мы выбираем.

Гроза, собиравшаяся на горизонте, наконец-то разразилась раскатами грома; темно-фиолетовые, почти черные тучи все ближе подползали к саду, и Габриэль резко вскинула голову, почуяв в тяжелом воздухе запах озона. Небо прорезали молнии, и первые тяжелые капли упали на зеленый ковер травы.

Она повернулась к саду спиной и стремительно зашагала по глянцевой черной плитке дорожки; туда, где за живой изгородью текла речушка, которую можно было при желании перейти вброд.

Габриэль остановилась у самой воды, вглядываясь в силуэт на противоположном берегу. Она чувствовала чужое присутствие… нет, даже два присутствия, странно похожих — и одновременно кардинально отличающихся друг от друга.

Кинжал в ее руке был теплым; от него исходили вибрации нетерпения. Оружию хотелось крови, но Габриэль все еще стояла на берегу в тягостной нерешительности, пытаясь понять, какую из двух целей ей следовало поразить.

Ни один из них не мог пересечь текущую воду… и значит, ей следовало сделать первый шаг. Тем лучше. Она привыкла к действию, и размышления о том, как лучше поступить, лишь подстегивали и без того накопившееся нетерпение.

Она ступила в воду — и провалилась по колено; пахнуло тиной и разлагающимися водорослями, из-под ног всплыли бутоны кувшинок. Габриэль подняла голову, вглядываясь в силуэты на берегу.

Один из них отличался высоким ростом, второй был ниже; оба имели человеческий облик, но их истинную природу было невозможно перепутать ни с чем. Она знала, что в идеале должна избавить мир от них обоих, но знала и то, что у нее будет лишь один-единственный шанс, одна возможность ударить.

Кто из них?

У них обоих были светлые глаза.

Но лишь один стал бы, мог бы нанести удар в ответ.

Они были врагами — не только ее, но и между собой, и от ее выбора зависело, кто из них получит шанс навязать свою волю прочим.

Враг моего врага…

Короткий, тускло блестящий в предгрозовых отсветах солнца кинжал взметнулся в воздух, грозя ударом.

***

Яркий луч солнца, проникший сквозь неплотно закрытые черные шторы, превратил бледное серебро стен в расплавленное золото.

— Нет, не хочу, — пробормотала Габриэль, разметав по кровати сжатые в кулаки руки. — Хватит…

Реальный мир вторгся в материю сна; она почувствовала, как по ногам скользит шероховатая ткань. Открыв глаза и повернув голову в направлении пола, девушка увидела то, от чего весь сон прошел моментально.

— Мара! — Габриэль резко села в кровати и схватилась обеими руками за одеяло. —Нельзя!

Собака искоса взглянула на нее, продолжая увлеченно стягивать зубами одеяло, и не оставила свою игру.

— Мара-а!

Выпустив добычу, собака с размаху плюхнулась на серебристо-серый ковер и оставила на нем приличную порцию белой шерсти. Зверь вперил в девушку немигающий взгляд, в янтарных глазах светился интерес и легкое любопытство.

Габриэль выдохнула и мысленно сосчитала до десяти. Не помогло. Собака склонила голову и насмешливо вывалила язык. Девушка сосчитала до двадцати.

Бесполезно.

— Мара! Вон! — рявкнула Габриэль и спрыгнула с кровати, всем своим видом показывая, что сейчас кого-то ухватят за шкирку и насильно проводят на выход. В этот раз белое чудовище все же послушалось и убралось в дверь, бросив через плечо обиженный взгляд.

И только сейчас девушка вспомнила, что она ночевала в доме Филиппа МакГрегора.

— И я только что выставила за дверь его волкодава, — пробормотала Габриэль и прерывисто выдохнула, с размаху садясь на кровать. Пора было начинать день… и в полной мере изучить последствия того, во что она вляпалась вчера.

Она поежилась, на мгновение вспомнив свой сон, но утро уже вступило в свои права, и ночные тени рассеивались вместе с уходящим кошмаром.

Габриэль встала и рывком раздернула занавески, впуская в комнату солнце. По небу бежали гонимые ветром облака, но они были белыми, пушистыми, больше не грозящими дождем.

Прохладное утро, проливающее на события вчерашнего дня безжалостный яркий свет, освободило место трезвому взгляду на вещи — и легкому ужасу от своих собственных поступков. Она — что?!

Встретила на мосту незнакомца. Отправилась с ним в паб. Затем к нему домой, затем согласилась лететь с ним вместе в чужую страну…

Сейчас, в ярком утреннем свете, Габриэль не могла поверить, что это все произошло с ней.

Что это она сидела в пабе, в островке спокойствия, глазу бури посреди разворачивающегося шторма, имя которому было Филипп МакГрегор. Что это она с непринужденной легкостью, не думая о последствиях, разбила бутылку виски о голову нападающего, защищая человека, с которым познакомилась каких-то пару часов назад.

И который уже был своим на ее внутреннем, совершенно сбившемся радаре.

Безумие.

Мысленно отмотав в ретроспективе вчерашний вечер, Габриэль прижалась лбом к зеркалу над столом и вслух сказала своему отражению:

— Ну не дура, а?

По всему выходило, что да. В жизни не бывает сказок. И не бывает пришедших на мысленный зов ангелов-избавителей.

А ведь Филипп был прав вчера, чертовски прав, когда сказал, что неизвестно, кто может откликнуться на непроизнесенную мольбу.

Действительно, кто?..

И чего она просила по-настоящему?..

Перемен, отстраненно подумала Габриэль. Я просила перемен.

Габриэль разделяла пальцами длинные пряди, медленно собирая их в хвост, и думала, что же такое случилось с ее разумом, почему она не жалеет о вчерашнем — и сделала бы то же самое вновь?..

Она рассеянно отметила отсутствие головной боли после ночных возлияний; видимо, МакГрегор держал марку до конца — и не опускался до низкопробного пойла. И все же — этот дом, его поведение, все вокруг… он не был нищим, не был хулиганом с задворок Манчестера. Но был — кем?

И почему вчера она даже не спросила, на какую конференцию ее тащит этот светлоглазый демон спонтанных решений?..

Габриэль опустила руку, позволив волосам вновь рассыпаться по плечам; отвернулась от зеркала и открыла дверь в примыкающую к спальне ванную комнату.

Ванная была отделана в греческом стиле: песчаник, геометрические узоры, широкое окно, сквозь которое щедро лилось на плитку утреннее солнце. На полочке возле зеркала стоял обычный набор туалетных принадлежностей, ничем не отличающийся от ассортимента отелей.

Действительно, гостевая комната… наверное, я самый странный гость — или гостья?.. — его дома. Самая сумасшедшая, самая непоследовательная.

Габриэль повернула кран холодной воды и встала под душ, стиснув зубы. Ледяная вода с успехом разогнала остатки сна и отголоски магии вчерашнего вечера, и девушка протянула руку ко второму крану, регулируя температуру. Вода прохладным потоком стекала по спине, и Габриэль взглянула через плечо, привычно пытаясь разглядеть под лопаткой татуировку — пятиконечную звезду в круге. Прошлая жизнь, которую никак не удавалось оставить позади…

Утро, ясное и прохладное, должно было поставить все на свои места. У утра была своя власть, власть, которой боялись призраки.

Она вернулась в комнату и зажмурилась на мгновение, греясь в лучах солнца, как истосковавшийся по теплу зверек, а когда открыла глаза и взглянула за окно, то увидела Филиппа. МакГрегор стоял у въездных ворот, одетый лишь в шорты и футболку, и разговаривал с затянутым в кожу и металл парнем, даже не удосужившимся слезть со своего мотоцикла ради беседы. Габриэль смотрела, как они одновременно рассмеялись какой-то общей шутке и МакГрегор с ухмылкой ткнул собеседника кулаком в плечо.

Она не слышала слов, но видела, как Филипп уронил в подставленную перчатку мотоциклиста что-то, напоминающее связку ключей, и махнул рукой, прощаясь. Обернувшись, он мельком взглянул на ее окно, но Габриэль не отступила за занавеску, как стоило бы сделать невольному наблюдателю. Вместо этого она соляным столбом застыла на месте, вцепившись побелевшими пальцами в подоконник…

…Самым краем глаза она видела что-то аморфное, почти бесформенное за его спиной: грязно-желтый, почти прозрачный силуэт, который словно силился принять человеческий облик — и тут же перетекал в размытое облако вновь; от него исходило ощущение грубой, но слепой, безглазой силы. Это завораживало и одновременно пугало.

При свете дня…

Габриэль не чувствовала заледеневших рук; она не могла по-настоящему вдохнуть, глотнуть этого утреннего воздуха по-настоящему, словно эта сущность, оккультный посланец, втягивала в себя кислород, мешая дышать. Она не смела взглянуть на аморфное облако прямо, не смела разглядывать в подробностях, чтобы не привлечь его внимания уже к себе.

Она видела, как обернулся в сторону сущности Филипп; нахмурился, озадаченно воззрившись на пустое — для него — пространство, и пошел в сторону дома. Габриэль почти физически чувствовала, как существо колеблется, решая, стоит ли следовать за ним… но лишь тогда, когда сущность медленно истаяла в тяжелом воздухе, девушка смогла разжать пальцы и отпустить подоконник.

…Видения вернулись, и ей, никогда прежде не видевшей призраков при свете дня, сейчас было сложно убедить себя в том, что это грязно-желтое пятно, лишь отчасти антропоморфное, могло быть реальным.

Нет. Свет, блики, последствия сна. Я не могла этого видеть, этого не может быть.

Габриэль оперлась ладонями на стол и коротко, невесело рассмеялась, краем глаза взглянув в зеркало. За ее спиной, вопреки опасениям, не было никого…

У ее отражения был загнанный взгляд человека, которого преследуют призраки. Она думала, что это все давно осталось позади, там, откуда ее увел сероглазый шотландец с паршивым чувством юмора… или нет, не так — самые страшные призраки, те, что приходят днем и имеют запредельную власть, остались даже не в прошлой, а в позапрошлой жизни, и сгоревшие мосты давно рассыпались в пепел.

Тогда почему ей удалось увидеть — это?..

Габриэль нужно было время, чтобы прийти в себя. Она быстро оделась, практически не уделяя внимания процессу; расчесала волосы, воспользовавшись «гостиничным» набором, и вновь опустилась на заправленную кровать, нервным жестом обхватив серебряный браслет. Подвески-шармы тонко звякнули, напоминая нанизанные на нить четки.

Габриэль невидящим взглядом уставилась в стену. Разумней было бы уйти сразу, не продолжая эксцентричного знакомства, не прощаясь, по-английски; почти в пику серьезному шотландцу с серыми глазами, человеку, за которым следовала эта поганая, нематериальная сущность, слепая сила оккультного мира.

Она не хотела видеть, не хотела вновь принимать участие во всей этой мистической чуши; она так качественно сожгла мосты — и не желала вновь окунаться в прошлое. Мечтала жить нормальной жизнью, быть как можно дальше от непонятных явлений и бредовых видений…

Но заслуживал ли он подобного побега?..

Габриэль обхватила голову сцепленными руками и тяжело вздохнула.

— Я обещала ему три дня Берлина. И это все, — сказала себе вслух она, поднимаясь и вновь разглядывая в зеркало у стола свое лицо.

Взгляд зеленых глаз казался чужим. Полным любопытства, предвкушающим.

Она покачала головой и слабо улыбнулась, вновь вспомнив вчерашнее предложение МакГрегора ехать с ним; улыбка была искренней — пожалуй, впервые за последний год.

Габриэль спустилась на кухню; затаив на мгновение дыхание, позвала Филиппа — но услышала в ответ лишь звенящую тишину. Дом был пуст.

Мара белой тенью вывернулась из коридора и поцокала когтями по плитке, следуя за девушкой.

— Не смотри на меня так. — Габриэль покосилась на собаку, в чьих глазах было, пожалуй, слишком много активного, мыслящего разума. — Скажи мне, твой хозяин — какой он человек?..

И как его угораздило притянуть к себе — это?..

Ее вновь передернуло при воспоминании о только что увиденной слепой, безглазой сущности. Собака смотрела тяжело, недобро, но почти с человеческим сочувствием.

— Я поняла. Разбираться предстоит самой, — пробормотала Габриэль, отводя глаза.

Мара убралась в коридор, тут же загремев миской, и мысль о завтраке сама собой оформилась в голове, странным образом совершенно не конфликтуя с предыдущими размышлениями об уходе.

Габриэль поставила чайник и полезла в кухонный шкаф. Ее действия были привычными, почти машинальными: кофе, омлет. Разум не участвовал в том, что делали руки, упорно стремясь пойти темными тропами недавних размышлений; она постаралась сосредоточиться на том, что делает, чтобы занять голову чем-то другим.

В порыве вдохновения увенчав свое творение сушеным укропом, Габриэль пробормотала:

— Надеюсь, это съедобно.

— Я тоже на это надеюсь, — раздался позади нее знакомый голос, и Габриэль едва не облилась свежезаваренным кофе.

Филипп стоял в дверях, подпирая собою дверной косяк, и с интересом смотрел на свою вчерашнюю гостью. На нем были черно-красные кроссовки для бега, шорты и липнущая к телу спортивная майка в тон кроссовкам; даже сквозь кухонные ароматы можно было учуять острый запах пота.

Только вернулся с пробежки, ну конечно.

— Сейчас вернусь. — Он развернулся и испарился с кухни, оставив Габриэль молча смотреть ему вслед. Дневной свет не лгал, но играл со зрением странные шутки: она еще вчера решила, что Филиппу где-то между тридцатью и сорока годами, но в золотых солнечных бликах он каким-то неведомым образом казался хулиганским подростком.

Подростком, за спиной которого совсем недавно маячила тень умершего; тень, от которой веяло дикой древностью и недобрыми, пыльными тайнами…

Хватит думать, Шерлок, у тебя омлет подгорает.

Когда Филипп вновь появился на кухне, он был босиком, а волосы казались темными от воды. Джинсы и вчерашняя футболка с волком слегка развеяли посетившее ее наваждение, вернув МакГрегору знакомый облик; он больше не был тем человеком, за спиной которого маячил потусторонний соглядатай…

Хозяин дома с неприкрытым скепсисом заглянул в сковородку, хмыкнул и повернулся к своей гостье. В светлых прозрачных глазах светилось понимание, от которого девушке стало не по себе.

— Тебе не надо убегать, — негромко сказал он, словно прочитав ее мысли. — Это путь назад. А надо всегда идти только вперед.

— Сменить декорации, когда рухнул мир? — Она слегка сощурилась, улыбнувшись.

— Именно. Berlin, warte auf uns![2] — без малейших признаков акцента провозгласил Филипп, пафосно вытянув руку.

Ощущение нереальности происходящего вернулось, по пути назад отрастив крылья хищника.

Никогда не знаешь, с кем и когда придется лететь из Лондона в Берлин, ведь правда?.. Или из Канзаса в страну Оз. Просто унесет внезапным ураганом — и вот ты уже возвращаешься, но совсем не туда, куда думала поначалу.

Приключение.

— А Мара? — Она почти с облегчением уцепилась за необходимые мелочи; у заранее составленного списка дел был ощутимый успокоительный эффект.

— Останется дома. Она привыкла к моим отлучкам. Я договорился с другом, за ней присмотрят.

Собака наградила хозяина укоризненным взглядом: она определенно не одобряла его идей. Филипп опустился перед Марой на колени и взъерошил ей шерсть на загривке.

— Потерпи, — негромко сказал он, вглядываясь в умные глаза животного, — это ненадолго.

МакГрегор обернулся и посмотрел на Габриэль. Она не отвела глаза, вновь купаясь в том же странном ощущении родом из вчерашнего дня: он был опасен, да, но эта опасность относилась лишь к тем, кто не входил в круг «своих».

Не для нее.

— Нам пора.

Берлин, ближе к вечеру

Им дали соседние номера в отеле; у Габриэль, с Лондонского моста так и не появлявшейся дома, нечего было раскладывать по полкам, и через каких-то пятнадцать минут она уже стояла у двери Филиппа. МакГрегор, попросту бросивший в кресло рюкзак, вместо того чтобы по-настоящему разобрать вещи, впустил ее, не удосужившись захлопнуть за собой дверь.

У ее светлоглазого Вергилия могли быть свои планы, но Габриэль, за часы путешествия и перелета перебравшая в уме варианты и последствия, уже решила, что не даст ему просто так распоряжаться ее жизнью.

Пусть даже это и удавалось ему так же естественно, как дышать.

— Не уверена, что мне стоит туда идти, — с сомнением сказала она, одергивая свою короткую кожаную куртку. — Там, наверное, все официально...

— Официально. Но это же Германия, — пожал плечами Филипп, без особого восторга оглядывая свой серый деловой костюм, в котором он опять и снова смотрелся англичанином до мозга костей. По вытянувшемуся лицу МакГрегора можно было предположить, что он отчаянно завидовал ее неформальной одежде. — Нормально выглядишь. Еще кеды надо. Черные с белым.

— Нормально? — Габриэль бросила на него оскорбленный взгляд. Она согнула ногу в колене и оперлась о дверной косяк; сквозь художественно прорезанную дыру в джинсах проглядывало колено.— Просто посмотри на мои джинсы. Как думаешь, меня вообще пустят на эту вашу конференцию? И, кстати, на какую хоть тему будет это почетное собрание?..

— Пустят, главное, чтобы ты сама оттуда не сбежала, — туманно заявил Филипп и бросил выразительный взгляд на ее согнутую ногу, преграждавшую ему выход. Габриэль вздохнула и оттолкнулась от двери, давая ему проход. — Конференция начинается завтра, сегодня мне просто нужно увидеться с парой человек и показать тебе само место. Все нормально. Пойдем.

Гостиница была небольшой и совершенно обычной; сетевой отель, коричневое здание, разукрашенное желтыми квадратами. После нескольких часов путешествия и перелета Габриэль едва обратила внимание на интерьер собственного номера — ей нестерпимо хотелось выйти на улицу, вдохнуть воздух, знакомый еще со студенческих времен, посмотреть на здание своего университета.

В Лондоне она посещала художественную школу, расширяя уже полученное образование в несколько ином направлении, но ее ступенькой в мир образов и линий, в мир архитектуры и планирования был Берлин.

Второе образование было больше прихотью, чем насущной необходимостью: художественная школа в Лондоне не могла стать каким-то существенным дополнением к уже полученному в Берлине диплому архитектурного факультета, но Габриэль, с достойным лучшего применения упрямством привыкшая выкладываться до предела, три месяца назад все-таки закончила учебу.

В эпоху цифровых технологий образование позволяло ей работать дистанционно, и, строго говоря, ее больше ничего не удерживало в Лондоне. Можно было уезжать… но куда?

Она не могла вернуться в Бельгию, в полный цветов и зеркал зачарованный дом в Дисте — жилище ее бабушки, Лауры ван дер Стерре.

Габриэль знала, что бабушка консервативна в отношении многих вещей, и ей сложно будет принять и понять развод. К тому же возвращение в Бельгию было опасно и по иной причине — той, главной, из-за которой она ушла из родительского дома в никуда, оставив позади всю свою жизнь…

И не пропала, хоть и отчаянно боялась, что сгинет. Выжила, поумнела, научилась бороться.

Пути назад не было.

Нельзя было и появляться на родительском пороге. Нельзя было признать, что отец с самого начала был прав насчет нее; что той, что была рождена в волчьей стае, не стоило даже пытаться стать послушной собакой.

И все же — легко было менять города и страны, но невозможно было сбежать от себя самой…

— И все-таки это твоя рабочая конференция, что мне там делать?.. — Габриэль бросила на своего спутника косой взгляд. Искать информацию в сети не хотелось, она бы предпочла, чтобы Филипп просто рассказал ей все сам. — И я, кстати, до сих пор не знаю, чем ты занимаешься.

Последняя фраза вышла слегка неловкой — как будто их угораздило провести вместе ночь, а познакомиться удалось лишь с утра; Габриэль уставилась в асфальт, чтобы не встречаться с ним глазами.

— Сейчас узнаешь. — Филипп иронично хмыкнул и тут же получил локтем в бок. — Будешь знать, как соглашаться непонятно на что после одного жалкого стакана бренди.

— Если б я могла, то покраснела бы, — пробормотала Габриэль себе под нос. — Увы, физиология не та. Что ж... Берлин, мы идем!

Гостиница находилась не так далеко, в трех остановках от выставочного комплекса, и Габриэль была втайне благодарна Филиппу за то, что он согласился идти пешком.

Берлинская осень была теплее лондонской; послеполуденное солнце окрашивало еще не опавшие листья в цвета золота и крови, а в воздухе все еще витал призрак сентябрьского тепла.

Габриэль потянула Филиппа в пекарню — и вышла оттуда счастливой обладательницей бумажного стаканчика с кофе и умопомрачительно пахнущего кренделя с сыром. МакГрегор очень по-английски вздернул бровь, но в итоге обзавелся тем же набором.

Ей всегда было легко в Берлине. В глубине души Габриэль считала этот город своейтерриторией, а Филиппа — лишь временным, случайным гостем на его прямых, широких улицах, и от этой перемены ролей ей было неожиданно комфортно.

Ее Приключение шагало рядом, и девушка взглянула на него поверх кофейного стакана.

Нет, не приключение. Загадка. Загадка, поневоле заставляющая ее быть осторожной — теперь, когда прошел первоначальный шок и странное очарование первой встречи. Теперь, когда она среди бела дня увидела следящую за ним сущность. О чем беспокоился МакГрегор — тогда, озираясь через плечо на темных улицах Лондона?.. Что почудилось ей в этом баре, среди тепла и света?..

И все же, невзирая на это, в его компании ей было спокойно, как никогда.

Хороший психотерапевт, наверное, сказал бы, что это неосознанная реакция на все то, во что превратилась ее жизнь; что она просто старается вышибить клин клином… но Филипп вовсе не был тем идеальным английским джентльменом, каким показался при первой встрече. Его секреты не были безобидными, Габриэль чувствовала это всем своим существом.

— Итак, — она выбросила в урну пустой стаканчик и демонстративно выудила из кармана телефон, — ты заставляешь меня прибегать к крайним мерам.

— Женщина, имей терпение. — Филипп с непонятным выражением покосился на засветившийся экран. — Неужели нельзя подождать каких-то пять минут?

— Это нужно было сделать еще вчера. — Девушка отступила от него на шаг и улыбнулась, когда логотип фирмы наконец-то сменился шахматной доской пунктов меню. — Итак… Филипп МакГрегор…

Сдвоенный сине-белый символ возник на экране мобильного; взгляд Габриэль скользнул ниже, уперся в незнакомую аббревиатуру. C.I.P.

Commission internationale permanente…

Она мысленно перевела, без труда читая на французском, втором языке Бельгии: Международная Комиссия по испытанию огнестрельного оружия.

За длинным, сложносочиненным названием крылся простой и незатейливый смысл. Испытания оружия, тесты, проверка безопасности. Как можно проверять безопасность у оружия?.. Оксюморон.

Она вновь скользнула взглядом по эмблеме организации и запоздало поняла, что рядом с первым кругом, стилизованным земным шаром, располагался второй — круг прицела.

Имя Филиппа нашлось быстро; он оказался специалистом по баллистике, тестировщиком оружия и, вопреки перечисленным ранее полевым навыкам, директором лондонского филиала Комиссии.

…Неожиданно.

Сложно было представить этого ироничного, сумрачного хулигана в роли человека, способного оценивать широкий спектр технических показателей.

Шотландец мрачно нахохлился, подняв воротник плаща, и зашагал вперед, демонстративно сунув руки в карманы.

— И это все? — почти разочарованно донеслось у него из-за спины. — Ты тестировщик оружия?

— Все, — со вздохом отозвался Филипп, бросив на нее косой взгляд через плечо. — Деньги, как известно, не пахнут. Никаких мрачных секретов. И мы пришли.

Габриэль ускорила шаг, догоняя его, и оказалась у рамки входа в выставочный павильон. Территория комплекса была огромной, но последняя крупная выставка была давно, в августе, и сейчас на внушительных пространствах практически не было народа.

Филипп предъявил пропуск равнодушному охраннику, и они прошли через рамку, окунувшись в безмолвие огромных площадей.

— Если увидишь в расписании что-то интересное, сделаю тебе пропуск, — сказал он, направляясь к прямоугольному многоэтажному зданию, сделанному из стекла и бетона. Аллея деревьев, ведущих к входу, уже обронила листья, и голые ветви отчаянно тянулись к высокому осеннему небу.

— Посмотрим, — уклончиво отозвалась Габриэль. Здесь, в Берлине, она не чувствовала чужого присутствия за их спинами — но само знание, как выглядит то, что следит за ними, давило тяжелым грузом. И выносить это становилось все сложнее; ей требовалась передышка. Побыть одной, проверить, не прицепилась ли эта дрянь и к ней… — Просто покажи мне, где все это проходит... и я пойду.

— Куда? — Ей все-таки удалось его удивить. МакГрегор слегка помедлил, уже протянув руку к двери.

— Филипп. — Габриэль остановилась и скрестила руки на груди. — У меня нет вещей, и, раз я здесь на три дня, мне нужно пройтись по магазинам. Увидимся завтра, на конференции.

— Увидимся завтра, — отозвался Филипп. Его волосы трепал ветер, и светлые пряди лезли в глаза, скрывая их выражение; момент удивления прошел, и сейчас на его лице нельзя было прочитать ничего.

Отчего-то Габриэль почувствовала себя так, словно совершает предательство. Она повернулась и пошла на выход, с каждой секундой все ускоряя шаг.

***

Филипп проводил ее взглядом — и отвернулся лишь тогда, когда Габриэль скрылась за воротами.

Ощущение чужого взгляда, присутствия за плечом, неотвязно маячившего где-то на периферии всю ту долгую лондонскую ночь, пропало, и Филиппа больше не тянуло озираться и искать, откуда может прийти опасность. Берлин был чист от непонятной чертовщины — и, пожалуй, не отпускать от себя Габриэль было попросту глупо.

...Что ж. У нее были свои секреты. Своя жизнь, никаким боком не касающаяся его.

И он был последним человеком, кому следовало лезть в чужие тайны. Пусть предлог, выбранный для побега, и ощущался неприятной ложью.

МакГрегор приложил пропуск к панели и потянул на себя стеклянную дверь. Та подалась бесшумно и плавно, пропуская его внутрь здания. Филипп поднял глаза на стойку, за которой сидела невозмутимая светловолосая секретарша, но его взгляд не задержался на лице девушки, скользнув выше — туда, где на стене были подсвеченные изнутри логотипы.

Бело-зеленый, больше похожий на герб футбольного клуба, знак австрийской компании. Эмблема его собственной организации, земной шар и круг прицела. Строгие буквы немецких фирм. И, наконец, витиеватый вензель, заключенный в круг; старинный герб известной во всем мире бельгийской фабрики.

Филипп так долго и пристально смотрел на последний символ, подсвеченный холодноватым синим цветом, что секретарша обеспокоенно двинулась, переменив положение.

— Я могу чем-то помочь?..

Двери лифта сбоку от него открылись бесшумно, и Филипп не ответил девушке, потому что почувствовал спиной чужой взгляд.

— МакГрегор, — язвительный, откровенно недобрый голос шагнувшего из лифта человека был нежеланным осложнением.

— Ферле, — холодно отозвался Филипп, разворачиваясь к старому знакомому всем корпусом. Взгляды скрестились, как дуэльные рапиры старых времен.

Ему было чуть за тридцать, этому худощавому мужчине с художественно взъерошенными светло-русыми волосами; подвижное лицо с тонкими чертами странно оживляли прозрачные зеленовато-голубые глаза, в которых за какую-то секунду мог смениться добрый десяток эмоций.

Сейчас во взоре Даниэля Ферле светилась откровенная насмешка; ее без труда можно было проследить и в тоне его голоса, окрашенного мягким чужим акцентом.

Валлонец, из французской части Бельгии. Представитель той самой компании, чей экзотический вензель столь упорно рассматривал Филипп над стойкой.

Больше, чем представитель. Наследник.

Старый неприятель, неведомо зачем желающий стать союзником; беспринципный, чересчур умный, завораживающе алогичный человек, чьему блестящему интеллекту и деловой хватке была обязана своим текущим успехом бельгийская корпорация.

— Чем обязаны, МакГрегор?.. — Даниэль медленно обошел Филиппа по кругу; свет висящих на длинных шнурах трапециевидных ламп лился сверху, высвечивая мельчайшие детали его лица и одежды. — Ты все-таки передумал и согласился провести нам повторные тесты? Я нахожу странным, что лучший специалист C.I.P. отказывает «Флемалю» в столь простой — и отнюдь не бесплатной — любезности.

До блеска вычищенные ботинки; со вкусом скроенный темно-серый костюм, наводящий на мысли об ателье с историей. Тонкие, четкие черты лица, почти хищные в искусственном свете холла. Серебристый шарф небрежно висел на шее, одним концом почти касаясь пола, невзирая на то, что Даниэль был лишь немногим ниже Филиппа.

МакГрегор мстительно порадовался, что все-таки удосужился прийти в костюме, потому что иначе совершенство Ферле действовало бы на нервы вдвойне. Порадовался — и тут же захотел обратного, захотел отличаться от человека перед собой всем, чем только возможно.

Иррациональная, непонятная антипатия. Взаимная, если судить по их — к счастью, чертовски редким — встречам.

— Нет, я не передумал. И не припомню, чтобы ты был хозяином конференции. — Филипп сохранял на лице отстраненное спокойствие, но знал, что не продержится долго; не под взглядом старого недруга, прекрасно знающего, на какие кнопки следует нажимать, чтобы вызвать эмоциональную, яростную реакцию жертвы.

Даниэль издал негромкий смешок и неторопливо пошел к двери. Он двигался плавно, как танцор, и в этой изящной, подчеркнутой текучести тоже было какое-то смутное оскорбление. Филипп отвел глаза.

— Нет, МакГрегор. Пока — нет. Но ты задумайся о моем старом предложении… пока можешь. Пока оно в силе, — слова были отравлены ядом, тонким и сложным по составу, как все, что касалось Даниэля. — Пока кто-то вообще что-то тебе предлагает.

— Нет, — ответ прозвучал сквозь зубы, и Ферле еле слышно рассмеялся, выходя в дверь. Взамен него в здание просочились сразу трое новых посетителей, все — мужчины чуть младше Филиппа, одетые в безукоризненные костюмы, контрастирующие с общей живостью поведения. Галдящая ватага наполнила холл шумом и жизнью, вызвав неодобрительный взгляд секретарши.

— О, МакГрегор! — опознал его один из развеселой троицы, и разномастный галдеж сменился приветствиями. Филипп с ухмылкой кивнул в ответ — они работали под его началом в лаборатории.

— А где байк?.. — влез в разговор второй. В его глазах светилось предвкушение, истоки которого Филипп очень хорошо понимал.

— И не надейся, — шутливо бросил МакГрегор. — Оставил дома. Еще не хватало, чтобы я служил вам примером, как красиво свернуть шею!

Компания хором застонала, но Филипп ухмыльнулся вновь и нажал кнопку лифта; нежданный привет из Лондона все-таки поднял ему настроение

Габриэль

Утро Берлина — хмурое, раннее. Холодно на улице, и выходить не хочется вообще — но надо, я же теперь спутница какой-то важной шишки, неведомо как связанной с оружейной индустрией, о да.

Дух противоречия силен, и я по-прежнему напяливаю на себя все те же джинсы и кожаную куртку, пусть и поверх новой ярко-синей рубашки. Бабочка-морфо, голубой металлик, видимый издалека.

Пусть.

Семинар проходит в квадратном офисном здании, в большом зале, где все из стекла, дерева и металла. Профессионально, стильно, не очень уютно — но участников это не смущает, кругом стоят картонные стаканчики с крышками (кофе) и шуршат бумажные пакеты (булочки и пончики из ближайшей кофейной); Германия великолепна.

Незаметно зеваю. За окном зала — вьется осенний виноград, лохматые кустики какой-то осоки, Carex sp., вид неопределенно-мутный, всегда ненавидела систематику злаков. Сад при офисе. Мимо осок быстро шагает полноватый деловитый мужчина в пиджаке нараспашку — сейчас начнется доклад. Поспать бы.

Первый день мозгового штурма, голова болит и не проходит — немецкий, вновь немецкий, сложные термины и незнакомые слова, надо как-то выяснить до конца расписание конференции и как следует разобраться в темах докладов. Ненавижу чувствовать себя новичком. Некомпетентным, ничего толком не понимающим новичком.

За окном — все та же осень, золото и увядающая зелень.

Красиво, но грустно.

Передо мной плюхается на стол стакан, источающий дивный аромат кофе; на стул рядом падает Филипп, еле заметно улыбаясь и распространяя запах дорогого парфюма. «Что-то там rouge[3]», безошибочно узнаваемые мускус и амбра, от которых у меня невольно подкашиваются коленки. Перевожу дыхание, молюсь всем богам, чтобы он не заметил моей реакции, и благодарю этих же богов за то, что сижу, — иначе б упала, сраженная наповал дивным ароматом.

Черт тебя возьми, Фил, не сбивай меня с рабочего настроя.

Подумав, озвучиваю эту фразу, но с совсем другими эмоциями и подчеркнуто глядя на кофе с булочкой, чтобы не было ошибки в интерпретации.

— Не сбивай меня с рабочего настроя.

— Какой рабочий настрой без кофе и еды, — отмахивается мое искушение, снимая плащ.

Кажется, я поперхнулась кофе. Или булкой. Или всем сразу.

Под плащом у него футболка. Черная. С волком. Драные джинсы и потрепанные ботинки. Зачем, спрашивается, вообще нужен был этот плащ? И зачем, спрашивается, я вчера переживала за свой внешний вид?

Два идиота-рокера, разливающие кофе и хрустящие булками с сыром на конференции, невероятно важной для всей оружейной индустрии.

Замечательно.

Я уже люблю эти конференции. Наш докладчик сегодня — Удо Вайлахер, двухметровый массивный профессор технического университета, человек, способный объяснить чудеса баллистики так, что их поймет и ребенок. И я. Чудо.

В подкрепление своих выкладок профессор воодушевленно тыкает лазерной указкой на проектор. Он присоединен к ноутбуку, идет презентация. На белом экране во всю стену — кадр из компьютерной игры, разукрашенный комментариями и мультяшными рожицами. Аудиторию накрывает волна веселья.

Вайлахер смеется мягким глубоким смехом, объясняет свою идею на примере детских рисунков. Сравнивает: кадр из игры, на экране кровь и тела. Есть углы, есть ракурсы, есть физические и механические поправки, которые, что удивительно, учитывает игра — популярная среди молодежи и взрослых «стрелялка».

Следующий кадр — «Звездные войны. Эпизод VI».

— Нет, мы не будем изучать творчество Лукаса, но можем очертить рамки того, к чему будет двигаться оружие будущего. Strange are the ways of the Force[4], — лукаво усмехается в бороду Вайлахер, на безукоризненном английском цитируя фразу из «Звездных войн». — Этот фильм — пример ушедшей далеко вперед научной идеи. Вместо когерентного луча, характерного для лазерных зарядов, бластер выстреливает сильно сжатый сгусток энергии, источником которого служит высокоэнергетичный газ. К сожалению — или счастью, — наши технологии еще не настолько развиты, чтобы уйти от обычных боеприпасов к оружию, использующему совершенно иной тип зарядов.

Очередной пример на экране — неудачный боевик; сцены стрельбы, недостоверные и невероятные.

— Как мы видим на этих примерах, большинство представляет себе технические характеристики огнестрельного оружия лишь по образу на экране, не стремясь глубже вникнуть в достоверность происходящего. Есть выбивающиеся из общего ряда, выгодно отличающиеся от доступных широким массам продукты, но даже они не полностью учитывают все особенности новейших разработок. Понимание физики и механики процесса — это то, к чему надо стремиться.

Мы послушно стремимся и выгодно отличаемся, и так до самого вечера, когда уставшие от постоянного процесса мышления мозги отпускают на вольные пастбища — то бишь погулять в город.

Где-то там, в городе, меня ждут обещанные Филиппом черно-белые кеды, и, судя по насмешливому блеску в его глазах, он об этом не забыл. Он остается поговорить с Вайлахером, а я ухожу, предварительно условившись о месте встречи, чтобы вволю побродить по ночному городу.

***

Берлин.

Потрясающий, величественный, в свое время надоевший до зубовного скрежета, суровый Берлин.

Этот город великодушно отпустил меня в свое время, как отпускают прочь широким жестом неверную любовницу, которая так и не смогла оценить всей его надежности и величия.

Еще одно место, где я почти дома: понятные указатели, прямые улицы, выпечка с сыром, хороший кофе... Почти. В этом почти — целая Вселенная, полная черной беззвездной пустоты. Вселенная возведенного в абсолют Порядка, в котором я задыхаюсь, которой я чужая.

Мне искренне, серьезно нравится Германия. Но мое сердце, вопреки всему, что было, навеки отдано моей маленькой, сказочной Бельгии — с ее любовью к природе, огромным трудом и потрясающим, совсем не немецким умением видеть во всем радость жизни, недоступную суровому тевтонскому духу.

Нельзя любить двоих одновременно — и Берлин всегда останется вторым номером, нелюбимым, но упорным ухажером.

Пусть.

И я не сразу понимаю, что сегодня мне скучно на улицах этого города.

Впрочем, скука моя продолжается очень недолго, потому что в условленном месте на площади я встречаю Филиппа. Он награждает меня своей еле заметной фирменной усмешкой, он одет, словно бомж или рокер, он ухмыляется и настойчиво тащит меня куда-то по улице, вдоль тихо роняющих листья осенних деревьев.

Мы выбираем проклятые кеды, ругаясь в процессе, как будто знакомы сотню лет, и я беззаботно и с облегчением закидываю свои туфли в купленный тут же рюкзак, готовясь окунуться в берлинскую ночь.

В воздухе отчетливо пахнет прелой сыростью осени, тяжелые тучи грозят дождем, но на душе у меня весна.

Я торможу Филиппа у памятника Фридриху и произношу перед монументом пафосную и почтительную речь. Филипп хохочет, не в силах понять моей внезапной любви к скульптуре, за что и получает шутливо в бок локтем. Мы смеемся, мы счастливы.

Я не думала, что такое вообще возможно — для меня; чувствовать себя в безопасности рядом с кем-то, тонуть в этой странной атмосфере понимания без слов… неужели так действительно бывает?..

Ткнувшись носом в закрытую дверь облюбованной кафешки, вынужденно тормозим у большой светящейся буквы. Станция заправки едой, куда деваться.

«Внимание, изменение режима питания!» — на манер навигации тревожно сигналит организм.

Эй, где наша не пропадала... и вот уже над головой недобро горит желтая буква. Желтая опасность, ага, а как же.

Пахнущий всеми видами бытовой химии чизбургер рушится в желудок. Тот потрясенно молчит, не в силах поверить, что над ним совершили такое надругательство.

А колы не хочешь?.. — мстительно думаю я. В ответ слышно лишь недоброе молчание обиженного организма.

Шараханья по столице заканчиваются на Жандарменмаркт, когда перед нами внезапно вырастает огромный собор, над которым клубятся темно-синие грозовые тучи. Филипп почему-то замирает, запрокинув голову и пристально смотря на высокие шпили, и — вынужденно — замираю рядом и я.

Немецкий собор, самое величественное сооружение Берлина... Тучи недобро наплывают из-за его куполов, как бы намекая, что неплохо бы уверовать — иначе молнией в зад, еретики поганые.

Морально готова. Ради такой красоты — уверую. В Аллаха, Азазеля, Фрейда и Люцифера одновременно.

В призрачном ночном свете здание выглядит оплотом всех призраков и духов Германии…

Я невольно обхватываю руками плечи, пытаясь прогнать воспоминания о том, что видела, и вижу, как с затаенным удивлением рассматривает меня Филипп. Но нет, в этом городе нет того негласного надзора — и легко притвориться, что лондонский кошмар мне попросту почудился.

Трава еще зеленая, и я бы с удовольствием на нее плюхнулась, подстелив куртку, но Филипп явно отдает предпочтение скамейке, и мне не хочется спорить. О брусчатку ударяются первые тяжелые капли дождя, и я с удовольствием запрокидываю голову.

Мой взгляд скользит по надписям над входом, ежусь, перевожу вслух, нещадно перевирая смысл:

— Я буду с вами до самого конца мира…

Ночь для призраков, ночь для кошмаров, ночь... создана для чего-то еще. Капли дождя по брусчатой мостовой, гулкий бой часов на башне Собора... кто тут — призрак? Кто кого боится в туманной взвеси дождевых капель?

Мокрая деревянная скамейка, раскидистое дерево, рассеянный свет на гранитных стенах... Страшно? Отчего-то ни капли.

Величественная громада собора нависает над нами, он суров и монументален, и остается лишь пожалеть, что я не знаю его истории.

Я всегда хотела знать все. Будь я Фаустом... кстати, о Фаусте, Мефистофеле и знании.

— Фил.

— Да?

Набираю воздуха в грудь и на одном дыхании выпаливаю вопрос, мучающий меня с момента нашей встречи.

— Почему ты со мной возишься?

Фил, если сейчас ты скажешь, что просто меня пожалел, — я развернусь и уйду навсегда.

Он даже не задумывается перед ответом.

— Потому что я так хочу.

Говоря это, он не смотрит на меня. И хорошо, потому что несколько секунд подряд я не могу справиться со своим лицом, на котором, как всегда, огромным шрифтом написаны все испытываемые мною эмоции.

Филипп поворачивает голову и слегка улыбается. В его светлых беспощадных глазах — затаенное, неподдельное тепло, согревающее мне душу.

Я думаю, догадываюсь, почти знаю наверняка, что таким своеобразным способом он отдает какой-то долг своему прошлому… быть может, кто-то тоже пришел на его зов в полной дождя и тоски ночи?..

— Пойдем?

— Пойдем, — соглашаюсь я и принимаю предложенную руку.

Берлин, ночь

На них напали уже на пути назад. Неожиданно, внезапно, вопреки ощущению безопасности, с которым у нее всегда ассоциировался Берлин.

Они миновали мост через реку, пройдя под постаментами с мифологическими скульптурами, и Габриэль хулигански перегнулась через перила, бросив на МакГрегора полный насмешливого вызова взгляд через плечо. Внизу плескались темные воды реки, Шпрее, так похожие на октябрьскую Темзу вчерашнего… нет, уже позавчерашнего дня.

Казалось, что с того момента прошли годы. Габриэль незаметно оперлась коленом о перила, фиксируя свое положение, и медленно, нарочито плавно выпустила бортик.

— Прыгай, — скептически посоветовал Филипп, остановившись на расстоянии пары шагов от нее. В его голосе не было тревоги. — Вылавливать не буду.

— Штраф тридцать евро. — Габриэль разочарованно оттолкнулась от перил и шагнула вперед. — И не дождешься.

Он не ответил, но она и без того могла отчетливо представить уже знакомую едва заметную усмешку на лице.

Дождь прекратился, и они оба по молчаливому согласию завернули в ярко освещенную фонарями аллею, ведущую к небольшой площади с выключенным фонтаном.

Асфальт сменился брусчаткой, мокрой от воды, и Габриэль немедленно поскользнулась, вовремя ухватившись за подставленную руку Филиппа; с досадой мотнула головой, умеряя шаг.

МакГрегор иронично покосился на нее и вновь сунул руки в карманы плаща.

— Ну и зачем?

Поначалу Габриэль не поняла вопроса; пришлось перевести взгляд на скульптурную группу в центре площади, чтобы сообразить, куда их вообще занесло.

Она не сразу вспомнила, как называется фонтан, но узнала Нептуна по трезубцу и морским обитателям. Мифология, начавшаяся скульптурами на мосту, продолжалась и здесь, но у ног божества морей сейчас не плескалась вода — фонтан был выключен.

Концентрические круги брусчатки расходились по площади, заканчиваясь темными аллеями парка и высоким строительным забором с левой стороны. За забором главенствующей высотой на местности маячил строительный кран, в вышине подсвеченный страховочными огнями.

Дождь начался вновь; площадь казалась вымершей. Свет оранжевых фонарей окрашивал мокрую брусчатку в цвета огня, отражаясь от гладкой поверхности камней.

Габриэль осторожно прошлась по дорожке смешавшихся стихий и легко оперлась о край бортика, повернувшись спиной к Нептуну. Филипп двинулся с места не сразу, а когда все-таки приблизился к фонтану, то принялся неторопливо обходить его по кругу, рассматривая свиту Нептуна и причудливые фигуры морских обитателей. Девушка повернула голову, отыскивая его взглядом, но божество морей с трезубцем заслоняло обзор.

МакГрегор остановился с противоположной стороны фонтана; Габриэль не могла увидеть, что привлекло его внимание.

Отсутствие воды в бассейне фонтана с лихвой компенсировали небесные хляби; струи воды полились по внушительной фигуре властелина морей, указывавшего трезубцем в небо, словно Нептун приказывал ливню хлынуть в полную мощь.

— Прячемся, — крикнула она и, смеясь, накрыла голову руками. Укрыться было негде, и Габриэль побежала к входу в парк, поскальзываясь на брусчатке, но каким-то чудом так ни разу и не упав.

Ей показалось, что Филипп что-то крикнул вслед, но Габриэль обернулась, лишь нырнув под сень высоких сосен, принявших на себя всю ярость ливня. Она отыскала его взглядом, и у нее перехватило дыхание.

МакГрегор стоял на границе круга брусчатки и асфальтовой дороги, ведущей в парк. Дождь лился на его непокрытую голову, но это было меньшей из проблем.

Он был не один.

Наверное, они вышли из-за строительного забора — эти четверо, одетые в черное и по самые брови натянувшие облегающие вязаные шапки. Берлинская шпана, безработные хулиганы, не способные и не желающие заниматься ничем, кроме нелегальной деятельности.

Ее самой первой, бездумной реакцией было броситься на помощь — но Филипп резко дернул головой, встретившись с ней глазами, и Габриэль закусила губу, сообразив, что он не хочет ее вмешательства. Непроизнесенное ругательство замерло у нее на губах, когда чужаки окружили МакГрегора.

— Поздновато для прогулок, — протянул кто-то из четверки; его немецкий был искажен восточным акцентом.

Предводитель, коренастый и невысокий, многозначительно покосился в сторону входа в парк, и Габриэль увидела, как нехорошо сузились глаза Филиппа. Ей не было страшно; почему-то самым сильным чувством сейчас была досада — на этих чужаков, испортивших прогулку, замаравших в ее глазах ночной Берлин.

Чтоб вы провалились.

Филипп неторопливо провел рукой по лицу, смахивая капли дождя.

— Заняться нечем? — его голос был спокойным, без малейшей нотки страха, и это, казалось, еще больше раздразнило нападающих. Габриэль увидела их изменившиеся, напряженные позы — стая готовилась атаковать.

Она поискала взглядом камеры и все-таки еле слышно выругалась с досадой, увидев, что видеонаблюдение было направлено лишь на фонтан. Площадь была пустой, и в такую погоду вряд ли следовало ожидать, что кто-то из прохожих сподобится вызвать полицию, — хотя бы уже просто потому, что все добропорядочные берлинцы давно уже почивали в уютных кроватях, готовясь к новому рабочему дню. Город просыпался рано…

Сама Габриэль вызвать полицию не могла: мобильный телефон, надоевший и в своем роде опасный, оставался в гостинице.

Нужно завести новый номер.

— Да вот как раз нашли занятие. — Немецкий предводителя был лучше, не таким акцентированным, но все же нес в себе мягкие обертона чужого языка. Скорее, турки, а не арабы. — Давай деньги, — он кивнул в сторону парка, — а то придется взять с твоей подружки. Натурой.

Вместо ожидаемого укола страха Габриэль почувствовала прилив злости — и, словно в зеркале, увидела отражение той же мрачной злости на лице Филиппа. Угрозы, шантаж, попытки запугать… на каком этапе вместо страха возникает раздражение? Усталость?

— Ничего нового, — в голосе МакГрегора сквозило странное разочарование. Габриэль затаила дыхание, заметив, как он склонил голову; напряжение в воздухе грозило прорваться в любой момент.— Ну давай, попробуй.

Лидер банды оказался умнее прочих: он не полез в драку, резко кивнув паре своих подручных. Те, как и положено спущенным с цепи псам, поджарым доберманам, четко выполняющим команды, угрожающе двинулись к Филиппу.

МакГрегор стоял посреди площади, не двигаясь с места, и его лицо было сверхъестественно спокойным — словно он просто вышел на прогулку во двор и ничего особенного не происходит. Первый из бандитов шагнул вперед, выбросил руку, хватая Филиппа за ворот шинели; второй держался чуть поодаль, настороженно следя за странно равнодушной жертвой.

А затем события раскрутились, как сжатая в тугую пружину спираль. Габриэль не успела рассмотреть, что именно сделал Филипп, но первый из нападающих громко простонал и согнулся, прижимая к животу руку, только что удерживавшую шинель. Второй бандит рухнул вниз, получив хороший пинок в бок; перекатился по мокрой брусчатке и почти сразу вскочил, скалясь, как разозленный пес. Шапка, утерянная в самом начале заварушки, обнажила кудрявую копну темных волос, мокрых от дождя. Турок скользнул рукой в карман спортивной куртки и выудил некий предмет. Раздался еле слышный щелчок, и оранжевый свет фонаря отразился от металла.

Нож. Паника, до этого лишь осторожно пробующая границы, рухнула на нее девятым валом. Габриэль резко вдохнула сквозь зубы — и запоздало поняла, что видит лишь троих, не считая Филиппа. Куда делся четвертый?..

Она вихрем развернулась, услышав, как хрустнула за спиной случайная ветка, и получила ответ на свой вопрос.

У четвертого бандита были темные глаза, казавшиеся черными даже в свете фонарей, и откровенно мерзкий, липкий взгляд, от которого у Габриэль сразу появилось ощущение, что по ней ползают насекомые.

— Пошел вон, — сквозь зубы сказала она, неосознанно почти повторяя Филиппа; вскинула голову и слегка согнула колено, готовясь сорваться с места.

Бандит оказался слишком опытным, он сделал ложный выпад, будто собирался ее схватить, но почти сразу же бросился в другую сторону, стоило девушке рвануться прочь. Он вцепился рукой в перчатке ей в плечо, рванул на себя, и Габриэль резко развернулась к нему лицом. Паника, обуявшая ее при виде ножа в руках противника Филиппа, отступила, сменившись холодной концентрацией.

Тренировки, казалось, напрочь позабытые за прошедшие годы, дали о себе знать почти рефлекторно. Габриэль сделала полшага вперед, оказавшись почти нос к носу с бандитом, и со всей доступной силой врезала противнику коленом в пах, вырывая руку из сразу же ослабевшей хватки.

Второй удар она нанесла почти одновременно, локтем в висок, уже зная, что попадет, и сразу же бросилась бежать.

Филипп чувствовал взгляд Габриэль, но не мог сейчас отвлекаться на нее — все посторонние ощущения, все, что мешало сосредоточиться на стремительно скатывающейся в безумие драке, сейчас было будто за каменной стеной, воздвигнутой сознанием. Все его внимание было сосредоточено на противниках.

Будь умницей, Стерре, не вмешивайся.

Первый из хулиганов, тут же окрещенный им Неудачником, все никак не мог разогнуться, причитая над сломанной рукой; лидер шайки шагнул к нему, вздернул за шиворот и почти презрительно оттолкнул в сторону, разворачиваясь к Филиппу.

— Ты за это ответишь, — негромко предупредил он, тоже вытягивая из кармана нож.

— Следи за руками. — МакГрегор вскинул голову, сделал легкое, почти незаметное движение запястьем левой руки и тут же превратил его в неприличный жест. Нападающие, настороженно ожидавшие появления оружия, выругались вразнобой и бросились в драку.

Филипп дернулся в сторону, уклоняясь от двойной атаки, но движение вышло неловким и попросту недостаточно быстрым; нож Лидера скользнул по рукаву, затрещала вспоротая шинель. МакГрегор пинком отшвырнул от себя главаря и ударил снизу, вышибая нож из руки второго нападающего, проходившего на внутреннем радаре под позывным Кудрявый. Звякнул упавший на брусчатку металл, прозвучало бессильное ругательство.

— Что, смелый нашелся?! — прорычал Кудрявый, замахиваясь для нового удара. Перед глазами МакГрегора мелькнула россыпь созвездий, сложившихся в калейдоскоп совершенно дурных ассоциаций. Британские варвары с дубинами против римских легионов, бессильная попытка ацтеков остановить Кортеса, еще обрывки истории и обреченных на поражение бесконечных боев...

Да уж, некоторые просто не могут пережить разочарования. Филипп сплюнул кровь себе под ноги, выталкивая из сознания крылатую фразу, в которой побежденным неминуемо грозило горе.

— Именно, — коротко отозвался МакГрегор, с размаху врезав противнику в подбородок кулаком. Во рту стойко держался узнаваемый привкус соли и металла, а желание сделать больно в ответ на мгновение возобладало над эффективностью — иначе бы Филипп сразу врезал противнику под дых, не тратя время на исправление его прикуса. Нож блеснул на мокрой брусчатке, искушая возможностью.

Их нельзя убивать. Непрошеная — и довольно жуткая — мысль отдалась в голове эхом разочарования; по позвоночнику продрал знакомый холодок, свидетельствующий о том, что сейчас последует удар.

Филипп резко развернулся боком, но нож Лидера все же задел его по касательной, вторично коснувшись недавно зарубцевавшейся раны. Бок обожгло болью, но алый шлейф тут же потух, не в силах конкурировать с адреналиновой бурей.

МакГрегор небрежно мазнул ладонью по ране, отстраненно отметил окрасившую пальцы черную в свете фонарей кровь (много крови, но неважно, не сейчас, позже) и вновь вернул все свое внимание полю боя. Лидер бандитов стоял в паре шагов, настороженно выставив перед собой окровавленный нож, но в его позе уже не читалось желание нападать; скорее, некое опасливое ожидание того, что будет дальше. Второй нападающий, лишенный шапки Кудрявый, лежал на брусчатке и слабо стонал, держась за челюсть.

Филипп мельком взглянул на самого первого противника — Неудачника, того, что был со сломанной рукой, — уловив некое движение с его стороны. Бандит выглядел нездорово зеленоватым с нотками синевы (и это без учета льющегося сверху оранжевого света фонарей), но даже в таком состоянии все равно пытался поднять валяющийся на брусчатке нож.

— Не стоит. — МакГрегор ухмыльнулся со всей возможной гнусностью, прикидывая, не стоит ли врезать ему по ребрам ботинком. Неудачник отступил, недобро зыркнув на врага.

Стоп. Их было четверо. Где — четвертый?..

Со стороны парка раздался звук быстро приближающихся шагов. Вздрогнув, Филипп повернул голову, но увидел лишь Габриэль, на чьем лице читались мрачное удовлетворение и злость.

— Четвертый в парке, — сообщила она, тяжело дыша и откидывая волосы с лица. Одного взгляда за спину Габриэль хватило, чтобы Филипп списал со счетов ее противника; оставался лишь Лидер.

МакГрегор иронично вздернул бровь и беззаботно повернулся к ней — как будто они находились не посреди боя, а где-то в поле, на учениях, с парой жалких новичков в качестве противников.

— Что это было, Стерре? — с полной иронии английской вежливостью осведомился он. — Не смогла удержаться от драки? Я подозревал, что…

Филипп запнулся, наконец взглянув ей в лицо — и нехорошо сощурился, разглядывая ссадины на ее щеке. Следы чужого удара.

...Кровь не была ей к лицу.

Ночь внезапно сгустилась над площадью у фонтана, суля бандитам огромные неприятности каждой из своих скрытых облаками звезд.

— Не стоит. — Габриэль шагнула ближе; положила руку на его порванный рукав, взглянув в сторону заново собравшийся кучки бандитов.

— Пошли вон, — сквозь зубы бросил МакГрегор, слегка повернув голову в их сторону. — Быстро.

Не бойся. Все под контролем.

Я — под контролем.

Кажется, с его голосом было что-то всерьез не так — потому что бандиты последовали совету, заставив МакГрегора испытать почти физическое разочарование, сродни прерванному акту любви.

Он прерывисто выдохнул и повернулся к девушке. На секунду в ее глазах мелькнуло что-то непонятное… задумчивое, оценивающее, пожалуй, даже настороженное. Затем Габриэль тряхнула головой, и наваждение рассеялось.

— Испугалась? — Филипп предпочел не конкретизировать свой вопрос, обходя молчанием тот неприятный факт, что бояться, пожалуй, следовало его. Вряд ли эта четверка всерьез рассчитывала на сопротивление, да и нападение с их стороны вышло не таким уж серьезным… зато он сам чуть было не сорвался.

Воспоминание о лежащем на брусчатке ноже — и окрашенном алым приступе гнева — мелькнуло и рассеялось, оставив МакГрегора обессиленным и в полной мере прочувствовавшим, что на улице ночь, холод и дождь…

Подобного не было давно. Так давно, что он уже и не мог вспомнить, когда терял контроль.

Если вообще терял — так.

— Нет. — Ее дыхание все еще было неровным, но у нее не было нервной дрожи, сопутствующей страху. Он знал это, потому что ладонь Габриэль по-прежнему лежала поверх его пальто; Филипп слегка отодвинулся, позволяя ее руке соскользнуть. — Фил. Ты когда-нибудь хотел умереть?..

Из всех вопросов…

Он не сдержал изумленного смешка, но ответил максимально честно:

— Однажды. — И нанес ответный удар, не щадя противника в поединке: — Ты?

— Нет. — Ее дыхание почти успокоилось, но Филипп все еще слышал в ее голосе прерывистость, порожденную всплеском адреналина. — Слишком много всего, что нужно сделать, слишком много обязанностей, много желаний. Фил?..

— Да? — мягко откликнулся он. Дождь полил вновь, но МакГрегор не обращал внимания ни на ноющий порез, ни на струи воды, стекающие по лицу.

— Смерть — последнее поражение.

Ты права. И сама не знаешь насколько. Ах, Габриэль…

— Когда ты успела стать философом, Эль? — Он беззлобно усмехнулся, но в словах не было настоящей насмешки. — Тогда, в пабе. Тебе тоже не было страшно. Я прав?

— Прав, — совсем тихо согласилась Габриэль — и отступила на полшага, словно ее признание могло показаться стыдным, испортить все. — Гнев всегда сильнее страха.

Она вновь стала осторожной, недоверчивой, и Филипп усилием воли погасил вспышку недовольства. Не время и не место выяснять, кому пришло в голову сажать в клетку эту дикую птицу.

У нее — своя история. Я не участник.

У непроизнесенных слов был горьковатый привкус лжи.

— Гнев — опасная эмоция. — Он сам не мог точно определить интонацию, с которой произнес эту фразу. Нет, не осуждение. Но и не совсем совет. Скорее… план, стратегия, холодно и спокойно продуманная до начала битвы. — Но нет ничего хуже страха, тут ты права.

— Да. — Она прерывисто выдохнула; звук вышел подозрительно похожим на всхлип, и Филипп прищурился, пытаясь разглядеть ее лицо в свете фонарей.

— Бренди? — полусерьезно предложил он.

Габриэль рассмеялась и обеими руками взялась за отвороты его пальто; запрокинула голову — и было облегчением увидеть ее улыбку.

— Нет. Достаточно, — она почти с нежностью вгляделась в его серьезное лицо. — Если продолжать в том же духе, запивая бренди каждую драку, я точно превращусь в алкоголичку. Ты действительно притягиваешь проблемы…

Да, так и было.

Но этот невыносимый, искренний, серьезный мужчина действительно имел в виду то, что сказал; он не опускался до намеков, и Габриэль находила в этом странное очарование.

На какую-то долю секунды вновь пришло воспоминание о его лице в последние мгновения драки — чужом, изменившемся лице, полном холодной, властной жестокости; лице, способном внушить страх людям, которые только что бросались на него с ножом. Габриэль упрямо тряхнула головой, прогоняя наваждение, и вновь улыбнулась Филиппу.

Нет, ей не хотелось пить. Она была пьяна и без этого, пьяна адреналином недавнего боя, и в искрящемся, возбуждающем напитке действительно не было горькой примеси страха.

Потому что рядом был Филипп.

Потому что гнев действительно был сильнее страха.

Потому что она никогда не чувствовала себя более живой.

[1] Вчера ночью было просто приключение

И я не желал прощаться (исп.)

[2] Берлин, жди нас! (нем.)

[3] Красный (фр.)

[4] Странными пути Силы являются (англ.)

Аркан III. Императрица

Аркан III — Императрица

I have a knack for perceiving things. I can see how it sounds. I can feel how it sings. When you paint me an image of who you are, I know it's the best by far.

Poets of the fall , Don’t mess with me[1]

Берлин, ночной клуб «Diablo latino»

Музыка на танцполе — один из популярных последний месяц ремиксов реггетона — орала так, что все соседи печально известного ночного клуба давно уже либо съехали, либо обзавелись патентованными затычками в уши. Но спрятанный в глубинах второго этажа кабинет, просторный и по-испански ярко-контрастный, был настоящим оазисом тишины посреди ревущих децибел.

Рамон Рохо, хозяин кабинета — а также владелец самого «Diablo latino», еще целой сети ресторанов и пивных, нескольких одиозных притонов и одного футбольного клуба, — умел добиваться того, чего хотел, даже если этим желаемым была попросту тишина посреди дискотеки.

Темноволосый мужчина средних лет, со слегка одутловатым лицом, на котором отпечаталась его склонность к неумеренной еде и возлияниям, Рамон держал свое тело с надменной уверенностью уличного бойца, привыкшего к победам; и сейчас, на виду стоящей перед ним пары, Рохо еще сильнее подбавил угрозы в свою позу и осанку.

Их было двое: тощий, жилистый паренек с дергаными манерами неврастеника и девчонка-блондинка, на лице которой не слишком прослеживалась работа мысли — в ущерб туповатой, упрямой злости. Было видно, что их соединяют романтические отношения, но это, скорее, было дополнительным осложнением.

Они не были похожи на посредников в серьезном деле — и, между тем, именно этими посредниками и назвались.

— Я проверил, вас действительно прислал не Хорст, — неохотно уточнил Рамон, и парочка перед ним синхронно и виновато замотала головами.

— Нет, — блондинка осмелилась подать голос первой. — Мы же уже объясняли, что представляем интересы… другой партии.

Рохо, многолетний глава байкерской группировки под претенциозным и говорящим названием «Desperados», «отчаянные», редко имел повод чувствовать себя озадаченным. И все же сейчас он действительно испытывал эту редкую для него эмоцию.

Неделю назад произошло нечто необычное и неслыханное: у него попросили встречи посланцы соперничающей группировки, Ангелов Ада, чье упоминание — конечно, не считая соединенных с их именем крепких выражений, — было под строжайшим запретом среди всех подчиненных Рохо.

Глава Десперадос терпеть не мог своего соперника во владычестве над ночными улицами Германии: Бруно Хорст, урожденный немец, беззастенчиво пользовался своими преимуществами, оттяпав у «Отчаянных» все то, до чего смогли дотянуться его загребущие руки. Ходили слухи, что Хорст умудрился поладить даже с, в общем-то, неподкупной полицией Берлина, уговорив их закрывать глаза на некоторые не слишком страшные провинности своих буйных подчиненных.

Но сейчас двое этих подчиненных вновь стояли перед ним; они выполнили свою часть сделки, дав ему информацию о действиях Хорста, — и теперь ожидали отчета об ответной услуге. Рохо действительно сделал то, что от него хотели, — но он остался осторожным, послав на задание не своих «отчаянных», а попросту одну из уличных банд, страстно желающих влиться в байкерское братство.

— И с кем же мне предстоит иметь дело, Блонди? — Он сцепил руки под подбородком, нарочито снисходительно щурясь на девчонку. Уловка не подвела: она вспыхнула, гневно сверкнув глазами.

— Называйте меня…

— …Любое другое имя придется заслужить, — оборвал ее Рохо, без особых усилий перекрыв своим властным тоном любые попытки возразить. — Итак?..

— У вас есть информация для нас?.. — Девчонка вновь оказалась решительней своего возлюбленного, пусть и было видно, что попытка сохранить самообладание стоила ей усилий. Рамон неопределенно хмыкнул, воззрившись на ее хмурое лицо. Здесь была тайна… а чужие тайны он не любил.

Впрочем, Рамон Рохо тоже имел свой темный секрет. И этот секрет состоял в том, что Рамон не был уроженцем Латинской Америки, как большинство его подчиненных. Нет, родиной Рохо была континентальная Испания, чьими цветами испокон веков являлись алый и желтый — золото и кровь. «Отчаянные» считали его акцент, его университетский испанский, забавной причудой босса — но он был плотью и кровью своей страны. Он не боялся крови и с легкостью наживал золото. И сейчас он смотрел на двух людей, стоящих перед ним, и думал, что же являлось их мотивом, их движущей силой; что стояло за стремлением продать — предать — Бруно Хорста?..

— Есть, — медленно ответил Рохо, не отрывая взгляда от лица девушки. — Я отправил ребят его пощупать.

— И?.. — Она чуть подалась вперед, и Рамон тут же подметил, как неловко переступил с ноги на ногу ее товарищ. Этого парня не было с ней в прошлый раз — и сейчас он явно чувствовал себя не на месте в этом кабинете; он не выглядел предателем, он просто был влюблен — и был готов идти за светловолосой девушкой туда, куда она покажет.

— И он до сих пор цел, — почти весело проинформировал Рохо наглую девчонку. — Смелый парень, умеет драться.

Блондинка вспыхнула; в ее глазах мелькнула неподдельная злость, которая не укрылась от внимательного взгляда хозяина кабинета.

Рамон был испанцем: он знал, что такое месть. Он смотрел на эту девушку — и понимал движения ее души. Месть была лучшим мотивом, чем деньги: деньги приходили и уходили, они рассыпались сквозь пальцы, они служили лишь для того, чтобы установить власть. Месть была совершенно другой историей: она была… удовольствием.

Он улыбнулся белобрысой девчонке, такой непохожей на любимых им испанок; ему нравился ее дух.

— И это все? — Девчонка сжала руки в кулаки, и эта несдержанность позабавила Рохо, заставив его еще сильнее укрепиться в своей догадке.

— Пока — все, — отозвался он, переводя взгляд на молчаливого парня. В первый раз их тоже было двое, но состав был другим: эта вспыльчивая блондинка — и еще одна девушка, со светлыми, почти серебристыми волосами, необычно внимательная, с пристальным взглядом почти прозрачных глаз. Из всех троих она была единственной, кто его не боялся… но Рамон с удивлением поймал себя на мысли, что не может вспомнить ее лица. Он отчетливо помнил, что девушка показалась ему красивой — и умной, резкой в суждениях, проницающей самую суть вещей; именно она и убедила его пойти на сделку, испытать действием их намерения… и все же ее имя и лицо ускользали из памяти, не желая приходить на зов. — Или у вас есть еще предложения?..

Он не спросил про ту, третью; подобный вопрос был ниже его достоинства.

Его забавляло то, что за Ангелов Ада, поддерживающих брутальный и суровый имидж, сейчас говорила женщина. И пусть сами Ангелы имели мало отношения к происходящему — факт оставался фактом, и Рамон находил странное удовлетворение в том, как низко пала организация Хорста. Пожалуй, еще немного, и вместо «цветов» байкеров они начнут крепить на кожанки радужные нашивки.

— Есть, — неожиданно отозвалась девчонка, впервые улыбнувшись с искренностью. — И, я думаю, вам понравится наш план.

Парень неловко переступил с ноги на ногу, бросив на подругу откровенно тревожный взгляд. Рохо пристально взглянул на него и внезапно принял решение:

— Ты, — сказал Рамон мрачно, для верности ткнув в байкера пальцем, — долбаный Ангел.

— И что?.. — мгновенно вызверился парень, впервые за все время разговора выпрямившись во весь рост. Статуя за его спиной, последнее приобретение в причудливой коллекции хозяина кабинета, вздымала свои щупальца над его головой, делая тощего байкера похожим на Медузу Горгону.

— А то, что если тебе мешает совесть, то тебе лучше бы подождать за дверью, пока мы с твоей… подругой обсуждаем серьезные дела. — Тон Рохо был намеренно оскорбительным, и он с интересом ждал, хватит ли духу мятежному Ангелу ответить на издевку.

…Нет, не хватило.

— Да пошел ты. — Тощий парень бросил на Рамона убийственный взгляд и с оттяжкой саданул дверью за своей спиной; девушка проводила его обеспокоенным взглядом, но дело ограничилось лишь этим.

— Он не донесет? — почти скучающе осведомился Рохо, вытянув перед собой ладонь с массивным перстнем на среднем пальце. Он придирчиво изучил камень, сковырнул с него несуществующую пылинку и только тогда поднял глаза на собеседницу.

— Не донесет, — поморщилась она. — …Ну что, рассказать план?

— Дерзай, — хохотнул Рамон, опуская ладонь.

…Она казалась глупой лишь на первый взгляд. Или, возможно, за этим изящным, дерзким планом все же стоял чей-то чужой, изощренный ум. Но Рохо, помимо воли восхищенный идеей, сразу же решил, что с удовольствием поучаствует в подобном предприятии — уже хотя бы потому, что оно было реальным шансом устроить Ангелам Ада чертову уйму неприятностей.

Выпроводив девицу прочь, Рохо открыл зеркальный сейф в стене и извлек из него бутылку сангрии, фруктово-винной настойки; дома, в Барселоне, где его разыскивали за убийство, она была популярным напитком, и Рамон не мог отделаться от привычки отмечать особо значимые события привычным способом.

Плеснув себе стакан кровавой жидкости, он с ухмылкой отсалютовал зеркалу; хлебнул из стакана — и поперхнулся, надсадно закашлявшись.

Светлые стены, в ярком свете множества ламп имевшие отчетливый оранжевый оттенок, были увешаны коллекционными, подаренными ему в разное время амулетами и талисманами, больше подходящими африканцам, чем представителям латинской расы. Но хозяин кабинета любил повторять, что среди его ребят есть представители всех народностей и рас, и где-то в глубине души он, возможно, действительно верил, что развешанные по кабинету талисманы реально способны отвести зло.

…Но никакие амулеты не помешали ему на мгновение увидеть чужое лицо в зеркале; лицо, которое показалось ему женским — и тут же сменилось на мужское. Рохо ошарашенно вытаращился на зеркало — но в серебристой глади уже отражались лишь его собственные карие глаза под вздернутыми в недоумении темными бровями.

Берлин, утро

Утро выдалось светлым, полным мелкого, моросящего дождика и невыносимо унылым, как похмелье после развеселой пирушки.

Габриэль с детства привыкла просыпаться с рассветом — и сейчас не изменила себе, поднявшись, стоило небу лишь слегка посветлеть после ночного ливня.

Она еще вчера изучила расписание конференции, отметив для себя те блоки, которые стоили внимания, и сейчас мысленно очертила временные рамки; в ее распоряжении было около трех часов, целое утро, которое можно было посвятить поиску внутреннего равновесия.

Боги, как же она в этом нуждалась.

— Пора приходить в себя, — решительно сказала Габриэль своему отражению в зеркале, чей взгляд, еще вчера потерянный, сегодня был полон давно забытых искорок. Ей было невыносимо находиться в четырех стенах, хотелось поскорее выйти на улицу, вдохнуть берлинский воздух, начинающий казаться поистине живительным.

Отражение не возражало, послушно повторяя все движения одевающейся девушки. Джинсы, купленный вчера голубой — цвет неба? гортензий? неважно, главное, цвет!.. — свитер, куртка. Кеды; брусчатка не для туфель.

На улице ей сразу стало легче. Габриэль шла по аллее, ведущей к Александерплац, знаменитой площади Берлина, и деревья тихо роняли листья ей под ноги. Черно-белые кеды, разноцветные кленовые листья.

От хрустальной чистоты осеннего воздуха захватывало дух; Габриэль вдохнула полной грудью и задержала дыхание, стремясь продлить ощущение.

Невыносимо реальное, настоящее, отрезвляющее.

Но нет, она больше не нуждалась в трезвости; вчерашний день поставил все на свои места, и Филипп теперь находился за гранью ее попыток его оценить.

Ты форс-мажор, МакГрегор.

И действительно — его присутствие в ее жизни было неизвестной величиной, чье влияние невозможно было предугадать; и при этом нечаянным чудом, благословением.

Она невесело рассмеялась собственной аналогии; скривилась, задаваясь вопросом, отчего в голове вновь всплыли, казалось, забытые и презираемые религиозные догмы. Религиозность ее родителей выходила далеко за пределы всего того, что в современном мире могло показаться разумным, и Габриэль ван дер Стерре вынесла из детства глубокое отвращение ко всему, что имело отношение к слепой, упрямой вере...

Бельгия, несколько лет назад

...Небольшой городок, затерянный во фландрийской части игрушечного бельгийского королевства, был настолько непримечателен и мал, что его название вряд ли было способно задержаться в памяти надолго. Как во многих подобных местах, на его окраине располагался старинный монастырь — и, как во многих монастырях, при нем существовала школа.

Маленькая Бельгия была богата монастырями, и в каждом из них существовали свои традиции, уложения и уставы; взять хотя бы монастыри траппистов, молчаливых монахов, сваренный которыми эль славился далеко за пределами страны.

Пожалуй, Габриэль была бы не против, отправь ее родители в школу к траппистам: после бесконечных наставлений отца в намеренном молчании была своя прелесть. Увы, реальный мир оказался менее благосклонен — и монастырская школа, в которой ей не повезло оказаться, выделялась даже на фоне причудливых традиций всех прочих…

За окном — узким, практически вырубленным в камне старинного здания, — ярко светило солнце, целеустремленно просачиваясь в подобие кельи; Габриэль прильнула к оконному проему, подставив лицо теплым лучам. Ей хотелось на улицу, в зеленеющий у холодных камней монастыря ухоженный сад; туда, где заливисто орали птицы, радуясь весне и теплу.

Стоял конец марта, и до ее дня рождения оставалось всего несколько дней. Габриэль знала, что ей предстоит провести в этих холодных, голых стенах еще четыре долгих года — именно столько оставалось до ее совершеннолетия.

Им не запрещали гулять в саду; наоборот, возделывание огорода и уход за растениями были непременным условием учебы в монастырской школе — монахи не поощряли праздности, и каждый должен был вносить свою лепту в благосостояние монастыря. Габриэль любила природу, задыхалась в четырех стенах и была совершенно не против работы; проблема заключалась в другом.

Раздался стук в дверь, и Габриэль с разочарованным вздохом соскользнула с узкого подоконника, вновь окунаясь в тишину и прохладу кельи.

— Тебя ждут в трапезной. — Вестником оказался один из тех, кого можно было, пожалуй, назвать ее друзьями. Излишние привязанности среди воспитанников монастырской школы поощрялись не слишком, но тоскующие в изоляции подростки не могли не завязать дружеских отношений между собой. Габриэль дружила с близнецами Моникой и Клаусом, темноволосой, вечно разлохмаченной парочкой, больше похожей на добродушных собак, чем на степенных послушников.

Она улыбнулась Клаусу и скорчила гримасу в ответ на его слова.

— И чего им надо в этот раз?

— Думаю, твоя очередь страдать на тренировочной площадке. Погода хорошая, и я видел Рыжего в коридоре. Он точно захочет проверить, чему ты научилась за последние пару месяцев, готовься. — Клаус преувеличенно поежился и закатил глаза, отчего еще больше стал похож на шкодного терьера. Широкие рукава рясы послушника спускались практически до кончиков его пальцев, но Габриэль догадывалась, что Клаус вырядился монахом не просто так: удобное одеяние отлично скрывало синяки, полученных на вчерашней тренировке с тем же Рыжим… пощады инструктор не ведал.

Он придержал для Габриэль дверь — и, уже закрывая ее, легонько мазнул ладонью по ее руке, передавая свернутую записку.

Ее обожгло нечаянной радостью. Контакты с внешним миром были запрещены, монахи строго следили за соблюдением этого правила, но некоторым воспитанникам было позволено проводить праздники в семье, а близнецы жили по соседству с одним из немногих друзей ее детства.

Габриэль раскрыла ладонь, бросив настороженный взгляд в глубину коридора, и под прикрытием широкой хламиды загораживающего ее Клауса быстро пробежала взглядом текст. Знакомый почерк бабушки заканчивался парой предложений, написанных другой рукой, — и Габриэль улыбнулась, заметив простую букву «Д» вместо подписи.

Ее друг детства, для которого любые интриги и секреты были попросту хлебом насущным, с радостью включился в сложную проблему налаживания связи между заключенной в монастырской школе Габриэль — и ее бабушкой, Лаурой ван дер Стерре, единственным человеком, способным помочь внучке.

Записка от бабушки грела ладонь; казалось, полумрак монастыря внезапно наполнился запахом цветов и пением птиц. Габриэль знала, что ей нужно делать: учиться, тренироваться, принимать правила; делать вид, что она полностью разделяет их доведенные до крайности религиозные догматы, делать вид, что она верит в предназначение своей семьи.

И ждать, когда наступит день, и она сможет навсегда оставить позади все это безумие — и жить обычной, нормальной жизнью...

Берлин, настоящее время

Небо над головой блеснуло лучом солнца, ветер разогнал обложную пелену туч. Продавец кофейни, вышедший на порог глотнуть свежего осеннего воздуха, приметил новую посетительницу и окинул ее изучающим взглядом.

Девушка, одетая в стильный белый свитер и темно-бордовые штаны, задумчиво изучала выставленный на улице щит с акционными предложениями. Ее светлая, почти фарфоровая кожа обладала теми неяркими, но безошибочно узнаваемыми тонами персика и сливок, по которым сразу становилось понятно ее кельтское происхождение. Образ дополняли волосы того редкого клубнично-золотистого оттенка, который тоже был характерен исключительно для обитательниц туманного Альбиона — и так редко встречался в Берлине.

Подняв взгляд, она улыбнулась, и парень не мог не отметить ее до невозможности яркие, смешливые голубые глаза.

— Жду подругу, — объяснила она, отрицательно качнув головой в ответ на услужливо распахнутую дверь. Парень понимающе кивнул и не слишком охотно потянул на себя дверь, позволив манящим ароматам свежей выпечки просочиться на улицу. Девушка сделала было шаг за ним — но тут же со вздохом покачала головой и вместо этого опустилась на скамейку у фонаря.

Лиза Уингейт смотрела на причудливый солнечный узор на вымощенной брусчаткой улице, рассеянно следя за тем, как сизые голуби осторожно подбирают завалившиеся в стыки камней крошки, и задавалась вопросом, отчего пропавшая на три года Габриэль ван дер Стерре вдруг вернулась в Берлин…

Гадать можно было до бесконечности; конечно, они поддерживали связь, изредка сообщая друг другу разные мелочи, происходящие в их — теперь такой разной — жизни. Но Габриэль всегда была скрытной, и по-настоящему Лиза не имела ни малейшего представления о жизни подруги в Лондоне. Отсутствие сведений было по-своему изощренной пыткой, позволяя фантазии самой дорисовывать картину счастливого замужества Габриэль… и вот снова Берлин?..

Старый договор был в силе: они должны были встретиться в любимом кафе студенческих времен, поговорить, узнать, что нового у них обеих случилось за прошедшее время… и после неожиданного, совершенно непонятного звонка Марка Лиза вдвойне ждала этой встречи.

Легких шагов почти не было слышно за уличным шумом. Темноволосая девушка в кожаной куртке и кедах обошла небольшую лужицу, собравшуюся во вмятине на плитке; в зеркале воды одиноко плавал красный осенний лист. Лиза подняла глаза, увидев отражение синевы в воде.

— Габи!.. Я уже думала, что ты не придешь. — Лиза заинтересованным, полным почти ревнивого любопытства взглядом изучала лицо подруги, ее дорогой, стильный свитер цвета гортензий, небрежно заправленный с одной стороны в джинсы, куртку-косуху и подростковые, нарочито хулиганские кеды.

Габриэль изменилась: прошедшие три года не только поменяли ее предпочтения в одежде, но и отпечатались на лице — какой-то новой, совсем недавней уверенностью, к которой она еще не привыкла; это было видно и ощущалось сразу…

— Лиза. Нет, я же обещала, — голос был тем же, и это поневоле путало, мешало полностью осознать перемены.

— Давно не виделись. — Лиза похлопала по скамейке рядом и улыбнулась — милой, ни к чему не обязывающей улыбкой. Ей еще предстояло разобраться в этой, новой Габриэль, и не стоило торопить события. — Перекати-поле, каким ветром тебя занесло в Берлин?

— Меняю декорации, — не сразу отозвалась Габриэль; она скрестила руки, Лиза рассеянно скользнула взглядом по длинным, тонким пальцам подруги… и из расфокусированного ее взгляд внезапно стал острым.

— Я уже отчаялась увидеть тебя вживую вне моих родных берегов. Устала от легкого, приятного, бесконечного дождя?.. — Да, ей не почудилось, кольца действительно не было. Сердце пропустило удар, неприятно удивив ее саму. — Оставила Марка мокнуть в Лондоне?

— Я от него ушла, — Габриэль сказала это так, как отвечают на вопрос о погоде: равнодушно, почти не думая. Лиза отвела глаза, пытаясь преодолеть внезапный укол раздражения: Марк был хорошим, достойным человеком; он не заслуживал лишь мимолетного упоминания.

Но Габриэль всегда была — Габриэль. Она редко по-настоящему думала о людях, окружающих ее, не ставила в фокус их присутствие, их надежды и чаяния… она словно жила в каком-то своем внутреннем мире, в постоянном ожидании чего-то. И все же — случался у нее этот острый, почти страшный взгляд, когда хотелось обернуться и спросить, что же такого Габриэль Стерре рассмотрела позади, за спиной; что способно пробить эту броню, отделяющую ее от мира.

Многие считали эту ее отстраненность надменностью, эгоизмом; Лиза думала иначе. Но сейчас… неприятно было слышать, как Габриэль одним махом равнодушно разделывается с Марком. Она с удивлением и отчасти досадой поняла, что все еще ревнует его, до сих пор так и не сумела полностью сжиться с тем его выбором.

— Прости, — не сразу отозвалась Лиза, старательно убирая из голоса нотки горечи, не подобающие воспитанной англичанке, — я не знала, не стоило спрашивать. Но, возможно, все и к лучшему?..

Удивительно, как люди могут не замечать очевидного, не замечать, как не подходят друг другу мужчина и женщина, говорящие друг другу слова любви…

Марк Шоффилд был как раз тем типом мужчины, что был способен привлечь Лизу Уингейт: спокойный, сдержанный, рассудительный. Он никогда бы не стал ограничивать полет ее мыслей, не стал бы читать нотаций, а рыжеволосая красавица с ярким синим взором смогла бы отлично вписаться в его жизнь.

Но Лиза могла сколько угодно бросать многозначительные взгляды в сторону Марка: он видел лишь Габриэль, безнадежно и упрямо отыскивая ее лицо в студенческой толпе…

— Ты не удивлена. — Габриэль бросила на подругу мимолетный взгляд, и Лиза невольно поежилась: стоило ей вспомнить, что эти яркие зеленые глаза были способны замечать то, что люди пытались скрыть…

— Действительно. — Лиза заставила себя стряхнуть печаль и улыбнуться. Она чуть склонилась вперед, отчего слова прозвучали доверительно и слегка интимно: — Мне всегда казалось, что однажды ты уйдешь от него в ночь босиком, как цыганка, а он так и не поймет, что случилось.

— Романтично. — Габриэль была мрачна, но и эта эмоция была лучше, чем прежнее равнодушие. — Но почему?..

Из всех вопросов этот был самым сложным. Действительно — почему?.

Мир держался на разнообразии — видовом, умственном и физическом. Люди не были черно-белыми, их личности пестрели радугой оттенков, и было глупо напрочь отвергать или полностью принимать то, что они собой представляли. Габриэль, с виду серьезная и открытая, оставалась в глазах Лизы загадкой. Что скрывала эта девушка, способная нарядиться цыганкой среди разношерстной студенческой толпы?..

У нее были тайны; часть этих тайн была известна Лизе, и пусть даже семейные проблемы Габриэль были лишь верхушкой айсберга — она никогда по-настоящему не нуждалась в защите. Габриэль всегда казалась сильной; она могла переступить через событие, человека, беду… но мог ли Марк?

— Потому что вы из разных пьес, — задумчиво проронила Лиза, накручивая на палец золотистый локон. — Ты — из «Макбета», он… даже не знаю, из «Пиратов» Салливана?..

Теперь она знала, почему звонил Марк, и мысленно решила связаться с ним сразу же, как только останется одна. Марк был тихим омутом, он мог переживать всерьез… кто знает, как отразилось на нем это расставание?..

Взглянув за спину Габриэль, Лиза наклонилась ближе и заговорщически прошептала:

— Кстати, о драмах: а это что за подозрительный тип?.. — Широко распахнутые голубые глаза светились озорством. — Тот, что у дверей кафе, смотрит на тебя.

Габриэль резко повернула голову — и Лиза увидела, как ее мгновенная напряженность сменилась облегчением: чуть опустились плечи, расслабились на мгновение вцепившиеся в скамейку руки.

Высокий парень в кожаной куртке небрежно отсалютовал им кофейным стаканом и неторопливо подошел к скамье. Он коротко кивнул Лизе и взглянул на Габриэль. Его светлые зеленоватые глаза были странно холодными — холодными настолько, что захотелось поежиться.

— Я Лиза. Мне кажется… мы знакомы? — с преувеличенной вежливостью осведомилась англичанка. Хотелось его задеть, отвлечь внимание… и при этом она не могла выбросить из головы мысль, что где-то уже видела этот поворот головы, эти растрепанные волосы, светлые глаза.

Где?.. При каких обстоятельствах?..

— Не думаю. Филипп, — проронил парень, по-прежнему не отводя взгляда от Габриэль. Было ощущение, что он воспринимает рыжую англичанку лишь как досадную помеху своему разговору с другой, и Лиза выгнула бровь, вопросительно покосившись на подругу. — Ты видела расписание?

Габриэль вытянула ноги, выставляя на его обозрение свои кеды, и ответила ему сообщнической усмешкой.

— Видела. Жаль, Вайлахер сегодня не выступает, мне понравилось… но, кажется, Роде будет в четыре часа рассказывать об оружейных традициях Бельгии. Я должна это услышать, — в голосе Габриэль звучало удивившее Лизу воодушевление. Сложно было представить, что кто-то на полном серьезе мог интересоваться подобным...

— Я не смогу попасть на лекцию Роде, у меня личная встреча с Вайлахером, — в голосе Филиппа сквозила легкая обеспокоенность, словно он просил прощения за свою занятость.

— Ничего страшного. — Габриэль рассмеялась и лукаво наклонила голову. — В конце концов, все интересное со мной случается только в твоей компании.

Филипп усмехнулся в ответ, и его глаза на мгновение потеплели. Он кивнул сразу обеим, прощаясь, и пошел прочь. Габриэль провожала его взглядом — и Лиза не без горечи отметила, что никогда раньше не видела у нее такого выражения лица. Уж точно не тогда, когда Габриэль смотрела на Марка…

— Я его знаю, — задумчиво проронила Лиза, и Габриэль повернула к ней голову.

— Да?

— Не помню откуда. — Рыжая англичанка нахмурилась, приложив кончики пальцев ко лбу. — Но знаю, что уже видела твоего ухажера где-то… в не самом хорошем месте.

— Он не мой ухажер, — возразила Габриэль.

Вместо ответа Лиза лишь снисходительно покосилась на нее.

***

Филипп шагал по асфальту, удерживая в небрежном захвате картонный стаканчик с черным кофе. У него оставалось еще сорок минут — больше чем достаточно, чтобы дойти до места. Вокруг жил своей жизнью деловой утренний Берлин, но МакГрегор едва обращал внимание на то, куда идет, потому что был слишком занят размышлениями о том, что только что услышал.

Он верил в предопределение, и нечаянно подслушанный разговор был еще одним звеном в сложной цепочке событий, начавшейся с давнего видения.

Но ничего из услышанного и увиденного не намекало на то, что за опасность тенью лежала за ее спиной. Мстительный муж? Ревнивая подруга? Просто какая-то случайность, угрожающая жизни?..

Определить было невозможно, но МакГрегор уже знал, что не оставит попыток доискаться истины.

Габриэль…

Филипп невесело усмехнулся и заставил себя сосредоточиться на том, куда идет. Мысли о прихотливой, отчаянно смелой девушке, похожей на итальянку, уводили его опасной дорогой; тропой, которой он идти не хотел.

Он видел ее лицо в огне. Знал, что она, вероятно, умрет. И не хотел начинать ничего такого, что не сможет закончить.

И все же… она была единственной женщиной, кого он по доброй воле впустил в свой дом. Боевым товарищем, спасенной с моста потерянной душой, и милосердие здесь было совершенно ни при чем.

Он все еще видел в ней — себя. И ту долгую, холодную, отчаянную ночь, когда он сбежал из приюта и был готов пойти куда угодно, лишь бы не возвращаться. Тогда на какой-то краткий миг он всерьез задумался о том, каково это вообще — умереть по своей воле, перестать существовать. Перестать страдать. Задумался — и его долго тошнило в слякотном снегу у стены какого-то паба; тошнило от отвращения, что он вообще посмел допустить подобную мысль.

Тогда, в этой промозглой шотландской ночи, на плечо замерзшего, почти отчаявшегося мальчишки опустилась теплая, твердая рука. Рука помощи, предопределения.

Рука человека, ставшего ему отцом.

Филипп улыбнулся, как всегда улыбался при этом воспоминании, и тряхнул головой, испугав случайного прохожего резким движением.

Отец не был религиозен, но уважал чужие воззрения — удивительно для такого человека. Хотя, если задуматься, этого следовало ожидать.

Они были совершенно разными людьми, шотландский приютский волчонок, любимой компанией которого были музыка и книги, — и привыкший осуществлять любую свою прихоть капризный мужчина, стоявший во главе одиозной, жестокой организации. И все же Филипп любил отца со всей силой своей изголодавшейся по теплу души, и тот платил ему той же монетой, снисходительно и безоговорочно принимая все странности своего нелюдимого воспитанника.

Лицо Бруно Хорста было первым видением, которое Филиппу показал огонь… и то, что двадцать лет спустя отец был все еще жив, наполняло МакГрегора ускользающей, эфемерной надеждой.

Быть может, и Габриэль…

Двери бесшумно разъехались перед ним, пропуская Филиппа внутрь здания. Секретарша наградила его испуганным взглядом, смотря виновато, будто ее только что поймали на чем-то неприличном.

МакГрегор подошел и размашисто расписался в журнале, где витиеватым почерком были старательно выписаны имена; налет старины, намеренный и напоминающей об истории организаций.

Взгляд на мгновение задержался на журнале, на вчерашнем дне и стоящих рядом именах.

Philip MacGregor. Gabrielle van der Sterre. Daniel Verlee.

По коже внезапно продрал мороз.

Как в старой примете; кто-то только что наступил на мою могилу. Смешно.

— МакГрегор. — Филипп вздрогнул, вырванный из размышлений ненавистным голосом, тенором с отчетливыми нотками издевки. Он неторопливо повернул голову влево, краем глаза следя, как из-за стойки выходит Даниэль Ферле. Испуг секретарши получил неожиданное объяснение, но МакГрегор почему-то не верил, что Ферле опустится до чего-то столь банального, как интрижка с простой сотрудницей; вероятно, на уме Даниэля было что-то более изощренное, что-то, связанное со списком допуска и пропусками.

Не мое дело.

Филипп выудил из кармана бейдж с логотипом организации и неторопливо прикрепил его к серому свитеру, стряхнув с плеча несуществующую пыль. Сегодня МакГрегор изменил костюму и не стал надевать любимую футболку, зная, что Вайлахер непременно пройдется по его наряду и привлечет излишнее внимание к его и без того выделяющейся на общем фоне фигуре.

— Смотрю, Вайлахер не теряет надежды заманить тебя в свои сети. — Усмешка Даниэля была снисходительной, но Филипп, перед глазами которого все еще стоял образ отца, отказался поддаваться на его игру.

— Возможно, я все-таки приму его предложение, — спокойно отозвался МакГрегор и ощутил мстительную радость при виде неприятного выражения, на миг промелькнувшего на лице Ферле. Удо Вайлахер, один из лидеров Комиссии, не оставлял надежды перевести Филиппа в Брюссель, но пока что МакГрегор не мог заставить себя расстаться с Лондоном, со своим холодным, восхитительно одиноким домом на окраине.

— А может, мое? — Даниэль уже не первый год пытался заманить Филиппа работать в свою F&F, «Fabrique du Flemalle», и МакГрегор совершенно не понимал причин подобной настойчивости. Он был на месте в Комиссии, пусть и возглавлял лондонский филиал, а не сидел в главном офисе, в Бельгии.

— Иногда нужно просто признать, что ты проиграл, Ферле. — Филипп наградил собеседника совершенно волчьей ухмылкой, но Даниэль отказался признавать поражение. Наоборот, улыбнулся и кивнул на стаканчик с кофе в руке МакГрегора.

— Признай, у «Флемаля» за плечами не только история, но и стиль. Шампанского? — Он умел быть обаятельным, наследник главной оружейной корпорации Бельгии, и Филипп не мог этого не признать.

По-настоящему Ферле не мог похвастаться историческим превосходством; история Комиссии насчитывала несколько столетий, ведя свое начало еще с шестнадцатого века, когда Австрия, Лондон, а затем и Льеж ввели тесты на безопасность огнестрельного оружия.

«Fabrique du Flemalle» было всего сто пятьдесят лет, но Ферле действительно был прав насчет стиля, свидетельством тому было вопиющее совершенство его одеяния и прически. Филипп нехорошо прищурился, оценивая возможности.

— Истории хватает и у нас. Что до стиля… — МакГрегор сделал большой глоток своего кофе, нарочито повертев перед носом Ферле плебейский картонный стаканчик. — Считай меня плебеем.

Даниэль неожиданно рассмеялся, и Филипп нахмурился, не понимая причин его внезапного веселья. Шутка не была смешной, МакГрегор знал пределы своего юмора, но почему-то Ферле хохотал так, словно извлек из его слов какой-то свой, иной смысл.

— Вайлахера еще нет. — Отсмеявшись, Даниэль кивнул в сторону лифта. — Не откажешься от компании?

— А есть выбор? — вопросом на вопрос ответил Филипп и первым шагнул в лифт. Ферле двинулся следом, прислонился к зеркальной стене, оставляя место между собой и своим спутником.

Лифт тронулся с мягким гудением, и МакГрегор поймал в зеркальной панели чужой пристальный взгляд. На мгновение отражение поплыло, меняясь и искажаясь; лицо Филиппа в зеркале осталось прежним, но силуэт Даниэля словно раздвоился, и половинки отражения не были идентичными, как будто он состоял из двух разных людей. МакГрегор изумленно моргнул, и лицо Ферле вернулось в фокус.

— Сколько мы не виделись? Три месяца? — небрежно проронил Даниэль, следя за Филиппом понимающим, насмешливым взглядом.

— С последнего испытания, — неохотно отозвался тот, понимая, к чему ведет собеседник.

— Ты же проверил скорость заряда, точность выстрела, — вкрадчиво сообщил Ферле, и МакГрегор чуть не вызверился на него волком, запоздало сообразив, что Даниэль, должно быть, изучил записи с камер наблюдения в тестировочном павильоне. — То, что не должен был проверять вообще, ведь так? Мне показалось, тебя полностью удовлетворил результат. Так почему ты забраковал партию?

Филипп ответил не сразу; тихий рокот механизма лифта отвлекал, мешая собраться с мыслями. Подобрать слова было нелегко, действия всегда удавались МакГрегору лучше объяснений, да и как можно было описать то ощущение, что возникло у него, когда он держал в руках этот пистолет?

Неправильность, почти кощунство — если можно вообще применить это слово к оружию.

Механические критерии, размерные показатели были проверены уже до него, и МакГрегор не нашел изъянов в выводах подчиненных. Визуальный контроль тоже оказался удовлетворительным. Но ощущение при выстреле…

Перед ним лежал FF-Argenté, «серебро» концерна «Флемаль», новейший пистолет, запрос на тестирование которого пришел с бельгийской испытательной станции лично Филиппу; темные грани смертельного оружия казались совершенными в своей законченности. Как подозревал МакГрегор, Ферле лично распорядился, чтобы тестирование провел он.

Зачем?

Почему?

Пистолет, тускло отливающий черненым серебром, лег в руку удобно, как влитой, и Филипп не сдержал легкой улыбки — он действительно любил продукцию «Флемаля», предпочитая бельгийское производство всем прочим. Изящество, смертельная точность, легкость… в их оружии не было добротной немецкой тяжеловесности, не было мрачной убойной силы американских концернов и безжалостной холодности англичан. А была — сила. И страсть, и красота.

Он стрелял перегруженными патронами, нарочно подняв планку и процент перегрузки, чтобы протестировать оружие для экстремальных условий. Горячие точки текущих военных конфликтов располагались в зонах жаркого климата, и следовало проверить, какую нагрузку может выдержать новый бельгийский пистолет.

Если бы не Ферле с его играми и коварной, зыбкой ненадежностью, возможно, Филипп всерьез мог бы рассмотреть предложение перейти к ним.

…Он не смог довести тестирование до конца. Перед глазами плавал свинцовый, тяжелый туман, а при выстреле Филипп и вовсе чуть было не согнулся пополам, как будто в солнечное сплетение ударила несуществующая отдача.

Стоило ему уронить на стол пистолет, как дурнота прошла бесследно. При втором, третьем выстреле случилось то же самое, и МакГрегор с абсолютной уверенностью понял, что не собирается разрешать ставить клеймо на это оружие.

Что-то было не так с детищем Даниэля Ферле, но что конкретно — Филипп определить не мог.

Он отдал патроны в лабораторию, но тест на содержание свинца, единственная причина, по которой можно было бы забраковать партию, помимо несоответствия размерности, не подтвердился. И все же…

МакГрегор придрался к мелочам, тщательно, до долей миллиметра, вымерив технические показатели; провел добрый десяток тестов на давление, пытаясь найти причину не допустить оружие на рынок, и все-таки набрал достаточно незначительных, несущественных деталей, которые все же можно было внести в технический лист.

И лично отправил Ферле свое заключение, похоронив его новую разработку в зародыше.

— Я описал все в спецификации. — Двери лифта наконец-то разъехались, выпуская Филиппа из ловушки, и он почти с облегчением шагнул в коридор. Ферле, настойчивый и невозмутимый, следовал за ним неотвязной тенью. МакГрегора передернуло: взгляд Даниэля, пристальный и непонятный, почему-то вызывал в памяти ощущение слежки, отравившее ему ту первую лондонскую ночь в компании Габриэль.

Они дошли до конференц-зала; МакГрегор толкнул стеклянную дверь и проследовал внутрь, сразу же подыскивая себе место подальше, в углу. Не успел, потому что Даниэль обогнул аудиторию сбоку, первым заняв вожделенное место.

— Наша разработка так и не получила клеймо. — Ферле откинулся на стуле и взглянул на Филиппа с насмешливой полуулыбкой на тонких губах. — Но я не стал отдавать прототип в другую лабораторию… потому что верю в твою честность и беспристрастность. Ведь так, МакГрегор?

— Я провел испытания при повышенном давлении, как ты просил, — коротко отозвался Филипп, вынужденный искать себе новое место. Он прошелся по аудитории и выдвинул себе стул по другую сторону от назойливого собеседника. — Результаты были неудовлетворительными.

— Я снял партию с производства. — Ферле пожал плечами, как будто ему было, по большому счету, все равно. — Возможно, мои инженеры смогут что-то сделать с листом твоего технического заключения. Но я больше склоняюсь к тому, чтобы продать прототип на доработку американскому концерну.

— И почему же? — Идея почему-то отдалась странной радостью внутри, словно Филиппу хотелось убрать как можно дальше от себя это неудачное, причиняющее боль стрелку оружие.

— Охладел к идее. — Ферле насмешливо пожал плечами и бросил на МакГрегора быстрый, непонятный взгляд. — Так бывает. Как с женщинами.

Мысленно Филипп произнес нечто чрезвычайно непристойное. Ферле считался сердцеедом, но МакГрегор был подспудно уверен, что слухи, ходящие о нем в кулуарах, были преувеличены в разы. Вряд ли холодный, непредсказуемый интриган был по-настоящему способен хоть на какие-то чувства… и Филипп не мог не смотреть свысока на тех женщин, что реагировали на манерный, тщательно выпестованный шарм бельгийца.

Прозрачная дверь распахнулась вновь, пропустив внутрь все два метра и добрую сотнюкилограммов Удо Вайлахера; темноглазый мужчина, уже начинающий лысеть, но все еще не потерявший ни грамма тяжелых мышц, широко улыбнулся Филиппу.

— Рад тебя видеть, парень. Как ты? Еще не надумал?

— О, МакГрегор мыслит исключительно черно-белыми категориями, — с галерки донеслось полупрезрительное фырканье Ферле. — Он и не надумает, пока ты не поставишь его в положение, в котором придется решать.

— Я еще думаю, Удо. — Филипп скрипнул зубами, бросив в сторону Даниэля недобрый взгляд, но в ответ получил лишь насмешливо изогнутую бровь. — Кстати. Куда ты дел пробную партию, Ферле?

— О, пылится на складе. — Даниэль уклончиво помахал рукой и сосредоточил свое внимание на Удо Вайлахере, который хмурился, переводя взгляд с одного на другого. — Ты же не думаешь, что я позволю партии оружия попросту уйти в обращение без подтверждения Комиссии, правда?..

— Конечно, нет, — без малейшего убеждения отозвался Макгрегор.

Окраины Брюсселя, этим же вечером

Столица объединенной Европы, знаменитая тем, что приютила в самом своем сердце штаб-квартиру НАТО, на окраинах разительно отличалась от вычищенных, образцово-показательных улиц центра. Город, огромный и плотно застроенный мешаниной стекла и старинных зданий, ближе к своим границам переходил в промышленные районы, пустые и местами заброшенные, зачастую служащие прибежищем разного рода маргиналам и бандитским группировкам.

И, несмотря на это, именно на окраинах и размещались вынесенные за черту Брюсселя склады и немногие заводы, занимающие слишком много места, чтобы отводить под них часть полезного пространства, и вместе с тем слишком нужные в шаговой доступности, чтобы переносить их в район портового Антверпена.

Огромные пустые пространства со строгими аллеями промышленного озеленения, конечно, охранялись — но бывали случаи, в которых не помогала даже охрана.

Группа байкеров, на спинах которых заходящее солнце предательски высвечивало «цвета» Ангелов Ада, собралась на большой парковке у заправки, внимательно выслушивая инструкции вожака.

— Я надеюсь, все всё поняли? Задание простое, как гаечный ключ. — Хамнер, хмурый байкер, отличавшийся телосложением гладиатора и по форме здорово напоминающий шкаф, обвел подозрительным взглядом собравшуюся компанию. Часть мотоциклистов дружно кивнула; другая, более многочисленная часть, отозвалась разнородными возгласами разной степени согласия.

Байкеры выглядели готовыми к… разному. Кастеты, цепи, висящие под куртками почти незаметные ножи — казалось, что все это разнородное оружие в различных руках объединяет лишь общая готовность пустить его в дело.

— А куда потом все это девать? — раздался единственный голос разума среди настроенной хорошенько погромить окрестности буйной ватаги.

Солнце, за минуту до этого еще подсвечивавшее бликами хромированную отделку множества мотоциклов, окончательно скрылось в темных вечерних облаках, и в воздухе сразу повеяло холодом; холодом веяло и от «гладиатора», взявшего паузу перед ответом на глупый вопрос подчиненного.

— Так. — Старший в группе обвел нехорошим взглядом всех по очереди. — Повторяю для глухих, дебилов и особо одаренных: если хоть у кого-то в руках останется хотя бы один пистолет — найду и лично вырву ноги. Это — понятно?..

— Но почему?.. — робко заикнулся самый молодой из байкеров, парень, которому куртка явно досталась с чужого плеча и была велика на пару размеров.

— А об этом вам знать не положено, — рыкнул «гладиатор», нависая над своей несчастной жертвой. Парень стушевался, сгорбился и поспешно кивнул, чтобы избежать гнева начальства.

— Но серьезно, можно хотя бы толкнуть налево парочку стволов?.. — лениво осведомился другой, длинный и вальяжно развалившийся на сиденье своего зеленого мотоцикла.

— Думаешь, ты один такой гений?.. — Хамнер все-таки запоздало сообразил, что не мешало бы хоть как-то объяснить обстановку толпе баранов, которым не повезло оказаться его сообщниками в этом деле. — Этот товар будут искать. И поверьте, полиция Брюсселя — это вам не родные берлинские быки. Ах да, и лица закройте, еще не хватало попасть в сводку вечерних новостей!

— Но я думал, что в этом вся фишка, — вновь встрял в объяснения шефа Длинный.

— А тебе, — зловеще отозвался «гладиатор», — вообще советую думать поменьше. Целее будешь…

Сумерки плавно переходили в ночь, приближая час действия, и старшему хотелось закончить все поскорее — до того, как кто-то из его ретивых подчиненных выкинет фортель, который может испортить все дело. Он не обманывался насчет выдержки байкеров — и не слишком верил в их способность подчиняться приказам.

Те, кто умел подчиняться, были верны Хорсту. На мгновение Хамнер пожалел, что вообще ввязался в это дело; пожалел о том идиотском собрании недовольных, на котором впервые познакомился с этой светловолосой тварью — и двумя ее спутниками.

Они не были одинаково опасны: Франк был попросту дураком, который вряд ли по собственной воле мог задуматься о предательстве… но мозговым центром в той странной триаде был не Франк.

Хамнера передернуло при воспоминании о том старом разговоре.

— …Разве ты не считаешь, что ваш старый Волк потерял хватку?.. — голос, вкрадчивый и льющий яд. — Он отдал Десперадос слишком много влияния, он не желает марать руки — и теряет деньги, теряет власть. Еще немного, и его можно будет списать окончательно… но, к сожалению, с ним погибнут и Ангелы.

— И что делать?.. — Хамнер словно наяву услышал свой голос, встревоженный и полный тоски.

— Его нужно заставить уйти. — Чудесный эвфемизм можно было истолковать любым из доступных вариантов. Хамнер выбрал наиболее щадящий, безобидный:

— И ты думаешь, Хорст откажется от власти?..

— Я знаю, что откажется. Если соблюсти все нужные условия…

Хамнер мрачно сплюнул себе под колеса и повернул ключ зажигания. У него было смутное ощущение, что в тот день он выставил себя полным идиотом… но сдавать назад было уже поздно. Эта толпа, молодая и хищная, попросту линчевала бы его, предложи он сейчас отступить.

И значит, оставалось лишь следовать плану.

Ночную тишину окраин Брюсселя разорвал шум мотоциклов; габаритные огни блеснули на съезде на автобан, и та часть плана, о которой знал Хамнер, вступила в действие.

Огромное серое здание из металла и бетона мягко мерцало в сгущающейся ночи, освещенное светом фонарей по периметру. Как многие промышленные склады, оно было оборудовано постом охраны — и, как многие промышленные склады, практически не имело никакой защиты, кроме забора и камер.

Троица охранников, ни сном ни духом не ведавшая, какой именно товар лежит на подчиненному их надзору складе, увлеченно резалась в карты в будке, лишь изредка поглядывая на монитор с выведенными на него данными камер.

Игра была напряженной, играли на деньги; проигрывавший месячную зарплату охранник огорченно выругался, вызвав беззлобный хохот товарищей, и с досадой треснул по столу. Мониторы мигнули и погасли, враз лишив троицу всей визуальной информации с периметра.

— Идиот, — с чувством припечатал незадачливого товарища старший из охранного поста. — И что теперь?.. Кто-нибудь вообще разбирается в компьютерах?..

— Давай попробую… — без особого воодушевления отозвался виновник происшествия, со вздохом усаживаясь за стол с мониторами. — Хм, похоже, проблема не здесь… переключаю на запасной источник питания.

С улицы донесся какой-то звук, и старший озадаченно нахмурился, повернувшись к двери. Мониторы разом мигнули и засветились, показывая движение на большей части доступных камерам зон.

— Что за?.. — В следующее мгновение дверь, закрытая на замок, распахнулась от мощного удара, с грохотом саданув по стене. Охранники синхронно вскочили, потянувшись к оружию на поясах, но гости оказались шустрее: огромный мужчина в черной маске и кожаной одежде байкера взмахнул обмотанным цепью кулаком, сильным ударом послав в нокаут старшего охранника. За ним в помещение набилась еще четверка одетых в черное грабителей, после чего в и без того небольшой будке стало совсем тесно.

Выстрел второго из охранников ушел в потолок, потому что все тот же байкер успел врезать ему под локоть; с третьим разобрались еще быстрее — попросту одолели числом новичка, безнадежно запутавшегося при попытке вытащить из кобуры табельное оружие.

— Просто вырубите их, — глухо и нетерпеливо прозвучал голос главаря. — У нас мало времени, они опять включили камеры.

— Отключить?.. — услужливо встрял ближайший грабитель.

— Нет, — отрывисто бросил старший. — Делаем дело и убираемся. Быстро.

Уже теряя сознание, охранник все же успел дотянуться до тревожной кнопки; взвыли сирены, и он еще успел услышать, как от души выматерилась четверка байкеров — их «цвета» было невозможно не узнать…

Габриэль

Осенью темнеет рано, и к моменту, когда начинается семинар, берлинский вечер уже грозит окончательно прогнать день. Я вновь пью кофе, хлещу его, как апокрифический британец — бренди, и это помогает продержаться, не уснуть.

Я — жаворонок, бессовестный и неисправимый, и стоит ночи сгуститься за окном, как я начинаю зевать. Прячу зевок за вовремя поднятой ладонью, бросаю взгляд в сторону, где пустует место, вчера занятое Филиппом. Его отсутствие ощущается болезненным уколом, но я стараюсь не думать о том, что это может значить.

Возможно, я бессознательно пытаюсь вышибить клин другим клином, опасным и непредсказуемым.

Плохая, плохая идея. Брось, девочка, ты же все понимаешь. Или нет?..

Заваливает — нет, не заходит, а заваливает, потому что сразу видно, что он не привык рассчитывать свои движения, — сосед, который сидел рядом с нами вчера: красивый, темноволосый, чуть полноватый. Его скрытый очками взор на секунду останавливается на мне — я чувствую это кожей — и останавливается вообще. Очки резко сдвигаются на лоб, взгляд — как будто встретил свою мечту, потерянную в далеком детстве, мечтательно-обалдевший.

Минуту смотрим друг на друга.

— Вы не хотите после семинара пойти в бар? — выпаливает он.

До безумия обожаю смелых людей... но витающий в воздухе запах пива явно указывает на источник смелости данного конкретного индивидуума.

Но нет, я никогда не искала таких приключений. И никогда больше я не смогу пойти с незнакомцем в ночной бар, не думая при этом о высоком шотландце с холодными серо-зелеными глазами; о моем Вергилии, умеющем улыбаться лишь мне.

— Мне жаль, но нет, — смеюсь. Я вновь много смеюсь, ибо жизнь моя не так давно снова обрела резкие краски, без которых она — не жизнь.

— А в другое время?..

— Не думаю, — отделываюсь улыбкой, но он все понимает. С сожалением разводит руками и садится на другой ряд, деликатно оставляя меня наедине с отсутствующим призраком.

Осень, которая сегодня ощущается весной, мстительно и коварно бьет из-за спины по бедной, невинной и пустой голове моей, в которой давно уже не ночевали умные мысли.

Надо сосредоточиться на том, что рассказывает Роде... после чего меня опять ждет ночной Берлин.

В этот раз полный тайн город ждет меня одну, потому что Филипп сегодня занят. Что ж, мне не привыкать к одиночеству.

Я им наслаждаюсь — как можно наслаждаться лишь после того, как годами задыхалась от чужого присутствия рядом. Мне нужна эта пауза, этот период покоя; время, когда я могу вновь отыскать себя, понять, кто я и чего вообще хочу от этой жизни.

Мое сладкое, вожделенное одиночество.

Роде заканчивает свой рассказ; все расходятся, оставляя меня с городом наедине, и я окунаюсь в ночной Берлин, как в давно желанное море.

Что такое одиночество?..

Есть варианты.

Тогда, когда некуда возвращаться... и никто не ждет. Физическое одиночество. Вроде бы невыносимо — но на самом деле поправимо, надо лишь обрасти компанией. Обычно от такого одиночества хочется выть волком первые две недели в незнакомом месте. Потом как-то само собой получается, что уже есть к кому пойти.

Еще вариант: когда есть к кому пойти и всегда есть люди, которые будут тебе рады... но тебе хорошо дома, наедине с собой и книгой. Полезное такое одиночество. Да и не одиночество вовсе, а «режим покоя», когда ты знаешь, что стоит потянуться — и жизнь обрушится на тебя сияющей лавиной... но ты пока не хочешь. Мир. Покой.

Есть одиночество, описываемое детским нытьем: «никто меня не любит». Бывает. Вопрос в том, что ты подразумеваешь под любовью.

А еще есть особый вид одиночества — для избранных.

Мое подсознание услужливо подсовывает образ — на заднем фоне истошный вопль Шао-Кана: «You are chosen — to fight in Mortal Kombat!»[2]... тьфу... да я не о том.

Есть такое одиночество, когда идешь по освещенному оранжевыми фонарями ночному городу под проливным дождем, а в ушах играет музыка с твоего телефона, и ты улыбаешься непонятно чему, невольно шагая в такт песне, а окружающие косятся на тебя с суеверным ужасом, не понимая, откуда такое счастье в такую погоду.

Я гуляю одна по ночному Берлину — и сегодня пьяна от всего: от вновь начавшегося к вечеру дождя, волшебных фонарей, отсутствия людей на улице, слов совсем чужой песни в ушах и от того, что теоретически я могу гулять хоть до утра... никто не хватится, никто не будет ждать навязчиво и раздраженно.

Фил, как тебе такое одиночество?

Мысленное обращение к отсутствующему — погрязшему в неведомых делах — Филиппу заставляет меня улыбнуться. Мы знакомы лишь пару дней, но я уже не могу себе представить, что когда-то его не было в моей жизни.

Он не из тех, кто может нарушить мое одиночество, мое ночное счастье; в конце концов, это явторглась в его жизнь… Он — исключение, и от этого опасен.

Но что такое жизнь, как не принятый вызов?..

Осталось два дня конференции. Два дня свободы, два дня прогулок с Филиппом и кофе по утрам, два дня немецкого языка вокруг и абсолютно чужого мне менталитета.

Ложусь. Чернильной темнотой вливается в окно ночь, черный зеленоглазый зверь. Дождь и ветер, ветер и дождь. Беззвездное небо, обложенное плотной пеленой туч.

Наверное, сейчас хорошо у Берлинского собора. Дождь стучит по брусчатой мостовой, и в лужах воды отражается зеленая громада купола…

По этим камням еще вчера в такой же дождь шли мы — мокрые, с запутанными ветром волосами, но с улыбкой; и в глазах наших отражались звезды, которых не было на небе.

Кажется… мне придется признать правду хотя бы перед собой.

Кажется, в каком-то смысле я все-таки шагнула вниз с того моста.

[1] У меня есть талант постигать вещи

Я могу увидеть, как это звучит

Я могу почувствовать эту музыку

Когда ты рисуешь мне образ того, кто ты есть, —

Я знаю, что он лучше выглядит издали (англ.)

[2] Вы были избраны, чтобы участвовать в Смертельной Битве! (англ.)

Аркан IV. Император

Аркан IV — Император

Raised by wolves Stronger than fear If I open my eyes You disappear

U2, Raised by wolves [1]

Он проснулся от скрежета тормозов за окном — и сразу включился в реальность, мгновенно сообразив, что звук издала просто какая-то не слишком исправная машина. Не мотоцикл.

Нет, не мотоцикл.

Господи, неужели когда-нибудь я смогу реагировать на этот звук спокойно?..

Филипп потянулся, чувствуя, как растягиваются уставшие за ночь от бездействия мышцы, и позабытый было недавний порез тут же напомнил о себе уколом боли. Он перевернулся на бок, бросив косой взгляд на темные шторы, за которыми крылось распахнутое на ночь окно. В комнате было холодно, но МакГрегор, как настоящий шотландец, предпочитал прохладу духоте.

Он всегда чувствовал время, и сейчас внутренние циркадные ритмы утверждали, что за окном уже утро — пусть осеннее и темное. Филипп провел рукой по тумбочке, практически сразу нащупав телефон, и засветил экран, проверяя накопившиеся за время его сна сообщения. Вайлахер и Ферле значились в непринятых вызовах; Вальтер, старый друг, на попечение которого была оставлена Мара, оставил лишь краткое «перезвони, как сможешь». Филипп, слегка нахмурившись, набрал его номер, но услышал в ответ лишь долгие гудки.

Ну да, глупо было бы надеяться, что Вальтер вдруг стал ранней пташкой.

Перезванивать Ферле и Вайлахеру не было никакого желания, гораздо проще было дойти до выставочного комплекса и спросить у обоих вживую, какого дьявола им приспичило звонить ночью.

Бросив телефон на кровать, Филипп занялся необходимой и привычной утренней рутиной. Комплекс упражнений, душ, план на день. Он не сделал себе скидки на недавнюю рану, с мрачным упорством заставив себя не обращать внимания на боль. Порез был неглубоким, но им все равно следовало заняться, пусть и немного позже.

Физическая активность никогда не мешала думать, и к концу серии упражнений МакГрегор уже мысленно наметил основные приоритеты дня.

Он знал, что упорно избегает одного навязчивого, но опасного вопроса и злился на себя за то, что не может принять решения.

Покосившись на руку, Филипп увидел, что рана вновь начала кровоточить, но не испытал ничего, кроме досады.

Так мне и надо — за неосторожность. За то, что не успел. В следующий раз буду лучше.

Он не стал стирать кровь; осторожно стянул через голову майку, стараясь не запачкать ее — и все равно запятнав алым. Негромко выругавшись, МакГрегор избавился от прочей одежды и рывком распахнул дверь душа.

Вода поначалу была ледяной, но Филипп привык испытывать пределы — как окружающих, так и свои собственные — и заставил себя не обращать внимания на холод.

Человек способен на все, нужно лишь задать правильный вектор.

Он прибавил температуру лишь тогда, когда ощущения притупились, сменившись практически равнодушием, и тело с благодарностью отозвалось на поблажку, отпуская напряжение из мышц.

Горячая вода расслабляла — и именно поэтому Филипп не стал задерживаться в душе. Он никогда не видел смысла в том, чтобы лишний раз потакать себе; всегда был ориентирован на цель — порой в ущерб процессу, пусть отец и не раз сочувственно качал головой, с досадой проходясь по этой его черте.

«Ты слишком строг к себе, мальчик мой. Поверь, мир не рухнет, если ты будешь хоть немножко себя жалеть».

Филипп знал, откуда растут корни этой особенности, но ничего не мог поделать со своим прошлым. Приютское детство, холодное и жестокое; чудо в виде протянутой руки Бруно Хорста — и вечная, на всю жизнь затянувшаяся попытка доказать, что он лучше всех, что он достоин этого чуда, что его есть за что любить.

И откровенная жалость во взгляде приемного отца, который, кажется, обладал этой редкой чертой — умением любить просто так, ни за что, без доказательств и причин.

Бруно обожал приемного сына, и, казалось, не было ничего в целом свете, что могло бы поколебать его привязанность… но Филипп все равно брал вершину за вершиной, чтобы показать отцу, что тот не совершил ошибки.

Школа с отличием, технический университет, армейский контракт, должность специалиста по баллистике в Комиссии, назначение главой лондонского филиала… блестящая карьера Филиппа была подчинена одной-единственной цели, а за холодным фасадом скрывалось умение сводить свой мир в четкий, сияющий фокус, ставить свои страсти на службу себе.

МакГрегор обладал критичным, холодным умом; он умел видеть недостатки — но в свои тридцать с лишним лет еще не обладал мудростью, достаточной, чтобы научиться их прощать. Единственным в целом свете человеком, которому он был готов простить все, был Бруно Хорст, но слепая привязанность Филиппа не распространялась ни на его образ жизни, ни на организацию, которую возглавлял его приемный отец.

И он был органически неспособен полюбить, закрыв глаза на недостатки человека. Личная жизнь МакГрегора насчитывала всего три имени, и более-менее серьезными были лишь последние отношения — но и они продлились совсем недолго, не выдержав его холодной отстраненности и открытого нежелания впускать кого-то в свою жизнь, раскрывать свои секреты.

За непроницаемыми шторами обнаружился робкий проблеск света; последние дни октября решили побаловать теплом, и низкая облачность медленно рассеивалась, сменяясь безоблачным высоким небом.

МакГрегор достал аптечку и наконец-то занялся раной — лишь в конце, уже закончив неловкую перевязку, вспомнив, что в прошлый раз занимался подобным не самостоятельно. Поток рассеянных мыслей совершил обманный круг и вновь привел Филиппа к проблеме, к которой он все никак не решался подступиться.

Габриэль.

МакГрегор с тяжелым вздохом бросил полотенце на разобранную кровать и сдернул со стула рубашку. Одеваясь, он размышлял о грядущем дне, и думы были далеки от приятных.

Шел третий день конференции, день, который должен был стать последним. Завтра, в канун Хэллоуина, Вайлахер всерьез грозился устроить бал, объединив участников оружейной конференции с прочими посетителями выставочного комплекса, но Филипп, совершенно равнодушный к социальным мероприятиям, не мог всерьез проникнуться настроением праздника.

Завтра ему предстояло расстаться с Габриэль.

Он попросил, потребовал у нее три дня — и эти три дня были на исходе, а опасность, угрожающая ей, так и не проявилась. Если, конечно, не считать этой опасностью само его присутствие в жизни Габриэль Стерре. Пожалуй, если посмотреть объективно, единственной угрозой ее жизни были ситуации, в которые она попадала вместе с ним.

Филипп покосился на свое отражение в зеркале и мрачно показал ему кулак.

Подсознание было безжалостным. Драка в пабе, нападение у фонтана Нептуна, упущенный им четвертый бандит и сирены полиции вдалеке… а что, если ей вообще суждено умереть — именно из-за него?

МакГрегора невольно передернуло. Он с досадой выругался и довершил процесс одевания, натянув любимые затертые джинсы.

Ты отличный спутник для дамы в беде, парень. Проблема в кубе.

Вынести приговор себе оказалось легче, чем думать о том, что будет дальше. Одно Филипп знал точно: он не желал отпускать от себя эту взбалмошную, смелую девчонку.

Почему? Потому что все же хотел понять смысл своего видения?

Да, без сомнения, это было важно.

Но существовало и еще кое-что, помимо этого…

Она вторглась в мою жизнь, как ночной тать. Она заставляет меня смеяться.

Он выдохнул сквозь зубы и с размаху опустился на кровать, запустив пальцы в волосы. Перед глазами возник ее образ, смеющиеся глаза на отмеченном царапинами лице; уверенный, смелый взгляд человека, который способен на сильные поступки, человека с большим сердцем и душой, способной на страдания.

Человека, способного с легкостью наделать ошибок, которые скажутся на других.

Что чувствовал тот человек, чье кольцо она выбросила с моста в ту, первую ночь?.. Невесть почему, Филипп принял его сторону в до конца не проясненном конфликте, и под его пристальным рентгеновским взглядом образ Габриэль приобрел новые, жестокие черты.

Она не производила впечатления человека, способного долго терпеть. В ней не было страха, в этих ярких зеленых глазах не было выражения загнанной жертвы — и Филипп с легкостью мог представить, как она сама уходит в ночь, в одночасье решив, что жизнь нужно менять. Уходит, тут же забыв оставшихся позади людей, не думая о том, каково им.

Он наконец понял, в чем было главное отличие между ними: в ней не было смирения перед судьбой; не было этой нотки самопожертвования, способной привести человека к религии. Не было способности пожертвовать собой ради другого человека.

Наверное, такой была и его настоящая мать… женщина, которая даже не пыталась скрыть свою неверность и за это поплатилась всем, включая собственную жизнь. Во всяком случае, так ему сказали, потому что Филипп не помнил ничего о своей настоящей семье. Впрочем, сказанного было достаточно, чтобы раз и навсегда определиться со своим отношением к изменам.

Католики не одобряли разводов, и МакГрегор всегда знал, что даст слово лишь единожды, один раз и навсегда; брак был серьезным делом, в нем не было места импульсивным поступкам и глупой надежде, что все как-нибудь обернется хорошо…

У Филиппа не было жалости к ней. Он верил в искупление, в то, что за совершенные ошибки нужно платить.

…И все же, несмотря на его пристрастную, жестокую оценку, презрение так и не приходило. Вынося ей суровый приговор, он по-прежнему желал, чтобы Габриэль оставалась рядом, удивляла его своими поступками, поражала своими реакциями на мир, вызывала улыбку своей искренней, неподдельной любовью к жизни.

Казалось, она ничего не делает наполовину, отдается всему полностью, без остатка, и МакГрегор впервые задумался, каково было бы встретить ее раньше.

До видения в огне.

В нем ожило давно забытое чувство безысходности, и Филипп поймал себя на том, что ему хочется перекреститься. Эта девушка, эта женщина, встреченная ночью на мосту, она была похожа на злого духа, вставшего на его пути; он знал, что Габриэль не принесет ему радости, наоборот — принесет беду. Как дух полудня, нечисть, являющаяся при свете; полуденная мара.

Miserere, Domine...

Он вновь потянулся к телефону, повторил вызов; но Вальтер по-прежнему молчал. Что ж, день лишь набирал силы, и Филиппу еще только предстояло встретиться с его испытаниями.

Настроение, с каждой минутой наступающего дня достигающее новых глубин, окончательно рухнуло в Марианскую впадину, стоило Филиппу наконец-то добраться до выставочного центра и увидеться с Вайлахером.

В пустом, залитом светом конференц-зале не было Даниэля Ферле, но МакГрегор быстро понял, что это и к лучшему: в своем текущем состоянии он вполне бы мог существенно подпортить красивое лицо бельгийского вертопраха.

— Я же говорил! — взорвался Филипп, с силой впечатав ладони в тянущийся вокруг кафедры полукруглый стол. Удо Вайлахер, сидящий за столом в совершенно расслабленной позе, тяжело вздохнул и качнул лысоватой головой. — Говорил ему, что им нужна нормальная охрана!

— Филипп, успокойся. — Вайлахер жестом примирения вскинул вверх обе ладони и просительно взглянул на старого знакомого. — Даниэль нанял охранную компанию вдобавок к их собственным силам безопасности — во всяком случае, он так говорит, — так что никто не может сказать, что они безответственно подошли к обеспечению сохранности складов. Или ты злишься не поэтому?

Филипп изо всех сил постарался взять себя в руки и не зарычать; он прекрасно понимал, на что намекает Удо. Его бывший профессор отлично знал историю МакГрегора и понимал, что в данной ситуации его лояльность, мягко говоря, могла представляться двойственной.

— Ты уверен, что это были они? — Филипп постарался, чтобы его голос прозвучал ровно, без нотки рвущейся наружу бешеной злости.

— Почитай сам. — Вайлахер потянулся вперед и подтолкнул в сторону МакГрегора плашет, на ярком экране которого была открыта сводка сегодняшних новостей.

Филипп опустил глаза, быстро пробегая по диагонали строчки бельгийского новостного портала; французский не был его любимым языком, но при этом все делопроизводство в Комиссии велось именно на нем, и МакГрегор понимал достаточно, чтобы уловить смысл.

«…Между тем, как отмечают бельгийские СМИ, в ежегодном докладе об оружейном экспорте, составляемом правительством бельгийской Валлонии, не фигурирует информация о каких-либо крупных партиях оружия, предназначенных на экспорт и сосредоточенных на складах компании.

В самом концерне FF Flemalle также утверждают, что не понесли никаких существенных потерь, кроме не попавшей на рынок новой разработки компании.

В этой связи пресса не исключает, что ограниченная экспериментальная серия пистолетов бельгийского производства могла попасть на склады в связи с затянувшейся проверкой Комиссии по вооружению, не лицензировавшей партию в количестве около 400 единиц. Предполагается, что партия оружия могла оказаться в руках торговцев оружием, напрямую связанных с европейским подразделением байкерской группировки...»

— Та самая партия?.. — Филипп вскинул глаза на Вайлахера; на его окаменевшем лице отчаянно билась жилка у виска. FF-Аржентé, то самое, проклятое, не прошедшее его внутренний тест оружие.

Ферле, брюссельский склад, байкеры.

Таких совпадений попросту не бывало.

— Та самая, образцы которой ты тестировал на станции, — осторожно согласился Удо, кося выцветшим до блеклой голубизны глазом в сторону друга. — Мне нужно что-то знать про их характеристики — или это случайность?

Филипп разжал кулаки, аккуратно положив перед собой на стол ладони; опустился на стул напротив Вайлахера.

— Мне было не к чему придраться, — со вздохом признал он, вновь вспоминая тот самый неудавшийся тест. Почему Ферле направил свой прототип на исследование именно ему? И зачем просил о расширенном тесте, тесте, включающем скорость и убойную силу?

Филипп вновь вспомнил болезненное ощущение неправильности, возникшее, когда он взял в руки «серебро» Флемаля; было сложно объяснить свою реакцию так, чтобы ее понял Удо, живущий в мире цифр и статистики. Что-то было не так с внутренней геометрией — возможно, даже не самого пистолета, а его патронов… но и сам пистолет хотелось разобрать по винтикам, чтобы понять, что именно вызывает такое отторжение.

— Но? — эхом отозвался Вайлахер.

— Но в нем что-то было не так. А теперь вся партия пропала, и я не могу провести сравнительный тест различных образцов. — Он не стал подробно обрисовывать последствия; Удо и так в красках представлял весь тот веер неприятностей, что готов был развернуться перед ними. Полицейское расследование, запрос показателей, лист тестирования — лист, в котором Филипп чуть слишком завысил порог сомнения, оставляя себе шанс провести повторные исследования.

Забрал ли Ферле прототип?..

Если да, то не осталось ни единого образца, а его недруг упомянул, что прекратил разработки…

Итак, что же именно попало в руки похитителям?

И еще важнее — кто именно ограбил склады Флемаля? Дурное предчувствие, возникшее после многозначительных намеков Вайлахера, никак не желало рассеиваться, пусть в тексте статьи и не было указано конкретных имен и названий.

Неужели отец мог допустить, чтобы его свора провернула такое?..

Нет. Не верю.

— Увидимся вечером. Посмотрим, что скажет Ферле. — Филипп отрывисто попрощался и развернулся, чтобы выйти прочь. Последний день конференции был испорчен напрочь, и даже мысль, что ему предстоят несколько часов в компании Габриэль, уже не могла вызывать улыбки на сумрачном лице МакГрегора.

— Посмотрим, что принесет вечер, — согласился Удо, со вздохом откидываясь на стул. — И, Филипп. Не обвиняй Даниэля раньше времени, он сделал все верно.

— Хотелось бы верить — Филипп не удержался от парфянской стрелы напоследок, прекрасно зная, что профессор расценит это замечание как лишнее подтверждение его необъективности.

Всепонимающий взгляд Вайлахера сверлил МакГрегору спину на пути к двери.

***

Сегодня МакГрегор был не в духе, и Габриэль нетерпеливо ждала перерыва, чтобы выпытать причину, по которой от него так ощутимо веяло холодом. Она скрашивала ожидание быстрыми и незаметными набросками в тетради, которую принесла с собой, чтобы записывать любопытные факты, но сегодня оружейной индустрии не повезло: Габриэль делила внимание между докладчиками и мрачным Филиппом, и последний, без сомнения, одерживал победу в этом необъявленном состязании.

На белом листе возникал карандашный набросок, на котором легко можно было узнать знакомые светлые глаза, но Габриэль прятала рисунок от Филиппа, нарочно отсев от него подальше. Признаваться во внезапно накрывшем безумии было слишком стыдно, а толком вывести из своей системы лишние эмоции никак не выходило, потому что их причина сидела через стул от нее и откровенно невидящим взглядом взирала на кафедру.

Габриэль всерьез сомневалась, что МакГрегор слышал хоть слово докладчика.

Что случилось?..

Спустя два часа Филипп неожиданно встал и заявил, что сегодня больше ничего интересного не будет. Он устал, не хочет больше слушать всякую ересь, и не желает ли дама прогуляться по Берлину?

Дама прогуляться желала.

Спустя десять минут неспешной прогулки они оказались у бокового входа в парк. Высокие клены и дубы тихо роняли золотые листья в наполненном осенней грустью воздухе; у самой земли, под слегка влажными стволами деревьев, стелился туман. Филипп толкнул ладонью тяжелую створку ворот, но девушка заходить не стала: напротив, прислонилась спиной к железной решетке. Октябрь был уже на исходе, и вместе с ним заканчивался и праздник длиной в месяц, знаменитый немецкий Октоберфест — но этот вход в парк был далеко от шума разгульного фестиваля; здесь царила тишина, почти нереальная в своем безмолвном спокойствии.

— Что случилось? — Габриэль с сомнением взглянула под ноги, словно опасалась провалиться между стыками брусчатки несуществующим каблуком. Последовавшее в ответ молчание было настороженным и довольно холодным, но она не сдалась: — Я же вижу, что-то не так. Не хочешь излить душу? Раз уж сегодня — последний день.

Наступившее молчание было полным скрытого смысла, но ни один из них не решился продолжить разговор в опасном направлении. Где-то за спиной раздался шум транспорта, рев моторов, быстро заглохший и рассеявшийся в воздухе, но Габриэль не обернулась. Ей хватило смелости начать, но остальное зависело уже от него.

— Если честно, не очень. — Улыбка Филиппа была кривой и невеселой. Его пальцы сжали решетку с такой силой, что их костяшки побелели.

Габриэль подняла голову, чтобы взглянуть ему в лицо, но натолкнулась на некое подобие ледяной стены. Его глаза, обычно теплые и внимательные, сейчас были настороженными, холодными. Не зелеными, серыми. Она не отвела взгляда.

Как и некоторым другим знакомым ей людям, Филиппу была присуща странная двойственность. Иногда он казался мальчишкой, драчливым — и случайно, ненамеренно жестоким, как бывает жестока лишь молодость; юным Аресом, едва ступившим на поле битвы. Чаще — взрослым мужчиной; скрытным, отстраненным, с холодными серыми глазами Афины, разумной войны.

Мальчишка был ей ближе: он умел улыбаться, и в его взгляде плясали теплые золотые искры, способные отогреть замерзшую птицу. Мужчина… он мог посмотреть так, словно видит ее насквозь, безжалостно разбирая душу на составляющие в поисках грехов и проступков.

— Филипп… — Она хотела отыскать слова, способные пробить внезапно возникшую стену отчуждения, но вместо этого ощутила, что начинает злиться.

— Черт… — Филипп оттолкнулся от решетки, и Габриэль запоздало поняла, что он смотрел не на нее, а куда-то ей за спину. — Это по мою душу. Извини, я сейчас.

Облегчение, накатившее от того, что этот холодный взгляд был обращен не к ней, было сродни приливной волне. Габриэль обернулась, чтобы посмотреть, кого он там увидел, — и тут же пожалела, что пост полиции находится с другой стороны парка.

…Есть существенная разница между трактирной дракой с пьяными дураками, ночной попыткой ограбления — и стычкой среди бела дня с разнузданной компанией байкеров. В последнем случае намного меньше шансов выйти из заварушки целым и невредимым; Габриэль достаточно жила в Берлине, чтобы точно знать, чем кончаются подобные разборки, и начала лихорадочно просчитывать, сколько времени ей понадобиться, чтобы вызвать стражей порядка и хоть как-то воспрепятствовать кровавому мордобою.

Филиппа, судя по всему, подобные мысли не волновали. Он прошел пару метров и остановился, засунув руки в карманы кожаной куртки и всем своим видом выражая ледяную ярость.

Байкеры, коих насчитывалось восемь человек, посовещались между собой и отрядили навстречу МакГрегору троих. Первый, темноволосый парень, был примерно ровесником Филипа и мог бы выглядеть лет на двадцать пять, если бы удосужился сбрить с лица излишнюю растительность. Девушка рядом была, вероятно, на пару лет моложе, но образ жизни уже сказался на ее внешности: светлые волосы неопрятными лохмами падали на бледную кожу, а чудовищный макияж больше подходил для ночного клуба, а не прогулки в осеннем парке. Третьим был высокий и жилистый парень, державшийся чуть позади остальных; его длинные соломенные волосы были забраны в небрежный хвост внизу шеи.

Вытертые джинсы всех троих могли принадлежать кому угодно, но крылатая эмблема на кожаных куртках парней опознавалась с лету. «Цвета» самого известного из байкерских клубов знали, наверное, все. Габриэль, во всяком случае, знала.

Парень с хвостом заговорил первым, с самого начала взяв на удивление мирный тон:

— Волчонок, до тебя не дозвониться, — и, указав заросшим щетиной подбородком на Габриэль, с ноткой любопытства добавил: — Отдыхаешь?

Волчонок?..

Они знали МакГрегора… в сознании Габриэль всплыла совсем недавно услышанная фраза. Как там сказала Лиза?.. «Я видела его в плохой компании»? Нет, как-то не так, иначе — но смысл не менялся.

И как же ты связан с Hell’s Angels, с Ангелами Ада, мой демон с лондонского моста?..

Филипп не прореагировал никак; Габриэль почти физически ощущала исходящие от него флюиды бешенства, но внешне он сохранял каменное спокойствие.

— Какого черта вам нужно?

Парень с хвостом неопределенно хмыкнул; он собрался было ответить, но девушка оказалась быстрее:

— Ты не ответил на его вопрос. — У нее оказался низкий чувственный голос с характерной хрипотцой. Блондинка откинула волосы с лица и широко улыбнулась МакГрегору, исподтишка бросив оценивающий взгляд на его спутницу. Габриэль посмотрела в ответ с вызовом, и девица фыркнула.

— Миранда, — холодно бросил Филипп, не удостоив ее взглядом, — не лезь в разговор.

Чудесно, он даже знает их по именам.

У Габриэль появилось предчувствие, что ей предстоит услышать интересную историю. Если, конечно, эта встреча закончится бескровно и Филипп все-таки снизойдет до того, чтобы полностью ответить хоть на один прямо заданный вопрос.

— Ты знаешь, что моя сестра кормит твоего зверя? — Миранда причмокнула губами в насмешливой пародии на поцелуй. — Сабрина. Помнишь ее, Волчонок?

Она тоже называла его Wolfswelpe, Волчонок, как будто это было привычным и уже давно бывшим в употреблении именем. Странно, но кличка ему подходила; идеально накладывалась на его способность в любой момент превратить улыбку в оскал.

Вместо ответа Филипп развернулся к молчаливому темноволосому парню.

— Франк, какого черта? Это должен был делать Вальтер!

Габриэль помнила то первое утро в доме Филиппа, утро с видением, помнила и парня, настолько сжившегося со своим мотоциклом, что слезть с транспорта ради разговора было выше его сил; и теперь она наконец-то прикрепила к лицу имя. Итак, Вальтер, обладатель ключа от лондонского дома, лучший друг, которому можно было доверить Мару на время отлучки. Один из Ангелов.

— Ему позавчера располосовали руку по самый локоть, и Сабрина вызвалась заменить его, — неохотно отозвался Франк, бросив неодобрительный взгляд на свою подругу.

— Так это ты новая подружка Волчонка? — с непередаваемыми интонациями протянула Миранда. Она подошла ближе, нарочито качнув бедрами, и провела ладонью по щеке Габриэль.

Внешне лицо Филиппа не изменилось, но по какому-то неуловимому сдвигу в его взгляде Габриэль поняла, что сейчас он попросту ударит вконец обнаглевшую девицу.

Она двинулась, одновременно скользнув в сторону и выбросив вперед руку. Блондинка взвизгнула и отскочила прочь с нецензурным воплем.

— Стерва! — Она продолжала сыпать ругательствами, держа растопыренную ладонь у своего носа. Пальцы уже окрасились алым.

— Сама напросилась, — пожала плечами Габриэль, незаметно потирая сжатую в кулак правую руку. Костяшки ощутимо саднили, под макияжем и бледной кожей противницы оказались крепкие кости. — Нечего было меня трогать.

Парень с хвостом захохотал и мотнул головой, небрежно перехватив за талию девчонку, рванувшуюся было отомстить:

— Да стой ты, дура, ты же сама полезла!..

— Курт, пусти! Да я ее!.. — Миранда еще раз рванулась и на время утихла, кося недобрым взглядом на Габриэль и приложив к разбитому носу край задранной футболки.

— Нечего было тащить с собой эту ненормальную. — Филипп посмотрел на Франка зверем, и молодой байкер стыдливо потупился в ответ. Повернув голову, МакГрегор бросил мимолетный взгляд на свою драчливую спутницу. Габриэль слегка виновато пожала плечами.

Раздраженно шикнув на девчонку, Курт сделал еще одну попытку объясниться:

— Вальтер звонил тебе, чтобы предупредить. У нас опять разборки с Десперадос, на ребят вчера напали…

— Я вне вашего конфликта, он это знает, — зло откликнулся Филипп. — Я не хочу знать ничего, что касается вас.

— О нет, ты вернулся — а значит, участвуешь. — На мгновение в глазах темноволосого Франка мелькнул злорадный огонек, тут же, впрочем, сменившийся обеспокоенностью. Курт вытянул руку, передавая Миранду Франку, и парень приобнял ее за плечи, покосившись на Филиппа так, словно извинялся за поведение буйной подруги. — Во всяком случае, они так думают. Я слышал, что на тебя напали. Ты знаешь, что это было не случайно? Они тебя ждали. И она — твое слабое место, — Франк кивнул в сторону Габриэль.

— Это мое дело. — Его ярость вновь была холодной, и следующий вопрос, уже адресованный Курту, прозвучал неприкрытой угрозой: — Это ваша работа? В Брюсселе?

— Ты о чем вообще? — Парень с хвостом смотрел непонимающе, — и его недоумение, судя по всему, было искренним. Лицо Филиппа, каменное и холодное, слегка смягчилось, и он соизволил пояснить:

— Кто-то ограбил склад «Флемаля». Судя по тому, что мне довелось прочитать в новостях, грабители были небритыми, в кожанках и на байках. Звенит звоночек?..

Изменения на лице Курта были карикатурно выразительными: его озадаченность за какое-то мгновение сменилась неприкрытым гневом.

— Рехнулся?! — с искренним возмущением вздернулся байкер, отбросив с плеча светлый хвост. — Да нам Хорст бы ноги повырвал! Придумал тоже… да как у тебя язык вообще повернулся! Мы что тебе, наркоманы поехавшие?!

— Я рад, — буркнул Филипп, и Габриэль наметанным глазом отметила, как его отпустило напряжение; расслабились задеревеневшие плечи, он еле слышно выдохнул, позволив безболезненно раскрутиться спирали сдерживаемого с утра гнева.

Она не знала, что произошло в Брюсселе, но подозревала, что эти неведомые новости и были причиной утренней мрачности Филиппа.

— Хотя идея хороша, нам бы не помешал оружейный склад, — пробормотал себе под нос Франк, но тут же стушевался под взглядом МакГрегора. Миранда, на время притихшая и наконец-то остановившая кровотечение, не стала терпеть то, что ее приятель так явно поддавался в споре Филиппу.

— Отпусти! — взвизгнула девица, стряхивая с себя руки Франка, и тот еле успел ее перехватить. Светлые волосы окончательно растрепались, зацепившись за замок его куртки, и пару мгновений парочка боролась с заевшей молнией, изрядно повеселив молчащую Габриэль.

— Проваливай, Миранда. Хватит истерик, — устало бросил Филипп. — Франк. Позаботься, чтобы Вальтер отодрал себя от койки и забрал у Сабрины ключ от моего дома. Чтобы духу ее там не было. Сейчас же.

— Сделаю, — вздохнул парень и повернулся, не слишком изящным пируэтом пристроив перед собой девчонку. Уже уходя, он повернул голову и бросил почти виноватый взгляд на Филиппа. — Эй, Волчонок. Ты бы навестил отца.

— Не твое дело, — негромко сказал Филипп.

Только когда компания байкеров скрылась из глаз, а рев моторов затих, Габриэль позволила себе заговорить.

— Кажется, ты должен мне… историю. — Она многозначительно помахала в воздухе саднящей рукой, явственно намекая, что пострадала не напрасно.

— Ты любопытна, — вероятно, фраза должна была звучать осуждающе, но в голосе Филиппа было что-то, подозрительно напоминающее веселье.

— Ты так и не ответил на мой вопрос. — Габриэль засунула руки в карманы куртки и вызывающе сощурилась, не отводя от него взгляда. — Итак?

— Могут у меня тоже быть свои секреты?.. — Филипп стряхнул с рукава случайный золотой листок. Ответом ему был взгляд исподлобья, полный таких эмоций, что он дрогнул, сдерживая ухмылку. — Ох. Ладно. Только не сейчас и не здесь. Дама не желает в кафе?

— Дама желает… в тир. Здесь есть в парке. Во мне слишком много нерастраченной агрессии.

На лице Филиппа появилось странное выражение, которое Габриэль с ходу определить не смогла.

— Что ж… пусть будет тир.

***

Вокруг них шумел разудалым, безудержным весельем Октоберфест; последняя радость перед трезвой, холодной зимой. Берлинцы не стеснялись отдыхать, и россыпь аттракционов и небольших кафе на главной аллее парка предоставляла возможность развлечься для любых возможных возрастов.

Крики ужаса и восторга с американских горок мешались с нетрезвым гомоном опробовавших осеннее пиво берлинцев; кругом бродили люди с выигранными в различных состязаниях призами, а от разноцветной феерии костюмов буквально рябило в глазах; всеобщее веселье было заразительным и увлекало за собой, настраивая на мажорный лад.

Тир был скрыт на поляне среди деревьев; небольшой павильон, рядом с которым скучал полицейский, предлагал удивительно богатый выбор оружия для стрельбы. Филипп окинул придирчивым взглядом варианты и в итоге выудил себе нечто, выглядевшее простым и довольно старым; Габриэль предпочла знакомый бельгийский пистолет, вполне современный и вряд ли годящейся для слишком уж точной стрельбы.

— Начнем? — Габриэль подарила МакГрегору легкую улыбку, в которой проглядывало лукавое озорство. Она еле слышно выдохнула и прицелилась из своего пистолета.

Она выстрелила трижды, тщательно целясь перед тем, как надавить на спуск. Ее движениям недоставало изящной, непринужденной легкости профессионала, но результат был достаточным, чтобы впечатлить человека, который впервые видел ее в действии.

— Неплохо, — Филипп неопределенно хмыкнул, оценивая мишень. Первый выстрел можно было счесть пристрелочным, он ушел в «молоко»; оставшиеся два отверстия не затронули центр, но располагались достаточно близко, чтобы их можно было счесть безусловным попаданием. Габриэль быстро делала выводы, и умение справиться с чужим оружием заслужило ей очко на внутренней шкале МакГрегора. — Где ты училась стрелять?..

— Дома, — уклончиво отозвалась Габриэль, уже жалея о том, что позволила себе момент спонтанной глупости. Жизнь научила ее не слишком распространяться о своих умениях и пристрастиях, но сегодня и сейчас — об этом хотелось забыть.

— Отец военный? — с искренним интересом осведомился МакГрегор.

— ...Что-то вроде.

Хотелось бы мне, чтобы все на самом деле было настолько просто… но рассказывать слишком долго — и, пожалуй, уже не стоит. Все позади.

— Тебе повезло, — спокойно отозвался Филипп и сощурился на мишень. — Знания не бывают лишними.

Повезло?..

Неужели все так просто?.. Может быть — так просто?

Выстрелы. Раз, два. Все в цель, все в очко, твердой рукой, без промаха; так стрелял Робин Гуд. Только вместо лука и стрел — черный пистолет в руках высокого светлоглазого мужчины, а вместо Шервудского леса — мишени в парке, на открытом воздухе у развлекательного павильона; золото листвы и все еще зеленая трава.

— Ты снайпер. — Трудно сказать, почему это так ее удивило. В конце концов, Габриэль уже знала, где он работает и чем занимается; следовало ожидать, что он отнесется к стрельбе так же, как относится и ко всему остальному, что было ему важно.

Всерьез.

— Ерунда, — отмахнулся Филипп и почти с нежностью провел ладонью по своему парабеллуму. Странный выбор; старинное, капризное оружие. — Просто люблю оружие. Всякое. Любое.

Я не сомневалась, что для него «любить» — синоним «знать в совершенстве».

Бываешь ли ты когда-нибудь несерьезным, МакГрегор?..

Филипп, почти не смотря, вскинул пистолет и вновь выстрелил, с хирургической точностью всадив пулю в сердцевину мишени. Габриэль недоверчиво скользнула взглядом по державшей пистолет руке, мысленно запоминая, как он стоит. Выступающие на ладони голубоватые вены принадлежали человеку, который привык к физическому труду; МакГрегор держал оружие без малейшего усилия, и было видно, что стойка ему привычна.

— Хватит, — почти смеясь, попросила она. — Посмотри, у владельца тира уже паника.

МакГрегор ухмыльнулся и согласно кивнул, протягивая оружие хозяину. Тот вздернул брови, пробормотав что-то о том, что профессионалам не стоит участвовать в любительском состязании; Филипп ответил усмешкой и согласным кивком.

Шум фестиваля остался позади, за деревьями. Они шли по дорожкам парка в умиротворенном молчании, и Габриэль больше не была уверена, что ей хочется начинать разговор; не знала, желает ли знать о своем спутнике больше, чем уже знает.

Филипп заговорил первым, честно выполняя обещание, и она мельком подумала, что нечасто встречала людей, у которых слова не расходились бы с делом.

— Утром я получил новости из Брюсселя, там ограбили оружейный склад. — Его рассказ был похож на военный доклад: краткий, лаконичный, исключительно по существу. — Украли партию оружия, которое я тестировал на испытательной станции. Без лицензии, без номера, без сертификата соответствия. Мы не успели довести до конца испытания.

— Плохо. — Габриэль не знала, как следует реагировать на подобное. — Финансовые потери?

— Репутационные. — Он поднял голову и взглянул в высокое осеннее небо; поморщился, признаваясь: — Плюс мое личное чувство неудовлетворенности от незавершенного дела.

— Могу понять. — Она не удержалась от слабой улыбки, но веселье тут же рассеялось, потому что она вспомнила только что услышанный диалог. — А Ангелы? Почему ты думал, что это они?

Филипп резко остановился и повернулся к ней.

— Тебе не стоило это слышать. — Он был недоволен, но Габриэль это не остановило.

— Уже услышала. Но… — Она знала, что некоторым тайнам следовало оставаться тайнами. Он не скрывал от нее ничего намеренно, и Габриэль вполне могла понять его нежелание распространяться о чужих секретах.

В конце концов, у нее хватало своих.

И — о чем она не забывала ни на миг — у них оставался лишь день. Один день, плюс завтрашний, завершающий вечер, и они оба пойдут своей дорогой, вернутся к обычной жизни…

Захочет ли он продолжить знакомство?

Почему-то Габриэль в этом сомневалась. Она успела составить свое представление о характере Филиппа, только что дополнив его обрывками сведений из разговора с Ангелами; он всегда казался ей человеком, способным сжечь мосты, не оглянувшись на пожар.

И в этом они тоже оказались похожи…

— Что — но? — Он все еще хмурился, и Габриэль запоздало поняла, что не закончила предложение.

— Я признаю, что у тебя могут быть свои секреты. — Она лукаво покосилась на Филиппа и с облегчением увидела промелькнувшее в его взгляде изумление. — Да, так бывает.

— Бывают женщины, которые не хотят знать все? — Казалось, что в его шутке было слишком много серьезности.

— И мужчины, которые не задают вопросов, — ее ответ был таким же серьезным, но в следующую секунду Габриэль вновь насмешливо прищурилась: — Хотя я бы ответила честно, если бы ты спросил.

Филипп рассматривал ее со странным выражением, опасливо и слегка неуверенно, как некую диковину, с которой он толком не знал, как обращаться. Габриэль затаила дыхание, бесстрашно встретив его взгляд; момент затянулся — и миновал, обернувшись обоюдной неловкостью.

— Ты вернешься на конференцию? — спросила она, первой шагнув на дорожку, ведущую к выходу из парка.

— У меня есть дела в городе, — уклончиво ответил Филипп, и на мгновение Габриэль подумала, что попросту успела надоесть ему за эти три долгих дня; подумала — и закусила губу, радуясь, что он не может видеть ее лица. — Но я бы прогулялся вечером к Собору. Чем черт не шутит, может, нарвемся на второй раунд с местным населением.

Она все еще смеялась, когда парк закончился, и перед ними открылась аллея, ведущая к центру.

— Подожди здесь, — слова МакГрегора прозвучали приказом, и Габриэль осталась на месте, вновь поразившись тому, что слушает его беспрекословно. Что-то было в нем такое, что вызывало желание делать так, как он скажет; какой-то властный, обычно присущий военным, авторитет, уверенность, что другие не могут не выполнить приказа… отчасти это раздражало, напоминая о другом человеке с такой же манерой.

О нем Габриэль думать не хотела.

За оградой парка Филиппа дожидались трое мужчин все в тех же байкерских «цветах»: двое имели холодную скандинавскую внешность, один был больше похож на итальянца или испанца. Этот южанин и заговорил первым.

С такого расстояния она не могла слышать слов, но ей вполне хватило выражений лиц — суровые, злые, обвиняющие. Состояние Филиппа можно было понять лишь по обращенной к ней спине, напряженной и прямой. Злой спине, если так вообще можно было сказать.

МакГрегор вскинул голову и что-то ответил — дерзкое, судя по тому, как вытянулись лица остальных. Тот, что был похож на испанца, сделал шаг вперед, выводя руку из-за спины, но ничего толком предпринять не успел. Филиппу хватило одного скользящего движения, чтобы оказаться у него за спиной и заломить руку, сжимающую нож. Лезвие серебристой рыбкой нырнуло в траву, посеревший от боли парень рухнул на колени.

Носком ботинка отбросив нож, Филипп выпустил руку жертвы, брезгливо и демонстративно отряхнул ладони и сказал своим собеседникам еще что-то, от чего их лица закаменели. Затем развернулся и пошел назад.

Трое остались стоять, где стояли.

Назад он шел победителем и выглядел при этом истинным англичанином: осанка лорда, легкая улыбка на лице, сменившая недавний ледяной шторм. Общее впечатление слегка портила одежда: сегодня он был в джинсах и кожаной куртке поверх довольно мятой рубашки, словно с каждым проведенным в Берлине днем все больше отряхивал с себя лондонский аристократизм, сменяя его на мироощущение улиц.

— Ваше сиятельство, вы слишком ослепительны для простого берлинского парка. Боюсь, простые бюргеры не в силах оценить подобного великолепия, — не удержавшись, съязвила Габриэль.

— Думаешь? — В его глазах мелькнуло удивление.

— Уверена, — с этими словами она наклонилась, захватила пригоршню золотых листьев, облетевших с ближайшего клена, и щедро осыпала ими не ожидающую подвоха жертву.

— Нечестно, — мрачно констатировал Филипп, вытряхивая из-за шиворота дары осенней природы. — Ты застала меня врасплох.

— На то и был расчет. — Габриэль пируэтом увернулась от попытки мести и рассмеялась, вновь оказавшись рядом с Филиппом.

Он шутливо взъерошил ее волосы, извлекая из прически заблудившийся осенний лист, и Габриэль замерла: неожиданное прикосновение отозвалось волной сладкой дрожи во всем теле. Она стиснула зубы, прогоняя опасное ощущение.

МакГрегор ничего не заметил; просто разжал пальцы, стряхивая на тротуар алый кленовый листок.

— Мне надо идти.

— Не опасно? — Она бросила настороженный взгляд в сторону трех байкеров, которые по-прежнему стояли у входа.

— У меня есть охрана, — он небрежно кивнул в сторону тройки. — Они.

— Но… это же… — Габриэль запнулась.

— Ангелы-хранители. — Филипп на мгновение приложил палец к губам, словно прося ее сохранять молчание. — Они не нападали, просто пытались доказать, что могут меня защитить. Не могут, но они не отвяжутся просто так, так что можешь считать, что я с охраной.

Смешинки, пляшущие в его глазах, ясно показывали, что иных объяснений она не дождется.

— Хорошо, — сдалась Габриэль.

Любопытство губит кошку, но я не кошка, я — собака, привязчивая и, пожалуй, глупая.

Пусть все остается, как есть.

Ты родился вчера, а сегодня встретил меня…

Берлин, отель «Кенигсберг», этим же вечером

— Вообще Стефан мог бы раскошелиться и на что-нибудь поприличнее. — Молодой парень с буйной копной слегка вьющихся темных волос выглянул из окна и придирчиво осмотрел площадку перед гостиницей. По брусчатке вальяжно шествовал рыжий откормленный кот; парень проводил животное заинтересованным взглядом, и в его теплых карих глазах заплясали смешинки. — И сколько отсюда, интересно, пилить до площадки Октоберфеста?..

— По-хорошему, Клаус, тебе надо в Мюнхен, — буркнул его товарищ, коротко стриженный мужчина в черной футболке и черных же брюках со множеством накладных карманов. На его предплечье бледно чернела давняя татуировка — пятиконечная звезда в сложносочиненном круге. Если как следует приглядеться, можно было, пожалуй, заметить строгие латинские буквы в обрамлении круга… но, опять же, для этого требовалось бы приблизиться — а столь навязчивого любопытства Дирк не жаловал. — Если ничего не изменилось, главная площадка Октоберфеста где-то там. И вообще, тебе заняться нечем?..

Клаус фыркнул и отвернулся от окна, скользнув безразличным взглядом по татуировке товарища: у него была такая же, и ее вид за прошедшие годы успел утратить прелесть новизны. Обведя подчеркнуто мученическим взглядом непримечательный номер отеля (серые стены, бежевые покрывала на тройке раздельных кроватей, гравюра с неведомым собором на стене), он мысленно махнул рукой на серьезного Дирка и, по всей видимости, вознамерился достать до самых печенок третьего из компании: мощного, коренастого мужчину, светившего лысиной, подозрительно напоминавшей монашескую тонзуру. Одежда «монаха» ничем не отличалась от экипировки Дирка, и на фоне двух мрачных, одетых в черное мужчин джинсы и кожаная куртка Клауса смотрелись почти оскорбительно.

— Эй, Морис, а ты чего молчишь?.. — Было видно, что Клаусу, самому молодому из троицы, отчаянно скучно в серьезной, не терпящей фривольного веселья компании. — Тоже пытаешься понять, за каким чертом мы сюда приперлись?..

— Не чертыхайся. — Морис наставительно поднял вверх палец; в его водянистых голубых глазах светился укор. — Не стоит привлекать к себе внимание сил, встретиться с которыми ты еще не готов…

— Я готов, — полушутливо оскорбился Клаус, усевшись верхом на гостиничный стул. Он потянулся за спину и торжественно извлек из спрятанной под курткой кобуры серебристый пистолет. — Вот. Смотрите, я вооружен и очень опасен! — Он небрежно прицелился в стену. — Вся нечисть должна разбежаться от одного моего вида. Серьезно, мы охотники за привидениями, ха!..

Лысый мужчина покосился неодобрительно.

— Мальчик, не шути с вещами, о которых понятия не имеешь. И, если Стефан окажется прав, тебе вряд ли поможет пистолет.

В этот раз с лица Клауса слетели все намеки на шутовство; он был обижен — и, кажется, толком не знал, как возразить товарищу.

— Да ладно, Морис, ты что, вылез из монастыря траппистов? У вас там совсем чувства юмора нету? — с досадой бросил он. — И ты называешь меня мальчиком, хотя всего на пять лет старше, придумал тоже.

— Ты и есть мальчик. Мне все больше кажется, что Стефан зря отправил тебя с нами… он знает вещи, которые тебе и не снились. — Морис не позволил себе разозлиться; он разговаривал с младшим товарищем с терпеливой снисходительностью учителя, и эта интонация заставила Клауса испытать еще большее раздражение.

— Да что он знает, это все куча глупых суеверий, — с досадой возразил Клаус. Ему уже не казалась веселой идея помахать перед лицами товарищей купленным у неведомых байкеров пистолетом; его сообщники были чертовски серьезны — но сам Клаус никак не мог уверовать в важность их текущего задания.

Древние пророчества? Проверить наводку общества, носящего идиотское название Оккультной Полиции?.. Да ладно.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Клаус, — равнодушно заметил Дирк. Он достал длинный, мягко мерцающий в электрическом свете нож и проделывал с ним странные манипуляции — водил лезвием над огнем зажженной свечи, сосредоточенно следя, чтобы пламя опалило все грани. Он добавил с искренним раздражением: — Сделай одолжение, помолчи. Мешаешь.

Совет, пожалуй, был толковым, но Клаус уже завелся, и его понесло, как по барханам ралли Париж — Дакар:

— Ну да, конечно, древнее пророчество, еще с римских времен! Дохристианских, смею заметить, что уже само по себе довольно странно, — возмущенный, Клаус становился язвительным. — И Стефан ждал его осуществления в этом году — и вот, словно по волшебству, пришло известие по егосекретным каналам, что место действия сейчас — Берлин. Да что за бред, так не бывает!.. И вообще, почему он сам не полетел с нами, если так уже верит этой… Полиции?..

— Неисповедимы пути Всевышнего, — ровным, гулким голосом сказал Морис, сейчас как никогда напоминая священника. — Стефан знает, что делает. И ты тоже видел текст пророчества: «Тот, что спит на островах, пробудится на третий зов, и мир охватит пламя великой войны».

— Да помню я, — буркнул Клаус, смотря, как Дирк бережно убирает в ножны очищенный пламенем церковной свечи нож. — Но Берлин как-то вообще ни разу не «острова»!

Он отлично помнил, что говорил Стефан: глава Ордена считал, что две попытки разбудить «того, кто спит» вылились в две мировые войны. Но всерьез поверить в то, что древнее латинское пророчество, записанное еще в первом веке нашей эры, может оказаться правдой?.. Клаус был слишком молод и скептически настроен, чтобы всерьез верить в слова Стефана… пусть тот и был непререкаемым авторитетом во всех прочих областях его жизни.

Глава общины был страшным человеком. И дело было даже не в том, что он управлял Орденом суровой рукой полководца… практически все его подчиненные верили, что Стефан обладает оккультными силами. Клаус помнил рассказ самого Стефана, в свое время нагнавший потусторонней жути на мальчишку, воспитывающегося при Ордене: «Нужно визуализировать черный крест Голгофы на алом фоне — и помощь придет; информация будет дана.. мы не единственные, кто может что-то изменить». Клаус вполне мог представить, как Стефан, высокий, еще не старый мужчина с суровым взглядом, стоит у алтаря, закрыв глаза, и визуализирует… это самое. Более того, в детстве он и сам не раз пытался последовать туманным указаниям главы Ордена — но лишь уснул в церкви и получил суровую выволочку от вот этого самого Мориса, даже тогда уже считавшегося лучшим «видящим» Ordo Stellaris.

Клаус упрямо мотнул головой, прогоняя воспоминания, и с вызовом воззрился на Мориса, ожидая его ответа.

— Ты понятия не имеешь, как это работает. И понятия не имеешь, с чем мы можем столкнуться, — сухо ответил Дирк. — Собирайся, хватит трепать языком.

Габриэль

Пальма в холле выставочного комплекса, цветные карандаши, прозрачно-светло.

Портрет — простой карандаш, мягкий серебристый фон. Как всегда, нарисовав портрет, начинаю понимать, что мне нравится-не нравится в человеке. В данном конкретном рисунке — редкостное бесстрашие и поразительная расчетливость, доходящие почти до жестокости страсти — и одновременно холодность, отстраненность. Как сочетается?..

Знаки Огня...

Специальные карандаши для скетчей, copics. Японские, дорогие, заразы. Золото листьев, теплые проблески солнца. Когда пытаешься что-то написать этим карандашом, получается эффект кисточки для иероглифов или каллиграфического шрифта. Красиво.

Еще не пробовала цвет, скетч черно-белый, строгий и резкий, как тот, кто изображен на рисунке. Фон — берлинский парк, золотая осень. Холодные серо-зеленые глаза и яркие сполохи листьев в туманной дымке.

Завтра. Боги, дайте завтра солнце.

Странно, но я почти забыла Лондон; меня больше не пугает то существо, ненароком увиденное из окна дома Филиппа. Мы в Берлине — и, кажется, текущая вода, отделяющая острова от континента, все-таки стала преградой для того, о чем лучше не вспоминать...

Но зато я боюсь другого: меня тревожит наша с Филиппом странная дружба, кажется, находящаяся в шаге от чего-то иного.

Мне чертовски хочется превратить ее в нечто большее, но я уже обжигалась и боюсь разочароваться. А еще больше я боюсь, что разрушу все, потеряв самое важное, что у меня сейчас есть в жизни, — бесконечное внимание и странное понимание в этих светлых глазах.

Я до сих пор не знаю, что нужно от меня ему. Но, пожалуй, знаю, что нужно мне.

Нет ошибки большей, чем попытка превратить дружбу в любовь, — мне ли не знать?..

И мне страшно даже пытаться, потому что я не хочу оказаться по другую сторону его ледяного, уничтожающего презрения. Я не хочу жить в мире, где рядом больше не будет Филиппа, не будет ночного Берлина и наших разделенных на двоих тайн.

Я сижу в университете, рисую и теряюсь в мыслях о природе страха — почти до самого вечера, когда появляется Филипп, решивший в городе свои дела. Он не в духе, и под моим изучающим, далеко не беспристрастным взглядом видно, что он настроен искать приключений. Я устала бояться — и поэтому с радостью принимаю его предложение опять пойти в город.

Но мы не уходим далеко: лишь до моего любимого места в Берлине, скамейки с видом на Немецкий Собор. И здесь мне окончательно отказывает разум.

Оборотная сторона страха — отчаянная смелость, когда совершаешь сумасшедшие поступки по одной-единственной причине: чтобы прекратить бояться.

— Фил, — говорю я, поворачиваясь к нему лицом. В его светлых глазах отражаются огни фонарей, отчего они становятся дьявольски оранжевыми. Что творится с моими, даже знать не хочу.

— Да?

Собираюсь с духом — перед тем как сделать величайшую глупость в своей жизни.

— Кажется, я в тебя влюбилась.

— Чем мне это грозит? — с шутливым подозрением осведомляется Филипп, явно принимая мои слова за очередную подначку.

Глубоко вдыхаю и делаю шаг к нему — шаг, сводящий расстояние между нами до нуля.

…Впервые в жизни я сама, первая, целую мужчину. И впервые в жизни, после ответного резкого и жаркого отклика, он отстраняется, держа меня на расстоянии вытянутой руки. Его руки.

Проклятье.

Призрачный холодный свет октябрьской луны заливает нас белой рекой. Тридцатое октября, канун кельтского Самхейна, время разгула нечистой силы. Вот уж точно, бес попутал…

— Эль, — говорит Филипп, продолжая удерживать меня на расстоянии. Я боюсь поднять глаза, потому что уже знаю, что увижу в серых ледяных озерах его взгляда. Мой демон продолжает, не представляя, в какую пропасть срывается моя призрачная надежда: — Подожди.

Я прикусываю губу. До боли, чтобы не ляпнуть какую-нибудь чертову глупость.

Собираюсь с духом и встречаю его взгляд. В глазах Фила — холодная настороженность пополам с растерянностью. Даже, пожалуй, шок. Ну да, конечно, мы встретились только пару дней назад, а я уже... что он должен думать обо мне?

Дура, чертова дура!

Не выдерживаю — его растерянности, своего смущения, обоюдной неловкости. Итог и выход — один, и я, не задумываясь, выбираю его, не просчитывая никаких иных вариантов.

Я киваю, делаю два шага назад — почему-то страшно поворачиваться спиной, — но затем нервы окончательно сдают.

Сбегаю. Ухожу, так и не сказав ни слова.

[1] Я был воспитан волками

Это сильнее страха

Если я открою глаза

Ты исчезнешь (англ.)

Аркан V. Верховный жрец

Аркан V — Верховный жрец

She said, do you see what I see?, be careful to choose Be careful what you wish for, cause it may come true When I lay the card down will it turn up the fool? Will it turn up sorrow? If it does then you lose

Wasp, The gipsy meets the boy[1]

Филипп попытался ее позвать — и не смог. Горло свело спазмом так, что он едва смог выдохнуть.

Резкая боль в грудной клетке, чуть не согнувшая его пополам во время поцелуя, боль, похожая на ощущение от выстрела из «серебра», постепенно утихла, и только тогда он смог вновь нормально дышать.

Что только что произошло?..

Он тихо выругался и бессильно прислонился спиной к шершавой коре дерева у Собора. Мыслей больше не было, как не было и оправданий. Филипп повернул голову к черному провалу входа, и взгляд, поначалу расфокусированный, резко остановился, застопорившись на надписи у портала.

«Я буду с вами до самого конца мира…»

Габриэль перевела это неверно, и он не мог не заметить выражения на ее лице, когда она читала слова. Отстраненное, слегка настороженное, с почти неуловимой ноткой страха. Ведьма на пороге церкви.

Габриэль.

И что же мне с тобой делать, Стерре?..

На какой-то миг он и сам отчаянно пожелал того же, захотел ответить на ее порыв, разрешить себе не думать.

Безумие.

Филипп не знал о ней ничего — ничего важного, а те обрывки, что были ему известны, говорили не в ее пользу; рассудок, холодный и безжалостный, напоминал, что мораль — важна. Что нельзя верить женщине, способной за три жалких дня убедить себя, что она влюблена.

Возможно, Габриэль просто физически не могла быть одна, такое случалось; и он просто оказался первым, кто попался на ее пути.

Он сцепил зубы и помотал головой, прогоняя видение упрямой девчонки, бродящей по ночному Берлину в поисках приключений.

Нет, это было не про нее, не про Габриэль; все его логические цепочки были неверными, ошибочными. В ней была искренность, которой сложно было противиться; какой-то внутренний огонь, стоящий выше грязи. Но вот это внутреннее «я так хочу, и гори все огнем», которым он сам так удачно парировал ее опасный вопрос при прошлой встрече у собора… нет, Филипп не мог представить, чтобы она стала искать подобных приключений.

МакГрегор вполне мог предположить, что из чистой злости она способна на многое, но сейчас вместо злости было нечто другое.

Стыд.

Она сбежала, не обернувшись, как пойманный на неловком поступке подросток, и Филипп впервые сообразил, что такая реакция не могла быть свойственная опытной женщине, пусть за ее плечами и оставался неудачный брак. Скорее всего, в ее жизни и не было ничего и никого, кроме этого брака… но он все равно давно отвык принимать скоропалительные решения, оставив быстроту реакции для стрельбы и драк.

Ему уже приходилось ошибаться в оценке людей.

— Жалкое зрелище, — протянул знакомый голос по другую сторону скамейки, и над ее спинкой показалась растрепанная темноволосая голова, которую Филипп немедленно опознал как принадлежащую Вальтеру, другу, которого он оставил в Лондоне присматривать за домом и Марой.

— Что именно? — мрачно поинтересовался МакГрегор, наблюдая, как Вальтер окончательно перетекает из лежачего положения в сидячее. — И кстати, давно ты в Берлине, чертов упырь?

— Прилетел утром, — хмыкнул его друг, заботливо одергивая кожаную куртку. — И не беспокойся, Франк уже удосужился оставить мне сообщение и передал твою реакцию на Сабрину. Но он опоздал, она и без того не поладила с Марой, пришлось передать ключи ребятам на следующий же день.

— Какого черта? — Филипп доходчиво показал другу кулак, но Вальтера это ничуть не впечатлило. Он поднял руку и помахал в воздухе пухлыми, но крепкими пальцами. В нем было ощущение скрытой, ленивой силы; некой критической массы, способной к взрыву лишь тогда, когда уже невозможно будет терпеть давление.

— Боевое ранение. Пришлось передать заботу о твоем звере первому из Ангелов, кто попался мне у больницы. Прости, я честно не думал, что ты настолько разозлишься. — Вальтер обошел скамейку и не слишком надежно, но с заметным удовольствием взгромоздился на ее спинку с другой стороны. — Но после того, чему только что был свидетелем, могу понять.

— И что же ты можешь понять? — со вздохом отозвался Филипп, окончательно расставаясь с деревом и сделав шаг к другу. Он остановился практически рядом, так, что светлые глаза Вальтера, сидящего на скамейке, и его собственный взгляд оказались на одном уровне. В умных, проницательных глазах друга светилось затаенное веселье. — Я пока что сам ничего понять не могу.

— Кто эта девочка, Фил? — Вальтер пошевелился на скамье в тщетных поисках удобной позы; он не отличался худощавым сложением, но самодовольно игнорировал всех, кто осмеливался ему на это указать. Осмеливались немногие: Вальтер не только слыл самым умным из развеселой банды байкеров, но и обладал некой аурой уравновешенности без налета вызова: цепляться к нему просто ради того, чтобы задеть, не хотелось совершенно. Была у него и еще одна особенность — друг Филиппа был одним из немногих Ангелов, у кого была своя жизнь, никоим боком не включающая развлечения бородачей в коже.

И этим они с МакГрегором были похожи — поэтому и дружили. Впрочем, Вальтер, в отличие от Филиппа, никогда не отказывался считать себя Ангелом и с упорством, достойным лучшего применения, участвовал в байкерских сходках и локальных войнах. Что, собственно, и оказалось причиной того, что опеку над Марой пришлось передать опальной бывшей подруге Филиппа, о которой МакГрегор предпочел бы не слышать лишний раз.

— Габриэль Стерре. Я ей помог. — Филиппу было сложно подобрать слова, чтобы описать то, что произошло между ними за эти три дня, и недоверчивый смешок Вальтера ясно показал, что тот думает о подобном объяснении.

— Помог. Ну да. Значит, это был поцелуй благодарности? — друг Филиппа не удержался от буквально просящейся на язык подковырки. — Мне так не показалось… и, честно, ты встречал среди наших девушку, которой было бы знакомо понятие «cтыд»?

— Заткнись, — мрачно буркнул Филипп. — Даже думать не хочу. Про благодарность.

— Нет, ну серьезно, — Вальтер не унимался, окончательно развеселившись, — мне показалось, поначалу вы поладили. Так что за вожжа попала тебе под хвост, Волчонок?

— Совесть?.. — Филипп обошел скамейку и со вздохом рухнул на нее, откинув голову так, чтобы видеть друга.

— Ну да, совесть. Поверю. Это после Сабрины, да? — Вальтер был, пожалуй, единственным, кто мог выйти безнаказанным из подобного разговора, и МакГрегор болезненно скривился, нехотя признавая его правоту.

— …Возможно.

Вальтер вздохнул и развернулся, перекинув ноги через спинку скамьи, чтобы соскользнуть на сиденье и приземлиться рядом с Филиппом.

— Да к черту ее. Никогда не мог понять, что ты в ней увидел. Спасение утопающих? Да не тонула она никогда, она сама выбрала такую жизнь, — молчание друга не мешало лохматому байкеру рассуждать. — И что теперь, в монастырь? Брось.

— Идея хороша. — Филипп слабо хмыкнул и повернул голову, покосившись в сторону собора.

— Ага, представляю. Хотя нет, серьезно, представляю. — Вальтер наконец-то стал серьезным, но настроение не продержалось долго. — Но тебя через неделю вышибут из послушников за драки.

— Ну вот, конец мечте. — МакГрегор шутливо ткнул друга в плечо, но тут же испугался, что случайно попал по напрочь позабытой им ране. Вальтер резко задержал дыхание, но тут же расхохотался, ответив Филиппу таким же тычком.

— Не та рука, — беззаботно сообщил он. — …Кстати, что Сабрина думала о твоем доме? Всегда хотел спросить.

— Ничего, — неохотно сказал Филипп. Признание далось нелегко, но он догадывался, что Вальтер и без того подозревает неприглядную истину. — Она там не была.

— Серьезно? — Вальтер наклонил голову и вгляделся в лицо друга. — Scheisse[2], да, ты серьезно… что ж, теперь я понимаю, почему ты не хотел ее туда пускать. И почему все случилось… так, как случилось.

— Ты считаешь, я виноват? — Во взгляде МакГрегора на мгновение мелькнула злость.

Вальтер вздохнул и вслед за другом уставился на собор.

— Виноваты всегда оба. Она хотела подойти ближе — но у вас разные понятия о «ближе». Хотела чего-то иного. Ты же мало того что никого не подпускаешь, так еще и как Самсон, уже обманутый Далилой, начинаешь гоняться за призраками. — За плечами Вальтера был университет, не оконченный лишь по причине присущей ему философской лени, и лохматый байкер в кожаной куртке умел выражаться так, что можно было напрочь забыть о том, с кем имеешь дело. — А вообще, кто их, женщин, разберет.

— Ты cмешал все метафоры, — хмыкнул Филипп. Он опустил руку и с отстраненным, практически безразличным интересом обвел пальцами контур скамейки. — Вальтер.

— Ну?

— Ты слышал про Брюссель? — МакГрегор понимал, что Вальтер бы не начал с давно наболевшего вопроса личной жизни друга, знай он хоть что-то про ограбление «Флемаля», но спросить следовало все равно: он не любил оставлять не проясненных вопросов.

— Да, — коротко откликнулся Вальтер. — И без понятия, кто за этим стоит, но точно не наши. Я бы знал.

Филипп молча кивнул, принимая ответ.

— Можешь оказать мне услугу? — Он подождал, пока друг вопросительно вздернет бровь, и негромко попросил: — Смени того, кто следит за ней, не хочу, чтобы это делал кто-то чужой. Раз ты таскался за нами от университета и умудрился остаться незамеченным, справишься и здесь.

МакГрегор видел, что Фрилингу не понравилось задание, но сегодня, сейчас — Филипп не мог вынести, что кто-то чужой осмелится следить за Габриэль. Не сегодня, нет…

— Не вопрос. — Вальтер не выглядел довольным, но смутные подозрения Филиппа не успели оформиться в уверенность, потому что друг перешел к действию, поднявшись со скамьи плавным текучим движением, удивительным для такой массивной фигуры. — А ты?

— А я навещу отца, — ровно ответил МакГрегор — и совершенно не удивился одобрительной усмешке Вальтера. — Если, конечно, ты отдашь мне свой транспорт. Вернее, мой, я ведь прав?..

Лохматый байкер расхохотался и ловко перебросил Филиппу ключи.

— В точку.

Габриэль

Картина: берлинская ночь, теплая и щедро освещенная фонарями; народу — ни души, последний трамвай высадил меня и ушел на конечную станцию. Мне идти еще несколько минут по брусчатой мостовой старой Европы, и я наслаждаюсь этим на полную катушку, люблю пешие прогулки. В ушах — Roxette, «Salvation».

Замирают в ночи последние аккорды «Избавления». В ушах — слова. Голос, дьявольски-вкрадчивый, завораживающий:

«Ты видишь то, что вижу я? Будь осторожна с выбором…

Будь осторожна со своими желаниями, ведь они могут сбыться…»

Вздрагиваю, судорожно оглядываюсь по сторонам, ищу, кто это сказал. Через несколько секунд до меня с опозданием доходит. Ну конечно... плейер переключился на следующую песню.

«...Когда я выложу карту — будет ли это «Дурак»?..

Выпадет ли печаль? Если да, то ты проиграешь…»

Я замедляю шаги; мысли текут несвязной чередой, вращаясь вокруг событий сегодняшнего дня. Не знаю, не понимаю, что на уме у Филиппа, но свое собственное неуклюжее поведение разбираю по косточкам, хладнокровно и дотошно, не позволяя себе отвлекаться на излишние эмоции.

Хорошо, я хотела быть одна; в конце концов, я отвоевала свою свободу дорогой ценой. И уже сложно представить, что будет иначе, что все может начаться заново и опять пойти не так, — отсюда мой панический ужас от собственного поступка.

Но Филипп — мой Гаммельнский крысолов, ловец душ, светлоглазый завоеватель, победитель; меня тянет к нему физически и духовно, и я просто пошла на поводу своих желаний, нырнула в поступок, как в ночное море — опрометчиво, не думая, не проверив заранее температуру воды.

И она предсказуемо оказалась ледяной.

Я сжимаю зубы от внезапно нахлынувшего чувства стыда и поворачиваю направо, намереваясь продлить прогулку настолько, насколько возможно. Под ногами отражаются на гладкой поверхности брусчатки блики оранжевых фонарей. Я ступаю по этим неверным отражениям, как Алиса по Зазеркалью; сказочное ощущение.

Тону в лирическом настроении вечера, захлебываюсь образами и сравнениями, в воздухе витает пахнущее мокрыми листьями волшебство осенней ночи.

Люблю ветер. Сильный, в лицо, теплой ночью, когда дождя нет, а есть звезды. Куртка — нараспашку, волосы — длинные — по ветру...

«...you crashed by the gate, captured my fate, salvation…»[3]

Та же песня, второй раз. Совпадения играют со мной злые шутки.

Встреча с Филиппом показала мне, каково это — быть счастливой, захлебываться воздухом осени-весны, трогаться умом от простого прикосновения, находить радость во всех окружающих мелочах...

Да, возможно, это просто контраст, просто радость выпущенного на свободу узника, которому кажутся чудесными самые простые и естественные вещи. Но одно я знаю точно: ни разу в жизни мне так сильно не хотелось большего.

Как жаль, что все вышло именно так. Как жаль, что попытка обернулась провалом. Но, положа руку на сердце, я просто не могла не попытаться, уже хотя бы потому, что жалела бы об этом всю оставшуюся жизнь.

Лучше жалеть о том, что сделал… и эта старая фраза всегда была про меня.

— Габи? — неверяще выдыхает голос рядом со мной. Я вздрагиваю и оборачиваюсь, — лишь для того, чтобы уткнуться носом в черное пальто и дивный серебристый шарф. Поднимаю глаза на лицо обладателя столь замечательной шмотки — и чуть не падаю в обморок от потрясения.

Мужчина в серебряном шарфе смотрит на меня сияющими глазами, как на потерянную любовь всей его жизни; в каком-то смысле так оно и есть.

— Дэн, — радуюсь я. — Дэн, это ты, глазам своим не верю.

— Габи. — Он кладет теплые руки мне на плечи, осматривает с ног до головы и прижимает к себе — в крепком, но не несущем в себе никакой чувственности объятии. Годы не изменили его фигуру, одежда не скрывает стройности худощавого тела. А вот прическу сменил — над художественно растрепанными светло-русыми волосами явно поработал гениальный парикмахер. От него пахнет мандарином и кедром, узнаваемый везде и всегда невероятный «Selection»[4], проклятый мажор Дэн, всегда выбирает лучшее.

— Дэ-эн, — кое-как выдавливаю я. — Габи... нужно... дышать!

— Прости. — Стальной захват, качеством напоминающий кольца змеи, ослабевает, друг моего детства и моих университетских лет смотрит на меня смеющимся взглядом. — Скажи, какой шанс двум людям, живущим в Бельгии, встретиться в Берлине?

— Лень подсчитывать, — отмахиваюсь я. Такой же шанс, как и несколькими годами ранее оказаться в одном университете в том же самом Берлине, нашем личном перекрестке вероятностей.

— Я всегда говорил тебе, что Судьба и Предопределение — страшные силы, — что-то в его словах звучит фальшиво, но ощущение тут же ускользает прочь.

— Не буду даже спорить. Дэн, как же хорошо, что это ты! — Меня переполняет радость. — Мы так давно не виделись, мне столько всего нужно тебе рассказать.

— С удовольствием послушаю, так уж совпало, что у меня сегодня полно времени. Разрешишь пригласить тебя в какой-нибудь полночный бар?

— Ну конечно. — Я отметаю мысли о Филиппе, которому никогда бы не пришло в голову спросить разрешения; как говорила незабвенная Скарлетт, «подумаю об этом завтра».

Он хватает меня за руку, словно боясь потерять по пути, и мы устремляемся в берлинскую ночь в поисках спасительной гавани, способной предложить еду и питье двум заблудшим душам, только что встретившимся после долгой разлуки.

Приютом полуночников оказывается турецкое кафе, где, по утверждению Дэна, подают самый лучший в мире чай. Мы садимся на угловой диванчик, друг детства косится на меня, явно еле удерживаясь от желания проверить, не видение ли перед ним.

— Ущипни себя, — говорю ехидно.

Дэн послушно щипает себя за щеку, морщится, потом вновь, как и на улице, хватает меня за руку и говорит:

— Раз уж мое видение материализовалось, лучше оставаться с ним в физическом контакте. Мало ли что.

— Дэ-эн... клоун ты.

Он делает заказ, так и не отпустив моей руки. Остается лишь смириться.

Чай приносят в оригинальных стаканах с нарисованным синим глазом. Если судить по интерьерам и материалам, которые я оцениваю в момент, наметанным взглядом художника, кафе лишь стилизовано под Турцию — редкость среди наводненного иностранцами Берлина; даже стаканы здесь иные — изящные, тонкие с ярким золотым ободком. Я не удивлена: Дэн бы никогда не опустился до плебейских забегаловок.

Упившись чаем, мы начинаем говорить о жизни; мы так давно не видели друг друга, что приходится практически излагать свою биографию заново.

— Ты изменилась, — говорит он, внимательно и с толикой загадочности рассматривая мое лицо. Я почему-то ежусь, по позвоночнику на мгновение продирает холодок: как будто я вновь в полутемном лондонском баре и кто-то незнакомый и непонятный смотрит из-за угла...

Изменилась? Да, пожалуй. Еще бы.

Начинаю рассказывать все, что произошло за последние несколько лет, — вскользь, очень поверхностно — но ему больше и не надо; как загадочный Сен-Жермен, он все понимает сам, по пути домысливая и то, чего никогда не было. Иногда мне кажется, что он сочиняет свою версию реальности, с высоты своего жизненного опыта допуская и такие события, которые мне никогда бы не пришли в голову. Дэн старше меня на каких-то пять лет, но кажется, что опытнее на добрую сотню.

На мгновение мне кажется, что вездесущие древесно-цитрусовые нотки, пропитавшие его одежду, оттеняются слабым запахом какой-то неведомой сложносоставной химии — впрочем, скорее приятным, чем отталкивающим. Сложный и одновременно притягательный — как сам Дэн.

Мы почти любили друг друга, давно, в наши студенческие времена — так, как могут любить лишь наивные и бесконечно мудрые в этой своей наивности друзья детства, — но никому из нас никогда не приходило в голову что-то изменить, и сейчас, спустя неудачный брак и глупый ночной поцелуй, я несказанно благодарна за то, что хотя бы здесь не наделала ошибок.

Насмешник обрывает отредактированную исповедь фразой:

— Ты очень быстро говоришь.

Обрываю речь на полуслове, хмурюсь, но признаю, что он прав. Омерзительно.

Да, быстро. Потому что волнуюсь. Неотредактированные мысли убегают куда-то вперед, ускользают, и приходится невольно ускорять речь в погоне за ними, догонять, ловить. Со стороны это выглядит, наверное, глупо.

— Ладно. — Сегодня я такая покладистая, сама удивляюсь. Нетипично. — На самом деле ты просто отвык от нормальной человеческой речи, вот и придираешься.

— Пожалуй, — смеется он. — Давно ни с кем не разговаривал по душам… несколько лет.

Признание обезоруживает, я забываю про сарказм.

— Тормози меня, ладно? — старательно выговариваю фразу, безуспешно стараясь замедлить поток мыслей. Получается с трудом; речь безнадежно отстает.

— Ладно, — ехидно улыбается Дэн и поднимает указательный палец: — Начали!

Морщусь. Н-да, будет обидно... но тем лучше. Привычка вырабатывается за двадцать один день, так считают умудренные жизнью профессора и ученые. Для меня больше не существует авторитетов, поэтому хватает двух недель. За две недели я могу расстаться с любой привычкой, проверено, утверждено.

Кто знает, может быть, стоит начать прямо сейчас. Тогда можно притвориться, хотя бы для себя, что сегодняшнего дня с глупым поцелуем и последующим побегом не было вовсе, а для новой меня все будет по-другому.

Опять, снова, все то же…

Судьба шаг за шагом подбрасывает мне все новые вехи, мягко, но упорно стараясь направить меня по своему пути. Но я уже досыта наигралась по чужому сценарию. Поэтому и ломаю свою жизнь сама, упорно сворачивая с протоптанной для меня другими дорожки… но зато эта новая дорога — моя, и все ошибки и препятствия на ней — тоже мои. Но и ответственность за все — тоже моя.

— Вытащи мне карту, Дэн.

Он хмурится и пытливо смотрит на меня.

— В первый и последний раз я гадал тебе в твои восемнадцать лет. Ты сама сказала — «больше никакой мистики», Габи.

Я смотрю в его задумчивое, серьезное лицо, но не могу найти ответа. Как объяснить, что сегодня — ночь чудес?.. Ночь, когда в словах песен звучит намек на гадание?..

— Я так и не узнал, сбылось ли мое гадание тогда, — вкрадчиво говорит Дэн, но мне нечего ему ответить. Я не помню, не желаю помнить, что он говорил мне тогда; я выбросила это из своей памяти — вместе со всем своим детством, которое закончилось в тот день раз и навсегда.

Он ждет моего ответа, но наконец понимает, что я намерена сохранять молчание.

— Откуда ты знаешь, что они у меня с собой?

— Знаю, — вырывается у меня. Мне не по себе от этого ощущения, но я действительно знаю.

— Вообще-то я уже пару лет как прекратил гадать, — растерянно говорит мой друг. — Но знаешь, именно сегодня я забрал из дома свою старую колоду, хотел отдать одному чудаку на работе.

— Совпадений не бывает, да? — Мне немного страшно, но вместе с этим слегка любопытно и интересно. С Дэном всегда так, где-то в глубине души верую в его розыгрыши, мистификации — и чудеса, которые с ним происходят. Такой уж он человек: Одиссей, Гермес и Локи в одном флаконе.

И это то единственное исключение, которое позволяю себе я.

— Не бывает... — соглашается он и извлекает из кармана пластиковую коробку с загадочным серебристым знаком на черном фоне. На первый взгляд мне кажется, что знак похож на перекрученный посередине и изломанный с одной стороны квадрат. На второй взгляд — что он вообще ни на что не похож.

Почему-то меня безумно тянет посмотреть колоду. Эти карты — не для игр и убиения времени; Таро, неразгаданной тайной пришедшие из глубины веков, и даже мое демонстративное неверие слегка отступает перед опасливым интересом.

— Давай я подержу колоду. — Я тянусь к коробке. Дэн поспешно отводит руку, я непонимающе хмурюсь. — Что?

— Лучше подумай, что хочешь спросить. Я вытащу карту. Колоды касаться не обязательно.

Философски пожимаю плечами, дэнова колода, дэновы правила. Пусть.

Что я хочу спросить? Все то же. То, что не дает мне покоя весь сегодняшний день; то, что началось на Лондонском мосту целую вечность — неужели всего несколько дней? — назад. Филипп, радость моя, если бы ты только знал, что у меня в голове.

И я все-таки иду туда, куда пихает неумолимая Судьба, услужливо подбрасывая столь странные цепочки совпадений, заставляя разочаровываться в придуманных мной самой идеалах.

— Я знаю вопрос.

Дэн смотрит мне в глаза и тасует карты ловкими движениями профессионального игрока — или сказочного колдуна. Несколько раз быстро перемешивает — и его рука замирает над верхней картой. Давай уже, мысленно прошу я, ерзая на диване, и сама смеюсь над собой. Как можно отчаянно стараться не верить — и при этом все же надеяться?

Он переворачивает карту и выкладывает на стол.

На карте — двое; поцелуй среди воздуха и света. У девушки — черные волосы и струящиеся одежды цвета гортензий, а ее спутник одет в подобие римской тоги и светловолос. Над их головами сияет солнце, стилизованное, с длинными изгибами лучей. Я не сразу замечаю змея у их ног и яблоко, обвитое упругими кольцами рептилии, запретный плод, что сладок и опасен. Но даже змей здесь не пугает, просто служит предупреждением.

Красивая колода. Красивая карта.

Аркан VI, «Влюбленные», в толковании не нуждается.

— Спасибо. — Я не могу сдержать улыбки. Обычно я не суеверна и далека от всех религий мира, но рядом с Дэном реальность всегда ведет себя иначе. Случаются совпадения, сбываются сны, карты говорят правду, и, наверное, можно бы покопать у начала радуги в надежде найти сокровища — но этого, последнего, пункта я еще не проверяла. И мое неверие рассыпается в прах перед лицом надежды… — А себе вытащить не хочешь?

— Нельзя, как бы ни хотелось, — с сожалением отзывается Дэн. — Карты — для других. Не для себя. Нельзя гадать себе...

— Давай я вытащу тебе? — предлагаю, протягивая руку к запретной колоде. Интересно, он опять не даст мне дотронуться?

— Давай, — с легкой улыбкой соглашается он, опустив глаза.

Беру колоду, тасую, не глядя. Мои движения не так аккуратны, но это и понятно, у меня за плечами нет многолетнего стажа игры в покер. Резко переворачиваю первую карту — и вскрикиваю, порезав палец об ее острый край. Не подумав, по детской привычке сую окровавленный палец в рот.

Дэн с неподдельным удивлением смотрит на заляпанную кровью карту. Я поспешно опускаю порезанный палец и открываю было рот, чтобы извиниться, но потом смотрю, что же именно вытащила.

Тот же шестой Аркан. «Влюбленные».

Разговоры — на грани фола, вызов — вместо смеха, дружба — вместо любви, и вот нам вновь выпали одни и те же карты в раскладе Фатума. Дэн, чертов фокусник, как это возможно?

— Наверное, мне тоже повезет в любви, — слегка фальшиво радуется Дэн, пристально глядя на меня.

— Будем надеяться, — растерянно говорю я, все еще пытаясь понять, как я умудрилась вытащить ту же карту. Учусь, скоро тоже начну фокусы показывать. — Извини, я тебе испачкала карты.

— Только одну, — отмахивается Дэн, переводя взгляд с меня лежащую на столе карту. — И то мы ее уже два раза вытащили сегодня. Можно сказать, она свое назначение выполнила.

Порезанный палец напоминает о себе резкой болью. Я морщусь, смотря, как длинные ловкие пальцы Дэна собирают карты в коробку. Окровавленный Шестой Аркан ложится сверху, и затем наш сеанс чудес накрывается черной крышкой коробки от Таро.

Почему-то я ощущаю необходимость завершить на этом вечер воспоминаний. Поднимаюсь с дивана, натыкаюсь на понимающий взгляд Дэна.

— Спасибо за компанию, — мягко говорит мой невероятный друг.

— Я была очень рада тебя увидеть, правда. — Мы крепко обнимаемся на прощанье, он ловким жестом засовывает мне в карман куртки свою визитку и подмигивает: — Звони, если почувствуешь, что тебе это нужно. Я всегда рядом.

— Всегда был и всегда будешь. — Иду к выходу, и на глаза невольно наворачиваются слезы. Как он всегда умудряется сказать именно то, что может пробрать меня до глубины души? Он опять выиграл в негласном состязании, за ним — последнее слово и последняя эмоция.

Я резко останавливаюсь на пороге.

Поворачиваюсь, решительно иду к нашему столику, игнорируя вопросительный взгляд Дэна. Опускаю ладони на стол, наклоняюсь и крепко целую его в губы.

Наградой мне — ошарашенный взгляд и медленно расползающаяся по его лицу ухмылка, придающая его тонкому серьезному лицу черты инкуба. Я не улыбаюсь в ответ.

И теперь я точно знаю еще одно: нет, мне не нужен первый попавшийся человек, мои чувства — не простое опьянение свободой выпущенного на волю узника.

Мне не нужен кто угодно. Мне вообще никто не нужен — кроме хмурого драчливого шотландца, притягивающего неприятности, подобно живому магниту.

Вот теперь можно уходить.

Я выхожу в ночь, жадно хватая ртом холодный воздух, и резко останавливаюсь. Перед глазами у меня колода Дэна — и карта, окропленная кровью. Этой карты не было в сегодняшнем гадании; цветы, солнце и желтый яркий свет, заливающий искривленное дерево… не сразу понимаешь, что эти отблески света принадлежат не солнцу, но Огню, в котором готовится сгореть Феникс. Сгореть, чтобы переродиться. Умереть.

Это карта Смерти.

Я резко встряхиваю головой, чтобы прогнать прочь все колдовство сегодняшнего вечера. Чушь, ерунда. Совпадение, которому было место рядом с Дэном, но нет места рядом со мной.

Это все позади. В прошлом.

Больше никогда.

***

Дом Бруно Хорста находился в пригороде Берлина; приемный отец Филиппа терпеть не мог шум мегаполиса — мнение, которое большинство его подчиненных считало просто какой-то удивительной причудой вожака.

В последние годы МакГрегор был здесь нечастым гостем, но при виде старого дома с давно требующей стрижки живой изгородью сердце омыла теплая волна приязни. Ему было радостно и одновременно горько видеть дом, где он рос, пусть им обоим и не часто доводилось менять свою цыганскую жизнь на оседлое существование пригорода.

С возрастом Бруно проводил все больше времени в своем старом доме, но Филипп знал, что отец, не задумываясь, может сорваться с места в любой показавшийся ему достойным приключениямомент.

Странным образом эта черта роднила его с Габриэль, оставляя Филиппа далеко за гранью непринужденной легкости их обоих. Сейчас он об этом не сожалел: быть может, Бруно, странник по натуре, человек, любящий жизнь со страстью, которую обычно отдавали женщинам, способен хотя бы понять, что связывало МакГрегора с этой девушкой?.. Подсказать, что делать — теперь, когда любой шаг назад был чреват окончательным разрывом, а идти вперед было попросту невозможно?..

Филипп заглушил мотор мотоцикла у ворот дома; слез, чтобы открыть по старинке запертые на замок ворота, — и невольно оглянулся через плечо, ощутив чей-то чужой взгляд позади. Недобрый, опасный взгляд.

Он пристально вгляделся во тьму под окружающими улицу деревьями, но не увидел ничего, способного вызвать к жизни это внутреннее чувство тревоги, уже испытанное им однажды в дождливой лондонской ночи. Он отправил Вальтера тенью следовать за Габриэль и не сомневался, что и за ним таскается по пятам парочка ленивых и не слишком умеющих прятаться байкеров, но это резкое ощущение опасности не могло быть вызвано ими.

«Она — твоя слабость…»

Слова Франка, глуповатого и по молодости лет склонного к нагнетанию жути, сами собой всплыли в памяти, но вместо страха Филипп вновь почувствовал злость.

Он бросил еще один взгляд — на этот раз вызывающий — в сторону причудливых теней аллеи, но ощущение опасности уже затухло, и МакГрегор, с досадой пожав плечами, завел мотоцикл во двор.

Я начинаю бояться теней. С тех пор, как на моем пути встретилась она. Совпадение?..

Укажи мне путь, Господи...

Дом, построенный еще в начале века одним из глав полицейского управления Берлина, высился на холме; крупная брусчатка нижнего яруса создавала впечатление основательности, добротности — казалось, что дом способен простоять века, лишь слегка ветшая с течением лет, но никогда не разрушаясь полностью. Красная черепица, уже вполне современная и еще не тронутая мхом, казалась почти черной в свете придомовых фонарей. Бруно всегда включал в саду полную иллюминацию, он терпеть не мог сидеть в тишине и темноте, разительно отличаясь этой чертой от своего приемного сына. Впрочем, Филипп не мог припомнить ни единого случая, когда отец упирался, наперекор ему включая свет или музыку, когда сыну хотелось побыть одному и в тишине.

Точно так же, понимающе и невероятно терпимо, Бруно относился и к внезапно обнаружившейся к пятнадцатилетию религиозной склонности приемного сына. Старый байкер, для которого слово «черт» существовало, казалось, для связывания слов в предложении, ни единым словом не упрекнул Филиппа за его убеждения, предпочитая мирные, полные сдержанного интереса дискуссии, казалось бы, неизбежной конфронтации.

Филипп улыбнулся и тряхнул головой, вспоминая вечер, который они с отцом провели за обсуждением различий в христианских конфессиях; тем вечером Бруно признался, что верит, но точно не уверен, во что, — и шестнадцатилетний сын дотошно и методично выпытывал у него все детали его убеждений, пытаясь отнести ухмыляющегося байкера хоть к какому-то известному течению. Тогда у него так и не вышло — и не зря.

Бруно был — Бруно, ему не требовалось иных ярлыков.

Бросив взгляд на припаркованный у входа мотоцикл, МакГрегор тронул тяжелую ручку; дверь подалась под его рукой, как обычно, оказавшись незапертой, — день, когда Бруно пришлось бы бояться чего-то в собственном доме, помимо полицейского рейда, оказался бы последним его днем во главе Ангелов Ада.

— Пап, это я, — крикнул он, прекрасно зная, что Бруно все равно не услышит звука открывшейся двери сквозь оглушающий рев музыки. Сегодня это был Black Sabbath, и Филипп сразу же поймал себя на том, что негромко подпевает словам.

Ухмыльнувшись, МакГрегор прошел из холла в гостиную, откуда и доносились гитарные риффы в сопровождении узнаваемого вокала Осборна; по пути он небрежно накинул куртку на столб у основания лестницы — привычка, которая доводила до белого каления редких подруг отца, без исключения считающих себя хранительницами очага. Почему-то Бруно других не жаловал — но и надолго задержаться в отношениях не мог.

Он нарочито громко хлопнул дверью, и мужчина с короткими седыми волосами, колдующий со звуковой системой, обернулся на резкий звук, расплескав стакан виски в руке. Звуки музыки оборвались сразу, стоило ему ткнуть на кнопку пульта.

— Фил! — Бруно Хорст, глава Ангелов Ада и приемный отец Филиппа МакГрегора, совсем не походил на сложившийся в умах общественности образ байкера. Он был невысок и коренаст, а некогда черные волосы, которые можно было описать привычной метафорой «соль с перцем», уже много лет стриг по-армейски коротко, лишая очевидного преимущества противников в уличных схватках. С загорелого, исчерченного глубокими морщинами лица смотрели ясные голубые глаза, пронзительные и не по-хулигански оценивающие.

— Привет, пап.

Если бы Габриэль сейчас видела Бруно, возможно, она бы поняла, у кого Филипп научился своему рентгеновскому, проницающему до глубины души взгляду; но за плечами МакГрегора все еще не было мудрости отца. Волчонок вернулся в логово, но вернулся далеко не победителем — и старый волк понял это сразу, наградив сына вопросительным и тревожным взглядом.

— Здравствуй, сынок, — у Бруно был красивый голос, глубокий и завораживающий, несмотря на его шестой десяток лет; редкий тембр, вполне подошедший бы рок-вокалисту, не изменился с годами, и Филипп был рад увидеть, что отец не сдал за те полгода, что они не виделись вживую, — наоборот, он был в отличной форме, и виновато отставленный на камин стакан с виски говорил о том, что старый байкер отлично помнит увещевания сына. — Последнее время ты почти не бываешь дома.

— Последнее время, — Филипп невольно хмыкнул, заграбастав отца в теплые объятия. Он был на целую голову выше Бруно, но все равно слегка робел перед отцом, как и в далекие десять лет. — Эти полгода, точнее сказать… прости, меня загрузили работой по самую шею, и эта первая конференция в Берлине, на которую я смог вырваться.

МакГрегор присмотрелся к отцу — и сердце захолонуло, когда он увидел темные круги под глазами Бруно и, казалось, удвоившуюся сетку морщин на его лице. Хорст выглядел усталым, измотанным; постаревшим — и это пугало.

— Ты здесь уже три дня. — Бруно покосился с веселой укоризной, напоминая, что от его острого глаза по-прежнему не укроется ни одно важное событие. Филипп не сомневался, что именно отец приставил к нему всю эту разнородную и никчемную охрану — больше ради напоминания, чем ради реальной пользы. — А выбрал время зайти лишь сейчас. Что случилось, мальчик мой?..

— Это так видно? — Филипп со вздохом снял с каминной полки стакан отца и сделал глоток виски. — …Пап, ты слышал про Брюссель?

— Да. — Когда Бруно хмурился, кустистые брови сдвигались в одну линию, создавая впечатление больше печали, чем злости. — Хотелось бы мне знать, кто это сделал. Подозревать будут наших, да, Вальтер уже высказал мне свои соображения. Ситуация опасная.

Филипп подавил всплеск разочарования, вызванный тем, что друг сначала пошел со своими догадками к отцу, а потом уже поделился с ним; это было естественно, Вальтер был одним из Ангелов, и его лояльность в первую очередь принадлежала Бруно.

— Но ты же пришел не только за этим? — Иногда МакГрегору казалось, что шотландским предвидением в их странной семье обладает вовсе не он, а отец: уж слишком точными были его догадки, слишком просто ему было читать в душах людей.

Иногда Филиппу в голову закрадывалась почти кощунственная мысль, что из Бруно Хорста вышел бы неплохой священник, епископ-исповедник, точно знающий, что творится в душах паствы и на какие уязвимые точки следует нажать, чтобы получить признание.

— Не только за этим, — признал Филипп, с привычной легкостью сдаваясь на милость отца. Он знал, что здесь, в этом доме, с этим человеком ему нечего бояться осуждения — можно изливать душу так, как ему заблагорассудится, отец никогда не позволит себе резких слов. Подобная безусловная любовь была редкой, как пресловутая синяя птица, и Филипп не был уверен, что заслуживает подобного; шотландский приютский мальчишка никогда не перестал бы ценить шанс, который ему даровала судьба… и именно это и было первым шагом на его долгом пути к вере.

— И что же вывело тебя из равновесия? — формулировка была странной, но Филипп, на мгновение удивившись, тут же признал ее точность. Бруно махнул ему на ковер, и МакГрегор расположился у камина, как некогда Габриэль; воспоминание было лишним уколом.

— Я встретил девушку. — Филипп не знал, как начать рассказ, но отец молча ждал, не досаждая уточнениями и комментариями, и МакГрегор все-таки справился со своей историей: — Я видел ее лицо раньше, в видении, а потом встретил вживую, на мосту. И она приехала со мной, сюда, в Берлин.

Бруно по-прежнему молчал; по-житейски умный, вооруженный опытом прожитых лет, он точно знал, когда не следует перебивать. Филипп потянул паузу, прежде чем нехотя признаться:

— Я не знаю, что мне делать. Я думал, что смогу определить, какая ей угрожает опасность, но у меня ничего не вышло. Завтра она должна улететь назад, в Лондон…

Он не завершил фразу, беспомощно пожав плечами, и Бруно наконец-то пошевелился. Без особых усилий поднявшись с ковра, он принялся расхаживать по комнате, привычно заложив за спину руки. Филипп знал, что в молодости Бруно успел послужить в бундесвере, и эта привычка к военной выправке осталась с ним навсегда, резко выделяя его из среды расхристанных вальяжных байкеров.

— Она пришлась тебе по сердцу? — Спроси отец как-то иначе, намекни он на некие чувства, которые Филипп лишь начал смутно осознавать, не будучи до конца уверенным в их природе, он бы ответил резким отрицанием. Но на этот вопрос был возможен лишь один правдивый ответ, и МакГрегор молча кивнул, признавая изъян в своей приобретенной броне.

— Забавно, — пробормотал Бруно, покачав головой, — я думал, это не случится никогда. Девочки Ангелов не в счет, вас всегда разделяла пропасть, пусть они этого и не видели… мальчик мой, и теперь ты не знаешь, стоит ли начинать, зная, что она может умереть в любой момент?.. А она? Как она смотрит на тебя? По тому, как смотрит женщина, знаешь ли, можно определить все…

В голосе отца звучал искренний интерес, приправленный легкой печалью, и Филипп нехотя поежился, не желая рассказывать о сегодняшнем событии, но уже зная, что минуты позора не избежать. Да кто из Ангелов вообще был способен отодвинуть от себя бросившуюся им на шею девушку?..

Правильно, никто. Один уникум нашелся на всю отцовскую свору, и этим нерешительным, слишком много размышляющим идиотом оказался именно он. И сейчас ему предстоит в этом признаться. Замечательно.

Филипп прикрыл глаза ладонью и, словно во сне, услышал негромкие, искренние слова Бруно. Слова, приправленные какой-то давней, доселе невысказанной болью:

— Знаешь, сынок, шанс — он ведь только один раз дается, больше боги не дают человеку подобного дара. И, если ты этого хочешь, рискни. Удача любит смелых.

— Я не верю в удачу, — он возразил, уже зная, что аргумент слишком слаб, чтобы всерьез впечатлить отца.

— Ты шотландец. Бог, удача и судьба — одно, сынок. Не стоит бояться. И не стоит думать, что ты знаешь все варианты… жизни еще найдется чем тебя удивить, поверь.

Они смотрели друг на друга в молчаливом понимании, приправленном теплым взаимным чувством: шотландский волчонок, за шкирку выуженный из ямы, и берлинский байкер, способный дать фору всем философам прошлого.

Наконец, Филипп поднялся с ковра и по-простому, как в детстве, спросил:

— Пап, я у тебя переночую?

— Конечно. А утром будет новый день. — Старый байкер хулигански подмигнул, враз становясь похожим на себя, молодого и МакГрегор широко улыбнулся в ответ.

У них будет вся ночь — целая ночь, чтобы, как в детстве, рассказать отцу обо всем, что его тревожит, и Филипп был рад, что в целом свете нашелся хоть один человек, кому он мог поведать о подтачивающем уверенность в себе испытании Аржентé, об угрозах Ферле и намеках Вайлахера; признаться, что он уже не мыслит себе жизни без своего полуденного духа, опасного и до крайности своевольного, как все демоны, способные являться днем; рассказать, как он боится и одновременно желает сделать уже предугаданный ею шаг.

И никому другому он не мог рассказать об опасности, все ближе подкрадывающейся к ним обоим. Опасности, природу которой он так и не смог угадать.

***

В ночных улицах и освещенном фонарями безмолвии было свое умиротворение, и, сложись события чуть по-иному, Габриэль вполне могла бы прошататься по ночному Берлину до рассвета.

Но ощущение слежки, появившееся вскоре после выхода из кафе, никак не оставляло, и Габриэль немедленно прониклась шпионским духом, нарочито петляя и сворачивая в странные тупиковые переулки, чтобы высмотреть того, кому внезапно приспичило стать ее тенью. Она не чувствовала потусторонней угрозы, как это было в Лондоне, и уже одно это превращало загадочную слежку в подобие увлекательной игры. В самом деле, что могло ей грозить — в Берлине?..

Преследователь никак не желал попадаться на ее уловки, и разочарованная Габриэль вскоре бросила попытки, по-простому свернув на Александерплац, чтобы прогуляться по прямой, освещенной, усеянной камерами главной улице Берлина. Здесь опасности можно было не ждать — и именно поэтому у нее захолонуло сердце, когда из-за памятника Фридриху выступил объемный силуэт.

— Да уж, заставила ты меня побегать, — ворчливо сообщил растрепанный полноватый парень в кожаной куртке и джинсах. Габриэль, в первый миг не на шутку встревожившейся, хватило пары секунд, чтобы опознать «цвета» на его куртке. Она раздраженно вздохнула и обогнула парня по дуге:

— Да сколько вас в Берлине, ребята?..

— Много, — мирно откликнулся парень, разворачиваясь и без особых усилий попадая ей в шаг. Они были почти одного роста, и, точно так же, как и от Филиппа, от него не исходило никакой угрозы. — Не надо так быстро идти, я уже достаточно набегался, при моей комплекции это, пожалуй, вредно.

Габриэль не сдержала смешка и, смилостивившись, замедлила шаг. Над их головами раскинули свои кроны старые липы; луна скрылась за облаками, и воздух отчетливо пах сыростью и вероятным дождем.

— Тебя послал Филипп? — Вопрос, который должен был прозвучать равнодушно и мрачно, вышел полным надежды, и она тут же возненавидела себя за столь явно показанные чувства.

— Угу, — без особого выражения хмыкнул парень, ковырнув ботинком брусчатку и одобрительно кивнув, словно мастерство неведомых каменщиков вполне отвечало его ожиданиям. — Меня зовут Вальтер. Твое имя я знаю — Габриэль.

Она остановилась и развернулась к нему.

— Вальтер? Так это тебе он оставил ключи от дома?

— Верно. — Он не сдержал удивления ее информированностью. — Ты там была?..

— Да. Тем утром. — Признаваться, зная, что ей не за что стыдиться, было легко. Особенно после того, что произошло у Собора.

— Ух ты, — неразборчиво и непонятно выразился Вальтер, зацепив пальцем карман куртки. — Вот это поворот.

— Что такое?.. — Габриэль нахмурилась, скрестив руки на груди. — Я просто ночевала у него в доме, ничего такого.

— Да знаю я, — хмыкнул растрепанный Ангел, против всяких ожиданий сразу и безоговорочно поверив в ее слова. — Фил не стал бы…

— Не стал бы — чего? — в ее голосе прозвенела опасная нотка, грозящая перерасти в полноценное выяснение отношений, и Вальтер предупреждающим жестом вскинул ладони вверх.

— Эй, он мой друг. Я его знаю, ладно? Он никогда бы не обидел человека, которому оказал гостеприимство. — Почти старомодная, уклончивая фраза невольно утолила ее закипающую ярость, заставив Габриэль по-новому присмотреться к своему ночному спутнику.

Он был другом Филиппа… и, если верна была старая поговорка, выбранные друзья могли многое рассказать о человеке.

— Да, мне тоже так показалось, — уступила она, слабо улыбнувшись Вальтеру. Тот отзеркалил улыбку, по-хулигански подмигнув ей, и с искренним интересом осведомился:

— Как вы познакомились?

— Ох. — Габриэль злодейски прищурилась и понизила голос: — Я разбила бутылку о голову его противника.

— …Неслабо. — Вальтер изумленно хохотнул и покосился на нее с новым уважением. Некоторое время они шли рядом, в приятном, почти компанейском молчании, затем Габриэль повернула голову и осведомилась:

— …Так что, ты будешь бродить за мной до утра?..

— Я бы предпочел просто проводить тебя до дома и пойти спать, — честно признался байкер, пригладив растрепанные вихры. — Что-то подсказывает мне, что это не первая моя дебильная услуга Волчонку.

— А почему вы его так зовете? — Интерес Габриэль взял верх над всем прочим; она лукаво наклонила голову, показывая Вальтеру, что приняла к сведению его пожелания и, в принципе, не против последовать его плану. Тот с облегчением выдохнул, сообразив, что платой за его сон будет откровенный рассказ.

Впрочем, Габриэль не сомневалась, что полной откровенности не дождется: какой друг вот так, с нахрапа, выдаст что-то интересное впервые встреченной незнакомке?..

— Потому что у его отца прозвище — Волк. Значит, Фил — Волчонок, — с охотой просветил ее Вальтер, без усилий попадая ей в шаг.

— Зверинец, — почти кисло сказала Габриэль, ожидавшая чего-то более изобретательного. — …А кто такая Сабрина, и почему ей нельзя было давать ключ?

— О, ты встретила Франка, — лохматый байкер хохотнул и с явной смешинкой в глазах покосился на нее. — А почему ты спрашиваешь?

— Отвечать вопросом на вопрос — моветон. — У нее появилось ощущение, что Вальтер на порядок умнее того же Франка, и в разговоре с ним следовало, пожалуй, соблюдать осторожность.

— Допустим, — совершенно не по-уличному отозвался друг Филиппа. — Что ж, твоя печаль, если хочешь многое знать. Сабрина — бывшая девушка Волчонка, а давать ей ключ было нельзя, потому что Фил не любит, когда в его доме появляются посторонние.

А как же я?

— Исключая тебя? — Габриэль скептически задрала бровь. Она помнила свое смутное ощущение, что дом Филиппа — обитель одиночки, но не в силах была сопоставить это с развеселой ордой байкеров и вероятным списком бывших девушек.

Филипп не был похож на человека, который смог бы стать своим среди Ангелов. В нем была какая-то странная, завораживающая цельность, чистота, и ей было неприятно от мысли, что она могла ошибиться.

— И тебя. — Его взгляд был лукавым, и у Габриэль вновь появилось ощущение, что у Вальтера какая-то своя цель в этой ночной прогулке и разговоре. Допрос обернулся чем-то обратным, и теперь она не знала, как избавиться от его внимательного взгляда.

— А почему она стала бывшей? — идиотский, банальный вопрос, за который Габриэль тут же мысленно выругала ту часть себя, что все еще не могла избавиться от чар МакГрегора.

— Потому что нашла другие пастбища, — сухо ответил Вальтер, в одночасье становясь смертельно серьезным. — Фил не умеет прощать. И тебе лучше знать это заранее. Мы пришли.

Габриэль, со странным ощущением холодных мурашек слушавшая его слова, не сразу осознала, что за разговором они дошли до отеля. Вальтер прислонился к решетке, терпеливо ожидая, пока она откроет калитку и зайдет на территорию.

— Спасибо. За проводы. И предупреждение, — она не удержалась от иронии в последней фразе, и Вальтер понимающе хмыкнул, помахав ей на прощание рукой.

— Спокойной ночи, звездочка.

Габриэль захлопнула за собой калитку и пошла к двери, не обернувшись. Ночь была на исходе, а для того, чтобы встретить ее последствия, лучше всего годилось утро.

Берлин, этой же ночью

Ночной воздух пах дождем, но все никак не мог разразиться полноценным ливнем. Даниэль Ферле, развалившись на мягком сером диване с бокалом вина, разглядывал ночные огни германской столицы сквозь панорамные окна съемной квартиры.

Мешанина огоньков гипнотизировала, мешая толком сосредоточиться на собственных мыслях —да и мыслей-то этих, по большому счету, было не так много. Размышления Даниэля никак не желали оформляться в слова, дразняще маяча перед глазами смутными наметками образов и воспоминаний.

Колода карт, его любимое Таро Миражей, была кривым веером рассыпана по журнальному столику. В последние годы Ферле подзабросил это эзотерическое увлечение, во время учебы снискавшее ему одновременно славу лукавого обманщика и прозорливого мудреца; дела фирмы не оставляли времени на экзотические хобби. Но сегодня, сейчас… он знал, что колода ему нужна; знал, кого встретит этой ночью.

Ферле потянулся к колоде и небрежно, едва касаясь, смахнул карту из веера себе в ладонь; криво ухмыльнулся, рассматривая картинку.

Влюбленные, карта Габриэль… и МакГрегора. Карта, на которой едва высохла кровь.

Даниэль залпом выпил остаток вина; зачем-то взболтал в бокале капли рубинового осадка — и отставил напиток в сторону, на столик у дивана. Поднявшись, он подошел к зеркалу, встроенному в темный шкаф; горько усмехнулся, легко дотронувшись кончиками пальцев до текучего серебра, как в тот давний вечер, когда ему впервые пришла в голову идея проекта «Арженте»…

…Тот день выдался тяжелым: дела фирмы требовали неустанного внимания, и тысяча мелких задач и разговоров отвлекали его от бесконечно заманчивой, смутно вырисовывающейся в сознании идеи нового прототипа оружия.

Да, это будет пистолет. Легкий, ладно и крепко лежащий в ладони; идеальное сочетание точности и поражающей силы. Оружие ближнего боя, чье предназначение никак не скажется на способности бить в цель…

Мечты заводили его далеко; чертежи сами собой вырисовывались в уме. Даниэль сам не заметил, как дошел до дома, полностью подчинив свой мыслительный процесс геометрии будущей пули.

Слова и знаки, необходимые для финального предназначения, легкой дымкой окутывали чертеж…

Стоп. Какие слова?.. Какие еще знаки?..

— Заработался, — с усмешкой признался сам себе Ферле, осознав, что часть ломаного знака, которым он в уме оснастил внутреннюю часть ствола, знакома ему по прошлому, полному заигрываний с оккультизмом.

Ну вот, докатился до охотников за привидениями. И правда, не мешало бы в отпуск… быть может, на Лазурный берег?..

Даниэль со вздохом стянул пиджак, бросив его на серый диван; подойдя к зеркалу, потянул узел галстука, но так и не довел до конца процесс избавления от офисной одежды. По зеркальной глади скользнул блик света, и Ферле рассеянно проследил его источник.

Что-то в серебристой глубине привлекло его внимание, зацепило внезапно ставший острым взгляд; Ферле вгляделся в свое отражение в зеркале — и обмер, увидев там чужие глаза. Чужим было, в первую очередь, выражение: когда, на каких встречах и ночных дорогах он смотрел на мир так… цинично?.. Жестоко; пожалуй, даже безжалостно — но при этом отстраненно. Как будто мир был — его, но ничто в этой вселенной уже не могло разогнать его беспросветной, пресыщенной скуки…

Он моргнул, и наваждение рассеялось.

Невольно сглотнув, Даниэль вновь поднес руку к горлу и непослушными пальцами принялся распутывать сложный узел на темном галстуке.

Узел наконец-то поддался, и Ферле выдохнул с облегчением, бросив еще один опасливый, мимолетный взгляд в зеркало.

…Это стало чудовищной ошибкой.

На секунду ему показалось, что отражение все еще стоит в той же позе, с завязанным виндзорским узлом темным галстуком, и холодно, оценивающе смотрит на него. У зазеркального двойника были совершенно черные, словно полностью залитые чернилами глаза, в которых серебристыми бликами затухали звезды.

— Твою мать!.. — голос пустил петуха, сорвавшись на фальцет, но Даниэлю было не до этого: он попытался неловко отмахнуться от видения, но вместо этого как-то нелепо поскользнулся и влетел в зеркало всем корпусом, даже не сделав попытки скомпенсировать удар.

Вскрикнув, Ферле отшатнулся и изумленно взглянул на свои ладони: зеркало разбилось, и тонкие пальцы музыканта и картежника были нещадно изрезаны осколками. Под ногами хрустнуло стекло; споткнувшись, Даниэль сделал шаг назад и против воли вновь поднял глаза.

Зеркало было разбито примерно наполовину: там, где Ферле с силой грянулся о стекло, зияла острыми краями дыра, но все, что выше, та часть, из которой на него только что смотрел незнакомец, не отзеркаливающий движений, все еще была цела.

Он вновь всмотрелся в чужие глаза зазеркального двойника, мириадами отражений смотрящие из острых осколков. Ему показалось, или отражение… улыбнулось?..

Поверхность зеркала словно потекла, и эти потеки серебристой амальгамы вспучились пузырем, закрывая недавно разбитый участок.

Не веря своим глазам, Ферле наблюдал, как контуры его отражения мерцают и начинают таять, сменяясь чем-то совершенно мутным и неопределенным. Пятно?.. Человек?.. Или что-то другое?..

Сущность, стоящая по ту сторону зеркала, была слепа; ее стихией была земля, ее природой — застрявший на земном плане неупокоенный дух; Ферле знал это, но не мог отследить природу этого знания. Он всегда увлекался оккультизмом, его любимым развлечением было строить из себя посвященного, играть с силами, в существовании которых он вовсе не был уверен… но сейчас — реальность происходящего невозможно было отрицать. Все то, о чем он раньше лишь читал и говорил, встало перед глазами скрижалями Завета, и бежать было уже некуда.

Страха почему-то не было, как будто Даниэль враз потерял способность испытывать ужас; было — любопытство, а еще — знание, что он должен сделать и сказать, чтобы заставить это мерцающее, жуткое отражение уйти, покинуть зеркало.

— Иди, — непослушно вымолвили совершенно чужие губы, — найди Филиппа МакГрегора. Следи за ним. Смотри. Дай мне увидеть твоими глазами, тварь. Excita[5].

Со стороны зеркала пришла какая-то эмоция, больше всего похожая на безмолвное, покорное согласие; Даниэль с трудом вдохнул — и отражение вернулось, вновь став его привычным, знакомым лицом.

Ферле медленно поднял руку и провел пальцами по зеркалу, слегка царапая стекло кончиками тщательно подпиленных ногтей.

Разбитый участок вновь был на месте…

…Даниэль с трудом вздохнул, заново переживая давящий ужас того страшного дня. К этому было невозможно привыкнуть; он никогда не знал, кого увидит в собственном зеркале — себя, измученного и сбросившего наконец привычную ироничную маску избалованного мажора, или его, незнакомца с прозрачным, страшным взглядом обитателя иного мира…

Что из происходящего стало его собственным выбором?.. Что было — чужим?..

Резко отвернувшись от зеркала, Ферле нашел взглядом карту Дурака в рассыпанной по столу колоде — и с этой картой пришли образы, без которых он вполне бы мог обойтись. Чужие, заимствованные; вроде бы принадлежащие ему — но вместе с тем и навеянные чьей-то чужой волей…

На карте были птицы и звери, дары у подножия горы — любовь, изобилие, счастье, которое не способен был увидеть Дурак… и алые ленты судьбы и предназначения, которыми раскинувшую руки у края утеса фигуру увили птицы. Ленты не могли удержать на краю — и не значили ничего в глазах безумца.

Он шагнет. Вниз, с обрыва, с ночного моста — даже зная, что под ногами нет ничего, кроме воздуха.

Прыжок веры, путь в пустоту.

И кто знает, безумие это — или новая, заманчивая, еще не испытанная возможность?..

Свободное падение… и кто знает, что ждет внизу?

Даниэль долго и пристально смотрел на карту — и внезапно расхохотался.

Кто знает, кого изображает фигура? Филиппа МакГрегора? Ту, кого он встретил на пороге, на мосту; ту, что не просто так — теперь Даниэль это знал — вошла в его жизнь?..

Или его самого, Даниэля Ферле, ступившего за порог, за который ступать не следовало, и с безумством Дурака призвавшего на свою голову силы, с которыми он справиться не смог?..

Его вновь обдало леденящим холодом; Даниэль шагнул к дивану, собрал колоду в стопку и непослушными пальцами перетасовал карты.

…Дурак. Старший аркан, карта новой встречи, нового начала… для того, кто окажется достаточно безумным, чтобы ступить вниз, с обрыва.

Его смешок отдавал зарождающейся истерикой. Резким жестом смешав колоду, Ферле вновь выудил карту.

Дурак.

Опять и снова.

— Нет, не ты. Пошел прочь. — Светлые глаза Ферле были полны яростного отчаяния. — Прочь!

Еще раз. Еще. Еще один.

Вновь та же карта, тот же аркан.

Невеселый смех Даниэла закончился почти всхлипом, лишь чудом не переходящим в слезы. Он медленно повернул голову к зеркалу, уже зная, что увидит в отражении на этот раз.

Тот, чье имя в тени

Дом Даниэля залит теплым светом множества ламп, но я, стоящий перед зеркалом, все равно тону в тени.

Я смотрю на свое отражение в зеркале, на лицо Даниэля Ферле — холодные голубые глаза, взъерошенные светлые волосы ангела. Улыбнувшись, тасую колоду и вновь достаю карту. Легонько провожу по ней двумя пальцами и тихо смеюсь.

На карте, изображающих двух сплетенных в объятиях людей, все еще остались пятна засохшей крови — ее, Габриэль, и его, Ферле.

…У моего носителя длинная история противостояния и неприязни к Филиппу МакГрегору. Это меня несказанно забавляет — и, пожалуй, я не против вложить в его голову восхитительно извращенную пару мыслей, до которых он бы не додумался никогда. Что до МакГрегора — истинное наслаждение смотреть, как он чувствует запах, не понимая причин своей реакции. Истинное наслаждение смотреть, как он шарахается, пугаясь совершенно простых, обыденных вещей.

Забавно, у моего носителя есть какие-то чувства к этой девушке, Габриэль… местами я позволяю им прорваться сквозь мой контроль — и это ее путает, смущает. Я знаю, что она видит истину, она может замечать следы того, кто я есть, в своем старом друге Даниэле… и вот она уже сконфужена, она не понимает, что истина, а что — ложь. Это забавно, и я внутренне смеюсь, ступая по осколкам разбитых зеркал.

Странное, невероятное совпадение, карта Дурака, Шута, насмешника… но я знаю, что совпадений не бывает. И обращу это себе на пользу.

Пусть я далек от демона Венеры — Хагит хватило бы одного взгляда, чтобы соблазнить кого угодно, — но я могу внести сомнения, нарушить это равновесие, протянуть отравленное яблоко, которое разобьет ее слепую веру в него… когда я увидел их встречу, я вновь поверил в Предопределение — но в наших силах обратить его либо себе на пользу, либо во вред.

Я сделаю так, что эта женщина — та, что подходит ему больше всех, — не будет с ним рядом. И если ЭТО не вызовет возвращения его памяти… пожалуй, я все-таки сделаю то, чего так отчаянно не хочу, — убью человека, освободив его дух для нового рождения. Пусть это и не даст мне окончательной победы, я знаю; это лишь затянет время моего ожидания — поэтому я предпочел бы осуществить свой замысел сейчас.

Если это возможно.

Я смотрю в зеркало, в котором больше нет отражений; смеюсь и разбиваю стекло.

[1] Она сказала, “ты видишь то, что вижу я? Будь осторожен с выбором.

Будь осторожен со своими желаниями, ведь они могут сбыться.

Когда я выложу карту – будет ли это “Дурак”?

Выпадет ли печаль? Если да, то ты проиграешь…” (англ.)

[2] Дерьмо (нем.)

[3] Ты ворвался во врата, схватил мою судьбу, избавление… (англ.)

[4] “Выбор” (англ.)

[5] Уходи (лат.)

Аркан VI. Влюбленные

Аркан VI — Влюбленные

Is it lust, is it love?

Whatever it is I can't get enough

When I look around tell me who can I trust

Is it love?

Scorpions, Lust or Love[1]

Габриэль

Я знаю, что вижу сон, — но от этого видение не становится менее реальным. Мы стоим на краю утеса, и под ногами, с яростным воем разбиваясь о скалы, бушует море, почти черное в обволакивающей нас тьме. В теплом, сыром воздухе остро и резко пахнет водорослями — едва уловимым разложением с примесью йода — и солью.

Я стою у самого края, твердо зная, что единственная преграда между мной и морем — рука МакГрегора, удерживающая меня железным кольцом. Волна вновь с грохотом ударяется в скалу; я смотрю вниз — и почти поддаюсь безумному импульсу шагнуть вперед, с обрыва; я пьяна разливающимся вокруг неодолимым ощущением силы. Рука на моей талии становится одновременно цепью и якорем, и я оборачиваюсь, чтобы взглянуть Филиппу в лицо.

В этом полусне-полуяви я точно знаю, что он — со мной, во всех возможных смыслах.

Но он другой. Длинные, до плеч, волосы, с которыми играет свои шутки ночная тьма, — то ли светлые, то ли исчерченные осколками черноты… неразличимое, тонущее в ночи выражение лица. Я тянусь кончиками пальцев к его лицу, в этом сне жест привычен, как будто я делала это тысячи раз,— и он не отстраняется, наоборот, наклоняет голову, прижимаясь щекой к моей ладони.

...Мне жаль терять эти теплые ночи, — их мало осталось, скоро придет разлука. Безумная желтая луна над головой, тени деревьев... шум моря у наших ног — и тревога, разлитая в воздухе.

Ты — моя любовь, моя жизнь.

Жизнь. Ты. Любовь. Все одно, целое и по отдельности не существует.

...Вот он, огненный меч Джибраила[2], он в руках у моего любимого, и лицо его плывет, а затем твердеет, застывая маской истины...

...Я боюсь. Он знает, что делать, он абсолютно уверен в своей верховной, непостижимой, не прошибаемой никакими словами правоте... Я же не уверена ни в чем, я сомневаюсь — и оттого боюсь; страх проникает в самую глубь моей души, окаянный, животный страх...

Облака вновь набегают, скрывая неверный проблеск луны, и мир тонет в черноте; молния разрезает небо, пространство вспыхивает вокруг нас огнем, и в этом пламени осыпаются под ноги пеплом, на мгновение проявившись перед глазами, карты — Королева Жезлов и Король Мечей. И сверху, вынесенная на берег разбившейся о скалы приливной волной, ложится третья — Туз Чаш…

И лишь наклонившись, чтобы поднять карту, я понимаю, что на самом деле карт — две. Под Тузом Чаш, намертво приклеившись к нему соленой водой, лежит испятнанный чернотой тринадцатый аркан.

Смерть.

***

Габриэль рывком села на кровати. Сердце стучало.

Сон… Всего лишь сон.

Просто кошмар. Полночный бред. Впрочем, не вполне полночный — за окном светало, уже пели утренние птицы.

Она выбралась из кровати, нетвердо ступая, подошла к окну — и минут пять бездумно смотрела на едва забрезжившую серость утра.

За окном в туманной дымке тихо шелестели опадающие листья, небо было затянуто серой пеленой облаков, обещающей дождь. Габриэль отвернулась от окна и взглянула на комнату, где уже явственно проступали очертания вещей и предметов. На столе лежала расческа, и она рассеянно тронула ее пальцами, взяла в ладонь, другой рукой касаясь спутанных волос; опустилась на кровать.

Ночью, вернувшись с берлинской прогулки, Габриэль еще нашла в себе достаточно сил, чтобы облачиться в длинную черную пижаму, но на то, чтобы разобрать кровать, ее уже не хватило — и сейчас смятое, украшенное образовавшимися за ночь заломами покрывало служило своеобразным укоризненным напоминанием о вчерашнем вечере.

Воспоминание вновь ожило перед глазами: лицо Филиппа, растерянное и одновременно замкнутое; его рука, удерживающая ее на расстоянии…

Габриэль со вздохом сжала ладонями виски и еще раз взглянула в окно. С высокого клена за окном сорвался алый лист, и ветер тут же взвихрил его в своем порыве, унося в сторону и вверх. Кажется, вместе с полетом листа ветер выдул прочь и все мысли, оставив ее с единственной навязчивой фразой в голове.

Чертова идиотка.

А ведь шанс в жизни выпадает только раз, и вчера она его благополучно... Габриэль позволила себе немецкое ругательство, прекрасно отражающее ее текущее состояние.

В дверь нетерпеливо забарабанили, и она резко повернула голову на звук.

— Эль?.. — голос Филиппа за дверью заставил сердце екнуть. Поднявшись, Габриэль медленно подошла к двери и на секунду задержала ладонь на ручке.

Что ж, перед смертью не надышишься. Она собрала остатки смелости и распахнула дверь.

За дверью, облокотившись на косяк, возвышался Филипп, одетый во все те же драные джинсы, белую рубашку и черную кожаную куртку; в его потаенной, едва заметной и уже привычной полуулыбке не было ни малейшей примеси напряжения. В свободной руке он держал два бумажных стаканчика, опасно балансируя ими в ладони. Резко и соблазнительно запахло кофе; Габриэль невольно сглотнула. Кофеиновая зависимость и правда была сродни наркотической… иначе почему ей хотелось продать душу за глоток из этого стакана?

— Пошли! — скомандовал он, сунув ей в одну руку стакан с кофе, а за вторую вытаскивая ее за порог.

— Куда?!

— Потом узнаешь. — Левой рукой, в которой уже был его стакан, он зацепил с вешалки ее куртку.

— Я в пижаме! — брякнула Габриэль, изо всех сил тормозя на пороге.

— Да? — На его лице мелькнуло удивление, и Филипп впервые присмотрелся к тому, во что она была одета. Габриэль зачарованно наблюдала за сменой выражений на его лице: мелькнувшую на мгновение досаду, кажется, победило смущение, потому что он выпустил ее руку, развернулся спиной и бросил, не оборачиваясь:

— Давай быстрее, времени мало.

Действительно, кому нужны разговоры о вчерашнем? Объяснения? Да, в конце концов-то, кому вообще нужно произнесенное вслух «доброе утро»?

В ее внезапном веселье вновь проглядывали нотки истерики, но Габриэль отмахнулась от вороха вызываемых МакГрегором чувств и бросилась одеваться, одновременно страшась и надеясь перед лицом наступающего дня.

Ветер трепал прядь волос, торчащую из-под шлема. Габриэль помотала головой, не в силах осознать, как она оказалась на мотоцикле, несущемся по автобану неведомо куда, да еще и позади Филиппа, который изволил играть в шарады и лишь ухмылялся в ответ на ее вопросы.

— Держись крепче! — проорал он сквозь свист ветра и наклонил мотоцикл влево, обгоняя очередного лихача на дороге.

Габриэль зажмурила глаза, уткнувшись в его куртку, и еще крепче сцепила руки на его талии. Если после этой поездки у него будут сломанные ребра и царапины с синяками — его проблема,мстительно решила она, борясь с тошнотой при очередном резком наклоне ненадежного транспортного средства.

— Открой глаза, это того стоит! — донесся до нее знакомый голос. Филипп не оборачивался, так откуда он, черт возьми, знает, что она закрыла глаза?!

Она с силой вдохнула, черпая мужество в притоке кислорода, и подняла голову, готовясь увидеть очередной сумасшедший обгон.

Ничто не могло подготовить ее к зрелищу, развернувшемуся перед глазами.

Туманная серо-синяя полоса без четкой границы между небом и водой, призрачные силуэты кораблей на рейде… море.

Море.

Она мысленно представила карту Германии, точку, которая символизировала Берлин, и провела воображаемую линию к побережью.

Росток. Должно быть, это Росток. Фил, ты чертов псих, а как же Берлин? Последний день?

Кажется, последний вопрос она задала вслух, потому что он сбросил скорость и слегка повернул голову в ее сторону:

— Обойдутся без нас.

Она выдохнула сквозь зубы, не отрывая взгляд от призрачной линии, в которой небо мешалось с морем. Проглядывающий на горизонте порт пестрел силуэтами кранов, здания местами заслоняли вид, но все это терялось на фоне безбрежной, тонущей в сероватой дымке морской глади.

Почему?..

Они свернули на съезд в город; МакГрегор вел осторожно, лавируя по нешироким улицам живых кварталов, и Габриэль позволила себе слегка ослабить смертельный захват на его талии. Шлем мешал восприятию, но ей все же почудился легкий смешок в ответ на ее движение.

Смешно ему. Ну конечно.

Раздражение мешалось с легким разочарованием от закончившегося ощущения скорости, и Габриэль, вновь напрочь отказываясь себя понимать, решила, что просто обязана научиться ездить на мотоцикле.

Уже хотя бы затем, чтобы утереть МакГрегору нос, показав, что это можно делать чуть более… продуманно. Осторожно.

Филипп свернул еще раз; паутина улиц вывела их к променаду, и Габриэль завороженно уставилась на увиденную вблизи мешанину неба и воды.

Осеннее Балтийское море притягивало взгляд холодной северной красотой, заставляющей думать о смерти и неизбежности. Волны цвета стали с тихим шелестом накатывались на побережье. Крики чаек в бледной синей выси звучали реквиемом по лету.

Филипп бросил мотоцикл прямо посередине променада, не удосужившись поискать парковку; снял причудливый шлем с длинным алым гребнем, повесив его на руль. Габриэль тоже стянула с головы шлем и с упоением глотала солоноватый, пахнущий прохладой и водорослями воздух.

— Сегодня Хэллоуин, — сказал Филипп, небрежно махнув рукой куда-то в направлении города. — А Вайлахер все-таки настроился на костюмированный бал. В Ростоке одна из самых больших ярмарок, есть шанс найти одежду на вечер.

— Мы уехали из Берлина на побережье ради шопинга? — Габриэль вздернула бровь и усмехнулась; ветер с моря взметнул ее волосы, заставив непослушные пряди назойливо лезть в глаза.

— Нет. — Он смотрел на чаек в вышине, прищурив глаза. — Мы приехали посмотреть на море.

Габриэль открыла было рот, чтобы сказать ему все, что о нем думает… и вновь передумала.

Что ж, отлично.

Смотреть на море? Ладно, будем смотреть. Шопинг? Хорошо, будет ему шопинг. И, возможно, даже бал. И, может быть, к концу дня она сможет взять себя в руки и избавиться от неестественной одержимости этим человеком с безжалостными глазами демона и совершенно земной, завораживающей улыбкой.

Она наклонилась, сняла кеды, связала их между собой шнурками и взяла за получившийся узел. Затем, не удостоив Филиппа взглядом, перепрыгнула через перила и босиком пошла по песку к морю.

Он последовал ее примеру, и Габриэль послышался за спиной легкий смешок.

Мелкий белый песок, по-осеннему прохладный и чистый, скрипел под босыми ногами. Было достаточно холодно для того, чтобы разогнать с пляжа всех туристов и любопытствующих, и раннее утро лишь усиливало это странное ощущение сопричастности, тайны, существующей лишь для двоих.

Она шагнула к кромке воды — и бездумным, уверенным движением шагнула в холодное море; тряхнула головой и рассмеялась от ощущения ледяной воды под ногами.

— Холодная? — Филипп не стал ждать ответа. Наклонившись, чтобы закатать джинсы по колено, он точно так же ступил в ледяную воду. Габриэль обернулась, чтобы посмотреть на него, но на лице МакГрегора не дрогнул ни единый мускул.

Должно быть, он привык к холоду — как все шотландцы, способные ходить глубокой осенью в шортах и без вопросов предпочитающие прохладу жаре. Или, возможно, просто считал ниже своего достоинства показывать, что ему холодно.

Оба варианта были равнозначны, и, имея дело с Филиппом, Габриэль почему-то не сомневалась, что где-то на периферии таится и третья версия, столь же значимая и совершенно не угаданная ею.

— Зачем спрашивал? — вопросом на вопрос ответила она. Филипп лишь пожал плечами и тоже запрокинул голову, чтобы взглянуть в высокое осеннее небо. Серая дымка потихоньку рассеивалась, уступая место голубизне; день набирал силы, манил обещанием грядущего солнца.

Холод стал нестерпимым; от ледяной воды начинало ломить ноги, и Габриэль выбралась на берег, опустилась на песок, обхватив руками колени. МакГрегор сделал пару шагов к берегу и остановился на кромке прибоя, смотря на нее сверху вниз. За его спиной мерно шумело море, накатываясь на берег и покрывая белоснежной пеной его босые ноги.

— Вчера я ездил к отцу, — фраза вышла отрывистой, но Габриэль поняла, что за его словами последует продолжение, и молчала, не желая прерывать нежданную исповедь. Филипп скрестил руки на груди и глубоко вдохнул. — Бруно, мой приемный отец — глава Ангелов Ада, через него я связан с ними. Я вырос с ними рядом.

Габриэль запрокинула голову и, щурясь, посмотрела Филиппу в лицо. Дымка над морем рассеялась окончательно, и за его спиной на морскую гладь упал первый робкий солнечный луч, золотя поверхность моря и образуя на его глади сияющую дорожку. Солнце засветило над волосами Филиппа яркий нимб, и она чуть не улыбнулась, подумав, что могла бы написать с него картину — с такого, каким МакГрегор был сейчас.

Ангел Ада. Подумать только.

— Ты не обязан мне ничего объяснять.

— Не обязан, — легко согласился Филипп. — Но хочу. Более того, должен. Я знаю, тебя удивили эти встречи, это было видно. И ты действительно слишком мало знаешь обо мне.

Слишком мало знаю?..

Вчерашний вечер вновь мелькнул перед глазами, пролив новый свет на поведение Филиппа.

Ты слишком серьезен, МакГрегор. А я, наоборот, окончательно бросила контроль… и не уверена, что жалею об этом.

Габриэль отвела взгляд, вновь подумав про свои собственные секреты, про ту жизнь, которую она оставила позади. Жизнь, в которой не было места чужим…

— Существуют тайны, о которых не стоит говорить. И… — Габриэль медленно подняла глаза на Филиппа, одновременно страшась своих последующих слов — и, вопреки всему, надеясь, что он сможет понять и это. — …Есть тайны, которыми небезопасно делиться. Которым лучше оставаться тайнами.

Филипп застыл, молча и напряженно, и у нее появилось ощущение, что она только что сказала что-то, поразившее его до глубины души.

Почему?

Что именно?..

Воздух между ними застыл, растянулся во времени и пространстве, и что-то сдвинулось в его хрустальной осенней чистоте, напоенной влажным запахом моря. Габриэль знала, она только что сказала нечто невероятно важное, но могла положиться лишь на свое внутреннее ощущение правильности.

— Действительно, — негромко проронил Филипп. — Некоторым тайнам лучше оставаться тайнами. Но, рано или поздно, истина все равно выплывает наружу.

Перед ней расстилались незнакомые воды; воды, сулившие неведомые сложности, тяжелые для навигации и скрывающие под своей толщей невидимые рифы. Габриэль сказала:

— Я не буду спрашивать. Не рассказывай, если не хочешь.

Филипп задумчиво изучал ее лицо.

— Ты сказала, что ответишь, если я спрошу.

— Отвечу.

Здесь и сейчас, этим холодным утром с шумом прибоя, рядом с этим человеком, которому претила ложь, Габриэль решила, что больше не позволит себе лгать и умалчивать. Если он спросит, она ответит, как и обещала. Если не спросит… что ж, это будет означать, что ее прошлое останется похороненным глубоко. Пусть от него и нельзя было избавиться полностью, потому что то, где она родилась, и то, кем она была по праву рождения, были неотъемлемой частью ее личности, ее характера, ее судьбы.

Но именно ее собственные тайны изначально оказались причиной ее неудавшегося брака, и Габриэль думала, что извлекла из этого горький урок. Больше никогда…

Пусть спрашивает, пусть получит честный ответ — и решит сам. Что для него важнее всего?..

— Почему ты ушла от него? — Ее не удивил вопрос. Она с самого начала знала, что для него важны мотивации, важны поступки — и то, что лежит в их истоках. Зачем. Почему.

Прибой вновь мягко накатил на берег, и Филипп шагнул из воды, вынудив ее еще сильнее запрокинуть голову, чтобы удержать его взгляд.

— Потому что он меня не знал, — слова удивили ее саму, и на пару долгих мгновений Габриэль замолчала, пытаясь осознать только что случившееся открытие.

Действительно, это и было настоящей причиной. Она никогда не рассказывала Марку о своей жизни — но он и не выглядел человеком, которого интересовало ее прошлое. Возможно, он додумал что-то сам, но при этом оказался совершенно на другом конце разгадки… интересно, скажи она ему правду, Марк посчитал бы ее сумасшедшей? Ненормальной? Просто фантазеркой?..

Было слишком поздно проверять, но Габриэль знала, что он никогда бы не поверил ее словам. Их отношения были обречены с самого начала.

Филипп молча кивнул, никак не комментируя ее слова. Солнце светило ему в спину, и от этого лицо, на котором и без того сложно было прочитать реакции, когда он этого не хотел, окончательно спряталось в тени.

— Почему ты расстался с Сабриной? — вопрос возник на губах сам собой, но брать слова назад было уже слишком поздно.

— По той же причине. — Ей почудилась усмешка в его словах, и Габриэль недоверчиво изогнула бровь. Филипп шагнул из моря и встал над ней, протянув раскрытую ладонь. — Что тебе еще рассказать?

— Бруно, — бездумно откликнулась она, принимая протянутую им руку, чтобы встать с песка. Ни один из них не задержал касание больше, чем было нужно, — но и это было своего рода признанием. — Расскажи про Бруно.

— Старый пень, которому надо было стать вторым Клаусом Майне. Или цыганским бароном, чтобы колесить по свету, не оборачиваясь назад, — ироничный тон не мог скрыть теплоты в голосе Филиппа, и Габриэль с неожиданной легкой тоской поняла, что МакГрегор по-настоящему любит своего приемного отца. — Он стащил меня за шкирку со своего мотоцикла, который я хотел угнать, сбежав из приюта. Божий промысел, не иначе, потому что Бруно и не собирался останавливаться у этого захолустного шотландского паба, ему надо было дальше, в дорогу. Но… все же остановился. И прихватил с собой наглого голодного мальчишку, поцарапавшего его байк.

Божий промысел? Фраза резанула уши, но Габриэль рассмеялась над продолжением, шутливо ткнув Филиппа в бок. Полузабытая легкость, которую, казалось, намертво похоронила прошлая ночь, вновь вернулась, на обратном пути разжившись трепетными крыльями Феникса.

— Тебе повезло с семьей. — Она все-таки не удержалась от слишком многое выдававшей фразы, но Филипп не задал вопроса. Просто посмотрел на нее, серьезно и слегка задумчиво, и начал рассказывать…

Шотландия, двадцать лет назад

…За окном кружился снег, крупными хлопьями заметая автомобильную стоянку, которую в этот ненастный зимний день занимали всего три транспортных средства. По странной иронии, все три были мотоциклами — осанистыми, маститыми, видавшими виды и исколесившими тысячи километров дорог.

Мальчишка, тощий и одетый в невзрачное отрепье, встал на цыпочки на деревянном ящике, чтобы получше разглядеть один из мотоциклов: серебристые отблески заманчиво мерцали в свете единственного уличного фонаря, увлекая обещанием горизонтов и дорог.

Как ему хотелось просто взять — и уехать, умчаться подальше, оставить далеко за спиной эту суровую, неласковую страну, к которой он не чувствовал ни малейшей приязни…

Гул голосов из обеденного зала стал еще громче; в коридоре послышался шум шагов, и мальчишка мгновенно спрыгнул с ящика, обводя тревожным взглядом комнату. В тусклом свете единственной лампы было видно, что укрыться здесь практически негде: подсобное помещение — а точнее, попросту наполовину выступающий над землей подвал, — было наполнено ящиками с алкоголем; кое-где высились специальные деревянные стенды для особых, явно коллекционных бутылок, но никакой защиты они предоставить не могли.

Мальчишка лихорадочно озирался вокруг, пытаясь отыскать укрытие, но придумал лишь нырнуть за ближайший ящик; светлые доски с просветами не могли полностью скрыть его угловатой, нескладной фигуры, но он все равно изо всех сил постарался остаться незамеченным.

Шаги приблизились; скрипнула отворяемая дверь, и на порог легла полоска света из коридора, тут же скрытая массивной фигурой владельца паба. Тот пошарил среди ящиков и извлек пару бутылок, удовлетворенно кивнув находке. Посвистев себе под нос, мужчина удалился, и мальчишка облегченно сполз по стене; от мысли, что его все-таки не обнаружили, у него попросту подогнулись коленки.

Минуты текли, складываясь в часы; за окном стремительно темнело, и мальчишка, вновь занявший место у подвального окна, уже не мог разглядеть среди снежной бури серебристого блеска сказочного мотоцикла. Заняться в подвальном помещении было решительно нечем, но здесь хотя бы было тепло — и мальчишка, этим холодным, заснеженным утром сбежавший из приюта, где провел все десять лет своей жизни, с неохотой гнал от себя мысль о том, что можно расстаться с этим теплом. Выйти в снег и ночь, коснуться серебристых хромированных деталей пропуска на свободу.

Уехать.

Улететь.

Он с тоской провел пальцем по холодному стеклу; дыхнул, чтобы окно запотело, и прочертил кончиком указательного пальца давно придуманный тайный знак: три половинки квадрата, перекрещенные от большей к меньшей.

Если зажмуриться и представить, что они начинают светиться вслед за его движениями, можно было без особого труда угадать в очертаниях знака — горы. Или, при изрядно развитом воображении, инициалы его имени.

Филипп.

Мальчишка упорно не желал вспоминать данную ему в приюте фамилию, прекрасно понимая, что она ему не родная: просто кто-то из воспитателей решил, что воспитаннику подходит самая обычная, взятая с потолка, скучная британская фамилия. Та, с которой он не чувствовал никакого родства.

Он бы хотел зваться иначе… но не знал ни своих родителей, ни своей семьи. Только приют; холодные, суровые стены старого шотландского дома; неприязненные лица воспитателей — и унылые, безрадостные глаза детей. Были и другие, еще более мрачные стороны приютской жизни, лишь добавлявшие желания сбежать, пока ему не пришлось познакомиться с ними поближе.

Трудно было ожидать большего от приюта, Филипп знал это в свои десять лет, как Библию и таблицу умножения, — и знал, что больше не хочет так жить. Поэтому и бежал этим утром из серых приютских стен, подготовившись заранее, сложив в брезентовый рюкзак все необходимое из своих скудных вещей и определив направление, в котором он мог встретить туристов.

Быть может, кто-то из них смог бы подкинуть его до границы — и если повезет, и до Лондона. Что он будет делать в Лондоне, Филипп пока не знал, но был смутно уверен в том, что любое место будет лучше холодных приютских стен. Да, конечно, воспитатели часто заостряли внимание на опасностях, ожидающих воспитанников вне границ приюта, но Филипп плохо умел бояться — и хорошо умел действовать.

Именно это фатальное сочетание качеств и привело его в подвал придорожного паба, где мальчишка и прятался сейчас, опасаясь показаться перед тремя хозяевами сверкающих мотоциклов.

Он знал, кто они, — услышал, как хозяин паба разговаривает с официанткой, сквозь зубы презрительно отзываясь о привычках Ангелов Ада и предупреждая ее, что они должны платить за все вперед. Знал — и не питал иллюзий на тему того, что может случиться, если его поймают в подвале.

Владелец паба тут же позвонит в полицию, и через час Филипп вновь окажется в ненавистном, доставшем его до самых печенок приюте. В лучшем случае байкеры лишь посмеются нежданному развлечению, в худшем — добавят свои пару тычков к болезненным, долго заживающим синякам от последней драки.

Но что ему оставалось?.. Мгновение мальчишка колебался, пытаясь решить, насколько опасным будет отдаться на милость дорожных бродяг, но его мучительные сомнения были прерваны вновь раздавшимся звуком шагов. Поспешно спрыгнув с ящика, Филипп не рассчитал движения и при приземлении нечаянно споткнулся о соседний; ящик перевернулся, раздался грохот и звон бьющихся бутылок.

— Что за дьявол?! — удивленно раздалось из коридора. — Крысы?!

Дверь, распахнутая мощным рывком, ударилась о стену, но Филиппа уже не было на месте преступления; открытое подвальное окно, из которого задувал ледяной ветер, было явным свидетельством того, куда делся нарушитель спокойствия, поневоле оказавшийся хулиганом. Вслед ему полетели забористые проклятия, но мальчишка уже не слышал сказанных с резким шотландским акцентом слов — он летел сквозь сугробы к парковке, поскальзываясь на обледеневшей плитке и отчаянно поминая всех известных ему святых.

Входная дверь паба распахнулась, послышалась голоса — но Филиппу было уже все равно, он оседлал хромированное чудовище, и сердце мальчишки упоенно зашлось радостью от почти осуществившейся мечты. Еще немного, еще чуть-чуть, вот этот переключатель, вот эта педаль…

Байк страшно взревел, но не тронулся с места, и сердце захолонуло от неизбежной беды.

— Ты смотри, пацан, — громко удивился один из байкеров, за шкирку извлекая Филиппа с сиденья. Мальчишка брыкнулся, но тут же брякнулся носом в снег, по-прежнему удерживаемый железной рукой владельца мотоцикла. — И что ж ты тут делаешь, малец? Поцарапал мой байк, щенок?

Его голос не был злым — наоборот, был даже приятным, переливался глубокими тонами, свойственными профессиональным певцам. А еще этот голос показался Филиппу чем-то знакомым, и мальчишка извернулся, пытаясь разглядеть из-под затянутой в кожаную куртку руки лицо. Вместо байкера в поле его зрения попал хозяин паба, и Филипп съежился, опознав в нем одного из приятелей приютского начальства. Того самого, чей холодный, липкий интерес к воспитанникам вызывал холодные мурашки по позвоночнику — и подсознательное желание надерзить, защитившись хотя бы словами.

Запахло бедой; на какое-то мгновение он даже перестал ощущать холод, настолько сильным был прилив внезапного страха.

Взгляд хозяина паба стал острым, внимательным; он пристально воззрился на худое лицо мальчишки, задержав внимание на его глазах. Даже в тусклом свете единственного фонаря было видно, что в глазах Филиппа светится вызов. И ненависть.

— Наверное, этот тот мальчишка, что утром сбежал из приюта. Его ищут. Я позвоню, — его голос был резким; неприятный тенор, буквально кричащий об опасности. Мужчина шагнул вперед и протянул руку, словно пытаясь отобрать у байкера его законную добычу.

— Из приюта? — эхом откликнулся байкер, отводя руку, и Филипп наконец-то смог бросить взгляд на своего тюремщика.

Он не был высоким; его волосы были черными, и на них мягкими хлопьями оседал снег — но мужчина вел себя так, словно это лишь досадное недоразумение, не стоящее его внимания. Кожаная куртка и джинсы — ничего примечательного, если не считать цветной нашивки на рукаве. Лицо, уже исчерченное первыми морщинами, было спокойным и по-своему жестким, словно его обладатель больше привык отдавать приказы, нежели выслушивать их от других.

И именно его Филипп видел в пламени камина.

— Стой, — кратко и резко сказал байкер, и владелец паба невольно отдернул уже протянутую руку. Филипп глядел на мужчину во все глаза. — Я разберусь сам. Иди.

— Он беглец, и я знаю откуда. Я вызову полицию, — возразил хозяин, сделав шаг назад, и мальчишка ощутил, как на мгновение нерешительно застыли пальцы байкера на его воротнике.

— Пусти! — Филипп извернулся и вцепился зубами в руку своего захватчика; байкер чертыхнулся — больше весело, чем зло, — и вновь ухватил мальчишку за куртку, для острастки тряхнув его за шиворот.

— Кусачий волчонок, — прищурился на него Ангел и решительно задвинул Филиппа себе за спину, сделав шаг к хозяину паба. Тот настороженно покосился на мужчину, а мальчишка застыл, нерешительно переводя взгляд с одного на второго. — Слушай сюда. Сейчас мы сделаем так. Мальчишка уезжает со мной. Если ты против, ребята отсыплют тебе местных фунтов или что там у вас в ходу, чтобы помочь пережить трагедию. Если ты совсем против…

Байкер сделал еще полшага в сторону хозяина паба. Он был на голову ниже своего соперника, но исходящая от него спокойная сила была безошибочной и опасной.

— И что же будет, если я против? — Хозяин волновался, и это было слышно в раскатистой «р» его шотландского акцента, внезапно обострившейся в разговоре. — Вы здесь проездом. Не стоит вмешиваться в дела, которые вас не касаются. Это наши, местные проблемы.

— А если я вмешаюсь?

Байкер сделал ленивый, но быстрый выпад кулаком в его сторону, заранее зная, что стоит слишком далеко для удара, но владелец паба все равно отшатнулся в сторону; нелепо взмахнул руками, поскользнувшись, и грянулся об обледеневший асфальт парковки, растянувшись на нем плашмя. Раздался противный, слабый треск — и присутствующие не сразу поняли, что упавший приложился затылком о бордюр.

Двое спутников байкера, до этого молчаливыми тенями подпиравших стену паба, пришли в движение. Один шагнул вперед и склонился над хозяином, ощупывая и осматривая упавшего; второй кивнул на Филиппа:

— Босс, если вы хотите его забрать, лучше сделать это сейчас. Мне кажется…

— Он умер. — Первый из байкеров выпрямился, уместив для этого руки на колени, и покачал головой. — Видимо, черепушка не выдержала. Грохнулся, как памятник.

— Замечательно, — раздосадованно чертыхнувшись, пробормотал их начальник. — И не хотели, а все равно вляпались!..

Он перевел взгляд на мальчишку, но Филиппу больше не хотелось бежать. Смутные, наводящие страх перешептывания старших воспитанников, полные отчаяния и безысходности лица детей из приюта, сама атмосфера, связанная с появлением там этого, уже мертвого, человека, — все это вызывало у Филиппа жутковатое, но ясное ощущение свершившейся справедливости.

— Он это заслужил. — Мальчишка твердо встретил взгляд байкера.

— Вот как, — в тоне его собеседника прозвучало любопытство. — Ты судишь без жалости. Впрочем, я готов допустить, что в этом случае ты безоговорочно прав, мне сразу не понравилась его гнусная рожа… но у всего на этом свете есть последствия. А сейчас — время покинуть это гнилое место. Залезай, волчонок. Двигаем отсюда, пока тебя не загребли назад.

— Угу, — вновь подал голос первый байкер. — Босс, мы останемся, подождем полиции. Расскажем, что он сам упал.

— Босс, будут неприятности, — добавил второй, кивая головой в сторону тела. — С этими.

Хозяин байка, с которого стащили Филиппа, согласно кивнул и положил руку на плечо мальчишки.

— Парень, я так понимаю, это твой шанс. Кстати, как тебя зовут?

— Филипп, — запинаясь, выдавил мальчишка; его взгляд поневоле притягивало лежащее тело, за какую-то минуту до этого бывшее живым человеком. Как… легко пришла смерть. И как обыденно отнеслись к этому окружающие люди. Быть может, так и надо?.. Он не чувствовал сожалений.

— Просто Филипп?

— Я из приюта. У меня нет фамилии. Нормальной. — Мальчишка вдруг замолчал и настороженно зыркнул на компанию. Только что услышанная фраза наконец осозналась полностью — и принесла с собой почти животный страх. У всего есть последствия… Эти трое, они вступились за него. То, чего не делал никто и никогда. — Я… вас не выдам. Могу остаться и рассказать, как все было.

Байкер коротко хохотнул и вновь с интересом покосился на Филиппа.

— Ценю предложение, но вынужден отказаться. Мы, конечно, плохие парни, но и в этом есть свои плюсы. Мне плевать на местные законы. И мы не обижаем детей. Так что, ты с нами?..

На то, чтобы принять решение, ушла доля секунды. Между неизвестностью, освещенной лишь пламенем видения, в котором проступали черты этого человека, и возвращением в приют он выбрал первое. Филипп кивнул и осторожно положил руку на мотоцикл.

— Хм. — Мужчина сощурился, взглянув куда-то вдаль, где за пеленой метели скрывались невидимые контуры гор. — Про фамилию. Ты шотландец. Пусть будет… МакГрегор. Как тебе, волчонок?

Филипп молча кивнул, влезая на мотоцикл позади своего спасителя, и тот на мгновение обернулся, прежде чем надеть шлем и протянуть мальчишке второй.

— Я Бруно. Бруно Хорст. Глава Ангелов Ада.

Росток, настоящее время

Филипп закончил рассказ, и Габриэль не задала ни единого вопроса. Хотелось бы ей, чтобы и в ее жизни был подобный Бруно — человек, твердо стоящий на ногах; человек, живущий в реальности.

Они бродили по побережью, заходя по колено в холодные осенние волны Балтийского моря; намочили одежду, не обращая никакого внимания на пронизывающий до костей ветер; извалялись в песке, когда Филипп нечаянно уронил Габриэль, показывая боевой прием; смеясь и пугая продавцов непонятными английскими шутками, купили себе костюмы на ярмарке — втайне друг от друга, чтобы не портить сюрприза.

Когда растрепанная, но почти счастливая Габриэль залезала на мотоцикл позади ухмыляющегося Филиппа, ее единственной мыслью было «я хочу, чтобы этот день не заканчивался»…

***

— Ты готова? Я жду внизу, — Филипп не стал заходить и позвонил ей на мобильный.

— Сейчас буду, — откликнулась по громкой связи Габриэль, заканчивая красить губы ярко-алой помадой. Она оглядела свое отражение в зеркале и невольно усмехнулась, сама не узнавая себя в маскарадном костюме. Быть кем-то иным оказалось неожиданно приятно, и Габриэль чувствовала, как ее потихоньку заражает атмосфера всеобщего праздника.

— Ну, держись, — мрачно сообщила она отсутствующему Филиппу. — И помни, что бал был твоей идеей.

Они встретились в холле гостиницы — и одновременно воззрились друг на друг с восхищенным ужасом.

— Я… ожидал иного, — слабо сказал Филипп, отходя от шока. Мгновение он не знал, как реагировать на увиденное, и все прежние потаенные страхи, возникшие при первой встрече с ней, вновь проступили на поверхности, патиной на старинном металле.

Перед ним стояла ведьма. Длинные, почти черные волосы Габриэль были художественно растрепаны и блестящими волнами падали на плечи, придавая ей вид испанской цыганки; глаза были щедро подведены чем-то черным и одновременно зеленовато-металлическим, отчего казались в два раза больше, — и металлический блеск теней делал ее взгляд неожиданно жестким, неузнаваемым.

Ее платье, длинное и с разрезами по бокам, было черным, но огненно-алые проблески в этой черноте — испанские мотивы в отделке — лишь усиливали общее ощущение инфернальной жути. МакГрегор не мог определиться, нравится ему эффект — или все же пугает, но одно он знал точно: он сам никогда бы не выбрал ей подобного наряда. И, более того, это было опасно — так гневить высшие силы, уже отправившие по ее следам неведомую угрозу…

Филипп не сразу пришел в себя, но все-таки нашел силы изобразить подобие улыбки на лице. Он откинул с головы капюшон и заставил себя встретить ее взгляд.

— Эсмеральда? — поинтересовался он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Нет, Моргана. — Габриэль держала в руках длинный черный осенний плащ. Она повернулась, давая ему возможность оценить общую картину, выставила ногу в красной туфельке и с насмешливым вызовом поинтересовалась: — Достаточно демонично?

— Не то слово, — пробормотал Филипп, с болезненной ясностью осознавая, что они не могли попасть в роли сильнее, даже если бы договорились заранее. Он скосил глаза на свое отражение в зеркале фойе, и по позвоночнику вновь продрала холодная дрожь.

Длинная черная хламида доходила до пола, широкий капюшон лежал на плечах воротником, подчеркивая бутафорскую испанскую бородку и суровые стальные глаза.

— Торквемада? — Она вздернула бровь знакомым веселым жестом, но Филиппу было не до смеха.

— Инквизитор и ведьма… да, нарочно не придумаешь.

— Я бы предпочла рыцаря и его волшебницу, — шутливо поежилась Габриэль, явно войдя в роль. — Надеюсь, ты не взял с собой факел? Я слишком молода, чтобы так бесславно погибнуть. Еще вся жизнь впереди, нужно околдовать Британию и все такое.

— Действительно. — Видение в огне вновь мелькнуло перед глазами, и Филипп ответил вымученной улыбкой.

Слишком молода, чтобы погибнуть… ох, Габриэль, не гневи Всевышнего, молчи, умоляю, молчи. Не притягивай беды.

Она все-таки что-то почуяла, потому что обернулась к нему вполоборота, вопросительно взглянула, слегка наклонив голову.

— Это судьба, дитя мое. Покайся и не греши, — со слегка натужной усмешкой развел руками инквизитор, только что на своей шкуре ощутивший, каково это — знать, что человек перед тобой уже приговорен, а ты, кажется, бессилен. — Ты готова?

— Пойдем, — согласилась ведьма, хищно блеснув глазами. — Согрешим напоследок…

Филипп не ответил; конечно, она не нарочно выбрала именно эти слова и не нарочно оделась ведьмой в пару инквизитору в эту ночь разгула нечисти, но каждое сказанное ею слово лишь подпитывало ощущение обреченности. Он привык верить знакам, и сейчас все знамения и символы складывались в картину, которую он не желал, не собирался рассматривать вблизи… но кто, в конце концов, интересовался, чего он хочет в этой жизни?..

Все уже определено. Можно ли бороться с предначертанным?..

Ночь Хеллоуина, кельтского Самхэйна, праздника, когда на землю возвращаются духи умерших, захлестнула Берлин разноцветной яркой волной. Ряженые всех возрастов и обоих полов высыпали на улицы навстречу теплой осенней ночи; последний день октября внезапно одарил берлинцев хорошей погодой, и под оранжевыми фонарями было красочно и людно.

Фонари-тыквы украшали витрины всех без исключения магазинов, а стайки детей, переодетых в остроконечные шляпы, костюмы пиратов и скелетов, упоенно носились по паркам, приставая к прохожим с требованием откупиться от нечисти. Габриэль со смешком отклонила навязчивые ухаживания сурового рыцаря, и лишь вовремя показанный незаметно звереющим инквизитором кулак удержал представителя Тевтонского ордена от второй попытки. Хватало вокруг и персонажей современного фольклора: группа супергероев в ярких плащах мирно дула пиво у дверей ближайшего бара, а два размалеванных под Джокера берлинца на повышенных тонах выясняли на скамье что-то важное, но совершенно не поддающееся расшифровке по причине густого баварского акцента.

Путь до выставочного центра занял довольно много времени, но до назначенного Вайлахером часа все равно еще оставалось время, и обрадовавшаяся теплой ночи толпа не пожелала ждать начала бала внутри, высыпав на огромную площадь перед зданием. Филипп замедлил шаг, рассеянно пропустив Габриэль вперед; он искал Вайлахера или кого-то из знакомых, чтобы узнать, как продвигается расследование ограбления «Флемаля», но взгляд скользил по ряженой толпе, не задерживаясь на отдельных лицах и силуэтах.

Монах Тук из толпы узрел собрата по рясе и подмигнул с непонятной лихостью, уместив на плечо бейсбольную биту вместо дубины, но его тут же технично оттер в сторону рогатый черт, изобразивший перед Габриэль куртуазный и слегка неприличный поклон.

Филипп криво усмехнулся, подумав, что в черта вполне мог бы вырядиться и Ферле, — и тут же увидел Даниэля в толпе у выставочного центра.

Как говориться, кто дьявола помянет…

Ферле играл Мефистофеля — в стиле ар-нуво, с начищенными ботинками и серебристыми паттернами бесовских символов на глянцевой черноте костюма; и даже рога его казались естественными, непринужденно пробивающимися острыми кончиками между художественно уложенных прядей. У МакГрегора свело зубы от внезапного прилива неприязни, и он обхватил пальцами предплечье своей спутницы, потянув ее на себя. Габриэль удивленно обернулась, но последовала за ним. Филиппу не хотелось, чтобы Ферле видел их вдвоем; изощренный ум старого неприятеля нашел бы способ и подходящие слова, чтобы отравить им вечер, а МакГрегору и без того хватало тревог.

Они нырнули в толпу гуляющих; мелькнула среди ряженых злая и бесшабашная улыбка монаха Тука, из группы отдыхающих показался все тот же рыцарь, волоча за собой ухмыляющегося и откровенно пьяного черта, — и ночь внезапно превратилась в негатив, сместив фокус внимания Филиппа. Чувство опасности возникло резко, вонзившись под лопатку невидимым холодным острием римского меча.

МакГрегор резко оттолкнул в сторону Габриэль, отшатнулся влево сам, уходя из зоны поражения, — и бейсбольная бита, заменяющая монаху дубину, просвистела в сантиметре от его головы.

— Прости, мужик, нечаянно, — со злорадной радостью сообщил ряженый в брата Тука — и размахнулся для нового удара. Филипп нырнул ему под руку, вцепившись в держащее дубину запястье, и резко дернул, пытаясь заставить монаха выпустить оружие. Ряженые, не сразу сообразившие, что происходит, отшатнулись в разные стороны с недоуменными возгласами; откуда-то прозвучал насмешливый совет пойти протрезветь, но пока что в настроении окружающих не было настоящей тревоги.

— Фил!.. — в резком возгласе Габриэль было предупреждение, и МакГрегор отшвырнул от себя монаха, резко разворачиваясь в сторону новой опасности.

Их с самого начала было трое — и Филипп осознал всю цепочку в единый момент, увидев, как рыцарь и волшебным образом протрезвевший черт рассыпались в разные стороны, окружая его и перекрывая пути к отступлению. Роли были извращенно перевернуты: в металлической длани рыцаря Ордена вместо меча прятался короткий, едва видимый при свете фонарей нож, а в кулаке черта была зажата матовая рукоять пистолета. Толпа мешала, и рыцарь рявкнул ругательство, прогоняя со своего пути ряженых, чтобы получить пространство для действий.

Вокруг раздались крики страха, местами прерывающиеся уверениями, что оружие бутафорское, ведь сегодня Хеллоуин; Филипп точно знал, что оружие в руке черта было настоящим.

Более того, он совсем недавно сам держал в руке такой же пистолет, мерцающий серебром, похожим на ртуть…

Он поймал встревоженный взгляд Габриэль, отделенной от него тандемом черта и монаха, и отрицательно качнул головой, зная, что она поймет. Она закусила губу с досады и беспомощно сжала кулаки, явно проклиная свой наряд и полное отсутствие чего-либо, способного сойти за оружие, но МакГрегору было не до этого — от близости знакомого пистолета на него накатила волна головокружения, но он постарался прогнать ощущения, продолжая следить за всеми тремя противниками.

Они не нападали на Габриэль, полностью сосредоточившись на нем, вопреки всем страхам Филиппа, но он не смел выпускать ее из периферии зрения, зная, как легко может случиться то, что при военных действиях принято именовать «сопутствующим уроном».

Ее может задеть случайно. Она все еще в опасности.

Они напали одновременно, словно где-то свыше был отдан приказ. Вновь мелькнула в свете фонарей бита монаха, пытавшегося сделать так, чтобы МакГрегор отшатнулся в сторону, оказавшись в зоне поражения рыцаря с его необычным, опасно поблескивающим кинжалом. Черт с пистолетом держался чуть поодаль, выжидая подходящего момента и благоразумно не ввязываясь пока что в ближний бой. Он вообще почему-то казался нерешительным, и Филипп отметил эту странность, не тратя времени на размышления о ее причинах.

Разрозненные фрагменты сложились в одну общую картину: черт находился слишком близко к Габриэль, а блестящее серебро в руке рыцаря угрожало ему самому — и единственным препятствием мог стать лишь этот яростный и веселый монах, не привыкший рассчитывать своих движений; монах, в чьих повадках сквозили приемы уличного хулигана.

Филипп выбрал единомоментно, уже предчувствуя, к чему приведут его действия, но при этом отказываясь до конца прослеживать итог — потому что знал, что так глубоко сейчас идти нельзя.

Потом.

МакГрегор подался назад в самый последний момент, когда глаза брата Тука уже изумленно и злорадно расширились от предвкушения угодившего в цель удара; он отшатнулся, вынуждая монаха почти завалиться от инерции удара, и перехватил биту, с силой дернув ее на себя и одновременно заламывая руку противника. Филипп прижал крепче левую руку монаха и перехватил правую, пытаясь отобрать оружие.

Выстрел раздался одновременно с движением, и в толпе прозвучали испуганные вскрики. Ряженые прыснули в разные стороны, рядом с Филиппом раздался хриплый вздох, и он стиснул зубы, увидев в неверном сиянии неоновой вывески, как расползается на асфальте темное пятно. В ушах билась кровь, хотелось закричать — или вырвать у рыцаря его кинжал, вонзить его в уже раненого монаха, провернуть, слушая, как под жестокой рукой рвутся ткани и ломаются кости…

Филипп резко мотнул головой, стряхивая внезапное наваждение, и с неожиданно накатившей слабостью опустился, практически упал вниз, продолжая удерживать брата Тука. МакГрегор посмотрел вокруг расфокусированным, мутным взглядом, но не увидел уже ни черта, ни рыцаря; вместо них ему на глаза попалась Габриэль, оттолкнувшая со своего пути кого-то из причитающих берлинцев, чтобы рухнуть на колени рядом с Филиппом.

— Мы ничего не сделаем, — хрипло сказала она, наклонившись к ране монаха и тут же вскинув глаза на Филиппа. — Может, успеет реанимация.

Издалека зазвучали сирены полиции. Филипп невольно ослабил хватку, и удерживаемый им монах бессильно обмяк у него в руках. Его дыхание вырывалось наружу резкими хрипами; было понятно, что противнику совсем худо. С трудом подняв веки, брат Тук посмотрел на Филиппа. Тот вздрогнул — в глазах раненого горела чистая, сконцентрированная ненависть.

— Демон! — простонал монах, закатывая глаза в предсмертной агонии. — Будь ты проклят!

Из его горла вырвался резкий хрип, и все затихло. Габриэль наклонилась к груди монаха, слушая дыхание, и не сразу выпрямилась назад.

— Он умер.

Они молча смотрели друг на друга, пока не появились полицейские.

Медики опросили Филиппа и Габриэль, убедившись, что у них нет никаких повреждений, помимо запоздалого шока; машина скорой помощи забрала труп, а оставшиеся на месте действия полицейские допросили. Вердиктом полиции стали бандитские разборки вследствие приема наркотиков — пары свидетелей, умудрившихся в полутьме будто бы разглядеть расширенные зрачки нападающих, оказалось достаточно для протокола. Претензий к Филиппу у полиции не оказалось.

МакГрегор сидел на бордюре, уронив голову на руки, и ждал, пока полицейские вдалеке у ворот закончат допрашивать Габриэль; он не сразу понял, что легкие, практически невесомые шаги были смутно знакомыми — и не принадлежали девушке.

Ферле изящно наклонился к Филиппу, обдав его запахом алкоголя и дорогого парфюма; усмехнулся в лицо:

— Теперь ты еще и убийца, МакГрегор. И как тебе, оружейник?..

Филипп стиснул зубы, удерживая внутри рвущиеся на свет непристойные слова.

— Я его не убивал.

— О, но ты убил. Ты знал, что вытаскиваешь его на линию огня. Ведь так, легат? Ты все так же безжалостен, — в голосе Даниэля Ферле слышалось затаенное торжество, искажавшее его голос, делавшее привычные модуляции совершенно чужими.

— Ты пьян, Ферле, — резко бросил Филипп. — И заговариваешься. Свали.

Блестящий шарф и серебристый смех наследника «Флемаля» еще раз померещились ему в ночной темноте, но затем пришла Габриэль — и больше не было нужно ничего.

Позднее, вечером

В комнате царил хаос.

Из колонок доносился рок: гитарные риффы Scorpions, совсем недавно сменившие Bon Jovi. На столике стояла наполовину пустая бутылка виски, рядом — целых три стакана; четвертый, перевернутый, валялся на ковре. Всевозможные вещи были раскиданы по всем существующим поверхностям, и в центре этого бардака сидели Филипп и Габриэль — и играли в карты. Ни один из них не смог бы внятно ответить, кто именно предложил игру, — и ни один из них не понимал, какого черта они вообще продолжают играть.

Филипп давно избавился от своего инквизиторского балахона, под которым обнаружились все те же драные утренние джинсы и майка; Габриэль сидела на кресле боком, скинув туфли и задрав ноги на подлокотник кресла так, что край платья оказался практически на середине бедра.

…Вернувшись из полицейского участка, они завалились в лифт, словно пьяные, и у Филиппа было смутное ощущение, что именно он схватил ее за руку и потянул за собой в его номер. Уже оказавшись там, они оба по молчаливому согласию и одновременной инициативе устроили небольшую попойку, чтобы поставить точку в сумасшедшем дне.

Не то чтобы это было им действительно нужно.

Филипп был пьян без вина и виски, пьян адреналином, кровью и смертью, и даже нежданное, пугающее явление «серебра» в чужих руках не могло перевесить этой бури ощущений.

Ярость драки, холодная сосредоточенность действий, биение пульса в ушах, воспоминания о темной крови на асфальте... вместо того чтобы испугать, это все заставило его острее ощутить жизнь, течение крови в своих жилах, биение сердца и послушный ответ мышц; заставило почти физически увидеть процесс иннервации, реакцию тела на моментальные приказы сознания; почувствовать, как опьяняет ощущение того, что ты вышел из боя живым.

Ему не надо было спрашивать, чтобы понять, что Габриэль чувствовала то же самое, он видел это в ее глазах — темную, мрачную радость; рассвет, взрывающийся над морем.

Мы живы.

Он чувствовал странное ликование от того, что они оба оказались похожи, что случившаяся рядом смерть не заставила их скорчиться в углу в приступе страха и тошноты. Он смотрел в лицо Габриэль и видел там не ужас и отвращение, а спокойную уверенность в том, что все случилось правильно.

И одновременно испытывал холодный, леденящий ужас от того, что захлестывающий его вихрь ощущений никак, никоим образом не мог быть оправдан перед лицом Всевышнего. Пусть нечаянно — а нечаянно ли?.. — пусть не желая того, но он отнял у человека жизнь. И должен испытывать раскаяние, стыд, вину… а не упоение от почти святотатственной мысли, что ряженый монах — мертв, а они оба — живы.

Господи, прости душу грешную… mea culpa, сonfiteor…

Но раскаяние не приходило, а приходили — земные и откровенно грешные мысли, в которых, если взять их отдельно, не было ничего плохого, но которые были почти кощунством в данной ситуации.

Филипп изо всех сил старался взять себя в руки. Скотч должен был притупить эти ощущения, но адреналиновая буря полностью погасила эффект алкоголя. Спустя три раунда карточной игры спокойствие так и не пришло. Наоборот, стало хуже.

Габриэль сидела слишком близко, и темная радость в ее глазах заставляла его почти терять сознание от дикого желания.

Он из последних сил цеплялся за голос разума. Его разум не хотел потерять ее, ввязавшись в уже опробованный и не приводящий ни к какому итогу паттерн отношений. Разум издевательски напоминал, что его тайна и характер не способствовали скорому обретению счастья в любви. Разумшептал, что он никогда не умел любить, зато с успехом разрушал все то, чего касался. Разумвкрадчиво напоминал об адреналиновом взрыве в крови, виня выброс гормонов во всем происходящем.

Другая сущность, не имеющая ничего общего с разумом, смеясь, шептала посмотреть в лицо своему отражению и признать правду.

Не лги себе — ты хотел сделать ее своей сразу, как только увидел, еще в тот первый день на лондонском мосту.

— Ты проиграл! — Габриэль ликующе выложила перед ним флэш-рояль, и туз пик, карта смерти и удачи, соскользнула на пол от чуть слишком размашистого движения. Филипп отметил, что у нее слегка дрожали руки, и отстраненно подумал, что ожидал от нее намного меньшего; по всем законам жанра она должна была вести себя иначе. Не так… естественно, держа удар.

Габриэль.

Он поднялся с кровати и распахнул окно навстречу холодному осеннему воздуху, желая, чтобы ветер унес сегодняшний вечер куда подальше. Свесившись через подоконник, глотнул ночного воздуха, и лишь после этого позволил себе выпрямиться и обернуться.

Габриэль резко вскинула голову, встретив его взгляд, и адреналиновый шторм безжалостно утопил голос разума в темных водах желания.

— Иди сюда.

Он шагнул к креслу, и карты в ее руке рассыпались по ковру.

…Поцелуй, от которого можно задохнуться, вес тела, прижимающий ее к полу.

Знаешь… я всегда все портил. Я не хотел приближать тебя к себе. Раньше… я…

Стон вместо непроизнесенных слов, горячий шепот, от которого по телу прокатывается волна жара, — но ответ остается таким же неозвученным, потаенным.

Я не хочу ничего знать о твоем прошлом. Ты родился вчера, сегодня мы встретились. Не надо…

Руки, скользящие по телу… ниже… еще ниже…

Знаешь… я не все тебе сказал… но это неважно. Уже — неважно.

Шорох летящей на пол одежды, порыв холодного ветра из окна, мурашки на обнаженной коже.

Я тоже… и не скажу… но какая уже разница? Правда?

Жесткие и одновременно ласковые пальцы, обжигающее тепло другого тела.

Знаешь… я с первой встречи не знал, что тебе сказать. Вел себя как полный идиот. Coup de foudre[3]. Тепло и свет, о Боже.

Тихий смех в темноте, озеро оранжевого света из окна — и дорожка поцелуев, причиняющих боль.

А я сразу решила, что пойду с тобой туда, куда позовешь…

Горячее дыхание на коже, отраженный свет в глазах.

Правда?

Узор на ковре в тусклом свете фонарей, пальцы скользят вдоль рисунка на его коже — татуировка? шрам?.. — странный знак из пересеченных линий.

Нет. Да. Не знаю.

Призрачная луна Самхэйна, бледное пятно, сливающееся с оранжевым уличным светом, взгляд — глаза в глаза.

А сейчас — знаешь?..

…Объятия, крепкие до боли. Сдвинувшийся, плывущий в оранжевом мареве мир.

И тишина, мысленная и реальная. Завершенность.

— Возвращайся со мной.

— Серьезно? — Она приподнимается на локте и испытующе смотрит ему в глаза. Настороженно, как будто ищет сожалений, вины — но он далеко за порогом раскаяния.

— Да, — признает Филипп — и целует ее так, что на губах остается капелька крови.

— …Возможно. — Она осторожна, как будто подобная возможность никогда не приходила в голову раньше. Но так и было, ведь правда?

— Ты обещала ответить честно, если я спрошу, — усмехается он.

— Честно? — иронически поднимает бровь Габриэль. — А ты мне — веришь?

Он отвечает улыбкой и прищуренным взглядом, но… не словами.

— Да, ты нечисть, которая питается негативными эмоциями, точно, — разочарованно тянет она.

— Я-а? — почти оскорбляется он.

— Да. А еще ты — то, что доктор прописал. Лично мне, от уныния и скуки.

— Bad medicine[4], — ухмыляется он, и ночь спускается на них со всеми своими звездами.

Вот и сбылись «Влюбленные».

[1] Это страсть? Это любовь?

Что бы это ни было, мне этого мало.

Когда я осматриваюсь по сторонам, скажи, кому я могу доверять?

Это любовь? (англ.)

[2] Архангел Гавриил (араб.)

[3] Удар молнии (фр.)

[4] “Сильный наркотик” (англ.), песня Bon Jovi

Intermezzo II

Intermezzo II

51 AD, Британские острова

Штормовой ветер рванул с плеч алый плащ, пронзая до самых костей промозглым холодом, и Веспасиан с чувством выругался под молчаливое одобрение дозорного: еще с утра рассвет обещал ясный день, солнце успело хорошенько припечь разложенную войсками на просушку амуницию — и вот, полюбуйтесь!.. Не иначе, британские друиды собрались всем скопом по поводу своего праздника — кажется, он назывался Самхэйн?.. — и сосредоточенно колдовали, пытаясь от души нагадить римским завоевателям.

Слегка отведя душу, легат бросил раздосадованный взгляд на заволакивающие небо тучи и пошел по виа Претория к зданию штаба.

Средних лет, с начинающими редеть вьющимися волосами, Веспасиан — типичный представитель италийской глубинки — практически не отличался внешне от своих солдат; знатным происхождением полководец тоже похвастаться не мог, но при этом и не старался казаться не тем, кто есть на самом деле, — и за это вполне заслужил преданность и одобрение своих войск.

Второй легион жил своей жизнью; с южной стороны раздавались раздраженные окрики центурионов, муштрующих своих подчиненных, доносились запахи еды, кожи, нужников, тут же сносимые в сторону набирающим силу штормовым ветром.

Рассеянно кивнув двум дозорным, разнявшим перед ним копья на входе, Веспасиан прошел в таблинум — комнату, служившую ему штабом; тяжелая, обитая железными бляшками дверь захлопнулась за спиной легата, отгородив его от шума и суеты римского лагеря.

Таблинум легата больше походил на казарму — широкую, но по-спартански голую, лишенную всех излишеств и ненужных удобств. Огромный мраморный стол, заваленный свитками, был главным предметом в большой и почти пустой комнате. Жаровня обдала хозяина кабинета приятным жаром, и Веспасиан наклонился над ней, наливая себе в серебряную чашу вина из гревшегося на углях кувшина.

У него был тяжелый день — впрочем, в Британии таким можно было назвать каждый первый день, забыв про календарь и благоприятные исчисления; даже присутствие в лагере супруги, Флавии, ничуть не радовало Веспасиана — скорее вносило лишние помехи в его расписание. Время, отданное жене, тоже принадлежало армии, и глава Второго легиона с совершеннейшей ясностью понимал, что вскоре Флавию предстоит отправить назад, в Рим… тем самым вернув ее в родную стихию заговоров и обмана. Куда катился мир, если верить больше нельзя было даже любимой жене?..

На столе, развернутый, лежал принадлежащий Флавии свиток, часть поэмы Вергилия. Легат с нелегким сердцем воззрился на отмеченные супругой стихи:

«Omnia vincit amor: et nos cedamus amori…»[1]

Если бы все было так просто; если бы можно было поставить семью и любовь во главу угла… но нет, это судьба не для легата, не для полководца, за которым идут легионы. Но ведь и Флавия не полностью следовала завету Вергилия, иначе бы не играла в политику и обман, подвергая опасности семью… пусть она и утверждала, что делает это во имя него, Веспасиана.

Легат тяжело вздохнул и сделал глоток из чаши, некогда принадлежавшей его бабке. Последние запасы фалернского уже были на исходе, и моменты, когда можно было в покое насладиться подогретым вином, случались все реже…

Веспасиану все больше казалось, что Британия сделала его другим человеком. Кем-то, кто ставит сражения и победу в них впереди всего; кем-то, кто не желает даже слушать увещеваний жены о грядущей карьере политика… как будто он потерял свою тень на этих туманных островах, подцепив вместо нее что-то вроде метки Марса. И действительно, военная удача сопутствовала легату Второго легиона всегда и везде, не оставляя своим странным благословением любое его предприятие. И, как это водилось всегда и везде, солдаты шли вслед за удачливым полководцем, обожая его безраздельно и всецело… настолько, что это уже начинало пугать. Что можно сделать, имея за собой поддержку легионов?.. И стоит ли вообще ввязываться в долгие и сложные политические интриги, если путь — вот он, уже лежит перед ним, осиянный алой звездой бога войны?..

Вино приятно согревало, и напряжение дня потихоньку отпускало. Но раздался стук в дверь, и раздосадованный помехой легат недовольно рявкнул:

— Кто там?!..

— Авл Вителлий просит аудиенции, — доложил нервный и слегка пришептывающий от этого секретарь.

— Зови, — буркнул Веспасиан, с сожалением расставаясь с мыслью о приятном отдыхе в одиночестве. Похоже, действительно все друиды Темной Луны собрались сегодня вместе, чтобы от души нагадить легату: мало что могло испортить Веспасиану настроение сильнее компании Вителлия.

— Неужели фалернское? Я чую его с порога. — Мужчина в алом плаще, зажав под мышкой блестящий шлем, шагнул через порог.

Старшему трибуну не было еще и тридцати, но его лицо и тело уже носили отпечаток образа жизни, полного излишеств. Казалось, среди грехов и пороков римской знати не было ни единого, которого бы не испробовал на себе молодой штабной офицер: женщины, азартные игры, вино, чревоугодие…

Веспасиан не осуждал своего трибуна за разгульную жизнь; многие из солдат и офицеров ничем не отличались от Вителлия. Причиной его затаенной, молчаливой неприязни было другое: политика, столь чуждая прямому и открытому характеру легата, была средой обитания Вителлия. Каждое его слово, каждый поступок, казалось, имели двойное и тройное дно, и отделить офицера — чьи воинские умения вполне заслужили одобрение Веспасиана, — от политика было невероятно сложно.

Легат молча отсалютовал подчиненному чашей, не предлагая налить и ему. Технически Веспасиан превосходил рангом старшего трибуна, но Вителлий был любимцем императора Клавдия, был отпрыском римской знати, по уши замазанным в политике, — и, пусть ссориться с ним в открытую было опасно, не мешало иногда указать, чье слово в итоге останется решающим.

— Неужели пожалеешь фалернского для усмирителя скучных варварских деревень? — Вителлий с усмешкой задрал бровь, потянувшись к чаше.

— Налей, — нехотя позволил Веспасиан, садясь за стол. — Итак, что привело тебя ко мне?.. Ты знаешь, время легата слишком ценно, чтобы тратить его на пустые разговоры.

— О, конечно, я бы не посмел. — Тонкая улыбка на крупно слепленном лице с породистым римским носом говорила об обратном. — Но, пожалуй, это дело стоит того, чтобы отнять немного времени у легата.

— Говори. — Веспасиан осушил чашу и пристально взглянул на Вителлия. — Итак?..

— Лазутчики только что вернулись, — сказал Вителлий, единым махом расправляясь со своей чашей, и широко улыбнулся легату: — Им известно точное местонахождение Каратака. Если повезет, мы можем расправиться с вождем самого главного племени британцев одним махом.

— Везению нет места в стратегическом планировании, — единственно из духа противоречия возразил Веспасиан. В глубине души он верил в богов, верил и в их благоволения и, пожалуй, всерьез приносил жертвы перед алтарем легиона… но Вителлий?.. Нет. — Почему они не зашли ко мне первыми?

Старший трибун почуял угрозу в голосе легата и отозвался мгновенно:

— Мой патруль встретил их перед лагерем, так вышло, что я, старший офицер, потребовал немедленного доклада.

— Ты превысил свои полномочия, трибун. — Взгляд Веспасиана полыхнул чем-то страшным, но Вителлий устоял перед гневом начальства. Улыбнувшись, он извлек откуда-то запечатанную амфору, покрытую пыльными разводами, и почти с нежностью презентовал ее легату, протянув в ладонях вперед:

— Я приношу свои извинения, и пусть это вино будет испито во имя мира между нами. Я знаю, легат, что мы не всегда ладим… но смею надеяться, что в дальнейшем мы изберем для себя разные дороги. И пусть каждого из нас ожидает успех!.. — Вителиий усмехнулся, прищурившись: — Кстати, до меня дошли слухи, что Клавдий собирается отозвать тебя в Рим и назначить почетным консулом?..

— Что это?.. — Веспасиан со смутным подозрением изучал потертую старинную амфору. Он намеренно пропустил мимо ушей вопрос старшего трибуна; не стоило заранее обсуждать несбывшееся — особенно с тем, кому, возможно, предстоит стать твоим противником в сложных хитросплетениях политики дворца.

— Цитрус, — пояснил Вителлий, с ловкостью расправляясь с запечатанным горлышком. — Из садов матери-Рима, где солнце светит так, как нигде больше… и пусть подземные боги заберут Британию с ее дождями, когда у нас есть подобное вино!

Легат не удержался от смешка, в этот раз полностью разделяя оценку Вителлием Британских островов.

— За Рим! — возгласил трибун, когда солнечная ароматная струя полилась в чаши.

— За Рим, — согласился Веспасиан, делая глоток экзотического напитка. Медовое, сладкое послевкусие мягко пришло вслед за резким ароматом апельсина; вино огнем разлилось в крови — и мир пошатнулся, поплыл, стал нечетким и размытым по краям…

Легат попытался привстать за столом, задел чашу ладонью, и вино полилось на свитки, наполняя воздух душным цитрусовым ароматом. Веспасиана повело в сторону, и он тяжело рухнул на стол.

— Ты… меня… отравил! — прохрипел легат, с ненавистью поднимая глаза на старшего трибуна.

— О нет, легат, — певуче и почти нежно проговорил Вителлий, наклоняясь над ним, чтобы заглянуть в глаза. — Не тебя… твою тень. Тень, которой пора уснуть, уйти, чтобы дать место другим…Dorme, Phaleg, memoria obscurata…[2]

Все завертелось перед глазами, и больше Веспасиан не слышал уже ничего.

[1] Все побеждает любовь, и мы пред любовью склонимся (лат.)

[2] Спи, Фалег, память потускнела… (лат.)

Аркан VII. Колесница

Аркан VII — Колесница

Toda mi vida te la pongo a tus pies No pidas permiso, solo ven conmigo Maluma, Sin contrato[1]

Филипп проснулся резко, как будто выныривая из-под душной толщи воды, — и все сенсорное восприятие включилось сразу, обрушив на него лавину образов и ощущений. Кто-то вновь смотрел за ним, наблюдал, настороженно и оценивающе, и мысль «вот и сбылись Влюбленные», чужая и непонятная, пришла и утекла в пустоту, не успев закрепиться в сознании...

Солнце, проникая сквозь полуоткрытые занавески, заливало комнату гостиницы, вчера скучно серую и безликую, сияющей светлой рекой, и в этом потоке света стояла Габриэль, закрыв глаза и купаясь в уже отдающем осенью тепле. Она еще не возвращалась к себе и вновь была во вчерашнем маскарадном костюме, платье ведьмы-Морганы, но длинная ало-черная хламида уже не могла скрыть ничего: перед глазами Филиппа быстрой вереницей промелькнули образы прошедшей ночи, и он моргнул, стараясь прогнуть наваждение.

— Ты проснулся, — полувопросительно, полуутвердительно сказала Габриэль.

МакГрегор молча кивнул, не сразу сообразив, что она не увидит жеста; не дождавшись ответа, Габриэль повернула голову — и Филипп почувствовал на себе ее взгляд, оценивающий и настороженный. Нехороший взгляд.

Он сел в кровати, едва заметив, как соскользнуло на пол покрывало; захотелось прикрыться под этим пристальным, изучающим взглядом.

Неужели этот ночной безмолвный диалог, жутковатое понимание без слов — лишь видение? Сон?

Господи, не допусти. Не сейчас. Не с ней.

— Доброе утро, — фраза вышла дежурной, такой же безликой, как серые стены комнаты отеля, и Филипп испытал внезапную злость на это утро, никак не желающее превращаться в законное продолжение ночи. — Что случилось?

В ее взгляде что-то дрогнуло, оттаяло, и Габриэль окончательно развернулась к нему, покидая зачарованный круг света.

Она молчала — и на миг ему стало по-настоящему страшно. Быть может, Габриэль жалеет о том, что случилось. Быть может, импульсивность характера заставила ее прыгнуть очертя голову в то, во что она не ввязалась бы никогда, будь на дворе — день и не бушуй в крови адреналин неудачного покушения…

— Сожалеешь? — Он никогда не умел разговаривать намеками, предпочитая затаенным смыслам открытый конфликт, и сейчас тоже подался вперед, положив локти на колени и взглянув ей в лицо.

— А ты? — В глазах Габриэль светилась настороженность, почему-то напомнившая ему Мару, — и Филипп внезапно понял причину ее поведения. Опасливый, напуганный зверь, к которому следовало подходить осторожно… и которому нужна была прозрачная, кристальная ясность; уверенность — в том, кто рядом.

— Нет, — мгновенно отозвался он. — Никогда. Не с тобой.

Она на секунду закрыла глаза, потом сделала осторожный шаг в его сторону — и Филипп с затаенной, невероятной радостью понял, что угадал.

— Иди сюда. — Он протянул ей руку, как вчера, всерьез ожидая, что она тут же ответит на зов,— но Габриэль лукаво склонила голову, задумчиво изучая его ладонь, как нечто незнакомое и не слишком достойное доверия.

— Зачем?

В ответном смешке Филиппа было поровну веселья и раздражения.

— Пожалуйста.

— Ну, если ты просишь… — протянула Габриэль, словно нехотя протягивая руку и кончиками пальцев дотрагиваясь до его ладони. Реакция Филиппа была молниеносной: он подался вперед, хватая ее за руку, и с силой дернул ее на себя.

Смеясь и чертыхаясь, они рухнули на кровать; перекатились по смятым простыням, и Филипп без особых усилий одержал верх в их шутливой борьбе, прижав ее запястья к матрасу.

— Ты вернешься со мной в Лондон? — Он был серьезен, но захват пальцев, на первый взгляд казавшийся стальными наручниками, на деле был готов разжаться в любой момент.

— Зачем? — Ее глаза, яркие и глубокие, смеялись, но за уже озвученным вопросом стояло что-то такое, о чем Габриэль, видимо, тут же пожалела, потому что ее лицо замкнулось. Филипп не дал ей сказать:

— Эль. — Он отпустил ее руки и выпрямился, садясь на кровати. — Я думаю, ты догадалась, что я отношусь всерьез ко всему, что делаю. И ты — самое серьезное, что случалось в моей жизни… после отца.

Габриэль приподнялась на локтях, взглянула ему в лицо, словно желая возразить, но Филипп был полон решимости докончить:

— Все будет как ты захочешь. Я знаю, что тебе страшно начинать что-то вновь, но… все будет иначе. Обещаю. И тебе стоит сказать лишь слово…

— Не надо, — тихо сказала она, поднося ладонь к его лицу. Пальцы, осторожные и невероятно нежные, пробежались по щеке, на миг дотронулись до критичной, почти никогда не исчезающей складки у губ, легли на плечо, тут же соскользнув на спину. — Пусть все будет так, как есть. Я… я вернусь с тобой в Лондон.

Он ощутил пьянящую радость от ее прикосновения и слов; поток света, в котором до этого, словно жрица Солнца, купалась Габриэль, подползал все ближе к кровати, и Филипп не стал бороться с абсурдным желанием: повернул голову, подставив лицо теплым лучам, и спиной, на которой все еще лежала ее ладонь, ощутил смех Габриэль. Этот смех чувствовался в подрагивании ее пальцев, но Филипп тут же воочию увидел ее смеющееся лицо перед глазами, потому что Габриэль соскользнула с кровати и встала перед ним, в своем черно-алом платье осенней ведьмы, феи Морганы. В ее глубоких зеленых глазах светилась странная нежность.

Ты — лучшее, что случалось со мной в жизни.

Она, женщина, которую он знал каких-то несколько дней, сейчас была фокусом его существования, и на мгновение Филипп испытал холодный ужас, подумав, какой пустой будет жизнь, в которой не будет ее.

— Останься со мной, — просьба прозвучала почти приказом, и МакГрегор на мгновение испугался, что ее своевольная природа взбунтуется против его слов, но тут же ощутил облегчение, увидев улыбку Габриэль.

— Где ты…

Он улыбнулся, переплетая свои пальцы с ее.

…там и я[2].

Берлин, ближе к обеду

Им понадобилось совсем немного времени, чтобы собраться и сдать ключи; рейс в Лондон должен был улетать вечером, и у них было около шести часов свободного времени, которому МакГрегор нашел применение с пугающей легкостью человека, привыкшего распоряжаться другими.

— Я хочу познакомить тебя с отцом. Я обещал зайти к нему перед отлетом. — В светлых глазах Филиппа читалась просьба, которая, пожалуй, была бы не прочь стать приказом, но пока что все еще балансировала на грани.

Они стояли на улице у отеля, и, несмотря на то что МакГрегор находился в шаге от нее, Габриэль казалось, что она чувствует прикосновение его пальцев на своей коже. По позвоночнику пробежала теплая волна; она едва заметно поежилась и улыбнулась, позволив себе согреться в горячей, почти опаляющей ауре его присутствия.

Как можно было не замечать, что он рядом?..

— Давай. — Габриэль с некоторым усилием улыбнулась, втайне думая, что встреча вживую может оказаться совсем не такой, какую она представляла. Невооруженным глазом было ясно, что Филипп возносил отца на пьедестал, относился к нему с обожанием, которое невозможно было поколебать реальными фактами, и у нее было смутное предчувствие, что все пройдет не так гладко, как ему представлялось.

— Поехали. — МакГрегор кивнул в сторону своего мотоцикла — спортивного, с хищными стремительными контурами, так непохожего на громоздкие чудовища Ангелов Ада, — и ей пришлось собрать всю свою решимость, чтобы принять шлем, который он ей протянул.

Как встретит ее Бруно?.. Впишется ли она в мир Филиппа, сложный и полный разительных контрастов?.. Мир, такой непохожий на то, с чем ей приходилось сталкиваться до сих пор?..

И — главный, мучительный вопрос — сможет ли она рассказать ему правду о себе?..

Габриэль не знала ответа — и малодушно отложила размышления, зная, что рано или поздно все эти тайны встанут между ними огненной стеной, сквозь которую придется пройти… или позволить ей остаться непреодолимой преградой.

Как случилось с Марком.

Габриэль упрямо мотнула головой, поклявшись себе, что не позволит истории повториться. Больше никогда. И пусть сейчас, сегодня — она и будет снисходительна к себе, продлив это мгновение, но завтра наступит день, когда она возьмет его лицо в ладони и заставит выслушать о себе все.

И будь, что будет…

— Поехали, — отозвалась она, оседлав мотоцикл и сомкнув руки на талии Филиппа. Даже сквозь куртку Габриэль чувствовала исходящий от него жар, и вместе с этим ненавязчивым теплом в кровь вливалась уверенность, что она делает все правильно.

Так и надо.

Берлинский день, не по-осеннему теплый, перевалил за полдень, и солнце приятно пригревало отраженным светом стеклянных высоток и панорамных окон магазинов. Филипп лавировал в череде перекрестков и дорог, пока не выехал на трассу, и уже тут он наконец-то позволил себе набрать скорость. Мотоцикл взревел и рванулся с места, распугав на поле за оградой автобана стадо косуль; дорожная разметка слилась в одну сплошную полосу, и свист ветра в ушах уже не мог заглушить даже шлем.

Габриэль задержала дыхание и прижалась к Филиппу ближе, захлебываясь восторгом быстрой езды. Мотоцикл вильнул в левый ряд, без усилий обгоняя спортивную машину, идущую в среднем, и Габриэль подавила хулиганское желание показать оставленному позади водителю неприличный жест.

Филипп на подобные мелочи не разменивался — и тут же это доказал, прибавив скорость в крайней полосе, предназначенной для обгона; немногие обитатели левого ряда перестраивались в середину, едва завидев в зеркалах заднего вида уверенного гонщика. Габриэль рассмеялась, крепче сжав руки на талии Филиппа и внутренне поражаясь тому, что не испытывает никакого страха.

Нет, он был — почти подавленный, едва живой инстинкт самосохранения; но даже он не мог полностью возобладать над ощущением, от которого хотелось хохотать и самой жать на педаль газа до упора.

И гори она огнем, прошлая жизнь, есть только здесь и сейчас.

Ведь так?..

Бруно жил в пригороде Берлина, и на то, чтобы добраться до его дома, ушло не больше часа. Габриэль почти с сожалением смотрела, как замедляются, становясь различимыми, только что мелькавшие вокруг сплошной полосой пригороды; как расфокусированные цветные пятна становятся домами, заборами, деревьями; как обретают формы и контуры дорожные знаки и предупреждения о ближайших съездах.

Ощущение скорости было субъективным: она подалась вперед, чтобы взглянуть на спидометр, потому что ей показалось, что они еле ползут. Филипп повернул голову вполоборота, но тут же вернул все свое внимание дороге, и Габриэль почти со стыдом подалась назад, удостоверившись, что стрелка все еще замерла на девяноста километрах — пусть после скорости автобана их темп и казался воистину черепашьим.

Филипп чуть не пролетел дом Бруно, выполнив перед ним явно отточенный практикой полицейский разворот, и Габриэль, расслабившаяся было за спиной уверенного водителя, на пару секунд вцепилась в него мертвой хваткой.

Шум мотора стих; МакГрегор сдернул свой черный шлем с причудливым красным хвостом, напоминающим ей Древний Рим, и она увидела, что он смеется. Габриэль разомкнула руки и с облегчением соскользнула с сиденья на твердую землю.

— Ты специально, — уверенно сказала она, задумчиво взвесив шлем на руке. Желание с размаха врезать чем-нибудь по этому грубовато слепленному, не слишком красивому, смеющемуся лицу было практически неодолимым. — Да?

— Специально, — согласился Филипп, взглянув на нее поверх руля; в его глазах все еще плясали смешинки. Мотоцикл стоял твердо, и МакГрегор перекинул ногу через сиденье, присоединяясь к Габриэль на брусчатке входной дорожки. — Пойдем?..

— Я все еще размышляю, — протянула она, нарочито медленно вешая шлем на руль и не устояв перед искушением шутливо махнуть им у лица МакГрегора. Тот без усилия перехватил импровизированное оружие.

— Давай потом? Отец может возразить.

— Договорились. — Габриэль выпустила шлем и первой ступила на желтую дорожку брусчатки, ведущую к дому Бруно Хорста.

Калитка оказалась не заперта, и к решетке входных ворот был небрежно прислонен чужой мотоцикл, сияющий ярко-синей отделкой. МакГрегор едва удостоил взглядом транспорт; миновав дорожку, он выудил из кармана ключи и отпер входную дверь, пропустив девушку перед собой.

— Это мы, — громко сообщил Филипп, пройдя в холл, и подождал отклика на пороге, сделав своей спутнице знак потерпеть. Она пожала плечами, прислонившись к выкрашенной в молочно-белый цвет стене.

Взгляд Габриэль — взгляд художницы, привыкшей улавливать общее настроение, образ, не теряя при этом мелочей, — на мгновение задержался на обшарпанной деревянной лестнице; отметил старые, сделанные из темного дерева дверные проемы, свежевыбеленный потолок, покрытые причудливой патиной ручки двери.

Слегка запущенный, старый дом, за которым хозяин следил не слишком придирчивым взглядом, был похож на древнюю крепость, основательную и надежную; римский форт посреди враждебных племен. Ей подумалось, что Бруно не случайно выбрал себе именно этот дом — и не случайно держит жилище именно в таком состоянии. Мелочи, вроде почти незаметной камеры наблюдения под потолком, накладывались на общее ощущение старины, заставляя думать, что хозяин дома вполне себе причастен цивилизации.

Здесь царила другая атмосфера, и Габриэль сразу же почувствовала, как рассеивается ее недавняя эйфория, сменяясь настороженным, слегка опасливым ожиданием. Но чего ей было бояться — здесь, в доме человека, который был способен приютить незнакомого мальчишку, простирая над ним покровительственную руку на всю оставшуюся жизнь?..

— Фил?.. — этот голос был знаком им обоим. Вальтер-без-фамилии, ночная тень, шпион МакГрегора, верный друг и слишком много знающий умник.

Вальтер, бывший на голову ниже Филиппа и, казалось, слишком объемный для ночных дорог и байкерских драк, вскинул на нее удивленный взор, и Габриэль вновь была поражена проницательным умом, светившимся в его глазах. Если бы только этот интеллект, это сложное сознание были доброжелательными… но нет, она видела, что Вальтер неприятно удивлен, почти поражен встречей.

Почему он так смотрит на меня?..

***

Вальтер Фрилинг не верил своим глазам. Здесь, в этом доме, который всегда был крепостью и убежищем, доступным лишь избранным, он меньше всего ожидал столкнуться лицом к лицу с девчонкой, за которой совсем недавно следовал по ночным улицам Берлина.

С новой пассией МакГрегора. Неизвестной величиной.

Фил что, рехнулся?!..

— Да, — отозвался МакГрегор, сбрасывая с себя куртку и небрежным, привычным жестом накинув ее на столб у основания лестницы; Фрилинг не сразу осознал, что Филипп ответил на приветствие, а вовсе не на заданный мысленно возмущенный вопрос.

Габриэль шагнула вперед, улыбаясь.

— Давно не виделись.

Сейчас, в льющемся из-под потолка электрическом свете, она показалась ему другой, не такой, как в оранжевом озере ночных фонарей. Нет, безусловно, Габриэль была красива — той нервной, драматичной, жестокой красотой, при виде которой любой нормальный человек должен был невольно насторожиться, пытаясь угадать, какие именно душевные качества придают характер ее лицу.

Но в ее ярких глазах была безжалостность, которой Вальтеру давно не приходилось видеть в женском взоре. Эту девушку легко было представить идущей по трупам — и его безотчетная, внезапная неприязнь окрепла, налилась новыми силами.

— Давно, — недружелюбно отозвался он.

Шумное приветствие Бруно заглушило все прочие звуки, отвлекая внимание от того, что происходит позади; Хорст облапил сына медвежьей хваткой, смеясь и всматриваясь в его лицо.

Габриэль смотрела на Бруно, и Вальтеру откровенно не понравился ее внимательный, настороженный взгляд.

— Я, кажется, тебя предупреждал, — негромко бросил Фрилинг, подступая к ней ближе. Габриэль повернула к нему голову, и мгновенное удивление на ее лице тут же сменилось чем-то, что Вальтер бы охарактеризовал готовностью к бою.

— Скорее пугал, — с нехорошим огоньком в глазах парировала она. Вальтер покосился на МакГрегора, но Филипп не слышал их разговора.

— Поверь, иногда следует прислушаться к тому, что тебе говорят. — Куда-то сгинула веселая ирония их ночной встречи; Вальтер едва сдерживал свое неприятие — и прекрасно сознавал, что она это видит. — Зачем Фил притащил тебя сюда?..

— Спроси его самого. — Она смотрела прямо ему в лицо, с вызовом, в котором не было страха, и Фрилинг не без труда заставил себя успокоиться.

— Непременно спрошу. — Он шагнул в сторону Бруно, без всякого стеснения оттерев ее с дороги локтем. Габриэль с досадой поправила сползший на плечо от прикосновения голубой свитер, но Вальтер и не подумал извиниться.

— Добро пожаловать, — мягко проронил Бруно Хорст, наконец-то выпустив плечи сына и доброжелательно кивнув Габриэль; она улыбнулась, проронив дежурные слова благодарности.

Вальтер повернув голову к МакГрегору — и поймал на себе его изучающий, задумчивый взгляд; взгляд человека, привыкшего следить за обстановкой вокруг себя.

— Нам нужно поговорить, Фил, — слова прозвучали просяще, почти виновато, и Фрилинг тут же выругал себя за это. Сейчас виноватым из них двоих был не он.

— Говори, — голос Филиппа был ровным и спокойным — но именно эта невозмутимость и заставила Вальтера закаменеть лицом. Он видел, каким серо-стальным, ледяным вдруг стал взгляд друга; уже знал, что МакГрегор слишком серьезно относится ко всему, что касается ее, Габриэль; чуял зарождающийся шторм. Но Бруно, хозяин и властелин дома, умел выходить из сложных ситуаций:

— Нам необходимо обсудить вопрос «Флемаля», — взвешенно, спокойно сообщил Хорст, одновременно заставляя МакГрегора сосредоточиться — и успокаивая Габриэль тем фактом, что разговор пойдет не о ней.

Вальтер видел, что МакГрегор хотел бы возразить, включив Габриэль в этот внутренний круг, сделав частью разговора, но знал, что Филипп смирится с необходимостью.

Шторм утих, так и не набрав разгона; Бруно бросил непроницаемый взгляд в сторону Вальтера, и тот с тяжелым, нехорошим чувством подумал, что будет, если однажды Хорста не окажется рядом в подобный момент.

— Я подожду здесь, — сказала Габриэль. Филипп не возразил: его молчание было признанием поражения, и это было ясно всем — и Вальтеру, и Бруно.

Хорст улыбнулся, шумно и весело сообщив Габриэль, чем можно занять себя в зале, но Вальтер был все так же хмур и не проронил ни слова, проходя в дверь вслед за Филиппом.

Зал заполонили гитарные переборы старого рока; Вальтер с невольным удивлением опознал в выбранной песне U2, а потом изо всех сил постарался выбросить из головы эту темноволосую девчонку и сосредоточиться на деле.

***

Они расположились в комнате, служившей Бруно чем-то вроде кабинета: широкая, размашистая душа Хорста нашла свое отражение в светлых, заваленных разнообразными случайными предметами интерьерах; книги и ноты перемежались с совершенно неожиданными вещами вроде пробитой пулей ржавой каски, бронзовой статуи девушки с птицей, сувенирного меча на подставке и чахлого, покрытого пылью огромного фикуса во все окно. Слева от входа висел огромный постер, на котором была изображена яркоглазая морда волка, увенчанная надписью «No fear»[3]. С потолка свисал светильник из множества глянцевых шаров, удивительным образом подходящий к жизнерадостной эклектике кабинета.

— Мы думаем, что на тебя напали Desperados, — с порога сообщил Фрилинг, поворачиваясь к Филиппу всем корпусом, как готовый к первому раунду боец. МакГрегор взглянул на друга с рассеянным удивлением и нахмурился, переваривая информацию.

— Но зачем? Я далек от ваших дел. — Он адресовал извиняющийся взгляд отцу, и Бруно ответил невеселой улыбкой. Он вовсе не был против пути, избранного приемным сыном, но досадовал, что тянущийся за ним шлейф передела власти и байкерских разборок все же цепляет и Филиппа.

— Думаю, они хотели навредить мне, — Бруно размышлял вслух, и Филипп терпеливо ждал, пока отец доведет мысль до логического конца. — У нас давний конфликт, ты знаешь, и я давно подозреваю, что кто-то из наших сливает «Отчаянным» информацию обо мне и моей семье. Думаю, нападение на тебя было всего лишь попыткой уколоть меня.

Мысль была откровенно пугающей; МакГрегор прошелся по комнате, гася физической активностью тревогу, тронул кончиками пальцев любимую отцом причудливую бронзовую скульптуру — девушку, отпускающую на свободу птицу. В стремительном взмахе ее рук было что-то, невольно напомнившее Филиппу Габриэль, и он резко отвернулся, чувствуя непонятную вину за то, что даже здесь не может избавиться от своего наваждения.

— Они были довольно серьезны, — кисло пробормотал Вальтер, опускаясь на зеленовато-голубой диван гостевой комнаты. — И — дважды?..

— Это была просто берлинская шпана, — мгновенно возразил Филипп, но Вальтер был упрям:

— Слишком смело для простой шпаны. И второе нападение? Опять ты, опять она, опять оружие. На этот раз — уже огнестрельное. Из чего там они стреляли?

Филипп медлил, суеверно не желая признаваться в том, как далеко завели его цепочки совпадений; Бруно бросил на него удивленный взгляд, и МакГрегор уступил, неохотно ответив:

— Мне показалось, что это то самое оружие. Аржентé, «серебро», новая разработка «Флемаля». Та самая, что была украдена со складов в Брюсселе байкерами.

— Значит, Десперадос? — Бруно нехорошо сощурился, мысленно прорабатывая цепочку, но Вальтер, признанный мозговой центр Ангелов, успел первым:

— Слишком просто. И грабители носили наши «цвета». Нет, это были не Десперадос. Ну или они вдруг отрастили зачатки стратегического мышления и решили подставить нас…

— Я бы никогда не позволил нашим подобного. — Бруно хмурился, и Филипп прекрасно понимал почему.

Оба варианта были равно тревожащими. Если склад ограбили Десперадос, переодевшись под Ангелов, то в руках соперничающей структуры сейчас находилась партия оружия без оружейного клейма, а вся полиция Брюсселя искала при этом Ангелов. Если же стратегия была проще, и это на самом деле совершили Ангелы Ада… Бруно предстояло внутреннее расследование — а это значило, что не все благополучно и ровно внутри самой опасной из байкерских группировок Европы.

— Фил, — Вальтер вновь сделал выводы первым, и они были тревожащими, — ты должен вернуться в Лондон.

— Бросить отца?! — вскинулся Филипп, оскорбленный до глубины души, — и рука Бруно на его плече обернулась стальным захватом:

— Тебе нельзя здесь оставаться. Берлин сейчас — арена боя, а ты — мое уязвимое звено. То, что ты вне наших дел, не помешало дважды напасть на тебя. Кто бы это ни был, они хотят нас спровоцировать... они ищут способ выбить Ангелов из колеи.

— Но нет, — в голосе Филиппа была непривычная беспомощность. — Я не могу оставить тебя одного!..

— Мне такая жизнь знакома, — усмехнулся Бруно, переглянувшись с Вальтером. Над его головой смотрел яркими синими глазами волк с постера, привлекая внимания к морали, начертанной белыми буквами внизу: «avoiding danger is no safer in the long run than outright exposure… life is either a daring adventure or nothing»[4]. — Или ты все-таки решил стать одним из Ангелов?.. Фил, сынок, я серьезно. Мы сами разберемся здесь.

— Я докопаюсь до истины, — сумрачно сказал Вальтер, сжав в кулак руку, до этого расслабленно лежавшую на спинке дивана. Впрочем, он тут же поморщился, вспомнив о недавней ране, и разжал пальцы, с досадой помахав ладонью в воздухе.

— Обещай, — незнакомым суровым тоном бросил Филипп, и его друг кивнул.

— Возвращайся в Лондон. Я обещаю, что приеду к тебе, как только добуду какую-то информацию. — Вальтер встал и испытующе воззрился на МакГрегора снизу вверх. — И будь осторожен. Ты доверяешь слепо, принимаешь решения сплеча. Присмотрись. Подумай.

— Ты про нее. — Филипп смерил Фрилинга хмурым взглядом. Он не понимал, что случилось с Вальтером; почему человек, еще совсем недавно рассыпающийся в похвалах этой девушке, вдруг так резко изменил свое мнение. — Про Габриэль.

— Да, — отозвался Вальтер. — Она не девочка Ангелов, не глупая дурочка, играющая в опасность. У нее есть прошлое — и ты его не знаешь. Узнай.

— Оставь его, — Бруно вмешался вновь, предотвратив зарождающийся между старыми друзьями конфликт. — Вальтер. Пусть он разбирается сам.

— Я ей верю, — тихо сказал Филипп, почти зло взглянув на друга. — И не собираюсь ничего узнавать, если она не расскажет сама.

— Да, — согласился Бруно. — Тебе решать.

Филипп молча кивнул, положив ладонь на плечо отца.

Берлин, ночной клуб «Diablo latino», тот же вечер

В этот раз светловолосая девчонка пришла в сопровождении охраны: двое мордоворотов в ничем не примечательных куртках, вероятно, тоже принадлежали к Ангелам Ада, но лишний раз светиться не хотели.

Умно, если подумать, куда вообще они осмелились явиться.

Хозяин клуба беззвучно хохотнул, с интересом наблюдая за тем, как его собственные телохранители оттирают в сторону недовольных Ангелов; он ничуть не жалел о том, что выставляет себя в глазах окружающих чересчур осторожным — себе Рохо мог признаться, что от его новых союзников иногда попросту веет какой-то неведомой жутью.

— В прошлый раз было не так, — недобро зыркнула на закрывшуюся дверь девчонка. Двое «Отчаянных» скучающе подпирали стену внутри кабинета, и Рамон не видел причин, по которым их нужно выставлять.

…Знать, что он внезапно нуждается в ощущении безопасности, было неприятно.

— А теперь так, — в тон девчонке откликнулся Рохо.

— Начнем? — Она опустилась в кресло и невольно покосилась на охрану.

Рохо вздохнул, смиряясь с необходимостью вновь выслушивать очередной гениальный план. Конечно, прошлая идея была действительно блестящей, они одним махом испортили жизнь Ангелам и получили неплохой барыш, отправив на черный рынок большую партию нелицензированного, нигде не зарегистрированного оружия. И пусть часть товара, согласно договоренности, ушла неведомому боссу этой мстительной и несдержанной блондинки, Рамон был вполне удовлетворен своей долей — и от этого благодушен.

— Ты можешь говорить при них. Итак, новые идеи? — почти дружелюбно осведомился он у девчонки. Сегодня Блонди вырядилась в обычную одежду, смыв большую часть боевого раскраса, и от этого казалась моложе своих лет — и, пожалуй, намного беззащитнее. Если, конечно, не брать в расчет жесткого, оценивающего огонька в светлых глазах.

— Конечно. — Она широко улыбнулась и, не спрашивая разрешения, уселась на диван у стены. Такое положение вынуждало ее смотреть на Рамона сбоку, но он терпеть не мог, когда кто-либо заслоняет ему обзор и дверь, и поэтому вся мебель, предназначенная для гостей, стояла именно так. Плюс при подобном расположении было неплохо видно, где находятся руки пришедшего человека… а пистолет самого Рохо удобно лежал у него под рукой, на скрытой от посторонних глаз внутренней полке стола.

— Я жду, — он подпустил в голос угрозы, напоминая, кто принимает решения в этом месте.

— МакГрегор побежал жаловаться к Хорсту, — оповестила его девчонка. — Никто так и не понял, что произошло, но мой босс считает, что сейчас самое время нанести еще один удар. — Ее глаза сияли.

Рохо хмыкнул про себя: похоже, желание мстить никуда не делось. Интересно, что такого ей сделали Хорст и его странноватый сынок?.. Филипп МакГрегор был известен тем, что демонстративно не участвовал в делах отца; на радаре Десперадос он проходил как сочувствующий Ангелам и вряд ли стоил особого внимания… до того, как неведомый «босс» этой стервы пролил свет на то, что удар по МакГрегору может здорово расшатать железные нервы Бруно Хорста.

— И, насколько я понимаю, здесь в дело вступаем мы? — почти лениво, с нарочитым равнодушием осведомился Рохо. Он не был против — наоборот, перспектива лично поучаствовать в силовой акции ему нравилась, — но следовало убедиться, что его не пытаются подставить.

— Мы предлагаем сделать это совместной акцией, — она выражалась чьими-то чужими формулировками, это было видно, и любопытство Рамона, и без того затронутое всей этой завесой тайны, окрепло.

— Не думаю, что мои ребята захотят работать с Ангелами, пусть и… отколовшимися. — Он не стал уязвлять ее просившимся на язык «предателями», лишь позволил нотке презрения проявиться в улыбке. Вряд ли она была способна понять, почему Рохо не терпел перебежчиков; к тому же не следовало настраивать против себя нежданных союзников, пока они были полезны.

— Не придется. У нас другая идея… — В ее ответной улыбке было что-то жалкое — и одновременно неприятное.

Когда девчонка ушла, Рохо выключил в кабинете весь свет, чтобы не представлять собой отличную мишень на фоне оконного проема; подойдя к окну, распахнул его и жадно глотнул ночного воздуха. В кабинете витал какой-то необычный аромат, свежий и с кислинкой — но при этом душный, вызывающий ощущение недостатка кислорода.

Бросив взгляд вниз, на закрытый, освещенный фонарями внутренний двор, Рамон повернулся — и, перед тем как закрыть окно, поймал в темном отражении стекла чужой взгляд.

Он резко обернулся, рука рефлекторно дернулась в направлении стола, где был спрятан пистолет, но Рохо уже понял, что кабинет пуст, в нем не было ни единой живой души, кроме него.

Он медленно повернул голову, скосив глаза на полуоткрытое окно. В глубинах стекла вновь почудилось движение, как будто что-то пыталось подняться из темного омута, на глазах обретая форму. Бледное тонкое лицо, совершенно не похожее на отражение самого Рохо, с отчетливой ясностью выступило из темноты.

— Матерь Божья, — хрипло прокаркал Рамон, с ужасом наблюдая, как тонкие губы человека в отражении искривляются в улыбке. Прозрачно-льдистые глаза смотрели на Рохо с отстраненным любопытством, как на причудливую букашку, и от этого ощущения по спине побежали ледяные мурашки.

Температура в помещении резко упала; Рохо поднял дрожащую руку, чтобы перекреститься, и тут же бессильно уронил ее вниз, оцепенев от ужаса, когда чужое отражение повторило его жест. Улыбка превратилась в подобие оскала, и незнакомец уже совершенно самостоятельно поднес пальцы к стеклу с той стороны.

Впусти, навязчивой щекоткой прокралось в сознание, и Рамон, уже теряя сознание, понял, что и сам невольно поднес руку к окну, коснувшись его темной поверхности, — перед тем, как упасть на ковер.

Лондон, ночь

Они прилетели в Лондон уже далеко за полночь, и рутина ожидания багажа, вызова такси до дома и ночной дороги по все еще запруженному пробками мегаполису отняла у Габриэль последние силы; она заснула в такси — и проснулась лишь тогда, когда машина остановилась у дома. Ухмыляющийся Филипп наполовину отвел, наполовину донес ее до комнаты. После невыносимой, душной тесноты самолета рухнуть в мягкую кровать было облегчением, и Габриэль сразу же провалилась в глубокий сон, едва расслышав его прощальное «спи, у меня еще есть дела», сказанное усталым, но твердым голосом.

…И лишь утром она поняла, что ночевала в гостевой комнате, в той же самой, что и до этого.

Пробежав босиком по этажу, Габриэль толкнула дверь комнаты Филиппа — и застыла на пороге, подняв бровь и смотря на собаку, вольготно растянувшуюся поверх покрывала заправленной кровати.

— Так вот где ты ночуешь, — полушутливо сказала Габриэль, прислонившись к двери. Мара открыла глаза и едва слышно фыркнула, то ли изображая приветствие, то ли предупреждая, что входить не стоит. — А я-то думала...

Она повернула голову, с острым любопытством рассматривая комнату, в которой до этого не была ни разу. Здесь тоже был камин — грубо сработанный очаг без изысков, черный на стальном фоне стены; в его недрах лежала серая гора пепла — было видно, что камином пользуются. У стены стоял стол со стопкой бумаг и закрытыми на ключ ящиками; сейф в углу, шкаф, кровать. Ничего лишнего, ничего позволяющего предположить, что хозяин комнаты хоть сколь-либо ценит свой комфорт.

Взгляд Габриэль скользнул выше, на стену над кроватью — и на мгновение остановился на грубо сработанном деревянном распятии, слишком старом и вытертом, чтобы служить лишь деталью спартанского, стального интерьера.

Она молча повернулась и вышла.

Три года назад

Под уверенной, но при этом легкой рукой наливался красками летний полдень. Дворик, на глазах обретающий цвета и формы, был похож на развалины Древнего Рима: рухнувшая колоннада, уже заросшая злаками и красочными кустами олеандров; ярко-синее небо на фоне стройных, тянущихся ввысь округлыми кронами сосен; разбитая амфора с каскадом цветов, льющихся из нее алой рекой. Казалось, что можно почти почувствовать запах разогретой солнцем смолистой хвои, ощутить, как немилосердно и безжалостно печет солнце.

Габриэль перевела взгляд со своего наброска на модель — и, чуть высунув от усердия кончик языка, понесла созданную из деревянной палочки и сухого мха сосну к месту, где ей предназначено было находиться. Капля клея, заботливо нанесенная на пенопластовый каркас, еще не успела толком взяться, но миниатюрное дерево тут же завязло в полужидком прозрачном веществе, и Габриэль осторожно разжала пальцы. Сосна стояла крепко, как влитая.

Девушка удовлетворенно кивнула и вновь мельком взглянула на набросок. Преддипломная работа, состоящая из чертежей и почти готовой модели, занимала почти весь стол, на краю которого с аккуратной педантичностью был разложен ряд материалов и заготовок деревьев и зданий.

В дверь заглянула Лиза; подняла брови при виде занятия подруги и не слишком аккуратно присела на край стола. Рыжевато-золотые пряди, красивыми волнами обрамляющие ее лицо, рассыпались по воротнику голубой рубашки-поло, когда девушка наклонилась. Габриэль резко окликнула подругу, не желая, чтобы ее волосы приклеились куда-нибудь к деревьям.

— Ладно, ладно. — Лиза закатила глаза и соскользнула со стола, поискав взглядом ближайший стул. Аудитория была пуста: помимо Габриэль, в ней сегодня не было ни одного из студентов. Летний день был слишком хорош для того, чтобы проводить его в университете, и студенческая братия массово собралась у озера и пивнушек, презрев висевший над их головами предварительный диплом. — Я так и думала, что ты здесь.

— Мне надо закончить. — Габриэль потянулась за следующим деревом, нетерпеливо сдвинув с запястья мешающий браслет.

— Я видела Марка. — Рыжая красавица скорчила легкую гримаску.

— И?

— И он по-прежнему не видит вокруг никого, кроме тебя. Чем ты его приворожила, цыганка? — это было сказано весело, в голосе Лизы прозвучала странная нотка.

— И не пыталась. — Габриэль отставила дерево в сторону и взглянула на подругу. — Цыганка?..

— Ох. — Лиза многозначительно указала ладонью вниз. — Марк может сколько угодно считать, что девушка в юбке — это очаровательно и старомодно, но уж мне-то можно признаться, леди Макбет. Ты делаешь это назло.

— Да нет же. — Габриэль отвернулась к окну, откуда доносился шум веселых голосов, и с заметной тоской прислушалась к гомону. Действительно, сегодня она была в длинной юбке, пестрой и с цветочными узорами, складывающимися, если присмотреться, в единый солнечный паттерн. И в словах подруги был свой резон: нарочито богемный, чуть слишком контрастный шик ее наряда сложно было перепутать с будничным стилем университета.

У всего были свои причины, и Габриэль точно знала, что побудило ее вырядиться почти цыганкой среди утилитарной обыденности студенческой толпы.

— Не знаю, — тряхнув головой, пробормотала Лиза. — Но… знаешь, Марк кажется мне влюбленным по уши. Не сегодня завтра он сделает тебе предложение, помяни мое слово.

— Вот еще, — протянула Габриэль, скрывая свою первую, почти испуганную реакцию. — Кто так делает в Германии?.. Мне двадцать три, ему двадцать восемь. Рано.

— Что-то мне подсказывает, что ему все равно, — сообщила подруга, исподтишка ковырнув пальцем край модели. — Он считает тебя слишком серьезной. Но я-то знаю…

— Это он так сказал?..

— Нет, — со вздохом уступила Лиза, поднимаясь со стула. — Но, помяни мое слово, в таких делах торопиться не стоит.

Габриэль со слегка напряженной улыбкой склонила голову, прощаясь с подругой, и вновь вернулась к модели.

Она уже заканчивала колоннаду с портиком, когда в дверь тихо постучали, и в дверь просунулась голова Марка.

— Заходи. — Габриэль смотрела, как он проходит в комнату; солнечные лучи светили прямо ему в лицо, высвечивая десятки оттенков голубого в скрытых за очками глазах. Она вновь задумалась о том, почему ей никогда не хотелось его нарисовать: тонкие черты Марка, его яркие глаза и солнце в темно-русых волосах прекрасно смотрелись бы на фоне моря… да, моря и гор.

Габриэль вновь попыталась удержать перед глазами картину, но образ Марка ускользал туманом сквозь пальцы, оставляя лишь фон. Она с чувством непонятной вины позволила картине рассеяться окончательно и слегка улыбнулась вошедшему.

— Привет. Я думала, ты с остальными студентами, гуляешь по солнышку.

— Мой диплом уже сдан, — откликнулся Марк, — а гулять… нет настроения. Без тебя.

Ее ответная улыбка вышла слегка неловкой: Габриэль настолько ушла в работу, что вообще не вспоминала о нем, пока не пришла Лиза, и чувство вины окрепло, углубилось, вызвав у нее желание как-то компенсировать Марку эту неизвестную ему провинность.

— Хочешь, погуляем, когда я доделаю модель? — Она кивнула на свою работу, показывая, что осталось совсем немного. Она и правда с радостью погуляла бы с ним по городу; общество Марка всегда было ей приятно, пусть временами его рассуждения о жизни и казались ей откровенно устаревшими. Но, возможно, дело было в ней самой, в той обстановке, в которой она выросла, и нормальным из них двоих был как раз он — человек, точно знающий, чего он хочет в этой жизни.

— Знаешь, мне нравится в тебе эта серьезность. Правда, — Марк говорил без тени улыбки, и его слова явно были преддверием к какому-то разговору. Слова Лизы сами собой всплыли в уме, вызвав к жизни спутанный клубок самых противоречивых эмоций. Ей нравился Марк, они практически встречались — если несколько случившихся у них свиданий можно было так назвать. Ей были приятны откровенно завистливые взгляды сокурсниц, считавших, что Габриэль совершенно несправедливо отхватила себе лучшего парня технического института. Но… она никогда всерьез не встречалась с мужчиной и где-то в глубине души считала, что это все — не для нее.

Не с ее воспитанием. Не с ее семьей. Не с ее прошлым.

И Марк — он считал ее серьезной, практичной, даже не представляя, насколько ее приземленность была маской. Убежищем от того, что внутри; от того, с чем она родилась.

Габриэль попыталась оттянуть неизбежное, взяв в пальцы очередную деталь колоннады, но он поймал ее руку на половине движения.

— Подожди, дай мне досказать. Габи… — Он помедлил и неожиданно беспомощно улыбнулся. Его взгляд смягчился, став почти умоляющим. — Выходи за меня? Я правда не знал, как тебе это сказать, придумал с десяток идей, но в итоге… просто пришел и сказал. Глупо, да? …Ты можешь не отвечать сразу, но знай, что я представляю себе дальнейшую жизнь только рядом с тобой. Я хочу семью, быть вместе. Я обещаю, я смогу сделать тебя счастливой.

Габриэль молчала. Первоначальный импульс, чуть не заставивший ее вырвать руку из его пальцев, прошел, сменившись стыдом — и, внезапно, каким-то кромешным ужасом.

Она, жена?.. Спутница жизни?

Она, с ее семьей, с ее прошлым?..

Она смотрела в отчаянные, почти испуганные глаза Марка — и думала, что он не знает ее настоящую; не знает, с кем связывается и что его ждет… но думала и о том, что никому и никогда не стоит выносить приговор в будущем, зная о его прошлом. Нельзя и ей.

Быть может, она сможет забыть свою семью и все, чем они жили… и просто — жить нормальной жизнью?

Сможет построить семью — собственную, нормальную, далекую от сумасшедших вывертов родительского дома?..

Габриэль намеренно заставила себя не слушать внутренний голос; не внимать неслышному предупреждению, от которого по позвоночнику бежали холодные, липкие мурашки.

Я приму решение разумом. А не всей этой оккультной, мистической чушью.

— Я согласна, — она отозвалась негромко, против воли чувствуя, как по позвоночнику ползет холодок, вызванный необратимостью решения.

…Когда Марк ее поцеловал, Габриэль не почувствовала ничего.

Быть может, все придет потом.

Быть может.

Лондон, утро

Улицы Лондона стелились под ноги ровным, усеянным надписями с разметкой асфальтом. Ближе к туристическому центру дорога была испещрена стрелками и подписями, напоминающими пешеходам и водителям о том, что в Великобритании действует одностороннее движение и смотреть по сторонам стоит в совершенно иной последовательности.

Габриэль, за последние годы привыкшая к чужой стране, едва замечала все то, что выделяло Лондон из прочих столиц, отличало его от только что покинутого Берлина; ее мысли были заняты совсем другим.

Марк позвонил утром, прервав долгое молчание; просил зайти, чтобы рассказать что-то важное, и она согласилась — нехотя и с тяжелым сердцем, чувствуя, что пожалеет о своем поступке.

Ограда, черная ковка с остроконечными навершиями прутьев, выросла перед глазами сразу за поворотом. Габриэль уверенно толкнула калитку, точно зная, что она не закрыта: замок был сломан, и ни один из жильцов так и не собрался заняться починкой — факт, в своем время безумно ее раздражавший.

У стеклянной двери в красной железной раме ровными рядами выстроились кнопки звонков и ряды прикрытых крышками почтовых ящиков; Габриэль рассеянным взглядом скользнула по привычной панели — и задержала внимание на нижней справа табличке, где еще недавно стояло ее имя рядом с именем Марка. Сейчас там оставалась лишь одна надпись, и светлый, не закрытый ничем прозрачный прямоугольник намекал на недавно извлеченную из него табличку.

Что ж, Марк жег мосты. Тем лучше.

На мгновение Габриэль подумала, что зря согласилась зайти, когда он позвонил. Кто знает, возможно, он уже жил не один?..

Она внезапно устыдилась своих мыслей. Прошло всего несколько дней с их последней встречи, с выданного на руки обоим свидетельства о разводе… и Марк был серьезным человеком. Нормальным человеком.

Не как она — в день развода встретившая незнакомца на мосту и на следующий день оказавшаяся с ним в другой стране.

Безумие.

Слова Лизы про цыганку, уходящую в ночь, снова всплыли в памяти, и Габриэль почти виновато отдернула руку от панели, подумав, что само ее присутствие здесь уже служит оскорблением, как будто она могла запятнать своим прикосновением новую жизнь Марка.

Лестничный пролет, светлый и чистый, вел на второй этаж, к не слишком широкой квартире-студии, разделенной перегородками на несколько зон. Габриэль потянулась к ручке; дверь оказалась не заперта.

— Марк? Ты дома? — На мгновение ей стало тошно от привычной фразы, возвращающей жизнь к подобию нормальности. Приходить так — было тяжело.

Габриэль знала, что, будь Марк действительно в чем-то виновен, она бы не колебалась ни секунды — и уж точно не испытывала бы этой вязкой дурноты. Хлопнула бы дверью, вычеркнула бы его из своей жизни навсегда, действительно уходя в ночь.

Но сейчас все было иначе. Виноватой была она: это ей не жилось в спокойном, нормальном браке; это она своей нелюбовью превратила жизнь Марка в ад — и сейчас поражалась, как ему хватило выдержки, хватило воспитания не обложить ее трехэтажным матом, не ударить, не стереть любые воспоминания о ней, забывшись в объятиях первой попавшейся женщины.

Ведь она сама поступила, по большому счету, именно так. Пусть Филипп и был намного большим, был единственно возможным… здесь и сейчас — это не имело никакого значения.

— Габриэль?.. — Она услышала в знакомом голосе нотку удивления, но не злости. В следующую секунду Марк показался в дверях, и Габриэль чуть не сделала шаг назад. Он плохо выглядел: запавшие глаза, отросшие волосы… но вместе с тем спокойное лицо с каким-то налетом непонятного сосредоточения.

— Ты сказал, что у тебя есть важные новости, — фраза вышла слегка хриплой, но она заставила себя сохранять спокойствие.

— Я ждал тебя позже. — Ей показалось, что в его взгляде мелькнула растерянность.

— Мне зайти потом? — Габриэль заставила себя произнести эту фразу легко.

— Нет, все нормально. — Марк кивнул и сделал приглашающий жест ладонью. — Зайдешь?

Она взялась за ручку двери — и их пальцы случайно встретились поверх рукояти. Они оба отдернули руки одновременно, словно обжегшись; воцарилось неловкое молчание.

— Сложно понять, как теперь себя вести, — со слабой, кривой улыбкой произнесла Габриэль. Она всегда была первой, кто начинал разговор, первой, кто приходил мириться, — но сейчас знала точно, что ничто не может залечить трещину, которая пролегла между ними с неумолимостью провала после землетрясения.

— Да. — Марк тоже улыбнулся, неуверенно и лишь краем рта, и от этого его лицо сразу показалось моложе, не таким усталым. — …У тебя все в порядке?

— Да, — в словах была упоительная легкость правды. — А у тебя?

— Терпимо, — уклончивая фраза, сказавшая ей все, что нужно было знать. Сделать было ничего нельзя, и любое ее слово, любое действие сейчас сделало бы только хуже.

Она никогда не обладала изящным очарованием Лизы, умудрявшейся остаться друзьями со всеми своими бывшими возлюбленными; Марк был единственным мужчиной в жизни Габриэль — пока в ее существование полночным штормом не ворвался Филипп.

При мысли о МакГрегоре ей окончательно стало тошно находиться здесь, в этой старой квартире, где все напоминало о проведенном рядом с Марком времени. Эта жизнь была позади; ей хотелось на воздух, наружу, подставить лицо сырой осени и дождю.

И пусть МакГрегор — искренне верующий и преследуемый призраками, — был, возможно, худшим выбором из всех возможных… эта опасность ее не пугала.

— Хочешь, оставайся на завтрак, — неожиданно предложил Марк, — я собирался готовить.

Раздался тихий сигнал, и он с извиняющейся улыбкой взял в руки телефон, набирая ответ на текстовое сообщение.

Габриэль подняла на него глаза, задумчивым, пристальным взглядом художницы изучая знакомое, но вместе с тем неуловимо изменившееся лицо. Только сейчас она поняла, почему он сказал ей все то, что сказал, ту отчаянную фразу, что не станет жить без нее; ту угрозу, что поразила ее до глубины души и явилась последней каплей.

Марк просто не знал, как с ней справиться. Как повлиять, как удержать. Что делать. И это бессильное отчаяние заставило его произнести слова, за которыми, к счастью, в итоге не последовало действия.

Но это все было позади.

Как жаль, что ей не хватило мудрости, не хватило жизненного опыта отступить, уйти в сторону; понять, что Марку нужна совершенно другая женщина.

Не нелюдимая художница с совершенно мутным, сложным прошлым. Не девушка, способная ввязаться в драку на улицах ночного Берлина и искренне радоваться тому, что эта драка — была.

— Да, спасибо, я не против, — откликнулась Габриэль, гоня прочь внезапное чувство тревоги. Да в самом деле, что могло случиться с ней — здесь, в ее прежнем доме?..

Марк всегда хорошо готовил; она сидела за столом, поместив подбородок на сложенные ладони, и смотрела, как он отдается кухонной рутине, понимая, что это, скорее всего, их последняя встреча. И, к чести Марка и ее собственному стыду, он сумел быть цивилизованным, внести нотку естественности в то, что естественным быть не могло.

Я не должна была соглашаться. А потом — не должна была затягивать это так надолго…

— Ты счастлива? — Марк обернулся к ней и впервые по-настоящему посмотрел в глаза. Светло-голубая рубашка с закатанными по локоть рукавами освежала лицо, но сейчас Габриэль вновь увидела усталость в его светлых глазах.

Не отвечать было трусостью. Ответить — жестокостью.

— Да, — тихо сказала Габриэль, не отводя взгляда.

Он опустил глаза, вцепившись в рукоять сковороды; вновь пискнул телефон, слегка разрядив обстановку.

— Я позвонил тебе, потому что поговорил с твоими родителями, — вновь ответив на сообщение, Марк перевел разговор; он вновь оказался более выдержанным, чем она. Пришла очередь Габриэль хвататься за край стола; она постаралась не показать своей тревоги, но знала, что это удалось плохо.

— И? — односложно отозвалась она. Марк вновь повернулся спиной, занимаясь завтраком, и за это Габриэль была ему благодарна. Ощущение тревоги окрепло, перерождаясь в иррациональный, панический страх. Хотелось встать и уйти, немедленно, пока это еще было возможным. Она упрямо мотнула головой и заставила себя слушать Марка.

— Они просили меня передать, что хотели бы увидеться с тобой. И что твоя бабушка умерла, так что ее дом в Дисте теперь твой. Соболезную твоей потере.

Горе не обрушилось горной лавиной: оно пришло тихим, почти бесшумным приливом. Они не виделись несколько лет, но бабушка Габриэль, своенравная и в свое время порвавшая все отношения с семьей, была единственным светлым лучом в детстве своей внучки. Без ее помощи у Габриэль никогда бы не вышло начать новую жизнь, вдали от семьи. И вот теперь ушла и она…

…Лаура ван дер Стерре, высокая светловолосая женщина, величественная даже в старости, никогда не придавала значения мелочам. В ее фокусе были лишь самые важные вещи — но, быть может, именно поэтому она упустила момент, когда ее собственный сын медленно и незаметно отдалился, слишком сильно увлекшись историей собственной семьи?.. Предназначением, которое казалось старинной легендой, а не реальностью жизни.

Когда Лаура наконец-то поверила, что все всерьез, было уже поздно. Сын привел в дом женщину, полностью разделяющую его взгляды на жизнь, женщину, слишком любящую его, чтобы быть хоть сколь-либо критичной.

Резкая и смелая в решениях, Лаура выбрала путь конфликта — и прогнала сына прочь, сменив гнев на подобие милости лишь тогда, когда в семье появилась дочь. Внучка. Габриэль ван дер Стерре, звездочка, солнечный лучик, m'n zonnestraal…

Затишье продержалось недолго. Стоило Лауре, властной и умной, понять, что сын намерен воспитать дочь в строгих рамках своей одержимости, как она сделала все, чтобы вывести Габриэль из-под влияния семьи. И в один день она явилась в дом своего сына, требуя от него отдать ей на воспитание внучку…

…Габриэль прижалась носом к стеклу во входной двери, с восторгом рассматривая белый костюм бабушки, в вырезе которого виднелась плетеная цепочка. Каждое появление Лауры было сродни выходу сказочной принцессы, настолько внучка обожала то, как держится и одевается ее сильная и умная бабушка.

— Мам, бабушка приехала! — обернувшись в сторону кухни, крикнула Габриэль. Ответом ей было неразборчивое, но явно раздраженное бормотание. Из кухни вылетел отец и крепко схватил девочку за руку; удивленная Габриэль вскрикнула от боли, но отец лишь свирепо шикнул на нее и поволок вверх, в ее комнату, не обращая внимания на попытки дочери вырваться.

— Сиди здесь! Молча! — сурово бросил он и хлопнул дверью. Габриэль отчаянно дернула ручку, но было уже поздно: ключ провернулся в замке за мгновение до того, как она сделала попытку открыть дверь.

Девочка всхлипнула и бросилась к окну. Она не понимала, почему отец так себя ведет; для Габриэль, чьи родители, возможно, чересчур сурово подходили к понятию воспитания, каждое появление бабушки было настоящим праздником.

И сейчас, когда Лаура впервые после их переезда появилась на пороге, было слишком жестоко не давать ей увидеться с бабушкой.

Девочка еще раз безуспешно дернула ручку двери и, удостоверившись в том, что попытки открыть будут безнадежными, прильнула ухом к замочной скважине, надеясь хотя бы услышать бабушкин голос.

— …Где моя внучка?! — голос Лауры, суровый и сильный, звенел яростью, которую обладательница голоса даже не пыталась сдержать. — Я хочу ее забрать!

Девочка у замочной скважины затаила дыхание, против всех шансов надеясь, что бабушке все-таки ответят согласием. Как хорошо бы они жили вдвоем, в ее зачарованном, сказочном доме с садом!..

— Мать, я никогда ее тебе не отдам. Уходи, — голос отца, суровый и откровенно злой. — Не появляйся больше в моем доме!

— Твоя власть над ней закончится при ее совершеннолетии, — голос Лауры, звучный и сейчас полный каких-то непонятных для девочки ноток, перекрыл речь отца. — Хватит внушать ей свои бредовые идеи! Я хочу, чтобы моя внучка жила нормальной жизнью!

— Ты никогда не желала признать предназначение семьи! — голос ее отца звенел почти радостным, непонятным упоением, перемешанным с горечью. — Но у нее есть дар, ты это видишь! Это ее судьба...

— Я никогда не признаю твое безумие, — резко бросила Лаура. — И, если ты намерен настаивать, знай, что я вычеркну тебя из своего завещания. И полностью разорву отношения с вами, с тобой и твоей безвольной, жалкой женой.

Девочка, напрягающая слух, чтобы уловить звуки ссоры через замочную скважину, всхлипнула и невольно впилась зубами в собственное запястье.

Но как?.. Если бабушка разорвет отношения, они больше не будут видеться?.. Но до ее совершеннолетия еще целых семь лет!..

Семь лет, наполненных учебой, тренировками, молитвами — без единого проблеска солнца в этой серой мути…

…Они не виделись долгих семь лет. Годы, в которые Габриэль, бельгийка и европейка, была лишена свободы настолько, насколько ее может быть лишен подросток, мечтающий идти своим путем.

Ей запрещали встречаться с людьми вне круга ее родителей, запрещали дружить, запрещали любить….

"Ты может связать свою судьбу только с одним из наших. Ты обладательница редкого дара, наследница семьи, посвятившей столетия служению своему предназначению. Я не позволю тебе смешивать нашу кровь с недостойными… "

В день совершеннолетия Габриэль должна была вернуться из монастырской школы домой, к родителям — но вместо этого воспользовалась суматохой из-за устроенного друзьями пожара и перелезла через забор, чтобы сесть на автобус, отправляющийся в Дист.

К бабушке. К Лауре ван дер Стерре, женщине, которая хотела, чтобы ее внучка жила нормальной жизнью. К женщине, достаточно сильной, чтобы ей в этом помочь.

…Разговор, и без того не слишком оживленный, окончательно заглох; Габриэль потерялась в мыслях о прошлом, и Марк, умевший быть тактичным, не мешал.

— Кофе? — Он обернулся к ней с чашкой, но тут раздался резкий, нетерпеливый звонок в дверь.

— Гости? — Габриэль поднялась, готовая уходить; тревога внезапно распахнула крылья, навязчиво подталкивая к выходу. Пока еще можно, пока есть время.

Какое время?..

— Я никого не ждал. — Марк почему-то отвел глаза, проходя мимо нее к двери; та распахнулась практически ему в лицо, и Габриэль с облегчением увидела в проеме знакомую фигуру. — Да что такое?..

Перед глазами всплыл момент заселения в берлинский отель: строчка с указанием домашнего адреса, МакГрегор, скользнувший по буквам рассеянным взглядом…

— Эль. — Филипп бросил взгляд в глубину комнаты и тут же расслабился, увидев ее невредимой. — Готова?

— ...Да. — Отчасти Габриэль была зла на него, зла, что он так агрессивно и решительно, двумя словами, утвердил свое право собственности — и где, перед Марком, которому она совершенно не хотела лишний раз причинять боль; но, даже злясь, она испытывала совершенно иррациональное чувство облегчения от того, что ей больше не нужно было оставаться здесь, в этом доме. В этой квартире, ощущавшейся ловушкой.

Что-то было глубоко не так… но разбираться в причинах не было ни времени, ни сил.

Проходя к выходу, Габриэль искоса бросила взгляд на хозяина квартиры: растерянность на лице Марка сменилась чем-то вроде снисходительной, граничащей с презрением улыбки. Ей не нужно было гадать о причине его реакции. Марк угадал, почувствовал природу ее отношений с Филиппом, разом растеряв остатки уважения к ней и ее поступкам.

— Прощай, Габриэль, — ровно проронил Марк, поворачиваясь спиной; она вышла, молча потянув на себя дверь.

МакГрегор задержался на пороге, и взгляды мужчин скрестились напоследок. Затем Филипп нехотя кивнул и вышел.

МакГрегор знал, что она злится: это было видно и по трепещущим крыльям ее носа, и по упрямо сжатому сердитому рту. Ее молчания хватило лишь до выхода из дома, и тут Габриэль резко развернулась к нему и обожгла яростным взглядом зеленых глаз.

— Зачем ты это сделал?!

— Сделал что? — почти столь же сердито уточнил Филипп, в глубине души прекрасно понимая, что она имеет в виду. Зачем он пришел за ней, зачем так грубо, почти жестоко попытался утвердить свою победу перед лицом соперника, который на деле соперником уже не являлся… он не мог ответить — так, чтобы не показаться дураком.

Бывший муж Габриэль оказался совсем не таким, как ему представлялось. Этот удивленный, растерянный человек не казался ни тираном, ни негодяем, и МакГрегор почти сожалел, что своим приходом подчеркнул его несчастье. Но и на Габриэль он злиться не мог — наоборот, чувствовал почти недостойную, темную радость от того, что она настолько не вписывалась в тот дом, в ту жизнь.

— Пришел. Вел себя… так, — сквозь зубы бросила она, и МакГрегор с трудом подавил неожиданное свирепое желание схватить ее за плечи и хорошенько потрясти.

Неужели она не понимает?..

— Я отвечаю за тебя. — Он взял под контроль свою ярость, удерживая ее на опасной грани.

— Я сама отвечаю за себя. — На мгновение ему показалось, что в ее взгляде мелькнула неприязнь, и Филипп почувствовал себя так, будто его накрыла с головой давящая толща воды.

…Нет, не понимает.

Весь тот сложный спектр чувств, в котором древнее, почти атавистическое «она моя» сплеталось с религиозным, мистическим «я боюсь за нее», было сложно выразить словами. Но он все еще мог попытаться рассказать ей то, о чем умолчал.

Филипп закрыл глаза и глубоко вдохнул, почувствовав, как постепенно утихает его невесть откуда пришедшая злость.

— Я думал, что он может причинить тебе зло, — фраза прозвучала глупо, почти беспомощно, как обычно и случалось с озвученной вслух правдой. Филипп вдохнул еще раз и решительно протянул ей раскрытую ладонь. — Поехали домой. Нам нужно поговорить.

— Да, нужно, — не сразу, но все же согласилась Габриэль — и дотронулась пальцами до его руки, принимая не озвученное вслух, но подразумевавшееся извинение.

***

Закрыв за ними дверь, Марк Шоффилд еще две томительно долгие минуты прислушивался к утихающим шагам на лестнице — прежде чем позволил себе броситься к окну и жадно вытянуть шею, смотря, как Габриэль и ее сопровождающий уходят прочь.

Повезло.

Действительно повезло, что они не столкнулись с теми гостями, кого он действительно ожидал.

Марк поднес руку к лицу, отер со лба неведомо почему выступившие капельки пота — и с изумлением воззрился на свои дрожащие пальцы.

Он не считал себя трусом, как не считал и слабым человеком, но двух подобных встреч было достаточно, чтобы напрочь выбить его из колеи. Только что — этот парень с холодными глазами киллера и манерами неандертальца; до этого — изысканно вежливый, умеющий говорить по-иезуитски обтекаемыми фразами пожилой человек, чья прямая спина и угадываемая за ней военная выправка могла бы дать фору молодым.

Марк не ожидал, что отец Габриэль окажется таким.

Они несколько раз говорили по телефону; Стефан ван дер Стерре показался ему сочувствующим, заботливым человеком, искренне считающим, что дочь совершила ошибку, — и преисполненным желания наставить ее на истинный путь, выступив арбитром на стороне зятя. Отец Габриэль умел убеждать, и Марк сам не понял, как пригласил его к себе: поговорить, все рассказать, придумать план…

Только в голове человека, потерявшего всякую надежду, мог родиться план обратиться к родственникам бывшей жены, чтобы попытаться ее вернуть; Марк Шоффилд понимал свою беду, даже — моментами — умудрялся посмеяться над ней и над собой, но все же сладкие речи Стефана оказались сильнее доводов разума.

"Габи всегда была склонна увлекаться… возможно, она кого-то встретила — кого-то, совершенно не подходящего ей, но показавшегося экзотичным. Минутное помрачение ума, понимаешь, сынок?.. Женщине можно простить маленькую слабость, если она одумается вовремя, и, поверь, я знаю, как разговаривать с дочерью, чтобы она поняла, что совершила глупость…"

Его голос по телефону казался таким искренним, увещевающим…

Вживую все оказалось иначе.

Марка пробрала холодная дрожь, стоило ему вспомнить эти глаза — карие, почти черные, нереально живые на неподвижном, холодном, смуглом лице. Он походил на инквизитора — в той же мере, как его дочь походила на испанку, и от этого рациональному, практичному Шоффилду было откровенно неуютно: Испания вызывала перед его внутренним взором картины костров аутодафе, войны — и надменную, суровую гордость королей. Офорт Гойи, единственная картина, которую повесила в их доме Габриэль, не прибавлял радости подобным мыслям… что там было изображено?..

Он не помнил точно. Кажется, женщина с распущенными черными волосами, летящая — возносящаяся?.. — на головах троих мужчин.

Жуткая картина, и сходство нарисованной женщины с Габриэль делало офорт еще неприятней. Картина все еще лежала в его письменном столе, надежно запертая на замок.

Возможно, потому, что, запирая возносящуюся в небеса женщину на ключ, он словно удерживал рядом ту, которую отпускать не мог и не хотел?..

Раздался резкий, требовательный звонок в дверь, и Марк вздрогнул, резко спав с лица. Его гости все же пришли, пусть и позже, чем ожидалось.

Шоффилд открыл дверь, слегка натянутой улыбкой встречая троицу людей на пороге. Он понятия не имел, зачем отцу Габриэль понадобилось подкрепление — ведь так?.. — в лице двух помощников; но, может, они были ее знакомыми?.. Поверенными сердечных тайн, друзьями, способными заставить ее увидеть ошибки?

— Где она? — нетерпеливо бросил Стефан, не удосужившись представить своих спутников. Женщина, темноволосая, с непокорными прядями-змеями волос, плечом отодвинула Марка и стремительно прошла в квартиру.

— Ее нет, — недовольно доложила она.

— Моника, проверь выход еще раз, она не могла уйти далеко, — бросил Стефан, по-военному четко распоряжаясь подчиненными, и Марку окончательно сделалось не по себе. — Марк, почему ты не смог ее задержать? — вопрос прозвучал обвинением, и Шоффилд нахмурился.

— За ней пришли, — он ответил спокойно, делая попытку вернуть разговор в цивилизованные рамки.

— Кто? — хищно вызверился черноволосый парень, настолько похожий на незаметно испарившуюся Монику, что их родство стало понятным практически сразу. Непокорные вихры волос не желали лежать на его макушке ровно, своими завитками делая прическу похожей на рога черта. — Мужик в байкерской куртке? Светлые глаза, морда кирпичом?..

— Клаус, — поморщился Стефан.

— Я его помню, — мрачно буркнул черт-Клаус, — еще с карнавала…

Отец Габриэль бросил на него предупреждающий и недобрый взгляд, и разговорчивый парень мгновенно умолк, словно съежившись и ужавшись в размерах. Марк его вполне понимал: Стефан, казалось, с каждым приходом все сильнее заполняет собой дом, становится хозяином всего, что видит и ощущает вокруг себя.

Но… какая разница, если этот человек, властный и по-своему жестокий, обещал ему, что вернет Габриэль?..

И какая разница, какую цену за это придется заплатить?..

Оказавшись перед выбором, выставить прочь нежданных помощников — или согласиться на опасную, странную помощь, Марк выбрал то, к чему, без притворства, лежала его душа.

— Я могу пригласить ее в гости вновь, — предложил он.

— Она не придет, — мгновенно отмел его идею Стефан, и черт-Клаус иронично хмыкнул, молча задрав бровь. — Но мы все равно вернем Габриэль…

Марк легонько кивнул, позволив проблеску надежды вкрасться в сознание вместе с уверенными словами Стефана.

[1] Я всю жизнь положу к твоим ногам. Не спрашивай ничьего разрешения, просто пойдём со мной (исп.)

[2] Ubi tu, Gaius, ibi ego, Gaia (лат.) – брачная клятва в Древнем Риме

[3] Страха нет (англ.)

[4] Избегать опасности ничуть не безопаснее в перспективе, нежели открываться ей… жизнь — либо смелое приключение, либо ничто (англ.)

Аркан VIII. Сила

Аркан VIII — Сила

I wake to the sound of a faraway thunder

Wondering why

This secret in your heart

Why don’t you let me share your thoughts

Something strange is going on

E-Type, Do you always (have to be alone)[1]

Солнце, поманившее утром ярким отблеском, исчезло за облаками почти сразу, и ноябрьские сумерки неумолимо наползали на город, прокрадываясь в углы и наполняя их неверными тенями. Казалось, что утро ненадолго задержалось — и сгинуло, плавно растворяясь в вечерней тьме; окна зала выходили на восток, и в этот час в нем уже царил мрачный ноябрьский полумрак.

МакГрегор смотрел на то, как Габриэль зажигает свечи: быстрыми, уверенно-четкими движениями, сосредоточенно хмуря брови над каждой зажженной спичкой; сумерки медленно отступали перед их неверным, мерцающим пламенем, и на какое-то мгновение Филиппу захотелось, чтобы она остановилась, сохранив трепетный баланс между темнотой и светом.

Словно услышав его, Габриэль помедлила перед десятой свечой и помахала спичкой в воздухе, затушив движением слабый огонек.

— Не люблю гасить огонь, — она сказала это больше для себя, но Филипп слабо улыбнулся, принимая объяснение. — И четные числа. Девять, достаточно.

Характер складывался из мелочей; из подобных неозвученных черточек, которые все вместе составляли ее суть. Полулежа в кресле, Филипп следил за ней пристальным, изучающим взглядом, пытаясь разложить на составляющие то, что его привлекло в ней, но каждый раз его попытки мыслить рационально тонули в глубоком омуте, имени которому он не мог подобрать.

Она была — Габриэль. И вся его философия, вся его религия, все принципы — все это ничего не значило перед лицом этого простого факта.

Боже, зачем ты поставил на моем пути эту женщину?..

— Ты должен мне разговор. — Пламя свечи осветило ее профиль, делая его суровым и слегка хищным; древним, потусторонним. Она переоделась после возвращения домой, и длинная, почти цыганская юбка неопределенного темного оттенка еле слышно шуршала при каждом движении.

— Да, — односложно уронил Филипп, думая, с чего начать свою импровизированную исповедь.

— В твоей комнате висит распятие. — Габриэль не повернулась, по-прежнему не отводя взгляда от свечи на камине. — Украшение? Или?..

На мгновение он ощутил укол раздражения от того, что и она оказалась не лучше других; и она хотела знать слишком много. Не зря Вальтер его предупреждал…

Но слова отца тоже зазвучали в ушах, отодвинув в сторону осторожность и здравый смысл, — и голос Вальтера, рассудочный и спокойный, умолк.

В это мгновение, растянувшееся на несколько долгих, томительных секунд, Филипп твердо решил, что будет с ней правдив; нельзя было начинать то, что он считал величайшей удачей своей жизни, со лжи. Уже хотя бы просто потому, что ниже его достоинства было делать что-то наполовину…

— Не украшение. — Он сделал паузу, подбирая слова, но ее вопрос прозвучал первым.

— Ты верующий? — в ее голосе прозвучала какая-то нотка, отличная от всего спектра ожидаемых реакций. Филипп никогда не пускал в свою душу никого, кроме Бруно и — местами — Вальтера, и уже предугадывал насмешки, недоверие, подозрительность, откровенный смех… но сейчас ему на мгновение показалось, что в ее голосе прозвучал… страх?..

— Да. Католик. — Она притихла, и он почувствовал и догадался, что и это молчание — родом из прошлого. Но, раз решив быть откровенным, Филипп должен был пойти до конца, и он форсировал вязкую, полную намеков реку, в которую грозил превратиться разговор. — Тебя это пугает. Почему?

Еще секунду Габриэль молча смотрела в огонь, затем медленно повернулась к нему; огни свечей не освещали ее лица, вместо этого бросая алые блики на темный водопад волос.

— Мои родители — то, что принято называть сектантами. Я привыкла с… недоверием относиться к религии. И это мягко сказано. Сборище сумасшедших, они все.

Из всех возможных причин эта была самой сложной, и Филипп не сразу нашелся с ответом.

— Они живы?

— Да. Мы не общаемся. — Ее лицо было суровым, строгим — и одновременно бесконечно несчастным. — Отец… он был уверен, что у меня есть некий дар. Что я могу чувствовать ложь, видеть то, что скрыто от чужих глаз… он верил, что это — часть предназначения нашей семьи. Верил в это настолько, что в какой-то момент я тоже почти начала в это верить... почти. Если бы мне не удалось убраться от него подальше в восемнадцать, одной сумасшедшей на этом свете могло было стать больше.

На мгновение он ощутил сочувствие — и недостойную радость за то, что в его собственной жизни был Бруно.

Было вдвойне трудно озвучивать свое признание после такого, но выхода уже не было.

— Я видел тебя в огне. — Филипп уже не признавал дороги назад; его мир был черно-белым, контрастным — и, раз решив, что может кому-то доверять, он уже не отступал от своих решений. — Меня с детства посещают видения, это и есть моя тайна. И я узнал твое лицо, увидев тебя тогда на мосту. Девушка из видения.

Он услышал, как Габриэль резко вдохнула, и поднял глаза, смело встречая ее недоверчивый взгляд. Она могла посчитать его безумным, но для МакГрегора было облегчением наконец-то не скрывать секретов.

— Теперь в твоем кругу на одного сумасшедшего больше.

— Ты… поэтому подошел? Поэтому… здесь, со мной? — Габриэль неожиданно встала; казалось, что каждая мышца в ней вибрирует от скрытого напряжения, и было видно, что она готова в любой момент сорваться с места, уйти в ночь.

— Да. И нет. — Филипп поднялся и шагнул к ней, встретил ее взгляд. — Сядь. Не уходи. Я все тебе расскажу.

…Он действительно рассказал.

Об оружии «Флемаля», непонятно-странном и — теперь — попавшем не в те руки; о предостережении Бруно и его совете уехать прочь; о суливших смерть видениях в огне; о том, почему он последовал за Габриэль к Марку.

Ему невыносимо было представать в ее глазах ревнивым дураком; несдержанным мальчишкой, помчавшимся за предметом страсти, чтобы не дать другому даже шанса прикоснуться к ней. Вся его гордость восставала против подобного, вызывая подспудное, недостойное желание все отрицать, бросить ей в лицо истинную причину, по которой он бросился за ней.

…Но нет, и это тоже было бы ложью: МакГрегор сознавал, что какая-то его часть действительно испытывала бешеную ревность со всем сопутствующим ей спектром темноты; но при этом испытал чудовищный страх при мысли о том, что там, куда отправилась Габриэль, ее может поджидать предсказанная им опасность.

— Он бы не смог причинить мне вреда. — Они сидели у незажженного камина, и рука Филиппа обнимала ее за талию; Габриэль склонила голову на его плечо, сдавшись еще на рассказе о Бруно, и тепло ее щеки грело ему кожу. — Не Марк.

— Кто знает. — Филиппу была неприятна ее уверенность, но он справедливо относил свою реакцию к собственной ревности. — Я так и не знаю, с какой стороны тебе грозит опасность…

Габриэль молчала, но он почувствовал, как дернулась ее щека, прижатая к его плечу.

Конечно, девушке, воспитанной сектантами и сбежавшей от этой жизни в иной мир, было неприятно вновь оказаться в присутствии одержимости… а ведь именно так она и должна расценивать его истовую, глубоко укоренившуюся веру, его видения, в которые он верил безраздельно. Филипп не знал, что сказать, и не был уверен, что его слова смогут хоть что-то изменить.

Им овладело глухое отчаяние. Она уйдет, он это знал. Всегда знал, что нельзя никому говорить всей правды о себе, нельзя открываться полностью…

Габриэль пошевелилась и подняла голову, взглянув ему в лицо.

— Спасибо, что сказал мне правду.

— И что теперь? — Он затаил дыхание, долго-долго глядя ей в глаза.

А затем где-то в доме раздался звон разбившегося стекла, и они оба мгновенно оказались на ногах, переглянувшись с одновременным пониманием опасности.

— Кухня, — бросил Филипп, сориентировавшись по направлению звука.

Габриэль бросила взгляд в сторону оружейной выставки, так сильно притягивавшей ее внимание в первый день, и МакГрегор невольно ухмыльнулся ее смелой кровожадности.

— Да. Что угодно, но не переусердствуй. — Он резко шагнул к тумбочке у стены, бесшумно выдвинул ящик, и в мерцании свечей слабо блеснул темный металл.

Она ответила быстрой улыбкой, метнувшись к стене и срывая со стойки один из пистолетов. МакГрегор мельком взглянул на ее выбор — и перебросил ей уже заряженную обойму, на ощупь выудив ее из ящика; Габриэль поймала, с резким щелчком вогнав обойму на место, сдвинула предохранитель, и до ушей Филиппа донесся слабый звук передернутого затвора.

МакГрегор выдернул из тумбочки еще обойму, уже другую, и шагнул к стене сам, уверенным жестом снимая с креплений модель пистолета, предшествующую «серебру». Полная затаенной жестокости улыбка Даниэля Ферле на мгновение возникла перед глазами, но Филипп тут же стряхнул наваждение: кто бы ни стоял во главе концерна, «Флемаль» знал свое дело, их оружие попросту было лучшим.

Габриэль бросила в его сторону вопросительный взгляд, ни звуком не нарушив напряженного молчания, и Филипп кивнул, глазами указывая в сторону двери. Девушка прижалась спиной к стене у двери, держа пистолет дулом вверх. Она помнила уроки Берлина, это было видно — но поле боя не было ни тиром, ни полигоном, и в дальнейшее вплетался фактор непредсказуемости. Кто знал, как поведет себя Габриэль в ночной драке с возможностью перестрелки, если у нее никогда не было опыта подобного боя?..

Что ж, самое время этого опыта набраться.

Звон стекла раздался вновь, уже с другой стороны; раздался грохот — это ударили в дверь, и Филипп тихо чертыхнулся. На быстрый, настороженный взгляд Габриэль он беззвучно сообщил: «Ангелы» — и прижался спиной к стене по другую сторону двери.

МакГрегор был уверен, что отец останется верен себе и не оставит его без охраны; он еще ночью заметил в начале своей улицы два ненавязчиво упрятанных в тень деревьев мотоцикла — и подозревал, что их обладатели уже оседлали какой-нибудь забор, пугая обитателей квартала недобрыми рогатыми тенями от шлемов.

Замок подался, громко треснув, и даже из зала Филипп услышал, как распахнулась входная дверь, с громким стуком ударившись о наружную стену. Он поднял вверх руку с пистолетом и сделал Габриэль знак оставаться на месте; она упрямо мотнула головой в ответ, и МакГрегор, гоня прочь отголоски раздраженного восхищения, переиграл стратегию, кивнув и показав ей три пальца.

Раз… два…

На счет «три» он нырнул в темный коридор, резким движением выбросив руку с пистолетом в сторону кухни; Габриэль запоздала с реакцией, и Филипп понадеялся, что она догадается его прикрыть, не угодив при этом выстрелом в спину. По позвоночнику продрал запоздалый холодок страха: не было ничего хуже, чем идти в бой с непредсказуемым, ненадежным союзником… но МакГрегор видел, как она обращалась с оружием. Восхищенно, завороженно, почти влюбленно.

Она не была совсем уж новичком… но была существенная разница между спортивной стрельбой— и перестрелкой в темноте, на близкой дистанции, когда в ушах шумит адреналин, а против тебя не мишени, а живые люди. Оставалось надеяться, что Филипп угадал верно — и ему все же не прилетит в спину случайный выстрел.

На кухне, тонущей во тьме, раздался грохот, и МакГрегор хищно ухмыльнулся, сообразив, что взломщики — или взломщик?.. — опрокинули стеклянный стол. Тонкий звон разбитого стекла бальзамом пролился на душу, вызвав перед глазами видение усеянного осколками пола, по которому будет затруднительно пройти даже готовым к своему заданию бойцам.

…Бойцам?..

Только сейчас Филипп осознал, что с самого начала не рассматривал это нападение как грабительское. Вновь покушение, вновь — на него. Или все же — на Габриэль?..

Со стороны коридора раздались приглушенные проклятия на немецком, и МакГрегор предупреждающе выставил руку за спину: «свои».

— Франк, — негромко позвал Филипп; голос в коридоре показался ему знакомым. Пришлось рискнуть: получить пулю от союзников было намного хуже, чем вспугнуть взломщиков.

— Фил, — хриплый шепот из коридора казался слегка неровным, и Филипп подавил вспышку раздражения. Франк никогда не был трусом, но ночная стычка в незнакомом доме могла с большой долей вероятности загнать чью угодно душу в пятки.

— Тут, — коротко оповестил МакГрегор и резко развернулся корпусом в сторону кухни, откуда доносился хруст стекла под чужими ногами.

Мара, где Мара?..

На запоздалый вопрос тут же последовал ответ, когда из кухни раздался крик, смешанный с рычанием и болезненным собачьим взвизгом. Филипп оставил всякую осторожность и рванулся вперед, краем уха слыша торопливые шаги за своей спиной.

Он сам научил Мару не лаять перед броском…

Раздался еще один крик, за ним выстрел, и рядом с Филиппом оказался Франк, белки глаз которого блестели в полутьме; металлический отблеск на стволе выдавал, что Ангел тоже вооружен. Движения Франка были дергаными и не слишком уверенными, и МакГрегор покосился на него почти с яростью, когда Ангел дернул его за рукав.

— Туда, — без надобности сообщил Франк, махнув рукой с пистолетом в сторону кухни. — Они точно там, я тебе говорю, я знаю, надо туда пойти…

Поток речи прервался, и его зубы блеснули в кровожадном, совершенно нетипичном для осторожного, сдержанного парня оскале, но удивляться этому было уже некогда. Филипп отбросил Франка с дороги, первым оказавшись в дверях, и почти сразу заметил вырисовывающиеся на фоне окна темные силуэты.

Он выстрелил — не целясь, но с безошибочной внутренней уверенностью зная, что попадет, потому что не зря испытывал оружие; МакГрегор точно знал, когда пистолет становится продолжением руки, и так же точно знал, что попал в цель, даже если бы в ответ не раздался полный боли и ярости крик.

Раздался грохот ответных выстрелов; пуля свистнула, слегка оцарапав щеку, и рык Мары раздался вновь, сменившись хриплым взвизгом. Стон, смешанный со сдавленным проклятием, раздался со стороны окна, но МакГрегор едва осознал тот факт, что все-таки попал: внезапно накативший приступ головокружения заставил его отшатнуться к стене. Он чуть не упал, всем своим весом налегая на опору позади себя; казалось, что темнота, и без того разгоняемая лишь слабым отдаленным светом уличных фонарей сквозь окно, стала совершенно непроглядной. Душная черная пелена висела перед глазами несколько секунд, и МакГрегор успел лишь вяло удивиться — и отчасти разозлиться — своей реакции на простую царапину.

До того, как понял, из чего стреляли.

Филипп резко хлопнул левой ладонью по выключателю; под ногами хрустнуло стекло, кухню залил ослепительный, яркий свет — и в этом ярком свете МакГрегор увидел то, отчего ярость, уже тлеющая внутри, в момент полыхнула полноценным пожаром.

Мара.

МакГрегор на секунду зажмурил глаза, по-прежнему удерживая перед собой пистолет угрожающим жестом, а когда глаза привыкли к свету, понял, что стрелять уже особо не в кого: по всему усеянному стеклами полу тянулся кровавый след, заканчивающийся у разбитого окна. По ту сторону подоконника мелькнуло темное пятно, раздался выстрел, сыпанувший штукатуркой с потолка, и топот шагов нападающих постепенно утих.

Филипп не сразу осознал, что Франк и его неведомый товарищ испарились с кухни при первых признаках побега нападавших; где-то за окном взревели мотоциклы — должно быть, Ангелы отправились в погоню. МакГрегору было все равно, потому что первым, что он увидел, было белое пятно в луже крови у стола. Продолжая сжимать в руке пистолет, он опустился на колени и погрузил пальцы левой руки в густую собачью шерсть.

— Мара, детка.

Собака открыла глаза и покосилась на хозяина; она дышала с трудом, и бока тяжело вздымались и опадали при каждом вдохе.

— Дай я посмотрю. — Габриэль нетерпеливо сдвинула Филиппа в сторону и в свою очередь опустилась на колени перед Марой. МакГрегор смотрел, как ее тонкие, изящные пальцы ощупывают рану на боку собаки; безбоязненно, уверенно, как будто Габриэль привыкла иметь дело с животными. Мара глухо рычала, но не пыталась укусить; стоило собаке повернуть голову, как Габриэль успокаивающе, но твердо приказала ей лежать. — Пуля прошла навылет. Все нормально. Посмотри на меня, черт возьми, Фил!..

Он запоздало осознал, что не отрывает пристального, остановившегося взгляда от пятна окровавленной шерсти, и сморгнул, поднимая глаза на Габриэль. Ее руки были в крови, и девушка бездумно вытерла их о белую шерсть Мары — перед тем, как коснуться его щеки.

— С ней все будет в порядке. Просто нужна теплая вода и бинты. И, по-хорошему, ветеринар, но с этим можно подождать...

— Да, я достану. — Филипп резко поднялся. Он с трудом вдохнул, пытаясь погасить в себе ослепительно-белую, раскаленную ярость, властно требовавшую броситься в погоню за теми, кто это совершил, и показать им, какой может быть боль, если ее причиняют намеренно. Голова шла кругом от непривычного, разительно контрастирующего с его обычной выдержкой состояния; Филипп пошатнулся, опираясь о шкаф, и спиной почуял изучающий, полный тревоги взгляд Габриэль.

Он вытянул из шкафа аптечку, поставил ее перед девушкой, запустил руки в шерсть Мары; собака благодарно лизнула его ладонь. Но все это время МакГрегор мысленно следил за ночной погоней, от всей души желая, чтобы Франк оказался достаточно жестоким и умным; желая, чтобы тем, за кем была погоня, сполна воздалось за все.

Он не видел дома; не видел знакомых стен кухни, потому что перед глазами стояла ночь, рассеченная надвое светом фар, и отчаянная, беспощадная погоня по переулкам. Перед внутренним взором мелькнуло лицо Франка, расширенные зрачки чересчур округленных глаз; перед Ангелами петляли два других мотоцикла, вдруг почти одновременно исполнив синхронное расхождение, и Франк выдернул из куртки пистолет, пытаясь целиться на ходу. Кажется, добыче пришла в голову такая же идея, потому что шум моторов затих, и преследуемые одновременно развернулись, с шумом оставив следы на асфальте. Один из убегающих взломщиков был ранен; Филипп знал, что это его пуля угодила мерзавцу в плечо, и преисполнился темной, недостойной радости, увидев, как дрожит потянувшаяся за оружием рука бандита.

Предательское «Аржентé» тускло блеснуло в слабом свете фонаря, и на МакГрегора на мгновение накатила дурнота, чуть не вырвавшая его из вязкой субстанции видения.

Франк хохотнул, бросив оскорбление в сторону загнанной дичи, но МакГрегора интересовала лишь его ладонь; пальцы, крепко сжатые на черной рукояти полицейского пистолета. Байкер взмахнул оружием, первым наставив его на врага.

Стреляй, мысленно велел Филипп, всей своей силой воли желая, чтобы Франк все же перестал рисоваться и нажал на спуск. Из глубин чужого сознания всплыло и почти сразу рассеялось неприятное воспоминание Франка, какой-то постыдный секрет, сейчас мало интересовавший МакГрегора, и он сконцентрировал волю на текущем моменте, чтобы склонить колеблющегося Франка в сторону действия.

Габриэль все еще занималась Марой, но МакГрегор этого не видел: перед глазами мелькнула вспышка, затем раздался шум далекого выстрела, и он с кровожадной радостью понял, что Франк выполнил его желание.

И испугался — и тому, что почувствовал, и тому, что вообще оказался способен желать подобного.

Реальность сомкнулась вокруг внезапно, отрезая МакГрегора от образов и видений, от звука второго выстрела и раздосадованно-испуганного возгласа второго байкера, и он наконец сфокусировался на лице Габриэль. Сосредоточенно нахмурив брови, она завязывала узлом бинт; осторожно разгладив пальцами шерсть, девушка подняла глаза на Филиппа.

— Кровь остановилась. Нужно будет показать ее ветеринару. — Габриэль покосилась на Мару, и собака слабо вильнула куцым хвостом, вывалила язык, лизнув ее руку.

— Спасибо. — Филипп поймал в ладонь ее пальцы; мягко, почти благоговейно. Она не растерялась, не испугалась. Осталась рядом. — За все.

— Это третье нападение, — сказала она, и только сейчас МакГрегор увидел, что рядом с разрезанным бинтом лежит нож — один из его коллекционных, охотничьих, со стены; ей шло холодное оружие, оно подходило ей больше пистолета. Филипп не заметил, как Габриэль взяла нож, но отчего-то совсем не удивился этому факту.

Как непринужденно и уверенно вошла она в его жизнь; приняла как должное все то, что составляло его существование…

— Тебе опасно быть рядом со мной. — Ему был недоступен мир полутонов. Он весь был прямолинейной честностью и даже сейчас не изменил себе.

Габриэль взяла в пальцы нож, испачканный кровью Мары, и медленно провела его плоской стороной по ладони. Он следил глазами за кровавым следом на ее коже; завороженно, не в силах оторвать взгляда.

— Ты можешь хоть один день прожить без драки? — Вопрос прозвучал слегка насмешливо; впрочем, на последнем слове ее голос дрогнул, и только сейчас Филипп увидел, что у нее дрожат руки. На черной рубашке не было заметно крови, но алые разводы измазали ее светлые джинсы, превратив их в побывавшую в сражении военную форму.

— Не получается, — с кривой улыбкой ответил он, вытирая ладонью кровь с лица.

Габриэль наклонилась над собакой и убедилась, что Мара лежит удобно; комком испачканных в крови бинтов она сгребла в кучу на полу разбитые стекла, чтобы сесть рядом с Филиппом.

— Не дергайся, — со вздохом сказала она, вытирая новым, чистым бинтом кровь с его лица. — И чего им всем так не нравится твое лицо? Никакого вкуса у людей.

Вновь хлопнула дверь, и они оба, как по команде, обернулись в сторону звука. В этот раз вошедший не таился, не старался быть неслышным. Наоборот, его слоновий топот можно было услышать через пару комнат.

В дверном проеме нарисовался знакомый Филиппу байкер с растрепанным светлым хвостом; последний раз они встречались с Куртом в Берлине, в компании Миранды и все того же Франка.

— Волчонок, можешь выйти к Франку?.. — За просьбой крылось что-то странное, что-то, что Филипп не мог до конца понять, и он согласно кивнул, поднимаясь с пола.

— Без нее. — Светловолосый байкер бросил короткий, непонятный взгляд на Габриэль и испарился с кухни.

— Я подожду здесь, — негромко сказала Габриэль, избавляя МакГрегора от дилеммы, и он последовал за ночным гостем на улицу.

Франк лежал на руле мотоцикла, опустив голову на руки; его плечи слегка подрагивали, отчего создавалось впечатление, что байкер рыдает. Подойдя ближе, Филипп с нарастающим ощущением жути понял, что это не только впечатление.

Франк поднял голову, и в свете фонарей стало видно, что его глаза — округлые, испуганные, с расширенными зрачками — действительно красны от слез.

— Фил… босс… — Он со всхлипом потянул воздух и отчаянно выругался: — Мать твою, что я сделал, что я сделал…

МакГрегор шагнул вперед, наклоняясь над мотоциклом, чтобы взглянуть в несчастное, потерянное лицо байкера. Под его глазом едва заметно дергалась жилка, а зрачки так и не сузились, несмотря на бьющий в лицо свет фонаря. Подозрения превратились в уверенность: Филипп не знал, чем именно баловался падший Ангел, но Франк явно был под какими-то веществами.

Душащая череда недавних видений накатила вновь, и среди них мелькнули испуганные и одновременно злые глаза Франка; ответный, не попавший в цель выстрел из все того же проклятого «серебра» — и неожиданно уверенный прицел Ангела.

— Ты их застрелил, — с пугающей его самого уверенностью сказал Филипп — и увидел, как нервно вздрогнул байкер, сжав ладони на руле. — Там, в переулке.

— Я не должен был стрелять, — истерически выдохнул Франк, и выбранные им слова неприятно царапнули сознание. Не должен был?..

Курт, за секунду до этого соткавшийся из теней у ворот, тоже держал руки на руле своего мотоцикла.

— Нам нужно уходить, босс. Сейчас приедет полиция, а он… — Второй Ангел слегка пренебрежительно кивнул на Франка, явственно обозначая, что думает о его состоянии и поведении.— Нельзя, чтобы его замели.

Филипп молча кивнул. Ему было нечего сказать; он мог лишь проводить долгим, задумчивым взглядом удаляющиеся прочь огни двух мотоциклов.

Что произошло?..

Габриэль встретила его на пороге, но Филипп не стал заходить в дом.

— Сейчас приедет полиция, — сказал он, прислонившись поцарапанной щекой к клинкеру фасада; холодный кирпич принес недолгое облегчение, тут же вновь сменившееся жжением. — Давай побудем здесь. На воздухе.

— Давай. — Ей хватило одного взгляда на лицо МакГрегора, чтобы понять, что не стоит спорить. Порыв ветра, влажный и холодный, хлестнул в лицо, пробирая до костей обещанием ноябрьского ливня, и они оба почти одновременно поежились.

— Ты заметил, что каждый раз после драки начинается дождь? — Габриэль шагнула под свет фонаря, застегивая клетчатую накидку застежкой в виде шотландского меча, и Филипп, рассеянно следящий за ее движениями, не сразу понял, что узор ее накидки — клановый тартан МакГрегоров.

Вряд ли он имел хоть какое-то право на клановые цвета, но все же не смог удержаться от улыбки — самым краешком рта.

Ох, Габриэль...

— Мы в Лондоне, милая, здесь всегда идет дождь. — Он прислонился к стене затылком, и Габриэль потянулась к нему, скользнув кончиками пальцев по краю пулевой царапины. Поцелуй отдавал железом, и МакГрегор запоздало пожалел, что не умылся после нападения.

— Мммм, вкус крови, — пробормотала она. — Чувствую себя готическим вампиром.

Они обменялись взглядами. Ярость, совсем недавно заполонившая собой все его существо, уходила постепенно, по каплям просачиваясь сквозь пальцы, и оставляла после себя ощущение странной опустошенности, словно Филипп враз растратил все свои силы на одно-единственное, важное действие. Он вновь едва стоял — и тяжело оперся о стену, чтобы не упасть.

— Я думала, нам нужно куда-то выйти, чтобы найти где подраться… — Скорчив гримасу, Габриэль выудила из кармана зеркальце и щелкнула крышкой, чтобы Филипп взглянул на свое отражение и все-таки понял, что кровь нужно смыть.

— «Подраться» само нас находит, — отозвался Филипп, бездумно смотря в сторону пустынной улицы. Где-то вдали уже звучали полицейские сирены, обещавшие долгую и тяжелую ночь. Если, конечно, полиции хватит ума провести параллель между застреленными в дальнем переулке байкерами — и его домом. — А ведь мы только вчера приехали. Черт, что там говорили про нездоровый английский климат?..

— Обычно он становится нездоровым только тогда, когда играет «Манчестер», — невесело пошутила Габриэль.

Никто из соседей не показался на пороге, но по тротуару шел случайный прохожий, заложив в карманы пальто руки и рассеянно глядя себе под ноги. Габриэль проследила взгляд МакГрегора и невольно нахмурилась — вид одиноко идущего по улице человека наполнил ее тем мрачным предчувствием, что иногда возникает при виде грозы и описывается как «что-то должно случиться».

Она наклонила зеркальце и невольно взглянула поверх него на улицу — встретив пронзительный, страшный взгляд того самого прохожего, как раз миновавшего их дом. Странно, что он смотрел не на Филиппа, чье лицо, ясно различимое в свете фонаря, было в крови, а именно на нее...

— Я успел устать от Лондона, — признался Филипп, с отвращением рассматривая в ее карманное зеркальце свое лицо. Уличный фонарь давал мало света, но даже так было понятно, что перед полицией он будет выглядеть побывавшим в переделке. — Снова. В этот раз он абсолютно недружелюбен.

Габриэль не ответила. Она вновь вспомнила человека, который посмотрел на нее из темноты тем страшным, пронзительным взглядом, — и невольно обернулась, отыскивая его силуэт вдали; но нет, он уже ушел, пропал.

Филипп с улыбкой посмотрел на нее, когда девушка схватилась за отвороты его куртки, как будто в поисках убежища.

— Замерзла — или?..

— Берлин тоже был недружелюбен. — Она совладала с собой и слегка отстранилась. Филипп прищурился, и с его лица испарился даже намек на веселье. Его взгляд стал недобрым, тяжелым.

— Знаешь, как говорят англичане… пусть мне здесь плохо — но это мое королевство. Никто и никогда не сможет выгнать меня из моего дома. Я найду разгадку. И найду, кто за этим стоит.

Филипп

Я смотрю, как она спит: в кресле, свернувшись клубком и прижавшись к подлокотнику щекой; она похожа на цыганку — в своей длинной юбке и широком, мягком свитере, и даже клетчатый узор шотландской накидки не способен полностью развеять это ощущение. Сонный дом молчит, настороженный и почти живой в своей звенящей тишине.

Спит.

Спит испуганный зверек. Спит таинственная незнакомка. Этот день исчерпал все ее силы.

Что-то древнее проглядывает в смуглоте ее кожи…

Габриэль… она была бы на месте среди знойной полуденной жары совсем иных стран; в ней нет северной сдержанности, нет вошедшей в пословицу шотландской расчетливости, нет затаенной, почти естественной лжи, к которой, кажется, большинство женщин способно уже просто по праву рождения.

И одновременно она на месте — здесь, в паутине, в которой, кажется, прочно увяз я сам; на месте — среди стелющихся под ноги дорог, выстрелов в ночи и видений в огне.

Я рад тому, что этот человек, Марк — я даже мысленно не могу обозначить его как-то иначе, подчеркнуть их прошлую связь, — чье лицо теперь безжалостно и навсегда врезалось в мою память, ее потерял. И ненавижу саму мысль о том, что она могла когда-то принадлежать другому.

Я медленно, не торопясь, обхожу зал; гашу пальцами огоньки догорающих свечей, не чувствуя боли ожогов. Вернее, нет, не так — я чувствую эту боль, я почти ее хочу, но ее слишком мало, чтобы заглушить весь тот ад, что сейчас бушует у меня внутри.

Я больше не понимаю себя. Всегда, с того самого дня, когда встретил Бруно, я знал, что у меня есть дар… но никогда не допускал и мысли, что его можно использовать во зло. Отец считал, что второе зрение, видения в огне даны мне свыше, чтобы я мог попытаться помочь, попытаться что-то изменить… и я отчаянно надеялся, что он прав, что Господь и правда наделил меня опасным даром — не просто так.

Все эти годы я пытался — предотвратить, предупредить, спасти. Не зря Всевышний сжалился в тот черный день, поставив на моем пути Бруно; я верил, что он уберег меня для какой-то иной, высшей цели.

Но сегодня…

Я краем глаза ловлю свое отражение в стекле камина — и отворачиваюсь прочь. Этот человек, с кровожадной радостью толкавший Франка на убийство, не похож на меня; у него холодный, безжалостный, светло-стальной взгляд — взгляд того, чьи решения окончательны, а суждения — суровы.

Неужели я и правда — такой?..

Я ведь знаю, знаю без толики сомнения, что это я виноват в этих двух смертях. Это я стоял за спиной Франка в видении, я смотрел его глазами в перекрестье прицела, я отдавал ему приказы — голосом, которому нельзя было не повиноваться.

Miserere, Domine…

С моих губ срывается глухой стон, и я закрываю глаза ладонью, прислонившись спиной к стене. Хочется уйти — в ночь, где совсем недавно затихли звуки полицейских сирен; дойти по переулкам до церкви… осмелюсь ли я войти?..

Осмелюсь ли признаться в святых стенах в том, что совершил?..

Я знаю, что — нет, и от этого внутренности окончательно скручивает в тугой комок. Я не смогу признаться, потому что знаю, что не испытываю сожалений. Нельзя просить об отпущении грехов, не раскаявшись, а раскаяния нет и в помине.

И вот это — действительно страшно.

Последняя свеча гаснет, и зал наконец-то тонет во тьме — не абсолютной, потому что внутрь проникает свет уличных фонарей, но все равно полновесной, ощутимой. Я шагаю к креслу и наклоняюсь над Габриэль; отвожу с ее лица капризную прядь волос и долго-долго смотрю на нее в полутьме. Затем наклоняюсь еще ниже и подхватываю ее на руки, поднимая из кресла.

Она не просыпается: лишь улыбается во сне и прижимается ближе; с ее губ срывается мое имя, и черное отчаяние, только что, казалось, полностью затопившее душу, слегка отступает. Я несу ее по лестнице вверх, прохожу по коридору, бесшумно толкая ногой дверь своей комнаты.

Мары нет в комнате, она осталась внизу, и больше никто не может помешать мне опустить Габриэль на кровать; накрыть серым прохладным покрывалом ее сон.

Мне все равно чудится взгляд со стены, где висит распятие, но странным образом в печальных глазах Спасителя нет укоризны.

Ты можешь простить все.

Но я не кающийся грешник.

Простишь ли это?..

Дист, Бельгия, недалеко от Брюсселя

день спустя

Поздняя осень уже вступила в свои права, и небольшое кладбище в старинном церковном приходе было усыпано сухими листьями, сквозь которые кое-где проглядывала тусклая зелень хвойных растений. Молодой парень в темном балахоне послушника, сосредоточенно подметающий дорожки, махнул метлой — и на мгновение задержался у свежего надгробия, на черном мраморе которого была изображена пятиконечная звезда и одинокое имя без фамилии; сглотнул, отвел глаза.

— Теперь ты понимаешь, что все серьезно? — негромко и мрачно осведомился из-за его спины бесшумно подошедший мужчина, чьи виски уже давно посеребрила седина. Длинное черное пальто поверх его светлого свитера больше походило на сутану священника, чем на повседневную одежду, но странным образом ему это шло, подчеркивая суровое лицо и холодные глаза.

Парень молча насупился и вновь принялся ожесточенно мести дорожку. Пришедший склонился над могилой, бережно смахнув с черного глянца мрамора одинокий сухой лист граба.

— Requiescat in pace…[2] — еле слышным шепотом, едва отличимым от шелеста падающих листьев, произнес Стефан ван дер Стерре, отдавая последнюю дань памяти своего товарища, скончавшегося в Берлине в страшную ночь перед днем Всех Святых.

— …Я не ожидал, что это все окажется так серьезно. — Клаус не слишком аккуратно прислонил метлу к стене церкви и подошел к Стефану, из-за его плеча глядя на имя, высеченное на мраморе: «Maurice». — В смысле, ох… это все казалось таким бредом. Но Морис что-то увидел, я это понял, увидел всерьез. А потом… — голос дал петуха и превратился в судорожный всхлип.

Стефан обернулся и вдумчиво, испытующе вгляделся в искаженное горем лицо молодого послушника. Сейчас, когда с него наконец слетела вся бравада, все его неверие, парень имел откровенно жалкий, подавленный вид.

Что ж, иногда поражение учило тому, чему не могла научить победа.

— Морис был нашим единственным видящим, — без эмоций произнес он. — Без него будет нелегко.

— А ты?.. — без тени насмешки и недоверия произнес Клаус, глядя на главу Ордена по-щенячьи выразительными карими глазами.

— Дар Мориса был уникальным, — уклончиво отозвался Стефан, не отвечая прямо на невысказанный намек. Да, он мог видеть… но собственный дар был прихотливым, неверным; его настоящая сила заключалась в другом — он умел убивать. Но нельзя было делать это без точной уверенности в том, что жертва — существо, которое больше не является человеком…

Оккультная одержимость могла быть разной: чаще — сущность можно было отделить от носителя, отрывая его собственную душу от чужого, прилепившегося к ней духа. Реже случалось иное — сложные случаи одержимости, когда чужая сущность полностью подавляла, уничтожала дух носителя… и тогда выхода уже не было.

В первом случае в дело вступала церковь, имевшая особый отдел для решения подобных ситуаций; старинное слово экзорцист не полностью охватывало спектр доступных им методов, и Стефан имел полную веру в их силы.

Во втором… Ordo Stellaris часто считали сектантами, но те, кто всерьез имел дело с потусторонним, знали, что наклеенный ярлык был несправедлив: Орден знал, что делает, и умел обращаться с сущностями, против которых была бессильна церковь.

С демонами.

— Пойдем. — Стефан кивнул Клаусу, приглашая его следовать за собой. Они прошли по печальным, теперь чистым от опавшей листвы дорожкам и окунулись в темный притвор церкви, где витали запахи ладана и свечей.

Клаус машинально перекрестился, когда Стефан взял охапку свечей и, медленно обходя церковь, принялся зажигать их по кругу. Один, два… девять.

Глава Ордена молча стоял перед последней свечой, и его губы беззвучно шевелились. Клаус знал, что Стефан читает молитву за упокой, молитву для Мориса, и чувствовал непонятную вину за то, что не смог ничего сделать — тем страшным вечером в Берлине.

— Нам нужна она. Нужна Габриэль, — тихо, словно размышляя, проронил он, и Стефан повернул голову, услышав чужие хриплые слова.

— Да, — мрачно откликнулся он. — Сейчас она нужна нам больше, чем когда-либо еще.

— Может, я попробую ее найти? — со слабой надеждой предложил Клаус, но тут же стих, когда Стефан резко и нетерпеливо дернул головой:

— Нет. Не сейчас. Пойдем, у нас с тобой сегодня встреча в Брюсселе.

Дист, небольшой тихий городок, находился почти в пригороде Брюсселя, и путь до него занимал всего около получаса. Время прошло в молчании: Стефан вел машину, потерявшись в каких-то своих мыслях, и Клаус, для поездки переодевшийся из хламиды в обычные джинсы и свитер, не смел отвлекать шефа от размышлений. Ему и самому хватало о чем подумать…

После той жуткой ночи в Берлине Стефан распорядился установить слежку за Филиппом МакГрегором; предсмертные слова Мориса жутким шепотом отдавались в ушах Клауса, и он больше не знал, чему верить. Одно было точно — Стефан серьезно подошел ко всему, что случилось в тот день.

Клаус едва слышно вздохнул и покосился на суровый, словно высеченный из камня профиль главы Ордена. Похоже, он всерьез верил в слова Мориса.

И Габриэль, его бесшабашная подружка детства, оказалась в самом центре этой непонятной кошмарной паутины. Как ее вообще угораздило оказаться рядом с МакГрегором?..

— С кем мы встречаемся в Брюсселе? — Клаус все-таки не выдержал — и в приливе любопытства рискнул вопросом. Стефан, слегка насмешливо покосившись на попутчика, против обыкновения все же удостоил его ответом:

— Те же люди, что указали мне на… МакГрегора, — от уха Клауса не укрылась едва уловимая запинка перед именем, — хотят свести нас с еще одной организацией. У них та же цель… пусть и совершенно иные мотивы.

— Какие? — Клаус был заинтригован настолько, что даже перестал рассматривать виды из окна, вместо этого обратив все свое внимание на шефа. Стефан слегка скривился:

— Им просто дали заказ попугать МакГрегора. Впрочем, мне кажется, что «попугать» переросло в нечто иное… но наш парень — тот еще везунчик, пока что он умудрился пережить два их нападения без особых последствий.

— С нашим — будет три, — себе под нос пробормотал Клаус, но Стефан обладал острым слухом и прекрасно разобрал его слова.

— Верно. И я согласился на встречу, потому что недалек тот день, когда мы начнем друг другу мешать. Гораздо лучше договориться заранее… ведь у нас общий враг.

Враг, рядом с которым твоя дочь.

Клаус не посмел сказать этого вслух, но мрачное лицо Стефана и без того давало понять, что его мысли не были радостными.

Встреча, обещанная Стефаном, состоялась в полутемном баре, пропитанном запахами алкоголя и кальянного дыма. Их ждали двое — девушка с длинными светлыми волосами и молчаливый нервный парень в кожаной одежде байкера.

— Меня зовут Миранда, — небрежно отрекомендовалась девица, рывком протягивая Стефану руку. Мужчина смотрел поверх ее ладони, в глаза, даже не сделав попытки принять руку, и на лице девушки мелькнуло раздражение.

— Стефан ван дер Стерре, — скупо проронил он и кивнул на своего спутника: — Клаус.

Клаус молча кивнул; он остерегался лезть в разговор до Стефана, уже зная за собой способность ляпнуть лишнее.

Миранда не назвала имя своего друга, и дерганый молодой человек не представился сам. Он сжимал ладонями бокал с пивом, и было похоже, что посудина нужна ему лишь для того, чтобы унять дрожь в руках.

Все четверо расселись по разным сторонам спрятанного в алькове стола; заказывать, по общему молчаливому согласию, ничего не стали — атмосфера, напряженная и мрачная, не располагала к еде.

— Полагаю, ваш товарищ уже встречался с нашим… объектом, — сухо сказал Стефан, взяв на себя инициативу и едва заметно наклонив голову в сторону безымянного байкера. Миранда настороженно стрельнула глазами на друга.

— Франк? Да, встречался. Почему?..

— Долго объяснять. — Глава Ордена явно не видел смысла в бесполезных разговорах, предпочитая переходить сразу к делу. — Итак — ваши предложения?..

— Предложения? — Миранда подняла брови и неприятно усмехнулась, отчего в ее чертах сразу проглянуло что-то крысиное. — Очень просто: объединить силы. Не мешать друг другу. Думаю, вы удивитесь, обнаружив, как много мы знаем о вашей цели…

— Например? — ровно произнес Стефан.

— Например, я точно знаю, что через два дня он будет в Брюсселе. — Глаза Миранды сияли полубезумной радостью. — И знаю, как лучше всего объединить наши задачи, подстроив ему ловушку…

— Какой исход был бы вам предпочтительней? — вежливо и холодно осведомился глава Ордена, и Клаус поежился от страшного смысла, стоявшего за его словами.

— Обстоятельства несколько изменились. — Клаусу показалось, что девица испытывает странное сожаление, произнося эти слова, и он нахмурился, облокотившись на стол. — Наш новый босс предлагает в этот раз поразить сразу две цели…

— А кто вообще ваш босс? И вы сами — кто? — Клаус все-таки не удержался и влез в разговор.

— Я разве не упомянула? — Миранда картинно подняла брови, прекрасно зная, что не называла тех, кто за ними стоит. — Desperados. Ваш МакГрегор принадлежит к Hell’s angels, это наши враги.

— Я слышал о вашем боссе, — оживился Клаус, игнорируя ощутимое недовольство Стефана. — Рамон Рохо, да?

— Нет, — впервые вступил в разговор Франк, осторожно опустив на стол кружку, которую до этого судорожно сжимал двумя руками. Его голос был хриплым и каким-то мертвым. — Больше нет.

Берлин, два дня спустя

Ранние пробуждения уже много лет возглавляли, по искреннему убеждению Вальтера Фрилинга, список смертных грехов. Не будь у него большой и серьезной задачи на грядущий день, Вальтер бы с радостью проспал до обеда, бессовестно игнорируя пословицу, которая сулила вставшему на заре всевозможные блага.

Солнце, по-осеннему прохладное, но все же яркое, только начинало робко просвечивать сквозь кроны деревьев, когда хмурый и невыспавшийся Вальтер оседлал мотоцикл и вывел его сквозь паутину улиц Берлина на трассу.

Филипп, как раз получивший вызов в Брюссель, предлагал ему лететь вместе, но выбор между ранней побудкой и перспективой провести пару часов, болтаясь между небом и землей в брюхе металлического чудовища, оказался простым. Летать Вальтер ненавидел, зато не видел ничего такого в том, чтобы намотать лишнюю тысячу километров по автобану.

А2, автобан Берлин — Дортмунд, стелилась под колесами ровной серой пеленой, и Вальтеру пришлось как следует сосредоточиться, чтобы не позволить себе впасть в полусонный транс от мелькающего перед глазами однородного асфальта. Автобан был полупустым: на дворе была суббота, и движение груженых фур, столь интенсивное в рабочие дни, прекратилось на время выходных. Сонные бюргеры, намаявшиеся за рабочую неделю, еще не проснулись и не начали разъезжаться в пригороды; дорога была пустой.

Тихо чертыхнувшись себе под нос, Вальтер включил музыку, и в ушах зазвенели гитарные риффы тяжелого металла; на какое-то время метод помог, но Фрилингу все равно пришлось свернуть на ближайшем съезде на заправку, чтобы как следует залиться крепким черным кофе. В обычные дни Вальтер предпочитал зеленый чай, но нестандартная побудка требовала крайних мер — и в желудок горячей волной обрушился двойной эспрессо, щедро приправленный сахаром. Фрилинг всерьез считал себя овечкой из Эпикурова стада и терпеть не мог бессмысленные страдания и самоограничение — что, в принципе, можно было угадать при взгляде на слегка раздавшуюся в стороны фигуру бывшего боксера, и в лучшие времена не слишком утруждавшего себя слежением за физической формой.

Драке Вальтер отдавался так же самозабвенно, как и всем прочим вещам, но это не помешало ему с легкостью бросить занятия боксом ради случайных стычек в подворотнях среди байкерских группировок. Как и его лучший друг Филипп МакГрегор, Вальтер Фрилинг не терпел полумер — и, раз отдав свою преданность Ангелам, упоенно защищал честь байкерской братии, не щадя себя и других. Филипп, в свое время случайно затащивший товарища по боксу к Бруно, совершенно не ожидал, что Вальтер найдет новый смысл жизни в принадлежности к братству на колесах, — но, к чести МакГрегора, он никогда не пытался отговорить друга, пусть сам и смотрел на Ангелов Ада со снисходительным презрением, как на глубоко больных родственников.

Глотнув кофе, Вальтер прицельным броском отправил стаканчик в урну и нехорошо сощурился на очкарика средних лет, с явным неодобрением смотревшего на облаченного в черное байкера. Ярко-синие полосы на шлеме, выделяющиеся на фоне любимой Ангелами желто-красной гаммы, странным образом смотрелись еще агрессивнее, чем любимая МакГрегором серебристо-алая отделка, и Фрилинг прекрасно сознавал, что представляет собой угрожающее зрелище: облаченный в кожу Ангел на мотоцикле, чья комплекция вызывала навязчивые ассоциации с викингами — в ущерб стремительной грации того же Филиппа. Мало кто знал, что синие полосы на шлеме и мотоцикле были обязаны собой детскому увлечению: лет в тринадцать Вальтер просто бредил бабочками-морфо, чей голубой металлический окрас столь редко встречался в природе. Детство прошло, а любовь к редкому яркому оттенку синего осталась, на удивление гармонично смотрясь на агрессивной форме Ангела Ада.

Мрачно отсалютовав очкарику ладонью, затянутой в перчатку без пальцев, Вальтер вновь выехал на автобан; кофеин усваивался не сразу, и Фрилинг чуть было по привычке не свернул там, где не надо, в самый последний момент вильнув перед носом черной BMW, уходящей на север, в Росток.

С досадой выругавшись, Вальтер заставил себя сосредоточиться на дороге. Утренняя побудка не самым лучшим способом сказывалась на мыслительных способностях, в нормальное время на порядок превосходящих основную массу Ангелов, — не зря же Бруно Хорст всерьез считал Фрилинга своим советником.

В Ростоке жила мать Вальтера, к которой он не заезжал уже месяц, и привычный рефлекс свернуть на север чуть было не сбил байкера с намеченного пути. Фрилинг мысленно пообещал себе, что непременно заедет к ней — сразу после тура по Европе и доклада в Берлин, где ждал результатов его расследования Хорст. Чувство вины рассеялось, не успев перерасти в полноценную эмоцию, но Вальтер все равно с ностальгией подумал, что было бы неплохо вновь отведать домашней еды.

Фрилинг не помнил отца — партнер матери исчез из их жизни, когда мальчику было всего три года; но, положа руку на сердце, Вальтер никогда не ощущал его отсутствия в своей жизни. Германия не была зла к матерям-одиночкам, и мальчик, среди сверстников которого было больше половины таких же, как он, никогда не чувствовал себя чем-то обделенным.

Фрида дала сыну все, что было в человеческих силах, — и не ее виной было то, что Вальтер никогда не чувствовал в себе наклонностей к нормальной жизни. Отучившись после школы четыре года в университете, на пятый год Фрилинг с легким сердцем бросил экономику и провел два года, обучаясь на полицейского, — прежде чем наконец отдался тому, что любил и умел лучше всего, — ремонту мотоциклов. И здесь, случайно и судьбоносно, он встретил Филиппа МакГрегора, Волчонка, блудного сына и некоронованного принца Ангелов Ада.

Серебристый спортивный зверь Филиппа не походил на тяжелые мотоциклы Ангелов, но и сам МакГрегор не вписывался в дружное сообщество байкеров, хоть и был единственным воспитанником Бруно.

Они быстро нашли общий язык: и Филипп, и Вальтер считали, что Ангелы — сборище так и не повзрослевших детей, но там, где МакГрегор брезгливо отряхнул руки от подопечных Бруно, Фрилинг почувствовал себя обязанным опекать столь романтичную и столь непутевую банду. Долгие ночные дискуссии с Бруно, когда Вальтер оставался ночевать у друга, вылились в то, что Фрилинг стал чем-то вроде негласного советника Хорста. Consigliori, советник при боссе — пусть Бруно Хорст и был так же далек от крестного отца мафии, как Германия была далека от Сицилии.

И сейчас, когда под колесами его сине-черного мотоцикла серой полосой расстилался автобан, Вальтер вновь решал не свои проблемы: ему предстояло расследование, важное не для него самого, а для Бруно и Филиппа, чья безопасность была под угрозой, природу которой пока нельзя было определить. Фрилинг подозревал, что начало клубка, первую нить следует искать в Брюсселе, где произошло ограбление склада «Флемаля»: именно с этого началась вся цепочка событий, в конце которой недобро зияло черным дулом направленное на Филиппа «серебро», Аржентé концерна «Флемаль».

И только Вальтер, чей старый знакомый по полицейской академии сейчас служил в Брюсселе и занимался тем самым расследованием, мог размотать этот запутанный клубок.

Обеденные пробки все-таки отняли время — и, как Вальтер и подозревал, до окраины Брюсселя он добрался лишь к вечеру. Заходящее солнце уже бросало длинные тени на асфальт, а в воздухе чувствовалась осень, но в столице Бельгии все равно было ощутимо теплее, чем в Берлине.

Вальтер спешился, оставив своего железного коня на виду, прямо напротив квадратного здания местного ночного клуба, — Брюссель был признанной столицей различной швали, и любой из маргинальных элементов мог польститься на стоящий без присмотра мотоцикл, — и зашел внутрь, кивком поприветствовав местного вышибалу. Клуб, как и многие заведения подобного рода, принадлежал Ангелам, и Фрилингу частенько приходилось бывать в подобных местах, проводя неофициальный финансовый аудит.

Сразу за дверью Вальтер окунулся в скрашенный алыми и розовыми огнями полумрак; было еще слишком рано для основной толпы, танцпол был пуст, и лишь пара столиков второго этажа была занята скучающими местными шишками. Фрилинг миновал стойку бара, молча кивнув бармену, и поднялся по витой лестнице на второй этаж, выбрав столик с видом на танцпол. У шеста сосредоточенно отрабатывала движения скудно одетая девушка с волосами, почти прикрывающими аппетитный тыл, но Вальтер лишь на секунду задержал на ней одобрительный взгляд: он приехал сюда по делу, да и не по чину советнику Хорста было заводить мимолетные романы с доступными девицами.

Бармен явился на второй этаж лично, прихватив с собой стакан бельгийского эля: знал, что Фрилинг не жалует крепкие напитки. Благодарно кивнув, Вальтер выудил из кармана телефон, чтобы сообщить товарищу о своем прибытии.

Сегодня Доминик не был на дежурстве — и ему не пришлось ждать долго, уже через полчаса, которые Вальтер употребил на поздний ужин, на ступеньках лестницы нарисовалась массивная фигура бельгийского полицейского. Коротко стриженные черные волосы на диво органично сочетались с загаром и светлыми, почти прозрачными зеленоватыми глазами, вызывая в памяти голливудские фильмы.

Мать Доминика была бельгийкой, отец — немцем, и после окончания обучения сына семья переехала из Берлина в Брюссель, где матери досталась унаследованная от родителей квартира. Полицейское управление Брюсселя приняло в свои ряды нового члена, и Доминик уверенно шел по иерархии вверх.

Товарищи поздоровались, почти по-римски перехватив друг другу запястья вместо ладоней, и Вальтер приглашающе кивнул на запеченные ребрышки, коих на блюде оставалась примерно половина.

— Проголодался, пока ехал из Берлина. Как у вас тут жизнь?

— Местами есть. — Рухнув на стул, Доминик с откровенным вожделением воззрился на еду и беззастенчиво потянул к себе кусок мяса. — С этим наплывом мигрантов становится туговато. Сам знаешь, арабский квартал, африканский квартал… сидят на социалке, не делают ни черта, но сразу же начинают орать, что кто-то их притесняет. Уже две недели регулярные рейды к арабам, видеть их уже не могу.

Сочувственно хмыкнув, Вальтер помахал рукой бармену и, чтобы помочь ему сориентироваться, многозначительно воздел вверх пустой стакан. Тот кивнул и наклонился за стойкой, чтобы обеспечить бельгийского эля новоприбывшему.

— У нас то же самое. Пустила мигрантов, совсем с ума сошла. — Ему не надо было уточнять, что он имеет в виду фрау канцлерин, потому что воззрения Вальтера в Германии разделяло большинство. Неграмотные, зачастую привыкшие к безнаказанности и безделью беженцы внесли свой вклад в процент преступности по всей Европе, и приветствовать это всерьез было невозможно.

— Давай, колись, что тебе рассказать. — Доминик дожевывал мясо, и фраза вышла слегка невнятной.

— «Флемаль». — Вальтер со вздохом уронил голову на сложенные ладони. — Это правда были наши?

Доминик нахмурился и повозил кость по тарелке, какое-то время отказываясь встречаться с приятелем взглядом.

— Правда. Я смотрел записи с камер. Ни единого фальшивого жеста, вся символика на месте. Это точно ваши.

— Неприятные новости. — У Вальтера резко пропал аппетит; он откинулся на спинку стула и невидящим взглядом уставился в окно. — Но на кой черт им склад «Флемаля»?..

— Ты меня спрашиваешь? — Доминик хмыкнул и занялся наконец-то принесенным элем. — Но я могу тебе сказать, что склад был полностью застрахован, и «Флемаль» уже содрал свои деньги со всех причастных, так что они не остались внакладе. Более того, похищенным заинтересовались большие армейские шишки. Наши. Возможно, на фоне шумихи им перепадет большой заказ.

— ...Интересно. — Ассоциации, бродившие в голове Вальтера, наконец-то выстроились в цепочку, имеющую смысл. Брюссель, помимо столицы Бельгии, был еще и штаб-квартирой НАТО. Любые военные закупки, которыми вдруг озаботились местные военные, мгновенно обретали воистину чудовищный масштаб, и «Флемаль», на первый взгляд казавшийся потерпевшим при ограблении, не терял на самом деле ничего — а выигрывал намного больше. — Очень интересно. Спасибо, Ник.

— Да не за что, — пожал плечами полицейский. — Буду рад, если вы возьмете за жабры тех, кто причастен, и выясните, кто надоумил их влезть в подобное. Тут уже не хулиганские разборки, тут уже почти политика.

— Вот именно. — Вальтер на секунду закрыл глаза, укладывая в голове все то, что узнал. Государственный контракт «Флемаля». Покушение на Филиппа. «Аржентé» в руках группы, не связанной с Ангелами.

Кто знал о передвижениях Филиппа?.. О том, что Даниэль Ферле перевел экспериментальную партию на брюссельский склад?

Где-то была утечка. Была общая связь.

И ее предстояло найти.

Доминик попрощался и ушел, без особой радости сообщив, что его ждет очередной рейд; Вальтер остался, провел обещанный Бруно аудит и сидел, облокотившись о стену и чувствуя, как начинает засыпать, несмотря на орущую музыку и толпу внизу. Он скользнул рассеянным взглядом по танцовщицам, перевел глаза на толпу — и сон резко прошел.

Фрилинг резко подался вперед и всмотрелся в пару, стоящую у бара. Да, действительно Франк. Франк и Миранда. Вот уж воистину странное совпадение…

Вальтер знал о нападении на дом Филиппа, случившемся два дня назад; МакГрегор уклончиво дал ему понять, что у Франка неприятности, но было удивительно встретить его в районе Брюсселя, когда последним местом, где засветился несдержанный и глуповатый парень, был Лондон.

От природы обладая подозрительным умом, Фрилинг не мог не обратить внимания на подобное странное обстоятельство. Нахмурившись, Вальтер поднялся и оттолкнул от себя стул.

Спустившись по лестнице, он, подобно ледоколу, раздвинул танцующую толпу и целеустремленно двинулся к бару. Миранда стояла спиной, сжимая сразу в обеих ладонях бокал; Франк что-то ей шептал, стоя вполоборота к Вальтеру, и заметил старого знакомого лишь тогда, когда Фрилинг от души хлопнул его по плечу.

— Да чтоб тебя, Вальтер. — Франк был не в духе, это было сразу понятно уже хотя бы по тому, что он не снизошел до любимых им кличек; более того, молодой байкер выглядел так, словно по нему хорошенько проехался каток, после чего он пару суток не ел и не спал. Хмыкнул, Вальтер отодвинул его в сторону и изобразил приглашающий жест на выход. Болезненно дернувшись, Франк все же сообразил, что бить его не будут, а вовсе даже вежливо пропускают, и по стеночке просочился к двери, бросив опасливый взгляд за спину Вальтеру.

Спутница Франка с недовольным выражением лица встала перед Фрилингом, скрестив руки на груди; ее глаза в буквальном смысле метали молнии.

— Миранда, — со вздохом приветствовал ее Вальтер. — Воистину, не успеешь соскучиться.

— Заткнись, — с яростью бросила она ему в лицо. — Ты и твой гребаный друг, вы что, не могли найти другого идиота, чтобы подставить по полной?!.. Он вообще не из наших, твой любимый щенок, какого хрена мы все время за него подставляемся?!.. Видеть его не могу, и тебя тоже, а теперь из-за него и Франк погорел!..

— Оу. — Вальтер успокаивающим жестом поднял перед собой ладони. — Миранда, я знаю, что у тебя и сестры большой зуб на Фила, но не твое собачье дело, чем занимаются Ангелы. И я искренне советую тебе заткнуться, пока ты не сделала хуже.

Миранда сверкнула глазами и, оттолкнув Вальтера, змеей метнулась на улицу.

Вальтер хмыкнул и неторопливо вышел за ними. Вышибала даже не поднял глаза от экрана смартфона, и Фрилинг толкнул дверь, ведущую на улицу, — лишь для того, чтобы увидеть перед глазами пустую парковку.

Ни Франк, ни Миранда не удосужились дождаться его, чтобы поговорить.

Интересно.

Фрилинг точно не знал, что натворил Франк, но всерьез намеревался узнать все подробности у Филиппа: нерешенные загадки надсадно сверлили мозг, мешая потом спокойно спать.

Он чувствовал, что ни на йоту не приблизился к решению проблемы: лишь нашел новые кусочки паззла, которые пока что никак не желали складываться в единый осмысленный узор…

Ощущение было неприятным.

Габриэль

За окном идет мокрый снег. Декабрь уже не за горами, и я сижу, прижав нос к стеклу, как будто хочу почувствовать запах заснеженной Англии, и с нетерпением жду, пока Филипп развесит огоньки на растущей у дома пихте.

Филипп — мое понимание, мое счастье; тот, кто не посягает на мою свободу, не имеющую ничего общего с брачными узами, — свободу быть собой. Я потеряла всякую надежду, что что-то подобное вообще может когда-либо случиться — во всяком случае, для меня и в этой жизни.

Мы разные, насколько это только возможно: его стальная, несокрушимая вера — и мое болезненное, яростное неверие; его серьезность — и моя жажда свободы… но есть и общее, то, в чем мы сходимся без вопросов.

Его видения сулят нам штормовые воды впереди... и я тоже чувствую, что опасность не отступила полностью, лишь затаилась, ждет за порогом, чтобы броситься в самый неожиданный момент.

Мне снится пронзительный взгляд того человека на темной улице, и я понимаю, что случилось что-то непоправимое — и надо бежать.

Знать бы еще куда.

[1] Я просыпаюсь от звуков далекого грома

Размышляя, почему

Этот секрет твоего сердца

Почему бы не позволить мне разделить с тобой твои мысли?

Нечто странное происходит (англ.)

[2] Да упокоится с миром (лат.)

Аркан IX. Отшельник

Аркан IX — Отшельник

But trying to be someone else was harder than it seemed And somehow I got caught up in between

Between my pride and my promise Between my lies and how the truth gets in the way

Linkin Park, In between[1]

Брюссель

Прозрачные двери бесшумно разъехались в стороны, пропуская Филиппа в стеклянно-бетонное святилище «Флемаля», главный брюссельский офис оружейного концерна. В сухом, кондиционированном воздухе витал еле уловимый цитрусовый аромат, подходящий больше атмосфере джунглей или пустыни, а не холодному, бездушному приемному покою, где слова отдавались эхом в пустоте холла.

— Здравствуйте, у вас назначена встреча? — За длинной белой стойкой, резким контрастом возвышающейся над глянцевой чернотой пола, стоял молодой парень в строгом синем костюме. За стеклами очков поблескивали внимательные, но при этом равнодушные глаза.

— Да, я пришел увидеть Даниэля Ферле. — МакГрегор с некоторым трудом справился с французским произношением, но не позволил себе выбрать легкий путь, ответив на английском. Он ненавидел это здание — форпост, крепость, в которой каждая мельчайшая черточка и деталь почему-то вызывали лютую неприязнь с первого взгляда. И этот запах… да что за тошнотворную химию они распылили в воздухе?..

Если бы не Ферле, не его туманное и отвратительно уклончивое обещание лично и конфиденциально поделиться результатами расследования, МакГрегор ни за что не заставил бы себя переступить порог брюссельского офиса «Флемаля». Вдобавок ко всему от самого аэропорта и до здания Филиппа вновь преследовало уже знакомое и прилично поднавязшее в зубах ощущение слежки. С этим надо было что-то делать — но что, пока никак не придумывалось. Не к психиатру же идти, в самом-то деле.

— Я провожу, — мелодичный женский голос донесся от дверей лифта, и створки мягко раздвинулись, выпуская из недр кабины светловолосую девушку.

Парень за стойкой слегка нахмурился в сторону лифта, что-то пробормотав себе под нос, но Филипп уже повернулся к нему спиной.

В здании было добрых двадцать этажей, и было совершенно естественно, что они воспользовались лифтом; Филипп вежливо-равнодушно пропустил даму перед собой, и удостоился за это одобрительно вздернутой брови.

— Марлен Легран, — девушка представилась сразу же, стоило створкам лифта сомкнуть за их спинами. Она говорила на французском, и мелодичный, певучий язык в ее устах казался совершенно естественным, родным. — Я помощница мсье Ферле.

— Филипп МакГрегор. — Умолчать о своем имени было бы откровенной грубостью, пусть у Филиппа и не было ни малейшего желания поддерживать разговор с человеком, столь близко стоящим к Ферле.

Помощница?..

Она была одета в черный пиджак — кажется, даже на голое тело, — за которым проглядывало что-то смутно-манящее, кружевное. В тесной, но прохладной кабинке лифта некуда было деваться от запаха ее духов, какой-то древесной дряни с оттенком все того же вездесущего цитруса, которым, казалось, пропахло все здание.

Филипп едва заметно поморщился — и тут же наткнулся на взгляд Марлен, холодный и одновременно зовущий.

Она была почти не накрашена — или накрашена, наоборот, так, что это было почти незаметно. Волосы, уложенные в безупречную прическу, короткими локонами обрамляли лицо с глазами цвета прозрачного аквамарина: голубой, зеленоватый, серый?.. Золотистые пряди имели тот холодный, бледный оттенок, который бывает присущ светлокожим девушкам. Она не была похожа на француженку — но француженкой, вероятно, и была.

— Так это вы новый партнер Даниэля? — Марлен изящно смахнула с его плеча невидимую пылинку и улыбнулась уголками губ, глядя на него в упор. Сложно было пропустить легкое, приглашающее ударение на слове «партнер» — как и нарочито фамильярное упоминание имени Ферле.

МакГрегор не испытывал ни малейших сомнений в том, что случайная — или намеренная — остановка лифта могла бы привести к интересным вещам… если бы он подал хоть какой-то знак, что готов пойти навстречу. Они стояли слишком близко друг к другу для его комфорта, и Филипп невольно бросил взгляд на цифровое табло, отсчитывающее этажи.

— И в мыслях не было, — спокойно ответил он, намеренно перейдя на английский. Французский казался слишком доверительным, слишком фривольным для подобного разговора. На мгновение МакГрегора посетила шальная мысль, что Даниэль специально подослал ему эту девушку, чтобы… что? Посмеяться? Устроить тест? Поискать слабые места?

— О? — Она на мгновение округлила губы и тоже перешла на английский: — Я много слышала о вас от своего шефа. Насколько я понимаю, он не раз предлагал вам перейти в головной офис. Прошу прощения, если я не так истолковала ваше появление… — От нее исходил тонкий, легкий, отравленный аромат, вызывающий у МакГрегора ощущение тошноты. Сейчас, когда Марлен говорила не на французском, Филипп решил, что тоже понял ее совершенно не так. В ней не было откровенной, зовущей к действию чувственности, наоборот — она была скорее холодной, и каждое сказанное ею слово служило для того, чтобы вызвать у собеседника реакцию и тут же оценить ее на своей же внутренней шкале.

Она откровенно его изучала. Зачем?.. Что надеялась увидеть, что понять?

Чем-то Марлен Легран напомнила ему самого Даниэля Ферле. Видимо, она слишком долго работала со своим шефом… или просто Ферле набирал людей себе под стать.

Во втором случае — зачем он столь упорно зазывал МакГрегора к себе?..

Мысль была слишком кошмарной, чтобы всерьез продолжать размышлять в этом направлении.Раздался звуковой сигнал, и Филипп, так и не ответив на тираду Марлен, первым шагнул прочь из лифта.

Француженка замешкалась в дверях, и Филипп, незнакомый с внутренним планом этажа, вынужден был притормозить и дождаться новых указаний.

— Налево, — она вновь перешла на родной язык, но он из духа противоречия ответил на английском, запоздало реагируя на завуалированное недоумение ее предыдущей фразы:

— Я здесь по приглашению Ферле. Надеюсь, он на месте?

— О, — она остановилась у прозрачных дверей с табличкой, на которой золотом были написаны имя и должность Даниэля, — прошу прощения, я, вероятно, не так вас поняла… шеф сейчас в отъезде, он упоминал, что свяжется с вами сам. Я должна передать вам документы для ознакомления.

Филипп молча пропустил ее перед собой. Пройдя вперед, Марлен отомкнула при помощи кода высокий серебристый сейф и извлекла из него папку, прозрачную и слишком тонкую для чего-либо объемнее пары листов.

МакГрегор выложил листы веером на стол; слегка склонился над ними, пробежав глазами газетную вырезку и туманный отчет аналитиков. Все старое, все уже известное; никаких доказательств, никаких открытий.

— Нашлось что-то полезное? — с легким интересом осведомилась Марлен, в свою очередь наклоняясь над столом.

Секунду Филипп молча смотрел на ее тонкое лицо со светлыми локонами, а затем холодно осведомился, почти не пытаясь скрыть свою злость:

— И ради этого Ферле вытащил меня в Брюссель?..

Она моргнула длинными ресницами, округлив глаза так же, как до этого губы, и почти виновато проронила:

— Мсье Ферле должен вскоре вернуться, быть может, я могу как-то скрасить вам ожидание?.. — Намек было сложно понять неправильно.

— Забудьте. — Вежливость была исчерпана окончательно. Филипп развернулся и пошел к лифту, чувствуя, как сверлит ему спину загадочный взгляд Марлен.

Она выглядела довольной — и, невесть почему, от этого он испытал ощущение, будто проиграл бой.

***

Вальтер все-таки дождался Филиппа в отеле, где они договорились о встрече; уезжать назад он собирался с утра, вылет у МакГрегора был примерно в то же время, и ночевка в Брюсселе входила в планы обоих. К тому же следовало обменяться сведениями и полученной информацией, а после этого как следует обмозговать данные.

Вальтер молча выслушал рассказ злого Филиппа о его посещении «Флемаля», ограничившись лишь одним замечанием:

— Интересно, куда понесло Ферле.

— Мне уже не очень, — огрызнулся Филипп, свирепо откручивая крышку с бутылки виски. — Зачем вообще было меня вызывать?!

— Он позвонил лично? — не без интереса уточнил Вальтер, развалившись на диване с бутылкой бельгийского эля и гамбургером.

— Нет, какой-то секретарь. — МакГрегор отставил в сторону открытую бутылку и нахмурился. — Ты думаешь, его подставили? Но нет, ты бы видел его секретаршу… бьюсь об заклад, она во всем этом участвовала!

— Пытаться понять, что в голове у Ферле, не имея всех данных… — Вальтер со вздохом отхлебнул и решился:

— Я видел Франка. И Миранду, но это уже вторично.

Ответом ему было молчание. Температура в комнате как будто упала на несколько градусов, и Вальтер слегка нахмурился, пытаясь понять, что он такого сказал. Филипп прошелся по комнате и положил ладонь на подоконник, всматриваясь в ночные огни.

— Как он? — не оборачиваясь, осведомился МакГрегор. Его голос был хриплым.

— Испугался. — Вальтер наблюдал за другом, и где-то внутри надсадно свербила какая-то неправильность, тревожный звоночек. — Свалили, стоило мне предложить поговорить. Миранда сказала, что мы подставили Франка, — конец предложения прозвучал с легкой вопросительной интонацией.

Филипп обернулся, и Вальтер поразился его пустому, страшному взгляду.

— Можно и так сказать. Он убил двух человек в переулках. Тех, что напали на мой дом. Он… не собирался этого делать.

— Шайсе. — Вальтер откинулся на спинку дивана и потер ладонью глаза. — Понятно, почему он оказался как можно дальше от дома… Бруно знает?

— Да. Сказал, что Франку лучше пока не появляться в Берлине. Вальтер… как он выглядел?

За вопросом что-то стояло, и Фрилинг поразмыслил, припоминая мельчайшие детали в облике Франка.

— Он стоял у бара, пытался тайно что-то выспросить у бармена. Запавшие глаза, расширенные зрачки. При таком свете сложно сказать точно, но, я думаю, он что-то принимает.

— Вот и мне так показалось. Еще в вечер нападения, — Филипп размышлял вслух, и Вальтер, подмечающий малейшие детали, был рад, что взгляд друга потерял толику мрачной сосредоточенности. — Он слишком много говорил, бессвязно и не по делу. В темноте не было видно, что у него там со зрачками, но… после всего у него случилась истерика. С одной стороны, понятно, но если он еще и был под веществами…

— Придурок. Бруно его грохнет. — Вальтер с досадой припечатал ладонью подлокотник дивана. Конечно, он не имел в виду настоящее убийство, но и Филипп, и Вальтер вполне могли представить себе реакцию Хорста, узнавшего, что кто-то из приближенных к нему Ангелов позволил себе невероятную глупость подсесть на наркотики.

— Да, и захочет отыскать всех причастных, — с непонятным выражением хмыкнул Филипп. Вальтер знал, о чем сейчас думает друг: двадцать лет назад, после встречи с шотландским волчонком, Бруно использовал все свои связи, чтобы разобраться с приютом, из которого бежал МакГрегор. Хорст не оставлял незаконченных дел, особенно тех, которые каким-то образом задевали его внутренний моральный кодекс.

— Это точно. — Вальтер тяжело вздохнул и поерзал на диване. — Может, вернешься со мной?

— Нет, у меня билет на самолет. С тобой слишком долго. — Нечаянное признание пролило новый свет на то, что происходило с Филиппом, и Фрилингу совершенно не понравилось это открытие.

— Спешишь вернуться к ней. — У Вальтера было много вопросов к Габриэль, и внезапная одержимость друга нравилась ему все меньше. И эта встреча у Бруно… — Ты узнал что-то о ее прошлом?

— Узнал. — Филиппу не сиделось на месте, он мерял шагами комнату, едва замечая, куда идет.

— И?.. — односложно осведомился Вальтер. Он следил за другом, как следят за хищником в клетке, хищником, который перестанет отвечать за себя, как только увидит выход.

— И я ей верю.

Слова прозвучали вызовом, и Фрилинга наконец прорвало:

— Ты привел ее к Бруно. До этого не приводил никого и никогда… Фил, я же тебя знаю, ты слишком серьезно относишься к этому всему! Признавайся, ты ведь чуть не позвал замуж Сабрину? Гребаного Ангела с панели! И привел к отцу девчонку, которую едва знаешь?!

— Заткнись. — Филипп стоял на месте, пристально глядя на Вальтера, и вокруг него распространялась почти физическая аура холодной ярости.

— Заткнусь, — бросил Фрилинг, рывком поднимаясь с дивана. — Но потом не говори, что я тебя не предупреждал. Как всегда.

Он с оттяжкой саданул дверью и вышел прочь, унося с собой злость на непутевого друга и предчувствие какой-то неведомой, но уже стоящей на пороге дряни.

Берлин

Жилище Рамона Рохо — небольшая, напичканная электроникой и предметом роскоши квартира в тихом районе, — сейчас выглядело не слишком пригодным для жилья. Грязный, в крошках и пятнах пол был усеян коробками из-под готовой еды; одежда, несвежая и замызганная, валялась где попало, невольно вызывая перед глазами образ неряшливого поэта, а не собранного и жесткого главаря уличной банды.

Впрочем, вряд ли кто-то смог бы заметить состояние квартиры — шторы были задернуты, чтобы не допустить внутри ни единого блика света, и темнота надежно хранила свою тайну.

…С недавних пор Рохо стал опасаться отдергивать занавески в квартире. Отражения в зеркалах были феноменом, напрямую связанным со светом, и в последние дни у него вошло в привычку бояться серебристой глубины амальгамы.

Рамон уже несколько дней не появлялся в «Дьябло латино»; его сознание, полное совершенно другими вещами, едва зарегистрировало доклад о провальном нападении на дом МакГрегора, а двое убитых Десперадос, в обычные времена вызвавшие бы у Рохо буйный взрыв бешенства и клятву отомстить, и вовсе прошли фоном.

Он был слишком занят: он стремительно и неумолимо сходил с ума.

В отражении зеркал больше не было его тяжелой челюсти и темных глаз — а было тонкое, умное, насмешливое лицо незнакомца со светлыми глазами; в этом взгляде не было жалости — но было любопытство, холодное и оценивающее. Иногда этими же глазами смотрела женщина, и это почему-то было в разы страшнее, словно другая, оборотная сторона этой сущности была еще темнее, была далеко за гранью этого мира…

Обереги не помогали; не помог и поход в церковь, куда Рамон явился среди бела дня, презрев удивление охраны.

Облегчения не наступало. Он ложился спать — и слышал тихий шелест чужого голоса, шепчущего насмешливую благодарность. За то, что впустил; за то, что уступил место.

За голосом приходили образы, и тогда Рамон просыпался от собственного крика, в жутких деталях прогоняя перед внутренним взором все те смерти и преступления, которые совершил — не лично, но приказав другим…

Когда Рохо шел по коридорам ночного клуба, за его спиной разносились опасливые шепотки подчиненных. Рамон знал, о чем они говорят, слышал краем уха все эти «…говорят, шеф подсел на мет», «…серьезно, ангельская пыль?.. «

Раньше Рохо сразу бы жестко пресек даже намек на подобные разговоры, но сейчас ему было все равно. Глава Десперадос знал, что уже отдал власть — отдал в тот момент, когда разрешил войти тому, кто смотрел из зеркала. Выхода не было… как не было и способа что-то изменить.

Он боялся закрыть глаза в темноте — но еще больше боялся света.

Призраки, что имели власть при свете дня, были страшнее приходящих ночью…

Лондон

Ощущение душных, смыкающихся вокруг него стен, возникшее после посещения стеклянных чертогов «Флемаля», отпустило Филиппа только на пороге дома. В Лондоне лил дождь, ноябрьский и холодный, и мегаполис предсказуемо встал в пробках; таксист, полноватый иранец с буйным темпераментом, безостановочно ругался, пока они не выбрались на окраину и не нырнули в хитросплетение зеленых улочек пригородного района.

Дом был пуст — Филипп понял это сразу, лишь коснувшись ручки двери. В этот раз Мара встречала его без энтузиазма; показавшись на пороге, огромная собака лениво вильнула обрубком хвоста и неторопливо убралась назад, в зал, где уже остывшие угли больше не давали желанного тепла.

МакГрегор разделся, бросив сочащееся водой пальто на тахту, и прошел на кухню. Поставил чайник, еле слышно чертыхнувшись, когда не сразу нашел свою чашку, и устало рухнул на стул, вытянув перед собой ноги. Он не сразу понял, что дурное настроение, посетившее его сразу за порогом, было обязано собой пустоте дома.

Ее не было — и ощущение одиночества, некогда желанное, стало невыносимым. Ему хотелось света, разговоров, смеха; ругаясь и хлопая дверцами шкафов, рассказать ей о своей поездке в Брюссель, о непонятных играх Ферле, о котором Филипп еще ни разу не заводил разговор; обнять ее и почувствовать, как бешено бьется собственное сердце, согретое ее теплом…

За окном лил дождь, фоновым шумом действуя на нервы, и Филипп подхватил со стола кружку с чаем, направившись в каминный зал. Поставив чай на каминную полку, он склонился над очагом, выгреб пепел и сложил пирамидку из дров. Огонь задумчиво лизнул сухую древесину, пробежался по крошащейся коре — и, наконец, вспыхнул тепло и ярко, разогнав вечерние тени. Мара, лениво растянувшаяся на ковре поодаль, повела ушами и внезапно упругим движением вскочила. Филипп обернулся, прислушиваясь и удерживая ладонь у огня.

Собака процокала когтями по плитке и остановилась у двери.

— Да, я тоже жду, — еле слышно сказал Филипп, сопроводив признание кривой усмешкой, и последовал за ней в коридор.

Дверь открылась — и в нее вошла Габриэль, смеясь и отряхиваясь от мириад дождевых капель; она с порога, не раздеваясь, прильнула к Филиппу, обдав его брызгами с пальто.

— Там натуральные хляби, — со смешком пожаловалась она, но МакГрегору было все равно, пусть даже сквозь его промокшую рубашку и проник холод ноябрьского дождя. Душные чары рассеялись, стало легче дышать.

Никогда не оставляй меня. Ему еще хватило сил не сказать это вслух, но пальцы, болезненно сцепленные на ее спине, говорили без слов.

— Где ты была? — не без усилия разомкнув объятия, осведомился он.

— Встречалась с подругой, — откликнулась Габриэль, наконец-то избавляясь от промокшего пальто. Она наклонилась, чтобы потрепать по голове терпеливо ожидающую своей очереди Мару, и Филипп поймал себя на совершенно идиотской, невесть откуда возникшей ревности к собаке. — Лиза, мы вместе учились в Берлине. Она сейчас в Лондоне, приехала навестить сестру.

Он молча кивнул, сразу же мысленно отсеяв ненужную информацию. Подруга, не друг — и значит, неважно, никакой угрозы.

Боже, что со мной происходит?..

— Как ты съездил? — Этот лукавый, веселый взгляд всегда вызывал его на откровенность, но сейчас у МакГрегора почему-то пропало желание рассказывать о своих неудачах, о бесцельной поездке и ссоре с Вальтером. Потом, не сейчас.

— Совершенно зря, — отозвался он, увлекая ее за собой в каминный зал, где тепло и маняще потрескивал огонь. — Лишний раз убедился, что в Брюссель больше не поеду. Пусть «Флемаль» сам решает свои проблемы. Хочешь чаю?..

— Бренди, — весело протянула Габриэль.

— Испорченная девчонка, — шутливо попрекнул Филипп, бросив взгляд в сторону своего чая.

— И не стыдно ни капли. К тому же я ужасно замерзла… — В ее глазах плясали веселые огоньки, отраженные от пламени камина, и ему не нужно было других намеков.

Телефонный звонок раздался, когда Филипп налил кофе и расположился перед ноутбуком в кухне, намереваясь проверить почту. Габриэль еще спала, за окном медленно занимался розовый зимний рассвет, обещающий солнечную погоду.

— МакГрегор? — Нет, это все-таки было ненормально — испытывать такую беспричинную неприязнь просто от звука чужого голоса.

— Ферле. Чем обязан? — Филипп постарался взять себя в руки, и его ответ прозвучал холодно и спокойно — несмотря на то что все внутри самого МакГрегора по неведомой причине скрутилось в тугой комок.

— Я должен принести свои извинения за работу моего секретариата, как выяснилось, они перепутали дни и назначили тебе встречу не на тот день, — в голосе Даниэля не было ни малейшей вины. — Если позволишь, я хотел бы исправить эту ошибку.

— В смысле? — Кофеин еще не проник в кровоток, и процесс мышления Филиппа не мог толком переварить значение слов Ферле.

— Так уж вышло, что я на некоторое время в Лондоне. Если позволишь, я хотел бы нанести тебе визит. Думаю, домашняя обстановка лучше подойдет для нашего запоздалого разговора, — в голосе его старого недруга звучала ирония, но при всем своем желании МакГрегор не мог отказаться. Быть может, ему показалось, но намек в словах Ферле вполне мог относиться к новым сведениям о пропавшем оружии — и о гипотетической причастности к этому Ангелов.

— Приходи. Адрес знаешь? — нехотя проронил Филипп.

— Буду через полчаса. — В динамике раздались гудки отбоя, и МакГрегор еле слышно выругался себе под нос.

Стоило ли предупреждать Габриэль?.. Он не был уверен, что хочет ее встречи с Ферле; Даниэль мог постараться использовать ее прошлое и настоящее как еще один пунктик в списке того, что может сыграть в его пользу.

Филипп продлил состояние размышлений, заварив себе еще кофе и медленно, задумчиво выпив его перед экраном ноутбука. Секунды сливались в минуты, и наконец принимать решение было уже поздно — назначенное время прошло, он услышал легкие шаги у входной двери; раздался звонок.

— Кто там?..

На лестнице появилась Габриэль — совершенно проснувшаяся, одетая в джинсы и простую черную футболку с серебристой змеей. Ее длинные волосы были скручены в тяжелый пучок и заколоты карандашом; она улыбалась.

— Это ко мне, — вместо ответа бросил Филипп и распахнул входную дверь.

Ночью похолодало, и дождь последнего дня ноября обернулся почти декабрьским снегом; белая пыль припорошила черное пальто Даниэля Ферле, снежными кристаллами оседая на пол с его серебристого шарфа. Бельгиец слегка виновато встряхнул рукавами и шутливо развел руками, показывая, что в происходящем нет ни малейшей его вины.

— Доброе утро. МакГрегор, не представишь нас?.. — Габриэль стояла за спиной Филиппа, на верхнем пролете лестницы, и он не мог видеть выражения ее лица при появлении Ферле.

— Конечно, — без особой охоты отозвался МакГрегор. — Даниэль Ферле, представитель «Флемаля». Габриэль ван дер Стерре.

Он не смог подобрать слов, описывающих то, чем была для него Габриэль. Спутница? Подруга? Любимая? Нет, он не мог произнести это при Ферле. Пусть гадает сам.

— Я счастлив и рад познакомиться, — рассыпался в вычурных, калькой содранных с французского языка славословиях Даниэль Ферле, и Филипп обреченно решил, что день не задался с самого утра.

***

…Он стоял на пороге, все в том же длинном пальто с серебристым шарфом, и аура вечной насмешки, сплавленной с атмосферой неуловимых изменений, окутывала его декабрьским туманом.

У нее захолонуло сердце. Далеко позади остался зачарованный берлинский вечер, определивший судьбу, и, положа руку на сердце, меньше всего Габриэль сейчас нуждалась в появлении старых друзей. Новая жизнь была прекрасна, и в ней не было места прошлому.

— …не представишь нас? — договорил Даниэль, бросив на нее мимолетный взгляд, тут же вернувшийся к лицу МакГрегора. Она хотела что-то сказать, посмеяться совпадению, сказать Филиппу, что давно знает его гостя… но тут заговорил Филипп, и из его слов Габриэль поняла, кем приходился ему Даниэль.

Представитель «Флемаля». Тот самый человек, чье оружие тестировал Филипп; корпорация, при упоминании которой лицо МакГрегора каменело, превращаясь в набор резких линий.

Почему она никогда не интересовалась, чем занимается Даниэль?.. Сосредоточенность на себе, на своих переживаниях шла лишь во вред, заслоняя ей реальный мир.

Да, ее друг детства учился в техническом университете Берлина; да, он носил с собой колоду карт; да, он был богат, она это знала… но почему, почему она никогда не знала, что он принадлежит «Флемалю»?.. Вернее, наоборот: это «Флемаль» принадлежит ему.

Быть может, он об этом и говорил, но у Габриэль никогда — до встречи с Филиппом — не было повода запоминать это название, сейчас сулившее беду.

— …ван дер Стерре, — договорил Филипп и вполоборота развернулся к ней, представляя ее гостю. Габриэль смотрела на Дэна, на чьем — всегда выразительном — лице застыло сосредоточенное и мрачное выражение; он словно пытался ей что-то сказать, предупредить. В тот момент, когда Филипп повернул голову, Даниэль едва уловимо поднес кончик пальца к губам, взглянул почти умоляюще, призывая ее молчать. О чем?..

— Я счастлив и рад познакомиться, — отозвался на слова Филиппа Дэн, и его изменчивое лицо осветилось вежливой улыбкой. — Даниэль Ферле. Но, я подозреваю, наш общий друг уже обо мне рассказывал?.. — Он заставил последние слова прозвучать вопросом, и Габриэль наконец поняла, чего от нее хотел старый знакомый.

Но почему?..

Она на мгновение погрязла в тягостной нерешительности, пытаясь понять, почему Дэн хочет скрыть от Филиппа факт их знакомства; но, когда МакГрегор выжидающе взглянул на нее, ожидая ответа, слова сами слетели с ее губ:

— Да, конечно, я о вас слышала. Быть может, чаю?..

Момент был упущен. Филипп сделал приглашающий жест, предлагая пройти в зал, и Габриэль медленно спустилась вниз по ступенькам, чувствуя себя так, словно совершила предательство.

Возможно, так и было.

***

Филипп вошел в зал после Дэна, по праву хозяина пропустив гостя перед собой; Габриэль замешкалась, и МакГрегор обернулся, гадая, что ее задержало.

Он смотрел, как она идет по коридору — с почти неуловимой грацией танцовщицы, умеющей владеть своим телом, — и каждый ее шаг, пусть и без видимых усилий, был выверенно точным.

Габриэль зашла — и свет из широких окон зала осветил ее фигуру золотым ореолом. Филипп молча смотрел на нее, стоя у камина. Она была — солнце, теплое, живое. Яркое. Не огонь. Он — был огнем.

— Я понятия не имел, что у нашего нелюдимого МакГрегора настолько очаровательная подруга.— Ферле был верен себе, и даже комплимент девушке в его устах прозвучал оскорблением Филиппу. МакГрегор раздраженно тряхнул головой, вырванный из своих нечаянных грез необходимостью поддерживать разговор.

— Благодарю, — Габриэль рассмеялась, и Филипп пожалел, что никогда и ничего не рассказывал ей о личности наследника «Флемаля». Быть может, знай она, что собой представляет Ферле, она бы не улыбалась так тепло в ответ на его щедрые французские комплименты… — Но неужели Фил действительно таков? У меня сложилось совершенно иное впечатление. — Она повернула голову и улыбнулась Филиппу, но Даниэль тут же иронично фыркнул, не давая ему вмешаться в их разговор:

— О, конечно, среди нашей оружейной братии нет никого и вполовину столь прелестного. Думаю, красота и оружие находятся на разных полюсах. Хотя, конечно, оружием всегда можно убить красоту… но боюсь, мой пример излишне мрачен. Допустим, бывает и наоборот — оружие может склониться перед красотой. — Он принял у Габриэль бокал и изящным жестом перехватил бутылку с вином, которую она собиралась протянуть Филиппу. — Позвольте бельгийцу открыть французское вино. Англичане — настоящие варвары, им нельзя доверять хрупкие и прекрасные вещи.

Тон его голоса делал ясным то, что он говорил вовсе не о бутылке.

Филиппа раздражало в Дэне все. Его совершенная, темная, изящная красота. Его язвительные и ироничные фразы, произнесенные мягким тенором. Его нечеловечески плавные движения, иногда кажущиеся чуть нарочитыми, манерными. И постоянное ощущение скрытой опасности, буквально излучаемое им, — все нервы в теле Филиппа вибрировали от напряжения в присутствии Дэна.

Довольно придирчивый к людям, Филипп никогда в своей жизни не испытывал большей беспричинной ненависти, чем сейчас.

В воздухе чувствовалась приближающаяся гроза.

Обменявшись с Габриэль еще несколькими провокационными комплиментами, Ферле наконец-то вспомнил, к кому пришел, и соизволил уделить толику своего внимания Филиппу.

— МакГрегор, я еще раз вынужден извиниться за нашу несостоявшуюся встречу в Брюсселе.

— Принято, — сквозь зубы проговорил Филипп.

— И, — продолжал, словно не слыша его, Дэн, — я хотел бы сообщить, что «Флемаль» продает проект «Арженте».

— Что?.. — МакГрегор нахмурился и скрестил руки на груди. На мгновение комната и Габриэль выпали из фокуса, и все его внимание сосредоточилось на тонком спокойном лице Даниэля Ферле. — Почему?

— Разработка так и не получила клеймо, и мы не можем позволить себе провести повторное тестирование, так как вся пробная партия была украдена со склада в Брюсселе. Расследование пока что не принесло никаких результатов, и я не думаю, что грабителей на самом деле найдут. Скорее всего, оружие уже разошлось среди… каких-нибудь бандитских группировок.

Он знает, понял Филипп. Про Ангелов или тех, кто маскировался под них. Про меня и Бруно.

Легкая улыбка — краешком губ — мелькнула и тут же исчезла с лица Даниэля, и он наклонил голову к плечу.

— Я подумал, что тебе, как тестировщику, было бы интересно это знать. Возможно, концерн, которому мы продаем разработку, запросит данные твоих исследований.

— Кому вы продали?.. — Он не смог выговорить название проклятого оружия, но Даниэлю и не нужно было его слышать:

— В Штаты.

МакГрегор еле слышно выдохнул. Почему-то мысль, что его и проклятую разработку «Флемаля» будет разделять океан, вызвала у него непонятную тревогу.

Допив вино, Даниэль распрощался; Габриэль, которой определенно пришелся по сердцу неожиданный гость, пригласила его заходить еще, и Ферле с ироничным смешком обещал. Филипп коротко кивнул на прощание и закрыл дверь на замок.

***

— Я позвоню, — одними губами выдохнул Дэн, на мгновение задержавшись на пороге.

Ей не пришлось долго ждать звонка; прошло каких-то пятнадцать минут, и на дисплее телефона высветился незнакомый номер — Даниэль обожал менять телефоны и номера, поэтому запоминать их было бессмысленным делом.

— Дэн. Как твои дела? — За вежливым вопросом проглядывало нетерпение.

— Ох, — в его голосе моментально прорезалась насмешка, он слишком хорошо ее знал. — Не делай вид, что тебе есть до этого какое-то дело. Хотя, быть может, свершилось чудо, и я ошибаюсь?.. — Вкрадчивые нотки в его циничной речи ее рассмешили.

— Нет, ты прав, — фыркнула она. — Но ты же знаешь, что я жду объяснений?..

— Конечно, — серебристый смех лукавого Гермеса раздался в телефоне. — Ты хочешь знать, почему я умолял тебя промолчать о нашем знакомстве. Может, встретимся в кафе? Это действительно не телефонный разговор.

Габриэль опустилась на кровать, продолжая прижимать мобильный к уху, и раздраженно подсунула себя под локоть подушку.

— Что ж, ладно… но учти, мне говорили, что Филипп ревнив.

— Я буду очень осторожен, — вновь раздался смех и гудки отбоя.

***

Ей пришлось сказать Филиппу, что она идет на встречу с подругой, и от этого встреча с Даниэлем заранее окрасилась мрачными, тусклыми красками; ей претила ложь, но, единожды оступившись, приходилось продолжать игру. Во всяком случае, пока она не узнает причины, по которой Дэн повел себя как полный идиот.

Габриэль толкнула дверь ресторана, уже украшенную рождественским венком с яркими шарами, и ее тут же окутал запах корицы и вина; декабрь уже наступил, принеся с собой предвкушение праздника, но ее собственное настроение было далеким от радостного.

Дэн уже ждал, вальяжно развалившись на оранжевом диване в углу. Перед ним стоял бокал, над кромкой которого предательски виднелась палочка корицы, закрывавшая собой дольку апельсина. Над поверхностью стакана вился дымок, пахло горячим вином с пряностями.

— Как ты смотришь на глинтвейн? — вместо приветствия осведомился Дэн. В его глазах плясали веселые искорки, но в этот раз Габриэль отказалась реагировать на его мальчишеский шарм. Она злилась — больше на себя, чем на него, но от этого все становилось еще хуже; друг стал врагом, и видимой причины этому она отыскать не могла.

— Никак не смотрю. Рассказывай. — Она бросила на спинку дивана сине-зеленый шарф, и опустилась на стул напротив Даниэля. — Почему ты заставил меня соврать?

— Помилуй, я не заставлял, ты сама снизошла к моей мольбе. — Он улыбнулся, по-хулигански тряхнув головой; растрепанные пряди упали на лицо, на мгновение скрыв глаза. — Габи, любовь моя, подожди применять насилие, я все расскажу, — он засмеялся он в ответ на ее невольное движение, — но сначала ответь мне на один вопрос.

— Задавай, — сквозь зубы сказала Габриэль. Она в момент расправилась с подошедшим официантом, попросив принести кофе, и взглянула на Даниэля поверх его бокала. Вместо того чтобы задать вопрос сразу, он помедлил, пристально рассматривая ее лицо.

— Габи, знаешь, ты изменилась. Стала более агрессивной. Злой, — почему-то в его голосе вместо ожидаемого осуждения мелькнули нотки удовлетворения, почти радости.

— Сейчас стану еще агрессивнее. Что ты хотел спросить?

Даниэль вздохнул и потянулся к ее ладони.

— Дай угадаю: это ведь он — твой Шестой Аркан? Тот, на кого ты гадала?..

«Влюбленные», карта, которая выпала ей из колоды Даниэля. По позвоночнику пробежал холодок, но Габриэль решительно сказала себе, что это просто совпадение.

— Почему ты спрашиваешь?

— Ох, Габи. — У Дэна сделался такой вид, что девушка немедленно преисполнилась самых неприятных подозрений. Куда-то пропал ироничный насмешник, лукавый шутник; его лицо было серьезным и, пожалуй, отчасти несчастным. Контраст был разительным настолько, что она невольно поежилась.

— В чем дело? Он что, маньяк? — она злилась, и не старалась это скрыть.

— Нет, не маньяк. — Дэн сделал большой глоток глинтвейна, словно ему нужно было дополнительное топливо, чтобы по-настоящему собраться с мыслями и четко сформулировать то, что скажет. Габриэль ждала его ответа напряженно и тревожно, уговаривая себя, что его слова не будут значить для нее ничего, ей лучше знать, какой Филипп. — Он просто… черно-белый.

Он не сказал ничего особенного, ничего страшного — но это было так похоже на ее ощущения, что у нее мороз продрал по коже.

Ее предупреждал Вальтер. Ее предупреждал Дэн.

Плевать. Что они знают, эти случайные люди — его закадычный друг и его заклятый враг?..

Только она знает его настоящего. И никому ее не переубедить.

Вот только ей Дэн врагом не был. Никогда. Наоборот — был другом, помощником, почтовым голубем, спасителем...

— Какая чушь. — Она с благодарностью улыбнулась официанту, поставившему перед ней кофе, и занялась напитком, чтобы дать себе время собраться с мыслями для достойного ответа. — И из-за этой ерунды ты просил меня молчать?! Я думала, у вас просто вендетта, и ты боишься признаваться, что знаком со мной, потому что, не знаю, рискуешь получить в глаз?..

— Это тоже. Габи, я знаю его много лет. Он религиозный фанатик, пуританин, человек, который не в состоянии понять, что люди — живые и могут совершать ошибки! Если он узнает, что мы дружим, то вряд ли сможет относиться к тебе по-прежнему, он очень избирателен по отношению к друзьям, — сейчас в его голосе звучала искренность, которой невозможно было не поверить.

Габриэль видела, что Даниэль злится и, кажется, по-настоящему встревожен, но все равно не могла полностью принять сказанное им.

Филипп? Фанатик?..

Ее Филипп?..

— Какая чушь! — Она рассмеялась и покачала головой.

— Зря не веришь. Он способен быть жестоким. — Дэн яростно взболтал остатки глинтвейна в стакане; Габриэль зачарованно смотрела, как потеки вина собираются в глубокое озеро насыщенного алого цвета. — Много ли ты рассказала ему о себе?.. Ах, я так и думал. — Он горько усмехнулся, прочитав ответ на свой вопрос на ее лице, и резко отставил в сторону стакан.

Габриэль вздрогнула, когда Даниэль внезапно поднялся с кресла и склонился над ней, сжимая в ладони ее пальцы. В его ярких глазах была злость — но злость, приправленная еще какой-то непонятной, утаенной от нее эмоцией.

— Габи, он для тебя опасен. Ты просто еще не понимаешь, насколько, — у его слов был неприятный привкус правды.

— Прекрати. — Габриэль вырвала руку и встала. — Только мне решать, что делать со своей жизнью. И я больше не буду ему врать.

Дэн с кривой улыбкой опустился в кресло и молчаливо отсалютовал ей почти пустым стаканом.

— Ты предубежден, Дэн. — Смягчившись, она улыбнулась ему и перегнулась через стол за шарфом. Потянув его за кончик бахромы, она едва заметно провела кончиками пальцев по щеке Даниэля. — Но спасибо, что пытаешься позаботиться обо мне. Я это ценю.

— До свиданья, Габи, — со вздохом пробормотал Дэн, отхлебывая последние капли теплого вина. В его голосе звучало разочарование; осознание собственного поражения.

— До свиданья, Дэн, — откликнулась Габриэль, чувствуя странную усталость от разговора; Даниэль, как это было всегда, слишком много угадывал, слишком много о ней знал… и, как всегда, сложно было просто встать и уйти.

***

Вальтер прицельным броском отправил пустой картонный стаканчик из-под кофе в урну — и нахмурился, когда тот отлетел в сторону, ударившись о крышку.

— Все у них не как у людей, — с отвращением пробормотал он и проводил косым взглядом вразвалочку бредущего по тротуару мужчину — с тростью и в цилиндре, будто он прямым ходом вышел из позапрошлого века. Минуя Фрилинга, англичанин совершенно серьезно приподнял цилиндр, и до Вальтера донеслось безошибочно узнаваемое амбре виски. На часах буквально только что пробило десять утра, и надираться спозаранку могло показаться хорошей идеей лишь совершенно сошедшему с ума индивидууму.

Впрочем, похоже, таких в Лондоне было большинство.

Решительно, что-то глубоко не так было со старой доброй Англией.

Бросив полный мрачной подозрительности взгляд на дорожную разметку, которая тоже выглядела сумасшедшей, Фрилинг перешел дорогу и двинулся по направлению к дому Филиппа.

Долгая утренняя пешая прогулка была необходима, чтобы как следует поставить на место мозги — и упорядочить уже полученную информацию. Вальтер вовсе не был уверен, что он хочет навещать Филиппа сейчас. Нет, точно не сейчас, слишком мало информации, нет выводов.

И там, рядом с МакГрегором, будет эта его женщина. Габриэль, неизвестная переменная, в разы увеличившая количество неприятностей на пути Филиппа. На какое-то краткое мгновение Вальтер с нехорошим удовлетворением подумал, как было бы здорово, если бы все в жизни оказалось просто и недавно появившаяся рядом с МакГрегором девушка действительно оказалась бы виновна во всем, что произошло в последние пару месяцев… но нет, он не доверял слишком простым решениям. И не намеревался позволить личной неприязни окрасить его суждения.

Фрилинг нахмурился, честно пытаясь отследить в своей голове, откуда растет корнями его неприятие Габриэль. Нет, не с первой встречи, когда он усердным хвостом таскался за ней по всему Берлину, охраняя новую пассию МакГрегора от всего, что было способно ей повредить. Тогда она ему даже понравилась; ему импонировало то, как быстро она пришла в себя, с какой решительностью попыталась избавиться от обнаруженной слежки. То, что она не позволила себя запаниковать, обернулась к опасности лицом.

На мгновение Вальтер вообразил себе Сабрину на месте Габриэль — и с иронией хмыкнул себе под нос, представив, как вела бы себя она...

…Сабрина.

Имя подходило волчице, белокурой валькирии с мечом наперевес, но девушка была миниатюрной и рыжеволосой, пусть в густой копне волос местами и проглядывали родные светло-русые прядки. Она казалась маленькой и хрупкой… и эта приобретенная, кажущаяся беспомощность странно контрастировала с черной кожей экипировки Ангелов, в которую девчонка рядилась даже на дискотеке.

В тот день Филипп был в странном настроении, чуть слишком веселом по обычным меркам, и не ответил отказом на предложение друга прошвырнуться по злачным местам, находящимся под эгидой Ангелов. Вальтер был слишком умен, чтобы лишний раз испытывать границы неожиданного согласия, и под колеса их мотоциклов лег ночной автобан.

Берлин был богат ночными клубами, и большая их часть так или иначе находилась в ведении Ангелов Ада, поэтому друзьям не пришлось долго искать, где приземлиться на начало вечера. МакГрегор даже позволил себе задрать нос, упомянув про некие стандарты, но Вальтер быстро опустил товарища с небес на землю:

— Я хочу нажраться, и я нажрусь. Точка. И не говори мне про стандарты.

— Давай хотя бы найдем место, где моют стаканы, — кажется, Филипп спорил исключительно из духа противоречия.

— Зачем? Спирт — отличная дезинфекция! — Вальтер упрямо толкнул дверь и ввалился в полутемный зал «Пульса»; коротко хохотнув, Филипп шагнул вслед.

Вечер разворачивался своим чередом; устроившись за столиком на верхней галерее, Вальтер заставил друга сыграть в алкогольную игру на выбывание, которую Филипп продул практически сразу. Довольно хмыкнув, Фрилинг радостно окунулся в наслаждение победой и не сразу заметил, что МакГрегор разглядывает танцпол отстраненным взглядом полководца.

— Что ты там увидел? Девки как девки. Ничего нового и интересного. — Вальтер прищурился было на танцпол, но сразу же плюнул и отвел глаза. — Детский сад.

— Если бы. — Филипп стал мрачным, и его друг все-таки проследил за его взглядом.

Посреди танцпола шло объяснение. Худенькая рыжая девчонка в черной коже ругалась с парнем, амбалом все в той же коже, бывшим выше ее на добрых две головы. Она выпалила какую-то фразу и подняла руку, словно собираясь дать ему пощечину, но парень без усилия перехватил ее руку и поволок рыжую за собой, к выходу с танцпола.

— Пошли. — МакГрегор резко поднялся с места.

— Ты уверен, что стоит влезать?.. — скептически хмыкнул Вальтер. — Обычное дело, ссора двух голубков…

— Четырех, — буркнул Филипп, кивком показывая на еще пару парней, следующих по пятам за ругающейся парой.

— Ох, черт. — Вальтер со вздохом отодрал себя от стула и поднялся. — Ладно…

…Драки не вышло. Парочка парней, по всем признакам похожих на подручных амбала, благоразумно растворилась в ночном воздухе при виде самозваных спасителей; самому обидчику дамы хватило хорошего хука в челюсть, чтобы полностью переосмыслить свое мировоззрение. Амбал растворился вслед за друзьями, на прощание нетрезво пообещав завтра разобраться со всеми сразу. В обещание верилось слабо.

— Спасибо, — неохотно проронила рыжая девчонка, прижимая ладонь к щеке.

— Не за что. — Филипп хмурился, смотря на ее ладонь; даже в слабом свете парковочных фонарей было видно, что за растопыренными пальцами темнеет что-то вроде свежей ссадины. — Почему ты пошла с ним? Вообще — с ним?

Вальтер молча проклял их алкогольную игру, кажется, слишком сильно развязавшую другу язык. У него чесались ноги убраться отсюда подальше до того, как Филипп ввяжется во что-то такое, что ему совершенно не нужно.

Спас — и ладно, получи благодарность и сваливай, пока на тебя не навесили проблем. Черт, да пусть она уже тебя поцелует, и свалим, ладно?..

— Он платит за мою учебу в университете, — не сразу ответила девчонка. Она выпрямилась, убрав ладонь, и с вызовом посмотрела на своих спасителей. Дескать, съешьте, у меня есть причины делать то, что я делаю!..

Вальтер хмыкнул, почти одобрительно и немного сочувствующе, но тут Филипп все-таки сделал то, чего так боялся его друг:

— И ради этого ты терпишь?.. — Неверящий смешок показывал, насколько принц Ангелов за эти годы отдалился от проблем обычной жизни. — Позвони мне утром, я решу эту проблему.

Изумленный, неверящий взгляд девушки вызвал у Вальтера желание выматериться от души. Решительно, МакГрегора нельзя было подпускать к обычным людям.

Искоса взглянув на бросившую попытки прикрыться девушку, Фрилинг заметил свежий синяк на ее шее, больше всего напоминавший последствия неуклюжего поцелуя, и подумал, что не все в этой жизни так просто, как кажется его полусумасшедшему другу…

…Филипп встречался с Сабриной целых полгода — до того, уже предсказанного Вальтером, момента, когда рыжая девчонка все же решила, что МакГрегор слишком сложен и непонятен для нее, и ушла к своему бывшему парню.

Разгребать осколки выпало Вальтеру, который вполне мирно общался с Сабриной и по-прежнему считал Филиппа своим лучшим другом.

МакГрегор на разговор не шел, и Фрилингу пришлось тащиться в нынешнее обиталище Сабрины. Девушка открыла дверь — и сразу же потянула с вешалки шарф, увидев, кто стоит на пороге. Мешала сигарета в ее руке, и несколько драгоценных секунд промедления сказали Вальтеру все, что ему надо было знать.

— Оставь, — буркнул он, без усилий перехватывая кончик шарфа, которым Сабрина пыталась прикрыть отметины на плече. Безрукавка во всей красе открывала черные пятна свежих синяков, но Фрилинга это не удивило.

— Опять?

Она хохотнула, невесело и просто.

— Это жизнь, моя жизнь. Он меня любит, а если и выходит иногда из себя… черт с ним, я это понимаю.

— Понимаешь его. Но не Фила, да? — Вальтер многозначительно покосился на темные синяки на белоснежной коже.

— Его — нет. — Сабрина поежилась и обхватила плечи руками. — Он все время пытается сделать из меня какого-то… другого человека. Чтобы я училась, была смелой, была лучше… всякий такой бред. Он мне не доверяет, с ним тяжело. Я вообще не понимаю, что за гребаная хрень у него в башке!

— Я понял, — буркнул Вальтер. — И сделаю все, чтобы он хотя бы тебя простил.

— Я… его боюсь, — еле слышно донеслось со стороны Сабрины, и Вальтер еще раз невольно бросил взгляд на отметины на ее руках. Страх — странная вещь…

У прошлой подруги МакГрегора не было ни выдержки, ни смелости. И, если подумать, у нее не было главного — способности просчитывать последствия своих поступков.

Зато этим редким качеством в полной мере обладала Габриэль — и, как внезапно осознал Вальтер, именно это и было причиной его отторжения. Сумасбродная, взбалмошная, но при этом расчетливая Габриэль, делающая то, что хочет. И Филипп, который умел делать то, что надо.

Но это Филипп привел ее к отцу.

Мало кто из Ангелов знал, что их суровый лидер предпочитает простую сельскую жизнь; Бруно Хорст не афишировал своих личных предпочтений, редко принимал гостей в своем скромном доме.

И нескольких дней знакомства хватило Филиппу, чтобы нарушить тщательно охраняемое одиночество отца. Она что, его околдовала?..

Процесс размышлений успокаивал; разложить все по полочкам было несказанно приятно — пусть выводы и не были такими уж утешительными. Докопавшись до истоков своей неприязни, Вальтер слегка успокоился и смог рассматривать ситуацию отстраненно.

Итак, Габриэль была угрозой. Филиппу — и, потенциально, Бруно.

От этого и следовало отталкиваться. И, если его подозрения все-таки окажутся справедливыми… помоги Бог Филиппу, который своими руками впустил змею в их закрытый Эдем.

Нужно было больше данных… Вальтер угрюмо покосился на экран своего смартфона, куда его бельгийский друг, Доминик, ночью прислал адрес бывшего мужа Габриэль.

Пожалуй, следовало поговорить с теми, кто лично знал Габриэль Стерре — и был достаточно обижен на нее, чтобы сказать правду.

Подняв ворот куртки, чтобы хоть как-то спастись от мелко сыплющего с неба снега, Вальтер нырнул в лондонскую подземку.

***

Из слабой крупы снег превратился в крупные холодные хлопья, которые ветер, будто издеваясь, комьями бросал в лицо, и Вальтер, терпеливо наблюдающий за домом, вновь пожалел, что оделся слишком легко. Берлинская зима была мягче, снегопады казались более предсказуемыми, а ветерок со Шпрее не превращал банальную непогоду в какой-то непередаваемый апокалипсис, приправленный ледяным ураганом.

Раздраженно потерев покрасневшее лицо ладонью, Фрилинг решил, что попробует прямую тактику. Нахохлившись, как застигнутый метелью на ветке воробей, он стряхнул с себя снег и пошел к двери. Конечно, по закону вселенской несправедливости именно в этот момент случилось то, чего он так долго ждал, — и укутанная в пуховик девушка, чьи золотистые волосы припорошил снег, бодрой рысцой подбежала к двери, набирая код. Уловив движение за спиной, она обернулась, блеснула в сторону Фрилинга сочувствующей улыбкой и придержала открывшуюся дверь, чтобы бедняге не пришлось замерзшими пальцами вновь набирать код.

— Ну и погодка, правда?

Вальтер выдавил улыбку в ответ, изо всех сил стараясь, чтобы она получилась хоть сколь-либо естественной; конечно, имея дело с Ангелами, нельзя было допустить, чтобы твои истинные чувства отражались на лице, но за последние полчаса мороз и сыплющаяся с неба дрянь здорово ослабили механизмы внутреннего контроля. Судя по веселому взгляду девушки, улыбка вышла достоверной.

Рыжая красотка умчалась вверх по лестнице, даже не подумав вызвать лифт; Вальтер, оставленный в одиночестве, облегченно перевел дыхание и задержался перед списком жильцов, припоминая фамилию бывшего мужа Габриэль.

Марк Шоффилд обнаружился на третьем этаже; Вальтер поднимался, не торопясь, острым взглядом подмечая обстановку и мысленно обдумывая, что скажет человеку, которого собирался расспросить.

Звонок прозвучал резкой трелью, и из квартиры послышались удивленные голоса. Фрилинг еле слышно чертыхнулся: Шоффилд был не один, и это существенно ограничивало возможность задавать вопросы. Он быстро прокрутил в уме варианты, отбрасывая откровенно слабые, и решился все-таки сыграть в опасную игру; спасибо Доминику, без лишних вопросов поспособствовавшему с документами…

Дверь распахнулась, и на пороге возник мужчина. На мгновение Вальтер обескураженно вытаращился на хозяина квартиры, который оказался совершенно не таким, как ожидалось.

Тщательно выглаженная, аккуратная одежда; астеничное, почти хрупкое телосложение человека, не привыкшего к большим физическим нагрузкам, спокойная вежливость на лице… и вечно ищущий драки МакГрегор, принц Ангелов.

Контраст не мог быть более разительным.

На породистом, холеном, умном лице поблескивали очки, окончательно ввергшие Фрилинга в пучину сомнений.

— Я могу вам чем-то помочь? — голос Марка Шоффилда оказался таким же, как его внешность: вежливым, тщательно контролируемым, с выдававшими дорогую школу подчеркнутыми гласными, которые на слух мог определить даже Вальтер, немец по происхождению, чей английский все еще оставлял желать лучшего.

Вместо ответа Фрилинг вытянул из кармана удостоверение бельгийского филиала Интерпола — абсолютно фальшивое, но кого это волновало?..

— Можете, — хмуро буркнул он, через плечо заглядывая в глубину коридора. — Мы можем поговорить — наедине?..

В полутьме мелькнули рыжие волосы, и в коридоре из света и теней соткалась девушка, совсем недавно открывшая Вальтеру входную дверь. Она нахмурилась, вглядевшись в фигуру в черной коже, и потянулась к руке Шоффилда.

— Марк, все в порядке?

— Пока не знаю, — настороженно отозвался хозяин квартиры. — Лиза, возможно, тебе стоит вернуться к чаю, пока я… займу гостя, — он пояснил специально для нее: — Вальтер Фрилинг, Интерпол.

— Я никуда не пойду, — вскинулась девушка. Она стояла рядом с Марком, по-хозяйски положив ладонь на его предплечье, но в жесте не было настоящей интимности, это проглядывало в том, как держался Шоффилд. Они не вместе, с каким-то мстительным весельем решил Вальтер, но ей этого хочется.

— Лиза… — Шоффилд не мог решить, что ему следует делать, это было заметно.

— Пусть сначала скажет, о чем он хочет тебя расспросить. Я все слышала. — Она оказалась упрямой, и Вальтер внезапно решил открыть карты.

— Речь пойдет о вашей бывшей супруге. — Он не упустил того, как мгновенно похолодел взгляд Марка. — Габриэль Стерре. Мне необходимо услышать все, что вы можете о ней сказать. О характере, семье, родителях, привычках… надеюсь, я выразился достаточно ясно?

На мгновение Вальтеру показалось, что сейчас Марк выставит его вон, но Шоффилд тут же взял себя в руки и обернулся к Лизе.

— Позволь оставить тебя на несколько минут.

Казалось, девушка перестала дышать. Она немигающим, прямым взглядом уставилась в лицо Вальтеру — и наконец едва заметно двинулась.

— В таком случае, — она скользнула взглядом по все еще открытому удостоверению, — я тоже смогу вам помочь, офицер. Я много лет дружу с Габриэль. И, для начала, могу я узнать, зачем Интерполу нужны сведения о моей подруге?..

…На подобную удачу Вальтер и не рассчитывал. Серьезно, какова была вероятность случайно встретить сразу двоих из тех, с кем ему следовало поговорить?..

И довольно любопытно, что подруга Габриэль делает в гостях у ее бывшего мужа.

Он сделал шаг внутрь квартиры.

— Что ж. Думаю, следует упомянуть, что она… связалась с плохой компанией.

Фрилинг не знал, что сказать; он еще не просчитал свою стратегию и решил пока что ограничиться самыми общими фразами. Как оказалось, не зря: его намек определенно что-то значил для них обоих. Шоффилд и Лиза многозначительно переглянулись; Марк оттаял первым:

— Офицер, быть может, чаю?..

Вальтер всегда предпочитал простой зеленый чай, и типично английская традиция разбавлять напиток молоком на какое-то время ввергла его в ступор. Впрочем, минутная пауза послужила на пользу, подарив время как следует собраться с мыслями.

Лиза разливала чай. Тонкая, изящная бледная рука в отвороте рукава на мгновение застыла над сливочником; девушка бросила вопросительный взгляд на Вальтера, и он кивнул, хоть и терпеть не мог молока в чае. Что-то в рыжеволосой девушке, в ее нарочито домашних, уютных жестах, заставляло соглашаться даже на то, о чем он прежде и подумать не мог.

Опасное качество, если как следует подумать.

— Я думаю, вы догадываетесь, о чем я говорю. — Не без усилия прогнав из головы обволакивающий туман домашнего уюта, Вальтер перешел в атаку.

— …Один раз я видела рядом с ней мужчину, — нерешительно начала Лиза, практически незаметно бросив извиняющийся взгляд на Марка. — Светлые глаза, высокий. Я видела его раньше, в ночном клубе Ангелов Ада.

Вальтер чуть не поперхнулся чаем, скрыв свое изумление за хорошим глотком отвратной жидкости. В самых диких мечтах ему не могло привидеться, что красотка Лиза могла искать приключений в клубах, принадлежащих Ангелам. Не говоря уж о том, что его легенда прикрытия могла погореть моментально, если ему не повезло — и рыжая видела в клубе его.

…Но нет, в спокойных светлых глазах не было узнавания; она смотрела слегка виновато, словно чувствовала себя предательницей по отношению к подруге.

— Я тоже его видел, — неожиданно вступился Марк. — Он приходил сюда. Габи… она зашла забрать свои вещи, и он пришел за ней. Вел себя как последняя свинья, чуть не закатил ей сцену ревности. Варвар, неандерталец.

В голосе Шоффилда звучало отвращение хорошо воспитанного человека, и Вальтер еле подавил ухмылку, подумав о том, как все-таки отличались их миры. Неведомый спутник Габриэль был способен на дикую ревность… а Марк Шоффилд, спокойный и выдержанный офисный работник, никогда бы не смог понять, что двигало людьми, способными на такое.

Быть может, это и было причиной, по которой она ушла… но, правда, кто мог знать, чего хотят женщины? Уж явно не он, Фрилинг.

Вальтер погасил ухмылку и незаметно покосился на Лизу: она задумчиво, слегка нахмурив красивые брови, смотрела на Марка и, кажется, думала нечто похожее на его собственные недавние мысли.

— Вы можете его описать? — Кашлянув, Фрилинг переключил свое внимание на мужчину.

Марк нахмурился и подпер подбородок руками.

— Кожаная куртка, высокий… светлый шатен. Короткая стрижка, почти армейская, но есть пряди длиннее. Серые глаза. Похоже, сломанный нос… Пожалуй, это все, офицер, простите.

— Достаточно. — Фрилинг быстро кивнул головой, изо всех сил стараясь сохранять заинтересованный вид и при этом не захохотать в голос. Описание Филиппа ничем не могло помочь в его поисках, и он тщетно пытался придумать, как перевести разговор, когда прозвучал голос Лизы:

— Быть может, мы можем помочь вам чем-то еще?..

— Пожалуй, да. — Вальтер все-таки решился нырнуть глубже. — Расскажите мне о прошлом вашей подруги. Быть может, там есть какие-то зацепки, люди, организации…

— Я познакомился с ней в университете, — ровным, без эмоций голосом откликнулся Марк. — Габи никогда не рассказывала о своем прошлом, поэтому вряд ли я могу чем-то помочь… мы были женаты совсем недолго.

Вальтер молча кивнул; ему внезапно захотелось оказаться подальше от этого человека, способного равнодушно — равнодушно ли? — произносить подобные слова. Он женился на женщине, о которой мало что знал — и это незнание приговорило их союз. Неужели то же самое ожидало и Филиппа?..

Наверное, небеса услышали его молитву, потому что Лиза поставила чашку и решительно поднялась из-за стола.

— Мне пора идти. Марк, спасибо за компанию, я рада была узнать, что у тебя все хорошо, — этой фразой она одновременно давала объяснение своему приходу и выражала сочувствие Шоффилду, и Вальтер подавил ухмылку: стратегия золотоволосой красотки была довольно прозрачной. Если Марк и не сообразит сразу, то она заставит его понять, как отличается от его бывшей жены — конечно, в лучшую сторону. Кто знает, быть может, он даже захочет отомстить Габриэль как можно скорее?.. — Офицер, вы не проводите меня до метро?..

Марку досталась улыбка, полная невысказанных обещаний, и он едва заметно пожал плечами в ответ. Вальтер видел, как Шоффилд старается сдержать облегчение, зная, что разговор, вероятно, пойдет о неприятных ему вещах.

И почему Филиппа угораздило найти себе не такую, как Лиза?.. Обычную, земную, практичную и умную женщину без груза проблем за плечами…

Любовь действительно была воплощенным злом.

Они распрощались с Марком, и Вальтер уже в самый последний момент вспомнил, что стоило бы пропустить Лизу на выход перед собой.

Зимние дни были короткими, и на улице уже смеркалось; снегопад усилился, и Вальтер поморщился, когда ему в лицо ударил порыв ветра с колючим снегом.

— В такую погоду нельзя без зонта, — сочувственно заметила Лиза, покосившись на него. Она вытянула из небольшого рюкзака складной зонт и раскрыла над ними обоими, хозяйским жестом подхватив его под локоть.

— Может, посидим в кафе? — без особой охоты предложил Вальтер, отлично понимая, что, как только он проводит ее до метро, испарится последний шанс что-то узнать про проклятье Филиппа.

— Нет, — Лиза рассмеялась и шутливо прижала к себе его локоть. — В Бельгии теплее, я знаю, но в Британии принято много гулять на свежем воздухе. Терпите, офицер, вам не помешает немного спорта.

Вальтер с досадой хмыкнул, но не придумал достойного оскорбления в ответ. Похоже, рыжая попросту мстила ему за испорченное свидание.

— Я шучу. — Лиза покосилась на него; в ее глазах танцевали смешинки. — Так что же вы хотите знать?..

— Все, что вам известно про Габриэль Стерре, — буркнул Вальтер.

— Хорошо. Вальтер… — Она словно пробовала на вкус его имя, и Фрилинг, давно отвыкший общаться с людьми, не принадлежащими Ангелам, неуютно поежился. — Я не хочу говорить, что у Габриэль было тяжелое детство, это клише, но… пожалуй, так и было. Я знаю ее со времен университета, как и Марк, но мне она рассказывала немного о своей семье, а оставшееся я угадала сама, по ее случайным оговоркам, по словам. Она родом из Бельгии, кажется, из города Диста. Ее родители были очень религиозными — и мне кажется, они превратили ее детство в ад. Какие-то тренировки, бесконечное цитирование Библии… честное слово, я бы из принципа выросла атеисткой! — Она невесело усмехнулась, и Вальтер молча кивнул, гася в себе внезапную вспышку сочувствия. — Мне кажется, бабушка Габриэль помогла ей сбежать от родителей, дала ей денег и помогла поступить в университет. Это все, что я знаю о ее прошлом.

— А в университете и после него? — Вальтер с некоторым усилием вернулся к личности полицейского.

— О… — Лиза округлила губы и на мгновение приложила к ним палец в перчатке. — Она хорошо училась… старательно, даже слишком. Целеустремленно. Она познакомилась с Марком на третьем курсе, и он из кожи вон лез, чтобы она согласилась с ним встречаться. Наконец она согласилась, они поженились… и на какое-то время мы с ней перестали общаться.

В ее голосе прозвучала странная нотка, и Вальтер окончательно утвердился в догадке, что у Лизы были свои чувства к Марку Шоффилду. Впрочем, сегодняшняя встреча показала, что ей предстоит как следует поработать над осуществлением мечты: Шоффилд не выглядел человеком, способным быстро забыть серьезное увлечение. Быть может, он все еще любил Габриэль… и в этом случае Вальтер мог ему только посочувствовать.

— И? — односложно протянул он.

— И мы встретились в Берлине, совсем недавно, — со вздохом призналась Лиза. — Там я и увидела с ней этого человека. Знаете, она здесь, в Лондоне. Живет в его доме, влюблена по уши… Но, Вальтер, я уверена, что он — плохая компания. Хотя Габриэль — она такая, ей не живется спокойно, ей нужна драма, — в ее словах вновь прозвучала тоска, и Фрилинг не без неожиданного одобрения подумал, что ей-то, рыжей кошке, драма совершенно ни к чему. Он тряхнул головой, отмахнувшись от внезапного прозрения, и осознал, что они почти дошли до метро.

— Спасибо за информацию, — отозвался он, вновь впадая в формальный тон. — Лиза… возьмите мой телефон. На случай, если что-то вспомните — или понадобится защита.

Предлагать защиту, не имея этого в виду на самом деле, оказалось неожиданно противно, но Вальтер все же сумел удержать бесстрастное выражение лица. Ее глаза вспыхнули изумлением, и Лиза неожиданно улыбнулась.

— Конечно. Благодарю. — Она выудила из кармана куртки мобильный телефон и старательно набрала надиктованные им цифры. Сверкнула улыбка — и девушка нырнула на вход в метро.

Он проводил Лизу взглядом. Да, она дала ему то, что ему было нужно, — информацию о Габриэль, о ее семье, ее прошлом. Но нечаянная встреча подарила ему нечто большее, чем просто сведения… что-то в ее словах звучало ложью, и не было никакой возможности выяснить, о чем соврала ему эта девушка с золотыми волосами.

Вряд ли им грозило встретиться вновь; Лиза не была человеком его круга. Девушка, подобная ей, могла доверительно разговаривать с полицейским, но никогда бы не бросила повторного взгляда на байкера, не говоря уж о том, чтобы делиться с ним информацией о своих друзьях.

Раздраженно тряхнув головой, Вальтер выбросил из головы недавнюю знакомую; день еще не закончился, и единственный четкий след посреди мутного тумана пока что вел в никуда.

Итак, Габриэль Стерре — дочь религиозных фанатиков, бывшая жена офисного работника Марка Шоффилда. Но где она — та нить, что может связывать ее с Десперадос, с покушением на Филиппа?..

И насколько справедливы подозрения Вальтера — что Габриэль намеренно подсунули Филиппу, чтобы через него добраться до Бруно Хорста?

Главе Десперадос не хватило бы ума на сложную интригу, подобную этой, иначе бы Бруно давно сместили. Разве что этот ум принадлежал кому-то другому, кому-то, способному просчитать настолько разветвленные последствия…

Вальтер выдохнул сквозь зубы и перешел дорогу, отыскивая путь назад в сердце снежной метели.

Габриэль

Я сижу в гостевой комнате, где ночевала в тот, самый первый день; моя расческа все еще лежит на столике перед зеркалом, и туда же, расстегнув застежки, я медленно опускаю свои серьги — качающиеся на длинных золотых цепочках звезды.

Комната тонет в полумраке, и от отсутствия света все прочие ощущения обостряются до крайности, позволяя слышать скрежет собачьих когтей в коридоре, с безошибочной точностью определять, на каком расстоянии от меня находится дверь… и чувствовать запахи. Слабый аромат цитруса, отчетливые и строгие древесные обертона…

Мандарин и кедр.

Я медленно поднимаю глаза к зеркалу, ловя свое отражение в неверных бликах уличных фонарей, — и на какую-то страшную секунду мне кажется, что за моим плечом стоит кто-то еще. Кто-то другой, опасный, обманчивый и сложный.

Не Филипп.

Я оборачиваюсь, вопреки всем своим инстинктам, — и не вижу никого.

[1] Но пытаться быть кем-то другим было тяжелее, чем казалось

И я каким-то образом застрял посередине

Между моей гордостью и моим обещанием

Между моей ложью и правдой, что встает на пути (англ.)

Intermezzo III

Intermezzo III

59 AD, Рим

Декабрьское солнце светило, но почти не грело; впрочем, толпа, собравшаяся на Форуме, терпеливо ждала, не выказывая никакого возмущения.

Народ Рима устал — устал от гражданской войны, от неопределенности, от причуд временных правителей, неизбежно отражающихся на жизни простых людей…

Веспасиан, стоящий в надраенных до блеска доспехах и алом плаще перед алтарем Юпитера, знал, что он — их надежда на перемены. На новую жизнь, стабильность, процветание.

Легат — нет, император!.. император, провозглашенный легионами!.. — был уже немолод; в его редеющих волосах уже блестело серебро, но годы не убавили его решимости, его стремления поступать честно и правильно. Он знал, что Рим надеется не зря.

Он поднял руку, приветствуя толпу, и люди ответили восторженным воем, почти не отличающимся от здравиц легионов. Веспасиан не улыбался: он знал, какая ответственность ложится на его плечи; знал, что ему предстоит выйти далеко за свои пределы — и победить, уже в иной битве. Венец натирал лоб, напоминая, что за любой властью стоит боль и кровь…

Он знал, он чувствовал, как что-то сдвинулось в тех тонких нитях, которые управляют людскими судьбами; позади остались предзнаменования и благоволение Марса, но лавровый венок на его редеющих волосах, символ императорской власти, знаменовал собой новую дорогу.

Дорогу, осененную Юпитером.

Изменился и он сам: простые, очевидные решения, военная удача покорителя Британии были позади; впереди расстилалась дорога правителя, императора — но почему-то Веспасиан не сомневался, что это ему по силам.

Ветер сменился, плеснув в лицо волной сладкого запаха, идущего со стороны сгрудившихся в кучку жриц Весты; Веспасиан чуть не сбился с шага, сердце сжалось от укола боли.

Он скучал по Флавии. Флавии, его единственной любви, его жены, покончившей с собой, когда политические интриги увели ее далекой и темной тропой заговора против Нерона… Веспасиан не сомневался, что к этому заговору был причастен и Вителлий, и мрачная уверенность, что его ненависть переживет смерть их обоих, не желала оставлять бывшего легата.

Совсем недавно, в Иудее, ему пришлось распять шпиона-убийцу, предпринявшего попытку его убить; бывший легионер с пересеченным шрамом лицом умер, так и не признавшись, кто его послал… но у Веспасиана не был сомнений. Приводя войска к присяге очередному императору, на этот раз старому знакомому — Авлу Вителлию, легат с трудом гасил навязчивое желание прогуляться с этим императором в темном переулке нехорошего района Субуры.

И теперь Вителлий, коварный и полный интриг, наконец-то упокоился в подземном мире; Веспасиан сожалел, что ему не довелось лично вонзить меч в левое подреберье законченного негодяя, — слишком многое пролегло между ними провалом Аида, слишком много причин, сложных и простых, подпитывало обоюдную ненависть.

Он так и не узнал, чего хотел Вителлий в Британии, в чем была причина, почему он подсунул ему отравленное вино… но Веспасиан на всю оставшуюся жизнь сохранил отвращение к тонкому и сложному запаху апельсинов и кедра.

Бывший трибун, бывший заговорщик, бывший император… столь многое было связано с этим именем, столь многое все еще оставалось его наследием… ходили упорные слухи, что Вителлий — задолго перед тем, как стать императором, — основал нечто вроде секты, основанной на почитании иудейского бога. В это верилось слабо: Авл Вителлий был далек от веры, он всегда служил лишь себе, и подобные слухи лишь вредили его памяти, уводя сложной тропой обмана…

Судьба играла обоими: Веспасиан, ставший консулом Рима после отзыва из Британии, провел долгие годы, прозябая в безвестности, — словно после той чаши отравленного вина от него ушла удача, ушло воинское счастье, сменившись желанием простой, почти крестьянской жизни. Вителлий же, наоборот, карабкался все выше по опасной лестнице успеха при дворе; бывший старший трибун поймал удачу за хвост, став императором Рима в годы гражданской войны.

Что-то изменилось, сдвинулось в мире — в момент, когда Веспасиан услышал новости из Рима. Он усмирял Иудею, завязнув в жестокой и кровопролитной войне, которой не было видно конца… но его личный историк, его личный иудейский пророк — Иосиф Флавий — настойчиво утверждал, что счастье Тита Флавия Веспасиана еще впереди.

И оказался прав. Что двигало хитрым иудеем — желание сохранить жизнь, приумножить свои богатства, держась ближе к римскому легату?..

Или же все было правдой, и Иосиф действительно прочитал его будущее?..

Смеясь над собой, Веспасиан все же тайно, подспудно верил во второе. И, приводя легионы к присяге Вителлию, уже знал, что все изменится. Это обещал крик орла в высоком жарком небе; священная птица Юпитера благословляла его начинания.

Веспасиан больше не чувствовал за спиной той тени, жаждущей битв и сражений; то, прошлое, ушло безвозвратно… но все-таки чье-то покровительство пребывало с ним, окутывало его незримым покровом, — и сейчас, принося жертву перед алтарем Юпитера, император Веспасиан твердо знал, что боги ему благоволят.

И был полон решимости оправдать явленную ему милость.

Он принесет в империю Золотой век, расширит границы дозволенного, будет милостив к людям — и будет неуклонно, без устали, стоять на страже процветания Рима.

Эта молчаливая клятва сливалась с официальными, звенящими над площадью словами, и Веспасиан твердо знал, что его намерения были услышаны.

Аркан X. Колесо фортуны

Аркан X — Колесо Фортуны

Fall in and fall away

This love is in retrograde

Fall in and fall away

I can see the darkness

Manifest!

Starset, Manifest[1]

Лондон, декабрь

Звонок в дверь прозвучал набатом. Габриэль подошла к двери — и чуть не споткнулась о Мару. Собака негромко рычала, скаля зубы на дверь, и по позвоночнику продрал неожиданный холодок.

Я опять начинаю бояться теней.

Габриэль потянулась к ручке и рывком распахнула дверь.

— Габи, — знакомый голос с нотками ироничного упрека заставил все ее дурные предчувствия рассеяться. Дэн, обсыпанный снегом и смеющийся, стоял на пороге, весело щурясь ей в лицо. — Ты могла подождать еще пять минут, и тогда я точно превратился бы в ледышку.

— Дэн, — протянула Габриэль, толком не решив, как отнестись к нежданному гостю. — Фила нет дома.

— Я знаю, — иронично хмыкнул Даниэль, — я ждал, пока твой господин и повелитель отчалит в закат, чтобы можно было спокойно погулять.

Низкое, глухое рычание за ее спиной набрало громкости, и Габриэль резко развернулась в сторону коридора, ухватив собаку за ошейник.

— Мара. Спокойно. Он друг. — Она пристально смотрела на Мару, но в ответном взгляде животного почудилось высокомерное презрение.

Да ну, это всего лишь собака.

— Кажется, мне не рады, — высоко вздернув бровь, прокомментировал Даниэль. — Или?.. Мне нужно ожидать возвращения героя?

— Филипп вернется только завтра, — со вздохом отозвалась Габриэль. — Поехал к отцу, в Берлин. Но это не значит…

— Габи, — протянул обладатель чудесного серебряного шарфа, — неужели ты не сможешь уделить мне пару часов своего времени — просто так? Или ты обязана отчитываться за каждую минуту?.. Отпрашиваться погулять?

Насмешка в его голосе граничила с оскорблением, и Габриэль пришлось побороться с желанием ответить резкостью; впрочем, возможно, он был прав — и она действительно ограничила свою жизнь одним-единственным человеком?..

Она медлила в нерешительности, и Даниэль, как всегда внимательный к ее настроениям, быстро стер с лица улыбку:

— Принцесса, стоит тебе только пожелать, и я верну тебя домой строго до полуночи. Иначе, клянусь, я обречен превратиться в тыкву.

Габриэль не удержалась от смешка.

— Что ж… пойдем. Зайдешь, пока я буду одеваться?..

— Боюсь, твой страж не даст мне подойти ближе. — Даниэль бросил многозначительный взгляд через ее плечо, туда, где недобро скалила зубы Мара.

— Ох, ладно. — Габриэль обескураженно покосилась на собаку. — Я быстро.

Ей понадобилось всего несколько минут, чтобы накинуть на себя свитер и зимнюю куртку; обуваясь в коридоре, девушка услышала сквозь полуоткрытую дверь обрывки разговора по телефону: Дэн беседовал с кем-то на повышенных тонах, и в его интонациях сквозила откровенная злость.

— …я полагаю, этой информации достаточно, чтобы начать действовать. …О, чего можно опасаться?.. В конце концов, это не впервые. Я надеюсь, вам все-таки хватит ума и подготовки, чтобы довести дело до конца, иначе… — Он оборвал разговор, завидев в дверях Габриэль. — Я все сказал, дальше действуйте сами.

Девушка вопросительно изогнула бровь, и Даниэль отмахнулся:

— Не бери в голову, рабочие моменты. Ты готова, принцесса?.. — Было поразительно, с какой скоростью Дэн мог переключаться от откровенной, сквозившей в каждом слове злости к ироничному восхищению. Странная двойственность, которой не было в нем раньше, настораживала… но в чем-то он действительно был прав.

— Конечно, — откликнулась Габриэль, накидывая на темные волосы отороченный мехом капюшон. — Пойдем.

Даниэль услужливо взмахнул рукой перед собой, пропуская ее в калитку вперед, и Габриэль невольно усмехнулась, скосив на него яркие глаза:

— Ты не изменился. Такой же изящный, манерный… ты не подходишь этому городу. — Только произнеся эти слова, она поняла, что так и было: Даниэль казался чужим на улицах Лондона, города, бывшего домом Филиппу.

«Пусть мне здесь плохо, но это мое королевство…»

Дэн не был своим, казалось, нигде.

— И этот город не подходит мне. — Он раздосадованно тряхнул головой, и этот жест, казалось, принадлежит кому-то чужому. Не в натуре Даниэля Ферле было так жестоко, безапелляционно разделываться с чем-либо; он обожал города, их шум и суету, любил их отличия и свет ночных фонарей на старинных мостовых…

— Почему?.. — Она с любопытством разглядывала его тонкое, изменчивое лицо в оранжевых отблесках фонарей.

— Я ненавижу Британию. — И это ясное, четкое признание тоже, казалось, принадлежало кому-то другому. Кому-то, для кого это место несло глубоко личные, причиняющие боль воспоминания. — Подумай сама… две мировые войны, почти все военные конфликты, политика холодной войны. Все это началось здесь, с этой империи, захватившей половину мира. Они — варвары под легким налетом цивилизованности; дикари, воинственные твари, — в его ругательстве не было чувства; наоборот, холодная ясность, констатация очевидного факта. — И это место принадлежит войне. Здесь нечего делать таким, как я.

Габриэль, зачарованно взиравшая на его исказившееся лицо, рассмеялась и подхватила друга под локоть:

— Дай Лондону шанс. Может, этот город тебя удивит… не может же быть, что у тебя нет хороших воспоминаний об этом месте?..

— Уже удивил, и не раз, — сквозь зубы, совсем тихо проронил Даниэль, запрокинув голову к небу. — …Но ты права, у меня есть и приятные воспоминания о берегах Британии…

Она не спросила, что он имел в виду: лишь раскрыла свободную ладонь, ловя на нее тяжелую, крупную снежинку.

Хрупкую и готовую растаять от неосторожного дыхания.

Берлин, тем же вечером

Франк неуверенно ощупал гладкий ствол пистолета и невольно сглотнул: слишком живыми и яркими еще были воспоминания о ночной погоне в пригороде Лондона. Будь он суеверным, пожалуй, можно было бы сказать, что этот пистолет и то место — вместе — накликали беду.

Пусть черти возьмут Волчонка с его идиотским умением заводить таких врагов, с которыми не стал бы связываться ни один нормальный человек!..

Он не испытывал никакой неприязни к МакГрегору — и именно поэтому так тяжело воспринял поручение влиться в его псевдоохрану в Лондоне, чтобы, если основная группа потерпит неудачу, докончить дело. Хамнер видел его сомнения — и сделал все возможное, чтобы дать в напарники Франку еще одного из заговорщиков… и, если бы сам Хорст не вмешался, отправив с Франком старого знакомого, Курта, МакГрегор мог бы и не пережить той ночи.

Но боги МакГрегора, какими бы они ни были, хранили его. И эта его девчонка, Габриэль… Франк до сих пор помнил, какой прилив непонятного страха он испытал, когда понял, что она идет за его спиной.

Впрочем, та ночь и без того оказалась кромешным адом.

И пусть черти возьмут меня за то, что я пошел с Мирандой; за то, что послушал ее, за то, что не рассказал Волку все сразу…

Но, быть может, еще не поздно?..

Франк нервным жестом оправил на себе куртку и осторожно сунул пистолет в глубокий боковой карман.

— В общем, мы встречаемся у церкви в семь вечера. И скорее всего, он будет не один, — чтобы выдавить из себя эти слова, пришлось приложить усилие. То, что началось простой игрой, помощью Миранде в ее суровой мести, обернулось самым натуральным предательством, и Франк, не ожидавший, что придется зайти так далеко, уже давно потерял сон и покой.

Что мне делать?..

Я не могу рассказать про Миранду. И не могу завести в ловушку Хорста. Не могу, не могу!..

МакГрегор, Волчонок, твою мать, говорят, что ты умеешь предвидеть будущее… почему ты не увидел того, что происходит?..

— Нельзя ли точнее? — хмуро буркнул один из двух собеседников Франка. Коротко стриженый амбал с татуировкой-звездой на предплечье нагонял на худого байкера практически непреодолимый ужас. И дело было не в том, как ловко он обращался со странным искривленным ножом; и даже не в том, что он и его товарищи были практически ходячим арсеналом…

Страшным было другое. Сегодня, когда Франк, согласно уговору, явился в неприметную квартиру на задворках Берлина, он невольно прервал что-то вроде медитации… или колдовского ритуала. Во всяком случае, нож Стриженого лежал на предмете мебели, больше всего напоминающем алтарь, а сам амбал старательно жег в потемневшей металлической чаше (серебро?..) клочок бумаги с совершенно непонятными надписями.

И даже это можно было бы списать на фэн-шуй, викканцев и прочие психические отклонения, которыми была так богата столица любого государства… но, когда Стриженый повернулся, его глаза мягко светились, как будто прямо ему в лицо угодил солнечный луч.

Вот только за окном шел снег и завывала метель.

Рохо уже рехнулся; и правильно, и справедливо, нечего было связываться с…

Франк не без усилия погасил эту мысль в зародыше. Ему казалось, что даже думать об этомбыло опасно.

Миранда, мстительная, любимая дура, во что она его втянула?..

Второй, сообщник Стриженого, был молчаливым неприметным парнем с едва заметным вертикальным шрамом на виске. Его татуировка была на запястье — прикрывала шрамы, какие бывают у людей, некогда пытавшихся резать вены. Ножа у Молчаливого не было, но его отлично замещал пистолет — такой же, как у самого Франка, новая разработка бельгийского концерна «Флемаль».

Тот, кто отдавал приказы Франку, — искуситель, заставивший пасть даже Ангела Ада, — особенно настаивал на том, чтобы хотя бы двое из троих были вооружены именно этим оружием.

— Главный сказал, они будут вдвоем, — наконец ответил на прозвучавший вопрос байкер.

— Итак, что именно ты скормил старику? — осведомился Стриженый, Дирк, наконец-то убрав свой жуткий тесак в какое-то подобие ножен.

— Что сдам ему предателя из Ангелов, — угрюмо буркнул Франк.

— Удобно, — хохотнул его собеседник, усаживаясь верхом на стул с прямой спинкой. — Покаяние у дверей церкви.

— Да. Точно, — Франк усмехнулся не без усилия. Ему ситуация смешной не казалась…

— Так тот второй, МакГрегор, точно будет на месте? — педантично уточнил Молчаливый.

— Главный сказал, будет. Он не ошибается, — не без нотки страха огрызнулся Франк. Он не был религиозен, но сейчас, путаясь и запинаясь, принялся вспоминать про себя «Отче наш», изо всех сил желая, чтобы Волчонок применил свой странный дар — и сделал что-нибудь, что помогло бы. Помогло бы им всем…

Но ведь Господь прислушивался лишь к молитвам праведников?.. Франк не был уверен, что Всевышний склонит ухо к раскаявшемуся убийце… но не мог перестать надеяться, что так и будет.

Стриженый бросил взгляд на настенные часы и поднялся со стула.

— Пора.

Дверь хлопнула, впуская внутрь еще одного члена команды — девушку с темными волосами, которым бы не помешал хороший парикмахер. Франк ухмыльнулся и подмигнул, тут же отвернувшись прочь, чтобы она не успела рассмотреть выражения его лица.

Он скрывал от остальных свой страх: эта девушка, Моника, казалась самой опасной из всех навязанных ему сообщников; было в ней что-то безумное, как в совершенно поехавшем крышей Рохо; что-то, намекающее на неизбежные неприятности… и ему совершенно не нравилось это ощущение.

***

Самолет задержали на несколько часов; зимняя погода разошлась вовсю, сначала нагнав тяжелых снежных туч, тут же прорвавшихся метелью, а затем так же внезапно разметав их с неба прочь. Когда посадку наконец-то объявили, в холодном вечернем небе уже светился тонкий молодой месяц.

Зимние дни коротки — и, когда Филипп наконец-то добрался до дома отца, темное небо было уже усеяно яркими созвездиями, из которых он знал в лучшем случае два.

Дверь оказалась не заперта; дернув на себя тяжелую рукоять, Филипп оказался лицом к лицу с Бруно, нетерпеливо застегивающим на себе зимнюю куртку.

— Пап?..

— Ох, Фил. — Хорст ухмыльнулся и медвежьей хваткой сдавил ребра сына. — А я только собирался уходить. Потерял уже надежду на то, что ты вообще появишься сегодня. Последний раз, когда я смотрел, твой рейс был задержан на четыре часа.

— Да, протер до дыр кресло в аэропорту, — иронично хмыкнул Филипп и тут же нахмурился, сообразив, что было не так в облике отца. — Ты с оружием?.. Что за встреча?

— Не бери в голову, — отмахнулся Бруно, уклончиво отводя глаза. — Не хочу впутывать тебя в свои темные дела.

— Так, подожди. — Его политика невмешательства имела свои границы, и, когда дело касалось безопасности отца, эти границы можно было раздвинуть практически до бесконечности. — Я иду с тобой.

— Не стоит. — Хорст знал, когда спор был проигран с самого начала, но отступать сразу — значило потерять лицо. Но Филипп все же уловил нотку легкого облегчения в словах отца — и от этого помрачнел еще больше. Значит, Бруно был уверен, что его ждут неприятности…

— С кем ты встречаешься? И где?

— О, тебе понравится. — Бруно ухмыльнулся с легкой чертовщинкой во взоре, но ответил лишь на половину вопроса: — Во дворе твоей любимой церкви. И нет, ты можешь пойти со мной, но говорить с этим человеком я буду один. Иначе вся встреча пойдет псу под хвост, мерзавец тебя боится. Ты же можешь спрятаться где-нибудь в церкви?.. Осмотреть там витражи, исповедоваться?..

— Могу, — хмуро буркнул Филипп, которому с каждым словом отца все меньше нравилась эта затея. Кто мог его бояться?.. Он по опыту знал, что расспрашивать бесполезно: Бруно обожал свои маленькие мистификации. — Дай кину вещи и возьму что-нибудь… убедительное. На всякий случай.

— Ага, как будто я поверю, что ты зайдешь с оружием в церковь, — вздохнул Бруно. — Давай быстрее, у меня времени впритык.

МакГрегор умел быть быстрым; ему понадобилась всего пара минут, чтобы бросить на пол своей комнаты рюкзак, ополоснуть холодной водой лицо, стряхивая усталость от перелета, и выдернуть из ящика стола складной армейский нож — сувенир из его детства. В возрасте, когда детям снятся кошмары, ничто не утешало лучше, чем знание, что под подушкой лежит орудие защиты…

Старый полузабытый страх — ужас лишиться единственно важного в своей жизни человека — вновь ожил перед глазами; Филипп мгновение помедлил, мучительно решая, осмелится ли принести оружие в церковь… и страх победил. Он раскрыл ладонь, позволяя ножу скользнуть в карман своей куртки, и вышел в двери, не оглянувшись.

Церковный двор освещался тусклыми фонарями, но само здание церкви, подсвеченное светильниками-спотами снизу, ярко выделялось на фоне сгущающегося мрака. Филипп толкнул калитку и не без внутренней борьбы шагнул внутрь.

Ночь — время разгула темных сил, пусть технически сейчас и был всего лишь зимний вечер; некие суеверия, казалось, давно забытые, мешали МакГрегору чувствовать себя комфортно на церковном дворе после захода солнца.

Возможно, все дело было в том, что двор тоже лишь технически являлся двором — церковная ограда вмещала в себя старое кладбище.

— Думаю, они не встанут, — хмыкнул Бруно, искоса взглянув на Филиппа. Старый байкер, ни в малейшей степени не суеверный, все-таки допускал толику мистики в жизнь, когда дело касалось приемного сына, но на кладбища его воззрения не распространялись. Всего лишь мертвые тела; мертвые не встанут, не протянут к живым желтоватые кости, едва прикрытые давно истлевшим саваном… покойники относились к материальному миру, а видения МакГрегора — к миру духов, который по-своему тоже был живым. — Я не пойду внутрь, мы договорились встретиться во дворе.

— Почему твой информатор выбрал именно это место? — пробормотал Филипп, украдкой поежившись и зная, что не спрятал свою реакцию от отца. МакГрегор по-прежнему не знал, с кем намеревался встретиться Бруно, но само место встречи будило целый сонм плохих предчувствий в уже и без того подозрительном сознании.

— Может, суеверный, — легкомысленно пожал плечами Бруно. Рука, затянутая в кожаную перчатку с обрезанными пальцами, осторожно, но без особого благоговения дотронулась на высеченной в стене собора эпитафии. — Святое место, защита высших сил, все такое. А может, просто совесть заела, решил покаяться у стен церкви.

— Совесть?.. — Филипп сунул руки в карманы и прищурился, наклонив голову в сторону отца. — А что он натворил?

— Забудь пока, — криво ухмыльнулся Бруно. — Может, и ничего. Не знаю точно… не стоит обвинять на основе простых подозрений. Так ведь?..

Перед лицом столь чудовищного утверждения впору было потерять дар речи: Бруно Хорст не слишком долго разбирался перед тем, как карать, иначе бы не удержал власть над Ангелами все эти годы.

— Иногда стоит, — мрачно буркнул Филипп; перед глазами так не вовремя ожил последний разговор с Вальтером, его обвинения в адрес Габриэль. МакГрегор шагнул прочь от стены собора и чуть не поскользнулся на обледеневшей брусчатке, нелепо взмахнув руками, чтобы удержать равновесие. Бруно подавил смешок:

— Тебе не нужно ждать меня здесь. Я должен быть один, иначе у него душа уйдет в пятки, и разговор не состоится.

— Ладно, — с досадой отозвался Филипп. Он мельком глянул под ноги, чтобы удостовериться, что не повторит недавнего финта, и зашагал к входу в собор, где над старинными деревянными дверями крепилось написанное причудливыми буквами кованое изречение из Писания. Потянув за массивное чугунное кольцо, МакГрегор вошел в церковь и с порога окунулся в удивительную тишину, напоенную запахами сухости и ладана.

Филипп неплохо знал эту церковь; священник в ней был его давним знакомым и одним из немногих людей, кому было известно о мистической стороне его жизни. МакГрегор не часто чувствовал желания исповедоваться, но сейчас, когда жизнь начала казаться чуть слишком контрастной, откровенный рассказ о происходящем в его душе мог, пожалуй, расставить что-то по местам…

Он прошел между рядами скамей и легко постучался в небольшую дверь слева, вотчину священника и по совместительству неформальное место для исповеди.

— Войдите, — откликнулся низкий, приятный голос, который легко можно было представить произносящим проповеди под высокими сводами церкви.

— Падре, это я. — Филипп осторожно приоткрыл дверь и шагнул в залитую теплым светом настольной лампы каморку.

В помещении не было ничего, кроме нескольких предметов мебели, голых стен и распятия на них; обыкновенный обшарпанный деревянный стол, два стула с потертыми сплошными спинками, неудобная даже на вид узкая кровать.

— Филипп. — Человек, склонившийся над своими записями за столом, сдвинул на нос очки и близоруко сощурился на вошедшего. Лицо священника было тонким и светилось врожденным достоинством; почти лысая голова была прикрыта небольшой шапочкой, а традиционное облачение было мятым и в районе рукавов заляпанным потекшей шариковой ручкой. Отец Теодор проследил взгляд Филиппа, виновато потер ладонью рукав и улыбнулся. — Труды наши тяжкие… ты всегда застаешь меня в каком-нибудь непотребном виде.

— Мне нравится ваше понятие непотребства, падре, — усмехнулся МакГрегор. — Всем бы так…

— Ты пришел исповедоваться? — Отец Теодор сдвинул очки на место и блеснул проницательным взглядом из-за толстых стекол.

— Да. И нет. — Филипп опустился на второй стул и со вздохом уронил голову на руки. Казалось, в этих стенах все напряжение последних месяцев навалилось на него разом — и тут же начало отпускать, по каплям утекая сквозь пальцы. — Я пришел с отцом, у него какая-то встреча во дворе. Но я не прочь высказаться, если у тебя найдется время послушать… Тео, я не знаю, с чего начать.

— Будь мудрым, сын мой, — в голосе священника прорезалась слегка ехидная нотка. — Начни с начала.

— Падре… — Филипп поднял голову и со слабой улыбкой взглянул на священника. — Я встретил девушку…

Отец Теодор молчал, благожелательно и спокойно, и именно эта его невозмутимость дала МакГрегору силы продолжать. Стоило начать, и слова полились сплошным потоком: он рассказал об их лондонской встрече, о нападениях, об их странном договоре и о берлинском бале…

— Я убил человека. — Горло сдавило внезапным спазмом; воспоминания ожили вновь — темнота и огни, жутковатое разнузданное веселье вокруг, его собственный, Филиппа, ужас, слова Ферле у обочины дороги… — Я не хотел, это вышло случайно, но итог все равно тот же самый.

— Не убий, — тихим эхом откликнулся отец Теодор, пристально и задумчиво смотря на своего духовного сына. — Ты знаешь заповеди… и знаешь, что выбрал неверно. Но я вижу, как ты терзаешь себе душу из-за совершенного, и не мне судить того, кто раскаялся в своем невольном грехе. Господь рассудит правых и виноватых…

— Мне кажется, что все становится хуже, — еле слышно проговорил Филипп. — Я чувствовал желание убить и раньше, при первом нападении. И потом, уже в моем доме… падре, я видел глазами Франка. Я хотел этих смертей — действительно хотел.

Худые, жилистые руки священника бережно обхватили свечу; мелькнул огонек — казалось, для подобного разговора падре Теодору был нужен совершенно иной свет. Очищающий, сжигающий. И пусть это был всего лишь свет обычной церковной свечи… отец Теодор знал, как обращаться с такими предметами; он входил в группу в лоне католической церкви, которую, пожалуй, можно было назвать современными экзорцистами.

Колокольчик, книга, свеча… но нет, сейчас была лишь свеча, и ни один одержимый не смог бы зайти в церковь, Филипп это знал. Он утомленным взором смотрел, как падре Теодор тщательно протирает очки, прежде чем вновь взглянуть на него.

— Это началось, как только в твоей жизни появилась она, — полувопросительно сказал священник. МакГрегор почти ожидал этих слов, но они все равно прозвучали набатом. Отец Теодор не был глуп — и за его жалкими, беспомощными признаниями угадал тот единственный страх, что по-настоящему терзал Филиппа.

— Мне страшно, — выдохнул МакГрегор, поднимая глаза к стене, на которой единственным символом и орнаментом висело изящно сработанное металлическое распятие. — Быть может, рядом с ней я просто более честен с собой… и я правда — такой?

— Молись, — голос священника прозвучал с непривычной суровостью, но тут же смягчился, обретая теплые нотки: — Молись — за нее и за себя, за спасение души, и Господь укажет тебе путь, поможет справиться с темными силами. Господь — добрый пастырь, он защитит и направит, отведет беду и успокоит душу… я же, данной мне властью, отпускаю тебе грехи совершенные и мысленные.

Слова имели силу — а слова, произнесенные священником в церкви, имели силу стократно; ритуал завершался, но с его завершением на Филиппа не снизошел желанный покой. Исповедь не принесла облегчения, наоборот, лишь усилила подспудное чувство тревоги.

— Спасибо, Тео. — Он смог улыбнуться, но священник все равно догадался, что не все в порядке.

— Филипп, — отец Теодор был серьезен. — Подумай, что в своей жизни ты делаешь не так. Я знаю, что ты держишься максимально далеко от дел отца… но все же ты идешь по самому краю. Быть может, тебе стоит уехать подальше. Подумать о выборе друзей, о том, что ты с этой девушкой живешь во грехе… — В мягкой улыбке священника на мгновение проглянуло лукавство. — Я буду рад совершить венчание, если ты меня попросишь.

В смешке Филиппа было больше горечи, чем ожидал он сам. Габриэль, чьи родители были сектантами; Габриэль, испугавшаяся распятия в его спальне… они не могли венчаться в церкви, он это понимал.

На них не было и не могло быть благословения свыше — но это не могло его остановить.

Она была — его.

На мгновение Филипп испугался, осознав, что думает об этом в церкви, в месте, где положено отрешаться от мирского, от всей темной гаммы ревности и обладания… но и этот страх не был достаточно сильным, чтобы заставить его отказаться от нее.

— Я подумаю. — МакГрегор поднялся со стула и положил руку на дверь. — Тео…

— Ступай с миром, — в голосе отца Теодора не было нерешительности, а была — доброта, от которой горло вновь сжало спазмом. Не доверяя своему голосу, Филипп молча кивнул и вышел.

Он вновь окунулся в полумрак вечерней церкви; кое-где горели свечи, и, минуя ряды, МакГрегор сам не заметил, как пристально вгляделся в мерцающий оранжевый огонь перед иконой…

Он протянул руку к огню… и видение изменилось. Воспоминание из детства обрушилось на него потоком ледяной воды. Лицо Бруно, встревоженное и одновременно злое; вспышка выстрела в ночи, кровь на брусчатке…

Только в этом видении, в отличие от того, первого, Бруно был уже немолод.

Почему он не понял, зачем пошел с отцом в церковь?..

Пальцы обожгло резкой болью. Филипп резко вздрогнул и перевел совершенно ошалевший, безумный взгляд на свою руку, протянутую к свече.

Видение. Бруно. Церковь.

Он развернулся и бросился к выходу.

***

Бруно Хорст не мог иметь детей. Генетическая аномалия, обычная для старой Европы, чье население, казалось, давно уже где-то глубоко внутри утеряло желание воспроизводиться…

Именно поэтому он относился к Филиппу как к любимому сыну, которого у него не могло быть никогда.

Худенький, оборванный мальчишка с волчьим взглядом исподлобья, с отчаянной смелостью, рожденной из «нечего терять», — Филипп стал сыном его души, как это бывало, по мифам и легендам, у рыжебородых викингов-северян.

И тем более странным было то, что Филипп, не разделяющий идеалов и образа жизни Ангелов, был верен приемному отцу намного больше, чем любой из его подчиненных.

Казалось, темная сторона лидера Ангелов Ада — организации, чьи весьма разнообразные нелегальные операции были известны в полной мере, пожалуй, только органам правопорядка, — ничуть не повлияла на его воспитанника. Филипп ухитрился вырасти достойным человеком: серьезным, верным, чистым; по-своему склонным к высоким идеалам, не замечающим черноты, в которой тонул окружающий мир.

Просто общаясь с ним, Бруно чувствовал себя лучше, сильнее, выше. И ему в голову не приходило ставить сыну в вину то, что тот хотел максимально отдалиться от всех дел отчасти инфантильной, жестокой, склонной ко всем возможным порокам братии вольных гонщиков.

И так часто Бруно тянуло просто прийти, посидеть рядом, обсуждая что-то иное, что-то далекое…

Хорст покачал головой и с легким смешком примерился к стене церкви, раздумывая, что ему делать, если осведомитель задержится: перед выходом Бруно выпил добрых пол-литра воды, и проблемы физиологии вскоре грозили выступить на передний план.

— Волк, — голос Франка, знакомый и слегка дрожащий, оторвал Хорста от кощунственных размышлений. — Ты?..

— Я, — согласился Бруно. — А ты ждал попа и подтанцовку из хора?

Франк невольно хохотнул, но Хорст не позволил себе расслабиться из-за внезапной жизнерадостности информатора. Грядущий разговор был слишком серьезным; слишком сложной была обстановка, в которой приходилось действовать. К тому же проблемы предательства еще с библейских времен настраивали исключительно на минорный лад.

— Итак, — односложно протянул Бруно. — Ты скажешь мне имя?

— Скажу, шеф. — Франк нервно повел головой, словно прислушиваясь к звукам в тенях двора, и это поведение включило тревожные звоночки в сознании Бруно. Хорст не обернулся — лишь позволил себе слушать слова подчиненного фоном, сделав своей основной целью звуки ночи. — Но сначала — ты знаешь, что случилось с главой Десперадос?

— Рохо вновь что-то учудил? — Хорст иронически вздернул бровь, напряженно вслушиваясь в окружающую их тишину. Что-то было глубоко не так в поведении Франка; ощущение, что кто-то сверлит взглядом спину, никак не желало покидать сознание Бруно. — И чем же он отличился на этот раз?..

— Он больше не главный, — тощий байкер жалко хохотнул, имитируя веселость, и изумленный Бруно невольно обернулся к нему, теряя драгоценную концентрацию на окружающей обстановке. — Он, кажется, совсем съехал с катушек, и теперь у них…

Из теней соткались фигуры — бесшумно, отчего Хорст не сразу среагировал на опасность. Франк, жалкий предатель и отчаянный трус, даже не попытался отвлечь на себя внимание Бруно — лишь дернулся в сторону с линии удара; громыхнул выстрел, и Бруно, чертыхнувшись от внезапно пронзившей бок боли, выхватил свой собственный пистолет.

Предателей нельзя щадить — и первый выстрел матерого Волка достался Франку, наименее предсказуемому и наиболее заслуживающему кары члену банды. Убийцы — Бруно не сомневался в их намерениях — рассыпались по церковному двору; Франк коротко вскрикнул, оседая вниз после меткого выстрела бывшего шефа, и Хорст еще успел свирепо ухмыльнуться, прежде чем выцелил из длинных теней следующую жертву.

…У нее оказались огромные темные глаза, чем-то похожие на взгляд подруги Филиппа, и пистолет в руке Бруно невольно дрогнул; старомодный, отчасти сентиментальный, Хорст просто не мог выстрелить в девушку без веского повода — и именно это оказалось страшной, роковой промашкой.

Она выпалила в упор, широко улыбнувшись при этом, и старый байкер вздрогнул, почувствовав, как в внутренности вонзилось что-то инородное и страшное. Поначалу боль показалась яркой вспышкой, но вслед за ней пришли другие виды боли, терзающие, вгрызающиеся в самое его естество, терзающие, как голодный дракон…

Как во сне, Хорст увидел сына; Филипп ворвался в бой свирепым зверем, и нападающие рассыпались по углам, опасаясь его реакции.

— В сторону!.. — прохрипел сыну Бруно; в последовавшем замешательстве слились воедино его собственные объяснения, тревога Филиппа, новые выстрелы — и новая, страшная, короткая боль.

Мир померк перед его глазами; звуки перестрелки и свирепые, краткие слова переклички бандитов слились в один сплошной вой, со временем сменившийся совершенно иными звуками.

Мерная поступь тысяч ног, краткие команды на незнакомом, чеканном языке; приказ — смысл которого вонзался в душу, минуя все прочие чувства…

Что происходит?.. Что ждет меня — там?..

Господи, ты, кем я пренебрег… не оставь сына. Защити.

Сжалься над ним...

***

Тяжелая дверь распахнулась, саданув по стене. Филипп споткнулся о порог и сквозь зубы чертыхнулся; вскинул голову, жадно отыскивая знакомый силуэт Бруно в изменчивых тенях двора.

— Пап?!.. Ты где?

Тихий церковный двор больше не был тихим. Череда звуков, совершенно чуждых кладбищу, слилась в совершеннейшую какофонию, в которой потонули его тревожные слова. Выстрел прозвучал совсем рядом, и МакГрегор резко развернулся вправо, где скорчился, тяжело припав к стене церкви, знакомый коренастый силуэт.

— В сторону!.. — рявкнул сыну Бруно — и выстрелил снова; пуля угодила в церковную ограду, с металлическим взвизгом отрикошетив куда-то во тьму. Из теней двора донесся негромкий смешок.

Филипп бросился к отцу, пригнувшись и в конце движения рухнув на колени рядом. Бруно зажимал свободной рукой рану в боку; в правой, заметно дрожащей, он держал свой пистолет, выцеливая в тенях нападавших. У ног Хорста лежал, не двигаясь, человек, чья расслабленная ладонь когда-то сжимала валявшееся рядом оружие. В смерти Франк казался спокойным и отрешенным, каким никогда не был при жизни…

— Сильно ранен? — совершенно чужим голосом выдохнул Филипп, заслоняя собой отца.

— В сторону! Отойди… — Хорст оттолкнул сына локтем, окончательно сбив свой прицел. Сцепив зубы, МакГрегор рывком поднял с обледеневшей земли пистолет убитого — и чуть не задохнулся от резкой боли в груди. Пальцы разжались, роняя оружие; теряя драгоценные секунды, Филипп бросил взгляд на упавший пистолет.

«Арженте».

Не сейчас, потом.

Ему понадобилась вся сила воли, чтобы преодолеть дурноту и сосредоточиться на тенях во дворе.

— Трое? — выдохнул он в сторону Бруно.

— Было... четверо. Этого ублюдка... я снял первым. — Бруно с трудом улыбнулся, и Филипп с ужасом заметил, как окрашивает его губы кровь.

Отец был ранен, и ранен серьезно; по всей вероятности, внутреннее кровотечение, и рядом не было ни единого врача, а в тенях все еще таилась смерть…

— Но девчонка… она ушла…

Мир обрел яркий фокус; свет на красном кирпиче церковных стен стал резким, безжалостным, а темная зелень сосен у ограды кладбища приобрела насыщенные оттенки, как перед грозой.

Нет большего ощущения, что ты живешь, чем перед лицом смерти.

Движение в тенях показалось почти неуловимым. Прозвучал еще один выстрел, уже чужой, и со стены над их головами брызнули осколки кирпичей. Бруно поднял пистолет вновь — и со стоном еще тяжелее привалился к стене; усилие, необходимое для выстрела, вышло чрезмерным.

— Не двигайся, — зарычал Филипп, перехватывая у него пистолет — и резко развернулся назад, туда, где за их спинами начиналось кладбище. Памятники — хорошее укрытие, и этим простым фактом воспользовался один из противников. Человек в черном не был вооружен пистолетом, ему хватило ножа, замысловато кривого и чуть более длинного, чем требовалось для успешной атаки.

МакГрегор дернул спусковой крючок, но выстрел не прозвучал; пистолет оказался разряжен, и Филипп с проклятием уронил его вниз, одновременно выдирая из кармана складной нож.

Противник замахнулся и ударил, целя в плечо МакГрегора, но не сразу справившись с толстой кожей куртки; Филипп отскочил в сторону, чувствуя между лопатками неприятный зуд чужого взгляда. Второй нападавший все еще оставался в тенях, выбирая цель, и выстрел мог прозвучать в любой момент.

Филипп с резким щелчком раскрыл в ладони нож, и противник широко осклабился, блеснув белизной зубов в неверном свете фонарей.

Он вновь замахнулся для удара, МакГрегор дернулся назад — но тут случилось одно из тех совпадений, что обыкновенно принято приписывать вмешательству свыше. Обледеневшая брусчатка под ногами и без того мало годилась для драки, но вдобавок к этому Филипп наступил ботинком на упавший пистолет — и проклятое оружие пошло юзом, отполированной гладью скользнув по брусчатке. МакГрегор тяжело рухнул, краем сознания отметив, как глухо звякнул отскочивший куда-то в сторону нож, и тут же попытался перекатиться, уходя от размашистого удара убийцы.

Он опоздал — длинный нож уже опускался — и выбросил перед собой руку, инстинктивно защищаясь от удара. Каким-то чудом Филиппу удалось схватиться не за лезвие, а за перекрестье рукояти, почти поверх пальцев противника.

Ладонь обожгло одновременно резкой болью и невыносимым жаром. Противник резко охнул, роняя кинжал и судорожно прижимая к телу правую руку. Взгляды обоих одновременно упали на оружие — лезвие длинного, кривого ножа еще краснело на мокрой брусчатке, остывая после чудовищного накала…

— Ты, — хрипло проронил человек в черном, медленно отступая назад; в его взгляде плескались одновременно ненависть и страх. — Ты, демон… такие, как ты, не должны быть здесь.

Слова прошли мимо сознания: МакГрегор был слишком занят, пытаясь нашарить под ногами свой упавший нож. Противник больше не пытался нападать, и в его временном шоке Филипп увидел свой шанс. Наконец пальцы сомкнулись на рукояти, и МакГрегор щелкнул складным лезвием, закрывая нож и превращая потенциальное орудие убийства в не слишком смертельное подспорье.

Человек в черном резко выдохнул, возвращая себе самообладание при виде ножа в руках Филиппа; он нырнул вниз, пытаясь схватить свой — уже остывший — кинжал.

Филипп мгновенно вздернулся, одновременно бросаясь вперед, и инерция этого движения добавила силы удару, и без того обещающему стать завершающим.

Он не смел убивать — не здесь, не в святом месте, — и попросту выбросил вперед руку, ударив нападающего по голове рукоятью ножа. Противник, едва успевший схватить кинжал, беззвучно осел на брусчатку; рукав черной одежды задрался, обнажая какой-то символ, нарисованный на бледной коже. Филипп выпрямился, сжимая в ладони нож — и, словно в дурном сне глядя на лежащего врага, услышал позади еще один выстрел.

Я опоздал.

Мои видения всегда сбываются.

Всегда.

И всегда предвещают смерть.

Берлин, утро следующего дня

Утро после бессонной ночи походило на похмелье после виски: так же раскалывалась голова, мир был нечетким по краям и норовил сползти в угол, чтобы полежать там до лучших времен.

Вальтер залпом выпил полный стакан воды и соорудил себе сэндвич из всего, что нашел в холодильнике. Бруно был — и оставался, Фрилинг напрочь отказывался думать о боссе Ангелов в прошедшем времени, — предусмотрительным человеком, и погибнуть от голода в его доме не грозило ни одному гостю.

Доедая второй по счету многослойный бутерброд, Вальтер наконец сообразил, что не так было в атмосфере дома. Не считая, конечно, отсутствия хозяина.

Не было музыки.

Неважно, кто был текущим резидентом логова Волка, он сам или Филипп, из зала в любом случае доносилась оглушающая музыка, под которую было очень сложно думать, зато замечательно удавалось орать друг на друга или хохотать от очередной шутки, пытаясь при этом высказать свое мнение сквозь децибелы фонового шума.

Сейчас в доме царила тишина… и одно это уже говорило о том, в каком состоянии был Филипп.

Вальтер тяжело вздохнул, смахнул в раковину крошки после своей трапезы и отправился искать друга. Были вопросы, требующие ответов; проблемы, требующие решения. И не было времени на горе…

МакГрегор обнаружился в зале, посреди звенящей тишины и идеального порядка, и в лучшие времена не свойственного дому Бруно. Вальтер окинул друга пристальным взглядом и поморщился: под глазами Филиппа залегли глубокие тени, сразу делая его старше на добрый десяток лет; кажется, МакГрегор был трезв… но, положа руку на сердце, Вальтер предпочел бы видеть его вдрабадан пьяным и рыдающим, так было бы естественней.

Холодное, окаменевшее лицо Филиппа и этот удивительный порядок вокруг него говорили о том, что у МакГрегора не осталось сомнений, — и Вальтер боялся того, до чего мог додуматься его чересчур серьезный, совершенно непостижимый, слегка безумный друг.

Вчера, после событий у церкви, Вальтер приехал в госпиталь почти сразу — но ни его, ни Филиппа не пустили внутрь. У крыла больницы, где находился Хорст, дежурила полиция: возможно, и к лучшему, это было стандартной предосторожностью, когда в перестрелке ранили кого-то из криминальных боссов.

Бруно лежал в коме; врачи отводили взгляды в ответ на вопросы, делая реальными самые худшие кошмары друзей, а равнодушные глаза немецких полицейских становились очень внимательными и задумчивыми при виде приемного сына Бруно Хорста, так некстати оказавшегося свидетелем перестрелки. Пусть отец Теодор, стоявший выше подозрений, и предоставил полиции записи с камер церковного двора, само присутствие Филиппа на месте преступления уже порождало в подозрительных умах органов правопорядка слишком много нежелательных идей…

Фрилинг боялся бросать друга: ему совершенно не нравилось жутковатое спокойствие Филиппа. Пришлось ехать с ним в дом Бруно, тратить часть ночи на бумаги и предположения о случившемся, которые были совершенно односторонними — МакГрегор ушел в глухое молчание, и под утро Вальтер, плюнув на дальнейшие попытки разговорить друга, убрался на кухню и занялся своими делами.

Даже здесь и сейчас, среди ночи и в чужом доме, Фрилинг все равно мог дотянуться до части своей информационной сети — и он со все возрастающей тревогой и удивлением собирал в единую картину новости, поступающие от информаторов в Десперадос и от их собственных, совершенно распоясавшихся Ангелов.

Последней каплей стал отчет об опознании трупа, услужливо и втайне посланный Вальтеру одним из полицейских. Трупом, к неприятному удивлению Вальтера, оказался тот самый мужчина с ножом, которому Филипп врезал по голове уже под конец заварушки… бельгиец с татуировкой-звездой на предплечье.

Больше игнорировать проблемы было нельзя.

— Фил. Хватит, ты мне нужен. Возьми себя в руки. — Нахмурившись, Вальтер подпер спиной арку, ведущую в зал, и воззрился на каменное лицо друга.

— Я в порядке. — Филипп осторожно, будто стараясь не прикоснуться по-настоящему, провел рукой над акустической системой Бруно. Ладонь на мгновение замерла над пультом, но он тут же убрал руку.

— Ты не в порядке, — тихо сказал Вальтер. — Это видно. Мне, по крайней мере. Есть хочешь?

— Нет. Да. Не знаю, — последние слова вышли отрывистыми, словно у Филиппа вдруг закончился воздух. Он со вздохом, больше похожим на всхлип, запустил пальцы в волосы и провел ладонью вниз, по измученному лицу. — К черту еду, мне нужны ответы.

— Как и мне, — мрачно буркнул Фрилинг, отклеиваясь от стены и проходя к дивану. Скептически изучив этот предмет мебели, Вальтер с тяжелым вздохом плюхнулся на мягкую поверхность и откинул голову назад. — Ты думаешь, это были Десперадос?

— Нет, — с мгновенной уверенностью отозвался Филипп. — Там был Франк. И кто-то еще…

Он о чем-то умалчивал, и Вальтер, знающий МакГрегора лучше, чем мог бы знать родной брат, видел это — и, пожалуй, мог отчасти догадаться о причинах.

Эта женщина, Габриэль. Бельгийский Дист, сектанты.

И вот теперь — Бруно.

— Присутствие Франка многое объясняет. — Вальтер переключился в привычный режим размышлений, безэмоционально проигрывая в уме возможные сценарии. — Итак, это с ним встречался Бруно.

— Да, он намекал на исповедь, — горько усмехнулся Филипп. Он сделал пару шагов по комнате и развернулся к другу лицом. — Я почти уверен, что это Франк продал нас Десперадос. У него был какой-то секрет, тайна, за которую было стыдно…

«Нас», мысленно отметил Вальтер, но не нашел в себе сил улыбнуться запоздалому признанию. Филипп так тщательно, так решительно старался отделиться от Ангелов… и потребовался натуральный апокалипсис, чтобы он начал думать иначе. Спрашивать, откуда МакГрегор знает про тайну Франка, Фрилинг не стал.

Франк был мертв и уже не мог ответить ни на один из множества вопросов, не мог оправдаться и объяснить. Один из нападавших, тот, кого Филипп так и не смог увидеть в темноте, скрылся непойманным; второй — умер в больнице, но умер не от удара МакГрегора, а от одного из первоначальных выстрелов, — и эта нить тоже обрывалась, уводя в никуда. Нет, его опознали — Дирк Янсен, бывший военный, чьим последним местом жительства являлся бельгийский Дист.

Вальтер поймал себя на том, что откровенно боится стать тем, кто укажет другу на совпадение. И одновременно он желал этого, желал подчеркнуть свою правоту, справедливость своих старых подозрений.

Недостойное желание, если подумать.

— Итак, Франк и Десперадос. Кто еще? — Он затаил дыхание, ожидая слов МакГрегора.

— Не знаю. Но кто-то еще. Вторая часть уравнения отличается. — Филипп нахмурился и на мгновение закрыл глаза, словно вспоминая события. — Здесь нет почерка Десперадос. Они глупы, нахальны, жестоки — но не настолько. Кто-то еще.

— Франк и Миранда, — задумчиво протянул Вальтер. — Я встретил эту парочку не так давно, и она открытым текстом обвинила меня, что ты подставил Франка. Это могло быть мотивом для его перехода.

Телефон Фрилинга пискнул узнаваемым сигналом входящего сообщения; Вальтер разблокировал экран, чтобы увидеть текст.

— Думаю, он решился еще раньше. — Филипп скривился и вновь потянулся к пульту. Тишину, от которой уже слегка подташнивало, разбил хриплый вокал Осборна; МакГрегор приглушил звук. — Свяжись со своими людьми в Десперадос, нужно узнать, что у них происходит. С этого стоило начать.

— Уже связался. — Вальтер протяжно присвистнул и протянул другу телефон с несколькими строчками текста. Брови МакГрегора взлетели вверх в неприкрытом изумлении:

— Однако. Рохо не у дел?.. Я бы сказал, что туда ему и дорога, но… — Филипп с досадой скривился. — …Это значит, что у Десперадос попросту нет лидера, способного провернуть подобный план.

И не только у них.

Фрилинг выпрямился на диване и собрался с духом. Ему предстоял тяжелый разговор, разговор, который мог обернуться по-всякому.

— Бруно… больше нет в уравнении. — В последний момент Вальтер пожалел друга и так и не смог произнести жестокие слова. Хорст был практически мертв, и его кома, внезапная и беспощадная, превращала очень многое в абсолютный хаос… а Филипп, некоронованный принц Ангелов, сын Бруно, пока не собирался принимать на свои плечи тяжелую мантию отца. — Ангелы винят в произошедшем Десперадос, мне доложили уже о нескольких стычках. Но они не знают, что Рохо больше не в ответе за поступки своей банды… и Хорст тоже больше не может остановить кровопролитие.

Как следовало поступить?.. Вальтер не знал, даже подумать не мог, что это случится так рано — вопреки всему и всем. Он не был готов к этому конфликту, не подобрал слов, способных убедить упрямого, сосредоточенного на своей правоте человека.

Филипп вскинул потемневшие глаза на потрепанного, усталого байкера, пристально уставившись ему в лицо. Вальтер невольно поежился.

— И чего ты ждешь от меня?

— Его империя — а это действительно империя, Фил, — осталась без лидера. Без императора, без короля, без вожака. Хаос, — буквально выплюнул Вальтер, не без успеха вводя себя в состояние праведного гнева. — И ты единственный, кого можно считать его преемником. Сделай что-нибудь. Собери их. Скажи, что запрещаешь им развязывать уличную войну, что договоры по-прежнему в силе, что зоны влияния Ангелов остаются прежними. Ты гребаный принц, Фил!

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, затем МакГрегор отвел взгляд.

— Нет, — глухо ответил он. — Нет, не я. Только не я. Это я виноват в том, что случилось. Если бы не я, не мои ошибки, его бы никогда не достали. Это… наказание свыше.

— Хватит нести хрень! — взорвался Вальтер, с силой впечатав ладони в поручень дивана. Он не верил своим ушам: из всех моментов, когда Филипп мог вспомнить о своей религиозности, он выбрал — сейчас?! — Какое еще наказание?!.. За что, за то, что ты не монах, не аскет, не праведник?! Дерьмо собачье!

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — огрызнулся Филипп и ожег друга яростным взглядом, но Вальтеру было уже все равно:

— Больше нет никого!.. Только ты! Да твой проклятый долг взять в свои руки то, чем занимался Бруно! — Голос сорвался на хрип, и Фрилинг сглотнул, пытаясь взять себя в руки.

— Я не хочу иметь ничего общего с Ангелами, не хотел и не хочу! — МакГрегор отвернулся и прислонился лбом к стене, на которой висел огромный постер с яркоглазым волком, не так давно перекочевавший из кабинета в зал.

— Больше никого нет, — совсем тихо повторил Фрилинг, вставая и делая шаг к другу. — А Ангелы — есть. Есть огромная, почти гигантская организация, объединенная верой в собственную исключительность. Есть финансовые потоки, собственность, иерархия. Есть теневая власть, теневая империя… в которой больше нет императора.

— Есть ты, — с тихой, мрачной злостью отозвался Филипп. — Они могут не пойти за тобой сразу… но ты держишь в руках все финансы и логистику Ангелов. Я соберу их на встречу. И скажу, что выбрал преемником Бруно тебя.

— Он бы этого не хотел, — устало и безнадежно сказал Вальтер.

— Но так будет, — отозвался Филипп, и в его голосе была окончательность.

— Скажи хотя бы, что тебе нужно уехать временно, — умоляюще выдохнул Вальтер, откровенно ужасаясь перспективе, нарисованной другом. — Например, из-за преследования полиции. Не сжигай мосты. — Мозг Фрилинга лихорадочно работал, обрабатывая варианты и приходя к единственно верному выводу. — Передай управление временно. Так мы избежим многих проблем.

МакГрегор болезненно поморщился, но кивнул, и Вальтер незаметно выдохнул с облегчением, довольный, что ему удалось вложить крупицу рациональности в уже закусившего удила друга.

***

«Уно», ночной клуб, находившийся под покровительством Ангелов — и, как было известно лишь Вальтеру и Филиппу, принадлежащий Бруно, — сегодня был полностью зарезервирован под некое подобие частной вечеринки. Мрачные немногословные амбалы, затянутые в байкерскую кожу, еще у стоянки заворачивали прочь всех случайных посетителей, и ночные разгильдяи и тусовщики Берлина разочарованно отправлялись восвояси, искать новых, более гостеприимных пастбищ.

Вся стоянка перед клубом была забита мотоциклами; в глазах рябило от ярких цветов и обилия хромированного блеска. Вальтер аккуратно пришвартовал свой транспорт в свободном углу, но не удивился, когда МакГрегор попросту бросил свое спортивное чудовище там, где ему захотелось.

Филипп зашел в дверь первым, скользнув безразличным взглядом по охране; Вальтер, тенью державшийся за его спиной, успел услышать, как стихает гул разговоров в большом полутемном зале, полном байкерской вольницы.

Они не стали игнорировать Волчонка, и это было хорошим признаком. Фрилинг бесстрастно решил, что случившееся с Бруно невольно добавило в их глазах очков Филиппу: действительно, не стоило недооценивать силу справедливого гнева, помноженную на некое подобие сочувствия. Даже суровая байкерская братия состояла, если поскрести толстый слой кожи и металла, из обычных людей, полных эмоций и недостатков.

Они окунулись в варево разнородных бородатых лиц и черной кожи; Филипп откликался на приветствия, иногда молча кивал в ответ на неуклюжие выражения сочувствия, но Вальтер видел, что мысли друга заняты другим. Наконец они оказались у сцены, и Филипп прыжком перемахнул через низкий бортик, выпрямляясь во весь свой немалый рост. Неверные огни дискотечной подсветки бросали жутковатые блики на его лицо; шум вновь стих, и Фрилинг поднялся на сцену по ступенькам, став чуть позади друга. Пахнуло запоздалым холодком кромешного ужаса перед выступлением на сцене, но Филипп не дал Вальтеру времени запаниковать по-настоящему.

— Вы знаете, из-за чего мы здесь собрались, — голос МакГрегора, четкий и холодный, как стальная кромка меча, резанул по ушам среди всеобщей тишины. — Ангелы лишились лидера. И, как любое войско, оставшееся без предводителя, тут же погрязли в полной анархии.

Толпа зашумела, частично выражая свое одобрение сказанному, частично озвучивая несогласие. Откуда-то из угла зала донеслось:

— Эй, это наше право — мстить за Волка!

Фраза была поддержана гулом одобрения, раздались еще выкрики в том же ключе, и голос подал Вальтер, не без облегчения включаясь в речь вторым:

— Во-первых, Хорст еще жив! Во-вторых — кому вы собираетесь мстить? Известны те, кто за этим стоит, их имена? Это лишь догадки, их недостаточно, чтобы первыми пустить кровь! И прежде чем начинать войну, не мешало бы подумать, кому вообще ее объявлять?..

МакГрегор поднял руку, предупреждая новые возражения из толпы, и продолжил слова друга:

— Часть из вас винит в случившемся Десперадос. Но мало кто знает, что глава Десперадос больше не отдает приказы в своей организации. — Он переждал удивленный шум собравшихся и выкрики «умер? болен?»; сделал шаг вперед, оказавшись на самом краю возвышения, и четко, ясно произнес: — Его подчиненные считают, что он рехнулся. — Кривая, полупрезрительная усмешка МакГрегора сделала больше, чем могли бы одни его слова: зал затих в ожидании и каком-то непонятном напряжении. — Но на самом деле никто не знает, что с ним стало.

Из толпы вновь раздались изумленные восклицания, перемежаемые вопросами и нецензурными замечаниями на тему конкурентов; Вальтер незаметно покосился на Филиппа и увидел, как тот пристально смотрит в зал. Проследив его взгляд, он увидел бледное, искаженное непонятной эмоцией лицо Миранды. Резко развернувшись, девушка нырнула в толпу, и Фрилинг рванулся к ступенькам, одновременно выкрикнув в людскую массу приказ:

— Держи ее!..

Ангелы сообразили не сразу: гомон толпы, разнородные выкрики и общий эмоциональный накал помешали им осознать внезапную перемену обстановки, и, когда пара стоящих ближе всего к девушке байкеров среагировала на происходящее, Миранда уже скрылась в дверях.

Фрилинг с чувством выругался и спрыгнул со сцены. Пробираясь сквозь толпу собравшихся, Вальтер еще успел услышать, как Филипп излагает Ангелам заранее обговоренную версию передачи власти; недовольный шум быстро утих, Фрилинг заранее предугадал их согласие и не волновался, что подобный сценарий примут в штыки.

…Он все же не успел. Стоянка, слабо освещенная фонарями, была пуста. Миранда растворилась в ночи, убегая от разговора, и это само по себе уже было признанием вины.

Вальтер громко чертыхнулся и раздосадованно стукнул ладонью по двери.

— Не успел? — негромко осведомился бесшумно подошедший сзади Филипп.

— Нет, — нехотя сознался Фрилинг. — Черт знает, чего она вообще приходила...

— Жаль. Разговор мог многое прояснить… — МакГрегор прищурился и взглянул вверх, где за светом фонарей едва проглядывало темное небо.

— Знаешь, я тут подумал… — Вальтер искоса взглянул на друга. Он не очень хотел озвучивать свою идею, но время умолчаний и намеков прошло. — Еще вопрос, на кого они вообще нападали. И почему.

— Я… думал об этом, — совсем тихо сказал Филипп.

— И? — односложно откликнулся Вальтер.

— Ты знаешь, что я думаю. Это на меня нападали несколько раз за последнее время, не на отца. И там, у церкви, если бы я не задержался у Тео…

— Да, я пришел именно к этому выводу. — Фрилинг ковырнул стену носком ботинка. — Скорее всего, Бруно не был целью. Или, если и был, нападение не имело ничего общего с переделом власти между двумя группировками.

Филипп молчал, и это молчание было недобрым и по-своему говорящим.

— Ты знаешь, что я думаю. — Вальтер взглянул в сторону; он всеми силами старался сдержать злость на друга и жалость к нему. — Мне пришел отчет с опознанием трупа. Тот человек, с которым ты дрался в конце… он был бельгийцем, из Диста. Бывший военный с татуировкой-звездой.

Молчание стало еще интенсивней; оно протянулось между ними двоими незримой границей, фронтиром, пересечь который — означало принять решение.

— Завтра я возвращаюсь в Лондон, — ровно, без эмоций сказал МакГрегор.

Фрилинг кивнул, без слов угадывая невысказанное. В окружении Филиппа был лишь один человек, знавший все о его передвижениях; тот человек, с появлением которого в жизни МакГрегора и началась вся эта череда странных покушений. Человек, тесно связанный с Бельгией и небольшим городом Дистом; человек, с детства воспитанный глубоко религиозными людьми.

Габриэль.

Филипп

В камине горит огонь; на дворе декабрь, но жар пламени кажется мне невыносимым, и я резким рывком распахиваю окно, жадно глотаю морозный, холодный воздух. Но и это не способно привести меня в чувство, вернуть хоть какое-то подобие реальности миру, что меня окружает.

Моя комната в доме отца — почти точная копия моей спальни в лондонском доме. Распятие и камин; какая-то мебель — я вряд ли смогу вспомнить, какая, если захлопну за собой дверь; я никогда не уделял внимания тому, что меня окружает, мне всегда было плевать — пока рядом отец, пока Всевышний не отворачивает от меня свой взор.

Но сегодня…

Я хочу плакать — и не могу. Как не могу и дышать, настолько крепкий, тугой комок ненависти сдавливает грудь, мешая вдохнуть.

Ненависть — вне моих рамок, вне дозволенного Всевышним; ненавидеть — грех… и все же я ненавижу всем сердцем, не способным больше прощать.

Мое отражение в стекле зеркального шкафа кажется чужим. Неужели это мои глаза? Ледяные, светло-стальные, жестокие. Глаза убийцы; и я знаю, что уже стал им трижды.

Ярмарка в ночь Всех Святых, переулок и погоня Франка, церковный двор и блеклые отсветы фонарей… Франк уже заплатил за то, что разделил со мной дорогу; заплатил и отец… кто будет дальше? Она, Габриэль?..

Три — магическое число?..

Если верно то, что я подозреваю, то, во что я не хочу верить — и уже верю, в глубине души, — то впереди ждут лишь кровь и смерть.

Я отомщу. Я хочу отомстить, одна мысль об этом наполняет меня пугающим, сладким упоением. И именно поэтому я должен отсюда убраться, уйти, проложить между мной и моей местью океан.

Скорее, пока не вышло на волю то, что выпускать нельзя.

[1] Влюбиться и разлюбить

Эта любовь в ретрограде

Влюбиться и разлюбить

Я могу видеть, как тьма

Проявляется! (англ.)

Аркан XI. Правосудие

Аркан XI — Правосудие

I never needed anything from you

And all I ever asked was for the truth

You showed your tongue and it was forked in two

Your venom was lethal, I almost believed you

Ozzy Osbourne & Post Malone, Take what you want[1]

Берлин, ночной клуб «Diablo latino»

Дверь была деревянной, массивной, с причудливым вензелем вокруг ручки и замочной скважины; на ней не было надписи — но бывшему кабинету Рамона Рохо и не требовалось дополнительного обозначения, каждый в ночном клубе знал, где находится логово босса.

Она знала, что должна зайти, рассказать об услышанном у Ангелов, спросить про Франка… но даже тревога за него не могла полностью пересилить животный, нутряной страх. Миранда сглотнула и потянулась к ручке двери, за которой — она знала — ее уже ждут.

Дверь неслышно распахнулась, открывая взору залитый ярким электрическим светом кабинет. Внутри больше не было ярких цветов и броских, привлекающих внимания картин; свойственная Рохо любовь к украшательству сменилась текучим современным дизайном и контрастными черно-белыми цветами.

Не было больше сделанного из яркой рубчатой ткани дивана, ушла в небытие коллекция цветных флагов латиноамериканских стран; их сменила строгая простота — но маски, принадлежащие Рохо, все еще оставались на месте. Было там и последнее приобретение бывшего босса Десперадос — темная, почти черная скульптура на фоне снежно-белых стен, нечто, похожее одновременно на щупальца и на изгибы водяных струй. Или ртути?.. Поверхность фигуры глянцево блестела, обманчиво переливаясь серебристой радугой оттенков.

Миранда с усилием отвела глаза от жутковатой скульптуры и буквально заставила себя посмотреть на человека, сидящего в кресле.

Зеленовато-голубые, почти прозрачные глаза с интересом следили за ней из-под косой светлой челки. Молодая женщина с тонкими, идеально правильными чертами лица казалась еще более хрупкой из-за надетой на ней тяжелой кожаной куртки, из-под которой выглядывала облегающая белая футболка с надписью «Make… whatever else, not war»[2]. Развернувшись на крутящемся стуле в сторону Миранды, женщина встала, и стало видно, что рокерский ансамбль дополняют строгие офисные брюки и туфли на высоких каблуках.

— Ты задержалась, — равнодушным тоном сообщила женщина, занявшая место Рамона Рохо.

Миранда сглотнула, прикипев взглядом к пространству за ее спиной. Ей показалось?.. Или там, в углу, на самом деле маячило что-то вроде тени — грязно-желтой, имеющей почти человеческие очертания?..

Рохо уже рехнулся, теперь моя очередь?..

— Нет, — почти нежно сказала женщина; ее смех прозвучал серебряными колокольчиками в тишине кабинета. Она повернула голову, и часть света погасла сама собой. — Не смотри туда. Тебе рано. Итак?..

Приказ в ее голосе было невозможно игнорировать. Откашлявшись, Миранда собрала всю свою смелость и шагнула вперед, откинув с лица длинную прядь светлых волос.

— Он уезжает. Передал дела Фрилингу, теперь тот остается у Ангелов главным.

— Как это мило… — рассеянно протянула женщина; она слегка повернула голову в сторону угаданной Мирандой тени и замерла, словно прислушиваясь. — Забавно, что воин наконец-то чего-то испугался… — Она внезапно вернула все свое внимание девушке: — Что еще они знают?

— Что Рохо… — Миранда еле заставила себя выговорить пугающие слова, — …сошел с ума. И больше не управляет Десперадос. Больше ничего.

Женщина улыбнулась и пристально посмотрела на Миранду.

— Ты хочешь что-то спросить?.. — Любопытство в ее голосе было холодным и страшным, и, если бы речь шла не о Франке, Миранда попросту не решилась бы даже начать.

— …Что с ним?.. Его забрали?.. Или он успел сбежать? — Она не смогла сдержать отчаянной надежды и увидела, как вспыхнули на мгновение льдистые глаза собеседницы.

— Он мертв. — Женщина переждала болезненный всхлип Миранды и продолжила, словно рассуждая вслух: — Он был плохим кандидатом для одного из моих… слишком честен, слишком прост; но Аратрон не разбирает душевных качеств. В конце концов, это то, что умеет почти каждый, — умирать.

— Заткнись, ты, проклятая дрянь!.. — Внезапная храбрость Миранды была порождена горем и отчаянием. Она потянула из кармана куртки пистолет, но так и не успела завершить свое действие. Тень, до этого лишь угадывающаяся в почти лишенном света углу, внезапно скользнула вперед, встала перед ней, на глазах обретая форму, и оружие выпало из ослабевшей руки девушки.

Миранда стояла, парализованная ужасом, и смотрела, как из пронизанной бурыми нитями желтизны создается силуэт человека. Что-то вроде юбки или туники чуть выше колена, обувь на шнуровке, короткий рваный плащ; мертвые, белые глаза на изможденном, пересеченном длинным шрамом лице… чернота, похожая на запекшуюся кровь, на ладонях, и черные же линии на предплечье, кровавыми потеками складывающиеся в нечто, похожее на пятиконечную звезду.

У нее закружилась голова, и девушка качнулась назад, тяжело привалившись к стене.

— Не стоит, — донеслись сквозь туман слова женщины. — Ты еще мне нужна. В тебе есть ненависть, способность мстить, умение лгать. Будь рядом. Я обещаю, наше сотрудничество будет… долгим.

Лондон, следующий вечер

Дом звенел жуткой, оглушающей тишиной.

Филипп скользнул безразличным, усталым взглядом по цепочкам следов на снежной пелене у порога и захлопнул за собой дверь, оставляя позади бессонные ночи и мелькающие перед глазами вспышки выстрелов в ночи.

Осознание того, что твои родители — всего лишь люди, может сделать с человеком много странного… и Филипп, первый раз за свою жизнь встретившийся лицом к лицу со своим величайшим страхом, терпел поражение в этом бою.

МакГрегор бродил по пустому дому неприкаянным призраком, потерянным и откровенно несчастным; несчастным настолько, что и представить прежде было нельзя. Никогда раньше, даже во времена приюта, в те страшные первые дни, когда он еще просыпался по ночам от мелькающих перед глазами кошмаров, он не ощущал себя — так. Жизнь рассыпалась на части, песком ускользала сквозь пальцы, и будущее, еще недавно столь блестящее и ясное, превратилось в серую хмарь, в которой совершенно утонуло желание что-то делать. Желание действовать.

Филипп провел ладонью по камину, едва прикасаясь к слою пыли на темных изразцах, и отвернулся, прогоняя брезжащее на краю сознания воспоминание.

Нет, не сейчас, потом.

Дом был пуст; Габриэль не было, и сейчас ему не хотелось думать, куда и с кем она ушла. Даже Мары не было рядом, чтобы скрасить его одиночество и отвлечь от мыслей; собака наотрез отказалась заходить в дом.

Плотное одеяло подмерзшего снега укутывало улицы и дома, и от этого тишина пустого дома, и без того действующая на нервы, становилась и вовсе невыносимой.

Он ничего не мог сделать для отца. Только молиться… но вместо молитв на язык просились лишь проклятия.

Филипп так и не поднялся наверх. Он долго стоял в зале, задумчиво и слегка отрешенно разглядывая свою коллекцию оружия; рука коснулась пистолета, затем легонько, почти ласково погладила японскую катану в центре выставки. «Ночь существует лишь в душе», гласила иероглифическая надпись на лезвии.

Он рассмеялся со всхлипом и прижался лбом к холодному лезвию меча.

Казалось, что рассвет не наступит больше никогда.

Габриэль

Снег морозно хрустит под ногами, и я замедляю шаги, бросая косой взгляд через плечо на компаньона в моей ночной прогулке. Снежинки на серебристом шарфе искрятся в свете фонарей, и их блеск отражается в загадочных глазах Даниэля.

Глухое молчание телефона кажется почти обидным: на мгновение мне становится тошно от собственных ощущений, от своей тоски по отсутствующему МакГрегору, — и, мстительно и несправедливо, я внезапно решаю, что не буду звонить сама.

Нельзя зависеть от другого человека — настолько; такие вещи никогда не заканчиваются ничем хорошим. Я вновь хочу научится дышать — без него, хочу вернуть какое-то подобие контроля над своей жизнью…

— Итак, Дездемона. — Дэн очень по-французски насмешливо вскидывает брови, облокачивается о низкий уличный забор и поворачивает голову ко мне. В его светлых глазах на мгновение мелькает непонятная жестокость, от которой меня коробит — как будто безобидный, давно знакомый пейзаж вдруг обрел инфернальные краски. — Ты расскажешь ему о нашей… прогулке?

Его намек сложно не понять — но меня пугает, что на какую-то секунду я действительно испытываю страх.

Как так вышло?.. В какой момент случилось, что я стала смотреть на Филиппа с опаской?

Я знаю, я виновата, мне не следовало уходить с его недругом, и еще хуже то, что МакГрегор не знает о нашем знакомстве… но, с другой стороны, разве у меня больше нет права поступать по-своему?..

Дэн — мой друг детства, осколок родной земли, мы с ним объединены общим прошлым, словечками и шутками небольшого бельгийского городка, утренними запахами из кондитерской по соседству, льющимся в окна безмятежным солнцем лета; объединены заговором во спасение, моим шансом на другую жизнь.

И он же — еще одна ложь, умолчание, стоящее между мной и Филиппом.

Я физически чувствую на себе взгляд Филиппа в момент их встречи — тяжелый и недобрый, нехороший взгляд — и внезапно каким-то мистическим озарением понимаю, с чего все началось.

Даже больше, когда началось.

Когда Дэн понял, что человек, о котором я рассказывала взахлеб, — его враг?.. В тот вечер гаданий? Или позже, на пороге дома Филиппа?..

Даниэль всегда так хорошо играл в шахматы…

Я выдыхаю, резко шагаю к Дэну и хватаю его за воротник. От прикосновения к нему меня внезапно пробирает дрожь — чертов аромат его парфюма, невероятный запах… Selection, выбор.

— Ты! — яростно говорю я, глядя в его насмешливые глаза. — Какого черта ты все это делаешь?!

Он аккуратно отцепляет мои пальцы от своего пальто и на мгновение отстраняется, словно обдумывая ответ. Затем поворачивается ко мне и кладет руки мне на плечи; по позвоночнику продирает холодная дрожь, я отшатываюсь в сторону.

Почему?.. Это же все еще Дэн, мой старый друг, мой конфидент и давний спаситель, так отчего же я реагирую — так?

— Ты правда не догадываешься? — это звучит насмешливо и одновременно серьезно, как умеет только он.

— Ответь на мой вопрос!.. — требую я.

— О, Габи… — с легкой улыбкой говорит он, касаясь кончиками пальцев моих губ. Я рефлекторно перехватываю его запястье: прикосновения — его прикосновения — сейчас невозможно стерпеть. — Я всегда тебя любил, ты же знаешь. И всегда ненавидел — его…

Теряю дар речи. Все что угодно, только не это.

В его словах звучит истина, обнаженная и неприглядная; это странно, потому что тут же, рядом, есть и какая-то ложь, я чувствую это — благодаря и одновременно проклиная свой странный дар, принесший мне столько зла.

Запоздалое признание бросает совершенно иной свет на все то, что делал и говорил Дэн при наших последних встречах.

Сколько искренности, сколько истины было в его словах и поступках все это время?.. Почему-то мне кажется, что жалкий, совершенно несущественный процент.

— Уходи, — кое-как справляюсь со своим голосом, с совершенно диким, запредельным желанием шагнуть вперед.

— Ты меня прогоняешь? — Насмешливое веселье в его голосе плохо соотносится с только что озвученным признанием, и эта двойственность окончательно меня отрезвляет.

Ты сам-то знаешь, кто ты, Дэн?..

— Я сделала свой выбор, — слова звучат слегка фальшиво — но не оттого, что я лгу; все еще хуже, и выбора просто нет, нет самого понятия о нем. Навсегда, навеки, с той ночи на мосту — есть только Филипп.

Филипп, которого ненавидит Даниэль.

— Что ж… если это и правда твое решение, я приму его, — говоря это, он вновь кладет руки мне на плечи, и я, вопреки себе, тону в темных водах смешанного с ненавистью желания. — Но… — Он наклоняется ко мне, и я не в силах ему помешать. — Габи… для меня — цель всегда, всегда оправдывает средства.

Медленно текут секунды… затем я вырываюсь, собрав всю силу воли, и громко посылаю его ко всем чертям.

Дэн хохочет и салютует мне на прощанье.

Это похоже на месть — за тот, другой поцелуй; за мое спонтанное прощание в тот вечер гаданий. И эта месть так не вписывается в характер Дэна, так по-своему жестока, похожа на своеобразную печать, что мне становится страшно.

Под ногами хрустит снег; я почти бегу, тороплюсь домой, как застигнутый в пути непогодой путник, и сама ненавижу себя за это проявление непонятного страха.

Шайсе.

Шайсе-шайсе-шайсе.

Дэн, что ты задумал? И как я оказалась посреди твоей игры?..

Я резко останавливаюсь в лужице света под уличным фонарем; прислоняюсь горящим лбом к холодному металлу, словно наяву слыша голос моего врага и друга, слова, лучше всего описывающие его истинную суть.

«Gabi. Pour moi, la fin justifie toujours les moyens…toujours»[3].

Холод, кажется, приводит меня в чувство; я внезапно успокаиваюсь.

Вокруг — чернильная ночь, тысячи мерцающих звезд. Облака рассеялись, к ночи опять подморозило. Под ногами запоздалых прохожих хрустит лед — серебристое земное отражение лунной дорожки.

Я запрокидываю голову — и вижу на небе то единственное созвездие, которое нахожу всегда. Орион.

Альфа созвездия — Бетельгейзе, бета — Ригель, дельта — кажется, Беллатрикс... три звезды рядом — пояс Ориона.

Звезды меркнут рядом с луной, и мне почему-то хочется идти по этой призрачной дорожке все дальше и дальше... даже зная, что у нее нет конца.

— Филипп. Я чертовски хорошо сжигаю мосты, любовь моя. Но этот мост я не дожгла, прости...

…Хлопаю входной дверью, оставив за спиной ночь, снег и Дэна с его шарадами и непонятной местью. Не сейчас, сейчас я ничего не могу понять, ничего решить.

Сейчас я хочу видеть лишь его.

Мой остров спокойствия посреди штормовых вод.

***

Окно зала выходило в сад, и яркий свет уличных фонарей, щедро льющийся сквозь стекла кухни, здесь сменялся мертвенным, холодным светом полной луны. Бледное озеро разлилось на подоконник, но так и не достигло кресла, где теплые отблески огня служили заслоном от ночи и приходящих с ней кошмаров.

Филипп сидел в кресле, полностью одетый, бессильно свесив ладонь; холодные пальцы не касались шерсти Мары — собака, лишь под утро тенью прокравшаяся в дом, упорно держала дистанцию, полуприщуренными глазами настороженно следя за хозяином.

Дрова в камине почти прогорели, искрошившись в пепел, и со стороны полуоткрытого окна тянуло пронизывающим холодом. Дурная привычка, казалось, давно уже оставленная в прошлом, вновь напомнила о себе, и ковер у камина был усыпан сигаретным пеплом.

Филипп наклонился, чтобы подбросить пару поленьев, и мертвым, пустым взглядом уставился на то, как неуверенные, робкие язычки огня начинают облизывать покрытую высохшим мхом кору. Пламя вспыхнуло резко, и с ним вновь пришло видение.

…Полный зелени двор заливало летнее солнце, и среди озера света стояли двое — девушка на пороге совершеннолетия и парень, ее ровесник. Они прощались, это было ясно; она обняла его, и каскад темных волос лег ему на плечо, мешаясь с короткими светлыми прядями, в которых солнце высвечивало золотые блики.

Филипп услышал знакомый смех, увидел лицо девушки с огромными зелеными глазами, в которых светилась нежность; увидел, как смягчилось обращенное к ней лицо молодого Даниэля Ферле … и кровь в его жилах обратилась в лед.

Филипп с трудом заставил себя встать с кресла и убраться из зала. Едва передвигая ноги, он дотащился до спальни; рухнул на кровать, схватившись за голову. Пепел сигареты рассыпался по ковру, но МакГрегор не обратил на это никакого внимания.

Он изо всех сил старался не думать. Не размышлять о том, что произошло, о том, что он видел в озаренной жарким светом камина ночи.

Все его видения, все события вокруг, все, что происходило, — все это складывалось в единую картину, кирпичиками падало в уже заготовленную форму, заполняя паттерн, образ которого Филипп упорно гнал от себя, но больше не мог игнорировать. Все внутри скрутило от боли.

Эль и Дэн. Дэн и Эль. Дэн-и-эль.

Даниэль. Само его имя служило намеком, ядовитым кислотно-зеленым предвестником измены и неверности.

Видение в огне вновь ожило перед глазами. В нем Габриэль была еще девчонкой, подростком на грани взросления… но ее глаза, зеленые и яркие, оставались прежними. И Ферле… пожалуй, МакГрегор никогда не видел у него подобного выражения лица.

Они были знакомы, знакомы давно. Были друзьями, сообщниками… чем-то большим?.. Это уже не имело значения.

На мгновение Филипп страстно пожелал разнести к чертям все вокруг — а потом сидеть на обломках и выть на луну.

Убить его, убить ее, убить обоих.

Увидеть страх и раскаяние в ее огромных зеленых глазах... увидеть страх, ненависть и боль во взгляде своего врага. Подарить ему мучения и страдание, захлебнуться его горем — горем Даниэля, змея в их саду Эдема.

Филипп скорчился, вцепившись пальцами в покрывало на кровати, и хрипло простонал; в голове мутилось, он не мог сосредоточиться, собрать в горсть ускользающие мысли.

Нет, только не его Эль. Не его Эль.

Не может этого быть, потому что не может быть никогда. Габриэль…

Эта девушка, знающая столько языков и с одинаковой легкостью лгущая на всех; та, что приносит несчастье. Цыганка, чужачка. Женщина с чужой стороны, водоворот на глубине.

Дист, сектанты, татуировка-звезда; выстрел в Бруно, ее давнее знакомство с Ферле… с бельгийцем Ферле. Была ли и на нем метка в виде звезды?..

Могло ли это все — быть случайностью?

МакГрегор пытался быть к ней справедливым; искал оправданий там, где их быть не могло, — и не находил, не мог дать ей шанса.

Неужели его честная, смелая Габриэль не смогла найти в себе мужества, чтобы рассказать ему обо всем в лицо?.. Или это с самого начала было игрой? Было ложью?..

Он сделал все, что мог, чтобы спасти ее от ран прошлого, завоевать ее, сделать ее счастливой, — но, видимо, сделал недостаточно. Он ведь видел, как она смотрела на Дэна; видел, страстно желая ослепнуть, звезду на ее золотистой, нежной коже — и такую же на перехваченном узлами вен предплечье убитого у церкви человека. Видел, желая сдохнуть на месте и ничего не знать, не чувствовать, не ощущать.

МакГрегор сцепил зубы, борясь с внезапным жжением в глазах. Боль текла по его венам, затуманивая мозг, превращая все эмоции в их противоположность.

Один шаг, один шаг... от любви до ненависти. Один шаг — от рая до ада на земле.

Внизу хлопнула дверь, и на мгновение сердце оборвалось, камнем рухнув куда-то вниз. Он не был готов. Не сейчас. И, может быть, никогда.

Но он шагнул.

Она вошла — легко и почти неслышно, и от ее присутствия в комнате сразу сделалось слишком тесно.

— Фил?

Филипп поднял голову, и Габриэль невольно сделала шаг назад, встретившись с его взглядом. Он знал, что никогда в жизни не смотрел на нее так.

— С каких пор ты куришь? — Она пыталась восстановить дыхание, словно не поднялась по лестнице, а бежала; он отстраненно отметил этот факт, уже не имевший никакого значения.

— Нам надо поговорить, — уронил МакГрегор, избегая называть ее по имени.

— Говори, — легко согласилась Габриэль, садясь рядом, как будто ничего не произошло. — Что случилось?

Она привычным жестом положила руку ему на плечо, и Филипп стиснул зубы, борясь с желанием стряхнуть ее пальцы.

— Где ты была? — он сам не узнавал своего голоса.

— Гуляла. Сегодня полная луна, и там такой снег… — Габриэль не могла не чувствовать, что что-то не так, но все равно пыталась вести себя естественно, и в глазах МакГрегора это было лишним доказательством ее лживой природы.

Он еле держал себя в руках, настолько сильным было желание сделать ей больно, стереть с лица эту до боли знакомую милую улыбку.

— Ты маленькая, кровожадная дрянь, — тихо сказал он. — Что они тебе пообещали? За то, что ты сдашь меня с отцом?..

— Что?.. — Она резко встала, отдернув руку, и кровь отхлынула от смуглого, красивого лица, превращая его в бледный овал.

Перед глазами МакГрегора мелькнул Лондонский мост, тонкая, запредельно несчастная фигурка у перил. Жестокое, злорадное желание увидеть, как темная вода смыкается над ее головой, желание самому сомкнуть руки на ее шее обожгло Филиппа, и он поднялся, отступил от нее прочь, с трудом переводя дыхание.

— Я все видел. Тебя, Ферле. Ваше… прощание. Тогда, давно. — Это вновь была Сабрина, опять и снова, ее измена, которая не трогала душу, но задевала его гордость. Он заставил замолчать свое сердце, сосредоточившись на этом чувстве оскорбленной гордости, которое уже испытал однажды, и изо всех сил постарался погасить свой зашкаливающий, безумный прилив ненависти. — Не знаю, ему или кому еще ты передавала информацию… и не хочу знать. Достаточно.

Габриэль молчала, казалось, перестав на минуту дышать.

— Я простил бы тебе все… но не отца. Не Бруно. Ты… — Он сглотнул, хотел обозвать ее, обидеть, унизить за гранью воображения — и не смог. — Тебе не кажется, что мы заигрались — в рыцаря, спасающего даму в беде? Такие... не стоят спасения.

Она занесла руку и закатила ему пощечину, выстрелом прозвучавшую в тишине.

Филипп схватил ее за запястье. Он задыхался от ненависти, вложив в нее всю свою страсть.

— Мне больно, — прошептала она, неотрывно глядя ему в глаза. МакГрегор заставил себя разжать пальцы и медленно выпустил ее; на ее коже остались красные пятна.

Габриэль сделала шаг назад, обхватив ладонью одной руки запястье другой. В широко раскрытых глазах не было страха — только чистый, незамутненный гнев.

Почти теряя сознание, последним усилием воли собрав себя воедино, Филипп повернулся и молча вышел вон.

Лондон, следующий день

Они встретили вечер в зале у камина, и ковер у кресла все еще был припорошен сигаретным дымом; Вальтер бродил у оружейной выставки, задумчиво примериваясь к катанам, но в последний миг остановив свой выбор на чем-то вроде короткого меча. Сняв с крепления оружие, Фрилинг экспериментально взмахнул мечом и удовлетворенно хмыкнул, словно результат ему понравился.

— Тебе подошел бы гладиус. И щит, — сказал МакГрегор, рассеянным, утомленным взглядом следя за его движениями.

— Ага, и центурия под началом, — скептически хмыкнул Вальтер, аккуратно вешая на место меч. — И что бы я с ними, спрашивается, делал?..

Филипп растянулся у камина, погрузив пальцы в жесткую шерсть Мары; собака лежала, довольно щурясь на огонь.

— Я хочу избавиться от этого дома, — наконец заговорил МакГрегор. Они оба весь вечер обходили молчанием отсутствие Габриэль, но Фрилинг, без сомнения, угадал, что объяснение состоялось, как угадал и его итог.

— Понимаю. — Вальтер устало опустился в кресло и провел ладонью по лицу. Покосившись на собаку, он потянулся к початой бутылке виски и щедро плеснул себе из нее в стакан. — А она?..

— Эта история окончена, — резко и мгновенно откликнулся Филипп, но Фрилинг был тем единственным человеком, который не хотел и не мог оставить все как есть.

— Ты отнесся к ней слишком серьезно, — ровно, стараясь не звучать обвинителем, сказал Вальтер. — Пожалуй, впервые. Сабрина, остальные, они все были — без эмоций, как знамя, медаль, временный приз. Что-то, что ты завоевал в бою и поэтому не мог бросить. А сейчас… у тебя просто сорвало крышу. Ты привел ее в свой дом, в дом отца…

— Я не хочу ничего о ней слышать, — совсем тихо проговорил МакГрегор. — Это из-за нее…

Он не договорил, но Фрилинг понял друга без слов. Филипп винил во всем произошедшем Габриэль. В том, что в Бруно — а в Бруно ли?.. — стреляли, подкараулив его при редком, совершенно нетипичном посещении церкви — без охраны, в сопровождении одного лишь сына… и о том, что Хорст и МакГрегор будут вдвоем, знал лишь Филипп. И его любовница, подруга, Габриэль-без-прошлого?..

И стреляли сектанты из ее родного города Диста, заманившие Бруно к церкви при помощи Франка…

— Не доказано, — нехотя буркнул он. — Я не смог найти ни одного доказательства ее связи с Десперадос. И мы до сих пор не знаем, кто именно напал на Бруно. Бельгийцы? Десперадос? Черт, да даже наши отколовшиеся Ангелы?.. Не забывай, что причиной встречи был Франк.

— Я видел ее, — ровно, без эмоций проговорил Филипп. — В огне. С Даниэлем Ферле.

— Ох. — Вальтеру не надо было разжевывать то, что следовало из этих простых слов. Скептик, рациональный и осторожный, он сразу и мгновенно поверил в сказанное Филиппом, делая для него исключение в своей картине мира. — …Но это обман совершенно другого порядка. Она может быть непричастна к покушению на Бруно… и мы ведь до сих пор не уверены, что это были Десперадос. Быть может, кто-то еще.

— Бритва Оккама, — без веселья усмехнулся Филипп и потянулся к стакану друга. — Кто еще?.. У них в руках было «Арженте», а ведь эта партия оружия была украдена у Ферле в Брюсселе. Он мог нарочно позволить Десперадос украсть пробную партию. Или не он, а кто-то из его приближенных… какая разница?

— Но зачем? — вслух озвучил Вальтер — не возражая, а словно пытаясь добиться у мирового эфира ответа на столь сложный вопрос.

— Я не знаю. Но Габриэль — она в центре всего этого. Любовница Ферле, его подруга. Маяк для нападений на меня. Ведь не случайно все эти покушения случались, когда я был рядом с ней, — Филипп холодно, рационально выкладывал факты, но Вальтер видел, каким чудовищным усилием воли МакГрегор удерживает свое спокойствие. — И она знала, что я поехал к отцу. Знала, что мы будем там вместе.

— Знаешь, ты похож на инквизитора, — со вздохом откликнулся Вальтер. Ему вдруг стало жаль Габриэль, «звездочку» МакГрегора, ту, что дала его жизни смысл. Неужели и правда — виновата она?.. — Вроде верующий, но... жестокий.

Филипп не ответил, просто закрыл глаза и откинул голову назад. Что-то в его позе было глубоко не так, говорило о страдании, которому не было выхода… но чему было удивляться?.. После событий последних дней он вполне заслужил право на нервный срыв.

— В целом, — медленно сказал Вальтер, без лишней торопливости обдумывая мысль со всех сторон и, ради друга, пытаясь отыскать в ней бреши, — это вполне логичная идея. И если принять ее в работу, многое… выглядит иначе.

— Действительно. И только идиот, подобный мне, мог принять за чистую монету все, что она говорила и делала, — с горькой иронией согласился Филипп. Он провел ладонью по лицу и вскинул голову, вперив в друга полубезумный взгляд. — …Вальтер, я уезжаю. Это я виноват в том, что случилось с отцом. Я виноват перед всеми. Я должен убраться прочь.

— Переберешься в Берлин? В дом отца?

От последовавшего за этим предположением молчания у Вальтера невольно оборвалось сердце.

— Нет.

— И куда ты?.. — Вальтер упрямо и недоверчиво качнул головой; он в волнении прошелся по комнате, сшиб неловким движением попавшийся на дороге стул и негромко чертыхнулся, придерживая упрямую мебель. — …Бежишь?

— Я прощаю тебе это лишь потому, что ты мой друг. — Филипп улыбнулся, но улыбка была больше похожа на оскал. — Я перебираюсь за океан. Мне предложили сменить работу. Я согласился.

— Вот так — просто? — в голосе Фрилинга прозвучали опасные нотки. Он еще сдерживался, еще заставлял себя помнить, что разговаривает с другом, но предел терпения был уже почти пройден — и там, где речь шла о чувстве долга, снисхождения к человеческим слабостям быть не могло.

И пусть МакГрегор — друг; пусть он глубоко потрясен случившимся с отцом — Бруно был практически отцом и самому Фрилингу, и Филипп был последним человеком на земле, от которого Вальтер мог ожидать подобной выходки.

— Вот так. Просто. Вальтер, — в словах МакГрегора наконец-то прорезался давно сдерживаемый надрыв. — Как ты не понимаешь, не можешь понять! Как, дьявол, я могу здесь остаться — без него?!..

И без нее, безмолвным эхом отдалось в наполненных тенями углах дома. Мара еле заметно повела ухом и вновь утихла, вытянув лапы ближе к огню.

— Я мог понять, что ты не хочешь возглавить Ангелов, — тихо, почти на грани слышимости произнес Вальтер. — В конце концов, тебе всегда претили их идеалы и действия. Но…

Фрилинг сделал шаг к другу, и Филипп неосознанно напрягся, мгновенно считывая угрозу в его движениях.

— Но? — прищурившись, эхом отозвался МакГрегор.

— Но я никогда не думал, что ты проклятый трус, — тихо и яростно бросил ему в лицо Вальтер, прекрасно отдавая себе отчет в том, что и кому говорит. Злость распахнула крылья, и Фрилинга наконец-то прорвало; все его недоумение, весь гнев, вся досада на поведение друга изливались наружу в резких, полных яда словах: — За тобой всегда стоял отец. Он тебе потакал, прикрывал, выполнял любые прихоти. И единственное, чего он хотел, — это понимания, помощи в его делах. Но нет, ты же гребаный принц!.. И снизойти до низших всегда было не по чину, правда?.. И сейчас, когда Бруно больше не может управлять, ты не только сбросил с себя всю ответственность, но и собираешься вообще убраться подальше из страны!.. Струсил?.. Испугался байкерских разборок? Боишься посмотреть в глаза Бруно, когда он очнется?!..

На все это был возможен лишь один ответ — и Вальтер нисколько не удивился, когда перед его глазами рассыпались звезды от сильного удара в ухо. Резко выдохнув, он упал на колено и, в свою очередь, с силой заехал Филиппу локтем, угодив во что-то мягкое и податливое.

Раздался едва слышный стон, и Фрилинг довольно оскалился, воскресая и тут же предусмотрительно хватая стул. МакГрегор сдавленно чертыхнулся, вместо противника угодив пинком в деревяшку, и Вальтер, уловивший удачный момент, не стал медлить и от души врезал стулом своему бывшему сопернику на боксерском ринге.

Проклятия Филиппа смешались с угрожающим рычанием собаки. Мара возникла между ними белым призраком; ее оскаленная пасть блеснула клыками.

Тяжело дыша, Фрилинг выпрямился и уничтожающе взглянул на противника. МакГрегор медленно провел ладонью по лицу и предсказуемо размазал кровь.

Собака не сводила с Вальтера немигающего взгляда, и тот невольно поежился, зная, что не сможет скрыть своей реакции.

— Все сказал? — без выражения осведомился Филипп, не делая больше попытки напасть. Напротив, он отступил на шаг назад и протянул руку к стене, словно ему было жизненно необходимо ухватиться за что-то солидное и твердое.

— Все, что следовало, — настороженно отозвался Вальтер. Он выждал с полминуты, ожидая, не скажет ли чего бывший друг, — и, когда ответа так и не последовало, вышел из комнаты, с оттяжкой саданув дверью.

***

МакГрегору не понадобилось много времени, чтобы подготовить свой отъезд: подальше от Европы с ее воспоминаниями, подальше от… нее.

От них.

Вальтер был прав. О, он был чертовски, невыносимо прав — но он не знал всего. Он не знал, что лишь чудовищное усилие воли удержало Филиппа от попытки убийства. Сначала — ее, Габриэль. Потом — самого Фрилинга, осмелившегося бросить в лицо тому чудовищу, что просыпалось внутри МакГрегора, беспощадные в своей жестокости слова.

Я закрываю глаза — и вижу лишь кровь и огонь; я хочу воздвигнуть отцу кенотаф из горы черепов и хохотать на его вершине, упиваясь своей местью. Кем я становлюсь?..

Пусть между нами ляжет океан.

Филипп старался не думать о произошедшем; не беспокоиться о человеке, беспомощно лежащем в больничной палате Берлина, не вспоминать ночное объяснение с Вальтером и пропахший сигаретным дымом одинокий дом.

Дом, в котором он теперь был один.

Мир без тебя потускнеет, Габриэль.

Впервые расставание вызвало у него не невольное облегчение, а боль, которую почти не было сил терпеть, и МакГрегор, собрав остатки воли, задвинул размышления о ней на самые задворки сознания. Он был намерен положиться на свой собственный совет — мир рухнул, и нужно было сменить декорации.

До самолета оставалась еще целая ночь, но Филипп не в силах был вернуться домой и спокойно заснуть; он вообще не хотел больше переступать порог этого дома, дома, где он был так счастлив, — и вместо этого окунулся в зимнюю лондонскую темноту, спустя полчаса блужданий по городу обнаружив себя у дверей паба «The Royal Oak».

Того самого, с которого все и началось.

Еле слышно чертыхнувшись, Филипп с упрямой решительностью толкнул дверь, ведущую в недра паба. Знакомые запахи сразу же обволокли его со всех сторон, напоминая о первом вечере с ней в этих стенах, но МакГрегор, раз ступив на путь познания, твердо вознамерился испить чашу страданий до дна.

Шагнув к стойке, Филипп встретил взгляд бармена.

— Ну что, сегодня как обычно? — мрачно осведомился серьезный мужчина в фартуке — и тут же испортил все впечатление хулиганской ухмылкой. — Ждать драки?

— Не уверен, что мне это сейчас нужно, — буркнул Филипп, усаживаясь за стойку. — Но от эля не откажусь.

Понимающе хмыкнув, бармен выудил из-под стойки стакан и открыл кран, наполняя его пенным напитком с горьковатым запахом хмеля.

— Кого я вижу, — протянул кто-то за спиной, и на соседний стул у барной стойки плюхнулся человек, в котором МакГрегор с неприятным удивлением опознал давешнего рыжего Джона — уже не слишком трезвого, но и не настолько пьяного, как в прошлую их встречу. — Ну что, долбаный Сэнди, сегодня один? Побузим еще? — Ухмылка рыжего была скорее веселой, чем злой, и Филипп со вздохом потянул к себе пододвинутый барменом стакан.

— Тебе не надоело? — мрачно пробормотал Филипп, почти утопив последнее слово в глотке эля. — Который уже раз?

— Если считать всех моих ребят… — Джон нахмурился, смешно сдвинув рыжие брови, поднял ладонь и не слишком уверенно воззрился на собственную пятерню. — Пятый. Во, точно, ровно пятерочка набралась. Отметим? А где, кстати, твоя девчонка? Та, что так здорово врезала мне бутылкой по черепушке?

Филипп не ответил; эль, за секунду до этого казавшийся небесной амброзией, резко начал отдавать прогорклой горечью, и МакГрегор молча отставил в сторону стакан.

— Все. Понимаю. Не спрашиваю, — прозорливо догадался рыжий Джон, выставив перед собой обе ладони в знак прекращения расспросов. — Эй, Том! Плесни-ка парню чего покрепче, видишь, ему нужнее, чем мне?!..

Бармен был умудрен жизненным опытом и точно знал, когда нужно ждать подтверждения, а когда нужно действовать сразу: на стойке перед Филиппом почти сразу образовался стакан, на добрую половину наполненный темно-янтарной жидкостью и не оскверненный ни единым кубиком льда.

Грузно поднявшись со стула, Джон размашисто хлопнул МакГрегора по спине и сообщил:

— Захочешь подраться, мы тут недалеко.

Филипп не смог сдержать усмешки и отсалютовал давнишнему противнику бокалом, напоказ сделав из него большой глоток; отказываться от щедрого предложения не стоило по всем возможным кодексам чести — да он, если быть честным с собой, отказываться и не хотел.

То, что надо. И пусть даже напиток тот же, какая разница?

Чуть повернувшись на стуле, Филипп обвел взглядом паб; где-то там, у стены, стоял столик, за которым они тогда сидели… сердце пропустило удар — и тут же яростно забилось в груди.

За столом, на месте, где в тот осенний вечер сидела Габриэль, сейчас восседал Даниэль Ферле — со стаканом положенного эля и каким-то наполовину съеденным блюдом на тарелке. Взгляд Ферле, наглый и насмешливый, был устремлен на Филиппа.

Тусклый полумрак паба внезапно окончательно лишился света; Филипп видел перед глазами лишь ухмылку Даниэля. Он резко встал, опрокинув стакан с виски, и несколькими широкими шагами оказался у столика Ферле.

— Выйдем, — бросил МакГрегор и, не дожидаясь ответа, пошел к двери.

— И куда же мы идем? — почти весело осведомился из-за его спины Даниэль; он действительно встал из-за стола и пошел за Филиппом, и это уже само по себе было странным поступком со стороны всегда осторожного Ферле. Но МакГрегору было не до размышлений.

— На улицу, — ему едва хватило сил не прорычать эти слова.

— Точно? Не в уборную? Чем обязан такому проявлению нетерпения, МакГрегор, я думал, тебе нравятся женщины? — в голосе Даниэля не было страха, одна лишь язвительная насмешка.

Филипп толкнул дверь черного хода, буквально вываливаясь на едва освещенный задний двор, и сразу же развернулся к Ферле.

Филипп

Я прищуриваюсь, видя перед собой знакомый силуэт, и темная ярость рвется наружу, опьяняя меня предвкушением.

Спасибо тебе, моя проклятая удача. Буду должен.

— Ферле!!!

Противник зачем-то нагибается, и моя рука, которая должна была ухватить его за шиворот и вытрясти душу ко всем чертям, пролетает мимо, по инерции увлекая за собой тело.

Я на мгновение теряю равновесие, но тут же обретаю его вновь, рефлексы берут свое.

Даниэль поднимается — что за черт, он завязывал гребаные шнурки?! — и без удивления смотрит мне в лицо. В глазах — спокойствие и скрытая за ним насмешка, тут же взвинчивающая градус моего накала до небес.

— МакГрегор… что опять я сделал не так?..

— К чертям, — перебиваю я, совершенно не задумываясь об очередном мелком грехе. Жалкие запасы моего терпения почти истощены, сущность внутри хочет крови — и яростно толкает меня вперед, взять ее у того, кто стоит перед ним. Я сдерживаюсь из последних сил. — Нам нужно поговорить. Сейчас.

— Мы что-то упустили? — невинно спрашивает Даниэль. Он абсолютно расслаблен, кажется, даже доволен. Почему-то это выводит меня на новую грань безумия.

— Габриэль.

— Габи? — Дэн вскидывает бровь, и в его глазах рассыпается ликующий серебряный смех. — О, нет, это не мы упустили Габи...

— Мы?.. Я не хочу иметь с тобой ничего общего, — сквозь зубы бросаю я.

— Но у нас уже есть общее. Она. — Ферле смеется, и мой контроль рассыпается осколками зеркал.

Сила. Гнев. Зашкаливающая ярость почти физически разливается вокруг, перед глазами — красное марево, сотканное из бешенства и жажды крови.

Руку обжигает болью, а Даниэль со стоном сползает по стене, держась за челюсть.

Кажется, это больно. Я жду, пока противник поднимется, сам не понимая, какого черта я играю по правилам, когда можно... ночь и кровь смеются, обещая мне восхитительную, темную радость.

Дэн сплевывает кровь и неторопливо стягивает пальто — плавная кошачья грация нарочито замедленных движений. Под пальто — белая рубашка, и меня посещает мысль, что ее определенно украсит некоторое количество его крови. Если не вся.

Определенно вся.

— Значит, поговорить как люди ты не хочешь? — Дэн усмехается, и это задевает сильнее удара. Сочувствие? Жалость? Каким-то образом он умудряется вложить в эту усмешку все то, что я ненавижу, и эта старая ненависть в разы ослабляет концентрацию.

Я молча шагаю вперед, но новый удар не достигает цели, наоборот — теперь мой черед сползать по бетонному забору. Что-то изменилось в моем старом недруге, что-то важное, глубинное, и Дэн теперь совсем не тот, кем кажется на первый взгляд: он стоит на набережной в луже фонарного света, и вся его поза говорит о предвкушении и нетерпеливом ожидании, о так не свойственном ему прежде презрении к осторожности. Я отвечаю ему хищной улыбкой, все еще держась за стену; меня слегка шатает. Вызов?

— Уймись, — в голосе Дэна — неприкрытое презрение, за которым просматривается еще что-то... что-то ускользающее и темное.

Мне хватает доли секунды, чтобы превратить свое ожидание у стены в стремительный рывок, Дэн уворачивается, но все же успевает получить пинка в бок — и отвечает тем же, превратив инерцию удара противника в шанс для разворота.

Пауза. В глазах у нас обоих — некая задумчивая мысль; если проследить ее до конца, выйдет что-то вроде «куда потом девать труп?»

Дэн собирается что-то сказать, но я не даю ему шанса, проводя захват, из которого невозможно вырваться. У Дэна получается — позорным, но очень действенным приемом, и в моих глазах, когда я оказываюсь на асфальте, пляшут созвездия. Мне кажется, что я узнал Орион... приходится помотать головой, чтобы вновь сфокусировать глаза. Душная волна цитрусового аромата появляется на мгновение и тут же пропадает, не дав времени поразмышлять и увериться точно.

Я слышу хриплое дыхание Дэна, захват не прошел бесследно. В следующую секунду нечто тяжелое (ботинок, колено?) врезается мне в череп, и на моем личном небосклоне прибавляется созвездий.

Андромеда, Эридан... да уж, всегда мечтал о телескопе.

Соберись, кретин.

Я хватаю Дэна за ногу, и мы рушимся на асфальт. Некогда белая рубашка Дэна заляпана кровью — кровью нас обоих; я выгляжу не лучше — кажется, я опять сломал нос, — и плохо вижу сквозь заливающую глаза кровь. Я умудряюсь приложить Дэна головой об асфальт, и внутри разливается приятное чувство удовлетворения. Можно сказать даже, справедливости.

Темная радость.

В следующую секунду Дэн каким-то образом перехватывает кулак, уже нацелившийся ему в лицо, и резко выворачивает руку.

Мы катимся в разные стороны.

Серебристый смех звенит в воздухе. Когда я вытираю с лица кровь, то продолжаю слышать этот смех вместе со звуком удаляющихся шагов — но переулок пуст на всем своем протяжении, словно Даниэль попросту развоплотился на месте.

По позвоночнику продирает холодная дрожь; я вцепляюсь в стену, закрывая глаза и судорожно силясь припомнить знакомые с детства слова молитвы, но в памяти словно образовалась черная дыра — да, я слышу латынь, но эти слова мне чужие. Серебристый смех стихает, сменяясь грохотом шагов мерно идущих в ногу тысяч людей; звучат отрывистые латинские команды, яростно-веселая перебранка легионов.

— Легаааааааат!.. — в унисон громыхают тысячи голосов, и я, вздрагивая, открываю глаза.

Переулок пуст.

Тишина.

Я схожу с ума?..

Дист, Бельгия

два дня спустя

Солнце садилось, заливая яркими лучами просторную кухню, полную заботливо расфасованных в стеклянные баночки пряностей и трав; сухой букет лаванды все еще стоял в стеклянной вазе на столе, наполняя весь дом тонким успокаивающим ароматом, и метелки высохшего мискантуса придавали дикий, природный шик пустому светлому пространству, в котором не было ничего чуждого, лишнего.

Здесь, в пыльном, пахнущем вездесущей лавандой старом доме, она наконец-то чувствовала себя спокойно.

Горло сдавило непонятным спазмом, и Габриэль улыбнулась сквозь слезы, охваченная ощущением какой-то светлой печали. Бабушка, упрямая и гордая, до конца осталась верна себе: она презрела все условности и традиции, лишив наследства собственного сына, чтобы отдать то, чем так дорожила, внучке. Ее убежище, ее дом. Место, куда всегда можно было вернуться.

"M'n zonnestraal, мой солнечный лучик…"

Она так хотела запретить делать из девочки охотницу на демонов, городскую сумасшедшую, подчиняющую жизнь религии и устаревшим обрядам…

Габриэль невесело улыбнулась, перебирая шкатулку с украшениями бабушки. Эта золотая цепочка вычурного плетения, украшенная подвеской-монетой с профилем какого-то римского императора, была на Лауре тогда, когда она явилась в дом ее родителей, отвоевывать свободу внучки…

Габриэль бережно закрыла крышку сундука с драгоценностями, но оставила в ладони ту самую цепочку, что была любимым украшением бабушки. Медленно поднесла ее к шее, остановилась, разглядывая чеканный римский профиль, — и уверенной рукой застегнула ожерелье на себе.

Ее наследство. Та жизнь, тот шанс, что подарила ей бабушка.

Она едва заметно, сквозь зубы улыбнулась самой себе в отражении оконного стекла. Отчаяние, мрачным шлейфом тянущееся вслед за ней с той самой ночи, немного отступило. Не настолько, чтобы обо всем забыть и с новыми силами смотреть в новый день, нет. Но настолько, чтобы быть способной жить дальше — потихоньку, шаг за шагом, осторожно пробуя на ощупь незнакомые воды.

Габриэль запрещала себе думать о Филиппе, запрещала вспоминать, запрещала чувствовать — и знала, что рассыплется на части, стоит лишь дать себе слабину хоть на секунду.

Она лишь на секунду позволила себе закрыть глаза…

Филипп стоял перед ней в серебристом свете Гойи, и это серебристое мерцание лишь придавало жесткости его чертам. Решительный, упрямый. Человек, который уже не отступит назад. Человек, которому бесполезно доказывать.

Ее видение повернуло голову, сливаясь с профилем на подвеске-монете…

И почему она никогда раньше не замечала сходства?..

Габриэль выдохнула с полувсхлипом и вышла в сад, мягко закрыв за собой дверь дома, которому было предназначено стать убежищем.

Нельзя ни к чему привязываться. Ни к чему, ни к кому. Не ей.

Sola, mejor sola…[4]

Вечерние тени уже легли на сад, перемежаясь с последними лучами закатного солнца. Габриэль задумчиво смотрела на тронутую сухой желтизной траву, в которой, несмотря на зиму, угадывалась зелень; там, ближе к беседке, алели в ярком закатном свете полузасохшие, похожие на лезвия римских мечей, листья травянистого злака, императы.

Как в том ее сне.

— Ты все-таки вернулась, — в мужском голосе, суровом и лишенном малейшего сочувствия, не было удивления.

Она обернулась и увидела у калитки своего отца.

Стефан ван дер Стерре, чьи волосы давно посеребрила седина, не так уж и изменился за последние несколько лет: он все так же держал прямо спину, все так же заглядывал прямо в душу темными глазами испанского инквизитора.

— Я вернулась, — зачем-то согласилась она.

Убегать от себя было бесполезно.

Габриэль

Я босиком иду по паркету к окну; рубашка ярко белеет в темноте, и спутанные волосы навязчиво лезут в глаза. Распахиваю окно навстречу ночи и ветру, встаю на лунную дорожку на полу.

Двадцать пятое декабря. Рождество. Полнолуние. Полный набор мистической чуши на мою повинную голову.

Боги, зачем женщине гордость?

Фил, я скучаю по твоему смеху, скучаю по твоему пониманию, скучаю по твоим прикосновениям, вызывающим дрожь во всем теле, по откровенным взглядам и бесстыдным словам.

Без тебя в моей жизни нет ни музыки, ни света. Я сдохну без тебя.

Не возвращайся, потому что я упаду перед тобой на колени и буду пресмыкаться, забыв, как умею сжигать мосты.

Не возвращайся, оставь мне последние капли моей гордости и осколки моего разума, я не смогу улыбаться и делать вид, что все будет хорошо. Не будет.

Не возвращайся, потому что ты можешь вернуться, только простив меня, а это слишком большая роскошь, бесценный дар, бисер перед свиньями. Прощение — не для меня, я этого не заслуживаю.

Не возвращайся, я не принадлежу, никогда не смогу принадлежать твоему миру; у меня другая судьба. Если ты меня простишь, я вновь тебя обману, приведу беду на твой порог; лишу тебя всего, не подарив ничего взамен.

Я откидываю голову назад, закрываю глаза и со стоном сползаю вниз по стене. Пол холодный, но какая, к черту, разница. Внутри меня намного холоднее, там вечная мерзлота, скрутившая в тугой ледяной комок мое нутро.

Я люблю тебя.

Не возвращайся.

[1] Мне никогда не было ничего нужно от тебя

И все, о чем я просил, — это правда

Ты показала язык — и он был раздвоен

Твой яд был смертелен, я почти поверил тебе (англ.)

[2] Делай что угодно, кроме войны (англ.)

[3] Габи. Для меня — цель всегда оправдывает средства… всегда (фр.)

[4] Одна, лучше одной… (исп.)

Аркан XII. Повешенный

Аркан XII — Повешенный

Now you call my name feels not the same Why should I go? You poison my veins nothing remains I´m lost in a dream

Winter Dawn, Valley of the Beast[1]

Дист, конец мая пять месяцев спустя— И это все?.. — Фраза прозвучала осуждающе и слегка презрительно; девушка с темным растрепанным пучком волос брезгливо обошла по кругу соперницу, скрипя кожаными ботинками по песку. Квадрат импровизированной арены был обсажен низкой живой изгородью из самшита, отграничивая тренировочную площадку от зеленых просторов сада; жаркое майское солнце ощутимо припекало, добавляя дополнительных неудобств обеим девушкам, одетым в свободные черные комбинезоны.

В воздухе стояла духота; на горизонте клубились низкие, грозовые тучи, на фоне которых еще ярче казалась зелень и темнее — фиолетовые пятна цветущей сирени.

— Все. — Отдышавшись, Габриэль перекатилась по песку и села, отряхивая ладони от мелких камешков. Ее костюм, черный в серую камуфляжную крапинку, был в пятнах темной зелени от свежей травы — поначалу спарринг начался за границами арены, продолжившись уже там, где и полагалось. — Но зато я могу написать тебя маслом на эпичном полотне. «Моника и молния Ареса». Или ты предпочитаешь что-то ближе к современности, убийство Марата?..

— Смешно, — мрачно отозвалась Моника, не улыбнувшись. Она даже не запыхалась, как будто бой не стоил ей никаких усилий, и Габриэль со вздохом пропустила между пальцами пряди длинного хвоста. — Но, если серьезно, я ожидала большего. Куда делась вся твоя подготовка?.. И ради этого Стефан гонял нас по всей Европе, отыскивая тебя?!

Укол раздражения был неожиданно сильным.

— Прошло много лет, — буркнула Габриэль, принимая предложенную руку. Яркое майское солнце слепило глаза, и она не сразу осознала, что Моника вовсе не намеревалась помогать — наоборот, пренебрежительно улыбнувшись, заломила ее руку за спину, роняя противницу обратно на песок.

— Безнадежно, — констатировала девушка с пучком, усевшись сверху на поверженного врага. Она слегка надавила на руку Габриэль, и в ответ прилетел едва слышный стон. — Больно? — с бездушным любопытством осведомилась Моника.

— Иди к черту, — пробормотала Габриэль, отплевываясь от песка. Маленький садик ее дома в Дисте оказался неплохой тренировочной площадкой — жаль лишь, что на домашней арене она не блистала. Как, к сожалению, и во всех предыдущих встречах с Моникой. — Встану и отомщу.

— Ну да, ну да, — скептическую улыбку Моники можно было почувствовать в ее тоне. Она встала и шагнула назад, позволяя противнице подняться. — Интересно, как ты вообще умудрилась справиться с тем идиотом у фонтана?..

Майский полдень внезапно показался ледяным. Габриэль провела ладонью по собранным в хвост волосам, стряхивая песок; она была рада тому, что сейчас Моника не видит ее лица. Подруга детских лет не могла, не должна была знать о том вечере в Берлине, когда на них с Филиппом напала уличная банда; Габриэль не рассказывала об этом никому — и сейчас терялась в догадках, пытаясь понять, как Моника вообще узнала об этом давнем событии.

Перед глазами вновь мелькнула залитая дождем площадь, ясное намерение нападающего — и ее собственная, начисто лишенная страха злость. Кажется, тогда одно присутствие Филиппа придало ей сил, компенсировав недостаток опыта в реальных драках.

— Он слишком увлекся своими мечтами. — Нужно было что-то ответить, и, кажется, ответ даже показался Монике удовлетворительным. Девушка фыркнула и подняла руки к голове, распуская и без того растрепанный пучок. Черные вьющиеся волосы упали ей на плечи, придавая внезапное сходство с Медузой.

Что там было в мифе?..

Ах да, ее взгляд, взгляд Горгоны, обращающий в камень… взгляд Моники, бесстрастный и спокойный, не был зеркалом ее души — оставалось лишь гадать, что за тайна кроется за этими странными ореховыми глазами.

Рассеянно поправив капюшон комбинезона, Габриэль обернулась на скрип калитки — и ничуть не удивилась, увидев на дорожке Клауса, брата Моники и еще одного товарища по их странному темному детству.

Она помахала старому знакомому рукой, повернула голову к Монике — и замерла на месте, завороженно разглядывая завихрения энергий вокруг тела девушки. Алый цвет агрессии, пронизанный черно-багровыми жестокими завитками; радужное, почти ртутное серебро скрытых намерений, обмана, помноженного на все ту же жестокость.

По позвоночнику продрала холодная дрожь. Габриэль вновь начала видеть ауры — и в этот раз видения были ясными и четкими, совсем не такими, как в детстве. Истинная суть вещей проявляла себя по-разному, но видеть правду сквозь иллюзии всегда было ее талантом.

Моника что-то скрывала, и ее секреты были опасными.

Но, опять же, кто из них был без греха?..

— Как тренировка? — Даже повзрослев, Клаус все равно не потерял сходства со взбалмошным щенком; его вечно разлохмаченные волосы не поддавались дрессировке, а поворот головы с улыбкой на мгновение напомнил Габриэль кого-то еще, кого-то из недавнего прошлого, нежданных встреч.

Темная тропа ассоциаций, начатая словами Моники, привела ее к воспоминанию, которое сложно было прогнать прочь.

Она шагнула вперед и протянула руки, ухватив приятеля за ворот голубой рубашки.

— Это же был ты, — уверенно сказала Габриэль, глядя Клаусу в глаза. Черт на карнавале, веселый и куртуазный — до момента выстрела в ночи; черт, упорно попадающийся ей на пути, раскланявшийся перед ней перед нападением на Филиппа. — Тогда, ночью, на карнавале.

— Да, я. — Он не посмел ей соврать; Клаус был на голову выше Габриэль, физически сильнее, но все равно, казалось, с детства испытывал перед ней какой-то непонятный страх. Достаточно было спросить прямо, чтобы из него, как из дырявого мешка, посыпались на песок все его тайны…

— Зачем вы охотились на него? — Моника, Клаус, их откровения — все это окончательно превратило ясный день в полный тумана сумрачный вечер; ей стало холодно, и Габриэль зябко передернула плечами.

— Спроси у него. — Клаус едва заметно дернул головой, указывая себе за спину.

Стефан ван дер Стерре по-хозяйски властно открыл калитку, ступая по дорожке так, словно она принадлежала ему испокон веков.

Габриэль молча смотрела, как отец идет по вымощенной черной плиткой тропе. Стоял жаркий день, и рубашка с короткими рукавами оставляла открытой татуировку на его предплечье — такую же звезду, что была и у нее.

Стерре, фамильное имя, было непосредственно связано с тем, как называла себя организация, во главе которой сейчас стоял Стефан: Ordo stellaris. Они называли себя венаторами, охотниками. И все предки Габриэль так или иначе принадлежали этому ордену, издавна посвятившему себя борьбе с темными силами, — до Лауры, которая считала фамильное предназначение глупыми предрассудками и детскими сказками.

— Как она? — Стефан обратился к Монике через голову Габриэль, но девушка давно привыкла к его нарочитому пренебрежению. Казалось, отец принял ее возвращение как должное; он вел себя так, словно всегда знал, что ей суждено вернуться, — и в этом была своя светлая сторона, потому что Стефан ни в чем не упрекал блудную дочь.

Но при этом Габриэль почти никогда не оставалась одна; Стефан позволил ей жить в бывшем доме Лауры, находившемся рядом со старой фамильной церковью, но даже здесь, в доме-убежище, кто-то все время был рядом — заходил проведать, навязывал тренировку, занимал разговорами... Множество мелких совпадений и случайных встреч с самого начала уверило Габриэль в том, что за ней установлен надзор.

Чаще всего на пороге появлялись близнецы, Моника и Клаус; к их компании она относилась со скрытым, молчаливым подозрением. В прошлом Габриэль дружила с Клаусом, он помогал ей держать связь с Лаурой, был пособником бесчисленных каверз и влекущих за собой суровое наказание проделок… но это было давно. Он изменился; пожалуй, ошибкой было оставлять его с Моникой.

Габриэль чуть не рассмеялась своим мыслям. Наивно, глупо. Как будто тогда она могла что-то сделать, могла оторвать земного и жизнерадостного Клауса от его сестры-близнеца, уже тогда серьезной и по-настоящему склонной верить во все то, чему их учили.

То, чему их учили…

Стефан наконец закончил обсуждать с Моникой прогресс дочери — вернее, его почти полное отсутствие; Габриэль и сама знала за собой это слабое место — как будто в отсутствие Филиппа, дававшего ей силы сражаться со всем миром, она в одночасье лишилась и всякого желания участвовать в этих боях. То ощущение жизни, которым она упивалась в Лондоне, ночные драки и странные приключения — все это осталось позади, и теперь каждая драка, каждый тренировочный спарринг напоминали ей о том, что было потеряно навсегда.

— Нужно тренироваться больше, — сухо проронил Стефан, рассматривая дочь темными глазами конкистадора. — У нас есть цель, и ради нее стоит постараться.

Габриэль пожала плечами, не удосужившись ответить, и ее отец, мгновение помедлив, вновь повернулся к Монике.

— Я надеюсь, ты вложишь больше души в то, что делаешь. Мне нужны результаты. — Резко кивнув, он повернулся и направился к калитке. Клаус, тень Стефана, ушел за ним — молча и не прощаясь. Моника смотрела им вслед — и Габриэль, случайно взглянувшая в лицо старой знакомой, не без удивления увидела вспышку боли в ее глазах, почти сразу же сменившуюся тоскливым отчаянием. Так смотрели собаки, которым предстояла разлука с хозяином; дети, чьи старания не оценили по заслугам…

Моника еле слышно выдохнула, и привычная маска вновь вернулась на ее лицо. Она обернулась к Габриэль, ладонью захватив всю массу распущенных волос с целью вновь скрутить их в пучок.

— Еще раз?.. — ее голос больше не был равнодушным, теперь в нем звучали нотки раздражения.

— Почему ты меня ненавидишь? — Старая привычка говорить в лицо то, что она думает, часто оборачивалась для Габриэль проблемой. Она с вызовом и одновременно с любопытством смотрела в лицо противницы.

Воцарилось молчание. Затем Моника сухо хохотнула и убрала ладонь, позволяя волосам вновь рассыпаться по плечам. Где в кроне раскидистого клена запела птица, заливистой трелью радуясь солнцу.

— Почему?.. А ты сама не догадываешься, принцесса?.. — Черноволосая девушка шагнула вперед, и Габриэль пришлось запрокинуть голову, чтобы удержать ее взгляд, — Моника была почти на голову выше. — Потому что ты ему важна. Потому что у тебя было все — и ты это бросила, отказалась! Потому что тебе стоит лишь протянуть руку, чтобы получить все, чего я когда-либо хотела… положение в Ордене, дар, семью!..

Одного у Стефана ван дер Стерре было не отнять — этот человек знал, что такое сосредоточенность на цели. Пожалуй, это качество вполне можно было назвать верностью… если принимать за точку отсчета не движения души, а упорное, слепое посвящение себя одному-единственному делу. Он никогда бы не стал изменять жене — но Моника, по-щенячьи влюбленная в главу Ордена, была неприятным и неожиданным открытием.

Стефан испытывал легкое, затаенное презрение ко всем женщинам — и, как в каком-то внезапном прозрении поняла Габриэль, именно этим он зацепил Монику; Монику, которой всегда было нужно доказать, выделиться среди прочих, стать первой среди равных.

Но это место в Ордене было отдано его дочери.

— Я этого никогда не хотела, — тихо сказала Габриэль, по-прежнему не отводя взгляда. — Я считала вас друзьями.

— Я никогда не была тебе подругой!.. — Моника почти зашипела ей в лицо, внезапно теряя выдержку. — Но ты, ты пыталась забрать у меня даже дружбу брата, прекрасно зная, что, кроме него, у меня никого нет!.. Он помог тебе в твоем безумном побеге, а последствия остались нам!.. Ты хоть представляешь, что было потом?! И сейчас мы опять разгребаем за тобой эту кучу дерьма, мы рискуем жизнью, потому что ты оказалась рядом с тем, кого нам сказали уничтожить!..

Откровение обрушилось ледяным водопадом. Итак, вот она, причина нападений. И тут же, рядом — причина бешеного взгляда Моники, сурового пренебрежения отца.

Отвечать на обвинения было бесполезно. Как было, наверное, бесполезно и переживать — но Габриэль все равно не могла не чувствовать боли, понимая, как страшно она ошибалась в своем представлении о мире; какой ошибкой было отвергать дар — и обманываться в итоге, как все прочие люди…

Знать всегда было лучше.

Но как же иногда это было больно…

Моника резко развернулась и вылетела прочь со двора, с силой хлопнув калиткой; из кустов у входа вспорхнули испуганные птицы.

Они хотели убить Филиппа.

Габриэль чувствовала важность только что случившегося откровения, но сейчас не могла осознать в полной мере, что с этим делать, как поступить. Одно она знала точно — Моника не была ей подругой. Да и Клаус больше не мог считаться конфидентом… некогда веселый и живой, он изменился за эти годы, и Габриэль вновь остро пожалела, что не в ее власти было дать ему шанс.

Люди не были теми, кем казались; друзья в любую минуту могли предать… дар верить людям был еще опасней того, другого.

Габриэль оставила калитку открытой и ушла в дом; прохладные стены давнего убежища вернули ей подобие душевного равновесия, позволили всерьез задуматься обо всем, что стало ей известно за последних полгода.

Она жила в Дисте уже почти пять месяцев, и первоначальное горе постепенно сменилось усталым безразличием. Стефан утверждал, что она должна принять свою судьбу, то, для чего была рождена… и у Габриэль, дважды потерпевшей поражение при попытке начать другую жизнь, не было больше сил сопротивляться.

Долгие часы медитаций помогли ей вновь восстановить связь со своим причудливым, ускользающим даром. Мир вновь делился на цвета; черный и белый распадались на мириады оттенков, большая часть которых принадлежала спектру лжи. Она видела, что все ей лгут, — и от этого еще больше замыкалась в себе; молчала, не вступая в теологические дискуссии со Стефаном; не отвечала на поддразнивания Клауса, холодную агрессию полубезумной Моники.

Иногда ее вновь тянуло рисовать — но никогда, ни разу она не позволяла себе изобразить Филиппа. На холсте причудливыми яркими мазками оживали сады; ветер гнал по небу штормовые облака… однажды, в страшную грозу, разразившуюся над ее мансардной спальней, Габриэль написала маслом человека, державшего в руке огненный меч, — и утром отнесла холст в зал, повернула к стене, не желая видеть знакомую татуировку-шрам на его плече.

Шлейф того вечера в Лондоне, жестоких слов МакГрегора даже здесь тянулся за ней незримой тенью.

«Я простил бы тебе все… но не отца». И голос Филиппа, душераздирающе мертвый, совершенно чужой. И осознание того, что с Бруно Хорстом случилась беда.

Тогда, в тот последний вечер, ей действительно казалось, что она виновата во всех смертных грехах, начиная с измены и обмана.

Прошло почти полгода; эмоции схлынули, но время не пролило нового света на события и их последствия. Габриэль по-прежнему не знала, что дало Филиппу повод обвинить ее в случившемся, но понимала, что у нее больше нет выхода.

Ее жизнь принадлежала отцу — уже хотя бы потому, что ей некуда было больше идти. Ее друзья не были ей друзьями по-настоящему; когда-то давно — возможно, но со временем они стали другими людьми, и на этой основе больше нельзя было возвести построенный из хрупкого доверия мост.

Пожалуй, сейчас Габриэль бы обрадовалась даже Марку — уже просто потому, что он был нормальным, обычным человеком, живущим в совершенно ином мире... но нет, она уже ходила этим путем, и тропа оказалась темной и страшной.

…Она блуждала по дому, не находя себе места. Поднялась наверх, в мансарду, переоделась из комбинезона в ярко-синюю рубашку и заляпанные краской джинсы, взяла в руки кисть — и вновь бросила ее у мольберта; настроения писать не было.

Открыв потайной ящик причудливого резного столика, Габриэль достала оттуда кинжал с черной рукоятью и со вздохом провела подушечкой пальца по резным виткам узора. Мансардные окна были открыты, и звук скрипнувшей калитки заставил ее нахмуриться. Вернулась Моника?..

Быстро сбежав по ступенькам вниз, Габриэль рывком распахнула дверь — и молча уставилась в знакомое лицо Даниэля Ферле.

— Впустишь? — Он не поздоровался, не сделал попытки пошутить; просто стоял у порога, с каким-то странным любопытством ожидая ее ответа. Он крутил в пальцах длинный алый лист императы, так похожий на окровавленное лезвие римского меча. Нечаянно надломив, мимолетно скривился и бросил лист на дорожу.

— Входи, — сказала Габриэль, отступая в сторону с порога; по затылку продрал холодок, словно она сказала то, что не следовало. Даниэль прошел внутрь, бросив заинтересованный взгляд в сторону лестницы, ведущей наверх; покосился на нож, который Габриэль по-прежнему продолжала сжимать в руке, но никак не прокомментировал увиденное.

— Итак, теперь ты живешь здесь, — он не спрашивал, просто констатировал факт.

— Да. — Она прошла за Даниэлем в зал, полупустой и светлый, несмотря на так любимую Лаурой темную ореховую мебель. Солнечный свет лился из огромных окон на зеленоватый ковер, вызывая ощущение выстеленного покровом мха леса; у дальней стены стояло фортепиано — а на нем, повернутый лицевой стороной к стене, стоял тот самый холст с человеком, сжимающим в руке меч.

Даниэль прошел на середину зала и обернулся к ней.

— Ты так долго убегала… и опять вернулась назад. — Он взирал на нее с непонятным, почти жадным любопытством — как смотрят на обломки кораблекрушения.

Возможно, он чувствовал, что на нем лежит часть ответственности за все, что произошло?.. Но это не снимало ее собственной вины — и она прощала Даниэля, не простив себя.

— Наверное, здесь мое место. Я устала. Устала убегать и пытаться жить другой жизнью, — рассказывать все, честно и без недомолвок, было просто; так было меньше проблем и тайн, меньше шансов угодить в ловушку, о которой и не подозреваешь. Больше никогда. — Ничего не выходит. Даже когда думаешь, что наконец-то и ты знаешь, что такое — счастье.

Он не пытался оправдаться, как не пытался и поговорить о произошедшем. Вместо этого обвел взглядом стены зала и прищурился на единственную картину, висевшую на его стенах: офорт Гойи, сон, на котором спящий человек видел в мечтах воздушный, легкий замок... но нечисть вокруг спящего ясно намекала на лживость его видений.

— Зачем ты наказываешь себя так, Габи?..

Она пожала плечами и шагнула вперед, ступив прямо в пятно солнечного света.

— Потому что так справедливо. — Она видела, что Даниэль впадает в непонятное раздражение от ее ответов, но даже не пыталась понять, почему.

— Что — справедливо?

— Каждое действие влечет за собой последствия, — ровно сказала Габриэль. — Вот, это они.

— И что же ты сделала?.. — с каким-то жестоким любопытством осведомился Даниэль. — Его отца ранили в уличных разборках, у одного из нападавших оказалась татуировка, похожая на твою, и чудесный идеальный МакГрегор попросту сорвался на тебе за неимением лучшей цели… где здесь твоя вина?

У нее перехватило дыхание; Габриэль молча смотрела на стоящего перед ней мужчину, сказавшего ей то, о чем она до сих пор не знала. Еще один мазок лег на пестрящий белыми пятнами холст, придавая контрастных теней и объема незаконченной картине.

Звезда Ордена… так вот ответ, ответ, объясняющий многое, нет, объясняющий все, вообще все, что произошло…

Вспоминая, тщательно перебирая сказанные слова и совершенные поступки, Габриэль почти угадала цепочку событий, давших МакГрегору повод обвинить ее в предательстве. Угадала и то, что в случившемся с Бруно был как-то замешан Орден, замешан Даниэль, которого она дарила своим доверием, отказывая в этом Филиппу…

МакГрегор был к ней несправедлив — но это не отменяло случившегося, не умаляло градуса ее вины. Пусть эта вина и была лишь в том, что их пути пересеклись.

Филипп, мистик и католик, поверивший своим видениям; он хотел спасти ее от смерти, но лишь привлек эту смерть на свой порог. И она нашла другую жертву.

В этом была ирония, от которой опускались руки.

— Скажи, что я неправ. — Габриэль видела злость и разочарование Даниэля; они стояли в шаге друг от друга, и он сделал движение, словно пытаясь прикоснуться к ней. Она легко, почти незаметно отстранилась и заметила, что это ему не понравилось. Но это ее больше не трогало.

Даниэль уронил руку и отступил прочь; подошел к фортепиано и взялся гибкими ловкими пальцами за холст, развернув его изображением к себе. По его лицу скользнуло неуловимое, чужое выражение.

— Ты неправ, — отозвалась Габриэль, смотря на изображение Филиппа поверх его ладони. Она прокрутила в пальцах нож — и полным горькой иронии движением приставила его к груди, там, где под яркой синей рубашкой глухо билось сердце. — Но это уже неважно.

— Ты простишь ему все. — Даниэль был зол, это было видно, но его расстройство больше ничего не значило. Она больше не верила в дружбу, не верила в любовь. Не верила ни во что.

Габриэль подняла левую руку к волосам, скручивая их в тугую спираль; Даниэль молча следил за тем, как она подносит лезвие ножа к шее.

Кинжал оказался острым: темные волосы, срезанные единым сильным движением, рассыпались по полу.

— Так мне лучше, правда? — Она встряхнула копной коротких волос. — Еще одна новая жизнь?..

Даниэль долго-долго смотрел на нее; в изменчивых глазах, где лед мешался с неверными оттенками аквамарина, таилось выражение, которое невозможно было расшифровать. Габриэль приставила два пальца к виску, раскрыла их циркулем и провела по своим волосам. — И две красные пряди.

— Печать, — непонятно проронил он, убирая ладонь от холста и отступая в сторону.

— О чем ты? — Габриэль непонимающе вскинула на него глаза.

— Нет, ни о чем, — слова звучали ложью. — Я пойду.

Она молча смотрела, как Даниэль выходит в дверь, окунаясь в жару майского дня; за ним по пятам следовала уже знакомая сущность — аморфное, лишь отчасти человекоподобное желтоватое пятно, в руках-отростках которого сейчас угадывалось некое подобие старинного копья.

Но тень за спиной Даниэля Ферле не была ему угрозой: наоборот, она стелилась ему под ноги верным псом, ожидающим одобрения…

Габриэль отвела взгляд и посмотрела на пол, где в солнечном пятне рассыпались по ковру отрезанные пряди темных волос.

Я больше не дам тебе войти.

Кто бы ты ни был.

Лондон

Тихая, спокойная квартира Марка Шоффилда по-прежнему была ей чужой; Лиза аккуратно, совершенно неслышно вынула ложку из чашки с чаем и нарочито спокойно положила ее на стол.

Желание размахнуться и изо всех сил швырнуть эту ложку о стену было практически неодолимым.

— Я не знаю, что делать, — устало и слегка беспомощно признался Марк. Он стоял к Лизе спиной, задумчиво рассматривая сквозь распахнутое окно маленький дворик внизу; буйство зелени разбавляли цветущие рододендроны, фиолетовыми и алыми пятнами мелькающие среди яркой листвы. — Стефан просил дать ему время… но прошло уже полгода. Наверное, я должен ехать в Дист.

Солнце падало на его светло-голубую рубашку и брюки цвета пустыни, зажигая золотистым ореолом коротко стриженные каштановые волосы; внешне Марк казался воплощением английской сдержанности — но в этом обманчивом спокойствии таился изъян, разрушающий все.

— Ты по-прежнему ее любишь, — в словах Лизы была уверенность обреченности. Все было зря — все эти годы неразделенных чувств, все эти месяцы, что она служила поддержкой, утешением, верным другом, с которым можно было поговорить, излить душу… сердце Марка было отдано другой — и то, что этой другой была ее подруга, лишь добавляло происходящему нотку пронзительной горечи.

Она аккуратно расправила на коленях платье, без надобности разглядывая мелкие полевые цветы узора.

Лиза Уингейт не могла ненавидеть Габриэль ван дер Стерре; все ее воспитание, ее английская кровь восставали против самой идеи подобных бессмысленных эмоций. Игра должна быть честной — иначе не стоит даже пытаться ее начинать.

Но иногда так хотелось дать себе волю…

— Да, — в ответе Марка не было радости. Пожалуй, он и сам понимал бессмысленность своих чувств… но все же не мог не пойти до конца, не убедиться в том, что его надежды тщетны.

Наверное, она могла это понять.

Увериться окончательно, увидеть, что его не ждут… быть может, это поможет забыть и жить дальше?..

Лиза со вздохом запустила руку в волосы; разделила пряди, рассеянно принялась накручивать на палец и без того вьющийся локон.

— Ты поедешь один?.. — Пожалуй, вопрос был глупым. Какой мужчина захотел бы, чтобы у его беды был свидетель?.. Но, вопреки всему, его не хотелось отпускать одного.

Марк повернул к ней голову, слабо улыбнувшись, — и в этой улыбке было столько признания и благодарности, что сердце сдавило щемящей нежностью.

— Я буду рад твоей компании. — Лиза заставила себя улыбнуться в ответ. Она взяла себя в руки: ему не были нужны новые проблемы, ему была нужна дружба и поддержка — и она станет, будет ему другом, если не может сделаться никем иным.

И этого будет достаточно.

***

…Плавятся реальность и мечты, сливается сонная одурь — и явь. И тогда приходит ветер — пронзительный, холодный. Ветер Северного моря, который он ощущает каждой клеточкой тела. Вокруг внезапно расстилается серое море, в котором кое-где громоздятся ледяные глыбы. Он стоит на утесе, позади полыхает костер.

Свобода. Вольный ветер гонит облака. Запах соли — и соль на губах. Он машинально облизывает их, и из ниоткуда приходит зов:

— Фалег!

Голос — мужской, смутно знакомый, трогающий потаенные струны его души. Имя отзывается резкой болью в груди. Море реагирует бурно, ледяными волнами разбиваясь об утес.

Издали доносится отчаянный женский крик. У этого голоса есть имя, и это имя — Габриэль.

Ветер и стальное море. Блики света на коротком, причудливо скошенном мече.

— Кто обидел тебя?

Гаснет костер, слабое пламя не выдерживает резкого ветра. Ветер — живой, у него тоже есть имя, но это имя не вспоминается, ускользает прочь струйками воздуха между пальцами.

Ветер смеется, злорадно шепча:

— Ты вспомнил меня, брат мой, враг мой? Вспомнил, Фалег? Я пришел, пришел отнять у тебя все, что тебе дорого, враг мой.

Он кричит, захлебываясь яростью и непонятным отчаяньем:

— Нет, не надо!

Он умеет убивать. Но не умеет... чего?

Вновь запах костра — и вместо утеса уже туманные леса, и ветер яростно треплет штандарт с волчьей головой, а всадник во главе кавалерии вскидывает перед собой квадратный щит, ожигая злым весельем взгляда из-под темного шлема, в котором угадывается силуэт того же лесного хищника.

Ветер налетает резким порывом — и он резко разворачивается, выдирая из ножен на боку короткий клинок…

Калифорния, Соединенные Штаты

Вместо рукояти рука схватила лишь воздух, но инерцию движения было уже не остановить: Филипп грянулся о пол, в последний момент каким-то чудом успев выставить перед собой ладони.

Привстав на одном колене, МакГрегор метнул ошалелый взгляд на свою пустую руку; пальцы были плохо различимы в полумраке комнаты. Понадобилось некоторое время, чтобы глаза привыкли к темноте и начали различать световое табло со временем на тумбочке у кровати.

Утро. Еще темно, но где-то через полчаса горизонт начнет светлеть, появится из тонкой полоски розового света восходящее солнце...

Заговаривая себе зубы явлениями природы, он старательно душил в себе мысли о Габриэль. Ведь это ее зов только что пришел к нему во сне... во сне-на-грани.

Эль, что случилось?..

Филипп встал, задумчиво сжав ладонь в кулак; нехватка меча из сна ощущалась отчетливо и ясно, словно он на самом деле успел выхватить этот клинок. МакГрегор откуда-то знал причудливый узор царапин на коротком римском мече, знал ощущение вытертой рукояти в ладони… он еле слышно чертыхнулся сквозь зубы.

В его новой квартире, пустой и стерильной, не было ни камина, ни свечей: он боялся новых видений, уже зная, что они ничего не могут предотвратить и изменить, могут лишь окончательно разрушить его жизнь сплетенным с ними страхом.

Но вместо грез о будущем все чаще приходили сны: каждый раз они были все страшнее, все тяжелей, будто компенсируя собой отсутствующие видения. Иногда Филиппу казалось, что у него просто не осталось сил на защиту, и с каждой ночью кошмары становятся сильнее… становятся яснее и четче.

И этот всадник в волчьем шлеме… его взгляд казался знакомым, но упорно ускользал из памяти, как будто этот человек никогда в реальной жизни не смотрел — так.

Филипп отдернул штору затемнения и сел на подоконник, утомленным взглядом наблюдая, как над парком у дома всходит солнце. Сероватая предутренняя мгла быстро сменялась золотисто-розовым сиянием, напоминая о других рассветах, проведенных в другом городе, не в одиночестве…

Он вновь выругался и с досадой врезал раскрытой ладонью по стене. Еще не хватало переживать за нее, тревожиться о ней. Прошлое — прошло́, он не хотел вспоминать ее имя, вновь видеть перед внутренним взором ее лицо с огромными зелеными глазами, не хотел даже думать о ней.

И собственная реакция — это предательское «что случилось», соединенное с именем, которое он в трезвом уме старался даже мысленно не упоминать, — наполнила Филиппа яростным отвращением к себе.

Нашел, кого вспоминать.

Сквозь раздернутые занавески проник яркий луч калифорнийского солнца, намекая на грядущую жару; воздух, пусть и по-утреннему свежий, нес в себе слабую нотку гари — штат уже окружало кольцо привычных пожаров, случающихся год от года с регулярностью сезонных штормов.

…И все же холодный ветер из сна не ушел насовсем; он еще таился где-то на окраинах сознания, вызывая холодные мурашки по хребту.

Филипп потер рукой лицо и соскользнул с подоконника; нужно было вставать — пусть сегодняшний день и был технически выходным на его новой работе. Рассвет был хорошим временем, временем, когда уходили прочь видения и сны… и МакГрегор все больше сознавал, что каждую ночь старается просто дожить до утра.

В его холодных, безликих апартаментах не было места ничему личному. Серые стены, белая мебель, черные жалюзи на окнах. Мара, оставшаяся в Лондоне под присмотром Ангелов, не оживляла своим присутствием этот дом, и Филипп все чаще ловил себя на мысли, что все больше скучает по своему единственному другу.

Он чувствовал обиду Вальтера, его неприязнь, недоумение от того, что друг не желает принимать на себя ответственность за наследие Хорста, — и не мог объяснить, что это было слишком больно, слишком по живому; он не мог управлять Ангелами так, как управлял Бруно, не вспоминая каждую секунду то, как это делал его отец.

МакГрегор каждый день звонил в Берлин — чтобы вновь услышать все то же страшное «без изменений», сказанное равнодушным, привыкшим к людскому горю голосом одного из медицинского персонала клиники.

Однажды ему придется вернуться, Филипп это знал; но время еще не настало — и это тягостное, непривычное для него ощущение бездействия помогало фиксировать момент мухой в янтаре.

Рассвет был единственным временем, когда МакГрегор мог почувствовать себя почти прежним. Ночи были отданы снам, день — продолжению старого кошмара.

Прошло почти полгода. Время, за которое следовало забыть все плохое, начать новую жизнь; завести новые знакомства, оставить позади прошлые несчастья.

…Но нет. Он стал подозрителен, нелюдим; все были способны на все.

После нее, после Габриэль, которой он верил так, как не верил никому и никогда.

Он думал, что сможет начать все сначала. Их разделял океан, и злые силы не могли пересечь барьер текущих вод...

МакГрегор не был в церкви с момента переезда — и дело было даже не в том, что он не чувствовал себя достойным войти в освященные стены; просто церковь Америки не была церковью Старого Света. Бездушная, безликая, погрязшая в обрядовом хаосе, она не могла дать утешения душе — и это тоже добавляло в чашу его горестей.

Штаты, их дружелюбная неискренность, неформальные отношения, за которыми не стояло душевной теплоты, вызывали в нем все то потаенное, британское, что, казалось, было глубоко похоронено внутри. Он не мог стать здесь своим — в этой стране, по которой никогда не ступала железная пята легионов Рима.

Легионы. Мысль была откровенно чуждой, вызывала к жизни их с Ферле последнюю встречу, отдававшую привкусом безумия.

МакГрегор не хотел лишний раз думать о Ферле, размышлениям о нем было и так отдано слишком много времени.

«Флемаль» продал проект «Арженте»; МакГрегор знал это, где-то на периферии сознания отметив для себя слова, сказанные Даниэлем в стенах его дома. Но слова все еще были просто словами, они не несли в себе вещественности, реальности, которую можно было попробовать на ощупь, — и последствия этой цепочки стали ясны лишь тогда, когда Филипп попал в лабораторию на своей новой работе.

Он почти не удивился, увидев уже знакомые плавные линии смертельного оружия. Красивые, изящные, смертоносные — как все, что выходило из рук «Флемаля», из рук прославленных бельгийских оружейников.

Американцы почти не изменили дизайн; строго выверенные контуры пистолета стали еще более плавными, создавая обманчивое впечатление мягкости. Странное усовершенствование для Штатов, издавна тяготевших ко всему грубому и массивному.

Они разрабатывали прототип нового пистолета, назвав его изящно и по-своему страшно — Quicksilver, «ртуть». По-своему название было близко тому самому проклятому «серебру», и Филиппа уже не удивила все та же по-прежнему непонятная, но уже привычная реакция на выстрел из нового пистолета.

Его по-прежнему мутило от одного вида оружия, и никакого рационального объяснения этому не находилось.

Проекту предрекали успех — последние годы все сильнее ввергали мир в пучину военных конфликтов, а сами Соединенные Штаты были лидером по продажам оружия внутри страны, и на новый пистолет были уже заранее подписаны контракты.

Даниэль вновь его переиграл. Действительно, он говорил про патент, про продажу разработки за океан — но кто мог знать, что Филипп вновь будет работать на концерн, который поставил себе цель довести до ума прототип «Арженте»?..

Вряд ли это было настоящим планом; зачем Дэну было желать, чтобы Фил вновь изучал это оружие? И все же ощущение некой подлости не проходило.

Филипп глубоко вдохнул и резко выдохнул, отставляя в сторону опустевшую кофейную чашку. Он поймал свое отражение в оконном стекле и поморщился: постоянный недостаток сна уже давал о себе знать, и темные круги под глазами предательски намекали на то, что и у его сил есть свой предел.

Впереди был долгий день, который было совершенно нечем занять. Но он всегда мог явиться на работу и сделать еще одну попытку понять, что же не так с этим оружием…

Берлин, вечер

Вдоль длинной, но узкой улочки тянулись высокие оранжевые фонари; старинную брусчатку давно заменили современным асфальтом, и это удобное обстоятельство позволило двум байкерам, сейчас чесавшим языки под самым ярким фонарем, проехать на место с комфортом, не теряя гайки, детали и выдержку на проваленных старых камнях дороги.

— …И что, она серьезно сейчас с Десперадос?.. — Курт, высокий жилистый байкер с причудливым хвостатым шлемом, с отвращением сплюнул на дорогу. — Миранда?.. Надо шепнуть словечко Вальтеру, пусть порадуется за кошку драную. А то он до сих пор недоумевает, куда ее черти утащили.

— Да клянусь, я ее вчера с ними видел. — второй байкер был больше подростком, и непокорные вихры не пригладил даже шлем — сейчас, впрочем, висящий на руле мотоцикла. Он опасливо обернулся назад, но тут же успокоился, увидев, что улица пуста. — Мы вчера чуток погромили «Дьябло латино», ну, знаешь, который крышуют Десперадос. Так вот, эта блондиночка там была и даже отдавала их парням приказы, представляешь?!..

— Слабо верится, — проворчал Курт, зачем-то попинав носком тяжелого ботинка фонарь. Вздохнув, он наклонился и выудил из широкого кармана карго-брюк тряпку; подышав на нее, байкер заботливо протер зеркала мотоцикла и прилегающие к ним металлические детали. Закончив с этим важным делом, он скосил глаза на товарища и неодобрительно произнес: — И чего это вас понесло их пощипать? Фрилинг не обрадуется. Ты бы был осторожнее, мелкий.

— Да пошел он, — буркнул юнец, опустив глаза на дорогу. — Сидит, размышляет, мешает нашим мстить за Волка! И за всех наших, кому мешают жить Десперадос! Ты же знаешь, что на прошлой неделе они отловили пятерку наших в пригороде, Лось до сих пор в больнице! Навалять им как следует, вот что нужно, а не сидеть, как гребаная статуя Будды!

— Могу понять твою точку зрения. — Курт хмыкнул и с легким снисхождением воззрился на товарища. Он вполне разделял здоровое желание потрепать конкурентов, но при этом отчасти понимал и поведение Фрилинга: Вальтер попросту опасался накалять обстановку, боялся провоцировать Десперадос на активные действия, чтобы не ввергнуть Берлин в пучину уличной войны.

Что ж, отчасти такая точка зрения делала ему честь… вот только Вальтер, заместитель Бруно во всем, кроме настоящего лидерства, не видел и не желал видеть того, что перемирие уже закончилось. Десперадос первыми осознали новые реалии ситуации — и больше не желали сдерживаться. Всякие связи между двумя группировками были разорваны давно, еще в день ранения Хорста, и теперь не терпящие друг друга байкерские банды попросту вершили месть и справедливость на свой манер, не справляясь у начальства.

И, кстати, никто так и не знал, кто заменил Рохо на посту главы Десперадос.

— Вали уже, мелкий, — беззлобно сказал Курт, убирая на место тряпку для протирки мотоцикла; его карманы таили еще немало сюрпризов, о которых не стоило слишком распространяться. Он хмыкнул, не без иронии добавив: — Пока тебя в темном углу не пришибли те, чей клуб ты вчера погромил. И отрасти по дороге немного мозгов, а то до старости не доживешь. Я ж волнуюсь.

— Пошел ты, — обиженно отозвался юнец, вцепившись в руль. — Если хочешь знать, сегодня у нас новый план!..

Его байк взревел, перебудив всех жителей тихого переулка, и через несколько секунд сверкнул огнями уже где-то в конце улицы.

— Понаберут с улицы, — критично пробурчал Курт — и потянул из кармана мобильный телефон, в котором звездочкой был отмечен контакт Фрилинга. Вальтеру, пожалуй, следовало знать, что творят его подчиненные…

Берлин, этой же ночью

Сирены полиции и медиков оглушающе завывали на весь окрестный квартал. Заправка горела так, что Вальтеру опаляло жаром лицо даже через улицу. Тихо чертыхнувшись себе под нос, он обернулся к Курту, наградив тощего байкера откровенно мрачным взглядом.

— Кто-нибудь видел стрелявших?

Тот пожал плечами и ссутулился, сразу став ощутимо меньше ростом. Кожаная куртка поверх футболки смотрелась вытертой и видавшей виды, и таким же сейчас казался и сам Курт, с его заострившимся, худым лицом человека, который не успел предотвратить беду.

— Десперадос, кто еще. Мелкий упоминал, что они погромили дискотеку и собирались сегодня напасть где-то еще… я собирался тебе звонить, но тут мне сказали, что его пристрелили на заправке. Пока я доехал… — Курт кивнул, не глядя, в сторону пожара, наглядно иллюстрировавшего случившееся.

Фрилинг, чья черная одежда почти сливалась с тенями от огромного здания, мрачно смотрел, как пожарные тушат горящий комплекс; подобный градус разрушения был для него непривычным, он не был свойственен развеселой байкерской братии, и Вальтер пока что слабо представлял, как ему на это реагировать.

…Он не был военным лидером — проклятье, он был советником, бухгалтером, стратегом! — и понятия не имел, что делать с воинственной оравой рехнувшихся идиотов, а Хорста больше не было рядом, чтобы взять на себя бремя решений.

Байкеры были не единственным примером — участились локальные конфликты, военные заварушки, как будто мир начал потихоньку сходить с ума. Вальтер чувствовал это всем своим существом, видел в поведении своих подопечных, которых уже нельзя было удержать.

Проблемы были обоюдными: стычек становилось все больше, обе стороны — и Ангелы Ада, и Десперадос — несли потери, но все попытки связаться с Отчаянными, чтобы заключить мир, пропадали втуне, разбиваясь о глухую стену молчания.

Вальтер до сих пор не знал, кто из их капитанов наследовал Рохо; связи были прерваны, наладить диалог было невозможно. Фрилинг уже дошел до такой степени отчаянья, при которой впору было самому спланировать рейд на какую-нибудь из известных баз Десперадос и хорошенько там все погромить, чтобы вызвать хоть кого-то на разговор.

— Как они меня задолбали, — себе под нос пробормотал Вальтер. — И Рохо…

— Ты что, знаешь, куда его черти унесли? — Курт хохотнул, нарочито округлив глаза.

— Кто-то утверждает, что он в психушке, — со вздохом отозвался Фрилинг. — Рехнулся, съехал с катушек, поехал крышей, ушел за белым кроликом. Остальные думают, что его попросту тихо пришили в темном переулке. Лично я думаю, что он жив, но доказательств у меня нет.

— А-а… ну так бы и сказал. — Тощий байкер закатил глаза к небу, наглядно иллюстрируя привычку Вальтера думать вслух.

— Рохо пропал, Хорст час назад умер в больнице, — мурлыкнул женский голос у него под ухом. — Бедный, бедный Вальтер, и с кем же тебе поговорить, чтобы что-то понять?..

Фрилинг резко развернулся и буквально впечатал ладонью в стену дома женскую фигурку с длинными растрепанными светлыми волосами. Рядом сдавленно чертыхнулся Курт, пытаясь закрыть собой от зрителей живописную сцену.

— Миранда. Чего тебе надо? И откуда ты знаешь — про Хорста?.. — Вальтер отчаянно надеялся, что наглая девчонка соврала, чтобы побольнее его уязвить. Он держал ее за горло в прямом смысле слова, но в светлых глазах Миранды вместо страха было лишь злорадное удовлетворение.

— Больно? Должно быть. — Она подняла руки и отвела его ладонь от своего горла. — Не стоит, Вальтер, рядом слишком много полиции. Ты же не будешь нападать на женщину у них на виду?..

Фрилинг скрипнул зубами и сцепил руки у себя за спиной. Миранда одобрительно улыбнулась и небрежно похлопала его по щеке.

— Молодец, заслужил пару ответов. Итак… про Хорста? Конечно, у нас были свои наблюдатели в больнице, как может быть иначе?.. — Она рассмеялась, и Вальтер еле сдержал желание вновь слегка ее придушить. — Что до того, что мне надо… скажем так, наш босс желает пойти на контакт.

— Да ладно, и нельзя было сделать это раньше? — с заметной неприязнью буркнул Курт, опасливо косясь на полицию.

— Ох, нет, — протянула Миранда, широко улыбнувшись ему и Вальтеру. — Она не желает общаться с Фрилингом, видишь ли. Так что…

Две изумленные фразы слились в одну:

— Она?

— А с кем тогда?

— МакГрегор, — с мстительной радостью выдохнула Миранда, вплотную подступая к Вальтеру. — Скажи Волчонку возвращаться. Мы согласны говорить только с ним.

Два байкера молча смотрели, как тонкая, затянутая в черную кожу фигурка исчезает в уличных тенях; ни у одного из них не было ни единой связной мысли по поводу произошедшего.

Бруно. Чуда все же не случилось.

И она — что за «она»?.. — желает говорить только с МакГрегором.

Вечер никак не желал заканчиваться. Вальтер отпустил Курта, вдоволь налюбовавшись на пожар на заправке, но на этом неприятности только начались: полицейская облава на месте очередного столкновения банд, нападение на второй клуб Десперадос, перестрелка на окраине…

В Берлине стояла уже глухая ночь, когда Фрилинг, наконец разобравшийся с оголтелой, совершенно рехнувшейся бандой киллеров, в черный день оказавшейся под его началом, все же решился позвонить другу. Произведя в уме несложные вычисления, Вальтер прикинул, что в Калифорнии должно быть около шести часов вечера; безопасное, приличное время, в которое человек, недавно переживший кровавые бандитские разборки с убийством, может позвонить сидящему в прохладном кондиционированном офисе другу, чтобы… чтобы — что?

Фрилинг, текущий лидер ангелов, который явно откусил больше, чем смог бы проглотить, не был уверен, зачем он вообще звонит Филиппу.

Лидер должен вести за собой. Вдохновлять примером, держать всех в узде, принимать решения.

Вальтер знал, его сила была в другом: в умении предвидеть последствия, в бесконечных размышлениях, которые в итоге не выливались в действие. Он никогда бы не смог, как это сделал Бруно в Шотландии, забрать с собой ребенка, зная, что навсегда будет связан заботой о нем. Просто — сиюминутное решение, веление сердца, от которого нельзя было отказаться, сдать назад.

На подобное были способны единицы, и одним из таких людей был Филипп. Волчонок редко светился в байкерских компаниях, и те немногие, кто его знал, друзья и знакомые — так вышло, что сейчас именно они были командой Вальтера, его подчиненными, людьми, которые все еще удерживали Ангелов от распада и окончательного разложения. Они видели в МакГрегоре наследника Бруно Хорста — даже если он сам и не желал этого замечать, — и они все больше задавались вопросом, когда он вернется.

Не было другой фигуры, равной ему по рациональной жестокости, по умению принимать решения — главному качеству настоящего лидера.

И не было другого подобного идиота, способного оставить в чужих руках управление подобными финансовыми потоками. Фрилинг невесело хмыкнул, мысленно прикидывая, что технически он сейчас был богат как Крез… но и в этом МакГрегор оказался провидцем, он словно угадал, что само делобыло для его друга важнее связанных с ним денег. Кто еще смог бы оставить чужаку — все?..

Вальтер со смешанным раздражением и удивлением думал, насколько же Филипп все же далек от этой жизни. Иногда Фрилинг поражался тому, насколько МакГрегор и Хорст были похожи: будь Филипп родным сыном Бруно, он вряд ли вел бы себя иначе.

Филипп, никогда не обращавший внимания на ценность денег. Никогда не уделявший внимания политике.

Фрилинг не мог отчасти не презирать МакГрегора, но ровно за те же качества и восхищался своим неразумным другом.

Вальтер понимал, что его дни руководителя практически сочтены. Или Ангелы развалятся, влившись в Десперадос, или окончательно скатятся в хаос и уличные разборки, уже без твердой руки, пополнив собой тюрьмы или морги… был еще и третий вариант, они все еще могли взять себя в руки и остаться вольной братией — но тогда им нужен был лидер.

Следовало принять решение.

Долгие гудки наконец-то сменились чужим дыханием, и Фрилинг, не сумевший заставить себя произнести приветствие, просто проронил в черную пустоту имя друга:

— Фил.

— Вальтер.

В разговоре наступила пауза, которую Вальтер, и без того склонный к чрезмерному анализу, заполнил размышлениями о том, что было бы, в сущности, неплохо превратить этот разговор в попытку примирения... если, конечно, Филипп на это пойдет.

— Говори, — голос МакГрегора звучал с какой-то новой властностью, от которой Фрилингу сделалось откровенно не по себе. — Что случилось?

— Ангелы, — нехотя выдавил из себя Вальтер, с досадой прижимая плечом телефонную трубку. Он никак не мог отыскать в кармане куртки ключи от мотоцикла и неловко нащупывал пальцами второй карман. — Они совсем того.

— Точнее, — сухо произнес Филипп, и даже сквозь океан Фрилинг ощутил досаду друга. МакГрегор по-прежнему хотел дистанцироваться от бывшей армии своего отца, это было ясно… но были факторы, которые нельзя было не принимать во внимание.

— Точнее — тебе нужно вернуться. — Вальтер с облегчением выудил из второго кармана ключи, а вместе с ними вернул себе и порядок в разбредающихся мыслях. — Я больше не могу удерживать их. И босс Десперадос выразил желание поговорить именно с тобой.

— Пусть катятся. Все, — в голосе МакГрегора прозвучала усталость с безошибочным оттенком презрения, и это вызвало укол злости, напрочь прогнавший саму мысль о примирении.

Тебе всегда было безразлично наследие отца, ведь так, Волчонок?.. Тогда у меня для тебя сюрприз.

— Я не могу удержать их от срывов, они словно поголовно рехнулись, — единожды решившись затронуть эту тему, Вальтер теперь почти с наслаждением выкладывал по пунктам все то, что до этого долго и мучительно держал в себе. Он словно желал уязвить друга, сам презирая себя за это — и одновременно испытывая горькую радость от того, что наконец-то говорит правду. — Они нападают на Десперадос, на случайных прохожих, устраивают кровавые драки в ночных клубах. Им не хватает лидера, жестокой руки, которая могла бы ткнуть их мордой в их собственное дерьмо и заставить вглядеться в то, что они творят. Фил… ты ведь знаешь, что ты должен делать? Хорст бы хотел, чтобы ты, мать твою, взял себя в руки и сделал то, что надо!.. Если, конечно, ты это можешь, — терять выдержку оказалось неожиданно приятно, и Вальтер продолжил, ужасаясь самому себе и одновременно желая дойти до конца: — Так просто было удрать, бросить все, бросить отца, его людей — но тебе ведь всегда было дело только до себя? Так, Волчонок?.. А теперь старого вожака больше нет, и его стая совсем пойдет вразнос, потому что его гребаный сын попросту сбежал от ответственности, от этого «надо»! Я думал, что ты умеешь делать то, что должен, но ошибался. С тобой ведь всегда — «я хочу», да?!

Фрилинг выдохся и замолчал; сожаление о сказанном практически сразу перекрыло собой приятное чувство собственной правоты, и теперь он с неприятным тянущим чувством в груди ожидал ответа друга.

МакГрегор, резкий и быстрый на реакцию, мог быть жестоким. Он мог навсегда вычеркнуть из своей жизни обидчика, свидетелем тому была та женщина, Габриэль… но мог и увидеть правоту сказанных слов.

Что будет дальше?..

— Отец?.. — это прозвучало едва слышно, и тут Вальтер, ужаснувшись и на мгновение, кажется, перестав дышать, сообразил, что Филипп еще не знает. Никто не сказал, не позвонил, а он, так называемый лучший друг и черный вестник, начал разговор с давно накипевшего, не сказав те самые, единственно важные слова.

— …Да. Сегодня утром, во сне, — так же тихо ответил он, постаравшись вложить в голос все то сожаление и ту горечь, что испытывал сам.

Сквозь океан протянулась тишина, давящая и тяжелая. Больше всего Вальтер боялся, что Филипп сейчас просто нажмет отбой, навсегда отрезая себе путь назад, но телефонная трубка вновь ожила.

— Я прилетаю завтра, — голос МакГрегора не изменился, и от этого почему-то было жутко. — Жди меня в Берлине.

Калифорния, ночь

Внутри периметра царила тишина, которую нарушали лишь грозовые раскаты со стороны собравшихся к вечеру туч; комплекс лабораторий находился у черты города, и здесь практически не было светового загрязнения — если не считать направленных вовне прожекторов над высоким забором.

Филипп захлопнул за собой дверь и прислонился к стене, жадно глотая напоенный электричеством воздух.

МакГрегор слишком много времени провел внутри лаборатории, напрочь потеряв счет времени, и очнулся лишь от звонка Вальтера, когда во всем здании уже не осталось никого, кроме него одного.

Когда закончится этот день?.. Или эта ночь?..

Он поднял глаза к темному небу, которое как раз прорезала фиолетовая вспышка молнии; раздался треск, и прожектора по периметру разом погасли, словно разряд угодил куда-то в распределительный щит. Жаркая, душная ночь все никак не могла разразиться дождем, и у МакГрегора было ощущение, что он не может толком вдохнуть в напоенном влагой воздухе.

Где-то внутри, где глухо билось сердце, поселился жадный, голодный зверь; он терзал внутренности непрекращающейся болью, и не было возможности заставить его уйти.

Отец. Мои сны. Я знал, что он умер, — где-то глубоко внутри я знал.

Филипп хотел бы помолиться, но слова не шли на язык; латынь вновь казалась чем-то чужим, чем-то, не приспособленным для просьб и страданий.

Все его чувства, как это иногда бывало во время грозы, были напряжены, как натянутые струны. Ночь и смерть слились воедино, как это уже случалось раньше, но сейчас рядом не было Габриэль, чтобы дать почувствовать, что он жив.

Небо вновь громыхнуло раскатом, и МакГрегор вздрогнул, потому что даже сквозь оглушительный грозовой треск ему померещился волчий вой.

Должно быть, где-то испугалась грозы собака.

Филипп внезапно понял, почему не может нормально вдохнуть, — и это понимание, как бывает с подобными озарениями, оказалось страшным.

Он задыхался от ярости. От желания отомстить, увидеть, как те, кто был виноват в смерти Бруно, молят о пощаде; хотел попробовать на вкус их кровь, пронзить сталью их внутренности и услышать предсмертные хрипы… и христианскому милосердию больше не было места в его жаждущей крови душе.

Тот зверь, которого он, казалось, приструнил, покинув Старый Свет, вновь рвался на свободу, прокладывая себе путь зубами и когтями, — и сопротивляться больше не было сил.

Филипп закрыл глаза, когда небо вновь разорвала на части вспышка молнии, а когда открыл — его ладонь лежала на стене здания, и под ней быстро и стремительно занималось пламя. Горела облицовка, полыхая жаром в лицо, но этот огонь не мог его обжечь — как не может обжечь текущая по твоим собственным жилам кровь.

…Следующий раскат грома сплелся с тонкими и чистыми звуками горнов.

[1] Теперь ты зовешь меня, но ощущения уже не те

Почему я должен идти?

Ты отравляешь мои вены, ничего не осталось

Я потерян во сне (англ.)

Intermezzo IV

Intermezzo IV

Bethor

Я чувствую себя акулой. Подобно хищнице, способной учуять каплю крови в безбрежном океане, я ощущаю энергию Марса, энергию войны. Фалег, дух войны, одним своим присутствием изменяет реальность.

Я должен принести на землю Золотой век — расцвет искусcтва и культуры, второе Возрождение... но воинственность, призрачным шлейфом тянущаяся за ним, уничтожает все. Неудивительно, что он так полюбил Лондон — англичане всегда были воинственной нацией, да и его прошлое, прошлое легата, чьи легионы некогда огнем и мечом прошлись по этой земле, присоединяя ее к великой империи, намертво привязывает его к этому месту.

Я не могу выкинуть его с земли — демон может лишь уйти сам. Никогда за бесчисленные, тонущие в тумане времени столетия не было такого, чтобы кто-то из Олимпийской семерки нарушил очередность жребия...

Как заставить его уйти? Его память спит; на краткий миг заглядывая в его сознание при пробуждении, я вижу лишь бесформенный туман.

Я знаю одно — чтобы избавиться от Фалега, нужно узнать, как все произошло, — и вернуть ему полностью память демона.

На мгновение я представляю себя этаким Шерлоком Холмсом с трубкой, рыщущим по месту преступления, и ухмыльнулся. Методы всезнайки-детектива тут не подходят.

А еще я знаю, что сегодня встречу его, и своим демонским предзнанием вижу, где это случится.

Волна жара плещет мне в лицо, принося невозможный аромат разнотравья. Я усмехаюсь, поднося к лицу веточку полыни, абсолютно чуждую этому месту; резкий запах на мгновение перебивает душную гарь, и я поворачиваю голову, с искренним интересом наблюдая, как в зареве ночного пожара догорает лаборатория.

Раскат грома с оглушающим грохотом сотрясает небо, и я смеюсь, запрокинув лицо к небу; пик моей силы наступает во время грозы, и человеку не понять тех ощущений, того экстаза, что я испытываю, когда яркая молния разрывает темноту.

Во всем огромном пустом комплексе нет никого, кроме того, за кем я пришел. Я делаю несколько шагов по шероховатому бетону двора; наклоняюсь над скорчившейся у стены фигурой, от которой буквально веет безумием.

— Я наконец-то нашел тебя, — усмехаюсь я, властным жестом приподнимая его голову за подбородок. Ответом мне — изумленный и неприязненный взгляд почти прозрачных серо-зеленых глаз, невозможно ярких в ослепительных вспышках молний. — Phaleg. Memoria, memoria tenax.[1]

Он кричит, обхватив себя за плечи руками и сжавшись, словно от удара. В ментальном плане так оно и есть — названное вслух истинное имя сущности в сочетании с заклинанием и выбросом освобождающей энергии на несколько минут обеспечивает носителю полную гамму болевых ощущений. Прости, но без этого я не смогу разговаривать с тобой на равных... и не смогу узнать, чтоже ты делаешь здесь.

Сменив зрение, я, не отрываясь, смотрю на то, как проступают на горящем в астральном огне человеческом теле следы сути.

Сколько лет твоему текущему носителю, Фалег? Тридцать?.. Тридцать пять?

Твой любимый возраст; таким был и Веспасиан, когда на его плечи легла твоя тень.

Простая черная футболка с волком, драные джинсы, растрепанная русая челка… ага, уже не совсем русая — в его волосах медленно проявляются несколько черных прядей, как будто какой-то парикмахер-неформал вознамерился сделать ему мелирование наоборот. Смотрится, кстати, ничего, по человеческим-то меркам; стильно. Забавно, как признаки истинной сути накладываются поверх человеческого обличья...

Сначала облик его меняется на астральном плане, потом приходит черед физического, на котором не видим сжигающий тело призрачный огонь.

Мое удивление можно попробовать на вкус — оно сродни обжигающему коньяку и окрашивает мою ауру в глубокий янтарный цвет. Мое заклинание возвращения памяти не отделило дух от тела — как это может быть? Неужели он не просто завладел психикой носителя, а воплотился, родившись человеком на земле?

Черты лица меняются на глазах — нет, не внешность, но впечатление от нее. Заостряются черты, сглаживаются неровности кожи, она словно сияет изнутри светом; а когда он на миг поднимает на меня взгляд — угрюмый взъерошенный чудак пропадает бесследно, в серых озерах тумана светится отражение Силы.

Сейчас я бы не посмел вновь взять его за подбородок, чтобы заглянуть в глаза.

Демон вернулся.

— Аве[2], Фалег, — почти помимо воли произношу я.

— Зачем?! — яростный крик. Почти черные глаза — из-за расширенных зрачков. Ненависть. Бешенство, которое я чувствую и на астральном плане; здесь оно подобно темному пламени, несущему частицы металла и гари.

— Потому что ты пришел сюда не в срок. И я хочу знать почему...

[1] Память, твердая память

[2] Приветствую (лат.)

Аркан XIII. Смерть

Аркан XIII — Смерть

You've been one so far away

Don't think that you know me

I'm someone else

Someone strong

It’s time for me to break free

Magnus Karlsson, No control[1]

В воздухе пахло свежестью: вчерашняя гроза — рухнувшая на Калифорнию внезапно, вопреки жаркому прогнозу, — отмыла мир; все, начиная с зелени парков и заканчивая пустынной асфальтовой площадкой аэропорта, выглядело свежевыстиранным и вывешенным на просушку.

МакГрегору понадобилось совсем немного времени, чтобы собраться: в его пустынной съемной квартире почти не было личных вещей. Пожалуй, если бы вчерашний пожар вместо завода случился здесь, в его жилище, Филипп бы с трудом вспомнил, что вообще потерял.

Уже стоя на регистрации в аэропорту, он все-таки позволил себе немного подумать над происходящим — непозволительная роскошь для стремительно сходящего с ума человека.

Вчерашний вечер не был сном: страшный пожар на оружейном заводе был в заголовках всех новостей. Камеры оказались неисправны; расследование уже началось, но предварительной причиной возгорания назвали неисправную проводку — или вовсе удар молнии. Страшная калифорнийская жара в сочетании с грозой могла вызвать к жизни и не такие чудеса… но МакГрегор знал, как все было на самом деле.

Стоило ему закрыть глаза, как металл вновь плавился, без вреда стекая по коже ладони, и вновь в ушах отдавался знакомый откуда-то, гулким эхом звучащий голос: Фáлег…

Имя было страшным, как ночной пожар в завоеванном городе; его буквы были окрашены кровью, в звуке звенела сталь легионерских мечей…

Это имя принадлежало ему самому, Филипп знал это без тени сомнения.

Что это значило?..

Регистрация заканчивалась, подошла его очередь; МакГрегор не сразу осознал, что сотрудник авиакомпании уже третий раз с видимым раздражением окликает его по имени, чтобы проводить на посадку.

Не к месту ожило чувство юмора, паршивое и довольно мрачное.

Ну вот, не откликаюсь на собственное имя. Вернусь домой, сдамся мозгоправу.

Домой?..

Криво улыбнувшись представителю службы безопасности, Филипп уронил на ленту рюкзак и все-таки позволил себе додумать пугающую мысль до конца.

Он должен был прилететь в Берлин. Домой.

Домом для него всегда являлось место, где был его отец. Но сейчас… Бруно больше не было; мир стал пустым и неприглядным местом. Вальтер попросту закрыл жилище Хорста, изредка наведываясь, чтобы проверить, все ли в порядке. Все вещи МакГрегора все еще находились в том лондонском доме, который Филипп так и не удосужился выставить на продажу…

За окошком иллюминатора прогревал двигатели самолет; Филипп закрыл глаза и откинул голову на спинку сиденья. Ему предстоял долгий перелет… и все старые проблемы никуда не делись и требовали решений.

МакГрегор знал, что он должен вернуться. Помочь Вальтеру; разобраться с Ангелами. Должен отомстить за отца.

Ночное озарение никуда не делось, и весь тот дикий сонм эмоций и ощущений, объединенных сладостным, упоительным бешенством, все еще был здесь; удерживать все это в узде становилось все сложнее.

И она, Габриэль. Где она, куда ушла в тот вечер их последней ссоры?.. Где теперь ее искать?..

Эти кошмары, видения, пожар на заводе… все это вновь было связано с Габриэль, отгадка таилась в той давней встрече на мосту, уже давно не тянувшей на случайность.

Эль. Она в опасности, он знал это каждой клеточкой своего тела.

«…Я пришел, пришел отнять у тебя все, что тебе дорого, враг мой…»

Тот эпизод из прошлого, Дэн-и-Эль, казался незначительным перед лицом всего, что с ним сейчас происходило. Синеглазый незнакомец, явившийся ему посреди грозы и огня, перевернул мир и все понятия о хорошем и плохом.

Филипп больше не знал, кому он может верить.

Но только к ней он мог прийти, даже окончательно и бесповоротно сойдя с ума…

Берлин

Берлин встретил МакГрегора утренней прохладой: временные чудеса, случавшиеся при перелетах из одного полушария в другое, зачастую оставляли путешественников полностью дезориентированными, и Филипп, и без того утомленный многочасовым перелетом, не сразу включился в правильное время суток.

Уставший мозг навязчиво утверждал, что на дворе ночь и не мешало бы хорошенько выспаться до того, как начинать творить безобразия, но льющееся сквозь огромные окна аэропорта солнца приятно пригревало, возвращая мыслям фокус.

Вальтер, одетый в джинсы и однотонную черную футболку под неизменной кожаной курткой, помахал рукой еще издалека. МакГрегор на приветствие не ответил; остановившись в шаге от Фрилинга, он недобро прищурился на друга.

Прошедшие полгода изменили обоих — и они с потаенным любопытством разглядывали друг друга, подмечая неизбежные перемены в давно знакомом облике. Отросшие волосы Филиппа каким-то образом делали его лицо еще более суровым, пряча в тенях контуры подбородка. Вальтер сильно похудел, потеряв в весе, но при этом как будто визуально прибавив в росте: он перестал сутулиться и теперь нес свое тело с новой, пришедшей лишь за последнее время уверенностью.

— Почему ты не сказал мне сразу? — МакГрегор начал с обвинений.

Длинный черный плащ, свисающим поясом почти подметающий пол, придавал Филиппу ауру надменного иностранца, слишком серьезного для неформального Берлина; взгляд Вальтера уперся в серую, далекую от траура рубашку друга, и у него закаменело лицо.

— Я не сразу поверил, — неохотно сказал он. Филипп молча ждал, и после небольшой паузы последовало продолжение: — Если бы ты узнал об этом так же, как я, тоже бы предпочел сначала проверить. Знаешь, кто мне сказал?.. Миранда! Пока мы с Куртом смотрели, как здорово горит заправка, где пристрелили одного из наших, — договаривая, Фрилинг не удержался от болезненной гримасы.

МакГрегор хмыкнул, теряя ауру агрессивного обвинения:

— Да, отличный день выдался…

Они обменялись неловкими, почти сообщническими улыбками, но лед еще не растаял до конца. Последний спор, окончившийся так зло и, казалось, непоправимо, стоял между ними невидимой стеной, и для того, чтобы разрушить ее, нужны были усилия обоих.

— Похороны завтра, — сказал Вальтер, шагая в ногу с Филиппом в сторону выхода из зала прилета. — Вернее, кремация, как он и хотел.

МакГрегор молча кивнул, не доверяя своему голосу. Было что-то бесконечно правильное в том, что оболочку Бруно, в которой больше не было духа, предадут огню. Это не согласовалось с религиозными воззрениями Филиппа: не будет могилы, места утешения, куда можно было бы прийти и высказать все, что лежит на душе, как он рассказывал живому Бруно… но существовали вещи, которые были древнее христианства.

Да и можно ли считать праведным католиком — убийцу, за которым тянется шлейф ненависти и гнева?..

Я бы не хотел, чтобы отец увидел меня — таким.

— Откуда узнала Миранда?

— Ох. — Вальтер остановился, и Филипп недоуменно обернулся в сторону друга. — Там какая-то ересь собачья. Ребята не раз видели ее с Десперадос — и, кажется, у них был свой наблюдатель в больнице, где лежал Бруно.

— Миранда и Десперадос? — МакГрегор неверяще вскинул брови. — На кой черт она им сдалась?.. Она же полная дура.

— Да, меня тоже тревожит этот вопрос, — хмуро буркнул Фрилинг. — Видимо, зачем-то сдалась, раз ее выбрали вестником. Босс Десперадос желает встречи.

— И когда ты идешь? — почти равнодушно осведомился Филипп. Они возобновили путь, и стеклянные двери мягко разъехались, пропуская обоих к выходу в город. Пахнуло свежестью и запахом свежескошенной травы; солнце на мгновение скрылось за краем тучи и тут же выглянуло вновь.

— Ты идешь, — не без мрачного удовлетворения поправил Вальтер — и полюбовался на растерянное лицо друга. — Они сказали, что будут вести переговоры только с тобой. И это еще не все. У них босс — женщина.

— Ты серьезно?.. — Филипп, не сдержавшись, хохотнул. — Что, Рохо написал отказную на свою очередную любовницу?..

— Ага, или Десперадос решили идти в ногу с модой и современными трендами, — с ухмылкой согласился Фрилинг. — А если серьезно, я без понятия, кто она и как вообще оказалась у них главной шишкой. Так что с радостью прикрою тебя на встрече, хочу полюбоваться на замену Рохо…

— Обойдешься, — беззлобно сказал МакГрегор. Они наконец-то обменялись улыбками, и стена отчуждения, единожды треснув у основания, попросту рассыпалась в пыль. — Третий лишний мне на свидании не нужен, я старомоден и стыдлив. Кстати, они уже назначили место и время?..

— Да, — в глазах Вальтера плясали чертенята. — Тебе не понравится. Бельгийская вафельная, «Говорящие бобы» на Будапештштрассе.

— Вафельная?..

— Вафельная. Ну, знаешь, вафли, взбитые сливки, кофе, шоколад. — На лице Фрилинга застыло выражение абсолютной невинности.

В односложном ответе Филиппа каким-то образом смог уместиться глубокий, развернутый смысл.

Вальтер захохотал и махнул рукой, подзывая такси.

Вечером того же дня

Вечер, напоенный запахами цветов и зелени, постепенно окутывал город темно-синей пеленой, но МакГрегору было совершенно не до романтики теплых летних ночей. Где-то на горизонте мелькнул отблеск молнии, естественное следствие накатившей к вечеру внезапной духоты, и этот след далекой грозы живо напомнил Филиппу о его главной проблеме.

Фалег.

Фалег и моя поехавшая крыша.

— О чем думаешь? — осведомился Вальтер, не смотря на друга. Кожаный жилет, с которым Фрилинг не расставался уже несколько лет, сделался ему велик, и байкер со сосредоточенным упорством затягивал боковые ремни до упора.

Вместо ответа МакГрегор оседлал свой транспорт — второй из принадлежащих ему мотоциклов, некогда подаренный Бруно и хранившийся в его берлинском доме, — и с совершенно ненужной силой нахлобучил на голову шлем.

Необходимый аксессуар любого байкера, мотоциклетный шлем Филиппа был украшен продольным красным гребнем, длинным, выделяющимся на общем фоне. Вальтер, которому МакГрегор в свое время в отместку отыскал еще более причудливый подарок, щеголял дугообразным продольным гребнем, выкрашенным, под цвет байка, в яркий синий цвет.

Естественно, в глазах общественности прозвища обладателей гребней разнились от предсказуемых «петухов» до «легионеров» — в зависимости от того, с кем шла беседа.

— Ни о чем, — глухо буркнул из-под шлема МакГрегор. — Слушай, ты можешь хотя бы не отсвечивать?..

— Ха-ха. Смеешься? — Вальтер закатил глаза. — Да там за каждым кустом вокруг этой вафельницы будут сидеть ребята с Десперадос, а ты не даешь мне позвать наших.

— Ты все равно уже это сделал, — с уверенностью отозвался Филипп, хлопая по футболке, чтобы отряхнуть ее от пыли с ветрового стекла. — Кто там, Курт и компания?

— Курт и компания, — с ухмылкой согласился Фрилинг, ни выказывая ни малейшего стыда. — Что нам делать, если ты такой идиот и веришь, что они будут играть честно?..

— Да не верю я, — со вздохом сдался МакГрегор. — Просто… хочу посмотреть на нее в одиночку.

— Вот и чудесно. Вот и смотри. А мы будем сидеть за кустами и бдеть. Сам знаешь, береженого бог бережет, поспешай медленно и все такое… — Вальтер хохотнул и взялся за руль; тихую ночь нарушил громкий звук двигателя.

— Сгинь с глаз моих, — беззлобно буркнул Филипп и последовал его примеру.

***

Кафе было красным. Настолько красным, что и представить было сложно.

Шагнув через порог, МакГрегор буквально утонул в море алых оттенков: стены, стулья, столы, элементы декора… Изумленно моргнув, он все-таки смог сфокусировать взгляд и опознать единственное вкрапление фиолетового в безумном творении дизайнера — на вывеске над барной стойкой многообещающе значилось «Говорящие бобы».

Какие бобы говорили с творцом всего этого безобразия, оставалось только догадываться.

Вздохнув, Филипп сделал шаг внутрь — и моргнул вторично, всерьез опасаясь, что его накрыло вторым раундом подкрадывающегося безумия.

На красном стуле у барной стойки сидела, потягивая через трубочку ярко-оранжевый коктейль, девушка в футболке и джинсах. Футболка для разнообразия была белой и с ума не сводила. Зато светло-льдистые волосы, взбитые в массу мелких локонов, наводили на очень нехорошие мысли…

— Я тебя ждала, — пугающе радушно улыбнулась Марлен, девушка из офиса «Флемаля», холодная секретарша Даниэля Ферле.

— Что это значит? — односложно осведомился МакГрегор. Бармен, протирающий стаканы в глубине стойки, скосил на него удивленный взгляд, пожал плечами и вернулся к своему занятию.

— О, именно то, что тебе кажется. Или совершенно не то, ведь все зависит от того, насколько глубоко ты способен заглядывать?.. — Она рассмеялась, лукаво склонив голову и проведя кончиками пальцев от шеи вниз, к треугольному вырезу футболки.

— У меня нет времени на эти игры, — ровно сказал МакГрегор. Он с трудом удержался от просившегося на язык «видимо, Ферле заглядывает глубоко?..» — что-то подсказывало, что она и ждала подобной реакции.

— С тобой всегда так скучно. — Марлен со вздохом тряхнула головой, и Филиппа неприятно покоробила ее фамильярность: они виделись один раз, так какого черта она разговаривает так, словно он давно надоевший бывший ухажер?.. — Не хочешь коктейля?..

Она резким движением сунула ему бокал буквально под нос, и МакГрегор, среагировавший инстинктивно, отшатнулся от душного шлейфа куантро, апельсинового ликера. Бармен покосился на Филиппа вновь и окончательно сместился в тени, к своим драгоценным напиткам, решительно повернувшись к странной парочке спиной.

— Я так понимаю, не хочешь, — насмешливо протянула Марлен и поднесла к губам бокал, делая большой глоток.

— Вернемся к делам. — Желание свернуть шею надоедливой девчонке, единожды возникнув, окрепло пугающе быстро. Филипп заставил себя посчитать до десяти в уме, прежде чем продолжить речь: — Итак. Десперадос и требование побеседовать со мной. Я здесь. Что надо?

— Лаконично. — Марлен фыркнула в бокал и едва не поперхнулась. — Но на твой вопрос, пожалуй, следует ответить встречным, милый… что вы можете предложить нам?..

Филипп смотрел на нее молча, и девушка, иронично скривив уголок рта, продолжила:

— Вальтер Фрилинг, твой верный пес, очень хотел прекратить уличные драки. Установить мир, ведь так?.. Бедный Вальтер, он почему-то верит, что подобные вещи можно решить, используя разумный подход… он живет разумом, верит в людей. — Коктейль наконец-то закончился, и Марлен выпрямилась на стуле, искоса глядя на МакГрегора. — Ты другой. Забавно, что ты оказался верующим… но это совсем не мешает, правда?.. Не мешало, когда ты убил первый раз… не помешало и второй… не помешает и дальше. — Она рассмеялась, и этот смех, странно знакомый и буквально скрежещущий по нервам, лишил Филиппа дара речи.

Откуда она об этом знала?..

— Кто ты? — почти помимо воли вырвалось у него. В груди наливался силой душащий шар жаркого гнева, просясь наружу.

— Ты знаешь ответ на этот вопрос. — Марлен наклонила голову и вскинула на него полные насмешки изменчивые глаза. Голубой, зеленый, серый… блекло-размытые цвета, перетекающие один в другой, с отблесками красного от атмосферы. — Осталось отпустить себя и позволить себе это знание. Тебе хватит смелости?

Она легко соскочила со стула и прошла мимо него к выходу — близко, едва не задев его плечом; вместо того чтобы схватить ее за руку и потребовать ответа, МакГрегор отступил на шаг назад.

С ней было что-то не так, даже если не принимать во внимание вопиющее безумие ее слов…

И только проводив ее взглядом до двери — с улицы вошел новый посетитель, и девушка проскользнула в распахнутую им створку, — Филипп понял, что именно казалось ему неправильным. Он обернулся на барную стойку, и комната закачалась перед глазами.

Марлен — была. Она пила коктейль, разговаривала с ним… Вот только — где бокал? И почему ни бармен, ни посетители даже не обернулись ей вслед?..

***

Назойливое жужжание комара отравляло Вальтеру жизнь; в очередной раз хлопнув себе по шее, Фрилинг с чувством выругался и заслужил неодобрительный взгляд Курта. Тощий парень с неизменным жидким хвостом подпирал собою стенку закрытого магазина и выглядел так, как будто с комфортом возлежит на домашнем диване. Заведение находилось через дом от места встречи МакГрегора и предполагаемого босса Десперадос, и парочка байкеров скучала у входа уже добрых десять минут.

Дверь кафе распахнулась в очередной раз, открывая дорогу внутрь лысому мужчине с модной аккуратной бородкой; на секунду Вальтеру показалось, что кто-то еще и выходит, но, приглядевшись, он списал свое ощущение на игру теней. Должно быть, уличные фонари смешались со светом из открытой двери…

— Ну вот, уже бред всякий кажется, — пробормотал Фрилинг, заслужив второй косой взгляд Курта.

— Что, тебя Рохо покусал? — Курт ухмыльнулся, качнув висящим на сгибе локтя черным шлемом с кислотно-желтыми полосами; юмор был посредственным, и Вальтер даже не удосужился улыбнуться. Он и без того весь вечер шарахался буквально от каждой тени, умудряясь видеть засаду даже в совершенно невинных скоплениях отдыхающих бюргеров; оставалось лишь списать это на вконец расшатанные нервы и старательно дышать, чтобы успокоиться.

— Нет, только комары, — нехотя проворчал он, неприязненно покосившись на дверь вафельной. — Ну и что они там делают?..

— Свидание у человека, — неожиданно мирно отозвался Курт, вытягивая из-за уха незажженную сигарету. — Сиди, сторожи, дай им пообщаться. Кто знает…

Чиркнув зажигалкой, он бережно прикрыл огонек ладонью и поднес к нему сигарету; его товарищ неприязненно отмахнулся от дыма. Вальтер не жаловал курения, несмотря на то что вредная привычка была повально распространена среди берлинцев.

— Оптимист, — буркнул Фрилинг, не без основания считая, что товарищ слишком легко относится к тому, что может стать настоящей катастрофой. — Это только в сказках принц целует лягушку, и Десперадос волшебным образом мирятся с Ангелами Ада.

— Это Фил-то?.. — Курт, по всей видимости, обладал развитым воображением и представил себе ситуацию в красках. Захохотав, он тут же закашлялся, подавившись сигаретным дымом. — Этот только по морде заехать может…

— Бросай курить. Подохнешь, — дружелюбно посоветовал Вальтер. Курт прокашлялся и начал было что-то говорить, но в этот момент дверь кафе в очередной раз хлопнула — вышел МакГрегор.

Он сделал лишь шаг из дверей — и все смутные тревоги Вальтера, все его ощущения взгляда в спину внезапно оформились в единую картину.

Филипп почувствовал неладное первым: он на секунду замер в озере света под фонарем — и ничком бросился вниз, на асфальт.

Ночь разорвали звуки выстрелов; в соседнем переулке взревел мотоцикл, тут же заскрежетав по асфальту в полицейском развороте. Водитель второго повторил маневр, выпалив в сторону Вальтера, и Курт чертыхнулся, выронив сигарету и изумленно вытаращившись на окровавленные пальцы.

— Засада!.. — рявкнул Вальтер, зачем-то заслоняя глаза ладонью. Его на мгновение сковало холодом нерешительности: бежать или пытаться ответить тем же?..

Курт пришел в себя первым, рывком выдрав из-под жилета пистолет, и, особо не целясь, принялся палить куда-то по теням переулка. Фрилинг зарычал было, но тут же сообразил, что товарищ попросту прикрывает МакГрегора.

Филипп, убравшийся из предательского озера света и почти сразу же оказавшийся на ногах, успел добраться до припаркованной у кафе пары мотоциклов. Несколько секунд Вальтер не мог понять, почему МакГрегор не заводит байк и не убирается прочь, но тут дальний, чужой мотоцикл внезапно полыхнул яркой вспышкой пламени, и Фрилинг невольно заслонил глаза ладонью, на мгновение почти ослепнув.

Рядом чертыхнулся Курт, восхищенно бросив:

— Вот это я понимаю, отвлекающий маневр!..

Рев мотора разорвал ночь, и Филипп — уже верхом на мотоцикле — оказался рядом с товарищами. Он ожег Вальтера бешеным, почти невидящим взглядом, и вопрос «как?..» так и остался непроизнесенным.

— Уходим, — повторно бросил Фрилинг.

Очередной выстрел просвистел над головой, служа дополнительной мотивацией поскорее убраться прочь; издали раздались сирены, из соседнего переулка вывернулась еще пара Ангелов, которых Вальтер расположил там просто на всякий случай, и вся кавалькада, взревев моторами, унеслась прочь в оранжевом свете фонарей.

Они остановились лишь на заправке в пригороде, не так далеко от дома Бруно, и Филипп, где-то в процессе ретирады все-таки нацепивший шлем, рывком сдернул его, обернувшись к Вальтеру.

— Это была Марлен. Та, из «Флемаля».

— Твою мать. — Вальтер протяжно присвистнул; нежданное открытие полностью переворачивало все с ног на голову. — Она-то здесь откуда?..

— А черт ее знает, — буркнул Филипп, покосившись на Курта и компанию.

— Эй, МакГрегор!.. — позвал светловолосый байкер, откидываясь назад на сиденье. Его непримечательные на первый взгляд товарищи, которых можно было отличить друг от друга лишь по разноцветным шлемам — красный и оранжевый, — дружно притихли.

— Да? — настороженно откликнулся Филипп.

— Знаешь, до твоего появления в моей жизни все было тихо и спокойно, — прищурившись, заявил Курт, — а теперь в меня все время кто-то стреляет!

МакГрегор был не в настроении:

— Тихо и спокойно — это на кладбище. Что, уже готов?..

— Эй, я же не говорю, что хотел бы иначе. — Курт ухмыльнулся, и товарищи-Ангелы поддержали его дружным гоготом; МакГрегор хмуро покосился на веселых байкеров. Вальтер перебросился с ними парой фраз, объявил, что программа на вечер окончена; поблагодарил, получив в ответ вполне дружелюбное пожелание идти к черту.

Троица Ангелов убралась прочь, оставив друзей наедине, и Филипп, которого наконец-то отпустило напряжение, устало сгорбился, почти уронив лоб на руль байка.

— Фил, ты в порядке?.. — негромко позвал Вальтер. Он почти потянулся, готовый положить ладонь на плечо друга, но уронил руку.

— Ты знаешь что-нибудь о ней?.. — МакГрегор не поднял голову, и слова прозвучали глухо. Вальтер даже не усомнился в том, о ком говорит его друг.

Конечно, Габриэль.

— Она в Дисте. Вернулась домой, к отцу. — У него не было даже мысли утаить от Филиппа информацию: каждый человек сам заслуживал своей судьбы, и решать за друга он не смел. — Я знаю ее адрес, ребята проследили.

— Завтра. — Филипп поднял голову и утомленно провел ладонью по лбу, сразу показавшись старше на добрый десяток лет. — После похорон я должен ехать в Дист.

— Я поеду с тобой, — мгновенно откликнулся Вальтер, и молчание Филиппа было согласием.

Дист, следующий день

Ее дом почти не отличался от коттеджей в сельских районах старой доброй Англии: черная крыша с острым углом наклона, темно-красный, вытертый клинкер фасада, большие окна, задернутые белоснежными занавесками. Темная зелень тисовой изгороди заменяла забор; из-за нее проглядывала темно-алая листва какого-то раскидистого дерева. Если присмотреться, можно было заметить, что ограда все-таки существовала — просто плотные заросли тиса скрывали в своей глубине черную ковку забора…

— Ну, давай, — нетерпеливо сказала золотоволосая девушка, едва заметно притопнув обутой в голубые туфли ногой. — Если собрался, иди.

Она повернула голову и нахмурилась, вглядываясь в лицо своего спутника. Марк Шоффилд едва заметно вздохнул и покачал головой.

— Я не знаю, стоит ли.

Руки Лизы незаметно для нее самой терзали голубой, под цвет туфель, пояс на ее длинном платье. Было видно, что ей не слишком нравится происходящее, но на красивом лице, сейчас окрашенном легким румянцем гнева, была написана решимость.

— Ты сам сказал, что ее отец на твоей стороне. Габриэль дома, я ей звонила и попросила о встрече. Конечно, она удивится, когда вместо меня придешь ты… — Лиза обескураженно выдохнула и выпустила подол платья, словно впервые заметив собственную нервозность, — …но для всех будет лучше, если ты получишь окончательный ответ.

— Да, пожалуй, — с оттенком задумчивости согласился Марк. Он провел рукой по стриженым веточкам тисов, стряхивая с них капли утреннего дождя.

Здесь и сейчас, на пороге дома Габриэль, он как никогда болезненно ощущал, что находится не на своем месте. Его тщательно выглаженный костюм, его блестящая, без единой царапинки, машина, его внешнее спокойствие — все это маскировало глубокий водоворот нерешительности.

Он знал, что Габриэль живет одна. Того человека, байкера из Лондона, давно не было рядом с ней, и, по всем законам жанра, Марк должен был испытывать облегчение — но в действительности злость и ревность никуда не делись, окрашивая грядущую встречу в черные тона. Лиза, все это время бывшая ему верным другом, так и не услышала от Марка признания в том, что он чувствовал на самом деле…

Он был зол на Габриэль, желал бы презирать ее — но в итоге почти презирал себя за это болезненное нежелание отпускать.

— Иди, — решительно сказала Лиза, отворачиваясь от него. — Я подожду тебя во дворе той старой церкви.

Марк молча смотрел, как уходит прочь его подруга; прямая спина Лизы буквально излучала собой раздражение от его нерешительности. Но как объяснить ей, что ступать в неведомое — страшно?..

Габриэль всегда была непредсказуема. Что она скажет, как встретит его?..

Марк грустно улыбнулся и тронул ручку калитки. Она была не заперта, как и входная дверь…

Внутри дом казался вне времени. Старинная мебель темного дерева была на своем месте среди светлых стен с обоями в полоску; пахло лавандой и почему-то одновременно воском, какими-то экзотическими благовониями.

Марк прошел по коридору в зал; остановился, громко позвал Габриэль — но получил в ответ лишь тишину. Он нерешительно замер посреди гостиной, почти против воли осматриваясь по сторонам.

На резном узком трюмо со множеством ящичков курились палочки благовоний; это от них исходил тот манящий, сладковатый запах, что привлек внимание Марка еще на входе. Он подошел, рассеянно оглядывая зеленую кожу поверхности, и недоуменно вздернул брови, увидев россыпь огромных, в человеческую ладонь, карт. Карты, кристаллы, благовония…

Марк нахмурился и обошел комнату — уже целенаправленно, пристально осматривая шкафы и поверхности, пытаясь осознать, с чем имеет дело.

Книжный шкаф, украшенный причудливой резьбой в виде дубовых листьев и кругового орнамента, таил в своих недрах старинные фолианты, перемешанные со вполне современными томами. Общим у книг было одно — их оккультная, мистическая тематика. Кроули, Папюс, Арбатель, Агриппа… «Ключ Соломона», «Иерархия демонов» Вейера…

Марк не смог удержаться и прикоснулся рукой к корешкам, кожаным и тисненым, вытертым от давнего употребления; его волосы практически встали дыбом, когда он распахнул фолиант и увидел на его полях заметки, написанные знакомым, размашистым почерком его бывшей жены.

— Как ты вошел? — ее голос был недружелюбным. Марк вздрогнул и уронил книгу; наклонился за ней, давая себе время, но даже этот маневр не помог, когда, обернувшись, он увидел в дверях Габриэль.

Она обрезала волосы — и новая стрижка, короткая, с двумя красными прядями, придавала ее худому лицу новые, жестокие черты. Светло-голубая длинная рубашка поверх черных джинсов лишь подчеркивала ее загар, выдавая, что Габриэль проводит много времени в саду.

В ее руке был нож.

Марк молча воззрился на кинжал с черной рукояткой, зажатый в побелевших от напряжения пальцах; он не сразу обрел голос, чтобы ответить на ее вопрос:

— Дверь была не закрыта. Я звал, но ты не отвечала.

Она молча кивнула; пауза затянулась, и Марк нарушил ее первым:

— Ты боялась ограбления?.. — Он кивнул на нож. Габриэль взглянула на оружие в своей руке так, будто забыла о его существовании.

— Ох. Нет, он не от этого.

— А от чего? — помимо воли вырвалось у него. Марк сделал широкий жест рукой, словно охватывая всю комнату: — Эти книги, карты…

— Теперь это моя жизнь, — негромко сказала Габриэль и подняла на него яркие глаза. — Та, которой я живу.

Глядя на нее, Шоффилд внезапно осознал, что ему не стоило приходить. Стефан солгал: Габриэль не могла вернуться — уже просто потому, что она никогда не принадлежала той жизни, которой жил он…

— Я пришел зря, — тихо сказал Марк, понимая, что не хочет проводить в этом страшном, старинном, оккультном доме ни одной лишней секунды. Желание выйти на воздух, на свет, стало нестерпимым, и он сделал шаг к дверям.

Габриэль посторонилась, давая ему пройти.

— Не зря. Ты получил свой ответ, — кинжалом вонзилось в спину.

***

Заправка на автобане была пустынна, как это всегда бывало к вечеру воскресенья: тяжелые фуры еще не могли выезжать на дороги, ожидая рабочего дня, а все те, кто выбрал выходные для путешествия, уже возвращались домой. Вальтер проводил взглядом одинокую малолитражку, с опаской выруливающую с заправки на скоростную трассу, и обернулся к Филиппу.

— Такими темпами мы доберемся до Диста к ночи. Ты не можешь еще помедленнее?.. — с сарказмом осведомился Фрилинг, окидывая друга испытующим взглядом. За его спиной негромко переговаривалась все та же вчерашняя троица — светловолосый Курт, задиристый парнишка с длинным именем Вольфганг и немногословный толстяк Йохан.

Невзирая на возражения, Вальтер все же прихватил с собой дополнительную охрану. В конце концов, в Дисте их вполне могла поджидать толпа не слишком дружелюбных сектантов...

— Могу, — буркнул МакГрегор, бросил косой взгляд на Ангелов. — Надо?..

— Слушай, я понимаю, что ты можешь бояться, — без особой уверенности сказал Вальтер; было видно, что он сам не верит в свои слова. — Но ты ведь всегда был за действие, за ответы, за ясность. Что случилось?..

МакГрегору не нужна была расшифровка: конечно же, Вальтер решил, что он изо всех сил оттягивает момент встречи с Габриэль.

Если бы все было так просто…

С каждым километром, приближающим их к Дисту, Филипп все больше ощущал что-то вроде безмолвного запрета. Это было сложно объяснить, не говоря уж о том, чтобы осознать самому, но словно кто-то выставил запрещающий знак на его пути, закрыл дорогу, безмолвно, но явственно предупреждая, что ему не стоит соваться в это место.

И только сейчас, со словами Вальтера, МакГрегор осознал, что действительно уступает дорогу, все больше замедляет скорость, затягивает остановки, продлевая путь.

— Что ты там говорил про скорость? — Филипп прищурился в сторону Вальтера, картинно нахлобучивая шлем. — Кто последний — ставит ящик пива.

— Готовься проигрывать, ты все равно такое не пьешь, — хохотнул Фрилинг, одним махом оказываясь на мотоцикле.

Вместо ответа МакГрегор показал ему неприличный жест и первым вылетел на съезд на трассу.

***

Ветер, усиливающийся с каждой минутой, разогнал низкую, грозящую затяжным дождем облачность, и вечернее солнце уже робко проглядывало сквозь разрозненные кучевые облака, обещая ясную погоду.

Марк прошел в калитку церковной ограды, но не сразу двинулся в сторону тяжелых ворот: ему показалось, что среди надгробий старинного кладбища мелькнуло голубое платье Лизы, и он потратил несколько минут, бесцельно блуждая по ухоженным, чисто выметенным тропинкам. Погост больше походил на лабиринт: растения, некогда высаженные по строгому монастырскому плану, разрослись за столетия, несмотря на тщательный уход, и церковный двор с примыкающим кладбищем тонул в тени, которую лишь изредка разгоняли оранжевые закатные лучи.

Взгляд Марка упал на старинное, выщербленное надгробие с пятиконечной звездой, заключающей в себе крест. Поежившись, Шоффилд прочитал знакомую фамилию, под которой виднелась полустертая, неразборчивая латинская надпись.

Mihael van der Sterre.

И год — почти четыреста лет назад. Год рождения, но не год смерти.

Почему он не знал, что род Габриэль был настолько древним?.. Почему не угадал, что ее предки непременно должны лежать на кладбище этой старой церкви, находившейся рядом с ее домом?..

Почему он вообще не узнал о ней ничего — ничего важного?..

Марку внезапно стало холодно, и он отступил от могильного камня, поежившись и обхватив плечи руками.

В воздухе уже чувствовалась ночная прохлада; в церкви, вероятно, было бы теплее…

Шоффилд быстро шел по дорожкам к воротам церкви, отлично сознавая, что с каждой секундой все сильнее ускоряет шаг.

Да, он боялся этого старого кладбища — так же, как боялся и дома Габриэль; более того, он больше не был уверен, что хочет вернуть бывшую жену… как можно желать вернуть незнакомку?..

Компания Лизы, тепло улыбающейся и обыденной, была всем, чего он сейчас желал. Марк с силой дернул тяжелую дверь и нырнул в едва открывшийся проем, не успев даже толком рассмотреть, что находится внутри церкви.

Девушка и два молодых человека, стоящие у входа, обернулись навстречу ему с одинаковым выражением неприязненного изумления на лицах; все трое были одеты в некие подобия монашеских ряс, богато переливающиеся коричневыми оттенками в свете множества свечей. На холщовые одеяния послушников одежда походила мало, но Марк не успел задуматься о том, что видит перед собой: уж слишком ему не понравились суровые лица троицы. Они совершенно не были похожи на смиренных монахов — зато вполне подошли бы на роль охранников, стражей этой церкви. Только вот что здесь было охранять?..

— П-простите, — Шоффилд невольно запнулся и тут же мысленно выругал себя за это. Ну в самом деле, что могло угрожать ему — в стенах церкви?..

— Это частные владения. Ты что здесь забыл? — с явственной угрозой бросил парень cвьющимися черными волосами, шагнув вперед, к Марку. В его лице было что-то знакомое, но Шоффилд, всегда плохо запоминающий людей, не мог придать обстоятельств места и времени этим чертам.

Марк не сразу заметил, что в церкви находился кто-то еще: человек, одетый в тяжелую черную рясу священника, стоял у алтаря, склонив голову перед лежащей на аналое книгой. Внезапно тяжело пахнуло ладаном; порыв ветра из приоткрытой двери чуть не задул россыпь свечей на алтаре, но священник не обернулся, глубоко уйдя в концентрацию.

— Моя подруга, мы договорились встретиться в церкви, вы ее не видели?.. — Шоффилд торопился, комкая окончания слов, но почему-то ему было жизненно важно дать им понять, что он не специально нарушил их церемонию, он случайный гость, не желавший причинить вреда. Что за церемония и почему было так важно ее не прервать — он не знал, но нутром чувствовал, что помешал чему-то серьезному.

— Не видели, — медленно протянула девушка. — …Зато ты видел слишком много. Случайно ли?..

— Моника.

Шоффилд вздрогнул: он знал этот глубокий, властный голос.

Он — служитель церкви?.. Или что здесь происходит?!..

Стефан ван дер Стерре поднял голову и обернулся, встретившись глазами с Марком. На его лице, тонущем в полумраке, нельзя было прочитать ничего — но Шоффилд все равно испытал почти животный страх. Он наконец вспомнил Клауса — черноволосого парня, с которым Стефан приходил в Лондоне, — но строгое, суровое лицо монаха мало соотносилось с нетерпеливым, непосредственным человеком, которым Клаус показался тогда.

— Он помешал, — возразила девушка. Сложно было не заметить злость в ее тоне.

— Значит, так было нужно, — голос Стефана был окрашен усталостью. — Это Марк Шоффилд, бывший муж Габриэль. — Девушка недоверчиво усмехнулась, а Клаус неприязненно скрестил руки на груди. Третий, молчаливый и неприметный, не прореагировал никак и одним своим бездействием почему-то включил тревожные звоночки в сознании. — Ты пришел, чтобы попробовать ее вернуть?..

— Да, — нерешительно, но все же громко сказал Марк, пытаясь не показать своего откровенного страха. — И уже нет. Мы поговорили.

— Тем лучше, — откликнулся отец Габриэль, сходя с возвышения; он пошатнулся на последнем шаге, и кудрявый задира бросился вперед, поддержав его руку и тревожно заглядывая Стефану в лицо. — Все в порядке, Клаус. Просто… такие вещи нельзя прерывать, ты знаешь.

— Знаю. — Клаус бросил полный досады взгляд в сторону Марка, но тут же вернул все свое внимание Стефану. — Результата нет?..

— Нет. Мы одни, и оно уже на пороге. — Стефан с горечью улыбнулся и отнял у помощника свою руку. — С вашего позволения… мне нужно на воздух.

Марк шагнул в сторону, давая отцу Габриэль пройти; идти за Стефаном ему не хотелось, было видно, что тот желает остаться один.

Дверь закрылась с тихим скрежетом, шаги Стефана стихли; в тяжелом стоячем воздухе не было ни малейшего дуновения. Шоффилд шагнул к выходу — и в зале разом погасло два десятка свечей. На мгновение воцарилась тишина, тут же нарушенная тяжелым, почти упоенным выдохом кого-то из троицы.

— Что за?.. — изумленно выдохнул Марк, и его слова слились с гневным вскриком Моники:

— Это ты?!..

— Что — я? — Марк настороженно следил за ее движениями. Девушка спрятала руки в складках рясы, а когда в неверном свете оставшихся свечей вновь мелькнула ее ладонь, в ней уже был нож.

— Ты пришел. Помешал Стефану получить помощь. Ты связан с ней… — она перечисляла эти факты, как судья зачитывает приговор, и даже в слабых оранжевых бликах было видно, каким нехорошим, фанатичным блеском горят ее глаза. — Он сказал, на пороге…

— Ты сумасшедшая. — Марк отступил еще на шаг, чувствуя неприятную слабость в коленях. На мгновение — только на мгновение! — внезапная злость перекрыла приступ животного страха, и он бросил взгляд за спину, выискивая там что-нибудь, способное послужить оружием. Но нет, стена была голой, а никто из облаченных в рясы людей не реагировал на действия совершенно сбрендившей девчонки. — Слушайте, она у вас совсем того?!..

Раздраженное восклицание, совершенно не типичное для сдержанного и воспитанного Марка, было обращено к Клаусу, и тот впервые пошевелился с тех пор, как погасли свечи; мотнул головой, словно стряхивая наваждение.

— Здесь что-то не так… — Клаус запрокинул голову, пристально осматривая тонущий в темноте церковный потолок. Затем обвел взглядом цветные витражи; углы. — Нет, не то… не здесь… — Он хмурился, словно пытаясь отыскать что-то невидимое. — Откуда это идет?.. Винсент?!..

— С порога. Стефан сказал, на пороге, — впервые подал голос Молчаливый. — И он ушел туда… — Он тяжело сглотнул и забормотал молитвы, сцепив побелевшие костяшки пальцев; Клаус уставился на дверь, но Моника, казалось, даже не слышала их слов.

— Да вы все тут психи!.. — голос Шоффилда позорно пустил петуха. Он отступил уже практически до двери, но даже в своем паническом состоянии понимал, что потребуется слишком много времени, чтобы открыть тяжелую дубовую створку. Хуже того, для этого придется повернуться спиной к двоим сумасшедшим, у одного из которых в руках был нож.

— Стой где стоишь, — негромко сказала Моника, и Марк почувствовал, как шевелятся волосы на его голове. У нормального человека не могло быть такого голоса — нежного, сладострастного, но при этом вызывающего жуткий страх и холодные мурашки по позвоночнику. — На пороге…

— Моника, — встревоженно позвал Клаус, кажется, впервые заметивший, что с сестрой происходит что-то не то. — Эй, Мон!..

Он спохватился слишком поздно.

Моника, в чьих глазах был совершенно безумный блеск, бросилась вперед, замахиваясь ножом. Марк инстинктивно прислонился к стене, поднял руку, заслоняясь, но в последний момент девушка нырнула вниз, практически перебросив нож из одной ладони в другую.

Лезвие вошло под ребра с болезненным, омерзительным сосущим звуком. Марк, не веря, уставился на черную рукоять, торчащую из его тела, на тонкую темную струйку, становящуюся все шире, и перевел взгляд на Монику. Она выпрямилась и встала рядом, смотря на него с выражением холодного гнева на лице.

— Умирай, демон, — прошипела она в лицо Шоффилду.

— Мон!.. — Клаус схватил ее за плечи и отшвырнул в сторону, наклоняясь к Марку. — Ты, эй, Шоффилд!.. Черт… ох, Господи, прости, что теперь делать?..

Марк хватал воздух ртом, силясь по-настоящему вдохнуть. Боль наконец пришла; она вонзилась куда-то во внутренности и проворачивалась там зазубренным ножом, раскаленным заранее в адском пекле. Вынести это было нельзя, но и кричать он не мог — не хватало воздуха. Цепляясь скрюченными пальцами за выбеленную стену, он медленно осел на пол; в калейдоскопе перед ним мелькали встревоженное лицо Клауса, холодные глаза Моники…

Пока Клаус был занят Марком, створка двери, про которую все забыли, с тихим скрежетом отодвинулась, впуская внутрь девушку в голубом платье. Раздался изумленный вскрик, наконец выведший из ступора одеревеневшую Монику.

Она метнулась к Лизе и хлестко ударила девушку по лицу; та прижала ладонь к щеке и изумленно, неверяще вскинула глаза на обидчицу.

— Тихо, молчи, — свирепо прорычала она. — Молчи, а то сейчас будешь следующей!.. И ты! — Она резко обернулась к Винсенту, безостановочно бормочущему молитвы. Он на мгновение метнул на нее полный ужаса взгляд — и тут же отступил к аналою, пятясь и не поворачиваясь к Монике спиной. Его пальцы, словно живущие своей жизнью, выудили из складок рясы пистолет, и оружие поднялось вверх под аккомпанемент невнятных молитв. — Прекрати!

Лиза наконец-то рассмотрела сцену в деталях — и закричала, остановив взгляд на мертвенно-бледном лице Марка. Моника с силой толкнула ее к стене; послышался глухой звук удара.

Клаус резко обернулся и увидел на полу светлое платье и бессильно откинутую руку; кажется, девушка была без сознания.

Хрипы Шоффилда становились все тише, все глуше и прерывистей. Клаус, как и все прочие послушники Ордена, прошел курс медицинской подготовки; он знал, что сейчас раненому может помочь лишь бригада реанимации — которая ни за что не успеет вовремя, уже хотя бы потому, что сначала приедет полиция…

И это было лишь верхушкой айсберга. Стефан, что скажет Стефан?..

— Что ты наделала… — пробормотал Клаус, не глядя на Монику. Он все еще удерживал Шоффилда, и пальцы, липкие и скользкие от крови, потихоньку наливались тяжестью от мертвого — почти буквально, его губы уже синели, — груза. Шоффилд еще раз коротко, страшно прохрипел, и его глаза застыли в одной точке, стекленея. — Господи, прими душу раба твоего…

Злость, чужеродная и чудовищно сильная, накрыла его извне, обманчиво маскируясь под справедливую ярость. Клаус судорожно вдохнул и закрыл глаза; забормотал молитву, пытаясь отделить себя и свои ощущения от этой чужой эмоции, вызванной кем-то другим. Все тренировки Стефана, когда-то казавшиеся полным бредом свихнувшегося мистика, ожили, заставляя защищаться от влияния, которое не принадлежало ему самому…

Клаус убрал руки, позволив мертвому телу соскользнуть на пол церкви, и медленно выпрямился во весь рост. Он сделал несколько шагов вперед, оказавшись в каком-то метре от аналоя; Моника, в чьих глазах мгновенно вспыхнул настороженный, недобрый огонек, медленно двинулась, обходя его по кругу, и остановилась прямо напротив двери, по-прежнему сжимая в руках нож.

— И ты тоже? С ними? — в ее словах не было логики, была лишь твердая уверенность в своей правоте. Она видела врагов во всех, кто ее окружал, и какая-то часть этой слепой ненависти внезапно нашла отклик в сознании Клауса.

Забыт был поиск источника той страшной, полной ярости, душной волны, которую ощутил каждый из находящихся в церкви; забыт был неудавшийся ритуал Стефана, призванный попросить помощи, направить, указать путь…

Злость на Монику, гнев на безумную девчонку, посмевшую осквернить святое место, становились все сильнее. Клаус понимал, что воздействие идет извне, но уже не имел сил бороться с наваждением. Он закрыл глаза, чтобы не смотреть на сестру, и с холодным ужасом и одновременно торжеством почувствовал, как окровавленные пальцы против воли сжимаются на спрятанной в складках рясы рукояти пистолета.

— Господи, не оставь меня, Господи, ты во мне, — перемежаемую всхлипами молитву Винсента прервал резкий скрип отворившейся двери.

— Довольно! — властный голос гулко отразился от высоких церковных сводов, но Клаус, перед глазами которого уже плавал кровавый, мутный туман, даже не осознал, что голос ему знаком. Он выбросил вперед руку и выстрелил.

***

Дист был маленьким провинциальным городком, состоящим из аккуратных домиков с идеально выстриженными газонами; старинные фасады утопали во всех оттенках зелени и пятнах цветов. Легко было представить, как неспешно и размеренно течет жизнь в подобном месте; история Фландрии пропитывала каждый камешек старинной брусчатки, патиной веков ложилась на позеленевшую крышу древней церквушки…

Филипп заглушил мотор, и не сразу сориентировавшийся Вальтер поневоле развернулся, недоуменно повернув голову в сторону друга.

— Что, опять остановка?..

— Да, — коротко отозвался МакГрегор, пристально глядя на выщербленные временем кирпичи церковных стен. Он соскочил с мотоцикла и легонько тронул пальцами кованый забор церковной ограды — чуть ли не единственный забор во всей округе.

Мог ли он все еще войти в церковь?..

— Фил, — не без укоризны позвал Вальтер. — Мы почти на месте.

— Подожди. — Филипп стащил с головы шлем и повесил его на мотоцикл. — Я зайду.

МакГрегор не без внутреннего трепета потянул за тяжелую ручку церковной калитки; та подалась под его рукой, пропуская внутрь тонущего в тени деревьев двора. Внутри царила тишина, настороженная и полная скрытого смысла; что-то случилось в этом месте, что-то, что нарушило его покой, это чувствовалось в атмосфере…

Филипп зашагал к дверям церкви, краем уха слыша позади раздраженные переговоры и топот двух пар ног. Видимо, Курт и Вальтер все же увязались за ним даже в церковь… что ж, полезно для души.

Церковь была старой, очень старой — это было понятно как по раскидистым кронам деревьев, так и по позеленевшей от времени медной крыше; огромные камни в основании фундамента вполне могли быть еще римской кладкой, простоявшей добрую пару тысячелетий.

Тяжелые дубовые двери были закрыты, и Филипп дернул створку на себя, еще успев ощутить укол леденящего ужаса при мысли о том, что у него может не получиться войти.

Господи, позволишь ли?..

Он ступил на порог — и окунулся в хаос. Тяжелый запах свечей и ладана ударил в нос, а глаза, после яркого света еще не привыкшие к полумраку, не сразу сумели охватить разворачивающуюся перед ним картину, воспринимая ее кусками и образами.

Голубое платье лежащей у стены девушки; темная кровь, запекшаяся на белой рубашке мужчины, чье лицо не сразу всплыло в памяти. Трое посреди церкви, отблеск свечей на лезвии ножа…

— Довольно! — собственный голос, властный и резкий, казался незнакомым, и с его звуком в церковь, уже оскверненную насилием и кровью, ворвалось что-то еще, яростное и неудержимое.

Раздался выстрел, мочку уха обожгло резкой болью, тут же превратившейся в непонятный аналог электрошока. Филипп глухо простонал и рухнул на одно колено, сцепил зубы, борясь с внезапной слабостью. Он знал, из чего стреляли, и черная ненависть, плотно замешанная на гневе, рвалась наружу, требуя разделаться с тем, кто это сделал.

— Эй, это еще что такое?! — возмущенный голос Курта донесся из-за спины, тут же подкрепленный тревожным «в сторону!» Вальтера.

Парень в рясе, только что судорожно выплевывавший слова молитвы у аналоя, выстрелил из поднятого дрожащей рукой пистолета — ни в кого не попав, но добавив хаоса обстановке. Девушка с ножом метнулась вперед, замахнулась на Вальтера и ударила, прорезав его куртку; Фрилинг с проклятием отшатнулся, зажимая ладонью рану, и девчонка оказалась перед Куртом.

Светловолосый байкер, за последние полгода привыкший держать оружие под рукой, выстрелил в нее в упор — и громкий, эхом отразившийся от стен хлопок слился со вторым выстрелом окончательно обезумевшего Винсента. Курс вскрикнул от боли, вскинул руку с пистолетом вновь, наполняя грохотом царящий вокруг хаос…

Мир, и без того размытый, неспособный по-настоящему обрести фокус, окончательно заволокло жарким алым маревом.

Филипп — нет, Фалег!.. — с силой впечатал ладонь в прохладный церковный пол.

— Perite[2], — зло и страшно отдалось под церковными сводами — и мир стал огнем.

***

Церковь полыхала — и жаркое зарево пожара опаляло лицо даже с расстояния нескольких метров. Стефан знал, что остались считаные минуты до того, как на место примчатся полиция и пожарные, но знал и то, что церковь уже не спасти.

Древний оплот Ordo Stellaris, первое из святых мест, их старое — до бунта Лауры! — убежище, их дом… все пошло прахом, все погибло, стало очередной жертвой того, от кого не вышло избавиться вовремя. Теперь оставался лишь монастырь в Генте, убежище их последних лет, школа, в которой не было той завораживающей древней святости, что отличала эту небольшую старинную церковь…

Он сморгнул невольно навернувшиеся на глаза слезы, тут же испарившиеся от жара, и повернул голову к остальным.

Их было немного — и они представляли собой жалкую компанию. Невысокий хмурый байкер в дырявой, окровавленной куртке не без труда поддерживал полуобморочную девушку в небесного цвета платье; Клаус, бледный и почти не реагирующий на внешний мир, сидел у ног Стефана, держась за голову. Винсент стоял рядом и молился, едва шевеля губами и неотрывно глядя на пожар.

Еще двое байкеров, не участвовавших в событиях, молча караулили ворота, с тревогой поглядывая на остальных.

Больше выживших не было.

Моника, Марк Шоффилд, безымянный байкер со светлыми волосами — все они остались в горящей церкви, получили огненное погребение, несправедливое и жестокое…

Но тот, кто был всему причиной, ушел. Один, не дожидаясь своих бывших товарищей, не взглянув на дело своих рук.

Какое демонам дело до людей и их страданий?..

Нужно было уходить. Монастырь в Генте, небольшом городке на разумном расстоянии от Диста, был очевидным выбором — и находился не так близко к пожарищу, как дом Клауса, до которого было каких-то двести метров. Жилище покойной Моники больше не могло служить Стефану, не желающему оставаться в доме Лауры, надежным убежищем.

Он подумал о Габриэль — и тут же отогнал от себя мимолетную страшную мысль; нужно было добраться до Гента, чтобы мобилизовать силы, позвать помощь…

Стефан разомкнул губы и хрипло сказал:

— Нам стоит уйти, пока не появилась полиция. Я предлагаю вам гостеприимство в своем доме… и мир, пока мы не обсудим дальнейшее.

— Принято, — негромко отозвался байкер в окровавленной куртке. Его лицо, осунувшееся и суровое, было лицом человека, способного на рациональные решения… вот только рациональности в происходящем не было и в помине.

— Винсент, — резко бросил Стефан единственному из своей команды, кто все еще был в состоянии что-то сделать. Винсент шепотом договорил последние слова молитвы и длинно, прерывисто выдохнул, на глазах возвращая себе спокойствие и фокус. — Пойди к ней. Если там что-то не так…

Взъерошенный, с все еще таившимся в глазах страхом, Винсент все же был способен подчиняться: он молча кивнул и бесшумно испарился с пожарища через боковую калитку у церковного забора.

***

Фалег — Филипп, человеческое имя, ощущаемое сейчас, как чужое, — с резким разворотом остановил мотоцикл у неприметного дома, окруженного живой изгородью; из-под колес полетел гравий. Сняв мотоциклетный шлем, краем глаза поймал свое отражение в зеркале — волосы темнели, уже не несколько прядей, а вся голова представляла собой странную картину. В ближайшем будущем, видимо, он обзаведется вполне себе готическим видом...

Машинально — уже не удивляясь, — добыл огонь щелчком пальцев, секунду тупо смотрел на него — и стряхнул искры на гравий.

Демон... да какой, к чертовой матери, из него демон?!

Убегающие в горизонт вересковые пустоши, хлещущий по брусчатке лондонский дождь, осенние вечера Берлина... и невероятный, невозможный кошмар с запахом полыни и гари пожара, огонек в руке, брежу я, не может быть такого, заберите меня в дом скорби с мягкими стенами...

Зажмурив глаза и вскинув голову к небу, Филипп мгновение ждал какой-то реакции — молнии с неба, что ли.

Не дождался.

Стиснув зубы, он шагнул на дорожку; прошел под стриженой аркой из граба и, не давая себе времени передумать, дернул темный металл дверного кольца.

Раздался резкий и отрывистый стук; Филипп прислонился щекой к прохладной двери, слушая, как в пустом коридоре за ней затихают звуки.

От тошнотворной, непонятной слабости кружилась голова — словно то, непонятное, что случилось в церкви, полностью забрало с собой все его силы. Ощущение, что он попал в чей-то чужой бред, не оставляло. Память, проклятая чужая память, в руки не давалась, в отличие от вещей, способных здорово удивить парапсихологов…

Так, например, он знал, что Габриэль только что смотрела на дым пожарища в узкое, полускрытое занавеской окно, — знал, как будто видел это наяву. Внутренним взором, утомленным и неверящим, он следил за тем, как она обернулась на стук, замерла на секунду, решительно толкнула дверь кухни и оказалась в коридоре.

Дверь распахнулась, и видения обернулись явью.

Она изменилась. Исчезли длинные волосы, которые он так любил пропускать сквозь пальцы; на смену им пришли короткие черные пряди с красными проблесками, от которых холодный, неприветливый взгляд Габриэль становился еще жестче. Неряшливая, заляпанная красками синяя рубашка обличала человека, которому больше не было дела до того, что скажут другие….

Она больше не была той девочкой, которой так отчаянно хотелось жить и дышать. Взрослая женщина перед ним больше не ждала от жизни чудес.

— Фил. — Он никогда прежде не видел в ее зеленых глазах такой враждебности. — Зачем ты пришел?

Фил. Раньше его забавлял этот американизм, сокращение имени. Сейчас — казался чужим. Чужое имя. Не Филипп.

Фалег, вновь раздался в голове шепот синеглазого незнакомца, от которого за милю несло потусторонним…

Он внезапно понял, что не может больше думать об этом. Как не может и выносить леденящий холод ее взгляда. Закружилась голова, окружающий мир поплыл где-то на грани сна и яви.

— Эль... — Он пошатнулся, тяжело привалившись к дверному косяку, и выражение ее лица изменилось — словно Габриэль в этот самый момент поняла что-то важное, что-то, способное изменить расклад сил.

Почему он подумал именно так?.. Расклад сил?

Ты на другой стороне, милая, почему-то я это знаю… но на чьей?..

Его внезапно охватило отвращение к самому себе. После церкви, после пожара, после всех тех смертей — он приполз к ней, как побитый пес… зачем?..

И, пожалуй, счастье, что отец всего этого не видел, что он не дожил, не успел разочароваться в избранном им самим сыне…

— Ты сейчас упадешь. — Габриэль шагнула вперед и дотронулась до плеча Филиппа. Прикосновение почти обожгло его, но вздрогнула и она сама, на мгновение закрыв глаза. — Пожар... Это церковь?

— Не упаду, — соврал неумело, непривычно, еле подавив желание отстраниться. Сейчас она тоже казалась... чужой. В мгновенной вспышке он увидел связывающие их энергетические нити — и удивился, что они кажутся ему не такими, какими должны быть. Значит, знал, как правильно?.. — Да, церковь. Я там был, но... черт. Я не знаю, — слова выходили сами по себе, он словно наблюдал со стороны за жалким бормотанием того, кто стоял перед ней, запинаясь и пытаясь объяснить то, что объяснить было невозможно. — Столько смертей, столько огня…

— Ты ранен. — Она подняла руку, кончиками пальцев коснувшись его уха.

Он отмахнулся, едва вспомнив про царапину от выстрела; боль ушла, рассеялась, сгинула в огне, и «Арженте» было слишком далеко, чтобы продолжать причинять страдания…

— Эль, — он все-таки смог выдавить из себя относительно членораздельную речь. — Я не хотел, чтобы все случилось — так. Я не хотел… всего этого…

На секунду ему показалось, как что-то дрогнуло в темной глубине ее глаз, — но Габриэль больше не смотрела на него, ее взгляд был направлен куда-то на дорожку, ему за спину. Филипп резко повернул голову — и краем глаза поймал что-то вроде желтовато-бурого пятна у калитки.

— Я разрешаю тебе войти. — Габриэль вновь смотрела на него, в упор, словно приняв нелегкое решение. Слова прозвучали ритуальной фразой, но это уже было неважно.

Только не говори мне выметаться, милая, я просто не смогу…

Он шагнул через порог, из последних сил стараясь сделать это, не запнувшись. Габриэль с силой захлопнула за ним дверь, и грохот болезненно отдался в ушах.

— Я опять врачую твои раны. Не надоело? — ее голос наконец-то смягчился.

— Никогда. — Филипп сосредоточился и выдал слабую улыбку — противовес окружающему мраку; голова пошла кругом, и он пошатнулся, тяжело привалившись к стене.

— Тебе надо лечь. — Его Габриэль, решительная и знающая, что делать. Островок света посреди темноты.

Филипп был едва в состоянии различить, куда идет; все подробности и детали интерьера утонули в том же душном мраке, который уже поглотил его способность соображать.

Комната пахла одновременно лавандой, сладковатой и строгой, и причудливой смесью масла и резкого хвойного растворителя, странным образом успокаивающей, заставляющей расслабиться.

Он уснул, едва коснувшись головой подушки.

[1] Ты была так далеко

Не думай, что ты меня знаешь

Я — кто-то другой

Кто-то сильный

И пришло время мне проложить путь на свободу (англ.)

[2] Да погибнете! (лат.)

Аркан XIV. Умеренность

Аркан XIV — Умеренность

Save me if I become My demons

Starset, My demons[1]

Дист, та же ночь

Дождь лил так, словно на землю рухнуло небесное море. Mare Germanicum[2], всплыло откуда-то из глубин чужого, уже не принадлежащего ему подсознания, и Филипп болезненно дернулся, просыпаясь.

За окном, кажется, стояла ночь; свет фонаря проникал сквозь полупрозрачную занавеску, проливаясь оранжевым озером на пол, подкрадываясь к креслу, в котором угадывались очертания человеческой фигуры. На причудливом резном столике у дальней стены горела свеча в толстостенном каменном подсвечнике, но слабые блики ее огня почти не рассеивали мрака.

Слабость отступила; он не знал, сколько проспал, но даже этот недолгий отдых вернул ему силы — он чувствовал себя лучше, чем за все последние полгода.

— Эй, — негромко позвал он, садясь в кровати. Габриэль переменила положение в кресле в ответ на его движение, и Филипп понял, что она так и не ложилась этой ночью. Только сейчас он сообразил, что Габриэль уступила ему свою постель; свое объяснение, наконец, получил и причудливый коктейль запахов — ну конечно, масляные краски, скипидар, студия художницы, ох, Габриэль… — Доброе утро.

— Еще ночь, — слегка хрипло отозвалась она, соскользнув с кресла. — Ты проспал два часа.

Они посмотрели друг на друга; полумрак скрывал выражения лиц и взгляды, но Габриэль даже не пыталась включить свет. Филипп сдался первым:

— Два часа… немного.

— Слишком много, — очень тихо ответила Габриэль. Шум дождя за окном усилился, заставив Филиппа изо всех сил напрягать слух, чтобы услышать ее дальнейшие слова. — Тебе нельзя здесь оставаться. За тобой следят.

— Кто? — вскинулся Филипп, и эта мгновенная вспышка ярости невольно испугала его самого.

Габриэль неопределенно качнула головой. Она подошла к свече, бережно взяла в ладони подсвечник, и дрожащий огонек осветил ее лицо.

— Слишком многие, — негромко сказала она, садясь перед ним на ковер и опустив взгляд вниз.

— Действительно? — односложно откликнулся Филипп, задержав взгляд на ее лице. Задумчивое, строгое, отчасти виноватое… перед ним? Перед кем-то еще?..

Прошло два часа. Больше, чем достаточно, чтобы сдать меня кому угодно — начиная от Десперадос и заканчивая теми, из церкви.

Меня ждут на пороге?..

Она выдохнула, словно наконец решившись:

— …Ты видел, кто стоит у тебя за спиной? — Она медленно подняла глаза, и от их выражения у него захолонуло сердце. — В ту ночь, когда мы встретились… утром я впервые его увидела. Я смотрела в окно, ты разговаривал с Вальтером, а рядом с тобой была тень. Человек. Мертвый, недобрый. И сейчас, на пороге… он вновь стоял за твоей спиной.

…Он ожидал чего угодно — но не этого. Не подтверждения безумия сдвинувшегося по фазе мира; не оккультной жути вместо реальных угроз.

Филипп закрыл глаза. Калейдоскоп образов, развернувшихся перед внутренним зрением ее слов, сложно было выдержать здравым рассудком.

…Песок. Много песка. Укрепления, основательные и по-римски надежные; полуденный зной чужой стороны. Пахнущий кровью ветер; крест за пределами лагеря — и еле слышный, полный страшной муки стон…

Он приказал распять человека, осмелившегося покуситься на легата, завоевателя Британии, победителя в Иудейской войне. Он знал, откуда тянутся нити странных совпадений, знал, кто посмел подослать к нему убийцу…

Тот, кто посмел, — Вителлий, император Рима.

Он, тот, кто был завоевателем; тот, на ком некогда лежала печать Марса, навеки оставившая свой след.

Он. Веспасиан.

…И вечный сон, летаргический сон, в котором чудовищное бессилие собственной воли пронзила вспышка яростного одобрения. Веспасиан, избранный духом войны, вновь доказал, что может постоять за себя…

— …Меньше века спустя их называли фрументарии, — мягко заговорил Филипп, поддаваясь магии принадлежащих не ему воспоминаний, и Габриэль вздрогнула от незнакомых интонаций в его голосе. — Отчасти солдаты, отчасти шпионы… отчасти убийцы. Этого звали Гней Марций, и он служил императору Вителлию. Служил настолько верно, что осмелился попытаться убить…

…меня, чуть не вымолвили непослушные, чужие губы.

Тогда… Фалег спал, спал уже больше десятилетия, но порвать его связи с избранным было не так просто. Лишь смерть Веспасиана могла окончательно погрузить в летаргический сон его воинственную тень…

Они замолчали.

Габриэль протянула руку, еле ощутимым жестом коснувшись его щеки. У Филиппа было ощущение, что для этого понадобилась вся отпущенная ей смелость.

Она должна назвать меня сумасшедшим. Закричать, рассмеяться, как-то отреагировать. Почему она молчит?..

Но нет, Эль молчит, потому что она — видела тень за моей спиной. Как она увидела?..

— Почему ты мне не сказала? — в холодном любопытстве этих слов не было обвинения.

Она невесело усмехнулась, опустив взгляд на огонек свечи.

— Думала, что это плохое начало для знакомства — сообщать, что за тобой по пятам ходит мертвец. Ты бы решил, что я сумасшедшая. Нет, постой, молчи, — Габриэль накрыла ладонью его губы, смеясь сквозь внезапные слезы, — я помню, твои видения в огне и точно такой же страх, но… это еще не все.

— Говори, — это прозвучало приказом. Безумие их разговора казалось естественным — здесь и сейчас, над дрожащим светом свечи и среди шума ночного дождя. Ему хотелось, чтобы она никогда не отнимала свою ладонь, — и одновременно хотелось убраться прочь, уйти, покинуть этот дом, в котором слишком по-настоящему, слишком реально пахло лавандой и маслом.

Ничто уже не могло стать нормальным.

И было слишком опасно обманывать себя.

— Я всегда… видела. — Она сглотнула, явно пытаясь подобрать слова, объяснить то, о чем он уже догадывался и без объяснений. — Это в крови, в семье, в моем роду.

Там, в этом душном, полном пустынного жаркого ветра воспоминании, он видел татуировку на предплечье распятого убийцы. Проклятье тянулось из глубины веков… и на шкале времен совсем небольшой отрезок отделял этот пустынный холм от другой, похожей горы в Иудее.

Господи, ты еще со мной?..

Ответа не было.

— Твоя звезда. — Он закрыл глаза, не желая проводить параллели, о которых еще не знала — не могла знать!.. — Габриэль. Здесь таилась загадка, но этой загадке была уже не одна тысяча лет… и невозможно было обвинять ее в преступлении, совершившемся задолго до ее рождения.

Между ними лежало многое: та страшная ссора в зимней лондонской ночи, смерть Бруно, вереница нападений, обоюдные тайны… но теперь Филипп понимал, что она была не активной участницей, а скорее беспомощной жертвой. Бабочкой, угодившей в паутину древних тайн.

— Они придут за тобой, — Габриэль заговорила, и он почувствовал укол иррациональной радости. Он оказался прав. Впустив гостя, она не заманивала его в ловушку... но Филипп без тени сомнения знал, что решение далось ей нелегко. — Дом под наблюдением. Тебе нужно уйти.

Он не спросил, что видела Габриэль, смотря на него. Как не спросил и о том, почему она все-таки решилась его впустить.

Они придут, чтобы меня убить.

Его внезапно накрыло ощущением смертности, грядущего разложения, неизбежности — как будто само время схватило его душу в свои безжалостные когти; страдание было практически невыносимым — и не принадлежало Филиппу. Человеческое тело было конечным, было способно умереть; на периферии ждала тьма, и он почти потянулся к ней, чтобы избавиться от боли.

Эта раздвоенность буквально сводила с ума.

Так кто же — я?..

— Я уйду.

Он поднялся, и рука Габриэль бессильно упала вниз. Она посмотрела на него снизу вверх из озера оранжевого света.

Голос показался чужим даже ему самому:

— В этот раз я их пощажу. Ради тебя.

Это было единственной клятвой, которую он мог дать.

***

Габриэль с трудом перевела дыхание и бессильно прислонилась к стене коридора, едва удержавшись от того, чтобы попросту сползти вниз, на холодную плитку пола.

Эти два часа забрали у нее все силы, выпили до дна всю решимость, всю уверенность в том, что она знает, как поступить.

Она почти чувствовала его хищную ухмылку сквозь стены; только Филипп мог улыбаться так — словно его несказанно обрадует вид пролившейся крови. Неважно чьей.

Шум дождя разорвал рев мотора, быстро стихший в ночи; они успели — все-таки успели, несмотря на ее тревогу. Стефан опоздал… почему?..

Габриэль не знала, что случилось в старом оплоте Ordo Stellaris; пожар в церкви, подтвержденный Филиппом, не обошелся без жертв — тогда, на пороге, от него буквально разило чужой смертью… но Габриэль была почему-то уверена, что почувствовала бы уход Стефана.

Нет, отец был жив. И значит, ответный удар был лишь вопросом времени.

Сердце бешено билось, грозя выпрыгнуть из груди или вовсе остановиться на излете очередного удара.

Почему она его впустила?..

Она не могла ответить на этот вопрос даже себе самой.

Его аура, яростный вихрь цвета киновари, закручивающийся над головой Филиппа в рваные спирали, больше не принадлежала человеку. Габриэль впервые видела подобное — и, будь это любое другое существо или человек, она захлопнула бы дверь, заставив невидимую сеть оберегов рухнуть между ними непроходимой стеной.

Но Филипп… было видно, что он сам не знал, что с ним происходит. Это не было одержимостью, аура принадлежала ему самому — и он действительно был готов отключиться на ее пороге, став готовой добычей для существа за его спиной.

— Дура, — сквозь зубы бросила Габриэль.

Она впустила его, по собственной воле, сама — и теперь расплачивалась за это, собирая последние остатки энергии, чтобы просто удержаться на ногах.

Давящее ощущение наблюдения уходило, рассеивалось. Видимо, та сущность, чье имя он извлек из тьмы веков, последовала за ним, не задержавшись у дома… рядом больше не было и живых людей — Габриэль на мгновение задалась вопросом, кого отец мог отправить следить за домом, и решила, что это либо Клаус, либо молчаливый, почему-то неприятный ей Винсент.

Она не желала зла никому из них… но клятва, которую на прощанье произнес Филипп, странным образом умаляла ее тревогу за товарищей.

Я все еще ему верю?..

Габриэль никогда его не боялась — не могла заставить себя бояться и сейчас… но отрицать очевидное было глупо.

Эта тень за его спиной, тень умершего насильственной смертью; горящая церковь, яркая, недобрая киноварь ауры вокруг него, спящего… что такое — он?

Утро наступало медленно, прокрадываясь серой пеленой в лишенную успокаивающего, доверительного оранжевого света комнату. Габриэль стояла у стола, задумчиво рассматривая картину, на которой был изображен легионер с огненным мечом.

На фоне были те же завихрения киновари… и волосы воина, светлые с проблесками черноты, обрамляли суровое, лишенное малейшего проблеска милосердия лицо.

Он все больше походил на Филиппа.

И вот это было по-настоящему страшно.

Берлин, три часа ночи

Под ухом раздался резкий звон, и Миранда спросонья смахнула телефон на пол, хотя собиралась попросту взять его в ладонь. Выругавшись, девушка сползла с кровати вслед за мобильным и нажала кнопку.

Она знала одного-единственного человека, способного разбудить ее в три ночи и потребовать тащиться куда-нибудь за тридевять земель с совершенно мутными вводными, никогда ничего не объясняя заранее… и, конечно, предположения полностью оправдались.

— Отзывай колонну, — коротко и сухо распорядился женский голос. Миранда живо представила эту стерву Марлен, сидящую в залитом электрическим светом офисе Рохо, непременно с бокалом в руке… и с этой жуткой статуей на периферии.

— Но ребята уже едут по двойке, — спросонья хрипло возразила Миранда, поудобнее усаживаясь на полу. — Им час до Бельгии!

— Его уже там нет, — в кои-то веки снизошла до объяснений светловолосая преемница Рохо. — Отзывай. Немедленно. Пусть возвращаются в Берлин, они нужны мне тут.

В трубке зазвучали гудки отбоя, и Миранда с досадой швырнула телефон на кровать.

Типично. Как там было у британцев — никогда не жалуйся, ничего не объясняй?..

— Ненавижу, ненавижу, ненавижу!!! — с чувством рявкнула Миранда, изо всех сил треснув кулаками по полу. Излив свою бессильную ярость, девушка с опаской оглянулась — как будто ожидала, что у ее буйного порыва окажутся свидетели. Но нет, комнату окутывала темнота и тишина… Миранда поежилась, потянувшись к выключателю, и пространство залил теплый свет торшера.

Девушка медленно встала и накинула рубашку; босиком прошла на кухню и налила себе стакан ледяной воды из-под крана. Цедя воду мелкими глотками, она раздумывала над тем, что только что произошло.

…Итак, Марлен решила отправить за МакГрегором и Фрилингом целую колонну Десперадос — известие о внесезонном перемещении колонны байкеров немедленно появилось в новостях, но серьезные порталы еще не успели подхватить новость, спасибо экстренному вечернему сбору.

Конечно, следовало выполнить приказ; пожалуй, следовало взять телефон и немедленно позвонить Хамнеру, текущему лидеру боевого крыла… вот только сам факт этой мелкой, неприятной задержки был огромным удовольствием для Миранды.

…Она думала, что ненавидит Хорста. МакГрегора, его девку.

Но нет.

Настоящую, истинную ненависть Миранда испытала в тот день в кабинете Марлен, когда стерва-француженка насмехалась над бессмысленной смертью Франка.

Будь Хорст еще жив — Миранда бы давно уже отдала ему Десперадос со всеми потрохами; и пусть эта ведьма Марлен напускает на нее все силы тьмы — какая разница?..

Ведь Франка больше не было на этой земле, а без него эта квартира, казавшаяся такой маленькой и уютной, была слишком большой; в ней было нечем дышать, в нее было незачем возвращаться…

Кто мог подумать, что жизнь настолько бессмысленна, когда ты — одна?..

Желание отомстить было намного сильнее страха: Миранда больше не боялась заходить в бывший кабинет Рохо, где у стены так часто маячила сущность; не боялась изгибающей свои щупальца статуи, каждый раз предстающей в новой позе — словно только что прекратила движение; не боялась, что Марлен расправится с ней за это отсутствие страха.

Какая разница?..

Марлен не была нормальным человеческим существом: у нее были способности, выходящие далеко за грань воображения, и теперь Миранда понимала, почему Рохо так легко убрали с поста главы Десперадос. Порой она ловила себя на мысли, что Рохо бы, пожалуй, смог стать отличным союзником в грядущей мести — окажись он живым и психически здоровым.

Но нет, о нем по-прежнему не было слышно ничего… и с каждым днем Миранда все больше тяготилась компанией Десперадос.

Марлен меняла их — так же, как меняла фигуру в своем кабинете, и эти изменения было невозможно увидеть простым взглядом… Миранда уже не раз ловила себя на том, что, посмотрев искоса на кого-то из знакомых ей «Отчаянных», она видит совершенно нечеловеческие силуэты.

Последней каплей был сегодняшний вечер. Хамнер, лидер колонны, которую она отправляла в Брюссель, сидел на байке, держа шлем на согнутом локте; Миранда облокотилась о фонарный столб — и невольно бросила взгляд на его тень.

Крылатое существо, чьи руки больше походили на отростки-щупальца, обладало целым рядом шипов на согбенной, не принадлежащей человеку спине… и ни один элемент одежды байкера не мог отбросить подобную тень.

…Вода закончилась. Миранда вернулась в спальню, взяла телефон.

— Хамнер? Вас отзывают. Возвращайтесь. — Она хмыкнула, услышав поток нецензурных ругательств в ответ. — Это приказ босса. Что?.. Кто напал?..

Сонливость прошла, как будто ее сняло рукой. Миранда внимательно слушала, как Хамнер, перемежая грязной руганью свои слова, рассказывает о нападении на колонну. Из его слов следовало, что байкеры не выбрались даже за пределы Германии — неведомая группа мотоциклистов, на вид совершенно не похожая на Ангелов Ада, перехватила их на заправке под Белефельдом и всласть погромила стройные ряды расслабившихся Десперадос. Были жертвы; на месте работала полиция — и быстрое возвращение в Берлин было попросту невозможно.

Миранда медленно опустила телефон, почти против воли широко улыбнувшись. Неужели нашелся кто-то, кому хватило духу?..

Было бы неплохо узнать кто. И понять, как сделать этого человека своим союзником…

Улыбка, на мгновение придавшая ей сил, пропала, стоило Миранде сообразить, что сейчас ей предстоит звонить боссу и сообщать, что не все так гладко, как хотелось бы маленькой Марлен…

Дист, дом Клауса, та же ночь

Беспокойная ночь продолжалась.

Дом Клауса, по-голландски практичный, светлый и уютный, сейчас больше походил на лазарет. Два квартала отделяли это место от пепелища церкви, и запах гари, вездесущий и липнущий к коже, мог бы отпустить всех присутствующих, оставшись лишь недобрым воспоминанием, если бы им удалось смыть с себя последствия сегодняшнего дня.

Пока что в душ удалось попасть лишь Лизе: бледная, с остановившимся взглядом, она пробыла в ванне почти час — так что встревоженному Вальтеру пришлось громко стучать в дверь, проверяя, все ли в порядке. Теперь девушка, завернутая в ранее принадлежавший Монике пушистый светло-коричневый халат, сидела с ногами на диване и пыталась поймать взгляд Вальтера.

Он понимал, что эта реакция была инстинктивной, отчасти даже детской — так испуганный ребенок цепляется за знакомое лицо, оставшись в одиночестве посреди толпы…

Фрилинг вздохнул и сел рядом с Лизой, не без облегчения убравшись подальше от занятого загадочными манипуляциями Стефана ван дер Стерре. Высокий мужчина, больше похожий на полководца, чем на священника, сразу же по приходу переоделся в непримечательную темную одежду и сейчас обходил по кругу комнату, зажав в руках охапку свечей.

…Они обменялись представлениями, но имя хозяина старой церкви не пролило ни малейшего света на то, что там произошло. Вальтер поежился, гоня нахлынувшую вереницу образов, принадлежащих совсем недавнему прошлому.

Марк Шоффилд был мертв, убит сестрой присутствующего здесь Клауса — так и не сменившего свою хламиду, мертвенно бледного и все еще держащегося за голову, словно без поддержки она могла попросту отвалиться и упасть на бежевый ковер зала.

Погиб Курт, старый друг, товарищ, прошедший вместе с Фрилингом огонь и воду. Вальтера на мгновение обожгло злостью, не имеющей выхода: виноваты были все вокруг, все те, из-за кого Курта угораздило оказаться в этой церкви…

— У тебя кровь, — хрипло, с трудом выталкивая слова, произнесла Лиза. Вальтер непонимающе скосил на нее глаза, и девушка указала ладонью на его грудь, где уже заскорузлое пятно на черной футболке осталось напоминанием о недавней ране. Он не чувствовал боли — до того мига, как Лиза напомнила о ранении.

— Ерунда, — поморщился Вальтер, ощупывая себя сквозь футболку. — Я и забыл уже…

— Надо перевязать, — ее голос окреп, и Фрилинг запоздало сообразил, что забота о других была ее собственным рецептом справиться с шоком. Пусть, если это ей помогает.

— Да, можно, — со вздохом сдался он и вопросительно взглянул в сторону Клауса. Стефан, сосредоточенно расставляющий свечи в круглых подсвечниках по периметру комнаты, обернулся и проронил «на кухне есть аптечка», ни на секунду не прекращая своего дела.

Лиза поднялась и отправилась на кухню, с каждым шагом ступая все более уверенно — по сравнению с тем, что было.

— Что это вообще такое? — буркнул Вальтер, выразительно поведя ладонью в сторону свечей. — Поминальные?

— Нет. Защита, — кратко проронил Стефан и с еле слышным вздохом поставил последнюю свечу у двери.

— От чего? — Вряд ли Вальтер, сразу же приклеивший на Стефана и компанию ярлык «сектантов», всерьез ожидал внятного ответа на этот вопрос… но, с другой стороны, нельзя было просто так отмахнуться от пожара в церкви. Который, если хоть на секунду позволить поверить своим глазам, устроил Филипп МакГрегор…

— От твоего друга, — невесело усмехнулся Стефан, вперив в Вальтера пристальный стальной взор. — Ты же понимаешь, что тебе не почудилось.

— …Я предпочитаю думать, что почудилось, — с болезненной гримасой пробормотал Вальтер. — Этого просто не может быть. Потому что не может быть — никогда. Фил — католик, верующий. Нормальный человек. Это вы здесь… гребаные сектанты.

Слово, произнесенное вслух, впервые вызвало отклик у впавшего, казалось, в полный ступор Клауса:

— Поверь, я тоже думал, что это полный бред… — с надрывом произнес он, запустив пальцы в копну черных волос. — Но МакГрегор — все что угодно, но не просто человек!.. Я видел его в Берлине, когда умер мой друг… и видел вчера. Он поджег церковь, просто прикоснувшись к полу!..

— Коллективная галлюцинация, — упрямо буркнул Вальтер. Легкий холодок сомнений на глазах становился полноценным айсбергом, сотканным из прямых и косвенных доказательств.

МакГрегор, видящий будущее в огне. МакГрегор, невесть как взорвавший мотоцикл на встрече с Марлен. МакГрегор — и горящая церковь, полная боли и смерти.

Почему Фил, который никогда и ничего не боялся, никогда не был склонен бежать от проблем, вдруг убрался за океан после случившегося с Бруно?..

Стефан, сосредоточенно обдумывавший слова Фрилинга, вновь вступил в разговор:

— Ты уверен, что твой друг — верующий?.. Его состояние похоже на одержимость, если не что-то хуже. — Он мельком взглянул в сторону кухни, где хлопала шкафчиками в поисках аптечки Лиза. — Я почувствовал его ауру, стоило ему ступить во двор церкви. Сущность, демон.

— Ага, а вы, значит, последователи Ван Хельсинга? — Вальтер скептически скрестил руки на груди — и болезненно поморщился от прикосновения к вновь позабытой ране.

Стефан остался серьезен:

— Ты можешь сколько угодно называть нас сектантами, но нашему Ордену почти две тысячи лет — и все это время мы сражались с оккультным злом; ты представить себе не можешь, какие знания хранятся в наших архивах…

— Что-то эти знания не помогли вам в церкви. — Вальтер обернулся, когда в комнату вновь вошла Лиза, целеустремленно сжимающая в руках аптечку. Фрилингу пришлось встать, чтобы облегчить ей работу, но разговор по-прежнему занимал практически все его внимание.

— Мы не были готовы. — Стефан хмурился, явно что-то обдумывая. — Но сейчас — я послал по его следам группу. Посмотрим, что из этого выйдет…

— Какой это раз? — Вальтер сдержал свой первый порыв — взять Стефана за горло и заставить его отозвать своих убийц; второй порыв, выяснить все до конца, казался более разумным. — Где были — ваши? Берлин, Лондон?

— Берлин, на ярмарке, — устало отозвался Клаус. — Не стоит возмущаться, до сих пор он всегда выходил победителем.

Ругательство, читающееся между строк, но не высказанное вслух, окончательно убедило Вальтера в правдивости Клауса. Кажется, люди Стефана действительно верили в то, что Филипп МакГрегор — некое мировое зло, нуждающееся в том, чтобы его стерли с лица земли… по позвоночнику Фрилинга продрала холодная дрожь.

Клаус сказал «всегда»…

— А еще, кроме ярмарки? — Вальтер едва замечал манипуляции, которые проводила над ним сосредоточенная на перевязке Лиза. — Берлин, церковный двор. Там тоже были — вы?..

Клаус не ответил, но взгляд, исподтишка брошенный на Стефана, был признанием.

Душный приступ гнева, с которым Вальтер, казалось, боролся от самых церковных дверей, наконец-то набрал настоящую силу.

Он нашел тех, кто был виноват в смерти Бруно.

И ничего сейчас не мог с ними поделать. Те Ангелы, что сопровождали в Бельгию его и Филиппа, сейчас стояли на страже у дома, бдительно следя за спокойствием в округе; да и не смог бы он хладнокровно и спокойно убить людей, с которыми только разговаривал… не он, не здесь, не сейчас.

Фил должен знать, кто виноват.

Понимающий, проницательный взгляд Стефана, казалось, смотрел прямо ему в душу.

— Когда найдешь его, помни о том, что узнал здесь.

— Я буду помнить, — хрипло и недобро пообещал Фрилинг, имея в виду все сразу, и наконец-то взглянул на Лизу. Нельзя было оставлять ее здесь — да он и не сомневался, что девушка и сама не захочет оставаться. — Одевайся, мы уезжаем.

Ее облегчение можно было почувствовать, даже не глядя ей в лицо. Не ему одному хотелось поскорее убраться прочь…

Вальтеру очень хотелось зайти к Габриэль, но он не сомневался, что Стефан вполне способен проследить за нежданными гостями; не хотелось бы навести его на след Филиппа… если, конечно, МакГрегору не хватит мозгов поскорее убраться отсюда прочь.

Пусть местом встречи будет Берлин.

Берлин, раннее утро

Объединенная Европа, больше не скованная границами, занимала, если посмотреть критично, совершенно мизерную площадь.

Убравшись из Диста среди ночи, к рассвету Филипп уже бросил свой мотоцикл у дома Бруно в пригороде Берлина; он все-таки зашел домой, пусть этого делать и не стоило, но оставаться не стал — ему хотелось воздуха, пространства, света.

На улицах было полно велосипедистов в яркой спортивной форме; пешеходов было в разы меньше, и они, похоже, чувствовали себя людьми второго сорта. Спорт и здоровый образ жизни здесь были возведены практически в идеологию, в отличие от Великобритании, где в любое время дня и ночи можно было найти себе понимающего собутыльника.

Одиночество было полным: Мара, охранявшая берлинский дом, отказалась к нему подходить — и это было еще одной причиной паршивого настроения МакГрегора.

Меня боится собственная собака. Что там говорят психологические тесты о людях, которых боятся животные?..

Он рассеянно пнул фонарный столб, ушиб ногу и выругался. Полицейский, зевающий у машины, иронично поднял бровь, но поленился делать выговор — в конце концов, столб не пострадал.

В сознании происходило нечто странное; больше всего это напоминало красивое и стремительное раздвоение личности.

Филипп и Фалег были похожи, как Джекил и Хайд.

Филипп мрачно размышлял о том, кому теоретически могла бы сдать его Габриэль, и мысленно изобретал различные ситуации, в которых он мог бы встретить Даниэля Ферле и подробно обсудить их разногласия. Большинство ситуаций включало различные колющие и режущие предметы и некоторое количество сломанных конечностей. Возможно, у обоих. Филипп был вспыльчив, но по-своему справедлив.

Фалег не слишком хорошо разбирался в людях — за тысячи лет жизни он вел продолжительные беседы вряд ли более чем с несколькими дюжинами человек. Причем их часть разговора обычно сводилась к мольбам о пощаде. Он не стремился обсуждать никакие разногласия, он просто хотел крови и огня.

Фалег был опасен и не обременен моралью.

Фалег вернулся, потому что знал, что Габриэль — его жертва, и не терпел чужих рук на том, что принадлежало ему.

Он с горькой усмешкой подумал, кто же из них будет напиваться в баре и, если напьется Филипп, останется ли трезвым Фалег, и понял, что не хочет экспериментировать.

К черту, лучше просто погулять, рассортировать содержимое головы. Габриэль в безопасности, если не считать смутной угрозы от него самого, а значит, теперь пора заняться собственным рассудком.

Он сунул в уши наушники и пошел по брусчатой мостовой старого города под аккорды хард-рока, не заботясь о том, куда приведут его ноги, и с каждой минутой все больше утопая в душной черноте чужого сознания.

Какая, к черту, разница. От себя не убежишь.

Удача была капризной, но верной стервой; ему хватило пятнадцати минут и трех песен в плеере, чтобы дойти до моста над озером. Подняв глаза, он даже не удивился, увидев, с кем почти столкнулся в тумане на мосту.

Bethor

Мост над озером, тонущий в утренней дымке, двое на мосту. Слова как клочки тумана.

— Я. Ненавижу. Людей.

Растрепанные волосы, по которым явно соскучились парикмахерские ножницы, тонкие черные пряди в этом озере рваного лунного света — как знак тьмы. До странности светлые серо-зеленые глаза. Фалег, неужели в тебе окончательно проснулся демон?

В течение двух тысячелетий люди утрачивали знания об оккультном мире, заменяя сложную иерархию потустороннего мира простыми понятиями добра и зла; за это время и мы, Семеро, привыкли называть себя демонами — пусть мы и стоим неизмеримо выше традиционных понятий об оккультном зле.

— Я представлял тебя не таким. — Он улыбнулся в ответ, поправляя серебристо-черные наушники, и я все же объяснил: — Думал, теперь ты выберешь другой облик. Что ты слушаешь?..

— Manowar. — На этот раз улыбка все-таки содержит намек на чувства — несовместимые, как черные и светлые пряди в его волосах; жестокость и нежность одновременно. — Gods of War[3].

— Чья энергия держит тебя сейчас? — помимо воли бросаю я. — Очередной великий полководец?

Не может демон, существо другого плана, жить на земле долго без энергетической подпитки... я поразился, что додумался до этого только сейчас. Да уж, Шерлок среди нам подобных — не я; Шерлок — холодный аналитик и коварный обманщик Офиель.

— Ты будешь удивлен, — в глазах сияет странная радость. — Девушка.

— Девчонка?! — Я смеюсь, запрокидывая голову. — Какая ирония! Ты же ненавидишь женщин...

— Человеческое тело заставляет тебя глупеть. Неужели ты намеревался меня оскорбить? Вряд ли мне стоит напоминать тебе, что демонам неважны различия между полами, — почти мурлыкает Фалег, так непривычно для него. Глаза загораются нехорошим огнем, от которого мне не по себе; отвык я от такого за эти века. Подобное мог сказать стоящий вне предрассудков Офиель — но не Дух Войны, ни разу за долгие века не появившийся в женском обличье...

Видимо, человеческий облик на него влияет, невольно думаю я. И вообще, к чему это он? Вряд ли стоит именно сейчас припоминать некоторые особенности интимных отношений демонов... мы в мире людей, а здесь свои законы.

Последнюю фразу я передаю ему ментально, но Фалег отвечает как человек — словами:

— И именно потому, что это действие в любом случае не несет у нас смысла продолжения рода, не стоит придавать какого-либо значения людским предрассудкам. Кстати, люди издавна вступали между собой и в такие отношения... или ты думаешь, что этому научили их мы? Впрочем, не бойся, я вовсе не собираюсь прямо сейчас проверять на нас некоторые отличия в морали демонов и людей, — откровенно смеется он, сейчас безумно напоминая духа Иллюзий. Такой Фалег меня пугает. — А если говорить правду, то у меня есть свои причины так реагировать на женщин — так редко можно встретить женщину, обладающую энергией, подходящей для меня...

— У вас с Офиелем схожие проблемы, — почти с отвращением произношу я имя духа Иллюзий.

— Меркурий всегда может питаться энергией обмана, на который так щедры именно женщины, — возражает он, невинно тряхнув головой с осколками тьмы. — А ментальную энергию разума он может черпать у мужчин... о, он хорошо устроился, Лукавый. Да и тебе, в принципе, все равно.

— Значит, тебе попалась редкая добыча? — намеренно не желаю менять тему я.

— Пожалуй, что так, — с ангельской улыбкой соглашается демон. — Жаль лишь, что люди так слабы, и это ненадолго.

— Ей не позавидуешь. — Из всей семерки я милосерднее всего к человечеству; мне неприятен этот холодный, жестокий приговор в его устах.

— Не позавидуешь, — эхом отзывается он и уходит, не оборачиваясь.

***

День закончился для него в баре. Филипп так и не решил, стоит ли рискнуть и попробовать утопить переживания в бутылке виски или все-таки воздержаться, учитывая явное психическое расстройство, но встреча с Бетором на мосту определенно добавила очков к первому варианту.

Фалег милосердно затаился где-то в глубинах сознания, но Филипп не обманывал себя: он чувствовал чужое присутствие, как чувствуют свежую рану, наспех перевязанную, но глухо ноющую под слоем бинтов.

Прошатавшись почти весь день по городу, не удосужившись поесть и так и не зайдя домой, Филипп осел в местном баре, показавшемся ему не таким рафинированно стерильным, как остальные.

Бар оказался наполовину пуст, что было неудивительно — шесть часов вечера, рабочий день.

— Два шота эспрессо и взбить сливки вместо молока, но пены должно быть мало, — Филипп попытался объяснить бармену, как сделать австралийский Flat White, и безнадежно запутался в технологии.

Бармен подарил ему взгляд, в котором не было ни тени понимания, но присутствовала здоровая доза сомнения.

— Не будет слишком жирно? — спросил он.

— Нет. И пену.

— А как подавать? — Бармен окончательно сдался, смирившись с прихотью безумного клиента.

— Да хоть в граненом стакане, — терпение Филиппа окончательно лопнуло. Он не помнил точно, как готовится австралийский кофе, и уже не был уверен, что ему вообще нужен двойной эспрессо в организме. Скорее всего, ему просто надо было принять внутрь бутылку виски и посмотреть, что получится. Исключительно в медицинских целях.

Он упал на футуристический оранжевый стул и со вздохом вытянул ноги. За стойкой бара зажужжала кофемашина, бармен колдовал над заказанным напитком, закинув на плечо черный фартук.

Звякнул колокольчик на двери, и Филипп машинально взглянул в сторону входа; его сейчас не слишком интересовали люди, но внезапное чувство опасности заставило выпрямиться на стуле.

Их было трое. Обычная, ничем не выделяющаяся из разноцветной европейской толпы одежда; легкие спортивные рюкзаки за плечами, потрепанные кроссовки. Необычными были глаза: взгляды всех троих моментально сфокусировались на Филиппе, и он без особого труда распознал в них смесь из страха, затаенного торжества и все той же невнятной угрозы.

Официант с непроницаемым выражением лица поставил перед ним стакан с заказанным кофе, на мгновение заслонив вошедших; Филипп воспользовался моментом, чтобы спокойно наклониться, делая вид, что завязывает шнурок. Стоило официанту отойти, как в руку послушно скользнул спрятанный нож.

Старший из троицы вышел вперед.

— Ты… — начал он, но оборвал заготовленную речь, когда Филипп пристально взглянул ему в глаза.

Черная пустота, наполненная страхом и ненавистью, убеждение, что подобные ему не должны существовать, доходящий до ненависти страх перед неведомым… он не ожидал, что прочитает противника, как открытую книгу.

Банда убийц, убежденных, что делает правое дело. Филипп чувствовал на всех троих освященные различными ритуалами предметы и понимал, что они прекрасно знают, с кем имеют дело.

Он улыбнулся, зная, что сила на его стороне.

— Я, — согласился он, не отводя взгляда.

На них уже смотрела половина бара. Бармен нахмурился и потянулся рукой к чему-то под стойкой — наверняка, там была тревожная кнопка.

— Выйдем, — коротко проронил Филипп, с сожалением взглянув на выстраданный барменом коктейль, и выложил на стол деньги.

Главарь молча кивнул, и они покинули бар. Филипп вышел последним, незаметно прикрыв обшлагом рукава зажатый в кулаке нож.

На улице сгущался вечер. Драные джинсы Филиппа блекли в наступающих сумерках, сливаясь с серой полутьмой, а любимая потертая куртка и вовсе была когда-то черной, отчего за его движениями становилось трудно следить. Приятный бонус.

В переулке за баром троица рассыпалась в разные стороны, как загонщики против раненого волка. Главарь выставил вперед нож, лезвие которого для зрения Филиппа — зрения Фалега? — сияло призрачным серебром, выдавая проведенный над оружием ритуал.

Смешные.

— Хэй, — оскалился он, чувствуя, как темным огнем в крови разливается сила. — Вы слишком поздно меня нашли. Уже не поможет.

Он слегка вытянул в сторону руку, в которой не было ножа, и развернул ее ладонью кверху. На кончиках пальцев танцевало пламя, распадаясь на три четких цвета. Голубой был призрачным, оранжевый обещал жар, желтый означал опасность.

— Демон! — Глаза всех троих расширились, но никто не отступил. Да, они и правда охотились именно на него. Фалег это знал, как знал и то, что они не могли причинить ему вреда. Фалег смеялся, предвкушая кровь и огонь.

Это было слишком легко.

Филипп криво улыбнулся и стряхнул огонь с руки, как стряхивают с одежды налипшие листья мокрой осени.

Нет. Это не нужно.

Ему не нужна была пугающая сила демона, чтобы справиться со своими проблемами.

Я сам.

Я все могу сам.

Я вернусь, пьяный и в крови, и рухну на ее ковер, улыбаясь и твердо веря, что как-нибудь выкручусь. Что мы как-нибудь выкрутимся.

В конце концов, мне всегда везет.

Моя сила, моя золотая удача, туз пик карточной колоды, который я могу вытянуть с закрытыми глазами.

Я возьму верх над Фалегом.

I will prevail[4], подумал он, мысленно вернувшись в паттерн лондонских ночей, и ухмыльнулся разливающейся вокруг темноте, уже обагренной кровью.

Дист, тот же день

Утро прокрадывалось в окна неспешно, постепенно; неслышной поступью пробиралось сквозь ночные лужи и сырой туман.

Габриэль, так и не заснувшая этой ночью, молча смотрела в окно, как приходит рассвет. Серо-золотистый, еле брезжащий свет — таким бывает небо вечером, перед грозой. Она хотела запомнить этот свет, но не могла собраться с силами, чтобы сделать набросок…

Стук в дверь был больше похож на царапанье. Она не сразу встала со стула, а когда встала, пришлось мобилизовать всю свою силу воли, чтобы идти, не шатаясь.

На пороге вновь стоял Дэн — элегантный, свежий, определенно выспавшийся; на его тонком, умном лице застыла полуулыбка, в которой можно было прочитать абсолютно все, что угодно.

Он вздернул бровь, с едва уловимой насмешкой взглянув на ее помятую, несвежую одежду.

— Я помешал?..

— Я не приглашаю тебя войти, — слова вырвались сами — но Габриэль сразу почувствовала правильность сказанного. Скрестив руки на груди, она прислонилась к дверному косяку и наградила Дэна полным иронии взглядом.

Он ответил смешком, в котором даже не было досады.

— Ты стала умнее.

— Возможно. — Воспоминание о сущности, стелившейся ему под ноги покорной тенью, пришло как нельзя вовремя, чтобы напомнить о том, что Дэн — опасен. Нельзя было дважды повторять одну и ту же ошибку; нельзя было по своей воле приглашать в дом то, что могло нести угрозу.

Первая заповедь оккультизма. Иронично.

— Ты больше не носишь юбки, — отметил он, поддерживая ничего не значащий разговор. — …Но носишь нож.

— Что тебе нужно… Дэн? — вместо ответа бросила Габриэль.

Он подарил ей свою фирменную, полную обаяния улыбку вечного мальчишки — и полез в карман, выудив из него предмет, полностью противоречащий этому полному легкости веселью.

Габриэль уставилась на серебристый пистолет в его руке; по спине побежали мурашки.

— Ты мне угрожаешь?

Молча покачав головой, он протянул ей оружие в раскрытой ладони.

— Возьми.

— Дэн, дары приносящий, — протянула Габриэль, не делая даже попытки взять пистолет. Она пристально рассматривала лицо Ферле, с которого, казалось, на миг слетела маска иронии. — Мне бояться?

Он без улыбки вернул ей взгляд.

— Прими это как подарок от Дэна.

Он говорил о себе в третьем лице, и Габриэль приняла это без удивления. В том, кто смотрел на нее, было мало от вечного насмешника последних месяцев, но была серьезность, которой хотелось верить. В его даре не было подвоха… но она разучилась доверять.

Габриэль протянула руку, и в ладонь легла незнакомая тяжесть серебристого металла. По спине вновь пробежали мурашки.

— Значит, вот как выглядит знаменитое «Арженте»?.. — Она хотела съязвить, посмеяться, показать, что разгадала его дар, но ее собеседник даже не дрогнул.

— Это поможет тебе защитить себя, — обронил Даниэль Ферле, смертельно серьезный и необычно собранный. Кивнув на прощанье, он повернулся и пошел к калитке.

Габриэль проводила его взглядом, каждую секунду ожидая, что вновь увидит тень казненного убийцы, ластящуюся к ногам своего хозяина… но в утреннем солнце на плитке дорожки маячила лишь собственная тень Даниэля Ферле.

Что это значило?..

Она все еще смотрела вслед Дэну, утомленным взором следя, как утро вступает в свои права, высвечивая трещины на дорожке, когда калитка скрипнула вновь, пропуская нового гостя. Стефан ван дер Стерре, задумчивый и облаченный в черное, неспешно прошествовал ко входу в дом и поднял взгляд на дочь.

— На тебе та же энергия, что в церкви, — вместо приветствия проронил Стефан. — Кто из них?..

Габриэль поняла, что он имеет в виду. Филипп. Даниэль. И Ordo Stellaris, два тысячелетия определяющий оккультную, демоническую природу явлений…

— Оба, — сказала она, глядя в глаза Стефану.

Габриэль знала, что не сможет утаить от него ни грана своих душевных метаний… но Филипп, отчаянный и сильный, уже ушел; ему больше не грозило угодить в ловушку ее дома. И значит, ее откровенность больше не имела значения.

Жизнь уходила в сложные цвета, писалась мазками, на которых из-под мрачной умбры проглядывала светлая, золотистая имприматура причудливых эмоций и ощущений…

Стефан видимо сгорбился, устало вздохнул; подняв ладонь, потер лоб и посмотрел на пистолет в ее руках.

— Чье?..

— Второго, — они все еще разговаривали односложными предложениями, но за каждым словом таились целые пласты глубокого смысла. — Я его не впустила. Что случилось в церкви? — была ее очередь спрашивать.

— Моника… умерла. И Марк Шоффилд тоже. — Стефан был мрачен.

— Марк?.. — У нее подкосились ноги, мир внезапно поплыл перед глазами, и Габриэль опустилась на порог. — Его… убил Филипп?..

Как это могло быть?.. Марк не был виновен, он никогда бы не напал первым.

— Нет, — не сразу, почти нехотя отозвался Стефан. — Моника. МакГрегор… никого не убивал. Сам. Но его энергия…

— Да, я знаю, — еле слышно сказала Габриэль.

— Ты… его впустила? — Стефан впервые обратил внимание на то, в каком она состоянии, и его глаза недобро сузились, с пристальным, нехорошим вниманием подмечая детали.

— Да, — глухо отозвалась Габриэль, уже понимая, какие выводы сделает отец. Когда Филипп пришел, он едва стоял на ногах, но сейчас подобное можно было сказать о ней…

— Габриэль. — Стефан, по всей видимости, решил опустить нотации. — Ты избрана. Ты избрана Господом. Ты лучшая видящая нашего Ордена… но еще ты моя дочь. Если с тобой что-то случится…

Она долго-долго смотрела ему в глаза, затем Стефан наклонился, мягко обнял ее, и она со вздохом ткнулась лбом в его плечо.

— …Прости, что я сбежала — тогда. Наверное, я просто бунтовала. Не хотела, чтобы мою жизнь выбирали за меня… но я просто феерически лажаю с собственным выбором, да?..

Сейчас, смотря на тот период жизни трезвым, свободным от эмоций взглядом, Габриэль понимала, что отцу не составило бы труда ее найти. Но он и не пытался… неужели она ошибалась и в этом — и ее детский кошмар вовсе не был кошмаром? Стефан открывался с новой стороны, и эти открытия по-настоящему удивляли, заставляя как следует задуматься о прошлом.

— Пожалуй, — вздохнул Стефан ван дер Стерре, глава Ordo Stellaris. Тот, кто подчинил свою жизнь служению высшей цели — и все-таки, где-то глубоко внутри, оставался просто — человеком. Несовершенным, делающим ошибки… отцом своей единственной дочери. — Но это не просто совпадения. Это воистину Божий промысел… это он привел тебя домой — именно тогда, когда ты нам так нужна. И не просто так на твоем пути оказался тот, кого мы ищем. Ты же догадываешься, кто он, да? И тот, второй?

— Я видела сущность. — Габриэль высвободилась из объятий отца и встала, сунув пистолет в просторный карман рубашки. — Она следует за ними обоими… но только одного она слушается. И это не МакГрегор.

Стефан молча кивнул, задумчиво взглянув в небо.

Берлин, следующий день

Солнце светило на старую брусчатку у церковной калитки, разливаясь по ней золотистым озером, и Филипп, как ни вглядывался в вытертые камни, не мог угадать среди них те, на которые пролилась кровь Бруно Хорста.

Он впервые с той самой ночи был у этих ворот; впервые за полгода нашел в себе силы вообще подойти к этой церкви…

Могу ли я еще войти?

Я, убийца?.. Я, одержимый?.. Я — Фалег?..

Он ждал какого-то знака, внутреннего запрета, небесного грома — но ничего не происходило, солнце все так же безмятежно лило свой свет на площадку у церковных дверей. Филипп сглотнул и дрожащей рукой потянулся к металлическому кольцу.

Двери отворились с глухим скрипом, и он окунулся в жутковатую тишину церковного нефа. Внутри было пусто и прохладно; в воздухе витал слабый запах ладана, приятный и успокаивающий вконец расстроенные нервы.

Едва волоча ноги, Филипп двинулся к алтарю, над которым висело большое распятие. Потянулся перекреститься — и губы сами шевельнулись в привычной молитве.

Miserere, Domine… dele iniquitatem meam…[5]

Ничего. Тишина. Темнота, запах ладана, причудливые отблески витражных окон.

Он перевел дыхание со всхлипом, перекрестился вновь — уже твердой, уверенной рукой.

Что это значило?..

— Давно тебя не было видно, чадо мое, — знакомый укоризненный голос отца Теодора раздался из глубины церкви, и Филипп обернулся, чувствуя, как идет кругом от облегчения голова.

— Тео. Я тебя искал…

— Давно пора было найти, — вздохнул невысокий священник, награждая свое духовное чадо и мирского друга полным сочувствия взглядом. — Поговорить о том, что было. Исповедоваться, облегчить душу.

— Тео… — Филипп слабо усмехнулся, в красках представив, что именно мог бы сказать на исповеди — сейчас. С другой стороны — кому, как не священнику-экзорцисту, можно было признаться в своей предполагаемой одержимости?.. — …Знаешь, я не был уверен, что вообще смогу войти в церковь.

— Но вошел. — Падре Теодор не спросил почему.

— Вошел, — согласился Филипп. — И не буду врать — это меня несказанно удивило. Тео, ты экзорцист. Не попробуешь… на мне?..

Теодор нахмурился, пытливо всматриваясь в лицо Филиппа, и близоруко потер переносицу.

— …Я не вижу внешних признаков. Почему ты думаешь, что ты одержим?

Вот он, вопрос вопросов.

Филипп сделал пару шагов в сторону от распятия; обернулся к Теодору.

— Ты знаешь, что я умею видеть — в огне. Второе зрение, как это называют мои бывшие соотечественники. Но сейчас… все хуже. Я устроил пожар в бельгийской церкви. Меня преследует дух мертвеца. Я разговаривал с кем-то потусторонним, и он назвал мне имя… мое имя. — Филипп бросил взгляд на распятие и все же решился произнести вслух преследующее его имя: — Фалег. Тео, или я одержим, или я схожу с ума.

— Представь дверь, отделяющую тебя от видений. От сущностей, от всего, что не принадлежит нашему миру, — голос Теодора казался незнакомым в своей суровости. — И молись, не забывай призывать имя Господа.

— Если бы это помогало… — со вздохом, безнадежно отозвался Филипп.

— Уже одно то, что ты стоишь посреди церкви, произнеся имя силы, и ничего не происходит — лучшее доказательство, что ты не одержим, — в голосе низенького священника звенела уверенность.

— Кто он, Тео?.. Тот, кого я назвал?

Падре Теодор помедлил, задумчиво разглядывая друга.

— Один из семи. Вряд ли его по-настоящему можно назвать злым… но его время прошло. Не пускай его, Филипп. Затвори дверь. Помни, кто ты…

Филипп долго, пристально смотрел на распятие над алтарем; перекрестился в третий раз, прежде чем двинуться на выход.

— Спасибо, Тео.

Священник молча кивнул и поднял руку, осеняя крестным знамением спину удаляющегося прочь друга.

Miserere, Domine…

Ночью видения пришли вновь. Мерная поступь легионов, сухой пустынный ветер, разлитое вино в опрокинутой чаше…

— Фалееееееееег!...

Он попытался сделать так, как учил Тео, закрыть в сознании дверь, отделить видения от реальности… но дверь, сотканная из тяжелого, массивного дуба, медленно занялась пламенем у него перед глазами, так и оставшись полуоткрытой. Где-то на периферии мелькнул волчий штандарт, и там, в мире видений, послал в галоп своего черного коня всадник, чье лицо казалось таким мучительно знакомым...

Оцепенев, не в силах вырваться из душной пелены видения, Филипп смотрел, как дверь, которую он только что воздвиг в сознании, полыхает тем же пламенем, что пришло в ответ на его зов в бельгийской церкви...

***

— Что мы здесь делаем?.. — Девушка в синих джинсах и коралловом свитере поднесла руку к забранным в пучок золотистым волосам, поправляя прическу, испорченную мотоциклетным шлемом.

— Навещаем друга, — неопределенно отозвался Вальтер, подавив импульс ответить «видимо, живем». Нападения Десперадос становились все более хаотичными, а адрес Фрилинга среди байкеров не знал только ленивый; оставаться в его квартире становилось по-настоящему опасно.

Вальтер с радостью бы отправил Лизу куда-нибудь подальше, но пережитый шок не лучшим образом сказался на ее состоянии: девушка держалась за него, как за спасительный якорь, впадая чуть ли не в истерику, когда ему требовалось уйти.

Отчасти в этом был свой резон: Лиза была свидетельницей нескольких убийств, до сих пор не раскрытых бельгийской полицией. Она знала адрес Клауса, знала про Ордо Стелларис, слышала, что Стефан ван дер Стерре говорил про Филиппа, была знакома с Габриэль…

Вальтер еще в тот, первый вечер после церкви признался, что не имеет никакого отношения к Интерполу — но Лиза и глазом не моргнула в ответ на признание в его принадлежности к Ангелам Ада. Так и случилось, что Фрилинг обзавелся подопечной и был вынужден ночевать на диване в собственной квартире, по-рыцарски уступив неудобную кровать девушке…

Спустя три дня подобного существования Вальтер засек слежку за своей квартирой — и окончательно пришел к выводу, что нужно менять место жительства. Старое убежище, дом Бруно, было, вероятно, занято Филиппом — но это было и к лучшему, им давно следовало поговорить.

Вальтер повесил шлем на руль мотоцикла, прошел в калитку и занес руку, чтобы позвонить, когда дверь распахнулась ему в лицо.

На пороге стоял Филипп — с совершенно непроницаемым лицом и светлыми глазами, под которыми отчетливо виднелись темные круги хронического недосыпа. Белая рубашка была расстегнута на горле, зияя отверстием на месте отсутствующей пуговицы, а неизменные джинсы были украшены грязной полосой. За его спиной молчаливой тенью соткалась огромная собака, жарко дышащая раскрытой пастью.

— Заходите, — вместо приветствий сказал он и шагнул в коридор. Вальтер пожал плечами, кивнул Лизе и двинулся следом.

— Ты давно здесь? — осведомился Вальтер, оглядывая идеальный порядок в доме. Филипп пожал плечами, сделав приглашающий жест в зал — практически копию его лондонского дома, с перевезенным оттуда оружием. Звуковая система Бруно приютилась в углу, уступив место выставке мечей над горящим камином. На стене висел перенесенный из кабинета плакат с яркоглазым волком.

— Вернулся сразу после Бельгии.

Лизу передернуло; она зябко обхватила руками плечи, и Вальтер еле подавил совершенно нетипичное желание замотать ее в свою куртку.

Да уж, испытаний ей выпало…

Он видел, что Лиза все глубже уходит в себя, оплакивая смерть Марка, но совершенно не представлял себе, что с этим можно сделать. Чувство ответственности, внезапно отрастившее крылья и когти гарпии, не позволяло попросту сгрузить проблему на кого-то еще, и Вальтер мысленно сделал себе зарубку на память, посоветоваться с кем-то из ребят, кто разбирается в психиатрии.

— Вы можете здесь остаться, — с совершенно жутковатым пониманием заявил Филипп, не сводя внимательного взгляда с Вальтера.

— Да, это было бы неплохо, — признал Фрилинг. — За моей квартирой следят.

Филипп неопределенно хмыкнул, никак не прокомментировав эту информацию, и Вальтер решил пойти ва-банк:

— Я узнал, кто напал на Бруно. Им принадлежала та церковь. Ордо Стелларис, Стефан ван дер Стерре.

МакГрегор прошелся по комнате, заложив руки за спину; посмотрел в окно, еле слышно вздохнул. Наконец он обернулся к Вальтеру — и тот чуть не сверзился с дивана от совершенно жуткого выражения глаз Филиппа.

— Ты мне нужен. Здесь. Я… хочу тебе кое-что показать.

— Мне уйти? — нервно спросила Лиза, комкая в пальцах кромку диванного покрывала. Она сидела на самом краешке дивана, и было видно, что она готова в любой момент сорваться прочь.

— …Нет, — медленно отозвался Филипп. — Наоборот. Останься. Присмотри за ним… если не боишься.

— Боюсь… чего? — В ее взгляде действительно был страх, но Вальтер мог ее понять — сейчас вид МакГрегора действительно нагонял жуть.

— Мара, — вместо ответа властно позвал Филипп. Собака бесшумно показалась в дверях; повела настороженным взглядом на хозяина, не подходя к нему, и медленно прошла к дивану, где улеглась у ног Лизы. Девушка немедленно вцепилась в собачью шерсть, и, видимо, в этом был некий терапевтический, успокаивающий эффект.

— И что дальше? — настороженно спросил Вальтер.

— Иди сюда, — коротко распорядился МакГрегор. Он небрежно, не смотря, сдернул с крепления первый попавшийся короткий меч, подозрительно напоминавший римский гладиус. — И просто — смотри. Я покажу тебе то, о чем, без сомнения, говорил Стефан…

…Он переходил в астрал просто и незаметно. Просто из углов легли длинные тени, блеснул солнечный блик — и все вокруг стало неуловимо чужим. Страшным.

Куда-то делась Лиза, исчезла Мара вместе с ковром и диваном; вокруг расстелился песок, и в лицо ударил жаркий сухой пустынный ветер.

Вальтера передернуло от отголосков волчьего воя, а из теней на плечах Филиппа соткался алый плащ, который тут же рванул в сторону вихрь.

— Ты со мной? — спросил легат Второго легиона, с любопытством вглядываясь в ошарашенное лицо друга.

[1] Спаси меня, если я стану

Своими демонами (англ.)

[2] Северное море (лат.)

[3] Боги войны (англ.)

[4] я возьму верх (англ.)

[5] Сжалься, Господи… изгладь беззакония мои (лат.)

Аркан XV. Дьявол

Аркан XV — Дьявол

When I'm walking a dark road I am a man who walks alone

Iron Maiden, Fear of the dark[1]

Горизонт тонул в дымке, и с каждой секундой эта туманная пелена темнела все сильнее, предвещая грядущую бурю; ветер взвихрил песок, царапнув лицо, и тут же уволок свою добычу дальше, в сторону, где простирались бескрайние просторы каменистой пустыни.

Филипп не дождался ответа: Вальтер, ошарашенный сверх всякой меры, тщился понять, что происходит и, кажется, попросту пропустил слова друга мимо ушей.

Фрилинг поднес было руку к груди, но тут же отдернул ее, словно обжегся, когда вместо футболки под пальцами оказался пластинчатый металл. МакГрегор еле заметно дернул ртом в подобии улыбки, когда рука Вальтера осторожно, неуверенно легла на рукоять висевшего на поясе меча.

Ветер вновь рванул с плеч плащ, и Филипп нетерпеливым, привычным жестом отбросил непокорное алое полотнище назад. Кому принадлежала эта реакция — ему самому, давно мертвому Веспасиану, не постижимому никаким разумом оккультному Фалегу?.. Сказать было невозможно.

Он прищурился, вглядываясь в горизонт, где грозной темной пеленой разворачивалась буря. Песчаные вихри на ее краю поразительно походили на силуэты людей: вот ровная шеренга копьеносцев, вот взметнулся песок под копытами невидимой конницы… еще чуть-чуть, еще немного, и он увидит… кого?

Происходящее не было сном. Здесь, по ту сторону реальности, расстилался один из планов астрала, неразрывно увязанный со всем происходящим. Филипп знал, что те, кто вообще может сюда попасть, делают это совершенно иначе, уж точно не хватаясь за коллекционный меч на глазах у изумленной публики, но знал и то, что ему — дозволено.

Дозволено приходить, приводить с собой других. Дозволено видеть здесь тех, кто уже ушел за грань…

Чужое знание продрало по коже неприятным холодком; Филипп опустил глаза на свой гладиус — и без особого удивления увидел, как раскалилось короткое лезвие, словно вбирая в себя цвета окружающего пейзажа.

Очертания песков поблекли, и Филипп пошатнулся, ощутив, как стремительно утекают прочь его силы; удерживать этот мир, вломившись на астральный план без подготовки и поддерживающих ритуалов, становилось все сложнее.

— Что это за хрень?.. — запинаясь, пробормотал Вальтер, и Филиппа еще хватило на слабую ироничную улыбку, после которой бывшему легату пришлось опереться на плечо друга, чтобы не рухнуть на стремительно теряющий краски песок.

Мир посерел, потускнел, начал рассыпаться перед глазами, возвращаясь к привычной яви, но у Филиппа уже не было сил проследить за моментом перехода.

***

…Сознание возвращалось обрывками. Перед глазами мелькнул песок, короткий римский меч в руках Филиппа, туманные завихрения грядущей бури, полные страха глаза Лизы… Вальтер моргнул и приподнялся на локте, осознав, что испуганный взгляд девушки ему вовсе не привиделся, а его голова и вовсе каким-то образом оказалась у нее на коленях.

— Что это была за хрень?!.. — вопрос, на который в мире снов так и не последовало ответа, прозвучал вновь. Вальтер сам поразился тому, насколько хрипло и ошарашенно прозвучал его голос.

— Хотела бы я знать, — пробормотала Лиза. Ее голос дрожал; девушка слегка повернула голову в сторону стены с камином, но смотреть туда не стала — и одно это уже сообщило Вальтеру источник ее испуга. Фрилинг со стоном — почему-то дико ломило мышцы — сел и скосил глаза на то место, где последний раз видел Филиппа.

Посреди комнаты застыла Мара — и янтарный немигающий взгляд зверя мог означать любой спектр эмоций: от готовности к нападению до терпеливого ожидания, пока хозяин даст какую-либо команду. За собакой в сгустившемся полумраке вечера угадывался Филипп: он стоял на одном колене, уперев в пол острие меча и прижавшись лбом к округлому навершию рукояти.

— Фил, — все еще слегка хрипло позвал Вальтер — и совершенно не удивился тому, с какой силой пальцы Лизы вцепились в его руку, когда это имя прозвучало вслух. Она наклонилась к Фрилингу, щекотнув его щеку золотистой прядью распущенных волос, и торопливо прошептала:

— Мы можем отсюда уйти?.. Пожалуйста. Мне страшно! Он… он так и стоял все это время, а его собака… и эти звуки, явления… здесь была песчаная буря!.. — Ее голос почти сорвался на всхлип, и Вальтер нахмурился, пытаясь сообразить, что вообще произошло.

— Подожди, сейчас разберемся, — негромко ответил он и встал, с нарастающим ощущением жути стряхивая с себя песок. — Фил?..

— Да?.. — голос МакГрегора звучал ровно, холодно. Он поднял голову от меча и поднялся, пошатнувшись и впечатав свободную ладонь в стену.

— Что. Это. Было? — для большей доходчивости Вальтер произнес фразу раздельно, нажимая на каждое слово. — Песок, буря, это место? Твой гребаный плащ… и эти доспехи?..

— Ты не догадываешься? — не сразу откликнулся МакГрегор, которому отчего-то вздумалось поиграть в загадки. Фрилинг скрипнул зубами и попробовал вновь:

— Оккультизм. Магия? Стефан ван дер Стерре утверждал, что ты… того.

— Что — того? — Во взгляде Филиппа засветился слабый, но неподдельный интерес.

Вальтер уклончиво повел рукой, подбирая слова.

— Нечисть?.. — брякнул он, сам понимая, что несет какой-то бред. — Черт? Демон?..

— Могу прочитать любую молитву на твой выбор, — устало откликнулся Филипп. Не расставаясь с мечом, он шагнул к дивану и с заметным облегчением рухнул на него, буквально распластавшись по мягкой поверхности. Было ощущение, что МакГрегор как-то сразу лишился всех сил: круги под глазами стали более явными, заострились черты лица, а в том, как он откинул голову назад, проглядывала смертельная усталость давно не спавшего человека. — Я даже ходил к Теодору, в церковь…

Он не стал продолжать; само слово «церковь» сейчас было для обоих источником целого сонма неприятных воспоминаний.

— И? — односложно поинтересовался Вальтер. Почему-то сам факт, что МакГрегор бросился не к психиатру, а к исповеднику, по какой-то причине заставил Фрилинга почувствовать себя лучше.

— Pater noster, qui es in caelis…[2] — с закрытыми глазами пробормотал Филипп, явно намереваясь дочитать молитву до конца, чтобы доказать Вальтеру… что?..

— Где мы были? — Фрилинг нетерпеливо отмахнулся от церковной латыни, вперив в друга испытующий взгляд. МакГрегор открыл глаза и устало встретил его взор.

— Это астрал, Вальтер. Владения духов, если все упростить. И пока ты там… твоему физическому телу нужен страж. Она, — он кивнул на Лизу.

Вальтер поежился, переглянувшись с Лизой. Девушка была бледна и, судя по ее виду, отчаянно мечтала оказаться в каком-нибудь ином месте, подальше от погрязших в оккультизме сумасшедших фанатиков.

— У тебя — Мара? — запоздало уточнил диспозицию Вальтер. Рациональный, логический ум пасовал перед новыми фактами, не желая принимать внезапного расширения известного мира, но Фрилинг все равно пытался оперировать доступными данными, уточняя для себя все то, что можно было уложить в систему.

— Да.

Лиза внезапно встала и сжала руки в кулаки.

— И это все?.. — ее голос дрожал — но уже не от страха, а от… ярости, как запоздало осознал Вальтер. — Все объяснения? Все извинения?! Ни я, ни Вальтер не просили, чтобы ты втягивал нас во всю эту чертовщину! Да как ты вообще посмел — сделать это, использовать нас, даже не спросив, хотим ли мы этого?! — Она стиснула зубы, наградив МакГрегора совершенно ненавидящим взглядом. — Ты всегда так обращаешься с людьми? Как с подчиненными, инструментами… солдатами, которым можно просто отдать приказ?!!

— Лиза, — в ее словах была своя правда, но был и аспект, который Лиза упустила, и Вальтер почувствовал себя обязанным возразить в ответ хотя бы на часть обвинений. — Ты уже давно влипла в это по самые уши. Ты — подруга Габриэль, была подругой Марка... — Он осекся, сообразив, что зря напомнил о ее недавней потере.

— Извини, но я не просила об этом. — В ее глазах показались слезы, но Лиза упрямо вскинула голову, продолжая смотреть на Филиппа. — И не собираюсь принимать участия в этом безумии.

Она резко развернулась и бросилась вон из комнаты.

Воцарилось молчание. Наконец МакГрегор хрипло проговорил:

— Извини. Она права, я…

— Ох, заткнись, — буркнул Вальтер. — Если я до сих пор не дал тебе в морду и не позвонил в психушку или экзорцистам, то только потому, что хочу дослушать объяснения. Итак — что это было? И с каких пор ты разгуливаешь в астрале, как какой-то гребаный дух?..

— Недавно, — с горечью отозвался Филипп. — Насчет духа… я сам не знаю уже, кто я и что я такое. Может, Стефан прав. Может, прав Тео…

С улицы донесся испуганный, тут же оборвавшийся вскрик Лизы, и они оба одновременно развернулись к окну.

— Они пришли за мной, — сказал МакГрегор, и даже в полумраке Вальтер увидел, как его пальцы сжались на рукояти меча. — Так что выбирай — но быстро. — Он еле заметно скривил рот в знакомой улыбке, и Фрилинг со стремительно уходящим в пятки сердцем понял, что выбора уже нет.

— Черт, Лиза, — с неподдельной тревогой пробормотал Вальтер, с внутренней досадой отметив, что от них двоих у девчонки определенно одни неприятности.

— Им не нужно ее убивать, — негромко отозвался МакГрегор, опустившись на одно колено возле Мары и ухватив за шкирку тихо рычащую собаку. — Мара. Сиди здесь.

— Ну да, зато тебя — очень даже, — буркнул Вальтер, одним прыжком оказавшись у стены с выставкой оружия. — Где все твои пистолеты?!

— Бери меч, — с какой-то веселой злостью бросил Филипп. — Центурион.

— Да пошел ты. — Вальтер закатил глаза, сдернув со стены подобие гладиуса, очень похожее на меч в руках Филиппа. Навершия немного различались, и у Фрилинга было смутное подозрение, что меч МакГрегора может даже оказаться настоящим, но действительно, какая разница?.. Он неловко перехватил в руке меч, привыкая к балансу. — Легат.

Филипп вздрогнул в ответ на случайную шутку, хотел было что-то сказать, но передумал.

Зазвенело разбитое стекло веранды, и друзья переглянулись, готовясь к бою.

МакГрегор дернул дверь и без особого изящества вывалился наружу, в коридор; под подошвами ботинок мягко спружинил нанесенный пустынным ветром песок. Меч в правой руке ощущался продолжением этой самой руки, словно так было всегда, и в этот раз Филипп лишь приветствовал чужую память, в которой сохранились тысячи ночных боев и внезапных нападений убийц.

Привычные стены были преимуществом — и МакГрегор хлопнул свободной ладонью по стене, точно зная, где находится выключатель. Коридор залил поток мягкого желтого света, и в этом освещении прямо напротив Филиппа оказался уже знакомый по бельгийской церкви человек, в чьем взгляде смешались одновременно страх и решимость.

— Винсент, осторожно! — заполошным криком разорвал тишину кто-то позади, и убийца с пистолетом резко шарахнулся назад, не успев даже поднять оружия, когда Филипп полоснул по его руке мечом. Гладиус не был предназначен для подобных ударов, римский меч был колющим оружием, но противник все равно заорал от боли, роняя пистолет.

— Уйди с дороги, — хрипло бросил МакГрегор.

Винсент, куртка которого стремительно намокала от крови, держался за стену, бормоча молитвы, призванные изгнать духа из занимаемого им тела. Филипп запрокинул голову и расхохотался, напрочь игнорируя троицу убийц, молча вставших за спиной раненого.

— У него меч, — с опаской отметил очевидное кто-то из сектантов. — Заговоренный?..

— Нет. Просто — настоящий, — хищно оскалившись, отозвался МакГрегор и сделал шаг вперед. — Вы еще не поняли, что все ваши молитвы — не действуют?..

— Господи, не оставь меня, Господи, ты во мне… — продолжал бормотать Винсент, незаметно поднимая пистолет. «Арженте», проклятое «Арженте» отнимало силы одним своим присутствием, а МакГрегор так и не восстановился после неудачного, короткого похода в астрал… — Господи, дай рабу твоему сил поразить приспешника дьявольского!..

— Фил, слева! — уши резанул вопль Фрилинга, и МакГрегор резко отшатнулся прочь, инстинктивно заслоняясь лезвием. Раздался резкий взвизг пули о металл, выстрел срикошетил, и из-за спины Филиппа чертыхнулся, тут же простонав, Вальтер.

Мир застлала алая пелена; казалось, даже льющийся с потолка электрический свет окрасился в оттенки крови и огня. МакГрегор оглох: в ушах гулом отдавались слова Винсента, толком не достигая разума, но оставляя металлическое послевкусие во рту — вместо достойного ответа.

«Приспешник дьявольский». Горящая церковь, холодный взгляд Габриэль. Зарево пожара на фабрике в ночи, бледная Лиза, умирающий Бруно, лежащий в луже крови Шоффилд. Его собственные кошмары, никак не желающие покидать унаследованную им от Веспасиана ночь.

Приспешник.

Конечно, их послал Стефан, кто еще?.. Кто еще может знать о его одержимости, его безумии?.. Габриэль все-таки рассказала о его визите, он это знал.

Филипп был готов допустить, что где-то в глубине души Стефан ван дер Стерре должен был, обязан был верить в то, что поступает правильно. Но согласиться с этим — означало умереть.

— Не мир я принес вам, но меч… — почти выдохнул МакГрегор, поднимая перед собой темное лезвие римского гладиуса.

Знакомая ярость окутала его своим покровом — пусть на этот раз она и была окрашена чем-то вроде понимания и сожаления.

Я тебя понимаю, Стефан. И даже в чем-то сочувствую.

Но это не помешает мне вас убить.

Филипп отвел руку чуть назад, почти рефлекторно, впадая в уже привычный и знакомый паттерн атаки. Коридор на мгновение осветился ярким пламенем, которое практически сразу пропало, оставив лишь причудливые блики на лезвии гладиуса. Огонь пришел на зов, пришел рычащим и нетерпеливым зверем, готовым броситься на кого угодно по мановению руки хозяина.

Его обещание… один раз Фалег уже сдержал свою клятву. Второго раза быть не могло.

Он с силой вонзил раскаленное лезвие в живот врага, и в коридоре запахло паленым. Кто-то надрывно ахнул, раздался еще один выстрел, раздраженно чертыхнулся Вальтер, выбивая из рук противника пистолет. Филипп отстраненно, по-прежнему не слыша ничего вокруг, смотрел, как его гладиус с упоением пьет кровь Винсента — и не чувствовал ничего.

Он выдохнул, впервые заметив, что все это время задерживал дыхание, и звуки вернулись, а алая пелена чуть отступила, впрочем, полностью так и не покинув зрение.

Первый удар, косой, снизу вверх, лишь царапнул следующего противника, но за ним тут же последовал второй, нанесенный по всем заветам легионов. Лезвие вошло в шею снизу, страшно скрипнув по кости; выдернув окровавленный меч, Филипп с оттяжкой полоснул по черной куртке третьего врага, позволяя себе еще глубже уйти в концентрацию.

Вальтер встал, преодолевая злость и боль титаническим усилием воли. В самом начале боя его задело рикошетом, и меч, выпав из раненой руки, улетел куда-то под ноги нападающим. В последующей мутной цепи событий все смешалось в одну кучу: выбитый пистолет, пропущенный из-за этого удар в челюсть, ответный хук справа, ткнувший противника мордой в пол… кто именно в процессе умудрился еще и съездить ему по голове, Вальтер не смог бы сказать даже под угрозой расстрела.

Челюсть, кажется, свернули намертво, и он прикоснулся кончиками пальцев к подбородку, болезненно поморщившись от развернувшегося веера ощущений.

Да уж, девушкам придется закрывать глаза, когда...

Фривольная мысль несколько рассеяла душную муть в голове, но этого проблеска света хватило лишь на пару секунд, после чего перед глазами с четкостью ядерного рассвета развернулась проблема.

Вокруг творился такой ад, что Вальтер на минуту даже утерял чувство реальности: мир стал похож на компьютерную игру, в которой пафосные и многоречивые инквизиторы всерьез читали молитвы и произносили совершенно безумные речи, посреди коридора лежал пронзенный мечом убийца, а в центре всего этого сумасшествия стоял совершенно серьезный и при этом совершенно спятивший МакГрегор.

И так же серьезно пытался убить всех, кто перед ним стоял.

Поймав взгляд Вальтера, Филипп ухмыльнулся и веером раскрутил меч. Лезвие лихо свистнуло в воздухе, в конце безошибочно четкой арки находя свою цель; мелькнуло вновь, обманным ударом по косой, и вспышка огня высушила кровь.

— Эй ты, тварь, — почти ласково сказал МакГрегор, глядя в глаза последнего соперника, уже истекающего кровью из смертельной раны, но еще способного отвечать. — Где девушка?..

Вместо ответа сектант сделал попытку плюнуть кровью, но и на это уже не хватило сил — он мешком осел под ноги Филиппу, и тот наклонился, вытирая о его куртку меч.

Вальтер обхватил ладонью челюсть и нажал, превозмогая боль. Что-то щелкнуло, и острая боль сменилась тупой; он потрогал языком зубы и сплюнул кровь на пол коридора.

— Они закончились? — почти равнодушно осведомился МакГрегор.

Фрилинг покосился на друга — и испытал что-то вроде облегчения от мысли, что его сейчас не видит Лиза. Действительно, ей уже было достаточно психических травм.

Он бросил взгляд за спину Филиппу и невольно сглотнул, прогоняя внезапный приступ тошноты. Воздух пах кровью и гарью; светлые стены, которые Бруно предпочитал держать в чистоте, были испачканы алым.

Сколько занял этот бой?.. Называть «дракой» то, в результате чего в коридоре лежало целых четыре мертвых тела, попросту не поворачивался язык.

— Их было четверо, — с усилием выдавил из себя Фрилинг. Бросив взгляд себе под ноги, он с удивлением обнаружил там свой меч и наклонился, чтобы его поднять. Совсем рядом с лезвием лежала разжавшаяся рука Винсента, и Вальтер невольно сделал шаг назад, едва сдержав рвотный позыв. — Это было… необходимо?..

— Они хотели меня убить. — Взгляд Филиппа был оценивающим, задумчивым. — Я должен был позвонить в полицию?..

— Нет, — с тяжелым вздохом отозвался Вальтер. Мутная жуть никак не желала рассеиваться, ему было страшно — хотелось уйти прочь, стереть из памяти этот залитый кровью коридор, забыть Филиппа, с незнакомым прежде выражением вытягивающего перед собой окровавленный меч. — Но вот это все… кто ты?

МакГрегор устало сгорбился, прислонился к стене, медленно соскользнув по ней вниз; разжал пальцы, роняя меч на пол. Кровавые потеки на его белой рубашке смотрелись причудливым орнаментом, и Фрилинг поймал себя на том, что тупо смотрит на этот узор, не осознавая, что видит перед собой.

— Я не знаю. Вальтер, я больше не знаю. — Филипп поднял голову, и взглянул другу в лицо. Вальтер поразился неподдельному отчаянию, плескавшемуся в серых глазах МакГрегора. — Лиза сказала правду. Ты не часть этой истории. Уходи.

Фрилинг тихо чертыхнулся и еще раз взглянул в полный мертвых тел коридор.

— Ты правда этого хочешь?

Наступило молчание, и в этой тишине отчетливо был слышен шум дождя. Вальтер ждал, зная, что имея дело с Филиппом, нужно набраться терпения.

— Нет, черт тебя дери, — тихо донеслось снизу. Что-то в МакГрегоре наконец сломалось, и следующие слова прозвучали с искренностью, которой было невозможно противостоять. — Ты — моя семья. То, что от нее осталось…

— Ты — чертов идиот, — со вздохом отозвался Вальтер, садясь рядом. Напряжение разом отпустило; страх превратился в проблему, которую нужно было решить, — а решать проблемы он умел. — Но ты — моя семья.

Они обменялись слабыми улыбками.

— Я поэтому убрался прочь — тогда, после смерти отца. Это… уже началось, и я боялся, что сделаю что-нибудь… — Филипп не договорил, кивнув на коридор, и Вальтер незаметно поежился, представив себе, во что могла вылиться уличная война двух байкерских группировок, если бы МакГрегору пришло на ум поднять знамя отмщения.

— Тогда я не понял, — согласился Фрилинг и со вздохом провел рукой по волосам, оставив на них грязный след. — И что теперь?..

МакГрегор бросил взгляд в сторону разбитой стеклянной двери:

— Нам нужно отыскать твою Лизу.

— Она не нужна Стефану, — уверенно сказал Вальтер. — Но кому тогда?..

— У меня есть еще одно дело. — Филипп поднялся и сделал шаг в сторону каминного зала. — Быть может, это что-то прояснит…

Дист, Бельгия, тот же вечер

Дубовый стол, потемневший от времени, был украшен одной-единственной вазой со срезанными листьями императы, травы, похожей на окровавленные лезвия мечей. Габриэль сидела, облокотившись на столешницу, и уже третий раз перечитывала короткое сообщение на экране телефона.

В нескольких словах умещался страшный, не укладывающийся в голове смысл. Она могла представить лицо отца в момент отправки сообщения — окаменевшее, сдержанное, скрывающее неподдельное горе под внешней маской спокойствия.

Они были мертвы. Все четверо, группа захвата, которую Стефан второй раз отправил по следам Филиппа. Погиб Винсент, погибли люди, с которыми она играла в детстве…

Его обещание не стоило ничего.

В тот, первый раз, сердце захолонуло от радости, когда Стефан раздраженно сообщил, что драка на заднем дворе какого-то бара закончилась без потерь и без результата; тогда на мгновение Габриэль позволила себе поверить, что все еще может наладиться, что ситуация как-то изменится к лучшему… но нет.

Его обещания были ветром, водой, песком. Эфемерными, обманчивыми, ускользающими сквозь пальцы струйкой дыма… как можно верить — демону?..

На мгновение Габриэль пожалела, что ее не было в этой группе. Но отец, проницательный и умный, слишком много знал, слишком о многом догадался — и запретил ей даже приближаться к МакГрегору. Их связь давала ему силы… и Стефан, стратег и тактик, хотел лишний раз подстраховаться перед встречей с врагом.

Не помогло даже это.

Габриэль зябко передернула плечами, стянув на груди черную кофту, надетую поверх светлой струящейся блузки.

Ей не хватало воздуха; луч вечернего света, каким-то чудом проникший сквозь тяжелую пелену собирающихся туч, упал на стол, подсветив киноварью и без того пламенеющие листья императы в вазе. Габриэль встала и вышла в сад.

Каменистая дорожка вела к калитке, разветвляясь у цветущего дерева на две тропки, одна из которых петляла между растениями, устремляясь к речке. Габриэль наклонилась и подняла с дорожки камешек; рассеянно повертев его в руках, прошла до самой воды и, помедлив, размахнулась.

Камень шлепнулся в речушку, ни разу не отскочив от поверхности воды, и капли брызнули ей на джинсы. Габриэль проводила взглядом тонущий в полупрозрачных водах реки кусок гранита и поежилась от внезапного порыва холодного ветра; накинула на голову капюшон кофты. Короткая стрижка была непривычной, и разметавшиеся волосы все время лезли в глаза.

…Она надеялась, что Филипп больше не вернется. Боялась, что он не вернется.

Габриэль залезла на скамейку с ногами, опасно балансируя на деревянной спинке. День клонился к закату, и вечернее солнце, временами скрываясь за грозящими дождем облаками, заставляло деревья отбрасывать странные тени. Она проследила взглядом за тенью от огромного дуба, под которым стояла скамейка, — темный контур напоминал человека, запутавшегося в изощренно сплетенных сетях.

Тени были не только темными, они были еще и холодными. Она вздохнула и соскользнула со скамейки. Пора было возвращаться домой. К теплу и свету.

…Все прошло, перегорело, зачем она вообще впустила его в дом? Зачем спасла?..

Быть может, если бы тогда она не предупредила МакГрегора, эти люди сейчас были бы живы. Скольким еще предстоит умереть — просто потому, что она оказалась слабой?..

В прошлое не было хода.

Габриэль зашла в дом, когда мир уже окончательно утонул во тьме, и по земле ударили первые капли дождя.

Зажигать камин не хотелось; хотелось блуждать по темному дому, предварительно промокнув под дождем до костей, чтобы внешние страдания хоть как-то соответствовали внутренним ощущениям.

…Ее тянуло к портрету, где серые жестокие глаза римского легата все больше и больше напоминали взгляд Филиппа.

Габриэль зажгла свечи в массивном серебряном канделябре и лишь тогда позволила себе вглядеться в стоящую у зеркала картину. Ей показалось, или человек на ней чуть изменил положение?..

— Ты написала мой портрет.

Габриэль не обернулась. По позвоночнику продрал ледяной холодок, но звук его голоса испугал ее лишь в первое мгновение. В конце концов, она боялась и надеялась, что Филипп вернется —вернется объяснить, выстоять под градом упреков, что-то изменить… но нет, не стоило поддаваться мечтаниями. Она подняла глаза от портрета к своему отражению в зеркале.

Комната неуловимо изменилась; тени легли гуще, куда-то пропали светлые занавеси, сменившись тяжелыми алыми драпировками. Блеснуло золото, а зеркало, уже обрамленное в темную резную дубовую раму, отразило знакомые светлые глаза.

Габриэль оторвала взгляд от зеркала и развернулась к гостю.

— Давно.

Он выступил из теней, и отблески свечей отразились в металлических доспехах на его груди. С плеч свисал алый плащ, с потусторонней жутью повторяющий изображенный на картине.

Астральная проекция, мелькнула в голове шальная мысль. Он не настоящий, не реальный.

— Как тебе удалось это увидеть? — в его голосе прозвучал искренний интерес.

— Как ты вошел? — Габриэль не ответила на его вопрос; руки заледенели при мысли, что все обереги и защита на доме оказались бесполезны, они никак не воспрепятствовали его приходу. Она оперлась на поверхность столика, незаметно нащупывая рукоять пистолета и лежащий рядом ритуальный кинжал.

— Ты звала. Я пришел.

— Я не звала!.. — начав протестовать, Габриэль тут же осеклась: да, у нее был этот приступ иррациональной тоски, от которого сжималось сердце… и она действительно дозволила ему войти, тогда, в тот день, когда не пустила в дом Даниэля.

Стоит один раз разрешить войти незваному гостю — и все последствия справедливо падут на твою голову.

Габриэль вскинула голову, вперив в Филиппа яростный взгляд.

— Ты их убил. Но ты мне обещал!..

— Они пытались убить меня. — Уголки его губ искривились в неприятной усмешке. — Или ты вновь собираешься воззвать к моему милосердию и состраданию?

У нее перехватило дыхание. Та же фраза, с давно забытого вечера в баре. Но сейчас это звучало чудовищной насмешкой.

Габриэль выпрямилась, выбросив вперед руку с зажатым в ней пистолетом. «Арженте», подарок Дэна; оружие против внезапных гостей. Сработает ли на том, кто сейчас больше видение, чем человек?..

Почему-то она была уверена, что да.

Лицо Филиппа окаменело, взгляд полыхнул внезапной жестокостью. В полумраке, почти не разгоняемом призрачными огоньками свечей, пистолет тускло поблескивал металлом.

— Откуда это — у тебя?

Крылья его носа раздулись, невольно выдавая градус бешенства, которое владело Филиппом. Габриэль невольно сделала шаг назад, по-прежнему целясь в него из пистолета.

— Подарок.

— Я знаю чей. — Его глаза сузились, и он шагнул вперед, напрочь игнорируя ее прицел.

Настал момент истины. Габриэль сжала зубы, потянув спусковой крючок, но, к ее изумлению, пистолет, выбитый хлестким ударом, вылетел из ее руки. Выстрел все же прозвучал, но пуля, выпущенная слишком поздно, лишь разбила зеркало, и Филипп зло хохотнул над ее промашкой.

Он схватил ее за плечи и с силой толкнул к стене; Габриэль отшатнулась, но вырваться не вышло. Он был слишком материальным для потустороннего гостя…

Или же, как запоздало обожгло ее догадкой, они оба попросту были не в доме. Явившись, Филипп забрал ее с собой, переместив куда-то посередине между миром духов и материальным миром, — вот отчего ее комната приобрела такие жуткие, чужие очертания. Это был еще не астрал — но уже и не физический мир.

— Чего он попросил взамен? — Он впечатал ее спиной в стену, продолжая удерживать за плечи. Габриэль зло выругалась и выпростала руку из-за спины, освобождая зажатый в ней кинжал с черной рукоятью.

Она вскинула руку, и кинжал царапнул не защищенное доспехами горло. Филипп дернул головой, изумленно втянув воздух. Продолжая удерживать оружие у его шеи, там, где так яростно и панически билась жилка, Габриэль завороженно смотрела, как серебряное свечение лезвия мешается с серебристой струйкой того, что должно было быть кровью…

Ихор, кровь потусторонних существ. Кровь демонов.

— Я знаю, как убивать таких, как ты, — бросила она в лицо Филиппу. Томительно текли секунды; он неотрывно смотрел ей в глаза, и в них что-то менялось — уходил гнев, сменяясь чем-то больше похожим на усталость, тоску…

Он внезапно расслабился; разжал пальцы, оставив ладони на ее плечах. Все напряжение, вся ярость ушли из его тела.

— Убивай, — легко отозвался Филипп. Он поднял руку, дотронувшись кончиками пальцев до ее щеки, и Габриэль знала, что в этом жесте больше нет угрозы…

…Поцелуй был таким же материальным, как и сам Филипп.

Мягко зазвенел упавший на пол кинжал. Металл доспехов холодил сквозь тонкую рубашку, и Габриэль невольно вздрогнула, вызвав у МакГрегора тихий понимающий смешок.

Она закрыла глаза, позволив себе прильнуть к нему со всей силой своей тоски, и в ответном объятии была взаимность, без которой уже, казалось, было невозможно дышать.

— Эль… — Филипп внезапно отстранился, и она открыла глаза. Его глаза потемнели, зрачки расширились, словно залив чернотой всю светлоту радужки; в черных бездонных глубинах отражались огни свечей, придавая совершенно инфернальную жестокость его внезапно закаменевшему лицу.

Габриэль вздрогнула. В этом взгляде не было привычного желания, но была — опасность, от которой шли мурашки по коже.

— Не смотри на меня так.

— Я… сейчас не могу по-другому, — хрипло произнес он. — Это не я. Это Фалег.

Признание прозвучало с жестокой искренностью, и у нее сжалось сердце от страха и бессилия.

Больше не Филипп, но Фалег — демон, которому нужно брать.

Есть ли где-то там, под этим алым плащом римского легата, сердце Филиппа?.. Ее Филиппа?..

Мой страх — светлые глаза без жалости, и они же — мое счастье, мое предназначение…

Он медленно выдохнул, пытаясь взять себя в руки; уронил вниз ладони, до этого сжимавшие ее плечи, отступил на пару шагов назад.

— Тебе опасно быть рядом, — тихо произнес ее ночной гость. — Здесь, на этом плане, я не забираю твою энергию… но здесь сильнее — он. Я не могу это контролировать.

Он шагнул в сторону и протянул руку к картине, стоящей у зеркала. Дотронулся до нее самыми кончиками пальцев — и Габриэль внутренне ахнула, увидев, как загорается холст под его касанием.

— Прощай, Габриэль, — еле слышно сказал Филипп и растворился в пляшущих в свете пламени тенях.

Картина догорала, не грозя пожаром: мраморный стол перед зеркалом гасил тепло. Габриэль молча смотрела, как рассыпается пеплом привидевшийся ей во снах образ, насыщая воздух запахом гари и жженого масла. Краски вернулись — вечерние, мягкие в пламени свечей; тени отступили, обратившись естественными и привычными.

Она настежь распахнула окно, впуская грозу, и ветер взметнул со стола вихрь пепла, бросив его ей в лицо.

— Тебе не стоило возвращаться.

Правильно, эхом отозвался он, стоящий за окном посреди ночи и дождя. Мне не стоило возвращаться.

Берлин, тот же вечер

День не задался с самого утра. Отцу Теодору следовало побывать в двух противоположных концах города, вернуться домой, забрать свой старенький, видавший виды ноутбук и еще раз попробовать набросать текст для воскресной проповеди, которую он обещался провести вместо приболевшего священника. Когда ему наконец удалось добраться до церкви, отец Теодор чувствовал себя на все свои годы — плюс, пожалуй, еще двадцать лишних.

Уже начинало темнеть. Близоруко щурясь в яркий экран ноутбука, низенький священник терпеливо продирался сквозь теологические дебри своей будущей проповеди; в небольшой келье витал умиротворяющий запах ладана, и все треволнения окружающего мира потихоньку рассеивались, уходя за пределы церкви.

Экран мигнул, и курсор, только что бодро перемещавшийся вдоль последней написанной фразы, застыл на одном месте, несмотря на все попытки отца Теодора его оживить.

— Чудны дела твои, Господи, — огорченно проговорил священник, убедившись, что ноутбук намертво завис и не отвечает.

Тяжело вздохнув, отец Теодор смиренно перезагрузил непослушную технику и встал со стула. Процесс никогда не был быстрым, и у него было несколько минут на передышку, пока электронные мозги со скрипом и жужжанием восстанавливали свою работоспособность. Потянувшись с болезненным хрустом, священник выбрался из кельи и удивленно вскинул брови, заметив стоящего посреди церкви человека.

Высокий, седой на висках мужчина был одет в длинное черное пальто; у него был усталый, измученный вид, но даже это не умаляло непреклонной решимости на его лице.

— Падре Теодор? — незнакомец заговорил первым, и священнику оставалось лишь кивнуть в подтверждение.

— Да, это я. У вас какое-то дело ко мне? — вежливо осведомился отец Теодор, сдвигая на нос слегка погнутые очки.

Вместо ответа мужчина снял пальто, перекинув его через локоть, и молча закатал рукав рубашки на правой руке.

У священника перехватило дыхание: он знал этот знак, уже видел эту звезду — и понимал, что означает символ на предплечье этого человека.

— Я Стефан ван дер Стерре, — проговорил незнакомец с татуировкой. — Глава Ordo stellaris.

— Мне известно, кто вы. — В церкви как будто стало холоднее, и отец Теодор поежился. Мысли теснились лихорадочной чередой, возникая и тут же пропадая, пока не осталась лишь одна, главная.

Ordo stellaris, оккультные охотники, чье поле деятельности так часто пересекалось с активностью существующих в лоне церкви экзорцистов, что о них ходили самые разные слухи. В том числе и те, что члены Ордена не брезгуют физическим уничтожением одержимых людей. Они были больше похожи на современную инквизицию, и в коридорах Ватикана не слишком одобряли методы этого древнего ордена…

Стефан заговорил вновь, и вместо подсознательно ожидаемых угроз его голос зазвучал мягкой музыкой, завораживающей — и именно поэтому заставляющей насторожиться.

— Я слышал о вас много хорошего, падре.

— Я тоже слышал достаточно. — Маленький священник не позволил Стефану перехватить у него поле боя. — Орден, что древнее Святого престола. Человек, однажды посвятивший себя войне — но вместо этого нашедший Господа. Я знаю, кто ты, Стефан ван дер Стерре, «солдат Бога». И не могу сказать, что рад видеть тебя в этих стенах.

— Мы все солдаты, падре. Мы все служим. — Стефан выдавил из себя что-то вроде улыбки, показавшейся Теодору жуткой из-за совершенно мертвых глаз. Этот человек принес в храм свою скорбь… и она окрашивала его мысли и суждения. — Это ли не знать изгоняющему дьявола? Разница лишь в методах. По воле Господа я окунулся в кровь и грязь этого мира; по воле Господа увидел, как люди, не принявшие Его, теряют свой человеческий облик. И впервые столкнулся с одержимыми дьяволом…

— И что случилось? — священник задал вопрос почти помимо воли, но духовный опыт такого плана нельзя было проигнорировать.

Стефан неловко дернул плечом, промолчал, уходя от ответа.

Падре Теодор знал, догадывался, зачем он пришел, и это знание бесконечно страшило. Губы слегка шевельнулись, складываясь в начальные слова молитвы, но глава Ордена заговорил первым:

— Ответьте, падре, верите ли вы в то, что такого человека еще можно спасти?..

— Несомненно. — Взгляд светлых глаз за очками был тверд, и эта твердость шла изнутри, из самых глубин души. — И мой личный опыт это подтверждает.

— Можно изгнать демона из оболочки, — Стефан рассеянно протянул руку к свече, почти коснулся пальцами огня, но тут же сжал ладонь в кулак, — но что останется в ней потом? Они терзают душу, перемалывают ее, дробят на осколки разум. Если тварь сильна — что остается после изгнания, падре? Человек ли это?.. Можно ли вернуть его хоть к какому-то подобию прежней жизни?..

— Можно. — Он видел, куда идет разговор, но ответа все еще не было. — Это тяжкий труд… но это реально.

Стефан вскинул на него холодный, ясный взгляд.

— Не всегда. Иногда сущность настолько сильна, что выхода попросту не остается. Не зря оружие нашего ордена — мизерикордия, кинжал милосердия, прекращающий муки тех, кому уже нельзя помочь… необходимое зло, которое мой Орден веками брал на себя.

Падре Теодор терпеливо ждал.

— Падре, то, что я скажу, не должно выйти за стены этой обители. — Стефан наконец решился.

— Говорите, — проронил священник, бережно смахнув нагар со свечей. Огоньки колыхнулись, на миг прогоняя тьму.

— Вы являетесь исповедником человека, с которым мне пришлось столкнуться, — отрывисто сказал Стефан. — Поверьте, я далек от мысли нарушать тайну исповеди… но ваш подопечный — убийца. На его руках кровь уже нескольких членов моего Ордена.

— Господь милостив, и судить — ему, — негромко ответил отец Теодор. Ему был неприятен Стефан, неприятен вопрос, с которым глава Ордо Стелларис пришел в церковь, но при этом он испытал неподдельное горе от принесенных им известий. Значит, Филипп все же не смог сопротивляться, не смог закрыть эту дверь… что делать — теперь?..

— Я понимаю ваше отношение, — совсем тихо сказал Стефан. — Но, прошу, поймите и меня, падре. Я уверен, что он — одержим. Опасен. Но он не поддается экзорцизму. Падре, с чем мы имеем дело?..

— Он не одержим. — Отец Теодор криво, жалко улыбнулся, вспомнив мольбу Филиппа провести над ним обряд экзорцизма. — Он может войти в церковь, может призвать имя Господа.

— Но что он тогда такое?.. — Стефан тяжело, с шумом выдохнул и приложил ладонь ко лбу. Как-то резко стало видно, насколько он измучен, насколько теряется в догадках, не в силах понять, как поступить. — Мы чувствуем себя бессильными перед тем, что таится за оболочкой вашего подопечного. Поэтому мне нужна помощь со стороны, падре. Я не могу обратиться напрямую в Ватикан…

— Это меня не удивляет, — сухо отозвался священник.

— Чтобы противостоять мраку, порой стоит самому шагнуть во мрак… если иного выхода уже нет. — В этот раз улыбнулся уже Стефан, и его улыбка больше походила на волчий оскал. — Но ради этого и был создан наш Орден.

— Бог вам судья, — слова вырвались сами, прикрывая собою невольное отвращение падре Теодора.

— Нам всем, падре. — Его усмешка была неприятной. — Я знаю пророчество. Тот, кто спал все эти века на островах, пробудился. И если против него бессильно слово Господа… остается лишь оружие человека. Сталь и пули.

— Пули? — Падре Теодор иронически вздернул бровь, мысленно гоня прочь кромешные ужас видений, возникших от слов Стефана. — Серебро, как в средние века — против оборотней и ведьм?..

— Нет. Но есть оружие, на которое он реагирует, — совсем по-простому отозвался глава «Ордо Стелларис». — И ошибкой будет думать, что мы остановимся и не используем против него любые доступные средства.

— Это ваше… — Тео запнулся, подбирая наиболее подходящее слово, — …изобретение?

— Нет. — В глазах Стефана ван дер Стерре на миг мелькнула нерешительность, тут же подмеченная отцом-исповедником.

— Тогда чье?

— Я не знаю, — нерешительность в голосе сменилась вызовом: — Но оно попало к нам в руки в час нужды. Возможно, сам Господь вложил его в наши руки. Но, к сожалению, одного его недостаточно. Я прошу вашей помощи, падре.

Вот так просто. Что Стефан ван дер Стерре понимал под помощью?..

Вероятно, заманить Филиппа в ловушку. Предать доверие, предать тайну исповеди… предать старую дружбу. Насколько опасно делиться своими догадками?.. Назвать имя, случайно оброненное Филиппом?..

МакГрегор боролся, он сам пытался противостоять той сущности, что взирала на него из темноты открытой двери. Но единственное, что Стефан ван дер Стерре умел делать хорошо, — это убивать.

Низенький священник лишь покачал головой.

— Я ничем не могу вам помочь.

Стефан отрывисто кивнул и пошел к выходу; на пороге он задержался и повернул голову к отцу Теодору:

— Я вернусь утром. Если к этому времени вы что-то вспомните или поймете… Орден будет бесконечно благодарен, если нам удастся его остановить.

— Стефан, — негромко позвал священник. Ему не давала покоя боль, с которой Стефан шагнул на порог церкви… произошло что-то глубоко личное, тревожное, способное разбередить даже облаченную в сталь душу главы Ордо Стелларис.

— Да, падре?

— Скажите… — он не был уверен, стоит ли ступать в незнакомые воды, — и все же — что случилось с тем несчастным, первым вашим одержимым?

— Он был одним из нашего взвода, и когда… — Стефан еле слышно перевел дыхание. — Когда случилось проявление, мы были на задании. Те потери, что мы понесли тогда, нам нанес не противник. Это сделал демон, захвативший тело человека, который неоднократно спасал мою жизнь и был готов отдать свою за любого из своих товарищей. Тогда вернулись только трое. Я, моя будущая жена и Винсент.

— Так что стало с одержимым?

— Господь проявил милосердие, падре. — Стефан неотрывно глядел в огонь алтарной свечи, словно видел в ее пламени те, старые события. — Мы смогли изгнать тварь, захватившую разум и тело Винсента. Мы смогли вернуть его к нормальной жизни. Он стал одним из нас, посвятив жизнь истреблению той нечисти, которая когда-то пыталась поглотить его душу. — Он запрокинул голову, всматриваясь в теряющиеся во тьме высокие своды. — А сегодня он погиб. И убил его ваш подопечный.

Отец Теодор молча смотрел, как уходит прочь глава Ордена. Дверь закрылась с пронзительным скрипом, напомнив о не смазанных вовремя петлях, и священник со вздохом вытер очки о рясу, собираясь вернуться в свою келью.

Он повернулся — и практически сразу ощутил спиной чужой взгляд. Озадаченно взглянув в сторону двери, священник убедился, что все закрыто и церковь пуста.

Передернув плечами, отец Теодор нырнул в свою келью и постарался сосредоточиться на проповеди.

День медленно переходил в вечер; в церкви царила тишина и темнота, лишь островок желтого света от настольной лампы разгонял тени в углах. Поставив точку в конце предложения, отец Теодор со стоном потянулся, скользнул взглядом по стене — и чуть не сверзился со стула, на мгновение ошалелым взглядом узрев чье-то мертвенно-бледное лицо в высоком окне под потолком.

— Почудится же всякая гадость, — дрожащим голосом проговорил священник, привычно осеняя себя крестом. — Совсем засиделся, так и ослепну…

Звук собственного голоса гулким эхом отдался под высоким сводом. Упрямо мотнув головой, отец Теодор встал и решительно вышел из кельи, намереваясь подышать свежим воздухом в церковном дворе.

Дверь скрипнула вновь, выпуская его из церкви. Воюя с тяжелой створкой, отец Теодор не сразу поднял голову, а когда поднял, чтобы близоруко сощуриться на двор, прямо перед его лицом стоял человек.

Бледная, почти белая кожа его лица резко контрастировала с темными, почти черными глазами, неподвижно вперившимися в лицо священника. Моргнув, отец Теодор машинально опустил взгляд ниже — и обмер, завидев темную, запекшуюся кровь на руках и босых ногах человека. Грязно-белая, оборванная одежда, больше похожая на тунику, соперничала цветом с мертвенно-бледной кожей.

Впусти меня, прозвучало в сознании — и страх ушел.

Бояться стоило неведомого, но здесь падре Теодор знал, с чем имеет дело. Со двора страшно потянуло гнилью, словно где-то совсем рядом разлагался мертвец.

— Войди, тварь, — изменившимся, суровым голосом отозвался маленький священник.

Господи, не оставь меня, Господи, ты во мне.

Мертвец не мог войти в церковь, и уверенность священника — слегка, впрочем, поколебленная сомнениями Стефана, — гласила, что он имеет дело с обычной неупокоенной сущностью, которую кто-то послал со вполне определенным заданием.

Отец Теодор начал читать молитву, и голос креп с каждой минутой. В довершение священник осенил сущность перед собой крестным знамением. Мертвеца страшно перекорежило, и он исчез — чтобы тут же возникнуть на шаг позади.

Сумерки как-то резко перешли в ночь, время злых сил и темных намерений; отец Теодор не сомневался, что не сможет выйти из церкви до того, как наступит рассвет. Тот, кто поставил на его пути эту сущность, был достаточно силен для того, чтобы посланец не сгинул от молитвы…

Вот только зачем?..

Это было связано со Стефаном. С Ordo Stellaris, с тайной Филиппа. С именем, которое МакГрегор произнес в церкви.

Прочитав еще одну молитву, отец Теодор замкнул двери церкви и медленно пошел к своей келье, по пути зажигая свечи. Огонь очищал — и не стоило недооценивать силу освященного пламени.

Оказавшись в комнате, священник первым делом взглянул в окно — и с бешено бьющимся сердцем вновь увидел за стеклом пристальный мертвый взгляд бледной сущности.

Господи, не оставь меня…

Ноутбук не работал. Не работал и телефон — что, в общем-то, случалось довольно часто при столкновениях оккультных сил. Но чтобы в церкви?..

Ощущение отрезанности от мира лишь добавляло бессилия. Падре Теодор упрямо сжал губы и резко выдвинул ящик стола, поочередно вынимая из него книгу, колокольчик и незажженную белую свечу. Все предметы тут же оказались в необъятных карманах рясы — кроме свечи, которую священник бережно зажег от уже горящей церковной.

Поколебавшись, он достал из того же ящика лист бумаги и ручку и наклонился над столом, быстро покрывая паучьей вязью букв чистую белую поверхность. Закончив, поставил свою подпись, осенил крестом написанное и бережно сложил записку, надписав на ней имя получателя и оставив на столе, на самом виду, под лампой.

Как оказалось, вовремя: свет мигнул и погас, утопив келью в полутьме, рассеиваемой лишь слабым огоньком свечи.

— Падре Теодор, — чужой голос, свистящий и леденящий кровь тенор пронесся по церкви порывом ветра. Священник услышал грохот распахнувшейся двери, и сердце оборвалось, на миг пропустив удар. Он сдернул со стены распятие и, выставив его перед собой вместе со свечой, шагнул за порог кельи.

У распахнутых настежь дверей церкви стоял человек, ничем не напоминающий мертвеца, с которым только что имел дело отец Теодор. Высокий, в черном пальто и серебристом шарфе, с художественно растрепанной копной светлых волос, он был удивительно красив — и так же удивительно страшен. Этот страх не был явным, он словно таился в полуулыбке, в насмешливом выражении тонкого лица, в нарочито расслабленной, легкой позе — словно шторм и начавшийся дождь проходили сквозь него, никак не нарушая этой страшной сосредоточенности на чем-то недобром.

По ногам потянуло холодом, не имеющим ничего общего с погодой; священник перекрестился.

— Войди, если тебе нужен я, — голос, привыкший читать проповеди, громыхнул под сводами церкви, и отец Теодор чуть не улыбнулся, заметив, как вздрогнул его собеседник.

— Я предпочитаю, чтобы выходили ко мне, — невинно улыбнулся человек в шарфе, тут же возвращая себе самообладание. — Или ты предпочитаешь просидеть здесь до рассвета?.. Как обнищала духом Церковь за эти века…

— Достаточно, если мы поговорим через порог, — отозвался отец Теодор, собрав в одну ладонь распятие и свечу, и достал книгу, раскрыв ее на уже заложенной странице. — Что тебе нужно, демон?

— Как быстро… — протянул парень, небрежно тряхнув головой. — Что ж, здесь все просто. Мне нужен ты. Твоя смерть. Ты готов, священник?..

Вместо ответа отец Теодор положил книгу на ближайшую подставку и начал читать. Он начал с Pater, продолжил молитвой Богородице, затем, следуя установленному порядку большого экзорцизма, перешел к следующим молитвам. Изредка вскидывая глаза от книги, чтобы взглянуть в проход, он наблюдал, как все больше бледнеет стоящий перед ним человек, как его начинает бить дрожь, а лицо искажается нервным тиком, уже ничем не напоминая об обаятельной ухмылке, с которой гость появился на пороге.

— Изгоняю тебя, дух всякой нечистоты. Уходи, обольститель, полный лжи и хитрости, враг добродетели, гонитель невинных. Дай место, мерзкое существо, уступи дорогу, чудовище, уступи место Христу, в котором не найдешь ты ничего, тобою сделанного. Ибо он уже лишил вас ваших сил и опустошил ваши владения, сковал вас в плен и лишил вас оружия. Он изгнал вас во тьму внешнюю, где вас и ваших пособников ждет вечная гибель… — Опустив кончики пальцев в чашу со святой водой, падре Теодор покропил на порог церкви, после этого осенив крестным знамением стоящего перед ним человека. Тот согнулся с глухим стоном, полным мучительной боли; опустился на колени в растекающуюся под ногами жидкую грязь двора. Дождь усилился, своим шумом практически заглушая слова, но священник возвысил голос. — Господи, услышь молитву мою!

Fiat voluntas Tua…[3]

Тонкий, чистый звук колокольчика в руке отца Теодора эхом отдался под сводами церкви.

Парень упал. Попросту рухнул в выбоину, полную дождевой воды, распластав свой серебряный шарф по выщербленной, мокрой брусчатке церковного двора.

— Аминь, — прохрипел священник, дрожащей рукой облокачиваясь о створку двери. Стук сердца звучал с перебоями, отдаваясь глухой ноющей болью где-то в центре грудной клетки; ритуал отнимал силы, а психологическая готовность к оккультному противостоянию была чудовищным напряжением для экзорциста…

Пошатнувшись, отец Теодор оттолкнулся рукой и шагнул во двор. Парень, над которым был только что проведен ритуал, так и лежал в луже холодной воды. Священник с тревогой наклонился над ним и с облегчением услышал хриплое, прерывистое дыхание.

— Потерпи немного, я сейчас вызову врача, — пробормотал отец Теодор, наклоняясь еще сильнее, чтобы взять его под руки и подтащить парня ближе к церкви. Низенький священник не отличался мышечной массой и вполне представлял себе, каких усилий от него потребует это действие, но выхода не было — нельзя было оставлять человека в таком состоянии.

Я пришел забрать у него все…

Вздрогнув, отец Теодор уронил руки лежащего без сознания парня и выпрямился, напряженно осматриваясь вокруг.

Что-то мелькнуло на периферии взгляда, он вновь обернулся — и не заметил ничего. Чувства обострились в край, подмечая малейшее движение, малейший звук.

Он сделал шаг назад, к церкви. Потянулся к двери — и что-то холодное, острое, причиняющее неимоверную боль вонзилось под лопатку, ледяными когтями раздирая в клочья сердце.

— Exorcizamo… te… [4]

Хрустальный, высокий хохот, казалось, раздался со всех сторон, заглушая последнюю попытку отца Теодора обратиться к Господу.

Он уже не видел, как нечто, больше похожее на звездопад, закружилось над распростертым телом парня в серебряном шарфе, мягко исчезая при соприкосновении с его телом. Возвращаясь назад.

***

Стефан ван дер Стерре, молчаливый и серьезный, стоял перед таким же высоким и худым священником, заменявшим отца Теодора на сегодняшней службе, и понимал, что он вновь не успел.

Не успел убедить Теодора в своей правоте, не успел дождаться, пока тот все-таки поделится своими наблюдениями. Не успел спасти, защитить, помочь.

— Врачи утверждают, что у него был сердечный приступ. — Новый священник тревожно взглянул через плечо Стефана во двор и понизил голос: — Но падре Теодор закончил ReginaApostolorum, он был признанным экзорцистом. И утром, еще до прихода полиции, я видел его книгу и распятие у входа…

— Спасибо, — устало сказал Стефан, с внутренней тоской понимая, что это еще один клочок информации, ведущей в никуда. Все знания, все силы отца Теодора больше не могут помочь никому… тьма оказалась сильнее.

— Знаете, он оставил вам письмо, — неожиданно сказал высокий священник. — Вы ведь Стефан?..

Запоздалый солнечный луч блеснул сквозь витражное окно церкви, подарив луч надежды и душе главы Ордо Стелларис. Стефан медленно развернул лист, неровно исписанный рукой мертвеца, и прочитал то, о чем умолчал падре Теодор.

«Стефан, я много размышлял над этим, и я по-прежнему уверен, что в душе моего духовного сына нет зла.

Он не одержим, здесь нечто совершенное иное.

Филипп назвал мне имя того, кто является ему в видениях, — Фалег, один из Семи. Если это действительно так, Слово Божье не имеет над ним той власти, что над прочими духами. Знайте, что им дозволено.

Стефан, не все дары можно списать на волю Всевышнего… узнайте, откуда взялось ваше оружие. Помните, что Господь милосерден. И да поможет нам всем Бог».

Последние слова были подчеркнуты так, что ручка практически прорвала бумагу.

Стефан поднес записку к горящей свече и отнял руку лишь тогда, когда все написанное обратилось в пепел. Были имена, которые не стоило оставлять на бумаге…

Пригород Берлина, та же ночь

Темнота была душной, без воздуха и малейшего проблеска света.

Лиза судорожно попыталась вдохнуть, в приступе почти атавистического страха пытаясь сорвать с головы то, что ее душило, но ее руки тут же перехватили, откинув прочь.

Произошло какое-то движение, раздался шум; затем с ее головы сдернули то, что на поверку оказалось попросту темной тканью, и яркое оранжевое сияние заполонило собой мир.

Лиза моргнула и инстинктивно попыталась заслониться от бьющего в глаза света, но ее руки по-прежнему удерживал кто-то, стоящий у нее за спиной.

— Отпустите… — Девушка сделала безуспешную попытку вырваться, вызвавшую ироничный смешок у нее над ухом.

Она плохо помнила то, что случилось… стоило ей выбежать из дома МакГрегора, как перед глазами мелькнула тень, тут же пропав и возникнув уже сбоку; что-то ударило ее по голове, и дальше была просто темнота и тишина.

Сейчас, в оранжевом свете фонарей, она наконец-то различила заброшенную стоянку на окраине какого-то парка, где собралась тройка парней в коже, на первый взгляд больше всего напоминающих байкеров. Наверное, сзади стоял, удерживая ее, и четвертый.

Как она сюда попала, Лиза не имела ни малейшего понятия.

Высокий бородатый мужчина в центре, чья куртка была буквально усеяна черепами, неприязненно покосился нее и рявкнул в пространство:

— Ну и какого дьявола вы ее притащили?!..

— Хамнер, это не мы, — сделал попытку оправдаться парень, стоящий слева. Его черные блестящие волосы в сочетании с общей худощавостью сложения наводили на мысль о танцполе и трико, а не о сборище байкеров. — Мы просто наблюдали за домом, а когда пришли эти, сектанты, мы тихо слились. Девчонка вышла как раз тогда, когда мы убирались прочь, а потом мы обнаружили ее лежащей на пороге базы! Ну и притащили на встречу…

Лиза сглотнула. Ей было очень страшно, и этот страх буквально подавлял всю ее способность мыслить.

Кого я видела?.. Какую-то тень, не больше… Боже, что от меня нужно этим людям?..

— Ты хочешь сказать, что она сама пришла и разлеглась на пороге? — хмуро буркнул Хамнер. Наградив подчиненного уничтожающим взглядом, он выудил из недр многочисленных карманов на куртке телефон и с неудовольствием ткнул на последний вызов. — Из-за вас, хронических дебилов, мне опять звонить этой…

Кому — этой?..

Лиза слегка повернула голову, стараясь хотя бы искоса рассмотреть того, кто ее удерживал, и натолкнулась на совершенно непроницаемый взгляд темных глаз. Похититель был выше ее на целую голову, а стальная хватка не обещала шансов на побег.

Телефон в руках Хамнера наконец-то ожил; глава байкеров кратко обрисовал обстановку и надолго умолк, выслушивая монолог невидимой собеседницы. Та, кажется, выдала какое-то предложение, показавшееся байкеру совершеннейшим бредом, потому что он нецензурно выругался и повысил голос:

— Миранда, ты рехнулась?! Какое «отпустить», она сразу пойдет в полицию!

Собеседница, кажется, попросту нажала отбой, потому что Хамнер умолк и раздраженно сунул телефон обратно.

— Сказала, сейчас приедет, — свирепо бросил он, вперив мрачный взгляд в Лизу. — Ждем.

— Может, ее просто того — по башке и прикопать?.. — с надеждой предложил «танцор».

Хамнер страдальчески вздохнул, не удостоив ответом идею подчиненного. Было видно, что троица похитителей не вызывает у него ни малейшего энтузиазма.

Он подошел к своему мотоциклу, оперся спиной о фонарь, и взгляд девушки совершенно машинально скользнул по его тени.

Рогатой, бугрящейся мышцами и шипами тени — отбрасываемой совершенно обычным парнем с непокрытой головой.

Страх Лизы, до этого берущий истоки в реальных угрозах, мгновенно превратился в совершенно отупляющий, мутный ужас.

Неужели это — все? Вот сейчас ее просто убьют, закопают на окраине парка, и все потому, что она опять оказалась не в том месте и не в то время?.. И опять видела то, что просто не могло быть реальным?..

Неужели мало было этого дома с песчаной бурей, сумасшедшего Филиппа МакГрегора, убийств в старой церкви?..

Я просто сошла с ума.

— Диас, ты всегда казался мне не слишком умным, — густой, сочный бас буквально источал иронию.

Деревья у окраин парка росли густо, за десятки лет образовав причудливые заросли, полные недоступных свету фонарей теней. Из этих теней к троице и вышел мужчина, при виде которого Хамнер, кажется, забыл, как дышать.

Высокий, с надменной уверенностью уличного бойца, он был тяжеловат для своего возраста и комплекции. Он не выглядел опасным — но при виде него у Лизы в душе всколыхнулось что-то вроде надежды. Любая оппозиция этим сумасшедшим убийцам была лучом надежды во мраке ее грядущей судьбы…

Господи, помоги мне. Спаси.

Она никогда не была религиозной, не знала молитв, но сейчас, по ощущениям, годилась любая искренняя просьба.

— Отпустите девчонку, — он проронил это почти равнодушно, спокойно, поочередно окидывая внимательным взглядом каждого из байкеров.

— Рохо, — протянул Хамнер, чуть слишком очевидно опуская руки к поясу. — А мы думали, что тебя давно забрали в психушку.

— Действительно? — мужчина хмыкнул, с пристальным вниманием рассматривая своего собеседника. — И с чем же? Ах, подожди, я угадаю. Видения, боязнь темноты, неправильные тени… тебе это знакомо, ведь так?

Вместо ответа байкер сделал шаг назад. Его лицо, до этой тирады искаженное чуть презрительной полуулыбкой, стало серьезным и, пожалуй… испуганным.

Хватка четвертого байкера ослабла, словно и его до глубины души поразило сказанное. Лиза задержала дыхание, не смея надеяться, что у нее появился шанс.

— Вы влипли, парни, — тихо сказал Рохо. — И сами не понимаете насколько. Слишком гордые, чтобы попросить о помощи. Слишком испуганные, чтобы искать ее.

— О какой еще помощи?.. — голос Диаса, «танцора», звучал хрипло и по-своему жалко.

— Ты еще можешь смотреть на себя в зеркала? — жестко бросил Рохо. — Спать без света?..

Ответом ему было молчание. Наконец заговорил Хамнер:

— Ты этого не видел. Не был с нами. И ты… понятия не имеешь, что происходит.

Рохо хмыкнул, и его лицо стало суровым.

— Я сумел справиться. Что до вас… Пусть я не был с вами в начале, я не собираюсь вас бросать. — Он помедлил, внимательно рассматривая что-то за спиной байкера, то место, куда падал свет фонаря. — Иногда достаточно лишь немного помочь.

— Что ты задумал? — голос Хамнера слегка дрожал.

— О, всего лишь небольшую процедуру. Относительно безболезненную… или как получится, — с этими словами Рохо извлек из глубокого кармана небольшую бутылку.

Парень, удерживавший Лизу, резко вдохнул и отшвырнул девушку прочь от себя. Лиза упала на асфальт парковки, больно ударившись бедром; повернув голову, она увидела, что ее похититель потянулся за пистолетом, и бросила отчаянный взгляд на Рохо.

— Pater noster, qui es in caelis… — благоговейно пробормотал он, выливая себе в ладонь жидкость. Резко взмахнув рукой, он обрызгал ею всех сразу, попав и на девушку, и только сейчас вконец ошалевшая Лиза сообразила, что это была просто вода.

Святая вода.

Резкая боль буквально согнула Хамнера пополам, заставив его царапать землю в дикой агонии. Рядом точно так же корчились его подчиненные, люди, чьи тени уже не принадлежали им…

— Надо же, как вас корежит, — одобрительно хохотнул Рохо, наблюдая за последствиями своих действий. Бутыль исчезла, в его руке появился пистолет, нацеленный на вполне определенную цель.

Лицо «танцора», Диаса, исказилось нечеловеческой гримасой, а его тень, до этого казавшаяся обычной, под испуганным взглядом Лизы скользнула прочь от фонаря, хищно раскинув руки с длинными черными когтями. Раздался выстрел, и за ним последовал многоголосый визг, никак не способный принадлежать человеческому существу.

— Беги, девочка, — посоветовал Рохо, не оборачиваясь к ней. — Тебе нечего здесь делать.

Он шагнул вперед и выставил перед собой серебряное распятие на длинной цепочке.

— Потерпите, ребята, — тихо сказал он. — Господь вам поможет.

***

Лиза неслась сквозь парк, не чуя под собой ног.

Сбежать, уйти, подальше от всего этого безумия, от байкеров, сектантов, возомнивших себя магами психов… куда-нибудь, где есть знакомые лица, нормальные люди, тепло и свет. Легендарная британская стойкость, казалось, бесследно растворилась в окружающей ночи, оставив после себя лишь чистую, незамутненную способность бояться.

Она вновь обернулась, чтобы убедиться, что за ней не гонятся, и споткнулась о выщербленную плитку на дорожке; полетела вниз, больно ударившись локтями, и всхлипнула — падение оказалось последней каплей в этих чудовищных сутках. Едва сдерживая слезы, она поднялась — и вновь чуть не разрыдалась, увидев в джинсах грязную дыру, сквозь которую в тусклом свете фонаря виднелась ободранная коленка.

— Да когда это закончится!.. — она все-таки расплакалась, больше от усталости и бессилия, чем от чего-то еще.

— Лиза?.. — голос был знакомым. Подняв заплаканные глаза, она увидела испачканное грязью черное пальто и серебристый шарф, поверх которых маячило смутно узнаваемое лицо.

— Дэн?..

— Я смотрю, у тебя был тяжелый день, — он понимающе хмыкнул, выразительно покосившись на ее ободранные коленки. — Как и у меня. Как насчет чашечки чая в хорошей компании?.. Ты ведь все еще пьешь чай?

— С удовольствием. — Всхлипнув последний раз, Лиза вытерла глаза и приняла предложенную руку.

Действительно, в любой темноте должен быть свой просвет…

Тот, кто в тени

Рыжая красотка готовит чай, искренне улыбаясь старому знакомому, своему избавителю и ночному рыцарю, и на какой-то момент Даниэль испытывает сожаление, что перед ним не Габи. И я поистине готов разделить это сожаление с ним, но по совершенно иной причине; я не понимаю тех чувств, которые мой носитель питает к подруге своего странного детства… нет — я не способен на подобное, мне недоступно это опасное заблуждение. Но и я был бы не прочь увидеть Габриэль на месте рыжей милашки, медовой малышки — уже хотя бы потому, что это свело бы с ума моего врага.

На Габриэль лежит печать Фалега — я увидел это с самой первой встречи с ней, в том кафе с колодой Таро. Он что-то сделал — и я даже могу угадать что: он поцеловал ее, как это следует по всем канонам сказок, — и это связало их, навсегда, навечно. Она — его, до конца времен.

И даже мой приворот на крови, карта с кровью ее и Ферле, не в состоянии изменить этого холодного, жестокого и занимательного факта.

Моя рука скользит по плечу рыжей, и после первого мгновения недоумения она улыбается так, что сразу понятно — можно.

Рыжая Лиза… тебе повезло, медовая малышка. Я умею то, что не дано моему врагу — я умею сдерживаться. Ты выйдешь от меня живой и счастливой; довольной, пусть наша маленькая радость и лишь усилит уже рвущий твою душу на части конфликт.

Я алхимик, испытатель, экспериментатор… и я с любопытством посмотрю, чем закончится начатая мною линия вероятностей, ляжет ли она еще одной монеткой Харона в копилку бед моего врага.

У Габриэль другая судьба. Фалег не умеет отдавать — никто из нас этого не умеет, но он — особенно, он ревнивый собственник и жадный тиран; отдавать — не в нашей природе. Но я умею идти по этой узкой, почти невидимой тропе между своей природой и тем, как мир видят люди.

На какой-то момент я позволяю себе оставить на другом уровне сознания эту странную и притягательную мысль, так пугающую Даниэля: Габи и ее Филипп. Фалег умеет только разрушать. И стоит ему вернуть свою память, как он заберет все, без остатка.

Поток холодного ужаса приходит со стороны Даниэля, но не вызывает во мне ничего, кроме слабого, приправленного ожиданием интереса.

Я покажу тебе, как это бывает, Даниэль. Я не оставлю на прекрасной Лизе своей печати, для этого не то место и не то время, да и не нужна мне она, эта рыжая прекрасная лисичка… это просто отвлечение — почему бы нет?.. — полностью разделяемое со мной Дэном.

Его тоска по нашей бесценной Габи ничуть не мешает ему смотреть по сторонам, и я всецело одобряю и разделяю этот подход.

Ну что ж, Лиза… иди ко мне, прекрасный рыжий огонек, ты скрасишь мою скуку.

На ней нет печати, на ней нет защиты — легкая добыча для демона.

Я не вижу в ней равной, я не вижу в ней ничего. Она лишь пыль под ногами, инструмент, и я передаю управление Дэну — тщательно следя, чтобы не упал мой контроль над его сознанием, иначе ему, пожалуй, хватит глупости все остановить.

Моя тень больше не следит за Фалегом лично — это опасно, он почти вспомнил, что такое уходить через астрал, и следы сущности могут привести ко мне.

Но я уже знаю про него слишком много, я знаю все — и хочу отобрать у него все, до чего могу дотянуться: отца, исповедника, друга, собаку… ее.

Ведь я — Офиель, и я — перемены.

Губами Даниэля Ферле я шепчу это Лизе, зная, что он в ужасе от происходящего, зная, что она ничего не услышит и не вспомнит.

И разбиваю стекло, поймавшее наши отражения.

[1] Когда я иду темной дорогой

Я тот, кто идет в одиночку. (англ.)

[2] Отец наш, сущий на небесах (лат.)

[3] Да будет воля твоя (лат.)

[4] Изгоняю тебя (лат.)

Аркан XVI. Башня

Аркан XVI — Башня

Trapped inside the madness Demon on the earth and after life Lies and disappointment Drawing from my blood without a knife

Aviators, I could believe you[1]

Берлин, день спустя

Стефан ван дер Стерре неторопливо, тщательно ополоснул лезвие длинного обоюдоострого ножа в воде; бережно выудив оружие из глубокой серебряной чаши, он перекрестил воздух перед собой и вытер нож чистым сухим полотенцем. Огоньки доброго десятка свечей качнулись от движения воздуха, заставив причудливые тени поползти по светло-серым стенам.

Гостиничный номер, огромный и в обычное время относительно пустой, был сейчас заполнен набором странных предметов: чаши, сосуды с водой, оружие…

Помимо самого Стефана, на стульях и диванах холодного, негостеприимного чужого жилища расселись трое людей, представлявших собою все, что осталось от боевого крыла Ордо Стелларис. Не лучшие, нет… просто — выжившие.

И это было еще одной мыслью, которую следовало сохранить в глубине души, чтобы усилить свою готовность к действию.

— Стефан?.. — с вопросительной интонацией позвал старший группы, плотный, коренастый бельгиец с увязанными в короткий хвост седыми волосами. — Чего мы ждем?

— Ее, — буркнул Клаус, выпутываясь из вполне байкерской кожаной куртки, чтобы затем небрежно бросить ее прямо поперек стола.

— Осторожней. — Стефан недовольно нахмурился, отодвигая подальше чашу с освященной водой. — Разольешь.

— Все равно не поможет, — невесело отозвался Клаус, запуская чуть дрожащую ладонь в свою непокорную копну волос. Пригладив прическу, он с шумом выдохнул и по очереди обвел взглядом всех присутствующих. Сам Стефан, коренастый бельгиец Берт, тощий молодой парень Оливье… все, кто прошел посвящение и был способен держать в руках оружие.

Конечно, оставался еще монастырь, но молодые рекруты Ордена не были даже близко готовы к противостоянию, которое предстояло Стефану и остальным…

Стефан ван дер Стерре встретил хмурый взгляд Клауса и едва заметно качнул головой. Сколько смертей… сколько ушедших за грань товарищей, сколько крови и огня…

И теперь — теперь он наконец знал имя виновного.

Раздался легкий стук, и дверь отворилась. Вошедшая не дожидалась позволения.

— Я здесь, — по-простому сказала Габриэль. Ее глубокие зеленые глаза были слегка расфокусированы, словно творящееся внутри, в душе, имело над ней больше власти, чем то, что происходило здесь и сейчас… но стоило ли удивляться?..

Отчасти Стефан даже жалел ее — хоть и ставил себе в заслугу свой внутренний стержень, далекий от сожалений и печали. Но Габриэль, дочь… игрушка провидения, яркая бабочка в безжалостных сетях пророчества.

— Ты не виновата. Ваша встреча не была случайностью, — он поддался порыву, позволив себе озвучить вслух то, что занимало мысли.

Габриэль вздрогнула, и отстраненный взгляд внезапно стал острым, проникающим в душу.

— Я знаю. Так было… нужно.

Что она хотела сказать?

Суждено? Предначертано? Велено свыше?..

Стефан больше не знал, что на уме у его своенравной, сложной дочери; достаточно было того, что она приняла свою судьбу. Вернулась в Орден, рассказала все, что могла, о своем ночном демоне… у которого теперь было имя.

— Она пришла, — буркнул Клаус, пряча взгляд. Стефан знал, что он так и не смог по-настоящему простить себе смерть сестры, пусть его вина и была совершенно мизерной, практически несущественной на общей шкале весов… — Что теперь?

— Я знаю имя, — медленно и негромко проговорил Стефан. — Имя того, на кого мы охотимся. Теперь он в нашей власти. Будьте готовы.

Ответом ему был общий вздох. Глава Ордена не сводил глаз с дочери — и лишь поэтому уловил мелькнувшее в ее глазах испуганное, загнанное выражение. Уловил — и лишь сильнее утвердился в решении, что на этой войне ей не место.

Демоны искушали душу, умело играя на слабостях и мечтах людей… кто мог знать, что пообещал Фалег попавшей в его сети смертной?.. Кто мог знать, какую власть он все еще сохраняет над ней?..

Стефан шагнул вперед, к Габриэль, протягивая ей нож с черной рукоятью, совсем недавно очищенный святой водой.

Почему она попросила об очищении?..

Он знал. Темная энергия чужой крови опутывала своими миазмами обоюдоострое лезвие, выдавая то, что случилось с освященным оружием.

Но Фалег был жив. И была жива Габриэль.

Демон ее не убил… что это значило?..

Рукоять ножа мягко легла в ладонь девушки; передавая нож, Стефан не мог не коснуться пальцев дочери, и это прикосновение отдавало какой-то странной тоской.

Оставив на время тревожные мысли, глава Ордена повернул голову к Клаусу.

— Ты был в Берлине. Говори, что тебе удалось узнать.

Сейчас они выглядели почти близнецами: Габриэль, с ее спутанной копной длинных волос и зелеными глазами человека, которого преследуют призраки, и Клаус, растрепанный и тонущий в мутных водах собственной неясной вины.

— …Нам подсунули это оружие. Еще тогда, в Берлине, когда мы отправились на Октоберфест, чтобы первый раз посмотреть на этого МакГрегора. — Клаус не смог удержаться от быстрого взгляда искоса, но Габриэль уже смотрела в окно, в ночь. — Те байкеры, у которых… в общем, которые продали мне оружие, были из Десперадос. Я порасспрашивал кого мог и выяснил, что про них последнее время ходят самые странные слухи… например, что их главу утащили в ад, что он поехал крышей на почве оккультизма, все такое.

— Габриэль? — односложно проронил Стефан. Исчез отец, беспокоящийся за судьбу дочери; суровому судье и главе Ордена требовалась информация.

Девушка едва заметно покачала головой. Оторвав взгляд от темноты за окном, она прошлась по гостиничному номеру и потянулась к торшеру; щелкнула выключателем, и широкую пустую комнату залил теплый свет. Габриэль сунула руку за спину, где длинная белая рубашка скрывала кобуру, и выложила на стол перед Стефаном иное оружие.

В электрическом свете пистолет, лежащий поверх выщербленной столешницы, казался не серебристым, а черным.

— Десперадос — его враги. Они несколько раз нападали на… Филиппа, — было видно, что она с трудом выговорила это имя, — …но идея оружия принадлежит не им.

— А кому?.. — вопросом отозвался Стефан, внимательно разглядывая пистолет. Он не сделал даже попытки коснуться оружия.

Габриэль приложила свой кинжал ко лбу, словно пыталась холодным лезвием остудить горящую кожу. Молчание стало осязаемым, сгустилось, грозя в каждую секунду прорваться чем-то недобрым, но она все же заговорила:

— Это «Арженте». Проект «Флемаля», экспериментальное оружие, украденное байкерами со склада в Брюсселе. Его тестировал Филипп МакГрегор… а мне отдал Даниэль Ферле.

— Это оружие, о котором упоминал падре Теодор, — в голосе Стефана звенели опасные нотки. Казалось, несмотря на душную летнюю ночь и закрытые окна, по полу потянуло холодом. — Оружие, способное подействовать на демона. И ты утверждаешь, что МакГрегор сам причастен к его созданию?..

Габриэль печально покачала головой. Фальши больше не было, не было и сомнений; ее лицо дышало искренностью, но ничто не могло прогнать облака странной грусти.

— Не он. Ферле. Или кто-то из его подчиненных… Филипп не знал. Как не знал и того, кто именно украл оружие со склада.

— Итак, Десперадос, — задумчиво протянул Стефан. На мгновение перед глазами ожило видение горящей церкви, мотоциклы у старинной кованой решетки, имя того друга МакГрегора, что нашел убежище в доме Клауса после пожара… — И Ангелы. Клаус, у меня есть задание для тебя.

— Да, шеф, — со вздохом отозвался Клаус. — Слушаю и повинуюсь, куда мне тащиться в этот раз?..

— Недалеко, — не принял шутливого тона глава Ордена. — Найди адрес Вальтера Фрилинга. Я намерен использовать всю помощь, которая нам доступна. Или… Габриэль?..

Он испытывал смешанные чувства, прося о подобном одолжении дочь. Вальтер Фрилинг был старым другом МакГрегора — чем могло грозить Габриэль восстановление старых связей?..

— Нет, только не я. — В ее глазах вновь мелькнуло то загнанное, испуганное выражение. — Вальтер меня ненавидит.

— Я встречусь с ним, — буркнул Клаус. — А Десперадос?..

— Нет, — Стефан бросил запрет, не думая, и лишь потом осознал причину своего поступка. Никто из оставшейся группы не мог посмотреть на байкеров, о которых ходили столь причудливые слухи, и понять, действительно ли с ними что-то не так. Никто… кроме Габриэль.

Было ли это нежелание подвергать ее опасности попросту малодушием?.. Или же все было хуже, сложнее — и Стефан попросту не доверял дочери?..

Он не был готов ответить на этот вопрос.

***

…Ей не хватало воздуха.

Стефан ушел, прихватив с собой остальных; ушел и Клаус, напоследок все же оттаяв и не удержавшись от смущенного полуобъятия на прощание.

Наверное, я действительно выглядела совершенно несчастной.

Габриэль скорее рухнула, чем опустилась на диван. В свете торшера мягко поблескивало «Арженте», казавшееся сейчас больше предметом искусства, нежели смертельным оружием. Ее кинжал, заново освященный, очищенный от скверны крови Филиппа, лежал рядом, черно-серебристым крестом рассекая стол, напоминая обо всем, что случилось накануне…

Отец его убьет.

Выражение суровой решимости на лице Стефана было знакомым с детства: он не свернет, не изменит мнения, не отступит. Это будет битва, способная окончиться лишь чьей-то смертью… но разве мало было уже смертей?..

Ее Филипп.

Серая лондонская ночь, черная вода под мостом, на мосту, вокруг. Фонтан Нептуна, Фил-победитель — и она сама, отбросившая всякий стыд и приличия, первой потянувшаяся к нему. Зачарованная зима — и заледеневшее, полное холодной ненависти лицо человека, обвинившего ее в смерти отца.

Темное видение, в котором ей предстояло убить кого-то из двоих. Теперь Габриэль знала, кого видела в том давнем сне, но они оба — и Даниэль Ферле, и Филипп МакГрегор, —были далеко за пределами ее справедливости.

Их ждал иной суд, иной палач — и Стефан ван дер Стерре как нельзя более напоминал сурового судию, не ведающего жалости и сомнений.

Лишь сейчас Габриэль по-настоящему поняла.

Больше не было Дэна. И не было Филиппа, ее насмешливого, смелого, честного Филиппа, человека, способного свести ее с ума своим неумением отступать.

Остался демон.

Фалег.

Тот, кого она не могла понять, потому что это было попросту невозможно. Существо иной морали, иного плана, совершенно другого, запредельного предназначения.

И ее мир должен быть умереть вместе с ним…

Только что, рассказывая про «Арженте», слушая, как Клаус вспоминает закончившийся первой смертью в длинной череде Октоберфест, Габриэль задыхалась от ненависти, всем сердцем желая смерти тому, кого когда-то так всепоглощающе любила.

И все же…

Она разрывалась от желания пойти к Филиппу, предупредить его, выслушать сквозь собственные обвинения, яростно нападая и тут же бросая все щиты под его таким знакомым, всепонимающим взглядом… в конце концов, чем она рисковала?.. чувством разбитости?

Он не нападет на меня. Не он, вытащивший меня в мир-посреди-нигде ради простого разговора. Не он, честно предупредивший, чтобы я держалась подальше.

Не он, с его усталым «убивай».

***

Женщина в пестрых одеждах цыганки смешала карты и грязно выругалась, с неодобрением взглянув на Миранду.

— У меня нет тебе ответа, девочка.

— Понятно. — Светловолосая девушка с не меньшим раздражением покосилась на гадалку и встала с вытертого стула. — Как насчет обычного — горы золота, суженый-ряженый, путешествие за море?.. Я деньги заплатила, в конце-то концов!

— Нет у тебя золота впереди, дура, — мрачно буркнула цыганка. Она выронила карту и полезла за ней под стол; снова показавшись наверху, женщина обвиняющим жестом сунула карту почти в лицо Миранды. На вытертом темном прямоугольнике был изображен рогатый сатир, сжимающий в руках цепи, которые обвивали мужчину и женщину у его ног. — Вообще ничего нет. А есть… зло. Везде — позади, впереди, вокруг. Спишь с ним, ешь с ним, дышишь им. И суженый твой в гроб тебя зовет… я таким не гадаю. Нельзя связываться.

Миранда с судорожным всхлипом перевела дыхание.

— Это… уже ближе, — тихо сказала она, с новым вниманием рассматривая гадалку. — И совсем ничего нельзя сделать?..

— Ищи того, у кого достаточно силы, — пожала плечами цыганка, собирая засаленные карты в колоду. — Я тут помочь не могу.

— Ладно, спасибо, — без особого восторга отозвалась девушка и вышла из полутемной комнаты в ярко освещенный коридор. Моргнув от светового контраста, она прищурилась и прислонилась к стене.

Следовало как следует обдумать свое положение.

…Последние дни среди «Отчаянных» выдались откровенно жутковатыми. Марлен целых три раза вызывала ее «на ковер», нетерпеливо требуя ощутимых результатов в развязанной с Ангелами уличной войне. Почему-то больше всего злобной стерве хотелось видеть Вальтера Фрилинга — точнее, голову Вальтера Фрилинга, и у Миранды было ощущение, что это было сказано абсолютно всерьез.

Чудовищный страх, который Миранда испытывала поначалу при виде двигающейся статуи и полных теней зеркал, притупился, стал почти терпимым. Более того, перерос в некоторое раздраженное ожидание, и было видно, что элегантная, но совершенно безумная Марлен все более расчетливо поглядывает на свою главную помощницу.

Нырять в глубины этого разума и пытаться понять, чего Марлен вообще хочет, Миранде не хотелось совершенно.

И это оружие… как-то раз, поддавшись совершенно безумному импульсу, Миранда отыскала оставшийся от Франка набор инструментов и тщательно разобрала «Арженте» до последнего винтика. Ничего криминального (помимо, само собой, отсутствия клейма) не нашла, но все-таки умудрилась рассмотреть какую-то странную резьбу внутри ствола — совершенно не функциональную и вообще довольно необычную для сошедшего с конвейера пистолета.

…Обратно, конечно, собрать не удалось, и Миранда благоразумно обходила молчанием вопросы товарищей из Десперадос по поводу того, что она ходит безоружной.

Информация накапливалась: тени Десперадос, зеркала и статуя в кабинете Марлен, боязнь отражений у Рохо, насечки-символы на «Арженте»…

Сделав выводы — и мысленно выписав себе пропуск в ближайшую психбольницу, — Миранда посидела, подумала — и составила план действий, вылившийся в поход по всем известным оккультистам и эзотерикам города.

Подавляющее большинство оказалось хорошими психологами, но полными шарлатанами, и Миранда уже почти отчаялась услышать что-то полезное, пока не встретила эту старую цыганку. Впрочем, ее слова вряд ли следовало считать ценной информацией… Девушка вздохнула, оттолкнулась от стены и взглянула в мобильный телефон, на экране которого светился следующий адрес: «Мадам Легран, ясновидящая и медиум».

— Ну ладно, — безнадежно пробормотала Миранда и окунулась в летнюю духоту Берлина.

Кабинет медиума оказался совершенно не похожим на затхлые, темные помещения гадалок и самопровозглашенных магов, попадавшихся Миранде до этого. Девушка с удивлением осмотрела золотистые стены, хрустальные светильники и царящую вокруг стерильную частоту и лишь после этого перевела взгляд на хозяйку помещения.

Мадам Легран оказалась женщиной средних лет с искусно уложенными светлыми волосами и яркими, широкими зелеными глазами. В ее взгляде светились одновременно твердость и проницательность, совершенно не подходящие шаблонному медиуму, какими их представляла Миранда.

— Итак, что вас привело?.. — и голос у нее оказался приятным, низким и хорошо смодулированным, без типичной ведьминской хрипотцы.

— Не знаю, как объяснить, — со вздохом решилась Миранда. Возможно, именно потому, что мадам Легран оказалась совершенно не похожей на цыганку, ей и захотелось рассказать все как есть. Впрочем, на полную откровенность Миранда так и не решилась — ограничилась туманным упоминанием о зле и потустороннем «суженом», практически дословно процитировав слова предыдущей гадалки.

— Я понимаю, — задумчиво сказала женщина-медиум. — Я надеюсь, вы не предубеждены против использования предсказательной доски?..

…Предубеждения Миранда оставила в прошлой жизни — в той, где не было Марлен со своим чудным парком кошмарных статуй.

Хрустальный свет сменился уже знакомым полумраком; музыка струнных инструментов — тишиной. Из угла потянуло слабым запахом сандала, а кресло, и без того удобное, окончательно обернулось мягкой ловушкой. Миранда закрыла глаза, чувствуя, что начинает засыпать, но голос медиума вызвал ее из дремы.

— Скажите, есть ли здесь кто-то, желающий поговорить с этой девушкой, Мирандой?..

Раздался отчетливый стук, и Миранда распахнула глаза, садясь в кресле прямо. Конечно, она слышала о сотнях случаев подобного шарлатанства, а подростком даже участвовала в паре таких сеансов, веселясь и самолично притворяясь духом, но… ощущение чужого присутствия было безошибочным и очень сильным.

Ее внезапно бросило в жар; кто-то как будто положил ей руку на плечо, знакомым жестом сжав пальцы…

Она знала лишь одного человека, который так делал.

— Его имя… — мягко сказала медиум, следя за передвижением букв на предсказательной доске, — …Ф… р… Франк. Миранда, вы знаете кого-то с таким именем?..

— Да, — голос сорвался на всхлип.

— Успокойтесь, — почти сочувственно посоветовала мадам Легран. Она глубоко, размеренно дышала, опустив расслабленные руки на доску. — Мы должны выслушать сообщение, я должна сосредоточиться.

— Скажите ему… ох, нет. Другое… — фраза умерла, не успев родиться. Ощущение прикосновения невидимых пальцев было таким реальным, таким… теплым, что Миранда закрыла глаза, почти против воли вызывая перед внутренним взором знакомые черты.

— Он говорит… вам нужно найти кого-то, чье имя… Рохо. Он вам знаком?..

— Да, — собственный голос показался ей чужим.

— И еще… Мертвые порой говорят не очень связно, но… Солдат. Солдат Бога.

— Его я не знаю.

— Он говорит, что вы поймете, когда увидите его. И еще… он сказал, что вы справитесь. Со всем. И что он…

— Я знаю. Знаю…

…Она не ожидала, что просто разрыдается в этой мягко освещенной комнате, залив слезами доску со смешавшимися буквами, уткнувшись в плечо женщины-медиума, которая будет гладить ее по голове и повторять слова утешения, пока ощущение присутствия не ослабнет.

***

— Я за нее беспокоюсь. — Вальтер бесцельно блуждал по залу, переставляя предметы и раздражая Филиппа своими метаниями. Столько всего случилось за последние дни, было столько смертей, столько потустороннего, странного, оккультного… но, если отбросить все лишнее, на передний план выходило вполне земное беспокойство и совершенно понятная тревога. За Лизу, за девушку, совершенно случайно угодившую в паутину чужих проблем.

— За Лизу? — почти равнодушно осведомился Филипп, и это равнодушие взвело градус тревоги Фрилинга до чего-то, отдаленно напоминающего бешенство.

— Да, за Лизу, — с вызовом бросил Вальтер. — Удивительно, что ты вообще помнишь, как ее зовут!..

МакГрегор вздернул бровь. Он распластался на диване, удерживая на коленях свой гладиус, и сочетание вполне современных джинсов и черной футболки с древним римским мечом резануло Фрилингу глаз.

— Она не виновата, — пробормотал Вальтер, остывая. — Угодила туда, куда ангелы ступить боятся…

Цитата сама собой подвернулась на язык, но оказалась настолько удачной, что Фрилинг еще успел подивиться иронии собственного сравнения, прежде чем Филипп нарушил молчание:

— …Если хочешь, я попробую посмотреть, что с ней случилось.

Объяснять лишний раз не требовалось: на дворе было лето, но дом Бруно, старый и сложенный из камня, даже в разгар жары сохранял прохладу; в зале горел камин, а старое, совершенно эзотерическое умение МакГрегора видеть будущее в огне уже не раз оправдывало себя на практике.

Вальтер остановился, уже протянув было руку к старинному канделябру с высокими белыми свечами.

— …Не надо. Твое будущее… оно обычно не слишком доброе. — Фрилинг адресовал другу слабую улыбку, одновременно обращая сказанное в шутку и извиняясь за его потаенный смысл.

— Да уж. — Филипп хмыкнул и слегка повернул лезвие меча, разглядывая в его тусклых гранях свое отражение. — Может, и к лучшему, что я не видел ее судьбу.

— Это точно, — с чувством отозвался Вальтер. Он все-таки передвинул канделябр, поставив его строго посередине стенной ниши. Филипп многое переменил в обстановке зала: ушел жизнерадостный хаос, принадлежащий Бруно; теперь на голые, серебристые стены просто просились картины или что-то в этом роде, но единственным украшением комнаты, помимо старого плаката, была коллекция оружия из лондонского дома МакГрегора. — …Но, черт, я бы хотел знать, где она. Может, это Десперадос?.. Они совершенно обнаглели. Пять нападений только за последние сутки.

— Возможно. — Филипп не был сосредоточен на разговоре, это было видно, и Вальтер со вздохом сдался: — Ладно, колись. Что тебя занимает? Вот МакГрегор к Темной башне подъехал?..

Цитата была узнаваема, и Филипп ответил кривой улыбкой.

— Ага, подъехал. Поехал, я бы сказал. Крышей.

— Ну, это я давно заметил, — философски заметил Вальтер, оставив в покое обстановку комнаты и плюхаясь в кресло у камина. Лицо опалило жарким теплом, и Фрилинг блаженно вытянул ноги, выбросив из головы мысли о лете снаружи. — А если конкретней?..

— Мне нужно вернуться туда. В астрал. — Филипп крепко сжал в ладони рукоять меча и поставил его перед собой, напрочь игнорируя царапины на паркете. — Там что-то есть… ответы на мои вопросы. Решение всего происходящего.

— А получится?.. — Вальтер поежился. У него не было никакого желания повторять давешний опыт, вытянувший все силы из МакГрегора и остатки нервов из него самого, Фрилинга.

— Получится. Мне дозволено — что бы это ни значило. Только… нужен страж. Здесь, на физическом плане. — Филипп невидящим взглядом уставился на меч. — …Или это будешь ты, и я пойду один…

— …Или нужен кто-то вроде Лизы, — со вздохом договорил Вальтер. — Ты не пойдешь туда один. Не пущу. Ты чертов псих, ты оттуда не вернешься или влезешь во что-то такое, что понадобится целый легион, чтобы тебя оттуда выковырнуть.

— Ага, спасибо за веру в мои способности. — МакГрегор наконец-то расхохотался, вновь становясь похожим на себя, и у Фрилинга невольно потеплело на сердце.

Сигнал мобильного телефона, ударяющие сразу по нервам — минуя мозг — аккорды AC/DC, прервал начинающий двигаться в правильную сторону разговор. Вальтер чертыхнулся и приложил к уху трубку. Звонил один из подчиненных, отряженный наблюдать за активностью Десперадос, и с каждым словом его отчета лицо Фрилинга все больше вытягивалось и мрачнело. Наконец, он нажал кнопку отбоя и повернулся к другу.

— Проблемы? — односложно произнес Филипп.

— …Да. Десперадос перешли к активным действиям. Есть жертвы, — Вальтер словно выплевывал слова, внутренне кипя от затаенной злости. — Нужно ответить им тем же, иначе…

— …Они не остановятся, — мрачно дополнил МакГрегор.

— Именно. Ты идешь? — в этом простом, немногословном вопросе была целая вселенная смысла, и Филипп опустил глаза, вновь вглядываясь в свое отражение в стали меча.

— …Нет. Если я пойду… я не удержу контроль. Прости.

Вальтер молча кивнул; перед глазами ожили образы недавнего нападения, Филипп с мечом легионера, заляпанные кровью стены коридора…

— Да, пожалуй, так лучше.

Они встретились взглядами; сказать было больше нечего, любое слово могло лишь склонить чашу весов в сторону, о которой было лучше не задумываться лишний раз. Воцарившееся молчание нарушил легкий стук в дверь, больше похожий на робкое, неуверенное царапанье возвращающейся домой собаки.

— Я открою, — первым заговорил Вальтер и вышел из зала в коридор. Он помедлил, прежде чем распахнуть дверь, но разум все же настаивал на том, что ни один недруг не стал бы так слабо скрестись в дверь, прося его пустить.

Дверь распахнулась — и его обожгло нечаянной радостью при виде бледного, обрамленного золотистыми волосами лица Лизы. Ее одежда была несвежей, заляпанной грязью, но в ярких глазах не было страха — и это сказало ему все, что нужно было знать.

— Я могу войти?.. — она заговорила первой, с непонятной ноткой вины в тоне.

— Заходи. Конечно. — Вальтер посторонился, пропуская ее внутрь. — С тобой все в порядке?.. Кто это был?

— Байкеры. — Она слабо улыбнулась, мотнув головой. — Ничего страшного, мне удалось сбежать. И… в общем, я поняла, что другого убежища просто нет. Можно… я останусь?

— Конечно, — он запнулся, путаясь в словах и злясь на себя за это. — Я… только мне нужно сейчас идти. Дома Фил, ты останешься здесь… или пойдешь со мной?.. Я могу отвести тебя в свою квартиру, а потом заехать, забрать?..

Он сознавал, что поток сознания больше приличествует подростку, нежели серьезному взрослому человеку, но ничего не мог поделать со своей реакцией. Куда-то делась вся рациональность, весь холодный разум, наличием которого Вальтер так гордился; накатившее облегчение было таким сильным, что он едва сдержал порыв обнять Лизу, просто чтобы убедиться, что она жива и цела.

— Да, — почти сразу отозвалась она. — Так и сделаем. И… спасибо, что волновался за меня. Я правда это ценю.

Лиза потянулась к замершему Вальтеру, коснулась губами его щеки, и его буквально обожгло смущением. В дверях зала показался Филипп; на мгновение Фрилингу показалось, что его лицо вновь обрело прежнее выражение — того Филиппа, что был готов пошутить, посмеяться, найти радость в моментах жизни. Но готовая появиться улыбка умерла; его лицо вновь стало холодным, и Вальтер медленно закрыл за собой дверь.

Филипп

Мне дозволено.

Я ощущаю эти слова, как будто они выжжены каленым железом на моей обнаженной спине; кажется, будто протяни я руку — и смогу коснуться пальцами шероховатых шрамов на коже.

Дозволено — кем?

Хорошо, я знаю ответ на этот вопрос; я могу войти в церковь, слова молитв не обжигают мой язык. Господь милостив и непостижим, и, возможно — только возможно!.. — даже такие, как я, находятся в длани его.

Даже над нами — Тот, кто был всегда, и я служу ему точно так же, как служил всегда.

Дозволено — что?

Моя природа — больше не природа человека; я потерпел бы поражение, попытайся я объяснить, что отныне входит в сферу дозволенного мне. Морали — человеческой морали — больше нет, как нет и совести, человечности, сострадания.

Есть нечто иное, неразрывно вплетенное в мою природу, и кажется, что вот-вот, потянусь, и это знание снизойдет на меня сияющей лавиной… но нет.

Моя память, мои силы. Они рядом, они ждут меня, ждут, пока я освобожусь… но я гоню от себя знание того, что я должен сделать ради своей свободы.

Я рожден человеком и изо всех сил стараюсь не отпускать эту часть своей природы; я вцепился в нее мертвой хваткой, оскаленными зубами волка в последнем броске.

Это дилемма, не имеющая решения. Мне нужна моя сила, чтобы удержать баланс, чтобы не выпустить наружу Фалега во всей его кровавой, свирепой силе. Но для того чтобы вернуть эту силу…

Я знаю ответ — и страшусь этого знания.

Нити, удерживающие мою человеческую природу, рвутся одна за другой.

Отец. Друзья. Она, Габриэль?..

Сердце пропускает удар, и я резко выдыхаю, немигающим взглядом смотря в огонь.

…Да уж, со своими чувствами я справляюсь не лучше тинейджеров — или не лучше Филиппа.

Я вздрагиваю, сообразив, что впервые сознательно разделил Филиппа-меня и меня-Фалега на двух разных... существ?

Фалег берет верх, я это понимаю. Он безжалостен и силен, он умеет выживать и побеждать. Дело времени.

Внутренне я почти одобряю себя-Филиппа, он практически не наделал ошибок. Но ему недоступна моя жажда крови, мое желание победы любой ценой.

Недоступна жестокость, необходимая и неизбежная.

Филипп-я умеет прощать. Я-Фалег — нет.

Я закрываю глаза, сосредотачиваясь, и выставляю перед собой руки ладонями вперед. В зале одновременно вспыхивают свечи; контроль над огнем дается все лучше и лучше.

Мир сдвигается, плывет; мне не нужно видеть, чтобы знать, что зал, некогда принадлежащий Бруно, меняет очертания, практически сливаясь со своим астральным двойником по ту сторону реальности.

Зал не залит светом в нормальном понимании этого слова — никакого электричества, лишь теплое пламя десятков круглых свечей по углам, на возвышениях. Белые стены через равные промежутки украшены свитками с черными и красными символами, смысл которых вряд ли понял бы кто-то из живущих, — астральная защита, печати, сохраняющие потоки энергии внутри зала; знаки преодоления и контроля, помогающие удержать присутствие на астральном плане.

Я-Фалег стою посреди зала в мерцающем неверном свете — босиком, в одних черных штанах из какого-то струящегося материала. Поднимаю руку и дотрагиваюсь до цепочки у себя на груди — из темного, почти черного металла со сложным многокомпонентным знаком: три удара меча, три кровавых горизонтальных пореза, три половинки квадрата.

Начальные буквы имени, Ph, строгим чеканным латинским шрифтом.

Фалег.

Рука сама тянется к деревянной подставке, в ладони мягко ложатся рукояти двух катан — как в том кошмаре, где меня настиг зов Габриэль.

Блики огня играют на моих волосах, зажигая их костром; я вижу это в отражении темного оконного стекла. В обеих опущенных руках я держу слегка изогнутые японские мечи. Просто стою. Молча.

Собака, которая сейчас больше похожа на волка, так же молча лежит у огня, следя за мной немигающим золотым взглядом.

Ночной ветер взметает пламя свечей, и я впервые шевелюсь. Плавным движением поднимаю руки перед собой, одновременно сгибая их в локтях, — получается, что корпус защищен двумя горизонтально лежащими катанами.

Привычный разворот, жалобно воет воздух под лезвием мечей. Я вплетаю в рисунок движений песню острой стали, и зал больше не кажется пустым — я и мечи каким-то образом присутствуем во всей его полноте.

Вихрь. Завывания ветра вокруг бешено свистящей стали, неуловимо быстрые движения, сливающиеся почти что в танец.

Я внезапно останавливаюсь, пристально смотря на вход, где за колонной в тени чудится какое-то движение. Вскакивает, глухо рыча, зверь у огня, но я повожу ладонью, приказывая ему успокоиться.

— ...Ты давно здесь стоишь? — Ко мне в гости наконец-то пожаловала не тень, а хозяин. И Фалег бешено ревет на периферии, требуя крови.

— Достаточно, чтобы многое понять, — загадочно отвечает Даниэль Ферле, проходя в середину зала и не сводя с меня взгляда.

Он тоже босиком, в джинсах и черной футболке. Свечей в зале хватает, здесь светло как днем — и глаза гостя в этом свете, без сомнения, светло-голубые, как его джинсы.

— Я долго тебя искал.

— Жаль, что так быстро нашел, — зло бросаю я, пытаясь ладонью расчесать спутанные разноцветные пряди.

Ненавижу.

— Быстро? — Он невинно вскидывает брови и пристально рассматривает меня. — Ты удивишься… но нет, есть другие темы для разговора. — Он усмехается, загадочно и задумчиво, и мое бешенство выходит на новый виток. — Тебе не хватает энергии, — сообщает Даниэль, чье имя тоже сейчас не подходит ему, как обувь не по размеру. — И ты уже начал убивать сам. То, что до этого просто происходило вокруг тебя, теперь внутри. Как тебе это нравится, дух войны?.. Ты хочешь крови, хочешь сражений, битв… но те, кто рядом с тобой, неизбежно оказываются жертвами. Ведь так, Фалег?..

Я вздрагиваю, словно от удара бичом. То, как он произносит мое имя… в нем есть волчий вой, сияние красной звезды и лязг стали на поле брани. Человек не может назвать мое имя — так.

— Ты, — мой голос сейчас тоже мало напоминает человеческий.

Я узнал его. Узнал.

Он, Даниэль Ферле. Он, Вителлий, отравитель. Он.

Офиель, дух обмана, пятый из Семерки Высших, мой верный, мой вечный враг.

— Я. — Он смеется, с интересом рассматривая катаны на подставке, безошибочно указывает на одну из них. — Этот меч как-нибудь называется?

— Тебе понравится, — кривая улыбка.— Yami no Himitsu.[2]

— Как ты смотришь на то, чтобы подраться, Дух Войны? — Офиель еще раз оглядывает стойку с мечами, явно выбирая оружие по себе.

— Что ж... давай. — Предложение отзывается дрожью предвкушения где-то внутри.

Как жаль, что мы не можем по-настоящему убить друг друга. Как жаль, что я не могу увидеть, как течет из его жил ихор, кровь демонов…

Легкое, почти незаметное движение — в ладонь Офиеля ложится меч. Тот самый, «Секрет Тьмы». Длиннее обычной катаны, вороненая сталь с иероглифической вязью — «Ночь существует лишь в душе».

Ему подходит — боги, как же подходит!

Неуловимым движением он пригибается к земле, молнией взметнув руку с катаной перед собой в диагональ. Пластичный Офиель, дикий зверь — почти тигриный оскал красивого лица. Я невольно думаю, как бы это смотрелось, выбери он в этот раз женский облик.

Опасность. Его имя — опасность.

— Дерись! — Офиель взвивается вверх почти кошачьим прыжком, и воздух жалобно свистит под острием катаны. — Фалег!

Я автоматически принимаю защитную стойку, парируя удар, мы некоторое время кружим по залу, пока Офиель внезапно не останавливается, недовольный и злой, и я со недоброй радостью наблюдаю, как кривятся в неприятной усмешке его губы:

— Неужели за эти тысячелетия ты растерял всю сноровку, весь свой знаменитый пыл?! Дерись!

— Зачем? — ухмыляюсь ему в лицо я. Я знаю, что это не настоящая битва, скорее — партия в покер, в которой мой враг владеет картами, которых я и не видел никогда.

Зачем он пришел? Зачем пытается вызвать меня на бой?..

Я всегда его ненавидел… но только во сне такие, как мы, могут драться между собой насмерть.

Проигрывая ему в логике, я всегда брал верх в поединке — своим безумием, не знающим оков разума... но сейчас, когда я изо всех сил стараюсь сдержать свое безумие, мой враг этим разочарован. И это неожиданно приятно.

— Раньше у тебя получалось, — недобро щурится он. — Представь, что ли, что я у тебя что-то отнимаю. Меч, победу, очередную жалкую жертву твоего влияния — что у тебя там есть ценного, Дух Войны?

Мне внезапно становится смешно. Неужели это — так просто? Просто — не поддаваться на его насмешки, не играть в его игры?..

— Ты не можешь отнять ничего, что принадлежит мне, Лукавый.

— Правда? А за что ты держался тогда? — В его глазах — сейчас почти цвета ночного неба — золотыми звездами затухает насмешка. — За победу? За жизнь? За… любовь?

Гнев. Холодная ярость воспоминания. Бессилие, сон, из которого нельзя ни на что повлиять; смерть женщины, которую любил тот, чьей тенью я был тысячелетия назад…

Идиот.

— Демоны не могут любить. — Упоительная легкость почти правдивой лжи. Так по-человечески, так глупо. Куда я качусь, а?..

— Правда? — почти мурлыкает Офиель, проводя лезвием катаны по бедру. — Но тогда мне казалось иначе. А сейчас — твой отец? Твой исповедник? Твоя… собака?

Я вздрагиваю от страшного осознания — но уже поздно. В другой его руке — знакомый серебристый пистолет, и глухой хлопок выстрела сливается с моим яростным криком и предсмертным скулежом зверя.

— А знаешь, ведь это из-за меня ты оказался тут, — задумчиво сообщает Офиель, левой рукой очерчивая в воздухе круг. За движением его руки плывет туманное марево цвета серебра, вызывающее у меня мгновенное оцепенение. — Я не мог убить демона. Но сейчас ты — человек. Пусть с некоторыми способностями, но всего лишь человек. Иначе ты бы освободился.

Я все еще держу меч над головой. Не могу двинуться, застываю бессильной мошкой в янтаре.

— Итак… — скучающе тянет Офиель, обходя меня по кругу. Он бросает равнодушный взгляд на лужу крови под белой шерстью собаки и тут же пожимает плечами. — Против меня ты — ничто. Ты ничего не можешь сделать. И это оружие… — он поднимает перед собой «Арженте» и пристально рассматривает его серебристые грани, — …оно создано для тебя. Итак, враг мой, противник мой… я могу сделать с тобой все, что захочу. Убить тебя, человека. Обездвижить. Заставить смотреть, как я уничтожаю всех, кто тебе дорог…

— Тогда почему этого не делаешь? — сквозь зубы бросаю я, ненавидя себя за то, что ввязываюсь в его игру.

— Видишь ли, — хищно скалится незнакомое лицо Даниэля Ферле, — мне этого мало. Верни свою память, враг мой. Верни свои силы... Фалег. Убивать человека? — Он пожимает плечами и смеется так, как никогда не смеялся Ферле. От этого звука идут трещинами оконные стекла. — Мелко. Жалко. Ни к чему, ведь твоя смертная оболочка не удержит дух… мне вновь придется делать так, чтобы ты родился на земле, вновь сводить тебя с теми, кто может пробудить чувства в Духе Войны… ведь твои чувства — всегда были твоей слабостью. Мне придется вновь убивать всех, кто близок тебе… чтобы вызвать твой гнев.

Я молчу. Он сказал слишком много — и слишком мало одновременно.

— Восстань, Фалег, — шепчет он мне на ухо, и я умираю от желания освободиться и всадить клинок ему в горло. Катана — изящное оружие, слишком сложное, слишком утонченное для того, о чем я сейчас мечтаю. Мне нужен гладиус, суровый и простой, мой верный римский меч. — Быть может, мне навестить твою Габи?.. — Он наконец-то отворачивается и идет к выходу, скучающе срывая со стены первый попавшийся знак защиты. Зал расплывается перед глазами, возвращаясь к своему привычному облику. — Скажи, ты убьешь ее сам? Или посмотришь, как это делаю я?..

— Не сможешь, — сквозь зубы бросаю я, молясь, чтобы Стефану и его Ордену хватило сил защитить Габриэль.

— О, но тебе придется, — лукаво щурится Офиель. — Или ты еще не понял?.. Чтобы вернуть себе силы, освободиться, тебе придется убить донора. Того, кто все это время давал тебе энергию. Хорст мертв, а в углу лежит в луже свежей крови твой фамильяр… грязное животное, если спросить меня. Твоего отца-исповедника тоже не хватило надолго, хотя, признаю, он все же смог меня удивить. Кто еще?.. Твой верный, старинный друг?.. Придет и его черед, но ваша связь не настолько сильна, как хотелось бы… Остается лишь она, Габриэль. — Он смеется, любуясь осознанием на моем лице. Ледяной ужас, клещами сжавший мои внутренности при известии о смерти падре Теодора, превращается в кипящий поток лавы, когда он произносит последние слова. — …Конечно, если ты не можешь найти в себе сил на то, чтобы лично убить свою любимую, это могу сделать ради тебя я. Итог один. Невозможный выбор, ведь правда?

Он глумится, стараясь задеть меня за живое.

Но в его словах правда. Ничто в поганом Офиеле не может быть опаснее правды.

Одуряющая жажда крови накатывает внезапно, тащит меня за собой — куда-то в жаркую бездну, над которой стелется алое марево с пронзительным привкусом железа...

— Фалег!!!

Оцепенение рассыпается осколками стекла. Я прихожу в себя и вижу напротив глаза Офиеля, в которых — насмешка и... страх.

Насмешник изумленно подносит руку к лицу, и я завороженно наблюдаю за тем, как он медленно слизывает что-то с кончиков пальцев.

С меча в моей левой руке срывается на пол серебристая сияющая капля. Ихор, кровь демонов...

Его изумление быстро проходит, а ненависть остается. Я вижу загорающийся серебром меч в его руке и понимаю, что это — все.

Взлетает в воздух сияющее лезвие, я слежу за ним глазами с уверенностью, что на его конце — моя смерть. Насмешник выиграл этот бой.

— Назад! — женский голос, знакомый черный кинжал, направленный в горло тому, кого когда-то звали Даниэлем Ферле.

Эль, моя Эль, зачем, как же ты сейчас не вовремя, и как это плохо…

Белая ткань ее рубашки мерцает в свете свечей; на энергетическом уровне Габриэль ощущается чистым пламенем, злым и сосредоточенным на цели.

Она не смотрит на меня, ее взгляд прикован к Офиелю — она вкладывает всю свою ярость и гнев в то, чтобы удержать лезвие у его горла.

Струйка крови, алой и живой, стекает по его шее, и Габриэль медлит, не в силах нанести решающий удар.

Она никогда еще не убивала, моя Эль, и то, что перед ней стоит старый друг, сейчас дополнительная песчинка на чаше весов…

Давай же, мысленно прошу я, со злым отчаянием наблюдая, как туман от меня плывет к ней. Кинжал падает на пол с жалобным звоном, и Офиель отпускает иллюзию.

— Что… это?.. — Огромные расширившиеся глаза под темными волосами. Сияющие капли ихорана полу…

— Кровь, милая. Разве не видно? — фыркает Офиель, театрально закатывая глаза. — Моя кровь, кровь демона.

Двинуться, подхватить меч…не могу.

— Как жаль, что это последнее, что ты увидишь, — вкрадчиво продолжает этот паршивец и резко вскидывает руку, произнося слова на нашем языке.

Я вижу, как она сползает по стене вниз, зажимая обеими руками невидимую рану. Зрением демона я вижу рвущиеся с хрустальным звоном энергетические нити.

— Прекрати!!! — Мгновенное просветление, приток энергии, которую я не хочу, но уже не могу не принять. Я вспоминаю, что надо делать — и что сказать, вспоминаю, кто я и что я; рассеивается предательский туман, оба меча снова в моей руке, и они уже попробовали на вкус ихор...

Вдоль лезвий вспыхивает недоброе красное пламя.

Мой огонь.

Моя сила демона.

Моя память.

— Ах, вот оно что? — оскалившийся Офиель.

«Убирайся».

«Так быстро?..»

«Пошел вон!»

«Вспомнил, кто ты?..»

«ВОН!!!»

Издевательский смех Офиеля затихает на краю моего сознания, связь рвется.

Габриэль

Я сижу в кресле, бессильно откинувшись назад. На плечи накинут клетчатый плед, клановый тартан МакГрегоров, и в этом есть какая-то непередаваемая ирония, смысл которой, впрочем, от меня ускользает. Голова кружится, во рту, кажется, навек застыл металлический привкус крови.

Словно во сне, я слежу за тем, как Филипп наклоняется к полу; белая шерсть вымазана в крови, а золотые глаза потухли и больше никогда не посмотрят с жутковатым пониманием, до которого, пожалуй, далеко и человеку…

Он поднимает на руки Мару и бережно, осторожно переносит мертвого стража на диван, накрывая пледом — двойником моего. Это выглядит погребальным ритуалом, но я не могу больше смотреть — стены плывут перед глазами в тревожном свете свечей, сливаются в одну сплошную серебряную полосу.

Как кровь Дэна…

Филипп идет к бару и наливает вина, протягивает мне бокал. Я бездумно пью вино, фиолетово-красное жидкое пламя, чувствуя себя Боудиккой после проигранной битвы. Привкус металла усиливается.

Он долго-долго смотрит мне в глаза, прежде чем заговорить.

— Ты умираешь.

— Рана не опасна, — возражаю, противоречу, зная, что я права.

— Ты умираешь не от этого, — в его голосе — безнадежность.

Я смеюсь, бокал из дымчатого стекла хрустит в моей руке, и осколки, звеня, осыпаются на пол.

Он молча опускается рядом, бережно берет в ладони мою безвольно лежащую на спинке кресла руку, целует в открытую ладонь. Слизывает языком алые капельки крови.

Голова идет кругом от неожиданно сладострастного ощущения; если бы я стояла, то непременно бы упала...

— Твоя кровь... — Он смотрит на меня пронзительным взглядом из-под сдвинутых бровей. — В ней есть сила.

— Ты еще и вампир? — последняя попытка пошутить. Только почему старая шутка звучит правдой?

— Вот еще, — он смеется. — Хуже.

— Куда уж... хуже... — шепчу, проваливаясь в сладостное забытье, как будто с этими несколькими каплями крови уходит сознание. Даже в полусонной летаргии я чувствую, как его пальцы касаются моей кожи, там, где холодит грудь золотая подвеска Лауры…

Молчание, кажется, можно резать ножом.

— Нет. Довольно. — Он резко поднимается, на секунду касается моего лба — и я прихожу в себя.

Он поднимает левую, сжатую в кулак, руку, разжимает ладонь, и между пальцами скользит вниз блестящий металл цепочки.

Я вздрагиваю, вновь ощущая холод металла на коже. Римская монета, профиль Веспасиана на стертом от времени, обрамленном в золото старинном серебре… я все-таки вспомнила его имя.

— Что ты... — слова замирают на языке, мысли плывут в одуряющем тумане.

— Пойдем. — Он вскидывает глаза и протягивает мне руку. Я послушно поднимаюсь, уверенная, что тут-то мне и придет конец, от одной этот попытки встать.

Взгляд. Глаза в глаза. Недобрая усмешка, невинно-жестокая улыбка; невероятное ощущение провала в бездну.

У него светлые глаза с вертикальными зрачками.

...За его спиной разворачиваются черные крылья.

С призрачного натянутого лука срывается сияющая стрела, рассекающая пространство.

Где-то в черной пустоте беззвездной ночи воют волки, и единственная звезда начинает мерцать алым.

Демон.

Я вздрагиваю, усилием воли отгоняя привидевшееся. Филипп отпускает мою руку, неотрывно смотря в глаза — к своему удивлению, я не падаю. Огонь в камине окончательно умирает; из окна льется вечерний свет, разделяя нас мистической золотистой рекой.

Что-то внезапно заполняет воздух, сгущает его до того, что становится трудно дышать. Дыхание перехватывает. Боль — почти физическая, от того, что он там, в шаге от меня, а я — здесь.

В голове гитарным боем отдаются слова песни, которая всегда ассоциировалась с моими чувствами к нему; бесстыдная откровенность Осборна.

There are no impossible dreams There are no invisible seams Each night when the day is through I don’t ask much…[3]

Стыд? К черту.

Страх? Будь что будет.

Если я и правда умираю... нет. Даже если. Плевать.

Кто бы он ни был. Плевать.

— Я не хочу, чтобы это случилось вновь, — его хриплый, сорванный голос звучит шепотом, а в улыбке нет ни грана веселья.

Почему-то я знаю, о чем он говорит. О ком говорит. Та, другая, что жила тысячи лет назад… выбор был тем же, и тем же был итог.

Флавия, из ниоткуда приходит ее имя, имя женщины, которую когда-то любили двое — человек и его тень.

— Знаю. — Выдерживаю его отчаянный бездонный взгляд, горло перехватывает спазм.

В комнату, колыхнув занавески, врывается ночной ветер — аромат летней ночи, распускающийся после полуночи жасмин.

Филипп все еще смотрит мне в глаза — и я каким-то мистическим образом понимаю, чего он боится, я помню, что чуть было не случилось в прошлый раз.

Плевать.

Какая разница — сейчас, когда я уже умираю?..

Внутренний голос сообщает, что я окончательно рехнулась, — но другой голос отвечает, что я уже потеряла разум годы назад и что мне надо просто плыть по течению вместе с этой, новой, гранью безумия, потому что она обещает бесконечно греховные и бесконечно удивительные вещи.

Я вновь делаю первый шаг. Стелется поверх озера оранжевого света оброненный шотландский тартан. Кто упустит такую удачу, мысленно смеюсь я, зная, что окончательно и бесповоротно сошла с ума.

Он глубоко вдыхает и отбрасывает сомнения, как блудница скидывает одежды. Его улыбка мрачна и полна обещаний.

Поцелуй — долгий, сладкий яд, невыносимое блаженство... кровь на языке, кровь на губах, и металлический привкус отдается дрожью во всем теле, темной гранью страсти и желания.

Я знаю, что в моих глазах сейчас горит такой же темный голодный огонь.

Ночь длинна...

Рассвет пришел зверем, пахнущим росой и звездной пылью. Фалег — да, теперь я знала, что его зовут именно так, — стоял у окна спиной ко мне и смотрел на тонкую розовую полоску, окрасившую горизонт.

Лучи восходящего солнца нежно освещали его лицо.

Дух Войны. Демон из семерки Высших. Зеленоглазый хмурый парень, любящий рок и потертые джинсы.

Светлые волосы с осколками тьмы.

Рассветный зверь.

Люцифер[4] тоже был светлым...

[1] Пойман среди безумия

Демон на земле и в посмертии

Ложь и разочарование

Пускают мне кровь без ножа (англ.)

[2] Секрет Тьмы (яп.)

[3] Нет невозможных мечтаний

Нет невидимых швов

Каждую ночь, когда заканчивается день

Я не прошу многого… (англ.)

[4] Lucifer – светоносный (греч.)

Intermezzo V

Intermezzo V

79 AD, Aquae Cutiliae

Bethor

Стоит июньская жара, и я на мгновение задерживаюсь на пороге дома, чтобы подставить лицо солнечным лучам; щурюсь на яркие блики озерных вод, в которых отражается зелень невысоких холмов. К жилищу почти примыкают римские термы, и прохлада под их высокими сводами манит всех, кто, подобно мне, задержался под летним солнцем.

Райское место. Место, в котором хочется задержаться.

Место, в котором можно и умереть.

Я чувствую его, это холодное дыхание смерти; гончие Аратрона уже сидят на пороге, чтобы проводить в загробный мир того, кто находится за дверью… я не удостаиваю их словами, лишь повелительно дергаю головой, приказывая убраться прочь.

Пусть седой старик, владыка смерти, будет недоволен — я готов пойти на эту жертву.

Дверь открывается с едва слышным скрипом, и наружу спешит врач, озадаченно крутя головой и бормоча под нос, что пора бы позвать жрецов, которых разогнал больной. Он не замечает меня, как не замечает и растворяющихся в солнечных бликах гончих; я вхожу.

Он меня видит — я понимаю это сразу и прямо встречаю его взгляд. Его рука, перевитая жилами, лежит на мече, и я невольно думаю, что Фалег бы оценил подобные инстинкты по заслугам.

На мне — одеяние воина; венец из дубовых листьев лежит на волнистых волосах до плеч, а пурпурный плащ скрывает блеск металла на доспехах.

— Веспасиан, — я называю вслух его имя, проговаривая его не так, как это делают люди, и умирающий император вздрагивает, разжимая пальцы на рукояти армейского гладиуса. Меч — без украшений; просто остро заточенная сталь, вытертая рукоять… я знаю, что это не оружие императора, не ритуальный, полный смысла предмет власти. Это — меч легата.

Он приподнимается на кровати, и я вижу, каких усилий ему стоит это движение.

— Юпитер, — твердым, властным голосом произносит Веспасиан, и я смеюсь, готовый аплодировать подобной стойкости. Много ли найдется людей, способных не растеряться перед лицом того, кого они считают верховным божеством?..

— У меня много имен, — отвечаю я, останавливаясь в шаге от его кровати.

— Ты… пришел забрать меня? — Меня чарует его реакция. По-прежнему нет страха, почти нет почтения, лишь любопытство — он разговаривает на равных, и это удивительно.

Но как можно было ожидать иного от того, чьей тенью был Фалег?..

— Если ты согласен, — роняю я, решая — здесь и сейчас, — что я сам отведу его за грань.

— Какое оно, посмертие?.. — И вновь любознательность вместо ожидаемого трепета; ясные серые глаза на исчерченном морщинами изможденном лице. — Скажи мне… встречу ли я — ее?..

Ее.

Я знаю, о ком он говорит.

Я помню то чудовищное, яростное горе, так и не нашедшее выхода; я, пожалуй, почти был готов поверить, что он последует за Флавией в потусторонний мир… но нет, Веспасиан оказался сильнее своих чувств, а благо Рима на его внутренней, безжалостной мере весов всегда стояло выше человеческой слабости. И я не нахожу в себе сил лгать — ему.

— Вероятно, нет. У тебя другая судьба.

Тот, кто был связан с одним из нас, не может обрести обычного посмертия. И даже я не знаю, что теперь ждет его за порогом.

Не мне решать.

Я могу лишь надеяться, что Тот, кто над нами, проявит снисхождение к тому, кто заставил даже Фалега вспомнить о том, что такое — человечность.

От лица бывшего легата отливают все краски, и я чувствую боль, которая закручивает его внутренности в тугой, жаркий комок. Он вновь крепко вцепляется в рукоять меча, но этот жест не несет угрозы. Просто — последнее физическое ощущение, связывающее его с этим миром.

— Тебе воздвигнут храм. — Мне ли не знать, чем можно отвлечь своего подопечного, человека, который, смеясь, отверг предложение изваять ему золотую статую, потому что ему, императору, это было не по карману.

Стратегия верна: боль забыта, а в глазах искрами рассыпается смех.

— Кажется, я становлюсь богом, — хрипит, смеясь, Веспасиан — и я улавливаю миг, когда его суть, его душа переходит в вечность.

О, он не уходит в никуда, первый император из Флавиев; он еще здесь, завоеватель Британии, основатель Колизея, человек, способный удержать в своей длани и копье войны, и золотой венец власти… но для всех прочих — оболочка пуста, и спокойный серый взгляд, перед которым дрожали варвары и римляне, больше никогда не вспыхнет затаенным весельем.

…И даже я, стоявший у него за спиной больше двадцати человеческих лет, сейчас чувствую утрату.

Берлин, настоящее время

Затылок упирается в жесткое ребристое дерево, рука лежит на подоконнике. И тонкая черная рубашка не спасает от пронизывающего ночного ветра. Хотя что мне ветер?..

Чуть повернув голову, вижу в темном стекле свое отражение: яркие синие глаза под шапкой вьющихся волос. Не хватает лишь дубового венка.

Таким же я приходил к Веспасиану.

Меняю зрение. В высоте, на черном небе горят светлые огоньки звезд. Ярко-красный луч падающей звезды прочерчивает ночь, и я отвожу глаза.

Ну, вот и все. Фалег окончательно стал демоном.

Сколько времени осталось у него, чтобы убраться с Земли? Пробудившийся демон не может найти новый источник энергии, а эта девочка должна быть мертва — слишком много сил нужно в момент пробуждения, наверняка вся ее энергия ушла в одночасье.

Почему-то я чувствую сожаление.

Аркан XVII. Звезда

Аркан XVII — Звезда

One time, there was hope

It drifts away so slow

In poppy fields, we've all been put to sleep

I won't sleep again

Starset, Dreamcatcher[1]

Берлин, дом Бруно

Фалег лежал на пушистом ковре винного цвета, раскинув руки и бездумно уставившись в потолок. Пальцы, полускрытые отворотом серой рубашки, вцепились в ворс ковра, как будто это могло как-то затормозить кружащийся, окончательно сошедший с ума мир.

Минуты сливались в долгие, темные часы, а затем ночными искрами осыпались куда-то в бесконечность...

Он знал, что натворил, и теперь пытался понять, как с этим жить дальше. Пока дельных мыслей не приходило. Ни одной.

Вчера он сотворил вселенскую глупость, отдав умирающему человеку часть своей энергии. Стоило ли поступить — иначе?..

Великодушие, милосердие, золотой век Бетора, это все — синеглазого демона, его эмоции, его поступки, его паттерн.

Не мое.

Мое — жестокость и безжалостность, война и разрушение, кровь и огонь.

…Я — хищник, самый смертоносный вид, потому что ношу совершенный облик человека и одежды чистоты...

Какого черта, какого бога, как так вышло?

Решил сохранить источник энергии? Нет, в данной ситуации это было безумием.

Пожалел, решил воздать должное своей спасительнице? Три раза «ха».

Отобрал жертву у Офиеля? Нет, в этой жалкой мстительности не было смысла, не было свойственного ему размаха. Ей в любом случае предстояло умереть, события было уже не остановить, и убивать самому — было хуже, чем позволить сделать это старому врагу…

Но в тот момент им владело ощущение правильности всех его действий, как будто некто свыше дал разрешение чудить без меры. Даже сейчас, понимая, что причины не было — или эта причина не поддавалась осмыслению, — Фалег все равно был уверен, что поступил правильно.

Цепочка у нее на горле… профиль Веспасиана в темном древнем серебре…

Он скорчился на ковре зала, словно пытаясь сохранить уходящее в энтропию тепло. Габриэль забралась с ногами на диван и тихо напевала песню, аккомпанируя себе на гитаре Бруно; слова незаметно вторгались в его мысли, направляя их в иное русло.

Во тьме ночной бушует ураган,

Раскрыта дверь — то ветер был, наверное…

Филипп умел драться — но Филиппу здесь больше не было места. Фалег умел убивать. Не вернув себе полностью силы демона, он не мог противостоять Офиелю — мерзавец, это он сделал так, что я возродился на Земле!.. — и Габриэль дала ему время, те несколько секунд, за которые он успел…

Но в дом вползает призрачный туман,

Пришел мой враг, заклятый, неизменный…

Его человеческая любовь, которую он невольно убивал, забирая энергию, необходимую, чтобы вернуть себе силы.

И его любовь демоническая, которой он показал ночь и призрачный полет, отголоски которого до сих пор пели в крови обоих.

Ты говорил, что звезды знают все,

Что жизнь и смерть равно им подвластны…

Воспоминание о рассвете, присыпанном звездной пылью, томительной болью отозвалось в нем.

Но… любовь?..

Способны ли демоны любить?.. Какой фантастический бред.

Эта эмоция принадлежала иному спектру; существам совершенно другого плана, тем, кого Тот, кто сверху наделил способностью к жертвенности, милосердию, безусловной любви.

Демоны могли толкать людей на поступки… но могло ли произойти обратное?..

Тогда, тенью Веспасиана, он пропустил через себя весь спектр неистовой, всепоглощающей любви человека… и в какой-то момент уже не был уверен, что способен отличить чужое от своего.

Тогда он был наблюдателем, тем, кто смотрит из сна… но боль Веспасиана, случившаяся за пределами этого мистического стазиса, все равно оставила свою неизгладимую печать.

И сейчас, почти два тысячелетия спустя, нельзя было вновь провалиться в сон, чтобы избежать ответов.

Человек в нем подыхал от боли и невыразимой тоски где-то на периферии сознания, которое сейчас напоминало слоеный пирог — на нескольких уровнях одновременно происходили различные процессы. Но эта боль была не его, она принадлежала Филиппу, тому, кто начал умирать в момент возвращения демонической сути.

Но ты не знал, земной владыка звезд,

Что взгляд мой принесет тебе несчастье…

Песня, глупая, только что сочиненная ею песня, как же по-человечески, как… жалко. Он с усилием оторвал голову от пола, повернулся и приподнялся, опершись локтями на ковер, чтобы взглянуть на Габриэль.

Его спасенье и проклятье, растрепанная девчонка в синих джинсах и белой футболке с зеленоглазым зверем. Человеческий детеныш, попавший в стаю волков, Принцесса Духов[2].

— Что ты можешь знать о демонах... — его шепот был лезвием ножа. — Мы не отличаем добро от зла — вот правда…

— Но ведь ты — меня спас. — Ее зеленые глаза смотрели серьезно.

— Чуть не убив до этого. — В его взгляде смеялась бездна. Демон — всегда демон.

Пальцы Габриэль легонько коснулись цепочки, прослеживая ее звенья до самой подвески.

— Уже жалеешь?.. Я думала, это был осознанный выбор. — Как же она была трогательна в своей наивной уверенности. Впрочем, наивной ли? Тогда откуда этот искрящийся смех в ее голосе?

Фалег подался вперед; осторожно, за подбородок, поднял её лицо и посмотрел в глаза.

Глаза в глаза, туманная злая зелень жадеита — и опасная болотная трясина взгляда видящей Ордо Стелларис. О да, обычный человек не смог бы увидеть ихор на полу, обычный человек не дожил бы до звездного рассвета рядом с пробудившимся демоном, став, как в древние времена, лишь жертвой на алтаре. Но что толку, сил Габриэль не хватило бы, чтобы остаться в живых, не соверши он эту безумную, запретную глупость с передачей энергии…

А еще…

Она верит — мне?!..

…и это Офиеля считают самым виртуозным лжецом? Нет, я далеко обошел тебя, властелин Иллюзий… это я — Повелитель Обмана.

Глупая девчонка.

Bethor

Дом утопает в зелени деревьев и многоцветьи цветущих растений. Я невольно качаю головой, подумав о тех, чьими руками создана вся эта красота. Люди, как же вы недолго живете...

Из дома выходит человек, на ходу надевая мотоциклетный шлем. Я делаю было шаг навстречу, но холодная волна узнавания заставляет меня замереть на месте.

Это не Фалег.

Она, та, что должна была умереть ночью!

В первое мгновение я не узнаю в ней человека... вокруг буквально витает агрессивное ощущение полета и чужой, чем-то знакомой энергии. Я меняю зрение, рассматривая ауру, и вздрагиваю.

...Звездный свет мешается с полынью, существуя где-то на грани пустоты и холода; звезды мерцают алым, и в сердце ночи затихают последние ноты волчьего воя...

Аура демона. Аура Фалега.

Резкий старт с места, гравий из-под колес мотоцикла — я невольно улыбаюсь, провожая ее взглядом.

Воистину, с кем поведешься — так тебе и надо.

Следующим из дома выходит все-таки тот, кто был мне нужен, но при виде Фалега меня чуть было не посещает обыкновенный человеческий сердечный приступ. Если, конечно, у демонов это сердце вообще есть.

— Ты рехнулся??!!! Носить футболку со своим знаком!!!

— Не стоит переживать, — невинно улыбается он. — Все равно никто не поймет.

Закидываю пробный шар — до одури, до смерти, важнее всего мне сейчас знать, что случилось. Важнее даже, чем старый вопрос, что Фалег делает на Земле и когда он отсюда уберется. Но я знаю, что спрошу иное.

Нелогично? Демонской интуиции следует доверять, и я говорю то, что мне так хочется сказать:

— Она тебя любит.

Холодный взгляд искоса, откинутая назад голова.

— Что ж, так бывает.

— Не жаль ее? — криво улыбаюсь.

— Я же демон. — В глазах Фалега нет ни тени чувства. Черные с серебром наушники великолепно сочетаются с контрастными растрепанными прядями волос. — Любовь — лишь слово, которое не значит ровным счетом ничего. Тебе ли не знать, как стараются люди найти что-то новое в своей душе — и убедить себя, что древнейшие инстинкты являются на деле высокими стремлениями, дарованными свыше?.. Бетор, довольно.

Он смеется — высоким мелодичным смехом, в котором уже нет ничего человеческого. Лучше бы не смеялся. Я — ближе к людям, чем он, я уже не первый век живу на земле. Как демон, я знаю, что он прав, — но откуда же такое желание приказать ему замолчать?

Я не смею. Фалег — дух войны и раздора, и он разит без промаха.

Он проходит мимо, больше не удостаивая меня даже взглядом, и я понимаю, что забыл задать те самые, важные вопросы...

«А ведь он лжет тебе, все время лгал», — легкий смешок где-то на границе сознания, ментальный зов.

Офиель?! Что чертов дух Иллюзий здесь делает?..

«Смотрю, Бетор... просто смотрю», — загадочно отвечает он и исчезает из моего сознания.

Берлин, ночной клуб «Уно», полдень

В клубе царил разгром. Сцена, еще вчера сиявшая огнями рампы и украшенная символикой последней выступавшей рок-группы, печально зияла трещинами и провалами; усыпанный битым стеклом паркет походил на детскую игру «пол — это лава», и по нему с превеликой осторожностью передвигались уборщицы, аккуратно сметавшие в совки осколки и ошметки праздничных украшений.

— Десперадос? — односложно вопросил Вальтер Фрилинг, всеми силами пытаясь пригасить так и просящееся наружу бешенство.

— Да, босс, — мрачно буркнул местный старшина, коренастый низкий Ангел в черной коже и нашивках. — Сегодня утром. В клубе уже не было никого, кроме трех охранников и пары уборщиц… еще пара наших была на стоянке, когда прибыли Десперадос.

— Что с ними? — без особой надежды поинтересовался Вальтер, уже догадываясь, каким будет ответ.

— В больнице. Прогнозы плохие… — Ангел мрачно зыркнул на особо большой кусок стекла, который уборщица не смогла с первого раза смести в совок, и смачно сплюнул в ведро. — Я считаю, пора им уже как следует навалять, хватит церемониться. Обнаглели.

— И правда, — без особой охоты согласился Фрилинг. Его и самого не на шутку занимала проблема возмездия, но ситуация осложнялась тем, что последнее время Десперадос почему-то стали совершенно неуловимы. Их старые клубы и явки больше не тянули на постоянное место сборищ, а новые… что ж, достаточно было сказать, что в среде Десперадос у Ангелов больше не осталось осведомителей.

Что вообще-то само по себе являлось проблемой.

— Как они меня достали, кто бы знал… — с тихим вздохом признался сам себе Вальтер, и Ангел-подчиненный понимающе хмыкнул, ковырнув носком ботинка щербину в еще недавно идеальном полу.

Дверь хлопнула, и Фрилинг без особого любопытства повернул голову ко входу. Летний день был в самом разгаре, и ни посетителей, ни хулиганов попросту не могло было быть…

Но они были.

Шестерка парней в черной коже, неприятно ухмыляясь, рассыпалась вдоль дальней стены, эффективно блокируя двери. Казалось, что среди бела дня попросту невозможно проворачивать достойные ночи дела, — но тем не менее оружие шестерки варьировало от банальных кастетов и ножей до самых настоящих пистолетов, уже визуально приевшихся Фрилингу до самых печенок.

Опять «Арженте».

— Чего надо? — с вызовом спросил Вальтер.

— Тебя, — неожиданно откликнулся старший из шестерки, высокий мускулистый парень с присущей латинской крови грацией движений. — И как удачно мы зашли…

Неприятное чувство, возникшее у Фрилинга в районе солнечного сплетения, обернулось полноценным предчувствием близкого и печального конца.

В клубе не было никого, кроме уборщиц и главного менеджера, того самого коренастого Ангела, единственным оружием которого были калькулятор и ключи от главных ворот. На дворе был день, и охрана клуба, заступающая на дежурство с пяти вечера, благополучно отсыпалась дома; словом, ситуация была просто подарком для тех, кто планомерно вознамерился оторвать голову отдельно взятому Вальтеру Фрилингу.

Который, к слову, тоже был совершенно безоружен.

— И чем обязан такому вниманию?.. — закинул удочку Вальтер, делая мягкий, почти незаметный шажок к черному ходу. К сожалению, Ангел-старшина не уловил идеи и по-прежнему торчал соляным столпом посреди зала, хватая ртом воздух и возмущенно таращась на компанию Десперадос.

— Ох, да ничего такого, — вальяжно хохотнул латиноамериканский байкер. — Просто босс сказала разобраться с тобой наконец. Ничего личного, конечно.

— Действительно, ничего личного, — кисло согласился Фрилинг, делая еще один шажок в сторону.

— Эй, ты куда собрался?.. — Взгляд старшего из шестерки внезапно стал из расслабленного острым, а в ладони, словно по волшебству, появился пистолет. — Стой на месте, не бегай. Умрешь спринтером, конечно, но ваш клуб и так в хлам, разве не так?..

— Слишком много говоришь, — не удержался Вальтер, в котором досада все-таки взяла верх над здоровым страхом.

— И правда, — согласился новый, подозрительно знакомый голос, звук которого тут же оттенился знакомым щелчком металла. Кажется, пистолеты среди присутствующих были не только у Десперадос. — Заткнитесь, ребята. Если, конечно, умеете.

Вальтер, застывший в тягостной нерешительности перед третьим шагом (всего, по его расчетам, нужно было пять), рискнул взглядом за спину Десперадос — и чуть не навернулся со сцены, изумленно вытаращив глаза на того, которому давно уже полагалось обживать уютную палату в психиатрической больнице.

— Р-рохо?..

— Он самый, парень, — мрачно хохотнул черноволосый мужчина с тяжелым, недобрым лицом. За его спиной маячили еще трое подручных, но Десперадос все равно были в большинстве — и быстро это поняли.

— Старик, ты еще жив, — протянул глава шестерки, с каким-то упоением переводя прицел с Вальтера на Рохо. Его подчиненные, молчаливые и ощетинившиеся самым разнообразным оружием, исполнили что-то вроде маневра расхождения, рассыпавшись цепочкой между Вальтером и неожиданно воскресшим Рохо.

Лампа под потолком внезапно сыпанула искрами и погасла, оставив зал в полутьме; боковые светильники, служащие больше для создания интимного полумрака, чем для реального освещения, давали совсем мало света, но даже в этом свете перед изумленным взором Вальтера начали твориться какие-то чудеса.

Тени шестерки, до этого ничем не примечательные и вполне обыкновенные, вдруг вытянулись и искривились, на глазах отращивая лишние конечности, никак не объяснимые здравым рассудком.

Ближайший к Вальтеру байкер вскинул перед собой руку и сжал ладонь, имитируя удушение, и его тень — под ошалевшим взглядом Фрилинга — тут же метнулась вперед, вцепляясь в горло стоящего рядом коренастого Ангела. Тот захрипел, хватаясь за горло, и Вальтер отпрыгнул в сторону, рывком сдирая со стены искрящую лампу и тут же швыряя ее в байкера. Тот отшатнулся, но тень не повторила движения, по-прежнему продолжая раздирать длинными когтями горло своей жертвы.

Вальтер отчаянно чертыхнулся, но тут же обрел свою пачку проблем: глава Десперадос завяз в противостоянии с Рохо, тот начал стрелять, и в бодром грохоте перестрелки несколько потерялись чудеса блуждающих теней, но оставшиеся байкеры все-таки оказались сосредоточены на цели — и парочка из них весьма уверенно продвигалась к Фрилингу. Их тени походили на некую смесь крокодила и тираннозавра — здесь не было острых когтей, но было слишком много длинных, острых зубов, наличие которых никак нельзя было отнести к простым чудесам освещения.

Что могла сделать блуждающая тень, Вальтер только что видел на примере своего помощника — и нисколько не горел желанием пробовать подобное на себе.

Нырнув под болтающееся полотнище занавеса сцены, Фрилинг отчаянно хлопнул по выключателю — часть сцены залило ярким цветным светом — и с едва живой надеждой оглянулся на тени.

Нет, не помогло.

— А ну пошли вон, — громыхнул уверенный голос Рамона Рохо, приправленный очередным выстрелом, и одна из теней скорчилась на глазах у Вальтера, растворяясь в тусклом мерцании боковых светильников. — И ты тоже!..

Кто-то из помощников Рохо, как видно, угодил выстрелом в хозяина второй тени, потому что практически сразу исчезла и она. Вальтер облегченно выдохнул и с удивлением обнаружил, что держится за занавес, как за спасательный якорь.

Воцарилось затишье.

Не без усилия расцепив пальцы, Фрилинг вынырнул из-под занавеса и первым делом нашел взглядом Рохо.

Рамон стоял, расставив ноги и опустив к бедру пистолет, и выглядел вполне себе довольным жизнью. Пахло порохом; на полу, среди вчерашних стекол, лежали три свежих трупа. Ангел-помощник бесчувственной массой лежал в углу, но, кажется, дышал.

Куда делись три оставшихся байкера и помощники Рохо, Вальтер понятия не имел, но особо и не хотел знать.

— Спасибо, — неловко, но искренне сказал он.

— Да не за что, парень, — ухмыльнулся Рамон, вмиг становясь похожим на хищника. — Враг моего врага — и все такое.

— Понимаю, — отозвался Вальтер, переступая с ноги на ногу. Он понятия не имел о мотивах Рохо, не знал, где и как провел все эти месяцы бывший глава Десперадос, но почему-то чувствовал, что эта встреча может оказаться невероятно полезной. — …Я могу как-то отплатить за… свое спасение?

— …Пожалуй, парень. Пришло время для союзов, причудливых и разных…

Берлин, дом Бруно

Мир изменился. Габриэль не могла точно сказать, что сдвинулось, чем отличается этот, измененный мир от прежнего, привычного, но все вокруг, без сомнения, стало иным.

Краски стали ярче, словно кто-то бережно, тщательно соскреб патину застарелой грязи и потемневшего лака с видимой реальности; вкусы, ощущения, эмоции — все это приобрело новый, глубокий и насыщенный колорит.

Ей не нужно больше было прилагать усилий, чтобы увидеть завихрения разноцветных энергий вокруг окружающих людей; не нужно было проводить сложную систему ритуалов, чтобы знать, защищен или нет их дом; не нужно было угадывать, кто стоит на пороге...

— Заходи, — Габриэль произнесла это, еще толком не открыв дверь, и Лиза, уже заносящая руку к звонку, вздрогнула, вскинув удивленный взор на старую подругу. На сгибе ее локтя висел шлем в оттенках синего металла; светлые джинсы и короткая кожаная куртка поверх футболки, неизменный ансамбль байкеров, удивительно органично смотрелись на рыжей англичанке, до этого предпочитавшей исключительно платья с цветочным принтом.

— Здравствуй… — в тоне Лизы звучала неуверенность, и это сразу зажгло тревожные огни в сознании Габриэль. Она сощурила глаза, рассматривая причудливые водовороты энергии вокруг подруги: аура девушки, обычно ровная, переливающаяся красками вечернего неба, сейчас была словно разодрана в клочья, зияя темными, глубокими прорехами с ядовитыми зелено-серебристыми прожилками чужой, чем-то знакомой энергии.

— С кем ты была?.. — почти помимо воли вырвалось у Габриэль, и в ответ во взгляде Лизы на мгновение полыхнул животный ужас.

— Что?..

Лиза пришла не одна; за ее спиной уже маячил Вальтер, наконец припарковавший свой мотоцикл у калитки, и Габриэль умолкла, встретившись с ним взглядом.

— Ты?.. — почти с отвращением буркнул Фрилинг, и она с открытой насмешкой откликнулась:

— Взаимно, Вальтер. Заходите. — Габриэль отступила вглубь коридора, предоставляя место новоприбывшим.

Филипп ждал их в зале, проводя какие-то свои приготовления, и Габриэль с порога почувствовала защитную энергетическую сеть над комнатой; он замкнул потоки энергии, не пропуская ничего извне, но оставив возможность пройти… наружу?.. Куда?

— Вальтер, — вместо приветствия позвал Филипп, сделав пару шагов к стене с оружейной выставкой.

— О нет, — со стоном протянул Фрилинг. — Только не это. Опять?..

— Опять, — с еле заметной усмешкой согласился МакГрегор. — Готов?..

— К такому невозможно быть готовым, — буркнул Вальтер, придирчиво изучая содержимое стены. Было видно, что он сразу же нетерпеливо отмел катаны, старую рапиру, все огнестрельное оружие и наконец с обреченным вздохом остановил взгляд на коротком мече; снял со стены оружие, экспериментально покрутил в руке. — Зачем тебе вообще — туда?..

— Куда? — Габриэль устала быть простой зрительницей. Конечно, по самому наличию защитной сети можно было догадаться, что Филипп готовится к некому взаимодействию с миром духов, но присутствие Вальтера и Лизы очень плохо вписывалось в картину ритуальных действий.

— Астрал. — Филипп перевел на нее взгляд, искрящийся теплым вниманием, но Габриэль нахмурилась в ответ:

— Но для чего?.. И зачем здесь — они?

— Зачем здесь ты, если уж на то пошло, — безрадостно пробормотал Вальтер, многозначительно покосившись на Лизу. Та в обсуждении не участвовала, да и вообще, как выяснилось, постаралась оказаться как можно дальше от Габриэль и Филиппа — на диване в дальнем углу.

— Что мне нужно делать? — тихо спросила Лиза, сцепив лежащие на коленях руки. Было видно, что ее что-то гложет, но с таким же успехом можно было отнести эту нервозность и к грядущему ритуалу.

Филипп усмехнулся, даже не пытаясь ответить всем одновременно. Он вытянул перед собой руку, и все присутствующие одновременно воззрились на римский меч, которого — определенно! — до этого не было в сжатой ладони МакГрегора.

— Я должен вновь туда пойти. Там лежат отгадки, которых мне не хватает. И еще… какое-то возмущение, которое я чувствую даже на этом плане, — его голос был почти незнакомым; в нем звенела сталь и уверенность, истоки которой лежали где-то за гранью простого знания. — И сейчас, когда рядом больше нет моего Стража, сторожить физический план будет Габриэль. Она знает, как защититься.

Лиза, и так без восторга переступившая порог этого дома, неуютно поежилась и слегка придвинулась к опустившемуся рядом на диван Вальтеру. Тот почти сочувственно покосился на девушку и ворчливо осведомился у МакГрегора:

— Мне показалось, прошлый раз дался тебе… тяжело. И где Мара?..

Пришла пора поежиться уже Габриэль: она знала, что Филиппу хватит сил на астральный выход, но знала и то, какой ценой дался этот приток сил. У нее до сих пор звенело в ушах, а яркий, проснувшийся мир перед глазами однозначно свидетельствовал о том, что какая-то часть процесса пошла совсем не так, как должна была.

— В этот раз будет легче, — глухо отозвался МакГрегор, не отвечая на вопрос о судьбе собаки. — Готов?..

Вальтер единым плавным движением поднялся с дивана и со вздохом покосился на меч.

— Пошли.

Филипп совершенно по-старому, по-прежнему, хулигански ухмыльнулся, поднял над головой меч — и резким движением опустил его вниз.

Меч мой острый Вселенную пополам режет, и то, что было единым впереди, распадается надвое…

Габриэль почувствовала переход; его можно было практически увидеть воочию: яркое солнце над пустынной равниной, темные вихри песчаной бури где-то на периферии… множество силуэтов, лишь отдаленно напоминающих человеческие.

Она закрыла глаза и несколько секунд сидела молча, не двигаясь; казалось, если сосредоточиться, можно услышать свист ветра и стук копыт.

— Они вернутся?.. — робкий, дрожащий голос Лизы нарушил концентрацию.

Габриэль бросила взгляд в сторону распростертого по дивану, неподвижного Вальтера; посмотрела на Филиппа, стоящего на одном колене со склоненной вниз головой. Острие его меча упиралось в ковер, принимая на себя весь вес неподвижной фигуры.

— Наша цель — убедиться в том, что им будет куда вернуться.

Энергетическая сеть не защищала от живых, дышащих противников. Оставалось лишь надеяться, что ни Ордо Стелларис, ни уже порядком поднавязшим в зубах Десперадос не вздумается навестить Филиппа МакГрегора, пока его дух в отсутствии.

Или, по крайней мере, пусть их будет мало.

Габриэль с мрачной решимостью вытащила из кармана куртки пистолет и выложила его перед собой на стол.

Оставалось только ждать.

***

Каминный зал со стеной-оружейной вновь исчез, померк; пахнуло жарким ветром, и Вальтер пошатнулся, не удержав равновесия, и рухнул коленями в песок, неприятно оцарапавшись о скрытые в нем камни. Куда-то делись любимые футболка и джинсы, а типичная одежда римского легионера заканчивалась выше колена, заставляя Фрилинга чувствовать себя практически раздетым.

— Как к этому привыкнуть?.. — вопрос был риторическим, и его тут же унесли завывания песчаной бури.

— Никак, — с кривой улыбкой ответил Филипп. Он высился среди песков суровым монолитом, и стальную кирасу вновь укрывал алый плащ легата. Его руки были пустыми — вопреки воспоминанию Фрилинга о прихваченном из зала гладиусе.

— Почему — пустыня?.. — вопросил в пространство Вальтер, не без усилия поднимаясь и с кряхтением отряхивая с колен песок.

— Потому что он стал императором под стенами покоренной Иудеи, — МакГрегор, против обыкновения, оказался словоохотлив.

— Он?.. — Буря, казалось, придвинулась ближе, и ее причудливые вихри все больше походили на странные силуэты. Вальтер покосился на Филиппа, но МакГрегора это, казалось, не тревожило.

— Он. Веспасиан. Я был его тенью, — голос казался незнакомым; четкие, резкие фразы, больше не приправленные подспудным ироничным весельем, казалось, принадлежали чужаку.

Вальтер невольно отступил на полшага, и Филипп слегка повернул голову в его сторону.

— Боишься?

— Не могу сказать, что нет, — Вальтеру пришлось приложить усилия, чтобы произнести это относительно спокойно; горло перехватило от ощущения какой-то близящейся дряни. — И как победа Веспасиана в Иудее связана с тем, что вокруг сплошной чертов песок?..

— Не бойся. Астрал — пластичный план, часть того, что ты видишь вокруг себя, существует лишь в моем сознании. Ты видишь то, что представляю себе я, потому что именно я привел тебя сюда. — МакГрегор умудрялся существовать в режиме лектора вопреки приближающейся буре, и Вальтеру чертовски хотелось спросить у него, как добиться такого градуса сумасшествия. Останавливала лишь совершенно дикая мысль: что будет, если Филипп эту самую концентрацию потеряет?.. Пустыня пропадет? Или буря разнесет все вокруг?..

— А оружие? Есть шанс притащить автомат?

— Не надейся, — смешок был сухим и неприятным. — Оружие твоего мира здесь не работает. Да и зачем оно тут?

— Тогда — где твой меч? У меня мой остался, — резонно отметил Фрилинг. — Или в твоем сознании ты тоже без меча?

— Это вопрос воли, — отстраненно сказал МакГрегор, и гладиус в его руке соткался из теней наступающей бури, на глазах обретая форму.

— Жуть, — искренне припечатал Вальтер, украдкой ощупывая свое собственное лезвие. Меч казался реальным; зазубринка, невидимая глазу, но ощущаемая под подушечками пальцев, была на месте. На месте были и все физические ощущения, и Фрилинга запоздало посетила одна неприятная мысль: — Слушай, а если мы тут, того… умрем? В твоем сознании?

— Умрешь и на физическом плане, — с непонятной злостью отозвался Филипп. — И навсегда останешься здесь. В этом подобии лимба. В моей власти.

Больше спрашивать было нечего. Вальтер молча смотрел, как приближаются пыльные вихри, и чуть не пропустил момент, когда Филипп напрягся, подался вперед, выкинув перед собой руку с мечом.

— Покажитесь!

У Фрилинга перехватило дыхание.

Буря словно распалась на части под острием меча МакГрегора; осел, улегся под ноги летающий в воздухе песок, а из того, что раньше казалось Вальтеру воронками бури, выступили силуэты летящей в пыльном вихре конницы. Всадники неслись наперегонки с ветром, но, несмотря на четкие очертания, Фрилинг не мог разобрать ни единого силуэта, намертво прикипев взглядом к их лидеру — хищно пригнувшемуся к шее коня человеку в волчьем шлеме с черным жестким гребнем…

Филипп резко опустил острие меча к песку, и буря утихла; конница встала в паре шагов от Фрилинга и МакГрегора, и ее лидер резко осадил храпящего, косящего черным глазом коня.

— Волк, — немеющими, чужими губами вымолвил Вальтер. — Волк. Бруно…

Всадник залихватски сдвинул со лба шлем и с хитрым прищуром покосился на Фрилинга. Всего лишь мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы мир Вальтера навеки перестал быть прежним…

Филипп шагнул вперед. Бруно Хорст, покойный глава Ангелов Ада и вполне себе живой (а живой ли?..) лидер адской варварской конницы, спрыгнул с коня и, вопреки всем ожиданиям Вальтера, упал на одно колено перед тем, кого когда-то называл сыном.

— Легат, — хриплый, редкий тембр старого Волка невозможно было перепутать ни с каким другим, и на глаза Фрилинга против воли навернулись слезы, а голова, и без того грозящая отказать, окончательно пошла кругом.

— Мне тебя не хватало. — Филипп так и не сделал этого, последнего шага. Он стоял перед Хорстом, как стоит полководец перед самым доверенным, самым испытанным и верным генералом, с которым, вопреки всему, случилось поражение.

— Я знаю, — по-простому отозвался Бруно. — Я теперь знаю все… и знаю, кто ты.

— Правда?.. — вновь тем же голосом незнакомца отозвался МакГрегор.

— Фалег, мой легат… — в этом богатом интонациями голосе сквозила одновременно и почтительность, и приправленная чудовищным сожалением любовь. — Ты всегда останешься для меня сыном.

Филипп шагнул вперед и наклонился, поднимая с песка человека, который когда-то совершил для него чудо. Вальтер закрыл глаза, одновременно смаргивая налипший на веки песок и не желая видеть этого рвущего душу момента единения.

Секунды слились в один бесконечный миг, а когда Фрилинг наконец открыл глаза, Филипп и Бруно уже стояли рядом, совершенно одинаково развернувшись к коннице и — как теперь заметил Вальтер — к тянущимся до самого горизонта рядам войск.

То, что казалось бурей, на самом деле было — армией. Легионами под началом того, кого Фрилинг когда-то снисходительно считал своим младшим братом и лучшим другом.

Легионами Фалега.

Филипп повернул голову, искоса взглянув на Вальтера, и Бруно тут же повторил его движение, с насмешливым прищуром осмотрев римское одеяние Фрилинга.

— Вальтер, мальчик, ты теперь центурион?..

— Ему идет, — в тон откликнулся Филипп, на мгновение звуча как тот, прежний МакГрегор. — Дело за малым, теперь ему нужно привыкнуть к своим подчиненным.

— Подчиненным?.. — голос вырвался наружу похожим на карканье вороны, и Вальтер тут же испытал кошмарный стыд за то, что так опозорился на глазах у Хорста.

…Мертвого Хорста, который, как оказалось, смеялся ничуть не хуже живого, когда что-то казалось ему забавным.

— Вальтер. — Филипп не сводил с друга внимательного взгляда. — Дай мне руку.

— Вот еще, я не такой, — вялая попытка пошутить — и скрыть за этой шуткой свое нежелание даже прикасаться к тому, кого еще недавно считал обычным человеком, — не слишком удалась.

Фалег — теперь Вальтер думал о нем только так — понимающе хмыкнул и первым протянул руку, стальными клещами ухватив Фрилинга за предплечье.

…Информация обрушилась лавиной, и даже Вальтер, привыкший быть мозговым центром довольно разветвленной группировки с тысячами связей и финансовых операций, на мгновение спасовал перед потоком данных.

Он видел перед собой армию — и тех, из кого она вообще состояла. Под началом Фалега находилась разнородная группа астральных духов, часть из которых подходила только под определение «жуткие твари». Духи римлян, одетые в шкуры варвары-галлы, светловолосые германцы; твари-демоны, существа, не похожие ни на кого и ни на что…

— А теперь? — мягко усмехнулся Фалег, по-прежнему удерживая руку Вальтера. — Он будет пытаться взять нас хитростью.

— Кто — он?.. — прохрипел Вальтер, новыми глазами смотря на потусторонние легионы, молчаливо застывшие за спинами всадников.

— Офиель. Мой враг, — непонятно отозвался Фалег. — Он знает, что не равен мне на поле боя… но это никогда не мешало ему пытаться взять верх иными способами.

Словно во сне, Вальтер смотрел, как смешивается со своими всадниками Хорст, резким окриком посылая конницу в сторону; легионы мерно шагнули вперед, придвинулись ближе, и Фалег подался вперед, вперив взгляд в кого-то из головной шеренги.

— Ты, — свистящим шепотом, эхом разнесшимся над пустыней, произнес он.

Легионер из первой шеренги шагнул вперед и припал на одно колено, склоняя голову перед Фалегом. Он вытянул перед собой руки с зажатым в ладонях мечом, и Вальтер почти без удивления увидел, как из пореза струится непонятная серебристая кровь.

— Возьми мою жизнь, — моляще выдохнул Франк, вскинув на легата полные отчаяния светлые глаза. — Но прости мне вину.

— Ты предал моего отца. — Лезвие гладиуса в руке Фалега накалилось, краснея, и Вальтер отодвинулся, ощущая кожей исходящий от меча жар.

— Мне нет оправдания, — в словах звучало согласие, признание вины, но в этих голубых глазах, которые были так давно знакомы Вальтеру, все еще таилась непонятная надежда, существующая вопреки всему.

Тот, кого он просил о снисхождении, не мог быть милосердным. Это попросту было не в его природе.

— Действительно, — тихо и жестко согласился Фалег, слегка отводя меч для удара. — Нет.

Вальтер невольно зажмурил глаза — уже второй раз за последний час!.. — не желая видеть, как раскаленный меч вонзается в горло уже единожды мертвому бывшему другу, и именно поэтому пропустил движение позади и впереди себя.

— Легат!.. Берегись!

Дернув головой и вновь открыв глаза, Вальтер обнаружил, что меч все-таки нашел свою жертву, — но этой жертвой оказался вовсе не Франк, заполошным окриком предупредивший об опасности своего легата.

Тень позади Фалега, сейчас буквально прибитая к песку острием меча, была слишком неправильной для фигуры римского легата; она темнела на глазах, обретая форму, пока из желтого песка и черноты не соткалась фигура человека, одетого в легионерские отрепья. На его ладонях и одетых в рваные сандалии ступнях чернели засохшей кровью старые раны, а на пересеченном давним шрамом лице застыла такая же давняя, застарелая ненависть.

Фалег отступил на шаг, продолжая удерживать меч у горла тени-соглядатая.

— Да как ты посмел, — тихо произнес он, но в голосе звенел металл, — преследовать меня — здесь?!

— Пощадите, господин, — прохрипела тень. — Тот, кто меня послал, не прощает ошибок…

— За прощением ты обратился не туда. — Движение руки с мечом было почти неуловимым, и Вальтер даже не успел зажмуриться, как дело было уже сделано. Удар буквально располовинил тень, но, вопреки опасливым ожиданиям Фрилинга, крови не было. Контуры мертвеца медленно истаяли в жарком воздухе, с каждой секундой бледнея, пока не пропали совсем.

— Он был… живым, — сглотнув, сказал Вальтер. — Ты его убил.

— Да, — почти равнодушно отозвался Фалег. Казалось, его совсем не занимает только что случившееся убийство, а заботит совершенно другой аспект произошедшего. Легат медленно развернулся к Франку, который так и продолжал стоять на коленях, и вперил в его лицо испытующий взгляд.

— Почему?

— Я не хочу принадлежать его легионам, — с готовностью отозвался Франк, явно имея в виду загадочного, пока что не знакомого Вальтеру Офиеля. — Никогда. Ни за что. Я не предатель, я никогда не желал Волку зла!..

— Хорошо, — не сразу отозвался Фалег, и Вальтер зачарованно проследил за тем, как гаснет багровый свет его меча; остывшее лезвие вновь мерцало тусклой сталью, и это постоянство физических явлений почему-то успокаивало на фоне творящейся вокруг хтонической жути. — Я дам тебе шанс. Встань. Никто в моих легионах не должен проявлять слабости.

Франк поднялся, подарив Вальтеру — которого, казалось, только заметил, — дрожащую улыбку, и Фрилинга передернуло от отчаянного счастья в его взгляде.

— Хватит, — произнес Фалег, опуская тяжелую руку Вальтеру на плечо. — Мы видели все, что надо было видеть…

…Мир померк, чтобы вновь вернуться во всех своих привычных красках.

Вальтер ошалело поднял голову и почти не удивился, заметив, что ладонь Лизы лежит у него на лбу.

— Все в порядке?.. — тихо спросила она, и он кивнул, не доверяя своему голосу. Приняв сидячее положение, Фрилинг повертел головой и отыскал Филиппа, которому, казалось, помогала встать Габриэль.

— Фил, — хрипло прокаркал Вальтер. — Серьезно, это правда?.. Хорст, Франк?.. Это было реально?

— Ты все видел сам. — Лицо друга больше не было холодным, не было суровым. Пожалуй, впервые с момента смерти Бруно Вальтер видел, как искренне улыбается Филипп. — Пусть так, какая разница?.. Они есть.

— Они есть, — эхом откликнулся Вальтер, ощущая, как сжимается от упоенного ликования сердце. — По-настоящему — есть. Пусть и там.

— Да. — Бессвязный диалог, должно быть, казался девушкам полнейшим бредом, но обе реагировали на него одинаковым настороженным молчанием. Вальтер вполне мог допустить, что Лиза вынет из него всю душу, допрашивая о подробностях, и, против обыкновения, подозревал, что с радостью расскажет ей все.

Что до Габриэль… что ж, этой нежность была не свойственна.

Фрилинг молча смотрел, как она забирает из обессиленной руки Филиппа меч, удобно перехватывая его в ладони; от него не укрылся и пистолет, лежащий на столе рядом с Габриэль.

Кого ждала она с оружием в руках?..

И, если бы рядом не было Лизы, какова была вероятность, что пуля из этого пистолета окажется в его черепе — или виске Филиппа?..

— Если никто не против, я пойду, — предложила Лиза. — Хочу зайти в магазин, да и просто… погулять, подальше отсюда.

У девушки был совершенно несчастный вид, и сложно было ее за это винить.

— Конечно. Если можно, купи что-нибудь из мяса?.. — пошутил Вальтер и с облегчением заметил, как улыбнулась в ответ Лиза.

— Договорились. — Ее шаги стихли; хлопнула входная дверь. Фрилинг тяжело выдохнул и растянулся на диване; сил не было от слова «совсем».

— Ты видел Бруно?.. — голос Габриэль был неприятным отвлечением от маячившего на горизонте доброкачественного сна. Вальтер неохотно приоткрыл один глаз и покосился на сцену у стены-оружейной. Габриэль все-таки вернула на место меч; исчез и пистолет, многозначительно возлежащий на столе.

— Видел. И Франка, — откликнулся Филипп, удерживая в ладони ее пальцы.

— Хорошо, — она сказала это так, что даже Фрилинг, изначально предубежденный против Габриэль, вновь ощутил то, первоначальное упоение от нечаянной радости. — Здесь было спокойно. Никто не приходил. Никто не пытался помешать.

— Ты устала. Ложись, — почти нежно сказал Филипп, и Вальтера невольно передернуло. Как видно, старая размолвка была полностью забыта, и Габриэль, плоть от плоти Стефана ван дер Стерре, неведомо каким образом вновь стала поверенной тайн МакГрегора…

Габриэль устало улыбнулась, прижалась на секунду лбом к его плечу и действительно ушла. Скрипнули ступеньки на второй этаж, но Вальтер все равно выждал с минуту, прежде чем начать разговор.

— Один раз она уже тебя предала. Не боишься?.. — вопрос был опасным, и Фрилинг в полной мере был готов к тому, что ответом может оказаться и самый банальный — но оттого не менее сокрушительный!.. — хук справа.

Вместо этого Филипп, запрокинув голову, рассмеялся.

— Нет. Ее — никогда.

— Откуда такая уверенность? — Вальтер прищурился с неподдельным интересом. Здесь уже были не просто эмоции, здесь было знание, и режим аналитика требовал дополнительных данных. — Что произошло?..

— Вряд ли я смогу объяснить, — Филипп отозвался не сразу; со вздохом сцепил руки, взглянул в потухший камин. — Мы связаны. Она спасла мне жизнь… пожалуй, так можно сказать. Я знаю, о чем она думает.

— А… опять мистика. — Вальтер на глазах потерял интерес к допросу. Смириться с новыми способностями с друга, с его загадочной оккультной природой, было непросто… но Фрилинг смог это сделать, когда его Вселенная, ограниченная до этого рациональным знанием, внезапно встала с ног на голову, наглядно показав ему, что смерти нет.

У каждого была своя роль… и его, Вальтера, ролью было разобраться с вполне живыми, настоящими проблемами физического плана.

— Я так и не рассказал тебе про Десперадос.

— А что они?.. — Филипп лениво покосился на друга, растягиваясь на ковре.

— Представляешь, пытались меня грохнуть. Активно.

— Какие нахалы. И чем закончилось дело?.. — МакГрегор хохотнул.

— Рассеялись, аки песок сквозь пальцы. Если ты понимаешь, о чем я, — фыркнул Вальтер. — Но ты никогда не угадаешь, кого я там встретил…

Bethor

Я стою посреди зала, закрыв глаза. Сквозь провалы и арки с вывалившимися выщербленными кирпичами проникает рассеянный свет; из трещин каменного пола под моими ногами растет трава, захватывая все больше места у того, что некогда было величественным творением человека…

Мне всегда нравились эти развалины — руины старого замка на бывшей территории Восточной Пруссии. Аура древности помогает сосредоточиться, убрать эфирный шум от присутствия людей. Место, где давно не ступала нога человека, не считая досужих кладоискателей.

На полу у моих ног теплится огонек, бежит по линиям начерченного мною магического символа. Вписанная в зодиакальный круг пентаграмма вспыхивает огнем.

Момент рождения, астрологическая проекция.

Месяц — апрель, нисан древнейшего календаря. Число и час Марса, знак Огня, цвет — красный, металл — железо. Да, тут все верно, вибрации Фалега, стопроцентно подходящая ему энергия Огня и Войны.

Проекция Таро — Императрица, редкий аркан Судьбы.

Я усмехаюсь, вспомнив Фалега и музыку в его ушах — альбом «Tarot» одной из англоязычных рок-групп. Случайный выбор, карта-песня. Что взять с демона-рокера.

Астральная проекция. Ее имя…

Гимель. Меч, обагренный кровью.

Бет. Восход над пропастью.

Реш. Зеркало, отражающее свечу.

Ледяной холод, пробирающий до самых костей.

Та, на кого я гадал.

Я должен увидеть это сам.

Удостоверившись, что Фалега в доме нет, я мгновенно перемещаюсь туда. Девушка спит, уснула на диване над книгой.

Я стою над спящей минуту, осторожно касаюсь ее лба, проверяя, нет ли жара, и Габриэль улыбается в ответ на прикосновение. Кто-то ей снится, наверное.

Надеюсь, что не Фалег.

Я меняю зрение, окидываю взглядом ее тело и хмурюсь: кровоподтеки и ссадины явно намекают на то, как Фалег возвращал себе силу демона; можно было лишь посочувствовать жертве его разрушительной страсти. Что ж, он не умеет и не может иначе, альтернативой была ее смерть.

Энергии у нее остается мало, и, развивайся все естественным путем, из такого сна можно было и не проснуться.

…Но ее энергия больше не является энергией человека.

Как же тебя так угораздило, девочка?.. Обычно люди не вступают с демонами в столь близкие отношения... как правило, нормальные люди чувствуют ауру демона издалека и инстинктивно стараются держаться от нее подальше. Ненормальные — зовут нас сами и полностью заслуживают последствий, которые обрушатся на их головы. Маги, знающие имя, знак и суть, могут ненадолго подчинить нас своей воле... но как случилось такое с тобой?..

Ты не боялась. И ты не звала. Ты не маг, хоть и знаешь его имя. Ты видящая, ты понимаешь, что он такое. Ты знаешь, что он опасен. На что ты надеешься?..

Я провожу рукой у нее над головой, сканируя ауру.

Красная. Не пульсирующее, рваное алое сияние сексуального возбуждения, а ровный, чистый цвет. Это же надо... он усилил ее энергию своей, по доброй воле??!!! Быть не может. Да как он ПОСМЕЛ?!..

Я вижу цепочку с подвеской у нее на шее. Древнее серебро, римская монета; мне не нужно вглядываться в вытертый временем аверс, чтобы разобрать надпись.

IMP CAESAR VESPASIANVS AVG[3].

...Могут ли демоны сходить с ума?

Внезапно я чувствую чье-то присутствие.

— Что ты здесь забыл? — яростный и в тоже время ледяной шепот.

Фалег. Как же вовремя.

Я хочу видеть, что с ним происходит, но аура закрыта астральным щитом. Что ж, я спрошу по-другому... и ты сам скажешь мне. О психике демона лучше всего говорят создаваемые ими кристаллы.

— Фалег! Кристалл, — мой голос режет пространство почти до крови, но я в своем праве, мне дозволено. Он нарушил закон, презрел высшую волю, и в моей власти причинить ему вред.

Он смотрит на меня сузившимся льдистым взглядом, затем сквозь сжатые зубы кидает несколько слов, выбрасывает вперед раскрытую ладонь.

Кристалл — светлый, серо-зеленый, дымчато-матовый, как его глаза, минерал жадеит. Хорошо. Я боялся увидеть нежно-фиолетовые грани аметистового безумия...

— Ты ищешь перемен, — остывая, говорю я. — Но не знаешь, чего хочешь. Что ж, пусть так.

Он, не отвечая, сжимает ладонь, и от камня остаются лишь хлопья пепла, который он брезгливо стряхивает на пол. Фалег — кровь и огонь. А ведь мог и ударить...

— Ты все вспомнил?

— Да. Это Офиель, из-за него я родился на Земле человеком — после многих веков сна.

— Зачем ему?..

— Он хочет меня уничтожить.

— Не думал, что он когда-нибудь решится, — хмыкаю я. — Но у него больше не будет шанса. Ты должен уйти.

Он смотрит в пол, как обиженный ребенок.

— Разорвав связь и забрав для перемещения остатки энергии донора, — задумчиво продолжаю я, хотя все ясно и так. — Мне действительно не стоит спускать тебе с рук то, что ты учинил… ты ведь понимаешь, что своими действиями уже забрал у девочки нормальное посмертие, да?.. Она теперь навеки привязана к тебе, к твоему лимбу, где нет выхода в свет. Ты думаешь, она это заслужила?

Он вскидывает на меня глаза, в которых стынет тоска зеленая в прямом смысле слова, и я впервые чувствую жалость к себе подобному.

…Они спросили бы, что он нашел в ней. Я бы спросил иначе.

«Я вот только одного не понимаю — что она нашла в нынешнем воплощении Фалега? По-моему, в этот раз он еще дурнее, чем во времена Рима...» — Офиель смеется где-то на периферии моего сознания, в такт моим мыслям.

Я усмехаюсь в ответ.

Только Офиель, знающий Фалега почти вечность — и ненавидящий примерно столько же, — мог поставить вопрос так.

[1] Когда-то была надежда

Она так медленно утекает прочь

Нас всех усыпили на маковом поле

Я больше не буду спать (англ.)

[2] Mononoke Hime, мультфильм японского режиссера Миядзаки.

[3] Император Цезарь Веспасиан Август (лат.)

Аркан XVIII. Луна

Аркан XVIII — Луна

Take me venomous moon

I've been waiting for all my life

I'm ready for you

The Rasmus & Apocalyptica,— Venomous moon[1]

Берлин, следующее утро

Габриэль проспала добрых двенадцать часов, проснувшись, когда летнее солнце за окном уже разгулялось вовсю, но все равно чувствовала себя уставшей. Впрочем, эта усталость была привычной, обыденной; просто реакция на стресс, на все события последнего времени… ничего удивительного, что ее измученный, совсем недавно чуть не расставшийся с жизнью организм решил отоспаться впрок, не зная, когда еще доведется так отдохнуть.

Эта усталость ничем не напоминала ту абсолютную измотанность, что накрывала Габриэль после тех коротких встреч с Филиппом… и это добавляло еще больше вопросов в ее копилку загадок.

К гостевой комнате Бруно прилегала ванная; Габриэль позволила себе лишних полчаса на сборы, позволив остаткам усталости раствориться в горячей воде. Без особой цели заглянув в шкаф, она обнаружила стопку футболок с различных рок-концертов — вероятно, коллекцию Бруно — и поддалась хулиганскому порыву, потянувшись за красным (естественно) на черном символом AC/DC. Облачившись в неизменные джинсы и кеды, Габриэль сочла, что вполне готова, и отправилась исследовать обстановку.

Пора было получить ответы на некоторые вопросы.

Дом — местами чужой, а местами странно знакомый, полный вещей из той, прошлой, лондонской жизни, — не ощущался пустым: Вальтер, ее верный недоброжелатель, убрался пораньше, бросив на кухне недопитую кружку чая и прихватив с собой Лизу, но Филипп никуда не делся, Габриэль чувствовала, что он где-то недалеко.

Входная дверь распахнулась со стуком, как когда-то давно, в то утро после их первой встречи, и на пороге кухни появился МакГрегор, вполне по-человечески облаченный в самые простые джинсы и черную рубашку с короткими рукавами.

— Кофе?.. — Габриэль вовсе не была уверена, что тот, кем он стал, вообще способен интересоваться едой и прочими развлечениями человечества, но Филипп благодарно принял в руки чашку и запрокинул голову, жадно глотая уже остывающий напиток.

— Давно встала?.. — Не дожидаясь ответа, он с усмешкой сообщил: — Уже день.

— Да, знаю. — Она отвела взгляд. Несложно было привыкнуть к черным прядям в его взлохмаченных волосах; несложно было не замечать, как на его лице без возраста отражаются совершенно иные, несвойственные прежнему МакГрегору эмоции… но глаза, светлые и жестокие, казалось, навсегда лишились присущих Филиппу золотистых искорок мягкого, таящегося где-то на периферии смеха. Голос говорил одно, глаза — другое…

— Раньше я не могла находиться рядом с тобой. Теряла силы, — слова рождались в муках, с трудом собираясь в осмысленные предложения. Габриэль выдохнула про себя и забрала у него кружку; допила оставшийся в ней кофе. Филипп спокойно ждал, пока она закончит, не отрывая взгляда от ее лица. — Почему сейчас — не так? Что изменилось?

Он откликнулся сразу, с готовностью, как будто ждал этого вопроса и давно подобрал ответ:

— Я забрал достаточно энергии, чтобы удержать астрал. И отдал тебе часть своей, чтобы ты при этом не умерла.

Он говорил правду, и невидимые хрустальные нити их призрачной связи буквально вибрировали от этой искренности, но Габриэль все равно чувствовала, что сформулировала вопрос не так, как было нужно для того, чтобы полностью понять.

— «Достаточно». Не всю. Но… тебе нужно было все. — Понадобилась вся отпущенная ей природой смелость, чтобы произнести вслух то, что давно уже смутно вырисовывалось среди осколков догадок и тумана полуосознанных намеков. — …Почему ты остановился?

Солнце, яркое и ослепительное, падало на его лицо, придавая знакомым чертам неведомую прежде резкость. Такой же резкой, беспощадной была и откровенность ответных слов:

— Твой медальон. Он заставил меня вспомнить о той, другой.

Габриэль почти неосознанно поднесла руку к лежащей поверх ворота футболки подвеске. Профиль римского императора… она была уверена, что Лаура произносила его имя, утверждая, что в истории медальона скрыта давняя тайна… но какая?..

— Веспасиан, — почти сжалился Филипп, без сомнения, угадав муки ускользающих от нее воспоминаний. — И Флавия.

— Его жена? — рискнула догадкой Габриэль. Она уже знала, что он скажет дальше, но разговор развивался по своим внутренним законам, и избежать этого было нельзя. — …Она умерла.

— Прошло две тысячи лет. — Он рассмеялся, но в этом смехе не было веселья, лишь жестокая насмешка со странной ноткой надрыва. — Конечно, они мертвы. Он… — он подбирал слова, чтобы объяснить то, что объяснить было нельзя. — Она умерла не в срок.

Ты, демон. Ты, существо, чей дом — на ином плане бытия. Ты… тоскуешь по той, что мертва уже две тысячи лет?..

Ей стало холодно под жарким летним солнцем. Эта привязанность длиной в два тысячелетия… что может противопоставить ей обычное человеческое чувство, которому всего какие-то жалкие месяцы?..

…Можно ли испытывать ревность к мертвой?

И можно ли назвать их собственную связь — любовью?..

— Что ты ищешь в астрале?.. — Она все-таки заставила себя взглянуть ему в лицо, пристально и внимательно, как можно смотреть лишь на того, чьи черты когда-то знала наизусть, но с недавних пор перестала узнавать.

— Его. Офиеля. — Имя, звучащее шелестом ветра по равнине, полной битого стекла. Имя того, кто смотрел на нее глазами Даниэля, Габриэль это знала. — Я знаю, что он собирает армию. Теперь, когда все известно, ему больше нечего терять.

— Но что он может тебе сделать?.. — Она правда не понимала. У него был шанс убить Филиппа в тот вечер, когда она чуть не умерла, но Дэн ясно сказал, что ему нужно иное… но что?..

— Многое, — криво усмехнулся Филипп, уклоняясь от вопроса.

Он забыл, что они связаны — и Габриэль почти слышала его мысли, его страхи. И знала, сколько вреда уже причинил ему его враг.

В конце концов, она слышала слова Даниэля в тот вечер. И где-то в глубине души Габриэль знала, что она и Вальтер — все, что осталось у Филиппа. Слабые места, уязвимые точки.

Неужели они действительно, по-настоящему настолько ему дороги, что потеря может причинить такую боль?..

— А остальные?.. Вас семеро, я это знаю. И тот, кто к тебе приходил, он не может вмешаться?..

— Он не будет вмешиваться. — Усмешка Филиппа была горькой и отчасти презрительной. — Офиель нарушил закон, да. Но и я нарушил тоже. Сейчас.

Вот он и наступил, тот момент истины. То, что она не смогла сформулировать, не позволила себе спросить.

— Что ты сделал?..

— Лишил тебя выбора. — Его глаза — потемневшие от расширенных зрачков — были непроницаемы, а в голосе не угадывалось ни малейшего признака сожаления. Может ли тот, кем он стал, вообще испытывать подобные эмоции?.. — Теперь ты принадлежишь мне.

Скажи он это другим тоном, в иной обстановке, она бы, пожалуй, рассмеялась, но сейчас… в его голосе был мертвый холод, констатация факта, и Габриэль передернула плечами от невидимого ледяного касания.

— Звучит… нехорошо.

— Ты даже не представляешь, насколько… Сядь, — слова прозвучали приказом, и она бездумно повиновалась, опускаясь на стул. Филипп отвернулся, открыл кухонный шкаф — смешно, но здесь все было устроено так же, как в его лондонском доме, и Габриэль чуть не улыбнулась силе привычки, — и достал аптечку. — …Слишком долго заживает.

У ее футболки были короткие рукава, и действительно, они никак не скрывали следы той странной, присыпанной звездной пылью ночи… багровые порезы, происхождения которых Габриэль не помнила (нож?.. что-то еще?..), виднелись вдоль плеча, складываясь в причудливый знак, а следы на запястье вполне тянули на допрос в полиции по поводу домашнего насилия.

Она нетерпеливо отмахнулась от аптечки; подалась вперед, заглянула в его светлые, суровые глаза.

— Скажи мне. Я хочу знать.

Филипп опустился перед стулом на одно колено, взял ее руку и, сосредоточенно нахмурившись, провел смазанным мазью бинтом по красноватым порезам.

— Твое посмертие определено, — он ронял слова с каким-то внутренним сопротивлением, и ей оставалось лишь зачарованно внимать тем истинам, что слетали с его губ. — Мои легионы. Лимб — пожалуй, ближе всего к понятию того, что тебя ожидает. Но вы, Ordo stellaris… вы считаете себя светом.

…Но свет может быть жесток, а мягкое царство теней может приносить покой.

Почему-то Габриэль не чувствовала ни печали, ни злости. Посмертие?.. Кто знает, быть может, она этого и хотела — быть одной из тех, кто откликается на его зов?..

— Свет может быть жесток, — эхом откликнулась она, думая про своего отца. Когда он узнает о том, что произошло… воображение Габриэль услужливо нарисовало перед ней ветхозаветные картины с жертвенными камнями и занесенными над головой кинжалами.

— Тот, кто вас создал, был одним из нас, — удивительное откровение прервало мрачную цепочку ее мыслей. Габриэль ошарашенно взглянула на Филиппа, но увидела лишь знакомый затылок: он знал, где еще ее кожа все еще ныла от ссадин, и склонился над ее правой щиколоткой, закатывая край джинсов. От прикосновения его пальцев к коже Габриэль окатило волной жара, и она стиснула зубы, запрещая себе реагировать.

— Как?.. — Если бы это сейчас слышал отец… но нет, она могла угадать реакцию Стефана, почти могла услышать его недоверчивый, язвительный смех, его утверждение, что нельзя верить тому, что тебе говорят силы зла.

Но Филипп — зло?..

Он медленно поднял на нее взгляд — стальной, чужой, полный расплавленного бешенства.

— Вителлий. Император Рима, вечный, бессменный враг Веспасиана. И тень Офиеля, шепчущая ему в уши, отравляющая ядом безумных планов, растянувшихся на тысячелетия… — его голос поменялся, уже ничем не напоминая Филиппа. Чистая ненависть, затаенное восхищение, какое-то страстное предвкушение — если бы ей пришлось писать его в этот момент, Габриэль бы тронула палитру пламени, пляшущего на раскаленных угольях.

— Ты можешь его убить? — вырвалось у нее. Габриэль не узнавала сама себя, как будто его кровожадность, его древнее, идущее из глубин веков стремление отомстить — были вполне естественными, понятными чувствами.

И действительно, она его понимала.

Но Филипп, с его затаенной, суровой верой?..

Он не доводил свою религиозность до абсурда, она была отблесками света на глубокой воде; и все же — как мало было общего между прошлым Филиппом и тем, кто был сейчас перед ней.

Сейчас он ощущался иначе.

Пламя в ночи.

— Я могу убить Даниэля Ферле, — бесстрастно, спокойно проронил он. — Но не в моей власти отделить его от тени Офиеля…

Вот он, водораздел. Граница между тем, кем он стал и кем он был.

Он не был убийцей. Не ее Филипп, с таким мучительным надрывом переживавший момент, когда ему впервые пришлось отнять жизнь… но нельзя подставлять щеку врагу, готовому зубами выдрать твои внутренности.

И Фалег готов был сражаться — хотя бы за тех, кого называет своими.

— Я знаю, кто может.

Кажется, я только что придумала, как поставить свое прошлое на службу настоящему. А будущее… что ж, будем разбираться с ним, когда оно наступит.

Фалег усмехнулся, иронически вздергивая бровь. Он понял сразу, но с такой же быстротой и отверг посетившую ее идею.

— Первым, что он тебе скажет, будет приказ убить меня.

— А я могу?.. — Габриэль улыбнулась, касаясь его ладони. Бинт упал на пол, разматываясь, и она машинально проследила за ним взглядом.

Фалег отрицательно, с каким-то странным сожалением, покачал головой.

— Нет. Я еще… слишком человек. Ты убьешь лишь часть.

Ей не хотелось знать больше.

— Я смогу его убедить. И он ничего не сможет мне приказать. — Габриэль не знала, можно ли вообще убедить Филиппа… Фалега отпустить ее на заведомо безнадежную миссию, но была твердо намерена приложить все свои силы, чтобы добиться своего.

В нормальных обстоятельствах это… существо не захотело бы ее помощи — но они оба были далеко за гранью нормальности.

Габриэль подалась вперед, положив ладони ему на плечи. Их дыхание смешалось, обдав теплом ее лицо.

— Дай мне попробовать, — со всей доступной ей уверенностью произнесла Габриэль, коснувшись кончиками пальцев его губ.

Он рассмеялся — и в этот момент она почувствовала, что любит их обоих. Филиппа, который был готов довериться ей. Фалега, который ею восхищался.

— Подбросишь меня? — Она встала со стула, не убирая ладоней с его лица, и Фалег поднялся вслед за ней.

— Да. — У нее перехватило дух от темного веселья в его глазах; где-то там, за его спиной, могли бы сейчас развернуться крылья… но Габриэль и без того чувствовала, что парит.

***

— Босс. — Клаус на ходу повернул голову к Стефану и негромко бросил: — За нами следят.

— Великолепно, — со вздохом отозвался глава Ордо Стелларис, даже не пытаясь оглянуться. Ускорять шаг он тоже не стал; опыт диктовал вести себя максимально естественно, чтобы не насторожить условного противника.

И пусть противниками, скорее всего, были всего лишь оголтелые и буйные представители байкерской группировки, всегда следовало ожидать худшего.

Солнце уже миновало полдень, отражаясь жаркими лучами от стеклянных витрин магазинов; зелень деревьев вдоль длинной, широкой улицы давала приятную прохладу, но никак не могла служить убежищем: аллея просматривалась вдоль и поперек, а ближайший перекресток вел на точно такое же открытое пространство.

— Следят, скорее всего, с самого бара, — Стефан размышлял вслух, тихо, так, что его слышал только идущий совсем рядом Клаус. Действительно, искать по Берлину истоки нелегальной оружейной торговли было изначально не слишком здравой идеей… но, с другой стороны, как еще можно было добыть информацию?..

Кто-то намеренно вводил в заблуждение Ордо Стелларис; кто-то запутывал их, подставляя под удар, и потери Ордена уже нельзя было игнорировать. Стефан испытывал зудящее, сводящее с ума желание посмотреть в лицо тому, кому хватило хитрости и коварства на подобную интригу… пожалуй, он бы обрадовался, окажись виновным тот, на кого охотился Орден, но здесь двух мнений быть не могло: МакГрегор тоже накрепко увяз в тех же сетях.

Стефану хватило времени и упорства, чтобы зарыться в хроники, и он начал все лучше понимать, с чем они имеют дело. Фалег, демон Марса, дух войны, не был мастером интриг. В ретроспективе выходило — и Стефан не был рад своим выводам, — что он убивал, лишь защищаясь. И наоборот, кто-то намеренно натравливал на него Орден, подсовывая удобные случаи, информацию, случайные факты… Господи, им даже вложили в руки оружие, которым можно было победить демона!..

Но Стефан ван дер Стерре очень не любил быть слепым орудием — когда рука, направляющая это орудие, не принадлежала Всевышнему.

Фактов, от которых можно было оттолкнуться, имелось ровно два: случайно (но нет, конечно, нет!..) купленный Клаусом у байкеров пистолет — и встреча в Брюсселе, на которой впервые был заключен пакт о взаимопомощи.

Ордо Стелларис — и враждебная МакГрегору байкерская группировка, Десперадос.

— Что они могут сделать среди бела дня?.. — вслух задался вопросом Клаус.

— Все что угодно, — буркнул Стефан, мысленно ругая себя за то, что оказался достаточно законопослушным и ходил по столице Германии без оружия. — Кто им указ?.. Особенно если их направляет кто-то еще.

Кто-то жестокий и умный, обладающий изощренным, многоуровневым сознанием.

Кто-то, кого совершенно не заботит сопутствующий урон.

Другой демон.

Позади, уже не таясь, громко взревели несколько моторов. Те, кто следил за членами Ордена, передали вахту товарищам, и между лопатками неприятно засвербило от пристальных взоров.

Стефан дотронулся до локтя Клауса, привлекая его внимание, и едва заметно, одним подбородком, указал на спуск у торгового центра. Подземная парковка, где так легко затеряться, если ты — на двух ногах, а противники обременены колесами.

Клаус согласно кивнул и, ухмыльнувшись, резко метнулся с места в сторону, на спуск. Стефан повторил маневр и, ныряя в спасительную душную темноту подземной парковки, все-таки позволил себе обернуться в сторону преследователей, чтобы вернее оценить обстановку.

Четверо. Четыре фигуры в коже, верхом на мотоциклах. И опасность, веером расходящаяся от них в стороны. Одержимые?..

Приглядываться и разбираться не было времени; Стефан не сомневался, что их враги вооружены, а шансы разжиться в переходах парковки чем-то, способным противостоять огнестрельному оружию, были откровенно мизерными.

Тусклый свет заставлял напрягать зрение; Стефан близоруко сощурился — и чуть не вписался в Клауса, на мгновение замершего перед цветной схемой парковки.

— Туда, — уверенно заявил Клаус, сорвавшись с места практически сразу; он нырнул за черный джип с затемненными стеклами, служивший отличным укрытием, и прижался к стене, осторожно обходя припаркованную слишком близко легковую машину. — Там есть выход на другую улицу.

На спуске грозно взревели моторы; кто-то с досадой чертыхнулся, когда перед кавалькадой байкеров опустился шлагбаум, но Стефан не сомневался, что помеху ликвидируют достаточно быстро.

Беглецы метнулись чуть не под колеса выезжающей машины, пользуясь случаем, чтобы сильнее сократить разрыв между ними и преследователями; сквозь полуоткрытое окно донесся свирепый оклик водителя, но они уже скрылись за стеной, разделяющей различные сектора парковки. Томительно долгая минута ушла на блуждания между колоннами, затем Стефан наконец заметил техническую дверь и рванул ее на себя. Рев моторов был уже совсем близко.

Дверь захлопнулась, отделяя их от преследователей, и Клаус первым загрохотал по лестнице на верхний уровень, ведущий на соседнюю улицу. Дожидаться лифта они не стали, слишком велики были шансы, что кто-то из четверки спешится и вознамерится взглянуть лично, куда могла подеваться дичь.

Душный, наполненный выхлопными газами воздух парковки сменился свежестью летнего дня, и Стефан прерывисто выдохнул, хватая ртом кислород. Клаус покосился на начальника со слабой улыбкой — ему побег дался легче, молодость была несомненным преимуществом в подобных вещах.

— Нужно уходить, — отрывисто скомандовал Стефан, не желая показывать подчиненному моментную слабость. — Они довольно быстро поймут, где мы.

— Уже поняли. Ч-черт! — Клаус со злостью сжал кулаки, беспомощно наблюдая, как выход с парковки оцепляет пятерка совершенно других байкеров; объединяли их с первыми преследователями лишь нашивки — пресловутые «цвета» Десперадос.

Улица словно вымерла: редкие прохожие, наслаждавшиеся жарким летним деньком, моментально испарились, столкнувшись с перспективой оказаться участниками байкерской разборки; помощи ожидать было неоткуда. Стефан вдохнул и шагнул вперед, решительно заслоняя собой Клауса.

— Эй, босс?..

Бешено взревел мотор, и шестой байкер — облаченный в джинсы и футболку парень, ничем не напоминающий одинаково экипированных Отчаянных, — оказался в самой гуще грозящей драки. Он резко ударил по тормозам, прочертив по асфальту черный след от протекторов, и остановился точно в центре между двумя членами Ордена и пятеркой Десперадос.

Девушка, за пару мгновений до его маневра соскользнувшая с мотоцикла за его спиной, выпрямилась и наставила пистолет на лидера пятерки. Ее рука не дрожала.

— Убирайтесь, — бросила Габриэль, поочередно обводя взглядом Десперадос. — Пока еще можете.

Вместо ответа лидер Отчаянных пренебрежительно фыркнул и потянулся рукой куда-то вниз, где под курткой у него таилась кобура с пистолетом.

— Perite, — зло и страшно выдохнул Филипп МакГрегор, одновременно с этим выбрасывая перед собой раскрытую пустую ладонь.

Бензобаки всех Отчаянных вспыхнули одновременно, опалив жаром даже лицо стоящего не так уж близко Стефана; он невольно заслонился ладонью. Раздались крики изумления и боли, совсем рядом с чувством чертыхнулся Клаус, но МакГрегор даже не обернулся на спасенную им пару.

Его взгляд был прикован к Габриэль. Девушка опустила пистолет — и Стефан, знавший дочь, легко угадал благодарность и одновременно тревогу в ее выразительных ярких глазах.

Стефан ван дер Стерре молча смотрел, как догорают мотоциклы нападающих; где-то далеко взревели сирены, а МакГрегор испарился без следа, так и не поинтересовавшись судьбой спасенных.

Габриэль наклонилась, положила пистолет рядом с телом мертвого лидера Десперадос и впервые взглянула в лицо отцу.

— Он появился вовремя, — утверждение Стефана было завуалированным вопросом, и именно так поняла его Габриэль.

— Я знала, где тебя искать.

— Лучшая Видящая Ордена… — Констатация факта тоже была похожа на обвинение.

Габриэль не шевельнулась.

— Не проси меня его убить. Иначе придется просить тебя убить меня.

— Я знаю, что не он — источник большинства наших бед. — Он сознательно проигнорировал слова дочери. Юность склонна преувеличивать драму; чувство долга приходит позднее, тогда, когда уже не остается иллюзий… но то, чужое, что он чувствовал сейчас в Габриэль, практически не оставляло надежд, а открытой конфронтации Стефан не желал. Не сейчас, когда проклятый МакГрегор разыграл как по нотам героическое спасение и умудрился сделать так, что Ордо Стелларис оказались обязаны ему жизнью своего лидера.

Бывали дни, когда все, что могло пойти не так, устремлялось именно этим путем.

— Посмотри на это с другой стороны. — Габриэль подошла к Клаусу и быстро улыбнулась, на мгновение коснувшись его плеча. Затем вновь повернулась к отцу, сверкнув глазами. — Я знаю имя того, кто тебе по-настоящему нужен.

…Только наивная, влюбленная девчонка могла считать, что имя одного демона, отданное на расправу убийцам, может спасти от такой же участи второго.

Стефан едва заметно искривил угол рта в подобии улыбки.

— Говори.

Дом Бруно, вечер

— Серьезно?!.. — Вальтер хохотал и не мог остановиться. Лиза, сидевшая напротив за кухонным столом, подперла ладонью подбородок и прищурилась на него. В ее глазах плясали смешинки.

— Правда, клянусь!.. Мы играли до победного, а проигравший должен был перелезть через забор, залезть под соседский стол и прокукарекать на виду у всей честной компании. — Она подняла ладонь к волосам и принялась рассеянно накручивать на палец золотисто-рыжую прядь.

Вечернее солнце за окном уже сменило цвет на оранжево-алый, и его отблески путались в волосах Лизы, зажигая их нечестивым огнем. Длинная темно-синяя рубашка казалась почти черной по контрасту с белой чайной парой, стоящей перед девушкой. В чашке темнел чай, а на блюдце виднелся раскрошенный пирог с оранжевыми вкраплениями.

— Все бы ничего, но моего отца-полицейского как раз вызвали разбираться с хулиганским поведением не слишком трезвой компании… и, конечно, папочка понятия не имел, что столкнется нос к носу со своим непутевым отпрыском, вылезающим из-под стола. Наверное, моя счастливая звезда в тот день взяла выходной.

— И что было дальше? — Вальтер с полустоном-полусмешком закрыл лицо ладонью.

— А дальше, — продолжила Лиза, каким-то неведомым чудом сохраняя серьезные интонации, — ему хватило бесстыдства оштрафовать меня на пять фунтов и предписать неделю исправительных работ. На их с мамой огороде. С тех пор я и не ем морковь.

— Конечно, ты предупреждала, что история трагична, но чтобы настолько… — Отхохотавшись, Вальтер отодвинул в сторону морковный пирог на изящном блюдце и с ухмылкой пояснил: — Из солидарности. Еще чаю?..

— Непременно. Чай — английская религия. Еще пара чашек, и мы можем отправляться в Индию на повторное завоевание умов и сердец. Без территорий, кому нужны их территории. — Лиза наклонила сливочник над своей чашкой и щедро разбавила чай молоком. — А ты как развлекался в студенческие годы?..

— Ох… — Вальтер отхлебнул из своей чашки и слегка виновато потер переносицу, где бугорок напоминал о давнем переломе. — …В основном бил морды. Я тогда как раз увлекся боксом.

— Очень по-британски, — с улыбкой одобрила Лиза, поднося к губам чашку. Вальтер засмотрелся на то, как изящно, естественно она держит в пальцах тонкий фарфор (и откуда на брутальной кухне Бруно вообще нашлись традиционные чашки?..) и решительно задвинул подальше мысль, нехорошим червячком подтачивающую атмосферу: как долго будет длиться эта спокойная, почти домашняя передышка?..

Он постарался незаметно взглянуть на часы над головой Лизы, но, мысленно отметив время, натолкнулся на ее понимающий, серьезный взгляд.

— Твой гость скоро придет?

— Еще полчаса, — со вздохом отозвался Фрилинг, бросая попытки казаться расслабленным. — Надеюсь, Фил вернется… думаю, им найдется, о чем поговорить.

— С кем?.. — Только что атмосфера была дружелюбной, почти сердечной, а вечернее солнце, казалось, наполняло кухню теплом, — но, стоило из теней коридора соткаться Филиппу, как по полу ощутимо потянуло холодком.

Вальтер поежился и украдкой бросил взгляд на Лизу; лицо девушки в одночасье лишилось всякого намека на веселье, она словно сжалась в комок, обхватив ладонями чашку.

Лиза боялась МакГрегора. Но и сам Фрилинг больше не был уверен, что старый друг — тот, чьим решениям и словам можно доверять безоговорочно…

— Я жду одного человека, — отозвался Вальтер, подозрительно оглядывая взъерошенные волосы МакГрегора. — Ты что, гонял без шлема?

Филипп ответил выразительным взглядом, не сделавшим абсолютно ничего, чтобы развеять недоверчивость Фрилинга; лишнее напоминание о сверхъестественных способностях друга не пришлось ко двору.

— Ну да, ну да, сверни себе шею на повороте, — пробурчал он, наблюдая, как Филипп подходит к окну, подставляя лицо последним лучам умирающего солнца. Лиза постаралась как можно незаметнее отодвинуться на край стола, и Вальтер обескураженно вздохнул: — И тогда мы все точно победим в этой непонятной заварушке…

— Бери выше, парень. В этой войне. — Для грузного мужчины не первой молодости Рамон Рохо умудрялся быть на удивление бесшумным. Приветственно шевельнув ладонью, Фрилинг покосился на Филиппа — и с томительным ощущением надвигающейся беды отметил, что тот так и не обернулся.

МакГрегор поднял руку, дотронувшись кончиками пальцев до оконного стекла, и отстраненно проследил путь последнего угасающего солнечного луча.

— Рохо… — его голос показался Вальтеру незнакомым. — Неужели Десперадос решили позвать тебя назад?

Фрилинг едва заметно поморщился: из всех возможных причин… лучше бы Филипп и в самом деле отвесил дежурное оскорбление про переполненный ад.

— Не имею чести быть знакомым. — Рамон расшаркался перед Лизой и вскинул брови, когда она сначала взглянула на Вальтера и лишь затем решилась назвать свое имя. — Осторожность — похвальное качество, но я был уверен, что вы предупреждены о моем приходе.

— У меня не было времени предупредить, — почти с вызовом отозвался Вальтер. Его злила реакция друга, пусть он и понимал, откуда растут корни у его ледяной, иррациональной ненависти.

Но нет, это не Рохо участвовал в том нападении у церкви. И это не Рохо был виноват в смерти Бруно…

И Фрилинг по-прежнему считал, что пришло время оставить позади старые разногласия — и начать договариваться по-новому.

— Что тебе надо? — бросил через плечо МакГрегор.

— Да, хорошее логово оборудовал себе старый Волк… — Рамон по-прежнему уклонялся от прямых ответов. Он прошелся по кухне, остановился, заложив руки за спину, перед стеной, на которой висела одна-единственная фотография — молодой Бруно с мальчишкой на фоне каких-то зарослей. — …Знал бы ты, мальчик, сколько раз я в деталях разбирал план, как врываюсь сюда со своими Отчаянными, учиняю расправу — над ним, над всеми, кто окажется под этой крышей. И, знаешь, у меня были реальные шансы провернуть все это… Были же реальные шансы, да.

Филипп наконец обернулся; ожег Рамона Рохо бешеным взглядом человека, который наконец-то нашел точку приложения для своей застарелой ненависти.

— О, какой взгляд, — недобро усмехнувшись, протянул Рохо. — Ты, пожалуй, готов убить меня за сказанное, так?.. А знаешь, я хорошо помню этот взгляд, Волк так смотрел на тех, кому остались жить считаные минуты. Это у тебя от него, от отца. И неважно, что не родного, тут дело не в крови. Ты был для Хорста больше чем просто сыном.

— Не смей говорить о нем, — прорычал МакГрегор, сжимая кулаки. Вальтер с удивлением наблюдал, как Филипп, холодный и по-шотландски сдержанный, в одночасье превращается в совершенно сорвавшуюся с цепи версию самого себя. Каждое слово, сказанное Рохо, попадало в цель, не имея явного намерения оскорбить, но тая в себе какой-то глубинный, не видимый окружающим смысл.

— В ту ночь в Шотландии он увидел в тебе отражение себя. — Рамон отбросил фальшивую иронию, как отбрасывают уже сослужившую свою службу затертую маску на исходе карнавала, и в хищном оскале старого испанца сейчас проглядывала какая-то глубоко укоренившаяся боль. — Ты удивлен? Удивлен, что я так много знаю? Ты ведь совсем не помнишь меня, мальчик... Ведь когда-то я и Хорст, можно сказать, были в одной стае. Мы колесили под одними флагами, носили одни цвета. Нас связывали дела, не самые светлые, но необходимые для выживания в этом сволочном мире… — Вальтер, наконец сообразивший, о чем говорит бывший глава Десперадос, чуть не сверзился со стула, изумленно взглянув на Рохо. Но тот смотрел только на Филиппа, а МакГрегор — молчал. — И та смерть на парковке — мелочь в сравнении с тем, что мы творили до и после, уж поверь мне. Но в итоге наши пути разошлись...

— Ты был под началом Бруно Хорста?.. — Вальтер все-таки не сдержался, ему нужно было подтверждение. — Но тогда — зачем все это?..

Рохо усмехнулся, и в этот раз в его смехе прозвучал явственный оттенок горечи.

— Не вспомню уже даже, из-за чего мы воевали все последние годы. Пожалуй, в какой-то момент желание пустить кровь конкуренту стало привычкой. — Он шагнул в сторону, остановившись в каком-то полуметре от Филиппа. — И вот я в волчьем логове… только вот самого Волка уже нет. И знаешь, что иронично, мальчик? Без Волка не стало и меня.

Рохо слегка наклонил голову, всматриваясь в лицо МакГрегора, и только сейчас Вальтер заметил, как побелели пальцы, крепко сжатые в замок за спиной старого байкера.

— Нет Рохо, грозы Берлина, Numero Uno, главного среди Отчаянных, — его голос упал до шепота, как будто Рамон разговаривал сам с собой. — У тебя забрали отца, а у меня — достойного противника. Моего друга, моего врага, моего соперника… Наша ненависть, наши враги — мера того, что мы есть, ведь так?.. И вот, вместо того чтобы стать властелином Берлина, я превратился в изгоя, у которого больше нет даже права на месть. Кому мне мстить?..

Филипп, молчаливый, всей своей силой воли скрутивший в тугой комок владевшее им бешенство, наконец-то разомкнул губы:

— Сразись за меня. И узнаешь, кому нужно мстить.

Воцарилась тяжелая, полная глубинных течений тишина. А затем Рохо, пристально смотревший на Филиппа, отступил на полшага назад, машинально занося руку для того, что Вальтер с недоверчивым ужасом опознал как крестное знамение.

Фалег рассмеялся, не отрывая взгляда от Рамона Рохо, и рука того замерла на середине движения.

— Domine, libera nos…[2]

— Не бойся. Я не тот, кого тебе следует бояться, — странным образом от этих слов, сказанных тихим, ровным голосом, по спине Вальтера продрали ледяные мурашки. — Я знаю, кто настоящий враг.

— У Рохо есть осведомитель в Десперадос. — Вальтер положил руку на плечо Лизы, на мгновение ободряюще сжав пальцы, и был вознагражден признательным взглядом. — Фил, ты ее знаешь. И, как я понял, она рассказала много интересного…

— Говори, — короткое слово звучало приказом.

— Мои ребята, Desperados, — Рохо заговорил — не без усилия, завороженно уставившись в лицо Филиппа, словно он больше не узнавал собеседника. — Они не те, что были раньше. Часть их… уже не тут.

— Они изменились? — хищный интерес в голосе Филиппа лишь добавил Вальтеру общего ощущения жути. Он уже слышал от Рохо о его подвигах на ниве спасения Отчаянных, но одно дело было слышать рассказы старого врага в темной аллее, где не горели фонари, и совсем другое — делать это на кухне Бруно Хорста, глядя в лицо его приемному сыну и понимая, что того, пожалуй, тоже не мешало бы как следует вымочить в святой воде.

— Они боятся святой воды и креста. — Выражение на лице Рохо не слишком подходило образу главы Десперадос; он нашарил под собой стул и кое-как, больше не стараясь сохранить достоинство, повалился на сиденье всем своим весом. — И это оружие, которое мы украли со склада по наводке ваших Ангелов, оно… ненормальное.

— «Арженте» у тебя с собой, — голос Филиппа звучал слишком уверенно для простой догадки, и этот незамысловатый факт дал Вальтеру пищу для понимания метаморфоз в его поведении. Наверняка МакГрегор сразу же почувствовал, что Рохо притащил с собой оружие, действующее на него подобно яду.

Вместо ответа Рамон нарочито медленно полез в карман куртки и так же не торопясь вытянул оттуда серебристый пистолет. Перехватив его подобно ножу, рукоятью вперед, Рохо протянул оружие Филиппу.

— Я посмотрю на него… с той стороны, — проговорил МакГрегор, стиснув зубы. Он все-таки взял «Арженте» в руки, но было видно, что прикосновение к пистолету причиняет ему почти физическую боль. — Вальтер?..

— Готов, — с тяжелым вздохом сообщил Фрилинг, стараясь внутренне примириться с тем, что ему предстоит. Он ободряюще сжал пальцы Лизы, вцепившейся в его ладонь мертвой хваткой при намеке на очередной поход в астрал, и кивнул на Рохо. — А он?..

— Пусть останется. Если, конечно, не начнет поливать нас святой водой, как своих подчиненных, — Филипп фыркнул, иронично покосившись на Рохо, но тот уже взял себя в руки.

— Сомневаюсь, что в твоем случае это подействует. Ты ведь всегда был религиозным, мальчик?.. Как это вяжется с… — Рамон наглядно повел рукой вокруг, — …со всем происходящим?

— Был. И остаюсь, — негромко проронил Филипп, двинувшись с места. — Все, что происходит, свершается по Его воле.

Он вышел в коридор, ведущий к залу, и уже оттуда позвал:

— Пойдем.

***

…Многое можно было сказать о Рамоне Рохо, и Вальтер Фрилинг, годами бывший свидетелем байкерских уличных войн, без сомнения, мог внести свою лепту в рассказы о лидере Десперадос — но сейчас, когда внезапная прихоть Филиппа заставила Рохо оказаться стражем астрала, Вальтер мог лишь радоваться его молчаливому, солидному присутствию за своей спиной.

Что-то такое было в его тяжелом, уверенном взгляде, в том, как спокойно Рохо выложил перед собой длинный нож, в деловитой, тщательной подготовке мелового круга, замкнувшего в кольцо всех присутствующих в центре зала; Вальтер не мог отделаться от ощущения, что Рамон точно знает, что и как нужно делать, — и, несмотря на всю историю прошлой вражды, терпеть его присутствие было бесконечно легче, чем турбулентное, драматичное поведение Габриэль.

Лиза, невольная заложница ситуации, случайная помощница и терпеливая свидетельница, сидела на диване, подобрав под себя ноги, и с тщательной скрываемой тревогой наблюдала за приготовлениями.

МакГрегор, единожды решив довериться Рохо, кажется, бросился в омут целиком — и не обращал никакого внимания на поведение бывшего лидера Десперадос. Старинный римский меч, тщательно вычищенный и тускло блестящий в свете свечей, расслабленно лежал на его колене, а сам Филипп полусидел посреди зала в причудливой позе, больше всего напоминающей Фрилингу средневекового рыцаря в момент принесения клятвы вассальной верности.

…Кому мог служить демон?

Все, что видел и слышал Вальтер, все больше убеждало его в том, что Филиппа нельзя было считать абсолютным злом. Его глубокая религиозность, с самого детства пронизывающая всю его жизнь, никуда не делась; святая вода и слова молитв не имели над ним власти — и, пожалуй, это лишний раз подкрепляло странный, почти иррациональный вывод: Тот, кто сверху, позволял демону вести свою игру.

— Я готов, — сообщил Вальтер, убедившись на всякий случай, что Лиза находится на разумном расстоянии и от Филиппа, и от Рохо. Конечно, все, что он знал о лидере Десперадос, убеждало Фрилинга в том, что опасаться не стоит… но жизнь была слишком непредсказуемой вещью, и пистолет Вальтера нашел свое место в кармане длинного бежевого кардигана, в который куталась Лиза.

— Пошли, — по-простому отозвался Филипп, и мир расплылся, закружившись водоворотом красок и образов.

В этот раз пустыни не было; вокруг простиралась широкая, поросшая травой холмистая местность, на периферии которой маячили темные пятна деревьев, постепенно переходящие в густой лес. Горизонт скрывала пелена серого тумана, в которой терялись холмы и леса; свет, рассеянный и не слишком яркий, словно растворялся в этой дымке, создавая ощущение вечных сумерек.

Оглянувшись, Вальтер увидел позади, на расстоянии где-то в сотню шагов, костры лагеря; здесь, за его спиной, сумерки были еще гуще, почти переходили в ночь, и огни костров казались единственными светлыми пятнами во мраке.

— Это наша армия?.. — уточнил Вальтер, приглаживая ладонью шерстяной плащ, свисающий с плеч. Он всегда думал, что в потустороннем мире — в астрале?.. — не может стать холодно или жарко, но сгущающийся мраком вечер казался зябким настолько, что хотелось закутаться в плащ.

— Да. — Филипп нетерпеливо отбросил в сторону край алого плаща, повернулся и стремительным шагом направился к лагерю. Дымка, ластившаяся к его ногам покорным зверем, сгустилась, уплотнилась, обретая форму; мгновение — и силуэт то ли волка, то ли собаки прянул вперед, догоняя, но при этом держась чуть поодаль.

— Что за?.. — Вальтер шарахнулся в сторону, рефлекторно хватаясь за меч; мимолетная мысль, что это становится естественной реакцией, не была приятной.

— Вы знакомы. — Филипп с легкой усмешкой покосился на него через плечо, но не остановился. Призрачный силуэт убрался вперед, обогнав обоих; нападать он не пытался и, кажется, особой опасности не представлял. Но вот то, что таилось позади...

Вальтер взглянул в сторону тонущего в дымке леса и заторопился вслед за легатом; оставаться в одиночестве на краю тумана казалось ему очень, очень плохой идеей.

Дозор на краю лагеря заметил их одновременно, и оба легионера тут же отсалютовали Филиппу, одновременно опускаясь на одно колено в заменяющий траву мутный зеленый туман.

— Легат, — синхронно выдохнули дозорные, и Вальтер сбился с шага, вытаращившись на легионеров.

Одним из них был Франк, облачение которого было причудливым гибридом между кожаной одеждой байкера и облачением римского воина; острие его копья слегка светилось, теряясь в розовато-красной дымке, но взгляд светлых глаз был знакомым, твердым и ясным.

Второй… вряд ли для этого существа подходило иное определение, помимо уже набившего оскомину «демон». Деформированное, пересеченное глубокими черными шрамами лицо глядело светящимися зеленоватыми глазами прямо Фрилингу в лицо; тонкий безгубый рот растянулся в полуухмылке, и длинный раздвоенный язык на мгновение показался и исчез, заставив Вальтера со свистом втянуть воздух.

— Привыкай, — без малейшего сочувствия хмыкнул Филипп, небрежно кивнув патрулю.

Вальтер ошарашенно мотнул головой и вновь зашагал за легатом в сторону большой палатки, явно заменявшей ставку.

Приглядевшись к попадающимся на пути патрулям и легионерам, Фрилинг убедился, что увиденное не было единичным случаем: добрую половину легиона составляли невообразимые твари, которых сложно было бы выдумать при помощи обычной человеческой фантазии. Терпения Вальтера хватило на каких-то пару минут, после которых его прорвало:

— Почему они такие?.. Не люди?

— Они люди, — холодно отозвался Филипп, не слишком одобрительно покосившись на своего центуриона. — Просто здесь все выглядят так, как… заслужили. Такими, какие они есть.

— Это многое объясняет, да, — буркнул Вальтер, исподволь приглядываясь к своему легату. Но нет, Филипп не обнаруживал никакого стремления отрастить с десяток щупалец и раздвоенный язык, а к тому, что темнота вокруг него периодически мерцала вспыхивающими и тут же затухающими искрами, было не так сложно привыкнуть, как к скелетным пальцам легионера на входе в палатку.

— Не обращай внимания. Это не физический мир, — отстраненно посоветовал Филипп. Он откинул полог палатки, и призрачный силуэт волка улегся у порога за спинами друзей. — Мне нужно посмотреть на это оружие здесь…

Задвинув гладиус в ножны, МакГрегор извлек из-за пояса пистолет, и Вальтер недоуменно нахмурился на уже знакомое «Арженте»: по контурам пистолета словно лилось зеленое пламя с вкраплениями ртутного, переливающегося всеми цветами радуги металла.

— Что это?..

— Сейчас узнаем. — Филипп разжал пальцы, и пистолет завис в воздухе перед ним, равномерно поворачиваясь по своей оси. С пару секунд ничего не происходило, затем что-то тихо щелкнуло во внутреннем механизме оружия, и его детали разомкнулись, словно разделенные неведомой силой; Филипп протянул вперед руку, взяв из воздуха тонкую прозрачную пластину, которой не было места в стандартном устройстве пистолета. Оказавшись в пальцах легата, пластина вспыхнула зеленым огнем, и на ней проявились символы и знаки, совершенно не знакомые Вальтеру.

— Это какое-то проклятье?

— Нет, — ответил Филипп, прищурившись на догорающий в его руке элемент «Арженте». — Заклинание, позволяющее смертному причинить вред духу. Умно, пожалуй, но теперь я понимаю, почему он сам ни разу не пробовал выстрелить в меня… Тем не менее опасно.

— Но зачем ему?.. Насколько я понял, он не может убить тебя. — Вальтер пытался уложить в голове все, что ему было известно об «Арженте» и Даниэле Ферле, но пазл не желал собираться в хоть какое-то подобие логичной картинки. — Но и никто другой не может, верно?

— Не может, — отстраненно сказал Филипп, опуская руку. Части пистолета не упали с грохотом, как подсознательно ожидал Вальтер, а попросту растворились в воздухе вместе с догоревшей пластиной. — Здесь есть что-то, чего я еще не понимаю…

— Поправь меня, если я ошибаюсь. Если он убьет тебя там, дома, то — что?

— Он просто освободит мой дух. Пройдут века, и я приду на землю вновь, в свою очередь, — голос принадлежал его другу, но слова были за гранью понимания и за пределами возможного; Вальтер поежился и попробовал вновь:

— А если он убьет тебя здесь?

— Не может. Здесь я в своем праве. — Фалег хищно оскалился, повернув голову к простирающейся за входом в палатку ночи. — Он первым начал войну. Полная победа невозможна ни для кого из нас, но он все еще может попытаться взять верх, сместив баланс в свою сторону. Мои легионы, мои сторонники, мои друзья… они смертны.

— А, так он просто хочет побольнее тебя уколоть, — пробормотал Вальтер, которому показалось, что на горизонте наконец-то замаячило понимание. — …Нет слов, чтобы выразить, как это меня утешает.

— Легат, — на пороге появился давешний демон, блеснув зеленым ядовитым взором в сторону Вальтера. — Они начинают маневры.

Филипп кивнул и повернул голову к Вальтеру.

— Отправляйся на разведку. Посмотришь, на что это похоже.

— Слушаю, мой легат. — Фрилинг изо всех сил постарался изобразить невозмутимое выражение на лице. Демон испарился, опустив полог палатки, и Вальтер не удержался от парфянской стрелы в сторону друга: — Слов нет, как меня утешает твоя вера в мои способности… не говоря уже о заботе о безопасности.

— Вальтер… — На лице Филиппа мелькнуло выражение, которое вполне можно было бы назвать беззащитным. — Как ты думаешь, куда будет направлен первый удар?.. Естественно, в ставку. Он не может меня убить — но может ранить, обездвижить, захватить в плен, заставить страдать тысячелетия и эоны, потому что я окажусь в полной его власти, не способный даже умереть, чтобы уйти от мести. Никто не вмешается, потому что я сам, по своей воле нарушил один из фундаментальных запретов и теперь не могу просить справедливого суда. Ты думаешь, он не воспользуется этим?..

— Ты не называешь его по имени. — Вальтер поежился, смотря на друга совершенно новыми глазами.

— Назвать — означает «позвать», — легко откликнулся Филипп. Он прошелся по палатке, устало провел ладонью по лицу и вновь обернулся к Фрилингу. — …И еще. Я не заставляю тебя быть здесь. Одно слово — и ты вернешься назад, будешь в безопасности, рядом с Лизой. Просто скажи.

— …Ну уж нет. — Вальтер упрямо мотнул головой, подарив другу слабую улыбку — одним уголком рта. — Чтобы ты всю оставшуюся жизнь считал меня крысой?.. Да пошел ты, МакГрегор.

— Вали в дозор, центурион, — беззлобно бросил легат. — И только попробуй там сдохнуть, с того света достану.

Почему-то угроза больше походила на обещание.

Оставшись наконец в одиночестве, Филипп откинул полог палатки, чтобы убедиться, что рядом в пределах видимости нет ни Вальтера, ни Бруно. Туманный зверь, лежащий у порога, повел ушами, взглянув на хозяина янтарными глазами, и Филипп наклонился, позволив себе на мгновение утопить пальцы в шерсти своего стража.

Пусть только здесь, только сейчас…

Он смотрел, как существо, похожее на волка, обретает четкие и явные очертания; не сразу, но проявился и чистый белый снег жесткой шерсти, и черные, как ночь, отметины на морде.

— Прости, Мара.

Еще одна жертва в тысячелетней войне. Еще одна, кому он смог дать лишь погребальный костер на заднем дворе дома Бруно и посмертие, в котором не будет покоя.

Но что, если это — осознанный выбор?..

В янтарных глазах зверя таилась улыбка, мудрая и отчасти насмешливая.

Франк, вернувшийся с патруля, стоял поодаль от палатки в паре с другим, смутно знакомым легионером, и лишь когда тот повернулся, чтобы отсалютовать легату, Филипп узнал в нем покойного Курта.

На мгновение закрыв глаза, Фалег поднял руку и ответил на приветствие; затем отступил назад и позволил пологу упасть, заглушив звуки лагеря.

Пройдя на середину палатки, он вытащил из ножен гладиус и, крепко сжимая рукоять в побелевших пальцах, позвал:

— Офиель.

Порыв ветра, неожиданно теплый и пахнущий морем, ворвался в палатку, поколебав пламя факелов. Вихрь принес с собой клоки тумана, вихрем закрутившиеся прямо перед Филиппом и на глазах сконденсировавшиеся в антропоморфный силуэт.

— О, ты рад меня видеть?.. — Тонкие, ироничные брови человека, удивительно похожего на Даниэля Ферле, взметнулись вверх при виде обнаженного меча в руках Филиппа.

— Не то слово, — в ответных словах сквозил сарказм. — Что ты задумал?..

— О, как обычно. — Офиель отступил на шаг назад и уклончиво помахал в воздухе ладонью. — Интриги, обманные маневры, предательство… все то, за что ты так меня любишь. Не так ли, мой верный, глупый, прямодушный враг?.. Ведь ты по-прежнему бьешься честно, веришь на слово, стоишь в первых рядах?.. Только абсолютный глупец может ничему не научиться за несколько тысячелетий противостояния… правда, Фалег?..

— Все так же строишь коварные планы без конечной цели?.. Только такой, как ты, может продолжать свои игры — лишь ради самих этих игр. Не надоело? Давай я тебя убью и похороню с почестями, а, Лукавый? — Филипп с издевательским ожиданием взглянул на собеседника.

— Избавь, — фыркнул Офиель, оскорбленно прикрыв глаза.

— Жаль, — вздохнул Фалег и нарочито медленно провел пальцами по лезвию меча. — Пожалуй, это бы доставило мне удовольствие. Вполне человеческое.

— Не обманывай себя, — фыркнул его враг, сладко потягиваясь неожиданно эротичным движением. — Без меня твоя так называемая жизнь попросту потеряет смысл. Кстати, об удовольствиях...

— Забудь! — Филиппу резко перестало нравиться дразнить Духа Иллюзий.

— Тебе еще не надоело мне отказывать? — Он внезапно подался вперед и оказался рядом с Филиппом. Тот вздрогнул и отшатнулся, но руки противника легли ему на плечи, и Офиель лукаво прошептал: — Сдавайся, враг мой.

— Прекрати! — рявкнул Фалег, резким движением вздернув меч к горлу насмешника.

— Я все еще могу менять пол по желанию, — невинно поднял брови Офиель. — Может, в облике женщины я понравлюсь тебе больше?..

Из туманной дымки внезапно накатило воспоминание о женщине в офисе «Флемаля», неуловимо похожей на самого Даниэля светловолосой Марлен, роботе с глазами грешницы. Неужели?..

Волна тошноты случилась неожиданно.

— Ты мне можешь понравиться только в могиле. Я получу неземное удовольствие, созерцая твои кости, обглоданные моими волками, — огрызнулся Филипп, внутренне холодея.

Марлен. Марлен и Десперадос.

Рохо должен об этом узнать.

Чужое горло под его мечом обратилось в дымку, пропало, чтобы проявиться где-то еще; Филипп бездумно, повинуясь лишь инстинкту, занес гладиус над головой, проворачивая лезвие, и не удивился, встретив сопротивление воздуха под рукой.

Офиель упал на пол лицом вверх, раскинул руки и рассмеялся своим звенящим серебристым смехом.

— Человек или демон, ты все тот же. Знаешь, я скучал.

— Знаешь, я нет. — Фалег без улыбки смотрел, как развеивается клочьями тумана силуэт его давнего врага.

[1] Забери меня, ядовитая луна,

Я ждал этого всю свою жизнь.

Я готов (англ.)

[2] Господи, избавь нас… (лат.)

Аркан XIX. Солнце

Аркан XIX — Солнце

Live,

You're only here once, so do it well.

Find your own way to rise up and

Give 'em hell.

Shinedown, Energy[1]

Вне места, вне времени

Сразу за палаткой ставки Вальтер буквально по щиколотку утонул в густом тумане, змеившемся под ногами и проблескивавшем зеленоватым свечением среди плотных завихрений дыма.

Казалось, что лес — со всей его жутковатой, мрачной угрозой — стал еще ближе; Фрилинг уже начал понимать, что ощущения физического мира не имеют никакого отношения к этому месту посреди нигде, но с привычкой доверять своим глазам было сложно расстаться сразу.

Тащившийся позади змееголовый легионер не добавлял общей уверенности, как и бодрого настроя; Вальтер с трудом сдерживал навязчивое желание оглянуться, чтобы проверить, не готовится ли тот исподтишка плюнуть в спину ядом.

— Да ладно тебе, — с усмешкой покосился идущий рядом Франк. Форма легионера, сначала казавшаяся непривычной, на удивление органично облегала его тело, заставляя думать, что где-то в прошлой жизни, возможно, для него было вполне естественным носить подобное облачение. — Нис не склонен кусать союзников.

— С-смешшшно, — с присвистом отозвался змееголовый, изящно подставив кончик хвоста (хвоста?!..) под ноги Франку. Бывший байкер с шумом грянулся о поросшую травой и мхом кочку и тут же перекатился вбок, замысловато ругаясь.

— Говоришь, не кусается? — Вальтер, не думая, протянул ему руку; Франк ухватился за нее и встал, недобро покосившись на Ниса.

— Еще раз так сделаешь, зубы выбью, — пообещал он союзнику. — Хочешь плевать ядом через дырку?

Змееголовый оскалился безгубым ртом, и Вальтер поспешил вмешаться, пока перепалка не заставила обоих спорщиков забыть о задании:

— Почему лес так близко? И вообще, почему — лес? В прошлые разы была пустыня…

— Потому что это все — битва воль, — на удивление разумно отозвался Франк. — Наш легат любит простую, понятную и ровную пустыню, а его враг — обожает запутанный рельеф. Ну, МакГрегор всегда любил бить морды по-простому, не заморачиваясь на интерьер…

— Это да… — пробормотал Вальтер, которого неприятно покоробило упоминание о друге в прошедшем времени. Легат — был здесь и сейчас, но МакГрегор — остался там, в прошлом, вместе с его неожиданным юмором и склонностью к случайным приключениям.

Присмотревшись, Фрилинг понял, что в словах Франка и правда было рациональное зерно: туман чуть расступался с каждым шагом в сторону леса, и становилось видно, что полоса деревьев уходит ввысь, в тонущие в дымке горы. У подножия темнела извилистая полоса реки, но вездесущие синие сумерки не давали толком рассмотреть ее начало и конец.

— И сколько часов мы будем пробираться через это?.. — обескураженно пробормотал центурион. — Нужно было послать всадников…

— Кавалерия много не сделает, там же чаща непролазная, — хмыкнул Франк, бросив оценивающий взгляд в сторону гор. — Эй, ты же германец, леса должны быть твоим родным местом. Говорят, легат когда-то усмирял Германию?..

— Я слишком по-римски одет для подобного, — кисло отозвался Вальтер, наглядно обводя рукой свои доспехи и обувь. — Дай шкуру медведя, и я туда полезу. Возможно.

— Расссссстояния обманчивы, — прошипел змееголовый, с неподдельным весельем покосившись на Фрилинга.

Вальтер запоздало сообразил, что понятия не имеет, на каком языке на самом деле говорит змееголовый, — в ретроспективе вспоминалось, что Филипп, кажется, отдавал приказы на латыни, но это ничуть не мешало его понимать. Астрал оставался мистическим, сверхъестественным местом, и, очевидно, его законы не подчинялись обычной логике.

— Не хочется соглашаться, но змеюка права, — фыркнул Франк. — Я уже говорил, что это — битва воль?..

— Ладно, понял, — буркнул Вальтер. — И вообще, где субординация, легионер?

— Виноват, — к удивлению Фрилинга, действительно покаянно отозвался Франк. Змееголовый испустил длинный шипящий свист, очень похожий на смех.

— Пошли, что ли, — по-простому скомандовал свежеиспеченный центурион и первым нырнул в переплетенные заросли нижнего яруса леса.

Действительно, разведка в зеленоватом тумане лесной чащи лишь на первый взгляд казалась невозможной: на деле — деревья исчезали за спиной, уступая место все той же вездесущей мгле, а мрачные, тянущие ветви к темному небу лесные гиганты и кустарники на деле оборачивались призрачной дымкой, стоило дотронуться до них ладонью.

С каждым шагом Вальтер все больше терял ощущение реальности. Он покосился влево, на тенью следовавшего за ним Франка, но вместо этого натолкнулся с размаху на ярко-зеленый, немигающий взгляд змееголового легионера.

— Страшшшшно? — осведомился тот, как бы невзначай умещая когтистую руку на правое бедро, где виднелась рукоять гладиуса.

— Смотрю, чтобы вас никто не сожрал в этом тумане, — в тон отозвался Вальтер. Нис все еще смеялся своим щекочущим кожу смехом, когда троица наконец-то вывалилась из чащи на опушку, и перед ними открылся вид, равного которому не было, пожалуй, нигде.

— Обалдеть, — пробормотал Франк и судорожно сглотнул, повернув голову к центуриону. — Фрилинг, как думаешь, это фантазия легата — или того, второго?..

— На Фила не похоже, — слабо отозвался Вальтер, постепенно отходя от шока.

Перед ними высилась гора — не лесистая, почти голая, покрытая лишь зарослями кустарника и все тем же вездесущим зеленоватым туманом, сползающим с нее длинными плотными полосами. На верхушке горы, и без того вполне подходившей под расхожее понятие «господствующая высота», высилась крепость.

…Попадись ему нечто подобное среди доломитовых Альп, Вальтер бы с ходу опознал лишенное подступов и грозно ощетинившееся укреплениями строение как римскую крепость. Вот только ничего римского в представшей их взглядам цитадели не было и в помине.

Матовый черный камень, в густых фиолетовых сумерках иногда мерцавший серебром, казалось, вообще был уложен без малейших признаков раствора: просто — как будто кто-то с силой впечатал друг в друга каменные блоки, притирая их до исчезновения малейшего зазора. Бойницы, длинный крепостной вал, тяжелые кованые — конечно же, тоже отливающие тем же самым серебром, несмотря на иной материал, — ворота… Фрилинг запрокинул голову, пытаясь рассмотреть развевающийся над крепостью флаг, но ломаные линии на сером фоне не сливались ни во что знакомое.

— Ну, крепость мы нашли, — задумчиво пробормотал Франк, сощурившись на флаг. — Дальше что, центурион?..

— Посмотрим поближе, — определился Вальтер, решительно прогоняя неприятный холодок сомнения. Что-то говорило ему, что к этой цитадели не стоило подходить слишком близко… но как иначе понять, с чем они имеют дело?..

— Поползем?.. — почти без характерного шипения осведомился Нис. Действительно, местность была практически открытой, пусть полумрак и кустарники и могли сойти за какое-то подобие завесы.

— Поползем. Тихонько, скрытно, бесшумно. Аки змий в саду. — С чего Фрилинга потянуло на библейские аналогии, он и сам не знал, но оба легионера почти одновременно хмыкнули. — Плюхнулись, парни, на счет три. Один…

До трех он считать не стал, все трое одновременно опустились в траву и поползли до ближайшей купы кустарников, способной послужить аванпостом.

— Итак… — Вальтер тихо пробормотал себе под нос, больше для наглядности, чем ради хоть какой-то необходимости. Да и если быть до конца честным, ему просто хотелось услышать звук собственного голоса — призрачная, неестественная тишина давила на нервы сильнее звуков битвы. — Крепость. Река у подножия горы…

— Ров, — кратко уточнил Нис, на мгновение сощурив свои жутковатые глаза.

— …Ров, — не стал спорить с Нисом Вальтер. — А где дозоры? Разъезды, разведка, охрана?

— Накаркал!.. — Рядом тихо чертыхнулся Франк, почти полностью скрытый буйной зеленью кустарников. — Смотрите на крепость.

Действительно, безлюдная тишина, царившая на вершине оборонного вала, сменилась движением. Вальтер увидел фигуры людей — и существ?.. — на площадке над воротами. Огни факелов резко высветили одетых в белое мужчину и женщину, стоявших рядом, но все же на некоем настороженном расстоянии друг от друга.

— Это он, — уверенно сказал Франк. — Враг легата.

Старый соратник по Ангелам Ада упорно не называл Филиппа по имени — но действовало ли оно здесь, это имя?.. И можно ли было назвать вслух то, другое, которым владыка призрачных легионов именовался здесь? Вальтер не был уверен, что стоит.

— А рядом кто?.. — негромко бросил он в сторону Франка. Женщина, гордо и прямо стоявшая рядом с демоном в белом (почему-то раньше Вальтер думал, что силы зла предпочитают черное) греческом хитоне, была облачена в длинное струящееся одеяние такого же чистого белого цвета; ее волосы, темные и слегка вьющиеся, были убраны в сложную прическу; на запястьях блестело золото. Почему-то Фрилингу даже издалека показалось, что она похожа на Габриэль.

— Без понятия, — донесся ответный шепот Франка. — Центурион, нам лучше убраться. Пока они не… а, чтоб вас!..

За раздосадованным возгласом последовал грохот открывающихся ворот; хозяин крепости наклонился, положив ладони на черные камни, и вперил взгляд в туманные сумерки у подножия холма. У Вальтера осталось неприятное ощущение, что он видит затаившихся в кустах лазутчиков.

— Убираемссссся, — прошипел Нис, первым ничком бросаясь в стелившийся над травой туман.

Ворота открылись полностью, извергнув из себя добрый десяток всадников на черных лошадях; конница не притормозила на склоне, лавиной скатываясь вниз в полном галопе. Под их копытами крошились камни, обрушиваясь с горы стремительным потоком.

Вальтер, рискнувший взглядом на дозор, с упавшим сердцем отметил, что лошади были лошадьми лишь отчасти — их гривы и хвосты походили на клубки извивающихся змей, а раздвоенные копыта безо всяких усилий удерживались на горном склоне. Всадники выглядели еще хлеще: наглухо замотанные в черные хламиды фигуры обладали жуткими глазами цвета расплавленного серебра; их бледные лица не были похожи на лица живых людей.

…Впрочем, живых здесь особо и не было.

— Центурион. — Нис с похвальной настойчивостью обвил хвостом ногу Вальтера, и Фрилинг тяжело грохнулся в траву. — Уходим.

— Нет смысла прятаться. — Сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. — Он нас видел. Хозяин крепости.

Какое-то суеверное чувство мешало Вальтеру назвать вслух имя демона; он был уверен, что оба легионера не зря обходились иносказаниями, упоминая обоих противников.

Фрилинг рывком вскочил на ноги и протянул руку, хватая за плечо Франка.

— В лес! Там не сможет пройти кавалерия!

— Быссстрее!!! — Невесть почему Нис осклабился в ответ на слова Фрилинга.

Лес был все ближе; Вальтер поднажал, краем глаза отмечая, что оба легионера держатся чуть впереди и, значит, успевают достичь убежища. Шаг, еще шаг… он с облегчением перевел дух, окунувшись в спасительный мрак лесной чащи.

— Разделимся, — скомандовал центурион. Положа руку на сердце, он вовсе не был уверен, что демонических коней остановит такая смешная преграда, как непролазная чаща, но почему-то чувствовал себя обязанным сохранять хотя бы видимость спокойствия перед подчиненными.

Легионеры одновременно кивнули, синхронно выполнив маневр расхождения и нырнув под кусты с разных сторон от Фрилинга. Вальтер мрачно кивнул и повторил трюк, оставив позади себя отличную — и очень колючую! — поросль какого-то неведомого растения; хотя бы один из троих должен был добраться до легата, чтобы рассказать ему об увиденном.

Пара минут прошла в тишине; заполошное биение сердца казалось единственным громким звуком в давящей тишине леса. Вальтер оставил позади еще несколько метров, когда где-то слева раздалось злое, почти торжествующее ржание лошадей, тут же, впрочем, перекрытое резкими возгласами всадников.

— Держи!..

— Вот он!

И над все этим — истошный вопль Франка:

— Бегите!..

Вальтер сделал еще шаг — и развернулся, зло чертыхнувшись себе под нос. Конечно, следовало доставить легату информацию, но… он уже привык отвечать за всех, кто был под его началом; последний год в Ангелах выработал у Фрилинга совершенно иное, новое чувство ответственности, и оставить товарища в беде казалось совершенно за гранью возможного.

Нис вырос, словно из-под земли, блеснув своими жуткими зелеными глазами в сторону центуриона.

— Сссспасем?..

— Они могут его убить?.. — Задав вопрос, Вальтер обнаружил, что уже двигается в сторону шума.

— Еще как могут, — змееголовый шелестяще хохотнул, — но ссссначала допросссят.

— Мы им не позволим, — с уверенностью, которой вовсе не чувствовал, заявил Фрилинг. Он скользнул за толстый ствол неведомого дерева, колючками напоминавшего какой-то аналог обыкновенной сосны, и еле слышно бросил Нису: — Готов?..

— Конешшшшно. — Змееголовый выдернул из ножен гладиус и приник к соседнему стволу, практически слившись с его корой. Всадники были совсем близко; откуда-то из-за кустов донесся еле слышный стон Франка, за которым последовал отчетливый звук удара и болезненный, противный всхлип. — Их пятеро.

— Принято, — свирепо отозвался Вальтер, вытянув из ножен тускло светящийся непонятным светом в полумраке гладиус. — Раз, два… пошли!

Им удалась внезапная атака: спешившийся ради пленника дозор изумленно отшатнулся в разные стороны, когда в их гуще оказались двое вооруженных легионеров, яростно выбросивших перед собой мечи. Первые двое умерли почти сразу, растаяв в дым под ошарашенным взглядом Вальтера; еще один, удерживающий Франка, стиснул зубы, удерживая кривой меч у горла пленника, пока двое оставшихся бросились в атаку.

Вальтер парировал удар, мысленно благословляя долгие часы боксерских тренировок и спаррингов с МакГрегором, и врезал противнику хуком слева, практически одновременно вонзая гладиус ему в горло; рядом исполнял что-то похожее Нис, на свой, змеиный манер обвив хвостом ноги противника и тут же всадив ему в грудь меч.

На какое-то время единственным звуком в притихшем лесу, лишенном пения птиц, были предсмертные хрипы умирающих врагов. Вальтер, зачарованно взирающий на то, как тела противников истаивают серым дымом, вливающимся в туман под ногами, не сразу смог вернуться в реальность.

— Ты в порядке?.. — Он повернул голову к держащемуся за горло Франку.

— Вполне, — прохрипел тот. — Спасибо, центурион. Но… следовало меня бросить. Сейчас прибудут остальные.

— Ты мог ссссгинуть, — прошипел Нис, непонятно взволнованный, вытирая гладиус о траву.

— Мог, — с печальной усмешкой согласился Франк, бросив странный взгляд на Вальтера, и тот не удержался:

— Это была бы окончательная смерть?..

— Да. Дальше — тьма внешняя, — с мрачной серьезностью отозвался легионер.

— Тьма и скрежет зубовный? — Излишняя начитанность редко шла на пользу, но сейчас случайные знания пришли на помощь, услужливо предоставив Вальтеру совершенно жуткую картину посмертия после астрального плана.

— Именно. — Франк поежился. — …Убираемся?..

Тишину леса разорвали звуки: топот копыт, треск ветвей, непонятные окрики чужих голосов.

— Да.

Звуки становились все ближе; чей-то меч с противным скрежетом полоснул по стволу, и дерево, казавшееся таким крепким и солидным, обратилось в туман под сталью клинка. Всадники вырвались на поляну, и ближайший занес свой кривой меч над Франком.

Вальтер набрал воздуха и заорал во всю мощь своей глотки:

— Фалег!!!!

Всадники отшатнулись, словно имя имело физический вес, вес мощного порыва шторма. Оба легионера вздрогнули, почти с суеверным ужасом покосившись на своего центуриона. Но Фрилинг, вооруженный собственными выводами, решил, что ситуация требует крайних мер, — и позвал своего легата, будучи уверенным, что названное вовремя имя гарантирует безопасность.

Он не просчитался: ветер обернулся сталью, и голова одного из всадников покатилась под ноги Вальтеру, на глазах истаивая в туман. Второй вытаращил глаза, пытаясь хрипеть, но лезвие гладиуса, с чудовищной силой вошедшее ему в подбородок и пробившее череп, не давало издавать лишние звуки. Еще одно тело рассеялось в туман под ударом клинка, топот копыт уносящегося прочь дозора стих в безмолвии леса, и на поляне остались лишь два легионера, Вальтер — и всадник в алом плаще; лезвие гладиуса в его руках быстро остывало, теряя свой насыщенно-алый цвет в стоячем, влажном воздухе чащи.

Взгляд легата был суровым и недобрым.

— Ты звал, — церемонно, ровно произнес он.

— Мой легат. — Вальтер опустился на одно колено, где-то в глубине души зная, что это правильно, что так и стоит действовать. — Нам нужна твоя помощь.

Холодный, стальной взгляд Фалега на мгновение задержался на Франке и Нисе; затем легат поднес меч к лицу, закрыв им глаза, и произнес:

— Уходим.

Лес, только что угрожающе тянувший черные ветви к небесам, превратился в вихрь серо-зеленого тумана; перед глазами Вальтера мелькнули алые пятна, и он с силой ударился о что-то твердое, отчего пятна сменились искрами.

Приподнявшись, Фрилинг с облегчением обнаружил, что жуткий лес сменился уже знакомым шатром ставки, а он и трое легионеров самым непотребным образом валяются у ног легата, опирающегося о деревянный стол в глубине палатки. За его спиной маячил Бруно, невозмутимо скрестивший руки на груди, поверх серебряных доспехов с гравировкой волчьей головы.

— Докладывай, — властным тоном бросил Филипп.

— Мой легат. — Вальтер перенес весь свой вес на одно колено и оперся ладонью о деревянный пол, положив вторую на рукоять меча. — Противник укрепился в горной цитадели, к которой нет подступов. Дозоры патрулируют окрестности; уязвимых мест мы не нашли.

Филипп молча кивнул, и на его лице не отобразилось ни малейшей тревоги.

— Его сила не в прямом противостоянии. Я возьму цитадель… но опасно не это.

— Мы понесем потери, — отважился заметить Вальтер, впервые взглянув в лицо полководца и друга.

— Для этого и были созданы легионы, — холодно проронил тот. — Лучше здесь, чем в реальном мире.

— Но… — начал Вальтер, сам толком не зная, что хочет сказать. Часть легионов, без сомнения, погибнет… погибнет навсегда, лишившись посмертия, а те, кто выживет, останутся войсками Фалега, навсегда обреченными нести дозор на туманных пространствах астрального плана. — Что он может сделать?..

— Его сила — в обмане. В предательстве, — медленно проговорил Филипп, вперив горящий взор в легионеров за спиной Вальтера.

Бруно сделал пару шагов вперед и опустил руку на плечо Франка, повернув голову к легату:

— Я отвечаю за него.

Филипп молча кивнул, отводя взгляд от побледневшего Франка.

Вальтер задумчиво изучал незнакомое лицо друга. Как, на каких дорогах он растерял все отпущенное ему сострадание, всю человечность, так свойственную тому, прежнему Филиппу?.. И как его глубокая, истовая религиозность сочеталась с этой войной духов — и демонскими легионами под его началом?..

— Вальтер.

Фрилинг вздрогнул, возвращаясь к текущим проблемам.

— Да?..

— Мне нужно, чтобы ты вернулся. Скажи Рохо, что ему надо навестить текущего лидера Десперадос. Марлен. И что она — не человек.

— Я готов, — отозвался Вальтер. Филипп шагнул вперед, положив руку ему на плечо, и — напоследок — негромко, почти шепотом произнес ответ на невысказанный вопрос, которым мучился его друг: — Мне дозволено.

***

…Он вывалился в материальный мир, как ныряют в ледяную воду после парной, — хватая ртом воздух, судорожно пытаясь вдохнуть и одновременно заговорить. Силы, которых было в избытке там, на астральном плане, словно закончились в одночасье, и Вальтер обнаружил, что попросту не может встать с ковра.

Приподнявшись на локтях, он с трудом повернул голову и увидел Рохо и Лизу. Парочка наблюдателей довольно-таки уютно расположилась в креслах — кажется, у Лизы в руках было даже что-то вроде чашки с чаем. Рядом с ней на столике лежал пистолет, который принес Рохо.

Оба совершенно дикими взглядами уставились на Вальтера. Фрилинг перекатился и ухитрился взглянуть назад, себе за спину.

…МакГрегора не было.

Просто — не было. Не было его гладиуса, чей тусклый старинный металл явно намекал на древнее происхождение оружия; не было его самого, и не осталось даже отпечатка колена на густом ворсе ковра — в месте, где должен был бы находиться Филипп.

— И давно?.. — хрипло поинтересовался Вальтер.

— Он только что исчез, — откашлявшись, осторожно заявил Рохо. Он поднялся и, неслышно ступая, обошел вокруг Фрилинга, словно не мог до конца поверить собственным глазам. — Просто — растворился в воздухе.

— А сколько времени вообще прошло? — Мысль, все это время навязчиво скребущаяся на задворках сознания, наконец-то оформилась и вылезла наружу. Действительно, как текло время в астрале?..

— Минут двадцать. — Лиза взглянула на часы, висящие над дверью, и зачем-то уточнила: — Двадцать пять. Вас не было совсем недолго…

Недолго. Вот только в эти двадцать пять минут успешно вписался поход в ставку, долгая разведка, нападение у крепости — и спасение легатом, которого не стоило поминать всуе в прямом смысле слова.

Интересно, он исчез здесь, когда пришел им на помощь там?..

Вальтер тяжело вздохнул и сел на ковре, смирившись с тем, что вставать пока попросту нет сил.

— …Ладно. Здесь что-то происходило?

— Мои ребята встретились с твоими, — хмыкнул Рохо — и насмешливо поднял руку, предупреждая тревоги Фрилинга: — Нет, все нормально, в этот раз они решили сначала поговорить. Быстро выяснили, что делают одно и то же дело, и теперь охраняют дом вместе.

— Хорошо еще, без жертв. Моим было приказано пропустить только тебя. — Вальтер болезненно поморщился, когда при попытке встать его повело в сторону. Лиза вскочила с кресла, чуть не бросившись на помощь, но он остановил ее выразительным взглядом. — Я сам.

— Ох, конечно. Кто я такая, чтобы растаптывать хрупкое мужское эго. — На ее лице расцвела хулиганская улыбка. Рохо открыто захохотал, когда Вальтер сделал шаг вперед и все же споткнулся, чуть не вписавшись носом в ковер; лишь вовремя протянутая рука лидера Десперадос остановила Фрилинга от позорного падения.

— Рука помощи, — без надобности пояснил Рохо. — Итак?..

— Итак, — со вздохом отозвался Вальтер, — есть новости. Во-первых, я уже говорил, что текущий лидер Десперадос — женщина. Француженка-блондинка, откликается на имя Марлен.

— Ты рассказывал. — Рохо показательно провел пальцем по острию неведомо как возникшего в руках длинного ножа. — Планирую позвать ее на свидание, обсудить будущее… фирмы.

— Зови быстрей, — отрешенно сказал Фрилинг. — И захвати осиновый кол, святую воду, серебряные пули и Библию поувесистей. — В ответ на взлетевшие вверх брови Рамона Вальтер пояснил: — Она не человек. Фил сказал передать это тебе.

— Ох, вот оно как… — протянул Рохо, на глазах теряя наигранную браваду. Его лицо стало серьезным, размышляющим.

Вальтер дал новому союзнику время на раздумья, с облегчением опустившись на диван и блаженно вытянув перед собой ноги. Казалось, что болит каждая косточка и мышца его измученного тела; войди сейчас враг, Фрилинг вовсе не был уверен, что он нашел бы в себе силы подняться и сражаться.

— Я пошел, — внезапно сказал Рохо, чей мыслительный процесс оказался на удивление быстрыми и приносящим результаты. Как видно, лидером байкеров нельзя было стать, слишком долго размышляя в критических ситуациях; Вальтер всецело одобрял этот подход, хоть и искренне сожалел о том, что не может принять участие в грядущей заварушке.

— Сейчас?..

— Нет лучшего времени, — сумрачно заявил Рамон. — Я знаю свой клуб как свои пять пальцев. К тому же я подозреваю, что моя операция может дать твоему другу некоторую свободу действий… ведь так? Это одна и та же сущность?.. Марлен — и его враг?

— Почти уверен, что да. Но он не сказал, — почти виновато отозвался Вальтер, ловя на себе обеспокоенный взгляд Лизы. Пришлось собраться и хотя бы сделать вид, что он не собирается отдать концы прямо здесь, на этом упоительно мягком диване. — Там… лучше не называть имен.

— Ага, — на удивление понимающе хмыкнул Рохо. Он рывком задвинул нож обратно, в скрытые под курткой ножны, и пошел к двери. На секунду задержавшись на пороге, он поочередно обвел взглядом Лизу и Вальтера и сказал: — Будьте осторожны.

Рамон Рохо скрылся за дверью, оставив после себя тревожную, пронизанную ноткой предвкушения атмосферу грядущего боя, в котором невозможно было принять участие, и Вальтер со вздохом откинул голову назад. От него больше не зависело ничего.

И все же… его не оставляло ощущение, что разгадка оказалась какой-то слишком уж простой.

Кто сказал, что дух обмана вообще будет играть по правилам?..

Ночной клуб «Diablo latino», вечер

Теплый летний вечер спустился на город, обволакивая его мягкой, расслабляющей пеленой, уже обещающей грядущую прохладу; первые тени легли на раскаленный за день асфальт, постепенно удлиняясь и густея по мере того, как отступали закатные лучи.

Трое байкеров, потеющих в тяжелых кожаных куртках, но по какой-то причине не желающих расставаться с плотной одеждой, оборудовали себе наблюдательный пост за завесой зелени на веранде летнего кафе, из которого открывался отличный вид на квадратное здание неподалеку. Старший из троицы, Рамон Рохо, некогда владел этим зданием — ночным клубом «Diablo latino», — именно поэтому он сейчас и смотрел на вход, оборудованный яркой светящейся вывеской, с неким двойственным чувством.

Из теней кафе соткалась фигура девушки; ее короткая куртка-косуха была надета поверх длинного розового топа без рукавов, а собранные в небрежный пучок светлые волосы удерживало нечто, похожее на китайскую палочку для еды. Хмыкнув и небрежно пнув носком кроссовка деревянный контейнер для растений, она обошла зеленую ширму и опустилась на стул напротив Рохо.

— Что, не терпится вернуть себе трон?..

— Пришла, — одобрительно ухмыльнулся Рамон, откидываясь назад на плетеном стуле; сиденье жалобно заскрипело под его весом. — Пить будешь?..

— А что у вас? — Она без стеснения заглянула в чашку босса и откровенно скривилась на плававшую в кофе белую пену. — Н-да, я уже решила, что вы решили подзалить глаза перед дракой…

— Босс не разрешает, — впервые разомкнул губы первый из спутников Рохо, лохматый байкер неопределенного возраста, чей скучный черный шлем аккуратно покоился прямо на столе перед ним.

— Правильно делает, — наставительно отозвался второй, чьи габариты вынудили его избрать для себя наиболее просторный угол. У него шлема не было, зато под наглухо застегнутой курткой многозначительно бугрилось что-то, похожее на спрятанное оружие. — Детка, мы уже думали, ты решила слиться.

— Хаааамнер, — неодобрительно протянула Миранда. — Твое недоверие меня беспокоит.

Хамнер хохотнул, опознав цитату, и приглашающе подтолкнул к девушке свой стакан, содержащий нечто газированное и неприятно зеленое.

— Мохито, — благодушно пояснил он. — Безалкогольный. Для девочек как раз.

— Отвали, — не менее благодушно ответила Миранда, отхлебывая из стакана. — Итак?..

Рохо сощурился в сторону ночного клуба и скрестил руки на груди.

— В кабинете кто-то есть, — уверенно заявил он.

— Отлично. — Миранда оставила позерство и сделалась деловитой. Быстро посмотрев по сторонам, она выложила на стол перед собой серебристый пистолет и вопросительно изогнула бровь: — Все вооружены?..

— Конечно. — Хамнер похлопал по куртке, но доставать оружие не стал.

Рохо страдальчески поморщился, вытягивая из-под надетой под куртку футболки серебряный крест на длинной цепи; крест зацепился за замок, но Рамон все-таки победил непокорный амулет.

— А… и это все?.. — Миранда непонимающе нахмурилась.

— Пока хватит, — лаконично пояснил Рохо. — Не волнуйся, у меня тоже есть пистолет. Франк?..

Миранда вздрогнула, и ее реакция не укрылась от Рамона, который проницательно глянул ей в лицо.

— …Нет, девочка, не тот Франк, — мягко пояснил он. Старый глава Десперадос, безжалостный и ничуть не сентиментальный, все же иногда позволял себе надевать бархатные перчатки, когда приходилось затрагивать чувствительные вопросы. — То же имя. Другой человек.

Лохматый байкер с черным шлемом непонимающе нахмурился на босса; затем пожал плечами, смирившись с мыслью, что все равно не поймет, о чем речь, и выложил из карманов сразу два серебристых пистолета.

— Что?.. Знатно почистили склад тогда, — пожал плечами он, покосившись на Хамнера. — Я не продавал трофеи.

— Молодец, — буркнул Хамнер, почти виновато взглянув на Миранду. Она знала, что старый знакомый по Ангелам Ада был в курсе ее трагичного романа… но сочувствия она сейчас не желала.

Жалость, сострадание, печаль — это все нарушало ее концентрацию, ее сосредоточенность на том, что необходимо было сделать; они с Рамоном Рохо делили между собой ясный, суровый фокус на мести — и что с того, что у них были разные причины, разные поводы мстить?..

Общий враг — иногда этого было более чем достаточно для долгого, крепкого, прочного союза.

— …Итак, — в разговор вступил Рохо, решительно отметая в сторону все эмоциональные подводные течения, — мы готовы. Я предлагаю идти сейчас. Если там, как утверждает Хамнер, по-прежнему сменяют охрану клуба в десять, сейчас самое время войти. Тебя, — он кивнул в сторону Хамнера, — там знают. Как и Миранду. Я, конечно, известная величина, но эту проблему достаточно просто решить, если вы, ребята, отвлечете на себя внимание охраны.

— Понял, — коротко отозвался Хамнер.

— Отлично. — Рохо ухмыльнулся и вынул из-под стола причудливый черный шлем, раскрашенный под мексиканский череп. — Погнали.

Войти удалось легко; Миранда даже не ожидала, что самая сложная часть их плана окажется на поверку настолько обыденной.

Они вышли из кафе, расселись по мотоциклам и с залихватскими разворотами остановили свой транспорт прямо у дверей клуба. Хамнер, ухмыляясь, подал руку Миранде, помогая ей сойти с байка, и несдержанная красотка в ответ тут же покрыла его такой руганью, что увлеченная охрана напрочь проигнорировала двоих спутников чудаковатой парочки.

Хамнер, хохоча и прикрывая голову ладонью, ввалился в клуб первым; Миранда, не оставлявшая попыток врезать ему мотоциклетным шлемом, притормозила на пороге, чтобы свирепо огрызнуться на замечания байкеров, сторожащих вход. Рохо и Франк-второй, снимающие шлемы в полутьме коридора, вообще не удостоились внимания охраны.

— Отлично, — одними губами произнесла Миранда, выразительно кивая в сторону прохода на второй этаж.

— Время почистить мой офис, — зловеще отозвался Рохо, первым устремляясь вверх по лестнице. Хамнер — удивительно бесшумно для такой огромной массы — последовал за ним; Миранда шла следом, перед первым шагом на ступеньку раздраженно оглянувшись на Франка-второго.

…Она знала, что это неправильно, но само имя лохматого байкера уже будило в ней чувства обиды и несправедливости: почему смерть не могла забрать — его? Второго?.. Не ее Франка, не ее любовь, ее единственного желанного человека?..

Пролеты лестницы уводили куда-то вверх, во тьму, едва разгоняемую тусклым светом встроенных светильников; откуда-то из-за стены громыхала музыка, диджей уже готовил танцпол к грядущей вечеринке.

Площадка перед дверью кабинета была пустой; Миранда знала, что девушка-босс не терпит лишних людей поблизости. Они с Рохо переглянулись и одновременно потянулась за пистолетами.

— Готовы? — тихо рыкнул Рохо на своих байкеров. Вместо ответа Хамнер молча показал ему неприличный жест; Франк-второй, напротив, сглотнул и выставил перед собой пистолет, лишь чудом не направив его на Миранду.

Рамон обескураженно выдохнул, возвел глаза к небу и от души пнул дверь в кабинет.

Внутри ничего не изменилось с последнего раза, когда Миранда здесь была. Все те же экзотические маски на стенах; та же статуя — причудливый осьминог-инопланетянин с извивающимися щупальцами — у стены; та же хозяйка кабинета, в той же позе восседавшая на удобном резном стуле у широкого стола…

— Как мило, что вы зашли на огонек, — с широкой улыбкой заявила светловолосая француженка, обведя взглядом всех четверых. — Миранда… Хамнер… Франк?.. О боги, как я рада тебя видеть, Рамон… не думала, что ты справишься. Неужели отражения больше не смеются тебе в лицо?..

Она рассмеялась, поднимаясь со стула, и этот звук неприятно царапнул по нервам всех четверых.

Марлен была одета в офисном стиле, в длинную юбку-карандаш и расстегнутый пиджак поверх белоснежной блузки; ее коротко стриженные, льдисто-золотистые волосы обрамляли лицо ангела, спокойное и лишенное всяческой злости, — но все четверо одновременно почувствовали холодное дуновение чего-то жуткого, совершенно потустороннего.

Она плавно повела рукой, словно показывая им свой кабинет, и Миранда вздрогнула, потому что ей почудилось какое-то движение со стороны серебристой статуи у стены.

— Итак, что вам нужно?.. — зло и весело прозвенел ясный голос француженки.

— Чтобы ты свалила. — Рохо шагнул вперед, поднимая перед собой крест. — Ушла. Сдохла. Пропала навсегда. In nomine patris, et filii…[2]

— Стой! — Миранда схватила его за руку, и Рамон изумленно скосил на нее взгляд.

Мир поплыл перед глазами, сместился, впервые показывая истинные очертания; они, четверо — в этом измененном мире, — оставались прежними, но Марлен… ее попросту не было. А было — пустое место, со стороны которого доносился голос; были серебристые нити причудливых связей, местами разбавленные чернотой; была сеть, в центре которой стояли она, Рохо, Хамнер и Франк-второй, и паутина сходилась в кольцо как раз под их ногами, вынуждая вспомнить о присутствии хозяина этой ловушки.

— Что такое? — рявкнул Рохо, отпустив крест и вытянув вместо него пистолет.

— Она — иллюзия! — бросила Миранда. — Дело не в ней!..

— А в чем?!.. — Франк-второй не отличался отчаянной решимостью своего тезки; Миранда прогнала укол болезненного раздражения и постаралась сосредоточиться на том, что видела перед собой. Взгляд Рохо, тяжелый и недобрый, на удивление помогал сконцентрироваться, не терять фокуса.

Марлен… ее нет, есть лишь голос, присутствие, не имеющее материальной зацепки. Но кто — есть?..

Она резко обернулась, почувствовав движение справа, и почти без удивления увидела, как двигаются, сбрасывая ложное оцепенение, щупальца чудовищной статуи в углу кабинета.

— Твою мать, — ошарашенно выдохнул Рохо. — И мне ее подарили!..

— Нужно лучше выбирать друзей. — Миранде еще хватило присутствия духа на быструю улыбку, затем она выхватила пистолет.

Звуки нескольких выстрелов слились в один, но пули отрикошетили от серебристой массы, вонзившись в совершенно случайные цели. Потолок сыпанул штукатуркой, рядом глухо вскрикнул Франк-второй, чертыхнулся Хамнер; Рохо бросился вперед, неуловимо быстро выдернув другой рукой нож, а Миранда, случайно взглянувшая на статую, почувствовала головокружение и провалилась в вязкую, душную черноту.

Окрестности «Diablo latino»

— Ты точно уверен, что он живет здесь?.. — Стефан, казалось, задался целью перепроверить все до последней точки.

— Уверен. — Клаус, в противовес шефу, был воплощением терпения. Габриэль, державшаяся чуть поодаль от обоих, незаметно бросила взгляд на его невозмутимое лицо. Кто бы мог подумать, что именно он, самый буйный, самый несдержанный из их троицы, станет самым спокойным, самым уравновешенным из всех?..

Моника была мертва, став жертвой собственного безумия; не считала себя до конца живой и сама Габриэль, в чьих жилах с недавних пор текло что-то вроде крови демона; но Клаус, непосредственный и откровенный, не верящий ни во что за пределами логики, казалось, нашел свою дорогу в этом мире… и этот путь оказался путем Стефана ван дер Стерре.

Стефан. Отец.

С самого возвращения Габриэль ловила на себе его взгляды: настороженные, оценивающие, временами полные скрытой, жесткой неприязни.

Что чувствовал отец по отношению к своей заблудшей дочери?..

Она не только завязала отношения с демоном, но и умудрилась оказаться в центре того, что невозможно было описать человеческим языком. Габриэль чувствовала, как изменилось ее восприятие, как более острым, более четким стал незримый мир вокруг; она чувствовала то, о чем раньше не могла даже догадаться, видела то, что, казалось, увидеть было невозможно…

Как сейчас.

— Стойте. — Габриэль остановилась, и оба ее спутника вопросительно воззрились на нее. — Клаус, где, ты сказал, живет Дэн?..

— В этом здании. — Клаус показал рукой на многоэтажный дом в ста шагах от них. — На седьмом этаже. Недвижимость указана в налоговой декларации, и не спрашивайте, как я ее достал.

— Но я что-то чувствую совсем рядом. — Она закрыла глаза, вслушиваясь в свои ощущения. Темная энергия, отравленная чем-то знакомым, уже встреченным ранее… — Там.

— В ночном клубе? — Клаус хмыкнул, скептически взглянув на квадратное здание с ярко сияющей вывеской. — Ну да, понимаю, там куча вредных эманаций. Но разве по нашему профилю?..

— По нашему. — Стефан, все это время подспудно изучавший лицо дочери, сделал шаг в сторону клуба. — Нам туда.

— Как скажешь, шеф, — покладисто отозвался Клаус. Он одернул на себе куртку и размашисто зашагал прямо ко входу в клуб, симулируя обычного берлинского гуляку, твердо настроенного попасть на вечеринку. — Габи?..

— Иду, — отозвалась она, тряхнув головой, чтобы окончательно прогнать наваждение.

Там что-то происходило, в этом ярко сияющем огнями «Diablo latino»… и это происходящее было почему-то неизмеримо важнее поиска квартиры Даниэля Ферле.

Они шли воевать — и охрана на входе не стала помехой. Оставив позади два бессознательных тела, Стефан молча кивнул головой и устремился вверх по лестнице вслед за Габриэль.

Она взлетела по ступенькам единым махом, но замерла у двери, пропуская вперед Клауса, возомнившего себя ее рыцарем.

Открывшееся зрелище превосходило все самые дикие фантазии: серебристые щупальца ожившей скульптуры удерживали в своих страшных объятиях пытающегося бороться человека в черной одежде; еще один бездыханным телом лежал прямо поперек порога, а в глубине кабинета, у стола, угадывался силуэт еще одного павшего бойца. Девушка, которую Габриэль узнала с первого взгляда, стояла у стены, невидящим взглядом вперившись в обезумевшую, демоническую статую и, казалось, не осознавала, в какой реальности находится.

— Действительно, дело по нашему профилю, — натужно пошутил Клаус, поднимая пистолет.

***

…Дорога. Унылая пыльная серая дорога, идущая вдоль бескрайних полей с желтой высохшей травой, чахлые голые деревья по сторонам… поздняя осень.

Угрюмое серое небо над головой, с редких деревьев каркают вороны… и пусто. Такое ощущение, словно никого нет там, да и не было никогда ни единой живой души в этом царстве безнадежности…

Ветер гонит клочки сухой травы вправо, в сторону чугунной ограды…

Она не поворачивается, хотя точно знает, что там, за оградой — кладбище.

Оно спокойное, от него совсем не тянет могильной сыростью и угрозой, нет там ощущения присутствия неупокоенных, скорее наоборот — тянет зайти за ограду, присесть у какой-нибудь могилки, облокотившись на покосившийся деревянный крест, и просто закрыть глаза, слушая тишину… Но нельзя: почему-то от этого становится страшно, и этот страх — не из тех, которые можно перебороть.

Скорее это не страх, а тоска. Тоска, от которой хочется завыть, ощущение, что где-то там, среди поваленных крестов и перекосившихся черных деревьев, ждет оно… не манит, не зовет к себе — просто ждет. Ждет…

Запах опавших, мокрых от недавно прошедшего осеннего дождичка листьев только усиливает усталость… а стоит ли противиться? Бороться? Ведь это так просто — просто шагнуть к группе деревьев в дальнем углу, туда, где над свежей могилой торчит крест со знакомым именем…

«Frank Rohde. Requiescat in pace[3]«.

На ветках с тревожной безнадежностью каркают вороны, в воздухе разлито ожидание…

Резкая боль вывела ее из транса; Миранда отшатнулась, бессильно привалившись к стене, и увидела прямо перед собой свирепые яркие глаза, принадлежащие подруге МакГрегора.

—Ты?.. — Миранда непонимающе, осоловело приложила ладонь к саднящей щеке. Перед глазами мелькнул и растворился осенний парк, МакГрегор и Франк, глупая ссора, которой больше не было места в текущей картине мира.

— Он тебя убеждал, — коротко бросила Габриэль, за плечо дернув ее к себе, подальше от угла. Миранда проследила за ее выразительным взглядом — и вздрогнула, обнаружив у себя в руке обагренный кровью нож. — Еще немного, и ты бы умерла.

— Как?.. — вопрос был излишним. Кровь, кажется, была ее собственной, и не существующая до этого боль в левом запястье потихоньку набирала обороты, грозя развернуться полноценным шоком. Миранда сглотнула, смотря, как Габриэль нетерпеливо расстегивает на ее здоровой руке кожаный браслет со знаком Десперадос; со второй попытки его получилось затянуть на ране, останавливая кровь. — Я… спасибо.

— Потом, — огрызнулась подруга МакГрегора, кивнув в сторону заварушки. — Сначала нужно разобраться с этим.

Бросив взгляд в сторону жуткой статуи, Миранда обнаружила, что, во-первых, драка пополнилась новыми участниками (неужели эта троица умудрилась проникнуть в клуб, пока она бредила?..), а во-вторых, перевес, кажется, оказался на стороне противника. Что бы ни сидело внутри экзотического артефакта, оно было очень, очень злобным — и невероятно изобретательным.

Гибкое ртутное щупальце хлестнуло по месту, где только что находился невесть откуда взявшийся Стефан; тот с ловкостью заправского спецназовца (может, он и правда был военным?..) перекатился в сторону, хлестнув по чужой конечности ножом. Раздался многоуровневый визг, и часть щупальца отвалилась, но вязкая текучая масса тут же вновь нарастила гибкий конец, обвив им противника.

Судя по всему, чудовище успешно отращивало все то, что у него отрезала команда невольных союзников.

В мешанине щупалец Миранда не сразу отыскала взглядом Рохо: кряжистый мужчина завис в паучьей сети, обвитый конечностями статуи, а молодой спутник Стефана (кажется, Клаус?..) сосредоточенно рубил серебристое вещество, из которого состояла скульптура, пытаясь освободить Рамона из душащего захвата.

Думай же, думай, дура!..

Иллюзия Марлен давно уже рассеялась в воздухе, удовольствовавшись командой «фас» своему прирученному демону, но тяжелое, давящее ощущение чужого взгляда никуда не делось; возможно, оно принадлежало тому, кто сидел в статуе, но Миранда вовсе не была уверена, что чудовищная скульптура — источник зла.

Быть может, что-то еще?..

Габриэль выстрелила в удерживающее Стефана щупальце, на мгновение отвлекая внимание Миранды от окружающего пространства; пуля отрикошетила от статуи, угодив в стену над головой, и обе девушки одновременно чертыхнулись.

— Ты знаешь, где источник? — Подруга МакГрегора зло сверкнула глазами в сторону Миранды. Та отрицательно мотнула головой:

— Нет, но… статуя появилась недавно. До этого… я даже не знаю.

— Маски, — прохрипел Рохо, пытаясь разрезать длинным ножом душащее его щупальце. Статуя вновь передвинулась, выпустив новый пучок длинных конечностей, и одно из них метнулось вперед, на глазах истончаясь до бритвенной остроты.

Как во сне, Миранда наблюдала за тем, как острый конец щупальца вонзается в левое подреберье Рамона Рохо.

…Хриплый вздох больше подходил на всхлип.

— Дьявол! — При виде крови Миранда резко вернулась в реальность. Маски, Рохо сказал про маски…

Она бросила взгляд на стены, с которых скалились страшные африканские лица, раскрашенные оттенками белого и алого цветов. Какая из них?..

Миранда разжала пальцы, роняя нож, и выхватила из-под куртки пистолет. Слева, да, точно слева.

Первая, вторая… третья маска — вытянутое, изящное темное лицо, пустые глазницы которого были обведены киноварью, — оскалилась в ответ на наведенное на нее черное дуло.

— Стреляй! — повелительно бросила Габриэль, единым плавным движением поднимая с пола оброненный Мирандой нож — и тут же бросая его в сторону статуи. Лезвие вонзилось в основание уже наполовину перерубленного Клаусом щупальца. Парень хищно оскалился и замахнулся, чтобы окончательно отсечь удерживающую Рохо конечность.

…В этот момент выстрелила Миранда.

Она никогда не была снайпером, никогда не проводила дни в тире, как прочие Ангелы; потолком ее стрелкового искусства были дачные вечеринки со стрельбой по насаженным на забор банкам — но сейчас пуля угодила точно в лоб проклятой маски, расколов ее на несколько неровных кусков. Черное дерево осыпалось вниз, на пол, и помещение огласил чудовищный визг; мощный порыв ветра, пришедший ниоткуда, закрутил в водоворот все, что не было приколочено гвоздями.

— Изыди, — прохрипел Стефан ван дер Стерре, припав на одно колено посреди вихря битого стекла и осколков застывшего блестящего металла. — Тебе нет здесь места, демон. Уходи.

Он поднял окровавленную руку, осеняя крестным знамением разбитую маску, и прошептал начальные слова экзорцизма.

Пальцы Габриэль крепко сжались на запястье Миранды. Клаус, по-прежнему сжимающий в руке нож, обнимал за плечи бессильно распростертого по полу Рохо.

Стефан, суровый и, казалось, обратившийся в камень посреди хаоса, продолжал читать слова экзорцизма.

Раздался последний, дерущий по нервам визг — и все стихло. На полу у стола хрипло, с перерывами дышал Хамнер, но другого тяжелого дыхания больше не было слышно.

Миранда нетерпеливо стряхнула руку Габриэль и бросилась вперед, рухнув на колени перед Рохо.

…Его глаза, темные и полные воли к жизни, смотрели в одну точку. Она наклонилась и прижалась лбом к его голове.

Они не были друзьями; их отношения скорее можно было назвать вынужденным союзом против общего врага, но почему-то эта потеря ощущалась глубоко личной, раздирающей в кровь остатки и без того израненной души.

Габриэль молча обвела взглядом бывший кабинет Рамона Рохо. Шагнув вперед, к столу, у которого прерывисто дышал бессознательный байкер в тяжелой куртке, она почувствовала, как под ногами противно хрустнули осколки статуи.

Она наклонилась над раненым и приложила два пальца к горлу, проверяя пульс: четкий, ровный. С ним все должно было обойтись.

Ни Клаус, ни Стефан не были серьезно ранены, и это вполне можно было считать везением.

Двое были мертвы, один — жив, пусть и без сознания. Миранда, из-под импровизированной повязки которой вновь алой струйкой потекла кровь, не могла считаться достаточной подмогой. К тому же Габриэль не была уверена, что свежеиспеченная видящая — а как иначе можно назвать ту, в чьем сознании так легко разворачивались внушаемые демоном картины?.. — будет достойным дополнением к команде: нужны были годы обучения, чтобы научиться противостоять психическим атакам и отличать внушенное от истинного…

— Мы еще не закончили, — сказал Стефан.

— Он недалеко, — отозвалась Габриэль. — И… он ждет.

— Что ж… не будем его разочаровывать.

Стефан шагнул было к выходу, но тут все-таки заговорила Миранда, взглянув на него расфокусированным, отстраненным взглядом, словно видя что-то недоступное прочим:

— Ты… Солдат Бога.

Габриэль молча смотрела на растрепанную, измученную светловолосую девушку, на лбу которой запеклась кровь.

…Пожалуй, в ее случае понадобится гораздо меньше времени.

Посреди нигде

Ophiel

Раздается тонкий звук горна, римской буцины, и мгла слегка рассеивается, позволяя увидеть легионы, в боевом порядке стоящие у подножия моей крепости.

О, он может взять числом, мой верный враг; может взять силой… вот только сила не имеет никакого отношения к тому, как я веду войну.

Я улыбаюсь и нежно, почти любовно провожу тыльной стороной ладони по щеке стоящей рядом женщины; шелковистые пряди ее темных волос, убранных в архисложную прическу, змеями скользят между пальцами.

Она вздрагивает и отшатывается, и я смеюсь, исчезая под ее полным ненависти взглядом…

…и вновь открываю глаза, видя над собой мерцающий россыпью звездных светильников потолок.

Дэн, Даниэль Ферле, искусный фокусник и отличный предсказатель, наступил твой звездный час. Я знаю, что она придет, придет тебя убивать… и намерен извлечь максимум веселья из грядущих событий.

Я смотрю на себя в зеркало; Дэн лег отдохнуть одетым, и на идеальной рубашке модного оттенка гортензий видны заломы от неудобной позы. Он слегка небрит, а в глазах — ощущение загнанной, затравленной жертвы, тут же, впрочем, меняющееся на мой привычный насмешливый взгляд.

…В этом есть своя прелесть: овладевать сознанием того, кто так долго мнил себя обманщиком и интриганом; так долго играл с потусторонними силами, убеждая всех вокруг в их реальности, что и сам не заметил, как поверил.

О, он практически позвал меня сам, этот неосторожный, легкомысленный, опасный Даниэль. В его крови есть сила, он действительно способен на многое, но этого недостаточно, чтобы противостоять мне.

Перед моим внутренним взором проносится вся его жизнь. Юность, легкомысленный веер чужих идеалов и еще толком не осознанных убеждений; первая юношеская любовь, дева в беде — и осознание того, что за все в этом мире ждет расплата.

Я закрываю глаза, позволяя себе на мгновение погрузиться глубже. Молодость, такие разные друзья — и их сияющие, удивленные лица; россыпь карт и смеющиеся ясные глаза Габриэль. Зрелость… и первые нотки разочарования в этом пряном вине его легкой, красивой жизни; карт уже мало, и в ход идут книги, слова… вот только есть имена, которым лучше бы оставаться неназванными.

Дверь распахивается, и я-Даниэль оборачиваюсь к тем, кто стоит на пороге.

Стефан, Солдат Бога, чье лицо я помню из воспоминаний Даниэля. Убийца, цепной пес церкви.

Его подручный, чье имя не стоит упоминания.

…И она, Габриэль. Та, чьей любовью пьян мой враг; пьян настолько, что утратил способность предугадывать мои ходы.

Я вздергиваю бровь — жестом Дэна, и она первой нарушает молчание:

— Ты одержим. Теперь я это знаю.

Габи, моя прекрасная, моя суровая Габи… ты все еще пытаешься достучаться до Даниэля, но его уже здесь нет. Вернее, он есть, но его присутствие — сродни легкому дыханию на морозном стекле, было — и нет, показалось, ушло.

— О? Знаешь, твой друг был более чем рад впустить меня. Он уже давно был безумен.

Под потолком рассыпается серебристый смех, и трое убийц вступают в мою игру.

[1] Живи,

Ты здесь один раз, так что сделай все как следует.

Найди собственный путь, как восстать

И показать им ад. (англ.)

[2] Во имя отца, и сына… (лат.)

[3] Франк Роде. Покойся с миром. (нем., лат.)

Intermezzo VI

Intermezzo VI

55 AD, Рим

Холодный зимний вечер просачивался в дом промозглой сыростью и леденящими сквозняками, но женщина, стоявшая у оконного проема триклиния, выходившего в сад, была слишком поглощена своими мыслями, чтобы обратить внимание на неудобства.

Ее длинное, струистое одеяние кипенно-белого цвета оттеняло черноту волос, убранных в сложную прическу и местами проблескивающих темным золотом украшений в заливавшем триклиний свете ламп. Руки, обвитые тяжелыми браслетами, незаметно для своей обладательницы терзали белоснежный край покрывала, сминая его и разглаживая вновь.

В дверь легонько поскреблись, и женщина резко обернулась на звук. В такт движению качнулись серьги, солнца с хищной рубиновой сердцевиной.

— Войдите, — нетерпеливо бросила она; голос выдавал давнюю привычку приказывать.

Раб, высокий грек в коричневых одеждах, поклонился и заговорил:

— Госпожа Флавия, Авл Вителлий просит его принять.

— Он?.. Как… неосторожно. — На мгновение она нерешительно замерла, но тут же нетерпеливо тряхнула головой: — Проводи.

Шаги раба удалились прочь; он оставил дверь полуоткрытой, и было слышно, как где-то вдалеке хлопнула входная дверь.

Флавия оставалась на месте, скрестив руки на груди и усилием воли заставив себя успокоиться — хотя бы внешне. Минуты, казалось, растянулись в бесконечность, но вот наконец раздались чужие тяжелые шаги, и рука Вителлия толкнула перед собой дверь.

— Неосторожно, — вместо приветствия сквозь зубы сказала Флавия.

Вителлий тряхнул головой и криво улыбнулся.

— Вряд ли это имеет какое-то значение. Теперь.

Годы не были благосклонны к бывшему трибуну Веспасиана; вернувшись из Британии ко двору, Вителлий с удвоенной силой предался всем порокам, к которым был склонен и до этого. Он был неизменным спутником Клавдия на всех играх, император Нерон держал Вителлия, умело льстившего его актерскому дарованию, при себе, но ни один из властителей так не дал ему никаких серьезных должностей.

Сейчас бывшему трибуну было за сорок, и образ жизни уже сказался на его внешности — потяжелело лицо, он набрал вес, — но глаза, проницательно-ясные, умные, остались прежними; никуда не делась и склонность к интригам, следствием которой и был этот вечерний визит в дом Флавии Домициллы.

— Значит, слух верен, — мертвым голосом произнесла Флавия. — Нерон действительно отравил Британника.

— Да. — Вителлий был странно спокоен, как будто вовсе и не был партнером Флавии по заговору. — Император приказал схватить и пытать всех, кто поддерживал его брата. Тебе лучше бежать.

— Бежать? — Флавия рассмеялась, пусть в ее веселье и были явные нотки ярости. — Нет места, где можно было бы скрыться от гнева Нерона. Да и какая может быть жизнь — вдали от Рима?.. К тому же Веспасиана нет сейчас в Риме… бежав, я дам Нерону повод думать, что мой муж причастен к заговору. Вернувшись в Рим, он в полной мере примет на себя всю ярость императора.

— Сложный выбор. — Вителлий пожал плечами и прошелся по триклинию, коснувшись пальцами причудливой египетской статуэтки на столе. — Жаль, что ты так и не посвятила его в заговор. Бежать вместе было бы неплохим выходом, — в его голосе прозвучали странные нотки — насмешка, досада?..

Флавия знала, что Вителлий был к ней неравнодушен; Рим снисходительно, сквозь пальцы смотрел на подобные интриги, но, даже если оставить в стороне ее любовь к Веспасиану, в этом бывшем трибуне всегда было слишком много слоев. Как знать, что в его тонком, обволакивающем соблазнами флирте было настоящим — а что лишь тщательно укрытым желанием взять верх над легатом?..

— Он бы никогда не предал Рим, — глухо отозвалась Флавия. — Кто бы ни был императором…

— Похвальные принципы, — отозвался Вителлий, оборачиваясь к ней. — Но что сейчас?

— Что будешь делать ты? — вместо ответа спросила Флавия. — Нерон погубит Рим.

— Не сомневаюсь. — Вителлий странно усмехнулся и покачал головой. — Я подожду. Есть шанс, что он так и не найдет ничего, что связывало меня с заговором…

Его ясные, холодные глаза задумчиво и оценивающе смотрели ей в лицо. По позвоночнику Флавии на мгновение продрал холодок, но она запретила себе испытывать страх: и в самом деле, что мог сделать Вителлий — ей? Ей, у кого оставался лишь один выход?..

— Ты в безопасности. — Она улыбнулась без малейшего веселья. — Если уйдешь сейчас. Слышишь?..

Раздались глухие, мощные удары; дом ожил — шепотками и топотом шагов.

— Преторианцы, — полувопросительно, полуутвердительно сказал Вителлий.

— Преторианцы. — Флавия опустила руку и вытянула из складок одежды длинный острый кинжал. — Но им меня не получить.

— Я могу помочь тебе, госпожа, — предложение прозвучало чуть слишком быстро, чуть слишком охотно. Флавия презрительно скривила губы в улыбке и покачала головой.

— Я римлянка.

…Уходя сквозь окно сада, Вителлий услышал глухой стон позади — но не увидел, как за его спиной еле слышно рассмеялась чья-то тень.

Теперь она моя.

Он нахмурился и мотнул головой, прогоняя невесть откуда возникшие в голове слова.

Вне места, вне времени

Bethor

Я сжимаю ладонь в кулак, и струйки серого дыма, в которых еще мгновение до этого переливался красками жизни образ черноволосой женщины, истаивают в энтропию. Я поворачиваю голову к тени, стоящей за моей спиной, еще успевая мимоходом задуматься о том, как это иронично, что мы поменялись ролями — когда-то тенью был я.

— Ты видел, — утвердительно, гулко роняю я. Вокруг стелется серый туман, в котором едва-едва можно различить площадку, на которой мы стоим; это вершина горы, над которой клубятся черной грозовой мглой тяжелые облака. Прямо над нашими головами раздается раскат грома, но мы оба даже не вздрагиваем.

Гроза — моя стихия, и с опущенных пальцев моей руки вниз осыпаются бело-золотистые электрические разряды, похожие на искры.

— Видел, — сурово и холодно откликается тень; у нее — серые глаза и упрямый подбородок человека, привыкшего нести ответственность за себя и за других; кривой, не единожды переломанный нос на тяжелом, исполненном решимости лице воина. Под тяжелым плащом, почти черным в окружающей мгле, едва заметно поблескивает рукоять меча.

— Теперь ты понимаешь, что я должен сделать?.. — вопрос тоже звучит утверждением, но в нем все равно остается едва заметная червоточинка, лазейка, испытание. — Как ты поступишь?..

Он молчит, и я почти вижу, как его раздирают противоречивые чувства; чувства, с которыми он не смог расстаться даже в посмертии.

Это естественно; наши легионы не отбирают у своих воинов воспоминания, не отбирают человечность. Он — тот же, что и был при жизни, но силы и возможности изменились при переходе в другое состояние бытия.

— Что ты выберешь?.. — говорю я, устав от глубокой, тяжелой тишины. Я — Бетор, и мои решения молниеносны.

Вместо ответа тень резким рывком выдирает из ножен гладиус, мгновение держит вертикально перед собой — и подчеркнуто, демонстративно наклоняется, опуская его к моим ногам.

Я молча киваю.

Аркан XX. Страшный суд

Аркан XX — Страшный суд

It's a cold, cruel, harsh reality Caught, stuck, here with your enemies

Shinedown, Enemies[1]

Берлин, вечер

Темные, неосвещенные пролеты лестницы уводили вверх. Клаус шепотом, сквозь зубы, отсчитывал этажи, прекрасно понимая, что это отголоски паники, изнутри раздирающей его на части.

Когда закончится этот день?..

Он чувствовал себя Иовом, на которого разом обрушились все беды мира.

Случившееся в «Diablo latino» все еще тянулось незримым, гнусным шлейфом за троицей экзорцистов; Клаус никак не мог прогнать прочь маячившее перед глазами мертвое лицо Рамона Рохо.

…Казалось, пора уже привыкнуть к смертям, к крови и насилию вокруг; это все было частью выбранного им пути — и в этот раз он шел по этой дороге с открытыми глазами. Но нет, даже лицо Моники, сестры, никогда не являлось ему во снах, не мучило кромешной жутью прекращения жизни.

Почему именно смерть Рохо произвела такое впечатление?..

Где-то внутри Клаус понимал, что, кажется, почти достиг предела того, что вообще может вынести, и сцепил зубы, мысленно заклиная себя не сломаться, выдержать то, что грядет впереди. Выдержать встречу с Ферле и владеющим им демоном; не подвести Стефана и Габриэль.

Габриэль.

Как будто мало было всего прочего, сейчас Клаус ощущал себя единственным связующим звеном — тонкой, грозящей порваться красной нитью — между суровым Стефаном ван дер Стерре и его заблудшей дочерью. Ее явление в компании МакГрегора невозможно было просто выбросить из головы — и выводы были очевидными.

На чьей она была стороне?.. Кому теперь служила?..

Да, она знала имя демона Ферле; она по своей воле, в здравом уме и твердой памяти пошла с ними на эту — почти самоубийственную — миссию, но эта неопределенность никуда не делась, она проскальзывала в незаметных взглядах Стефана, в его обращении с дочерью… что будет — потом?..

Лестница наконец вывела на площадку седьмого этажа, и Клаус заставил себя очистить разум от неприятных размышлений. Впереди предстояла битва — и нельзя было позволить себе отвлекаться на то, что еще не случилось. Есть только здесь и сейчас… и все в руках Всевышнего.

— Здесь, — уверенно сообщил он, первым шагая в широкий коридор, выводивший прямо к тяжелой двери, украшенной номером квартиры.

Клаус ввалился внутрь, за ним тенью следовала Габриэль. Стефан, более осторожный — или попросту более подозрительный?.. — замкнул шествие; глава Ордо Стелларис был готов к разным неожиданностям.

…Внутри пахло какими-то благовониями, и этот, почти церковный, аромат на мгновение отвлек Клауса, заставив его затормозить на пороге.

Он окинул все вокруг лишь беглым взглядом, но увиденное намертво отпечаталось на сетчатке и в сознании.

…Изящно обставленная огромная студия в холодных серых тонах; россыпь теплых светильников на потолке; причудливый зеркальный орнамент на одной из стен. Белая мебель, кольцевая лампа на черном высоком штативе… обстановка расплылась в одно черно-белое пятно, потому что зрение наконец сфокусировалось на высоком, худощавом человеке, стоящем посреди комнаты.

Он был красив — впрочем, так было всегда, еще во времена их детства, — но тогда за Дэном Ферле не водилось стремление выглядеть человеком с обложки журнала. Обтрепанные джинсы и футболку сменили идеально выглаженные темно-серые брюки и рубашка глубокого синего цвета, придающие ему вид человека с влиянием; не изменилось лишь лицо — тонкие, подвижные черты невозможно было не узнать.

Ты стал мажором, Дэн.

Ферле взглянул ему в лицо и улыбнулся, словно услышал сказанную про себя фразу; по коже Клауса продрал мороз.

Это существо, что смотрело на него глазами Даниэля Ферле, не имело ничего общего с тем бельгийским мальчишкой, которого Клаус когда-то знал. Взгляд, полный невыносимого, обескураживающего превосходства, принадлежал кому-то, кто считал себя неизмеримо выше жалких смертных, стоящих на его пороге.

Стефан утверждал, что человек, одержимый высшим духом, теряет свою личность; в свое время Клаус пропустил это мимо ушей, но сейчас эти слова вновь всплыли в памяти.

…Только сейчас, смотря в глаза Даниэлю Ферле, Клаус по-настоящему поверил, что того человека больше нет. И значит, шансы на благополучный исход практически равны нулю.

Он чувствовал присутствие Габриэль за плечом; это ощущение сжатой, готовой распрямиться пружины.

Как она поступит?..

Даниэль был ее другом, товарищем ее детских игр; он дал ей шанс на жизнь вне Ордена… сможет ли она?

Габриэль шагнула вперед; черный силуэт убийцы в стильных серо-белых интерьерах студии Ферле.

— Ты одержим. Теперь я это знаю.

Даниэль вздернул бровь и небрежным, изящным движением сунул руки в карманы брюк.

— О? Знаешь, твой друг был более чем рад впустить меня. Он уже давно был безумен.

Эти слова не принадлежали Дэну — как не принадлежал ему и скребущий по нервам нечеловеческий смех.

Клаус бросил взгляд за плечо, на Стефана, и натолкнулся на его пристальный, горящий взгляд, устремленный на того, кто говорил устами Даниэля. Им троим было известно имя демона — и, значит, шанс все-таки был.

Клаус до боли сжал пальцы на рукояти пистолета, и это физическое ощущение вернуло ему чувство реальности.

— Ни одно ваше оружие, — спокойно — о, как спокойно!.. — произнес Даниэль Ферле, — не подействует. Кресты, святая вода, слова экзорцизмов Ордена…

— Хватит болтать!.. — рявкнул Клаус. — Стефан?..

Стефан ван дер Стерре, молча, завороженно вглядывающийся в лицо Ферле, мотнул головой, словно стряхивая с себя оцепенение.

Он шагнул вперед, вытянув перед собой серебряный крест на тонкой цепи; сосредоточился, коснувшись пальцами левой руки лба. Клаус знал, что происходит: Стефан читал молитву Ордена, просьбу к Всевышнему — дать ему силы побороть зло, связать демонические силы.

— Господи, — его голос звенел в пустом, огромном пространстве студии, — да будет воля твоя…

Дэн Ферле запрокинул вверх голову и вновь расхохотался.

— Согласен, — отсмеявшись, он взглянул прямо в лицо Стефану, — но с чего ты взял, Солдат Бога, что это все — не его воля?..

— Господь милосерден, — сурово отозвался Стефан. — Он указал нам путь, вложил в руки оружие, чтобы карать таких, как ты.

— Как мило, — почти промурлыкал Ферле, по-прежнему не вынимая ладоней из карманов. Он стоял совершенно расслабленно, спокойно, как будто троица одетых в черное убийц перед ним ничем не могла ему угрожать. — Вот только это я создал Ordo Stellaris.

Габриэль и Клаус одновременно втянули воздух, непроизвольно реагируя на шок. Стефан стоял на месте, по-прежнему подняв руку со свисающим крестом.

— Я тебе не верю, дух обмана, — негромко сказал он. — Офиель.

— Блаженны неверующие, — с сухим смешком отозвался Ферле, нехорошо сузив глаза при упоминании этого имени. Он перевел недобрый взгляд на Габриэль и помедлил, словно заново изучая ее лицо. — Он тебе сказал. Что ж…

Свет, до этого заливавший студию теплым желтым озером, вдруг разом померк, посерел, словно из него резко убрали самую важную составляющую. В тусклом, мутном полумраке очертания стоящего перед Клаусом мужчины как-то сразу расплылись, делая больно глазам; Клаус моргнул, невольно отступил назад, чуть не врезавшись в Габриэль.

Фокус вернулся так же внезапно, как погас до этого свет. Перед изумленным взором Клауса больше не было человека. А было — животное, бесшумно, но тяжело ступающее по полу; царапающее паркет длинными черными когтями.

— Вот же хрень!.. — выдохнул Клаус, выдирая из-за пояса пистолет и целя в огромного белого медведя с оскаленной пастью.

Животное с каким-то злобным наслаждением провело когтистой лапой по паркету, и от царапин, оставленных когтями, во все стороны разбежались струйки чего-то, слишком похожего на ртуть. Клаус сознавал, что никакой металл не может вести себя так, но все же не мог не верить собственным глазам: ртуть, кажется, обладала глубоко отрицательной температурой, превращая в хрупкий, блестящий лед все, что попадалось ей на пути. Диван, стены квартиры, пол…

Его выстрел слился с выстрелом Габриэль, но медведь даже не вздрогнул. Чудовищная пасть дернулась, изобразив что-то, подозрительно похожее на ухмылку.

Стефан упорно оставался на месте. Клаус слышал, толком не воспринимая, как он читает слова экзорцизма, по-прежнему удерживая перед собой крест, но не мог оторвать взгляда от морды медведя: в его слишком умных, слишком безжалостно-насмешливых глазах стыло кровавое намерение.

— Шеф!.. — Клаус заорал в тот момент, когда животное совершило бросок. Страшная лапа прочертила кровавые следы на груди Стефана, разрезая плотную куртку, как бумагу. Габриэль дернулась к отцу, но тут ртуть, собравшаяся в озерки в разных местах пола, вдруг ощетинилась ледяными сталагмитами в человеческий рост.

Клаус, чудом миновавший судьбы жука на булавке, отпрыгнул в сторону и с растущей беспомощностью увидел, как острие ледяного ножа выходит из спины Стефана. Перед глазами мелькнуло бледное лицо раненой Габриэль; она прижимала руку к бедру, расширенными глазами смотря на отца.

Он выстрелил еще раз, уже зная, что Ордо Стелларис просчитались: это оружие, которое им подкинули для охоты для демонов, — МакГрегор ведь говорил, что его разработал сам Ферле?..

Что ж, на этого конкретного демона «Арженте» не действовало совсем.

Берлин, дом Бруно

Вальтер считал себя терпеливым человеком — и не без оснований, потому что ведение отчетности Ангелов и постоянные взаимодействия с не слишком блещущими интеллектом байкерами требовали просто бесконечной выдержки, — но сейчас даже его терпение поневоле давало сбой. За окном темнело; минуты ожидания, казалось, превращались в вечность, и Фрилинг просто изнывал от бездействия, бродя по залу и твердо зная, что все остальные сейчас заняты делом.

— Дыру в ковре протрешь, — меланхолично заметила Лиза, свернувшись в кресле с третьей по счету чашкой чая. Кажется, ожидание давалось ей легче — но Вальтер вполне допускал, что она действительно наслаждалась передышкой от хронической жути астральных выходов, демонов в человеческом обличье и маячивших на периферии воинов креста.

Положа руку на сердце, сложно было ее за это винить.

— Прости. — Он со вздохом плюхнулся на диван; пружины жалобно скрипнули под весом бывшего боксера. — Просто хочу что-нибудь сделать, чтобы им помочь.

— Насколько я понимаю, ты пока не можешь по своей воле завалиться в астрал и собирать цветочки на местных полянках. — Лиза критически взглянула на свой чай и слегка отхлебнула разбавленной молоком жидкости. — И недавно ты умирал от слабости на диване. Думаю, МакГрегору от тебя будет больше вреда, чем пользы. Представляешь, на поле боя присматривать за другом, которого сносит дуновением ветерка?..

— Мне лучше, — буркнул Вальтер, покоробленный справедливым упоминанием о собственной слабости. — …Но да, я понятия не имею, как туда попасть.

— Вот именно. Чаю?.. — Лиза подарила ему неожиданно веселый взгляд.

— Да, спасибо, — со вздохом сдался Фрилинг. — Только без молока, умоляю. Я еще не настолько проникся британским духом.

— Извини, если у меня создалось ложное впечатление. Но вот это стремление броситься на помощь товарищу, невзирая на обстоятельства… я всегда считала, что германцы более рациональны. — Вальтер видел, что она продолжает его поддразнивать, и был, пожалуй, даже рад отвлечению.

— Если серьезно, я бы все равно туда подался. Но… я видел, как это делает он. И это совсем не так, как обычно описывается в литературе. При астральном выходе нужна подготовка, медитация, все такое…

— Офицер, вы меня удивляете. — Лиза поднялась с кресла и занялась чаем. Еще в самом начале бдений за блуждающими в астрале друзьями она оборудовала у камина столик со всем необходимым для подкрепления сил, и сейчас на нем, помимо чашек, красовался и чайник с недавно закипевшей водой. Вальтер открыл было рот, заметив, как она потянулась за молоком, но тут же умолк, обреченно глядя, как его чай приобретает белесый оттенок. — Читающий байкер?..

— А еще я бухгалтер. — Вальтер принял из ее рук чашку и вернулся на диван. — Впрочем, сейчас это неважно. Но его астральные выходы…

— Больше всего меня удивляет то, что он переходит… целиком. — Лиза потеряла свою веселость и откровенно поежилась. — Если честно, это уже за гранью. Я… во многое готова поверить, но, клянусь, последнее время у меня ощущение, что я схожу с ума. Прости, но, может, сделаешь одолжение, позвонишь в приют скорбных разумом?..

— В воскресенье они не работают, — фыркнул в чашку Вальтер. — К тому же с ума сходят поодиночке, а я вижу то же, что и ты.

— То есть — ничего. — Лиза наглядно указала ладонью в то место, где должен был бы находиться МакГрегор и где не наблюдалось ни его, ни странного тусклого гладиуса.

— Ничего, — со вздохом согласился Фрилинг. — Впрочем, есть многое на свете…

Он не договорил. Со стороны коридора раздался скребущий звук, и оба, как по команде, повернули головы к дверям.

И только сейчас Вальтер, заранее приказавший своим Ангелам отчитываться каждый час, сообразил, что их доклад давно запоздал.

— Там кто-то есть, — еле слышно прошептала Лиза.

— Да, — мрачно согласился Вальтер, удивительно ловким для его комплекции движением скользя к оружейной выставке МакГрегора. Лиза вздернула бровь, но он проигнорировал гладиус и сорвал с крепления более-менее знакомый пистолет.

— Слава паранойе Фила, — пробормотал Фрилинг, наскоро проверяя состояние оружия. — Заряжен.

— Он держит на стене заряженное оружие?.. Хотя что это я, действительно, прости. — Лиза на мгновение возвела глаза к потолку. Она запустила руку в карман бежевого кардигана и достала пистолет, который Вальтер оставил ей перед уходом в астрал.

— Стрелять умеешь? — запоздало уточнил Фрилинг.

— Баловалась студенткой в тире. Наверное, — с некоторым сомнением откликнулась Лиза. — В любом случае, тренироваться уже некогда?..

— Черт, как не хватает Мары, — с сожалением пробормотал Вальтер. Звуки из коридора становились все отчетливей, приближаясь к дверям зала, и он шагнул вперед, выставляя перед собой пистолет. — Или Фила.

— В тот единственный раз, когда он правда нужен, его нет. Вот так всегда. — Лиза отступила, оказавшись позади Фрилинга; ей хватило ума понять, что от нее будет неизмеримо больше толка, если не изображать удобную мишень.

— Идем и под Филиппами их встретим, — невесело пошутил Вальтер, гася свет, и Лиза нервно хихикнула за его плечом, опознав цитату из Шекспира.

— Вперед, герой.

Дверь распахнулась с грохотом, и слабый свет из коридора обрисовал посреди темного проема два силуэта.

Вальтер, здраво рассудив, что это могут быть только враги, выстрелил первым, разорвав темноту и тишину зала грохотом и вспышкой. Лиза не сразу смогла последовать его примеру; ее выстрел прозвучал с разрывом в добрых несколько секунд, угодив в наличник двери, но все-таки наделав шума.

Убийцы — Вальтер без особых проблем приписал их к все тем же, уже порядком поднавязшим в зубах Десперадос, — ответили той же монетой, рассыпав по залу веер пуль. Они были вынуждены целиться в темноте, и Фрилинг удовлетворенно хмыкнул из-за стратегически важного дивана, мысленно отметив, что МакГрегору понадобится ремонт.

— Готова ко второму раунду? — тихо бросил он Лизе через плечо. Девушка скорчилась за диваном рядом с ним, по-прежнему сжимая в руке пистолет.

— Не очень, но кто меня спрашивает, — дрожащим голосом пробормотала она.

— Вот это боевой дух бриттов. — Вальтер с тихим смешком приподнялся и выстрелил вновь. Раздался вопль; кто-то из преследователей, все-таки включивший соображение, шарил по стене в поисках выключателя. Лиза последовала примеру Фрилинга, вновь угодив куда-то в сторону двери, но все-таки внеся замешательство в ряды врагов.

Наконец вспыхнул свет, но Вальтер, уже давно прикинувший, где находится люстра, тут же разнес ее выстрелом, осыпав пол градом осколков.

— Да чтоб их!.. — раздраженно рявкнул первый из нападавших.

— Дверь закрой, идиот, — не менее зло отозвался второй.

Послышалась возня; наконец дверь захлопнулась, оставив убийц наедине с предполагаемыми жертвами. Теперь все четверо были в равном положении: свет из коридора больше не проникал в зал, люстра была разбита, и дальнейшее противостояние совершалось в глубокой темноте.

Слышались шорохи, какое-то шуршание, осторожный звук шагов. Вальтер выстрелил, целя на звук, и тут же свалился за диван, прозорливо догадавшись, что только что выдал свое местонахождение. Рядом издала задушенный стон Лиза, которой он совершенно нечаянно двинул локтем.

Извиняться не стоило — лучше было затаиться в тишине, напряженно слушая, как сыплет ругательствами вперемежку со всхлипами один из нападающих. Кажется, стройные ряды врагов поредели ровно наполовину.

Второй раздраженно выпалил в сторону окна, промахнувшись мимо бруствера-дивана на добрых полтора метра, и чертыхнулся, когда на ковер посыпались стекла.

— Эй, ребята. — Вальтер осторожно сдвинулся в сторону, следя, чтобы его голос доносился с края дивана, противоположного месту, где пряталась Лиза. — Советую вам валить. Все слишком затянулось, а я уже нажал тревожную кнопку.

Фрилинг блефовал: сигнализация действительно была, Бруно, под началом которого была вся байкерская братия Ангелов, все равно предпочитал иметь страховку; старый Волк был осторожен, но пульт с тревожной кнопкой находился на кухне, и достать его не было никакой возможности.

— Пошел ты, — неприязненно буркнул байкер. Вальтер задержал дыхание и плавно спустил курок на звук; в ответ донесся изумленный и порядочно злобный вскрик. — Да я тебя!..

Какими карами ему грозил безымянный противник, Фрилинг так и не услышал: в коридоре раздался шум, дверь распахнулась, и зал заполнили знакомые голоса Ангелов, перемежающиеся ругательствами врагов. Кажется, смена караула прибыла слишком рано…

Когда все наконец закончилось, Вальтер отряхнулся от пыли (МакГрегору определенно следовало все-таки завести уборщицу) и в слабом свете, падающем из коридора, протянул руку Лизе.

Ангелы, числом трое, уже взяли ситуацию в свои руки, увязав обоих нападавших в плотные тюки при помощи занавесок; Фрилинг не имел никакого желания их допрашивать — и попросту распорядился бросить их у ближайшего отделения полиции, сложив рядом их пистолеты. При известной толике везения, оружие могло оказаться украденным с какого-либо склада — или вообще принадлежать к той, безномерной партии «Арженте».

Вальтер подозревал, что парочка была послана с заданием убить его самого, но все-таки не стоило так сразу отбрасывать версию, что Десперадос по-прежнему охотились на Филиппа.

Когда Ангелы наконец-то убрались, он обернулся к Лизе и почти виновато развел руками:

— Как видишь, даже без МакГрегора моя компания может быть опасной.

— Я начинаю привыкать, — легко отозвалась Лиза и выудила из-за спины два пистолета. Один принадлежал самому Вальтеру, но второй… даже не слишком присматриваясь, Фрилинг угадал в серебристом пистолете то самое проклятое «Арженте». — Кто-то из них уронил на пол.

— Н-да, — Вальтер не нашелся с ответом. Его собственный пистолет вернулся к хозяину, но Лиза так и не отдала ему «Арженте», задумчиво сощурившись на серебристые грани пистолета.

— Можно, я его оставлю?.. Мало ли что.

Фрилинг поискал возражений — и не нашел. Действительно, мало ли что?..

— В вине я злобу утопить готов, — вновь процитировал Шекспира Вальтер. — Как насчет доброго стакана виски?.. Я знаю, у Фила всегда есть.

— Какой британец откажется? — с ответным смешком согласилась Лиза.

Вальтер отвернулся, чтобы осуществить свое предложение. Наливая янтарную жидкость в стакан, он поймал себя на том, что никак не может выбросить из головы одну навязчивую мысль: почему эта победа была такой… легкой?..

Вне места, вне времени

Фалег стоял на каменной гряде у границы леса, пристально глядя вверх, на занятую силами противника гору. В полушаге от него серой тенью застыл огромный волк с настороженными, застывшими ушами.

В этом месте, сотканном из снов, видений и проявлений демонических воль, царила тишина; ветер, пришедший из иного времени, из жаркой пустыни Иудеи, дернул край алого плаща легата, взметнув его за спиной крыльями дракона.

Он повернул голову, бросив взгляд на стройные ряды своих легионов. Там, на левом фланге, нетерпеливо била копытами конница; всадник в волчьем шлеме взмахнул рукой, приветствуя легата, и Фалег едва заметно улыбнулся в ответ.

Он знал, что Офиель слабее. Под началом проклятого обманщика было меньше легионов, его бойцы при жизни не имели отношения к войне… но там, где Алхимик не мог взять силой, он брал хитростью.

Проход через лес уже принес первые потери: земля под ногами обращалась всем подряд, начиная от болотной трясины и заканчивая кипящей лавой; ручьи щетинились ледяными копьями, а ветер, которому не было места среди причудливых переплетений стволов деревьев, попросту разрывал на части штормовыми порывами.

Фалег бросил неприязненный взгляд на реку в ста шагах от себя: у него были неплохие догадки на тему того, чем обернется переправа. Кого Офиель призовет на этот раз?..

Кракена, сирен… или — с него станется!.. — что-то вроде Ктулху?..

Легат хмыкнул и запрокинул голову, вглядываясь в крепость на вершине горы.

Самым простым решением был штурм. Ни одной крепости не устоять перед яростью его легионов — вот только чем это обернется для тех, кто под его началом?

Смерть в астрале — окончательная смерть.

Пожалуй, демон не стал бы задумываться об этом дважды… но он слишком привык быть человеком, он разделял их боль.

Это была отличная ловушка, правда?.. Не так уж сложно было поймать твой дух, ты слишком заигрался в смертного, враг мой, раздался на периферии сознания вкрадчивый шепоток Офиеля.

— Такие, как мы, не должны сражаться между собой — ты это знаешь. — По спине продрал нехороший холодок предвкушения, не имеющий ничего общего с понятием страха.

…Но нет, тишина так и осталась тишиной; Тот, кто свыше, не мешал им продолжать игру.

Что ж, ты все еще можешь уйти, пришел с порывом холодного ветра насмешливый ответ Офиеля.

— Мечтай. — Фалег с отвращением покачал головой и спрыгнул вниз с каменной гряды. Почти в то же мгновение вниз плавным прыжком слетел и серый зверь.

Разведчики возникли перед ними, словно выросли из высокой травы, одновременно отсалютовав легату.

Он задержал взгляд на знакомых светлых глазах Франка, и тот невольно моргнул, замешкавшись с докладом. Нис начал первым:

— Мой легат, противник готовится атаковать.

Фалег кивнул и негромко позвал, повернув голову в сторону:

— Вальтер!

***

В этот раз переход вышел еще хуже, чем прочие. Моргнув, чтобы сфокусироваться на расплывающемся мире, Вальтер попросту грохнулся на какую-то очень твердую, усеянную мелкими камнями поверхность и тут же взвыл от полноты ощущений.

— Да чтоб вас всех!..

Приняв сидячее положение, он не слишком дружелюбно уставился в насмешливое и не слишком виноватое лицо Филиппа.

— Слушай, нельзя было сделать это как-то… помягче?!..

— Неженка, — бросил МакГрегор, легонько ткнув его носком калиги. — Вставай, ты мне нужен… центурион.

— О боги. Я надеялся, вы с этим закончили!.. — с чувством проворчал Фрилинг, не без труда поднимаясь с каменистой площадки. Огромный волк с янтарными глазами, замерший рядом с Филиппом, почти насмешливо осклабил пасть, заставив Вальтера поежиться. — Мне, знаешь ли, и там приходилось жарко!..

Он взглянул на друга и осекся, подметив мимолетное выражение тревоги на его лице.

— …Нет, я ничего не знаю про нее, — поторопился добавить Вальтер. — К нам просто наведались гости, но все нормально, без жертв.

— Не то что у меня, — почти без выражения отметил Филипп. — …Нет, Бруно и Франк в порядке. И даже твой новый друг Нис.

— Ох, ну и ладно, — с облегчением отозвался Вальтер, осматриваясь по сторонам. — Ну, сейчас посмотрим, где ты налажал.

— О, по-настоящему еще не успел, — в тон ему откликнулся МакГрегор и повел рукой, наглядно указывая диспозицию. — Сзади — наши, на горе — все те же. В реке, думаю, Несси.

— Да ладно, — поперхнулся Фрилинг, округлившимися глазами рассматривая обманчиво спокойную водную гладь. — А выглядит вполне себе мирно…

— Лес тоже выглядел мирно. Не верь глазам своим.

— Да? Я думал, это касается всего астрала. — Фрилинг сделал опасливый шаг в сторону реки, но рука Филиппа тут же дернула его прочь.

— Да стой ты, идиот.

Из-за каменной гряды вывернулся кавалерийский разъезд; высекая копытами искры по площадке, всадники осадили коней перед легатом.

— Легион готов форсировать реку, — отрывисто бросил Хорст, как обычно, угодивший в самый центр действия.

— Приступим, — распорядился Филипп, бросив косой взгляд на Вальтера. — …И нет, я не разрешаю тебе присоединиться к ним.

— Непотизм? — неловко пошутил Вальтер.

— Рациональность, — хмуро отозвался МакГрегор. — Успеешь сложить голову, когда мы возьмем высоту.

— А мы возьмем?.. — Вальтер запрокинул голову и приложил ладонь козырьком ко лбу, разглядывая крепость на горе. На крепостном валу как раз происходило какое-то движение; наверху, над зубчатыми бойницами, клубились тяжелые, почти грозовые облака, бросая глубокие тени на и без того темные укрепления.

— Возьмем, — с непреклонной уверенностью сказал Филипп. — Но у всего в этом мире есть цена… и у меня осталось мало времени, чтобы решить, готов ли я ее платить.

Последние слова прозвучали настолько тихо, что Вальтеру пришлось напрячь слух, чтобы их расслышать.

Пожав плечами, он отнял руку ото лба и вытянул из ножен гладиус.

— Пускайте Кракена! — провозгласил он, направив острие меча на реку, и Филипп расхохотался в ответ.

Они стояли рядом, наблюдая за переправой легионов; Вальтер, совершенно не ожидавший искрящегося, почти стеклянного моста под ногами бойцов, завороженно наблюдал, как при каждом шаге меняет свой цвет переправа: фиолетовый, глубокий красный, огненно-оранжевый, почти белый… он вздрогнул, заметив, как начинает бурлить вода на середине реки, и дернул легата за плащ, привлекая внимание к странному явлению.

— Началось, — буркнул Филипп, мрачно наблюдая, как бурление распространяется по всей реке. Мост под ногами легионеров замерцал, опасно качаясь и местами практически исчезая.

— Быстрее, вонючие лентяи! — взревел — почти неожиданно для себя — Вальтер, без особых усилий примеряя на себя шкуру центуриона. Подошвы легионерских калиг согласно загрохотали по мосту, заметно ускорив шаг.

— Стоять, — негромко, себе под нос бросил Филипп, но следующая когорта, уже готовая к переправе, послушно замерла у самой реки. МакГрегор хмыкнул, вытягивая из ножен меч.

— Да вылезай ты уже, — тоскливо пробормотал Вальтер, щурясь на поверхность реки. Он покрепче перехватил невесть кем врученный квадратный щит, привыкая к его весу. — Кто ты там…

Мощные щупальца взметнулись из воды, в момент оплетая огненный мост кольцами; хрупкая переправа рассыпалась на части, истаивая в дым, и гигантский спрут с шумом обрушился в воду, увлекая за собой часть не успевшей переправиться когорты.

Филипп свирепо выругался и единым махом взлетел на коня, каким-то чудом оказавшегося рядом. Обернувшись на оклик, Вальтер увидел Франка, держащего в поводу вторую лошадь.

— Ничего сложного, центурион. Примерно как байк, — ухмыльнувшись, Франк всучил Фрилингу повод и унесся прочь, высекая копытами искры.

— Ладно, — себе под нос проворчал Вальтер, не без усилий взгромоздившись на лошадь. — Где тут «газ…»

— Все проще. — Хорст, перегнувшись с седла, с силой хлопнул по крупу лошади Вальтера, и Фрилинг отчаянно вцепился в повод, когда животное прянуло с места в галоп.

Кони вынесли их к реке, где замер на месте сопровождаемый волком МакГрегор, направив в сторону воды раскалившийся гладиус.

— Incedo per ignes…[2] — сквозь зубы сказал он — и вода обратилась в огонь.

Вальтер смотрел, как — молчаливо — извивается, умирая, водяное чудовище, и не обнаруживал в душе ничего, кроме удовлетворения.

Крепость была близко. И ее защитники уже высыпали за ворота, готовясь к сражению.

— Эй, у того парня тоже нет терпения, — осуждающе подметил Вальтер.

— Тоже? — Филипп иронично покосился на друга. — Но это астрал. Здесь… все иначе.

— Я заметил, — пробормотал Фрилинг, отводя глаза от зрелища горящего осьминога. — Это Флегетон[3], да?..

— Да нет, — пожал плечами МакГрегор, отсутствующим взглядом смотря на пляшущее на воде пламя. — Просто — река.

— Ну и черт с ней, — припечатал Вальтер, чувствуя, что нервозность начинает брать над ним верх. — Ну что, вперед?..

— В атаку, — хищно отозвался Филипп, мановением руки укрощая огонь среди воды. Мост, разрушенный осьминогом, вновь сиял над поверхностью воды во всей своей искристой красоте, и первые шаги легионов уже грохотали по нему с необходимым для переправ отсутствием ритма.

Они миновали гору, казалось, единым духом, наткнувшись лишь на пару вполне характерных для взятия высот ловушек; ближе к цитадели рельеф был ровнее, и именно здесь и ожидали нападающих войска Офиеля.

Вальтеру понадобилось время, чтобы прийти в себя при первом взгляде на противников: легионы врага были чем угодно, только не упорядоченной армией Рима. Искаженные лица демонов-зверей, одетые в хитоны существа неопределенного пола, похожие на безумных менад женщины, андрогинные твари без лица и узкоглазые варвары в лисьих шкурах — в его войсках нашлось место всему, что было искажено, неправильно, обманчиво.

— Не смотри на лица, — рявкнул Филипп, единым махом приземляясь вниз с коня. Его серая тень с ощеренными зубами бросилась вперед первой, тут же вцепляясь в горло кому-то из вражеских легионеров. — Просто — враг. Его сила в иллюзиях!

— Понял, — покладисто отозвался Вальтер, по мере сил повторяя фокус; он все-таки запнулся и чуть было не полетел мордой вниз на землю, но Франк, спешившийся раньше центуриона, вовремя протянул руку и спас начальство от позора. Фрилинг недобро глянул на подчиненного, но тот лишь ухмыльнулся и сдернул с седла щит.

— Удачи, центурион!

Вальтер хотел было подобрать достойный ответ, но вокруг уже закипала битва, и на какое-то время ему стало не до разговоров. Он едва успел подхватить свой щит, как на него уже напали.

Человек без лица полоснул его по руке мечом, и Фрилинг лишь чудом увернулся, мысленно вознеся хвалу своему плащу, смягчившему удар. Плащ, впрочем, погиб безвозвратно — вторым ударом безликий попросту оставил от этого предмета одежды один ошметок, чудом держащийся на заколке-фибуле.

Безуспешно ткнув мечом в сторону врага, Вальтер прозорливо догадался использовать щит; первым ударом угодив куда-то в район солнечного сплетения — если оно вообще было!.. — врага, вторым тяжелым ударом он попросту раскроил безликому череп. Щит смачно чавкнул о серую массу; на мгновение накатила дурнота.

Вокруг разворачивался бой, и на какое-то время Фрилинг полностью отдался его горячке, изредка выхватывая глазами из общей массы алый плащ легата. Филипп сражался в самом центре, но иного и нельзя было ожидать.

Выбросив из головы тревогу за легата, Вальтер сосредоточился на бое. Щит сильно оттягивал руку, мешая нормально двигаться, но его заостренные края оказались отличным оружием, что и доказывала истаивающая под ногами тень кого-то из мелких демонов.

Вальтер парировал удар облаченного в черное худого легионера, вооруженного кривым мечом; противник отшатнулся в сторону и тут же угодил под меч кого-то из бойцов Филиппа. Фрилинг опустил щит, рассекая голову врагу. Сзади раздался лязг, и Вальтер машинально развернулся, занося меч.

— Хватит шляться у меня под ногами! — рявкнул Вальтер, очень не вовремя обнаружив, что чуть было не снес череп все тому же многострадальному Франку.

— Центурион, я не специально. — Франк успел ухмыльнуться, ничком бросаясь под ноги Фрилингу и откатываясь вбок, чтобы уйти от следующего удара. — Сзади!

Выросший над ним огромный варвар с мечом замахнулся для удара. Вальтер задержал дыхание, уже понимая, что не успеет, попросту не сможет вздернуть вверх намертво увязший в рассеченном черепе щит, но тут раздался противный звук, и голова варвара покатилась ему под ноги, а тело безжизненным мешком осело вниз.

Еще с пару секунд центурион продолжал тупо таращиться на мертвеца, затем наконец догадался взглянуть вверх — и встретился взглядом с глубокими карими глазами на донельзя знакомом лице.

— Ты, — непонимающе выдохнул Вальтер, — ты что тут делаешь?..

— Не видно? Дерусь, — блеснул хищной усмешкой на смуглом лице Рамон Рохо, небрежно смахивая черный конский волос со своего плеча. Присмотревшись, Вальтер сообразил, что Рохо облачен в подобие его собственных доспехов, исключая — и тут решил выпендриться!.. — черный гребень на шлеме. В данный момент гребень лишился доброй трети, и именно его жесткий волос осыпался Рамону на плечи.

— Ты что… того? — прозорливо угадал Вальтер, ругая себя за то, что не догадался сразу.

Рохо единым махом взметнул свое мощное тело на коня и уже оттуда недобро осклабился в ответной усмешке:

— А мне говорили, ты в Ангелах самый умный, Фрилинг. Эй, Волк!..

Из гущи сражения вынесло всадника на черном, косящем налитым кровью глазом коне; он резко осадил лошадь прямо перед Вальтером и бросил не слишком одобрительный взгляд на Рохо.

Бруно Хорст и в посмертии управлялся с лошадью, как будто она была его любимым мотоциклом, и умное животное — проекция животного?.. — выполняло малейшую прихоть наездника.

— Рохо, — вместо приветствия бросил Хорст. — Ты вовремя. Займись правым флангом.

— А сказать «пожалуйста?» — пожаловался в воздух Рамон, уносясь прочь на стремительном сером коне. Ему в хвост пристроились, выворачиваясь из кипящего боя, еще несколько конников, и к концу скачки Рохо уже окружал внушительный кавалерийский эскорт.

Вальтер проводил его взглядом и с ухмылкой отсалютовал Бруно окровавленным гладиусом. Кровь на лезвии темнела на глазах, превращаясь в пепел, а затем в тянущиеся прочь струйки дыма, — и только это, пожалуй, напоминало, что все вокруг — нереально.

Конница Хорста убралась прочь, выполняя сложный маневр вместе с Рохо; они отсекли часть неприятельского войска, дав передышку взятому в кольцо легату. Вальтер, поддержав свою когорту площадной руганью, все-таки выстроил их в подобие нужной формации и отправил на соединение с основными силами; где-то в процессе ему под руку попался Нис, тут же отправленный центурионом доложиться легату.

Выпрямившись и отряхнув с себя пепел, Фрилинг окинул взглядом поле боя. Конница Бруно и эскадрон Рохо, взяв в клещи головной отряд противника, теснили его в сторону центра, где верные Филиппу легионы собирали кровавую жатву, вырезая все на своем пути. Серой размытой тенью мелькнул среди побоища волк — Мара?.. — сея на своем пути кровь и смерть.

Если приглядеться, можно было увидеть волчий шлем Хорста и черный гребень Рохо; алый плащ легата в центре побоища — и облаченный в белое силуэт на крепостной стене, над воротами крепости.

Крепко выругавшись, Вальтер мрачно воззрился на одетого в белое человека; угадать в нем главное зло было довольно легко, но участия в бое он не принимал, ограничившись наблюдением за сражением.

Битва затихала; Фрилингу еще довелось помахать мечом и щитом, с каждой минутой ощущая, как утекают прочь его силы, и наконец он с облегчением выпрямился, уловив минуту затишья.

Филипп объявился рядом незаметно, как привидение; рядом с ним предсказуемо маячили Хорст и Рохо, вяло переругиваясь, как будто уже истощили весь свой запал.

— Ты можешь сколько угодно выпендриваться, Хорст, но я спас вот этого олуха, который у твоего мальца главный центурион. — Для наглядности Рохо ткнул в Вальтера острием меча, лишь чудом не продырявив ему бок.

— Эй!..

— Я этого не забуду, Рохо, — серьезно и строго сказал Филипп.

— Я тоже, — мрачно пробурчал Вальтер. — Поставлю тебе алтарь и все такое. Или не стоит?..

— Пока не знаю. — Все намеки на веселье разом исчезли с лица Рохо, и он с непонятным выражением покосился на МакГрегора. — Я… теперь принадлежу тебе?..

Ответить Филипп не успел. Шум боя как-то резко стих, и Вальтер обернулся, недоумевая из-за внезапной тишины.

Ворота крепости распахнулись.

Черные тени лежали в глубине прохода, и из этих теней выступили две фигуры, облаченные в ослепительно белые одежды; мужчина держал руку на талии женщины, ее же лицо закаменело в завораживающей, ослепительной ненависти.

— Это еще что за?.. — пробормотал Вальтер. Он взглянул на Филиппа — и осекся, пытаясь понять выражение на лице друга. Тоска?.. Злость?.. Да нет же, другое… некая мрачная решимость, от которой было не по себе.

Мужчина выступил вперед. Его лицо, обладающее, на первый взгляд, бесстрастностью греческой статуи, было подобно ей и красотой — тонкие, правильные черты складывались в нечто, способное буквально заворожить случайного наблюдателя. Еще немного, еще чуть-чуть — и это лицо могло бы принадлежать женщине, но тот, кто стоял сейчас перед ними, без сомнения, был мужчиной.

— Фалег, — его звенящий, переливчатый тенор безо всяких усилий пронесся над полем боя.

— Офиель. — Филипп шагнул вперед, вытягивая перед собой меч, и Вальтер наконец-то сообразил, что впервые услышал то, второе имя своего легата. Имя демона, который им владел. Или нет, не так — которым он был?..

— Тебе не взять надо мной верха, враг мой, — вкрадчивый, шелестящий шепот, казалось, обладал тем же качеством, что и сам голос, — способностью доминировать над битвой. — Ты видишь?..

Офиель положил руку на плечо женщины, склонив голову к ее волосам. Она дернулась, но не двинулась с места, заставляя себя выдерживать его прикосновения; это было видно по ее бесстрастному, холодному лицу.

— Флавия… прекрасная, удивительная, смелая. И целиком в моей власти, — в его голосе переливчатыми нотками звучало злорадное веселье. Он поднял руку с зажатым в ней кинжалом и медленно провел лезвием по ее полуобнаженной груди. — Ты позволишь ей умереть дважды?.. Позволишь, враг мой?..

Филипп, казалось, затаивший дыхание, еле слышно выдохнул, сжав пальцы на рукояти меча. Рядом негромко, угрожающе зарычала волчья тень.

— Ты мне отвратителен, — почти промурлыкал Офиель, остановив нож у горла Флавии. — Ты влюблен, как человек.

Он ошибался. Вальтер знал, что сделает Филипп; угадал его решение по мельчайшим признакам, по языку тела. Он собирался отдать приказ к атаке — и ничто больше не имело значения.

Женщина вскинула взгляд — и Вальтера буквально обожгло суровой решимостью ее темных глаз.

— Фил!.. — Он не успел — но не успел и сам Филипп. Флавия перехватила ладони Офиеля — и с силой дернула нож на себя, туда, где так отчаянно билась жилка у горла, где все еще продолжалась в посмертии ее жизнь.

— Satis.[4]

Мир замер, остановился; Вальтер не мог двинуться, но все же был в состоянии видеть, как между крепостью и ними проявляются из воздуха и тумана два человеческих силуэта.

Первый, во властной манере которого легко угадывалась привычка повелевать, был высок, его каштановые кудри спускались до плеч, а пронзительный взгляд ярко-синих глаз был, казалось, готов вынуть из собеседника душу; пурпурный плащ не скрывал золоченого доспеха, а чело было увенчано золотым венком из листьев лавра. В его опущенной руке был зажат меч — прямой и сияющий, как молния во тьме.

Второй, коренастый и сильный, обладал взглядом, похожим на клинок: стальным, острым, разбирающим душу на составляющие — и с интересом естествоиспытателя способным вычленить из нее именно то, что будет ему по сердцу; на нем был алый плащ легата, и что-то в его осанке, манере, том, как он себя держал, неуловимо напомнило Вальтеру Филиппа.

Тот, что был облачен в пурпур, шагнул вперед, вытянув руку в сторону Офиеля. Мир вновь стал живым, движущимся; Флавия отшатнулась прочь, а нож в руке демона бессильно упал вниз, к его ногам.

— Бетор, — в голосе Офиеля звучал вызов, смешанный со страхом. — У тебя нет права.

— Именем Того, кто дал мне власть, — слова уносило ветром, — я снимаю твою печать.

— Не смей!!!! — Лицо Офиеля исказилось в жуткой гримасе, напрочь лишившей его черты присущей им тонкой красоты.

— Я сказал.

Бетор с силой вонзил тяжелый меч во влажную почву, и гроза над ними наконец-то разразилась, блеснув ослепительными вспышками молний.

— У тебя больше нет над ней власти. — Второй, сероглазый, выступил вперед, прямо встретив взгляд Офиеля.

— Веспасиан, — словно во сне, пробормотал Филипп. — Я должен был догадаться, что Бетор…

— Ты пришел предложить обменять себя на нее, мой чудесный бывший легат?.. —Ярость Офиеля утихла, подобно волнам, на которые вылили масло; черты лица разгладились, вновь становясь обликом без возраста, прекрасным подобием греческой статуи.

— Нет. Я пришел тебе вломить, — с нескрываемым удовлетворением отозвался Веспасиан. И, секунду подумав, расширил свою фразу подробностями.

Мгновенное изумление на лице Офиеля чуть не заставило Вальтера захохотать вслух; впрочем, демон тут же обрел контроль над собой и вздернул брови:

— И ты думаешь, смертный, что ты сможешь быть достойным противником — мне?

— Посмотрим, — весомо бухнул Веспасиан, делая шаг вперед, к противнику.

Основная масса легионеров как-то молча и незаметно расступилась, очистив площадку и образовав широкое кольцо вокруг говорящих; Рохо и Бруно незаметно заслонили конницей Флавию, отрезав ее от сил Офиеля. Вальтер по-прежнему стоял за спиной легата, но очень сильно ощущал себя лишним в этом эпичном споре.

— Позволь мне, — голос Фалега звенел едва сдерживаемым гневом. Он поднял меч, гордо вскинув голову под горящим взглядом громовержца.

— Нет, — почти скучающе уронил Бетор; небо над ним рассыпалось раскатами грома. — Это не твой бой.

Веспасиан повернул голову, внимательно взглянув на Фалега; серые глаза завоевателя Британии встретились с глазами демона, который когда-то был его тенью.

— Я знаю, кто ты, — сказал Тит Флавий Веспасиан, император Рима. Они смотрели друг на друга, как могли бы смотреть закадычные друзья или смертельные враги — с пониманием, от которого делалось жутко. — Но это — моя битва.

Фалег кивнул и перехватил ладонью свой гладиус, протягивая его Веспасиану рукоятью вперед.

— Да будет так.

— Ave, Phaleg, — усмехнулся Веспасиан, удобно перехватывая меч. — Но я не собираюсь умирать.

— Что ж. — Усмешка едва тронула губы Офиеля. Он перевел взгляд со своего противника на Филиппа и еле слышно добавил: — Итог всегда зависит от женщины… ведь так, враг мой?..

Phaleg

Я смотрю на круг, образованный моими легионами, и что-то внутри сжимается, мешая дышать.

Он готов уйти в небытие — Веспасиан, мое второе «я», тот, у которого я в свое время научился… быть человеком. Теперь я понимаю многое из того, что не знал раньше; теперь я знаю, почему тщетно искал его среди своих легионов, почему тот, кто приносил жертвы перед алтарем Марса, струйкой дыма проскользнул сквозь мои пальцы.

Бетор. Это Бетор стоял за спиной первого императора династии Флавиев; Бетор смотрел, как сероглазый завоеватель перековывает меч на орало, отстраивая амфитеатр Флавиев, будущий Колизей; Бетор водил рукой человека, подписавшего приказ закрыть двери храма войны и возвести храм Мира.

Он в своем праве; у него есть власть остановить битву, которой не должно было быть, есть власть снять печать Офиеля с женщины, которую когда-то любили демон и человек.

Но Веспасиан?.. Он, мой сероглазый двойник, должен понимать, что не сможет выстоять против демона. Офиель — жестокий, коварный противник; за его плечами тысячелетия уловок и обмана, он никогда не дерется честно.

Если дерется вообще.

Новая мысль прерывает вереницу моих размышлений, перебрасывая мост сквозь поток образов и воспоминаний.

Но тогда — почему же мы почти победили?..

Почему сопротивление было таким слабым? Почему Офиель вышел лишь под конец, даже не пытаясь принять участия в битве?..

Солнечная ясность заливает сознание. Кажется, я знаю ответ.

Я щурюсь в отблесках молний, смотря, как Веспасиан неторопливо обходит круг, выбирая место; смотрю, как тонкая, по-змеиному изящная фигура моего врага проскальзывает сквозь цепочку легионеров, занимая место напротив бывшего легата. В руках Офиеля — длинный, изогнутый, переливающийся расплавленным серебром японский меч.

Веспасиан берет левой рукой протянутый кем-то из легионеров — Франк успел и здесь?.. — щит и делает пару выпадов, пробуя баланс моего меча; тусклое лезвие оставляет в воздухе жаркое марево шлейфа, и он ухмыляется, рискнув подарить мне быстрый взгляд.

Я ухмыляюсь в ответ: теперь я знаю, что у него есть шанс.

— Ну давай, глиста греческая, — совсем по-простецки заявляет бывший заводчик мулов, прищурившись на своего противника.

Я умудряюсь не поперхнуться усмешкой, но тут слышу, как позади меня хохочет Вальтер. Офиель не способен оценить солдатский юмор: я вижу, как его красивое, пластичное лицо перекашивается в гримасе ненависти. Странно видеть моего врага — таким; странно видеть, как он вынужден сражаться в честном бою.

Я знаю, что он занят в другом месте; догадываюсь, что это раздвоение забирает много сил, даря шанс Веспасиану… и стараюсь сосредоточиться на разворачивающейся битве, чтобы не думать о том, что Офиель делает там.

Веспасиан бросается в атаку первым: он привык к гладиусу, и короткий римский меч диктует свою стратегию боя. Офиель скользит под его ударами, уворачиваясь, подобно очковой змее, но его скорость не превосходит умения противника.

Я ловлю себя сначала на том, что задерживаю дыхание при первом удачном попадании Веспасиана, а затем на восторженном вопле, когда бывший легат все-таки умудряется уйти из-под грозящего вспороть ему живот удара Офиеля. Его все же задело, но пока что рана не слишком опасна. Серебристые капли ихора летят на камни площадки; дымом истаивает кровь на японской катане демона.

Веспасиан бросается вперед, вкладывая всю свою силу в прямой удар, и Офиель проявляет чудеса ловкости, отклоняясь, — лишь затем, чтобы тут же рухнуть на камни от удара щитом по ногам. Удар — обман, и я смеюсь, смотря, как мой враг страдает от чужой уловки.

Любовь и война требуют умения драться, а не величия души.

Алхимик проскальзывает под мечом Веспасиана, умудряясь бросить на меня полный ненависти взгляд; следующий удар почти касается его бока, но он все-таки умудряется извернуться.

В Офиеле нет и половины той скорости и змеиной ловкости, что он показывал раньше; мысль отдается тревогой где-то в глубине сознания, заставляя думать о том, что происходит там, в другом месте.

Еще чуть-чуть, и я проверю это лично.

Веспасиан — прирожденный боец; я угадываю в его движениях свои, знаю, что из моих приемов вошло в его кровь, но вижу и то, как он изобретает новое буквально на ходу. Катана Офиеля длиннее, она дает больше пространства для маневра, но короткий римский меч удобен и привычен, и, не успеваю я как следует задуматься об этом, как за очередным обманным выпадом следует страшный удар щитом, бросающий Офиеля на каменную крошку площадки.

Он перекатывается и вскакивает на ноги; катаны уже нет в руке, но пальцы правой руки скрючены, готовя энергетический удар, а лицо искажено ненавистью.

— Стоп, — весомо, гулко произносит Бетор, и заряд энергии рассеивается в энтропию. Веспасиан выпрямляется, тяжело дыша, и впервые за весь бой позволяет себе бросить взгляд в сторону — туда, где за спинами легионеров, под надежной охраной Бруно стоит Флавия.

Ее взгляд сродни удару в солнечное сплетение. Я отвожу глаза.

Веспасиан поворачивается ко мне и кивает, протягивая мне меч рукоятью вперед. Я улыбаюсь в ответ и принимаю в ладонь знакомую тяжесть.

Он победил. Бетор позаботится о том, чтобы их с Флавией больше не коснулась месть Офиеля.

Мое время здесь истекло. Пора уходить.

На то, чтобы переместиться, уходят секунды. Я не знаю, сколько времени прошло в реальном мире, но одно несомненно — Офиель все еще ведет свой бой; он намертво завяз на физическом плане, иначе бы смог бросить все свои силы на битву в астрале, не проиграв Веспасиану.

Я бесшумно возникаю из воздуха посередине еще одной битвы. Чтобы охватить взглядом обстановку, требуется лишь одно мгновение: членов Ордена всего трое, и любимый образ Офиеля, разъяренный белоснежный медведь, только что раскидал их по сторонам посреди широкого полупустого зала. Ледяные шипы, мерзлый, скользкий металл под ногами… мой враг в своем репертуаре. По периметру комнаты тускло светится не видимый обычным взором сдерживающий круг, запечатавший демона на этом плане.

Его творец, Стефан — еще один враг, на которого я не должен сейчас отвлекаться, —выведен из строя: лохматый черноволосый парень склонился над его окровавленным телом, одной рукой целясь в медведя все из того же «Арженте».

Габриэль… она ранена. Страшные когти медведя уже оставили на ней свой отпечаток; у нее в руке нет пистолета, лишь тот же знакомый черный кинжал. Кровь на лезвии — серебряная, но его убойной мощи недостаточно, чтобы вывести из строя чудовище. Мы на секунду встречаемся взглядами, и я читаю в ее глазах облегчение.

Сейчас.

— Офиель! — рычу я, выбрасывая в сторону руку с раскаленным мечом. Черные, блестящие глаза зверя фокусируются на мне — и я могу поклясться, что вижу в них смешанную с ненавистью насмешку.

Сейчас посмотрим, кто будет смеяться последним.

— Exorcizamo te, — произношу я — и наношу удар, вкладывая в него всю свою веру, все силы, которыми меня наделил Тот, кто свыше.

Медведь отшатывается в сторону, раздается многоголосый вой, больше похожий на визг; наложенный образ тает, исчезая вместе с уходящим демоном, и к моим ногам падает растрепанный, худой парень в дорогом костюме.

Я знаю, что он жив — и это еще один подарок ей.

Они, все трое, не могут оторвать от меня взгляда: очнувшийся, совершенно ошарашенный Стефан; его лохматый спутник с полным одобрения взором; Габриэль.

Я удерживаю ее взгляд — и растворяюсь в воздухе.

Пора уходить.

Вне битвы астрал похож на завихрения серого тумана, из которых невозможно вычленить формы и контуры вещей. Я поворачиваю голову, зная, кто стоит за моей спиной.

— Это всегда был Офиель. Ordo stellaris, мой сон, уличные войны. Эта битва.

— Я понял, — не слишком одобрительно отзывается Бетор. — Но это не уменьшает твоей собственной вины.

Я это знаю.

— Веспасиан. Ты стоял за его спиной, ты привел его к величию. Он… с тобой?

Бетор усмехается и делает шаг вперед, искоса глядя на меня. Облака серого тумана обвивают его статную, облаченную в пурпурный плащ и золотые доспехи фигуру, а венок триумфатора еще никогда не выглядел величественнее, чем на его голове.

Я кривлюсь: сложно вынести столько пафоса, не поморщившись.

— …Знаешь, мне стоило большого труда вдолбить в голову твоему подопечному хотя бы начальные понятия об императорском величии. Человек, сказавший «деньги не пахнут»… — в ярко-синих глазах Бетора пляшут смешинки. — Он до последних минут сохранил свой юмор простого легионера.

— Ты мог его отпустить. Его место — рядом со мной.

— …Нет, не мог. — На его лице больше нет улыбки. Его пронзительный, ясный взгляд устремлен на меня. — Иначе бы ты проиграл.

— Почему?..

— Потому что Веспасиан не сделал бы тот же выбор второй раз. Видеть, как умирает та, за которую не жаль отдать и посмертия… ты собирался отдать приказ атаковать. Он отдал бы приказ сдаваться.

— Я… понимаю.

Я действительно понимаю. Но не уверен, что Бетор способен мне поверить.

— Ты должен уйти.

Я не могу ответить — и просто киваю.

Бетор уходит — молча, растворяясь в пахнущем электричеством воздухе; не отрывая тяжелого, давящего взгляда от меня.

Она моя. И никто, кроме меня, этого не сделает.

Я сделаю это сам.

[1] Это холодная, жестокая, суровая реальность

Пойман, застрял — здесь, с твоими врагами (англ.)

[2] Я иду меж огней (лат.)

[3] Флегетон — огненная река в подземном мире.

[4] Довольно (лат.)

Intermezzo VII

Intermezzo VII

51 AD, Британские острова

Вителлий взглянул на распростертое по полу тело Веспасиана и, пожав плечами, отхлебнул из своего кубка. Зелье, которое отправило легата в глубокое забытье, никак, по всей видимости, не повлияло на его трибуна.

Глубоко задумавшись, Вителлий оперся о стол и сдвинул брови; его размышления не были простыми — и не всегда принадлежали ему самому.

Осторожный стук в дверь заставил трибуна вздрогнуть, нарушив его концентрацию. Дверь слегка открылась, и в нее осторожно просунулась голова, которую Вителлий с некоторым облегчением опознал как принадлежащую Гнею Марцию, шпиону императора и своему сообщнику по доброму десятку темных дел.

— Заходи. — Вителлий приветственно взмахнул пустым кубком и кивком указал на бессознательного Веспасиана: — Ему не до тебя.

Шпион, носивший в легионе звание декуриона, проскользнул внутрь — и его густые брови на рассеченном шрамом лице взлетели вверх.

— Он… умер, господин?.. — В голосе Марция звучал понятный страх.

— Нет, — полупрезрительно хмыкнул Вителлий. — Очнется к утру… и вряд ли вспомнит, что вообще произошло. В любом случае, я отплываю с рассветом.

— Возвращаетесь в Рим, господин? — почтительно осведомился Гней Марций.

— Да, — отозвался Вителлий, обходя стол и наклоняясь над Веспасианом. Вглядевшись в расслабленное, спокойное лицо легата, он резко выпрямился и обернулся к шпиону. — Марций.

— Да, господин?.. — В обращении декуриона к трибуну проскользнул страх, вряд ли имевший что-то общее с воинской субординацией; здесь было что-то еще, какое-то общее прошлое, поневоле наполнявшее шпиона ужасом перед тем, с кем он был связан.

— Мне нужно, чтобы ты приклеился к нему, как надоедливая муха. Будь рядом, попадайся под ноги — и следи, как он себя ведет. Что делает. Я знаю, что император приказал тебе следить за ним и его женой… но Флавия уже вернулась в Рим. Ею займусь я.

Гней Марций молча кивнул, опасливо следя за тем, как нетерпеливо кружит по кабинету Вителлий, выстраивая в логическую цепь свои путаные размышления.

— …И еще. — Резко остановившись, трибун вперил взгляд в шпиона; уставился на его руку, где, как он знал, была татуировка. — Эта… звезда Пифагора. Звезда Марса. Почему?

Декурион скосил глаза на свое предплечье и неуверенно пожал плечами.

— Когда-то я любил египтянку. Ее звали «звезда». Ничего больше.

— Тем лучше. Теперь — больше, — хищно осклабился Вителлий, откровенно нагоняя жути на своего подчиненного. Гней Марций и без того чувствовал подспудный ужас в присутствии трибуна; в присутствии Вителлия ему довелось быть свидетелем вещей, которые вряд ли возможно было объяснить рационально… и с течением времени этот страх лишь становился сильнее. — Мне нужно, чтобы ты нашел людей. Тех, кто способен смотреть дальше своего носа. Тех, кто готов выполнять приказы без разговоров. Тех… впрочем, довольно.

— Ты хочешь собрать собственный отряд, господин?.. — Шпион все-таки не удержался от попытки лучше понять намерения трибуна.

— Орден, Марций, — усмехнулся Вителлий, сощурившись на декуриона. — Орден… звезды. OrdoStellaris. И ты, пожалуй, будешь его первым главой.

Мысль, чужая и одновременно своя, щекотнула сознание, мягко вливаясь в поток сумбурных размышлений, и тот, кто был сейчас Вителлием, улыбнулся.

…Звезды, вечные и неизменные, под которыми он будет спать, спать до самого пробуждения… и мои Звезды подождут его возвращения.

Ophiel

Я отпускаю воспоминание, с кривой улыбкой позволяя ему растаять в зеркальной поверхности окружающих меня ледяных скал.

Как хороша была эта идея… еще секунду я позволяю себе поупиваться изощренностью собственного ума, но все же с сожалением отпускаю прошлое.

Закончена ли эта партия?..

Нужно ли начинать новую?..

Ответа еще нет.

Ведь, в конце концов, все всегда решает женщина?..

Аркан XXI - Вселенная.

Аркан XXI — Вселенная

Would you mind if I hurt you? Understand that I need to

There’s a curse between us, between me and you

Within temptation feat. Keith Caputo, What have you done[1]

Берлин, кладбище Целендорф

Дождь, ливший всю ночь, прекратился к восьми утра; солнце, поначалу робкое и неуверенное, наконец-то выбралось из-за клубящихся облаков, и влажную землю заливали первые золотые лучи, обещая ясный, жаркий день.

Стефан, облаченный в черное пальто и такого же цвета рубашку и брюки, толкнул перед собой калитку кладбища; решетка надсадно скрипнула, открываясь и пропуская внутрь, на освященную землю, главу Ордо Стелларис и его спутника.

Клаус брел позади полусонной тенью. Последние пару дней выдались на редкость тяжелыми: после кромешного ада, ожидавшего их в жилище Ферле, молодой помощник Стефана оказался связанным заботами о тяжело раненном начальнике, и темные круги под глазами Клауса явственно выдавали, что роль сиделки далась ему тяжело.

Конечно, была еще Габриэль…

Стефан задел носком ботинка камень и едва сдержал стон — неловкая попытка сохранить равновесие отдалась кошмарной болью во всем теле. Кажется, в ближайшее время ему не грозило встать в строй… разве что придется сражаться с налоговыми инспекторами и строителями.

Нужно было восстанавливать школу, разбираться с полицией по поводу сгоревшей церкви, возвращаться в Гент, чтобы возобновить тренировки… Стефан ван дер Стерре понимал, что рано или поздно все эти — пока откладываемые — дела выстроятся в очередь, чтобы погрести его под собой, но сейчас был не в состоянии думать о рутине.

Их миссия не была закончена. Пусть они изгнали демона, но Офиель — даже мысленно Стефан называл его имя с опаской — не был тем, кого они ждали; не был тем, кто был упомянут в пророчестве.

…Неужели этот лукавый дух сказал правду? Неужели он действительно создал Ordo Stellaris?..

И стоит ли, в таком случае, продолжать?..

Стефан прошел по усыпанной гравием дорожке; с обеих сторон возвышались памятники, и серый гранит мешался с черным мрамором, утопая в зелени разросшихся растений. Темный плющ сплетался с пыльно-зеленым виноградом, в полном согласии и единении укрывая собой надгробия, на которых с трудом можно было различить имена.

Погребение должно было состояться в новой части кладбища — и здесь, в тихом, лишенном всяческих звуков, помимо пения птиц, уголке, было очень хорошо размышлять о своем. Клаус, тоже притихший под влиянием обстановки, нисколько не мешал Стефану думать.

…Габриэль. И ее демон. Тот, что вытащил их из ловушки; без преувеличения, без прикрас, спас им жизнь.

Стефан умел быть справедливым, но сейчас справедливость отдавала на вкус чем-то прогорклым и горьким.

— Нам туда, — Клаус заговорил впервые с того момента, как они ступили за ворота кладбища, и его голос был хриплым.

Возможно, это место заставляло его вспоминать — о сестре, о друзьях, о всех тех, кто уже шагнул за последний порог?.. Стефан искоса взглянул на своего помощника, задаваясь вопросом, сможет ли он продолжать делать то, чем они занимались все это время; поддавшись иррациональному импульсу, он заговорил:

— Клаус. Что ты собираешься делать дальше?

— Как — что? — Клаус выглядел удивленным.

Он сунул руки в карманы черной куртки и остановился, прищурившись на серый памятник в обрамлении самшитов и плюща; скульптурная группа состояла из двоих детей, боровшихся с чем-то, похожим то ли на змею, то ли гидру. Аллюзии на детство Геракла? Здесь, на христианском кладбище? Стефан не был уверен, что правильно расшифровал символику монумента.

— Жить.

Ответ был или слишком поверхностным, или чересчур глубоким.

— С Орденом. Со всем этим. — Стефан не был уверен, что стоит допытываться, но все равно произнес то, что лежало на сердце.

— Шеф… — Клаус покосился на него с непередаваемым выражением на лице. — Это все из-за того, что сказал этот упырь Ферле?.. Не стоит. Во-первых, он мог попросту соврать. Дезориентировать, так сказать, противника. Во-вторых… — Он провел рукой по темным растрепанным волосам, пригладив вихры, вздохнул, бросил последний взгляд на монумент и решительно повернулся к нему спиной. — Стефан, даже если это правда, это никак не отменяет всего того, что мы делали. Мы боролись и побеждали во славу Всевышнего — и никакие демоны не стояли у нас за спиной. Подумай, сколько столетий Ордо Стелларис боролся со тьмой?.. Неужели можно просто взять — и отбросить все это из-за того, как был создан Орден?

— Благими намереньями… — Стефан вздохнул и наклонился, рассеянно обрывая ветку плюща с имени на надгробии.

— Здесь наоборот. Дурными намереньями — путь в рай вымощен. — Клаус весело хмыкнул и тут же опасливо покосился себе за спину, проверяя, нет ли свидетелей у его кощунственного веселья на кладбище. — Пойдем, шеф. Все пропустим.

— Пойдем. — Стефан сунул ветку в карман пальто и пошел вслед за Клаусом.

Новая часть кладбища была светлее, просторней; вездесущие лианы еще не успели полностью заполонить собою памятники и надгробия, а вечнозеленые деревья пока не достигли той внушительной высоты и объема, при котором все вокруг кажется заключенным в их хвойные объятия.

Небольшая группа людей, облаченных в черное, собралась у только что выкопанной могилы в дальнем конце кладбища. Солнце, яркое и безжалостное, подсвечивало сцену своими золотыми лучами, мешая как следует настроиться на траурный лад, но Стефан и не ожидал, что у него выйдет: в конце концов, он не так уж хорошо знал Рамона Рохо, и при жизни старый байкер отнюдь не отличался праведностью.

Он подошел ближе, ощущая, как отступает назад Клаус, стараясь держаться у него за спиной. Интересно, почему он так поступил?..

Парень в черной куртке, похожий на нахохлившегося воробья, заметил Стефана и одарил его сухим кивком; глава Ордо Стелларис поднял руку и тут же уронил ее вниз, ответно приветствуя Вальтера Фрилинга.

Вряд ли следовало ожидать, что текущий глава — конечно, если не брать в расчет МакГрегора, — Ангелов Ада появится на похоронах конкурента… но Фрилинг, по всей видимости, не мыслил шаблонными категориями. И даже, кажется, искренне скорбел по Рохо: его хмурое, мрачное лицо как нельзя более подходило моменту.

Вальтер наклонился, зачерпнув из-под ног горсть разрытой земли; помедлив, бросил ее сверху, на гроб. Стефан не слышал его напутственного слова, но мог предположить, что Фрилинг выложится по полной.

«Знай, что положен предел времени твоей жизни…»

Марк Аврелий, пусть и был язычником, во многом оказался прав. Каждая минута, каждый час, каждый день все сильнее приближали человека к той, последней грани. И многие ли могли похвастаться тем, что покинули эту жизнь в бою, как Рамон Рохо?..

Теперь, за последним порогом, он был превыше осуждения.

Стефан скользнул взглядом по собравшимся, отыскивая среди них ту, ради кого вообще пришел на похороны.

Да, она была здесь. Светлые волосы разметались по черной накидке, не имевшей ничего общего с байкерской курткой; кажется, Миранда все-таки решила оставить эту часть жизни позади.

Тем лучше. После событий в том ночном клубе Стефан был намерен держать Миранду в поле своего зрения. Нельзя было упускать потенциальную видящую, нельзя было терять девушку, без обучения способную на то, чего другие достигали долгими годами тренировок и лишений…

Он шагнул к Миранде — и остановился, неверяще смотря, как с дальнего края кладбища не спеша, прогулочным шагом идут парень и девушка.

МакГрегор, в черном пальто с поднятым воротником, держался на шаг позади Габриэль, но никого бы не обманула нарочитая отстраненность его позы: они были вместе, и это читалось в каждом движении, в каждом взгляде, в том, как синхронно они шагали по траве.

Габриэль… белая рубашка проглядывала из-под черной байкерской куртки, а слегка отросшие темные волосы трепал ветер; МакГрегор потянулся, поймал разлохмаченную прядь и шутливо потянул, отвесив какой-то фривольный комментарий — это было ясно по смеху Габриэль, такому неуместному в этом месте, во время похорон.

Не такой Стефан хотел видеть дочь, и уж точно он не желал ей подобной компании.

— Габи, — пробормотал из-за его плеча Клаус. Можно было почти физически почувствовать его дискомфорт от увиденного. — Наверное, Дэну лучше.

— Наверное, — эхом откликнулся глава Ордо Стелларис. Они все же оставили Ферле в той квартире, разрушенной и вряд ли в обозримом будущем подлежащей восстановлению; Габриэль обещала, что присмотрит за ним до момента, когда необходимо будет принять решение о его дальнейшей судьбе.

Присмотревшись, Стефан моргнул: ему показалось, что по левую сторону МакГрегора мелькает какая-то тень, отдаленно напоминающая животное. Собака? Волк?..

Он тряхнул головой, вгляделся еще раз — и отчетливо заметил силуэт четвероногого зверя, по пятам следующего за хозяином.

Стефан не сомневался, что никто больше — кроме, пожалуй, Миранды — не увидит волка.

Силы демона росли; астральный мир переплетался с реальным — и это пугало.

МакГрегор остановился у высокого кедра, растущего примерно на половине пути до Стефана. Дальше Габриэль шла уже одна.

— Привет, — тихо сказала она, прямо встречая взгляд отца.

— Даниэлю лучше? — Он хотел сказать совсем другое — спросить, почему она пришла с ним, что она думает делать дальше, — но не смог.

— Да. Он просыпается от кошмаров и не всегда понимает, что происходит вокруг, но приступы заканчиваются все быстрее. Я думаю, стоит отправить его в Бельгию. Знакомая обстановка поможет восстановиться. — Габриэль тряхнула головой, и на ее лицо — слишком спокойное, на вкус Стефана, — упал солнечный луч.

— Хорошо, — отрывисто сказал он. — А ты?

Габриэль мягко просунула руку ему под локоть и увлекла отца подальше, к группе кипарисовиков, окаймляющих высокий портик с неразличимой надписью. Она бросила взгляд через плечо, чтобы убедиться, что Клаус следует за ними.

— Я не вернусь, — сказала она, отпустив его руку и прислонившись спиной к выщербленной колонне. — Скорее всего, нет.

— Ты понимаешь, что ты делаешь?!.. — Стефан злился помимо своей воли, и эта злость звучала в его голосе.

— Габи, ты не можешь остаться с ним. — Клаус кивнул головой в сторону далекого МакГрегора. — Он демон, бога ради!..

— Не смотри на меня так. — Габриэль раздраженно сдернула с колонны побег дикого винограда. — Я знаю, кто он. И знаю, что вы все равно за ним придете.

— Так и есть. — На мгновение Стефан поддался жалости, этому иррациональному желанию утешить дочь, сказать, что все будет хорошо, что все будет так, как было написано в ее детских книжках… но нет, он никогда не верил в ложь по спасение. — Мы придем.

— Он будет готов. — Она еле заметно покачала головой и взглянула через плечо, туда, где бродил по кладбищу облаченный в черное МакГрегор, преследуемый призрачным волком. — …Позвольте мне сделать это самой.

— Сделать — что? — Он не смог прогнать недоверие из своего голоса.

— Если ты думаешь, что сможешь вынести его в одиночку, подумай еще раз. — Клаус выразительно покосился на Стефана. — Шеф и после прошлого демона еле дышит, а нас было трое.

— Спасибо за голос рассудка, — сухо отозвался глава Ордена.

Габриэль усмехнулась и посмотрела ему в глаза.

— Я знаю, что нужно сделать, чтобы он ушел. Ведь вам нужно это?.. Просто поверь мне.

— У тебя есть время. — Стефан не верил собственным ушам. Неужели он действительно это сказал? Действительно поверил, что она знает, что делает?..

Нет. Скорее, просто смирился с неизбежным. Пройдет добрых пара недель, прежде чем он будет в форме для какой-либо конфронтации. Помешать дочери он не может все равно, так почему бы не поддержать — на словах — ее безумие?..

Она ничего не сможет сделать.

— Стой! — Оставив Стефана у портика, Клаус бросился за уходящей Габриэль и схватил ее за руку. Он не хотел даже думать, как его поведение расценит Стефан; старался не смотреть в сторону черной фигуры МакГрегора.

— В чем дело? — Габриэль, кажется, даже не удивилась, словно и без того ожидала от него какой-нибудь дури напоследок. И действительно, то, что ему показалось, тянуло именно на это определение.

— Габи. Скажи мне, у тебя есть план?..

Ее огромные зеленые глаза смотрели прямо ему в лицо. Искренне, спокойно… печально.

— Есть.

— И это план… просто на минуточку, это не пойти и погибнуть во славу Ордена? — допытывался Клаус, каждую секунду ожидая, что она либо рассмеется, либо уйдет прочь.

— Нет. — Действительно, Габриэль улыбнулась… но почему от ее улыбки на душе у него стало поганей некуда?..

— Ты сказала, что знаешь, что сделать, чтобы он ушел. Не умер, не был изгнан. Ушел. Что ты задумала?..

— Ты слишком любопытен. — В этот раз Габриэль рассмеялась, шутливо коснувшись пальцем его носа. Клаус перехватил ее ладонь и пытливо взглянул ей в глаза.

— Серьезно. Скажи.

— Не спрашивай. — Габриэль освободилась, отступила на шаг и повернулась к нему спиной. Клаус молча смотрел, как она шла по яркой зеленой траве к МакГрегору, и солнце зажигало огнем ее темные волосы.

Что-то в этом всем было глубоко не так.

***

Последние комья земли упали на могилу, и похоронная команда принялась деловито поправлять цветы. Светловолосая девушка наклонилась, чтобы достать свечи из высоких светильников, и стоящий рядом высокий, варварского вида байкер услужливо чиркнул спичкой, помогая ей зажечь фитили.

Вальтер Фрилинг, стоящий рядом с ними, хмуро смотрел, как Стефан ван дер Стерре и Клаус разговаривают с Габриэль; у него не было ни малейшего сомнения в том, что разговор получится… сложным.

О чем мог говорить убийца демонов с дочерью, которая этого самого демона любила?

Вальтер кивнул Миранде, хлопнул по плечу Хамнера и сунул руки в карманы куртки, неторопливо зашагав по гравийной дорожке в сторону МакГрегора.

Стоило отойти от могилы Рохо, как кладбищенская тишина тут же начала давить на нервы; пение птиц, казалось, вдруг утихло, помогая окончательно воцариться гробовому безмолвию.

МакГрегор ждал, облокотившись спиной на ствол векового кедра, и тонкие ветки с голубоватой короткой хвоей прятали выражение его глаз.

— Входит воин, — вместо приветствия сказал Филипп. Вальтер хмыкнул в ответ на театральную цитату и отвел прочь ветви, пытливо вглядываясь в лицо друга.

— Выглядишь как дерьмо с помойки. Или как что-то, что кошки притащили с… кхм. Нет, пусть будет помойка.

— Спасибо. — МакГрегор усмехнулся и оттолкнулся локтем от ствола. — Забавно хоронить Рохо, зная, где он теперь, правда?

— Да уж. — Вальтер пожал плечами, отгоняя образ Рохо-кавалериста, наотмашь пластающего врагов в астральной битве. — Думаю, он там на месте. Хотя… Рохо ведь был таким верующим. Действительно — верующим. Хамнер, — Фрилинг кивнул головой в сторону группы у могилы, — рассказал, как Рамон вытащил своих ребят из-под влияния Марлен. Крест, вера, святая вода… и теперь — твои легионы?

— Вальтер, — совсем тихо произнес Филипп. — Ты боишься. Так?

Фрилинг вздохнул и, в свою очередь, прислонился к кедру.

— …Да, боюсь. Скажи, у меня будет выбор? Если я захочу?

— У тебя — будет, — со звенящей, какой-то потусторонней уверенностью откликнулся МакГрегор. — Но не думай, что этого выбора не было у Рамона Рохо. Он знал, на что идет… и он по своей воле выбрал быть рядом с Бруно Хорстом, оставаться с ним даже в посмертии — другом, врагом, соратником, соперником… и Господь это допустил.

— Ты ведь тоже всегда был верующим. Всегда верил в волю Всевышнего. — Вальтер сам не заметил, как сжал ладони в кулаки в карманах куртки. — Как это согласуется с тем, что ты…

— Демон? — Филипп хохотнул, рассеянно проведя кончиками пальцев по воздуху у своих ног — словно там был кто-то, ждущий этой нечаянной ласки. — Пойми, мы, Семерка, мы делаем только то, что дозволено. Дозволено Его волей. И все, что свершается — свершается по воле Того, кто сверху.

— Но тогда почему вы — демоны? — Вопросы теологии не давали Вальтеру, признанному аналитику и просто любопытному человеку, покоя.

— Архангелы нужны для иного. Они нужны, чтобы исправлять несправедливость. Бороться с павшими. Мы… иные. Само наше присутствие влияет на физический план, изменяя его; меняя людей, сводя в фокус их желания и стремления, проявляя качества, до этого латентно дремлющие в их душах…

Фрилинг поежился, смотря, как неуловимо меняется лицо друга.

— И… что теперь?

— Теперь я должен уйти, — тихо сказал МакГрегор. Он смотрел вдаль, в сторону зеленой завесы деревьев, где разговаривала с отцом Габриэль.

— Навсегда?.. — У Вальтера защемило сердце. Сама мысль, что в его жизни больше не будет Филиппа, последнего — кроме матери, — кто остался от его семьи, была практически невыносимой. Пожалуй, он был готов терпеть походы в астрал, нападения, даже самого Ктулху и весь набор лавкрафтовской жути, если с ним рядом по-прежнему будет его лучший друг — пусть местами вещающий непонятное и корчащий демонические рожи вместо ответов на вопросы.

— Не знаю, — уклончиво ответил Филипп. — На все воля…

— …Всевышнего, — с тяжелым вздохом договорил Вальтер и, прищурившись, взглянул в яркое синее небо, с которого так жарко палило летнее солнце. — Ладно, я понял.

— А ты? — с неподдельным интересом осведомился МакГрегор. — Там ведь Миранда и Десперадос?

Фрилинг помотал головой, в свою очередь отклеившись от гостеприимного серого ствола; где-то в ветвях кедра над его головой запели птицы.

— Миранда ушла из Десперадос. Насколько я понял, ее очень интересует то, чем занимается Стефан ван дер Стерре.

— Кто бы мог подумать, — полушутливо отозвался Филипп.

— Да уж… Что до Десперадос — Хамнер вернулся к Ангелам, еще часть ребят последовала за ним. Сам знаешь, как это бывает: у них больше нет лидера, и часть народа отсеется, часть примкнет к нашим. Еще часть, вероятно, обнаружит себя в один прекрасный день в кутузке, потому что они идиоты и не умеют вовремя остановиться, — философски подытожил Вальтер.

— Лизы не было на похоронах, — с веселым блеском в глазах подметил МакГрегор.

— Дома, — кратко отозвался Вальтер, не желая развивать эту тему. — Она просила меня положить за нее венок на могилу. Однажды Рохо ее спас.

— Старик умеет эффектно появиться, — хмыкнул Филипп, и Фрилинг вновь поежился, потому что упоминание Рамона Рохо в настоящем времени по-прежнему выбивало его из колеи.

— Да уж. — Хамнер помахал ему издалека, и Вальтер поднял руку, давая знать, что призыв услышан. — Фил, я должен пойти с ребятами, у них поминки, потом собрание у Десперадос. Скажу речь, объясню, что единственный их шанс — влиться в нашу братию. Посмотрим, к чему это приведет. — Он помедлил, подбирая слова. — …Знаешь, как-то легче заниматься всем этим, зная, что Бруно —там, видит, что происходит.

— И загибается от хохота, смотря на твои подвиги, да. Иди. — Филипп больше не смотрел на него; Фрилинг обернулся и увидел, как идет через зеленую поляну Габриэль. — Мы еще увидимся.

Они одновременно протянули друг другу руки, крепко сжав пальцами предплечья.

— Из тебя вышел хороший центурион.

— Зато из тебя — какой-то Аттила-гунн.

Филипп смеялся, уходя прочь, и Вальтер не смог сдержать улыбки, смотря ему вслед.

Габриэль

Я вижу мир в трех цветах.

Белый — цвет рассвета и ясности, облаков и полуденного солнца, цвет рассудка и решимости, чистоты и смерти.

Красный — цвет страсти и радости, яростной битвы легионов — и нашей с тобой вульгарной драки в пабе, цвет крови и огня, закатного солнца и тропических цветов далеких островов.

Черный — цвет ночных дорог и бездонного неба пустыни, цвет печали и тайны, грозовых туч и окончательного небытия.

Мне посчастливилось увидеть, как смеется темный огонь — в твоих глазах. Ненадолго... но я уверена, что я — одна из немногих, кто видел искренний смех Духа Войны.

Фалег, что может быть общего у таких, как мы?..

...Еще раз.

Черные линии, белый лист, алое зарево за его спиной.

Четкие линии лица, тени, залегшие у уголков глаз, — он любит встречать солнце, рассветный зверь; ирония взгляда, почти не видная из-за контрастных прядей, спадающих на глаза...

Глаза. Опять не получилось. Не его выражение.

Грифель ломается, оставляя резкий след на бумаге.

Почему у меня вновь получилась... улыбка?..

На мои плечи опускаются теплые тяжелые ладони, и я вздрагиваю, пойманная на месте преступления. Да уж, нашла, чем заняться.

— Кого ты рисуешь? На меня не очень-то похоже.

Оборачиваясь, я вижу на его лице без возраста легкую улыбку — невинную и безмятежную. Врожденная, естественная сила; уже не щенок, но еще не пес — мгновение хрупкого баланса между Филиппом и Фалегом.

— Когда ты так смотришь, я всякий раз чувствую себя демоном, искушающим ангела. — Я встаю и поворачиваюсь к нему лицом. Сердце бьется бешено и быстро, грозя выскочить из груди.

Он убирает ладони, и я протягиваю ему руку.

Фалег горько смеется:

— Такому ангелу, как я, уже ничего не страшно.

Он задерживает мою руку, крепко сжав запястье, целует открытую ладонь и только после этого отпускает ее.

— Gratias tibi[2], — говорит он на древней латыни. — Ты знаешь, что я должен сделать, чтобы уйти?

— Знаю. — Каким-то образом я действительно это знаю. Сейчас его держит здесь то же, что позволило выжить раньше, — наша энергетическая связь. Чтобы уйти — нужно ее разорвать. Для меня это означает смерть.

— Тем лучше. — Выражение его лица не меняется.

Перед глазами сквозь призму неверной светотени мелькают мгновения жизни, образы и лица; то, что я не успела, не доделала, оставила позади.

Много? Мало?..

Даниэль, его верная преданность, его попытки спасти меня сквозь пелену одержимости. С ним все будет в порядке — теперь, когда рядом будут отец и Клаус; пусть милосердие Ордена и похоже на нож в сердце, за ним есть кому присмотреть. Лиза? Нет, ее дорога больше не будет темной, упорное недоброжелательство Вальтера ко мне имеет и обратную сторону — он надежен во всем, что делает. Стефан…

Есть в этом какая-то ирония; в том, что последней мыслью, связывающей меня с этим миром, будет мысль об отце, о котором я так долго старалась не думать, не вспоминать.

Яркое сияние полуденного солнца меркнет, обращаясь в бесцветный свет, от которого больно глазам.

Фалег стоит передо мной, пристально смотря мне в глаза. Его лицо впервые видится мне таким, как должно; таким, каким я не смогла его изобразить. Драматичный, контрастный свет решимости, похожей на лезвие меча в ярком солнечном свете.

Больше всего мне сейчас хочется, чтобы он поцеловал меня, хотя бы на прощанье, но гордость внезапно оживает, напоминая, что в нашей истории именно я была той, кто сделал первый шаг, — и просьба умирает на губах.

Это — момент смерти, почти целомудренный в своей жестокости, и его не стоит осквернять.

— Обол Харона, — говорит он, касаясь кончиками пальцев монеты Веспасиана у меня на груди. Мне хватает сил улыбнуться, пусть воспоминание и вонзается кинжалом куда-то под дых. Флавия; ее тень вечно будет стоять между нами.

Что ж, ждать осталось недолго.

Я не боюсь. Я давно мертва, мертва с того момента, как встречала звездный рассвет в объятиях демона, зная, что моя жизнь отныне принадлежит ему.

Второй раз — был совсем недавно, в разрушенном жилище Даниэля Ферле, где моей крови так желал его враг.

А сейчас... сейчас будет уже третий.

В третий раз — уже не страшно.

Фалег протягивает руку к моему сердцу, и я почти слышу хрустальный звон рвущихся энергетических нитей. Слова падают подобно снегу — мягко, незаметно, белыми светящимися пушинками в ночном мраке.

— Ego. Amo. Te.[3]

Его щит рассыпается осколками зеркал, и все его эмоции обрушиваются на меня разом.

Непонимание. Недоумение.

Проваливаясь в беззвездную темноту, я слышу в ней эхо своих слов, эхо своих глупых, беспомощных — Я. Тебя. Люблю.

Omnia vincit amor[4]…

***

Тихий дом был наполнен тем ощущением, которое бывает лишь тогда, когда в помещении кто-то есть. Лиза знала, что Габриэль вернулась; слышала ее шаги, затем хлопнувшую дверь зала. Идти к подруге не хотелось — слишком уж странным вышел бы диалог, даже если опустить из него всю мистику и ночные прогулки с плохими парнями.

Лиза хлопнула дверью кухонного шкафчика и тихо фыркнула себе под нос: да уж, фраза «гулять с плохими парнями» воистину расцвела новыми красками!..

Филипп МакГрегор вышел далеко за рамки этого понятия, оказавшись не просто наследником байкерской империи, но и вовсе воплощением какого-то древнего божества, не слишком дружелюбно настроенного по отношению к смертным… вряд ли у Лизы вышел бы разговор с Габриэль в стиле «между нами, девочками», если бы потребовалось обсуждать это.

Но вот Вальтер…

Лиза улыбнулась и тут же раздосадованно цокнула языком, просыпав чай. Потянувшись за тряпкой, она ликвидировала безобразие и наконец-то навела на кухне истинно британский порядок: со свежезаваренным чаем, сэндвичами с разнообразной начинкой и живыми цветами из сада, аккуратно составленными в стеклянную вазу.

На пару мгновений задумавшись над тем, откуда в доме главаря байкеров могла вообще взяться ваза, Лиза пожала плечами и с чувством выполненного долга отхлебнула из чашки.

Вальтер… да, вот его, без сомнения, хотелось бы обсудить с Габриэль. Уже хотя бы потому, что больше было не с кем: какой подруге можно было рассказать, как смешно хмурит брови суровый байкер, взявший в привычку шляться в астрал как к себе домой?..

И это его предложение — безумное, как мартовский заяц, и заманчивое, как он же, но уже перед норой?..

«Как ты смотришь на то, чтобы поработать на Ангелов?.. Если согласишься, тебя ждут целых два ночных клуба, просто загибающихся без компетентного арт-директора».

Воистину, это было самое странное собеседование в ее жизни.

Если задуматься, Фрилинг вообще был на редкость необычным представителем своей породы: бухгалтер, счетовод, принимавший близко к сердцу проблемы оголтелой орды Ангелов Ада; верный друг безумного МакГрегора; человек, предоставивший свой дом и постель — безо всяких намеков! —едва знакомой женщине, которая попросту отказалась уходить…

Лиза рассмеялась и покачала головой; потянулась за сэндвичем, придирчиво выбирая самую вкусную начинку. Кажется, в этом доме подобралось редкостное общество стоящих друг друга сумасшедших.

Дверь хлопнула вновь, необычно тихо, как будто вошедший старался сохранить свое прибытие в тайне. Лиза могла бы решить, что ей показалось, но вместе с этим звуком в дом вошла тревога. Она почему-то знала, что это был МакГрегор, он вернулся домой, и, значит…

Ощущение, что она должна что-то сделать, накатило внезапно, вытеснив все прочие мысли. Лиза судорожно ухватилась за край стола, расплескав чай в правой руке; казалось, что ее собственная голова внезапно стала ей чужой.

Время, казалось, обратилось в вязкую, тягучую массу; навязчивые шепотки на краю сознания слились в требование, которому невозможно было противостоять. Перед глазами на миг мелькнуло забытое воспоминание — ночь за окном, высокая кольцевая лампа в углу, белый диван… лицо человека, который, как настойчиво диктовали ей остатки окончательно сдвинувшегося разума, человеком не был.

Мир перед глазами приобрел нечеткие очертания, размылся по краям; Лиза с отстраненным удивлением смотрела, как ее собственная рука аккуратно ставит на стол чашку, затем ныряет в карман длинного кардигана, появляясь назад уже с блестящим, отбрасывающим блики в свете солнца предметом, почему-то имеющим знакомую форму…

Все так же, будто во сне, она поднялась со стула и распахнула перед собой кухонную дверь; бесшумно прошла по коридору в сторону зала, едва отмечая в сознании пыль, лежащую на светильниках.

Двери в зал были распахнуты, и яркая, золотая солнечная река разливалась по всем поверхностям, подсвечивая жидким пламенем темные волосы лежащей на ковре женщины, блики огня в прядях склонившегося над ней мужчины.

Лиза подняла руку — и выстрелила, точно зная, что сейчас не промахнется.

МакГрегор глухо охнул и припал на одну руку; затем повернул голову, бросив на нее полный запоздалого понимания взгляд.

— Офиель…

Все так же, сквозь дымку чужого сознания, Лиза увидела, как из жаркого марева солнечной реки соткался силуэт животного, волка; зверь прянул к МакГрегору, припал на лапы, просунув морду под его слабеющую руку.

Мара. Ты пришла за ним…

Лиза еще успела заметить его улыбку — светлую, ясную, почти безмятежную, словно не его только что лишили жизни, — и со слабым вздохом упала на пол, чувствуя, как чужая воля наконец-то отпускает, уходит в небытие…

Берлин, кладбище Целендорф

Стефан настоял на том, что необходимо дождаться завершения церемонии, и Клаус был ему благодарен уже хотя бы за то, что шефа не понесло на поминки по безвременно почившему байкеру. Нет, он, конечно, признавал, что всякая жизнь — священна, а ее конец — невосполнимая утрата, но даже Клаус проводил черту на том, чтобы рыдать на похоронах наркоторговца, убийцы… на этом месте его размышления на полном ходу споткнулись о тот факт, что Рамон Рохо в конце жизни вполне мог называться их коллегой, и Клаус пристыженно покосился на Стефана.

— Если бы он был жив, я предложил бы Рамону Рохо вступить в Орден, — сказал Стефан ван дер Стерре, словно прочитав мысли своего непутевого помощника.

— Воображаю, — не удержавшись, хмыкнул Клаус. — Теперь мы еще и на байках? Всю жизнь мечтал.

Они оставили позади портик с колоннадой; череда причудливых надгробий, увитых плющом, сменилась той частью кладбища, где могилы были свежими, а растения еще не успели достичь нужной для степенности высоты.

Миновав гравийную дорожку, ведущую к недавним могилам, Стефан вздохнул и терпеливо заговорил снова:

— Ты же знаешь, зачем мы здесь. Господь сказал — «не превозносись», а я усматриваю именно это прегрешение в том, что ты только что произнес.

— Ну да, логично, — со вздохом отозвался Клаус, прицельно пиная слишком выдающийся на дорожке булыжник. — Если мы можем позвать в Орден Миранду… почему бы не набрать туда орду байкеров?

— Клаус… — Стефан, вздохнув, покачал головой и направил стопы туда, где как раз расходилась в разные стороны компания, хоронившая Рамона Рохо.

Та часть, что состояла из его подчиненных, явно намеревалась направиться на поминки; старый знакомый, Вальтер Фрилинг, влился в эту компанию как родной, сочувственно хлопая по спине какого-то мускулистого амбала с тоскливым выражением лица. Недружелюбно взглянув на Стефана, Фрилинг отвернулся и отправился вслед за байкерами.

Миранда стояла чуть поодаль, и на ее лице, обычно носившем выражение презрения и вызова, сейчас была написана самая обыкновенная печаль.

— Миранда, — позвал Стефан, и девушка вскинула на него глаза.

— Вы тоже здесь, — проговорила она, кивая головой на свежую могилу. — …Я думаю, он был бы рад. Ты, Солдат Бога, и он… под конец жизни у вас была одна цель. Он тоже пытался всех спасти. И погиб как герой…

Клаус мысленно решил, что Миранду наконец прорвало, и она решила сказать им двоим все, что думала о смерти Рохо. В чем-то ее можно было понять — вряд ли среди байкеров нашлись бы люди, способные разделить ее точку зрения на покойника…

— Миранда, — терпение Стефана истощилось практически сразу, и он перешел к делу: — Я пришел сюда, чтобы встретиться с тобой. Ты — потенциальная Видящая, человек, способный увидеть незримое. Мир духов. Ты — находка для нашего Ордена… если, конечно, ты согласишься стать одной из нас.

Миранда подняла на него взгляд, до этого сосредоточенный на огне поминальной свечи; ее глаза были слегка расфокусированы, словно она смотрела мимо Стефана.

— Я согласна. Но… тебе не стоило приходить сюда. Иди за дочерью. Скорее.

Клаус изумленно поперхнулся, вытаращившись на нее с ужасом внезапно прозревшего человека. Все то, что не давало ему покоя после разговора с Габриэль, внезапно сложилось в картинку, и ему совершенно не понравился итог.

— Шеф! — Он нетерпеливо дернул Стефана за рукав пальто. Черная ткань уже здорово нагрелась на летнем солнце, и пальцы почти обожгло жаром. — Мы должны пойти за Габи. Она задумала что-то не то. Опасное.

— Но… — Стефан все еще сомневался, и эта нерешительность доводила Клауса до отчаяния.

— Пожалуйста. Ты сказал, что она будет Видящей. Так поверь ей, ради Бога!.. — Клаус буквально пританцовывал, изнывая от желания сорваться с места и помчаться — куда?.. куда она могла пойти?.. — спасать Габриэль.

— Дом Хорста, — почти сжалилась Миранда, сочувственно покосившись на него. — Я думаю, она там. Все наши «хвосты» докладывали, что она практически живет у МакГрегора. Где же еще?..

— Действительно, где же еще, — сквозь зубы сказал Стефан, наконец позволяя Клаусу увлечь его за собой. — И почему я думал, что она останется в квартире Ферле?..

— Да какая разница, — нетерпеливо оборвал его желчные замечания Клаус. — Скорее!..

Они почти бежали по кладбищу, провожаемые изумленными взглядами редких посетителей, гуляющих в зеленом оазисе тишины и вечного покоя; Клаус бы и вовсе ударился в рысь, но Стефан, все еще испытывающий последствия ранения, смог лишь ускорить шаг.

Наконец красный кирпич кладбищенской часовни остался за спиной, и Клаус с непередаваемым облегчением вывалился из кладбищенских ворот навстречу уличному шуму и раскаленному под летним солнцем асфальту.

Стефан, маячивший позади, оставался чем-то вроде досадной помехи, не способной ускорить процесс; Клаус вызвал такси, железной дланью запихнул туда шефа и ввалился следом, буквально выплюнув водителю полученный от Миранды адрес.

— Ты боишься, что она сразится с ним в одиночку, — произнес Стефан, поблескивающий белками глаз в полутьме машины.

— Нет же. — Клаус обескураженно закатил глаза, поражаясь, как такой умный человек может быть одновременно и таким тупым. — Я боюсь, что она просто придет и скажет «убей меня, если надо». Она его любит, Стефан. Я не знаю, понимаешь ты или это совсем чужеродное понятие. Любит, черт возьми!..

— Не чертыхайся, — сухо сказал глава Ордо Стелларис и отвернулся, уставившись в окно.

Черноволосый парень тяжело вздохнул и откинулся на спинку сиденья; каким бы черствым сухарем не казался Стефан, где-то в глубине души у Клауса все равно теплилась надежда, что на деле он окажется совсем иным. И, по крайней мере, имея дело со Стефаном ван дер Стерре, всегда можно было рассчитывать, что при нем будет полный арсенал экзорциста.

***

Дом располагался в живописном, тихом пригороде Берлина; никакой охраны рядом не было, забор не подпирали, как подспудно опасался Клаус, Ангелы Ада, а калитка и дверь и вовсе оказались не заперты.

Стефан шагнул в дом первым, до этого властно, сильно постучав — и не дождавшись ответа. Клаус просочился следом, настороженно бросая взгляды по сторонам; но нет, коридор был пуст, дом казался заброшенным, нежилым.

Они осторожно, тихо прошли на кухню, молча осмотрели брошенные чашки и блюдца, оставшиеся от чаепития, и проследовали дальше; почему-то ни Стефану, ни Клаусу не пришло в голову нарушить тишину этого дома, громко позвав Габриэль.

Первый звук, который они услышали, раздался со стороны комнаты, в которую упирался коридор.

Выстрел.

Мгновенно переглянувшись, оба члена Ордо Стелларис бросились к полураспахнутым дверям, мощным толчком раскрывая их на полную.

Картина, представшая глазам Клауса, навсегда запечатлелась перед его внутренним взором: Габриэль, бессильно распростершая руки по ковру; МакГрегор, скорчившийся рядом с ней, закрыв глаза и прижимая ладони к сердцу. Лиза, которую он сначала не узнал, а потом все-таки смог вспомнить по событиям в бельгийской церкви, лежала поперек порога, выронив из разжавшихся пальцев еще дымящийся пистолет.

— Быстро. Круг, — незнакомым голосом рявкнул Стефан, выдирая из-под рубашки крест на серебряной цепи. Он с силой съездил Клауса по уху ладонью, и парень очнулся, судорожно пытаясь нащупать в кармане оставшийся после заварушки с Ферле мел.

Кажется, Стефан увидел что-то, что не мог заметить он, Клаус… иначе зачем было замыкать круг?..

Клаус переступил Лизу и упал на колени, лихорадочно пытаясь изобразить круг без разрывов на поверхности ковра; условия были далеки от идеальных, но ему все же удалось изобразить практически ровную окружность, в центре которой оказались Габриэль и МакГрегор.

Стефан размеренным, звенящим голосом читал молитвы, перемежая их с никогда не слышимыми ранее заклинаниями; прозвучало то, настоящее имя МакГрегора, а затем Клаусу показалось, что он услышал полное имя Габриэль.

Он выпрямился, сглотнув; Стефан возвысил голос и почти прокричал последние слова.

Мир замер.

Посреди залитого солнцем, светлого ковра по-прежнему лежали две неподвижные фигуры, но солнечный свет, казалось, потерял какую-то важную составляющую, становясь насыщенным, оранжевым, глубоким — таким бывает небо перед грозой.

В комнате резко потемнело; где-то высоко, в небесах, раздался удар грома, а на границе круга, как раз перед обведенной мелом чертой, нарисовался силуэт человека в черных одеждах; его вьющиеся волосы падали на плечи, а ярко-синий взор привлекал внимание даже в полутьме.

— Вы замкнули круг, — проговорил незнакомец; его голос был певучим и низким, с ноткой властности, которую невозможно было проигнорировать.

— Это был единственный способ, — бросил Стефан. — Удержать их здесь.

— Зачем? — осведомился он с интересом, которому сложно было отыскать оправдание. — Они мертвы.

— Нельзя убить демона, — хрипло, почти каркая, произнес Стефан.

— Это момент перехода. Точка баланса, — сказал незнакомец, окидывая взглядом сцену в круге. — Тот единственный момент, когда он был по-настоящему уязвим — для оружия, созданного демоном для смертных.

— Он умрет?

— Если он умрет сейчас, победителем станет Офиель. — Мужчина, одетый в черное, смотрел не на МакГрегора, а на Габриэль, и Клаусу на какой-то момент показалось, что на его лице написана эмоция, столь редкая для современного мира, что самое слово практически вышло из обихода: сострадание.

Могут ли такие, как он, — сострадать?..

И почему, по какому праву он так просто произносит это имя? Имя силы, имя демона, которого они с таким трудом загнали в ту дыру, откуда он вылез, чтобы как следует попортить им кровь?..

— Нужно сохранить баланс, — властно, но словно пытаясь объяснить, сказал незнакомец. — Они должны остаться наравне. Нельзя давать столько власти духу обмана, иначе человечеству грозят темные века.

— Ты можешь его спасти? — Клаус не смел надеяться, не смел верить в чудо, но этот мимолетный, подмеченный им почти против воли миг сочувствия на лице человека в черном все же заставил его заговорить.

Если с МакГрегором все будет в порядке, он придумает, как спасти Габриэль…

— А Габриэль? — Стефан вмешался, задав свой вопрос. И только услышав его дальнейшие слова, Клаус понял, как он заблуждался, как глубоко неверно оценил происходящее. — Он забрал ее жизнь. Вам это дозволено… Бетор?..

— В такой ситуации — да, — разомкнул уста впервые названный по имени демон. — Он был в своем праве.

— В гробу я видел ваше право, — тихо и страшно сказал Стефан ван дер Стерре. — Верни мне дочь, слышишь, ты, проклятый олимпийский дух!.. Иначе я не выпущу эту сущность из своего круга. Пусть сгинет, навсегда, навечно!

Клаус поперхнулся воздухом и судорожно вдохнул, бросив отчаянный взгляд на своего бесстрашного начальника. Кем нужно быть, чтобы угрожать — демону?..

Ну, технически, двум демонам?..

Стефан стоял по-армейски прямо, будто проглотив штык, и в его темном взгляде инквизитора светилась неприкрытая угроза. А напротив него, у самых границ замкнутого магического круга, стоял другой — более сильный, более жестокий, более… лишенный человечности.

Но в ясных, пронзительно-синих, суровых глазах викинга из легенд по-прежнему таилось сострадание.

Вне места, вне времени

Bethor

Мы стоим на каменистой, неровной вершине горы; крепость Офиеля уже рассыпалась во прах, у подножия больше не протекает огненный Флегетон, глубокая река тихо струит свои воды меж камней и извилистых берегов.

Нас шестеро — и это одновременно решение и источник проблемы.

Офиель все же довел до конца свой изощренный, безумный, попирающий все законы мироздания план, и Фалег пал, низвергнутый в самые низы мироздания, откуда ему не суждено выбраться ближайшую вечность.

Я ступаю вперед, поочередно обводя взглядом лица остальных пяти.

— Я, Бетор, властелин грома и молний, — мой голос грохочет над тонущей в сером тумане вершиной, — обвиняю Офиеля в нарушении древних правил.

Дух иллюзий смеется, уверенный в своей непогрешимости. Он вновь похож на грека — белый короткий хитон, плетеные сандалии Меркурия, длинный браслет-змея на предплечье. Пожалуй, обратись он сейчас в женщину, не изменилось бы ничего — и даже браслет-Уроборос остался бы прежним, лишь придав манящей загадочности своей обладательнице.

— Бетор. Обвинитель, — говорит он, и мелодичный тенор эхом разносится в стороны, презрев все законы физики и пронизывая туман. — Согласись, что вся история людей — лишь войны и смерть. Даже спящим, Фалег все равно влиял на мир, погружая их цивилизацию в руины братоубийственных сражений… и здесь, перед лицом Пяти, я заявляю, что был прав. Теперь, когда его эра не наступит еще долгое, долгое время, — теперь мы, оставшиеся, можем сделать из людей что-то достойное. Ты желал золотого века, Бетор. Он уже на пороге.

— Война, как и смерть, лишь часть естественного цикла, и кому, как ни тебе, знать его законы, — сурово говорю я. Я знаю, что он попытается отговориться, запутать судилище, заставить их задуматься о том, что не является важным и главным; наступило время внести ясность. Пролить свет. — Ты нарушил закон. И я требую суда.

— Но нарушил и он, — с коварной усмешкой отзывается мой противник. — Мы равны перед лицом священного судилища.

— Нет, не равны. — Мое терпение — на исходе, и где-то в вышине, над нами, грохочут раскаты грома, вызывая неодобрительный взгляд повелителя смерти Аратрона. Суровый старик не любит крайних проявлений эмоций; я вижу, что его слух склоняется к Офиелю, и ищу слова, способные его убедить. — Твоему… плану — две тысячи лет. Фалег оступился лишь сейчас, и я утверждаю, что его ошибка — прямое следствие твоих действий.

Я черчу в воздухе овал, в котором, как в хитроумном изобретении людей, мелькают события, лица, слова. Конечно, мы воспринимаем эти образы иначе: весь тот слой мыслей и движений души, что обычно ускользает от человеческого взора, открыт нам как на ладони.

— Я прошу справедливого суда, — тихо говорю я, когда последний из образов, лицо рыжеволосой девушки с созданным демоном пистолетом, истаивает в сероватом тумане.

— Я прошу справедливого суда, — эхом откликается Офиель.

Четверка переглядывается, и я замираю, ожидая, пока они выскажутся.

— Офиель в своем праве, — сурово говорит Аратрон, глубокий старик в черных одеждах. Он держит в руках косу жнеца, намекая, что в любой момент готов собрать свой страшный урожай. Аратрон — властелин мертвых, его легионы многочисленнее всех прочих, и мое сердце — или то, что его заменяет, — гулко ухает куда-то в пустоту.

— Я не согласен. Фалег должен вернуться. — Наше солнце, Ох, слегка кривится, с вызовом глядя на Аратрона. Ох — покровитель художников, писателей, скульпторов; всех тех, в чьей душе горит огонь создания. Для него не существует авторитетов, и темнокожий мужчина с буйной копной заплетенных в косы волос хулигански подмигивает мне, показывая, что он на моей стороне. — И эта девочка — она мне по сердцу.

Я натужно улыбаюсь и перевожу взгляд на тех, кто еще не сказал свое слово.

— Фалег… — мурлыкает Хагит, соблазнительно потягиваясь под струящимися алыми одеждами. У них с Фалегом есть история, но один лишь я знаю, что дух войны по-прежнему предпочитает смертных. — Я выскажусь за него.

— Я — против, — говорит тощая, тонкая девчонка с прядями лунноцветных волос. Фуль, самая слабая из семи, присоединяет свой голос к Аратрону — и, значит, все остается, как было.

— Ты видишь, мой обвинитель. — Офиель смеется, и звук неприятно скрежещет по нервам. — Решение не вынесено. Все остается, как есть.

— Я тоже имею право сказать свое слово, — упрямо бросаю я, уже понимая, что допустил ошибку.

— Ты предвзят, Бетор, — вкрадчиво шепчет дух иллюзий. — Ты не беспристрастен, мой судия. Ты уже забрал у меня Флавию… а теперь хочешь — и их?.. Ты слишком сильно проникся проблемами людей, о Бетор. Ты и сам практически стал человеком…

Серый туман пронизывают лучи света, и мы, все шестеро, как по команде, обращаем лица вверх. Лицо существа, которое появляется среди света, невозможно различить, но я знаю, что это — Вестник.

Неужели… но я запрещаю себе надеяться, не зная точно, что решил Тот, кто Свыше. Мы связаны Его благоволением, связаны Его волей, и любые наши действия — лишь варианты дозволенного.

Кто из нас переступил границы?..

Архангел, облаченный в свет, шагает к Офиелю — и кладет невесомую, тонкую руку на его плечо.

— Ступай со мной. — Ему следовало подумать, а не произносить это вслух. Звук его голоса таков, что мы, все шестеро, одновременно падаем на колени, зажимая ладонями уши в отчаянной попытке не слышать. Ладонь остается на своем месте.

— Это не конец, — хрипло произносит Офиель, пытаясь бравировать перед лицом неизбежности. Я ухмыляюсь, уже понимая, что произошло. — Это только начало…

Архангел качает головой, и черты его лица проявляются четко и ясно, заставляя духа иллюзий отшатнуться: у Вестника — лицо отца Теодора, священника берлинской церкви.

Смех Офиеля кажется жутким и лишенным всякой надежды.

Посланник поворачивается ко мне, и его суровое лицо смягчается.

— Он дозволяет тебе решить.

Эта фраза, простая и ясная, тревожит меня сильнее любых загадочных писаний.

[1] Ты не против, если я сделаю тебе больно?..

Пойми, что мне пришлось.

Проклятье между нами, между мной и тобой (англ.)

[2] Спасибо тебе (лат.)

[3] Я. Люблю. Тебя. (лат.)

[4] Все побеждает любовь (лат.)

Эпилог. Аркан XXII - Дурак.

Эпилог

Аркан XXII. Дурак

Against the grain Against the odds I'll rise and I won't trip again The dawn of a new day never looked As good as this

In Flames, Dawn of a new day[1]

Вне места, вне времени

Габриэль

Я лежу рядом с чем-то твердым, пахнувшем Фалегом. И, скорее всего, Фалегом и являющимся.

Полынь и свежая трава, звезды и весенняя ночь; а поверх всего — тонкая, холодная нотка железа, почти не воспринимаемая сознанием. Продать душу за такой парфюм, а потом не отдать его никому и никогда. Еще бы, такой тревожный запах, запах демона…

Я смеюсь в голос — наверное, это истерика — и наконец-то открываю глаза, обнаруживая, что практически лежу в его объятиях. Под щекой неприятно влажно, и, отстранившись, я вижу его намокший от крови алый плащ.

Фалег бросает взгляд куда-то мне за спину и вновь глядит на меня.

— Наверное, я попал в рай за все свои грехи, — бормочет он.

— А я за что? — задумчиво спрашиваю я, не сразу замечая, как возвращается прежняя, забытая легкость общения с ним.

Мы неуверенно смотрим друг на друга.

Вокруг круглится колоннада, светлый песчаник, перемежающийся таким же золотистым мрамором; общее впечатление напоминает… храм. Храм Войны, проходы в котором занавешены алыми полотнищами с уже знакомым знаком — три стремительные, резкие линии, на концах сведенные в незаконченный квадрат.

Ощущать себя живой… странно. Я пытаюсь встать, опираясь рукой о его плечо, — и тут же отнимаю окровавленные пальцы. Кровь на глазах высыхает, обращаясь в дым, и почему-то именно безумие этого и убеждает меня окончательно в том, что мы не на физическом плане.

— Я должен был умереть, — пусто, без выражения, говорит он. Меня передергивает.

Там, за пределами храма, громыхает раскатами летняя гроза; порыв теплого ветра отбрасывает в сторону алое полотнище проема, и из него каким-то образом конденсируется незнакомец — красавец, похожий на викинга из легенд, такой, что даже у меня невольно перехватывает дыхание. Он высок, с темными кудрями до плеч и пронзительными, ярками глазами… глазами демона.

Он, мой синеглазый рок из лондонского паба.

— Фалег, — зовут он тоном существа, привыкшего повелевать. Тот вздрагивает и недружелюбно косится на синеглазого красавца.

— Бетор. Скажи, у меня получилось?

— Ты свободен — и можешь уйти. Ты больше не влияешь на то, что происходит на земле, — кивает викинг, переводя пронзительный синий взгляд на меня. По позвоночнику идет холодная дрожь. Он страшен, этот Бетор, как может быть страшна молния в летней ночи. — А ты…

— Я… жива, — утвердительно говорю я, подавляя желание ощупать себя.

— Жива, — соглашается он, заинтересованно всматриваясь в мои глаза.

— И… что теперь? — не слишком уверенно спрашивает Фалег. — Почему я — здесь? У него ведь получилось, я должен… сгинуть.

— Подожди, — отмахивается Бетор.

Мой несостоявшийся убийца раздраженно взмахивает ладонью, и за его рукой тянется искристое марево. Явный жест угрозы, это понимаю даже я, — но Бетор лишь смеется.

— Может, скажете мне? — не выдерживаю я. — Надо же знать, как дальше жить.

Фалег оборачивается и заглядывает мне в глаза. Мгновение смотрит — и что-то меняется в туманной зелени его взгляда.

— У меня все-таки получилось разорвать связь, — ровным голосом сообщает он. — Ты свободна.

— Чудно. Всю жизнь мечтала. — Не в силах сдержаться, я начинаю истерически хохотать.

Бетор переглядывается с моим несчастьем, и они оба криво улыбаются.

— Итак… — задумчиво тянет синеглазый демон. — Поделившись с тобой своей энергией, когда ты уже умирала раньше, он сделал из тебя нечто иное, среднее между человеком и низшим демоном. А сейчас, разорвав связи, он убил в тебе еще часть человеческой сути. Я затрудняюсь назвать то, что получилось из тебя в итоге. Но одно очевидно — ты больше не принадлежишь его легионам.

— Мать вашу, — сообщаю я, все еще истерически смеясь. — А если я не хочу?..

Фалег вскидывает на меня взгляд — темный, страшный… и со странной искоркой надежды.

— Что ж. — Бетор не без иронии вскидывает брови. — Смертные наделены свободной волей… — Он разводит руками, наглядно показывая, как тщательно мы запутали все, что можно было запутать.

Мы молчим, все трое, потерявшись в размышлениях и все еще пытаясь осознать происходящее.

— Бетор, — негромко зовет мой несостоявшийся убийца — и демон-неудачник.

— Да? — Викинг невинным взором смотрит в потолок, словно ожидая дурацкой просьбы. И та не заставляет себя ждать.

— ...Я хочу вернуть все, как было.

— Это как? — заинтересованно переводит на него взгляд Бетор, насмешливо встряхнув волосами. И, надо сказать, смешно даже мне. Действительно — как? Назад, на Лондонский мост, где мы встретились впервые?..

Ну уж нет. Мое прошлое — это мое прошлое. Я ревнивая собственница и жадная скряга, я не хочу ничего отдавать и ничего терять.

Фалег сжимает зубы, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что он чертовски зол — потому что ему приходится просить. Наверное, именно из-за этого просьба и выходит больше похожей на приказ:

— Я хочу опять стать человеком.

— О дааа... — вздыхает Бетор, безнадежно пожимая плечами. — Всегда был уверен, что воинам мозги ни к чему. Гениально. Зачем? Не сказал бы, что у тебя так уж хорошо получалось им быть. К чему возвращаться к этой жалкой роли?

— Потому что я так хочу, — с волчьим оскалом огрызается Фалег. Я вижу, что чаша его терпения переполнена, и это грозит бедой.

Я вдруг ясно понимаю, что Бетор — смеется. Дразнит, насмехается, намеками и издевками подводя собеседника к какой-то, одному ему ведомой, цели.

— Скажи уже прямо, что тебе от него надо, — мрачно заявляю я, шагнув вперед и крепко ухватив викинга за воротник. Глаза обоих демонов лезут на лоб от такой непревзойденной наглости, но я добилась своего — конфликт исчерпан, и синеглазый кошмар больше не пытается определить границы терпения Фалега.

— Я тебе должен, — вздохнув, объявляет Бетор, аккуратно отцепляя от себя мои руки. — И, пожалуй, я настроен вернуть долг. Но не здесь.

Глаза Фалега вспыхивают неожиданным, ясным пониманием, и храм расплывается в сером тумане.

…Я каким-то внутренним чувством понимаю, что наша судьба определена; здесь подошло бы ангельское пение, но вместо него я слышу старую рок-балладу из хриплых, запыленных динамиков — и понимаю, что все наконец-то так, как должно быть.

Hear this voice from deep inside It's the call of your heart…[2]

Берлин, квартира Вальтера Фрилинга

Фонарь под окном лил свой голубоватый свет сквозь окно, расчерчивая кухню на мертвенно-бледные квадраты. Вальтер суеверно постарался обогнуть светлую зону, шагнув к чайнику по полоске тьмы.

Чайник загудел, нагревая воду, и Вальтер с едва слышным вздохом оперся о столешницу. Свет включать не хотелось; стояла глубокая ночь, и электрический светильник резал бы глаза.

Ему не спалось. Прошла уже неделя с того дня, когда он обнаружил Лизу на пороге зала Бруно; семь дней, наполненных круговертью событий и требующих решения проблем.

Война — во всяком случае, уличная — была закончена; как и предсказывал Фрилинг, Десперадос, в большинстве своем, выбрали слияние с Ангелами. О судьбе тех немногих, кто предпочел вольную жизнь, Вальтер не беспокоился: теперь это было делом полиции. Или санитаров.

Он поежился, подумав о тех, кто все-таки сгинул во мраке безумия, так и не получив помощи. Можно ли вернуться назад из тьмы?.. Стоит ли вообще — возвращаться?..

Чайник свистнул, закипая, и Фрилинг ровными рядами выставил на поднос все нужное: чашки с горячим чаем, молоко, печенье, стакан с водой, несколько разноцветных таблеток из громоздившихся над микроволновкой упаковок.

Уходя из кухни, он все же наступил на светящийся квадрат; призрачный, мертвенный свет, проникающий сквозь занавески, придал новую окраску его размышлениям.

Думать о Филиппе не хотелось, но загадка его исчезновения до сих пор не давала Фрилингу покоя. В руке у Лизы было «Арженте»… так что же стало с демоном, которого Вальтер за все эти годы привык считать братом?..

Дом Бруно, пустой и холодный, был закрыт; Фрилингу не хотелось там жить, не хотелось бороться с воспоминаниями, переступая его порог.

Он легонько толкнул дверь и вошел в комнату, освещенную теплым желтым светом прикроватной лампы. Девушка, лежащая под одеялом в пижаме, вытащила наушники, потянув за запутавшуюся в них золотистую прядь, и почти виновато сказала:

— Не стоило. Это всего лишь кошмар. Прости, что причиняю тебе столько хлопот…

— Ничего. — Вальтер аккуратно уместил поднос на одеяле рядом с ней и присел на край кровати. — Все равно настало время принимать лекарства.

Лиза послушно, механически проглотила протянутые им таблетки, запила их водой и наконец взяла в руки чашку с чаем.

— Знаешь, я все думала… что случилось с тем, с Филом?

— Он уехал. Далеко. — Вальтер заставил себя говорить успокаивающим тоном, ничем не выдавая накатившей на него черной меланхолии.

— Надолго? — в ее голосе звучали нотки затаенного страха.

— Навсегда, — сказал Фрилинг, преувеличенно тщательно рассматривая свою чашку.

— Но мне казалось, что...

— Тебе показалось, Лиз. Просто кошмар. Дурной сон. — Он заставил себя улыбнуться, забирая у нее пустую чашку. — Ложись, на дворе ночь.

Уже засыпая, она сонно пробормотала:

— Как ты думаешь, где теперь Марк?..

— Там, где хотел. Где должен. Не с ними, — отозвался Вальтер, глядя в окно, где разноцветные фонари сливали оранжевый и голубой свет в единое яркое озеро.

Дыхание Лизы, поначалу прерывистое, стало ровным, глубоким; выждав, чтобы удостовериться, что она уснула, Фрилинг потянулся через ее голову к тумбочке, на которой лежали наушники. Поднеся к уху, вслушался в музыку — и едва заметно хмыкнул, расслышав слова песни.

Close your eyes and you will find Passage out of the dark[3]

Scorpions, выходцы из немецкого Ганновера, по-прежнему делились своей мудростью с миром. Он перевел взгляд на спокойное, безмятежное во сне лицо Лизы.

Пока он рядом, ей не придется бояться.

Бельгия, Дист, обитель Ordo Stellaris

Большая черная муха, жужжа, упорно билась об оконное стекло; Стефан вздохнул, искренне жалея, что даже в арсенале современного экзорциста нет ничего, что могло бы убрать прочь надоедливых насекомых.

Он подошел к окну, распахнул его, выпуская муху навстречу летнему полудню, и выглянул наружу, в залитый ярким солнцем сад, откуда доносились голоса.

Загорелый парень с небрежно стянутыми в хвост вьющимися волосами рухнул на песок импровизированной арены, перекатился вбок и упруго вскочил, расхохотавшись. Его противник, тощий подросток с болезненно бледным лицом, восторженно подпрыгнул на месте:

— Получилось! Вышло! Я тебя уделал, наконец!..

— Не радуйся раньше времени, — с ухмылкой отозвался Клаус, сдувая с лица выбившуюся из хвоста черную прядь. — Это случайность.

— Да нет, ничего подобного! — возмущенно вскинулся парень, и соперник, смеясь, хлопнул его ладонью по плечу.

— Ладно, признаю техническое поражение. А теперь вали, у тебя теология. И прихвати с собой зрителей — насколько я помню, они должны убраться в трапезной за все свои вчерашние прегрешения?..

Группку подростков словно сдуло ветром, а Клаус, запрокинув голову вверх, прищурился на солнце и махнул рукой начальству.

Стефан улыбнулся и кивнул в ответ. Клаус… несмотря на всю его внешнюю несерьезность, он сильно изменился за последнее время. Смерть сестры, потеря друзей, осуществившееся пророчество — все это глубоко потрясло вчерашнего скептика, заставив его стать мудрее, тверже, лучше.

Более того — Стефан не исключал, что Клаус, дальний родственник по линии Лауры — и, через ее затерявшиеся в веках итальянские корни, по крови самого Веспасиана!.. — может стать ему полноценной заменой. Конечно, жаль было терять эту кровную преемственность, прямое наследование во главе Ордена — но, с другой стороны, это больше не имело значения.

Спящий на островах наконец-то пробудился, его история была закончена; оставались дела насущные — и количества оккультного зла на этой земле хватило бы на добрую дюжину поколений.

Отвернувшись от окна, Стефан прошел через широкое помещение, больше всего напоминавшее ризницу, и толкнул тяжелую дверь в коридор. Миновав поворот, окутанный мягкой полутьмой, глава Ордо Стелларис легонько постучал в деревянную дверь, выделяющуюся на фоне каменной стены. Выждав, но услышав в ответ лишь тишину, он мягко нажал на дверь; она оказалась незапертой, и Стефан шагнул внутрь.

Внутри было практически пусто. Келья монаха, жилище аскета; комната человека, не желающего отвлекаться на бренный, суетный мир. На скромной кровати, застеленной холщовым покрывалом, сидел человек в коричневой монашеской рясе.

Даниэль Ферле поднял голову — и девушка, сидящая рядом с ним с книгой в руках, повернулась навстречу Стефану.

— Ему лучше, — сказала Миранда, откладывая книгу на покрывало. Прищурившись, Стефан смог прочитать название на обложке — современный сборник сказок, выхолощенный, лишенный мрачных обертонов средневековых историй.

Даниэль бросил взгляд на Стефана и почти сразу же потерял к нему интерес. Откинувшись на каменную стену кельи, он взглянул в окно и негромко запел себе под нос.

Стефан знал эту песню; отчасти поразившись выбору вчерашнего безумца, он все же вынужден был признать, что в словах был свой, вполне подходящий ситуации, смысл.

Here I am Will you send me an angel?..[4]

— Выйдем?.. — негромко предложил он Миранде. Девушка бросила взгляд на Даниэля и кивнула, поднимаясь с кровати.

Они не ушли далеко — лишь настолько, чтобы разговор не слышал оставшийся в келье Ферле.

— Он боится зеркал, — сказала, неприятно скривившись, Миранда. Стефан понимающе кивнул: он тоже знал, почему Даниэля так пугает все, что может отразить его образ.

— Он говорит с тобой? — осведомился глава Ордена с искренним интересом.

— Да. Говорит, что я похожа на девочку, которая жила по соседству. — Миранда невесело хмыкнула. — И которую он обязательно найдет… потом. И просит историй. Хороших, светлых. Я таких не знаю — поэтому… — Она уклончиво повела рукой, и Стефан понял, откуда взялась книга сказок.

— Скажи мне, Видящая. Он станет прежним? Есть надежда?

— Я видела его будущее. — Миранда отстраненно смотрела в темноту коридора. Она коротко остригла свои выбеленные волосы, и у корней уже отрастали ее родные, каштановые пряди. Прошлая жизнь закончилась — но монашеская ряса все еще странно смотрелась на женщине, привыкшей накидывать на плечи байкерские куртки. — У него получится. Но Орден — его судьба.

Стефан молча кивнул, нехотя смиряясь с необходимостью. Перед глазами, как последнее напоминание, мелькнуло лицо падре Теодора, умолявшего его быть милосердным.

…Что ж, если нужно, он станет таким.

Лондон, паб «The Royak oak»

— Это еще что за птица?!.. Че, в Сити наводнение с потопом? Чем мы обязаны такой чести?..

Филипп с ухмылкой смотрел, как рыжий Джон, его старый знакомец, высказывает свое экспертное мнение по поводу разодетого мужчины, умудрившегося заявиться в паб в идеально выглаженном костюме с белоснежной рубашкой.

Бетор вздернул бровь, смерив пьянчугу надменным взглядом, и за это нарвался на следующий комментарий, бывший далеко не таким безобидным. Сжалившись, Филипп помахал рукой Джону:

— Эй, Расти![5].. Он ко мне. Я понимаю, что от его вида зубы сводит, так хочется врезать, но ты уж потерпи немножко, это ненадолго.

— Слушай, Сэнди, терплю пять минут, но только из уважения к тебе!.. — угрожающе объявил рыжий Джон и смерил изумленным взглядом внезапно возникшую перед ним пинту эля. Филипп ухмыльнулся и благодарно кивнул бармену, с полумысли угадавшему желание клиента.

— Он вообще понимает, что это — паб? — не слишком дружелюбно пробормотала Габриэль, наблюдая, как Бетор величественно шествует по проходу между столиками.

— Кто его знает, — хмыкнул Филипп, приветственно похлопав по свободному стулу рядом с ним. Бетор благодарно кивнул, осторожно опустился на сиденье и громко воззвал к бармену, требуя сразу три пинты эля.

— Что, иначе не переварить ужас этого места? — не удержавшись, поддела его Габриэль.

— Нет, просто пытаюсь как следует прочувствовать антураж, — благодушно ответил Бетор, наблюдая, как бармен несет ему заказ. Подозрительно принюхавшись, он отхлебнул из кружки и откинулся на спинку кресла; всем своим видом блудный демон выражал исключительно мир и спокойствие.

— Ладно уже, — первым не выдержал Филипп. Он знал, что Бетор делает это нарочно; знал, что вступает в игру по его правилам… но терпение никогда не было его добродетелью. — Говори.

— О чем? — совершенно ненатурально удивился Бетор, и Филипп чуть не зарычал в ответ. Он тщательно отсчитал в уме десять, потом посчитал до двадцати — и только после этого заговорил:

— Ты сказал, что хочешь вернуть мне долг. И исчез, бросив нас посреди Лондона.

Бетор усмехнулся, вновь отхлебнув эля; вытянув перед собой ладонь, он преувеличенно тщательно рассмотрел кольцо-печатку на среднем пальце — и, наконец, сжалился.

— Я должен тебе время, дух войны. То время, что я занял, когда Офиель погрузил тебя в сон. Годы правления Веспасиана и его сыновей. — Демон поднял ладонь и отбросил со лба лезущие в глаза каштановые кудри. — Золотой век наступит позже — а сейчас наступает пора испытаний. И только от тебя зависит, какой она будет… от тебя — и твоей женщины.

Филипп понял сразу — он был быстр на понимание, быстр на решения, и следующий вопрос не был потрачен зря:

— Ты так не ответил, почему мы оба живы.

— Так было решено. — И, предупреждая дальнейшие расспросы, Бетор многозначительно ткнул пальцем вверх. — И, я думаю, ты будешь рад узнать, что твой старый знакомый временно выпал из очередности Семи. Ему предстоит провести долгое, долгое время в размышлениях об ошибочности своего поведения. Возможно, его даже заставят мыть полы.

Последняя фраза прозвучала шуткой, и Бетор, сунув руку в карман пиджака, выудил оттуда нечто, подозрительно напоминающее ключи.

— Я почему-то чувствую, что обязан тебе моральной компенсацией. Рассчитывать на извинения было бы слишком, но, думаю, тебе хватит.

Филипп принял от демона ключи и вопросительно задрал бровь. Бетор покачал головой и поднялся, улыбаясь.

Он не попрощался — просто растаял в воздухе, вызывав изумленный кашель со стороны Джона и досадливый возглас Габриэль.

Филипп повернул голову к девушке.

— Что-то подсказывает мне, что нам нужно на улицу.

Она кивнула и поднялась с места.

— Парень сзади смотрит на тебя, как на обидчика своей бабушки.

— О нет, — театрально простонал Филипп, покосившись на через плечо на Джона. — Опять?

— Кто-то наградил тебя полновесным проклятьем под названием «стукни меня», — со вздохом предположила Габриэль.

— Эй, пару пабов назад ты была оптимистичней. — Филипп с широкой улыбкой шагнул к Джону. — Что ж, я дам ему шанс.

— Что?..

— Хэй, Сэнди, — бурно возрадовался рыжий. — Ты как раз вовремя, я искал кого-то, чтобы скрасить мне день. Раз уж твой товарищ был настолько невежлив, что попросту испарился… как насчет доброго раунда на кулаках?

МакГрегор с невольным одобрением отметил, что рыжий Джон все еще был достаточно трезв для того, чтобы сочинять сложные конструкции, но при этом не терял боевого духа.

Пожалуй, он бы пригодился в моих легионах…

Габриэль не слишком сильно, но довольно чувствительно ткнула его в спину, и Филипп виновато скорректировал мысль:

…Или просто пригодился бы для хорошей драки здесь и сейчас.

— Давай не сегодня. — Филипп кивнул на Габриэль, и взгляд рыжего послушно проследил за его жестом. — Я обещал показать своей подруге Шотландию.

— Тоже дело. — Джон с одобрением причмокнул и опустил взгляд в свою кружку. — Как вернешься, найди меня, да?.. Спустим пар, развеемся!..

— Обязательно. — Смеясь, Филипп шагнул на улицу и окунулся во влажное тепло летнего дождя.

— Я смотрю, этот паб предлагает комплексную терапию, — пробормотала Габриэль, на секунду задержавшись на пороге. — Ты всерьез хотел с ним драться? Сейчас?...

— Ты просто не понимаешь шуток. До сих пор. Я начинаю отчаиваться. — Филипп подкинул на ладони ключи и задумчиво воззрился на припаркованный у паба мотоцикл, сияющий алой отделкой и хромированными линиями корпуса.

Она захлопнула за собой дверь бара, где вкрадчивый, пробирающий до глубины души голос Клауса Майне так моляще и одновременно уверенно искал путь на восход.

Here I am In the land of the morning star…[6]

На улице слабо накрапывал дождь; бело-зеленые листья кленов роняли тяжелые капли вниз, и струйки стекали по его лицу. Филипп тряхнул головой и перевел взгляд на Габриэль.

— И как я буду управляться с целым миром?..

— Он сам управится с собой, — сказала Габриэль, касаясь кончиками пальцев его лица. Она провела ладонью по его щеке, стряхивая дождевые капли.

— Я никогда не желал вреда, — мягко отозвался Филипп. Они смотрели друг на друга сквозь стену дождя.

Фалег?.. Филипп?.. Какая, в сущности, разница?

Никто не сможет отнять у него его опыт. Никто не отнимет у Фалега его человечность; никто не сможет забрать у Филиппа знания, полученные демоном.

Оба. Одно.

И Габриэль.

Та, что их объединяет.

Bethor

Рассказ окончен; история замкнулась в кольцо, змеем-Уроборосом кусая свой хвост.

Я смотрю вслед Фалегу и Габриэль, видя, как за ними по пятам, наравне с мотоциклом, несется невидимый простым взглядом серый зверь.

Я почему-то уверен, что Тот, кто Свыше, знал, что случится именно так. Что и Семеро могут, оказавшись среди людей, научиться у них человечности.

Я запрокидываю голову и смотрю вверх, щурясь сквозь пелену летнего дождя. Где-то там, среди тумана, ушел своей дорогой Веспасиан; здесь, в полной жизни летней зелени, отправляются в новое путешествие Фалег и Габриэль.

Это время, что я отдал ему… я верю, что они проведут его с пользой: под Его эгидой, Его охраняющим щитом.

Он, Дух Войны, не сможет остаться прежним, если рядом с ним будет она. Его правление будет мягче, справедливей; пожалуй, добрее. И, быть может, теперь мир уцелеет, доживет до золотого века, обещанного мной?..

Клены роняют влажную росу, и я смаргиваю капли, видя перед глазами бриллиантовые проблески света. Света надежды.

И только надежда может закончить такую историю.

Темную, темную историю… но любая тьма всегда сменяется светом.

[1] Несмотря на помехи

Несмотря на шансы

Я встану и больше не споткнусь

Рассвет нового дня никогда не выглядел

Лучше, чем сейчас (англ.)

[2] Слушай этот голос, что у тебя внутри,

Это зов твоего сердца (англ.)

[3] Закрой глаза, и ты найдешь

Путь из темноты (англ.)

[4] Вот он, я, Ты пошлешь мне ангела?.. (англ.)

[5] Rusty — ржавый (англ.), прозвище рыжих.

[6] Вот он, я

Во владениях утренней звезды (англ.)