Тёмная история. Шкатулка с секретом. Книга 4

Пролог.

Вечность, надо отметить, не часто являет миру собственные лица, коих имеет легион. Имена же своих переменчивых личин она, будучи барышней капризной и скрытной, называет и того реже. Раз за разом сталкиваясь с её молчаливой несговорчивостью, фиглярством или отвязным цинизмом порой хочется просто-напросто взять и всё бросить, отказаться и забыть, однако… Тотчас за спиной раздаётся мягкий насмешливый оклик. И вот ты снова со злым энтузиазмом продираешься сквозь ощерившийся тёрн, то и дело обжигаясь о хрустящие под пятками, точно высохшие колючки, звёзды, мечтая... Мечтая, да, что там, за чередой невесть кем и зачем выдуманных испытаний, за бесконечными снисходительными улыбками Вышних тебя, как и всякого, кто волей небес снабжён крыльями (и заодно обременён ими же), всё-таки ждёт самая важная из мистерий, самый сокровенный из секретов, к которому ты наконец можешь обратиться напрямик, тет-а-тет, дерзновенно и робко.

А люди… А что люди? Не будучи крылатыми, они и со своей истоптанной тверди давненько подозревали о наличии незримых небес и завсегда пытались постичь таинство божьего имени, начертанного на этих вот самых небесах, сочиняя многотомные трактаты и заковыристые шифры, с содроганием и страстью одержимых воспевая непроизносимую тетраграмму, загадочный шемхамфораш как Истину, способную разоблачить Всесущего. Однако не тут-то было. Имя Бога, пускай совершенное, пусть влекущее, как привлекателен, пожалуй, любой запрет, на деле так ничегошеньки не значит. Это просто звук, некогда пронесшийся над пучиной Вечных Океанов и ненароком породивший своей реверберацией мир. Какой-то там мир! Подумаешь, большое дело! О, есть нечто куда более заманчивое и непостижимое. Сокровище, за которым рискнули отправиться лишь немногие, самые отчаянные, а найдя, единицы из тех смельчаков-первопроходцев осмеливались взять в руки – так ослепительно оно сверкало, смущая и самое смелое сердце, повергая в смятенье и самый бестрепетный разум.

Все не читаемые и почитаемые названия Архитектора Бытия блекнут в сравнении с тем, когда, превозмогши собственное малодушие, отваживаешься наконец взглянуть на святыню, которую давно уже держишь в похолодевших от волнения ладонях. Начертание не менее древнее, чем все имена всех когда-либо существовавших идолов, всех Создателей вместе взятых, всех их пророков и мессий. Великий дар, бесценная находка! Ведь что тебе за дело до имени Бога, когда ты не знаешь имени собственного? Разве способен ты задавать правильные вопросы, разве сможешь воспринять великие ответы? Вот величайшая из тайн, за разоблачение которой стоит бороться, и других нет. Те самые боги, что в величии своём казались высокомерны и недоступны, начинают улыбаться тебе точно ровне, оттого что сейчас и только сейчас ты движешься в нужном направлении, единственно верном и завсегда сподручном: внутрь себя самого, разоблачая, постигая, удивляясь. На этом пути кумиров для поклонения больше не остаётся – не на кого роптать, некому молиться – все некогда возведённые и взлелеянные с истовой верой пьедесталы, алтари, догматы и традиции обращаются в пыль. Только так приходит понимание подлинной сути вещей. Только так можно общаться со смешливой и ветреной Вечностью на «ты», ведь теперь и отныне вы можете взывать друг к другу на равных.

Однако есть одно «но», небольшое примечание в талмуде, беглая дописка на полях: иногда, вместо своего заповеданного имени можно ненароком обнаружить и кое-что принципиально иное – глухую и гулкую тишину, а вместо отражения в зеркале – зияющий пустотой провал. Так бывает далеко не со всеми, но всё же случается. Тогда-то приходит осознание, что быть с вожделенной Вечностью на «ты» – отнюдь не последний рубеж возможного. И расслабленные улыбки богов, сменяющиеся нервным трепетом их перекошенных губ – не худший из вариантов.

Глава 1. Гиацинт.

Ветер больно бьёт по глазам, свистя в ушах и нещадно жаля оголённую кожу дорожной пылью, вырывающейся из-под копыт несущегося в исступлении вороного коня. Испарина на висках, сжатые в онемевших ладонях жёсткие поводья и побелевшие костяшки стиснутых пальцев. Неистовые удары шпор в бока не разбирающего дороги скакуна. Сердце в груди бешено колотится, вторя гулкому стуку копыт. На побледневших щеках, забрызганных потемневшими и размазанными до бесформенности бурыми каплями, горит лихорадочный румянец. Ужас, смятение, гнев, страх сумятицей мешаются в сознании. Взор туманит летящая с дороги пыль. Вороновым крылом за спиной развевается походный плащ. Капюшон с головы отброшен назад, янтарными змеями по ветру разбегаются рыжие локоны, которые то и дело швыряет в лицо тугими, скрученными, словно петли, струями воздуха.

По пятам за конём летят рваными клочьями, точно вопль гнева и отчаянья, шальные мысли: «Времени мало!.. Зачем только я его послушал!.. Она.. она там!..»

Давний шрам, пересекающий переносицу и щёку, начинает мучительно саднить. В горле будто застрял ком. А грудь зажата в тисках так, что не продохнуть. Только лёгкое позвякивание стали в ножнах на поясе немного отрезвляет. Терпкий солёный запах пота и крови относит ветер. Бок болезненно жжёт. Ничего. Главное успеть!

Вдали, за поворотом дороги и чередой облетелых неестественно выгнутых деревьев крадётся в осеннее небо удушливо-чёрный дым, дабы слиться у линии горизонта с тяжёлыми грозовыми облаками, канув в их угрюмом строю безвозвратно. Нервно стучащее сердце в груди с силой сжимает чья-то ледяная десница. Беспощадная, неумолимая. Нет, нет, нет, бесы вас побери! Глаза щиплет от ветра, соли и крови: по белой как мел щеке, размывая багряные брызги, неловко скатывается слеза, которую тут же подхватывает резкий порыв, сдувая, высушивая.

Предчувствие неотвратимой беды становится поистине пыткой, остервенело вонзая свой загнутый клюв падальщика в онемевший разум, выворачивая оттуда наружу, выдирая клочьями.. горькое разочарование в грядущем.. давящую тяжесть вины.. бремя невыполненного долга. О, что за чудовищная расплата!

«Я ведь дал слово, что любой ценой!.. Что отдам жизнь!.. А не жизнь, так душу…» – бьются в висках беспокойным пульсом несвязные мысли.

Завеса пламени, царственная, подобная огненному опалу, колышется нарочито медленно. Ветер и тот испуганно присмирел. А там, впереди, по жухлой траве бежит простоволосая женщина. Косы её растрёпаны. Тёмные тяжёлые локоны в беспорядке рассыпаны по плечам. Платок, соскользнув с плеч, падает и цепляется за сердито топорщащиеся пакли сухостоя.

Далеко, не успеть!..

Она бежит к костру. Этому жадному голодному чудищу. Она.. всё вспомнила. Всё. И враз её жизнь, её привычная жизнь потеряла всякий смысл. То, что казалось безмерно важным ещё вчера, мигом развеялось аки колдовское наважденье. А ведь это оно и было. Наваждение. Выдуманное для неё фальшивое счастье. Бессердечно ли? Справедливо ли?

Теперь же в почёте другие ценности. Точнее одна. Одна единственная ценность. Нельзя ей поступиться. Нельзя упустить пускай и единственный миг.

Те, кто стоят полукругом подле, ей не мешают. Только лишь наблюдают. Смотрят, точно жестокие идолы. Истуканы, жаждущие крови. Изрубить бы их всех до единого на куски, как тех, других! Этот меч мог бы! Сила в нём велика.

Да не до того. Разве что опрометью прыгнуть с коня, бежать за ней и плевать на них!

Со зловещей хитрецой огонь расшвыривает вкруг россыпи искр. Распаляется всё ярче и жарче, раззявливая свою алую алчную пасть подобно голодному Левиафану. А как тихо. Не должно быть такой давящей тишины, когда на костре горит живой человек! Это-то уж дело известное!

Только её шаги. Лёгкие, шуршащие. Торопливые.

Не нужно, прошу тебя, заклинаю, не делай этого! Да разве ж она услышит?! А если б и слышала… То её б не остановило. Она.. София.

Будто и вовсе не чувствуя жара, до волдырей опаляющего кожу, она бросается в огонь. Туда, к нему. В самое пекло. Заговорённые верёвки на привязанном к высоченному шесту теле лопаются, обожжённые руки обнимают хрупкое женское тело. Святые угодники, он и взаправду ещё жив!.. Пламя тотчас столбом взлетает ввысь, сделавшись ослепительно синим. Таким, что приходится невольно заслониться ладонью. До самых до семи небес, мнится, цветёт исполинский гиацинт.

Пошатываясь, подойти ближе. Неловко сорвать онемевшей рукою её платок с сухих стеблей. Что теперь?..

Она не должна была помнить. Она не должна была вот так умереть! Ведь ей обещали даровать счастливую жизнь, безбедную, беспечальную. Но вот о лёгкой смерти, как видно, речи не шло.

Марана умеет так данное слово вывернуть, что и рад не будешь, приняв то слово на веру. А этот Ирод, этот обманщик! Это ведь он рассказал о том уговоре! Пообещал.. её. За единственную услугу. Знать бы, что всё так закончится! Знать бы сразу и ни за что не соглашаться!

Пальцы невольно сжимаются на рукояти меча. Рывок. Лезвие наголо. В одной руке – её платок. В другой – сатурнов клинок. Ты меня обманул, и ты ответить!

Беловолосый змий в сером плаще слишком спокоен. Ещё бы! Он своего добился!

«Это уже ни к чему», – бросает он равнодушно, еле заметно кивнув на меч, и без малейшего опасения подходит ближе. А ведь он прав. Чертовски прав, чтоб ему в Тартар сверзиться!

Рука дрожит, разжимая бледные, потерявшие всякую чувствительность пальцы. Меч с тихим клацаньем падает на высохшую траву. И снова воцаряется какая-то неестественная и жуткая тишина. Лишь глумливое потрескивание костровища. В воздухе, вздымаемый потоками жаркого марева, парит пепел. И запах. Такой, как бывает в молельне. Тонкий, пряный. Его слегка портит едкий дым, что аспидом вгрызается в горьковатую свежесть осени.

Беловолосый колдун с невозмутимым видом поднимает меч. Взвешивает клинок на пальцах, разглядывая скользящие по лезвию письмена. Можно поклясться, никто из его прихвостней не в силах был бы сие оружие удержать. Никто! Что ж ты за тварь?! Какой демон породил тебя?! А, может, ты и сам демон, прикрывшийся чужим именем?! Хотя демоны этой зачарованной стали чурались не хуже звона ангельских крыл.

Начинается дождь. Явился не к сроку, будто в насмешку. Ливень обрушивается на землю сразу, без томных прелюдий, холодным каскадом гася давеча взвивавшееся до самых до облаков пламя. Шипя копною гадюк, огонь медленно подбирает свои алые языки и, корчась на пепелище, умирает.

Круг людской всё теснее. Клинок зловеще серебрится в рассеянном дымном свете пасмурного дня. Капли дождя безразлично скользят по лезвию, покрытому древними нездешними рунами. Из рассечённого бока по бедру течёт кровь. И вместе с дождём уходит в землю.

«Что же, пора», – бесстрастно говорит колдун, одной рукой набрасывая на голову капюшон, другой перехватывая меч за рукоять. Удивительно, что эта ворожба его ничуть не ранит. Серые глаза взирают холодно и равнодушно, будто и не человеческие они вовсе: такой неживой у него взгляд.

Дождь шебаршит в траве, точно голодная крыса в тёмном углу каземата. Медленно опустившись на колено, сжать её платок. Она выбрала сгореть. С ним. А ведь могла бы…

Холодный блеск стали. Лёгкий свит рассекаемого клинком воздуха. Вспышка. Темнота.

…

Резко распахнув глаза, Мара проснулся. Сердце учащённо билось, лоб взмок. Присев на диване в гостиной, он попытался успокоить дыхание, машинально растерши рукою фантомный шрам на лице. Сейчас его нет. Будто и не было никогда. В прострации раздирая пальцами сбившиеся комком пряди на затылке некромант несколько мгновений таращился в пустоту, а, немного придя в себя после такого-то красочного погружения, наконец-то заметил стоящего возле окна человека, смотрящего на город. Вид отсюда, с такой-то высоты, и впрямь открывался неплохой.

«Кошмары снятся, дорогуша?» – без тени сочувствия поинтересовался незваный гость, очевидно, издеваясь. В руке он держал пустой флакон из-под мёртвой водицы, разглядывая его на просвет и даже не обернувшись.

«Вот как бы вы – не тот человек, которого хочется видеть с утра да пораньше, только продрав глаза, ага», – решив на злую насмешку ответить нахальством, высказал Мара, пускай в иные времена бы поостерёгся. Да чего ему терять-то теперь? Голову на плечах? Вот уж нужна она сто лет, чтоб так жить. Однако бравада вышла у него не очень: голос хриплый, скорее замученный, нежели дерзкий. А ведь и впрямь видеть Мастера некроманту вовсе и не хотелось. Но, сдавалось ему, придётся непростой разговор разговаривать: такие визиты августейших особ за зря не случаются.

А лучше б спохмела проснуться с какой-нибудь смазливой девчонкой, чьего имени не можешь припомнить и при всём тщании, чем вот так, – с некоторой досадой и беспокойством подумал про себя Мара. – Но, как говорится, ничего не попишешь. Что есть то есть.

«Чего, собственно, вы хотели, Мастер?» – обречённо уточнил он, опуская босые ноги на холодный пол.

Глава 2. Оборотник.

Остаток злосчастной ночи, вывернувшей всё моё нутро на изнанку, да так и не соизволившей собрать вынутые наспех потроха, я провёл в гулкой и пыльной тишине чердака, в пахнущей плесенью духоте. Судорожно сжимая в холодной ладони измятый больничный бланк, я пестовал робкую надежду и неустанно размышлял о ней, о Полине. Хотя это ведь Азраил так её называл по старой памяти. Здесь же она носила, как мне думалось, иное имя. Если она вообще была. Надо же целому человеку вот так исчезнуть без зацепки, без следа, точно утренний сон! Зыбкий мираж в пустыне отчаяния. Азраил так хотел найти её. И нашёл. Только её ли?

Глядя на занимавшуюся сырым багрянцем в просветах крыши зарю, я отрешённо думал о наших сказках, о несмелом предвкушении счастья. Счастья, парящего оборванным лепестком ромашки над отверстою адской бездной. Любит – не любит. Плюнет – приголубит. До чего же сложно оказалось себе самому отказать в праве на веру и заблуждение.

Азраил молчал. Меня больше не знобило.

А тот сон больной женщины, соседки Полины по палате? – едва заметно хмурясь, раздумывал я. – Переиначенные воспоминанья: аккуратно так, без лишней грязи, с виртуозностью опытного живописца. Многие дни. Многие люди. Кто ж вообще был на такое способен? Это вам не то, что к портрету в замусоленном учебнике пририсовать усы и рога шариковой ручкой, и вуаля. Тут не топорная работа грубым тесаком – филигрань! Причём самого высокого уровня. Если кто-то взаправду забрал Полину, так он, по всему судя, очень не хотел, чтобы об этом прознали: ни об её присутствии, ни об её отсутствии. Однако мой намётанный глаз всё же и в оном умело сплетённом кружеве различил крохотные узелки и заподозрил неладное. Но кому это понадобилось? Перекраивать людскую память вдоль и поперёк, в кратчайший срок уничтожив все следы существования Полины, включая и самую завалящую документацию? Вот только этот таинственный, как криптограмма, бланк… Диана.

«Азраил, ты как?» – чуть погодя решил-таки я справиться о самочувствии двойника. А то совсем что-то он притих. Не к добру.

«Заткнись», – злым полушёпотом донеслось в ответ. Ясно, – мысленно вздохнул я. – Ничего хорошего. Но держится.

Ближе к вечеру, как стало темнеть, я направился в сторону завода, о котором говорил Лёлику. Мир после трудового дня ещё не угомонился, деловито копошась по сторонам. В ветшающих домишках то тут, то там вспыхивали оконца. Чужие жизни за ними скупой рукою наотмашь бросали отблески зыбкого света, как бросают потёртые и засаленные медяки в грязную воду канала. На удачу. Производственные цеха чернели измятыми консервными банками. Линии электропередач, раскинувшись поверху паутиной обвисших проводов, трещали от высоковольтного напряжения. Редкие прохожие исподволь дарили мне недобрые взгляды, но тотчас теряли всякий интерес к эдакому новшеству в их привычной пейзажной зарисовке. Вынужденной и постоянной.

А вот и заброшенный завод. Территория была завалена шифером, сорванным ветром с крыши, и обломками красного кирпича. Пустые цеха и пристройки угрюмо теснились бок о бок, казалось, вынужденное соседство тяготит их. А в целом почти что хостел для нечисти вышел. В помещеньях за забитыми зарешёченными окнами царило смутное оживленье, да мне там показываться было без надобности. Не встревая в чужие шабаши, я скромненько притулился у кирпичной трубы, некогда надменно поплёвывавшей дымком в ветренные небеса. А теперь вот только лишь тихо гудящей от собственной пустоты.

Откинувшись на её полый остов, я уставился ввысь. Сегодня летнее небо было серым, что крыло сизаря, и после вчерашнего дождя заметно похолодало. Мне оставалось только ждать. И надеяться.

Мимо нескладным ворсистым кубарем – косматым перекати-полем – прокатилась какая-то нежить. Извиваясь скопищем лысых и тонких хвостов, она чуть поодаль распалась на множество крыс, прыснувших по сторонам, шурша валяющимся на земле листовым железом. Кого только тут не встретишь, – про себя размышлял я. – Главное, не встретить никого лишнего.

Вот по стене сбоку поползло что-то чёрное, точнее, потекло. В вязкой плоти существа то и дело появлялись многочисленные отверстия, а после исчезали, образуясь уже в других местах. То ли так оно ловило ночных мошек, то ли невидимые глазом эманации густого и пульсирующего городского эфира. Я старался ни к кому лишний раз не соваться и не смущать покой завсегдатаев-«заводчан».

В цеху позади кто-то жалобно выл. С одной стороны, местечко не очень удачное, – подумал вдруг я. – А с другой – очень даже. Концентрация паранормальщины тут просто зашкаливала, где уж меня найти в эдаком-то балагане? Всё равно что назначить свидание на многолюдной и шумной площади. Я спохватился: а Михаил-то меня найдёт? Хотя.. да. Думалось мне, он сумеет.

Тем временем мимо с важным видом прошествовал безликий мужчина в старомодной шляпе-котелке. Очень уж неуместный тут в это время суток, да и в этом времени вообще. Чем дальше он отходил, тем больше черты его искажались, конечности удлинялись, неестественно изгибаясь. И вот возле одной из построек он, уподобившись уже гигантскому пауку сенокосцу и выпростав ещё несколько дополнительных тонких лапок из тела, забрался на крышу и был таков.

В аккурат над трубой вынырнула из седой дымки чуть надкушенная луна, бледным взглядом своим поглядев на занятых делами насущными навьих отпрысков: Лунная ночь была им подарком, точно солнечный денёк для человека. Хотя были и те, кто вовсе не переносил никакого света, даже и Лунного, отражённого. И тут меня некстати осенило. Полина – это имя солнечное, сверкающее. А Диана – лунное. Что есть свет луны? Отражённый свет Солнца. Но сама по себе Луна не светит. И не греет. Аналогия была такой очевидной и такой мучительно-неприятной. Думаю, Азраилу тоже бы не понравилась моя нечаянная догадка. Казалось, кто-то из Горних открыто над нами потешался, подсовывая подобные откровения.

Вдруг я заметил, ненароком отвлёкшись, что всё, что миг назад ползало, вертелось, шипело, шуршало и ухало, настороженно замерло. А после и вовсе начало торопливо прятаться по закуткам. Чёрная жижа втянулась в выщербленные зазоры меж кирпичей. Крысы забились в расселины. Вой в цеху позади прекратился. Гомонящая возня стихла. Нечисть испуганно затаилась. И теперь заброшенный завод выглядел так, будто он и вовсе необитаем.

По крошкам цементного раствора и колотому кирпичу кто-то ступал очень тихо. Очень. Но я-то слышал. И все окрест тоже. Мне даже сделалось не по себе от такого-то затишья. От этих шагов. И я невольно напрягся, подобравшись.

А миг спустя облегчённо выдохнул: это был Михаил. Вот он появился из-за угла дальней пристройки и направился ко мне. Луна, мнилось, предупредительно заливала пред ним дорожку дрожащим серебром. Такой гость! Здесь!

Мне в какой-то момент почудилось, что за его спиной, растушёванные бледным сияньем, вздымаются тёмные крыла. Я моргнул, и наважденье исчезло.

Нефилим подошёл по мне. Он имел полное право начать этот разговор с фразы наподобие: «Я же говорил!» или «Вам раньше нужно было всё мне рассказать!» В общем, в голове у меня вертелся с десяток подобных вступительных реплик. Но начал Мигель и вовсе неожиданно, аккуратно поинтересовавшись, глядя мне в глаза: «Он вам не мешает? Он занимает так много места». Это походило на разговор с врачом о некоем новообразовании наподобие опухоли. Пока ещё доброкачественной. Пока.

Но речь шла чуть-чуть о другом. Азраил недовольно фыркнул, но голоса так и не подал: знал теперича, что Михаил его слышит. А ещё двойник ощутимо насторожился. Направление беседы ему сразу не понравилось, что и немудрено.

«Нет, нет, что ты! Всё в порядке, – спохватившись, ответил я после нескольких секунд неловкого замешательства. – У меня другая проблема…»

«И что же?» – не менее деликатно уточнил Мигель.

«Понимаешь.. это.. в общем… – начал я немного сбивчиво. – Один человек. То есть она – не человек.. не совсем человек. Она пропала… И это такая странная пропажа! Всё перекроено, переделано! Да так ловко, что не сразу поймёшь!»

«Она – Полина?» – конкретизировал мой собеседник. Я вздрогнул. А потом припомнил, что это ведь ещё в прошлый раз Азраил о ней проболтался. Точнее, и не подумал даже, что нефилим нынче может его слышать.

Мне оставалось только выдать покаянное «да» и удручённо кивнуть.

«Расскажите всё по порядку», – попросил Михаил и задумчиво поглядел на желтоокую Луну. Казалось даже, что и Луна взглянула на него со своей высоты, как бы вопрошая: «Крылатый, что ты забыл на тверди сей? Не тебе ли обещаны небеса?»

Тяжело вздохнув, я начал с того места, как отправился на ту незадавшуюся прогулку и попался на глаза неофитам – колдунам, только начинавшим свою карьеру. И всё последующее. Про Морока. Про мёртвую воду. Про жёлтые одуванчики у глухого бетонного забора. Про неё. И про сказки. А уж потом.. про саму пропажу непосредственно. Про грозу и шумиху, что учинил в лечебнице Азраил.

«Да, я слышал про это, – задумчиво обронил Мигель, выслушав меня до конца и ни разу не перебив. – Только версия произошедшего была немного.. иной».

А это уже поразило меня. Нет, отнюдь не то, что он про наш бессмертный «подвиг» осведомлён. А то, что даже в Ордене, даже он сам, он, нефилим, не знает всей правды.

«Чертовщина какая-то», – пробормотал я.

И будто в ответ по гулкой кровле зацокали коготки. Однако звук быстро стих. И наш разговор снова стал приватным.

«А что это у вас?» – спросил Мигель, указав на белый измятый листок в моей руке, который я во время своей исповеди вертел и мял в пальцах так и эдак.

«Вот», – спохватился я, протянув ему видавший виды бланк из той самой больницы.

Нефилим осторожно взял находку и.. так странно, будто он её слушал. Да и взаправду, прикрыв глаза, Михаил вслушивался в звук комканой бумаги, едва трепетавшей на сквозняке: чуднó, но я не смел ему мешать.

«Это уже интересно», – чуть погодя открыв глаза, проронил он.

«Что.. что там?»

«Знаете, есть такая редкая разновидность перевёртышей… Ещё их зовут оборотниками, – вернув мне бланк, заговорил Мигель. – Они беспрестанно меняют не только облик, но и само звучание в некоторых пределах: мало кто на такое способен. Живут они глубоко в Нави. В использовании запрещены. Очень строптивы. Но у них, однако, есть один плюс – оборотника даже опытный и знающий колдун не всегда сможет разыскать. Если б не их норов, были б идеальными шпионами, только что оборотника почти невозможно приручить и подчинить».

Да, Михаил явно прилежно учился: не только в аспирантуре, а в принципе, – подметил я по ходу его рассказа: всё было кратко и по существу, будто выдержка из университетского конспекта.

«А этот бланк: что-то такое.. остаточная перебивка звучания», – в конце концов подытожил он.

«Ты хочешь сказать, его касалась такая вот тварь?» – изумился я, таки сообразив, что почём.

«Да, кажется, что так», – согласно покачал головой нефилим.

«Как.. как ты услышал?» – не переставал удивляться я, тоже принявшись напряжённо вслушиваться в бумагу. И с огромным трудом таки различил то, о чём толковал Мигель. И это я-то! А уж другие не заметили б и подавно!

«Ну, я теперь много чего слышу», – поглядев куда-то в сторону, уклончиво ответил нефилим. И тут же добавил: «Мне хотелось бы взглянуть на это место». Я неуверенно кивнул. И вдруг весь встряхнулся, проговорив возбуждённо: «А я ведь видел такого! Оборотника в смысле! Здесь! Прямо здесь! Вот час назад, не больше!»

«Это вряд ли, – засомневался Михаил. – Перевёртыши в Яви почти не встречаются».

«Он сперва был как человек без лица, а потом как паук!» – затараторил я возбуждённо, глядя на крышу, где скрылся тот самый «сенокосец».

Нефилим задумался. Тут, на заброшенном заводе водилось столько всякого, что уловить след прошедшего час назад существа было попросту невозможно.

«Даже если и так, – наконец высказал он. – Мы его уже не разыщем. Но больница…»

«Хорошо, – сдался я. – Идём. Я покажу, где это».

Глава 3. Завет.

«Собственно, вот и оно: пожалуйте, ага!» – без энтузиазма буркнул Мара, кивнув на пустовавший ныне каземат. С одной стороны, ему нравилось бывать тут, в Посмертье. Но, будучи разбуженным самым своим тягостным и нелюбимым кошмаром, шлёпать в такие дебри некроманту не очень-то и хотелось. Пускай вон и до лабиринта родненького рукой подать, но, как говорится, близок локоток, да не укусишь. А вдобавочек за ночь какая-то гнида все волосы на голове узлами позавязывала, ну что за итить твою! В былые времена кто б осмелился? Да никто! А теперь всякая шушера и та стыд потеряла! Позор ведь ещё и на глаза в таком виде попасться! Мастер как будто внимания не обратил. Но точно заметил. Этот всё и всегда видит.

Словом, Мара был в дурном расположенье духа. Растрёпанный и небритый, он угрюмо стоял возле черневшего зева темницы. Куда именно делся Морок из своего заточенья его не шибко и волновало: может, прознала Безликая, что трафик по кровушке чёрной в обход её бухгалтерии пошёл, вот и вознегодовала на сыночка. Ну ему, в таком случае, не позавидуешь: толк в наказаньях Марана знала. Она была безжалостна и не знала пощады. Это, признаться, восхищало и будоражило. Истинная сила, тем паче в женщине, всегда так волнительна. А бессердечность только добавляет шарма. Однако даже и некромант, любитель редкой красоты, да и красоты вообще и в общем, не осмелился б ей увлечься. Марана всё ж таки была божеством. А богам поклоняются – их не любят. Так уж заведено. Нарушать порядки – себе дороже.

Мастер же, замерев в аккурат напротив пустовавшей камеры, задумчиво оглядывал бугристые стены. Запирающая ворожба, змеящаяся по ним мрачными посверкивавшими глифами, была исполнена на совесть, такую не проймёшь. Хотя что это там? Да вот же она – лазейка. Совсем крохотная – навскидку и не приметишь – но и она, как видно, сыграла.

«А то, что его на месте нет, это уж извиняйте!» – всё так же хмуро досказал Мара и потёр ладонью колючую щёку.

«Удивительно, как ты только путь сюда нашёл», – не отрываясь от изучения каземата, отозвался Мастер.

«Ну, а чего вы думали? – некромант даже слегка вздёрнул подбородок. – Талант не пропьёшь, ага!»

«Ума бы ещё нажить к такому-то таланту, – обронил колдун. – Да всё у тебя оно не складывается».

Мара обиженно спрятал руки в карманы и бросил язвительно: «Вот уж, знаете! Чем богаты, тем и рады!»

Мастер задумчиво вздохнул. И ведь напрямик не выспросишь у неё, у Безликой: Богиня если намеревалась отмолчаться, так в том была непреклонна. А взглянуть на её отпрыска не мешало бы. Дело тут явно не чисто. Хотя есть дельце-то и поважнее.

Вдруг промозглый туман, застящий пол коридора, стал подниматься, точно вода в канале во время наводнения. Он цеплялся за одежду, буквально полз по ней, взбирался мокрыми хваткими щупальцами. Мастер тому удивился мало, а вот Мара не обрадовался: это ведь он нашёл обходную дорожку до казематов: пускай мало кто в здравом уме сюда б сунулся, хоть врата расписные поставь аки Райские, да распахни настежь. Дураков нет. А в довесок это ведь он самолично брал редкую кровушку, не спросясь притом у матушки Морока. И, в конце концов, это он привёл сюда колдуна. Что уж у них тут с Мараной за междоусобицы – лучше и не встревать: оно ведь как случается? Когда паны дерутся – чубы-то трещат у холопов. Мара себя холопом конечно же не считал, а всё одно – должность демона на побегушках – не тот масштаб для господских бесед. Особливо демона, получившего по пока ещё не отросшим рогам и постыдно лишённого силы. О таком вообще в приличном обществе не сказывают. Вот и являться пред очи Богине в оном непотребном виде категорически не хотелось.

Да поздно. В поднявшемся уже до самого горла тумане раздалось гулкое хлопанье крыльев. Мастер тем временем, ничуточки не смутившись творящимся, неторопливо расстегнул белоснежные манжеты сорочки, закатав рукава. А после курящийся будто живой туман жадно затопил выбитый в скале тоннель целиком, снизу доверху.

Да, эффектно начинать аудиенции Марана умела. Перья грохочущих по сторонам крыл в сгустившейся непроглядной дымке больно оцарапали лица и руки, будто отлито оперенье этих чудовищных птиц было из стали, да какой вострой. Дань этикету – не более. Кровь в дар очень даже уместна, если являешься на рандеву к такой-то даме. Всё равно что бордовую розу поднести.

И вот. Тронный зал. Не часто доводилось бывать тут воплоти, да ничего. Всё одно зрелище привычное.

Мастер стоял ровно, не растеряв выправки. Руки его до локтя были исчерчены глубокими порезами. По левой щеке, рассечённой наискось, текла кровь. Пройдясь по лицу пальцами, колдун равнодушно стряхнул на пол алые брызги. Лики покойников, там, в зеркальной толще под ногами, как живые потянулись к такому-то подношенью. И кровь проходила сквозь зеркало, туда, в эту прожорливую темноту.

Мара же сидел возле одной из витых колонн. Ему повезло меньше. Будучи лишённым силы, перенести такую экзекуцию было непросто. Ещё и пиджак весь раскромсан по самые плечи. А лицо.. так и вовсе. Если лица Мастера крыла-лезвия почти и не коснулись, так, пара надрезов, то Мару птицы не пожалели. Ладно, хоть зажмуриться успел. И то свезло: сохранил оба глаза. Утирая рукавом кровь, что со лба текла прямиком на веки, он и не заметил, как колонна, будучи свита из переплетенья гибких позвоночных столбов невероятной длины, пришла в движенье, разматываясь жуткой спиралью, на концах которой обретались зубастые черепа. Один такой, высвободившись из костяного клубка, змеёй рванул вниз, впившись в разрезанное плечо некроманта.

Мара выругался, попытавшись освободиться из этой хищной хватки, как в его вторую руку впился ещё один череп, окрутив позвонками тело, подобно проворной гадюке.

«Довольно, – даже не оборачиваясь в его сторону, ровно бросил колдун. – Он – моей властью связан. Не тебе его наказывать. Тем паче и серпа у него больше нет».

Черепа, угрожающе зависшие было над некромантом голодной сворой, покачивались на позвонках как кобры, развернувшие капюшон пред дудкой факира. А, чуть помедлив, стали нехотя свиваться обратно, заново слагая своими костяными изгибами ужасающую красоту высоченной колонны. Последними разжали зубы два уже вкусивших кровушки черепа. Вырвавшись, Мара вскочил на ноги и отшатнулся прочь.

Мастер глядел на пустующий трон напротив, пока в зеркалах по кругу носились неясные тени птиц с выдранными потрохами и торчащими рёбрами. И вот, вырвавшись из зеркал шумной стаей, вороны закружились пред престолом в неистовом вихре. Перья их кошмарных крыл тотчас опали подолом длинного платья. Когти украсили грудь ожерельями. Клювы соделались царским венцом на челе. И пред очи гостей своих предстала сама Марана. Пустые глаза точно вуаль жемчужная заслоняла сетка из дроблёной кости. Половина лица её была голым черепом, вторая же половина – ликом новопреставившейся покойницы. Лучший наряд свой для него выбрала. Не часто ведь заглядывал. Стало быть, дело важное.

Вот разве что неоговорённый визит в темницы её Богине пришёлся не по нраву. За такое она и наказать была в праве. Демона – изуродовать и искалечить – пускай он и Договором скован, а всё одно. А его.. его забрать раньше сроку. Хотя.. тут Архангелы б не спустили – много больно дел у него было в миру. И каждый год на счету почитай. Знал он это, уж и не мудрено, что знал!

Губы устрашающего божества двинулись, и изо всех углов тёмного тронного зала донеслось раскатами скрипучее шуршащее эхо. Точно кости мертвецов перестукивались. Или иссохшие деревья скрипели на ветру, а скрюченные листья их заговорщически перешёптывались.

«Здравствуй. И зачем же явился ты непрошенным? Разве ж не привечаю я тебя всякий раз?»

Хранивший молчание колдун заговорил: «Здравствуй, не стал бы тревожить ради пустой прихоти. Но есть у меня одно дело. И дело то важное». С этими словами он вынул из кармана жилета пустой пузырёк из-под мёртвой водицы. Тот самый, в который Морок пролил свою кровушку для некроманта в уплату.

Недвижное лицо богини мнилось бесстрастным. Но Мастер-то заприметил, как еле заметно искривились уголки её губ. А ещё заметил он, что одно из зеркал её тронного зала – то, что по правую руку от престола её, да по левую от него самого, черным черно. Другие зеркала жадно поглощали отраженья, у них была глубина и глубина чудовищная. Как омут болотный. Как бездна. А это зеркало за колонной просто-напросто отражало. Что-то с ним явно было не так. А ещё.. оно было рассечено трещинами, да, едва ли заметными в сумраке, но тем не менее.

Колдун нарочито неторопливо перевёл взгляд на пузырёк в собственных пальцах и проговорил: «Это ведь супротив Закона Вышних – кровь ангельскую да в Навь…»

По залу волной прокатился колючий сквозняк. Точно кто-то в зимнее ненастье забыл дверь запереть. Богине явно не нравилось направленье беседы. Мара поёжился, озираясь. Но черепа потеряли к нему всякий интерес. И вообще он явно тут был не ко двору – третий лишний.

«Так ты явился обвинять меня?» – размеренно произнесла Богиня, но в голосе её, однако, чуялась угроза и даже еле уловимые нотки обиды.

«Если б явился обвинять, – невозмутимо возразил Мастер Андрас, – так за плечом моим ныне стояли б серафимы шестикрылые. А то лишь воинства Люциферова выродок, который прознал, что не следовало».

Еле заметно лицо Мараны, поделённое надвое, обернулось в сторону некроманта. Сказать, что ему стало не по себе, пускай он и был далеко не робкого десятка, это ничего не сказать. Его обдало холодом, таким, что, если б не огненная Асмодеева кровь, заморозило б в миг. Превратило б в немую ледышку. Но наследственность выручила. Спасибо дедуле – пускай он за отпрысков и не вступался – у него бастардов хватало – но хоть так удружил.

«Так и что же?» – сызнова обратился колдун к Безликой, указуя взглядом на пузырёк в своих тонких пальцах, унизанных перстнями. Да одного не доставало. Того самого, заветного, с рубином.

«А где же кольцо Архангелом данное?» – вопросом на вопрос ответила Марана. Да, она очень по-женски умела переводить тему, ежли та становилась ей неприятна.

Неслышно вздохнув, Мастер ответил: «Украдено. И потеряно. Возможно, что и в Зазеркалье, на одной из тропок Нифльхейма или того дальше». Лукавить пред Богиней смысла не было: ложь она чуяла и на дух не переносила. А тут и так разговор выдался непростой. А дальше то и вовсе нелегко будет. Ведь кровь кровью, а цель-то у колдуна была иная. Токмо бы подвести к ней.

Безликая раздумчиво повела головой, и оголённые шейные позвонки её тихо хрустнули. Кто ж это у ангела мог перстень заповедный выкрасть? Почитай не скажет. За другим пришёл.

«Видано ли ключ божий хранить у той, что заветы Горних нарушает?» – не стал вихлять Мастер. И вернул беседу в нужное русло, перейдя к самой сути. Это был почти что удар под дых. Всё одно что ножом по груди пройтись. И ключ украденный. И нарушенье завета.

Светлые волосы колдуна, чуть растрёпанные после встречи с кровожадной вороньей стаей, вмиг взметнуло ледяным ветром. На щеках, в волосах, на бровях и ресницах засеребрился иней. Самоцветы в кольцах покрылись изморозью. Марана осерчала всерьёз. Он ведь знал про ключ! Он его и забрал! Хочет планы её, стало быть, выведать! Вот что за игру затеял!

Колдун даже не зажмурился, когда обжигающее стужей дуновенье прошлось по нему. И он ни на миг не отвёл по-змеиному цепкий взгляд от лика грозного Божества.

«Если сын твой сызнова в мир Явленный вздумает хаживать, или же ты сама…» – Мастер нарочито умолк на полуфразе. Но даже и незаконченным предложеньем он всё сказал. Посыл был прост и понятен, тем более ей, прозорливице: не смей более угрожать моим близким. Теперь мне есть, чем ответить тебе. Кровь ангельская – просто ещё один рычаг воздействия, занятная подробность. Но суть – в ключе-медальоне. Не сохранила. Не уберегла. Возможно, что и Горние слышали пенье его. А, может, и нет, иначе явились бы: мир-то огромен и забот им хватало на своём седьмом небе с лихвой.

«А всё-таки любопытно, – пряча злокозненный пузырёк в карман, проронил колдун. – Как тебе удалось примирить кровь свою и кровь ангельскую?»

Марана с досадой стиснула зубы. Как же хотелось ей всё рассказать ему! Швырнуть в лицо горькое откровение! Пускай знает! И живёт с этим! С пониманьем того, что предал сестрицу её, свою ненаглядную Гекату. Будто бы о ней пёкся, а всё одно! И показать это чудовище: его сына! Каково б было ему, а?

«Что же, пора и честь знать», – спокойно произнёс Мастер. И только тогда обернулся к некроманту. На того было жалко смотреть: весь израненный, истерзанный. В спутанных волосах – кровавые ледышки. Только колдун несчастливца не жалел. Ещё легко отделался, сугубо по его доброте душевной.

Вкруг стала сгущаться темнота. Мастер исподлобья глянул на расколотое зеркало. Что-то да было в нём. Чутьё подсказывало. И как настойчиво. Но не досуг выяснять. Главное, ключ божий теперь у него останется, а с ним и некоторая уверенность. Разве ж сознается Безликая пред Горними, что потеряла его? А если и сознается, то как объяснит нарушенье завета, свыше данного? Ангелам в Навьем царстве не место. Это против самой природы. Только что они двое с собратом были обречены пребывать тут посмертно. Никто более.

Тьма с силой, почти ненавистно стиснула плечи.

«Ступай же, ещё воротишься», – донеслось вослед ему злым шёпотом.

Глава 4. Вираж.

Морок, запертый в холодном нутре равнодушного к его немым страданьям зеркала, всё же мог слышать разговор, что наведавшийся в тронный зал гость вёл с матушкой. А гость-то был непростой. Несмотря на раздирающую боль, Морок сосредоточился. Знакомый уже полудемон его волновал мало, разве что в качестве закуски. Поглотить бы его, высушить. Сейчас оно б не помешало. Да отсюда не дотянуться.

А вот второй, тот, что говорил с Богинею… да как говорил! Кто б отважился в таком тоне беседу вести? Когда же внимательный зелёный взгляд ненароком коснулся зеркала – его, Морока, персональной камеры пыток – он буквально кожей ощутил такую мощь… Это.. нет, сыну Мараны уже доставались колдуны и ведьмы на сладкое, те, что бывали на Кермаше. И уже с разлюбезной той ярмарки не возвращались. Но тут.. было нечто иное. Если б ему это нечто иное распробовать… Так поди и Диана бы не понадобилась! Эта сила была такой.. такой… Что и словами не описать. Она – будто кафтан по плечу сшитый, ему самому сродни, в созвучии. Только.. чище. Яснее. Как если б всю свою жизнь Морок исполнял неказистую мелодию по затёртым до полной неразборчивости нотам, в придачу на расстроенном рояле своими не слишком уж ловкими пальцами-костяшками. А здесь был прекрасно настроенный инструмент. И музыку он играл дивную. Ни капли фальши. Заслушаться можно.

Заслушаться.. только звучание у гостя было очень хитро устроенным. Морок ловил то запредельно высокие ноты, то гулкие грозные и грузные басы, которые как нарочно маскировали сию звонкую высоту. Он и не знал, что эти-то самые изобличительные ноты по верхнему краю регистра немногие могли расслышать. Мастер о том, кто он есть, не распространялся никогда. И не давал всем прочим вызнать. Ни к чему оно.

Такой высокий и чистый звук, признаться, даже смущал. Чем больше Морок слушал, тем больше не мог понять: не ангел ведь, не похож на них ничуть. Плоть смертная. Душа человеческая. Но этот звук… Что за наваждение такое?!

Перстень Архангела говорите? Что? В Нави или в Зазеркалье? То бишь в чертогах матушки?

Морок встрепенулся. Вот бы найти его! Да только как?!

Ключ божий? Ещё интереснее. Про эдакую пропажу он ведать не ведал. Как и про само его наличие в принципе. Нет, он слыхал о ключах, да кто ж не слыхивал? Но только на уровне легенд и баек. Эвон как оно, оказывается.

Когда же гость заговорил про то, чтоб явиться в мир Морок больше думать не думал, сыну Мараны даже здесь, за стеклом, стало неуютно. Не слова то – клинки! Рассекут надвое, только тронь. Да, такими словами за милую душу не бросаются. Тем паче не швыряют их в лицо Безликой. Значит, знает себе цену. Себе и силе своей. И иначе б не дерзнул так с матушкою говаривать.

Жаль, про кровь она ему так и не ответила. А Мороку очень хотелось знать, кто же он, тот ангел?.. А, может, и вовсе у него отца не было? И его просто создали.. как.. голема. Вылепили из чёрной грязи. Замешали на болотной навьей жиже. Думать об этом было крайне неприятно. Но в таком случае кровь поднебесная не съединилась бы с мёртвою кровушкой Безликой Богини. Не ужилась бы. Нет, тут иначе было. Знать бы, как. Хотя зачем вообще ему это знать? Одной лишь неверно маячащей светляком надежды ради, что он – не сплошь чудовище? Что есть в нём что-то от них, подлинно небесных созданий, коим во всю жизнь свою он так завидовал? И так хотел уподобиться светлому их образу. Любою ценой.

Гость ушёл. И полудемона забрал. А жаль. Хотелось есть. Невыносимо. Впрочем, боль соперничала с голодом на равных.

Стоило гостю уйти, как матушка двинулась к его зеркалу. Морок весь сжался. Разбитый, раздробленный, измученный, да разве ж возможно страдать больше, нежели сейчас?! О, зная о находчивости Мараны не понаслышке, Морок здорово опасался новых истязаний ещё более кошмарных и изощрённых. И, что самое ужасное, бессрочных. Ведь когда не видно ни конца, ни края, пытка приобретает поистине адский характер.

Неторопливо подняв костлявую длань свою, Богиня стукнула перстами по надтреснутому зеркалу. И разломы его мигом соединились. Морок мучительно выдохнул. Ещё удар равнодушных пальцев в стекло. И вот он уже лежит на полу у ног матушки, едва дыша. Безликая же взирает на него сверху с холодным презреньем, как обычно. Но сейчас в её взгляде сквозить смешанный с привычным отвращением интерес. Что-то она задумала.

…

Харон сидел на ветке разлапистого ясеня, провожая зорким глазом припозднившихся прохожих. Ему досадно было упустить беглеца. Никогда прежде не подводил он своего хозяина, коему был без меры обязан. Харон уж не помнил наверняка, как там дело обстояло: который век вековал он в теле вороновом. И прошлую бытность свою припоминал крайне смутно. Вот вроде как были и у него руки заместо крыльев. А вроде и не совсем руки то были. То ли в Нави он жил, а то ли в Яви.

Отчётливо помнил он вот только что сковывающий ужас, который чует всяк без исключенья, когда пора ему распрощаться с грешной своей насущностью. Тело сводит предсмертная судорога, в горле застревает репейником сдавленный хрип. А в груди – холод. Клубочек измочаленной пряжи чует, что скоро вынут его, горемычного. Да отсекут тонкую ниточку серпом. И предчувствие это ужасающее.

Вот и с ним оно было. Однако ж, когда холод соделался и вовсе невыносимым, а судороги – болезненными до нестерпимости, чьи-то пальцы приподняли его подергивавшуюся в агонии голову за подбородок. И глаза.. как у змея зелёные поглядели прямиком ему в душу внимательно. Да всю и вывернули в раз. Вытряхнули вплоть до завалящей крошечки.

«Хочешь жить?» – всего один вопрос задали. Ничего окромя него. Такой-то простой. Такой незатейливый.

Еле заметный кивок – мышцы шеи были, что камень, захочешь – не двинешься. А уж про то, чтоб слово молвить и речи не шло.

«Тогда будь полезен», – послышалось ему в ответ на эту слабую конвульсию. На это жадное желание не кануть во мраке. Остаться живым. В любом качестве.

Вот самое яркое и последнее воспоминанье, что и до сей поры витало в птичьей голове. Вся предыстория же оставалась покрыта густым мраком. Да она была и не важна. А что действительно важно – так это оправдать доверие хозяина.

Поиск всегда легко давался Харону, но с этим неугомонным созданьем вышло затрудненье. Он не мог его чуять, как чуял людей или зарвавшуюся нежить. В аккурат за оборотником ушлым охота! Гиблое дело! Только то был не оборотник. Что-то другое, похуже.

Ветер качнул ветку, стало по-ночному зябко и захотелось спрятать голову под тёплое крыло. И вдруг откуда-то издали донёсся тихий перезвон. Будто в паре кварталов отсюда кто-то взял в руки хрустальный камертон, легонько стукнув по нему. Знакомый звук. Это ведь крыла ангельские так звенят. Не умеет ещё до конца с ними обходиться нефилим. К крылам ведь подход нужен: ему ли, ворону со стажем, и не знать?

Надобно бы приглядеть за мальчишкою: а то места тут хтонью облюбованные – чай не приласкают голубчика с такою-то заплечной ношей. Он, конечно, и сам не промах. А только зелёный совсем в этом-то деле.

Бесшумно спикировав с насиженной ветки, Харон полетел на звук. Близко, совсем уже рядом. Но внезапно, как и начался, звон прекратился. Ворон обеспокоенно закружил над теснёхонько примостившимися друг к другу старыми крышами. Но было тихо. На чердаках привычно вошкались черти, под припаркованными у обочины машинами сновала мелкая нечисть. По рассечённому жёлтыми лезвиями фонарей каналу проплыла парочка смешливых мавок, по-девчачьи хихикая.

Яркая как прожектор Луна повисла над красной кирпичной трубой. Харон, поразмыслив, решил, что недурно немного передохнуть. И перекусить. На старом заводе в изобилии водилось крыс и не только. Мелкие бесы и чертенята тоже годились. Туда-то старый ворон и полетел. Тишь-то какая недобрая, – отметил он. – Все и вся попрятались. А ведь дело ясное: ушлую здешнюю нежить шугнуть способно либо очередное прожорливое чудище из тех, что нет-нет да и выползают из разлома под городом, как бы ни был он опечатан. Либо…

Харон торопливо нырнул вниз, заложив крутой вираж, и, цокнув когтями по кровле одного из цехов, затаился. Здесь, оба здесь! Не спугнуть бы.

Глава 5. Украшение.

Да, приятно возвращаться домой. А живым воротиться любо вдвойне. Вот так и Мара думал, еле устояв на ногах после того, как его вышвырнуло обратно в его же квартиру, в которой стало заметно просторнее после визита Морока и их живого непринуждённого с Азраилом общения. Помнится, выносил поломанную мебель некромант, крепким словцом поминая обоих. Даже и троих. Это чучело с крыльями на черепушке тоже ведь не в сторонке стояло. Внесло лепту.

И всё равно, даже без доброй половины интерьера дома-то оно хорошо. Только долго ль он проживёт-то, после того как вызнал разного? Обратно к Маране на поклон идти не хотелось. Мнилось, не приласкает она: похоже Безликой настроенье надолго испортили.

«Ну, дорогуша, меньше знаешь, так ведь?» – исключив всякие вводные конструкции, заговорил Мастер, поглядев на только-только переведшего дух некроманта. Опустив подбородок, Мара нахмурился. Ну вот и всё. Первый раз, однако, так умирать приходится, без огонька, без праздника. Обычно всё куда веселей. То отравят и падальщикам на съеденье бросят, то вот мечом, да твоим же собственным, голову с плеч долой. Всяко да разно в общем оно было. Сказочно и красочно. А тут как-то непривычно даже втихую помереть дома. А и правда тишина-то такая. Не по канону. Потом и вспомнить, почитай, будет нечего. Оцарапанные стены и треснутый стол разве что.

«Я тебя не убью – не отмучился ещё», – без труда прочтя все эти мысли в выраженье лица некроманта, опроверг его догадки о будущем Мастер.

«А…» – но договорить Мара не успел. Где стоял, там и рухнул на колени, прямо возле дивана, вцепившись рукой в обивку, местами подранную чужими когтями.

Колдун склонился над ним и внимательно поглядел в глаза. Да так, что не зажмуришься, не отвернёшься. Не отводя гипнотического взгляда, Мастер неторопливо поднял руки. К его пальцам от головы несчастного потянулись тонкие пёстрые ниточки. Воспоминания. Память. Почти та же небесная паутина. Только в миниатюре. Механика очень похожа. Не зря ведь крохотные нейроны были чем-то сродни филаментам огромного космоса. Так фрактальная структура транслировала себя на разных уровнях.

А тут и дел то – пару узелков завязать в нужных местах. Движения рук, плавные, размеренные, но быстрые, как у паука, по виткам слагающего свой узор. Тут и здесь соединить, а это и вовсе лишнее. Властвовать над чужой памятью – во истину великая сила. Только, увы, над своею Мастер был не властен. Да и имей он возможность переплести её сызнова, так не стал бы.

А этот пускай всё помнит, кроме разговора с Безликой. Не вдосталь помаялся покамест – таких учить надо. Иначе толку не будет. На цепь и палкой по хребту. А то так и метит за руку тяпнуть.

Не закрывая глаз, Мара упал на навзничь. А чуть погодя его остекленевший было взор стал обретать некоторую осмысленность. И некромант медленно моргнул. Он был один. Даже нечисть домовая вся куда-то заныкалась: а то они и днём промышлять не стеснялись. Вцепившись окостеневшими пальцами в диванную сидушку, Мара попытался приподняться. Прокушенное плечо мучительно заныло. Лицо жгло, и руки все оказались раскромсаны от и до. Любимый пиджак вот. Ну чего теперь: не последний же он донашивал.

А что было-то вообще? Сон… Лучше всего некромант помнил сон, который его разбудил, сперва порядком взъерошив нервы. А потом.. Мастер. Вот он горит на костре, вполне себе уютно, а вот и снова живой-здоровый. А её нет. Ни там, ни здесь. Софии.

Мара машинально потёр лицо ладонями – как крапивой обожгло! Прошипев себе под нос заправское ругательство, он, пошатываясь, направился в ванную комнату. Опять всю морду попортили, а! Ну что за дела такие? Порезы от крыл Мараны едва ли теперича заживут бесследно. Ну ничего. К шрамам ему не привыкать. Они ж даже украшают, да? Вот и украсился. Как новогодняя ёлка нарядный, – глядя на себя в зеркало, думал некромант, протирая глубокие саднящие раны спиртом. – Жаль, не по сезону – до нового года ещё дожить бы. Скинув испорченный пиджак и драную в клочья рубашку, он поглядел на двоящийся укус: зарубцевавшийся уже след от зубов заложного и свеженькие полумесяцы-отпечатки челюстей черепа из тронного зала вместе образовывали на плече дивную композицию. Место заговорённое, что ли, что все в него метят впиться как осатанелые?

Отвлекшись на боевое ранение, Мара и не заметил, как зеркало напротив угрожающе потемнело. А когда он сызнова глянул в него, с той стороны посмотрело личико почище его собственного. И уж куда эффектнее. Белые глаза, чёрные вены. И зубы, видневшиеся сквозь изъеденные щёки. Морок.

…

Хорошо, что идти было относительно недалече. И ночь ещё не успела себя исчерпать. Выйдя за заводскую территорию, я заприметил на заборе со стороны набережной афишу. Что-то тематическое, так как выполнена она была в чёрно-белом цвете. На ней был изображён человек в старомодном костюме и котелке. Без лица. Вот откуда эта тварь прикарманила образ.

Вдоль канала мы с Мигелем наспех добрались до лечебницы, не тревожа Навь и не создавая лишних возмущений пространства. Пешком.

Всё тот же глухой забор. Кое-где оперившиеся белым одуванчики в размытом свете фонаря, казалось, и вовсе парили в воздухе, не имея опоры, точно мыльные пузыри. А что, если и вся мечта наша – такой вот мыльный пузырь? Радужная иллюзия, полый шар. Коснись его неловко, и он исчезнет. Так и произошло. Собственные мысли меня угнетали. И не меня одного.

Возле забора Михаил остановился и прислушался. Да, полагаю, с его новообретёнными способностями ловить эманации безумия в такой-то плотности ему было нелегко. Я видел, как болезненно нефилим нахмурил свои чёрные брови.

«Тут и действительно можно многое упрятать», – наконец, вынес он свой вердикт. И, поманив меня за собой, шагнул сквозь ограждение. Прямо вот так. Ну я решил не отставать, поспешив вслед за ним.

Будка. Траву на заднем дворе скосили. Так некстати, учитывая всё произошедшее. Может, искали что-то. Грязно-жёлтый изъязвлённый до кирпича фасад в потёмках и вовсе был каким-то угрюмым и серым. И решётки на окнах третьего этажа. Всё те же решётки, точно по стеклу ползла липкая паутина. Они мне не нравились ни тогда, ни сейчас. Было в них что-то неприятное, что-то зловещее, как и во всём этом месте. Мыслеформы пространства буквально кричали. Надрывались. Фонили и глушили своим гвалтом всё подряд. Но когда она была здесь, я всего этого попросту не замечал. Ведь если глядишь на солнце, какое тебе дело до каких-то там пятен?

«Вот, взгляните», – подойдя к стене, проговорил Михаил.

«Куда?» – не понял я.

Нефилим тем временем снял с пальца перстень с чёрным камнем, обломком Обелиска. Последней крупицей Эдема. Хотя последней крупицей был даже не этот вот повидавший многое камешек, а сам Михаил. Взяв кольцо двумя пальцами, он провёл им вдоль стены, по самой кромке раскрошенного угла, изобличая скрытое. И тут я увидел слабое мерцанье. Будто тонкая, тоньше волосочка, ниточка трепыхалась на ветру, зацепившись за край штукатурки. Паутинка. Паук. Сенокосец. Оборотник.

«Сука!» – прошипел, не сдержавшись, Азраил. Мигель поглядел на меня, я же в ответ торопливо извинился за двойника – манерам он обучен не был. И уроки этикета брать не собирался.

Нефилим вздохнул и поглядел на бланк в своей руке.

«Где вы его нашли?» – уточнил он чуть погодя, не переставая хмуриться.

«В архиве, в подвале», – признался я.

«Давайте посмотрим», – предложил Михаил, взяв меня за запястье и тихонько звякнув крылами за спиной.

И вот мы уже стоим в тёмном пыльном помещенье со стеллажами. Вспомнив труп, безвольно лежащий за шкафом, я невольно дёрнулся. Тут уже навели порядок, ничто не выдавало нашего недавнего сумбурного визита, когда Азраил буквально швырял папки и медкарты на пол, ураганом носясь туда и сюда. Но так ничего и не сыскал.

«Вот здесь он лежал, – чуть опомнившись от накативших по свеженькой колее воспоминаний ткнул я пальцем на стеллаж. – Внизу. Под полкой».

Нефилим задумчиво склонился, проведя перстнем на пальце вдоль железной кромки стеллажа. Чуть выше, чуть правее, еще немного. Паутинка! Крохотный клочок, обрывок ниточки. Я оторопел. Значит, не надумали! Значит, не привиделось! А миг спустя, я понял, что Мигель прекрасно видит в темноте, не хуже меня самого. Пускай моя сенсорика сильно пострадала при перекодировке, стала почти людской, но вот в сумраке я таки видел куда лучше, хоть и не всегда так везло.

«Тот, кто приручил оборотника… – тихо и осторожно заговорил Михаил. – Это.. знаете, просто опасно связываться».

Немного странно было слышать такое от него, так запросто рисковавшего головой во имя навязчивой идеи. Ну уж в навязчивых идеях мы с Азраилом ему ни в чём не уступали.

Глава 6. Чарующий свет.

«Чего тебе надо опять, а?» – стараясь не терять самообладания, хмуро бросил Мара, медленно опустив смоченную спиртом салфетку и не отрывая взгляда от зеркала, где клубами курилась темнота, рисуя не самые приятные образы. Если эта тварь сейчас его пожрёт, хорошего мало. Это даже похуже, чем просто сдохнуть: так можно и личность свою потерять, а ведь её сохранение – долгий кропотливый процесс. Это вам не рождаться заново каждый раз как в первый раз, после полной сепарации. Тут умение потребно. И старание. Не хотелось бы вот так вот бездарно слить всё в трубу.

«Одну вещь достать», – на диво кротко ответствовал Морок в свой черёд.

«А маменька в курсе? А то знаю я вас: меж собой не договоритесь никак, а всё туда же. Принеси-подай. Потом ещё и виноват кругом буду, ага». Некромант недовольно опёрся о край широкой раковины изрезанными руками.

Морок хищно прищурился. Но смолчал.

«Сам давай, без меня уж: не маленький. И зря, кстати, ты белобрысину эту не схавал, когда возможность была. Очень, я тебе скажу, зря. Облажался как есть, ага. Надо было».

Морок откровенно не любил такую вот вящую наглость. И зарвавшийся некромант ему совершенно не нравился. Но Явь теперь была полностью под запретом – не сунешься. А скоро придётся и вовсе глубоко нырять. За колечком заветным. Хотя поди ж в Нифльхейме да на тропках Зазеркалья есть, чем поживиться. Эта перспектива очень даже ободряла. Только медальон-ключ покоя не давал. Очень уж он нужен был матушке. Да хваткими своими перстами и ей достать его, видно, не выходило. Несподручно. А ему, Мороку, очень нужна была свобода. А то ворожба Мараны по горлу аки колючий вьюн опоясалась, нестерпимо оно. Ни вдохнуть и ни выдохнуть. А за медальон многое выменять можно, если правильно сторговаться. Но без пособников в Яви никак нынче не обойтись. Особенно теперь. Вот и Мара в положенье не самом завидном: такие обычно сговорчивее. А к тому ж знает как-никак господина своего. Шансы невелики, но отчего не попробовать? Окромя этого иное в голову не шло.

«Медальон», – ровно проговорил Морок, не моргая глядя на собеседника своими белыми пустыми глазами.

«Чего медальон? Я тебя, болезный, с полуслова понимать не обязан, да?» – раздражённо уточнил некромант.

«Ты не помнишь?» – немного изумился его собеседник. Виски сдавило, и Мара отшатнулся от зеркала, утирая тыльной стороной ладони пошедшую носом кровь. Да что ж за день такой, в самом-то деле?! Житья не дают! Всего уже измордовали так да эдак!

«Занятно оно», – задумчиво наклонив голову, проговорил Морок. Он знал, как у неугодных, но нужных живыми стирают память, не жеманничая: в таком случае провалы и белые пятна легко было разглядеть, особенно не усердствуя. Они буквально бросались в глаза, как вытертые небрежным ластиком участки на картине. А здесь.. всё так ровно и гладко оказалось вышито, что и не найдёшь, откуда фрагмент изъяли. И вообще не различишь вмешательства. До чего виртуозно. Просто завораживающе.

«Если достанешь ключ, вернёшь свою силу», – не вдаваясь в долгие объяснения, объявил Морок. Времени у него было чуть, чтобы никто не прознал.

«Чего за ключ-то?» – с откровенным скепсисом поинтересовался Мара.

«Ключ божий, медальон», – терпеливо пояснил Морок, нервно заозиравшись по сторонам. – Он у твоего господина».

«Нет надо мной господ, – надменно фыркнул Мара. – Только работодатели, ага».

«Чтоб у демона, связанного Договором, и не было господ? – усмехнулся Морок, и сызнова опасливо оглянулся. – Достанешь ключ – вот тогда будешь волен. Слово божие не сильнее ли любой даже подписанной кровью клятвы?»

Мара задумался. Что-то в словах этой образины его зацепило. Мог и набрехать, конечно: они-то горазды. Те ещё словоблуды, чтоб их.

«А тебе с того какой прок, ну?» – наконец полюбопытствовал некромант о самом-то главном. Обычно тут многие лгуны да вертихвосты срезались.

«Ты не знаешь, как ключ работает, как его заставить, как подчинить. А я знаю. Ты получишь своё, а после отдашь ключ мне: всё одно такую силу в руках не удержишь – бессмысленно и опасно», – без заминки выдал Морок. Врать он тоже умел ловко и убедительно.

«Ну, раз не удержать, тебе-то оно на кой ляд?» – решив всё ж таки подловить изворотливого как уж собеседника на слове, ехидно поинтересовался некромант. В каждом слове его отчётливо прослеживался сарказм.

«Я отдам его матушке. И тоже.. буду волен», – тут уж Морок не вихлял. Переплетенье правды и лжи – завсегда самый беспроигрышный метод. Можно сказать, Морок тоже плёл паутину вымысла и истины своими костлявыми пальцами. И вроде узор складывался недурственно.

«Наивный ты, ага», – хмыкнул Мара. Но уже не так самоуверенно.

«Слово матушки – слово крепкое, – невозмутимо парировал Морок. – Ежели пообещается – исполнит».

Тут некромант задумался всерьёз. Последний раз он слышал про ключ Господень, насколько он мог это припомнить.. да вот от существа этого треклятого и слышал, которое решило, значит, сыграть в ролёвку про ковбоев и индейцев: один ряженый-наряженный, с перьями на затылке, а второй скакал тут как конь, всё разнёс, упырина. Ну, может доля правды и есть во всём этом. Ладно. А про медальон-то тоже где-то около.. да всё там же и слыхивал! Всё те же на манеже! Жаль, бесы носят Белоснежку чёрт-те где, а то даже и любопытно стало порасспросить.

«Добудь. Попробуй», – Морок заговорил рваными фразами, и изображение в зеркале размылось, подёрнувшись рябью. А потом и вовсе исчезло.

Какая интересная цепочка рисуется, – снова взявшись протирать кровавые разрезы, избороздившие лицо, размышлял Мара. Ключ и медальон тот, выходит, суть одно. Вот что за штуковина-то звонкая! Н-да… Знал бы наперёд, когда впервые в руки заполучил, да не разглядел, не прочухал. Редкая невидаль, тут разве с нахрапа разберёшь? Ничего не предвещало, как говорится. Оберег и оберег, чего там? Сильный, да мало ли подобных реликвий? Но чтобы ключ… Про ключи вообще Мара прознал сравнительно недавно. И тема его не сказать, чтоб заинтересовала – слишком уж тонкие материи, оно обычно до добра не доводит. Хотя, а что доводит то до этого самого добра? До белого каленья запросто, а тут уж… Ну, – думалось некроманту, – белобрысый ещё объявится, коль не преставится, ага. Надо будет с ним потолковать, мало ли, вдруг польза какая выйдет? Хуже то уже некуда. Практически. Однако такие помыслы завсегда звучат для судьбы как вызов. Хуже некуда, говорите? Будет! Всё будет, верьте на слово.

…

По гладкому синему льду неспешно, даже как-то вальяжно текла чёрная жидкость, и лёд с треском прошивали прожилки камня. Тяжело дыша, Морок уронил руку наземь, ещё раз судорожно оглядевшись. Ему всё чудилось хлопанье вороновых крыл. Остатки кровушки тем временем змеями заскользили обратно в темневшие на фоне бледно-серой кожи вены. Зачем вообще он потратил время и силы, пытаясь поговорить с этим недалёким отродьем Преисподней, навострить его в нужную сторону? Не достать сему несчастному ключа, не добыть. Но, увы, больше ни до кого достучаться отсюда Морок не мог: некромант же недавно был в тронном зале матушки, а такие визиты оставляют след. И кровь. Много крови. Одну каплю с зубов хищного черепа Морок успел хитростью прикарманить, как бы невзначай опершись о колонну, когда проходил мимо, прочь из угрюмого чертога.

Через неё, кровь-то, он и говорил. Да толку? Хотя.. ежели сам недодемон не сподобится, так, может статься, ему есть, кого подрядить? Он вроде заинтересовался: силу-то вернуть кто ж откажется? А свобода.. и вовсе мечта всякого, разве ж не так? Морок никогда не был волен, свободен до конца, потому и вообразить не мог, каково оно? Только смутно грезить.

Поднявшись на ноги, он медленно побрёл по хрустящими льдинам, а, сделав несколько шагов, вдруг замер. Его тело резким рывком изогнулось и стало меняться: кожа на спине лопнула, а после до пояса разошлось по швам и одеянье. Раздирая плоть и вытягивая жилы, в аккурат по двум сторонам от позвоночника, сочась чёрным дымом, росли перепончатые крыла. С высоты оглядеть Нифльхейм – то ли дело. Если перстень Архангела здесь, если не соврал тот колдун... Да только какое ж огромное пространство! И всё же матушка рассчитывала на особенное чутье своего отпрыска. Ведь он смог в Яви отыскать её взбалмошную сестрицу – Диану. Стало быть, и здесь управится, если должным образом мотивировать.

Морок и раньше добывал по слову матушки диковинки. Чем перстенёк – не диковинка? А всё одно, как искать его? Морок и помыслить не мог. Но не хотел лишний раз злить матушку и докучливо вопрошать, что да как – так можно и на немилость напроситься: он судорожно провёл пальцами по горлу – заклятье острыми кривыми шипами мучительно вонзалось в кожу, буквально прорастая внутрь до шейных позвонков – снимать начнешь да распутывать – головы не сносить.

Вздохнув, Морок таки расправил окончательно укрепившиеся и сформировавшиеся крыла, ударил ими по льду, вздымая вверх искристую колючую крошку. Ещё взмах. И стеклянные небеса Зазеркалья вмиг стали ближе, лучась искристым холодным светом, заманчиво сияя мёртвыми звёздами и отраженьями тверди. На миг залюбовавшись этим зрелищем, Морок подумал, что, когда он сделается ангелом, то непременно научится сотворять этот звенящий чарующий свет, зажигая огоньки в небесах по одному щелчку пальцев.

Глава 7. Честь и помощь.

Мы с Михаилом медленно брели по набережной. После визита в лечебницу легче не стало отнюдь. А яснее – тем более.

Наконец, нефилим заговорил, видя, как я удручён и озадачен.

«В Девятом граде немногие могли бы проделать то, что мы с вами видели, – начал он осторожно. – И все – обладатели большой силы. Я знаю только одну ведьму и нескольких колдунов, кто, пожалуй, сумел бы… Вопрос в том, для чего? Думаю, если ваша Полина… – Мигель задумчиво поглядел на больничный бланк в его руке. – То есть Диана… была нужна Мороку и, возможно, Маране…» Нефилим остановился возле парапета и, чуть нахмурившись, поглядел на тёмную воду, на бесшабашно игравшие в чехарду фонарные блики. В отличие от нас неутомимые и беспечные.

«Думаешь, она – очередная диковинка? Подношенье в дар или за услугу?» – насторожился я.

«Нет, думаю, всё ещё сложней», – не отрывая взгляда от речной глади, возразил он.

На некоторое время умолкнув, я внезапно предложил: «Ты иди. Не вековать же теперь тебе со мной на улице: меня ведь ищут. И вообще.. ничего хорошего не выйдет, если нас вот так вот поймают».

Михаил, обернувшись, поглядел на меня. Очевидно, он не знал доподлинно, как мне помочь. И ему нужно было подумать, поразмыслить над своими догадками, прежде чем делиться покамест ничем толком не подкреплёнными домыслами, которые я мог истолковать превратно и наломать дров.

«А вы? Куда вы теперь?»

«Я? – я неловким движеньем пригладил крылья на голове. – Побуду пока на том заводе или.. ещё где-нибудь… А у тебя работа: подозрительно будет, что такой ответственный сотрудник вдруг отлынивает». Я вымученно улыбнулся, а Мигель только вздохнул. Ему всё это очень не нравилось. Но выбирать не приходилось. Как всегда: между сажей и угольком разница не велика.

«Хорошо, только…»

«Я найду, как с тобой связаться, если вдруг…» – торопливо и не очень уверенно проговорил я. Мне и впрямь стало ужасно неловко за то, как я мог его подставить, навешав своих проблем.

«Пожалуйста, будьте осторожны, – выдохнул нефилим. – Тут и впрямь нужно подумать, что делать дальше».

«Да уж», – я снова взъерошил никак не дававшие мне покоя шуршащие перья. Всё не мог с ними обвыкнуться. Хотя Михаилу с новообретёнными крыльями, наверное, было не многим проще.

«Берегите себя», – досказал он, сделал пару шагов прочь по тротуару и исчез.

Я же, скрестив руки, измождённо опёрся об ограждение канала, вперившись в колышущуюся темноту там, внизу. Рыжие саламандры, не унывая, плясали кадриль на маслянистых волнах. И больше не было никого. Только я и ночь.

«Балда, слышь, это ну чё-то как-то совсем…» – вдруг обратился ко мне Азраил. Он говорил очень тихо, но всё одно мысли в голове зазвенели как посуда в серванте, по которому вдарили кулаком. Я болезненно зажмурился. Однако всё ж нашёл в себе силы и ответил, понимая, что ему, возможно, куда хуже, чем мне: «Да, дела неважные, но, может, мы ещё отыщем её…»

«Что значит «ещё отыщем?!» – взбрыкнул вдруг он. – Мы, блять, обязательно, непременно её отыщем! Из шкуры выпрыгнем, но найдём! Без вариантов!»

Думаю, он много чего ещё мне бы высказал, но вместо того, навострившись, затих.

Тут и я услышал хлопанье крыльев, поглядев наверх. А там взору моему предстало странное зрелище: крупный чёрный ворон кружил на месте, но все его движенья были какими-то неестественными, будто на птицу кто-то набросил сеть, и теперь она яростно пыталась освободиться, но уже не контролировала свой полёт. Харон, – узнал я нашего соглядатая, но отчего-то не бросился наутёк. А чуть погодя ворон и вовсе потеряв ориентацию в пространстве, камнем рухнул в чёрную воду.

«Дурья башка, чего вылупился?! – опомнившись раньше, прорычал Азраил. – Рви когти!»

Но бежать было поздно.

«Теперь, пожалуй, никто не помешает».

Я ошарашенно обернулся на звук голоса. Чуть в стороне возле парапета стоял человек, очевидно провожая канувшего в канале ворона более чем невозмутимым взглядом. По воде расходились тревожно дрожащие круги. А напряжение всё нарастало.

Белые волосы, заплетённые в косу, в отсветах уличного освещенья казались подсвеченными огнём факела или костра. Это выглядело довольно зловеще.

«Как тебе Земля?» – спокойно спросил он, будто мы давно знакомы.

Да, я узнал его, хотя мы виделись только вскользь. Это ведь…

«Балда, он шарится в нашей башке!» – прошипел Азраил.

«Любопытно, – будто в подтверждение реплики двойника, отозвался нежданный гость, даже не оборачиваясь к нам. – Взломщик? Так ты себя называешь? И даже имя у тебя есть, только зачем оно? Однако ж ты – не первый ангел с именем демона».

Мастер Миктиан оглянулся, посмотрев мне в глаза. Какой тяжёлый у него взгляд, – отметил про себя я поёжился. Голова тотчас ужасно разболелась, но миг спустя боль ушла.

«А ну-ка брысь отсель! Эта коммуналка и так уже перенаселена, дальше некуда! Тут вон тараканов только пуд с лишком! Ни новых приживалок, ни гостей нам не нать!» – шикнул двойник, и тут я понял, что обращался он вовсе и не ко мне.

Однако едва ли нашего собеседника эти дерзкие заявленья смутили. Его вообще можно смутить? – отчего-то подумал я, сделал шаг назад, мельком глянул на жадную воду, прицениваясь к ней как к варианту отступленья, но дальше того свой побег спланировать не успел.

…

Когда мальчишка-нефилим ушёл, Харон решил, что вот и настал самый подходящий момент взять этого разнесчастного беглеца ещё тепленьким – лучше уже не будет! Прежде того старому ворону не хотелось отвлекать хозяина от дел: забот ведь тому завсегда хватало. Потому Харон терпеливо выжидал, слушал, запоминал, выслеживал. И наконец-то дождался.

Тихо, малолюдно. Нефилим ушёл – вмешиваться не станет. Всё очень удачно сошлось, но стоило ворону перелететь с ближайшей крыши на фонарный столб неподалёку, как его тотчас повело и закружило. Харон попытался развеять наведённый на него морок, он ведь был опытен в таких делах и многое умел – не так просто было вывести его из строя, запутать и заворожить. Но тут справится с колдовством не смог. Казалось, пространство вокруг почернев, сжимается кольцом, перетекает из стороны в сторону, давит. Крылья болезненно хрустнули, перья надломились. И в конце концов, окончательно потеряв над телом контроль, он рухнул в воду.

Тёмные волны сомкнулись над головой, грязная вода обожгла горло. И вдруг изувеченное и переломанное птичье тело подхватили чьи-то холодные скользкие руки и торопливо поволокли прочь. А чуть погодя над водой показался загнутый чёрный клюв – так Харон смог худо-бедно дышать – пока кто-то под водой, в свой черёд тихонечко неся его, спешно плыл куда подальше.

Добравшись до гранитных ступеней, ворона аккуратно положили на них и почти ласково погладили по мокрым взъерошенным перьям. Харон попытался выкрикнуть своё хриплое «Карр», но вместо того у него горлом пошла вода. Ворон забил крыльями по граниту и не без труда перевернулся на лапы. Кости и перья были порядком изломаны. Сильно его потрепали. Но всё-таки он смог выпутаться из наведённого заклятья. Ему повезло даже – проточная вода пособила, поглотив часть вредоносной магии. А ещё очень помогла мавка, которая сейчас, наполовину высунув лицо из воды, следила за ним своим немым рыбьим взглядом. Его хозяина местный водяной уважал. Вот и прислужнику его честь и помощь. Встряхнувшись, Харон мотнул головой, по птичьи склонив её на бок. Как бы кивнув в знак благодарности. Мавка с тихим плеском скрылась из виду, а увечный ворон, тяжело перебираясь по ступеням, поковылял наверх. Жаль, того, кто содеял с ним такое не распознал, не увидел. Но догадывался. Ох, как догадывался! И это тревожило. Вроде бы давно все споры меж господами улеглись, а тут такой выпад, поперёк всяких правил! Уже не из-за этого ли беглеца горемычного? Так-то он важен, чтобы подобное затевать?

Не дойдя пары ступенек до верху, Харон измождённо распластал крылья и замер. Надобно перевести дух. Он хорошо восстанавливался, но тут коварная ворожба выпила почти что все силы подчистую. Услышал ли его хозяин?..

Глаза сами собой закатились. А чуть погодя сквозь дурманящее забытьё ворону почудилось, что его осторожно подняли на руки. Знакомый запах, чуткие пальцы. Домой. Его заберут домой.

Глава 8. Хочешь мира, готовься к войне.

Мастер Миктиан работал в своей лаборатории, завершая настройку высокоточного прибора, который неделю тому, как прислали из Ракава. Изобретение местного инженера и впрямь поражало. Тонкий и продуманный механизм. На зависть хитроумный. Есть, однако, и у них свои одарённые умельцы, способные сконструировать такое, – про себя отметил Мастер, хотя, по правде говоря, демонов он завсегда недолюбливал. Те, кто не смогли оставить за собой небеса, достойны ли уважения? Однако мнение своё во всеуслышание он не афишировал – в конце концов работать с нижними мирами приходилось много и часто. Не стоило обижать заносчивых коллег.

Сполна изучив взятое в оборот устройство и принцип его действия, Мастер принялся адаптировать его под текущие нужды. Всё ж таки здесь – не Ад – условия существенно разнились – словом, необходимо было делать поправку на географию. И тем не менее, доработав конструкцию, можно было добиться и удобоваримого результата. Прибор-детектор был довольно чувствительным, ловя колебания энергий в широком диапазоне, подобно тому, как сейсмограф улавливал подвижки земной коры. Полезная вещь для поиска новообразующихся разломов, например. Прибор мог «почуять» процесс на самой ранней стадии. Удобно. Практично. Пригодится.

Однако детектор был не единственным, что занимало Мастера. Было кое-что и полюбопытней. Точнее, кое-кто. Один из ангелов Девятого: вот где подлинно чудеса инженерной мысли. Вся механика небесных сфер в одном существе.

Колдун отложил пинцет и оперся руками о столешницу, поглядев на плотно сдвинутые тёмные жалюзи. Солнечный свет выносили далеко не все кристаллы, добытые в Преисподней, и не все создания Ада были терпимы к нему, потому в помещении лаборатории стояли специальные лампы: они позволяли работать с таким вот прихотливым материалом, не повреждая хрупкую основу разобранного прибора.

..Ангел. Это диво так уж диво. Тот самый, запертый в саркофаге. Удивительно, что он до сих пор жив, а ведь сколько воды утекло. Только.. он ли это? Нет, это было уже нечто иное. Принципиально иное! Подлинно ларчик с секретом. Мастеру ли не знать? Некогда перебирая нутро собратьев по тысячному разу снова и снова, разве мог он не заметить этой филигранной перепрошивки? Интересно было бы вскрыть сию шкатулку, заглянуть внутрь, а не хватать по верхам, разглядывая прихотливый орнамент на крышке. Вот только Мастер Андрас категорически не хотел в этом во всём разбираться. И другим не дал бы. Мол, что было – то было: не стоит ворошить бинты тысячелетних мумий – кто знает, какая зараза там притаилась, ожидая своего часа, дабы устроить настоящую пандемию.

Однако Мастер Миктиан считал иначе. Это ведь настоящее сокровище! Не просто подарок, но самый настоящий дар судьбы. Кто знает, какие тайны мироздания зашифровал Создатель-Архангел в одном из последних творений Своих? Хорошо, что чёрная кровь – мёртвая вода – его не сгубила. Это даже очень хорошо! А ведь могла бы: у той твари, что этой кровушкой располагала, тоже были ангельские корни, как-никак. Однако шедевр Девятого из гранитной галереи сбежал. Ну всё-то к лучшему. Можно будет его найти, изучить, разобрать и понять. Мастер Миктиан не был сентиментален – пускай то и бывший собрат, его оно ничуть не заботило – прежде всего уникальный образец для исследований. Да и стоило ли вообще сопереживать существу без души?

Вынув из коробки с инструментами тонкий серебристый шпатель, Мастер снова взялся за работу. Отчасти заменив кристаллическую основу, он водрузил её внутрь корпуса, защелкнув крепежные механизмы. Вот так. Другое дело.

..Ангел Девятого – это хорошо. Просто изумительно. Но не стоило забывать и о просьбе Безликой. А просила она сыскать ей сестрицу её, Диану. Якобы та что-то у неё украла, увела диковинку. Да только ищи ветра в поле – юная Богиня могла прятаться где угодно, от Зазеркалья до Нави. Да, задача не из лёгких. Но и награду за неё Марана посулила не малую. Что же: при должном старании и сноровке многое осуществимо.

Мастер Миктиан задумчиво поглядел на прибор, стоящий перед ним на столе и горделиво сверкавший золотыми боками с чёрными матовыми прожилками. Скоро полнолуние совпадёт с солнцестоянием – отличная оказия испытать его в деле и сонастроить.

..Однако же реальность превзошла все ожидания и разом переплюнула все прогнозы. Всплеск активности, которую зафиксировал доработанный детектор, не мог не изумлять. Что удивительно, эффект был двусторонний – со стороны Нави и со стороны Яви. Будто волна с силой ударила в неприступный волнорез, с шумом и грохотом разлетевшись вслед за тем осколками фонового излучения. Целый фейерверк. Однако локализацию отчасти таки удалось зафиксировать, выследить, пройдя по зыбкому следу стремительно тающих волн.

А привела эта ниточка к удивительному местечку. О, там определённо что-то прятали, как подсказывал опыт, а опыта-то такого рода Мастеру хватало с головой. Стоило без лишней шумихи во всём разобраться, не афишируя собственного присутствия, дабы не спугнуть находку. Посему Мастер решил послать туда самую подходящую для этих целей тварь – оборотника. Подчинять волю этих строптивых созданий колдун умел, и один такой как раз имелся у него в наличии. На всякий случай. Как было сказано: хочешь мира, готовься к войне. И будь во всеоружии. А хороший шпион под рукой лишним никогда не бывает.

Из дальнего шкафа на свет в связи с чем была извлечена плоская расписная коробочка, здорово напоминавшая портсигар. Мастер Миктиан провёл пальцем по краю тонко вырезанного узора: замок тихо лязгнул, а крышка откинулась. Внутри же на подложке из сине-чёрного Навьего мха лежало нечто, смахивавшее на сухую ветку, однако стоило приглядеться повнимательнее, как в этом вот гербарии можно было различить крохотные бусинки пустых глазниц. А буквально миг спустя один из адептов принёс пробирку с человеческой кровью. Ещё тёплой. И почтительно отдал её, не входя в лабораторию: о делах Мастеров справляться было не принято, и вопросы им не задавали.

Кровь была вылита прямиком внутрь «портсигара», лежавшего на столе. И тут же из этой миниатюрной коробочки выпростались две тонкие и невероятно длинные конечности, потом еще и ещё: выглядело со стороны это довольно странно – неясно было, как существо таких размеров вообще туда помещалось.

А какие-то там считанные мгновения спустя на пол шлёпнулось паукообразное нечто, в сердцевине которого, меж скопища тонких лап находился пульсирующий сгусток, похожий на гнилой грецкий орех, по бороздкам коего туда и сюда перекатывались посверкивавшие зрачки. Вдруг тварь поджала лапы, изогнулась и снова стала меняться, чуть погодя приняв мало-мальски человеческий облик. Хотя как сказать человеческий… верхняя часть существа теперь напоминала, скорее, жуткую куклу. А вот нижняя так и осталась паучьей.

Закончив «прихорашиваться» тварь замерла. Мастер в свой черёд равнодушно следил за процессом. После чего озвучил свой приказ, взяв под контроль беснующееся сознание оборотника. Существо дёрнулось, неестественно, не по-людски повело головой, ломано выгнуло спину. А потом, издав грудной клёкот, смирилось со своей участью. С такой силой не поспоришь, каким бы норовистым ты ни был. Подчинись или умри. А если уж подчинился, так закуси удила и сослужи добрую службу.

Оборотник, не мешкая, направился в лечебницу. Попутно меняя облик, обращаясь то в одного из санитаров, то изображая медсестру, тем временем мирно дремавшую в сестринской, он вдоль поперёк излазил больницу, но ничего не нашёл, в конечном итоге добравшись до архива. Но и там тоже было пусто. Оборотник конечно же не разбирался в бумагах, но чутьё на энергетику имел отменное. Ничего-то ничего, вот только что-то фонило, слабо, почти неуловимо. Тварь, задумчиво пробежавшись на сызнова ставших паучьими лапах вдоль вереницы ящиков, запустила одну из своих конечностей под стеллаж. И тут же с визгом отдернулась. Так и эдак пытаясь подступиться к штуковине, оборотник успеха не достиг. Да так и воротился. После он наведался в архив сызнова, но той штуковины под стеллажом уже не было. Однако объект «лечебница» пока стоило попридержать на контроле. И вот, возвращаясь после очередного рейда, на обратной дороге оборотник увидал кое-что интересное. А именно ангела. У заводской трубы.

Ночь уже была потрачена не зря. Когда тварь вернулась к хозяину, её сознание считали – всё одно что просмотреть видео, заостряя внимание на интересующих моментах. Нашлась пропажа, – подумал Мастер. И как раз неподалёку от той самой лечебницы. Едва ли случайное совпадение. Для сей находки колдун уже подготовил местечко. Должно быть, привычное – ангелу сему уже доводилось лежать в саркофаге. Значит и тут ему будет по-домашнему уютно.

Колдун снял тонкие хирургические перчатки, в которых работал, и бросил на стол. Дела насущные подождут. Пора изловить непоседу.

Глава 9. Петля на шее.

Мороку казалось, он скитается по ломаным тропкам Зазеркалья уже целую вечность, и нет конца его безнадёжным поискам. Всё одно, что раздобыть зимой подснежники злой мачехе на потеху. Только перстенёк тот – вещица почище, нежели эти бесхитростные цветочки. Да и не мачеха послала его за диковинкой в эти гиблые места, а родная матушка. Единственное, что радовало – так это возможность немного размяться и поживиться. Парочка нерасторопных варгов в железном лесу оказалась весьма кстати. А глупый каменный тролль поделился одним довольно полезным свойством: даже будучи раздробленным на части, сызнова собираться воедино. О, это свойство, попадись оно Мороку раньше, очень бы пособило ему в западне у матушки, в расколотом чёрном зеркале. Однако, как говорится, дорога ложка к обеду. Впрочем, пускай будет – никогда не знаешь наперёд, что тебе может сгодиться в дело и когда.

Варги, тролли, разная мелочь: да, ловля дичи – занятие, конечно, благое (вот только потенциальная добыча вскорости начала сына Безликой чураться), но, увы – в ином Мороку не везло. Потому как заветный перстенёк Люциферов пред очи являться никак не желал. Это было попросту неисполнимо: отыскать его здесь. Тут ведь почти что любая магия мигом пересыхала точно лужица на солнцепёке, в остатке обнажая лишь растрескавшуюся землю и летящую в глаза пыль. Неведомо, на что именно рассчитывала Марана: исполнителей она в свои помыслы не допускала. Но, коль была б не уверена – не отправила б его сюда на выселки за тридевять земель.

Морок нервно провёл пальцами с чёрными ногтями по затылку: он чувствовал, как туго свивается жмущая под подбородком петля матушкиной ворожбы – это чёрное кудесничество питалось им самим, потому не выдохлось и не ослабло. Ангельская кровь давала ворожбе силу даже в Зазеркалье. И чем дольше он здесь, тем острей делались шипы заклятия, а витки – беспощадней. Безликая долго ждать не любила.

Кожа на шее трескалась, как сухой пергамент, кровь стекала за шиворот и за ворот, холодила спину и грудь. Чудовищной волною накатывала слабость. Только охота помогала худо-бедно держаться. Но это пока. Скоро и она не спасёт.

Крайне измученный, Морок присел на краю громадного земляного вала, устало распластав крылья по чёрной аки сажа почве. Сил менять форму у него элементарно не осталось. Интересно, что же тут стряслось, у кромки железного леса? Яма, точнее целый тоннель, уходила куда-то в угрюмые недра, и оттуда долетали лишь низкий пугающий гул и удушливый трупный запах. Охотиться на то, что жило там, под землёй, даже и Морок не рискнул бы: добыча явно была ему не по зубам. Что-то невероятно древнее, хищное и злобное – уж он-то это чуял.

Ну, надо было двигаться дальше. Тихонько соскользнув с насыпи вниз, Морок вдруг услышал, как под ногой что-то хрустнуло. Не похоже на камень или земляные комья. Заострёнными краями крыл своих сын Безликой принялся раскапывать рыхлую, пачкавшуюся точно зола, почву. И вдруг.. холодный блеск металла и алый всполох. Да быть того не может! Вот же оно! Кольцо! То самое кольцо Архангела.

Морок просто-напросто остолбенел. Он уж и не чаял его найти! А по итогу оно само его и сыскало. Коршуном склонившись над находкой, Морок поднял перстень дрожащей рукою и, распрямившись, раскрыл ладонь, дабы рассмотреть такое-то чудо. Белый металл, но не серебро. Золото. Или что-то сродни. А камень.. кроваво-красный рубин, зловещий и невероятный притом красивый. Только расколотый – дивный самоцвет поперёк пересекала глубокая трещина. Жаль, конечно, однако она его нимало не портила. Даже наоборот, своим несовершенством вещица привлекала Морока еще пуще.

Не удержавшись, он надел перстень на палец. Ведь потом матушка отнимет его и даже взглянуть не даст. Завороженно смотря на украшение, Морок вдруг заметил, как легко село оно по руке, словно влитое. И будто бы сам рубин поменял окрас, сделался темнее, густо-багровым. Но так Мороку нравилось даже больше. Просто. Изумительно. Ничего прекрасней перстня Архангела видывать ему отродясь не приходилось. Только что самих ангелов.

Внезапно почва под ногами утробно зарокотала, будто там, в глубине, проснулся вулкан. Слои грунта пришли в судорожное движение, Морок попятился, несколько раз ударив крылами оземь, но взлететь сил ему не хватило. Ещё шаг, и он упал на спину – земля тряслась как больной, разбитый лихоманкою, и устоять на ногах было никак нельзя. А чуть погодя из тоннеля на поверхность показалась уродливая бугристая голова. Морок не знал, что это за тварь, но была она немыслимо громадной! Сейчас сын Безликой как никогда жалел, что не способен перемениться, обернуться чем-то воистину ужасным или хотя бы шустрым и юрким. И приходилось волей-неволей оставаться собой.

Мотнув грузной своей головой и отряхнув с морды налипшие комья, ужасающее отродие из глубин Зазеркалья вздыбилось и нависло над Мороком. Он же как завороженный изучал оное ископаемое чудище. Нидхёгг приоткрыл пасть и принюхался. А после обрушился на добычу, которая осмелилась потревожить его, играясь тут, подле его логова, с вековечной силой. Всё, что Морок успел, так разве что непроизвольно заслониться рукой. И тут случилось странное: распахнутые по сторонам от него зубастые челюсти замерли, а миг погодя, обдав его ужасным гнилым зловонием и обиженно клокоча, тварь отпрянула, пронеслась над головой тяжёлой чешуйчатой тушей и недовольно нырнула обратно под землю, в своё смрадное убежище.

Морок недоуменно поглядел на кольцо на собственном пальце – оно чуть уловимо нагрелось. Неужели… Как же ему повезло! Он медленно поднялся на ноги, окинув напряженным взглядом исполинские шахты в земле. Но змей больше выбираться оттуда и не думал.

Нет уж, не отдам перстень сей матушке, – решил про себя Морок. – Полно ей! И так вдосталь чудес в шкатулке заповедной попрятано. Только как же тогда быть? Ежели выбираться из Зазеркалья по той же тропке, по которой сюда его привели, так он мигом в когти Маране попадётся, а там и не выпутаться будет. А выходов отсель не то, чтобы тьма. Да про один Морок было слыхивал. Чрез громадный разлом, который и до Ада достаёт. Демоны звали его Шеол. Только…

Морок обхватил горло чуть подрагивавшими пальцами. С таким ошейником головы не сносить: задушит его ворожба матушки. Надо что-то с этим делать. Избавиться от постылой удавки. Морок глянул на рубин и вздрогнул – ненароком измарал его собственной кровушкой. Но самоцвету оно похоже не очень и повредило. Ладно, пока добраться бы до Шеола, а там…

И Морок побрёл по чёрной равнине. Сперва ему казалось, направление он выбрал произвольно, однако кольцо на пальце становилось всё теплее, чёрная трава под ногами – хрупче, а ветер усиливался. Идти пришлось долго. Целую вечность. И вот уже настоящая буря хлестала по глазам, крылья теперича только мешали, а в небе невнятными кляксами зависли странные существа: они напоминали гигантские кожаные мешки или неказистых медуз, паря в вышине подобно неуклюжим аэростатам. А там впереди, у самого горизонта сплошной стеной вздымалась к низким угрюмым небесам непроглядная завеса пыли. Морок шёл правильно – перстень подсказал. Что ещё доведёт до Адовой Бездны, если не перстень Господина сих мрачных круч?

Щурясь от ветра и колючих пылинок, сын Безликой всматривался в курящуюся смерчем даль. А потом решился: лучше уж туда, чем вернуться. И снова сделаться невольником. Заслонившись крылом от ярящейся бури, он пошёл вперёд. Вскорости видимость стала и вовсе нулевой, и Морок брёл сквозь жужжащую и жалящую осами пелену наугад. Вдруг земля ушла из-под ног и в непроизвольно встрепенувшиеся крыла ударил резкий порыв воздуха, чуть не изломав их, что есть мочи выдирая из плеч. Тонкие перепонки лопнули, не вынеся такого напора, Морок ощутил, что падает, хотя и не понимал направлений – здесь, в этом вихре они напрочь отсутствовали. Его поглотила ужасная ветряная воронка, запорошив глаза, лишив ориентиров, измочалив точно ветошь.

Злобно покружив подвластное суровому потоку тело, буря швырнула его обо что-то твёрдое, и Морок тотчас впился вмиг удлинившимися ногтями в долгожданную опору, только что зубами не вгрызся. Ветер свистал в ушах осатанелой ордой Соловьёв-разбойников, невозможно было расслышать даже свой собственный крик. Казалось, ещё немного, и этот озверевший ураган запросто снимет ломтями плоть с костей. И вдруг всё стихло. Бездна выдохнула и угомонилась.

И тут Морок почувствовал, как кто-то ухватил его за руку и потянул наверх. Сын Безликой нехотя расслабил хватку и позволил увлечь себя прочь. Висеть на волоске над пропастью – мало радости. А уж справится с кем-то более вещественным нежели ураган – задача хотя бы посильная.

В подтверждение его мыслей, на Морока уставилось какое-то нелепое существо с круглыми глазами, и только пару мгновений спустя сын Безликой сообразил, что это – пылезащитные очки. А так перед ним – самый обычный демон в странноватой амуниции. Больше похожий на альпиниста при полном параде, чем на адскую тварь. Постойте-ка. Морок измождённо опёрся плечом о скалу, переводя дух на узком уступе, куда его вытащил нечаянный благодетель.

Демон. Сын Безликой пытливо уставился в запылённые стёкла очков. Значит, это уже не Нифльхейм, не Зазеркалье, не вотчина матушки. Стало быть, он, Морок, выбрался! Вырвался! Сбежал от самой Смерти. И тут цепкая как тысяча загнутых зубьев, ворожба напомнила о себе. Зашипев от боли, Морок сполз наземь, хватаясь за горло немеющими пальцами.

Демон, стянув очки на лоб, склонился над ним, однако, оглядев рану, передумал касаться её, а вместо этого скинул заплечный рюкзак и вынул из него какую-то затейливую коробочку с длинным щупом, после чего коснулся им кровоточащего пореза под подбородком Морока. Прибор недовольно застрекотал. А демон задумчиво покачал головой. А после, очистив щуп специально вырезанным куском кожи и что-то в этой странной конструкции подкрутив, дотронулся до кольца на пальце несчастного. Прибор заголосил так, будто ему лапу отдавили. Хотя лап никаких у него не было и в помине. Только кнопки и огоньки за стеклом.

Половину лица незнакомца закрывала плотная материя, защищая дыхательные пути, и Морок не мог видеть его, однако услышал хриплое: «Я в колдовстве не большой знаток, но потенциал камня такой, что он в разы превосходит наведённое заклятье. Прикажи ему. Пока можешь». Да, Морок на чистоту так неважно знал их язык, однако на силу понял, что рогатый ему говорит.

Голова кружилась, и Морок едва уже мог дышать. Он сжал лишившимися чувствительности пальцами рану на шее и, уже теряя сознание, прошептал растрескавшимися губами: «Освободи меня». Перед глазами замерцало алое зарево. Такое же алое, как рубин в кольце Падшего. Камень сей был тем немногим, что Люцифер забрал с собою с небес вместе с легионами внявших его словам ангелов. Этот рубин некогда украшал его меч. И мечом же Архангельским был выбит прочь, звездой сорвавшись с высей горних вслед за хозяином, когда небесный воевода одолел его в бою. Как же давно это было. Но камень всё помнил. Теперь он сделался кольцом. Но носить его могли, как и раньше, только лишь ангелы. Или же по слову ангельскому. Морок этого не знал. Не знал, что его мечта куда ближе, чем можно даже вообразить.

Глава 10. Тени Хиросимы.

Я распластался, как мне сперва показалось, на видавшем виды операционном столе: гладкой, холодной и более чем неуютной поверхности. Может, вот на такой-то столешнице сшивали недавеча очередную псину из уймы презабавнейших запчастей, кто знает? Я не знал. И слава те Господи – мне оно, это знание, в принципе не сдалось. Кожей я ощущал легкие зазубрины на материале, оставленные, по всему вероятию, скальпелем или другим режущим инструментом, крохотные царапины, рассекающие бесстрастный и к самым варварским манипуляциям металл. Над моей же головой галогеновая лампа как-то нехотя выплёвывала дрожащие кванты излучения и заговорщически перемигивалась с крадущейся из закутков темнотой. Дребезжащий свет дробился в глазах, будто битое стекло и, мерещилось, больно царапал радужку.

Что это за местечко дивное? Куда нас с балдой опять занесло? – на силу расчухавшись, перво-наперво озадачился я, ощущая электромагнитный фон работающего оборудования и вместе с тем чуя вибрации Нави, которые частыми нервными стежками прошивали буквально каждый миллиметр пространства. Гульку вырубило напрочь (тряпка!), а я вот ещё барахтался, стараясь больше из реальности в нокаут не выпадать. Каков молодчик, а! Кремень!

И тут меня чуть не вывернуло красивой изнаночкой ангельской прямо наружу. Я торопливо зажал рот ладонью, хотя едва ли б оно сбылось – не та физиология. Зато ощущения те. Фу, ты, чёрт! Рука была тяжёлой, как свинцовая гиря. И примерно такой же маневренной.

Я мучительно медленно моргнул, аки приснопамятный Вий. Потом ещё разок. Краше ситуация ни так, ни эдак не становилась. Затем я тихонько пошевелил пальцами на занемевших ногах и только потом приметил, что меня поверху как бы накрывало колпаком. И вообще никакой это не стол. Это сраный футляр с крышкой. Типа гроб, только сверху прозрачный. А снизу металлический. Вот те здрасьте!

«Ну заебись», – прошипел я обиженно. И, звякнув когтями по жёсткому ложу, прописал знатный удар кулаком в аккурат в бессовестную стекляшку. Материал басовито загудел, поглощая удар, а толку – ноль. Ни трещинки тебе, ни скола! Жаль, тут не размахнуться. А мы вот так… Я, кое-как извернувшись, саданул коленом по постылому куполу. Теснота-то какая! А я этого не терплю! Я – птица вольная! Нечего меня в перемещениях ограничивать!

Неуклюже повозившись, поматерившись всласть, я заметил, что, оказывается, я вообще-то здесь не один кукую. В изголовье моего «гроба» стоял человек в белом, сука, халате, хирургических перчатках и с какой-то странного вида хероборой в руках. Что-то сродни счётчику Гейгера, только шут его знает, чего он там на деле измерял.

«Приве-еет», – запрокинув башку, любезно процедил я и добрососедски оскалился во весь рот. Если ты заперт внутри, а кто-то снаружи – бытовая вежливость не помешает. И тут до меня дошло, что это ж тот самый тип, который нас и сцапал. Тип тем временем невозмутимо что-то переключал на своём дурном датчике, клацал по клавишам ноута на столе неподалёку. И вообще делал вид, что не замечает моего искреннего желания перетереть с ним за жизнь. Да в ветеринарке больше внимания к пациентам, чем в эдакой живодёрне! А я ведь лучше, лучше собаки!

Наконец, после нескольких провальных попыток завести разговор, я не выдержал и рыкнул: «Хорош меня игнорировать-то! Чё, блять, за дела?! Я – не чучело набивное! Я – ангел! И требую соответствующего обхождения: сво-бо-ду! Сво-бо-ду! – каждый чётенько декларируемый слог для убедительности я сопровождал ударом в стекло то ноги, то руки. – Я буду жаловаться в поднебесный профсоюз! И вообще пойду по инстанциям! До самого верха! Это незаконное ограничение прав личности!»

Закончив что-то вносить в свою драную таблицу, Мастер Миктиан обернулся и поглядел на меня. Уже кое-что.

«Выпустил меня, быстро», – сразу перешёл я к сути, пока на меня внимание обратили.

«Полагаю, оно и так неплохо», – на полном серьёзе проговорил Мастер. Прозвучало сие дюже странно и очень недобро. Вроде без откровенной издёвки, а более, чем издевательски.

Я открыл было рот, выбирая словечки позабористей и поубедительней, ведь как ещё донести до угнетателей ценность собственных конституционно закреплённых прав? Но тут меня перебил банальный звонок телефона. Не думал я, однако, что в этом бункере ловит связь, – раздумчиво повертел я головой, как попугай в клетке. Окон нет. Наверное, один из подземных этажей долбаного особняка с сюрпризами в виде вмурованных в стены мертвецов. Вон как фонит: явно тут и разлом под бочком.

Мастер тем временем взял трубку. Я перестал вошкаться и прислушался, вытянув шею.

«..что же, доброй. Нет, откуда мне знать?»

И тут я сообразил, что, возможно, разговор идёт обо мне любимом. А что? Ничё интересней меня в этом замызганном городишке явно не водилось! Не попадалось и в его пригородах. А потому, набрав в лёгкие побольше воздуха, я затянул что есть мочи: «Вихри враждебные веют над нами! Тёмные силы нас злобно гнетут!» Аккомпанировал я себе ударами костяшек пальцев в стекло.

А хорошие у меня вокальные данные, хоть в оперу иди блистать во всю ширь таланта! Словом, было, чем гордиться, – приценился я к чистоте исполнения. Однако колдун даже бровью не повёл, не сворачивая с курса беседы по лекалу «не знаю – не видел» и «какие ваши доказательства?» Скользкий тип. Неужели меня совсем-совсем оттудова не слышно?

Осознав это, я немножко приуныл. И обиженно скрестил на груди руки, не желая долее за зря разоряться. Ангельское пение, оно так-то дорогого стоит.

А потом мне стало не до обид. Закончив беседу, этот зарвавшийся экспериментатор пошерудил где-то вне зоны моей видимости под днищем моего гроба, явно подключая поганую махину к чему-то. И тут до меня дошло, что эта скотская железяка – один громадный электрод! Вдарить напряженьице, и буду я тут как уж на сковородке шкварчать бочками! Паназиатская кухня!

«Мастер, а, Мастер? А что эт вы там делаете?» – занервничал я, судорожно ища когтями зазоры в сей дрянной конструкции для пыток. Но они, как по закону подлости, всё не находились. Ладно, рыжий – тот ещё тварёныш недорогатый, но он как-то больше по рунам ангельским упёрся и их применимости в быту для своей тупорылой идеи. А этот вот похоже по мою душеньку взялся орудовать. Мне отчего-то казалось, экспериментальные изыски Мары – это просто цветочный луг с бабочками, и сейчас меня ждало нечто куда как поинтересней…

И в общем я был прав. Миг спустя по телу прошёл такой разряд, что, согнувшись в бараний рог, я приложился лбом о стекляшку и рухнул обратно, широко раскрыв глаза. Это не просто ток, это… смесь чёрной ворожбы с тоненькой полировкой нашенскими рунами поверху, чтобы наверняка влезть под кожу и выпотрошить. Я отчего-то вспомнил, как бальзамируемым покойникам острым крюком через ноздрю выскребали содержимое черепа: мол, зачем оно им теперича? Иной цели здесь и сейчас, чуялось мне, не стояло, только что меня на комплектующие разобрать. Я явно был нужнее по частям, чем в совокупности. Оно огорчало.

«Мастер, а давайте договоримся? Да?»

Всё те же равнодушные до одури щелчки клавиш, звуки переключения реле. Я же не вшивые столбцы каких-то там дурацких цифр и ебучих графиков! Я – живой! Нечего низводить меня до уровня мебели!

Тумблер вниз. Ещё разряд. И вот у меня уже конвульсивно задрожали пальцы и предательски застучали зубы. По телу же разлился просто ужасающий холод.

«Хватит! – еле вымучил я и не признал свой собственный голос, таким он был хриплым. – И вообще вы мне стоп-слова не сообщили! Я так не играю!» Юродствуй, не юродствуй, да кто б меня послушал?

Самое жуткое, что всё это измывательство происходило в абсолютной тишине. Рыжий вон хоть без устали зубоскалил, Мастер Андрас тоже зачастую находил ёмкие фразочки на поболтать о том, о сём. А этот всё молча. Как мясник на бойне, без лишних слов разделывавший ещё тёпленькую тушу, надёванную на крюк и медленно покачивавшуюся туда и сюда. Вот же тварь.

И снова злосчастный тумблер рраз! И свет в лаборатории вырубило. Меня, впрочем, тоже. Почти. Первой тускло вспыхнула каким-то нездоровым огоньком лампа над моим разнесчастным гробом. Я обессилено развернулся к стене, так как свет даже и еле живой, больно бил по глазам. Там, на по-больничному блёклой штукатурке, за нагромождением оборудования лабораторных столов я внезапно различил тёмные силуэты. Их было много. Я не сразу узнал их, а когда до меня дошло, то я внутренне поёжился.

Это были мои братья. Мёртвые ангелы. Они застыли будто тени на уцелевших стенах Хиросимы, и выглядело это стократ страшней и самых зверски изуродованных заложных с перекроенными мордами.

Я зажмурился. А потом глянул на Мастера Миктиана. В свете еле чадящей лампы его глаза лихорадочно блестели. А миг погодя он обернулся ко мне, оторвавшись от созерцанья ужасных призраков. Тут уж я чуть креститься не начал, ей богу, пробормотав заплетающимся языком: «Чур меня!» Эти глаза больше не были людскими. Белая радужка и узкий чёрный зрачок, точно оптический прицел.

«Настройщик».

Кажется, я брякнул это вслух. И вообще хватит на сегодня приведений! Что за Кентервильский замок, в самом деле!

«Значит, так ты меня назвал?» – задумчиво уточнил он, рассматривая меня и будто примеряясь к эдакой выданной ему опрометью характеристике.

«Да ну нахрен», – невольно сжался я под этим взглядом. Всегда его побаивался: тот, кто знает твоё нутро, просто не может быть тебе симпатичен.

«Теперь мне ясно, куда Он упрятал Свои проектировочные чертежи», – с прежней леденящей душу невозмутимостью заключил Мастер. Я даже не отследил, когда его глаза снова сделались человеческими. Но приятней не стало. Хуже не придумаешь, чем когда тебя по винтикам раскручивает тот, кто доподлинно знает твоё устройство. Этот тебя не пожалеет, если уж взялся проводить вскрытие.

«Значит, не договоримся?» – обречённо пробормотал я.

Настройщик, то есть Мастер Миктиан, склонил голову к груди, продолжая изучать меня своим тяжёлым взглядом.

А я ведь ещё пожил бы, – грустно и обречённо подумал я. – Только ради Полины. Найти её. Спасти. А не просто так издохнуть ради реализации чьих-то заносчивых амбиций! Уж о ком ещё мне оставалось думать, склоняясь буйной головушкой на плаху?

Так же внезапно, как и погас, в лаборатории сызнова вспыхнул свет.

Глава 11. Саранча.

Морок открыл глаза, резко вслед за тем выгнувшись дугой от болезненности судорожного вдоха. Будто лезвием на живую по горлу прошлись. И тем не менее это был свободный вдох. Впервые за долгое время. На зубах противно хрустел то ли песок, то ли угольная крошка. Гортань саднило, но раз уж голова на плечах, стало быть, ему удалось одолеть заклятие, которым наградила его матушка. Оборвать треклятый поводок! Не было б оно к худу…

Морок, кое-как приподняв руку, поглядел на собственные костлявые пальцы: на одном из них зловеще и до того притягательно мерцал тёмно-бордовый рубин. Трещины на нём почти не было видно, будто камень, напитавшись чёрной ворожбой сполна, исцелил сам себя.

Прекратив любоваться дивным колечком, Морок, чуть привстав, огляделся: рядом с ним на узком уступе над пропастью сидел тот самый демон, который и вытащил его из Шеола. Он задумчиво перебирал колотые чёрные камешки, бережно, почти любовно раскладывая их в футляр с ячейками, предварительно изучив на просвет. Какие-то минералы летели обратно в пропасть, какие-то с особым тщанием упаковывались в коробочку. Немного покрутив окуляр своих странных очков, тем самым, видно, меняя их оптические свойства, демон придирчиво вглядывался в собственные находки, осторожно дохнув на очередной осколок и потерев об рукав. Будто это не никчемные обломки породы, а золотые монеты из царского кургана: так чутко их изучали.

Некоторое время Морок исподтишка наблюдал за рогатым, чувствуя стойкое желание его просто-напросто съесть. Да, заморить червячка б не помешало. А то и целого демона. Однако сын Безликой хорошо помнил тот случай из детства, когда одного такого рогатого зазнайку он здорово недооценил и чуть сам не пошёл под нож. Сейчас он, конечно, куда сильнее и опытнее, и всё-таки в Аду он впервые. Демон ему помог. И проводник по этим гиблым местам не помешал бы.

«О, ты очнулся?» – наконец-таки заметил Морока его нечаянный помощник.

«Спа-сибо», – еле-еле припомнил Морок демонический диалект. Надо было по молодости лет больше времени посвящать учёбе, а не охотиться по окрестным лесам на пронырливых фейри и прочую навью шушеру. Да нынче сокрушаться об упущенных возможностях поздновато.

«Ничего себе, вот это акцент, – стянув очки на ремне на шею, присвистнул демон и беззлобно улыбнулся. – А я-то думал, это моё произношение до сих пор хромает». И тут же спохватившись, представился: «Я – Торэм. А вот ты…» Демон, защёлкнув футляр с добычей, задумчиво почесал подбородок когтями.

«Звучишь ты очень странно. Да и выглядишь тоже ни как здешний…»

Звучишь. Морок нахмурился. Ах, да, в Аду ведь обличия – далеко не первостепенный критерий для опознания. Самое главное – это звучание. Ладно, не все уроки своих сиделок Морок прогуливал. Что-то да по верхам усвоил.

«Ты вроде как не из наших, хотя Тёмный. Может, сам расскажешь?»

«Зачем.. тебе.. камни?» – мучительно подбирая слова, ушёл Морок от ответа, неловко переведя тему.

«А? Камни? – Торэм убрал футляр с добычей в рюкзак. – Они играют роль шумоподавителя – нивелируют фон и гасят паразитные колебания, словом, нужны мне для работы», – немного смущённо закончил демон. Тема явно его волновала, и болтать о том он мог долго, но вовремя сам себя оборвал. Морок же из сказанного понял ровно два слова: работа и камни.

«В общем, давай выбираться отсюда, – заключил рогатый. – Скоро снова разразиться буря – ветер уже усиливается. Шеол дышит».

Морок кивнул, и они с демоном одновременно встали на ноги. Торэм оказался высоким и долговязым, почти на голову выше Морока. Ещё он немного сутулился, будто стеснялся собственного роста. В волосы демона были вплетены металлические цепочки, которые тихонько позвякивали, когда он мотал головой.

«Вижу, твои крылья здорово потрепало, – заметил Торэм, кивнув на изодранные в лохмотья крыла за спиной Морока. – Это ничего, у меня их и вовсе нет. Зато имеется прочный трос и гарпун: всё в общем сладится».

Рогатый улыбнулся, снимая с пояса длинную острую штуковину диковинного вида. Впрочем, Мороку всё здесь было в новинку.

В свой черёд сын Безликой повёл плечами, втягивая чёрные жилы и костяные остовы бывших крыльев обратно под кожу.

«Вот это трюк! – искренне изумился Торэм. – У нас эдак изменяться только старшие демоны могут».

Пожалуй, никто раньше так по-детски не восхищался тем, что он, Морок, делает. И вообще никто им не восхищался. А тут, ну подумаешь, крылья…

«До чего же оно удобно! – досказал рогатый. – А как всё-таки тебя зовут? Или…» Он вдруг осёкся и предположил: «Или тебе нельзя называть своё имя?»

«Морок».

«Да, имечко у тебя тоже не наше, – кивнул, мнилось, самому себе демон. – Ну, начали».

И, вскинув гарпун, он выстрелил куда-то вверх, в уходящую отвесно чёрную стену, из которой то тут, то там торчали посверкивавшие друзы тех самых минералов, которые и собирал рогатый.

«Сумеешь вот так наверх забраться?» – уточнил он на всякий случай, проверив надёжность троса. Морок неопределённо кивнул. Силы к нему пока не вернулись, так что придётся суметь. Не век тут вековать же? Новое затворничество его ни капельки не прельщало. Ко всему ветер и вправду усиливался, швыряя в лицо колючую пыль. Демон натянул на рот и нос маску, на глаза – очки. Закинул на закорки рюкзак и полез наверх, ловко упираясь ногами в скалу. Обуви на нём не было, зато мощные когти на ногах служили не хуже шипов на подошвах альпинистов.

«Если что, хватайся.. за хвост», – бросил он через плечо. Хвост у него и взаправду был. Длиннющий.

Немного подождав, Морок нерешительно дернул за канат. Он был гладкий и, кажется, сплетён из толстой паучьей пряжи. Пока сын Безликой приценивался к тросу, его попутчик забрался уже высоко. Надо было догонять.

Неумело копируя движенья рогатого, Морок медленно полез наверх. Ползти по круче было тяжело, длинные полы одеяния только мешали. Ветер крепчал. И в целом такой вот спорт приятным Морок не назвал бы.

«Давай, держись там, я тебя подтяну», – крикнул сверху демон, глядя вниз с очередного уступа. Раздался металлический стрёкот, и верёвка, как живая, с вцепившимся в неё намертво Мороком, поползла наверх.

Вдруг к механическим щелчкам лебёдки прибавился ещё какой-то стрекочущий звук. А миг спустя Морок увидел, как из глубины, со дна расселины, которое было даже не разглядеть, поднимается чёрное облако. Сын Безликой сощурился и вдруг понял, что это огромная саранча! Только лица у насекомых были как будто бы человеческие и до уродливого зубастые.

Вот уже уступ, Торэм торопливо помог Мороку забраться наверх, а после судорожно стал рыться в своей поклаже, бормоча себе под нос: «Плохи дела! Никогда не встречал их здесь раньше, далековато».

В свой черёд взвившись яростным вихрем, саранча обрушилась на незадачливых покорителей Бездны всей своей массой. Непонятно, чего в ней было больше: зубов, зазубренных как пилы лап или остро заточенных крыл.

Отбивать такой натиск – себе дороже. Хотя вот из-под длиннополого одеяния Морока показалось когтистое щупальце, потом ещё… Приятно захрустел в скручивавшихся петлями тисках хитин. И всё-таки саранчи было слишком много, а Морок до конца покамест не восстановился. Внезапно гвалт насекомых перебил какой-то пронзительный до рези в ушах звук. Морок невольно сжался, согнулся пополам, стиснув голову. Но и облако саранчи отпрянуло: это демон запустил одну из своих механических штуковин. И работала она отменно. Саранча пронзительно стрекотала и верещала, но приборчик пищал сильней. Когда облако насекомых сызнова пыталось поглотить их, Морок успевал сгрести щупальцами пару десятков тварей. Раз другого нет – сойдёт и такая экзотика на закуску.

Исполинская саранча скоро поняла, что тут ловить нечего. Да и ветер, плавно переходящий в буран, сдувал назойливых насекомых. Рой повержено отстал, и Морок с Торэмом выдохнули. Демон выключил свой прибор, вытащил из ушей беруши. И задумчиво поглядел на попутчика. Этот финт с щупальцами дорогого стоил. Точно не местный, да только что он тут забыл, в Аваддоновой бездне?

«Надо поспешить, немного осталось», – с этими словами Торэм многозначительно глянул наверх и, вскинув гарпун на изготовку, выстрелил.

Есть, попал! После чего он торопливо начал карабкаться к видневшемуся уже краю обрыва. Морок в этот раз старался не отставать. Только ветер уже вовсю набирал мощь и мотал трос маятником по отвесной скале точно былинку. Лишь бы крепление выдержало двоих – падать в эту угрюмую пустоту никому не хотелось.

Вдруг что-то наверху хрустнуло, трос смял своим движением кристаллическую друзу, и Мороку в глаза посыпалась острая каменная крошка. Он попытался зажмуриться, укрыться рукой, но ладонь, не привычная к такому вот занятию, как покорение гор, соскользнула, а суровый порыв ветра чуть не выбил канат и из второй руки.

Но внезапно что-то обвилось вкруг его запястья и потянуло наверх. Хвост! Это был тот самый хвост демона. Рогатый мельком глянул на Морока, помог ему подтянуться повыше и, когда тот уцепился за канат, выпустил. На силу вскарабкавшись наверх, усталые скалолазы просто рухнули наземь, переводя дух. Над бездной вздымалось чёрное облако пыли.

«Почему.. нельзя было использовать.. ворожбу?» – поражаясь внезапно обнаруженной широте собственного словарного запаса, выдал-таки Морок на-гора.

«А? – обернулся к нему Торэм, с трудом разбирая непривычное произношение забугорного гостя. – Ну я в колдовстве не мастак – не всем оно даётся». Рогатый смущённо почесал за ухом.

Странно было видеть демона, не владеющего магией, зато бывшего с техникой на ты. Вынув из рюкзака какой-то пузатый флакон, Торэм выпил его махом, точнее втянул в себя густые пары, и выдохнул. Мороку предлагать свою микстурку для восстановления сил он не стал: неизвестно было, как отреагирует непривычный к таким вещам организм.

«Тебе куда?» – наконец, восстановив дыханье, спросил Торэм.

Морок внимательно поглядел на него своими бесцветными глазами и ответил честно: «В Явь».

«О, – рогатый явно был озадачен. – В смысле на Землю? Ну это непросто. Во-первых, проходы-порталы тут у нас далеко не везде. Во-вторых, нужно ведь ещё специальное разрешение – Земля Аду не принадлежит».

«У тебя оно есть?» – тотчас в лоб спросил Морок.

«Нет, у меня нет, – Торэм отрицательно мотнул головой, так, что цепочки в его волосах зазвенели. – Да мне и ни к чему: чего я там не видел?»

«Ты знаешь Землю?» – уточнил сын Безликой, нахмурившись. Чем больше он пробовал говорить на чужом языке, тем проще оно ему давалось.

«Ну, – демон рассеянно поглядел вдаль, на грузные багровые небеса. – Я ведь двоерождённый. В смысле когда-то.. я был человеком».

Морок задумался. Нет, он об этом слышал, конечно. А всё-таки удивительно.

«Где ближайший портал?»

Торэм поглядел на него, произнеся: «В Ракаве, моём родном городе. Но тебя через него не пропустят».

Это мы ещё посмотрим, – мрачно усмехнулся про себя Морок. Но вслух сказал лишь: «Отведи меня».

Рогатый пожал плечами и, поднявшись с земли, проговорил: «Как знаешь. Идём».

Глава 12. Худой мир лучше доброй ссоры.

Электрические лампы полыхнули как слепящая вспышка молнии, в добавок прямо в харю с размаху, что за пакость! Словом, очень ярко и гадко. Я, зажмурившись, зашипел, будто полоз, которого вытащили за хвост из-под тёмного уютного камешка да на беспощадный свет божий. Зато и кошмарные тени сгинувших сородичей исчезли, будто не было и нет. Вот, пожалуй, единственный плюс во всей этой глазовыжигающей иллюминации. Что вообще за ерунда тут творилась только что? Какого такого лешего? Причём здесь орды падших смертью храбрых собратьев? Я ведь даже не знал, как именно они покинули сей грешный мир. Не знал до недавних пор. А теперь знаю. Вот так ни с хера. Ну спасибочки! Никак сами мертвецы нашептали на ушко по старой памяти. И мне это спонтанное откровение нисколечко не понравилось. Вот гулькин хвост-то обалдеет от таких новостей, как оклемается. Он у нас – пташечка впечатлительная, вон и всплакнуть может: с него станется. А ведь и действительно паршивая история вышла, что ни говори. Мне искренне захотелось Создателя нашего благоверного с полной самоотдачей мордой о крупненький гравий повозить, так я к Нему и Его замыслу проникся. Тварь. Всех заложил. И сбыл с рук. Никогда не любил этого гада ползучего.

Мастер Миктиан тем временем развернулся к ноуту и что-то задумчиво просчитывал, притом то и дело размеренно барабаня пальцами по столешнице. Это ужасно раздражало. Особенно вкупе с резиновыми хирургическими перчатками. Ишь ты белоручка!

По монитору змейками бежали равнодушные столбцы циферок. Упрямо изгибались, нахлёстываясь друг на друга, остроконечные, аки кардиограмма, кривые. Я всё одно эдакой растакой квадратуры круга не выкупал. И не горел желанием разбираться в бессмысленной абракадабре сваленных друг на друга скопом данных. А вот многоуважаемому доктору Менгеле похоже оно было дюже любопытно: разворотить мне нутро, будто там мотки шпионских шифровок припрятаны. И сейчас он как раз подбирал ключ к закодированной переписке разведчиков.

«А теперь внимание, вопрос! – неожиданно резко для себя самого гаркнул я. – На кой ляд оно вам всё сдалось? Или можно на ты? Не чужие же люди, да ведь? Родня. А, да. Перчатки снимите – аж бесит, как они скрипят, брр».

Мастер перестал стучать пальцами по столу и, не оборачиваясь, бросил: «Перчатки нужны для того, чтобы под ногти не забивалась кровь».

Кратко. Информативно. Притом полностью проигнорировал суть моего вопроса. Молодец. Лучше б молчал.

А ещё довольно странным показался мне тот телефонный звонок, который намедни имел место быть. Да после того, что досточтимый доктор, ой, то есть Мастер, провернул с Хароном – фамильяром небезызвестного и нежно любимого мной Главы Совета – тому впору вломиться сюда с ноги и устроить разборки с махачем. Разнести тут всё вдрызг, чтобы клочки по закоулочкам! А не дистанционно вопросы спрашивать, здрасьте – до свиданья. Как ваше ничего? Ах, вы не видели? Ах, вы не знаете? Ну-ну. Видно же, что Менгеле врёт! То есть слышно. Хотя тут такой бронебойный пофигизм, что и не разберёшь, чего у него на уме. Да просто оно и так ясно, аки роса хрустальная, по ходу событий, кто виноват!

Но не-ет, поножовщины меж господами хорошими не случилось, а я б посмотрел. Занятно б вышло. А за одно до кучи и ворожбой померяться недурно. Ух, бои без правил – это по мне. Я, конечно, больше на поучаствовать, но в кой-то веки и посозерцать могу. Место лежачее, зато в первом ряду, а не на галёрке.

Но меня с моими светлыми чаяниями прокатили. Это вам, понимаете ли, не рыжий бесстыжий, которому за наглость и подковёрщну можно было с чистой совестью вломить по первое число, да и вышвырнуть из сурьёзной конторы за шкирняк, как псину безродную, чтобы по подворотням побирался – в науку. Со старшим командным составом, по всему судя, оно не канало, подобное обращение то бишь. Если рыжего ещё можно было пожурить да повоспитывать, то Менгеле уже явно поздновато было уму-разуму учить. Его даже могила не исправила б.

Наклёвывалось по логике, что меж Мастерами бытовала некая договорённость – разделить обязанности и в дела друг дружки не лезти. Ни в перчатках, ни без. Худой мир лучше доброй ссоры, так что ли? Думалось, Мастер Андрас этим уговором – гласным, не гласным ли – дорожил. Негоже всё пускать под откос из-за какой-то там глупой птицы! В общем, про себя я рассудил так, а чего уж там, кого уж в действительности…

Тем временем, пока я увлёкся проработкой философских вопросов, Менгеле (теперь про себя я называл Мастера-живодёра только так и никак иначе), опять полез под мой гроб, чего-то там переподключать. И оно вообще меня не обрадовало.

«Йозеф, вы там чего, опять решили устроить рандеву с мертвецами?» – не больно-то рассчитывая на ответ, высказал я в пустоту.

«Вас не учили, Йозеф, что коллег желательно посвящать в суть проводимого эксперимента? Это увеличивает продуктивность работы!»

Ладно, не могу воздействовать физически, так задолбаю его своим бестолковым трёпом! Раз уж по-хорошему договориться оно не срослось... Отчаяние только добавляло мне дерзости, а я ведь от её недостатка и до этого не страдал.

Звук переставляемых в другие разъёмы кабелей, и вот я снова вижу эти глаза напротив. Мастер распрямился, поглядев на меня и без малейшей заинтересованности уточнил: «Что это за имя?»

«Йозеф? А вы, доктор, угадайте», – ехидно растянул я губы в мрачноватой ухмылке. Мне показалась, белая, в цвет волос, бровь Менгеле слегка изогнулась то ли от удивления, то ли от возмущения. Допетрил знать-то, мерзавец – соображает. И тут как затвор щёлкнул тумблер.

Меня аж подкинуло и выгнуло коромыслом. В глазах засеребрился эфир и краски мира поплыли.

«Блять, да за что?!» – прохрипел я.

И тут меня накрыло. Медным тазом. Чёрнильно-синим небом. С головой. Я видел Эдем. И это полбеды. Самое поганое.. я видел Его. Только…

Чёрные зеркальные плиты под ногами потемнели и перестали отражать. А под огромным прозрачным куполом Храма, усыпанным искорками звёзд, застыло неподвижное тело… Строгое жреческое облачение, белые, ослепительно-белые руки с обсидиановыми когтями. И кровь. Много-много тёмной крови! Целая лужа! Длинные волосы пачкались в ней, извиваясь вкруг головы покойного, точно поблескивавшие чешуёй аспиды.

Да, он был мёртв, определённо. Более того, Он был убит. Кровь текла из перерезанного горла, и в ней, как в зеркальном озере, отражались далёкие солнца. Звёзды плакали по Нём, роняя наземь холодные блики пригоршнями, точно комья земли на крышку гроба. Разоряясь россыпями не греющего света. Я слышал их погребальный звон. Небеса служили панихиду по одному из своих. И от этого звука всё внутри замирало.

Мёртвых ангелов я уже повидал. А вот лицезреть мёртвого Архангела доводилось впервые. Я на какой-то миг даже перестал Его люто ненавидеть. Как вообще возможно, чтобы творение пережило собственного Творца? Абсурд! Хотя.. я отчего-то вспомнил немые скульптуры Парфенона. Они-то пережили не только своих Создателей, но и свой мир. Прямо как мы. Распространённая практика, оказывается. А всё одно – оторопь берёт.

Сколько же жути в этой картине! Тёмная кровь и стылые звёзды, будто бы вмёрзшие в неё крохотными ледышками.

Вот, значит, как. Теперь мы предоставлены сами себе, получается? Интересно, кто Его убил? За что – вопроса почему-то не возникало. Девятого Архангела с превеликим удовольствием грохнул бы даже я сам.

Я закашлялся, горло изнутри обжёг ледяной эфир. Снова мерцающие, как в припадке, лампы. Прозрачная крышка этой сраной консервной банки. А перед глазами до сих пор мерещились Его белые неподвижные руки, тонкие пальцы, что по щелчку зажигали новые звёзды на небесах. И обращали светила сии в ангелов. В нетленные скульптуры самой Вечности.

«Йозеф, что там у вас вообще произошло? Бардак! – вымучил я нарочито невозмутимо, стоило чуть опомниться. – Я видел нашего Создателя.. точнее то, что он Него осталось».

«Да, Он мёртв. И довольно давно, – нехотя, но всё же ответил мне Мастер. – Ты – его Архив. Не хватает только ключа».

«Зачем вам оно? Вы что, новый Эдем хотите отгрохать?» – неважнецки отыгрывая сарказм, уточнил я.

«Что, если и так?» – не стал вихлять Менгеле, и несказанно меня своим ответом поразил.

«Да вы рехнулись, доктор! – искренне вознегодовал я. – Вы, кажется, подзабыли, чем оно всё закончилось?! У этой бравой сказочки выдался на редкость херовый конец!»

«Ты ведь знаешь, где ключ?» – опершись рукой о прозрачную крышку, осведомился Мастер, не сводя с меня своего тяжёлого взгляда.

«Слава Богу, не знаю!» – огрызнулся я. И язвительно расхохотался: «Так что, Йозеф, умерьте свои аппетиты – Творцом вам не сделаться, уж оставайтесь как есть – мясником!»

Менгеле промолчал, снова задумчиво вперившись в свои диаграммы. Я же подумал, если меня ещё раз так коротнёт, то я присоединюсь к Девятому. И будем лежать с Ним рядком, вечно молодые и мёртвые.

Прим. Йозеф Менгеле – «Ангел Смерти из Освенцима» (нем. Todesengel von Auschwitz, как его прозвали заключённые), проводил опыты над людьми. Имел степень доктора медицинских наук.

Глава 13. Самородок.

Морок с его проводником – демоном – брели по бескрайней Пустоши. Казалось, кроме низких багровых небес, изрезанных исполинскими молниями, и почвы, пузырящейся кровавыми лужами то тут, то там, здесь не было ничего. Угрюмая бескрайность. Далёкие горы по кромке грозно рдеющего алым заревом горизонта только добавляли пейзажу мрачной безнадёги, точно так, как её добавляла колючая проволока забору концлагеря.

Когда-то давно Торэм попал сюда. В первый и последний раз. Не совсем сюда, конечно, ведь Пустошь была огромна, но всё же. Он не знал законов этого места, не верил ни в Рай, ни в Ад. Там, на Земле, он был инженером-конструктором. Даровитым, но слишком уж увлечённым. Это его и сгубило.

Смерть стала для будущего демона полной неожиданностью. А уж нисхождение в Преисподнюю и вовсе сюрпризом, каких поискать. Вот он сидит в своём бюро, корпя над очередным масштабным проектом, погружённый с головой в чертежи и схемы. И тут раздаётся тихий скрип двери за спиной, столь неуместный в этот поздний час. А потом.. вереница неясных видений, радужные переливы, будто смотришь в нутро морской раковины и глаз отвести не можешь от этого гипнотического перламутра, и, в конце концов, вот это вот тяжёлое бурое небо, которое буквально обрушилось на него оползнем.

Губчатая сочащаяся мутной жижей земля противно чавкала. Больше не было никого и ничего. Только обрывки земной жизни. Зловещий скрип дверных петель. Насмешливо посверкивавшая радуга, и эта давящая своей непомерной тяжестью тёмная высота. Без солнца. Без звёзд. Медленно клубящиеся тучи и нескончаемые вспышки электрических разрядов меж ними.

Торэм не помнил, как долго он брёл по Пустоши, не веря в реальность происходящего, пока из очередной мерзко хлюпавшей лужи не выбралась та ещё образина и не набросилась на него. К удивлению новоявленного демона, он оказался куда сильнее, нежели был в человеческой своей форме. И потому с перепугу сумел дать отпор гадине, которая, однако успела исполосовать ему руки и грудь длинными иглами, прежде чем повержено скрылась в очередной смрадной луже.

К удивлению Торэма, раны заживали быстро. И скоро он смог продолжить свой путь в неизвестность. Здесь не было ни дня и ни ночи. Никакого укрытия. Торэму даже, грешным делом, думалось, что у него случилось кровоизлияние в мозг, и он впал в кому. А все эти до ужаса реалистичные миражи – просто результат органического поражения тканей.

..А чуть погодя за ним увязались странные долгоногие существа, похожие на обожжённых собак или каких-то изуродованных радиацией мутантов.. сложно в подобном ключе выгадать аналогию. И вообще было не до того. Торэм побежал, но ноги вязли в грунте, будто это – самая настоящая плоть, раскинутая кровоточащим полотнищем по всем сторонам. Тварей становилось всё больше, непонятно, откуда они вообще взялись на его голову. Торэм бежал. Но скоро стая его настигла. Защёлкали челюсти, замелькали глубокие дыры глазниц, в которых, похожие на сваренный белок, неистово крутились глазные яблоки.

Всё творящееся казалось бы дурным сном, если б не боль. Такая настоящая, что Торэм чуть не лишился чувств, пока монстры рвали его на части. Потом вдруг раздался свист, от которого заложило уши, и твари с визгом начали разбегаться в стороны.

Отирая кровь с лица тыльной стороной ладони, Торэм увидел мощную рогатую фигуру, восседавшую на не менее грозном ездовом животном. В руках у демона был хлыст. Его сопровождали ещё несколько спутников.

Один из них спешился и подошёл к Торэму, до сих пор лежавшему на земле – его ноги были обглоданы до кости. Из левого бока выдран здоровенный шмат мяса. Местные хищники зря времени не теряли. Удивительным было то, что он до сих пор жив и в сознании. Человек бы давно отдал Богу душу, сотвори с ним такое. Только Торэм больше не был человеком, хоть и отказывался в это поверить. Да и Бог заглядывал сюда не часто.

Демон, подошедший к нему, небрежно взмахнул рукой, и грудь Торэма словно огнём обожгло, а сквозь израненную когтями кожу проступила синяя, едва переливавшаяся пурпуром печать. И тут-то он узнал своё новое имя. А вот старое.. то, что носил, будучи на Земле, припомнить уже не смог.

Демон, что проявил печать, озадаченно и, мнилось, даже испуганно, обернулся к своему господину. Тому, что с хлыстом. И тут Торэм понял, что сейчас решается его судьба. Главный демон, несколько секунд с прищуром поизучав начертание на груди новенького, снисходительно кивнул. И к Торэму тотчас же подскочил второй демон. Вдвоём с помощником они завернули его в отрез какой-то грубой кожи, подняли и водрузили на одно из существ, на которых путешествовали. А после процессия тронулась в путь. По дороге Торэм то и дело терял сознание, как видно, от полученных увечий и потери крови. Ему дали что-то выпить. Но окончательно пришёл в себя он только в Ракаве, когда за него всерьёз взялся местный лекарь. Торэму несказанно повезло, что, возвращаясь из Дита, губернатор Марбас решил немного поохотиться на Пустоши: о, там было, чем разжиться. И Торэм по случаю попался ему на глаза. Печать у новенького была удивительная: редко встретишь демона с такой вот сопроводительной характеристикой. Будь она не столь примечательна, Торэма там бы и бросили, даже внимания б не обратили. Демоны – народ практичный, зазря обузу на себя не взвалят. Но губернатор решил, что эта исключительная находка может быть полезной. И чутьё его не подвело. Старших демонов оно редко когда подводило.

Торэм быстро освоился в Ракаве. Язык дался ему легко, только он всё пытался переиначить местную речь по привычному человечьему образцу, отчего говорил с некоторым акцентом. Там же он узнал, что, оказывается, был потомком демона. Последним в его земном роду. Поэтому-то он сейчас здесь: родиться на Земле он покамест больше не сможет. Посему выбор у него такой: уйти к «спящим» и ждать, появится ли окно для нового рождения. Либо сделаться полноценным демоном. Переродиться окончательно и бесповоротно, приняв Ад своей единственной родиной. Торэм выбрал второе. Он вообще был очень деятельным и ждать чего-то неведомого при неоговорённом сроке ему не хотелось. А тут целый новый мир! Со своими законами! Не изученный!

Торэм ощущал себя Магелланом и Гагариным одновременно. И Ньютоном заодно. Такой простор! Это потрясало воображение. Исполненный вдохновения, новенький с энтузиазмом принялся постигать механику неведомой ему вселенной. И скоро в том преуспел. Только с магией у него как-то сразу не задалось. Разве вот на самом примитивном бытовом уровне он её и постиг. Зато по части науки о материалах – кристаллах и сплавах – он быстро поднаторел.

Его покровитель – губернатор Марбас – был доволен таким ценным приобретеньем для собственного подшефного города. Торэм ведь предложил недурственный вариант модификации «каменного сердца» – главного отопительного котла Ракава. Губернатор любил рачительных и практичных. А тут такая экономия ресурса!

В общем, скоро новенький отлично зарекомендовал себя и даже прославился как талантливейший изобретатель. Владыки столицы – Дита – даже хотели переманить его к себе, да не вышло. Торэм остался в Ракаве. Каменный град без неба и солнца, высеченный в скале, его очаровал своей угрюмою прямотой. Стольный Дит же был хитёр, коварен и изворотлив. Переменчив к своим фаворитам, точно сердце избалованной роскошью куртизанки. Жемчужина Ада могла как вознесть любимчика до небес, так и опрокинуть навзничь в следующий же миг, тяжёлой стопою своей вдавив в грязь.

Нет, Торэм просто хотел и дальше творить, а все эти дворцовые интриги, лесть и кривотолки только б зазря его отвлекали от главного. Слишком много блеска и крови было на руках вековечного града: Дит ведь вознёсся над безднами Ада одним из первых. Не считая Города Мёртвых и самого Ракава. В стольном же некогда правил сам Утренняя Звезда. Столько воды утекло с тех пор. Архангел покинул чертоги сии, и мало кто знал, если кто знал вообще, где он ныне обретался. О том толковать было не принято.

..И вот сейчас Торэм снова брёл по Пустоши. Но теперь она больше не ужасала его: он хорошо изучил её звериный норов. В первые экспедиции губернатор отпускал своего лучшего проектировщика только в сопровождении опытных охотников: не хотелось бы лишиться такого ценного кадра. Но спустя некоторое время Торэм доказал, что свита ему ни к чему. Он вызнал секреты Пустоши и приручил её. Теперь за кристаллами он отправлялся один, но в полной экипировке: ему нравилась свобода без надзора. Было в ней что-то сродни вольному творчеству. Губернатор его понимал: талант взаперти быстро вянет. И не препятствовал. Однако ж исподволь посылал своих слуг – фантомов – приглядывать за эдаким самородком.

Первое время Морок и Торэм молчали: один предавался ностальгии, второй – строил планы на будущее. Чуть погодя Торэм всё ж попытался завести беседу, но его попутчик ловко уходил от ответов на его вопросы, делая вид, что не понимает, и виртуозно переводил тему, пытаясь вызнать подробности о самом Торэме. Тот рассказывал охотно. Ему нечего было скрывать. И Морок слушал. Интересно было пройти по извилистой дорожке чужого жизненного пути.

Вдруг демон, что-то болтавший о плотности потока и кристаллах, умолк на полуслове, сделал несколько шагов в сторону и острым лезвием одной из своих штуковин рассёк грунт, будто делал хирургический надрез на теле. После чего из расселены была извлечена странного вида конструкция.

«Ну вот: дальше поедем, – улыбнулся Торэм, расправляя складные детали хитровымудренного механизма. – Шеол не любит лишнего шума, потому близко транспорт не оставишь», – пояснил он.

Морок с недоверием оглядел агрегат, в недрах которого алел пунцовый огонёк. Никогда не приходилось ему пользоваться ничем подобным.

Демон тем временем уже уселся за руль чудо-техники и приглашающе кивнул: «Сперва до постоялого двора «У чёрта на куличках», а там и до Ракава рукой подать».

Да, пожалуй, название этого местечка на людском языке звучало б именно так. Ещё можно было б обозвать сей притон «Гиблое местечко», а также множеством синонимов крайне отдалённых и затрапезных уездов. Оно тоже б подошло.

С сомнением Морок расположился на заднем сиденье причудливой штуковины. Ну, на худой конец, всегда успею этого рогатого съесть, если что вдруг пойдёт не так, – подумал он про себя. Машина зашумела, завыла, как воет пожар, пожирающий деревянный сруб, и, стремительно сорвавшись с места, диковинная техника рванула вдаль, паря над землёй будто на воздушной подушке.

Глава 14. Под чужим крылом.

Ну больше так рьяно меня не терзали, хотя пару тройку раз, видно для профилактики, а то и в карательно-воспитательных целях, пропустили ток с ворожбой вкупе через моё бедное тельце, вызывая в оном мучительные судороги. Пока я страдал, понял, почему, когда те скудоумные недомаги притащили нас к Менгеле, он решил перво-наперво меня, то есть балду, Мастеру Андрасу показать, типа ты смотри, чего в мире делается! А не сразу швырнул на стол в прозекторской и не начал кромсать острым скальпелем вдоль да поперёк. Кажись, господин дохтур понимал, что эдакую задачку в одиночку ему не осилить. Не взломать замочек заповедной шкатулочки и всем наличествующим у него инструментом – больно уж механизм заковырист да многосложен. Йозеф у нас хотел себе помощника подрядить, который как раз за всю эту каверзу шарит. Архивариус-то явно знал поболее о секретах мирозданья. И о ключах. Зато Настройщик разбирался в подноготной ангелов Девятого, как никто иной. Вместе-то у них был шанс докопаться до истины. И вскрыть мне грудину, как вскрывают брюхо лягушкам на уроках биологии. Но Глава Совета сии научные изыскания не поддержал и не одобрил, более того, попытался запереть нас с гулькой, неугомонных и неугодных, в камне, от греха подальше. Оно тоже не сработало, надо заметить. И прекрасно. Очень славно.

Теперь же Йозефу пришлось колупаться в моих внутренностях одному-одинёшенькому: бедненький. Так ведь и перетрудиться можно! – злобно зыркая на своего мучителя сквозь неприступную крышку гроба, язвительно раздумывал я. – А мне б дёру дать отсюда да поживее. Как бы раздолбать эту треклятую склянку? Заклятье на совесть сплетено, и руны вон нашенские – чтобы наверняка. Чтоб лежал и не рыпался, как сардина в бочке. Две сардины. Чё там гулька-шмулька, кстати? Долгонько он в ауте.

Э-эй, индеец, ты там чё как? – решил я тихонечко встряхнуть чертоги подсознания, пока Менгеле подбивал циферки к буковкам и меня не трогал.

Ауу, пернатым салют! – снова позвал я. И тут услышал довольно-таки неприятный звон в ушах. В голове мигом сделалось тесно, будто в автобусе к тебе на двойное сиденье разнузданно подсел негабаритный пассажир. И вжал тебя и без того помятой харей прямиком в грязное окно.

Азраил… что.. что произошло? – прозвучало чуть слышно.

Чё произошло? – хмыкнул я. – Ох, балдень, оно не произошло! Оно происходит! Прямо сейчас!

Что.. где мы?

В руках садиста-авангардиста, дружок, – мрачно осклабился я. – Ща я тебе покажу мультфильм. Карусель, карусель начина-ает рассказ. Только в обморок не падай, птичья личность, договорились?

Гулькин хвост не успел мне ответить. Я врубил ему крышесносное шоу про гибель ангелов Эдема и про смерть нашего незабвенного Творца. Девятый в луже собственной крови – великолепный финал для этого отбитого в край артхауса.

После такого эпичного кинопоказа, круче чем в Каннах проводят, дурья башка надолго притих. Ревёт, наверное, в три ручья, – брезгливо подумал я. – Наша гулька громко плачет, ах, какая незадача!

Ну чё, переварил новости? – потормошил его я. – Теперь думай, как нам свалить отсель: ты ж Взломщик!

Вообще-то и ты тоже, – бесцветно и вяло откликнулся он. Явно прихренел от всего этого дела. Я прямо чувствовал измождающую апатию: так его накрыло. По самую маковку и с горкой.

Слышь, унывать потом будем: оплакивать там всех, волосья рвать на себе, ну в твоём случае перья дербанить, и всё такое прочее. Если не сдёрнем отсюда в ближайшее времечко – Менгеле нас доконает, зуб даю!

Кто? – не врубился с ходу балда.

Он! – недовольно покосился я на Мастера Миктиана, стоявшего к нам спиной.

Гулька вздохнул и стал присматриваться к заклятиям, которые почище толстенных цепей опоясывали наш уютный семейный гробик.

Ты знаешь, Азраил, я ума не приложу… – виновато откликнулся он чуть погодя.

А ты не прикладывай, чего нет! – сострил я. – А, кстати, вишенка на торте: это вон Настройщик. Инфа сотка.

Балда снова приткнулся: сколько потрясений-то для птички-невелички. Не тронулся б он рассудком.

Ну и вот ещё чего, – решил-таки окончательно впечатлить его я. – Мы с тобой – это архивчик Девятого, со схемками-чертежами как звёзды зажигать да ангелов ваять, прикинь?

Дурья башка молчал.

И в общем Настройщик имеет желанье в этом документообороте Архангельском пошукать, охота ему новый Эдем, понимаешь, забубенить, прям страсть, да чтоб лучше старого. Во-от, – выдохнул я удовлетворённо. – Но есть загвоздка: архивчик-то запаролен. Но пароля-то, слава всем Вышним, я знать не знаю.

Зато я знаю, – чуть помолчав, тихо высказал гулькин хвост.

В смысле? Ты так, утырок, не шути, – почти угрожающе прошипел я и с опаской покосился на Менгеле. Но Йозеф был занят. Кто-то ж должен работать, пока мы туточки по горизонтали распластанные прохлаждаемся.

Я не шучу, – на полном серьёзе возразил балда. – Мне его назвал Привратник.

А-а, ты про это… – небрежно отмахнулся я, припомнив странную надпись, которую самолично видал в Зазеркалье. – Это ж записки сумасшедшего какие-то! Ты взаправду думаешь…

Он жизни своей не пожалел!.. – решительно перебил меня балда. – А ты!

Ладно-ладно, – с ходу пошёл я на мировую. – Допустим. Но как эти словечки кодировки применить? Я ваще не представляю… В любом случае помалкивай, а ни то Менгеле из нас всю душу вытрясет, которой нет. Потом втрясёт и снова вытрясет.

Балда негласно кивнул.

Пароль значит, ага. Океаны тьмы не имеют значения… Хрен пойми, чего оно да зачем?! Да и ладно, разберёмся, если нужно будет. Тут кабы нас самих не разобрали…

И вдруг до слуха донёсся далёкий вкрадчивый стук в дверь. Судя по всему, за этим помещеньем было ещё одно, вот там и стучали.

Менгеле, он же Мастер Миктиан отвлёкся от своего увлекательного занятия и, захлопнув крышку ноутбука, направился прочь, мельком глянув на меня. Я ослепительно улыбнулся и помахал ему ручкой, мысленно втыкая длиннющий нож в спину дражайшего господина доктора: вот эдак лезвие бы провернуть и красота.

Слышь, балда, там похоже реквизит притащили для наших ролевых игр, – предположил я. – А у меня настроения нет, знаешь ли. Давай выковыриваться подобру-поздорову – ты как хочешь, а мне ещё надо Полину разыскать – нонче подыхать не с руки!

Я попытался разворошить ядовитый плющ заклятий, и больно обжёгся. Попробовал ещё раз. С тем же результатом. Ах, ты ж зараза! И тут тихонечко повеяло ветерком. Мы с балдой встрепенулись и заозирались. Свет еле заметно мигнул. И на наш гроб опустились пологом тёмные крылья. И какие роскошные! Я сразу стал дико завидовать: я тоже хотел себе такие! Я заслужил! Но не выдали. Явный просчёт с рабочей формой – положенное по чину зажали!

«Только тихо», – приложил палец к губам пацан. Хрен знает, как он нас нашёл, надо будет расспросить. Да, помимо того, пробрался сюда, в суперсекретную лабораторию Аненербе: вот же фокусник!

Крылья мягко заскользили по неподатливому стеклянному колпаку, неприступные наружные замки щёлкнули, стальное кружево заклятий поползло по швам, будто перекушенная острыми клещами проволока.

Какая же в нём сила, божечки, – покосился я на нефилима. И решил не бузить. Да, я его, мягко скажем, недолюбливал. Но ежель так складываются обстоятельства… можно и заткнуться иногда, – на диво здраво прикинул я.

Крышка откинулась совершенно бесшумно. Пацан помог мне приподняться, и только тут я понял, что совершенно без сил. Не то, что идти, ползать не смог бы! Нефилим закинул мою руку себе на плечо и выволок из гроба.

А там, за дверью вдруг зазвучали тихие, но твёрдые шаги. Тёмные крылья взметнулись к самому потолку, громадные, великолепные. Свет погас, мы.. исчезли.

Глава 15. В гости к Бездне.

Грязновато-серый полумрак стелился по полу пыльной старухиной шалью. Местами раскрошившаяся плесневелая обивка на стенах и поеденная чёрным грибком штукатурка уюта обстановке не добавляли. Духота, затхлость, гниль – все как на подбор запахи запустения били в нос. Но было что-то ещё.

Я приподнялся на локтях, озирая помещение, в котором ныне пребывал. От моих угловатых движений перья на голове тоскливо, в тон окружению, зашелестели. Что это? Заброшенный дом? Похоже на то: глухая тоска безлюдья и медленное, но неотвратимое тление. За заколоченным окном колыхались ветви молоденьких берёзок, раскачиваясь в такт заунывным посвистам ветра. Сумерки стекали на землю с высоты вязкими мазками гуаши. Дымные, пряные. Кое-где по углам коптили свечи: не абы как они разгоняли главенствующий тут мрак, но всё же лучше, чем ничего. Оплавленные, почти догоревшие фитильки чадили, наряду с тем наполняя помещение сладким фимиамом.

На полу тускло мерцали витые линии гематита. Изгибаясь в начертаньях сакральных символов, они мрачно посверкивали серебром в рассеянном свете дня, испарявшегося дымом по ту сторону выбитых окон. Знакомый подчерк. Михаил.

Я попытался встать, но слабость и головокружение мне в том нимало не потворствовали. Сильнейшее энергетическое истощение сказывалось, – сообразил я секундой позже. – Ох, и выпотрошили же нас! Мастер, он же Настройщик, это умел: знал, куда приложить силу, где слабые места. Хуже противника и не придумаешь.

Азраил!.. – вздрогнул я, судорожно сжав пальцы, внезапно припомнив всё-всё. И тихонько позвал его.

Голова загудела колоколом.

Чё, балда, соскучился уже? – устало отозвался он, пытаясь, однако, придать голосу развязной весёлости.

«Просто справляюсь, как ты там? Вдруг по дороге где потеряли такое сокровище?» – решил отшутиться я в его духе, невольно заговорив вслух. И вымученно вздохнул.

Заботливый, да? – недовольно процедил двойник. И умолк.

Как же тяжело… – опять безуспешно попытавшись встать, подытожил я. Будто из меня жилы вытянули, смотав их, аки нити пряжи, на локоть.

«Вы уже пришли в себя?»

Я вздрогнул от неожиданности и поднял голову: напротив, в выщербленном дверном проёме стоял Михаил, тоже вымотанный и бледный, с синими кругами под нездешне ясными глазами. Видно, выходил воздухом подышать. Даром даже ему это заправское приключение не далось.

«Как.. ты вообще умудрился?» – осведомился я, чтоб разогнать эту зыбкую тишь, эту прожорливую ночь, волком шнырявшую за окнами заброшки покамест поодаль, но всё сужая круги, всё сокращая дистанцию.

«Ну, знаете, – подойдя поближе и опершись о подоконник, проговорил он, глядя в просвет меж досками. – Попросил Лёлика и компанию немного за вами приглядеть. Чертей часто недооценивают: мол, много шуму – мало проку. А ведь и они могут быть полезны, если…»

«..отнестись к ним по-человечески?» – улыбнулся я. Мигель улыбнулся в ответ и кивнул.

Мне вдруг стало как-то муторно, и я лёг обратно, уставившись в потолок весь в прорехах, точно поеденный молью свитер.

«Вам плохо?» – участливо осведомился нефилим, отстранившись от подоконника. Я же в ответ нарочито бодро произнёс: «Нет, всё в порядке. Мне уже намного лучше».

Михаил только вздохнул, вынул из кармана сангвин – заговорённый гематит – и, опустившись рядом на корточки принялся чертить прихотливый узор. Чрез него ко мне потекли тонкие ручейки силы. И навалившаяся было дурнота медленно, но верно, стала отступать.

«Он ведь будет нас искать. И найдёт. Настройщик», – с тревогой подытожил я.

Мигель на миг оторвался от своей ворожбы и поглядел на меня. Только, похоже, это не было для него новостью. Наверное, Мастер Андрас просветил, кто они есть. Ну пора, чего уж: негоже нефилима, сына Девятого Архангела, держать в неведенье, раз такие дела творятся.

«Не найдёт, – доведя черту до конца, откликнулся Мигель. – По крайней мере, не сразу. Не так это просто. Но нужно быть осторожней».

Быть осторожней – это точно не про нас, – с тоской вперившись в изъязвлённый потолок, подумал я. Мы с двойником на пару так и норовили в каждую яму свалиться и ноги там себе переломать. Словом, испытывали неконтролируемое влечение ко всякого рода неприятностям. Если же в силу недееспособности мы не могли сыскать их на свою голову, так они находили нас сами. И миг спустя я получил подтверждение своей гипотезы.

«Тебя, Взломщик, дорогуша, найти и впрямь довольно нелегко: ни смотровые, ни сторожевые печати на тебе не держатся, следов за тобой нет, – прозвучало из темноты. – А вот ангела, да с крылами в этом чаду мирском отыскать – невелика наука. Ты ещё слишком мало о себе знаешь, моя радость», – под конец уже обращаясь к Мигелю, а не ко мне, наставительно досказал Мастер Андрас.

В зияющем чёрном проёме, в котором от двери остались лишь чудом уцелевшие заржавленные петли, на фоне недобро колышущейся темноты, сочащейся из пустого коридора, контрастно и зловеще выделялась статная фигура в белоснежной сорочке, поверх которой был надет расшитый изумрудными нитями чёрный атласный жилет. Пепельно-светлые волосы слабо искрились в отблесках свечного пламени, отливая серебром. Зелёные глаза, впотьмах будто светящиеся, точно у ночных хищников, внимательно изучали нас. И от этого взгляда делалось не по себе: очевидно, ждать хороших новостей не приходилось.

В воцарившейся гробовой тишине, отчаянно цепляясь когтями за пыльные изгнившие доски пола, я попытался встать, но силёнок не хватило: Михаил восстанавливал меня бережно, аккуратно, потихоньку, чтобы не навредить, как реставратор кусочек за кусочком склеивает разбитую вдребезги вазу.

«Пора с этим заканчивать», – вынес свой неутешительный вердикт колдун. Михаил поднялся на ноги, решительно встав между мной и им.

«Что вы хотите с ним сделать?» – осведомился он вполголоса, чуть склонившись вперёд.

«Отправить туда, где никто не сможет им злоупотребить», – не жеманничая, бросил Мастер.

«Разве это возможно?» – немного нервно уточнил нефилим.

«Теперь да, к счастью», – ответил ему колдун. Я снова попытался встать и снова потерпел неудачу.

«Вот, буквально вчера нашли на раскопках», – Мастер достал из-за пазухи небольшой чёрный треугольник, держа его двумя пальцами. Это был обломок чего-то. Судя по форме, кончика ритуального ножа. И тут я вспомнил Архангела с перерезанным горлом, и мне вмиг подурнело.

«Хотите отдать его Аваддону и запечатать атхамом?» – нахмурился Михаил. Кажется, он понимал куда больше меня. И тотчас узнал вещицу, в то время как я просто по наитию догадался.

«Это лучшее из возможных на данный момент решений, – терпеливо пояснил Мастер. – А теперь уйди с дороги. Нечего тянуть».

Бля, балда, из-за этой херовины мы дичайше встряли, – крайне вовремя констатировал Азраил. Надо же, без него я сам бы ни за что не сообразил. Вот удружил, вот спасибо! Прямо помог!

Колдун сделал шаг вперёд. Я же инстинктивно отполз назад. Возможно, он был со всех сторон прав: то, что Настройщик хотел сделать... да и вообще… Но заглянуть на огонёк к ангелу Бездны желанья у меня даже и в таком ключе не возникало. Всё, что Бездна вбирает и забирает – там и остаётся. Это даже я знал. Это в принципе знали все, кого ни возьми, кто в Иномирные дебри вхож.

Нам срочно нужно какое-нибудь ебучее чудо, – прошипел двойник. Он тоже был растерян. И немного паниковал.

Но единственным чудом и надеждой на спасение покамест был Мигель, который по-тихому отойти в сторонку похоже не намеревался. А лучше б отошёл, – подумал я. – Не прощу себе, если он в этой свистопляске пострадает.

Колдун, только еле слышно вздохнув, покачал головой: бодаться с упрямым мальчишкой ему было не впервой.

Нефилим молча расправил крыла. Они и впрямь завораживали. Это были, конечно же, не совсем перья, но что-то внешне очень похожее. Стальной блеск в каждой пластинке, от чего казалось, это лезвия или.. продолговатая змеиная чешуя.

«Великая сила, – кивнул Мастер, нимало не удивившись. – Только ты её совсем не знаешь. Уйди с дороги. По-хорошему. Так будет лучше для всех».

А после он совершил такой стремительный пасс руками, что едва ли кто б успел среагировать. Хитро. Оперативно. Эффект неожиданности. Тонкие нити ворожбы, молниеносно сложившись в руну, ударили в чёрные крыла, звякнули о перья, и Мигеля отбросило назад, он прокатился боком по грязному полу, изломанным крылом зацепив свечи в углу, что мигом погасли.

Сказать, что я ужаснулся – ничего не сказать. В руке Мастера был зажат обломок кинжала, которым некогда убили Архангела. Его кровь, Его смерть сотворила сей чудовищный артефакт. Опасный чрезмерно для всех, без исключения, творений Девятого. И теперь я видел это воочию.

«Не трогай его!» – выдохнул я, судорожно оглянувшись. Михаил привстал: рука, которой он опирался о пол, дрожала. Из носа тонкой струйкой текла кровь. Не слабо же его оглушило. Если б не крылья…

..размотало бы к чертям собачьим! – досказал Азраил. – Пиздец! Приехали!

Мне показалось, он судорожно мечется из стороны в сторону, но решенья не находит. Спасения не предвиделось. Всё было плохо. Плачевно и удручающе. Ладно, Михаила Мастер не убьёт. Не должен. Хоть что-то. Хоть кто-то из нас, невезучих, будет жить.

Я вдруг почувствовал, как теряю контроль над телом, как перья становятся волосами, взор теряет фокусировку.

И я, то есть уже и не я, обернувшись к нефилиму, произношу с каким-то угрюмым надрывом: «Найди мою Полину. Диану. Помоги ей. Она ни в чём не виновата. Она…»

После моя голова безвольно упала на грудь. Выдохлись. Оба. На пару.

В заброшенном доме пахло разрухой и смертью. И я на миг подумал, что пространство в действительности помнит всё, включая и то, чему ещё только предстоит произойти.

Мигель попытался встать, как его снова откинуло к стене. Трухлявые доски под чёрными лакированными ботинками надсадно заскрипели.

«Так-так. Диану, значит? – холодно уточнил Мастер, глядя на меня сверху вниз. – И почему ты вечно лезешь, куда не просят, дорогуша?»

Я с неимоверным усилием поднял голову и поглядел на него. Глаза, волосы, черты лица. Тут меня не по сезону осенило. Она.. она – его дочь.

Глава 16. «У чёрта на куличках».

Экзотическое ездовое средство неслось на всех парах, только ехать всё одно пришлось долгонько. Расстояния в Аду впечатляли. Огромные безжизненные пространства. Хотя, как сказать, безжизненные. Жизнь тут очень даже наличествовала, прямо-таки кипела, но встречи с такой вот «жизнью» отнюдь не радовали. В Аду не было растительности. За редким исключением. Потому все твари, что населяли Пустошь и прилегающие к ней территории были исключительно плотоядными: хищниками или трупоедами, а то и теми, и другими.

Ну враждебная фауна только добавляла колорита сим угрюмым чертогам. Всё ж таки демоны были безоговорочными хозяевами Преисподней. И никого страшней них тут обитать попросту не могло. Это только новеньким грозило быть пожранными местными гадами. А уж Старших демонов, тем паче Первородных оно нисколечко не пугало: охота была одним из распространённых видов досуга. Раньше ещё велись войны, происходил передел территорий, да теперь всё как-никак отладилось, и кровопролитные стычки сошли на нет. Воины Люциферовы по-прежнему избегали Стражей. Взаимно. Но накал страстей спал. Чтобы мечи и копья даром не ржавели, в Дите регулярно устраивались масштабные гладиаторские бои. А по светской жизни: пиры и приёмы. Словом, хлеб и зрелища присутствовали в Аду в полном объёме.

Постоялый двор «У чёрта на куличках» находился на проезжем тракте между Дитом и Ракавом. По контрасту с земной инфраструктурой, города тут старались расположить подальше друг от друга. Меньше соблазна насолить соседям. Поскольку многие второрождённые и просто кочующее отребье не могли себе позволить порталы от сих и до сих, они путешествовали самым наиобычнейшим способом. На ездовых тварях или и вовсе пешком. Такие вот пилигримы. Транспортная система худо-бедно присутствовала исключительно в мегаполисах. Да товарные дирижабли – авиры – порой доставляли грузы между удалёнными регионами. Торговля меж городами велась, конечно, но в целом каждый, даже и захолустный, городишко был на полном самообеспечении: пережитки эпохи войн, когда полагаться в вопросах выживания стоило только на себя самих. И помощи от ближних не ждать – избежать бы подвоха.

В общем, постоялые дворы на трактах не пустовали отнюдь. Народу там всегда было столько, что обглоданной косточке негде упасть. Зато и легко затеряться в таком-то шуме и пестроте: звучание в эдаком гомоне и не разберёшь.

Если б Торэм путешествовал один, он бы сразу направился в Ракав, не размениваясь на стоянку: он не любил галдящую в заплёванных трактирах толпу. Но со спутником на закорках топливо кончалось вдвое быстрей, и, по его расчётам, до Ракава им было попросту не дотянуть, а «У чёрта…» как раз продавались энергетические кристаллы: небольшой рыночек специально для проезжих, обретался, прилепившись в прорехе каменной насыпи, разделявшей Пустошь точно гребень ящерицы. Красные кристаллы, конечно, можно было добыть и самому, но Торэм не хотел утруждать спутника – задача не то, чтобы многотрудная, но времязатратная. Проще было купить. Судя по Мороку, он очень спешил. Да и Торэм хотел поскорее добраться домой: дел в родных пенатах ему хватало. Хотя знал бы чужак, какие очереди на получение разрешений для посещенья Земли… Но огорчать наперёд его демон не стал. Вдруг для такого необычного визитёра выгадают окошко и побыстрее? Всякое случалось.

А вот и постоялый двор. Дверь располагалась прямиком в груде небрежно сваленных друг на друга камней и едва ли бросалась бы в глаза, если б не многочисленные, точно ласточкины гнёзда в скале, отверстия с решётками по бокам: укрытые стойбища для животных. Чтобы иные твари их не пожрали. Да и они сами. Друг друга. Тут только не догляди – и вот ты уже должен соседу. Потому звери содержались обособленно. Нести убытки никто не хотел.

Торэму тоже пришлось припарковать свой транспорт в одной из таких пещер просто потому, что его могли украсть. А почва у Гребня была твёрдой и неподатливой – это не вязкая плоть Пустоши, где можно было упрятать что угодно, точно в пластах тухлого мяса. Вообще Гребень был своего рода огромным шрамом на теле сего пространства. А валуны, вздымавшиеся скопом, напоминали громадные комки свёрнутой крови. Они были бурыми, твёрдыми и специфически пахли. Потому, побывавшего на Гребне, тем паче заночевавшего тут, можно было узнать без труда – учуять.

Вдоль Гребня и проходил самый известный тракт. Постоялые дворы дружно жались вдоль него на всей протяжённости. Но только «У чёрта..» мог похвастать таким вот рынком, находящимся в расселине меж валунами, а потому укрытым от огненного дождя насыпью сверху. Да ко всему кратчайшая дорога до Ракава как раз сворачивала к городу прямиком здесь, на изломе. Дальше тракт тянулся к горам и ещё парочке-тройке городишек средней паршивости. Ракав был здешней жемчужиной: пускай и не такой громадный как Дит, не такой холёный и начищенный до блеска золота, но строгий и статный. Торэм любил родной город. Искренне. И радел за него.

В таверне, как всегда, стоял гвалт аки на птичьем базаре. Судя по одному из портативных детекторов, скоро Гребень накроет огненный дождь. Надо было переждать. Если есть свободные комнаты, конечно. Их тут понастроили пруд пруди: внутри Гребня был проложен длиннющий коридор с боковыми ответвлениями. Имелись надземный, более дорогой, и подземный этажи. Но, не смотря на всё это изобилие, во время непогоды всё частенько оказывалось забито под завязку. И приходилось сидеть в одном из трапезных залов.

Войдя в таверну, Торэм усадил попутчика на свободный стул у перекошенного столика в углу.

«Надеюсь, у тебя в карманах нет ничего ценного?» – улыбнувшись, поинтересовался он, многозначительно указав движеньем головы на шныряющих под столами кривоногих бесов, сверкавших хитрыми алыми глазищами. Морок такому вопросу немного изумился: у него и карманов-то не было. Но на всякий случай покачал головой. А Торэм недвусмысленно покосился на перстень. Морок тотчас прикрыл его рукой. Демон удовлетворённо кивнул и, поправив заплечный рюкзак, отправился искать Распорядителя, чтобы справиться о комнате. Демоны высших каст спали редко, только чтобы исправить какие-то серьёзные увечья или возобновить растраченный запас колдовства. Но вот те, что чином пониже, зачастую нуждались в отдыхе после таких-то изматывающих переходов.

А уж как будет найден угол, так можно и на рынок заглянуть: чужака лучше побыстрее упрятать с глаз долой. Да с такой-то вещицей на пальце. Снимать её Морок отказался. Дело хозяйское, да надо бы поостеречься.

Со своего укромного местечка, в котором его оставили на подождать, Мороку открывался великолепный вид на громадное изобилие всяческих тварей. Просто слюнки текли распробовать. Он еле держался, не дозволяя себе такой вольности. Всё равно, что у шведского стола сидеть, вдыхать ароматы свежего хлеба, нежнейшей ветчины, и прочей аппетитной снеди, позавтракав хлебными корками. Нет, саранча была великолепной, но он не насытился: насекомые быстро сгинули. А чувство голода осталось. Ох, а здесь и впрямь было, на что посмотреть! Как Морок скоро сообразил, тут, в трактире, столовались не только демоны. Но и бесы. И ещё не бог весть кто: в нижних мирах хватало жителей самой причудливой наружности. И наверняка приятных на вкус.

Торэм тем временем нашёл одного из заведовавших сдачей комнат на постоялом дворе и тотчас справился об их наличии. Сперва завидев его, Распорядитель, трёхрогий перерожденец, хотел немедля же предложить такому-то гостю пройти в отдельный зал, для тех, кто рангом повыше, но миг спустя углядев хвост, мотавшийся за спиной посетителя, пренебрежительно фыркнул. Да, Торэм выглядел как полноценный демон, возможно, что и потомок одного из Старших. Или породистый второрождённый. Но хвост портил всё впечатленье. Торэм привык и не обижался. Когда слышали, как он звучит, реагировали немного иначе, но не в таком тарараме, конечно.

Распорядитель же буркнул, что есть пара комнат в земляном этаже. Одна побольше, но там ещё не оттёрли следы резни. Вторая поменьше, но чистая. Не желая созерцать куски чужих кишок, размазанные по стенам, Торэм решил, что в тесноте, да не в обиде. И выбрал комнату поменьше. Стычки тут случались частенько. Этим никого не удивишь. Однако вернувшись в трапезную, Торэм всё-таки удивился.

…

Морок, изучая уродца с одним глазом и тремя руками, не заметил, как к его столику подошли нетвёрдо стоящие на ногах демон и какая-то покрытая струпьями тварь. От них так странно пахло, но от обоих одинаково. Сын Безликой догадался, что это, должно быть, местная бормотуха. Запах был до головокружения резкий, Морок поморщился, прикрыв рот и нос рукой. Это не укрылось от глаз твари, в то время как демон просто хотел умыкнуть из-за стола один из не доломанных стульев. А вот гадина в коростах заприметила колечко с рубином и что-то злобно прошипела, нарочито провоцируя конфликт. Демон, который был наполовину бес, встрепенулся и поддержал собутыльника. Морок не понял ни слова. Он и так плоховато знал язык. Торэм же говорил разборчиво и медленно, и старался быть максимально понятным, в словесных изысках не изощряясь. А тут… Да, обсценная лексика Ада была крайне разнообразной.

Тварь в струпьях подошла к Мороку и попыталась ухватить его за край одеяний. Но он перехватил уродливую конечность своими костлявыми пальцами и поднялся. Полудемон без церемоний замахнулся стулом. И тут пара когтистых щупалец, невзначай появившихся из-под полы длинного балахона, обвила наглецов сверху донизу, выпивая досуха. От алкогольного смрада на миг помутилось сознанье. А потом пришёл какой-то нездоровый задор. Сидящая рядом парочка бесов обернулась к Мороку, что-то то ли прохрюкав, то ли пропищав. И это было последнее, что они успели произнесть в своей инфернальной бытности. Бесы немного горчили. Тварь в коростах была кислой, как уксус. А вот полудемон оказался самым вкусным из всех: немного острого перца и жжёного мяса.

Кто-то из скучавших посетителей решил поучаствовать в заварушке, резво повскакивав со своих мест, но продлилось это недолго: Морок уже вошёл в раж. Длинными щупальцами, сплетёнными из когтистых костлявых пальцев, он принялся хватать всех без разбору: и тех, кто бежал к нему, и тех, кто бежал от него. Тут встрепенулась дремавшая было охрана заведения, вскинув исчерченные ворожбой клинки наподобие секир. Пару щупалец им таки удалось задире отсечь, это было.. больно. Падая на пол, щупальца тотчас рассыпались прахом, точно изглоданные временем трупы в крипте. Морок зашипел, а когда над ним мелькнуло здоровенное лезвие, вмиг разлетелся по сторонам хищной стаей чёрной саранчи.

Это зрелище и застал Торэм. Прожорливых насекомых, выедавших постояльцам глаза, обрывавших лоскутами кожу и забиравшихся под неё. Вот только что они видали в Шеоле эту злобную пакость, от которой еле спаслись, а теперь она здесь! Не раздумывая, как эти твари, выкормыши Аваддона, тут в принципе оказались, Торэм мигом выудил из своего рюкзака прибор-отпугиватель и, выкрутив режим на полную мощность, врубил его. Хоть бы заряда ещё на раз хватило: менять кристалл было категорически некогда. По помещению, в котором уже отсутствовала добрая половина посетителей, а вторая половина забилась под столы и стулья (те, кто кинулся на выход и в коридор, устроив давку, долго не прожили) раскатился пронзительный свист. Саранча с громким стрёкотом, потеряв ориентацию, начала сталкиваться друг с другом, оставив наконец потрёпанных гостей постоялого двора в покое. Всё закончилось быстро: сгустившись чёрным облаком, насекомые вдруг изменились, утратив прежние очертания, и за какую-то там секунду слились в тонкую фигуру в длинных чёрных одеждах.

Морок рухнул на один из столов, он был без сознания: побочный эффект, когда перенимаешь чужую форму – наследуешь и слабости. Торэм, глубоко потрясённый увиденным, на силу опомнился. В той или иной степени оглушило всех, только он успел заткнуть себе уши. Закинув за спину рюкзак, демон бросился к своему попутчику, будь он неладен. Да ведь его убьют! Разрубят топорами, нашинкуют ломтиками и сожгут в печи-топке, он даже в себя прийти не успеет!

Возможно, так оно и дóлжно, – поднимая бесчувственное тело с накренившейся столешницы, усомнился Торэм в правильности собственного решения. – Это же просто монстр! Устроил тут бойню! Но…

С Мороком подмышкой Торэм выскочил прочь из таверны, бросившись к своему транспорту, áгалу, как он его звал. Тот, благо, был на месте, но огонёк кристалла едва тлел. Торэм вынул из отпугивателя тоже уже почти разряженный кристалл, закинув в топку. В других приборах кристаллы были ещё меньше, а этот – самый-самый. Далеко не уедут, естественно, но будет шанс спрятаться. Бросив Морока поперёк сиденья, демон наскоро выехал с постоя, заложив головокружительный манёвр пред местной охраной, столпившейся полукругом. Над головой со свистом пронеслось тяжёлое лезвие, заряженное ворожбой, с хрустом шваркнув о рог, оставив на том глубокую борозду. Но Торэм был отличным водителем. И агал не подвёл. Пока охрана седлала своих звероящеров, агал уже вовсю нёсся по Пустоши прочь от Гребня. Успеть бы до Большой Зыби добраться, пока заряд не иссяк, – про себя уповал на удачу демон, а заодно и клял свою доброту распоследними словами. Зачем он вообще взялся помогать этому.. этому чудищу, выбравшемуся из Шеола? Откуда он? Кто он? Ни словечка о себе толком не выболтал! А теперь вот пожалуйста – неприятностей воз! Губернатор Марбас, так думалось, эдакому подарку не обрадуется. Чем ближе была Большая Зыбь, тем мрачнее становился Торэм. Надо было чужака охране «У чёрта…» отдать! А теперь он как бы и соучастник! Потому что с перепугу увёз его с места преступления.

И тут Морок приподнял голову, мутным взглядом поглядев на демона.

«Ты…» – кое-как выдохнул чужак.

«Снова тебя спас зачем-то», – сквозь зубы выговорил Торэм. Он больше злился на себя, чем на Морока.

«Спа…» – попытался выжать из себя Морок.

«Да не надо уж благодарности!» – непривычно резко рыкнул демон. И тут агал заглох, чуть не перевернувшись, но низко припав вбок, Торэм затормозил ногой, не потеряв притом равновесия.

«Всё, поездка окончена», – поднимаясь с места и закинув Морока себе на плечо, выдохнул он. Вот же свалился на его голову!

Вдали курилась пылью и зловеще перешёптывалась Большая Зыбь. А позади трубно гудели летаты: звероподобные твари с чертами доисторических рептилий. Если, где и живы были динозавры, так это в Преисподней, несколько изменившись по форме, притом не в лучшую сторону.

Быстрые гады, но не быстрее, чем даже и почти разряженный агал: была у них с Мороком небольшая фора. Успеть бы на своих двоих теперича добежать! А там уж будь, что будет!

Глава 17. Царство.

«Может быть, что и ты – не ты,

Может быть, что и я – не я:

Вот и ходим как пьяные,

По дорогам пустым.

А не странно, не странно ли

Вдруг увидеть Сияние,

Вдруг увидеть Сияние,

Неземной чистоты?»

Пикник, «Сияние»

Пронзительное пониманье того, что Полина – дочь Мастера, произвело на Азраила прямо-таки неизгладимое впечатление. Ведь это значило, что её можно сыскать! Вернуть! Колдун уж должен знать, где она, родная кровь! Несомненно! Это всё он и устроил. Почему и зачем – дело десятое. Впереди маячила более чем заманчивая перспектива новой встречи с заветным, запретным желанием, а о подспудных мелочах двойник справляться и не думал.

«Она.. ты же знаешь где она?..» – выговорил Азраил, не сводя жадного, почти безумного взгляда с лица колдуна. Кажется, его нимало не смущало такое вот родство его ненаглядной и бывшего ангела. Он был одержим своей больной мечтой, и даже на краю гибели, на краю Аваддоновой Бездны не желал расставаться с нею. Ни за что. Никогда.

«Я понимаю, зачем она Безликой, но вот зачем она тебе?» – с некоторой неприязненностью отозвался Мастер Андрас, глядя в наши глаза. А после перевёл взгляд на Михаила: тот лежал возле старинного выложенного плиткой камина и не шевелился. Только чёрные перья посверкивали в больном слабом мерцанье последних свечных огоньков. Сильно ж он по нему прошёлся. На всякий случай, чтобы не встревал. Всё-таки опыт – большое дело. Да и коварства колдуну не занимать – отвлёк внимание разговором и ударил вот так исподтишка. Ещё и атхам этот злосчастный. Хотя.. говорят, на войне все средства хороши? Надо сказать, сработало.

«Ну что, дорогуша, сказать нечего?» – вновь обратился к нам Мастер, на сей раз глядя на обломок кинжала в собственной руке. Он был выполнен из чёрного чуть прозрачного на просвет минерала и напоминал клык какой-то древней рептилии. Только ажурная роспись портила сходство с доисторическим зубом.

«Полина… Она... – хрипло отозвался вдруг Азраил. – Она моя!»

«Да что ты говоришь», – даже не посмотрев на него, пренебрежительно бросил колдун.

«Она моя!» – чуть ли не зарычал двойник, оскалившись.

«Там, куда ты сейчас отправишься, ты её не достанешь».

Зелёный взгляд резанул нас будто лезвием. Стало темнее. И холоднее.

И тут Азраил, прикрыв глаза, прошептал про себя: «Океаны тьмы не имеют значения. И Пустота вовсе не пустынна».

Та фраза Привратника. Что же за ней? Что он упрятал, превратив эдакую галиматью в сакраментальный шифр? – рассуждал он так громко в нашей общей голове, что я запросто ловил все эти образы.

«Пустота не пустынна… Пустота».

Вдруг он распахнул глаза и расхохотался. Смех его был немного надтреснутым и таким страшным. Нечеловеческим. Мастер прищурился. Тучно навалившаяся было темень внезапно сделалась какой-то совсем иной. И из выбитых окон, из-за прибитых крестами досок вдруг стало задувать внутрь согбенного разрухой дома чёрный песок. Песок. Как в Обители.

Вдруг стены исчезли. Мы оказались посреди бескрайней тёмной пустыни. Той, что я так хорошо знал. Позади монументальной громадой на фоне звёздного бархата неба возвышался Храм. А там, впереди угрюмо чернела Цитадель. Жилище нашего Творца. Его алтарь. Его могила.

Азраил приоткрыл крышку шкатулки и заглянул в неё. И нашёл там всё, чего давно нет. Мастер цепким взором пробежался по панораме. Такого, мнилось, даже он не ждал. Да мы и сами были потрясены не меньше. Вокруг нас замерли ангелы. Много. Все, какие были. Его, Девятого, ангелы. Которых Он не пожалел. Не спас. Но сохранил. Таким вот жутковатым способом. Это всё равно что скопировать спираль ДНК человека и загрузить в компьютер: всё, что было заложено природой в последовательность нуклеотидов, теперь содержится на жёстком диске в цифровом виде. В тянущихся чередою один за одним бесстрастных и безразличных нолях и единицах. Какая странная и нелепая разновидность бессмертия.

Всё это обескураживало. Буквально сбивало с ног. Хотя мы-то и так на ногах не стояли – сидели на коленях на чёрном холодном песке. Внезапно в толпе собратьев я различил Привратника. Он посмотрел на меня и склонил голову к груди. Он дал мне ключ, отмычку от заповедного ларца. А что делать с этим дальше – моя забота. Моё решение. Мой выбор.

«Ты понимаешь, что, если вернуть Эдем – миру это даром не станется?» – вдруг обратился к нам Мастер Андрас, вдоволь насладившись кошмарной и ностальгической перспективой.

«Закон сохранения энергии, мой хороший, – вздохнул он. – И Обитель, и Эдем давно разрушены, теперь они – часть вечного круговорота жизни. Ты понимаешь, о чём я?»

Колдун пытливо поглядел на нас. И тут я заметил, как по правой половине его лица, разбежались витые линии узоров, подобных ажурному инею, сакральные письмена, что украшали кожу ангелов высшей иерархии. Мастер задумчиво провёл ладонью по щеке: наверное, он тоже это почувствовал. Пальцы на его правой руке стали меняться, да так, что один из перстей, соскользнув, упал в песок. Это была завораживающая и пугающая метаморфоза: перед нами теперь стоял наполовину ангел, наполовину человек. Черты того и иного плавно переходили друг в друга и смешивались. И было неясно, чего теперь в нём больше. Архивариус или Мастер.. сложно было сказать наверняка.

Кажется, теперь и Азраил немного обалдел от такого дела. А ведь он был главным зачинщиком! Мы зажмурились и к собственному недоуменью обнаружили себя в Хранилище. В той заповедной части Храма, где плелась великая Паутина. Над нами возгорелись полярным сиянием переливчатые сполохи. И вот мы увидели.. её. Тысячи радужных нитей в головокружительном хитросплетении. Мерещилось, Паутина живая сама по себе: витки её то и дело перемежались и переплетались, образуя новые извивы, меняя рисунок этого совершенного кружева. От такого зрелища начинала кружиться голова. Это было великолепно. Невероятно. Непостижимо ни в коей мере. Слепяще. Сверкающе.

Архивариус вздохнул, как в трансе протянув свою ангельскую длань к сему титаническому шедевру. Точно клейкие волокна, радужные ниточки мигом прильнули к его пальцам. И весь облик его теперь уже стал ангельским, не людским. Казалось, про нас он и думать забыл. Целую вечность он плёл её. Это больше, чем труд всей жизни. Это.. непререкаемое совершенство. Огромный, неизмеримо огромный мир в отражении миллиардов извивающихся змеями радуг.

И тут тихий шелест нарушил наше благоговейное безмолвие. Михаил, приподнявшись, озирался по сторонам, едва шевеля простёртыми по полу крылами. Архивариус, завороженный Паутиной, желавшей сызнова вернуть его себе, медленно перевёл взгляд белых и пустых глаз на нефилима, недоумённо глядящего по сторонам. А после рывком оборвал обвивавшие его пальцы нити, сделав резкий шаг назад. С тем и обличье его сызнова изменилось: он снова был человек. Вот это Американские горки перевоплощений! С ума можно было сойти. Но Мастер на сумасшедшего не походил нисколечко. А в левой руке он по-прежнему сжимал злокозненный обломок кинжала.

На силу встав на ноги, Азраил, шатаясь прошагал к нему, схватив за запястье: «Где Полина?! Где она?!»

Двойник свой выбор сделал. Мастер тоже. Михаил очарованно смотрел на громадные тенёта, уходившие в бесконечность переливаясь и поблёскивая.

«Уж тебе она не достанется», – надменно бросил колдун. Азраил злобно скривился и, резко дёрнув Мастера за запястье, миг спустя сжал его пальцы так, чтобы обломок ритуального ножа, атхама, впился режущей кромкой прямо в держащую его ладонь. Закапала тёмная кровь. Паутина жалобно зазвенела. Михаил очнулся, выдохнув: «Стойте!» Но было поздно.

По людской уже коже разбежалось тончайшее кружево серебра, и рука колдуна сделалась как бы прозрачной, будто выточенной изо льда и прошитой прожилками подвижной ртути.

«Ты ведь такой же, как и мы все, да? – самодовольно процедил сквозь зубы Азраил. – Та же ахиллесова пята!» Двойник мрачно ухмыльнулся: «Где она?! Скажи, и я, так и быть, помогу! Как помог в тот раз!»

Вырвав руку, Мастер непререкаемо объявил: «Я лучше себе горло перережу, чем тебе о том узнать!»

«Горло.. откуда.. ааа, – чуть подавшись назад, вдруг догадался Азраил. – Так это были вы! Вы убили Его! Его, Создателя! Я, признаться, грешил на Менгеле! А оно вон как! Зачем? За что – я уж не спрашиваю».

Но колдун промолчал, едва заметно сморщив переносицу: Азраила он не ставил ни то, что ни в грош – ни в полушку! И откровенничать с ним по душам не собирался отнюдь. Тем паче отчитываться.

«Стойте, нет, это неправильно! – задевая крылами слёзно звенящую Паутину, подошёл к нам Мигель. – Это неправильно!» – повторил он, переводя взгляд с одного непримиримого противника на другого.

«Конечно, неправильно! – ехидно огрызнулся Азраил. – Моя Полина у него! Моя!»

«Начнём с того, что не твоя, – пережав теряющую подвижность руку выше локтя, холодно заметил Мастер. – А помимо того – её имя – Диана».

Я уловил мстительный порыв двойника переломать эту ставшую прозрачной до стеклянности длань. А лучше вывихнуть и вырвать из плеча! Тоже хорошо!

«Хватит, прошу», – Михаил протянул руку, кивнув на обломок лезвия, уже наделавший бед и по-прежнему зажатый в немеющей руке колдуна.

«Отвали, пацан! – Азраил грубо толкнул его, но нефилим устоял. – Взрослые дяди разговаривают! А ты, шкет, не лезь!»

Пожалуй, это всё уже за гранью, – собрался я. И попытался перехватить контроль. Завязалась та ещё борьба. Я.. мы.. упали на пол, царапая чёрные камни когтями. Пока Михаил отвлёкся на нас, опустившись на корточки рядом, краем глаза я заметил, как Мастер протянул руку к Паутине. И та жадно обвила прозрачные пальцы, возвращая им утраченную было вещественность. Сперва рука сделалась ангельской, потом.. будто бы нехотя.. людской. Мигель оглянулся.

Мастер, поглядев на осколок лезвия, вдруг, взмахнув рукой, полоснул им по Паутине, рассекая ажурную вязь, не желавшую на сей раз выпускать его из своей западни, врастая в кожу тонким вьюном. Мне, да и Азраилу, так думается, почудилось, что нас вскрывают, вспарывают изнутри. Такая боль. Такая…

А звук рвущихся, рассечённых атхамом нитей всех мигом контузил. А ведь Паутина.. вполне могла б сызнова сделать его, Архивариуса, бессмертным. Здесь он был и царём, и богом. Но он не хотел царства, «яко на небеси, и на земли», в отличии от Настройщика. Он хотел, чтобы мир, там, за гранью этой чудовищной иллюзии, жил своей жизнью. Просто жил дальше, как ему было заповедано. Воскрешать падших титанов – неблагодарный труд.

Азраил тоже вовсе и не желал властвовать над судьбами мирозданий. Он хотел Полину. Больше всего на свете. И снова сиять аки серафим. Рядом с ней.

Мигель же тщился понять замысел Отца Своего, тот колоссальный труд, ради которого Он не сжалился не только над нами надо всеми, но и над самим же Собой.

Я же хотел одного: чтобы всё это скорее закончилось.

Нас накрыло душераздирающим панихидным звоном и пляшущими в лихорадке бликами. Атхам, точнее то, что он него осталось, выпал из пальцев колдуна, тихо звякнув о камень.

Глава 18. Песнь.

Марана угрюмо восседала на троне, подперев щёку костлявой рукой. Полы её одеянья, подобного расшитой сребром вуали, скользили по выложенным полированными костьми ступеням, аки саван или траурная фата несбывшейся невесты. Что же за беды её постигли? Что за горести да разочарованья? Невообразимо! Сперва эта девчонка, Диана, сбежала в Явь, как теперича выяснилось. К отцу. Ведь как иначе ей там оказаться? Потом оттуда уже, по Нави околицами да околотками скрываясь, выкрала медальон-ключ из тайника заповедного – величайшую из всех диковинок Безликой увела, негодница! И как только, бестия бесстыжая, осмелилась, как сумела? Теперь ключик сей припрятан у её, Мараны, строптивого ангела за пазухой. Он его запросто не отдаст. Хоть бы на что выменял… да такого нет. Безликая призадумалась.

..Ну и поди ж ты, не будь глупцом, он все её планы ныне разоблачит.

И последнее, что окончательно разозлило Богиню: её сын, Морок! Будто камень, в спину брошенный! Да с замахом. Этот гнусный мальчишка, пренебрегший её снисходительностью, её к нему благоволеньем, сбежал в Преисподнюю! Мимо Змея мирового древа прошёл! И в Бездну опрометью. Стало быть, отыскал перстень Люциферов, да решил редкую находку себе присвоить, негодник! Родную мать обирать, каково это?! Вот попадётся он ей в когти – тогда пощады ему никакой не будет! Она могла б истребить его ещё по самом его рождении! Но смиловалась: всё ж таки сын ангела её незабвенного, уж какой вышел, уж какой стался. А ныне – вы поглядите только – экие он собственной матушке козни строит!

Увы, в мирах Падших до него не дотянуться. Да долго ли там он выдюжит? Как-никак, а нутро у него ангельское. Куда ж он подастся, неужто в Явь выкарабкаться осмелится? Нечего ему делать там! Ещё и с отцом повстречается, не дай-то тому свершиться!

Богиня устало откинулась на резную спинку, проведя пальцами по остриям собственного венца. А, может, оно к лучшему сложится? Пускай его же отец и убьёт этого непочтительного выродка: едва ли он признает Морока за своё чадо. Вода в реке забвения всё стирает начисто. Вот и ту ночку стёрла, обратив сном-видением, не более. Не вспомнит ангел об уговоре их, не догадается. Только что перстня жаль: с меча поднебесного камешек. Таким бы дивом завладеть не помешало б: и то отрада да утешение.

А сестрицу треклятую, коль угодно то Судьбе будет, сыщет второй из ангелов. Она ему щедрую награду посулила: любую из диковинок своих в обмен на беглянку. Стоило ради такого потрудиться.

И тут Марана почуяла неладное, сей же миг поднявшись со трона своего. Нет, быть тому рано! Не пора ему умирать! Не времечко пропадать пропадом! Ангел её, самый желанный и ненавистный. Что-то часто в годину последнюю он по самому краю ходит. Не впервой уже искушает Провиденье.

Сошла со ступеней Безликая, а подол её вышитый так за ней шлейфом и потянулся. И глянула в зеркала свои. Что там на этот раз?

И тут увидала она Паутину, ту самую, переливчатую. Вековечную. Ту, что Архангел созданию своему сплести заповедал. И все таинства мироздания в ней уместить. Так ведь нет давно, будто и не было, дива этого дивного. Ох, и чудные вещи нынче творятся! Нет в мире порядка!

Зеркало вдруг потемнело супротив воли видящего Божества, и Марана перестала различать что-либо, окромя жадного липкого мрака. Раздосадовано проведя пальцами по гладкой поверхности и едва её оцарапав, она отвратила лик свой от бесполезной нынче стекляшки. Но настырный трепет в немой груди не унимался: чудилось ей да мерещилось, останься ангел её там, Паутиной опутанный, так более ей его не видать. Ни живым, и не мёртвым. Во все дни до скончания времён. Эта неладная будущность холодила нутро: пусть презирает, коль оно ему по душе, пусть метит клинок отточенный меж лопаток вонзить, да только пущай рядом обретается, вхожим в чертоги её посмертные. Пусть не к ней, к усыпальнице Гекаты, а то неважно! Знать бы токмо, что он есть. Что видеть сможет его хоть издали, и буде с неё. Негоже ангелам крыла страстями сминать. Ей и глядеть на него довольно.

Пройдя несколько шагов прочь, Марана опустилась у одной из ветвистых колонн тронного зала на холодные камни. И закрыла лицо руками. Горько это – иметь власть, коей и величайшие из царей позавидовали бы, а не иметь сил помочь тому, кто ценнее всех её диковинок разом. Хоть бы достало ему воли своей несгибаемой не поддаться, не остаться там. Вырваться из пут. То великий соблазн, оное таинство созерцать. Паутина была изумительна неимоверно. И коварна не менее. Марана видела её, знала. Девятый по мелочам дар Свой не разменивал. Если и сотворял что, или по указу Его оное созидалось – то было не безделицею. Но великой ценностью.

Хоть бы ангел её справился. И воротился. Живым воротится – так и пущай по землице хаживает, сколь Вышние отмерят. А мёртвым возвратиться – так она встретит его в хоромах своих, как дорогого гостя, даром что в последнюю встречу их он был заносчив и груб.

Цепляясь жёсткими пальцами за слагавшие столп позвонки, Безликая с усилием поднялась на ноги. И, точно угрюмый призрак, побрела к престолу. Но на полпути остановилась. И направилась прочь из залы. Туда, где шумела водами своими безразличными, скользя по сглаженным камням древнего русла, Лета-река. Богиня шла к своей сестре. Своей сопернице.

Вот и мостки пред ней выстроились, добела выбеленные косточки. Прошла по ним Марана, слушая, как мерно поток журчит, любые печали утоляющий. Смывающий все горести. Никогда не доводилось ей испробовать вод сих. Да говаривали, горчат они на губах. И внутренность вымораживают.

Чуть постояв на мостках, слушая реку, Безликая прошагала дальше, прямиком к гробу хрустальному, где за лозою ворожбы спала её сестра, ожидая нового своего в миру рождения.

Марана низко склонилась над бликовавшем в рассеянном свете куском хрусталя, вглядываясь в лицо сестрицы. Хороша та была, точно Зимушка. Краса холодная, краса нетленная. Вот и ангел полюбил её. Только лишь за красу ли? Того Богиня не ведала. И тихо обратилась голосом своим сухим, как листья мёртвые, что под стопою на погосте шуршат.

«Послушай меня, сестрица моя дорогая: ангел твой, судьбою тебе обещанный, может и не воротиться к тебе боле. Ты позови его. Чай твой голос он услышит. И отпустит его наваждение: разорвёт он тенёта паучьи, точно мост над рекою Смородиной перламутровые. Позови».

Безликая распрямилась. Ей привиделось, сестра её, что во гробе почивала не первый уже век, едва уловимо нахмурилась. А ведь и взаправду Марана принесла ей дурную весть. Но и надежду заповедала. Ежли любовь сия и взаправду – так она прочнее паучьих сетей, что из Вечности самой свиты да вытканы.

Более ни слова не проронив, Безликая удалилась прочь.

А мир тленный, коей она стопой попирала, оставался всё тем же: суетным и многотрудным. В нём то вспыхивали огоньки новых жизней, то гасли мириадами. И тени брели по радужному мосту. И клубочки тонкой пряжи кропотливо переплетали Мойры на веретене бытия. Снова и снова. По тысячному разу. Непростое это искусство – ваять судьбы. Кому во плоть сойти на землю грешную, кому оставить её. Кому в выси поднебесные устремиться, а кому низойти до самых тёмных глубин.

Безликая слушала извечный хорал голосов мироздания. Подвижного, переменчивого. И вдруг ей почудилось, что слышит она, как льётся и звенит вешним ручьём томная и грустная песня. Будто сквозь мерзлоту росток пробивается. Марана узнала этот голос, что до самых до изнанок бытия достигал. Чаровал. Так, будучи ещё бессмертной Богинею, пела её сестра. По плечам Мараны голос сей точно льдистый полог скользнул и ожёг. Она вздрогнула.

Пусть услышит он песнь твою. И пущай не ради меня, так ради тебя…

Фигура, в чёрной курящейся аки туманная дымка вуали скрылась меж тёмных колонн и бесконечных зеркал.

Глава 19. Сокровенная печать.

Вдруг по голове Морока проскакал огненный камешек, потом ещё один. Запахло жжёными волосами и немного палёной мертвечиной.

«Да чтоб тебя!» – сдержанно выругался Торэм, недовольно глянув на хмурые небеса, шрамированные наискось зловещими молниями. Вот и обещанный огненный дождь пожаловал! Долго ждать себя не заставил! Ну уж воистину – беда не приходит одна.

«Скоро вдарит!» – предупредил демон свою ношу, которая уже почти что опамятовалась, бодрёхонько озираясь по сторонам. Торэм остановился, поставив Морока на ноги, и срываясь с места, прокричал под грохот шипящих угольков, поваливших с неба: «Беги!»

По отдельности оно как-то проще и резвей, нежели волочь поклажу на своём горбу.

И Морок побежал, правда, не так быстро, как его длинноногий поджарый спутник. Да и одежда у сына Безликой была не самая подходящая для подобного времяпрепровождения. А потому скоро демона настигла довольно жуткая, но проворная тварь. Торэм вздрогнул, ненароком подумав, что это охрана таверны подоспела, и машинально схватился за оружие на поясе. Однако быстро сообразил, что к чему. Существо возле него вкрадчиво притормозило, и он ловко ухватился за тонкую лапу шустрого гада, в процессе движения перемахнув и на спину: сзади уже доносился рык звероящеров-летатов, сверху нещадно сыпал огненный дождь, обжигая даже и такую неподатливую и долготерпеливую ткань, как кожа демона, и заставляя одежду дымиться.

Торэм пожалел, что у агала выдохся кристалл – там был предусмотрен щит от такой-то непогоды. А вот у переносного экрана, того, что сейчас валялся в рюкзаке мёртвым грузом, кристалл приказал долго жить ещё на полпути к Шеолу – видно, где надтреснутый был, а Торэм не досмотрел, случается, когда так много вещей приходится тащить с собой, чтоб здесь выжить. Ну, а с магией у демона как-то оно сразу не задалось – тут уж пенять было не на кого. Не случилось врождённой склонности, как говорится: в ворожбе, помимо компонента точной науки, много присутствовало интуитивного, чувственного. С этим-то и возникли проблемы. Торэм никак не мог ухватить это зыбкое, не поддающееся исчислению что-то и направить. Потому все глифы его, дохленько блеснув, осыпались безжизненными искорками. Демон уже примирился с неудачей на сём поприще, хотя затыки и сложности по части точных наук редко когда его останавливали, скорее, это был вызов его находчивости и интеллекту. Но с магией, увы, всё было по-другому. В общем, ни в колдовстве, ни в любви ему не везло: обскурантизм всё это, не иначе.

Вот впереди показался огромный чадящий от ветра котлован, на дне которого, как в гигантской яме, точно в логове исполинского муравьиного льва, зловеще перекатывался и шуршал то ли песок, то ли ещё что-то… было неясно. На резко уходящем вниз краю рытвины Морок озадаченно затормозил.

«Прыгай!» – скомандовал Торэм, озираясь под градом жгучих угольков. И тут как в понуканье прямо у самых ног того, во что себя нынче преобразил сын Безликой, воткнулось тяжёлое копье, разбросав вкруг себя сеть чёрной липкой ворожбы.

Торэм снова чертыхнулся, но кое-что у него было припасено и на этот случай: подарок губернатора, отличная вещь – Марбас в кудесничестве был силён, не то, что некоторые. Резная пластина в нагрудном кармане среагировала на направленную супротив магию и мигом прожгла в постылых сетях дыру. Вырвавшись, два незадачливых компаньона почти что кубарем скатились вниз по чавкающему, как гнилое мясо, отвесу, с размаху влетев в подвижный грунт, точно в зыбучие пески. Вблизи было ясно, что никакой это не песок, а куда как более крупная фракция. Зубы. Это были мелкие, но вполне узнаваемые по форме покрытые бурым налётом зубы, некоторые были искрошены основательно, от них-то и от этой бурой грязи и летела костяная пыль.

Ужасное «зубное», болото стало нетерпеливо засасывать своих жертв. Морок уже на лету несколько раз сменил форму, и вот сейчас продолжил торопливо подыскивать нечто по погоде, как говорится.

У края Зыби, под щитами столпилась охрана, самым бесстыдным образом сыпля бранными словечками. Морок их разговорчиков не понимал – тому его не обучали. А вот Торэм очень даже. Но его-то уж было не впечатлить и дюже залихватской нецензурщиной.

«Не надо, не пытайся выбраться. Это могильник особого свойства, а там внизу.. портал, проход в смежное измерение. Просто доверься мне. Зыбь обычно пропускает беглецов и отступников – их тут и хоронили, а потом…»

Торэм резко умолк, внезапно скрывшись из виду, будто снизу кто его за ноги потянул.

Морок напрягся, непроизвольно вернувшись в свою обычную форму. Мёртвые многое могли ему поведать. Даже их останки. Зубы… Ангелы. Не думал он вот так с небожителями повстречаться, пускай и бывшими, пускай и во плоть облачёнными плоти людской сродни. Тяжёлые кости со временем осели на дно. Кожа, мышцы и перья истлели. А вот зубы… Когда тела, изрубленные на куски, сваливали друг на друга, швыряли небрежно в разверстую котловину с такой-то высоты…

Это было очень давно. Очень. Пустошь, пытаясь прожевать такую-то подачку, так и не смогла пожрать целиком их трупы, ещё не осквернённые дыханьем Адовых бездн окончательно. И, будто струп на поражённом проказой больном, Зыбь всё не зарастала, кропотливо перетирая останки аки на медленных, но неумолимых жерновах. Закручиваясь и вращаясь оцепеневшим вихрем.

Видение множества переломанных крыл, обезображенных борьбой иссечённых лиц, некогда точно сон прекрасных… Это всё, конечно же, впечатляло. Даже и Морока. И вдруг ему показалось, как что-то, впившись в его лодыжки, стремительно потянуло его на дно. Чудилось, там, в толще останков, закручивается миниатюрный смерч, увлекающий за собою всё глубже и глубже. Обломки костей на глубине больно впивались в кожу, сверху давила невероятная масса. Внезапно раздался звонкий хлопок, от которого заложило уши. И Морок, осыпаемый зубами, немного неуклюже рухнул на твёрдую поверхность. А зубы, точно бусины порвавшихся чёток, запрыгали по сторонам. Сын Безликой встряхнулся, приходя в себя. И огляделся. Ощущать под ногами надёжный камень, а не вязкую плоть Пустоши, и не зыблющиеся недра древнего могильника, было куда приятнее.

«О, ещё один, ты глянь!» – просипел кто-то из-за плеча. Морок стремительно обернулся, готовый отражать нападение. Хотя погружение в это древнее захороненье его порядком утомило. Слишком много чего он увидал.

Под низким сводом прошитой белёсыми прожилками породы стояли несколько.. существ. Одним из них, к счастью, был Торэм. Хотя счастливым он отнюдь не выглядел. И до чего же здесь было холодно, как в морге! Хотя к холоду Морок был привычный.

«Давайте второго сюда, и проводим гостей прямиком в наши княжеские хоромы, к костерку, как говорится», – язвительно проговорил осипший. Выглядел он прямо-таки не шибко привлекательно: один рог выломан до основанья, другой криво спилен. Половина лица иссечена, будто изрезана беспощадной плетью. Глаза нет. Морок-то думал, демоны горазды себя врачевать. Да не всегда даже им оно удаётся. Некоторые увечья остаются с ними пожизненно: всё зависит во многом от оружия, что их оставило, либо от ворожбы. А этот даже не потрудился элементарной покровной магией себя приукрасить. Впрочем, и сам Морок того не любил, предпочитая оставаться собой: хотя это и причиняло страдания, зато отрезвляло.

«Ну, чего стоим? Ждём особого приглашения?» – нетерпеливо поторопил Морока изуродованный демон. В пустую глазницу его был вставлен чуть сколотый по краям, для приданья округлости, бледно мерцавший красный кристалл. Сын Безликой встрепенулся и поглядел на Торэма. Тот без особого энтузиазма ему кивнул. И вот процессия двинулась по тесным переходам этого странного местечка.

«Где мы? И кто это?» – шагая под конвоем рядом с Торэмом, уточнил Морок.

«Мы в подпространстве, такой своеобразный карман, – тихо и разборчиво пояснил демон. – Только.. как видишь, места тут вполне обитаемые. Даже очень. Здешних отступников зовут «пропащий род», все беглецы, мытари, заклеймённые… Их могильник привечает. И прячет».

«Разговорчики!» – рыкнул их провожатый.

Остальные конвоиры же подступили теснее.

Торэм умолк, а чуть погодя шепнул тихо: «Ты не бойся – уж с ними проще договориться, чем с охраной постоялого двора, особенно после такого... Только давай без.. всякого там».

Демон выразительно поглядел на Морока. Ну, тот прекрасно его понял. И вообще-то он не боялся. Да и трапезничать вот этим-то калечными да увечными особого желанья не имел и так.

Буквально протискиваясь узкими коридорами, процессия вышла, наконец, к более-менее просторному гроту. Там, возле довольно обширного очага-костерка грелись несколько десятков таких же измочаленных судьбиной ренегатов разной степени разложения. Малоприятное сборище. Однако опасными они не выглядели. Это успокаивало. Раскидать всю эту убогую немощь – делов-то, – про себя рассудил Морок и заметно расслабился.

Кто-то просто грелся. Кто-то что-то готовил, кипятил воду, сушил вещи. Видно было, что здесь они давно. И судя по всему, надолго.

«Эй, Шэт, Шэт, иди сюда! – позвал кого-то в этой недужной толпе одноглазый. – Тут у нас вон чего: звучание переменено! Переделано! Давно такого не видал, знатоков-то раз-два и обчёлся, кто так исхитриться умеет».

Торэм нахмурился, Морок недоумённо поглядел на него.

«А печать проявить не могу!» – посетовал конвоир. «Ну, – обратился он к понуро вперившемуся в пол изобретателю. – Может, сам поведаешь, чтобы не отвлекать господ на напраслину?»

В слове «господа» звучала такая откровенная ирония, хоть смейся. Но никто почему-то не смеялся. Тут вообще было не очень-то весело, в выстуженных катакомбах.

«А ещё эвон чего: неведома зверушка!» – кивнул вдруг одноглазый на Морока, будто невзначай о нём вспомнив. Тот угрожающе, с вызовом приподнял подбородок: никто не смел звать его, сына Мараны, зверем!

Почуяв настроение компаньона по несчастью, Торэм упредительно положил ему на плечо руку и сжал посильнее, как бы намекая, что ну не стоит. Не надо. Чужой монастырь всё же. А они гости. Морок его посыл считал и без слов. Но всё равно внутри рокотала злоба. Он не терпел оскорблений подобного толка.

Вдруг в толпе появился невысокий рыжий то ли бес, то ли демон: вот уж где зверушка! – подумал Морок обиженно. И впрямь черты лица существа были и не людскими, и не звериными, то ли лисьими, а то ли человечьими, хотя вроде как из откровенно звериного у него были только рога, глаза да когти, но общее впечатление… Да, голову и впрямь украшали два кривых изломанных рога. Жидкие волосёнки обрамляли узкое лицо со шрамом на щеке, а взгляд.. не в пример умный и проницательный.

Нет, всё-таки демон, – про себя решил Морок. А их новый визави оскалился, обнажив некогда острые, а ныне порядочно переломанные зубы.

«Ну ты у нас знаток великий! Вот и скажи, кого нелёгкая принесла?» – обратился к нему одноглазый, и в голосе его, к удивленью, не смотря на хамоватую небрежность, скользнуло подлинное уваженье.

«Любопытно», – поскрёб подбородок длинными когтями Шэт. И глядел он вовсе не на Морока. На Торэма. Хотя казалось бы – ну демон и демон. Кого в Аду этим удивишь? Шэт прикрыл глаза и прислушался, его острые уши, едва скрытые куцей прилизанной шевелюрой, совсем по-звериному зашевелились.

«Надобно бы поглядеть», – распахнул он жёлтые глазищи, всё так же не сводя взора с собрата Морока по злоключеньям.

«Ты, родной, не бойся, мне б печать твою…» – на диво мягко обратился этот зверодемон к Торэму.

Тот, мнилось, немного смутился и откликнулся стыдливо: «Я.. я не умею сам её проявлять».

«Догадываюсь, – снова поскрёб когтями подбородок Шэт. – Тебя от тебя же упрятали, диво как оно интересно».

Торэм, не мигая, вперился в изуродованное лицо собеседника. Рядом они смотрелись довольно забавно: один на зависть высок, плечист, но сутул, а второй низкорослый калека, но какова выправка! Армейская!

Вздохнув, Торэм скинул свою поклажу и расстегнул крючки на плотной чуть удлинённой кожаной куртке. Под нею была одёжа из более тонкого материала. Но тоже весьма необычная по свойству. Если верхняя одежда защищала от ветра. Но исподнее – от холода. Да, в Аду было холодно, как ни крути. За тем и нужны были котлы в городах. Иначе никак не обогреть этот промёрзший мир.

Торэм без особого желания пробежал по застёжкам, что шли чуть по боку и обнажил грудь. Ничего особенного, грубая, красноватая кожа. На животе шрам – твари Пустоши некогда полакомились всласть. Торэм мог заживить его, но не стал. Оставил. Как напоминание о том, кто он, и откуда пришёл. Точнее, кем он был. И больше никогда не будет.

«Это извольте, мы сейчас поглядим, – с хрипотцой в голосе выдал Шэт. Он вообще говорил так, будто сильно и давно простужен. А после провёл ладонью сверху вниз на некотором удаленье, не касаясь, притом двинув пальцами, словно цепляет некий покров, одергивая его.

Торэм вскрикнул, грудь обожгло болью. На коже засверкала, переливаясь синим и пурпурным, заковыристая печать. Одноглазый демон с кристаллом так и ахнул. Сидящие у костра обернулись.

Шэт же выглядел более чем невозмутимо, будто только того и ждал, оперши руки о пояс и покачав головой, притом изучая медленно блекнущее начертанье.

«На-адо же, – наконец, протянул он. – Я думал, и не осталось вас больше, потомков его».

«Кого?» – кое-как ворочая одеревеневшим языком, переспросил Торэм.

«Ясно кого, – беззлобно ухмыльнулся зверодемон. – Семьязы».

Глава 20. Запертый свет.

Паутина плотным коконом обвивала тело с раскинутыми в стороны, точно на распятии, руками. Вкрадчиво заползала под кожу, прорастая в вены тонкими нитями радужного сияния, пеленала всё туже, опутывала, окутывала. Этот запертый свет так желал проявиться. Найти выход. И вспыхнуть сверхновой, выжигая всё на своём пути. Паутина была отражением мира. Она не только знала его прошлое, но и предвосхищала будущее, менялась, перестраивалась, чутко повторяя сподвижки реального мироздания.

Так она исцелила смертельную рану на руке собственного создателя, Архивариуса – локально чуть сдвинув время. Сместив. Паутина могла многое. Но без материальной опоры она была лишь чередой ломких импульсов, хрупких связей, вспышек и темноты. Её непосредственный ткач, её творец ныне был заодно и её пищей, пожранный своим же опасным и безоговорочным шедевром.

Тонкие и прочные, как леска, нити закрыли лицо, но сквозь просветы в мотках всё утолщающейся пряжи, Архивариус видел осколок, выпавший из его пальцев и так и оставшийся лежать на чёрных камнях. Тех двоих здесь уже не было: Паутине они покамест были не нужны. Нефилим находился вне её власти. Второй же, эксперимент Девятого, являлся точкой доступа к этой невероятной сокровищнице. Дверью. Ключом. Он бы ещё пригодился, но позже.

Паутина могла опутать весь мир разом, если только вплести в её нерушимые волокна всего четыре слога. Четыре слога! И эти липкие нити поглотили бы всю Вселенную вплоть до самых дальних её рубежей, прошили бы насквозь Навь и Явь. Но сейчас Паутине достались разве что три из четырёх Вечных звуков: касаясь искалеченных крыл нефилима, едва испачканных кровью, Паутина услышала эти тихие священные напевы. И запомнила. Она вообще запоминала всё. Всех. Ей не хватало самой малости. Но взять её пока было неоткуда: этот слог ещё был не написан. И не произнесён.

Паутина тихонько напевала сакральную музыку. И баюкала своего пленника ненавязчиво и нежно. Он почти перестал сопротивляться – сложно противостоять такой-то силе, этому древнему песнопению, способному как пробудить, так и убаюкать весь мир. Всё решал лишь последний слог. Последний звук.

Архивариус помнил, как ангелы славили имя божье на семи заповеданных им небесах, не называя его. Он никогда там не был. Но Паутина показала ему. Двигаться сил уже не осталось. Веки отяжелели, глаза сами собой закрывались. И вдруг в мерное пение Паутины влилась тихая печальная трель. Она всё набирала силу, бежала по волокнам лёгкой дрожью. Звала прочь из забытья, куда-то.. к чему-то… Чему-то важному. Чему-то, что срока давности не имело.

Архивариус растревожено моргнул. А ведь миг назад ему чудилось, ничто боле не нарушит этого незыблемого оцепененья: он и Паутина почти что стали единым целым. Творение и творец. Всё, как положено. Пелена сверкающих нитей спала с глаз, утратив своё натяженье. Неуловимая вибрация пряжи, и вот он смог наконец распрямить пальцы. А звук этой безмерно прекрасной и грустной песни всё продолжал дрожать в сверкавших так ослепительно волокнах. Рывок, резкий, судорожный. Нити со звоном струн лопнули. Архивариус упал на пол, прямиком возле обломка кинжала. Одна из его рук всё ещё была плотно увита перламутровыми тенётами, прочные волоконца кольцами змеиными перехватывали грудную клетку, будто пытаясь остановить дыханье. А с ним прекратить и беспокойное биение сердца. Зачем ангелам сердца? Это глупое вместилище всех печалей в непоругаемом устроении небожителей явно лишнее. А любовь? Любовь она всё ангела существо и есть. Ей отдельный сосуд не нужен. Вот что шептала Паутина, сжимая и без того тугие, как жгут, витки. Ведь под ангельскою личиной и до сей поры билось человеческое сердце. Ненадобное и вовсе. Только зазря мешавшее.

Архивариус стал задыхаться, что есть сил потянувшись к мерцавшему на чёрном полу лезвию. Звук волшебной и заунывной песни, в последний раз пробежав по тонким путам, затих. Ангел, что есть сил, рванул вперёд, почти теряя сознание, и таки сумел ухватить немеющими пальцами тонкое лезвие. А после единым взмахом рассечь свой кокон. Сперва освободить грудь, потом плечо и руку. И без сил рухнуть в прожорливое зыбучее как клейстер забытьё.

…

Тишина… Тишина везде, всюду, всепроникающе и всеохватно. Я сам – Тишина. Величайшее безмолвие мира. Что это такое кружит вокруг меня, белое, лёгкое, ажурное? Снег или.. пепел? Неужто меня снова занесло на кромку Зазеркалья? К скитникам и погасшим звёздам? Не хотелось бы: еле выкрутились в прошлый раз.

«Мёртвые ангелы… мёртвые.. мёртвые… – казалось, смешливо шептали мне пепелинки, с мягкой грациозностью вальсируя по сторонам. – Один среди призраков. Один в целом мире. Плоть земных грёз предательски ненадёжна. Останься с мёртвыми и будь покоен: всё во власти твоей».

«А что, и муки, и покой даются по желанию?» – внезапно спросил я, не зная, с кем вообще веду беседу и о чём.

«Ты сам – и муки, и покой. Неизбежные, неразделимые, – так же насмешливо отозвался пепел. – Ты – своё собственное одиночество. Каждый мир, всякий в нём – страдание для себя самого. Не божественно ли дело – унимать боль? Но Бог дозволяет страданью вершиться, потому как оно – сама суть мирозданья. Систола сердца в груди бытия, мучительный спазм, двигающий кровь в артериях Вселенной».

«Всё это какая-то чудовищная ошибка», – пробормотал я, рассеянно и испуганно озираясь. Только может ли Бог ошибаться, попустительствуя такому? – продолжил я уже про себя, осмысляя подкинутые мне скопом тезисы. И что это ещё за светские беседы философской направленности, от которых всерьёз становилось не по себе? То, к чему они вели, к каким выводам подталкивали, вообще не радовало.

«Чудовищная ошибка», – эхом отозвался пепел, соглашаясь со мной.

«Можно ли её исправить?» – зачем-то спросил я, озаботившись судьбами сего неладного мира, будто имею такую власть и компетенцию.

«Есть ли что-либо невозможное для Всемогущих?» – безмолвно отозвалась шуршащая тишь, откровенно смеясь надо мной.

А способен ли Бог создать камень, который сам не сможет поднять? – спонтанно мелькнул у меня в уме застарелый парадокс. Я вдруг понял, что ответа не знаю.

И, что, если я просто сошёл с ума окончательно и всё это выдумал? Пепел. Говорящий пепел. Бога Замысел хулящий так запросто. Вот это новости. Не припомню такого.

«Не ломай над этим голову – пустое. Лучше скажи мне, что я могу для тебя сделать? Ведь для тех, кто осмелится ничего не желать, я могу свершить всё, что угодно».

От такого прямого вопроса я и вовсе растерялся. «Ты? Для меня?..» – с явным недоверием осведомился я. Про себя подумав: знать бы, кто эта ты? Почему-то я решил, что говорящая – она.

«Не базарь с ней, иначе рехнёшься», – прошептал вдруг опамятовавшийся двойник.

«Азраил! Слава Богу! Я думал, мало ли…» – облегчённо выдохнул я. Мне правда было крайне неуютно здесь одному. Ну, не то, чтобы одному, конечно, но и компанией это не назовёшь. К тому же мысли текли в таком странном, даже пугающем направленье. Да и отвык я уже быть с собой тет-а-тет. Сколько уж мы с Азраилом в одной на двоих рубахе ходим?

«Кто она?» – отойдя от радости нашей встречи, выспросил я у двойника, не сводя взгляда с миниатюрных вихрей, нерасторопно блуждавших вокруг нас. Пепел рисовал смутные фигуры и очертанья и тотчас размывал их. Мерещилось, из праха то выстраивались улицы и проспекты, то возгорались звёзды, то возникали людские лица. Или не людские. И правда безумие какое-то.

Она – Пустота, – кратко откликнулся Азраил.

«Она говорит?!» – неподдельно изумился я.

Ну.. не совсем, – чуть подумав, ответил он. – Сложно, балда. Всё это очень сложно объяснить. Лучше давай выбираться.

«Ты можешь просить обо всём, о чём только позволишь себе просить. Просто откажись. От себя. От мира. И обретёшь стократ больше», – вкрадчиво проворковал пепел, искушая.

Какая жуткая, пробирающая до дрожи несуразица!

Не вздумай! – тотчас рявкнул мне упредительно Азраил. – Даже не пытайся! Сами! Всё сами!

«Азраил, откуда ты знаешь?..» – начал было я.

Оттуда, – огрызнулся он. – И Океаны эти, и чёрный ветер. Это ваще не то, куда надо свой нос совать! Отгрызут! И нос, и всю рожу заодним! Девятый сунулся. И поплатился. Хоть ты не лезь, тетерюшка!

«Ты ведь видел там что-то, когда…»

«Когда мой мир сгинул? Да уж, всякого я навидался на своём-то веку. Нахрен! Сосредоточься. А её не слушай. Тебе всё это кажется. Считай, что это глюк, вот как у людишек при гипоксии приходы бывают. Бред и горячка. Просто надо прийти в себя. Представь что-нибудь.. ну я не знаю. Настоящее».

Я постарался сделать так, как он мне говорит: не слушать больше сладкого, жуткого, жадного и прожорливого шёпота. Но что себе вообразить настоящего? В голову, как на зло, ничего толком не проходило.

«Ты ж у нас человеколюбец ? – с откровенной издёвкой бросил двойник. – Ну вот и вообрази… Как бьётся сердце, например».

Это действительно была хорошая идея. Я попытался. И взаправду чуть погодя сквозь вещающий всё менее внятно шелест уловил этот простой и понятный звук. Удар за ударом. Такая коротка жизнь, запертая в мерных сокращеньях внутри грудной клетки. Жизнь, которая совместно с тем, никогда не кончалась. Приходящая и Вечная. Систола – боль. Диастола – любовь.

Глава 21. Любовь страшнее, чем война.

Застёгивая куртку дрожащими пальцами, Торэм молчал. Обрушившееся на него откровение его сильно потрясло, обожгло, точно нагайкой по хребту огрели. Потомок Семьязы, подумать страшно! Как это вообще.. как это возможно?! Он?! Да он – самый обычный! Даже магию толком не вымуштровал. Куда ему такое родство, пускай и очень дальнее?!

Шэт, зверодемон, тоже молчал, изредка почёсывая когтями подбородок. Как видно, давал горе-потомку немного прийти в себя от таких-то объявленных ему внезапно родственных связей.

«Да как же…» – подняв глаза на собеседника, растерянно проговорил Торэм в конце концов. – Я ведь.. я в Ракаве от перерожденья живу! Это город воинов Люциферовых! А Семьяза.. он ведь.. он.. предводитель Стражей! Ясно же, что…»

Демон осёкся.

Шэт, позволив ему высказаться, понимающе покачал головой. Стражи и Воины Люциферовы давно не ладили. Утренняя звезда, планируя восстание своё на заре времён, хотел их легионы себе, и покорить небеса. Но Стражи за ним не пошли. Они видели Землю нежной и юной, ещё непоруганной. Они верили в то, что у людей, невзирая на все язвы их смертного существа, есть шанс стать чем-то бóльшим. Светоносный же стёр бы их в порошок, не тушуясь – люди ему симпатичны не были отродясь. Посему первым в Аду было именно небесное воинство его. Они отстроили Дит, приручили Пустошь. Приняли своё новое обиталище и преобразовали его согласно собственным нуждам.

Ну а Семьяза же никогда не претендовал на престол небесный: он желал себе Землю. Потому что полюбил Иштар. А она связала себя с этой грешной твердью. Ох, и хитра была: много таинств небесных у него, пресветлого тогда ещё, выведала. Но сейчас не о ней.

То случилось во времена допотопные. Помнится, ещё будучи охранителями этой горемычной планеты, многим подставившей подножку, Семьяза и Азазель с ангелами им подвластными решили низойти к людям, дабы славить непроизносимое имя Бога и заодно лучше понять тех, кого их поставили от веку беречь. Но всё повернулось непредсказуемым образом. Любовь страшнее, чем война порой. Или ей сродни. Ангелы много чему успели людей научить. А свыше того, оставили меж них свою кровь, своё наследие – нефилимов. Недопустимая вольность: такое-то смешение сил. Люди должны были оставаться людьми. Но как же сложно оказалось даже и ангелам, будучи на Земле, во плоть облачёнными, избегать соблазнов, уберечь чистоту помыслов и славословить лишь небеса единые в молитвах своих. Беспокойное человеческое сердце для ангела – большая беда – ведь сердце сие полонят привязанности, его обуревают чувства. После, конечно же, за дела грешные ангелов сих постигло жесточайшее наказание. Всё ж таки своими служебными обязанностями пренебрегли. Такое не спускают. Был кровопролитный бой. Верховных ангелов-бунтарей пленили, потому как тех, в ком ранее было столько света, сложно вот так в раз изничтожить. Прочих же истребили. Никто не ведал наверняка, где теперь осуждённые на муку и заточенье зачинщики всего этого безобразия коротают дни свои чёрные. Хотя ходили легенды…

В общем, от Стражей почти что ничего и никого не осталось. Нефилимов так же пытались извести. И многих извели. Почти всех. Небеса сочли их скверною. Воины Люциферовы, а ныне демоны – отступниками и предателями. Но кое-кто уцелел. Жалкая горстка. И тем не менее. Несмотря на то, что потомков Семьязы и Азазелевых вырезали особенно тщательно, под корень, чтобы их кровь не проросла в века совместно с их силою, так случилось, что Торэм оказался в одном из сих древних родов. Спустя многое множество поколений. Теперь-то, давным-давно зная всю эту присказку и наспех прокручивая в голове событийный ряд, он иначе взглянул на собственное убийство. Торэм-то полагал, его убили за его изобретения, дабы украсть наработки: ведь так оно в последствие и случилось. Но оказалось всё куда глубже уходит корнями в историю. И стократ трагичней.

«Ты ведь перерожденец, юноша, верно я говорю?» – уточнил Шэт, не сводя сочувствующего взгляда с совершенно потерянного собеседника.

Торэм же вспоминал, как ошеломлённо, почти испуганно демон, впервые проявивший его печать тогда, на Пустоши, смотрел на великого губернатора. Ещё бы, – про себя подумал Торэм. – Марбасу б прирезать меня на месте. А лучше дать тем тварям завершить обед и наскоро растащить свою раненую добычу на куски. А он…

«Эй, любезный!» – зверодемон красноречиво помахал рукой перед лицом Торэма, для чего ему пришлось чуть ли не на носочки встать.

Торэм очнулся, мотнув головой, и рассеянно отозвался: «А? Что? Да, я.. второрождённый…»

«Статься может, последним потомком его на Земле был, – с какой-то странной грустью заметил ему Шэт. – Крови своей не оставил в роду земном, как я могу то понимать?»

Торэм внезапно смутился. Да, он.. так и не женился, не сбылось. И детей у него не было. Слишком увлечён был своей работой – какая уж тут семья, когда ты в бюро с утра до ночи, да ещё и в ночь иногда? За окном вовсю грохочет салют, а ты в свой черёд завершаешь чертёж, сетуя на весь этот никчемный шум вокруг такой ерундовины, как Новый Год.

«За то тебе и наказание, – зверодемон с усмешкой кивнул на хвост за спиной собеседника. – Что кровь не уберёг, не передал в будущность».

Торэм задумчиво поглядел на заострённый с одной стороны, как наконечник стрелы, кончик собственного хвоста, нервно помахивая им. У самого же Шэта, несмотря на неприглядность его облика в целом, хвоста не было. У одноглазого тоже. А вообще у очага много притулилось таких же.. дефектных, – вскользь приценился Торэм, окинув взглядом толпу собравшихся. Сперва они живо таращились на вновь прибывших, но после того, как одноглазый на них шикнул, все занялись своими делами так, будто им вообще это безразлично.

«Ты на них не гляди, они худого не сделают, – будто прочтя замешательство напополам с опасением в лице Торэма, объявил Шэт. Да и секретов у нас нет. Пропащие все как один». И он насмешливо оскалился: «Только такие сюда и попадают».

Морок, хоть и, к его великому сожаленью, не понимал половину, суть беседы всё же ухватил. Ему было очень интересно послушать об ангелах да о делах их. Тема давно и живо волновала его. Так что россказни эти лишними не будут, – рассудил он, жадно ловя каждое слово и с любопытством поглядывая на своего компаньона. На него самого же вниманья обращали непочтительно мало. Что не могло не радовать. Лучше побыть в тени. Гвоздь программы в сегодняшнем эфире – Торэм. И его родословная.

«Семьяза, знаешь ли, тоже был вот таким-то высоким и плечистым, – с налётом меланхолии проговорил вдруг Шэт. – Только осанка у него была царская. Да и ты не сутулься, разверни плечи, ну же!»

Торэм нехотя выпрямился и, спохватившись, проговорил: «А ты знал его?»

«А то, конечно», – кивнул Шэт. И отрешённо поглядел на костёр, обогревавший грот.

«Так ведь.. это ещё.. это когда было… – забормотал Торэм, снова по укоренившейся дурной привычке чуть сгорбившись, притом судорожно обвив ногу хвостом. – Там ведь.. да только.. Перворожденные… Это ведь…»

Торэм в смятении поглядел на своего увечного собеседника. На бывшего ангела он не походил и вовсе. Но…

Торэм непроизвольно чуть вытянул шею и склонил голову вбок, слушая. И вдруг уловил крохотную сбивку ритма, еле уловимую фальшь в звучании.

«Ну, смотри-ка, слушать умеешь как надобно, – Шэт ухмыльнулся. – Уже не пусто. Хоть и не густо».

«А ты тоже, получается… – со всё нарастающей неловкостью заговорил Торэм. – То есть.. вы… переменили.. звучание?»

«Ты уж на вы не изволь, – хмыкнул зверодемон. – Мы не гордые. Да, умею звучанье менять. И тот, кто твои раны врачевал, тоже, видно, мастак был в сём искусстве».

Торэм припомнил, что, когда его, всего изглоданного пустынниками (так звали тех тварей, что напали на него) лечили, приезжал из столицы знахарь. Никого не пущал. И что-то долго то ли начитывал, то ли напевал. Торэм тогда был ещё очень слаб и часто впадал в беспамятство. К нему почти никто не заходил. Только местный лекарь и знахарь из Дита. Видно, губернатор не хотел, чтобы о его находке прознали.

Торэм смутно запомнил свиту Марбаса в тот день, когда его обнаружили, разве что его помощника. Но опосля того, многих он не видал и вовсе. Куда уж сослали их, и что сделали…

«А.. погоди… – сопоставляя детали, снова обратился Торэм к Шэту, чуть запинаясь и сбиваясь в речи. – Зачем.. зачем губернатору Марбасу… Почему не убить меня сразу, как он увидел мою печать?!»

«Вот погляди-ка, – заговорил тот, терпеливо улыбнувшись. – Марбас, он кто? Перворожденный?»

«Да», – скованно кивнул Торэм, как студент на экзамене.

«Вот когда он ангелом обретался на небеси, и Семьяза тоже, были они братья. Это потом пути-дорожки-то разошлись».

Торэм сделал шаг, и прислонился спиной к холодной стене с белёсыми как жилы, вкраплениями.

«Пойдём, пойдём, юноша, – понимающе хмыкнув, предложил вдруг зверодемон, по-отечески похлопав Торэма по плечу. – Выпьем немного. Друга возьми, коль желаешь. Он тоже у тебя знамо интересный, хоть и не из наших, оно видно. Но с ним потом. Сперва с тобой».

«Присоединяйся, твоя находка», – кивнул Шэт одноглазому, обменявшись с ним многозначительными ухмылками. И вся процессия, чрез почтительно расступавшуюся толпу, потянулась к общему костру – очагу.

Глава 22. Холодные небеса.

«..Мы приходим из ниоткуда. Чтобы быть, нам нужно рождаться заново всякий миг. Ведь время – это кванты. Импульсы. Удары сердца.

..Мы приходим из ниоткуда. Мы становимся ими. Они становятся нами. Исчезая и появляясь непрерывно, мелькая в танцующих отсветах пламени на чёрной стене. Когда верх и низ меняются местами, отворяются врата к древней, как сам мир, Истине. Правила этой игры незыблемы, хоть и писаны вилами по воде. Хочешь, я расскажу тебе старую сказку про Вечность на новый лад?»

Я пошевелился, пытаясь стряхнуть мучительное оцепенение.

«..Мы – саламандры, что пляшут в огне. И всё, до чего дотрагиваются их пылающие персты, сгорая, становится пламенем, и только легчайшие хлопья пепла воспаряют к небесам в потоках горячего воздуха. Хочешь, летим со мной. Нас подхватят ветра и остудят. А после того мы хладным прахом падём на землю, но неизменно очнёмся вновь в жарких объятьях огня. Ибо огонь тот неугасим. Он живёт от веку в нашей холодной крови. Тот же огонь, что некогда затеплил первые звёзды. Слушай мой голос. Я есть твой собственный бесконечно свершающийся выбор…»

Голос.. голос говорящего был таким до странного знакомым, но я его не узнавал. Казалось, он расщеплён на множество нитей, тысячи звуков, и все они сплетаются воедино, отражаются друг в друге эхом. Всё равно что разговаривать с самим же собой из тысячи альтернативных реальностей разом.

Я открыл глаза, не узнавая обстановки, не помня последних событий и даже того, кто я есть. Так бывает, когда тебя рывком вытряхивают из глубокого сна. Прямиком в распростёртую ледяной прорубью действительность. Сырую, холодную. Какую-то чужую. А то, что казалось миг назад вполне себе связным в границах сновидения, даже и важным, превращается в несусветный бред и полную околесицу.

Собравшись, я закрыл и снова, приложив некоторое усилие, открыл глаза. Над головой в потёмках виднелись покорёженные балки и облезлые стены верхнего этажа заброшенного здания. По источенной ржавчиной стальной перемычке пробежала вёрткая тень и скрылась. Я даже не понял, что это или кто. Хотя оно было и не важно. Память вернулась ко мне. В полном своём объёме.

Неужели всё это случилось взаправду? Обитель, ангелы, Паутина.. пепел и Пустота. А ещё голос. Казалось, мой собственный, но говорил им кто-то другой, вкладывая в сумбурные образы пугающие до дрожи смыслы. Собрать из всего этого нагромождения вразумительную картину не получалось хоть ты тресни: видно, составлять витражи – это не моё – тут образование нужно соответствующее и художественный вкус. Проблемы были у меня и с тем, и с этим. Хотя на вкус-то вроде жаловаться не приходилось, ну разве что очень своеобразный он был. Я почему-то опять не по случаю вспомнил букеты, что составлял в том цветочном ларьке. Как будто в другой жизни и вовсе. Зима. И Хлоя. От этих умиротворяющих воспоминаний делалось грустно. Теперь цветами разве что могильный венок украшать.

Совершив над собой ещё одно неимоверное усилие, я уселся на трухлявом полу, оглядевшись по сторонам. Возле полуразрушенного старинного камина сидел Михаил, откинувшись спиной на грязную плитку. Я тихонько позвал его, и он к моему величайшему облегченью открыл глаза. Такие светлые даже в густой темноте. Ну, мы хотя бы живы. И то ладно. Выбрались. Каким-то чудом опять: кто б ещё вынырнул с таких-то глубин?

Крыла за спиной нефилима сейчас отсутствовали, что делало его таким хрупким и таким человечным. Только огромная усталость во взгляде и неохватная тоска выдавали породу. Я тоже чувствовал себя выжатым и прекрасно его понимал. Мне мерещилось даже, в моей собственной груди всё выгорело дотла, и теперь только лишь легчайший пепел рваными серебринками невесомо парит в звонком космическом вакууме.

«Паутина… Обитель… ты это видел?» – зачем-то спросил я у Мигеля. Он молча кивнул.

Какой ужас, – про себя подумал я. И обернулся. На грязном вышарканном, местами прогнившем паркете чуть поодаль тоже кто-то лежал. Только в отличие от нас не двигался. Я поднялся, медленно и неуклюже поковыляв туда. Собрат-ангел как-никак. Пускай сугубо номинально, а всё-таки. И тут мне почудилось, я задел ногой что-то холодное в щепе, рассыпанной по полу, и оно, звякнув провалилось куда-то вниз меж плесневелых досок. Битая стекляшка, наверное, – подумал я, не придав тому большого значения. – Хрустящих осколков от выбитых окон и брошенных бутылок тут хватало.

И вот я остановился, глядя в открытые глаза, выцветшие и неживые. Тишина. Что-то в ней было не то, хотя сразу не скажешь… И тут я понял: сердце, сердце не бьётся! Вот что было не так. В неподвижных зрачках же, чудилось, замерло само время: словно старик Хронос уснул, ненароком выпустив из цепких пальцев искрящуюся нить, что безвольно поникла и замерла отблеском на остановившемся веретене, посверкивающей льдинками радугой.

Я понуро отвёл глаза. Зря мы туда полезли, в чужие тайны да в чужие тайники! Ну, надо заметить, все «гениальные» задумки Азраила по традиции исключительно плохо заканчивались. Мысль о том, что ну хоть в Шеол нас теперь не сошлют, отчего-то нимало не радовала. С Аваддоном не познакомимся, так всё ещё велик шанс быть разобранными на винтики и запчасти. Тоже такая себе перспектива свободного досуга. Обратно к Паутине мне не хотелось. И видеть толпу мертвецов тоже: очень уж зрелище удручающее, рассудком бы не повредиться.

Внезапно мне показалось, я слышу невесть откуда льющийся звук, тихий и печальный. Будто пел кто-то, только место и время для песен было неподходящее, разве что заупокойную литургию по усопшим служить. И вдруг еле уловимый удар, ещё один. Я обернулся. Мастер закрыл глаза, снова открыл – теперь к ним вернулся их прежний цвет. Колдун тем временем сел, задумчиво оглядевшись по сторонам, будто что-то искал на грязном замусоренном полу. Надо сказать, если мы с Михаилом выглядели как два бойца, только что получившие контузию, он такого впечатления не производил. И тут я вспомнил про обломок кинжала, нервно пошарив взглядом возле ног на всякий случай. Однако разнесчастного лезвия нигде не было видно. Только под полом что-то зашуршало, то ли мышь, то ли крыса, а то ли нечисть какая – в таком раздрае и не разберёшь.

Мастер, как мне показалось, с некоторой досадой вздохнул и поднялся на ноги.

Только сейчас я заметил, как истрёпана его одежда – будто изрезана чем-то тонким и острым. Сложно было вообразить, что это. Леска, стальная проволока… И тут до меня дошло: Паутина! А чуть погодя на белых рукавах и на воротнике стали проступать бурые пятна, точно кровь прежде того была заморожена, и вот наконец возобновив свой прерванный было бег по сосудам, оттаяла. Но зрелище вышло жутким. Порезов не было разве что на лице, однако правая рука и грудь колдуна были серьёзно рассечены. Я почему-то вспомнил иконописные изображения ангелов, не имеющих никакой телесности, кроме ликов своих святых. Да крыл, сии лики обрамлявших. Не знаю, как это могло быть связано с нашей ситуацией, но именно лицо бывшего ангела Паутина пощадила, не изувечила.

Кровь быстро пропитывала ткань. На миг Мастер замер, прикрыв глаза.

«Уходите, пока есть возможность», – тихо проговорил Михаил, так, что я вздрогнул – я даже не слышал, как он ко мне подошёл. А ведь и правда, что-то я совсем не в кондиции, раз сам не сообразил.

Давай, балда неощипанная, драпаем, – как-то совсем замученно выговорил вдруг Азраил, молчавший до этого как партизан. Я сообразил, что ему похоже куда хуже, чем мне. Реагировать пришлось быстро: секунда – собрались. До окна не успеем. А вот…

Я резко рванул вбок: просто прыгнул с размаху и пробил гнилой пол – бетон там давно осыпался, а дерево истлело так, что при должном усилии проломить доски – не велико дело. По спине и по затылку тотчас будто калёным железом прошлись, кнутом с утяжелителем. Будь мои перья на голове и действительно перьями, так полетели бы в разные стороны как из вспоротой подушки, которой наподдали ногой. Словом, очень неприятные ощущения. Засыпанный мусором, я грохнулся в хитросплетенья подвальных коммуникаций и тотчас торопливо нырнул под ржавые трубы. Вариантов особо не было, и я тихонечко пополз. Хорошо, что тут было темно, хоть глаз выколи. Ещё один плюс, что нас всех так вымотало, дай-то силы на ногах устоять! Мастеру тоже досталось, ещё и не в последнюю очередь, по всему судя. Видно, не хотела его отпускать Паутина. А он всё же коим-то невероятным образом высвободился. И не вообразить, как – фантазии не хватало!

Давай, дурья башка, по-тараканьи лапками перебирай и не шебарши сильно! – раздавал непрошенные советы Азраил. Ну хоть немного оживился, поучая меня.

Вот так, шур-шур, шустрей, гулькин хвост, полы тельцем подметай! Пока за шкварник не схватили! – подначивал он. – Или тапком не прихлопнули!

Я терпеливо полз, выслушивая все эти наущенья, пока не упёрся в стену. Огляделся. Слева обнаружилась дверь. Всё так же украдкой я добрался до неё, просунув руку в широкий зазор и одним ударом раскурочил и без того еле живой заржавленный замок с обратной стороны. Дверь скрипнула, я высунулся наружу – вверх с цокольного этажа вели щербатые бетонные ступеньки, засыпанные сором и стеклом. Стараясь двигаться максимально тихо, я прошагал по ним, тотчас скрывшись в зарослях кустов. Ладно, ночь, можно и затаиться.

«Темнота – друг молодёжи! В темноте не видно рожи!» – на удивление воодушевлённо проскандировал Азраил и расхохотался. Сам пошутил, как говорится, самому и смешно до колик – чисто в его духе. Мне же проламываться сквозь колючки не слишком-то нравилось. Но иные варианты, увы, тоже не вдохновляли. Ощерившийся кустарник меня, конечно, не ранил, и всё-таки вызывал довольно неуютные чувства. Почему-то мерещилось, ветки хотят непременно прорасти сквозь кожу: стоит только дать слабину, и они поднимут тебя, как солдаты на штыки, пробуравив внутренность, неумолимо стремясь к зыбкому свету, заповеданному им холодными небесами.

Глава 23. Терновник.

Пока балда шарохался по кустам, ломая ветки, точно стадо пьяных бизонов, каким-то чудом не выдав при этом себя (хотя, может, нашим братишкам и не до него было вовсе), мне всё время казалось, за нами кто-то следит. Я и принюхивался, и прислушивался, арендуя часть спектра восприятия гульки. Тот судорожно пригибался к земле, но так и не мог выявить соглядатая. Мастер бы, ни один, ни второй, так вести себя б не стали. Я либо б уже лежал плашмя на лабораторном столе, педантичненько выпотрошенный вплоть до хребтины, либо горячо жал руку ангелу Бездны. И лично раскланивался.

«Азраил, с кем мы там говорили?» – внезапно осмелев, поинтересовался дурья башка.

В смысле с кем? – сделал я вид, что не понимаю, куда это он клонит.

«Не прикидывайся, пожалуйста: ты там тоже был!» – полушёпотом возмутился он.

Нигде я не был, – огрызнулся я. – У тебя просто вон шарики за ролики уже закатились, индеец, на твоём перьевом заводике. Может, вши в оперенье завелись? Вот и в башку заползли через уши: надо это, гигиену проводить, короче, наголо обрить тебя, чтобы гнид вытравить!

Балда возмущённо выдохнул. Но отступать не собирался – на редкость упрямый идиот!

«Она говорила…»

Что ещё за она? – снова играя на дурака, язвительно переспросил я. – Шальные фантазии одолевают без удержу?

«Она говорила, что мир – есть ошибка. Что Бытие – это страдание. Она обещала всё исправить».

А ты и уши-то развесил, слушая невесть кого! – уже начал злиться на него я за тупое упорство. – Базар чей-то в пепельнице среди окурков услыхал и сразу давай всему верить!

«Ага! – торжественно и излишне громко воскликнул гулькин хвост, тотчас зажав себе рот рукой. – Я ничего не говорил тебе сейчас про пепел! Ну?!»

Подловил, сучёныш, – раздражённо фыркнул я.

«Ты сказал, она – Пустота. Но как такое возможно?»

Она – Тиамат, – через зубы процедил я без особого желанья. – Она – Пустота. Она – Вечные Океаны и чёрный ветер.

«Но.. говорить с ней…»

..невозможно, да, – продолжил мысль я. – Вроде бы. Но вот, знаешь, есть такое мнение, что Девятый.. всё ж таки говорил. Нашёл способ. Он – тварина излишне сообразительная и пронырливая. Да и Архангел ведь, а не рядовой клерк в дешёвой конторе!

Гулька испуганно затих. Даже ветками шуршать перестал, мигом схоронившись под кустом. Ему стало по-настоящему страшно. Да и мне отнюдь не радужно. Тема паршивая. Это правда.

«А что, если Он её послушал?» – испуганным шёпотом пробормотал балда.

Ну раз пока расписной да в фонариках пиздец всему не настал, – глубокомысленно заметил я. – То, стало быть, не послушал. Или…

«Что или?» – нервно поторопил меня с ответом дурья башка.

Или.. да к чёрту, – зло шикнул я на него. – Всё, забудь! Ладно, Он! Но хер знает, как Тиамат с нами заговорила – вот где нежданчик. Но, думаю, больше не повторится. Не должно.

«Если ты не полезешь опять шерудить по всяким тёмным закоулкам! – недовольно заметил мне балда. – Чуть там и не остались все, с этой Паутиной разнесчастной, среди мёртвых ангелов!»

Бля, но не остались же! – рассердился я на доставучего дурня. – А чё вот ты лично мог предложить? Я нас спас, уж как сумел! Все живы, да ведь? Ты что ли шибко хотел Шеол поглядеть? Пофотографироваться? Селфануть с Аваддоном? Я тебе так скажу – нахер надо! Я там сычевать не собираюсь, в дыре этой опаскудевшей! У меня здесь дела!

«Знаю я твои дела», – с некоторой досадливостью в голосе высказал мне индеец.

А если знаешь, тогда заткнись! И сиди тихо! – рявкнул я на него. – До утра зашкеримся, а там видно будет.

На полминуты примерно пернатый перестал чирикать и меня бесить. А потом снова подал голос: «Ты помнишь.. вот Архангел.. в крови… Я ведь видел это уже. В воспоминаниях Мигеля, когда Модгуд брала свой откуп. Там, на Золотом Мосту. А потом... он взял атхам.. тот самый, да только он был целый кинжал, не осколок! Михаил! И.. убил им Архивариуса…»

Несмотря на рванину реплик, я балду понял. А ничё он осведомлён! Охренеть можно.

Ты чё молчал-то столько времени, а, пичужка? – укорил его я. Ну не дурак ли? Как есть!

«Я.. забыл.. а теперь.. после того, как она.. Тиамат.. говорила со мной, вспомнил», – растерянно оправдывался придурь.

Забыл! – язвительно передразнил его я. – Альцгеймер нах, подкрался откуда не ждали и хлобысь в лобешник – да и умишко вон!

«Азраил, – вдруг переменив тон, настороженно проговорил дурья башка. – Мне кажется, мы не одни тут».

Да походу не кажется, – вновь пытаясь ухватить зыбкое ощущенье, вслушался я в ломкую, напоённую вкрадчивыми ароматами ночную тишь.

И тут кто-то опустил тяжёлую длань нам на затылок. Перед глазами всё закружилось, словно пространство затягивало в скрытую за горизонтом событий воронку, сминая очертания предметов и разматывая их в причудливые спирали. И вдруг чей-то шуршащий, как саван, голос заговорил так, будто рассказывает странную щемящую душу сказку.

…

То, что выдал мне двойник про Тиамат… Я, конечно же, был в курсе, что да как, но одно дело – теория, а другое.. говорить с ней, с изначальною Пустотой. Хаосом, что миры омывает. Это немыслимое сопоставление! Вот муравей и.. Сириус! Да чего там! Галактика Андромеда хотя бы и инфузория, можно туфелька, а можно и какая иная! Как им общаться?! О чём?! Они отстоят друг от друга на порядки! Немыслимо! Невозможно! Даже для Архангела недостижимо ни в коем разе!

Но надивиться вдоволь этому ужасу я не успел. У нас, так виделось, выдался день аудиенций. Ещё каких. Что-то тяжёлое примяло перья на затылке, пронизало своим холодом мой холод. И я услышал странное: только его я и слышал в этот бесконечно длинный день, точнее, ночь. Ещё и видел. Наказание какое-то для рассудка.

А голос вещал так напевно, так жутко и сладостно: «Когда хладные в неге своей высокие небеса оплачут дождями последний вздох, утекающей прочь по Радуге... Когда в распахнутое настежь чрево земли чьи-то чужие равнодушные руки опустят заколоченный гроб... Когда через кожу тех, кто так щедро дарил пёстрые букеты дивных мгновений, начнут прорастать цветы... Тогда и только тогда явит себя истинная цена жизни. И неоспоримая подлинность смерти, как величайшего из видов любви».

Пред моим размытым взором стаями чаек вдруг начали проноситься полупрозрачные картины, обжигавшие до боли, подобно просвечивающим телам ядовитых медуз, безобидных с виду, но причиняющих мучительное страдание беззлобно и ненароком. И я вдруг почувствовал настоящее так, как никогда прежде: будто только в это вот самое мгновение осознал, что значит присутствовать в «здесь» и «сейчас», растворившись в текущем моменте, как единственно возможной реальности, упредительно скрытой меж миражей. А потом…

Надменные небеса, недоступно, неприступно высокие и пристально всматриваются в подслеповатый от дымки мир. Ледяной дождь низвергается на землю каскадами монотонно бьющих по лицу капель. Но я и двинуться не могу. Только что глядеть в это небо, не в силах закрыть глаза. Меня.. приподнимают так, будто неудобную громоздкую вещь. Шорох полиэтилена. Внутри чёрного пакета душно и темно. Движения грубы и резковаты. Меня куда-то уносят. Но я не вижу, кто. Не знаю, зачем. Только чувствую небрежность всякого касанья. А перед глазами стоит всё то же заплаканное небо.

..Кажущаяся нескончаемой череда угрюмых коридоров в просвете чуть надорванного мешка, скрежет каталки, люминесцентные лампы, неуютный металлический стол. Гулкое и зябкое ложе, на котором едва ли можно устроиться комфортно. Дрожащий свет, стекающий прямо в глаза, которые я не в силах закрыть. Бесконечные потоки зыбкого света, колючего, как песок, то ещё мучение! Мнится, вот-вот и он переполнит меня до краёв: ещё немного, и я сам расплещусь этим светом по холодной стальной поверхности. Рассыплюсь на искривлённые отблески, блуждающие по старому моргу, навечно заплутавшие в его хмурых коридорах меж немногословных сумерек, робко жмущихся по углам.

Хищный блеск скальпеля. Но я не чувствую боли. Я вообще ничего не ощущаю. От этого так пусто, легко. И так страшно.

Холодильник. Тесный. Тёмный. Снова стол. Жёсткие щёточки скользят по лицу.

..Ящик выполнен в форме вытянутого шестигранника и обит снаружи чёрным бархатом, а внутри.. внутри я, лежу тихо и неподвижно, не мигая, и смотрю в потолок. Тело не слушается. Только что запах цветов. Такой резкий и излишне сладкий бьёт в нос. Лилии. Так пахнут лилии, наподобие той, что… О, этот запах… кажется, он парит вокруг меня миллиардами крошечных соцветий, рассыпающихся на лепестки и собирающихся снова. Как я могу смутно догадываться по отброшенным на стены теням, меня окружают какие-то люди. Но их самих я не вижу. А они.. они, в свою очередь, вот точно так же не видят меня, удовольствовавшись лишь моей скованной неподвижностью неразговорчивой тенью. Словно мы друг для друга – призраки, живущие в смежных мирах, едва-едва ощущающие присутствие друг друга. Бесконечно близкие и далёкие одновременно.

..Шёлковые ленты, венки и музыка. Тяжёлая непонятная музыка, давящая на психику, и вообще порядком портящая и без того неважное настроение. Она звучит так, будто каменной плитой хочет прижать душу к земле как можно плотнее и не выпустить из тисков скорби и плача в каждом надрывном, как стон, аккорде. Оставить навеки вечные возле этих лент и вытянутых в форме слезы венков. Засыпать умирающими цветами, задушить их приторным ароматом, который становится просто невыносимым. Хочется кричать. От этого запаха. От этих звуков. От согбенных теней вокруг. Но я нем.

..Тяжёлые шаги чьих-то ног, а после седое небо. Я взираю на него холодно и бесстрастно, равно как и оно смотрит на меня, медленно осыпаясь пеплом сизых туч на моё равнодушное лицо, и проходя сквозь. Чьи-то руки несут моё тело, мирно покоящееся меж сколоченных досок и бархата. Я наблюдаю за тучами. Я будто плыву по воздуху. Я – уже почти ветер. Ещё немного, и я вспорхну пушинкой и унесусь к этим выстуженным ветрами юдолям в предвкушении надвигающейся грозы – и ничто меня не удержит. Но мне всё равно. Сильнее огня самой жгучей страсти, прекраснее звучания хорала ангельских голосов, глубже непроглядно-тёмного омута, тише самой тишины – совершенный покой.

..Лёгкий стук. Меня опускают на землю. Но небеса не становятся дальше, напротив, они будто приблизились, склонились надо мною, полные слёз. Но я-то знаю, что им всё равно. Это просто грядущий дождь. В нём нет ни радости, ни тоски.

..Деревянная крышка. Переливы бархата пробегают волнами по её внутренней поверхности, озарённой последним лучом света извне. Мерные удары молотка подобны стуку сердца. Такого спокойного. И безразличного. Холодного сердца покинутого мира, в котором меня уже нет. Острия небрежно забиваемых гвоздей, отчего-то оказавшихся чрезмерно длинными, кое-где царапают кожу. Однако мне вовсе не больно.

..Движение куда-то вниз. Вглубь. Удар оземь. Шорох глинозёма по крышке сверху, каменистое похрустывание песчаника. Моё небо уже здесь, внутри заколоченного дощатого ящика. Оно смотрит на меня отовсюду. Я сам – небо.

..Как быстро тают стенки моей усыпальницы, как стремительно их пожирают черви и раздвигают ветвистые корневища растений. Под моей спиной распластал гибкие корни тёрн. Его спешащие к свету побеги вгрызаются в равнодушную плоть словно бур, медленно разрывая колючими ветками мою молчаливую грудь точь-в-точь как мягкую вату. Прорастая сквозь кожу, что сделалась тоньше пергамента. У терновника есть цель, оправдывающая его. Он желает увидеть Солнце. Я же нимало ему не мешаю, позволяя колючим побегам проходить сквозь грудную клетку и мои неподвижные онемевшие руки. Я сам – терновник. И выплеснутое через край небо. И гомонящие на все голоса ветра. И сырая с привкусом плесени почва. И черви, сожравшие гнилые доски. Я – всё и вся. И скоро распущусь белоснежными цветами дикой сливы, укрытыми в объятиях сочной зелени и острых шипов. А потом увяну. Осыплюсь скорченными иссохшими лепестками и возвращусь в эту же самую землю, фантомным эхом аромата опавших соцветий запросто достигая небес.

Ведь я – ветер. Ветер, который везде и нигде. Зерцало Вечности, ловящее ломкие отражения.

Я – солнечный зайчик, легкомысленно скользнувший над Пустотой и растаявший в её неподдельной неизмеримой ни одним мерилом бесконечности.

И я люблю тебя..

..моё безграничное, безраздельное и безразличное Настоящее. Люблю.. в твой и мой единственный миг. Ведь человечность – она не только в жизни. Но не менее того – в смерти. Я так хотел быть как они когда-то. Жить и умирать. Но ангелам того не дано. И вот мне чудом довелось испытать.

А потом.. когда образы померкли.. я снова увидел тёмную кровь на чёрном полу. Белые, как ледники Эвереста, руки. А на губах.. едва заметная за пологом растрёпанных волос усмешка. Смерть – всего лишь крупицы, крохотные капельки того великого покоя, что разлит за границей миров. А Пустота – это целый его океан. Горький, бездонный, неподвижный. Архангел зачерпнул его ладонью и выпил. Он хотел говорить с Тиамат, но как иначе это устроить? Пустота времени не приемлет. Только миг. Один миг должен был уместить всё. Тот, в котором ты есть. И в котором тебя уже нет. Он нашёл разгадку. Он всегда находил то, что искал.

…

Очнувшись от жуткой грёзы, где меня совсем по-людски похоронили, я схватился за горло, судорожно дыша. Хотя дышать мне было в общем-то и не нужно. А дыханье-то спёрло. Так это было жутко, но и совместно с тем прекрасно. Великое искусство бытия – в его бренности. Однако самое пугающее, что слишком всё было взаправду, слишком всё было всерьёз. Что это за измывательство такое?! Я ещё от предыдущего рандеву не отошёл, когда со мной пыталась говорить Тиамат. Только у Пустоты нет слов, нет голоса. Потому она взяла мой. А сейчас…

Напротив замерла высокая статная тень. Покровы траурных вуалей окутывали её сверху донизу, даже лица видно не было – его тоже скрывала чёрная ткань. Я не сразу узнал её. Слишком много потрясений. Будто все сговорились в раз свести меня с ума!

Марана.

«Ты обещался вернуть мне моё зеркало», – шуршащим мертвенным голосом напомнила мне Богиня. А ведь и правда. Обещал. Только не я. А Азраил. Надеюсь, он тоже пережил весь этот кошмар с захоронением. Да уж, божества, вроде Безликой, не любят быть голословными.

«Я…» – подбирая хоть мало-мальски весомые аргументы в свою защиту и не находя их, попытался ответить я, ведь негоже пред Богиней, которой ты задолжал, отмалчиваться. И тут попомнил, что Азраил обещал воротить не только зеркало, которым Полина тогда явила Морока воочию его маменьке, чтобы та его сцапала. Двойник побожился, что сам явится в Навье Царство, Маране-Смерти на поклон. А это гораздо хуже.

«Я его верну…» – наконец досказал я никак не дававшуюся мне фразу. Даже не видя лица собеседницы, я понял, что она усмехнулась.

«Ты должен мне поболе», – хищно добавила Безликая.

«Да, я…» – я как-то сразу растерялся.

«Но, ежели вернёшь украденный у меня ключ – так и быть: прощу тебе часть твоего долга».

Это плохо. Всё очень нехорошо. Хотя.. ну ключ. Он ведь довольно долго в Нави хранился, – подумал я. – И, по крайней мере, там от него никому не было никакого вреда! Может, не такая уж это гиблая идея? – засомневался вдруг я, будто ищу оправданье собственному малодушию. – Да, вернуть его стоило б. Хотя затея мало осуществимая на практике. А что у нас вообще было осуществимо на практике из того, что на этой вот самой практике потом взяло, да и осуществилось вопреки всему и вся?

«Я попытаюсь», – почти жалобно выговорил я.

Марана меня ответом не удостоила, только еле заметным жестом руки. Я понял, что сильно тянуть с этим – себе дороже. По счетам платить всё же придётся. Иначе вот так и будут меня вскрывать, отпевать да закапывать целую вечность и бесконечность. Безликая, когда того хотела, могла быть очень убедительной.

Глава 24. Третий сорт.

У костра было тесно, но всей процессии тем не менее запросто нашлось местечко. Надо сказать, очаг был исполнен в виде огромной каменной чаши, выдолбленной прямиком в породе. По сторонам от него расходились те самые белые прожилки, извиваясь по полу и стенам, только выходя из очага они окрашивались алым и от них шёл сперва жгучий жар, а потом, уходя чуть поодаль, разливалось приятное тепло. Будто сердце наполняло артерии кровью – так это выглядело со стороны. Но на выходе из грота жилы тускнели и белели – очаг был мал, до ветвистых коридоров подземелья не доставал. А сделай его больше – так нужно же чем-то топить! С этим у беспризорников-маргиналов могли возникнуть проблемы. Разжечь здесь костёр было задачей невероятной сложности – но если уж он горел, то его всеми силами старались поддерживать, иначе просто заиндевеешь в конце концов.

Торэм с Мороком уселись у лениво копошащегося в своей рытвине пламени, а Шэт и тот одноглазый расположились от них по сторонам. Любопытный здесь был огонь, какой-то другой. То он сверкал кроваво-красным, то раскалялся добела. Будто живой двигался и извивался, то приближаясь, то отстраняясь, и это при полном отсутствии ветра. Созерцанье сей неуёмной вечно голодной стихии завораживало. Морок смотрел на причудливо вьющиеся жаркие языки и оторваться не мог. Огонь, дай ему волю, пожирал всё и всех в своём первобытном неистовстве. Но утолить его голод не было под силу никому и ничему. Что-то общее у них с Мороком имелось, что-то близкое.

Демоны тем временем достали откуда-то странного вида ёмкость – это был скорее кувшин, нежели бутылка, с заострённым носиком и откидной крышкой. Стенки сосуда были полупрозрачными, по ним тонкими змейками струилась какая-то сугубо бытовая ворожба, вероятно, чтоб добавить прочности материалу или выдержать нужную температуру питья. Словом, вещь обыденная.

Шэт, привычно откинув крышку, сделал глоток и даже не поморщился, будто воду пьёт. Это, признаться вводило в заблуждение. Следующим на очереди был Торэм, который начал неловко отнекиваться – дела питейные он прямо скажем не любил, да и выходили они ему зачастую боком. Вот хотя б вспомнить тот случай в Дите, когда одна из смешливых и разговорчивых суккубов из свиты его чернейшества герцога Агареса таки уговорила Торэма немного с ней пригубить особого выдержанного винца – негоже отказываться, не каждый день такое к столу подают и не всем предлагают. Будучи от природы скромным и не желая обидеть даму, он по глупости согласился. А потом эта вот самая «дама» под шумок умыкнула у него один из редчайший иризирующих кристаллов, который Торэм оказией отыскал в Дальних Горах: до чего долгая, опасная и изматывающая экспедиция выдалась, но она того стоила! А после случился этот вот самый, будь он неладен, приём, почти сразу по возвращении из похода – Торэм даже в Ракаве побывать не успел, так бы оставил там диковинную находку – было б сохраннее. Но случилось иначе. Пускай и берёг он кристалл пуще зеницы ока, а всё одно проглядел.

В общем, привлечь к ответу воровку не удалось – не нашлось весомых доказательств её вины. Это удручало. Суккубы – те ещё вертихвостки, но хитры: умеют нередко и самый ясный ум затуманить. Если б эта бесстыдница не была подданной герцога, Марбас бы из неё душу-то вытряс – очень он не любил, когда его лучшего инженера-изобретателя обижали зазря. Но тут ситуация оказалась щекотливой весьма – напролом, хрустя чужими костями, не попрёшь. Да и не глуп был хозяин Ракава – понял, кому на самом деле камешек приглянулся. Чтобы не было скандала, дело замяли. Иногда лучше в сердцах скрипнуть зубами самому, чем дать в зубы оппоненту, который безусловно, заслужил. Губернатор знал толк в соблюденье баланса. Торэм же ещё долго ходил как в воду опущенный, ругал себя: у него были большие планы на этот кристалл – он намеревался провернуть интересный эксперимент с душами и котлом. Но не сбылось, увы. А второй такой камень поди ж поищи! Запросто и не сыщешь. С тех пор что Дит, что запах выпивки у Торэма вызывали стойкое неприятие. Столица была лукава, а Торэм – слишком честен и прямолинеен, чтобы вихлять и выгадывать себе стратегически удобное положенье в сетях бесконечных интриг этого громадного, коварного города.

Потому сейчас, чуя аромат не самого, между прочим, дурного напитка, Торэм неприязненно поморщился.

«Давай, юноша», – похлопал его по спине Шэт.

Ладно, в гостях нос от чарки поднесённой не воротят, да и отнять всё ценное у него могли и так, не изощряясь с гостеприимством. Подумав об этом, Торэм нехотя сделал глоток. Горло опалило, точно уголёк проглотил. Демон закашлялся, чуть не выронив кувшин, но Шэт ловко подхватил бутыль.

Напиток был холодный, очень. Будь он чуть теплей, проглотить это точно было б невозможно. А какой крепкий! Аж перед глазами всё поплыло. Демоны хохотнули.

«Вот же молодёжь пошла нежная!» – предосудительно покачал головой одноглазый.

«Чего ты, Ра, – вступился за бедолагу Шэт. – Юноша к таким изыскам непривычен – чай в Ракаве эдаким не потчуют, а в Дите и подавно».

У Торэма слезились глаза, но он старался не подавать виду, как его впечатлило местное гостеприимство. Кашель волевым усилием удалось подавить, и уже хорошо, не так стыдно. Хотя стыдно конечно же.

«А ты, гость заморский, угостишься?» – внимательно глядя на Морока, с налётом иронии предложил Шэт, протягивая ему кувшин.

«Э-эх, изводим добро на напраслину», – пробурчал одноглазый недовольно и вперился взглядом в пляску огня, так и сяк гарцевавшего в очаге.

Морок принял бутыль с выпивкой, не тушуясь. Он такого и не пробовал отродясь. Только кровушку тварей разных. Ну ничего. Сейчас. Немного себя изменив, так, незримо для глаз, Морок сделал уверенный глоток горючей, как бензин, настойки. А ведь настаивали на костях, этого он спутать уж не мог! И кусках кожи.

Увлечённый историей мёртвых гадов, послуживших основой сего напитка, Морок и не заметил дающей в голову крепости. А потому смело сделал и второй глоток. Украдкой утирая глаза, Торэм с искренним удивленьем следил за напарником. Полон сюрпризов, однако, подарочков на всякий вкус, просто-таки мешок Деда Мороза.

Ра, как показалось, уважительно хмыкнул, забирая кувшин из пронизанных чёрной сеточкой капилляров пальцев.

«Ну, гости дорогие, – снова взял инициативу поддержанья беседы в свои руки Шэт. –Сперва за имена поговорим, а потом и за рубин, что меч Денницы украшал в своё времечко. Крайне оно нежданно: воочию его сызнова наблюдать».

Морок едва уловимо вздрогнул: колечко он хоть и не снял, но пытался упрятать, как мог, особенно после случая в таверне.

«Я – Нехашэт, – ровно продолжил зверодемон. – А это Рáтхах», – кивнул он вслед за тем на одноглазого, тоже аки водицу хлебавшего заправское пойло.

Торэм заметно оживился, наконец справившись с непростыми последствиями приёма креплёной настойки внутрь. И поражённо уставился на одноглазого, будто слышал о нём, но и подумать не мог.

«Вы.. вы же были в Дите, я помню.. говаривали.. в гладиаторах…» – неуверенно обратился он к немного угрюмому соседу.

«Непохоже, что ты боями на арене увлекаешься, – даже не поглядев на собеседника, ухмыльнулся тот в ответ. – И ты не представился».

«Торэм, – торопливо исправился смутившийся изобретатель. – Я не увлекаюсь.. это губернатор Марбас, он да.. только для этого, наверное, в Дит и наведывается», – неловко засмеявшись в конце, досказал демон.

«Да, бывал я на арене, но, как видишь…» – Ра резко замолчал.

«Стражей туда берут лишь бы господ столичных потешить, – с некоторой неприязнью, но вкупе и хмурой грустью вклинился в разговор Шэт. – Кто из Стражей попал туда – не жилец. Ра долго держался. Потому и запомнился».

«Как же вы.. как же вас… – недоумённо и вместе с тем сочувственно пробормотал Торэм, будто ощущал личную вину за эту вопиющую несправедливость к чужой судьбе, – освободили.. или.. вы сбежали?»

«Ну, сбежать из подземелий Дита – это кому ж по силам! – мрачно хохотнул Ратхах. – Да решили, что всё со мной, кончено, – пожал он плечами. – Вот и скинули в могильник – ты же знаешь поди, не хоронят Стражей ни окрест городов, ни в них самих. Пустошь кормят. А она всё прожевать нас не может».

Торэм вздохнул. Настойка дурманила ум и от этого на душе становилось ещё тоскливее, как бы скверно с душой дела у демонов не обстояли.

«Это вы потом за судьбину посудачите, – прервал не самый приятный разговор Шэт. – И ты будь любезен назовись, коль пожаловал», – обратился он вслед за тем к отмалчивающемуся молчком Мороку.

«Морок», – с вызовом поглядел на него сын Безликой. Питьё всё ж возымело и на него некоторое действие.

«Не слыхивал, – почесал подбородок Шэт, – а вот звучишь ты.. как болото, в которое звёзды глядятся. Очень оно необычно. Будто ангел, а тело покойника – гнилое и чёрное».

Морок весь подобрался. Ему очень такое описанье не по вкусу пришлось, потому как било не в бровь, а в глаз.

«Ты перстенёк покажи – взять – не возьму. Не выйдет оно», – почти ласково, но непререкаемо потребовал Шэт.

Торэм мигом напрягся. Не выкинул бы его найдёныш какой трюк! Но Морок, пускай и нехотя, но на диво спокойно вытянул руку.

«Ишь ты как! – приценился Нехашэт, наклонившись вперёд. – Как влитое сидит и действительно».

Ра тоже скосил глаза на невидаль, нахмурившись.

«Тебе здесь быть не надобно, – заняв прежнее положенье, с той же непоругаемой выдержкой объявил Шэт. – Ад и так нефилимов не жалует и не жаловал никогда. А таких и подавно».

Морок вздрогнул, когда его, его назвали нефилимом! Это ведь наполовину ангел! То есть в половину того, чего б он воистину хотел для себя.

«Мы собирались в Ракав…» – несмело присовокупил своё словечко Торэм.

«Нет, ты туда боле не сунешься – не твоё это место», – сказал, как топором обрубил, зверодемон.

Торэм хотел возразить: ведь Ракав – не просто пристанище, ночлежка, но любимый, родной город! Там его работа, там его жизнь! Опять терять всё, что у него только-только сызнова появилось, Торэму не хотелось. Да, он этой кучке бродяг и отщепенцев искренне сочувствовал, но… Его изобретения, его смысл, его возможность приносить пользу пускай и в недрах самой Преисподней… Тяжко всем этим враз поступиться. И во имя чего? Чьей-то застарелой вражды?

«Я тебя понимаю, – примирительно проговорил Нехашэт, видя болезненную перемену в лице собеседника. – А теперь и ты меня выслушай. История известная, как мир стоит. Но повторюсь. Воины Люциферовы восстали на небеси и были низринуты. Стражи крылатыми пробыли чуть долее, до первого потопа вплоть. Да не самоуправничая, а по дозволенью Вышних они низошли наземь – славить непроизносимое имя, людей наставлять, понимать лучше тех, кто в защиту им вверен.. и многие решили на земле и остаться: небеса-то хороши, но там ещё холоднее, чем здесь. У ангелов нет и не должно быть собственных желаний. Нет выбора, как такового. А у людей есть. И Стражи хотели, чтобы у их детей тоже была свободная воля, не окованная призваньем, ненаказуемая. Воля решать самим. Даже неверно. Но самим.

А дальше… Дальше тех, кто сим руководил, пленили. Остальных всё так же низринули сюда, на самое дно бытия. Тут много работы – а кому её выполнять? Только что провинившимся – иные такую ношу на себя не взвалили б, а если б взвалили – то и возроптали б непременно, мол, за что нам? Только когда Стражи тоже тут очутились, Воины-то тем временем уже обжились, города отстроили, Столп воздвигли. Стражи, которые прежде на небеси не примкнули к ним, сразу попали все как один в список отступников да предателей. Была бойня, и без того потрёпанных вновь прибывших истребили на треть. А те, кто остался.. живут на задворках Преисподней, точно отбросы какие. Разве оно справедливо? В столицу попасть – разве что на арену, развлечь хозяев стольного града. Это даже не третий сорт граждан Ада, как те же бесы – это хуже, чем быть отребьем из самой затрапезной таверны на Гребне! А ведь мы им вровень. Мы им братья, но они в нас братьев не видят».

«А я-то ту причём?» – робко высказался Торэм. Он всё понимал, правда, из уст того же губернатора да и всех прочих его знакомцев звучало всё немного.. иначе.

Воины Люцифера-Денницы винили Стражей в том, что те не встали с ними заодно на заре времени. А реши они по-другому, на заглядываясь на туманные перспективы, что людям завещаны, то могли б и долее на небесах пребывать, все, все! Ведь у Семьязы, Азазеля и иных Стражей были за спиной истинно легионы! Пускай позже на Землю сошло их всего-то каких-то две сотни, однако и этого хватило непоправимо нарушить теченье потоков энергии – нельзя было мешать кровь небесную с кровью земной. Но глупые человеческие сердца в груди ангелов сочли иначе. За что и были стёрты в порошок вместе со своими обладателями. Те же легионы небесные, что не посмели выступить против бывших своих начальников, вступились за них, отправились прямиком в Пекло. Если Денницу как Архангела поставили править нижними мирами, то Азазеля и Семьязу, одних из величайших ангелов божьих, укрыли от взоров и людей, и демонов, в темнице, о которой никто ничего не знал. В Аду уже хватало могущественного начальства и так. Сила, подобная их силе, там была ни к чему: это ведь искушение на новый бунт.

Сейчас же Стражи оказались не у дел. Небеса сделались высоки и недоступны. Ад Воины Денницы почитали своим. А без предводителей.. всё стало и вовсе невыносимо. Их низвели почти до уровня самых жалких из бесов, чья жизнь даже и грошовой цены не имела. Их, бывших ангелов божьих.

«Ты, Торэм, – обратился к нему Нехашэт, – потомок Стража. И вот что: тут иначе ситуацию не выправить – чтобы с нами считались, нужно отыскать твоего прародителя. Это мнилось невозможно, но теперь надежда есть: кровная связь – великая сила. Потому и вырезали всех отпрысков во всех ветвях, что Семьязы, что Азазеля. Понимаешь теперь?»

Торэм, не мигая, смотрел на беззаботно вьющийся лепестками огонь. Кто-то плеснул в очаг бурой крови из небольшого чана, но вместо того, чтобы погаснуть, костёр только веселей вздыбился.

«Не станет он вам помогать», – вдруг раскатилось по гроту гулко и властно. В темноте главного коридора чернела могучая фигура, казалось, упираясь рогами в низенький потолок. В соседних ответвленьях тоже стояли хмурые воины с оружием в руках. Их было двое, самые преданные. Те, кому можно доверить такую-то тайну.

«Так и знал! – зло выругался Ра. – Фантомов на хвосте притащили! Зыбь не пустила, но указала путь-дорожку».

Все, кто был в пещере – испуганно отхлынули к дальней стене. Самих Стражей как таковых здесь было немного – раз, два и обчёлся – в основном неугодные господам второрождённые да прочие отщепенцы, не нашедшие себе места. Полубесы, бастарды, утратившие соблазнительный лоск суккубы. Так себе воинство – смести одним махом.

Только Ра и Шэт стояли, где были, не двинувшись. Они не боялись: боятся те, кому есть, что терять, даже и малое. К тому же, быть супротив братьев своих им оказалось не впервой.

Глава 25. Долг платежом красен.

Так мы и просидели под кустом до утра, вздрагивая от всякого шороха. Размышляя о том исключительно, что долг, как водится, платежом красен. А платить по счетам было решительно нечем. Что зеркало Мараны, что медальон, что сама Полина, она же Диана, находились у одного и того же человека, хотя ну как его теперь человеком звать? Да ведь не ангелом же? От ангела там.. если уж не кривить душою, осталось одно только ангельское прошлое. В остальном Мастер Андрас и самого матёрого демона перещеголял бы, пожалуй. Не зря ему имя Навь подобрала в аккурат из их числа: имя демоническое, а не ангельское и не людское. Хочешь быть посредником – принимай и не брезгуй. Какой бы ангел ещё выдержал? Для них это за наказанье. Имя – это нечто сакральное, глубинное. А когда тебя вот так нарекают…

Слышь, балдень, – перевал мои разрозненные и не шибко продуктивные думы Азраил. – А пошли к рыжему что ли наведаемся?

«В смысле?» – не сразу понял я, в чём тут шутка и где смеяться: ведь серьёзно о таком говорить двойник не мог. Но ты поди ж – говорил! Ну не соскучился же он, в самом деле?

Вот смотри, – продолжил Азраил терпеливо, уловив моё явное замешательство. – Рыжий давно на контору ишачит, на самого Мастера в том числе. Он может чё-то там знать, хоть направление там подсказать, где теперь упрятали её.. ну в смысле… Она ж в Яви! Она здесь! Не думаю, что в квартирке своей, одной или.. другой, Мастер стал бы такое сокровище держать. Тут как-то.. слишком ненадёжно.

Ага, ненадёжно – помнится, как мы еле ноги из такой вот «ненадёжной» квартиры унесли, – про себя отметил я. – А про направление – это двойник верно подметил: Мара нам его подскажет наверняка. Потом догонит, и подскажет ещё разок – ну чтобы точно не заблудились.

«И что ты намерен делать?» – вздохнув, обратился я к Азраилу, нутром чуя, что он не уймётся.

Если свезёт и вызнаем, куда податься… – начал он. – То раздадим всем сёстрам по серьгам! Безликой – зеркало с медальоном. И слово с неё возьмём – Полину не трогать! А её.. её саму…

«Только не смей говорить, что собираешься её убить и сбежать с ней куда подальше, на периферию мирозданья!» – мысленно погрозил я двойнику пальцем.

Убить? Её?! Да ты в уме ли, блять, гулька?! – разозлился он, будто я посягнул на святое. А ведь могу поспорить – именно об этом он и думал. Хоть мельком, хоть вскользь, но думал! А как иначе? Куда? Тут не спрячешься! Тут найдут! Во плоти тем более запросто, хотя столько времени её скрывать от людей и.. божеств.. это ж надо исхитриться! Мастер, конечно, профи. Слов нет.

Кароч, если других предложений нема – принято единогласно, – отрапортовал Азраил. – Завалимся к паскуднику этому курчавому и будем его пытать… Ну то есть мирно поговорим, как ты любишь, бла-бла-бла, чё-каво, ну вот это вот, лады? Чайку-коньячку? Пошли? За ним хоть не следят, как за пацаном этим твоим, оперившимся некстати! Кому рыжий нахер нужен теперь? Отходы производства!

Ну зерно логики в словах двойника было, к его чести замечу. Но не сказал бы, чтоб из этого зерна могло чего путное вырасти, кроме роскошнейшего борщевика – то есть кипы новых отборных проблем. Хотя нам и старых-то не разгрести никак.

Мы к сему моменту как раз уже выбрались из зарослей. Мы вообще где? – только сейчас озадачился я, поглядев на сонный ещё солнечный диск, завёрнутый в пухлую, лёгкую и воздушную розовую дымку, как в сахарную вату. Вроде пригород или около. Ладно, к долгим пешим прогулкам нам не привыкать. И, примерно определившись с направленьем, мы двинули в путь.

А путь был и впрямь не близок.

К моему величайшему изумлению и недовольству двойника, под вечер уже явившись, Мару мы дома не застали. Как бы чутко не прислушивался я к безмолвию его квартиры за дверью, однако признаков жизни обнаружить не удалось. Некромант не часто покидал свои четыре стены, как мне думалось, в его-то незавидном положенье. Что ему делать там, снаружи? Воздухом дышать? Едва ли. Хотя ну кто знает? Спортом, может, занялся?

Ага, литрболом – по классике, – угрюмо хохотнул двойник, намекая на то, что лишённые возможности пользовать собственную силу полукровки и впрямь становились очень нестабильны. И всякое могли отчебучить. Хотя Мара был не просто мальчишкой – и вполне мог себя контролировать. Тут я с Азраилом не согласился. Мы вышли на пожарный балкон. Отсюда хорошо просматривалась парадная, да и народ не часто заглядывал: в многоэтажке всё-таки лифт предпочтительнее пешего восхожденья к вершине мира, да ещё и с пакетами провианта, как с утяжелителями, например. Так только что и альпинистов тренировать, но едва ли их много проживало в данном ЖК.

Правда, насчёт редко заглядывают… Вот мужчина в домашней футболке привычным манером вышел покурить на наш балкон: я и не заметил стоящую в углу банку из-под зелёного горошка, оборудованную под пепельницу, ну то есть с полусодранной этикеткой и кучкой того самого пепла и хабариков от предыдущих перекуров. Я остался стоять, где и стоял, а куда мне было деваться? И многозначительно уставился вдаль. Мужчина задумчиво оглядел меня и закурил. Видно, после рабочего дня иного ему не хотелось. Просто тишины. Её я мог обеспечить. Правда, не сказать, чтоб надолго.

И тут вдруг подал голос Азраил: «Вечерок бодрый, есть вопрос», – обратился он к мужчине, небрежно опершись о перила. Тот неохотно обернулся и поглядел на него. Денёк, судя по всему, у работяги выдался ещё тот. Вот переоделся, кинул чего на зуб и покурить. А тут мы.

«Ну?» – без особого энтузиазма поторопил он.

«Закурить бы?» – беззастенчиво озвучил двойник. Я ему прямо поражался. Мастак коммуникации налаживать.

Так же без особого желания мужчина протянул ему пачку сигарет, вынутую из кармана чуть измятых домашних трико. А после столь же любезно чиркнул зажигалкой. Надо сказать, Азраил затянулся так, будто всю жизнь этим занимался, а не впервой экспериментирует. А, может, и занимался: вот кто его знает? Я бы не удивился.

«Тут, знаешь, рыжий такой живёт, сосед твой считай», – начал он прямо как будто бы издалека, выпуская дым через зубы.

«Ян что ли?» – чуть нахмурившись, переспросил мужчина. Честно говоря, я и забыл про двойственность имён: только что Михаила запросто звал то земным его именем, то Навьим. Они были сродни. Это упрощало задачу. А вот Мара для меня всегда был Марой. Потому я не сразу сообразил, что да как, зато Азраил влёт, решив, что рыжих, пожалуй, несколько штук в наличии прямо тут быть не может.

«Да, он», – по-прежнему привычным манером дымя, кивнул двойник.

«И чего?» – уточнил мужчина, задумчиво почёсывая лоб.

«Давно видел его? Чё-то дозвониться не могу, и дверь не открывает: он в порядке ваще? Живой?»

«Да живой», – пожал плечами наш собеседник, стряхивая пепел в консервную банку, предварительно повешенную за проволочку на перила.

«Угу, – покачал головой Азраил. – Это хорошо».

«Только в аварию попал, говорит: у него лицо это и руки.. того, стеклом порезало», – досказал сосед.

«Ого!» – искренне изображая участие, выдал Азраил, будто ему и впрямь дело есть.

«Может, и телефон побил», – снова пожал плечами мужчина, как бы возвращаясь к нашему вопросу о том, почему это Мара, он же Ян, не берёт трубку.

Двойник кивнул и уставился на медленно окрашивающийся лиловым город.

«Ты если к нему – то и не застать можешь сегодня, – внезапно проникнувшись беседой, заключил мужчина. – Он дома редко ночует, бывает иногда, конечно».

«Ну это я знаю, – отмахнулся Азраил, сбивая пепел о край банки. – Да вдруг? Давно не виделись».

«А-а, – протянул сосед, туша окурок. – Ну жди». И вышел с балкона.

Уже кое-что, – выпустив вожжи, удовлетворённо констатировал двойник. Я закашлялся и мигом потушил сигарету.

Это он раньше, мерзавец, дома не ночевал – работа, понимаешь ли. Вахта. А сейчас поди припрётся! В общем, поглядим, – утвердил своё решенье Азраил.

Идея мне не нравилась. Я не находил её полезной. Но спорить не стал. Мы гляделись во всё больше уходившие в густую синь сумерки, а они гляделись в нас. Как в зеркало.

Надо сказать, Азраил оказался прав. Мара и действительно заявился. Но гораздо позже.

Та-ак, – увидев, как он выходит из машины, растёр руки двойник. А Мара тем временем открыл соседнюю дверцу, и любезно помог из неё выбраться девушке. Она явно нетвёрдо стояла на ногах. Это было видно даже отсюда.

Ах ты ж шельмец! По бабам, значит, решил прошвырнуться? – мнилось, взаправду морализаторствуя, выдал Азраил. – Ну мы тебе ща досуг поправим! Нечего тут прелюбодеяньями заниматься, когда у нас делов вагон нафигачено!

«Это у тебя делов», – одёрнул его я.

Цыц, чирикалка! – прикрикнул на меня Азраил. – Давай пошли!

Я вздохнул, но подчинился. Отселить бы его. В самом деле. Что за жизнь такая, коммунальная?

Крамольные мысли вон! – решительно пресёк мой излишне явный посыл двойник. – Я тебе расселю! Я те дам! У нас коммунизм, гульчатай! Так что не артачься тут: все квадратные метры на душу поделены! За светлое будущее!

«Я и не артачусь», – вздохнул я. Тем временем скрипнул лифт. И чуть погодя к дверям квартиры подошли двое.

Глава 26. Плечом к плечу.

Несомненно, Торэм оказался в крайне незавидном положенье: с одной стороны, какие-то бродяги да пара бунтарей, которых он едва знал, но которые, по их же словам, знали его, точнее его далёкого предка. А с другой стороны, господин губернатор, который столько для него сделал! Спас жизнь – это раз, не дав сгинуть на Пустоши. Подарил ему его новый дом и возможность делать то, к чему он имел склонность более всего – изобретать. Творить. Применять на практике и видеть, как труд твой приносит плоды, как он ценен! Это ли не счастье?

Торэм сделал шаг вперёд, в то время большая часть здешних обитателей пугливо жалась к стене за очагом. Их можно было понять: Марбас, сам губернатор Ракава, да в здешних трущобах! Уже его одного хватило б, чтобы всех тут пустить прахом по ветру. А с ним ещё двое помощников. Одним из них был Нэман, тот самый демон, который проявил печать Торэма в первый раз. Высокий, худой, весь завёрнутый в чёрное, он чем-то здорово смахивал на ниндзя. Второй тоже был из ближайшего окруженья. Крепкий, хмурый и немногословный, с двойными рогами, Маунам. На пару они перегородили два дополнительных выхода из грота, не оставив возможности скрыться окольными путями.

«Ну», – губернатор жестом подозвал Торэма к себе, и тот сделал ещё один шаг, когда Шэт ухватил его за локоть, проговорив спокойно, но с некоторым нажимом: «Подумай. И подумай, как следует».

Он внимательно поглядел в глаза бедолаги-изобретателя. Вот уж выбор! Вершить судьбы Торэм как-то не был готов. А тут ему предлагали найти Семьязу, ну хотя бы помочь найти, чтобы перекроить сложившееся и устаканившееся к нынешнему моменту устройство Ада. Да, может статься, не самое справедливое, но, господи боже, то есть пресветлый Денница! Это Ад! О чём вообще речь!

Мысли носились в голове демона со скоростью перепуганных воробьёв, клевали друг друга, задиристо пушили перья, нервно трепетали крылышками. Хотелось поступить правильно. По совести. Но предавать благодетеля во имя тех, кого увидел сегодня впервые – разве оно честно? Зато Шэт и Ра рассказали ему о том, кто он, Торэм, такой – губернатор же этого делать явно не собирался. Хотя ну вот узнал он, а толку? Лучше б всё было как было! Дёрнуло же его спуститься в Шеол не раньше и не позже, чтобы всё так обернулось! Говаривали, Бездна гостей не жалует, а наказать она может по-разному. Такие вот местные байки: теперь они уже не казались Торэму попросту нелепыми предрассудками. Выбор встал ребром. Просто как лезвие у горла.

Морок исподлобья следил за нараставшим снежным комом напряженьем, глядя на откровенно растерянное и более чем несчастное лицо своего напарника. Сыну Безликой даже и хотелось, чтобы всё поскорей началось. Закипел бой. Можно будет развернуться, вот только.. при взгляде на этого рослого рогатого демона с выправкой полководца – явно лидера – где-то в груди холодной ледышкой замирал страх. Морок не был уверен, что справится с ним. А ему очень хотелось справиться: это.. это бывший ангел, так ведь? Первородный. Но тотчас супротив воли вспоминался шумный рынок, чёрные стрелы и подворотня, в которой его жизнь тогда ещё неокрепшая, не набравшая силу, чуть было по глупости не оборвалась. Тот демон тоже был не простым, а, вероятно, сродни этому.

Хотя.. Морок ещё раз смерил своего компаньона любопытным взглядом: возможно, что они окажутся по другую сторону баррикад как раз-таки. И, если взглянуть с практической точки зрения, им обоим нужно в Ракав. Торэму – к его привычной жизни. Мороку – дабы пройти через портал на Землю, в Явь. Только вот перспектива поживиться перепуганными и измочаленными отщепенцами вовсе не казалось такой уж сладкой, хотя и не вызывала тревог. Это запросто. Разве что Стражи могут точно осколки кости в зубах застрять, образно выражаясь. Ну они, по всему судя, тоже переживали далеко не лучшие свои времена.

Марбас в свой черёд глянул на Морока и сперва, вскинув брови, как бы нехотя изумляясь, нахмурился. Сын Безликой в свой черёд спрятал руку с перстнем за спину.

«Нехашэт, давай так, – вдруг заговорил губернатор каменного града, переключившись на первейшего здесь предводителя пропащих. – Эту грязь под ногтями Дита я не трону, – он презрительно кивнул на поджавших хвосты беглецов. – Ратхах? И ты здесь? На арене ты диво что творил – живи. Оставайся у ободранных псов за главного. Мой главный механик пойдёт со мной. Нефилим с чёрной кровью тоже. И ты, Шэт. Тебя, баламута, давно пора вздёрнуть на подъездных воротах – сколько уж ты умы будоражишь? Всё не уймёшься, учи не учи».

Шэт внезапно оскалился в кривой ухмылке, будто его добрым словом каким обласкали. Ему без сомнений нравилось быть занозой в пятке у нынешних властителей Преисподней: ведь даже маленькая заноза доставляет нешуточные неудобства, какие роскошные сандалии, вышитые златом, не носи.

Да уж. Видно, выбрал это местечко бывший Страж неспроста – чтобы до первопрестольного града дотянуться. Хотя до Дита вроде как далеконько, но не дальше, чем с самых захудалых рубежей, куда сослали остальных Стражей, как на каторгу, выживать и добывать кое-какие ресурсы, львиная доля которых на авирах уходила в столицу и по окрестным городам, кои Дит милосердно облагодетельствовал.

«Знаешь, Марбас, пройти-то ты прошёл сюда, только…» – начал Ра, тоже сделав шаг вперёд, становясь между Торэмом и тремя незваными демонами.

И тут Шэт сделал стремительный выпад к очагу и в миг загасил огонь, взмахнув рукой и что-то сыпанув в пламя: ведь такой костерок задуть, как спичку, невозможно. Сверкнула яркая до рези в глазах вспышка, потом резко стало темно. Только жилы в породе, прежде чем померкнуть, полыхнули алым напоследок, будто сдобрив мрак вязкой кровью. В кромешной темноте послышались звуки какой-то возни и скрежет. Ругань пришлых демонов. Зловещие проблески магии, только грот пожирал её запросто: не зря над ним был могильник. В полную силу не вдарить. Такие места не терпели, когда их тревожат. Однако же две магических техники схлестнулись друг с другом как секира с мечом, заскрежетавши клинками, но ненадолго. Дальше пошла рукопашная, да притом в полной темноте. Трое на двое. Расклад был заведомо проигрышный. А Торэм так и не выбрал, с кем он, в конце-то концов, пока его не подхватили под руки и не поволокли волоком прочь. Всё происходило так быстро, быстрее, чем всполох очередной молнии над Пустошью. Пол стремительно ушёл из-под ног, и несчастный изобретатель, растерянно впившись в свой рюкзак, полетел вниз, наспех сгруппировавшись. Кто-то больно ударил его то ли пяткой, а то ли копытом в плечо: падал он явно в компании.

А вот Морок разобрался быстрей. Ему надо было попасть в Ракав, ведь там выход из Преисподней. Ну и, судя по тому, что перед ним как раз владыка города или кто-то из власть имущих уж точно, а, стало быть, имеющий доступ к порталу, значит, он-то ему и нужен. Только в здешней темноте сын Безликой сориентировался не сразу. Чужая ворожба вводила в оторопь. Она сильно отличалась от того, к чему он привык и что знал.

Через томительно долгую минуту свет сызнова вспыхнул вереницей оранжевых глифов под потолком, и рыжие отблески на миг Морока ослепили. Ближе всего к нему оказался Ратхах, он во всю сцепился с помощником Марбаса, тем, что походил на ниндзя. Эти двое были близки по комплекции, сухощавые, жилистые и гибкие. И бились на равных. У одного было подобие снабжённых лезвием дубинок тонфа, у другого – широкий и тяжёлый клинок, смахивавший на мачете. Третий демон уже лежал на полу, а вкруг него была рассыпана бисером серебристая пыль. Измельчённое ангельское перо. Очень и очень редкая вещица в сих краях. А для демона ещё и крайне неприятная. Ну Шэт применил её по назначению: Марбаса бы максимум оглушило, но из боеспособности не вывело. Нет, с господином губернатором он разбирался сам. Лично. Ангельское перо было запрещённым приёмом. Как и та магия, которую Страж использовал сейчас, дабы отбивать атаки нападавшего. Небесная власть. Да, ангелы и впрямь бывшими не бывают. О том ещё в откровениях Святых Отцов было сказано не спроста. Только сила их сменила вектор, и теперь для них самих же была разрушительной. Посему руки Стража почернели по локоть, будто сильно обожжены, и плоть горелыми кусками, чёрными крошащимися хлопьями падала на пол. Ну даже и для первородного демона, коим был хозяин Ракава Марбас, преодолеть такую силу – дорогого стоит. Однако только лишь сумасшедший отважится применить её, тоже будучи демоном.

За миг Морок оглядел всю эту чудовищную картину: залитый янтарным светом грот, оставленные впопыхах вещи, разбросанные по сторонам трупы и ошмётки тел тех, кто дерзнули-таки Стражам помочь или кому попросту не повезло сбежать в первых рядах. Надо сказать, под шумок да в потёмках, пока суд да дело, Морок и сам наугад ухватил тройку-другую несчастных – ну кто б заметил? Средней паршивости закуска к тому пойлу, коим их здесь угощали. Контингент почти как в таверне. Остальные, однако, успели скрыться в потайном проходе, хитроумно скрытом под очагом. Широкий тоннель уходил под крутым углом вниз и замаскирован был так, чтобы его и не заподозришь. Торэма, ошеломлённого творящимся, тоже за собой утащили во всей этой кутерьме. Словом, пещера очень оперативно опустела. Прямо срочная эвакуация при пожаре. Тактика отступления, очевидно, была продумана загодя. Шатко-валко. Только мёртвый растоптанный очаг ещё шипел, посверкивая багровыми искорками в золе.

Поскольку каждое мгновение в такой заварушке было на вес золота, Морок решил схватить своими щупальцами ближайшего к нему Стража – им, как уже было сказано, оказался Ратхах. Пора бы вмешаться в этот дурной спектакль и заканчивать его. Сын Безликой протянул когтистую конечность к бывшему гладиатору, но тотчас получил оперативный удар зачарованным лезвием. Скривившись от боли Морок чуть подался назад, но, отражая его атаку, Ра пропустил удар другого нападавшего, рассёкшего ему плечо наискось.

Да, этот бой был явно проигран – Ра не тешил себя иллюзиями. Но хоть потомка Семьязы увели, успели – уже хорошо. Всё не зря! Умирать – так за идею! А не потехи ради холёных до сального блеска горожан стольного града, развратного аки уличный суккуб, чтоб ему провалиться ещё глубже!

Удар, блок. Лезвия тонфу заскрежетали по полированному клинку. Своё оружие Ра любил и завсегда держал в порядке. Для гладиатора оружие – равно жизнь. А тут снова эта тварь с щупальцами! Наспех отбился, отсёк парочку, но получил от Нэмана в челюсть рукоятью. Ладно не лезвием – ушёл в бок. От силы удара алый кристалл из глазницы вылетел и с цокотом проскакал по полу кровавой искрой. Тварь тем временем таки ухватила Ра, как есть, резко дёрнув к себе, будто хотела успеть первой выпустить ему кишки, пока этого не сделал тот же Нэман, правая рука Марбаса. Ратхах взмахнул клинком, и остриё упруго вошло в дымное щупальце, однако к большому сожаленью не рассекло его до конца. Ещё раз. Ещё взмах. Вот же клятая гадина! Щупалец оказалось слишком много. Шэт, приятель, тут ты ошибся – это не нефилим. Это бес знает, что: а бесы обычно ни ляда не знают! И оно разит смертью похуже твоей коронной настойки. Теперь уже так явно смердит мертвечиной, что и дышать невозможно. А, может, дышать невозможно из-за того, что путы с силой стального жгута стянули грудь. Верный клинок выпал из сжатой до хруста костей ладони. Сустав изломал, ублюдок!

«Стой», – повелительно взмахнул ладонью Марбас, пройдя мимо упавшего на колени Шэта прямиком к Мороку. От рук бывшего Стража тем временем остались лишь кости, облепленные тонкой горелой корочкой плоти. Грудь под одеждой, сшитой из грубой кожи пустынников, дымилась. Но он дал время другим уйти. И самое главное, увести потомка первейшего из Стражей, Семьязы. Если б всё сладится, так и умирать не жаль! Ох, государь, да услышь ты наши молитвы! Ты нужен здесь. И мы тебя освободим. Любой ценой. За правое дело.

Морок в свой черёд замер, жёстко сжимая еле живое тело, потрясающе вкусное, судя по хлеставшей из глубокой раны крови, которую жадно глотал чёрный дым. Даже падшие ангелы были до чего хороши! А каковы настоящие, те, что с небесами венчаны? Сказочное, надо полагать, лакомство. Амброзия, достойная богов! Однако пришлось аппетиты-то поумерить. Сын Безликой нехотя выпустил искромсанного борьбой гладиатора, и тот без сил свалился на пол. Сраженье его вымотало, а прожорливое нутро голодной твари высосало последние силы.

Нехашэт обернулся и поглядел на товарища, устало ухмыльнувшись и обнажив почерневшие зубы.

«Славно было снова с тобой плечом к плечу биться», – приподняв голову с пронзительно-ледяного пола, выговорил Ратхах с неимоверным трудом. И ухмыльнулся в ответ окровавленными губами.

К ним подошли те двое: Нэман и второй, недовольно отряхивавший остатки ангельского пера с одежды. Было видно, его до сих пор мутит. Ещё бы! Не каждому так прилетает, всё одно что увесистой колодой приложили да прямёхонько по темечку.

«Этих увести, – хмуро оглядывая проход, куда рванули выжившие вместе с Торэмом, огласил Марбас, даже не обернувшись. – Нефилима тоже. С ним потом разберёмся».

Морока опять же весьма порадовало ангельское наименование, но вот это вот «разберёмся», сильно настораживало. Ничего. Если его отвезут в Ракав… всё одно там ближе к порталу. В общем, надобно решать проблемы по мере их поступления, – рассудил сын Безликой про себя.

Глава 27. Дуракам везёт.

Пригладив ослепительно белые волосы к голове, я с любезностью джентльмена улыбнулся милейшему и глупейшему созданью, одетому так легкомысленно, точно снарядившись на поиск приключений. И она их таки нашла, ну не умничка ли? Какой же надо быть законченной дурой, чтобы повестись на болтовню этого рыжего мудилы, а тем паче согласиться до дому, до хаты с ним прокатиться. Хотя знавал я такую же точно пустоголовую идиотку, вон гулька по ней убивался, как отшибленный напрочь. Ещё больший кретин, прости ж его Господи, инвалида – ума нет – считай калека. В этом он со своей девкой прям идеально сошёлся. В полнейшем отсутствии мозгов в черепушке: в ухо гикнул, а в ответ – эхо, как из пустой кастрюли.

«Приветики!» – я мило помахал ручкой вытаращившейся на меня девчонке. То ли алгоритм защитный сдулся в конец, то ли алкоголь в юной кровушке мешал его действию – один дурман на другой – это ж как оно выкрутит, не угадаешь! Я даже и разбираться не стал. Но птенчик с голыми плечиками от моего вида явно ошалел. А вот дядька в трико, помнится, ничуть не смутился, типа на работе и не таких ушлёпков видал.

«Бля-аа…» – как-то совсем не радостно протянул рыжий шельмец тем временем, нарочито закатив глаза. Ещё б немного, и они у него в глазницах на триста шестьдесят провернулись бы.

«Даров, паскуда, – отсалютовал ему я и осклабился. – Разговор есть».

«Свали, а!» – грубо бросил он, прошагав к двери и оттеснив меня плечом.

«Чё с лицом?» – не унимался я. А ведь и впрямь лепота-то какая! Загляденье, аж не налюбуешься!

«Не твоё пёсье дело, ага, белобрысина? Сгинь», – продолжая безбожно хамить, рыжий открыл дверь, больше на меня не глядя. Девчонка жалась к нему и нещадно икала. Как я прекрасных дам впечатляю! Ну ещё бы! Есть на что посмотреть и восхититься до дрожи поджилок! А не вот это вот чучело курчавое с мордой порезанной. У меня-то морда гладкая, красивая, почти фарфоровая! Высокое искусство нах! Нимб добавить и вознесусь сразу.

«Это чё там, городецкая роспись у тебя по харе, да ведь? Занятно», – решил-таки развить я тему.

«А ты давно на променаде не был, я погляжу? Оно полезно так-то для здоровья, пройтись, ага, – почти втолкнув свою пьяную подружку-потаскушку в квартиру, зыркнул на меня рыжий. – Знаю отличное местечко, подсказать, да? Сам не сориентируешься поди на местности-то – туповат. В общем, слушай: идёшь сначала на хуй и никуда не сворачиваешь…»

Я дружелюбнейше растянул губы в улыбке, параллельно с тем подставив ногу в зазор двери, которую рыжий без особого успеха попытался захлопнуть перед моим носом.

«А поговорить всё ж придётся, дружок», – продолжая скалиться, процедил я.

«Нет, ну что за падла, а! – выдохнул в сердцах этот ублюдок, оставив безнадёжные попытки от меня отделаться. – Только выдался приятный вечерок, и на те!»

«Ну чё ты, Ян, как не родной? Пригласил бы вон, с девушкой познакомил! А то как-то невежливо же, ну? Больше народу – веселей».

Я с силой толкнул курчавого поганца в грудь и вошёл в квартиру.

«..от сука!» – рыжий засранец смотрел на меня почти с ненавистью.

Наспех скинув каблучки, девулька уже сидела на диване в гостиной, испуганно поглядывая на нас, мирно болтавших в коридоре за жизнь.

«Ты чего хотел, нежить? Мы тройничок не планировали, без пособников управимся», – выдал этот отчаянный мерзавец. А таки он тоже подшофе, – унюхал я.

«Садиться пьяным за руль – опасно для жизни, – сделав максимально строгое лицо, погрозил я когтистым пальцем эдакому-то рисковому негодяю. – Да и штрафануть могут. Ты вон и безработный же нынче, а так и безлошадным остаться недолго».

«Как же ты заебал, а», – слишком уж быстро притомившись от моего паясничанья, мрачно выдохнул он.

«Ну тогда к делу! – звонко хлопнул я в ладоши. – Пошли присядем – в ногах правды нет. Да и в руках так-то тоже. Хоть всего человека разбери – а правды в нём – с гулькин нос! Вот гулька не даст соврать!» – балагурил я, потащив рыжего за рукав в гостиную.

«Даме выпить не предложишь?» – я многозначительно указал пальцем на девчонку, зябко поджавшую ноги и стремительно трезвеющую. Годков-то девятнадцать от силы. Курочка-трубадурочка. Ощипать тушку и бросить в суп. Вот и чем подкрепиться, считай, сварганили. Ужин. Я вдруг понял, что как-то так незаметно подустал во всей этой суматохе. То Тиамат, то Марана! Бабы прохода не давали просто! Ещё и братушек навестили в их склепе. Тоже дело нужное, но изматывающее до крайности. А если до кучи Менгеле попомнить недобрым словом... Кушать хочется.

«Тоненькие такие косточки – поломал бы как веточки», – глядя на худенькие запястья девчули, одетой в блестящее платьице, мечтательно проговорил я, будто поэт, осенённый музой. А она и впрямь как конфетка в фольге. На зубок.

«Слышь, Белоснежка! – оборвал полёт моего вдохновенья стервец. – Девка не для этого!»

Я погрустнел, нарочито уронив голову на грудь. Отняли у человека, ну то есть не человека, возможность грезить о высоком (и вкусном), ну что ты будешь делать! Одни сволочи меркантильные кругом.

После рыжий прошагал к этой покамест не освежёванной птичке и грубо опустил ей руку на лоб. Феечка в блёсточках тут же отрубилась, откинувшись на спинку дивана с небрежностью распоследней бляди.

«Всю картину испортил, фу какой!» – возмутился я и плюхнулся рядом на мягкое сиденье. А потом резко склонился вперёд: «А как ты это сделал, тварь такая? Ты ж тут на сухпайке! В смысле без магии?»

«Для некоторых вещей много и не надо», – развязно бросил некромант, пошарил по карману в поисках сигаретной пачки и закурил.

«Капля никотина убивает лошадь! – наставительно заметил я. – Здоровая ж ты скотина, раз тебя не берёт!»

Впервые за время нашего пришибленного диалога рыжий с усмешкой хмыкнул, покачав головой. И, подвинув кресло, сел напротив, поинтересовавшись без особого воодушевленья: «Ну давай, чего хотел?»

«Ты б хоть угостил что ли сперва?» – кивнул я на заманчиво дымящуюся в руке рыжего выскочки сигаретку.

«А ты после той рвотно-блевотной авантюры пристрастился что ли, ага? – хохотнул он, но поделился. – Тебя ж самого можно на пачках печатать вместо, ну например, «мучительная смерть» там, – продолжил он мысль. – Или «рак мозга» как минимум».

Теперь заулыбался я. Но, как следует затянувшись и вдруг сделавшись серьёзным, проговорил: «А дело-то вот какое: ты мне сейчас кой-чего про Мастера расскажешь, и я тебя с твоей подстилкой не трону, уловил?»

Рыжий приподнял брови, а потом, покачав головой, отозвался: «Тебе жить надоело? Так лучше кури больше и чаще, прямо без остановки чтоб! Вдруг да подохнешь? Бывают же счастливые оказии, ага, в жизни-то?»

«Ох и мра-азь, – медленно выговорил я, выпуская дым. – Мне вот чё надо, собственно: есть у Мастера нашего разлюбезного пара ценных вещичек в закромах…»

«Забудь», – резко оборвал он меня.

«Нет уж, ты дослушай, – не сдавался я. – Это ладно, это пошаримся. Но вот человек.. куда можно спрятать целого человека?»

«В могилу», – спокойно и уверенно отозвался рыжий, будто другого ответа и не предполагалось.

«Нет, ты не понял, – отмахнулся я раздражённо. – Человек важный, нужный. Живой. Не на опыты. За ним с Той Стороны большой интерес, нехороший. Надо спрятать. Минимум магии. Куда?»

Некромант заинтересованно и немного недоумённо поглядел на меня.

«Ну ты, белобрысина, завернул, конечно, – тоже от души затянувшись сигаретой, задумался рыжий. – Например, в дурку, ага, но это не точно. Там фон такой, что сносит. Особо ничё не разглядишь».

«Это уже было: дважды не проканает», – с досадой махнул я рукой. Но про себя отметил: а ты глянь, ничё он – башка варит, раз допёр. А, может, угадал просто. Дуракам везёт. А он вон какой везучий, раз живой до сих пор. Нам бы чужая удача тоже пришлась кстати, раз со своей оно не шибко задалось. Хотя чего я, ну правда? Тоже живой ведь!

«Я тебе вот чё хочу сказать-то, – я сощурился. – Смотрю, ты в целом соображаешь, можешь и пособить в деле».

«Кому, тебе? – рыжий ядовито хохотнул. – Ага, щас! Только разве что сдохнуть помог бы с большим удовольствием! Тут да, тут я б пособил!»

«А знаешь, оно не так уж и плохо, – на миг нахмурившись, вдруг ухмыльнулся я змеёй. – Сдохнуть в смысле. Нам давеча показали, как оно бывает. Очень даже ничего, – с ехидцей продолжил я, небрежно расправив рукой волосы. – Сдох и не паришься из-за пустяков, да вот беда: у меня ещё остались некоторые незавершённые делишки в вашем захолустье. И хотелось бы довести их до ума. Я ж перфекционист, – разнузданно продолжил я. – Да и ты, погляжу, не сильно жируешь-то: того и гляди ноги протянешь. А в Дит при текущем раскладе тебя не-а, не возьмут. Росписью по морде не вышел. Так, может, договоримся?»

Я даже и не заметил, как с линии сарказма соскользнул в откровенный шантаж.

«А чтоб ты и взаправду сдох, белобрысый», – сквозь зубы прошипел рыжий, и это краткое пожелание было самым что ни на есть искренним и задушевным за весь сегодняшний день.

Глава 28. Метка смертника.

Сверзившись на твёрдый каменный пол вместе со своей увесистой поклажей, Торэм живо поднялся и отскочил в сторонку, так как сверху сей же миг ухнуло ещё несколько тел. В небольшой пещерке стало тесно, точь-в-точь как на столичной ярмарке во дни празднеств. Торэм терпеть их не мог, праздники эти: так-то он любил побродить меж бесконечными рядами палаток – нет-нет, да и выглядишь какую занимательную вещицу, которая сгодится в работе. Но в такой толчее, что приключалась во время проведения гладиаторских боёв, например, оставалось разве что за своим скарбом следить – как бы чего не умыкнули. Где уж тут на поиске полезных безделиц сосредоточиться!

Машинально Торэм прижал рюкзак к себе плотнее: сработал ярмарочный рефлекс. И тут в конце узкой и длинной пещерки полыхнули цветные огоньки. Портал! Здесь?! Торэм думал, Зыбь – это такое место, куда сложно попасть, но ещё сложнее выбраться. И уж точно не через портал!

Ведущий непосредственно сюда, в катакомбы, портал был самоорганизованным (такие порталы ещё назывались «дикими»), то есть аномалией, возникшей случайно из-за скопления большого числа… в данном случае ангельских трупов, ныне останков костей и зубов. А вообще – заряженных кристаллов или ещё каких связанных с преобразованием энергии природных объектов. Зато портал, ведущий отсюда, был определённо искусственного происхождения. О том свидетельствовали камни, подобранные с тщательностью взыскательного ювелира, которыми была выложена грубо выдолбленная в скале арка-ниша. Торэм надел свои рабочие очки и настроил фокусировку. Так и есть! Сквозь призму хорошо было видно цветные лучи, треугольниками сходящиеся в центре прохода, будто бы образуя невесомый витраж из переливчатого света.

А ведь создавать такие вот порталы даже и локального толка – большая наука! Ну и окромя того занятие хлопотное и опасное. Чудо, что в таких кустарных условиях оно удалось им.

Парочка полубесов шмыгнула к арке и живёхонько развернула камни в лунках под другим углом. А после стройная и слишком уж тонкая фигурка в кожаной накидке с капюшоном, пробравшись сквозь толпу и дотянувшись до верху арки, щёлкнула изящными пальчиками по сверкавшему багряным камню, высекая маленький глиф. Портал загудел, внутри заклубился столб ионизированных частиц. А после из проёма потянуло спёртым запахом каменной крошки. Торэм знал его, знал! Да почти что наверняка! Он ведь был там! Заброшенная каменоломня в Дальних Горах! В ней он и нашёл тот незабвенный иризирующий кристалл, который был украден на светском приёме!

Не мешкая, пропащие дружно устремились в открывшийся проход. Но Торэм следовать за ними не собирался: наоборот, он без устали поглядывал на покатый тоннель, что вёл сюда. Морока нигде не было видно. Стражей тоже. Надо бы самому выбираться.

«Ну, чего ты ждёшь?!» – недовольно топнула ногой фигурка в буро-коричневом плаще, перетянутом широким поясом, что, несмотря на грубость дублёной кожи, придавало очертаньям хрупкости. Да и голос был явно женский. Торэму даже он показался смутно знакомым, этот голос.

Полубесы, которые открыли портал, нетерпеливо барабанили оземь хвостами и подгоняли толпу. Впрочем, все и так спешили убраться отсюда поскорее. Жаль было оставлять насиженное место: в катакомбах под Зыбью их не трогали. А теперь вот сам Первородный заявился, большая беда. Кто б попроще так и не прошёл бы: даже мёртвые ангелы, растерзанные Пустошью, не всех привечали. А этот справился, ещё и сподручных своих привёл.

Девушка, очевидно, суккуб, в свой черёд подошла к Торэму и, властно ухватив его под локоть, буквально потащила к порталу. Она была на полторы головы ниже рослого изобретателя, но сколько упорства! Невольно Торэм прошагал вперёд, но, не дойдя до портала, высвободился и отстранился. Суккуб обернулась: её лицо было на половину покрыто повязкой, только глаза гневно мерцали впотьмах.

«Ну! Давай, пошевеливайся! Чего ты ждёшь?!» – потребовала она, обеспокоенно глядя на наклонный лаз, ведущий в пещеру.

«Я никуда с вами не пойду!» – решительно заявил Торэм.

Полубесы, стоящие у портала, переглянулись. И шагнули к нему. Но суккуб их остановила. Она рывком сдёрнула капюшон, под которым обнаружились спиленные рога, а потом столь же резко сняла повязку, покрывавшую её лицо.

«Ах, не пойдёшь?!» – грозно прищурила она янтарные, отливавшие золотом, глазищи. По лицу её, некогда нежному и прекрасному, уродливыми шрамами, точно ядовитый плющ, расползалась бурая печать.

Торэм даже слегка приоткрыл рот от удивленья, обнажив по-демонически острые клыки. С таким клеймом долго не живут. С ним вообще особо-то не живут. Это метка смертника. Если иных отступников тоже клеймят, но чаше шею или тело, чтобы в города не совались, то так…

Суккуб скривила рассечённые грубой линией губы в злой ухмылке, проговорив, указуя на своё клеймо: «Знаешь, да, что с такими делают? Большой умный мальчик должен быть в курсе!»

И тут Торэм её узнал, укорив себя, что не сообразил сразу.

«Ты! – выдохнул он недоумённо. – Ты – та самая воровка!»

«Воровка? – суккуб язвительно расхохоталась. – Ну, назови меня ещё как-нибудь, лапотуля! Шпионка, придворная шлюха, давай! И ты везде будешь прав, сладкий мой! Только сейчас ты, так или иначе, пойдёшь со мной!»

Торэм чуть склонил голову, глядя на собеседницу исподлобья. Он даже припомнил её имя. Лорелея. И лёгкую горчинку в вине на приёме у герцога.

Девушку и впрямь нелегко было по-первости узнать. Рога неровно спилены, волосы, некогда светлые с легким налётом серебра, нынче были обрезаны так варварски небрежно, будто их рубили тесаком наотмашь как уж придётся, держа голову на весу. Тело же, привыкшее к нежнейшему шёлку, вытканному мастерицами-фейри, теперь было завёрнуто в длинную накидку из не шибко хорошо выделанной шкуры пустынника. Некогда полированные как алмаз коготки на руках потемнели от каменной пыли. И всё-таки он её узнал.

Лора в свою очередь прошагала к несговорчивому демону и, дёрнув его за руку, снизу вверх поглядела ему в глаза.

«Знаешь, что бывает, с такими, как я, если попасть к своему хозяину в немилость? Смерть, да, но не сразу, о нет, милый мой! Сперва тебя отдадут на потеху гладиаторам. Многие из них тоже невольники, а в подземельях Дита и вовсе теряют разумный вид: их для того там и держат! Остаётся только чистая ярость. Если ты не умрёшь после… тебя чуть позже скормят зверюгам, что жрут останки с арены в конце боёв и тех, кто выжил, но долее сражаться уже не может. Разгрызенные кости сгребают с песка и сжигают в котлах. Чтобы ничегошеньки не осталось. А я живая, видишь? Потому что он меня спас. Он, Нехашэт! И не только меня! Тут кого ни возьми – каждый его должник! Он нашёл меня, когда я истрёпанной ветошью лежала в камере и даже дышать было больно! И вытащил оттуда, из этого кошмара! Из самого Дита! Никто, никто и никогда не сбегал из подземелий! Да, в тот раз он вывел меня и.. ещё двоих. Одна умерла по дороге. Другой ушёл, как поправился – не все остаются с нами. Шэт, он никого ведь насильно не держит! Я думала, тоже умру. Но он меня выходил, как родную дочь! И сколько таких ещё… Да он, да Шэт.. его канонизировать можно! А ты!.. Он сейчас там! Сражается! И всё, ради того, чтобы ты им не достался, им, Воинам! Чтобы сделать Ад чуточку лучше не только для Стражей, но и для таких, как мы! Тех, кого судьба по головке не гладила! Да второго такого, как Шэт, во всей Преисподней не найти! Я вообще удивляюсь, почему крылатые его к своим не забрали обратно!»

В конце длинной и очень экспрессивной речи голос девушки задрожал.

«Так что ты сейчас быстро идёшь в портал, или я тебе глаза выцарапаю! И плевать мне, что ты там потомок Семьязы! Без глаз тоже сойдёшь! Кровь от слепоты не портится!» – зашипела суккуб угрожающе, и хватко впилась в запястье Торэма. До боли. Демон даже поморщился. Она тем временем грубо дёрнула его за руку, вынуждая шагнуть вперёд, ещё раз, нещадно, совсем по-звериному вонзая когти в кожу даже сквозь плотные перчатки. И вот они уже стоят у курящегося неверным сияньем прохода.

«Я не пойду! – пытаясь освободить руку, упрямо проговорил Торэм, другой рукой прижимая к груди свой походный рюкзак. – Мой дом – Ракав! Я хочу вернуться!»

«Чтобы было, как раньше?» – вдруг тихо и участливо поинтересовалась Лорелея. Так проникновенно, что Торэм аж вздрогнул. «Но как раньше уже не будет, сладенький. Не будет. Теперь-то ты знаешь, кто ты и что мог бы спасти многих, но не сделал этого. Каково тебе с таким жить станется? Скажи? Сможешь?»

Демон невольно сгорбился. Суккуб будто видела его насквозь. Да, он не был отчаянным героем, готовым в жерло вулкана нырнуть за так, но всегда ратовал за благое дело. И тут Лорелея резко выпустила его запястье, выбив почву из-под ног коварной подсечкой. А стоящий чуть позади полубес с силой толкнул оступившегося изобретателя в спину. Тяжеленная сумка только поспособствовала потере равновесия. И Торэм буквально рухнул в портал. Лора же, крепко обняв одного из своих помощников на прощанье и что-то тихо ему прошептав, вместе со вторым пособником нырнула в переливавшуюся и гудящую воронку. Тот, кто остался, наспех вынул кристаллы из ниш, торопливо раздробив их каменным молотом, висевшим у него на поясе. Когда оставался последний камень, жёлтый, аки цитрин, полубес как следует замахнулся, да так и обмяк, выронив молоток. Его грудь снизу вверх вспороло широкое лезвие, безусильным рывком двинувшись вверх, и располовинив тело и голову, будто плоть – и не плоть вовсе. А мягкое масло.

Губернатор небрежно стряхнул с острия своего меча эту жалкую падаль и брызги грязной вонючей крови, а после поднял с полу уцелевший кристалл. Выдохнув сквозь зубы, Марбас поглядел на опустевший проём в виде выбитой в стене ниши, издававший характерный запах лёгкой опалины и до сих пор едва посверкивавший электрическими разрядами. Ушли. Ничего. Куда они без своих главарей? О, этих негодяев живо распнут на воротах. Ракава или Дита – не суть. Ни небес вам и не Земли, отступникам. Адом довольны не были? Так вскорости он разотрёт ваши изгнившие трупы на своих жерновах.

Глава 29. На ровном месте.

Затушив сигарету и тряхнув головой, я поднялся с дивана и важно прошествовал к зеркалу. Улыбнувшись собственному отражению, я двумя руками неторопливо, с расстановочкой, зачесал роскошную шевелюру назад. И никаких тебе вульгарных перьев! Не на бразильском карнавале, однакось, и не на приёме у вождя команчей! Я и без этих птичьих подробностей был дьявольски хорош. И всюду себе нравился. В чёрных хищно посверкивавших глазах искрой застыла насмешка.

Вот разве что… Я придирчивым взглядом окинул свой костюм: так дело не пойдёт! Полы траурно-чёрных одежд, отдалённо схожих и с монашеской рясой или, скорее, каким-то жреческим одеянием, стремительно обвили ноги, красиво очерчивая их контур – в аккурат чешуя по телу змеится. Теперь, когда вместо идиотской плащ-палатки на мне было нечто схожее с гимнастическим костюмом, я стал казаться ещё выше и тоньше. Чёрная ткань контрастно подчёркивала кажущуюся непрочность, некоторую болезненность моей комплекции и вместе с тем это зрелище завораживало – как завораживает тонкое с волосок стекло изящной статуэтки или выбеленный фарфор: это ли не прекрасно – иллюзорная ломкость и действенная прочность алмаза. Да, не часто выпадала возможность на себя любимого поглядеть. С этой стороны зеркала. А не с той.

На миг мне почудилось, что за спиной моей, там, в зеркальной глубине, застыла чёрная тень без лица. Запахло тленом. Я резко обернулся.

Мара следил за мной молча, с неприязненностью вскинув рыжую бровь и искренне мечтая с силой приложить меня мордой о зеркало, в которое я только что увлечённо гляделся, чтобы острые осколки его вошли под кожу поглубже, ловко вынырнув в разрезах и изувечив от и до. Чтоб меня искромсало вон как его самого, например.

«Рыжий, а ты где так устряпался кстати?» – как ни в чём не бывало спросил я, оглянувшись.

«Я тебе уже ответил, – огрызнулся он. – Закончил марафет? Лучше-то не сделался, ага, тут как не шамань – не выгорит. Чего тебе надо-то от меня?»

«Вот смотри: если мы с тобой добудем медальон, ну тот самый…»

«Да чего вы все к этой побрякушке пристали банными листами, а?» – не без некоторой досады, бросил некромант.

«А кто ещё?» – навострил и без того остренькие ушки я.

Мара с откровенным недовольством вздохнул, искоса глянув на лежащую в отрубе девчонку. За задравшимся подолом и чуть согнутой ножкой виднелось тонкое кружевное бельишко. Да, скорóмник, тебе теперь туды не добраться – у нас дела поважнее чужих трусишек вырисовываются. Так что, увы. Воздержание, пост, все дела. Ну пост – это у меня, к сожалению. Сколько мы уж не жрамши? – мысленно вздохнул я. – Уже худой как жердь сделался и так!

«Ну и кто медальоном-то интересовался?» – повторил я для всяких там похотливых скотов, слушающих меня вполуха.

«Морок», – нехотя отозвался рыжий.

Любопытно, чего это он, – подумал про себя я, задумчиво скрестив на груди руки, стоя теперича к зеркальцу спиной. Хорошо, что так надолго удалось вырубить гульку-шмульку. Прямо отлично получилось. Потихоньку, незаметно я обретал всё больше контроля над этим телом, что не могло не радовать. Что до Морока, этого вурдалака недобитого… ну а кто ж не хочет божьей-то власти? Сила в медальоне нешуточная, только выковырять её оттуда – целая головоломка. Но раз пацан это может, чем я хуже? Хоть кусочек от той силушки оттяпать ещё напоследок, а потом уж сдать в реликварий Безликой – пущай старушка полюбуется красотой – ей же нечем больше. Любоваться в смысле. Зеркало её, в отличие от меня, едва ли так порадовало б, а-ха-ха.

«Итак, по порядку, – огласил я. – Для затравки мне б пожрать», – я снова бросил многозначительный взгляд на валявшуюся в беспамятстве «конфетку», тихонечко облизнув острые зубы.

«И чего, много ты с неё поимеешь?» – мрачно хмыкнул Мара, проследив за направленьем моей мысли и взора.

«Немного», – вздохнул я и пожал плечами.

«То-то и оно», – выдал с интонацией плесневелого мудреца рыжий.

«Ну есть, конечное, варианты, – выдержав театральную паузу, продолжил он. – Хотя ты сейчас, как лимон выжатый. Ну такой, который потом ещё и в чае заварили, да, для верности. Не сдюжишь поди. Попытаться можно на свой страх, но я сам мало чем на данный момент располагаю, от души не размахнёшься».

Рыжий окинул меня взглядом исподлобья. В таком ракурсе, при свете ночника ну чисто демонюга, ей богу! Не отличишь! Только ежли ты в Преисподнюю явишься без приданого, без силы своей, которую, коль валишь от сих и насовсем, не худо с собой в саквояжике уволочь, ты там, внизу, на хрен никому не сдался. Нищеброды нигде не уважаемы. В Аду тем паче. А валюта местных – сила, энергия, власть. И всё это триединство аки валькнут – замкнуто на себе же самом. Одно вытекает из другого. Так если уж курчавому и подыхать, то желательно при полном параде и по всем правилам. А нынче оно ему не светило. И его алчная кровушка медленно сжирала его самого.

«И вообще: с тобой, белобрысый, дела водить – себе в убыток. Гарантий никаких. Риски огромные, ага».

«Чем рисковать-то тебе, горе горькое? – с презрительной жалостью уточнил я. – Трусами вот этими узорчатыми что ли, на тушку мясную малолетнюю надёванными? Ей, может, и восемнадцати нет – только видимость! Тогда да, это уже статья! – я нарочито покачал головой, что, мол, подобные сношения осуждаю. – Чем ещё-то? Ты всё просрал, дружок. Так бывает, когда без башки играешь ва-банк. Но я ж тебе даю такую редкую возможность хоть в половину да отыграться! Да-да, вот такой вот я добряк! Меценат! Филантроп! Мастера ты не убьёшь, силы его тебе не видать. А свою-то вернуть ещё можешь. И скопытиться хоть по-людски, а не как шелудивая дворняга, блохами заеденная, близ смердящей помойки!»

Рыжий недовольно выдохнул, гася хабарик. Какой уж он это по счёту? Минздрав не одобряет такого злоупотребленья!

«Вот смотри, Ян», – заговорил я вкрадчиво.

«Да ты доконал уже меня так звать!» – отчего-то воспротивился он. Скучает по Навьему имечку знать-то, по жизни своей на две стороны, – прикинул я. И подошёл поближе, снова усевшись на диван и теперь уж непринуждённо закинув ногу на ногу – обновлённый шмот это позволял.

«Ладно, будешь тоды утырком, – милостиво согласился я. – Так во-от, утырок… Ты много чего знаешь, обряды всякие… А мне сейчас ковырять это всё самому недосуг и затратно оно. Ты будешь типа консультант, по рукам? Ну и тебе перепадёт за старанье, естественно. Немного расчухаюсь, а там уж сориентируешь на местности, куда мне за сокровищем моим податься».

«Ну обряды-то тоже на ровном месте не шмаляются, да, Белоснежка? Ты ж в курсе?» – ехидно отозвался рыжий выблядок. Я стерпел. Я вообще уже был почти что мученик: такой терпеливый сделался.

«Ну давай не на ровном тогда, – кивнул я великодушно. – Тут множество вариков пойти по наклонной».

Рыжий угрюмо хохотнул.

«Нам бы для подключки кого добыть, но попроще», – задумчиво выдал он, достав из пачки очередную сигарету повертев в пальцах и спрятав обратно. О здоровье таки печётся, зожник херов!

«Типа чтоб самим не огрести?» – конкретизировал я.

«И это тоже, да и глаза чтоб никому не мозолить. Мелким сошкам учёта нет – зачерпывай пригоршню, ага».

«Так девка твоя бывшая самый то: и искать никого не надо, уже всё нашлось, считай», – разнузданно заметил я, растопырив пальцы и глядя на медные блики высокого плафона, светляками приставшие к когтям. Странный выбор цветовой палитры освещения. Будто факел чадящий… а-а, ну да, ну да! Эх, рыжий! Сентиментальный ты какой, оказывается!

«Хлоя?» – уточнил он, приподняв бровь. И задумался.

«Чё, пожалел, что ли? – с откровенной издёвкой фыркнул я. – Ну если так всех жалеть, далеко не уедешь, рыжик. Так и завязнешь здесь. И кирдыкнешься. Ни за что. Ни про что. Просто так, как шелупонь какая-нибудь».

Синие, почти чёрные глаза с пристрастием полоснули мой по-ангельски безмятежный лик. Кажется, я его убедил. С отчаявшимися это всегда легко прокатывало.