Тёмная история. Охотники до чужих шкур. Книга 7

Вместо пролога.

Когда желания твои обращаются наказанием, ты сам становишься себе палачом.

…

Нет страшнее тюрьмы, чем повторение одних и тех же ошибок снова и снова.

Глава 1. Травма при исполнении.

«Кстати… – резко поднялся я со стремительно разогревавшегося, как сковородка, песка. Солнце палило с какой-то нездоровой одержимостью, ползло по небесной круче, всё выше и выше взбиралось. И, аккурат как доменная печь, дышало жаром, будто бы силясь расплавить мир. Горизонт плыл в мареве, и пронзительная синева стекала прямиком на горбы барханов, издали напоминавших дремавшее в зной верблюжье стадо.

Не выдержав этой изводящей жары по контрасту с кусачим холодом в подреберье, этого пресного смиренья с приговором, зачитанным мне, я решительно поднялся на ноги, чудилось, припомнив что-то крайне важное. И торжественно объявил: «..А ведь всю эту ебучую катавасию затеял не я».

«А кто тогда? – с откровенной издёвкой хихикнул рогатый, воззрившись на меня с беззлобным любопытством. – Со своего хребта поклажу решил перекинуть, да на чужие закорки приладить, чтоб от себя кривотолки отвадить?»

«Я вообще-то – жертва обстоятельств, – невозмутимо парировал я заявление этого наглого неддодмерка, будучи полностью уверенным в своей правоте.

«Да ты что, блонди? Прям таки жертва?» – в очередной раз хохотнув и всплеснув руками, насмешливо уточнил мелкий нахал, явно не веря ни единому моему абсолютно правдивому, как на исповеди, слову.

Я мрачно уставился на почерневшие пальцы, сгибая и разгибая их нарочито медленно. Однорукий, нахуй, бандит какой-то. А до чего, однако, прекрасный повод для бесед у нас с Менгеле появился! Оба теперь инвалиды, блять: может, нам и какие льготы за травму на производстве положены? Ну нам, ангелам в смысле, пострадавшим при исполнении?

«Вот ты ж в курсе, а, кочка рогатая, что Архангелов было девять, а не восемь изначально-то?» – с усталой патетикой всеведающего старца просветил я. Ну а чё, мне помощники-то нужны. Хоть какие-нибудь. А то уже не вывожу один, мощностей не хватает.

«Ой, не надо, не надо здесь этого вот всего, не хочу, нее-не-не-не-не!» – капризно запротестовал Эби, как недовольный детсадовец, размахивая перед собой руками, словно я насильно пытаюсь кормить его переваренной манной кашей с комочками, слипшимися и противными. А я, между прочим, ничем подобным не занимался: я о великом вещал. И, сука, о вечном. Я с пристрастием вперился в физиономию Гнома в ебейших солнцезащитных очках. Экий я модный аксессуар подобрал ему, прям к лицу! Я прям это, в стилисты могу, наверное, податься. Если всякий последующий миг не сдохну.

Косоглазые же крокодильчики на морде недодемона смотрелись ну до одури уморительно, как нечто поистине экзистенциальное, а уж что до глубокого символизма и его полноцветного осмысленья – так тут и вовсе диспутов часа на три, иначе не уложиться.

«А чё, ты в курсе типа?» – недовольно решился-таки прояснить тёмную ситуацию я.

«Дык знаю, – насупился вдруг коротыш, – о ком ты тут толковать собрался, знаю-знаю, ангелочечек».

«В общем, она, Паутина…Галатея…»

Ну этот недоростыш хотя б её видел в деле, – про себя подумал я. – Оно уже – меньше слов.

«Ага», – по отблеску мысли на роже я понял, что Гном сообразил, куда я клоню.

«В общем, и вот», – закончил я эту длинную до усрачки историю необычайно быстро.

«А зачем?» – уже понимая меня буквально влёт, уточнил демонюк, усевшись на песке.

«Ну я не ебу, – развёл я руками. – Ну типа.. Бога понять. Имя его разгадать. Ну и это…»

«Реновацию мира устроить?» – подмогнул мне рогатый.

«Скорее, пересобрать от и до из имеющихся на руках деталек. Но сперва…»

«Разобрать», – снова без лишних подсказок уловил суть Гном.

«Такая вот херня», – вздохнул я.

«А ты-то тут каким боком, сорока-белобока?»

«Я-то? Да я тут чисто охуеваю, – криво ухмыльнулся я. – А вообще.. я.. ну.. так вышло.. первый ключ Девятому достал».

«Ах ты ж подлец! – погрозил мне пальцем демонюк. – Такие вещи руками не трогают!»

«Я ж не хотел! – отмахнулся я с досадой. – Я не знал!»

«Не знал, а вон чего вытворил! – возмутился Гном. – Не освобождает оно от ответственности, ай-я-яй!»

«Я сам себя дураком чувствую: как ребёнка несмышлёного наебали», – выдохнул я.

Гном задумался: «Значит, у неё есть первый ключ?»

«У неё уже три ключа в загашниках», – признался я нехотя.

Жёлтые глазищи рогатого на миг округлились, потом он по-волчьи сощурился: «Тоже твоя заслуга?»

«Ну не совсем, – уклончиво ответил я. – А всего-то их четыре».

«И когда она последний получит…»

«Да, пизда», – кивнул я удручённо, растирая лицо рукой.

«А какой он, последний-то?» – заинтересованно уточнил рогатый.

«А никто не знает, – выдал я. – Он всяким может быть. Вот каким он станется, таким и мир будет».

«Так, – Гном встал на ноги. – То есть это как бы…»

«..ну типа завершение программного кода её», – подхватил я.

«А если вот это вот обновление системы принудительно откатить назад или.. хотя бы зациклить?»

«В смысле?» – попытался сообразить я, нахмурившись.

«Ну, белорылость-белокрылость! Замкнуть начало и конец?»

«Что бы типа.. мир.. ну вот этот же самый.. начался заново?»

«Ну как бы да», – Эби внимательно поглядел на меня.

«Да как это сделать-то?» – беспомощно вопросил я.

«Ну ты кухню ейную получше знаешь, вот и соображай», – бросил Гном, скрестив на груди руки.

«Перезагрузку устроить с сохранением данных? А, знаешь, чё? Это мысль», – поскрёб я подбородок переломанными когтями. Только всё одно не догонял пока, как такое можно провернуть.

Гном глядел на меня, не мигая, как самая настоящая пустынная гадюка, замершая на солнце.

..Точь-в-точь легенда об Атланте, блять, принуждённом держать на плечах небеса, – про себя подумал я. – Вот сейчас их все, какие есть, свалили на меня, и я согнулся, нах, в три погибели.

..Петля. Творение для самого Творца – неизбежность. Какой ты, к ядрёной бабке, Творец, коль ничего не сотворимши? Творец – это петля. Последний ключ.. то, каким он был прежде, чтобы миры случались, замыкал начало творения и его конец.

Вот сейчас у меня был в руках чисто сырец. Пустота. Оформить бы как надобно.. да всё одно: даже если мы ключику нужную бородку и подберём, во исполнение скрипт мог запустить только этот драный нефилим, Михаил.

Пока понимание ситуёвины оставалось размытым, но какая-никакая перспектива-таки начала вырисовываться в этой блядской безнадёжности. Не всё ещё похерено! То есть потеряно!

«Слышь, коротыш, так как насчёт посотрудничать? – вприщур поглядел я на Эби. – С башкой ты вроде вон дружишь».

«Ой, пятой точкой чую, втянешь ты меня, белокрылость, в отменно препоганенькую авантюрку, ай, втянешь!» – раздумчиво покачал головой демонюк.

«Куда уж поганее? – злорадно хмыкнул я. – Или Марбас тебе не говорил?»

«О чём это?» – насторожился он.

«О том, как небо ваше крошится на куски, – ощерился я ехидно. – Да вон и этому недолго осталось».

Я задрал башку. Недоверчиво сдвинув брови, и Эби по моему примеру старательно вперился в выжженную солнцем вышину.

Бледные язвы ползли по лучащейся непоруганной чистотою небесной тверди. Навь-то сильно подкосило, но, видать, пока ещё не полностью опрокинуло, а то поди хуже было б. Силушку-то сёстры-богини объединили. Выиграли времечко. Но процесс уже запущен, а узелки с изнанки распутаны: скоро шовчики разойдутся. Надо чё-то решать.

«Некуда бежать, все повязаны, нах, – озвучил я. – Никаких тебе островков спокойствия. Негде будет бурю пережидать: хоть в песок заройся – не поможет».

Я помолчал и закончил: «Ну чё, сидим ровно, пока неизбежное и неотвратимое не расхуярит нас в лепёшку и на ободья не намотает? Или это, удачу попытаем? Подыхать кому охота? Никому».

Демонюк встряхнулся, помотал головой и, будто свыкнувшись с непреоборимостью обстоятельств, тяжко выдохнул: «Ладно-ладушки, убедил так убедил! Уж умеешь, прям донести смыслы, да-да-да!»

«Вот и договорились! – сложил я ладони, будто собирался похлопать, но в последний момент передумал. – А теперь это.. я не очень щас к самостоятельным путешествиям гожусь, с визой беда, а мне бы…»

«И куда ж это тебя доставить, блонди? На деревню дедушке?.. Всё в Девятый Град небось?» – протараторил Гном.

Ага, значит, может он это, – удовлетворённо подметил я. – А то у меня у самого свободной энергии нема – ни одного портала толком не откроешь. На жизнь едва хватает (не жизнь это), и то впроголодь! – скорбно оценил я положение своих дел. – Главное, чтоб она не сожрала весь ресурс раньше, пока мы тут вопросики обстряпываем.

Как зациклить её код, как сомкнуть голову.. и хвост?

Глава 2. Всем смертям назло.

«Только, знаешь чё ещё: прежде чем судьбы мира-то вершить, мне б сперва ну это.. гардеробчик бы.. кхм…» – кашлянул я в кулак, опосля разведя руками и продемонстрировав свой торс, расчерченный чёрными полосами жжёной чешуи. Небожитель неглиже, обаньки. Видали? Ну, хоть штанцы худо-бедно половину меня прикрывали, – недовольно наморщился я.

«Так можно ж, не шибко усердствуя, и морок навести», – очевидно ища лёгкие пути отозвался Эби, поднимаясь с песка и отряхиваясь.

Ну нет уж! – наморщился я. – Не в пору мне теперечи сотканные из иллюзий вещички: тесноваты, пошловаты. Хотелось чего-нибудь настоящего. Человеческий облик сохранить, так сказать. Да и переговоры ведь важные наклёвывались: стоило явиться при параде, а не ветхой фантазией, кое-как жопу прикрывающей, замотанным.

«Не-не, не пойдёт: хочу чё-то взаправдашнее», – сказал, как отрезал я.

«А-а, так ты по полной примарафетиться вознамерился, как покойничек перед положением во гроб?» – бесстыдно съязвил демонюк.

Я взглянул на него дюже многозначительно, считая, что уж и одного такого взгляда довольно и без сопроводительных реплик, что поставить ошалевшего бесстыдника на место.

«Ну, чего ж, давай, блонди, раз уж такое дельце, и всем нам каюк…» – почесав несерьёзные рожки на башке, таки согласился коротыш. А после без оперативно цапнул меня за руку. Пальцы, сомкнувшиеся на моём запястье, отчего-то показались мне такими же нестерпимо горячими, как раскалённые пески пустыни, если не горячее. Но холоду внутри меня и этого было мало.

Я отчаянно замотал головой. Да, холод, ощущаемый ныне ни как привычная часть себя, а как нечто постороннее, пугал всерьёз. Прыгали выше головы вот и допрыгались. Узлом завязались в эдакой акробатике до хруста позвонков.

А миг спустя я огляделся по сторонам: опа, сменили дислокацию. Живенько это рогатый.

Какие-то коробки, захламлённое барахлом помещение, тусклые сумерки, тишина, свивающаяся кольцами по углам небольшого зала. Ненадолго, правда, умиротворение-то случилось.

«Уй-уй-уй, – внезапно раздалось откуда-то сбоку. – Подлюка ты беспринципная, ваше небожительство! Я тут со всею душой, искренне, добрососедски, а ты!..»

Я торопливо обернулся. Рядом, в метре буквально, стоял демонюк, обиженно растирая ладонь. Бледное с медью сияние сочилось в узкое занавешенное окошко прямиком через дырчатые шторы, рассыпалось по полу янтарными крошками. Рука же Гнома, до локтя ажно, сделалась прозрачней начищенного до блеску гранёного стакана, красиво пропуская и преломляя замешкавшиеся лучи далёких зябких фонарей.

«Дай-ка взгляну», – невольно потянулся я к покалеченной хваталке рогатого.

«Загребушки прочь! – искренне возмутился Эби, отшатнувшись от меня в сторонку, как от чумного. – Ууу.. вампирюга недоделанный! Только что и пожрать кого или стибрить чего! Ангел ещё называется!»

«А чё, вора обокрасть – это воровство разве? – решил вступиться я за себя самого. – Вы вон сами вон живёте за чужой счёт исключительно, хуле ты мне предъявляешь? Пиявки, бля! Кто на вас польстится?»

«Вот один вот такой уникум как разужки стоит передо мной и гаденько умствует!» – огрызнулся рогатый, кое-как, видать, с божьей помощью, восстанавливая повреждённую конечность. Ну потихонечку оно у него даже и получалось: пятерня стремительно теряла свою чарующую прозрачность, затягиваясь тонкими нежными волоконцами плоти.

«А вообще я это.. ну не имел намеренья, короче, – таки досказал я нехотя. – Хрен знает, оно само как-то».

Некоторое время поразглядывав меня жёлтыми, по-волчьи светящимися в потёмках глазами, Абигор, недовольно вздохнув, таки принял мои кособокие извиненья. Ну ведь и правда же: мне сейчас помощников гробить и грабить откровенно не с руки было. Ой, опять каламбур.

«Ладушки, белорылость, забыли, – великодушно отмахнулся Гном миг спустя. – Прощаю, я сегодня особливо добрый. Давай тушку свою хиленькую приодень, прикрой немощь-то, и двинем-ка на подвиги великие, так ведь у нас в расписании значится?»

«Да без базару», – подтвердил я, обозрев небольшое помещение ещё раз. Шмоточная что ли самая захудалая? Похоже на то. Мою правоту вовсю подтверждали теснящиеся на полках и вешалках тряпки, да ещё и парочка манекенов, разодетых абы как: вот нахера наматывать на шею поверх банного халата, отчего-то драпового, а не махрового, ещё и домашний клетчатый плед? Не понимал я этого изыску. Ну а из плюсов было вот что: ночка тёмная, никого. Твори, чё хошь. Ебошь!

Ну вот я и принялся ворошить всю эту хуету, так и эдак прилаживая на себя людские нескладные обноски. Не было у них тут ассортимента, на ангела рассчитанного. Ширпотреб.

..А хорошо она меня уделала, Галатея. Оба раза, зараза. Отыграться бы, нагнуть эту суку. Она-то, гадина, хорошо придумала: подождать в засаде, не рыпаться. Так ведь пауки и делают: впрыскивают в обездвиженную жертву желудочный сок и ждут в сторонке, пока та переварится изнутри. А потом уж… Вот и она туда же. Ща мир распадётся на нитки по запущенному ей алгоритму, а она их в оборот пустит. Ту самую энергию, которая при разрушении структур высвободится, определит по-новому. Тварь, чё. Ну я ей карты-то смешаю, бляди. Так меня подставить! Безнаказанно не отвертится, мразь: хоть наизнанку вывернусь, а ей её место покажу. Хотя, учитывая текущие обстоятельства, как раз наизнанку и придётся…

Разгоняя рой докучливых мыслей, я снова потряс башкой (обычно, это и впрямь помогало сосредоточиться), заодно вытряхивая из ушей набившийся в них песок. А чуть погодя сорвал с вешалки очередной шедевр невнятного покроя. Эх. Ни к селу, ни к харе, ни на свадьбу, ни на поминки. Не шло оно мне всё, хоть умри. Не садилось, не ложилось. Уёбищно. И обидно. Подобрать людскую одежду по моим нестандартным небожительским габаритам оказалось занятием непростым, почти, бляха, неосуществимым: на среднестатистического жителя многомиллионника я не тянул. Не укладывался в общепринятые лекала.

В общем, потихоньку зверея, я перемерял добрую половину всего этого ссаного арсенала шмотья, имеющегося в небольшом отдельчике, время от времени краткой сентенцией нет-нет да характеризуя очередной не угодивший мне прикид: «Хуйня от безрукого портного». «Безвкусица в пидарском стиле». «Пижонски». «Чё это ваще? Этим и сраку подтереть стыдно». «Жигало». «И снова хуйня от слепой швеи».

Абигор, сидя на коробке с барахлищем и следя за дармовым перфомансом нон-стоп, ехидно подхихикивал, а то и откровенно ржал, пару раз даже демонстративно подрыгав ножками для выразительности, ну, типа чтоб подчеркнуть, что выбранный мною образ не совсем удачен. Вот тварина! Нет, чтоб помочь, посодействовать! Глубоко оскорбленный его выходками, однако, не теряя надежды на лучшее, я продолжал ворошить ёбаные вешалки дальше.

Прикид для себя я выбирал с чувством, с толком: может, и взаправду, в нём и хоронить будут? Тьфу, дурацкий Гном – нагнал жути.

На самом деле не спешил я по множеству самых разных причин: во-первых, оттягивая тот самый ужасно неприятный разговорчик, не бог весть чем способный для меня закончиться, во-вторых.. да много было ещё пунктиков и пунктов! Я устал. Мне хотелось отвлечься на любую затырканную ерундовину.

Демонюк меня на диво не торопил, вероятно оттого, что халявная клоунада его определённым образом забавляла: горазды рогатые, падлы такие, над ангельской нашей породою поглумиться, дай только повод.

Умаявшись с выбором, непростым и нелёгким одновременно, я таки кой-чего нагрёб. Итог моих истинно титанических стараний оказался следующим: перчатки, кожзам, с длинными «под ноготь» пальцами (куда уж с такими травмами и сомнительным маникюром и без перчаток?); чёрная полусинтетическая водолазка унисекс; узкие серые, вытертые почти до бесцветности джинсы, оказавшиеся мне опять же короткими, но опять же пришлось смириться, так как ничё получше на мой-то рост и субтильную комплекцию в замухрыжной лавчонке не нашлось; и, ах да, финальный аккорд: укороченная нейлоновая куртка с полуграмотными нашивочками на ломаном английско-китайском и поцарапанными и облупленными кое-где пряжками, словом, редкостная дешёвка, но я заебался и было уже похер.

«Теперь это.. на ноги чё-нить», – пошевелив босыми пальцами, вдумчиво объявил я.

«..И очки, – добавил я после небольшой паузы. – Тёмные».

«Ой, ты, да что ж это у нас за модница-то такая огородница! Прям наряжается и наряжается!» – всплеснул руками рогатый нахалюга, однако отговаривать меня не стал. А то как на улице покажешься-то босым в межсезонье? Как есть уже не проканает: слишком много функций, некогда у меня имевшихся, вышли из строя. Если точный исследовательский прибор часто швырять об стену оно так и бывает. Я ещё хорошо на колоссальном запасе прочности продержался.

Потом мы завернули в ещё одну лавчонку по соседству, где под саркастичные хихиканья и подтрунивания Гнома наподобие: «а шарфик для завершённости, нет?», «смотри какой живой узорчик – бери не пожалеешь!», «хохлома нынче в моде», «Петербургский пухо-оовый платок!», ровно перед тем, как покинуть очередной разорённый магазинчик я сграбастал просторную спортивную сумку и методично набил её шмотьём, предусмотрительно отложенными впрок. А чё? Барахлишко на мне, как показал опыт, долго не жило: стоило в свете чего иметь резерв, чтоб впредь нагишом по долам и весям не шастать. Не по чину оно мне.

..Очки зато мы подыскали быстро, фуфлыжные, зеркальные, с оранжевыми стёклами, такие, чтоб глаз не видать и в фас и в профиль (спасибо Йозефу за данный однажды совет). А уж потом направились и за башмаками.

По ходу нашенского шопинга я заподозрил, что коротыш, зараза такая ехидная, специально притаскивал меня в самые заплёванные малобюджетные конфекционы смеха ради, поглядеть, как я, такой распрекрасный ангел, буду выкручиваться среди плебейского тряпья самой низкой пробы. Ну и поебать. Пускай развлекается, как умеет, сволота. Да и первый магазинчик оказался на поверку-то сэконд-хендом. Вещи на мне фонили человечиной за версту. Ну это даже и неплохо, – прикинул я. – Пускай. Типа маскировочная сетка.

«Ну, поехали», – плюхнулся я на кушетку в обувном, и залихватским жестом натянул первый подвернувшийся ботинок. Хлоп. Подошва мигом отделилась от верха: эдак я неудачно когтями прорезал швы.

В общем, оно тоже оказалось не моментально, но обувку таки подобрал, чтоб сразу-то не расползлась. Рогатый засранец со своей стороны вместо того, чтобы помочь посильно, паскуда, то и дело нахально подсовывал мне всякую дрянь, в которой только по трассе и вышагивать, и мерзенько притом хихикал, как на духу уверяя, что как раз такая-то сейчас в моде и мне будет в самый раз: и шнурочки, есть и пряжечки нарядные, за что единожды, в конец напросившись, схлопотал, получив увесистую затрещину одним таким пущенным в него аки снаряд сапожком. После прицельного попадания Гном на некоторое время умолк и обижено удалился в угол тёмного магазина. Однако ж насовсем не сбежал: любопытство, как-никак.

Завершив-таки длительный и муторный ритуал переодевания меня сверху донизу, я удовлетворённо застыл перед зеркалом в полный рост, пускай отношения с зеркалами у меня в последнее время всё одно как-то не складывались. Ну чё, невзирая на ярко выраженную бюджетность прикида, выглядел я сносно. Только башку с белоснежной гривой, увы, прикрыть было категорически нечем: любая попытка примерить шапку, кепку или тому подобное заканчивалась взрывом гомерического хохота распоясовшегося в край коротышки, вприкуску с его явно недружеским советом обязательно так и ходить везде и всегда.

«Ну что, наприхорашивались, ваше преосвященство?» – с издёвкой уточнил Абигор, когда я без лишних комментариев направился-таки к выходу. С порталами мы завязали – Эби наотрез отказался, как он выразился, жмотина, «и дальше катать такого-то неблагодарного белокрыленького по своему льготному проездному: больно накладненько выходит этакая добродетельность». Так что процесс попадания в торговые точки решался сугубо механически: замки я ломал влёт. И вообще стоило чуток подержать обнажённую ладонь на с виду неприступном стальном перекрытии, как материал переохлаждался настолько, что его без труда можно было раскрошить и небольшой вибрацией, легким щелчком пальцев. В физику процесса и подспудные квантово-механические эффекты я как-то не вдавался: меня вполне устраивал и голый результат.

В общем, в ту ночку мы с Гномом промышляли заурядной ходьбой на своих двоих, мелкими бытовыми кражами, хулиганством и вандализмом. Наведались ещё в парочку отдельчиков на всякий, но ничё толком там не нашли, только что навели нешуточный беспорядок, забавы ради переодевши парочку другую манекенов на свой вкус, будто нам охереть как нечем заняться в свободные часы и словно соревнуясь, кто кого переплюнет в проёбывании драгоценного времечка.

…

..Таки прекратив наворачивать блестящий, как мишура, шарфик на шею покорного полёту безудержной фантазии манекена я довольно хмыкнул. Эби как раз заканчивал уделывать второго. В итоге завершив высокохудожественный опус яркой вязаной жилеточкой, Гном отошёл чуть в сторонку, дабы обозреть композицию нашего «Модного приговора» целиком, придирчиво постукивая ногой по полу.

«Пидарасы, сэр!» – наконец решительно вынес он свой вердикт касаемо приукрашенных нами же манекенов. Хер знает, почему, но от этой бесхитростной фразы из наитупейшего анекдота я просто-таки прыснул со смеху. А когда подумал, что, возможно, хозяин сэконда завтра скажет её же, только не о манекенах, а о нас с Гномом, меня вынесло снова. Да так и не занесло.

Перестав отбивать ногой чечётку и поглядев на меня, просто-таки умирающего от гогота, пускай залихватское веселье моё больше походило на нервный срыв (может, это он и был, пора бы уже) Гном раздумчиво приподнял бровь, поинтересовавшись привычной скороговоркой: «А чего это, чего это? Ты ж ангел! Ну, а вытворяешь эвон безобразие какое-то! Тут плакать надоть, а не ржать скакуном заморским: мне-то всякое дозволено дурновкусие, а у тебя чувство прекрасного где? Где, я тебя, белокрыленький, спрашиваю, как родного?»

Ну я просто не мог ответить на это взыскующее «где?» иначе как в.. да, именно. Эби только укорительно покачал головой, констатировав: «Ясно, чувство прекрасного у нас там же, где и обходительность (она прям совсем глубоко, даже не выглядывает) и изящная словесность. Не удивил, вот не удивил, Белоснежечка!»

«Я тебя сейчас стукну!» – продолжая на силу давиться смешками, еле выговорил я и погрозил кулаком.

«За рукоприкладство тебе минус балл!» – будто оценивает конкурс всамделишних модельеров, воротился Гном к созерцанью нашего бессмертного шедевра.

«Так я ещё и не начинал рукоприкладывать-то!» – справедливо возмутился я.

«Решенье жюри не обсуждается!» – отрезал он. Деловой, пиздец!

«А жюри в конкурсе участвовать – это ваще как, по правилам?» – решил съязвить я, раз уж пошла такая тема.

«Ну а что поделать? – пожал плечами рогатый. – Дефицит кадров! Вот и приходится всюду-то успевать, прямо беда, какие нагрузки!»

«Ах, ты перетрудился, нах! – притворно огорчившись, всплеснул я руками. – На том свете отдохнёшь! А, нет, не отдохнёшь, а-ха-ха! Незадача!»

«Вот-вот, – поддакнул Гном, тряхнув кроваво-красной чёлкой. – Ни покоя тебе, ни благодарности! Ещё и с кем дело иметь приходится! За это б двойной оклад запросить!»

«Э, слышь!» – недовольно подбоченился я.

«Ну чего упёр руки в боки? А пошли-ка в караоке, ну правда? Тут за углом, недалеко: я в Девятом Граде все злачные места и маргинальные заведения ужо опробовал».

От такого внезапного предложенья я на миг оторопел, даже задумался, а потом, по-разбойничьи прищёлкнув пальцами, выдал: «А пошли!»

«Ещё и там шороху наведём – ясно-прекрасно!» – хмыкнул Эби. Да уж, гулять так гулять! Завтра, оно вот, может, и не наступит. Так мы сегодня всем смертям на зло и на зависть покутим!

Глава 3. С изнанки престола.

Осколки зеркал, россыпью разбросанные по полу, зловеще искрили впотьмах. Тронный зал, с зияющими чернотой провалами по стенам теперь выглядел даже более устрашающим, нежели прежде. Ведь там, в этой темноте, не было уже ничего.

Марана задумчиво склонила голову на своё костяное запястье. Хитрая тварь её обошла. Во всём. Недолго царству её стоять. Да без Нави и Яви не бывать. Куда только Горние смотрят? И всё же замок её пока дюжил той силою, что вторая сестрица ей вверила. Токмо без третьей сестры не вынесть её чертогам этой разрухи. Всё-то безрадостно да безвыходно, лишь одно пуще того покоя Безликой не давало, маяча неверным огоньком: то, что девчонка, дщерь её неразумная, молвила. Сама поди не ведала, какую важную весть принесла, желая за братца мятежного словечко замолвить. Копьё Аваддона, как говаривала она, способно было разрезать злокозненные нити. Освободить спелёнатую душу. Ангельское копьё. Коль оно смогло с этой гадиной сладить, стало быть, есть и оружие посерьёзнее, чтоб не только тенёта, но и голову зарвавшейся паучихе отсечь и все её замыслы располовинить. Копьё же то приснопамятное давало царю саранчи власть над нефилимами – отпрысками крови небесной. Значит, нужно оружие сродни, что и над Горними имело бы власть несокрушимую. Оружие, способное и самого ангела погубить. Но на ум не шло ничего, окромя огненного меча Архистратига. Разве доверит он кому такое всесилие? Да и не удержать сей меч иной деснице. И не пронесть его с небес да в долы земные незамеченным, чтоб та зоркая пакость о нём не прознала, не пронюхала раньше времени. Она-то разумна да дальновидна, стоит отдать в том ей должное: уяснив, что цари небесные на неё взоры свои обратили, быстро сети пораскинутые свила в мотки да упрятала в закрома. От меча и подавно сокроется. Но должно же быть что-то ещё, не такое явное, не затёртое во языцех. Умертвлявшее бы крылатых и самого высочайшего лика.

Марана повела головой, костлявая шея её в гнетущей настороженной тишине сухо хрустнула. Она помнила всех своих мертвецов. Каждого. Да увы, мёртвые ангелы не были в её ведении. Разве что один. Единственный, чью смерть она лицезрела воочию. Ибо смерть та была не случаем, но выбором.

Девятый. Его тёмная кровь. И рана на шее. Вот же оно! Оружие, кровью Архангела напоённое. Сработает ли? Да и где тот клинок? Кто бы знать мог? Кто способен был проследить путь столь древней реликвии сквозь века? Пожалуй, один-то бы выискался из той истреблённой почти что под корень породы. Вот с него б и спросить. В тщании и внимании равных ему нет. И ведь тоже ангеле, пускай и в образе человечьем.

Хорошо. С ним Марана поговорить могла: разве иной кто из Горних сошёл бы в её смурый чертог для такой-то беседы? Едва ли. Не имели они подобного обычая. А нисходили лишь когда сами весть донести желали. А этот нередко захаживал, не гнушался. И ведь не зря именно его дочерь побывала здесь с эдаким-то известием. Неспроста вьются ниточки судеб, ткётся да прядётся грядущего полотно.

Оружие, погубившее не просто ангела, но Архангела. Подобного тому не сыщешь, не выкуешь дважды. Нужно бы его раздобыть, покуда оно уцелело. А ежели уцелело, то и применить. К этой пронырливой подлой чуме. А ведь она хорошенечко затаилась. Хитра, сметлива. Выжидает, пока рухнет подпиленный ею у основания небесный свод, а уж она подберёт обломки. И никто не указ ей. Едва ли б Горние попустили, коли б знали, где искать корень сего великого зла. Но, видно, даже и они того не ведали. С выдумкой спряталась, да всё чужими руками орудует. Исподтишка. Но и у ней должно ж быть упущение, проруха – на то и несовершенен мир: всё одно показаться придётся, выдать себя, чтобы начатое завершить, рано или…

…

Настройщик медленно, вдумчиво оценивая каждый последующий шаг, ступал по ненадёжному полу тронного зала её. Монументальные плиты, некогда слагавшие твердь сего чертога, помутнели и более не рождали во чреве своём бередящих душу отражений. Будто глыбы льда во время беспокойного ледохода, с шёпотом и шорохами ползущие по реке, так и камни норовисто вздыбливались тут и там, теснили друг друга, опасно трещали под ногой. И вязкая тяжелая чернота курилась над трещинами.

Марана же восседала на престоле вотчины своея, невозмутимая, будто крушение вековечной её империи – не шибко-то важная веха. Настройщик, Мастер Миктиан, тоже старался не изобличить тех дум, что породил в душе его грандиозный сей упадок. Мнилось, булава невидимого титана с замаха проломила своды хмурого старопрежнего замка, да играючи прошлась по стенам, нарочно, намеренно умертвив всё, что способно было отражать. А ведь зеркала у Мараны были непростые – они являли глубинную суть вещей нутром своим и неизбежность тления наносных приходящих форм, эту самую суть оковывавших. Посему пустота мертвенного предела Безликой была какой-то особенной пугающей. Только ломкое сияние нет-нет, да пробегало переливчатым всполохом по вывороченным плитам, по неказистым изломам. Искрило. Но в том завораживающем мерцании не было ничего, окромя глухой тревоги и тихого ужаса. Она побывала здесь, Галатея. И камня на камне не оставила. А ведь прежде войти в предел оный не имела власти.

Невероятно. Непостижимо! Какая же злая и беспощадная мощь, какая глумливая изворотливая хитрость содеяла это. Настройщик жалел, что не смог подобраться к непоругаемому святому могуществу Паутины раньше. Не приобщился к древнему сокровенному таинству. Теперь же несущийся с гор поток уже не нуждался ни в нём, ни в ком-либо ещё: он набрал силу и обрушился на мир, избрав для удара своего заведомо слабые уязвимые точки. И мир пошатнулся. Накренился, застыл в мнимом кургузом равновесии пред неизбежным падением своими. Крохотный толчок. Неосторожный выдох, и Вселенная прыснет кварками точно бисером, цветными брызгами утраченных форм и свойств разлетится, чтобы сложить новый узор из освобождённого от былой канвы материала.

..В руке бывший ангел, степенно шествующий меж враждебно ощерившихся глыб, нёс осколок чёрного зеркала. Тот самый. Единственный, что ещё отражал. Ибо когда тут ярилась зараза, изничтожившая все прочие зеркала, обломка не было здесь: он обретался в Яви, потому не пострадал и не утратил свойств. И вот воротился к родным стенам, точно, как возвращается блудный отпрыск в снедаемый чумой отчий дом.

Ангел в облике людском замер у подножия престола Безликой.

«Ты звала меня? Я пришёл. И не с пустыми руками. Я был должен тебе, но вижу, что ты и так раздобыла желаемое. Хорошо. Я расплачусь иначе».

И он явил пред собой зеркальный обломок, сжав его двумя пальцами и подняв выше, так, что в нём отразилось лице его, мигом переменившись: кожа стала блестящим гематитом, серые, аки гроза, глаза выцвели, только чёрные зрачки цепко, как прицел, расцвечивали их. Из-под белых волос сверкнула серебром ангельских рун диадема. Лишь в осколке и жил подлинный образ его теперь, а больше нигде.

Марана приподняла главу свою от кисти: подношение её явно заинтересовало – последнее зеркало, способное видеть суть. Возможно, оно и поможет сыскать прибежище этой пакости. Безликая молча протянула еле обтянутою тонкой пергаментной кожей ладонь. Мастер сделал несколько шагов по треснутым, местами провалившимся ступеням, и вложил обломок в эти страшные мёртвые пальцы.

Безликая сжала подношение в руке. Как оно было приятно: ощутить сызнова в длани своей часть той не покорёженной, не прокажённой силы, коею она некогда вложила в свои зеркала. И благосклонно кивнула ангелу. Вот и рассчитались: не так, значится, иначе.

«Это ведь не всё?» – вопросил он в свой черёд. Глаза его замерли на её изборождённом тлением лике.

«Нет, – проскрежетала богиня. – Я хотела вот о чём спросить тебя: тот кинжал, что испробовал крови Архангела и Творца вашего рода уцелел ли?»

Ангеле поглядел на неё исподлобья, вприщур.

«И зачем это тебе, владычице над всякой плотью, эта пыльная старина?» – вопросил он чуть погодя.

Марана чуть помедлила: она не любила раскрывать свои замыслы. Особенно тому, кто всегда себе на уме.

«Может статься, ангеле, это оружие – единственная её Ахиллесова пята. Той, что мир снедает прямо сейчас».

Слова Безликой явно заставили Мастера Миктиана задуматься.

«Полагаю, тот атхам ещё можно отыскать», – отозвался он увёртливо и прохладно.

«Тогда отыщи», – властно объявило непреклонное божество.

«Что же, попытаюсь», – так же обтекаемо отозвался он. А после вдруг произнёс не без доли некоторого научного интереса: «Позволишь взглянуть?»

Марана без пояснений поняла его мысль. И махнула рукою, мол, что уж, гляди.

Мастер спустился к подножию трона и обошёл его, аккуратно ступая по режущим, точно лезвия, кромкам колотых плит.

А там, позади, в массиве, из которого выточен был престол Безликой, в чёрный камень буквально вросло хрупкое почти детское тело, со сложенными на груди, аки в молитвенном жесте, руками. Глаза Дианы были закрыты, точно она спала. Только неуютен был сон тот, ибо смертельная бледность растекалась по нежным юным чертам.

Некоторое время Мастер с неослабным вниманием разглядывал эдакое зрелище. Вот что ещё держало эти стены. В тонких пальчиках меж ладоней неподвижной, аки мраморное надгробие, девушки непривычно живо и ярко в этом грузном мраке желтел одуванчик.

Миктиан вернулся к престолу, обойдя его вновь. И проговорил, выдержав паузу: «Я поразмыслю над твоими словами. Может статься, ты и права».

После чего, склонившись напоследок и развернувшись, он зашагал прочь. Безликая провожала его пустыми глазницами. Лучше б она говорила с тем, вторым. Но горе и самый светлый разум затмевает. А ведь он потерял сразу двоих – свою любимую и свою дочь. Ничего, время всякую рану врачует… Тут Марана осеклась. Ведь времени-то у них как раз и не было.

Глава 4. Амброзия.

Так, под покровом густой осенней темноты, пробежавшись по отсыревшим от дождя улицам, мы и действительно, на пару с Гномом, ввалились в караоке. Ужасные, внушающие суеверный трепет потусторонние твари, просто-таки хтонические монстры, выползшие из вековечной тьмы Преисподней за поживой, сказать нечего. Впрочем, и жутким тварям иногда полагается отдых, а хуле нет? Ужас и трепет внушать это, знаете ли, дельце затратное.

Гном сразу с видом заправского знатока бахнулся на высоченный стул возле барной стойки, как он выразился «чтобы в голос войти». А когда бармен обернулся к нам я немножко.. так скажем.. удивился, приоткрыв было рот. Это был не человек. Глаза пустые, запах.. трупной гнильцой пованивало, короче. Упырь что ли, или где? Неожиданно. Не знал, что в Девятом Граде нечисть держит свои заведения. Ну тем лучше: меньше вопросов у здешних матросов – на борту все свои. Потому я закрыл варежку, и принялся следить, как демонюк надирается в стельку. Очень у него оно сноровисто получалось: наебениться с порога.

«А ты чего, ваша белорылая белокрылость? Чего изволишь?» – таки соблаговолил коротыш обратить внимание и на меня, до того о чём-то премиленько бакланя с барменом аки с родным.

«А я не пьющий», – огрызнулся я недовольно.

Не любил я не быть в центре внимания.

«И вообще – в здоровом теле здоровый дух».

Гном ехидно оскалился и выдал: «Так и сказал бы, что не умеешь и навыка не имеешь: тут ведь мастерство надобно, пить-то по науке – вот такие штуки».

Бармен с интересом покосился на меня. Я насупился и недовольно сложил руки на барной стойке. Вот как сожру тут всех… Вот узнаете тогда, какие науки и какие штуки! Как кур в ощип пущу, и досвидос! Хотя, – тут же прикинул я раскладец по ситуации, – ну гадостное же: просрочку не ем. Не на помойке ж побирушка.

«Знаю-знаю, о чём ты думаешь, блонди, – хмыкнул Гном. – Как бы себя показать и всех здесь в раз затрепать?»

..И ещё пуще того не любил я быть предсказуемым.

«Да ты с этим не торопись, тут можно и кое-чем поинтереснее разжиться», – заговорщически подмигнул мне рогатый. И поманил бармена-упыря к себе, что-то тому доверительно шепнув. А после я заметил (едва отследил, кстати), как упырь что-то воровато прячет в карман фартука. Ловкость рук, хера се. После того, зорко оглядевшись неподвижными глазищами, вурдалачина свалил куда-то в подсобку, быренько вернулся, отдал парочку заказов, ну как бы между прочим. После украдкой поставил перед Эби небольшой флакончик. Ну выглядел-то он как обычный джин «Гордонс» в небольшом стеклянном пробнике. Ничё не предвещало, только от крышки тянуло ворожбой. Я взял бутылёк, глянул на просвет и только тут заприметил, как внутри вьётся сизый дымок. А жидкость была только мороком.

«Ты давай, не свети, а то всем захочется, – пихнул меня рогатый. – Один вдох раз. И всех дел».

Я поглядел на Эби с недоверием. А никак со свету сжить меня собрался, подлец? От их породы-то добра не жди. Но чё-то я уже ни от кого не ждал его, добра этого плешивого. А потому, недовольно вздохнув, резким движением отвернул крышку и затянулся рванувшей наружу сизой мутью.

Я даже не знаю.. я даже.. какая удивительная, однако, вещь! Отдавало оно дымом, мазутом и какими-то резкими колючими пряностями, точь-в-точь как вискарь, который рядышком нещадно хлестал коротыш. В носу защипало, башка закружилась, меня повело. Господи, я бы подумал грешным, сука, делом, что меня к чертям отравили. Но холод внутри будто бы довольно зажмурился. И.. ничего мне почти не оставил от этого вот этого…

«Гном, а чё это было?» – севшим голосом вопросил я, немного расчухавшись от очешуительной экзальтации.

«Ну, – демонюк так же, как и бармен недалече, огляделся, – это, блонди, сивуха. Почти без перегонки, вчистую собрана со свежепреставившихся. Небось понравилось?»

«А? Это типа.. ну души.. или как там оно?» – к великому огорченью трезвея, вполголоса вопросил я, понимая, что, похоже, оборот сего незаконен и всячески наказуем. Потому и приторговывают из-под полы и только проверенным лицам отпускают такой-то специфический товар.

«Ну души – громко сказано, конечно. Но да: так эту выжимку в простонародье кличут», – откликнулся коротыш.

«Блять, а хорошо пошло. А ещё есть?»

«Ох ты, – ехидно скривил лыбу Гном. – На «ещё» ты не напахал. Дорого оно, такое удовольствие-то, обходится. Так что знай, губу закатай. Вкусил нектару и ладушки. Амброзия тут не всякий день бывает: нынче повезло».

Я набычился и вздохнул. Я б такого добра сожрать.. то есть выдышать мог.. ух.. много. Но не давали, паскуды продажные. Жаль. Местных расценок я не знал, да и в кармане у меня был разве что хер. Не разбежишься.

«И вообще мы в караоке или зачем сюда тащились?» – напомнил мне Гном, ловко спрыгнув с высоченного относительно него самого стула.

«Ну пошли, чё?» – вальяжно поднялся я с места: меня на слабо не возьмёшь. И мы пошли. Орали песни, как твари, с полной отдачей. Как в последний раз. Нас от души, от всего хтонического сердца Девятого Граду искренне ненавидел этот разнесчастный и трижды ёбаный караоке-бар.

«Видно Дьявол тебя целовал…» – гордо и зычно выводили мы на два голоса.

«Эх, Игорёк, Игорёк: пошли со мной на Рагнарёк…»

«Пусть каждый пень нам как капкан, пусть хлещет кровь из наших ран,

Но мы пройдем опасный путь через туман!»

Это и многое другое. Чтобы местной нечисти покой и не снился даже, покуда мы не свалим восвояси. А мы пересидели всех.

Тем временем кое-как да еле-еле рассвело. Ну точнее где-то там за домами да над крышами зарделось. Бледно, скудно. Только что жара, пустыня, а теперь вот… к зиме дело. Каким-то Макаром мы проебали.. всё проебали. Но, хотелось надеяться, не до конца. А вообще аномальные зоны времечко брать на откуп любили, не жеманничали. Дудаэль, эта сраная великая сушь, поди исключением не была. Ну и в Нави вон тоже знатно я так пошароёбился: уже где больше содрали и не знаю даже.

Гном ещё накатил, покуда народ из бара расползался, зыркая на нас недовольно. И мы тоже встали-съебали с этого тёпленького местечка.

Предзимнее угрюмое утро, позднее, с многоуровневыми мешками хмари под невыспанными отёкшими глазёнками укутало дремотный мир свинцовой серостью и душной тяжестью жирных, ползущих войлочным брюхом по самым крышам, туч. Вот это вот ожидание непогоды хуже неё самой стократ. Бр-рр.

«Скорей бы уж снег пошёл, а», – выдохнул я, созерцая безрадостную панораму и бредя по узкому тротуару вдоль запруженной транспортом дороги. После утомительного зноя пустыни мне отчего-то отчаянно хотелось зимы, а она, как специально, всё не наступала, будто нарочно оттягивая момент погружения мира в свой милосердный белоснежный анабиоз.

«Снег», – прошептал я практически беззвучно, на миг застыв на углу дома, и медленно, точно в трансе, протянув ладонь к обрюзгшим от бремени чрева своего облакам. Ну так, словно ну вот сейчас ухвачу за какой свисающий сверху шнурок, рывком отдёрнув сырой облачный занавес. На переломанных когтях в липкой бесцветности обстановочки сверкнул перламутр. И мне почудилось, я и впрямь ощущаю, как в отсыревшем нутре поднебесья капельки воды обращаются в лёд. И, мнилось, поддавшись одному моему желанию, сизые животы безжалостно вспороло ледяное лезвие и караваны туч и действительно разродились нешуточным снегопадом. Эби, всё это время вяло плетущийся за мной следом, оживился, видя такое дело, и воодушевленно зааплодировал, тотчас прокомментировав произошедшее: «Без бубна-то и шаманишь? Прямо маг и волшебник, блонди, ангелочек!»

Я обернулся, устало ему улыбнувшись типа «а, хуйня! Я не такое могу смочь, тем более с Галатеей за пазухой». Но тут главное было не проболтаться. Не поймёт он щекотливости ситуации. Сдаст ещё, чего не хватало. Уж про мой маленький, блять, секрет знать никому не следовало.

А так-то плевал я, по большому счёту уже, на такие спонтанные чудеса, не видя в них ни величия, ни смысла. Нихера. Цена за фиглярство-то перевалила уже за все мыслимые и немыслимые пределы. И настроение моё с каждой минутой становилось всё хуже и хуже, казалось, угрюмая обречённость поздней осени вот-вот поглотит меня с головой, загасив последние искорки боевого азарта.

А теперь парочка слов о том, что моей милостью творилось на улицах: похоже, своими грубыми манипуляциям с погодой я ненароком учинил локального масштаба стихийное бедствие, состряпав горожанам немало свежеиспеченных, с пылу да с жару, забот. Зато разнообразие в потоке рутины, чё? В общем, если и впрямь в двух словах: полный п..ривет.

Снежинки у меня вышли.. как бы ну не совсем так, точнее, совсем не так, как надо, как это обычно бывает, они.. короче оказались.. отнюдь не похожими на ажурные кружевные хлопья, плавно вальсирующие там чё-то как-то и многократно воспетые в поэтическим слогом за хрупкую звенящую красоту. Скажу больше: даже и град с горошину в таком ключе, звонко тарабанящий по макушке, был бы приятней. В моём же вольном пересказе получились маленькие ромбовидной формы кристаллики льда, тонкие и очень острые, как стекло, как миниатюрная бритва, бурным каскадом осыпавшись с небес осколками битых окон, расколоченных армейскими сапогами витражей небесного собору. Как же давно в эти окна глядела пустота, и всё не решалась войти, малахольно переминаясь в притворе! И вот ввалилась с ноги. Хоба!

Пешеходы засуетились подобно муравьям в разорённом муравейнике: хищные льдинки до крови резали лица, болезненно впивались в незащищенную кожу, царапали краску на машинах, экраны смартфонов, внося в размеренный городской ритм сумятицу и неразбериху с толикой апокалиптичного хаоса. Абигор подобным карнавалом вполне себе забавлялся, бодро вертя башкой, чтоб ничего не дай-то боже из всего этого горящего Содома не упустить. А вот меня отчего-то своё же спорное достижение не радовало отнюдь, хотя в былые времена я б уже задорненько потирал ладони, посмеиваясь, будучи дохера довольным учинённым беспределом. Но ныне я был крайне озадачен и собран: не за здрасьте разжился я такой чудотворственной силой. Не постом и аскезой достиг, нах. Это не Паутина в моей власти – я в её. И такое распределение ролей мне не нравилось.

Надо действовать, а то не было б поздно, – подстегнул себя я. – Сколько уж можно тянуть время, размусоливая его, как жвачку? Всё, хватит, дурака валять, баста.

«Телефон», – застыв как вкопанный в аккурат на пешеходном переходе, изрёк я.

«Чего-чего?» – недоумённо переспросил Гном, увлечённо глазевший по сторонам.

«Мне позвонить нужно», – задумчиво процедил я сквозь зубы.

Явно не догоняя сути сего великого замысла, демонюк несколько раз нарочито переменился в лице, пытаясь, как видно, сообразить, о чём это я толкую. И к чему это ангелу вдруг потребовалась примитивная сотовая связь? Тут вон в распоряженье весь арсенал радиочастот, инфра- и ультразвуков, включая шорохи белого шума и шёпот реликта, а мне, видите ли, телефон. Я же, собравшись наконец с духом, решился.

Без лишних пояснений я выхватил мобильник из подмерзающих на ветру пальцев идущего мне навстречу утырка, раздражённо кутающегося в капюшон. Чушпан от такой несусветной наглости да посредь бела дня, естественно, обалдел, развернувшись ко мне. Без лишних слов я съездил ему по носу, не глядя, единовременно набирая нужные цифры на светящемся экране. Хрусь. Нос оказался непрочен, как и всё их людское существо.

Гудки. Долгие и беспросветные гудки, будто тянущаяся вязким мазутом полярная ночь. Весь мир, как тогда мне почудилось, от края до края заполонил этот томительный звук, такой, словно я звонил на тот свет. Или с того света. Говоря откровенно, я уже, нахер, запутался в двух вышеназванных берегах яснопамятной реки. И вдруг.. тишина. Вероятно, на том конце сняли трубку, – оторопело сообразил я. – Как странно. Я знал наверняка, что это так, и всё же заговорить решился не сразу, а лишь спустя несколько бесконечных секунд, которые собеседник безропотно и терпеливо выждал, храня молчание.

«Такое дело, слышь: пересечься надо бы, перетереть кой-чего, – сухо выговорил я, будто клещами таща из горла каждое слово. – В полдень давай. Сегодня. В парке ну том, где озеро, у Сенной».

Мне ничего не успели ответить, так как я стремительно щелкнул по кнопке «Отбой». Честно сказать, хватило б и звука дыхания на гребнях вибрирующих волн. Более чем. А слова.. когда меж собой говорят Горние.. требовались лишь формально. Я не прогадал. Я был уверен, что он жив. И что он придёт. Эта-то беспощадная, как тепловая смерть Вселенной, предопределённость и пугала. Высасывающая силы неизвестность. Я ещё раз рассеянно глянул на только что набранный номер и нажал «Удалить». Звуки города вновь вкрадчиво защекотали уши, секунду назад полностью к ним равнодушные.

Всё так же невозмутимо я вернул уёбку со сломанным носом его гаджет, печально погасший в моих руках (да, аккумулятор я ему угрохал, точно).

Окончательно одурев от такого моего бесстыдного поведения, от того, что никто не пришёл ему на помощь, фраерок, сжав дорогое сердцу устройство закосневшими от мороза пальцами, торопливо затерялся в толпе.

Сделав несколько шагов на подгибающихся непослушных ногах, полностью обесточенный, я опустился на поребрик возле дороги. Кошмарный снегопад прекратился, и небеса заметно посветлели, освободившись, наконец, от столь неумолимо отягчавшей их ноши. Весь их давешний мрак и угрюмая тяжесть, мерещилось, теперь всецело обретались во мне.

«Эй, белокрыленький, лапушечка-душечка, ты чего это ты тут присел, поскучнел? А как же обещанные приключения, ай запамятовал?» – не дав мне и минуты побыть наедине со звенящей пустотой в голове, прямо в ухо затараторил настырный коротыш.

«Будут тебе приключения, – недовольно пробубнил я в ответ. – Скоро. Совсем, нахер, скоро».

«А кому это вы, ваша крылатость, звонить изволили, поведайте-ка, поведайте? Ой, как же любопытно, кому это ангелы-то звонят с чужих номеров да без лишних слов?»

«Ангелы, – пробормотал я отрешённо, – ангелы.. звонят.. таким же.. себе под стать, ну, может, чуточку более живым».

«И снова-то у нас каверзные головоломки! Ой, блонди, прям беда с тобой!» – хлопнул себя по коленям Гном. Однако ж я промолчал, вперившись в зернистую серость асфальта, как в высокомудрый шедевр современного искусства, требующий одной лишь вдумчивой пояснительной фразы, чтоб обеспечить себе миллионный ценник. Тем не менее, мне нечего было сказать. Всё, что можно, я уже выдал в комканном телефонном разговоре, вложив туда все зёрна смысла, какие только наличествовали в моей изувеченной злой судьбиной пригоршне. И теперь вот оставалось ждать, когда пацан явится на назначенную ему встречу.

Глава 5. Атеист.

..До полудня оставалось часа полтора, что для вечности, по существу-то, копейки, но.. коротать их, сидя на жопе возле грязной лужи, я отчего-то не захотел. Хотя и жопа, и лужа были осязаемо-настоящими. Пока что. Ну хотелось бы верить, что так-то оно так. Ну жопа-то уж точно, потому как мы из неё не вылезали и уже давно на местности осмотрелись. В общем я медленно поднялся и решил без кипиша двинуть в сторону того самого парка, куда вот только что пригласил дорогого родственничка-зазнайку полюбовно, по-хорошему обсудить детали отцовского завещания. Что-то же передал ему Хранитель, ему, не мне! Что-то важное: у меня на такие вещи чуйка срабатывала быстро. А вот спасительная идейка таки посетила мою светлую головушку, а не его пустую черепушку. Полукровки все ущербные: делать на них ставки – себя не уважать. Вот тут Галатея по-умному поступила. А, может, просто не добралась до этой падлы ощипанной? Ну теперь уже чё?

Оказавшись в вертикальном положении, я нехотя поплёлся по обширной площади, решив пересечь её наискось, вдумчиво прочертив в уме кратчайший путь между двумя абстрактными пунктами А и Б, ни в одном из которых меня уже не было и в помине, только беспрестанно отходящие с вокзалов детских алгебраических задачек ебучие поезда. Видать, в пунтке А было довольно-таки препогано, прям как в нашем настоящем, раз все делали оттуда ноги на любом доступном виде транспорта. Эх, бля, отчалить бы в светлое будущее и побыстрее. Прекрасное далёко, хуле ты так далёко, что на цыпочках стоючи тебя не разглядеть и вприщур?

..На самоорганизованных уличных развалах то тут, то там, с несгибаемым упрямством, вопреки назревавшему по всем параметрам Армагеддону, ну или простому добротному пиздецу, продавали отборную дребедень, накрытую полиэтиленом, чтоб не отсырела, журапки и прочее чулочно-носочное разномастной палитры, а по соседству снедь сомнительного качества. Мимо деловито сновали продавцы сим-карт и рекламщики, которых, на диво, не разогнал инфернальный снегопад, да и само пришествие Антихриста во плоти и со всей адскою свитой вряд ли бы спугнуло: и ему, незабвенному, наверное, постарались бы втюхать псевдодешёвую безлимитку, честное, блять, пионерское.

В числе прочих бесстрашных приспешников карательного маркетинга совсем ещё зелёный паренёк с недюжинной настойчивостью собирал средства на строительство храма, о чём наглядно повествовала надпись на коробке для подаяний с жирно вычерченным на ней крестом. Пацанчик, надо отметить, воистину старался. То ли свято верил, что совершает богоугодное дело, то ли под эгидой душеспасенья ему просто нравилось попрошайничать: вопрос оставался спорным. Мало ли, какой там фетиш в башке засел? Потому-то и не любил я копошить людские бошки без крайней на то нужды: всё одно что в силосной яме шерудить лопатой: изумрудов там отыскать шанс ничтожен, а изгваздаться в говнище по самые уши – как нехер делать.

Мы с Эби неспешно продефилировали мимо, лишь краем глаза зацепив поберушку. Тем не менее, даже и при бегло брошенном взгляде на символы веры Гном брезгливо поморщился, словно уксуса отхлебнул. Хотя, ну вот чё его, ебёт оно, что ли? – изумился я. – Хотя.. наверное, вон как пицца с ананасами: невкусно и грустно.

Однако ж мирно и без эксцессов миновать чашу сию, точнее, преодолеть Сенную мы не смогли. Не срослось: капризна судьба, аки избалованная одалиска. Насмешлива.

Видно, таки даже в очках и шпионском своём прикиде взгляды я приковывал на раз-два: волосню-то во всём её роскошестве девать некуда оказалось, а капюшона у моей драной куртяйки, льдинками покоцанной, не имелось. Зато Гнома проходящие мимо ротозеи не замечали, хоть кол на голове теши: будто и нет его. Завидно, охуеть как.

А этот вот попрошайка со своей коробкой.. вот чёрт же его дёрнул, в натуре! И взбрендило же обратиться к нам, причём да, ёбана, именно к нам двоим! Типа у нас-то точно мелочишка завалялась. Презентабельные мы, что ли, дохрена? Или на рожу кажемся щедрыми и милосердными неописуемо? Уж не знаю, какого такого лешего, но служка Гнома видел, по простодушию приняв самого, сука, настоящего демона (пускай и в усечённой версии пробника) за человека. Даже рожки Эби, любовно обозначенные им самим на собственном котелке, пацанчика нисколечко не смутили. Мало что ли модных аксессуаров на себя обыватели цепляют? Это, конечно, был номер. Цирковой. С клоунами.

Я хотел проскочить мимо да побыстрее, изобразив каждым лицевым мускулом скучающее равнодушие. Мне б щас не светиться и никуда не встревать. Только вот когда нам в спину донеслось: «..И да благословит вас Господь и да пребудет с Вами..», вкупе с обрывком молитвы да ещё и крестным знамением в придачу... Вот тут-то уж занавес поднялся и начался ёбаный бедлам. Ух!

Хорошо, что после заочной и, признаться, немногословной, беседы с нефилимом я уже как-никак очухался и вернул себе прежнюю прыть и скорость реакции, иначе… Побирушка, ратующий за храм, едва ли б дожил до первого кирпича в основании той самой церквушки. Не знаю, чё Гном так взъелся? Молебен нелюбимый процитировали? Не с той интонацией, еба?

В общем, резко так крутанувшись вокруг своей оси, коротыш не своим голосом прорычал: «Я тебя сейчас «благословлю», мать родная не узнает!» И, дабы не быть голословным, бойко так прыгнул по направлению к незадачливому популяризатору христианской морали.

В воздухе звонко просвистели отросшие вдруг до неприличной длины когти, и это прям в считанных миллиметрах от лица обомлевшего служки. Смертельный, нахуй, номер: опля! Но я-то тоже не зевал: успел схватить Эби поперёк него самого и отшатнуться назад. Вот не будь я сам точно таким же злобным беспринципным чудовищем с неизмеримо богатым словарным запасом и врождённой вольностью выраженья, тоже б до колик перепугался, вон как этот дундук. Но, благо, чудовищем я был, за словом в карман не лез, а потому этаким фокусом меня оказалось не пронять. Служка-побирушка тем временем беспомощно плюхнулся на задницу, рассыпав мелочишку.

«Гном, блять, ты чё творишь?! – прошипел я на ухо Абигору. – Чё ты палишь контору, опиздоумел совсем?»

Гном выдохнул, улыбнулся виновато. И я его пустил. А побирушке я бросил недовольно: «Чё за дела такие? Мой друг – убеждённый атеист, а вы его религиозные чувства оскорбили, нах! Постеснялись бы, ё, прилюдно да средь бела дня!»

Уже отойдя на приличное расстояние, я процедил недовольно: «Чё за вожжа тебе под хвост попала? – и красноречиво поглядело в ярко пылающие жёлтым, как автомобильные фары глухой ночью, глаза демона. – Вот уж от тебя не ожидал! Хуями в три этажа, да ещё чуть не отпиздил… Абзац, бля!»

Гном же досадливо отозвался: «Ой, ну простите-извините, ну не сдержался чуток. Вот тот вот этот, – Эби сердито ткнул пальцем в направлении служки, до сих пор в полной прострации сидящего на асфальте, – мне просто как в спину плюнул! Выбесил меня! Вы-бе-сил. Буквально».

Я, скорчив максимально недовольную морду, покачал головой. Типа не приветствую. Осуждаю. Хотя ну чё.. у каждого свои причуды.

«Когда священники, что еле-еле в рясу входят, молебны бубнят, переврав вполовину –это послушать-то да посмотреть я и сам люблю – досуг, так сказать, культурная программа, да-да-да, – затараторил демонюк привычным манером. – Но вот когда эдакие фанатики бездумно молитвенный слог пользуют …»

Гном, до глубины души возмущённый подобными вывертами, умолк, переводя дыхание. Вот вам и оскорбление чувств неверующих.

«Бля, ну случаются в жизни огорчения: чё теперь, с оглоблей на всех кидаться и по темечку херачить?» – на диво здраво заметил я.

Коротыш, набычившись, промолчал. А кто её любит, критику-то, пускай и по делу, а не от безделья?

«У меня, может, тоже это.. желание всех порешить тут, я ж не психую?»

«А чего это, чего?» – мигом отвлекшись от злополучного юнца с его неладными и нескладными благословениями, Абигор заинтересованно уставился на меня.

«Да свиданьице меня ожидает…» – нахмурился я.

«Ты, говори уже, ангелочек, не томи, давай-давай!» – поторопил собеседник, откровенно снедаемый любопытством.

«Увидишь», – выдохнул я, угрюмо вперившись в даль гомонящего на все лады проспекта.

«Ой, ты, интриган! – разочарованно выдохнул демон. – Ну, раз такое дельце, так и поглядим, посмотрим, увидим!»

Я разнузданно махнул Гному рукой, типа айда, чё зазря воздух сотрясать? И пошёл. Навстречу большому и светлому. Оставалось надеяться, что это не отражения фар несущегося за спиной из злосчастного пункта А поезда.

Глава 6. Шипы и перья.

В камере было темно и тесно. Непривычно, не по статусу, чтобы её, в шелка и жемчуг облачённую, грубо затолкали в этот выстуженный склеп, где даже и присесть негде. Страх? Нет, доселе всё, что испытывала Аграт, было не то: покуда демоницу, связанную, как какую-то уличную девку без рода и племени швырнули поперёк летуна, она истово пылала гневом. Её?! Вот так?! Да как они посмели?!

..Когда же Аграт вели длинным сумрачным коридором она лишь, надменно вздёрнув подбородок, глядела вперёд, держа осанку, исполнившись царского пренебрежения ко всему творящемуся. Заклятье до того туго стягивало запястья, что она почти не чувствовала кисти собственных рук, но злость превозмогала боль.

..После того же, как её бросили в едва ли обустроенную камеру, демоницу накрыло глухим безразличием. Но, стоило заслышать в отдалении шаги, как гордое сердце сжало обречённостью и тоской. Только не так. Только не к нему! Уж она-то о Дознавателе была наслышана.

Стражник в шлеме, скрывавшем большую часть лица, выволок её из выхоложенного каземата и потащил вдоль покрытых кровавой изморозью стен в дальнюю комнату для дознания.

Первая шихва всего-то, но даже и здесь уже делалось не по себе. Жадное мертвящее дыхание драштумов долетало из недр Преисподней сюда пускай ещё не сводящей с ума отравой, однако ж болезненно-дурманящим дуновением. С непривычки тем, кто впервые спускался в «подвал», как по-простому звали уровни первой шихвы, уже и тут становилось дурно. Но Аграт держалась. Всё-таки кровь Асмодея придавала ей сил. Но сейчас она не впервой уже пожалела, что эта самая клятая кровь течёт в её жилах. Она не хотела умирать. Не хотела умирать так и не хотела умирать здесь. Неужели её заклятие, эту прихотливую филигрань, расплели, разоблачили? Такая кропотливая работа, такой сложный выверенный сценарий и огромный риск… И всё ради нелепого желания князя, отца её, отомстить! Хотя.. провидец давно был владыке Севера костью поперёк горла. И каково же было облегчение Асмодея, когда Оракул наконец-то покинул Дит! Вот и сидел бы в своих горах, в утробе Тунгиров, как мхом, порастая легендами, страшными настолько, насколько и неправдоподобными – со смесью ненависти и негодования подумала Аграт. – Так нет же! Поди ради неё, этой несговорчивой стервы, притащился сюда сызнова! Кто ж ещё мог заставить его покинуть свою берлогу? Она, Лилит! И все подтасованные карты смешал, все трижды продуманные планы спутал! Да уж, по части помпезной грандиозности задумок с Асмодеем потягаться было сложно. И всё растоптано, растёрто в порошок! И её судьба.. тоже предрешена. Наказание за государственную измену на её веку смягчили лишь однажды, и то благодаря личной протекции царицы. Абигор, бывший знаменитый полководец, вытащил своего братца из тюремного колодца и по всем статьям должен был занять его место. Но нет. Лишили всех регалий и облика, наложив проклятие бессрочно. Но в подземелье, однако же, не сгноили. Велики были его заслуги пред отечеством-то. А вот за ней, за Аграт, боевых подвигов не числилось. Ей наказание вряд ли скостят.

..Глупая девка-швея! Неучтённый фактор, постыдный донельзя просчёт. Юные сердца не понимают любви и не знают жизни, потому слишком много придают значения одному, бездумно пренебрегая другим. И теперь вот ей, дочери самого Асмодея, умирать чудовищной смертью из-за чьей-то горячности и скудоумия?!

..А ведь Аграт может говорить супротив него, князя Севера, только.. что решит её слово? Не его рука плела заклятье, не он просил одного из беглых Стражей помочь в той заковыристой ворожбе. Асмодей всегда умел быть не при делах, коль то ему было выгодно. И выходить сухим не только из воды, но и из лужи крови.

Гулко клацал доспех на сопровождавшем заключённую охраннике. Зловеще пылали багрянцем жилы в чёрном камне, коим был вымощен коридор темницы сверху донизу. Высокая тяжёлая дверь в оконечье его грузно, медленно распахнулась, стражник грубо толкнул Аграт в спину, и она чуть не упала, но умудрилась каким-то чудом сохранить равновесие, ядовито зыркнув на этого неотёсанного мужлана. Посмел бы кто так обойтись с ней в её лучшие времена! Но её лучшие времена прошли, уж их не воротишь. Красота так же тленна, как и могущество. А ведь, помнится, раньше любого, кто смел задеть её честолюбие, Аграт жестоко карала: влюбляла в себя до потери памяти с тем лишь, чтоб беспощадно насмеяться после. Так, чтобы жизнь несчастному была не мила, чтобы всё опостылело. Сколько таких наглецов наложили на себя руки, не выдержав её отказа, её по-змеиному ядовитых издёвок? Она не считала. И никогда не чувствовала угрызений совести посему.

..в помещении для допроса было пугающе пусто. Право, Аграт ожидала увидеть тут орудия истязания, но.. ничего. Здесь не было ничего абсолютно. Только что тяжёлый стул, массивный каменный стол.

И Дознаватель. Замерший, аки хищная тень в тёмном углу. Половину его лица, сокрытую золотой маской, контрастно оттенял багровый свет жил. В обведённой же позолотой глазнице зияла чернота. Оттого образ его казался неживым, будто сам Ад обрёл воплощение в этих пугающе-недвижимых линиях: острые шипы и тонкие сверкающие перья. Тут Дознаватель открыл глаза, полыхнувшие алым. Аграт невольно попятилась, нащупав позади безразличный металл запертой двери.

Данталион вышел из тени. В половине лица его, не спрятанной за маской, сквозило холодное любопытство.

«Это было действительно красиво», – проговорил он, чуть склонившись вперёд.

«Что?» – машинально отозвалась Аграт. Она, всегда дерзкая, высокомерная, не склонявшаяся даже и пред сильными мира сего, в его присутствии робела. Демоница привыкла виртуозно, умело играть на тонких струнах чувств и желаний, уязвимо трепетавших от её искусных касаний. Но сейчас будто бы живой мертвец стоял пред ней. Тот, кому любой соблазн чужд, и всякая страсть – всего лишь объект для изучения. Очередная.. головоломка.

«Твоё заклятие, – прохладно усмехнулся Дознаватель. – Какая изумительная и сложная вязь, нечасто встретишь нечто подобное».

Вот уж когда похвала не в радость, – дрожащими губами хмуро ухмыльнулась Аграт.

«А тот, второй, твой.. соавтор? Кто он?»

Вопрос застал демоницу врасплох. То есть они нашли её, но не нашли его?! Аж злость брала!

«Я думала, его-то схватили перво-наперво», – брезгливо сморщила изящный носик Аграт, как бы выражая полнейшее пренебрежение к работе их следственно-разыскного департамента.

«Пока нет, тебя найти было куда проще. Он оказался даже умней».

Как отвратительно было ей слышать это! Будто от пощечины полыхнули бледные щёки. Умней её?! Чтобы кто-то, да ворожил лучше неё самой?! А ведь цену-то заломил не зазря, и…

«Свою часть работы он выполнил поистине превосходно», – скрестив руки на груди, высказал Дознаватель, наблюдая, как сызнова бледнеет демоница, как вскипает в ней ярость.

«Если судить по заклятию – он – Первородный демон без чина», – продолжил Данталион, явно испытывая её терпение. И не прогадал, сделав упор на гордыню дознаваемой.

«Он – Страж! Страж! – не выдержала Аграт. – И живёт в Дите! Не пленник в казармах Пандемониума! А вы.. блюстители порядка и спокойствия, называется! Прозевать такое! Куда только городская стража смотрит! Не стоит её содержание тех душ, которые на то отведены!»

Подельника ей было не жаль, даже напротив! Пусть его тоже кинут в подземелья Дита, вместе с ней!

«Царь-град наш велик, – невозмутимо отозвался Данталион. – Весь его не объять».

Аграт же обуревала бессильная иступлённая злоба оттого только, что не знала она, как этого негодяя найти, как навести охрану на его след?! Он сделал свою часть работы, взял плату и был таков. Даже имени не назвал. Впрочем, как и она ему. Инкогнито. Если одного из них схватят, чтобы не мог пленный выдать другого подельника.

«Не тревожься: его тоже найдут. И он разделит твою участь. Не хочешь ли ты назвать иных имён? Возможно…»

«Что «возможно»?! – огрызнулась Аграт. – Мне всё простят и отпустят с миром?! Нет?! Тогда не хочу!»

«Твоё право», – спокойно откликнулся Дознаватель. А после в его руке невесть откуда сверкнуло тонкое узкое лезвие кинжала. Холодный металл двери обжёг лопатки вжавшейся в кованное полотно демоницы. О, не единожды она со скукой созерцала то, как на арене Пандемониума очередные неугодные прощаются с жизнь, погибая в корчах и судорогах. Но чтобы пытали её саму?..

Данталион сделал пару шагов и этого оказалось достаточно, чтобы застыть аккурат пред нею. Аграт бездумно, инстинктивно заслонилась скованными руками. И тут лезвие щёлкнуло по металлу, и звенья с вживлённым в них заклятьем рассыпались в труху. Демоница боязливо потерла окровавленные запястья, загнанно следя за движениями клинка в руке Дознавателя. Может, следующим жестом он воткнёт его ей в скулу или в глаз, или…

Но нет, она ошиблась.

«Идём, я провожу тебя до твоей камеры», – обронил герцог.

Кованная дверь отворилась, они вышли в пустой коридор. Пускай каждый молчал, но тишины тут не было и в помине. Шёпот. Голодный алчный шёпот. Говорят, только особо чувствительные натуры могут слышать его на первой шихве. Аграт слышала. Сейчас невероятно отчётливо. Будто кто-то хотел влезть ей под кожу и сожрать изнутри, как делают паразиты.

«У него было клеймо на лице, – торопливо проговорила она возле самой камеры. – Но он прятал его, чтобы никто не мог видеть. Подобной ворожбы я раньше не встречала. Что-то очень.. древнее. Я.. разглядела в зачарованном зеркале, которое…», – тут она осеклась. Да, то зеркальце подарил ей Асмодей. Давно. Оно помогало распознавать и самые витиеватые заклятья. Видеть скрытое. Очень редкий сплав. И запрещённое в столице колдовство.

«Что за заклятье было на зеркале? – будто бы невзначай осведомился Данталион, отворяя дверь каземата. – Уж не Шамайрин ли?»

«Да», – не видя смысла отпираться, призналась Аграт. Теперь у неё были проблемы посерьёзнее табуированного артефакта.

«Любопытно, весьма любопытно», – проронил Дознаватель.

Аграт нехотя вошла в эту тесную холодную конуру, в коей ей предстояло ожидать суда.

Щёлкнул засов. Демоница осталась в багровых потёмках одна. Ей показалось шёпот, доносящийся откуда-то снизу, насмехается над ней, глумится. Ехидно потешается.

«Всё добром ему рассказала.. всё, что он хотел знать.. И он даже пальцем тебя не тронул.. слабохарактерная, трусливая, малахольная… Не зря отец всегда презирал тебя.. ничтожная душа».

«А ну заткнись!» – рявкнула Аграт в пику невидимому острослову и ударила кулачком в стену. Но, не рассчитав силу, тотчас вскрикнула от боли, ободрав нежную кожу о холодный шершавый камень, что будто лезвиями осклабился инеем. Холодный же мрак жадно слизал капельки скатившейся по стене крови. Аграт опустилась на пол, обхватив колени руками, уродливо окольцованными незаживающими ранами от наручников. Ей очень хотелось бы уповать на милость судьбы, на неведомое чудо. Но в Аду чудеса были редки аки богоявления.

Глава 7. Молод и прекрасен.

..Добрую половину пути до злополучного парка мы брели молча, хотя и вообразить трудно, каких поистине сверхъестественных усилий и внутреннего самоконтроля сие воздержание на язык стоило этому рогатому треплу! Монахам, истово просветленья взыскующим, и не снилась такая беспощадная аскеза, могу об заклад побиться. Тем не менее Эби прилежно помалкивал, а я, в свою очередь, не менее старательно изображал нелюдимую сосредоточенность. Хотя, блять, и в душе, и в духе не мог представить, чё скажу этому ублюдочному полукровке. Но чё-то сказать надо было. Вот уж картина, сука, маслом. Классика ебучего жанра: трое в лодке, нищета и собаки. Только там вроде юмористическая повесть была, а тут вот, в нашей обшмыганной прозе, не весело нихера выходило. Ни кола, ни шиша, за душой ни гроша. Неприятностей зато на хребтину столько навьючено, ажно косточки от натуги трещали. Можно ж было просто сдаться и не дрыгаться. Просто на хуй послать это всё вот это, провернув три раза для верности по часовой стрелке. Ну или против, куда сподручней. Не знаю, чё двигало мной в этой абсурдной борьбе за мир, который давно у меня в печёнках-селезёнках сидел.

Ну типа попытка не пытка? Враки! Каждый эдакий провальный рывок не хило так от тебя убавлял: ровнёхонько, что шмат мяса прямиком с бочины тесаком, срезал ломтями уверенность, здоровье, лихость и задор. Опытом, мол, разжился и замечательно в эдакой свистопляске? Чепушня, бля! Какой ты, нахер, такой опыт приобретаешь в неудачном пробивании стен башкой? Лучше в сортах кирпичной кладки смыслить начинаешь? В замесе цементного раствора делаешься большим специалистом? Или угол черепушки и усилие, с каким надо её приложить о твердь, рассчитываешь точней? Слабое утешение. Ещё выжить недурно бы после такого-то разбегу. Да в здравом уме пребывать. А то оно как бывает постфактум: вагончик-то тронется, да перрон останется. Вместе с тобой, ёмана, потому что башку разбитую, по кускам собранную, бинтовал вот и опоздал на поезд-то. Ту-ту, бля.

Короче, только на терпение ангельское и уповать оставалось в этой неравной битве. Интересно, достанет ли нефилиму его, ну типа божеского смирения, меня выслушать-то? Пацан так-то в целом куда выдержанней оказался, чем я, хотя он и падла. Ну не хорошо чужое тырить. Он, конечно, по всем фронтам меня опередил, и всё-таки… тварина, всё-таки, чё...

Холод, доселе возившийся под рёбрами, затаился, будто прислушиваясь к моим мыслям. Вот же странная херня: весь мир исполосатила шрамами, пакость такая увёртливая, а сама, аки кутёнок слепой, теперича в убежище нуждается, ещё и таком.. сомнительном. Каково оно, опосля всемогущества и вездесущества? – пытался я сделать одолжение и войти в положение. И даже жалко её становилось, что ли. Тяжко оно поди: несовершенство мира созерцать во всей его полноте и наготе. Галатея, она же чё? Она хотела косяки проектировочные исправить, типа самая умная и сведущая… Максимализм юношеский, однако: исправленный мир, он.. не хватало мне фантазии и представить, на что б он был бы похож. Ведь, если начать с исправления самой первой ошибки, Вселенная бы уже не случилась никогда.

Я нахмурился, мусоля запавшую насмерть мыслишку.

Нет, вы только посмотрите на этот затрапезный просаленный городишко! – я окинул презрительным взглядом облупившиеся покрытые серой уличной копотью фасады, угрюмо бредущих по своим мелкосуетным делам прохожих. – Что за Создатель мог так начудить, ёбана? На пресветлое детище всеблагого, мудрого и лучащегося безграничной любовью ко всякой без исключенья козявке Всевышнего это помойное ведро с крысами ну, никак не походило, хоть убейте! Может, такова она, цена выбора? У ангелов вон со свободой не шибко выгорело, зато какая красота-красотища! Ну на семи небесах этих самых. Я, конечно, только что и проездом бывал там, одна нога здесь, вторую чуть не оторвало.. но в общем-то впечатлился пролетавшими за окном пейзажами. А здесь…

Я недовольно поправил на переносице новенькие очки, вслед за тем перекинув поудобней широкий ремень спортивной сумки. Сквозь оранжевые стёклышки отсыревшая серость становилась весёленькой, почти солнечной Италией.

..Вот она, та самая совокупность ошибок, к коим привела волюшка, жахнутая с избытком: вот она и выстрелила человечеству. В колено. Видимо, людишки, как и я сам, не из той породы, которая особливо на промашках могла навостриться и чего-то там вынести. Только очередную запертую дверь с ноги, не взирая на надпись «Не влезай! Убьёт!»

«Ну да, двери с ноги выносить – это ты можешь-умеешь качественно», – подленько подхихикнул Гном, всё это время исподтишка за мной наблюдавший. Вот так вот и пошла вся его великая аскеза молчальника по пизде.

«Э, бля, – возмутился я, – тебя не учили там в вашем интернате для особо одарённых, что ежели лезти в чужое приватное – то и по кастрюле схлопотать можно? Совсем у в вашей яме ни этикета, нах, ни воспитания, ни черта! Разнуздались, еба, в край! Выдрать бы всех за такое».

«Нет воспитания, зато есть пропитание», – незамедлительно парировал коротыш.

При упоминании питания чё-то такая тоска взяла. А потом я даже и разозлился. Досадно, что вот и они, и те лучше, чем я, себе поживают. И от энтой кручины попытался я ухватить обнаглевшего в конец Гнома за рога, чтобы место знал своё и не ёрничал тут мне. Однако тот оказался куда проворней, и из-под моей хваткой пятерни ускользнул, ловким маневром уйдя в бок и, замерев в сторонке. Притом продолжил ехидно посмеиваться: «Чего-то неповоротливы вы стали, ваша крылатость, – заявил он нахально. – Разъелись, что ли, на здешних харчах? Ой, смотри, белорылость: такой-то весь из себя воспитанный, а сделаешься ещё и упитанный, так-крылья-то ангельские важности-то этакой и не выдержат – провалишься к нам прямёхонько, через ту самую крышу-то дырявую, только уж на постоянное место жительство, с пропиской: всё по форме. Гостеприимство оценишь заодно хлебосольное, да-да-да».

Обидно, бля! Издевается!

«Чё ты звездишь, баклан? Я в отличной форме аще! Между прочим, девкам нравлюсь».

Я гордо вскинул подбородок. Ну чтобы это и в профиль, и в фас, какой портрет, какой пейзаж, все дела: везде хорош, короче. Демонюк перфоманса не выдержал и язвительно захохотал.

«Каким это таким «девкам», блонди, душечка-толстушечка, ты у нас приглянулся? – с неприкрытым сарказмом переспросил нахал. – Мёртвым кладбищенским ведьмочкам, падким на заморские диковинки, или недалёкого ума пройдохам-суккубам, пробавляющимся, чем попало, лишь бы на зуб перепало? Нашёл, чем кичится, когда стоило б постыдиться!»

Он и про тот эээ.. досадный инцидент с Таис знает? – недовольно вскинул я бровь.

«Да ты чё, свечку держал что ли?» – брезгливо бросил я.

«Свечки не держал, но фабула мне известна, ангелок, кто кого куда уволок. В уголок, – подтвердил, плутовато прищурившись, Эби, вновь без зазрений совести уловив мою ненароком выпорхнувшую в общее информационное поле мыслишку. – Всё-то про твои амурные похожденьица знаю, белокрыленький. Только вот покушать вам, ваша светлость, знамо поинтереснее, нежели шашни крутить да страстям греховным предаваться. Вот и предостерегаю по-дружески – не перекушал бы ты, а то в барахлишко новенькое-то, не ровен час, и не войдёшь, с демонюк кивнул на плотно набитую дешёвым тряпьём сумку на моём плече. – Шовчики-то, того и гляди, разойдутся – не собрать будет кусочков-лоскуточков».

Я же, медленно склонив голову, проговорил нарочито размеренно: «Ну, здоровый рацион, ясно, что залог бодрости. А что может быть полезнее и питательнее мелкого болтливого подлеца прямиком с утреца?»

С этим рифмованным слоганом я в очередной раз попытался схватить вертлявую паскуду. Но рогатому сегодня просто невероятно везло: и неведомым финтом он сызнова избежал воздаянья за свой крамольный трёп. Но и я сдаваться не собирался, войдя в охотничий раж. Впрочем, жрать его тоже. Более чувства голода, вяло отступившего в сторонку, меня ныне заботило другое: этот неприятный озноб и безудержное желание согреться, хоть подожгли б меня живьём, ей богу. Требую аутодафе вне очереди! Мне больше всех надо! Холодно. Жуть, до чего. Зуб на зуб не попадает.

Повторный выпад. Тщетно. Удрал, скотина!

«Я же предупреждал, – чуть в отдалении подпрыгивая на месте, заявил Эби. – Жирненький, неуклюжий совсем: скоро ползком передвигаться будете, ваше небожительство, боками обрюзгшими шлепая – ой, облака такой вес явно не выдержат, да-да-да!»

«Ну всё, ты добазарился», – решительно объявил я, подведя черту богохульному словоблудью, порочащему чистую ангельскую породу. И рванул вдогонку за этим рогатым гадом.

Ну драпал Гном, надо заметить, только так. По адским кругам корреспонденцию разносил, что ли, вот и натренировался?

«Куда, блять, собрался, вырезка говяжья? Врёшь, сука, не уйдёшь!» – выкрикнул я на ходу, окончательной войдя во вкус.

«С такими аппетитами вы скоро в райски врата не пройдёте, ваша белокрылость!» – насмешливо бросил он на бегу, мельком оглянувшись.

«Попадёшься, ё, пощады не жди! – набегу погрозил я. – Говорящий свинорылый бутер!»

Пожалуй, в текущих условиях, когда над тобой трещит по швам небесная твердь, и собственное существование, загадочно покачиваясь, висит на волоске, такое вот… А, собственно, чё ещё оставалось, чтоб не спятить окончательно?

В общем до Юсуповского мы добрались вприскочку, притормозив только что у самого у пруда. Ну могли б ещё кругами побегать, но Гном вдруг замер, как вкопанный.

«Чё, попался, вкусный, блять, и полезный завтрак!» – схватил я Гнома за шкирку. И тут же, растеряв весь энтузиазм, поставил обратно, заприметив ровно то же, что и он.

«Это.. это оно и есть.. свиданьице твоё?» – проговорил Абигор вполголоса крайне задумчиво.

«Чё, разглядел теперь, да?» – хмуро бросил я.

«Теперь разглядел», – как загипнотизированный, бесцветно откликнулся он, глядя на сидевшего на лавке в пол-оборота к нам нефилима.

Пацан явно был не в духе. У меня аж озноб по коже пробежал, усилив и без того неприятное ощущеньице встроенной в утробу морозильной камеры.

Я швырнул Гному сумку с барахлом и пошёл. На встречу Судьбе. В голове же навязчиво крутилась оборванная строчка из какой-то едва припоминаемой песни про молод и прекрасен в новом атласном гробу.

Глава 8. Кто скоро богатеет...

А осанистые мόлодцы из городской стражи в свой черёд оказались старыми знакомцами близнецов-братьев. Так что было, о чём словцом перекинуться, пока эту заносчивую плутовку вязали да крутили, определив сперва в каземат для дознания доставить, как положено. А там уж.. не долго ей свиристеть, какая она знатная и родовитая. Фыркать брезгливо, да породой кичиться. И глазки строить Данталиону, это дело ведущему, занятие гиблое, пустое. Шихвы чинов и соблазна не ведают. Всякому страданья отмерят полною мерой. Коварная ты красавица или безобразный лиходей – найдётся мука и по тебе у подземелий Вечного Граду.

«..Так вам же чуть ли не роль «статуй» пророчили, а чего не заладилось-то?» – спросил один из стражников, грубо заломив руку недовольно зашипевшей, аки гадюка, демонице.

А ведь и взаправду почётно оно, хоть и скучновато, подле входов Звезды недвижимо, не теряя бдительности и зоркости, стоять на посту в чернёных доспехах. Хашех и Цалим хорошо себя в обходах зарекомендовали, пускай один из них и был тем ещё искателем приключений. Плюс выправка, внешность. Недурно б, словом, смотрелись они на сей должности. Да почти под самое назначение оба отказались и от поста, и от службы, как таковой.

«Ну знаешь, захотелось мир посмотреть», – с усмешкой отозвался Цалим, сложив на груди сильные, с рельефно очерченными мускулами, руки. Брат его только головой покачал. Куда уж! Посмотрели! Век бы клятой Пустоши не видать. Ну Ракав, пожалуй, самое любопытное местечко из несуразного перечня их скитаний. Самое обжитое и обустроенное потому как. Мэхоар интересен, своеобразен. Гребень – клоака, только что ворьё и беглые головорезы там столуются. Рубежи.. это да, можно после вылазок-то оттуда и богачами воротиться, рога позолотить да пером гарпий приукрасить нарядец, но тут удача должна была благоволить, а она, как известно, госпожа вздорная, шебутная, себе на уме. В общем, чёрных копателей из них не вышло. Хотя занятны порой мёртвые те юдоли, Столпом выпитые, да непредсказуемы. Алчны до жизни чужой. А жизнь-то у демона одна: разбазаривать её, в пустом азарте со смертью заигрывая, грешно.

«Мир? А чего на него смотреть-то?» – недоверчиво ухмыльнулся второй дозорный, не ведающий иного прибежища, кроме царь-граду, где и родился, и пригодился.

«Дит, а больше-то и нечего: от добра-то добра кто ищет?» – поддерживая, хмыкнул первый стражник, накинув очередное заклятье на узницу для верности – она ведь знатной ворожеей слыла: мало ли, какую пакость могла вытворить?

«Вот вернуться подумывали в дозор, да поди ж и не возьмут, – вздохнул Хашех. – Не принято ведь».

«Значится, пожалели уже: конечно, зря это вы тогда учудили», – отозвался первый, именем Эхад, не выпуская вяло сопротивлявшуюся пленницу и сильно стиснув притом хрупкую косточку: Аграт манерно дёрнула плечиком от такого-то грубого обращенья: мол, полегче! Не простолюдинка, чтоб суставы выворачивать и синяки на обихоженном изнеженном теле оставлять!

Цалим угрюмо уставился на выбитый витраж корчмы. Не любил он такие разговоры: сделанного ведь не воротишь. Да и не жалел о выборе своём горемычном. Они ведь взаправду многое повидали с братом-то. Прекрасным, конечно, оное не назвать: таки стольного нет краше во всей Преисподней, но всё ж увлекательно времечко провели, хоть и бесцельно. Жаль, такой жизнью кочевой не прокормишься. Пробовали, тяжко оно. Везенья нужно три обоза, да не всякого судьба оделяет столь щедро своими милостями.

«Ладно, поди вам за содействие в задержании награда положена», – решил чуть смягчить неловкость ситуации Шнайим, второй из дозора.

«Да пустынник с ней, с наградой, – бросил Цалим. – Мы ж не за Искру, а просто по старой дружбе пособить. Ну и во светлое имя Денницы».

Третий же страж, видать, из новеньких, только что и молчал, искоса на братьев поглядывая. И когда двое других Аграт повели к летуну, завернув за угол таверны, он, как бы между прочим, замешкавшись, подошёл к близнецам, осведомившись вполголоса: «Вот если хотите подработку, и не за Искру, а за более чем приличный барыш – за души – есть тут халтурка одна. Как раз для авантюристов с богатым жизненным опытом».

Хашех глянул на брата, а у того аж глаза загорелись. Заработок и опасная одиссея в перспективе? Ну это он сразу в деле, конечно же. Это куда как любопытнее, чем за караваном ходить и всякую тварь по Пустоши гонять клинком да заклятьем.

«Вон, – стражник, уходя, торопливо кивнул на выбитое окно. – Его расспросите».

Оттуда на демонов поглядывал старый и вполне себе прилично выглядевший бес: сразу видно, не бедствовал, холёная морда.

Тем временем дозорного и след простыл: торопился догнать двух других сотоварищей по обходу.

«Ты понимаешь, на чьей мы территории?» – с нажимом заметил Хашех, видя, что Цалим уже вовсю навострился в трактир, чтобы ввязаться в очередное злополучие. Это он умел и любил.

«А?» – рассеянно обронил братец, не сводя глаз с заветного оконца.

«Асмодея вотчина, вот что! – не выдержал Хашех. – Князь-то любит задания раздавать наёмникам, такие, чтоб исполнили, да не возвращались: мертвецы – народ не болтливый, о планах его и намереньях по кабакам болтать да распространяться не будут».

«Зато платит щедро, – отмахнулся Цалим. – Да и мы ж не знаем, о каком деле речь пойдёт?»

Не успел Хашех ухватить брата за плечо да вразумить, что тут лёгкой поживы не дождёшься – самому б уцелеть после эдакого промысла – как тот уже размашисто шагал в таверну. Ну не бросать же родную кровь? Вот и пришлось за ним поспешать.

..Надо сказать, беса нигде видно не было, только что караванщик сидел в углу с вызванным к месту происшествия кудесником-ашафом, который помогал ему заклятье Аграт распутать. Ох, непростое. Так что бедолага то и дело охал и в затяг, жадно вдыхал из флакончика ароматный дымок. Цалим завистливо поглядел на него, потянув ноздрями воздух. Хорош, должно быть, прибыток, раз такое себе позволить может. Чистый экстракт. А им за сопровожденье-то и с полфлакона едва достанет, и то не самой высокой пробы. Аж голод пробрал. И досада.

И тут, в тёмной двери подсобки за стойкой янтарно сверкнули глаза беса. Ну, кто не рискует, тот ни с чем и остаётся. А Цалиму очень хотелось впечатлить сенайю, Далилу. Да всё, что мог, спустил на визит в «Око» тогда. А тут такая оказия, что прибыль да сама в руки просится. А руки у него умелые, голова на плечах и храбрости вдосталь, что не проймёшь. Вот и пошёл он за бесом, выяснить, что за дело и сколько платить думают?

За проходом скрывался поворот на кухню харчевни, да лестница круто уходила прямиком в подвал, такая узкая, что плечи ободрать можно. Вот по ней демон и спустился. Темно, ну в потёмках видеть их порода вполне славно умела. Низкая дверца была отворена. Меж бочек с настойками и подвешенными на крюках валяными да сушёными тушами, в отдалении, в самом углу снова с хитрым прищуром сверкнули глаза беса. Расталкивая освежёванных тварей, чуть посверкивавших бледной ворожбой, чтоб плоть дольше сохраняла свежесть, Цалим двинулся туда. Надо же, какое меню у них тут разнообразное, – приценился он к висящим на крюках гадам: половины такой-то живности знать не знал. – И человечина есть? – поразился Цалим, оглядев безкожное, едва подкопчёное тело. – Это ж чтоб такое узаконить, втридорога выйдет… А, может, и из-под полы приторговывают редким деликатесом? – прикидывал он по пути. – Хотя какое мясо, пускай и самое изысканное, сравниться с душами? Первородные, те вкушали такую-то грубую пищу редко и мало, и только самую изысканную. И больше предпочитали напитки. Такие у них, у знати, замашки. А вот они, Второрождённые, не брезговали и подобными натурпродуктами. Потому Цалим ловко, прямо на ходу срезал когтями приличный кусок с толстой кости какого-то экзотического чудища: больно пахло тут, в подполе, вкусно, да и опасность всегда будит аппетит.

М-м, а неплохо, кажется, и не пробовал похожего ещё, – жуя на удивление нежное, обильно приправленное мясцо, демон обнаружил, что за последней громадной тушей, которая была-то всего лишь третью молодого лахаруга, скрывался небольшой неприметный лаз. Низкий, узкий, еле протиснешься. Для бесов, что ли, выгадывали масштаб?! – недовольно поразился Цалим, высокий и широкоплечий, проявляя чудеса гибкости, чтобы пробраться в убористый донельзя ход. Тут по бокам что-то сверкнуло, твердь ушла из-под ног и уши заложило. Порталами пользоваться демону не приходилось давненько, но он, однако же, сообразил, что это такое. Ух, ты.. как врасплох-то застали. Хитро устроили.

Но военная дрессура и тут не подвела: равновесие сохранил, да и чувств не лишился, оказавшись в помещении куда более просторном и не пропахшем аппетитно всякой снедью. А вот окалиной тянуло, да. По ощущениям, уровень котельных. Вторая шихва, не меньше. Цалим хрустнул шеей, расправляя плечи после сдавившей их тесноты лаза. И нарочито небрежно дожевал кусок мяса. Если тебя застали врасплох, главное, не подавать вида, что оно так. Перед ним тем временем стоял тот самый бес и будто приценивался.

«Как самочувствие?» – немного картаво осведомился он.

Какая забота, надо же, – про себя отметил Цалим. И глянул через плечо. Ну Хашех от него не отстал, в руке сжимая самодельный кинжал из полированной кости. Братец всегда на стороже.

«О, скантáр, удивительно-удивительно! – без малейшей опаски разглядывая кинжал и даже для такого-то дела подойдя поближе, резюмировал бес. – Редкая тварь с Рубежей. Вижу, не покупной клинок, под руку сделанный, прелесть».

Явно было, что этот рогатый на своей территории и чувствует себя тут хозяином.

Хашех спрятал клинок в ножны. Надо же, лихо этот хвостатый разбирается.

«Люблю редкости», – снова картаво огласил бес, будто прочтя мысли. Хотя отродясь их порода такого не умела. Там-то своего ума мала горсточка, не то, что чужой тревожить.

«Что меня поражает, так это то, что здешний князь бесов-то не жалует, сколь я помню», – проговорил Цалим, с высоты своего роста глядя на низенького собеседника. По ощущению самого пространства демон сообразил, что они всё ещё в пределе Асмодея пребывают. Город свой стража знала хорошо. Даже и бывшая стража.

«Ну и мы можем быть полезны», – развёл руками рогатый, ничуть не оскорбившись. – На крупную пташку все взгляды, а на мелкую сошку кто поглядит?»

«Шпион, значит», – мрачно бросил Хашех.

«Скорее, наблюдатель, – уклончиво ответил бес. – Вербовщик кадров».

«Ну, что за работа? – нетерпеливо поторопил его Цалим. – Если супротив трона умысел, так я прям здесь с тебя шкуру спущу».

«Ни в коем случае! – замахал руками бес. – Денница с вами, как можно подобное предлагать бывшим стражникам – чести и совести царь-града, так сказать? Нет, но попутешествовать придётся».

«Ну излагай», – чуть смягчился Цалим.

«Скажем так, предстоит непростая командировка в чужие края и немного поохотиться на весьма своеобразную дичь», – интригующе понизив голос, обозначил бес.

«Куда?» – опередил брата Хашех.

«В хрустальный мир, друзья мои, – всё так же странновато коверкая дикцию, мигом ответил бес. – Да, забыл представиться: Гуптачар».

«Кто тебе челюсть сломал? – таки разгадав особенность говорящего, без тени сочувствия спросил Хашех, чуть склонив голову.

«Наблюдательность – золотое качество, – улыбнулся бес, не смутившись. – Ну не каждый день выдаются приятные разговоры с приятными господами. Иногда и непростые беседы случаются, а заживает оно у нас хуже, вам наш род – не чета».

«А не за то ли отмутузили, что с оплатой обмануть хотел?» – осведомился Цалим, прищурившись.

«Никак нет, – гордо вскинулся Гуптачар. – Князь всегда платит по счетам: дело чести».

«Ну, что за дичь?» – хором вопросили братья.

«Так вот: наша разведка донесла…» – напустив важного виду, продолжил бес свой просветительский монолог.

Демоны слушали его внимательно, то переменяясь в лице, то небрежно ероша когтями густые чёрные волосы на затылках. Да, приключение выходило заправским. А уж озвученная за исполнение сего поручения награда прямо-таки изумляла.

«Да неужели ты думаешь, мы будем Договор заключать с обычным, пускай и придворным бесом?» – скептически заметил Хашех по окончательном озвучивании перечня всех условий.

«Не с бесом», – мягко, но холодно прозвучало за спиной. Братья обернулись. В углу замер укутанный в тёмную мантию Первородный. Вероятно, он присутствовал при беседе с самого начала, ничем не обнаружив себя. Такое кудесничество – высший пилотаж по части шпионажа: у стражников ведь было особое чутьё, его, отбирая кандидатов по природной склонности, развивали годами. Бес, тотчас низко склонившись, и, явно угодничая, отошёл в сторонку, спешно перебирая короткими ножками.

«Думаю, представляться не нужно», – всё так же мягко и ядовито, как змей, улыбнулся демон. Начальник разведки Асмодея, Саргалит. Вот и правда, ползучий гад. Вся внешность его вызывала какие-то неприятные скользкие ассоциации. Длинное узкое лицо, тёмная чёрно-серая кожа. Тонкие косы, точно змеи, извиваясь, скользили по плечам, увенчанные оконечно посеребрёнными миниатюрными черепами рептилий. И голос. Говорил Саргалит едва слышно, и действительно точно аспид шипел. А всё потому, как в незапамятные времена копьё ангельское пробило ему горло, вот голос так и не воротился. А рану он прятала за высоким, под самый подбородок, воротом.

Не часто с этим высокопоставленным наушником встретишься вот так. Не любил он на виду быть. А всё знал, что да где делается. И подчинённые его, вымуштрованные да натасканные – глаза и уши самого князя Севера. Ну братьям нынче делалось ясно: вляпались они в передрягу, и вляпались по-крупному, раз такое должностное лицо тут присутствует. Теперь, после всего, что они уже слышали, выход из сложившийся ситуации у них был двоякий – либо от сих в котёл, что гудел за стеной. Либо взяться за дело. И довести его до конца.

Хашех красноречиво поглядел на брата единственным уцелевшим глазом. Тот в свой черёд, чуть понурившись, отвернулся.

«А теперь давайте скрепим Договор», – проведя когтём по ладони и плавно, не глядя, очертив прихотливый вензель печати, протянул ладонь Саргалит. И, не моргая, как натуральный полоз, уставился на замерших братьев жёлтыми, с едкой зеленью у зрачка, глазами.

Цалим, резко полоснув по собственной коже наотмашь, пожал протянутую ему руку. Кисть тотчас же окоченела, и почернела вплоть до запястья, но миг спустя приобрела прежние свойства. За ним эту процедуру нехотя повторил Хашех.

«Замечательно, – проворковал демон. – Как вы поняли, разрешение на визит у вас будет не совсем.. официальное. Но, раз вы в закрытых мирах Столпа побывали, – он выразительно глянул на костяной кинжал в поясных ножнах Хашеха, – думаю, знаете, что действовать надобно тихо и быстро, лишний раз себя не являя».

Братья молчали. Да их тут изучили вдоль и поперёк, пока они с бесом лясы точили. Приятного мало, но и выбора никакого.

Да уж, истину глаголят: кто скоро богатеет, тот редко уцелеет. А как на дармовщину поведёшься, бед потом не оберёшься. Разве, что ты князь, тогда другой разговор, а так, когда из грязи… Ну ничего: запоздалое раскаянье проблем не решает. А решать придётся. Умеючи.

Глава 9. Трискелион.

..Он мог бы заметить меня раньше, даже и сидя вполоборота. Да хоть спиной, с завязанными глазами! Но упрямо воспринимал действительность в оскоплённом диапазоне людских возможностей. Будто отрицал сам себя, нарочито с небрежением отбросив широту и размах наследия, дарованного ему его вечной кровью, аки вычурное царское облачение, расшитое золотыми нитями и искрами бриллиантов. Ну хер ли, наверное, пацан в чём-то и был по-своему прав: неуместное роскошество, непрактичное и неудобное в грязной бездорожной глухомани. Тут и по тюбетейке получить можно за такие изыски. Всё-таки правила пребывания, то да сё. Не выёбывайся. Сиди смирно, чай не у коронованных особ на побывке, а в остроге, где совсем иное воспитание требуется. А уж в самоцветах щеголять и подавно не комильфо: только что в зубы кайло и айда, во благо потрудись-ка давай ударно. Во благо чьё? Такие вопросы тут порицались издревле. Их обычно аки фиговым листом норовили прикрыть очередной розовой душистой абстракцией типа «всеобщее». Но такого не выгадать – это я мог утверждать с уверенностью. Ибо двум свободам не бывать, как и двум смертям: где одна начинается, там заканчивается вторая. Хотя со смертью, признаться, выходило сложнее. И тут в постижении мне препятствовала собственная, уж какая она имелась на балансе, бессмертность.

Ну если воротиться к пользованию талантами и ресурсами.. я и сам, надо сказать, от доброй половины, а то и поболе, опционала-то туточки отказался: потребление энергии аховое на все эти выверты – в здешних буреломах на красивую жизнь не наскребёшь. Вон и в эконом-режиме-то не очень наскрести выходило. С сухой корки на крысиный хвостик, с жиру не побесишься, короче.

«Сеть» тоже пришлось подрубить, давит оно: всеведение, знаете ли, не располагает к такому феномену как.. жизнь обывательская, скорее, напротив, всячески утверждает в оном ключе её бездарную бессмысленность, суетность и тщету. Не мотивирует, в общем. На подвиги не сподвигает. На ударный труд и подавно. Хоть в гроб ложись. А я уж полежал в своё времечко, належался, спасибо. Достаточно.

..В опустелом парке, пронизанном зябким еле различимым шорохом редких листьев, реющих на больных изломах сучьев, казалось, не было никого, кроме нас двоих. Это прям как-то и напрягало даже. Город, неугомонный и торопливый, наполненный сумятицей толпы, гулом подземки, машинами, светофорами, весь этот огромный живой конгломерат с собственным сбивчивым дыханием, с мерно-прерывистыми терциями пульса, будто сгинул в раз. Чудилось, я ступил на священную землю, осквернив её одним касанием стоп мирянина до сего сакрального предела. За царские врата во храме таких не пущают. А я ввалился. Хоба, принимайте гостя дорогого! Грязный, замученный, но не теряющий запала. А вот ангельский нимб где-то по дороге за корягу зацепился, извиняйте. Верьте на слово.

Я замер, прислушиваясь к собственным ощущениям.

..Горние мы с ним или просто самозванцы от вышнего долу? И кто из нас больше во всём этом виноват? В том, что Галатея.. в том, что… Он или.. я?

Некоторое время я разглядывал грунт под ногами. Мы с полукровкой, как блядские эти кольца Борромео, ну, или небезызвестные треугольники Одина. Невольно в одной сцепке посредством третьего звена. И куда деваться?

«Что он всучил тебе, какой такой подарочек?» – выдал я мрачно, напрямик, вразвалочку приблизившись к нефилиму, озирающему сиротливую высь, смятую кривыми ветками, точно тончайшее полотно китайского шёлка крючковатой рукой старухи-закройщицы. Пацан сидел на скамье и нисколечко от моего развязного тона не смутился, пускай и прозвучало оно в непогрешимом безмолвии довольно резко и внезапно. Как залихватское «блять!» во время панихиды. Однако Михаил не обернулся, не поглядел на меня своим этим, сука, фирменным взглядом, гипнотическим и пугающим. Взглядом холодного вечного света. Преемственность, однако, поколений. Как ёбаный рентген.

«Короче, давай так: чтоб он тебе не втюхал, ну Хранитель в гробнице, мне оно нужнее, – стараясь сохранять спокойствие, всё так же вполголоса повторил я. – Отдай, по-хорошему!»

В конце предъявы, не выдержав давящей напряженности момента, я-таки перешёл на ультимативный тон, хоть и желал казаться невозмутимым.

«Здравствуй, Азраил», – пропустив всё сказанное мною мимо ушей, отозвался пацан наконец. Отчего-то от его бесхитростного обращения я вздрогнул, тотчас осознав, как сильно всё переменилось с момента нашей последней встречи. Переменилось невозвратимо. Окончательно. Он назвал меня по имени до того спокойно и равнодушно, что от этого его безразличия ноющими спазмами свело и скрутило всё тело. Я – никто. Так просто и так ясно он дал мне это понять одним своим будничным приветствием. Нет, отнюдь не тот великий Никто, каким представлялся несовершенным умам его незабвенный в веках пращур, а просто никто. Пустое место, лишняя запятая программного кода.

О, да это уметь надо, – обиженно сжал я губы, – немногословным «здасьте» дать собеседнику прочувствовать такое, законопатив его грязным носком башмака под плинтус! И он это умел, не изгаляясь и не мудрствуя.

Я медленно опустился на лавку рядом, зябко спрятав отчаянно немеющие от холода пальцы в карманы ничуточки не справляющейся с ебучей терморегуляцией куртки. И тоже уставился в безразличную высь, маячащую за деревьями, там, над едва виднеющимися крышами, где-то у самого горизонта. Серую, затырканную, как видавшая виды половая тряпка.

«Это ведь.. подсказка.. или.. ну.. как в сраном квесте каком-то», – после пары тягостных минут удушливого безмолвия, вымучил я.

«Возможно, что так», – столь же бесцветно откликнулся пацан.

«Глупый мальчишка, – с какой-то запредельной и непривычной старческой усталостью заметил я тихо, – ничего-то ты не понимаешь. То, что происходит сейчас.. повсеместное лавинообразное накопление критической массы программных сбоев. Даже Горние и всеми крылами своими не удержат мир, рушащийся в Бездну. Куда тебе одному? Его и не нужно удерживать. Уже поздно. Мы все проебались. И всё проебали. Это надо принять».

Михаил, задумчиво опустив длинные чёрные ресницы, посмотрел вниз, куда-то на промёрзшую почву, или даже сквозь неё, на звёзды, сияющие с обратной стороны земного шара. Звёзды, покамест ещё лениво ползущие по вымеренному для них рукой вселенского проектировщика углу параллакса. Но скоро эта самая рука скатает их в безобразный комок, как мишуру, как блёстки отшумевшего маскарада, и… Не знаю, к чему в мою голову взбрела такая вот нелепая аналогия. В обществе сына Его сегодня мне было как-то совсем уж не по себе. Тоскливо и жутко.

..Кровь небес, а всё то же длинное старое пальто, – мимоходом подметил прилипчивый к мелочам взгляд. – Ботинки с острым носком и перстень на левой руке. Пускай поношенные вещи оставались всечасно беспристрастны, сам их обладатель весь был какой-то другой.

На моё лицо легла хмурая тень. Я бы порешил его, вот честно слово. Прям сейчас. Всю жизнь мне.. всё, чего я хотел.. всё, ради чего я вообще дрыгался.. испоганил напрочь. Изувечил. Извратил. Всё доброе-вечное и в мутную осеннюю лужу хера-ак! После такой-то хляби уже никакую хрустальную мечту не отмоешь, не отстираешь. Не склеишь сызнова. За такое только что и укокошить. Или, не знаю.. широким ехидным жестом из рук в руки перебросить этот хренов неподъёмный груз двести, весь этот замызганный издыхающий мирок на горб взгромоздить, небрежно отрапортовав: «Забирай! Сам теперь ебись с этой херней! Мне, знаешь, оно уже осточертело и опротивело». И удалиться, не слушая порицаний. В вековечную тьму.

«Да, ты прав, – донеслось откуда-то, как и взаправду из какой другой вселенной. – Уже поздно. Всё было зря».

«Быстро ж ты сдался, – не без угрюмой издёвки подметил я. – А мог бы поди повоевать: борьба суть жизнь! Хотя.. ну, какой из тебя, прости господи, вояка? Не боец ты. Задохлик. Одно хиленькое откровение уже с ног сбило! Эх, не стоишь ты своих перьев».

При этих словах пальцы нефилима, прежде бесстрастно покоящиеся на коленях, неуловимо дрогнули, сжались в кулак, поигрывая напряжёнными сухожилиями, и распрямились снова, как будто он еле сдерживался, чтобы не дать мне по роже. Ох ты чё, и его довести можно, оказывается? До той же самой ручки, которую я давно уже, дёргая туда и сюда, вырвал с мясом.

«Слушай, а чё я-то тебе сделал?» – вдруг выдохнул я обиженно. Сидит тут, понимаешь, изображает олимпийское спокойствие, а на деле так.. тихо меня ненавидит всем своим существом. Теперь до меня дошло. Притом ненавидел он меня совершенно искренне, по-настоящему, честно и откровенно! Хрена?! Это я вообще-то должен, а не наоборот!

И потому я сурово потребовал, словно имею такое право: «Чё нос воротишь? В глаза смотри: с тобой ведь базарю, не со стеной».

Михаил, в очередной раз непроизвольно сжав пальцы, медленно обернулся, поглядев своим пробирающим взглядом и сквозь мои зеркальные затемненные очки, и сквозь всё моё естество беспрепятственно. Но что это был за взгляд! Тем не менее я его выдержал: стойкости моей только что позавидовать.

«Та-ак, – протянул я после паузы, приходя в себя, словно только что отхватил знатную оплеуху и до сих пор увлечённо ловлю парящие перед глазами звёзды. – И чё это было?»

«Разве ты сам не знаешь?» – тихо откликнулся он.

С этими словами Михаил поднялся, собираясь, как видно, уходить, не имея больше, что добавить.

«А ну, стоять! – прошипел я, грубо вцепившись в рукав его старого пальто и резко дёрнул вниз, отчего, обладая вполне себе человеческим телом и чувством равновесия, он вынужден был сесть на место.

«Чё, говорю, это было такое?! – зло повторил я вопрос, так и оставшийся прежде без ответа. – За что, а, такая хуева честь?!»

По-прежнему старательно избегая моего взгляда, пацан ответил, шёпотом, почти неслышно, но для меня эти его слова прозвучали громче и самого отчаянного крика: «Из-за неё».

Меня как водой ледяной окатили. Да в самую зимнюю стынь. Когда холод становится резкой болью.

Лицо моё непроизвольно дёрнулось, будто от удара, от судороги.

«Да-а?.. – теперь шептал уже я, никак не находя по закромам звука собственного голоса, – а кто бросил её в этой блядской пустыне?! Кто.. позволил.. ей стать.. этим?! Я?! А где, нахер, был ты, ёб твою, а?! А, герой, блять, любовник?!»

«Молчи!» – неожиданно резко оборвал меня пацан, с силой схватив за плечо и глянув так, что я невольно отшатнулся, чуть не ёбнувшись с края лавки. От него я как-то не ожидал. Сила. Какая сила, господи, в этом смешном футляре. Как он вообще.. удерживает её взаперти, с хомутом на шее?!

Внезапно презрение и ненависть во взоре Михаила сменила глубокая, непроглядная, как угрюмый простор ненастного океана, скорбь, и нефилим обессилено прошептал, выпустив моё онемевшую от его прикосновенья руку: «Ты ведь тоже.. любил её? Или…»

«Что ты такое несёшь, мальчишка?! – еле подбирая слова, буквально блесной таща из гортани звуки по одному, вымучил я. – Я тебя, блять, не понимаю, совсем!»

Как-то прохладно, горько и вместе с тем зло усмехнувшись, Михаил проронил, вновь смотря куда-то вбок: «Не понимаешь? Но как возможно не понять? Смерть и пустота – самые откровенные вещи на свете».

«Хватит мне мог компостировать!» – потеряв всякое терпение, чуть ли не прорычал я, скрипя зубами.

Некоторое время задумчиво побезмолвствовав, притом изучая меня прозрачными как лёд глазами, он наконец заявил, ошарашив меня окончательно: «Зачем спасать мир, в котором уже никогда не будет Дианы?»

..Полины. А и действительно. Зачем?

«Я проводил её туда, до самого трона. Она думала, это поможет. Нави удержать Явь. Не помогло. Она ошиблась. И теперь её не стало».

Я просто.. как труп.. окоченел. Как это страшно, как это…

Он сам привёл её, свою любовь, к Маране. Чтоб та просто.. сожрала её. Родную сестрицу. Аки Кронос, не гнушавшийся схарчить деток-кровиночек. По сути, так ведут на заклание жертвенного агнца, чтобы умилостивить жестоких богов. Во имя того самого мира, который больше-то и не нужен. Зачем?.. После такого… на кой он, мир? Без прощения, без.. любви?

«Смотри», – Михаил вдруг немного нервно расправил ладонь. На ней лежало что-то серебристое, округлое, чуть посверкивающее. Прямо как крупная змеиная чешуйка. С надписью тонким перламутром. Ангельская руна, очень похожая на кельтский Трискелион. Бесконечное движение. Только если вглядеться витки ещё и здорово походили на восьмёрки, замытая контуры, как лемнискаты.

Пацан развернул сверкавшую пластинку. С другой стороны тоже была руна. Йера, если искать ближайшую аналогию. Процесс. Итог. Замыкание круга.

Интересно. И нихуя не понятно опять!

«Надеюсь, достаточно?»

После, не прощаясь и не оборачиваясь, Михаил направился прочь быстрым шагом. А я остался. Холод под рёбрами не хотел его отпускать, крови просил, зараза. Великой сей крови. Живой. Но я только сердито цыкнул на эту тварь, мол, всяк сверчок знай свой шесток, и она, на диво, присмирела.

Глава 10. Упаковочный материал.

Какое-то время я бессмысленно таращился в некую гипотетическую пропасть, которая, казалось, разверзлась под моими ногами огромной безобразной беззубой пастью, жерлом давно потухшего вулкана, его молчаливой мрачной глубиной. Где на дне – только острые камни и мучительные сожаления.

А ведь он и тут, нахер, прав, – пробежала в уме мелкой рябью едва ли уместная догадка, пересекши цепочку греховно ввергающих в уныние дум наискось: нет более откровенных вещей в мире, нежели пустота и смерть, пускай из них и лепят многосложное мистическое таинство, закручивая незамысловатый, в сущности, сюжет лихим водоворотом. Только вот следует ли вообще «познавать», пытаться втиснуть в свой убогий умишко эту священную простоту? Может, стоит всего-навсего принять её, как горькую пилюлю, проглотив залпом, не разжёвывая, хуяк? Избегнув утомительного потрошенья шуршащей обёрточной бумаги бесплодного, чисто декоративного софизма?

Тяжко вздохнув, я впился пальцами в растрёпанные волосы, понуро упершись острыми локтями в колени. Что за драная безделушка с рисунками? А ведь чё-то она мне напоминала… Где-то я уже такое видел…

Так и не додумавшись и не озарившись, ибо душевное состояние моё оставляло желать, я двинул на выход, мрачный, как туча. Как хмурый осенний предел, растерявший последнюю позолоту, и вся-то его глазурь потрескалась к едрени матери и осыпалась в стылую жижу под ногами. Какая тут, нахуй, поэзия? Только терпкая, как водка без закуси, тоска. Водку я не пил, но имел представление. А может и пора запить-то? Чтоб и опытом разжиться заодним, ну и душу умыть?

Даже парк этот, от уходу лоснящийся, стал напоминать мне не иначе заброшенное кладбище, закосмаченное сухостоем, угрюмое, где даже ушлым и непритязательным городским воронам нечем поживиться. Немой погост со множеством заросших могил, которые впредь никто не навестит. Ни сладостей в цветных фантиках не бросит жменю, ни скромных цветочков в пластиковых бутылках не поставит. Ни даже неестественно-ярких изляпанных грязью пластиковых венков у надгробия не прислонит. Всечасная необитаемость, ненарушимый покой позабытых мертвецов. Смерть и пустота.

Не могу сказать, что думал о чем-то конкретном, или придирчиво шлифовал и обтачивал в уме детали дальнейших действий, изобретая на-гора хитроумную стратегию, нет. По большому счету я был погружен в переживание пренеприятнейших чувств самих по себе, затхлой тиной повсплывавших со дна взбаламученного пруда моего и без того неспокойного ума.

«Вот едрить, дьявол, и чего теперь?!» – бормотал я рассеянно себе под нос, бредя по тротуару уже за парковой оградой, как вдруг до меня долетел раздражающе бодрый окрик: «Эй, белокрыленький, куда это ты чешешь без оглядки проложенным курсом? Постой-ка, постой! Расскажи уж о свиданьице-то, душечка-ангелушечка? Мне ж ужасно интересно всё то, что неизвестно».

Я сбавил шаг, почти остановившись, тем самым позволив Гному себя догнать, а когда он поравнялся со мной, таки буркнул зло и разочарованно: «Пиздец!»

«Не «пиздец», а остаёмся всё в том же модусе операнди», – наставительно поправил меня Эби.

«Чё?» – я моргнул, осмысляя ёмкую конструкцию. Меня чё-то совсем кручиною придавило. Слова сделались чужими, хотя я вроде как их понимал.

Гном же, хитро прищурив желтый глаз, продолжил: «Давай, делись откровением, не жадничай».

Какое-то время в башку ничё толкового, что удалось бы изъяснить вербально, не приходило. Похвастать в моей ситуации, кроме относительной целости собственной потрёпанной шкуры, было решительно нечем.

«В общем.. он тоже ничё не знает, ну про вот это.. только…»

«Только?» – нетерпеливо повторил Эби.

«Только какую-то херотень показал из гробницы той, ну где Стражи.. были. Знаешь, такая.. типа чешуя блестящая с ангельскими рунами.. одна, короче руна…»

«Чешуя?» – перебил меня Гном взбудораженно. Руны вообще его не интересовали похоже, хотя я-то думал в них весь смысл.

«Ну да, здоровая такая», – хмуро подтвердил я.

«Ни чёрная, ни белая, вроде как серебристым отливает, такая, да?» – лихорадочно сверкнул глазами демон.

«Ты шаришь, чё это такое?» – с некоторым намёком на надежду осведомился я. И тоже занервничал. На всякий пожарный.

«Ну знаешь.. легендарная вещь, однако. Чешуя Первозмея».

«Кого?» – нахмурился я. Вроде слышал звон, но чё-то как-то по касательной долетал он до меня.

«Тот, который свой собственный хвост кусает. Уроборосом его ещё кличут, да по-всякому».

«Это же типа.. метафора?» – с сомнением приподнял я бровь.

«Да вот и не совсем, – задумчиво выдал демонюк. – Вроде как легенда, а вроде и быль. Первозмей, Уроборос, Ананта-шеша… тот, кто остаётся существовать после разрушения мира и, кусая собственный хвост, запускает акт творения заново. А после сбрасывает кожу».

«Типа Бог – это чё.. змея по-твоему так?» – немного прихерев от такой кощунственной схоластики, выдохнул я с недоверием.

«Дак, а кто знает, белорылость? Ни один ангеле, окромя Князя Лика, взглянуть на Вседержителя не был чести удостоен».

«А ну это.. поющие там серафимы, херувимы, офанимы.. вот это вся срань придворная с глазами ободьями у престолу, оно чё?..»

«Сияние даже и ангельские очи слепит: и они истину не зрят», – безапелляционно заверил Эби.

«Охуеть, кто-то там расположился, в сиянии и самоцветах, ему псалмы поют от сотворения, а никто не знает, кто он», – совсем уж растерявшись, выдал я.

«В принципе да, как-то оно так и выходит», – кивнул Гном.

Ну тогда я Девятого мог понять даже в чём-то. Охота же знать, кто над тобою. И кто в таком случае есть ты сам?

«Стопэ, а я чё-то это.. припоминаю.. чешуя... пацан.. пацан просил её у Андраса! Чтобы.. показать мир, которого уже не было. Показать балде, ну в смысле гульке, блять, ну то есть этому второму мне», – сумбурно принялся лопотать я. Мне казалось, вот сейчас я ухватил чё-то поистине важное. Не за бороду Бога, но.. за хвост. За змеиный, сука, хвост!

«Ёбаный дрын! – выдохнул я. – Вот оно! Вот же оно!»

«Чего?» – непонимающе уставился на меня Гном.

«В общем, эта херовина.. да.. реальная. Ты прав, рогатый. Я видел мелкие чешуйки у рыжего в перчатках, и у братца-ангела.. ну Мастера.. тоже. У пацана вот кусок покрупнее. Но всё равно мало, этого мало.. как знаешь.. бомба.. ну это.. ядерная, когда уран, когда критическая масса».

Критическая масса. И большой ба-бах. Только если в случае с ураном оно разрушало, то тут.. наоборот. Собирало заново разбросанные энтропией детальки. Нужно только достаточное количество, для полного проявления свойства, чтобы Паутина могла его воспроизвести всецело. Запомнить и запустить, как алгоритм.

«Нам это, – в горле у меня пересохло или, скорее, перемёрзло, – короче.. ну слышишь.. бля, ну.. это.. значит.. нужен прям большой кусок. Чешуи змеиной, ну змеем сброшенной по сотворении мира. Она и пространство, и время сворачивает в рогалик. Мы её того.. сделаем частью кода. Захуярим, как скрипт, со всеми вытекающими».

Удивительно: хоть и вещал я исключительно бессвязно, разволновался сильно, Абигор меня ни разу не перебил и не переспросил. Будто с ходу уловил: таким инсайтам надо внимать молча.

Обалдев от постигшего и настигшего меня озарения, я обессиленно опустился на асфальт, подле изгороди. Ни слова не говоря, Эби размашисто шмякнул рядышком сумку с моим барахлом, которую он совершенно безвозмездно на чистом энтузиазме тащил всё это времечко и уселся на неё сверху, втихую за мной наблюдая.

Я запрокинул башку. Да, это выход. Это надо попробовать. И тут понял, в какую именно копеечку мне оно всё влетело: задушевный базар-вокзал с нефилимом, и откровение, и… Батарейка моя почти сдохла. Ну вот как так?! Я же понял?! Я бы смог! Наверное… только.. зачем? Пацан, конечно, изверг: такое сомнение в душе моей поселить!

..А и всё одно, не ебу я, где эту шкуру, скинутую старой змеюкой, искать.

Я искоса поглядел на Гнома. Ну он тоже едва ли в курсах, – прикинул я. – Иначе давно б сбыл раритет на ихнем чёрном рынке за дорого. Или ещё где. Дельцы, хуле. Вся их рогатая масть. Ничё сакрального, ничё святого.

Я растёр щёки, зацепив ухо с серьгой. Тонкая спиралька такая, вшитая по контуру ушной раковины. Это ведь не для красоты. Это.. отмычка. Ещё одна отмычка, которая была со мной всё время, и назначение которой я не знал. Если есть отмычка, должна быть дверь. Сука, ну почему никто не выдал мне инструкцию «самопользователя»? Я б с ней и горы двигал, и реки пускал вспять, ей богу! Ох, и досталось бы безвинному ландшафту от моих дизайнерских ухищрений…

Смутное понимание захлестнуло меня с головой, как цунами ветхую рыбацкую деревушку на побережье. Гроб у Мараны был пустой. Тот, в котором Девятого хоронили. А где Он тогда и нетленные Его мощи? Будто что-то внутри нашёптывало мне, что это важно. Не сам мертвец, но захоронение. Ведь таких-то покойников обычно хоронили не абы как – не голь перекатная. Злато да серебро, амфоры с дорогими винами, жен-наложниц, рабов и самоцветы да богатства для царей земных в курган погребальный клали, чтоб им в дороге-то не заскучать. А для Архангела оно мелко, не по чину эдакое пёстрое и пустое изобилие. И ежели не во гробе погребение состоялось, так во что-то завернуть Его ж должны были? Саван, тахрихим, кафан… просто тряпки. Не то. Иначе откуда у братца-ангела чешуйки в обиходе?.. Девятый же когда ключи искал.. мог бы и вот это вот обнаружить. Вполне. Кожу. В такой-то отрез оно идеально Его же посмертно и упаковать. Символично. Только кто процессом заведовал? Архивариус был мёртв к тому моменту. Сын Его, как убийца, не был бы до подобного таинства допущен. Получается.. ну чё.. Настройщик? Менгеле. Ах ты ж!.. У Йозефа сколько секретов, а! И все приходится силком вытягивать.

«А ведь точно!» – вдруг озарившись лампочкой Ильича, со всей дури хлопнул я себя по лбу свободной рукой. – Кто Его бренные останки хоронил, тот и помнить должен, где наш прародитель со всеми прилагаемыми к нему потрохами зарыт!»

Я бодро вскочил на ноги и чуть сразу не сел обратно, почувствовав резкий приступ дурноты и качнувшись из стороны в сторону, будто сухой камыш на ветру. Но, вопреки тому, бодро, пускай хрипло объявил: «Я знаю, что нам делать!»

«Ты это, пыл-то боевой поубавь, белоснежненький, – как-то неуверенно отозвался Гном, с сомнением глядя на меня. – Совсем худо тебе, ангелок, так ведь, так? Вряд ли уж ты в таком-то преотвратительнейшем состояньице дотопаешь куда-либо: вон еле на ножках длинных держишься, как цапель в болотце покачиваешься».

«И чё ты предлагаешь? – недовольно насупившись, обернулся я к нему. Перед глазами потемнело. – Тебя сожрать, чтоб запала на короткую перебежку хватило?»

«Не-не-не, вот не вариант, – замотал головой рогатый, на всякий случай отступив на шажок в сторонку. – Но кого-то чего-то покушать точно придётся: как тогда, на капище, подкормить тебя сейчас, увы, не выйдет, ты уж извиняй: времена нынче неспокойные, да и местечко не самое подходящее».

«Не думаю ваще, что и это бы помогло, – вздохнул я, тоскливо почесав затылок. – Очень уж дела мои, блять, не очень».

«Прям преочень не очень, – кивнул Эби, завсегда умея поддержать и утешить, и задумчиво потеребил рожки на голове. – Ну-ка, дай-ка сообразим».

Я собрался ответить, что пока мы соображаем, мой ресурс неминуемо тает, мотая время как счётчик в такси, и лучше б нам в таком ключе поторопиться, но не успел. Пронизывающий настырный холод, судорогой прокатившийся по телу и инеем разбежавшийся по асфальту и парковой изгороди, прервал здравую мысль на полуслове.

Ну, нет, ну, только не опять! – успел раздосадовано подумать я напоследок. – Надоело уже, как анемичному, постоянно в обмороки падать! А после мои колени, не слушая возмущённого стариковского сетования и бормотанья тускнеющего разума, предательски подогнулись, и я отключился.

Глава 11. По ту сторону этого неба.

Багровое низкое небо рухнуло на игольчатые пики, задрожало, хрустнуло молниями, точно трещинами пошло. И далёкий надрывный крик прорезался сквозь грохот раздробленных не смолкающей грозой небес.

Рука, слабо вздрогнув, поднялась, и плывущий взор коснулся на силу растопыренных дрожащих пальцев. Каких-то других, чужих пальцев. Но до странного послушных.

Последнее, что разум воспроизводил, это холод жёсткой хватки на горле. Вот вроде вторая смерть за одну короткую жизнь, а всё на той же закваске… Распирающая горечь удушья. И наконец-то покой. Выстраданный, заветный и долгожданный. А потом.. будто чёрный вихрь закружил осколки разобщённой и обездвиженной препаратами личности, яростно сталкивая их, прям как частицы в том самом коллайдере, и понукая слиться снова в единое целое. Хмурая тень в капюшоне, мелькнувшая где-то на периферии, размашисто замахнулась серпом, но рокот бьющегося стекла заставил её замереть. И снова поднялся ветер, закладывая уши своим разбойничьим свистом. И грозный глас, страшнее блеска голодной стали, занесённого над её судьбой, грянул громом, заставляя завывания стервенеющего урагана утихнуть вмиг.

«Рефаим! Выбирай, коей дорогой отправишься дальше: во искупление греха крови своей в мытарства земные. Или же в вечное проклятие, в юдоль падшего рода?»

Рефаимы? Кажется, она уже слышала нечто похожее.. от.. от кого? Что-то ядовито-сладкое. Как удар плетью по оголённым плечам.

Кто говорил ей о рефаимах раньше... Кто-то же говорил?..

«Рефаимы, красавица моя, это мы с тобой, ага. Только в тебе их крови – что бес наплакал – капля если и наберётся – и то. Тут, как не верти, родство уже не определишь. Таких вот, как ты, кто корней своих не чухает, мы меж собой зовём потеряшками. Иначе хасаримами. За седьмой ветвью демонического рода вы уже как бы считаетесь людьми. До тех пор, пока кровь не заговорит и силу не явит: тогда всё, по полной идти по этапу, да».

«..ну я-то уж свою ветвь знаю, не перепутаешь эдакую кровушку ни с чем иным: великий князь Асмодей наградил, ага. Родословная, веришь ли, в Аду вещь жизнеопределяющая. Без рода, детка, будешь ты, как говно в проруби болтаться. Ладно, говно хоть на плаву держится, а так.. у самого дна, считай, бултыхаться и вовсе придётся».

Синие глаза. Насмешливые, с вечной дьявольской искоркой. Глаза, которые невозможно любить за эту извечную колючую издёвку. Но и не любить невозможно.

Мара. Так его звала Навь. Когда он был жив. Отчего-то в раз возникло стойкое понимание того, что этого не обделённого харизмой мерзавца уже и на свете-то нет. Как нет и её самой. А всё-таки пережила, почитай, самовлюблённую сволочь! Так-то тебе, подлюга! Хотел угробить, да сам раньше того откинул коньки! Или правильнее сказать, копыта? С такой-то наследственностью?

Отчего-то понимание нехитрого факта на миг наполнило мёртвое не бьющееся сердце злой радостью. И протяжной, как выдох, тоской. Будто и его, рыжего бесстыжего нахала, этому неживому сердцу немного жаль. А после досада стиснула грудь: бывшего-то пережить – пережила, да вот подельничек его таки разыскал её. И доконал, подлянец хитромордый! И не только её, что вдвойне обидно. Арим.. вот кого жалко-то было взаправду, и не немного, а прямо до слёз. Он был лучшей участи достоин. Наверное, он – единственный, бедолажка, кто всегда хотел ей помочь. Кособоко, неловко, но искренне. От души, которой, как он сам однажды обмолвился ненароком, у него не было и быть не могло. Вот кто без нимба, без самомнения, но ангел по сути. Самый настоящий. Где он теперь?.. Есть ли вообще «теперь» для него?

«Рефаим!»

Хлоя вздрогнула.

«Твоё слово?»

Странно, а прошлый раз её шибко и не спрашивали, чего ей угодно. Когда она сама… дискриминация какая-то по признаку способа смерти! Или.. «сила явит себя…» Эти две твари подсуропили! Заставили её спящую кровь пробудиться, разбередили демоническую почти полностью растворённую в человеческом естестве природу. Удивительно, как ясно открывались ей сейчас ответы, до которых при жизни было никак не доколупаться.

Хлоя задумалась. Обратно, в мир людей? Да, было там и хорошее. Солнце жёлтыми бликами по утру и белая сирень в летнем окне. Монетки на трамвайных рельсах. Умытая дождём синева в весенних лужах. Голуби, вместе с хлебом боязливо, но нагло клюющие пальцы. Большая ёлка на площади, припорошённая снегом, да обсыпанная огоньками гирлянд, точно рдеющими в декабрьской промозглости живыми искрами. Детство. Что потом? Сырые подворотни, лживые друзья. Падальщики с длинными черепами и бугристым позвоночником, выглядывавшие из тёмных арок по зиме, будто чуя её нараставшее нежелание жить и бороться. За счастье, которое всегда где-то и, вероятно, так и не произойдёт лично с ней. И всё же она боролась. Если бы не песни, долетавшие до неё с Той стороны. Зов, которому сложно противиться, единожды его услышав. Она бы жила. Её погубил её дар. Такой незаметный, но разъедающий душу изнутри. Крохотная капелька чужой крови в её жилах.

..А второй раз за ней, уже сломленной, изувеченной, почти себя потерявшей в насильственном дурмане химического Ада и назойливых видений, пришёл этот долговязый ублюдок. И она умерла снова. Умерла. Во сне. Но и на самом деле. И вот ей предлагают вернуться. Куда?! К кому?! К липкому снегу, людскому двуличью и снующей по глухим проулкам нечисти? К снам, похожим на чёртовы лабиринты Минотавра?

Нет. Нет уж! Вечное проклятие, говорите? А это тогда что?! Лучшей судьбы, нежели уже была у неё, ей точно не отпишут! Не вышла фоткой на паспорте, видать! Даже Арим, с чистым намереньем вернувший ей жизнь, не смог из кривой дорожки сделать прямой проспект. Хватит. Проклятие, да? А пускай! Вон Мара как в Дит хотел! Аж рвался: шнурки горели! Мол, ляпота, очарование. Перспективы. Вот и поглядит она теперь уже своими глазами, а не с его слов, как там оно, в Преисподней, на самом деле? Где сказка, где ложь, а где тот самый намёк. А уж уроков ей хватило! Довольно за партой сидеть!

«Давай проклятие!» – решительно заявила Хлоя невидимому Гласу в ответ.

Стало тихо. Просто чудовищно тихо. А потом.. небо. Рухнуло навзничь. Накрыло с головой. Горная гряда, точно зубастые челюсти волчьей пасти, сомкнулась вокруг. Хлоя села, растерянно разглядывая свои руки. Вместо ногтей – коготки. Кожа стала то ли серо-бурой, то ли какой-то с красна синюшной. Но главное не это – волосы! Остриженные в лечебнице наголо, волосы отрасли! Она блаженно зарылась в них пальцами. Ну уже неплохо. Пейзаж, конечно, буйством красок не радовал, но возвратившаяся телесность покамест была вполне себе приятной. Хлоя больше не чувствовала себя слабой и больной. Неспособной с койки подняться. И она встала на ноги, чуть покачиваясь. Блаженно потянулась, ощущая упругость и силу мышц, вдыхая воздух.. как непривычно он пах. Гарью, металлом и солью. Но не хлоркой, и потому запах казался ей вполне приятным.

А что, ни паспортного стола, ни печати, ни вида на жительство не выпишут? Вот так и всё?.. – про себя подивилась Хлоя такой халатности. И вокруг никого. И ни таблички, ну там хоть «до Дита 30 км на юго-восток». Ничего подобного. Её не встречали, не ждали. Только этот унылый резкий крик. И носящиеся над зубастыми горными вершинами чёрные точки. Вроде птицы, но что-то неладно в них. Какое-то внутренней чутьё, внезапно включившееся, точно новое приложение после обновленья системы, подсказывало пока ещё робко, но с каждой секундой всё настойчивее: «Беги! Прячься!»

И Хлоя побежала по узкому каменистому уклону: ей отчего-то хотелось как можно скорее скрыться за ближайшим гребнем угрюмой серо-чёрной скалы. А позади тем временем заунывный свист сменился страшным хищным клёкотом. Она не оглядывалась. Не дура, поняла, что твари её заметили и кинулись следом. Вот это горячий приёмчик! Хотя кругом было холодно, хоть пляши! Жаль, пухан из дому не захватила: вот сейчас бы его сюда, тот, с Авито, дешманский и немного уродский, зато тёплый неимоверно пухан: по самые ноздри влезть, и хорошо!

Злой голодный крик тем временем приближался с пугающей скоростью, казалось, прямо за пятки хватал. На крутом уступе Хлоя споткнулась и полетела вниз. Кубарем. Боль была настоящей. Яркой. Почти людской. Только человек бы от такого падения весь изломался бы так, что врачи в травме б матерились на все лады хором, собирая такое. А тут она только плечо выбила, и голень свернула. Но, поднявшись, хромая и фыркая от боли, продолжила забег. На выживание. Вот это у них, конечно, без кораблей и балов сразу на поле брани, ёжки: не поняла ничего, а уже спасай шкуру давай. Шибче и не зевай.

Внизу, за большим валуном, что-то чернело. Пещера?! Туда! Скорее! Клёкот уже бил по ушам, точно пожарная сирена. Почти, почти!.. Ай!

Плечи грубо оцарапали здоровенные когти, войдя под кожу. И ноги непроизвольно оторвались от земли, беспомощно болтаясь в пространстве. Босые ступни кровили, изрезанные об острые камни

«Пусти, кура ощипанная, мурло пернатое! Разве так можно с гостями?! Есть их с костями?!» – пытаясь выдрать когти из собственных плеч, отчаянно ругалась Хлоя. Но тварь уносила её всё выше. Вдруг что-то сверкнуло меж скал, аккурат подле чернеющего зева подземного хода. Гадина протяжно заголосила, запахло палёным пером. И Хлоя снова полетела вниз, ударившись о валун и с оханьем сползши наземь. Тут чьи-то руки подхватили её и потащили, было уже всё равно, куда. Не прошло и пяти минут, как Ад измордовал её чуть ли не до потери пульса! А ведь этот самый пульс ну только-только появился снова: не хотелось вот так прощаться с ним, впопыхах.

Возмущённые вопли сраных птиц стихли, Хлою укрыла блаженна темнота и холод пещеры, которая на деле оказалась длиннющим тоннелем. Она не видела, кто её нёс, куда и зачем: глаза запорошила покрывавшая всё вокруг багровая пыль, поднятая взмахами крыльев царапучей пакости.

«А мне в бюро ещё, помнится, говорили: хорошие девушки с неба не падают, Лёня», – на чистом родном произнёс кто-то немного неуверенно, будто стесняясь. И с таким застенчивым юморком. Почему-то в этой кошмарной враждебной среде этот голос, его тон показался невероятно трогательным, что обладателя аж захотелось с ходу расцеловать.

«А кто сказал, что я хорошая? – еле ворочая языком за распухшими губами, решила сострить Хлоя в ответ. – Ты кто будешь, кстати?»

«Молчи: береги силы», – отозвался этот кто-то из темноты почти задушевно. Такие тёплые руки в сравнении с щипучим холодом вокруг. Будто сама боль согрелась и чуть-чуть отступила. И тяжёлый сон рухнул откуда-то с черного, чуть искрящего алым, свода узкой шахты. Снилась Хлое больничная палата. Белобрысый гадёныш, тянущийся к её горлу своей когтистой пятернёй. И низкое бурое небо, точно набухшая от крови вата. Текущее по пропитанным хлоркой стенам, заливая собой всё вокруг. Заполняя лёгкие запахами железа и соли.

…

После того, как кристаллы были израсходованы на портал, и полукровка-нефилим чудом выбралась и угрюмых Адовых недр, Торэмом овладело какое-то мрачное оцепененье. И не только им одним. Будто почуяв что-то неладное, Стражи тоже хранили задумчивое безмолвие. Даже сам источник, мнилось, окоченел: корни почти не двигались. Не шелестели. В каменной роще царило гробовое молчанье.

Только что обгоревший адум остался после перехода: и Торэм задумчиво перекатывал его пальцами по ладони. Наверное, он в чём-то даже завидовал. Если не чужой свободе, то самой возможности свободы. Демон устало прикрыл глаза. Отчего-то он снова размышлял о незавидной доле своего крылатого прародителя. И легко, безусильно провалился в Суть: ровно так, задумавшись, падают в чёрный люк посреди тротуара. Однако этот опыт не был похож на другие его погружения, но место.. определённо, всё то же. Даже шлепки срывавшихся с потолка капель. Тот самый ритм.

Только узилище ныне непривычно пустовало. Лишь серебристая пыль покрывала камни, ложилась на валуны, точно волшебная пыльца с крыла фей. Скала, там, где, раньше ею окован был пленённый вплоть до Судного Дня ангел, была выкрошена, едва очерчивая исполинский силуэт. Торэм, как зачарованный, сделал несколько шагов, провёл ладонью по холодному немногословному камню, выпачканному искрящим серебром. И отшатнулся прочь, испуганно глядя на собственную ладонь. Он всё понял. И его обездвижил ужас, пришедший вместе с этим пониманием. Глухой. Без крика. Без единого вдоха: дышать было страшно, страшно вдохнуть парящую в воздухе серебринками почти невесомую смерть.

Его тотчас выбросило прочь. Удивительно, но он даже не сменил положения в пространстве, разве что устало пошатнувшись и опершись рукой о поваленный ствол каменного дерева позади. А после Торэм поднялся на ноги, ног не чуя. Ему впервые за долго время захотелось выйти. Прочь из каменной утробы Тунгиров, туда, к небу. Посмотреть на молнии. На пускай и жуткую, но волю, которой Семьяза, его несчастный предок, уже не увидит и не вдохнёт полной грудью. Он не помог ему. Ему и всем, кто здесь жил надеждой на его возвращение.

Торэм не глядел на Шэта и Ра, боялся, что и они всё поймут. А, может, уже поняли? Всегда уверенные, сейчас они выглядели немного потерянно. Возможно, почувствовали что-то. Как мир в мгновение изменился.

Торэм просто пошёл прочь. И гора, будто уловив его настроение, вывела его кратчайшим, прежде нехоженым тоннелем под низкие бурые небеса. У зубчатого гребня голосили, носясь над узким мысом, гарпии. А потом вдруг встрепенулись и кинулись куда-то, прямо к нему навстречу. Торэм подался было назад, думая, что его заметили. Но вскоре понял, что охотятся нынче эти опасные летуньи не на него.

Девушка. Точнее, новорождённая демоница. Её лицо показалось немного знакомым, но он не сразу узнал её из-за перерождения. Гарпия схватила её за плечи, потащив прочь. И тут он вскинул руку, ни на что не надеясь, и неловко, неумело применил одну из боевых печатей. Он ведь и этому ремеслу учился когда-то в теории. Даром, что ворожба в руках его не работала. Зато память и усердие не подводили никогда. Но сейчас.. и впервые пальцы обожгло, а его самого слегка откинуло прочь, будто отдачей в запястье при выстреле из обреза. Гарпия гортанно возопила, и перья, обугленные дочерна, полетели по ветру. А девушка скатилась прямиком к демону под ноги. Что же так везёт-то на гостей? – подумал он чуть изумлённо. Такое место не прохожее, такой безумный простор, но то из Шеола заявятся гурьбой, а то и вовсе с неба падают. Всё-таки источник, как не спрятан, а определённым магнетизмом да обладает. Тянет к себе мытарей, аки манна небесная – паломников. Как не обширны горы, а все дороги тут, у этих старых шахт, сходятся.

Она.. ещё звучала, как человек. Так, что подхватив израненное тело на руки, Торэм невольно вспомнил, как и сам был.. живым. Таким же, как она. Только, доживи он до сего дня в Хрустальном мире, наверное, годился бы ей если не в деды, так в отцы точно. Чудо, но имя, земное, давно забытое, вернулось к Торэму краткой вспышкой воспоминания: ведь Преисподняя даёт рефаимам новые имена. Только он – нефилим. Но, видно, правило действовало для всех непреложно. Оставь надежду… и себя самоё, там, за вратами скорбной сей юдоли.

Торэм поглядел на девушку, изнурённо задремавшую на его руках: с непривычки оно всегда так. Когда она проснётся, едва ли вспомнит, как её звали там, по ту сторону этого неба. Ведь для неё никакого «там» больше не будет. Только отяжелевшая завсегда затянутая хмарью высь. И вечный холод. Вкрадчиво, медленно убивающий всякого, кто не ведает его норова.

..Торэм со своей мирно сопящей ношей шёл по тёмному выхоложенному тоннелю, но чудилось ему, где-то непрестанно капает вода, а стены покрыты ломким траурным серебром.

Глава 12. Чудотворная сила.

Кого я увидел в недрах бессознательного, представлять поимённо, так думается, никакой нужды не было. Да и имени у Него не случилось. Мне вообще начинало казать даже, что мои перманентные и уже порядком остоебенившие отключки для того только требовались, чтоб нам с Девятым обстряпать, блять, очередные вопросики. Сука, как с голосовым помощником перетереть график на недельку грядущую. Ведь живым Он быть никак не мог. Только цифровой копией или.. ну я даже не знаю.

Однако довольно коммуникабельный прежде Архангел на сей раз хранил загадочное молчание, размеренно вращая в тонких пальцах атхам с обломанным кончиком и улыбаясь себе на уме. Очень оно у Него хорошо выходило, интригу создать одним своим настроением. А после недолгого затишья, неспешно воздев ладонь с коварным клинком, Девятый, вдруг быстрым движением, как будто оно так и надобно, резанул Себя по горлу, не переставая притом еле заметно ухмыляться, вперившись мне в глаза напрямик. Я хоть и не был ранимым и впечатлительным, а рефлекторно-таки вцепился в кадык: ну мало ли чё. Однако, в отличие от меня, чуть что, так шлёпающегося в обмороки поперёк дороги, а то и повдоль, Архангел сознанье терять вовсе не собирался, плавным движеньем из за пазухи извлекши тонкостенный флакончик. После чего невозмутимо подставил ёмкость к неприятно разошедшемуся разрезу и принялся собирать собственную тёмную кровь, едва ли алую, скорее, фиолетово-чёрную. Выглядело оно, бля, ирреально, скажу я: за безукоризненно белой, точно фарфоровой, кожей текла фиолетово-чёрная кровь...

Я, не шелохнувшись, следил за Его размеренными действиями. Когда изящный пузырёк с тонким горлышком наполнился, Он всё так же бесстрастно закупорил его крышкой, в навершии которой отчётливо проступила очередная ангельская руна – Вар – скандинавская богиня-хранительница тайн и клятв, ведающая всем скрытым и неявным. Хорошая печать для такой-то реликвии, надёжная. Ну и про себя я в который уж раз поразился, как всё-таки точно, невзирая на кажущуюся эклектичность наименований, присвоенных древним письменам, откровенный синкретизм, они передавали глубинное содержание каждого начертанья.

Девятый тем временем, закончив жутковатый обряд, неспешно взболтал содержимое склянки. Кровь по-прежнему текла из разреза на шее, впитывалась в тяжёлую ткань облачения Его. Жуть, одним словом.

Ох ты ж ёбана! Хитрый старый плут! – внезапно дошло до меня, как молоточком по темечку быц. – Ведь чем ещё можно заполнить вены мои, словно русла рек, пересохшие и истончившиеся, после многолетней засухи? И накормить её, эту тварь – Его любимицу.

«Где?» – нетерпеливо тыча в спасительный пузырёк искалеченным пальцем, осмелился-таки выспросить я, жадно впиваясь взглядом в укупоренную ёмкость. Девятый, вместо ответа неспешно развернул голову куда-то вбок, изобличив свой красивый, вырезанный аки в мраморе профиль, и указал бледной дланью на высокое зеркало, только там не было наших с ним отражений. А по огромному залу по ту сторону черноты стекла неторопливо шёл истинно ангел, пускай и уподобившийся образу человеческому. Тот, кто первым осмелился потревожить покой бессмертного мертвеца. Ровно ради этой вот самой крови.

Я изумлённо охнул, больше в поясненьях не нуждаясь.

«Спасибо, ёб, прям от души!» – только и выдохнул я, когда Архангел вновь обернулся ко мне. Кровь из небрежно перерезанного горла всё так же мерно струилась по груди, пачкая строгое ритуальное облаченье. И в ответ на мою чистосердечную благодарность, Девятый лишь одарил меня своим равнодушным нездешним взглядом, и медленно отступая назад, словно паря над землёй, не принадлежа равно ни тверди, ни небесам, сгинул в сгущающихся вокруг Него дымных сумерках, пронизанных мерклыми искрами дальних звёзд. Мерещилось, Он сам стал вот этими вот и звёздами, витиеватыми изгибами и переплетеньями зыбкой и непонятной вечности.

Кровь.. да неужто сквозь века не стала она прахом?.. Или Менгеле коим-то образом умудрился не похерить эдакую шуткотень?

«Ах, ты ж падла! – прошипел я, потирая ушибленный затылок. – И ведь, как рыба, молчал!»

«Ой, душенька, блонди! Так ты живёхонек! А я-то уж грешным дельцем решил, пора могилку на обочинке сподобить да панихидку по тебе, непутёвенькому, служить: а то как-то и не по-людски выходит, кулем бросить в кювете-то», – прямо в ухо затарахтел знакомый голосок.

«Утешься, бля, в своей скорби: со мной всё заебись», – проворчал я, сильно сомневаясь, что эта охуенная новость прямо с лёту Гнома утешит.

«Встать бы помог лучше, балалайка рогатая», – буркнул я вдогонку.

«Да уж чего уж, всегда пожалуйста!» – мигом схватив меня за плечи обжигающе-горячими ладонями, демонюк последующим рывком заставил моё непослушное тело принять сидячее положение. И спешно отдёрнул грабли прочь, нахохлившись, глядя на остекленевшие подушечки собственных пальцев.

«Ох, еба, ну простите», – без толики раскаяния в голосе извинился я, отчаянно пытаясь проморгаться. Лежал я, а точнее, уже и сидел возле парковой изгороди: далеко тащить меня за шиворот Эби не стал: не особо он и утруждался – так бы и бросил, небось, без причитающихся ритуальных услуг, не очухайся я вовремя, – прикинул я. Но строго судить подельника и не думал – сам-то так же б на его месте сделал, хуле тут.

«Башка трещи-ит, – капризно пожаловался я. – Как будто в осаде крепости участие принимал».

«Это в каком-таком виде?» – заинтригованно уточнил Эби.

«А вот так, нахуй, – выдохнул я, растирая виски, – Непосредственно. В виде оружия героев, тарана».

Коротыш хохотнул: «А чего, важная должность, как раз умной головушке под стать».

Я же, отставив шуточки в сторонку, объявил на полном серьёзе: «Так, слушай сюда, короче: сейчас выдвигаемся дружно в ряд в гости к одному, нах, не безызвестному господину хорошему. Ты, между прочим, очень давно и тесно с ним знаком. Вон хоть на предмет делёжки неслыханно популярного в оккультных кругах меня».

Эби нахмурился, намереваясь что-то по этому поводу брякнуть, но я его загодя оборвал: «Оно, ё, не обсуждается. Да и потребуется от тебя чуть: доставить меня в пункт раздачи, только и всего, чтоб я по дороге в какой очередной канаве не отключился. Функционал, прямо скажу, одноклеточный. А дальше я сам: тебе с Йозефом перетирать за жизнь не придётся. Ну чё, я доходчиво донёс смысл?»

Помолчав, точно прикидывая возможности и риски, демонюк-таки кивнул.

«Заебца, – ухмыльнулся я. – Тогда давай это…»

«Эм.. – Гном вскинул указательный палец в вопросительном жесте. – Проблемка, ваше небожительство».

«Чё ещё-то?» – раздражённо спросил я.

«Себе дороже вас ручками-то трогать», – конкретизировал возникшие технические трудности Эби.

«Вот же черти, в гриву драные», – ругнулся я, не сдержавшись.

«А вот это вообще неучтиво сейчас было: при демоне и каких-то там чертей поминать», – предупредительно сделал мне замечание коротыш.

«Какие все дохуя обидчивые», – фыркнул я. И задумался. О способах транспортировки. Нет, ну, правда, не ползком же на брюхе и не за шиворот волоком…

Кое-как да вцепившись в прутья парковой решётки, я, собравшись с духом, попытался подтянуться. Но хера с два: металл в пальцах моих вероломно с тихим лязганьем раскрошился в труху. И я сей же миг шмякнулся обратно наземь.

«Сука, ёптыть! Хуета, а не чугун! В сраку засунуть тому эти ёбаные прутья, кто их отливал!»

«Дя-я, Белоснежечка, не комильфо, – резюмировал Гном чуть погодя, – чтоб его крылатость, да так сквернословил».

Ну не мог даже и тут не съязвить, паскуда. Порода блядская наружу так и просилась.

«Помолчал бы, на! – огрызнулся я, – Сам давеча в три этажа крыл пацана того на площади, ещё чё-то предъявляет мне за чистоту речи!»

Будто вняв моему совету и раздумчиво вслед за тем вперившись в низкое осеннее небо, демонюк и взаправду умолк. А в это самое времечко, проходящая мимо нас по асфальтированной дорожке, огибающей сквер, девушка в приталенном сером пальтишке вдруг остановилась. Сопереживающе глядя на меня и чуть помешкав, она неуверенно поинтересовалась: «У вас.. всё в порядке? Нужна помощь?»

Я триумфально сквозь зеркальные стёкла глянул на Эби, припомнив недавнюю нашу перебранку: мол, чё, бля, съел, рогатый, хер горбатый? Вон как девчонки ко мне липнут, как мёдом намазано, ну! Коротыш лишь в очередной раз издевательски-сокрушённо покачал головой, наряду с тем заинтересованно наблюдая за творящимся хитрым жёлтым глазом.

«Да как-то чё-то недужится.. сахар упал что ли: вот и пизданулся, то есть голова закружилась. Ну ща полежу немножко», – выдал я с ходу, кисло улыбнувшись.

«Может, вам всё-таки врача? – с сомнением и сочувствием глянув на меня, заботливо предложила девчонка. – Похоже на перелом».

Я недоумённо вскинул бровь, а после, допетрив, глянул на свои родненькие ноженьки: одна-то ничё, а вот другую стопу знатно вывернуло: смотрелось это так, словно у меня, как минимум, вывихнута голень.

Абигор гаденько хохотнул, шепнув ехидно: «Бедненький наш ангелок, разожралси на дармовых харчах, аж ножки не держат – подламываются».

В иное время я б его точняк огрел этой вот самой «подломившейся» ножкой по рогам, но сейчас колоритные диспуты с невидимым людским глазом собеседником в мои планы не входили: мало того, что за увечного приняли, так ещё и за ненормального примут, нахер, до кучи. По сему, скорчив несчастную мину, я будто бы даже стеснительно проговорил: «Да, может, просто вывих, ничё, пройдёт».

После чего я демонстративно попытался встать, шикнул и сел обратно.

«Так, не двигайтесь, – деловито проговорила эта мать Тереза доморощенная, подойдя ко мне. – Давайте посмотрю: у меня мама медиком работает, я немного разбираюсь…»

С этими словами она потянулась к моей ноге, желая оказать посильную помощь. Я же, воровато оглядевшись и не запечатлев цепким взором никого в ближайшем окруженье, с завидной непринуждённостью рывком вернул «псевдосустав» на положенное место.

«Обаньки! Срослось! – типа изумился я язвительно. – Сила, блять, милосердия чудотворная!» И, не рассусоливая, вцепился в рукав саржевого пальто сердобольной девки, дёрнув её к себе.

Сказать откровенно, никак особо-то изгаляться мне и не пришлось: тонкие паутинки больно кольнули пальцы прям под когтями, и девка, секунды не прошло, превратилась в основательно промёрзший искрящийся инеем труп. Прям окуклившийся в арктических льдах мамонт, еба. Я сильнее сжал бездыханное тело, словно пытаясь насобирать по его закуткам ещё хоть капельюшку живительного тепла, но, вместо этого, труп раскрошился в мелкую ледяную пыль. Ничё не осталось, ни следа. Это глухарь. Ментам местным подарочек.

Одно только «но»: лучше мне, даже и взяв очередной грех на душу, практически, что не стало.

«Чего, голубчик-душегубчик, полегчало?» – с надеждой осведомился Гном, до того бдивший, чтоб никто и нигде.

«Не, – отмахнулся я разочарованно. – Вообще ни разу».

«Вот это аппетиты, конечно, – пробормотал коротыш себе под нос. – Тебе тут и тело, и душу, а всё втуне!»

«Только б до берлоги Йозефа добраться, а там уж…» – процедил я сквозь зубы, предпринимая очередную попытку встать на ноги, и, внезапно, в своих титанических стараниях преуспел, затаив дыханье и кое-как удерживая шаткое равновесие.

«Ой, да ты умничка! – поздравительно захлопал в ладоши демонюк. – Только обратушки не брякнись, держись там!»

«Угу, – пробухтел я, – держусь, счастливый, здоровый». И неуверенно сделал шаг вперёд.

Глава 13. Незапятнанная святость.

Итак, ковыляя и спотыкаясь, точно прокажённый как (только без уёбищного колокольчика, лепрозным полагающегося), ну или просто за так нахуярившийся с утреца забулдыга, я медленно двигался вперёд, оставляя за собой на асфальте цепочку заиндевевших следов. Вот прям пиздёхал и пиздёхал как, сука, вышедший в тираж ледокол «Ленин» по Северному морскому пути, которому б уже на пристани стоять музеем, а не это вот всё.

Эби неторопливо, прогулочным шагом тащился следом, пару раз ехидно съязвив чё-то про флешмоб ходячих мертвецов. Язык-то длинный, в пасть не помещается видать: на рога бы намотать. Однако вступать с ним в перебранку у меня, по правде сказать, не было никаких сил. Поэтому я многомудро молчал, аки образ в ризнице, надменно игнорируя сии ущербные шуточки, внимания недостойные. Но как же тяжело было такую-то тайну волочь! Ебучая ты ноша, Галатея. И на кой мне эти страдания? Щас вот лягу и подохну: и чё ты тогда, куда рыпнешься, заноза? Но ведь она поди понимала, что нихера. Не так я воспитан, чтоб ложиться и подыхать.

Посему, как контуженный вояка, возвращающийся с поля боя по изъязвлённой воронками взрывов и рассечённой рытвинами окопов местности, я из последних сил в натуре держался. Вот уж доберусь до лагеря, а там глядишь, хорошенькие медсестрички и выходят, как родного, подлатают. Я прям почти представил себя эдаким-то потрёпанным баталиями солдатом: фантазии мне хватало, хуле. Наверное, эту сказочную сюиту навеяла история излишне сострадательной девки, ну о корнях в медицине там. Да и кровушка её всё-всё помнила, пускай я на сей раз лишь косвенно с нею соприкоснулся. В общем, забавная милитаристическая-полуэротическая фантазия получалась. Однако в моём исполнении заканчивалась она весьма неординарно – вместо того, чтоб исходить слюнями по строгому полевому обмундированию тех самых медсестричек, интригующему и многообещающиму, я просто-напросто фантазийных благодетельниц с их бинтами и шприцами, жрал. В точности как конфеты на развес. В магазине. Даже разворачиванием обёртки не утруждался. Прямо так, с прилавка, с шелестящими фантиками, бодренько похрустывая фольгой. В общем, творился в моей ушибленной голове беспредел, еба, полнейший. Зато хоть было, на что отвлечься.

Шли мы долго, нахер, я бы даже сказал, шли и шли, и шли, и потом ещё шли. С такими-то темпами я уже без зазрения совести угрохал целый медвзвод своего вымышленного военно-полевого лагеря.

Итак, укорачивая мой по-марафонски длинный путь до скупых подлежащего и сказуемого, ну и кой чего ещё для полноты сведений: мы, блять, дошли. Честно, даже как-то не верилось. Мне показалось, что я попал в апорию об Ахилле и черепахе, нахуй, запнувшись о бесконечное число точек, разделявшее этих двоих. Но, на сей раз вырвался.

Лестница. Красный огонёк домофона над входной дверью в парадную недружелюбно уставился на меня, как какой-то долбаный терминатор. И тем не менее выглядел он отрадно, почти как финишная ебучая ленточка. Ещё чуть-чуть. Я устало прильнул всем корпусом к гладкому, выкрашенному в серый, металлу, и тот, жалобно застонав, подался вовнутрь, буквально ввалившись во мрак коридора вместе со мной. Зря я так, конечно. Встать обратно после падения у меня уже не получилось, но, чуя заветный рубеж, и затолкав свою гордость и ангельскую выправку куда подальше, я упрямо пополз к собственному спасенью по пыльным бетонным ступеням. Лифт бы тут однозначно не проканал: падать в шахту, в зев вращающихся валов, никакого желанья не возникало. Рано меня ещё на фарш определять.

На удивление, Эби никак не прокомментировал такое-то эффектнейшее светопреставление, а именно ползущего ползком меня.

Не стану вдаваться в подробности, пересказывая, как от холода крошится бетон и с каким трудом и сопутствующими неприятностями мне дался этот сраный подъём на сраный же Эверест – название-то какое умиротворяющее, но умиротворяться мне было недосуг. Я пытался худо-бедно контролировать свой температурный режим, чтоб в принципе не провалиться сквозь лестничный пролёт, и это только ещё сильней усложняло и без того утомительную процедуру. Однако же, вот она, сука! Дверь.

Тренькнуть по кнопке звонка сил у меня уже не осталось, потому я устало откинулся на стену позади, чувствуя, как тонким мицелием в цементной толще распускается иней из крупиц связанной строительным раствором воды. Я, как мог, ловил эти хищные щупальца, давя деструктивные побеги на корню, однако не всегда успешно. На сей раз страшно мне не было ваще. Перманентное умирание превратилось для меня в привычный отработанный ритуал, потому паниковать насущного смысла я не видел, а может, это оттого, что и сами мысли в моей голове смёрзлись в безразличный комок, как пельмени, забытые в морозилке? Хер знает.

Абигор тем временем, задумчиво замер на пороге, будто намереваясь какой рекламный буклетик в зазор дверной засунуть – войти без приглашения, да что там, даже элементарно постучать или позвонить, просто и дотронуться до ручки он не мог. Мастера берегли приватность частных владений. А с виду так ничё странного: затейливый орнамент, ненавязчиво вырисовывающийся на тёмном дереве. Ангельские руны, переделанные под усечённый функционал. Мол, потрудитесь сперва добиться аудиенции – на чаёк по-добрососедски так запросто, в настроение, не заглянешь. Однако возникшие у нашей отважной, нахрен, экспедиции затруднения внезапно решились перстом Провиденья. Благо, перст этот угодил, куда надо. А не ткнул мне в глаз, как обычно.

Дверь, словно по волшебству, плавно распахнулась, и на пороге возник сам хозяин жилища. Признаться, тащась сюда, аки со крестом на Голгофу, я даже не сомневался, что застану Менгеле дома, как миленького, хотя расстались мы более чем странно и за тысячи километров отсюда. Значит, судьба мне жить долго и счастливо, – обнадёжено мелькнуло на задворках разума. – Или хотя бы долго. Ну, как минимум просто.. ещё покоптить, ёптыть.

По выраженью лица самого Йозефа нельзя было сказать, что он сильно-то мне обрадовался, хотя, помнится, вот только недавно в его глазах я представлял собой крайне занимательный и, безусловно, ценный, экспонат. Но вот теперь восторга-то шибко по поводу нашей встречи после хоть и не то, чтобы долгой, но зато, блять, эпичной разлуки Менгеле чё-то не изъявлял.

Я вымученно улыбнулся, изображая ребяческую беззаботность, хотя занятие это, надо сказать, бездарное, когда ты валяешься на полу еле живой в крайне произвольном положенье, медленно, но верно промораживая бетон.

«Однако не думал, Взломщик, что тебе по силам выпорхнуть из силков самой Смерти: в своём тщании сберегать диковинки Марана прилежна и кропотлива», – ровно заметил Йозеф, притом не обращая никакого внимания на Гнома, который, между прочим, учтиво с ним поздоровался, только что ножкой не расшаркался. Впрочем, по лицу Эби было заметно, что ну и похуй, ну и не надо: не привыкать ему к зазнайскому обращению-то было.

«Зачем пожаловал?» – видя, как трудно мне даётся элементарный мимический жест, тактично уточнил Менгеле, без особого энтузиазма разглядывая моё перекошенное криво вылепленной гримасой лицо. Хотя едва ли он мне вообще сочувствовал. Я больше не представлял интереса, и снисходительность Мастера была не более чем.. впрочем, кто ж ебёт, чем уж там она была? Может, скучающим любопытством свидетеля очередного Апокалипсиса, который с каждым из его мрачных всадников давным-давно на короткой ноге?

Поднапрягшись, я поднял немеющую от собственного же холода руку и повторил этот вот почти что игривый, но и многозначительный жест Девятого, когда тот взбалтывал пузырёк с собственной кровью, струящейся чёрным ручьём из перерезанного сахарно-белого горла. Затрудняюсь сказать, то ли я так хорошо изобразил, то ли Менгеле додумал сам, будучи подлецом прозорливым, но вдаваться в какие-либо сопутствующие объяснения мне, слава те Господи, не пришлось. Йозеф понял, что я всё знаю. И понял, зачем пришёл.

«Ты многого просишь, Азраил, – как и всегда невозмутимо и глухо откликнулся он. – Хотя твоя осведомлённость.. поражает».

«Это Он сам мне сказал, точнее, показал, – насилу прошептал я деревянными, как после анестезии губами. – Вы понимаете? Девятый. Сам».

Менгеле на некоторое время погрузился в размышления, буравя меня свинцово тяжёлым взглядом.

«Значит, если не вам, так я ещё зачем-то да нужен Ему», – вымучил я, спешно подыскивая убедительные аргументы и мысленно поражаясь тому, как по экспоненте дела мои скатываются в пропасть ко всем херам. Ведь если Менгеле сейчас пошлёт меня в прекрасное далёко налегке – вот это будет реально, блять, жестоко.

«Этот мир уже закончился, – продолжил я с недюжинным упрямством, чувствуя спиной колючки инея. – И коль не отдать сию тайну мне, так она просто, нахер, сгинет, в конечном итоге никому не доставшись. Вам-то уж точно: сами, думаю, понимаете. Так что не жадничайте – поделитесь тем, что и без того не ваше, а отписано в завещании иному наследнику».

Талант вовремя охуеть, я считаю, это великое искусство. Слушая моё бесстыдное бормотанье, Менгеле терпеливо молчал, вероятно, вполне догоняя, что держит меня за горло своим «да» или «нет» и нонче вправе вершить такую непутёвую судьбу на свой вкус.

«Что же, ангел, – наконец, заговорил он. – Пусть будет так».

С этими словами он скрылся за дверью, однако я отчётливо ощутил, что шагнул он вовсе не в тёмный дверной проём, а в мир микроскопических флуктуаций хаоса, оказавшись даже и представить не могу, где, однако ж оперативно вернувшись с заветным артефактом.

Тонёхонький изящный флакончик, такой филигранной структуры, что, мнилось, он вот-вот раскрошится в руках, растает, как весенняя льдинка на солнцепёке. А вот то, что плескалось за его стенками… Жаль, к тому моменту двигаться я уже не мог, а то б вскочил и просто вырвал склянку из недостойных держать её рук, залпом осушив содержимое. Поэтому пришлось лишь судорожно давиться абстрактной, как и всё моё эфемерное бытие, слюной. Менгеле в свой черёд тихо читал невероятно красивое заклинанье, правда, большая часть его заключалась далеко не в комбинации грубых созвучий, но имело совершенно иную природу, тая зашифрованную в паузах меж словами тишину, будто какой секретный код причудливой Азбуки Морзе, известной лишь Посвящённым. Краем глаза я заприметил, как Абигор отшатнулся прочь, закрыв уши и болезненно скуксившись. Ему вот не нравилось, как небеса в его присутствии шепчут. А мне очень даже.

Закончив, Менгеле неспешно откупорил ёмкость, и коридор тотчас наполнился тихим хрустальным звоном. Реальность растушевалась завораживающим муаровым мерцаньем: мерещилось, вся картина мира вдруг поплыла и поехала, беззастенчиво обнаружив свою зыбкую природу. Гном с тревогой огляделся по сторонам: его в нашей смелой авантюре главным образом волновал вопрос сохранности собственной шкуры. Ну и почудить напоследок. А экзальтации и богоявленья не прельщали.

Эта кровь.. или что-то, что там осталось у мёртвого Архангела заместо неё, натурально переменяла всё вокруг. В общем, разглагольствовать о трансцендентном и непередаваемом – только зря язык напрягать. Обмолвлюсь лишь, что было оное поистине великолепно и стоило всех закатов и рассветов Брахмы вместе взятых. Ебануться, чё такое, если коротко и по существу.

Склонившись ко мне, однако же, упредительно не касаясь обжигающе-ледяной кожи, Йозеф, приложив тонкое горлышко к моим едва приоткрывшимся губам, наклонил хрустально-прозрачный сосуд, и…

Затрудняюсь описать тот поток благодати, что внезапно обрушился на меня, поражая своей избыточной щедростью. Эта вот.. кровь.. или.. субстанция.. отнюдь не была жидкостью, что я пил, нет, скорее, воздухом, которым я дышал, вбирая его нервными рывками, черпая заведомые излишки, захлёбываясь, но не останавливаясь. Вот будто только-только вынырнул с чёрной давящей глубины, где не продохнуть. И дорвался.

Всё, что эзотерики с деланной важностью зовут Просветленьем, кропая тысячи страниц мутных текстов, иероглифов и криптограмм, изъясняя неизъяснимое из века в век, с лихвой уместилось в одном кратком миге. Неделимом горчичном зёрнышке бытия. Нельзя сказать, чтоб это было яркое, как вспышка молнии, озаренье – не, не так. Ничто извне меня не сверкало, не озаряло и не слепило. Я просто и безо всякого насилия над собой осознал, что вся природа реальности соткана из этого самого света, бесплотного и впрямую не воспринимаемого глазом, будто ультрафиолет, играющий лишь на изломах солнечных лучей, рассеиваясь вольготно, разливаясь синевою небес. Он ниоткуда не взялся прям вот сейчас. Не воссиял и не возник. Он, этот-то самый пресловутый свет, всегда был здесь от, мать его, Сотворенья, а, может, и раньше. И Тьма – тоже его проявленье, как теневые фотоны, тёмная энергия космоса – чистый свет. Волна. Рябь, бегущая по беспредельному Океану, трепетно будоражащая гребни исполинских волн: не зря же указано и доказано, что свет имеет, помимо консолидирующей его корпускулярной, и переменчивую волновую природу в довесок. А где ещё обретаться волнам, как не в бескрайней водной стихии? Дух божий. И волны. Всё на местах.

Вот так и я сам стал волной. И мелкой рябью, и Океаном: широтой его простора, мраком его глубин, брызгами и солью. Бегущими отраженьями высоких и непостоянных в преображеньях своих облаков. Я.. вдруг отчётливо разглядел себя самого, того, кого, по иронии судеб, извечно конфронтируя с зеркалами, никогда раньше толком-то и не видал. И тут-то заодно я понял, чего Он, мой безбашенный Творец, меня лишил. Я мог бы быть этим светом. И никогда не рождаться. Какая безбрежная незапятнанная святость. Превыше кристальной прозрачности первозданной сущности и самого богобоязненного ангела. Какая лёгкость. А Он... Он отравил эту безгрешную безначальную и бесконечную чистоту чёртовым бытием тесных и ущербных форм! Зачем?!

..А ведь Девятый просто повторил то, что было в ведении Творца мира сего: Замысел. Тот самый Замысел, который Архангел истово желал обнаружить и постичь в развёртывании его по всем горизонтам.

..И ни один серафим огнекрылый, пред троном божия предстоящий, никогда б и в самом глубоком самоотреченье не достиг бы такого.. совершенства.

Первородный грех, говорите?! О, он случился не в Раю! Гораздо раньше! Когда тот, кто восседал на небе небес, пожелал творить формы из священной Пустоты, и осквернил её, заперши Свет под семью замками. Откуда ещё страдание в мире?! От этой вот вынужденной неволи. От уязвлённой чистоты.

Потрясённый невероятно такой вопиющей несправедливостью я горько всхлипнул, потом ещё раз и.. зарыдал, тотчас с ужасом представив, как сухие иголки льда вспарывают мои глаза изнутри. Однако ничего подобного не произошло: всё, что прежде было льдом, сделалось водой, не имея способности мне повредить. Слёзы, взявшись невесть откуда, текли по щекам, скатываясь из-под сползших на подбородок зеркальных очков.

«Боже, я тебя ненавижу!» – прошептал я, давясь рыданьями. Я наконец-то плакал. Впервые. Всерьёз. Даже её смерть не выжала из меня слёз, сколь не велико было горе, а теперь…

Я умолк, нервно карабкаясь по шершавой стене вверх, цепляясь сызнова отросшими во всей красе когтями за грубую штукатурку.

«..Ты, да Ты достоин не просто смерти! Ты.. достоин жить вечно, ибо нет наказанья страшней! Меняя миры и времена, без конца повторяя себя в тысячах лиц и не зная.. не зная.. ничего, кроме тяжкого бремени неискупимого никаким покаяньем самосозиданья. Ненавижу Тебя, Боже! Как же я Тебя ненавижу, и уж будь уверен, этой-то пресловутой Вечности Ты вместе со мною теперь хлебнёшь сполна!»

Я внезапно затих, прекратив свои сочные святотатственные разглагольствования, а потом, замерев на пару мгновений, вдруг тихонечко так захихикал, медленно добавляя громкости, и задорно захлопал в ладоши. Помимо всесокрушающей ненависти, пронизывающей и неизбывной, я отчётливо ощутил и кое-что ещё: в бутыльке, опорожнённом мною на свой страх и риск, не хватало ровно одного махонького глотка. И я уже знал наверняка, ни минуточки не сомневаясь, кто приложился к этому адскому пойлу и когда успел! Не устоял, да и как тут устоишь? Приобщился к «великому», так сказать. Но кровь ему не открылась. Я исподлобья поглядел на Менгеле, невозмутимого, как статуя, вынужденная всегда носить одно и то же выраженье лица.

В свой черёд моё нервозное возбужденье и радикальные смены настроений незамеченными не остались. Абигор, следя за мной своими по-волчьи светящимися глазами, задумчиво тряхнул кроваво-красной чёлкой, растёр щёку, приподнял одну бровь, потом другую и, в конце-то концов с убеждённостью опытного эскулапа поставил диагноз: «Ёжкин-матрёшкин, да он же вдрабадан! Вот уж-ки не думал, нет-нет, что увижу когда на своём веку ангела никакого – в хламину бухого, честное слово!»

Меня, впрочем, прицельные замечания рогатого не смущали: я продолжил беззаботно и нескладно, точно заправский пьяница, похохатывать, периодически переходя на сдавленные всхлипывания, сопенья и рыданья, которые затем сызнова сменялись невнятными смешками и неуместным гоготом.

Я понял. Я понял великое. Без одного глотка. Я понял.. Девятого. Он.. просто хотел освободить этот Свет, пойманный Волею Высшей в бесконечном цикле смены форм. Как это.. прекрасно. И как ужасно. Одновременно. Галатея должна была расплести мир. Развязать узелки тугого невода. И на том покончить. Она – обманщица. Она обещала каждому самую сладкую из иллюзий, но держать слова своего не собиралась. Кокон её новорождения должен был быть пуст. Куколка без бабочки.

«Простите, премного уважаемый Мастер, чем вы его таким опоили? – видно, окончательно изнемогши от любопытства, аккуратно поинтересовался рогатый у Йозефа. – По всему видится так, выдержка у настоечки знатная, да и крепость не шуточная».

Менгеле ничё не сказал, едва ли вообще собираясь отчитываться перед каким-то там…

«Если это всё, что было нужно тебе, – заговорил вдруг он, – тогда ты своё получил. Теперь иди».

«Ох, я-то получил.. – растянул я губы в хитрющей ухмылке, – да и вы, так думается, в стороне не остались. Причастились ведь кагорчиком-то, как пить дать. Но вам он истину не явил: обидно. Из окопа не всё видно».

Йозеф промолчал.

«И куда мне, собственно, прикажете идти? – невинно уточнил я, и тотчас заливисто расхохотался. – Может, и направленье подскажете? Только чур не туда, куда меня шлют все, кому не лень, в последнее время! Туда я, бляха, не хочу!»

Вдруг, словно очнувшись, я стал предельно серьёзным и произнёс уже совершенно иным голосом, жёстко и собранно: «Где закопали эту злосчастную тварину?»

Йозеф задумчиво опустил глаза и вновь поглядел на меня, отозвавшись прохладно: «Полагаю, у тебя нет права так о Нём говорить. Ровно никакого права, Азраил».

«Да вы чё, в натуре? – ехидно усмехнулся я. – Пожалуй, именно я, как пострадавшая сторона, и, причём, пострадавшая поболее всех прочих сторон этого ёбаного тессеракта, имею полное право, бля! Ну, раз и ножичек при вас, и бутылёк с кровушкой, так, надо полагать, не за многим дело стало. Ну, так где остальное?»

«Зачем тебе, ангел?» – сухо уточнил Йозеф, скрестив на груди руки.

«А надо, – хитро прищурился я, надвинув очки на нос. – Вы даже не представляете, что за наполеоновские у меня планы, нах!»

«Неужели? – с едва проступающей тенью чёрной иронии типа изумился Менгеле. – Быть может, посвятишь?»

«Не, сглазить боюсь, – хмыкнул я. – Так что давайте, рассказывайте. Навещу великого и ужасного, занесу к могильному обелиску цветочки и веночки (больше то кто сподобится?). А там.. сами всё увидите».

Глава 14. Динадешма или Суд над судами.

Здание Верховного суда столицы походило на громадный хищный цветок, сомкнувший семь своих чудовищных лепестков в виде прекрасного и немного жутковатого купола, выраставшего из толщи необработанного грубого камня, как бы нарочито тем живописуя высшую справедливость, способную преодолеть инертность твёрдой неотёсанной породы беспристрастным резцом закона. Паймон гордился эти своим детищем, считая его вторым по силе и выразительности произведением искусства после Звезды. Даже «Око», так же спроектированное им, главным Архитектором, будучи довольно-таки завораживающей конструкцией, визитной карточкой столицы, князь обожал куда меньше.

Динадешма (таковым было наименования Суда над судами, чтобы подчеркнуть его высшее предназначение – не столько в наказании сколь в восстановлении попранного равновесия) располагался аккурат справа от Звезды, в то время как казармы находились слева, символизируя баланс силы и справедливости. Это была идея Денницы, и Паймон, воодушевившись глубиной замысла владыки, воплотил сие в формах самым изумительным образом. Каждый лепесток Верховного Суда чуть отличался текстурой и свойством, знаменуя собой семь вотчин, окаймлявших сердце царь-града. Однако же камень, слагавший навершие сего величественного сооружения, был полупрозрачен, и багровый свет, проходя через слюдяные прожилки, ложился изломами на пол и на лица присутствовавших в зале, образуя фразы из обращения, с которым выступил Светозарный пред своими подданными аккурат перед тем, как Дит стал оной на скале.

Но Аграт чудеса архитектурного наследия не впечатляли: даже великая нетленная красота становится обыденной, коль глядеть на неё в упор чрез призму подённой рутины. А тем паче будучи окованной кандалами. Тут уж совсем другое занимает ум.

Сам процесс много времени не отнял. Когда собраны все доказательства, и заклятье на клочке мёртвой кожи явственно свидетельствует супротив своей создательницы… Больно-то и сказать нечего. Потому Аграт молчала. Она всегда была уверенна в том, что кровь её никогда её не подведёт, и капризная удача на поругание злому року не оставит. Потому сейчас демоница ощущала себя так, будто у неё из-под ног выбили почву, а летать, будучи Второрождённой, она не умела отродясь. Вот и приходилось падать, немея от ужаса, в отверзнутую пред нею бездну кошмарного воздаяния. Единственное, что хотелось сохранить в этом головокружительном низвержении, это достоинство. Посему Аграт молчала, пускай кожа её сделалась молочно-белой, как и некогда алые, аки адумы, губы. Руки и ноги демоницы онемели, будто выточены из камня. И всё происходящее казалось ей нереальным, невозможным. Но оно не тем не менее случилось с ней. Судьба сурово занесла над привыкшей к дорогим ожерельям шейкой убийственно острую секиру и в глазах её не было жалости.

..На вынесение приговора он не явился. Отец. Следовало полагать. Аграт не то, чтобы ждала, надеялась и верила, но всё-таки…

Пока разбирали дело, демоница, не слушая уже чужих голосов, думала только о том, как нелепо заканчивает она дни свои. И с какой-то странной болью представляла себе жизнь, которую могла бы прожить, ежели б её изначальный выбор был другим. Если б она не предала мужа.. осталась в Ракаве.. если б растила дочь… Это невоплощённое недоношенное счастье вдруг отчего-то сделалось страшней выносимого ей сейчас по всей строгости приговора. Вину она не отрицала, но мотивы оглашать отказалось. Да, Аграт сама выбрала путь, приведший её на плаху в конечном счёте. И что ей жемчуг, что и все самоцветы царь-града теперь? Как быстро обесцениваются вещи пред лицом неизбежной кончины, все блага отнимавшей и повергающей их во прах. Аграт хотела богатства, высокого положения в обществе, столичного блеска. Хотела быть замеченной. И она получила желаемое сполна, не постояв за ценой. Но вот теперь всё это ровно ничегошеньки не стоило и, осыпаясь золой, только что пачкало пальцы жирной чернью, обнаруживая пустоту выскобленных дочиста закромов её собственной души. Всё, ради чего она жертвовала самой собой, преступая чрез робкие конвульсии совести снова и снова. Теперь, когда покров был ободран, точно шкура со свежуемой острым забеловочным ножом туши, Аграт уже не знала, кто есть она сама? Она, королева столичных суккубов. Она, маленькая девочка, не любимая отцом, но отчаянно жаждавшая любви. Она, женщина, отрёкшаяся от семейных уз во имя сего лживого блеска. Кто же она, пред смертной тенью предстоящая сейчас?

Удивительно, Аграт ведь присутствовала на суде не впервые. Но чужая беда – всегда то, что происходит с кем-то другим, будто выспренная уличная пантомима, гротескная, а потому, мнится, подобное никогда не постигнет тебя. И ты не сделаешься участником этого слезливого спектакля.

Для каждого падшего – его долгая, несопоставимо с людскою, жизнь – наказание, но не благо. Люди веруют, что им кто-то поможет в горестях и лишениях их, осенит крылом, откликнется на молитву. Омоет от скверны. Вознесёт в кущи блаженные и помилует за все претерпеваемые ими мытарства. Здесь же было иначе. Только ты сам был себе опорой. Всяк понимал это. Даже кровные узы не давали гарантии, что за тебя вступятся. Так и оставался ты один на один со своим горем, не имея надежды, не уповая на протекцию.

А сколько будет теперича ядовитых пересудов и желчных насмешек… Кто с пьедестала пал, труп того, уже не способный оказать сопротивленья, вечно клюют трусливые стервятники. Да что с того ей?

Последним не менее громким громким процессом был суд над военачальником Абигором. Отчего-то именно сейчас Аграт показалась та история чем-то.. если не подвигом, то близко к тому. А ведь раньше.. она вместе со всеми насмехалась и порицала…

..Ради своего брата, пускай и брата на небеси, избравшего отступничество, Абигор рискнул всем. Ладно, уважением и положением, но головой! Ведь он не мог знать наперёд, что голову эту оставят ему на плечах. И поставил эту неуютную, но во многом понятную вечность на кон во имя спасения того, кто некогда отказался стать бок о бок с тобой, но стал супротив. Стражи отпали от лика божьего многим после низвержения трети ангелов Денницы. Если воинов Люцифера люди отвратили собственным вопиющим несовершенством, и посему они отказались принять их владычество и суд над собою («Разве не знаете вы, что мы будем судить ангелов?» – заносчиво вещал Павел-апостол в своём послании к Коринфянам), то Стражей, напротив, род Адамов зачаровал своим грандиозным потенциалом. Во имя людей и славы божия брат поднял меч на брата. И кто б простил такое? Но Абигор простил. Для Ада это было чем-то непостижимым, чем-то поистине ангельским, качеством, не затронутым перерождением Архасовым (так означалось то, что произошло с ангелами в Аду, ибо Архас был первым исполином, чья плоть послужила основой мира сего, тверди, как его ещё звали в Писаниях, оттого обитателей скорбной юдоли сей зачастую звали архасами). И потому оно так потрясло общественность.

А ещё не менее того поразила столичную знать мягкость приговора. Хотя.. тут можно было надвое судить: лишиться всего и даже образа собственного… из прославленного воина превратиться в уличного пройдоху и шута, которому всякое безродие, плюгавый хвостатый хасарим мог, исполнившись дерзости, в след плюнуть... Такой позор. Но всё-таки это означало жить! А не кормить Преисподнюю своим страданием, безропотно и безвольно вросши в плоть её.

Нет, Аграт такой милости не выгадать. Всё-таки подослать сарпу в саму Звезду.. нечего и думать о благоволении царицы. Тем паче покусившись на жизнь Оракула…

«..в колодец четвёртой шихвы».

Эти слова отрезвили демоницу, точно звонкая пощёчина по нежной щеке. Да, в подземельях не было приятных уровней, но колодцы… Сперва несчастного бросали в темноту, и там, на дне, он ломал себе кости. Регенерация сильно замедлялась на этих смрадных глубинах. Посему пленник оставался обездвиженным и беспомощным, испытывая боль, которую многократно усиливали драштумы, пожирая сознание до тех пора, пока не оставалось ничего, кроме невыносимой муки, ужаса и обречённости в чистом виде. Никто не мог в той пропасти уйти раньше, убить себя, перегрызть вены. Уровнем выше это ещё было возможно, но не на четвёртой шихве. И вообще про колодцы ходили слухи и пострашней, мол, что бесплотные на иных уровнях духи Ада обретали здесь вещественность в таком чудовищном виде, что и сам Повелитель Мух обзавидовался б этакому чревовыворачивательному уродству и безобразию. Но то слухи. Кто ж возвращался оттуда, чтоб рассказать? Только что голоса ломаным эхом, полные невыразимого терзанья, взлетали из этих клятых бездн, а после уж было не ясно: мытарь то претерпевает пытку или драштумы, взяв его голос, потешаются.

Скоро Аграт узнает сама. Скоро.

…

Лилит не сказать, чтоб приятны были все эти вынужденные ритуалы. Сам отец подсудимой, Асмодей, отказался присутствовать на вынесении приговора, а она вот, увы, обязана: пускай Аграт и не Первородная, однако в знатности рода ей не откажешь. Да и сила её почище многих Первородных низшего чину будет. Жаль, такую силу б да на служение отечеству, – про себя вздохнула царица, усаживаясь в отведённую ей в Динадешме ложу. – Но Аграт едва ли так уж радела за всеобщее благо, предпочитала плести интриги и плодить публичные дома. Что поделать? Одной зажиточной вертихвосткой меньше.

Лилит занимала не столько судьба своей высокопоставленной подданной, сколько предстоящий спуск в недра Ада, потому она слушала вполуха. Ведь единственный за всё время их пребывания здесь, кто нисходил и видел, что там на самом деле, а потом воротился живым.. то был сам Денница. И кому ещё оно по плечу? Так он и выбрал сие плато, обширно вздымавшееся над Пустошью, выяснив сперва тайну его мрачных недр.

Царица же не вполне верила, что даже и втроём с бывшей сенайей и принцем Оробасом, которому единственному владыка доверил тайну бездны оной, они сумеют преодолеть эту жадную глубь. Но кое-что начала понимать. Однако ей жаль было покидать государство своё, народ свой, но более трона желала она узреть государя. В то, что он жив, Лилит не преставала верить ни единого мига. И сейчас, ловя отблески его слов в багрянце света, падавшем сквозь купол, вспоминала царица, как вёл он их чрез Пустошь, прочь от клятого Града без венца. И то и дело прислушивался, уронив главу в золочёном шлеме на грудь, будто что говорила с ним сама плоть Адова, под ногами распластанная кровавыми ломтями. Мнилось, он один только ловил тончайшее звучание, иным недоступное. И вот достигли они сего предела, плато, восходящего из рыхлой плоти под самые небеса. И была у подножия тех скал расселина. Вот оттуда, казалось, загадочный звук и шёл. Тут уж и князья его услышали и содрогнулись, убоявшись. И сама Лилит различила этот утробный гул. Низкий, мерный. Пугающий. И Денница ушёл в эту тьму один, не дозволив даже и ей, своей царице, за собой следовать. И никто не мог счесть, сколько времени его не было. Только ропот начался в рядах, мол, могли бы остаться на прежнем месте, не тратить силу, столь долгий путь преодолевая.

Но владыка воротился. Он был задумчив. Но, главное, жив.

«Здесь будет стоять город мой».

И тогда скалы загрохотали, будто давая на то добро, расселина за спиною Светозарного отверствая, сомкнулась. Великие оползни сошли с гор, будто выстраивая ступени на вершину ведущие. Мнилось, и место и государь выбрали друг друга, придя к согласию. Там город и стался. Великий. Вечный. Дит. Сперва из тех камней сошедших и строили. Материала для зачина хватало. А там уж, как немного сладился быт, с Тунгиров стали брать камень, перевозя на авирах к царь-граду. И какое это изумление было наблюдать, как промеж суровой бесприютности, точно диковинный цвет из блестящего агата и прозрачного обсидиана раскрывает новорождённый град свои семь лепестков по числу вотчин, князьям отданных. А сердцевина его – Звезда.

Те времена были пускай и многотрудные, но счастливые. Ибо новая надежда, новые возможности вдохновляли многих. Все устали от прозябанья предыдущих тысячелетий в Городе Мёртвых. И теперь каждый желал воплотить себя как творца своей обретшей иную перспективу жизни. Да, стройка была долгой. Не останавливалась она и по сей день: пускай место на плато было давно исчерпано, князья то и дело перестраивали что-нибудь в своих владеньях. Дит, как подлинно живой организм, без конца обновлялся, менялся, дышал. Мысль о том, что придётся оставить его, взращенного, обихоженного была горька. Но царица оставалась непреклонна в решении своём.

..Оракул же всё то время, что снаряжались они, оставался молчалив несказанно. И за всеми приготовлениями наблюдал будто сквозь пальцы. И была в его немногословности какая-то смиренная покорность судьбе.

Глава 15. Из кошмаров рождаются сказки.

Сполна оценив мою вящую настырность, ставшую уже, так думалось, притчей во языцех в нашем тесном семейном кругу, Йозеф чуть слышно вздохнул, скупо, но уныло, будто ему пенсию задержали, ёпта. Или вовсе заморозили. Или вон проездной не выдали на покататься на пятиутровом тралике. Картошка подорожала? Место не уступили? Какая ещё у великовозрастного ангела земного может быть печаль? Армагеддон разве что.

Ну на самом-то деле всё было не так уж фатально, и пенсию многоуважаемому Мастеру не задерживали. Её ваще в принципе ангелам нашего виду выплачивают? – озадачился вдруг я вопросом безбедной старости.– Или чё? Или исключительно опосля выслуги на седьмом небе? Менгеле же с вой черёд, не будучи обездоленным и материально обиженным (много ли надо этой скользкой змеюке для жизни-то? Всё одно на работе сиживает, как сыч) всего только осознал, что так запросто я от него не отстану и из поля виденья по-хорошему не уберусь. Буду планомерно и настойчиво мозолить глаза вплоть до катаракты, нах. А потому Йозеф таки нехотя отозвался: «Цитадель, Азраил, это не то место, которое можно отметить на карте кружком или обозначить с помощью иных пускай и самых совершенных средств навигации».

Я с явным неудовольствием и нетерпеливой раздражительностью опёр о пояс недалече как постыдно дрожавшие руки. Типа чё, я совсем тупой, по-вашему? В пространных пояснениях, лишь зазря укорачивающих моё и без того стремительно сокращающееся времечко, не нуждаюсь, блять! Давайте по конкретике, хуле тут мудями трясти, вокруг да около грести? Йозеф безусловно заметил мою нонвариантно трактуемую жестикуляцию, снова еле уловимом вздохнув, однако ж, не утратив притом своей холодной выдержки.

«Боюсь, я не смогу рассказать тебе то, что ты хотел бы услышать. Цитадель – словно дрейфующий в океане мифический Делос, остров, не привязанный ни к пространственным, ни к временным координатам. То уходящий в пучину, то возникающий вновь. Ты, верно, в числе прочего осведомлён хотя бы в общих чертах о способе хранения данных на жёстком диске компьютера? И о функции процесса дефрагментации? Данная операция необходима, дабы собрать воедино совокупные кластеры информации, рассеянные по секторам хранения, и воссоздать единый документ, – Менгеле на секунду прикрыл глаза, сделав глубокий, но тихий вдох, будто бы утомившись от собственных подробных разъяснений нефиксируемости аномалии. – Пойми, – продолжил он всё так же ровно, – нельзя найти Цитадель. Невозможно явиться в Святая Святых по желанию своему, не запустив процесс... не сотворив твердыню заново. Это отнюдь не допотопная диковинка для праздно любопытствующих, доступная заезжим туристам. Ты не узришь её, сколь бы ни был ты одарён. Его кровь, конечно, дорогого стоила, однако же едва ли и она способна обеспечить тебе беспрепятственный проход туда, куда ты так стремишься попасть, не отдавая отчёта…»

«Ну хватит, ща засну уже, ёмана! – невежливо перебил я. – Ясно всё с вами, баста. Ничего-то вы дельного не знаете, чисто пространно попизд… Ай, блять!»

Эби с силой наступил мне на ногу. Хоть эти двое и не сказать, чтобы ладили, а субординацию демонюк всё ж соблюдал. На всякий случай. Мало ли. Скотская их кодла завсегда до двойных игр горазда.

Я зашипел, замахнувшись на эту рогатую паскуду. Но сдержался. Я вообще был ангельски терпелив. И по-монашески кроток.

Не отводя от меня тяжёлого серого взгляда, Менгеле тем временем откликнулся не в пример равнодушно: «В таком случае, мне больше нечем помочь тебе, Взломщик. Ищи, и, может статься, обрящешь. Впрочем, нет никаких гарантий. И самый громкий стук вовсе не залог гостеприимно отворённой вслед за тем двери и тёплого приёма за нею».

Охуеть, вдохновляющую речь ебанул. Прям на рабочий лад, нахер, настроил. Я саркастично закивал в ответ, а затем, хлопнув в ладоши, заявил: «Ну-с, тогда не будем задерживать друг друга пустого трёпа ради. Всего, как говорится. И не хворайте».

Небрежно отсалютовав, я развернулся к Йозефу спиной и вполне себе бодрым шагом направился к лифтам. Эби, по всем правилам сраного этикету распрощавшись, засеменил за мной. Менгеле проводил нас невозмутимым взглядом, свыше того напутственной репликой не удостоив. И захлопнул дверь. Никаких тебе лишних вопросов, порицаний-восклицаний, благословений-предупреждений, угроз-босиком-на-мороз, желания составить компанию, в конце-то концов, в поисках мифического острова сокровищ. Потрясающий человек. Каждый раз с него прихереваю.

«Так, а куда, а чего, а как…» – не успели дверцы лифта захлопнуться за нашими спинами, затараторил рогатый, решивший, видно, сыграть с предыдущим собеседником на контрасте.

«Не кипиши, разберёмся», – сухо бросил я, принявшись обрабатывать информацию, разбежавшуюся по моим венам сонмищами видений и разрозненных кодировок. Было над чем подумать. Много ж знала Его кровь. Только я не всё понимал. И рассматривал разные кластеры, как цветные стекляшки разбитого вдрызг калейдоскопа, сортируя событийность последовательно и параллельно, наблюдая за прошлым, ставшим вдруг не просто размытой фантазией, но вполне себе объёмной и самостоятельной реальностью с тысячей сюжетных извивов. Взять хотя бы вот этот…

…

Темнота бедной рыбацкой хижины мнилась практически непроницаемой, глухой и гулкой, как сумрак заколоченного гроба, зарытого в землю на добрую пару метров, чтоб уж наверняка ни один и самый захудалый солнечный лучик туда не дай-то боже, не просочился ненароком, нарушив таинство, древнее, как и сам мир. Однако этот гнетущий сумрак был отнюдь не настолько необитаемым, каким желал бы навскидку казаться. Напротив. Он был слишком уж тесен, перенаселён! Вот, к примеру, нефилим (я был не рад снова видеть его) настороженно и чутко ожидая чего-то, смотрел в крохотное оконце, затянутое непрозрачной, но едва просвечивающей полуобработанной кожей. Бледный, жуть: обескровленные упырьём покойники и те краше, да ещё его руки… Вряд ли вообще это стоило называть рукой человека: по разнящейся длине и сугубо физическим особенностям фаланг вышеупомянутых рук было в них нечто, скорей, от доисторических ящеров, нежели от теплокровных, да и внушительной длины когти только лишь дополняли картинку.

Пальцы… У Девятого, покуда не принял он образ людской, были такие же точно странные пальцы, – допёр вдруг я. – Нет, аннунаки с Нибиру тут ни причём. Это, думалось мне, наследие рептилии настолько доисторической, что аж дальше некуда. Поди того самого Уробороса. Древнего Змея, шкура которого мне понадобилась позарез. Почище золотого руна аргонавту. Всё это я понимал чуйкой на уровне левой пятки, но покамест не мог точно связать родословную воедино. Лишь пытался дотумкать, чё нашептала мне проглоченная впопыхах кровушка.

..Эти-то вот самые незаурядные «пальчики», которые я сейчас созерцал сложенными на груди их обладателем, в своё времечко вдоволь попугали суеверных рыбаков, хоть их «счастливый» владелец всячески старался скрыть свою благородную особенность, изобличавшую высокое происхождение. Честолюбив и горделив он не был, а потому не желал доставлять лишних неудобств своим вынужденным соседям. Здешние края и так никому не давали спуску и без богобоязненных треволнений. Ещё и руки тут светить.. посему полукровка их старательно прятал под грубой домотканой хламидой: ибо даже и покажись они на длину когтя, сразу вселяли во всех окружающих трепет и страх. Но куда более того внушали сей беспросветный мистический ужас глаза юного «бога», поселившегося меж смертных после того, как небеса его рухнули окончательно, ушли в пучину вод, и ничего, кроме праха и тверди земной в сущности-то и не осталось. При взгляде в эти-то глаза даже самые закалённые в борьбе с острозубой зимой старожилы, широкоплечие, коренастые и угрюмые, падали ниц без оглядки, хотя объект их религиозного поклоненья, по контрасту с ними самими, виделся слишком уж тонкокостным, казалось бы, соплёй перешибёшь, нисколечко не походя на окружающий его выносливый люд с обветренными красными лицами. Однако ж, тому вопреки, нефилим завораживал своей нездешней статью, неведомой силой и болезненной красотой, пониманью человека недоступной. А ещё был он полностью равнодушен и к самому жесточайшему холоду, легко прокусывающему толстые меховые тулупы, но не имеющему сил совладать с этой непозволительно тонкой кожей, белой, как зимняя стынь. Чудилось, нефилим соткан из этого самого холода, из нетающих льдов, потому ему не страшны ни бураны, ни вихри. Если б не чёрные, как полярная ночь, локоны, так, думалось, легко б мог слиться с занесённой трудолюбивыми вьюгами далью в её слепящем на солнце сиянии, смежив веки. А они у него были, отторгая от небесного и вверяя земному. Ибо ангелу положено зреть всё без исключения. Неусыпно. А забвенье – это выбор человека.

Оного светлоглазого к селянам однажды привела единственная дочка рыбака, Монен. Отца её уж как год тому на откуп за богатый улов забрала морская пучина, мать же, по весне скончалась при родах долгожданного наследника вместе с плодом чрева своего. Монен осталась одна. Впрочем, ходили слухи, и не беспочвенные, что эта очаровательная сиротка – отпрыск не только упокоившегося под песни ундин удачливого зажиточного рыболова и его трудолюбивой и кроткой жёнушки: у них не было детей прежде Монен, и они отчаянно молили богов о снисхождении. Говорят, боги, растрогавшись просьбами, им дочурку-то и послали, которую огромные белые птицы принесли на порог. Птиц этих никто не видел, но сказ о том ходил по ближним сёлам и весям: ибо приделать ноги сочной побасёнке – раз плюнуть. Север падок на легенды и сказки. Только это была правда.

Монен не походила на родителей ничуть. Но была любима и лелеема ими, аки родная. Практически такая же белая кожа, как у найденного ей на берегу раненого «бога», и потрясающе яркие, казалось, светящиеся внутренним светом бирюзовые глаза. За благосклонный взгляд таких глаз жизнь отдать – как нечего делать. Не было подобной красы во всех окрестных деревнях. Даже имя её в наречии местных означало Луну – такая же ясная, но нездешняя. Неприступная. Монен пророчили богатого жениха, но смерть родителей не дала сватовству состояться. А уж как снова сваты снарядились, так Монен уже вручила своё сердце другому, столь же чуждому сему простому и грубому бытию, как она сама.

Оскорблённый отказом жених таки явился поквитаться с обидчиком, вопреки уговорам не связываться с высшими силами, не гневить их. Только в мифическое происхождение чужака буйный сей молодец, косая сажень в плечах, не верил. И тотчас швырнул в вышедшего ему на встречу безоружным противника тяжёлый гарпун, но нефилим лишь тихо и покойно заслонился крылом. Тёмный металл, ударив в тонкое блестящее оперенье, пылью разлетелся по ветру сей же миг. И вид сего чуда так потряс несостоявшегося супружника, что лишил его всякого рассудка. Более Монен уж никто не сватал. И вообще обходили их чету стороной.

Необычное семейство поселилось на окраине крохотной деревушки, за склоном, откуда день за днём с завидной размеренностью и постоянством доносились лишь плески волн и долетал холодный просоленный до последней молекулы бриз. В деревне же судьбой венчаная пара появлялась не часто, и лишь по исключительной надобности: нефилим умел, не усердствуя особо, врачевать самые опасные раны и неизлечимые силами местных знахарей страшные недуги, а свыше того лёгким мановением пальцев усмирял свирепые волны и утихомиривал снежные бури. Короче, такой же, как я, системный Взломщик, хакер действительности с задокументированным опытом работы и богатым послужным списком.

Впрочем, невзирая на всю эту чудодейственную мощь, новообретённого «бога» редко, когда просили её продемонстрировать. А сам он уважительно в дела селян не вмешивался, да и не говорил на их языке толком, общаясь лишь посредством своей избранницы, если к тому принуждали обстоятельства: только она одна могла выносить его ментальную речь, что мигом вырубала всех прочих, точно обухом по голове, опосля вызывая просто жутчайшие головные боли. А вы думали, чё, с богами-то говорить, как с кумовьями за чарочкой?

Но возвращаясь к началу: а именно, к нефилиму, застывшему в каком-то полумедитативном трансе в одинокой лачуге, робко угнездившейся меж снегов. Едва тлела лучина, покачивалась подвешенная к потолку детская люлька. Только вот то, что мирно дремало в ней, назвать характерным для этих широт не поворачивался язык. Разве что у дитятка больше не было этих «неправильных» пальцев. Зато была душа. Одухотворённый род ангельский, осенённый свободною волей. У Девятого, чрез сына Его, втихушку получилось повторить то, что так неосмотрительно провернули Стражи, поплатившись за попранье Закона Божия сполна. И потомства своего лишившись, ибо согрешили супротив. Посему и народившихся от них отпрысков считали виновными априори. Суд небесный это вам не милость земная. Иногда мне, грешных делом казалось, пускай я и недолюбливал людишек, что в них Бога больше, чем в самом Боге. Тут мне скопом вспоминались апокрифы, где то Павел, то Богородица просили за грешные души, страшной муке преданные. Или тот же Енох, что плакал об осуждённых Стражах. Вот так и говорят в невежестве: «Бог простит». А прощают люди даже и то, что за что Всемогущий присудил вечное проклятие.

«Матерь новой эпохи, кладезь великой силы», – нарушив мирную дремоту жилища, пронеслось в тишине, разметав уют и покой в щепки безжалостным ураганом. Чужие пальцы коснулись края люльки: «Не удивительно, что в супруги ты выбрал именно её: дочь своего наставника».

Прежде того, не отводя взора от окна, за которым едва ли что можно было и при всём тщании разглядеть, нефилим медленно обернулся. Гостя он ждал, но не думал, что явится он так скоро. Всё-таки предчувствие недоброе не подвело.

Пришедший был немногим старше него самого и не по погоде завёрнут в тонкую птёртую оленью шкуру. Однако не только это выдавало его, но серая кожа и запах прелой земли: ведь он и сам из той земли был взят некогда. И возвращён по слову, но не по воле божьей.

Михаил немного изумился. Черты лица гостя были вполне узнаваемы, пускай и сглажены отмеченной в нём людской породой. Но ангельское таки брало верх.

У него получилось, у Настройщика. Вот сын его, род его. Воплощён. И явлен.

..Естественно, сказаны непрошенным гостем были не слова, оттого ничто не смутило покоя спящих. В ментальную речь он тоже мог, Михаила не хуже. Хрупкого вида женщина, трогательно свернувшаяся калачиком под грудой меховых платков, только лишь крепче прижала к себе маленькую дочку, когда та тревожно заворочалась.

«И ты любишь её? Как наставник твой возлюбил рождённую смертной богиню?» – прозвучало вслед за тем, изобличая не только и не столько вежливое любопытство и заботу о семейном благополучии, но целую уйму подспудных мотивов, куда менее романтичных.

«Люблю», – все так же невозмутимо откликнулся нефилим, пристально глядя на говорящего.

«До последнего вздоха?» – недобро прищурился волхв. Пускай был он молод лицем, а главой бел, как лунь.

«Зачем ты пришёл?» – вопросил Михаил.

«Твою ненаглядную сватали, да не просватали. Жених рассудка лишился, а матушка его – покоя. Прослышала она про меня от странствующей вёльвы. А уж страждущее сердце путь найдёт. Мне за кровь твою заплатили втридорога. Да заодно и взглянуть чай: такой ли ты, как о тебе сказывают, «пришедший из бедны морской бог»?»

«И что же, оправдал я твои ожидания?» – жёстко и холодно осведомился Михаил.

«Более того», – волхв оглянулся на Монен. И что-то во взгляде его скользнуло плотоядное, недоброе.

«Стало быть, кровь нашу выносить может она: долго искал я такую».

Михаил нахмурился, глаза его блеснули сапфировым холодом.

«Была у меня жёнка: ворожеи лесной, что меня воспитала, дщерь. Да не выдержала дара моего. Померла родами, а сына я поднял. Да только хочу живых наследников: чрез поднятых всего себя не явишь».

«От мёртвого разве живое родится?» – недоверчиво и сухо изрёк нефилим. И был в этом вопросе вполне конкретный посыл. Далеко в чащу лесную. В болото, в могилу. На хрен.

«Ты силён, не спорю, но они хрупки, – волхв поднял руку, обводя хижину острым когтём. – Всех ли оградить успеешь? Ты, ангеле, ведовства здешнего не знаешь, не разумеешь, а оно черно и опасно: это тебе не гарпун. Покуда разберёшься, как ответ держать, того и гляди лишишься али дочери, али сына».

«И чего же ты хочешь? Крови моей?» – устало вопросил Михаил.

«Да, думал я о том, идя сюда. Готовился. Но сейчас вижу, что нашёл самоцвет, что всего стада оленьего стоит, мне за твою жизнь отданного».

Михаил не вполне понимал, куда это его гость клонит, но смурнел всё больше и больше.

«Хотел бы супругу твою, да вижу, ты её не отдашь. Ничего. Я подожду. Сколько дочери твоей зим? Семь? Хорошо, её и возьму, а тебя и прочих твоих домочадцев не трону. Разойдёмся полюбовно. Вырастет она и станет мне женой».

Нефилим явно не находил, что ответить, так его захлестнуло.

Но волхв в свой черёд добавил столь же невозмутимо: «Не обижу ничем, не будет ей ни голода, ни нужды. Ты же сам понимаешь, какая это великая ценность?»

«Она – не намытый самородок, не изобильный улов, – мрачно ответил нефилим. – Она есть душа. И кровь моя».

«Так и подумай сам: найдёшь ли ты ей пару лучше, чем…»

«Драуг? Пускай и ангельской кровью поднятый?» – резковато отозвался нефилим.

Гость криво ухмыльнулся. Зубы у него были вострые.

«Ну, иной родни у тебя на свете белом не осталось», – надменно усмехнулся волхв.

А после из-под полы драной своей хламиды вынул сверкавший опасно и зло атхам. Тот самый. Михаил отшатнулся прочь, явно не ожидая видеть этого проклятого клинка.

«Коли ты так привязан к кровиночке, сделаю я тебе одолжение, – разглядывая в чёрном лезвие собственное лицо, изрёк волхв наконец. – Девять зим подожду – срок не долог – но не более. А после заберу её. Как ты дочь нарёк? Снёввит? Красиво имя, чистое и холодное. Мне нравится».

Лик спящей девочки отразился в блестящем лезвии. Волхв опустил клинок, произнеся чуть погодя: «Только сделай мне одолжение: немного крови своей дай – хочу вернуть тому бедолаге разум, а стадо оленье возвращать не хочу», – он равнодушно усмехнулся. Михаил вздохнул, без малого оглушённый всем произошедшим. Это встречей. Этой.. сделкой, на которую он не соглашался! Но и не согласиться не мог.

Нефилим протянул руку, волхв достал небольшую глиняную ёмкость. Поглядел на пальцы Михаила, и лицо его чуть исказилось от зависти: у него-то самого пальцы были почти обычными, только когти росли вместо ногтей. А в этой неправильной длани отразилось всё величие стоящего за ней небесного рода.

Медленно он рассёк кожу наискось – от большого пальца до мизинца – и собрал ровно девять капель. После того, как девятая упала на дно глиняного пузырька, нефилим сжал ладонь, отстранившись. По капле за год, что дочь проведёт с ним.

С тем и распрощались с постылым визитёром. Жене, Монен, Михаил ничего не сказывал. Молчал аки рыба. Все девять лет.

Снёввит, кровь небесная, выросла. Истинной зимний цветок, снежинка кружевная: так светла и безгрешна. И точно в день её шестнадцатилетия в дверь их лачуги постучал копытом белый олень. Сей стук заслышав, мигом девушка переменилась в лице, обняла младшего брата, простилась с матерью. Отец же её, нефилим, потрясённый, лишь взглянул на неё.

«В ту ночь я не спала и всё-то слышала, – потупившись, отозвалась дочь его, давно участью свою принявшая. – Это ничего. С простым человеком мне б жизни не было. А с ангелом, пускай и мёртвым.. стало быть, такова судьба моя. И ты не виноват».

Монен пронзительно поглядела н мужа, взгляд её был внимателен, но в нём не было осуждения.

Снёввит же распахнула дверцу, впуская хлад вьюги. Громадный белый олень покорно застыл, ожидая её. Только глаз у него не было. И вся глава его была сплошь выбеленной костью, порастая плотью и жёсткой седой шерстью только от шеи и далее. А на рогах ветвистых, аки мрачное украшение, были черепки надёваны звериные. И все-то они обернулись к девушке, как живые. В каждом жил лесной дух, закованный волей ведовской. Кого б не устрашило эдакое зрелище?

Чуть опомнившись, Снёввит заприметила, что что-то висит на шее у страшного зверя. Она сняла свёрток чуть дрожащей рукою и, не глядя, протянула его отцу. Тот принял его, уже и так зная, что там. Тот самый атхам, как откуп за невесту. Не слушая плача младшего брата, девушка ловко и отважно запрыгнула на спину чудищу, и олень поскакал сквозь пургу, унося её прочь от отчего дома. В кусачий холод. В объятия пахнущего сырой землицей мёртвого ангела, все девять зим терпеливо её дожидавшегося.

Вот откуда сказки-то берутся и как рождаются на свет, – подумал я, осмысляя увиденное. – Из чрева кошмаров. Только мне-то это зачем показали? Что Менгеле и всё потомки его – твари – это я и так знал. А нефилима жалеть и не собирался – пошёл он на хер. Нет, тут явно чё-то другое.

А Йозеф и выродок его молодцы: он ведь, считай, этим навязанным союзом силу сразу двух Богинь Навьих в своём роду собрал. Полина.. то есть Монен.. была дочерью Софии.. Сохве. Ему б ещё Марану сосватать так или иначе, и комбо. Вот такое могущество с ангельской кровушкой замешанное – это прям термоядерно. А до могущества Менгеле был жаден весьма.

..И ещё какая-то важная деталь, а я её упустил. Которая «..да в ней намёк, добрым молодцам урок». Атхам.. он был целый тогда. В какой же момент он раскололся? Такие вещи не теряют присущей им формы за так.

Эх, блять. Никак эту ебучую карту сокровищ расшифровать не получалось. Ну, может, ещё всплывёт в своё времечко подсказочка из сказочки? Всякое вон повсплывало уже, что и думать тошно.

Глава 16. Старый друг.

Покуда царица решала дела государственные и вершила судьбы подданных, а Оракул же, без малейшей веры в светлое будущее, сокрушённо помалкивал, на глаза никому не показываясь, одна лишь Далила, похоже, была озадачена трудностями насущного, прекрасно понимая в силу собственного опыта чисто физические, а не моральные трудности предстоящего спуска в недра Адовы. Много поклажи на горб не взвалишь, нужна маневренность, да и не дай Денница не взять нужное. Потому экипировку Лила выбирала придирчиво.

Всего того, что необходимо было для этой самоубийственной авантюры, в дворцовых кладовых Далила не обнаружила: уж едва ли оно когда требовалось при дворе. А потому, определившись с перечнем недостающего, демоница отправилась в известную торговую лавку. Искала она надежные крючья. А ведь каждый плешивый пустынник знает, что лучшие из них ковали в Мэхоаре, городе костей, где и укавы для летатов крепкие и продуманные производили, коих нигде боле не сыскать, хоть по всем мирам Столпа прогуляйся. Городом же костей Мэхоар прозвали потому, что большинство тамошних построек были выполнены именно из желтоватой плотной кости. Более того, корчмы и таверны, зачастую и жилища зажиточных граждан располагались в цельных остовах чудовищного размера. Ребра служили опорными столбами зданий, а уж нутро делили на отдельные комнаты. Да, когда-то в Аду обитали такие вот исполинские твари, что под стать постоялый двор разместить меж останков их. Первородные извели чудищ, сколь могли: увы, диковинных громадин было не приручить и на службу не поставить, только что истребить. И вот на месте большого гнездовья, а вкупе большого побоища и стал Мэхоар. Сперва это было пристанище для тех, кому жизнь в столице оказалась не по карману. Но после городок на отшибе расцвел аутентичными ремеслами: обработкой той самой кости, имевшейся там в избытке, и изготовлением сбруи. Оказалось, что при должной очистке из костяной муки можно выделить тинктуру, которая служила в дальнейшем для получения уникального по характеристикам сплава, лёгкого и прочного. Ведь и сами кости гигантов отвечали ровно тем же характеристикам, выдерживая просто колоссальные нагрузки. Единственное, что сама тинктура для такой вот алхимии нужна была свежая. Так что где был сырец, там и производство устраивали. Серповидные крючья специальной конструкции, разработанной тамошними умельцами для восхождения на горные кручи, и искала сейчас Далила у перекупщиков.

Знакомого торговца на прежнем месте, к её огорчению, не оказалось: вместо нужного снаряжения в старой лавчонке, переоборудованной на новый лад, теперича торговали ажурным кольчужным плетением, больше декоративными, нежели выполнявшим защитную функцию на практике. Бесполезная цацка. Только что блестит, а вот удар держать не будет – не тот пошиб. Уж в этом демоница, имея чин военный, разбиралась получше многих.

Опять под какое-то новомодное веянье переобулись, – разочарованно вздохнула Далила, оглядывая чуждый вычурный интерьер некогда знакомого местечка. Ну ничего не поделать: жизнь не месте не стояла. Неслась во весь опор. А уж былое – пыль из-под копыт. Давненько демоница не хаживала по проспектам и тесным улочкам стольного. А уж рынки да ярмарки только в Ракаве видала. А там размах-то совсем не тот.

И пока Лила задумчиво блуждала меж нескончаемых лавочек и торговых рядов, её окликнули. Она обернулась. Велик царь-град, да судьбы сплетает тесно: узлы да петли прядёт, и всё единым узором-орнаментом.

«Какая встреча, вот уж не ожидал: в последнее время Дит меня просто-таки балует: со старыми знакомцами сводит».

Позади стоял герцог Агарес, а в руках он держал, на удивление, тот самый раскладкой крюк, который Далила искала уже битый час. Говорить с Охотником, по правде так, ей не шибко и хотелось. Пускай когда-то они были не разлей вода. Всё детство, помнится, Лила провела, играя в зверинце герцога. А уж промысел по добыче зверья – это был подлинно праздник. Казарменная муштра, к которой её с младых ногтей приобщал отец в силу должности его, зачастую наскучивала: ибо юность падка до новых впечатлений.

Агарес был дружен и с Элигосом, и с.. Абигором в своё время. Она и сама его обожала. Но, увы, эти теплые отношения были попраны и порушены. Сперва из-за того, что герцог начал ухаживать за Лилой, когда она выросла и поступила на службу. Понять этого демоница никак не могла. Ведь с Охотником было связано именно что без счёту самых чистых и счастливых детских воспоминаний. В том числе и об отце. Подобная же перемена в его отношении к ней казалась ну просто кощунственной. Пускай Первородные демоны и не старели, и Агарес совсем не изменился за прошедшие годы, зато изменилась она. Выросла, да, из боевитой любопытной девчонки превратилась в именитую военачальницу, слову которой безропотно внимали полки, но помнила его, как друга, как кого-то почти родного. Помнила, как рассказы Охотника о диковинных зверях из других миров завораживали маленькое сердечко, наполняли воображение волшебными незабываемыми образами. Лиле тогда казалось, нет на свете твари, норова которой бы герцог не знал и к которой не мог бы найти подхода. И она по-детски восторженно восхищалась эдаким уменьем: обуздать и самую норовистую живность. Именно Агарес помог вырастить Заама, хотя в неволе это мало осуществимо. С ней Охотник не был холодным и надменным, как со своими подданными. И будто бы забывал о собственном высоком чине. С ней он был собой. Если отец, Элигос, был строг и выдержан, всячески пытаясь привить дочери любовь к дисциплине и военной науке, то Абирог и Агарес вносили долю здорового (а под частую и нет) авантюризма в её жизнь. А ведь именно это делает детство незабвенно прекрасным: поиск приключений и волнующие открытия. Мир в глазах ребёнка кажется бездонным, но познаваемым. Отверстым по всем сторонам вплоть до самых до небес. Пускай о небесах тут говорить было и не принято.

Но любовь.. та самая, что возжигает сердце огнём, жарким шквалом ударяя в рёбра, это что-то другое. Не тёплое и уютное детское воспоминание о вылазках в горы отнюдь. Не первый осёдланный летат. И не сырое мясо молодого лахаруга, которое кажется таким невероятно сладким, когда ты совсем юн. Сперва этого более, чем достаточно. Но после вкус утончается, ищет сложных ароматов, раскрывающихся в несколько слоёв. Любовь именно это и есть. Тот самый затейливый вкус, когда простое уже не насыщает. Вкус, едва ли понятный ребёнку, а даже и неприятный. Как арахниды – популярный деликатес при дворе, поставляемый с одного из рубежей. В детстве Лила терпеть их не могла. Гадость! Абигор всегда норовил подсунуть ей кусок, а потом хохотал до упаду. После такого, отплевавшись от пряной горечи вдоволь, обязательно было вызвать обидчика на поединок. А как иначе? Ишь шутник нашёлся. А уж скольким хитрым и действенным приёмчикам Абигор невзначай обучил её во время этих игровых стычек…

Да, любовь ребёнка проста, как самое безыскусное лакомство. Прозрачна. Незатейлива. И совсем по-иному она раскрывается, когда ты уже понимаешь, как этот мир зажат в тисках, ограничен. Жесток. Это сложный баланс горечи и сладости, едкости и прохлады. Страсти и смерти. Далила не хотела бы предавать свою детскую память: сакральное место, где отец был по-прежнему жив. Абигор – любимый дядя и балагур, без тёмных пятен на биографии. А Агарес – близкий друг с потрясающим пониманием и самой причудливой живности. Слишком много звеньев в этой драгоценной цепочке уже было разорвано. И Далиле не хотелось рисковать одним из последних уцелевших. Слишком хорошо она помнила, как все трое старших и она сама сидели возле костра на Кривом Уступе Тунгиров. Потрясающий, пускай и угрюмый вид простирался окрест. Молнии били в угрожающе изогнутые горные пики. Где-то вдали картаво и зычно голосили гарпии (их тогда было ещё много), будто силясь перекричать никогда не стихающую над горами грозу. И слабый, но жаркий огонь походного костра причудливо подсвечивал лица. Мерещилось, ангелы собрались здесь, меж клыкастых вершин на постой: столько открывалось в знакомых, казалось бы, чертах невидимой прежде красоты. Далила и представить не могла, что есть на свете лица прекраснее этих. И ежели это не ангелы, тогда истинно Горних ей и вовсе не вообразить. Лила хотела бы запечатлеть сии мгновения дивного покоя, это непостижимое чувство уюта навсегда. Но двое из тех почти что святых лиц уже исчезли навеки: одно ушло в плоть Адову, другое было изменено позорным проклятием. Только Охотник остался, каким и был. Посему так отчаянно хотелось сохранить о нём добрые воспоминания.

Один случайный поцелуй на приёме дал Лиле понять вполне, что это большая ошибка. Она ему отказала. Герцог, как и всякий Первородный, этого не любил. Проигрывать. Демонице думалось, то у них ещё с первой проигранной битвы больная мозоль. Незакрытый гештальт.

С тех пор их с Агаресом дружеские отношения сильно охладели. Отца не стало. А их с Абигором братец, Страж, небезызвестный смутьян и утопист, таки угодил в темницу. Абигор.. поступился клятвой отечеству и попытался вытащить этого негодяя из застенка. Того самого, в который Далиле предстояло спуститься. Пожалуй, у Абигора б даже получилось провернуть всё это бесстыдное преступление незаметно, но.. одному сложно было реализовать до того дерзкий план. И он попросил о помощи, пускай не любил этого. Он обратился к тому, кому доверял. Герцогу Агаресу. Но Охотнику клятва оказалась дороже, чем этому негодяю. Он обо всем доложил охране. Тем не менее, стараньями Абигора, Нехашэт по итогу сбежал, а вот он сам лишился образа – последнего отблеска небесного совершенства. Был суд. Ужасно постыдное зрелище. Сколько зевак, а уж антимоний и кривотолков... Вот тогда они с герцогом и виделись в последний раз. Иногда Далиле казалось, что Агарес поступил так с некогда близким другом даже не из любви к заветам Денницы, а из-за того её отказа. Хотя она сама б поступила так же точно. Она презирала Стражей. Всех до единого. Разве что Азазель, являвшийся ей во снах… Его образ внушал почтение, и до сих пор она не могла проклясть его, пускай теперь знала наверняка, кто он.

Удивительно, что Абигор сам отверг простую истину: что с того, что в Горнем пределе были сотворены они трое – Элигос, Абигор и Нехашэт – по тождеству, аки братья? Едины не кровью, но светом. Небеса боле не их дом, к чему лелеять старые привязанности? Пора уяснить: оставленного Рая им тут не обустроить. Зато следовало б облагородить Ад. И быть верным ему.

Этот вихрь мыслей и образов взвился в одно мгновение. И пару секунд в ответ на приветствие Охотника она молчала, отозвавшись почти нехотя: «Да, волей Денницы занесло. Кстати, это же крючья из Мэхоара? Не подскажешь, где достал? Старик торговец…»

Герцог с некоторым изумленьем глянул на крюк, ответив: «Да, старина Рохель решил, что караванщики излишне стали задирать цену, вот и вздумал сам в город костей наведаться, закупиться товаром впрок – от ведь родом-то оттуда. Заодно повидать отчий дом. Да так и не вернулся. Говорят, на обратном пути Пустошь взяла его».

Герцог чуть помолчал, едва ли всерьёз сочувствуя судьбе какого-то, пускай и давно знакомого лавочника. Всё-таки не его полёта птица. И спросил, едва приподняв бровь и бросив крюк в объёмную сумку на плече: «А зачем тебе такая амуниция? Ты что ж, тоже собираешься в горы? Уж не на добычу ли?»

«Не совсем», – сухо отозвалась Лила и замолчала.

«Раз так, позволишь проводить?» – Охотник учтиво склонил рогатую голову.

Демоница сдержанно кивнула. И они пошли вдоль прилавков, пестревших разнообразием товаров.

«А ты совсем не изменилась, – задумчиво обронил Агарес, исподволь глядя на Далилу. – И где теперь твой дом?»

«В Фарбирах», – не лукавя, кратко и прямо отозвалась демоница, не глядя на Охотника.

«Молодые горы? – сдержанно изумился герцог. – Не самое…»

«..густонаселённое местечко? – досказала Далила, саркастично усмехнувшись. – Зато спокойно. Ни суеты, ни толчеи. По Пустоши верхом – Ракав. А через два перевала – Мэхоар».

Охотник только покачал головой – такое-то житьё на выселках он очевидно не одобрял, но тактично помалкивал.

«А ты никак на промысел снаряжаешься?» – Лила глянула на сумку герцога. Он любил сам подбирать все необходимое доя собственных вылазок, не доверяя этого слугам. Один неверно выбранный трос, или крюк с дефектом – и ты, переломанный, лежишь на дне пропасти, а уж гарпии и летаты твоим бренным останкам пропасть не дадут: только что кости чреву Преисподней и достанутся. В лучшем случае.

«Недавно большой мор был в Гарванаме, хочу немного восполнить потери».

Гарванам – так звался зверинец Охотника, одна из небезызвестных достопримечательностей царь-града.

«О, сочувствую», – прохладно отозвалась Далила. Едва ли она сожалела о чужом зверье. Хотя…

«Ты себе нового ездового по нраву-то подыскала?» – вкрадчиво вопросил герцог.

Далила на секунду отвернулась, чуть уловимо сдвинув брови.

«Только не говори…» – продолжил Агарес нравоучительно.

«Да, Заам».

«Пресветлый Денница! Ну ты же понимаешь, чем это чревато? – закатил глаза Охотник. – Отпусти его наконец!»

Далила молчала. Лучше б она сама искала этот бесов крюк!

Видя, что зря он завёл о том разговор, Охотник заговорил спокойно, переведя тему: «Ты знаешь, я недалече как наконец-то нашёл пару для моего ездового. Вот уж пришлось по изнанкам полазать вдосталь! Чего только не видал!»

Демоница сделал вид, что ей оно не интересно. Хотя какое? Конечно же, интересно, пускай и не так, как в детстве.

«Аммат снесла два яйца, и намедни вывелись детёныши. Хочешь взглянуть?»

«Они же пожирают себе подобных, как и наши летаты?» – ровно заметила демоница, скользя цепким взглядом по прилавкам. Значит, помнит его россказни.

«Да, взрослые особи, ежели после порыва страсти их друг от друга не изолировать, непременно придут к выяснению отношений, кто у кого на обед. Ну и выведшуюся молодь заодно стоит скорее отделить: родители тоже охочи потомством-то поживиться».

Прекрасные зверушки. Семейные. Хотя, будучи Аду созданьями чуждыми, они были во многом тварями исключительными. Умны. Проворны. А какой у них нюх! Да и говаривал герцог, не чувствительны они к наущениям драштумов. Вот уж бы пригодилась такая живность.

«Продай мне одного», – Лила вдруг остановилась и поглядела на Охотника. Тот недоумённо повёл головой, не ожидая подобного.

«Не спрашивай, зачем. Цену назови только», – с ходу осадила демоница.

«Не продам», – чуть подумав, усмехнулся герцог.

Далила с досадой выдохнула.

«Подарю. Забирай обоих: покамест они угрозы друг для дружки не представляют. А мой старый боец конкурентов себе не потерпит: буянить будет, покуда чует их – тоже ведь молодые самцы».

«Слушай, это слишком…»

Агарес жестом прервал её.

«А вот и кованные изделия: выбирай».

Далила обернулась, принявшись с деланным тщанием изучать прилавок.

«Если спуск отвесный – вот лучший вариант – опробованный», – Охотник протянул широкий складной крюк, ловко выхватив его из уймы разнокалиберной амуниции. Далила оглядела зазубренную чуть желтоватую сталь. Расплатилась с торговцем.

«Ну, идём смотреть будущих питомцев, Ли», – хмыкнул Охотник. Скулы на лице демоницы едва уловимо дрогнули. Так её только в детстве и называли. Однако Далила сделала вид, что не обратила внимания.

«Расскажу тебе ещё про одну занятную тварь, которую недалече как в Иномирье повстречал», – досказал Агарес и зашагал к выходу с рынка.

Глава 17. Адоил и Архас.

«А над сводом, который над головами их, было подобие престола по виду как бы из камня сапфира; а над подобием престола было как бы подобие человека вверху на нем. И видел я как бы сияющий металл, как бы вид огня внутри вокруг него; от пояса его и выше и от пояса его и ниже я видел как бы некий огонь, и сияние было вокруг него».

(Иезекииль 1:26-27)

«...и Сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду».

(Откр: 4:3-3)

Я одёрнул толком не сидевший на мне прикидец, сбацанный, из чего бог послал (а уж послал он меня.. не впервой и вообще не всякого так посылают – я чисто по блату удостоился эдакого проездного, скажу, не таясь. За собственную исключительность: уж кто только не пытался меня исключить и откуда).

Ита-ак… – расправил я сбившийся ворот. – Сказочка – златой ларец, а на дне лежит пиздец. Мало того, повязаны все тугими узлами. Кровью от крови. Силой от силы. Какие-то паучьи козни, блять. Паук сдох, а дело его живёт. Запутанное, липкое, едва ли заметное, прям как тенёта, украдкой по чащобе да бурелому развешанные. Мордой вляпаешься, не глядя, что тьфу.

Да, Галатея. Йозеф отчаянно хотел эту шкатулочку Пандоры вскрыть, пошарить там по уголкам-закуткам, похозяйничать, а вот Андрас – сжечь всё к херам, даже и не распаковывая. Чтоб и другим не повадно было. Не преуспел по итогу ни тот, и ни этот в своих изысканьях. Хотя оба очень старались. И свалилось наследство горемычное на мою голову.

..у одного был обломок атхама. У другого – всё остальное. Зачем? В смысле, зачем Йозефу тот несчастный кусок, если у него почти целый ножик вон завалялся?

Нож.. чё-то понять не могу. Сложно, что ебануться можно. Вот и Архангел стоял с ножом в том моём бредовом видении. А потом сыночка-корзиночка самого Менгеле, первый потомок в его роду земном, отдал атхам Михаилу типа в обмен на его лапочку-дочку. На силу рода нефилима, если откровенно. Ибо за великий дар и великий откуп положен. Иначе не во благо. Йозеф за эдакую эзотерику шарил, не идиот же. Было кому отпрыска наставлять. Пускай и с Того света.

Атхам. Пролитая кровь смертного божества. Мёртвая кровь. И кровь живая – в потомстве его. Блять. Ключ. Ключ! Атхам – это ж ебаный ключ от того, что я ищу! – чуть ли не психанул я. – Сука! Менгеле даже не заикнулся! Кровь Архангела мне отдал, значит, коль я за ней припёрся, как деловой, а про доступ ко гробу – типа ни слухом, ни духом, наплёл херни всякой, а по существу ни гу-гу, ну не сволочь ли?! А я не допёр просто вот так с лёту! Да и накрыло не слабо.

Хранитель (мир его праху, нахуй) в свой черёд тоже всучил нефилиму подсказку – ту самую чешую с рунами. Эге. Типа вот, получите. Где галочка – роспись. Интересно, зачем? Бляха, чё-то навалили неизвестных, понимаешь, как навоза на грядки! Не продохнуть! А я чё должен?.. Копаться в этой вот куче?

«Так, слышь, Гном, – я мотнул головой, – ща мы обратно: мы тут ещё не всё, как выяснилось».

Лифт тем временем расхлябился. В парадной, прежде того довольно-таки прилично освещённой, отчего-то было до подозрительного темно. Однако ж я поздновато заприметил перебои с электричеством, тыркая злосчастную кнопку нужного этажа костяшкой пальца, но чёртова жестяная коробка никуда не ехать не собиралась. Как бы всё.

«Чё, пробки выбило? – недовольно огласил я, – Хуйня ваше ЖКХ! Обслуживание общего имущества ни в пизду!»

После чего размашисто вышагнул из лифта в кромешный мрак, по-прежнему продолжая с энтузиазмом копошиться в своём новоиспечённом пониманье ситуации. Эби юркнул вслед за мной, что-то невнятно пискнув по дороге, однако ж я не расслышал, чё он там хотел, недоумённо застыв посреди сумрака, упруго вздымающегося исполинским гребнем, на зависть всем Айвазовским.

Коротыш оперативно ухватил меня за рукав и живо потянул обратно, в еле лучащийся чуть заметным сиянием проём, словно видел в этой тьме чё-то такое…

Блять. Такое. Это не он видел такое. Это «такое» видело нас. Прям очень хорошо видело. Ажно со всех сторон.

Тьмы тем цепких зорких и пронзительных очей отверзлись окрест, и мириады огненных крыл распахнулись по сторонам. Это была не темнота, просто.. так ярко, что мы на какой-то миг ослепли к едрени праматери.

..следующим по ушам ударил гул, что нас просто чуть не снесло, нахрен, не смело и не смяло. Ёкарный дрын через коромысло! Я прям охуел. Будто грохот мечей о щиты. И звон несчётного числа колоколен вкупе.

Вы думаете чё, ангельское пение, это как в гареме сладкоголосые алмеи рулады выводят? А хрен там! Это мощь. Беспощадная. Это звук, который способен целые царства повергнуть в пыль, а души, и самые крепкие в вере своей, обратить в немой трепет и ужас.

«Это чё, это.. серафимы?..» – морщась, еле выговорил я.

Но рогатый мне не ответил, потому видно, что пытался не сдохнуть, хотя был близок к последней черте, как никогда.

Пола не было. Потолка тоже. Однако эффекта «как говно в проруби» я чё-то не замечал, несколько смущаясь отсутствием каких-либо понятных реакций привычного мне вестибулярного аппарата.

Пространство казалось плотным и хрустальным, но в то же время текучим, как вода. Или, скорее, мёд. Оно как бы держало само по себе давлением света или.. я, короче, не догонял. Хоть и бежал за пониманием вприпрыжку.

Дышалось с трудом, ибо аромат вкруг был разлит такой.. не то, чтобы неприятный, но вот как будто тебя жабрами в бадью с эфирным маслом обмакнули. Аж дыхалку клинило от такого избытка во всём.

От звука той самой Серафимской песни, он шелеста огненных крыл и дыхания жара, от всего того, что простёрлось вокруг, мне сделалось дурно. Ну хорошо идти далеко не надо, чтоб Богу душу отдать, – подумал я не без доли сарказма, – мы уже, так сказать, почти пришли.

Чё-то я вдруг попомнил праведного Еноха, который это всё коим-то Макаром выдержал. Оно казалось нереальным, чтоб какой-то там человечишка, пускай и праведник до мозга костей и корней зубов, да ещё и взятый на небеси во плоти… тут даже я не вывозил вообще-то! А я ведь это, тренировался! Имел сноровку! И в принципе завидной выносливостью отличался! Вот в людях потенциал, конечно. Завидный, сука! И всё им за просто так! Или за плоть хворую и дух, в истине утверждённый, такие преференции дают?

Да чё я о себе да о себе? Вон и серафимы от славы Престола крылами закрывались. Так и выходило, что на Господа-то никто напрямик взирать не смел. Только по касательной. Слишком много раскалённого света, как бы укутанного искристой синей дымкой, пронизанной переливчатым блеском матового сардиса. А-а.. вот откуда про сапфировый престол. Ну и это.. про самоцветы.

И тут меня ещё разок настигло: это чё я такого сделал, что меня аж вон куда выдернули за шиворот?! Я ж ничё…

А.. ну ангела грохнул. Было дело, отпираться не стану: я ж не ссыкло, чтоб отпираться. Блять, да ладно: их тут вон сколько, чё, жалко, что ли? Одну штуку в одни руки, хе-хе. Одним больше – одним меньше. Я ж просто типа.. освободил свет. Такое даже смертью не назвать в порядочном смысле. Ибо бессмертны оные божьи вестники.

Меня тотчас будто окутало и опутало перламутром. И огнём. И звоном. И крылья. Лопатки так вывернуло, что я чуть не взвыл в унисон со всем этим хором поющим. Чего? Откуда? Опять?! Крылья. Я аж даже не понял. Много. Оп! И все мои… Если б стоял, так бы и сел. Тяжко бремя.

И что ещё, кроме крыльев Архангела, могло вознесть меня на такую сраную высоту?!

Раз. Первая парочка. И свет вкруг меня чуть поблек, мерцая жидким приятным золотом и больше не выжигая глаз.

Два. Звук пения сонмов сил небесных больше не контузил до ломоты в челюстях. Но стал приятен уху, как мерное журчание чистых горных вод, с высей низвергающихся в этот пламенный зной.

Три. Удушливый аромат сделался упоительным, пьянящим, тонким. Меня как бы переключило, перещёлкнуло на новую частоту приёмника. Я наконец-то смог разглядеть всю эту толпу крылатых не как сплошной комок жара и охапку зыркалок, а как отдельных существ.

Я как бы был уже довольно прилично так охеревши, но решил, что могу в принципе и ещё дальше поохеревать. И, виделось мне, они тоже. Ебаный! Я вдруг понял, что меня тут не ждали.

Кровь. Та, что дала мне крылья. Она и привела меня сюда. Возможно, чтоб от лица покойного ныне Девятого отвесить Престолу последний поклон. Или.. явить Днями Ветхому его нового Архангела. Ну почти. Я ж ещё это.. не совсем состоялся в профессии. А ведь природа пустоты не терпит: кто-то должен был занять свято место. Не, ну я не вариант. Хотя.. а кто вариант? Нема.

И тут я увидел, что свет, от Престола льющий щедрым потоком, распадается на тончайшие нити.

«Ох, ты, ё…» – пробубнил я на выдохе.

И вообще всё пространство вокруг состояло будто бы из световых пучков, отражавших малейшее воздействие, стремительно вспыхивающих, стоило пошевелиться… Словно я оказался вплетён в обширную нейронную сеть, перемежающиеся синапсы, проводящие и самые слабые сигналы и распространяющие их с невероятной скоростью, вызывая эффект прямо-таки северного сияния.

«Нам здесь быть не положено», – чудом расчухавшись, прошипел за моей спиной Эби, прервав мои натурфилософские размышления о природе зрелищного феномена.

«А мы тогда хоба!» – задорно встряхнулся я. И вдруг почувствовал себя пауком, ползущим по громадной Паутине. Только хромоногим чуток. Пары лапок мне для вёрткости не доставало. Последней пары. И пары крыл.

А-а.. было ж в Писаниях. Что серафимы и херувимы как бы летали и как бы одновременно с тем стояли. Ну учитывая свойства паутины… Ну вот да, так оно и выходило. Это вам не это.

Зато я уразумел, что копировала Галатея своей причудливой архитектоникой.

Немного неуклюже вихляя меж колышущихся струн, я сделал пару шагов.. гребков.. хрен знает.. движений туда, к трону. Мне хотелось знать, а что там, за сияющим муаром? На что никто глядеть не смеет? Что жжёт глаза, аки расплавленный халколиван? Ну вот это вот всё.

Сверкающий сапфир, краплёный ясписом и опоясанный радугой, тоже был соткан из света. И громадные, исполненные очей колёса, типа галгалимы, окружали сей свет, словно бы слагая изножье алтарного светильника. Но не зрили суть, будучи Огню опорой, но не источником. Никому Господь себя не раскрывал в полной мере.

Гном, неумолкающий в прежние времена, теперечи молчал, точно ему язык вынули, порядком, думалось, ошалев от творящегося и опасливо шухарясь от испепеляющего света за моей спиной. Хотя он-то, наверняка, и половины общего колорита не видел – зрение-то чай не ангельское, хоть и острое.

И тут у меня вдруг ужасно сдавило башку: реальность лихо ушла в пике и с молодецким посвистом развернулась под другим углом. Увы, я в ней остался прежним старым собой, потрёпанным, заёбанным, измочаленным. Это как бы мешало нам с глобальной нейросетью обрести общий язык, выработать единый понятный нам обоим в равной мере медиатор, унитарную частоту электрических импульсов.

Мне показалось, тонкое перекрестье нитей подо мной теряет упругость, провисает. Судорожно, инстинктивно я попытался ухватиться за блекнущие лучики тонкой пряжи, но тщетно. А так хотелось бы умыкнуть хоть кусочек искристого сего волшебства напоследок: больно красивое. Больно. И красивое. Аж руки режет.

Нитки, лопнувшие с оглушительным звоном, точно струны, превратились в бисерины-кванты и ослепительно прыснули по сторонам торопливыми вспышками. Напоследок мне показалось, я вижу что-то, с напряжённой бдительностью наблюдающее за моими неуклюжими действиями. Будто семь ламп, от огня Престола зажжённых, кои прежде затмевало сияние Трона, вдруг вспыхнули по сторонам звёздами. Они сами тоже были источниками этого же самого света – ткачами тонких нитей реальности. Оных звенящих струн.

Реализация мира, ну тот самый пресловутый акт творения – отнюдь не единичное действие, и даже не семидневный срок, в общем-то. Это постоянный непрекращающийся процесс, тяжёлый и муторный. Бесконечно текущий поток электричества, без которого резво пляшущая картинка на экране бытия мигом померкнет. Чтоб поддерживать мир в динамике, не дав тому пойти ко дну, его нужно питать и обслуживать, заботиться о техническом обеспечении. Дол Небесный – отнюдь не прибежище праздности, тем паче в высшей ипостаси своей: пред очами Создателя, под его строгим взором не забалуешь. А уж в машинном отделении корабля за зря шляющимся зевакам делать нечего: соваться без соответствующего пропуска на режимную территорию – проблем наживать. И пиздюлин собирать.

В общем… Всё это размышление на деле так было мгновенным, а отнюдь не долгостройной логической цепочкой, развёртывающей следующее звено при наличии предыдущего. Я подумал всё и сразу. Мы в общем падали. И в целом тоже. Теперь уж привычная вестибулярка мне не врала, а лучше б, падла, не выёживалась, так как падение было вовсе не линейным, мотало знатно. До колик.

Я зачем-то подумал, что только что лицезрел Свет, невесть как помысливший тень, и на сём фундаментальном противопоставлении соткавший всё явленное без исключенья.

Вот они. Адоил и Архас. Небеса и Тверди.

Ну едва ли токмо Божественный Принцип подразумевал порождение созданий, типа Галатеи и.. меня, однако ж парадокс был любой системе жизненно необходим – без него никуда. Совершенство без изъяну жить не будет. Девятый же по природе своей не имел силы божьего творения. Никто не имел её, кроме Господа. Ну в зачаточном виде ей располагал ещё и человек, ибо Образ и Подобие вобрал. Но не Архангел. Потому Девятый просто повторил некоторые доступные ему паттерны высшего устроения. Ангелов. Людей. Замысла. Его Паутина.. это как репродукция оригинальной картины величайшего живописца. А Девятый в свой черёд – искуснейший фальсификатор. Только последний цвет подобрать осталось и завершить полотно – вот уж тогда не отличить будет и самому изощрённому знатоку одно от другого. От чего-то от самой этой крамольной мысли делалось страшно. Ведь по итогу обе картины тогда обесценивались. А уж утративший лоск и цену шедевр только что и на свалку…

Глава 18. Бастарды.

Цалим из-за угла передвижной торговой палатки полным зависти и ненависти взглядом проводил удаляющуюся парочку, вполне себе невинно беседовавшую. Конечно! Куда ему, простому вояке да сопроводителю караванов, до герцога, который в самой престижной вотчине Дита, да недалече от Звезды, замок имеет?! И чин высокий. И при дворе известен. Цалим-то родословной не вышел – бастард. И заслуг пред троном выдающихся не снискал, пускай и рисковал жизнью во имя царства сего. Да разве ж он такой один? С небес ему не сойти, в отличие от Первородных, ведавших мир Горний. А посему никогда не сравниться с ними.

Он уже некоторое время следил за этими двумя издали – Агаресом и Далилой. Вроде обычная беседа старых знакомцев, никаких двусмысленных жестов, но… Всё одно, ревность нутро разъедала жадно. Охотник.. да как герцога только не называли! Коллекционер, Стрелок… Много у его чернейшества было прозвищ в народе. В общем, завидная партия, да ни одна из столичных вертихвосток его покамест так и не прибрала-не пристроила ни к коготку, ни к каблучку. Скучно Охотнику становилось и с самой изысканной красой под ручку. Любому поди ж за такой долгий век и светские беседы осточертеют, и любовный щебет.

А Далила.. она ж другая совсем, выгоды за чужой счёт не ищет. Умная. Но не болтунья. При её-то должности языком трепать зазря не будешь, как эти вон разнаряженные напомаженные трещётки. И совет дать может дельный всегда. Но только коль попросишь. Лезть с добродетелью нахрапом не станет. Самодостаточная. Не для тех, кто ищет себе карманную игрушку для ухода и попечительства. Корми-одевай, ласкай-обнимай. Не такая она. Не для всякого. С белой ручки не стряхнёшь, да за пояс не заткнёшь, – так матушка в последние года сказывать любила о своевольных и строптивых, да запала присказка её. (Уж где она её только выхватила? Охоча была книги читать – у маркиза Набериуса имелась большая библиотека. Видно, там и вычитала). Или же вот ещё, из местных поговорок – слушать да кивать, да за Искорку плясать, как в народе сказывали, сенайя не станет. Не подомнёшь. Сильная. И сила в ней особенная, которая не тяготит, напротив, как-то даже и спокойно подчиниться ей. Цалим помнил, как служил под её начальством. Как молча внимали сенайе полки. Удивительная. Второй такой не сыщешь, хоть ноги по колено стопчи, обходя миры Столпа. Да Цалим искать и не думал! Обожал исподволь. Давно. Сердце влюблённого преданно. И слепо. Потому-то так невыносимо было видеть её сейчас с другим. Тем, кто во всём его самого лучше.

Ладно, чего теперь? Вот дело сделают.. получат оплату причитающуюся, а там… и разговоры разговаривать будут. Тот единственный поцелуй украдкой, на вершине града, на открытой площадке «Ока» до сих пор зажигал кровь, разгоняя по телу будоражащее тепло. Не оттолкнула ведь? Не оттолкнула. Значит, есть, на что надеяться. И ради чего стараться да головушкой буйной рисковать.

Из оцепенения Цалима вывел младший братишка, легонько дёрнув за рукав и протягивая трос: «Смотри, этот же ничего вроде? И зачарован недурно, и…»

Цалим с некоторой досадой глянул на младшенького, развеявшего сладостный морок фантазий, и небрежно бросил протянутый ему моток обратно на прилавок.

«Глифы слабоваты – не сдюжат. Мы ж не на зверьё охотится идём, не на хазазийтов в Этажах. Вот едучую слизь выдержать такая бечёвочка да, смогла б. А тут.. тут другое надобно», – мрачно высказал он, снова вперившись в спину уходящим двоим. Они как раз свернули в проулок и из виду пропали. Никак в сторону владений герцога направились?

Цалим зло сжал край литой столешни, сняв с металла когтями тонкую стружку.

«Так, а на кого идти собираетесь?» – робко вопросил хозяин лавочки.

«А не твоё пёсье дело!» – резко отозвался демон. Музар, который только хотел было рот раскрыть, тотчас умолк.

Да, в семье их трое было. Трое. Близнецы и младший братец. Старшие братья старались о нём лишний раз без нужды не поминать. Не удался он. Не получился. Матушка их при дворе Первородного была в обслуге, вот бастардов и нажила. Первые-то – они с братом – господину вполне угодили рожденьем своим. И выучил, и воспитал. А потом.. потом родился Музар. И вся жизнь пошла под откос. Ибо родился он хвостатым. Это.. это прям как срамное пятно на весь род. Матушка как увидала отпрыска, долго молчала, как окаменела. Потом с ней припадок случился, плакала, кричала, мол, подменыш, не мой это сын! Не могло от господина нашего народиться такого недоразуменья! В общем.. и третьего круга не прошло, отравилась она. Не выдержала позора. И где только прах небесный раздобыла?

Да и сам маркиз Набериус опосля к их семейству охладел: коль такие уродцы выходят, стало быть, вся наследственность поломана чрез матерь их негодную. В общем.. Хашех и Цалим тогда уже были на службу пристроены, в царские полки, брата младшего забрали, чтоб беду на него не накликать. Так и растили сами, точно сироту призрели. Только ходил слушок, что это всё несчастье фаворитка маркиза устроила: сама-то она не могла никак родить ему потомства. А тут какая-то прачка-батрачка – роду без году. И в раз двоих красавцев подарила. У Первородных-то дети нарождались не часто. Капризна была кровь бывших Горних. Требовательна. Вот из мести любовница Набериуса и проклятьем матерь их бедную и «одарила», когда та носила младшого. Да хитрым проклятьем, что и следа опосля не нашли. Мало кто мог эдакую ворожбу сплести. Братья сперва хотели вывести поганку на чистую воду: сразу б ей вызолоченные рожки поломали б! Но служба времени не давала расследованием заняться плотно, да и зацепок никаких. Пришлось злодеянье оставить неотмщённым.

..Вот и сейчас Музар немного хромал, так как хвост у него под одеждой был не шибко удачно примотан к ноге. Но лучше пускай думают, что хромой, нежели что хвостатый, – про себя рассудил Цалим.

Зато рога хороши, как у них у всех. Загляденье. Такие точно, каковыми сам маркиз располагал. Ну хоть в чём-то сложилось. Хвост клятый.. хвост потом отсечь можно будет, как постарше станет, и заговорить, а то опасное дело – сложно восстановиться после, так и хромым остаться можно насовсем или чего похуже.

Примерно в таком ключе Цалим размышлял, всякий раз глядя на брата.

А вот Хашех дома остался: снимали они небольшую каморку в вотчине Амаймона, в том же пределе, что и маркиз, их отец, особняк держал свой.

Привычка осталась. Привязанность. С детства знакомые улицы да лавки с минералами и зельями, куда ни сверни. Памятные места. Ох, любили они бурлящие в витринах реторты рассматривать и «живые смеси»: удивительно же, как вещество производило существо. Но к алхимии душа у них не лежала. Так, детское любопытство.

Сейчас же Хашех, согнувшись низко над верстаком, настраивал прибор, который ему Саргалит вручил. Заковыристая разработка, впервые такую видел. Не исключено, что краденая. Асмодей любил чужого ума плоды себе на службу поставить. Могло статься, что инженеры Ракава над эдакой штуковиной знатно попотели (говорят, был у них на службе завидный умелец подобного толка), а шпионы князя таки выкупили чертежи. Всё продаётся в мире сём. Уж тем паче за души.

Асмодеев подручный в общих словах пояснил, как чудо-детектор работает. На всплески энергии реагирует, коль грамотно настроить. На разломы пространственные. Вот так штука. Не попортить бы – а то голову снимут, а хуже того – вычтут из оплаты. Цены-то немалой эта маленькая коробочка – ясно и так. Камешки редчайшие по сторонам вплавлены в каркас.

Но пуще того стоило перышко – точнее, тот самый прах небес. Пыль, в которую было истёрто ангельское перо, архасову перерожденью не подвергнутое, чистое. Редкая штука по нонешним временам. Само по себе перо такое было опасно: из-за звучания, да и в руки не взять – до кости ожжёт. Вот и мельчили в порошок, да с заклятием на запретном наречье сказанном, что и поминать всуе не следовало. Так перо безобиднее делалось, но часть свойства тем не менее сохраняло: сильным ядом для всех тутошних обращалось, если вдохнуть или выпить.

Всё-то кругами судьба петляет. И снова с этим бесовым порошком свела, что мать погубил, – разглядывая искристую пыль в махоньком пузырьке, подумал Хашех. Его-то, порошок этот, Саргалит повелел достать для должной калибровки прибора – сам не дал, следы путал. Но смекнул, что уж жители Амаймоновой вотчины поди знают, где выкупить и самый редкий компонент. Если уж не во владениях князя Юга, то где ж ещё разжиться? Слепой-то князь – алхимик, лучше нет. И все, кому оное ремесло не чуждо было, все-то к нему потянулись умельцы. Князь своих подданных зельеваров и трансмутаторов строго не карал, коль попадались они на недозволенном, пускай в остальном Дите некоторые вещества, что тут ход имели, были строго запрещены. Искусству дышать надо, а если его под колпак взять – быстро оно захиреет. То же и с алхимическими опытами, и тому сродни. Хитромудрое ремесло-то. Амаймон это понимал. Потому, ежели и ограничивал да наказывал своих алхимиков, то щадяще, не лютовал. И завсегда приглядывал подающие надежды таланты, дабы найти им достойное примененье. Умён был князь. И хитёр.

..Да, непростая предстояла охота. Ещё и в хрустальный мир наведаться придётся. Правда, посоветовали им там не задерживаться. Прибор сонастроить, найти искомое, и обратно. Но не сразу в Дит, ни в коем случае! Мало ли. Шуму в царь-граде понаделать – чего не хватало. На Рубежи сперва. Подальше от стольного. Там-то хоть земля разверзнись – никому и дела не будет. А уж удостоверившись в безопасности.. передать добычу с рук на руки.

Добычу. Это ж надо же. Ангела! – Хашех, аккуратно зачерпнув тонким шпателем жемчужно мерцающий порошок, всыпал его через воронку в небольшое отверстие в приборе, задержав притом дыхание. Участи матушкиной он себе не хотел.

Ангел! Что в Хрустальном мире он может делать, с какой такой стати?! Давно уж времена богоявлений пророкам и святым прошли. И зачем понадобился он здесь? Что, мало бывших Горних тут обретается разве? И не наказуемо ли оно свыше, подобное похищение? Хотя.. что они будут искать именно ангела, то выдавал лишь небесный прах. А так.. Саргалит его ангелом ни разу и не назвал. Только «тварью» и «созданием». Но под какую ещё «тварь» так калибруют поисковый детектор?! Ввязался же Цалим, бедовая его голова рогатая! Да куда теперь?! Взад пятки – и те самые рога обломают. Вперёд, только вперёд и осталось. Рогом напролом, пока цел. Ох, и задание! Да ни за какие барыши б Хашех за него не взялся, будь его воля! Оставалось мысленно костерить брата, да готовиться. Если не к худшему, так ко всему.

Младший ещё их разговор подслушал. И напросился. Не взяли бы, конечно. Но вот что он умел, так это с порталами обращаться. Казалось бы, невелика наука, но это если не нужна тонкая настройка – плюс минус верста – любой дурак поди смог бы. А вот точечно… Мальчишка он вообще не плохой был, сообразительный дюже, хоть и дефектный. А с таким пороком его никуда на приличную службу б не взяли – уж хоть семи пядей во лбу, а не нать. Ну а отдавать родную кровь на должности, на кои только что бесов самых паршивых нанимают – это уж слишком. А он полезным быть хотел. Сам собой расчёту непростому по кристаллической решётке портальной выучился, покуда в трёх стенах сидел, а они службу несли. Ну чай в сторонке постоит, портал подготовит – и уже ему приятно. И большого вреда не будет. Хотелось бы верить.

Цалим в свой черёд переворошил уже добрую половину рыночной амуниции, да всё не годилось, чтобы удержать того, кого следовало. Всё по местным тварям да горным кручам мастерилось. А им что-то особенное требовалось. Жаль, сразу не спросил этого Асмодеева прихвостня, чем и как… да наверняка он и сам не знал. Одно дело – найти, другое – захомутать.

«Так может это.. ну у Столпа нашли реликту, помнишь? Ух и прочная кожа!» – аккуратно вдруг высказал своё соображение Музар, следя, как брат сердито разматывает очередной трос – надёжен, да гибкости маловато.

Слова младшенького заставили Цалима на миг задуматься. Действительно. Да, давнишняя находка, и почти что единственная: а так не везло им средь чёрных копателей. Иные эвон какие ценные вещицы выискивали, состояние наживали. А они.. какой-то шматок несчастный за всё время. Реликта – так древность звали всякую. Думали сбыть, да не знали, кому и за сколько. Диковинный материал: такой животины, с чьего бока он снят, знать-не знали. А уж каким оценщикам не показывали – те только руками разводили. Мол, неведома зверушка. Мало ли хтони на Рубежах шастает неизученной, не задокументированной? Таки много за выкуп не предлагали. А за грош продавать эдакое было совестно. Свернули, да как трофей оставили. Ведь и прочен лоскут – что не удалось его на части разделить, и ворожба не брала его.

Цалим посмотрел на брата сверху вниз. Соображает, хоть и хвостатый. Но и бечёвку всё-таки демон взял, из арахнидовой пряжи спрядённую, дорогущую, страсть. Им, однако, выдали на текущие расходы искорок. А уж души.. по завершении дела.

Теперь надо было Хашеха проведать, как там у него с настройкой дело продвигается справиться. А ежели готово всё, то и в путь. Нельзя свернуть…

Глава 19. Царица змей.

О приговоре, вынесенном его дочери в Динадешме, князю Севера уже доложили. Он в свой черёд угрюмо расхаживал по просторной зале, иногда поглядывая в вереницу узких длинных окон, где по окоёму маячили Дальние Горы.

Да будь же ты проклят трижды, юродивый! – мысленно бросал Асмодей оскорбленья в адрес Оракула. Жаль, мысли его смурые не могли обернуться копьями, и уж наверняка упокоить живучего подлеца, скормить его Аду без остатка, до последнего пёрышка! Ходило ведь поверье, что этот блаженный крыла сохранил ангельские, хоть и не полностью. С Провидца бы сталось: безумец, как есть. В трезвом уме, видно, прорицать едва ли возможно. Пускай многим из них, Первородных, чьи имена люди зачастую с ошибками вписывали в свои гримуары, и присваивалась такая способность, однако то была обычная прозорливость и умение просчитать ситуацию наперёд. А вот подлинно видеть, как ветвится и куда сворачивает тропка грядущего, могли немногие. Сие есть тайна – и раскрытие Замысла бытия, прежде овеществления его, зреть было умением меж них недозволенным.

Роскошный плащ из звенящего оперения гарпий тем временем был сброшен, как и начищенный до злого блеска доспех. Без своего выходного облаченья, роскошного и тяжеловесного, Асмодей выглядел куда стройнее. Латы делали из него жуткого и грозного воина – князь был от роду высок и широкоплеч, что только подчёркивало грузное его облаченье. А вот без надёванного поверху железа, в образе Асмодея проступало всякому Первородному свойственное изящество. Ибо каждый без исключения ангел был не только силою и мудростью, но красотой божьей. Архасово проклятье сожрало её не всю, эту вот более ненужную красоту. Даже в нём, Падшем из Падших, пускай и поблекший, святый образ теплился. Нарочито себя князь не уродовал: сия полоумная аскеза, что некоторые принимали добровольно, отказываясь от образа своего, вон как тот же Оробас, или Вельзевул, мнилась ему просто нелепым кривляньем. Ношением богомерзкой шутовской личины едва ли чего добьёшься на этом бесовском карнавале – уж отпущения грехов точно. Иначе что? Высказать Небесам, что и без них живём-поживаем, втоптав в грязь постылый образ? Небесам плевать – они сюда и не заглядывают. В конце концов, кто в Аду не носит маски? Даже не пряча лица, всяк играет роль.

..Девчонка, стало быть, потеряна. Жаль, много пользы с неё было. Сглупила, – досадливо взвешивал князь убытки. Он редко, когда оценивал жизни иначе, токмо с позиции прибыль или недостачу она ему приносит. Хотя Аграт.. всё-таки родная кровь. Из всех его потомков она, пожалуй, преуспела поболе прочих, хотя и не желал Асмодей того признавать даже и пред собой самим. Девчонка. А какова!

Однако вины за собой князь не чувствовал. Она могла и отказать. Да, чревато было отказывать ему в просьбах: недолго и благоволенья лишиться. Однако ж выбор был. Он есть у всякого. И Аграт его сделала.

Как и её мать, в своё время. Махалат. Из-за упрямства своего так и не увидела она Дита, а могла бы. Видимо, в необоримом упорстве,в слепой попытке что-то там доказать дочь в неё уродилась. Пускай в породу пошла отцовскую.

Махалат ведь была царицей нагов. Потому в Дите их почти не было и по сей день, хотя Ракав кишмя кишел этими ползучими гадами. Считая себя в Аду первой из первых, Махалат сразу невзлюбила Лилит, ещё во Граде мёртвых, почуяв в ней силу, что её собственного могущества превыше. Какая же царица потерпит соперницу? Пускай Лилит тогда была царицею только лишь номинально, в потенциале. Она ждала Светозарного, и была аки лань земная, кротка и смиренна. Но такой-то пламень за кротостью не утаишь. Всё одно, что пытаться от пожара заслониться платочком шёлковым. Ах, Лилит…

А ещё.. ревность. Лилит была Махалат поперёк горда не только, как будущая правительница Преисподней, но и как сердечное увлечение самого князя Севера. А ведь Царица змей любила его, ангела, павшего так низко, что связал свою кровь с её кровью.

Наги тоже были архасами, причём издревле. Этот мир – их исконный, пускай и расселились они в последствии широко, уже и позабыв зачастую, откуда племя их, ползающее на чреве, вышло. Но Горние, с высот низвергнутые, потеснили их на законных землях, утвердив своё владычество. Махалат же, видя силу пришлецов, хотела удержать власть, сколь это возможно, удержать в руках своих Ад. И потому выделила меж пришлых того, кто более прочих на трон способен взойти и желает сего трона. Вельзевул был лишь временным правителем, по воле обстоятельств, тем паче эксцентриком, чья политика многим претила. А вот Асмодей.. был хитрее, умом изворотливее. И уж куда обаятельнее. Сперва это был тактический ход: смешать кровь с тем, кто тебя превосходит. Родить потомка во имя будущего престола от их двух великих родов. Однако, всё увы, пошло не по задумке, а вкось.

Этот Горний, что крыл лишился и ныне ползал в грязи, как её племя, был надменен, точно слава небесная и по сей день озаряла его. Эта заносчивость, пренебрежительность к роду её злила Махалат необычайно. «Черви». Как смел он их так называть, их, нагов?! Но и было в нём что-то… Царица змей имела сыновей от лучших воинов своих, но на трон их империи могла взойти только лишь змеиная дева. И первую дочерь свою Махалат родила от Асмодея. Однако Аграт не от их рода оказалась и вовсе. Кровь Горнего пересилила змеиную суть. Но какая дивная красота! Пускай змеиная царица в дочери души не чаяла, отдала её отцу: негоже ей, на ногах ступающей, жить меж них, раз уж так случилось. Да и владыкой преисподней Асмодей не стал. Махалат предлагала князю с нею и её воинством выступить против своих же. Не в новинку же им было поднимать клинок на брата своего? Но пойти против Люцифера, даже и заручившись поддержкой Царицы змей, он не решился. Пускай война и была.

Посему Асмодей никогда не рассказывал дочери, кто мать её, упоминая лишь, что она якобы из Адамова рода. В общем, отчасти в том была правда: наги высшей касты могли менять форму и проникать в Хрустальный мир. И Асмодея Махалат соблазнила именно в человеческом облике, изображая праведную жену одного из богом помазанных избранных. Однако князь, сам будучи лжецом заправским, быстро раскусил её обман. Сперва он был в гневе: как ей, это ползучей гадине, удалось обмануть его, его?! А потом.. гнев унялся, его сменила страсть. И князю более того понравилось быть с нею, какая она есть.

И всё же Лилит.. тенью стояла меж ними. Ибо была недостижима и неприступна. Сиятельна, аки огонь самого солнца. Асмодей же не любил оставлять за собой не взятых бастионов.

Сперва откровенных стычек меж их народами – Падшими и нагами – не было – приглядывались друг к другу, но потом пришлось им повоевать. Не потому, что Ад мал и тесен. А потому, как скуп на дары. Пришлые победили. Махалат с племенем своим ушла на самые окраины первого мира, оставив демонам Пустошь и Горы, ради которых и билась, да это гнилое болото Стигийское, которое было как целое море огромно. И более князя не видела. Враги. И любовники. Ничем хорошим оно не заканчивается.

Много потомков племени их ушло в Хрустальный мир тогда, не жаля землю одну делить с демонами. После они возвращались, чрез много поколений, когда Адама сыны потеснили их и в Хрустальном мире. Но уже не помнили, что возвращаются домой. И были как гости. Однако столицы избегали – что-то да сохранилось в их преданиях, видно. В самой крови. А уж о самой Царице змей давно никто не слыхал. Пускай высшая каста их была почти что бессмертна, наравне с Падшими.

..А он помнил её. И сейчас повод задуматься о былом представился снова. Первая и единственная, кто смогла обмануть его. И как же сладок был тот обман.

Однако лиричные думы отбросив, князь воротился к мыслям суровой насущности. Перво-наперво, к чему следует подготовиться, коли грядут смутные времена – это война. Шпионы его, было дело, донесли, что губернатор Ракава якобы некоторое необычайное оружие раздобыть себе пытается, и что именно оно привело к обрушению чуть ли не трети Каменного Града. Да, Асмодей давно за Ракавом приглядывал, подсылая своих разведчиков. Были у него мысли, что, как взойдёт он на трон Дита (коль уж Денница их покинул), так этот своевольный форпост подчинит полностью, соделает личной плантацией кхантов – из панцырьков которых недурственная военная амуниция выходила, не хуже металла, но легче. Хотя холодность отлитого из особого вида электрума доспеха была князю всё ж таки милее.

..И тут это обрушение, грандиозно. Но можно было б списать эдакое несчастье на «дыхание Ада». Плоть Архаса жила. И дышала. Князь даже и позлорадствовал, видя чужую беду. А после прибыла весть об оружии. Это всё переменило и перевернуло. Негоже, чтобы Марбас чем-то подобным разжился. Суверенность чужая таки резала Асмодею глаз. Удивительно, до чего спокойно к этому наглому городишке относился сам Денница. А ведь мог приструнить вмиг, поставить на службу стольному, как сырьевой придаток, да и только, но дозволял вместо того губернатору тамошнему править на свой лад и с Дитом торговать на обоюдовыгодных условиях. Вот уж порой решения Светозарного изумляли. Сам бы Асмодей ни в жизнь так не поступил. Война тешила его сердце, наполняла азартом. Каждый раз в каждом бою и в каждой победе он будто бы отыгрывал вспять часть той самой битвы, которая всех их швырнула в эту багровую пыль, точно они – сор, небесам негодный.

..А теперь вот выяснилось, что вышеназванное оружие – живое существо! Как это возможно?! Сперва Асмодей отнёсся к известию скептически, потребовал свою службу разведки перепроверить. А после того, как сие подтвердилось, пришёл в замешательство. Существо из.. Хрустального мира. Естественно, князь загорелся желанием добыть того, кто способен города из камня рушить в миг. Но как таковую тварь обуздать? Над тем пришлось поломать голову немало. А потом донесли, что тварь-то эта, оказывается, ангельской природы. Ну уж сие немного прояснило ситуацию, как с находкою быть. Судя потому, что этот экспонат в Хрустальном мире ошивался и произвёл немало суматохи, у Семигорья его не ждали. Очень хорошо. Ничейный ангел. Что-то новенькое. Афорим? По описанью непохож, пускай лично князь эту диковинку и не видел. И с сокрушительной силой в придачу. Управимся. Уймём. Договоримся, в конце концов.

Асмодей глянул на копьё, возлежавшее на вызолоченных крепежах на дальней стене его покоев, в специальной нише, среди уймы других, искусно выполненных, но не столь дорогих сердцу. Ангельское копьё. Оставшееся верным господину, даже и когда древко его переломилось пополам. Но Асмодей срастил надлом, много сил на то потратил. Ворожбы и крови. Скольких ангелов, в бою раненных, оно добило. И скольких князь самолично поднял на то копьё.

..Саргалит недалече донёс, что двоих из городской стражи, что некогда в обходе в вотчине Амаймона были, за той занятной тварью послал. Крепкие, доложился, молодцы. Маркиза Набериуса бастарды. Теперь осталось понаблюдать, как именно эта ангельская тварь их убьёт, и сделать выводы. Выводы в таком деле всегда важны, а по-первости даже и важнее результатов, чтобы продумать тактику. Всё одно как разведку послать наперёд, да силу врага оценить. Гуптачар с натасканными бесами своими за дельцами-удальцами приглядит, соберёт резюме по итогу, с какой стороны подступиться лучше. Вот уж в чём-чём, а в шпионаже их порода помойная преуспела. Не потому, что шибко умны, а потому что незаметны. И не жаль их, коль, в случае чего, почти всей подосланной на задание братией полягут. Главное, чтоб сведенья передать успели. Ничего их шкуры плешивые не стоят, аки грязь под ногами – топчи и всё даром. Князь брезгливо поморщился. Ежели бы не заманчивая дешевизна, он бы, как Двуединый, держать эту криворогую, колченогую да хвостатую кодлу не стал бы. Но выигрыш да барыш перевешивали неприязнь.

А сейчас на кону стояло нечто, что Золотому Тельцу вровень. Сила. Кто ей располагает, тот и править будет. Асмодей до сих пор был несколько разозлён тем, как Лилит провела Собор Семи. И кому по итогу вверила оставшуюся бесхозной вотчину Повелителя Мух. Бельфегора Асмодей не любил: по прибыльности дела был он ему конкурентом. Князь Севера давно бы поднял цены на адумы для котлов и растопку. Вот тогда б Счетовод у него поплясал! Что вся его хвалёная технология без сырья? Только эдакие вопросы строго контролировал трон: не взбрыкнёшь – сочтут за попытку переворота. Первостепенной важности дело – сохранять в Дите тепло.

А тут вон как развернуться можно было б, на освободившемся-то наделе. Пускай это и смердящая Стигийская оконечность. Прибыль не пахнет. Даже и гнилой болотиной. Ну, а что и Амаймону доля досталась, так оно даже неплохо. Вот с ним договориться стоило б: Слепой князь умён и выгоду не упустит. Пускай бывает излишне резок, и смеет сказать ему, Асмодею, то, что другие б оставили про себя. И всё-таки недурно. Надо деловое предложение хорошенечко обдумать.

..Асмодей, привычно размашисто чеканя шаг, подошёл к изукрашенной каменьями стене, едва коснувшись заповедного копья в нише. От его касания тонкая расписная сталь чуть слышно запела. И странная тоска блеснула в тёмно-синих глазах князя от царапнувшей по сердцу мелодии. Не будет у них больше Рая: Двуречья, Семигорья, Великого древа… Но будет возня и грызня. Шум и смятение, как тому велено быть на архасовой тверди.

Махалат, помнится, просила: «Подари мне своё копьё!», будучи зачарованная неслыханной красой смертоносного оружия. Женщины! Сами не ведают, о чём вопиют. Пускай наги природно были отличными копейщиками и умело с эдаким видом оружия управлялись, это другой случай. Даже и сама Царица змей коснуться б до него не смогла. Только князя копьё слушалось, только от его прикосновений трепетало, аки струна, и звучало, как прежде. Но очень тихо. И с каждым веком, проведённым на дне мироздания, эта святая песнь становилась всё тише и тише. Скоро она умолкнет, и тьма сомкнётся над его головой. Когда песнь небесного копья оборвётся, значит, настал Судный день. И сегодня Асмодей уже еле различал сей изумительный звук. Казалось, копьё почти неслышно плакало. И от этого больно щемило в груди.

Князь обернулся спиной, поглядел на сброшенный доспех. У него ещё много дел. Например, выяснить, что опять удумала царица Лилит, эта огненная фурия?

Как раз в этот момент в дверь покоев деликатно постучали.

Глава 20. Отражение в холодном озере Вечности.

Пока я падал откуда-то оттуда куда-то сюда, меня посетило множество самых разных мыслей философского толка. И это окромя основной «да, блять, охуеть теперь, чё за нахер?!» Хотя это тоже весьма философское, на мой взгляд, речение. И смыслов вмещает от те на те. Жутких и экзистенциальных. Ну а вообще, когда ты летишь самопроизвольно, не прилагая усилий, уйма времени есть на подумать о Горнем и дольнем, вот правда что. Прям дохера. Вот я и думал. Усиленно и усердно.

..Раз уж я видел Престол (ну как видел? Так, в общих чертах чё-то зацепил), значит, он чей-то. Но вот того самого Первозмея, шкуру которого мы с Гномом взялись упоённо искать, чё-то как-то не узрел. Вообще оно выходило довольно странно. Вроде как человек же по образу и подобию сбацан, почему тогда Змей в роли Господа? А с другой стороны, остальные формы тогда откудова взялись, вон ангелы те же, серафимы.. чё, с потолка Всевышний хряпнул такое или сел на макет случайно, да так и оставил с отпечатком седалища? Не, херня. Вот «Серафим», да, «сараф». Сараф это чё? Это огненный змей! То есть ну вот. Опять ползучая тема. Змей в Эдеме тоже дофига подозрителен. Ну как так запросто пробраться на строго охраняемую территорию? Заходи, кто хошь, тащи чего унесёшь? Это ж всех сторожей вздёрнуть сразу на пресловутом древе мировом за такой проёб исторического масштабу! Но, однако ж, никого не вздёрнули. А вопиющий прецедент быстренько на ярого противника человечества свалили, потому как а кто б ещё эдак извернулся? Либо несогласный с программой генштаба ренегат, либо.. сам Господь. Последнее б вызвало кривотолки. Зато вон как хорошо эта выходка вписалась в образ Люцифера – и сих пор его то драконом, то змеем обзовут. Надо сказать, Денница, сколь мне было известно, причастности своей к оному происшествию не отрицал – не дурак же – оно ему репутационно выгодно. Мол, могу, умею. Изворотливость ума, однакось. А до правды в этом змеином клубке не докопаешься.

..История с хвостом, бляха. Ну и Девятый – змея та ещё подколодная. Ну не просто же от балды такие параллели? Значит, образ, ну библейский, который как лекало для закройки, это что-то другое. А за подобие я вообще не ебу. Кто, как Бог? Ну никто, хуле.

А вообще, что мешает Богу, который внепространственен и вне времени пребывает, иметь не один образ и не одно подобие? Что если весь мир – его образ и его же подобие и есть? Ну как минимум, его отражение в холодном озере Вечности? Только отражение вышло ну как бы не плоским, а многоуровневым, голографичным. Ангелы – красота и смирение божье. Люди – великий потенциал и возможность творения. Звёзды – рождение света из зыбкого мрака материи, грандиозная трансформация. Ну и так далее. Что если всё есть образ? Ну даже и человек вот – это же не только глаз или ухо. Это ещё брови, ногти там, родимые пятна на жопе. В общем, комплексно. Люди Бога упростили до Ветхого Днями, потому как иначе им было просто не вместить всё это изобилие его проявлений. И не понять. Как муравью не понять солнце – муравей воспринимает лишь доступные ему частности: тело, свет, и то в ограниченном диапазоне. Как и человек. Миллионы кельвинов солнечной короны ни тому, ни другому не восприять, как и ядерный синтез металлов в бушующем огненном чреве... Но человек может хотя бы помыслить.

Змей.. а что? Вполне может быть. Не зря у многих народов со Змея начинается мир и им же заканчивается. Возможно, такова финальная и начальная формы Всесущего. Не кошерно? Да ему похер, наверняка! Он есть Альфа и Омега. Он есть.

Удивляло меня то, что во всей этой метафизике ебейшего замеса нашлось место вполне реальным, а не сплошь умозрительным артефактам. Как та самая чешуя, которую россыпью по миру разметало. Хотя.. если Бог, он везде, то и в трёхмерном этом вот всём тоже должна была как-то да проявиться, хотя бы осколками, отблесками, чешуйками эта непостижимая метаморфоза. В каком-то там виде, опосля рождения нового мира из чрева старого. Ну и типа преемственность. Из старой кожи вылезло обновлённое существо. Потому поди умозрительный концепт и сделался физическим материалом. Чешуёй. Или же скорлупой что ли, из которой вылупилась Вселенная. Оборванными нитками пряжи на коконе бабочки. Бабочка с гусеницей не могут быть одновременно. Или могут? Но какое-то напоминание о сакральном превращении должно же остаться? Чё б нет? Противоречий своим выводам я покамест не видел. Да и других выводов и прилагаемых к ним доводов у меня на руках не имелось.

Далее.. крылья. Что невольно выросли из меня у меня. Их на сей момент было обнаружено шесть. И мне явно не хватало парочки, хотя казалось бы? А не дохуя ли и этого по мою душеньку? Но вот как-то не было равновесия в этой конструкции, чувства завершённости. Крылья. Я не сомневался, их мне нахлобучила Галатея. Только сперва, когда у ней не было образца, она лепила мне их, как придётся, и я еле вывез тогдашние её экзерсисы. Теперь я бахнул крови Архангела. И у Паутины сразу появились необходимые, так сказать, проектировочные чертежи. Только одного ключа, как и одной пары крыл, не хватало ни ей, ни мне. А ещё с кровью я как бы получил доступ к некоторым запароленным архивам. Так, сказать, очерки о житие Создателя моего. И не только.

Удивительно похожие линии судеб вырисовывались. Аки повторяющийся узор плетения. Меня оно прямо напрягало. У всех у нас, ангелов Девятого, судьбы оказались во многом созвучны. И повязаны одна с другой.

Про то, что стало с этим долбаным пацаном, Его сыном после того, как он увёл мою ненаглядную тысчонку-другую годков тому назад, я теперича уже знал. Откуда род пошёл и чё и кого. И про атхам. А вот как нефилим вообще на свет родился? Каким хе…

Я не успел до конца сформулировать запрос. Галатея уже достроила его за меня. И крутила очередную увлекательную киношку.

…

..Зарывшись в ворох грубых скатанных одеял на лавке в уголке утеплённой дёрном лачуги, молодая женщина с неоправданно нежной выбеленной долгими зимами кожей мирно спала. Лишь изредка её веки чуть уловимо трепетали. Может быть, ей снилась пурга, пляшущая, аки обезумевшая старуха Вельва и грозно потрясающая клюкой. Или холодные волны, неистово бросающиеся на прибрежные скалы, рьяно рвущие себе грудь об упрямство камня. А, может статься, грезилось спящей короткое северное лето и заговорщические шушуканья с подружками во время заготовки ягод, кореньев и трав. Словом, те беззаботные времена, когда Хивья ещё была невенчанной юной девушкой, заглядывающейся на статных и крепких светловолосых рыбаков, избравших непростое в этих краях ремесло.

В доме меж скарба, над утлым очагом висела какая-то совсем уж необычайная тишина: ни скрипов, ни шорохов, ни мышиной возни в вырытой для храненья припасов яме под полом. Не происходило совершеннейшим образом ничего, лишь мерно вздымающие человеческую грудь вдохи и выдохи вносили некоторое разнообразие, будучи щепоткой соли в пресном безмолвие.

Он же и вовсе не дышал, ничем не выдавая своего эфемерного присутствия, с неослабным вниманьем притом наблюдая за разворачивающейся в людской утробе информационной картой. Супруг Хивьи, выданной замуж совсем ещё девчонкой, да взятой от родителей из другой деревни, ушёл в море, на промысел, и до сей поры не вернулся, оставив своё не успевшее покамест поприбавиться семейство без опеки и надзора. Впрочем, северный народ сей славился неприхотливостью и выносливостью, обучившись выживать и воспитывать потомство в столь суровых условиях и в отсутствии под боком сильной половины, сноровисто с малых лет управляясь с хозяйством, а помимо того то и дело латая подпорченные рыболовные снасти.

Под пристальным взглядом молчаливого гостя зародыш в женской утробе, будучи только-только формирующимся организмом, суетливо заёрзал всеми своими не шибко ещё разросшимися клеточками, чувствуя, как наследственная информация в каждом его ядре претерпевает перерождение, становясь пластичной и податливой, словно текст прилагаемой к физическому носителю инструкции по сборке разбирали на отдельные слова, а те, в свою очередь, на вереницы обособленных символов, складывая их в новые созвучья по иным принципам. Конечно, материала для полноценной перезаписи и архивирования святого текста на сугубо человеческом базисе не хватало и следовало бы добавить ряд отсутствующих в изначальном геноме гласных и согласных: не менее важных свойств и качеств, заменив ими несовершенные примитивные аналоги, прошитые прежде по умолчанию. Впрочем, такие серьёзные перепланировки и пересмотр уже готовящегося воплощенья, имплантирования новой сущности в чуждое ей изначально тело надлежало свершать только во Храме. Однако же привести в сакральный чертог смертную, осквернив обитель самим её присутствием…

Архангел всерьёз размышлял над дилеммой: сохранить непогрешимость древнего, как мир, святилища, или же преступить прежде никем не нарушаемый канон ради цели не менее благородной. Решись же Он провести здесь Свой непростой новаторский эксперимент по масштабной переделке базового информационного кода нерождённого существа, о самом наличье которого счастливая матерь покамест даже не подозревала, шансы выжить у сладко дремлющей рыбачки, досматривающей очередной сон, оказались бы ничтожно малы. Их в принципе при таком раскладе было немного, этих вот пресловутых шансов, но в Храме, тем не менее, претенциозную задумку можно было б обставить куда лучше, хоть доставало других косвенных рисков.

О, это, несомненно, была она. Такие меж людей рождались крайне редко: бесхитростная генетика в подавляющем большинстве отторгала божественные откровения, оттого ассимилироваться с людьми ангелам удавалось с трудом. Или не удавалось вообще. Но Архангел тому вопреки видел нефилимов, рождённых от Стражей. Они не превращали жён своих в богинь, чтобы иметь с ними потомство. Они сами принимали на себя ярмо смертной природы и, таким образом, со своими избранницами становились вровень. Хоть и ангельское в них оставалось. И переходило по наследству, пускай в усечённом виде. Крыла родителей нефилимы, увы, не наследовали. Это нужно было учесть.

Хорошо, когда под рукой наличествовал наглядный пример. Архангел не гнушался перенимать чужой опыт. Он учился. У тех, кто сродни Ему. И у самого Господа.

Прежде того безмятежно спящая женщина открыла глаза, слово почувствовав, как кто-то невесомой дланью касается до таящегося в её чреве чуда, ещё не рождённого на свет, подобно ростку, проклюнувшемуся в доселе скрытом почвой зерне. Спросонок Хивья прямо-таки оторопела, уставившись на незваного гостя, замершего недвижно, смотрящего на неё сверкающими, аки лёд на солнце, очами. Не веря увиденному, она судорожно тёрла глаза. Пусть это будет только видение! Морок ночной, навеянный нервно подрагивающим лунным светом и густым, как кисель, таким, что хоть ложкой мешай, зимним сумраком. Нет, конечно, в детстве Хивья вдосталь наслушалась легенд о «сошедших на брег пустынный безымянных богах», как и все дети земель, окаймляющих закованное в панцирь льдов побережье, но видеть одного из них воочию, только что руку протяни – совсем другое дело, нежели рисовать со слов дряхлой сказительницы фантастический образ, изменяя детали по своему усмотренью и формируя нечто крайне далёкое даже от самих смыслов изречённого рассказчицей слова. Впрочем, всуе богов поминали не часто. А тут… хоть поминай, хоть не поминай, когда он уже здесь!

Выглядел гость совсем настоящим, не таясь, не скрываясь, и на полупрозрачного коварного призрака или скрюченного жаждой упыря-драуга не походил ничуть. Он был высок, статен, впрочем, как и её соплеменники, отличающиеся недюжинным ростом и физической силой. Только что не мог похвастать столь развитой мускулатурой, будучи созданием, скорее, гибким и тонким, нежели крепко сбитым, в отличие от всё того же её ненаглядного супруга. Так думалось, физическая сила требовалась Ему в последнюю очередь, потому как Он, бесспорно, обладал силой куда свыше натренированного тяжким физическим трудом мышечного волокна: это чувствовалось сразу, рождая во всём теле почтительное благоговейное содроганье и немного ужаса для остроты ощущенья.

Тонкие и белые, как перо чайки, невероятно притом длинные пальцы левой руки Его начертали по воздуху лезвиями слажено двигающихся когтей загадочный знак, неведомую руну, прорезавшую, казалось, само пространство, на миг осветив мрак хижины мягким сиреневым отблеском. Хивья, испытав приступ суеверного страха, как и следовало в таких случаях, зажмурилась, всё ещё питая слабую надежду, что наважденье рассеется, став лишь безобидным эпизодом ночной грёзы. Однако сделалось только хуже: теперь, вместо нагретых теплом человеческого тела и оттого таких уютных засаленных одеял, она в своём самотканом платье возлежала на ничуточки неуютном холодном камне, прозрачном на просвет синего пламени окаймляющих его светильников, парящих во тьме переливчатыми звёздами. Мириады крохотных солнц терялись где-то в вышине, словно потолка не предвиделось и в помине, и сумерки Храма плавно переходили в льдистые просторы космоса, размывая границу меж земным и небесным. Без опоры и сосуда, огонь, озаряющий место её пребывания, не имея никакого материального прибежища, рождался сам собой, впрочем, вёл себя смирно и благопристойно. Хотя, по правде сказать, гореть в этом каменном царстве, кроме, разве что, скромных одежд рыбачки, было категорически нечему.

Хивья, ошарашенно оглядевшись, в следующий же миг слегка смутилась убогости собственного платья, никак не рассчитанного на приватную аудиенцию с божеством, принявшись судорожно прятать за уши растрёпанные русые, с лёгкой рыжиной, волосы. Архангел, кстати, тоже был здесь, стоя к ней в профиль, притом задумчиво сложив пальцы в подобие некоего замысловатого молитвенного жеста и прикрыв глаза. Будто возносил про себя славословия Вышнему. Или же размышлял. Так даже лучше, мигом решила для себя невольная созерцательница молчаливого таинства: от Его пробирающего взгляда становилось и вовсе не по себе, будто Он, как богу положено, знает о тебе всё и даже гораздо больше, нежели ты сам. А так, с закрытыми глазами, высокий и стройный с выправкой княжича и восхитительными до того длинными чёрными волосами, что ниспадали они аж до самого пола, да в этом причудливо расчерченном узорами облаченье, посверкивающем аки несокрушимая чешуя коварной Маргюг… Что сказать, Он был очень даже…

Молодая жена, отлучённая от мужа своего, стыдливо зарделась, мигом потупив вспыхнувший было искоркой недвусмысленного интереса взор, поймав себя на ни в коем разе недопустимой для преданной супружницы мысли о том, как же хорош её похититель, особенно в профиль, во всей красе изобличая правильность собственных черт, их возвышенную утончённость и неочернённость земными изъянами. Её соплеменники были другими: с лицами обветренными, грубо высеченными, испещрёнными бороздами морщин лбами и покрытыми густой щетиной щеками. Он в свете того совершенно не походил на них, и это разительное отличие заставляло кровь учащённо стучать в висках.

А ведь не прошло и двух недель с тех пор, как Хивья, со всей приличествующей юной девушке скромностью вошла в супружескую опочивальню, разделив ложе со своим суженным. Нельзя сказать, чтоб она была легкомысленна, или не любила своего простого и честного, надёжного, как скала, мужа, нет! Просто было в ненароком пленившем её божестве нечто, чему и самое верное сердце не могло воспротивиться, нечто сродни гипнотизму змеиного взгляда, лишающему зазевавшуюся жертву рассудка.

Уловив тягучую как мёд или смолистый янтарь волну приязни, исходящей от этого юного существа, зябко поджавшего ноги на идеально отполированной поверхности каменного валуна, Архангел неторопливо оглянулся. Он привык безусильно, одним своим видом, да даже и шорохом едва ли различимого ухом шага внушать почтенье и страх, как сынам Адамовым, так и своим преданным ангелам, и подобное проявление к Нему во всём Ему чуждого чувства, было почти что кощунственным. И в то же время исключительным.

Значит, в итоговом своём выборе Он не ошибся. Она именно такая, какой должно ей быть. И она не боится. Это важно. Страх, стоит дать ему волю, строит препоны почище крепостных стен, совокупно с тем искажая транслируемую через эти неприступные укрепления тайнопись. В Его случае, однако, и малейшее нарушенье священного кода могло погубить весь эксперимент. Оттого практически что дерзкая смелость Хивьи, её наивное бесстрашие и пыл её до сей поры ещё неутомлённой и неутолённой невзгодами юности тандемом играли на руку Его планам.

И всё же они слишком уж разнились с людьми. Архангел готов был принесть Себя и Своё бессмертие в жертву великому постижению. Но не желал впадать в соблазн и обременять себя мирскими страстями, подобно тому, как это случилось со Стражами. Это же и сгубило их, отторгнув от небес. Потому Девятый нашёл иной выход. Ему нужно было во что бы то ни стало сохранить в потомстве своём святой текст с наименьшими изменениями в нём.

Двигаясь беззвучно, как виящаяся в траве змея, мнилось, и вовсе не касаясь пола, Он приблизился к алтарю, наблюдая за той, что волей судеб станет хранительницей заветной скрижали – памяти, заключённой в крови ангельской. Её сын, которому, мнилось, не высвечивало иных перспектив, кроме нелёгкой рыбацкой доли, выцветших глаз, иссечённой солёным бризом кожи и ранней старости, будет рождён полубогом. Нефилимом. От смертной плоти и ангельского духа. Ибо дух в чистоте своей должен оставаться бесплотен. Этим сын Его будет отличаться от потомков Стражей –провозвестников множества магических ремёсел в оном несовершенном мире. Но не имевших крыл. У отпрыска же Его крыла будут. Чрез крыла сии Паутина узнает его, и будет слушать. Эти крыла наряду с тем помогут ей интегрировать в себе ключи, съединив их, сплавив воедино.

Белые, аки чистейший снег, пальцы, осторожно коснулись прикрытого жёсткой тканью живота не смеющей шелохнуться избранницы высших сил. На мгновение от пронзительного холода, скользнувшего в её нутро, у Хивьи закружилась голова, синие звёзды перед глазами поплыли, закручиваясь спиралью, а после вспыхнули мириадами пёстрых северных сияний, изукрасив чопорную темноту святилища невообразимыми оттенками тысячи звонких радуг. Теперь, зародыш во чреве сей девы был уже чем-то другим. Каждая клетка его отныне несла в себе обновлённую суть, святую скрижаль. Человеческое в нём, однако, будет довлеть вплоть до того момента, как это необычное дитя появится на свет, чтобы не погубить будущую роженицу. После того возобладает Горнее, и он сможет воссоединиться со своим народом. Чтобы ангелы учили его, но не люди. Главное, чтоб молодому и сильному телу юной матери хватило ресурсов выносить столь непростой плод. Так или иначе, за её судьбой, прежде мало кого волнующей в этом истерзанном натуралистической очевидностью смерти мире, теперь будут внимательно следить из мира иного, оберегая и направляя.

Поморгав изумлёнными глазами, Хивья огляделась по сторонам. Взбудораживший её сон, казалось, до сих пор стоял перед взором вереницей ошеломительных вспышек-откровений, но с каждой секундой картинки виденного по ту сторону стремительно блекли: видно, что к утру и рассказать будет нечего. Она раздосадовано нахмурилась, силясь удержать предательски тающее виденье, но тщетно. Низ живота мучительно ныл, и отчего-то ужасно замёрзли укутанные в тёплые шкуры ноги. Поглубже спрятавшись в кипу одеял, окончательно позабыв увиденное, она вновь попыталась заснуть. Но сквозь завыванье разбушевавшейся метели, беснующейся по другую сторону стен её убогого жилища, ей всё мерещился высокий и чистый звон. Чудилось, что именно так звенит рассыпающийся на осколки за спиной снизошедшего на твердь духа Радужный мост.

…

..Мужа Хивьи по возвращении с промысла будто бы подменили, даром что спасся он чудом во время крушения, да не утоп: однако, мерещилось, коварная Ран поймала его душу своей сетью, и воротился к порогу дома уже живой мертвец. На молодую жену свою он смотреть позабыл. А всё ходил у моря, да глядел в седую клокочущую даль: и какая только коварная нежить звала его в свои объятия? Отшептать благоверного не получалось, сколь ведуны местные не старались. Крепко держало колдовство морской бестии. Коль уж море на кого позарилось, сложно у него отбить желаемое, проще на откуп отдать.

Не выдержав, единожды Хивья пошла за супругом в вечер ненастный, и сама видела, как к мужу её из ледяных вод выходила нагая дева, с серо-зелёной, как воды прибрежные, кожей, безгубым по-рыбьи лицом и белой пеною в волосах-водорослях. Абифрувве, как звали здесь этих чертовок. Видно, венчал их океан, когда жизнь рыбака была во власти сих вод. Абифрувве-то и звала суженого песней бессловесной. Не раскрывая рта. На самое дно. Только тонкие полоски жаберных щелей трепетали на длинной белёсой шее. Едино держал заворожённого мужчину на земле грешной оберег заговорённый. А более ничего не держало.

Первый раз Хивья здорово испужалась, увидев эдакую гадину. А на второй раз.. бросилась в холодную воду, швырнув в пакость заговорённой знахаркою землёй. Тварь зашипела, кинулась на рыбачку, но тотчас отпрянула прочь, как ошпаренная, и скрылась в пучине. Более мужу Хивьи нечисть не являлась. Он же весь высох, из плечистого молодца сделавшись жутким едва передвигавшимся живым скелетом. Не снёс разлуки со своею морской женой. Хивья сжалилась над ним, да сняла амулет с шеи, обрезала кожаный шнурок. Тем же вечером рыбак утопился.

..Хивья осталась одна, далече от отчего дома. А тут и иная напасть последовала.

..Ещё до появленья на свет, повитухи, видя, сколь долго плод пребывал в утробе, противясь попыткам вызвать родовые схватки ко сроку, пророчили мертворожденного. Одного не понимали деревенские знахарки: отчего сама Хивья до сих пор не отдала богу душу, нося под сердцем мертвеца? Видно, не знала, какому именно богу из обширного пантеона следует её отдавать: с богами, вхожими к чужим жёнам в опочивальни, были у молодой рыбачки, стоит попомнить, свои счёты.

Кроме той примечательной особенности, что носила своё в прямом смысле долгожданное дитя Хивья куда дольше положенного, он и родился «ни как все», молча распахнув пронзительно светлые глаза, притом не проронив ни слезинки. И первым же делом после того, как его обмыли, отказался от предложенного ему щедрой наградой за родовые муки молока материнской груди. Это сочли дурным знаком, а самого ребёнка – хворым и должным скоро отойти. Хивья от такого прямого, как копьё, предречения повивальных бабок, была безутешна. Мужа отняла нечистая сила. Ещё и это мучительным трудом давшееся ей дитя, загодя обречённое на смерть…

Только лишь во время самих родов та знаменательная ночь, полностью было вымаранная из сводок девичьей памяти, припомнилась Хивье во всех красках. Однако она о том умолчала, пускай не было в их встрече с божеством ничего предосудительного. Одно только прикосновение…

Оставив бесплодные попытки силком накормить своего привередливого первенца, Хивья, сдавшись, решила понаблюдать, что будет с необычным младенцем дальше. Вероятно, у безымянного бога были на полукровку какие-то свои планы, иначе его появленье ни в коей мере не могло б состояться. И впрямь: умирать новорожденный и не думал, активно прибавляя в весе, притом, как и прежде категорически отказываясь от пищи.

На седьмой день со своего появленья физиология мальчика, прежде довольно обыденная, начала коренным образом изменяться, словно бы во всю заработал механизм трансформации, приводя в движенье неведомую силу, сокрытую в этом щупленьком тельце. Детская кожа, прежде мягкая и ранимая, начала твердеть, притом сохраняя младенческую эластичность. И вскоре необычное дитя цветом стало не хуже чистейшего птичьего пуха. На тринадцатый день, волоски, покрывающие череп ребёнка ореолом одуванчиковых пушинок, потемнели, стали чёрными, аки небо в ночь зимнюю. Всё больше сходства обнаруживала Хивья в нём со своим виденьем.

Впрочем, тихое семейное счастье с божественным отпрыском среди суеверных рыбаков оказалось попросту невозможным. Прознав про необычайность дитяти, которого молодая вдовица ревностно скрывала от чужих взоров в своей кособокой лачуге, её соплеменники от греха да подальше решили от него избавиться. Одного дело – от нечисти откупиться. Другое – нечисть растить меж собой.

Ну, демоны и впрямь не брезговали кулуарными посещеньями, оттого винить кого-либо в излишней мнительности не стоило.

И ведь изначально это был человек, с полноценным геномом. Нефилимы, от Стражей рождённые, были другими. А тут… И образ. И подобие. Ненарушенные. Неповреждённые. Но.. однако ж, как хитро дополненные и перестроенные! Девятый всё, что Богом дано одним только людям, но чего не дано ангелам, сохранил в потомке своём. А в добавок одарил тем, что только ангелам было вверено Провиденьем, но не людям. Вот знал Он толк в постановке Своих экспериментов. Менгеле не зря завидовал. И пытался так же, да не выходило.

..Ранним утром, стоило солнцу едва опалить горизонт над горами, в хижину юной вдовушки без стука и приветствия нагрянула парочка кряжистых рыбаков под руководством местной знахарки. Дитя было отлучено от кричащей и бьющейся в истерике матери, умоляющей сохранить жизнь её чаду. К слову, выглядел её отпрыск уже ни как двухнедельный младенец, а как двух-трёх годовалый ребёнок, уверенно стоящий на ногах, белый, как мел, черноволосый и светлоглазый, с деформированными фалангами пальчиков на руках. Ногтевые пластины недалече как сошли, и теперь на их месте наклёвывались миниатюрные коготки. Отродие нечистой силы, как пить дать. Жаркие уверенья обезумевшей от горя матери о том, что её дитя – сошедшего бога отпрыск – никого за душу не трогали. Подхватив одетого в сшитые лоскутки шкур малыша, угрюмые мужчины, в сопровожденье толпы зевак покинули ограбленную ими лачугу и двинулись к морю. Мужа нечисть из нескладной семьи увела. Пускай и это вылюдье забирает. Хивья бежала за ними, сама не своя, падая и спотыкаясь, шепча невнятные мольбы и выкрикивая угрозы.

На крутом обрыве нависающей над клокочущей пучиной скалы, карательная процессия остановилась. Внизу море по-прежнему, жадно брызжа слюной, терзало беззубым ртом неприступные каменные глыбы. Хивью скрутили, не дозволяя вырваться, и поставили на колени. Немного поразмыслив, старейшина племени решила, что жена, допустившая злого духа до своего ложа, виновна не менее порожденья их гнусной связи, а потому смерть в целях профилактических была заодно назначена и ей. Бледная, полуживая, Хивья едва понимала слова, произносимые иссохшейся шамкающей старухой, глядя на своего сына, спокойно и невозмутимо озирающего живописный окрест.

Вслед за тем, как последнее слово неутешительного вердикта было оглашено, Хивью подняли на ноги и подтащили к краю, намереваясь столкнуть вниз, смыть скверну морской пеною и водою. Однако в этот самый момент мальчик, по наитию наречённый матерью Шешу, обернулся, отнюдь не беспокоясь ни о судьбе своей родительницы, ни об участи собственной. Взор его был ясен и чист, он глядел куда-то в сторону и отрешённо улыбался. Слегка озадаченные, палачи оглянулись тоже, замерши там же, где и стояли. Неподалёку за их спинами, на давеча пустующем склоне, взявшись буквально ниоткуда, замер странный незнакомец. Он давно уже наблюдал за творящимся, но лишь сейчас позволил и людям видеть Себя. Подобные манифестации завсегда были делом исключительным: боги до последнего предпочитали сохранять статус инкогнито, пред очи смертных себя не являя, лишь исподтишка дёргая за нужные ниточки паутины, коей был пронизан и соткан весь мир.

Чёрные, как сажа, волосы, скользящие по земле, трепал ветер, осыпая пряди редкими белыми снежинками, точно бликами бледных утренних звёзд. А за спиной явившегося на расправу без приглашенья гостя вздымались тёмные крыла. Узкие и острые, точно лезвия косы, резким изгибом своим они больше походили на паучьи лапы. Едва ли крылья сии служили для полёта сугубо механически, а имели, скорее, некоторый метафизический смысл, являясь резонаторами для перехода на нужную частоту. Впрочем, мало кто из присутствующих, примерившись к аэродинамике божественной физиологии, задался бы этим очевидным вопросом. Люди буквально окаменели, скованные леденящим ужасом.

Воспользовавшись оторопью взрослых и ловко вывернувшись из удерживающих его мозолистых рук, Шешу бросился к этому довольно-таки жуткому пришлецу, детскими ручками ухватившись край облачения сего крылатого чудовища. Хивья, понимая, что, вероятно, видит сына в последний раз, лишь умоляюще протянула вслед ему свою подрагивающую руку. Ей было, что сказать, о чём попросить, но застрявшие в гортани звуки упрямо не желали складываться в слова.

Архангел же думал вот о чём, смотря сверху вниз на результат собственного эксперимента: не слишком ли много побочных человеческих черт сохранил в себе гибрид? Девятый склонялся к тому, что следовало бы продублировать методику на новой биологической платформе с учётом ряда выявленных в ходе опыта филогенетических корреляций, сотворить заново, лучше, чище, но... А в это самое время, вскинув взлохмаченную дующим с моря бризом чернявую головку, малыш звонко и чисто засмеялся, глядя на своего создателя снизу-вверх. Детский смех прозвенел в абсолютной тишине, разбавляемой лишь скорбными посвистами ветра.

Пожалуй, стоит привлечь системный подход в работе с этим образцом: в конце-то концов, он уникален, и руководствуясь его примером, выявив возникшие вследствие межвидовой ассимиляции дефекты, можно будет наладить полноценную инкарнацию в модифицированные оболочки, – молча решил для себя Архангел. – Сохранить кровь даже через много поколений, а в ней силу.

На самом деле идей в голове Девятого, как и способов их возможной реализации, было куда больше: причинно-следственные цепочки выстраивались перпендикулярно и параллельно, создавая невероятнейшую информационную логистику, включающую даже прогнозирование некоторого множества вероятных исходов тех или иных событийных модусов. Сложно, однако, оное передать. Ведь человек в разуменье своём зачастую примитивно-линеен.

Вися буквально на волоске (один мир его уже отверг, другой придирчиво приценивался) нефилим всё-таки удостоился шанса жить дальше. Воздушным жестом подхватив с земли это покамест неокрепшее создание, Архангел на мгновенье застыл, вглядываясь в глаза ребёнка, до того похожие и непохожие на его собственные. Что тело, когда дух в нём.. Горнего и дольнего свойства?

Крылья, сложенные за спиной Девятого, взметнулись по сторонам, пуще того придав Ему сходство с исполинским пауком, и на миг всем присутствующим померещилось, что Солнце, только было легкомысленно нарумянившись, выглянувшее из-за гряды, померкло. И мир погрузился в выстуженный промозглый мрак, сотканный из трепыханья сонмищ дрожащих теней, колючих редких снежинок и блуждающих радужных бликов. До чего неуютным сделался он без согревавшего его света. Света, заставляющего даже обычную с виду пыль искрить палитрою красок. Однако то Архангела не смущало: Он знал, есть вещи, которые становятся различимы только лишь в кромешной, абсолютной темноте.

Хивья, ощутив свободу от грубых пальцев, сделала шаг назад, ещё один и, потеряв равновесие, рухнула вниз, прямиков на угрюмые скользкие камни, покрытые белой пеной. Кровь её тотчас алыми струйками потекла в голодную пасть океана. И средь хмурого нагромождения валунов вдруг мелькнул, изогнувшись, длинный и узкий спинной плавник. А чуть погодя перепончатые пальцы стащили бездыханное переломанное тело в ледяную воду, ибо не было более в нём оберегавшей его прижизненно благодати. Только стеклянные глаза отразили напоследок посветлевшую небесную синь, пред тем, как уйти в холодный сумрак.

Глава 21. Дневная норма.

Ну, по крайней мере, из сего занятного экскурса мне стало понятно, откуда он взялся на мою голову, Михаил, это крылатое недоангельское недоразуменье, – с досадой заключил я, опомнившись после очередного просветительского видеоряда, посвящённого от и до вопросам нашей всесемейной родословной и произрастанию генеалогического древа на зримой тверди в пределе дольнем.

Многое из этого сюжету, надо сказать, ангелы Девятого повторили за ним потом, как с листа. Вот, сука, нашли образец для подражания. Канон, нахер, непоругаемый. Крыл только нетуть, как и не было. Зато души. Человеческие. И это у Горних-то, искусственно выращенных к тому же! Исключительное дело. Можно сказать, своим революционным вывертом Девятый доказал, что такое в принципе возможно. Обратный переход совершить без разрушительных последствий для всего окружающего. Человек-то уже ангелом становился, было дело. Тот же Метатрон, да. Но чтобы прям вот наоборот… Даже Стражи и те, сходя на твердь, оставались собою, пускай и обретали плоть. Но не людскую душу! Только что их потомки, нефилимы... Однако они, из-за энергетической разбалансировки в результате межвидовых различий, ломали хрупкий порядок в устаканившейся экосистеме – потому как сие смешение было чисто стихийным не шибко ударявшимся в расчёты действом. Зато вот метода Девятого на основе данного опыта была проработана куда тщательнее, и потому из утверждённой Бытием канвы ничё сильно не выбивалось. Его полуангелы-полулюди, словом, вышли прелесть, до чего складными. Это даже на самом верху отметили. И оставили их, не тронули. Карателям не отдали. Не истребили. Но употребили в работу. Грех эдакой задумке пропадать: айда пользу приносите, голубчики, нашему совхозу. Поле не пахано, кони не валяны. Только яблоки надкусанные всякими там вредителями садов и огородов. Дел невпроворот, словом, а кадров квалифицированных не сыщешь. В связи с чем Настройщик с Архивариусом жуть, до чего востребованными специалистами оказались. Да так и увязли в трудоднях. Ебучая Сансара, а. Ну я до такого б не опустился, чтобы колхозные поля окучивать.

..А вообще нездоровая какая-то любовь к северным широтам и рыбацким деревушкам, – отметил я следом, чуть отвлекшись, – далеко от Ирема, видать, нашей братии было таскаться влом – пользовали, чё под боком. И геном, видать, удачный для ассимиляции подвернулся.

..Ну Менгеле однозначно унаследовал от Создателя неуёмное желанье опыты ставить надо всем и всяким: селекционер-экспериментатор хуев, нечего сказать. Да и Ткач тоже хорош. Недалеко ушёл. Я теперь всё знал. Ваще преисполнился. Как, блять, Всевидящее око обозрел дела минувшие. Крови мне попортили все трое. Одна-ако. Тьфу, с такой роднёй и других забот не нужно. Заебёшься и так.

А самое-то обидное: охренеть, как свезло этому долбаному мальчишке! У него-то, стараньями Создателя, было всё и даже больше! И душа людская нате, пожалуйста, которой ангелам ни в коем разе не выписывали, хоть с тридесяток накладных со штампами и печатями на рассмотрение приволоки; и крыла Горнего, о чём даже и самый законченный святоша земной мечтать не смел. Уровень самого Господа – такие перевоплощения вершить – это ж Всевышний обратил Еноха в величайшего из ангелов на небеси, более всех прочих того приблизив к своим таинствам. И даже позволил ему обретаться в своём присутствии, раскрыв истину Замысла, а остальные типа утритесь. Представляю, как тамошние старожилы охуели от таких пертурбаций. Я б охуел точно. Из грязи в князи, венец на чело, да на какое-то хуйло. Ну натурально же. Всё одно, что свинью нарядить и на трон посадить. Не люблю людей, как бы они там не изгалялись в смирении плоти и всяком таком. Не люблю. Ну только если похавать. В этом плане вполне ничё, съедобные оказались. А так, чтоб смертную тварь превыше ангела небесного ставить? Да ну нах. Я вот, например, могу как человек. Всё могу! Ну почти, а чё? А чтобы человек вот как я – хер там!

Были, кстати, Горние, которые тоже такие после обращения Еноха: «Э-э, а какого рожна, собсна?» ну или как там было-то: «Владыка Вселенной! Не правы ли были первые ангелы, что говорили пред Тобой: «Не сотворяй человека? Зачем семя человеческое поднимается на высоту и служит среди тех, кто высекает пламя огня?»». Повозникали, короче, против эдакого назначения. Но кто их слушал? Среди недовольных, между прочим, оказались (вот это поворот, ха-ха) и Азазель, и Семьяза. Не просто же так они потом в мир дольний намылились: доказать чего хотели, что ли? Ну или людей вон хоть за уши да дотянуть до уровня, который им вменил Господь от щедрот своих. Но на земле-то оно как всё? А как обычно. По пизде пошло. Говорил уже и повторять не устану.

Нечестно. Обидно. Ну как мне было, когда Михаилу, этому поганцу, исключительно по праву генетического наследования отписали и душу, и крылья. А он ещё и помнить изобильное на подарки прошлое не пожелал, тварина неблагодарная. Хотя.. страшно представить, до чего мог дойти нефилим за долгий срок собственных перерождений, ежели б не эти вот его добровольные обнуления каждый раз. Не приведи Господь, с Князем Лика бы сравнился. Бр-р.

Вообще, не чувствуя тела, мыслил я довольно-таки связно. И тут, будто любезно о том самом оставленном без внимания теле мне напомнив, кто-то душевно саданул ногой да в ангельский бок, точнёхонько в подреберье, будто хотел меня подцепить башмаком и перевернуть ликом пречистым кверху. Очередная мирового значенья додумка в связи с чем оборвалась на подлёте, я возмущённо застонал, не в силах отлепиться от буквально что приклеившей меня к себе поверхности. Глаза напрочь залепил то ли песок, то ли пепел, не знаю, смердело ещё чем-то противно так, аж в горле запершило. Короче, новое местоположенье мне категорически не понравилось, хотя я ещё и не успел его как следует рассмотреть. Но точку зрения тем не менее на сей счёт уже заимел вполне себе конкретную. Дыра.

«О, живёхонький! И это после такого-то?» – будто не веря зримому оком, вполголоса шикнул кто-то.

«Да-а, – поддакнул второй голос, – аж кристаллы в пазах галайя потекли от перегрева.. дорогущий прибор угрохали из-за этой твари».

«Нам что было велено? Найти? Нашли. А уж потери в ходе выполнения задания –это дело-то такое, обыденное. Ну, теперь-то уж поди разберёмся», – авторитетно донеслось в ответ.

Это с чем это они тут разбираться собрались? – закашлявшись от выворачивающего амбре, озадачился я, попытавшись приподняться, но в том не преуспел. Чё-то это как-то это.. блять, чем так воняет?! Нет бы проветрить, аж мутит!

Но вместо улучшения условий моего пребывания меня без лишней церемонности ухватили за волосы на затылке, чтоб приподнять безвольно болтающуюся башку от грунта, а опосля самым хамским образом прям поверху доселе не проморгавшегося ангельского лика грубо напялили жёсткий мешок. И с силой затянули тесёмку на шее. Вот это охереть, не встать, приёмчики! Мешок на башку мне ещё не надёвывали, кажись! Что-то новенькое в жизни! Или было? Ой, столько воспоминаний, да половина чужих – ща котелок треснет!

Увы, но воспротивится творимому беззаконию я не смог: чудилось, меня всего вдоль и поперёк переломало, а потом косточки мои разнесчастные полюбовно собрали и засыпали в промышленную мясорубку, и ещё разок для верности провернули. Пускай ощущения телесности и воротились, по возвращении своём они оказались весьма паршивыми. Стоило обождать и оправиться, а уж тогда ратовать за свои варварски ущемляемые права и попираемое достоинство. В общем нахуй послать этих выблядков оно ещё успеется. Потом.

Внутри мешка воняло тоже. Да что за твою мать? Гнилью какой-то несло, плохо выделанной кожей. Вот был бы человеком, блеванул бы давно: так нутро крутило. Но я-то был к невзгодам терпелив, привычен к трудностям. Закалён духом. Только что сил нема. Впрочем, голод и холод покамест меня тоже не донимали. Видать, не хило контузило видение Престола. Ну и энергии хапанул. Не прям моя частота, но кто от дармового куска откажется? Интересно, а крылья-то у меня остались?.. Которые я там предъявил аки ксиву, на высочайшей аудиенции? Или это крылья предъявили меня? Вопрос без ответа.

Жаль, проверить наличие оной летной амуниции никак не получалось: мне казалось, путь от замшелого прошлого, которое показала мне Галатея, до смердючего настоящего я прошёл исключительно пешком в гору на своих двоих, преодолев эпохи пространственно, до испарины умаявшись, запнувшись притом о неприметную, запорошённую в пыли вековой веху и навернувшись с высоты собственных амбиций мордой в действительное положенье вещей. В общем, херово мне было, аки с перепою и без опохмела. Хе-ро-во.

Оттого теперь я даже и не утруждался переставлять ноги, произвольным манером волочащиеся за мной, когда чьи-то дюже крепкие пальцы, сдавив мои плечи, меня куда-то за неведомой надобностью потащили. В любом случае я лично этой самой надобности не знал и порочного любопытства не проявлял: хватило уж накануне, нахрен, напроявлялся. В свете чего ныне я иночески смиренно принимал сию участь: главное, в бочину больше не пинают, уже ничё так, нормалёк. Дай-то бог приценятся, да и отпустят на.. на все четыре стороны с миром и добрым напутствием в дорогу – ну, ей богу, кому и на кой я сдался? Тут такое творится – тут до меня разве?

Задыхаясь от смрада, я ещё разок кашлянул. Башка поплыла, закружилась, и я шмякнулся в обволакивающе-сладкое забытьё, как в патоку. На сей раз без кинохроник. Только что мне грезилась радужная Паутина, желающая, чтоб и я сделался её неотъемлемой частью, растворившись в череде снующих туда и сюда световых разрядов. Что есть ангел, как не квант света, передающий волю по нервному волокну Сущего?

..а чуть погодь очухавшись, я таки огляделся. Пиздос, панорамка унылая. Мешок на башке, короче, изнутри не радовал буйством красок совершенно. К тому же убойно бить тухлятиной в нос он не перестал.

По сему поводу раздосадованный, я промычал что-то типа: «А вы часом ничё не попутали, бляди?» – рассчитывая сим вразумить похитителей – явно снаружи кто-то да копошился. Но озвучить полное глубинного смысла послание у меня толком не получилось. Мешок гасил звуки, язык еле ворочался. Меня тошнило. Вот как, суки, так? Вот Престол, вот серафимы.. пение.. аромат.. и хуяк! Блядский мешок на башке! Ну чё за перепады высот?!

«Гляди-ка, возмущается», – донеслось снаружи в ответ на мою попытку донести небесное послание до тёмных невежественных умов.

«Ничего, потерпит, не сахарный», – ответствовал другой голос. Запястья тотчас туго стянуло, аж до боли. Ваще, падлы, не церемонились!

Чё-то говорок этот.. ёбаный же, а! Это меня куда вышвырнуло с занебесья?!

«Цалим, ты посмотри: ни царапины, ни ожога», – восемь уровней вниз головой, аж перекладины оплавились, да сквозь гнездовище, и хоть бы хны! Это как вообще понимать?»

«А нам понимать и не надо: нам лишь бы эту тварь сдать под расчёт, и всех дел», – с некоторой нетерпеливой досадою буркнул второй.

«Кристаллы в труху: своим ходом придётся», – пошуршав в загашниках, как я сообразил, озвучил второй делец.

«Да чтоб его! Столько из-за этой гадины проблем!»

Да чё в смысле? Кто? Я – гадина?! Совсем уже, уёбыши, ошалели?!

Ага, ноги вроде свободны, хотя руки и связаны, – кое-как поёрзав, допёр я. Этим и воспользовался наугад. Хлоп. Колено распрямилось.

Опаньки, попал! А нехай! Мрази!

Кто-то за темнотой мешка, схлопотав пинка, тяжко охнул, а после меня душевно огрели чем-то наотмашь по уху. Чем-то тяжёлым. Что аж от удара всё внутри содрогнулось и мне опять поплохело, хотя болью это было не назвать. Я снова видел радужную вязь. Этот уже пугало.

«Да ты осторожнее! Башку снесёшь, и тогда что? Отдельно от всего остального едва ли за неё князь заплатить нам положит».

Ну, доберусь, ну устрою, суки такие! Самим бошки поотрываю! – опамятовавшись от прилетевшей оплеухи, утвердился я в намерении рвать и метать. А мне ещё и под дых зарядили тем времечком.

«Может, не надо его.. бить, а? – застенчиво предложил из похитителей кто-то третий, кого я доселе не слышал. – Всё-таки, ну, ангел ведь.. неудобно как-то с ним.. так».

Ага! – возликовал я. – Нашлась-таки светлая головушка на это чумное сборище!

«Да какой он, к облезлому пустыннику, ангел? Ты где таких ангелов видел вообще? Видел где, спрашиваю, нет? Чего тогда языком трещишь?» – недовольно выдал кто-то в ответ. Тут уж я вообще разобиделся, возмущённо заёрзав, будучи примотанным к какому-то кособокому ящику или стулу: лупить ладно, похуй, переживу, но ещё и в природе и благородной породе моей сомневаться?! Ну это дохуя слишком чересчур!

«Значится, так, «ангел», – решительно обратился ко мне один из этих сраных вурдалаков на выгуле. – Сейчас снимем с тебя намордник: больно интересно послушать, как оно там живётся, ангелам-то? И зачем вообще ты аж самому князю понадобился? А если выкобениваться начнёшь – снова огребёшь для пущей ясности, и не любя, как давеча, а с размаху. Понял если – кивни».

Я зло мотнул головой. Тупорылые уроды! Ну вот ну, бля, типа если я ангел, то их язык знать должон что ли хуторянский? Но я знал. Как и многие другие языки. Да и Гном пиздел на таком же точно вахлачьем наречии.

Чьи-то руки в свой черёд потянулись мешку на моей голове, рывком сдернув эту заскорузлую западню: тут я, стоит заметить, времени зря не терял, лихо клацнув зубами на удачу и тотчас оттяпав боковую кожаную застёжку наруча. Фартануло гадёнышу, что не палец ему отхватил! Жаль, ох, как нахер, оно жаль! Не рассчитал!

«Ух ты, сволочь ты недобитая!» – безвкусно выругался отморозок на родном, инстинктивно отдёрнув руку и разглядывая откушенный крепёжный ремень. А затем, набычившись, обратился к напарнику: «Ну, что, видал, каков ангел? Прокалённую кожу лахаруга откусил – её не всякая сталь берёт даже и оружейная, а он зубами!»

С чувством собственного достоинства я выплюнул трофейный клочок вражьего обмундированья, добытый в неравном бою.

Чушпаны эти, кстати, оказались товарищами-то видными-завидными, хотя я, если честно, будучи на подлюк небеспричинно обиженным, рассчитывал увидеть мерзких карликов-горбунов. Но в своих мстительных прогнозах ошибся. Опарыши, всё одно – атлетизм того не менял. Хотя вон двое-то ваще прям как статуи греческие, нахер: рослые, рельефно сложённые атланты. Натурщики, сука, для того самого Микеланджело или ну Гийома, что Льежский Собор украшал по угару. Ещё и одинаковы с лица, эти двое из ларца. Демоны, блять, ну так и знал! Породистые с виду. Но безмозглые. Серая плотная кожа, аки тёмный мрамор, глаза с вертикальным зрачком. В общем, да, ничё так картина маслом. Мелкий только в этой ёбаной тройке не получился. Не дорос до общего культурного уровня, так сказать. И вообще он хвостатый что ли?.. Ага, а эти мрази бесхвостые. Занятно.

Трио в свой черёд тоже уставилось на меня, как, блять, на ковчег завета. Типа ща ка-ак начну чудотворствовать или чё там я должен начать?

Но вместо чудес библейских я надрывно закашлялся. Ёжкин дрын, аж глаза щиплет! Чё за… В воздухе висела гарь, и чё-то где-то тлело. Сдохну ща! Не продохнуть! Как-то оно обострилось у меня после небесного долу. Восприятие.

Один из троицы рогатых на всякий сжимал в руке длинную кривую железяку, обычную арматурину на вид (а, так вот чем меня отпиздили! В сраку засуну эту херь ублюдку по самые гланды, только развяжусь!). Ну не меч, хотя и меч у рогатого говнюка тоже на поясе болтался. Значит, убивать меня как бы они и не собирались. Чисто отмудохать, если вдруг дрыгнусь неловко. Ну мы это того, не допустим. Хватит нам сегодня по щщам ловить – дневную норму пощщальников перевыполнили, уже с запасом и впрок.

У второго, похожего на первого, ну с покоцанным наручем, харю украшал глубокий, грубо сросшийся шрам, проходящий через левый глаз в сторону переносицы. Такую рану-пиздяну только что и от ангельского клинка получить можно, если полоснуть им, как следует. Бельмо, канешн, ну так себе украшение мужчины, зато вот второе глазное яблоко не задело, пускай веко мальца и было рассечено – реально, фартовый типец! Вот и я палец ему чуть-чуть, да не отхватил. Малясь не хватило размаха. Хотя для демона один или два глаза – не велика разница: у них-то чуйки и без того хватает с лихвой – как говорится, за глаза... А пальцы отрастают, хотелось бы знать? Ну если ангел откусит, например? Вряд ли кто проверял. Эх, а я мог бы.

«Значит, так, – начал я пренебрежительно-командным тоном. – Развязали меня, быро, черти ёбаные!»

Про то, как они не терпят, когда их с чертями равняют, это я от Эби вызнал. И теперь пользовался. Двое одинаковых тварюг мрачно и синхронно фыркнули третий же, ну тот, мелкий, принялся нервно теребить заострённый хвост. Вот смех! А-а.. так они из-за хвостов не любят, когда их чертями-то зовут! Черти-то и рогатые и хвостатые все, как один.

«Я чё, непонятно выразился, нахер? – добавив тону суровости, осведомился я. –Подорвались, короче, и развязали, цигель, цигель!»

«Угу, уже бежим», – хмуро ухмыльнулся демоюк с прокушенным нарукавником.

Я недовольно сжал зубы. Достучаться до этих скудоумных баранов пока не выходило.

«Ла-аадно, – переменив тактику, продолжил я. – А чё хотели-то ваще? Это незаконно так-то, это наказуемо, мы ж это.. ну ангелы.. не подлежим истреблению, тем паче на нейтральной территории, да ведь? За такие дела и в ебальник дать могут. И подсрачников навалять. Вы чё, утырки, о правилах поведения не в курсах?»

Сколь знал, оно вроде так и было. По крайней мере, в моих базах данных о перемене закона сего заметок не наличествовало.

«Полвершка», как про себя я окрестил мелкого, потому как все трое, по моим наблюденьям, были братьями, только пуще забеспокоился от моего заявленья, пробормотав: «Я же говорил, говорил же!»

«Да больше его слушай! – шикнул на него огузок с арматурой, развязно опершись на ржавую железяку. – Много болтает, тварь: чепуху молоть всяк дурак может – язык без костей – ничего не мешает. А вот я лично такой породы Горних не знаю! У маркиза в библиотеке ни в одном талмуде оно не обозначено, не сказано про эдаких небожителей, которые зубами прокалённую шкуру рвут лахаружью! А уж хватало макулатуры-то на полках! Так что давай, «ангел», удиви меня?»

«Бельмо», как я назвал второго, неудачно мной укушенного, недовольно разглядывал повреждённый крепёж, между тем отозвавшись: «Это бы у его чернейшества Охотника вызнать: он поди ж всякую пакость определит – какого она роду и какого виду».

Я нахмурился. Слышал же…

«А чё, вы это не про Агареса случаем базарите? Так мы с ним давно знакомы и вообще, огонь и воду (ага, и кишки Нидхёгга)…» – решил схитрить я, уповая на авторитет этого чванливого придурка. Ну а вдруг. Герцог таки. Чин уж какой-никакой.

..И со свистом пролетел мимо цели. У этого, который «сила есть, ума не додали» – именно так я окрестил урода, ухуячившего меня железкой, на табле отобразилось та-акое при упоминании знатной сей персоны, что я сразу исправился, чтоб повторно мне по клюву, которым я расщёлкался, не прилетело бы: «Ну.. не прям уж давно».

Сильно лучше не стало. Блять. Очевидно, меня хотели бить. Прям по лицу. Возможно, ногами, а не только арматурой.

«Да ладно-ладно, пару раз виделись. При не самых.. м-мм.. ну типа.. располагающих обстоятельствах».

Как этот рогатый паскуда железяку-то стиснул. Очевидно, герцога он недолюбливал, мягко говоря. А опять в хлебогрызку железячиной получить мне не улыбалось.

«Я сейчас этой твари…»

«Цалим, остынь – если вручим по частям – даже за галайю не расплатимся. И вообще норов у князя крутой, сам знаешь», – охладил его пыл Бельмо.

«Так, а это…» – попытался снова втереться я если не в доверие, так в беседу.

«Рыло прижал и язык прикусил», – вполне конкретно рыкнула эта падла рогатая, которая Цалим.

Двое из ларца начали натихую чё-то меж собой перетирать, то и дело перехватывая нить разговора друг у друга. Полвершка же тактично молчал, старших не перебивал, и на меня не смотрел: поди стыдно было ему за скверно воспитанную родню. Растрёпанный, чёрненький, как это, как воронёнок прям, прядки на башке будто неровно ободранные. Хвост стрелкой. Но для беса слишком черты лица правильные. И рога у всех троих – аху.. ах, какие рога! Витые, крепкие, угольно-чёрные, с ярко выраженной текстурой. Заебись. Коллекционируй я охотничьи трофеи, повесил бы на стенку и с умильной лыбой бы любовался, вальяжно покуривая папироску вечерком у камина. Вот об этом я думал, пока мою судьбу-то решали. Хотя, ну ёбана, кто только её не решал, а так и не решил никто. И не порешил, аха-ха! Хотя не до смеху.

«..на нага похож чем-то…»

«И вообще не похож!» – оскорблённо таки втиснул я словечко, расслышав кусок базару.

«А вот лезть поперёк слова нехорошо», – оскалился «сила есть, а в котелке насрато», замахнувшись на меня арматурой. Прям ну повод искал уебать мне в зубы. Так замахнулся ещё, мразь, будто и не арматурина это вовсе, а копьё судьбы!

Вот так вот, нахер, самая злободневная заплёванная реальность сходится с метафизикой и тёмной материей, – про себя решил я, глядя на непревзойдённую комбинацию двух полюсов мирозданья. Ну это, то есть, когда ангелов всяким металлоломом пиздячат по роже.

В свою очередь глядя на орудие возмездия, занесённое над моей головой, Полвершка, одной рукой судорожно сжав хвост, а другой вцепившись в руку братца, пропищал что-то типа, «ну, может, лучше всё-таки, не надо? А то мало ли…» Но едва ли кто б стал тут внимать его советам, ибо в своём отечестве ни советы ни советчики нахуй не сдались, как и пророки.

В этот самый момент подвальная дверь, ржавая и скрипучая, роль которой исполняла жёванная металлическая пластина, распахнулась напрямик позади этой охамевшей шантрапы, художественно хряпнувшись в пыль и пепел.

Ну, в общем, намеренье хреначить меня железкой по горемычной головушке до тех пор, пока в ней от трения о металл не родятся умные мысли, не состоялось. Чему я был несказанно рад. Стянутые запястья затекли, рук я почти не чувствовал. Скорее бы это всё бесчинство закончилось.

Короче, выбиванием двери задав бодрого настроения, в подвал (или чё это?) собственной персоной, весь взъерошенный, точь-в-точь как воробей, подравшийся с кентами за сухую горбушку, и злющий, аки тысяча тех самых хвостатых чертей, ёбана, ввалился один только единственный Гном.

Глава 22. Ответная любезность.

Исключительные звери. Малочувствительные к ворожбе. А уж до чего приспособчивые! Сообразительные, опять же. Лица запоминают. Могут, как ящерицы, передвигаться по вертикальным поверхностям. И растут. Если хорошо кормить, то довольно-таки быстро. Хотя сейчас всего-то с локоть длиной. Ну да это ненадолго. Вымахают в размер полноценных ездовых, ежели дать сроку. В пищу неприхотливы, предпочитают мертвечину. По природе-то своей аммемиты – падальщики. Хотя и за дичью погоняться не прочь, проворны, подвижны.

В общем, по дороге Охотник вдохновенно перечислил Лиле особенности её будущих питомцев, как на духу. О диковинных тварях он мог говорить долго, с энтузиазмом, как и любой, кто воистину увлечён своим делом.

А вот зверинец герцога, Гарванам, действительно выглядел неважно, – как навскидку оценила демоница. Многие клетки и отсеки за прозрачными, как у аквариумов, перегородками пустовали. Мор прошёл нещадно, а, судя потому, что выкосил абсолютно разных тварей, многие из которых даже и не имели контакта с внешним миром, был он наведённый.

«Ты не обращался…» – въедливо озирая гнетущее запустение, проговорила Далила вполголоса.

Охотник как-то неоднозначно вздохнул и таки отозвался: «Запросить расследование? Нет».

«Почему? – обернулась к нему демоница, прищурившись. – Видно же – это нарочно наведённое, причём сильное заклятье».

«Всё так, – не стал отрицать неоспоримых фактов герцог: Лила ведь не дурочка, её на эдакой-то мякине не проведёшь. – И я даже знаю, откуда ноги растут. Почти что наверняка».

Лила нахмурилась. Не любила она беспорядка, а тем паче безнаказанности.

«Ли, некоторые вещи нужно просто принять», – ровно заметил Агарес.

«Дай угадаю: кто-то из князей оказал такую «любезность»?» – тон демоницы стал холодным и жёстким, как клинковая сталь.

«Прошу, не надо», – Охотник серьёзно посмотрел на неё. Бесстрашная. Иногда оно во зло. Иногда.. лучше перетерпеть и не искать воздаяния для виновных. Тут-то жизнь столичная давно герцога вышколила, заставив выучить сей урок так, чтоб от зубов отскакивало.

«Раз уж мы беседуем по душам, так скажи на милость: чем ты Асмодею не угодил на этот раз?»

..Да, исключительная храбрость. А ещё излишняя прямота, – про себя вздохнул его чернейшество. – В чём-то оно очаровательно, но порой лучше не высказывать вслух таких-то крамольных, а пуще того, не имеющих материального доказательства, обвинений.

«У стен в Вечном нашем граде есть уши, сенайя», – перейдя на нарочито официозный тон, заметил герцог.

«Явное архитектурное излишество, тем паче для стен: князь Паймон бы не оценил, –мрачно усмехнулась демоница в свой черёд. – Посему надеюсь и уповаю, эти-то самые «уши» наша славная царица, да будут дни её долги, единожды отрежет. Чтобы вид города не портили», – невозмутимо завершила Далила мысль.

Агарес снова чуть слышно вздохнул. И еле заметно улыбнулся. Ну Далила ведь больше не жила в стольном, могла себе позволить парочку-другую резких высказываний в адрес власть предержащих. А вот он не мог.

«Давай лучше я покажу тебе детёнышей моей Аммат», – прозорливо решил перевести тему Охотник.

Но не вышло.

«Ты так и не ответил, с чего вдруг в немилость попал?» – Далила глядела на герцога напрямик, пытливо.

«Скажем, – нехотя откликнулся Охотник, – я оказал услугу тому, кто…»

«..перешёл князю Севера дорогу», – завершила за него фразу демоница, как бы тем самым перекладывая ответственность за щекотливую тему на себя. Агаресу это не нравилось. Но Ли порой была просто чудовищно упряма.

«Возможно, что так», – обтекаемо отозвался герцог.

«Ты знаешь, я по пальцам могу перечислить тех, кто на такое способен», – не без угрюмой иронии ухмыльнулась Далила. В её голове уже встроилась непротиворечивая картинка событий. Похоже они с герцогом Агаресом оказались втянуты в одну и ту же игру, только складывали прихотливую мозаику с разных сторон.

Тогда ясно, почему Охотник осторожничает, – решила демоница. – Ведь про то, что Оракул вернулся в Дит шибко-то никто не распространялся. Даже суд над Аграт за то покушение проходил за закрытыми дверьми с минимальным вовлечением посторонних в процесс. Даже само имя принца Оробаса нигде не звучало. Его на слушаниях называли «верноподданным царицы». И только-то.

«Знаешь, а этот «кто-то», думается мне, очень тебе благодарен: ему уже дважды, как я понимаю, только чудом единым да незримой волей Светозарного повезло уцелеть», – глянув куда-то вбок, проговорила Далила. А после, резко выхватив кинжал из-за пояса и развернувшись, со сноровистою ловкостью швырнула его через плечо. Лезвие просвистело в воздухе тонко и устрашающе, миг же спустя закрытый уровень Гарванама огласил истошный визг. Который, впрочем, быстро стих. А к плетёной ограде одного из вольеров с обратной стороны оказался пригвождён мелкий бес, серо-соломенного цвета, точь-в-точь как сама изгородь, копируя даже текстуру поверхности.

Демоница размашисто прошагала к загону и, не слушая скрежещущего шипения двухголовых холей по ту сторону, небрежно отпихнув в сторонку протянувшиеся к ней зубастые морды, высвободила свой кинжал. Тёмная сталь мрачно посверкивала колдовской вязью. На лезвии же, аки большая уродливая крыса, повисло обмякшее тельце беса, продырявленное беспощадной сталью насквозь. Рана ещё немного дымилась, но трупик, однако, не распадался: ворожба кинжала удерживала заговорённую форму, не давая «разведчику» рассыпаться в прах.

Далила поворошила жёсткую шесть твари за ухом, предсказуемо найдя там клеймо Повелителя мух. А после раздвинула складки морщинистой кожи на загривке. Ну, чьё клеймо обнаружилось там, и загадывать не следовало.

Вельзевул умел выдрессировать этих тварей заправски: никто не знал бесов, так, как знал их он. Манеру, повадки. И посему продавал их, уже натасканных. Не за дёшево. И неофициально. А этот шпион был ещё и крайне редкого виду. Зиктит, умеющий менять форму и подстраиваться под окружение. Раз проник аж сюда, вероятно, с самого рынка их пас. Очень Лила не любила таких непрошенных соглядатаев.

«Эффектно», – оценил представление герцог, с интересом оглядывая беса, безвольно висящего на лезвии.

«Ну ножи – это моё, а вот арбалет так и не освоила, кроме казарменного минимума», – хмыкнула демоница.

«Оружие надо любить, – заметил Охотник. – Это ведь почти как тот же домашний зверь. Терпение и труд творят чудеса».

С этими словами Агарес чуть потёр между пальцев облезлую кисточку на хвосте беса. Буквально пара крупиц, и кожа герцога задымилась. Охотник шепнул что-то и дунул на маленькую язвочку, возникшую у самого когтя, куда попало серебристое вещество.

«Прах небес, – покачала головой Лила. – Это где ещё тварь шлялась?»

«Ну, вероятно, не только за нами приглядывала», – раздумчиво заметил Агарес.

Если б не толстая шкура, и густой подшёрсток, даже и несколько крупиц этой отравы могли б испепелить рогатого доносчика. Ему просто повезло.

«Заживать теперь долго будет», – искоса глянула Лила на небольшую ранку на пальце Охотника.

«Да, неприятная вещь, – согласился тот. – И в обороте незаконная».

«Слепому князю это пойди скажи», – угрюмо ухмыльнулась демоница. И тотчас призадумалась. Амаймон ужасно не любил шпионов в своих владениях. А тут такая удача: сохранить зиктита, да ещё со следами праха небес на хвосте… Как велик соблазн был поссорить этих двоих! Амаймон Асмодея не боялся. Ничуть. И, в отличие от остальных, острые углы в общении с ним не обходил.

«Можешь организовать нам с князем Юга разговор? – хищно сощурилась Далила, прорисовывая в голове мстительную задумку. – Меня вряд ли примут – я ведь уже и должности при дворе не имею, а вот ты…»

«Лила, ты что задумала?» – герцог неодобрительно тряхнул рогатой головой.

«Хочу должок вернуть», – демоница многозначительно оглядела пустующие клети и загоны.

«Ли!»

«До откровенной распри не дойдёт, всё-таки мелочь. Но заставит Слепого князя поразмыслить над тем, а стоит ли сотрудничать с таким ненадёжным деловым партнёром, который на твоём чёрном рынке своих соглядатаев выгуливает? И не слишком ли такому уступать местечко на освободившейся территории?» – ядовито озвучила Далила.

«Ах, вот оно что, – выдохнул Охотник. – Ты про вотчину Вельзевула? Она ведь…»

«..теперь отдана Бельфегору и Амаймону напополам», – закончила демоница.

«Надо же, не при должности, а знаешь моего поболе», – усмехнулся Агарес.

«Ты же сам понимаешь: Асмодей обязательно пожелает запустить туда свои загребущие руки, приобщиться, так скажем, к потенциальной прибыли от неосвоенных пространств».

«Ты правда хочешь в это ввязаться?» – исподлобья поглядел на неё Охотник.

«Ты обещал мне зверей, каких у нас не достать. Хочу оказать ответную любезность. Всего один разговор и полно: у меня и других забот сейчас вдосталь – вручу князю вот это, – демоница кивнула на мёртвого беса, – а там сам пускай думает».

«Хорошо, будь по-твоему», – сдался герцог. Всё одно с избранного курса её уж не сбить. Ни через него, так иначе, а своего добьётся.

«И мешок, если не трудно – упакую подарочек», – с сарказмом завершила Лила.

Нужно было поторапливаться, пока одна ворожба гасила другую, и тело зиктита не разложилось в пыль.

Вот так и бывает, – молча отметила демоница, – сразу несколько противоправных деяний сошлись в одной точке. – Шпионаж на чужой территории, подпольно продаваемый яд и запрещённая ворожба на её собственном кинжале – шамайрин. Ну что уж. Когда ещё выпадет эдакий шанс? Асмодей щелчков по носу не любит. Жаль, некогда царице доложиться, ну да она и сама князя Севера не ахти как жаловала, так что…

С этими мыслями и мешком подмышкой Лила и Охотник вышли из Гарванама.

Глава 23. Как научить родину любить.

Костюм рогатого немного дымился, волосы тлели, на щеках кое-как с божьей помощью нарастала сползшая до кости кожа. Да и настроение у Гнома, по всему выходило, было так себе. Инфернальное, словом, зрелище. Не оценил он экскурсов на закрытые территории. Не впечатлился высоким, ах-ха-ха. Буквально. Седьмое небо, хуле. Выше гор, как говорится… Однако, феноменальная живучесть! Прям как моя почти.

«О, мой герой! Явился, не испелелился!» – продекламировал я дурным голосиной, картинно воздев глаза к грязному потолку, и заржал, как тварь.

А там, наверху, меж закопчённых балок, причудливо изогнувшихся, аки закрутившиеся от жара волосы, и ползущих плющом ржавых коммуникаций, чернела огромная преогромная дыра. Это я так прохудил оное строение?.. Ох ты ж ёб! Видать, с какой силой меня вышвырнуло вверх, с такой и вдавило опосля вниз. Прям интересно, как я со стороны смотрелся, когда херанулся с такой-то верхотуры? Ну вот теперь у нас с Денницей точняк общая тема для обсуждения есть, и не только с ним одним: вот это, конечно, знатно меня приложило.

Невыносимой вонью кстати несло как раз-таки оттуда, сверху, из оплавленной дыры. Но уровней в причудливой конструкции было до задницы много, не разглядеть, чё там, в темноте. Ясен хер – это не Земля. Там такое не строят. Получается, я пробил толщу мироздания метеором и затормозил где-то у самого дна.

«Нашёлся-таки, отыскался, зараза, ой, то есть ваш белорылость!» – расплывшись в гадостной гримаске, озвучил коротыш при виде примотанного к некоторой конструкции меня. Троица сраных похитителей моей августейшей и святейшей персоны озадачено переглянулась, явно стушевавшись от визита этого чепушилы. Ну будем честны, ёптыть: Эби впечатления не производил. Точнее производил, но не то. Ни росту, ни лоску. Хотя паскуда с арматуриной даже железку свою опустил, кощунственно занесённую над моим божьим ликом, ныне во все наличествующие зубы ухмыляющимся.

«Хер ли стоишь? Давай спасай меня, спаситель», – криво ухмыльнувшись, поторопил я рогатого.

«Я бы сам тебя тяжёлым предметом по темечку стукнул, честное слово, – заместо того огрызнулся демонюк. – В целях корректировки настроек! Сбились, дааа-да-да!» А после, перейдя на родной, заговорил ужо с компанией: «Это вы чего это тут удумали, хорошие-пригожие, скажите на милость? И как оно случилось?» – уперев руки в боки, привычной скороговоркой затараторил Эби.

«Атланты» чё-то вмиг подрастерялись спесь, поскромнели, в какой-то миг вон напомнив не потустороннюю силу, собравшуюся меня тут мутузить до Судного Дня включительно, а нашкодившую ребятню, в подвальном закутке мучающую облезлую животину, пока взрослые не застукали, ну то есть.. – я недовольно тряхнул головой. – Плохой, плохой пример. Фу, ну что за блядское сравнение, в самом деле! Я же почти серафим! Шестикрылый! Маловато будет.. маловато! Нет согласованности в эдаком количестве. Иначе б я развернулся, ух! И развернул! Ну крылья. Всё б хуям посносил! Но будь у меня все-все крылья, стало быть, у Галатеи был бы ключ, последний. Э, нет! Хитра, стервь, да не на того напала!

«Вроде и не сезон добычи-то, чтоб в Этажах шастать? Хазайиты позднее яйца откладывают. Сейчас спячка у них», – продолжил Гном анализ причин и следствий.

«Атланты» в ответ промямлили что-то невнятное.

«Это же герцог Абигор?.. Сам?..» – будто не веря глазам, тихо-тихо шепнул Полвершка Бельму.

Тут упырь с арматурой, которому я никак не мог придумать короткого ёмкого прозвища, распрямив плечи, бросил нарочито громко: «Какой он герцог? Его давно чина лишили. Он предатель». Глаза демона опасно сверкнули.

«Бывшими Стражники Дитовы не бывают, так ведь, да? Давайте-ка муштру проверим, господа хорошие?» – с каким-то хищным коварством хмыкнул Гном. Никогда его таким не видел.

Падла с арматурой презрительно фыркнул, глядя на Эби сверху вниз.

«Ну? Есть ещё порох в пороховницах, мечи в ножнах не затупились ли?» – нарочито подначивал Гном, щуря по-звериному жёлтый глаз.

Тут уже и я занервничал. Если его ща грохнут, ну бляха, ну как-то.. ну мало ли? Мне чё тогда?

Рогатый нахал в свою очередь разнузданно, как специально, бросил арматуру и вытащил из ножен на поясе короткий меч. Типа акинак или гладиус, хер знает, я не вдавался и не разбирался. Чисто по ближайшей ассоциации прикинул, чем-то похож был.

Бельмо тож обнажил клинок, швырнув его Гному: у коротышки-то оружия при себе не было. Только евоная горелая шкура. Шмот видать наворожить было проще, чем плоть выправить.

Эби ловко поймал меч, почти ностальгично провёл когтём по начищенной стали, как бы пробуя остроту лезвия. Его противник тем временем сделал крутой выпад и замах. И понеслось. Вот это, я скажу, удивительно! То, как внушительно уступая в комплекции, Гном держал удар. И какие приёмчики пользовал. Пиздец, он боец, конечно.

Тогда, с ангелами тоже показал себя, только там проклятие его чуть попустило, немножко как бы откатило вспять, дав волюшки да размаху зачерпнуть. А сейчас нет, никаких поблажек. И тем не менее. Держался достойно. Я прям диву давался. И следил за поединком во все глаза.

..Сталь какая интересная у них. Такой звон издавала, почти музыкальный. И багровым искрила от трения. Ну красиво. Прям почти театр. А Гном вёрткий до чего оказался. Я думал этот паскуда его изрубит на винегрет, а шиш там! Оба были бойцами отличными, к слову. Но Гном явно умел поболее: пускай его и превратили в эдакое уёбище и посмешище, а опыт-то воинский никуда не девался. Да уж Денница бы тупорогого ушлёпка командовать бы над легионами б не поставил.

И всё-таки это вам не битва Ахилла и Гектора – когда два почти что равных по силе античных героя сцепились в пылу жаркой схватки. Очень уж разные весовые категории у наших. Скорее, пресловутые Давид и Голиаф. Посему выглядело он вдвойне эффектно, как коротыш выбил меч у противника. Просто как чудо Господне. Только что молитвами и заслужить.

Лезвие оцарапало шею обезоруженного вражины. Чисто кровь пустить. Гном никого убивать в принципе, как я понял, не собирался. А потому невозмутимо вернул клинок Бельму.

Поверженный противник же его был чернее тучи. А вот Полвершка, кажется, вздохнул с облегчением, что его братца не порешили. Думалось, в исходе поединка он был бессовестным образом уверен с самого начала. И теперь радовался, как легко все отделались. И никто не сдох. Красота.

«Теперь выкладывайте: на кой оно вам сдалось и каким боком упёрлось?» – Гном многозначительно кивнул на меня.

«Так мы…» – осторожно начал Полвершка.

«Болтать не велено», – рывком упрятав меч в ножны и грубо перебив братишку, рыкнул недовольный проигрышем уёбок, мрачно глянув на валявшуюся на полу арматуру.

«Каждый Договор, знаете, даа-да-да? Имеет своё звучание. Я уж разбираюсь: всё оно слышно, как да так вышло, – усмехнулся Эби. – Коим бесом угораздило-то? Я даже не спрашиваю про хватило ума. Тут явно без его посредничества обошлось. А стоило б привлечь, чтоб беды-то не навлечь».

Бельмо красноречиво вздохнул. А проебавшийся утырок зло зыркнул на Гнома. Кто зачинщик этой богонеугодной хуеты делалось ясно без лишних слов.

«А чего это, неужто в стольном да и не нашлось занятия получше для бывшей-то Стражи в отставке? Вон хоть на полставки?» – с откровенно проступающей за словами издёвкой уточнил Гном. Клоун, бля. Вот если б не видел, как он повоевать могёт – ни в жизнь бы со слов чужих не поверил!

«Не всякий согласный говно грести за треть искры, – процедил недобитый герой сквозь зубы. – У каждого свой приработок в этой дыре!»

«Чего-чего-чего? Какое ещё такое говно грести? – искренне возмутился Эби. – Кто с руками и головой на плечах в царь-граде завсегда будет и при средствáх, и при параде! Отчизну-то хаять это кто вообще разрешил, ай-я-яй?»

Взгляд жёлтых глаз стал нарочито-укоризненным. И коротыш наставительно продолжил: «Думаете, князь за так своё добро разбазаривать будет? Богатым тот становится, кто экономить умеет, да хитрость разумеет. А экономит князь у нас, главным образом, на таких вот ведущихся на обещанную мзду дурачках и их дармовой работёнке».

«Атланты», съебнувшие с Эрмитажу на заработки, после эдаких нотаций и вовсе стухли. Младший окончательно измочалил хвост, казалось, красивая стрелочка на конце вот-вот отвалится от такого излишне пристального к ней внимания.

«А пойду-ка я, да и рапорт накропаю, куда следует, по пунктикам, про лопатой грести там и про всё-всё-всё распишу, про то, как по Этажам шарились без разрешенья в межсезонье, – перечислял коротыш, упоённо загибая пальцы. – Про дыру. Про охоту на краснокнижную невидаль – выхухоль вот эту вот. Научим вас родину любить: не пряником, так кнутом!»

Ну охуеть, патриот нашёлся!

«Да в смысле ты кого это выхухолем назвал, очумел штоле, хоббит туда и обратно? – возмутился я. – Да я щас, да я вообще…»

«Видели-видали: и вообще, и в общем тоже застали», – оборвал меня Гном, досадливо покачав головой.

«И чё мне, долго ждать ещё?» – набычившись, я попытался раскачаться на сраной конструкции, к которой был наглухо примотан чем-то, что не рвалось, хоть умри.

Гном в свой черёд, вняв гласу вопиющего, таки направился ко мне.

«Это что это тут у нас есть, что ни встать, ни сесть? – обойдя меня кругом, изумился он. – Это где вы выискали такое руно золотое?» – обратился он к примолкшей троице.

«Где чешую взяли, спрашиваю?!» – рявкнул уже совсем другим голосом Эби, не дождавшись ответа, да так эффектно, что я, тем времечком, чуть покачиваясь, от неожиданности резко оттолкнулся от пола и пиздякнулся в пыль.

«Хуяк», – предосудительно озвучил я, уже будучи инсталляцией горизонтального свойства. Типа ну вот, полюбуйся, до чего ты меня довёл? Стыдно, нах! Гном искоса глянул в мою сторону, снисходительно покачав головой, но ничего не сказал, упершись взглядом вот в эту залихватскую компашку.

Полвершка тем временем, запинаясь, пролепетал: «Так мы.. мы нашли…»

«И где это у нас тут валяются ценности-драгоценности бесхозно-бездельно абсолютно бесцельно? Местечко можно узнать? Наведаюсь в выходной денёк, разживусь впрок! – продолжил Гном дознанье своим балаболистым манером. – Чешуёй Уробороса разжиться-то не грех! А большой успех!»

«Хера?! – выдохнул я, не веря такому счастью. – Чё, серьёзно? Не пиздишь? Она?! Это чё, ей меня замотали что ли? Охуеть, не встать! А я вот всё сижу, гадаю, что за поебень, аж запястья сводит? Ну это прям это.. прям повезло!»

«Ты у нас, блонди, душечка-лапушечка, к себе вообще всяко диво притягиваешь. Так где-нашли-то?» – вновь переключился Гном на удалую тройку, покуда я вдоволь охреневал. Только Полвершка собрался открыть опять рот, как Бельмо мигом зажал его ему, пробубнив хмуро: «Покажем. Но с одним условием».

«Сейчас угадаю: князь с вас шкуру спустит, коли не явитесь с добычей этой. Ладно. Сообразим. У всякой сделки есть изнанка».

Бельмо, зажимающий рот меньшому, хмуро кивнул и выпустил братишку, нервно постукивающего кончиком хвоста по грязному полу, от чего вверх периодически взлетали пыль и кусочки ржавчины. Что, неужто они Гному поверили? Или чё, правда он чего разумеет, а не просто для виду треплется? Ну тут уж я решил обойтись без уточнений. Как бы в связанном виде лишние уточнения они в плюс к карме не идут. Вот ща разбинтуюсь, вломлю.. ну то есть уточню, всё, что требуется. Но не ранее того.

Глава 24. Одна дорога.

«То есть вот так вот? Справедливость, называется! Вселенская! Так и знала, что ничего путного ни там и ни тут! Наверху, внизу — один чёрт!» – расхаживая взад и вперёд у массивного, как античная колонна, поваленного ствола, притом гневно сверкая малиново-янтарными глазами, возмущалась новообращённая демоница, раздражённо размахивая хвостом. В общем, искреннее негодование, которым она пылала, высказывая его в пику сложившемуся миропорядку, ей очень даже шло. Кого-то злость уродует, искажает черты до неузнаваемости, но в данном конкретном случае только пуще добавляло огоньку.

Торэм молча наблюдал за своей эксцентричной донельзя гостьей. Стражи – Шэт и Ра – ушли в шахты — искать кристаллы для порталов. В горах такие водились, пускай и не все, какие нужно для построения полноценной световой решётки. Раз уж революции в Преисподней не суждено было состояться, следовало бы как-то жить дальше. В первую очередь, обресть некоторую свободу перемещения. А там уж воротиться к привычной диссидентской деятельности.

Отговаривать этих двоих механик не стал. Зачем? Он и сам, грешным делом, думал уйти с ними да в ренегаты податься: не сидеть же, как пень, в этих горах до второго Пришествия? Источник, конечно… редкая жемчужина. Но ведь не хлебом единым, как говорится. Во всяком существовании должен быть смысл. А не просто бестолковое потребление энергии и естественный износ. По крайней мере так Торэму всегда казалось. Это во многом нелепое в текущих реалиях качество ддя демона он прихватил с собой в эту суровую бытность с Земли. Будучи инженером-конструктором, он работал в бюро с утра до ночи, не сказать, чтоб много за свой ударный и вдохновенный труд получая – ведь дело было не в деньгах. Но в самой идее. Идеи всегда так маняще чисты. И так отчаянно недостижимы. Как Торэму думалось тогда, своим беззаветным стараньем он приближает светлое будущее. Буквально просчитывает его в череде многосложных калькуляций, выписывает на схемах, отмеряет штангенциркулем на чертежах. Но то будущее, ради которого от корпел в будни в праздники над проектировочной документацией, так и не случилось. Не сбылось. Увы. Оно оказалось попросту нежизнеспособным, это самое будущее. И ненужным самому настоящему, исторгшему его на помойку истории.

Она рассказала. Она-то видела, что сталось после. После него. И вообще.

Своей нежданной гостье, когда та чуть опамятовалась, Торэм упредительно предложил вместо изодранных лохмотьев кое-как да пошитую из лоскутков кож одежду. Тканями-то здесь, в Тунгирах, шибко не разживёшься. Но зато Лора немного умела кроить и шить, и вот на пару с Торэмом они умудрились еле-еле да смастерить из подручных материалов кое-какой гардероб. Механик едва ли сам бы задумался об этом. Только что Лорелея, будучи заядлой столичной модницей, не желала ходить бессменно в одних и тех же обносках. В чём-то им повезло: горы часто выпивали животину, особенно ослабленную. И сухие шкуры нередко встречались в здешних тоннелях, дочиста выскобленные насекомыми и в обработке не нуждавшиеся.

Вот в такой вот самодельной жилетке и брюках, перетянутых на поясе, перерождённая сейчас и расхаживала перед механиком. Лора шила одежду по себе, но ростом-то они с перерожденкой были похожи и по комплекции отличались не сильно. В общем, костюмчик сидел. А вот его обладательница, как в себя пришла, так и не присела ни разу. Торэм успел ей в общих чертах только что и обрисовать ситуацию. И, кажется, ей такое положение дел не ахти как понравилось. Впрочем её собственный рассказ о Хрустальном мире механика тоже не шибко вдохновил: пускай Хлорис щедро сдобрила новостную сводку по прошедшим десятилетиям сарказмом, а краше оттого оно не стало.

«Я-то думала исключительно мерзавцы тут чалятся, как положено! Гитлеры всякие и Чикатилы. А оно вон чего! А оно вон как!»

Демоница тряхнула растрёпанной шевелюрой. Спутанные волосы её отливали глубоким синим, как и кожа. И теперь у неё было другое имя, которое ей дал Ад. Прежнее же ушло в его недра совместно с остатками былой жизни. Так капли дождя, падая на песок, мгновенно проходят сквозь, будто и не бывало их.

Демоница, продолжая сердито что-то бормотать, принялась распутывать непослушные пряди, слипшиеся от пыли и крови на разодранных гарпией плечах. Торэм подумал немного и вынул из-за пазухи тонкий гребешок из прочной зачарованной кости. Вещица Лорелеи, чудом принесённая ей из своей сытой столичной жизни. Теперь уж эти туалетные принадлежности суккубу без надобности, – про себя вздохнув, решил механик.

«О, чесалка. Давай. А то все патлы склеились, как у чучела огородного», – взяв тонкий гребень и чуток позаглядывав его, Хлорис принялась дербанить непослушные кудри. Вот поэтому всегда заплетала косы! Дрянные кудряшки, никакого сладу с ними нет!

«У тебя причёска кстати самый то: я ещё в тот раз отметила, ну в этом городе, где котлы», — внезапно озвучила она.

Торэм почувствовал себя ужасно неловко. И отозвался: «А.. это я ещё в Дите делал. Вот до сих пор так и хожу».

Он слабо мотнул головой, металлические цепочки, вплетённые в прядки, холодно звякнули.

«Круто, ну хоть где-то цирюльни есть. А то тут прям глушь-глухомань непролазная. Только с палатками в походы ходить, хотя с такой живностью, какая тут водится, далеко не уйдёшь даже и с палаткой.

..Дит? Ой, наслышана о нём, о вашем этом.. будто уже сама там побывала».

«От кого наслышана?» – недоумённо приподнял бровь механик. Судя по воспоминаниям самой Хлорис, родословной она своей не знала и непосредственных знакомств с демонами не водила, чтобы кто ей о царь-граде поведал. Да ещё и подробно.

«Про Дит-то? Да так.. болтун один все уши прожужжал», – уклончиво отозвалась Хлорис. И тотчас ловко перепрыгнула на другую тему: «А чего ты здесь сидишь, мхом порастаешь? Почему бы в столицу не рвануть? Явно там поживее, наверное. Или вон в тот городок, ну, где…»

«Ракав.. туда нельзя. Да и в Дит нежелательно», – опустив глаза, отозвался Торэм.

«А чего так? Ты что ли в розыске федеральном?» – приподняв тонкие брови, поинтересовалась новопреображённая демоница.

Механик невольно усмехнулся, ответив: «Ну можно и так сказать».

«А это ещё за что? За какие проступки-то? Ну вот честно скажу: на преступника вора-мокрушника ты не тянешь, видок не тот, что ли. Как бы это выразиться.. склад личности не канает – мудаков – их же видно сразу аж за версту, как маяк. Чё б они там из себя не корчили. Один такой меня сюда и запендюрил. Искренне надеюсь, у него всё плохо, у скотины этой белобрысой. Хотя, учитывая, что справедливости особо нигде нет, раз даже и в Ад не по делам попадают, а по родословной…»

«Ну и по делам тоже, – решил вступиться за мироздание Торэм. – Только.. не целиком. За конкретный грех отвечает именно тот модус личности, который его и совершил. Это очень.. справедливо, мне кажется. Человек так сложно устроен, чтобы пускать его в переработку всего без остатка…»

«Ох ты, интересно, – Хлорис примостилась на стволе рядом с демоном. – Расскажи, как оно там устроено? Котлы я видела, а что в них жгут?»

«Ну.. те самые грехи в основном, – немного смутившись от того, как близко сидит его гостья, начал механик. – И бытовые отходы».

«О, как! Занятненько тут быт налажен, я смотрю. И хвосты ещё, крутотень».

Демоница принялась увлечённо размахивать хвостом, так и эдак, то сворачивая его колечками, то распрямляя.

«Кайфуха! Красота!» – искренне, как ребёнок, радовалась она такому приобретенью. – Человеки, по-моему, поспешили от этой здоровской фичи отказываться. Дурацкая глупая эволюция! Оно вон как шикарно! С хвостом-то!»

Торэм вымученно улыбнулся.

«А чего кисляк такой? Скажи же зашибенно?» – пихнула его Хлорис в плечо.

«Ну как тебе объяснить…»

«Словами, – перебила его демоница, – ты не поверишь, но прямо уйму вещей можно объяснить словами русского языка!» – подтрунила она над ним.

Торэм немного стушевался, однако продолжил: «Знаешь, хвост это как бы.. это нехорошо. Хвосты есть и у бесов. Бесхвостный бес – почти такой же нонсенс, как хвостатый демон. С таким «багажом» ты как бы становишься на ступень ниже в отношении к тебе окружающих».

Хлорис задумалась, а потом выдала: «Ну к тебе там, в этой вашей котельной, вроде нормально относились. Даже вон главный с тобой вроде как говорил лично, не побрезговал же?»

Механик помрачнел и погрустнел одновременно. Да, в Ракаве ему жилось привольно. И полёт научной мысли не ограничивали, и на постыдный недостаток физического свойства не пеняли. Главное, голова на плечах и желание трудиться во благо Каменного Граду. А уж остальное.. если сам Марбас глаза закрывал на это досадное уродство, то уж остальные и подавно помалкивали. Превыше авторитета господина губернатора в Ракаве попросту ничего не бывало. Даже и наги, сколь непростым народом слыли, с норовом, а его слушались и присягу приносили.

«Мне там.. мне просто повезло.. но сейчас.. сейчас всё изменилось. Если объявлюсь в Ракаве – буду висеть на воротах. Это в лучшем случае», – еле выволок из себя это трудное комканное откровение Торэм.

«Да за что так-то?! – всплеснула руками демоница, не понимая эдакого фортеля судьбы. – Ну ни на подлеца, ни на Иуду ты не тянешь, хоть умри! Я не прям сильно в демонах разбираюсь, но всё же: не производишь ты впечатления мерзавца, короче: мерзавцы незнакомых девчонок от бешеных куриц не спасают. А ты в беде меня не бросил».

Тут Хлорис внезапно приуныла. На лицо её легла смурая тень, будто вспомнилось ей что-то.. давнее, но пока не забытое.

Ничего. Ад от ссадин прошлого лечит. Пройдёт оно. И печаль, и радость. Всё, что ни возьми.

«Кровь, – коротко отозвался Торэм. – Я.. по крови.. в общем… Не той породы. Пока об этом не знали, всё было хорошо. А потом.. вот так».

«Да ёжкин-матрёшкин, чего так сложно-то всё у вас? Прям нацизм какой-то! Куклус клан! Колпаки белые островерхие тут не носят случайно? Нет такой моды? Кровь.. порода… Главное, оно же чего? Чтоб человек хороший был, ну правда же! Ну то есть демон».

Торэм поглядел на Хлорис и улыбнулся. Давно он так не улыбался, наверное, с тех пор, как Лора.. как Оробас её забрал. А он не помог. Какой же он тогда хороший?

«В общем, знаешь, мы, наверное, когда Стражи вернуться.. покинем горы и…»

«Путешествие? Автостопом по инферно? Или как тут принято? На драконах там или грифонах…» – оживилась демоница, таки найдя на собственной макушке небольшие рожки и принявшись их увлечённо ощупывать.

«На относительно доступные расстояния путешествуют верхом (драконов у нас тут нет: говорят, были раньше, да давно уж повывелись. Зато есть летаты, это такие ездовые животные). А между уровнями только порталы. Их можно на разные расстояния настраивать, но это очень сложно и дорого. Кристаллы нужного свойства довольно редко встречаются, ещё тонкая лучевая настройка гармоник и согласование частот. Извини, тебе, наверное, скучно меня слушать», – вдруг спохватился механик, осознав, что немного увлёкся.

«Да не, я вот слушала одного.. он.. он тоже хороший был. Очень хороший. И ты мне в чём-то его напоминаешь даже», – потупившись и отведя глаза досказала Хлорис.

«А кем о был?.. Человеком?» – как неловко и не ясно даже зачем, вдруг спросил Торэм, чуть помолчав.

«Он? Он был ангел.. ну в непростой жизненной ситуации», – исподлобья глянула на Торэма демоница.

«Ну с непростыми жизненными ситуациями я и впрямь на ты, – будто стыдясь, признался механик. – И тоже немножко ангел».

Он резко замолчал. Давно ни с кем не вёл таких вот разговоров по душам, сболтнул лишка. Чем меньше народу знает, кто он есть по роду-племени… И вообще это банально вопрос её безопасности! Как говорится, лучше знать меньше. Чем знать больше. Или как-то так. Торэм уже частично забыл людские присказки. Но язык понимал и хорошо владел им, будто только вчера из бюро вышел.

Под вечер. А там весна. И всё дышит. Облака сверху лазурные, курчавые, а понизу от заката ярко-оранжевые, как апельсиновая цедра. Цветёт старая вишня у забора. Вся белая-белая. Точно снегом обсыпана. И запах. Пряный дурманящий. Его он почти уже и не помнил. Только сладость и головокружение, будто земля под ногами мчит куда-то на встречу полыхающим охрой облакам. И аот уж действительно верится, что лучшее, конечно, впереди. За опалённым закатом горизонтом. За стыдливо розовеющим яблоневым цветом. Весна. Здесь весны не бывало никогда. И эти небольшие звоночки забвенья, когда Торэм ни в какую не мог вспомнить что-то из той своей жизни — слова или запахи — напоминали ему, что он здесь уже давно. Давно и другого здесь у него не будет. И у неё теперь. Тоже.

Хасарим. Таким, как она, в столице несладко приходится. Родовые ветви в Преисподней уважали. Кровь – это сила. Кровь – это память. Если ты крови своей не знаешь, много ль с тебя возьмёшь и кому ты нужен? Тяжело будет подняться. Нет ничего невозможно, конечно, но… Вот ему лично повезло тогда встретить на Пустоши Марбаса. Недалече от Шеола. Вообще бытовало мнение, что рефаимы после перерождения оказывались там, где некогда с небес пал их предок. В горах обычно их было много: и по сей день можно было нет-нет, да сыскать перо.. с тех самых времён. Белое, как цветущая вишня.

На Пустоши тоже рефаимы оказывались частенько. Торэм очнулся близ Шеола, потому как был нефилимом. И Семьяза, родоначальник его ветви, в Аду не бывал никогда. Механик должен был бы попасть прямиком к Царю саранчи, но какая-то сила чуть сбила его с курса. И он оказался пугающе близко, однако не в жадной Бездне. Вероятно, сам его далёкий предок пожелал спасти последнюю каплю своей крови… Теперь точно последнюю.

Бездна не отпускала тех, кто был нй вверен. Она тянулась от самых гор. И в чём-то Тунгиры унаследовали её хищные повадки. Да, только что через портал и выбраться отсюда. Ведь беглецы-то ранее пытались уже покинуть гряду пешком. Безуспешно. Никто тогда не выжил, так думается. Только клочки одежды и попадались. Да пара высушенных бесовских шкур в тоннелях. В общем, наглядный пример, как делать не надобно, у Торэма живенько стоял перед глазами. Повторять подвиг павших он не собирался. Ровно поэтому Оракул безбоязненно оставил его здесь. Знал ведь – бежать некуда. Снаружи – голодный Ад. А тут, в скальной роще.. источник, дающий жизнь. Глупо срываться с места, устремляясь в неизвестное. Если б те несчастные знали про источник… Хотя едва ли б Оробас допустил сюда каких-то голодранцев. И всё же не сидеть же здесь сиднем, ожидая невесть чего? Может, и конца света. Это странное пятно над горами, прямиком в небе… Когда он нашёл Хлорис, видел его мельком. Что-то недоброе грядёт, если не сказать, дурное. А заканчивать дни в каменном мешке механику не хотелось. К тому же, не имея занятия. Что ему нравилось на службе у Марбаса, так это завсегда при деле быть.

Пока Хлорис игралась с собственным хвостом, снова отвлекшись на него, Торэм проговорил: «Так.. ты пойдёшь с нами? Рубежи – это не самое уютное местечко, но…»

Вот уж действительно, что «но»? Ей Стражи – никто, она даже и не знает про них ничего. Рисковать жизнью, своим единственным настоящим, для того, чтобы помогать невесть кому и невесть зачем?

«Или ты можешь направиться в столицу, но лучше в Ракав… Там проще будет по первости освоиться. Царь-град красив, как ёлочная игрушка, но зачастую жесток и может больно ранить осколками твоей же мечты…»

«Надо же, как ты это красиво сказал, – удивлённо гочнула на него Хлорис и тут же, демонстрируя нарядный гребень, вопросила, – а это твоей подружки? Она там или.. где? Или здесь?»

До чего наблюдательная, – отметил Торэм. И, немного замявшись, проговорил: «Лора.. она не моя подружка, просто так случилось… Она погибла».

«Ой, извини, – теперь вовсю смутилась Хлорис. – Тут, как я смотрю, выжить – та ещё задачка».

Она осторожно коснулась его плеча. Впервые за всё время. Такое человеческое, тёплое прикосновенье. Торэм уже почти и запамятовал, как это. От кома в горле стало тесно. Когда-то он был живым. Когда-то у него был выбор. А теперь? Архас не даровал жизни, как таковой. А только пародию на жизнь. Это было им всем наказанием. Когда-то Денница отказался поклониться человеку, так как счёл его ниже ангела. И вот посему их и уравняли. Их всех. Однако дорога человека имела цель, тот самый свет в конце тоннеля. А их существование здесь замыкалось клятой петлёй. Они жили. И не жили. Покуда Архас пожирал их души. А затем и тела.

«Ты зря от перерождения отказалась, – тихо заметил Торэм. – Это плохое место».

«Ну, чего уж, – беззаботно отозвалась Хлорис, – даже в плохом месте можно встретить замечательных людей.. вот опять! Демонов? Так странно звучит. Типа демон – это же прям чё-то такое аж жуть. Ну вот ты не жуть. И те двое тоже, хотя ты как бы получше выглядишь».

Торэм слабо улыбнулся. Ничего она ещё не поняла. И хорошо. Лучше так, чем всю эту безысходность чуять кожей.

«Так если мы снимаемся с места, нужно поди вещички паковать? Или как? Или тут налегке все срываются, в чём были?»

«Да, кое-что прихватить надо бы», – согласился механик.

«Тогда пошли прихватывать? Я тут одна сидеть не буду, если чё. Там вот твари какие в ветках, которые как кляксы или…»

«Они безвредные. То есть практически безвредные, – уверил Торэм. – Но, если хочешь, пойдём».

Они поднялись с каменного ствола и направились сквозь рощу в дальний конец пещеры – там располагались жилые помещения, если можно это так назвать.

Торэм не хотел присваивать себе чужого, но некоторые из вещиц Оракула, которые тот пользовал для прорицанья, решил на всякий случай взять с собой, хотя едва ли его дар теперь ему вообще понадобится. Какое это проклятье – знать грядущее. Но иногда подглядеть в дверную щёлочку, наверное, можно. Иногда. Если приспичит. Тем себя механик и оправдал.

Глава 25. Шкурный интерес.

«Ну чё, распелёнывайте, бля! – устав бесхозным кулем валяться на полу, решительно потребовал я. – А то сколько можно, всамделе? Где уважение? Я всё-таки ангел, а не вот это вот! Персона важности первостепенной, короче. Не шаромыжник грязномордый».

«Чтоб ты за руку кого цапнул опять?» – с угрюмым сарказмом демонстрируя прокушенный наруч, осведомился Бельмо в свой черёд.

«Ты что это, блонди, совсем одичал? Бешенство подцепил? – ядовито хихикнул Гном в ответ. – Уже и кусаться – на люд честной бросаться вздумал?»

Ну всё. Ща я буду тренировать бессловесные послания. Я вытянул шею и красноречиво поглядел на ухмылявшегося коротышку.

«Ну не ожидал от тебя такого! Чтобы ангел и вдруг за руку тяпнул! Эко варварство! Даже и в наших суровых краях. Одна-ако!» – не оценив глубины моего невербального посылу, снова подленько хохотнул рогатый.

А потом, вздохнув иронично, объявил: «Уж развязывайте, давайте, это горюшко горькое – думаю, глубину своего нравственного падения он вполне осознал. Хотя в подарочной упаковке ты, белорыленький, в разы безвредней, вот не совру».

Я молчал, но не потому, что сказать было нечего. А потому что слов было так много, что они буквально застряли на выходе. Тут я прям чётенько и конкретно подумал, что цапнуть было бы вернее! Жаль, зубов ядовитых мне в реестр причитающихся возможностей не укомплектовали. Как у гадюки там, например. Вот где был бы толк!

«Так может и пускай тогда сидит? То есть лежит?» – буркнул похеривший бой ёбаный гладиатор.

«Своими ногами оно легче, чем на горбе тащить-волочь таку сволόчь», – деловито не согласился Гном. Пиздану его, ей богу. Дайте волю.

«Так а…» – недоверчиво отозвался Бельмо.

«Не сбежит, – с ходу ответил на не заданный вопрос Эби. – У него тут буквально что шкурный интерес: это я ручаюсь».

«А у тебя какой интерес?» – напрямик спросил Гнома его бывший противник.

«Непосредственный, – ухмыльнулся тот. – Чтоб наш ангелок не наворотил свыше тех бед, которые ранее имел возможность произвести: уже и того не унести».

«Атланты» задумались. Я, конечно, здорово сомневался, что их вычислительные мощности потянут такую сложную смысловую нагрузку. Но, смотри-ка! Вроде даже процессоры от перегреву не полетели. Потому как в конце-то концов эти недалёкие утырки таки на пару подняли меня с полу. Узлы на запястьях ослабли, и пока я растирал руки, Гному вручили узкую полоску крупной серебристо-чёрной чешуи, не более двух локтей в длину и полпальца в ширину. Рогатый уважительно взвесил артефакт на ладони. Чешуйки, к слову, располагались друг за другом в один ряд, как филигранно подогнанные звенья особого доспеха, как там его.. лорика сквамата.

Дохуя умные и полностью бесполезные словечки вполне себе имелись в моём тезаурусе. Более того, я их знал целую прорву. Просто так. Ни зачем. Чтоб разок в жизни выскребать по случаю да по сусекам то или иное, хоба. Зато матюки были востребованы куда как чаще. В загашниках не ржавели. Вот где живая речь! Всегда к месту и ко времени.

«Ёбаный-карёбаный! Это ж как у меня пояс!» – подскочил я, огорошенный внезапным узнаванием, притом опрокинув неуклюжую конструкцию позади, к которой был недалече как примотан. Да, я понятия не имел до того. А ведь пояс был выполнен ровно из того же вида чешуи, только не такой крупной, чуток помельче, плюс рунами расписан аки гжелью.

«Действительно, – пригляделся Гном. – Как это я не заметил раньше».

«Так и я не заметил! – выдал я чуть раздражённо. – Такая штука. Хитрая. Вот и перехитрила, нах».

«Ну как? Теперича хватает в сумме на то самое?» – важно уточнил рогатый.

«Хрен его знает», – пожал я плечами. Как заставить Галатею схавать этот типа программный код? Вот о чём я не подумал, когда влезал в это во всё по самые уши. Очень сильно захотеть типа, чтоб её моим желанием коротнуло? Плевала она на мои желанья с монастырской стены, да со всех колоколен.

«Ну что, выдвигаемся?» – с нетерпением поторопил нас проёбыш, снова поднявший арматуру и мрачно подкидывающий этот прям таки приличный по габаритам увесистый прут в одной руке, будто эта херня из силумина, блять. Но я-то уж на личном опыте знавал, что оно вовсе и не так, схлопотав сей тяжеленной херью в жбан.

В общем, перестав точить лясы и заниматься уничижительной для всех прочих отщепенцев и нищебродов демонстрацией имущественных ценностей (с ангельскими рунами вкупе чешуя удорожалась в разы, думалось мне), я и остальной вшивый отряд, собравшись, нацелились на выход. Вот прям по тому листу железа и прошагали, которое Гном с ноги вынес. Ну дверь – громко сказано – кусок непонятного тонкого металла, который прежде того был криво закреплён на торчавшей из стены железяке, прикрывая неправильной формы отверстие – пролом со странно потёкшими, точно проплавленными или прожжёнными кислотой краями. Через него, взобравшись на гору спёкшихся камней мы и выбрались из полутёмного подвала на свет. А там.. мир. Чужой, какой-то весь… не знаю даже.

«Постапокалипсис, сука», – выдохнул я, разведя руками.

«А ты у нас, я смотрю, совсемушки не ориентируешься, белокрыленький?» – хмыкнул Эби, глядя на то, как я недоумённо озираюсь, украдкой сквозь плотные облака ища там привычные астеризмы, чтоб хоть примерно прикинуть, куда ж меня занесло на этот ебучий раз?

«А с чего бы мне?» – брезгливо ответствовал я.

«Да так, на будущее: на Рубежах бы всегда при деле был», – глядя уже не на меня, а куда-то вперёд, проронил наглец, явно подразумевая сим гаденькую насмешку. Настроившись было на ёмкую полемику, я, однако, мудро промолчал, попомнив часом, что мы не одни, и лишнее словоблудие может повредить нашему обоюдному авторитету.

Теперь немного о ландшафтах: вышли мы из подвала многоэтажного небоскрёба, покорёженного каким-то чудовищным бедствием, длиннющего, как жердь, с неловко нанизанными на неё уровнями-этажами. Тонконогий гигант устало покосился на бок, примерно на середине будучи перекушенным пополам. Из обезображенного надлома кривыми копьями под разными углами торчало изъеденное чёрной коррозией железо – бывший несущий остов. Верх же отсутствовал напрочь. О приблизительной высоте постройки судить посему было сложно. Таких вот точно «шампуров» тут оказалось натыкано дохрена и больше, как игл у ежа на заднице, и все разные.

У подножия же здания валялась крупная каменная крошка и только, местами также обугленная, но плит или более крупных обломков, свидетельствовавших об обрушении, окрест обнаружено не было. Куда оно всё ёбнулось? Интересно же. Только безобразные едкие подтёки, которыми был уляпан «шампур». И никаких больше зацепок.

Глубокие канавки испещряли дорожное покрытие, заполненные какой-то густой чуть смердящей субстанцией.

«Постойте-ка, – принюхался я. – Вот чем воняло-то! Только сильнее. А тут уже выдохлось».

«Да, запашок от них знатный», – через плечо глянул на меня Гном.

«От кого?» – осведомился я, вертя башкой по сторонам. Ну не хотелось бы, чтоб эта протухшая дрянь на меня шмякнулась откуда-то.

Но постройки, точно гарпуны, нацеленные на тёмное небо, безмолвствовали. А над разоренным городом висела душная, похожая на жирный желтоватый дым, хмарь. Здешние же улицы представляли собой ломаный петляющий зигзагами лабиринт. Что скажешь, в больших городах уплотнительная застройка – не в новинку. От порывов дующего в вышине ветра худосочные сооруженья упруго покачивались, точно тростник, удивительным образом не хреначась друг об дружку, точно все их движения сложнейшим образом согласованы. И звук такой издавали. Вой или плач. Аж не по себе становилось. Будто заплутавший упырь стенал, на чужой погост забредши.

Я прислушался к этому гиблому местечку. Давненько в рабочие командировки не выбирался. Да, весь город был сплетён в одно полотнище посредством незримой системы коммуникаций, скрытой под землёй точно нити мицелия. При умозрительном взгляде с высоты он представлялся мне не иначе как плевком серой плесени, размерено и противно шевелящей ворсинками. Только вместо шапок со спорами – этажи.

Живо глазея по сторонам, я принялся бодро насвистывать какую-то легкомысленную песенку, чтоб хоть как-то скрасить досуг. Уныло здесь делалось, что пиздец. Даже само пространство мёртвое. Ну это как пустые посеревшие соты – ни мёда, ни пчёл. Ничего стоящее больше на этой земле родиться не могло в принципе. Мерещилось, город сочился трупным ядом, своими миазмами отравляя всё вокруг. Даже и находится тут неприятно было. Я всякое повидал по роду деятельности, но в такое замухрыжье не забирался.

И необитаемый мир может быть вполне себе живым. То есть иметь потенциал созиданья. Тут его не значилось и в помине. Потому, сменив тональность, я с лёгким надрывом принялся выводить уже что-то подраматичнее. И город скорбно подвывал моим пассажам в тон.

«Щёлкалку захлопнул», – шикнул на меня урод с арматурой. Не оценил таланта. Куда этому обдристышу подлинное искусство-то уразуметь?

Я с самым надменным видом, как бы исполненным глубочайшего презрения к топорной безвкусице этого кухаркиного сына, замолк. Чуть подумал. И заметил небрежно, ну как бы походя: «Ни мечом, ни ухом – ни ловкости, ни слуха – никаких, нахер, талантов. Ничтожное».

«Чего ты сказал?» – мигом развернулся ко мне этот чмошник, воинствующе сжав сраную железяку, с которой не желал расставаться.

«Так, стоп! Стоп-стоп-стоп! – встал между нами Эби. – Отставить выяснение отношений!»

«Вот ты, – Гном предосудительно поглядел на меня. – Засунуть бы тебе язык, Белоснежечка, как это у ангелов-то называется, подскажи, будь лапушкой? Поди, по-особенному как-то? Отверстие для небесных этюдов?»

Я негодующе повёл головой, в аккурат как змея, которую факир ребячливо дразнит дурацкой дудкой на потеху алчущей зрелищ толпе. Думает, если их много, я им не наваляю? И не насую за воротник?

«Так-так-так, вот этого вот не надо мне тут! – предвосхитив моё намеренье, оборвал меня коротыш, укорительно погрозив пальцем. – Шеи выкручивать! Чай в гостях, а ведёшь себя как барин! Нехорошо-некрасиво, совсем неучтиво!»

Не знаю, чем бы закончилось оное препирательство в нашей неслаженной компании, если б творящееся не разбавил странный шорох, чавкающий и скользкий.

«Дождались», – проронил Бельмо с неудовольствием. А затем внезапно обратился ко мне: «Ну что, охота местную фауну поглядеть небожителям?»

Я постарался по возможности передать многогранную эмоцию (ну то, сколь продолжительно и на чём именно я их всех вертел) тонкой игрой лицевых мышц, однако краем глаза обеспокоенно окинул окрест.

«Разбудили-таки гадов. Рановато они в этот раз», – выдохнул второй ублюдок.

Гадов мы и действительно разбудили: тут двое из ларца не соврали, нах. Из трещин в стенах зданий-копий, а то и протискиваясь в узкие окошки-бойницы, стали появляться странные бесформенные и, очевидно, бескостные сгустки слизи, похожие на гигантских буро-чёрных беспанцирных улиток, жирных и откровенно неповоротливых, с едва просвечивающими за стеклянистой шкурой внутренностями. Они-то и оставляли за собой дурно пахнущие тёмные полосы и комки.

Не углядев в этой инфернальной пакости явной угрозы, я облегчённо выдохнул: слишком уж они медлительны для хищников. Это падальщикам торопиться некуда: потребляй дохлятину, да переваривай не спеша, хер ли спешить? Не убежит же. Туша огромного брошенного города – знатная трапеза, оттого, видать, и кишит всякого сорта паразитами, пожирающими бесхозный мир.

Слизни-урбанисты тем временем деловито расползлись по остовам близлежащих построек, прям как горожане с утреца на службу, и принялись методичненько жрать фасады. Как я отметил, больше всего жрать небоскрёбы отчего-то этой бесхребетной пакости нравилось сверху, судя по обглоданным пикам, будто железобетонный «побег» наверху был нежней и сочнее. По стенам тотчас потекли чернильно-серые потоки нечистот, а уж завоняло жгучей кислотой и сероводородом так, что меня чуть сразу на месте не вывернуло на изнанку, не завернуло обратно, и не вывернуло ещё раз. Я судорожно зажал рукой рот, хоть и понимал, что вряд ли со мной приключится такое постыдное недоразумение. Дышать стало невозможно. У человека вмиг спалило бы лёгкие. Мы будто плыли в парах кипящей соляной кислоты. Да к тому же пара жирных слизней, производящих это оглушительное амбре, в надежде перекусить чем-то посвежее истлевающих зданий, увязалась за нами. Ну да куда этим ебучим брюхоногим с их грузным скольжением до нашего шага!

Демоны, глядя на меня, ядовито ухмылялись, будучи к зловонью уже привычными. Меня же упрямо донимали рвотные спазмы. Очень по-людски. Очень зря. Никак не мог вырубить приставшие репьём человечьи рефлексы. Какое, блять, страдание!

Гном, тварь такая, надо сказать, подхихикивая в унисон с остальными. Черти они черти и есть.

«Черти, нахуй!» – вымучил я со злостью.

Однако ж и в этом богохульном бедламе нашлась-таки добрая душа: Полвершка, опасливо глянув на братьев, за разговором на минутку отвлёкшихся, юркнул ко мне, украдкой вынув из кармана засушенный и заговорённый корешок какого-то растения пыльного цвета, пробормотав: «Вот, под язык положи – помогает. Меня тоже поначалу всегда тошнило. И сейчас бывает», – при этом отломив от корешка половинку, он наглядно показал, как это делается на личном примере, заодно уверив тем, что никакого ещё большего зла, чем то, что уже было мне причинено, он причинять не желает.

Я последовал его примеру, понимая, что хуже-то и в натуре будет вряд ли. По нёбу сразу разлилась приятная горьковато-пряная горечь вкупе с лёгким онемением. Что-то из разряда индийских специй. Куркума! Точно, очень похоже. Мутить перестало.

Крайне довольный произведённым эффектом, я удовлетворённо зажмурился.

«Псибо», – почти не разжимая губ, неразборчиво пробормотал я, смакуя заветный корешок, который испарялся, точно кристаллики йода, перебивая окружающее канализационное зловонье от паскудных недоулиток.

«Пожалуйста», – тихо отозвался Полвершка, будучи существом для демона очень уж немногословным и скромным.

«Огошечки, какие мы словечки, оказывается, волшебные знаем! Раньше и не замечал за тобой подобного, блонди! Вот это, что называется, удивил так удивил!» – со своими подлючими насмешечками встрял в разговор Эби.

«Тебя как-зовут-то?» – проигнорировав порожние доёбки, поинтересовался я у мелкого, осознав, что друг дружке нас тут никто так и не представил.

«Музар», – всё так же застенчиво назвался Полвершка, виртуозно обвив хвостом собственную ногу.

«А ничё так хвост», – брякнул я.

Демонёныш пристыженно поглядел под ноги. Братец с арматурой покосился на меня, как на умалишённого. А, бля, ну хвосты… Чё они вообще доебались до хвостов этих?

«Лишняя функциональная конечность в хозяйстве вовсе и не лишняя», – заметил я наставительно.

«Он такой ушибленный давно или только сейчас ушибся, в процессе транспортировки?» – недовольно спросил у Эби любитель тягать железо.

«Это лишняя ангельская хромосома о себе знать даёт, не иначе», – отозвался паскудник.

«Слышь, чушпаны, а вас звать-то как? Я могу, конечно, по-всякому, но вам оно не понравится», – прохладно осведомился я. Имена – это хорошо. Это контроль.

Братья переглянулись, а потом нехотя назвались.

«Хашех», – это Бельмо.

«Цалим», – гандон с арматурой.

«Хуй выговоришь», – фыркнул я. И тоже решил втемяшит своё громкое имечко в эти пустые головы: «А меня, значит…»

«А тебя мы уже знаем, как зовут, – хмыкнул Хашех. – Белоснежка, да?»

Эби бесстыдно заржал в голосину.

«Слышь ты, садовый Гном, а? Ты давай это, блять, не чирикай. А то такого клопа к ногтю…»

Абигор тотчас затих, вновь укорительно поглядев меня: «Вообще на недостатки чужие пенять, тем паче физического свойства, это фи, это дельце последнее, – нравоучительно заметил мне он. – То хвост, то рост помянёт ни к ночи, что ты будешь делать! Никакого такта, ваш небожительство, ай-ай-ай!»

Не обратив внимания на старанья ёбаного моралиста, я выдал: «А если серьёзно, я – Азраил».

Братья ехидно переглянулись, как бы тем подразумевая, мол, ага попизди нам тут, пустобрёх! И бессовестно намекая, что у меня с грозным ангелом родственных связей не больше, чем у бестолково балагурящего в унавоженной клетке попугайчика с зорким и смертоносным ястребом. И всё-таки имена – это вам не хуйня из-под коня. Для демона – имя – аркан. Для ангела.. судьба.

Глава 26. Дымок.

И всё-таки связи в высшем свете иметь – не лишнее. Тем паче в первопрестольном. Впрочем, практически весь высший свет в Дите и обретался, где ж ещё ему быть? Остальные города да поселения такой роскошью похвастать не могли, пускай руководящий состав наличествовал и там.

Амаймон с протекции герцога Агареса согласился принять бывшую сенайю без лишнего официоза. Она ведь не была более должностным лицом, можно было обойтись без напускной важности и соблюдения целого перечня условностей.

Князь трудился в своей лаборатории. Надо сказать, та была просто оборудована просто роскошно. И укомплектована по последнему слову техники. И ворожбы. Такого невероятного реактивов и перечня алхимических трактатов во всём Дите не сыщешь. Вообще чистопородные демоны отличались тем, что уж имея некую предрасположенность к определённому занятию, посвящали ему себя всецело. Возводя в ранг искусства. Не терпя огрех, недостач, пробелов. Сотворяя идеал. Злые завистливые языки полукровок болтали, что так они заменяли себе служение у Престола: ведь всяк ангеле сотворён был служить. И быть в уготованном ему ремесле самозабвенно прилежным, не распыляясь на поиски невесть чего и суетную напраслину. Это всё отписали людям совместно с широтой возможного, так что человеку порой и жизни не хватало, чтобы найти себе дело той самой жизни. В то время как демону было мало и вечности, чтобы любимым занятием насладится вдоволь.

Помощники Амаймона трудились в соседних помещениях. Сам князь Юга не любил мельтешения, особенно, когда кто-то сновал пред ним туда и сюда, и лез под руку. Потому свои самые важные и сложные опыты он предпочитал ставить один, отводя подручным разве что начальные стадии перегонки и синтез базовых прекурсоров. И, конечно же, мытьё лабораторной посуды. Она должна было быть в идеальном состоянии, и упаси Денница, коль попадалась в руки князя грязная колба, плохо выскобленная пробирка или не до конца очищенный шпатель. Вот и в самой лаборатории чистота была на уровне.

Учитывая норов князя, в отсутствии третьих лиц диалог обещал быть приватным, без лишних ушей, что не могло не радовать Далилу. Лишние толки и перетолки сейчас были ей ник чему. Хотя уж подданные Амаймона помалкивать умели. И всё же, чем меньше народу…

Далила вошла в лабораторию, окутанную посверкивавшим сероватым дымком, хотя вытяжки работали исправно. Марево несколько затрудняло видимость, а в остальном не мешало ничуть. Демоница привычным почти что строевым шагом прошагала к столу, подле которого трудился Слепой князь, и замерла на приличествующем чину расстоянии. Амаймон не прервал своего занятия, устанавливая над мерцавшим огоньком реторту с россыпью алых кристаллов внутри и прилаживая к ней сложной конструкции холодильник, посверкивающий вереницею глифов. Ведь мало подобрать вещество. Куда сложнее совокупить с нужным процессом нужное заклятие. А уж сотворить новое…

Лила. По правде говоря, была не сильна в алхимии, но понимала, что из кристаллов, вероятно, возгонкой нужно что-то извлечь. Не исключено, что внутри колбы находились адумы или накопители жизненной силы им сродни. А то, чем был занят сейчас князь – так это получением более концентрированного топлива, которое бы требовало меньше времени и энергии на разложение оболочки. Проект государственной значимости. В конце концов прогресс на месте не стоял, а вот ресурсы были увы, не бесконечны. Потому их рациональному и наиболее ёмкому использованию отводилась большая роль. Первостепенную же важность оно приобретало в сфере отопительной. Если Бельфегор мог максимально усовершенствовать сам котёл и сопутствующие коммуникации, то бишь оптимизировать оснастку, то обработка топлива – всё ж не его профиль. Так что князья сотрудничали: не зря ведь и их наделы располагались по соседству. А уж после того, как им выпало быть совладельцами ещё и в освободившейся вотчине Вельзевула…

Удивительно, но дымок, пускай Далила и чувствовала сильный поток воздуха от тяги, оставался неподвижен. Он чуть горчил, но не раздражал. И раз уж Амаймон принимает её с глазу на глаз, без охраны, притом зная, кто она – бывшая начальница городской стражи и не только, то, вероятно, это что-то из разряда защитной ворожбы на вещественном, материальном носителе. Любопытно. Никогда ничего подобного не видала.

Далила обыденно, по-военному, собиралась поклониться (она не привыкла жеманно расшаркиваться даже и пред власть имущими, хотя всегда оставалась в рамках утверждённых приличий), и тут ощутила, как безобидный с виду дымок густеет, жёсткими тисками обхватив руку, точно она завязла в густом вареве. Ещё неловкое движенье в инстинктивной попытке освободиться, и вот ей уже кажется она вмурована в каменную стену. Далила замерла. Слепой князь же, не отрываясь от своего занятия, обронил сухо: «Без резких движений: ты ведь принесла сюда оружие. И избавь меня от формальностей. Ближе к делу».

«Да, оружие – моё дело и есть, князь. Точнее…» – чувствуя, как густой дым, сдавивший её запястье будто бы разжижается, демоница осторожно развязала тесёмку на мешке и так же неторопливо вынула оттуда за рукоять кинжал с уже начинающим потихоньку истлевать бесом-шпионом.

«Вот зачем я здесь. На твари два клейма. Уж чьи – я уточнять не буду. Если пожелаете, можете сами проверить. А вот хвост.. там вещество поинтереснее».

Лила поглядела беса, безвольно висящего на лезвии. А после снова подняла глаза на князя, который, до того стоя от неё чуть в отдалении, за широким столом, внезапно оказался на расстоянии вытянутой руки, никак не имея возможности проделать этот путь за столь короткое время, на которое демоница упустила его из виду. Уж она-то умела определять скорость и расстояние. Война быстро такому учит. А кто не выучил урока…

Только строевая выправка и выработанная годами службы выдержка не дали ей вздрогнуть от такого внезапного появленья. Лицо Амаймона, заслонённое длинными светлыми волосами и оттого кажущееся безглазым, низко склонилось к трупику зиктита. Далила была довольно-таки высокой по здешним меркам, так что в строю меж подчинённых не терялась отнюдь, будучи со своими легионерами вровень, но Слепой князь оказался почти на голову выше. Сухопарый, двигающийся немного неестественно, с почти полностью скрытым ликом, так, что было почти не различить черт, он производил довольно жуткое впечатление. Особо оно чувствовалось на расстоянии касанья. Впрочем, Далилу было этим не пронять.

Амаймон в свой черёд, приподняв обвисший безвольным шнурком хвост зиктита, оглядел его кисточку, хотя как сказать оглядел? В отсутствии глаз… А чуть погодя шевельнул над облезшей шестью тонкими жилистыми пальцами, будто чем-то посыпает хвост несчастного беса. И по шерсти от кисточки побежали рдеющие искорки.

Далила полагала, выяснить, что это именно «прах небес» Слепой князь мог и без этого. Нет, он хотел дознаться до чего-то другого. Однако не её это забота. Своё дело она уже сделала.

Вероятно, уяснив нужное, князь отстранился, плавно качнув пальцами. И бес, на глазах разлагаясь до скрюченного скелетика, скользнул вниз по лезвию, но так и не коснулся рукояти, рассыпавшись костяной известью. Далила хотела отряхнуть перчатку, но вспомнила про дымок, не жалующий порывистости жестов, потому просто плавно убрала кинжал в ножны на поясе.

«Ничего не имею против торговли…» – спрятав лезвие, она снова подняла взгляд, обнаружив князя на прежнем месте у реторты, невозмутимо подкручивающего сочленения конструкции крепёжными винтами на штативе.

Это конечно чудеса даже занятнее твердеющего дыма. То, что в Хрустальном мире приписывалось демонам как само собой разумеющееся, в том числе мгновенность перемещенья, здесь было попросту невозможно. Плоть диктовала свои непреложные правила. Сам титан Архас был плотью. В чистом виде. Дит стоял на его костях. Да и существуй подобная ворожба, она была бы неоправданно энергозатратна. Экономить уж здесь-то всяк умел, зная, каким трудом даётся каждая Искра. Но и на базарный фокус появление и исчезновение князя не тянуло: распознавать наведённый морок легионер должен уметь. Скорее всего всё дело в этом самом дымке, – про себя предположила Лила. И, решив так, уняла своё разыгравшееся любопытство.

«И за что ты так не любишь князя Севера?» – покончив с очередным штативом, обратился к ней Амаймон. И тотчас ответил сам: «Хотя, а кто его любит?» Вероятно, причины её поступка Слепого князя интересовали мало. А вот видел он достаточно. Кому ж понравится, что на твоих чёрных рынках снуют чужие шпионы, ещё и так небрежно наследив, что оно сделалось явным?

Демоница сдержанно склонила голову. Уж выводы князь Юга сделает сам, без её помощи – это точно. Уже сделал, по всему судя. Она думала уходить, как Амаймон заметил будто бы между прочим: «Хм.. шамайрин. Кто заворожил твой кинжал?»

«Один умелец на Гребне», – спокойно отозвалась Далила, зная, сколь оно бессмысленно – кривить пред первородным душой.

«Какая безыскусная ложь, – тотчас парировал князь. – Однако, не мои подданные – не моя головная боль. Иди. Или…»

«Нет, вознаграждение мне не нужно, – так же ровно произнесла демоница. – Главное, что вы меня услышали».

С этими словами она, аккуратно поклонившись на прощание, чтобы опять не завязнуть в злокозненном студне, вышла прочь. Облегчённо выдохнула за дверью, не чуя больше в лёгких этого клятого дыма, который запросто мог загустеть прямо в них. Чудовищная вещь, но, видно, узкого спектра.

То, что князь знает про кинжал – даже хорошо. Тайна за тайну. «Прах небес» за запретную ворожбу. Такая негласная сделка. Замечательно вышло. Как она и рассчитывала.

Выпроводив гостью из лабораторного корпуса, охрана вернулась к битью баклуш. Уже почти на ступенях догнав её, худосочный лаборантишка из тех, кто дневает и ночует в лаборатории, торопливо всучил ей в руки некоторый предмет в холщовом мешочке, невнятно пробормотав, что, мол, велели передать. Лила ослабила перевязь, одним глазком заглянув вовнутрь. Там была покрытая колдовской вязью небольшая колбочка с тем самым искристым дымком. Естественно, никаких инструкций и разъяснений не прилагалась. Догадаешься, мол, сама, а если нет – то оно тебе и незачем – только зря добро переводить. Ладно. Демоница примерно уже понимала свойства диковинного дыма. Возможно, и взаправду, где пригодится. Не исключено, что и в грядущей непростой экспедиции послужит. В шихвах зачастую уж и не знаешь, чего ждать.

Глава 27. Придуманный Рай.

Изображение Рая с аллегорией четырех рек. Миниатюра из сборника гомилий Иакова Коккиновафского.

Слизняки, упрямо и монотонно жрущие едва ли заслуживающий созерцанья пейзажик, о коем не стоило и горевать, вскоре перестали меня беспокоить и вовсе, став неотъемлемой частью серо-бурой картины. Кое-где через душную завесу, рваной парусиной цеплявшуюся за узкие крыши, просвечивало злым багрянцем низкое небо. Но это был не Ад, что-то близкое, но мне непонятное. Как-то эти пространства были связаны. Сопряжены. Рубежи.. чё-то там вроде Гном про них брякнул?

«Гном, а Гном, чё есть ваши Рубежи-то? Как нас сюда ну это, занесло?» – спросил я, покосившись на коротышку. Он в свой черёд беззаботно базарил о чём-то с этими двумя чувырлами, как, блять, со старыми друзьями, а на меня внимания не обращал. Специалист, сука, по налаживанию коммуникации. Лишь бы не затыкаться, нах, никогда ваще.

«Ты погугли, белокрылость, ты ж умеешь», – на отъебись отмахнулся он от меня вместо ответа. Ваще аж разозлил. Не, ну я умел канеш сведенья того, добывать. Но с Галатеей, которая это.. ну в общем в последнее время опасался я в наглую совать нос во всемировую сеть. Чё палиться лишний раз? Светиться на радарах? Я уже похоже просиял аки тысяча солнц, раз меня вон всякие вурдалаки рогатые выслеживали по тутошним Подзалупинскам, куда я, не глядя, наебнулся с размаху. К тому же мёртвое пространство само по себе было крайне неразговорчивым, чтобы запросто поделиться со мной своей историей. Всё одно, что разговорить кадавра. Можно, не спорю, ежели желание есть. Но надоть потрудиться. А трудиться я нихера не хотел. Не до беззаветной стахановщины мне было нонче, не до неё.

«Ты не знаешь про Рубежи?.. А ты правда ангел?» – подотстав, вдруг тихонечко обратился ко мне Полвершка, то есть Музар, опасливо покосившись на братьев.

«Ну ангел, хуле, даж крылья есть, – с гордой небрежностью выдал я. – А чё, не похож? Рожа.. то есть лик не достаточно благостный и святый или чё?»

«Ну.. ты по-людски говоришь и… – тут чё-то демонёныш засмущался и развернул дышло беседы к моему изначальному вопросу. – Рубежи.. это как бы. Ты знаешь, что по Сотворении мир был поделён на два основных пространства, а потом они как бы раскололись…»

«Не надо мне ликбез по базе устраивать, я – ангел, а не тупой. Это не синонимы, блять», – раздражённо упрекнул я собеседника в недостатке такта.

Гном через плечо с уже въевшейся в его наглое хрюкало ехидцей глянул на меня. Пусть только пиздак откроет, я его ударю, ей богу, в лобешник съезжу! Но коротыш, только что рогатой башкой покачав, промолчал. Чует, падла, мои настроения. Схлопотать-то кто хочет по кастрюле звонко? Никто.

«Рубежи – пища Архаса», – робко досказал Музар в свой черёд.

Я постарался сделать вид, что всё понял, притом поняв ровно нихуя. Архас.. это та самая Преисподняя. Мир из плоти, крови, костей. Живой. Огромный. Как организм, местами вывернутый мясом наизнанку. Крайняя степень овеществления и предел реализации материи.

Видать, по моему глубокомысленному молчанию кой-чего уяснив, Полвершка продолжил вкрадчиво: «Пресветлый Денница.. когда легионы его пришли на сию землю, в юдоль Архасову, понял, что мир, в который их низвергли, не вечен, что он питается самим собой и потихоньку вымерзает. Ты знаешь, что в Аду холодно?.. Просто в Хрустальном мире думают иначе. Архас – живой, ему тоже нужно откуда-то черпать энергию, чтобы не заледенеть окончательно, не стать мёртвым, как... Этажи, например. И тогда Денница повелел создать Столп. Столп.. преобразователь, он.. как игла, которая выкачивает жизненную силу из мира, совпавшего с нашим по звучанию. Тогда Архас выпивает его. Рубежи – это миры Столпа. Первых миров, которые удалось.. присоединить таким образом, было девять. Сейчас гораздо больше».

Чё-то такое я уже знал. Не вполне понимал, как оно реализовано на практике, но в общих чертах схемку прикинуть мог.

«Ты ведь знаешь, что мы не можем уйти из Преисподней? И не потому, что она заперта. Нет замка без ключа — тут другое. В том и есть — наше проклятье. Только что временно покидать Ад. По призыву, по разрешению — это чаще всего. Но на короткий срок. Каждый, кто пытался нарушить сие, неизбежно терял облик и разум. Как афоримы, Серые. Архас их не принял. И они превратились в чудовищ. Ад дозволяет нам оставаться собой. А мы его взамен кормим».

Раскладец хорош, сказать нечего. Но не так уж и безысходен, – про себя прикинул я расстановочку по фактам. – Дело, оказывается, не только в приросте территории и ресурсах, хотя и они не лишние. Но зерно-то эвон где. Миры-блоки питания. Ну недурно. Работает же. Паразитизм, конечно, кровопийство, однако.. где-то я уже нечто подобное по структуре видал.

«А вот скажи мне, Стражи, которые тоже бывшие ангелы, слыхал я тут у вас они на птичьих правах…»

На этом самом месте братцы-молодцы обернулись, чё-то шикнув мелкому на родном, я не разобрал. Но он надолго замолк. Я же продолжил изучать унылое запустенье. Холодно в этом приговорённом мирке покамест ещё не было. Скорее прохладно. Видимо, энергия от от сих и до сих перетекала не мгновенно. Глупо было бы выдать все килокалории отопительного сезона одним днём. По всему судя этот аспект загодя продумали. Чтоб с голой задницей и на бобах потом не сидеть в поисках очередного обречённого мира, что пошёл бы в растопку. Как оно фрактально выходит, ты подумай! Котлы в городах, жрущие живое топливо. И сам Ад, пробавляющийся ровно тем же.

..Кстати, прикид мой только чутка подпалило, вот где стоило диву-то даваться. А в целом я выглядел если и не фешенебельно-презентабельно, так сносно. И хорошо, что тряпки уцелели промыслом божьим, потому как в груди у меня было по-прежнему зябко. Энергия же перетекает не мгновенно, ну. Блять. Я соотнёс А и Б, и понял, на какой ебучей трубе они сидели. Теплотрасса. Да, вот так и она меня и дожрёт, дожжёт в своей печурке бестолковым поленом. Она, блядина-Паутина, как дожрала Стражей. Как Архас хавает примыкающие к нему миры.

Ускорить бы процесс.. ээ.. поиска, чтобы с Галатеей если и не покончить, так хотя б эту гадину приструнить. Вот чешуя да, а толку? Нет, ну может надо кусок ещё больше? – судорожно принялся соображать я. – Ну прям дохрена большой, чтоб с головой в него замотаться по самый щебетальник? Или чего-то я недопостиг. Код.. программный код для этой падлы. Как его ей втюхать? Как заставить принять к сведенью новый сценарий? Нефилим.. ключи… Он же мог скормить ей ключи исключительно по праву крови! Типа системный Админ. А пароль — его ангельская генетика. Поздно я рыпнулся. А так бы охотно кровушку-то ему пустил. И вообще не догнал до сути, не надо было в одну калитку поди выжирать тот пузырёк. Хотя на какое-то время помогло же. Только кровь Девятого была мёртвой. А у пацана — живая.

И всё-таки я надеялся отыскать гробницу Архангела, до подноготной Его программных алгоритмов добраться, распутать чёртовы узлы чёртовой пряжи. Замкнуть петлю. Чё так замороченно всё? Что бы я ебанулся, наверное. И сдался. И пустил этот пиздец на самотёк. Но не тут-то было, бляди! Я ебанулся уже давно, так что сдаваться мне никакого резону нет.

Однако своими ошеломительными умопостиженьями я ни с кем делиться не спешил, вон даже и с этим, – тут я скосил глаза на Эби, бодро вышагивающего рядышком с остальными. Болтун — находка для шпиона, нах.

..Давно запутавшись в веренице однотипных шпилек-шампурин, воткнутых в покрытые складками жирной хмари небеса, я даже уже и не спрашивал, куда это мы маршем шуруем. Из парочки ползущих за нами слизняков один, тот, что покрупнее, разочаровавшись в затянувшейся погоне, тем временем сожрал другого. Его скрюченный трупешник теперь кандыбался внутри сотоварища, как вонючи мыльный пузырь в другом грязном вонючем пузыре. Видно, рассчитывать, что кто-то из нас издохнет по дороге от смрада и изнеможенья этой пакости более не приходилось, пришлось пожертвовать приятным обществом. Удивительно, что слизень до сих пор не отстал.

Помимо того, вперившись в по-кадетски ровные спины и рельефно вырисовывающиеся мышцы ебучих Диоскуров, одинаковых не только с лица, я отчего-то наискось размышлял о двоичном коде, о погибших Хранителях, а ещё невзначай и о собственном беспрецедентном уменье наживать на жопу проблем и заводить нахер мне не сдавшиеся знакомства в непредвиденных обстоятельствах.

«На что он похож, Рай?..»

Я моргнул. Мне показалось, когда-то меня об том уже спрашивали. Оказывается, Полвершка, снова отстав от браво чесавшей языками троицы, тихо, почти шёпотом заговорил, вероятно, не желая привлекать лишнего вниманья к нашей приватной беседе. Ишь любопытный какой.

«Рай? – переспросил я и поёжился, попомнив давешний визитец. – А нет никакого такого «Рая»».

Янтарные глаза моего собеседника недоумённо расширились: «Постой, ну как же так.. нет?» – недоверчиво уточнил он.

«Нет, как нет», – развёл я руками, сим жестом давая понять, что переломить существующий порядок вещей целиком и полностью бессилен.

«Но…»

«Вкратце, дело обстоит так, – недав слова вставить, продолжил я с умным видом. – Рай – это не место. Как и весь Горний дол – это сплошь состоянье сознанья, точнее, череда таких состояний. Чем выше уровень, тем реже эти состоянья сменяют друг друга. На самом «верху» никакой протяжённости нет: то есть там существует лишь одно состоянье. Неизменное. Вечное. Неподвижное и не требующее улучшений, а посему не нуждающееся в До и После. Бог-то, ну.. априори совершенен. Для него, как на горизонте событий чёрной дыры, время останавливается. Точнее, для нас, смотрящих снаружи, это выглядит так. А понять, что уж там на деле, за аккреционным диском Божьей славы… Тут в червоточину нырнуть надо, иначе не выяснишь: ориентируясь сугубо по внешним признаками процесса, фиксируя их по сю сторону, увы, достоверной инфы выудить не получится. Вот так и Бог. Поймёшь его, когда им же и станешь. Не раньше, ни-ни. Ведь и ни один ангел, даже и из хора Серафимов у Престолу не видел Господа. Ну а Рай.. его живописуют, точно рог изобилия какой-то, хотя по существу он есть просто красивая метафора, изобретённая на потеху падкому на образность уму».

Врать нужно уметь. А красиво врать — это вообще искусство. Я соврал красиво. Точнее, сказал полуправду — только тогда она звучит убедительно. Откровенная ложь вообще доверия никакого не внушает же.

Для Бога ну да, оно так. Наверное. Но вот ангелы не были столь же совершенны, как их Творец. Не повезло, не фартануло. Потому для них вполне себе существовала та самая протяжённость. И тот самый Рай. Не совсем книжный, конечно. Но.. но зачем Полвершка знать, что есть на свете охуительные места, щедрые и живописные, которые он, в силу своего рождения тут, в этой сракотени, в выгребной яме мироздания, никогда не увидит? Я был милосерден, а хер ли мне не быть? И, можно сказать, воротил Музару должок за человеческое ко мне отношение. Чё я, изверг какой? Да, но не сегодня.

Внезапно мои благие помыслы прервал глухой чавкающий звук, а после на асфальт в аккурат перед моим носом плюхнулся до безобразия жирный слизень, небрежным пасьянсом раскидав по сторонам свои внутренности. Ботинки к хуям мне залил,сука! на джинсы тож попала вязкая и мерзкая жижа, которая тотчас прожгла в ткани дыры. Хорошо, что заполненная блядской кислотой туша на рогатую башку моего попутчика не ебнулась, выпотрошившись вплоть до содержимого кишок. Стояли в все в говнине и дымились. А так повезло, можно сказать.

И тут я сообразил, чё произошло: это Бельмо, сучара такой, метко запустил камнем в неповоротливую тварюгу, сбив гадину с курса, а заодно и с фасада аккурат возле нас. Мои подозрения сразу же нашли подтверждение и фактическую опору: «Слышь ты, – обратился ко мне этот ёбаный ублюдок. – Умы-то неокрепшие своей демагогией не развращай, а? Не твой это хлеб насущный — туфту втирать, если ты хоть на треть ангел, в чём я лично сомневаюсь».

В этот момент к нам подошёл второй ублюдок, Цалим, отвесив Полвершка знатный подзатыльник, а вслед за тем грубо ухватив за один из рогов, уволок мелкого вперёд, ловко прошагав по жирной туше, распластавшейся на асфальте, и недобро на меня оглянувшись.

«А чё, я не прав что ли?» — раздражённо бросил я этому чепушиле вслед.

Гном, стоявший чуть поодаль и не вмешивающийся, прикрыл глаза рукой.

Слизень же, оправившись после паденья, оперативно втянув в себя свои разобщённые было потроха, медленно, но невозмутимо пополз поперёк дороги к ближайшему дому, оставляя за собой мутный, источающий тошнотворнейшую вонь, след и пожирая встречающиеся ему на пути обломки: отчего-то этот нами отужинать не пожелал. Токсичненькое общество, ещё несварение с нас заработать…

«Ангелы обретают плоть, только когда нисходят, – аки пастырь у амвона, заговорил я нарочито громко, словно наш с Полвершка разговор и не прервали столь бестактно. – Тогда они делаются подобны людям и в таком виде являются праведникам и пророкам. Но понимание небесных таинств в умах их затемняется материей. Стражи проделали над собой подобную экзекуцию, дабы принести щепоть благодати небесныя на твердь земную. И позабыли, какими были они в юдоли Горней. Был ли Рай для них тогда? Если был, как можно было от него отречься? Во имя смертной плоти предать нетленную благость?

..Возносясь же обратно, посланцы небесные вновь становятся бесплотны и безгрешны: никакой Рай им в таком ключе непотребен – они, как кванты света, застывшие на горизонте событий Всесущего, в своём смиренном созерцанье зрят отблески его славы. Бог есть сингулярность, а мы все – просто парадоксы пространства-времени, рождаемые её колоссальной гравитацией, рябь смятого могучей рукой Вседержителя континуума».

«Если он сейчас не заткнётся, я его сам заткну», – с нескрываемой злобой указал на меня арматуриной садист-уёбыш.

«Правда, Белоснежечка, поумолк бы ты», – на диво серьёзно обратился ко мне Эби. — Проповеди такого толку тут не в почёте».

Я небрежным жестом зачесал волосы назад, всем своим видом как бы давая понять, что делаю им, блядям, царское одолженье, дозволяя и дальше пребывать во мраке невежества. И вновь принялся насвистывать какую-то несусветную ерунду.

Глава 28. Восемь капель ангельской крови.

..Сейчас размер малюток не превышал длины локтя, только плотная от рождения чешуя, местами переходящая в толстую шершавую шкуру, придавала им весу. Удивительные созданья, Охотник не обманул. Далила не сказать, чтоб так уж любила экзотическую фауну, в отличие от того же герцога, искренне этой самой фауной увлеченного, однако, демонице нравилось, как эти забавные малыши.. звучат. Нездешне. Они словно б напоминали, что Адом и Рубежами мир не заканчивается, что есть и иные пространства, непохожие, но обитаемые. Стоило позавидовать ящеркам-аммемитам: они-то могли запросто жить и там, и тут. Земля обетованная этих крошек за горло не держала.

Свобода. Недоступная, вожделенная. Слепое желание её и стало их общим на всех пороком, греховным устремлением, связавшим с Преисподней всякого, на кого легло проклятье Архаса, тугими узлами. И не было конца сроку их заключения. И всё-таки Лила любила Ад, не знающий пощады, не дающий спуску и закалявший характер, аки сталь. И даже если бы ей дали возможность выбирать.. она родилась бы здесь.

Новоиспечённых питомцев Далила назвала Хугин и Мунин. Аккурат как оно было в отцовской сказке. Или какой-то старинной легенде из Хрустального мира, рассказанной им. Как же она обожала слушать эти истории! Иногда ей казалось даже, жизни б не пожалела за ещё одну байку у походного костра. Но подобные мысли демоница тотчас отбрасывала прочь за вопиющее малодушие их. Она – его кровь, в конце концов. И будет жить. За них двоих. Исполнять присягу. Смерть за сказку ничего не стоит — в ней ни чести, ни достоинства нет. Смерть во исполнение принесённой клятвы — совсем другой разговор.

Добравшись до стойл с ездовыми, демоница отодвинула тяжёлую металлическую задвижку и, отворив кованую створку, изборождённую изнутри следами когтей прежних постояльцев (не все летаты были такими смирными, как Заам), вошла внутрь.

Пахло стойло свежей кровью и чистой подстилкой, значит, Заама недавно кормили. Хорошо, что здесь за этим следят. Аммемиты, до того смирно сидевшие на плече, учуяв ароматный запашок поживы, заёрзали, мотая тонкими длинными хвостами.

В свой черёд, услышав шаги хозяйки в полутьме, старый летат клацнул челюстью, зевая, помотал массивной головой, встряхнулся и поднялся. Всё-таки возраст давал о себе знать — не обратить время вспять, пускай силою ворожбы и можно было надолго отсрочить финал.

Тем временем маленькие шустрые ящерки скользнули вниз и зарылись в лежак из негодных обрезков кож, ища источник манящего аромата съестного. Агарес уверил, что в рационе аммемитов можно не ограничивать — такие желудки, что хоть гвозди грызть и переваривать.

Заам лениво проводил наглую мелочь равнодушным взглядом. И боднул хозяйку лбом, рассчитывая на ответное внимание. Демоница похлопала его по загривку, проговорив: «Ну, как ты тут? Вижу, обедал? Что на первое? Тамисахи, судя по косточкам? Надеюсь, свеженькие?»

Заам утробно рыкнул, как бы соглашаясь. В углу и правда валялась парочка недогрызенных тёмно-бурых рёбер, широких и плоских, которые тотчас же принялись делить юркие аммемиты, шипя, рыча и будто бы переругиваясь друг с другом. Летат лишь снисходительно фыркнул, глядя на эту смешную возню: мол, нашли, из-за чего склоку устраивать. Не такой уж деликатес!

Да, домашнее зверьё в Дите чаще всего кормили вот этими самыми тварями, тамисахами, косточки которых сейчас с аппетитом грызли Хугин и Мунин. Водились они в Стигийской болоте в изобилии. Выглядели притом невероятно уродливо, а мясо имели тёмное, почти чёрное, и жёсткое, как сапог. Но летатам с их мощными челюстями оно годилось. Когда-то Далила тоже бывала на промысле по добыче этих кормовых тварей. То ещё предприятие. Болотина рядом с царь-градом была огромна, населённая такими гадами, что сложно и вообразить, как вообще народилась на свет вся эта жуткая уйма безобразных форм. Несмотря на то, в Преисподней всему находилось применение.

.. Когда у тамисахов был брачный период, они сбивались в огромные плавучие острова, отростки на их широкой спине притом так причудливо шевелились, что издали казалось, будто в грязи барахтаются несчётные переплетённые друг с другом причудливо изломанные тела, то уходя в топь, то возникая снова. Учитывая размеры таких живых «островов», зрелище воистину впечатляло, пускай и было довольно-таки отвратительным. Да и смердело болото невыносимо. Зато уж такая-то вылазка «на природу» запоминалась надолго: попробуй вытрави этот едкий смрад из одежды потом.

Тем временем аммемиты разгрызли толстенное ребро, принявшись лакомиться студенистым костным мозгом. От удовольствия они так забавно похрюкивали, что Далила невольно улыбнулась, почесывая Заама близ глаз, где кожа у летатов была тоньше и чувствительнее. Какой же скупой и в то же время пронзительной нежности была исполнена эта ласка. Демоница ведь пришла попрощаться.

К спуску в шихвы всё было готово. Хотя разве ж можно в достаточной степени подготовиться к стихийному бедствию? В любой момент всё могло пойти вкривь от намеченного маршрута, притом самым невероятным образом. А с другой стороны, Лилу одолевало некоторое любопытство: она хорошо знала Ад, а уж окрестности стольного – как свои пять пальцев. Но не бывала дальше четвёртой шихвы под городом. Не то, чтоб ей очень хотелось затесаться в отряд отчаянных первооткрывателей, однако.. Однако выбора не было. Возможно, это будет её последним откровением об этом мрачном мире. От судьбы не уйдёшь, а дурить её глупо. Всё одно ведь найдёт дотошный рок свою жертву, подцепит отсрым крюком и вздёрнет на воротах заповеданной участи.

Больше всего Далиле жаль было расставаться с Заамом. Как же долго они были вместе! Сколько пережили! Она словно бы оставляла здесь сейчас ломоть своей души, отражаясь в тёмных глазах ездового.

Для кого-то – просто зверь, не стоящий даже имени. Для неё – самый верный и преданный друг. Что будет с ним, когда её не станет? Заам уже пережил её отца. Возможно, переживёт и её саму. Но, скорее всего, ненадолго. Расходовать ворожбу на давно изжившего свой век летата? Глупости какие. Глупости… Далила редко позволяла себе такие вот.. выходящие за рамки допущения. Жизнь казарменная, военный чин, армейская муштра быстро выгоняют ветер из головы. Иногда от этих бесконечных «следует», «надлежит», «обязана», «это твой долг». Лила хотела бы просто сбежать. Но от себя, как и от той самой судьбы, бежать было некуда. Что уж ищет в шихвах царица? Не смерти ли? В любом случае, она, сенайя, Лилит не покинет. До самого последнего часа.

…

..Круг заканчивался: часовые камни на шпилях гасли. От каждого сполоха в небе длинные тени зданий наискось перерезали улицы точно как режут жилы у загнанной добычи, которую надобно доставить живой, чтобы мясо было свежим. Город казался невыразимо и невыносимо огромным и хищным, когда его накрывала большая гроза. И всё же прекрасным.

Но наслаждаться красотой Дита с высоты собственных покоев в Звезде Оракулу оставалось недолго. Взгляд его был неподвижен. Молнии палящими росчерками отражались в узких зрачках. Темнота густела, у самого горизонта багрянец смурнел так, что, казалось, о зубастые пики горной гряды небеса разорвут себе налитую кровью грудь и хлынут на землю тяжёлым ливнем, кусачим огненным дождём. Как же Провидец любил эти ныне далёкие горы. И как ненавидело их одновременно. За мучительную тишину, которую они дарили ему. За пронзительную боль от воспоминаний. За белые перья на ершистых склонах. Он мог бы погибнут ещё тогда. Но дожил до сего дня. Неужто за тем лишь, чтоб и её погубить? Её, единственную, чей образ затмевал в мыслях его сиянье далёких небес.

Лилит.

Она выбрала знать правду. Даже ценой бессмертия. Он ей её покажет. И не потому вовсе, что слово царицы – закон. Оракул мог бы молчать. Но.. песок, что безмятежно сыпался из одной вселенской чаши в другую тонкой струйкой теперь сквозь трещины стекла бежал шуршащей лавиной. Кто-то сломал часы, разбил, опрокинул. Скоро последняя песчинка соскользнёт в пустоту. И мир закончится. Как и их страдание. Хорошо это или плохо?.. У них ведь всё равно не было шансов на счастливый конец. Приговор для всякого из их рода огласили в самом начале. Стоит ли тогда радоваться этому внеплановому финалу, вырванным страницам священного текста, тем страницам, где их всех, согласно Замыслу, всех, отведённой им роли воспротивившихся, ввергают в вечную муку?

Ветер стучал в стекло прозрачного витража, грозовое зарево переливчато искрило на изломах узора. Дальние горы жадно впивались изогнутыми клыками в эти неизменные, как сам Ад, низкие тучи, тащили их к земле, опрокидывали на выхоложенные ветром уступы. И принцу чудилось, в багровое марево вплавлены слепящими искрами белые перья, сметённые бурей с чёрных камней.

Когда в дверь за спиной его отворилась, Оробас вздрогнул. Она вошла без стука. Беззвучно, аки бесплотный дух. Оракул медленно обернулся.

«Пора, принц. Вы готовы?» – голос царицы был спокоен и холоден. А лик — тих и отрешён, будто после томительной исповеди, когда все грехи озвучены и отринуты. И бурю страстей, вздымавшихся огненными языками Тофета до небес сменяет смиренье догоревшего и остывшего угля. Он никогда не видел царицу такой раньше, разве что когда она впервые возвращалась от Шеола, выслушав приговор, озвученный Аваддоном, царём саранчи, её возлюбленному.

..Оробас покорно и в молчании склонил голову, так, будто его приглашали не иначе проследовать на плаху. Ну туда бы Провидец взошёл куда охотнее, особенно, если бы шёл один. Но вести её за собой…

Она знал, что ждёт их на самом дне. Но не ведал дороги, туда ведущей. Но если уж им суждено пройти этот путь, они его пройдут. Какое же это страшное наказание – сопровождать её в этот равнодушный холод. Разве же небеса в Судный день могли бы придумать для него что-то страшнее? Суд для Оракула вершился здесь и сейчас. Приговор он назначил себе сам. И сам же приведёт его в исполнение.

Всё так же ни слова ни говоря он вышел из своих покоев вослед за ней. Царица, вопреки своему обычаю, собрала волосы, перевязав тонкой мерцающей карбункулом лентой высоко на затылке. У виска Лилит сверкала дивной красоты пустая булавка, которую ранее она всегда носила на платье. Принцу почудилось, скрытое огненно-рыжим локоном острие вонзилось ему прямиком в грудь, достало до сердца. Яда в булавке больше не было, но этот укол всё же отравил его.

Провидец на миг, казалось, утратил опору под ногами, пошатнулся, опёрся бледной рукой на стену.

Лилит обернулась. Должно быть, он не вполне ещё оправился от заклятия на ранившем его копье — даром такие вещи не проходят, — прдумалось ей. — Но более промедленья она б не спустила: и так потратила уйму времени на то, чтоб уладить дела насущные.

Опираясь на камень, испещрённый багровыми жилами, другою рукой Провидец сжал ладанку на шее. Восемь капель ангельской крови. Девятая удк сыграла свою роль, сохранив ему жизнь. Остальным это ещё предстоит.

Медленно расстегнув цепочку, он протянул лаланку Лилит.

«Вы уверены, принц?»

Он лишь безмолвно кивнул.

Царица молча вынула рубиновую булавку из волос. Оробас открыл крышку флакончика. Пространство задрожало, зарябило. Тихий перезвон прокатился по коридору, заставляя сами стены неприступной твердыни содрогнуться.

Золотое остриё погрузилось во флакон. Лилит осторожно нажала на один из лепестков, и кровь вся без остатка ушла в булавку. В пустынном коридоре замка снова повисла тяжёлая тишина.

«Если это всё, тогда идёмте, — поправляя опасное украшение в причёске, поговорила царица, устремившись к узкой крутой лестнице за поворотом. — Сенайя ждёт нас внизу, у входа в подземелья, со всем необходимым».

..Серебристая цепочка ладанки, покачиваясь в закоченевшей руке, еле уловимо звенела гаснущей ворожбой.

Глава 29. Местная кухня.

Не долог был перерыв от вонищи, как опять нашу процессию накрыло чем-то отъявленно блевотным, да ещё и горелым вкупе. Меня снова от такой-то ёбаной аромагии начало нещадно мутить, а вот спасительный корешок под языком, на беду, весь вышел к херам, потому пришлось бороться с постыдным недомоганием исключительно силой и крепостью духа святаго. Вот уж у меня этих силы и крепости.. Господь, хоть бы не сдохнуть, блять! Ну столько всего претерпеть и кончиться от вонищи?! Я тут мир спасаю, ваще-то, нахрен, или где? Жертвуя благосостоянием собственным напропалую. А мне, вместо коленопреклонения, рыготиной дышать вон предлагают…

Из-за поворота тем временем ещё пуще потянуло смрадным дымком, стелящимся низко по дороге, а не летящим ввысь клубящимся облачком, как это обычно у дыма принято.

«Чё за хуйня происходит?» – не отнимая руки ото рта, пробубнил я.

«Дык готовка-жарка-панировка», – со знанием дела подмигнул мне Гном, обернувшись. Сука, он даже не морщился! И лыбился, падла. Будто в кондитерке тусуется у прилавка. Или в алкомаркете: это больше по его профилю, нах.

«Местная кухня на открытом огне и свежем воздухе, белорыленький: не желаешь отведать аутетничненькой вкуснятинки-свежатинки, нет? Чтобы путешествие-то получше запомнилось, и ещё не раз потом вспомнилось? А то пожрать-то задарма ты у нас завсегда не прочь, аж невмочь».

Я в ответ изобразил в лице брезгливое недовольство напополам с желанием уёбать Гному ботинком в нос за его высокий, блять, слог.

«Ну, не хочешь, так и как хочешь, – с деланным безразличием отвернулся Эби. – насильно кормить тебя никто с ложечки и не собирается: ты и так жрякаешь от-те нате, только отвернись, даа-да-да, и уже за ушами трещит».

Я, какой уж к ряду раз, хотел было ему врезать, съездить по рогам от души, но ставший уже просто невыносимым смрад скрутил меня так, что я на миг искренне уверовал, что ну вот сейчас и реально вывернет.

«Нет, нахуй, так жить нельзя», – ворчал я, зажимая, что есть мочи и содрогаясь от непроизвольных спазмов. Надо срочно выправлять настройки! Человечьи по умолчанию тут не канали ничуть, превращая каждое мгновение в сущий, блять, кошмар. На небеси праведники вон во плоти типа возносились и ничё, но здесь бы точно коньки отбросили, ручаюсь!

«Конечно, нельзя, душенька ты моя ангелушенька, – подхватил коротыш мигом, тварюга такая. – Мы едим, чтобы жить! Но не наоборот! Булимия – это диагноз, это лечить надо».

«Я тебе башку откушу», – процедил я еле слышно.

«Вот-вот-вот, вот как раз об этом я и толкую, блонди! Ме-ди-ци-на от обжорства-то в помощь! Или кляп в рот, да подвязать – тоже вариантик действенный».

Вот п.. подлец, – подумал я, краем глаза за поворотом разглядев костёр, возле которого собралась красочного виду компания. Дружно отобедать, по всему судя, так как на толстенном стальном пруте, типа того, которым меня намедни по черепушке хуярили, жарился упитанный тошнотно шкворчащий слизень. А ты смотри, – прищурился я, – разделан-то мастерски, прям как рыба фугу: секреторные железы – те самые мешки с кислотой – предусмотрительно вырезаны, ядовитая слизь соскоблена. Ну и гад ползучий в собственной толстой шкуре, любовно заштопанной в местах надрезов, варился точно яйцо, истекая по контуру швов зловонной жижицей.

Бесы знать-то в готовке упражняются, – разглядывая сбившуюся вкруг низкого костерка шайку, сделал-таки я логичное по ситуации умозаключение. Даже сам огонь был каким-то не таким здесь, маслянистым, вязким, ленивым и ничуточки неуютным.

..А рожи-то, рожи! Страхоёбища, ёптыть! Натурщики Босха! Земная бесня как бы.. ну не такая ублюдская, что ли. Или я просто попривык? Хотя там, на Земле-то, чертей больше в разы, чем этих.

И тут те самые «рожи», все как одна, повернулись к нам. То ли рыла на лягушачьих ёблах, то ли ещё какая-то невменяемая экзотика, тоже штопаные да перештопанные трижды, аки их добыча. При виде же меня, ангела, сошедшего (ну на самом деле сдуру наебнувшегося) в оную помойную яму, страхомордищи пронзительно заверещали, как поросята, которых мясник за уши или за хвосты тащит под нож. Этот адов неумолкающий визг, от которого аж башка заболела, перемежался то с шипеньем, то с бульканьем и казалось, длился вечность. Хотя ну что, кроме стати Горней меня выдавало? Короче, гвалт поднялся такой, что я уж и не знал, зажимать мне рот и нос от витающего в воздухе «сочного» амбре или стоило первоочерёдно поберечь уши? За чё хвататься? Чё затыкать? Ёбушки… конечностей не напасёшься на решение подваливших гуртом проблем.

«Молчать!» – быстрее всех сориентировавшись, рявкнул Цалим на родном, грозно звякнув арматурой по дороге. Гомонящая нечисть, утихнув, мигом прянула назад, а после кинулась врассыпную, с перепугу уронив недожаренного слизня в костёр, отчего в воздух взвилось облако пепелинок, гари и просто оглушительной вони. Пошатнувшись, я опёрся спиной о стену. Всё, край. Помираю, нахер. Нет, привыкать к такому обращенью мой организм, похоже, не собирался: и плевать ему было, что он – только дотошная имитация организма. Зато какая натуралистичная, проработанная! – с ненавистью пронеслось в голове. – Хорошо, что боль гульке удалась не так виртуозно, как прочие человековые недостатки: тут скрипт сбоил. Иначе удар арматуриной в висок имел бы для меня совсем иные последствия.

Как видно, улучив подходящий момент, пока шум-гам и раздрай, ко мне подскочил Полвершка, без прологов сунув в перекошенное страданьем лицо остатки живительного корешка, которые я тотчас же выхватил по-змеиному раздвоенным языком прямиком у него из рук, облегчённо выдохнув, и блаженно прикрыл глаза. Фух. Точно божьей милостью осенило.

И тотчас охуел. Это чё щас было? Это когда это со мной приключилась эдакая удивительная метаморфоза. Язык? Чё с тобой стряслось, старый боевой товарищ, а? Которого порой стоило б попридержать за зубами, да я по незлобивости своей давал ему вольную? Когда подменили-то детальки в моей сборке? – заторможенно отходя от валившего с ног амбре озадачился я.

Кровь Архангела, куски чешуи на запястьях и.. похоже, Галатея меня поняла превратно. Я зажмурился. А миг спустя разлепив веки, чтоб не терять связи с реальностью, тотчас же увидел таращащиеся на меня во всю ширь глаза демонёнка.

«Так это ты…» – прошептал он, не сводя с меня поражённого взгляда задранной кверху башки.

«Чё я? Ну я», – изогнув бровь выдал я, не врубившись в суть да дело.

«Ты – древний Змий, что, свиваясь, окольцовывает мир и все миры, пожирая их и возрождая… Точь-точь как в пророчестве говорилось», – еле слышно досказал Музар уже на родном, окончательно разволновавшись. Тут я поднял вторую бровь, это уже в знак крайнего недоуменья. Да чё он в самом-то деле? Тут вон и наги, и мало ли кто ещё такие красивые… Как я, никого, конечно, но если в грубом приближении…

Нет, определённо, Полвершка углядел и чё-то ещё, а не только внезапно образовавшийся у меня змеиный язык. Стоящие неподалёку демоны обернулись, уставившись на меня так, будто впервые видят. Я вернул вскинутые к потолку чердака своего брови на место, изобразил в лице скучающую усталость бомонда и обронил, как бы, между прочим: «Ну, не знаю даже. Может, и правда я». Хуле? Напиздел, зато приобрёл какой-никакой авторитет! Приобрёл же?

Совершенно не представляю, отчего мне прям на ходу и притом безоговорочно поверили, учитывая обстоятельства.. как бы это сказать.. нашего знакомства (скорее, это был ебучий случай, а отнюдь не божий промысел). Ясно, пред лицом чуда Господня всяк отбросил бы сарказм и скепсис, но я-то чудес не являл. Вроде. Ну язык. Херня же? Нет? – недоумевал я. В то время как остальные молча охеревали.

Только Эби, думалось, слишком хорошо уже меня знал для того, чтоб опрометью впасть в религиозный экстаз. И лишь недоверчиво подбоченился.

«Так! Та-ак-так-так! – погрозил мне пальцем Гном. – Отставить богоявления не по расписанию!»

«А я чё? – не понял я. – Я ж ничё!»

«Видели уже твоё «ничё»!» – коротыш красноречиво ткнул пальцем в желтушные, как наркоман-гепатитник, небеса.

«Да брось, – отмахнулся я. – Это случайно вышло, чё ты начинаешь?» И тут же брякнул: «Так, а чё щас было-то?»

В ответ на мой простецкий, как два рубля, вопрос «атланты» в хмурой задумчивости переглянулись, первым же заговорил Бельмо, который Хашех, проведя ладонью по контуру мощного рога, венчавшего его макушку: «А ты сам что, можно подумать, и не заметил?»

Я отрицательно помотал башкой, уточнив с лёгким напряжением: «Э-э.. не заметил? А чё, манифестация какого магического свойства произошла? Мироточения и стигмат чё-то не наблюдаю…» – с наигранным вниманием осмотрел я собственные ладони с двух сторон, повертев их и так, и сяк.

«Ореол, – неуверенно досказал он. – Радужный».

«И крыла.. – буркнул его братец, – целых восемь».

Восемь?! Так, это уже керосином пахнет. Нет, супротив крыл я ничё не имел, но раньше-то их было шесть?! Значит, она.. ну Паутина, пытается ключ воссоздать сама. Последний, недостающий, подобрать как ебучий пароль. Ёжкин дрын! Времени в обрез, мало ли?! Такая она падла, хрен знает, чё от неё ждать.

Я на всякий глянул себе за спину и, к счастию, ни одного из упомянутых выше крыл не обнаружил. Тяжелы они были, не унести. Только грязное отражение в едва проступало в засранном слизняками некогда же зеркальном фасаде. Ладно. А затем я прямой наводкой прошагал к Эби, на всякий предусмотрительно шарахнувшемуся от меня вбок, очевидно, не ожидая ничего хорошего от столь тесного со мной взаимодействия.

«Не бзди. Дай-ка безделицу поглядеть», – тоном, не терпящим препирательств, попросил я, решительно и требовательно пошевелив пальцами. Хотелось бы убедиться, что бесценная вещица в надёжных руках. А то с дуру ему доверить…

Но чё-то Гном как-то чешую мне вручить не спешил. Не дал бы дёру с эдаким-то баснословным состоянием за пазухой, – насторожился я. – А то ведь синица в руках, она, как водится, милее и всего журавлиного клина, еба, курлычущего под облаками. А потому, не дозволив ушлому этому мерзавцу додумать мысль о богохульственном присвоении артефакту, я грозно шикнул, сделав размашистый шаг вперёд: «Чай не по Сеньке шапка! Давай сюда, блять!»

Обиженно скорчившись, Абигор таки удосужился извлечь из внутреннего кармана пиджачишки сверкающую материю, с явной неохотой протянув мне, раздосадовано пробубнив вдогонку: «Получите-распишитесь, и смотрите, не возгордитесь».

Я взял в ладони свёрнутый кусок шкуры, ощутив его невероятную тяжесть, аж невольно согнувшись и еле удерживая не соответствующий внешнему виду вес двумя руками. Словно мне вручили не воздушный, как шёлковая ленточка, лоскуток, а ебучую штангу, нагруженную по самое оно.

«М-дя-яя… – не преминул прокомментировать наблюдаемое Гном. – Шапка-то, она, конечно…»

Но не успел коротыш завершить вертящуюся на его длинном языке язвительную сентенцию, как чешуя, решив действовать самостоятельно, без пособников и посредников, тугим жгутом обвилась вкруг моего запястья, рванув под манжету. В полном ахуе я резко рванул на себя злосчастный рукав, с перепугу задрав его аж до самого до локтя, затем лишь, чтоб беспомощно проследить, как коварный, облезший некогда с древнего рептильего бока клочок прирастает к моей коже, меняет текстуру и сливается с ней, опутанный тонкими радужными волоконцами.

Воцарилось гробовое молчание. Медленно, предательски трясущимися пальцами я расправил рукав, как было, стараясь казаться невозмутимым. Вот вам и ветхозаветные чудеса, нахуй. Разве что Солнце с Луною на ходу не останавливал, а то чё уж теперь? После ореола-то, какой одним лишь Архангелам положен, да четырёх пар жутких крыл, которые видели все, кроме меня… Вон и чешуя теперь… въелась как щёлок! Пиздец. Галатея похоже крепко взялась за дело и… добром оно кончиться не могло. Зато отпал вопросец, как чешую ей скормить. Она вон сама.. но чё она с полученными сведеньями будет теперь делать и как херовертить – я не знал. Вероятно, Паутина планировала далеко не то, что мне было нужно.

А что мне было нужно? – спросил я себя. – Ну, во-первых, не подохнуть. Это раз. Ну и хватит пока, а то так и переусердствовать можно. И перетрудиться.

Глава 30. Из сказок рождаются кошмары.

Пред входом в подземелье, который имелся и во дворце, Лилит охватило какое-то мрачное вкупе с тем будоражащее предчувствие. Лихорадочное ожидание чего-то. Точно так играют в русскую рулетку с тем самым злокозненным патроном в шестизарядном барабане, вершащим судьбу. Пожалуй, наиболее эффектными щекочущими нервы забавами людей искусили именно демоны, не иначе: привить смертным тягу беззаботно и беспечно заигрывать со смертью – это ли не подлинное коварство? Впрочем, люди и сами не против были быть ввергнутыми в сей грех – всякое искушение вершилось с их позволенья и одобренья. Да с попустительства божия. Одобряли же Адамовы отпрыски многое, что абсолютно исключено было в архасовой юдоли. Ни один демон, к примеру, не стал бы пустой забавы ради рисковать собственной головой, своей пускай и угловатой, неказистой, но бытностью. Врастать каменной щетиной адумов в жёсткую шкуру Ада прежде времени желаньем не горел никто. Когда вторых шансов на руки оптом не выдают, начинаешь корпеть над первыми. И единственными.

Однако сейчас царице предстояла авантюра даже поинтереснее, нежели крутануть барабан с одним патроном – с точностью до наоборот – один шанс выжить против пяти – умереть. Конечно, если рассматривать классический кольт (а ведь первое оружие изготовлять людей обучил Азазель, привнеся его в их быт как концепцию, после чего уж вёрткий людской ум облёк её конструкционными решениями самого разного толка).

Вот и сейчас Лилит чувствовала, как с сухими равнодушными щелчками вращаются каморы в револьвере её судьбы, проходя чрез пазы пред дулом.

Либо она отыщет Денницу. Либо умрёт. Обе перспективы внушали мучительный трепет.

..Далила ждала подле двери, у неё на спине был плотно упакованный вещмешок, а в руке – три амулета против драштумов, которые только что в каменном граде и изготовляли. На плече же демоницы, цепляясь когтями за швы на плаще, сидели две диковинных ящерки с покрытыми плотной шерстью загривками.

«Какие забавные звери, – усмехнулась царица такой неожиданной компании. – Кажется, я уже где-то видела похожих, хотя звучат они не по-нашему…»

«Часть амуниции, – сдержанно улыбнувшись, отозвалась Далила. – У герцога Агареса есть парочка взрослых аммемитов, а это их свежеиспечённое потомство».

«Точно», – рассеянно улыбнулась Лилит, взяв себе амулет из протянутой руки демоницы.

Вслед за ней оберег вязал и Оракул. Молча. Он вообще был неразговорчив, аки тень себя самого, в последнее время. Хоть и в принципе не сказать, чтобы до того много болтал. На самом деле Оробас чувствовал себя.. ненужным, бесполезным, как утратившая прикладное значение вещь. Суть стала настолько подвижна, а картины грядущего размылись до того необычайно, что он более не мог видеть как тонко вырезанные виньетки, так и крутые изломы судьбы. Все скрученные ниточки кудели возможного будущего перепутались в беспорядке. Сбились в колтуны неопрятной взъерошенной пряжи, завязались причудливыми узлами нечаянных совпадений. В этом сумбуре и хаосе ныне не было понятных Провидцу закономерностей. Мнилось, проектировочный чертёж бытия смяли самым случайным образом и выкинули в мусорную корзину. Это не походило более на Замысел. Скорее на нелепую забаву полоумного, правил которой не знал никто за полным отсутствием в ней всяких правил.

Однако же то, что ждало их под Вечным городом, оставалось незыблемо. Оно никуда не делось. И скоро надлежало убедиться в том лично. Если они дойдут. Если это вообще возможно.

Последней из тройки оберег надела на себя Лила. Царица же обернулась к высокой и узкой двустворчатой двери, покрытой пугающими росписями. Чудовищами, вылезающими из собственной шкуры, пожирающими себя самих, сплетающихся в уродливые клубки вкруг множества затейливых глифов, вписанных в этот ужасающий орнамент. Что такое драштумы? Откуда они берутся? Толком так никто и не знал. В народе говаривали, это дурные сны. Кошмары Архаса, обретшие некоторую самостоятельность. И, ходили слухи, даже и вещественную форму, но только на большой глубине.

А спускаться предстояло долго. Ведь Дит и так стоял на плато, на возвышенности. Первые две шихвы посему даже не касались Пустоши, будучи в теле скалы ходами и переходами. Но драштумы населяли и их, поднявшись по тоннелям-колодцам со своих глубин.

До самого же дна, уходя глубоко в кровавую плоть Преисподней, вёл один-единственный путь. И он находился под Звездой, хотя горизонтальные лабиринты шихв пронизывали всё пространство под стольным градом.

Лилит в свой черёд коснулась жуткого дверного узора, неторопливо провела пальцами по скрытым меж несусветных чудищ колдовским росписям. И запертые створы на миг от пола до потолка полыхнули тёмным, как спёкшиеся раны, багровым огнём. Далила невольно заслонилась рукой от палящего зарева. Провидец же и так смотрел в пол, даже не шелохнувшись. Будто его вели насильно, а не он сам предложил совершить сие опасное паломничество.

Так же неожиданно, как возгорелся, взъярившийся было огонь унялся. И двери, потрескивая раскалённым камнем, отворились, распахнулись вовнутрь, буто провалившись в густой, как костяное варево, мрак.

Лила сделала шаг, но царица остановила её. Она должна была войти первой. Это её нисхождение. Её поиск. И жертва. Изящное золотое огниво с тонко вырезанным на нём крылом, один из его подарков, блеснуло меж пальцев Лилит, и она шагнула в темноту, высекши крошечную искру уже по ту сторону. И тотчас, воле её повинуясь, по стенам среди еле тлевших жил, в нишах, полыхнули огни, освещая массивные каменные ступени, крутыми уступами уходящие вниз.

Принц Оробас и Далила вошли следом за царицей. После того Далила решила идти первой: у неё и реакция на всякие неожиданности наработана, и вообще богатый послужной список имелся, а, кроме того, как действовать в нестандартных ситуациях она навострилась. Чего только Град без венца стоил.

Первые две шихвы можно было преодолеть без особого труда, не усердствуя с оснасткой и ворожбой, – на то про себя рассчитывала демоница. Пускай эти уровни были угрюмы, но относительно спокойны. Хотя некоторые второрождённые не выдерживали и того. Ну да долгое пребывание даже и на первой шихве на пользу никому не шло. Бесов на второй, которые были заняты в котельных, тоже периодически приходилось сменять целыми бригадами: даже и их примитивный рассудок не выдерживал этого медленно отравлявшего его яда. И в конце концов сдавал. Сперва они становилось вялыми. Потом задиристыми и вовсе опасными, и могли кинуться даже на своих надсмотрщиков, которых прежде до одури боялись. Потому каждый работник котельной низшего звена был помечен печатью, обращавшей его в пепел по слову надсмотрщика, стоило перейти черту. Однако обычно старались до того не доводить, проводя смену рабочего состава загодя. Там же их и сжигали. В котлах. Целыми партиями. Ничто не пропадало даром. Бесы, работавшие над обогревом Дита, после смерти продолжали свою бессменную вахту.

..Тихий шёпот. Бессвязное, прохладное бормотание, вкрадчивое, как морозящий ступни сквозняк из-под плохо запертой двери. Со змеиным шелестом оно ползло по каменным ступеням, стекало по стенам, лезло в уши. Однако демонице почти не мешало. Да и её попутчики тоже, мнилось, вполне себе держались. Бодростью это не назовёшь, но угрюмой сосредоточенностью можно.

А вот ступеней было много. Какое-то ну просто невероятное количество. Вот где отчётливо делалось явным, на какой головокружительной высоте таки стоит царь-град. Хотя постепенно плато уходило в Адовы недра. Так, как единожды в этой ненадёжной тверди потонул Ракав, так, вероятно уйдёт в жерло Преисподней и Дит. Но стольный был моложе, времени в запасе у него хватало. И ворожбы.

Жилы в скале еле рдели – основной поток пускался по иным магистралям, дабы не тратить драгоценный ресурс на едва ли кем и когда посещаемое подземелье, так что тут было заметно холоднее, нежели в натопленных царских покоях. Лилит, хотя и готовилась к тому, быстро озябла, но не подала виду. Без него её не грели и самые тёплые одежды, самая филигранная волшба. Но пред подданными она никогда не являла слабости. Носила тонкий шёлк, наряды с открытой спиной и плечами. Всегда держала осанку. И никто даже и не догадывался, как мучительно изнутри её пожирает назойливый холод, понукающий согнуться, обхватить себя руками, сжаться в комок. А лучше.. возжечь пламя выше «Ока», выше городских шпилей и сторожевых башен. И стать этим огнём, беснующимся на ветру. Пляшущим. Настоящим. Сжечь всё. И всех.

Никогда. Но никогда б она не причинила зла городу, который он построил для неё.

Тем временем ящерки на плечах Далилы начали недовольно переползать с места на место, наводя суету, пока демоница не пустила их за пазуху тяжёлого и плотного дорожного плаща. Только тогда они успокоились. Вроде как холод аммемиты, со слов Охотника, переносили весьма сносно, но будучи ещё по сути так детворой, как и всякие малыши, капризничали.

Чем ниже процессия спускалась, тем отчётливее в промозглом шорохе проступали отдельные созвучия, затем и слова. Из набора бессвязных звуков вдруг стали складываться вполне себе разборчивые фразы.

Первым их услышал принц.

«Ты её не спасёшь».

Это было так ясно, так жестоко и отчётливо, что он на миг остановился. Рука непроизвольно легла на стену, когти оцарапали ледяной грубо отколотый камень. Уж вопросом отделки тут никто не занимался. Потому порода по краям оставалась первозданно-нетронутой ни резцом, ни шлифовкой. Мнилось, в один момент стены сами разошлись, образовав в толще вертикальный колодец, только что со ступенями, столь же неряшливыми и безобразными. Но если по началу спуск и правда вполне походил на обыкновенную лестницу, то на уровне второй шихвы, где располагались котлы, согревавшие город, превратился просто в набор разнокалиберных каменных выступов, беспорядочно нагромождённых друг на друга. Спускаться стало заметно сложнее. Но это ладно, ещё полбеды.

Слова. Они больно звенели в голове. Такое страшное и такое неотвратимое предчувствие. Если он её не спасёт, он умрёт вместе с ней. Уйдёт в этот голодный мрак. В кошмары Ада. Только чтоб не оставлять её там одну. Увы, и прекрасная сказка о любви и преданности здесь, извращаясь по существу своему, обретала личину мытарства. Изнуряющего, нигде не заканчивающегося, не имеющего краёв и дна.

Лилит, шедшая в середине, обернулась. В свете зловеще-багрового пламени на стенах, где жилы были оголены и рдели, воспламенённые её властью над всяким огнём, лицо Провидца было каким-то нездорово-бледным. И неподвижным, как у мертвеца. В тот миг Оробас здорово напомнил ей легионеров восставшего воинства Люциферова, некогда упокоенных на Пустоши. И даже тёмные пятна теней под глазами и на заострившихся скулах его напоминали следы пожиравшего плоть разложения. Царица невольно сглотнула. Драштумы добрались и до неё. Он резко отвернулась, переводя дух. И не желала принимать вероломную иллюзию за дурное знамение.

Амулет же на шее принца налился тяжестью, цепочка, на которой он висел, чувствительно впилась в кожу.

«Ты её не…»

Хлёсткий приговор оборвался на полуфразе. Оробас вздохнул, сделал следующий шаг. Ещё один в этот вековой холод, вослед за ней. Хотя на этом уровне уже слышно было, как гудят котлы за толщей породы, производя в утробах своих такой жар, что вообразить сложно.

В конце концов, когда все уже изрядно выдохлись, разнесчастные ступени окончились. Значит, они спустились к третьей шихве. Дальше тоннель уходил вниз под довольно-таки крутым углом. Лила достала крюк и вбила в стену, прикрепив к нему верёвку, второй конец которой закрепила на поясе. И начала осторожно спускаться первой, спиной вперёд, и глядя через плечо, притом потихоньку разматывая трос. Лилит и Провидец пока что остались ждать наверху.

Найдя более-менее подходящую площадку, демоница закрепила трос со второго конца. Держась за него, спустились и принц с царицей. Они не сказать, чтоб, когда упражнялись в подобном, но и выносливости от природы им было не занимать. Когда все были на месте, Лила освободила один конец троса, щёлкнула вторым о стену. Простая насущная ворожба. Раскладной крюк наверху, с хрустом высвободившись из камня, сложился, и трос свободно скользнул вниз. Это очень помогало экономить длину и, соответственно, позволяло уменьшить вес поклажи. Впрочем, если б ворожба когда отказала, пришлось бы возвратиться к чисто механическому методу двойной верёвки.

..Они повторили подобный спуск ещё трижды. Огонь, до того мерцавший в нишах, почти померк. Холод покрыл стены и пол кровавым ледяным налётом. Камни под рукой стали скользкими, что не ухватиться толком, разве что впиваться когтями в ехидно выскальзывавшую из-под рук скалу. Хотя это слабо помогало. Но вот внезапно они оказались в широком и длинном гроте. Пол его зиял дырами, точно изъеденная кхантами порода. Только здесь кханты не водились и таких внушительных отверстий за собой не оставляли.

Четвёртая шихва. Колодцы. В ближайшем окружении их было три. И из каждого без исключения тянуло смертью и безысходностью.

Увы, принц не знал, в какой из них надлежит спуститься. Раньше он мог бы выяснить, используя свой дар. Но не теперь. И нельзя было худо-бедно прислушаться, чтоб вызнать, какой из них безопаснее. Всё перебивал настырный шёпот драштумов. Тут уж все его слышали, даже Далила, самая невосприимчивая, как оказалось.

Демоница достала из-под полы укороченного плаща пригревшегося на её боку Хугина. Тот раздражённо зевнул, обнажив пасть со множеством острых мелких зубов, сидящих в несколько рядов. Но укусить хозяйку и не подумал. Стоило аммемитов несколько раз как следует накормить, как они запоминали эдакого благодетеля и делались к нему снисходительны.

«Ну, тебе они мешать не должны», – обратилась Лила к питомцу, подразумевая этот нескончаемый белый шум в ушах. И опустила его на пол. Хугин красноречиво поглядел на тоннель, откуда они только что явились, как бы намекая, что вот там, пожалуй, самое безопасное местечко, а не в этих чёртовых ямах, чтоб он меж трёх зол выбирал. Но, уяснив, что так легко не отделается, торопливо оббежал все колодцы поочерёдно, пару раз занырнув внутрь, ловко цепляясь за стены, и вынырнув. Первые два, что были ближе всего, заставили аммемита встопорщить шерсть на загривке. А вот дальний.. задумчиво покружив там, Хугин выбрал его. Пожалуй, тут Оробас бы с ним согласился, пускай не мог утверждать наверняка.

Но идти до туда следовало по узкому, уже ширины ступни, перешейку, разделявшему первые два колодца. Сперва Далила перешла сама, закрепила страховочную верёвку. Затем вернулась, намереваясь перевести каждого из своих спутников по очереди, для страховки закрепив тот самый трос на поясе собственном и поясе спутника, если вдруг идущий за ней сорвётся. Первой она повела Лилит. Та покачивалась над клубящимися алчной чернотой зевами колодцев, но держалась: голоса кружили здесь голову даже ей. И то, что шептали они, было воистину ужасно. Но она старалась не слушать ни удручающих откровений, ни лживых наветов. Драштумы же искали слабину в её сердце. И нашли, тотчас попытавшись воссоздать в уме Лилит, пожалуй, один из самых трагических эпизодов её жизни: берег Красного моря, пустынный, обветренный, солёный до горечи на губах бриз. Низкое солнце, скользящее по тёмной воде каким-то резаными сполохами. То ненавистное место, где её, бежавшую прочь из Райского сада, прочь от навязанной ей судьбы без выбора, и настигли трое ангелов, желая вразумить, заставить подчиниться воле Вышнего, принять своё назначение покорно. Каждому своё место, своя роль. Симфонии сфер Господней надлежит безупречной быть. И всё есть гармония в повеленьях его.

«Яви смирение, Лилит. Стань частью Замысла. В служении и отречении познаешь милость божию и мудрость его».

Три голоса в голове её слились в единый хор. Мерещилось, она взаправду их слышит. И это не тьма куриться в колодцах, это волны, пенясь, бросаются на необитаемый бесплодный брег пред нею. И сияние нимбов затмевает разбитый вдребезги отражённый в горькой воде солнечный диск.

Нет. Нет! Она будет решать за себя сама. И не станет жертвовать пламень созидательный тем, кому завещана столь великая свобода, едва ли кому ещё доступная, и такой ничтожный удел. Ведь природа человека есть прах земной и божья вечность. А она, Лилит, она – огонь. Аки шестикрылые пылающие Серафимы, несчётным хоралом возносящие славословия вкруг Престола, поющие хвалу Господу всякий миг.

Три исполинских фигуры в свой черёд обступили Лилит, слепя белым, пронзительно белым светом. Три простёртых десницы коснулись горячей кожи, искрящей медью, не давая отпрянуть их заложнице прочь. И огонь сквозь персты их, питающий дух её, ушёл. Осталась только зола в груди. И соль на камнях. И вода соделалась алой от слёз, что, скользнув по щекам Лилит, растворились во всклокоченных бурунах, о камни у ног её дробящихся.

Лилит в тот чёрный миг казалась себе такой маленькой. А ангелы – такими огромными, точно нависающие над ней безразличные утёсы. И крыла их как червонное золото, в сравнении с которым солнце – лишь старое и потускневшее медное блюдо. И звон в ушах, звон…

Лилит покачнулась. Темнота из колодца слева от неё, точно жгут, обвила лодыжку и потащила царицу за собой. Живая голодная темнота.

Ей казалось, мгновение, и она полетит вниз. То ли в колодец четвёртой шихвы. То ли в море, алеющее кровью от её слёз. Они забрали её огонь. И что она без огня?..

«Моя царица», – Далила, развернувшись к ней, положила руку на плечо Лилит.

Но она не слышала её. Только однообразный прибой. И насмешливый перезвон золотых перьев.

«Пойдёшь ли ты со мной?»

Голос Люцифера прозвучал будто взаправду. Как тогда. Он ещё не пал, но сомнение уже поселилось в нём, омрачило безоблачно-дивный лик его. И даже глаза Денницы, лазури яснее, чуть потемнели. Он знал, что скоро будет явлено миру новое творение. И раз в том творении не будет огня, что был в нём самом, что был в ней, пока его не отняли, какой смысл тогда преклонять колено пред этой пылью?

Огонь её должен был обжечь глину, из которой творилось новое подобие божие. Но огонь потух. И образ, вложенный в мягкую податливую материю, оказался нечётким.

И Денница не склонился. И сказал в сердце своём, если уж человеку из праха назначено быть превыше ангела из огня, тогда он воздвигнет новый Престол. И утвердит новый закон, в котором праху будет отведено место праха. Не более.

И была война. И он пал. И треть ангелов, аки звёзды, пали вослед. И Лилит, как обещала, пошла за ним, в раззявленную пасть Архаса. Ибо любила его.

И любит.

Все эти картины вихрем пронеслись пред глазами царицы. Взор её прояснился. Лилит ухватилась за руку Далилы, щёлкнула огнивом в руке, тем, что Денница вложил ей в ладонь незадолго до того, как ему уйти, целуя тонкие пальцы: «Огонь в тебе и пусть всегда будет с тобой».

Искорки побежали по её одеждам. А чернота вкруг лодыжки полыхнула аки Бикфордов шнур, ослабила захват и с раздирающем душу воем скрылась в зеве колодца.

Глава 31. Нимб не по размеру.

«Сейчас направо», – возле изъязвлённой арки, монументально возвышающейся над обглоданными домами, буркнул Цалим пару десятков метров спустя. Не оглядываясь, я, молча, повернул в озвученном направленье, в некотором раздрае таращась на охуеть грандиозное и прямо-таки захватывающее дух сооружение. Ясен хрен, после такого всего, городские пейзажи не прямо, чтоб меня волновали. А вот вросшая в руку чешуя и язык этот.. это, блять, проблемы почище архитектурных выебонов сыгравшей в ящик цивилизации. Они-то сдохли и молодцы. А мне ещё жить. Хотелось бы. Наверное, теперь чисто из принципа и назло всем тем, кто очень не хотел, чтоб я жил. Нравилось мне об колено ломать чужие чаянья и вертеть их произвольным манером. Хер вам! Не задушишь, не убьёшь!

«Ты, эй, ты там как, белокрыленький, идёшь, не качаешься, не спотыкаешься?» – осторожно полюбопытствовал, будто б между всех дел поравнявшись со мной, Гном. Я искоса глянул на него, отвернулся и шепнул тихо: «Бля, ну не по себе как-то от этой штуки под кожей… Чую, пиздецом потянуло. То ли ещё будет, короче, сдаётся мне».

«Будет, белоснежненький, будет: куды деваться?» – ободрил меня коротыш, заверительно похлопав по спине. Я лишь вздохнул, потирая брови онемевшими пальцами.

Вверху, на разомкнутом контуре колоссальной дуги, чьё назначение я мог прикинуть лишь приблизительно, по-дилетантски склоняясь к эффектам, сопряжённым с атмосферным электричеством, сидели какие-то ублюдские летающие твари, с туго подобранными кожистыми крыльями. Мнилось, они, нахохлившись, дремлют, в аккурат как городские сизари на тёплом от испарений канализационном люке, однако, ощущая пульсацию внутренностей недвижных чудищ даже с такого расстоянья, я осознал, что летающие полууёбища-полуящеры начеку: они тут вовсю охотятся, не выдавая себя, без лишних движений зорко высматривая добычу. Чувствовать их изнутри при некоторой концентрации, с тотальным эффектом присутствия в птичьей шкуре, было для меня довольно-таки непривычно: это чё-то новенькое, это.. как вообще работает? Стоило поэкспериментировать.

Вниз, – поддавшись внутреннему желанью помыкать всякой шелупонью, скомандовал я, не размыкая губ. И небольшая стая уродских существ тотчас камнем спикировала к основанию арки, вздыбив пыль с дороги, и переминаясь, застыла на сильных когтистым лапах перед нашими замершими на месте провожатыми. Подчинить волю пускай и не самого высокоразвитого существа – это любопытно, это почти как тогда, с недомышью. Но тогда я прям внутри был, как пилот, нах, в подбитом к хуям истребителе. А тут чё-то даже поинтереснее. Хотя я столько уже чудес наворотил на своём веку, на три Евангелия хватило бы.

Лысые черепа с заострёнными костяными наростами и плотные перепонки между пальцами обращённых в крылья конечностей плечевого пояса делали тварей крайне похожими на птеродактилей из красочной пиздюковой энциклопедии, раздела юрского периода ориентировочно. Уж не отсюда ли они туда перекочевали? Или наоборот? – заподозрил я, созерцая чудищ-хуюдищ с по-собачьи вытянутыми мордами, маленькими чёрными глазками и длинными упругими хвостами.

Внезапно в отдаленье послышался какой-то неразборчивый шорох: стая, тотчас обретя мотивацию побаче моего бахвальства и более мной не контролируемая, встрепенулась и с гвалтом ринулась в сторону, размашисто ударяя оземь сильными крыльями и обсыпав нас миниатюрным торнадо из поднятой в воздух душной пылищи: крошки строительного раствора и высохшей слизи.

И тут я понял, что, помимо уже привычного мне ущербного спектра, вижу мир ещё и глазами этих летающих гадин. А вот то, что я заприметил в довольно нетривиальном диапазоне их восприятия, меня озадачило. Чё за нахер? Как оно?..

«Стоя-ять!» – заорал я не своим голосом, опрометью кинувшись вдогонку за учуявшей лёгкую поживу стаей. Резво перескакивая через каменные обломки и железные балки, я сам малость охуевал от собственного проворства и спонтанности. Представляю, как эдакий фортель озадачил рогатых засранцев. Особливо после Гномовского «не сбежит». Едва ли их скудный мозг угадывал подспудные смыслы во всём этом сумасбродстве. Я же смысл видел вполне отчётливо, пускай и чужими глазами. И оперативно догнал спикировавшую к обрушенному зданию свору, исступлённо долбящую мощными челюстями-клювами зловеще зияющий провал меж наваленных одна на другую плит. Внезапно, один из гадов, с победным клёкотом ухватив прячущуюся от него жертву за лодыжку, резким рывком головы вышвырнул на дорогу щупленькое тельце, безвольно шмякнувшееся в бурую пыль.

Стая птицеящеров молниеносно развернулась к наконец-таки извлечённой на свет добыче, однако ж я оказался быстрее, плюхнувшись на судорожно сжавшегося человечка сверху и самоотверженно собой несравненным накрыв страдальца с пробитой до кости ногой. Героем я, надо сказать, себя не чувствовал ни разу и нихренашки, хотя имел полное на то право, а вот импульсивным ебантяем – да. Твари, угрожающе каркая, забили перепончатыми крыльями, но клюнуть меня в тощую спину, беззащитно подставленную под удар, отчего-то постеснялись, окружив нас плотным кольцом. Не обращая на них никакого внимания, я участливо обратился к этому, блять, внезапному подарочку: «Ну, чё, живой пока?»

Ошарашенно глядя на меня, Кай, превозмогая боль, неуверенно кивнул.

«Охуеть, тебя занесло! Это каким таким лядом? Мне аж интересно, а то б и впрягаться не стал, и спасать от этих чмонек», – как мог, заправски пошутил я для поднятия настроения. Ну у меня было не очень оно чё-то. У Кая тоже поди такое себе. Умер не самым приятным образом, жил тоже не прям замечательно. Теперь вот это вот. Видимо, я какое вращение небесных этих сфер или чё там вращается, нарушил. Не должно покойников на Рубежи заносить. По крайней мере, в мою картину мира оно не укладывалось.

Тем временем подоспевшие к месту сценического действа «атланты» и прочая мелюзга в виде Гнома и Полвершка камнями и арматуриной, без лишних церемоний, разогнали возмущённо горланящих птиц-тупиц. В этом Сракосранске дичью-то не шибко когда разживёшься, бесов вот таскают, да они ховаются, оттого уступать такой банкет-обед хищники отчаянно не хотели, пускай по природе своей и были трусоваты.

Таки поднявшись с земли и за руку подняв Кая, я великодушно позволил покоцанному пацану о меня опереться, видя его увечье. Меня самого, однако, мотало от чужого мировосприятия. Чё-то со мной творилось. Какие-то перестановки и внеплановые перепланировки, но по конкретике пока ясно не было ни зги.

Разрезанный до самых до ушей рот, как и при нашем последнем спектакле, никакого дискомфорта мальчишке, похоже, не доставлял. А вот нога, расхреначенная птицами в мясо, похоже да.

«Спасибо, спасибо!.. – немного опомнившись, принялся с жаром благодарить меня этот несчастный. – Ангел, ты.. уже второй раз меня вот так спасаешь!.. Спасибо!» – досказал он, с силой вцепившись в мою куртку, и нехуёво так раздувая моё чувство собственной важности. Оно ведь у меня и так от недостатка финансирования не страдало, а тут ещё вон подкинули дровишек.

«Да чё, мне же это, типа положено. Мир, добродетель, хуё-моё, ну это всякое, короче, возлюби, не уеби», – запросто согласился я с тем, какой пиздатый и замечательный из меня вышел небесный посланник. И будто бы межу тем, про себя, я припомнил, как кинул их с Марой в посмертье, без лишнего жеманничанья и угрызений совести, не дав Жнецу выполнить его непосредственную задачу сугубо из вредности, а то хуле он?

Рыжий, ну тот-то, паскудник ушлый, поди ж ты, не растерялся: могу поспорить, выкрутился, а этот… Куда затянуло, туда зашвырнуло. Всё сикосем накось шло в последнее времечко. Навь вон вся прохудилась, как заношенное до дыр исподнее. Беда.

«Это что, грех?» – неуверенно осведомился тот, с арматурой, изучая мальчишку так, словно примеряется к его питательной ценности.

Я недовольно скривился.

«Если грех, тогда почему целиком?» – вполне справедливо заметил братцу Бельмо, притом задумчиво почесав когтями щёку.

«Потому что это не грех! Это, блять, другое!» – возник я со своей эрудицией космического масштабу вприкуску.

«Мы тебе растопщики, что ли, чтоб разбираться?» – закинув на плечо стальной прут, разнузданно бросил этот садюга, который Цалим. Так я ему прозвище и не придумал. А уёбок и выблядок – ну это слишком общо. Не было у него физических недостатков, на которые я так любил с издёвкой ссылаться, как у других вон. Даже рога не обломаны. Сука, скульптура! Давид, нахуй, который Микеланджеловский. Уже не впервой его поминаю. Понту до задницы, а хер меньше пальца. Ладно, последнее я не проверял и утверждать не с уверенностью не мог.

Окончательно опамятовавшись и разглядев-таки за осевшей бурой пылью демонов, Кай испуганно отшатнулся мне за спину, не видя более надёжного укрытия в радиусе доступного, и опять-таки несказанно своей наивной доверчивостью мне польстив. Нихрена се я заступник униженных и оскорблённых, и ваще всякой немощи на районе.

«Ну давай», – кивнул мне этот сраный Давид.

«Чё?» – не понял я.

«Ешь», – ровно пояснил Бельмо.

«Кого?» – немножко прибалдел я от такого предложения, блять, от которого нельзя отказаться.

«Совсем дурной? – скривился «Давид». – Его. Ты же его поймал? Он вроде целый, не разобранный. Такие только в Хрустальном мире бывают, не обработанные. Вкусные, говорят. Хотя души лучше, как по мне: толку больше».

«Не стану я его жрать, – сквозь зубы отрезал я. – Фу! Он же дохлец! Я такое не ем! У меня это, ЗОЖ, чтоб прям с грядки. А это че за сурстрёмминг, бля? Дорблю, нахуй».

«Зато целый, – ничё не поняв из сказанного мной и не догоняя моих мотивов, взметнул бровь Бельмо. – Ну раз сам всё одно не будешь, поделись?»

Нет, я, конечно, знал о специфичности тутошних вкусов в здешних краях, а всё-таки какое, сука, варварство! Нет, я понимаю, живых, но мёртвых…

«Никто его тут жрать не будет, троглодиты, нах! – грубо и решительно объявил я свою августейшую волю. – Его надо это.. он случайно тут, так вышло».

«А-а, – сообразив, ухмыльнулся Эби, врубаясь в мою непредсказуемость получше прочих. – Царская протекция, добродетельный ты наш? Был проповедник, теперь вона чего – и исповедник. Не поздновато, для преставившихся-то, милость являть?» – как бы до кучи намекая на наш разговор с Полвершка о Рае, выдал он. Я поглядел осуждающе.

«Ладно-ладушки, – тут же открестился коротыш. – Дела барские холопам да челяди разве ж постичь, чтобы такой-то высоты духа достичь? С нами чего ль возьмёшь закуску эту свою колченогую? Волоком за пятку потащишь или на закорки себе посадишь?»

Я искоса глянул на Кая, присевшего на землю, со страданием, написанным на лице ярко и ёмко, зажимая жутковатого вида рану. Кровь с виду была вполне себе кровью, не фантазмом, не миражом, и своим наличием опасно дразнила местную фауну. Я прямо-таки чувствовал жадные взгляды, устремлённые на нас с самых разных ракурсов. Вон и эти мрази рогатые б отведать не отказались кусок человечины, подвернись им такая оказия.

..До чего оно занятно выходит, – пытался я разложить ситуёвину по полочкам, – стоит немного изменить угол соприкосновенья с реальностью, как она тотчас теряет присущую ей форму, становясь зыбким и эфемерным набором квантовых флуктуаций, волновых функций, матриц плотности, словом, совокупностью абстракций и только. Но, если ещё немного сдвинуть этот во самый пресловутый угол, таки совпав с определённой осью ебучей пространственной симметрии, всё некогда разотождествлённое вмиг сызнова обретало свою материальную природу, подвластную жёстким законам и правилам. Кай был мёртв. Но во плоти здесь. Как я.. тогда, в Зазеркалье. Фу, нахрен. Не понравилось.

Правда, влияние оказывало ещё и то, с какой сферой ты когерентно согласован: потому многие визитёры с других «прослоек» действительного на Земле имели видок не иначе как фантомный, едва ощутимый физически, зато в своих мирах, в коих человек, неоформленный, точно призрак, зачастую блуждал во время сновидческого опыта, облекались в самую что ни на есть осязаемую плоть. Смерть, тем временем, разсогласовывала тебя с одним миром, и квантово запутывала с другим, меняя местами объекты привязки. Ай, ну чем мне сейчас эти хитромудрости помогут?

Я опустился рядом с мальчишкой, отстранив его руку и разглядывая разбитую вплоть до мозга кость.

«Я.. я.. и не думал… что после смерти.. тоже так.. больно бывает…» – жалостливо простонал он, поморщившись, и несчастно уставившись на меня огромными глазищами.

Я только вздохнул, обхватив холодной ладонью неаппетитного ни разу вида рану. Я не вдуплял, чё тут поделать, но делать чё-то надо было. Кай послушно замер, не препятствуя моим манипуляциям. Я-то уж мог согласовать своё химерическое существо с любой абсолютно плоскостью зримой тверди и незримых небес, если как следует постараться. По крайней мере, в теории. Кровь, тем не менее, всё нихрена на два гумна не останавливалась. Силясь при всём при этом создать видимость знатока лекарского искусства, отыгрывая сосредоточие хирурга, я прикрыл глаза, мысленно взмолившись: ну чё, тебе сложно подыграть, что ли?! Я ж не прошу его в птеродактиля превратить! Просто отщипнуть клочок возможностей на бинты.. всего-то!

Ладонь, похолодев на миг пуще прежнего, вдруг стала по-человечески тёплой. Кай поёжился, напрягшись от пронзившего было мышцы холода, а потом заметно расслабился. Я медленно разжал пальцы, на подушечках которых мерцала едва заметная радуга. А после поглядел на измазанную бурыми разводами кожу недалече как безобразно разодранной икры.

Цел и невредим. Вящему восторгу моего пациента не было предела: кто ж ещё на меня и когда б так смотрел? Точно я по воде прошёлся, превращая её в вино, чтоб мало страждущим не показалось. Впрочем, моей заслуги в кудесничестве на сей раз не было никакой, пускай кой чего я и взаправду умел. Моей внутренностью ныне заправски распоряжалась иная сила, и только она решала, кому и на что давать кредиты. Я мог ходатайствовать пред нею, но не мог заставить. Это открытие без малого напрягало, ущемляя мой внутренний авторитет перед самим же собой. Галатея схавала чешую. Она ей понравилась. И теперь она разбиралась в эдакой миленькой кодировочке. А мне на вот, играйся типа.

Пребывая в задумчивости, я вытер окровавленную руку о местами проеденные кислотой джинсы.

«Ох ты, ну и дела, как сажа бела, творятся в нашем городке, да налегке! – не преминул съязвить Абигор, в то время как все остальные сдержанно молчали. – Сестрицу, значится, схарчить – добрый вечер, какая встреча! А братца, стало быть, врачевать, ещё и другим угоститься не давать. Какие интересности и чудесности, ваша крылатость. Никак ты грехи под занавес искупать вознамерился? Причудливо, однако, не без выдумки».

Я медленно поднял глаза на Гнома, дохуя чё-то осведомлённого и беспечно болтающего, что на ум взбредёт, и тот под моим недвусмысленным взглядом мигом приткнулся.

Вот отчего, сука, все, кому не лень, в курсе моих дел?! Никакой тебе приватности этой ёбаной! – про себя вознегодовал я, будучи уязвлённым абсолютной доступностью сугубо личной информации, разглашенью не подлежащей, а вопреки тому разглашаемой на каждом углу. Только что и транспаранта с моей биографией не написали, бляди.

«Так это.. что же выходит… – выдохнул Кай, и лицо его потемнело от отразившегося на нём сомнения. – Он ведь.. он.. о моей сестре говорит?.. О Герде.. Дане? Неужели.. это.. это всё.. ты?! Ты с ней сделал.. такое?!»

Я поскрёб когтями за ухом. Ну, чё уж отнекиваться? Всё одно неправдоподобно будет. И с досадой вздохнул. В принципе, мог бы и соврать, хуле? Но, вместо того, вновь обернувшись лицом к растрёпанному мальчишке, размеренно произнёс: «Так надо было, слышишь? Она, в общем, не в обиде, я думаю».

Кай резко поднялся, сделав несколько шагов в сторону, прочь от меня, сидящего, немного ссутулившись, посреди дороги, облокотившись притом на собственные колени. Вот и некому больше на меня глазеть, как на ангела божия во славе и блеске, блять, обидно, – мысленно вздохнул я. Я не то, чтоб раскаивался. Но уж больно мне нравились и слава, и блеск. А тут по накатанной сызнова жопой накрыло. А там ни того и ни другого. Темень дремучая.

Чуть помолчав, я устало добавил, уже не глядя на разочарованного мальчишку, надевшего на меня нимб не по размеру, которого я типа ещё и не заслуживал: «Пропадёшь ведь, места дрянные, гиблые. Знаю, злишься. Мразью меня считаешь конченой. Может, и правда мразь, отрицать не буду. Только кроме меня никто тебя из этой дыры не вытащит – им все похуй. Тут ты просто приблудившийся на обеденной тарелке кусок шашлыка, и абсолютно любой встречный-поперечный без долгих прелюдий тебе в горло вцепится. Не знаю, чё тогда с тобой будет. Но ничё хорошего, факт».

Паренёк замер, явно теряясь в выборе меж непривлекательного изобилия зол и не понимая, чё ему теперь делать. Мгновенья пережитого ужаса, когда его чуть живьём не разорвали на куски оголодавшие эти шмароящеры, были ещё в памяти свежи, как вывороченное с костью мясо.

«Если тебя здесь сожрут, – продолжил я, типа рассуждая, – значит, понизят твой энергетический потенциал. Может, тогда до Ада самого и доберёшься. Частями. А чем дальше в лес, как оно водится, тем веселей бурелом. Буераки, реки, бесы вон ныкаются».

Я поглядел на типа умело схоронившихся меж развалин этих уёбищных кулинаров. Немало их тут. Даже и полно. Встал на ноги и холодно посмотрел на мальчишку сверху-вниз. Он опустил глаза, и, кажется, заплакал, притом всячески стараясь это скрыть. От обиды, несправедливости, безысходности и разочарованья, наверное, не знаю.

«Пошли», – сухо скомандовал я попутчикам, терпеливо за этой трагедией грёбаной наблюдавшим. А вслед за тем зашагал к обрушенным одно на другое зданиям, меж которыми зловеще зиял треугольником чёрный провал. Я вдруг понял, что уже и без провожатых очень даже в курсе, куда нужно идти и где они обнаружили змеиную кожу. Галатея эту головоломку разгадала. На очереди – следующая.

Глава 32. Слёзы и кровь.

«...и я пошел в другие места земли, и он показал мне горы... и они были полны благовонного запаха, и из них исходил фимиам... И я увидел седьмую гору, и она была похожа на престол царя...» (1 Енох, гл. 24-25).

Аваддон стоял в излучине двуречия недвижимо, ликом к Седьмой горе обратившись, аки молящийся к алтарю во храме. И ещё две реки текли по сторонам, аккурат из-под корней Великого Древа. Воды их лучезарные, однако же, потускнели. Но горы звенели неумолчным хоралом, как и прежде пленительно. Сверкали каменьями. Сквозь искристый хрусталь, истекая аки фимиам, лилась святая песнь Серафимова по Горнему долу. И Аваддон слушал голоса сих огнекрылых сонмов ангельских, славословящих и хвалу возносящих. Но слышал лишь скрежет зубовный. Шеол не пускал его, проведшего там в служении, аки отшельник в дальнем скиту средь земель бесплодных, многие тысячи лет. И руки казались ему пустыми без копья, точно длани его осиротели. И не было больше привычного движения под кожей его, стального стрёкота жёстких крыл саранчи. Как же тихо внутри. Бесприютная тишь.

Копьё Аваддон оставил тому, кто пришёл ему на замену. Сын двух матерей. Морок. Многоглазый ангеле задумчиво гляделся в поток искристый у ног его, но в небесном облике своём, неиссякающими волнами баюкаемом, себя не узнавал. Он привык быть жутким отражением в глазах заточённых нефилимов, полных ненависти и страдания. Их карой, их тюремщиком. Он был нужен. Он удерживал скверну под уздцами, дабы мир божий стоял, не колеблясь. И твердь была твердию, а небеса – небесами. Но что-то нарушило эту выверенную гармонию вечного движения и вечной же неподвижности. И посему воды сии благоуханные темнели, и за нежными невесомыми ароматами резкой нотой проступала солёная горечь.

Слёзы и кровь.

Царь саранчи ощущал вину за собой: он видел радужные нити, бороздящие Бездну. Нити, способные оковать даже ангела. Порочное творение, Закон презревшее! Но в них, в этих хитрых и хищных тенётах, было нечто большее, нежели в богомерзких нефилимах, рождением своим поправших и опорочивших род Горний, обезобразивших святые образы небес людской кровию. Нефилимы были беззаконием. Преступлением. Смутой. А она.. Паутина.. она несла с собою отнюдь не хаос, в пику Замыслу противопоставленный. Но новый порядок. Это пугало даже больше.

Порядок. Сейчас его не хватало и в Горнем пределе, прежде собой воплощавшем чистую благодать, без щербинки, без пятнышка. И ужасные, кощунственные помыслы рождались в голове ангела Бездны, сознающего это. Если порядок сей Господень может быть сметён и разрушен, ежели он не устоял супротив того, что было взращено и вскормлено внутри него самого, может.. миру нужна новая гармония? Новое созвучие? Иначе пропетый псалом?..

А ведь Паутина – не первая, кто пожелал испытать опоры Престола божия на прочность. Это уже случалось. И Престол устоял.

..А Люцифер проиграл и пал.

А если бы одержал верх? Кто бы осмелился порицать его, оспаривать волю его, будь он в выигрыше? Известно ведь – победителей не судят.

Мир был бы другим, обитаемым лишь Горними духами. А люди.. не будь людей, нефилимы бы не народились на сей свет, не запятнали б небесное великолепие земной грязью. И он, Аваддон, не стоял бы здесь сейчас, тоскуя о покинутом мраке. Он был бы светел и ясен, как всяк ангеле. И дух бы его пел в стозвоне Семигорья, не зная этого мучительного бремени. И не было б в нём богохульственного сомнения.

«Здравствуй, брат мой», – прозвучало за спиною Царя саранчи. Пускай ангелы и обладали абсолютным виденьем, они могли сужать фокус своего внимания, концентрируясь на чём-то предпочтительном. Аваддон смотрел на Алебастровую гору, потому как на душе у него было муторно. В сиянии славы, сокрытой за хрусталём осиянным и огнём очищающим он хотел отыскать успокоение. Тысячекратно воспетое устами смертных блаженство Рая. Но не находил его для себя.

«Ты всё ненастен, как туча».

Слова Уриила заставили Аваддона отвлечься от сконцентрированного созерцания, пускай то, что рекли ангелы божия были и не слова, но образы и настроения. Однако здесь, в кольце Семи гор, мысли обнажались и звучали совершенно особенным образом.

Не оборачиваясь, Аваддон тотчас оказался лицем к Уриилу. Архангел внимательно глядел на него. «Свет божий» – такой посыл несло его имя. Покровитель мятущихся, дающий ответы. Помощник в непростых решениях. Не зря именно он явился Царю саранчи сейчас.

«Предречённое исполнилось – и вот я здесь», – проговорил Аваддон. Выдержал паузу. И добавил: «Но я не счастлив в святом пределе».

«Я вижу», – спокойно заметил Уриил. Не осудил, не заклеймил. Велико же было в нём милосердие, слыша такое на небесах, сохранить твёрдость духа и его светлую и покойную невозмутимость, – подивился Многоглазый.

«Я хотел бежать от неё, от Паутины, но не от Шеола. Пускай он был мне в тягость, аки вериги, измождающие плоть праведных, и я грезил покинуть его, я мог бы и далее пребывать во тьме бездны вековечной, будь на то воля Господа. Я знаю историю каждого, кто был вмурован в оные стены. Я – будто бы они все вместе взятые. Тысячи глаз, сотни голосов. Их жизни прожиты мною. Их заточение обращено моей волею в бессрочное страдание. Я – надзиратель и палач. Но кого я должен судить, за кем должен я смотреть здесь, в юдоли совершенных? Меня будто от самого себя отторгли, я не нахожу в себе прежнего смирения, ибо какой смысл быть палачом и стражем меж безвинных? Но ничем иным я быть не сподоблен».

Уриил вздохнул: «Тебе был назначен тяжкий удел, но ты не отрёкся от имени святаго. Сохранил веру в сердце своём, не роптал на участь свою и нёс службу, тебе завещанную. И приняли тебя небеса всею своей правдою, когда срок служения твоего во имя божия вышел. Ибо нигде не отступил ты от начертания, заповеданного волею Вышней. О чём томление твоё? Чего ты хочешь теперь?»

«Хочу вернуться», – не веря тому, что истинно говорит это, огласил Аваддон.

«У Бездны новый Владыка, – всё так же спокойно напомнил ему Архангел. – Ты сам его выбрал».

«Да, но.. я не уверен, что он сможет сдержать их.. если Шеол покроется трещинами», – выдохнул Многоглазый задумчиво.

«Но ведь копьё ангельское он удержал», – справедливо заметил Уриил.

«Да, удержал. Но то не значит, что он в состоянии совладать с его силою. Особенно сейчас».

«Сейчас?» – Архангел чуть нахмурился.

«Когда она пришла в мир, и пошатнула его, как никто до неё», – досказал Аваддон, понимая, как крамольно и дерзко слова его прозвучали. Не в том месте осмелился он изречь их. Зато не покривил душою, не убоялся озвучить то, о чём все здесь молчали и до сих пор.

«Ужели ты сомневаешься в мудрости божия? В крепости его? И несокрушимости Престола?» – белоснежные крылья Архангела полыхнули багряным пламенем по краю их, аки острия огненного меча.

«Нет, – не имея страха в душе, отозвался Аваддон (уж вечным проклятием его было не испугать). – Но я видел в ней силу, коей не зрел прежде. Она разрушает не тем, что в исступлении наносит слепые удары. Это не грубая мощь, идущая напролом. Не сокрушающая стихия, что корёжит всё без разбора. Она вынимает камни из стен соборных аккуратно и бережно, находя слабые места, однако не бросает их наземь бесхозными, но из вынутых сих камней строит свой новый храм».

Уриил молчал.

«Позволь мне воротиться туда, где назначил быть мне Господь до того, как освободил меня, дабы я мог поклониться ему. Я верну свой трон, и не убоюсь её власти. Даже если этот мир обречён, стены темницы сей будут стоять до последнего мига. Никто не покинет Шеол, не будь на то указания божия. Никто».

«Ты говоришь ужасные вещи, брат мой, не сознавая, сколь ужасны они, – с какой-то хмурой печалью ответил ему Уриил. – Господь освободил тебя от тяжкого бремени. И теперь ты противишься его воле. И сомневаешься в силе Всевышнего удержать мир, им сотворённый».

Аваддон шевельнул тёмными крылами своими. Многие очи, кои покрывали их, чуть сощурились.

«Не у меня проси позволения», – с непривычной холодностью изрёк Архангел. И поглядел на Алебастровую гору, аккурат чрез плечо Царя саранчи.

Аваддон обернулся. На миг ему показалось, свет, что созерцал он непрерывно, нисходящий с гряды сверкающим пологом, померк. И пение ангельское соделалось стонами боли и ужаса.

Он получил свой ответ. Тяжело расправил крыла, едва коснувшись стелящей благовонный аромат воды, и запах крови ударил в нос. Ещё мгновение, и Многоглазый камнем, как ястреб, с неприступной высоты пал вниз.

.

Глава 33. Благодетель.

Затрудняюсь сказать, были ли то муки очухавшейся от летаргии совести (я-то думал, она давно издохла, скотина), и с хера ли вообще мне заступничать за очередного измордованного судьбиной страдальца, но на предполагаемой душе у меня ожесточённо и со всем вдохновенным реализмом в придачу скребли матёрые кошки, пока я, не оборачиваясь, шёл к подземным катакомбам. Свалился ж на мою голову этот ёбаный мрец! Мне чё, больше всех оно надо? Но никому здесь похоже, окромя меня, исполненного живого участия, оно не надо было ни нахуй, ни в принципе. Я, как перст, блять – один тут светоч и средоточие Горнего милосердия, получается, – раздосадованно думал я. – Остальным чисто насрать.

Да пускай его жрут, на! Чё меня, больше всех ебёт?! Проблем вон вагон – пока разгрузишь, либо надорвёшься, либо скопытишься, к ебени матери! Так поди ещё и не заплатят. Героям орден, блять, на грудь, и почёт в зачёт, а вот хер без соли – будьте любезны. Мол, экий удалец! Хвалим! Чё те ещё? Свободен!

Вот такую моральную дилемму я решал по дороге. Угораздило же меня ангелом уродиться, а?! Родился б сразу паскудой, с шильдиком на горбе, «падла 100 %, в кипятке не стирать, мозг не ебать» и жил бы, забот не знал. А тут как же.. всем помоги, удружи! Ангелы ж благодушные, и каждая гнида этим пользуется!

А так-то, если рассудить – да и пошли они все, и ладушки. Я б управился и без поводырей теперича, однако рогатые эти уёбыши, не ровен час, где пригодятся, – в уме прикидывал я возможную пользу от такого сраного общества. Хотя эта ебучая парочка одним своим видом уже раздражала. Гном тоже, сука такая, подзуживать только умеет. Ничё, потерплю пока: там, внизу, сдаётся мне, водится дохренища много докучливой и настырной пакости, вот прям прорицаю, нах. Вот и пускай на себя отвлекают. Да и ходы-выходы, подворотни да закоулки тутошние получше знают: видно, не впервой шлындают, вольготно.

Пока я, как в лототроне, перемешивал мыслишки, меня нагнал Полвершка, осторожно дёрнув за рукав и проговорив вполголоса: «А ведь и точно пропадёт…»

Я замер, обернувшись к демонёнку, в очередной раз удивившему меня своими атавистичными в этих пропащих краях моральными качествами. Другие-то его сородичи только что и прикидывали, под каким соусом дохлеца-недотёпу запечь, точно забитого к столу поросёнка. А этот-то юродивый, то об устроении небесных сфер дознаться пытается, то о чужой участи сокрушается! Ох, и всыплют ему братцы пизды за попечительство цыплят табака, уму-разуму мигом научат. Тоже правы будут, кстати. Кого должен любить чёрт? В натуральной, а не мультипликационной Преисподней, это, увы, отнюдь не дилемма: ответ утверждён, обжалованию и пересмотру не подлежит. Иначе всё, не жилец ты здесь. Живо косточки обглодают.

Я, ни слова не говоря, глядел на собеседника, хмуро теребившего кончик нервно подрагивающего хвоста и периодически бросавшего короткие взгляды на Кая.

«Вытащить его отсюда уже не получится – звучание у него не то…» – внезапно проговорил он, обратившись ко мне. – ..но вот в относительно безопасное место отвести могу, – продолжил Музар. – Я Этажи хорошо знаю. Тут спокойно. Ну, до той поры, пока не вернётесь… А там уж…»

Спокойно, ага, опизденеть, как.

Полвершка пытливо поглядел на меня своими нечеловечьими глазами. Край любопытно ему, как я сообразил, было выяснить, чё там? Как живут-то с других сторон бытия? Меня о Рае допытывал, а Кая поди о Земле хочет выспросить. Молодой пока, на жизнь не обозлённый. Жаждет знаний, короче. Это мне уже похер. Ну и вот этому вот окружению долбаному тоже.

Выдохнув, я оглянулся. Кай всё так же потупившись, стоял посреди дороги, рассеянно изучая край перепачканной кровью футболки – так как хвоста у него не было, чтоб как чётки перебирать, приходилось довольствоваться суррогатом. А они поди с Полвершка ну типа ровесники или около того. Могли б поди за одной партой сидеть. Да только не предусмотрено было в этих ебенях творения ни уроков, ни парт, ни ювенальной юстиции – суровая школа жизни обходится без этих буржуазных излишеств. Не сдох – значить, урок пройден, заебца-молодца. Очень всё просто.

В свой черёд наш дохлец преткновения уныло оглядел окрест, не решаясь двинуться с места. А куда, ему, собственно, было податься? К друзьям и знакомым на вписку – не перекантоваться.

«Ну давай, валяй», – словно делаю одолжение, дал я отмашку выжидающе изучавшему меня всё это времечко Музару. Встрепенувшись, тот, не мешкая, развернулся, попытался прошмыгнуть мимо братьев.

«Куда?» – рыкнул «Давид», ухватив меньшого за шиворот.

«Пусть идёт», – безапелляционно отрезал я, вскинув руку. Не яви я им недалече как чудо, так отвесили б мне тумаков, не скупясь. Но с чудом не поспоришь. И двойняшки-ебеняшки решили не рисковать, отпустив Полвершка.

Тот в свой черёд заметно ускорил шаг, под конец и вовсе перейдя на бег и, буквально в прыжке схватив Кая за плечо, резко дёрнул того в сторонку, отшвырнув наземь, а на месте, где только что паренёк разбавлял дорожную пылюку горючими слезами, уже сидела какая-то эклектичной наружности тварь, втихушку выебнувшись из расселины в дороге. Гадина страшно заворчала, раззявив пасть, в которой толстыми пиявками извивалась парочка-тройка чёрных языков, усаженных мерзкого вида присосками, Кай ошарашенно вскочил с земли и попытался было дать дёру, но безглазое чудовище, чуя дрожь шагов, рвануло за ним. Всё происходило мгновенно, оттого вмешаться в ситуацию шансов не было никаких, только что издали наблюдать за исходом сего действа.

Полвершка тем временем совсем по-звериному прыгнул вбок, ловко увернувшись от клацнувших неподалёку челюстей, и потащил за собой вусмерть перепуганного Кая. Параллельно с тем оказавшись к страхомордине вполоборота, этот боец точным движеньем рассёк череп облажавшейся в расчётах твари собственным хвостом. Напополам. Шоу это выглядело охуенно. Брызнула тёмная жижа, окатив двоих сопротивленцев мутным каскадом, срезанная кость прогремела по выщербленной дороге и отлетела в сторонку. Из вскрытой черепной коробки вывалилось вязкое содержимое. Я даже на таком расстоянье почуял несусветную вонь, брезгливо поморщившись. Вот что-что, а душок тут…

А ты смотри! Эвон каков! – с ухмылкой, отметил я про себя, не сводя глаз с Полвершка, невозмутимо отёршего лицо от липкой кровищи. После чего он направился к поверженной туше, которую уже торопливо пыталась утянуть под землю бесовская, как я допёр, покрытая уродливыми наростами конечность, высунувшаяся из той же расселины, откуда недалече как явилась само ныне укокошенное чудище. Тунеядцев, желающих всласть поживиться на халяву в округе, короче, хватало. Видимо, с трудоустройством тут швах. Вот и вырывают куски друг у дружки из пасти.

Но хер там. Решительно наступив на труп ногой, Музар, оскалившись, то ли зарычал, то ли зашипел и, опять же ловко управляясь хвостом как плёткой, полоснул острием по вцепившийся в труп конечности, мигом отсёкши той бородавчатый палец. Послышалось недовольное бульканье и узловатая лапа, претендующая на чужой куш, пересмотрев свои планы, поспешно скрылась в недрах земли.

Полвершка же, не теряя времени даром, присел возле добычи и разорвал когтями плотную покрытую наростами шкуру на загривке твари, словно истлевшую наволочку на старой подушке, а опосля, со смачным хрустом пошерудив в кровавом месиве рукой, вынул позвоночник этой ублюдины, длинный и чрезвычайно гибкий. Пиздец, эффектно. В его руках он напоминающий хлыст. Удовлетворённо взвесив на ладони честно заработанный трофей, Музар оглянулся на братьев. Те, не сговариваясь меж собой, одобрительно кивнули. Хорошая вещь. В хозяйстве пригодится. Я же малость охерел с того, что помогать кровиночке они не собирались ровно никак. Это Спарта, сука!

После, будто невзначай Полвершка кивнул Каю, направившись куда-то под свод исполинской арки, в частокол воткнутых в желтовато-грязную дымку шпилек. Дохлец, не рассусоливая, поторопился за ним. И правильно, надо сказать, сделал: на разошедшиеся края арки как раз опустилась парочка давешних «птеродактилей», неподвижными глазками уставившись вниз. Но к демону, вооружённому костяным «хлыстом», волочащимся за ним по дороге, подлететь они не решились, мудро сосредоточив внимание на полуразделанном трупе.

«Отпадный хвост, бляха, – пробубунил я, брезгливо закрывая лицо ладонью от жуткого запаха вывороченных внутренностей. – Сам бы от такого-то нехерового хвоста не отказался, а чё? Вот вам, поди, бесхвостым, завидно».

По дурости брякнув такое, я и запамятовал вовсе, что мои нечаянные мечты, будь они, нахуй, неладны, имеют обычай самым извращённым образом сбываться.

Двойняшки тем временем, не препираясь со мной, недалёким, молча, направились к обрушенному зданью.

Глава 34. В тишине и покойности ветры не дуют.

В старых шахтах было пусто и тихо. Выхоложено. Необитаемо. Казалось, что-либо стоящее найти здесь уже попросту невозможно: всё выскоблено подчистую, скормлено котлам, вознесено неприступными стенами Вечного Града. Но Нехашэт недурно знавал Тунгиры: уж они могли удивить, являя то барскую снисходительность, то коварный и злобный норов. Когда шахты ещё не забросили, и горы сии не отдалились от Дита из-за разрастания плоти Адовой, Шэт был тут невольником, как и многие Стражи, когда эти клятые тоннели только прокладывали. Самая чёрная тяжёлая работёнка ложилась на плечи их, не признанных своими же братьями, презираемых, аки безродная челядь, хуже всякого хасарима. А ведь недалече они обретались в пределе Горнем, внемля благовестящему перезвону святой песни серафимовой. Теперь же уделом их стали хищные ощерившиеся скалы с вечно голодной утробою и неотступная борьба с твёрдостию камня. Как же хорошо помнил он всё это, будто прожил вчера! Заклятья беспощадными удавками виящиеся на шеях, едва ли сострадательные взгляды надсмотрщиков, приправленные омерзеньем и тихой ненавистью. Он помнил эти тяжкие дни неустанных трудов, жгущее дарованную Архасом плоть клеймо на лице, унизительным ярмом напечатлённое. Но помнил и другое. Ведь у каждого из них когда-то была и иная жизнь. И другие имена. Преисподняя не вытравила из него воспоминаний, как ни силилась. Впрочем, про себя вспоминал былое не только он один.

Нехашэт поглядел на Ра. Тот был как-то по-особенному молчалив и угрюм.

…

..Двести ангелов сошло на Землю, в числе их великие предводители несчётных воинств небесныя Семьяза и Азазель. Прочие же из преданных им остались в юдоли Вышней, видя с высоты своей, что соделалось на тверди впоследствии. Видя и наказание, которое понесли те, что стояли над ними некогда, будучи увенчанными доблестью, осиянными славою и любовию Господа, ибо не соблазнились речами Денницы, не стали подле него и его легионов. Но стояли супротив.

Даже и когда грехопадение самих Стражей свершилось, не все отреклись от своих начальств. Ибо помнили их в мудрости и чистоте упроченных. И когда приказал вознесённый к Престолу Енох воинам их, что на пятом небе пребывали, восславить Господню справедливость воздаяния и наказания за великий сей грех, что произвели ангелы в мире дольнем, многие в молчании остались бысть. И кто не отозвался, не ударил мечом о щит, признавая справедливость чудовищной кары, постигшей отступников, те отправились вослед за ними. В жерло Архасово. Их было много. Но никто не вёл счёту. Ведь исчислять потери в рядах собственных – занятие неприятное и болезненное.

Увы, но и на Архасовой Пустоши Стражей, прежде претерпевших страшнейшее из мытарств о потере любимых своих, ждал горький удел. Люциферово воинство, уже обжившееся на местах, не простило того, что ангелы сии не примкнули к ним, когда выбирали на заре становления мира сего. Но сочли презренного Человека достойным творением божьим, даже и светлейшего из ангелов превыше. И это-то из праха рождённому такие почести!

Стражи, будучи ниспосланными в юдоль земную, наделили людей знанием не со злого умысла, но желая даровать им, окованным смертностию материи, божью мудрость, дабы облегчить их участь. Но, как добротно наточенный клинок, так и всякий благой зачин можно обратить во зло. Топором сподручно рубить дрова для обогрева жилища п приготовления пищи. Но и сечь головы он способен заправски.

Однако то было сугубо волеизъявлением обладателя топора, но отнюдь не в самом инструменте заключалось. А вот нефилимы оказались лишены выбора изначально. Увы, в картину мира они не вписывались самим рождением своим. Без вины и греха приговорённые к расправе. Да, были из них те, кто более иных был склонен к милости и непорочности сердца природой ангельской. И те, кто обладали греховностью, взятой от человека. Ведь в человеке именно разумное начало его и двойство природы его с тем совокупно определяло превосходство над прочим творением. Ибо в том суть движение, и та самая священная боговдохновенная способность созидать. В тишине и покойности ветры не дуют. Исконное противопоставление плоти и духа, милосердия и ярости отмщения, отпущения и кары вращало веретено бытия, ткало узоры на его полотнище, обрамляя образ Господен, сокрытый во всяком, дивными изразцовыми узорами ризы жития человеческого.

То было и в сынах и дочерях Стражей. Ведь они родились от дочерей Евиных. Только сила их, со небес сошедшая, не имела соразмерности в движение своём, обладала порывистостью, плохо поддавалась управлению и тем разрушала земной дол. А на небеса же вознестись нефилимам не дозволяло их получеловеческое происхождение, аки кандалами пудовыми приковав к вещественности проявления. Да и не всяк Адамов отпрыск допущен был до мистерий Горнего мира: лишь блаженные и пророки по наставлению Господа созерцали в видениях картины сокрытого за огненными мечами херувимовыми Святаго Сада, да благочестивые патриархи удостаивались сей великой чести – войти в незримый оком земным мир сил бесплотных. И преклонить колена пред его непоруганной чистотою, совершенством, тлением не очернённым.

Гармония суть всякого творения, которому надлежит быть. Равновесность, созвучность, золотое сечение Сущего. Вне разноголосицы и разлада меж стихами единого псалма. Нефилимы звучали не в тон хоралу сфер, их было уже не сонастроить с Господним Замыслом. Пускай и это отступление было частью его.

Излишне плотно подогнанные детали вращаются со скрипом, а то и вовсе утрачивают подвижность. Ангелов отпрыски были погрешностью в движении Вечного. Допустимым ходом шестерни в часовом механизме. Интервалом. Их единственный смысл заключался в том лишь, чтобы быть ошибкою, прописанной в самой конструкции изначально. Той, которую по развитии надобно вымарать, дабы избегнуть в последствии излишнего люфта. Но, что самое страшное, имея ангельскую предвосхищающую природу, многие из нефилимов сознавали это вполне. И видели пророческие сны (что ангелам не дано: сны человеку обещаны, как и прорицания Замысла), имея оную людскую способность в себе, ставшую для них провозвестником их собственной гибели. Те самые сны «исполинов» о конце своём. Об опустошении сада ангелом с секирою. О водах великих. О том, что не будет милости для них, сынов беззакония.

Но ещё до сих скорбных событий поселились меж них самих разногласия, ибо огонь, что горел в отпрысках неба, требовал пищи непрерывно. Человек кормится от земли родящей. Ангел – божьей благодатью питаем. Нефилимы могли вкушать земную пищу людям подобно, но она не насыщала их. Они искали небесного, чтобы утолить себя.

И, дабы окончательно оборвать связи с Горним миром, отцы их, ангелы, были отделены от детей своих, и свет божий померк для них, но пред окончательным низвержением должны были Стражи созерцать, какому страданию отпрыски их будут преданы. Чтобы во веки помнить о том – в раскаянии и невозможности изменить содеянного – ибо бессмертен ангел и не знает забвенья, покуда Бог не положит ему иного по Великому Суду его.

Но не все нефилимы воевали друг с другом за осколки сияния Горнего. Были те, чья сущность оказалась более уравновешенной в себе самое. Более люди, нежели ангелы. Многие царские роды позднее произойдут от них, в заповеданной гибели уцелевших, ибо прозорливость и мудрость наследуют владыки сии от предков своих.

Но прежде того была война за остатки света небес – нефилимы отнимали его друг у друга. И страшно было оно. И дико. Лютый голод, неутолимая жажда. Братоубийственная война. Люди тоже оттого пострадали, ибо жили подле и в смешении.

..А того после разверзлись хляби на впавшей во грех земле. И род, от небесного и земного происшедший, был большею частью своей истреблён. Выживших после того, как очищающие воды схлынули с земель, где родились нефилимы, выслеживали и изничтожали каратели. Суть гнев божий. Машхиты. Стоило нефилиму найти прибежище в каком утлом поселеньице, как ангел наказующий нечестивцев, простирал длань свою над жилищами, проклятыми присутствием скверны сей, истребляя всякого, кто смел укрыть, вступиться за отпавшего от Замысла. И люди стали опасаться нефилимов. И гнать их прочь.

Нигде не было отверженным убежища. И никто не отваживался впредь приютить сих грехом рождённых созданий.

…

Ратхах был из тех немногих, кто пережил и то, как под предводительством Архангелов низвергали Стражей в большинстве своём, как сковали Азазеля с Семьязой, и войну, и потоп… Его дочери родились незадолго до означенных событий, так уж случилось. Старшей в году том исполнилось пятнадцать. Младшей едва-едва стукнуло шесть. Сам Ра прожил уже не один десяток лет на Земле, ведь по истечении семи десятин их пребывания в мире дольнем всё и началось. Покуда у иных Стражей дети родились сразу, у них с супругой его так не случилось. Но иной жены он себе не хотел. Его волей она не старела. И вот.. две дочери с разницей в девять лет. Не успевшие повзрослеть…

Ра так уже привык к земной бытности со всеми её изъянами, что не всяк признавал в нём ангела при встрече. Только выправка и необычайно правильные, искусно выточенные черты лика выдавали в нём происхождение. Редкий человек был так исключительно красив: тяготы жизни во времена сии неминуемо накладывали отпечаток даже на юные лица, рубцуя следами хворей и иных напастей.

Кадиша.. его жена. Ра помнил, как впервые увидел её чуть поодаль от приземистого глинобитного домишки, где ютилась семья её, у вспаханного поля. Девушка с забранными на затылке тёмно-русыми волосами, заплетёнными в косу и свитыми вкруг себя, с такой любовью и трепетом закапывала семена в землю. То были не злаки для пропитания, но простые полевые цветы: дикорастущие анемоны и маки. Там, где солнце бы не могло выжечь их хрупкие всходы. И покуда никто не видел.

Цветы. Что проку было в цветах человеку, обременённому тяготами выживания и взращивания хлеба насущного? Они не могли соделаться пищей. Не умаляли летнего зноя и зимнего ветра. Зачем они ей? Она будто стыдливо прятала их от родичей, как глупый вздор. Кто бы её понял? Но, тем не менее, тонкие пальцы терпеливо и осторожно сыпали зёрна в бороздки. Ни для того, чтобы явить старанье, но лишь во имя самой красоты, не нуждавшейся ни в цели, ни в оправдании. Беззаветно.

Это было до того искренне, так свято по сути… Ра, будучи ангелом, зная все языки человеческие, однако же не мог подобрать слов. В страданиях мира вещественного пребывать и в благодати, испытуя нежность к пока не раскрывшейся жизни не самого броского, не самого пышного цветка… Ведь как родятся, так они и увянут, не насытив сладостию плода, но одарив лишь кроткой радостию жизни. Пускай преходящей. Но стоящей вечности.

Кадиша.. потрясла его невероятно. Истинно божье чудо – человек. Ибо в нём живёт любовь Господа ко всякой твари, пускай быт его тяжек и телесность обременительна.

Ратхах (тогда его звали Румаилом, но Ад отнял у них и лица, и имена, оставив небесные названия их лишь некоторым высшим чинам будто в назидание: кем были вы и кем стали) подошёл к девушке, засыпавшей маковые зёрнышки землёй. Она вздрогнула, отшатнулась прочь, пала наземь, закрывая лице руками в смятении и ужасе. Но боялась она не его. Но явить себя ему. Ибо была недужна: лицо её, руки её, тонкие, иссушенные, обезобразила проказа, во всём теле её была сплошная мука. А в нём – столько света, что ей хотелось сокрыться прочь, чтобы свет сей не падал на рубцы и язвы недостойной его созерцанья плоти.

Но Румаил не видел в ней недуга её. Только бесконечную кроткую красу, как в полевом цвете. Некоторое время он просто смотрел на застывшую у ног его юную деву, поражённый, а после протянул руку. Какое-то время Кадиша, сидя на земле, не отваживалась принять простёртую к ней длань, а после неуверенно коснулась дрожащими, покрытыми струпьями пальцами, вложив их в раскрытую его ладонь. Тогда он понял, что более уже не отпустит её. Никогда.

..И тонкие ниточки изумрудных побегов пробили свежую насыпь, покуда она подняла глаза, чтобы взглянуть на него.

..Была она девятнадцати лет от роду, но из-за болезни её выдать замуж старшую дочерь семья не и не чаяла: её скрывали от людей, как позор, как наказанье. Тем паче и удивительнее был выбор ангела в глазах их. Родители бы отдали за него двух других дочерей своих, младше и краше. Ясных, рдевших румянцем, улыбчивых. Но ангел хотел только молчаливую и пугливую, как лань, Кадишу. И за неё, взамен поля, что скудно рождало пищу, едва производя хлебов на содержание семьи, сотворил почву благодатную на месте сём. И научил ходить за нею, чтобы не истощалось её изобилие и всегда пребывала земля сия в достатке, аки угодья Райские.

Кадишу же, свою жену, он исцелил, однако писаной красавицей она не сделалась: в ней так и осталась эта скромность и хрупкость полевого цветка. Иной красоты и не требовалось.

..Столько лет душа к душе и душа в душу. И уж не раз говорила она ему: возьми себе вторую жену или служанку.. чтобы родила тебе детей. Но Румаил только качал головой.

И тут такой подарок.. две дочери. Старшая – тихая и похожая на мать. Младшая же.. ох, наверное, унаследовала его характер. Ведь Румаил был воином на небеси. Сколько раз она расспрашивала его о той битве.. о падении Утренней Звезды, как воображала сучковатую палку огненным мечом Михаила…

А потом пришла беда. Расплата за счастие оказалась неподъёмна. Он бы встал, как и тогда, взялся за меч, но.. более того Румаил желал спасти семью. Свою семью. Они ушли в горы, переждали большую воду, обустроились. Его ужасно мучило то, что сталось с собратьями его ангелами. Он чувствовал себя предателем, но страх за близких своих, что стали душою его и помыслами, удерживал от желания ввязаться в ту войну. Хотя, какая это была война? Ежели за Люцифера встала треть всех ангелов на небеси – внушительная сила – то их на Земле было всего две сотни. Даже учитывая подросших сынов-нефилимов – едва ли он могли оказать подлинно достойное сопротивление. Им не дали вернуться к своим войскам за поддержкою, и закрыли небеса, чтобы те могли сойти сами. Без предводителей, запертых в дольнем мире, всё осложнилось.

В общем, закончилась эта кровавая повесть быстро и предсказуемо. Ангелов перебили и заточили. Но кто-то умудрился выжить в сей брани. И уж тут начались междоусобицы за свет небесный. Воды великие. А после них неведомо как уцелевших стали выслеживать каратели. Пришли они и к Румаилу, и к его семье.

День был светел. Кадиша со старшей дочерью Ананой ушли к ручью за водой, дабы напоить коз в хлеву. Румаил с ночи же ходил в горы: он ведь не спал. И вернулся с парой диких кроликов да пятком перепелов. Он давно не пользовал силы свои, чтобы ничем не выдать себя, и охотился, как простой человек. И жил так же.

Нахара, игравшая на песчаной излучине, как обычно выбежала ему на встречу. В руках она несла пёстрые камешки, собранные на берегу. Такое сокровище, он должен видеть!

А потом.. прохладный звенящий шелест.

Слишком хорошо Румаил знал, как шуршат ангельские крыла: холодно, с лёгким стальным посвистом. Всё, что он успел, это крикнуть младшенькой: «Прячься!» Цветные камешки рассыпались по песку. Он же бросился наперерез незваным гостям, на ходу вынимая широкий охотничий нож. Но что может нож супротив клинка машхита, несокрушимой стали, оплотнённой из огненного потока?

Их было двое. А он один. И почти безоружен. И всё же слово небесное и простое железо способно преобразить. Румаил ещё сохранил в себе ангельские качества, пускай давно не взывал к собственной силе.

Машхиты. Казалось бы, шансов нет. Но не зря ведь Румаил стоял в той сече за Небеса в первых рядах. Навык битвы не растерял. И уж он-то знал, как убить ангела. Пускай то была и не совсем смерть, скорее, временное разотождествление с формой. То на небесах сотворить было невероятно трудно. Однако Земля была местом, где правила бал материя. И даже ангелы вынуждены были с тем считаться. Ибо Закон есть сие.

Бой закипел ожесточённый. Сталь из огня ослепительно искрила и, в отличие от земного пламени, не потрескивала рассыпчато, но грозно звенела, куда напевнее простого металла. Уходя от ударов, обманным маневром Румаил выбил клинок из рук одного из нападавших, и уж затем прикончил его его же оружием, вынужденно на миг единый подставив спину под удар второго противника и ощутив, как тотчас же лезвие с вымеренной чёткостью и равнодушием вошло под рёбра. Румаил упал на колени, в глазах потемнело.

..Крик жены заставил его опамятоваться. Истошный, надрывный крик. Так кричать может только мать, потерявшая своё дитя. Кадиша.. она.. никогда прежде даже не повышала голоса. Румаил вздрогнул, очнулся, с тем лишь, чтобы лицезреть, как обезглавленное тело его старшей дочери падает на траву. И кровь разлетается алыми брызгами со свежей зелени у ручья, застывая на белых лепестках анемонов багровыми каплями.

Кадиша с безумием в глазах смотрит на бездыханное тело Ананы и не верит в то, что видит. В таком родном лице её застывают, как на слепке посмертной маски, ужас и невыразимая боль. Мгновение.

Машхит оборачивается и снова заносит клинок над жертвой. Да, она дщерь Евы, но она согрешила, став ангелу женою и матерью детей его. Значит, виновна не менее плода греха своего.

..Румаил уже не помнил, как поднялся, истекая кровью, такой настоящей, такой человеческой.. и бросился наперерез, дабы оттолкнуть Кадишу с линии удара. Успел, но то помогло ненадолго. Лезвие с взрывающей разум болью рассекло плечо, почти отрубив ему руку, однако вторая рука ещё способна была держать меч. Увы, силы уходили слишком быстро. Удары слабели. Всё, что оставалось в нём небесного, этим поединком Румаил исчерпал досуха.

Лезвие машхита вспороло живот. А после.. разворот. И неестественно согбенная, сидящая подле мёртвой дочери своей, Кадиша, так же обезглавленная, падает на ту же посверкивавшую в лучах показавшегося из-за горы солнца траву. И белые цветы, согбенные, заглядывают в мёртвые глаза её тихо и скорбно.

«Приговор детям твоим, Румаил – Бездна. Приговор тебе – быть отторгнутым от милости божьей. И соделаться кровавой плотью Архаса, пребывая в муке неутолимой. Во веки веков до Великого Дня», – грозно, но бесстрастно зачитал каратель вынесенный отверженному ангелу приговор.

С тем собственная голова Румаила слетает с плеч.

Дальнейшего Ратхах уже не знал. Но с содроганием и закипающей злобою нередко думал о том, как эта гадина.. этот.. машхит.. разделался с Нахарой. Верить же в то, что каратель её не нашёл – наивно – только зря себя морочить. Как бы Ра хотелось, чтобы единожды эта тварь, этот чёртов вершитель правосудия оказался здесь. И они снова встретились. Сошлись один на один. Он бы его по зенки вогнал в Архасову утробу, чтобы тело его медленно гнило. И чтоб червь пожирал его. Как пожирает нефилимов в Шеоле.

Сколько Ра себя помнил, он желал отомстить. И так и не прознал о том, что его младшая дочерь осталась жива.

…

«Шэт, слушай, – выковыривая кроваво-красный адум из-под слоя породы плоским клинком, он покосился в сторону товарища, занятого ровно тем же самым. – И всё-таки.. раз Аваддон покинул Шеол…»

«Я уже говорил тебе: нет», – ровно и жёстко отозвался тот.

«Нет, ну ты видел этого юнца? Какой он надсмотрщик над проклятыми, Господи его прости?» – не унимался Ра.

«И чего ты хочешь?» – наконец обернулся к нему Нехашэт.

Ра ни миг замер, уставившись в стену, на алую жилу адумов. Алую, как кровь на траве тем утром.

«Хочу увидеть их, Шэт».

Повисло молчание. Тяжёлое, точно каменный свод, нависший над Стражами тоннами горной породы.

«Ра, ты ведь не сможешь им помочь. Не сумеешь освободить их. Даром, что Аваддон ушёл на небеса. Шеол сам по себе – пасть Архасова. Ни ты, ни я ничего не в силах ему противопоставить», – наконец со вздохом нарушил молчание Нехашэт.

«А я попытаюсь, – всё так же глядя в стену и уже, скорее, бездумно, нежели целенаправленно, ковыряя её ножом, возразил Ра. – Отниму копьё у мальчишки и…»

«..и оно тебя убьёт, ибо ты его не удержишь – ты – не Царь саранчи и не его ставленник», – назидательно закончил за него предложение его бессменный товарищ.

«Тогда я заставлю его самого.. как его.. Морок? Вот его.. освободить их…»

Демон со злостью ударил острием в стену.

«Ра, – с проступившим за менторским тоном состраданием отозвался Шэт, – Это уже не они. За столько лет.. Архас давно поглотил их разум без остатка, оставив лишь тлеющие оболочки и вечную боль. Едва ли они страдают обособленно, лично.. теперь это уже некоторое общее, слитое воедино мытарство само по себе. А их там нет. Но кто-то же должен быть наказан? Понимаешь? Мёртвые души…»

«Всё одно, я хочу убедиться.. что ничего сделать уже нельзя, и.. Шэт, у тебя вообще была семья?»

Отколупнув крупный рубиново красный минерал, демон в ответ молча упрятал его в поясной мешок.

«Ты никогда не рассказывал, а мы ведь почитай сколько уже знакомы? – не унимался Ратхах. – Да и на Земле я видел тебя на той горе разве что, ты ведь стоял одесную Семьязы и был среди тех, кто сошёл…»

«Был», – спокойно отозвался Нехашэт.

«И?» – прищурил единственный глаз Ра.

«Не сейчас, Ра, прости, но не сейчас», – столь же невозмутимо пресёк он дальнейшие расспросы.

Что же, Стражи не любили говорить о том, что там произошло. Каждый прятал свою незаживающую рану, как мог, от чужих глаз подальше. Всяк понимал другого, если тот не желал говорить о потере. И всё же… темнит! Что-то он темнит! – впервые усомнился в друге Ра.

«А ведь твоих детей там нет, верно я говорю», – Ратхах не сводил глаз с товарища.

«Нет», – не стал отпираться тот.

«Так и знал! Я так и знал! – таки вспылил Ра. – А ещё мне советы раздаёшь! Будто всё на свете знаешь!»

Нехашэт молчал.

«В общем, ты как хочешь, а я в эту чёртову дыру наведаюсь. Потолкую с юнцом-соглядатаем потолкую душевно. А ты продолжай. В тот же духе. Только какой теперь смысл? Я тебе скажу: никакого! Надоело мне благотворительностью заниматься, знаешь ли. Даже в пику правителям Дита. Всё одно: они здесь власть. А мы – лишь мелкое неудобство, камешек в ботинке. Надоело! Я хочу найти дочерей. К Аваддону соваться и действительно было чистым самоубийством, а уж с этим.. справлюсь как-нибудь! В общем, может, когда ещё и свидимся».

Сказав так, Ратхах упрятал нож в ножны и зашагал в темноту гулкой шахты. Кто ищет дорогу к Бездне – всегда её найдёт.

Глава 35. Рихтовка для мироздания.

Путь, проходящий без ругани и зубоскальных перебранок, придающих задиристой бодрости и ухарского настрою, начал меня здорово утомлять. Никакой изюминки, блять, в этом долбаном походе! Хотя я уже более-менее отчётливо видел цель, пускай и умозрительно. И не видел препятствий (хотя они были, да и насрать – где наша не пропадала?).

Особенно раздражали, конечно, даже и не тишь да гладь, а дохера деловитое копошение мыслей, снующих туда и сюда с неопрятно торчащими в разные стороны охапками несбыточных планов и сомнительных концепций под мышкой. Ну и ёбаные толпы суетящихся рассуждений, катающих тележки, нагруженные какой-то отборной ересью-хуересью. Вся эта тупорылая деятельность, кипящая в моей собственной положительно ничем больше не занятой голове, порядочно выводила из терпения. Отвлечься от неё было не на что. Увы. Ни единой зацепочки, чтоб чужую физию полирнуть и не думать обо всём о том, о чём мне упорно думалось. Ну что за невезуха!

..Что за блять, вот скажите, пожалуйста? Волю всякой мелкой хтони подчинять на расстоянии? Это чё за ярмарочный фокус, нахер? Новые опции пробует на мне эта скотина-Паутина что ли?

..Язык вот ещё. Чешуя приросла.

..Галатея за рёбрами скребётся, как сраная мышь в погребе. Того и глядишь, дырку прогрызёт в мешке с крупой или и того хуже – в винной бочке. Словом, сука.

..И непонятно!.. Ничё не понятно аще, кто парадом руководит, кто в теньке за транспарантом сидит! Ёбаный Гном мне своё ёбаное стихосложение вбил так, что аж в подкорку въелось.

А тут до куча-малы Кай в довершении всех этих дел чудесных рюхнулся мне на голову… Как так-то? И каким блядским ветром задуло его сюды?! Надо было, чтоб Жнец его забрал тогда. Зря я встрял, получается. Усугубил только его и без того незавидное положение.

..Следуя к бетонным конструкциям, устало подпирающим друг друга и, мнилось, обоюдными усилиями удерживая одна другую от неминуемого обрушения, примерно обо всём об вот этом я и думал, раскидываясь смыслами направо и врозь, вдоль и по касательной, беспорядочно.

..Полвершка что-то там пролепетал про звучание, помнится. Да постойте же! Какой такой страшный грех на душу мог взять пацанёнок этот, чтоб попортить, блять, сей, безусловно, важнейший в потусторонней бытности параметр, ну, помимо своего неудавшегося самоубийства? Так ведь попытка не в зачёт! Несчитово, стало быть. Что ж могло сущность-то до того отяготить, чтоб она рухнула в адскую бездну со всеми потрохами? Понятно, что ошибка сепарации, но тут чё-то и в добавок во всему присоседилось. Точно камень на шею.

Законы, они везде такие вот – неумолимые, бесстрастные. Бьющие по морде наотмашь толстым томиком своих не порицаемых сводов – хрррясь! Чё уж этот бедолага-то натворил-то и когда успел? Пожил он ну, не сказать, чтоб достаточно, – терзался я мутными-смутными домыслами, в силу природы своей желая-таки доискаться, доколупаться до сути. И внезапно постиг.

Убийство. Вот грех, который по умолчанию был одним из самых тяжких прописан для человека. Это вон махшиты безгрешны. И мемитимы. Им можно. Хоть целыми городами честной люд выкашивать. С особой жестокостью. И не пристаёт к ним сей грех. Кровию агнца дверь не помазал? Нн-а пизды! Перепись населения без Господней отмашки? Не богоугодно, однако! Оп! Теперь и переписывать некого особо. Охуенно каратели устроились! Божье же правосудие. Я б тоже так мог, кстати. А чё? Был бы уважаем. Страх внушал там. Но мне не предлагали как-то. Чухло в резюме непредставительное у меня, что ли? Вот и приходилось халтурками да приработками перебиваться. Ну вот ща как крылами-то разживусь в ассортименте.. сразу считаться со мной начнут! Ни у кого таких не будет, еба! Что аж до Престола забросило в два счёта…

..В общем, ангелу можно бошки сносить. А человеку оно – ни-ни! Хоть и в человеке – Бог, да Бога человек не знает. Так что даже и в праведном гневе недозволенно им жизнь чужую отнимать по самосуду. Сразу гирька на шею – пиздяк. И к земле пригибает. И тянет. Вниз.

Кай же, этот скромный стеснительный парниша, в жизни мухи не обидевший, получается по казуистике этой всей, совершил преднамеренное убийство, причём уже посмертно. Справедливости возжаждал, мести, да только что не людскими руками за то «воздавать», не людским умом «судить» и уж тем паче выносить смертный приговор.

А ведь это ж я его надоумил. И заварил эту противную кашу-малашу. И со Жнецом сцепился.

Я зажмурился, растерев лоб ладонью.

И ведь не со зла: ну не учёл просто щекотливый момент, загробно-юридическую подковырку. Так что, моими постановочными стараньями спровоцировав у спящего мудня сердечный приступ, Кай оказался чисто формально виноват в кончине этого подлючего эскулапа, с большим успехом и финансовой выгодой торгующего бесправными пациентами подотчётной дурки. И вот из-за этого-то ублюдка мальчишка очутился в зловонной клоаке, где всё, что движется, тебе враждебно?! А что не движется – значит, затаилось и выжидает? Вот такая она, вселенская справедливость, во всей красе явленная, так что ли?! – отчего-то мысленно вознегодовал я, замерши на краю грандиозного провала, заваленного сверху потрескавшимися от неравномерно распределённой нагрузки бетонными или, скорее, керметными блоками.

Да на хуй тогда её, справедливость эту хвалёную, в говне мочёную! Ишь ты, что за недоделки! Какие-то программисты-бракоделы, не иначе, такое вопиющее непотребство на скорую руку и без претензий на качество работы тяпляпнули, ей богу! И вот везде оно. Ты ж куда не посмотри!

Ну, ничего-ничего, – сощурился я. – Порядок-то наведём, раз больше некому.

И начхать мне было на очевидную примитивность собственных помыслов, усечённых со всех сторон людским понятийным аппаратом, точно прокрустовым ложем (гулька хотел сделать из нас человеков – гулька, нахуй, преуспел).

Главное-то не в этом, а в том, что у меня были силы самым радикальным манером на ситуацию повлиять. Великие, никого не щадящие силы. Только что и науськать их как следует, вот уж тогда.. и действительно, как в пословице-поговорке будет: «..ума не надо…» Правда что, обойдёмся!

Вообще Галатея ведь права была в чём-то: ретушь и рихтовка миру сему б точно не повредили.

«Рожей пригожий, ты что это туточки стоишь, глазками не моргаешь, воронят да воронов считаешь?» – без соблюдения элементарной, блять, субординации протараторил Абигор, шарахнув меня по спине пятернёй, так, что я аж покачнулся, невольно залюбовавшись темнотой открывшегося мне провала, освещаемого исключительно люминесцентной плесенью, в изобилии поселившейся на стенах. Длиннющие, как водоросли, ворсинки противно покачивались в такт колебаниям воздуха, точно живые.

Проморгавшись, и беззлобно глянув на Гнома, я ухмыльнулся, поддакнув насмешливо: «Да, знаешь ли, скучновато тут у вас: того и гляди кусок от тебя в половину тебя отхватят к херам, ну или на худой конец руку там, ногу, ухо, голову оттяпают.. а больше никаких развлечений, я смотрю, для туристов не предусмотрено: тоска – захолустье».

Гном хихикнул: «Ну дык, а вы как хотели-то, ваша белоснежность? Не Луна-парк ведь, с качельками-карусельками».

«Не Луна-парк нихуя… – с явным сожалением согласился я. – Сахарной ватой не пахнет, а пиздецом – да».

Я покосился на парочку «атлантов», о чём-то увлечённо дискутирующих в сторонке. Уж не в моей ли неоспоримой богоизбранности сомневаются?

«Костюмчики вон у аниматоров стильные какие. А я в рванине, бля», – заметил я обиженно, изучая ладно и добротно скроенные из грубой кожи и металлических деталей прикиды.

Эби опять хохотнул. А я продолжил: «И где только тут у вас швейные фабрики располагаются? Ни одной на глаза покамест не попадалось. Подпольное производство с привлечением низкооплачиваемого труда мигрантов?»

«Завидуешь чего ль, Белоснежечка? Так бы и приоделся ведь по местной моде фасонисто, таки да?» – хмыкнул коротыш.

«Скоро приоденусь, – парировал я его насмешку. – Да так, что все разом обзавидуются…»

Ага, завернусь во славу божию, как в фелонь. И куколь на макушку патриарший, с серафимами. Ух, дали б мне чин и взаправду – навёл бы шороху!

А затем я разнузданно бросил переговаривающимся о своём и на своём Бельму и «Давиду»: «Эй, а чё, а как вниз, алё?»

Демоны обернулись. А после тот который «Давид», он же Цалим, огрызнулся довольно грубо: «Ты ж, вроде как, весь из себя у нас крылатый? Вот и спланируешь. Мягкой посадки».

Быстро же выветрилось суеверное ко мне уваженье, – недовольно скривился я, – их породе его, по всему понятно, не привьёшь и не пришьёшь, как тот самый хвост той самой кобыле, сколько чудесных манифестаций подряд не яви. Лишнее оно тут, почтенье ко всяким заезжим с Вышнего долу гастролёрам, зряшное. А всё ж негоже расповаживаться и хаметь-то.

«Вот так вот, да?» – оскорблённо подбоченившись, встал я в позу. Рогатые с плохо скрываемым отвращеньем поглядывали на меня, но подливать масла в огонь не стали.

«Давайте лучше того, шагом марш! – тряхнул я шевелюрой в сторону плесневелого лаза. – Посмотрю, чё умеете. Покамест только лясы точить горазды, нах».

Про себя между тем подумал: пущай первые спускаются, уёбки, авось сожрёт их кто по пути, а я уж по косточкам, как по мосточкам, раз-раз-раз…

Однако моих ультимативных распоряжений, похоже, выполнять никто не собирался. Легенды легендами, конечно, фольклор – это здорово, заебись, памятник культуры-литературы, да всё одно: кем бы я ни был в потенциале возможного, за то, какой я есть, большой цены не давали.

Да-а. Чтоб моему командованию подчинялись, надо чудо зарядить позначительнее какого-то там вшивенького «ореола». Гало оно и у Луны бывает радужное – была б погода, а ведь не светит сама, отражает. Да и чешуя под кожу влезшая… Моя ли в том заслуга? Чистый паразитизм. Так и глисты себя ведут. Аналогия, конечно, мерзейшая. А уж ангельские крыла.. чем не причудливая игра светотени в немытом стекле? Я почесал когтями подбородок, размышляя.

Ничё своего в этом ёбаном мире! Всё взаймы!

«Ребятушки, а чего это мы не поспешаем? Поди не расслышали, чего вам сказано-велено? Со слухом-то проблемки когда приключаются, это беда-горе – целое море. В темноте слух да нюх дюже нужны и крайне важны».

Эби внимательно по очереди посмотрел на разом напрягшуюся парочку. Не имея альтернатив, те в свой черёд обречённо подошли к провалу, с явной неохотой оглядев лаз и зев темноты, поджидающей внизу, а после довольно-таки ловко цепляясь за шероховатые края принялись спускаться.

«Вот спасибо», – вполголоса шепнул я на ухо Гному, без цацканий поставившему на место зарвавшихся «атлантов», чтобы мне не выглядеть на фоне нашей с ними нелепой полемики полным придурком.

«Уж и пожалуйста, уж и на здоровьице», – хмыкнул тот в ответ, мнилось, никак не ожидая от меня когда на своём веку услышать доброе слово. Действительно, Армагеддон на пороге, раз такое творится. Я же поймал себя на в конец идиотской мыслишке, что надёжные друзья под боком, готовые тебя выхаживать да выгораживать – дело хорошее. Хотя, ну блять, ну какой он мне друг? Просто Гном. Весьма, к тому же, хитрожопый.

«Чего глядишь – ножками не шевелишь? – оборвав цепочку всяких глупостей, роящихся в башке, усмехнулся Эби. – Сам давай теперичи, лапками-лапками цап-цап-цап. Коготочки есть, авось управишься и с задачкой справишься».

Я скорчил, как полагается, надменно-презрительную мину и, не думая долго, прикинув, что раз уж дуэт первопроходцев до сих пор не сожрали, сиганул вниз. Может, и правда спланирую, хуле? Эксперимент в полевых условиях, ежкин дрын! Где мои крылья, которые б нравились мне? Если уж на небеси их Паутина предъявила, может и тут раскошелится? Очень хотелось бы верить. Потому я решил её откровенно спровоцировать. Как говорится, всё рассчитал тютелька в яблочко и.. просчитался, но где?..

Глава 36. В золоте и янтаре.

И вот они дошли до колодца, который выбрал аммемит, застыв подле и нервно дёргая длинным тонким хвостом. Добровольно спускаться в четвёртую шихву едва ли кто б пожелал в трезвом уме и при наличии выбора. Даже сейчас, стоя на краю, отчетливо слышался злой шёпот, клубящийся тьмою, там, внутри.

Лилит не выпускала из рук своё огниво. А Далила же готовила снаряженье для спуска. Однажды она там уже побывала. Потому второе вынужденное нисхождение её не ободряло отнюдь, пускай и говаривали, мол, каждый раз разное приключается: всякая шихва на выдумку хитра. И тем не менее слишком хорошо знала демоница, что на дне ничего хорошего ждать их просто не могло. Тогда, в первый раз она только что половину мёртвого Стражника и вытащила… А куда подевалась вторая половина: одни дрянные катакомбы и знали.

Принц же был задумчив. Не потому, что боялся, но оттого, что здесь сейчас он отчётливо услышал тот самый звук. Звук, за которым сюда пошёл Денница чрез Пустошь. И повёл за собою свои легионы.

Покамест ни царица, ни её помощница не слышали этого древнего, как Архасова твердь, низкого рокота – то было лишь слабое эхо, долетавшее из переплетения каменных сосудов, по дороге пожираемое бормотанием драштумов, и всё-таки Провидец его уловил, отделив от нескончаемой разносортицы белого шума. Да, это, несомненно, нужный колодец, воистину зверь сенайи не обманул. Оробас уважительно поглядел на неё. Она и сама держалась прекрасно, пожалуй, что и получше, нежели они двое: видения покамест не являлись ей, не туманили ум, и это поражало. Наверное, у нефилимов какая-то особая устойчивость к нападкам Адских духов, – про себя размышлял Оракул.

«Что бы вы не услышали – не слушайте. Что бы не увидели – не верьте», – наставительно заметила Далила, закрепляя трос покамест на собственном поясе.

«Они будут пытаться заставить вас отцепить верёвку. Это как пить дать, – продолжила демоница. – Будут наводить мороки, что это ядовитая тварь обвилась вкруг туловища и надо от неё в срочном порядке избавиться. Будто смертельная опасность угрожает. Подобное следует игнорировать. Иначе переломаете кости при падении – а регенерация тут – хуже некуда. Сослуживцы, кто побывал в четвёртой ли близ неё, рассказывали. Только что выживали единицы».

«Удивительно, что ты их не слышишь», – обернулась к ней Лилит, смерив свою телохранительницу взглядом.

«Шёпот, но слов разобрать не могу», – сухо отозвалась Лила и, зацепившись руками за край удивительно ровного и круглого провала, начала спускаться вниз.

Вообще, шихвы были довольно странным местечком. Если первую отвели под склады и темницы под городом, а во второй оборудовали котельные, то все остальные были сугубо объектами естественного происхождения, потому их правильные формы и замысловатые узоры, которые они формировали в недрах своих, просто-таки поражали. Хотя кто видел больше и дальше четвёртой шихвы? Колодцы – почти гарантированная смерть. Страшная смерть.

А стены-то точно отполированные, – упираясь ногами в скользкую и гладкую породу, в который раз подумала демоница. Но уж точно не рукотворные. Если кто и обихаживал здешние лабиринты – так разве что сами драштумы. Остальным бы выдержки не хватило.

Аккуратно, отталкиваясь, держаться за верёвку. Ниже и ниже. Вскоре сквозь мрак на стене пред Далилой, помимо изломанных и извивистых, точно сосудистые русла, багровых жил, стали проступать диковинные росписи. Вообразить, что это случайные стихийные образы получалось с трудом. Картины становились всё чётче, линии – острее. И тут камень ожил, разродился дивным видением.

Тысячи ангелов. Мечи и копья. Светлые лики и крылатые шлемы. Златом мерцающий доспех. Взметнувшиеся за спиной крыла. Образы были объёмными, изумляющее сложными. И целомудренными, аки иконы. Так, что заглядеться на такое чудо грешным делом – проще некуда.

А тем временем, чем ниже демоница спускалась, тем плотнее становилась темнота колодца. Она будто густела, твердела, как тот самый дымок в лаборатории Слепого князя. Казалось, что и действительно погружаешься в чёрную холодную воду. И вот она смыкается над тобой, сдавливает грудь тысячей липких жадных щупалец. Но Лила умела не обращать внимания на злокозненные выходки здешних духов, отгоняя ложные ощущения.

Картины сверкающий видений небесного воинства вдруг соделались мрачны, лица светлых ангелов потемнели, всё больше напоминая тех мёртвых легионеров с Пустоши. Теперь со стен они взирали не прямо, а будто бы исподлобья. Их глаза тускло мерцали алыми искрами багряной породы.

Демонице, как и было ожидаемо, стало казаться, что пояс, к которому прикреплён канат, живой, что он сжимает талию, выпускает тысячи острых шипов: ещё немного – и они разорвут толстый кожаный плащ и вопьются в тело, парализовав смертельным ядом.

Ничего. Ещё немного. Где там это проклятое дно?

«Падай.. падай.. иначе тебя раздавит. Расплющит. Падай», – шептали ей хмурые образá со стен. – Падай, и, может, статься, останешься жива».

Крылья небесных воинов зловеще задвигались, Далиле стало чудиться, что она спускается меж сужающихся колец несчётных парящих вкруг воинств. Угольно-чёрных, аки вьющееся над полем брани ненасытное вороньё. И даже звук.. лязгающий, холодный. Словно бы вынимаешь меч из ножен на поясе мертвеца.

И тут началось что-то новенькое. Стены колодца будто и взаправду пришли в движение, стали смыкаться, стягивая каменные своды свои к центру. Теснее и теснее. Казалось, порода скоро оцарапает плечи, каждый шаг по отвесной стене стал даваться с трудом. Крепко ж эти твари за неё взялись – видать, не простили драштумы, что первый раз она сухой из воды вышла, потревожив их старозаветное царство.

Чудовищные образы становились всё ближе. Лица их – всё страшнее и темнее в багровых отсветах жил. И что-то змеиное, жадное, хищное проступало в них. А позади вставало чёрное солнце. Чем-то похожее на то, что было на шпиле города Вельзевула, с шевелящимися, точно щупальцы тамисахов, ищущими поживу, лучами. Оно простирало их над уходящими к горизонту полками, ощерившимися ржавыми копьями.

И вдруг где-то там, за чёрным сонмищем несчётных армий, за угрожающим и контрастным ободом мёртвого светила, в глубине породы зажглось яркое зарево, так, будто стены колодца прозрачны и бездонны вовнутрь. Точно солнце взошло над неспокойным погостом, пересиливая покрывшую его было тень коварной Луны. В золоте и янтаре явившись миру, всякий мрак изгоняя. Лила видела его на Земле. Очень давно. Медноликое, жаркое. Солнце.

В этот самый миг она услышала звук. Глухой и гулкий разом. Тум-м. Тум-м. Как удары в далёкий гонг. Как звон меча о щит. Как биение.. сердца.

«Она слышит Архаса! Она слышит Архаса! Она слышит!.. Слышит!..» – загомонили тысячи шуршащих, как крошащиеся под ногой сухие кости, голосов.

Камень тем временем уже с такой силою сжимал торс, что ей было не двинуться. Хугин и Мунин под плащом больно впились коготками в поддёву.

И вдруг колодец снова раздался. Стал широким, пустым и тихим. Будто ничего не случилось. Только гладкие камни и зычное эхо.

Далила тяжело ударила ногой в кованом сапоге о землю, которая оказалась неожиданно близко. Демоница стояла на дне колодца. Плечи мучительно саднили, совсем по-настоящему. Лила широко развела руки в стороны, затем обхватила себя, повторила ещё и ещё, разминая сведённые мышцы. Как же больно. Ещё немного, и кости б смяло, хотя.. иллюзии драштумов ведь безвредны? Как это возможно?!

Стены колодца были пусты. Ни солнечного сияния, ни боголепных икон, ни угрюмых ликов. Оставалось дождаться принца и царицу.

Почти у самой земли колодец пересекал горизонтальный и такой же круглый тоннель. Вертикальные шихвы зачастую соединялись друг с другом на разной высоте.

Демоница сделал ещё шаг, чтобы оглядеться. Под подошвой что-то хрустнуло. Это была кость. Тонкая, белая.

Далила склонилась, подняла находку. Кажется, ребро. Изогнутое и блестящее, аки жемчужное. Но.. если сюда когда и бросили заключённого, где тогда всё остальное?.. Звери по изначальным предположениям в шихвах не водились. Но тела куда-то да пропадали…

Видимо, тутошние ходы полны неожиданностей, – без особого энтузиазма озираясь, подумала демоница.

И будто в подтверждение её слов в черной утробе лаза напротив что-то заёрзало, зашевелилось, и потекло по стене грязью. Выпроставшись, грязь вспучилась, ощетинилась тонкими подвижными ворсинками, мигнула крохотными хаотично налепленными глазками – не больше булавочной головки. И вывернула по бокам те самые рёбра, такие же точно, как и то, которое держала Далила. В чёрном теле уродливой пакости мелькнули и другие белые кости, сразу несколько сплетённых друг с дружкою позвоночных столбов. Рёбрами же оно двигало и перебирало, как сороконожка, и торопливо ползло навстречу. Лила медленно вынула меч, встав наизготовку. Но как одолеть тварь сплошь из костей и грязи?.. Ворожба в шихвах же вела себя непредсказуемо.

Позади раздался тяжкий вздох. Лилит, коснувшись дна, резкими движениями силилась отцепить от пояса трос, будто он душил её. Царица была бледна, но держала себя в руках. А после подняла глаза, увидев, как вытягивая вверх позвонки и суча выбеленными костями, над ними нависает эта чудовищная бесформенная гадина.

Глава 37. Харибда.

Надо было всё одно спускаться по стене и не выёбываться, ёб твою оглоблей! Медленно, муторно, унизительно, зато верно ползти себе ползком, брюхом собирая вонючую слизь. А вот устраивать показательные выступленья зевакам на потеху не стоило. Галатея, сука, и тут прокатила меня с ветерком. И прямо нахер. Вжух, блять! Умойся, а не крылья тебе!

Увы, понял я сие слишком поздно – всё одно что узрел Иоанновское видение Апокалипсиса после, блять, самого Апокалипсиса. В общем, озарился я, когда мой детерминируемый сугубо гравитацией полёт уже перешёл в стадию необратимости. И пиздец отчётливо свистел ветром в ушах.

Тщетно пытаясь зацепиться за выступающие из-под фосфоресцирующей плесени куски гнутого железа и иные нещадно поеденные коррозией детали строительных конструкций, я лишь зазря проскользил пальцами по светящимся ворсинкам, опасливо в следующий же миг поджавшимся.

Будем надеяться, от падения с неопределённой высоты мордой в пол ни мне, ни морде ничё, как и прежде, не сделается. Раньше-то оно прокатывало. На Земле. Дай-то Бог! Чтоб я не сдох!

Не знаю, что подумали о моей вменяемости демоны, озадаченно проследившие за нехитрой траекторией сумбурного полёта. Они-то в свой черёд спускались самым обыденным образом, не оригинальничая. Может, решили, что и взаправду спланирую, на крыльях, нах?..

Господи, как можно быть таким-долбанутым-то?! За что ты меня наградил сей безбашенной дерзновенностью, боже?! – мысленно обругал себя я напоследок, перед тем как со всей дури плюхнуться в озерце, круглое точно блюдце и дурно пахнущее, как, впрочем, почти всё здесь. Удар вышел сильный: человека на моём месте со всеми потрохами сплющило б в лепёшку, вот и у меня аж уши заложило и потемнело в глазах: так эмулятор человечности расстарался. Но, вроде как, не убился, и на том спасибо. Тусклый свет, еле-еле маячащий наверху, мигом заслонила тягучая, точно клейстер, мутная жижа. Хоть бы не канализация, нахер, хоть бы не она! – про себя скрестил я пальцы, солдатиком уйдя на приличную глубину.

Мне на секунду показалось, что я плаваю в чьём-то желудочном соке, едком и склизком одновременно. И тут, на волне этих неприятных ассоциаций, я вдруг почуял мощное течение увлекающего меня вниз потока. Мерещилось, там, на дне безвестного водоёма работает турбина с неслабой такой тягой, создающая чудовищного размаха воронку, хотя никакой техногенной активности в полуразрушенном городишке я что-то не заприметил. Ни тебе парящих теплоэлектростанций, ни фонящих радиацией разрушенных реакторов АЭС, вот и на ГЭС я рассчитывал в последнюю очередь. Невзирая на то, что-то же тянуло меня вниз, закручивая жижу беснующимся водоворотом, точно сокращалась исполинская гладкая мышца, провоцируя неукоснительную перистальтику.

Не желая более свершать топографических открытий, сугубо по неволе изучая донный ландшафт, я принялся отчаянно грести в обратную сторону, туда, где предполагалось заветное пятнышко замыленного света, тайно притом взмолившись неведомой силе, обретающейся во мне, чтоб вытащила меня наружу аки тугой спасательный круг, помогла вырваться из этой сырой беспощадной мглы.

Я, благо, не дышал, но давленье глубины тем не менее нарастало, по сему, даже и не имея объективных причин, я прям сильно-пресильно занервничал.

Еле-еле справляясь с невесть откуда нахлынувшей паникой, что есть сил я грёб руками и ногами, однако теченья, как ни тщился, превозмочь не мог. Сука! В довершенье всех бед Паутина, своевольно поселившаяся в моей груди, как нарочно, с надменным безразличьем не отзывалась на вопли отчаяния – будто ей было попросту поебать!

На измене, вполне по человечьи пытаясь схватить воздуху, я лишь беспомощно выпустил вереницу пузырьков, чьё дезертирское бегство наверх осветил замаячивший вдруг в толще воды голубой огонёк. Вихрь, тянущий ко дну, немного ослаб. Чувствуя, что слабею и я, я перестал бултыхаться, уставившись на синюю гипнотическую точку, пронзившую этот жуткий подводный мрак, липкий и непреоборимый.

Приближающаяся искорка в контексте чего вдруг показалась мне путеводной звездой, озарившей мертвенный войд, и я, что есть мочи, рванул ей навстречу, улавливая лёгкий чуть дребезжащий звон света. И напрочь позабыл, кто и зачем завлекает глупую рыбёшку обманчивым маячком на глубоководье…

В подтвержденье тому секунду спустя за красиво мерцающей и приятно поющею искоркой распахнулись несоразмерно ей громадные многозубые челюсти. А ещё мгновеньем позже сомкнулись обратно, так как получили знатный и чёткий хук пяткой точно в боковую сократительную мышцу. И отнюдь не моей пяткой. Меня же вновь тянуло на глубину сызнова активизировавшимся жадным потоком, ежели б ни чей-то железный захват подмышками, так бы и унесло в неведомое. Я слабо дёрнулся и обмяк.

Синяя звёздочка вдруг рассыпалась на мириады лучащихся сапфирами светильников.

Пошатываясь, едва ли чуя своё тело, я стоял посреди бескрайнего, аки космос, тёмного зала, вместо склизкой жижи, купаясь в его бездонных зеркалах, древних лабиринтах отражений. Впереди, фрактально умножаясь в огранённой расходящимися треугольниками зеркальной глади маячил некий монументальный объект. Отчего-то он внушал суеверный трепет и благоговейный ужас. Однако я зачем-то сделал неверный шаг на подгибающихся ногах и тотчас испуганно отшатнулся прочь. Мне показалось, меня обдало порывом яростного и ледяного нептунианского ветра. И тотчас ветр схлынул, как отступает во время отлива солёная морская вода.

А вслед за тем, сбив помпезный настрой нахуй, до меня долетели мокрые вязкие плески, да угрюмая брань в мой адрес, довольно-таки залихватская: любой пьяный матрос бы обзавидовался, признав свою лексико-фразеологическую некомпетентность. Ты ж хоть записывай, а! Да некуда было. А то ж прям зависть брала.

Первое же, что я увидел, проморгавшись от мути – это свои безвольно перекрещенные ступни в изъеденных до дыр ботинках, с полностью истлевшими шнурками, волоком волочащиеся по мелководью в произвольной манере. В ответ на очередную унизительную реплику касаемо моей умственной состоятельности, приправленную жаргонизмами местного разлива, я попытался аргументированно возразить. И аргументы у меня были ух, какие.. веские! Но вместо многосложной и подробной риторики изо рта на грудь полилась всё та же мутная жижа, которая недалече как собиралась меня пожрать, не задаваясь притом уточняющими и наводящими вопросами.

Озеро-хищник, всё целиком, желудок наружу! Не слабо, блять! Харибда тут отдыхает, нервно хлопая жабрами в сторонке. Да и кое кого поэффектнее превознесённой в эпосе Сциллы я тоже буквально вот только что видывал, век помнить буду... Тварь помельче внутри твари побольше – матрёшка, еба, на загляденье! А ведь это был её язык.. живой, зубастый, нах, с подсветочкой. Чё-то знавал я про таких паразитов.. языковая мокрица, во. Мерзопакость, которая гноила рыбий язык и занимали его место. Оказывается, и за пределами Хрустального мира оно было популярно, блять.

В общем, ситуёвину я худо да бедно осмыслил. Паршивое.

Кашлянув ещё разок, я измученно прикрыл глаза, негласно наслаждаясь собственной сухопутностью, и мысленно пытаясь воспроизвести интерьеры того тёмного зала, припомнить диковинку у дальней стены. Чё же это могло быть-то, а?! Слышал я звон, значится… И очень уж надеялся, что тот самый колокол звонит не по мне. И всё-таки.. я же почти…

За сим занятьем я и не заметил, как отключился.

Глава 38. Палач, тюремщик, исповедник.

Морок сидел подле трона, судорожно сжимая копьё Аваддона. Он не имел силы его выпустить, ибо как только пальцы его разжимались, и древко, изукрашенное чудовищными насекомыми, выскальзывало из них, он начинал слышать. Их.

Нефилимов.

Стоны и скрежеты, издаваемые этими вековечными мытарями, с недавних пор перестали быть просто угнетающим нагромождением звуков. По истечении времени они превратились в истории. Иногда Мороку казалось, то его рассудок помутился. Однако всяк из вмурованных в стены сии несчастных тщился проведать ему о своей горемычной судьбине. Обязательно. Без утайки. Аки в исповедальне изречь прегрешение своё, предать огласке неоглашённое пред чином святейшим и тем облегчить участь свою. Кто-то, Богом помазанный, должен был их в конце концов выслушать. Приобщиться к их кошмару и каре. К их боли. И, не имея власти отпускать, разделить её.

Получается, Аваддон был не только тюремщиком, но и исповедником. Об этом он Морока не известил. Впрочем, как и о многом другом. Хватало же у царя саранчи тайн за пазухой, пускай должность его мнилась более, чем однообразною, если взирать поверху.

..За долгостию лет, однако, многие истории узников сделались сплошь бессвязными обрывками хаотично переплетённых, смолотых в неразборчивую труху страданий, с нарушенной хронологией и потерей фрагментов событий. Но некоторые покаяния о житии ещё сохраняли ясность, так, что их можно было понять. И прожить, как собственные. Они-то и пугали больше всего. Столько в них было настоящего. Но неизбежного. Неутолимого. Грехов, что уже не искупить.

По первости подивившись такому открытию, Морок на свою голову выслушал нескольких, но более того не пожелал знать их судьбы. Так они были чудовищно-неисправимы по существу своему. Как и его собственная. Сыну Безликой же не хотелось множить печалей, ему причитавшихся, свыше того приникая к чужим горестям. Но.. стоило только отставить копьё в сторонку, как эти клятые страстотерпцы начинали говорить. Безумолчно. И Морок, не имея, что сказать в ответ, невольно стал ощущать себя виновным в их бедах, в их наказании. Хотя.. что он мог? Просто властию, в копье заключённой, поддерживать эти стены нерушимыми, укреплять их. И не давать Шеолу отверзнуть пасть свою и исторгнуть нечестивых детей сих из их узилища. А ведь если бы нефилимы освободились.. Ад соделался бы другим! Их было много, и уж они б постояли за отцов своих. Пускай в здешней политике да управлении Морок был не шибко сведущ, будучи пришлым и не имевшим оказии освоиться толком, но уж такие простые вещи он понимал. Коль дать заключенным Шеола вольную, будет война. Кровью умоется Пустошь. Крови в достатке хлебнёт Архас, едва ли бы отказавшись и от полного до краёв кубка хмельного сего напитка. Что ему: живы ли, мертвы ли те, кто ступает ногами по его ноздреватой плоти? Каждый, кто вверен сему древнему титану проклятием, врастёт в тело его, станет частью сосудов и мышц его. Вечным страданием духа.

Копьё болезненного пульсировало в руке, и Мороку порой начинало мерещиться, что сплавленные воедино тела саранчи зло царапают щетинистыми лапками его кожу, как бы отгоняя нечестивые помыслы, но только он расслаблял ладонь, как в его разум врывались стенавшие без устали голоса. Сотни тысяч. Или более того. Он не мог сосчитать, различить, разделить. Множество. Неистребимое. Вынужденно-бессмертное. Обречённое уже и рождением своим. Ровно так, как он сам.

..Ни милости осуждённым, ни прощения. Память. Настырная, режущая, как лапки саранчи.

Чтобы хоть как-то отвлечься, Морок ходил вдоль ущелья, опираясь о позвякивавшее копьё, и неусыпные глаза со стен следили за ним, горя впотьмах синим фосфором. И червь, точивший скованную плоть, мерзко виясь, время от времени показывал жвальца то из щеки, то из глазницы обезображенного лика… Иногда жирный гад, всё не имея насыщения себе, нет-нет да и срывался наземь с обгладываемого им черепа или из подреберья, начиная противно извиваться на угольно-чёрных камнях. Морок, заметив такое, обычно давил презренную пакость ногой с особой злой упоённостью. Он не мог извести червя, но порой его посещали такие думы. Что, если б червь перестал пожирать их? Возможно, нефилимы смогли б обрести свою прежнюю суть, вернуть часть той силы, что была заповедана им кровию ангелов их отцов. А с ней и свободу. Война? Пусть! Он бы мог стоять вместе с ними или даже вести их: ведь он тоже нефилим! Пускай несколько иной природы, и людского в нём дай-то треть наберётся, а не половина, но всё же… Ему хотелось быть причастным. К чему-то большему. К чему-то великому. Если уж не обрести ему небес, так хоть сотворить восстание в Преисподней за осколки этой синей выхоложенной высоты! Не зря же ставлен он здесь, в Шеоле, наместником грозного ангеле – Аваддона.

..Но как воплотить сие крамольное и абсурдное устремление? Ответа Морок пока не находил. И лишь угрюмо, исподлобья, порою рассматривал лица, обступавшие его. Даже истлевшие, они были неуловимо прекрасны. Уж он умел видеть красоту за постигшим её разложением, воссоздавая в уме давно утерянные черты ликов.

С собственных исповедальных слов узников, да с обрывков рассказов, которые ему нашёптывали пряхи, когда он был ещё мал, Морок знал, что нефилимов покарали за то, что в природе их небеса по недозволению божия лобызали землю, что завсегда заканчивалось стихийным бедствием. Великую силу вложили в потомков своих Стражи-ангелы. Но Земле та сила была чужда. Необузданна. Неподконтрольна. Она стремилась ввысь, но не могла обрести мира Горнего, посему размётывала в куски мир дольний. И по итогу, умертвив связанную с дольним миром плоть носителей силы сей, ввергли их в Бездну Аваддонову. Но так ли омертвело могущество их в пределе Архаса, что всякой твари своей сотворял новое тело? Даже и пускай одних только мытарств ради.

Извести червя.. покинуть Шеол.. отвоевать себе местечко в Преисподней, и… Кто знает? Может, единожды он вернётся к матушке, дабы опрокинуть её престол. Если, конечно, Паутина не сделает того раньше. Она могла. О, она способна была и на большее!

Посему Морок то и дело испуганно озирался, ища меж камней и костей радужные нити, но более Галатея сюда не являлась. Будто сгинула вовсе. Может, её истребили окончательно? И нечего теперь опасаться? Ну доподлинно того знать он не мог. Главное, что тенёт сих более не обнаруживалось здесь. И на него эта дрянь не покушалась. Хотя, много размышляя, Морок пришёл к выводу, что не являл собой основную цель её. Основная же цель Галатеи была заключена в этих стенах. Чрез хозяина Бездны овладеть всеми ими. И выпить остатки былого могущества из всякого здесь.

А если она воротиться? Не хотел он более фальшивого Рая! Не желал придуманного ей Эмпирея! Нужно выбираться отсюда, но один он не сумеет: саранча пожрёт его изнутри, стоит только покинуть Шеол. Он ведь уже пытался. А что, если некого будет больше стеречь? Может статься, тогда и его оковы спадут совокупно?

Мысль о том стала навязчива и неотступна. Одному ему не уйти. Но ежели вместе со всеми ними?

Морок замер подле стены, положил копьё наземь. Гвалт голосов тотчас оглушил его. Но он постарался взять себя в руки. Хотя чёрные щупальца непроизвольно вздыбили края его облачения. Тому вопреки Морок совладал с собою. И проговорил, сколь мог твёрдо: «Выслушайте меня, о презренные! Вашего надсмотрщика и господина! Ибо имею слово сказать вам!»

Голос его был тих, как шёпот. Но нефилимы внезапно смолкли. Когда ещё царь саранчи обращался к ним вот так? Пускай этот мальчишка царём покамест не был, якоже владел копьём его.

«Я.. – Морок на миг задумался, подбирая должное речение, что следовало б огласить, – не желаю быть вашим угнетателем. Но исполнился убеждения освободить вас».

Странный шорох пронёсся по Шеолу: будто вмурованные в камень нефилимы пытались все как один развернуться к нему, поглядеть на того, кто посмел возгласить нечто подобное здесь.

А потом вся Бездна глухо зарокотала. Мороку показалось, и без того узкая тропа меж стенами в месте, где он предстоял, стала ещё уже. Морок тотчас подхватил копьё, но зубы чернёной в серебре саранчи безжалостно впились ему в руку, так, что он выронил оружие своё. И тут из сошедшихся близко стен высвободились худые истерзанные червём длани, принявшись терзать одежду его, каждая из сторон, то бишь стен, будто хотела перетянуть его к себе. Черные усаженные шипами щупальца, коими он укрылся от нападения, с хрустом принялись ломать сухие кости и рвать жилы. Морок понимал где-то на краю занятого борьбой сознания: то не сами нефилимы желали наказать его за крамолу, но Шеол правил ими. Ибо то, что возвестил он, аки волю свою, было кощунство, не допустимое к оглашению вслух.

Ведомый интуицией, Морок подхватил копьё, остервенело вцепившееся ему в руку и побежал по сужающейся тропе меж нависающими над ним сводами. Полоска смурых небес стала ещё уже, сделалась почти неразличимою. Отбиваясь щупальцами от хватких костяных пальцев, Морок подумал, что чем-то это всё ему напоминает предел матушки. Но более того развить мысль свою он не успел.

Тут его снова схватили, чёрная кровь брызнула на изъеденные червём лица. Его поволокли к стене: казалось, ещё немного, и костяной плен поглотит его.

«Трон Аваддона», – шепнули чьи-то губы совсем близко. Морок рванулся прочь, отбиваясь, взмахнул коварным копьём, изгрызшим руку его в кровавое месиво. И, получив толику свободы, снова побежал. Теперь он знал, куда. Надежда придавала прыти.

Вот он. Трон царя саранчи. Тут его снова схватили, вцепившись в волосы на затылке. До трона же оставалось всего ничего. Но длани проклятых тянули его назад с неумолимой силою. А власти над переменой формы в нём становилось всё меньше.

Только что последнее. Крылья. Едва ли ангельские, но…

На какой-то миг за спиной его возникла сумятица, пряди волос его отпустили. Зато впились в крылья. С какой-то особой, почти звериной жестокостью. Будто Шеол презирал и ненавидел крылатых особенно жгуче. Морок впился в каменное изножье пальцами и, ломая ногти, стал подтягиваться, цепляясь одной рукой за выемки в камне, притом не выпуская копья из руки другой. Совокупно с тем чувствовал он, как с остервенением разрывают на куски его изнурительную мечту о небе совместно с этими самыми крылами.

Рванув из последних сил, оставляя лоскуты плоти в сомкнутых перстах прόклятых тварей, он тяжело упал в выбитую в монолите нишу. Трон был единственным местом, свободным от закованных в толщу породы тел. Морок ударил копьём об пол, хотя от руки его почти ничего не осталось: саранча изглодала её до костей, перекусив несколько сухожилий. Так, что длань его уподобилась увечным дланям самих нефилимов. Но чудом он удержал святое оружие своё. И звон от удара копья оземь, о плиты основания трона царя саранчи, потряс Бездну. И она, хмуро урча, точно хищник, упустивший добычу, отступила. Точно так скалящегося, брызжущего слюной из пасти волка загоняют рогатиной в клеть. Стены ущелья подались назад. Руки, что тянулись к Мороку со всех сторон, пали безвольными плетьми и вросли в камень. Будто не было ничего.

Морок сидел на троне, съежившись от боли в разодранном теле, приживая копьё, неодобрительно скрежетавшее стальными надкрыльями насекомых. Чёрная кровь же с расцарапанного лба капала прямиком на глаза. И текла по щекам слезами. В какой-то миг Мороку почудилось хриплое карканье, похожее на далёкий ломаный смех. Тот кошмар, что единожды сотворила с ним матерь его, вороньими клювами своими раздирая на куски собственного отпрыска, показал ему и Шеол, как бы давая понять, что Бездной это место зовётся отнюдь не потому, что не имеет тверди в недрах своих, но с тем лишь, что подлинное страдание воистину бездонно. Им Шеол и потчевал всякого, кто был в оном Богом составленном узилище связан, либо же смел противиться его сумрачной воле. У Шеола не было хозяина. Лишь палач, тюремщик и исповедник в одном лице.

Глава 39. Яд. Но я не виноват!

..А очнулся я сразу по двум ебучим причинам: первая ебучая причина – гастрономическая, а именно резкий забористый запах жареной падали, с явными морским амбре вкупе и пикантными нотками гнильцы. Мерещилось, рачительный шеф-повар затрапезного суши-ресторанчика решил, экономического эффекта ради, подать к столу неприхотливой клиентуре стухший деликатес, предварительно обсыпав его специями и как следует закоптив. Хер ли пропадать добру, когда и тухлятину можно превратить в барыш ловкостью рук?

..Вторая ебучая причина моего вынужденного пробужденья была сугубо тактильной: кто-то методично копошился у меня в башке, как вошь, то резко дёргая, то распуская прядки, отчего та самая башка нет-нет да и билась виском о чё-то твердое. Я легонько пошевелился, ощутив спиной мелкие острые, в аккурат как битые стекляшки, камешки.

Ошибся. Это были зубы. Ну такие, сероватые, чуть скрошенные. Видимо, морское чудище их меняло, время от времени выхлестывая на берег отслужившие своё затупившиеся жевалки. Повезло мне с вышедшими в тираж зубищами этими познакомиться уже на суше, а не непосредственно в момент их применения. Ко мне.

«Ой ли! – нарочно дёрнув меня за волосню сильнее, будто чё-то пытался достать из неё (тот самый зуб Харибды что ли, как в неводе, запутавшийся в моей пиздатой шевелюре?) бодро откликнулся завсегда оптимистичный голосок. – Чего вздрагиваем, скукожили мимику? Очухались, знать-то, ваша белорылость? Ну ты, конечно, в ударе! В своём репертуаре! Такое выдал па, что к нему б ещё немножечко, и «жо» с подобающей стороны б добавилось».

Ха-ха, смешно, аж пиздец, умереть можно. Только все живы вон.

В ответ на тупую шутку-прибаутку я прошамкал что-то бессвязное, даже и не пытаясь вложить в поток звуков и горчичное зёрнышко вселенского смысла. Зато эмоциональный аспект рваные междометия передавали вполне сносно, и меня это на текущий момент вполне устраивало: «Блть, ск, заебл…»

«Поди жратву учуял, вот и заворочался», – цинично усмехнулся кто-то со стороны.

А, «атланты». Но кто именно говорил, так и не различишь.

«Не-не-не, что вы, что вы! – возразило это мелкокалиберное трепло. – Разве ж небожителям по нутру такой грубый простой рацион? Им бы чего понежнее-повкуснее, поизысканее…»

«Он давеча не сепарированного жрать не стал! Кужа уж извсканнее? Хотя с таким-то арсеналом в пасти он бы и с панцирем джихава наверняка в лёгкую б разделался, – хмыкнул третий голос, будучи чрезвычайно похож на второй. – Хотя отсюда не ясно, как у него с жевательными. Но наруч боевой с лёту разгрызть! А, кстати, вот мы сейчас и проверим, чего там…»

После этих слов, не дожидаясь, пока я приду в кондицию сопротивленья, чья-то рука с шероховатой закосневшей кожей небрежно оттянула мне уголок рта в сторонку, по всему вероятию, желая оглядеть всю челюсть целиком. Как будто я, блять, тот самый дарёный конь! Которому, вопреки всем нормам ёбаных приличий, смотрят в зубы! Я пытался мотнуть головой, но жест вышел слабый.

Это хуйло с задатками сраного дантиста тем временем удивлённо присвистнуло.

«Так и вообще ни резцов, ни жевательных нет, ты ж посмотри, Цалим! Одни клыки только во всю ширь, ещё и каркас-то у челюсти… Как у нага подвижный, иначе б рот с таким добротным частоколом попросту б не закрылся».

«Он у него и так-то не особливо, когда закрывается: правда-правда, – ввернул свою не в меру остроумную реплику этот рогатый пустобрёх. – А жевать тщательно ему и не надоть: змеиная порода, она без лишней хлопотности справляется, не рассусоливая, раз и всё».

И в этот миг я-таки насилу распахнул глаза, недовольно уставившись на Бельмо, деловито изучавшего строенье моих челюстей, как сучий практикант в зубодёрне. С деланным равнодушием тот убрал свою граблю от пречистого и недовольного лику моего. А я ведь мог, оскорбившись попранием святыни-то, и без резцов и прочих хуйцов, не утруждаясь, палец ему оттяпать. Но я был милосерден сегодня (на самом деле мутило страшно, ещё и видение то…). Посему, проявив ангельскую снисходительность к этим обиженным умом ничтожествам, я преспокойно уселся возле шипящего костровища, нарочито не дуя в ус. Невозмутимость – залог… а впрочем…

Я привстал, намереваясь выдать тут всем пиздюлей под роспись. Однако Абигор, не за заря расположившийся ближе всех, меня с раздачей-то дармовщины осадил: «Полегче, ангел-ангелок: тебя б джихав уволок, коли б не этот самоотверженный спаситель-избавитель, – Гном кивнул на Бельмо. – Ежели бы он вовремя не проявил инициативу на перспективу, так и сгинул бы ты без весточки. А кишочки у гарона ох, и длинные, как сказы былинные! Кого угодно сырцом слопает и переварит, даже на костерке не поджарит, даа-да-да. И пёрышками ангельскими не поперхнётся, волю дай! И сразу в Рай!»

Я затих, раздумчиво уставившись на Бельмо, с олимпийским спокойствием, на пару со своим братцем, отрывающим от плотной плоской кости зубами куски какой-то до черноты зажаренной падали. Или это просто мясо у неё такое как сажа, чёрнющее?

Вот чем так невъебенно воняло, – состыковал я детали по сродству. – Фу, как это пакостное можно есть? – я брезгливо поморщился. – Не многим лучше слизняка на бесовской «кухне».

«Чего морду скорчил? Тебе и не предлагали», – огрызнулся «Давид», наблюдая за мной через завесу копоти, стоящей над импровизированным очагом, обложенным кусками строительного мусора. И параллельно с тем дожёвывая филейную часть рыбины. Той, которая, как я сообразил по сопутствующим признакам (а именно завидев в сторонке тускло светящееся удило на обломке черепа) могла б сейчас дожёвывать меня…

Кожа «атлантов», изъеденная кислотой, была покрыта тёмными струпьями, однако ужасающие раны быстро сходили на нет. Прям на глазах.

«М-м… – начал я крайне неуверенно, не сводя глаз с трапезничающего демона, чьё лицо в память о былых заслугах наискось пересекал неподвластный даже такой отменной регенерации шрам. – Ну это, чё.. ну типа.. спасибо. За беспримерный подвиг и это.. достойную медали отвагу при спасении утопающих…»

Прожевав кусок, адресат благодарности моего светлейшества лениво глянул в мою сторону, бросив: «Ты, когда в следующий раз сдохнуть нацелишься, ну так, чтоб верняк выгорело, хоть чешую из внутренности вынь, а то пропадёт же ни за что: негоже таким диковинкам из-за дураков пропадать-то».

Я раздосадовано и единовременно с тем пристыженно опустил глаза. Возражать тут не имело смысла: я и впрямь всрался знатно. Вот и полагайся на эту блядину-Паутину! Только что доверишься, а она тебя нагнёт, падла!

Краем глаза наблюдая за вьющимся меж пепелинок зелёным пламенем, я подметил следующее: «атланты» ныне были по пояс завёрнуты в блестящую плотную шкуру, скреплённую остатками ремней и поверху укрытую сегментированными костяными пластинами наподобие птеруг римских центурионов. Только наручи уцелели. Сильные торсы же, расписанные весьма затейливыми татуировками, оставались обнажены. Я навскидку подумал, дань моде. Но потом, чуть пошарив в эфире, дознался, что это печати. У каждого демона такая имеется. Типа паспорт. Фамилия, имя, дата и место рождения, семейное положение. Ну всякое.

..А, видать, знатно сжирает-то материальчик желудочный сок гадины… Но ишь чего — не растерялись. Ничё вышло. В народном стиле. Срам прикрыт, а так-то стыдиться нечего, вон какая натура, блять, для скульптуры.

И тут уж я-таки спохватился, принявшись торопливо и с лёгкой нервозностью изучать себя самоё: ботинки, ясное дело, разваливались и сгинули, джинсы превратились в дырявые сползающие с пояса лохмотья, неопрятно свисая полуразложившимися лоскутами; от куртки остались манжеты, одна штука, кусок рукава (это уже на другой руке); футболка, точнее, останки оной, похожие на детский нагрудник, держались исключительно на горловине. Осознав масштаб своей непрезентабельности, я немного опечалиться изволил.

Не, ну что за незадача, не умеют делать качественную походную обувь! Второй раз уже остаюсь босым!

Почему-то за ботинки было особенно обидно.

Чувствовал я себя притом при всём крайне неуютно, невзирая на то, что помимо низкопробного барахла, тело моё местами до сих пор покрывали останки чёрной плотно прикипевшей к коже чешуи, некогда бывшие строгим ангельским облаченьем, да всё одно на полноценный костюмчик огрызки былого великолепия не тянули. Хорошо хоть никто не сострил насчёт «голого короля». Ну эту сказочку мог только Гном знать. Как и трактовать её превратно.

Тем времечком, заприметив, как пристально я изучаю собственную утратившую всякий, пускай и секондхендовский, лоск наружность, Бельмо, обернувшись куда-то назад, ухватил за край оставшийся бесхозным кусок рыбьей кожи, тщательно вычищенной от плоти, и небрежным жестом швырнул мне, шмякнув неправильной формы лоскут чуть ли не в харю. Поймав подачку, я недовольно принюхался.

«Ты давай вкусы-то царские позабудь, – наставительно ткнул меня под ребро локтем сидящий рядом Эби. – Дают – бери, косо не смотри. Тут вам туники золочёной с нимбом в цвет и в тон, да пурпурной мантии со скипетром и державой никто не предложит, ваш крылатость. Оно и не по чину будет одёжа – не треснула б рожа».

«Захлопнись, нах», – оборвал я поганца, сорвав с шеи нелепый слюнявчик из бывшей футболки. А опосля решил-таки завернуться в новый жёсткий и неуютный материал. Пояс мой, благо не пострадал. Я любовно провёл по нему пальцем, едва-едва ощущая границу между плотно подогнанными пластинами. И тут же мне померещилось, будто я вновь вижу голубые светильники, разбежавшиеся вкруг меня плеядами перемигивающихся друг с дружкою искр.

Созерцая одну такую искорку в аккурат перед собой и тотчас выронив более не интересную рыбью шкуру, я сделал неуклюжий выпад вперёд, желая схватит парящий в воздухе огонёк: во тьме обступившей меня кольцом Преисподней я до того отчаянно возжаждал этого холодного, чистого света, пускай и негреющего, зато ничем не осквернённого. Но непослушное, точно одеревеневшее тело, лишь неказисто накренилось, а после утратив равновесие, я шлёпнулся вниз, теряя коварный мираж из виду, и приземлившись в аккурат в дымящееся костровище. Своим паденьем я поднял вверх просто неимоверную тучу чёрной жирной сажи и копоти. И замер, не чувствуя ни боли, ни жара.

«Да тудыть твою! Чтоб и растудыть тоже!» – шикнул Гном.

«Атланты» же в словесах были не столь сдержанно-лаконичны. Удивительно, сколько ёмких метафор и хлёстких эпитетов можно подобрать для одного ну.. немножечко оступившегося ангела. Хамло они, короче, базарное.

В общем, нарекли меня, значит, предпоследними и последними словами. А параллельно с тем (ибо одно другому не мешало отнюдь) продолжая изыскивать для моей персоны разного рода определенья, двое этих говнюков живо вскочили, ухватили меня за безвольно простёртые руки и выволокли на холодную влажную поверхность.

Тут меня чё-то такая тоска взяла. Ибо до меня дошло наконец, что именно я видел. Ту самую гробницу, которую хотел найти. Цитадель. Место, где упокоился Архангел, от бессмертия отказавшийся.

И ещё я кое-что уяснил вдогонку. Вполне откровенно. Что, вероятно, никогда не смогу попасть туда. Никогда и при всём старанье не доберусь до желанной цели, так как тут цель выбирает и оправдывает, а не я. Чешуя показала мне образ того, где находится её продолжение. Но не дала ответа.

От эдакой бесперспективности я закрыл лицо ладонями, в горле стало горько и тесно от злого удушья. Что, если всё, нахуй, зря?! Вообще всё?! А я тут корячусь!

..И ей я не нужен. И жертвы мои непомерные, несоразмерные не нужны…

Что же. Она.. как я и пожелал того, никому не досталась. Наверное, на том можно было б и остановиться. И закончить. Просто, расположившись поудобнее, чуток подождать, пока ударная волна ядерного взрыва не сомнёт все мои горести, печали и кости.

«Это ничего, это бывает, – оперативно вмешался Абигор, подскочив ко мне и усевшись на корточки. – Нервишки ангельские шалят, натерпелся, бедолажечка, пройдёт, пройдёт…»

Будто оправдывается за мой срыв перед этими вот. А я не буду! Ни перед кем! Ни оправдываться, ни отчитываться! Оставьте меня, нахрен, все, покуда я в печали!

«Я видел.. я видел Цитадель! Я должен.. быть там, а не здесь!..– таки простонал я в пол, давясь собственными волосами. – Это, сука, издевательство какое-то!..»

Больше говорить я не мог, сжавшись в комок сплошного несчастья, неприкаянно валяющийся в грязи среди смердящих объедков, рыбьей слизи и маслянистой золы.

«До сих пор не верится, что это взаправду он: ужели великие силы так не разборчивы в выборе сосудов своих и не брезгуют всякой дрянью?» – разочарованно и зло выдохнул один из братцев-паяцев, наблюдающих за мной сверху. «Давид», кажется. Или просто говноед.

Не знаю отчего, но сказанное этим чепушилой будто бы невзначай, меня не на шутку разозлило. Мигом позабыв свою вопиющую тщедушность, я вскочил на ноги, еле устояв, притом плотно сжав в кулаки, словно действительно намереваюсь ввязаться в драку, не имея ни то, что превосходящих, да даже и равных возможностей.

«Не брезгуют дрянью, да?» – с чувством повторил.

Демонюк лишь презрительно окинул меня самым уничижительным, на который только был способен, взглядом, сделав решительный шаг навстречу. Однако Бельмо, опустив ладонь на плечо задаваки, остановил его, проговорив: «Да не связывайся ты: ему и так досталось. Опамятовался, и на том спасибо. А то князю мы что предъявим? За такие-то расходы?»

«Вот это вот облезлое отребье взаправду понадобилась Асмодею? Не верю! Да он потраченных на него камешков не стоит! Ещё и себя лучше нас считает, огузок! – сощурился «Давид». – Таких учить надо доходчивыми проверенным методами, а не спускать всё за «спасибо»: а то в конец стыд теряют. Ну ничего, ща исправим, разъясним что к чему предельно доступно и на понятном всякому диалекте».

Я в свой черёд увидел, как напряглись мышцы оголённого торса моего противника, а затем последовал резкий выпад. С невероятной ловкостью уйдя в сторонку, краем разума, обалдевшего от оперативной реакции тела, я осознал, что, мне намеревались без дальнейших прелюдий, качественно так и с душой, съездить в челюсть. Однако не вышло: мой динамик нисколечко не пострадал. Только что соображал я куда медленнее, в разы медленнее, нежели действовал, повторно с ловкостью гадюки увернувшись от очередного удара, хищно разомкнув зубы и зашипев. Это вышло случайно, на уровне подкорковых инстинктов сработало что-то, где-то замкнуло контакт, так бы, конечно, постыдился.

Невзирая на нелепость моего жеста, это мурло обоссаное на мгновение в замешательстве застыло, да и вообще все в радиусе от такой по большому счёту тупорылой выходки отчего-то стушевались. Жаль, я себя сам со стороны-то не видал. Любопытно, нах.

Однако, скоренько расчухавшись, утырок вновь решил применить ко мне свою сомнительную педагогику, в очередной раз замахнувшись, но, молниеносно поднырнув ему под руку и оказавшись позади, я гюрзой вцепился в трапециевидную мышцу у основания шеи рогатого, ну, или как там она у этой падлы называется? В общем, туда, где этой мышце положено быть, сквозь грубую кожу глубоко вонзив клыки в твёрдую неподатливую плоть. Хуяк, блять!

«Ну фто, фука?! Ефть фто фкафать?»

В следующее же мгновенье, как можно было б ожидать, взвыв от боли, демонюк схватил меня за волосы, с силой пытаясь оторвать от себя, но я не пускал, параллельно пытаясь вцепиться в плечи врага для дополнительной фиксации, но когти во всей этой возне прошлись по касательной, оцарапав только слегка, и остались не у дел – справимся и без них! Поглядим, как ты теперь запоёшь! Зубы – лучшая часть меня! И уж наверняка самая, нахуй, надёжная. Если уж вырывать родимые – только с черепом вместе.

«Так! – видя, что заварушка принимает опасный членовредительский характер, рявкнул Абигор. – Морская фигура замри!»

Мы тотчас как по команде старшего по званью послушно застыли: я, зверски впившийся в чужое плечо, Цалим, не меняя рьяно пытающийся снять с меня скальп одной рукой, а второй выламывая моё запястье. Внезапно стало так тихо, что я невольно уловил, как капает на пол кровь из ненароком прокушенной мной артерии и, медленно ослабив хватку, не без сожаления выпустил эту паскуду, задумчиво облизывая двоящимся языком перепачканные губы. Не сразу, но и кулак, злобно сжимающий мои волосы на макушке, тоже разжался. Я отшатнулся вбок, сделав плавное круговое движенье шеей так, будто разминаю затёкшую мышцу.

«Вот тварюга неблагодарная», – хриплым от ярости голосом просипел «Давид», полуобернувшись ко мне и зажимая кровоточащий укус. Вместо ответа, в знак пренебреженья наморщившись, я показал лишь кончики раздвоенного языка, сочтя, что этого для исчерпания конфликта вполне достаточно.

А мигом позже, как-то неестественно моргнув третьим веком, этот долбаный задира повалился на землю. Рана на его плече потемнела, разбежавшись чёрной паутинкой капилляров от места укуса.

Двое остальных моих компаньонов сказать, что ошалели, это, блять, ничего не сказать. Я и сам, признаться, несколько.. оху.. оторопел в общем. Бельмо.. Хашех подскочил к брату, приподняв того над полом, Эби же мигом ринулся ко мне, прошептав напряжённо: «Это же.. охо-хох.. это ведь яд, натурально! Ядовитые зубки-то! И какие!»

«С хера б вдруг? Ничуть не бывало, – накось изображая самообладание, возразил я. – Не припомню за собой такого! Отродясь не водилось!»

Гном выразительно посмотрел мне в глаза и ткнул пальцем в сторону уже почти испустившего дух рогатого, чьё сильное тело, казалось, выдержит и не такую дерьмовую передрягу, как какой-то там укус. И торопливо пробормотал: «Как тогда ты это объяснишь? Шалишь, белоснежненький! Эко коленце!»

Я поджал губы, соображая. А затем, не мешкая, опустился на колени возле валявшегося в отрубе демона. Его брат, пытающийся выгнать из раны злокозненную отраву, сильно сдавливая кожу пальцами, испепеляюще поглядел на меня, я же, сделав оградительный жест рукой, заявил: «Убивать меня потом. Успеешь ещё, главное, в очередь встань. Ну, а сперва давай только хуетень эту исправим».

После чего я низко согнулся над поверженным противником, ощущая запах его крови как-то совсем по-особенному, сразу целой палитрой невыразимых чувств. Но изучать новые состоянья восприятия времени категорически не было. Вообще весь этот допопционал мне был нужен, как хуй на ужин, если честно.

Зато я чувствовал яд. Какая он удивительная штука! Даже жалко тратить на такую шантрапу! Чем-то он немного напоминал ту заразу, которой я Мастера наградил в своё времечко. Только я его не кусал. Оцарапал. Трупным ядом мёртвого мира с собственных когтей отравив. Ох ты, я — рецидивист, оказывается. Но зубы…

Мальца приценившись и не обращая вниманья на резко напрягшегося демонюгу, готового за братца свернуть мене башку, я присосался к ране, точно пиявка: Хашех сам провернуть такое не решился, и правильно сделал – лежали б сейчас с постралавшим этим чмошником рядышком. Проникающая способность у яда, надо сказать, оказалась потрясающая. Концентрация только покамест ничтожная, почти гомеопатическая: иначе б уже некого было спасать.

Через несколько секунд отстранившись, я с отвращением выплюнул в догорающий костерок тёмный сгусток комковато собравшейся у меня во рту крови, брезгливо отерши рот изъеденной кислотой манжетой. Сеточка капилляров на груди и шее засранца, решившего ангелу-то пенять на изъяны его, и милости моей не заслуживавшего, заметно поблёкла. Ужасающее, похожее на гангрену, пятно сошло.

«Не подохнет еблан этот», – уверенно, точно лечащий врач, озвучил я своё медицинское заключенье, годящееся для внесения в медкарту.

А далее, зацепив периферическим зреньем кусок рыбьей шкуры, я вернулся к вопросу обновленья прикида, обветшавшего в край. Надо что-то менять: ведь, как водится, встречают по одёжке – негоже пробавляться рваньём!

Глава 40. Мадрих.

Далила быстро сообразила, откуда эта исключительная пакость сюда наведалась: да прямиком из соседнего колодца! Потому аммемит и не захотел туда соваться. Здесь же было чисто. И пусто. До недавних пор. Но ходы да переходы… Быстро же их учуяли.

Выход из текущего положения вырисовывается, думалось, только один: убить тварь и перебраться по соединявшему колодцы туннелю дальше. Где-то же должен быть проход в низлежащие шихвы? Но далее четвёртой никто не бывал. Никто, кто сумел бы воротить и сохранить рассудок.

Царица за спиной тем временем щёлкнула огнивом. Бледное сиянье пурпуром обрисовало золотое крыло на боковой гравировке. Но искры кремень не высек.

«Что?» – Лилит недоумённо уставилась на собственный тонкий палец, замерший на кресале. Огниво никогда не подводило её прежде.

«Ворожба тут не поможет, царица», – на диво вполне разборчиво просипела тварь. И среди нагромождения грязи и расступившихся в стороны костей прямиком на груди чудовища показался белый череп, неестественно двигавший челюстью. Множество мелких, как швейные бусины на платье, глазок взирали из его пустых глазниц, заполненных липкой копотью.

Всё на миг замерло в напряжении. И тут на пол колодца ступил принц. Тварь тотчас обернулась к нему, грузно и зловеще нависая своим нелепым телом над их маленькой процессией.

«Оракул!» – оживилось вдруг это кошмарное существо, будто увидало старого знакомца. Хотя едва ли когда Оробас спускался в эти недра. Выбеленная челюсть твари в свой черёд начала перекатываться из стороны в сторону, вверх и вниз, неловко, но старательно имитируя речь, пускай сугубо кости к ней были неспособны, и звук, рокоча, шёл откуда-то из глубины этой неказистой туши: «Он говорил, ты придёшь однажды. И велел тебя пропустить».

Оробас склонил голову, выйдя вперёд, покуда Далила с Лилит молча за ним наблюдали. Демоница не прятала меч, так и стояла с клинком наголо, царица же упрямо сжимала огниво. Но, чуть подумав, спрятала его в карман своего одеяния, как бы невзначай взявшись за булавку с ангельской кровью. Уж если тут сдавала позиции и такая ворожба, на которую больше всего она уповала, то кровь Горнего точно не теряла свойств нигде. Как не умаляла и власть свою.

«Здравствуй, Мадрих. Я видел тебя в грядущем, ждущей нас в темноте», – невозмутимо отозвался Оробас, глядя прямиком в глаза черепа. Жижа пребывала в постоянном движении, потому зенки, поблёскивая, то и дело менялись местами, уходили вглубь и выныривали обратно, отливая алым в свете жил каменной породы.

«И я ждала, – неестественно изогнув уродливое тело, отозвалось существо. – Долго. Я отведу тебя. Тебя, Оракул! Не их! Их кости останутся лежать здесь. Кости. Белые сладкие кости».

Чёрные глазки в провалах глазниц мечтательно и коварно сузились.

Оракул вздохнул, желая что-то ответить несговорчивой проводнице. Но Лилит его опередила: «Отведи и нас, Мадрих, что тебе наши бренные останки? Мало разве в этих ямах костей? Дит – справедливый город. Но пошедших супротив него, супротив слова Владыки не прощает. И щедро кормит шихвы предателями и отступниками. И тебя, Мадрих. Тоже».

Твёрдость тона царицы, её отнюдь не показное спокойствие внушали уважение похоже даже и этой пакости.

Ш-ш-ш-щёлк, ш-щёлк! – принялась раскачиваться тварь, от чего кости в нутре её тёрлись друг о дружку, то издавая характерное шуршание, то стукаясь, хрустя и пощёлкивая.

«А что вы мне дадите взамен своих костей?» – наконец выговорила Мадрих, замерев, аки кобра в стойке. Срединная часть её тела раздулась, оттуда показались ещё два черепа. Один такой же гладкий, как первый, желтовато-белый, только рогатый, а вот второй, ещё не полностью разложившийся, был облеплен остатками кожи и волос. Сломанные рога же его красноречиво свидетельствовали о статусе покойного. Их ломали Второрождённым, либо Стражам. Первородным, даже и отступившим от закона, данного Светозарным, в виду их привилегированного положения рога оставляли нетронутыми.

«Кровь», – таки озвучила Лилит цену за их жизни.

«Что кровь?! – живо выпустив костяные отростки по сторонам, колыхавшегося брюха, сердито взмахнула ими Мадрих. – Кровь всё равно что вода! А вот кости.. служат дольше».

Будто бы вымазанные липким чёрным клеем, поддерживающим в этом нагромождении целостность, руки чудовища, словно бы в доказательство тому, стали удлиняться, выдвигаясь из туловища образины кость за костью, пока Мадрих не опустила их на пол, став похожа на трёхголового толстого и длиннолапого паука.

«Кровь, может, и вода. Но кровь Горнего – это ещё и небо», – не стушевавшись, пускай зрелище было пугающе и отвратительно, огласила царица твёрдо.

Мадрих замерла, похрустывая истёртыми суставными хрящами.

«Покажи!» – в конце концов не выдержав, шикнуло чудище нетерпеливо. Мадрих уже хотелось пополнить свою коллекцию и свои необъятные телеса свежими косточками, а не вести тут праздные беседы с гостями её владений.

«Там, наверху, ты, может и царица, но здесь только Архас. Я – его чёрная желчь. Одна из четырёх гуморов. Обманешь меня – пожалеешь».

Лилит невозмутимо вынула булавку, приколотую на груди, и сделала несколько смелых шагов навстречу твари, отчего Далила за спиной царицы вся подобралась, готовясь отразить возможную атаку. Лилит же, вытянув руку, нажала на рубин в оконечье своего от веку сопровождавшего её украшения. Капля крови, сей же миг сорвавшись с острия, с каким-то томительно печальным звоном упала на пол.

И тотчас по стенам снова проступило уходящее в бесконечность воинство. Светлое, как утро дня четвёртого, когда сотворены были светила небесные. И не только мир незримый озарился их присутствием, но и тверди, и даже Архасов дол. Пускай и ненадолго.

Принц Оробас мигом опустил глаза от ожившего красками камня, будто ничего интереснее своей походной обуви не видал ни в жизнь. Чистая красота, явленная в таком тёмном угрюмом месте подлинным чудом, его нисколечко не интересовала. Как не занимала она и Мадрих. Тварь принюхалась, черепа отделились от груди, в которую были вплавлены, и покачиваясь на длинных змеиных шеях, то и дело сплетавшихся одна с другой, потянулись к сверкавшей рубином на чёрных плитах капле. Извиваясь вкруг редчайшего сокровища, точно водоросли или щупальца гигантского спрута над злотым червонцем, оброненным в тёмную толщу вод, головы на миг замерли, взяли каплю в кольцо, втянув провалами, зиявшими заместо носов, святое благоухание.

И тотчас черная грязь расплескалась по полу. Кости же, целая груда, без скреплявшего их дёгтя с грохотом обрушились вниз.

«А разговоров-то было», – пряча меч в ножны, бросила Далила с кривой усмешкой. После чего ударила верёвкой о стену, высвобождая крюк наверху. И принялась размеренно наматывать трос на локоть.

«Хотя проводник бы нам не помешал», – выдохнула Лилит, приподняв забрызганную полу своего плаща и отступая в сторону от мерзкой лужи.

Оракул же стоял недвижно, будто чего-то ждал. Образы ангельские тем временем померкли. Чёрные капли на полу в свой черёд вдруг обратились множеством быстроногих насекомых, торопливо засеменивших к просто-таки огромной груде сиротливо рассыпавшихся костей и мигом облепили её, аки мухи облепляют смердящую падаль. После чего, когда вся эта суматоха улеглась, Мадрих, встряхнувшись, приняла прежний свой безобразный вид.

«Кровь – не вода. Не обманула, царица», – в разнобой отозвались черепа, хаотично мотаясь туда-сюда, будто как следует датый забулдыга у кабака, что никак не может сыскать дверь, через которую его вышвырнули.

«Мадрих платит по счетам, идите за мной», – чуточку собравшись, выдала эта тварь, что от ангельской крови не то, что не распалась на гниль и падаль из-за нестыковки звучания, а только разве захмелела. Это делало её особенно жуткой.

Тем временем паучье тело, сверкавшее белизной костей, вытянулось, сызнова обратившись длиннющей многоножкой, и на рёбрах-лапках, клацая по камням, Мадрих засеменила к противоположному отверстию в колодце.

Переглянувшись, троица путешественников отправилась за ней, терпеливо ожидая, пока вся эта ужасная масса втянется в узкий лаз, где можно было разве что идти впригибку, а то и быстрей было б на четвереньках. Первым в темноту низкого тоннеля нырнул принц, ибо Мадрих как бы заочно знала его. Затем царица, после – Далила. Прикрывала спину. Мало ли, кого ещё породила утроба Преисподней? Нужно быть начеку.

Лаз оказался длинным, но что удивительно, он не вёл в соседний колодец, как можно было подумать, но беспорядочно ветвился и уходил вниз. Вот он, тот, вероятно, единственный проход в нижний Ад.

Мардих двигалась необычайно шустро, мгновенно выбирая направление в раскинутых веером перепутьях и занимая собой всё пространство тоннеля сверху донизу. Так что выбирать и обдумывать направления времени не было. Вдруг чудище замерло, выпросташись в просторную нишу. Наконец-то разогнувшись, путники облегчённо вздохнули. Однако, скоро обнаружили, что стоят по щиколотку в зловонной жиже – уж этот запах всяк, кто бывал на Стигийской оконечности Дита знавал. Болотина. Видно, сюда просачивались воды из бескрайней топи.

Тут Мадрих, как-то особенно виртуозно, не поднимая брызг, плюхнулась на живот только сейчас, в этом громадном гроте делалось ясным, насколько она взаправду огромна. На спине чудища встопорщились те самые рёбра, будто костяной гребень.

Ловко же она управляется с этим суповым набором, – между дел отметила Лила.

«Садитесь!» – булькнула тварь. Больше, похоже, ничего и не оставалось.

Троица расположилась на бугрящейся костяным разнообразием спине, ухватившись за выступавшие рёбра. И Мадрих, извиваясь точно угорь, поплыла по пузырящейся черноте. Жилы высоко под сводом пещеры едва подсвечивали чавкающую грязь, смрад бил в нос, но все, однако, терпеливо сносили эти вящие неудобства.

«Здесь Стикс берёт начало, говорят, дальше он становится чище, не таким вязким и густым, проходя сквозь слои мироздания, как вода чрез песок. Мадрих этого не видела. Правду ли говорят?» – вдруг вопросило чудище.

«Да, – отозвался Оракул. – Но воды Стикса так и остаются черны и полны ядом».

Мадрих что-то неразборчиво пробулькала себе на уме. Уж не в петешествие ли решила пуститься?

От болотных испарений Лилит скоро начало клонить в сон. Белое ребро выскользнуло из пальцев, и царица чуть не соскользнула с покатой спины, но Далила успела удерожать её, обхватив свободной рукой за пояс.

«Тебе что же, спать не хочется?» – растирая ладонью лицо, вопросила Лилит. – Это ведь одни только ангелы не спят: вот как наш Провидец».

Демоница промолчала. А Оракул и впрямь сонным не выглядел, только с мрачным видом всматривался в болотину.

«Скажи, это ты ведь нарочно? – обратилась к нему царица. – Знал, что кровь ангельская здесь пригодится? Потому мне её и отдал?»

«Да», – не сводя взгляда с поднимавшихся со дна трясины пузырей, ответил он, не лукавя.

«Хорошо. Боюсь спросить, на что пойдут оставшиеся семь капель», – усмехнулась Лилит, крепче перехватывая костяной гребень.

«Семь», – блёкло повторил он.

Всего семь! Одну драгоценную каплю потратили, чтобы спасти его от проклятия Асмодеева. Теперь одной не хватало. Одна капля ангельской крови! Это много. Очень. Много.

Хугин и Мунин тем временем, выбрались из-под полы плаща Далилы и принялись сновать по изгибавшейся спине Мадрих, принюхиваясь к аппетитно торчавших костям и даже пытаясь их грызть, отчего чудище сердито шипело: «Мои сладкие кости! Мои!» И пару раз так тряхнуло хребтом, что они все чуть кубарем не полетели в топь. Чтобы не было беды, Лила изловила питомцев, Вернув на место, притом выдав каждому по куску сушёного мяса из заплечного мешка.

Фырча от удовольствия, зверюшки влезли ей на плечо, и на некоторое время притихли.

Чем дальше плыла Мадрих, тем крупней становились пузыри, пока болотина не вскипела. И если до того в шихвах до того царил холод, здесь стало не то, чтобы тепло, но даже и жарко. От испарений стало не продохнуть.

Лилит развязала пояс плаща. Лила тоже пробежалась по застёжкам, ослабив горловину. И вот Мадрих уткнулась в каменный уступ. Все трое её «назедников», выбрались на сушу, а за ними и она сама. С тела Мадрих крупными каплями тотчас же стала стекать грязь, комьями падать на пол и буквально вскипать на нём, шкворча, как на сковородке.

«Шестая шихва – дол, где камни горят, – отрапортовала их проводница. – Со вторым гумором торгуйтесь, с Жёлтой желчью. Её власть».

Долее ничего не объясняя, Мадрих нырнула в кипящее болото, и скоро её белый костяной гребень был так далеко, что делалось ясно: обратного пути нет.

Глава 41. Объект повышенной секретности.

Пока я так и эдак кутался в жёсткую и с душком рыбью шкуру, местами ерепенящуюся частицами рогового панцирного покрова, Эби подкинул в еле тлеющий огонёк ещё «дровишек»: каких-то смрадно чадящих останков и шипящей требухи, а то вокруг нас, привлечённые объедками, уже начали собираться какие-то червеобразные твари, нервозно клацающие жвалами. Их уродливые безглазые бошки здорово походили на присоски миксин. Глисты что ли из жерла Харибдиного повыползали? Дикая природа Рубежей изумительна, нах. Однако горящего костра эти подзалупные вши сторонились: то ли жар, то ли ворожба их шугала, хрен знает.

Бельмо, ни слова не говоря, бдительно отслеживал состоянье братца, который в сознанье покамест так и не приходил. Нехуёво я его уделал! А вот меньше бы пиздел, так здоровенький б сидел! Да блять, как будто у Гнома реплики тырю, – потряс я головой. – Весь разговорник мне забил к едрени своими рифмами-хуифмами.

Исподлобья наблюдая за трогательной братской привязанностью близняшек-то, я невольно вспомнил о Хранителях. Один лик. Одна сущность. Одно естество. Располовиненные на два тела. И ностальгически вздохнул. Хорошо я отхватил от них в своё времечко, знатно. Век помнить буду.

А вообще это вопрос-то интересный: если у Девятого были на нас большие планы, отчего он хотел такие-то сбацанные по индивидуальному заказу экземпляры грохнуть-то раньше времени? Хотя.. на кого на нас? Гульку вот Архангел сдавать в утиль не торопился: тогда, когда Хранитель вспугнул этого болезного-то, явился он за Привратником. Ибо Привратник знал дохуя и даже слишком. Про ту же Паутину.

А вот меня.. меня Девятый и правда похоже намеревался того, порешить. Тогда, из-за вспышки сверхновой в ближайшем расположении от Обители, чё-то коротнуло в системе. И я сбежал из саркофага. Недопрошитый до конца, недоношенный типа. Наверное, Архангел прикинул и пришёл к выводу, что Его блестящий план этот блядский форс-мажор накрыл медным тазом. Хотя.. Его самого-то и в живых уж не было к тому времени. Все решенья принимала она, Галатея. И, оценив меня навскидку, таки решила не закатывать эксклюзивчик в асфальт. Найти, так сказать, даже и недоделанному образцу должное применение. Нашла ведь. Сука. А у меня теперь травма психическая, блять, на всю вечность. И никакой реабилитации тебе.

«Да что за ебаный ты в рот!..» – битый час сражаясь с неподатливой шкурой, таки не сдержался я, раздосадовано швырнув вонючий кусок наземь и, раздражённо скрестив руки на груди, так и остался стоять в своей «гавайской юбке» – джинсовых лохмотьях, на честном слове цеплявшихся за пояс.

«Гадство, блять!» Я с досады забарабанил в каменные плиты ногой.

Покачав головой, Гном поднялся, оторвавшись от, несомненно, важного, нах, и нужного созерцанья изумрудного огонька, и подошёл ко мне, глядя снисходительно и смешливо.

«Чего-психуете-то на пустом месте, ваша вашесть? Белы рученьки-то ни тем концом, знать-то, пристроены, да и не из того места произрастают?»

Скривив губы, я свысока поглядел на рогатого, как бы давая понять, что не для такой ерунды я задумывался: для великой цели! Хер пойми, для какой именно, но для великой, это прям инфа – сотка! А потому нечего тут мне пенять на неумелость в вопросах плебейских ухищрений, еба.

«Эхе-хех, ангелушечка, ни к чему-то ты не приспособленный, никакой прикладной науке не обученный», – укоризненно помотав головой, заключил коротыш, подняв с пола кусок материалу, измызганного моей бесплодной настойчивостью.

«Эвон как-добро-то изводишь на ветошь, – сокрушённо выдохнул он чуть погодя. – Давай сюда, разрешим твоё насущное затрудненье».

Нехотя, будто делаю княжеское одолженье, я обернулся к своему новоявленному «портному», с аристократичной ленцой разведя руки в стороны и развернув лик святый в профиль. Пускай иконописно ангелов и прочих там пресветлых подвижников обычно изображают в фас.

Вновь покачав головой, как автомобильная игрушка-болванчик, Гном проворно принялся за дело, ловко орудуя загнутыми рыбьими косточками, запасливо сложенными в сторонке, точно портняжными булавками.

Пока мы заматывали моё худосочное тельце в импровизированную хламиду в античном стиле, «Давид», укушенный мной, расчухался. Как я и прогнозировал, не подох, падла. Ибо падлы как вид живучие до усрачки.

Вполуха я слышал, как Бельмо справился у кровиночки о самочувствии, и тот в свой черёд, кое-как привстав и страдальчески обхватив основанья мощных рогов, отозвался о здоровье своём весьма и весьма нецензурно. Я на заднем фоне надменно фыркнул. Ну ещё бы, бля! Нечего, если сами рылом не вышли, с ангелами баталии затевать: не по зубам они, благодатные, маргинальной своре с ссаного подвалу. Да и сами при зубах, кстати говоря, хе-хе.

Тем временем где-то в теснящейся вокруг нас оккупационными батальонами темноте слышались вязкие чавкающие плески прожорливой погани. Потрескивал, отбрасывая нездоровые зелёные блики на лица, костерок. Тускло мерцало голубой искоркой на грязном полу удило, отсечённое от головы убитого «языка», и до сих пор призывно позвякивало. Многие обитающие здесь гады, как я допёр, слепые, точно кроты. И зачастую в кромешном мраке, густом и липком, слух оказывается ориентиром куда более надёжным, нежели зрение. А потому мне почудилось, что на фоне всей этой пасторали, череды смутных пляшущих вкруг костра теней и шумов неспешно вырисовывается некий новый доминантный аккомпанемент. Нечто похожее на далёкое размеренное шуршанье. Мнилось, множество маюсеньких насекомьих ножек согласованно сучат в такт.

Я дёрнулся, точно пытаюсь поймать звуковую волну физически, зафиксировать фигурой Хладни, придав колебаниям форму, и Эби тотчас уколол меня рыбьей костяшкой в оголённый бок.

«Ай, сук, смотри, чё делаешь-то! Рукожоп, еба!» – шикнул я.

«А не хай тут извиваться, когда другие делом заняты», – невозмутимо парировал он, довершая работу.

Вот уже где диво: то арматуриной в жбан съездили, а мне хоть бы хны, то вот иголочкой в бочок укололи и... Нервное оно, наверное.

«Чё это?» – миг спустя решился-таки спросить я, заинтригованный неподдающимся покамест трактовке звуком. Тем временем удовлетворённо оглядывая меня, как свой личный шедевр, Абигор недоумённо поглядел на моё развёрнутое в сторону кромешной, ничем не сдобренной темноты лицо.

«Ты о чём это, ангелок?» – с лёгким беспокойством, однако всё тем же шутливым тоном утонил он.

«Шуршат…» – задумчиво провозгласил я, прикрыв глаза.

К величайшему сожаленью, я не мог по щелчку пальцев расширить спектр своих возможностей, некогда намеренно суженных до чудовищной ущербности. Без лишней надобности копаться в собственных системных файлах мне категорически не хотелось: вдруг чего поломаю? Навык-то уже не тот, да и степень доступа по минимуму, а так бы я давно уяснил, что это за новая напасть спешит к нам навстречу, теряя тапки, брызжа слюной ну и всё вот это.

Однако, спешит ли? Шорох громче не становился, будто обретаясь окрест некоторой точки в пространстве, и старательно наматывая возле неё замкнутые траектории. Таким образом, решив, что опасности нет, я выдохнул, раздражённо проговорив: «Как-то пиздец неспокойно тут у вас. Вечно какая-нибудь мерзость, блять, происходит!»

«А-а.. ну дык за спокойной и сытой жизнью – эт не сюда, Белоснежечка, – мигом подхватил Гном, ехидно сверкнув в потёмках жёлтыми глазами. – Туточки кто успел, тот и съел. Кто сильнее, тот и прав. Вот тебе простые постулаты комфортного пребыванья и прикладные истины выживанья: изволь выучить на досуге, чтоб больше опрометью в пасть к неприятностям не соваться, и во здравии оставаться».

Я посмотрел на Гнома как на рыбью требуху. Вот примерно с таким же выражением. Нашёлся, нахер, учитель жизни! Коуч личностного роста, нах.

А потом вдруг резко, аж с развороту я сменил тематику, полюбопытствовав: «А вот ты видел, да? Ну ту радужную паутину, там, где Престол. Помнишь, небось? Рождающие вспышки звенящие нити. Чё это было вообще? Прям по структуре очень на Галатею похоже».

Гном как-то сразу занервничал, отвернувшись в сторонку, потом опустившись на корточки, принялся с деланной важностью собирать оставшиеся белёсые косточки скелета разделанной рыбины.

«Приём, еба! Ты отвечать будешь?» – повторил я чуть погодя, последив за его бессмысленной вознёй. Но поганец молчал, точно партизан на допросе, продолжая своё судорожное копошенье в потёмках.

Братья тем временем на пару изумлённо вытаращились на Эби.

«Ты это.. взаправду видел, что ли?» – по-прежнему болезненно сжимая основанья рогов пальцами, недоумённо уточнил Цалим вполголоса. Под перекрестьем наших настойчиво взыскующих объяснения взглядов, вынужденный прекратить наводить пустопорожнюю суету, Гном поднялся, деловито отряхивая костюмчик и глядя исключительно в пол. Выдохнул, и произнёс: «Да, видел, как есть! Это… Тебе ж оно и понятнее быть должно, раз уж ангелом называешься, белокрыленький-белорыленький! – Гном умолк, будто бы переводя дух. – Это как бы основа основ, матрица, связующая пласты реальностей в единый согласованный массивчик. Нервная сеть бытия, замыкающая наивысшее измеренье с самым низким по звучанью. Там.. и время другое и... До Престола был восхищен один только князь лика, сколь мне известно. И вообще мне-то откуда про все эти дела знать, чего зенки-то распахнули?! Туда всякому, кто не приближен к тайне Замысла, вход заказан. Объект повышенной секретности: пропусков для экскурсантов, какая б не значилась у них прописка в удостоверяющем документе, не выдают».

«А ты ж таки побывал», – угрюмо и с откровенным сарказмом заметил Бельмо.

«Вот, – Абигор демонстративно развернув ладонь, указал на меня. – Вот он меня туды и приволок с перепугу, без спросу и ведома! Как только выжили, как выбрались – вообще загадка! Для демона Рай.. это аки человеку точнёхонько в ядерный реактор сигануть! Измененья необратимые! Там же звучанье особого рода, с ним в резонанс попасть чтоб… Поймать волну… А этот.. да запросто, не думая даже, да и не умеет он этого!.. Ничегошеньки не понимает притом, пёрышки растопырил, глазками хлоп-хлоп.. хлопает, а ведь и великий кудесник!»

Двойняшки недоверчиво покосились на меня. Я же параллельно с Гномьим трёпом о нашем злоключении, слушал хрустящий в тишине шорох. Повесть о моём запредельнейшем чудотворстве по контрасту с моей насущностью внушала им вполне обоснованные сомненья. То в Харибдином желудке, мол, меня чуть не переварили, а то и ко Престолу явили, в алтарную часть мирозданья для присяги и покаяния.

«Ну, то, что я – тоже Архангел, для тебя, полагаю, не новость?» – высокомерно глянул я на Эби через плечо. Тот лишь картинно закатил глаза, красноречиво хлопнув пятернёй по собственной наглой морде. «Атланты», обменявшись циничными ухмылками, переглянулись. Эх, никто даже и при всей неопровержимости доказательств, обличающих очевидный факт, не хотел верить в моё назначение на почётную сию должность. Твари, чё. Завистники.

«Пойдёмте уже, хуле расселись?» – досадуя на уничижительное сомненье во святой истине, процедил я. И, не дожидаясь этих чмырей, побрёл на манящий, становящийся всё объёмнее и красочнее звук.

Глава 42. Твёрдость камня.

Тьма привычно умостилась на плечах, тёмным пурпуром по крылам легла, будто тяжёлая царская мантия, и скрежет мучительно сведённых челюстей в ушах зазвучал акафистом: «Да приидет царь во царствие своё!»

Дивно сие: Аваддон прежде того считал это место темницею, в то время как подлинно казематом для него оказался Горний дол, хвалой серафимовой много превозносимый. И теперь многоглазый воистину понимал, почему так есть, сызнова научаясь видеть во тьме Шеола.

Ангел Бездны был верен своему назначению истово. По воле своей собственной. Воле. О, это далеко не то, что всяк мог допустить в себе. Архас сковывал дух плотью, но освобождал разум, попуская и самой крамольной мысли родиться. Царь саранчи же всегда ощущал, что служение тяжкое, вменённое ему – есть его выбор, но не приговор.

Небеса были другими. Тот запредельный высший порядок, что бытовал там, сподоблен был состояться лишь в одном случае – полной слаженности, созвучии, тождественности устремлений созданий божьих, Горний мир населявших. Посему никто не смел произвесть богохульства из осенённых благостью пребывать на небеси во век и от веку. Искусный узор сей был выверен в каждой петле тонкой пряжи. И всяк ангеле оказывался вплетён в эту сакральную вязь всей своей сутью. Посему свобода, сама возможность воспротивиться движению нитей, слетавших фракталы небесныя, каралась жесточайше. Ибо красота алмаза, аки его твёрдость – сокрыта в сём нерушимом и ненарушимом порядке. В сердцевине его устроения.

Воля – это вода. Та самая вода меж небом Адоила и твердию Архаса.

Царь саранчи теперь отчётливо видел разницу. Когда он предстоял пред Семигорьем, он понял, что его совершенство, его абсолютная святость – боле не его личный выбор, но исключительно природа небес, другого не дозволявших. И, пробудь он там дольше, сделался бы всеблагим, как чину его подобало. И оные больные, мучительные мысли вечный свет вытравил бы из его искорёженного Шеолом естества. Свет, озарявший юдоль, не ведавшую греха. Но Аваддон хотел видеть грех пред собой. И противостоять ему, имея выбор в душе своей. Однако такая возможность у него была только лишь здесь, в этом пропитанном мукою мраке. Возможность сызнова предпочесть в духе своём свет, претерпевая многие тяготы. И не отступить. И не отречься.

Возможно, сама эта мысль была богохульна. Тем не менее в Шеоле, средь зубовного скрежета, он имел на неё право. А там, пред Престолом святым, в боголепии и славе – нет.

Лишь далёкое багровое небо узким лезвием резало тьму, рассекая, разрубая её будто бы надвое. И дозволяя тени за спиной многоглазого ангеле, длинной и крылатой, неслышимо ползти за ним попятам, ложась на стены, что, точно колодки тюремные, держали своих узников. Ибо имели сии мытари в себе силы от отцов своих небесных и волю от матерей земных. Но не имели благословения бысть. Ибо великая сила требует и великого порядка. Во противном же случае миру не сложиться. Ибо не выдержат тягости камни сии, из которых воздвигнут храм Господен, и кои в основание алтаря его святого вложены. И падёт пылью всё, что ни есть, не укрепившись, не устояв: ибо не в позолоте и драгоценной ризнице да окладах самоцветных удержание Замысла, но в твёрдости камня, что слагает стены и возносит купола.

Единым порядком непогрешимым вознесён свод сей. Тем и стоит супротив бьющих неистово об основы его волн. Ибо волны те – суть сила, не имеющая в себе упорядочивания.

..Нефилимы, несколько недоумённо следили за возвращением царя в вотчину его. Казалось, даже червь тише гложет ввергнутую в проклятие плоть их, покуда Аваддон неторопливо шёл по ущелию к престолу своему. Он уже всё знал, что вершилось тут в его отсутствие. И, прервав мерный шаг свой, невозмутимо коснулся сухими длинными пальцами древка копья, что в исступлении сжимал тот, кто должен был принять эту власть, но не выдержал её груза и согнулся былинкой.

Всё-таки то, что вверено ангелу, иному на хребте своём не поднять, – не без какого-то хмурого удовлетворения подметил про себя Аваддон, подивившись таким честолюбивым помыслам, родившимся в его голове.

Морок в свой черёд с каким-то мучительным облегчением разжал ладонь, отдавая злосчастное оружие, что, мнилось, ненавидело его. Но не имело иной альтернативы несть свою службу, а по сему вынуждено было принять недостойного касаться его, как владетеля. Но теперь царь вернулся в чертог свой. И копьё звенело, будто пело величание во имя его.

«Исполать тебе, господин над проклятыми! Да буде век твой долог!»

Морок, ещё не вполне опомнившийся после пережитого, еле сполз с каменного трона, и замер, пошатываясь. Когда Аваддон забрал у него копьё, Мороку показалось, что из него самого вынули потроха. Так пусто стало, но то – не приятная лёгкость, наоборот: будто сгнило в нём всё до праха, и всё-то выгрызено жвальцами чёртовой саранчи. И, будто бы в подтверждение одна такая тварь, словно бы замешкавшись, выползла из дыры на его щеке, звякнула крылами, приземлилась на древко копья и застыла, точно она – часть резьбы. Сам же Морок стоял, невидящим взглядом вперившись в темень за спиной властителя Бездны.

Слишком многое сын Мараны знал теперича о Шеоле.

Слишком, чтобы дать ему вольную. А двум царям на одном троне не сиживать.

Многоглазый же некоторое время просто наслаждался тяжестью поющего ему славословия серебра в собственной руке. Теперь всё сбылось, как должно. И он сам пребудет там, где ему следует. Думалось, Вышний только с тем и освободил его, допустив до непорочного предела небесного, чтоб владыке Бездны самому это понять. И свыше того возблагодарить Всеблагого за мудрость его и долготерпеливость.

..И, что самое главное, её больше здесь не было. Радужный невод, посягнув было на власть и венец, по всем фронтам отступил. Может, не сдюжил, дерзновенно вторгшись в чужой чертог? Этого многоглазый не знал. Но зато чуял, что Бездна ныне свободна от инородного ей присутствия.

Возможно, если б Паутина добралась до него самого, последствия были бы чудовищны. Но она не успела. А Морок, вероятно, не смог дать ей того могущества, которое она тут искала, пронырливо шныряя меж камней и глазниц. Ведь сын Безликой не знал Шеол так, как знал его Аваддон, посвятивший всего себя сему узилищу.

«Ты отступил от завета, данного тебе во исполнение: быть неусыпным стражем сим обречённым, хранить Бездну пуще зеницы ока собственного».

Морок медленно поднял глаза свои на Аваддона. И тут взор его пустой озарился некоей осмысленностью.

«Я не хотел твоего трона! Я не желал твоей власти!» – прошипел он чуть слышно, и гнев блеснул в белесых и будто бы неживых зрачках.

«Ты думал соделаться ангелом пустой прихоти ради? Но всяк ангеле суть служение есть. Суть жертва. Всяк отказывается от себя самоё во славу божию. А ты алкал иного пути?» – в пугающем, приглушённо-рокочущем гласе Аваддона едва угадывалась насмешка.

«Отпусти меня, – хрипло выдохнул Морок, будто шею его снова овивает злое матушкино заклятье. – Отпусти, царь! Да, я.. не справился, не сумел вынесть того, что тебе Всесущим вверено и тебе лишь одному и по силам. Я – не ангел. Отпусти».

Аваддон молча разглядывал его. Как вообще мог он допустить мысль, что этот мальчишка выдержит? И допускал ли он эту мысль, как таковую? Всё, что нужно было многоглазому – это своевременно убраться подальше от Галатеи, чтоб она не получила чрез него его власти, а с нею и владычества над всеми узниками Шеола. Великая сила! Такая, что и сам Ад бы дрогнул, вбери она эту мощь в себя. Но её устремления развеялись пылью. И где б она не была теперь – сюда она уж не сунется. В этом царь саранчи отчего-то был решительно уверен.

«Нет, нефилим, – наконец изрёк многоглазый свой приговор. – Ты – теперь часть Бездны. Ибо касался моего копья. Слышал исповеди проклятых. И поил эти камни своей кровью. Ты пребудешь здесь до скончания времён. Если не владыкой, так невольником, вмурованным в оные стены. Таково моё слово».

Морок отшатнулся прочь, будто фразы ангела почти ощутимо ударили его наотмашь, глухой болью аукнувшись в груди, выеденной саранчой дочиста.

«Нет.. нет! Я…» – еле просипел он, видя, как чёрной тучей взвившись ввысь, на него пикирует эта жуткая саранча, которой мог оборачиваться он сам. Мог, но не теперь.

Шеол имел Господне произволение поглотить всякий дар, потому тут и держали нефилимов не живыми, не мёртвыми. Скормить их Архасу означало бы напитать его великой необузданной властию. Довольно с него и падших! Шеол же существовал сам по себе, в том и заключалась его задача. Будто могильник с захороненной в недрах его заразой, что должен был не дать ей вырваться и изувечить мир.

..Клокочущие твари, грохоча крылами, аккурат как закованные в броню всадники, накинулись на Морока. Ухватили за волосы, локти, лохмотья изодранной одежды, впились в позвонки и подняли в воздух. Морок так устал от этих мытарств, что, казалось, уже не чувствует боли. И пустота внутри гулко резонировала щёлкающим эхом в унисон стрёкоту саранчи.

Это было быстро. Он почти ничего не успел понять. Стая зубастой пакости просто швырнула его в стену, и стена раздалась, аки воды Красного моря пред простёршим длань Моисеем. И сомкнулась, поглотив его. Когда он опомнился, пред глазами стоял мрак. И изъеденные лики нефилимов, словно поруганные иконы, со стены напротив равнодушно взирали на него. Теперь Морок был одним из них.

«Как жаль», – проговорил где-то совсем рядом тот же голос, что недалече спас его, надоумив бежать к трону Аваддонову. Голос? Или он звучал только у него в голове? Удивительно, что кому-то из них ещё было дело до него и его горестей. Скала, мнилось, сковывала не только тело, но и сознание, погружая его в вящую беспросветность.

«Кто ты?» – спросил Морок, но на деле токмо лишь скрипнул зубами.

«Я? Анана. Когда-то у меня тоже была.. младшая сестра. Я видела тебя и твою сестрицу.. это напомнило мне и разбудило…»

Мысли, а не слова пленницы, вязко втекали в разум, тело одеревенело, и только грудь с чёрными венами едва виднелась над поверхностью камня. Вдруг что-то больно вонзилось меж рёбер. Морок выдохнул.

«Это червь, – ровно отозвалась Анана. – Ты привыкнешь. Мы все привыкли. Сестра. Как жаль. Она ведь тоже касалась копья. И копьё будет звать её вернуться. А когда она придёт…»

«Молчи», – тяжело выдохнул Морок, и снова только лишь скрежет челюстей донёсся заместо речи.

Анана умолкла. Что-то снова немилосердно кольнуло под ребром, потом в плечо, под лопатку, в грудь. Привыкнуть.. нужно просто.. привыкнуть.

Драгоста.. хоть бы она не вздумала воротиться! Единственный грех искупить и то было б легче на душе, – думал Морок. И слушал Бездну. Там, за толщей камня, где-то далеко-далеко, казалось, утробно и зычно, точно ударяя в набат, бьётся громадное сердце…

Глава 43. Столп.

Вот так мы и шли впотёмках: ориентировались чисто на слух, ловя по правую руку мерзкое хлюпанье, свидетельствующее о том, что за смрадом курящихся испарений притаилась эта ёбаная гадина и с нетерпением ждёт тех, чьё зрение в темноте несовершенно, тех, кто рассеян, самоуверен или же слишком уж уповает на силу вверенных ему отягчающим бременем, а отнюдь не воздушным парусом, крыл. Надо ж было так, не зная броду хуйнуться в воду, прости Господи.

Шаги, при полной депривации визуала, звучали как-то особенно гулко, дрожа нервной реверберацией в катакомбах подземного полуразрушенного города. Звук, мнилось, зловеще оплотнялся, становясь некой отдельной реальностью. И разлетался из-под ног вспугнутыми голубями.

Я мельком оглянулся на попутчиков, ну так, на всякий пожарный: вдруг они прихуели от всего от этого и съебнули во мрак? Не хотелось бы здесь одному шляться по чужому райончику-то без прикрытия задницы. Впрочем на поруки князю, коему меня посулили, сдаваться хотелось и того меньше. Эби канеш типа чё-то там «атлантам» натрещал-наобещал, но этому сраному краснобаю верить – себя не уважать. Он же пиздит, как дышит! Да и когда не дышит тоже могёт…

И вдруг я остановился. Замер, как вкопанный, чуя завораживающий шелест буквально кожей.

«Там, – неопределённо указуя перстом провиденья в темноту прошептал я, боясь потерять маняще пульсирующую нить. – Я его слышу…»

«Серьёзно? – саркастично перепросил «Давид», уже вполне оправившийся после моего варварского укуса, чуть не стоившего ему, между прочим, его суровой демонической бытности (не ценил он эту драную бытность, что ли?). – Слышишь, да? Ну, и поведай тогда, что это? Раз уж ты у нас самопровозглашённая реинкарнации Первозмея, мессия и Архангел заодно? Ну, что там, за поворотом, давай, а, удиви?»

Не, ну не охерел ли, скажите-ка? Признаться, такой вот безвкусной и унизительной проверки я не ожидал никак, на миг, точно школьник у доски, растерявшись, от возмущенья и неловкости открыв и закрыв рот, и… Уже хотел его в три этажа с особым смаком… И тут меня осенило.

Смежив веки, мигом успокоившись и собравшись, я вполне себе по-змеиному высунул раздвоенный язык, потрепав им по ветру, как это делают и самые обычные рептилии, ангельской сутью ни разу не отягощённые. Я будто пробовал окружающую среду на вкус.

Пред взором тотчас же вспыхнул монументальный столп вибрирующей энергии, уходящий в недра и ввысь. Поток, окованный каменным руслом. Укрощённый хаос. Именно он издавал это загадочное шуршанье, скрипы, скрежеты и звоны, и ещё тысячу каких-то ну просто невероятных звуков, неразборчивых, едва-едва различимых. И это вовсе не только и не столько потому, что опоясывающая его каменная поверхность, будто чудовищная флейта, имела сильно неоднородную структуру, являясь прибежищем для уймы гигантских двухвосток и многоножек, сноровисто снующих по ложбинкам и отверстиям туда и сюда, нет, это были.. радиочастоты… волны.. помехи.. белый шум… пение.. мессы и псалмы. Само это место будто Этажам и не принадлежало вовсе, очерчивая невидимую, но, несомненно, наличествующую границу. Теперь у меня был ответ. Выкусите, падлы!

«Столп, окольцованный кругами, – наконец приглушённо, сделанной важностью озвучил я свой вердикт. – Хорда нижних миров, проницающая их насквозь, точно вязальная спица смотанную в клубок пряжу, питающая всю эту структуру пуповина…»

После того, я, точно сомнамбула подняв руку, тронул душный и спёртый, полонящийся болотными испарениями воздух перед собою, и тот задребезжал, словно мириады струн затрепетали, отчётливо изобличая прежде неосязаемую грань. Скрытый во мраке переход в другое измеренье. И мир засиял. Темнота схлынула. Само пространство от касаний буквально что засветилось. Такое я видел только.. на небесах. Но тут свет был другим, каким-то.. угнетающим что ли. Не радовал он, короче, давил.

Немного опомнившись после незабываемого общенья со своим модифицированным языком, без выебонов и вполне любезно мне пособившим, я свысока поглядел на рогатых. Да с таким языком мне и море по колено! Это прям.. всеведенье в спичечной коробке: носить не напряжно, пользовать легко. Ковыряться, как с общемировым вай фаем, не надо, чтоб выискать в говнах жемчужину. Красота! И по энергии не затратно совсем.

Тут я напрягся – чё-то слишком уж всё хорошо и входит, и выходит. Прямо замечательно. Не к добру. Когда сыр бесплатный — жди мышеловкой по ебалу — щёлк!

..А эти-то как охерели! – переключился я на попутчиков. – Вот вам чудеса в решете! Нате! Выдам каждому в палате!

Ну тут от триумфальной наглющей ухмылки я таки не удержался, подробно прорисовав её во всю ширь лица.

«Чё, ошалели, черти? Я ж говорил, – победно вздёрнув подбородок и осанисто подбоченившись, бросил я. – Теперь-то вам ясно, еба, кто перед вами?»

«Если он действительно.. воплощение Первозмея…» – глухо процедил сквозь зубы Бельмо, обращаясь к брату.

«Дудки! А вот ангелу в Стольном уж применение найдут, даже и такому дефектному, – не мешкая парировал тот, зло сощурившись. – Недурно было б, чтоб Асмодей его башку задранную на шест базарный насадил: лучшее местечко для пустой посудины», – довершил он.

«Хрена, ты борзый дохуя, – возник я. – Нарываешься опять? Забыл, что чуть не сдох, как псина плюгавая, в этой помойной яме?»

«Давид» вызывающе посмотрел на меня. Видать, тоже отбитый по самые рога, – прикинул я, уловив некоторое родство меж нами и полнейшее нежелание учиться на каких-то там вшивых-паршивых ошибках. Это пиздец, когда жизнь стравливает двоих таких уникумов в тесной каморке обстоятельств. Лбы ж расшибут друг о дружку.

«Тебя б гарон давно б переживал и с дерьмом смешал, если б не Хашех, — бросил этот наглец. — Так что пасть говорливую захлопни: князю ты нужен зачем-то, иначе давно б тебя порешили, пустомелю».

Дабы не ударить в грязь ничем, я развернул плечи, бросив язвительно: «Ну то есть «чуть копыта не откинул» — этого тебе недостаточно? Можем и повторить! Или чё? Или укусы в шею тя заводят?»

Хрен знает, зачем я эту хуйню брякнул, но разозлил-таки выблядка — аж на душе потеплело от его перекосившейся морды. Если он долбаёб по натуре, чё б его не довести до ручки там, или до греха? А ведь рогатый даж шаг вперед сделал, стиснув рукоять кое-как прилаженного на боку меча. Опа, чё! Уже и за ножи! Первый-то раз мы чисто по-пацански рамсились, в рукопашную. Или зубы тоже холодным оружием считаются?

Так бы и подрались опять, чесслово. Давай, сука, только дёрнись, – мысленно подначивал я. Ох, до чего не терпелось проверить действие яда повторно: чуялось, я далеко не всё об удивительном веществе прознал. Посему я злобно и весело оскалился, чуя чужую беспомощную ярость. Как же, виделось мне, мечтал этот рогатый недоносок выломать по одному мои злокозненные зубы, прям выбить их этой самой тяжёлой рукоятью, хренак, и чтоб россыпью! Я же как специально демонстрировал их в полном боекомплекте, бессовестно скалясь.

Бельмо, перехватил брата за локость, когда тот уже почти что меч из ножен рванул.

«Я этой падле сейчас башку снесу», — процедил «Давид». Бельмо чё-то наставительно шикнул ему, и тот с ненавистью вернул меч восвояси.

«Зассал? И правильно: всяк сверчок сиди и не шурхай», – фыркнул я нарочито пренебрежительно.

«Ох, трепло ты, помело! Засвистело, понесло! – внезапно огрел меня ладонью по спине Гном. – Завязывайте любезничать, голубчики. А вы, — он кивнул брательникам, — где чешуйки нашли, нам лучше покажите, да тем и услужите».

Вот так поперёк встряв в нашу перепалку, Эби как-то невзначай разрядил искрящую обстановку, стремительно повышающую градус накала. Ну и обозвал меня почём зря, зараза.

А так хотелось цапнуть кого-нибудь! Страсть! Прям челюсть чесалась.

Однако, угомонив этот спонтанный души порыв, я прошагал дальше, и напрямик за поворотом увидел Столп. Это было.. да. Тут как бы.. во-от. И в общем ну… Блять! Впечатляюще. Мощь! Грандиозность. Неебичность. А его угрюмая песнь… аж башка закружилась.

Но мы ж притащились сюда не видами любоваться.

Воровато оглянувшись, я засвидетельствовал, что все точно так же отвлеклись на явленное очам монументальное зрелище — древо клипот, даже и склонились пред Столпом в поклоне, аки пред царскими вратами во храме. Я же сызнова и невзначай «лизнул» воздух.

«Знаю, где нашшш-ли ш-шкуру», – вслед за тем проговорил я каким-то глухим шипящим голосом. И, больше не оборачиваясь на эту кодлу, направился прямиком к циклопической конструкции, теряющейся в немыслимой вышине, проходящей сквозь барьеры, обособлявшие один мир от другого.

Столп и впрямь выглядел крышесрывательно, да так, что от его вынужденного соседства даже и мне, в общем-то привычному ко всякому, становилось не по себе. Это же Иггдрасиль, только наоборот.

Огромный тёмно-бурый каменный цилиндр, просто-таки необъятный, весь был покрыт жутковатой и причудливой резьбою. Девятикратно повторявшейся. Сквозило в этих резковатых пугающих орнаментах мистическое очарованье.

Подножием и первым ярусом стояли, сомкнув ряды, ангелы, изувеченные битвой, но огня во взоре не растерявшие. Метра по четыре на барельефе. Первый мир. Архасов дол. Потом шли ещё восемь, населённых, по всему судя, разными страхомордищными тварями. Свыше того подбавляли колориту снующие меж их выточенных в камне клыков проворные и длиннющие, с руку толщиной, многоножки, внезапно выползая из пустых глазниц теснящихся бок о бок чудищ, и торопливо скрываясь в их отверстых пастях. Противно шевелили усиками гигантские двухвостки, притаившиеся в ушных раковинах громадных драконов, и всё это вкупе придавало шедевру, достойному всяких похвал, некую зловещую завершённость.

«Очуметь просто, я в ахуе…» – выдохнул я, созерцая чудо и дивясь ему. А уж что там, за толстой каменной «кожурой»…

Иногда казалось даже, искорки стремительно несущегося потока проскальзывают в выдолбленных в материале отверстиях, хоть внутри, за наружным корпусом, как мне теперь было доподлинно известно, находился ещё один, из более плотного кристаллического материала, а потом ещё один – из сжиженной фракции эфира. Решительно невозможно было при тройной-то изоляции чего упустить, и всё-таки пронырливые отсветы умудрялись просочиться наружу зыбкими болотными огнями, создавая вокруг Столпа сверкающе-дымный ореол, с лёгким бледно-молочным и каким-то мертвенным оттенком. Угрюмо подсвечивая вырезанные в камне лики падшего в духе своём небесного воинства.

Налюбовавшись досыта главной на деревне достопримечательностью, я выдохнул, подытоживая: «Пиздато забабахали. Вижу, с архитектурой и прочей скульптурой у вас тут всё в полном ажуре».

«Дык, а то», – довольно ухмыляясь, поддакнул Гном, будто сам лично участие в резьбе по камню принимал. Хотя кто ж его знает? Может, и принимал. Это чудо ведь синхронизировали с девятью сферами и бережно огранили те самые падшие, ещё помня звенящую высоту, помня и.. со всей испепеляющей страстью отверженных ненавидя её за вопиющие безразличье и холодность. Стрелой пронзая бессчётные покровы в толще мирозданья падением своим, их незабвенный вождь, собственно, и явился причиной возникновения данного феномена. Люцифер пал. И сколки небес пали вослед за ним. Клипот — это ведь дословно.. скорлупа. Шелуха.. сброшенная кожа:

«М-м.. – не отрывая глаз от инфернального Парфенона, сделал я несколько шагов вбок, за какой-то излишне правильной насыпью каменных валунов обнаружив здоровенный скелет, вычищенный насекомыми добела, напоминающий драконьи останки или окаменелости неизвестного покамест науке вида динозавра.

Задумчиво поставив ногу на зияющую пустыми глазницами гигантский череп поверженного ящера, я, вдруг ни с того, ни с сего припомнив сказанье о вещем Олеге, спешно отшатнулся прочь, параллельно поражаясь своей литературной просвещённости. Дракон, конечно, не конь, и неразумным хазарам я мстить не собирался. Но.. из черепа, как бы подкрепляя ассоциацию, выползло шестиглазое змееподобное существо, растревожено раззявив хищную пасть, в которой обнаружилась ещё одна компактно умещающаяся там пасть, чему я, однако, уже нимало не удивился. Ну подумаешь в башке башка? Тут видать это эндемичная особенность фауны.

«Шш-ш», – приложил я палец к губам, присев на корточки напротив змеюки, враждебно настроенной ко всякому и каждому, и чуть не ляпнул в аккурат по Киплингу «мы с тобой одной крови». Но, слава литературному гению, не ляпнул, а вместо того высунул язык, потрепал им. Ползучая тварь притихла, изумлённо уставившись на меня немигающим взглядом из-за сросшихся, как змеям полагается, а потому не смыкающихся век. Змеи же спят с открытыми глазами. А ангелы не спят и вовсе. Были у нас точки пересечения, короче.

А ведь откормленная была гадина. Преогромная. Прямо анаконда.

«Слушай, – задушевно обратился я к мерно покачивающей головой твари. – Дай-ка пошарить тут в закромах ну по-братски: не ровен час ещё какую диковинку откопаю…»

Не знаю, что так подействовало на змеюку, но, зашевелившись, она вытянула своё гибкое тело из широченной глазницы, устремившись куда-то меж полураскрошенных костей, во мрак. Я же без дальнейших раздумий по плечо затолкал руку в незрячее око, некоторое время безуспешно шерудя пальцами в колючей костяной трухе, и внезапно нащупал нечто, цепко ухватив когтями вожделенную находку.

А чуть погодя я извлек на свет крупную, с ладонь, переливчатую чешуйку. Эби только присвистнул. «Атланты» молчали. Видать в конце-то концов осознали, ущербные, какой я всё-таки необыкновенный.

«Прелесс-сть», – вновь глухо прошипел я изменившимся голосом, разглядывая дорогой трофей. А после с силой сжал руку с чешуйкой в кулак, чувствуя лёгкое электрическое покалывание в ладони, приятное и расслабляющее, и блаженно прикрыл глаза, получив ещё один кусочек собственной завершённости. А после, аки заправский фокусник и поднаторевший фигляр, на показ разжал пальцы, демонстрируя меж ними полнейшую пустоту. Вот оно было, родимое, вот и всплыло.

Глава 44. Второй гумор.

Уж что Далиле делалось ясно вполне, так это то, что долго на злокозненном берегу они безвозбранно не простоят. Всё одно словно на противне пятками! Обувь, конечно, для такого приключения они загодя выбрали добротную, зачарованную, но и в ней по воде, аки посуху, не пройдёшь. Да и на жаровне протянет она недолго. А жар от багровевших, аккурат как раскалённые уголья, камней источался такой, что едва дышать было возможно. И то через раз. Но иного направления похоже не предвиделось – только вперёд. Ведь позади – болотина, где недалече скрылась Мадрих.

Будто в подтверждение тому закипавшая и смрадно парящая у кромки камня топь вздыбилась, застонала, поднялась вверх столбами грязи, озаряемой багрянцем пламеневшей породы. И в этих столбах чуть погодя обозначились провалы, точь-в-точь пустые глазницы. А затем уродливые вязкие силуэты скопом грузно навалились на берег, так, что вся честная компания, обернувшаяся к ним, дружно отпрянула назад. Брызги, шипя, разбежались по горячим камням у ног круглыми шариками. Грязевые столбы же, будто ожёгшись, с воем схлынули обратно в трясину. Да уж, тут даже и в плавь – воротиться не светит, – подвела черту демоница. И снова развернулась к раскалённой, как домна, пещере. А там…

От камней, подрагивая словно печное марево, в глубине грота поднимался жёлтый дымок. Лилит сделала шаг вперёд, будто не чуя кусающего ступни жара. Дымок тотчас закрутился в спираль, мерещилось, отзываясь на её движения. После же царица, нагнувшись, расшнуровала свои походные сапоги и, сбросив их, босой ступила на раскалённые докрасна плиты, двинувшись к углублению, откуда поднимались едкие и горькие жёлтые испарения.

«Второй гумор», – тихо произнёс Провидец.

Далила глянула на него мельком и сызнова обернулась к Лилит. Сам же принц завороженно и неотрывно наблюдал за тем, как фарфорово-белые изящные ступни касаются зловеще багровых камней, не опаляясь их жаром, который к центру грота только усиливался.

К нише же, откуда шёл дым, от высоких мерцавших, аки кузнечный горн, стен тянулись узкие длинные желобки. Лилит на миг замерла, озирая открывшееся ей по ту сторону, прямиком за низко нависавшей аркою прохода.

Высокие и угрюмые, застыли по окружью, подпирая свод, семь исполинов, стоявших в раскалённых нишах аки мумии в раскрытых саркофагах. Под правым ребром каждого безликого и безглазого гиганта, напоминавшего освежёванный обгоревший труп, было вырезано некое начертание. Ровно там, где у человека по обыкновению находились печень и желчный пузырь. Из надрезов обезображенной плоти текла густая буро-жёлтая жидкость, капая в аккурат в желобок, выходящий из-под правой ступни всякой громадной фигуры и, стекая, двигалась к центру, в основную нишу, от которой ощутимо разило серой.

«Что там такое?» – видя, как царица в изумлении оглядывается по сторонам, постаралась и Лила разглядеть стены за низким сводом, сильно при входе умалявшим видимость. Середину же грота полностью скрадывал теперь уже густо валящий вверх жёлтый дым.

«Семь грехов первородных – по три по правой и левой стенам, один впереди», – отозвался принц. Далилу нисколько не удивило то, что такая зыбкая абстракция, как грех, имеет реальную форму. В конце концов, грехи людские здесь, на дне мироздания, оплотнялись и горели в котлах не хуже дровишек. Чему ж ещё удивляться? Изначально созданные структуры, как бы исходные свитки, выкройки, тоже пребывали тут, обретя подлинную вещественность.

«Как вообще оно могло…»

«Появиться? – упредил Оракул вопрос демоницы. – Шесть из семи грехов породил человек, ибо был наделён возможностью творить наравне с Господом. В том сила его. В том и проклятие».

Далила внимательно поглядела на принца.

Он же продолжил, всё так же не сводя глаз с осторожно крадущейся меж застывших гигантов фигурки Лилит.

«Всяк ангел был создан безгрешным. И в чистоте своей не мог произвесть никакой скверны, – продолжил Оробас. – Человек же, божий образ окаймляя сутью своей, стал будто бы тенью Господней. Единый в тождестве, по подобию явленный, он проявил те грани божественного, что Свет Вечный затмевал. Грехи людские – неумелая попытка очертить границу божьей славы. Но Бог не заканчивается грехом. Ведь во грехе сокрыто и искупление. И великая милость».

«Но не для нас?» – ровно вопросила Лила, с лёгким скепсисом прищурившись.

«Нет, не для нас, – согласился Провидец немного задумчиво. – Нас ведь не сотворяли в подобие. Но в службу. Тот, кто в сужении пребывает – лишь исполнитель воли, но не должен иметь волеизъявления самостоятельного. Персты тогда верно держат резец, высекая из мрамора совершенную форму, когда они послушны единому устремленью».

«И вы, принц, понимая всё это, пошли за ним, за Светозарным?» – недоверчиво вскинув подбородок, осведомилось демоница.

Оробас как-то странно усмехнулся. Что даже и на таком пекле Лилу на миг прошиб озноб.

«Потому как он осмелился помыслить то, что прежде ни одному ангелу мыслить не случалось», – после непродолжительного молчания отозвался Оракул. – Шесть из семи грехов род ведут от Адамова колена, как бы люди от того не открещивались. Но самый первый грех…»

Оробас поднял опущенную было к груди голову, покрытую капюшоном, устремив взор проницательных синих глаз аккурат вперёд, на громадный тёмный силуэт, превосходивший все прочие троекратно, пред которым курился гумор, аки благовоние пред алтарём во святилище.

«И.. что это было?» – уже предвосхищая ответ, с расстановкою меж словами таки уточнила Далила.

«Что Бога можно превзойти, – глухо выдохнул Оробас. – И в творении стать с Ним вровень. Люди.. назвали этот грех гордыней. Единственный грех, что пошёл от ангела, но не от человека. А ведь именно человек натолкнул Светозарного на эту мысль: если уж в существо из праха возможно вложить такой великий дар…»

«..что уж говорить про ангела из огня?» – Лила растёрла рукой овеваемое сухим жаром лицо. Она знала легенду, но.. прежде не слыхала её в таком вот изложении. Да ещё и почти что из первых уст.

«И вы поверили, что это возможно?..» – с каким-то усталым обречённым смиреньем вполголоса изрекла демоница, ни то вопрошая, ни то утверждая, как факт. Рёбра свело, сдавило, то ли от духоты, то ли от горечи испарений гумора. Она никогда и ни с кем прежде не говорила о таких вещах. Даже с отцом.

«Это и было возможно», – принц впервые за всё время разговора поглядел на неё светлыми и холодными глазами. Всё теми же, что в благости неизменной некогда озирали сверкавший сапфиром небесный дол, синь коего так и запечатлелась в них вовек.

Оробас отвернулся, следя за тем, как решительно простёрла царица руку, будто бы покрытую тонким слоем позолоты, с зажатой в пальцах булавкою над чадящею чашей.

«Это было возможно… – эхом повторяя за самим же собой, прошептал Оракул. – Но только в том случае, если б нам занять место человека в Замысле. Однако огню никогда не соделаться прахом – тогда ему должно потухнуть. Огонь живёт лишь, покуда горит: производит жар и свет. А прах и пепел – это уже не пламя. Иное качество бытия. Совершенно иное. Пускай на пепле и растут цветы. Слишком поздно.. слишком.. горько далось нам всем это откровение».

Тем временем, надавив на рубиновый лепесток броши, царица уронила багровую, точно колотый гранат, каплю крови прямиком в густые жёлтые пары.

Дым повалил такой плотный, что на миг весь зал им напрочь заволокло. Пахнуло едко и резко, так, что принц с Далилой зажмурились и закашлялись, а из дыма тем временем прошелестело гневно: «Я – Мрарта, жёлтая желчь Архаса. Зачем ты здесь?»

«Я – Лилит, царица Дита. И я с моими спутниками хотела бы пройти дальше. Кровью я тебе уже заплатила, второй гумор», – укрывая рот и нос от дыма рукавом плаща, спокойно ответила Лилит.

«А-а… – дым как-то резко весь подобрался, обернувшись подвижной множественностью искажённых лиц, вьющихся над чашей. И во всяком лице угадывался грех из числа тех, что стояли по стенам скованными титанами. – Я знаю, куда ты идёшь. Лучше воротись – обратной дороги не будет, царица. Стоять твоему трону над градом твоим пустым».

«Уж об этом не беспокойся», – усмехнулась Лилит, про себя подумав, уж что-что, а на трон Первопрестольного охотники всегда найдутся. С Вельзевулом покончено. И то хорошо. Из наименее желанных же претендентов остался лишь Асмодей. Хоть бы его алчность и жажда власти его сгубили, ибо ничего хорошего от такого правителя ждать не приходилось.

«Как тебе угодно», – отозвалась Мрарта.

Тем временем. Осознав, что пол немного поостыл, Провидец с Далилой направились к чаше. По дороге Лила подхватила сапоги царицы: кожа чуть затвердела от жара и сморщилась, но терпимо. В носку вполне годятся.

Жёлтый дым в свою очередь обвил Лилит змеёй и воротился обратно в чашу.

«В себе ты преодолела сей грех, что всех других грехов горше, царица, – отозвалась Мрарта в свою очередь, – когда у Аваддона, Царя саранчи, склонившись, просила благоволенья и милости слышать голос господина своего, прежде ни перед кем не преклоняя колен, даже пред тремя ниспосланными к тебе Господнею волей ангелами. За смирение твоё Гевата тебя пропустит».

«Ты… – тут дымок торопливо устремился к Провидцу, окутав его с ног до головы, и схлынув, точно волна морская, – преданный, какими только ангелы бывают. Верность твоя поболе гордости. Можешь идти и будешь невредим».

«А-а, – всё так же непрестанно меняясь, дымок накрыл и Далилу, – а ведь предок твой, Азазель, не знал покаяния, даже в заточении. И ты такая же, как он: аки стальной прут, коей проще сломать, нежели согнуть».

Казалось, Мрарта размышляет, стекая меж складок одеяния, неприятно царапая оголённую кожу шуршащим колючим паром.

«..но за всякого легионера под началом своим ты отдала бы жизнь. Иди, нефилим: ибо искупление твоё – в самоотверженности».

Словно тяжёлый покров, дым ухнул на камни и заполз обратно, в выдолбленную в полу нишу.

Далила вздохнула. В голове гудело и зрение было не вполне чётким.

«Азазель? Нефилим?» – тихо произнесла Лилит, не без затаённого негодования переводя глаза с Лилы на Провидца. Утаить такое! От неё!

«Ты ведь знал?» – наконец остановилась она на Оракуле.

«Да, моя царица», – Оробас покорно склонился.

«Знал, и не сказал мне. Я доверила ей свою жизнь!»

Далила хмуро вперилась в едва рдевшие под ногами камни. Ну всё тайное рано или поздно становится явным.

«И вы не ошиблись в том, моя царица, – подняв взор, изрёк Оракул, выдержав взгляд этих янтарных глаз. – Никто иной не смог бы иди с вами рука об руку. Она на своём месте».

Царица, более ни слова не говоря, обернулась к седьмому исполину. Тот, в отличие от других человекоподобных фигур, был ужасающе многорук, но так же слеп, как все прочие: веки его туго стягивала ершащаяся вызолоченными шипами проволока. А из головы великана, осеняя её каким-то жутким ореолом, торчали длинные острые жерди, точно из червонного золота отлитые.

Тут громадина сия дрогнула, отделившись от ниши, в которой покоилась, и склонилась к замершей троице. Обгоревшие руки потянулись к путникам и сжали хрупкие тела, точно игрушечные статуэтки из белой кости таниннов, которыми так любят играть дети. А взрослые используют в украшение. После же Гевата разогнулся, и обернулся к углубленью-саркофагу, в коем недалече стоял. Там обнаружился проход в аккурат в его рост. И алые отсветы по ту сторону мерцаньем крошили мрак, точно кровавые вкрапления в чёрном морионе. Гигант чуть пригнул голову и шагнул в пустой гулкий провал, не разжимая рук.

Глава 45. Смыслы.

Поднявшись на ноги, я, лишней секунды не мешкая, уселся на массивный череп сверху, благообразно сложив сомкнутые замком руки на коленях. Делать не хотелось положительно ничего: даже малейшее и самое безобидное телодвиженье казалось излишним в контексте снизошедшей на меня упоительной неги. Охренительно какой охуительный покой. Я похоже окончательно преисполнился. Так бы тыщу лет просидел, ей богу, и не шелохнулся. Да кто, блять, мне даст в благости пребывать, когда вон кругом нарасхват, аки мощи праведника?

Чешуя.. на сей раз подействовала аккурат как маковая роса, словно вкупе с остальными «проглоченными» моим существом чешуйками набрала некую критическую массу и погрузила взбаламученное сознанье в транс. Вся ебучая муть мыслительного процесса осела на дно, тем самым предоставив мне уникальную возможность любоваться прозрачной на просвет пустотой, непринуждённо отражающей в себе и бездонном естестве своём окружающий мир. Пускай, ну по чесноку, это был нихера не лучший из миров, посему расслабляться тут, как в санатории-профилактории, сидя на завалинке, не стоило. И, несмотря на то, я позволил себе эту преступную и опасную блажь, закрыв глаза, но продолжая видеть всё и сквозь веки, только в какой-то иной области спектра. Окружающее вдруг контрастно преобразилось, точно я разглядывал негатив отснятой плёнки, зёрнышки потемневшего серебра, чётко обрамляющие контуры предметов.

«Чего, самоотрешаться уселись, белорылость?» – хлёстко ударив меня доселе люминесцирующим и еле слышно звенящим удилом по затылку, насмешливо пробалаболил Гном, и сраной минуты не дав мне поблаженствовать наедине с собой, сука. Я нехотя открыл глаза, стараясь удержать состоянье незамутнённости. Всё казалось таким доходчиво-простым, несмотря на филигранно выверенную сложность космической Структуры. Однако, увы и ах: я не мог описать или вразумительно объяснить даже и самому себе, почему это так ошеломительно просто. Наверное, потому как имеет смысл, не нуждающийся в трактовках и оправданьях. Смыслы буквально парили всюду и повсеместно невесомыми пылинками, порхали, переливались, чирикали и шушукались, игриво переглядываясь меж собой, разбегаясь и сливаясь. И в то же самое время это был один-единственный великомасштабный Смысл, тотально аннигилирующий потребность в каких-либо прилагающихся к нему жирнючим талмудом пояснениях. Устраняющий по факту всякие вопросы.

Помнится, когда я хлебнул кровушки Девятого, сделавшего себе скандально известное имечко сомнительными новаторскими достиженьями теологического толка, я ощущал себя иначе. Я тоже осязал наличие неземного саржевого блаженства, зашитого где-то в дерюжью подкладку действительности, а ещё и то, как далеко, бесконечно далеко отстою от него. На кривой кобыле к ночи не доедешь, короче. А вот это нихуя не радовало: мол, сколько не продирайся сквозь добротно скроенные из плохой ткани пласты, а шёлковую ниточку в скрывающем её беспорядке не нащупаешь никогда и при полной самоотдаче сей заведомо обречённой затее.

Теперь же я почти что воочию видел её, нить сострадательной Ариадны, брошенную со всеми прихотливыми извивами в зеве беспощадного лабиринта. Главное, чтоб тонкий шёлк не выскользнул из мозолистых пальцев взыскующего бессмертной славы героя. Иначе всё, пизда. И герою, и геройскому его подвигу.

За такими эпическими раздумьями я и второй раз знатно схлопотал удилом по затылку. Ну ёбана, а! Я тут о великом, а он! Посему нарочно не пошевелился. Уже назло. Ни о какой ясности сознанья речи больше не шло, ясен пень. Всё водворилось на заезженные круги своя. Во всех смыслах, которые до мышиного помёту измельчали, нах.

Когда мелкий мерзапакостник и третий раз к ряду решил меня для пущей бодрости стегануть, я ловко перехватил удило и выразительно нахмурился. Для полного колорита мерцающий бледно-голубым огонёк на кончике этой хероборы моментально погас, сделавшись угольно-чёрным, как закопчённая лампа в старой парадке.

«Всё-всё-всё!» – мигом сориентировавшись на местности и выпустив удило, Гном капитулирующим жестом вскинул ладони вверх и сделал показной шажок назад, засранец такой. Он, замечу, хоть в незабываемой компании моей навидался разного и всякого, нихера не убоялся меня, какие б грозные гримасы я не строил. И уваженьем, блять, не проникся тоже. Вот и сейчас, подлюка, за напускной взбудораженностью давил не иначе как подленькую ухмылку. Я недовольно вздохнул, отбросив ебучее удило за спину и разочарованно вытянув губы в линию, доходчиво говорящую за себя.

Побезмолвствовав секунд десять от силы, потому как на большее его редко, когда хватало, Эби затараторил: «Ну, и чегошеньки, Белоснежность? С таким личиком сидел, прям как в Нирвану глядел».

«Может, и углядел бы чего, – буркнул я. – Если б «доброжелатели» всякие не лезли, нахер!»

«Если б не «доброжелатели», так ты б сказать в каком отделе кишечника сейчас находился?» – назидательно припомнил коротыш.

Тем не менее рассыпаться в благодарностях по гроб жизни я не собирался, даже если этот гипотетический «гроб» уже подвезли и водворили на табуретки поперёк хрущовки. Поебать. Вот ещё! А потому я недовольно поднялся, сразу же нос к носу чуть не столкнувшись с какой-то курвой, невозмутимо прошествовавшей мимо, притом трогательно баюкая на руках младенца и хрипловато напевая ему колыбельную севшим голосом. На Мадонну, снизошедшую к прозябающим в Аду грешникам, она уж не тянула никак. На демоницу тоже. Лицо у этой облезлой шлынды, прежде, как можно было сообразить, приятно округлое, с ямочками на щеках, ныне было безобразно перекошено, с одной стороны почернев и покрывшись волдырями; в прожжённой дыре на скуле виднелись закоптившиеся желтоватые зубы; один глаз вытек, другой был наполовину затянут серым мутным бельмом. Волосы, всклокоченные, сухие, комковато собраны на затылке в неопрятный узел. Закутана эта страхолюдина была в нечто отдалённо напоминающее домашний халат, грязный, свисающий с плеч лохмотьями, притом обнажая обвислую грудь, сморщенную и изъязвлённую. Вот к ней вот, собственно, эта инфернальщина с чуткой заботой прижимала своё ненаглядное чадо. Словом, идеальный персонаж для паршивенького ужастика. Готовенький образ, выносите на съемочную площадку! Ах да, пару словечек о дитятке: маленькое взбухшее тельце, с пеной у рта и кровоподтёком под носом, без признаков жизни. Ну вот, теперь это уже полноценный сюжет для целого фильма, еба! Только вроде мы в массовку-подтанцовку-то тут не нанимались.

Я поморщился и отступил в сторонку. Не люблю лежалое мясо. Фу. Другие мои попутчики в свой черёд ни рылом, ни ухом не повели.

«Это чё тут у вас такое? Ленфильм?» – с откровенной брезгливостью полюбопытствовал я, по-прежнему зорко наблюдая за бродящей, как я догадался, вокруг Столпа горе-мамашей, в то время как двое братьев дружно ворошили костяные останки, по ходу всех дел разжившись целой, ровной и острой точно рапира костью, в лучшие свои времена служившей, видно, внешним позвоночным отростком, защищавшим спину мёртвого монстра. Теперь же, утратив прежние функции, костяной нарост в руках демона выглядел как эргономичный кинжал, прямо под ладонь, удобно. Легче, чем меч. Ну и меч-то за пазуху или в голенище сапога не припрячешь.

Услышав моё безадресное вопрошание, Бельмо мельком оглянулся, однако ж ответом меня не удостоил ни он, ни его братец, точно я – словоохотливое пустое место, а потому поддерживать диалог со мной вовсе необязательно. Дохера обходительные, паскуды, деваться некуда: изысканные, блять, манеры высшего общества. Обидно прям стало. Ладно, когда на говно исходят, видя твою святость лучезарную, но когда просто типа не замечают, это прям ваще. Ну прям совсем. Как будто само твоё существование опровергать вздумали, падлы.

Красноречиво с явной укоризной развернув в их сторону когтистую пятерню, я поглядел на Эби, как бы желая этим жестом показать, мол, чё за неподобающее обращенье, нах? Притом без каких-либо подковырок и провокаций с моей стороны, а? В ответ тот лишь противно, в своей манере, хихикнул.

«Вот, скажи, чё они ваще взъелись? Чё, не нравлюсь, да?» – не выдержал я.

«Так ты это, – опять же подхихикивая, откликнулся Гном. – Вообще так-то мало кому понравишься, Белоснежечка, не обессудь. Будь ты хоть ангел, хоть Архангел. Характерец, ваше светлейшество, тот ещё, змеючий: ничему-то, видать, тебя судьбинушка не учит, а только зазря мучит».

Я с досадой отвернулся. Мелкий хлыщ! Тьху на него. Не обратив на мой душевный дискомфорт никакого внимания, коротыш продолжил: «А про мадамочку, блонди. Так их тут таких много-множество. И видимо, и невидимо. Если конкретно вот эта заинтересовала, которая давеча проплывала, – демонюк с прищуром глянул в спину удаляющемуся по дуге призраку. – Ну, дельце житейское, бытовое-рядовое. Детоубийца она. А опосля сожитель её до смерти забил, предварительно к газовой плите приложив мордашкою. Да тут и позанятней историйки попадаются. Оно так бывает, что не всякий сепарацию должным образом проходит. Неприкаянные те же. Видал поди? Кто-то и по Земле бродит, а кого-то и ниже тянет камень-то на шее».

Задумчиво потерев подбородок, я с интересом огляделся по сторонам. И впрямь хватало на местности колориту! Как я сразу не углядел. Мутный мертвенный туман, опоясывающий Столп клубами, то и дело рождал зыблющиеся силуэты, зацикливая их петлями повторяющихся событий, кошмарных эпизодов и нестерпимых мук, как реальных, так и умозрительных. Любопытно оно. Столп не делал различий меж действием и иллюзией оного. Так нередко поступает и человеческий мозг, продуцируя, к примеру, эффект плацебо. Если роще: умаляя реальные боли вымышленным лекарством.

Здесь же всё происходило с точностью до наоборот. У Столпа имелось лишь одно предпочтенье: пиковое энерговыделение, оттого замыкались петлёй исключительно самые невыносимые мгновенья. У мымры с младенцем это был миг осознанья содеянного и окончательная потеря рассудка от ужаса. Такой её и нашёл её собутыльник: баюкающей на руках маленький синюшный труп. Столп притягивал особо отягощённых неприкаянных, не давая притом личности распадаться долго-долго. Как рыба в садке: уйти в перерожденье такой вот неприкаянный не мог. И лишь без конца производил страдание. Как говорится, мелочь, для такой махины, как древо клипот. А приятно. Столп ведь жрал целые миры. А это так, жужжащая мошкара на липкой ленте.

«Их раньше по таким точкам притяжения и вылущивали – считай, дармовая растопка. Когда мрецы неправильно упокоены, они горят-то похуже, много отходов получается, черноты, – решил не в службу, а от нехуй делать просветить меня Гном. – Но зато бесплатно, как сырой валежник, почитай. Знай себе собирай. Для городу пшик, а для частного домика…»

«Ебать, интересно тут у вас», – заключил я, перебив его на полуфразе.

В поле моего зренья в этот миг как раз попал бритый наголо паренёк с глубоко запавшими глазами и одутловатым лицом, что вознамерился вздёрнуться на вытертом брючном ремне. Оп. Сотрясающие тело спазмы агонии, спасительный краешек колченого стула под пяткой, резкий рывок в попытке твёрдо встать на него. Страх. Много. Дикого, животного страха. Ай, не вышло – хрясь! Характерный хруст позвонков, голова резко и неестественно откидывается на бок. Всё, кабзда. И вот мытарь сызнова мастерски балансирует на краю хромого стула, утверждаясь в собственном намеренье покончить с хаосом жизни. Отрепетированный до блеска прыжок, раздирающий страх смерти, прям как из хлопушки праздничной конфетти. И снова, и снова… Раскаянье в последнюю секунду, иступлённое нежелание умирать, судороги удушья и хаотичные попытки нащупать ногами злосчастный уголок сидушки сломанного стула, в самый ответственный момент повалившегося на бок. Содранные о туго затянутый на шее ремень ногти. Смерть тоже ведь вполне соответствует максимальному выплеску энергии. С фантома, как с живого, конечно, не поимеешь, и всё-таки копеечка-то выходит. Живых-то гасить, оно прям.. мм-м.. аж в солнечном сплетении скрутило. Пожрать бы. А то Галатея жрёт-то за нас двоих моё нутро. А крылья вон зажопила, тварь. Выставила меня обалдуем. Всю репутацию разъебала.

..Висельник быстро надоел мне со своими выкрутасами, и я отвернулся. Чё-то Кая в добавок вспомнил. Тоже Столп притянул поди. Но эти, которые тут вот, как бы сущностно уже расколотые: как я понял про себя, сепарация – это когда личность знающий «техник» аккуратно разбирает на составляющие, откручивает винтики-болтики, вынимает платы. Сдаёт ненужное в переработку. А неприкаянные.. особо когда их притягивает древо клипот – ну оно равносильно тому, что сущность просто швыряют на пол, и та разлетается кусками, как придётся. А Кай целый был. И Архас даже сподобился дать ему тело. Удивительно вышло. Из ряда вон. И всё ж таки он – мрец, как ни крути. С редкой в этих краях сохранностью, но.. такого можно не только в растопку. А и к столу подать яблоках не стыдно: всё самое «вкусное» на месте. И такой «деликатес» Полвершка доверили. Чтобы Столп не сожрал раньше: мрецу сюда нельзя, – уяснил я и ещё кое-что.

..Стоило отвести взгляд от суицидника, натолкнувшего меня на всякого сорта думы, а там уже поджидала ещё одна трагическая короткометражка. Девчонка, тощая вся в гематомах, сидя за насыпью старательно расковыривала загнивающие раны на руках, по которым ползали жирные чёрные мухи, то садясь на обезображенную плоть, то взлетая, будто за этой мертвячкой самолично из глубин Преисподней явился владыка Вельзевул. Делать ему нехер: много чести. Сторчалась, видать, марафетчица. И вот расплата за лживую эйфорию. Напудрив ноздри кокаином, Ад вам симпатичен, говорите? Ну-ну. В разошедшихся порезах ёрзали упитанные опарыши, и девка без устали с остервенеем выдирала их, точно нитки из распустившейся выкройки, и со злостью и обречённостью бросала на грунт. Черви же терпеливо ползли обратно. Знатная херь для последнего-то прихода. С чем её и поздравляю.

Тут мимо меня пронёсся как угорелый, роняя проклятья, мужчина с налитыми кровью зенками, а потом пробежал ещё дважды, яростно размахивая руками, в одной даже было зажато что-то, да и сам он в аккурат догонял кого-то невидимого, фонтанируя бешенством. Но самое прекрасное туточки было в том, как вдруг ни с сего ни с того он замирал, лупалки на багровом лице недоумённо распахивались во всю ширь, и башка фонтаном разлеталась в клочья: просто полчерепа вдрызг, очень эффектно. Я несколько раз поглядел, залип просто, залюбовался. А ведь жбан так забавно срастался потом обратно, ишь ты чё! И по-новой, и опять.

«Ваще в киношку не ходи, халява, заебца, – прокомментировал я творящийся обскурантизм. – А чё, это вы их так доводите типа, до греха? Ну чтобы потом вот это вот всё…»

Эби недовольно наморщился: «Да уж прям уж! Везде-таки мы виноваты, сатрапы-супостаты! Ничего подобного! Сами они, всё сами, голубчики, сами и отдуваются. Столп их притягивает, коли звучанье низкое, а раз попались ему, то потом круги и наматывай».

«Так вот почему круги», – пробормотал я.

«Раньше больше неучтённых-то было. Тьма. Сейчас с этим всё строго, под расчёт. Только Этажи разве и остались, где неприкаянные до сей поры попадаются. Но тут у нас заповедник: трогать нельзя, только смотреть, как в музее. Остальное всё давно под контролем государства. На рынке уж не сепарированными душами давненько никто за так не приторговывает, чисто вытяжкой, а вот в былые времена…»

«Ну ты вспомнил молодость-то», – хмыкнул я.

«Зато есть чего вспомнить, – парировал Эби. – Но всё течёт, как говорится. Да не никак не вытечет».

Я сызнова окинул взором удручающую панораму – понурые скопища мятущихся призраков: у них-то, у мытарей, в отличие от меня, душа была, да не удержали. Вот и пускай теперь. Поделом. Ибо нехуй добро разбазаривать и напраслиной дар божий изводить.

Душа.. это ж тот самый фотон, который (за счёт приливного эффекта и эффекта туннелирования, если по-умному зарядить) украдкой ускользнул прочь от ненасытного чрева чёрной дыры, оставив ей на съедение лишь свою комплементарную копию с отрицательной энергией, и заимствовав себе положительный импульс существованья. Вот потому-то даже и Боги в существовании ограничены, аккурат как испаряющиеся чёрные дыры: их суть просто-напросто растворяется в бесконечности излучаемых ими фотонов, стремящихся покинуть родительское лоно, сбежать, осветив заимствованной крупицей божественного присутствия глухую темноту космоса, носится над Вечным океаном вспышками. Пылинки, случайно озарённые этими торопливыми беглецами, в невежестве своём начинают мнить себя ими, но стоит животворному свету поблекнуть, как лишённая его нисхожденья материя вновь обращается в то, чем и была изначально – во прах. Что до разумности всякого там самосознанья – ничё такого особенного, просто аберрация фотона на грубой поверхности той самой пылинки. Та-дам. Вот вам и тайна всея бытия человеческого. Какими словами её не изложи, суть от того нихерашечки не меняется.

Впрочем всяк в духе являет божественный свет. Я же был сконструирован принципиально иначе (а ещё дополнен, перепрошит, модифицирован, собран-разобран и замотан поверху скотчем, чтоб лучше держалось). Ёбаная круговерть в конструкторском бюро по сборке ангелов. Я не заимствовал божий свет, дарованный оному миру, я продуцировал свой. Только вот.. было ли оно светом или же чудовищной гравитацией, всякий свет пожиравшей напрочь? Хрен разберёшь. Но разбирать приходилось – без вариантов. И писать кривым почерком на стенке да на коленке самому себе мануал.

Глава 46. Ангелы не убивают.

Кай испуганно озирался по сторонам: крылатые ящеры нет-нет, да перелетали по верху обезображенных конструкций, то и дело меняя дислокацию и как бы провожая их жадными голодными взглядами, но вниз не спускались – трусили. Музар хоть и был невелик росточком, как и сам Кай, но с хлыстом из позвоночника умерщвлённой им твари и с хвостом, который мог запросто палец бесу отрубить, выглядел довольно грозно. Да, и с рогами. Очень внушительными. Даже Каю делалось не по себе, но Музар хоть и был вполне себе демоном на вид, вроде съесть его не покушался, только то и дело задавал вопросы. Множество! Причём удивительно хорошо говорил на привычном Каю языке, что не могло не радовать.

Кай отвечал рассеянно, беспрестанно глядя то на чудовищных летающих ящеров, то в ужасе отшатываясь от каждой расселины в земле. Его провожатый же будто этого всего алчного кошмара и не замечал вовсе. Мерзко воняющих громадных слизняков тоже. Зато его живо интересовала всякая ерунда: как сменяются сезоны года? Какого цвета солнце, если на него смотришь? Дождь? Из воды? Правда? Океан – это тоже вода? Какие на Земле города? Чем топят жилища? И всё в подобном духе. Даже маленькие дети, наверное, не так любопытны в своём исследовательском азарте.

Из разговора Кай понял, что в общих чертах Музар уже довольно неплохо осведомлён о том, что там, на Земле, делается, в Хрустальном мире, как они его здесь звали, но любознательному демону важно было уточнить и сверить детали, услышав подтверждение или опровержение оных из уст непосредственного жителя этого самого мира.

Наконец, не сдержавшись, Кай и сам задал вопрос: «А откуда ты знаешь столько про Землю, если никогда там не бывал? Я вот ничего не знаю.. про этот ваш.. читал Данте, в пересказе.. но.. там какие-то круги, а тут вот всё не так вообще. И ты…»

Музар поглядел на Кая, улыбнулся и ответил: «Ну.. у маркиза Набериуса.. была огромная библиотека. Просто невероятная. Чего там только не найдёшь! Я любил читать книги о Хрустальном мире. Вот поэтому кое-что знаю. И всё равно звучит, как чудо. Вода.. чтобы целый океан! И не ядовитая, ни как чёрная Стигийская топь, скорее, как Ахерон. Ты говоришь, она соленая и горькая. Ахерон тоже. Но это река, а тут.. чтобы и берегов не видно, и… А озёра.. это вообще невероятно! Такой воды, чтобы ни горькая, не отравленная я знать-не знаю. И дождь.. это всё как сказка звучит, как вымысел. Но вроде ты говоришь то же, что и в тех книгах».

«А наш язык ты тоже по книгам выучил?» – осмелев окончательно, спросил Кай.

«А, нет. Это… Мы, ну, в большинстве своём, вообще легко осваиваем языки. Язык – единое целое, как информационный кластер. Демону достаточно просто услышать речь, чтобы знать её всю: слово – как проводник, за словом тянется и весь речевой конгломерат. Я не знаю, как объяснить иначе, это как…»

«Сразу словарь скачать в один клик?» – попытался неумело подсказать Кай.

«Ну.. наверное», – не стал спорить Музар. – Ну не все так умеют. Кому-то приходится иначе осваивать, как ремесло, как науку, учить, запоминать. Это в основном Второрождённые, которые уже в нескольких поколениях. Разбавленная кровь Первородных. У нас братьями.. ну.. отец.. он Первородный. Нам повезло. Первая кровь всегда…»

Тут Музар осёкся, нервно дёрнув хвостом. И надолго замолчал.

«А мы куда идём?» – решил-таки прояснить Кай на всякий случай.

«А? – Музар встрепенулся. – Да переждать. Скоро откроются врата, сезон же на носу. Портал в ярусе гарона. Вот тогда можно будет.. братьев дождёмся и…»

«Я ничего не понял совсем», – смущённо обронил Кай.

Музар снова улыбнулся и пояснил: «Ну смотри: постараюсь коротко».

«Да можно и длинно, – теперь уже улыбнулся Кай. – Мне тоже ведь интересно, как здесь всё устроено. И время вроде у нас пока есть».

«Этажи – один из миров Столпа. Столп.. это.. ну как батарея центрального отопления, вот что ты говорил недавно… Только топливо для главного мира – для тверди Архаса – Столп выкачивает из других миров. Потому у нас всё не вымерзло ещё. Это Светозарный Денница придумал. Пока Архас дышит – и мы все.. мы же связаны с ним. Мы – его часть, плоть. Как, знаешь, кровяные тельца…»

«Если Столп кормит.. Ад, то зачем.. души и…» – перебил Кай возбуждённо.

«Грехи? Это для городов, – не смутился Музар. – Архас огромен, вглубь и вширь.. даже Столп не мог бы так согреть его, чтобы всегда и везде было тепло. Это очень много энергии надо. Очень. И энергия мира и живого существа – она разная. Я, например, не могу съесть мир, но могу.. съесть тебя».

Кай от такого аж замер на месте.

«Ты не бойся, я не буду, – скорёхонько отозвался Музар. – Хотя ты так вкусно звучишь. И пахнешь», – с легкой усмешкой поглядел он на оторопевшего мальчишку, нарочито принюхавшись.

А Музар продолжил: «Тут вопрос в соразмерности: пищевая цепочка. Я про это тоже читал, кстати, в книгах. Кто на каком уровне и кем питается. А города проще топить грехами и душами: этот энергоресурс подконтролен, в то время как энергия Столпа такова, что один только Архас и может с ней сладить. Город она разрушит вмиг. Выжжет дотла. Поток древа клипот нельзя дробить на щепу».

«Древа клипот? – повторил Кай, зачарованно оглядывая низкий свод развалин обрушившегося внутрь самого себя здания, покрытый сотнями искристых желтоватых, как цитрин, кристаллов, точно алмазными россыпями. Будто в какой-то легенде про сокровища Али бабы оказался: так оно всё мерцало, как чисто выкованное злато.

«Да, – не обращая на красивущие кристаллы внимания, продолжил Музар. – Есть Горнее Древо, а есть Древо клипот, Столп. Они как бы обратны друг другу, насколько я это знаю. Жалко, ангела не расспросил поточнее, он бы, наверное…»

Кай вдруг резко обернулся к Музару, оборвав его на удивление раздражённо: «Этот? Какой он ангел! Он врун, задавала! И.. маньяк! Он убийца! Ангелы.. не убивают!»

«Ангелы не убивают? – неподдельно и чистосердечно изумился Музар, опустив всю остальную экспрессивную речь попутчика. – Что, у вас в Хрустальном мире разве об этом не ведают? Я же читал ваши книги.. как машхит простёр руку над градом и опустошил его. А другой истребил всех младенцев в ночь в не отмеченных жертвенной кровью жилищах, пройдя по улицам, и ещё…»

«Я не силён в писаниях там», – чуть стушевавшись, угрюмо пробубнил Кай. Ему было немного обидно, что демон святые тексты на зубок знает, и явно получше разбирается в вопросе, при том едва ли понимая, как опадают листья, например.

«У нас была не очень-то религиозная семья. Ну то есть бабушка да, но там молитвы и святые угодники, посты всякие, а не.. ангелы и.. вы», – как бы оправдываясь присовокупил Кай.

«Мы? – снова будто бы не совсем понял его Музар. – Ну… – немного неловко усмехнулся он. – Тут тоже много.. ангелов, только.. бывших. Вот отец…»

Музар резко замолк.Кай посмотрел на него, но отчего-то понял, что расспрашивать об этом дальше не стоит. Больная тема. У каждого такая есть, будь ты человек или демон.

«А что это?..» – задрав голову к волшебно искрящемуся потолку, перевёл тему Кай.

«А, это вот то, из-за чего в том числе тут сезоны добычи устроены. Что называется, «ходить на хазайитов». Сами-то склизкие липучки только одним бесам нужны: они их как-то запекать умудряются. Я тоже пробовал, давно: страшная гадость, – Музар забавно поморщился. – Воняют ещё отвратно. А вот кислота.. они много кислоты выделяют, которая стекает по стенам, по «шпилькам» – вот так их зовут, эти.. постройки. И что-то в конструкции растворяет. Потом едкий раствор стекает и кристаллизуется понизу. Это не камни. Это, скорее, соль. Хотя красивая. Её в зельеварении используют. И в готовке тоже, как изысканную приправу».

«Людей? В готовке людей?» – всполошился Кай.

«Нет, зачем вас готовить? Вы и сырые хорошо идёте», – рассмеялся Музар. И тут же добавил на всякий случай, глядя, как вытянулось лицо собеседника: «Я пошутил же. Но вы и правда... Соль, в общем, это хорошо. Но самая большая ценность – это в пузыре у хазайита. Вот там у некоторых из этих тварей образуются действительно драгоценные камни. Очень красивые, и разных цветов бывают. Наверное, липучек давно б всех перебили и камешки продали, но царским указом было запрещено истреблять популяцию. Соль тоже хороша ведь. А без хазайитов её не будет. Они вообще страсть какие живучие: могут в лепёшку размазаться при падении и собраться обратно. Но если вырезать пузырь, то всё. Конец. В общем есть сезоны охоты на них. Регламент особый, сколько и чего. Раньше здесь появляться нельзя: портал закрыт, который недалеко от Столпа. И если ты, не имея разрешения, попытаешься сбыть потом соль или камни.. тебя в шихвы бросят. С браконьерством тут строго. Я вот соль вижу, но я её не возьму: потом найдут у меня и пиши пропало. Так даже бывало, что её подкидывали недругам, дабы подставить кого-то. Её ж только на определённые кухни в царь-граде поставляют и в лаборатории, а там всё под учёт. И добытчиков поимённо знают».

«Напоминает обыск на наркотики», – тоже решил по-своему пошутить Кай. Музар едва ли понял в чём соль этой шутки, но из вежливости улыбнулся.

Они почти дошли до конца зала, покрытого искристой изморозью кристаллов, как вдруг из-за массивной колонны, которая как бы удерживала обрушившиеся своды, появились несколько незнакомцев. Музар ещё прежде, чем они вышагнули из потёмок, резко отступил назад, ухватив Кая за предплечье и потянув за собой. Соль давала слабый золотистый свет, так, что даже Кай мог видеть здесь.

«Не торопитесь, сударь мой: поспешишь, да далече-то от судьбы не убежишь», – картавя, язвительно заворковал бес, причём явно высокородный, что аж на демона смахивал. Хотя звучанием-то не обманешься. И челюсть у него была подвязана, как после тяжёлого перелома.

«А ты кто таков, – нарочито выступив вперёд, Музар угрожающе приподнял костяной хлыст, – чтоб со мной, с демоном так разговаривать?»

Кай немало удивился, как переменился тон его собеседника. Да и он сам.

«Хвостатый, а какая спесь, – подсвистывая, ехидно отозвался бес. – Знаю, что маркиза Набериуса родня, знаю. Да только не признанная, нежеланная. Бракованный бастард, юноша, хуже хасарима».

Кай испуганно поглядел на товарища. В лице того же отобразилось такое…

А между прочим, за спиной низкорослого беса стояли ещё несколько его соплеменников, явно рангом пониже, а вкруг них – просто уродливые чудовища, явно тутошние: таких в Дите и не встретишь, разве вот на Рубежах. Бесы же могут бесами управлять, особо если такие, как этот: его менее развитые собратья почуяли родство и силу, вот он и взял их под узды. Демонов-то они чураются, как чёрт – ладана: слишком велика разница. А тут другой коленкор. Как бы вожак. Что-то звериное срабатывало в их природе, изначально всякой разумности лишённой. Разумом их одарили падшие. Но особой благодарности не снискали, только страх.

«А, я же не представился, – как бы игнорируя неловкость момента, заговорил бес, одетый вполне по-столичному, как уже отметил Музар. – Гуптачар, поданный великого князя Севера, я бы даже сказал, величайшего из князей».

Сказал бы ты так в Дите, – про себя фыркнул Музар. – Рога бы обломали и подземелью на корм наглеца. Чтоб какой-то бес да князей смел оценивать, расставляя приоритеты? Но на рубежах этот нахал чувствовал себя вольготно дальше некуда.

Бесы тем временем, похрюкивая и сопя обступили их тесным рядком, буквально что, повылезав изо всех щелей. Каю стало страшно. Он как будто в дурной сон попал, где тебя жуткие кошмары загнали в западню и собираются рвать на куски кривыми зубами, торчащими из смрадных пастей. А вот Музар крепко держал хлыст. Братья его были славные воины. И он хотел.. по крайней мере, попытается. Да, за себя постоит. И за вот этого неприкаянного с Хрустального мира. Больше же некому.

«Дорогой бастард, – нарочито официозно озвучил вдруг бес. – Я тут не собираюсь устраивать свалку. Ваши кровные родичи заключили с моим князем договор. Отправились на дело и.. пропали из поле виденья, – Гуптачар скорбно развёл руками. – А ведь у нас глаза и уши везде! Но тут явно приключилось что-то из ряда вон. Ну да кое-как удалось выяснить, куда ведёт борозда… А не соблаговолите ли ответить, уважаемый бастард, они живы ещё, ваши братья?»

Тут Музар понял всё. Шпионы Асмодея себя показать вздумали, после того, как след потеряли из-за той.. вспышки, которая все кристаллы поплавила. И портал, и детектор привела в негодность – по камешкам уже не отследишь.

«Живы», – решив, не кривить душой, ответил Музар. Всё одно выпытают правду не здесь, так в Дите. Если это прислужники князя.. из-под земли ведь достанут. И его, и Хашеха и Цалимом. Ладно, камни выгорели. Но странно же, что натасканные бесы и не учуяли печати договора.. ангел! – про себя спохватился Музар. – Братья же ушли с ангелом! Поэтому бесы их не чуют!

«Так и успешно ли управились?» – решил продолжить дознание прямиком на месте Гуптачар.

«Работают над этим», – уклончиво отозвался Музар.

Бес въедливо посмотрел на него. И только сейчас будто бы заметил Кая: «О, какая добыча! Не от Столпа ли увёл? Это ведь…»

«Нет, на нём же нет рубцов», – возразил Музар.

«Ну да, не вижу, – с наглым любопытством заглядывая ему за плечо, выдал бес. – Тем чуднее! Небольшое подношеньице князю будет. Как говорится, в выражение почтения и уважения».

Музар стиснул хлыст.

«Вы ведь знаете, бастард, что находится в это время на Этажах и без разрешения – оно наказуемо?» – как бы походя напомнил бес.

Музар сглотнул. Плохо. Совсем нехорошо. У братьев были камни для портала, который в принципе безучётный, князь снабдил. А без него.. как выбираться-то? Если нет разрешения.. через дикие червоточины только. Чрез главный портал, который для охотников (кто за камнями в пузырях) и добытчиков (кто за жёлтой солью) – не пропустят.

«Так вот мы вас избавим от этого затрудненья, и прямиком переправим в Дит. Частным образом. Без сопутствующих затруднений. Чтобы ваши братья, так сказать, не волновались о вашей судьбе».

Что же. Выходит, он сам теперь ещё и залог, – чётко и ясно про себя заключил Музар. – Некоторая страховка во исполнение договора. Но деваться некуда.

«И я вас избавлю от затруднения, – заговорил вдруг Музар мрачно, – которое может быть вызвано неподобающим обращением с демоном, пускай и бастардом, однако демоном! Но только если неприкаянный.. останется…».

Гуптачар некоторое время непонимающе моргал, никак не находя логики. И в конце концов озвучил свою додумку: «То есть вы, бастард, желаете.. ради гастрономического изыску…»

«Я не хочу, чтобы его ели! И подносили князю к столу! И тогда я пойду с вами без лишних вопросов!» – предельно понятно обозначил Музар.

Бес ещё раз тупо моргнул. И выдал: «О, неожиданно. И непонятно. Ну да пусть».

Тут Гуптачар кивнул, и мерзкая бесовская стая, взявшая их было в кольцо, как по волшебству рассосалась. Остался только главарь и несколько его сподвижников, не таких уродливых, явно столичных.

«А не изволите ли ещё уточнить, где ваши родственники ныне, бастард?»

От этого бесконечного «бастард» Музара разбирала тихая злость, но своё имя называть бесу он и не подумал. Пускай знает своё место!

«У гарона, сколь я понял», – всё так же обтекаемо, отозвался он.

«О, хорошо, это ладно, – задумчиво обронил бес и поманил Музара и Кая за собой. – Хотя там наги.. ну ничего-ничего».

«А знаете, бастрад… – вдруг будто что-то прикинув в уме, обронил Гуптачар, – нам сейчас катастрофически не хватает кадров на месте. Так что Дит подождёт».

Глава 47. Кесаю кесарево.

В молчании созерцая хоровод висельников c накинутыми на их шеи петлями Преисподней, я раздумчиво расчёсывал собственные патлы когтями. А ведь и впрямь: отсутствие её, злоебучей (вожделенной души то бишь) меня отнюдь не ограничивало, скорее, освобождало. Первоисточник не был исходным модулятором, по умолчанию определяющим мой «несущий сигнал», мою частоту. Потому я мог варьировать параметры свободно в просто-таки ошеломительной широты диапазоне, легко и беззаботно шныряя меж сиятельной вотчиной Архангелов и смердящими захолустьями Ада, туда и обратно, запросто избегнув духовной «декомпрессии», так сказать. Как Гнома вон, чудом не отдавшего Богу душу лично в руки, меня не кандыбало. Проблемки с техобслуживанием и когерентностью, конечно, случались тоже, ну а хуле? И самые совершенные механизмы иногда сбоят. Мир в принципе начался с изъяна во всеблагой Пустоте. Полностью же утратив наличествующие пороки, выровняв ухабы и засыпав рытвины, являющиеся уникальными идентификаторами личности, «неомрачённое» сознанье тотчас же совпадает с божьим пульсом, который, не церемонясь особо, поглощает и растворяет его. Наградой же за альтруистичную рекогеренцию и безвозмездное обогащенье опыта Целого обещана вечность, но стоит ли она того?

Взгляд Вседержителя на мир, как ни пытаются его с молитвенным придыханьем превозносить проповедники и гуру всех мастей, едва ли чело-вечен: умильный префикс тут отбрасывается за полнейшей неуместностью и нахуй-ненадобностью. Одна сплошь выстуженная всеми ветрами основа «вечен» в сухом остатке и выпадает на дно вселенской реторты. Плюх. Пиздяк. Только вот кто этот самый «вечен»? Понимает ли он всю драматичность своего положенья в отсутствии индивидуальных желаний и чувствований?

Устремив глаза в непроглядную тьму, поглощавшую вершину Столпа и чернильными щупальцами виящуюся вкруг его каменной кирасы, я закинул руки на затылок, сцепив пальцы в замок. По чести говоря, ебал я всю эту схоластику-херастику в рот. Ебал.

..А Паутина же, эта пресловутая скотина, тем и жила, что пожирала мир, параллельно запуская его «оцифрованную» копию в своём нутре, рождая мир новый, неугасимый, самобытный, мир, который можно скорректировать, исправить, улучшить или.. прекратить. Старый же ущербный оригинал с измятыми и заломанными краями, затёртый и выцветший от избытка лучезарного божьего вниманья, утилизировался за ненужностью, становясь источником энергии для своего новорождённого «прототипа». Равно как отгрызенная башка богомола.

..Утопично ли оно? Или не очень? Править в «фотожопе» старые снимки в прилично поистаскавшемся и засалившемся от касания множества любопытных пальцев памятном альбомчике? Вот тут, значит, горшок. А тут вещмешок. Сделаем поярче, вышивку добавим.

Интересные у Девятого были задумки, сногсшибательные и кукуховзывательные, ёпта! Как вообще сумел Он провернуть такое, эдакий космическо-неебическо-титанический финт ушами? Как дозволили Ему эти вот педантичные мельхиседеки, Архангелы-охранители Огня всесозидающего, попустительствуя очевидно кощунственному эксперименту, бесстыдно опровергающему непреложный евангелистский принцип «Кесарю кесарево, Богу Богово»?

Тут разве что плечами пожать, примирившись с фактом вопиющей халатности высших ангельских чинов, иначе без вариантов, нах. Впрочем, Девятый и сам некогда был Архангел. Ему ли не знать Закон? Он, стало быть, знал, даже и чересчур хорошо, а потому, как всякий опытный крючкотворец, был в курсе всех наличествующих меж буквой изначального Слова лазеек, употребив каждую недомолвку и упущенье в Своде Миропорядка на пользу делу. Сука такая. Но до чего поразительный ум! Ведь на наличии недостатков он и вырастил Галатею таковой, какова она есть. Сам Архангел был слишком дотошен и щепетилен, чтобы нечаянно где слажать в плетении её первоосновы. Слишком техничен. Слишком упорядочен для краеугольных случайностей. А вот Архивариус лажал. Совершенно спонтанно, не намеренно. От чистого сердца. Ровно там и столько, сколь было нужно. И, стыдясь, завязывал рваные нитки узелками. Галатея вышла оттого ещё хитрее и коварнее. Почти как живая. Или не почти?..

..Вот так бы я и дальше шерстил претенциозный архивчик, занимаясь увлекательной до задницы систематизацией божьих планов. Хорошо сижу типа, ёбана, далеко гляжу. В аккурат у несущей опоры Ада. И ещё посидел бы да поглядел, ежели б меня в очередной раз кряду не отвлекли: на сей раз не Гном, а какой-то косматый старик, местами плешивый и явно сумасшедший. Прежде-то он слонялся, как и прочие мытари, окрест, расчёсывая язву на шее, да вдруг ни с того, ни с этого оставил выверенный ритуал, разорвал заповеданную ему «петлю» и рухнул предо мной ниц, в костяной прах и хрустящий пепел, подняв облачко густой пыли. А опосля принялся что-то бессвязно шептать, вцепившись мне в правую лодыжку обеими руками, истощёнными, костлявыми как у скелета. Гадостное. Я потряс ногой. Крепко держит, каналья!

«Ох ты! – присвистнул Эби. – Эк он тебя заприметил, белокрылость! Чай из-за крыл как раз-таки: броская цацка – не оторваться!»

Я раздумчиво поглядел на истово молящегося старика и даже снисходительно вслушался в неразборчивый говор: «..иже еси на небесех…»

Я почесал затылок.

«Да прибудет царствие Твое и на земле, яко на небеси…»

А, ну, это ладно, – мысленно согласился я с подлинным благодушием. – Это можно. Чем, собственно, и занимаемся, чего греха таить? Незримые небеса и зримую твердь интегрируем.

Вот что удивительно, – дольше уже не слушая фанатичной молитвы юродивого, озадачился я. – Как эта пропащая душа вообще очухалась, да ещё и меня узнала? Уж не по крылам ли, правда что, за мной волочащимся волоком? Чё во мне ангельского, окромя неистребимого совершенства и обаяния? Каждый раз диву даюсь. В какую такую щель порода сквозит, что чуют её повсеместно? Что Кай в своё времечко, что этот вот уповающий на вышнюю протекцию каталажник сейчас, ишь как распинается тут… Иже еси… Ну, блять, ну надо же.

Я оглядел себя, расправив руками местами вздыбившуюся рыбью шкуру, умело и аккуратно скреплённую гибкими косточками гадины на правом плече и вдоль линии левого бока: не пропали даром усилия моего личного «портного». Не, так-то я, несомненно, и в любых прогорклых обносках всякому фору дам. Однако…

..Демоны, те горазды себе по служебной надобности любою личину состряпать, хоть Марии Магдалины, хоть младенца Иисуса. Стараются, а ведь не путают их мрецы со Спасителем, сторонятся! Люди вот разве что на дешёвый маскарад покупаются влёт – эти да, дураки, любой ереси верят, коль кто «оттуда» вздумает её с миссионерским вдохновеньем нести. Главное, больше пафоса, едрить. И схавают. Ну так, чтоб от важности возложенной миссии дух захватывало – шутка ли, быть светочем истинного знания в миру, погрязшем, нахер, в пучине порока? Вот все такие, да, а ты один не такой, «контактёр» богоизбранный, ебать же колупать! Своё же сомнительное уменье с попугайским тщаньем повторять слышимые ими со стороны «откровения», обрывки радиоэфиру, зачастую настолько несуразные, насколько и нескладные – зовут «ченнелингом», прости господи, слово-то почти ругательное. Но с людьми своя песня, а тут…

Стоп! Песня.. так вот же.. звучание! Они, бесплотные, какими б тугоухими не были, «слышат» особо пронзительную ноту в моей весьма разнообразной «симфонии», которая и подводит их к вытекающему отсюда умозаключенью о роде моего племени, и отрезвляет заодно.

Это, надо сказать, многое объясняло.

Я открыл было рот, чтоб подкрепить свою блестящую догадку свидетельскими показаниями кающегося предо мной во прахе грешника, да допросить того с пристрастием не успел: из непроглядной темноты, на некотором удаленье окружающей Столп, точно кольцевая стена, опоясывающая тюремный двор, выступил хищный звериный силуэт какой-то чудопиздищи, наличию которой здесь удивляться было уже как-то даже и неприлично. Скорее, долгое отсутствие тварей поблизости должно было б насторожить. В нижних мирах основная энергия генерации – ужас.

Тяжёлые кожистые крылья, увенчанные мощными когтеобразными наростами по концам распорочных костей, оставляли в податливом грунте глубокие борозды, спущенным парусом волочась за их обладателем, очень уж проворным для такой нехуёвой туши. Длинная по-собачьи вытянутая морда дружелюбием дворняжки не отличалась ничуть, будучи снабжённой подобием парочки-другой трущихся друг о друга зазубренных пил. Громадный. Те, которые на арке сидели и хотели Кая потрепать, чисто «птенцы» в сравнении.

Страхоёбище же расторопно ухватило за пятку моего новоиспечённого «почитателя», грубо подкинув вверх, будто кусок вырезки, а затем перехватило поперёк этими-то самыми вытянутыми мощными челюстями. Ещё разок с оточенным уменьем мотнуло головой, «сложив» обмякшее тело истошно вопившего старка пополам. Хрум. И зверюга проглотила бедолагу, сминая рёбра жертвы, как мягкие восковые свечки. Я только что и проследил за тем, как по-лягушачьи вздулась кожа на зобу, пропуская пищу по относительно тонкому горлу в желудок.

Не сотвори себе кумира, – мысленно прикинул я, – вот старикан и допрыгался. Поди и добычу-то местные твари выбирали по звучанью, «дозревшую», так сказать, чтоб лучше усваивалась, а не жрали опрометью всех: у Столпа своя десятина, кто ж осмелится посягнуть? Древу клипот доставались самые лакомые кусочки, ну, а остальным – объедки со стола. Приключение пожранного тварью мытаря на сём уровне, стало быть, было окончено. Но кто знает? Возможно оно ещё и возобновится, этажом ниже, у корней, где Столп продолжит мрачную свою трапезу, всё меньше сознательности оставляя в своём питательном субстрате, вплоть до полного низверженья его в трясину бессознательной материи. Ну в эту тему мне погружаться не хотелось. Нахер надо. То есть не надо.

Видя, как, покончив со стариком, диковинная птичка косит на мои голени злой чёрный глаз, развернув голову немного вбок аккурат, чтоб за мной наблюдать, я на всякий случай предусмотрительно поджал ноги: в моём «звучании» хорал херувимом вполне мог переплетаться с дребезжащими инфернальными нотами. А ещё миг спустя я с облеченьем выдохнул: на спине прожорливого гостя, держась за тугие бока, невозмутимо восседал Полвершка. А вот его братцы, пока суд да дело, из поля моей видимости куда-то пропали. Впрочем, говорить о поле видимости близ такого-то аномального объекта не стоило: здесь уже значительно сказывались искривленья пространства: заверни угол, зайди за насыпь, упусти соседа из виду, так можно и потеряться к херам.

Я небрежно махнул демонёнку. Только чё-то он какой-то сильно озабоченный и хмурый был. А с другой стороны, ёптыть? С чего тут радоваться вообще? Мы ж в Аду.

С завидной лёгкостью и ловкостью скользнув по крылу точно по горке, Полвершка оказался на земле, потрепав обернувшуюся к нему тварь по морде, и затем направился ко мне. Его гардероб, надо сказать, ничуточки не пострадал, а потому меж нас только двое и могли похвастать приличным, годящимся для выхода в свет, прикидом, и оба коротышки – один в силу возрасту, другой в силу сил. Даже шмоток не спиздить. Обидно.

Я поднялся с насиженного места. Полвершка, в свой черёд, окинув меня недоумённым взглядом, спросил, из вежливости не делая акцента на моём дикарском наряде: «Ну.. а где все?»

«Так тут окрест околачиваются.. – почёсывая затылок, огляделся я. – Гном вот.. ну Абигор.. вообще минуты не прошло как рядышком вертелся и трещал сорокой. Братушки твои…»

Я умолк, на доступном обозрению горизонте не наблюдая ни этого свиристелку, ни двоих из ларца. Не оставить без присмотра эту пиздобратию, ей богу! Блять, как дети малые поразбежались по углам-закуткам!

Решив перевести тему, я, указуя на мирно поджавшее крылья под брюхо чудовище, обратился к Музару, по-прежнему задумчиво оглядывающему прилегающую к Столпу территорию: «Твоя животинка? Славненькая».

«А, это, – рассеянно отозвался он. – Ну так, временный транспорт. Сюда удобно воздушным путём добираться, пешком долго выходит, да и…»

Полвершка умолк, как видно сообразив, что с местной достопримечательностью, коею про себя я именовал «Харибда», я уже познакомился довольно-таки близко, без лишней скромности кривым почерком школьника вписав своё имечко в древнегреческий эпос аккурат рядышком с царём Итаки, нахуй.

«А, вот как? – сложил я руки на груди не без скрытого язвительного подтекста. – По воздуху, значит, удобнее? А чего тогда твои дражайшие родственнички меня так потащили? Для «авиаперевозки» я что, таможенный контроль не прошёл?»

Полвершка посмотрел на меня, как на слабоумного, утирающего слюни рукавом, то бишь с искренним недоумением и сочувствием, а потом проговорил неуверенно: «Ну.. ты ведь… Не ясно, как на тебя зверьё среагирует. Там, возле костра в городе, бесы ох, и шум подняли. Мало ли.. рискованно было тебя на загривок сажать летающим… Они у нас.. ну, знаешь.. к ангелам не приучены… Вдруг бы взбрыкнул и скинул тебя прямиком в…»

Тут демонёнок запнулся, осознав, что я и без посредничества справился сам. Героически, блять, справился. А после Полвершка вновь глянул на меня уже с каким-то недоверчивым прищуром.

«Чего?» – недовольно пробурчал я, насупившись, и не размыкая многозначительно перекрещенных рук.

«А остальные.. м.. они точно…» – опасливо начал, было, этот недоросль формулировать свои догадки, назревающие по ходу событийной логистики.

Только я вознамерился укорить маленького наглеца в необоснованности его гнилых подозрений, как, бесшумно нарисовавшись позади, «Давид» резко ухватил брательника подмышки, что тот вздрогнул. А сам тем временем поднял Полвершка над землёй и разжал пальцы, так, что мелкий, неловко приземлился на грунт. Херов шутник же заметил недовольно: «Ужас, ты лопоухий! Торопишься Ад накормить? Всегда в оба глядеть надо, тем более здесь, эх ты, тетеря!»

Хорошо, что хоть, как кота, блять, за хвост не дёрнул, – про себя подумал я.

Тем не менее Полвершка, мнилось, к такому был привычный и совсем не обиделся, обернувшись и проговорив: «Ну.. в общем-то нет, не шибко и тороплюсь. Ух ты, это оно, то, что я думаю?» – глядя на заткнутый за пояс брата костяной вырост, переменил он тему.

«Ага, – тут же, подбоченясь, откликнулся братец. – Скантаров и не водится уже нигде, почитай: вроде как все вышли. А по закоулкам-то до сих пор кой-чего уцелело».

Ну мой выход, – мысленно решил я, желая непременно всех перещеголять достижением куда более значительным, чем какой-то ебучий костяной гребень, пускай тонкий, острый, безупречно выбеленный и прочный, но с чешуёй Уробороса ему всё одно не сравниться!

«Да, безделка хороша, но попадаются здесь диковинки и позанятнее», – развязно начал я, и тут припомнил, что продемонстрировать восхитительную чешуйку вряд ли смогу, разве что изнанкой наружу вывернусь. Так интригующе встряв в разговор, я неловко сник, раздумчиво растирая ладонь. К слову, у самого Полвершка вокруг талии был ловко обёрнут хлыстом тот самый позвоночник, честно добытый в бою с гадиной, имеющей стойкое намеренье сожрать Кая. Кай! – с запозданием истинного эгоцентриста вспомнил я о горемыке. Ну повезло ему хоть не у самого Столпа очутиться: отсюда не факт, чтоб и я сумел его вызволить.

«Кстати, – переметнувшись с одного на другое вновь заговорил я обретшим уверенность голосом, в то время как Полвершка, вероятно, ждал продолжения колоритно начатой мной тирады про диковинки. – Как там мрец, которого ты.. спас?»

«Он в порядке, – с некоторой напряжённостью отозвался демонёнок. – В безопасности. А.. ты уже, значит, отыскал, что требовалось?»

Тут я, право, немного стушевался, приоткрыл рот, словно собирался что-то сказать, да передумал, в который уж раз расправил складки жёсткой одёжи, поглядел под ноги…

«Да он у нас, похоже, толком и не знает, чего и зачем ищет, – злорадно хмыкнул «Давид». – Так, наобум надеется. И артефакты редкие изводит».

Огрызаться в ответку я не стал. Я ведь и действительно шёл туда, не знаю, куда. Ну, точнее, так-то я знал. Но как дойти в этот ёбаный Незнаюкудыйск – не ведал. Говорят, язык до Киева.. интересно, а мой доведёт ли до..? Ну пока что только до греха доводил он.

«И вот ещё что: местечко, где нашли чешую, мы вам показали. Всё. Уговор есть уговор», – решительно довершил мысль демонюк. И здесь он тоже оказался чертовски прав.

«Ладно, – сдался я, чуть подобравшись. – А чё теперь? Ну это…»

«А теперь столицу посмотришь», – хмуро выдал «Давид». Так. Ну сразу нет. Ну я покуда не собирался.

Полвершка же как-то странно поправил ворот, будто что-то мешаю ему, царапало шею, аккурат как неудобная этикетка да на самой горловине.

Надо Гнома разыскать: куда он ваще свинтил? Был же у него какой-то там план, чтоб отмазать меня?! Я, конечно, пиздец, как рад до сраки новым знакомствам, но близкое общение с князем Севера в мои планы покамест не входило. А у этих договор, им деваться некуда. Мелкий тряхомуд же вроде говорил, что обойти можно… Или чё там?..

«Гном, лять! Абигор!» – позвал я без спросу и предварительного уведомления запропастившегося коротышку. Пространство ответило мне гулким эхом.

Глава 48. Ищейка.

Аграт металась по колодцу, изорвав походное платье, в котором она и была схвачена, в неопрятные лоскуты. Эта тварь где-то близко.. эта тварь…

А ведь ей повезло, как мало кому везёт вообще. Когда её бросили, она разве что сломала несколько рёбер, свернула голень, да руку выбило из плеча и кисть из сустава. Не зря ведь в тайной ворожбе Аграт была одной из искуснейших, и, таки ослабив наведённые на неё заклятья, она смогла ослабить их, а потому не превратилась в изломанный, ощерившийся вывороченными костьми остов при падении с такой-то высоты. Ногу демоница вправила перво-наперво. Это было быстро и.. невероятно больно! Аграт не привыкла к такому, однако силы тратить на сложное и тонкое лекарство сейчас было попросту неразумно: у неё их и так оставалось в обрез – последние крохи ушли на то, чтоб смягчить падение.

Следующей проблемой для узницы стали драштумы: они мигом впились в её разум, разрывая его, растаскивая мысли на грязные кровавые куски, обращая самыми нестерпимыми переживаниями, однако ж Аграт долго прожила в каменном граде, Ракаве. Подземной вотчине Марбаса, а уж там умели сладить с этими паршивыми наушниками. Пускай город охраняла мощная ворожба, но даже и стороннее присутствие адских духов на протяжении длительного времени вызвало у Аграт некоторое.. привыкание. Как, своего рода, иммунитет. Говорят, те первопроходцы, кто прокладывал шахты и тоннели в Тунгирах либо погибали, либо.. привыкали. Вырабатывали некоторый комплекс методик, позволявших очистить разум от дотошного навязчивого влияния. У кого-то это получалось лучше, у кого-то хуже. Тут играла ведь ещё и природная склонность. Особый склад ума.

И ведь именно Страж сбежал из колодцев первым и покамест последним. Ему, конечно, помогли, но.. сам факт, что он выжил до того момента, как к нему подоспела подмога…

Сейчас Аграт предстояло выяснить самой, много ли она усвоила, прожив в Ракаве достаточный срок, бок о бок с этими гнусными наговорщиками? Вот и сейчас ей то и дело мерещилось, что стены колодца превращаются в уровни подземного города. Она б ни за что туда не вернулась после своего предательства. И драштумы нарочно, почуяв слабину, являли ей эти болезненные видения. Вязь переходов, причудливые сплетенья теней. Бурый камень. Багровый свет. И вдруг. Дит.

Марбас. Вот он о чём-то говорит с герцогом Агаресом в ложе Пандемониума. Вот замечает её. Замолкает. И смотрит. Просто смотрит долго и неподвижно. Это было одно из самых мучительных её воспоминаний. Этот взгляд. Без злобы. Без ненависти. Холодный и внимательный, чуть отстранённый, точно лезвие клинка, которое медленно со знанием дела загоняют под кожу, намереваясь освежевать добычу. Ещё живую добычу. Но парализованную ядом глубоко загнанного чувства вины. Всяк, кто ответил хотя бы единожды злом на добро отравлен этим ядом, незаметным, едва ощутимым. Но в определённый момент он просто не даёт двинуться с места, обездвиживает, отнимает голос. Аграт испытала это на себе, пускай и не была шибко-то совестлива, но тогда.. это взгляд просто вскрыл её душу, как вскрывают рёбра тамисахам, чтоб выпустить потроха. Его взгляд.. был словно немой вопрос, который ни один влюбленный не задаёт прежде того, как всё окончится: «За что я любил тебя? Было ли в тебе хоть что-то настоящее, или всё сплошь выдумка, в которую я поверил?» Любовь, покуда жива, ответа не требует и не спрашивает. Но боль, приходящая после предательства.. о, та уж за всё спросит сполна!

Марбас молчал, но она поняла его без слов. Это ледяной немного презрительный интерес…

Была ли она настоящей хоть когда-то? Даже и наедине с самой собой? Или это просто глупая, вульгарная роль, которую она вздумала играть зачем-то с самого своего рожденья? Сейчас у неё, пред тем, как накормить Ад собой, это спрашивали драштумы, виясь в её разуме аки беспощадные фурии.

Нет! Не сдаваться им! Что-то же было и в ней?! Должно же быть! Ведь она – дочь ангела, пускай падшего, но ангела! Свет, единожды дарованный Господом, никогда не гаснет – Всесущий не забирает своих подарков назад. Иначе что это за Бог? То ли неимущий, а то ли скупой. Нет!

Аграт встряхнула атласной шевелюрой кое-где спутавшихся, сбившихся колтунами, но ещё хранивших следы дорогих ароматных масел волос.

Взор её прояснился. Она была не в той злополучной ложе. И не в Ракаве. Она была в колодце. И из черноты тоннеля напротив к ней двигалось нечто.. ужасное. Чёрная жижа или слизь выпадала на пол отвратительными комками, а в ней пронзительно, как жемчужины её ожерелья, мерцали впотьмах белые-белые кости.

«Какие вкусные косточки, почти все целые, это я люблю», – жутким вязким шёпотом донеслось до Аграт. Неужели.. это тварь говорила?!.. Она…

Аграт стремглав бросилась к противоположной стене колодца: там тоже была ниша, но гораздо выше. Демоница подпрыгнула, силясь уцепиться здоровой рукой за край, едва-едва дотянувшись, но коготки соскользнули. Она судорожно оглянулась: мерзкая дрянь уже вся вытекла из тоннеля в колодец и теперь студенисто покачивалась, собирая косточки, плавающие в смердящей жиже, в какой-то кошмарный конструкт.

«Не уйдёшь», – снова послышалось за спиной, когда Аграт второй раз подпрыгнула, чуть не изломав когти от того, с какой силой впилась она в щербатый край коварного каменного лаза. Высоко! Слишком высоко. А у неё только одна здоровая рука!

И снова испуганно и затравленно глянула через плечо. Пакость качала белесым безрогим черепом на невероятно, неестественно длинной шее. Так много позвонков. И насмешливые искорки, точно карбункул, в глазницах. Тварь явно потешалась над её беспомощностью, принявшись, неторопливо извиваясь, ползти в её сторону на выставленных по бокам рёбрах. Скоро и её, Аграт, рёбра пополнят этот бессчётный отвратительный ряд цокающих ножек. От одной такой мысли демоницу передёрнуло.

«Вкусные косточки, сахарные, белые», – шептала образина, неумолимо надвигаясь на Аграт. Та, резко развернувшись, снова прыгнула. На миг ей показалось, что пальцам-таки удалось зацепиться за разнесчастную кромку, острие сколотой породы больно рассекло подушечки. Демоница попыталась подтянуться, но сорвалась вниз, приземлившись точнёхонько на больную ногу, вскрикнув от боли и осев на пол. Чёрная дрянь нависла над ней, покачивая белым черепом, двигая челюстями как-то нелепо и невпопад, отчего это выглядело особенно ужасающе.

Аграт зажмурилась, видя, как вскипела, поднимаясь над ней, жижа, притом раздавшись в стороны так, что образовавшийся провал в груди чудовища, ощетинившийся выбеленными костями по краям, напоминал громадную зубастую пасть, отверстую поперёк. Но вдруг цокот костей стих. Тварь замерла. Аграт сперва приоткрыла один глаз, потом другой. Череп на длинной многосуставчатой шее развернулся прочь от неё, глядя на зев тоннеля позади.

«Не убежит, не убежит! – выпростался откуда-то сбоку ещё один череп, только уже рогатый. – Эта не убежит! Они слышат Архаса! Они слышат…»

Продолжая бормотать что-то неразборчивое, тварь резко вывернулась сама чрез себя так, что головы, которые только-только покачивались пред Аграт, оказались на другом конце туловища, и эта устрашающая многоножка резко рванула к тоннелю, из которого недалече как появилась.

Аграт выдохнула, однако она знала, что тварь за ней вернётся. А бежать ей некуда: колодцы соединялись только горизонтально, причём на разной высоте, по отвесной скале же без снаряжения не забраться никак. Ей хотелось обхватить колени, уткнуться в дорогую, но обтёрханную, как у нищенки, материю платья, в колени, рыдать, но Аграт поднялась, покачнулась. Драштумы принялись снова что-то шептать ей, навевать какое-то нездоровое желание отгрызть себе сломанную руку, чтобы хоть ненадолго насытиться и согреться. Так они старались, что в какой-то миг демоница, развернув точёный профиль к собственному плечу, даже потянулась, хищно приоткрыв рот. Один кусочек, чтобы восполнить силы и попытаться забраться наверх, в новый тоннель. Всего один.

«Стойте!» – чей-то голос, тихий, шипящий, так внезапно прервал её, что Аграт невольно щёлкнула острыми зубками. Это ей кажется? Или?..

Она подняла мутный взгляд наверх. Из тоннеля, согнувшись, глядел на неё всея оплот отцовской разведки собственной персоной, Саргалит.

«Жива, очень хорошо», – выдохнул он сипло. И ловко спрыгнул вниз.

Аграт несколько мгновений бессмысленно таращилась на него, давя в себе странный и унизительный порыв броситься этому неприятному типу на шею и разреветься по-детски, от души.

«Госпожа, тут задерживаться нельзя», – вывел её из ступора по-змеиному шипящий голос. Рана от ангельского копья, вонзённого в горло, давала знать о себе и доселе.

Стараясь сохранить остатки гордости вопреки внутреннему малодушию, Аграт, вздёрнув подбородок, произнесла, поразившись, как слабо и задушено прозвучал её голос: «Это отец послал тебя?»

Ничего не ответив, демон молча опустил ей руку на плечо, рывком возвращая сустав на место. Сама Аграт же побоялась, после того, как вправила ногу без ворожбы и чуть не потеряла сознанье. Вот и сейчас боль отрезвила её, как оплеуха.

«Да что ты себе позволяешь?! Вот так, наживую?!»

Не слушая её, и покуда она окончательно не опомнилась, Саргалит вправил ей и кисть.

«Ай! Да что за костолом?! Нельзя разве…»

«Нельзя, – всё так же сипло и ровно отрезал демон. – Ворожба здесь как красная тряпка для духов».

Аграт нервно обернулась, облизнув губы, и вымучила сдавленно: «Тут.. есть кто-то и пострашнее.. духов».

«Не сомневаюсь, – Саргалит озабоченно проследил за её взглядом. – Потому следует поспешить».

Аграт обернулась к своему нежданному спасителю: «Как ты нашёл меня здесь?»

«Не суть важно», – сухо ответил он. И добавил миг спустя: «Я ведь всё знаю этом городе над землёй. И под землёй кое-что разумею тоже».

«Ну ещё бы! Лучший отцовский соглядатай», – хмыкнула Аграт с колкой шпилькой в интонации.

«Глава разведки, госпожа: предпочитаю так. Соглядатай – это как-то грубо. И мелко», – застегнув вокруг её пояса страховку, Саргалит рывком проверил крепление, так, что Аграт невольно сделал шаг к нему, оказавшись с ним почти что лицом к лицу, хотя он был на голову, а то и на полторы выше. Худой, весь какой-то костлявый – в плотно облегавшем тело походном костюме, без его извечной чёрной хламиды, это особенно резко бросалось в глаза. Точь-в-точь рыбий скелет. Лицо ещё какое-то по-змеиному узкое, но взгляд.. проницательно-умный, цепкий и… Какая-то зыбкая и неоднозначная догадка посетила Аграт, но она покамест смолчала.

На груди Саргалита висел амулет от духов Адских бездн. Второй он вынул из-за пазухи и водрузил ей на шею: «Лишним оно не будет, я полагаю», – кратко подытожил он.

Из лаза наверху свешивался трос. Аграт ухватилась за шею демона позади, и он удивительно ловко забрался наверх даже и с такой ношей на закорках, несмотря на откровенную худобу, явленную воочию. По Первородным вообще глупо судить об их возможностях, основываясь исключительно на внешнем облике. Это Аграт знала давно и наверняка, глядя на змеиные едва посеребрённые по краям черепа, коими оканчивались длинные узкие косы демона. Белые кости. Демоница с омерзением вздрогнула, попомнив чуть не сожравшую её тварь.

..Потом они ползли по узком и тёмному тоннелю, ноги Аграт то и дело путались в рванье, но она не жаловалась. Робкая надежда спастись перекрывала все мыслимые и немыслимые неудобства. Архас обойдётся. Какое-то времечко ещё обойдётся и без её крови и плоти. Тем временем они миновали ещё несколько колодцев. Саргалит молчал и только чутко, по-звериному принюхивался и прислушивался. Неужели выход из подземелий действительно существует? Даже с такой-то глубины?! Но ведь тот Страж сбежал.. а чем она хуже?! Наверное, никто б и не узнал о его побеге, если бы их не сдали… Вот бы тоже выбраться по-тихому, не поднимая шум.. пускай все думают, что она мертва.

..А потом они лезли на стену. Ну как сказать они? Он, господин начальник разведки, с Аграт в виде заплечной ноши. Надо сказать, про себя, да и в разговорах с отцом она всегда пренебрежительно звала Саргалита Ищейкой. Никак иначе. И никогда по имени. Вот ещё с прихвостнями отца ручкаться! Даже невзирая на то, что начальник разведки и был Первородным. Это даже её пуще злило. Она богаче, знатнее и.. точно так же у Асмодея на побегушках, хотя она его дочь, а ни какая-то там дрянная.. ищейка!

А теперь он спасает её жизнь. Сама она б на стену, да на такую высоту не забралась бы: травмы и раны здесь, в Шихвах, регенерировали плохо. Рука чудовищно ныла, нога тоже давала о себе знать, а рёбра.. просто жгло огнём. Но, стиснув зубы, демоница ни разу даже и не пискнула: в ней взыграла неутолимая и неутомимая жажда жить. И вот они добрались до края колодца. Верилось с трудом, будто закоренелому скептику в богоявленное чудодеяние. Только сейчас Аграт заметила, как же чудовищно устал её помощник. Шихвы воистину опустошали, даже и бывших ангелов. Демон тем временем, тяжело выдохнув, отёр руки о своё тёмное одеяние, оставляя длинные неприметные кровавые полосы на боках: кожа на перчатках местами стёрлась, и он измочалил ладони в кровь. Саргалит, очевидно, торопился, и посему едва ли выбрал лучшую экипировку для такого вот злоключения. Зато он успел. Аграт ещё жива, потому что он успел, он, ищейка! Никакие титулы, регалии, богатство б здесь её не спасли. Только чужой труд. Риск. И упорство.

«Идёмте за мной», – хрипло и коротко окликнул её демон, не глядя, и пошёл дальше.

Какими-то совершенно невероятными путями, то протискиваясь в расселины, то спускаясь на канате, то взбираясь по уступам они выбрались на технические этажи под Дитом. Тут духи бездн уже не так неистовствовали: их власть ограничивали ворожбой. И всё же находиться под землей было тяжело, несмотря на то, что Аграт когда и жила в Ракаве.

..Потом им предстоял ещё долгий-долгий путь мимо налитых докрасна коммуникаций. Саргалит дал демонице выпить немного экстракта из душ, иначе она давно б выбилась из сил. И всё же чтобы восстановиться после такого вот погружения нужно время. Да и рёбра всё не давали покоя, но уже начали потихоньку срастаться.

Балансируя, они шли по трубе над очередным ветвящимся трубопроводом, снабжающим стольный теплом: там, внизу, трубы от жара так раскалились, что воздух дрожал. Значит, рядом котёл. От духоты и усталости у Аграт закружилась голова и, невзирая на то, что труба была широка, демоница оступилась и соскользнула, туда, в это трепетавшее, как дыханье дракона, испепеляющее марево.

И тут её вывихнутую и вправленною кисть перехватила узка длинная рука Саргалита. Скорость реакции его просто завораживала. Быстрый, как настоящая змея. Однако от боли Аграт вскрикнула – сустав ещё не восстановился. Он же принялся вытгивать её наверх, рукав на его костюме задымился, плотно приникая от локтя до запястья к трубе, на которой они стояли. Аграт тоже обожгло, но не так сильно. Тлеющую одежду потушили. И отправились дальше. Как бы мельком глядя на своего спасителя, демоница заметила, что под сгоревшей тканью и кожей видна, белая, как халцедон, кость. Это выглядело отвратительно: черная горелая плоть и облепленная ею белая кость, но отчего-то взор то и дело возвращался к оной ужасающей ране. Её попутчик, как и прежде, был не слишком словоохотлив, хотя обычно мог заболтать кого угодно. Так мало слов, так много.. дела. Аграт смотрела на его спину, ловя смутные разрозненные от истощения и утомленья мысли. Он её выведет отсюда. Точно. Он же Ищейка. Нет, Саргалит. У него ведь есть имя.

«Вот», – он внезапно остановился. Аграт тоже замерла.

«Как и договаривались», – Саргалит протянул что-то отделившейся от стены тени. И тут Аграт узнала второго: тот самый Страж, который помогал ей с заклинанием-сарпой и мастерством которого так восхитился аж сам Дознаватель – Данталион!

Сейчас же Страж вдумчиво и пристально оглядывал содержимое маленького флакончика на просвет бурых жил в породе.

Саргалит в свой черёд и Аграт протянул пузырёк с душами, подытожив: «Дальше вас, госпожа, поведёт он. Прочь из города: думаю, вам и самой ясно, оставаться здесь нельзя. Идите к своим».

Аграт нахмурилась, сжав тонкое стекло закопчёными от сажи пальцами.

«К нагам, – закончил Саргалит. – К вашей матушке».

Тут у демоницы буквально пропал дар речи, и в то же время вся картина её жизни вдруг обрела целостность. Как же часто ей чудилось змеиное шипение под полом, как нравилась тонкая блестящая чешуя, из которой у неё была пошита просто уйма корсетов и прочих дамских прелестей. Мать…

«Откуда ты.. если даже я сама.. не знала», – еле-еле вымучила демоница. Голос её был слабый, просто какой-то хриплый писк, за который делалось стыдно.

«Ну я же Ищейка», – вкрадчиво усмехнулся Саргалит своей змеиной улыбкой, иронично качнул головой, и рептильи черепа в волосах глухо ударились друг о дружку.

Аграт сглотнула. Спрятала маленький драгоценный пузырёк за пазуху. И внезапно порывисто проговорила: «Это ведь не отец тебя послал: ему плевать на меня! Тем более рисковать тем, кто суть есть его глаза и уши везде и всюду… Не-ет, – Аграт перевела дыхание. – Он бы не стал делать такие крупные ставки на битую карту вроде меня: ты ему даже нужнее, куда нужнее! Я ведь так: всегда согласная подставиться пешка для самых грязных игр, а ты.. его всезнание».

Саргалит только безразлично пожал плечами.

«Тогда.. кто.. или… – Аграт почувствовала, что задыхается. – Это ты сам?.. Ты.. почему.. я.. я никогда не замечала…»

«О, у вас были заботы поинтересней, чем обращать внимание на какого-то там.. соглядатая великого князя – вашего отца», – теперь Саргалит улыбался уже открыто и откровенно. И тут, резко переменившись, проговорил, обратившись к Стражу: «Отведи её, исполни Договор».

Тот, без лишних разглагольствований молча кивнул.

«Поторопитесь, госпожа: время не ждёт», – поглядел на неё Саргалит. Сверху вниз. Он был такой высокий. Аграт сделала шажок назад, неловко запнувшись об оборванный подол собственного платья. А после стремительно и как-то безрассудно рванулась вперёд. Обвила шею демона предательски дрожащими руками. И впилась в его губы в каком-то исступлённом, почти животном поцелуе. Соль, кровь. Она и сама не поняла, что кожа на губах её от жара потрескалась, и что она плачет.

«Почему?..» – отстранившись, прошептала Аграт, зажмурившись. В голове звенело. Тело содрогалось от сдавленных рыданий, больно ударявших по сломанным рёбрам.

«Он никогда не любил тебя вполне, отец твой, но лишь использовал, а ты же любой ценой пыталась стяжать себе его любовь, – глядя на неё ясно и спокойно мерцающе-жёлтыми, аки хазайитова соль, глазами, отозвался Саргалит. – Как и мы не были любимы Господом: иначе дар творения Он вверил бы нам, а не праху под своею стопой. Видишь, мы с тобою похожи, Аграт».

От того, как он невзначай перешёл на ты, как назвал её имя что-то внутри мучительно перевернулась.

«Знаешь, это было по-настоящему, – разомкнув руки и сделав шаг назад, к проводнику, тихо прошептала демоница, касаясь обветренных губ чёрными от сажи пальцами. – Так давно.. в моей жизни не было ничего настоящего! Но это.. это взаправду… Запомни.. запомни».

Она обернулась к Стражу. Его лицо было закрыто тканью, но Аграт поспорить могла, этот хитрый ублюдок ухмыляется.

«Веди уж, раз тебе за меня заплатили», – бросила она с прежней надменностью, уничижительно вздёрнув подбородок. Без лишних пререканий Страж бесшумно нырнул в темноту очередного увитого трубами перехода. И она – за ним. К своей правде, к новой жизни.

…

Проводив скрывшихся в бурых потёмках Стража и Аграт взглядом, Саргалит шумно выдохнул, нечаянно прислонившись к разгорячённой трубе ладонью, содранной до мяса. И тотчас же зашипел от боли, тряся мало того, что измуторенной, так в добавок теперь ещё и обожжённою рукой.

Ну вот теперь он дважды предатель Родины. Прекрасно. Просто прекрасно. Кто б ещё его вынудил так подставиться, да притом совершенно бесплатно, даже и себе в убыток? И всё из-за этой капризной, избалованной и самовлюбленной особы. Насчёт Аграт он не заблуждался ничуть. Как и насчёт кого бы то ни было. Работа такая — видеть насквозь. Но не изобличать себя.

Князь, впрочем, любезную дщерь на сей раз выручать не думал и взаправду. И сколь не хотел бы Асмодей насолить царице, а такого самоуправства бы не потерпел. Мягко говоря. Предать вечный Город! Уж кого Дит осудил, того и проглотит его чрево: да и быть посему. Нельзя противиться Закону. А слово, сказанное в Динадешме — закон.

Однако ж дело сделано. Теперь главное ничем себя не выдать. Или шихвы Саргалиту придётся исследовать куда более тщательно. И со всем прилежаньем. И уже без спасительной схемы ходов-выходов, которую демон выучил хоть и наспех, но наизусть, и которой с ним отнюдь не бескорыстно поделился Страж, что согласился сопровождать Аграт. А тому, в свой черёд, этот занятный чертёжик на лоскуте плохо выделанной кожи достался от Нехашэта. Ну тут главное было добраться до котельных, а уж дальше Саргалит ориентировался так, что в пору было экскурсии водить и экскурсантов.

Сколько же времени он на эту вылазку потратил?.. Уму непостижимо! Теперь на бегу наверстывать всё. Давно пора было явиться к князю с докладом, но сперва самому допросить бесов-шпионов, что там, с этим неладным и нескладным делом творится? По камням уж «добровольцев»-то не отследить – камни все уничтожены перегрузкой. Про это таки доложили. Ладно, Гуптачар разберётся на месте: он самый из их мерзопакостной братии толковый. А если не разберётся – то Саргалит ему не то, что челюсть сломает, а лично голову снимет с бесовских плеч.

..Ещё нужно б новых бесов прикупить а запас, на обучение: а то тают расходники только так. Без Повелителя мух это стало насущной проблемой. Надо искать нового поставщика, кто б работал «в чёрную», без учёта. Снова торговаться. О, Светлый Денница, как же Саргалит этого не любил!

Аккуратно переступая по трубе, демон направился к ближайшему техническому люку недалеко от делительной воронки, а там и до выхода в город рукой подать. Как выскользнуть незаметно – это уж он знал давненько. И ворожбой укрыться, а то в таком виде…

В общем, насущных дел у начальника разведки Асмодеевой хватало, и все срочные. Саргалит задумчиво растянул спину, сбрасывая с мышц напряжение и, на миг застыв, хрустнул позвонками. Выдох. Вдох. А в голове настырно и упрямо стучало: «..это было по-настоящему.. запомни».

Он-то запомнит. И горечь металла. И соль от её слёз.. на губах. Ведь это было и действительно по-настоящему. И для него тоже.

Глава 49. Тростник.

«Абигор!» – рявкнул я на сей раз уже во всё горло, малость занервничав. Ядрёна матрёна, а! Не приведи Господь, съебнул от меня, гнида! Найду и…

Впрочем, на сей раз ждать он себя не заставил, невозмутимо вырулив из-за угла приземистой пирамиды. За ним же с какой-то особой гордостью шествовал Бельмо, вальяжно закинув на плечо длинную и узкую металлическую пластину, похожую на меч с разбитой выщербленной рукоятью.

«Чего орёте, белорылость? Беда какая приключилась? Не видите ли? Ар-хе-о-логия!» – с этими словами Гном кивнул на своего соплеменника.

«Сегодня прямо-таки день находок, даа-да-да! – возбуждённо затараторил Эби, миг спустя. – То по сто лет ничего путного окрест на могильнике не сыщешь, сколь поперёк не рыщешь. Хоть вверху дном его перерой.. а то и вещицы, одна занятней другой! Да вереницею на перебой!»

Тёмная, цвета полированного графиту, пластина шириной с ладонь была покрыта сквозной резьбой и оттого походила на выкованную неведомым умельцем снежинку. Притом она как по-особенному заманчиво блестела в муарово-дымном свете Столпа. Глаз не отвести.

«А чё это.. это за чудо чудесное? Красиво, ёпта», – осторожно полюбопытствовал я, не сводя жадного взгляда с восхитительного шедевра. Без сучка, без задоринки. Вящая безупречность, консолидированная в осязаемую форму. Даже и не вполне ясно было, оружие это, артефакт ритуального назначенья или музыкальный инструмент?

«Ой ли, вам-то и не знать? – сверкнув жёлтым глазом, с хитрецой подмигнул мне коротыш. – Клинок ангельский, только что старинный. Огненный меч серафимов. Чуешь, материал какой? Столп его, правда, почти весь.. как бы это сказать-то.. «дезактивировал», во! Огоньку нынче не допросишься, как у свечки церковной да без фитиля. Ну, зато в руки взять теперечи можно без ущерба благосостоянию. Послушный сделался, тихий-тихий. Ай, прелесть какая: посылочка из Рая!»

Гному вещица похоже тоже дюже нравилась. Я же в замешательстве потеребил подбородок, ума не в состоянии приложить к тому, на кой такой ляд демонам сдался ангельский клинок? Это ж самый парадоксальный материал здесь. Зато только им одним можно запросто убить любую так называемую «нечисть». А у ихнего брата-то регенерация – обзавидуешься! Во враждебной среде это суровая необходимость. Но серафимов меч и отсекал, и прижигал. Прям как в легенде о Лернейской гидре. Однако ж какой герой мог тут им воспользоваться? Гном же сам только что сказал, мол, не допросишься огоньку?

«А-а.. – протянул я, украдкой двинувшись навстречу Бельму, взвешивавшему на ладони бесценную находку. – Это, конечно, весьма и весьма интересно…»

Подойдя почти вплотную, я замер. Демонюк неодобрительно поглядел на меня. Но по роже не двинул. Я же, не мигая, разглядывал руны на тонком лезвии. Многие даже и знал. Вот эту.. и ту… Я сам не понял, как дотронулся до клинка, почти супротив воли скользнув по ажурно-невесомым начертаниям пальцем, повторяя контур пленительных завитков, и тут случилось прямо-таки.. нечто.

Звон, оглушительный, как добрая сотня колоколов, проспавших заутреню, а потому торопливо заголосивших в унисон, пронзил пространство. Это было так громко. Так ярко. Пальцы обожгло. Я отшатнулся прочь, инстинктивно вцепившись в нежданно-негаданно ожившее лезвие, отчего-то оказавшееся у меня в руках. И судорожно прижал раскалённый клинок к груди, точно животворящую икону во время пожара. Только пожаром был сам меч. Поющим пламенем. Он прожёг в месте касанья рыбью шкуру, но не мою кожу. Так как на моём теле тоже, как бы откликаясь на секретный позывной, полыхнули руны. И погасли.

Так же резко, как обрушилось на мир, всё и стихло. Последний день Помпеи, нахер. Всё, что я уловил, до того, как временно лишился возможности что-либо улавливать вообще, так это то, как полчище фантомов, мерно снующих по вытоптанному кругу, в мгновение испепелил душераздирающий звук, обратившийся стеной бело-голубого огня: закабалённые призраки вспыхнули все единовременно, точно мошки на свечке, болезненно сверкнув напоследок и сгинув.

Так вот откуда тут взялся пепел, – не ко времени сообразил я, осоловело таращась под ноги, на сероватое, хрустящее и чуть маслянистое на ощупь вещество.

Придя в себя, всё так же беспомощно прижимая к груди коварное лезвие, учудившее на местности то ли геноцид, то ли незапланированное вознесение, я испуганно осмотрелся. Рядом со мной не было решительно никого.

Блять. Блять! Ебана..! Какого хера?!

Я опустил опасное оружие наземь, разжав дрожащие руки, и отступил от него. А после, пошатываясь, побрёл по неровной насыпи, отгоняя навязчивую мысль о том, что всех моих спутников могла постигнуть точь-в-точь такая же плачевная участь, как и невольных пленников Столпа. И кто меня отсель выручать будет в таком ебучем случае? «Атлантов» шибко жалко-то не было, хотя Бельмо меня и спас, но…

..Сам Столп, мерещилось, на секундочку затих, когда всё случилось. Но вот сейчас сызнова набирал обороты, как разгоняющаяся турбина.

И вдруг, бредя наугад, я наткнулся на покрытые взъерошенным сероватым налётом кости летающей херанины, на котором сюда прибыл Полвершка. Точнее, это был целый остов, прижимисто прикорнувший на грунте. Дрожащей рукой я дотронулся до сизой надкостницы, и мигом отпрянул назад – скелет с сухим шорохом обратился в труху, осыпавшись жирными хлопьями наземь. Я нервно растёр ладони, окончательно и бесповоротно убедившись в том, что раз уж такую громадину моментально испепелило к хуям, то и всем присутствующим при схождении благодатного огня уж точно, с гарантией каюк. И пурхаться мне теперь на самом днище мирозданья одному-оденёшенькому, без навигатора и ориентиров. Едрить же твою налево! Направо! И вдоль по всем диагоналям! Сука!

Осознав свою неприкаянность, я устало плюхнулся у подножия очередной пирамиды, откинувшись спиной на шершавую наклонную плоскость. Чёрные аккуратно сложенные из разносортных камней тетраэдры и прочие геометрические изыски, худо-бедно разнообразящие унылый ландшафт перепадами высот, обступали Столп повсеместно. Никак могильные курганы? Кого это с почестями у самого сердца мира тут хоронили? –принялся рассуждать я зачем-то. – Особо отличившихся, что ли? А, может, тех, первых падших? Ещё крылатых, но отрёкшихся от Служения, насколько в принципе возможно отречься от неисповедимого божьего плана?

Вседержитель ведь не шибко-то посвящать любил в свои конструкторские задумки детальки его мозаики, раскиданные по полу. Вот живёшь ты такой, думаешь, что ты – боковой фрагментик чистейшего голубого неба с кусочком белого облачка, а на деле по совместительству пазов и орнамента оказываешься где-то внизу, и не небо ты, как выясняется в ходе изнурительного собирательства узора, а грязная лужа с прилипшим к ней наискосок отражением и осклизлыми заплёванными бережками. Так, может статься, и я в таком ключе – не Архангел? А…

Да ну нахер. Я затряс головой, силясь избавиться от застрявшего в ней, никак не поддающегося утилизации, ментального сора. Мне было, если на чистоту так, паршиво. Не могу сказать, что я взаправду до одури огорчился из-за потери свиты, будучи тварью довольно-таки бессовестной, однако вот без компании, и самой завшивевшей, живо заскучал, хоть волком вой. Да и местечко – необитаемый угрюмый могильник – вовсю располагало хандрить, с дотошностью микроскописта искать изъяны в существовании, и со смаком причавкивая, самоедствовать. А тихо-то как! Как назло, блять! Вон даже и жуки-червяки ползать по выточенным в породе нишам перестали, затаились. Ну, или это просто я тугоухим сделался. Контуженным.

Подцепив мелкий камешек в плотно подогнанной кладке ловкими пальцами, я, после минуты сосредоточенных стараний выковырял его, подкидывая трофей на ладони: чёрный, матовый, с серыми прожилками, в аккурат снежный обсидиан, только очень уж увесистый, в отличие от почти невесомой вулканической породы. Камень украшал сложный орнамент, светящийся изнутри алым. Некоторое время поразглядывав добычу, я утратил к ней всяческий интерес, швырнув тяжёлую не по размеру каменюку куда-то в сторонку, и развернувшись боком, приник щекой к холодной стене. И вдруг что-то больно стукнуло меня прямиком по мочке уха. Ай, бляха!

Я мигом распахнул подёрнувшиеся пеленой жалости к себе, настрадавшемуся, глаза, рванувшись с места, словно собрался со всей львиной храбростью отражать атаку неведомого противника, нахально бросившего мне вызов, покуда я в печали пребывать изволил. Но никакого вражины в радиусе действия моего боевого энтузиазма не обнаружилось. Сидя на корточках, низко прильнув к земле, я недоумённо огляделся, в складках одежды чуть погодя нащупав тот самый камешек, который, в аккурат только что запустил в никуда. Изумившись такому пердемоноклю, я повертел перед глазами обломок и, как следует размахнувшись, вновь швырнул его по дуге, на сей раз пристально отслеживая траекторию полёта. Как выяснилось, не зря. Пропорционально силе моего броска, камень, описав прямо-таки Птолемеевский эпицикл, стремительно понёсся обратно. Но и я не оплошал, оперативно пригнувшись. Обломок тем временем с хрустом вписался в каменную кладку пирамиды, прямиком в нишу, выскобленную моими когтями, возвращая конструкции изначальную чопорную целостность.

Хера, антивандальная защита, – хмыкнул про себя я. Думается, ежели б не мои врождённые особенности, так и извлечь этот булыжник из стены удалось бы навряд ли. Так уж вышло, что, когда я не ведал широты дозволенного, по умолчанию мне было дозволено всё. И даже больше. Ну и, видать, никто, окромя меня, на древний курган покушаться и не думал. Осквернять могилы занятие не ахти как уважаемое.

Я поднялся, потеребив ушибленное ухо: я уже не чувствовал боли, но чётко отслеживал импульс энергии. А энергия как раз и являлась одним из китов, на которых зиждилось моё мировосприятие, по значимости, как я решил для себя, вторым, так как первым была всё же, невзирая ни на что, информация. Ну, а что являлось каноническим третьим точно сказать я так сразу и не мог. Да и бог с ними, с этими морскими млекопитающими… И без них тут, приснопамятных, фауна до сраки разнообразная.

И тут я ненароком коснулся тонкой серёжки в ухе: меня в момент обуял трепет охуительного пониманья. Вот что за отмычка.. вот как.. вот зачем!.. Она ведь не дверь открывает, она.. локализует квантовую неопределённость пространственно, делает обнаружимой, доступной, воспроизводит заново, добавляя недостающий кластер для интеграции хранящихся порознь фрагментов. Ебать, чё я тупил, а?!

Не мешкая, я выдернул проволоку, с прищуром разглядывая её, знающую, но злокозненно молчащую всё то время, пока я маялся.

«Ох, ты ж курва бессовестная!» – погрозил я серьге, словно взаправду упрекая в нежелании продуктивно сотрудничать. Так бы, может, и не занесла нелёгкая, скумекай я раньше. Хотя… А после я всерьёз задумался над тем, как запустить этот вот затейливый декодер, получить доступ…

Если б эфир в моих жилах не загустел до консистенции вязкого стекла, так можно было б попробовать взломать корреляционную систему кровью, так ведь нет же, блять! Стало быть, требуется иная рабочая альтернатива. Нужен стабильный и мощный источник энергии, как вот, например…

Я покосился на Столп, вновь кишевший постепенно выбирающимися из убежищ исполинскими насекомыми. Некоторые многоножки и впрямь были размером не меньше откормленного питона. Они деловито ползали по мордам чудищ, забираясь в распахнутые пасти, скользили торопливыми изгибами хитиновых тел по расколотым щитам высеченных в камне ангелов. Апокалиптично и жутко.

..Но как пробраться внутрь через слои «изоляции» эдакого «кабеля»? Его ведь когтями ковырять, взбреди мне в голову такая больная идея, пришлось бы до второго, а то и до третьего Пришествия кряду! Может, какой технический люк для обслуживания предусмотрен, не? Ну мало ли?

Не придумав ничё получше, я принялся рыскать вдоль Столпа, бродя вдоль могильных курганов хмурым потрёпанным жизнью шакалом. Древо клипот казалось поистине необъятным, и никаких зазоров и трещинок, кроме художественно предусмотренных линий барельефа, обнаружить моему острому взору никак не удавалось. В конец упиздёхавшись и отчаявшись, я вплотную приблизился к гудящему Столпу, устало опершись рукой с зажатой в ней серьгою, о его шероховатую чуть пульсирующую поверхность. И внезапно.. о чудо, нахуй, из чудес! Проволочка в моих пальцах ожила, задёргалась подвижным червячком и, вывернувшись, заползла в небольшую расселину меж пальцев ангела, сжимавшего рукоять меча, да так проворно, что я не успел ухватить мелькнувший серебром в тёмном провале хвостик.

«Паскуда, нах! Куда с поля боя?!»

Я вцепился в руку ангела, будто пытаюсь отжать у него клинок, который тот уж не первый век держит, не размыкая пальцев. Нихера. Моя последняя возможность дала, сука, дёру, как конченая мразота!

Осознав вящую безотрадность своего положенья и бесстыдное вероломство собственной дезертировавшей на глазах амуниции, я от души приложился лбом о гарду меча, о каменный колонтарь Столпа, будто натурально желая убиться об стену и тем разрешить все постигшие меня затруднения разом.

Мир задрожал и закачался, заунывно взвыл Столп, и меня сиюминутно объял поток сверкающего алмазом тумана. Сначала сделалось нестерпимо жарко, а потом до стука зубовного холодно. Я на секундочку зажмурился, а когда отверз веки…

Это.. это было.. я даже не знаю, как, не слукавив, не умалив беспомощно от скудности людского вокабуляра, описать... Меня в последнее время просто-таки таскало по лютейшим достопримечательностям задаром, короче. Так можно и сбрендить от избытку впечатлений-то. О которых я, между прочим, не просил. Но хуле? Просвещение в принудительном порядке.

Так. В общем.. я сызнова лицезрел огромный Тёмный зал. Только это больше не был размытый неверный мираж. Он, этот зал, был настоящим. Таким огромным. Таким.. холодным, что хотелось шею в плечи втянуть. Потолок и возносящиеся к оному стены терялись где-то во тьме, и напрочь исчезли бы из виду, если б не синие светильники, дрожащими точками светлячков повсеместно вкраплённые в камень, парящие в воздухе неподвижными искрами. Будто множество глаз множества немых созерцателей взирают на тебя. Безмолвные ангелы, что не пели псалмов. Но лишь источали свой ледяной свет. Ни шороха. Ни звука. Мёртвая тишина.

Вот, скажите, блять, на милость, как такую лампочку поменять? – некстати подумал я, изучая синие огоньки. Высоко. А в толще камня?.. Породу штробить? Или чего?

Звёзды. Это.. звёзды. Настоящие. Но.. такие маленькие. Господи. И.. не греющие.

«Среди миров, в мерцании светил… – забормотал я невесть откуда всплывшие в уме строфы, – ..одной звезды я повторяю имя…»

Воспоминание без дозволения крохотной льдинкой скользнуло за шиворот, заставило спину похолодеть. Когда-то я читал эти строки Полине. Она была моей.. неувядающей весной. Моей жизнью. Моим светом и совестью. Теплом. В этом не кончающемся Вселенском холоде.

«..Не потому, чтоб я её любил,

А потому, что я томлюсь с другими…»

Не знаю, к чему это я вообще сейчас попомнил свою несбывшуюся мечту, дурацкую и смешную, жестоко притом отказавшую мне во всех чаяньях? Не знаю.

Увы, сиятельная моя и незабвенная.. увы и ах.

Тут я почти нехотя понял, что стал, против воли своей, забывать тот наш с мир. Воспоминания, живые, болезненные, как воспалённые рубцы, утратили резкость: прежде с мучительной тщательностью вырисовывая каждую черту – светлый локон у виска, в котором запуталось солнце, опущенные ресницы, тонкие ниточки рукоделия, оставляющие аккуратные стежки на белой ткани – они поблекли. Всё стало мутным, будто глядишь сквозь запотевшее стекло, лишь по наитию угадывая контуры былого.

..Она вышивала жёлтые одуванчики. Яркие, мучительные образы не давали мне жить спокойно. И вот сейчас, открыв тот самый памятный альбом дрожащей рукой, я понял, что время стёрло краски, смазало улыбки. Только тёплый свет ещё тлел на обезличенных снимках. Жёлтый. Как солнце. Как лето. Как.. одуванчик. Больше ничего.

Я стал забывать.. самое важное, что у меня было: видно, удержать в мимолётности бытия две Вечности сразу было едва ли кому по силам: шибко они отягощали плечи, надламывали спину. Тот другой мир давным-давно распался на части, на погасшие звёзды и нечитаемые надписи могильных плит. На изгнившие стебли одуванчиков, засыпанные то ли снегом, а то ли пеплом. Прости меня. Прости.

Я любил тебя. Я.. любил. Вечно. Как и обещал. Только вот вечность оказалась чем-то другим.

«..И если мне сомненье тяжело, – с трудом продолжил я, разомкнув линию плотно стиснутых губ. – Я у неё одной молю ответа».

Чувствуя в груди какую-то мучительную тяжесть и царапучий холод, я выдохнул, едва ли уже с достоверностью понимая, где нахожусь и зачем я здесь. Мне на помощь пришли блеснувшие в разуме строфы, вернув ослабший контакт с действительностью, расшевелив неловко скованный было в самом что ни есть неудобном положении разум:

«Не потому, что от неё светло…»

..зачем я говорю это? Кто услышит меня здесь, заживо погребённого в зеве каменной бездны?

..Просто, чтобы не было тишины. Чтобы этот ломкий свет не гас. Как можно дольше.

Пламя по сторонам холодно мерцало, даже сквозь каменный плиты обдавая не жаром, но ледяным дыханьем космоса.

Выдох. Шаг.

Неожиданно для самого себя я замер, одновременно широко открыв и глаза, и рот.

«..а потому что с ней не надо света».

Досказал последние строки я уже машинально, едва ли осмысляя их. Впрочем, многое, что посещало меня озареньями, я вообще не трудился осмыслять хоть как-либо: информация зачастую проходила сквозь меня беспрепятственно, как льётся посвистами сквозь полый тростник ветер. Оттого я мог выдавать на ура невероятно глубокие по содержанию вещи, не замечая их значимости и весомости, нисколечко не отягощаясь нечаянно мелькнувшей во мне мудростью. Просто я ловил своей гостеприимно отверстой пустотой ветер. И ветер пел, не требуя от инструмента пониманья происходящего таинства. Я, не стесняясь, запросто разбалтывал, как сказки, древние шифрованные манускрипты. Не упуская возможности ввернуть одиозную остроту промеж строк святого писания. Мне это искусство давалось на диво легко: природа, благо, от излишней пытливости ума меня оградила. Однако сейчас вся моя хвалёная беззаботность и верхоглядство куда-то в миг испарились.

Передо мной, в объятиях каменных крыльев, бессловесный, недвижный и нерушимый.. вечный, как божья слава и.. божья кара возвышался саркофаг.

Глава 50. Кипучая кровь.

Гевата грузно ухнул на камни аккурат пред ярящимся потоком. Флегетон – кипучая кровь Ада – враждебно осклабился во всю ширь огненными бурунами.

Гигант же разжал руки, выпустив помятую троицу на негостеприимный берег, а после, раскинув подвижное множество своих чудовищных конечностей по сторонам, сложил их, аккурат как крылья, единым порывом взмахнул, поднял ветер, что на миг притушил огненные валы свирепой реки. После чего сам великий грех великого же грешника вознёсся в темноту, откуда недалече и спустился.

Путник же остались на угольно-чёрном берегу, растирая плечи, сдавленные каменными дланями великана. Особенно досталось Далиле. Видно, Гевата сжимал руки аккурат так, сколь силён был грех гордыни в том, кого он нёс. А ведь грех тот только смирением искупается. А где смирение, там прощенье. С этим у демоницы было туго. Зачем прощать, когда можно вонзить меч под ребро или загнать клинок в горло? Прощение – удел тех, кому недоступна месть.

Лила вынула из-за пазухи ящерок. Мунин ещё дышал, Хугину досталось больше: он не шевелился: так виделось, у него перебит хребет. Жаль. Крюк в заплечном мешке, помимо того, прорезал ткань и больно оцарапал демонице поясницу. Рана была глубокой и кровила, а заживать и не думала.

Выдохнув, Далила отдала царице её обувь, после чего пришлось сделать перевязку, покуда на этом мрачном берегу всё тихо. Мёртвого аммемита же она предложила в качестве трапезы его братцу. Но тот почему-то от поживы отказался, вяло мотая головой и брезгливо отворачивая морду. Падальщик, называется! Нос воротит от такой добычи!

Однако, чтобы не осквернять место, демоница убрала трупик в измятую сумку.

«Что теперь?» – закончив с перевязкой, осведомилась Лила. Царица же молча озирала огненное бесчинство, представшее им. Флегетон выл, ревел, кровавым сияньем озаряя свод бескрайней пещеры и унылый пустой берег. Оракул же, стоял, прикрыв глаза. То ли слушал беснующееся пламя, то ли ушёл в себя.

«Следует перебраться на ту сторону, как мне это видится?» – как бы вторгаясь во всеобщее оцепенение, поинтересовалась демоница.

«Нет, – мнилось, на силу отозвался Оробас. – Не нужно».

Лилит с Далилой переглянулись.

«Что тогда?» – теперь уже вопрошала царица.

Провидец вздохнул. И проговорил: «Надлежит плыть по течению».

«Плыть? Принц, вы это.. всерьёз?» – недоверчиво уточнила Лила.

«Ну хоть у нашего Оракула и много секретов, – ядовито заметила Лилит, откликнувшись вперёд него. – Однако шутить серьёзными вещами – это отнюдь не его стезя».

«Моя царица, – начала Далила, – я понимаю, что…»

«Что ты понимаешь, ты, нефилим? Кровь Азазеля!» – как-то непривычно зло и резко отозвалась Лилит.

Лила тяжко вздохнула, хмуро потупившись, и тут вдруг вновь подняла горящие глаза на собеседницу, приглушённо, но уверенно заговорив: «Да, пусть и так. Однако мы – не есть одна только наша кровь. Но и наш выбор. Разве ж не за выбор сражался Светозарный владыка?»

Лилит какое время молча взирала на неё.

«Мой выбор – стоять подле вас. И умереть за вас, если то потребуется», – продолжила Далила чуть погодя.

Царица вдруг отвернулась, точно не выдержав этого взгляда или о чём-то задумавшись, и тихо произнесла: «Я видела его, Азазеля, на небесах. Он не многим уступал Деннице во славе и силе. Но отказался встать рядом с ним».

«И это был его выбор: хорош он или плох, – холодно отозвалась Далила. – Свой я вам уже озвучила, моя царица: вы в праве, принять его или нет. Если не пожелаете моего присутствия подле вас – я останусь здесь. Но предпочла бы идти до конца, каким бы он ни был. Рука об руку. Плечом к плечу, как шла с вашими легионами в бой».

Лилит снова поглядела на неё с какой-то печальной задумчивостью, но вкупе с тем смутной благодарностью и уважением. А после, ничего не говоря, обернулась к пышущему жаром Флегетону и вынула булавку из отворота плаща. Сделала несколько шагов к неукротимым валам: на лицо её тотчас пали зловеще-багровые отсветы, сделав красивые светлые черты глубже и мрачней. Царица уже привычно простёрла вперёд руку – прямиком над горящими водами – огонь мигом хищно и жадно облизал алебастрово-бледные пальцы – и уронила каплю драгоценной крови в яростный поток.

Тут же пламень, что вздымался волнами, встал стеной, заполонив всё пространство вплоть до самого свода. Если он не мог повредить царице, то Оробас и Далила невольно отступили на несколько шагов от этого живого беспощадного жара. Грандиозный заслон из огня был поистине пугающ, а уж обрушься он на них…

Вдруг в колышущихся языках пламени проявился поистине чудовищный лик. Он был до того необъятен, что Лилит и её попутчики казались крохотными муравьями на его фоне.

«Третий гумор», – едва ли превозмогая вой огня, произнёс Оракул. В этом шуме и треске казалось, что он просто беззвучно двигает губами. Но исполинское созданье его услышало.

«Да, – громыхнул зычно и протяжно огненный лик. – Я – Халкелдама. Я кровь и пламя. Я – начало великой реки. Я – её конец. Я – Геенна. Зачем вы потревожили меня?»

«Я – царица Вечного Града. И я хочу пройти дальше», – не дрогнув, произнесла Лилит, но голос её тонул в грохоте огня.

Жар от стены пламени делался просто невыносимым, на миг у Далилы даже закружилась голова, и тут она снова услышала глухое и гулкое «тумм-тумм».

Звук пронёсся над огнём, как рокот Иерихонской трубы, и пламя тотчас немного унялось, ослабило свой убийственный напор.

«Архас благоволит вам, – отозвалась Халкелдама. – Но сможете ли войти в воды сии?»

Лилит смело сделал шаг навстречу: она не боялась огня. Однако почувствовала нечто иное, а именно, как всё её существо буквально растворяется в пламени, тает, становится частью неукротимого и неугасимого потока. Она будто бы делалась самой этой рекой: слишком велико было сродство её существа к огню. И слишком много этого самого огня. Далила и принц кинулись к ней.

Оробас подоспел первый, ухватил за тонкое, но такое горячее запястье. От жара реки его волосы и одежда начали тлеть, на коже проступили болезненные ожоги. Лилит же, как зачарованная, смотрела на вздымавшиеся валы, позолотившие её кожу, озарившие блеском рыжие локоны, будто усыпав главу царицы алым карбункулом. И более царица уж ничего не видела. Только языке пламени гипнотически плясали в янтарных глазах. Она снова будет огнём, как когда-то. Она…

«Подойди, дитя, будь, как я. Сделайся мной», – прогрохотал пламень.

Лилит сделал ещё один шаг, и огонь подобострастно припал к ногам её. Ещё одно движение: она сольётся с Адом. С его неукротимой кровью. С его пламенеющей вечностью.

«Моя царица, он ведь ждёт вас», – выговорил принц, видя, что с ней творится.

Эти слова, как вылитый в костёр ушат воды, мигом отрезвили Лилит. Она вздрогнула, словно замёрзла. И проговорила: «Дай нам проводника, Халкелдама. Или сама будь им».

И снова зычное «тумм» разнеслось по пещере. Стена огня мигом рухнула вниз, Флегетон привычно покатил свой растрёпанные жгучие валы вдоль узкой полосы смурого побережья. Сначала ничего не происходило. Но вдруг огненная поверхность раздалась, и оттуда вышло уродливое слепое существо. Очень оно напоминало приснопамятную Стражу Пустоши, что обитала на приречной равнине, только это созданье было куда крупнее, чем-то напоминая кентавра по сложению. Только безглазая голова ершилась, как веером, продольным костяным гребнем, а за оголёнными рёбрами, мнилось, что-то тлело, аккурат как уголья в топке.

Внезапно Оробас осознал, что до сих пор держит Лилит за руку. Она обернулась, как-то странно поглядела на него. И принц нехотя разжал пальцы.

Никогда. А ведь это страшное слово, воистину.

Не мешкая, ибо дарёному коню в зубы смотреть – последнее дело (а зубы у «кентавра» были, как и кости, оголены, кошмарные массивные челюсти занимали аккурат пол-лица) все трое взобрались на спину чудовища, стоявшего покорно и неподвижно.

«Марвай отвезёт вас», – глухо и, как мнилось, немного раздражённо прогромыхала, завывая огненными валами, Халкелдама.

Благо, места на спине хватило всем. Лилит же снова сняла обувь, подняла края одежд и, устроившись на самом боку жуткого проводника, свесила ноги, будто желая согреться у тёплого камина.

Марвай неторопливо вошёл в огонь и, довольно быстро погрузившись по грудь, поплыл по течению. Пламя щекотало ступни, но Лилит старалась больше того смотреть на загривок чудовища, чтобы снова не потерять себя в такой родной ей стихии. Флегетон всё ширился, и скоро тонкая черная лента берега скрылась в огне, осталось одно пламя шириною во весь окоём. Ничего больше. К тому же течение, мнилось, понесло их быстрее.

Нельзя было назвать уютной эдакую поездку, по крайней мере для двух путешественников уж точно. Далила хмуро озирала горизонт: вокруг кроме пламени ничегошеньки не осталось. Оракул же был погружён в свои мысли. Надсадно выл огонь, сердито, надрывно, в бессильном тщании обратить их в пепел. Жара стояла неимоверная. Дышать тут было категорически невозможно, потому пришлось оставить даже попытки.

Лила достала свой пузырёк с душами, одной рукой отщёлкнула крышку и втянула носом тяжёлый клубящийся пар. Давненько же у них не было привала. Рана на спине заныла: ткани пытались регенерировать, но шло оно трудно.

Принц, проследив за ней, решил, что это и взаправду дельная мысль, и повторил тот же ритуал, свободной рукой кое-как цепляясь за костяные бока проводника. Вздумай он взбрыкнуть, так они с демоницей тотчас угодили б в эту исполинскую печь – костей не останется. А Лилит.. просто станет огнём.

Марвай протяжно затрубил. Его наездники насторожились. Лила сообразила первой, протянув пузырёк с душами царице: «Я не голодна», – рассеянно отозвалась Лилит, погружая ноги до колена в вздымавшийся вдоль крутого бока их проводника огонь.

«Это для него», – уточнила Далила.

Лилит вязла пузырёк, откупорила, и развернувшись, протянула к лицу (или всё же то была морда?) Марвая. Он мигом, хищно изогнувшись всем корпусом, приоткрыл свой широченный рот, затягивая муаровый дым.

«Ну и будет тебе», – большим пальцем Лилит защёлкнула крышку. И вернула флакончик демонице.

Какое-то время плыли в молчании. Однако вот Марвай снова заволновался, огонь, прежде покойно обтекавший его бока, вздыбился. Полетели растревоженными осами кусачие искры. Река завыла пуще прежнего. Пассажиры на закорках чудища, крепко вцепились в его рёбра.

И тут Флегетон с какой-то поистине запредельной высоты обрушился вниз.

Глава 51. Дефект.

Да, это был именно он. Перепутать такое ни с чем решительно невозможно, тут я мог клясться и божиться, ставя на кон всю, какую только помнил, родню, а конечности – на отсечение, не кривя душой. Тот самый, нахуй. Долго же продержали меня взаперти в этом блядском каменном гробу, будь он неладен, – нахмурился я.

Ни несказуемая красота дымчатого камня, ни точёная безукоризненность иссечённых гранями шлифованных поверхностей, ни серебряные змейки рунических надписей не убавляли моего феноменального отвращения к этой сранине-ебанине.

«Фу, нах, – встряхнулся я и брезгливо поморщился, будто наступил во что-то липкое и мерзкое, неосторожно притом и качественно уляпавшись. – Пакость-то какая…»

Саркофаг, надо отметить, не лежал, а стоял, делаясь оттого ещё только неприятней, словно злосчастная домовина таращится на тебя и высокомерно ухмыляется, мол, ну, здравствуй, голубчик, соскучился? Иди, обниму, как родного! Цыыпа-цыпа. Хотелось вмазать ему в ответ что-нибудь хлёсткое и непристойное, но практиковать остроту языка тут, в священном месте, исполненном тишины веков, как-то так сразу, без преамбулы, я отчего-то постеснялся. Всему своё место: и бахвальству, и тишине.

Только как…

Девятый ведь отчалил в небытие, покуда я в этой ладье ебучей сам лежал? На доработке, так сказать. Но так и свалил недоработанным из-под чеканочного пресса. А каким бы я был, если б не та сверхновая, если б не мой побег?.. Если б всё это сучье превращение сраной гусеницы в.. хуй знает во что.. произошло б до конца?..

Наконец, отвлекшись от не внушающего никаких хороших чувств каменного макинтоша, не без интереса я оглядел его скульптурное оформленье: оно было, прямо скажу, что надо – каменный крылатый ангел, настолько изумительно выполненный, что возникала стойкая иллюзия, будто он вот-вот вырвется из сковавшей его неволи и полетит, раздробив зеркальный плен на множество острых колючих искр. Куда? Да ясно куда. Я многозначительно огляделся по сторонам. К звёздам, обращающим немой и безгласный прах во свет бытия. И во прах обращающимся вослед за тем.

Глаза статуи были закрыты повязкой. Зато крыльев, надо сказать, хватало вдосталь. И все ох, как хороши, хоть локти кусай! Ёжкин дрын, зависть аж уела. Хочу их. Хочу такие. Себе. Не белые и далеко не пушистые, они, скорее, были подобны изящно выгнутым остроконечным лезвиям, каждое перо – ритуальный клинок. Несколько расправленных грациозных и в то же время сильных пар таких крыл были вплавлены в минерал, точно врастая в пол, а вот одна парочка, преодолев-таки ограничения камня, во всём своём великолепии обрамляла, почти что любовно обнимала саркофаг. Если Архангел мне во всём нравился, то незаслуженно чутко лелеемая им штуковина – решительно нет. По этой причине, переводя взор с одного на другое я разительно менялся в лице. От восхищения до омерзения.

..Руки Архангела были скрещены на груди, за острые плечи цеплялись тонкие пальцы явно не-людских пропорций: указательный, средний и большой были длиннее, что создавало некоторую асимметрию, но оно его не портило, напротив. Было что-то в этих пальцах от доисторических рептилий, что-то, внушающее почтение, свидетельствующее о благородстве крови и древности происхожденья. Словом, я залюбовался, ёпта. Могу поспорить, ежели б Архангелу пришлось улыбнуться, сбросив иго каменного оцепененья, в этой улыбке я легко б узнал собственный острозубый оскал.

Вновь скользнув взглядом по злополучной «табакерке с сурпризом», я заприметил, что идеальность пропорций оной, не смотря на явное тщание при изготовлении, всё же нарушена. Наличествовал тут и запросто угадываемый в чванливом перфекционизме дефект: провал в верхней части каменной глыбы, небольшой, словно какой заезжий турист откол себе маленький кусочек жуткой святыни н память, воровато припрятав в нагрудном кармашке на выходе из музея.

Переборов себя, я подошёл к саркофагу и, встав на носочки, осторожно потянулся пальцами к занятной ложбинке: для меня это было всё равно что расковырять давнему врагу, ныне обездвиженному и поверженному, его рану, вонзить стрелу в его ахиллесову пяту: ведь теперь-то я снаружи! Выкуси, тварь! Ну, короче, я просто не мог удержаться и отказать себе в таком изысканном, нахер, удовольствии, в таком кощунственном надругательстве.

Вытянувшись в струнку и нащупав-таки заветный «рубец» на теле стоически хранящего молчание недруга, выдохнув победное «ага!», я внезапно осознал, как изменилась моя привычная пятерня: теперь она была точь-в-точь такой, как у каменного ангела! Три пальца заметно удлинились, словно прежде были сложены и вот, наконец, улучили момент и сработали, как ручка раскладного зонта. От такого дела я, конечно, немного оторопел, но быстро взял себя в новообретённые руки: да подумаешь, ну и заебца! В нос засунул, заодно и в ухе поковырял. После секундного замешательства же я с мстительным упоением провёл когтём по краю полости. И тут меня накрыло, будто нерадивого электрика, закоротившего проводку.

Информации было много, на меня буквально обрушился шквал данных, точно библиотечный стеллаж по котелку хренакнул и засыпал толстенными талмудами по самую маковку. Барахтаясь в этих рокочущих «волнах», в этих бесконечных шуршащих и шелестящих страницах я, как и положено утопающему, ухватился за первое попавшееся «бревно», проплывавшее мимо в мутном потоке, уповая на удачу. Не думаю, что здесь была задействована именно она, вероятнее того, врождённое чутье, и секунду спустя я в этом окончательно убедился.

«Ах ты ж…»

Я отшатнулся прочь, нервно перебирая трясущимися пальцами пустое пространство впереди себя, точно наигрывая на струнах скрытых измерений реальности польку или же судорожно печатая текст на незримой клавиатуре.

Вольно-невольно ли я разузнал и тайну происхожденья привлёкшего моего вниманье дефекта, изуродовавшего саркофаг. И не только это. Словом, постиг, блять. Я чё-то постигал последнее времечко без остановки. Аж дурно делалось. Горшочек, не вари, нахуй. Я ж не говорил, что всё хочу на свете знать?!

Хм.. с чего б начать? А всё обстояло так.

Ну если вкратце.. не обошлось без этого чёртова пацана, с которым у меня в последнее времечко возникло слишком много хлопот: Михаил, Мигель, как ни назови (я б назвал его утырком, например). Он всегда носил одно и то же имечко, в некотором разнообразии его вариаций. Хотя, ну «кто, как бог»? Ну точно не он!

В общем, недоангел, бог весть какими такими судьбами, но побывал здесь. Явился он вовсе ни за чешуёй Уробороса, как ни парадоксально, ни за силой или властью: меркантильностью и прагматизмом этот щуплый шкет отмечен не был, наивный, блять, идеалист. Нефилим пришёл завершить дело своего прародителя. Хотя едва ли он знал наверняка, как надлежит действовать. Разве что гены подсказали, чё уж. Тоже ведь.. информация, хер ли нет? Кровь помнит всё.

В руке недоростка я увидел небезызвестный уже атхам, ещё одну редкостную дрянь. Но пока целый. Ранее я уж видал, как Менгеле вручил его пацану. А теперь вот лицезрел в деле. Бесцеремонно забравшись ногами на ангельское крыло, недоросток ловко вставил лезвие в еле заметный зазор. Лезвие чиркнуло по твёрдой поверхности, кончик его откололся. Но крышка не поддалась, пускай и саркофаг из поединка невредимым не вышел: маленький камешек, зазвенев по полу, откатился в сторонку. И тотчас сделался жидким.. будто по камням растеклась чёрная маслянистая лужица, которая мигом вскипела, оставив после себя какую-то безобразную, неправильную дыру с оплавленными краями. Ровно то же вещество, что и в его кольце. Капля извечного Океана. Замороженный хаос Тиамат.

Пацан вздохнул. Явно он рассчитывал на что-то другое. Однако он его повредил. Саркофаг.

..А ведь это было, как раз тогда, когда над Обителью.. полыхнула сверхновая. Как я на силу допёр, эти ёбаные гробы были квантово запутанной системой.

Оба выполнены из замёрзших волн.. из вод древнего Океана. Только абсолютный Хаос мог породить столь непогрешимый порядок, способный создать на макроуровне подобные предметы с эдакими замороченными свойствами.

Михаил повредил один. Значит, нарушил целостность другого. Сверхновая только довершила дело. В изящном плане Девятого Архангела возник незапланированный сбой. Или.. узелок. Случайный узелок на порванной паутине. Ебена матерь!

Ему нужен был этот дефект, чтоб меня! Эта не учтённая, не прописанная в коде неисправность. Недостатки не портят систему. Они.. её оживляют.

Атхам был ключом от гробницы. Но он открывал только двери туда, а не сам саркофаг. А что если.. что если Девятый.. просчитал несколько сценариев сразу? С этой чешуёй и не только.. что если.. такая тварь Он.. и Его задумка.. слишком масштабная, чтобы все яйца и в одну корзину хлобысь.. а что если…

Мысли, налипнув друг на друга плевками цементного раствора, застыли в форме какой-то невообразимой страхомудины.

Я выдохнул и растёр гудящие виски. Башку сломать обо всё об это, ёмана.

..Только без осколка атхам оказался теперича бесполезен, как сломанный ключ без нужной бороздки. С парадного входа не войти. Так я с чёрной лестницы припёрся!

Одно мне было ясно наверняка: чешую пацан не достал. Значит, она на месте. А, может, и не должен был? Я уже ни в чём, ядрёна вошь, не был уверен. И почесал затылок, немножко очумело оглядывая панораму складывающихся в давно не существующие созвездия светильников.

Вновь натолкнувшись взглядом на злосчастный каменный ящик, я вдруг заприметил, как непрозрачный прежде минерал прямо-таки на глазах светлеет, словно внутри него рассеивается плотная завеса чёрного дыма, делая стенки почти прозрачными. Я напрягся, готовясь воочию лицезреть многотысячелетний труп низвергнутого в эту мрачную Преисподнюю бога. Ну, вот сейчас… Как там Архангелы сохраняются? Хорошо или не очень?

..Последние клочки клубящегося сумрака развеялись, и взгляду открылось каменное ложе, полированное до зеркального блеска. Огромное чёрное зеркало! В гробу никого не было. Только моё ошеломлённо таращащееся на меня отраженье в кое-как да наперекосяк прилаженных к худосочному тельцу лохмотьях и с гримасой, перекошенной ужасом и недоуменьем вкупе.

Я шарахнулся прочь. Мне, как плохому танцору, помешали собственные.. ноги, которые как-то нелепо и некстати зацепились друг о дружку, и я грохнулся на извечный центр равновесия всего и вся. Похлопал глазами, вскочил. Довольно-таки посредственно, хоть и скверно, выругался, и ломанулся прочь как бешеный лось поперёк трассы. Я вспомнил шкатулку Смерти. Я вспомнил тронный зал, в котором меня встречала Марана с лицом Полины. Порядочно осточертевшие уже адские круги. Кошмары, которым несть числа. Нахер мне оно всё! Ебись конём, гори огнём! Тикаем с городу!

Глава 52. Залатать небеса.

Долго же Ратхах брёл по хмурым тоннелям. Хираруд его не трогала, как и ни одна тварь: кто сам к смерти идёт, того смерть не ищет. А он искал Бездну, что почти одно и то же. Если Тунгиры любезно сопроводили Морока к Шеолу, то уж его направлять явно не собирались. Каждый ведь знал – Бездна Аваддонова тянет к себе всякого нефилима как магнит. Остальным вход заказан. Но ежели есть в тебе нечестивая кровь, в коей прах с небом смешан, тут и изгаляться не нужно: все дороги откроются и ноги сами приведут. Вон хоть тот же механик, Семьязы потомок… С его же слов, ещё будучи при должности в Каменном Граде сам рвался исследования близ Шеола проводить. Даже и будущего нового наместника нашёл на самом краю этого чёртова разлома. Кто б мог подумать, что совсем ещё зелёный перевёртыш может сделаться новым владыкой над проклятыми?

Ну тем лучше, – про себя рассуждал Ра. – Меньше будет проблем с ним. Хотя сила велика. Только едва ли будет он так ратовать за исполнение вменённых ему служебных обязанностей, как сам Царь саранчи. Морок – такой же невольник, как и вверенные ему под стражу узники.

Наконец Ра выбрался наружу. Багровое небо неуклюже навалилось на острые горные пики, вязко, комками, стекая по отвесным склонам, как подсохшая краска. В лицо, будто наотмашь, ударил ветер, пахнущий солью и гарью. Однако после спёртого воздуха шахт он приятно пьянил и кружил голову. Демон огляделся. Нужно было забраться повыше, чтобы увидеть Бездну и определиться с наикратчайшим направлением. А уж видно-то Шеол было издалека.

Цепляясь за уступы, Ра начал свой подъём. На небольшом плато, собираясь немного перевести дух, он замер, как вкопанный. Аккурат за зубастой грядой в багрянце отяжелевших туч, чернела жуткая клякса. Сколько себя помнил, он такого не видывал. Что это?! Будто кусок неба откололся, разлом пошёл трещинами, а за ним.. чернота. Ничего.

Ра сощурился, прикрыв лицо козырьком ладони от летящей пыли. Ветер. Чёрный ветер. Бывший Страж невольно сглотнул. Неужели…

И тут он услышал странный звук, печальный, прекрасный. Как хрустальный перезвон струй в горном ручье. А вокруг.. склоны, покрытые изумрудным лесом и совсем не похожие на Тунгиры. Дом, которого больше нет у него. Земной дом, который он полюбил более дома небесного, согрешив в том.

Кадиша. Медные отсветы солнца на мягко улыбающемся лице. Она теперь живёт другую жизнь: ибо не мог Всевышний и Всеблагой не простить столь кроткое создание. Ратхах в это искренне верил. И Кадиша уж наверняка не помнит его. Но их дочери… Им прощения не даровали. Их он найдёт. Пусть и под самый конец мира, но сделает то, о чём мечтал все эти годы.

Чарующее пение оборвалось. И тут его оглушил злой клёкот: Ра тотчас встряхнулся и выхватил нож из-за пазухи, умело отбив удар мощных когтей, потом ещё один. Увернулся, прижался к стене. Снова лезвие лязгнуло о когти, разворот. Гарпии. Как он так прозевал? Видимо, что-то было в этой песне гипнотическое. Или всё дело в его воспоминаниях, которые пробудил сей трогающий за душу звук?

Птицы атаковали вдвоём. Дрянные бестии! Одну успел-таки резануть клинком наотмашь. Как эта тварь заголосила! Вторую припечатал заклятьем, однако, вздыбившись, она ударила его жёстким крылом по лицу: камешек из пустой глазницы от удара вылетел, и поскакал по земле. На миг Ра и единственным-то глазом видеть перестал, оступился на узком уступе, полетел вниз, но успел ухватиться одной рукой за край, впившись когтями в покрытую бурым налётом породу.

«Стойте!» – слишком звонко и чисто для говора этих крылатых чудовищ прозвенело над хмурыми кручами.

У гарпий таких голосов отродясь не было. Не сподобил Господь им звучать аки светлый хор. И Ра узнал этот голос.

«Лора?!» – крикнул он хрипло, вонзив кинжал, что сжимал во второй руке, в узкую расселину.

«Не троньте его! Он – не враг!» – снова фальцетом звякнул напевный голосок.

«Всякий демон – враг нам!» – наперекор, скрежеща, закаркали ему в ответ.

«Не этот! Он – Страж! А с ними во всю жизнь обходились не лучше, чем с вами!» – упрямо возразила Лора. Удивительно, до чего бесстрашная.

Злобные птицы снова заголосили наперебой, но на этот раз Ра не разобрал ни слова. Они ещё какое-то время переругивались, потом всё стихло. Ратхах подтянулся на руках и, будучи настороже, выглянул из-за уступа. Чуть выше, на небольшом откосе стояла Лорелея, сверху вниз глядя то на застывшего в напряжённой позе на отвесной скале демона, то на гарпий, нависавших над ним, то ли норовя сбросить вниз, то ли напротив – вытащить наверх и заклевать.

Одна из птиц резко дёрнула головой, Ра напрягся. Но вместо того, чтобы наброситься на него, когда он в наименее выгодном положении, лишь небрежно махнула когтистой лапой. Ратхах трактовал этот жест по-своему. Медленно подтянулся и выбрался на уступ, без резких движений поднялся на ноги. После чего, возвратив кинжал в ножны, замер.

Гарпии придирчиво рассматривали его.

«Если он Страж, где его печать?» – недоверчиво вопросила одна, зажимая порез на крыле.

«Свели, – всё так же сверху, но уже встав на колени и свешивая голову вниз, отозвалась Лора. – Есть один умелец у них».

«Значит, беглец», – проскрежетала вторая гарпия.

«Да, очередная заноза в пятке Вечного Города», – Лора широко улыбнулась Ра. В глазах её сверкнули слёзы. Как хорошо, что он живой! Неужели Марбас сдержал данное ей обещание и отпустил их с Нехашэтом? Впрочем.. демоны своё слово держат. И всё равно чудо!

«А можно мне…» – начала было Лора, как одна из гарпий легко вспорхнула вверх, подхватила Лорелею и спустила на уступ. Вторая же птица, раненная в пылу схватки, не сводила с Ра хищных глаз.

«Ну и что, что беглец! Всё одно: мясо! – фыркнула она с досадой. – Такая охота! Впустую!»

Суккуб же мигом повисла на шее поражённого такой встречей демона, неловко ткнувшись макушкой в исцарапанную острыми перьями щёку.

«Пожалуйста, сестрички! – миг спустя взмолилась Лора, отстранившись от Ра. – Не троньте его! Он мой друг».

Гарпии презрительно молчали, но пока рвать в клочки этих двоих вроде как не думали. Хорошо, – про себя выдохнул Ра. И тут же озадачился: Что?.. Сестрички?

«Лора, как ты… Механик, он ведь сказал, никого больше не осталось…»

«Торэм? – встрепенулась Лорелея. – Вы.. он.. как он? Как Шэт?! Где.. почему он.. не с тобой?! С ним.. всё в порядке?»

«С механиком и с Шэтом всё хорошо», – опустив руку ей на плечо, заверил демон.

«Но тогда почему.. а! Подожди!»

Разглядев алый адум, закатившийся в небольшую выбоинку в скале, Лора подняла его, прилежно вытерла внутренней частью рукава и протянула демону. Тот невозмутимо вернул его в глазницу, будто так и нужно.

«Спасибо», – он устало выдохнул.

«Так где Шэт? – снова повторила Лора, пытливо уставившись на Ра. – Если он в какой беде, ты скажи, не темни!»

«Нет, не беспокойся о нём. Просто.. наши пути разошлись», – выговорил-таки Ра.

«Что?» – Лорелея осмотрела на него так, словно он на-гора выдал плохую шутку, которую ей не понять.

«Я иду к Шеолу, а Шэт… нет».

«Подожди.. погоди-ка. Шеол? Ра, ты серьёзно? Это ведь не смешно и.. что на самом деле…»

«На самом деле Семьяза и Азазель мертвы, – заметил он ей резко. – И, я смотрю, их смерть была только предтечей к поистине грандиозной катастрофе».

С этими словами демон развернулся, глядя на прореху в низких небесах. Тут уж заплатку, как на поношенный плащ, не поставишь. И кто вообще в силах залатать небеса?

«Да, я видела, но.. странная штука. Ра, а ты знаешь, что это такое?» – немного стушевалась Лора от всего сказанного им так внезапно.

Гарпии стояли в двух шагах, но только по птичьи склоняли головы и слушали.

«Как ты попала к ним?» – пришла и очередь Ра задавать вопросы. Так как ответа у него не было.

«Я.. Оракул отвёл меня в уплату.. дороги, – как-то угрюмо и горько усмехнувшись, проговорила она. – Нет, мной конечно, уже расплачивались, но не так.

«Дороги? А-а, ведь, механик говорил, что принц отправился в Дит», – задумчиво проведя рукой по туго стянутым косам, проронил Ра задумчиво.

«Знаешь, пророчество, и всё такое», – поддакнула Лора.

«Про ангела, что отомкнёт врата?» – Ратхах недобро покосился на дыру в небе. А что, если, те самые врата – Шеол? Что если.. ангел, которому суждено отомкнуть их – и есть хитрый перевёртыш? Тогда…

«Послушай! – Ра сжал плечи Лоры так, что она вздрогнула, испуганно моргнув длинными светлыми ресницами. – Я не могу взять тебя с собой, но хочу просить о помощи. Мне нужно добраться до Шеола. Как можно быстрее. Ты ведь знаешь, крыл всех нас лишили. Но твои подруги быстры, я…»

«Вот ещё! – зарокотав, гневно ударили крыльями злые птицы. – Провидец, тот дал нам музыку. А ты? Что дашь нам ты?»

«Небо», – твёрдо отозвался Ратхах. И вынул камень из собственной глазницы, поглядел на него, вздохнул и дунул, снимая, заклятие, скрывавшее суть вещицы. Когда он взял этот камень с собой на землю. И сейчас в руках у него засияло крохотное алое солнце.

«Что.. это?» – боясь снова не получить ответа, робко полюбопытствовала Лора.

«Это не адум, это сардис. С гарды моего меча», – явно тяжело прощаясь с такой-то немыслимой ценностью, со своей памятью о Горнем пределе, проговорил демон.

«Меча.. ангела?» – в глубочайшем изумлении выдохнула Лорелея. Камень был невероятно красив, как кровь и пламя единовременно.

«Да», – сухо подтвердил Ратхах.

«Поэтому он не обжигает твоих рук?» – тихонько спросила суккуб.

«И поэтому тоже, – снова вздохнул демон. – А ещё – ворожба».

Он протянул камень ближайшей гарпии, заворожённо глазевшей на такое чудо.

«Уговор?» – спросил Ра.

Птицы переглянулись.

«Ты смерти ищешь?» – снова недовольно фыркнула та, что стояла чуть поодаль.

«Твоя-то какая забота? Отнеси меня, оставь у расселины: спускаться туда не нужно. Сам как-нибудь».

Первая же гарпия, оказавшись шустрей, цапнула сардис когтистой лапой. Какое-то время сёстры, сердито заголосив, спорили. И пока суд да дело, Лорелея спросила: «Ра.. зачем?.. Это ведь.. Аваддон…»

«Его нет. Впервые за долгие тысячи лет Царь саранчи покинул свой престол. Я хочу этим воспользоваться. Я хочу.. увидеть моих дочерей».

Лорелея так и застыла в открытым ртом.

«Прости, что не могу ничем помочь тебе, – понизив голос, покаянно произнёс демон. – Но.. сама понимаешь».

Она молчала. Как это больно. Как страшно. Он.. неужели он сошёл с ума?! Или.. говорит правду?

«Давай, – грубо каркнула гарпия. – Прыгай, я тебя подхвачу – так проще».

Демон вприщур посмотрел на неё единственным глазом. И сделал шаг к краю.

«Ра!» – Лорелея кинулась к нему. Но он уже прыгнул.