Тёмная история. Накормить собой Ад. Книга 5

Пролог. Чужой дневник.

..Чтобы постигнуть таинство полёта вовсе ни к чему, как говаривают заблуждающиеся простаки, сперва в муках осваивать тонкости ходьбы по земле: достаточно всего-навсего родиться птицей, делов-то. Не путать себя с другими видами, не позабыть о своей природе по рождению. О своём незыблемом и неоспоримом праве на небо. Крылатые ведь не предназначены без устали перемещаться по твёрдому грунту, да и выходит это у них, прямо-таки скажем, неважно: они лишь неуклюже ковыляют, переваливаясь, комично спотыкаются и, то и дело, запинаются о различные неровности.

Крылатых манит высь. Кто бы не убеждал их в том, что они должны твёрдо стоять на ногах, кто б ни удерживал их, пытаясь образумить, доказав несуразность такого опасного и абсурдного стремления к далёкому холодному и непонятному небу, они всё равно неизменно стремятся туда, влекомые своим древним инстинктом за предел облаков, в пронзительную синеву, вечно озаряемую Солнцем, не встречающим на пути своём никаких преград.

Люди должны ступать по земле. Ангелам же принадлежат небеса. Так уж заведено. Каждому по рождению и предназначенью его. Раньше я в этом мало что смыслил, да оно меня особо-то и не волновало. Я скитался в душной и тёмной пещере, пропахшей тленом и гнилью, запертый в склепе, изнывая от какой-то неясной тоски, пока однажды, случайно выглянув наружу, не увидел звёзды. И не осознал, что все они, все до последней могут принадлежать мне. Такая великая власть была сокрыта в переплетенье тонких радужных нитей. А потяни за такую ниточку.. всё рукоделье распустишь, а то и весь мир. Жуткая перспектива. Но в чём-то даже заманчивая.

Да, такого толка открытие, говоря начистоту, прямо-таки потрясало. Паутина. Не следовало разбрасываться эдаким таинством, делиться им с кем ни попадя. Интуитивно я чувствовал, что она гораздо больше, чем можно себе вообразить. Владеть ей возможно ли? Скорее уж она, превосходя в масштабе, сожрёт тебя самого без остатка. Уничтожить её? Чтоб никого не совращала более сия чудовищная власть? Ну уж.. так ли это просто, как кажется? С полпинка оно само не развалится – попробуйте-ка выкорчевать старое разросшееся дерево. Вон даже и самая трухлявая, источенная короедами коряга имеет корни, которые так глубоко уходят в почву, что, чтобы извлечь их оттуда, придётся немало попотеть. Чего уж тогда говорить…

Ну.. то дерево, а то Паутина: если найти, где в нужном месте её расплести, развязать тот самый узелок.. хотя и тут последствия могли превзойти ожиданья в разы.

В общем, едва ли было ясно, что дальше делать с этим вот достояньем, как распорядиться перешедшим мне по наследству фамильным проклятьем? Покамест не трогать, что ли. А там.. куда кривая выведет. В конце концов, если этот мир меня не устроит, можно будет поди и отыскать смыкающую пласты ниточку-верёвочку, рванув её на себя, превратить вселенную в груду неопрятных волокон, моток сваленной в кучу пряжи. И, коль пойдёт, переплести всё это дело заново. Состряпать лучшую версию сей горемычной насущности.

Интересно, этого Он хотел, Девятый Архангел, впрягаясь в такую-то неладную заваруху? Кто ж Его знает? Уже и не спросишь. Только додумывать, завершать оборванные строки чужого личного дневника, вкладывая новые смыслы в написанное ранее.

То, чего Он там себе постановил и заповедал, с достоверностью теперь уж и не вызнать. Но то, чего хочу я... Вот на это и будем опираться, за неимением большего.

Глава 1. Просто шут.

Абигор совершенно бездарно, однако необременительно проводил времечко в одной из многочисленных таверн, коими был наводнён стольный град. И неясно было, чего в Дите больше – уличных гетер, тех самых «коготков Аграт», или таких вот бесхитростных забегаловок разного толку, на любой кошель и вкус.

Вот как раз недалече волей судеб Абигор, коего расторопно искал посыльный царицы, урвал недурственный куш в одной рисковой партеечке и теперь с чистой совестью готов был спустить всё до нитки в очередном кабаке, не первом и даже не тридцать первом в его послужном списке. Обойти их все – вот задача достойная бывшего герцога Ада! Желательно по второму и третьему кругу.

Однако нонче в мертвецки пьяном виде он преспокойно лежал себе лицом в стол аккурат подле опрокинутой неловким взмахом руки кружки. Набраться демону его уровня до подобного состояния было делом весьма затруднительным. Но трудности бывшего вояку не смущали ничуть, и он стойко преодолевал их. Твёрдо шёл к намеченной цели, заливая за воротник всё, что горит, и дошёл.. ровно до того состояния, в котором куда-либо идти было решительно невозможно, как думалось.

Маленькая проныра, девчонка-суккуб, хитро озираясь по сторонам и якобы убирая посуду со стола, ловко подхватила порожнюю кружку и между дел потянулась заострённым хвостом к поясному ремню набравшегося вдрабадан демона, на котором висел небольшой кошель. Заклятья охранного на нём не было, видно, какая-то мелочь. Но и то лучше, чем ничего. Уже в душе празднуя победу, нахальная плутовка нежданно-негаданно была схвачена за тот самый хвост. Абигор держал замершую истуканчиком малявку и, развернувшись к ней лицом, притом не отрываясь от столешницы, насмешливо ухмылялся, глядя на оторопевшую девчонку по-звериному жёлтыми глазами. Взгляд демона был беззлобно-внимателен и ироничен. С виду так он и вовсе был совершено трезв. Просто хотел, чтоб все оставили его в покое.

Эх, знала б эта дурашка, у кого решила стянуть честно (и не очень) нажитое добро, так ни в жизнь не полезла бы рожкам рисковать. Но демон вовсе не выглядел устрашающе. И даже больше напоминал беса, чем демона, если говорить на чистоту. Только слишком хорош был на лицо для их зверомордой породы.

Проклятье, наложенное на Абигора, за то, что помог брату сбежать, зацепило его разве что искоса. Основная часть попала и перепала Шэту. Так что выглядел Абигор сейчас как небольшого роста прохвост, с кроваво-красной чёлкой, светящимися жёлтым глазами и обаятельной с хитрецой улыбкою во всё лицо, которая редко когда сходила с его завсегда снисходительно-непринуждённой физиономии.

«Ишь ты мышка-воришка, – выпуская нервно прижимавшую к груди поднос городскую воровку, шепнул он. – Больше практикуйся, да не зевай: может, будет толк – не утащит серый волк. А пока: ну-ка кыш!»

Абигор завсегда говорил наспех, скороговоркой. А уж если выпадала возможность с язвинкой срифмовать несколько словечек, никогда её не упускал. Шутам же положено быть если не смешными, так, по крайней мере, забавными. И раз уж держали его теперича за шута, так надобно и роль играть соответствующе – с чувством-искусством. А иначе зачем оно жить, если плохо играешь?

Девчонка тотчас стрелой умчалась на кухню, опасаясь, что милость господская может продлиться недолго. Абигор же украдкой заприметил, как в забегаловку зашёл гонец, судя по глифам на одежде, так прямиком от её царского величества. И, зорким взглядом окинув трактир, направился непосредственно к его столу. Абигор тотчас вернулся к своему спектаклю, с не дюжей достоверностью изображая тело, чуждое мирским заботам. Пускай он и взаправду мог пить не в пример много для своей щуплой комплекции, надирался в стельку редко. Боевая выправка и привычка во всё время бдить не давали толком расслабиться.

Застыв подле стола, посыльный кашлянул, уже особо-то ни на что не надеясь. Потом, попытался было применить слабенькое заклятье, но вовремя спохватился – заклятье на заклятье ложилось плохо, могло в дурную сыграть против самого заклинателя. Абигор был проклят. И это ему в некоторой степени даже нравилось, исключая кучу посторонних вмешательств. Подумаешь, лишился прежней стати. Если и не красавец, так харизматичный обаяшка, что тоже неплохо. Словом, его нынешняя жизнь была не так уж негодна, а вполне себе приемлема для дальнейшей эксплуатации. Да ежели на судьбу роптать, она непременно огреет по хребтине неблагодарного.

Тем временем гонец раздумывал, что же ему делать с телом? В таком виде транспортировать к самой царице зазорно, а привести в чувство возможным не представлялось. Абигор вполне наслаждался этой внутренней борьбой незадачливого демона. Во дворец ему не ахти как хотелось. Хорошего там точно не скажут. А о плохом извещать – ну разве это повод для визита?

В конце концов посыльный принял непростое решение – доставить требуемую ко двору личность куда следовало, но перед аудиенцией попытаться привести в чувство сподручными методами. Например, выкупать в фонтане на площади – уже кое-что. Хотя вместо воды там текла мутная красная жижа – часть фонтанов Дита питали кипящие воды Флегетона, похожие на кровь. Часть же наполнял водой Ахерон, потому они были горше и самых горьких слёз. На соседней улочке вот как раз был такой, пускай туда и дальше его тащить, – приценивался гонец, поглаживая витые рога.

Видя суровую работу мысли в напряжении лицевых мышц, Абигор таки сообразил, что на сей раз неблаговидной личиной отбрехаться не удастся. Потому невозмутимо встал со стула, отряхнулся, разудало откинув чёлку вбок, и широко улыбнулся посыльному, который в ответ выдал целый спектр бессловесных эмоций от негодования по поводу эдакой буффонады до строгой собранности.

Протянув руку вперёд с деланной неколебимостью, гонец явил глазам Абигора огненный глиф. Тот мигом перехватил его, сжав в ладони. А-а, ну что же. Личное приглашение к самой царице на беседу.

«Кто ж откажется от визита к такой очаровательной женщине?» – хмыкнул демон, изучая служку. Тот ответом его не удостоил, и лишь жестами показал следовать за ним.

«Ты немой-глухой? Иль какой иной порок я у тебя глядел да не углядел?» – как и всегда беспечно принялся тараторить Абигор.

«Мне с вами говорить не велено», – сухо отрезал посыльный.

«Вот мы какие гордые птицы, значит. Ну, раз не велено, то и взятки гладки», – легко согласился на то демон. Он и сам себе был неплохой компанией. Перебьётся без дорожной трепотни.

На улице возле специально установленных массивных жердей для летунов, демоны остановились. Посыльный свистнул своего питомца, кропотливо прочищавшего складки на крыльях от паразитов, и тот, как висел головой вниз, так и спикировал, развернувшись в аккурат у самой земли.

«Хорошая зверушка – дай почешу за ушком», – потянулся Абигор к летуну. Зверь сердито и даже угрожающе засвистел. Но, стоило коснуться жёсткой шерсти сбоку от угловатого огромного уха, как тварь притихла, блаженно сощурив все четыре глаза с горизонтальными зрачками.

Посыльный многозначительно кашлянул в кулак. Абигор оставил ездовое животное в покое, вослед за своим сопроводителем ухарски запрыгнув на спину зверю. Летун прижался к сверкавшим огнём каменным плитам мостовой, а после со свистом взмыл ввысь, привычно лавируя меж башен, нависавших одна над другой крыш, и хищных, как клыки, шпилей столицы.

Единственное, о чём Абигор жалел в своей нынешней бытности, так то об отсутствии крыльев собственных. Это ведь совсем другой разговор: летать на чужом горбу или самому по себе. Но проклятье на дозволяло подобных физических трансформаций, ну хоть регенерации почти что не умаляло.

Лететь до дворца со Стигийской окраины, примыкавшей к владениям Вельзевула, было долго, ну, зато Абигор окончательно проветрился и в общем-то был готов поболтать.

И вот чёрным монументальным изваяньем небывалого изящества и грозной красоты пред ними вырос царский дворец, архитектурою не хуже тех, что ангелы на небеси сотворяли. Только угрюмее, мрачней. Но это демону даже нравилось. Да, вот уж поистине жемчужина Дита, царские палаты. Впрочем, как и сама Лилит, его хозяйка.

Летун, опустившись подле жердей, дозволил пассажирам сойти, а сам привычно вскарабкался повыше и завис вниз головой.

Идя по чёрному хрусталю, коем была мощена дворцовая площадь, Абигор припоминал, что последний раз, кажется, был здесь на суде. Своём собственном, да. Царица тогда очень снисходительно к нему отнеслась. Надо бы вернуть должок. Ходить в должниках демон не любил. А тут такая оказия. Уж он постарается.

Стража, досмотры, гулкие коридоры. Лилит ждала в небольшой приёмной наверху. Значит, вопрос не государственной важности, что-то личное скорей, – предположил Абигор.

Тяжёлые двери отворились, стража отступила, Абигор вошёл внутрь. Никаких столов, только диваны из огнеупорных кож. И море пламени. Лучше всякой охраны для Лилит был живой огонь, такой ценный в Аду, в этом промозглом холоде: она могла запросто им управлять – саламандры слушались царицу беспрекословно.

Сейчас она застыла у окна точёной статуей. Истинно владычица Ада. Нетленная и совершенная в своей извечной красоте. Однако Абигор, чуть опомнившись от этих пленительных чар, заприметил другое – рубиновую булавку, которая немного выбивалась из безупречной гармонии её наряда. Едва ли Лилит упустила б это. Крохотное несоответствие идеалу. Ох опасная, должно быть, штуковина, – отчего-то поёжился демон. Чуйка у него была на всякого рода пакостные артефакты, даже искусно заретушированные.

«Моя госпожа», – учтиво поклонившись, обратился он наконец к безмолвно созерцавшей сторожевую башню Лилит.

Царица оглянулась. Огонь плясал в янтарном золоте её глаз: так и глядел бы, не отрываясь. Да опасное то пламя – сгоришь и не заметишь.

«У меня есть к тебе дело. Срочное. И.. – она на секунду замялась. – Личное».

Абигор склонил голову, тем давая понять, что сделает буквально всё, что в его силах, дабы не разочаровать её.

«Твоя племянница, Далила», – произнесла царица, остановив пристальный взгляд на его лице. Демон постарался себя не выдать, но мысленно вздохнул. Повздорили они. Крепко. Да чего уж теперь.

«Она нужна мне здесь», – объявила Лилит. Тон её певучего голоса был таков, что она не потерпела б отговорок. Абигор про себя вздохнул ещё раз.

«Как будет угодно, моя царица».

«Сколько времени у тебя это займёт?» – поинтересовалась она тотчас.

Абигор задумался.

«Если дадите проворного крепкого летата, так быстро управлюсь – пары огненных дождей не пройдёт».

«Это если в одну сторону», – досказал он чуть погодя.

Лилит нахмурилась, но кивнула. Пусть так.

«Управишься шибче – я тебя награжу», – произнесла царица, глядя на своего посетителя сверху вниз, так как он уступал ей в росте. А ведь когда-то был он отважным военачальником без малого шестидесяти легионов войска её возлюбленного. А теперь так.. просто шут.

«Награжу», – про себя приценился демон к словам царицы. Вот уж зачем ему эта награда? Только что в очередном притоне пропить. Однако Абигор не стал препираться и просто кивнул. От него не укрылся надменный, но всё же и сострадательный наряду с тем взгляд Лилит. Ну о прошлом Абигор не сокрушался. Было да прошло. В каждом и самом паршивом дне есть свои прелести, покуда ты жив.

Покинув дворец, в сопровождении очередного служки он направился собирать всё необходимое к эдакому путешествию. Только что было ему очень уж любопытно, зачем царице потребовалась его племяшка? Хотя.. бывшая начальница городской Стражи, свирепый воин и неустрашимый гладиатор… Есть над чем задуматься. Что-то её огнейшество затевает. С момента, как Люцифер пропал, сама она не своя, пускай с тех пор Абигор видел царицу только лишь украдкой и пару раз, но цепкий взор всё углядит и за секундочку. Ох не было б беды, – тряхнул головой демон. Новой междоусобной бойни среди здравомыслящих не хотел никто. Да ты пойди объясни это князьям, каждый из которых жаждал властвовать безраздельно надо всею Преисподней!

Наконец, как всё было готово, выбрав себе на царской конюшне зверя пободрей да повыносливей, Абигор направился прочь из стольного града. Ему предлагали сопровождение, помощников, воинов, да он отказался. Лила б не хотела, чтобы её нынешнее местопребывания изобличили пред чужим глазом. Он и сам точно не знал, где искать племянницу, но уповал на удачу. А уж удача у него была завсегда при себе.

Глава 2. Золотое шитьё.

Михаил сидел на скамье в саду, в окруженье разлапистых кустов жасмина, раздумчиво притом скрестив на коленях руки. Крыла, собственные его крыла, чёрные, аки сажа, заострённые, едва уловимо двигались, то резковато вздымаясь, то плавно опадая. Они почти не слушались его велений в полной мере, и он больше не мог их скрыть по одному своему слову. А, может, и не хотел. Именно над этим сейчас размышлял нефилим. Ему всё чудился тихий звон, такой ломкий, неуловимый, но пленяющий слух. И каждый раз, как он ловил этот вкрадчивый звук, мнилось, всем своим существом, спину начинало нестерпимо жечь. И мерещилось, если он не расправит их, не даст этой силе свободу, она выжжет его изнутри, заставит кровь кипеть, испепелит даже кости.

Заклятья от этой напасти помогали плохо. А скоро и вовсе перестали работать. Если б не Мастер.. Мигель и представить не мог, что бы с ним сделалось.

Сейчас нефилим находился в его загородном особняке в глуши, куда только что навьей тропою и можно было прийти. Чтобы никто не беспокоил, не докучал. Редкая возможность скрыться от мира. Навь была тут так плотно подогнана к Яви, но в то же время изолирована от остальной изнанки, образуя так называемый карман. Будто остров, окаймлённый рекой со всех сторон. Удивительное место. Мастер Андрас знал толк в уединении. И сейчас Михаилу оно б тоже не повредило. Ему нужно было разобраться в себе, понять, как быть дальше. Кем быть дальше. Пока оно не слишком-то хорошо ему давалось, это понимание. А самоконтроль и вовсе приказал долго жить. Только ангельские руны облегчали его состоянье, когда одной ногой ты на выстуженных добела небесах, а другой завяз в грязной колее земной обыденности. Ужасное, раздирающее чувство. Ни там, ни тут. Везде и сразу. И неотступный звон в ушах, а стоило только уснуть, так ему тотчас грезилась Паутина. И диковинные фрактальные цветы, распустившиеся на ней. И что-то ещё.. нераспознанное, на самом дне его души, свербело и тревожило. Какое-то давнее воспоминанье. Волны. Ветер. Зловещие с надрывом крики чаек в тёмной дали. Привкус морской воды и крови на губах. Холод, Цербером вцепившийся в плечи. А ещё…

Михаил вздрогнул. Она вышла из-за куста, усыпанного белыми, давно уж не по сезону, соцветиями, и теперь стояла совсем рядом и смотрела на него, чуть склонив белокурую головку к хрупкому плечику. Юная девушка в нежно-голубом платье, подпоясанным белым шёлковым поясом, на котором была такая тонкая вышивка золотом, что залюбуешься – кажется, одуванчики. Да, точно. Мигель недоумённо смотрел на неё, взявшуюся здесь буквально ниоткуда. Он потрясения он застыл там же, где и сидел, впившись пальцами в доски скамьи. Мираж она? Или… Слишком много деталей для морока, для фата-морганы. Уж он-то умел отличать иллюзии от действительности. Но тут, признаться, даже имея обширный опыт разоблачения потустороннего, нефилим несколько растерялся.

А глаза… Аж дух захватывало. И была во взоре этого невесомого виденья, лёгкого, как пушинка того самого одуванчика, печаль такая, какая бывает в пунцовом закате последнего летнего вечера. Щемящая красота, мучительная, болезненная нежность, точно последняя ласка умирающего, и вкупе суровая неизбежность грядущей зимы, хмурой тенью встающей за спиной огнегривого лета. Это пробирало до дрожи. Михаил попытался подняться, но будто прирос к месту.

Она сама подошла к нему. И опустилась рядом на скамью, усыпанную белоснежными лепестками.

«Я ведь знаю тебя, но.. не могу попомнить, откуда», – только что сумел выговорить он, с трудом преодолевая оцепененье, навалившееся всей тяжестью, оковавшее, обездвижившее.

Она ничего не сказала. В светлых волосах сверкающими прядками путались янтарные лучи солнца, скользившего за смурые пики чёрных сосен. Девушка, опустив глаза, осторожно коснулась его крыла. И нещадно вгрызавшаяся в позвонки и подреберье боль внезапно схлынула. Впервые за долго время Михаил смог вздохнуть полной грудью, испытывая такую небывалую лёгкость, коей не помнил давно. Крылья его только отягощали.

«Благодарю тебя, но…»

«Диана, я ведь просил…» – чуть поодаль на садовой дорожке стоял Мастер Андрас, внимательно глядя на девушку. Мигель обернулся, бросив изумлённый взгляд на наставника. Его лицо. Её лицо.. что-то неуловимое.

Диана тем временем поднялась со своего места, сделав несколько шагов по дорожке, посыпанной вовсе не гравием, но камнем, на который ни одна навья тварь ступить бы не посмела. И не только навья. А вот ангелы могли. И.. она. Только ангелом она не была.

Она была Богиней. В смертном теле.

Михаил хотел всё о ней разузнать, это ведь.. немыслимо. Её сила.. не менее его собственной. Но она управлялась с ней так легко, почти играючи. По крайней мере, нефилиму это представлялось таковым на первый взгляд.

«Я потом тебе всё объясню», – лаконично откликнулся Мастер, различив невысказанный вопрос и притом взяв подошедшую к нему девушку под локоть и уводя её в дом.

Михаил, отрешённо вперившись в землю, всё никак не мог прийти в себя, вспоминая её воздушное касанье до чёрных перьев.. и ведь она даже не порезалась, несмотря на то, как были остры они, как опасны при каждом неловком движенье!

Зачем боги, такие, как она, нисходят в мир, принося с собою сию невероятную силу, этот небывалый потенциал созиданья, дозволяя одним присутствием своим ему реализоваться в материи?

Она была светла. И сострадательна. Но Михаил заприметил и скрытую слепящим сияньем изнанку. Не зря ведь он был сыном отца своего. Свет этот мог и обуглить, не только взрастить цветы из пепла, но и обратить их в пепел, цветущее поле уподобив пустыне. Всякая сила двулика. Иначе в ней не будет равновесия.

Взмахнув крылами, подняв вихрь снежно-белых жасминовых лепестков, нефилим впервые за долгое время сумел скрыть их, ощутив, какое бремя спало с его плеч и вымученно вздохнув.

В ту ночь Паутина ему больше не снилась, хотя и грезилась неотступно во все минувшие дни. Но снились бирюзовые, как лазурь запредельная, глаза. Едва ощутимое прикосновенье, шорох её платья и золотом шитые на поясе одуванчики. Точно такими же вызолоченными нитями, должно быть, шилась и судьба миров, слагаясь в непостижимые узоры, прихотливые орнаменты, в Вечность, залитую светом. Засыпанную легчайшим пухом, из которого к сроку должны были прорасти тысячи новых солнц искрами, сполохами. И отогреть извечный холод небытия, растопить замёрзший океан. Ведь в Океанах тьмы, по сути так, ничто не имело значения. Кроме возможности заполнить оную вопиющую Пустоту.

Глава 3. Сезам.

Я потянулся, будто бы разминая затёкшие мышцы, и тотчас упёрся руками в прозрачные стенки своей западни, как бы ненароком поцарапав их когтями. Менгеле глаз с меня не сводил, дыру б прожёг, ирод. Шантажист.

Прикрыв глаза, я прислушался к странному шороху. Будто бы волны бескрайнего Океана накатывали на каменистый берег. Бессердечные, безразличные, но постоянные. И всё-таки.. – пронеслось в голове тусклым эхом, – Океаны Тьмы не имеют значения.

Я вздрогнул. И тотчас сердито сощурился. А-а: Йозеф пытается в башку мне залезть. Да я – не гулька – шибко не пошерудишь. Да и в голове у меня пусто. Бздынь.

«Вы это оставьте, – укорительно заметил я. – Так мы точно ни до чего не договоримся».

«Думаю, разговоры тут будут излишни», – подытожил-таки Менгеле, наглядевшись на меня вдосталь. А после, сняв халат и свои противные скрипучие перчатки, забрав притом со стола ящик-сюрприз, блядский инфернальный подарочек, куда-то удалился. Мне сей же час стало тоскливо и тревожно. Будто кошки не то, что скребли на душе, а зарывали уже нагаженное.

И опять да двадцать пять: я был законопачен в ненавистном гробу, наглухо загерметизирован плотной крышкой, как соленье-варенье в банке запасливой пенсионерки. Не порасти б плесенью. А Йозеф, даже не помахав ручкой мне на прощанье (грубиян, бля, невоспитанный), куда-то свинтил. Ох, надеюсь, Мастер Андрас хорошенько спрятал дочь… – озабоченно поёрзал я на спине я. Мне чё-то не нравилось всё творящееся. Ваще совсем.

Внезапно в коридоре за дверью лаборатории раздались острожные шаги, прервавшие ход моих раздумий о грядущем. Затем кто-то по-тихому вошёл в смежное помещение. И, заискивающе постучав, дёрнул за ручку двери, ведущей сюда. Она качнулась, но дверь оказалась заперта. Да ещё и зачарована.

«Эй! Давай, заходи – гостем будешь», – крикнул я неожиданно громко, вспугнув окружающее безмолвие, будто стаю голубей на площади провинциального вокзальчика. И из последних сил сосредоточился. Замок открыть – ерунда, – уверял я себя. – Даже дистанционно.

Впав в полумедитативное оцепененье, я, что было сил, вообразил, как вращаются шестерёнки в железном нутре механизма, и как медленно отдвигается задвижка. Щёлк. По телу прокатилась волна озноба. А вот заклятье запирающее… Благо, оно было не шибко заковыристым. И всё ж добротным, как колючая проволока «егоза». Обычная так-то с виду ворожба: поди Йозеф выбрал чего попроще, чтобы лишнего внимания не привлекать – странновато было б прихерачить к своей лаборатории толстенную дверь от золотохранилища и убеждать всех, что это простая безопасность и приватность.

Раз, два три, – я мысленно попытался достать своими фантомными руками до туго сплетённой морскими узлами волшбы. И внезапно за моими бесплотными пальцами потянулись радужные нити. Они.. не встречали преград. Это было страшно. И.. завораживало. Они прошли сквозь саркофаг, сплелись с колдовством, повторяя его хитромудрые очертанья и.. дверь открылась. Сезам!

Вроде как из Паутины я тогда выпутался, накормив её своим прошлым, да не вполне. Мы с нею что же теперь?.. Повязаны?.. Или меня и эту сетку законнектило через сознание балды? Чем дальше – тем интересней. Ладно. Пока ничё откровенно плохого не произошло. Вон даже дверка открылась.

Дверка-то да, но не моя злосчастная консервная банка. Тут чар куда как поболее наверетенено оказалося, да и посерьёзней они были. Таки оно затратно и чревато. Пущу по ветру последнюю копейку, и вышвырнет меня прочь, как пробку из бутылки с шампанским, которую хорошенько встряхнули. Всё, прощай вожделенная телесность. Свой «хрустальный гроб» таким макаром вскрыть лучше и не пытаться, – сообразил я по итогу ревизии.

«Эй, ты! Да, ты! Ну, не бойся! Не заперто: можешь войти».

Входная дверь тем временем осторожно приоткрылась, и в лабораторию заглянул темноволосый и черноглазый пацан. Где-то я эту морду ужо наблюдал, – приценился я к тому, что вижу, приподнявшись на локтях.

«Мастер.. Миктиан?..» – несмело позвал он Менгеле. Явно было у него какое-то дело. Да ведь и разминулись они с Йозефом на минуточку буквально.

«Я за него, – немедленно отозвался я, постучав по стеклянной крышке. – А я тебя помню!»

Да, теперь уж точно дошло: автокатастрофа, мертвяк, Арима ещё притащили сюда за шкирняк эти вот сопляки. А он им позволил. Дурень. Так с Менгеле мы и познакомились заново. А лучше б не надо бы нам таких старых знакомств на новый лад. Настройщик ни тогда, ни теперь к моим добрым приятелям не относился. Да и кто относился-то, а?

Пацанёнок нахмурился, вылупившись на меня, как баран на новые ворота. Хотя почему как? Баран и есть. Мастера нет, а дверь открыта. Хе-хе. Туповат, дружок. Не выкупил.

Я вальяжно обратился к этому дуралею, намереваясь найти ему некоторое примененье: «Чё, подойти зассал? Только с такими же уёбками в куче ты смелый, да? Ну-ну».

Придя в себя от моего внезапного упрёка, парнишка, имени которого я никак не мог выудить из папки, озаглавленной как «Нахрен мне не сдавшаяся инфа, подслушанная случайно» немного обиженно с ненатуральной, оттого комичной высокопарностью выдал: «Ничего подобного. Я не страшусь демонов, пускай и во плоть облачённых».

«Демонов-хуемонов, – передразнил я, недовольно скривившись. – Чё тоды на пороге мнёшься, как бедный родственник? В ботинки не натекло ещё? И как только таких бесхарактерных очкушников вообще учат чему-то там, окромя мытья сортиров? Нет, я прост не понимаю!» – многозначительно выдохнул я и закатил глаза, шлёпнув рукой себя по лбу, как бы изобличая тем самым глубочайшее разочарование в кадровой политике Ордена Девятого Града.

Опешив от моей хамоватой наглости и таких вот внезапных, высыпанных ему на макушку, как очистки из помойного ведра, оскорблений, недокудесник тотчас решительно вошёл в лабораторию и тихонько захлопнул за своей спиной дверь, заявив негромко, но уверенно: «Я тебя не боюсь, слышишь, ты?»

«Ну да, конечно, – всё так же пренебрежительно отозвался я. – Отойди ещё подальше метра на два, во-он за тот шкаф в самый раз зашкериться, чтоб уж наверняка, а то вдруг достану, нах». Я презрительно фыркнул.

Парнишка же (годков шестнадцать, не больше) набравшись храбрости, прошагал прямиком к моей прозрачной западне, глянув на меня сверху вниз, и объявил дерзко: «Я видел Тёмных и помордастее, и пострашнее. Так что не строй тут из себя.. ты.. непонятно что!»

«Это я-то «непонятно что»? – приложив ладонь к груди, искренне возмутился я, глянув на этого недотёпу с неподдельным негодованием. – Я, между прочим…» Я резко смолк, отвернувшись, и бросил будто бы невзначай: «А, ты всё равно не поймёшь – нечем понимать-то: если насрато в башке, толку-то разговоры умные разговаривать? Тупице объяснять – что воздух сотрясать. Раз уж ты сразу не просёк, кто перед тобой…»

«Ты бы язык попридержал, – уязвлено проговорил недоколдун, – а то недолго и…»

Да, расчёт я сделал верно, – удовлетворённо заключил я про себя. – Молодой, самоуверенный, а какая гордыня, никакой хомут не удержит! Три магических формулы освоил, парочку вшивых бесов приручил и уже куда там! Охуеть на месте! Маг и волшебник!

Я нарочито неспешно повернул голову и с нескрываемым презрением посмотрел моему собеседнику в глаза. Тёмные волосы пацана, остриженные чутка выше плеч, в потёмках и вовсе казались чёрными, равно как и его глаза. Он внимательно и с некоторой опаской взирал на меня, явно занервничав от того, что посмел войти в лабораторию своего Мастера без его на то позволения.

«Ты. Жалкий. Маленький. Ссыкун, – отчеканил я предельно чётко. – И ничегошеньки ты мне не сделаешь, не стращай! Мальчик на побегушках! Знаешь, есть такие куклы, с рукой в жо…»

«Рот закрой», – недовольно буркнул он, всеми силами пытаясь идентифицировать меня, так и эдак сравнивая мой скалящийся во все зубы фейс с описаниями Адских химер из гримуаров для новичков.

«Раз ты такой умный, – развязно продолжил я своё бессовестное нападение, – так давай, расскажи-ка, кто я, ну? Роду-племени какого? Чьих буду и откуда?»

Пацан (Анафрид, вспомнил!) нахмурился, не сводя с меня глаз, отчаянно перебирая в уме несчётные манускрипты и трактаты по демонологии, зубрёжка которых давалась таким-то нелёгким трудом.

Эх, пустят вас потом на колбасу, болезных. Так и не выучитесь ничему, – про себя подумал я.

Лишь бы Менгеле щас обратно не припёрся…

«Так я и знал, – вновь пренебрежительно бросил я. – Не-за-чёт. Вот Йозе.. Мастер Миктиан, к примеру, сразу всё понял, прямо с ходу и р-раз. А ты – абсолютный бездарь. Так ему и передам! Давай, руки в ноги и уматывай на хрен, пока цел».

Анафрид обиженно поджал губы. Ему ох как хотелось мне наподдать. Но для этого…

«Ни ума, ни таланту! – выдохнул я, уставившись в потолок. – Убирайся, проваливай! Таких туполобых утырков ещё поискать! Элементарного не видеть! Только времечко моё потратил! Хы тьфу!»

Ошеломлённый моей бессовестной критикой, мальчишка, наконец, раздосадовано признал: «Что ты ко мне привязался? Да, я не знаю! Не знаю! И тем не менее я по эту сторону стекла, а вот ты в закрытой склянке!»

Я тотчас, елейно и вкупе ехидно улыбнувшись, проворковал: «Верно, абсолютно верно подмечено! Только вот моё местоположенье – совсем не твоя заслуга. Сам бы ты с такой задачей ни в жызь не справился, зуб даю!»

«Почему это? – немедля же обиделся он. – Я уже однажды тебя поймал, так с чего это не справлюсь опять? Это ведь я тебя сюда привёл тогда!»

Ну не меня, а сердобольного гульку, – про себя хмыкнул я. – Да не суть сейчас.

«Ничего подобного: тебе помогли, – небрежено отмахнулся я. – Твои дружки. Сам бы ты…»

«Вовсе нет! – перебил меня этот недоумок. – Я б и без них сумел!»

«Это вряд ли», – с ленцой заметил я.

«Правда!» – оскорблено заверил Анафрид.

«Ну давай, попробуй, хуле», – тут же предложил я вальяжно, про себя отметив, как же всё-таки хорошо, что Мастера не посвящают новобранцев в свои проблемы и не болтают о них на каждом углу.

На секунду застыв, попытавшись, видно, оценить ситуацию, пацан вполголоса откликнулся: «Ну нет. Ты ведь специально меня доводишь? Хочешь наружу выбраться? Я что, совсем по-твоему безмозглый?»

«А разве нет?» – как ни в чём не бывало осведомился я, нарочито поковырявшись когтём в зубах.

«Вот Мастер вернётся…» – возмущённо начал было он.

Но я его перебил: «И так всегда: Мастер, Мастер! Сам ты-то ни на что не годен! Даже имени моего не вызнал, олух! А это перво-наперво, ёбана! База!»

Пацанёнок смолк, уставившись на меня, притом как-то по-детски насупившись и скрестив руки на груди. В его покамест совсем ещё ребяческом умишке ожесточённо боролись между собой две равновеликих силы: дерзкое желание меня, мерзавца и провокатора, проучить, и здравый смысл.

Ну, в случае такой-то нежной, совсем ещё не обтёрханной молодости вряд ли победит последний, – хищно усмехнулся про себя я.

Глава 4. Жизнь взаймы.

Маунам стоял пред губернатором Ракава, угрюмо склонив голову к груди. Раздвоенные рога цвета слоновой кости поблёскивали алым в багровом мареве светящихся минералов, вмурованных в стену приёмной Марбаса. Демон во всём повинился. Рассказал, как есть, не вихляя, и ждал приговора. Что же. Слово своё он сдержал. Стражей вывел на Пустошь, а дальше они уж сами.

Печать на его лице, что обычно бывает с теми, кто нарушил присягу, уже прожгла щёку и лоб. Сперва регенерация справлялась, но ещё будучи в бесовском разломе, очертания метки клятвопреступника стали вполне наглядно различимы. Нехашэт предложил помочь – он и тут знал какой-то секрет, дабы подобное проклятье не разъедало плоти, но Маунам отказался. Всё пускай будет по справедливости. Был там и ещё один напряжённый момент в этом путешествии, когда из скалы змеями полезли вдруг костяные конечности, пытаясь окольцевать своими смертельными путами беглецов. Да удалось с ними управиться. И отыскать выход. Пара острых кинжалов в дар мятежникам напоследок. И распрощались.

Страж.. Нехашэт.. ещё сказал ему пред тем, как им разойтись, странную вещь: «Может, свидимся ещё: Ад велик, но и тесен». Маунам тогда подумал: глупости! Скоро и бренных останков его будет не обнаружить: пустынники даже и кости утаскивали в свои норы, какие уж тут встречи?

Господин губернатор в свой черёд, задумчиво выслушав предателя, покамест безмолвствовал, вертя в руках массивный череп диковинной твари, коих в Аду не сыскать. То герцог Агарес преподнёс в дар сию диковинку из Зазеркалья. Сам Марбас же там не бывал и желания такого не имел. За ним город, в конце концов, а все эти авантюры – для ветреных мальчишек и скучающих вельмож. У него-то и времени на пустые забавы попросту не выгадать.

Маунам ждал его слова, его решенья. И это было крайне неприятно. Какую смерть ему отпишут за то, что супротив клятвы верности пошёл? Едва ли лёгкую да быструю.

Торэм, теперь Маунам… – размышлял тем временем губернатор, глядя как в пустых глазницах черепа притаилась хищная чернота. – Не слишком ли много потерь личного состава за такой короткий промежуток времени? И каких! Он исподлобья поглядел на своего понурого второго помощника. Толковый был. Жаль. И не болтал попусту. Очень это Марбасу нравилось: с кем беседы о делах насущных вести ему и так хватало вдосталь. Очень уж утомительное искусство – дипломатия.

«Ну что же», – наконец заговорил губернатор. По спине Маунама пробежал неприятный холодок. Глаз он так и не поднял, но нахмурился. Печать местами уже прожгла плоть до кости, обнажая скулы и фрагменты челюсти.

«То, что эти двое сбежали – даже и недурно вовсе».

Что? Что это господин его такое говорит? Тут Маунам не удержался и поглядел на Марбаса. В глазах хозяина каменного града застыла холодная и суровая насмешка.

«Хотя бы тем успокой свою совесть, что большого вреда ты не сделал. Мне и так пришлось бы их отпустить. По уговору», – пояснил Марбас.

Маунам про себя выдохнул. Надо же. Как оно повернулось.

Да теперь так ли важно оно? Постылую клятву свою он исполнил. Сестра его может жить теперича спокойно: никому ничего она более не должна. Да и беды большой от того, что те двое спаслись, не стряслось. Добрые вести. Хорошо слышать их последними.

«Однако предателем ты быть не перестал, – повелительным тоном продолжил губернатор. – За то, что не сбежал и покаялся самолично, пытать драштумами я тебя не стану. Я уважаю силу характера».

Маунам с благодарностью глянул на господина. Меньше всего он хотел оказаться в гроте. Эта предсмертная мука была бы поистине ужасна.

«Ты хорошо служил, во многие дни не подводил меня: я повешу тебя на воротах», – спокойно завершил свою речь губернатор.

Маунам качнул головой: там, где должны были, как трофей, висеть Стражи, скоро повиснет он сам. Какая ирония и в то же время будто бы неумолимое решенье провиденья. Жизнь за жизнь. Не мечтал он о такой чести – думал, пустынникам бросят его обезглавленный труп и дело с концом. Хотя на вратах в Ракав умирали мучительно, однако абы кто там не болтался. Пущай так. Лучше уж медленно тлеющая плоть, нежели разум, разъедаемый духами Адских Бездн. Он заслужил.

«Вы.. великодушны», – только что склонился Маунам в поклоне.

«Уведите его и распните на правой створке врат», – невозмутимо вернувшись к созерцанью расходившегося надвое черепа варга, бросил Марбас, больше не глядя на бывшего подчинённого. Тотчас же в кабинет вошли два нага-конвоира, сковав Маунаму руки зачарованными кандалами. И вывели прочь.

В последний раз шёл он по улицам Ракава и видел их как впервые. Несчётные ярусы, алое зарево светильников и багрянец жил породы, разномастный народ, суетно сновавший по дорогам и перемостьям (так назывались лестницы меж этажами). Величественные анфилады. Резные тени, падавшие с верхних уровней города на уровни низлежащие, замысловато переплетались аки филигрань. Жизнь в городе кипела, обогретая Каменным Сердцем – главным котлом, питавшим город. Только его, Маунама, на этих улицах скоро не будет. А так.. ничего в сущности не переменится. Что был он, что не было. Демона одолевала какая-то мрачная грусть. Он уже вполне смирился с неотвратимостью смерти, с тем, что Ад пожрёт его без следа, как и многих других до него. Но прощаться с Ракавом было особенно тяжело. Он любил город сей. За его суровую немногословность. За сакральность и сокрытость во чреве Преисподней. За его невероятную древность – Ракав был в числе первых городов на просторах Пустоши, как и бывшая столица, предшествовавшая Диту. Только о ней говорить было не принято. И даже названье её старались не упоминать. Смутное было времечко. Впрочем, Маунам его не застал: он родился гораздо, гораздо позднее. Он не видел Ракава, вознесённого над Пустошью неприступной скалою и впоследствии ушедшего в её недра. А вот Марбас.. был уже и тогда. И его переживёт. Это всегда внушало Маунаму почтение. Быть сотворёнными небом, но приручить Ад. Первородные демоны истинно оказались могущественными владыками. Какая выпала ему честь служить одному из них. И как нелепо всё завершилось. Жизнь, взятая взаймы, подходила к концу. Он заплатил по счетам. Теперь он волен хотя бы в смерти.

Стражники тем временем, спустившись на широкую подъездную дорогу, вывели приговорённого за ворота. Пред тем, как покинуть град, Маунам застыл на миг, окинув взглядом монументальные створы. С внутренней стороны они также были украшены барельефами ангельских ликов, хранящих на себе метку невыразимой боли, но и не сломленной решимости. Они своей правды не предали. Он, отступник, им не чета. И всё же составит компанию, пусть и ненадолго, напоив горячей кровью холодный камень.

Сопровождал процессию хмурый демон-палач. Рурхар. Так его звали. Крепкий и ширококостный, с одним щербатым обломанным рогом, он немой тенью шёл позади и нёс инструмент для экзекуции. С Маунамом они были довольно недурно знакомы. Как говаривают о таких: на короткой ноге. Оба неразговорчивы, и любили по временам сыграть партеечку. Словом, их можно было назвать если не друзьями, то приятелями. Не докучая друг другу излишней болтовнёй, они могли сносно скоротать свободный вечерок за игрой и выпивкой, когда такой выдавался.

Вот так вот: никогда не знаешь, какая партия и кружка станут для тебя последними, – про себя размышлял Рурхар, глядя в спину приговорённому. – А если б и знал? Что б оно изменило? Только вкус выпивки подпортило б. Да удовольствие от игры. Лучше уж и не знать. Надо бы родне сообщить, – помимо прочего думал он. – Из родни-то у Маунама только что сестрица. В Мэхоаре, кажется? Да. А больше и никого в живых. Тем легче: когда некому по тебе сокрушаться.

Миновав створы и оказавшись по ту сторону (преступников завсегда вешали с обратной стороны врат, чтоб не могли они глядеть на град сей и в наущенье гостям, собиравшимся войти в Ракав) процессия замерла. Рурхар с прищуром оглядел крючья, выбирая, на коих подвесить осуждённого. Надо же, – искоса поглядел он на вполовину сожжённое печатью лицо бывшего приятеля. – Чтобы он, да господина своего предал? Это что ж такое на свете делается?

Но вслух палач ничего не сказал. Был он тоже из Первородных, только самого низшего чину. А профессию выбрал сам. Его она завсегда устраивала. А ещё очень тут пригодилось его уменье отращивать крылья, как высшие демоны.

Вот, обзаведясь крылами (чему Маунам завсегда завидовал и восхищался, пускай не высказываясь открыто), палач легко подхватил его подмышки, оторвавшись от земли и подняв на высоту, где на барельефе располагались первые ряды низких туч.

Ну, вот и мне небеса достались, – про себя вздохнул Маунам. Уж такими видеть их он не ожидал, да и никакими в принципе. Однако свершилось.

Рурхар же, определившись с крючьями, вонзил острия их в спину Маунама, с силой надавив на грудь. Уж силы-то ему хватало.

Осуждённый до скрипа стиснул зубы, не желая под конец позорить себя. А ведь боль была жуткой. Особая сталь. Заговорённая. Опаляла изнутри она точно огонь.

Два загнутых крюка продырявили плечи, один прошёл аккурат у позвоночника и вышел с подбрюшья. Самый болезненный. Маунам надеялся от такой-то муки потерять сознание, но палач заклятьем привёл его в чувство: если уж ты тут висишь, вкуси наказанья сполна и не отлынивай. Во всём порядок потребен. И по всякому проступку – кара.

Подбив края крючьев тяжёлым молотком, чтоб было не сорваться с них и в самых жутких корчах, Рурхар оглядел свою работу, продолжая тяжело махать массивными крыльями. Ну, на совесть. Так тут и провисит, пока во прах не рассыплется.

Покончив с тем, палач спустился на землю и вместе с конвоирами-нагами придирчиво оглядев перспективу, направился в город. Ладная работа. Хорошие крючья выбрал. Кровь тонкими струйками текла в аккурат на лик губернатора сего града, делая его суровым и живым, хоть и выбитым в камне.

Глава 5. Плохая погода.

Лила ехала на своём летате по Пустоши, укрыв себя и Заама вязью ворожбы от огненного дождя, что нудно сыпал с неба уже довольно долго. Хотя летатам имена давать было не принято, у её зверя имечко всё-таки наличествовало. Возможно, те два года от роду, что демоница провела на Земле, имея зверьё в питомцах, сыграли тут свою роль. Потом отец забрал её в Ад. И Ад, то ли в издёвку, то ли в напоминанье, дал ей имя её земной матери. Далила. Хитрая и коварная обольстительница, предательница и возлюбленная одного из сильнейших демонов вкупе.

Лила на мать, однако, не была похожа ничуть, пускай по рожденью выглядела как обычное человеческое дитя, только что развивалась куда быстрее. А вот сейчас, конечно, было её не узнать. Высокая, поджарая, с фиолетово-чёрною кожей, с растрёпанной чёрной гривой волос, мощными ветвящимися надвое рогами и тяжёлым горящим взором она, скорее пугала, внушала невольное уважение эдакой грозной статью, нежели очаровывала. Мать-то её была утончённой красавицей, соблазнительницей, подколодной, как змея. А ещё.. говаривали, что была она роду нефилимов. Этого Лила не знала наверняка. Отец её отмалчивался и вплоть до своей смерти тайны сей не раскрыл. Возможно, то знали её дядьки, но один, Абигор, завсегда отшучивался, а второй.. был тем, кого в биографии своей лучше и вовсе не поминать, если хочешь избежать косых взглядов и обустроить карьеру. Да, Нехашэт был Стражем. Такое позорное родство. Однако же она доказала свою преданность делу Денницы и его решениям, вся её жизнь была посвящена заботам ратным. Имя её гремело набатом. Возглавить городскую стражу Дита – это не шутки, не прибаутки. Это сила, выносливость, сталь в характере и жизнь в казармах. Вся её жизнь.

В отличии от лукавой матери своей, Далила была прямой, как стрела. Да, она недурно смыслила в военном деле и могла вдохновить войско, повести за собою, разбиралась в обманных манёврах, но всё-таки изощрённым тактиком не являлась. Где это видано: силу мерять коварством? Зато сама вполне могла различить хитромудрую задумку, лживый финт, что затевал враг. Да, когда-то демоны воевали. Друг с другом. Той, первой битвы за небеса она, конечно же, не застала. И иногда сожалела о том: то ли дело, с ангелами схлестнуться на поле брани. Вот это противник! Но ей от роду доводилось меряться силой только что с соплеменниками.

Теперь всё поутихло. Сперва Лила подалась в гладиаторы, от скуки и по глубокой убеждённости, что в ножнах оружье ржавеет. Потом возглавила стражу стольного… Можно ль большего желать? Положение в обществе, уважение, да и при деле как-никак. А после была дурная история с тем самым её родичем, будь он неладен, чтоб его гарпия унесла! Шэтом. И Абигором, который невесть зачем взялся ему помочь, будучи при чине и власти.

Такой скандал. Суд. Проклятие. Далила нахмурилась, попомнив те дни. Так уронить лице своё пред всем честным народом! Раньше-то она его чуть ли не боготворила – Абигор был великим воином, умным стратегом. А ещё он был Первородным демоном. Многому её выучил в своё времечко. И вот так из-за какого-то отщепенца нырнуть в петлю? Напроситься на крюк на вратах царь-градовых? Как она была на него зла, что своей выходкой очернил имя отца её и её собственное! Лучше б на створах Дита его распяли, а не влачить убогое постыдное существованье, что милостью царицы отписали Абигору по итогу! Видеть его она не могла с тех пор, и, отказавшись от должности, покинула столицу.

И чего это она о нём вообще вспомнила не ко двору? Демоница встряхнулась, оправляя полу дорожного плаща. Заам, недовольно фырча, ступал по ставшей вязкой, как сырая печёнка, почве. Огненный дождь согревал землю, но делал путешествие куда более опасным. Вдруг недвижимая прежде поверхность зашевелилась, из неё на свет полезло уродливое щупальце, попытавшись ухватить летата за правую ногу. Но Заам времени зря не терял, оказавшись шустрей: зубами он перехватил пакость, перекусив поперёк и мигом сжевал невольную добычу. Потом щупальце полезло слева, потом снова справа, местами эти змеевидные отростки перемежались с показавшимися вдогонку уродливыми конечностями, чем-то напоминавшими руки, только пальцы на них располагались до омерзения произвольно. Вскорости вся равнина близ Флегетона пришла в движение.

Твари хватали летата за ноги и подбрюшье, но тот был надёжно защищён мощными от природы костяными наростами и невероятно толстой шкурой. Такого зверя сложно ранить. Потому здесь они и прижились. Наевшись вдосталь, Заам теперича только лениво огрызался, отбрыкиваясь от настырно лезущих из земли конечностей. Далила всматривалась в багровую пелену, дабы не потерять направленье. Вон тот пик Тунгиров должен быть чуть правее. Демоница одёрнула сытого, а потому медленно ползущего зверя, чуть скорректировав курс. Оружие, закреплённое в тюках по бокам животины, еле слышно звякнуло сквозь шипенье скачущих по земле угольков.

Далила направлялась в Ракав. Лишившись должности, она взялась за то, что было ближе к военному делу и в чём она тоже недурственно смыслила, имея уменье сие про запас. Кузнечное ремесло. Очень оно было ей любо. Да и выходило на славу – тот, кто знает, каким оружие в бою должно быть, и выковать сможет его под стать. А продавала и выменивала готовые клинки Далила на то, что ей надобно, в Ракаве. В Дит ехать дольше от сих, да и не хотелось ей являться в стольный после всего. Зареклась.

Внезапно демоница сощурилась, пристально всматриваясь в пелену. Уж не почудилось ли? А показалось ей, там мелькнул вспышкою отсвет ворожбы. Кто ж ещё в такую непогоду тут путешествует? Вся равнина колыхалась, конечности, разбуженные огненным дождём, то показывались, то снова исчезали в вязком грунте. В воздухе разливался запах гари, чем-то он отдалённо напоминал аромат, исходивший от кузнечной печи. Да, своё уединённое жильё и кузницу выстроила и оборудовала Лила сама. И вдали от города. Ей даже и нравилось это – быть там, где едва ль кто осмелился б жить в одиночку. Но Пустошь приняла её благосклонно. Только что до ближайшего города далековато. А в целом… Пожалуй, Далила слегка утомилась от суетности надменного Дита. Потому суровый покой Пустоши был по первости просто-таки оглушающим. Тишина. Одиночество. Не нужно нести ответственность за подчинённых и за всех ответ держать, сама себе хозяйка. Сперва это казалось диковатым. Непривычным. Потом.. очаровало. Иной жизни желать она уж и не желала отнюдь. Скучала по временам, это да, но тяжёлый труд шибко-то хандре не способствовал.

Снова вспышка. Ну точно ворожит кто-то! Глянуть, что ли, – раздумывала демоница. – Вдруг, помощь кому нужна? Не караван – тех сразу слышно, да и видно издали. Тут единоличники. И куда это они, без зверей ездовых, пешие идут? Ближайший град – Ракав! А судя по всему, шли путники в противоположную от него сторонку. Что-то её насторожило. Непростые это торговцы да добытчики. Что-то нечисто.

А с другой стороны, лезть не в своё дело не очень-то и разумно. Далила не боялась разбойников да прочих лиходеев, она была уверена, что со многими сладит. Однако без нужды лезет в драку только что дурак – охочий без цели кулаками махать живо сам себе нос разобьёт.

А если это беглые преступники? Можно в Ракаве за их головы сторговаться тогда. Демоница задумалась. Опять же Заам нагружен тяжёлыми тюками: не хотелось бы обременять его ещё и парочкой трупов поверху. Пускай зверь был дюже вынослив, но ведь не беспредельно! Идти же ей самой пешком, ведя звероящера под уздцы, под огненным дождём не хотелось: клятые капаимы, нет им покою, всю обувь бы изодрали, а могли и под землю уволочь.

А всё-таки погляжу, – решила про себя Лила, разворачивая Заама. Дождь усиливался, видимость падала. Не повезло ей с погодой, а ведь хотела загодя успеть. Но что-то дождь в этот раз не по сроку. Неспокоен Ад, когда его выверенные ритмы сбиваются.

Вспышек ворожбы больше не было. Может, утащили-таки горемык? Чуть покружив окрест, Далила вернулась к прежнему своему направленью – негоже зверя зазря изматывать.

Если б не огненный дождь, выбивавший из почвы алые брызги и затягивавший окоём багровой пеленою, демоница всенепременно б увидала вход в небольшую нору, видно, некогда вырытую пустынниками, под чуть вздыбленным пластом грунта. Но она проехала мимо, и даже у Заама нос был забит бурой пылью настолько, что что-то учуять даже и рядом с собой было ох до чего нелегко. Плохая погода, никуда не годится.

…

Нехашэт и Ратхах, наконец найдя убежище, спрятались от бури. Нора, где они пережидали огненный дождь, была заброшена, но полна полуизгрызенных костей не только животных, но и бесов, которые обычно сопровождают караваны и коих так любят утаскивать между дел пустынники. Всадника, едущего по равнине, Стражи тоже заприметили, решив, что показываться сейчас кому-либо на глаза – не лучшая идея. Надо было добраться до могильника, до разорённых катакомб под ним. А уж дальше…

В стенах норы суетно двигались, точно живые корни, капаимы – пальцы Пустоши. Но наружу не казались: Шэт и Ра мигом сплели заклятье, не дозволяя им выбраться на поверхность. Сейчас беглецы переводили дух.

Нехашэт тем временем в бледно-алом свете ворожбы задумчиво оглядывал кинжал, что дал ему Маунам напоследок. Каждая вещь несёт на себе отпечаток того, кто её изготовил. Особенно оружие. Немного грубая, но удобная рукоять, по науке заточенное лезвие. Эту вещицу делал отнюдь не эстет, дабы повесить в ножнах на стенку как украшенье. Не для декора ковался кинжал сей. Это был отличный боевой клинок. Он будто только и ждал оказии попробовать крови. Что-то очень уж близкое мнилось Шэту в звучании стали, но он никак не мог разобрать. Бывал кинжал в разных руках, и гармоника немного сбилась. Верное оружие ведь подстраивается под владельца. Так и тут. И всё-таки…

Шэт спрятал клинок за пояс. Отчего-то он навевал на него тоску. Он попомнил погибшего брата своего, что, как и прочие мертвецы, ныне кормил собой Преисподнюю. Попомнил и племянницу. Непростые то были отношения. Война.. не способствовала налаживанью родственных связей. Видал он её в бою. Сильна. Но тогда шибко молода да зелена была. Он мог убить её. Но узнал. И пощадил. Она же чай, увидь его сейчас, не признала б и вовсе.

«Что дальше, Шэт?» – вдруг обратился к нему его спутник несколько неожиданно.

«Дальше? – задумчиво переспросил он. – Заберём кое-что из могильника, да в горы пойдём».

«До гор идти пешком – не лучше, чем на створах Ракава висеть», – с чёрной иронией высказал Ра. Да, труден путь.

«Доберёмся, – неопределённо ответил Нехашэт, сызнова достав из-за пояса клинок. – ты слышишь?» – протянул он кинжал рукоятью вперёд своему товарищу. Тот взял его, задумчиво оглядел: тоже ведь бывший гладиатор и боец, толк знал в таких вещицах.

«Хорошо выкован, складно и ладно», – кратко изрёк Ратхах.

«Звучание», – уточнил Нехашэт.

«Ну, Шэт, такие нюансы только что ты слышать мастак – не уверен, что кто иной уловил бы чего – несколько хозяев сменил кинжал-то», – протягивая оружие обратно, резюмировал Ра.

«Азазель, – лаконично конкретизировал он. – Иль мне мерещится?»

Ра недоумённо приподнял брови: «Да быть того не может! Верно, устал ты. Не бывал он здесь. И потомки его.. все мертвы».

«Про Семьязу и отпрысков его то же говаривали, – задумчиво произнёс Шэт. – А вот сыскался мальчонка, живой… – Шэт осёкся. – Ладно, и взаправду надо перевести дух». Возможно, он выдаёт желаемое за действительное. Откинувшись на осклизлую стену, Страж прикрыл глаза. Немного поспать стоило б, пока снаружи свирепствует непогода. Пока он дремал, в полузабытьи виделись и слышались ему странные вещи: шёпот песка и звук срывавшихся капель, дробящихся о камень. Густая тьма и палящее солнце. Шорох крыл, которых давно у него не было. И отчего-то снилась ему его племянница. Пригрезилось Стражу, что кинжал, который он недалече с пристрастием изучал, она, выхватив у него из-за пояса, вонзает ему в плечо. От резкой боли Нехашэт и проснулся. Один особенно ушлый капаим, найдя в ворожбе лазейку, высвободился и теперь вился по норе угрём, впившись остриём в плечо спящего Стража. Вырвав пакость и испепелив заклятьем, Страж выдохнул. Кровь брызнула из раны прямо на рукоять клинка, и как тот зазвенел! Шэт недоумённо нахмурился. Многое он разумел, но не это. Оружие так поёт, если крови создателя своего хлебнёт. Или его близкого кровного родственника. Вот ты ж поди разгадай.

«Ра, просыпайся, – позвал он товарища. – Пора нам».

Снаружи в впрямь всё стихло. Слепую ярость стихии Ад, как водится, сменил на коварство обманчивого покоя. Что уж хуже сразу и не сказать.

Глава 6. Как у дурачка.

..Некоторое время после бравурной перепалки мы с пацаном молча изучали друг друга придирчивым взглядом.

«А давай так…» – внезапно собравшись, предложил он. Почуяв дух придурошного авантюризма в интонации его голоса, я обнадёжено встрепенулся. Отлично! Чего-то подобного я и добивался: может, свезёт? Давай, зазнайка, самоутверждайся нах, потешь свою гордынюшку, покажи, на что ты там способен, да? Колдун без году неделя! – мысленно внушал я своему собеседнику, искренне надеясь на его мальчишеское безрассудство и излишнюю самоуверенность.

«..ты назовёшь мне своё имя, а я уж разберусь с тобой, будь уверен!»

Ах ты ж хитрая жопа! – про себя хохотнул я. – Думаешь, со мной оно прокатит, как с каким-нибудь средненького пошиба рогатым?

«Эдак как же ты со мной разберёшься, если со мной вон уж и без тебя разобрались?» – нарочито равнодушно постучал я кулаком по стеклу.

«А я.. – буквально задыхаясь от собственной дерзости выдал этот слабоумный. – ..так и быть! Я тебя выпущу, устрою памятную взбучку и запихну обратно в эту банку!» – завершил он чуть ли не торжественно. Я от восторга едва в ладоши не захлопал, но сдержался. На дураках и надутых индюках Земля держится, – нежно похвалил я про себя задравшего нос мальчишку. И невозмутимо произнёс в ответ с откровенной брезгливостью: «Ну.. отчего нет? По доброте души своей я-таки согласен поспособствовать твоему просвещенью».

Да уж. Сыграл ты и проиграл, идиот малолетний, приняв меня за демона. Про тех-то да, все способы укрощения чай давно прописаны от и до. Формулы запросто подобрать нужные, печати по чину, имечко зная заветное. Потому демоны так любят менять лица, чтоб не угадать было, кто из их братии, собственно, явился. Только вот одного этот недоумок зарвавшийся всё-таки не учёл, – не без ядовитой иронии подметил я. – Того, что с ангелами такие фокусы не проходят, ибо над ними власть божья токмо, а ни какого-то там имени в устах человечьих. Это демонам чисто в наказание припаяли. За то, что не оценили мартышку, ой, то есть венец творения по достоинству. На ангелах же нет такого ярма. Ибо нехер.

«Ну?» – с лёгкой нервозностью поторопил меня Анафрид, оглянувшись на дверь.

«Что «ну?»» – недовольно переспросил я.

«Имя», – настороженно пояснил он.

«Ах, да-да-да», – будто бы спохватившись, отозвался я. И незамедлительно добавил: «Освободи меня, тогда и скажу. А то мало ли? Вдруг узнаешь и бросишься наутёк? С тебя станется: вы, такие-то ссыкуны, только пятками сверкать и умеете».

«Ничего я не передумаю», – раздражённо возразил пацан. Вошёл в раж, авантюрист сопливый. Пошугал драную бесню да нежить по подворотням, значит, и ты смотри! Великий укротитель сделался!

«Мне-то откуда знать, что не дашь ты стрекача? – безапелляционно осведомился я. – Такое обделённое талантами ничтожество. Пф…» – выдохнул я и отвернулся.

Секунду поколебавшись, мальчишка предложил-таки компромисс: «Сделаем так: я открою три замка, а когда буду открывать четвёртый, ты назовёшь своё имя одновременно с тем, как я опущу задвижку, согласен?»

Я безразлично и слегка пренебрежительно кивнул, будто великое одолжение делаю.

«Только учти, – решительно предупредил он, – я прочту заклинание, и ты не сможешь мне солгать – не один демон в такой ситуации не лжёт, называя своё подлинное имя, ты понял?»

Едва сдерживая подлейшую и ехиднейшую ухмылку, я ещё раз без лишних эмоций кивнул. Господи, какой дурачок. Спасибо тебе, Всевышний, что так вовремя послал мне слабоумного.

«Приступим…» – сосредоточенно выдохнула эта личинка кудесника, оглядывая защёлки моего прозрачного гроба и невнятно шепча какое-то смехотворное заклятье. Главное, не заржать в голосину раньше времени. Ну и наряду с этим я здорово засомневался, а получится ли у него вообще отомкнуть засовы-то? Впрочем, – обнадёжил себя я, – эта ловушка ведь была спроектирована и зачарована очень уж специфически, не для людей совсем. Может, такая узкоспециальная ворожба на человека и не подействует? Хотя.. – тут же усомнился я. – Менгеле – очень уж предусмотрительный тип. Если заклятие на вход в лабораторию мне, так или иначе, сломать удалось, то здесь… Здесь моих нынешних сил определённо будет недостаточно. Ну, попытка – не пытка.

И словно в ответ на мои опасения, Анафрид, едва дотронувшись до одной из защёлок, тихо вскрикнул и без чувств повалился на пол. Я, прильнув к стеклу, взглянул из своей западни на его простёртое в неестественной позе тело, а после, разочарованно и недовольно вздохнув, откинулся на спину. Блять! Не прокатило. Не фарт. Ну, я хоть попробовал ухватиться за эту тупорылую соломинку.

Непруха, – расстроенно раздумывал я. – Как же ж выкарабкаться из этой трижды клятой банки-склянки, как отыскать Полину, пока не поздно?.. Подыхать здесь от голода или по каким иным едва ли симпатичным причинам мне не хотелось. Лежу вон прям как мышь с перебитым хребтом в туго защёлкнутой мышеловке! Заветный сыр оказался недостижим, да и здоровье порядком подорвано.

Я раздосадовано ударил в непробиваемое стекло своей западни кулаком.

Мой «горизонт событий» по-прежнему оканчивался на прозрачной границе тонкого, но прочного, как на зло, хрустального «гроба», в котором меня, соблюдая все правила техники безопасности, включая «защиту от дурака», запер Йозеф. И свалил в закат вместе с зеркалом Мараны и коробкой.

Совсем по-людски потерев виски, словно страдаю от докучливой мигрени и повернувшись на бок, я снова взглянул из своего ёбаного склепа вниз, на пол. Мальчишка до сих пор был без сознания, однако.. не подох! Дышит! Ох ты! Неужто додумался прочесть заклятье защитное, вшивенькое да паршиввенькое? – не без раздраженья разглядывая незадачливого освободителя, запросто разведённого на слабо, прикинул я. – И всё-таки до чего бестолковый, а! Натаскали его, как шавку, всякую нечисть затрапезную по проулкам ловить, а сверх того и не разумеет нихера.

И будто пытаясь доказать мне, что не такой он и негодный, пацан пару раз судорожно вдохнул и пошевелился.

Опачки, – встрепенулся я. – Давай, кусок никчёмности, ну, тебе ж ещё нужно меня выудить из этой чёртовой банки: невежливо, обнадёживши, потом наспех помирать, задрав лапки кверху, – проговаривал про себя я, пристально глядя на Анафрида.

Наконец тот открыл глаза, явно не понимая, где он и что здесь забыл. Я без заминки постучал когтями в стекло, пытаясь привлечь внимание к собственной персоне.

«Эй, вопиющая бездарность, ты как, очухался, ёмана?» – небрежно поинтересовался я сразу после того, как пацан заторможено обернулся. Не без труда поднявшись с пола, притом сжимая голову дрожащими руками, он рассеянно уставился на меня, как видно, силясь воспроизвести в уме последние произошедшие с ним события. И тихо спросил, кое-как покончив с изнурительным анализом сих скудных данных: «Ты кто вообще?»

«Ляяя, ну приве-ет…» – разочарованно протянул я, рухнув на спину. Про себя же я выругался куда как более полно, по ситуации. Если б заменить не озвученный посыл нарядными эвфемизмами, оно было б сродни «безмозглый выродок, из чьей пустой черепушки только что сувенирный подсвечник сделать».

Мальчишка наряду с этим отрешённо опёрся руками о мой стеклянный «гроб», его покачивало и мутило. И тут я кой-чего удумал. И как бы, между прочим, дотронулся до неосторожно скользнувших мимо меня пальцев через разделяющую нас перегородку. По ходу дел разберёмся.

А попомнил я ту самую недомышь, которая чудом помогла мне выкарабкаться с того мира в этот, разбившись в лоскуты. Мало ли. Вдруг ещё раз сработает? Мир размазался, поплыл акварелью. Радужно полыхнуло в лицо семицветье. Я.. очнулся.

Как оно.. странненько. Столько непривычных ощущений, хотя казалось бы: я вот тоже по образу и подобию. Но есть нюанс.

В общем, без особых проблем я заткнул хозяина мясной тушки за пояс, аки вооружённый грабитель, небрежно вышвырнувший щупленького шофёра авто с его места и для профилактики ёбнув тому обрезом промеж глаз. Ну, не смотря на откровенно бандитские действия, я был, в конце-то концов, свободен! Охренеть! И немного отстранённо изучал подчинявшиеся мне с некоторой неохотою руки, такие необычайно тёплые, прошитые ветвистой сетью пульсирующих капилляров и вен. Видеть глазами этого недоноска тоже было довольно-таки непривычно, он ещё и оказался слегка близорук, отчего предметы в отдаленье чуть растушёвывались, теряя прямолинейную остроту их форм.

Ладони, рассечённые причудливыми линиями, тоже интриговали. У меня всякого такого сякого не было отродясь. И тут я с любопытством глянул на тело собственное, запертое, как и прежде, под колпаком. Теперь, оказавшись снаружи, мне стало ясно, что это не совсем стекло. Что-то другое. Переливчатые разводы скользили по поверхности, чуть надламываясь, точно в гранях кристалла. Я провёл ладонью по псевдостеклу, прозрачному, гладкому и холодному, а после перевёл взгляд на то, что за ним. А там.. нечто прямо-таки распрекрасное! Шедевр мирового ангелостроения!

Я расхохотался чужим неестественным смехом, довольный тем, как ловко мне удалось вывернуться. И вдруг подумал, что радоваться пока рановато: в таком-то хрупкой, ненадёжной скорлупке далеко ль уплывёшь? –нахмурился я. – Да и не протянет тельце долго со мной за пазухой, развалится. Не по размеру кафтан – того глядь по швам расползётся. Надоть в обязательном порядке вынуть себя самоё из этой злокозненной банки! Но как? Я принялся судорожно рыться в башке тугоумного идиотишки, ища нужные формулы: отсель ещё и общемировой вай-фай не ловил! Совсем замухрыжка достался мне!

Эх.. отсталый заморыш толком ни в чём не сечёт, – сокрушённо подытожил я по итогу беглой ревизии. Всё равно, что в помойном ведре порылся, ища алмазы. Выдержки из затёртых гримуаров, путанные сентенции на древних наречьях и ворох эротических фантазий вольного толка с привлечением суккубов. Заебца набор, очень оно мне нужно сейчас!

Я почти на пацана разозлился. Палец ему сломать что ли? Не сильно оно повредит функционалу. Ага, сломаю ему, а терпеть мне!

Вдруг в коридоре за дверью в очередной раз раздались чьи-то расторопные шаги и встревоженные возгласы: «Анафрид! Анафри-ид, э-э!»

Та-ак, нашего отважного укротителя нечисти ужо с собаками ищут, – недовольно тряхнул головой я. И чуть не свалился на пол – башка закружилась, да и затошнило знатно, чуть не вывернуло прямо на пол. Ничё так оставил бы Менгеле сюрпризец в его стерильной, отдраенной до скрипа морозилке! Лады, без резких движений. Разумней всего отозваться, наверное, – решил я, мужественно взяв себя в руки и подавив волевым усилием желудочные спазмы.

Напоследок я мельком глянул на себя в зеркало, поправив сбившуюся рубашку.

Почти чёрные глаза, смугловатая кожа, вполне себе недурственные черты, только выражение лица щас немного б.. попроще. Во-от. Как у дурачка. В самый раз. Похоже вышло.

Глава 7. Надзиратель для проклятых.

Последнее, что Морок помнил доподлинно, как стало меняться тело Аваддона, как его длиннополый плащ с капюшоном соделался громадными крылами, как к своему угрюмому царю со стен ущелья чёрным грохочущим роем устремилась саранча, сливаясь с его траурным угрюмым одеяньем, с самою его фигурой. Ангел Бездны вмиг стал истинно исполином. Это впечатляло и ужасало. Не такими себе Морок представлял ангелов. Но.. было в этом и грозное величие. Страх и восхищение. Такая сила заперта здесь, в этой смрадной тьме, меж заживо гниющих трупов нефилимов. Такая мощь и, наряду с тем, смирение, принятие собственной участи. Аваддон, в отличие от Морока, на судьбу не роптал. Он без вины был сослан в Преисподнюю на долгие тысячи лет и не воспротивился. И всё же.. хотел выбраться из Адовой Бездны. Но для этого ему нужен был кто-то, кто займёт его место. Возложит на чело тяжкий венец надзирателя для проклятых.

Титан в свой черёд взмахнул крылами, задевая стены ущелья. Ударил копьём оземь. И Морок на миг ослеп. Удар тот оглушил его. Ему казалось, тьма вокруг, стенающая тысячью голосов, раскололась, разлетелась вдребезги. Он успел разве что рукавом одеяния своего заслониться от этих несчётных осколков. И его поглотил мрак.

Очнулся он от того, что кто-то бессовестным образом впился в его руку. Собака. Это была.. бездомная собака! Сердито урча и сопя, она пыталась грызть неподатливую плоть, так заманчиво пахнущую мертвечиной. Недолго думая, Морок схватил нахалку и обвил чёрным щупальцем. Собака трусливо взвизгнула и пропала.

В Нави вкус у живности был иной. В нём завсегда чуялось что-то мёртвое. Но сейчас… Сын Безликой недоумённо огляделся. Так оно непривычно! Вместо навьего мха и топких почв уложен асфальт. Вместо крючковатых костлявых веток повисли провода. По правую руку ввысь уходила стена дома весьма странного вида. Так много окон и все одинаковы. Если б не обрывки чужих воспоминаний, присвоенных совместно с жизнью, Морок бы окончательно растерялся. Но он-таки сообразил, что находится в Яви. Да! Не в прилегающих к ней изнанках, а непосредственно в Яви! Такое с ним было впервые. Запахи, звуки, даже вкус собачатины… Ново. Неведомо. Восхитительно!

Морок прислонился к стене. Он был несколько обескуражен. Всё случилось так неожиданно, так быстро. А, с другой стороны, ему повезло: в Нави у матушки куда поболе власти – там бы она его мигом сцапала своими острыми беспощадными когтями и разодрала в лоскуты вороньими клювами. Только.. – сын Мараны, нахмурившись, попомнил тот разговор, что слышал, будучи запертым в зеркале. Матушки и.. колдуна, что приходил к ней. И тот недвусмысленно дал понять, что если он, Морок, снова попытается выбраться в Явь.. мало ему не покажется. Угроза-то была не пустою. Это чувствовалось. Как же быть теперь? Ему ведь именно с тем колдуном поговорить надобно! Морок поёжился. А где сыскать его? И не попасться.. ни матушкиным прихвостням, ни иным недругам.

Чуть поодаль в том же глухом переулке стояли какие-то зелёные ящики, вкруг которых вились им же в цвет зелёные мухи. Морок обернулся. Кто-то притаился там и зыркал на него. В просвете меж колесами ящика и землёй мелькнули алые глазищи. А после по направлению к водосточной трубе метнулись две шустрые тени. Но Морок оказался быстрей. Черти. Не абы что, на зубок. После путешествия в Ад и обратно его одолевал просто зверский голод. А, может, не стоило есть их? – запоздало спохватился он. – Попытаться вызнать бы чего? Хотя откуда рогатым чего разуметь?

Миг спустя же Морок сам обратился чёртом. И нырнул в облюбованный незадачливыми шпионами водосток, выбравшись на крышу.

…

Казалось бы, ничего шибко выбивавшегося из монотонного ритма городской жизни, не происходило. Мастер Андрас задумчиво читал отчёт, принесённый ему недавно. Только что в последние три дня пропадали черти, да кто за тем следит и счёт им ведёт? Ходили ватагою жаловаться вот, что завелось, дескать, охочее до их рогатых голов да грязных пятаков чудище. С виду чёрт, да не то нутро! Об этом Мастеру даже докладывать не стали сперва. Подумаешь, велика забота! Ещё кой-какая нечисть вроде как исчезала бесследно. То мавок не досчитается Водяной, то ещё кто канет с концами да без весточки. Кинуть жалобу в ящик в приёмной, да и забыть. Так и поступали. Пока не начали пропадать люди. А вот это уже совсем нехорошо. Тут-то и спохватились, и всё, что было, предъявили для разбирательства.

Сейчас колдун задумчиво разглядывал жалобы, написанные кривым почерком чертей, да поплывшие чернила с претензии Водяного. Опыт подсказывал, что все эти худодеяния сотворила одна и та же тварь, пускай прямых доказательств тому не имелось, кроме того разве, что исчезали несчастные без следа. Ни крови, ни костей, ни следов борьбы. То рогатые всем гуртом пропадут, и никто ничего не видывал, то мавки, что от стайки подружек отбились, запропастятся. Очень оно выходило любопытно. Исчезала в довесок ко всем странностям сугубо та нечисть, что в Явь вхожа. Другие, что на кромках жили да на тропах, пребывали себе в спокойствии – их-то никто не изводил. Казалось бы, деталь незначительная, да цепкий взор уличил её. Тварь исключительно в Яви лютует. И, вероятно, форму менять умеет, коль без шумихи свои дела проворачивает в таком масштабе. А с другой стороны, аккуратничает, будто бы опасается чего. Ловит на живца всякую зазевавшуюся мелочь. А за людей гадина принялась не сразу, хотя, казалось бы, очевидно в них больше толка, чем в чертях и мавках. Будто осваивался гость три дни, пробовал этот мир и этот город на вкус, а потом осмелел, не встретив отпору, и до людей добрался.

Тут в дверь постучали. Мастер оторвался от более чем увлекательных материалов отчёта и коротким окриком позволил визитёру войти в кабинет. Точнее, визитёрам. Ментор и его подопечный, ловец. Молодой совсем парень, белый, как мел.

Ментор, делая скидку на состояние подопечного, вкратце описал ситуацию: пропал один из загонщиков. Они с ловцом работали в паре. Как оно водится, один расставляет ловушки, другой же пытается устроить так, чтобы тварь в них попала. Да только такой твари он, ловец, во все пять лет, как он занят делом этим непростым, никогда не видывал! Сперва был как чёрт обычный видом, потом.. когда поймать пытались, менял личину, будто оборотник, только.. оборотник так людей не ест! Он вообще не охоч до людской плоти, кровь вот может высушить, но, чтобы пожрать целиком и без остатка…

Ловец рассказывал сбивчиво, его явно потрясла встреча с чудовищем, необозначенном в составленном Мастером Миктианом справочнике.

«Почему тебя он не тронул?» – прервав сбивчивое повествование, спросил вдруг Мастер.

Ловец сбился. Судорожно сглотнул. Он явно не знал наверняка. Ворожба, которую они с загонщиком пользовали, этой твари «как об стенку горох». Ничего-то не брало его! Вот что самое жуткое: монстр, на которого управы не сыскать!

«А в конце.. я просто на тропу ступил.. я… она там рядом была совсем…» – парень явно смутился. Его порыв сбежать от неминуемой смерти, впрочем, понять было можно.

Тропа, – едва вскинул брови Мастер.

«И он не пошёл за тобой в Навь?» – уточнил колдун.

«Н-нет», – чуть заикаясь, мотнул головой ловец.

«Свободны», – махнул колдун рукой. И ментор со своим подопечным без лишних слов удалились.

Да уж, давно не занимался он самолично ничем подобным, всё бюрократия инфернальная да казуистика потусторонняя. А тут оно эвон прелюбопытно выходило: тварь-то явно навья, да в Навь сунуться боится. Был тут ещё на днях всплеск энергии сильный замечен. Мастер Миктиан испытывал как раз новый детектор, и вот зафиксировал. Выброс мощный. С большой глубины, знать-то, гость непрошенный вынырнул. Но на уроженца адова не похож, другие они. Другие.

Картина, словом, вырисовывалась, нетипичная. Что-то занятное по городу его шастает и страх на нежить местную наводит. Хотя такие вот визитёры незваные уже оскомину набили в последнее времечко.

Мастер поднялся со своего места и подошёл к окну, окинув взглядом вереницу каменных статуй, проглядывавших сквозь густую зелень. Вечерело. Розовато-пурпурные отблески закатного солнца стаей золотых рыбок плескались в фонтане. С разломами пока было тихо. Диана в безопасности. Пока. И Михаилу явно полегчало. И раз уж не случилось дел более важных, окромя рутинной бухгалтерии, отчего немного не размяться? Давненько ведь он себе такого не позволял. Поймать изворотливую гадину лично и дать хирургу её разделать, а заодно побеседовать с ним по душам. Явно ведь камень за пазухой держит. И всё-то ангел Девятого ему покоя не даёт. Уж не связывался бы. А тут будет повод потолковать. Без повода его едва ли разговоришь.

Решив так, Мастер направился к высокому зеркалу, с завораживающей быстротою и точностью начертав пальцем на амальгаме причудливый знак. Сперва кое о чём с чертями потолковать, уж и не помнил он, когда лично с ними общался. А там видно будет. Возможно, этой ночью и изловит нарушителя спокойствия. Не откладывая в долгий ящик.

Глава 8. Меньше знаешь – не сплошаешь.

Кое-как отыскав жилище Лилы в горах за Пустошью, в Фарбирах, Абигор загнал летата в стойло и накрепко запер. Да, в отличие от дальних гор, Тунгиров, Фарбиры были куда моложе, ниже и вроде как безопаснее. В силу своего относительно недавнего образования, они ещё не успели сполна порасти ценными минералами и рудой, оттого и добыча тут не велась, да и копатели относились к ним с пренебреженьем, называя молодые горы бесполезной грудой камней. Словом, если уж жаждать покоя и уединенья…

В общем, с направлением Абигор не ошибся. Ещё перед тем, как в путь-дорожку снарядиться, он на силу вызнал поточнее у бывших сослуживцев и подчинённых Далилы, куда именно она собиралась из Дита-то, да в какой сторонке искать её. Сама б она ведь ему не сказала. Но Абигор умел развязать язык даже и у дюже несговорчивых. Вот один и сболтнул по пьяной лавочке, что якобы кузницу она в Фарбирах хотела устроить. Там пускай залежи бедные, да для штучного дела вполне себе годятся.

Уже кое-что, информация.

Хотя само пристанище племянницы его на деле оказалось так хитро упрятанным, что пришлось порядочно поплутать, перебираясь по узким скальным тропкам. Однако, Абигор умел искать и находить. Хорошо, что выбрал он себе не степного звероящера, которые куда покладистее, а горного. Тот себя чувствовал на ненадёжных переправах и крутых обрывах весьма уверенно, перескакивая разломы, избороздившие скальный массив, в один присест.

Ещё по пути Абигор раздумывал, что б ему сказать, дабы хоть на порог пустили. И решил начать с главного. С имени царицы. Уж это-то должно было произвести впечатленье. Однако и то не потребовалось. С первого же взгляду видно делалось, что жильё-то без хозяина стоит. Ворожба по стенам. Печати запирающие. Только что стойло, выдолбленное в скале, можно было пользовать безвозбранно – там и прикарманить-то было нечего. Ошмётки шкур да подстилка – сухая жёсткая шерсть. И обглоданные кости в углу. Невелико убранство.

Стало быть, разминулись, – пристроив зверя, выдохнул демон. – Это ж куда она могла направиться? Ещё, как назло, над Пустошью такой дождь огненный лютовал – давно ничего сродни и близко не видывали! Вся равнина ходуном пошла, так и полезли из земли капаимы, ажно идти тяжко стало вон и такой мощной тварине, как горный летат. Ладно, хоть тут, в горах оно чуть поспокойнее.

Однако, даже и найдя новое жилище племянницы, Абигор таки не вполне располагал сведениями, куда от сих можно податься, даже если и сбылась её задумка с кузнею? На гребень, чтоб там упиться вусмерть? Да не водилось за Лилой такого. Выпить она могла, конечно, но армейская дисциплина отнюдь не пестовала всякого рода злоупотребленья. А Далила выросла в казарме, можно сказать. Военные походы, муштра. Абигор сам жил этакой жизнью когда-то и на судьбу не сетовал, но племянницу ему было отчего-то искренне жаль: ни детства тебе, ни забав. Хотя ни у кого из Первородных-то не было детства по сути. Ангелами они уродились – а у них ни младенчества, ни отрочества нет. Да к тому ж не пригодились по месту рождения: уж так вышло. А вот здесь пожалуйте. Обосновались всерьёз.

А, может, на рыночке местном поторговать клинками ручной работы решила? – про себя рассуждал Абигор, откинувшись спиной на холодную скалу. – Есть на гребне такой рыночек. Дрянной, ворьём кишит, головорезами да отребьем, но недалече. А коль совсем расстараться, то и до Ракава дойти можно.

Демон задумчиво снял с пояса небольшой флакон, привычным движеньем пальца разрушил печать и, отщёлкнув крышку, вдохнул содержимое. Энергия, такая живая, тёплая, ровно та же, коей топили котлы, вилась над горлышком лёгким дымком. Продукт переработки человеческой сути. Глаза демона хищно, совсем по-звериному, сверкнули в растушёванном свете. Столько ж им дано ресурсов, что даже и в полуразобранном виде оставалось в достатке, чем поживиться. Сырец, конечно, в разы приятней. Но на то надо разрешенье иметь. И выход в люди. На Землю то бишь. Бывал он там, частенько. Раньше. Хорошо знал, что да как, и быт их разумел. А сейчас разве что по мелким порученьям направляли. И то хлеб. Насущный.

Ладно, дождаться, как дождик дождить перестанет и двинуться в Ракав, пожалуй, – прикидывал демон, прислушиваясь к своему чутью и усевшись прямиком на валун возле стойла. – Есть шанс разминуться, конечно, но в целом относительно безопасных троп на Пустоши не такое уж и великое множество. Если повезёт, где и пересечётся с Лилой-то, а там уж она не отвертится, сколько не серчай – всё ж таки самой Лилит повеление. Не пустое слово, что даром брошено.

Летат в загоне недовольно фырчал – чуял волюшку вольную, горы разлюбезные. А не выбраться: службу неси, да узду не грызи.

Судя по парящему алому мареву, огненный дождь пока неистовствовал вовсю. И раз уж Абигор взламывать запирающую ворожбу не собирался, чтобы попасть в жильё, то решил от скуки немного пройтись окрест, поглядеть, как тут племяшка обустроилась. Что за житьё-то на выселках? Даже его не сослали вон, хотя и проштрафился, а она сама... Гордые все, куда деваться. Вот Элигос, отец её, тоже завсегда с гордо поднятой головой... И где он теперь? Да всё там же. Кормит вечно голодный Ад. А ему, Абигору, от братца на память только что имя досталось второе. У демонов бывало и по нескольку имен сразу, часто ведь они забирали себе имена погибших своих родичей. Чем больше имён у тебя – тем меньше власть имени над тобою. Кто-то нарочно изводил родню с тем, чтобы разжиться именем к своему в довесок. Однако тут шибко не разбежишься – у верховных демонов не так много было эдакой-то родни. Вот у него, Абигора, например, было два брата. Элигос и Нехашет. И только-то. У прочих и того меньше. Теперь, увы, один остался, и очень уж не хотелось бы, чтобы по глупой своей увлечённости он тоже отправился в ненасытное чрево Преисподней, питать собой прожорливое сие чудище.

Знать бы, где носит нынче этого смутьяна? А ведь мог недурно устроить его: связи да положенье у Абигора на тот момент имелись – дослужился-таки. Нет, в столице, конечно, братца было не оставить: там Стражам только что в гладиаторы дорога прямая, а это дело-то такое. Но и на рубежах вполне себе можно было б выгадать местечко не пыльное да изобильное. Тёпленькое, словом. Так нет ведь! Надобно ему всё перекраивать да перестраивать! В оппозицию играться, с властями бодаться. И зачем оно, для кого, скажите-ка на милость? Вы в меньшинстве: теперича только смириться. Проигрывать тоже ведь нужно уметь и голову на плечах иметь! А не на плахе в расписной рубахе. Но Шэт не умел. Упёртый, аки летат без укава. И всё неймётся! Столько раз мог себе крайне дурную смертушку заработать своими стараньями, да коим-то провиденьем умудрялся выкарабкаться. Точно заговорённый он!

А ведь был он из ближайших сподвижников Семьязы в своё времечко: умён больно, шельмец, как такого не приметить? Умён-то умён, а вот предугадать верной стороны не сумел. Встал бы за Денницу тогда… А теперь вот.. по разные стороны баррикад почитай всю жизнь, сколь отмеряно её.

Абигор, размышляя о всяком, задумчиво обогнул уступ. А тут, как тут, и шахта, где руду для переплавки Далила брала. Небольшая совсем, камерная, – отметил про себя демон, с прищуром разглядывая на совесть укреплённые своды. Рукастая девка. Молодец. И ковать, и воевать. Вот уж счастье кому-то достанется, хотя мало кто ей по нраву-то приходился: так, баловство одно. Ведь и сама норовистая.

Вдруг за спиной Абигора раздался рык. Это ещё что за делишки? – недовольно обернулся демон, прислушавшись к возне за уступом. Гости незваные нежеланные пожаловать изволили? Это мы их сейчас.

Абигор тихонько прокрался вдоль скалы и выглянул из-за угла. А-а, вот оно что: на двери стойла с животной яростью бросался дикий летат из тех, которые обитали в горах повсеместно. Его же ручная зверюга тем временем, не желая оставаться в долгу, остервенело скребла створки с той стороны, зло подвывая.

Ну это горе не беда. Абигор вышел из-за скалы, махнув рукой и отгоняя явившегося ни ко времени визитёра: «Кышь отсель, прохиндей! Давай-давай, уматывай – удочки сматывай!»

Вероятно, со стороны это выглядело немного комично. Огромная жуткого вида гадина с оскаленной пастью и стращавший её совсем уж невеликого росточку тип с забавными маленькими рожками, с которыми обычно рисуют чертенят в сказочках. Вот и дикий летат не впечатлился, хоть и почуял опасность. Однако внешний вид противника его сурово обманул. Зверь с ворчаньем бросился на Абигора. Тот, ловко уйдя с линии атаки, вновь взмахнул рукой, только на сей раз не просто так, а с умыслом. Летата отбросило заклятьем назад. Чешуйчатый бок проскрежетал по камням. А там, за стойлом и за входом в жилище, уже начинался обрыв. Бежать в ту степь некуда.

«Ну и на кого ж ты зубы точишь, скушать хочешь?» – как и всегда привычно смешливо-торопливым тоном проговорил демон, обращаясь к зверюге, которая, оправившись от удара, уже вскочила на лапы. И решила продолжить бой. Новый бросок, пасть распахнута во всю ширь, являя два ряда зубов, крепких, вострых – в аккурат плоть рвать. Только что зверь был велик, да демон ловчее. Он и на сей раз увернулся. Не любил он зазря животину калечить. Обычно одного раза хватало ворожбой стегануть, да тут тварь не унималась – оголодала, видать. Местное биоразнообразие увечить негоже, конечно, – подумал Адигор. Да и силы тратить на эту пустую заварушку не хотелось ему. Ещё бросок. Демон, выхватив тонкий прямой кинжал сродни мизерикорду, и выверенным движеньем поднырнув под раззявленную пасть и перехватив голову зверюги, вонзил остриё в чувствительный нерв, туда, куда обычно крепят укав. Летат взвыл. Дёрнулся и обмяк, поджав лапы.

«Вот так, тихонько-легонько», – почти ласково пробормотал демон. Зверь, враждебно перемигиваясь чередой глаз, выстроенных рядком, попытался дёрнуться, но боль не давала совершать всяких глупостей.

Абигор тем временем вынудил летата подняться, не вынимая лезвия из раны. И повёл за уступ. Там, за шахтой вниз круто уходила тропинка-спуск.

Не выпуская звероящера из захвата и вынуждая его идти, Абигор довёл зверя до спуска. А после резким рывком вынул остриё кинжала и отпрыгнул вбок. Массивная челюсть клацнула совсем рядышком. А в следующий миг ворожба сбила летата с ног, и он покатился кубарем вниз по тропе. Остановившись и вскочив на ноги уже в самом низу, звероящер недовольно встряхнулся, фыркнул возмущённо, глядя наверх, но инстинкт самосохранения возобладал над голодом, и тварь таки убралась прочь, скрывшись меж скал. Не по зубам добыча оказалась.

Абигор вернулся к стойлу. Успокоил своего ездового зверя, мысленно всё так же поминая племянницу и брата. Тут демон подумал невольно: вот уж и хорошо, что мало они знакомы меж друг дружкою. И что Элигос Шэту не проболтался.. только что ему самому признался перед смертью... Ох, девочка. Знала б ты, что за кровь в твоих жилах. Потому отец и поспешил с Земли забрать тебя, хотя ведал он, что, стоит в Аду оказаться, обратного пути не будет. Проклятье каждого Падшего оковывает и всех потомков их, кто на эту твердь ступит. А пока стопы твои Адовых пустошей не касались – то и не властно оно над тобою. И можешь рождаться ты и жить там, под Солнцем. Тот мир щедрей. Благосклонней.

Но правнучку Азазеля на Земле оставлять было слишком рискованно – Элигос это понимал. Всё одно, что приговор подписать ей. Чай изводили их под корень, нефилимов-то. Уже по сей день поди никогошеньки и не осталось. Ладно, о том, что там замешано, знать не только Шэту не надобно было, но и самой Далиле. Меньше знаешь – не сплошаешь. Целей жить веселей.

…

Впереди в бурой едкой пелене показалась громадная дымящаяся лужа. Бульканье лопающихся на поверхности пузырей издали можно было принять за ворчание недовольного зверя. Однако и сама Далила, и Заам, её ездовой летат, уже хорошо знали этот звук. Похоже, и наездница, и звероящер облегчённо вздохнули. Добрались. Удерживать магическую завесу от огненного дождя столь продолжительное время было довольно изнурительно и затратно. Впрочем, как и идти по равнине, кишащей капаимами-щупальцами. Но теперь-то уж их на пару ждал заслуженный отдых.

Потому в мерзкое с виду варево нырнул летат довольно охотно: даже и понукать его не пришлось. И вот, встряхнувшись, они замерли пред внушительными вратами каменного града. Далила спешилась – ведь в Ракав только что так входить принято, как и в любой уважающий себя град. Один Мэхоар был исключением из сего правила. Там всаднику почёт. Заезжай верхом, коль хочешь. Да сбрую выбирай на любой вкус и на любого зверя.

Нынче створы Ракава не пустовали – это Лила приметила сразу. На правой висел предатель – о том красноречиво вещала печать, уже почти подчистую сожравшая его лицо. Кожа сползла, кости ярко белели на фоне чёрного камня, как и цвета слоновой кости рога. Кажется, Лила где-то уже видела его. Возможно, на торговой площади или в таверне. Запомнился он тем, что был светловолосым, а это здесь редкость.

Повешенный на крючьях демон приподнял голову и поглядел на неё. Тело его вкруг колотых ран начинало потихоньку разлагаться. Рядышком, нетерпеливо ползая по камню, копошились алчные тлааты, жадные до падали. Скоро они заползут в язвы, разгрызут, расширят их и отложат в прелое мясо яйца. Да, страшнее всего в этой казни – оставаться в сознании до конца. Хотя.. это лучше, чем лишиться рассудка в подземельях Дита или в Гроте. А тлааты.. наверное, так даже и не худо оно – ускорят процесс.

Далила отвернулась и повела Заама под уздцы к отворяющимся вратам. Лики ангелов на барельефе, сдобренные кровью, обагрившей их, мнилось, молча провожали её взглядом.

Глава 9. Семеро козлят и другие сказки.

Как же непривычно было притулиться в чужом дому.. на чужих хлебах ему. Хотя… Тельце это убогонькое мне явно жало со всех сторон: и в плечах, и в холке. И трафик общемировой не ловило к тому же, не подключили. Захолустненько, сука! И прям очень-то неудачно собрано, будто на отъебись: возврат по браку оформите, пожалуйста! Как они живут-то в таких скафандрах кособоких да неуклюжих? Упадёшь – башку проломишь. Запнёшься – ногу подвернёшь. Ещё и холодно! Иззяб весь.

Холодину я отчётливо ощутил в лаборатории Менгеле. Пацан мёрз. Но не так, как я. Меня морозило исключительно от плохого питания. Не докармливали, в общем. Тиграм в зоопарке не докладывают мяса, понимаете ли. Как же ж меня это блядский зоопарк задолбал, ядрёна матрёна! А так бы жрал и горя не знал себе. Но не жралось. Всё никак не складывалась у меня трапеза. Да куда там столовничать да чаёвничать: вон и перекуса всухомятку не выходило!

А тут ещё и нутро какое-то неспокойное подсунули. И стучит что-то, и бурчит, и шумит в ушах (чуть погодя я допетрил, что это кровушка барагозит). Очень некомфортно оно. Как будто в колымаге дребезжащей ехаешь – на первой же кочке уебёшься, и всё развалится, и разлетится по запчастям к чертям собачьим. Ещё и от пробега этого драндулета сильно зависело его состояние. С возрастом у них, у человеков, вообще болты сыпаться начинали прямо в трусы, сколь оно было мне известно. Ладно, этот хоть молодой, пока ещё не поистрепался. Ну тут свезло.

..Пройдя с десяток метров, сразу за углом я натолкнулся на двух таких же замухрыжек: вот они-то и горлопанили.

«Чего разорались? Здесь, я здесь», – недовольно проворчал я, стараясь скопировать голос подшефного чморёныша.

«Мы всё северное крыло уже обошли! Куда ты пропал-то?» – тут же отчеканил спешно один из недоколдунов. Второй же незамедлительно добавил: «Занятие вот-вот начнётся! Опоздаем, так нам голову оторвут, пошли быстрей!» И после этого, схватив меня под локоть, потащил за собой. Я лишь недовольно выдохнул, последовав за своими недоразвитыми попутчиками. Мне не хотелось учиться. Жениться, впрочем, тоже. Как-то пока не сезон. Да и не свободно сердечко моё.

«Ты сангвин хоть не забыл?» – чуть погодя поинтересовался один из двоих моих провожатых. Секунду помешкав с ответом, ища в башке пацана, о чём вообще речь, я в конце концов уверенно похлопал ладонью по нагрудному карману рубашки.

«Ну хорошо», – удовлетворённо кивнула эта борзая школота.

Мы втроём, миновав крутую лестницу, уходившую вниз, прошествовали в довольно-таки просторное подвальное помещение. Обстановочка тут была в самый раз для проведения какого-то средней задрипанности ритуальчика. Классика жанра. Зеркала там, свечки, вся херня. Козла только не хватало, как в тупеньких клише, ну чёрного, чтоб прирезать так нн-на по горлу и кровища ручьём. Эх, и зачем животину тиранить? Кому оно потребно?

Хотя тут вон семеро козлят в наличии имелось – любой подошёл бы на эту благую роль. Какой толк-то в этих юных дарованьях? Только что под нож пустить. Зачем демонам вообще на Земле потомки? Энергию они с них тянут, что ли? Или так проще заявиться сюда, если есть, кому позвать тебя, чисто по родству-кумовству? А чё, вполне себе дело.

Помимо молодёжи тут наличествовал ещё и руководитель этого вот кружка юнатов, точнее будущих свежайших потрошков для подкормки инфернальных тварей. А твари-то дюже охочи до такого рода деликатесов. Я б вот тоже не отказался, хотя я и не тварь, а вполне себе пригожий. Не в этой затрапезной тушке, конечно. А сам по себе. В оригинальной сборке.

Так, а препод тем временем вперился в меня испытующим взглядом. Ох, не к добру. Чего ему надо.. а-а!

Сообразил я очень вовремя. И, учтиво извинившись за опоздание, отдал свёрток из нагрудного кармана своей рубашки заведующему этой шайкой-лейкой, который, сухо отчитав меня за медлительность, начал свою скучную, ох, пиздец, до чего нудную лекцию об оккультных и психических способностях человека. Это пустословие, как я сообразил, являлось вводным инструктажем к дальнейшему практическому занятию. Не помереть бы тут с тоски. Я и сам вон мог бы лекции читать! И о вещах поинтересней, между прочим. А тут слушать приходилось чужой бубнёж.

Юнаты в свою очередь молча внимали словам ментора, стоя в кругу и, как видно, настраиваясь на дальнейшее. Электрический свет мешался с мерцанием свечей, серьёзные лица недорослей отражались в высоких зеркалах, развешанных на стенах по периметру всего зала. Как я понял из всей этой порожней белиберды, тема сегодняшнего занятия имела к зеркалам самое, что ни на есть непосредственное отношение. В болтовне же ментора змеями сплетались незыблемые факты точных наук, мистика, феноменологическая психология и оккультизм. Ничё для меня нового, словом. Я, однако, как и все прочие, старался выглядеть сосредоточенным и заинтересованным, хотя мои мыслишки непрерывно обращались к оставленному в лаборатории Менгеле телу. Закусив губу, по дурной привычке пацана, я, аки чётки, перебирал в уме список вариков по возвращению утраченного достояния. Но увы: один способ навскидку выглядел хуже и абсурднее другого. Блять!

Кроме того, думал я и о Полине. О коварной Паутине. И даже ненароком попомнил балду. Интересно, что с ним сталось там?..

Как видно на миг утратив контроль над мимическими мышцами, я отвлёкся, и моё лицо тотчас отобразило вящую рассеянность. Ох ты ж рожа имбецильная! Потому, прервавшись на секунду, наш лектор немедля же обратился ко мне и довольно требовательно произнёс: «Анафрид, повтори последнее, что я сказал».

Остальные «козлята» настороженно вылупились на меня. Я же, недоумённо моргнув, так, будто только что проснулся, после небольшой заминки нашёл нужный блок слуховых файлов, буква в букву отчеканив пару последних предложений из этого тупорылого инструктажу. Ментор, прищурившись, кивнул и продолжил балаболить. Я же напряжённо выдохнул: не спалить бы контору.

Тем временем руководитель стада, то есть группы, продемонстрировал всем зажатый в пальцах тёмный шлифованный камень с выгравированной на нём сигиллой, тот, что я ему, собственно, и принёс. Опа, чё-то затевается. Пастух, ну то есть лектор рассказывал в свой черёд о методах концентрации внимания на объекте и свойствах такого вот сфокусированного пучка волевого устремления. Чем уже спектр внимания, тем мощнее воздействие. Потому так важны в магии все эти, казалось бы, бестолковые ритуальные вещицы – не иначе как они помогают сконцентрироваться, собраться, настроиться на нужную волну, стянуть размытый волевой импульс в тугой жгут. И херануть им, как хлыстом, по роже реальности. Ведь главный творящий инструмент – это не оккультные безделушки сами по себе, а те сферы подсознания человека, доступ к которым они помогают осуществить, – слушал я глубокомысленные наставления препода, между делом украдкой разглядывая своё новоиспечённое отражение в зеркале напротив.

Заправив волосы за уши, я решил, что уж куда как краше буду: невыгодный обмен! Я ведь и повыше росточком и, в конце-то концов, я – натуральный блондин, ёбана! На целый мир такой один! А этот.. ну, для человека-то, может статься, он ещё туда-сюда, без горба на закорках, не хромой, оба глаза на месте, но до ангела не дотягивает однозначно! Вообще, на чистоту сказать, я жутко избаловался, будучи собой. И на меньшее б не согласился точно.

Пока я маялся херью, не зная, чего б выдумать, препод терпеливо демонстрировал ряд приёмов, полезных для будущей практики. Я был прав: работать придётся с зеркалами.

По завершении вводной части занятия, разъяснения сути и всякой мути, «козлята» разошлись по сторонам зала. Каждый занял место возле высокого отполированного до блеска зеркала, сосредоточившись на собственной харе, что отражалась там. Зазеркалье, двойники, все эти паскудные техники меня совершенно не вдохновляли. Везёт же на всякую срань! Но, пущай я и был не слишком-то воодушевлён происходящим, о чём свидетельствовала недовольная морда напротив, я покорно следовал примеру остальных. И, стоя истуканом, хмуро уставился в чьи-то чужие глаза за границей амальгамы. Электрический свет погасили. Свечи же и своеобразный терпкий запах эфирных масел создавали в помещении ту ещё мрачноватую обстановочку.

И тут хоба! Я, шибко не рассчитывая на спецэффекты, кой-чего углядел. И тотчас судорожно заозирался: не заметил ли кто ещё? Однако все прочим было поебать. И я вновь обратился к зеркалу. На удивление, он всё ещё был там, слегка склонив голову вбок. Балда. Только выглядел он странно. Даже, можно сказать, страшно. По рукам его вилась радугами Паутина, обнимая тело переливчатым хищным саваном, свисая с крыл на его безмозглой башке, точно новогодняя мишура.

Он вытаращился на меня внимательно и строго, и вместе с тем с каким-то совершенно неуместным состраданием. Я же тихо прошипел: «Скройся, нах! Ты мне всё испортишь!»

«Азраил, я хочу тебе кое-что показать», – никак не среагировав на моё требование, невозмутимо курлыкнул гулька. Я лишь с досадой закатил глаза. Ну, вот опять он со своими нравоучениями нарисовался! Всё никак не успокоится и не упокоится с миром: чисто воротился, чтобы меня, непутёвого, наставлять, – подумалось мне с откровенным раздраженьем.

«Чего тебе надобно, дурья башка? – беззвучно двигая губами обратился я к доставучему этому дураку. – Отвяжись от меня, надоел хуже горькой редьки, аж до изжоги!»

«Я хочу тебе кое-что показать», – всё тем же равнодушным и оттого пугающим тоном повторил он, выпрямившись и прикоснувшись двумя пальцами к центру своего лба. Не успел я ему возразить и послать с бандеролью хуёв по адресу, как, взорвавшись в голове ядерной бомбой, меня ослепила пронзительная вспышка. Всё произошло так быстро, что я даже высказаться по существу не успел. А ведь вертелась на языке краткая и ёмка сентенция…

…

..Ветер небрежно бросал мне в лицо мокрые холодные листья. Город, казалось, всё тот же, простёрся вокруг. Только… Я напряжённо вгляделся в туманную, слегка нарумяненную розовой дымкой синеву сумерек. Мои ли это были мысли? А вроде и не мои совсем. Я еле слышно вздохнул: никогда ещё этот суетный, копошащийся сам в себе мир не был таким поникшим, таким притихшим. Я ведь до сих пор помнил, как когда-то в мёртвых ныне лабиринтах улиц пререкались на разные лады меж собою многоголосые гудки машин, в мерный гул которых вплетались шуршащие людские шаги, дребезжащий говор, смешки и выкрики. Теперь же кругом бытовала хрустящая, как неисписанный пергамент, тишь. Лишь ветер тоскливо подвывал, вторя стонам ржавого железа, неумолимо прогибающегося под гнётом тяжести собственной же памяти.

Что сказать, это гулкое запустение завораживало. В мыслях я дорисовывал среди угрюмых окон, черневших провалами, как беззубые рты, неприкаянно блуждающие фантомы их прежних хозяев. Да и сам я был хмур и молчалив, точно фантом.

Одно сознание. На двоих. Я затряс башкой, пытаясь вытряхнуть его оттудова. Нечего делать! Пшёл вон!

..Небо заливали чёрные волны. Чёрные воды стекали вниз покамест тонкими ручейками, вились по излучинам дорог ломаными зигзагами. Какой-то сюр. Я с остервенением ещё разок тряхнул головой. Но наваждение не сгинуло, чтоб его!

А ещё.. у меня были крылья, простёртые в беспредельности. Их дала мне она, Паутина. Крылья.. нежно обнимали примолкшую Землю. Единственная преграда для чёрных волн. Последний рубеж.

В голове стучала настырная фраза из нелепой детской сказки: «Дёрни за верёвочку – дверь и откроется». Потяни за Паутинку… и холодные волны утопят мир в своих объятиях. Тиамат. Вечный Океан. Позволяющий мирам рождаться. И пожирающий их. Так безразлично и жадно.

Мне вмиг померещилось, небеса угрожающе накренились, чернота с них потекла на Землю бурливыми потоками, будто с надтреснутой чаши. Скоро купол, тонкий радужный купол, разлетится вдребезги и тогда...

Видя, как пугающе наползает высь на этот крохотный городишко, беспомощно распластанный под ней, я испуганно подался назад. Но бежать было некуда, точь-в-точь как маленькому паучку из-под перевёрнутой банки. Некуда. Бежать. Мы все утонем в этих волнах. И мы будем не первыми. И не последними.

Я сделал ещё шажок назад, чисто на инстинктах, и судорожно закрылся руками. В следующий же миг меня засыпало то ли битым стеклом, то ли колотым льдом. Залило прожорливой темнотой абсолютного хаоса, в котором слово «вечность» теряло всякий смысл. Нет никакой вечности в безвременье. И ничего нет. Не знаю, почему, но это было так неимоверно страшно, что я закричал. И мой вопль разогнал темноту. Она нехотя схлынула назад, а я рухнул куда-то вниз. Мне казалось, от моих рук, от моих ног, как от ёбаной марионетки, тянутся в зыбучий мрак радужные ниточки…

Глава 10. Вече.

За несколько дней Морок немного обвыкся в Яви. Сперва он осторожничал, старясь лишний раз не привлекать к себе внимания, но потом…

Черти, мавки, лярвы, мелкая нечисть, которой в изобилии кишел большой город, быстро приелись. Мороку хотелось понимать мир вокруг лучше. И он рискнул переключиться на людей. Это было.. потрясающе! Явь.. она ведь, оказывается, совсем не такая, как Навь! Машины, трамваи.. дома, похожие на громадные ульи. Этот новый мир оказался таким избыточным, просто переполненным всякой всячиной диковинного толка.

Конечно, чтобы разобраться во всём требовалось больше… больше, чем тройка-другая случайных прохожих. Люди в основной массе своей оказались такими поверхностными. Они жили средь чудес и едва ли понимали сами, как оные чудеса устроены, что ими движет, что направляет. Сын Безликой долго сидел взаперти, и сейчас поток новых знаний его буквально оглушил, кружа в своём хаотичном водовороте. Но ему это даже нравилось. Один случайный прохожий, второй. И постепенно всё, творящееся вокруг, перестало быть сплошь сумятицей и сумбуром. Стоило ему отведать каких-то там парочку людишек, как нелепая на первый взгляд свистопляска обрела смысл. У хаоса появился каркас, обращающий его в порядок. Да, много неясностей ещё оставалось. Ну да не всё сразу. Чтобы новьё лучше улеглось, стоило быть последовательным.

Людская бытность так поглотила Морока, что он на какое-то время и думать забыл про нефилимов, навек заточённых в Шеоле, про жуткий исполинский силуэт ангела Бездны, вознёсшийся над приговорёнными к вечной пытке мытарями. Про чёрную саранчу, из коей слагались крыла его и тело его. Про то, как он сам, сын коварной матери своей, хотел вызнать правду о себе же самом.

Мороку нравилась Явь. И вкус людской плоти, людских знаний, их мироощущение. Здесь, среди живых он и сам будто бы жил. По-настоящему. И жизнь сия одурманивала. Облекаясь в образы своих жертв, он бродил по улицам, ездил в шумных грохочущих вагонах. Сидел возле шелестящих прохладных фонтанов. Вот в двери трамвая заходит один человек, а через пару остановок выходит уже совершенно другой. Люди так невнимательны к ближним. Ему это было только на руку. Легко сбить со следа. Запутать. И не запомниться. Иногда украдкой он перекусывал нежитью, чтобы сбить голод. Сын Безликой был так увлечён, что единожды даже и не заприметил вовремя, что за ним следили. Он не знал, кто такие ловец и загонщик. И чем эти специалисты промышляют. Но вскоре ему довелось оными сведеньями разжиться. Уразумей он раньше… Да не вышло.

Одного он схватил, а второй.. ступил на тропу. За ним Морок не подался, хотя потом корил себя. Однако он до того боялся гнева матушки, косясь на перстень на своей руке, и судорожно растирая горло, некогда стянутое ядовитым плющом заклятья, что не решился даже и по кромке Навьего царства пройтись.

Теперь о нём наверняка прознали. И начнут охоту. Не так он себе это представлял. Но уж как сталось так сталось. Однако ему всенепременно надобно было увидеться с тем колдуном, чтобы подтвердить или опровергнуть свою догадку.

И Морок не ведал, насколько он близок к осуществленью желаемого. Даже и помимо своей воли и стараний.

…

Харон отлично знал сходки всей нечисти, какая только тут, в Девятом граде, обитала. Проблем с этим не было. Черти же давненько облюбовали недострои. Самые масштабные свои сборища они предпочитали проводить именно там. Вот одно такое собрание как раз и состоялось намедни. Стайки рогатых, стоило стемнеть, потянулись на заповеданное вече: они быстро сообразили, что окромя них самих, помогать им особо-то некому.

Посему, как только Луна прорезала синий фетр тёмного небосклона мертвяще-бледным светом своим, недострой ожил и буквально что весь зашевелился, словно остов здания – это коралловый риф, покрытый подвижными водорослями. Черти сидели везде повсеместно. На перекладинах, балках, точно летучие мыши свешивались в проломах и провалах. Ответственные же за каждую отдельно взятую стаю толпились внизу. Нужно было выбрать того, кто возглавит собрание. И, как водится, им стал самый старый матёрый чёрт с обломанными рогами, Тамьяс.

Он и взаправду отличался от других не только обилием шрамов и собственным внушающих почтение долголетием, но и тем, что был необычайно толст, хром и неповоротлив. Одно ухо у Тамьяса отсутствовало напрочь, хвост с середины был отгрызен какой-то тварью, а заместо того привязана была растрёпанная метёлка из вощёного навьего мха, золотых цепочек, каких-то ещё безделушек и побрякушек, потому при движеньи вся эта конструкция игриво позвякивала. На руке у чёрта было аж четыре штуки часов, и все показывали разное время. На другую руку была натянута старинная явно видавшая виды перчатка, да так причудливо расшитая, что расставаться с нею, даже после того, как все пальцы были протёрты до дыр, Тамьяс не пожелал.

Общее собрание же он начал с того, что шмякнул своим гремящим хвостом оземь, и всё это шуршащее и бормотавшее многолюдье, то есть многочертье, мигом примолкло. Вокруг главы собрались остальные вожаки, самым молоденьким был недавно выбранный на эту должность чёрт по имени Лехиавед. Он явно немного тушевался, хотя пытался нарочито храбриться. И закипело обсуждение. Как быть да что делать. Уже несколько стай подчистую пропало, и ни следа. Никто не выжил, не ускользнул, чтобы толком поведать о беде, их племя постигшей.

Сперва дискуссия велась исключительно меж вожаками. Потом присоединились помощники и вскорости вся заброшка загудела, точно осиный рой, так, что разобрать что-либо в этом гомоне возможным не представлялось. Постороннему уж точно.

Спорщики так увлеклись судить да рядить, как поймать и наказать постылую гадину, повадившуюся жрать их задарма, что не расслышали хриплый «Карр!» снаружи. Сперва сквозь обвалившуюся стену влетел крупный чёрный ворон, а после неторопливо вошёл человек. Бетонная крошка и битые стекляшки вкрадчиво захрустели под подошвами дорогих чёрных туфель.

«Шум, возня и никакого проку», – ровно заметил нежданный гость вполголоса. И всё царившее миг назад бесноватое оживленье одномоментно замерло. Будто замороженные, черти застыли, кто где стоял. Их было до того много, невероятно, а он один. Но перевес сил, однако же, был отнюдь не на стороне большинства. Потому воцарилась гулкая тишина.

«Тамьяс, верно?» – равнодушно уточнил Мастер Андрас, скользнув цепким зелёным взором по кургузой фигуре старого чёрта. Тот, будто бы и не терял былой ловкости, учтиво раскланялся, бормоча что-то почтительное. И как ещё не быть обходительным с тем, кто одним щелчком может всех вас со свету сжить?

«Не самое умное решение было собраться здесь, – заметил Мастер, будто к чему-то прислушиваясь. – А, впрочем, и хорошо. Если вы ещё ему не набили оскомину на нёбе, заявится на такой-то пир».

Ежели б чёрный, как сажа, чёрт мог бледнеть, он явно посветлел бы на несколько тонов разом. Это что ж за тварь должна была быть, чтоб не убоялась бы их в таком количестве? Когда чертей много – ох и нелегко с ними сладить даже и прожжённым инфернальным тварям. Да не всяк колдун сдюжит, ох не всяк! Разве что ангеле. Тамьяс догадывался кое о чём – очень уж давно живал он на свете – да о таких вещать проболтаться – себе стократ дороже выходит.

За то время, пока имела место сия беседа состояться, в недострое как-то заметно потемнело.

…

Раз-два-три. Тела растворялись почти неслышно. Потому паника началась с большим опозданьем, пока недосчитавшиеся соседа черти не подняли истошный визг. Морок пришёл как один из них, сперва решил немного позабавиться, утаскивая по одному, исподтишка.

Да, такое-то Вавилонское столпотворение сложно было не учуять. Он, конечно же, не мог отказать себе в подобном: люди в разы приятней, но пропажа их слишком заметна. А уж рогатых то столько, что не учесть и не перечесть. Ему казалось, какого-либо толкового сопротивленья ему не окажут, коль и обнаружат его меж своих: черти в большинстве своём глупы и трусливы. Их породу-то он знал хорошо. И думать не думал бояться их. Щупальца, появляясь неожиданно, столь же молниеносно и исчезали, как вдруг.. Морок сам не понял, что произошло. Он пробрался сюда с крыши и со своей стороны ему видно не было, кто стоял внизу чуть поодаль, и отчего это все притихли. Хотя нутро подсказывало ему: не стоит, не иди туда, беги! А с другой стороны…

Удар был прицельным и неожиданным. Морок помнил только, как падал вниз, сбросив личину чёрта. И не мог обратиться сызнова. Как и тогда, в Ракаве, некая великая сила сковала его, не давая менять форму. Несколько раз тело его ударилось о балки, вызвав в голове яркие вспышки боли. А после он рухнул на бетонную плиту, и на миг сознанье заволокла мутная чернота. Ему показалось, в этой липкой промозглой тьме сухо и жёстко хлопают крылья. Множество крыл. Ужас мигом привёл его в чувство. Но снаружи кошмара поджидала нестерпимая боль. Заклятье, мнилось, вросло в кожу, пустило там корни, пробуравило насквозь. Застонав, он судорожно сжал руку с кольцом. И вдруг.. этот мучительный спазм, сводивший все члены, ослаб. Морок открыл глаза, пытаясь понять, где он: в Яви или же в Нави? Над ним, склонив голову, склонился кто-то. Мир вокруг ещё не обрёл чёткости, потому силуэт стоящего будто бы весь с головы до пят мерцал, искрился холодным, как Луна, серебром. Такое же сияние он видел и вкруг Аваддона, тогда, в когда шёл за ним по бесовскому разлому.

«Иного бы убило на месте: удивительно дело, – с мрачной насмешкой заметил незнакомец. – Ну здравствуй, дорогуша».

Только тут Морок узнал его.

Глава 11. Пряжа.

Ракав, угрюмый, немногословный град, Лиле даже нравился в чём-то поболее Дита, хотя сколь долго она прожила в первопрестольном, как любила его!

Сейчас, лавируя на своём летате меж уровней, она намеревалась кратчайшим путём выйти к одному из постоялых дворов, пристроить зверя, кое-какие вещи бросить, да и отправиться на торговую площадь: дела не ждали. Однако самая ближайшая от ярмарочного ряда ночлежка по совместительству была и самой дрянной, и дорогой. К тому ж кишела суккубами, а их Далила терпеть не могла: бесполезные приживалки в своей подавляющей массе, только что воровать да хвостом крутить – ни к чему иному не приспособлены. А помимо неприятного соседства и задранных цен за постой, вечный гвалт. Города в Аду не спали. Никогда. Ну и на сей раз демоница решила сэкономить, а потому направилась на постоялый двор близ развалин. Местечко не шибко прохожее: далёконько от центра с его бойким рынком, уж как ни посмотри. Зато дёшево донельзя. И спокойно. Как в могиле. Раньше-то вон склады были под боком, да второй торговый ряд. А теперича руины. Вот и заросло подворье пылью да патиной. Редких гостей только что и привечало.

Всё это Далила вызнала, подвезя на своем летате одного из местных и переговорив с одним по дороге. А ещё сказывали ей, что принадлежит то заведение городскому палачу. Неплохо. Значит, там и порядок должен быть, – про себя рассудила демоница. – Головы с плеч снимать – тоже ведь навык нужен, выдержка и дисциплина. Словом, эдакую с виду непопулярную профессию Лила уважала.

Да, путь до постоялого двора с колоритным названьем «Бесовские разломы» и впрямь оказался не близок, зато демоница вдосталь налюбовалась монументальными видами каменного града. И вот в отдаленье показался обрыв, где этажи Ракава рушились вниз, обращаясь в каменное крошево. Беда постигла сей край. И большая. Но работы по восстановленью кипели вовсю. Пускай и не так споро, как поди ж то хотелось хозяину сей вотчины. Но верно.

Марбаса Лила знавала лично, ещё когда начальствовала над охраной в Дите. И даже ранее того – когда промышляла гладиаторскими боями по смерти отца. И с самого с малолетства. Элигос с губернатором приятельствовали, хотя по темпераменту и разнились. Отец был собран, строг, но насмешлив. Остёр на язык неимоверно. Они с Абигором были во многом… Демоница тряхнула головой. Одно только воспоминание о непутёвом родственничке поднимало в душе её волну горькой ярости. Она даже не знала, что именно злило её больше. То, что Абигор взял себе его имя. Или то, что не сумел сохранить его образ. Ведь внешне они с отцом были очень похожи, до того, как на Абигора, этого негодяя, пало заклятье. И превратило его в издёвку. Живую издёвку над её прошлым. Надо всем, что было неприкосновенно, сакрально и дорого.

Убила бы, – сжав зубы, про себя подумала демоница. Да. Именно так. Если б не был Абигор братом её отцу. Не носил его имени. Непременно. Убила б.

Отогнав неприятные мысли, притом заслышав шум, идущий со стройки, Лила решила, что было б недурно вскорости навестить господина губернатора. Был у неё подарочек для него. Ещё в прошлый раз он говаривал, что собирался завести себе летата, из той породы, что водилась только в Тунгирах, с закрылками (ведь полноценными крыльями это назвать было сложно). А то его собственный зверь уже начал немного сдавать позиции. Жизнь в Аду долгой не была, увы. Слишком уж среда суровая. Можно было, конечно, продлить существование питомца, но выходило оно неоправданно дорого. Проще завести молодого. А старичков-ездовых обычно, если они не гибли раньше во время переходов, отпускали на Пустошь. Немного свободы напоследок. Жуткой, жестокой, кровожадной, но воли. В чём-то летатам везло. Демонам такого счастья не светило. Они были связаны с Адом накрепко. Насмерть. И всё, что ждало их – врасти в плоть Преисподней в конце-то концов. Стать костьми её, мышцами, жилами и кровью…

Тот предатель, что нынче красовался на воротах Ракава.. даже он в итоге осыплется прахом в эту вот самую землю, где покоился и её отец. Ад – это единое существо. Ему нет дела до того, герой ты или перебежчик. Он пожрёт тебя без остатка. Ведь ты принадлежишь ему. Это и есть та самая вечность, которую ангелы пресветлые, низвергнув с небес легионы Люцифера, а затем и приспешников Семьязы с Азазелем, так и не смогли отнять у них. Но зато сумели превратить в кошмар. Лила не хотела знать, что там будет после. После того, как и она сама ляжет в эту землю, потому, вероятно, что ничего хорошего. Ведь на то оно и наказанье. Нескончаемая пытка вязким безвременьем. Когда закончится мир, тогда и Ад закончится вместе с ним. Но не раньше.

А вот и корчма «Бесовские разломы». Добротное каменное зданье, подпиравшее уровни. Пьянчуги у дверей не толклись, а это уже недурно. Вероятно, там и впрямь покойно, – приценилась демоница.

Перво-наперво Лила отвела Заама в стойло. Стремянной принял у неё из рук поводья, неодобрительно покосившись на летата. Были у зверя очевидные следы старенья, которые уж никак не скроешь от намётанного глаза, однако физическая форма зверюги, а прежде всего зубы, которые Заам показал вперёд всего точно удостоверение личности, говорили о том, что его жизнь и здоровье поддерживает ворожба. Это не одобрялось. Расточительство такого сорта под стать господам разве что: у тех ведь свои причуды – могут себе позволить пускать души по ветру. А заезжая демоница на знатную особу не тянула. Иначе не стала б останавливаться в таком-то заведении. Да и наряд её, практичный, походный, но не аристократичный ничуть, говорил сам за себя. Как и сильные руки, хваткие пальцы, явно привычные к тяжёлому труду.

Далила в свой черёд, расплатившись и наказав не кормить своего ездового зверя (довольно он на Пустоши поживился, оно вредно в излишестве), а только что напоить, сделала вид, что не заметила укорительного взгляда, брошенного на неё стремянным.

Заам.. достался ей ещё от отца. Тогда, на вылазке в предгорьях, они случайно разорили гнездовье. И вот крохотный летат был там. Последний выживший из детёнышей. Мать выводка не вернулась с охоты, и дети вынуждены были пожирать друг друга. Пока не остался один, но и он уже ослабел. Отец хотел прикончить его, избавить от мук, но Лила упросила его оставить кусачего зверёнка себе на потеху. Такая чудовищна жажда жизни, что была в этом существе, из последних сил гложущем кости своих братьев и сестёр, её буквально заворожила.

Вообще так делать было не принято: летатов ловили уже взрослыми, чтоб они успели обрасти бронёй и показать свою выносливость, коль уж выжили в таком-то суровом окруженье. А вот холить их сызмальства… Этим не промышлял почти никто. Да и мало кто вообще был сведущ в том, как это надлежит делать, чтоб зверь вырос пригодным для дальнейшего использования, окреп, как надобно, а не просто отъелся на дармовых харчах.

Ну один такой знаток у её отца под рукой имелся. Тоже в чине герцога. Великолепно в зверье разбирался. Агарес. Он тогда много с Заамом помог. Пускай и сам не приветствовал подобного: летат должен расти в естественной среде, если уж надобно выгадать себе действительно полезную животину, а не просто декор. Но тем не менее. Получилось. Заам с тех пор пережил уже не одно поколение своих соплеменников-звероящеров, хотя отец Лилы и настаивал на том, что зверя пора отпустить. Но после его смерти.. сделать это стало вдвойне трудней. И Заам жил. Ворожбой. И дорогою ценой.

Герцог Агарес.. да, она знала его с детства. Но возраст для демонов – такая условная вещь. Особенно для Первородных. В то время, как сама она выросла, прошла войну, гладиаторские бои, заработала себе место в Дите, да не абы какое... Сделаться начальница городской стражи! Запросто не устроишься! А герцог будто и вовсе не изменился. С виду они с ним были точно ровесники. Второрождённые демоны, такие, как Лила, росли до определённого возраста. Но не старели. Потом процесс физических изменений просто замирал. А у Первородных же демонов детства не бывало и вовсе. И посему это мнилось как-то противоестественно для неё, когда герцог Агарес стал оказывать ей знаки внимания, ведь она знала его, будучи ещё ребёнком, и очень хорошо к нему относилась. Не только из-за Заама, но и вообще проводить время в его невероятном зверинце ей нравилось безумно. Столько удивительных тварей из разных причудливых уголков! Глядеть на них – всё одно, что прикасаться к необъятности мира. Мира, который Далила никогда б не увидела во всей его полноте. Что ж. Ад ведь тоже велик. Так что об ограниченности возможностей демоница не сокрушалась и не драматизировала собственную завещанную по роду-племени участь.

Возможно, если б она не знала герцога с малых лет, всё сложилось бы иначе. Но объяснить ему она не могла, а он не мог понять. Он был ангел. И пал. Это большой перелом, но совершенно иного свойства. А Далила была рождена от его соплеменника и земной женщины, пройдя долгий путь становленья. Взросления. Все эти не такие резкие, но непростые этапы. Как не крути, они с ним были по разные стороны житейского опыта. Хотя остальным-то, если подумать, оно не шибко мешало обустраивать личную жизнь. Все демоницы без исключения являлись второй кровью. Ведь Всесущий не сотворил ангелам своим жён. Посему, все как один, Горние были мужи. Либо и вовсе существа, коим пол не завещан. Брать себе в жёны навьих созданий или земных женщин, точно как люди.. всё это случилось позднее. А самой первой такой парой, что подала заманчивый пример остальным, были Лилит и Люцифер.

Раздумывая о разном, Далила вошла на постоялый двор. В таверне при входе и впрямь было благодатно тихо. Небольшая компания за дальним столом играла. Парочка нагов сидели в противоположной сторонке и хлебали за здорово живёшь какую-то настойку. Тонкий нюх демоницы сразу уловил характерный аромат. Это ничего. Наги в целом смирные. Суккуб в углу у стойки наполняла из мехов бочонок, готовя основу для браги. Пахло в помещенье прохладой и специями. А не кровью и рвотой, как оно бывало в харчевнях на том же гребне. Пробовала Далила пару раз и там торговать, да не по нраву пришлось, хоть и ближе.

Сбросив тяжеленые тюки с оружьем, она замерла у прилавка. К ней тотчас из подсобки вышел помощник хозяина, вытирая измазанные в кровавой жижице руки о фартук. Что это не сам хозяин подворья она сообразила сразу. Тот ведь палач. Их ни с кем не спутаешь.

Расплатившись за постой, она направилась в свою комнату. Сразу всё в первый день на площадь она не потащит. Да и привести себя в порядок с дороги не мешало б.

Комнатка оказалась в дальнем углу длинного каменного коридора, да на последнем этаже. Небольшая, но чистая: за такую-то цену на постоялых дворах близ площади можно было снять только жуткого вида теснёхонький вертеп. В общем, выбором своим она осталась довольна.

Склонившись рогами вперёд, демоница нырнула в дверной проём, затворив за собой дверь.

Тут было и небольшое узкое оконце, вместо полированных кристаллов ажурно затянутое тонкими нитями паучьих тенёт. Надо же, какие изыски, – хмыкнула она про себя. – Арахнидова пряжа ведь то ещё излишество, кристаллы зачастую много дешевле. Хоте если уж откровенно, чтобы сэкономить материал и сберечь тепло, комнаты в подворьях в подавляющем большинстве случаев делали и вовсе без окон. А тут видно было, что своё заведенье хозяин любил. Это Лиле сразу пришлось по нраву. Ежли не любишь свою работу – какой тогда прок в ней? Хорошо ведь не сделаешь всё одно, надрываясь из-под палки.

Демоница осторожно потрогала тонкие, сверкавшие радугой ниточки. С виду хлипкие. Хотя такие попробуй порви! Прочность-то нешуточная.

А вид тут открывался и правда необычайный: сквозь просвет окна и резные уровни Ракава виднелись исполинские чёрные щели, пробитые в теле грозной скалы. Точно хищные когти рассекли плоть, оставив в ней не зараставшие раны. Те самые разломы. Местная достопримечательность, однако любоваться ими гости Ракава всё-таки предпочитали со стороны и особо-то никто не совался. Демоница невольно загляделась: так близко разломы она ещё не видала. Было в них что-то угрожающее, но это только пуще притягивало взор.

Так, немного дух перевести и на торговую площадь. Негоже времечко зря транжирить да прожигать, – подстегнула она себя, отведя взгляд от окна. – А уж после первого круга торгов можно и к губернатору заглянуть, если застанет его да сыщется у того окошко для аудиенции, – прикидывала она, перебирая тюки и загодя отложив отличные, выкованные ей самолично крючья для укава в сторонку.

Глава 12. Драконы не сдаются.

Если бы я мог, так непременно распахнул бы глаза испуганно и резко, как после затянувшегося кошмарного сна, достигшего, наконец, апогея и сделавшегося окончательно и бесповоротно невыносимым. Да не тут-то было, нахрен! Зенки мои и так, к вящему удивлению, оказались открыты во всю ширь возможного. Из зеркала напротив на меня таращился испуганный до одури мальчишка. Его морда лица была смертельно бледной, зрачки расширены, и вообще выглядел он паршиво. Но хоть не обделался. Пальцы пацана до изнеможения сжимали тёмную деревянную раму, по отражающей поверхности же зигзагом до самого низа скользила опасная трещина.

Не теряя чуйки, я стремительно шарахнулся прочь, и в этот же самый миг, брызнув осколками стекла, разлетевшись во все стороны каскадом остроконечных капель, зеркало рухнуло вниз, по касательной изрезав мне щёки, лоб и ладони. А синхронно с ним этот трюк повторили и все остальные зеркала, развешанные по стенам круглого, как колодец, помещенья. Пустые же рамы, прожорливо зияя чёрными дырами, так и остались висеть на прежних местах, зловеще уставившись на меня немигающим оком Бездны со всех сторон. Терпеть ненавижу сраные зеркала! Человеческая психика сдала, не выдержав вменённого ей во всей полноте Апокалипсиса и его неопрятной изнанки, с неровными швами и спутанными узелками ниток. Я истерично засмеялся, выдавив только что коронное иже похоронное «бляа-аать!», и закрыл лицо руками.

Все остальные «козлята», дюже впечатлительные и тоже изрезанные, тотчас заозирались. Урок явно пошёл по пизде. Ментор, он же пастух, проследовал ко мне, шустро найдя корень всех зол, и крепко сжал моё плечо своей ладонью, развернув содрогающуюся тушку лицом к себе. После чего строго и требовательно обратился ко мне по имени, которого я даже и упомнить не мог: «Анафрид!»

Я, в свою очередь, продолжал нервно хихикать и всё никак не мог остановиться: тело херовенько подчинялось – кажется, рычаг управленья я вывернул с мясом. А мозги у парняги похоже и вовсе съехали набекрень. Ментор довольно грубо встряхнул меня, видно, пытаясь прекратить нараставшую снежным комом истерику, однако тщетно: я только пуще залился соловьём, хотя от собственного натужного смеха мне на глаза невольно наворачивались слёзы. А через полминуты я уже рыдал, размазывая кровавые потёки от порезов, захлёбываясь текущими по щекам солёными ручьями, нелепо всхлипывая притом от мучительных не прекращавшихся смешков. Плакать водой было ох как неудобно: щипало глаза, першило в горле, булькало в носу! Фу! Да и реветь белугой вообще – отвратительная авантюра! Всё нутро бьётся в конвульсиях, в горле ком. Старший по лазарету в свою очередь продолжал жёстко сжимать мои плечи, не давая шанса вывернуться, и упрямо пытался заставить меня поглядеть на него, как видно, силясь разобраться в природе этого эпичного отъезда крыши на дальнюю станцию, где она и сошла с состава, помахав на прощанье платочком.

Кажется, мужик-таки по ходу сообразил, что всё дело в несанкционированном подселенце, и теперь размышлял на тему как, с наименьшей травматичностью для «счастливого» обладателя такого-то подарочка, депортировать незаконно прописавшегося эмигранта. А толку? Я тут уже всё, что мог, изломал. Теперь только на свалку. Ну или куда там людей отправляют по этапам: в морг, в крематорий, на кладбище? На свалку было б проще – чё заморачиваться?

По моим рукам и ногам тонкими обжигающими путами тем времечком поползло заклятие, ох и неприятное. Вот оно уже охватило плечи, полезло в уши, нос, глаза, точно настырные черви. Длинные, мерзкие. И вдруг я отключился, чувствуя, как моя голова безвольно откинулась назад, а тело превратилось в набитый ватой мешок, будто из него махом выдернули скелет, оставив одни только мягкие и рыхлые потроха.

..Пару раз моргнув, я очухался. И, немедля раскинув руки в стороны, упёрся ладонями в прозрачные стенки, такие с виду ломкие и непрочные, но просто-таки издевательски неприступные! Сука, блять! Сука! Сука!

С силой ударив в стекло, я обречённо прикрыл глаза руками, растирая занемевшее от собственного холода лицо. Вот и сказочке конец, – с каким-то самоистязательным сарказмом констатировал я, ловко додумав в рифму ворох скабрезных продолжений. Облагороженный же дотошной цензурою варик звучал примерно следующим образом: «Вот и сказочке конец. Всё. Приехали. Капец!» Я ведь тоже умею в высокий слог, нах.

Вот и вышли в люди, что называется: кратковременное, но тотальное слияние с людским разумом, и не только с ним одним, явственно оказало на меня дурное влияние. Меня до сих пор немного трясло. Сызнова осязая привычно-холодную плоть, насыщенную вместо горячей солёной крови сверхпроводящим флюидом, я мёрз просто ужасно. Будто меня бросили в Антарктике последи бурана у одних трусах и без валенок. А хоть и так: у моей «квартирки» планировочка-то поудобней будет, комфортабельнее, просторней, пусть и без центрального отопленья, – кивнул самому себе я.

Ну чё у нас кого по итогу-то? – принялся рассуждать я отрешённо, пытаясь немного взбодриться после сокрушительной неудачи. – Вывернуться не вышло, да и без собственного тела эта попытка заведомо была обречена на провал. Но.. тот странный мирок, что показал мне балда, наглядно демонстрировал зыбкость любых границ. Барьеры ветшали с каждой секундой, между мною и.. Паутиной. Какая неприятная херь, и, в то же время, оно сулило и некоторую степень свободы. А гулька.. он, как я догадался, явил мне пророческим откровеньем возможное будущее, то, что она смогла загодя просчитать. Балда чё, таким вот нелепым образом пытался меня упредительно запугать, чтобы что? – не без сарказма изумился я. – Продемонстрировать наглядно, каково это, быть последним самосознающим существом в целом мире? Пф... – фыркнул я презрительно. – Плавали – знаем. Неизмеримо долго в кромешной тьме. Проводив в небытие свою дорогую Полину, я лишился всего, кроме подробного перечня невосполнимых потерь, который можно было перечитывать хоть по сто раз на дню в своё удовольствие справа налево или слева направо, не имея других занятий. Я слишком хорошо знавал природу подлинного кошмара. А потому уже ни черта и ничего не боялся. Разве что... – я вдруг задумался. Тонкая виящаяся ниточка рассуждений натолкнула меня на кой-чего интересное.

И я сделался вдруг невероятно серьёзен. Гулька-шмулька вольно-невольно, но показал, каким беспредельным может быть сознанье, слитое с этой долбаной сетью. Это же.. межпространственный всеобъемлющий интырнет, ёмана! Пожалуй, так оно и есть. Да, эта херовертина стирает индивидуальность, распыляя на бесконечность, но индеец каким-то образом не исчез, я же был в его башке, думал его мысли.. или он мои. Не ебу, короче. Нас как в блендере смешало. В общем.. а что если.. а что если…

Я занервничал, принявшись судорожно возиться и перекатываться с боку на бок.

Удивительные подробности открывались моему взору, чем дольше и пристальней я вглядывался в этот злоебучий калейдоскоп.

Так… Чёртова склянка, чёртов Менгеле. Балда, конечно, тоже мудак, но идейку-то подкинул превосходную! Хотя едва ли он именно это планировал мне втюхать. Да и не наплевать ли, чё там дурья башка хотел на самом деле, какую сраную истину донести? Как мир этот хрупок, как беспощадны чёрные волны Тиамат? Я в этом получше него шарю, выискался просветитель, тоже мне!

А вот Паутина, если научиться использовать её.. внедрять свою волю в это беспредельное волокно, отдавать ей команды… Тогда.. возможно, я смогу быть где угодно и в любом «когда», правда, с последним пунктиком надо бы поосторожней.

И если повезёт.. я сумею отыскать Мастера Андраса и Полину. Мою кроткую, как Луна, и сиятельную, точно Солнце, принцессу. Драконы не сдаются, покуда они живы! Так что…

Я закрыл глаза. Правда, было немного боязно – наличествовал шанс ведь остаться там, в путах этой хищной радуги насовсем, но похоже это был единственный рабочий вариант на сегодня.

«Океаны тьмы.. не имеют значения, – пробуя на вкус знакомые слова, принялся я ворошить программные коды. – И пустота…»

Я рухнул куда-то вниз. Аж дыхалку спёрло. Такой перегруз.

А миг спустя, оглушённый паденьем, я в крайне произвольной позе возлежал на исполинском чёрном зеркале, или же это был лёд, ровный, холодный, и, тем не менее чудилось, что в сей нарочитой статике вкрадчиво затаилось некое хищное движение. Неявное, скрытое. Немного пугающее. Неуловимые импульсы виртуальных частиц, колебанья мирового эфира, производящего всю линейку материи и взаимодействий.

Я лежал и смотрел сквозь тьму, простершуюся над моей головой, куда-то. Куда-то, где ничего и никого не было. Внезапно тонкими ниточками, ручейками, струйками из темноты стали ниспадать прямиком мне на грудь тонкие радуги. Не толще волоса. И темнота засветилась. Эти сверкавшие лески в свой черёд торопливо, словно боясь, что я передумаю, вонзались в кожу иглами, проходили сквозь моё тело, прошивали его частыми стежками и погружались в ледяную темноту там, за границей зеркала, на котором я растянулся. Такое странное ощущение. Тебя будто на швейной машинке прострочили вдоль да поперёк и наискосок, как кусок ветоши. Но было не больно, пускай и немного потряхивало, когда очередная иголочка втыкалась в руку, щёку, плечо или глаз. Их было так много. Сознание Паутины (а оно у неё похоже имелось) оказалось разумом без боли, что отличало её ото всех живых существ, исполненных страданья. Удивительная ересь. Девятый создал подобие некоего совершенного искусственного интеллекта, а ведь ровно то же пытались провернуть люди. Только в своём клопином масштабе. Ну а Архангел на масштаб не скупился. Он всю Вселенную подмял. Просчитал от и до. Затянул тонкими тенётами в прочный саван. Охуеть. Это даже жутко. Уважать Его за такое или наоборот…

А ведь про неё почти никто не знал, про Паутину. Слона-то в посудной лавке и не приметили: больно тихо он стоял, чашками не гремел, блюдцами не звякал. Только ты да я, да мы с тобой вот приобщились. Интересно, а если б другие Архангелы были в курсах? Хотя сейчас даже и они уже вряд ли смогли б ей чего противопоставить. Она изрешетила мир, лишив его исконной основы. Заменила ему скелет, коим являлись ключи божьи, почти полностью. Ебать. Слова закончились быстро. Я только сейчас вполне оценил сокрушительный размах, перестав с этой штуковиной бороться и бодаться, как тогда. Её нельзя было победить. И я таки допёр. Но можно было отчасти пользовать этот холодный безразличный разум. Всесущий, абсолютный. Научиться б только и не сгинуть в этом сраном беспределье к херам. Чего уж: как говорится, кто не рискует…

Ну погнали!

Я попытался сосредоточится. Нити Паутины пульсировали у меня под кожей. Слова стали потихоньку забываться, обращаясь пакетами данных, плотно упакованными образами.

«Найди мне её. Покажи мне. Полина. То есть.. Диана. Я хочу…» – неуклюже попытался я выстроить свой поисковый запрос. Но, о чудо! Она вроде как меня поняла.

Вжух. И вот я уже стою посреди тёмной комнаты и, недоверчиво вскинув бровь, озираюсь по сторонам.

Глава 13. Асфодель.

..Да, это была комната, определённо. Все окна в которой оказались плотно занавешены тяжёлыми шторами с какими-то причудливыми змеистыми узорами, тускло серебрящимися на тёмном фоне, будто стекающими по полотну тонкими витиеватыми ручейками лунного света. Луна.. огромная, но какая-то по-девичьи застенчивая, робко заглядывала в узкую, как лезвие щель, бросая ломкие блики на пол, подобно искорёженным осколкам. Наступи на такой – пятку порежешь, честное слово.

Чё ещё за здрасьте? Где я? Мне казалось, сон.. (а чего это ещё могло быть?) должен вот-вот закончиться, но он всё продолжался и продолжался. Это и правда здорово смахивало на галлюцинацию или бред. Вот вроде все декорации на месте, но р-раз! Что-то переменилось. И теперь здесь, помимо холодного и вкрадчивого лунного света, тёмных тяжёлых штор и траурной тишины был ещё и я: точка отсчёта, запущенный хронометр в прежде статичной системе координат. Я будто шагнул в нарисованную кем-то картину, и она.. ожила, сделавшись реальностью.

Я ещё разок, на всякий, огляделся. Что-то в этой комнате.. такой обычной с виду комнатушке.. всё-таки было весьма и весьма необычным. Не, вовсе не этот с виртуозным уменьем вырезанный из красного дерева шкаф, заставленный потёртыми талмудами сверху донизу. И не этот депрессовенький пейзажик на стене, отороченный изящной рамой. На нём кстати красовалась лестница, изображавшая, как видно, ступени, ведущие в Подземное Царство, ввинчивавшиеся в послушно застывшее время словно бур. Просто маляка-каляка, – ободрил себя я, хотя в горле у меня вполне по-человечески пересохло. – Немного угрюмая живописанина, впрочем, как и вся обстановочка, – подытожил я, пытаясь успокоить нервное покалывание, взбиравшееся по позвоночнику лёгким, но настойчивым сквознячком. Старинная мебель, как видно, много повидавшая на своём веку, тоже не особо-то меня впечатлила. Ну, может, с позиции антиквара она и была примечательной, но я-то тут перекупками заниматься не собирался. Да и вообще не за тем сюда явился. А зачем? Что-то с моей бедной башкой не то… Как будто она не вполне моя. И вообще сейчас лопнет. Я потёр виски. Пальцы на месте. Слушаются. Уже кой-чего.

Пара стульев с высокими спинками и местами чуть пошарпанной атласной обивкой стояли вкривь у стола, запруженного какими-то книжками и бумажками. Немного сбитый с толку, я подошёл к этим злосчастным стульям, и зачем-то задвинул их.

На подоконнике же, за шторами я тотчас углядел высокую тонкую вазу, такую неестественно хрупкую, что, мнилось, в руки возьмёшь и изломаешь... В вазе же, тускло мерцая в потёмках, аки последняя свечка на кануне, стоял одинокий белоснежный цветок. Асфодель.

Задумавшись, я некоторое время, не мигая, рассматривал застывший в хрустале символ. А затем, не удержавшись, вынул его из воды. Тут-то и началось.

Хлынув из высокого старинного зеркала мутной рекой, по углам комнаты удушливыми чернилами расползлись дрожащие в бледном лунном свете тени, окружив меня уродливым хороводом, обступив со всех сторон и протягивая ко мне свои крючковатые треморные руки, такие неестественно-длинные и гибкие. Я, нахмурившись, очень по-собственнически прижал цветок к груди. Пальцы мои дрогнули, и в зловещей натянутой тишине раздался сочный звонкий хруст: тонкий стебелёк заиндевевшего в моих ладонях растения переломился, и соцветье падающей звездой скользнуло на пол. Я глядел на него, как зачарованный. Потерянный и ошеломлённый. Тени же, подступая ближе и ближе, теснились по сторонам. Но они меня уже не волновали.

Я судорожно оглянулся. Картина за моей спиной.. эта сюрреальная лестница... Теперь на ступенях, ведущих в непроглядную Тьму хмурого царства Аидова застыла одинокая фигурка, невесть откуда взявшаяся на этом и без того внушающем трепет холсте. Мне почудилось, я ощущаю под ногами холодный камень, и пронизывающий до костей ветер колышет растрёпанные волосы. Ещё я слышал глухой протяжный гул, едва уловимый, ниспадавший практически, что до инфразвука. Заунывный, тревожный. Я знал голос Бездны. Её дыхание. Её неодолимый имманентный магнетизм. Тут меня озарила догадка, что Бездна – это не где-то внизу, напротив! Это неприступная, недоступная Высота. Высота ледяная, едва выносимая, но всё-таки…

..эту Высоту я желал всегда, сколь помнил себя, хотя не сознавал собственного желанья. Не знающую ни жалости, ни жестокости, непогрешимую Высоту. Вот тут-то я наконец уяснил, как Пустота не пустынна. И как по-царски величественна она, та, что есть Океан. Тиамат. С нею говорил Девятый. О чём таком, хотелось бы знать? Да мертвецы не шибко болтливы. А уж мёртвый Архангел тем паче Своих карт не раскроет.

..А, так вот что не так с этой чёртовой комнатой, – уяснил я внезапно. – Хищные тени, колючий лунный свет, нескончаемая лестница. Книжный шкаф, забитый до отказа мёртвыми буквами, слагающими трупы терминов и идиом. Парочка старинных стульев. Сломанная пополам асфодель, сияющая на полу пронзительно белой звездой. И тонкостенная хрустальная ваза на подоконнике. Но нет дверей.

Впрочем, они тут и не нужны, – сообразил я секундой позже. – Это же.. шкатулка. Шкатулка, крышка которой открывается только вверх.

Я неспешно поднял глаза. И на меня в это же мгновение с необозримых высот валом обрушилась Вечность, вперемешку с истёртыми в пыль звёздами, мирами, городами, неприкаянными душами, поющими херувимами и демонами со змеиным взглядом. Оный кордебалет потрясал.

Позвольте-ка, чему тогда следует поклоняться вот в этой вот дурной свистопляске? – немного опомнившись, озадачился я, будучи погребённым под толщею сверзившихся на меня, точно яблоки с запретной яблони, откровений. – Многоликим ли химерам, исторгавшим на свет из зева своего Вселенные, или бескрайним Океанам Тьмы, пожиравшим их? Ну, если б меня спросили, я бы выбрал эту вот самую Высоту, которую люди почему-то за полным отсутствием в ней хоть какой-либо определённости, зовут Пустотой.

Я закрыл глаза, а потом неторопливо поднял тяжёлые веки, всё ещё полный необъяснимого чувства, такого словно только что терпким фимиамом вдохнул в себя космос, весь целиком, не скупясь, не опасаясь, что, не ровен час, можно и лопнуть перекачанным воздушным шариком. Космос. Холодный, безграничный. Вместе со всей его абсолютной свободой в непрестанном коловращении возникновений и угасаний.

Ёбушки… так можно и умом тронуться.

Я снова моргнул. Я почему-то лежал на полу, закутанный с головою в выцветающие в предвкушении рассвета сумерки. И думал чужие мысли. Или они думались сами. С неимоверным усилием я таки раскинул скорченные на груди руки в стороны, и они свободно и беспрепятственно скользнули сквозь упругий воздух до самого пола. Вздрогнув в отсутствии преграды, я принялся судорожно озираться.

Что за ядрён батон, где я, нахрен, чё это было ваще?! – пронеслось в мутном разуме яркой, как неон, бегущей строкой. Стены.. этот шкаф.. мазня в раме… Никак я попал в комнату из своего полубредового видения? – будучи потрясённым собственным достижением, я.. как бы это помягче сказать.. изумился. А если, по правде, так порядочно охренел. Да, комнатёнка-то оказалась вполне себе настоящей. Только.. стулья, придирчиво выровненные мной для порядка, всё ещё вкось стояли у окна, на мрачном иссечённом жёсткими мазками кисти холсте не было той жутковатой тени, ваза пустовала, а асфодель.. просто-напросто исчезла вообще. Сквозь завесу штор нехотя брезжил, исподволь подглядывая за мной в узкую щель, малокровный рассвет. И, ах да, в этой комнате была дверь. Самая обычная, не считая затейливой резьбы по дереву.

Виски пульсировали давящей болью. Блять, в моей башке будто кто-то побывал и всё там перевернул. Совсем не так, как оно приключалось во времена коммунального житья с гулькой. Похоже Паутина решила, что мы с ним – одно существо, взбалтывая наши мозги до однородного состоянья, смешивая в кисель. Фу, противно. Балде лишь бы по сторонам таращиться. И думать всякую херь. А до дела так и не дойдёт!

Я по-прежнему лежал на спине в какой-то неестественной позе, будто при самых, что ни на есть, трагических обстоятельствах, меняя лампочку, хуякнулся откель-то со стремянки, и переломал себе при этом хребтину в четырёх местах. А чуть отойдя, я запрокинул голову и скользнул взглядом по серебристой узорчатой дверной ручке. И, в ту же минуту, казалось, под тяжестью моего упавшего на неё взора, она качнулась, и с лёгким скрипом дверь отворилась. Я в оцепенении замер, готовый уже к чему угодно. Мне думалось, что в такой-то ситуации удивить меня ну, блять, никак не получится, даже если за дверью окажется полчище стучащих копытцами по дорогому паркету чертей или вон ангельское воинство, лучащееся дармовым светом нимбов и оставляющее за собой шлейф сияющих перьев. Словом, чё б там ни было: разница нулячья. Так я ошибочно и крайне самоуверенно полагал. И тем не менее был потрясён безмерно.

На пороге, в невесомой дымке полумрака, ползущего из неосвящённого коридора позади, стояла худенькая девочка в белоснежной ночной рубашке, практически касающейся пола и чем-то напоминающей оттого подвенечное платье. Или саван. Такая уязвимая, живая, реальная. Моя.

Я будто Шамбалу отыскал, ей богу: никак иначе не описать тот немой восторг, что я пережил в миг, когда увидел Полину. Бывает, случаются вещи, – подумал вдруг я отрешённо, – и самым кудрявым словечкам не по плечу. Их вмещает в себя с лихвой только благоговейное молчанье.

Внезапно набравшись сил невесть из какого щедрого родника, умывшего мои ноющие раны, я резким броском перевернул непослушное тело на живот, судорожно вцепившись когтями в паркет. Неимоверная, просто убийственная слабость кружила мне голову, а ещё.. это дурманящее, почище пресловутой аяуаски, ощущение, такое, когда до мечты остаётся только что и рукой подать. Да, всего-то протянуть ладонь и дерзновенно сорвать с небес принадлежащую тебе по праву звезду! Так близко!

Однако я с ужасом понял, что, невзирая на эту просто-таки опьяняющую близость сокровенного желанья, осуществить его будет ох, до чего нелегко: ведь я не мог даже на ноги встать! У всего своя цена в этом грёбанном мире. И кредит за сие метафизическое фиглярство пришлось отдавать на месте. Впрочем, а когда, нахрен, нам было легко? – хмыкнув, подметил про себя я. И, изгибаясь змеёй на полированном тёмном полу, решительно двинулся к заветной цели: не приду, так приползу! – стучало в голове больной навязчивой идеей. – Даже если и вовсе останусь без рук и ног, так буду цепляться за пол зубами! Моя, моя! На сей раз я своего не упущу!..

Полина в свою очередь недвижно застыла в дверном проёме. Светлые волосы, рассыпавшись по плечам лучиками света, чарующе переливались впотьмах. Тонкокостные нежные пальчики тем временем покоились на посверкивающей металлической ручке. А бирюзовые глаза моей богини смотрели куда-то поверх меня, сквозь зыбкие сумерки на восход, зарождающийся рдеющим багрянцем в холодном нутре выстуженного неба.

«Полина», – сорвалось с моих губ полушёпотом-полувздохом единственное слово. Как самая краткая и исполненная истовой веры молитва. Как недопетый псалом. И тотчас имя её запуталось мотыльком в тенётах гулкой утренней тишины, в то время как моё собственное тело превратилось в просто-таки неподъёмный и ненавистный якорь. Вот же сучья пакость! Но я упрямо волочил его сквозь пространство, всё одно, что крест на Голгофу.

Совсем чуть-чуть! – с какой-то совсем уж неестественной радостью конченого безумца пронеслось в моей голове в ту самую секунду, как, протянув дрожащую руку, я смог наконец дотянуться когтями до краешка её платья. И в этот сокровенный миг, выпустив дверную ручку, Полина осторожно сделала шаг назад. Потом ещё один.

И без того нездоровая улыбка мигом пропала с моего лица напрочь. Я поднял на Полину вопросительный, полный разочарования и мучительной боли взор. Я ведь.. я хотел подарить ей эту вот самую Высоту, которую недалече как открыла мне Паутина. Кошмарную и вкупе прекрасную. Всю. Без остатка. А она…

Как и тогда, когда я принёс к стопам её самый первый ключ. Она.. этого подарка не приняла.

Вдруг из темноты коридора, неприятно меня поразив, возник ещё один силуэт, мягко отодвинув мою безмолвную богиню и закрыв её собственною спиной, притом оказавшись в аккурат между мной и ей. Это был Михаил.

Глава 14. Квазичастица.

«Она моя!» – прошипел я уже совсем по-змеиному, окончательно и бесповоротно войдя в роль рождённого ползать. И с откровенной враждебностью поглядел снизу вверх на этого сраного выблядка. До того безразличного к чужому бездонному горюшку, уверенного в себе, непреклонного и молчаливого. Как его сучий папаша Архангел точь-в-точь. Такая же ёбаная тварь. Однако наглядное сходство, до того неприятное, пронизывающее, заставило меня даже поёжиться.

Белоснежная рубашка чёртова пацана, небрежно спадавшая поверх чёрных брюк, в рассеянном свете искрилась, будто покрытая инеем. Равно как и глаза этой гадины. Почти бесцветные и просто убийственно ледяные.

«Нет, не твоя, – ровно возразил он в ответ на моё запальчивое заявление. – И никогда твоей не будет». Его спокойная интонация меня просто взбесила, и, приподнявшись на руках, насколько хватило сил, я с нескрываемой ненавистью уставился на этого зарвавшегося недомерка, который так опрометчиво посмел встать между мной и моей мечтой. А после я глухо прорычал: «Отойди! Она моя!»

Полина всё это время, не шевелясь и только что медленно моргая, стояла за его спиной. Но мне всё ж таки казалось, она прекрасно понимает происходящее и чувствует пульсирующее в воздухе напряжение. В дивных глазах её крохотными искорками сверкали отблески первого солнца, золотистые с румянцем, будто застенчивые.

Внезапно этот выродок ангельского роду, смотрящий на меня сверху вниз так беспристрастно, присел на корточки напротив, и заглянул мне прямо в глаза. Охренеть же! Уже в который раз за сегодня я неслабо так охреневал. А обратки не было: выхренеть не получалось. Но долбаный нефилим похоже думать не думал, что, не мудрствуя лукаво, я могу просто-напросто вцепиться ему в рожу. Ничё подобного, полное спокойствие, нах: по всему судя, эта крылатая шушера нисколечко меня не боялась. Худые пальцы руки, на одном из которых переливался чёрный обсидиан, тихонько сжались.

«Она никогда больше не будет твоей», – с непререкаемой уверенностью и едва проглядывавшим за ней сочувствием повторил этот шельмец, глядя на меня в упор.

Внезапно сменив маску взбеленённого травлей хищника на личину обиженного отнятой конфеткой ребёнка, я немедля спросил с нескрываемым возмущением: «Это почему это?»

Осторожно погладив чёрный камень в оправе и грустно притом улыбнувшись, наглец ответил: «Потому что Диана – не твоя Полина. Не была ей. И ею не станет. Почившие мертвецы пускай спят спокойно на дне вечного Океана: такими, какими они были, из его пучины их уже не вернуть, не воскресить. Так зачем тревожить прах, ловить сетями призраков этой жестокой Бездны?»

Слова, блять, опытного некроманта! – про себя скривился я. А миг спустя прифигел: откуда он знает всё про всё, этот неощипанный курёнок?!

Паутина.

«Но я же воскрес! – надменно и презрительно бросил я, не желая ему потакать. – Я здесь, я существую! Видал, ты, паршивец?!»

«Ты, – задумчиво обронил он, на мгновение отведя глаза. – Ты так уверен в своём существовании?»

Его вопрос на секунду сбил меня с толку. Как сказать, был ли я в этом уверен на все сто. И что называть существованием вообще...

Видя мою хмурую задумчивость, Михаил вновь печально усмехнулся, издевательски-аккуратно заправив мои растрепавшиеся волосы, заслонявшие мне пол лица, мне же за ухо. И продолжил: «Сложно представить, каково это, но…»

«Вот и не представляй, если тебе сложно!» – грубо оборвал его я, нервно вцепившись когтями в податливое паркетное дерево. А хотелось ему в морду.

«Жаль, что ты не желаешь меня слушать, – сокрушённо подытожил мерзавец, склонив голову. – Я хотел кое-что прояснить».

«Заткнись и уйди с дороги, нефилим, пока я тебя, чего доброго, не покалечил», – потребовал я нарочито ровно и холодно. Я натурально хотел прибить его на месте! Растащить на бесформенные куски, на кровавые ошмётки, раскидать внутренности по коридору, полоснуть когтями по горлу, чтоб кровища фонтаном и делов-то! Но я почему-то не мог. Не мог, хоть ты сдохни!

Паутина…

Я вздрогнул. Она не даст мне тронуть его и пальцем. Она…

Спустя несколько секунд, не выдержав этого чудовищного пониманья, я яростно тряхнул головой. И мигом высказал паскуднику в харю с бессильною злобой пса, сидящего на толстенной цепи: «Почему.. почему я просто-напросто не могу тебе башку открутить?! Ну, почему, блять?! Это же нечестно! Туда-сюда провернуть и сама отвалится!»

В очередной раз коснувшись камня и отрешённо улыбнувшись своей непонятной улыбочкой сфинкса, пацан тихонько вздохнул и произнёс почти покаянно: «Нет, не можешь – это правда».

Абонентская плата, сука?! Вот оно чё?! Хочешь юзать сетку, читай пользовательское соглашенье?! Блять! Я упрямо не хотел принимать этого гадского факта. Что за ёбаный бред?! – суетно носились в голове оголтелые мысли, в суматохе расшибая лбы друг дружке лбы.

Наконец, справившись с ситуацией и насилу изобразив кривую усмешку, я уточнил: «Настройки по умолчанию, да? Вот так вот, да? Ты у нас типа системный админ, а я.. я даже не юзер.. я типа утилита, для входа в прогу? Или как это.. порт?» Выродок только пожал плечами: «Может статься, что и так».

«Уйди с дороги! – рявкнул вдруг я, не выдержав. – И закончили этот гнилой базар!»

Михаил поднялся на ноги: «Я тебе её не отдам. И этот мир, каким бы он ни был, тоже».

«Хера ты борзый, – злобно прошипел я. – Вот уж это мы поглядим!»

Двигаясь с невероятным усилием, я подтянул ноги к груди и таки сел. Притом чуть не захлебнулся ужасающей слабостью.

Спустя некоторое время, отдышавшись и глянув мальчишке за плечо, я прошептал устало, и голос мой был сплошь безнадёга и отчаяние: «Отдай её мне. Просто отдай её мне. Этот покрытый плесенью мирок мне не сдался: забирай, он весь твой, полукровка. Мне нужна только она: я вплету её в Паутину.. я повторю.. тот мир, наш мир. Сначала».

Я сам дюже поразился тому, что за потрясная идея посетила меня во всё этом раздрае.

«Увы, но это невозможно, – обернувшись ко мне, с какой-то сострадательной грустью и, вместе с тем, непреклонностью отозвался нефилим. – Ведь, чтобы повторить тот мир, придётся разрушить этот». И только сейчас я наконец-то заметил, как в глубине его почти бесцветных глазах, на самом дне чёрных зрачков блестит серебро.

Я сидел на полу, измождённо опираясь о него руками. В просвет между шторами же, скользя по моему затылку, лился первый утренний свет, такой мягкий и робкий, беспомощно путаясь в белых волосах розовыми бликами.

Полина стояла чуть поодаль, рассеянно слушая наш рваный диалог, прислонившись острым плечиком к дверному косяку. Против воли я устремил на неё взгляд, да так и не сумел отвести глаз. Всё, чего я хотел, так близко, так возможно и так.. фатально неосуществимо. Эх, Тантал, твои-то муки в сравнении моими полная херь, – с тоской и досадой подытожил вдруг я. – Вот она, здесь, но не со мной. А, может статься, и не здесь вовсе, а где-то в другом измерении?

Я внезапно для себя самого подумал, что любовь – это не форма, не предмет и даже не явление. Это суть тонкое взаимодействие, квазичастица, доселе необнаруженная в потугах коллайдера в Церне, безмассовый бозон, подобно гравитации объединяющий между собой все предметы в мире, сливающий их в единую гармонику, где каждый атом существует лишь ради возможности существования чего-то ещё. Ровно как нота на нотном стане лишь предваряет другую ноту: так и только так зажигаются новые солнца, так и только так распускаются, пронизывая холодный космос, нити филаментов, так и только так расцветают на каменистых и неуютных склонах гор нежные эдельвейсы.

Я вздохнул и устало прикрыл глаза. Мои ли это мысли теперь? Паутина, балда, я… Всё смешалось в доме Облонских. И в моей неладной жизни и черепушке.

Я неотрывно глядел на Полину. Но она не смотрела на меня и вовсе. Её занимал только рассвет. Она сошла на твердь эту грешную во имя самой жизни, а от меня, как из склепа, тянуло могильным холодом: вот уж и правда, зачем ей на меня смотреть? Смерти ей хватило вдосталь по Ту Сторону.

Я снова медленно перевёл глаза на нефилима. Но более добавить ему было нечего. И в этот самый миг, нарушив повисшую липкими тенётами тишину, моя богиня тихонько проговорила, глядя куда-то сквозь тяжёлые шторы и холодные окна: «Птицы затихли».

Михаил настороженно поднял глаза. Я же, слыша её дивный голос, я просто.. оторопел. Я вспомнил, как она пела свои колыбельные. И как на мёртвой обезображенной земле распускались чарующие чёрные цветы, пожирая трупы и рождая новую свежую красоту из зловонной гнили и ядов разложения.

Птицы… Однако не успел я толком сообразить, что она имела в виду, как позади с оглушительным звоном разлетелось стекло внезапно распахнувшегося настежь окна, окатив меня и моего собеседника тысячей отточенных лезвий. Я успел приметить лишь, как один такой осколок полоснул недоангела по виску, и как по его бледной коже скользнули алые капли. А кровь-то у тебя людская, – со злорадной усмешкой тут же отметил я про себя. – А значит, как и все они, ты уязвим.

А её.. её он успел укрыть крылами, внезапно выросшими у него из-за спины. Едкая зависть, оглушительная боль, испепеляющая злость – я пережил все эти состоянья за секунду. А после думал уже о другом. Йозеф. Кто ещё? Нашёл её, ублюдок.

«Слышь, – моментально сориентировавшись на местности, выдал я. – Беги! Спрячь её. Быстрей! Я его задержу».

Проявив чудеса сообразительности, Михаил взмахнул крылами. Больше я ни его, ни Полину не видел. Только жадную темень, водворившуюся за окном. Ничего, кроме неё.

Глава 15. Правда ходит в рубище.

Перстень Люцифера безжалостно жёг кожу, однако это-то и отрезвляло. Заклятие медленно теряло силу, а вместе с тем Морок понимал, что едва ли получится теперича завести беседу по душам. Где-то на краю сознания ему до сих пор мерещилось угрожающее хлопанье крыльев, клацающее, словно бряцанье доспеха. Запах мертвечины и какой-то болотной сырости, гнили склепа вкрадчиво забирался за шиворот вместе с пронизывающим до костей холодком.

Нужно бежать! – подумалось ему. – Она где-то рядом. Матушка. А не то сызнова в неволе век вековать, а то и чего похуже. А уж разговор да разговаривать – с тем можно и повременить доле. Да и станут ли его слушать вообще? Что если.. он.. этот.. этот.. ангелом назвать его было сложно.. что если он и так знает? – закралось в разум недоброе подозрение. – И ему просто до того дела нет? Только что мёртвая водица – его, Морока, кровушка – шкурный интерес да в ворожбе подспорье? Ничего окромя? Может, эту-то горькую правду-истину отправил его в мир вызнать Аваддон? Чтобы понял он, Морок, что никому не нужен на свете белом и нет ему иного места, кроме как в Шеоле стеречь проклятых небом нефилимов, да слушать стенания их аки кондакарный распев во храме?

Мигом уверившись в том, Морок резким рывком поднялся, оттолкнувшись чёрным щупальцем от полу, и подался назад. Теперь он снова мог менять форму. Перстень его освободил.

Колдун, стоявший напротив, чуть сощурился: едва ли он ожидал такого, однако ж не подивился. Мол, насмотрелся я всякого в бытность свою: чем уж тебе меня потешить? Рука его взметнулась вперёд в чётком и жёстком выверенном жесте, самоцветы в перстнях на пальцах его зловеще сверкнули. Но Морок успел, только что в последнюю секундочку. Он шустро прыгнул в толпу, в самую гущу рогатых, испуганно разбегавшихся, точно крысы с тонущей посудины, переменив форму на одного из них.

Колдун тотчас подобрал путы заклятья: истреблять местную нечисть он не собирался: тут своя экосистема устоявшаяся. И черти – её часть. Ох и много было их! Будто муравейник подожгли – такое царило тут оживление! Голов да хвостов лишиться никому, однако, не грезилось. В общем, гвалт, бедлам и разброд.

А ловкий, перевёртыш, – про себя усмехнулся Мастер. – Но всё одно не уйдёт.

Тем временем Морок вместе с ватагою чертей рысцой поспешал на выход, впереди уже маячил желанный просвет, как внезапно над его головою пронеслась быстрая тень, а после тяжёлый клюв ударил его в самое темечко. Морок инстинктивно прижался к земле, кургузое тельце согнулось, чуть не потеряв равновесие. Всё-таки колченогим чёртом шастать по недострою – тут надобно приспособиться, чтобы копыта за обломки кирпича не цеплялись, да хвост в ногах не путался.

И тут снова удар. Но на сей раз крепкий клюв вцепился в упругий загривок и поднял Морока над полом, над мельтешащими чертями, над застарелой бетонной пылью. В первое мгновение сына Безликой обуял такой ужас – сей же час припомнились вострые клювы мёртвой стаи, рвавшие его на куски с лютой жадностью стервятников, над падалью пировавших. Однако мигом позже он уже сообразил, что ворон, который сейчас тащил его аки кладь, живой. Не вполне, но.. во многом.

Морок попытался было ухватить пернатого гада щупальцем, но тут уж сноровисто управиться не вышло – его мигом сшибло заклятие. Снова падение, на сей раз на костлявый стальной каркас. Видно, ворожба соделала тело его уязвимым, и опасно торчащий заржавленный прут немилосердно пробуравил ему плечо. Облик чужой слетел, будто не бывало. По грязи, по бороздкам бурой стали потекла чёрная кровушка. Мёртвая водица. Ею не напиться, только что умыться, – невнятно мелькнули в голове строки какого старинного замшелого преданья.

А боль-то до чего настоящая! Морок поморщился и попытался встать, освободиться, цепляясь руками за злосчастную арматурину. Да прут, как нарочно, такой длинный был! Выше его роста собственного! А обернуться по-новой не выходило. Боль глушила сознанье. То ли от раны этой, то ли от заклятья, что впилось в него многозубой миногою.

Ворон, треклятый фамильяр, попытался было умоститься на железку рядышком. В чёрных бусинках-глазах посверкивал триумф. Уважил хозяина. Пособил в деле.

Отчего-то это так Морока разозлило, что, макнув пальцы в свою кровь, он с ненавистью встряхнул рукою, да так, что брызги долетели до этого холёного да важного крука, скользнув по лоснящемуся оперенью и мощному клюву.

На вот тебе! Откушай-ка! – не без ядовитого удовлетворенья подумалось Мороку. – Как тебе угощенье?

Харон неуклюже взмахнул крылом, которое вдруг перестало подчиняться, неловко спикировал на пол, волоча отяжелевшие перья, точно пристёгнутую к нему чужеродную ношу. Оцепененье и странный покой охватывали тело. Будто сам разум каменел. Несколько раз отчаянно и упрямо вдарив крылами в пол, ворон замер, обратившись каменным истуканом.

Поделом тебе, – самодовольно ухмыльнулся Морок, двумя руками сжимая стальной прут, выходивший из пола и торчавший у него из спины точно вражье копьё. Тем временем в гулкости недостроя прозвучали тихие шаги. Морок стоял вполоборота – арматурина, чуть изгибаясь, не давала ему развернуться.

«Ах, вот оно как, – раздалось из-за плеча. – Ну что же ты натворил, мой хороший?»

Таки изловчившись и чуть не вскрикнув от боли, Морок исподлобья глянул на говорившего. Тот в свой черёд рассматривал фамильяра, обращённого в камень. Ни за что, н про что. Казалось, до самого Морока ему не много делу. Это было даже досадно. Он столько сил вложил, чтобы быть здесь, столько страдания претерпел, а на него и не глядят! Только что на эту мерзкую птицу!

А-а.. вот сейчас… – отчего-то набравшись ярости, так долго сдерживаемой злости на судьбину, на участь свою горемычную, сын Безликой украдкой смочил пальцы в чёрной крови своей. Попасть бы. И резко взмахнул рукой. Прут больно ожёг плоть изнутри, ажно в глазах потемнело. Но приноровленное сыграло. Всего пара капель убийственной черноты на бледной щеке.

Мастер тем временем задумчиво отёр лицо ладонью, растирая меж пальцами то, что так долго звал мёртвой водою. Серебро. Вот оно. В чистом виде всё делалось ясным. И явным. Кровь ангельская. Он медленно перевёл тяжёлый взгляд на Морока. Тот же во все глаза глядел и поверить не мог: не подействовало!

«На Горних у Нави управы нет», – приподняв подбородок, сдержанно заметил колдун.

«Да как же то…» – только что и сумел выдохнуть Морок в ответ.

И тут в опустевшем недострое вновь набатом раздалось хлопанье крыл. Темнота, едва разбавляемая немощным уличным освещеньем, стала гуще, плотнее, и будто бы голодней. Морок почувствовал, как дрожат его руки, безвольно сжимавшие трижды неладный прут. Он дёрнулся, однако ж ничего, кроме новой вспышки боли, эта слабая попытка вызволить себя не принесла.

Матушка. Уже здесь. Поступь её тихая, а с иною не спутаешь. Платье её – чисто шёлк, а точно саван да с покойницы шуршит. Крыла врановы подол изукрасили. Клювы да когти на грудь легли кружевом да ожерельями. Вся свита её – тени бездомные, неприкаянные. Мытари, коим до Адовой пасти рукой подать.

Вот она, царица во блеске власти своея. Венец костяной на челе тускло белым мерцает – да всё птичьи косточки.

«Ну что же – знать-то указано нам было сойтись вновь», – усмехнулась Марана. Она обращалась не к Мороку, надменно игнорируя само его присутствие.

«Видишь ли? – разлетелся по жадному безлюдию хищный шёпот её. – Разумеешь ли?»

Сколько колючей насмешливости и высокомерья было в словах её, с виду так даже ласковых.

Подняв на неё по-змеиному цепкие зелёные глаза свои Мастер, однако, заговорил не с нею вовсе.

«Руку».

Цепляясь одною ладонью за прут, Морок протянул свою дрожащую длань с кольцом, выставив из-за плеча, чтобы её было видно. Рубин впотьмах лучился алым, хитро и коварно переливаясь. Перстень давно знал тайну. И вот поведал её.

По руке и по крови. Только что от отца к сыну такое даётся.

В глухом вязком безмолвии раздался сухой смешок, точно кости мертвеца перещёлкивались. Вот тебе наказание, ненаглядный мой. Ведь страшней правды что уж изобретёшь да выдумаешь? Ложь, та стократ милосерднее, слаще, покойнее. Правда, в рубище своём грубом да истасканном, завсегда на ней надёванном, жестока: не щадит ни старого, ни младого.

«Вот тебе и правда, вот тебе и истина, ангеле мой», – язвительно с поддёвкой прошипела Марана, провалами пустых глазниц воззрившись на своего ненаглядного. Был он с нею неприветлив завсегда, и какое наказание не возьми – всё спесь не собьёшь. Так пущай сам себе наказанием сделается, зная всё, а не имея власти переменить. Лета-река не забирала у небожителей памяти на совсем, лишь до времени, до поры. А уж коль пришла та порушка лютая – принимай, всё, что забыть пытался, восвояси. Без недоимок да с лихвой.

Сжав ладонь, перепачканную чёрной кровью, что власти над ним не имела, Мастер на миг прикрыл глаза. И только что углядел отлогий брег, хрустальный гроб, заклятием опоясанный, тонкие руки, покоящиеся на бархате. И вкрадчивый плеск вод забвения. На миг ему показалось, бледная женская рука за прозрачною стенкой чуть дрогнула. Он открыл глаза. На него, венцом власти украшенный, с вызывающею издёвкою глядел череп, скалясь жемчугом оголённых зубов и покрытый лёгкой расшитой сребром вуалью.

Морок снова попытался пошевелиться, высвободиться из постылой сей западни, но от напрасных усилий только что слёзы на глаза наворачивались. Если кровь его чёрная – вода мёртвая, так может и слёзы чего-то да стоят? Слёзы не сбывшегося ангела. Слёзы такого же, как и всяк полукровный, проклятого и отверженного нефилима.

«Видишь ли? Разумеешь ли?» – пронеслось у него в голове. Только то был уже не матушкин скрипучий голос, хоть и её речи беспощадные. То ему говорил сам царь саранчи, Аваддон. Морок зажмурился. Прозрачные капли текли по щекам, хрусталём срываясь в черноту самой его природы.

Глава 16. Чтоб о деле говорить...

Торговля покамест шла хорошо, бойко. Тут не только городские вовсю разбирали наконечники стрел и копий, да кинжалы: был в городе на постое и караван торговый. В Дит собирался. Вот купчишки и не брезговали прибарахлиться – ладное оружье, по руке ложится, по кошельку не бьёт. Да и выйдет куда дешевле, нежели в стольном отовариться. Там и перепродать можно будет, если потребуется, при сноровке так и втридорога.

А что именно делали торговые караваны здесь и чем промышляли… Ну у Ракава, так как был он градом подземным, помимо всего прочего, имелись прелюбопытнейшие плантации. В каменистых здешних толщах обосновались занятные существа, буравя тоннели в камне точно короеды в древесине. Звались они кханты и были представлены уймой разновидностей, от мелких, питавшихся минеральною рудой до крупных хищников, не брезговавших своими же младшими собратьями. Но прелесть этих удивительных тварей была отнюдь не в природой обусловленном каннибализме, а в другом. А именно в их прочных, что не каждым клинком пробьёшь, и довольно-таки нарядных парнцирьках. Вроде бы роговой покров, но притом упругий и гибкий, переливчатый как перламутр. Ракав жил припеваючи не в последнюю очередь благодаря торговле этими вот самыми то ли панцирями, то ли шкурами. Стоили они цену приличную, а знать в царь-граде любила украшать свои одеяния вставками из этого диковинного материала. А уж кто побогаче, тот мог и целое платье пошить. Причём от подвида кхантов свойства и оттенки шкурок варьировались.

Сей природный ресурс был неотъемлемым достояньем каменного града, потому популяцию сих то ли рептилий, то ли насекомых, в прилегавшей породе не только поддерживали, но и преумножали намеренно: для мелких видов вскрывали минеральные жилы, чтобы они могли питаться, а уж при росте их числа и хищникам жилось привольно и сытно. Вокруг города всё пестрело этими-то ходами-червоточинами. Только что у разломов ни один кхант породы не трогал. Там вообще жизни не было. Одно злое эхо, порождение драштумов, блуждало в сих краях. Ну а доброй волей туда ни зверь, ни демон не совался. Запретный край.

Далила тоже всё приценивалась к шкуркам кхантов: когда она в страже Дита состояла, были у неё из них наручи и налокотники с наколенниками. Чудесная вещь! Да теперь не шибко оно по карману. Тут ещё и душ надо прикупить, да для кузни расходников. В общем, жизнь вне первопрестольного излишествами не баловала, чётко очерчивая грань необходимого перво-наперво.

Абигор уже некоторое время следил за племянницей, но на глаза покамест не показывался – прогонит ведь, слова вставить не даст. Главное, выгадать времечко, а там уж и наказом царским огорошить. Раз. И готовенько.

Снял он себе комнату да стойло для летата в ближайшем к рынку подворье. У него-то деньга водилась. Вон и на дорожные расходы выдали, а если б все вышли барыши, так и отыграть ведь можно. А в азартных играх Абигору везло на зависть. Так что недешёвая весьма комнатушка под самым под следующим уровнем, считай, давала отличный обзор на весь торговый ряд снизу. На следующем сверху ярусе тоже располагалась ярмарка, только уж для покупателей попроще, да и для местных, для своих.

В целом Ракав Абигору нравился завсегда. Хорошее местечко. Это ж надо было в то смутное времечко выдумать строить город прямиком внутри скального массива! Когда Ад был ещё дик, необуздан, неистов, неосвоен. А Дита не было и в помине. Зато был град без венца или город без солнца. Как теперича только прежнюю столицу-то не звали. Эдакие эвфемизмы множились и менялись. Ведь подлинное названье сего места в приличном обществе упоминать было не принято. Что это за стольный град без престола, без царя? А Люцифер в те лихие дни томился в Шеоле, под надзором Аваддона. Всяко толкуют, ангел Бездны и до сей поры там, стережёт нефилимов. Только на глаза не показывается. Да и видеть его едва ль кто в здравом уме желал бы.

Одно только беспокоило Абигора – его племянница и то, как близко от бесовских разломов она выбрала себе заезжий двор на сей раз. С виду-то демоница демоницею. Сразу ясно, что вояка. Отец её, Элигос, всё сделал, чтоб обезопасить дочь. И почти не вызнать было, не выведать, что там запрятано на самом деле в нутре-то. А ведь, почитай, как потомку по крови Азазеля, а, стало быть, нефилиму, Лиле положено пребывать в Шеоле… таков Закон.

Благо, строгость сего неколебимого правила только что неисполненьем его и компенсировалась, – мрачно хмыкнул про себя Абигор. – Да и кроме него самого никто знать-не знал этой-то тайны. Даже Шэт. Вот и хорошо, вот и распрекрасненько: ведь, что двое знают, о том на каждом углу языки болтают.

Ладушки, – отогнав нехорошие помыслы, решил Абигор. – Сперва выпить. А потом уж за дело браться. Сегодня у Лилы настроенье должно быть благоприятное – караванщики эвон как прилавок вынесли. Девчонка-то рукастая, не неумеха какая-нибудь. Да и работу на совесть делать приучена. Помнится, была она ещё вот такого-то росточку, не выше щенка пустынника, – попомнил вдруг демон, – как водил он её во первой разок в кузни Дита, показать, где стольный град мечи да щиты свои куёт. Очень она тогда впечатлилась. Не единожды опосля бывали. А теперь вот сама какие только клинки не ваяет, загляденье.

Залпом опрокинув настойку из пузатого флакону и звонко хлопнув пустую тару на подоконник, Абигор направился на торговую площадь. Далила как раз уже собиралась уходить, может, завернёт в таверну: после такого-то торга на грудь принять вовсе и не грех. Вот там-то и заведём беседушку по душам да по делам, – решил он.

На выходе с постоялого двора демон, прищёлкнув пальцами, кинул янтарную искорку одной из молоденьких суккубов, беспечно болтавших на выходе друг с подружкой. Та мигом сжала вожделенный огонёчек, игриво взмахнув тонким хвостиком, кокетливо унизанным звенящими браслетами.

«Надеюсь, времечко выгадаешь для меня во второй круг?» – подмигнул он ей через плечо (кругами тут меряли дни, и в каждом граде была своя длительность круга). Суккуб радостно хлопнула ресничками, прикусив губу, и томно дотронулась до начищенных рожек на голове тонкими выкрашенными алым пальчиками под завистливые взгляды товарок. За столичных тут подружки-хохотушки и подраться могли. Платят-то гости щедро. И вообще тех, кто из царь-града прибыл, с иными заезжими не спутать. Каждая такая девчонка, прислуживавшая в местной таверне, мечтала о столице: если уж не перебраться, так побывать. Только что мало кто из них знал, сколь хуже дела обстоят у «коготков Аграт» – уличных гетер Дита. Стольный сиял, аки Святый Грааль, однако был чёрен с изнанки, развязен, развратен и жесток. Люцифер был светочем во граде своём, его солнцем, а демоны-князья – пороками грозного Дита. И такие-то глупые девчонки, что сейчас провожали Абигора жадными взглядами, пропадали там толпами без суда и следствия. Просто коготки на стройной ножке той самой Аграт. Обломаются от плясок, да вырастут ещё.

Так, главное, раньше времени на глаза не попасться родненькой-то, пускай выпьет немного, оценит выручку, – рассуждал Абигор, следя за племянницею исподволь. Но она, увы, прошла мимо оживлённых таверн, кишевших народом. Может, в той, на окраине, решила немного передохнуть, где остановилась? – прикинул демон. – В принципе, понятно и дюже вероятно. Как бишь она называлась, корчма эта? «У разломов» или что-то сродни?

Улицы срединного уровня тем временем пустели, и Абигор перебрался на ярус выше, решив, что там уж, на месте, они пересекутся. И чего Лила в этот захолустный отнорок подалась только? Эвон оно на площади как: живенько-красивенько: кости трещат, бабы верещат. Словом, завсегда какое-то мероприятие да предусмотрено: то сватовство, то воровство. Не скучно, когда кучно! В общем, оживление на улицах, толчея и гомон никогда не смущали демона. Даже наоборот. Куда не развернись – везде интересно. Там кошель стянули, сям морду бьют. Здесь, угодничая, цену сбросить силятся. У всех-то дела, заботы. Жизнь! Жизнь – это хорошо.

А смерти ему хватило. С головой в своё времечко и по самое темечко. Видал её. Довольно. Повоевал. И вольно.

А вот и постой этот, ух, да почти что на краешке. Разломы как видать-то отсель, как на ладони! Абигор невольно нахмурился. Недобрым духом тянуло оттуда, хоть за десять вёрст, а чуялось оно.

А тут вон и окошки есть, – переключил внимание демон на таверну. – Это что это? Пряжа арахнидова? Значится, вкус у хозяина здешней харчевни недурён.

Абигор толкнул тяжёлую дверь и вошёл. Помещение просто оглушало своей пустынностью и тишиной. Негромко шипела компания нагов за длинным столом у стены. А у стойки, где настойки за столом шлифованного камня сидела Далила, о чём-то переговариваясь с плечистым демоном.

«Вадхарим, надо же! Вот это встреча далече! Сколько времён да сношенных до дыр сукон!» – нарочито радостно огласил Абигор на всю таверну. Палача-то уж он знал. Давненько, но знал. Ишь каким заведеньем обзавелся!

Далила обернулась. Литая из металла кружка в её руке мигом прогнулась под давлением сжавшихся пальцев демоницы.

«Абигор? – озадаченно вскинул бровь хозяин корчмы. – Да тебя.. не узнать».

«Это уж точно», – процедила сквозь зубы демоница, выпустив кружку, на которой ноне отчётливо просматривался отпечаток её пятерни.

«Вот смотри племянница какая у меня выросла, совсем девка на выданье-то», – радостно всплеснув руками, заключил Абигор, умилительно поглядев на сидящую к нему в пол-оборота Далилу. Она же думала только об одном: вот этой вот самой кружкой проломить ему череп. Дно у ней довольно тяжёлое, там вставка из породы, чтобы набравшимся гостям труднее было её опрокинуть да расплескать. И стенки толстые.

Абигор тем временем, как ни в чём не бывало, уселся за стойку к этим двоим. Очевидно, получить кружкой в лоб он нимало не опасался. Всё ж таки оно неэтично – при посторонних семейные свары затевать, да отношенья выяснять.

«Ну, чего у вас тут наливают, чем угощают?» – широко улыбнулся Абигор, обернувшись к своему знакомцу. Тот добродушно и немного растерянно ухмыльнулся, разглядывая демона.

«Да плеснуть-то можно, – задумчиво обронил Вадхарим. – Ты только скажи, за что это тебя так?»

«Ой, – отмахнулся Абигор, – о том каждый хромоногий пустынник уже проведал, всяк толковал-перетолковал, кто говорить обучен. А ты и не знаешь?»

«Да вот, как-то слышал урывками, два всё думал – брешут», – немного смущённо отозвался палач.

Лила, до этого угрюмо глядевшая в кружку, грохнула ей о стол и резко поднялась.

«А ты, моя душечка-лапучешка, обожди, обожди, роднулечка, – даже не обернувшись, протараторил демон привычно наскоро. – Есть у меня для тебя словечко».

Всё-таки надобно было приложить его кружкой, – поджав губы, прикидывала Далила. – Да ещё не поздно. Вообще убийство демона при чине в общественном месте навроде таверны – деяние сильно наказуемое. А жаль. Такой-то кинжал за пояс заткнутый, самое-то, чтоб по горлу полоснуть и голову эту от плеч отделить – засиделась она на них, загостилась, голова-то, – примерялась демоница к преступленью и наказанию. И машинально опустила руку на ножны, но привычной рукояти не нащупала.

Тем временем, громко и напевно брякнув кинжалом о стол, Абигор лучезарно ей улыбнулся.

«Хорошее было заклятьице на сталь, верное. Да нет ворожбы без изъяну», – оскалился он ещё ширше.

Постаравшись взять себя в руки, Далила нарочито ровно проговорила: «Ты теперь в карманники подался?»

«Да зачем же? – мнилось, искренне удивился Абигор. – У меня вон жалованье, да и брать чужое грешно, тут то и оно». Он снова растянул губы в этой своей фирменной ухмылке. Палач только что с очевидным интересом следил за перепалкой. Вот уж дела!

Лила в свой черёд мысленно уже убила нахального мерзавца несколькими весьма остроумными способами кряду. А после повесила на воротах и Дита, и Ракава единовременно. Давно её не посещало вдохновенье такого рода.

«Туточки, вот какая оказия приключилась, – заговорил Абигор. – Дело государственной важности почитай. И туда твоё имечко вписано».

«Царица наша, да будут дни её долги, изволит видеть тебя», – прозвучало у демоницы в голове вслед за тем. Ведь о вещах подобных вслух не болтают, тем паче в трактире.

Далила нахмурилась. Ну, коль не врёт…

Она села обратно, вернув кинжал в ножны и предосудительно поглядев на своего дядюшку, который в её воображеньи был уже четырежды мёртв как минимум.

«Ну, чегошеньки там с настойками? Чтоб о деле говорить, надобно сперва налить!» – с хитрым прищуром обернулся Абигор к хозяину таверны.

Глава 17. Лампа Аладдина.

Темень за окном колыхалась киселём. Огромной студенистой медузой во всю ширь обзора. Вот и меня качало, как пьяную матросню. И по всему выходило, отличнейших бойцовских качеств ныне проявить не придётся. Надеюсь, этот дрянной нефилим сумеет спрятать её как следует, блять! Ублюдок. Вот стоило ж ему народиться в этом ёбаном мире, опарышу?! В моём.. его не было – и никто не горевал! Правда, и мира того уж давным-давно нет.

Тем временем темнота расступилась, раздалась аки занавеси в театре, стена же с окном пропала и вовсе – будто у комнаты её изначально и в проекте не числилось. Дела наши паршивы, так виделось мне.

За отдёрнутой портьерой мрака в свою очередь стоял, к гадалке не ходи, Менгеле. Сука, Йозеф, как же ты меня успел подзаебать за краткий срок нашего земного знакомства! Куда больше, нежели за всю предыдущую ангельскую бытность в вечности!

В руках Менгеле, иже хирург, держал плеть. Почему, собственно, плеть? Это же, скорее, кнут или хлыст? – пробежала вспугнутой крысой по задворкам ума шуршащая мыслишка. – Вот разве что резковаты названия для такого изящного виду оружия. Плеть звучит как-то напевней что ли. И даже немного страшней. Вещи женского рода порой куда как опасней.

Ну а чуть отойдя, я понял в довесок, сколь многое вмещает в себя комбинация из шести букв кириллического алфавита. Целый океан смысла и интерпретаций житейского опыта. Всё это сполна передавала краткая в своей мудрости гексаграмма «пиздец». Можно было добавить для пущей экспрессии восклицательный знак. Можно было не добавлять.

Йозеф был в чёрных брюках, чёрном же свитере и белой рубашке, судя по отогнутому воротнику. С гардеробом он не шибко-то заморачивался. Но в любом случае его прикид выглядел лучше моей драной толстовки с полуоторванным рукавом. Она была исключительно замызгана и грязна. А я – качественно вымотан. Пиздец и это умещал в себя. Тоже. Вящая необъятность.

«Знаешь ли, это ведь ты мне помог найти её, – безразлично разглядывая плеть в своих руках, Менгеле сделал пару шагов мне навстречу. – Диану».

Я вздрогнул. Оскалился. Он меня жутко бесил.

«И попасть сюда тоже помог мне ты», – досказал он, таки поглядев на меня.

«Всегда, блять, пожалуйста! – я ехидно отсалютовал. – Только её тут больше нету –тютю!»

«Спешу тебя огорчить, – всё так же бесстрастно заметил этот ирод. – Но это пространство замкнуто само на себя. Любопытная топология как гарантия безопасности: сюда невероятно сложно попасть и здесь легко заблудиться. Так быстро они не сбегут».

Мнилось, хирург с некоторым интересом огляделся.

«Удивительно, что ты смог пробраться сюда. Точнее, это ведь не ты самолично, верно? Она. Паутина».

Меня повело, но я устоял. Вот же падла, сущий иезуит!

«Всплеск энергии было трудно не заметить. И ещё легче отследить».

«Ты меня нарочно там одного оставил в холодильнике своём?» – с откровенной досадой процедил я.

Менгеле ничего не ответил. Только едва заметная ухмылка чуть тронула уголки его губ. Вместо тысячи слов, нахер. Как же жутко ухмылялась эта тварь. Эффект зловещей долины просто. Ангел, не имеющий по-сути так ничего в себе людского, и вдруг улыбается.

«Хитрый, блять, да? Самый умный?» – я вызывающе сделал шаг вперёд и чуть не грохнулся, но.. в тот же миг завис, ну прямо как астронавт в невесомости. Я.. покачивался на спускавшихся из темноты нитях Паутины.

И в этот момент в серых равнодушных глазах напротив зажёгся неподдельный интерес. А за спиной Йозефа тем временем немым заслоном застыли Навы, что охраняли единственный выход, как пролом в изгороди, по периметру увитой ядовитым плющом. Не бывает пространств без червоточин. Менгеле таки надеялся её разыскать, Полину. Её и.. нефилима.

Чуть опомнившись, я встал наземь нормально. Очень мне не понравилось вот так вот болтаться марионеткой в этом ебучем кукольном театре!

«Она прекрасна, – уже мною нимало не интересуясь, а только лишь этой радужной пряжей, высказал Менгеле. – Девятый Архангел истинно сотворил совершенство».

«Он был больной маньяк, склонный к геноциду, прям вам под стать!» – бросил, как плюнул, я, снова зачем-то перейдя на вы. И тут мне показалось, что это можно ведь и на мой счёт отнести. В некотором роде. Ну.. яблоко от яблони. А Девятый всё же мразь! И мне до Него ещё далеко!

«Позволь мне...» – Менгеле сделал ещё несколько шагов навстречу, не сводя хищного взгляда с Паутины за моей спиной. Я отшатнулся назад. Тонкие нити протяжно зазвенели. Плеть в руках этого мерзавца угрожающе посверкивала. Я вспомнил, как точно такая же херовина разнесла мне грудную клетку в щепки, и я чуть не сдох. Если бы не Полина. Она почему-то решила, что мне стоило помочь. Я ведь не просил. Я.. что я мог дать ей взамен за эту бескорыстную нелогичную доброту? За всепрощающее милосердие на грани с безумием? Я был опасен. Затравлен и зол. А она не боялась.

Я тряхнул головой. В ушах тренькало перезвякиванье тончайших волоконец. Ладно, Паутина. Ладно. Я ещё не вполне тебя понимаю. Но зато ты вроде как понимаешь меня.

Хорошо, его, хирурга, Паутина занимала больше, чем Полина, чем я. Наспех делая в уме некоторые отчаянные прикидки, я поглядел на мёртвый и безгранично преданный господину эскорт Навов. На эту живую топкую темень кругом. Пустые глазницы из-под тяжёлых шлемов безразлично таращились в никуда. Костлявые руки в латных перчатках лежали на рукоятях мечей. Три давно сдохших и истлевших богатыря, блять. Все, как один.

Ну.. – про себя обратился я к вот этому вот.. массиву данных. К этой штуке, сделав ещё один шаг назад. – Я.. ты.. в общем… ты можешь.. стереть их.. ну или…

Как всегда, запрос я формулировал крайне невнятно. Ибо не вполне догонял принцип действия инструмента, к которому обращался. Но, благо, Паутина была умней меня. Она ловила саму суть устремленья, а не его формулировку. Просто лампа Аладдина какая-то, нах! Интересно, сколько у меня в запасе желаний-то?..

Откуда-то сверху на недвижных, как статуи на постаментах, всадников, начали ниспадать тонкие ниточки. Казалось бы всего-то, но.. это выглядело устрашающе. Навы выхватили мечи, Менгеле обернулся. Покойнички попытались порубить эту сетку, но их оружье крошилось, буквально что разлеталось в труху об тонюсенькие лески. Это выглядело сюрреалистично: то, как толстая калёная сталь рассыпается от удара о невесомое с виду волоконце. А ниточек становилось всё больше. Борьба всё отчаянней и тем интересней.

Удивительно, но Йозефу похоже тоже нравилось зрелище: он с явным интересом следил за тем, что же будет дальше. И помогать своим наёмникам не собирался отнюдь. Странная еле заметная улыбка играла на его губах. А глаза из серых сделались абсолютно белыми, с чёрным зрачком. Паутина оплетала беспомощных всадников, и их повстававших на дыбы коней. И шлемы, и латы, и сбрую. Лезла в каждый зазор. Затягивала в тугой кокон. Я и сам насмотреться не мог. Это ведь я приказал ей! Я! Да с такой.. да с этим вот могуществом за пазухой я почти что Господь Бог! Я.. да я весь мир переделаю! Всё будет по-моему! И Полина.. она.. она вспомнит…

Скоро, даже скорей, чем я думал, всё было кончено. Тела, полностью покрытые пряжей, просто исчезли: это я лицезрел, когда коконы из нитей распустились, явив миру обнажённую пустоту своих сердцевин.

Только тут Йозеф снова оделил меня вниманьем.

Ну, кровопийца, твоя очередь, – ощерился я совсем по-волчьи. И мысленно скомандовал: «Фас!»

И тут меня ждало горчайшее из разочарований: тонкая ниточка, скользнув из темноты, упала прямиком на плеть, будто ощупывая её, Менгеле же осторожно провёл пальцем по волоконцу. И оно тотчас отдёрнулось прочь, скрывшись во мраке.

«Всё, сука, занавес», – выдал я. Стоять я больше не мог и снова сел. Силов моих как не было, так и не добавилось.

Может, это нефилим, этот пацан её так перенастроил, чтоб она не трогала своих? Ангелов Его? Или это по умолчанию? Хотя Арима вон сожрала. Только он был фантом без тела, а без тела-то такие, как мы, долго не живут. Возможно, поэтому. Она его просто пересохранила. В себе. Будто файл. А ещё Паутина очень хотела Архивариуса. Мнилось, потому как он приложил руку к её созданью, и через него, его разум.. эта хреноветь желала б понять себя. Ведь мир она уже постигла. Согласовала и сонастроила три ключа, произнесла три сакральных слога.

В любом случае всё это были пустые додумки. А вот текущий момент не обольщал нисколечко. Интересно, а где сам Мастер Андрас-то? Когда тут такое творится? У него что, дела поважней нашлись?!

Сделай.. – про себя обратился я к Паутине уже на последнем издыханье почти что. – Сделай.. эту изнанку.. Явью.

Менгеле, склонившийся надо мной, как ангел правосудия с зажатой в руке плетью или как дрессировщик над зарвавшейся скотиной, резко обвёл взором мир вокруг. Тьма светлела, осыпáлась шелушащейся краской. Пространство загарцевало шиворот на выворот. Вдруг. Свет. Утро. Совсем ещё малохольное. Комната. Да, та самая. Я вот сижу. Йозеф вон. Блять, Йозеф!

«Так ты ей управляешь?» – обратился он ко мне почти уважительно.

Я, хер бы его знает на каком резерве, поднялся на ноги, попятился к разбитому окну.

Менгеле перехватил плеть одной рукой.

«Не дай ему меня сейчас прикончить, нахрен!»

Последний запрос. А после я прыгнул на стол, оттуда на подоконник. Плеть с тонким свистом вспорола воздух. И ударилась о простёртые радужные нити, оглушив доводящим до контузии звоном. Я буквально вывалился наружу, из дома, и прямо в кусты жасмина. Подкинул своё противящееся всякому движению тело над хлёсткими ветками и шнырнул в окультурено-заросший сад, окружавший особняк, окольцовывающий его витыми каменными тропинками, крадущимися сквозь зелень.

Петляя меж деревьев, ломая кусты, запинаясь, я немного нервно думал о том, что теперь-то уж нефилим точно сможет Полину спрятать, выиграть время. Менгеле умён, хитёр, матёр. Но Паутина его переиграла. Как переиграла б любого. Жаль, он до сих пор жив. Очень. Жаль.

Наконец, приложив недюжинное усилие по борьбе с ландшафтным дизайном, я добрался до края обширного сада, неуклюже преодолел в качестве последнего бастиона высокую ограду, и как-то так сразу и без предупреждения оказался в довольно-таки тёмном лесу. Ох и наверетенено тут с пространством!

Сколько мог, я бежал, потом нелепо ковылял вприпрыжку, а после просто-напросто плёлся в трудно угадываемом направлении, еле волоча отяжелевшие ноги, матюкаясь на каждой злонамеренно выраставшей то тут, то там на моём пути кочке или коряге.

А вот что интересно, – я запрокинул голову и взглянул на лоскутки утреннего неба, проглядывающие сквозь разлапистость угрюмой чащи. – Когда Девятый, ну то есть Архивариус по Его завету плёл Паутину… Это ведь не только мастерство.. это ведь энергия нужна. Вагон! Состав! Круче, чем от вороха урановых стержней, до небес наваленного. Откель Он её взял?

Ловя ворон, я закономерно запнулся и наебнулся. Всё. Конечная.

Медленно перевернувшись, я повержено уставился на небосвод, вероломно опрокинувший меня наземь. А денёк-то быть погожим обещался.

Небо тем временем, свесившись с острых, как пики, древесных вершин, наползало на землю. Бирюзовое, как её глаза. Ничего. Мы ещё повоюем, коль не окочуримся. И сделаем этот мир справедливым. Пускай только что для себя самих.

Глава 18. Судия.

Голова от слабости кружилась. Ещё бы! Пойди вывези всё! Такая царила сумятица в мыслях, не передать. Полина, пацан этот заносчивый, сволочь, всевидящая Паутина и Менгеле. Рехнуться! А я не жрамши сто лет. Как на голодный желудок-то со всем с этим сладить?

Но таки любопытно, чем.. Архангел кормил её, эту Ехидну, чтобы она могла так разрастись? – думалось мне с голодухи: у кого что болит, у того о том и все помыслы. – По началу взрывы сверхновых, например, вполне могли бы сойти для затравки. Но их потребовалось бы колоссальное количество. Сколько же ты звёзд погасил, зараза? А потом.. потом следовало бы подыскать что-то менее заметное. Что-то, на что никто не смотрит. И что обладает великой силой.

А ещё дюже интересно, как и о чём Он вообще толковал с Тиамат? Может, это она Его надоумила, как обустроить свою дурную одержимость в лучшем виде?

Я закрыл глаза. А после попытался было открыть их, однако так и не смог разлепить мигом смёрзшихся век.

«Пожалуй, ты должен увидеть это сам», – насмешливо прозвучал в голове знакомый до ужаса, до заиканья Голос.

Архангел. Создатель.

«Девятый, а ты чё теперь, голосовой помощник?» – маскируя замешательство, хмыкнул я. И наконец-то распахнул глаза.

Я уже не валялся на плоскости, а стоял на ногах. Это немножко дезориентировало, но я быстро расчухался, в непонятках пошатнувшись, но по итогу не грохнувшись. И с пристрастием заозирался вокруг.

Земля допотопная. Когда ангелы ступали по тверди сей, а не по незримым, едва осязаемым небесам. Став с людьми вровень.

Ну а подле меня замер никто иной как.. правда, сейчас Он выглядел несколько иначе, чем я привык воображать Его. Ведь воображал я Его куда как менее человечным. Одетый в траурно-чёрное жреческое облаченье, ниспадавшее до земли, с собранными в высокий хвост волосами, браслетами на запястьях и плечах, Он выглядел эдакой диковинкой. Странно было оно. Непривычно. Совсем по-людски. Кисти же рук Его, бледные виски и впалые щёки покрывали причудливые узоры. Только глаза.. глаза остались всё теми же: пронзительными, прозрачными, холодными. Но в них было что-то ещё, чего я никогда не находил там прежде: крохотная искра, озаряющая вечную мерзлоту – жизнь. Точно разведённый на снегу костёр.

Определённо, Он был живым.

Как-то по-птичьи склонив голову на бок, я, не мигая, уставился на Него. Я не имел ни малейшего представления о том, что, чёрт меня дери, происходит. И вообще на чистоту так, я обо всём творящемся выразился бы иначе. Но просто не мог сейчас выражаться, как привык. Его общество напрочь сбивало меня с панталыку.

Девятый усмехнулся, сдержанно и холодно.

«Смотри, ангел, – прозвучало в моей голове, хотя уста Его оставались целомудренно сомкнутыми. – Смотри: ответы всегда так просты».

Оглядевшись, я понял, что панорама исподволь переменилась, и что я узнаю это место. Эдем. Ирем. Я не был здесь самолично, но видел его. Уже видел.

Чёрные стены из шлифованного обсидиана, блестящего, словно зеркало, высились со всех сторон. Скользящие по этой бликующей глади руны цепляли взор. Я знал их. Почти что наперечёт, эти строгие стройные символы. Не все, но многие. Вот только в пику всей этой помпезности, коей залюбуешься, я был не восторженно-созерцателен, а хмур и нихера не понимал. Это-то нихера и раздражало больше всего.

Не знаю, зачем, я протянул руку и коснулся холодной стены. Смешанные чувства недовольно завозились в груди: мне казалось, это место даже более настоящее, чем я сам.

В конце концов, отстранившись от бессловесного камня, я устремил обвинительный взор на Девятого и резко спросил Его: «И зачем Ты меня сюда приволок? Кто тебя просил вообще?..»

«Ты просил, – невозмутимо отозвался Он. – Ты хотел знать. И я отвечу».

С этими словами Он вошёл в Храм, минуя высокие двери. А вслед за ним юркнул я, не имея иного, крадучись, как болезный попрошайка, коему посулили хлебную корку. Храм подавлял своей грандиозностью. Тут любой ощутил бы себя маленьким и жалким. Отвык я от нашенской архитектуры, по правде говоря. Примелькался мне ужо город, куда менее внушительный, куда более человечный. Пообвыкся я с ним, понимаешь. Живёшь себе в лачуге, а тут тебе херак! И дворец предъявляют. Без спросу. Так, что останешься без носу. Похоже, к тому оно и вело.

Я оказался внутри огромного помещения, озаряемого лампами, синими, сверкавшими, прямо как звёзды. О, наш Храм был необычным. Никаких тебе икон. Никаких статуй или мощей. Да и вообще шибко-то взором ухватиться и не за что. Огромное пустое пространство. Обелиск. И запредельно высокие гулкие своды. Бегло оценив обстановку, я подметил, что стены здесь и далее и по окружности будто бы разбиты на небольшие отсеки, имея какую-то причудливую ячеистую структуру. Для звукоподавления извне что ли? Да, как же необычайно здесь было тихо!

«Всё верно, мой ангел. Это ведь Храм Тишины», – безмолвно отозвался Девятый, замерший посреди просторного зала. Я осторожно приблизился и встал рядом, криво притом ухмыляясь. Хотелось держаться с Ним дерзко и лихо, а выходило по факту вымученно и неуверенно. И двигался я нервно, рывками, точно оловянный солдатик. Ну хоть заикаться и сутулиться не начал.

«Тишины, говоришь? Вот те на. Я-то думал, в храмах молитвы читают, псалмы там поют, не?» – бросил я небрежно. Но иронизировать не получалось тоже.

«Тишина – лучшая молитва».

Я перестал усмехаться, нервно бегая взором по сторонам. Что-то было в этом месте.. оно, словно эдакий галгалим, тысячей глаз наблюдало за мной со всех сторон.

Всё, чего я теперь хотел, это свалить отсюда и как можно скорей. Но не мог и шагу ступить, точно корни пустил в подполье. Я буквально захлёбывался этой жутковатой тишиной, таящейся меж чёрных стен, которая исподволь выворачивала всё моё нутро наизнанку, меняя местами внутренне пространство со внешним. Это было так вкрадчиво и невыносимо, что я заорал во всё горло. Вот просто назло! Вот чтобы не было больше этой дрянной тишины! Но.. у меня как будто выключили звук. Хлоп. И ничего. Ничего, блять!

Ничегошеньки. Девятый же глядел куда-то вверх, на запредельно-высокий свод, и едва заметно улыбался. Я же вместо того, чтобы пыриться туда же по логике вещей, вперился себе под ноги. Там ничё такого не было. Только отражение. Моё отражение. Я поглядел на него, нахмурился, потом поднял глаза и посмотрел на профиль Девятого.

Тут, даже при всей цветистости людской речи, подходящих слов я бы не сыскал.

«Оно твоё – мне больше не нужны лица», – проронил Архангел, будто делает мне одолжение. Царский подарок прям! С барского плеча кафтан хлобысь в рыло крестьянское!

А ведь немного исправить, и правда выйдет похоже. Просто один в один. По образу и подобию. Вот оно как, оказывается, работает.

«Я хотел увидеть её, Паутину. Когда она будет закончена. Увы, но только чужими глазами я мог это сделать».

Я сглотнул. Я будто сухой хвои нажрался: так в горле пересохло.

«Она так красива».

Я зажмурился. Блять. Сука. Ко мне потихоньку возвращался дар речи.

«Что ты пообещал Тиамат взамен за такое-то знание, которое она тебе посулила?» – хрипло прошептал я.

«Всё», – невозмутимо ответил Он.

Мне захотелось прям в скулу Ему вдарить, с оттяжкой и со всей дури, хрясь! Но куда там!

«Откуда.. чем.. ты снабжал её.. кормил.. пока эта сеть.. росла? Кроме звёзд?»

Тонкими пальцами Он задумчиво скользнул по собственному подбородку.

И тут в лицо мне ударил поток горячего жара. Волна раскалённого зноя просто сбивала с ног. И песок, точно мелкая дробь, летел в глаза, жалил, слепил. Я, сгорбившись, закрылся рукой.

А потом.. какие-то коридоры, прямые, узкие, трёхгранные. Картинки так быстро сменяли друг друга, что мне аж поплохело. И наконец я увидел.. их, вмурованных в скалы. Исполинские фигуры, огромные! Как древние Титаны, как.. Атланты, взгромоздившие себе на плечи небо. Только обретались они во тьме кромешной. И крыла их врастали в камень, и камень же оковывал грудь. Это были.. серафимы. Ангелы! Одни из ближайших к Престолу. У кого ещё в мире такая сила, такой потенциал заперт внутри?..

Они.. те самые отступники, сошедшие на презренную твердь. Те, на кого небеса не смотрят. Кто не видит Солнца. Их сила была так велика, что истребить их не смогли бы, не пошатнув устоев мирозданья. А ещё.. они были бессмертны. Две вечных обречённых на постоянную муку батарейки в Его абсурдном эксперименте.

Семьяза и Азазель.

И ещё один подопытный. Я. Образ шатко да валко, но вышел. Подобия не случилось и вовсе. Девятый просто хотел, что бы часть Его существа в каком-то там виде могла проследить, чем закончится вся эта чудовищная авантюра. Ведь сам Он к тому моменту будет давно уже мёртв. Ведь он обещал всё? Стало быть, сам исключением не был.

Мне показалось, у меня аж фляга свистит от вот этого вот, и я пожалел, ох как я, нахрен, пожалел, что спросил вообще! Любопытство – это не порок, на самом то деле! Это трындец просто! Это лучше сразу башкой об стену с разбегу ушибиться, чем любопытствовать! Чтобы мозги врозь и не маяться.

Да, теперь я знал много всякого. И мне абсолютно всё, что я вызнал, не нравилось!

Ну, зато ясно, откуда эти громадные тёмные войды, типа войда Эридана, взялись. Девятый гасил звёзды. И в добавок использовал тех, кто сродни Ему же, чтобы накормить эту пронырливую пакость. Да, Паутина впечатляла, базару нет, но цена?!

Ну.. она же уже всё одно есть? И взнос первоначальный уплачен, – пошевелив извилинами, вдруг поумерил я праведное негодование. – И.. раз так.. ну чё теперь? Не пропадать же добру? Можно ведь как-то.. на благо себе любимому хотя бы повернуть?

Девятый поглядел на меня и усмехнулся, как бы говоря: да ты ничем не лучше – так что отставить белое пальтишко, сдать его в гардероб. Я вздохнул и угрюмо опустил глаза. А после понял, что валяюсь в какой-то канаве, поросшей мхом, заваленной прелой листвой и валежником. Я вперился в небо. Была глубокая ночь. И звёзды целыми россыпями, гирляндами, подсвечивали тёмную высь. Какие же они… «..красивые» – прошуршало в голове чужим голосом. Красота, пожирающая мир. Странное у Тебя о ней представление, Создатель. Ну да Господь Тебе судья – ведь Ты почти разгадал его имечко, дорогою ценой не поступившись.

Глава 19. Одно наказание.

Безликая Богиня из-под траурной вуали своей с хищным удовлетворением наблюдала за переменами в лике ангельском. Да, ангельском и человечьем вкупе. Мастер пытался ничем не выдать себя, но видно было, что новость сия произвела на него немалое впечатленье. Уж она-то его знала, изучила! Жаль было, конечно, лишаться такого исключительного сокровища, коим являлась кровушка её неладного непокорного отпрыска. Да снявши главу с плеч, по волосам не плачут.

«Ну что же молчишь ты? Вот кровь твоя: забирай! – расхохоталась Марана своим скрипучим каркающим смехом. – За бесценок отдаю, ангел! И откупа не требую! Послужил он мне, да так и не подчинился. Как и ты в точности: то у вас, видимо, на роду написано. Ну а нынче Морок Договор нарушил, меж Явью и Навью давешний: вот и накажи его, как положено. Возьми крови, хоть всю до капельки. И убей: тебе сие оставляю».

С этими злыми словами, резковато развернувшись, будто собирается уходить, Богиня снова обратилась мёртвою птичьей стаей, со смешливым карканьем ударяя ветхими крылами по воздуху. И унеслась в едва рдевшую первым солнцем высь. На миг потемнело всё. Да и стихло. В своё царство воротилась Безликая. А сына своего здесь оставила. Не соделался он тем, кем хотела видеть его Марана. И не стал послушен, сколь не ломала. Пускай теперь на себя пеняет. На двоих им одно наказание – за гордыню. Ровно за тот же самый великий грех, за коей и был осуждён падший Архангел, что звался Звездой Утренней. Не зря ведь оба они – отец и сын – носили перстень Денницы поочерёдно.

Вздохнув, хмуро глядя под ноги себе несколько мгновений, Мастер наконец подошёл к Мороку, что до сих пор не мог освободиться из западни. Кольцо с рубином будто нарочно более не желало ему помогать. И заклятье не давало менять форму. Потому коварный ржавый прут всё никак не пускал.

«Перстень мой», – требовательно протянул колдун руку. Морок в ответ поднял дрожащую длань свою, расправив пальцы и отвернувшись прочь. Он никому не хотел являть собственной слабости. Никому. Но эти слёзы… Ему мерещилось, он слышит, как протяжно тянут за упокой связанные проклятием нефилимы в ущелье царя саранчи, Аваддона.

Мастер осторожно снял кольцо с почерневшего от крови подрагивающего пальца. Видно было, что рубин треснул, однако, трещина та и не видна сделалась вовсе – кровушки да горя чужого нахлебавшись вдосталь, слёз ангельских, камень себя будто бы исцелил.

Не отирая перстня, колдун воротил его на законное место – на палец собственный. Рубин на миг полыхнул багровой искрой, точно драконий глаз в серебряном ободе, и, признав прежнего хозяина, перстень снова послушно да покладисто сел по руке. После же Мастер сызнова взглянул на Морока. Тот стоял вполоборота, сжимая неподатливый порыжевший за время металл. Колдун провёл ладонью по штырю, и ощерившийся каркас мигом раскрошился ржавыми хлопьями. Морок тяжело выдохнул, отшатнулся прочь, развернувшись лицом. И замер, зажимая кровящую рану, притом затравленным волком глядя на Мастера исподлобья.

Колдун задумчиво поглядел куда-то вбок, а после, переведя глаза на сына, произнёс: «Я.. зла тебе не желаю. Но матушка твоя права, ежели уж Договор попомнить», – Мастер устало потёр лоб. Тяжёлая выдалась ночка. Харон, притулившийся у ног каменным истуканом, страдальчески вздымая одно крыло и волоча другое, только что дополнял угрюмую картину.

«Ты.. не похож на ангела и вовсе», – встряхнувшись, бросил Морок, небрежно утерев лицо кровавой рукой и вперив упрямый взгляд в человека напротив. Человека? Ангела? Колдуна? Отца…

«Ты тоже», – грустно и понимающе усмехнулся Мастер, не отводя взгляда. И, чуть прищурив пронзительно-зелёные глаза, заметил раздумчиво: «Однако вижу, что не твоя воля тебя сюда привела, хоть, может, ты и хотел того – оказаться в Яви. А если так.. то и вины за тобой нет, кроме душегубства. Расскажешь, м?»

Морок ощутил, как распадается заклятье, и как торопливо начинает затягиваться мучительная рана на его плече. На силу сдержав вздох облегченья, отвратив лик свой, он тихо отозвался: «Аваддон. Он…»

Колдун еле заметно покачал головой: «Плохо».

«Он.. – попытался досказать Морок поспешно. – Он не собирался.. да.. я нефилим, но.. он не имел намерения распорядиться мною, как остальными, вмуровав в стены Шеола на грядущую вечность».

«Вот как?» – Мастер пытливо поглядел на Морока. Как тот похож был чертами на жестокосердную мать свою! Однако.. было в нём и что-то иное. Будто в замшелом, измазанном могильной землёй зеркале едва различишь вдруг собственное отражение. Колдун отвернулся. Как жаль, что не уразумел он тогда её истинных намерений. Одним страдальцем в мире было б меньше. Как Марана только решилась на такое? Зачем? Разве возможно вполне понять сердце женское, пускай мёртвое, окостеневшее, а всё-таки коварное?

«Аваддон.. – неуверенно продолжил Морок. – Он хотел бы покинуть Ад. И ему нужен кто-то.. кто б занял его место».

Мастер вздохнул, на миг прикрыв глаза.

Вот уж выбор вырисовывался пред ним сейчас. Что тут лучше – сразу так и не скажешь. Убить его, собственного сына, аки нарушителя, или обречь на эту нескончаемую пытку: сделаться надсмотрщиком, тюремщиком обречённых, а на деле-то одним из узников сей темницы. Аваддон рассудил прозорливо, подглядев себе замену: покинуть Шеол Морок не сможет. Он будет и пленником, как нефилиму положено, и заодно хозяином острога сего. Царь саранчи убивал одним взмахом копья своего беспощадного двух зайцев в раз.

Увы, ангел Бездны был не тем, с кем можно сторговаться или договориться. Люцифер, с его могуществом, пускай и попранным низверженьем с небес, мог многое ему посулить, однако же вплоть до последней секунды отбыл время своё в заточении. Что ж – даже и тысяча лет – не столь велик срок для Архангела, пускай и в такой мрачной безрадостной юдоли. А вот вечность совсем иначе чуется.

«Что бывает с ангелом, когда он умирает?» – будто разгадав все эти мысли, тихо спросил Морок. Он был сыном Богини Смерти, но не ведал того. И едва ли то знала сама матушка, сколь он её не спрашивал. И сестрицы её, пряхи, что судьбы людские свивали, того не ведали.

Первое утреннее солнце, ломким золотом струясь, заглянуло в сырое нутро недостроя. Мастер молчал. Он следил за едва розовеющими лучами недвижным взором.

«Что бывает с ангелом, когда он умирает?» – повторил Морок уже громче. В голосе его невольно проступили горечь и безнадёжность.

«Видишь солнце, мой хороший? – отрешённо проговорил колдун, следя, как свет, играючи, дробится в битом бутылочном стекле. – Что бывает с лучами его, когда прячется оно за тучу?»

Морок невольно сглотнул. Что-то было в этих словах. Простых таких. Незатейливых. Что-то страшное. Непререкаемое и необоримое. Что-то подспудное, как чернота морского зева: вон игривые барашки искрятся перламутром на изумрудных гребнях. И, кажется, всё на виду. Но сойди с корабля, нырни в эту воду. Холод и чернота, о которой тебе ни один солнечный луч не расскажет – ведь там, на дне безмолвной глубины нет солнца. И стремящиеся туда хрупкий свет просто тает, не способный ни осветить, ни согреть эту древнюю толщу. Тиамат не знает радости жизни. Она и самой жизни не знает. Она даже хуже смерти. Ведь и для смерти нужны условия. Кто-то ведь должен умирать? А для Пустоты?.. Если вещи конечны, то она неизбежна. И даже ангелы божьи единожды смежат веки: все, как один. И солнце уйдёт за тучу. Не будет больше радужных барашков над изумрудными плесками. А вот мрачная глубина останется. Непостижимая. Не обогретая.

Морок почувствовал, как горло от невольно нахлынувших чувств снова сдавливает спазм.

«Я не хочу быть как он, царь саранчи, – прошептал Морок еле слышно, плохо скрывая подступавшее тёмным сокрушительным валом отчаяние. – И я не хочу умирать».

Ему показалось, скулы на почти неподвижном лице смертного ангела сия, стоящего напротив, едва уловимо дрогнули. И в цепких зелёных глазах промелькнул странный блеск.

Глава 20. А теперь – детали.

В принципе Абигор был собою весьма доволен. Вот и без мордобития обошлось, тихо-мирно, ласково да смирно, почти что полюбовно. Естественно, тёплой семейной беседы не вышло, зато в кювет не свернули дышло. А на любезности никто и не рассчитывал. Куда уж!

А как Лила на ту кружку поглядывала, – хмыкнул демон про себя, – с явным и неоднозначным намереньем расплющить её о лоб нежно любимого дядюшки. Да так и не сподобилась, устояла против эдакого-то искуса. Молодец, выдержка армейская никуда не девается и не забывается. Она в крови. А эмоции – ну куды от них спрячешься? Все не без греха. Только что держать под уздцами такие вот деструктивные внутренние порывы, да воли не давать, а то как понесут по буеракам, аки спятившие ездовые, и пиши пропало – далеко не уедешь. В первой же канаве лоб разобьёшь да весь изломаешься.

В общем, работёнку свою Абигор справил и был таков. Дал совет роднулечке с караваном выдвигаться в царь-град: чуть медленнее оно, зато много безопаснее. До Дита это ведь ещё чрез равнину приречную, ой далеконько да долгонько. Одной тяжко будет. Уж внемлет ли племяшка доброму напутствию – ей решать. А он пока туточки погостит, в каменном граде. Здесь и цены божеские, суккубы эвон какие покладистые да приветливые, каждой искорке рады. Ну не прелесть ли? В столице-то они ушлые. Только что ухо востро держи: уж сколь Абигор сам был бдителен да искушён, и в ворожбе разумел много многое, а единожды две таких товарочки и у него чуть флакон с душами не увели! А он, между прочим, в половину полон был! Вот уж разжились бы красны девицы, разгулялись-то на чужих харчах! Но не срослось, не сбылось. Не на того таки напали. Он их тогда по всей строгости наказывать не стал и страже стольного не сдал: ясно же – все крутятся, как могут. Так пожурил. И будет. Вот уж кто другой попался б им – головы б не сносили, на коей рога носили, любушки-голубушки. Умереть в стольном граде – тысяча способов разных имелась, один хуже другого. Особо если у демона первородного красть – тут уж с гарантией беды не миновать. Простушек да челядь господа не щадили. Абигор тоже когда-то таким был, однако, оказавшись с народом, власть не имущим, вровень, много чего в своём отношении пересмотрел. Кого и пожалеть мог теперича. То ли проникся кручиною да тяжёлой рутиною, то ли просто возраст. Хотя, как он сам любил говаривать: «Какие наши годы? Они не делают погоды, когда впереди целёшенькая вечность в этой дыре, на цепи да в конуре?»

Ну что же. Теперь бы царице доложить. А это к губернатору надобно. Ад был таков, что во многом уступал той же Земле. Некоторые достижения, коими кичились люди, считая себя их изобретателями, на деле были вдохновлены извне. Только что в Преисподней нельзя было того реализовать. Это пространство было очень бедным в энергетическом плане, будто вымороженным, закосневшим. Ту же электроэнергию, например, здесь пользовать не получалось. Да, молнии в низких небесах били знатные. Но природа их оказалась настолько нестабильной, что идею об атмосферном электричестве мигом пришлось оставить. Как и многие другие. Будто их нарочно поместили в это захолустье, дабы не смогли они тут обустроится с должным комфортом, при их-то знаниях и умениях. А вообще да. Нарочно. И точно. Вот и перебивались, как в Средневековье. Дальше тут прогресс не шёл. Некуда ему было идтить-то. Они и то сумели хоть худо да бедно себе жизнь наладить и кой-какие блага выгадать.

Во многом в этом пособили те самые рубежи, куда ссылали неугодных батрачить на благо отечества. Вот там можно было добыть что-то ценное. Но для того, чтоб получить права на новые земли, чтобы очередной мир примкнул к Аду, он должен был, так сказать, сперва «остыть». Войти в резонанс. И упасть звонкой бусиной на ось Столпа. Столп был прекрасным решеньем. Мудрым. То, что он делал, так это помогал потихоньку, крошечными стежками да цветными лоскутками пришивать к окантовке Преисподней такие вот миры. Чаще всего они были уже на грани самоизничтожения. Чуть подтолкнуть, либо подождать и завладеть клочком сподручных ресурсов. Вот так века от веку и выживали.

За Столп пресветлому Деннице поклон до землицы. Его задумка. Очень оно хорошо вышло.

Так, а как бы на аудиенцию напроситься? – прикидывал Абигор между прочим. Это раньше, когда он в званье герцога ещё обретался, можно было зайти по-приятельски, без стука. Теперь так не выйдет, увы и ах – ни в тех чинах. Вот разве что Вадхарима стоило б попросить оказать услугу старому другу… Палачи, они везде в почёте. Или того же Нэмана. Пускай с ним дружбы Абигор и не водил, но знался.

Да вот же он, на помине лёгонек! И действительно.

Неторопливо прогуливаясь по ярмарочному ярусу, Абигор заприметил вдали знакомую фигуру, восседавшую на летате. В последний круг ярмарки караванной скидки можно было большие выбить. А этот-то скупердяй от такого не откажется, – мигом сообразил демон, рассудив о природе такого-то везенья.

Абигор поспешил сквозь толпу. Сейчас мы его.. возьмём тёпленьким.

«Эй, Нэман! – таки поравнявшись с летатом помощника губернатора, крикнул Абигор. – Доброго здоровьица! Да ты и так, вижу, не хвораешь, раз эвон как гуляешь», – Абигор кивнул на пристёгнутый к боку летата товарный мешок. Но демон на него даже и не взглянул. Хотя точно заметил, негодяй, вознесись ты сразу в Рай! – про себя подумал Абигор, но не отстал. И продолжил быстрёхонько семенить рядом: «А вот зряшечки ты на меня не глядишь, хоть и высоко сидишь! У меня и дельце между прочим важности государственной имеется».

Тут помощник Марбаса таки соизволил обернуться: «Ну, чего ты там языком треплешь? Один такой на воротах висит. И тебе там же место. Ежели бы не царица».

«Как же, как же, видал, когда в Ракав въезжал, – затараторил демон. – Хорошо висит, добротно так нацепили – глядеть любо-дорого! Вадхарим работу свою знает, не оплошает! Вот играли мы тут с ним намедни в сенет, значится…»

Нэман хмуро и свысока поглядел на своего спутника.

«..отыграл у него получку за три круга», – довольно оскалился Абигор. Он бессовестно врал. С палачом они разве что пили. Хороший он малый, чего за заря ему бюджет дербанить? Семья ж у него. Не по-свойски оно, семейных обирать-то. Тем паче добрых знакомцев. А этого в самый раз, – хитро прищурил жёлтые глаза демон, следуя за Нэманом. Тот хоть и был скуп порою излишне. Имел одну слабость. Сенет.

«Вот, думаю, с кем бы ещё забить партейку: да достойных кандидатов нет как нет, – притворно разочарованно развёл руками Абигор. – Всё заморыши: скучно».

Нэман в седле задумчиво качнул головой. Он-то знал: Абигор – игрок отличный. А уж чтоб обыграть бывшего воеводу… Однако помощник Марбаса тоже был ох до чего в игре хорош. И, конечно, ему хотелось одолеть такого-то противника: оно приятно – поднять собственную планку. Но риск велик. Может, хоть сейчас удастся, – примерялся он мысленно, – когда Абигор и на себя не похож даже? Вот и есть пара искорок как раз, удачно выгаданных на ярмарке.

«А что, тебе есть, что поставить?» – наконец высокомерно бросил Нэман, намеренно глядя лишь вперёд.

«Мне-то есть: не последнюю краюху доедаю, – хмыкнул демон. – А с тебя и того не потребуется: ровно что одна услуга».

Игра, да в которой и не проиграешься в пух, не понесёшь материального убытка, казалась Нэману заманчивой вдвойне. Он вздохнул, остановился и таки спешился.

«Что за услуга?» – без реверансов, вопросил он.

«Так я уже говорил: государственной важности, – пуще разулыбался Абигор. – Мне б с Марбасом словечком переброситься. В стольный послание передать надобно. А с этим только к нему».

Нэман задумался. Вот уж как губернатор к такому-то визитёру отнесётся? А ежли правда дело важное? Этот шут ведь понапрасну бы не пристал, как банный лист.

Абигор же в то само времечко думал, какие же приходится претерпевать сложности ради такой пустяковой сделки! Вот то ли дело у людей: и сотовая связь, и всемирная паутина! Хоть заговорись! Ай, прелесть. Очень он тот мир любил. Курорт! Ещё побывать бы. Это он завсегда и при первой возможности.

«Ладно, – презрительно вскинув голову, объявил-таки Нэман. – Одна партия! С тебя дюжина искр на кону, с меня – твоя услуга».

«Ох ты ж батюшка! Расценки-то у вас прямо-таки драконовские даже и по меркам столицы!» – всплеснул руками в притворном возмущении Абигор. А внутренне же он ликовал: никогда ты у меня не выиграешь, сколь не тщись, да не хорохорься. Но попробуй. Попробуй, конечно: то ведь не зазорно, коль желаньице имеется.

«Тут вон постоялый двор – совсем недурной, я там остановился покамест, – махнул рукой Абигор. – Столы подходящие, всё да есть. Ну?» Он протянул Нэману руку ладонью вверх, притом широко, привычным манером, ухмыляясь.

«По рукам», – хлопнул его помощник губернатора по ладони. От удара в воздухе рассыпались скопищем янтарные искорки. Дело сделано, – про себя выдохнул Абигор. – Ещё одно, что и не мудрено. А теперь – детали.

Глава 21. Галатея и Пигмалион.

Меня со всех сторон этапным конвоем обступала лесная чаща. С выси же на тонких лучиках, точно рождественские украшенья на лесках, свешивались выбеленные до радужного до блеска звёзды. Щерясь сосновыми ветками, лес тихо ухал и покряхтывал во сне. Я не двигался, сложив руки на груди, аки во гроб положённый.

Я думал, что контролирую Паутину. А на деле доступ оказался обоюдным. У меня – к ней, и у неё – ко мне. Мне оно не нравилось. Быть на чужой шахматной доске фигурою неопределённого статуса – это херь какая-то, а не партия!

А как Он, Девятый, сказал про свою ловчую сетку-то, в которую целый мир умудрился поймать, да чего уж! Бога, аки золотую рыбку! Вот тебе и сказочка о рыбаке и.. безграничных возможностях.

«..красивая».

Вот зачем Он, Архангел, сознающий, что красота есть сугубо людского ума конструкт, залепил так? Красивая. Точно о чём-то живом говорит. Живом и.. любимом?.. Не знаю. Мутный тип. Мне Его не понять. Хотя я вроде как должен бы, – я нервно ощупал своё лицо. Блять. Час от часу не легче.

..Вот то ли дело Менгеле: о, ну тот выдал, что Паутина прекрасна. Прекрасным может быть отточенный на производстве регламент, удачно прописанный алгоритм, выверенный механизм. Это более конкретно, понятно, что Йозеф имел ввиду. Инструмент. Да. А Девятый.. ишь ты.. «красивая». Только водицу взбаламутил. И меня.

Интересно, Господь Всемогущий сразу задумывал Его сумасшедшим меж остальных Архангелов сделать? А Люцифера – бунтарём? Или оно само так сложилось исторически, чисто сопутствующие условия вывели? Да хер же разберёшь!

Я злился, ужасался, думал всякую ересь и оттого злился ещё больше. И вдобавок мне почему-то вспомнился миф о Пигмалионе-скульпторе и Галатее. Правда, так её стали звать позднее. В первых версиях сего сказанья она была просто Образ. Не имеющая изъяна дева из слоновой кости. Творение и творец, мучительно к собственному шедевру привязанный: ведь это Пигмалион мольбами к богам таки допросился оживить свою безупречную статую. Только в мифе как-то всё чересчур хорошо вышло, до противного. Да, она ожила. Стала скульптору супругой. Однако ж это ведь всё одно, что такие-то колоссальные старанья напрочь проебать: живое никогда не сравниться с тем, что нетленно. Плоть не сделается слоновой костью. Плоть стареет, дурнеет и умирает в конечном итоге, источенная опарышем, презренная и смердящая. Пигмалион – просто похотливый дурак. Он мог иметь вечное совершенство при себе во все дни. И одарить им мир после себя. Но променял белизну точёной кости на такую пустую штуку, как обычная мягонькая баба в койке под боком, только что и смазливая, как элитная эскортница. Люди вообще порой просят у богов всякую чушь непотребную, как мартышки, коим нечто превыше связки бананов за благо и не вообразить. Тупорылые они, короче, животные. Вот Денница их и невзлюбил. Понимаю его прекрасно. За что их любить-то?

От отвращения я аж фыркнул. А вот наш Архангел этой нетленною красотой с миром поделился. Вон как лихо! Она теперь и есть мир. Она везде. Пока ещё исподволь, украдкой. Она всё знает. Многоглазая, как Аргус-великан. Многорукая, точно Шива. И совершенная, как та самая статуя, не осквернённая людской бытностью и порочным сластолюбием.

Паутина, позволь звать тебя Галатеей, – в шутку подумал я. И тотчас в ушах у меня прозвучал тихий звон, чем-то похожий на смех и оттого пугающий.

Я резко сел. Выдохнул. Это.. померещилось. Просто.. показалось, – настойчиво убеждал себя я, машинально растерев плечи руками. Да, обезьяньи замашки жили и во мне. Се ля ви, блять. Надо ж было нам это прошить в программном коде?! Ну нахера?!

..А вообще своих забот у меня имелось валом, нежели чужую шизу разбирать. Я ж не Зигмунд Фрейд, не Карл Густав Юнг – от высоколобых мужей, анализировавших завихренья постороннего ума, я был далёк.

Так. Всё. Забили. Пожрать бы. И.. смастрякать план, как выкрасть Полину. Да, от своего я не откажусь. Чё б там этот долбанный нефилим не балакал на своём, на птичьем. Похуй! Чирикай, сколько влезет, пернатый! Я её заберу. Я сделаю её той самой. Безупречной. Моей. Вечной.

Я решительно встал на ноги, запнулся о распластанные по дну оврага корни, и херанулся обратно. Снова пред глазами повисли запутавшиеся в сосняке звёзды на своих блёснах.

Куда ж мне податься, бездомному? – нахмурился я, созерцая промозглую высь. Вроде лето, а в небесах завсегда студёно.

Повезло, хоть Андраса дома не было. Вот уж компашка бы собралась отменная. Посидели б дружненько, да ведь (нет)?

Но из леса надо валить подобру-поздорову, – прислушался я к шепоткам, коими полонилась ночная чаща. – Тут меня ничё хорошее не ждёт. Пока ноги держат, будем ковылять!

Снова взявшись за гуж, я полез из канавы. Упрямо. Упорно, в конце концов уцепившись за шершавый ствол сосенки.

Ещё с чего-то вдруг я подумал про рыжего. Давно не вспоминал о нём, паршивце. Он мне как бы должон, если не сдох. Хотя так всё паскудно закончилось… Я даже не вполне в курсах был на текущий момент, чё с ним, с этим шакальём наглым, сталось по итогу. Девка-то точно кончилась прямо там, по всему судя. А вот рыжий.. живучий, чёрт. Так что.. чёрт его знает!

..Мартис ещё, дрянь такая! Ну сука, как есть! – выползши из оврага, заключил я. – Сдала нас тогда, тварь. Сожрать бы её за это. Силушка у ней имеется, вполне себе сойдёт. Жаль, и огрести можно. А мне сейчас огребать не надобно. Я уже огрёбши. Ото всех со всех сторон и по самые уши! Главное, в банку стеклянную бы больше не попасться. Хотя я ж сбегу! Я теперь это вполне способен провернуть! Да мне дадут ли? Или сразу на требуху и филе разделают? Йозефа я, конечно, впечатлил и не мало. Только сумею ли ещё раз?

Я припомнил тех двоих исполинов, чьи крыла были обращены в камень. И глаза не видели Солнца. Каждое моё желанье – страдание для них. Орёл клевал отнюдь не печень Прометея. Он пожирал жизнь титана, отхватывая по кусочку от причитавшейся тому вечности. Вот так и здесь. Не сказать, чтоб я сильно переживал, но стоило бы поберечь их, батарейки-то. Для чего-то.. ну.. более нужного что ли. Чем всякая сеймоментная ерунда. У Вселенной-то запал не бесконечен тоже.

В общем думал я разное, приценивался, прикидывал и, шатаясь, плёлся по лесу. Раскручивая в голове спираль рассуждений о своей грёбаной да ёбаной насущности, я и не заметил, как, бредя наугад, вышел на довольно-таки обширную проплешину, густо заросшую сорняком и невысокими, но исключительно кривыми и уродливыми деревцами. Отвлёкшись на эту занятную срань, я внезапно обо что-то споткнулся, привычно по ситуации выматерившись. А этой-то злонамеренной херью, из-за которой я чуть не кувырнулся опять мордой в землю, оказался поваленный заржавленный крест со сломанной перекладиной. Кажется, я ненароком забрёл на одно из заброшенных и заросших кладбищ. В пригородах их полно. Ну это не худшее местечко: по крайней мере, под руку пиздеть никто не будет, пока я мыслю о великом, – отметил про себя я, пройдя ещё несколько метров, пока накатившая волна усталости не заставила меня остановиться, опершись руками о колени. Посему было решено сделать небольшой привал, чай усопшие не обессудят: хуле им?

Опустившись на замшелые плиты старого захоронения и откинувшись спиною на щербатый обелиск, как на уютную спинку домашнего кресла, я прикрыл глаза. А чуть погодя вдруг услышал в высокой траве рядышком тихий-тихий шорох. И прохладный сквознячок, льнущий к земле, пробежал по моим сложенным на груди рукам, распространяя в воздухе гнилостный, сладковатый запах тления.

Ну, только дорогих гостей оттудова мне сейчас и не хватало до ебучей кучи, блять, – с недовольством огляделся я по сторонам. На непринуждённое общение я ноне был не настроен. А потому, нарочито проигнорировал все эти дела заупокойные и опять прикрыл глаза. Ну чё эта падаль столетняя может мне сделать? Навы вон не сдюжили, а это… так, фантомы, привязанные к собственным разложившимся останкам. Бывает оно иногда. Случается. Стерегут, как, сокровище, свои гнилые кости! Смешно даже. А ты глянь: и у смерти на её конвейерном предприятии по сепарации случаются сбои. Как и на любом массовом производстве. Хотя это больше по части отходов промышленных. Никому просто дела нет, всё одно что до стухших рыбьих кишок.

Паразиты. Фантомы – это типичные паразиты. Большую часть времени дрыхнут. Но стоит чуть пошерудить в их вонючем болотце – тут как тут. Никто на таких и вниманья-то не обращает. Обычно они дохнут сами, если долго на их могильниках не бывает живых: попросту высыхают, как пиявки на солнцепёке в обмелевшей луже.

Безмозглые нахлебники: никакого с них толку! – с презрением заключил я, поморщившись от всё усиливающегося запаха мертвятины. И лениво приоткрыл один глаз, наблюдая за светящимися мертвенным светом сгустками, парящими в пространстве. Японские фонарики, нахрен. У меня вон даже сердце не бьётся, чё, спрашивается, загоношились, гниды? – И по венам холод течёт, а не горячая вкусная кровушка, живая, солёная. Я невольно сглотнул. Блять. Жрать хочу!

Ща, выдохну, – попытался подбодрить себя я. – До города докандыбаю и перекушу кем-нибудь завалящим. А, может, и по дороге свезёт? Подножный корм, да всё лучше, чем ничего. А с Паутиной.. то есть.. Галатеей.. надо бы поосторожней. Что-то мне подсказывало, даром чудеса не обходятся: у любого джинна, выпущенного из лампы, есть свой подвох. Тем паче, такого изящного, бессмертного, и всезнающего джинна…

Я мотнул головой. Разберёмся.

Глава 22. Хоругвь.

А ведь этот мерзавец дельный совет дал, хотя да будто она сама б и не сообразила?

Далила тем временем направлялась к караванщикам. Если со шкурками кхантов они скоро выдвигаться будут в обратный путь, может, и возьмут в качестве охраны её с собою? Послужной список у демоницы был славный, да оно и так видно делалось, стоило взгляд на неё бросить: вояки они завсегда вояки. Такую выправку не спутаешь ни с чем.

А тут удобно: товар Лила распродала, правда, с расходниками для кузни повременить придётся, не тащить же всё в Дит? Однако затариться толком демоница пока, на счастье, не успела. Так что пойдёт Заам, летат её, налегке. А для охранного сопровождения это важно. В общем, просто идти с караваном – не самое великое удовольствие – медленно, хоть и безопасней. А вот в качестве наёмницы за плату – недурно. И при деле. И заработок. Свою выгоду упускают только дураки.

Итак, чуть поспрашивав, нашла Лила ведущего караванщика, низкорослого, коренастого, второй крови, но зажиточного. Да и в аккурат беседу вела с ним об условиях да найме, как к говорящим подошли двое рослых демонов. Похожие, что еле отличишь одного от другого. Только у одного бельмо на глазу и шрам. Вот и вся разница навскидку. Ну Далила-то этих высоких плечистых молодцов распознавала запросто, не путалась.

«Доброго здравия, сенайя!» – хором поприветствовали её демоны. Караванщик покосился на них любопытным взглядом. Потом сызнова глянул на Далилу. Сенайя на местном наречии означало должность руководящую, навроде военачальницы. Или главы стражи высшего ранга. Лила усмехнулась: не ожидала встретить их тут: некогда близнецы братья служили в охранных полках стольного, под её началом. У демоницы была отличная память не только на лица, но и на имена. А своих подчинённых знавала она наперечёт.

«Хашех, Цалим, – кивнула она приветственно. – Вот уж встреча, не ожидала. Что же, в Дите иной работы нет, коли вы стеречь караван сподобились? Или просто захотелось дорожной романтики?» – хмыкнула Далила, а демоны, мнилось, смутились.

«Сенайя, так.. новый глава стражи, что после вашего ухода поставлен был…» – начал второй из демонов, Цалим, у коего оба глаза были на месте и в исправности. Но брат тотчас одёрнул его. Негоже на начальство роптать.

Караванщик, уперев руки в плотные бока, жадно вслушивался в разговор. Надо же знать, кому доверять товар свой и его сохранность. А тут уже и рекомендация вырисовывается: эти-то двое и в предыдущий переход себя хорошо показали. А коль пред ним сейчас и взаправду сенайя…

О чём-то поразмыслив, караванщик вдруг вполголоса обратился к Лиле: теперь уже не она предлагала остроту лезвия собственного меча в защиту, а наниматель пытался сторговаться по выгодной цене. Хороший сопровождающий – большая помощь торговцу. И целость – товару.

Слово за слово и сошлись. Вот и славно, – про себя потирала руки демоница. И всё не зря времечко просаживать. Если уж так и эдак в столицу путь держать, да без выбора…

А ведь хотела ещё господина губернатора навестить, да, видно, не в этот раз. Караван на постое долго не задерживается – каждый день, то бишь круг за заря – считай, убыток. А их торгаши не любят, ох как не любят, эти пустые траты и денёчки.

Обо всём с караванщиком условившись и время обговорив, Далила решила, что в аккурат успеет обратно, на свой постоялый двор, вещи собрать, да поболтать с хозяином на дорожку: больно он радушен. Приятно с таким за кружечкой посидеть. Однако, стоило ей направиться к переходу меж ярусами, как её догнал один из двоих бывших подчинённых, тот, что более словоохотлив. Всё пытался зазвать в таверну неподалёку, выпить, сыграть партию, а как оно ему не удалось, набивался составить компанию, да проводить до её корчмы у разломов. На том и порешили. Ладно. Брат-то его был более до дела охоч и собран, а этот часто устраивал в казарме драки да буйства. Помнила она это. Как-то даже грозилась выгнать с места за нарушение дисциплины. Ух, и устраивала она ему взбучки. Так-то толковый, но как найдёт дурь… А теперь.. не начальница она ему вовсе. На равных. Можно и поговорить о том, да о сём, без тесных рамок субординации. Вспомнить деньки минувшие.

Только что с площади выходить, глядь: Абигор! Этот шельмец опять на глаза как нарочно просится! – про себя осерчала демоница, переменившись в лице. – И посмотри ж ты! До ушей оскал! Не всяк лахаруг так расстарается зубы казать! Посмеивается, трещит о чём-то, как обычно. Да и не один ведь, подлец! Неужто с помощником губернатора, Нэманом, идёт? А тот мрачнее тучи. Что уж он в обществе этого заклеймённого отщепенца забыл, с его-то статусом? Не положено в компании с такими не благонадёжными сотоварищами на глаза публики показываться.

Цалим, о чём-то вдохновенно вещавший, умолк, видя, что спутница его доле не слушает. И мигом проследил за её взглядом, сощурив жёлтые глаза с алым ободом. А затем высказал растерянно: «Да это же…»

«Да, он, двурушник», – презрительно бросила Далила.

«Ни в жизнь не узнать», – всё так же недоумённо присовокупил Цалим.

«На воротах ему самое место», – сказала, как отрезала, демоница и отвернулась.

А её попутчик поторопился перевести тему. Явно сенайя не рада была видеть родича. Оно ясно, почему. Абигор Стражу помог сбежать из стольного, из самих подземелий Дита, а уж сколько про них жутких небылиц ходило… А Страж тот был из несогласных, кто со сложившимся порядком вещей так и не примирился. Заводила в общем, баламут. Тоже фигура широко известная в узких кругах. То приём сорвёт какой высокопоставленной персоне. То заключённых уведёт из казематов. Нехашэт. Брат Абигора, между прочим. И всё ни изловить, ни казнить его не могли! Как будто заговорённый! А тут, ба! Удача! В застенке заперли! Но не долгим выдалось заключенье. И вот снова на воле он. Благодаря братцу. По-хорошему Абигору бы тогда его место в камере подземелья занять, да на эшафот маршем. А нет, даже и в острог не законопатили. Много больно заслуг пред отечеством у перебежчика этого обнаружилось. И даже царица за него лично словечко замолвила. Вот так и вышло, что всё отняли, вплоть от лица до чина и имущества. Но не свободу.

Далила, конечно, была против такого мягкого наказанья, хотя они с бывшим герцогом и в родстве. Просто.. отца её, Элигоса, убил как раз-таки Страж. С тех пор у неё с этими отбросами были личные счёты.

Цалим понимающе вздохнул, видя, как демоница нахмурилась. Но не терял надежды таки поправить её дурное настроение.

…

Провожая брата и сенайю взглядом, Хашех в свой черёд сдержанно усмехнулся, погладив витой рог. Да уж, вот это свела судьба! Сколько ж братец свар затевал, того ради только, чтоб почаще его на ковёр вызывали. Чтобы её, госпожу начальницу видеть. И не из второго ряда при построении. А так. С глазу на глаз. Чтобы только с ним она говорила, а не со всем полком.

И ведь знал Цалим, что рискует и места, и звания лишиться. А всё одно не мог ничего с собою поделать. Сенайя.. Далила… брат понимал его без слов: не зря ж они были близнецами? Какие уж тут правила, да здравый рассудок, когда сердце бунтует? Сердце, оно ведь и у демона норовисто, ему не прикажешь. То Горние никого, окромя Господа Вседержителя почитать не могут. Ибо нет в них желаний превыше воли его. А демоны.. особо второй крови, уж куда им! Полны страстей, влечений. Тут не до самоотречения и смиренья. Страсть малодушия не терпит. Гори! До пепла. Иного нет.

В чём-то Хашех даже завидовал брату: была в его безрассудной одержимости некая прелесть. Как ещё почувствовать себя живым здесь, где смерть и вечность сплетены тугими змеиным клубком так, что не разомкнёшь, не распутаешь.

..А уж когда Цалим узнал, что сам герцог Агарес на его возлюбленную госпожу начальницу позарился.. на него и смотреть страшно было! Где герцог и где он, простой командир сторожевого отряда? Тут как на носочки не подымайся, как макушкой вверх не тянись – не станешь ровней. Бездна глубиной почти что в Шеол меж ними. С разбегу не перепрыгнешь.

..Но сенайя, о всеблагое провиденье, от такой-то завидной партии отказалась. Ух, как столичные дамы точили на неё белые и без того острые зубки и кусали локотки! Сперва за то, что снискала внимание герцога. А после за то, что имела дерзость его отвергнуть. Она не искала выгодной партии и тёпленького местечка. Сенайя никогда не была карьеристкой по сути. Но честно и на совесть исполняла дело своё. Удивительное качество для столичной демоницы. Возможно, война так её приучила. Когда демоны убивали демонов себе под стать. Кто б остался прежним, пройдя чрез такое?

..Сейчас же Цалим шёл с нею рядом и излишне много болтал, но никак не мог оборвать поток этого нелепого, явно избыточного красноречия. Впервые они не связаны службой и званиями. Свободны! Свободны и.. не упустить бы такой редкий шанс!

Когда она ушла из Дита.. прежде любимая профессия будто утратила всякий смысл. Искры? Вот разве что. Но и это держало не долго. А новый начальник…

В общем, Цалим наскоро отказался от должности. И брат его поддержал. После они перебивались случайными заработками, покуда не нанялись к караванщикам.

Цалим выяснил, что сенайя ушла в ближние горы, но.. даже сыщи он её там, что сказать ему? Достоин ли сам он того, чтоб заговаривать с нею, отрёкшейся от липкого, как патока, обаяния, лоска царь-града, отвергнувшей ухаживания одного из самых знатных да богатых жителей столицы? Первородного демона! Были, конечно же, персоны превыше, но и герцог вам не простолюдин!

А тут он. Рядовой, дослужившийся до командования отрядом на обходе. Всего-то. И она, сенайя. Та, что надо всею стражей Дита поставлена была! Непостижимо уму! Но глупому сердцу что скажешь? Разуму оно не внемлет. И разум беспомощен что-либо ему втолковать. И вот она рядом. Идёт. Слушает ту чепуху, что он несёт. Витые-перевитые тени верхнего яруса кружевом падают на ярус нижний и стелются, изгибаются, как живые – меняется свечение жил: каменный град заходит на новый круг. Цалим смотрит на свою спутницу и глазам не верит. Эта строгость и снисходительность в лице её. Низкий бархатный голос. Мнится, Ракав умолкает, давая ей одной слово. Или просто он, Цалим, не слышит других.

Сенайя.. статная, как богиня возмездия. И такая же непогрешимая. Способная вести за собой и не гнушающаяся идти одна. Цалим вообразить не мог никого сродни ей! И ни в одной не признал бы подобия. О, с какой радостью он пошёл бы в бой, неся хоругвь с её ликом. Да, мысль кощунственная, ведь только что царице под стать быть на сих знамёнах изображённой. А царицей Преисподней испокон веку была Лилит. Преисподней да. Но не его помыслов, желаний, мечт. На своей хоругви Цалим видел Далилу. Дщерь великого военачальника. Не знающую пощады и страха. Он любил её, но был так увлечён, так ослеплён, что едва ли сознавал собственную любовь. Это было сродни некоему экстазу. Когда то, что владеет душой твоей, обретает почти что божественные черты и свойства. Таким женщинам, как она, не дарят безвкусных, пускай и дорогостоящих побрякушек. За таких, как она, умирают в бою. Ему не довелось. Но.. кто знает? Если вдруг грянет битва, и сызнова Пустошь покроют ощерившиеся штыками легионы, лишь за ней он пойдёт. Не раздумывая.

Каменный град, устланный багряницей дрожащего света, бесстрастно следил за судьбами, петлявшими в зеве его. То они сливались, как тени резных уровней, и сызнова разделялись. Ракав жил тысячами и тысячами заключённых в нём жизней. И чутко берёг эту единственную из всех возможность для мёртвого неподвижного камня обрести текучую вольность живого.

Глава 23. Леди Элизабет.

«Ну, чё вытаращились, как на новые ворота у иконостаса? – раздражённо огрызнулся я, глядя на угрожающе пульсирующие шары, комарьём кружащиеся над заброшенными могилами с полуразрушенными памятниками и щербатыми крестами. – Упырьё недобитое! Нахер съебнули с глаз! Не портите пастораль!»

«Ах, до чего бестактное замечание! – с очевидным предосуждением откликнулся мне в ответ медовый женский голосок. – Такой с виду очаровательный гость, а каков, оказывается, грубиян!»

Я немножко от такого дела прихерел: не ожидал повстречать в этом усть-мухосранском автономном округе кого-то сознательного. Якобы вскинув брови (ну так-то, по факту, их у меня не было), тем самым изобразив крайнюю степень изумления, я обратился к бесплотной собеседнице, осмотрительно сменив тональность, и проворковал: «О, прошу покорно меня простить. Я и действительно был крайне неучтив по отношению к вашим.. эмм…»

«Подданным», – как бы, между прочим, подсказала мне невидимая дама. Да охуеть теперь. Но я решил и дальше чутка поломать комедию. Ажно интересно стало.

«Да-да, вот именно это я и имел ввиду», – безропотно согласился я, сообразив, что, по всему вероятию, беседую с самою хозяйкой погоста. Ну, ссориться с местным начальством поди не стоило: нахрена, а, главное-то, к чему оно мне сейчас, проблем наживать? Потому, выпрямив спину и заняв более-менее пристойное положение, я ослепительно улыбнулся кому-то во мраке, попросив деликатно: «Удостоите ли меня чести видеть вас, сударыня?»

«Так намного лучше, mon cher», – оценила мою нарочитую вежливость собеседница, неспешно выступив из ночного сумрака.

Ох ты ж поглядите, какова штучка! – про себя присвистнул я. – И это она ещё покойница, давнишняя, по всему судя. А выглядит-то как живая! Я б такую.. сожрал. Да. Будь она взаправду живой. Охотно.

По-прежнему изображая джентльмена, я поднялся на ноги и типа слегонца поклонился кладбищенской хозяйке, которая в ответ лишь грациозно и вместе с тем горделиво склонила прелестную головку, принимая моё приветствие.

Ведьма, – сообразил я, с прищуром рассматривая мою собеседницу. – Мёртвая ведьма. Хороша бесовка, только гляньте! И чё б ей быть дурнушкой?

Волосы – тёмный янтарь – упругими волнами кудрей спадали на открытые белоснежные плечи, извиваясь змеями по зелёному атласу старомодного платья. С левого боку локоны были убраны крупным ярко-оранжевым цветком календулы. Жёсткий корсет плотно утягивал и без того тонкую талию, подчёркивая плавные округлые линии бёдер и аккуратную грудь. Вырядилась, словом, как на парад. На бал прямо. Да поди так и схоронили.

«Сударь, да будет вам известно, рассматривая даму подобным образом, вы преступаете черту дозволенного, а это в приличном обществе ни в коем разе недопустимо!» – внезапно отвесила мне замечанье эта зазнавшаяся шмара, ну то есть ведьма. Один хрен. Будто дело мне есть до её глубокого декольте!

«Чё?» – моргнул я. И тотчас исправился: «А-а, простите-извините. Виноват».

По всему так выходит приворотница: они почти как суккубы. Мужиков жрут. И хорошеют.

«Я – леди Элизабет, – видно, приняв мои извиненья, снисходительно представилась моя собеседница, манерно протянув мне свою руку в атласной перчатке, отороченной тёмным кружевом. – Теперь будьте любезны и вы назвать своё имя».

Аккуратно подхватив невесомую кисть, я лучезарно улыбнулся: «Азраил, сударыня. Весьма рад знакомству».

И с этими словами я коснулся почти что неосязаемой длани губами. Несколько изменившись в лице, Элизабет поспешно отняла свою руку и как-то задумчиво на неё поглядела. Однако всё с той же снисходительностью королевской особы, произнесла: «Quel nom! Это ли имя для человека!»

Я чуть не брякнул: «Ты берега не попутала случаем, а, шалашовка? Какой я тебе, нахрен, человек?! Слепая что ли?»

Но вместо этого я выдал, набравшись терпения: «Ну как вы могли так плохо про меня подумать, милая? Человек? Вы меня обижаете». Да, при желании я вполне мог балясничать на языке высшего свету, только что желание у меня такое возникало крайне редко, почти никогда. К чему усложнять до целого предложения то, то запросто можно передать парой слов, причём во всей полноте смысла?

В замешательстве поправив ярко пылающий цветок в волосах, хозяйка погоста в свою очередь поинтересовалась: «Кто же вы тогда, mon ami? Объяснитесь».

«Я – ангел», – невозмутимо отрапортовал я. К чему скрывать очевидное?

Нахмурившись, ведьмочка с холодком заметила: «Изволите скоморошничать, уважаемый?»

Я почти возмущённо возразил: «Ну что вы! Ни в коей мере. Я – ангел. И это сущая правда!»

Сдвинув красивое очерченные тёмные брови, Элизабет безапелляционно проговорила: «Горние не ступают на эту осквернённую землю. А рогатых я и сама узнаю безошибочно: им здесь тоже не рады».

Свечение парящих по сторонам от хозяйки погоста сгустков стало каким-то напряжённым и устрашающим. Я таки кожей почуял струящуюся в ночном воздухе дребезжащими волнами опасность. Нужно было срочно разрядить обстановку. Махач мне нынче не с руки. Я и так вон от ветерка шатаюсь.

Виновато улыбаясь, я торопливо пояснил со всё тем же высокопарным апломбом: «Обманывать такую обворожительную особу? Кто б посмел! Просто я.. хм.. необычный ангел. И такие, как я, в этих краях крайне редки. А уж о рогах речи нет! Вот поглядите сами!» Я нарочито тряхнул гривой.

Леди Элизабет некоторое время изучала меня внимательным и придирчивым взглядом избалованной аристократки и в конце концов вынесла свой вердикт: «Как я погляжу, так вы действительно не человек, Азраил. Но… Как сие, однако же, странно! И во плоти!»

«Да, во плоти, – с каким-то тоскливым вздохом заложника обстоятельств подтвердил я. – Вы не представляете, моя милая, до чего хлопотно содержать эту вот самую плоть!» Сокрушённо покачав головой, я продолжил: «Это очень и очень дорогое удовольствие».

Колдунья же задумалась ещё пуще, рассматривая меня с въедливым любопытством, за которыми сквозила какая-то едва уловимая тень тревоги.

Тем временем, плавающие в воздухе вокруг нас мерцающие шары постепенно преобразились в полупрозрачные людские силуэты, обступив свою хозяйку подобно преданной свите.

«По вашему уверению, так вы ангел, Азраил? Где же, уж не сочтите за оскорбление, ваши крыла?»

Вот сука, ну зачем? По больному-то? – про себя шикнул я, невольно сжав пальцы. Бесило меня это жутко: что ангел, так обязательно при крылах должен быть!

Я вздохнул, на силу пряча раздраженье.

«Ах, крыла… ну на что мне эти пустые птичьи атрибуты? Я и без них управляюсь, – выговорил я сквозь зубы, стараясь не сорваться. – К чему ангелу крыла? Что они добавляют к его природе? К бессмертию?»

Я внезапно умолк, взглянув на покойницки бледную Луну, робко показавшую свой лик из-за крючковатых ветвей, томно шуршащих листвою.

«Продолжайте же, mon cher ami! – нетерпеливо откликнулась ведьма. – Вы так красиво излагаете мысль о Вечности…»

«Вечности? – переспросил я. – Ах, Вечность… Боюсь, никто из живущих никогда не поймёт, что это такое, наверняка. Когда приходит подобное понимание, понимающего, как правило, в привычном ему виде, уже нет. Есть только вот эта вот самая Вечность. Гулкая и пустая».

«Гулкая и пустая», – с поэтическим придыханием повторила мои слова леди Элизабет, не сводя с меня взгляда посверкивавших глаз, полных какого-то непостижимого огня, который даже смерть их обладательницы не сумела погасить.

«Да, – подтвердил я, улыбаясь улыбкой древнего змия. – Однако ж и Пустота.. не пустынна. В ней сокрыт абсолютный покой, рождающий миры. Снова. И снова. Время – всего лишь иллюзия, мнимая протяжённость из-за недостатка пространственной кривизны, знаете ли. Значит, и жизнь, отмеряемая им – не более чем мираж. Следовательно, нет, и не может быть и её противоположности – смерти. Я никогда не был живым, потому как ни жизни, ни смерти за чертой этого иллюзорного бытия попросту не найти. Я – ангел, потому как крылья мои, простёршись над Бездною, объемлют эту стылую Вечность в её абсолютном молчании. Всякий миг, леди Элизабет. Всякий миг».

Заболтать эту разодетую шаболду и дёру под шумок – таков был план. Но тут я аж сам охерел, как это я так витиевато завернул. О чё! Могу! Умею! Увлёкся мыслёй просто. И нате. А, может, это и не я? А Галатея?.. Уж она-то могла бы. Не зря ж гульку скушала со всеми гуличьими потрохами: тот-то рассусоливать и разглагольствовать о беспредметном был мастак.

«Ах, – приложив руку к груди, выдохнула ведьма. – Как давно не имела я удовольствия беседовать с кем-то вроде вас», – вдохновенно заметила мне мёртвая ведьма чуть погодя.

«Весьма польщён», – с театральной вежливостью отозвался я, раздумывая над тем, как бы поскорее откланяться и свинтить. Упражняться тут в изящной словесности времени, в общем-то, не было совсем. Вот того самого, которого не существует. Да, его. Не было.

«Простите, милая, вынужден…» – решил я, наконец, перейти к сути дела, но леди Элизабет тотчас меня прервала. И напевно прощебетала, как ночная птаха, игриво поправив цветок в волосах: «О, сударь, никуда вам отсюда не деться. Да и зачем? Раз всё так иллюзорно. Жизнь, смерть… Оставайтесь, monsieur!»

Эвон куда ты загнула, рыба моя! Натянуто улыбнувшись, я процедил сквозь зубы: «Милая леди, прошу покорно меня извинить, но я и впрямь очень спешу. У меня так много важных дел, не терпящих проволочек…»

«Ну, какие могут быть важные дела у мужчины, когда такая очаровательная мадемуазель, как я, просит его остаться?» – капризно поинтересовалась колдунья, строго и слегка обиженно взглянув на меня исподлобья.

Я, признаться, даже и не нашёлся, что на это ответить.

И по возможности сдержанно обратился к моей фантомной собеседнице, кокетливо перебирающей свои тёмные сверкающие кудри: «Поймите, милая.. не сочтите за грубость.. я никак не могу доле задерживаться, как бы того не хотел! Мне, знаете ли, пора. Я и так уже порядочно выбился из графика во имя нашего приятного с вами общения, так что, увы…» – сожалеющее развёл я руками.

«Нет, – бескомпромиссно и с холодком бросила Элизабет. – Ты теперь мой и останешься здесь». А секунду спустя промурлыкала елейным голоском: «Какие яркие звёзды сегодня, вы не находите?»

«Ах, звёзды...» – на диво ровно выдавил я, уже почти что психанув. Ну, какие, к чертям собачьим, звёзды?! – с досадой пронеслось в уме, но я сдержался, чтобы не высказать этого вслух. И многого другого. Вот навалятся гурьбой эти кровососущие лярвы и умотают в конец! Паутину трепать ради такого даже и стыдно. И как же ж я голоден! Был бы змеем, сожрал бы свой собственный хвост, вот не совру: Уроборос просто тоже кантовался впроголодь, дело ясное.

Внезапно сменив тему самым радикальным манером, я решил немного отвлечь ведьму, и, как ни в чём не бывало спросил, изображая святую невинность: «Как оно сталось, что такая цветущая барышня безвременно сошла в могилу? Просто трагедия! Должно быть, несчастный случай, не иначе».

Скромно отведя глаза, леди Элизабет чуть погодя отозвалась: «Нет, не совсем. Ах, такая давняя, такая печальная история. Видите ли, Азраил, один уважаемый господин, некогда со всем пылом влюблённого мужчины добивавшийся моего расположения, меня злостно оклеветал. А так как в кругах власть имущих он был фигурой влиятельною, да к тому же хитёр, как лис, так меня и казнили.. по обвинению в ереси и ведовстве. О, эти тёмные пережитки средневековья, пробившиеся смурыми всходами в наш просвещённый век!» Моя собеседница, картинно приложив руку ко лбу, закатила глаза.

«Так ли он вас оклеветал, миледи?» – с иронией переспросил я, оглядывая всю эту хищную кодлу – бесплотных слуг мёртвой ведьмы.

В ответ на моё дерзкое замечание, жеманно усмехнувшись, хозяюшка сея мертвяков произнесла: «Возможно, обвинения были и не беспочвенными. А потом…» Моя собеседница, отвернувшись, театрально вздохнула.

«И что же было дальше?» – тотчас полюбопытствовал я.

«Его замучила совесть, ночные мороки лишили сна, – кротко откликнулась колдунья. – Вот и велел похоронить меня на кладбище, а не за его оградою. Соорудил мне роскошную усыпальницу. И даже молебен заказал по моей душе грешной в местной церквушке, посулив упиравшемуся священнику щедрую награду». Леди Элизабет опять тяжко вздохнула.

«Видно, молитвы за упокой вам желанного облегчения не принесли, как я вижу?» – с наигранным сочувствием спросил я.

«Да, сударь, как видите», – подтвердила она. А миг спустя, приободрившись, заявила: «Ну, что же... Иначе бы мы с вами, вероятно, и не повстречались бы. Всё к лучшему, Азраил».

Вот чего её бесня вперёд ногами в пекло не уволокла, – докумекал я, сопоставив детали. – Нашла коса на камень. Земля освящённая. Да и литургия чин чином. Уютно тут её косточкам, никуда и не хочется. А что если…

Глава 24. Актёрское мастерство.

..«А хотите, я покажу вам наши склепы, Азраил? Они стоят того, поверьте! Настоящие произведения искусства! Нечета нынешним!»

Я же про себя подумал, на кой лядский ляд мне на это старьё смотреть? Хотя… И будто прочтя на моей морде сомнение, написанное крупным шрифтом, приставучая ведьма заметила с некоторой досадой: «Ах, нас считают пыльною стариной! А я б назвала сие изысканностью: у красоты, заключённой в камне, возраста нет, mon cher».

Я аж поёжился. Вот недавно думал как раз.. про статую.. про Галатею. И тут прям в яблочко. Красота без возраста. Красота вне времени.

Тем временем предложив такой-то полуночный променад по погосту, ведьма недвусмысленно сверкнула глазами, откинув непослушный вьющийся локон со своего давно истлевшего личика. Права отказаться у меня не было, короче. И мы пошли смотреть замшелые камни. Блять. Не люблю, когда мне навязывают экскурсии по местам, которые мне не интересны. Какой-то неправильный маркетинг. Не сдались мне могилы ни даром, ни нахрен. Не сдались. Хочу к живым. Но вопреки тому, я обречённо согласился: «О, конечно, леди Элизабет, отчего нет?»

После этого моя призрачная собеседница, собою вполне довольная, повела меня меж унылых рядов заросших захоронений, время от времени с увлечённостью заправского экскурсовода рассказывая о том или ином здешнем не-жильце. Всё-то она знала, болтушка-потаскушка. Из рассказа ведьмы я понял, что неупокоев тут и помимо неё было вдосталь. Безучастно разглядывая полураскрошившиеся постаменты, плакальщиц с выщербленными ликами, поваленные обелиски и покорёженные кресты, я без устали перебирал в уме пути отступления. Ну одна идейка вроде как потихоньку зрела, прокатит ли? Мне, во что бы то ни стало, нужно было улизнуть от оной чрезмерно навязчивой мадемуазель. Вот же стервь, никак не отвертеться! В противном случае от голода и слабости я скоро тут и в буквальном смысле протяну ноги! Местечко, конечно, подходящее, не спорю, – мрачно усмехнулся я про себя, – но не времечко мне почивать с миром под могильной плитой, пускай и самого изысканного свойства. Я и ещё покутить могу!

Внезапно ощутив давящую дурноту, я схватился за покосившийся крест ближайшей могилы, так, будто пробежал марафон и у меня сдала дыхалка. Мне почудилось там, внутри, вместо сердца глухим рокотом шумел бездонный Океан, чьи тёмные воды только того и ждали, чтоб выплеснуться наружу, затопив весь этот мир от края до края. И с каждой секундой я всё ясней ощущал сокрушительную власть рвущихся на свободу ненасытных ледяных волн.

Девятый обещал Тиамат всё. Когда Паутина.. когда Галатея поймёт мир и себя саму до конца – этот вот самый мир больше будет не нужен. И тотчас перестанет существовать. Один ключик только что и оставался, дабы отворить последний засов на двери, стенающей под жадным натиском небытия.

«О, mon ami, что с вами? – озабоченно поинтересовалась Элизабет, оглянувшись. – Могу ли я оказать вам какую посильную помощь?»

Из последних сил изобразив на лице мученическую улыбку, я выпрямился, нехотя выпустив ржавую перекладину, и с деланной бодростью, продолжая отыгрывать роль, проговорил: «Ах, нет, милая. Со мной всё в полном порядке. Идёмте дальше».

«Вы уверенны? – нахмурилась колдунья. – Может, стоит вам покамест передохнуть?»

«Нет-нет, ну что вы... – воспротивился я. – Ночь ведь так коротка. Идёмте! Я хотел бы всенепременно увидеть и вашу восхитительную усыпальницу: уверен, это подлинная жемчужина!»

Кокетливо мне улыбнувшись, ведьма отозвалась: «Ну, хорошо, mon ami, разве могу я вам отказать, ежели вы настаиваете?» И с этими словами она повела меня по молчаливому ночному погосту, меж неестественно изогнутых стволов низкорослых деревьев, похожих на крючковатые руки каких-то несусветно кошмарных тварей. Путаясь ногами в высокой траве, я едва поспевал за моей проводницей, горделиво шествующей в окружении своей призрачной свиты. Впрочем, в моём уме зрел кое-какой план, что придавало мне сил идти дальше.

«Вот мы и на месте, Азраил. Как вам моё скромное жилище, сударь?»

Я неторопливо поднял глаза, увидев перед собой высокую каменную усыпальницу с раскрошившимися мраморными ступеньками, ведущими вовнутрь, и обезглавленной фигурой ангела с изломанными крыльями, замершего у входа в позе безутешной скорби.

«Великолепно, милая леди», – выдохнул я, впервые за всё время ненароком улыбнувшись во все наличествующие зубы. Моя задумка начинала сбываться.

«О, mon Dieu, – отступив на шаг прошептала леди Элизабет. – Да вы, любезный, вовсе и не ангел! Ах, поглядите только!»

«Право, не стоит меня бояться, сударыня, – заметил я нарочито ласково. – Я вас не укушу».

Звонко рассмеявшись, моя собеседница тут же отозвалась весело и беззаботно, легонько похлопав меня по руке: «Ах, я не боюсь. Идёмте, monsieur. Вы ведь желали посетить мою землю обетованную?»

Я согласно склонил голову и потопал вслед за ведьмой по ступеням склепа, едва угадываемым в каменном крошеве. Отворив тяжёлую, с трудом поддающуюся дверь, я вошёл в небольшое тёмное помещение, в самом центре которого стоял внушительный каменный гроб, покрытый толстым слоем пыли. Я принюхался. Когда-то здесь пахло цветами. Роскошнейшими букетами, просто-таки охапками ныне истлевших цветов. Но это было так давно! Теперь же на саркофаге лежал всего один единственный цветок, огнисто переливающийся впотьмах: та самая календула, вплетённая в волосы ведьмы.

Усевшись на массивную крышку, мёртвая колдунья, как бы, между прочим, проведя пальчиком по своим открытым белоснежным плечикам и откинув на спину роскошные тёмные кудри, осведомилась: «Ну, как вам? Говорите, как есть, не томите!»

«О, Элизабет, здесь очень мило». А про себя я злорадно подумал: хотела в игры со мной поиграть, сука? Доигралась.

Не почуяв подвоха, ведьма в ответ ужимчиво рассмеялась: «Знаете, Азраил, не подумайте обо мне дурно – обычно я не вожу незнакомцев в свой склеп, – будто бы, между делом, поспешила оправдаться она. – Но для вас решила сделать исключение, – тут же с придыханием добавила эта мёртвая пакость, скользнув своей невесомой ладонью по моему плечу. – Вы ведь особенный гость».

«Это верно», – холодно усмехнулся я, невзначай опершись рукой о тяжёлую крышку гроба, сдвинуть которую едва ли кому было под силу. Тяжесть мрамора и оковы колдовства дело своё делали. Вся свита ведьмы тем временем осталась снаружи: войти сюда они просто-напросто не могли – не имели такой власти. Как-никак, гробница ведьмы. Приватный уголок их госпожи, их хозяйки.

«Как же славно, что мы наконец-то с вами одни, дорогая», – вовсю вжившись в роль учтивого кавалера, произнёс я, обернувшись к колдунье.

«В самом деле»? – сверкнув мёртвыми своими зенками, точно болотными огоньками, осведомилась она, не заподозрив в моих словах подвоха, притом игриво накручивая на палец шёлковые кудри.

«Да, – подтвердил я, медленно растянув губы в хищной ухмылке. – Это просто прекрасно, моя милая, моя очаровательная Элизабет. Так прекрасно.. в первую очередь, для меня».

Тонкий радужный лучик сполз с моих пальцев на гроб. Ворожба полопалась со звоном рвущихся струн мандолины. После этого я, не мешкая, откинул тяжеленную каменную крышку гроба ведьмы: в испуге вскочив с неё, эта шалашовка успела разве что тихонько вскрикнуть. Цветок календулы пылающей искрой соскользнул на пол, в многолетнюю пыль, нетронутую стопой человека. Я замер, опоясанный рассеянным лунным светом, льющимся через провалы в крыше склепа, и поглядел на истлевшие останки мёртвой колдуньи, покоящиеся передо мной. Кажется, клочки некогда зелёного атласа. И кости.

«Что ты такое творишь?!» – возмущённо прошипела Элизабет, уставившись на меня большими от ужаса и гнева глазами. Я, в свою очередь, усмехнулся, заметив: «Фантому в миру нужен якорь. Как без него? Да ведь?»

С этими словами я подхватил фрагмент тонкой кости, развязно помахав ей. А потом нарочито неторопливо, перехватив двумя руками, сломал пополам. Хрусть. Громко вскрикнув, леди Элизабет тут же судорожно сжала предплечье, так, словно и мертвецы тоже способны испытывать боль не хуже живущих. Рука её тотчас повисла безвольной плетью.

«Вам, должно быть, больно, моя милая?» – с фальшивым участием поинтересовался я у ошеломлённой и разозлённой ведьмы, бросив половинки трухлявой косточки на пол. Вот теперь мне это шоу начинало нравиться.

«Что ты.. задумал, ты?!…» – задыхаясь от негодованья процедила Элизабет, сжимая болтающуюся как у куклы руку, притом неотрывно глядя на меня.

«Я-то? – приложив ладонь к груди, переспросил я. – Так, немножко скрасить ваш досуг, миледи. А то как-то вы тут засиделись». Я с издёвкой подмигнул ведьме. Выкуси, тварь. Уел я тебя.

А после сызнова обернулся к открытому гробу. Сама себя в угол загнала, дура самоуверенная. Все церберы снаружи толкутся. Ворожбу на гробе запирающую я разнёс. Всё, пиздец. Довыступалась, курица.

Полупрозрачный силуэт ведьмы едва уловимо искрился в темноте, озаряя угрюмый склеп потусторонним светом. Да, якорь – такое дело. Не захотела она в Ад. Туточки решила перекантоваться. А вот чтоб такого не было, сжигали блядей этих ушлых на кострах. Самое верное. Рыжий ещё, помнится, рассказывал.

Решив переменить тактику, леди Элизабет умоляюще прошептала, нарочито положив пока ещё целую руку на обнажённую грудь подле глубокого выреза: «Ах, прошу вас, monsieur.. что дурного вам сделала такая несчастная, такая одинокая женщина?.. О, я просто просила вас погостить ещё немного…»

«Пасть захлопнула, паразитка», – оборвал я её лживые причитания.

«Так, чего там у нас?» С этими словами в дело пошла бедренная кость, хрясь. И ведьма со стоном опустилась на пол. Вот ребро, одно, другое. Что-то увлёкся я. Пора сворачивать лавочку.

«Прошу…» – сидя по полу, пролепетала эта мразь, которая только что имела наглость мной командовать. От своих костей ей деваться было некуда. Плата за пребыванье в миру сверх положенного. А ведь фантомы в Аду идут в растопку. Значит, съедобные, – внезапно подумал я. – Ща проверим.

Я подошёл к ведьме, обречённо вперившейся в пол, схватил её за плечи: здесь, вблизи от останков, они, эти самые плечи, были очень даже вещественны. Я поднял поганку на ноги. Энергия, прохладная, немного покалывающая.. заструилась сквозь мои пальцы. Эта шваль что-то неразборчиво шептала, пытаясь заглянуть в глаза, как побитая псина, но мне уже было наплевать. Контуры фантома бледнели, пульсация энергии в моих ладонях становится всё слабей, пока призрак и вовсе не рассеялся и не растаял. Я разочарованно выдохнул. Вот когда думаешь на роскошном блюде тебе подадут дымящееся жаркое, а там обглоданные кости. В прямом смысле. Ну чё теперь? Ну ничё.

Развернувшись, притом захватив одну из косточек, я направился к выходу из склепа, даже не удосужившись закрыть разорённый саркофаг. Отворив увесистую скрипучую дверь, я стал нарочито неспешно спускаться вниз, глядя на замерший возле лестницы по стойке смирно осиротевший эскорт колдуньи. Застыв на последней ступеньке и придирчиво оглядев всех собравшихся здесь лярв, я достал из-за спины гладенькую косточку и разнузданно швырнул в толпу со словами: «Нате! Щас и до вас доберусь!»

Эффект вышел ровно такой, на какой я и рассчитывал: рассыпавшись белёсыми бликами, фантомы прыснули от меня в разные стороны, как тараканы на кухне, когда резко въебошишь свет. Победа, хуле!

Я с самым невозмутимым видом направился на выход, к разрушенной ограде, едва угадывающейся в высокой траве. И тут меня вдруг окликнул чей-то насмешливый голос: «Ай-яй-яй-яй-яй! Ну это просто невероятно! Пришёл, стало быть, на погосте погостить, и начал тут воротить! У тебя совесть есть, а, блондинчик, или с собой, чай, не захватил, по дороге где забыл? В глаза, в глаза мне посмотри, негодник дамский угодник!»

Это чё за тыща слов в минуту? – скривился я. И, раздражённо выдохнув, остановился. Какого лешего меня вообще в эту степь понесло? – про себя посетовал я на то, что так херовенько выбрал направленье. Покою нет!

А затем, я нехотя обернулся, намереваясь взглянуть на дерзкого болтуна, а то и навалять ему. Ибо нехуй. Вот какого чёрта все лезут? А.. вот, собственно, и сам чёрт, – мрачно отметил я, слегонца нахмурившись. – Впрочем, не так страшен, как его обычно малюют. Да и не чёрт это вовсе.

Глава 25. Бон вояж.

Что же, помощник губернатора, продув партейку в сенет Абгору (в чём тот нисколечко не сомневался), вынужден был сдержать своё слово и отвести этого настырного и беспардонного демона к Марбасу. По дороге Нэман был хмур и крайне немногословен, по контрасту со своим попутчиком, который задорно болтал без умолку, шутил и сам же смеялся над собственными шутками, мнилось, вообще не заботясь о том, как его юморок воспримут, и будет ли он забавен его сопровождающему. Впрочем, Абгору и действительно не было до того дела: он развлекал сам себя, параллельно с тем подтрунивая над бедолагой, наивно посчитавшим, что сумеет обойти его в игре. Вот уж дудки! Наказание и проклятье – вещи, конечно, пренеприятные. Но заповеданной удачи они не отнимают. А также не умаляют и ловкости рук. Ха-ха. Да, Абигор был честен бою, но зато смухлевать в игре, в которой, казалось бы, сжульничать невозможно, он был мастак. И не брезговал этим пользоваться: коль есть талант, отчего ж не применить его себе во благо? В который раз.

А, вот и резиденция хозяина каменного града. На помпезные дворцы Дита не похожа, однако ж замечательная конструкция, затейливая и строгая вкупе. Добротная. Но без лишнего сального блеску да шику. Практичность превыше всего. Ну каков господин таковы и его пенаты. Эх, перебраться что ли со стольного в Ракав, отдохнуть от суеты? – размышлял Абигор, оглядывая уходящие ввысь ярусы. – Очень недурно тут. Хотя в Дите-то, конечно, повеселей. Простору больше. И небо. Пускай низко нахлобученное, а всё одно. Высота.

«Здесь жди, – буркнул Нэман у дверей кабинета губернатора. – Доложу о тебе. И о деле».

Абигор спорить не стал. Он уже пообвыкся с новой своей ролью: ждать приёму, а порой так и не дожидаться, для него теперича было в порядке вещей. Но он не унывал. Времечка у него с головой и отмеряно с лихвой: не грех и подождать – это вам не на рубежах пахать.

Зевнув, демон стал вслушиваться в то, что там происходит, за дверью. Примет его Марбас или нет? Он ведь не говорил, что дело-то царицы касается: Лилит не хотела лишней огласки. А уж дадут ли ему приватную линию со стольным градом – то господину губернатору решать.

Вскорости, так, что Абигор даже заскучать не успел, дверь отворилась и вышел Нэман. Он был угрюм, как обычно, но и немного задумчив.

«Проходи», – бросил он, кивнув на неплотно притворённую дверь. Абигор резво юркнул внутрь. Уже кое-что.

«Марбас! Вот это да! Вот это времечко летит во весь опор! А мы всё теми же быть изволим: запал не растеряли», – широко оскалившись, с порога заявил демон без лишнего расшаркивания. Он прекрасно понимал своё нынешнее место, но зачастую, будто вопреки, вёл себя так, словно ничего не случилось. И все его старинные друзья по-прежнему ему рады. Хотя в большинстве случаев это было вовсе не так. Однако же дерзость – тот ещё подарок судьбы. Иногда она во вред, а порой и на руку. Абигор хорошо разбирался как в своих знакомцах, так и в незнакомцах. И редко когда допускал промашки.

Марбас поглядел на него сперва свысока, внимательно и строго, а потом широко улыбнулся, проговорив: «Абигор, старый ты шельмец. А я про тебя наслышан. И про подвиги твои злополучные. Да уж. Встряхнул ты царь-град, аж позолота зазвенела на мезонинах. Вот кривотолков-то было!»

«Это мы умеем-разумеем, а то негоже стольному скучать, да цацками с каменьями бренчать: должно ж и представленье или какое иное явленье быть, чтоб люд честной веселить. На потеху достопочтенной публики, так сказать, по эшафоту прошагать. Если не война, и не бои на арене, так шутовство – верно ведь?» – растянув ухмылку до ушей, пояснил за всё и про все Абигор.

«Верно, – согласился Марбас. – Но одно дело – потеха. А другое – преступление».

«Ну меня уже судили и с миром отпустили, – не стушевался Абигор. – Да здравствует самый гуманный суд, как говорится. Виват!»

Губернатор усмехнулся. Этого пройдоху с ходу не смутишь.

«Знаешь, гостил у меня недалече твой братец», – чуть сощурился Марбас, наблюдая за своим визитёром.

Но тот без заминки осведомился: «И как у Шэта здоровьице? Не хворает ли? А то, знаете ли, возраст – такое дело. А ещё и диссидентская деятельность: всё одно что на вредном производстве батрачить».

«Остёр на язык и болтать не разучился», – подметил Марбас, видя реакцию гостя.

«Так болтать – не воевать. Это всё одно что ходить! Пока ноженьки не сломают, так и не разучишься, даа-да-да-да-да!» – нарочито по-театральному развёл руками демон.

Губернатор только с усмешкою покачал головой.

«И что-то свободно у вас на вратах-то нынче», – продолжил Абигор, с ехидцей исподволь глянув на Марбаса.

«Это ты правильно подметил, – обернувшись к коллекции черепов на полках кабинета, откликнулся тот. – Сбежал твой братец. А отступник, который сейчас правую створку врат украшает, ему в этом гнилом деле помог».

Виду Абигор не подал, но про себя выдохнул с облегчением. Да, он был не согласен с Нехашэтом во многом, почти во всём. Но! Шэт не переставал от того быть его братом. После смерти Элигоса особенно остро он это чувствовал. Казалось бы, убить Шэта тогда, в застенке, было самым очевидным решеньем: взять имечко, прослыть героем в своём отечестве – сплошные плюсы. Ан нет. Наличествуют вещи и поважнее всякого рода авантажей и положения в обществе. Непросто дался тот выбор. Но Абигор его сделал. Коль сотворил Всесущий их братьями на небеси, так тому и быть в Преисподней. Разве ж оно поменялось от перемены мест слагаемых? Ничуточки. Абигор был в этом свято уверен. Как и в том, что поступил правильно. Пускай супротив закона.

«Не хочешь ли на место родной крови своей: там уж и крюк для него заготовлен был, а он вон как, не дождался», – нехорошо сощурившись, проговорил Марбас.

«Ну, – будто бы взаправду задумавшись, почесал за рогами Абигор. – Коль на то будет воля царицы сих земель, так отчего нет? Повишу, погляжу, как оно там, хорош ли вид на Дит. О, то есть Ракав». Абигор специально помянул столицу: он был подданным первопрестольного, а оттого судьбу его решать могли только князья тамошние. И царица Лилит.

«Вот подлец, – раскусив издёвку, губернатор будто бы недовольно покачал рогатой головой. – Чего от меня ты хотел?»

«Надобно мне, ваше высокоблагородие, со стольным переговорить», – выдал, не лукавя, Абигор.

«С кем именно?» – не без интереса уточнил Марбас.

«Гостайна», – наигранно сожалеюще потупился демон.

«Хитришь, – вздохнул губернатор. – Ладно!» А чуть погодя полюбопытствовал: «Это как же ты Нэмана уломал тебя сюда провести?»

«Оченьки просто, – спокойно, не жеманничая, отозвался Абгор. – Обыграл его в сенет и виноватых нет».

«То есть надул?» – уточнил Марбас.

«Точно так», – козырнул Абигор, растянув губы в острозубой ухмылке. Коль имеется талант, почто его стыдиться?

«Как он с тобой играть-то сел за один стол?» – нахмурился губернатор, не преставая притом ухмыляться. Ловок, шалопай.

«Природное обаяние», – мигом ответил демон, хитро поглядывая на собеседника. И тотчас присовокупил: «Вы помощника своего строго не наказывайте. Он-то думал, и впрямь выгорит, коль я ну.. так помолодел и похорошел, – Абигор многозначительно обвёл себя взглядом. – Нэман знаете сколько отыграть у меня хотел? Десять искр!»

Тут уж Мабрас не сдержался и хохотнул: «Десятку? Ну он крохобор, конечно! Но ты тоже хорош, прощелыга. Что уж. Идём. Переговоришь со столицей, но без мыслей по древу: дорогое удовольствие».

«Знаю, – сосредоточенно кивнул Абигор. – Пару словечек разве что и передам запечатанных».

Они прошли в небольшое помещение, выложенное золотыми с кровавой росписью пластинами, что аки зеркала отражали. Марбас приложил руки к испещрённым тонким стилусом листам, и причудливая вязь на них ожила. Несколько привычных ухватистых движений, и вот в золотом омуте показались прямые, лучащиеся янтарным сияньем улицы стольного.

«Не задерживайся», – сказал губернатор напоследок и вышел.

Абигор же мигом нашёл дворец, над ладонью его вспыхнула царская печать, та, что дала ему Лилит: без неё не было б допуска в сии палаты. Теперь вместо впечатляющего вида на хоромы её огненного величества пред демоном возникло серебряное зеркало. Запечатав в глиф несколько слов, Абигор отпустил печать, взмахнув рукой, и она прошла сквозь золотой лист, растворившись в серебряном отраженье. Готово. Абигор ещё раз провёл ладонями по сторонам. Виды столицы пропали будто не бывало. А он в свой черёд накинул маленькое заклятие напоследок, чтоб было не вычислить никак, с кем он говорил, да на что глядел. Управился и справился. Замечательно.

Абигор вышел из потемневшей вмиг комнатушки, сызнова очутившись в кабинете.

«Благодарю покорно», – поклонился он губернатору и уже собирался было прощаться, как тот вдруг его оборвал на полуслове.

«Слушай, коль с делом ты своим покончил…»

Абигор навострил уши, поведя головою. Никак ещё ему работёнку прописать вздумали? А хотя.. отчего ж нет? Марбас не бедствовал, мог и заплатить сносно. И к тому ж кто старым друзьям отказывает? Свинство это!

«Садись», – губернатор кивнул на одно из кресел. В другое же опустился сам.

А разговор-то не на минуточку, – смекнул Абигор. Ему стало дюже любопытно.

«Видел, что с той частью города сделалось, которая к разломам бесовским примыкает?» – начал губернатор Ракава издалека.

«Ад же ж дышит», – сощурив жёлтый глаз, выдал Абигор ходовую версию, о коей в народе толковали.

Марбас пристально посмотрел на него. Всё понимает, плут. И хорошо! Этот вам что угодно разыщет, да вызнает, о чём ни попроси. Самому губернатору оно не с руки, да и не по чину подобными вещами заниматься-то. А тут…

«В общих чертах посвящу: есть одна тварь… У тебя же действующее разрешение наличествует?» – уточнил Марбас с ходу.

«На выход в мир? Да, – кивнул Абигор, явно заинтригованный таким многообещающим вступлением. – Только что не продлил…» – притворно сожалеюще развёл он руками.

«Это решим: с моего продлишь», – быстро сориентировался господин губернатор.

Ой, как хорошо, если дельце то на Земле, это он хоть сейчас! Задарма такой вояж! М-м! – про себя встрепенулся демон.

«Ну, слушай…» – заговорил Марбас, откинувшись на спинку кресла.

Глава 26. Рога и крылья.

«О-о, да ты у нас очей очаровашка и прям-таки милашка, как я посмотрю-погляжу да навскидку посужу, даа-да-да», – беззастенчиво заметил мне мой нежданный собеседник скороговоркой, мельком глянув в мои непроницаемо-чёрные глаза и вслед за тем бесцеремонно пробежав по моему худощавому силуэту любопытным взором, будто бы перебирая детали моей наружности цепкими паучьими лапками.

С виду этот наглый тип был неопределённого возраста, мелкий, метр шестьдесят с кепкой поди набралось бы, а то и нет, с зачёсанными на один бок кроваво-красными волосами, едва закрывающими уши. Одет он был в чёрного цвета строгий костюм. И вообще его шмот чем-то здорово смахивал на прикид католического священника. Колоратку заебошить и можно на проповедь ставить: оно поди из-за воротника-стойки так смотрится, – с прищуром разглядывая нахала, подумал я. – Ну а в целом очень всё по-людски, без нарочитой бесятины. Выдавали породу незваного гостя разве что пронзительно жёлтые глаза, ярко светящиеся в потёмках насмешливыми искорками. В руке коротыш вертел уже знакомый мне цветок календулы из склепа дважды почившей ведьмы, да так быстро, что венчик бедного цветуёчка напоминал собой пропеллер. М-да, сегодня точно не мой день, – раздражённо вздохнув, заключил я. – Теперь и с этим вот ещё поди разберись!

«А что это мы даже и не здороваемся? Скушали дамочку и зазнались?» – поинтересовался бесстыжий типец, изучая меня волчьими глазами и небрежно кинув уже порядком измочаленное растеньице за плечо.

«Чё доебался-то? Не дорос ещё до меня доёбываться!» – бросил я сухо и жёстко.

«Не надочки, вот не на-адочки мне хамить, блонди, – отозвался поганец, упредительно погрозив мне пальцем. – Я ведь и обидеться могу».

«А я могу тебя сожрать, нах, всего и с потрошками в один присест!» – огрызнулся я, чуть склонившись вперёд, мысленно надеясь, что моя тактическая уловка, так эффектно подействовавшая на местную шушеру, сработает и на этот раз.

«Э, э! Полегче, полегче! – недовольно откликнулся недоросток, делая мелкий шажочек вбок и назад, и выставив руки вперёд. – Какие мы, оказывается! Фигурку-то испортить не боишься, стройняшка-бедолажка, а то столько кушать да всё на ночь… Кстати говоря, таки не представишься ли любезно?»

«Кому? Тебе что ль? С хуя ли это? – фыркнул я, демонстративно сложив на груди руки. – Я с мелкой пакостной беснёй не якшаюсь: не мой уровень! К тому ж имя своё говорить огрызку, прохлаждающемуся в компании вонючих вот этих вот трупаков – себя не уважать».

Типец-полурослик слушал мои наезды внимательно, не перебивал, да с такой рожей, что ему только очки нацепить и можно приём вести: психотерапевт составит вам диагноз и выпишет колёса, чтоб умотать на них с ветерком! Сука, аж взбесил!

«Ой, вот не нужно зазря оскорблять почтенную публику, – сверкнув глазами, назидательно заметил он мне по завершении моей тирады. – А уж меня и подавно».

«Под ногами не путайся, да, бля? Давай, цокай копытцами отсюда, цок-цок. Пока по башке не получил!» – угрожающе процедил я сквозь зубы. Очень уж меня злила очередная вынужденная проволόчка. Потому, не говоря более ни слова, я показательно развернулся к этой шелупони спиной и зашагал на выход. Однако миг спустя он оказался точно впереди меня, облокотившись на полуразрушенный забор старого кладбища.

«Уйди с дороги, по-хорошему», – прошипел я, глядя на этого бессовестного недоростка, который в ответ изучал меня своим насмешливым жёлтым взором.

«Спокойно, спокойно, блонди, – бесцеремонно выдал он в ответ на моё заявление, выставив ладонь вперёд. – Какой-то ты дёрганный весь, тебе б валерьяночки бы дерябнуть или чего покрепче. Да и вообще какой-то ты…» При этих словах нахал склонил голову вбок, потом в другую сторону, так, словно рассматривает меня под разными углами. «Вот тебе на тебе! Надо же оно как оно, у-у, загляденье-то какое неслыханное-невиданное! За такое открытьице можно и нобелевку получить!» – прокомментировал он свои нелепые действия под стать нелепому же базару. Я в свою очередь еле держался, чтоб не отмудохать его ногами – а то руками ещё нагибаться к этому клопу: достал! Вроде шваль, но мало ли что.

«Огошки. Прям весь ты такой из себя прелестненький-интересненький! – чуть погодя заметил мне мелкий хмырь. – А-а.. это, случаем, не про тебя ли, лапушка, у нас ходят слухи такие да сякие?»

Честно сказать, меня вовсе не порадовала нежданно пришедшая на пике моей головокружительной карьеры слава. Да, про меня, конечно, знали те и эти, и не только, но я наивно полагал и вкупе с тем искренне надеялся, что большинство любопытствующих, ну окромя Менгеле, давным-давно уже утратило ко мне всякий насущный интерес: ну, что, собственно, такого я сделал, если поглядеть со стороны, не вникая там вот в детали.. паутины там.. архангелов козни? Ничё я не сделал, шкодил по мелочи. Тихо-мирно, в узком семейном кругу, – напряжённо раздумывал я. – Чем это моя скромная персона заслужила сию неуместную популярность, что даже какой-то вшивый бес или кто он ваще, уже про меня вовсю наслышан?

Внезапно смягчив тон, я поинтересовался у этого засланца как бы невзначай, фальшиво ему улыбнувшись: «А что там про меня у вас такого говорят? Интересно, страсть как!»

«А, блонди, значит, эт всё-таки ты, гений чистой красоты, – с иронией подловил меня на слове наглец. – Ну, разное, разное говорят…»

«Например?» – вопросительно взглянул я в жёлтые глаза собеседника, откровенно раздражавшего меня своей идиотской манерой речи всё больше и больше.

«Например... – протянул он, нарочито выдержав паузу. – Что ты далекошеньки не тот малец-удалец, каким кажешься».

Ох, как оно мне не понравилось! Мне вон и Йозефа с паршивцем нефилимом хватало по самые уши заебстись! Не надо мне ещё и рогатых в подножки!

Криво ухмыльнувшись, я полюбопытствовал с разнузданным сарказмом: «Вот как? И кто же я тогда по-вашему?»

«Откель мне энто знать, душенька? – резонно заметил стервец. – Сам возьми да расскажи, уж будь другом».

Я язвительно хмыкнул.

«А ловко ты разделался с нашей раскрасавицей, нашей дорогой Лизонькой», – внезапно отвесил мне комплимент этот недоростыш. Тем временем я впопыхах соображал, как мне покороче выпутаться из более чем дрянной ситуации. Очередной. А покуда я кумекал, эта бесовская рожа заявила: «Она мне, кстати сказать, очень-то даже и нравилась. Миленькая такая была, воспитанная леди. Душевненько можно было с ней побеседовать часок, скоротать вечерок, а ты…» Коротышка покачал головой, притом раздосадовано махнув на меня рукой. И добавил: «Ну, честное слово, блонди, не мог перекусить кем-нибудь другим? Вон их тут сколько, пруд пруди, только в оба гляди!» При этих словах он небрежно ткнул пальцем на ряды заросших могил. «Такую красотку ни за что, ни про что взял и схрумкал! – не переставал наигранно сокрушаться гадёныш, будто чисто отчитать меня за душегубство явился. – Э-хе-хех!»

Хотя какое ещё душегубство, позвольте? – про себя возмутился я. – Возводит на меня напраслину, пакость глазастая! Лизка эта и так была того. Не первой трупной свежести цветочек, короче. А если уж на чистоту: не зря ж ведьма покойница вокруг меня увивалась? Тоже ведь схавать думала, стерва такая, как только наиграется всласть. Так что одно из двух по раскладу выходило: либо я её, либо она меня. Хоть и дохлая, а замашки-то всё как у живой: мужиков совращать и под нож пускать. Но на этот раз промашка у неё вышла. Я на бабские фокусы не повёлся. И сам вон Кузькину мать ей показал, как заправский кудесник. Ибо нехер. Ангелы страстям мирским чужды. Нечего к нам лезти с похабщиной со своей этой.

Мелкое трепло же чуть погодя, задумчиво потеребив подбородок, проговорило, не сводя с меня ярко-жёлтых глаз: «Вот не бьётся у меня бухгалтерия: звучишь ты почти по-ангельски тоненько, но вот беда – ангелы-то у нас такую грубую пищу не кушают, за рационом следят, на облачках сидят и святым духом сыты. По крайней мере уж колдовок-то столетней давности точнёхонько не употребляют!»

«А я вот неприхотливый, – без запинки выпалил я. – И вообще, некогда мне тут с тобой языком чесать. А у меня, между прочим, дела».

«Ну твои дела, как сажа бела, раз ты чем ни попадя перебиваешься, за всякую тухлянку хватаешься», – хихикнул этот докучливый гад.

Пытается меня вокруг пальца обвести, чтоб я благополучно ему обо всём по дурости проболтался, паскуда, – прикинул я. – Вот и разводит меня на трёп, точно как ушлая торговка на базаре. Я зло сощурился.

«Кстати, а где положенные по регламенту рога и копыта, и прочее, ну, как оно бесенятам предписано?» – с издёвкой полюбопытствовал я, съехав с темы.

«А где крылья?» – без раздумий парировал коротыш.

«Крыла ангелы без нужды не являют», – высокопарно заявил я и горделиво вскинул подбородок. Эвон как!

«А какая нужда-то случится должна для такого-то дела? – с сарказмом уточнил он. – Большая аль малая?»

Даже я от такой борзоты из уст этой шпаны обалдел, предупреждающе шикнув: «Ты совсем ориентир потерял, что ли? Я, бля сориентирую тогда, куда и зачем!»

«Да чего ты сразу орать и ногами топать? Хочешь рога? – столь же изворотливо сменил он вектор, как и я недалече. – Могу изобразить. Как мне ослушаться ангела-то? – бесстыже подмигнул этот паскудник. – Желаешь?»

«Желаю», – манерно бросил я, сделав повелительный жест рукой. Ситуёвина всё больше напоминала дурной цирк. Однако же бестолковый диалог начал меня малёха забавлять, чутка развеяв грусть-тоску по почти что осязаемому, но несбывшемуся. Эх, трачу времечко не на то!

Этот цуцик в свою очередь, тряхнув опрятно уложенными волосёнками, и впрямь продемонстрировал мне махонькие такие аккуратные рожки. Я даже не смог сдержать дебильного смешка и ухмылочки, что выплыла на харю сама собой.

«Симпотные, да?» – осведомился коротышка, лыбясь во всю ивановскую. Я прикрыл рот ладонью, чтобы казаться серьёзней. Ржачный, подлец, – подумалось мне. – Но всё равно придётся его грохнуть: мне щас не до забав. Потом посмеюсь. Последним, как положено, чтобы оно хорошенечко, в голосину.

Глава 27. Ткач.

Небо светлело всё больше: насыщенно изукрасивший его амарант блек, отцветал, осыпался в прорехи недостроя колкими бликами. Мастер глядел на обломки голубой выси, сквозящей чрез испещрённый брешами свод. Он чувствовал, что-то неладное творится сейчас в его доме. Но надеялся, что ворожба-таки выдержит. И, в конце концов, там Михаил. Колдун едва ли на кого мог в полной мере положиться. Тем паче доверить дочь. Но ему, Мигелю, пожалуй. Он очень повзрослел в последнее время. Наверное, это всё крылья. Вопреки своей природе, они не делали обладателя их легкомысленней, напротив, обременяя плечи, на многие вещи заставляли взглянуть здраво и без прикрас, чувствуя давящий груз ответственности. Посильный ли? Поглядим.

А ведь совсем недавно нефилим был не более чем замкнутым взбалмошным мальчишкой, не желавшим помнить прошлого, бежавшим от сокрытого там страдания, от невосполнимых потерь. Но ныне он сделался совсем другим. Это к лучшему. Мир так хрупок, так уязвим. Ему нужен кто-то, кто укроет его крылами своими от прожорливой пустоты. Спрячет от беспощадного ветра ломкую искорку. И снова будет зажигать на небе звёзды, когда последние из тех, что светят сейчас, потухнут.

Девятый Архангел не мог понять эту великую силу, не мог сделаться Богом сам. Ему, как и всякому Вышнему, этого сакрального и в то же время сугубо человеческого свойства даровано не было. Да, сего особенного свойства людской души, что уравнивала их с Всея Архитектором. А вот у Михаила это свойство было. Было. Потому как он родился меж людей. Человеком. Пускай и от крови Горнего. Ровно за такой вот недопустимый дар прочих нефилимов покарали жесточайше, заключив в Шеол, обратив бытие их в невыносимую пытку. Виноватые супротив воли, осуждённые по факту собственного появленья на свет несчастные отпрыски своих не менее несчастливых отцов. Какая же в том была тоска. Увы, и у мироздания имелись изъяны – оно не могло обиходить всех. И облагодетельствовать каждого своей справедливостью в равной мере. Совершенные миры не живут и доли мгновения. Они даже и не рождаются. Мастер.. Архивариус.. тот, кто однажды связал, сплёл первые ниточки будущей Паутины между собой, это знал. Давно и наверняка.

Вздохнув, он поглядел на Морока. Плечо того больше не кровило. Сын Безликой Богини глядел на отца своего пристально и настороженно. Он не ведал, чего ему дальше ждать. Но выбор-то оказался невелик. Аваддон, многоглазый ангеле, видел его. Стало быть, везде его найдёт. И исполнит во что бы то ни стало кошмарное желание Морока – сделаться ангелом тоже. Во всю грядущую Вечность. Повелителем Бездны. Стражем для ровно таких же проклятых и низвергнутых, незаконнорожденных детей небес.

Солнце полыхнуло золотом, отразилось в листах изъеденного ржавчиною железа, в дроблёном стекле. И стало темно. Будто огромная туча вмиг сокрыла лазурь, укутав, укрыв взбитую ветром пену облаков плотным балдахином.

Мастер прикрыл глаза. Вот и всё. Есть вещи, противиться которым нельзя. Ибо сие есть природа и таков её незыблемый закон.

За спиной Морока, аки из-под земли, выросла чёрная тень, не менее четырёх аршинов ввысь, болезненно тонкая, укутанная чёрной тканью. Тяжёлый покров свободной волною ниспадал с длани, сжимавшей древко копья. Серебристое навершие же угрожающе сияло в потёмках. Чёрные крыла, чопорно сложённые, вздымались и того выше над головою явившегося. Слабым мерцаньем лучился он весь, и запах.. будто принёс он с собой едкое дуновение каких-то иных земель. Гниль. Ладан. Полынь. Сложно было сказать, какой аромат был тут довлеющий. От трупной вони до нежнейшего фимиама разбег.

Морок застыл, не оборачиваясь. Спину его покалывал страх, накатывая ледяными волнами, хищно вгрызаясь под лопатки. Нефилим не смел обернуться. Он знал, кто стоит позади. Знал доподлинно. За всякое волеизъявленье своя расплата, за всякое желание – положена и цена.

Мастер Андрас глядел на явившегося из Бездны, пока и на него из-под низко опущенного капюшона не взглянуло множество бледно голубых глаз. И ничего кроме. Темнота.

С демоном колдун мог бы и поторговаться. С ангелом – нет. Царь саранчи пришёл за тем, что считал уже своим. И по Закону так оно и было. Всяк нефилим, кровь небесная, слитая с кровью людской, должен быть в Бездну сию низвергнут. И оставаться во тьме до конца всех времён. Как и некогда породившие сию скверну первые ангелы – Семьяза и Азазель. Те, кто более не увидит Солнца и божьей милости во дни свои. Никогда.

Аваддон протянул свою неестественно длинную длань, опустив чёрные, как сажа, пальцы на плечо Мороку. Казалось, под кожею ангела Бездны что-то движется. Пульсирует, ползает. На грозной деснице его то и дело вздымались бугры и опадали. Будто там, внутри иссохшей его оболочки снуют насекомые. Саранча. Та самая саранча. Морок зажмурился, ощутив холодное пробирающее касание. Всему мирскому чуждое. А после умоляюще поглядел на отца: больше ему надеяться было не на кого. Да, они были по сути так чужие друг другу, связанные невольно, почти что насильственно, и всё-таки. Кровь-то у них одна. Пускай в Мороке её только треть, но это всё та же кровь.

«Великий царь», – заговорил вдруг Мастер, и голос его не дрогнул даже и в присутствии этой пугающей силы.

Чёрный силуэт двинулся, сызнова поглядев на говорящего. И Аваддон изрёк сухим шелестом, будто это трещат надкрылки насекомых: «Что ты хотел сказать, ткач?»

Да, он звал его так, ибо знал, возможно, единственный из Горних знал, что некогда именно он, Архивариус, взялся плести Паутину. Но что с нею сталось после, какова она теперь и где она, то не ведал даже царь саранчи.

Мастер Андрас задумчиво помолчал, а после заговорил: «Ты собираешься взять нефилима в Шеол, ибо таков Закон. Но сие есть мой сын. Моя кровь и плоть. Не должен ли я быть наказан, как и ангелы-стражи, по подобию их наказания?»

Морок непонимающе уставился на отца. Что.. зачем он говорит это?! Всё одно, что доброй волей подписать себе приговор!

Но Мастер-то кое-что понимал. Его поставили Архангелы здесь, на Земле, меж Явью, Адом и Навью посредником. Аваддон его судить не в праве, как бы могущественен не был он, какой бы властью не оделён. А, стало быть, и сын его, пускай по Закону Шеолу принадлежащий, прежде суда того не будет в Бездну заключён.

Царь саранчи медленно убрал пальцы с плеча Морока, не смевшего пошевелиться, будто это он окаменел, а не бедняга Харон.

«Будет тебе Суд, ткач, если ты желаешь того, – грозно отозвался ангел Бездны. – Не убоишься ли и ты тьмы вековечной, что падёт на тебя, если Архангелы признают вину твою?»

«Не убоюсь», – ровно отозвался Мастер. И что-то такое неуловимое проступило в чертах его, что-то нечеловеческое: пускай он и не переменялся, но будто бы сделался кем-то иным. Это и завораживало, и ввергало в оторопь. Морок ошеломлённо взирал на человека пред ним, в человеческом же образе, но видел.. ангела! Настоящего! Настоящего. Не такого кошмарного, как тот, что ныне высился над ним безжалостным исповедником.

Аваддон ударил копьём в пол, и оно тотчас осыпалось холодными искрами. Тем же временем клацанье надкрылий насекомых сделалось громче, а миг спустя стая громадной саранчи, изодрав тонкую, как жжёная бумага, кожу и мигом растащив чёрный балахон на лоскуты, застрекотала по недострою. Запах тлена и горьких пряных трав усилился. И вдруг. Ветер. Стыдливо впорхнув меж балок заброшенной постройки, развеял всё тягучей цементной сыростью. И солнце заблистало в битых бутылках. Снова.

Мастер Андрас выдохнул. Он знал, что он сделал, и зачем. В самые тёмные дни свои, ему было что вспомнить. Глаза Софии. Её тёплые руки. Их дом. Полевые цветы в крынке на столе. Он жил. Он знал жизнь, знал её чумную изнанку, но знал её и прекрасной тоже! А Морок – нет. Он видел только смерть. Он понял только боль. Всё это считывалось прекрасно. В один момент. Было буквально что написано, скорей даже выжжено на лице этого несчастного мальчишки. Как будет он вековать в Шеоле, не имея ничего, за что можно зацепиться страждущею душой? Ни одного отрадного эпизода пред глазами, ни одного желанного образа? Он сделается чудовищем, возможно, хуже самого Аваддона. Тот хоть знавал небеса. А Морок и их не видал. И не увидит впредь. Ну теперь у него появилось немного времени здесь, на Земле. Прожить, прочувствовать. Обогреться под этим Солнцем, прежде чем навсегда уйти во тьму и смрад. В промозглый холод жадных недр Преисподней. Мастеру было жаль собственного сына, о коем он не знал, а, возможно, и не хотел знать. Но это не избавляло его от ответственности. Он не мог любить его, ведь цветы не растут на голых камнях, не имея почвы. Но зато мог понять. Очень хорошо. И попытаться хотя бы немного смягчить его участь. Да, Морок – живое доказательство его вины. И пока его самого не осудят, сына его в Бездне не заточат.

Единственное, что тревожило Андраса, так это участь его дочери, Дианы. Но о ней теперь есть кому позаботится. Пускай Михаил своей силы пока в полной мере не сознавал, однако же оное пониманье придёт непременно. Неизбежно. Как возвратятся утраченные воспоминания. Ровно так, как распростёрлись в беспредельность крыла за его спиною.

Глава 28. Как в шелках.

..«Ну, рога ты видал: теперича твоя очередь крылышки предъявлять, ангелок – не зря ж ты про них бакланил, фраерок? – с подковыркой бросил мне этот плутоватый гад. – Яви размах! Предвкушаю и трепещу!»

«Ах, размах, – с холодком откликнулся я, неспешно зашагав по направлению к этой недорослой паскудине. – Конечно, конечно! Щас мы тебе крыла-то ангельские покажем! Всенепременно».

«Что-то как-то, блонди, недобро ты улыбаешься вообще и в общем», – заметил мне сей наглец, предусмотрительно сделав шаг назад и упершись спиной в полуразрушенный забор.

«Да что ты? Чё, правда?» – невинно переспросил я, будто бы в недоумении приподняв бровь.

Рогатый чутка всполошился. А-а, и правильно! Нехрен было меня злить!

«Ты ведь от меня не рванёшь, нет? – спросил я, невзначай сделав очередной шаг к своей цели. – На полуслове драпают только ссыкуны: а мы тут до конца ещё не перетёрли с тобой. Тем паче если тебя с заданием подослали».

«С каким таким ещё с заданием?» – притворно изобразив недоумение, переспросил ехидник, как бы между прочим пятясь вдоль ограды, чтоб держать дистанцию.

«Каким заданием, говоришь? Вон хотя бы накропать рапорт и донести своим хозяевам. Самим-то им туточки в грязи мирской-то гоношиться не пристало, да ведь? Климат не тот, и по статусу не положено», – высказал я в полной уверенности, что прав абсолютно везде.

К этому моменту я уже подошёл достаточно близко, почти прижав мерзавца к остаткам каменной кладки ограды, а когда тот попытался вывернуться, рывком схватил его за плечи и шваркнул об изгородь, прошипев почти напевно: «Куда это ты собрался без дозволенья? Я ведь тут ангел – мне и решать, когда тебе откинуться на волюшку-то, да и стоит ли тебя выпускать ваще, так ведь?»

Мерцающие во тьме жёлтые глаза изучающе взирали на меня снизу-вверх. Я же совсем расхрабрился, пускай еле на ногах стоял. Но уже ничё не боялся. Ни самого этого поганца, ни того, что он может натравить на меня выдрессированных ведьмой кладбищенских лярв. А вообще-то жрать хотелось, хоть волком вой!

Размышляя о мире и судьбах, я невзначай потрогал пальцем мелкие рожки на башке этого чушпана: настоящие! Вот уж смех. А вслед за тем театрально опечалился, заметив: «Ты, конечно, кадр! Но я тебя всё равно мочкану, не обессудь».

«Э-э, это нельзя, это мы не приветствуем! – возмутился коротконогий шаромыжник. – И вообще, где оно видано? Безобразие! Нас, таких, можно только что обратно сослать, депортировать по прописке, но уж никак иначе, нет-нет-нет!»

«Есть такая тема, – согласился я с лёгкостью. – Однако же я тебя в данном случае именно что пристукну: хлоп и готов! Я ж предупреждал: я и впрямь особенный ангел».

При этих словах я широко улыбнулся, обнажив острые змеиные зубы.

Это бесовщина же всё пыталась чего-то там во мне высмотреть: так и орнитолог, увидев редкую птаху, стоит и не колыхнётся, дабы её как следует разглядеть.

«Постой-ка, постой, блонди, обожди: ну куды ты так поспешаешь? – внезапно прервал сии отвлечённые рассуждения мой будущий ужин. – Как в народе говорят-то: поспешишь – людей насмешишь. Я, может, полезен быть могу? Да-да-да. Вот те крест!» –нахал с энтузиазмом кивнул в сторону покосившегося креста безымянной могилы.

Я презрительно фыркнул, полюбопытствовав: «Да не бреши мне тут! Ну, пожалуй, в качество лёгкой закуски разве что…» – сощурившись, приценился я.

«Чего-й, оголодал совсем, если выгоды своей не видишь? Желудок-то чай не луженый, всё подряд мести!» – зарвавшись, выдал мне этот охамевший типец. «Я ж всё-таки демон, я кое-что умею…» – в край обнаглел он.

«Какой ты, прости Господи, демон? Бесня ты рогатая, нах! Не завирай давай!» – брезгливо бросил я ответку.

«Экий ты не проницательный», – сверкнув глазом, проворчал заморыш, будто я его чем обидел. А я ведь просто сожрать его намеревался, не более.

«И чем это ты Марбасу интересен? Так, пух да перья, и то не факт, что подушку набить наберётся», – на полном серьёзе заявил он мне.

От такого бесстыдства я аж охерел, совсем по-змеиному поведя головою.

Да, помнится мне, гулька дела водил с ним, с господином губернатором подземного городу то бишь. Ну если и не дела, так точно знакомы были, ещё когда я.. ну сам не откинулся.

«Это чё получается, он тебя подослал?» – с подозреньем вперился я в нахальную морду собеседника.

«Да-а-да-да», – без заминки подтвердил тот.

«А чё сам не явился, в падлу да? – с откровенным неудовольствием уточнил я тотчас. – Раньше вроде не зашкварно ему было перекинуться парой словечек-то».

«На кой такой лишнее вниманье к тебе привлекать, сам смекай? Тебе оно надобно очень? – усмехнулся бесёныш, прищурившись. – Мало ли, кто взор обратит с высоты-то чину своего? Тебе и не поздоровится, белокрыленький! Хотя тебе и так, как я гляжу, нездоровится вовсю. Только будет хуже, стократ если попадёшься не тем. Тогда уж безвозбранно кушать всяких там миленьких леди, похрустывая косточками, ты, дружочек, уже не сможешь, так как останешься без зубов: а без них оно несподручно».

«Щас ты у меня без зубов останешься!» – грубо встряхнул я мерзавца, но тут же поостыл. Притаился и в его тупой болтовне некоторый здравый смысл. Потому я, с напускным безразличием уточнил: «А с чего такая чуткая обо мне забота? Господин губернатор, сколь я знаю, излишней сострадательностью не отмечен».

«Это хорошо сказано, – ухмыльнулся коротышка. – Да и чего тебе сострадать? Взять бы, да наподдать за Ракав-то! Но да тут другое. Я ж так, в разнорабочих, да и порой на подробности нарываться – себе дороже. Только что Марбас не глуп – это да».

Мой собеседник пытливо взглянул на меня. Я же в ответ красноречиво промолчал. Я кой чего уже успел домыслить: смести треть города, и ещё какого – исключительный талант нужен. Это почитай водородная бомба. Словом, удобно иметь в арсенале такое, даже если применять не собираешься. Но в арсенал мне не хотелось. Арима тогда Мастер отмазал, а меня вот отмазывать некому.

Резко отстранившись, я заявил: «Лично я твоему господину ничё не должен! Вот гулька да, спутался, но с него уж и взятки гладки!» Я саркастично развёл руками.

«А что, ещё один такой в наличьи имеется? – изумился недоросток. – Вот уж развелось вас, как комарья!»

Пиздануть бы его по затылку, – поймал я себя на вполне конкретном души порыве, без отвлечённых абстракций.

«А где второй?» – не отставал нахал.

Ответ напрашивался сам собою. На ту же букву как раз, что и Паутина начинался. Вполне себе подходящая локализация.

«Где-где… – пробубнил я, еле удержавшись от конкретики. – В п… Был да всплыл!»

«Что-то ты как-то не договариваешь, блонди», – недоверчиво подытожил коротыш.

«Да вот ещё! – без заминки возразил я. – Я и так уже слишком о многом тебе разболтал: не язык – помело! Ну, пойду. Время, оно, знаешь ли.. не ждёт. Марбасу привет».

«Так-так-так, – скороговоркой выпалил мелкий доставала, вновь встав на моём пути. – Время-то не ждёт, а вот тебе, ангелочек, придётся, даже если неймётся. Иначе до утра ты у нас не протянешь, точнее, протянешь, да только ножки. Вперёд. И закончен твой полёт».

«Ты мы угрожать взялся, чепушила?» – мигом ощерился я.

Недовольно выдохнув, недоросль сдержанно отозвался: «Как я уже говорил.. ну, если ты вдруг не понял, блонди, ну, не расслышал там со своей высоты-красоты, или у тебя перышки в ушах застряли, меня послали за тобой приглядеть, а не просто потрындеть. Это во-первых».

В этот момент я надменно фыркнул.

«А, во-вторых, ты уж поверь – прознали б про тебя князья, ты б не обрадовался».

Я уже, по правде говоря, не радовался, слыша всё это. И потому, как бы делая одолжение, вопросил: «А ты-то мне чем способен в житейских тяготах посодействовать, а, мурло?»

Бесня опять долготерпеливо вздохнул.

«Я ж тебе не мальчик-с-пальчик, – серьёзно отозвался он. – Я – демон. А ты у нас то ль слабовидящий, то ль слабослышащий. То ль всё вместе. Инвалид, в общем. Считай, я из службы соцопеки и тебе повезло. Почить в бозе на обозе не дам. Радуйся. Марбас тебе помог. И не за здорово живёшь. Так что, лапонька, дружок, ты заплатишь свой должок».

Презрительно скривившись, я отвернулся. Коллектор нашёлся тоже мне. Маране я вон зеркало должен. Тут ещё, блять, предъявы подъехали. Йозеф всё никак не отвянет со своей идеей фикс. В долгах, как в шелках! А как быть с Галатеей – вообще непонятно. Не сожрала б она меня, как балду, если буду зазря её за ниточки дёргать. Опасная игрушка.

«Чё-то губернатор сэкономить решил похоже, раз никого получше не нашёл», – поглядел я в свой черёд на рогатое недоразуменье передо мною. Ярко-жёлтые глаза хищно и насмешливо светились в темноте молчаливого кладбища. И вдруг мне почудилось, что за этой тщедушной фигуркой в два вершка от горшка проступает какой-то иной силуэт. И вот он выглядел куда более внушительно. Аж охереть просто. Я невольно сделал шаг назад. Ты смотри! Умеючи сыграл в дурачка-то, а я и повёлся, – вынужден был признать я, поджав губы. – А, может, это сейчас нарочно стращает? Ты ж поди разбери!

Однако мигом вернув виду своему прежнюю разнузданность, я только небрежно повёл плечами и бросил: «Ладно, уговорил: чё ты предлагаешь?»

«Ну, вот так бы сразу, блонди», – подмигнул мне коротыш.

«Я – Азраил, – назидательно заметил я. – А как к тебе обращаться, если не секрет? «Коротконогая бесня, которая уже заебла» или «та ещё рогатая шелупонь» звучит длинновато, подсократить бы?»

Не обидевшись ничуть, наглец отозвался: «Да по-простецки можно. Эби. Просто Эби».

««Просто Эби», – с очевидным пренебреженьем повторил я. – Да как скажешь, хуле. Хоть рабыня Изаура, раз уж ты на побегушках».

«Идём, блонди, ах, простите, ангел Азраил, – вслед за тем с нарочитой торжественностью произнёс он, проигнорировал мои издёвки. – Только вот Азраила я знаю, и как бы... Имечко-то ты громкое себе взял, аж звенит! Ничегошеньки не треснет от такого-то размаху? Ну давай-давай, пора нам: скоро рассвет, можем и не успеть в столовку-то. Солнышко, оно совсем другие процессы запускает, ты в курсе, нет? Так что как-то побыстрее да пободрее, блонди, ать-два!»

Я недовольно вздохнул. Хамьё. Но жрать хотелось больше, чем доказывать свою правоту и воспитывать невоспитуемое.

«Давай, пошли, – буркнул я. – Чё куда там?»

Глава 29. С флажками и салютами.

По правде сказать, этой наглой морде я не доверял ни на йоту, и даже намеренья не имел такого, ему довериться. Но раз уж он настырно лез скрасить мою злободневность, я решил поглядеть, чё будет. Ну в конце концов с Галатеей за пазухой, точнее после того, как она наебнула через бедро аж самого Менгеле, я чувствовал себя гораздо увереннее. Да, соваться лишний раз к ней не стоило, я это чуял не только пятой, а вообще всеми точками на поверхности себя. Однако ж Паутина давала некоторую опору моему самомненью.

А ведь этот мелкий хлюст тоже был не так прост, как прихеревался, – покосился я на рогатого. В общем, я бдил и не расслаблялся, только что еле ноги таскал. А если я кирдыкнусь, Галатея меня, как гульку, тоже вот так вот.. заархивирует? Как всех остальных ангелов Девятого?.. – озадачился я по ходу дела. – Бля, не хотелось бы. Она, конечно, хороша, но пожить ещё весьма недурно было б. И Полина… Я замотал головой. Имя её впивалось так глубоко, что даже и голод не мог столь нещадно терзать меня, как терзало оно. Вот где проклятие. Остальное так.

Под ногами шуршали сухие сосновые иглы, возилось и шебаршило по сторонам беспокойное ночное зверьё. Деловито сновала то там, а то и тут, мелкая нечисть, но нас осмотрительно сторонилась. Куда этого огузка несёт по буреломам? – в свой черёд злился я, порядком уже и утомившись, хотя не сказать, чтоб мы много прочапали по чащобе. Нет, до города я не дошёл бы точно. Раньше б скопытился.

«Вот-таки мы и на месте, ангел-ангелок, прибыли», – внезапно остановившись, огласил бесня наигранно радостно. Я недоверчиво огляделся по сторонам. Интересно, куда это он меня приволок, в какой такой сраный уголок? – невольно подумал я в рифму и чертыхнулся. Вот же зараза! А после чутко прислушался к глухому, подобно урчанью в утробе великана, подвыванию грунта под моими ногами, гулкой пульсации земных недр.

А-а местечко-то забавное, ты ж подумай!

Вот эти вот выходы энергий, где они шмаляли как гейзеры, звались в простонародье местами силы. Ну что оно тут, недалече от усадьбы Мастера Андраса, я даже и не удивился. Это как личная подстанция. Хорошо живут некоторые! Райончик-то фешенебельный! А, теперь ясно, чё неупокои за столько лет на стародавнем погосте не извелись и не передохли с голодухи. Сама земля их кормила, аки добрая матушка.

Однако я с неприкрытым сомнением глянул на этого, как его там.. Эби. Коротыш довольно мне улыбался во всю ширь хлебальника. Его посыл был предельно ясен.

Ну я б так рисковать не стал, – призадумался я. – Одно дело по-тихому подключиться, фильтруя разнонаправленные потоки, всё одно что через розеточку аккуратненько подзарядиться. И совсем другое – цапнуть граблями своими оголённые провода в электрощитовой. Слабоумие и отвага, конечно, порою эффективно работали тандемом, но их симбиотическая совокупность в данном конкретном случае как-то меня не прельщала. Очертя голову бросаться в кратер вулкана, чтоб слегонца обогреться, ну, знаете, ну такое.

Не-ет, – решил про себя я, – как-нибудь перебьюсь. И отрицательно покачал головой в ответ на приглашающий взгляд этого поехавшего засранца.

«Столовка не по вкусу? – усмехнулся желтоглазый. – Ты как бы вот так вот сразу-то не паникуй, вещички на тот свет не пакуй: разберёмся, что почём».

Я нахмурился. Да ну нах.

«Прошу к столу, – не обращая ровно никакого вниманья на красноречивое выражение моего ангельского лику, любезно махнул рукой бесня в сторону поросшего лишайниками и мхом плоского камня, едва угадывающегося в высокой траве. – Присаживайся, не стесняйся, удобненько располагайся».

«Знаешь ли, – заметил я, категорично сложив на груди руки, – я тебе не самоубивец! А тут заряд такой, что и самого живучего по стенке размажет, если чуточку не так рассчитать полярности. А ты что-то не слишком похож на искусного в этом деле знатока, чушпа.. Эби, уж не в обиду», – выдохнул я под конец с откровенным презрением.

Насмешливо почесав аккуратные рожки, тот в свой черёд невозмутимо полюбопытствовал: «Ваше ангельское величество зассать изволит? Да ещё и в моей компетенции сомневается?»

«Да ты, блять!..» – грубо бросил я, озлившись. И добавил уже выдержанней: «То есть сомневаюсь, да».

Коротыш в ответ разочарованно покачал головой. И с ухмылкой добавил: «Ну деваться вам, белорылость, всё одно, некуда, в вашем-то незавидном положении, уж и не буду уточнять, каком, из вежливости. Не-ку-да».

Я изобразил лицом гримасу глубочайшего презрения и полнейшего отрицанья. Бессловесно.

«А коли будешь оказывать сопротивление моей бескорыстной, от чистого сердца помощи, – продолжил он, – так я тебя за вихры притащу волоком на алтарный камушек, ты уж не обессудь, да-да-да. Помереть бесславно во цвете лет я тебе не позволю: раз уж хватило ума вляпаться, терпи, живи, плати по счетам, так ведь так? А как со всеми сочтёшься, да разочтёшься – хоть по тысяче раз помирай – никто не воспрепятствует!»

«Чё ты привязался ко мне?! – немного капризно возмутился я. – Вот как насядут всякие: тому то, этому сё! А у меня свой интерес тоже есть, между прочим!»

«Уймись, крылатый, – внезапно жёстко и с холодком отозвался шельмец. – Уймись. И будь душкой. А то не только рога тебе продемонстрирую, но и копыта, и свой отвратительный нрав вкупе. Раз уж ты тепереча на моём попечении, изволь слушаться, хорошо, да, ангелочек-дружочек? Кушать ай как хочется? Ну-таки что?»

«За вихры, говоришь, притащишь, характер покажешь, да, сучонок? – сощурившись, прошипел я сквозь зубы. – Ну, попробуй, бля, если жить надоело: рога-то посшибаю».

Меня вся эта история, по правде говоря, уже начинала беспокоить, и я трижды пожалел, что связался с мелким наглым пронырой. Надо было его сожрать, как только представилась возможность! – раздосадовано подумал я. – А что? На удачу могло и получиться. И не такое ведь раньше получалось!

«Не зли меня, ангелочечек, ох, не зли! – слегка нахмурившись, проговорил нахал с откровенной насмешкой в интонации. – Это тебе, похоже, надоело жить. Я тут со всей искренней искренностью хочу тебе пособить, не взирая на чины и званья и прочие предписанья. Не потому, что я такой чуткий лапушка, или ты мне прямо уж симпатичен, а оттого лишь, что таков у меня уговор был! Оперенье из ушей вытряхни, и начни уже наконец слушаться, будь паинькой!»

«С чего это я обязан вообще тебе верить? Может, ты меня укокошить решил?» – недоверчиво хмыкнул я.

Мелкий же вдруг сильно изменившимся голосом проговорил: «Сколько раз тебе повторять: ты пока ещё нужен. Хотя и так чай допрыгался, крылатый, доскакался! Никто тебя не пожалеет, дай только повод: ты против себя настроил всех, кого мог».

Я приподнял бровь с нарочитым неудовольствием. И без энтузиазма, сплошь ехидно бросил вслед за тем: «А ты эвон как у нас осведомлён о делах моих, да, Эби? Такая, блять, мелкая сошка-ебошка, а сколько знает!»

В очередной раз покачав головой, бесня, будто я не оставил ему иного выбора, выдохнул: «Ну вот ты таки и довыступался».

И с этими словами коротыш быстрым шагом направился ко мне. Я же, гордо, по-байроновски вздёрнув подбородок, остался стоять, где стоял. Ежели что, вон как навов – скормлю его Галатее.

Замерев примерно в полуметре и мило мне улыбнувшись в ответ на мой уничижительный взгляд, этот гадёныш приторно ласково проговорил: «Эх, блонди... И чего ты такой у нас упрямый? Ишак просто, а не ангел, вот те крест!»

Я хотел было ответить, и нашёлся б, что сказать. Но не успел, ощутив, как на меня, мерещилось, рухнула вся твердь земная, навалившись на плечи невыносимой тяжестью. А, поскольку мой внутренний резерв упрямо стремился к нулю, я свалился в траву, в репьи и колючки. Теперь сверху вниз на меня глядел этот тварёныш, фальшиво изображая сочувствие к таким-то несусветным мукам прижатого к столешнице ногтём таракана.

«Ну всё, уёбок, – еле слышно прошипел я. – Подожди, нахер, я тебе устрою…»

«Не трудись, оно не надобно: ты так уж мне устроил массу ненужных хлопот, – иронично заметил рогатый ублюдок. – А всё потому, у кого-то в его ангельской головушке бедовой сплошь опилки и перья».

«Мразь!» – выдохнул я зло и обиженно. Но встать не смог.

«Так мы будем старших слушать и хорошо кушать? Или упрямимся дальше?» – с сарказмом осведомился охуевший тип, разглядывая меня своими светящимися глазищами.

Сука, никак! А позвать её я всё не решался. Не бывает помощь бескорыстной, задарма. Даже и от Паутины: что-то мне подсказывало. И перед глазами, как бы украдкой на заднем фоне маячили образы вросших в скалу ангелов. А там, в толще камня, в его немой неколебимости тонкие радужные нити цеплялись за крыла их, оплетали, прорастали насквозь. Каждое моё желание – это их страдание. Галатея, как настоящая паучиха, питалась ими, точно завёрнутыми в кокон мотыльками, уже не одну тысячу лет. Не хотелось лишний раз брать грех на душу. А больше того – оказаться однажды на их месте…

«Вали к херам, туда, откуда выполз!» – таки прорычал я насилу, изгибаясь ужом, у которого приключилось несваренье желудка.

«Понял, не дурак», – невозмутимо отозвался паскуда, после чего, ухватив мои патлы и накрутив их на кулак, безцеремонно потащил меня к тому самому ебучему камню-алтарю древнего капища через заросли высокого сухостоя. Вот блядина! Слово-то держит. Меня же знатно скрючило, и каждое движенье причиняло просто невероятную боль. Прямо наказание! Забористая у них ворожба. Аж за душу берёт. Сука! Ну доберусь до тебя, ну ты ещё у меня попрыгаешь, тварина!

Всё-таки извернувшись, я умудрился вцепиться в клешню этого ебучего утырка, с искренней ненавистью продырявив её когтями. Однако ожидаемого эффекта, на который рассчитывал, не достиг: ни капельки крови, нихера ваще. Бесня лишь недовольно глянул на меня, свободной рукой поправив свою чёлку, отливающую красным в рассеянном лунном свете, и заявил: «Н-да.. с ангелами вечно проблемок полным-полно. Я б тебя проучил, как и надобно, но не велено. Однако ж лучше не рыпайся, а то придётся применить допом карательные санкции, коль никак иначе не понимаешь».

При этих словах мелкий хмырь ядовито мне улыбнулся, будто бы сам с нетерпением только того и ждал. А ведь борзый выродок даже не вдуплял, не догадывался, уёбыш, какой силой на самом-то деле обладаю я! Просто не шмаляют из базуки по воробьям! Ему свезло, нах! Ну ничего-ничего. Будет и на нашей улице праздник, – тут же мысленно утешился я. – С флажками и салютами, блять, и кучей пивных бутылок вдоль заблёванных тротуаров. Вот щас я ка-ак…» В руке тонкой змейкой заискрилась тонюсенькая с волосок радуга.

Но в этот самый момент, дотащив наконец моё бедное тельце до финальной точки по всем неровностям рельефа включительно, коротыш, издевательски хихикнув, резко рванул меня за волосы и забросил, как куклу, на холодный осклизлый камень. Был бы я тщедушнее, все кости мне б переломал, шваль. И скальп бы в руках у него так и остался! Никакого тебе уважения! Урод драный!

Я вознамерился резво съебнуть с зловредного алтаря, ну или хотя бы сползти, да где там, хер там!

«Не нервничаем, дышим глубже, – иезуитски проворковал этот сволочной мучитель. – Будем проводить курс реабилитационной терапии, крылатенький. Физиопроцедурки. Ох, не знаю, помогут ли: такой редкий птиц туточки в форточке застрял... Прямо штучный экземпляр, краснокнижного виду. Жаль, что мало вменяемый. Ну, рискнём».

«Э, бля, ты уверен аще? – запротестовал я. – А то, не ровен час, проебёшь задание своё, и хер тебе, а не мзда за твои кривлянья».

«Стоп, ангелок, – оборвал меня рогатый. – Не нервируй меня, ладушки? Релаксируй давай, наслаждайся моментом. Очень тут сильный поток. Эдакий выйдет электромассажик».

«Или электрический стул», – хрипло выплюну слова я.

«Ой какой пессимист! Надо на жизнь смотреть бодрей: оно для здоровья полезнее, в хорошем настроении быть, – усмехнулся мразота, прищурив жёлтые глазищи. – Ну, готов?»

Мне до нестерпимости захотелось бросить в лицо этому выблядку какое-нибудь красочное и заковыристое ругательство, однако я решил, что многозначительное молчание подойдёт ничуть не хуже. А после демонстративно отвернулся. И отчего-то вспомнил о моей Полине. Вспомнил то, как она стояла на пороге той разнесчастной комнаты, утопающей в зыбких предрассветных сумерках. И будто бы вся светилась изнутри. Таким холодным непостижимым светом. Её волосы, её плечи.. тонкие худенькие ручки.. всё, казалось, лучилось звёздным сияньем. Огнистыми всполохами раскалённых добела светил. Ну чисто Аматэрасу, олицетворение самого Солнца. А её глаза…

Нет уж, так за здорово живёшь я тут не подохну! Сколько не гоните, а в могилу не загоните!

«Давай, тварь ублюдочная, врубай мясорубку!» – просипел я.

«Боевой настрой – уже полдела», – ухмыльнулась эта рогатая гнида.

Бац. Темнота.