Тёмная история. Бесконечность и песок. Книга 6

Пролог. Судия и палач.

Кто духом слаб, тот вечно оберегает свои секреты, таит их аки святыни, суеверно пряча от чужих глаз и ушей, да и от своих собственных первоочерёдно. Так слабость в сокрытии том и множится – ведь любая болезненная тайна есть трещина, червоточина, изъян, что способен расколоть внутреннюю целостность, ежели на него придётся удар судьбы. Те же, кто при силе, напротив, никогда не упускают собственные раны и тёмные стороны из виду, каких бы трудов это подвижничество не стоило. Не выставляют напоказ, отнюдь, но и не позволяют ранам сим гнить. Словом, от себя самих не открещиваются, не хоронят муку свою во сырых подвалах забвения и беспримерно кошмарных снах, не закатывают в асфальт многочисленных лицемерных масок. Сильные духом тем и сильны: они не боятся разоблачений. В таком ключе сама мысль о том, что кто-то будет потрясать перед лицом их длинным списком их промахов, их изъянов, увечий, просто смешна. Разве ж таким страшен и сам Страшный Суд? Нет, тот, кто судил себя по правде своей, не лукавя, прижизненно, кто принял мытарства свои и вынес их, тот оглашения божьей воли не убоится, ибо прошёл долиною смертной тени. Ибо Суд над ним уже свершился, и не будет ему иного суда.

…

Ну, стоит сказать, эдакий подход к делу освобождал от многих душевных недугов. А кто свободен был от самопорицания, способен и горы свернуть – это уж точно, – так думалось мне, пока я тащился по хлябям, прямиком под ногами разверстым. Меня вообще тянуло на высокое после общения с такими-то силами, которые собой воплощали Галатея и Тиамат.

Судия и палач. Так бы я окрестил их. Галатея судила мир, собственным мерилом меряя его сообразность, его уместность, разбирая на части и придирчиво взвешивая выкрученные из пазов бытия винтики. А Тиамат.. была дланью карающей, бесстрастно секущей головы, притом при всём нимало не заботясь о содержимом сих голов. Главное, с плеч долой.

Да, мыслить абстрактно недурно, но если уж по конкретике, то положение головы собственной в сии смутные дни мнилось мне довольно-таки ненадёжным. Вроде неплохо закреплена и держится, но очень уж многим эта голова казалась дурною. А ведь в ней и светлые мысли рождались! Наверное. Когда-то ж бывало оно, ну!

Я задумался. Из светлого только, что её солнечный образ и остался. Но и он уже не всевластен был над моей тьмой – так её сделалось много. Чёрные волны, целый Океан! Что способен крохотный золотой светлячок им противопоставить? И всё-таки я любил её. Из последних сил. Как велики были искушения, меня одолевавшие! Возможность мир переменить по своему слову, сотворив милосердную иллюзию вместо изъязвлённого страданием бытия, либо же мир разрушить. Но я любил её. И потому выбирать из двух отказывался наотрез.

…

В какой-то миг, покуда я угрюмо хлюпал по гнили и мху, мне почудилось, вкруг меня поднимаются прозрачные, точно хрустальные, стены. И трубы в них как артерии, а электропровода – жилы. И всё видно насквозь, аки чрез кожу гурий. И радуга в каждом изломе. И нет конца этому городу. И я сам – его часть – я – только лишь отражение в его стеклянной прозрачности. Я – расплетённый на волокна моток радужных нитей, на ветру реющих и рдеющих.

Нет, это не я отражаюсь в городе. Это город отражается во мне всецело.

Я немного нервно заправил растрёпанные перья за уши, судорожно пригладив их холодной рукой, которая отчего-то стала казаться мне такой хрупкой, будто она тоже стеклянная, и что скоро и вовсе станет прозрачной.

Блять, да то со мной такое?!

Под ногой мерзко чавкнуло, грязь вкруг стопы пошла пузырями. Никаких тебе хрустальных стен, а до города ещё пендёхать от те на те. А уж о сомнительности судьбы собственной я старался и вовсе не думать, ибо нахер оно не надо мне, и так настроения никакого нет. И башка мусором забита: давно его оттудова не вывозили. Поднакопилось.

Дохленькое солнышко в раскорячку пыталось взобраться на дымные скользкие небеса, и выходило оно у него, прямо скажем, неважно. Надо же, как мы лето проебали. Удивительно даже. Ссаный лабиринт того не стоил: лучше б на юга смотались куда-нибудь. Море, чайки. Сосны на берегу. Но кто и когда нас спрашивал о направлениях?

Кажется, вострая ясность мысли начала сызнова возвращаться ко мне. Видения и наваждения схлынули, но тем не менее радости бытия не прибавилось. А всё потому, что:

а) Полину у меня опять отняли;

б) впереди до тошноты невозмутимо шёл Менгеле, так, что хотелось его по затылку огреть корягой;

в) в горелых лохмотьях, прикипевших к коже, ангельского величия я как-то в себе не ощущал.

Ну судить-то нас всех будут не по пышности наряду, а сугубо по наполнению нас самих, так что последний пункт был лишь пакостной подробностью. А вот первые два…

Всё-таки надо её вырубить, Паутину. Заманчиво, конечно, было б обрести над ней власть, но это казалось нынче даже менее вероятным, чем просто её расхреначить в пыль. Вот плохо, когда у инструмента появляются свои соображения, помыслы и стремления! Плохо, когда он выходит из-под контроля!

Ветер ударил в лицо по-осеннему холодным порывом, от души по сусалам н-на, и скукоженные листочки на затрапезных деревцах окрест зловеще зашуршали. И чудился в этом шорохе странно знакомый смех…

Глава 1. Злато и серебро.

Во чреве древних гор было холодно. Но Торэм пообвыкся. Постепенно осваиваешься и в самой суровой насущности, когда иного выбора не остаётся. К тому же близ скальной рощи, где обретался Оракул, делалось теплее, словно там годы грели мёрзлый камень мерным дыханьем спящей в них силы.

Наверное, всё дело в источнике, – рассудил бывший механик. Он много о чём успел подумать, да передумать ни по одному разу, покуда остался в одиночестве в необитаемой утробе хмурых Тунгиров. Оракул очень спешил, покидая его. И забрал с собой Лору. Торэм ужасно жалел о том: он ведь не знал, куда именно её увели, зачем. И чувствовал себя пред ней виноватым. Не заступился. А смог бы вообще? Или вышло б только хуже?

Не имея больше ни компаньона, ни собеседника, Торэм подолгу бродил по скальной роще, меж ветвящихся, точно могучие дубы, сталагмитов, изучил подробно близлежащие тоннели, собрал недурственную коллекцию минералов, но на портал не хватало некоторых камней, которые тут, в Дальних горах, было не раздобыть. Однако механик не отчаивался и продолжал искать способы, чем бы их заменить? Пытливый ум не желал сдаваться, сталкиваясь с трудностями, а становился только лишь ещё усерднее в поиске ответов и обходных путей.

А потом? Что потом? Бежать? Куда? В Ракаве разве что с жизнью проститься. На Гребень?.. В город костей Мэхоар?.. Ну уж точно не в столицу.

Ориентиры, авторитеты, друзья, вера в себя, в мир, в науку – всё пошатнулось, всё оказалось зыбко, непрочно. Потому Торэм сделался не в пример себе же самому хмур. А ещё его с какой-то болезненной силой привлекал источник. Движение каменных корней в просторной купели завораживало, вводило в некое медитативное оцепенение. Сила, огромная и многовековая, как сам Ад, буквально что завихрялась и застывала в грациозной неспешности этих пленительных и пугающих, как извивающееся тело змеи, движений. Достаточно было просто находиться рядом – и с голоду уже не умрешь. Сами горы, мерещилось, дышали тут чуть вольготней, оттого камень окрест начинал казаться живым.

Сперва это внушало страх: Торэм же помнил какова она, кровь Тунгиров – хираруд. Чёрная, вязкая как смола и прожорливая, как орава пустынников. Но тут бытовала жизнь другого свойства. Иногда демону мерещилось, по «ветвям» каменных исполинов порхают точно птахи, жуткие рваные тени. И ломаные звуки пересмешниками носятся под потолком. Все тянулись к источнику в этой мертвенной промозглости, но мало кто мог приблизиться вполне – такую силу надобно ещё приручить. Потому и Торэм оставался на почтительном расстоянии, сидя на одном из раскрошенных «стволов» и перебирая в руках артефакты для прорицания, которыми учил его пользоваться принц Оробас. В одиночку же Торэм боялся, без Лорелеи.. без самого Оракула он не был уверен, что сможет вернуться, а ежели и сумеет, что не повредится рассудком после очередного погружения.

Тени украдкой сновали в сумрачной вышине, корни вились в глубокой чаше, и Торэм не заметил даже, как, рассеянно крутя в руке огромный шлифованный зуб и сверкающий адум заодним, погрузился в подобие транса.

И снова в ушах зазвучал монотонный шелест песка, неумолчная песнь барханов, а в лицо совсем по-настоящему неподдельно дохнуло жаром. И солнце, жадно лобызая безжизненный сей простор, низвергало свою смертоносную любовь на землю нескончаемым потоком, не дозволяя даже и малой былинке тут прорасти.

Дудаэль.

Вдруг Торэм понял, что знает это название. И будто всегда его знал.

Внезапно тело пронзила ужасная боль, мышцы свело судорогой, и он ударил крылами в песок, вздымая вкруг себя стену раскалённой пыли. Снова и снова. Эти движения были непроизвольными, как у подстреленной птахи, сбитой на лету. От солнца и песка резь в глазах делалась невыносимой, а светило тем временем, не желая умерить пыл, жадно впивалось в лоб и в щёки непрошенными своими поцелуями.

Превозмогая смертную сию муку, Торэм чуть развернул голову и увидел, как на песке простёрто громадное слепяще белое крыло, будто бы покрытое тонкою позолотой по краю. Так оно было изумительно, что на миг механик забыл про свои нестерпимые страданья: его попросту оглушила эта красота, неземная, непостижимая, красота чужая и необъятная, как плавящееся в мареве небо – ведь у самого Торэма крыльев отродясь не бывало, зато имелся постыдно скрываемый им хвост.

Крыло нервно, будто испуганно трепетало. На зубах скрипел песок, и, казалось, зной, жалящий кожу, на потрескавшихся губах становился металлическим вкусом крови. Только кровь его была серебром. Демон провёл рукой, отирая пересохшие губы от песка. Серебро. Так и есть. Вот разве что немного горчащее, солоноватое.

Торэм не знал, каким заклятьем покарали Стражей за их отступничество, а ведь им вменили людские слабости. Хоть бессмертия отнять не смогли.

Демон попытался подняться, но тут жгучая боль пронзила лопатки и рёбра, сжавшись, он судорожно обернулся в другую сторону и увидел второе крыло, некогда белоснежное, а ныне отсечённое на треть, выпачканное всё тем же серебром. Перья, рассыпанные по песку. И торчащие из надлома крыла, сверкающие, точно полированные алмазом, кости. Это жуткое сочетание людского и божественного в едином существе его до немоты напугало.

Кости.. боль.. выдранные перья.. и серебро вместо крови.

Пока он оторопело таращился на свою чудовищную рану, беспощадное солнце сокрыла громадная тень. Но то была не тень вовсе. А свет, превозмогавший сияние светила стократ. Столь избыточный, что нельзя не ослепнуть, на него глядючи. Но Торэм однако же не ослеп, только что заслонившись рукою невольно – и тут оказалось, что и сам он лучится ломким медно-золотым светом.

Оный чужой свет чужими же глазами созерцая, он вдруг сообразил, кто пред ним, столько грозно и величественно замерший средь этих удушливых песков, точно древний исполин.

В деснице Архангела, всеблагой и не знавшей пощады, был зажат огненный меч.

И тут Торэм всею утробой своей ощутил, то, чего никогда в жизни не испытывал – такое глухое кромешное отчаяние: его собственный клинок сверкавшими брызгами разлетелся по барханам, и в руке оставалась лишь бесполезная крестовина. Символ веры – отнюдь не распятие. Но гарда ангельского меча. Её и сжимал Семьяза в окровавленных пальцах.

Михаил взмахнул пылающим клинком своим, и тут уж сияние сделалось нестерпимо, будто и вовсе выжигая глаза, а сними и душу дотла, до чёрной золы и горячих песков.

Удар. Второе покамест уцелевшее крыло тотчас парализовало, боль же, вослед за тем пронзившая всё существо, казалось до того несусветной, что даже и самый отчаянный крик не мог бы вместить её всю целиком. Потому поверженный ангел лишь мучительно тяжко выдохнул. Тихо. Так тихо, как шуршит песок.

Несколько изнурительно болезненных росчерков после того обожгли грудь. Боль сделалась целым миром, вовне, изнутри, ничего, кроме неё не осталось. Лазурное небо, робко обрамлявшее внушительную фигуру Архистратига, точно драгоценный оклад – икону – стало беднеть, туманиться жёлтой ключей пылью. Увечные крыла увязли первыми, песчинки же, аки рой ос, впились в свежие раны на груди, в пламенеющий росчерк печати.

И вдруг песок подвижной волною сомкнулся над головой приговорённого Стража. И холод камня по контрасту с неимоверной жарой пустыни, грубо, зубасто оцарапал спину и обрубки крыл.

Песчинки медленно скатывались с волос и лохмотьев одеяния на пол темницы. Ужасно хотелось пить. Вот разве что камень своей ледяной жадностью крыла оковавший, чуть смягчил боль. Иного утешения не было. И не будет его вовек.

Кап-кап.

Семьяза приоткрыл запорошённые песком, обожжённые сияньем глаза. Со сталактита, посверкивая впотьмах, стекала по капле прозрачная студёная водица. Однако же до неё было никак не достать – крыла ангела, его плечи насмерть вросли в скалу. Некоторое время Семьяза просто смотрел на хрустальные брызги, дробящиеся у его ног. Слёз у него не было. Их высушила пустыня. Так пусть хоть одинокий родник сей оплачет его скорбную участь.

…

Торэм очнулся от того, что кожу его чуть опалило, а потом толстый каменный корень, оплетавший его коконом, наконец расслабил свой хват. И демон смог вздохнуть, бормоча неразборчиво: «Дудаэль… пустыня.. Семьяза.. Солнце... Солнце! Это.. Земля…»

Нехашэт и Ратхах, что на силу отбили его у источника, переглянулись.

«Так ведь и думал», – Шэт покачал головой, пока Ратхах распутывал последний никак не желавший упускать добычу каменный корень.

Торэма усадили подле валуна. Ему переломало рёбра, вывернув руку локтем вперёд – объятья горы – не шутки. Осоловело моргая, он гляделся. Другая рука его была сжата в кулак до боли, словно там и до сей поры зажат искалеченный меч, и потому Торэм едва сумел расслабить закосневшие пальцы: желтоватый клык глубоко впился в ладонь, обагрив алый адум так, что тот горел, аки уголёк из печи.

Шэт дал страдальцу что-то вдохнуть. А Ра рывком вправил руку. Торэм не сопротивлялся и даже не вскрикнул. После пережитого погружения сил у него едва ли хватало на то, чтоб дышать.

«А ты молодец, мальчик – всё-таки нашёл его», – раздумчиво обронил Страж. Да уж, одно дело – искать, а другое – найти. Большая ответственность: иметь на руках то, что способно всю Преисподнюю встряхнуть в раз. Впрочем, Ад ведь и так лихорадило в последнее времечко. Не все чаянья приходятся к месту, да ко времени. Шэт это понимал. Ему нужно было хорошенечко подумать.

Ра воткнул заговорённый клинок в последний виящийся по полу корень, похожий на гигантского червя, и тот с недовольным шипеньем уполз обратно в купель. Тишина опосля того стала оглушающей. Торэм машинально сделал глубокий вдох, втягивая приятный аромат из небольшого пузырька. И только тогда, на силу опомнившись, в конце концов понял, кто он, и что он в скальной роще не один.

Глава 2. Изюминка.

Долго ли, коротко ли – хер же ты разберёшь, когда в уме непорядок, а точнее полный и безоговорочный бардак – а кривая вывела нас к каким-то полуразвалившимся постройкам, сиротливо жмущимся бедными родственниками по окраинам большого равнодушного города. Много у мегаполиса увечных приживалок – пойди всех обиходь!

Вот это вот всё было похоже на заброшенный склад – забор из местами рухнувших бетонных плит с ржавой колючкой и здоровенный ангар, по периметру облепленный небольшими кособокими зданьицами. Остатки асфальтового покрытия испещряла сеть чёрных трещин, дробящих их на отдельные островки, которые при должной фантазии можно было принять за многочисленные архипелаги на карте какого-то неизвестного, но не менее горемычного мира. Сквозь крышу одного из строений, примыкающих к ангару, тонкою спицей проросла молоденькая берёзка, штурмуя неприступную высь.

Живые всегда сильнее мёртвых, – не к месту скользнуло в уме простое, как азбука, откровение при взгляде на это молчаливое противоборство покинутых зданий и закалённой северной растительности. Терпеливой и упорной. Стены, зияющие прорехами и буро-зелёными пятнами мха, здорово смахивали на покрытую трофическими язвам кожу. Уязвим бетон, уязвимо и само естество людское, которое этот самый бетон заливало. Проектировало, строило, рассчитывало. Мечтало какое-то там светлое будущее таки построить, пору прекрасную организовать, в которую жить, однако ж, им не пришлось бы. Уж ни этим ли странным свойством руководствовался Вседержитель, избравши род людской себе ровней, желая взрастить в них подобие и потому сызмальства приучая к тому, что недостатки – не есть зло. Но неизбежность. Погрешности всякой проектировки. Потери на производстве. Любой мир без изъяна – неосуществим. Галатея этого покамест не понимала вполне. А я-то понимал? Ну так. Отчасти.

Менгеле, ничё мне не объясняя, направился к ангару. Я же, всяко стыкуя в уме переменные дел наших расчудесных, присваивая этим-то самым переменным разные значенья, вдруг заговорил: «Эм.. кажется, я понял, чего это вы так легко меня рогатому сбагрили: знали ведь, что забрать он меня от сих не сможет – она не даст. Она! И решили посмотреть. Типа эксперимент в полевых условиях. Да и дотяни он меня до Ада, что б от Преисподней осталось, ежели б я отворил ей туда дверь? А вам и любопытно, так ведь, поглядеть-то да посмотреть, как других будут закатывать в асфальт со всеми потрохами?»

Йозеф одарил меня снисходительным взглядом через плечо, как бы всем видом своим невозмутимым давая понять, мол, да неужели в этой пустой башке случилась работа мысли, приведшая к очевиднейшему из всех выводов в этой части галактики?

Вот за это вот очень хотелось заехать ему в челюсть, и чтоб прям хрусть. Но куда уж. Я, конечно, парень рисковый. Но не тупой (пускай Менгеле явственно полагал иначе, тварина такая подколодная).

..Внутри ангара было гулко и пусто, лишь на заржавленных балках под высоким потолком вкрадчиво курлыкали гульки. Весь пол засрали, паразиты, а лучше б свалили куда-нить вон за оливковой ветвью там, которую их предок приволок Ною. И чё было радоваться какой-то там ветке расхристанной, вот в толк не возьму? Шикарный же был круиз. Ладно, поток мыслей мой куда-то не туда свернул опять.

..Пасмурный свет нехотя просачивался сквозь битые стёкла, падал на пол тусклыми пыльными лентами, блуждая бликами в мутных осколках и навеки теряясь в них. Мрачноватое, словом, местечко, пускай и не лишённое колорита. Стены вокруг вдоль да повдоль были разрисованы уёбищными граффити и прочим непотребством. Однако ж мой находчивый взор таки нащупал кое-что стоящее, и я от души, явно прочувствовав сентенцию всем своим нутром, громко продекламировал вслух ёмкое излияние неизвестного: «Жизнь – боль». И добавил от себя, соглашаясь: «А что? Справедливо, блять».

Йозеф же обернулся ко мне, однако явно не за тем, чтоб почтить талант, и всё тем же раздражающе-ровным тоном объявил: «Пока тебе лучше будет остаться здесь. Слишком много внимания приковано сейчас к твоей персоне, Взломщик. Мне же нужно кое-что уладить – и я за тобой вернусь».

Меня так и подмывало сказать: «Да ну что вы! Не возвращайтесь, Йозеф! Давайте простимся на берегу! Ауфидерзейн! Большему кораблю, как говорится…»

Но спорить я не стал. Себе дороже – получить по роже.

Не, Йозеф, конечно, дрянной компаньон, но как-то и оставаться одному на самом-то деле не очень и хотелось. Я украдкой покосился на левую кисть руки Менгеле, памятуя о том, что за сила сотворила такое.

Да ну нахер. Лучше уж с Йозефом приятельствовать, чем с Тиамат.

«Ну Йозе.. ой, то есть, ну Мастер! Не хочу я тут кантоваться. Вон, того и гляди, на темечко насрут в этой голубятне! – вдруг принялся гнусаво канючить я. – И вообще я задуман судьбой для великих дел, а ни чалиться по заброшкам».

«Тем не менее», – безапелляционно отрезал Менгеле, в излишнюю полемику не вступая. Недовольно набычившись, я демонстративно уселся на грязный пол. Однако мой актерский талант, каким бы впечатляющим он ни был, так и остался непризнанным: молча, развернувшись, Йозеф зашагал прочь. С одной стороны да, век бы его не видать, а с другой… У Менгеле была реальная сила – бывший ангел таки. Смешно звучит. Бывшими ангелы не бывают, хоть ты чё с ними не делай. А уж тем паче Настройщик… Да и мозговитый на зависть. И я вроде как пока ему интересен, стало быть, мы в одном окопе. Как будто бы. Ну, скажем так, до поры, до времени. И он это понимает. Знает, что теперича не сбегу. Будто насквозь видит, ублюдок.

..В очередной раз оставшись тет-а-тет с собой любимым я принялся требушить бетонную крошку и мелкий щебень, принявшись складывать из камешков и стёкол причудливый орнамент. Ай, до чего хотелось припомнить ускользающие очертания той самой заветной мандалы, что рисовала Полина на полу лабиринта. Согласованность символики, её абсолютная гармония приводили разум в какое-то диковинное исступление. Ровно как ритуальный танец или молитва. А тут символ. Неподвижный, безмолвный. Но в нём и движенье, и звук воплощены в форме, запечатаны, словно вплавлены в янтарную смолу. Сложно о таком говорить. Это видеть надо. И чухать на уровне подкорки. В общем, глубоко где-то, фибрами нутряными, а не только глазками пощупать сакральное.

Постепенно занятие, коему я предавался, чтоб хоть немного упорядочить ум, меня здорово увлекло. И посему, бродя по ангару как приведение, я зорко высматривал подходящие материалы для продолжения творчества среди смятых жестяных банок, полуистлевших обёрток и битых бутылок. Да, следов человеческого присутствия тут хватало в достатке, хоть местечко и располагалось не сказать, чтоб прям в обитаемой зоне. Ну, главное, что сейчас оно было всецело необитаемым и в полном моём распоряжении. В общем, я решил развернуться.

Только лишь изредка, видя, что в детище моём нет той точности, той остроты, которая должна была бы там быть, я выходил на улицу, чтоб взглянуть на бледное осеннее солнце и чутка подышать. Сломанный коготь более меня не будоражил – хрен бы с ним: я смирился с этим маленьким изъяном. Так ведь и красота зачастую шухарилась в эдаких вот недостатках, – уверял себя я, – изюминках, как, к примеру, тёмная родинка над губой, шрам на узкой ладошке, пёстрые веснушки на плече – крохотные вензельки жизни, её капризы, её смешные прихоти. Зато в них мир не боялся являть свою вящую хрупкость, свою переменчивость. Ну, или вот сломанный коготь на лапе чудовища, выползшего невесть из какой дыры, ха-х.

Спустя несколько часов я выложил на полу ангара чуть ли не все круги Аркаима в масштабе один к одному, но как-то не достиг. Не то. Всё не то! Измаявшись, я решил в очередной раз проветриться. Вечерело. В воздухе витал дивный запах лесной сырости и мягко оттеняющий его аромат влажного бетона.

Ну хоть в чём-то мне это занятие помогло: я полностью отрешился от дум своих невесёлых, а то б черепушка шрапнелью разлетелась от их напора. Бесцельно шароёбясь меж насупленных, будто недовольных собственной бесхозностью построек, я волей праздного любопытства заглядывал в чернеющие проёмы и провалы в ненадёжных стенах, везде встречая одно лишь унылое запустение, а иногда птиц.

Я и взаправду не имел намеренья бежать. Как-то безысходно всё. Паутина эта. И Полина. Я уже боялся даже думать в ту сторону – каждый раз только мнимые обещанья несбыточных счастий и болезненный щелчок по носу по итогу. Пиздец, словом, выходил наваристым. Жирным таким, на зависть всем, бля.

Я раздосадовано пнул пивную банку, которая с глухим брюзжащим позвякиванием отлетела к ближайшей стене. В разбросанных бутылках, в остатках жижи плавали крупные чёрные жуки, давно сгнившие изнутри. Их тоже вон манило и влекло. И каков итог? Всё тот же пиздец. Для человека ли, для жука. Для ангела. Для всех, нахер! Пиздецов хватит на всех! Калибр явления запросто подгонялся и под самого взыскательного потребителя. Сука!

Что за ёбаный конструкт – эта ваша Вселенная. Миро-здание. Я поглядел на разваливающиеся бараки с откровенным пренебреженьем. Вот такое вот здание, блять, мира! Бесхозяйственность! Ветхость. Грязь. Да, солнышко красиво в стекляшках искрит, а дальше-то, ну?

Уж не знаю, что именно окончательно испортило мне настроение – не сложившаяся мандала или мечта, никак не дававшаяся в руки.

На хуй всё. И всех. На хуй.

Тяжко прикрыв веки, я откинулся спиной на облезлую, точно бок лишайного кобеля, стену, в очередной раз глянув на мёртвых жуков, бесславно утопших хлеба насущного ради в ближайшей ко мне баклашке. Как говорится, Дьявол тебя доведёт до конца, йо-хо-хо, и бутылка рома! Или пиваса. Таки тоже довела вон этих вон. До конца. Логичного и вполне себе предсказуемого. Конец, впрочем, предсказуем всегда и для всех. А вот путь к нему могёт быть весьма и весьма извилистым. Да к тому же произвольной длины.

И тут под моим пристальным взглядом жуки, будь они неладны, вдруг зашевелились. Словно разбуженные после долгой спячки, они принялись суетливо барахтаться в жидкой грязюке, скользя беспомощными лапками по беспощадно-гладким стенкам. Их отчаянное конвульсивное желании выбраться прочь, туда, за границу заарканившей их западни, не вызывало во мне ничего, даже и любопытства не будило. Вот разве что лёгкое омерзение. И только-то.

«Ну чё вы? Дурные что ли? Осень. Всё равно сдохнете. Ни так, так эдак», – хмуро обратился я к возившимся в забутылье жукам. Наверное, и она так смотрит на нас. Галатея. Как я на этих сраных жуков сейчас.

Я умолк. Ветер ковырнул острым когтём ветхую кровлю и опять всё стихло. Только пустые хининовые скорлупки ровно покачивались на зазря потревоженной дождевой водице. Почудилось оно или было взаправду? Вот не насрать ли?

Я, хмуро ссутулившись, потащился обратно к ангару, решив, что лучше уж дождусь Менгеле там, где он меня и оставил, чтоб нам ненароком не разминуться. А ведь раньше только и думал, как от этого ненормального всеми правдами и кривдами съебнуть в закат, – ехидно подтрунил я над собой самим. – Так и сбегал даже, проявив недюжинную смекалку. А теперь вот жду… С нетерпением, нах. Друзьями мы точно не сделались. Но Йозеф, будучи мразью расчётливой и пытливой, хотел понять устроение Паутины. И я хотел ровно того же. Пускай цели наши разнились, но сейчас вроде бы по пути. А там.. кто кого перехитрит, как говорится, того и правда будет.

А внутри уже досыта изученного мной ангарчику меня тем времечком ждал сюрприз: какая-то шелупонь, сбившись в кучку, рассматривала дивные узоры из камешков и стекляшек. За моим авторством.

Быстро утолив праздный интерес, эти опарыши с каким-то особым безудержным остервенением принялись ногам распинывать по сторонам плоды моих усердных кропотливых трудов. Смешно им было, аж весело. Аж обделаться можно. Я, не мигая, точно замершая на завалинке змея, наблюдал за их действиями. Нельзя сказать, чтоб меня это вот откровенное варварство, неуважение к великому арс лонга, задело за живое. Более того, я даже почувствовал к вандалам некоторую эмпатию: разрушать и взаправду приятно. Особенно, чужое. То, что ты сам даже натужившись да напружившись до предела никогда не сможешь повторить. Я непроизвольно ухмыльнулся. Всё мы завидуем высотам, взятым кем-то другим будто бы нарочно, напоказ, чтоб ты себя чувствовал неудачником конченым, грязью под ногтем. И в этот самый миг один из чушпанов этих оглянулся. Я стоял у входа в ангар, небрежно прислонившись к арке прохода плечом. Солнце медным шаром застыло аккурат позади. Я видел свое отражение в листовом железе. Я был чёрен, как тень, но нимб мой, с красна, будто кровью сдобренный, сиял.

А дальше... Да ничего интересного. В общем, меня попросили свалить. И надо сказать, я уж почти собирался. Чё-то после жуков этих настроение скурвилось и ушло в ноль, а ведь оно и так было не очень чтоб очень. Даже жрать перехотелось. Как-то пусто было. Гулко внутри. Как в выеденном плесенью панцире. И только я развернулся лыжами на выход, когда последние очертания мандалы пропали под изляпанными подошвами этих недоносков, как в мой затылок прилетел небольшой камень, на деле оказавшийся осколком кирпича из моей глумливо разорённой эзотерической мозаики.

Уебаны всё как один дружно заржали. Ебать, юмористы!

«Ауч», – скривился я – до сих пор ведь башка болела после того, ну этого. И неторопливо оглянулся.

«Давай-давай, вали, на хуй пиздуй!» – улюлюкая и пересмеиваясь, бросили мне будущие клиенты небезызвестного паромщика. Надо ж ему бизнес налаживать, так ведь? Надеюсь, по карманам у них завалялась мелочишка – что-то ведь и на глаза стоило б пристроить, как полагается. Задарма Харон никого не повезёт.

Чё-то ещё там болтали выблядки крысиные. Но языком чесать – это вам не дёру дать. Ёбу-то они уже дали за здрасьте. А вот бегать быстро – это надо уметь. Сноровка, тренировка, да. Они не умели, короче. Я оказался и ловчей, и быстрей.

Глава 3. Каломель.

Со сборами покончили быстро: Далила знала Пустошь на зубок, знала её непростой взбалмошный норов и её жителей. А потому, что да как брать в дорогу, учитывая крайне небольшой состав экспедиции, ей было ясно вполне. Но легче от этого путь не становился.

Жаль, порталы ни в Город Мёртвых, ни в его близлежащие окрестности не вели – вкруг проклятого сего места существовала некая зона отчуждения. И все попытки наладить сообщение с окружными гарнизонами посредством тех самых порталов приводили к тому лишь, что до точки прибытия смельчаки, решившие было опробовать на себе оный способ транспортировки, добирались исключительно по частям. Если добирались вообще. Ткань пространства там шла волокнами, слоилась, и на третьем кольце (так условно звались оградительные периметры, опоясывавшие бывшую столицу) зачастую и вовсе расходилась по швам. Близко не подберёшься. И всё ж половину пути удалось скостить, использовав переносной портал, который активировали они с Лилит уже вне Дита: в городе много глаз, да ушей. А портал – это всегда заметно, как его не прячь. Да, дорого стоило оно, на две персоны перемостье, да с ездовыми, но царице по карману. И, несмотря на то, половину дороги всё одно предстояло пройти пешком.

Дождавшись, пока звери восстановятся после перемещения (летаты плохо сносили порталы), путницы двинулись дальше вдоль Отрога.

По типу своему Отрог дюже походил на Гребень, даже бытовало мнение, что некогда Пустошь надвое рассекала эдакая горная цепь, точно костяной хребет, да потихоньку провалилась в вязкую плоть Преисподней. Потому и Гребень, и Отрог лежали точно на одной линии. Только на Гребне жизнь кипела, он был, можно сказать, эдаким перевалочным населённым пунктом. А вот Отрог пустовал: так сказалась на нём близость Города Мёртвых. И неспроста: его-то предприимчивые дельцы тоже ведь пытались обжить, к делу приспособить, да не удалось. Оружие тупилось здесь само собой. Комнаты пожирали собственных постояльцев, входы в помещения за ночь могла закрыть порода, будто и ничего не бывало. Адумы же, добываемые тут, говорили с добытчиками голосами ангельскими. И много-много чего ещё дурного творилось. Даже и в Аду были свои аномальные зоны. Отрог же был одной из самых известных таких зон, наряду с могильником. Гарнизон же, с коего прибыл гонец с пугающими вестями, располагался аккурат за изломом, потому от сих его было не увидать. Оттого напарницы следовали вдоль подножия хребта: тут и от ветра убежище, и от огненного дождя пристанище, коль случится такая беда. Молчали долго. Однако царица не выдержала первой, притом некоторое время наблюдая за летатом Далилы, Заамом.

«Сколько ему от роду?» – поинтересовалась она не без любопытства и чтоб хоть немного отвлечься от хмурого пейзажа: бурый склон, покрытых россыпями чёрных камней, похожих на свернувшуюся кровь, и мёртвая тишина нагоняли тоску. Однообразная даль, в чём-то величественная, но более того унылая, терялась в багровой дымке и далёком грохоте исполинских молний.

Лила в ответ только вздохнула. Она терпеть не могла эдакие разговорчики. Потому как сама понимала, что излишне привязалась к зверю, но ничего не могла поделать с собой. Заама ей подарил отец, и летат сызмальства своего всегда был при ней. В бою его ярость была беспредельна, а преданность абсолютна. Заам не единожды спасал ей жизнь. Однако сейчас в пекло сраженья она б своего дражайшего питомца не повела – всё-таки, невзирая на ворожбу, Заам дряхлел. Но по-прежнему оставался необычайно выносливым и покладистым, пускай слушался одну только свою хозяйку. Зато подчинялся ей даже и без укава. Лила давно вынула острые штырьки из морды зверя, заменив их крюками с округлыми набалдашниками, цеплявшимися за губные складки, чтоб летат мог верно улавливать её команды. Боль, как метод контроля, им была уже не нужна и вовсе. Её заменило нечто посильнее, связь куда более прочная, нежели понуканье холодным жалящим ворожбою металлом у корневища чувствительного челюстно-лицевого нерва. Любовь. Далила своего зверя любила. И он был ей верен.

Сознавая, что молчать в ответ на вопрос царицы ни в коем разе недопустимо, демоница нехотя отозвалась: «Несколько поколений ездовых пережил».

«Скорее уж несколько десятков, – проницательно заметила Лилит и невольно улыбнулась: удивительно, что та, которая прошла войну, навидалась крови и смерти, гладиаторских казарм и железной рукою поддерживала на улицах стольного дисциплину, ещё способна на такую хрупкую, нежную привязанность. Война калечила всех без исключения. Видя, как гибнут бойцы, что присягнули тебе на верность, сложно не очерстветь. Не высохнуть изнутри. Царице определённо нравился собственный выбор спутницы в этом нелёгком путешествии: да, Лилит редко когда ошибалась. Возможно, если с Городом Мёртвых удастся сладить, она возьмёт Далилу в сопровождение и на пути к Аваддоновой Бездне. Однако не стоило загадывать наперёд.

«У него, наверное, и имя есть», – мягко произнесла Лилит, оглядывая широкую навьюченную поклажей спину могучего зверя. Заам и впрямь был великаном среди летатов: горняки в принципе были крупней, а тут и вовсе здоровяк. Зверь самой царицы был куда как миниатюрнее, но безупречно выдрессированный и проворный. Имени у него, конечно же, не имелось, как и у всякого ездового.

«Заам», – ещё более неохотно после паузы отозвалась Далила. Зверь под уздцами встрепенулся, мотнув массивной головой и преданно покосившись на хозяйку, притом чуть оттопырив тяжёлую челюсть.

«Надо же! Отзывается», – усмехнулась царица, глядя на эту сцену из-под дорожного капюшона.

Да, на то она и царица – чтоб в подданных своих смыслить, и видеть каждого насквозь, – не без уважения подумала Далила в свой черёд. И тут с Отрога сорвалось несколько бурых камней, с сухим треском поскакав по крутому склону.

Демоница тотчас вскинула голову, прищурилась: пустынники шалят, что ли? Да редко захаживали сюда даже и они. Тем временем по круче снова посыпали камешки, вздымая облака бурой пыли. Это уже был небольшой оползень, потому Лила скомандовала летатам отойти прочь, и те послушной сменили курс, отходя вбок от Отрога.

Сверху сыпало всё больше и больше камней, сухая почва пылила, и вскоре Отрог во весь окоём потонул в бурой дымке. Далила с царицею закрыли нос и рот повязками, расчерченными едва проступавшими сквозь ткань глифами. Дышать стало легче. Лила прикрыла глаза рукой и зорко вгляделась в изрезанные бороздами склоны. Отрог был не высок, а навершие его – тонким и узким. И там, на самой вершине, сквозь плотную колыхавшуюся завесу пыли она таки разглядела выстраивавшиеся в длинный ряд бок о бок силуэты. Крылатые силуэты. Она могла поклясться, что то были ангелы.

Лилит, углядев ровно это же, нахмурилась. Далила взялась за меч. Много же их. Она тотчас припомнила переход под Флегетоном и того, восставшего из недр Адских, Горнего. С одним сладить можно, но тут их поди целое воинство! Пыль стала оседать, изобличая жуткие подробности. Торчащие наружу рёбра, источенные гниением некогда прекрасные лица, и грязные облезлые перья, свисавшие с остовов крыл, аки неряшливые лохмотья.

Такого, надо сказать, ждать не мог никто. Да уж, Преисподняя в последнее время на сюрпризы не скупилась. Кто-то или что-то всерьёз разворошил её внутренность, раз такие вещи творятся, что мертвецов исторгает чрево Пустоши, аки Судный день уж не за горами. Недоброе знаменье, даже если это только лживое наваждение.

Но нет, наважденья были другими: цепкий намётанный глаз завсегда мог уловить разницу – лёгкий муар по контуру, едва проглядывающее непостоянство деталей.

Здесь этого не было. Мертвецы на Отроге стояли пугающе недвижно, отчего делалось только страшнее. Их глаза не выражали ничего. Будто они ждут. Просто ждут.

Суда. Того самого.

Далила, убрав пальцы с рукояти меча, глянула на царицу: та была задумчива, но страха пред почившим воинством, восставшим из пыли, в ней не было.

«Сбывается пророчество, – вздохнула Лилит чуть погодя. – И мы – его часть».

Далила молча направила Заама прочь, царица последовала за ней. Все ангелы же, коих некогда пожрал Ад, а теперь изверг из себя сызнова, как один, обернулись им вослед, провожая путниц мёртвым пустым взглядом. Перья еле слышно шуршали на ветру, но так как их было много, этот вкрадчивый шелест уподобился змеиному шипенью. Перья сии звенеть более не могли – всю музыку сфер, весь свет из них выпила Преисподняя. Как и из их обладателей. Осталась лишь гниль и тупое безразличие. Грязные, изуродованные, в жутком молчании провожали они свою царицу взором. Да, Лилит могла запереть врата клятого граду, но обратить вспять беспощадное прорицание было не по силам даже ей. То знали мертвецы и знали наверняка. А потому не препятствовали. Пыль оседала бурой вуалью на их лицах, кутала полуистлевшие тела в кровавые саваны. Красила перья ядовитой каломелью. И покорно опускалась под ноги сердито фыркавших летатов.

За изломом Отрога уже маячил, источая мрачное запустенье, разорённый Гарнизон третьего кольца.

Глава 4. Мир не для ангелов.

..Медленно, почти нежно, скользя пальцами по шершавой бетонной стене, я плавно вырисовывал изящные линии. Бурый прерывистый след расцвечивал скучную серость. Материал был пористый, потому относительно быстро впитывал жидкость, таким образом, у меня получалась почти что храмовая фреска.

Я рисовал мандалу, только-только всерьёз начиная понимать, что она такое. Некий системообразующий шифр Паутины. Что-то из её внутренних прошивок. Что-то важное. Полина уловила самую суть, глубоко заглянула. Кто б ещё так смог? Будто одна она – зрячая и есть, а мы – все прочие – пред Галатеей слепы.

«Кра-со-та», – по слогам проговорил я, изучая собственную работу. Жаль, Моя ненаглядная её не закончила, не успела. Не закончил покамест и я. А смогу ли?..

Чуть подумав, я неспешно обмакнул подушечки пальцев в аккуратно срезанную пластиковую баклашку, вновь поведя бурые комковатые линии – кровь сворачивалась, рисовать ей становилось всё трудней.

«Вижу, ты нашёл, чем разнообразить досуг?» – вдруг раздалось за моею спиной. Я неторопливо обернулся, по-прежнему сжимая в ладони ополовиненную полторашку с колыхавшейся в ней тёмной жидкостью.

«И вам добрейший вечерок, – почти любезно отозвался я. – Уже почти со скуки подох тут! А, постойте, это ж не я подох – вот они подохли. Со скуки, да. А мне скучать некогда».

«Занятно», – ровно прокомментировал Йозеф моё творчество. Я же подумал, что зря, наверное, выпендрился с мандалой этой – стоило ли ему видеть такое вообще? Она, конечно, незавершённая, но…

Судя по всему, темень Менгеле не мешала. И он задумчиво изучал линии холодным и цепким взглядом. Так, что мне в срочном порядке захотелось стереть этот странный и завораживающий узор. Плеснуть кровью из полторахи прямиком на стену, но почему-то я этого не сделал.

Йозеф же, с вящим равнодушием перешагнув через обезображенные до неузнаваемости трупы, уже начинавшие исподволь смердеть, подошёл поближе, не сводя глаз с моего шедевра. Картины такого-то пошиба только что кровью и писать. Как и апокрифы.

Только когда Менгеле замер возле меня, я заприметил в его руке плотный полиэтиленовый пакет. Так это не иначе нам гостинец притарабанили, – сообразил я мигом позже, нетерпеливо переступив с ноги на ногу. И я не ошибся.

Иозеф вручил мне подарочек, не переставая изучать перекрестья тёмных линий. Отряхнув изляпанные кровью руки и поставив полбаклашки на пол, я принялся увлечённо шуршать пакетом. Должны ж и у меня случаться маленькие радости, а не одни сплошные гадости?

Итак. Чего там у нас? Шмотки, ты погляди! Человечьи! Ещё чего не хватало!

Сперва я недовольно сморщился, но после, оглядев себя, брезговать дарами поднесёнными передумал. И перво-наперво натянул на острые плечи чёрную футболку. Повисла как на вешалке, ну да наплевать. Чё там ещё дают? Джинсы. Серые, одна штука. Короткие, блять, как подстреленные. Ладно, насрать. Пристроим и их. Ыть. Толстовка на молнии, без принта, зато с капюшоном. Из всего она мне глянулась больше всего. И села притом отличненько: как под меня сшили.

И в довершении парада обновок – парочка ботинок с высоким плотным голенищем. По итогу из моего на мне остался только пояс. Таки определил его к джинсам. И задумчиво уставился на ботинки, недовольно почесав когтями затылок.

Ла-адно. Хыть. Когти продырявили носок. Но даже и красиво получилось, оригинально, как элемент декора. Ни у кого таких не будет, короче, башмаков-то.

Покончив с изнурительным ритуалом переодевания, я наконец выдохнул. Прослойка, возникшая между мной и землёй в виде подошвы, изрядно раздражала. Неудобное. Да ничего. Ангел – он и в обносках помоечных ангел, и в лохмотьях.

Накрутив волосню на ладонь, я затолкал её за шиворот и натянул на башку капюшон. Готово! Жопиздан! (*job’s done)

«Ну, во-от, – резюмировал я, небрежно спрятав руки в карманы, – типичный обыватель, ща как затеряюсь, нах, в толпе!»

«Ты переоцениваешь эффект», – произнёс Йозеф на полном серьёзе. Вот как можно было столько кантоваться меж людями и даже маломальского чувства юмора не отрастить, и в зачатке его не иметь, ну как так?! Да, Менгеле был у нас в этом плане, несомненно, уникален.

«И в засаленном тряпье ты останешься ангелом. Это не так просто скрыть. Особенно с твоими глазами», – словно прочтя мои мысли по поводу облачения и породы, досказал он.

Я лишь скромненько пожал плечами. Ибо скромность – великая благодетель. Ух, у меня её сколько, завались просто. Под самую крышечку.

Пока я лыбился, размышляя о собственных добродетелях, Менгеле, таки налюбовавшись на мандалу-шифр, обернулся ко мне. И, придирчиво окинув моё мечтательно-заговорщическое лицо взглядом, достал влажную салфетку и довольно-таки бесцеремонно отёр с моей левой щеки засохшие кровавые брызги. Будто экспонат от пылюки вездесущей протирает. Дорогой, сука, экспонат! Надо, чтоб блестел!

Я обиженно отшатнулся назад, до глубины души оскорбленный таким его жестом. Чё ещё, блять, за дела?! Сопли мне подтирать взялся? Сам поди не маленький ведь, разберусь как-нибудь с гигиеной-то! Не пойму, отчего, но я здорово разозлился.

Йозеф же невозмутимо пояснил, одарив меня прохладной полуулыбкой, произнеся нравоучительно: «Кровь на руках ангела, на лице его – будто грязь на иконе».

«Поэтому вы всегда в перчатках работаете?» – шикнул я. Чистоплюй! Педант ёбаный! Фу, таким быть! Ещё меня жизни учит!

«Кроме того, – ровно продолжил он, – в каждой капле крови людской – их суть. Их сущность. Ты касаешься её, и сам становишься, как они. Неужто ты ищешь себе людского подобия?»

«Думаете, в конце-то концов совсем слечу с катушек, и ка-ак возьму ипотеку под охуеть какой выгодный-ебать-его-процент лет эдак на -цать, поддержу отечественный автопром заодним, хуйнув сверху на ипотечный платёжик ещё и кредит до кучи. И, да, как же я забыл! Вишенка на торте: в обязательном порядке женюсь на какой-нибудь шаболде с непрокрашенными корнями и нарисованными бровями, которая всенепременно понаставит мне рогов с ещё большим утырком, нежели я сам? Не житуха – прелесть!»

Пускай моё импровизированное стендап-выступление главным образом повеселило меня самого, хохотал я искренне. Нет, ну какой же бред! Йозеф совсем ку-ку? Он за кого меня держит ащще?

«Человечность неизбежно сопряжена с уязвимостью, – пропустив мимо ушей мой блистательнейший экспромт, заметил Менгеле. – Сумеешь ли ты превозмочь свои слабости, обуздать желания? Мир, этот мир – не для ангелов, Взломщик. Пора б тебе эту простую истину уяснить».

Отчего-то вздрогнув и нервно хохотнув, я возразил: «Со слабостями я тут живу и мирюсь каждый и всякий миг, уважаемый. Всё это долгое-долгое время, нечего мне нотации читать! Чё со мной было, то не всякому фениксу в кошмарном кошмаре приснится! Восставать из пепла…»

Однако, не дав закончить тираду, Йозеф на удивление жёстко оборвал меня, заявив: «Пепел… Ты ещё ничего ещё об этом не знаешь, Взломщик, уж поверь. Кровавые тяготы войн, изуверства плена, ярмо рабства, голод и жажда, изнуряющие тело, недуги и увечья, пожирающие нутро, предательства и подковёрные игры. Ты ничего не знаешь о мире, каким он стал после нас. И этот мир – не для ангелов», – с нажимом повторил он последнюю фразу, будто пытался вдолбить её в мою пустую башку не так, так эдак.

Сжав губы трубочкой, я небрежно поправил капюшон, сквозь зубы пробормотав: «Ну кое-что обо все этой сранине известно и мне. Вполне! Чай не в Раю обретался последнюю Вечность!»

Я выразительно глянул на Йозефа.

«И, в конце-то концов, – примирительно продолжил я, – а кому легко да сахарно на этой ёбнутой карусели? Всех давно от неё тошнит!»

Мне показалось, Менгеле чуть слышно вздохнул.

Я же, резко, как и всегда, меняя вектор, широко улыбнулся и кивнул на искалеченную руку Менгеле: «Миленькая перчатка, просто блеск».

Глава 5. На своём месте.

В тронном зале было угнетающе тихо. Только еле слышно кости позвоночных столбов, опоясывавших колонны, тёрлись друг о дружку и скрежетали. Марана восседала на престоле своём, нахмурившись.

..Сын её, Морок, кровь от крови ангельской и плоть от её плоти, вырос. Но стал отнюдь не тем, кого она желал б видеть. Ангелом он не соделался. Он был чёрен, как мрак Навьих подземелий, вечно голоден, аки ужасающая болотная тварь, только что кровь, что текла в его жилах, приобрела одно довольно-таки занимательное свойство. Потому Марана и оставила его в живых, не растёрла в пыль и прах, гневаясь, что задумка её не сбылась.

А теперь не осталось и этого. Он сбежал. Затерялся где-то в Адских Безднах. Безликая зло скрипнула зубами, хотя лицо её при том оставалось неподвижным, как костяная маска. Туда ему и дорога! Пускай только попадётся ей на глаза – беды не оберётся! Она запрёт его в зеркале, да так, чтоб лишь кисть руки его оставалась на поверхности, дабы можно было добраться до его кровушки. Всю-то её она из него выпьет, вытянет! Ни капельки не оставит! Лучшего этот вздорный мальчишка не заслужил! От него только хлопоты да заботы! Ну, разве что, видеть лицо отца его, ангела, когда он узнал о сыне – дорогого стоило.

Оголённая до кости челюсть двинулась, кривясь в подобие жуткой улыбки. Всё-таки месть сладка. Даже и Богиня не гнушалась сим яством. Что же, ангелу ея теперь с этим жить – он так запросто не забудет – слишком память у него долга да крепка. Как опосля в глаза сестрице её смотреть станет, своей душеньке ненаглядной, коей верен был непогрешимо, как только ангелы одни и умеют?

Эти думы весьма потешали Безликую. Всяко она за свой век измывалась над несчастными голубками, да всё недостаточно ей казалось. А теперь и вовсе не будет у них, как раньше. Не будет. И редкий час радости после долгих разлук отравы исполнен окажется. Хотя дурного ангеле её не замышлял, а лишь в уговор тогда согласился, чтобы оградить любимую от страданий земных хоть на жизнь одну. Да без разницы то! Содеянного не воротишь.

Пускай тень меж ними ляжет, с лицом сына её. И будет вовек мерещиться.

Однако же Марана чувствовала, что с Мороком, возможно, боле и сама не свидится. Так или иначе, она была ему матерью, пускай не по сердцу, а лишь по узам крови и силы. Марана тем не менее ничуть не жалела его. Но ощущала странную тоску, будто грудь её пустая ещё пуще высохла. Лучше уж бытовать Мороку запертым в её темнице, быть раздробленным на осколки в зеркалах тронного зала, чем та судьба, которую он избрал себе, слову её противясь. Не видать ему свободы – тут и пророчицей быть не надобно, чтобы это понять. И небес не видать. Всю нелепицу несбыточных мечт его Марана знавала наперечёт. Она Морока искать не станет. Этот бескаружник пущай сам теперича пьёт до донца чашу волюшки вольной, коей он так вожделел огульно и отчаянно. Да горька сия чаша ему покажется. Поделом. Жаль, конечно, терять эдакую редкость – мёртвую водицу – но что поделать? Увы, второй раз кряду повторить нечто подобное Безликой уже не удалось. А ведь Марана пыталась. Но и сызнова вышло иное, заместо желаемого. Ни крови, ни лика.

Всё ж таки та сила, коей была оделена Богиня, едва ли могла сотворить пресветлую форму, породить ангела, что мог бы оставаться ангелом и в Нави. Всё у ней выходили чудовища. Вот и дочь её, что недавно только в пору вошла, оказалась ничуть не лучше братца своего непокорного.

Ежли от Морока хоть кровь имела Безликая, как с паршивой овцы – шерстинку, то с девчонки и вовсе не сталось толку. Её кровушка в камень тварей исподних не обращала. А уж ангельского образу тем паче не вышло. Пустышка.

С нею Безликая распрощалась без особых сожалений. Всё же в Мороке, нет-нет, да и проглядывали черты отца его, Архивариуса, а в девчонке.. она даже имени ей не дала. Просто черновой набросок несостоявшихся возможностей. Может, в силу войдёт, да сладится с нею, но Марана мало в то верила. И думать о ней – не думала. О том только кручинилась, что её естество и кровь ангельская так и не смогли родить нужной породы. Свет оказывался в её отпрысках слишком хрупок. Зыбок. Удержать его было практически невозможно. Это злило и огорчало вкупе.

Да, с Мороком кончено.

Марана прикрыла глаза сухими, точно пергаментными, веками.

А с девчонкой пусть её отец разбирается. Она была нужна ему, как возможность расширить, улучшить свою родословную. О, ангел сей не шибко-то и жаловал вменённую ему человеческую природу, потому всячески желал бы выправить её недостатки, сохранив достоинства. И как он только её уговорил тогда?.. Знал ведь, что посулить, да как подступиться.

Отчего-то Марана вспомнила тот разговор. Два десятка лет минуло – всё одно, что мгновенье для Божества. Будто давеча беседовали они с Настройщиком. Мастером Миктианом. Они приходил за мёртвой водой. Он знал, всё это время, века целые, о сыне её. Знал, чей он отпрыск. Но молчал. Он всегда был на её стороне, а не на стороне своего собрата-ангела. Это подкупало. Однако его верность привязанностью не являлась – только холодным расчётом. Настройщик никогда не упускал своей выгоды. А ещё.. не упускал и возможности упрекнуть Творца всея в недоделках и огрехах. Потому изучал их особенно придирчиво, вычленяя истину из мёртвых тел, попавших под его острый скальпель.

Маране показалось, она снова слышит те его слова...

…

«..что же, – разглядывая миниатюрный флакон с тёмной жидкостью, проговорил Мастер Миктиан. – Я бы не назвал этот опыт провальным. Напротив. Погляди только, какое диковинное вышло сочетание свойств».

Безликая на него не глядела, только что искоса рассматривала отраженье в зеркальном полу, где облик людской собой сменял облик ангельский. Но даже в Горнем виде своём оставалось в нём что-то.. змеиное, скользкое, неживое.

«Я подумал, коль так оно не дурно получилось с первого раза, стоило бы повторить: первый блин, как в народе молвят, не всегда выходит удачным. Сотворять формы – наука скрупулёзная, непростая».

Марана двинула головой: кости шеи её в тишине сухо хрустнули. Куда это он клонит? Она могла б прогнать его за такую-то дерзость. Но отчего-то решила выслушать. Возможно, то стало её ошибкой.

Мастер Миктиан спрятал пузырёк за пазуху, поглядев в пустые глазницы равнодушного и жестокого божества. В его же собственных глазах будто бы навсегда застыли, полные зимней промозглости, хмурые тучи, пожравшие лазурь без остатка.

Он сделал шаг, потом ещё один, поднимаясь по ступеням, ведущим к её трону. И замер, стоя вровень с нею, на уровне взглядов.

«Мы можем создать нечто.. лучшее. Не по воле слепого случая, но по воле собственной. Я дам тебе тело. И свою кровь. Ты дашь силу, коей ничто в мире неспособно противиться. Смерть для всякого неизбежна», – он говорил ровно, размеренно. Прямо.

«Если эксперимент пройдёт удачно – плод его я преподнесу тебе в дар. И ты получишь ангела, такого, коих ещё не бывало в миру. И распорядишься им по желанию своему. Я не стану препятствовать. В том наш уговор. Но позволишь мне сотворить и забрать второго отпрыска от наших кровей».

«Тебе это зачем?» – вскинув костлявую длань, скрипуче осведомилась Богиня. С ним она всегда говорила кратко и напрямик.

Ангеле, не отведя взгляда, проговорил: «Хочу улучшить род, в коей являться вынужден. Человеческое естество не дозволяет мне в полной мере обладать собственной силой. Я подумывал заменить людское в себе, хотя бы отчасти, чем-нибудь.. более совершенным. Создать ветвь, куда смогу приходить и иметь свыше того, чем располагаю сейчас. Подумай: ты ничего не теряешь, даже если всё пойдёт не так, и на свет появится кто-то вроде.. Морока – и то пригодится. Всё одно – и часть твоей силы мне пойдёт впрок, а от тебя не убудет и толики. Я же буду возвращаться в телах лучше этого. И даже через тысячу лет я буду здесь. С тобой».

В его словах не было тепла, но не было и фальши. Он был чудовищно расчётлив, лукаво не витийствуя. И он сдержал бы слово – потому как ему удобно, выгодно было быть с нею, неизменной и могущественной – даже и через тысячу лет.

Марана глухо рассмеялась. Каков шельмец!

«Ты сама решишь – нужен тебе результат этого опыта или нет. Для меня даже и в самой возможности узреть воочию, как меж собою мешаются юдоли вышние и Навьи топи – уже польза».

Какая омерзительная дотошность. Педантичность и одержимость. Безумие и кропотливая выверенность калькуляций. Безликая его почти ненавидела за эту въедливость. За то, что, будучи человеком, он так им и не сделался вполне. Всё людское в нём как в сухую землю ушло. Да так ничего и не выросло. Что уж он тут выкорчёвывать собрался? Мёртвый сухостой разве что.

Однако отвергать предложение Настройщика Марана не торопилась. А что, если взаправду, первая неудача – не окончательный вердикт о невозможности исполнения её желания?

Мастер Миктиан стоял напротив и не сводил с ужасающего лика Богини глаз, притом совсем по-змеиному не моргая.

«Так или иначе – никто из нас не останется в проигрыше», – вполголоса досказал он.

«Хм-ммм…» Хрустко заскрипели суставы, Марана чуть склонилась вперёд: «Хорошо. А тело…»

«Тело уже есть, оно тебе подойдёт, – едва заметно улыбнулся Мастер. – Я расплёл клубок почти до основания, остаётся только заменить волокна…»

Всё предусмотрел и уже подготовился, будто знал наперёд, что ему не откажут. Каков подлец, – с некоторой неприязнью подумала Марана. Осадить бы эту заносчивость. Однако ж она не собиралась ставить его на место: даже и напротив. Ангеле как раз таки и был на своём месте. Самом что ни на есть. Подле неё. На все времена.

Глава 6. Универсум.

..А ведь она и впрямь была неплоха, перчаточка-то: гладкая чёрная то ли тонкой выделки кожа, то ли плотная ткань с серебристым орнаментом прекрасно скрывала обугленную конечность, наряду с тем придавая обладателю некий шарм, эдакий ореол таинственности.

«Это защитная руна?» – полюбопытствовал я, скользнув взором по безупречному, аккуратно шитому серебром узору. И задумчиво потеребил собственный пояс: символика на нём была очень уж похожа на то, что я видел сейчас. Руны ангельские.. ну.. даже я не знал их все наперечёт. Ну вот так вышло. Не в том чине был, чтобы вдаваться глубоко в такие-то подробности. Штатный Взломщик всего-то. Зато какой карьерный рост! Как из пушки мной выстрелили. И прямиком в Луну.

«Интересуешься архаической семиотикой?» – невозмутимо уточнил Йозеф.

«Да не так, чтобы очень, – почесав затылок, честно признался я. – Просто.. мм.. начертание... Такое знакомое.. Такое...»

Я умолк, подбирая слова.

«Такое притягательное, как огонь для мотылька?» – помог мне Менгеле, считав, как по нотам мои смутные впечатления от рисуночка. После чего, развернувшись, он направился к выходу из ангара. Подле изуродованных тел хмурыми тенями тотчас выросли жнецы. Удивительно, что они не явились раньше, – отметил я. – Будто что-то мешало им. Потому перепуганные мрецы так и сидели аккурат у своих выпущенных кишок с совершенно ошалелым видом. Ну ниче, щас их оформят и отправят по этапу. На переработку. Мало чё останется от такой-то швали по итогу – знать-то гореть и греть котлам жарко в Преисподней-то, куда меня так и не уволокли, как не пыжились.

«Ну с орнаментом вы почти угадали, – небрежно отозвался я, – только сравнение.. мм не.. чё там мотыльки какие-то? Скорее, так факир заклинает кобру: смотришь и оторваться не можешь, прям гипнотизм, ей богу».

«Ничего удивительного, ангел, – отозвался Йозеф. – Девятый умел закладывать смысл в формы».

«Да-да, эт я понял, – нетерпеливо перебил я, – но что этот симпатичный символ означает?»

На ходу вскинув руку и демонстрируя мне во всей красе изящное хитросплетение линий, Менгеле произнёс: «Эта руна зовётся Универсум: единство множества, Сущее. В твоей мандале она тоже есть».

Я обернулся, вперившись в как-то внезапно оплывший и уже еле угадываемый кровавый узор. А ведь и правда! По центру! Хрена себе! Это я и не приметил! Это я упустил!

«У-ни-версум, – смакуя непривычное название, прошептал я. – Хочу такой же!»

Менгеле поглядел на меня, как на капризного ребёнка, требующего зажигалку для своих беспечных забав, но вдруг, со снисхождением улыбнувшись самым краешком губ, отозвался: «Он, Творец наш, тоже любил эту руну, однако тебе больше подошла бы другая».

«Какая?» – с энтузиазмом заинтересовался я предложенной навскидку альтернативой.

В этот момент мы вышли прямиком навстречу свежей осенней ночи, до неприветливости промозглой, но, несмотря на то, по-особому очаровательной. Руки у ней холодны, зато в глазах – огонь бесовский. Словом, настоящая ведьма эта осенняя ночь. Как пить дать. Жутко прекрасная и слегка одержимая потусторонней тоской и собственной властью над чужими душами, способная околдовать и приворожить любого, а также выхолодить до позвонков и извести. Я с каким-то странным упоением уставился на едва затенённый лунный диск, проглядывающий сквозь редеющую листву в мутной седой вышине. Потому голос Йозефа, раздавшийся так внезапно, заставил меня вздрогнуть: «Исфет. Полагаю, этот символ должен приглянуться тебе больше. Твой Создатель начертал его на Обелиске последним меж прочих рун, за день до того, как...»

«..Андрас убил его», – сощурившись, досказал я. Менгеле сдержанно кивнул.

«Вот подонок», – тихонько возмутился я, не уточняя, кто именно. Да оба так себе персоны, если по чесноку. Ну да и не удивительно: Его ж ангелы. Мы все. И в каждом из нас коим-то боком Девятый отразил Себя.

«Тебе бы не поносить, а благодарить его следовало, – неожиданно с укором заметил Йозеф, перешагивая через ржавые трубы, – если б не он, тебя бы здесь не было».

И вот хер пойми, о ком это из двух? А, может, понимать и не надо? Может, об обоих штуках в раз?

Я озадаченно уставился на Менгеле, тут же споткнувшись о какой-то словно нарочно бросившийся мне прямиком под ноги злокозненный металлолом.

«Ай, блять, ёбаный хлам! Пиздец, так и угандошиться можно тут в потёмках во цвете лет, нахуй!»

«Я предупреждал, – менторским тоном прокомментировал Йозеф, – дурная кровь – дурные мысли», – как бы намекая на выпотрошенную мной шушеру и объёмистый и цветистый лексикон. Ну не разочаровывать же его, что я давно уж язык-то освоил во всей полноте изобразительно-выразительных его возможностей, а не вот сейчас намедни?

Решив переменить тему, я затараторил: «Какие вы интересные прозвища даёте рунам-то теперича, просто прелесть! Универсум, Исфет... Но раньше-то…»

«Всё верно, Взломщик, – согласился Йозеф. – Имён у рун не было, как и у нас самих. Однако времена переменились. Пускай всяк из нашей породы и до сих пор довольствуется лишь псевдонимами».

Я усмехнулся, вкушая пряную ночную тишь и осеннюю морось всем своим существом. И, огибая поваленный забор, спросил, как бы между делом: «А что там у меня на пояске нацарапано, случаем, не подскажете? Никак вот самостоятельно разобрать не могу чё-то – сложное».

После этих слов я демонстративно приподнял край толстовки, обнажив заправленный в потёртые джинсы пояс, хищно сверкнувший, аки клинковая сталь. Менгеле мельком глянул на затейливую вещицу и спокойно резюмировал: «Ничего, ангел. Это незавершённые начертания. Все до единого. Любое из них может стать какой угодно руной. Такие надписи называются Вейрд».

«Пустая руна? Интригует, – ухмыльнулся я. – Всё и ничего».

«Кстати, твоё былое одеяние.. – вкрадчиво наступил на больную мозоль Йозеф, – ..ты ведь обращал внимание, как оно изменяется? Все эти линии, все черты?»

«Да, было дело», – как-то нехотя буркнул я.

«Так проявлялись руны согласно изменению твоих внутренних настроек, так же точно дешифруются и бегут данные от датчиков по экрану больничного монитора».

Признаться, никогда не задумывался об этой хери, хоть и знал прекрасно, что красивая шмотка рефлексит мои внутренние мытарства. Но как-то было мне поебать. А хитро, конечно, придумано. Как открытая книга для того, кто мог бы прочесть. Да некому было. Некому.

«Э-э.. – резко вернувшись от праздного трёпа к вопросам насущного, с оттенком замешательства начал я, – мы так и будем тащиться по буеракам пешком?»

«На тропу тебе нельзя – ты у Мараны в должниках, а долгов она не прощает», – порадовал меня общеизвестным фактом Менгеле.

«Так зеркало, которое я ей должен, у вас! Отдайте его мне и делов! Сочтёмся уж!» – выпалил я нетерпеливо. Ну наконец-то добрались до волнительной темы.

«Не в нём одном дело», – уклончиво отозвался Менгеле.

Зажал, зажилил, – про себя подумал я.

«Зеркало ты отдать можешь, – продолжил он. – Но и сам в Навьем чертоге останешься. Марана во все времена была неравнодушна.. к ангелам, – тут он как-то странно усмехнулся. – А ты ещё и диковинка к тому же».

«Ну охуеть теперь», – пробормотал я недовольно. Пополнить собой коллекцию Безликой как-то мне не хотелось. Не, я, конечно, собой любое и самое занудное общество скрашу, но блять. Но не так же!

«Доберёмся до города и вызовем такси: тут слепые тропинки – не часто они встречаются, только кое-где в лесах и остались – те пути, что не Навь ещё, но уже и не Явь. Связь здесь не ловит. Длину пути они не сокращают. Но и заметить нас на них будет довольно трудно из-за наслоения пространств».

Я огляделся. Почудилось, меж стволов мелькают выбеленные черепа. Сперва мне показалось, они надёваны на палки. Но миг спустя я понял, что палки-то шевелятся!

«До города пиздёхать? – пропустив познавательный ликбез мимо ушей, фыркнул я, озираясь. – Это вы сейчас так пошутили, да?» – осведомился я с сарказмом.

«Нет, отнюдь», – невозмутимо возразил Йозеф, огибая глубокую рытвину, в которой мерещились то ли корни, то ли белые длинные черви. Я же чуть к хуям не свалился в эту вот самую сучью канаву от таких-то дел.

«Блять, почему такси-то? У вас своей тачки нет что ли?»

«Моя машина в ремонте», – видно и вовсе решив меня доконать, пояснил Менгеле. Я б подумал, чешет, но шутить Йозеф не умел даже на уровне пре-интермедиат.

«Вы что, издеваетесь?!» – не выдержал я.

Менгеле в ответ лишь бессловесно одарил меня многозначительным взглядом, таким, что оставалось лишь смириться с такой хуетой. Часто все гениальные учёные с припиздью на целое полушарие. И всё-таки ёмана… Удивил, нахрен.

«Так это, – стараясь не лыбиться, как тварь, начал я, – вы ж поди сами могли бы.. ну разобрать-собрать».

«Мог бы, – спокойно отозвался Йозеф. – Но зачем? И вообще я предпочитаю разбирать нечто другое».

От его слов чёт как-то не по себе мне стало. Знавал я на собственной шкуре, что он там любит собирать-разбирать. Зря вообще я эту тему затронул. Ох зря!

«А, может, вжух и в портальчик? Чё нам тропы и вот это вот всё?» – с надеждой вопросил я.

«Я полагаю, Галатея уже устранила сбой. Порталы сейчас не безопасны».

«Пиздец», – вздохнул я понуро. Всех благ цивилизации лишили. Скоро вокруг костра танцы с бубнами нам только что и останутся. И в шкуры кутаться убитых за гаражами хмырей.

А ведь и так: забот полон рот, – насупился я. – Пешком плестись ночью по лесу – это прям не самое худшее. И всё одно – срань!

Пролесок постепенно редел и вот уже вдали пёстрыми мерцающими пятнами замаячили городские огни. Да неужели!

«Так это.. может, на метро махнём? – решил чутка покуражиться я. – Чё нам такси? То ли дело поезда! И по деньжатам экономнее же».

«Поезда уже не ходят, закрыто», – спокойно пояснил Менгеле.

«Уже или ещё? – лукаво прищурился я. – А то глядишь, с нашими темпами как раз к открытию и доковыляем!»

«Не думаю», – всё так же ровно возразил он.

Чудо, не человек! – мысленно позабавился я. – Таких собеседников ещё поискать! Кажись, я выяснил, чего Йозеф не делал ни разу в жизни – не смеялся! Хоть на чё поспорил бы! У него вообще эта опция отсутствовала похоже в заводской сборке начисто.

«Так что поедем на такси», – спокойно завершил он. Я кое-как сдержался, чтоб до ушей морда не треснула. Вот и поговорили. Такой дурдом. Но забавно даже. Оказывается, если тебе не пытаются вскрыть грудину, то и ничего так, можно и побазарить. Эмоциональный диапазон тут конечно весьма.. специфичен. Но хуле, договоримся. Мы что ль не ангелы? А, стало быть, родня.

Глава 7. Хрустящий прах.

Преодолев Отрог, притом сиюминутно чуя, как нечто вещественное, взгляды провожавших их мёртвых легионеров Люциферова воинства, Лилит и Далила свернули к гарнизону. В поднятой мертвецами бурой пыли брошенная военная часть выглядела немного устрашающе. Впрочем, издали делалось ясно, что живых там уж нет. Но стоило ли бояться живых? Да и в конце-то концов – жизнь в Аду была до того условным свойством.

Чёрные остовы казарм в гнетущем запустении сём выглядели, аки длинные громадные гробы: от них даже и за версту веяло холодом склепа. Но деваться было некуда – звери подустали брести сквозь пыль, а идея дать им отдых в пещерах на Отроге не сбылась – в компании восставших из-за завесы смертной тени ангелов не очень-то хотелось переводить дух.

Прикинув риски, Далила решила, что опустевший гарнизон – не худшее местечко. К тому ж на Пустоши они были как на ладони. И за ними уже какое-то время следовала стайка пустынников, подотставших у хребта. Тратить на них силы и ворожбу не хотелось. Сами же стены гарнизона не пострадали. Это обнадёживало. И, будто укрепляя уверенность демоницы переждать здесь, с небес посыпал огненный дождь. Сперва вкрадчиво, уголёк за угольком. Потом всё сильнее. Звери зарычали, когда на шкуре их стали появляться первые тёмные отметины. Лила с царицею укрыли их ворожбой и направились на постой.

..Ворота военной части, прежде настрого опечатанные, неприступные, ныне были нарочито гостеприимно и как-то неестественно радушно распахнуты настежь. Внутри же властвовала безраздельно неописуемая тишина. Ни трупов, ни крови, ни тел. Ничего. Однако же повсеместно присутствовали следы борьбы: перевёрнутые бочки, сорванные с петель двери, раскуроченные стойбища для зверья. И ни души, ни следа ни нападавших, ни оборонявшихся. Только что шипели раскалённые уголья, скачущие по кровле. Пустошь позади заволновалась – из размягчившейся плоти её поползли руки-щупальца – капаимы – сплетаясь змеиными клубками, извиваясь и вздыбливаясь. Но на территории гарнизона было спокойно – тут почва была обезврежена и заговорена.

Жаль, запирающие заклятия не могли сдержать огарков – бывших постояльцев Города Мёртвых. Их ворожба не брала. И вообще едва ли можно было найти уязвимость в этой самой насыщенной фракции грехопадения. Ведь они не горели и в котлах.

Вот же чудные дела, – про себя размышляла Далила, оглядывая гарнизонные постройки и выбирая ту, в которой, если что, легче будет держать оборону. – Люди, те с Хрустального мира, всегда считали демонов злом, абсолютной чернью, нагаром на дне бытия. Но правда была такова, что в самых страшных невообразимых созданий вырождались в том числе и они сами – сыны и дщери Адамовы. Ибо им дано было с избытком. А кому дано – с того и спрос. Демоны же являлись обслуживающим персоналом в душном и грязном отсеке по переработке отходов. Да, им были выгодны людские огрехи – ведь тем они топили котлы, обогревали свои города. И всё же выбор всегда оставался за человеком. И в том была величайшая свобода, с которой так трудно оказалось управиться несовершенному людскому разуму, понукаемому смертным естеством. Однако же людям смерть вверена не иначе во искупление. И тысяча попыток свыше того переиграть заповеданные сценарии. У падших не было и этого. Единожды свершённый неверный выбор становился для них последним. Ад сжигал грехи, но грехи людские. А проступки ангелов искупить не было возможности и в нём.

Тут Далила заприметила небольшое подсобное помещение без окон, вероятно, оружейную или склад. Отлично. По всему это приземистое зданьице подходило лучше всего. Туда они и направились под буйство нисшедшей с небес стихии.

Лилит же даже и с некоторым упоением следила за пляшущими по крышам угольками. Огонь не жёг её кожи. Но лобызал её жарко, почти упоённо. Жаль, приходилось прятаться от него: летат бы огненного душа не оценил, да и одежды царицы не все сплошь были огнеупорными.

Каменные постройки гарнизона не горели, но купол, ранее закрывавший военную часть от непогоды, был разрушен, а контур – разомкнут. Эти твари выжрали здесь всё подчистую. Выпили ворожбу. Это плохо. Её здесь было вдосталь.

А где же они сами? – уже из укрытия озирая окрест, раздумывала демоница. – Ужели решили обогнуть Отрог с противоположной стороны? Кто их разберёт? Ума в огарках было чуть, но их неуязвимость и устойчивость к ворожбе делала их опасными противниками. Хорошо, что не довелось с ними покамест столкнуться за пределами бывшей столицы, а, может, ещё доведётся?

Огненный дождь тем временем всерьёз разбушевался. Двери оружейной заперли на засов, ездовых устроили в дальнем конце. Пока что звери ладили меж собой – это радовало. Не всегда летаты спокойно сносят общество сородичей. Но Заам был огромен, умудрён опытом и невозмутим. А прыткий ездовой царицы не вышел габаритами, чтобы всерьёз затевать свару. Потому порой только что заносчиво фыркал и отворачивал морду. К тому ж оба зверя были сыты – капаимы – длани Пустоши, как ещё их иногда звали в народе за своеобразный вид, служили отличной добычей, хоть и царапали летатам бока и подбрюшье.

Обустроились на отдых и путники. Вскрыв один из ящиков, Далила принялась разглядывать хранящиеся там кинжалы. Лилит же казалось, она кожей чувствует пламя, которое сейчас стекает по крыше. Ей хотелось выйти наружу, прямо под огненный град, и, смеясь, танцевать в низвергающихся потоках искр. Кружиться безудержно, обращая жар, льющийся с низких небес, в продолженье себя самой. Огонь в своей неистовой первобытной ярости, в своей сокрушительной силе делал и её, царицу Ада, живой до предела, а когда в тебе столько жизни, способны ли мёрзлые синие, как лёд, небеса остудить её, обратив в холодную льдинку алмаза? Этого Лилит никогда себе не желала. Алмаз в радужных бликах своих прекрасен, но заманчивый блеск его – лишь иллюзия жизни. А огонь.. если есть, чему в тебе гореть, только он один способен подарить подлинное наслаждение существованием. Когда страсть становится болью. Когда мечты, обжигая, сводят с ума. А желанья делаются проклятием. Но это настоящее! Это то, ради чего стоит топтать сию горемычную твердь. Ради чего стоит плясать в каскадах раскалённых угольев, ступая по ним босыми пятками и захлёбываясь от невыразимой муки. Нестерпимого счастья.

И в конце концов даже алмаз сгорает в огне.

Ровно так Лилит любила его, Денницу. И вся их любовь была таким вот танцем саламандр, пляшущих в пламени исступлённо взвивающегося ввысь ритуального костра, опаляя промозглую синь. Как же ей не хватало этого сейчас! Очень. Царица и так всё время мёрзла. А теперь ей и вовсе ежечасно казалось, даже и в хорошо обогреваемых покоях Звезды, что она вот-вот обратится в ледышку. Что последний язычок пламени в ней погаснет. И нечему больше будет гореть. И некому высечь искру.

Потому он, владыка, нужен был ей как воздух нужен огню. Без него она задыхалась.

Тем временем Далила, перебиравшая складское добро, вдруг вынула откуда-то из загашников перо гарпии. Острое, как оконечье стрелы, но мягкое, точно шёлк. Из-под полуопущенных век за ней наблюдая, Лилит, взглянув на находку, вдруг не без некоторой неприязни попомнила Асмодея. Напыщенный глупец! Повелевать ей, держать рядом аки комнатную зверушку? Ишь чего взбрело князю в голову! Да он просто смешон! Он и дня б не выдержал подле неё – обратился бы в пепел, в золу и хрустящий прах. Никто не смог бы любить её так, как любил её её господин и её супруг. Никто не выдержал бы и малой толики её страсти.

Далила рассматривала пёстрое длинное перо в свете лучинки, как вдруг слабый огонёк на конце её, как живой, перескочил на опахало, ярко полыхнув рыжим столбом и тотчас осыпавшись черными хлопьями. Далила даже не успела разжать пальцы, как от драгоценного пера ничегошеньки не осталось. Огонь до того быстро пожрал дорогую находку, что и кончиков пальцев не ожёг. Ни слова не говоря, демоница только что и небрежно отёрла чуть почерневшую от сажи ладонь о край дорожного плаща. Уж как сохранять спокойствие – этому она выучилась не вчера.

И вдруг Далила замерла, насторожившись, точно почуяла что-то. Шаги или, скорее, шелест, странный, тревожный. Она стремительно поднялась, быстро и бесшумно прошагав к запертой изнутри двери, и глянула в узкий просвет меж створ. Всё так же шипели головешки, ни звука. И звери вроде были спокойны. Чуть послушав рокот дождя, держась за тяжёлый засов, Лила вернулась на место. Всё-таки ей было неспокойно. Впрочем, в местах массовой резни редко, когда обретёшь умиротворение. Далила хорошо помнила поля сражений, и то, как медленно трупы павших воинов уходили в бурую глубину, врастали в необъятное тело Пустоши. Только что Стражей отдельно свозили и скидывали в могильник, ибо такое соседство даже и посмертно считалось постыдным. Остальных Ад прибирал сам по себе. Но какое-то время над бойней ещё витали смутные голоса, вздохи, шаги, бряцанье оружия. Казалось, Пустошь аки чётки перебирала последние воспоминания покойников, тщательно перемывая их, как старатель обмывает золотые крупинки. И оборачивала их в алые адумы, похожие на рубины.

Демоница вздохнула. Она вспомнила отца. И мёртвых ангелов на Отроге. Неужто и взаправду грядёт Судный день? Тогда кто будет судить их, осуждённых задолго до?

А ещё.. она невольно попомнила вмурованного в скалу исполина. Он был прекрасен и хмур. В нём, как и в ней самой, не было покорности, не было смирения с обстоятельствами, какими бы безвыходными и непреодолимыми они б не мнились. И это будило в ней странное сопереживание. Пускай теперь Лила знала доподлинно, кто снился ей в детстве. Страж. Азазель. Единая кровь от её матери доставшаяся.

Вот и теперь пред ней сызнова восстала громадная фигура. Ангел развернул лице своё, приподняв склонённую главу от груди, и взглянул на неё, чуть сдвинув брови. А после произнёс властно, так, что даже и она сама привыкшая отдавать войску команды, вздрогнула: «Проснись!»

Лила судорожно заморгала и закашлялась. Она даже и не заметила, как заснула. Помещение наполнял густой дым, не похожий на дым пожарища. Свернувшись клубочком возле ящика, на шкуре-подстилке спала царица. Демоница еле различала её силуэт в едкой черноте и на вытянутую руку.

Что за бесовщина?! – натягивая повязку на рот и нос, Далила торопливо закинула хрупкое тело на плечи и, пошатываясь, рванула к выходу: благо, она хорошо запоминала обстановку и, оценив её загодя, могла сориентироваться даже и с закрытыми глазами.

Резко сбив засов, демоница со своей ношей буквально вывалилась на улицу, чувствуя, как нестерпимо жжёт нутро едкий дым, раздирая гортань почти что до тошноты. Заклятья вкруг оружейной были пожраны все до единого.

Никуда они не уходили отсюда, огарки. По крайней мере, не все.

Медленно опустив царицу наземь, Далила рывком вынула из ножен меч. Иного не оставалось. Без боя сдаются только предатели и трусы. Они и не ведала, как сейчас была похожа со стороны мрачным и суровым ликом своим на далёкого своего предка…

Глава 8. Елена Троянская

Таки доковыляв до первых высоток, свеженасаждённым частоколом раздвигавших чертоги города, мы торжественно завершили наш ебучий марафон по бездорожью, притормозив на пустынной остановке. Вкрадчиво шуршал изодранными объявленьями и разбросанными флаерами бездомный ветерок, ненароком заплутавший среди городских улиц, да так и оставшийся там на постоянное место жительства. Вот прям как я точь-в-точь.

Менгеле же неторопливо извлёк из кармана брюк, снизу усаженных репьями, мобильник. Дисплей озарил его лицо, и без того не шибко-то отличавшееся живостью, мертвецки-белым светом. Я с любопытством заглянул Йозефу через плечо. Да ёбаный же ж ты нахуй, и впрямь такси, всерьёзно! Я идиотичненько ухмыльнулся. Приложуха, несколько кликов. Менгеле поглядел на табличку с адресом дома напротив. Готово.

«Ну что, сейчас покатаемся? – решил чуток поболтать я, покуда мы ждали чуда. – Ночная поездка по городу – это почти экскурсия! Фасады с подсветочкой там, фонарики горят, бляди на моционе».

«Ну, города – не самое лучшее на земле место», – равнодушно высказал свою точку зрения Йозеф. Я только пожал плечами: мол, на любителя. И добавил с хитрецой: «Не чета Его храму, конечно, тому, что с Эдемом вместе ушёл под воду, бултых. А уж Обитель и Цитадель!»

В ответ Менгеле одарил меня внимательным взглядом, в котором, за привычной стоической неколебимостью тенью скользнуло что-то по-осеннему безысходное. Похоже есть и у него подобие чувств за пазухой. Вот где истинно чудеса!

Я нарочито покаянно вздохнул, на миг сжав пальцы, уютно и даже уже привычно расположившиеся в карманах толстовки. Новый образ больше не раздражал: в принципе я стал находить его весьма забавным. И рассеянно усмехнулся ослеплённому городской иллюминацией ночному небу, заботливо кутающему хрупкие как льдинки звёзды в мягкую шаль взъерошенных туч.

«О, похоже, карета подана?» – оживился я чуть погодя, заметив притормозившую на остановке тачку в этом немного жутком безлюдье – будто мы на изнанке где коротаем ночку, а не в Яви.

Йозеф в свой черёд кивнул, подойдя к такси и предупредительно открыв для меня заднюю дверцу. Я по-шутовски поклонился в пояс: «Премного благодарю, сам бы не сообразил». И резво запрыгнул внутрь, лихо плюхнувшись на сиденье.

Менгеле же расположился впереди, видно, решив оставить мне простор для действий. Я тут же воспользовался им, простором-то, и закинул на сиденье ноги, небрежно откинувшись спиной на дверцу, притом заняв, скорее, лежачее, нежели сидячее положенье. И тут же заслужил неодобрительное кряхтение извозчика, и сурово брошенный мне в зеркало заднего вида взгляд.

«А ноги убрать можно?» – хмуро поинтересовался наш небритый кучер вслед за тем, обернувшись.

Я, возмущённо сверкнул глазами, вознамерившись развязать неизбежную в таком-то ключе дискуссию на тему «Клиент всегда прав», однако, глянув через плечо, Йозеф мигом выбил из меня всю эту дурь. Матом ведь можно не только ругаться, но и смотреть. И я уселся покладисто и смиренно, уставившись на мелькающие за окном огни.

Шофёр, как видно от нечего делать, попытался завести с Менгеле беседу в стиле «путевых разговоров», видать, чтоб не закемарить в этот поздний час. Йозеф же на все эти риторические «кто виноват?» и «что делать?» отвечал крайне сухо да так, что невозможно было определить его позицию касаемо того или иного тезиса наверняка. Я же и вовсе молчал, таращась в стекло, оттого водила довольно скоро заскучал, включил шепелявившее нещадно радио и наконец-то от нас отвязался. Ну то есть от Менгеле.

Я же, боковым зрением за ним наблюдая, размышлял о том, что вот так оно и бывает – шанс раз в жизни который даётся. А ты даже и не выкупаешь, что он даден тебе за здорово живёшь. Да тут с тобой в колымаге едут два ангела ажно, – мысленно негодовал я на предосудительную недальновидность возницы. – И ты, парень, мог бы запросто задать им вопросы масштаба не иначе Вселенского, что ли! Как полагается, ну? Ведь чем чёрт не шутит? А вместо этого пургу несёшь, да ещё и говношарманку врубил! – про себя высказывал я накипевшее. – Не ценят нас, небожителей. Зря.

Но тут поток моего мысленного красноречия стремительно оборвался, когда сквозь лобовое стекло в отдалении я углядел мистическое красноватое свечение. Я мигом прильнул к своему забрызганному моросью окошку чуть ли не всей поверхностью лица, впечатав по бокам и ладони. И вот, немного погодя, мы проехали мимо неспешно шествующей по тротуару крайне откровенно, но при этом стильно одетой девицы. Ей скрывать-то было и взаправду нечего – тут нарочно будешь искать изъян – не сыщешь. По спине этой бестии с игривой небрежностью рассыпались бесстыдно роскошные тёмно-русые волосы. Кожа же её, отливая медью, едва заметно светилась с красна. Городская Венера ничуточки не зябла на пронизывающем ночном ветру, но несла себя как мира украшение, не покрывшись даже мурашками, напротив, горделиво расправив плечи.

Пускай это было только мгновение, однако же я успел заметить, проносясь мимо в салоне авто, как девушка сладострастно мне улыбнулась, обнажив ровные жемчужные зубки, отчего по телу пробежал озноб, похожий на лёгкое, но и немного болезненное электрическое покалывание. Будто эти самые зубки невзначай впились в меня самого. Крепко да цепко. Тяжело выдохнув, я рухнул обратно на сиденье. На оморочку похоже. Сильную. Умелую. И что-то ещё.

Тоже заприметив уличную гетеру, водитель прицокнул языком. И невнятно пробормотал под нос какую-то пошлятину. Я его, однако, не слушал. Перед глазами до сих пор призывно мерцала медная кожа прекрасной и дерзкой незнакомки. Что за хрень? Да она.. она.. просто та самая Елена Троянская, не меньше! Кажется, я смутно стал понимать мотивы этой кровопролитной войны, типа из-за бабы развязанной. Ну раньше-то оно меня не цепляло. Точнее, цепляло не то. И не так. Я здорово запутался в собственных непривычных переживаниях и оттого даже смутился. Эта приятная ватная слабость во всём теле и лихорадочная дрожь от одной вскользь брошенной улыбки... Какого, сука, ляда со мной происходит?!

Окружающий мир куда-то будто бы схлынул опосля того, как мы повстречались с коварной куртизанкой взглядами, насмерть зацепившимися друг за друга крючками рыболовецких блесн на перепутавшихся лесках. Я медленно моргнул стеклянными как у куклы глазами. И тут со мной заговорил Менгеле, даже не оборачиваясь и всё так же равнодушно глядя на дорогу: «Это Таис, Азраил, суккуб. Здесь её охотничьи угодья. Её власть. И сила».

Я вздрогнул, будто мне в плечо добрый Айболит засадил иглу огроменного такого шприца с наимерзейшей вакциной.

«Суккуб...» – протянул я разочарованно, не сразу сообразив, что Йозеф заговорил со мной на другом языке.

«Иностранец что ль?» – с любопытством покосился на меня бравый наш кучер, обращаясь к Менгеле.

«Да, нездешний», – уклончиво ответил тот.

Я же, как в трансе развернувшись к окну, продолжил сверлить ночь немигающим взглядом, припоминая доступную и неприступную, несущую смерть деву с ликом небесным и пламенем Преисподней, притаившимся за её нежной упругой кожей. Мне отчего-то захотелось коснуться этого опасного порочного огня, обжечься и взвыть от боли и восторга, нервно облизывая обгоревшие подушечки белых, как бумага, пальцев.

Я мотнул головой, разгоняя похабный морок, навеянный этой вертихвосткой, небрежно щеголяющей своей ослепительной красотой Афродиты перед всяким уличным отребьем. Вот же драная потаскуха! Меня?! Меня морочить вздумала, тварь, дешёвка?!

Я решительно зажмурился. Вот же шмара базарная!

Как-то я и не ожидал такого чумового эффекту. Это людей оно сносит с ног и разом опрокидывает навзничь, но на меня же оно не действовало?! Чё изменилось-то?!

Я решил бороться с липким наважденьем самым верным способом: вспомнить то, что мне действительно было дорого.

Мой свет. Моё солнце. Полина. Но воспоминание о ней вместо того, чтобы освободить от невольно навязанной одержимости, заставило меня только что стыдливо нахмуриться, будто я оказался вдруг публично уличён в измене при всём честном люде.

Полина... – мучительным вздохом и ноющей болью пробежало по скомканным стройными ножками Таис мыслям заветное имя. Ей, только ей я готов был без сожалений отдать сокровенные таинства, что Господом только Горним одним и завещаны. Все миры и все времена. Отдать ей. Бросить к ногам охапкой россыпи звёзд и ласково прошептать на ухо все четыре слога того самого имени, давшегося мне столь дорогою ценой. Полина, ты станешь единственной, не имеющей соперниц, звездой пустынных небес нового мира, обещаю.

Я задумчиво провёл пальцами по стеклу, вычерчивая странный округлый символ, и в это самый миг дверца машины открылась.

«Эта руна сейчас называется Инти – Солнце, пришествие света после долгой Тьмы», – пояснил Менгеле, изучая меня своим жутким взглядом. Глянув на него пустыми глазами бездумно раскачивающегося на жёрдочке попугая, я нехотя выполз наружу. А ведь даже и не заметил, как мы приехали и остановились, – укорил я себя, с силой захлопнув дверь, чем немедля же заслужил ворчанье и тихую брань водилы. А после угрюмо поплёлся за моим провожатым в осеннюю ночь.

Да эта бестия, Таис, да она.. да она даже не в моем вкусе! – мысленно отвесил я себе оплеуху, пытаясь опамятоваться. – Ей бы миры дарить я не стал точно! Бросать Вечность, тем паче Вечности, к ногам какой-то инфернальной распутницы... Нет уж! Вечность – для моей Аматерасу, в её и только её полное и безоговорочное распоряжение. Да и я сам смиренно и послушно сдался б Солнечной богине, прильнул к её стопам. Что до Таис... Делать блудливой швали такие-то дорогие подношения я и не думал. Разве что ей самой, как прельстившей взгляд вещью, желал бы обладать самолично.

От собственных мыслей я вздрогнул, точно ужаленный. Бред какой-то, несусветнеший бред! Что со мной, почему?!

«Да, твоя защита сгорела, вернее, её растворили чёрные волны, чей холод огня беспощадней и жжётся стократ сильней. И ты до сей поры ещё не восстановился, потому она и поймала тебя в свои силки. Она умеет расставлять сети. Ты ведь о Таис думаешь сейчас?» – как ушат холодной воды отрезвил меня изобличительный вопрос Йозефа.

Я торопливо натянул нахальнейшую улыбку из своей обширной коллекции лиц и поспешил возразить: «Нет, с чего бы вдруг? Ангелы ведь... Ну, они.. не чувствуют.. такого...»

Моя сбивчивая речь звучала предательски неубедительно, что от Менгеле не укрылось.

«Если хочешь её, так можешь попытать счастье, – ровно посоветовал он. – Уверен, Таис возражать не станет».

От такого вот прямого, как, сука, стрела, воткнувшаяся в ягодицу, заявления в мой адрес, без скрадывающих суть эвфемизмов, я сильно-пресильно охуел. Так, что аж выхуеть не смог, просто рот открыл, закрыл. А ни звуков, ни смыслов. И вдруг, к своему же собственному удивлению, сощурившись почти ревниво, уточнил: «Вы были с ней, Мастер?»

Менгеле обернулся, застыв у крыльца высотки и снисходительно глянув на меня, отозвался: «Нет, Взломщик. Провести ночь в объятиях суккуба? Я – не любитель подобных забав, отнюдь. Если же делишь постель с демоном, нужно всё время держать ухо востро. Они коварны, алчны до собственной выгоды и очень сообразительны. Я предпочитаю людей. Живых людей».

«Живые тоже всякие бывают», – съязвил я, отчего-то с облегчением выдохнув и небрежно одёрнув кофтюру.

«Да, – не стал отрицать Йозеф. – И всё же».

«А вот Мартис, вот в самый раз, так ведь? И почти человек. И вполне живая. К тому ж на всё согласная!» – бессовестности осведомился я, припомнив всю эту сраную историю со знатным кидаловом нас с рыжим. И всё из-за бабской ебанцы!

«Так мы будем меня обсуждать или поговорим о тебе и твоих желаниях?» – вообще не смутившись, уточнил Менгеле.

«Да что вы, какие, нахер, ещё желания?! Увольте! – нервно отшутился я. – Чистой воды ээ.. любопытство».

«Неужели?» – невозмутимо смерил он меня глазами.

Я вдруг стал предельно серьёзным и с мольбой в голосе проговорил: «Это не мои желания, чужие, вот ей богу не совру! Избавьте меня от них! Я, хуй знает, как оно так вышло!»

Йозеф сдержанно усмехнулся. Я же мысленно обругал себя последними словами. За то, что прикончил тех озабоченных доходяг в ангаре, вымазавшись в их крови. За то, что позвал её. Тиамат. В этом паскудном лабиринте. И взамен за услугу она взяла часть меня самого. И вот теперь пожалуйста – гол, как, блять, сокол! И желания чужой крови живут у меня под кожей. Какая же мерзость! Фу, нах! Не хочу людских желаний! Но хочу их свободы.

Я почти пристыженно уставился на Йозефа, выражая каждым лицевым мускулом безбрежную широту собственного раскаяния и отчаяния. Будто чебуреком на вокзале отравился, а меня ведь предупреждали…

«Есть один верный способ избавиться от навязчивого желания…» – глубокомысленно начал Менгеле.

Уповая на спасение, я взглянул в эти серые холодные глаза в аккурат как прокажённый взирает на икону, моля небеса о выздоровлении.

«..осуществить его», – спокойно досказал Йозеф.

«Бля-а…» – протянул я, раздосадовано закрыв лицо руками.

«Это всего лишь морок. Поверь, так будет проще всего закрыть вопрос. Я бы не стал из-за такой мелочи пытаться…»

«Перепрошить меня?» – скривился я ядовито. Обжёгся, значит, и не лезет больше в моё программное обеспечение. Ишь ты! Уяснил! Умный какой! Теперича только наблюдает.

«Впредь, полагаю, ты будешь осмотрительней: и в деяниях, и в выборе блюд».

Вот тут я чуть не психанул всерьёз. Но не психанул, слишком подрастерялся чё-то. Вот за что мне вот это?! Я ж просто.. просто…

Да. Мы то, что мы едим. А жрал я этих человеческих уёбышей с хрустом! Было вкусно! И вот расплата. Мезиму бы, бляха муха, и не мучаться от несваренья! Но мне его не давали.

«Найди Таис. Она не из тех, чьё виденье глубоко. Ко всему, после недавнего убийства твоя энергетика довольно-таки схожа с человеческой. Солги, что ты практикующий оккультист – это её вполне устроит: почуяв поживу, выяснять подробности она не станет. Да, и ещё: подолгу не смотри ей глаза в глаза – это тебя выдаёт. Расплатишься, и морок спадёт».

«Вы что, вот так вот меня возьмёте и отпустите на ночное рандеву с суккубом?! Я, блять, ушам не верю! Это после того-то, как я от вас несколько раз кряду съёбыввал, а вы меня по лесам и лабиринтам отлавливали?» – саркастически вскинув бровь, обалдел я в край.

«Отчего нет? – невозмутимо отозвался Йозеф. – Таис всерьёз тебе навредить не сможет, даже и случись во время вашего приватного свидания форс-мажор. За своё досужее развлечение рассчитаешься энергией собственных жертв – не велика растрата – тебе людское только в убыток. И хорошо б от него избавиться. А если тебя волнуют остальные.. ныне им достаёт других забот. Сейчас то самое затишье. Пользуйся».

Нет, всё-таки издевается. Ну не может же он взаправду вот так?! Хотя.. я уж готов был в любую поебень уверовать.

«Да, кстати, – вновь заговорил Менгеле, – поторопись: утром Таис уйдет. Подобные ей дневной свет не жалуют, ибо свет дня божьего беспощадно изобличает навеянное бесовскою рукой наважденье».

После этой фразы я встрепенулся, словно таки осознав масштаб трагедии, и, посильней натянув капюшон, уже без лишних слов, вприпрыжку бросился прочь, в лабиринт ночных улиц.

Глава 9. Уравнивая в страдании.

Теперь-то Далила поняла, что это была за чёрная завеса: крохотные пылинки будто облепило жирным нагаром. Соотнеся происходящее со своим опытом, демоница наспех сообразила, какова природа происходящего: ей-то доводилось бывать в котельных Дита.

Те самые несгораемые отходы: увы, даже и в Преисподней безотходных производств не изобрели. Сгущенный и сублимированный шлак, предельно энергетически обеднённый, да так, что и взять больше нечего. Иными словами огарки. Увы, не лишённые сознания до конца. Сознание сложно уничтожить в принципе: оно растекается по зеркалам мира и живёт в самых невообразимых вариациях форм.

Значит, всё правда. Град отверст. И эта пакость тут окрест хозяйничает, преодолев защитные контуры. Вот почему пустынники дальше Отрога не пошли: у местного зверья чуйка на потенциальные угрозы.

Взмахнув мечом, по лезвию которого тотчас хищно поползла ворожба, Лила ловким движением очертила по земле круг, опоясав себя и покамест не приходившую в чувства царицу зыбкой границей. Пыль, парившая внутри контура, с шелестом осыпалась наземь, покрыв плечи Лилы и тело Лилит маслянистым покрывалом. Демоница закашлялась, выплёвывая вязкую чернь. Сильное заклятье, специфическое. Но очень уж узкого спектра – во весь окоём не размахнёшься. А тем временем там, за границей круга, из пыли стали складываться уродливые очертания, будто то, что силилось очертания эти на свет явить, не имело и представления о том, какой должно быть гармонии форм. И нарочито искажало её, словно неумелой рукой великан лепил из податливой массы нечто абсурдное и мерзкое.

Нет, силы справиться с ними со всеми Далиле не хватило б. Земля здесь была насквозь пропитана клятой чернью. Дышала липким горелым смрадом.

И вдруг, будто вспомнив, что были они когда-то людьми, огарки начали преображаться: единое полотнище разделилось на отдельные фигуры, уплотняясь, комкуясь, так, что меж их рядами появились просветы. Тем временем в оружейной позади раздался рык и звук опрокидываемых ящиков: знать-то летаты живы и пришли в себя – однако обереги на них долго не сдюжат – эти чёрные твари их высосут. Как высасывали тепло из пространства окрест. И правда: всё вкруг искрило бурыми крошками, точно рубином толчёным усеяно. По этому признаку Лила б могла их вычислить раньше, но все карты спутал огненный дождь, растопив выдававшую присутствие огарков наледь.

Но сейчас, по окончании бури, всё сызнова стало вымерзать. Почва затвердела и заискрила, точно мороженое мясо. Снеся одну из дверных створок, позади появились ездовые. Пакость вкруг оживилась, поползла к ним, перебирая нелепыми ветвистыми конечностями. То ли щупальцами, то ли лапами насекомых. И тут Лилит пришла в себя. Далила, заслышав хриплый кашель, помогла царице подняться. Та, чуть опомнившись, огляделась, выдохнув: «Укрой зверей. А с этими.. я сама». И, пошатываясь, она, без лишних разговоров, шагнула за границу круга, отделявшую её и эту вечно голодную и холодную смерть.

Далила, мечом рассекая склизкие желеобразные силуэты, в которых клинок вяз, как в клейстере, бросилась к летатам, по дороге успевая вырисовывать пальцами свободной руки вереницу глифов, притом расшвыривая их по сторонам, как хлебные крошки. Огарки жадно бросались на заманчивые искорки ворожбы, чуть расступаясь в стороны.

Схватив взбеленённых летатов за поводья и усмирив их, демоница обернулась, но успела разглядеть только яркую вспышку. Такую пронзительную, до боли, до рези в глазах, что пришлось зажмуриться. По гарнизону прокатилась волна жара. Если б не оградительная ворожба, и сама Далила, и ездовые мигом развеялись бы пеплом по ветру. Жар проникал даже сквозь добротные печати, волосы по краям чуть скрутились, запахло жжёной тканью и кожей. Звери гулко утробно зарычали. Но тут всё улеглось. Лила сделала шаг, отирая наручем слезящиеся глаза. Почва под ногами снова размякла и зачавкала. Бурый лёд обратился каплями, похожими на кровь. Оттого чудилось, все вокруг залито ей. Забрызгано. Но огарков больше видно не было. Их разметало пламенем, распылило – и они утратили текучесть, сделавшись сизой трухой, осевшей на камнях покосившихся построек тонким слоем.

Лилит сидела на земле. Её плащ сгорел – его огнеупорностью она не обременяла, но остальное одеяние не пострадало – уж царица умела выбирать себе наряды по норову.

Далила подхватила её подмышки и подняла, не выпуская из рук: огонь дарил Лилит почти что безграничную власть, но и требовал откупа. Сейчас царица еле стояла на ногах, она была очень уязвима. И меньше всего она любила изобличать эту уязвимость прилюдно, тем паче пред воинами своими и подданными. Далила её прекрасно понимала. Понимала она и то, почему на такое опасное и важное дело они шли вдвоём. Без лишних глаз и ушей.

Демоница окликнула зверей, и те послушно потрусили на зов. А после Далила, укутав Лилит своим плащом, поспешно усадила её на Заама, а сама села позади – едва ли царица сейчас могла уверенно держаться в седле. Пошарив в походной сумке, демоница вынула небольшой флакончик, сломав заклятье на крышке и протянув пузырёк Лилит. Тонкий посверкивающий дымок потянулся из горлышка. Далила невольно облизнула пересохшие губы. Не сейчас. Нужно уходить – дышать серой пылью, оставшейся от огарков, опасно даже и для демона. Долго потом восстанавливаться придётся, а времени на это нынче нет.

Так они и покинули гарнизон, напоследок вырезав на воротах предупреждающий глиф. Пустошь после непогоды утихомирилась, и звери шли уверенно, не спотыкаясь о ползущих из-под земли капаимов. Царица вдыхала тонкий аромат душ, откинувшись на плечо Лилы. Демоница в свою очередь думала, как хорошо, что всё это видели только они вдвоём. Легион мёртвых ангелов и мерзких чёрных и бесформенных тварей. Не хватало б, чтоб об этом судачили в первопрестольном!

Молнии без устали крошили небо, разбросав его как попало над Пустошью крупными кусками, точно сочную алую вырезку по неопрятному прилавку. Вдали же за их слепящим неистовством проступал почти на границе видимости Город Мёртвых. Град без венца, как его ещё называли. Далила была не робкого десятка, но даже и ей не хотелось туда идти. Ведь там, в зеве Чёрного Солнца, огарков куда больше нежели тех, коих они повстречали сейчас. Страшно было даже и вообразить… Одна оставалась надежда – что в основной своей массе они так и не выбрались, и удастся запереть врата прежде того. В любом случае, это предстояло проверить.

Летат царицы, двигаясь налегке, то и дело нарочито обгонял Заама. Но тот только снисходительно скалил зубы: чего с этой придворной неженки взять? Поди боя-то не одного не видывал. В то время, как толстую шкуру самого Заама рассекали многочисленные шрамы былых баталий.

Далила же вспоминала странный сон, который разбудил её. А если б нет?! Смогла б она сама очнуться, успела бы, пока её нутро втихомолку не разъела эта голодная чернь?

Стало быть, Азазель и, возможно, Семьяза действительно по сии дни живы? Живы, но.. такая жизнь, которой наказали их Небеса, хуже смерти. Лучше, покойней было б оборвать эти муки. Прикончить их. Пожалуй, на месте самих Стражей, она только этого для себя и желала б, будь она пленницей эдакого проклятия.

«О чём ты думаешь?» – вдруг спросила Лилит, отдавая Далиле пустой флакон. Та молча швырнула его в сумку на боку Заама. Она не хотела лгать, но и говорить не хотела.

«О Стражах», – хмуро отозвалась она наконец.

«О Стражах? Почему? – немного изумилась царица. – Почему сейчас?»

«Долгие переходы всегда навевают мысли о минувших битвах», – скупо пояснила демоница.

Лилит не стала лезть ей в душу. Не самое подходяще время – чужие раны бередить. Скоро новые наживать.

Чёрное солнце уже отчётливо проступало в рдеющей дымке. Далила давно не видала его, но, кажется, оно сделалось чуть меньше…

Неумолимо продвигаясь вперёд, они миновали один разомкнутый защитный контур за другим. Здесь земля была испещрена ворожбой, будто заключая Город мёртвых в своеобразные саркофаги. Но что-то пробило брешь. Трудно было и представить такую-то силу.

По земле тянулся жирный вязкий след: огарки пытались выпить сторожевые печати. Контуры их, слабо мерцавшие на земле, как догорающие костры, были покрыты изморозью. Картина взору представала удручающая. И вот уже высокая ощерившаяся, точно зубастые челюсти, стена, опоясывавшая проклятый град сей, восстала в багрянце Пустоши. Врата были распахнуты, точно огромная пасть. И скорбный ангел взирал с выси своея на этот угрюмый мир. Лила подумала, едва различая черты городского пейзажа, это ж какую выдержку надо иметь, чтобы жить здесь аж две тысячи лет?

Хотя что-то ей Град без венца напоминал вереницею безобразных форм… Точно! Стигийскую оконечности Дита! Вотчину Повелителя мух. Ну Вельзевул остался верен себе и своим вкусам. Ужасно. Невыносимо. Зато уж точно с юдолью небесной не спутаешь. Демоница хмуро усмехнулась посетившим её мыслям. Каждый здесь пестовал собственную рану, в конце-то концов. И великий князь – не исключение. На то он и Ад, чтоб всех в страдании уравнять: великого ли, ничтожного.

На полпути Лилит уже могла править летатом сама, а потому вернулась к собственному ездовому на загривок. Говорить не хотелось. Только смотреть неотрывно на это распластанное по Пустоши чудище. Город сам по себе выглядел как предельно уродливое существо. И в какой-то момент Далиле стало казаться даже, что он движется, медленно ползёт им навстречу, раззявив свою чёрную пасть. Черное солнце угрожающе неторопливо вращалось на самом острие шпиля, и демонице чудилось, оттуда на багровый простор, на них самих глядит множество голодных глаз.

Глава 10. Исфет.

Что сказать, бежал я быстро, будто пятки горели. Бодро и вприскочку. Причём дорогу, на которую во время поездки даже и маломальского внимания не обращал, угадывал с лёгкостью – меня точно ждали за расчётом. Вот пиздец! Кругом мошенники и мошенницы! Ты даже вякнуть не успел, а тебе на шею кредит повесили и уселись на горб следом – покататься на чужом горбу кто ж не дурак?

Я отчего-то так разозлился на всё это безобразие и беззаконие, что резко сбавил темп примерно в квартале от того места, где, прогуливаясь пантерой, высматривала очередную наивную и недальновидную жертву Таис.

Ну ёбаный стыд! Я чё, совсем рехнулся от чужой тухлой кровищи?! Ум за разум зашёл и сам себе не хозяин? Эдак оно с людьми бывает, когда они начинают думать не тем местом, каким следует? Но я-то не таков!

Впрочем, – напряжённо помусолил я пальцами край капюшона, – научного интереса ради.. можно чуток принципами и поступиться. Один разик. Всего-то. Вон Стражи же нашли это дело весьма увлекательным, нефилимов себе нарожали, да ведь? Не, я, конечно, не собирался, я ж так.. во имя кругозора, чтобы, ну...

Я так глубоко погрузился в собственные беспорядочные и постыдные думы, отрешённо бредя по пустынной улице, что сильно.. удивился, когда мне на плечо легла горячая ладонь.

«Здравствуй», – промурлыкал вслед за тем чувственный женский голосок.

Я по-привычному резко, как ниндзя, развернулся, непроизвольно сбросив руку дамочки с себя, и ошалело уставился на скромно потупившую взор, точно юная послушница, зато одетую, как утончённая блядь, девицу. Признаться, сочетание было ещё то: целомудренность стыдливо опущенного взгляда и откровенное сладострастие каждого жеста.

«Эм... И вам...» – я вновь нервно впился в капюшон пальцами, решив-таки поздороваться. Но по ходу дел подумал: вот ещё! Не хватало мне к этой шлынде из Преисподней на «вы» обращаться. А потому торопливо исправился: «Чё там.. и тебе добрейший вечерок».

Таис робко подняла на меня тёмные, как у невинной газели, глаза, и я спешно отвернулся, попомнив предупреждение Йозефа: глаза в глаза долго не пыриться. Но поскольку смотреть куда-то да надобно было, я принялся придирчиво изучать фонарный столб, уклеенный драными рекламками. И тут бляди – все, как на параде – успевай, номерочки разбирай! Вообще Девятый Град своими домами терпимости славился: и обыкновенными, человечьими. И.. вот такими вот. Изнаночными.

Засада, конечно. Надо ж было так вляпаться! Бесстыжее красноречие и убойная наглость предательски оставили меня в самый ответственный момент. На поле неравного боя я остался один, как перст, угрюмо смотря в сторонку и размышляя о том, какого нечистого меня вообще сюда ноги понесли?

«Ты такой красивый», – голубкою проворковала эта хитрая совратительница.

«Угу», – хмыкнул я мрачно, не отрицая очевидного. И зачем-то натянул злосчастный капюшон на глаза.

«Ты – колдун?» – через пару секунд осведомилась суккуб, ласково поглаживая меня по плечу огненно-жгучей ладонью, от чего тело насквозь пробирала приятная и отвратительная вкупе дрожь. Да, от такого приземлённого, сугубо плотского переживания я был явно не в восторге, даже напротив – чувствовал себя мерзопакостно. А потому язвительно ответил этой сучке вопросом на вопрос: «Я-то я. А ты, значит, суккуб?»

Таис звонко рассмеялась, убрав-таки от меня свою чёртову руку, от касаний которой становилось не по себе, и отозвалась невинно: «Да, заклинатель. Хотя для тебя я могу быть кем угодно».

«А имечко мне не назовёт эдакая шма.. шикарная женщина?»

«Елена», – невозмутимо солгала мне в лицо эта хитрожопая бестия, словно прочтя мои же недавние захватывающие дух размышления о Елене той самой, Прекрасной. Хотя, чё я удивляюсь? Это её власть, её хлеб: окучивать и угадывать желания, – мелькнуло в уме. – Да и тут, на работе, без персонального договору она вполне может пиздеть напропалую. Я ж её не по ритуалу вызвал, тогда б не отвертелась – представилась как надобно, по всем канонам и чинам.

Внезапно решив и взаправду скорчить из себя крутого колдуна и заодно произвести на профурсетку эту впечатление, я надменно заявил: «Знаешь, имечко Таис мне нравится куда больше. Да и тебе оно в самый раз».

Суккуб тотчас прищурилась, капризно оперев руки о тонкую талию, явно не ожидая такого вот поворота и того, как легко я раскусил её тонкую игру на моих неуклюжих чувствах. И кто из нас попался, а? А? Да, я чертовски хорош! – приободрился я, слегка развернув ссутулившиеся было от гнетущей неловкости плечи.

«А ты умнее, чем кажешься», – как видно решив не ссориться со мной, ласково и уважительно прощебетала тварь, вновь принявшись поглаживать меня своей, будь она не ладна, ладонью, с такими изящными пальчиками и ухоженными блестящими ноготками, что я нехотя залюбовался. Каждый миллиметр – работа искусного ювелира и дотошного скульптора. Да и изысканные восточные нотки во внешности этой инфернальной гадюки добавляли некоторую пикантность, навевая смутные волнующие мотивы из легенд о распутных греческих гетерах и царицах Египта, запросто сводящих с ума сильных мира сего – владык и полководцев. Умеют они, мрази рогатые… – отрешённо прошуршало в абсолютно порожней башке.

«Может, не будем терять времени зря? – в лоб осведомилась с нежностью проголодавшейся змеи Таис. – До рассвета у нас есть ещё парочка часов. И мы можем приятно скоротать их, не обременяя друг друга скучными разговорами».

После этих слов, напрочь растеряв всю свою напускную скромность, суккуб страстно прильнула ко мне всем телом, с кожею, отливающей золотом и бронзой, притом жадно посверкивая тёмными хищными глазами. Как-то такого натиска я не ожидал.

«Ну не под этим же фонарём, в конце-то концов!..» – не зная, куда себя от неё деть, отстранился я резко и немного нервно.

«А ты скромник», – усмехнулась Таис.

«А ты нет. А скоромность, между прочим, украшает», – буркнул я в ответ.

«Как тебя зовут, заклинатель?» – пропустив шпильку мимо ушей, полюбопытствовала эта бессовестная совратительница ангелов. Я чуть с ходу не ляпнул своё пернатое «Азраил», но вовремя одумался: «Аз..ачем тебе?» И, не мешкая, брякнул первое, что пришло на ум: «Исфет». Название руны само как-то вылезло не первый план. И ладно. И похуй. Это не худшее, что со мной за день произошло, по крайней мере.

«Идём, Исфет», – ухватив меня за рукав, повлекла меня за собою эта шаболда. Блять, а если её просто р-раз и убить?.. Морок спадёт или как? Или нет? Вот это срань, конечно, будет, если нет, – как-то вяло пытался по дороге найти альтернативу я. Не все заклятья со смертью того, кто их наложил, рассеивались к горчайшему сожаленью. Вот Девятый помер, а руны Его вполне себе рабочие. И ангелы Его живы, пускай и не все. И Паутина фурычит. И вообще.

Немного попетляв по переулкам, наша более чем странная парочка добралась до замороженной стройки. Зрелище, однако, мы собою являли презабавное. Неземной красоты потаскуха с походкой и осанкою королевишны на полставки и худощавый, беспрестанно озирающийся загнанным зверем типец в капюшоне. М-да. Всем своим заёбанным видом, дёрганностью и болезненной субтильностью я здорово смахивал нонче на наркушу со стажем. Будто мы сюда закладку пришли искать, а-ха-ха. Не смешно вообще. Лучше б закладку.

В свой черёд с кошачьей грацией прошмыгнув сквозь дыру в заборе, Таис игриво поманила меня за собой. Оказавшись на стройплощадке, я, мрачно окинув панораму взглядом, заявил: «Слушай, я, конечно, люблю индустриальный антуражик там и всё такое, но я немножко иначе себе представлял...»

Суккуб лишь звонко рассмеялась, тотчас поспешив меня успокоить: «Не волнуйся, заклинатель, тебе понравится. Следуй за мной».

Мне, собственно, ничего другого и не оставалось: я и так уже слишком далеко зашёл. Так зайду ещё дальше.

Таис, аки пташка весенняя, легко порхала по балкам и кирпичам, завораживающе сверкая местами обнажённой жаркою кожей в больном лунном свете. Я же просто ковылял с камня на колдобину, особо в акробатических номерах не выделываясь. И вот наконец мы добрались до заветной цели: ей оказалась, как выяснилось, неряшливая бытовка, представляющая собой унылый стальной вагончик.

Я брезгливо поморщился.

«Какой ты капризный!» – шутливо вскинула свои очаровательные ручки эта пакостница, заметив мою откровенную разочарованность.

«Идём-идём, ну же», – миг спустя заулыбалась она и, смеясь, нырнула в полумрак.

«О’кей, похер уже», – нерешительно попереминавшись пару секунд с ноги на ногу, вздохнул я, ступив вслед за ней на территорию тени.

Честно говоря, я мог бы сам допереть загодя. Но морок дурно влиял на мои умственные способности.

Внутри помещение-то нисколько не напоминало бытовку и оказалось куда просторнее. Это была шикарная спальня гетеры, обставленная соответствующе. Блеск, роскошь, страсть так и сквозили в каждом закутке, в каждой мелочи. В призывно колышущемся пламени красных свечей, в золочёных простынях и расшитых узорами подушках, изящных статуэтках изгибавшихся в танце нагих девиц. Волнующих ароматах курящихся благовоний. А уж про картины на стенах, такие откровенные, что хотелось спрятать глаза в карман, я вообще молчу. Как и про всякого рода.. хм.. сопутствующие любовным утехам аксессуары на любой даже и самый изощренный вкус. Мне срочно захотелось выйти отсюда вон, на воздух, на волю: не-не-не. Нет уж. Мне было пиздецки неуютно в этом вертепе: так погано я себя даже и в саркофаге поди не чувствовал. Потому решил наскоро ретироваться. Всё, хватит. Разберусь как-нибудь.. иначе. Вот Паутина может.. или ещё чего…

«Тебе не нравится, Исфет?» – обиженно прозвучал мне вслед медовый голосок. Я обернулся, отчего-то сказав совершенно не то, что думал, при одном только взгляде на простёртое в шелках простыней в непринужденно-соблазнительной позе тело этой бесстыдницы: «Нет, ну тут очень уютненько так, по-домашнему».

Сука, чё я несу?!

«Хорошо», – играя тяжёлым локоном роскошных волос, проворковала Таис, лёжа на боку. И присовокупила с придыханием: «Тогда иди же ко мне».

Блять. Я просто дара речи лишился, стоя на месте как истукан с острова Пасхи и примерно с таким же выражением морды.

Вот и доигрался, – шурхнуло в голове. – Да прям неужто сраный морок наведённый иначе и не ликвидировать?! Столько возможностей было вот недалече! И всё просрано. Вот так вот. Дно пробито. А теперь и днище дна!

Я с нарочитой небрежностью расстегнул толстовку дрожащими пальцами.

Таис чувственно закусила нижнюю губу, насмешливо за мной наблюдая тёмными жадными глазами, обещающими такое, что мне ещё и не снилось ни в одном из самых красочных снов.

Интересно, я ей правда нравлюсь или ну просто.. рабочий момент? – поймал я себя на самой тупорылой мысли из всех, которые мог родить в данный конкретный миг. Я нахмурился, уставившись куда-то вбок и в пол, на расписной пушистый ковёр, снова уличив себя в жгучем желании поскорее уйти. Не люблю, когда мной так нагло манипулируют. Охереть, до чего терпеть это ненавижу!

К чёртовой бабке такие игрища! Я для высоких целей сотворён, а не вот это вот это! – разозлился вдруг я. – А всё грязная людская кровь, экая зараза, эдакая мерзость! Аж с ног сшибает. А я просто случайно попал под её влияние, будучи не в лучшем виде: запачкался, запутался, как карась жабрами в блесне!

Видя, что дальше лихо расстёгнутой толстовки дело не пошло, да и ещё то, как я хмуро спрятал руки обратно в карманы, Таис пригорюнилась, поднявшись со своего ложа и подойдя ко мне.

«Что не так?» – обвив мои плечи руками, с притворным участием осведомилась бесовка.

«Всё, – резко бросил я, – всё не так!»

«Если тебе не по вкусу эта внешность, я могу её изменить, – тщетно пытаясь заглянуть мне в глаза и, как видно, прочесть желаемое, страстно шептала на ухо хитрая блядь, – хочешь? Любые запретные фантазии, всё для тебя!»

Я нехотя глянул на неё и обомлел: передо мной в белой ночной сорочке, притом в какой-то неестественно развязной позе стояла Полина.

Это был запрещённый удар. Очень опрометчивый. Сначала дикая боль, потом меня мутной солёной до горечи волной накрыла ярость. Зря ты так, гадина, – немея от гнева, подумал я. И мёртвой хваткой вцепился в горло Таис, приподняв её над полом. Чужая личина вмиг слетела, суккуб приняла свой обычный облик, изумлённо вытаращившись на меня, и прошептала натужно: «Я думала, она тебе нравится... Прости, Исфет».

«Не смей... Никогда.. не смей примерять на себя её лицо, грязная ты потаскуха!» –прошипел я грозно и грубо швырнул тварюгу на пол. Нервно скрестив на груди руки и прикрыв глаза, внутренне я сражался с удушающей злостью. Убью шкуру, – упрямо стучало в висках.

Тем временем, как видно опомнившись, отчаянная эти шалашовка вновь принялась, как ни в чём не бывало, со мной флиртовать. Видно, ей не впервой было такое-то обращение. Клиентура разная попадалась. Кого приласкай, а от кого и претерпи. Послужной список богат: подумаешь, ещё один несдержанный садист? На сей раз Таис заигрывала мягко и осторожно, как с душевнобольным, ища ко мне надлежащий подход. Подбирая нужную микстурку под мой диагноз.

Не знаю, какими несусветными стараниями, но она таки стянула с меня уже полюбившуюся мне толстовку. Белоснежные волосы, которые я старательно прятал, тотчас рассыпались по плечам мерзлым инеем, засверкав в дрожащем свете свечей. Суккуб же восторженно ахнула, нарочито прикрыв рот ладонями, и прощебетала: «Зачем ты скрываешь такую красоту, Исфет?»

Я криво усмехнулся. Ангел и демоническая блядь. История стара, как мир, хотя едва ли правдоподобна. Ведь ничего хорошего из такой-то противоестественной приязни выйти – не выходило – одни разочарования: обломанные на трофеи рога, ощипанные на подушки перья.

Тем временем суккуб старалась, как могла, пустив вход все свои женские и бесовские уловки и методики укрощения строптивых. Однако стащить с себя футболку или расстегнуть ремень на джинсах я упрямо не разрешал, выскальзывая из жарких объятий мерзавки, и как бы между делом избегая её страстных лобзаний.

Чё же делать, чё делать с этим сраным наведённым мороком?!

В конечном итоге своей несговорчивостью я и бывалую прошмандовку вымотал. Устало опустившись на край роскошного ложа, она жалобно простонала: «Да что с тобой, а?! Сам искал встречи и сам увиливаешь! Чего ты хочешь? Кого ты хочешь?! Зачем ты пришёл?»

«Зачем? – пожал я плечами. – Да просто за дружеской беседой вечерок скоротать», – решил блеснуть еле-еле копошащимся остроумием я.

Таис явно начинала терять терпение: она ведь уже изрядно потратила на меня и ворожбы и времечка, и теперь, во что б это ей ни стало, желала получить компенсацию за труды. Кому ж понравится ишачить задарма? Я же худо-бедно справился с наркотическим опьянением навязанных мне влечений, уже не без доли иронии наблюдая за изощрёнными стараниями незадачливой соблазнительницы.

Наконец, взорвавшись, суккуб злобно прорычала разъярённой тигрицей: «Я всё равно тебя трахну, Исфет! От меня ещё никто не уходил просто так!»

Я невольно расхохотался, прикрыв глаза рукой. Стыдоба, позорище! И с невинностью агнца отозвался: «Никто? Ну, значит, я буду первым».

«Не будешь! – огрызнулась моя звереющая на глазах куртизанка. – Первым ты у меня точно не будешь».

«О, любезная, так острить – это, блять, моветон», – укорительно покачал головой я.

«Ну, заклинатель, держись», – коброй прошипела Таис, цепко схватив меня аккуратными пальчиками за плечи и швырнув, будто я совсем ничего не вешу, на свою просторную постель, как видно приютившую уже многих несчастных, проведших тут свою последнюю пламенную ночку: вот что я почувствовал, оказавшись на этих шёлковых простынях, явственно для моего тонкого нюха пахнущих кровью, агонией и смертью. Своих окрученных мороком жертв бесовка, очевидно, нередко «выжимала» до донца. До капельки.

В мгновение ока превратившись из милой весенней птички в яростную фурию и по-садистски пережав мне горло коленом, суккуб моментально в клочки разодрала тонкую чёрную футболку.

«Сука! Она же новая!» – просипел я обиженно, прекрасно сознавая, что будь моя ангельская кожа нежнее, так тоже б уже оказалась порвана на неопрятные лоскуты. Тем временем взбеленившаяся было гарпия на миг угомонилась, изумленно вытаращившись на мой явно не соответствующий её представлениям и ожиданиям торс, а потом медленно перевела взгляд на моё лицо. Я виновато улыбнулся, вылепив гримасу наподобие: да, вот такой вот. Ну, с кем не бывает?

Глубоко озадачившись наблюдаемым, суккуб-таки выпустила меня из своего стального захвата. Я уселся на кровати, подогнув ноги и, собрав бесформенные куски испорченной одёжи, укоризненно помахал ими перед лицом бесстыжей девки, как бы выказывая таким жестом своё полное разочарование её поведением.

«Кто ты, Исфет?» – поблекшим настороженным тоном прошептала несбывшаяся обольстительница.

«Так колдун же», – не моргнув и глазом, заявил я.

«Нет, не колдун», – раздумчиво протянула она.

Внезапно повеселев, будто нашёл долгожданный ответ на мучивший меня вопросец, я резво сгреб в охапку мою ошеломлённую искусительницу, опрокинув её на спину и преспокойно устроившись сверху. Пару секунд я пристально всматривался в эти глаза. Но теперь-то они напрочь утратили надо мной свою дурманящую власть. Таис вздрогнула. Кажется, догадалась. На её смазливом личике отобразился неподдельный ужас.

«Отпусти, отпусти!» – принялась хрипеть и вырываться она, она, которая сама только что остервенело тащила меня в койку.

«Ну, нет теперь», – одарил я поздно запаниковавшую шмоньку улыбкой серийного маньяка. И как бы между делом обронил: «Первым я у тебя, может, и не буду, ладушка, зато вот наверняка буду последним. Такой уж я есть».

Я ещё раз ослепительно улыбнулся моей потерявшей голову от страха заложнице, бьющейся в кольце моих рук как в капкане. Взглянув на неправильный обломок своего когтя, я стремительно вонзил его в обнаженную грудь суккуба, несколькими резкими угловатыми рывками вырезав на податливой коже древний символ, тихо прошептав его нынешний псевдоним, откуда-то всплывший в моем подсознании: «Иш Таб». И, нахально усмехаясь, заявил: «Ничего личного, детка».

Глава 11. Любопытной Варваре посвящается.

..Тело суккуба подо мной, то, что так беззастенчиво вскружило мою пьяную от людской кровищи головушку, раскрошилось в мелкую пыль, напоминающую по запаху порядочно уже слежавшийся пепел кремации. Я расслаблено и удовлетворённо откинулся на спину, прошептав облезлому потолку: «Ну, вот и покувыркались». А потом мне отчего-то безудержно захотелось курить: где-то оно отпечаталось на подсознанье, как маркер успешно решённой проблемы, видать – ведь именно курево в своё время спасло нас из утробы Нидхёгга. Эх, душу б продал, будь у меня, что продавать, за захудалый хабарик, честное слово, хоть на одну затяжечку!

Нарядные декорации по сторонам, а ныне бесхозные наважденья, стремительно ветшали, обнажая неприглядную перекособоченную и хромую на обе ноги действительность: грязную заброшенную бытовку с колченогим подобием самодельной лежанки, полузаваленную всяким непотребным хламом и мусором. Пылища, вонища и никаких тебе шелков-кружев да тонких благоуханий. А ведь миг назад прямо царские покои тут были. Да все вышли.

Однако ж едва ли смутившись видом заскорузлого крысиного логова, я отстранённо накрутил на сломанный коготь белую прядку волос, блаженно притом улыбнувшись. Мне и так всё нравилось. Вполне. Вообще оно недурственно же, когда тебя после трапезы никто не дёргает и никуда не надо нестись, сломя голову. Чистое блаженство.

Иш Таб – богиня жертвоприношений и самоубийств – и имечко это отлично легло на суть древнего ранее безымянного символа, полностью отражая её.

«Ты оказалась чертовски вкусной, Таис», – прошептал я с придыханием, пародируя манеру самой шмоньки, и тихонько захихикал. Влепить суккубу эдакую ангельскую руну – это было сильно. Разъебошило всю демонючью ворожбу в раз в клочки и на тряпки пустило. Шикарно. Она же сама меня позвала, эта шалашовка. Ну не самоубийца ли? Ну да и я – суть божество. А боги жертвы уважают.

Даже и после тесного общения с Галатеей и Тиамат тандемом мозги у меня покамест не спеклись: здравые идейки ещё визиты вежливости наносили. Был повод для гордости. Был!

И снова ехидный смешок. Темнота приятно ласкала затуманенный взор, тишина вязкой смолой залепляла уши. Словом, мне было несказанно хорошо. Вся людская энергия осталась при мне, да плюсом и демоническая сверху хлобысь. Так заебцово бывает разве что.. хм-м. Когда, долго не жрамши, вдруг сковородку жаренной на сале картохи навернёшь в ночь – ближайших аналогий на ум не приходило. Но и эта мнилась вполне уместной и верной по существу.

«Да, ты всё-таки сумела, доставила мне удовольствие – сразу видно – профи, – в очередной раз ведя беседу с собой любимым, пробормотал я под нос. – Единственный верняк меня порадовать такой-то шлынде – это позволить себя убить», – сделал я закономерный вывод, ухмыльнувшись. Ну правда же, чё?

Я вальяжно потянулся и прикрыл глаза. Впервые за долгое время жизнь в моменте была почти прекрасна, если абстрагироваться от огромной беспросветной задницы, умостившейся на всём остальном, которая никуда не делась, но грозно нависала надо мной, намереваясь расплющить. Но сейчас мне хотелось пожить сладостным мигом. Ибо задрался в край. А тут хоть выдалась минутка на расслабон. Интересно, а сколько сейчас времени-то?

Даже если я и просрал все сроки, идти сдаваться Менгеле вот так сразу мне не хотелось. Я задумчиво покусал губы, припомнив специфический аромат людской крови.

«Жа-аль, – выдохнул я сквозь зубы. – Теперь похоже придётся за рациончиком-то следить: ЗОЖ-хуёж, что за напасть!

Суккуба схарчить-то оно и то безопасней, а в людях столько всего намешано, не разгребёшься. Не, если б я функционировал исправно, таких проблем бы не возникло. Эх, кто б мне меня починил? Поди Паутина могла бы. Но блять. Нет уж, мерси, попользовались её мнимыми благами, больше не хочется. Обдерёт ведь как липку, ничё не оставит. Всем шмарам шмара. На верхушке пищевой, нахер, цепи. И пока она пребывала там, лучше и не рыпаться.

«Какая ж ты падаль, Галатея. Даром, что ангела творенье», – шикнул я в пустоту.

«Не думаю, что стоит поминать её всуе».

Я стремительно сел на самодельном топчане, от чего подгнившие доски подломились, и всё это неуклюжее сооружение ухнуло на пол: захрустели под тяжестью сваленные грудой кости, на которых топчан и стоял.

«Немного странно видеть вас здесь, Йозеф, – напряженно улыбнулся я, стараясь казаться, как и прежде беззаботным. – Ну на оргию вы не успели, пардоньте. Мероприятие закончилось, увы».

«Всё шутишь?» – невозмутимо откликнулся Менгеле.

«Да, куда деваться, – проворчал я, – а то ведь и с тоски свихнуться можно к едрене хрени: мир – такое, знаете ли, унылое местечко».

«Не могу с тобой не согласиться, – внезапно кивнул головой Йозеф, пройдя в захламленное помещение и без лишней брезгливости усевшись рядом со мной на плесневелый матрас. – Этот мир действительно печален».

«Разнести б его к хуям, чтоб грохнул, как воздушный шарик», – доверительно поделился я своими сокровенными мечтами, которые приберегал на Новый Год.

«Не думаю, что это хорошая идея, Азраил, – без тени иронии возразил Менгеле. – На месте сорняка всегда вырастают новые сорняки, потому как в почве остаются помнящие завет прародителя семена».

Я задумчиво склонил голову.

«Эта многострадальная планета всякого навидалась, – продолжил он. – Цивилизации сменяли друг друга. Империи, города возносились и низвергались во прах. Все они заканчивали одинаково. Уничтожишь один мир – на месте его из его же перегноя взрастёт следующий, и благо, если он будет не хуже предшественника».

Я в смятении взглянул на по-орлиному строгий профиль бывшего ангела. Его простые по сути слова меня всерьёз зацепили.

«Допустим, ты, – Йозеф одарил меня тяжелым взглядом, – ведь не впервой опрокидываешь эту горькую чашу?»

«Ну.. нет», – с трудом выдавив ухмылку понаглее, отозвался я, попомнив первый ключ и свой первый мир.

«А толку? – нокаутировал меня Йозеф. – Всё одно: неизбежность продолжает рождать несовершенные миры. И так будет длиться вечно. Разрушь один, отсеки ему главу мечом, на смену поверженному придёт тысяча. Это настоящее чудовище, гидра. Сколько не отрубай ей голов, вырастет вдвое больше».

«Так уважаемый, – зажмурился я, демонстративно отмахиваясь руками, будто мошку гоняю, – вы, смотрю, твёрдо намеренны меня тут в депрессию вогнать, ухудшить моё психоэмоциональное состоянье? За этим явились?»

«Нет, ну что ты, – на полном серьёзе покачал головой Йозеф. – Просто почувствовал, что у вас с Таис по расчёту договориться не получилось, и решил удостовериться, не нужна ли тебе помощь».

«Прям дружеское участие в моей непутёвой судьбе, я тронут», – с сарказмом процедил я.

«Никому не доверяешь, Взломщик?» – всё так же без лишних сантиментов осведомился он.

«А с какого перепугу я должен кому-то доверять? Да мне тут всё живое и неживое враждебно, хуле тогда?» – криво усмехнувшись, бросил я.

«Пожалуй, так, – прямо-таки утешил меня Менгеле, как он один умел, – те алгоритмы, которые есть в тебе, зачастую опасны. Не мудрено. Это как вирус – в здоровом теле ему спуску не будет».

«Ну если этот ёбаный мир навернётся с табурету, я по нём плакать не стану, – зло усмехаясь, прошипел я, – поди ж недолго ему осталось, с Паутиной-то и её аппетитами».

«Если и так, для тебя это может оказаться переживанием крайне долгим, – осадил меня Йозеф, – всё одно, что быть запертым в трупе, а трупы ведь ещё и гниют».

Я прикрыл глаза, рассматривая из-под опущенных век собственные ботинки, и только сейчас заметил, что сижу на разломанной койке в одних только джинсах: ведь мою футболку тварь просто-таки порвала на бинты-лоскуты. Стало даже как-то неловко, и я принялся шарить по полу руками в поисках толстовки, так, будто не вижу в темноте.

Менгеле молча за мной наблюдал.

«Есть, – наконец, сжал я пальцами знакомую на ощупь ткань, – нашёл!» И быстро накинув находку на плечи, уверенным жестом застегнул молнию.

«Попортила мне прикид эта блядь, – виновато признался я. – Такая паскуда оказалась! Теперь вот понимаю, почему вам не по нраву суккубы».

Йозеф, казалось, чисто для проформы, усмехнулся и предложил: «Может, тогда пойдём отсюда? Здесь от пыли нечем дышать».

«Ой, простите, миа кульпа, – наигранно раскаялся я. – Сам-то не дышу и другим не даю. Конечно, давно пора и честь знать, и валить отсель!»

Мы вышли в пролившуюся на нас хилым каскадом еле живого румянца бледную осеннюю зарю, нехотя занявшуюся на заспанном горизонте.

Всю ночь на эту сатанинскую стервь потратил, – огорчился я, – а мог бы вот хоть пейзажами полюбоваться, что ли.

Выкарабкавшись со стройки, мы побрели по только-только просыпающимся улицам.

«Может, к торгашам завернём, прикупим мне ещё тряпок, впрок? – ухмыльнулся я, нимало не горюя о неудавшемся свидании. – На случай, если опять повстречаюсь с суккубом».

«Вряд ли ты вновь пожелаешь такой встречи», – флегматично возразил Менгеле. Его похоже мой гардероб заботил крайне мало. А ведь ангел должон выглядеть презентабельно! Впрочем, Йозеф и со своим прикидом заморачивался не шибко. Опрятненько и до предела лаконично.

Некоторое время помолчав, я снова решил поразглагольствовать. А то слишком тихо да мирно. И вообще мне даже стало нравиться вот так панибратски с Настройщиком болтать – в ангельскую нашу бытность мы были по разные стороны должностных инструкций и рангов. А сейчас вот.. всё одно и всё едино. И вообще приятно ведь, когда твой праздный трёп внимательно слушают, не перебивая.

«Вот представьте себе, Мастер, – начал я издали, – такое-то не имеющее аналогов, я даже больше скажу, исключительное существо, как я, только и делает, что шляется по глухому бездорожью, между делом цепляет всякую шушеру развлечения ради и без устали денно и нощно треплет языком. И, ах да, вечно попадает в передряги. Ну не пиздец ли? Где обширные смыслы? Где высокие цели? Вселенная точно ебанулась, так мной распорядившись! Вы же со мной согласны?»

Йозеф только прохладно усмехнулся. Значит, согласен. Согла-асен! А как со мной не согласиться, когда я везде кругом прав?

«Вот и вас, смотрю, судьба-то не пожалела. Злодейка! Разве ж по ангелу вашего чину такая должность? Грязь тут пачками возить тачками за всякими…»

Говоря откровенно, не знаю, зачем я принялся с бравым нажимом рыть себе могилу такими вот провокационными речами. Тем не менее, взявшись за лопату, остановиться уже не мог.

Но на удивление Менгеле возразил абсолютно невозмутимо: «От малого и до великого зачастую рукой подать».

У меня же в башке сей момент отчётливо щёлкнули слова молитвы: «..да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли». А ведь в натуре. Живёт-то Йозеф на земле грешной, а ангельские закидоны пока ещё остались.

«Тебе рано ставить на себе крест, равно, как и на мне, Взломщик», – вдумчиво заверил он как бы в подтверждение моих мыслей.

Ну на себе я его и не ставил, крест этот, чисто на судьбу посетовал, но спорить не стал. Я ж вежливый дохуя, старших вон уважаю. Иногда. А посему только что скорчил ироничную гримасу.

«Тогда чё ж вы меня хотели сбагрить ни за грош этому мелкому рогатому пакостнику, будто неликвидное барахлишко за полтос на Авито?» – припомнил я чисто побалагурить – мне было ясно уже и самому каво-зачем. Но интересно, чего Йозеф скажет.

«Тебя это так задело?» – без лишних эмоций уточнил он.

«Нет, чё там, дело житейское, – нарочито миролюбиво отмахнулся я. – И всё-таки?»

«На тот момент лучше решения не было», – сухо пояснил Менгеле.

Напиздел, недорассказал, да Господь ему судья. Свыше, так виделось, уже не добиться. И если у Йозефа касаемо той пренеприятной ситуации и был некий заковыристый план, эдакая многоходовочка побаче, чем мне оно виделось со своей стороны, я этого уж точно не вызнал бы никогда.

Но кой чего уточнить всё-таки следовало: «А если этот поганец жив и снова на меня позарится, ну этот, как его.. Эби? Думаете, вот так просто он врубит заднюю и уймётся?»

«После того что ты сотворил в лабиринте, – ровно заговорил Менгеле, – я думаю, он покамест поостережётся связываться с тобой. Абигор не глуп, и он вполне осознал, насколько ты в действительности опасен и на что способен. Дурная репутация же будет тебе только на руку, Взломщик: демоны осторожны и зазря рисковать не станут – в отличие от людей, у них жизнь одна».

«..и на все времена, – блеснул я врождённым талантом. – Ну, может, вы правы, и прямых стычек и не будет, – задумался я, пряча волосы за уши и натягивая полюбившийся капюшон. – Но эти выблядки всё равно могут изобрести какую иную пакость, чтобы меня изловить, стоит лишь зазеваться. Хитрющие, бестии!»

«На этот случай у тебя есть я, – как прежде стоически заметил Йозеф, так, будто на самом деле ему поебать, – и пока ты нужен мне, они до тебя не доберутся».

«Ну, просто камень с души! – ехидно поблагодарил я, театрально поведя рукой, типа поклон вам, пожалуйте. – Только один ма-алюсенький вопросик можно? Заранее извините мой дурной тон, но вы так и не ответили, на кой ёбаный ляд я вам вообще сдался теперича? Как Марана, коллекционируете редких птичек? И когда ж меня из меня, в таком ключе, сделают чучело для частного музею, а?»

Пропустив мимо ушей моё последнее циничное замечание, Йозеф всё так же бесстрастно отозвался: «Девятый Архангел ничего не делал просто так, просчитывая наперёд целые эпохи: если б Он того не хотел, тебя бы здесь не было: едва ли ты жив из милосердия Его. Просто Он желал, как видно, взглянуть на мир после Себя, поделиться обретённым откровением, как и любой нововознесённый Бог, коим Он наверняка сделался. Так или иначе, я не могу знать всех Его мотивов. Но хочу понять задумку».

«Ну уж! Пути Господни неисповедимы!» – ядовито хохотнул я. И тотчас вдруг стал серьёзным, прикинув, а что, если и так? Может, Девятый сейчас ваяет какой-нибудь свежий мирок, ещё пахнущий краской и сырой штукатуркой? Незаезженный, неизбитый. Незаношенный. Но тогда.. вот это вот всё – оно зачем? И не вдуплишь с ходу. А ведь пацан нефилим, Его кровиночка, хотел тоже допетрить чё и почём. Количество любопытных Варвар на нашем базаре уже точно зашкаливало. Ничё, всем носы-то оторвут. Главное, свой собственный поберечь. Ну хер ли – я вот был дюже не любопытен. Мне эти понимания на кой хрен? Мне б просто пожить ещё.. по-старому. Когда оно было хорошо. Просто хорошо. И никуды не лезти. Но так запросто чёт не складывалось. Потому приходилось ратовать за насущность. И я ратовал. Доживём, дотерпим. Ангелы эвон как выносливы, что и в Аду не скопытились: живут! А я чем хуже? Всем лучше токмо что! И не надо мне!

Глава 12. Легион.

Да, странный эффект, который показался Лиле просто миражом, обманом зрения, похоже наличествовал взаправду. Ездовые, даже и закалённый за жизнь Заам, встали как вкопанные, зарычав. Город.. город мёртвых.. действительно двигался. Он медленно полз по равнине, как ужасное уродливое и невероятно громадное существо. Врата, расходившиеся створами не в стороны, а вверх и вниз, взаправду напоминали оскаленную пасть.

Город Мёртвых ожил. Чернота, стекающая со шпиля, затопила улицы, облепила здания, повисла меж ними омерзительными пульсирующими жилами. Зрелище это внушало оторопь и вместе с тем приковывало к себе: пугающая согласованность нелепых, неестественных движений казалась почти невозможной. Плавность и угловатая резкость коим-то невероятным образом сосуществовали друг с другом. А сами дома…

Далила пригляделась внимательней, заслонившись рукой от пыли, которую поднимал ползущий по Пустоши город, и невольно содрогнулась: дома, похожие на уродливые наросты, были покрыты бледными фасетчатыми глазами, точно облеплены гроздьями икры. Город видел. И он знал, куда ему следует направляться: бывшая столица хотела занять место нынешней. Далила могла б поспорить, что оно так.

Тем временем город вытянулся, удлинившись и сузившись, выпростав подобие кошмарных конечностей по бокам – то ли виящихся змеиных хвостов, то ли уродливых громадных слизней. Дома с фасеточными глазами, которые были сложены из глаз мертвецов, наблюдали за внутренностью города. А вдоль зубчатой ограды, окаймлявшей это невообразимое «тело», покачивались на тонких худосочных ножках, точно головки исполинской плесени, чёрные черепа. Огарки – ведь бывшие люди – вот они кое-как и воспроизводили останки своей прежней формы. А то, что глаза черепов тоже была фасеточными – это уж наслоилось – никак иначе, наследие архитектора сего града – Вельзевула, Повелителя мух.

Лила обречённо выдохнула, обернувшись к царице. И замерла. Впервые она видела Лилит такой растерянной. Не испуганной, нет. Но это болезненное бессилие в каждой черте её лица…

А Лилит же казалось, она, как и в те смутные времена, снова стоит на краю Аваддоновой бездны, смиренно прося жесткосердного ангела о милости, о возможности хоть иногда слышать голос её возлюбленного Денницы. И ждать его те долгие две тысячи лет, велениям царя саранчи не прекословя.

От воспоминания вплоть до самого до сердца пробирала дрожь. Тонкие пальцы сжали поводья до боли, так что кожаные ремни, пускай и искусной выделки, оставили на нежных ладонях глубокие красные борозды.

Ужасный город сей, темница для неё самой. И те невыносимые дни, долгие, почти вечные. Круг за кругом. Как и тогда, сейчас его нет рядом. А она, царица, должна быть сильной. Терпеливой. И умной. Чтобы дождаться, чтобы дожить.

Лилит невольно сглотнула слёзы, подступившие к горлу. Ад сумел и ей под кожу забраться острыми крючьями, подцепить и выволочь на поверхность её страх, её боль. Только она ему не позволит собою владеть!

«Мы.. с этим не справимся», – глухо проговорила Далила наконец. Ей это сделалось очевидным. Град без венца был чудовищно огромен. Да, царица многое могла, но и она была не всесильна здесь, в этих голодных беспощадных землях. Дит был ей опорой. Но Дит был далеко. Здесь ей предстояло выстоять одной супротив врага столь великого, коих прежде не бывало.

Царица спешилась, взяв своего летата под уздцы. Далила глянула на неё неодобрительно, однако ж не без уважения. Видя такое.. она не шибко верила в успех. Да, в гарнизоне им удалось отбить первую волну. Но то была просто волна. А сейчас на них неслось неумолимое цунами, и подмяло бы, и сокрушило. Огарки вырвались, захватив свою тюрьму, слились с нею в единое целое. И оживили, хотя называть такое жизнью, пожалуй, не стоило. Разве что многократно переработанной смертью.

«Моя царица», – начала Лила решительно, желая предотвратить опрометчивый шаг, и тоже спешилась, подойдя к Лилит, неотрывно следящей за перемещениями этой невообразимой зубастой махины. Но Лилит оборвала её властным жестом руки. Она так решила. Если пришёл её час лечь в эту землю, стать плотью от плоти Преисподней, пускай! Она не дрогнет. Она защитит его город, его прекрасную столицу. И весь остальной Ад. Не в этом ли суть владычества? Кто ж и когда ставил владыку выше его империи, его детища? Империя будет и после, и должна быть, а вот цари, увы, переменяются куда чаще.

Далила поняла её без слов. Что ж. Раз таков её долг перед отечеством.. она тоже готова. Шансов мизер. Пожалуй, это даже глупо. Самоубийственно глупо. Но куда уж на войне без слепого самоотверженного героизма? А ведь это была самая настоящая война – в том Далила уже ни мига не сомневалась.

Да, можно было попытаться вернуться в царь-град, собрать войско и.. только эта тварь двигалась всё быстрее, чёрное солнце на шпиле становилось всё меньше. Сейчас Город Мёртвых ещё не вошёл в полную свою силу, но к моменту, как они будут готовы к битве, возможно, он сделается и вовсе непобедимым. Будет много жертв. Очень. Очень много.

Лилит решительно сделала шаг вперёд. В её янтарных глазах зарделось жаркое пламя. И тут на плечо царицы, которая готовилась высечь искорку огнивом, зажатым в руке, легла холодная, будто каменная ладонь.

Лилит вздрогнула от этого неуютного, промозглого касанья и обернулась. Лила тотчас последовала её примеру, и сердце у неё оборвалось. То, что они увидели позади себя…

На миг они застыли, точно вкопанные, не зная, что делать, как биться теперь, будучи окружёнными с двух сторон, точно зажатыми в тисках.

Позади, сколь хватало глаз, вплоть до самого до Отрога стояли легионы падших воинов Люциферовых. Их было не счесть. В глазах мёртвых ангелов зияла пугающая пустота, такая, что можно было вмиг дара речи лишиться.

В изъеденных руках, покрытых бурыми коростами отложений, павшие воины сжимали изъязвлённые кровью Преисподней щиты, мечи и копья. Далила, чуть опомнившись и взявшись за рукоять собственного клинка, хотела закрыть царицу собой, но на мгновение замерла: они ведь могли напасть сзади, неслышно. Если б хотели убить их. Но они этого не сделали.

И вдруг мёртвый ангел, тот, что стоял всех ближе и вынудил Лилит обернуться, заговорил. И звучало это так, будто устами его говорил с ними сам Ад.

«Царица! – не мигая глядя пустыми глазами своими на Лилит, огласил ангел. – Твои легионы внемлют твоему слову! Приказывай».

Лилит, застыв, всматривалась в обезображенное лицо: многих, кого некогда сокрушили Небеса, она знала, но сейчас, в изменённых тлением чертах могла угадывать только нечто смутное. И вдруг.. она узнала его, воеводу.

Но Лила узнала его раньше.

Элигос. Отец.

Обе они стояли, как громом поражённые. Далила нервно стиснула рукоять меча, пальцы её будто окостенели, она хотела бы расслабить их, но не могла.

В черноте глаз бывшего полководца тускло рдел алый огонёк. В них больше не было небесного света, Ад выпил всё. Однако проклятье, свершившись последним актом возмездия – смертью – исполнилось до конца. И потому падшим отчасти вернулись их небесные лики, правда, уже порядочно изгнившие и еле различимые.

Далила не могла двинуться с места. Она не верила глазам. Может, Город Мёртвых уже сожрал их, и теперь, будучи погребёнными под его безобразной тушей, измельчёнными и изодранными острыми зубьями, они видят свои последние сны, прежде чем погрузиться в вязкое забытьё и безвременье?

Лилит опамятовалась мигом раньше, проговорив по привычному властно: «Кто послал вас?»

Элигос почтительно склонил голову, произнеся слаженным многоголосьем, точно вместе с ним говорили и все его легионы: «Наш владыка – ибо только ему мы клялись в верности в жизни и в смерти».

Лилит вздрогнула. Упоминание Люцифера точно шпилька её неизменной булавки с рубином, больно царапнула прямиком по обнажённому сердцу.

Взгляд царицы чуть затуманился слезами. Чуялось в этом ошеломительном чуде что-то недоброе, какая-то скорбная весть.

Она обвела глазами падших легионеров: кто-то, как Элигос, носил рога на челе, кто-то же, умерший прежде, чем Ад изменил его, влачил разодранные, изломанные крыла за спиной. Так или иначе они были здесь. Они служили ей и готовы были дать бой.

«Мои воины! Я, ваша царица, и я говорю вам: вот ваш враг! Остановите его. Я не прошу вас отдать ваши жизни – вы уже доказали вашу преданность. Я лишь прошу приструнить эту скверну и защитить живых, защитить город, что Денница вознёс десницей своею над сей юдолью скорби. Во славу будущего и в память о прошлом. Я пойду с вами, как шёл бы он».

Элигос по военному-строго поклонился, а после обернулся к своим войскам, отдав им команду, и мёртвые легионеры слаженно двинулись вперёд. Глухо бряцали ржавые доспехи, и хлюпало под ногами покойных, чеканивших строевой шаг, кровавое месиво, из утробы которого они и восстали.

Далила молчала, не сводя глаз с отца. Едва ли он помнил её. Но ей показалось, его неживой взгляд, скользнув по её лицу, чуть задержался на нём.

Однако окончательно взяв себя в руки, Далила запрыгнула на Заама, понукая двигаться вместе с войском. Звери вели себя нервно, однако же были хорошо вымуштрованы слушаться хозяев, потому они направились вперёд, к Граду без венца. Навстречу раззявившему пасть чудовищу, чтобы доказать, что данные некогда обеты зачастую превозмогают и саму смерть.

Глава 13. Подковырка.

«Ну-уу, – протянул я: раз уж мы с Йозефом беседовали так задушевно, грех было этим не воспользоваться. – Жалко только, что почти никогошеньки нас-то и не осталось. Вот вы. Архивариус. Я. В таком объёме в стаю не сбиться. И никакой порядочный движняк шибко-то и не замутишь: критическая масса не та, не бахнет. Вон у Денницы была аж треть ангелов из тех, что на небесах квартировали. А толку? Маловато будет. Ма-ло-ва-то. Мир огромен и инертен. Понять не могу, как один Архангел, навроде Девятого, сумел… Эх, нам бы хоть Привратника – вот он бы поди подсказал, чё с этой паучьей напастью дальше делать, как её урезонить. Только что не дожил, бедолага. И вообще странно оно: я тогда, ну то есть балда.. он вроде как видел Хранителя. Дак Марана же всех прибрала? Ну, кроме…»

Я зябко дернул плечами. Пакостное дельце. Даже сама Безликая не навевала такой безнадёги, которую испытывал я при мысли о Хранителях. Но надо было прояснить ситуёвину. Не всё у меня сходилось, не бился событийный ряд.

«Да, Марана забрала всех, кроме одного. Уничтожение целого вида требует особых директив, так что, считай, тут сыграла некая бюрократическая подковырка», – заговорил Менгеле, как и всегда безучастно.

«Типа вы ангелами в перечне небесной канцелярии не числитесь больше. Это я понимаю, да. Пацан – нефилим – вообще другой биологический вид, считай. Я…»

«Ты в этом Договоре заместо Девятого, – спокойно объявил Йозеф. – Можно сказать, правопреемник».

Я скривился: «Кто тогда тот самый один, кого она обещалась оставить, чтобы все условия исполнились? Чтобы ключ.. а ведь ключ-то мы добыли! Значит, прошло оно по бухгалтерии Высшей Воли, сработало! Как?»

«Хранитель и остался. Один. Последний. И всё сошлось», – Йозеф задумчиво нахмурился, будто понял чего.

«Да ну нахер! – всплеснул я руками. – Да как так-то?!»

«Боишься его?» – прохладно заметил он, хотя я виду-то не подавал. Раскусил меня, падла. Не так и много, чего я боялся в этом расхристанном мирке. Но этих тварей да, было за что. Уже приходилось к собственному неудовольствию иметь с ними дело. Жо.. жуть, чё было. Так меня никто никогда не пиздил, до смерти почти что. Вот разве от пацана этого мерзкого прилетело в табло в Иреме. А вообще я удар-то завсегда держал. И сам навалять мог с обеих ног.

«Да вы чё, меня на понт берёте? Да быть того не может!», – возмущённо выдал я.

Менгеле вздохнул и с расстановкой заверил, всё так же неотрывно смотря на меня своими серыми глазами: «Я более, чем уверен. И, кажется, я начинаю понимать, зачем…»

«Это же ерунда какая-то выходит», – забормотал я неразборчиво. Этого-то нам и не хватало! Вишенка на, блять, могильном кургане! Не приведи Господь нам с Хранителем где пересечься. Вот не приведи. В первый-то раз меня спасло чудо. Гульку.. если всё это было взаправду, выручило оно же. Ну да и всё! Лимит чудес мы исчерпали на нас двоих вкупе! Больше не прокатит. Такую грозную силу вложил Девятый в это своё создание о двух лицах, что и половины оной хватило бы с головой.. никто из нас не смог бы… Только Привратник. Он-то был им сродни. Мы – нет.

«Они берегли её. Они ждали», – как мысль вслух обронил Йозеф, уже и не думая на меня глядеть, не видя во мне интересного собеседника.

Но я понял. Всё понял.

Да, мир, стараньями Галатеи, бодрым кубарем летел к чертям, предлагая и нам прокатиться. А они.. он.. стерег её, чтобы никто не нашёл.. что б не помешал.

Значит, есть и у ней червоточина. Не настолько Паутина совершенна, хотелось бы верить. Вот эту уязвимость последний оставшийся Хранитель и охраняет поныне аки зеницу ока. Найдём его – найдём её болевую точку. Возможно, тот самый рубильник. Хлоп! И перекроем ей кислород!

Как много мыслей, и все они, обрывая друг друга, перекрикивая на полуслове горлопанили в моей голове. С одной стороны, ну вот же, вот! Туды и надо копать! Но Хранитель… Всё и так было плохо, а делалось ну просто из ряда вон скверным! Если, чтоб добраться до неё, до её трансформаторной будки, придётся…

..Вот тут-то я и выдал себя с потрохами, вздрогнув, будто меня наспех осудили по всем статьям и теперь, согласно кодексу военного времени, в обязательном порядке поставят к стенке и расстреляют. Больше некого. Вот я. Вот стенка.

Встреча с Хранителем отнюдь не была бы борьбой. Это было б банальное смертоубийство. Как выпростанная ладонь против дула автомата. Если он и взаправду стерёг да берёг Галатею, она помогать мне не стала бы. А у Тиамат же были такие расценки за услуги, что недалече как с меня вон и так чуть шкуру живьём не сняли. Ну а больше мне козырнуть было нечем.

Посему мы двое – я и Настройщик – надолго замолчали. Я отрешённо шоркал новыми неудобными ботинками по все ещё влажному после ночной мороси тротуару, вперившись в скучный серый асфальт, для разнообразия уляпанный пятнами засохших жвачек и растоптанными окурками.

Ничё мы ей не сделаем в таком случае. Это хана. Всё.

Боевой дух, который прежде худо да на силу хорохорился где-то за пазухой, ретировался на хер.

Галатея сожрёт мир. И сожрёт нас. Судный день, ёбана. Только не по сценарию. Импровизируем, сука! Чтоб неожиданно. Чтоб все в ахуе смотрели на сцену, пока б не обнаружили на этой самой сцене себя, а там уж и занавес. Финита. Даже похлопать некому: все ж были задействованы в светопреставлении. А потом.. утилизация реквизита. Увольнение всех причастных в запас. В коробки нас сложат и нафталином засыплют. И вряд ли когда извлекут оттудова на свет божий. Богом отныне будет она, Паутина. И пошьёт себе новых кукол, сладит новый реквизит. Без сучка, без задоринки. Без жизни. Ведь где жизнь – там совершенству не быть. И, хотя я едва ли б страдал по этому тухлому здесь и сейчас, меня в чудное свеженькое завтра не взяли б тоже. Тут я не сомневался. Галатея желала себе Вселенную без недостатков. Красивую и необитаемую, как дом без жильцов, в котором и убирать не надо. Не за кем. По крайней мере, я так видел её устремленья. Безошибочное и прекрасное далёко. А я в свой черёд был нехуёвой такой промашкой в коде. Она б меня не потерпела – это почти что наверняка.

«Пожалуй, тебе стоит немного развеяться», – внезапно предложил Йозеф, между делом, наблюдая за мной. Видать, что-то такое нарисовалось на моём лице ёмкое, что даже он проникся. А, может, просто прикинул, что, если я ща сорвусь, и начну по земле кататься с криками «Аа-а!!! Мы все умрём! Кайтесь, бляди, разбивайте лбы оземь!!! Кайтесь! Ибо вот он – конец! Он не близок, он уже!!!», то так для дела будет только хуже. А я ведь чё-то был где-то около такого состояния.

«Тебя, насколько я помню, заинтересовали людские вещи?»

Я недоуменно уставился на Менгеле, нарочито моргнул, медленно соображая, о чём это он толкует? И наконец, не без усилий, до меня дошло, что многоуважаемый, вероятно, так расценил моё предложение прошвырнуться за шмотьём, дабы возместить ущерб, нанесённый суккубом (мир её праху) моему и без того скудному гардеробу. А мимоходом я принялся напряжённо раздумывать и о том, с чего это Йозеф в очередной раз решил вдруг меня спровадить. То к этой чертовке Таис отправил, теперь вот шопинг устроить предлагает. Неспроста всё это. По всему выходило, были у Менгеле дела, в которые мне б совать свой любопытный нос не следовало. Ну и на мнимой воле я вёл себе лучше, чем взаперти. Наверное. Манипуляция иллюзией свободы. Тонко. И сволочно. Как раз в его духе.

Ну что же, – вдруг принял решение я, – тут у каждого свои тайны, да и скелетов полный шкаф, а уж про ножи за пазухой я вообще молчу – ух, целый арсенал! Хуяк-хуяк, можно шоу цирковое устраивать.

«Да, а вы правы, Мастер! – не к месту повеселев, наигранно разулыбался я во всю зубовную ширь. – И впрямь неплохая идея. Только…»

Я скромно опустил глаза и досказал с откровенно фальшивым расстройством в голосе: «Мои финансы поют романсы. Ну такие себе романсы. С эдаким положением дел шибко не разгуляешься. Увы, за ангельское происхождение, харизму и знаменитого папашу, да и что греха таить, за собственную охренительность мне тут никто не доплачивает».

Менгеле в ответ изобразил сдержанную улыбку. Я же беззастенчиво протянул ладонь, недвусмысленно пошевелив пальцами. И досказал невинно, как бы между прочим: «Или предлагаете мне кого-нибудь прикончить невзначай в тёмной подворотне, на повседневные нужды выпотрошив его кошелёк?»

Чего-чего, а вот наглости, как ресурса, мне завсегда хватало в избытке. Но в тот момент я искренне поразился самому себе, отметив уважительно, что совесть для меня, по ходу дел, стала никак не связанной с жизнью абстракцией. Восхитительно.

Тем временем, не стушевавшись, а преспокойно достав чёрное портмоне из тонкой кожи с красивым оттиском по краю, Йозеф, без лишних нравоучений, протянул его мне. И я столь же невозмутимо спрятал его в карман своей толстовки, довольно ухмыльнувшись и мысленно представив, а как это выглядело со стороны: как вымогательство или грабёж средь бела дня?

«А ты неплохо освоился в мире людей: лучше, чем я думал», – не без доли не свойственной ему иронии, подметил Менгеле.

«Стараюсь, как могу», – театрально отвесив поклон, отозвался я. И, оглядевшись по сторонам, тут же засобирался, словно опасаясь, что ценный подарок, одумавшись, отберут: «Ну, пойду тогда, прогуляюсь, и впрямь, чего тянуть? А вечерком загляну, поделюсь впечатлениями, обновками там похвастаюсь. Адресок ваш ко всему мне известен».

«Вечерком», – подчеркнул Йозеф недвусмысленно.

«Да, я так и сказал», – согласно закивал я, окончательно уверившись в том, что меня отсылают порезвиться на простор, снабдив средствами для кутежа, и впрямь не ради моего морального удовлетворения и поддержания психического здоровья. Дурное Настройщик задумал. Как пить дать.

Да Бог вам судья, Йозеф, – мысленно решил я. – Кому ж ещё ангелов-то судить?

«Ну, до встречи тогда, хорошего вам денёчка», – отходя к пешеходному переходу спиной, наспех распрощался я. Менгеле лишь молча кивнул, как и всегда без лишних церемоний отправившись дальше. Раз. И нет его. На тропу ушёл.

Я же, проводив его взглядом и, таки дождавшись зелёного сигнала светофора, резво зашагал по полустёртой зебре, наслаждаясь мрачным осенним деньком как никто иной, пускай поводов для хорошего настроения у меня, в текущих условиях, в общем-то, не было никаких. А для нехорошего – были. Однако сам факт, что я всё ещё жив, грел душу даже больше бессовестно выклянченного чужого бумажника в кармане. Как следует с чувством, толком и в своё удовольствие тратить деньги я, всё одно, не знал. Но вот немного поразвлечься – это запросто.

Глава 14. Птенчик.

Тонкая, как тростинка, остроплечая, она сидела на крыльце и смотрела на эти старые, сморщенные горы. Тут всегда было так тихо. Казалось бы, а как же ветер, и шаловливое эхо, бытующее на перевалах и в ущельях? Ничего подобного. В сердце гряды был свой порядок. Возможно, потому, что в таких местах Явь и Навь оказывались до того близки, практически срастаясь воедино, сплетаясь корнями, что двинься неловко: и вот ты уже на изнанке.

С нею такое бывало не раз. Но тётки-босорки следили, чтобы она возвращалась. Всегда возвращалась. В этот крохотный, прилепленный к скале, аккурат как птичье гнездо, домишко. Здесь она выросла. Здесь научилась летать.

А летать она любила. Больше всего земного. Больше всего на свете. Она давно уже сделалась птицей, а не «птенчиком», как её упрямо звали тётки, да всё им было невдомёк, что вынужденное гнездовье давненько ей опостылело. Только сегодня настроения рвануть ввысь, к неприбранным раскосматившимся тучам, что-то не было. Лениво покружив разрозненной стаею меж скал, поохотившись на гнездившихся там в изобилии каменок, она воротилась домой. Тёток ещё не было. И пущай бы подольше. А то опять начнут её пичкать этой отвратной травяной похлёбкой. Она терпеть её не могла. То ли дело свежее мясо. Птички ей были на затравку. Иногда она могла добыть и кабана. Кабаны были вкусные. Только что тётки бранились: сами-то тёплого парного мясца и куска в рот не брали отродясь – где им понять это удовольствие? Вот и её пытались приучить к своей постной диете. Не вышло. Сперва мелкие грызуны да птицы: трясогузки, дрозды, горихвостки. Потом сочные глухари. После вепри, и порою ей даже удавалось загнать да заклевать царя лесов сих – большерогого оленя!

А говорят голубь – птица мирная. Не этот подвид, – про себя смеялась она, пускай ей и отчаянно хотелось выучиться перекидываться в кого-то другого, да всё никак оно не выходило. Сколько затёртую до дыр тёткину книгу заклятий она не перечитывала, выискивая меж строк, где зашифровано таинство выбора формы, но то ей никак не давалось. Она так и оставалась «птенчиком» и «голубкой». И её упрямо кормили горьковатыми ягодными запеканками и ненавистной пустой похлёбкой. Какая дрянь! Ей хотелось настоящего вкуса. Того самого, что бывает у крови, когда её толчками выбрасывает из пробитой острым клювом артерии жертвы. Вот что было прекрасно. Казалось, вся жизнь умиравшего существа становилась в тот миг её жизнью, её сутью: юркая воля маленькой птички, ярость лесного вепря. Стать и сила гордого оленя. Но зверьё лесное.. нет, оно нравилось ей, но хотелось чего-то ещё.

Но что могли предложить ей эти согбенные, уходящие в землю век от веку горы, свыше даров своих?

Часто она заглядывалась на седые вершины с сахарными шапками снега. И что-то манило её туда, пускай зверья на тех холодных высотах и не водилось. Однако бывал там кое-кто поинтереснее.

Человек.

Да, в вечной погоне за крутыми склонами и неприступными пиками, человек давно облюбовал эти дикие места. Однако тётки запрещали ей приближаться к людям. А ей хотелось. Поглядеть. А, может даже, и попробовать.

И она не раз и не два поднималась в эту стылую высь: дышать и летать там было тяжелее. Будь она обычной птицею, едва ли снесла б такое. Но Драгоста была необычной. Иногда с высоты она видала пёстрые палатки альпинистов на уступах, иногда – замёрзшие бездыханные тела в ущельях. Пускай её родные горы и не были так уж высоки, но суровыми могли быть и они. И даже им полагался откуп.

Да, первым человеком, с кем Драгоста познакомилась, оказался мертвец. Тело, когда она наткнулась на него в одной из расщелин, уже остыло, а вкус подмороженной плоти ей не понравился – чисто из интереса она пару раз клюнула синюшную щёку. Живой вепрь был вкусней, чем мёртвый альпинист. Вероятно, люди не так уж и хороши, – решила она для себя тогда. Только что очки покойника в пол-лица – широкие, блестящие, яркие – очень ей приглянулись. И она унесла их с собой. Остальное не тронула – пусть горная нечисть тешится.

Ой, как тётки её за те очки распекали – на два голоса! Правда, узнав, что не душегубица она, а так, с преставившегося стащила памятную безделушку, чуть поостыли. Но чтоб более к людям – ни-ни! Таков был наказ. А иначе запереть в четырёх стенах божились, да заклятье наложить. Тётки её знатно да добротно ворожить умели, всяк местный мольфар обзавидовался бы, да только со временем Драгоста заметила, что всё меньше власти у старинных наговоров над нею. И пользовалась тем, себя не выдавая.

Так и сегодня: хотели взять её в лес с собою, по грибы, да по ягоды. Да она не пошла. Если нельзя дичь загонять, какой тогда смысл? А кислятину эту – бруснику да чернику – она не очень-то и любила. Вот ещё, таскаться средь комарья да зазря только горбатиться.

Вообще в душе «птенчика» уже давно зрел план выпорхнуть из тесного скучного гнездышка, свитого для неё от миру подальше. И этот самый мир поглядеть. Людей. Города. Тётки всего пару раз только брали её с собою, к подножию, на ярмарку. Как там было шумно! Как много народу! Живых и…

А ещё очень ей хотелось всяким премудростям обучиться: ведь всё, что знали тётки, давно вызнала и она. И ей хотелось чего-то большего. Она сама и сказать не могла, чего именно. Только какая-то смутная тоска её терзала.

А сегодня и вовсе был сон, чудной да странный. Она редко спала и мало, но тут буквально что провалилась в забытье.

И снился ей чёрный свод, ввысь уходящий стеною. И тихий да страшный стон витал под тем сводом. И скрежет ужасный. И всё чудилось, глядит на неё множество глаз, да только их не видать.

А в темноте пред ней – трон. А на нём…

Тут она и проснулась. И ужас, и тоска.

И насекомые. Огромная страшная саранча трепыхалась в тонких радужных тенётах. Но тело, объятое ими, было недвижно. Рука, едва проступавшая из-под пряжи, аки из-под савана, мертвенной хваткою сжимала древко копья.

И всё Драгосте мерещилось, кто-то скрытый за паутиною, едва приподнял веки и поглядел на неё.

Что за сон?! Где это?!

Отчего-то она ни мига не сомневалась, что место то реально. А не просто грёза к утру залётная. И что, если она узнает эту тайну заповедную, поймёт и кто она сама. Ведь не обычная босорка, как тётки. Сколь не приценивалась Драгоста к обитавшим в горах и предгорьях созданьям навьим, а сродни себе никого не встречала. То её тяготило. Должна ж и у ней быть порода, как у всякого. Но тётки только что и говорили, мол, сыскали в лесу да выходили. Не знаем иного, не ведаем. Только не правда то была, она чувствовала.

И тут этот сон.

Несколько дней только о том и думала. Даже и мёртвый альпинист не занимал так её мыслей в своё времечко, сколько это смутное и пугающее видение.

Сидя на крыльце и глядя, как быстро сгущается и чернеет ночь над грядою, Драгоста и не заметила, как задремала. Её разбудил голос.

«Я думал, я такой один».

Она резко вскинулась, оскалила ровные острые зубы, и только тогда поняла, что она – уже на изнанке. Дома её нет. Крыльца нет. И горы.. даже старше тех, к коим она привыкла, угрюмые, изборождённые складками да рытвинами, другие.

Знать-то не сработал наговор, раз её сюда занесло.

И высота здесь была другой. И не было привычных небес, что обыденно и поденно под крыло её ложились облаков пухом.

«Земное небо – это отнюдь не Небеса», – вновь прозвучал в её голове странный шёпот.

Она нахмурилась, огляделась.

Чахлые скелеты деревьев и сморщенная, как лицо старухи, горная цепь.

Нет, он говорил не словами. Но она ловила интонацию и смысл.

«Ты только ищешь себя. А я уже нашёл. И пожалел о том. Горька пожалел».

Почему-то от этих слов захотелось сжаться в комок – такими неуютными они были, как колючая зимняя стужа.

Вперившись взглядом в чёрную, как сажа на пепелище, землю, Драгоста вдруг заприметила точно радужную змейку. И тут у неё сработал рефлекс, непроизвольный, почти животный. Змеи в её родных горах тоже были очень вкусными. Несказанно.

Она схватила сильными проворными пальцами эту виящуюся радугу. Дёрнула. Однако то оказалась отнюдь не змея, но тонкое перламутровое волокно, сродни тому, что видела она во сне. И тотчас цветная нитка обвилась вкруг её запястья. До боли сжала, рассекши кожу. Драгоста вскрикнула, пытаясь сорвать её, освободиться, но тщетно. Волоконце тянуло её к земле, и вот она уже стояла на коленях, беспомощно дёргая заарканенною рукой. А после распласталась на этой жирной маслянистой черноте. Волоконце уходило куда-то вниз и тянуло её с собой. От ужаса у Драгосты мелькнула мысль, что следовало б отгрызть себе руку, но она не была уверена, что сумеет.

И вот рука ушла под землю, увлекая за собой и всё тело, больно давило подмышкой, и вдруг почва раздалась, стала рыхлой и мягкой, и она провалилась в неё точно в вату.

Глава 15. Элемент абсурда.

Пошастав некоторое время без особого смысла и цели по утренним городским улицам и переулкам, во имя сохранения ментального здоровья стараясь думать исключительно о всяческих пустяках, я набрёл на двухэтажный замшелый ТК. Таких в городе, в общем-то, пруд пруди. У людей на вещички особый фетиш. Забивать всякой шарабарой под завязку магазинные тележки, сумки и квартиры – это ли не счастье? Барахлишко их тешит да радует. Как будто весь этот хлам в изобилии своём способен наполнить их, защитить от пустоты, простирающейся в каждом атоме.

Пустота. Она везде. Она – единственная абсолютная власть. Любой и самый толстокожий увалень так или иначе чувствует это незримое неоспоримое присутствие, как ощущает собственную же смертность, притом отрицая её и избегая любых напоминаний о ней, чтоб не рехнуться враз. Люди, по существу, как и всё в этом мире, сотканы из пустоты. Материя – всего лишь сладкая голографическая иллюзия, обманчивая надежда быть кем-то и чем-то. Хоть кем, хоть чем, и похрен, вообще поебать: ребёнком, букашкой, камешком, общипанным кустом малины. Ангелом. Качество, когда подбираешься близко к краю этой пугающей до одури бездны, уходит на второй план. И врубаются инстинкты, опля. Вот и я сполна ощутил эту потребность в существовании. На собственной шкуре ощутил, и под шкурой.

Когда тебя нет – это не страшно. Страшно осознавать мгновенье за миг до.

Да, кстати, о барахле. Стеклянная входная дверь торгового центра, притулившегося на шумном перекрёстке, гостеприимно поползла в сторонку, и я размашисто шагнул внутрь. Чего тут у нас в ассортименте? Показывайте, рассказывайте!

Бредя вдоль верениц однотипных отдельчиков, я с любопытством разглядывал сочные и по-ярмарочному пёстрые прилавки и витрины, отчаянно борясь с желанием ехидно полюбопытствовать у одной из утренних тёток-торгашек, где тут товары первой необходимости для хтонических чудищ представлены? Нам надо! И не подвезли ли полироль для нимбов? Я сегодня гуляю на чужие, а, стало быть, на все! Давайте, чё есть, отвесьте! Эх, размахнись рука, раззудись плечо!

И тут в замшелом закутке мой цепкий взор заприметил стеллажик с солнцезащитными очками. Ну то, что дохтур прописал! Прям оно самое!

Подойдя поближе, я принялся придирчиво рассматривать дешманские и затурканные, как и вся жизнь человеческая, мутные стекла, опоясанные не менее ущербной оправой. Какая срань, ёбана. Как же символично! Однако ж я попомнил напутствие Менгеле: мол, меня выдают мои глаза. И тотчас обрадовался: вот наконец я и нашёл изящное решение проблемы. Паршивенькие китайские очки – и вуаля! Потрёпанный судьбиной-твариной ангел со стажем превращается в симпатичного и стильного простолюдина.

Я ухмыльнулся, разглядывая в переливающихся стекляшках множество своих же собственных отражений, которые в свою очередь тоже будто бы изучали меня оттуда, из омута низкопробного пластика, как из другой Вселенной. Продавщица, попивая из треснутой кружки бурду, которая едва ли имела право называться чаем, молча наблюдала за мной со стороны. По опыту поняла, видать, что в советах я отнюдь не нуждаюсь. В свой черёд я с самым, что ни на есть, невозмутимым видом обернувшись к крохотному зеркальцу на прилавке, принялся методично цеплять на нос это нелепое разнообразие форм, расцветок и размеров. Торгашка, на силу проявляя признаки жизни, даже как-то воспряла, стряхнув дремоту. Кажется, своими выкрутасами я немного разнообразил её размеренный скучный денёк.

Переворошив всё, что было, от и до, я в конечном итоге остановился на узких чёрных очках: из всех с дотошностью перемеренных мною вариков стёкла в них были самыми тёмными. Неспешно приладив избранную модельку на нос, я обернулся продавщице, поинтересовавшись: «Ну чё, модно, современно, не?»

Глянув на меня, она так же спокойно и ровно отозвалась: «Уж лучше тех зелёных с крокодилами», – кивнув на детские очки в нижнем ряду, к которым я довольно долго приценивался и присматривался.

«А, по-моему, тоже ничё такие, – возразил я, покрутив эту презабавную дикость в руках. – Элемент абсурда лишним не бывает! И гротеск только что свидетельствует о хорошем вкусе: это вам не хуйня какая-то, это искусство! Перфоманс!»

«Тогда берите и те, и эти», – тотчас сориентировалась ушлая тётка. Зачем спорить с идиотом, ежели можно ему неликвид сбыть?

И всё ж таки я решил покамест ограничится чёрными очками. А уж абсурда мне в жизни хватало и так. Под завязку.

Найдя в бумажнике Йозефа купюру близко к нужному номиналу, я барским жестом бросил её на прилавок и отправился дальше.

В дополненье к очкам по ходу дел ещё цапнул футболку взамен изодранной той гадкой потаскухой, перчатки ещё вот приобрёл – а то завидно – Менгеле вон какой, на стиле. А я тоже хочу, между прочим! Ну и кожа у меня приметная, белая да холодная. Когти, конечно, не спрячешь – я ж не кот, чтоб их втягивать, да и Господь с ними. И так сойдёт.

Ну и в конечном итоге, совершив круг почёта по барахолке, я таки воротился в отдел с очками, решив, что и те, вторые, лишними всё ж не будут. Пронзительно-зелёные крокодильи морды на дужках своим выраженьем, граничащим с тяжелой формой олигофрении, покоряли напрочь.

Сунув этакую красоту за пазуху, и тотчас по случаю вспомнив какой-то весёлый мотивчик, я решил-таки отправиться восвояси: по крайней мере, лучше околачиваться поблизости от хаты Йозефа до того самого «вечерком». Погулял и хорошо, и ладушки. Но всё ж далеко и надолго отлучаться в такие-то лихие и небезопасные времена не шибко хотелось. Как-то неуютно мне было. Чё-то нехорошее прям витало и кружило вокруг. Впрочем, насколько оно безопаснее под крылышком у самого Менгеле, сказать наверняка я не мог. Ну туточки куды деваться.

Покинув ТК, я неторопливо побрёл вдоль невысоких обдрипанных домишек, потихоньку привыкая к затемнению линзами и без того еле живого пасмурного света. Пожалуй, очёчки-то и взаправду мне шли – в самый раз к заостренным чертам моего мертвецки бледного лику, – подумалось мне, пока я изучал собственное отраженье в стеклах и зеркалах припаркованных вдоль обочины тачек. А ведь когда-то таким вот точно отражением был я сам. Смурные времена, печальные. Сейчас тоже не прям с серебряного блюда ем, но хоть некоторый контроль над обстоятельствами имею. А не просто в ухо гульке попиздеть – за счастье.

Зато живой, зато настоящий. Вот так вот: растеряв многое, начинаешь находить отдушину и в малом, – про себя рассудил я, с грустью припомнив широту возможностей, которые всякому, сдавшемуся без боя, обещала Галатея.

Доковыляв вразвалочку до небольшого скверика в приемлемой, но ненавязчивой близости от дома Йозефа, я уютно расположился на первой попавшейся скамейке, зачем-то вытащив на свет божий дарёный бумажник и сподобившись-таки поизучать его содержимое подробно. Дорогая вещица, и сделана со вкусом, – отрешённо вертел я в руках чёрный кожаный прямоугольник, то раскрывая, то снова закрывая его, вынимая и возвращая на место пластиковые карточки. Долго же я не мог понять, что за имечко на них выбито. Потом дошло, конечно. Хотя не прям сразу. Естественно, в миру Менгеле звали иначе. Ну для меня он как был Йозеф, так и остался. Главное, вслух вычитанное не брякнуть.

А это что ещё за штука? – шаря любопытными пальцами по маленьким кармашкам чужого портмоне вдруг изумился я, ощутив пробежавший от подушечек и по всей по ладони электричества озноб. Удивительно, что я весь бумажник перетормошил, но нашёл этот отдельчик, только под конец, когда уже собрался спрятать чужое добро в карман.

Не теряя времени даром, я мигом залез в потайные закрома и выудил свою занимательную находку: небольшой треугольник, притом слегка изогнутый, как клык, с одной асимметричной, сколотой гранью.

Батюшки святы! Вот это охереть просто – подарочек!

Мне аж на миг подурнело. Я вперился в поверхность, которую покрывала филигранная резьба, будто некий безымянный Левша всласть постарался, расписывая хохломой посверкивающую чёрную сталь. Или не сталь? Или это обсидиан? – аккуратно держа заточенную вещицу двумя пальцами на уровне глаз, продолжал охеревать я.

Вот оно где… Вот оно что.

Тот самый обломок кинжала. Тот самый! Я думал, проебали мы его безвозвратно в том недострое, когда только-только с Галатеей зазнакомились. А он вон где пристроился!

Обломок хоть и сверкал, аки полированный, под определёнными углами оказался прозрачен на свет, изобилуя чёрными прожилками, словно кончик кошачьего уха капиллярами. А какая прочность!

Надо же: знатный сувенирчик отхватил Йозеф натихаря, – зашуршало в голове чуть встревоженно. – А вот чего он… Ау! – не успел додумать я, мимоходом проведя большим пальцем по тонкому лезвию и.. порезавшись! Сука! Больнюче!

Коварный обломок с кристальным звоном отскочил на асфальт, я же вытаращился на разошедшуюся перчатку и кожу под ней: аккуратненький такой тонкий и глубокий надрез, похожий на то, когда непроизвольно режешь палец бумагой. Только вот прежде я, по милости божьей, пальцев бумагой не резал. У меня вообще неуязвимость была на высшем уровне из возможных. Ну почти. Короче не так уж и много находилось в пешей доступности опасных для меня безделушек.

Я мрачно уставился на обломок когтя. Не везёт чё-то как-то, ну что за поебень творится, а! Я вновь перевел я взгляд на разнесчастную железку, валяющуюся у меня под ногами и так пронзительно сверкающую даже в рассеянном свете, что, казалось, она этот свет производит сама по себе. Осторожно подцепив хищную штуковину, я вновь принялся рассматривать её. Эх, не было печали! Теперь ещё и это на мою голову... – горестно вздохнул я про себя. – А ничё так побрякушки у Йозефа по карманам припрятаны.

Я помрачнел пуще прежнего. Да ведь он не дурак, чтоб такое мне самолично подсунуть: скорее всего, эта дрянная безделица очень хотела б со мною увидеться: ритуальные прибамбасы такого-то уровня уже и сами с характером.

Порез, тем временем, затягиваться не спешил, вселяя в мою и без того мятущуюся душу беспокойство. Просто беда, огорчение, потому как охуевать я уже устал.

С досадой я убрал непростую эту пакость на место, от греха подальше засунув портмоне обратно за пазуху, после чего принялся отчаянно тереть пораненный палец, приговаривая вполголоса: «Ну, давай, блять, ну так не пойдёт! Ну харэ!», словно надеялся этим нехитрым рефреном себя исцелить. Но кожа упорно не желала затягивать рану, изнутри поблескивающую так, будто она сшита тончайшими нитями серебряной паутины. А вот крови не было. Совсем. Высохла она что ли?!

Я только что от беспомощности скрипел зубами. Одна рука, теперь вторая. Как стеклянный, ей богу! Уронишь с серванта и вдребезги.

Тяжко вздохнув, я упрятал свои горемычные конечности в участливо приютившие их карманы и сиротливо уставился куда-то сквозь лысые и колючие кусты напротив. Не везёт, хоть ты тресни!

Я резко поднялся на ноги и хмуро побрёл по аллее. Солнце, каким-то неведомым чудом пробив слоёный пирог упитанных туч, осветило петляющую дорожку, отразившись от затемнённых линз новеньких очков и веероом пораскинув тени моего собственного же силуэта за моею спиной. Стоп. Какие ещё такие тени?! Откуда их столько, нахрен, взялось?!

Глава 16. Разгоняя мрак.

Воинство ангельское шло по Пустоши до того тихо, что Далиле казалось, их в бой сопровождают призраки. Но она видела, как остаются за мертвецами следы на кровоточащей, точно сырая печёнка, почве. И как еле слышное бряцанье лат, ненавязчивое, зловещее, вплетается в рокот молний и шелест ветра жутким отзвуком.

А город, будто заметив их, замер, пустые глаза колышущихся вкруг его неприступной ограды голов, зиждущихся на длинных тонких шеях, все сплошь поворотились к Лилит и её легионам. Но теперь у царицы появилась надежда. Она не боялась отдать жизнь, но страшилась того, что её кончина принесёт Аду – очередную междоусобную войну, множество смертей и горе. А горя тут и так было вдосталь, всякого оделила Преисподняя полной мерой мытарств. Нельзя проиграть. Нельзя допустить.

Лила же невольно следила за отцом: как он безмолвно отдавал приказанья верным ему даже и посмертно воинам, как мертвецы, маршируя в ногу, брали чудовищный город в кольцо. А тот словно затаился, ожидая. Далила с прищуром глянула в его глумливо отверстую пасть.

«Они не смогут удержать его, – невольно сорвалось с её губ. – Даже они не смогут! Царица! Нужно, чтобы чёрное солнце воротилось обратно на шпиль!»

Признаться, Лилит думала ровно о том же самом. Но демоница будто подстегнула её сомнения, подтвердила их. В восставших мертвецах не было магии, они могли замедлить, отсрочить, но победить не могли. Это её задача.

«Нам нужно попасть внутрь», – нахмурившись, выговорила сквозь зубы Далила.

«Да, – тонкими пальцами Лилит раздумчиво зачесала копну рыжих волос назад, неотрывно глядя в чернильно-чёрное чрево Града без Венца. – Нужно его отвлечь. И.. жаль, что ты.. не умеешь отращивать крылья», – будто бы нечаянно произнесла она мысль вслух.

Далила на миг будто оцепенела. Второрождённые и взаправду этого не могли. Но.. демоница помнила, как в бою близ Шеола... Тогда много воинов полегло, а в добавок разыгралась страшная пылевая буря. Такие бури случались на Пустоши редко и никого не щадили. Почва твердела, укрыться в ней возможным не представлялось. Пылевая взвесь же свистела в воздухе с такой скоростью, что ранила не хуже шрапнели.

Лила была ослаблена изнуряющей битвой, и глубокие раны не давали ей двигаться быстро. А ведь следовало коим-то чудом добраться до лагеря. Иначе конец. Но в густой пелене ничего видно не было, и демоница сбилась с пути, единственная выжившая из отряда, попавшего в засаду. Ей следовало бы укрыться, хоть немного перевести дух. Слишком обширные повреждения, большие кровопотери – идти стало тяжело. Лила упала на землю, и странные вещи начали грезиться ей в полубреду. Нет, не должности и звания, не долгие выматывающие боевые походы и гибель тех, кто стоял с ней плечом к плечу. Не Дит, вечный и грозный. Ей виделась угрюмая скала и враставшие в неё крылья. Почти теряя сознанье, она ощутила, как спину пронзила резкая боль, рёбра и кости затрещали. Демонице стало дурно, она и не поняла даже, как непроизвольно укуталась крылами, заслоняясь от вездесущего песка. Он путался в перьях, но больше не ранил. Всё это походило на странный мучительный сон, на горячку, агонию. Будто напоследок смерть решила поднести ей диковинный дар.

А чуть погодя Далила услышала неясный и страшный гул, неприятное, перекрывавшее даже звериный вой бури дребезжание. Шеол был совсем рядом и, не зная того, она всё это время шла к нему, будто что-то тянуло её туда, влекло почти насильно.

Сквозь летящий с неимоверной быстротой бурый песок Далиле померещилось над её головой мелькнуло крупное насекомое. Потом ещё и ещё. Она повидала многое на своём веку: и едва ли что могло б смутить её закалённый, аки клинковая сталь, дух. Однако, когда из проносящихся над головой уродливыми тенями тварей чуть поодаль сложилась высокая сухощавая фигура с крылами… Тут уж стало действительно страшно и ей.

Он искал её, чуял, как чуют вечно голодные падальщики свежую ещё теплую плоть. Не за тем ли царь над царями покинул Шеол? Она это знала на уровне инстинктов, будучи плотно занесённой бурой крошкой, и едва выглядывая из-под крыла, которого у неё быть не должно было. Ни в коем разе. Ведь даже нефилимы бескрылы. Но оно было. И вовсе не такое, как у других демонов. Серое ангельское крыло с длинными острыми перьями, всё кроваво-бурое от песка. Великий предок наградил её и великою кровью.

Аваддон же стоял недвижно, точно из камня высечен. Бешеный ветер не волновал одежд его. Не препятствовал движениям. Он озирал усеянную трупами Пустошь множеством равнодушных глаз. Участь павших в сражении не волновала его, не тревожила. Но исполнить свой завет царь саранчи был обязан. Найти нефилима. И предать того Бездне, скормить червю ненасытному. Ибо как сказано Небом, так посему и быть.

Лила вдруг подумала, что ежели б не эти крыла, чудом явившиеся у ней, так Аваддон давно б её сыскал. Но они укрыли демоницу не только от песка. Но и от колючего проницающего взора многоглазого.

Лила лежала, осыпаемая мелкими камнями и пылью, и боялась шелохнуться. Он прошёл мимо. Совсем близко. От поступи Аваддона по спине, ногам и рукам бежали кусачие мурашки. Он был ангел. Но такого кошмарного чудовища Далила не видывала и в самых мрачных уголках Ада. Одно его присутствие вызывало оцепененье. Рождало в бестрепетных руках, привычных ко всякому оружию, ко всякой и самой грязной работе, дрожь.

И царь саранчи ушёл ни с чем, не найдя её тогда. Далила же и сама не поняла, как провалилась в необоримое забытьё. Когда она очнулась, крыл при ней уже как и ни бывало, только толстая корка из пыли оковывало тело, аки огрубевший кокон. Не было и следов его, властителя Бездны. Только что меж вросшими в почву покойниками сновали орды жадных пустынников. Ей тогда подумалось, что всё произошедшее – лишь абсурдные виденья затуманенного ума, что она от усталости просто лишилась чувств, и её замело песком. Но сейчас, когда Лилит завела разговор про крылья, странное ощущение шевельнулось в её груди…

Ей показалось, ангеле, что венчал врата клятого этого граду, взирает на неё со своей высоты. И что по всему лику его пресвятому отверсты очи, а в волосах, спадавших на плечи окоченевшими в камне волнами так же недвижно застыла громадная саранча.

Далила зажмурилась, отгоняя наважденье. Не место и не время давать слабину. И тут она медленно обернулась к сопровождавшему их воинству. Многие легионеры были изуродованы тлением так, что едва держали оружие в руках, но некоторые сохранились лучше. И даже крылья…

«Пусть они нас перенесут», – Далила кивнула на пару истрёпанных ангелов.

«Думаешь, получится?» – с сомнением высказала царица.

«Придётся рискнуть», – пожала плечами Лила.

Среди истерзанных посмертьем рядов таки выискались несколько подходящих кандидатур. Главное, их крыла худо да бедно уцелели. Они и впрямь могли летать. Не ахти, как уверенно. Но стоило попробовать. Пара таких мертвецов подхватила Далилу, другая пара – Лилит. И, с трудом оторвавшись от земли, они подняли их в воздух.

Лила в последний раз бросила взгляд на отца. Что-то подсказывало ей, больше она его не увидит. Ни живым, ни мёртвым. И эта встреча – последняя, которую им подарила Преисподняя.

И тут началось. Град без венца встрепенулся. Вспучил чёрные щупальца, выползавшие из-под его зубастых ощеренных стен, и ударил в сомкнувшиеся вкруг него ряды. Мертвецы же встретили удар, ощетинясь покрытыми ржавчиной мечами и копьями. Чернота потекла на землю жирными каплями, брызгами мазутом окропила неживые лики падших легионеров. Черепа, раскачивавшиеся по периметру стен на тонких ножках, злобно зашипели, вытянув шеи.

Покойники же на истерзанных крыльях подняли двоих – Лилит и Далилу – высоко над городом. Да, от чёрного солнца на шпиле почти ничего не осталось – оно всё растеклось по улицам, облепило фасады, заполонило подвесные переходы. Но в самом центре, у башни, в чьё основание было вмуровано немало артефактов, оставался нетронутый липкой грязью просвет.

«Туда», – хрипло скомандовала Лила. Это было чертовски опасно. Если у них не получится.. они сами станут частью этой голодной черноты.

И тут пара щупалец со свистом хлыста взвилась над городом, мигом они расщепились на волокна и попытались сбить их, точно набросив поверху сеть. Только что чудом удалось уйти от первой атаки. А вот вторая попала в цель, однако ж эти двое тем временем подобрались достаточно близко, почти к самому шпилю. Вкруг же на силу вздымавшихся крыл мёртвых ангелов жгутами свилась чернота, кости их захрустели, сминаемые чудовищным усилием. Ангелы разжали руки. И их силуэты исчезли в чернильной пелене. Далила успела сгруппироваться и, рванувшись на лету, в воздухе подхватила царицу. А после с высота рухнула с ней на мостовую, прямиком на спину, надеясь хоть так смягчить удар. Лилит должна была уцелеть. Только у неё была сила запереть врата, запечатать это проклятье снова.

Позвоночник демоницы от силы удара переломило. И раздробило затылок. Острая боль и пред взором всё потемнело. Горько, точно полынью, пахнуло кровью. Далила тяжело выдохнула, широко открытыми глазами уставившись в багровое небо. Безразличное. Неизменное, как их наказанье. Молнии скользили меж туч. И вкруг Города мёртвых кипел бой.

Лилит же, тихонько застонав, чуть погодя пришла в себя. Кажется, она повредила руку, но в остальном не пострадала.

Откатившись в сторонку, она таки поднялась на ноги. Далила же встать уже не могла. Не могла и двинуться. Только смотреть в эти жестокие вековечные небеса и уповать на удачу. Пускай та, что завещана ей, сейчас прибудет с царицею.

Лилит поглядела на неё и похоже тоже всё поняла. После она перевела взор на шпиль, высящийся прямиком над нею. И тут, у основания башни, не тронутого с этой стороны прожорливой чернотою, что-то задвигалось, закопошилось. Лилит нахмурилась.

«Ты?! Что ты здесь делаешь?!»

Только теперь, приглядевшись, она заметила, что по постаменту узкого, аки штык, шпиля, то тут, то там ползают мухи. Они с Далилой были, как выяснилось, не первыми гостями в этом городе за сей долгий срок. Их опередил его создатель, его архитектор. Сейчас во всём своём уродстве он предстал пред Лилит. Сплошь изъеденный личинками и ухмыляющийся при этом бесформенно разошедшимся ртом.

«Моя царица! Я вас ждал».

Вельзевул, точно насмехаясь, склонил голову, не переставая притом ухмыляться: он-то видел, какой эффект произвело его появление.

Теперь стало ясно, кто управляет этой махиной, и кто направляет Город Мёртвых. Огарки были опасны, но глупы. Им нужен был злой извращённый разум, чтоб обратиться поистине сокрушающим оружием. И этот разум и них теперь был.

Лилит замерла. Хватит ли ей сил справиться с владыкой Востока и запереть врата? Чернота стекала к его стопам, опарыши падали в эти смрадные, вонявшие гарью лужи. Это было отвратительно.

«Я думаю, – заговорил Повелитель мух своим скрипучим вибрирующим голосом, – Дит слишком долго был столицею. Денница явно перестарался, сотворяя его. Ад не должен блистать красотой. Он должен пугать. И раз уж сам Светозарный покинул нас.. стоит ли цепляться за его детище доле? Предлагаю вернуться к корням».

Лилит, помрачнев, непроизвольно хлопнула по сломанной руке, на которую села жирная муха, поблескивая мерзким зелёным брюхом. Бездыханное тельце насекомого тотчас шлёпнулось на мостовую. Вельзевул поморщился. Но вмиг снова обезобразил и без того ужасный лик свой улыбкой.

«Ад существует, чтобы внушать ужас и отчаяние. Не с тем ли терпят нас Небеса? А вы, царица, кажется, позабыли о том. Те, кто живут здесь – не ваши подданные, которых следует оберегать. Но узники. И смысл их жизни – страдание. Похоже я последний, кто понимает это», – князь нарочито горестно вздохнул. И мухи вокруг завозились и зажужжали громче, как бы поддерживая его своей отвратительной вознёй.

«Кто рассказал тебе, что град сей отверст?» – не теряя стати, не выказав страха вопросила Лилит, не спуская глаз с Владыки Востока.

«Всё тот же, кто поведал об этом вам», – мухи завозились пуще, суетливо перелетая с места на место. Они будто издевались.

Только что после этих слов Лилит дрогнула. Оробас.. зачем… Что ж, если будет она жива…

Далила чуть развернула голову. Кости срастались до ужаса медленно. Но она всё слышала. Что от Повелителя мух добра не жди – об этом всяк, даже и распоследний глупец знавал. Но дойти до такого безумия… Да пребудет с тобой благословение Утренней звезды, царица, чтоб одолеть и разогнать сгустившийся вокруг тебя мрак...

Глава 17. На откуп.

..Я озадаченно вперился в асфальтовое покрытие, изучая сию занимательнейшую картину. У меня, как оказывается, было аж целых четыре (!) тени. Охренеть, прямо ассорти: выбирай любого! Все хороши! И откель такое-то роскошное излишество нарисовалось, хотелось бы знать? – недоверчиво прищурил я чёрный глаз, сдвинув очки на нос.

«Эй, уважаемые! А не представитесь ли, раз уж мы не бог весть сколько тут доверительно прогуливаемся с вами почти что под ручку? Пора б и раскланяться честь по чести, чё нет?» – недовольно бросил я, рассматривая шеренгу собственных силуэтов в накинутых на башку капюшонах.

Тени в ответ нехотя зашевелились, лениво отклеившись от моих ступней, и, как бы вынужденно покинув приютивший их асфальт, превратились в три довольно-таки жутковатых едва очерченных дневным светом фигуры.

«Больше конкретики! – потребовал я. – С вами как-никак ангел разговаривать изволит, ёбана! Проявите уважение, да и себя заодно, как должно!»

«Простите нас, господин: мы просто слуги, – пробирающе, однако ж смиренно откликнулся один из своры теней, которые по моему требованию обрели вполне себе чёткий телесный вид, однако симпатичнее оттого не сделались. Худые, пугающие какой-то сквозящей в них неестественностью, в тёмных хламидах с низко надвинутыми на глаза покровом они здорово смахивали на каких-нибудь там средневековых монахов-подвижников, а уж покорно сложив руки и вовсе обретали портретное скотство, то есть сходство не иначе с мрачными гравюрками да хоть того же Дюрера вот: и там, и тут хватало тревожных деталей. Вон и остро заточенные серпы на поясе у этих товарищей чё-то шибко меня настораживали. И вообще я, кажется, допёр, кто они есть.

«Так, ребятишки, и кому же это мы служим?» – сразу перейдя к делу, без лишних пространных разглагольствований осведомился я.

«Вам, господин», – с этими словами, стоящий впереди всех незнакомец почтительно мне поклонился, притом ничуточки не смутившись откровенным сарказмом, с которым я изучал их всё это времечко.

«Мне? Чё, в натуре?» – недоумённо с насмешкою уточнил я мигом позже, указав на себя самого порезанным пальцем.

«Да, господин», – всё так же терпеливо и уважительно откликнулся мой странноватый собеседник.

«Эм-м... – я даже немного опешил и решил как-то заполнить паузу хотя бы вот вопросом, – А позвольте-ка уточнить, вы кто вообще будете?»

«Мы – жнецы», – откликнулся стоящий чуть поодаль второй из компании.

Это я знал, уже почти наверняка. Но всё равно прихуел.

«Господину по нраву смерть, – вполголоса добавил третий всё так же жутенько. – У господина Смерть за пазухой».

Шипели как змеи, страху нагоняли.

Многозначительно поправив на переносице тёмные очки, я некоторое время хранил молчание, задумчиво разглядывая всю честную компанию. Вот пиздец, вот это мне свезло. Как говорится, мы не ждали, а нам дали.

Значит, жнецы. У каждого за поясом были заткнуты острые полумесяцы серпов. Да-а… Я-то полагал, Безликая ими единолично владеет и распоряжается – её штат. А тут экая халтурка на стороне. Чудеса на виражах.

Я озадаченно поскрёб затылок, вслед за тем раздумчиво потеребив собственный капюшон. Ну дела творятся в нашем королевстве нехеровых случайностей и невъебенных необычайностей.

«Откуда только вы взялись на мою голову?» – рассеянно пробурчал я под нос.

«Вы сами призвали нас, господин», – синхронно откликнулись сии мрачные джинны, окончательно сбив меня с толку.

«Так, золотые рыбки, поясните-ка для несведущих: каким таким это образом...»

Я неловко замолчал, не зная, как закончить фразу. Жнецы же, не мешкая, ответили каноном, как перекатывающееся эхо, произнеся всего одно слово: «Атхам».

«Чего?» – изогнув отсутствующую бровь, с недоверием переспросил я.

«Атхам, – упрямо повторили жнецы. – Он ваш и вы принесли жертву».

«Сроду при себе холодного оружия не имел, пусть даже и ритуального. Никак вы чего попута…» – я осёкся. Бля, тупанул, конечно, позорно.

Уж лучше поздно, чем никогда, дотумкать. Я стремительно захлопнул свой говорливый рот, пошарив дрогнувшей рукой в кармане. И медленно достал оттуда чёрный бумажник. В полнейшем молчании открыв его и расстегнув узкую аккуратную молнию, я с несказанной осторожностью извлёк наружу сверкающий обломок. Жнецы тотчас все как один согнулись в поклоне.

«Это вот эта-то ерундовина? Да она даже не целиком!» – небрежно бросил я, брезгливо рассматривая коварный кусок металла.

Собрав губы трубочкой, я спрятал злополучную безделушку обратно в портмоне, после небрежно сунув его в карман.

Заебись. Вещь старинная, крови Архангела во плоти откушавшая. Зазря оно не проходит. Убить бессмертного – стало быть, подчинить себе стихию и тех, кто с ней связан.

«И что же мне с вами делать-то?» – хмуро полюбопытствовал я, глядя на своих худощавых, в аккурат, как и я сам, вассалов, прячущих лица под просторными капюшонами.

«Повелевайте, господин! Назовите имя!» – вновь хоралом отозвались приглушённые голоса.

«Повелева-ать? – гнусаво протянул я. – Такому не обучен. Вон видите: даже шмотки себе нормальные на выход купить не сподобился, ширпотреб китайский, а вы тут эвон чё предлагаете, в команданте заделаться! Типа прорабом подрабатывать на вашей стройке из костей? Увольте! Мне вон своих проектов незакрытых по самые гланды хватает!»

Пускай жнецы ничем не выдали себя, я и без того чувствовал их недоумение. И не мудрено! Призвали их, грозных обитателей Порога древней сакральной игрушкой, видите ли, а за каким таким делом объяснить не могут! Впору и растеряться.

«М-м.. – нерешительно начал я. – Видите ли, вышло некоторое.. недоразумение. Как бы это сказать… Нет у меня для вас работёнки – с душегубством я и сам справляюсь отменно, уж поверьте! Располагаю и опытом, и навыками. А что притащил вас сюда по радуге да за шкирку… Так я это.. не имел намеренья: само оно, не нарочно».

После я наскоро изобразил виноватую ухмылку, картинно разведя руками для выражения полноты сожаления. Однако моих новоиспечённых прислужников такое вот простодушное покаяние похоже не совсем устроило.

«В таком случае, господин, мы возьмём вас», – невозмутимо заметил мне первый из мини-отряда.

Ушлые ребятишки, – мысленно отметил я, склонив голову вбок. – За ложный вызов тоже плату взымают: кликнул, так будь любезен распишись кровью и ей же расплатись сполна.

Я тоскливо огляделся по сторонам в поисках случайных прохожих, которые могли б сойти за откуп. Но, как назло, парк вокруг выглядел абсолютно необитаемо. Я тяжко вздохнул.

«Во-он тот парень», – вытянув руку, ткнул я пальцем наугад, решив сыграть на дурочка. Однако же жнецы, судя по всему, на дешёвую уловку не купились. Даже голов не повернули. Жаль. Поэтому, смущенно заложив руку за шею, я добавил, глядя вдаль, будто и впрямь обознался: «А нет, это ж коряга».

«Господин изволит играть с нами в игры?» – всё тем же ровным шепчущим голосом отозвался жнец. Я лишь неловко промолчал, вновь виновато заулыбавшись. Я был Маране должен и прилично, потому мне очень не хотелось в её ларце кантоваться. А если меня сейчас на Ту Сторону уволокут вот эти вот, тут поди и Менгеле нелегко будет выцарапать меня из когтей Безликой, из её костлявых загребущих ручонок. Жопа-задница. Куда бежать?

В это самое время старший жнец сделал решительный шаг в мою сторону, невозмутимо вынимая из-за пояса расписанное витиеватым орнаментом остро наточенное лезвие. Я же, резко выкинув руки вперёд, будто отгораживаясь, бросил: «Мигель! Михаил! Вот вам имя! Возьмите его, пацана! Таков мой приказ!»

И сам обалдел от собственной находчивости. Всё ж таки он смертен, паскуда. Туда ему и дорога! Шикарнейше складывалось же: вон и Галатею заодним обломаем – без него никак не показать ей Пустоту. И от выродка этого надолго отделаемся, пяткой ему вослед перекрестившись, чтоб ни дай бог!.. Словом, счастливого пути ему, ушлёпку.

Жнец остановился, задумчиво опустив своё грозное оружие. И, в очередной раз покорно склонившись, произнёс: «Как будет угодно господину».

С этими словами вся честная компания сгинула так оперативно, как будто мне всё это в горячке примерещилось. Я облегчённо выдохнул. Связываться со жнецами в текущей ситуации ни капельки не хотелось. Ну хорошо хоть нашёл, чем их занять. Вон какая польза выходит!

Сделав несколько шагов на ватных ногах, я утомлённо плюхнулся на первую подвернувшуюся лавку, свесив со спинки откинутые назад руки и бессильно запрокинув голову. Ёбаные срани, да вот уже где у меня все эти приключения, в печёнках-селезёнках сидят! – с раздражением проскользнуло в уме. А секунду спустя мне стало любопытно: справятся ли жнецы с этим гадким недомерком вообще? А если справятся.. хорошо же?.. Хорошо?..

Я вымученно засмеялся, слушая унылые посвистывания ветра в облезлых кронах деревьев и вторящий мне в отдаленье с простуженною хрипотцой вороний грай.

Глава 18. Ни долга, ни совести.

Тишина, встававшая вкруг угрюмой стеной, была затягивающей, как застарелые тенёта за печью, глухой и непроницаемой, она цеплялась за образы и липла к мыслям. Лезла в уши. Казалось, она есть всё. Она есть мир.

Она – тысяча тонких радуг, скользящих по кромке небытия. Она…

Драгоста вздрогнула. Холод, непривычный, непохожий на свежесть горного воздуха, опустил пудовые длани свои на её хрупкие плечи, и она невольно дёрнула ими, сбрасывая сумрачное бремя сие. И тут тишина раздалась аки ставни оконные. И Драгоста точно очнулась. Она сидела на острых камнях, и странные страшные звуки полонили пространство вокруг.

Скрежеты, вздохи, стоны.

Трон. Она уже видела его. И ангел с копьём, затянутый перламутровой паутиной с головы до пят.

…

Скоро Морок понял, что мироточивые видения благодати Небесной – едва ли взаправдашние. Да, они пьянили и пленили, окутывали дурманом, аки фимиамом во храме. Но… и псалмы херувимов, и слепящие ореолы серафимов.. прекрасные неизмеримо, однако им будто бы не хватало какой-то скрытой подспудной глубины, невидимого глазу дополнительного измерения. Едва ли осязаемого физически, и тем не менее важного бесконечно, необычайно. Это было в нём самом, в Мороке, хотя он и не источал столько света. Но этого не было в сверкавшем до боли сладкогласном окружении его.

Морок ничего не знал о четвёртом слоге имени божьего, оконечности, ключе, который нужен был Галатее, чтобы бесповоротно и без остатка овладеть бытием во всей его целостности. Но зато сын Безликой чётко уловил его отсутствие в созданиях Паутины, словно зоркий художник придирчиво оценив картины тончайшей работы и не найдя в них некоего основополагающего тона. А без него полотна существовали, будучи технически безупречными. Но не жили.

И он, Морок, просил её, свою тюремщицу, избавить его от одиночества в веренице ложных видений – ведь он так и не смог отыскать в светозарных полчищах Горних духов, ею созданных, ни покоя, ни счастья. Он не молил о свободе, не роптал – долго же того прежде знавал он матушку Марану, чтобы уяснить доподлинно – в жалобах и противлении великой силе – только одно страдание и заключено. Потому он просил смиренно, аки молился.

Галатея выслушала скромное его упование. И по крови его нашла то, чего он желал, не зная наверняка, что это. Сестрицу. И коль был ныне Морок ангелом бездны, над нефилимами стражником, так и сумел он привесть её в Шеол: то его власть над всяким противоправным отпрыском крови небесной. А Паутина ему в том поспособствовала.

Сейчас Драгоста глядела на оплетённого дивной пряжею ангела, не понимая, кто он таков и где она теперича обретается. А Морок в свой черед взирал на неё сквозь радужные переливы, чрез призму великого знания, доступного Галатее. И видел, что то – сестра его – кровь единая по матери, точнее, по одной из матерей, но не по отцу. Пускай и её отец – ангеле. Это Морока, признаться, поразило. Матушка ни сном, ни духом, ни делом и ни словом не поминала её, свою дщерь, от её тьмы и небесного света рождённую, точно так, как и её первенец рождён был. Значит, и вовсе не видела в ней проку.

В какой-то миг тень сочувствия мелькнула в чреде мыслей Морока. Но он тотчас прогнал её прочь. Ему нужно было освободиться. Бежать из Шеола, и от Галатеи заодно. Она, Паутина, так удачно и ненарочно сама нашла замену ему. Коли сестра его – от двух матерей, как и он сам – сидеть ей на престоле оном. И властвовать здешнею мукой. А он.. он уйдёт. К людям.

Познав бытность ангельскую с изнанки, Морок утвердился в том, что лучше уж в Яви пребывать. И не желать большего: ведь в великом желании – и великое искушение сокрыто. А всякий искус есть яд, что травит и омрачает дух, ежли уступаешь ему. А ежли противишься – дух крепнет. Боле ангельского нимба себе Морок не хотел. Только б избавится б от ужаса, коему он стал свидетелем.

А ведь она не сдюжит, – вгляделся Морок в сестрицу сквозь паучьи глаза Галатеи. – Совсем юная, и силы в ней пока нет, не проявилась ещё, да и умения с той силою совладать тоже. Погубит он её. И чем тогда он лучше матушки, что свой интерес всегда превыше жизни и свободы отпрысков ставила?

Не желал он такого подобия, не хотел ровней соделаться своей безжалостной родительнице. И запоздалое раскаяние посетило его. Была ли счастлива она, сестрица его? Та же птаха, в клети запертая, да с крылами подрезанными.

А ведь когда Галатея ему её показала, в раз родился у него план, как можно употребить эту глупую птичку. Но в тот самый миг, в коей всё вроде как стало сбываться.. когда Драгоста оказалась в Шеоле, в этой кошмарной темнице, он понял, что Паутина просто сыграла с ним злую шутку: разве б ангеле решился на подобное деяние? Мол, смотри, каков ты на самом деле. Только о себе печёшься: ни долга, ни совести. А я, я, Паутина, стану тебе беспристрастным зеркалом, отразившим чёрной души чёрное же стремление. Заслуживает ли такой, как ты, подлинные Небеса? Только что иллюзию их, не свыше. Будто всё это высказала она ему без слов, негласной истиной ожегши.

Мороку почудилось, радужные нити, простиравшиеся вкруг него, еле слышно звенят, точно насмехаются.

…

Драгоста старалась не всматриваться в темень вокруг, будто знала, что там ничего хорошего не увидит. А вот копьё в длани ангельской, тонкое, серебряное, с темным витым и объёмным узором, так и притягивало взор, точно приглашая коснуться до него. Драгоста сделала шаг, ещё и ещё. Чем ближе подходила она к ангелу, затянутому сверкавшими волокнами, тем тише становились устрашающие звуки вокруг. И вот она замерла пред престолом. И всё ей чудилось, ангеле из-под тенёт за ней наблюдает бесцветными своими глазами. А пряжа паучья мелодично звенит, точно сонмы невесомых струн тоскливую мелодию наигрывают.

Копьё. Постепенно оно поглотило все мысли. Остался только этот опасный блеск и холодное свечение изящного острия. Драгоста перестала даже думать об ангеле, сидящем на троне сём. Только высокое тонкое древко в его неподвижной длани. Ничего кроме. В нём была сила, безбрежная, как море. Опасная, как бурливые солёные волны. И глубина не познанная. Вечная. Та, что она мечтала открыть в себе однажды. И вырваться из кольца гор, хоть и любимых, но сделавшихся западнёю. Тесным пристанищем.

Крыла требовали размаха, даже и крыла голубки. Она протянула руку, и пальцы её легли поверх пальцев ангела, исчерченных чёрными венами. И какая-то непонятная тоска, точно косматая неприбранная туча, накрыла душу её, омрачила взор её. Ладонь скользнула по древку, по выпуклому узору. И тот будто бы от касания одного ожил.

Это были не чудные изразцовые формы, но жуткие насекомые. Теперь тайное сделалось явным. Драгоста так и застыла, окаменела, наблюдая, как эти огромные твари с древка, которое всё сплошь и полностью пришло в движение, ползут по её руке, с лязгом оружейным стрекоча надкрыльями, будто те из металла отлиты.

Хвать. Быстрая рука, казалось бы, беспомощной голубки бесстрашно схватила такую-то зубастую саранчу, что тотчас впилась в кожу до крови. Но Драгоста будто внимания не обратила и большим пальцем свернула ей голову, отбросив подрагивавшее безобразное тельце прочь. Страшный шум тут поднялся. А на трупике насекомого чуть погодя на месте раны возник бугорок, а с ним и новая голова. И тварь взмыла ввысь.

Саранча взвилась по сторонам смерчем, Драгоста же с силой дёрнула копьё, и пальцы ангела разжались. Кровь из ранки на руке потекла по рукояти, Драгоста взмахнула новообретённым оружием раз, другой, отбиваясь от этих стрекочущих злыдней. И рассекла в единочасье нескольких гадов надвое. Вой поднялся, мнилось до самых до небес. Убитая таким образом саранча более не воскресала. Чёрное полчище же кружило вкруг неё, но нападать более не думало. А чуть погодя саранча расползлась по стенам ущелья, по изуродованным лицам, в эти самые стены вмурованным.

Видя, что опасности вроде как нет, Драгоста приблизилась к трону. Ей почему-то казалось, это важно. Она крепче ухватилась за жгущее руки холодом древко и, поддев тонкую пряжу, рванула на себя, перерезая нити.

Великая сила была в том копье. Воистину. Она же кровью своей позволила этой силе явить себя.

Звон, проницающий, точно нечто вещественное, оглушил Драгосту: прижав копьё к груди, она упала наземь, сжавшись в комок. Всё вокруг затопил собою кошмарный звук. Она зажмурилась. И даже не услышала, как рядом с нею упало ещё одно тело.

Глава 19. Не-случайности.

..Так и не дождавшись, когда окончательно стемнеет, хотя осенью от рассвета до заката, по правде говоря, и так пшик чего остаётся, я отправился к Менгеле на хату, пренепременно желая получить некоторые разъяснения по поводу этой хитровыебанной железки, по воле слепого или же не такого уж и слепого случая попавшей в мои цепкие пальчики. Какой-то там смешной обломок, фрагментишко разнесчастный, способный разрезать волокно Паутины и приручить жнеца, аки агнца?! Они ведь не бесы какие, вот эти вот, в капюшонах, нах – это бесня за мзду готова на всякое да на разное; не демоны, выторговывающие себе бонусы впрок! Жнецы.. они и не ангелы, конечно, но по неподкупности где-то около того затесались. И их, аки и самих Горних, заносчивых этих везде правых зазнаек, щедрыми подачками не совратишь, и дрессировке жнецы не поддаются, не котики Куклачёва! А тут смотрите-ка, до чего послушные явились. «Господин, – говорят, – повелевайте!» – оживлённо дискутировал я с самим собой. Вот это поворотец, кульбит прям-таки на уровне Леотара!

Вот уж это покруче золотой рыбки будет – иметь таких-то вассалов на посылках!

И ведь неспроста всё!

Я недовольно нахохлился, собирая события в кучу. Почти навозную, блять. Хоть поле удобряй в колхозе «20 лет без урожая». Пиздец, но складно ложилось-то – один пласт да на другой.

Ну вот если б я тогда не прикончил тех опарышей, запустивших в меня камнем из мною же выложенной мандалы, – принялся выстраивать логическую цепочку я, – так не хлебанул бы дрянной кровушки, как плохо перегнанной сивухи. Не отведай я этого говёного пойла да после встречи с Тиамат, не попал бы под оморочку той суки, Таис, да на свиданку с этой блядью-растрёпой сломя голову посреди ночи б не рванул. Не попади я на ту долбаную свиданку, – продолжил увлечённо раскручивать я в уме ниточку не-случайностей, – не попортила б эта дрянь моих тряпок сгоряча. А не попорти она тогда тряпок, не заикнулся б я при Йозефе о том, что не мешало б мне ещё шмотьём разжиться для приличия – а то ходить-то небожителю и не в чем, ну что за срамота! Не ляпни я своим длинным языком этакую околесицу, не отправил бы меня Менгеле куда подальше.. прибарахлиться как раз-таки! Или отправил бы? Хм… ну а я б, в свою очередь, тогда не выманил бы у него его бумажник на насущные нужды. А не вымани я бумажник.. не видать мне этой опасной безделицы, как своих ушей!

Совпадение? Не думаю. Чё-то много дохера всего совпало.

«Это чё-то неспроста!» – многозначительно вскинув указательный палец, продекламировал я с чувством, замерев посреди улицы. Идущие мимо прохожие, покосились в мою сторону, в уме прикидывая опасность оного субъекту для социума. Я же всецело уверился в том, что треклятый обломок попал ко мне не просто и не запросто. Никак нас свела сама судьба. Или тонкие витки всё той же паучьей пряжи: она мне теперь везде мерещилась, тварь такая. На уровне фобии уже втемяшилась в бессознательное, ёбана.

Я рассеянно двинул дальше.

И что же теперь будет, хотелось бы знать? Что из моего посылу вырастет? А дорого б я дал, чтоб краешком глаза хоть подглядеть, как тот жнец серпом с одного удара снесёт зазнавшемуся пацану его глупую башку нахуй, а двое других в свою очередь вырежут из груди ебучий клубок. Я мечтательно зажмурился. Эх, посмотреть бы эдакое представление, сразу б на душе посветлело! А потом уж, когда б с нефилимом, паршивцем-выродком, было бы покончено, я б преспокойненько мог заняться своей увечной личной жизнью, выстроив её как надобно, без третьих лишних, разевающих роток, нах, на чужой кусок.

Замечтавшись, я со всего маха наступил в глубоченную лужу, ощутив, как во все щели ботинка заливается холодная грязная вода. Сделав шаг в сторонку, я брезгливо потряс ногой, однако положения дел предпринятые меры особо-то не улучшили. Обувь промокла и теперь при каждом шаге противно хлюпала и чавкала, словно я иду по болоту. Оставляя за собой вереницу мокрых следов, я раздосадовано поплёлся дальше, злясь на ссаную рытвину в асфальте, набравшую грязюки как специально, чтоб мне подсуропить. Нечего, мол, голубчик мой, грёзам предаваться, покуда дело ещё не сделано: так и вляпаться можно. По самое оно. Туточки, в этой хитрожопой системе уравнений переменных предостаточно, рано расслабляться и ворон ловить за обдёрганные хвосты!

В конце концов, добравшись до уже известной мне многоэтажки, вопреки обычаю исповедовать здоровый образ жизни, ковыляя пешком хоть до тридесятого этажа, я решил прокатиться на лифте. К тому ж в доме их оказалось целых два: пассажирский и грузовой – грешно не пользовать такой ассортимент: хочешь там застрянь, а хочешь тут!

На лестничной площадке карету вертикального хода ожидали также мамаша с дочуркой лет четырёх. Лифт не спешил, и мелюзга в пёстром комбезе, с зажатым в руке совочком для песка, с любопытством рассматривала меня, пока её жизнедательница задумчиво шарилась в смартфоне. Я искоса взглянул на любознательную малявку и как бы между делом от уха до уха растянул наглую ухмылку, притом постепенно обнажая два ряда острых змеиных зубов. Вот думал, ща как заорёт на ультразвуке сопля эта, мамка мобилу с перепугу грохнет, экран вдребезги – то-то будет потеха!

Однако вместо того, чтоб по всем моим прикидкам истошно заверещать, увидев такое дело, эта козявка из ноздри, не растерявшись, от души саданула меня своим чёртовым совком и прям под колено. Я обиженно ойкнул, поджав ногу, никак не ожидая контратаки. Это чё за херня?! Это где уважение и благоговейный ужас, я спрашиваю?! Чё, блять, за поколение растёт?! И как их Адом стращать таких? А никак! Нету в них покладистости агнцев.

Получив, я быстренько спрятал страшный крокодилий оскал.

«Карина!» – опомнилась мамаша этого исчадия, одёрнув мелкую нахалку. И, обернувшись ко мне, виновато проговорила: «Простите, пожалуйста, вечно она у меня что-нибудь да выкинет…»

«Да ничё, нормально, – по-ангельски великодушно отмахнулся я, решив мыслю о воспитании оставить при себе. – Не убит, а так, ранен».

С полагающейся случаю дежурной вежливостью дамочка улыбнулась в ответ и вновь уткнулась в заманчивый экран. Подъехал лифт. Эти двое прошли вперёд. Я тоже собрался было присоединиться, сделав шажок, однако оперативненько развернувшись, соплячка отважно погрозила мне своим сраным совком. Вот, казалось бы, только-только им безобидные куличики ваяла в песочнице, а теперь эвон чё! Хтонь укрощать вздумала! Вот не будет с такого поколения толку! Зуб даю, а то и два: у меня их до х.. много в общем. Вот попомните мои слова: ни страха, нахер, ни упрёка! Ну как так жить-то? Понарожали Ван Хельсингов и чего?

В общем, я не стал упорствовать и послушно вскинул ладони вверх, отступив назад, притом исподлобья наблюдая за медленно ползущими друг навстречу другу лифтовыми створками. Вот так вот: явишься, понимаешь, им богобоязненность втюхивать и инфернальщиной шугать, а они в ответку, того и гляди, лопаткой для песка по хребтине огреют, а ведёрко наденут на башку, и всех дел. И как вот их на путь праведный направлять, если они вон не чухают и не боятся нихренашки? Хотя моя-то какая забота? Вообще поебать – пускай туточки хоть весь мир схлопнется. Я ж не нанимался, ну? Не нанимался. И не наймусь.

..Нужный этаж и квартиру Менгеле мне помогла отыскать исключительно моя добротная чуйка. Душок, надо сказать, стоял знатный – не спутаешь – некруха за версту и не только. Сразу видно, короче, чья это вотчина. Йозеф у нас – не-человек тяжёлый. Аура вон какая, неподъёмная: как дом-то не ухнул, сам в себя сложившись, не ясно.

Даже светильник на лестничной клетке вёл себя странно, нервно мигая белым холодным светом – то пронзительно вспыхивая, то угасая почти полностью. Но за соседей волноваться не стоило: его дверь на этаже была единственная.

А вообще мода какая порочная: многоэтажки на разломах строить всяких, а? Что бы что? Чтобы бабло-баблишко. И ведь не шарит никто. Ладно, о другом.

Чё-то тут как-то не чисто. И не заперто. И заклятья нет, чтоб впендюриться в него с нахрапу. Вряд ли Менгеле так не доработал: он-то педант, в лужу не сядет. И не наступит, как я недалече. Не, тут чё-то другое. Ждал он кого-то что ли. И не меня точно.

Я, навострившись, скользнул внутрь вместе с нервно пульсирующими тенями, крадущимися из коридора. Ох, неладно дело. Ну раз я здесь, чё б не усугубить?

Глава 20. Вместо тысячи слов.

..В просторной по-аскетичному полупустой комнате царил полумрак, подёрнутый судорожным мерцанием свечей. А те шипели и потрескивали по углам, будто там гадюки затаились, свившись клубками. Такой себе домашний уют. Только что оккультные ритуальчики ебошить за здрасьте: чертить гематитом печати на чёрном полу там, с пристрастием выписывать из толстых крошащихся от времени гримуаров витиеватые глифы, шептать на мёртвых наречиях имена ужасных, но могущественных духов и слушать, раскрыв рот до пупа, вкрадчивый шёпот Преисподней, силящейся заворожить взывающую к ней душу и выпить её, высушить до дна. В лучших традициях мистик-хорроров прям. На худой конец хотя бы спиритические сеансы проводить что ли, впадая в транс и бормоча что-то невнятное от чужого лица. Тоже под обстановочку заебца.

А они просто играли.

Причудливое игровое поле было расчерчено семьюдесятью двумя крупными клетками, как я оценил навскидку, иссечёнными фигурами змей и окружёнными затейливыми изображениями. На одной из клеток посверкивала знакомая перчатка с вышитым на ней серебряным символом. Универсум в рассеянном свете огня нарядно искрился, прям-таки очаровывая и увлекая куда-то за грань своей изящной вязи в другое измерение. На соседней же клетке я подметил ещё один любопытный предмет, напоминающий изогнутый обломок мощного рога, с винтом в основании.

В полной тишине набатом позвякивали тяжёлые игральные кости. Этот звук отчего-то вселял смутное беспокойство, аж под коленкой заныло, куда мне лопаткой давеча прилетело. А полотно у ей железное было, между прочим. Не пластик какой.

Я нервно потёр ногой о ногу. Дела тут вершились… На тонком лезвии вероятности нонче между броском и игровым полем оказалась подвешена за лодыжку, как на известном таро, не иначе моя собственная судьба. Моё будущее и его многочисленные вариации. Моё прошлое и все его ипостаси. Диаграммы Фейнмана со всеми возможными предысториями застыли между. И каждое вновь выпавшее число меняло устоявшийся было мир, во как.

Я не дышал. Только слушал, как трещат свечи и как падают кости на стол.

Они играли молча, не глядя друг на друга, будто нет ничего и никого окромя резко высеченных символов и надписей, опоясывавших их, числовых комбинаций, бросков и ударов костей о сукно. Капризных изменчивых вероятностей. Казалось даже, великая Игра беспечно развлекает саму себя. Никак Мойры собственноручно выткали узоры сии из нитей той самой вековечной пряжи?

«Лила», – прошептал я ставшими вдруг такими закосневшими и непослушными губами название Игры. И не услышал даже собственного шёпота. Мерещилось, голос мой из уважения к забаве Богов не смел себя проявить.

Лила, – настойчиво билось в висках немой тревогой. – Стихия познания добра и зла, погрузившись в которую мнится, будто возврата уже не будет, не останется даже крошки оплавленного свечного воска. Лила – это выбор самой Судьбы.

«Шестьдесят восемь», – раздалось вдруг в кромешной тиши. Голос Йозефа звучал, как и всегда – не прикопаешься. Вот будто плевать ему. Я, однако ж, вздрогнул, как ужаленный, бледной тенью отделившись от дверного косяка. Я не знал значения этой цифры, но, судя по тому, что её произнесли вслух, она представляла собой некую финальную отметку.

«Ну что ж, – разнеслось по комнате густым рычащим басом, так, словно говорил древний дракон, пробудившийся от тысячелетней спячки, – он твой».

По стоически невозмутимому лицу Менгеле не пробежало и тени. И создавалось впечатление, что эта победа и моя какая-никакая, кособоко сколоченная, но жизнь, ровным счётом ничегошеньки здесь и сейчас не значили. Будто, что он играл вечерок скоротать, ей богу. Просто играл с одним из самых грозных демонов Ада.

Ну, может, Йозеф в чём-то прав, – подумалось мне вслед за тем. – В Лиле, игре богов, победителей нет. Есть только Судьба в свершении своём. И ничего её свыше. Тем не менее на кон-то решили поставить ни что-нибудь, ни пузырь, ни косарь, а мою свободу, будто она – не моё достояние вовсе, а принадлежит вот этим вот двоим, не уступавшим друг другу в крючкотворстве. В связи с чем обругать их хотелось распоследними словами прям так и сяк облагодетельствовать! Совсем охерели что ли?! Но как-то и слова подобрать нужные по случаю не получалось. Подрастерялся я от возмущения и в принципе, не до лексики и её приложенья в быту мне было.

Это ж какие же твари! Да и кто из них большая тварь – вопрос на засыпку, – фыркнул я про себя с досадой. Один другого стоит!

Тем временем демон, в теперешнем обличии которого сквозило что-то хищное и пугающее, поднялся из-за стола, сверкнув во тьме рубиновыми глазами. Я съёжился у дальней стены, вжавшись в зыбкую тень. Вот щас мне лезти на рожон чё-то как-то не хотелось, вот представьте. А так бы я выебнулся, конечно. Впилил бы свои пять копеек. Но прям аж такой жутью вело от Марбаса: вот не в настроении господин губернатор, сразу видно. Не суйтесь.

С Аримом там совсем иной коленкор был, помнится, почти душевно, а. Ну испоганить то самое настроение Йозеф у нас умеет, это вот по себе знаю.

Голову хозяина Ракава украшали костяные наросты и изогнутые дугой грандиозные чёрные рога, один из которых и впрямь оказался обломан. Я ещё разок оценил взглядом исполинскую фигуру, сопоставив наши пропорции не в свою пользу. Не моя весовая категория, как ни поверни: мне б поднабрать, а на таких скудных харчах ну куда?..

Марбас взял с игрового поля обломок рога и неторопливо вернул его на место. Вот зачем винт нужен. Опа! И даже зазора не видать. Хоро-шо-о.

В свою очередь гость дорогой направился к выходу, попутно-таки заметив меня, как бы между дел протиравшего затылком узор на обоях и старающегося не отсвечивать. Ну тут уж я канеш в спешке натянул на мордень наглую лыбу, словно вынутую из-за пазухи измятую маску. Типа нас не смутить! И вообще мы вон чё! Находчивость и храбрость!

А вообще мне эти флэш-рояли сильно не понравились. Я пылал праведным гневом, но высказать накипевшее возмущение вслух остерегался: мне сейчас дохнуть не полагалось.

В свою очередь сделав несколько неспешных шагов, размаху которых можно было бы позавидовать, продувший в пух игрок замер аккурат напротив меня. Скользнув спиной по стене, я благоразумно решил изменить дислокацию, как бы так межу прочим переместившись от Марбаса на безопасное расстояние: бескомпромиссное решение Игры его дюже разочаровало. Однако сильные пальцы с когтями как-то очень уж оперативно стиснули мои впалые щеки. А я вообще-то имел малодушное поползновение убраться куда подальше. Но пришлось с этим обождать.

Ну не сживут же меня ни за что, ни про что со свету? Вот Менгеле вон, – я покосился на Йозефа, но тот был невозмутим, как удав.

Однако вместо отделения моей башки от всего остального, господин губернатор, криво усмехнувшись, бросил хрипло: «Никогда во век свой не видал, чтоб Игра безучастная так откровенно благоволила чьей-либо участи».

Я попытался нагло оскалится, но меня держали за физиономию – не получалось короче эмоцию передать. Потому я лишь красноречиво моргнул, и то за тёмными стёклами было не видать.

«Силы в тебе не вижу, но откуда-то она приходит, та, что города способна сравнять с землёй одним вздохом?» – раздумчиво процедил Марбас сквозь зубы.

Тут я резким рывком головы высвободился из захвата. Капюшон с котелка свалился, но я сделал вид, что так и надо, и картинно тряхнул белоснежной гривой, небрежно закинув всё это растрепавшееся богатство за спину. А после, глянув поверх пошарпаных очков, заявил с откровенным презрением: «Ты проиграл, утрись. И проваливай в свою затрапезную берлогу! Много чести вон и так – с ангелами беседы вести!»

«Значит, ты у нас себя ангелом мнишь?» – оскалив в ухмылке устрашающие клыки, не без злого сарказма уточнил этот рогатый подлюка.

«Люстру рогами не зацепи, а то поди мешаются: такая неудобная вещь, заместо нимба-то», – бросил я с отчаянной наглостью будущего покойничка.

Попал. Прям точнёхонько. Рога.. в общем, когда ангелов сделали вот этим вот, оборвав связи с Вышним миром, энергия потока остаточная никуда не девалась же, и физически оформилась как оная, более не имеющая прикладного смысла, структура. То, что было светом, стало костью. Вся их природа небесная вкупе похерилась. Не любят они эту тему подымать.

«Довольно», – ровно прозвучало из-за спины Марбаса. И не понятно было: это Менгеле мне или этому гаду оборзевшему?

«Ну и таскайте теперь на башке вот это вот пакостное, – пробурчал я ехидно – заслужили, как есть», – смолкнув, я провёл ладонью по собственной гладенькой макушке. Вместо тысячи слов.

Глава 21. Ангел, отвративший лик.

Чернота, комковатая, вязкая, текла по шпилю и из неё на поверхности то и дело показывались, будто выныривали откуда-то из омута, неказистые неправдоподобные тела и их фрагменты: безглазые головы, непропорциональные кисти, изломанные конечности. Всё это спаивалось в анаморфичные сгустки, срасталось и медленно сливалось у подножия башни с фигурой демона. Уродливые черты Повелителя Мух от того лишь пуще искажались, производя ещё более жуткую трансформацию.

Далила попыталась подняться, но спину пронзила дикая боль – переломить хребет – одна из самых больших неприятностей, которая только могла приключиться с тобой в сражении, ведь на какое-то время эта травма делала тебя беспомощным, небоеспособным, выбивала из строя.

Лилит же думала о том, как князь подчинил их, огарков?! Как заставил себя слушать?! Ведь в этих тварях, в этой зыблющейся безобразной и безликой массе ничего, кроме голода, не оставалось. Возможно, город, построенный Вельзевулом, сыграл здесь не последнюю роль – в каждом фундаменте был замурован глиф. На каждом мосту из разномастных обломков выложена печать князя. А вкупе они формировали огромную сеть заклятий, опоясывавшую Град без венца, пронизывавшую его от крыш до мостовых. Возможно, выйди Владыка Востока за пределы своего мерзостного града, так огарки вмиг бы набросились на него. Но не здесь, тем паче у шпиля, где концентрация пучка энергии была максимальна. Через шпиль он транслировал свою волю всей этой громадине, как через радиовышку.

Царица, украдкой запустив руку под отворот плаща, нащупала огранённый рубин полой булавки с кровью Денницы внутри. Нет, не выйдет, – с беззвучным вздохом приценилась Лилит. – Огарки образовывали вокруг Вельзевула подобие жидкого панциря, добраться же до него самого едва ли в таком ключе получилось бы – не столь длинна у булавки игла.

Тут демон, сплошь покрытый шевелящейся чёрной грязью, делавшей его только отвратительнее, замер, словно к чему-то прислушиваясь. Да, у стен города кипела битва, но здесь, в самой его сердцевине, было давяще-тихо. Только низкий утробный гул, на границе слышимости, который издавали огарки, повиснув сетями пульсировавших меж зданиями жил, разбавлял безмолвие мёртвой столицы.

Они говорят с ним, эти твари, – пронеслось в уме Далилы и Лилит единовременно.

И будто в подтверждение этой мысли Повелитель мух неподвижно вперился в лицо царицы: его глаза тускло мерцали алым в перекатывавшейся черноте выгоревших до смолы людских душ.

«Как тебе это удалось? Поднять их из зева Ада?» – вдруг вопросил он, не сводя хищного взора с Лилит. Ясно было, он говорил о мёртвых легионерах, коих Пустошь высвободила из чрева своего, и которые ныне не давали Городу сему продвигаться дальше.

Лилит, приподняв подбородок, промолчала. Однако она уловила беспокойство князя: каким бы могущественным Вельзевул ни был, однако то, что произошло с мертвецами, давным-давно пожранными Преисподней, его впечатлило.

«Что за сила на такое способна?» – проскрежетал он сквозь зубы.

«Возможно, сродни той, что отворила сии врата: ведь одному слову ангельскому, одному лишь велению Горнего могли подчиниться оные засовы, – размеренно, не тушуясь, вымолвила царица. – Что до мертвецов: их призвал наш светозарный господин и владыка – у Ада не было и не нет иного царя».

При упоминании Люцифера, Вельзевул дрогнул. Вся его залитая дёгтем фигура покрылась нервной рябью. Неужто Утренняя Звезда вернулся?! Нет, невозможно. Оттуда, куда ушёл Денница, не возвращаются. Даже и восставшими мертвецами. Кое-что князь знал, пускай едва ли доподлинно. Его шпионы – юркие натасканные на слежку бесы – свою работу исполняли весьма справно, особо под страхом чудовищной расправы. Уж владыка Востока знал о страдании если не всё, то почти всё. И его подданым ох не сладко приходилось от сего знания.

Лилит же вместо того, чтобы из-под полы вытащить смертоносную булавку, украдкой вынула оттуда миниатюрный кремень, в один щелчок высекший искру. Замешательство князя длилось недолго: чёрный разящий гарью и тленом вал обрушился на их с Далилой головы в считанные мгновения. Но Лилит успела. Крохотная искорка в ладони мгновенно обратилась в столб огня, выжигая низвергавшийся на них смертоносный каскад до пепельной пыли. Однако как же много было тут черноты! О, люди! За свой краткий век во Вселенной столь поросли вы грехами и скверной, что ангелам, оступившимся лишь единожды, и не снилось! Да ведь ангелы и не спят.

Пламя палило жарко, но это требовало колоссальных усилий. Царица ощутила, как слабеет, измученно опустившись на колено, но не сдаваясь – если судьба её – сгореть здесь – она сгорит, сражаясь за Дит, за свой город. За его город, детище того, кто был ей жизни дороже.

Пламя уходило вверх, ведь поток низвергался со шпиля, прямиком из утробы чёрного солнца, потому до Лилы долетал лишь остаточный жар, но и он опалял кожу. Демоница, однако, смогла перевернуться на живот, притом вынув из-за пояса короткий кинжал: пока Вельзевул был занят контролем шпиля, он оказался уязвим – холодным оружием его не убить, но хотя бы ранить, ослабить, выиграть время, чтобы потом… а что потом?!

Царица мельком взглянула на свою помощницу: сталь в руке у той раскалилась от жара, защитное заклятье плохо ложилось на изломанную плоть, потому кожа Далилы местами начала чернеть и шелушиться.

Лилит коснулась булавки, как бы невзначай отцепив её от своей тлеющей одежды – пускай ткань и была изготовлена огнеупорной, даже и она не выдерживала такого длительного воздействия выжигающего потока и плавилась, расползалась.

Царица украдкой бросила булавку наземь, точно напротив Лилы. Та поняла её без слов, сжав эту странную вещицу в руке.

Каждое движение отзывалась жуткой болью во всём теле, кожа стремительно выгорала, изломанные кости ныли, стегая разум раздирающими импульсами снова и снова. Близко, уже близко. Потерпеть. Немного осталось.

Вельзевул был слишком занят, давно списав демоницу со счетов. К тому ж огонь слепил нещадно, только что отражения в каменных плитах помогали Далиле ориентироваться, не поднимая головы.

Вот он! Стопа, втрое толще, покрытая мерзкой гарью. Лила замахнулась и сперва вонзила в это липкое месиво свой кинжал, бросив притом на лезвие пару запретных рун. Шамайрин – ворожба не для всякого. Однако отец обучил её азам этого непростого, опасного искусства. Говорят, Второрождённым оно не даётся. Но ей отчего-то покорилось: сильна была в её наследственности ангельская кровь, которую всё её жизнь пытались скрыть от целого мира.

Невзирая на адскую жару, ладонь с кинжалом в миг занемела от нестерпимого холода. Но Лила таки достала до него, до этого ополоумевшего предателя: гарь раздалась в стороны, Владыка Востока глухо зарычал, но он не мог позволить себе отвлечься: его б мигом снёс направленный на него огненный шквал. Всё происходило стремительно. Поворот лезвия, булавка, воткнутая в показавшуюся в зазоре зеленовато-серую, будто у гниющего покойника, кожу. Надавила на рубин Далила инстинктивно, не зная доподлинно, как устроен механизм, и пытаясь только что вогнать остриё поглубже.

Страшная судорога прошла по телу демона, льнущая к нему гарь тотчас схлынула прочь, освобождая уродливую изъеденную опарышем плоть. А секунду спустя Повелителя мух снесло огненной волной, откинув к шпилю и ударив о раскалённый аки жаровня камень. Владыка Востока неестественно выгнулся, спазмически дёрнулся и замер.

Пламя унялось. Лилит обессилено опустилась на камни, опираясь здоровой рукой о плиты, подле нее поплывшие от жара аки воск. Одежда царицы местами прогорела, обнажив руки, плечи, спину. Молочно-белую кожу, с медным отливом, не тронутую сокрушительным жадным огнём.

Гарь же нехотя поползла по башне вверх, обратно, к самому острию, будто её затягивала туда незримая сила. Содрогающиеся сосуды, натянутые меж постройками, принялись лопаться, опадать на мостовые, и, в аккурат как вынутые комья омерзительных потрохов, ползли обратно, извиваясь жирными громадными червями.

Всё возвращалось на круги своя. Далила тяжело поднялась на руках: в пальцах оказалась зажата булавка с рубином, в то время как валявшийся подле кинжал под действием запретных рун превратился в труху. Жаль, демоница ковала его себе под ладонь, долго служил он ей верой и правдой, да и ушёл достойно. Выполнил, что требовалось, и полно.

Кости срослись еще не до конца, но Далила тем не менее попыталась встать, превозмогая впивающуюся в спину боль, отдающуюся в стопы мучительной судорогой. А после сделала несколько неуверенных шагов к Лилит, протянув ей булавку, решившую исход боя. В тот момент с золоченого острия сорвалась капля сверкающей крови, впитавшись в покрывавшие булыжники пепел и гарь.

Царица, не глядя, взяла украшение, ныне безвредное и пустое, приколов на лоскут уцелевшей ткани на груди. И тяжело вздохнула. Казалось, воздух до сих пор обращался в лёгких обжигающей плазмой. Однако теперь Лилит дышала, снова дышала. И видела чёрный шпиль и грузное, отягощённое грязным свалянным войлоком туч небо.

Чёрное солнце над Градом без венца становилось всё больше и больше. Теперь нужен было успеть покинуть этот отданный проклятью чертог и запереть врата. Но Город Мёртвых был огромен. Они б не успели.

«Раз иного нет… Мы.. запрём врата изнутри», – произнесла Лилит, понимая, что это верная смерть. Долгая и мучительная. В худшем из мест Преисподней.

Далила не стала с ней спорить – ибо слово царицы – закон.

«Только до врат ещё нужно добраться, хотя бы видеть их, видеть.. ангела над ними», – выдохнула демоница. И протянула Лилит руку. Та ухватилась за неё собственной уцелевшей рукою, ведь вторая так и осталась у неё вывихнута и сломана при падении – сил на восстановление просто-напросто не осталось.

Так, поддерживая друг друга, они двинулись прочь от шпиля. Мимо них по узким кривым улицам текли, то и дело обращаясь в безобразные формы и снова распадаясь на волокна, потоки гари. Заклятье Вельзевула, по низвержении его, развернулось вспять, сызнова собирая освобожденную было от уз черноту воедино.

Наконец после такого-то непростого паломничества, вдали замаячила фигура ангела, вознесенная над вратами. На фоне кроваво-красных небес сей страж каменный выглядел скорбно и грозно, взирая на низкие тучи, ползущие над Пустошью, и будучи повёрнутым к городу спиной.

Ну на его месте любой бы отвратил взор свой от этих огульных построек, от этого богомерзкого Града, – в который уж раз сошлись в помыслах Далила и царица, так и не озвучив их.

Сил идти дальше не было: а ведь ещё надлежало напитать могуществом заклятье.

«Заткни уши», – произнесла Лилит. Демоница мигом исполнила.

Царица же, не мигая, уставилась в спину каменного ангела, в его траурно-опущенные крыла, и беззвучно стала шептать то, что передал ей принц Оробас. В этих словах была власть Небес над Адом, посему произносить их было, всё одно, что пить расплавленный свинец. Они жгли нёбо и гортань нестерпимо. Но Лилит не боялась того. Врата, подобные усаженным кривыми зубьями челюстям, глухо загрохотали двинулись навстречу друг другу.

«Получилось!» – выдохнула Лилит, теряя сознание. Получилось…

Глава 22. Волей судьбы.

Наверное, последнее было лишним. А последним на сей момент оказалось всё: от моего внеурочного визиту, вопреки наказу Йозефа, до вот этого разговора с рогатым выродком по душам. Не душевные они, бляди такие, нисколечко!

Эх. А ещё я в очередной раз убедился, что есть дуальность бытия. Можно просто не следить за базаром, кичась собственной вольностью, мол, не задушишь, не убьёшь! А можно и допиздеться. Грань шибко тонкая между тем и этим пролегала. И я похоже сделал лишний шажок не туда.

Марбас, как-то совсем по-звериному оскалившись, очень уж ловко для его комплекции развернулся, что даже и я, уж сколь бы пронырлив ни был, уйти из-под удара не успел и схлопотал прям в гавкалку. Как молотом в наковальню бздынь. Это вам не лопаткой под колено. Это от всего сердца. А сердце у господина губернатора было большое и пламенное, нах, как котёл каменного града. Очень неслабого в связи с чем мне довелось отхватить леща. И я красиво так прокатился по гладкому полу просторного зала на боку, не менее виртуозно притормозив башкой о высокий массивный подсвечник. Горячий воск ручьём полился мне на темечко и на лоб, мгновенно застывая на холодной коже и трескаясь.

Сука! С хера ли вот так, без реверансу, без предупреждения в морду ебошить собеседника, даже «пардоньте» не сказав? Мы ж тут все культурные таки не-люди, блять, или чё? Не шантрапа какая из притону-каземату! Ну я это так не оставлю, я ка-ак щас…

Я вприщур взглянул поверх заляпанных свечным воском очков на эту рогатую тварюгу.

«Охуеть, вот и поговорили! – огрызнулся я из дальнего угла комнаты. – Это такая у вас дипломатия? Так в ваших академиях учат интеллектуальные беседы вести? Деловые, я смотрю, до сраки! То вам не скажи, это не упомяни!.. Ни мозгов, ни воспитания! И вообще сидели бы…»

Я собирался много чё ещё высказать этому гаду, готовенькие фразы да присказки прямо реченькой журчали, широтой смыслов бурлили в горле, однако обернувшийся ко мне Менгеле не дал мне боле ни единого красного словца ввернуть. А я-то уже этих красных словец целый батальон насобирал и встроил шеренгами!

«Я попросил бы тебя помолчать, Азраил», – всё так же невозмутимо, хуже автоответчика, оборонил он. И всё. Чего-то свыше я не удостоился. Только что обиженно поднялся на ноги, конструируя в уме план мести. И насуплено натянул капюшон поверх растрёпанных как стог сена волос. А после принялся хмуро отколупывать когтями с очков застывший на стёклах крупными каплями воск.

Вообще ни границ, ни берегов! Охерели в край! Вот я сейчас.. вот я вам.. у меня ведь она есть! Галатея! Или это я у неё есть? А неважно! Это мы быстро тут…

Рогатый тем временем чё-то сказал Менгеле на родном, тот ответил. Поди дежурные любезности. Я не слушал, я злился. И тут стены комнаты, в самом углу, заблестели, точно изморозью цветной покрылись. Она меня слышала, она меня слушала! Ну хоть кто-то! А ведь я хотел перекрыть ей кислород… А даже жаль: такая власть, без края! Ну да и цена заломлена ого-го за весьма сомнительное удовольствие. Лживое это могущество! Лживое, – прикидывал я, косясь на Паутину и отчаянно борясь с соблазном. А соблазн был велик.

Ну тут либо дать ей ключ, который она хочет, и посмотреть, как пойдёт: может статься, у ней всё получится лучше прежнего. Но вот тут не угадаешь, во что тогда Паутина превратит мир. И нас. Как говорится: хочу, чтоб все твари сгинули, но за себя немного опасливо. Так оно: бойтесь своих ебучих желаний.

..Либо же расправиться с ней. Отрубить питание. И остаться при своём. А у меня ведь и нет ничего особо-то: шаром покати. Ни кола, ни двора, ни шапки, ни тряпки. Даже вот Полина…

«..сила, лишённая контроля, всегда во зло…» – долетел до меня обрывок разговора между этими двумя заносчивыми паскудами.

Я угрюмо поглядел на Марбаса. Ещё сочтёмся, хуле. Дай сроку.

Наконец, рогатый свалил. Горящей серой и битым стеклом дорожка, как говорится!

Я недовольно фыркнул себе под нос.

«Не стоило разжигать конфликт. Демоны обидчивы и злопамятны», – по дежурному сухо отчитал меня Менгеле.

«Я тоже, – сердито огрызнулся я, – обидчив и это, на память не жалуюсь».

«На что ты рассчитывал? Что я заступлюсь за тебя? Или, может, она?» – Йозеф медленно перевёл взгляд на тёмный угол, где только что сверкали острыми стежками перламутровые волоконца. Сейчас же там было тихо и темно.

Я обижено поджал губы.

«Я и сам могу! – с жаром выдал я. – И вообще! Разговор есть!»

Менгеле, мягко опустившись в кресло возле игрального стола, выжидающе сложил пальцы, глядя на меня, смурной тенью замершего напротив.

«Вот так вот значит, да? – без лишней торжественности начал я издали, гневно сверкнув глазами из-под заляпанных очков, и вознамерившись без лишних чванливых эвфемизмов расставить всё точки на кочки. – Погуляй, Азраил, развейся! А мы тут пока тебя со всеми потрохами в картишки разыграем! Конечно, отчего нет! Идея заебись, на миллион, сука, тянет!»

Йозеф смотрел моё показательное выступление молча, не размыкая треугольника сложенных пальцев, ещё и так внимательно, будто в уме конспектирует.

«Сказать нечего? – вывела меня из себя эта бронебойная невозмутимость. – А если б вы продули, ёбана, где б оказались все ваши далеко идущие планы? Где?! В… Вращаем барабан! Первая буква «П»!»

Менгеле, со своей стороны, неспешно потянулся за перчаткой, по-прежнему покоящейся на игровом поле, и, подняв её, неторопливо надел на свою обожжённую руку. Я, аж до скрежета сжав зубы, безмолвно за ним наблюдал.

«Тебе не стоило об этом беспокоиться, Взломщик», – ровно прозвучало в натянутой до дребезжанья тишине.

«Да-а? – нарочито изобразил я изумление. – Мне б ваше самомнение! Думаете, я не шарю, чё это за Игра? – я кивнул на иссечённое сакральной символикой поле. – Лила – Игра богов! Никакой даже самый точный прогноз не способен предугадать её результат! И уж точно никто не в состоянии на него повлиять! В этом, нахер, её фишка», – задыхаясь от возмущения, выпалил я, не спуская глаз с Йозефа, равнодушно расправлявшего чёрный атлас на изуродованных пальцах.

«Никто? Тебе это доподлинно известно?» – всё так же флегматично уточнил Менгеле.

«Да, блять! Эта Игра.. она не подчиняется чужой воле! – раздражённо бросил я. – Единственная игра, пожалуй, в которую можно сыграть с демоном по справедливости, не будучи на раз-два наёбанным и обведённым вокруг пальца!»

«Это так, – согласился Менгеле. – Тут даже и самый искушённый демон не способен тебя обмануть: его власть, его чары тотчас теряют могущество. И всё же…»

Я умолк и нахмурился.

«И всё же, – ровно продолжил Йозеф, – Великая Игра чем-то похожа на женщину, а, следовательно, у неё есть свои фавориты».

«Хотите сказать, что вы..» – скептически заговорил я.

«Нет, – невозмутимо возразил Менгеле, – не я, но я лично знал одного такого игрока, не проигравшего ни одной партии, когда б они ни брался за Забаву Всесущих. А ведь Он играл в неё трижды».

С этими словами Йозеф, как бы, между делом, провёл пальцами по серебристому узору на своей перчатке, Универсуму.

«Так вы хотите сказать, что…»

Прервавшись на полуслове, я расхохотался.

«Да, Девятый тоже играл от лица этого символа: Игра Его помнит», – подтвердил Менгеле, всё так же любовно поглаживая вышитый на ткани орнамент.

«Угу, – посмеиваясь, насилу выдохнул я, – а вы, я смотрю, знатный шулер! И самого заправского афериста можете обдурить!»

Никак не отреагировав на моё заявление, Менгеле продолжил: «Игра помнит всех своих игроков. На это я и сделал ставку. Ты был нужен Марбасу. И нужен мне. Хотелось решить вопрос миром. Я не обманывал Великую Игру – это попросту невозможно. Я лишь позаимствовал немного чужой удачи».

«Хорошо, что выгорело», – буркнул я. И, переосмыслив инфу, поинтересовался: «А на что мог играть Архангел? И с кем?»

«Ты ведь знаешь, с незапамятных времён Гласа божьего боле никто не слышит. Как тогда узнать его Волю? Игра, как воплощенье Судьбы, стала ответом на многие вопросы. Но более трёх раз никто не смеет играть в неё. Таков закон. Едва ли Небеса поддержали бы всё то, что задумал Архангел. Но за Него говорила Игра. Первый раз Ему дозволили сотворить нас, ангелов, не по божьей выкройке, а по Его умыслу. Это раз. Второй раз открыли доступ во все сферы мира сего. А в третий раз – за пределы мира…»

Менгеле вздохнул, будто завидует размаху, величию, широте чужих ужасающих по существу-то задумок. Ебанутым нет покоя. Это мне было ясно, как день божий. Дальше я уже и не спрашивал.

Чуть помолчав, будто задумчиво пережёвывая данные, застревавшие в зубах, я вдруг спохватился: «Ах да, кстати! Совсем запамятовал с этим переполохом!» – я вальяжно плюхнулся на сиденье, которое ещё совсем недавно просиживал господин губернатор. Расположившись в самой, что ни на есть, непринуждённой позе, я принялся постукивать когтями по столешнице.

«У тебя есть ко мне ещё какое-то дело?» – спокойно осведомился Йозеф.

«Да, – согласно склонил голову я, с едкой ехидцей сощурившись. – Целых три».

Глава 23. Принося с собой свет.

Не сводя взора с каменного исполина, вознесённого над сим порочным градом, Лилит рухнула в темноту, но оказалось, что темнота та полна образов. Дивный сад обступил её тотчас, лазурные реки, чей звон был нежнейшей музыке подобен. И свет. Он был ярок, кристально чист, но не слепил глаз. В изумрудной зелени пели неведомые птицы, и трели их текли сладкой патокой меж согбенных под тяжестью плодов ветвей. Мир вокруг казался безмятежен, не тронутый тлением и скорбью, но бесстрашная царица содрогнулась от ужаса: и самые тёмные бездны Ада не внушали ей такого трепета, как это умиротворённое с виду место.

Уж Лилит знала, что это такое. И она ненавидела Рай. За всё то, что довелось пережить ей.

Образ людской, изначальный был реализован именно здесь, как та самая исходная матрица. Как штемпель для оттиска существ сих в материи, совокупно со священным подобием, заложенным в них. Плоть, дух, энергия – сотворить жизнь не так-то просто, тем паче уместив в неё волю Божью, пускай и с горчичное зерно. То, что обитало на Земле в сии дни, не было ещё Человеком. Но только лишь проработкой физического аспекта.

Прообраз же обретался в Раю. Его звали по-разному. Изначально он не был ни мужчиной, ни женщиной, но совокупностью. После же было решено разделить эту целостность – материя и её законы диктовали своё, и у выживания плоти наличествовали механизмы, просчитанные эволюцией задолго до. Образ же планировали спустить в плотный мир, и к тому моменту он должен был быть способен сохранить себя там, согласно физическим и биологически законам.

Так образ стал тем самым Адамом. И ему нарекли супругу. Особенную. Ту, что способна была питать его своей силой, преображавшей материю, дабы у потомков их не было изъяна. Чтобы духовное проявлялось материально. Да, люди могли быть куда совершенней, если б это сбылось.

Лилит была одной из богинь, тех, кто стоял почти вровень с ангелами, но куда ближе в миру вещественному. Их воля была во многом свободной. Лилит же предложили стать той, кто встанет у истоков будущего человечества. Огонь – та сила, что способна перебороть тьму, обогреть в ночи и развеять мрак. Огня в ней было достаточно.

Сперва звучало это предложение соблазнительно. В людях по умолчанию была заложена грандиозная способность к трансформации, коей никто боле не обладал. В такой-то короткий срок жизни, отмеренной ему в масштабе Вселенной, человек мог преобразиться так, что и ангелу во всю его благую вечность было недоступно. Недоступно и богине. В обмен на свою силу, на возможность приводить инертную материю в движение и преобразовывать, Лилит получала людской образ и способность к самосовершенствованию.

Всяк желал бы превзойти природу свою, раздвинуть границы, расширить предел собственного существа, кроме, разве что Горних, верных послушников Замысла и Завета. И Лилит согласилась. Но на деле всё оказалось не так уж радужно. Её просто-напросто использовали, поставив в подчинённое положенье и её мудрость, и её могущество. Её внутренним огнём топили печурки для этих грязных ещё толком-то не оформившихся гомункулов. Лилит хотела быть пред юным человечеством наставницей, но сделалась служанкой. Оказывается, великие перемены – не всегда во благо. И вскоре она поняла, зачем на самом деле была нужна: за её счёт хотели ускорить эволюцию человечества, чтобы образ мог низойти в первозданном виде своём на твердь. Ведь во всяком божестве сокрыт великий источник, животворный родник.

..И она сбежала. Из того самого постылого Рая, понимая, что теряет себя, растворяясь в материи, в податливом естестве будущего человека, к морю. И от гнева её воды моря сего окрасились кровью.

И тогда за ней пришли ангелы. Их было трое. Они убеждали Лилит возвратиться, воплотить Замысел, подчиниться Провиденью, но уж она не велась на те уговоры. И не думала покориться, сделавшись слугою безропотной и послушной, всю себя отдающей, чтоб образ человеческий явить в миру без иных червоточин, что могли появиться из-за нестыковок плоти и духа. Лилит видела себя выше человека. Но ей даже и равенства не могли обещать!

Тогда ангелы обступили её, суля неминуемую и страшную кару за такое отступничество. Она до сих пор помнила их имена. Сеной, Сансеной и Семангелоф. Они обвинили её в том, что из-за её нежелания быть покорной Высшей воле и идти на жертву, первые попытки воплотить полную матрицу Человечка в материю потерпели неудачу. Это она повинна в гибели детей, что не смогли народиться на свет! Её назвали убийцей младенцев только потому лишь, что она желала вернуть своё! Свою силу, свой огонь, своё «я». От возмущения море у ног Лилит вскипело.

«Вы посулили мне возможность расти над собою, а обратили в жертвенного агнца, принесли на заклание миру, в котором мне суждено быть никем, и лишь отдавать, не получая взамен!»

«Твоя строптивость есть грех, сие есть гордыня», – тихо молвил один из трёх. Разве ж ангел мог понять её? Они, персты божьи, не имели воли противиться Замыслу. Служенье и жертва для них – бескорыстные, безвозмездные – были обыденностью и смыслом. Но Лилит ангелом не была! Она была существом совершенно иной природы и не могла примириться с такой ролью. Она – не подспорье, она – не инструмент. Она сама способна созидать, а не только жертвовать свой потенциал бескорыстно, дабы вскормить своей кровью это порожденье нелепой задумки.

И за отступничество ангелы прокляли её, забрали возможность творения, которой она более всего дорожила. И составили на берегу солёных вод, удалившись в свою юдоль, дабы воплотить Замысел Господен во всей полноте, но несколько иначе. Со временем и Лилит нашлась замена, пускай менее совершенная. И человек обрёл-таки и образ, и подобие, и облёкся плотью, и стал ходить по земле Божьей милостью. Да, Райский Сад опустел, люди пали, отравленные сладостью соблазна запретного знания. Однако возможность трансмутации своего внутреннего естества, почти алхимической, сродни тому, как свинец обращается в золото, та изюминка, что и была их сокровенной сутью, оказалась, так или иначе, реализована вполне. Ничто не смогло переменить великой задумки. Ни война, ни предатели. Воля явила себя. И проявила.

Лилит сидела подле солёных вод, и слёзы катились по её щекам, ещё соленее делая каждую набегавшую на брег пустынный волну. Огонь больше не рождался в ней. Её, аки свечу, задули. И, мнилось, вырвали фитиль.

Она чувствовала себя опустошённой. И самый жаркий ветер не мог согреть её. Внутри поселился ужасный холод, завывал сквозняк в высушенном, выскобленном и выпотрошенном её нутре.

И тогда ей явился он, прежде того издали с презреньем следящий за ангелами, желавшими сломить её волю. Он всё слышал. Всегда они так: те, кто желает вменить вину тебе, только что жаждут над тобой власти, алчут покорности. И отнимают по итогу самое дорогое. Её, от огня рождённую, обрекли на вечную зябкую ночь. Значение имени её исказили, как и её существо.

Неслышно он стал рядом. И протянул длань свою. В ладони его тотчас заплясало жаркое пламя, и Лилит, мучимая холодом, почти в отчаянии схватила его за руку. Огонь в миг заполнил её до края. Затопил. Обогрел. Она боле не могла сама высекать искру внутри себя. Но невыразимо нуждалась в том, ибо не гореть для неё значило и не жить.

И он спросил: «Пойдёшь ли ты со мной?»

И Лилит ответила: «Да».

Он не заставлял, не требовал, не осуждал. Он предложил ей выбор.

Выбор был для него важен как цель бытия. Ведь именно за возможность выбирать – не единожды, но во все дни свои, как то дозволено было людям, – он и ратовал. И сражался. И до сей поры был уверен, что прав, пускай Небеса от него отреклись.

..Подвижный жаркий огонь возвращал измученным чертам и потускневшим локонам Лилит прежний блеск, живость, небывалую красоту, какая дозволена только солнцу. Янтарь и злато снова заблистали в глазах её. Она поднялась на ноги. Она и до сей поры не ведала, кто пред ней. Ангел, прекрасней которого не знали чертоги Горних. Но в нём, в отличии от всех прочих Небожителей, коих ей довелось видеть во дни пребывания свои в оных чертогах, не было молитвенной кротости. Не было покорности и беззаветного смиренья. Лилит никогда не нравились ангелы за своё самоотречение, не желание властвовать собственною судьбой. Но он был другим.

И он принёс ей потерянный в глухой ночи свет. И надежду. Он стал её жаждой жизни.

..Лилит приоткрыла глаза. В полубреду ей почудилось, громадный каменный ангел с врат Города Мёртвых, что недалече был обращён к ним крылами, ныне опустился пред ними, склонив лик, и в чертах его, высеченных в серой скальной породе проступило что-то неуловимо знакомое и родное.

Глава 24. Эннеагон.

..Выдержав драматическую паузу для пущей выразительности, я полез в карман. А секунду спустя небрежно швырнул поверх расписного игрового поля то самое печально известное портмоне.

«Это что ещё, блять, такое, я вас спрашиваю?!» – прошипел я с откровенным возмущением.

«Как я могу судить, – по заядлой привычке без лишних эмоций ответствовал Йозеф, – это – мой бумажник».

«Так! – уязвлённо взмахнул я рукой, тут же многозначительно погрозив ему пальцем. – Только не надо делать из меня дурака! Я и сам прекрасно с этим справляюсь, без помощников и суфлёров!»

Менгеле едва заметно усмехнулся, скорее, из вежливости. Мне вообще казалось, юмор – это за гранью его существа.

«Ну так что? – не унимаясь, продолжил я. – Вот это вот…»

Я потянулся к злосчастному кошельку, без лишней церемонности распотрошив его и выудив чёртов осколок, тотчас же бросил его на сукно, услышав всё тот же мелодичный высокий звон, от которого неизменно закладывало уши. Йозеф в свой черёд безбоязненно взял острый обломок двумя пальцами, равнодушно глядя поочерёдно то на пронзительно сверкающую штуковину, то на моё полное праведного негодования лицо.

«Это обломок одного ритуального кинжала, Взломщик, самое остриё», – терпеливо пояснил он вслед за тем.

Я зло прищурился. То ли Менгеле взаправду меня считает таким тупорылым, что дальше некуда, то ли нарочно выёживается.

«Я знаю, чё это за херь, не надо мне тут уши шоркать! И даже знаю, где вы этой поганью разжились. Но с какой такой стати подсунули мне?! Опыты-хуёпыты опять?! Проведём эксперимент – будем хавать экскремент?! Достало, нахер!»

Вот чё-то и правда достало. Аж вообще совсем. И я прям разошёлся.

«Начнём с того, – спокойно продолжил наш напряжённый диалог Йозеф, – что специально никто тебе обломок атхама не подсовывал. Это такая редкость – разбрасываться ей попросту нецелесообразно. Да, у меня действительно были некоторые планы касаемо данной вещицы, но иного свойства».

Я медленно склонил голову вбок, приподняв бровь, как бы выказывая этим жестом своё очевидное и небезосновательное сомнение. А не хуйню ли мне втирают прямо в мозг напрямую? И добавил чуть погодя: «Хотели поди организовать мне встречу со служками Мараны тет-а-тет, а? Может, вообще решили меня как бы между дел Безликой сбагрить за мзду, я не догоняю? Выгодней ей перепродать меня что ли, чем Марбасу? Хера пертурбации на рынке валют, скачки курса моей стоимости!»

«Я не совсем понимаю, о чём именно ты говоришь», – спокойно отозвался Йозеф.

«Не совсем понимаете? – переспросил я с притворным сочувствием. – Ёбана! Печаль! Так я растолкую!» И зло огрызнулся вслед за тем: «Трое из ларца одинаковых жнеца! Чтоб мне мало не показалось, так что ли?!»

«Ты видел жнецов?» – сдержанно изумился Менгеле.

«Видел? О, да, не то слово! – с сарказмом рассмеялся я. – Явились при параде, только что без орденов, значит, раскланялись! Господин, наш господин и всё такое! Повелевайте, но много не наливайте! Правда, чуть меня самого не прикончили в пылу трудового энтузиазизму, да я вовремя спохватился и нашёл им подходящее занятие!»

После моего краткого пересказу, Менгеле надолго замолчал, внимательно изучая миниатюрный стальной фрагмент, зажатый в пальцах.

«Если то, что ты говоришь, правда…» – наконец, проговорил он.

«Правда, а хер ли мне врать? – разнузданно заверил я. – Уж можете не сомневаться!»

Йозеф перевёл цепкий взгляд на меня.

«Так вы не зна-али? – наигранно изобразив упрёк напополам с сочувствием, приложил коготь к губам я. – Как же так? Везде лезете со своими научными.. кхм.. изысканиями, а тут и не изыскали?»

Менгеле похоже пропустил мой колкий упрёк мимо ушей.

«А давайте.. поэкспериментируем! – нагловато ухмыльнувшись, предложил я, хлопнув ладонью о стол. – Порежьте-ка этим ножичком пальчик, ну, не стесняйтесь: во имя науки же!»

Йозеф одарил меня очередным тяжёлым взглядом, однако миг спустя преспокойно провёл указательным пальцем свободной руки по острию. На стол, расчерченный клетками закончившейся недалече как игры, закапали тёмные капли, отдавая терпким ароматом то ли эфирных масел, то ли каких-то горьких трав. А секунду спустя я принялся деловито озираться по сторонам. Эй, а где ж наши самоотверженные джинны? Так заняты моим поручением, что и не отзываются? Под выжидающим взглядом Менгеле я вмиг почувствовал себя неловко и, будто оправдываясь, сбивчиво забормотал: «Это.. это в натуре работало! Даже и вовсе без крови! Я просто порезал палец и…»

Для убедительности я тотчас наглядно продемонстрировал так и не затянувшийся порез. Чернокнижник перехватил моё запястье, отложив вероломный обломок в сторонку, и со скрупулёзностью учёного принялся рассматривать мою незаживающую рану.

«Всё это довольно странно, – проговорил он отрешённо, выпустив мою ручонку, – хотя, зная Создателя…»

Я насторожился и принялся нервно поправлять грязные, утратившие всякий товарный вид очки. У меня и самого товарный вид был не очень. Однако долго молчать я не мог, потому чуть погодя исподволь поинтересовался: «А остальное лезвие… Где оно сейчас?»

«Очевидно, ты беспокоишься не напрасно, – прямо по-дружески утешил меня Йозеф, – это оружие действительно представляет опасность для тебя».

Некоторое время в помещении царила поистине гробовая тишина. Покуда я не принялся расстёгивать и застёгивать молнию на толстовке, отрешённо слушая звук скользящего по звеньям слайдера. Блять, будто мне и так мало! Ну вот типа можно меня просто взять и прирезать, как свинью что ли?! Вот этим сраным ножом для разделки ангелов?!

«А почему это вы меня не успокаиваете, что типа остального лезвия и след простыл, мол, нет его нигде в природе, что до сей поры эта хуета просто-напросто не уцелела, и что единственный фрагмент сейчас здесь, у вас, и мне нечего зря мотать себе нервы?» – затараторил я и боязливо покосился на ебучий обломок.

«Потому как я не собираюсь тебе лгать, – без лишней церемонности ответил Йозеф. – Лезвие сохранилось».

«Где оно?!» – резко вскинул голову я.

«У меня. Однако это не значит, что ты можешь расслабиться».

«Вы щас это чего, меня запугать пытаетесь что ли?» – криво ухмыльнулся я, но спеси и задору-то как-то вмиг в речи моей молодецкой поубавилось.

«Нет, – отозвался Менгеле. – Просто желаю донести до тебя факт твоей собственной уязвимости».

Я же украдкой оборонил сквозь зубы: «Угу, я понял, к чему вы клоните». И тут же добавил, как ни в чём не бывало с долей неуместной беззаботности: «Впрочем, а давайте сменим тему?»

И нарочито расслабленно заулыбался, пускай перед глазами прочно обосновался образ посверкивающего кинжала с чёрной резной рукоятью, древнего, как этот прогорклый мир, и оборвавшего одним только взмахом жизнь Архангела, который и устроил нам всю эту ёбаную круговерть, какой молодчик!

..«А позвольте-ка полюбопытствовать вот о чём: почему вообще здесь, а ни где-то ещё остановочка? Ни город, сплошное паскудство! Слякотища, темнотища. То дождь льёт, что охуеешь, то снег мерзкий липкий прям в рыло летит, как нарочно, то ветер вон до костей колупает. Полно ж куда более комфортных санаторно-курортных локаций. С мягким климатом там, минеральной водичкой…»

«Ты ведь знаешь про Разлом? Их таких всего девять на Земле», – отозвался Менгеле.

«Символично», – хмыкнул я.

«Некоторые расположены на местах бывших храмовых комплексов и мёртвых городов прошлого. Но некоторые вполне обитаемы и по сей день. Здесь один из самых масштабных и активных разломов на сегодня. И он по совместительству и один из самых густонаселённых».

«Эннеагон, типа девятиугольник, это же…» – невнятно пробурчал я и осёкся. Меня как молнией ударило прям в макушку.

«С чего вообще тебя так взволновала эта тема?» – после паузы обратился ко мне Йозеф.

Но я не ответил. Мне не нужна была ручка, бумага, ничё такого: я мог и в уме прикинуть. Только нужно было знать места. Мне казалось, есть в этом что-то. В разломах и.. мандале, которую рисовала Полина. В извивах и перекрестьях линий.

«А где бишь остальные-то Разломы?» – как бы невзначай осведомился я, будто опомнившись.

«Тебе это зачем?» – поглядел на меня Йозеф внимательно, будто мысли прочесть пытался. Только он не пытался: Галатея мало ли чё могла отчебучить в ответку.

«Да похрен, так спросил», – отмахнулся я небрежно.

А сам на миг выпал из реальности в информационное поле. Уж про разломы-то разузнать… Один, два, три, и ещё три, так… я напряжённо и торопливо сопоставлял географию, науку едва ли дворянскую, с причудливым орнаментом, но картинка не сходилась. А, может, отношения расстояний или пропорции какие.. или… В довесок не хватало фрагмента рисунка: Полина ведь чертёж не окончила. Но я мог поклясться, оно там: что-то важное запрятано. А если вот так, а если вот эдак?.. У мандалы было девять углов едва ли случайно. И разломы эти, города то бишь… Мне показалось, вот-вот допру.

И тут меня вышвырнуло. Я моргнул. Это было весьма и весьма неприятно. Не всё, что хотел, успел я скомпоновать. Однако мог утверждать наверняка, что у меня получалась своего рода шифровка. А что было в ней, помимо расположений разломов…

Чтоб ничем не выдать себя, я вальяжно закинул руки за голову. Менгеле об этом обо всём знать не стоило. Я и сам пока не вдуплил толком, что к чему. И, небрежно заправляя волосы под капюшон, проронил: «Эх, надеюсь, жнецы с дельцем-то управились».

Йозеф слегка приподнял бровь, как видно озадачившись: «Ты что же, и вправду дал им задание?»

«Ага, – подтвердил я самодовольно, – порешить одного охреневшего в конец наглеца, пожелавшего присвоить себе то, что моё. Было. И будет снова».

«И кого же?» – Йозеф прям как змея моргать перестал.

Я же таки соизволил ответить: «Да сказал им забрать мальчишку-нефилима. Михаила. Зарвался он».

На сей раз даже мой неколебимо спокойный собеседник, казалось, заметно изменился в лице.

«Его?.. – переспросил он, будто не веря своим ушам. – Ты приказал жнецам забрать его?..»

«Да, – всё так же небрежно развалившись на кресле, невинно подтвердил я. – А что это вы всполошились?»

«Как же ты всё-таки недальновиден», – прикрыл глаза Менгеле, и будто бы даже пытаясь взять себя в руки после моей ошеломительной новости.

«Это вы меня сейчас болваном пустоголовым обозвали? – когтём сдвинув на нос покоцанные очки, конкретизировал я. – Что вам вообще за дело до какого-то там мальчишки?»

«Михаил – Его потомок, – жёстко и ровно отчеканил каждое слово Йозеф, глянув на меня так, что я невольно съёжился. – Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что натворил? И что за могущество было заключено в его крови?»

«А чё вы на меня набросились?! – обиженно пробормотал я, пытаясь заползти под капюшон целиком. – Не найди я жнецам работу, так они принялись бы за меня самого! Вы ж знаете, с их братией шутки плохи! А тут ложный вызов: за такое нахлобучить запросто!»

Йозеф смерил меня холодным серым взглядом.

«Большая ошибка, – высказал он наконец. – Дорого же она обойдётся».

Глава 25. Глазурь.

Опомнившись, Драгоста совсем по-птичьи встряхнулась. Ей, по правде сказать, куда больше нравилась её крылатая многоликая ипостась, чем околочеловеческий облик. Хотя можно ль было его так назвать? Скорее, какая-то хтонь: худа, когтиста.. серая кожа опять же человечности ну нисколечко не добавляла. Как есть навья тварь. Драгоста, впрочем, едва ли могла отождествить себя с кем-то из виденных ею в горах навьих.

Горы. Последнее, что она смутно помнила перед тем, как отключилась. Горы. Вершины в золоте и пунцовом румянце заката. А потом… Что-то было.. что-то тревожное.

Она огляделась. Как же тут темно, хоть выколи глаз! Однако из мрака на неё, мнилось, взирало многое множество светлых глаз, смотрело неподвижно, будто и не живые то глаза вовсе, но вот она шевельнулась: в руке неё оказалось зажато что-то. Копьё. Тут-то Драгоста и попомнила, что с нею стряслось. И, опираясь на древко, мигом вскочила на ноги.

Этот невыносимый звон. Она сим копьём разрезала нити и освободила.. кого? А-а, вот и он.

Драгоста, не выпуская оружия из рук, приблизилась к тому, кто лежал на дне ущелья подле мрачного каменного трона. И осторожно пихнула его резным древком в бок. Незнакомец вымученно зашипел и, приподнявшись, посмотрел на неё.

Как есть мрец, – подумала Драгоста. И отступила на шаг. Копьё давало тусклый свет, а за пределами его бледно-серебристого ореола голодная темнота будто бы скрежетала зубами, стрекотала саранчой. Выжидала. Дай слабину – и не будет тебе пощады.

«Чина ешти ту?» – настороженно прошептала Драгоста, желая б разузнать, кто это будет таков? Но мрец её похоже не понял. Не из её краёв, стало быть. Драгоста призадумалась. В языках она была, по правде сказать, не сильна. Румынский и родственные ему разве что худо-бедно разумела.

«Ну здравствуй, сестрица», – растянув губы в какой-то хищной ухмылке, вдруг проговорил мрец, обращаясь к ней. И тут она осознала, что этот язык ей ясен вполне. Так ведь это навий говор, всякая с Той Стороны тварь его знала и понимала. Только Драгосту на Ту Сторону не пущали, так что она встречалась до сей поры исключительно с теми лишь, кто в Явь был вхож да на два мира жил.

И так она поразилась этому внезапному осознанью, что смысл слов незнакомца дошёл до неё не сразу.

«Да разве ж я тебе сестрица? – нахмурилась она, резко, опять же по-птичьи, дёрнув головой. – Ты – мрец! А я…»

«А ты – матушки дщерь, – досказал он за неё, тяжело поднявшись на ноги. – А матушка у нас одна».

Драгоста с силой впилась в копьё. Пальцы у неё здорово смахивали на птичьи лапы, пускай и напоминали человеческую кисть, а такие же, как у пернатых, бугристые и когтистые.

«И.. кто же она?» – окончательно перейдя на навий говор, с недоверием осведомилась Драгоста. А в груди у ней всё заныло. Тётки-босорки-то ей в один голос твердили, что сиротка она: ни отца у ней и ни матери нет. Нагуляли от нечисти, знать-то её, да так в лесной чащобе и бросили, чтоб беду на себя не накликать. Да люд честной не гневить.

Мрец в свой черёд усмехнулся недобро и объявил: «Матушка твоя – Марана. А я – её первенец. Имя мне – Морок».

На миг Драгоста оторопела, встряхнулась привычно и отозвалась растерянно: «Марана… Да ужели ли?»

Слыхала она легенды, но то просто россказни! А ты поди поверь! А пуще того – проверь! А что, если брешет он, стригой этот? Ох и страшен на вид! – вприщур пригляделась к эдакому братцу Драгоста. – Лицо в дырах, вены черные червями вьются, а глаза белые аки бельма. Что он – той самой Мараны-Мары отпрыск, то допустить можно было. А вот она-то, она?!

«Это что у тебя, перья?» – не менее придирчиво разглядывая её, Морок сделал шаг сестрице навстречу, протянув руку, и тотчас в грудь его упёрлось копьё Аваддона.

«Как ты удержать его смогла? – медленно отведя от себя серебряный наконечник, вопросил Морок. – Разве же не самолично ангел Бездны его передать владетелю должен?»

«Так ты мне и отдал его! – не сдержалась тут Драгоста. – Не ты ль тот ангел? Других-то нет!»

«А и то правда», – тут Морок тихо и страшно рассмеялся. Вообще Драгоста была не робкого десятка, но этот мрец отчего-то её пугал, пускай был очень и очень слаб. То сквозило в ненадёжности, неловкости всех движений его.

«Ты – владыка здесь?» – Драгоста обвела взглядом тёмное негостеприимное ущелье. Глаза её обвыклись, и она уже различала всё кругом. То и жуткая открылась картина! Тела истлевшие, в стены вмурованные, а очи – как небеса лазоревые. И черви, меж костей копошащиеся, гниющее мясо сжирающие.

«Владыка, да поневоле», – прохладно отозвался Морок. И вдруг, чуть задумавшись, вопросил: «Как ты одолела её?»

«Кого?» – не сразу сообразила Драгоста.

«Её, – нервно оглядевшись, повторил этот нежданно объявившийся братец раздражённо. – Паутину».

Драгоста не стала лукавить и кивнула на копьё.

«Разве ж ей ангельское оружье – помеха?» – хмыкнул он в ответ с откровенным неверием. И после угрюмо умолк, проговорив чуть погодя: «Токмо что здесь, в Шеоле у копья сила полная, абсолютная, да и что-то с тем наряду власть паучью-то ограничивает, что-то мешает ей владычицей всемогущей соделаться в чертоге этом. Чрез сию Бездну разве и смогла она просочиться в Ад тайком. Она…»

Морок вздохнул. Галатея явила ему абрис недосягаемого счастья, дурманящее видéнье блаженства с горечью отравы в послевкусии. А взамен высушила его так, что он и оборачиваться ныне не мог, да и вообще на ногах держался нетвёрдо. А Драгосту позволила ему заманить, чтобы разжиться ещё одним подходящим ей элементом питания. Но копьё…

«Уходить бы», – жёстко и тихо, будто опасаясь, что его подслушают, огласил Морок.

«Куда?» – недоумённо перепросила Драгоста. И глянула ввысь, а после, опустив оружие своё грозное на камни, вдруг обратилась крылатой стаей и попыталась взмыть к тонкой полоске багрового неба в вышине.

Но птицы, то ли ястребы, то ли голуби, падали на камни, били изломанными крылами в яростном бессилии и снова предпринимали заведомо тщетные попытки. Какое-то время Морок исподволь следил за сестрой, её мытарству не препятствуя. Он ведь тоже пытался, и сколько раз! Пускай и она научится уму-разуму, да горькой правдою насытится: своя боль понятнее, чем о чужой-то рассказ вести.

«Ну, полноте!» – почти приказным тоном таки оборвал он череду бесплодных мучительных попыток сестрицы-голубушки.

Драгоста приняла прежний вид, измученно рухнув на камни. Всё тело её было изрезано, кровь капала наземь, покойники в стенах жадно тянули воздух провалившимися носами, будто чуяли благоуханье, питавшее их выглоданное червём нутро.

«Бесполезно оно», – обратился Морок к сестрице.

Та бирюком глянула на него и, ухватив копьё, поднялась: «Иной знаешь выход?»

«Не знаю, – честно признался Морок. – Идём».

После того он, шатаясь, побрёл по ущелью. Направления Морок не выбирал, а понадеялся, что оно, ущелье-то, должно когда-то кончиться или куда-то свернуть. Да, он уже пытался, но тогда ему не удалось. Однако сейчас может оно иначе станется? Может, примет его откуп Шеол да и пустит, разожмёт челюсти?

В конце концов Аваддон привёл его сюда через бесовские разломы, стало быть, и обратно можно путь сыскать, коль Бездна смилуется. Как же он ошибался. Кругом – только отвесные стены вздымались. И путь всё прямо и прямо шёл, без конца-края. Так и они шли и шли. Молчали. А что тут скажешь? И вот вернулись туда, откуда путь начали. К трону. Не пускал их Шеол. Ни так и ни сяк.

«Это ты меня сюда…» – Драгоста на полуслове умолкла.

«Да», – не стал отпираться Морок.

«Зачем?» – спросила она напрямик, едва ли понимая до конца, что вообще тут творится.

«Хотел свободы, но…» – сын Безликой умолк. Свободы. Всегда он желал её любою ценой. И не было ничего, что не отдал бы он за волюшку. Однако снова и сызнова оказывался взаперти, как не изгалялся. И каждая новая клетка, каждый засов на ней был ужаснее да крепче предыдущего.

«Расскажи… – не выдержала Драгоста наконец, – да про место это хотя бы!»

Морок с досадой выдохнул. Не хотел они ничего ей рассказывать. Да делать было нечего. Две головы, может, и сообразят, как из клятой западни выбраться, только б… Он судорожно огляделся. Ему померещилось, сквозь черепа и кости ползут тонкие перламутровые нити. А в них – фальшивое счастье жестокого дурмана. Намалёванные сверкающей глазурью, но без души, без глубины, небеса.

Еле совладав с собой, Морок заговорил.

Глава 26. Онурис.

«Это почему это?» – осведомился я с неприкрытым сарказмом. Но на душе наряду с тем с каким-то злым задором заскребли кошки.

«Едва ли жнецы возьмут одного только нефилима: Диана…»

Я вскинул руку: слушать дальше я не хотел. Я уже, блять, и без него понял, что натворил, увы, с нехеровым таким опозданием! Огромным, как долбаный космос, и фатальным, аки ебучая судьбина! Если уж жнецы доберутся до Михаила, что помешает им и Полину заграбастать заодно, ежли эти двое будут вместе? В добавок вот это самое «вместе» противно царапнуло нутро. Эх, моя ненаглядная сейчас – смертное существо, а не богиня. Да и Марана давно искала её, только всё не могла сыскать сестрицы-то стараньями отца ея, а тут.. прямая наводка.

Я нахмурился. А хотелось себе руку отгрызть, которая полезла в проклятущий бумажник Йозефа и нашла там эту поганую хрень!

«Да, они возьмут не только его, – медленно повторил Менгеле, прочтя мою полную скорби, вины и отчаяния парсуну от и до. – Диане в миру быть не положено».

Кажется, пришло время обморочно бледнеть. Но дальше, чем был, бледнеть мне было некуда, потому я просто-напросто заткнулся насовсем. Ну уж если я затыкался – это ли не трагический жест?

«Мастер Андрас в своё время невесть какой властью спрятал дочь от их взора. Даже мне не было известно до недавних пор, что Диана жива и что она здесь. Теперь, с твоей подачи, явившись за тем, кого ты им назвал, они не забудут и о ней. Жнецы всегда берут своё. Смерть нельзя долго водить за нос: она этого не любит».

Йозеф будто язву мне ножом ковырял, толкая такие вот речи, притом совершенно равнодушно, будто говядину разделывает. Это он специально, можно было поспорить. Чтобы я ощутил, чего наделал, раскаялся, впал в безнадёгу и тоску: словом, идеальный объект для манипуляций собирался из меня вылепить глубокоуважаемый хирург. Сволочь.

«Я не отдам её.. опять.. не отдам!» – глухим шёпотом сорвалось с моих непослушных губ. Пускай голос дрожал, но решительности тона это не умаляло.

«Ты ничего уже не сможешь сделать, – любезно лишил меня последней надежды Йозеф. – Считай, это наказанием за собственную дерзновенную глупость. Однако так для тебя будет даже лучше. Без неё».

«Не будет», – прошептал я всё так же хрипло. И вдруг, набрав воздуха и резко склонившись вперед, выкрикнул: «Не будет!», – хренакнув ладонью по столешнице и вспугнув расслабленно прикорнувшую было по углам ночную тишь.

«Успокойся, Взломщик, – невозмутимо обратился ко мне Менгеле, даже ухом не поведя. – Свет на этом несчастном дитя клином не сошёлся».

Я гневно глянул на него поверх тёмных стёкол, он в свою очередь оставался, как и прежде, стоически невозмутимым, наблюдая за мной. Поза моя, прежде того довольно развязная, полная вольности самовыражения, мигом утратила оную вольготность, я весь как-то сжался и сидел теперь, подобрав ноги, бессловесно таращась в пол. Чувствовал я себя совсем паршиво. Это надо же было так опростоволоситься!.. Так.. всё испортить самому!.. Снова! Снова… как.. тогда.

«Не стоит самоедствовать, – из рук вон плохо отыгрывая сочувствие заговорил Йозеф, – мы все совершаем ошибки. Иначе нас бы здесь не было. Мы, по существу, есть итоговый результат совокупности ошибок и допущений, как и весь обозримый мир. Главный критерий существования чего-либо – изначальный дефект, системный сбой непогрешимости Пустоты».

«Флуктуации плотности при Большом Взрыве, – блёклым эхом впендюрил я зачем-то, типа дохуя умный, а не вот это вот вам, – сформировавшие галактики и звёзды. Если б мир априори был без изъяна и однороден, он был бы пуст».

«Да, это так, – подтвердил Менгеле. – Вижу, тебе известна цена того самого совершенства».

«Да, – кивнул я рассеяно, как зомби, – высочайшая степень совершенства – это когда тебя и вовсе нет».

..Впрочем, а для нас-то, живущих, какая разница, чё-каво? Реальность-идеальность? – хмуро прикинул я. – Мы всего-навсего исполняем свою маленькую роль, пытаясь быть старательными в этом нехитром ремесле, силясь за пятку ухватить тень высшего смысла, невзначай отброшенную под произвольным углом. Но тень – она на то и тень. Только что мелом обвести. А этот уже из области криминалистики. Так оно и получается, что нам туточки на тверди и достаются лишь трупы тех самых истин. А мы обводим их мелом. И наслаждаемся картиной. Говорим, это авангардизм. Высокое, сука, искусство-хуюство, – я зябко свернулся в кресле, неспешно перебирая пальцами острые зубчики замка на уже порядком потрепанной кофте. А шмотки на мне, ты глянь, так и горят...

Устало прикрыв глаза, я наконец замер, прекратив всякие нервные подёргивания. Замер, как замирают вырезанные в камне ангелы на замшелых надгробиях, не смея шелохнуться, будто бы чутко оберегая покой спящих под тяжёлыми могильными плитами, под пластами оцепеневшего времени мертвецов. За окнами, всё так же от безысходности ломая крыла об оконные стёкла, рыдал ночной ветер. Было в его порывах что-то истошное и неизбывное. Но я больше не слушал его, представив себя с той стороны окна им, этим вот самым ветром, скользящим над городом, цепляющимся за крыши, завывающим в тупиках и переулках, обгоняющим спешащие по трассе машины и тысячей стонущих призраков блуждающим по облетелым рощицам. Я видел всё это как наяву, вдыхая чужую свободу полной грудью, будто она всегда была моей.

Я – ветер. И так уже было. И так будет снова. Я – ветер, дующий над вечными водами. И покуда моё дыханье бьётся в груди этого мира, я есть. И он есть. И Океаны тьмы не имеют значения. И Пустота.. не пустынна и вовсе.

На плечи мигом опустились тяжёлой пряжею радужные нити. Но я, кажется, теперича знавал одну лазейку, чтоб ей не сцапать меня с руками и ногами. Пускай думает, что я – это он. Она неважно нас различала, как я понял. И потому вообразил, что имя, за которое я хватался, как за собственную идентичность, вдруг сделалось пустым набором звуков. И, в конце-то концов, это тело – его. А я – лучший в мире Взломщик. Потому что последний. Других попросту нет.

Пряжа из перламутра скользнула по плечам почти ласково. И город, который я видел, как наяву, в одно мгновение сделался стеклянным. И отражение, так на меня непохожее, внимательно глядя на меня, замерло напротив. Но я не был там вполне. Разве что вполовину. И по правде говоря, это я был отражением в бликующей плитке фасада. Зато знал наверняка, к кому обратиться. И знал, что он меня не сдаст.

«Скажи ей.. скажи...» – начал я сбивчиво, на силу совладав с собой, не веря до конца, что сработало. Ну он-то понимал её лучше, её, Галатею. И, наверное, мог донести то, что у меня донести ну никак не выходило, хоть надорвись. Я в свой черёд нихера не понимал их обоих. Однако ж у индейца хоть сострадание есть, – про себя рассудил я меркантильно. А Паутина только то и делала, что нещадно надо мной измывалась всё это время. Может, не нарочно. Может, она просто тоже меня не понимала, исполняя всё в точности, но, как назло, мимо кассы?

«Знаешь, – странно улыбнулся балда, – она тоже кое о чём меня попросила, Диана».

Я стиснул зубы. Я явился сюда просить помощи, а теперь хотел прямо в интерфейс гульке въебошить.

Говорила.. с ним?! Просила.. его?! Это с какого это перепугу?!..

Ревность, кошмар чё такое. Но я взял себя в руки. Нельзя терять самообладание, не здесь.

«Просила.. передать кое-что: она не успела», – с этими словами индеец расправил ладонь. Это выглядело сюрреально, но на его руке запросто умещался будто бы клочок космического пространства, усыпанный звёздами. Я сперва не въехал, а потом как въехал. Аж на скорости с разгону. Мандала, эннеагон. Недостающий фрагмент.

Но мне уже было плевать на него.

«Полина, где она, ёб твою, гулька?!»

«Сейчас.. уходи сейчас, – не слушая меня, озабоченно оглядел он свой стеклянный рождественский шар. Только снега не хватало и джингл белс. А затем тут что-то странное произошло. Ветер. В мёртвом стеклянном запустении подул ветер. Он херанул мне прямо в морду, и я непроизвольно зажмурился. Мне показалось, за шиворот меня подцепил острый крюк и потащил. Куда-то из омута, в зазор меж радужных струн.

И вот я устало рухнул на влажную от мороси траву.

Я лежал на границе расчерченного прямиком на сырой землице круга, в центре которого будто в припадке бился костёр. Пламя под дождём хищно шипело, однако упрямо не желало уступать холоду небесному жадной обжигающей власти. И ни в какую не пускало блудливых саламандр на покой.

Что за нахер, вы мне скажите? Ебануться, туфли гнуться, как же меня мутило. Будто трое суток не просыхал, а я ведь не пьющий!

Кое-как развернув голову, краем глаза я зацепил хмурое осеннее небо, сжимающее в пухлых лапищах свинцовых облаков худосочный свет.

С превеликим трудом я огляделся, обозрев витиеватый орнамент, фосфоресцирующий мертвенно-бледными красками. С окружающих поляну деревьев срывались мокрые бурые листья и падали рядышком, холодные, мёртвые. Как в замедленной съёмке. Недалече от меня, сжимая в ладони испачканный в земле нож, замер кто-то. Этот гаврик был в плаще с капюшоном, что сразу и не признаешь, а на груди его, надетый поверху, искрился серебряный ламен с дотошно выгравированной ангельской руной. Я с лёту не уловил нынешнего названия её, зато наверняка знал трактовку: «Тот, кто приводит издалека».

«Онурис», – прошептал я, вдруг всплывшее ниоткуда в голове словечко. Оно не очень-то мне было нужно сейчас, но пускай. Запомним, запишем. Уж не рунами ли этими были выведены по итогу кодировки самой Паутины? Да почти что наверняка.

Тем временем вот этот вот в плаще медленно склонился, положив ритуальный нож и, распрямившись, плавно откинул с головы капюшон. На плечи, покрытым круглыми капельками воды, легли чёрные патлы. Жуткие светлые глаза устремились на меня.

Вот и встретились два одиночества, нах, – опасливо подтянув конечности, подумал я, ведь был отнюдь не в выигрышном положении. Однако мигом позже, не отрывая взгляда от лица напротив, я допёр, что он-то тоже меня как бы не ждал. Не для меня тут поляну накрыли, то есть расчертили. Это я подгадал просто. Когда нырнуть. И когда вынырнуть, уцепившись за чужие снасти. Ладно-ладно, с последним пособил гулька.

Да и вообще, хуле я ща струхнул? Он же просто пацан! – ободрил себя я, непроизвольно растягивая губы в жуткой корявой ухмылке. – Вымесок несчастный, ничего не знающий о своей силе, да и владеющий ей от случая к случаю. Подумаешь, нефилим, кровь Архангела.. на деле так просто...

«Даров, пернатый», – бросил я вслух, щерясь уже во всю ширь. И медленно поднялся на ноги, скользя подошвами по влажной траве.

С завидной небрежностью спрятав постыдно подрагивающие руки в карманы, я деловито окинул взглядом магический круг, напряжённо соображая, что тут у нас, собственно говоря, за мероприятие намечалось? Кого он выудить пытался, какую рыбку золотую?

Онурис. По всему выходит, – наконец озарило мой ум, – если то, что сказал гулька.. так это значит.. она там, Полина. Она там!

«Так ты хочешь ей помочь выбраться? – сощурился я. – Типа крючок-маячок? Прикинь, оно фурычит! Вот только не советую!» И, в пику наглому тону, я боязливо огляделся по сторонам.

«Что?.. Я не понимаю», – нахмурился он, всё так же не сводя с меня холодных как льдинки глаз.

Я высокомерно фыркнул: «Хер ли б ты понимал, пацан!»

Я сделал несколько широких шагов по направлению к нему, окончательно осмелев.

«Галатея любого нагнёт, ха! – глядя на нефилима свысока, мрачно оскалился я. – Ну, чё пыришься? В порошок меня растереть и по ветру развеять собрался типа? Где вся спесь-то, крылья, всё остальное? Не можешь ничё, так и скажи!»

«Не хочу», – спокойно и решительно возразил Михаил. Я же вмиг помрачнел, надвинув на нос грязные очки.

«Да-а?» – скорее зло, нежели иронично, протянул я. И, бесцеремонно схватив цепкими пальцами цепочку с ламеном, висящую на его груди, с силой дернул её, разорвав звенья. Однако он даже не дрогнул, не сводя с меня взгляда.

«Вот это, – я демонстративно потряс полированной херовиной перед его носом, – эта вот игрушка не для тебя, понял? Как и моя Полина».

«Её имя Диана, – тихо возразил нахал, – и она не игрушка. По крайней мере для меня уж точно».

После такого мне вдруг захотелось от души съездить недомерку по шее, зная, что он вряд ли сумеет в текущих условиях мне что-либо противопоставить даже сугубо физически. Поистратился на ворожбу ангельскую, оно выматывает. Но, к собственному удивлению, я сдержался, прошипев: «Не забывайся, не на-адо! Твоё тело смертно, а твоя запредельная сила тебе не принадлежит. Ну, чё уставился? Сворачиваем лавочку!»

Я брезгливо откинул ногой за границу круга ритуальный кинжал и принялся рьяно стирать кропотливо начертанные на земле линии, чей холодный мерцающий свет беззащитно гас под подошвой моих ботинок раздавленными светлячками. Как ни странно, Михаил не пытался меня остановить, даже когда я, раздражённо бубня ругательства, затоптал ногами и без того еле живой огонь.

«Зачем?» – с какой-то невыразимой горечью, однако храня спокойствие, спросил он, когда я наконец-то угомонился. Я оглянулся, в очередной раз встретившись с ним взглядом. Эта пронзительная печаль в его глазах, знакомое до онемения чувство опустошающей потери... Я замер в пол-оборота.

А ведь он тоже тревожится за неё и тоскует по ней! – понял вдруг я к вящему неудовольствию. – Как и я в своё время, сходя с ума от собственного могущества и полнейшего бессилия вкупе. И будто вторя моим мыслям, Михаил отозвался: «Я просто хочу вернуть её оттуда, успеть, пока…»

Значит, она сама ушла туда, а ему запретила. Ведь ему-то Галатее попадаться опасно. Кто знает, чем оно обернётся? С последним ключом, с Пустотой и…

Я украдкой покосился на перстень на пальце выродка, серебром обрамлявший чёрный минерал. Чистый Хаос, в миру обращающийся точёным порядком кристаллической решётки. Застывшие воды того самого Океана.

Медленно подойдя к Михаилу, я твёрдо проговорил, едва выдерживая устремленный на меня взгляд: «Слышь… Ты многого не знаешь. И сейчас... Вот просто поверь мне на слово... Сейчас Полине там, у Паутины в гостях, находиться куда безопаснее, нежели здесь. Ты не способен уберечь её от всего и вся, алё! Ты просто пацан, а не Господь Всемогущий! Да, ты можешь помыслить себя великим всевластным, но пойми, блять, пойми! Тебе не дано эту вот силу удержать, и обуздать её не дано! И когда больше всего на свете ты будешь нуждаться в ней.. – я судорожно перевёл дыхание, – она тебя покинет. Просто уйдёт так же внезапно, как порой стихает ветер. Хренась. И всё. Уйдёт, не попрощавшись, даже записочки не оставит, чё, да как. Мы – не боги с тобой, уясни ты, нахер! Мы – просто пешки на игровом поле. Нами забавляются, покуда игра в разгаре, а потом, совершив очередной ход, без сожалений сбрасывают прочь с шахматной доски. И не важно, за чёрных ты шпаришь или за белых, рано или поздно окажешься там, за кормой!»

Да, я мог быть чертовски красноречив. Особенно когда наболело оно. И мне, грешным делом, показалось, мы с полукровкой этим впервые друг друга в чём-то да поняли.

Поражаясь самому себе, я хлопнул его по плечу и проговорил угрюмо: «Наши дела, как сажа бела. Но мы её оттудова вытащим, это даже без базару. Но надо бы обождать, идёт? Ну вот так вот, чтоб не сейчас. Ну поверь просто! Я ведь тоже её… я ведь…»

Уж уточнять, что в чертоге Галатеи до Полины элементарно не смогут добраться жнецы, которые по моему наущенью должны были явиться вскоре, я не стал. Так уж случилось, что Паутина оказалась нонче единственным безопасным для неё местом.

Михаил вновь взглянул на меня, и... этот взгляд до костей пробрал. Будто он о чём-то догадался. Я резко отвернулся. Полина ушла, чтоб добыть последний фрагмент то ли карты, то ли шифра эннеагона: кто б ещё смог? Всем остальным чревато было сызнова туда совать нос – и так еле ноги унесли. А она…

Хотелось бы верить, что всё не зря. И что всё утрясётся. Что когда-нибудь будет хорошо. Ну или хотя бы хуже не будет. Да, огребая раз от разу, становишься скромнее в желаньях.

Глава 27. Нигредо.

Вельзевул лежал подле шпиля. Он должен был быть мёртв, насколько смерть для ангела возможна. Слиться с Адом, соделаться его растерзанной плотью. И град сей, его отвратительное, но обожаемое творение, его шедевр абсолютного отрицанья гармонии, обернулся б его склепом извечным. Но князь остался жив. Ровно потому, что одной-единственной капли смертельно опасной крови и не хватило, дабы оборвать его бытность в сём бренном теле, обратив сознание в чистую муку, в абсолютную боль, которой даже и телесность не требуется: плоть всецело сжирала Преисподняя, а страдание.. продолжалось само по себе.

А выжил Владыка Востока с тем лишь, что Далила не знала толком, как действует механизм булавки Лилит. И не опустошила её до конца. Оттого сейчас, сызнова содрогаясь от мучительных конвульсий, Вельзевул лежал на оплавленных камнях и взирал на чёрное солнце над его головой, символ его несбывшегося величия. Нигредо. Так звали эту субстанцию алхимики. Та фракция людского естества, которую даже Преисподняя не могла переварить. Но в черноте той таился спусковой крючок, что дозволял сути людской однажды переродиться. В то, во что не мог переродиться в обособленности от Источника Всея ни один ангел, ибо ангел был частью Творца своего. И не имел возможности в отторжении от Воли его соделаться новым Богом. Как не рождается человек от отрубленного перста. Как из куска ободранной коры или опада не вырастает дерево.

Кровь же Люцифера-Денницы в неизменённом виде её тем губительна была для демона, что восстанавливала утраченную связь с Небом, с потерянной Высотой. Чудовищный диссонанс с текущей же насущностью действовал разрушительно. Убивая почти что наверняка. Ещё одна капля…

Князь пошевелился, превозмогая истязующее всё его существо страдание. И страдание это мнилось бесконечным. Всеобъемлющим. Вельзевул завсегда ратовал за муку для каждого, ибо в том видел единственный смысл пребывания здесь. В мытарствах и полнейшем отрицании законов небесныя. И даже плоть свою отдал опарышам и мухам на поживу, чтоб те беспрестанно выводили в ней личинок, изнуряя его, напоминая о постыдном поражении день ото дня. Такой была добровольная аскеза князя. Вериги, надёванные однажды и несымаемые во все дни после того. Но ежели с той болью он примирился, новое испытание, переживаемое им сейчас, было едва выносимым. Хотелось кричать. Однако вместо того Вельзевул только бессильно открыл рот, так и не вымучив ни звука. Лишь задушенный хрип. И вторило ему слякотное бульканье чёрного солнца, будто это ведьмино варево кипело в котле. Или Стигийское болото под окнами дворца его пожирало очередную нерасторопную жертву.

Одно лишь чавканье огарков. Больше никаких звуков. Слюдяного дребезжания крыл бессчётных мух, с коими князь давно отождествился, не слышалось тоже. И это внушало неподдельную тревогу. Напугать Вельзевула было сложно, но тут даже и он ощутил колючее, аки дерюга, беспокойство.

С высоты прямиком ему на лицо сорвалась вязкая капля. Подняв отяжелевшую руку, он отёр её с лица. Да так и замер, уставившись на собственные пальцы. Гнилого мяса, изъеденного многочисленными личинками, больше не было. Кисть у него была узкой и изящной, с тонкими, но сильными пальцами. Невероятно красивой, будто выточенной из лучшего мрамора прилежным скульптором, тяготевшим к идеальной форме. Несколько секунд князь оторопело таращился на собственную длань, как на нечто ему не принадлежащее, а после хриплый вздох таки прорвался сквозь спекшееся горло. Это был ужас. Настоящий. Неподдельный. Треклятая кровь Светозарного поступила с ним жестоко настолько, сколь он не мог и вообразить: она не умертвила его, но возвратила ангельский облик. И хуже этого Владыка Востока ничего пожелать себе не сумел бы.

…

Далила, подхватив лишившуюся чувств царицу, глядела и не могла поверить глазам: каменный ангел, над вратами застывший, более не был недвижим, как оно положено немым колоссам. Его тяжёлые крыла дрогнули, и он, встрепенувшись, точно пробудившись ото сна, медленно, согласно его исполинскому размеру, обернулся. Демоница так и замерла. Всякого она повидала, но в последнее время в привычном, знакомом и родном Аду и взаправду творилась какая-то дьявольщина.

Чего только стоил оживший, обратившийся в чудище, город. А восставшие из недр Преисподней мёртвые легионеры? Теперь ко всему ещё и это… Лила ведь и знать не знала, что сама причастна к эдакому чуду: капля крови, сорвавшаяся с булавки и впитавшаяся в каменную мостовую, разбудила стража, над градом поставленного. Та самая капля, что не досталась Вельзевулу. Едва ли можно было предугадать, что то, что должно было принести князю смерть, ныне спасёт их с Лилит жизни.

А тем временем ангел развернулся, глядя на них свысока. Лик его был суров, но издали этот могучий атлант не казался таким громадным, каким был на самом деле, однако ж Далила хорошо представляла себе масштаб, уже повидав Наместника вблизи. Да, кажется, так его называли. Ведь он был воздвигнут как символ неоспоримой власти Утренней Звезды в те дни, когда сам он пребывал в Шеоле, в заточении.

Ангел в свой черёд расправил обширные каменные крыла и.. это казалось невозможным, но, с видимым усилием оттолкнувшись от сомкнутых врат, он воспарил над городом.

Далила чуть запрокинула голову, оцепенев. Бежать, укрыться меж построек... самое разумное, что можно было предпринять, однако она не смогла двинуться с места, точно завороженная, следя за тем, как скользит громадная тень по изломанным кривым улицам. И порывы ветра от каждого взмаха каменных крыл обдавали обожженное лицо болезненной прохладой.

Вот колосс замер в аккурат пред ними. Далила так и не выпускала из рук бесчувственное тело Лилит, будто и вовсе не ощущая её веса.

Наместник осторожно опустился на скособоченную улицу, сметя мощными каменными крылами близлежащие постройки. Ну уж по ним никто б не горевал, да не сокрушался: то ещё архитектурное наследие. Земля под стопами титана содрогнулась. Демоницу с её ношей тоже чуть не сдуло ветром, однако, низко прильнув к земле, она устояла. Отчего-то она не чуяла от этого громадного каменного идола угрозы. А уж она привыкла доверять своему чутью.

Ангел высился над ними и казалось – шаг – и их раздавит тяжёлая ступня. Взмах – сдует, точно былинки, жёстким порывом. Далила следила за Наместником, задрав голову. Он в свой черед склонился вперёд, будто рассматривает их, как крохотных букашек: до чего удивительно двигались его каменные кудри, мнилось, соделавшись текучими, подвижными. Камень, из коего был вырезан сей исполин, был серо-чёрный, но, мерещилось, его с головы до пят покрывает тончайшая позолота, ломкий сверкающий ореол.

И вот аккуратно, невзирая на его размеры, опустившись пред ними на колено, Наместник протянул ладонь. Тут Лилит приподняла голову, на краткий миг опамятовавшись, и прошептала едва разборчиво, в полубреду будто бы продолжая созерцать сюжет видения и простирая к Наместнику руку: «Я пойду за тобою, куда б ты ни шёл». И царица снова лишилась сознанья, бессильно уронив тонкую длань, облепленную обгоревшим одеянием.

А Далиле в свой черёд показалось, облик ангела неуловимо переменился, изобличив непроявленные в нем прежде черты. Демоница поклясться могла, что то был Денница пред ней! Выражение же лица его на долю мгновения отразило совокупно и скорбь, и нежность. Секунда и наваждение пропало.

Наместник осторожно подхватил Лилит и Далилу, запросто умещавшихся в его каменной деснице, и, едва нахмурясь, глянул на шпиль. А после, обернувшись к вратам, взмыл ввысь. Громадный и уродливый Город мёртвых пронёсся под ним в единочасье, точно кошмарное виденье. И ангел опустился аккурат у врат с обратной их стороны. Купол, сызнова крепнущий над градом, его выпустил.

…

Владыка востока поднялся с трудом. Тело саднило от макушки до пят, оно казалось ему и вовсе чужим, словно надёванный не по размеру костюм. И даже хуже того – стальные латы. Ткань хотя бы эластичная, а вот металл беспощаден. Вельзевулу же чудилось, его сплошь оковали этим самым металлом. Втиснули в нестерпимо неуютную форму. Он обессиленно опёрся об изножье шпиля, камни коего покрылись нагаром. Пальцы пачкала чёрная жирная сажа. Владыка Востока же машинально провёл ими по одной из плит, счищая липкую копоть. И когда за ней проступила зеркальность шлифованного минерала, нехотя, будто по принуждению, взглянул на себя.

Рога. Князь принялся в исступлении ощупывать собственную голову. Рога для демона его чина – что корона для монарха. Их не было. Раскрошились вплоть до основания. Вельзевул застонал, и стон его больше похож был на рык летата с пробитой горловой веной. Черная сажа на теле его, въевшаяся в лохмотья бывшего одеянья, немного смягчала эффект от перевоплощения, и всё же.. сверкающая, точно сусальное золото, кожа проступала за всей это грязью. Вельзевул обречённо впился ногтями в собственный лик, словно на него нацепили крамольную, кощунственную маску, и вот теперь он пытался сорвать её с себя, разодрав щёки ногтями. Но так ничего и не добился. Он не мог вернуть себя прежнего. И более всего опасался, что действие крови той, что соделала с ним подобное, окажется необратимым.

Одно лишь и было Владыке Востока утешение – глаза. Глаза его остались прежними, демоническими, пускай вместо шести на лике его их осталось всего два. Как же дико и страшно смотрелись они на контрасте с его новой личиной, пылая угольями, гневом и болью!

Отвернувшись от отражавшего его страшное преображение камня, князь побрёл ко вратам. Город более не подчинялся ему. И только странная чёрная фигура мелькнула на фоне багровых скомканных туч в полнейшей неподвижности пейзажа. Она внушала ужас. Однако, что ему боле терять? Вельзевул шёл вперёд, надеясь выбраться на Пустошь. Его не занимало даже, куда подевались те двое: Лилит и её охранница. Ушли. Что ж. Тем лучше. В Дит возвращаться смысла не было – там его очевидно ждал суд. Едва ли остальные князья поддержали б его, а сразить их всех его преданное войско не сумело б, иначе он бы сделал то раньше. Гораздо раньше. Единственное, на что уповала мстительная душа Владыки Востока, та к это на то, что и царица не увидит стольного более. И Ад сожрёт её с потрохами, обезобразив божественные черты до полной неузнаваемости в своём жадном чреве, коему не было насыщенья.

Глава 28. Аркан.

«Слушай, не смотри на меня так!» – грубо бросил я чуть погодя. Взгляд пацана воспринимался мной как нечто вполне себе вещественное и едва ли приятное.

Он же вдруг на полном серьёзе спросил: «А что ты чувствовал, соприкоснувшись с чёрным ветром, с этой силой, с самой Тиамат?»

Оторопев на миг от такого, я тотчас криво усмехнулся, расхристанно разведя руками и проговорив как на духу загробным голосом: «Ужас».

«Правда?» – недоверчиво изумился нефилим, будто бы сомневаясь в моей искренности и компетентности.

«А ты чё думал? Это ж те не хухры и не мухры зацепились за вихры! Это вообще по самое оно впиздёхаться!» – чётко заверил его я.

Пацан молчал. Будто имеет другое мнение по сему вопросу. Ишь ты, блять, деловой выискался! – поморщился я досадливо. Остоебенило уже мне его общество, по правде так, сразу с порога, но я терпел: недоощипанный недоангел эвон чё изобрёл. И пока я ересью всякой маялся, как из Паутины выкорябываться допёр! Клубок Ариадны для ёбаного лабиринту выдумал! Правда, чтоб чё-то выудить из катакомбищ Галатеи, надо перво да наперво снаружи быть. А когда ты внутри, ну это в разы осложняло ситуацию. Себя ж самого за прядки из трясины не вытянешь. Кто-то должон заветный клубочек путеводный держать извне.

Но возвращаясь к беседе.

«А ты типа себе иначе всё представлял, да?» – ехидно уточнил я у этого сраного спеца по тонким материям и ликам Хаоса.

Пацан на миг задумался. Бесил он меня. Одним своим присутствием. Всамделишно.

«Я? Не знаю... – поколебавшись, отозвался-таки он, глянув на собственный перстень с чёрным, аки обсидиан, минералом, – по мне так это похоже на тишину, в которой хочется затеряться. И всякий раз, как, погрузившись в неё, ты вновь являешься из этой Тишины, ты – уже кто-то другой. Как пламя на свечном фитиле. Наверное, больше всего это сродни...»

«..смерти», – перебил я его, внезапно ощутив застрявший в горле растопыренной рыбьей костью ком. И заторможено, как в кошмарном сне, обернулся, чуя, что что-то у меня за спиной происходит.

Однако мои суеверные опасения, к величайшему облегченью, оказались напрасны: позади, меж непочтительно затёртых ногами древних рун шевелилась ох и странная хренотень, в обугленных тряпках и с обожжённой, слезающей крупными пластами кожей, притом вся перепачканная в золе или земле. Я б решил, что это тутошний неупокой откликнулся на призыв такой-то силы. Ангельские письмена чертить – это ведь не хороводы водить. Ну и вот. Мертвяк, которому вдруг стало одиноко и неуютно в собственной могиле, поди решил чутка развеяться и своими силами выкопаться на свет божий. Такой была моя первая мысль.

Тихонько шипя и неразборчиво ругаясь себе под нос, нежить без опознавательных знаков наконец встала на ноги, брезгливо отряхивая налипшую грязь и пепел. И тут-то уж я его узнал, как родного. Видно, «тот, кто приводит издалека» и впрямь не подвел и привёл, пускай я и не дал пернатому полукровке завершить ритуал, оборвав тонкую нить.

..Страшные ожоги потихоньку затягивались, возвращая обгорельцу более-менее человеческий вид. Живучий, тварь, ну ты ж глянь! Ты его тапком, тапком! А он всё равно лапками шевелить изволит! Вот же сука! Но оно и уважительно вкупе. Любовь к жизни, нах.

«Какие гости притащили кости!» – язвительно озвучил я, всплеснув руками и намеренно подобрав рифму.

Медленно подняв на меня жёлтые глаза, коротыш замер. Его порядком изуродованная харя на тот момент пускай уже и не производила впечатления реквизита для затрапезного ужастика, но и красотой херувима похвастать ещё не могла. Она, впрочем, никогда не могла ей похвастать, морда разбойничья. Я сочувствующе прицокнул языком, покачав головой.

«Аль ты мне не рад?» – будто бы обижено вопросил я вслед за тем. Рогатый же на всякий подался назад. Но тут случилась незадача: граница круга, начертанная ритуальным кинжалом, пускай и была кое-где затёрта моими ногами, да видно, не до конца. Мне-то похер, а ему вот нет. Потому коротышка замер в пределах оной злополучной ловушки. Как стаканом накрыли!

Я же вальяжно прошагал к границе круга, поманив этого чушпана пальцем. Не шёл, паскуда!

«Да ты чё, зассал? Знатно охуеть тоже надобно суметь! – язвительно срифмоплётил я и тотчас примирительно махнул я рукой. – Ла-адно, кто старое помянет! У меня, смари, вон чё есть, типа компенсация морального ущерба».

Очень мне хотелось над этим ушлёпком поглумиться: воротить ему пиздоёбин с надбавкой, так сказать. А посему я неторопливо извлёк на свет божий те самые нелепые очки с имбецильными крокодилами. И, переступив линию на земле, небрежным жестом нацепил их поганцу рогатому прямиком на нос. За всё и про всё.

«Ну вот! Как влитые!» – заключил я, разглядывая лицо этого знатно подкопчённого куска корейки. Как видно, слегонца опомнившись, запечённый Гном неспешно снял несуразную вещицу, задумчиво крутя её в руках.

«На память об этой, об зверюге, как бишь ту падлу звали? А! Амамет! – выдал я. – Издохла, тварь, и даже башмаков не сшить из кожи-то ейной теперь! Растрата какая! Хотя чё уж горевать? Мало что ль мерзопакостных страхомордищ рыщет по Адовым кручам? Чё-нить подходящее поди найдёшь, коль сам раньше не окочуришься».

В этот момент нефилим, до того сохранявший молчаливый нейтралитет в нашей с рогатым недомерком беседе, объявил: «Абигор, можешь выйти из круга».

Устремив на пернатого засранца полный какой-то смутной благодарности взгляд, коротыш с хрустящей корочкой, в свою очередь, благодарно склонил голову.

«Блять, ну заче-ем?» – недовольно огрызнулся я, потрясая зажатым в руке ламеном. Вечно мне всю постанову портят!

«Дрянь ты, белорылость: шоб тебе всё воротилось! – хмуро бросил Эби, переступив границу, – редкостная дрянь: хоть лежи, хоть встань, правда-правда!»

«А чё, всё, страх потерял уже, да?» – возмутился я.

«Ты пасть-то закрой, а то поддувает», – нагло кинул в ответку этот шельмец.

Я уж собрался тут урок этики корпоративной давать: чё его породе ублюдошной можно ангелу говорить, чё не можно, как вдруг и действительно подул холодный, промозглый ветер. И отнюдь не из моей пасти. Ворчливые пререкания ворон в мгновение ока стихли. И тут даже мне захотелось куда-то отседова сдёрнуть. Я резко развернулся.

Три мрачных фигуры замерли друг подле дружки, будто бы впитывая из воздуха липкую сырость и темноту. Капюшоны, под которыми, казалось, ничего не существовало, были, как и прежде, низко надвинуты. А ведь они по моей указке явились, – попытался подуспокоить себя я. – Стало быть, меня-то и не тронут!

«Эм.. – замявшись, таки разлепил я сжатые в тонкую линию губы. – Вы, гляжу, за пацаном этим нагрянули? Так вот же он, забирайте на здоровье! И счастливого пути! Транспортируйте, куда надобно!»

Я сделал красноречивый жест рукой.

«А да: этого тоже захватите, – спохватившись, кивнул я на рогатого, – домой подбросите: как говорится, на попутке, на маршрутке – ему тут нехуй делать тоже».

«Белены объелся, да не разговелся?!» – вдруг прошипел этот вяленый окорок, сверкнув гляделками.

«А вот нехер меня выводить!» – оскалился я вмиг.

«На чистую воду в любую погоду?» – хмыркнул наглец.

Я же развернулся к жнецам, терпеливо наблюдающим за всем этим сумбуром так, как зоркая неясыть следит свысока за копошением мыши.

«Если уж служите мне, так служите на славу! И исполняйте, что я вам велю!» – сурово, уже почти войдя в роль властителя и повелителя, объявил я.

Однако, не обратив внимания на мой наказ, пацан, неспешно склонившись к земле, взял уже успевший покрыться мелкими крупицами мороси кинжал. А после того медленно обошёл меня, просто-таки оторопевшего от его полнейшей невозмутимости. Поднял левую ладонь с перстнем, а другою рукой с зажатым в ней ножичком прочертил на тонкой коже ломаный контур какого-то узора, но я не разглядел.

Жнецы молча взирали на этого полоумного. Я косился на хищно сверкавшие серпы за поясом. Воздух от напряжения буквально пульсировал. И тут нефилим сказал им что-то. И не на людском потерблядском наречьи. Нет. Но так, как говорили меж собой ангелы на небеси.

Обернувшись, всё тем же шуршащим голосом старший жнец тотчас обратился ко мне, как и прежде механистично, аки живой труп: «Мы не можем забрать его, господин. Над Горними у нас власти нет».

«Ну здра-аствуйте! – раздосадовано упёр я руки в боки. – Мелкий шрифт со звёздочкой типа? Да ну вас нах! Валите тогда – толку-то! Всё одно, что говна на лопате!»

В общем, расстроили меня. Я тут это.. а они! Да тьфу!

«Таково ваше слово, господин?» – безразлично переспросил жнец.

«Да, блять! – высокомерно вздернув подбородок, фыркнул я. – Для непонятливых могу повторить по слогам! Пошли прочь, на!»

Без обиняков склонив головы, покрытые капюшонами, жнецы отступили в тень Той Стороны, беззвучно, как и появились, растаяв в воздухе. И только ледяной ветер, щекоча взбудораженные нервы, взвился к облетелым кронам голой рощицы.

«М-да», – вздохнул я, качая головой. Хотелось ещё кой чего добавить к этому, а смысл? Уже и так ясно.

«Да-а, – протянул Гном в унисон, вытирая под носом сажу. – Дипломатия и искусство общенья – не твоя сильная сторона – точно не она».

«Да пшёл ты на!» – грубо перебил я его.

«А вот с ритмикой речи всё ладненько и дюже складненько», – язвительно подметил коротыш.

Так себе прожарка у этого стейка, распизделся вон! – про себя вознегодовал я.

«Ах, да, кстати, – нарочито спохватился я, как бы между делом, – тебя, сморчок, на работе потеряли уже: Марбасу самому тут пришлось вопросики порешать: проебался ты, словом, с должностными обязанностями».

Гном во фритюре сощурил жёлтый глаз, мол, а не врёшь ли ты мне, голубчик, самым бессовестным образом?

«Ну и всё, и порешал он, – ощерился я во все зубы. – Ты короче уволен. Дело закрыто. Тож вали давай, обходной лист подписывать по инстанциям: дальше мы тут сами».

Я покосился на пацана. Он разглядывал испоганенный круг и всю эту клинопись.

В свой черёд я нехотя протянул ему ламен-Онурис на вытянутой руке: «Если хочешь, можешь попробовать ещё раз, я…»

Однако не успел я закончить фразу, как серебряная цепочка выскользнула из моей пятерни, в прямом смысле пройдя сквозь ладонь, будто я – голограмма. Призрак. Абстракция.

Нефилим и этот рогатый огузок уставились на меня, а я – на собственную ладонь. Тонкая радужная ниточка обвилась вокруг запястья, а опосля и вокруг шеи. И неведомая, но неистребимая сила дёрнула затянувшийся аркан.

Глава 29. Чернец.

Морок с сестрицею угрюмо сидели подле трона, каждый со своей стороны. Ущелье давило на них смурым своим сводом, вплавленные же в стены мытари будто насмехались, язвительно кривя обглоданные червём лики, кои могли быть так прекрасны. И были. Но красота тому, что промеж Закона, не полагалась. И Бездна пожрала её, не оставив и крохи.

Драгоста вертела в руках тяжёлое и вместе с тем будто бы и вовсе невесомое видом, аки пух лебяжий, копьё, поражаясь сказочному изяществу вещицы, а заодно и кошмару, что оружие сие могло породить. Саранча, стрекоча приглушённо, ползала по изголовью трона и его подлокотникам. Что делать надобно дальше, не знал никто.

Морок разве что с опаской следил за тем, как вьются радужные нити меж провалившихся носов и глазниц мытарей, в стены острога своего вросших. Да, Паутина была здесь, но не подступалась боле. Мерещилось, токмо наблюдала. Галатея не могла явить воочию своего сокрушающего могущества в этой скорбной юдоли покамест, но стремилась к тому, будто мизгирь, во тёмном углу кропотливо тенёта плетущий. Скоро та сила, что сдерживала её доселе, не сможет долее преграждать ей путь. И тогда она заполонит собой Ад, и все миры, которые воедино, аки чётки молитвенные, связывал Столп. Уж она-то своего не упустит: опутает сетью, пронизает тонкими волоконцами, обратит очередным своим помещичьим наделом. Да так, что по-первости никто и не заприметит перемены. Смена власти пройдёт ужасающе тихо, без восстаний и бунтов. Эразц, ею творимый, был подчас неотличим от оригинала.

Морок понимал это: будучи в плену Галатеи некоторое время, он многое уразумел. Если б не сестрица и его желанье, которое Галатея решилась исполнить, как последнюю волю, его б уже не было на свете сём. Он растворился б в перламутровой вязи без остатка. В лживых её песнопениях, в фальшивом звоне карильона, обманчивом свете и свежей лазури, за которой не было ничего: небеса ея были пусты, пускай и ослепительны до того, что и самые роскошные палаты царские блекли в сравнении и мнились, точно лачуга убогая пред роскошною ризницей, где сплошь убранства драгоценные вкруг святынь и несть им числа.

«Что будем делать?» – осведомилась Драгоста вполголоса. Удивительно, но она была совершенно покойна. Не пеняла на братца, не сетовала, пускай давно поняла суть его дурного намеренья. Токмо всё любовалась копьём ангельским и думала, как бы выбраться из силков и преодолеть заклятье, пути обратного не дающее?

«Не знаю», – покаянно вздохнул Морок.

«Она, эта.. Паутина», – начала Драгоста, вглядываясь в противоположную стену, то тут, то там сквозящую коварным перламутром, точно нитью дорогой шитую.

«Она возьмёт большую цену за подмогу свою и обманет, – резко оборвал Морок сестру, угадав помыслы той. – У неё нет ничего настоящего. Она…»

«А что есть настоящее? – задумчиво осведомилась Драгоста. – Ты говорил, она создаёт счастье: всё, что ни попросишь, всё даст. И оно почти как взаправдашнее у ней выходит. Паутина, значится, дарует то, что мир тебе поднести не может. Это даже и щедро, и милосердно», – заключила Драгоста наконец.

«Милосердно, – с едкой интонацией повторил Морок. – Нет у ней милосердия. А так станется, что она и тебя самоё подменит своею подделкой: мы нужны ей сугубо лишь механически, чтобы разобрать на кусочки-лоскуточки, закройку понять да сшить заново, как уж она сподобится».

Драгоста промолчала.

…

Ласково струилось жемчужное сияние, полоня собою пространство, будто свет – это воздух. И псалом святый. И патока медовая, исполненная душистой сладости. И везде свет, и им можно дышать, питаться, аки нектаром, наполняя себя изнутри лучащейся звонкою благодатью. Покоем, смирением. Тихо напевно журчало двуречье, кротко, аки тишайшая из молитв и совокупно с тем, аки стозвон, торжественно. Аваддон же сидел подле искристого потока, вдыхая сияние его. Но вместо причитающегося умиротворения чувствовал лишь, как обжигает его нутро благо сие, ныне ему отверстое заново. В воде же отражался хмурый и тёмный образ многоглазого ангеле. Аки монах чернец, иссушенный долгим служеньем, он не видел для себя иного. Ему казалось, Небеса избавят его от муки сей смертной. Но мукою теперь сделались они сами, желанные, незабвенные. Непереносимые боле. Ад за долгий срок во исполнение Завета переменил его, царя глубочайшей из Бездн.

Про то, что видел радужные нити пред тем, как покинуть удел свой угрюмый, Аваддон умолчал. Разве мог он признать страх пред чем-то неведомым? И разве ж иные Горние, которым заповедана сия святая высь, не более зрячи, нежели он, проведший века в смурой темнице, будучи безжалостным тюремщиком всякому, кто подпадал под его власть? Но более в мире Горнем никто не поминал Паутину. Что если тревога его – просто наваждение, Преисподней навеянное? В Аду всяк становится недоверчив и подозрителен, всюду ищет подвох. Везде ему мерещится враг: явно, не явно ли. Что, если и Аваддону причудилось? Так стоило ли о том говорить, изобличая, что нутро его всё – сплошь язва и насквозь изъедено саранчой?

И бывший хозяин Шеола молчал, точно исполняя и долее монашеский обет. И в молчании своём вдруг понял, что желал бы воротиться. Туда, откуда всеми правдами и неправдами стремился бежать. Мука, окружавшая его в Бездне, стала частью его естества. Неотъемлемой, неотделимой.

…

Драгоста от ничегонеделанья принялась чертить сверкающим острием на черных камнях резные засечки. Удивительно, но царапины лезвия какое-то время лучились зыбкими отблесками, прежде чем погаснуть выгоревшею лампадкой.

«Ты погляди, какое чудо!» – она поднялась и подошла к брату, что сидел безмолвно, уткнувшись в колени и сцепив руки.

«Погляди!» – и Драгоста вывела на камне завиток, тотчас засиявший серебром, будто он залит был драгоценным расплавом.

Морок безразлично глянул на это, да и отвернулся – что за ребячество, право? Но девчонка не унималась, рисуя фигуры и росчерки. И, когда она выводила очередную бессмысленную закорючку, Морок вдруг застыл, точно окаменел.

«Постой-ка!»

Драгоста покорно остановилась.

«Прежде, чем ты путы разрезала.. я видел.. видел кое-что», – прошелестел его голос встревоженно, словно шорохи крыл ночной птицы.

Сестрица брата не перебивала.

«Символ, знак».

Морок поднялся, принявшись судорожно, как в горячке прохаживаться подле трона, будто пытается вспомнить. Видел он нечто, и то чудилось странным. Оно было как знамение, как явление в небе хвостатой звезды, аки факел горящей.

Вздрогнув и застыв точно вкопанный, Морок поворотился к Драгосте.

«Дай его мне», – вопросил он хрипло и протянул руку. Пальцы его, испещрённые чёрной сетью сосудов, нервно дрожали.

Драгоста не хотела расставаться с копьём: что-то было в нём.. что-то чарующее. Но она повиновалась. И протянула оружие братцу. Ежели у него есть какое соображение, как им выбраться из этого заключенья…

По древку будто бы колючая искра пробежала, и копье переменилось на глазах: не осталось в нём тонкого ажура форм, но проступили жуткие и уродливые, будто сросшиеся друг с другом тела громадной саранчи. Но Морок на то и внимания не обратил, упершись серебряным остриём в камни у ног его и, мнилось, вложив всё душевное усилие, начертал странный знак. Коль простые вензелёчки мерцали тускло, то символ сей полыхнул холодным синим огнём, да так ярко, что нефилимы в стенах зычно в унисон застонали: свет причинял их глазам, тьму одну созерцавшим, великую боль.

Морок не знал, что за глиф сие, что он значит. Но внутренне ощущение его не подвело.

Онурис. Ангельская руна. Та, что всегда поможет найти дорогу. Та, что приводит издалека.

По дну ущелья поползла будто бы тонкая полоска алмазной изморози, теряясь во мраке.

«Идём!» – торопливо выдохнул Морок, и чуть не рухнул от слабости, опершись на копьё. Драгоста поддержала его. Конечно, это он втянул её в такую-то беду, и в пору ей отнять копьё да бросить его тут вековать. А самой уйти по алмазному следу, но она решила поступить иначе. Всё-таки было в них родство кровное. Да и как, и когда б она о себе правду вызнала, ежели б ни эта встреча? Неведомо.

Так они и побрели по привычной уже темноте, туда, куда вела тонкая искристая дорожка, будто толчёным хрусталём выстланная. Темнота делалась гуще, плотнее. В какой-то миг стало так темно, что даже и копьё не могло свеченьем своим разбавить непроглядную черноту, навалившуюся на путников тяжкой поклажей. А после того Морок с Драгостой обнаружили, что стоят в каменном коридоре, и что тонкая полоска бурого неба над ними пропала. Как и искристая тропка. Вкруг смыкался чёрный камень, с редкими багровыми прожилками, точно вены ползли по стенам. Иногда эти вены завязывались в узлы, сплетаясь, аки сосудистые русла, и в таких-то узлах мерцали угрюмо багровые кристаллы, чем-то сродни рубину.

Брат с сестрою переглянулись, не понимая, где это они. Да где бы ни были! Но точно более не в Шеоле! И копьё из рук Морока куда-то исчезло – пальцы беспомощно сжимали одну пустоту.

«Что же, идём», – твёрдо объявил он. И они двинулись дальше. Огромная гора же присматривалась к ним, прислушивалась. И чёрная кровь её заполняла собой следы незваных гостей, выпивая из них остаточное тепло.