Темен день, да светла ночь

Приказ, которого никто не ждал

- Пройдет день, за ним ночь, затем снова день. Пройдут недели, а, быть может, и месяцы. Сначала ты расскажешь им все, что знаешь сам – им этого не хватит. Потом, ты скажешь им все, что они хотели бы от тебя услышать – но и этого уже будет недостаточно. После, когда даже самые страшные пытки, самые суровые лишения, станут не более, чем обыденным, каждодневным испытанием, когда ты уже ничего не сможешь им сказать – а если и сможешь, вряд ли кто-то станет слушать. Только тогда, когда уже всем станет абсолютно ясно, что от тебя действительно больше ничего не выжать, тебя, может быть, отпустят. А, может быть и убьют. И, Глод, я действительно не знаю, какая судьба хуже, - Алессия замолчала как раз в тот момент, когда Глод застегнул последний ремешок на ее уже не таких и сверкающих доспехах.

- Ты ведь должен понимать, почти что каждый день я вижу, как одаренного за одаренным затаскивают под руки в подвалы, вижу, как они же потом обессиленные, лежат в лазаретах – оправданные или нет – уже и неважно. Сколько времени пройдет перед тем, как и ты, Глод, впадешь в немилость к богам?

Глод аккуратно обхватив Алессию за плечи, развернул ее от зеркала и почти что вынудил посмотреть себе в глаза:

- Как видишь, пока все хорошо, - в подтверждение своих слов Глод создал у себя в ладони маленький бледно-желтый шарик, практически невидимый. Шарик источил и тепло и холод одновременно – стоило Алессии едва его коснуться, он тут же исчез.

- Вот именно, что пока. А что завтра?

- А какая разница, что завтра, Алессия? Разве такими разговорами мы делу поможем?

- Ты прав. Но я ничего не могу с собой поделать – мысли меня не отпускают. Ты ведь сам понимаешь… - с каждой фразой Алессия выглядела все печальнее и подавленнее.

Глоду не хотелось отпускать ее в таком состоянии, но выбора у них не было. Да и нельзя было не признать – Алессия была права. Во всем и всегда.

Глоду ничего не оставалось, только напоследок крепко обнять Алессию перед тем, как придется безвольно отдать свою любимую жену в руки ее подчиненных, которые звенели тупыми мечами и насквозь пропахли пивом и потом – запах чувствовался даже сквозь старые гнутые доспехи. Двое терпеливо ждали своего капитана, как делали каждое утро. И Глод непременно поцеловал бы Алессию, если бы та специально не попросила подобного при солдатах не совершать.

Вскоре Алессия спрятала свои каштановые, не столь и длинные волосы под невзрачный бесформенный шлем и никто в целом мире не смог бы понять, кто именно скрывается за этим шлемом. Но не Глод. Родную и милую сердцу Алессию он узнал бы, превратись та даже в черную луну или в одиноко стоящий в лесу булыжник.

Узнал бы, хотя бы только потому, что знал – Алессия непременно узнала бы его, окажись он вдруг в таком положении.

И как же все-таки Алессия была права, думал Глод, неторопливо шагая навстречу своим, не столь и срочным, не столь и важным делам. Как ни старайся, за всю историю не вспомнить ни одного мага, одаренного (можно было называть их как душе угодно – смысл, судьба – все одно), что сохранил бы свои силы до естественной своей кончины. Тут оставались либо силы, либо разум, силами теми управляющий. Те, кто послабее, лишались всего чуть раньше, остальные чуть позже. Но, так ли иначе, не было ни одного, кто умер бы счастливым.

И как бы Глод не стремился скрыть, как бы не храбрился перед Алессией, он не мог вспомнить и двух ночей подряд, когда не просыпался бы в ужасе от того, что во сне ему причудилось, будто все уже кончено. И Глод не мог заснуть обратно, пока не убеждался, что все пока что как раньше. Пока что.

- Проходи, Глод, - отрезал командор Дун Стурба, стоило только краю рукава показаться в раскрывающейся двери. Иногда Глод грешным делом думал, что командор и сам одарен способностями неординарными. Но, потом все же вспоминалось, что встреча их, в это самое утро была назначена и обговорена заранее – как и десятки, сотни встреч до нее.Хотя, зная о своей несобранности и забывчивости, Глод понимал, что способность организовать и спланировать свой быт есть дар ничуть не менее удивительный, чем, к примеру, пресловутая возможность пускать искры из пальцев.

- Вот и я, командор, - Глод искренне пытался стоять хотя бы в подобие стойки, но, то и дело заваливался то на одну, то на другую сторону.

Командор, заметив это, сжалился как над Глодом, так и над самим собой – ведь Стурба всю сознательную жизнь провел под тяжестью сначала солдатских, затем и офицерский доспехов. А, значит, смотреть на это подобие солдата было совершенно ему невыносимо:

- Садись уже, - Глод послушно сел, - Как там дела с моей проблемой?

- Ищу. К моему удивлению, решение такой маленькой неприятности, - Глод едва улыбнулся.

- Не надо мне тут, - екнул то ли от смеха, то ли от возмущения командор, - Маленькой! Жена уже даже не смеется. Хотя, по крайней мере, высыпаться хоть стал, ей богу – может на это и есть воля высших сил?

- Я найду решение, раз уж начал – а дальше вы уж сами решите, надо оно вам или нет.

- Найди. Найди, да, - задумчиво, почти что себе под нос, пробормотал командор, - Я ведь тебя не только по этому вопросу позвал, сам понимаешь. Кое-что другое меня волнует, куда более важное. Если честно, я даже не знаю толком, как к этому всему подступиться,- командор начал было даже мямлить, но тут же одернул себя, встряхнулся, провел рукой по лысеющему затылку, небрежно нащупал морщинистыми, опухшими пальцами письмо и швырнул Глоду.

И если бы Глод не был одаренным, письмо непременно споткнулось бы об душный воздух тесного кабинета, а не влетело бы мирно и плавно аккурат между большим и указательным пальцем мага.

Глод, прокашлявшись для солидности, заодно скрашивая время, необходимое на то, чтобы это маленькое и неудобное письмо начать читать:

- Всем офицерам, чьи силы располагаются в регионе Врдлены и в двух километрах по ту и другую сторону одноименной реки приказывается срочно ввести нижеследующие обязательные корректировки. Разведка передает отчеты о массированном перебросе сил противника в ваш регион. Причина этого может быть только одна – после долгих дней тишины и спокойствия противник все же решил открыть наступление, приняв наши незначительные поражения в последние недели как знак свыше. Не бойтесь, браться – нам это только на руку. Я верю в ваши силы и знаю точно, никто не способен одолеть нас на нашей земле. Но бой будет кровавым, это понимают обе стороны и нужно быть готовыми. Приказываю обратить особое внимание на одаренных, приписанных к регулярным войсками и немедленно переформировать подразделения таким образом, чтобы баланс регулярных войск и одаренных субъектов исходил из пропорции 9 к 1. Отклонения позволительны только в случае особых условий ввиду невозможности исполнения данного приказа и должно в обязательном порядке быть согласовано с вышестоящими военными чинами.

P.S.

Понимая внезапность подобных изменений, а также стремясь добиться максимального и наиболее гладкого их выполнения, разрешается оставить не более 2 (двух) одаренных в одном или двух подразделениях на выбор локального командира и/или же оставить их в прямом подчинении у лиц, имеющий соответствующие полномочия. Однако, все возможные негативные последствия и ответственность за оные, понесет лицо, согласовавшее дано переформирования.

Друзья мои, в завершения хочу сказать – будьте храбры и послужите на славу нашему великому Ырбу! С верой в наш народ и в нашу непобедимую армию, пишу я, Фублан Седьмой, единственный истинный король Ырба.

Читать подобные письма было всегда тяжело – как из-за специфичности их написания, ведь каждый знал о любви короля лично писать обращения «к народу», как он любил их называть.

- Такой истинный, аж зубы скрипят, - усмехнулся Глод, - если бы все было действительно так – скажите мне, командор, разве была бы эта отвратительная война?

- Не о том думаешь, мой одаренный друг. Рассуждаешь так, будто только самый конец прочитал.

- Да нет, почему же. Просто ничего нового я и не узнал. К нашему племени всегда относились, мягко говоря, по-особенному. Решили послать нас, видимо, в первых рядах, будто бы собак охотничьих – но велика ли печаль? И плевать, что мы по эффекту ближе скорее уж к артиллерии.

- Не лезь в излишние разглагольствования. Да и вообще, лучше бы помолчал. Ты, ясно дело, никуда не едешь. И даже не строй выражений лица, будто бы удивлен. Алессия пришла, как только это проклятое письмо получила. Умоляла тебя оставить, хотя, сам знаешь, ты в нашем полку не самый яркий лучик света. Посредственность во всем, что с тебя взять,- командор говорил странно, интонации его скакали то вверх, то вниз, будто бы он не мог определиться, как к этому всему относиться, - зря, естественно, унижалась она. Как я мог бы тебя, Глод, послать куда подальше? Ты, ведь, чертяга, знаешь куда больше, чем стоило бы человеку в твоем положении рассказывать. Так что, тебя либо придушить по-тихому, - командор улыбнулся, - либо…

- Оставить рядом, - закончил за него Глод.

- Именно. Так, к чему это я? Ты сильно не распространяйся по этому поводу. Знаю, подленько получается, но не стоит лишний раз травить товарищам по несчастью душу. Ну, думаю, ты и сам разберешься что как лучше будет.

- Это все, что я хотел тебе сказать, а теперь поди-ка вон, мне нужно подумать, - небрежно махнул командор, задумчиво погрузившись в свое грубое и неудобное деревянное кресло, еле заметно опустил голову и, кажется, начал напевать какую-то песенку, такую спокойную. Маленький, засыхающий человечек, едва ли даже похожий на солдата…

Глод торопливо удалился. После полутемной комнатушки и душного, пыльного воздуха, свет безоблачного Ырбанского неба казался невыносимо ярким. Милый теплый ветерок – неприятно резким. Даже сам чистый воздух родной Врдлены отчего-то отдавал горечью и вязал рот, стоило только постоять пару мгновений в задумчивости, заставляя глупо, нелепо и стыдливо приоткрывать рот, подобно старой разваливавшейся на глазах псине.

И вроде все было предельно ясно, оставалось только понять – как же дожить до вечера и как смотреть своим братьям по несчастью если не в глаза, то хотя бы как вынести необходимость жить с ними бок о бок еще целый день, целый вечный день.

Одаренные ходили, не обращая на Глода ни на каплю больше внимания, чем тот обычно заслуживал, только и делали, что ходили туда-сюда, погруженные в свои дела, еще и не осознавшие, что скоро все это станет не так и важно.

Приказ еще не был переведен в исполнение. Еще не был.

За одним углом, по пути за этим, казалось бы, уже совершенно бесполезным снадобьем для командорской потенции, Глоду случилось столкнуться с одним из не то чтобы лучших друзей, но все же кем-то большим, чем просто знакомым. Дюлар Зыбабларка или же просто Зыба – высокий, чуть полноватый мужик с вечно грязными, длинными волосами, сложенными в аляповатую секущуюся косу цвета пыльного пола в провинциальной таверне. Зыба принадлежал к такому виду людей, с кем всегда можно было поговорить. В большей мере потому, что Зыба очень любил болтать сам – по делу или нет. Глод знал о нем буквально все – где тот живет, что ест на завтрак и по средам в часы, когда по особому настигает скука, знал и какого оттенка серого была собака, что покусала Зыбу в семь с гаком лет. Список такой можно было продолжать до бесконечности. А Глод был даже рад такому раскладу между ним с Зыбой, ведь не смог бы рассказать что-то о себе, не упомянув притом Алессию, пускай и вскользь. Дело в том, что Алессия крайне не любила когда в ее отсутствие говорили о ней – особенно, когда в этом не было никакой особой нужды.

Глод и не заметил, как Зыба увязался за ним. Здоровяк выглядел не слишком обычно, то ли радостно ему было на душе – то ли напротив:

- Знаешь, Глод, а моей-то в-о-о-о, - нарочито зевнул Зыба, - семь исполнилось-то.

Глод, пребывавший весь день в своих думах, чуть не спросил, о чем идет речь, но, к счастью, вспомнил. Зыба всегда ведь очень сильно беспокоился о своей дочке и обсуждает ее при первой возможности.

- И как она?

- Да вот, отправили ее в академии, сам знаешь, выбора особого нет, - сгримасничал Зыба. Оба они знали, что выбора не особо нет – он просто отсутствовал, - Всех детей одаренных забирают на проверку, - Зыба понизил голос, что с его темпераментом, давалось ему с особым трудом, - я и так ее год держал можно сказать, под дома половицами, так, на всякий случаек. Но много ли толку пальчиками-то вертеть, если так или иначе руки отрубят? Так что, решился с неизбежным смириться и отправить попытать удачи.

- И как результаты? Получил чего?

- Бела бумага, спят чернила – вспомнить, как в стародавние времена, в милом нашем детстве дела делались. Ведь и спросить-то не у кого даже.

- Ты один из немногих, кто решил что можешь себе позволить плодиться и размножаться, несмотря ни на что. Сам виноват, что уж там.

- Вот эй, суды-то по понедельникам не работают, - Зыба задумался, - а если и работают, то не тебе, дрянной недорослик, меня судить. Не я виноват – родился как уж вышло. Сам-то неужели не собираешься?

- Скажешь еще. Алессия и так ходит вся не своя, словно ей углей за шиворот накинули. Не могу и представить, что случится, родись у нас ребенок. А если еще и с даром – то…

- А ведь какая это все глупость. Самая настоящая глупость, сильно даже не задуматься над ней. Будто бы у обычных людей такие как мы не рождаются. Вот у меня родители были, простые как палка да камень – а вышел все же Зыба, мало-немало, мастер сил, которых он даже понять не в состоянии, - Зыба развел руки в стороны и чуть не прибил проходящего мимо недотепу.

- Да и у меня в роду никого из наших не было – все обычные, никакие, - Глод поморщился от ветра, неожиданно ударившего в лицо, стоило им с Зыбой только выйти на проспект, - да вот только что это все значит, что меняет? Ведь и не ответишь, боги свидетели. Если ли связь – между детьми и родителями, есть ли связь? Должна же быть какая-нибудь связь, логика, порядок, мать его. Что-то, на что каждый человек мог бы опереться, рассчитывать.

- Многого просишь, товарищ. В нашем мире иной человек спать ложится с холодным кипятком в желудке, а ты мне про вселенскую истину навешиваешь. Высоковато смотришь, однако.

- Остается только надеяться, - говорил Глод, словно Зыбы рядом и не было вовсе, - надеяться на лучшее.

Дальше с Зыбой они пошли в тишине. В какой-то момент Зыба отправился своей, только ему ведомой дорогой, а Глод даже и не заметил.

...

Обход за обходом, день за днем. Какая же скука. но даже так время было проводить было интересней, чем, мучаясь от безделья, сидеть в холодной тесной палатке и принимать любого дурачка из своего взвода и выслушивать эти ясельные вести – то у одного паек съедят, то штаны порвут, то меч кто потеряет – а ты за этим все следи, рассуживай по всей строгости, по всей справедливости. А палатка дрожит от каждого вздоха ветра снаружи и ты вздыхаешь вместе с ней, отчего легкие просятся наружу.

А ведь где-то там, вдалеке, быть может, прямо за этим густым и бледным от утреннего тумана лесом, что тонкой полоской аккуратно огибал весь городище, в любой момент мог бы прятаться враг. Может быть, этот самый враг уже в следующее мгновение прорвется через линую леса, сапогами своими тяжелыми втопчет речушку Врдлену в грязь, в три прыжка забежит на холм, сломает как щепки убогие баррикады и… И все на этом и кончится. Быть может, это даже будет и хорошо, что все кончится – так быстро и так… правильно. Правильно, что ни самой Алессии, ни города больше не станет. Может, это случится сегодня – а может уже и завтра.

И так уж ли важно, что будет завтра, если наверняка ничего нельзя сказать даже про день сегодняшний.

Возможно, Алессия погрузилась бы безвозвратно в пучину темных мыслей своих даже стремительней, чем хмурые тучи у нее над головой, что сейчас торопливо закрывали последние фрагменты неба, которое еще так недавно было таким…другим. Возможно, так бы все и случилось, если бы с ней в обход не увязался ее любимый курсант Брумба, суетной, смешливый парень. Волосы яркие, рыжие – та первая секунда, когда сухую бумагу в огонь кладешь. Ростом почти что с пику, с руками длинными, как у палочника, да и с лицом на него же похожим. Умом Брумба былне одарен настолько не одарен, что Алессия, сама того не осознавая толком, позволяла ему говорить вещи куда более колкие, опасные. Вещи такие, за которые любой другой давно бы заработал в лучшем случае публичную порку. Сегодняшний разговор не нарушать сложившихся между ей с Брумбой традиций:

- Капитан, я давно хотел спросить…

- Спрашивай, - искренне, почти что по-матерински улыбнулась Алессия, любой сторонний шум отвлекал ее от сторонних, от нехороших мыслей, а значит разговор с Брумбой для Алессии был сегодня высшим благом из всех, которые только можно было получить.

- Понять не пойму, зачем вы только вышли замуж за… - Брумба запнулся, хоть его никто и не собирался затыкать. По крайней мере – пока что.

- За одаренного? Будто бы у меня был выбор, будто бы я знала о том наперед, - рассмеялась Алессия.

- Да неужели не знали? Разве можно о таком не знать?

- Представь себе – можно. На лице же не написано у них, - Алессия неловко опустила глаза, - тогда не было написано, по крайней мере. Дар не такая вещь, которую человек стремится показать в первую очередь. Ты сам подумай – если бы к тебе почти что всю жизнь, пятнадцать лет, ей богу, только и делали, что указывали на тот дар, который ты, возможно и не хотел вовсе. Разве нельзя понять человека, когда он, только получив свою свободу, хочет быть чем-то иным, а не пресловутым дароносцем. Так что Глода я прекрасно могу понять – надеюсь, можешь и ты, Брумба. Хотя, тебе этого понимать не обязательно и не особо-то и нужно.

- Так уж и не нужно, - усомнился Брумба.

- Представь себе.

Разговор захлебнулся. До того самого момента, пока Брумба не поднял очередной неуместный вопрос:

- Раз уж на то пошло, то как вы с ним познакомились?

- С Глодом-то? – рассеяно переспросила Алессия.

- Не со мной же, - хотя, зная Брумбу, он на полном серьезе мог спросить и такое и никого бы не удивил.

Алессия замялась, затем бросила небрежно:

- Долгая, да и не слишком интересная история. Да и зачем тебе это знать?

- И сам не знаю, - повел плечами Брумба, - надо ведь о чем-то говорить.

- Ты уверен?

Даже Брумбе хватило сил додуматься, что самое время помолчать.

Алессия же была бы только рада, если бы Брумба продолжал бы нести свою несуразицу, продолжал спрашивать свои тупые вопросы или же просто издавал звуки – лишь бы не слышать ни секунды больше отмеренного шумы этого отвратительного и беспокойного дня.

Обход за обходом, какая же скука. определенно намечался дождь – быть может он что-нибудь ненароком и смоет. Быть может, что-то и принесет.