Телохранитель Генсека. Том 7

Глава 1

Очень хотелось отдохнуть от суеты, которая весь день не отпускала. После собрания меня пытались раскрутить на банкет, но я был непреклонен.

— Товарищи чекисты, обещание генеральских погонов — это еще не сами погоны, — отбивался я от обступивших меня сослуживцев.

Из этой толпы меня выдернул Агеев. Гений Евгеньевич попросил пройти с ним в партком.

— Буквально на пару слов, — пообещал он.

Однако разговор затянулся почти на час. Я сидел, как первоклассник, за небольшим, похожим на парту, столом и слушал.

— Вы же понимаете, что вы планируетесь в Центральный Комитет нашей партии? — говорил парторг. — А там и дальше дорога открытая. Я не могу вам ничего советовать и предлагать, но помните, что за вами стоит огромная партийная организация. Которая имеет большой вес при решении любых… — здесь он сделал многозначительную паузу и повторил:

— Абсолютно любых… задач. Ну вы меня поняли?

— Понял, Гений Евгеньевич! Буду учитывать! — сдерживая улыбку, отрапортовал я по военному.

— Давайте не будем шутить, — тут же уловил подвох Агеев. — Если серьезно, то такого назначения удостаивались только товарищ Андропов, ныне покойный и больше никто. Вы же понимаете, что после разоблачения Берии отношение партии к органам было очень настороженным? Ну вы сами понимаете… А здесь все-таки ЦК КПСС…

— Гений Евгеньевич, о чем вы говорите? Насколько я понимаю, меня избрали только делегатом на всесоюзную партийную конференцию. Или я ошибаюсь? — задал вопрос в лоб.

— Не стройте из себя наивного чукотского юношу, Владимир Тимофеевич, — покачал головой Агеев, — мы же с вами давно не дети. И если сам Брежнев пришел на партийное собрание и порекомендовал вас, то это уже точно что-то значит. Это большой сигнал.

Я смотрел на Гения Евгеньевича и думал что генеральская форма идет ему примерно так же, как корове седло. Этот интеллигентный, вежливый и культурный человек очень органично смотрелся в строгом костюме с галстуком. Причем галстук — это единственное, в чем себе Гений Евгеньевич никогда не отказывал. Галстуки Агеева были притчей во языцех в Комитете. До сих пор ходил анекдот о том, как Агеев появился в оранжевом галстуке с обезьянами на встрече посла республики Конго.

Сегодня он был в генеральском мундире, с колодкой орденов на кителе. Мне даже мысли его читать не надо было, чтобы понять, как нашему парторгу неуютно в этой форме.

— Вадима Николаевича вы тоже будете просвещать о том, как ему повезло? — спросил я, ненароком нарываясь на конфликт.

— Вадим Николаевич — это номенклатура, — совершенно спокойно ответил мне Агеев. — А вы — темная лошадка, которая выросла из охранников Леонида Ильича. И вы прекрасно понимаете, чего от вас ждут. И что каждый ваш шаг отслеживается и анализируется, вы тоже понимаете.

— Спасибо за ценную информацию, — я встал, подал Гению Евгеньевичу руку.

Он сжал мою ладонь — неожиданно крепко — и удержал ее.

— Владимир Тимофеевич, вы же понимаете, что я не ставлю под сомнение вашу профессиональную компетентность. Но и вы поймите меня…

На этом разговор закончился.

Я вышел из парткома и подумал: «Как же я устал»… Собрание шло пять часов, после еще час разговора с Агеевым. А дома семья, которую я не видел, по моим ощущениям, лет сто…

— Домой, Коля… — бросил я, сев в машину.

— Владимир Тимофеевич, вы уж простите меня, что так с вашей семьей получилось. Я в семь утра выехал, думал, как раз приеду, девочки выспятся, — торопливо объяснял лейтенант Коля. — А приехал и едва с ума не сошел. Кто забрал? Почему забрал?

— Коля, плюнь. Всё уже разрулили, и к тебе вопросов вообще нет, — ответил ему. — Помолчи немного, устал…

Возле дома вышел из салона, даже не попрощавшись с водителем. Просто хотелось домой и в кровать. И спать, спать, спать…

Так же устало, едва передвигая ногами, поднялся к лифту. На своем этаже подошел к двери и вставил ключ в скважину. Вошел в квартиру.

Дверь закрылась за мной с глухим щелчком, отсекая суету дня. Я сбросил портфель и замер, прислушиваясь.

Думал, все уже спят, но, заглянув в детскую, увидел Таню, мою старшую. Она, свернувшись калачиком в кресле, уткнулась в книжку. А на кровати, уже в пижамке с зайчиками, лежала Леночка, и что-то шептала своему плюшевому медведю.

Мой взгляд упал на ковер и тут я остановился как вкопанный.

На нем, свернувшись пронзительно-синим клубком, лежала наша умная собачка Ася. Не бирюзовая, не голубая, а именно что синяя, как василек. Шерсть, еще влажная, лежала тяжелыми прядями, и от нее тянуло тем самым прабабушкиным запахом — бельевой синькой.

Таня, заметив мое удивление, подняла глаза от книги и усмехнулась.

— Пап, привет. Смотри, как Леночка и Лида Асю постирали.

Из кухни вышла Лида, вытирая руки о фартук. На ее лице читалась смесь вины и смущения.

— Владимир Тимофеевич, простите, это я недоглядела… Леночка так хотела помочь со стиркой…

Леночка тут же вскочила на кровати, и я увидел ее глаза — широко распахнутые, полные не страха даже, а какого-то торжественного ужаса.

— Папочка… — выдохнула она. — А она… она обратно станет белой? Или ее перекисью придется обесцвечивать?!

— Лена! Откуда ты про перекись знаешь-то? — удивился я.

— Так тетя с мамой обсуждали, как сделать волосы белыми. А бабушка сказала, что она волосы синькой моет, чтобы оттенок был красивым. А Ася у нас теперь точно Мальвина!

Я подошел и присел на корточки перед этим синим чудом. Ася лениво открыла один глаз — тот, который был на белой (пардон — теперь синей) половине её мордочки, вильнула кончиком черно-фиолетового хвоста, будто говоря: «Ну, посмотри на меня. Я теперь арт-объект».

Я провел ладонью по ее мокрой шерстке. Она была прохладной и непривычно шелковистой под пальцами. Этот нелепый цвет вызывал не раздражение, а даже некоторое умиление.

— Знаешь, Леночка, — сказал я тихо, посмотрев на синюю Асю, а потом подняв взгляд на дочь. — Мне кажется, она теперь самая необычная собака на свете. Как будто из сказки.

Леночка смотрела на меня, не моргая.

— Правда?

— Конечно. Рыжих и белых собачек много. А вот синих… — я сделал таинственное лицо. — Синих я в жизни не видел. Только в сказках про эльфов.

Она немного развеселилась, а по лицу Лиды скользнуло облегчение. А Таня победно фыркнула:

— Я ж говорила, папа не расстроится! А вы не верили!

Я почесал Асю за ухом, та блаженно вздохнула.

— Цвет-то, конечно, вернется, — сказал я, уже обращаясь и к Леночке, и к Тане, и к Лиде. — Не сразу, но шерсть сменится. А пока у нас в доме живет самая модная и уникальная собака во всем районе.

Леночка обняла своего медведя и уткнулась в подушку. Лида кивнула, и тень тревоги окончательно покинула ее лицо. Она убежала к себе в зал, на диван.

Я постоял еще немного, глядя, как мягкий свет лампы ложится на синюю шерсть Аси, на склоненную над книгой голову Тани, на засыпающую Леночку. И поймал себя на мысли, что эта картина тихого семейного счастья - именно то, ради чего, в сущности, и стоит возвращаться домой.

Тяжелый день остался за порогом. Дети наконец уснули, и в доме воцарилась тишина.

Я принес из кухни в гостиную чайник, налил две чашки чая, поставил одну на столик перед Светой. Она отложила книгу, устало улыбнулась.

— Света, про сегодня хотел поговорить… — сказал ей, присев рядом.

Но, увидев непонимание в ее глазах, уточнил:

— Про водителя.

Она посмотрела на меня, в ее глазах мелькнуло недоумение:

— Какого водителя?

— Того, что приехал сегодня за вами. Ты не знаешь человека, никогда его не видела и — просто села в машину и посадила туда детей. Как такое возможно, Светлана?

Я строго смотрел на неё, но в ее глазах не было и тени понимания проблемы.

— Муж прислал машину. И что? — кажется, она уже готова была возмутиться. — Ты же позвонил. Предупредил. Что не так-то?!

— Свет, не психуй, — попытался успокоить ее, но с тем же успехом мог бы попросить кипящий чайник не фыркать.

Она вздохнула, отвела взгляд.

— Ну что ты раздуваешь из мухи слона, — пробормотала уже потише.

Я быстро прошел в прихожую, достал из кармана пальто письмо, пришедшее утром на работу. Вынул оттуда лист с угрозой и, развернув, положил перед женой.

— Что за шутка? — скривилась Светлана, отбросив от себя «аппликацию».

— Эта шутка пришла мне на работу буквально за пять минут до того, как Николай, которого я отправил привезти вас, отзвонился и сказал, что вас увезла неизвестная машина с неизвестным водителем. Света… — я вздохнул, — пойми ты наконец, где я работаю. Я разве многого от тебя прошу? Просто позвонить. Просто сообщить. Просто для того, чтобы я знал, где ты. Разве это сложно?..

Я не ожидал, что даже такую мягкую просьбу Светлана воспримет в штыки. Она напряглась, губы сжались.

— Я не ребенок, Владимир, — сквозь зубы произнесла Светлана, продолжая упираться. — Водитель показался мне надежным. И я не обязана тебе отчитываться за каждый свой шаг!

— Это не вопрос отчета, Света! — я поставил кружку, чай расплескался по столику. — Речь о наших детях. О их безопасности. Здесь должны быть правила. Железные. Если за рулем не наш водитель Николай, то мы ставим в известность друг друга. Всегда. Без исключений.

Она молчала, глядя на темное пятно пролитого чая, расползающееся по скатерти. Казалось, жена вот-вот расплачется, а мне этого совсем не хотелось.

— Понимаешь, — сказал я уже тише, — мир не становится безопаснее. И моя тревога — это не желание тебя контролировать. Если ты не пойдешь мне навстречу, придется приставить к вам постоянную охрану.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Буду сообщать. Охрану точно не надо приставлять…

Спать легли в одну кровать, но будто в разные комнаты. Она на своем краю, а я на своем. Я не спал. Светлана тоже долго ворочалась с боку на бок, но скоро усталость взяла свое и она тихо засопела.

Я лежал, разглядывая потолок и думал о Вольском.

Не о нем в частности, а вообще — о тех людях, которые возомнили себя кукольниками и полагают, что дергают за ниточки. Или представляют людей фигурками на шахматной доске и двигают вперед одни, сшибая щелчком с доски другие.

Что движет ими? Что движет теми людьми, которые просто спят и видят Советский Союз, втоптанный в грязь? Почему они начинают работать с врагом, идут на контакт с американским ЦРУ и британским МИ-6? В голове снова и снова прокручивался вчерашние мысли о Вольском, о природе зла, о тех странных изломах человеческой психики, что превращают обычных, казалось бы, людей в монстров.

Фрейд со своим Эдиповым комплексом, конечно, все упростил. Всегда казалось, что дело тут не в отце как таковом. Вспомнил обычную детскую песочницу. Всегда в ней находятся дети, которые с каким-то особым, тихим удовольствием ломают чужие куличики, рушат замки. Это с самого детства в человеке прорезается — либо ты созидаешь, либо получаешь наслаждение от того, что можешь все это обратить в пыль.

Но вот что смущает: разрушить — это полдела. Надо же потом строить что-то свое. А что может построить такой человек? Всегда что-то украденное, чужое, но вывернутое наизнанку, как протест против того, против чего он бунтовал. Фашизм как извращенный ответ на отцовский коммунизм. Дикий капитализм Вольского — как плевок на идеалы его отца-чекиста. Всегда противоположность, всегда отрицание.

Мотив можно как-то понять, в нем есть своя искаженная логика. А триггер… — это просто щелчок. Срыв предохранителя. У маньяков так и бывает. Был отец нации — грозный, но справедливый отец-бог. А потом на его место приходит какой-то лысоватый, напыщенный «отчим» с дурацкими кукурузными шутками. И этот новый начинает тебе доказывать, что твой бог — преступник и тиран. Любой подросток взбунтуется. А если этот подросток — гениальный и циничный ум?

И тут до меня дошла простая и страшная вещь. Человек не может жить без идеала. Без фигуры, на которую он равняется. Христос, Пророк, Ленин, Сталин, тот же Гитлер — неважно. Важно, что это некий стержень, который держит всю конструкцию личности и общества. И когда этот стержень ломают — ломаются и все сдерживающие начала. Социальная ткань рвется, и из всех щелей выползают наружу спрятанные страхи, фобии, неврозы. И маньяки. Их становится в разы больше.

Каждый раз, когда в стране начинают сносить памятники и крушить старых кумиров, будь то девяностые или наши дни, — будь добр, жди всплеска немотивированного, жестокого безумия. И никакая милиция, никакие психиатры с ним не справятся. Потому что лечить надо не последствия, а причину. А причина — в той зияющей пустоте, что образуется на месте выкорчеванного общественного идеала. С этими вещами шутить нельзя. Их крушение всегда оплачивается кровью…

Наконец-то заснул. Почему-то снился фильм из цикла «Пункт назначения», когда серия мелких нарушений техники безопасности приводила к смерти…

Проснулся рано, еще было темно, на часах половина пятого. На душе было мерзко. Кофе. Снова кофе, и еще раз кофе. Завтракать не стал. Оделся — и на работу.

Обычные дела, обычные заботы. Что-то писал, о чем-то отдавал распоряжения. Порадовался, что наконец-то сдали отчеты. Едва дотащился до обеденного перерыва.

Столовая гудела приглушенным гулом голосов и звоном посуды, пахло щами и жареными котлетами.

Мы устроились за нашим привычным столиком в углу, у стены, залитой слабым светом от пыльного плафона. Перед каждым — стандартный обеденный набор: тарелка с дымящимся борщом, пара котлет с гречневой кашей, компот из сухофруктов.

Соколов, разминая в пальцах хлебный мякиш, первым нарушил неловкое молчание.

— Ну, Владимир Тимофеевич, — начал он, не глядя мне в глаза, — с производственными успехами вас.

Кобылин, сидевший напротив, фыркнул в свою тарелку, но поднял на меня взгляд — колкий, испытующий.

Я отложил вилку, отпил глоток компота. Смотрел на них.

— Спасибо за поздравления, ребята, — сказал я тихо, чтобы не слышали за соседним столиком. — Но если вы действительно хотите мне помочь, давайте лучше про другое поговорим. Есть одно дело…

Я помолчал, давая им оценить серьезность предложения.

— Дело такое, — продолжил я, — что если мы в нем облажаемся, то не просто все звезды с погон посрывают, — я обвел взглядом их внезапно заинтересованные лица. — Дай бог, чтобы отделались только небом в клеточку.

— Что надо сделать? — без тени сомнения в голосе, спросил Кобылин.

— Судя по скупым входящим данным, как минимум, обыск без санкции прокурора, — предположил Карпов. — Но я «за».

Глава 2

«Все побежали — и я побежал»… Эту фразу хотя бы раз в жизни сказал каждый мальчишка, которого отчитывали за «хулиганство». Взрослые, все как один, в тысячах подобных ситуаций, отвечали на оправдания: «А если бы все с крыши прыгали, ты бы тоже прыгнул?».

Ведь для учителей и родителей мальчишеское геройство выглядело как хулиганство. А как объяснить этим очень взрослым людям, что стандартные правила не предусматривают подвига? Напротив, правила, как раз-таки этот самый подвиг исключают, низводя до уровня обычного нарушения.

Я объяснил своим парням, на что нам придется пойти. Четко дал понять, что в случае провала нас попрут из Комитета — и это как минимум. Но…

Как выяснилось, по «подвигу» соскучились вся моя команда. Точнее — почти вся, учитывая, что Марс с Газизом отсутствовали.

Про Соколова речь не шла, этот всегда за любой кипишь, кроме голодовки. Но вот Карпов, с его приверженностью и даже больше любовью к порядку, удивил меня.

— Когда законные методы становятся не очень эффективными, приходится эффективно использовать не очень законные методы, — «наукообразно» произнес он.

— Ха! Ты сам-то понял, что ты сказал? — Соколов посмотрел на Карпова чуть ли не с жалостью, как смотрят на очень умного, но во всем остальном убогого человека.

— Если не нравится мое определение, сформулируй свое, более точное, — флегматично ответил Карпов своему тезке.

— Да легко! Если нельзя, но нужно — то можно, — выкрутился на свой манер Соколов.

— Короче, бей гадов-фашистов, — резюмировал Кобылин. — Ладно, пошутили и хватит. Что хочу заметить, Владимир Тимофеевич…

Я внимательно посмотрел на него, Кобылин продолжил:

— За Вольским наблюдают. Прослушку просто так не будут ставить. Значит, есть серьезные причины. Не влезть бы нам в чужое дело… Чтобы не получилось как на Белоярской АЭС. Второе Главное Управление не любит, когда у них под ногами путаются.

— Хорошее замечание. Но Андрей будет держать руку на пульсе, — я посмотрел на Карпова, но тот только поднял рацию и помахал ею, коротко ответив:

— Предупрежу. Жаль, Даня не сможет остаться, я бы лучше с вами.

Даниил усмехнулся:

— Ну-ну, прослушку в квартире тоже ты отключишь? Не думаю, что у тебя получится даже понять, какой провод надо отсоединить.

Он посмотрел на часы:

— Ну все. Самолет оторвался от земли, ваш Вольский благополучно летит в Казань, оттуда в Набережные Челны. Курирует запуск производства на «Камазе». Там возникли какие-то сложности, какие именно, выяснить я не смог. Скорее всего, обычная текучка.

— Спасибо, Даня. Ну что, по коням? — я посмотрел на коллег и еще раз спросил:

— Все уверены? Если откажетесь, я пойму.

— Пошли, командир, — за всех ответил Кобылин.

Аркадий Вольский жил в том же районе, где еще недавно обитала небезызвестная Джуна. Старый Арбат, Староконюшенный переулок, недавно построенный дом. Получить здесь жилплощадь было престижно и простому человеку практически невозможно. Трехкомнатная квартира на пятом этаже, площадь такая, что можно в футбол играть — это по советским меркам. Сто два квадратных метра, из которых жилой площади только пятьдесят три квадрата.

— Все приготовили? — на всякий случай спросил я, хотя это дело вчера и позавчера обсуждали раз десять.

— Все, — ответил Кобылин.

Собственно, основная подготовка операции легла на его плечи. Он позаботился и о квартире.

Оперативная квартира тоже находилась на Арбате и ключи от нее Кобылин получил по своим связям, исключительно по дружбе.

— Соврал, что у меня свидание, мужики поржали, но пошли навстречу. Такие вещи в порядке вещей, — сказал он, на что Карпов поморщился:

— Тавтология.

— Не тавтология, а каламбур, — парировал Кобылин. — Здесь останови, — попросил он Соколова.

Оперативная квартира была с претензией на роскошь. Старинная мебель, посуда, достойная занять место в лавке антиквара, тяжелые бархатные драпировки на окнах.

— Ничего себе, — Сколов даже присвистнул от удивления, — как у вас все дорого-богато! Хорошо вы тут в Москве живете.

— Завидуй молча, провинциал, — подколол его Федор.

Он подошел к платяному шкафу, достал оттуда три больших сумки:

— Переодевайтесь давайте.

Я вытащил спецовку. Обычный набор: брюки, куртка и бушлат темно-синего цвета. Развернул бушлат, подсознательно ожидая увидеть на спине надпись «МосГаз». Хмыкнул, прочитав «МосГУ Минсвязи».

После ареста лже-Боннэр у нас сложились очень хорошие отношения с операми наружки, и узнать, что жена Вольского с детьми сейчас, пока супруг в командировке, живет у своей матери, было делом совсем несложным.

Мимо шлагбаума, где скучал пожилой, но вполне крепкий военный пенсионер, мы прошли совершенно легально. Не пришлось даже показывать фальшивые удостоверения работников министерства связи.

Консьержка в подъезде оказалась более бдительной.

— Так, вы откуда? Куда? — сразу среагировала она.

— Антенное хозяйство, — бросил на ходу я и прошел вперед.

— Нет-нет, вы постойте! У нас новый дом, год назад, как сдали, — засуетилась она.

— Год назад сдали, а жалобы пишут. Не, чо, мы-та пойдем, вот только напишите здесь, что не пустили нас, — артистично ответил Соколов, вжившись в образ простого работяги. — Щас!

И он, прислонив стремянку к ее креслу, достал из кармана мятый лист наряда, шлепнул его консьержке на стол.

Стремянка опасно накренилась.

— Ой, да нет, да что вы, — придержав алюминиевую лестницу рукой, тут же сдала назад консьержка, — работа есть работа. Идите, мальчики.

Мы прошли к лифту и поднялись на пятый этаж. Даниил с Соколовым поехали дальше.

Минул через пять затрещала рация и Даня сообщил: «Готово».

Кобылин залепил хлебным мякишем глазок квартиры напротив.

Кобылин осмотрел полотно двери и хмыкнул:

— Солидно. Сторожа потом не забыть на место поставить, — он обратил мое внимание на едва заметные обломки спичек, торчащих возле косяка.

— Это не надо. Напротив, нужно чтобы он сразу понял, что в квартире кто-то был, — возразил я. — Заканчивай возиться с отмычками, время.

— Угу, — промычал Кобылин. — Три замка, хорошо за своей безопасностью следит. Хотя, кого ему опасаться?

— Только если своей совести? — хмыкнул я.

— Это вряд ли. У таких совести нет в самом принципе, — проворчал Кобылин, открывая дверь. — Ого! — воскликнул он, когда мы вошли. — Тут вообще не видно, что семья живет, — заметил Федор и вздохнул:

— Бедные дети, им хоть играть разрешают?

В квартире было не просто чисто, а прямо-таки стерильно. Я достал больничные бахилы, одни натянул сам, вторые отдал Кобылину. Мы быстро прошли по комнатам, заглянули в кухню, где все сверкало, и посуда в шкафах была составлена по цвету, размеру. Открыв ящик кухонного стола, Федор хмыкнул:

— Тут даже ложки по росту выложены.

Я прошел в кабинет — и словно оказался в другом мире. Заваленные книгами и журналами полки, стол, на котором высились стопки документов, газет, исписанной бумаги.

— Здесь черт ногу сломит, — Кобылин оглядел комнату. — Что нам нужно?

— Должно быть что-то вроде дневника. Личные записи, — я прошел к большому, двухтумбовому столу, просмотрел бумаги, передвинул несколько папок.

Открыл тумбу. Стопки общих тетрадей с обложкой из кожзаменителя лежали на полках. Я взял верхнюю, открыл, посмотрел даты, прочел пару записей.

— Отлично! Это как раз то, что мы искали. А теперь, парни, всё, уходим…

Дневники я забрал с собой, закинув в сумку.

Прежде чем покинуть квартиру, еще заглянул в детскую комнату — снял с полки пару игрушек, бросил их на кровать. Потом на кухне поменял местами ложки с вилками. Делая это, вспомнил методы коллег из Штази. Правда, у них такой подход использовался с другой целью — если нужно было человека свести с ума, довести до нервного срыва или паранойи. Тогда немецкие чекисты систематически, во время отсутствия хозяина, перекладывали в его квартире вещи. На большинство русских метод не сработал бы, от подобного срывало крышу лишь у педантичных немцев с их вечным пунктиком на аккуратности.

Тем более, что у меня сейчас такой задачи, разумеется, и не было. Просто хотелось послать Вольскому небольшую ответку на ту его «юмористическую аппликацию». Совесть меня не мучила, не я начал эту войну. И с его стороны было большой ошибкой угрожать мне, используя мою семью…

Мы вышли, закрыли двери, убрали мякиш с глазка на двери соседей. Сообщил Даниилу, что мы закончили и, дождавшись пока они с Соколовым спустятся на пятый этаж, вошли в лифт.

— Вы бахилы не сняли, — заметил Даня.

— Твою мать, — выругался Кобылин, стаскивая бахилы с ног.

На первом этаже Соколов попрощался с консьержкой:

— Ну все, на сегодня отработали, — сообщил Соколов консьержке. — На этой неделе еще раз к вам зайдем, проверить, как работает. А то опять жалобы будут, очень уж у вас жильцы склочные.

— Да нет, что вы, тут все порядочные, интеллигентные люди живут, — начала оправдывать жильцов консьержка.

— Порядочные, а письма пишут, — не унимался Соколов.

— Пошли уже, — Кобылин ткнул его в бок и показал бутылку с желтенькой пробкой. — Пищит в кармане, а здоровье поправить надо.

— Алкоголики… — осуждающе проворчала вслед консьержка.

Еще полчаса ушло на то, чтобы доехать до оперативной квартиры, оставить спецовку работников министерства связи. Тетради Вольского, казалось, жгли руки.

— Ну что, улов нормальный? — оглянулся Соколов.

— Ты на дорогу смотри, — одернул его Кобылин. — Но мне тоже интересно, что там.

— Не на ходу, — ответил я. — Мне тоже интересно. В УСБ жучков нет?

— Обижаете, Владимир Тимофеевич, — Даниил действительно обиделся. — Я за этим четко слежу.

Поставили машину и быстро прошли в помещение УСБ. Соколов снова кинул куртку мимо вешалки, но Карпов впервые не сделал ему замечание и вообще не обратил внимания на это обстоятельство.

— Не зря съездили? — поинтересовался он.

— Не зря, Андрей, ты даже не представляешь, насколько удачно мы зашли к Вольскому, — вместо меня ответил Кобылин. — Ну что, читаем?

Я быстро перелистал страницы, нашел дату нашей недавней командировки в Свердловск.

— Интересно… Послушайте… — и зачитал вслух:

— «Был на совещании у Кириленко. Старый маразматик, совсем выжил из ума. Читает по бумажке, почти по слогам. Два часа вычеркнуто из жизни. А жизнь у меня одна и хочется прожить ее по-человечески… Пока тянулось это бессмысленное совещание ни о чем, думал о предстоящем деле.

Из Свердловска звонил Оружейник, доложил, что у него все в порядке. Заряды готовы. Позвонил Сапожнику, предупредил, что Оружейника нужно будет зачистить. Нельзя оставлять исполнителя, который легко может переквалифицироваться в свидетеля. Жду.

Мастерс уже подготовлен, он сообщил, что разогрев в прессе начался. Торопится. Всегда говорил ему, что торопливость нужна только в двух случаях: при ловле блох и при поносе. Похоже, у американца понос — словесный. Захотелось заткнуть его, желательно навсегда. Но он мне нужен.

Идиоты! Так провалить всю операцию! Еще этот трехпалый алкоголик вздумал позвонить мне в Москве. Идиот! Сказал, чтобы немедленно возвращался в Свердловск и гасил ситуацию всеми способами. Откуда вылез этот постельничий Брежнева??? Стоял тенью за спиной, обкуривал бровастого сигаретами и вытаскивал из запоев жирную корову Галю. И надо же, оказалось, что он умеет думать. Это очень опасно. Надо присмотреться к людям, которых он собрал вокруг себя в УСБ. Не может быть, чтобы все были кристально чистыми. Все равно найдется паршивая овца, которая очень любит деньги, баб и выпивку»…

— Кого-то это мне напоминает, — заметил Карпов с усмешкой.

— Пошлые намеки тут неуместны, потому что дуэли запрещены, а на службе я тебе даже в морду дать не могу, — беззлобно огрызнулся Соколов. — Все мы любим деньги, баб и выпивку. Но деньги — заработанные, бабы свои, а выпить только со своими друзьями и в рамках, — Андрей поднял руку, погрозил пальцем Карпову.

— Ты прав, деньги, бабы, выпивка — это мы любим, — поддержал Кобылин, — но Родину мы любим больше.

— Какой пафос, — поморщился Даниил.

— Пацан ты еще, Даня, — проворчал Соколов. — Одичал там совсем со своими железками.

— Вообще-то я, несмотря на молодость, понимаю, что перед нами настоящий враг. И мне непонятен ваш юмористический настрой. Пожалуйста, читайте дальше, Владимир Тимофеевич, — попросил Даниил, не желая принимать участие в пикировке старших товарищей.

Я перелистнул страницу и продолжил:

— «Редко кому-то удается меня удивить, обычно люди очень предсказуемы. Но постельничий оказался упорным. Он спутал карты с Горбачевым, а я делал на Мишу серьезную ставку. Лично рекомендовал Андропову этого шустрого ставропольского говоруна. Причем сделал это так тонко, что Андропов был уверен, что он сам „открыл“ нужного человека.

Теперь вот с Ельциным та же история. Так сглупить со взяткой! А ведь Капитонов-то… Сколько в него вложено денег, времени, сил. И ведь не было никаких предпосылок, что он будет плясать под дудку этого выскочки Медведева.

Но назад не повернуть. Тем не менее, экономика СССР вряд ли поднимется после аварии на АЭС. Хотя нет, кое-как поднимется, но удар будет серьезным. С атомной энергетикой точно будет покончено. Надо рассмотреть варианты по Удомле и Чернобылю. Но позже. Жаль, что у меня пока нет подходящего человека на место Генсека. Пока… Может, на конференции что-то прояснится»…

— Ладно, на этом закончим наши литературные чтения, — я закрыл тетрадь, положил ее сверху на стопку других.

— Федор, Даниил, все эти трофеи надо микрофильмировать, — распорядился я. — А потом вернете дневники в квартиру Вольского.

Задумавшись на секунду, уточнил:

— Начинайте немедленно, я пока подожду. Как только закончите с первой парой тетрадок, я ненадолго их позаимствую. Хочу показать нашу находку Удилову.

— Готово! — наконец, сказал Кобылин, отдавая первую отснятую тетрадь. Через несколько минут Даня передал мне вторую.

— Отлично, спасибо. Продолжайте. И не забывайте, ребята, — обратился ко всем присутствующим. — Мы с вами ничего такого не читали. И вообще про Вольского вы ничего не знаете.

— Так может не стоит вам к Удилову? — с явным беспокойством за меня спросил Соколов.

— Ну если уж не к Вадиму Николаевичу, то больше не к кому. Так что надо, Андрюша, надо. Надеюсь, председатель Комитета не снимет с меня скальп.

Пока ребята продолжали делать копии остальных тетрадок, я с двумя из них направился в кабинет Удилова.

Вадим Николаевич бегло просмотрел записи, закрыл дневники и ледяным тоном поинтересовался:

— Владимир Тимофеевич, вы в детстве в казаков-разбойников не наигрались? Что за мальчишество, в конце концов? Вы не один работаете, у нас, в конце концов, целый комитет.

Я впервые видел Удилова в состоянии, близком к ярости. Но знал, что так будет. Даже больше, я рассчитывал на такую реакцию Удилова.

— Вы так и будете на каждую амбразуру лично бросаться? Амбразур много, а вы у нас один такой… — губы председателя КГБ сжались в нитку, в глазах стояла арктическая стужа. — У вас что, уважаемый, синдром охранника в стадии обострения? Вы что, возомнили себя телохранителем всего Советского Союза? Пора вам кое с кем познакомиться.

Удилов нажал кнопку на селекторе и произнес:

— Распорядитесь, чтобы подали машину.

Повернулся ко мне:

— Жду вас на стоянке через пятнадцать минут. Поедете со мной.

Он встал, подал мне дневники Вольского.

— Микрофильмы сохраните, а это верните на место. Мало того, что вы едва не спутали всю игру, еще и персонаж напугается раньше времени. Вы думаете, аналитический отдел зря проедает народные деньги? Пусть ваши люди вернут это на место. Я распоряжусь, чтобы им никто не помешал.

Вышел из кабинета председателя КГБ с двойственным чувством. С одной стороны я, наверное, действительно «заигрался», а с другой — я просто слишком хорошо помню, что может случиться и при развале Союза, и после развала. Я это один раз прожил, больше не хочу. Но и Удилов прав. Вольский и ему подобные — следствие. Надо устранять причину.

Вернулся в свое Управление. К тому времени ребята уже закончили с микрофильмированием остальных материалов.

— Ну что, шею намылили, товарищ полковник? — участливо поинтересовался Соколов.

— Ты в этом сомневался? — вопросом на вопрос ответил я.

Передал Кобылину тетради.

— Федор, вернете в квартиру Вольского тем же образом, что изъяли. Меня сегодня не ждите.

Я оделся и вышел.

Удилов уже ждал меня в машине. Уселся на сиденье рядом с ним.

— Куда едем, товарищ генерал-лейтенант? — спросил водитель.

— К Судоплатову…

Глава 3

Удилов молчал. Я тоже не спешил начинать разговор. Сидел, уставившись в окно на мелькающие деревья, фонарные столбы, дома. Все это скоро слилось в одну линию, став видеорядом для так же быстро несущихся мыслей Удилова. Удивительно, но сегодня мне в кои-то веки удавалось их читать! Да, за всеми параллельными потоками по-прежнему не мог угнаться, но основное улавливал. Не то Вадим Николаевич сегодня устал и размышлял медленнее обычного, не то у меня сегодня проявился скачок сверхспособностей. Видимо, дело в магнитных бурях или вспышках на солнце, подумал с иронией и сосредоточился на «чтении» мыслей председателя КГБ.

«И что мне с ним делать? — думал Удилов. — Как притормозить? Но ведь прав, Медведев. И как он быстро раскопал то, чем мои аналитики занимались почти год. Буквально за пару недель пришел к тем же выводам и немедленно начал действовать. Вольский уверен в собственной безопасности, безликость — отличная защита. Если бы мы не раскололи Ельцина, вряд ли бы фамилия Вольского вообще всплыла в деле с попыткой взрыва на АЭС. Но интрига достойна гения. Особенно с Мясниковой. Так обработать Сахарова»…

Проехали мимо Останкинской телебашни по улице академика Королева и остановились у шестиэтажки из серого кирпича. Мы с Удиловым прошли через арку во внутренний двор и Вадим Николаевич уверенно направился к подъезду. Рванул дверь на себя и, повернувшись к прикрепленным, распорядился:

— Останьтесь здесь. Ты за мной, — махнул рукой адъютанту.

Когда поднимались по лестнице, Удилов глянул вверх и, заметив там движение, хмыкнул:

— Никуда без них. Бдят.

— ЧК не дремлет, — не очень удачно пошутил я.

Остановившись у двери на третьем этаже, председатель Комитета забрал у поднимавшегося следом адъютанта большой пакет из коричневой шуршащей бумаги — в таких на рынках упаковывают фрукты на рынке.

— Звоните, — сказал он и я нажал кнопку звонка.

Дверь открыл высокий, крепкий, сухой старик. Одет по-домашнему — спортивные штаны и фланелевая рубаха. На ногах самые обыкновенные тапочки. Не таким я представлял себе легенду советской разведки. Сколько ему сейчас? Лет семьдесят, как Леониду Ильичу?

— О, Вадик, давно не заглядывал к старикам, — воскликнул Судоплатов, запуская нас в широкую прихожую.

— Эмма! — крикнул он. — Ставь чайник, у нас гости.

Пока мы разувались, мимо нас на кухню прошла высокая худая женщина, которую язык не повернулся бы назвать старушкой. На ней были серые брюки и тонкий свитер с высоким воротником. На груди — тонкая серебряная цепочка с круглым чеканным кулоном, на плечах наброшена шаль. Жена Судоплатова выглядела собранной, скупой в движениях и неулыбчивой, в отличии от супруга.

— Опять коньяк? — поджала губы хозяйка. — После двух инфарктов и инсульта? Вадим Николаевич, я откажу вам в гостеприимстве, если вы по-прежнему продолжите нарушать мои правила и срывать диету Павла Анатольевича.

Она поджала губы и, прищурив глаза, строго посмотрела на гостя.

— Что вы, Эмма Карловна, — Удилов развел руками, потом спохватился и сгреб с тумбы пакет. — Только хороший чай, очень хороший! И остального понемногу, но ничего слишком вредного — диета не пострадает.

— Тапочки наденьте, — распорядилась жена Судоплатова, забрав у Вадима Николаевича пакет с гостинцами.

Удилов первым прошел в гостиную. Я шагнул следом за Удиловым и утонул в густой смеси запахов: запах старых книг, который ни с чем не перепутать, к нему примешивался едва уловимый аромат воска, которым натирали мебель. Так же пахло лекарствами от сердца — кажется, корвалолом.

Порядок в комнате был идеальным, выверенным до миллиметра, но мне показалось, что это не столько отражение личности самого Судоплатова, сколько его супруги. Крепкая рука Эммы Карловны чувствовалась во всем, в симметрично висящих на стенах картинах, в темах и цветовой гамме этих картин, в тяжелых занавесках и обивке кресел. Но комната производила невероятное впечатление гармонично организованного пространства.

Справа у стены стояли стеллажи с книгами. В центре комнаты, под лампой с большим зеленым абажуром, обычный письменный стол, на нем пишущая машинка. На столе строгая организованность: стопки бумаг, книги с заложенными в них вкладками, несколько карандашей в высоком стакане. Ни пыли, ни беспорядка.

Павел Анатольевич уселся в свое знаменитое коричневое кресло, к боковушке которого была прислонена трость с обычной, загнутой крючком, ручкой — молчаливое напоминание о годах, проведенных в камере Владимирского централа.

В самой позе старого разведчика не было ни намека на подорванное здоровье. В его взгляде, в энергичном повороте головы ни тени упадка духа.

За креслом карта мира, растянутая на большом деревянном планшете. И даже беглого взгляда хватило, чтобы понять — это не дань прошлому, а по прежнему рабочий инструмент. Флажки, пометки, чье значение известно только автору, приколотые английскими булавками записочки.

Эта большая комната походила, скорее, на штаб. Уже не тот, откуда отдавались приказы, но все же… И наш приход был не визитом в забвение, а действительно встречей с живой легендой.

По крайней мере для меня Судоплатов был легендой. Удилов же чувствовал себя здесь как дома. Он прошел ко второму креслу, сел. Я отметил расслабленную позу Вадима Николаевича.

Я же устроился на стуле с высокой спинкой, предварительно придвинув его к журнальному столику, который занимал небольшое пространство перед креслами.

— И что стряслось на этот раз? — вопросительно подняв густые черные брови, поинтересовался Павел Анатольевич. — А? Кто-то из подчиненных отличился?

— Да вот, герой, — Удилов кивнул в мою сторону. — Но это потом. Сначала хочу сообщить, что секретариат подготовил указ о восстановлении вас в звании генерал-лейтенанта и возвращении всех государственных наград в связи с реабилитацией.

Я удивился. Вон как оказывается? Ходили слухи, что реабилитировать Судоплатова готовились еще по распоряжению Леонида Ильича Брежнева, но сначала смерть Генсека, потом Андропов и дальнейшая чехарда событий, той жизни, где я был Владимиром Гуляевым, как-то отодвинули полную реабилитацию разведчика на долгое время.

— А смысл? — Судоплатов раскинул руки в стороны. — Награды, звания, статус — все это такие мелочи по сравнению с успехом операции.

— Смысл в генеральской пенсии, в выплатах за потерю здоровья и еще много всего, — сухо заметила Эмма Карловна, которая в этот момент вошла в комнату с подносом в руках.

Она поставила на стол чайник, чашки, вазочку с вареньем, судя по виду, вишневым. Строго взглянула на супруга и вышла. Я смотрел ей вслед, поражаясь царственной осанке этой женщины. Таких, как она, не могут сломить никакие беды. Впрочем, как и самого Судоплатова, который смотрел вслед жене с теплотой и нежностью.

«Несгибаемые люди, таких сейчас почти не осталось», — подумал я.

— Я вот сейчас слежу за ситуацией, — задумчиво произнес Судоплатов, когда закрылась дверь за его женой. Он кивнул на карту позади себя:

— И ситуация меняется как по мановению волшебной палочки. Словно есть неучтенный фактор, и я не могу его вычислить.

— А вычислив, что бы сделали? — я не удержался от вопроса.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Владимир Медведев, молодой и рьяный. Не самое лучшее сочетание качеств для исполнителя. Но очень продуктивное для руководителя. Умение принимать быстрые решения и брать на себя ответственность в наше время коллективных решений дорогого стоит. А что сделал бы я… — Павел Анатольевич поднял руки и развел их ладонями вверх — он вообще много жестикулировал, когда говорил. — Ничего. Я вообще ничего никогда не делал без санкции высшего руководства. Инициатива в нашем деле не просто наказуема, она смертельно опасна. И вопрос здесь не только в разделении ответственности. Вам рекомендую запомнить это, молодой человек. С шашкой наголо в кавалерии хорошо, у нас основная работа делается в кабинетах.

Я хмыкнул, подумав о «знаменитом» ледорубе для Троцкого и коробке «конфет», которую Судоплатов лично преподнес Евгену Коновальцу.

— Сейчас времена не те… — Судоплатов правильно истолковал мою реакцию. — Тогда шла война и методы были военные.

— Она и сейчас идет, — заметил Удилов, — только холодная.

— Это для политиков «холодная», а для нас, Вадим, она самая что ни на есть горячая. Рвануло бы в Заречном на Белоярской АЭС, про холодную войну и не вспомнили бы. Но, ты же пришел не за этим?

Судоплатов смотрел на Удилова таким взглядом, каким преподаватель смотрит на талантливого студента, на которого возлагал большие надежды, и «ученик» их действительно оправдал. Интересно, насколько я верно оцениваю их отношения?..

— Вы правы. Сейчас я на полшага от того, чтобы тоже преподнести «подарок» одному товарищу… — Удилов вздохнул. — Нельзя, но… Никак не могу его подцепить. Хотя это мои сложности, а сейчас у меня вопрос более практического характера. Оперативный псевдоним «Сапожник» вам о чем-нибудь говорит? В архиве нет ни одного упоминания о нем.

— Эмма! — крикнул Павел Анатольевич. — Зайди, пожалуйста!

Через минуту Эмма Карловна открыла дверь и прислонилась к косяку, ожидая вопроса. В ее тонких пальцах дымилась папироса. Круглые серые глаза на скуластом лице смотрели с вопросом.

— Эмма, насколько я помню, оперативный псевдоним Сапожник не использовался в Конторе. Однако, вопрос: у тебя нет никаких ассоциаций со словом «сапожник»? Подумай, может ты вспомнишь? — мягко спросил Судоплатов.

— Стареешь, — сухо заметила Эмма Карловна и, не давая супругу возразить, сообщила:

— Симон. Сапожник Симон, которого казнили вместе с Робеспьером, — она положила дымящуюся папиросу в небольшую керамическую пепельницу, которую держала во второй руке. Молча покачала головой и снова ушла по своим делам, притворив за собой дверь.

— Симон… — Павел Анатольевич нахмурился. — Что ж, могу порадовать: вас ждут большие неприятности. Это не оперативный псевдоним. Это кличка. И в архиве вы на него точно ничего не найдете. Лживая изворотливая сволочь во всем, но хозяину предан, как пёс. Вопрос в том, кто сейчас его хозяин?

Судоплатов налил себе чая, поднес к лицу и втянул носом парок, который поднимался над чашкой:

— Хороший чай, настоящий. Спасибо, Вадим.

— Не за что, — ответил Вадим Николаевич.

Я знал, что Удилову надо быть в десяти других местах в это время, но он не торопил старого разведчика, лишь иногда выдавал свое нетерпение, когда размешивал сахар — постукивая ложкой по чайной чашке.

— Так понимаю, наследство Серова? — все-таки не удержался он от вопроса.

— Именно так. Симон… Прозвище, скорее, от противного. Тот сапожник Симон был человеком кристальной честности. За что, собственно, и поплатился головой. А этот… абсолютно беспринципная тварь. Не думал, что он еще жив. Я сам-то в живых почему остался? Умело лавировал между Маленковым, Хрущевым и Молотовым. Благодаря этому удалось спасти также Наума Эйтингона и Майрановского. Все время заключения я держал руку на пульсе. Как раз в то время в спецпсихбольнице находился. С пятьдесят четвертого симулировал сумасшествие. Там и режим был мягче, и со свиданиями проще…. А в пятьдесят пятом… Впрочем, дело гладиаторов помните?

Он наклонился, поставил чашку на столик, снова откинулся на спинку кресла. Удилов кивнул, я на автомате тоже. Вадим Николаевич удивленно глянул на меня, вопросительно подняв бровь.

— Архив Митрохина, — я почти не соврал, в архиве Митрохина действительно были записи по делу гладиаторов, но я знал о нем из других источников. Слухи ходили в Комитете на всех уровнях. Не говоря уже о том, что в том будущем, которое я уже один раз прожил, об этом деле не писал только ленивый.

— Так вот, говорить ничего не буду, сами знаете, какие люди там были замешаны. Хочу только напомнить о той дамочке, которая подняла шум. Имя у нее забавное — Зинаида Лобзикова. Так вот, дама не понимала ни намеков, ни прямых просьб, ни угроз… — и ее убрали. Помните, как?

— Случайное нападение, грабитель придушил ее и сломал шейный позвонок. Она благополучно скончалась в больнице, спустя неделю, — ответил Удилов.

— Все так. Почерк знакомый. Знаете, как надо душить, чтобы… — Судоплатов вздохнул, — вот так вот, и не до конца, и все-таки с летальным исходом? Я еще тогда подумал, что знакомый почерк. Симон работал на Серова еще с военных времен. Выполнял всякие… гм… деликатные поручения. И действовал исключительно по его указанию, другого начальства у Симона не было. А Серов был лично предан Хрущеву…

Павел Анатольевич вроде бы смотрел на Удилова, но при этом каким-то непостижимым образом умудрялся пристально наблюдать за мной.

— Так вот, — продолжил он, — Никита Сергеевич свои задачи выполнил, бордель прикрыл, «соратников» приструнил, виноватого назначил, — здесь у Судоплатова на лице появилась брезгливая гримаса. — Хрущеву не нужно было, чтобы дело расползалось дальше. Главного заявителя… заявительницу, которая никак не хотела успокаиваться, просто убрали. Когда Серова сняли, Симон пропал. Прошел слух, что его физически устранили, и это никого не удивило — он слишком много знал.

Павел Анатольевич взял трость, встал, потянулся свободной рукой к стеллажу. Снял с полки обычную канцелярскую папку и, вернувшись в кресло, передал Удилову.

— Возвращаю, — сказал он протягивая Вадиму Николаевичу папку, на которой я заметил знакомый цветной ярлычок. — Я ознакомился с экспертизой из Свердловска, копию которой ты мне принес в прошлый раз — почерк тот же. Перелом шейного позвонка и имитация повешения. Даже если бы того начальника арсенала вытащили бы из петли еще живым, вряд ли бы он что-нибудь смог бы сказать.

— Спасибо, Павел Анатольевич, — Удилов встал, — вы очень нам помогли.

— Обращайся, Вадим, всегда рад. Я очень хорошо помню добро, — он как-то по-отечески улыбнулся Удилову. — И совет… если Симон жив, то ловите его на живца. По другому никак его не вычислить.

Я тоже искренне поблагодарил Павла Анатольевича и мы с Удиловым, распрощавшись, ушли.

В машине Вадим Николаевич молчал, по-прежнему оставаясь погруженным в свои мысли. Я не торопился с вопросами, хотя их накопилось немало.

— Останови, — вдруг сказал он шоферу и обратился ко мне:

— Погода стоит прекрасная. Давайте немного прогуляемся, Владимир Тимофеевич? — предложил он.

Мы с Удиловым вышли к Останкинскому пруду. День клонился к вечеру, но солнце еще пригревало. Воздух был теплым, пахло мокрой землей и талым снегом, небольшие грязные островки которого еще кое-где виднелись. Голые деревья отражались в воде.

Я смотрел на ивы, почки уже готовились выпустить листья. Конец рабочего дня, но кругом пустынно и тихо. Подошли к ряду скамеек, окрашенных в красно-коричневый цвет.

Вадим Николаевич присел, я опустился рядом. Сидели, молча смотрели на воду. Издалека доносился шум машин. В небе пролетел самолет, оставив длинный инверсионный след. В остальном тишина, и если бы не замершие неподалеку фигуры прикрепленных Удилова, то нас можно было бы принять за двух друзей, которые беседуют о своих делах, делятся радостями и бедами. Но разговору было далеко до дружеского, как бы это не выглядело со стороны.

— Владимир Тимофеевич, у меня к вам один вопрос… — не глядя на меня, тихо произнес Удилов. — Зачем вы принесли мне дневники Вольского?

— Исключительно в информативном ключе. Этого товарища не подцепить никаким образом, — честно сказал я. — Понимаю, любой адвокат в три хода докажет, что такие дневники — это не улика. И что Вольский, например, писал фантастический роман, и вообще это литературные «изыски» графомана. Законно к нему никак не подберешься, вообще никаких претензий нет. Как я предполагаю, Борис Ельцин тоже не сказал ничего вразумительного, иначе Вольский полетел бы не в командировку, а отправился бы в СИЗО. Пока идет следствие, привыкал бы к нарам.

— Пока все правильно, — заметил Удилов. — Следующий вопрос…

Он немного помолчал с видом экзаменатора, собирающегося «завалить» студента и спросил, что называется, «в лоб»:

— Вам надо убрать человека. Вы, Владимир Тимофеевич, точно знаете, что человек этот — враг, который не остановится не перед каким преступлением. Ваши действия?

Я улыбнулся. Теперь понятно, зачем он «пригласил» меня к Судплатову. Чтобы я вспомнил «ледоруб для Троцкого», «конфеты для Коновальца»…

Ну-ну, уж со мной-то Удилов мог бы обойтись без провокаций. Неприятно покоробило такое отношение. Поэтому ответил на этот раз «правильно» — словами Судоплатова:

— Инициатива в нашем деле не просто наказуема, она смертельно опасна.

— Хорошо, что вы это понимаете, Владимир Тимофеевич, — очень серьезно сказал председатель Комитета госбезопасности и повторил вопрос:

— Но все-таки, вам надо убрать Вольского. Ваши действия?

Глава 4

— Цель никогда не оправдывает средства, даже великая, — сказал я задумчиво. — Более того, очень часто средства, благодаря которым достигается великая цель, полностью ее обесценивают. И то, что с Вольским законно нельзя разобраться, конечно, искушает. Простые методы, как правило, самые эффективные. Нет человека — нет проблемы, но в данном случае это правило не работает.

Я немного помолчал, глядя на спокойную воду пруда и продолжил:

— Недостаточно входящих данных, — сказал после некоторого раздумья. — Конкретизируйте условия.

— Хорошо, — ответил Удилов. — Конкретизирую. Вы знаете, что он враг. Хитрый, умный, коварный. И он не перед чем не остановится. Вам надо остановить его. У вас есть власть, но с определенными ограничениями: нужно действовать в рамках закона. Это во-первых. Во-вторых, нужно проследить все его связи, которые, я уверен в этом, расползлись как метастазы у ракового больного. Технически задержать его можно по щелчку. Буквально по моему звонку его задержат и доставят в ближайшее Управление КГБ тут же. Убрать еще проще. Технически, по крайней мере. Причем так, что это не повлечет последствий.

— Понятно, что не ледорубом, — кивнул я.

Удилов поморщился, но ничего не сказал.

— Ну уберем мы Вольского, — продолжил развивать мысль. — А дальше что? А дальше Симон. Или Сапожник, как называет его Вольский в дневниках. Даже по тем отрывочным сведениям, которые я получил во время встречи с Судоплатовым, у меня сложилось впечатление, что Вольский мелковат на роль хозяина этого… — здесь я замолчал, не смог быстро подобрать подходящий эпитет, но Удилов подсказал:

— Зверя…

— Спасибо, — я кивнул и продолжил:

— Кто порекомендовал Вольскому этого Симона спустя восемь лет после смерти Хрущева?

— Это действительно задача. Однако вопрос был в другом: как бы вы убрали Вольского?

— Да просто. Так же, как Леонид Ильич убрал Горбачева, — после этих слов Вадим Николаевич хмыкнул:

— Леонид Ильич? Ну-ну, наслышан.

— Ну вы можете смеяться, однако очень просто устранить ненужную фигуру. Достаточно убрать человека с того места, которое дает ему преимущества. Увеличить расстояние между ним и исполнителями — физически. Плюс сложность с коммуникациями. Отправить куда-нибудь в Певек, например. Или в Билибино. Хотя нет, не стоит в Билибино, слишком уж он прикипел к атомной энергетике… Но я думаю, в нашей большой стране найдется дыра… гм, простите. Найдется место, где ему можно будет применить свои способности и в то же время быть под присмотром ввиду малочисленности населенного пункта и сложности связи с материком. И все. Был человек — и нет человека. Его основной ресурс — связи — тут же низводится до нуля.

— До нуля вряд ли, — возразил Удилов, — но вы правы. Будет под полным контролем. Ладно, — генерал встал, я тоже, — пойдемте, Владимир Тимофеевич. Пора уже. — он посмотрел на часы. — Скоро конец рабочего дня, а мне еще надо предупредить парторга, что завтра общее партийное собрание.

— Опять? — я удивился. — Вот же только было. Не знал об этом.

— Это будет торжественное собрание, — Вадим Николаевич неопределенно пожал плечами и направился к машине.

— Гений Евгеньевич тоже об этом не знает, — сказал он на ходу.

Больше вопросов Удилову я не задавал. Он мгновенно стал собран и закрыт. Мысли его даже не прорывались сквозь этот щит, неслись на такой скорости, что я даже не пробовал их читать. Главное и без этого было понятно: председатель Комитета нашел способ выманить спровоцировать Вольского на необдуманные действия.

В УСБ никого не было. В кои-то веки парни ушли с работы во-время. Я тоже не стал задерживаться. Итак дома почти не бываю, вот приду однажды и обнаружу в прихожей чужие тапочки сорок последнего размера. Шутка, конечно, но в каждой шутке, как сказал кто-то очень умный, лишь доля шутки.

Николая отпустил домой, тем более, моя шестерка стояла тут же, рядом со служебной «Волгой».

Но по дороге остановился возле магазина. Вчера резко разговаривал с женой, надо извиниться. Да и девочек порадовать чем-нибудь. Как-то последние полгода я почти всегда на работе, возвращаюсь поздно, когда они уже спят и как-то сам собой сошел на нет обычай делать маленькие сюрпризы дочкам. А я, признаться, соскучился по их радостному визгу, которым они меня встречали раньше.

Не доехав до дома, остановился.

Зайти в гастроном — все равно, что попасть в другое измерение. Здесь даже воздух другой, насыщенный запахом колбасы и хлорки. Кстати, давно заметил, что даже если колбасы в магазине нет, пахнуть колбасой все равно будет. Лампы дневного света дежурно мерцают под потолком, отбрасывая длинные тени на прилавки.

На витринах ряды банок с майонезом «Провансаль», почему-то их делают из зеленоватого стекла. За этот продукт спасибо стоит сказать Микояну. Анастас Иванович привез рецепт из Америки и приложил много усилий, чтобы запустить майонез в производство.

Тут же, словно солдаты в строю, выстроились банки с томатным соком. За ними сок березовый, яблочный и абрикосовый. Взял по банке яблочного и абрикосового. Что хорошо в это время, так это то, что если ты покупаешь сок — это действительно сок, а не вода с красителем и пищевыми добавками. В кондитерском отделе взял две шоколадки дочкам. Дальше вино-водочный, мне сюда не надо. В молочном очередь, довольно плотная. Обошел и сразу направился к кассе.

Уже вышел на улицу, как заметил пожилую женщину с корзинкой подснежников. Вечер достаточно теплый, по крайней мере, после недавних морозов казался таким — градусов шесть-восемь тепла, но женщина сидела в шубейке и куталась в пуховый серый платок.

— Почем букетик? — спросил проходящий мимо мужчина.

— Пятьдесят копеек, — ответила торговка простуженным голосом и шмыгнула носом.

— Дорого, — и несостоявшийся покупатель зашагал дальше.

— Если все куплю, за сколько отдадите? — поинтересовался я.

— Червонец! — ответила женщина, глаза под серым платком блеснули радостью.

— Хорошо, — я достал из кармана кошелек, вытащил красную десятирублевую купюру. — Вместе с корзинкой.

— Ну нет, за корзинку еще трешку накинь, — потребовала тетка.

Я не жлоб и деньги зря не люблю тратить, но сегодня настроение было каким-то ухарским. Добавил еще пять рублей и подхватил корзину.

— Вот спасибо, сынок! Дай бог тебе здоровья! — неслось вслед.

Приехав домой, оставил машину у подъезда. Не стал тратить время и ехать в гараж. Лифт тоже не стал ждать, быстро поднялся по лестнице.

Поставив авоську с банками сока у двери, нажал на звонок. Послышался топот и звонкий лай. Я улыбнулся — Леночка бежит к двери первой, а умная собачка Ася придет второй.

Так и вышло. Загремела цепочка, замок щелкнул и восторженный визг заложил мне уши.

— Папка! — Лена прижалась ко мне и засыпала вопросами:

— А ты за подснежниками в лес ездил? А ты братьев-месяцев там видел? А если братья-месяцы мачеху с дочкой превратили в собак, может и наша Аська превращенная? А что, дали ей шубку и она — раз! — и превратилась?

— Лена, дай отцу домой зайти, — смеясь, произнесла Светлана, отцепляя от меня дочку.

— Лена, ты глупая, — фыркнула Таня. — Мачеха и ее дочка были злыми и ругались постоянно. Прям как собаки. А наша Аська добрая, потому что она сразу собакой была.

Аська громко тявкнула, услышав свое имя. Я рассмеялся. Синька немного сошла, и теперь на голубой шерсти красовались бантики.

— Это, я так понимаю, мне, — Света улыбалась.

Хорошо, что не сердится. Вспомнил, как супруга в той, другой моей жизни, обидевшись, не разговаривала со мной по три дня, а я ломал голову и не мог понять, в чем провинился. Сейчас, глядя как расцвела Светлана, какими глазами посмотрела на меня, я не мог понять, почему столько лет прожил с той, прошлой… Но — прошло и прошло, и слава Богу.

Дети забрали шоколадки и убежали в детскую. Света пошла ставить цветы в воду. Снял верхнюю одежду, прошел на кухню, поставил чайник. Булькала, закипая вода, тикали часы на стенке, шумел холодильник. Жена, собирая на стол, рассказывала о мелочах: как ходили в магазин, как прошло школьное собрание, какие успехи у девочек: в музыкальной школе у Тани и в спортивной у Леночки. Я её толком не слушал, просто смотрел, просто любовался.

— Свет, а давай отпуск будет, рванем всей семьей куда-нибудь? — сказал вдруг.

— На море? — спросила она.

— Нет. Меня с этого моря уже тошнит. Два раза в год минимум по работе там бывал. Куда-нибудь на Алтай или на Байкал. Как тебе? Жить в палатках, в поход с девочками? Еда на костре.

— Да, это будет приключение! — Света рассмеялась. — Собачку с собой возьмем?

— Куда ж мы без нее? — я улыбнулся.

— Кстати, забыла рассказать, — спохватилась она. — Сегодня возила Асю к ветеринару. Прививки поставили. Советов по уходу и воспитанию надавал кучу.

— Дай догадаюсь! Породу ветеринар не смог определить? — я рассмеялся, в живую представив выражение лица «собачьего» доктора, когда тот увидел нашу синюю красавицу.

— Он сказал, что метис лайки, бассет хаунда, бульдога и еще кого-то лохматого, — Света улыбнулась, — но кого именно, определить не смог. Ты правильно сказал, смесь бульдога с тапком! Так что вырастет из нее неизвестно что.

— Ну-ну, тут все дело в ушах. Если второе ухо встанет, то у нас лайка, а если первое обвиснет — то ждем бульдога с бассетом. Да ну ее, иди сюда! — Я встал, обнял жену и, зарывшись в ее волосы, прошептал:

— Ты уж прости меня. Вчера так испугался за вас.

— Ладно, все в порядке. Я тоже впредь буду внимательней.

За спиной что-то задымилось и Света, ойкнув, кинулась к плите…

Ночью долго шептались, обсуждая предстоящую поездку.

— До летних каникул еще дожить надо, — пробормотала жена, засыпая.

Дожить до летних каникул… Мне бы до завтра дожить! Я не мог уснуть, ломал голову, но мог даже предположить, что такого придумал Удилов, чтобы спровоцировать Вольского. И при чем тут партийное собрание? Отметал одно предположение за другим, но ничего путного в голову не приходило.

Утром проснулся рано, с удовольствием пробежался до школы, сделал несколько кругов по стадиону, подтянулся на турнике и поотжимался на брусьях. Дальше душ, кофе с бутербродом. Света проснулась будить девочек в школу, когда я уже оделся и стоял перед дверью, собираясь выходить.

— Сегодня так же рано приедешь? — с надеждой в голосе спросила она.

— Свет, хотелось бы, но не знаю. Честное слово не знаю! — ответил ей и вышел за дверь.

На работе сразу закопался в бумаги и вынырнул из них после обеда, который, кстати, тоже пропустил. Вспомнил о времени уже перед самым собранием, когда в кабинет заглянул Марсель.

— Владимир Тимофеевич, у нас такая информация, просто бомба! — заявил он.

— Ты зачем радуешься? — проворчал за его спиной Газиз. — Это плохая бомба.

— Так, ребята, нам сейчас на собрание, все доклады потом, — остановил их.

В актовом зале были, казалось, все, но нас попросили сесть в первый ряд. Я пожал плечами в ответ на вопросительные взгляды своих парней.

Когда в дверях появился Леонид Ильич, я вообще растерялся. Что-то происходит, о чем я не знаю. Точнее, о чем Удилов вчера не счел нужным меня предупредить. Что ж, посмотрим.

После того, как стихли аплодисменты, которыми приветствовали Генсека и министра обороны, вошедшего следом за Брежневым, Гений Евгеньевич произнес в микрофон:

— Торжественное собрание личного состава Комитета государственной безопасности объявляю открытым.

— Владимир Тимофеевич, вы что-нибудь понимаете? — тихо произнес Кобылин.

— Ничего. Ни сном, ни духом не знаю, — так же тихо ответил ему.

— Слово предоставляется Генеральному секретарю ЦК КПСС, председателю президиума Верховного Совета СССР товарищу Брежневу, — и Агеев первым зааплодировал.

Говорить Леонид Ильич начал сразу, еще не стих шум в зале:

— Спасибо, товарищи чекисты, спасибо, но аплодировать сегодня нужно не мне. Аплодировать нужно тем товарищам, которые сидят на первом ряду. Может быть не все их знают, они в центральном аппарате недавно… Их работа не видна, да собственно, она и не должна быть видна. Но то, что они сделали… я не побоюсь этого слова… настоящий подвиг! Они отвели большую беду не только от нашей страны, от Свердловской области и города Заречный, но и предотвратили большой международный скандал. Предотвратив беду от всего мира. Я не любитель громких слов, но это действительно так. И поэтому я от имени и по поручению советского руководства хотел бы наградить этих товарищей…

Леонид Ильич замолчал, отпил глоток воды из стакана на трибуне, и продолжил:

— Капитан Абылгазиев Абылгазиз Абдылгазиевич, — прочел Леонид Ильич по бумажке, — награждается орденом Красной звезды. Прошу…

Газиз поднялся на сцену актового зала красным — от удовольствия, или от смущения — не знаю, но лицо его, когда Брежнев вручал ему орден, было буквально свекольного оттенка.

Следующим Леонид Ильич назвал Кобылина. Причем особо отметил, что Кобылин не просто восстановлен в звании, но и с него сняты все наложенные взыскания, как необоснованные. Ему так же вручил коробочку с орденом и свидетельство.

Я пожал руку и Газизу, и Кобылину, когда те спустились с трибуны. Но Брежнев продолжал:

— Ну а теперь позвольте поздравить самого организатора этой блестящей операции по предотвращению взрыва на Белоярской АЭС, Владимира Тимофеевича Медведева. Владимира Тимофеевича я знаю очень давно. — Брежнев говорил это с удовольствием, которое было очень заметно всем в зале. — Это настоящий человек. Настоящий офицер. Тот, который никогда не подведет и на которого можно положиться в любой ситуации!

Я поднялся на сцену.

Зал замер. Я стоял, вытянувшись в струнку перед Генсеком.

— За образцовое выполнение специального задания и проявленные при этом мужество и героизм… — голос Брежнева набирал силу, — товарищу Медведеву Владимиру Тимофеевичу присвоить воинское звание…

В ушах звенит словно сквозь вату: «Генерал-майор»…

Удилов мог бы предупредить…

— Ну Володя, — тихо сказал Брежнев, вручая мне погоны, — я очень рад за тебя. Вот никогда не думал, что ты так вырастешь. Я всегда знал, что ты очень хороший, надежный человек, что за тобой как за каменной стеной. Лично мне. А теперь смотрю, и страна за тобой в порядке, — сказал он и подмигнул.

Я не знал, как на это реагировать, и просто пожал руку Генсеку и спустился с трибуны.

Дальше слово предоставили министру обороны Устинову, и Дмитрий Федорович долго говорил о чести советского чекиста, о сложной международной обстановке и о том, что нужно усиливать бдительность потому что «враг не дремлет».

С ответным словом выступил Удилов:

— Хочу поблагодарить от имени всех чекистов от имени награжденных, от имени всего нашего коллектива Леонида Ильича Брежнева за оказанную честь, — начал он с ритуальных фраз.

Дальше я уже не слушал, дежурные фразы дежурные речевые обороты, обычное словоблудие из серии: «петушка хвалит кукуха»…

Единственное, что меня сейчас занимало, это чей-то ненавидящий взгляд. Он буквально прожигал меня сзади, плавил затылок и мысли неслись соответствующие: «Меня еще никто не мог переиграть, и у тебя не получится»… — сумел уловить я, прежде чем общий шум заглушил этот поток.

Позже, после собрания, я говорил с Брежневым и Удиловым.

— Володечка, мы собирались устроить небольшой банкет, обмыть, так сказать, твои звезды. И сделать это на торжественном банкете в Большом Кремлевском дворце… — как-то даже виновато сообщил Брежнев. — Но Вадим Николаевич убедил, что так надо для дела.

И Брежнев направился к выходу.

Я посмотрел на Удилова, но удержался от вопросов, хотя они буквально вертелись на языке. Если он так поступил. То есть причины и игра явно ведется на другом уровне.

Но Вадим Николаевич взял меня под локоть и отвел в сторону.

— Владимир Тимофеевич, у меня вопрос… Даже не вопрос, а просьба: как вы посмотрите на то, чтобы побыть приманкой для этого Симона-Сапожника?

Я едва рассмеялся:

И для этого вы повысили меня в звании? Я и так не против скрутить эту сволочь.

— Тут проблема в том, что сам он на вас не кинется, пока ему не скажут «Фас».

— А после вашего показательного награждения «Фас» обязательно скажут? — усомнился я, но тут же вспомнил прожигающий спину взгляд.

— Я в этом уверен, — ответил Удилов. — Вы сегодня отметьте с товарищами, обмойте звездочки и лучше будет, если домой поедете один…

— На трамвае?! — со смешком переспросил я.

— Именно, — серьезно ответил Удилов и добавил: — Будьте начеку.

Глава 5

В свое управление вернулись в приподнятом настроении. Соколов нарезал вокруг меня круги, как кот вокруг сметаны. Я усмехнулся: знакомый спектакль, где я по умолчанию — зритель, а по сценарию — спонсор.

— Андрей, — обратился к нему, положив на стол пять червонцев, — проставляюсь. Возьми что нужно, на твое усмотрение. Думаю, отметим здесь, скромно. Но после того, как разберемся с делами.

Соколов как-то незаметно, по-кошачьи, исчез из кабинета.

— Газиз, Марсель, докладывайте по Казани, — я сел за стол Соколова и поморщился — пахнуло рыбой.

— Кстати, Андрей, — обратился к Карпову, — по структуре УСБ надо ускориться. Начальников отделений подбирай сразу под себя. Мне четко дали понять, что я здесь не задержусь надолго.

— Тю-ууу… — от дверей послышался голос Соколова, который вроде как ушел. — Так это тут будет ни вздохнуть, ни…

— Ни рыбки поесть, — перебил я ростовского остряка. — Ты же вроде ушел?

— Рыбку забыл взять. Там котиков видел, накормить хочу, — в два шага преодолев расстояние от двери, он подошел к столу и выудил из ящика газетный сверток с рыбьими костями.

— Уже все рыбой пропахло, — нахмурился Карпов, — в кабинет невозможно зайти.

— Да ну вас, — хохотнул Соколов, хорошее настроение которого было неубиваемым, — проветривайте чаще, зачем форточку вообще закрывать-то?

Игнорируя его болтовню, я обратился к Марсу:

— Итак, Марсель, что за «бомбу» ты мне сегодня обещал?

Марс открыл блокнот, пролистал несколько страниц и, найдя нужную, зачитал:

— Тяп-ляп, Борисково, Суконка, Павлюхинские, Новотатарские, Мирный, Тукаевские… И это далеко не полный список уличных территориальных группировок. Милиция ими толком не занимается и, похоже, даже боится связываться. Кроме того, там самый обычный подход — статистика. Нет статистики — нет преступления. А мелкое хулиганство, как правило, в этой статистике не отражается, если нет заявления. Заявлений, само собой, тоже практически нет — ввиду круговой поруки. Это понятно, попробуй напиши — и дальше жить в этом районе будет проблематично. Причем не только самому заявителю, но и его родителям, и друзьям, и просто знакомым. Пока это не выросло в серьезную проблему. Но вырастает. Стычки двор на двор, микрорайон на микрорайон становятся слишком частыми.

— А «бомба» здесь в чем? — не понял я.

— Сейчас-сейчас… — Марс прошелся по кабинету с видом фокусника, который собирается поразить зрителей. — Не торопите меня, Владимир Тимофеевич, а то мысль собьется…

Мне вдруг с чего-то вспомнилась песня из моей другой жизни: «…едем, едем в соседнее село на дискотеку». Молодежь хочет драться — и дерется. И Марсель, теми же словами, будто с языка снял, продолжил:

— Молодежь хочет драться — и дерется. Но нас насторожил один момент: слишком уж все жестко структурировано в дворовых казалось бы, компаниях — с полувоенной дисциплиной и практически военной субординацией. Все четко по возрастам, кастовая система, и при этом серьезная вертикаль роста. Естественно, мы с Газизом заинтересовались… Это хорошо, что вы послали меня, я там свой, вырос в тех же дворах. Так что наблюдали процесс… так сказать, в действии. Естественно, после некоторых разговоров мы выяснили…

Тут Марс замолчал, обвел нас загадочным взглядом.

— Про подпольные качалки в каждом районе? — невольно «обломал» ему удовольствие.

— Нельзя так, Владимир Тимофеевич, — Марсель обиделся. — Газиз, ты уже доложил что-ли?

Газиз ничего мне не докладывал, когда бы он успел. Но я вспомнил один, казалось бы, незначительный эпизод из той жизни, которую прожил, будучи Владимиром Гуляевым. Дело было как раз в семьдесят восьмом, осенью. Я уже отслужил полгода, когда пришла молодежь нового призыва. Среди новобранцев был парень из Казани, звали его Наилем, даже фамилию вспомнил — Латыпов. Невысокий, но жилистый, немногословный. Как это принято в армии, его тут же попытались «построить» деды. Обычное дело заставить «духа» подшивать воротнички, попытались отжать у парня часы, да много чего — в армии народ развлекается, как может.

Особенно усердствовал один старослужащий, с Кавказа — азербайджанец. Фамилия у него была такая, что без смеха, не выговорить — Бубли Ганданвалиев. Ошибались все, даже офицеры. Но если кто-то со спецом, с издевкой, то новички, принимая за чистую монету, думали, что так и надо. Причем часто его фамилию считали именем и фамилией и делили на два слова, за что бывали нещадно биты. Так же ошибся и Наиль.

Здоровый, как шкаф, Ганданвалиев ринулся на новобранца. Все приготовились к бесплатному спектаклю, но татарин отступил на шаг в сторону, одно неуловимое движение — и огромная туша азербайджанца, который был КМС-ом по вольной борьбе, мешком рухнула наземь.

После этой стычки азербайджанец очень зауважал Наиля.

— Ты что, спортсмен что ли? — уже с уважением донимал он татарина. — Чем занимался?

— Всем понемногу… — уклончиво отвечал Наиль Латыпов.

Позже, когда я ближе познакомился с Наилем, он рассказал мне про то, как устроен «досуг» молодежи в Татарстане. Качалки — так назывались полуподпольные спортивные клубы — были в каждом районе. Правила в этих «клубах» предельно просты и понятны: не пить, не курить, своих не сдавать. Вместе пришли, вместе ушли…

— Ладно, дальше… — продолжал рассказывать Марс. — Таких подпольных качалок мы обнаружили восемнадцать штук. И это только при поверхностном знакомстве с вопросом. Что интересно, участковые толком об этом не знают. Что-то слышали, кто-то даже заходил: парни трезвые, не курят, занимаются спортом. Формально претензий нет.

— А неформально? — тут же вставил вопрос Даниил.

— А неформально такое чувство, что интерес к ним проявляют самые разные общественные силы, — ответил Марсель. — К примеру, с теми же Павлюхинскими пытались наладить контакт уголовники. Хотели привлечь в качестве силовой поддержки во время ограблений. Но пришли с запахом перегара и закурили прямо в качалке, за что были выведены на улицу и жестоко избиты.

— Про комсомольцев расскажи, — напомнил Газиз.

— Да, комсомольцы! — спохватился Марсель. — Оперативный комсомольский отряд дружинников при юридическом факультете Казанского Государственного университета — ОКОД. Хотели записать «спортсменов» в состав отряда. Что там произошло, неизвестно, но поговорить получилось. Однако потом выяснилось, что все, кто занимался в этих качалках, учащиеся ПТУ либо молодые рабочие. И по статусу их никак нельзя привлечь к сотрудничеству. Даже оформить в виде младших помощников комсомольцев их не получилось, причем именно из-за вмешательства МВД Татарской АССР. И картина складывается очень интересная.

— Еще бы, — я согласился с Марселем. — Добром это точно не кончится. Кто конкретно запретил прием самодеятельных спортсменов в ряды дружинников?

— Подполковник Широкий. Причем если сначала он загорелся и действительно хотел помочь, то получив выговор по партийной линии за… — здесь Марсель снова потянулся к блокноту и зачитал:

— «…привлечение неорганизованной рабочей молодежи к участию в мероприятиях по поддержанию общественного порядке»… Схлопотав выговор, жестко пресек любые шаги в этом направлении. Теперь дружинники — только члены комсомольского отряда. Хочешь поработать на благо родного города, записывайся. А там идеологические требования очень жесткие. Должен знать моральный кодекс строителя коммунизма, состоять в комсомоле и так далее.

— Понятно. Формируется серьезная сила, и наше КГБ как-то оказалось в стороне, — покачал я головой. — Недоработали коллеги из других отделов. Вот потому и приходится нам вмешиваться.

Марсель утвердительно кивнул.

— А с этим подполковником Широким общались? — поинтересовался я.

— Конечно, — кивнул Марсель. — Его сейчас пытаются уволить из органов. Не впрямую, конечно, но… Да вы сами знаете, как это бывает.

— Ладно, подумаем, что можно сделать. Поговорю с Циневым. Теперь ты, Андрей… — я повернулся к Карпову, но сказать ничего не успел — на пороге снова появился Соколов.

— Ну что, — сказал он, бухнув на стол сумку, — заканчивайте свои скучные дела, у нас нескучные дела намечаются. Даня, ставь чайник. Газиз, займись колбасой.

Он выложил на стол сервелат, кусок буженины, потом достал несколько тепличных помидоров и огурец. Торжественно выставил пару бутылок «Арарата».

— Это так, репетиция, — заговорщицки подмигнул он. — А банкет наш товарищ генерал-майор пока зажилил.

— Не зажилил, а перенес дату проведения для более тщательной подготовки, — я рассмеялся. — Сейчас действительно не время. А вот вас, Газиз и Федор, поздравляю от всей души и от своего имени, и от имени всего Комитета!

— Ура! Ура! Ура! — трижды выкрикнул Соколов, разливая по стаканам коньяк.

— Я не пью, я мусульманин, — отказался Абылгазиев.

— Ого, а как в тебе этот мусульманин уживается с коммунистом и чекистом? — тут же поинтересовался Кобылин.

Абылгазиев пожал плечами:

— Одно другому не мешает.

— Ну, не затягивайте, — и Соколов, протянув мне стакан коньяка, потребовал:

— Тост, Владимир Тимофеевич!

Я взял стакан, немного помолчал. Не умею я вот так, на публику, красиво говорить. Но когда начал, слова полились сами собой:

— За вас, дорогие друзья. За то, что рядом с вами можно в любое пекло, на любого врага, ну и, само собой, в разведку. Мы уже многое с вами сделали, и многое сделаем еще…

Я посмотрел на своих парней и сбился с мысли.

— Короче, за вас!

Сидели не слишком долго, но душевно. Разговоры вертелись вокруг работы. Кобылин, под дружный смех остальных, рассказал пару баек про посольских. Не смеялся только наш казах. Газиз сидел, открыв коробочку, и любовался орденом.

— Газик, дырку взглядом просверлишь, — подколол его Соколов.

— Я ведь в ауле вырос, — проигнорировав подначку, сообщил Газиз. — У меня отец пастухом в колхозе работал. Я после армии в колхоз не стал возвращаться, он ругался сильно. Сказал, что он герой труда и я рядом с ним тоже героем стану. А я не хотел баранов пасти, не интересно…

Абылгазиев вздохнул.

— Зато теперь он мной гордиться будет.

— У, как все грустно пошло, — заметил Соколов и, состроив скорбную мину, затянул:

— «По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах»…

— Вот ты добавил веселья, — усмехнулся Карпов. — Поживее ничего нет? А то как на поминках.

— Типун тебе на язык, — Кобылин сплюнул через плечо. — В нашем деле со словами аккуратно надо.

— Повеселее, говорите? — подогретый коньяком, я и сам решил спеть.

— «Девчонка рыжая с Ростова-на-Дону, Дону, Дону, — негромко напел, — и я в глазах ее тону, тону, тону»…

— Слова, Владимир Тимофеевич?! — тут же вцепился в меня Соколов. — Слова продиктуйте! Песня — огонь!

И он, схватив авторучку и лист бумаги, приготовился записывать. Да простят меня фанаты шансона, но я продиктовал. Не факт, что эти самые «Воровайки» в будущем вообще состоятся как музыкальная группа. Уже не будет того будущего, которое я однажды прожил.

Когда «приговорили» коньяк, Соколов вдруг выудил откуда-то еще одну бутылку.

— Я пас, — поднял руки ладонями вперед. — Как бы после награды выговор не схлопотать. Сами знаете, что подобные… гм… мероприятия у нас в Комитете не возбраняются, но и не приветствуются. Завтра начинается партийная конференция, мне надо быть в форме. Вам тоже придется тут самим разбираться. И, Андрей, — обратился к Соколову, — смотри, чтобы завтра от тебя перегаром не несло. Одно дело — литр на шестерых, и другое — в одну харю.

— Тю-ууу, да было бы что тут пить, — разочарованно присвистнул Соколов, но коньяк все-таки послушно убрал в сейф.

Долго не засиживались. Через час я вышел из Комитета.

Время не сильно позднее, девять часов, начало десятого. На улицах еще народ, на скамейках парочки. Весна…

Захотелось пройтись пешком, тем более, погода располагала. Пошел, конечно, не из-за просьбы Удилова. Вольский не дурак и прекрасно понимает, что сейчас его будут «пасти». Он наверняка уже дал распоряжение своему псу, но Сапожник постарается «подловить» меня, когда я этого совершенно не буду ожидать. И уж точно когда за мной не будет присматривать наружка. Эти товарищи может и незаметны обычным прохожим, но я довольно быстро засёк троих, якобы незнакомых друг с другом, крепких парней. Опера работали профессионально, но — они слишком «громко» думали…

Поставил блок, отрезая себя от внешнего мысленного шума. Пока шел, думал о Вольском и ему подобных. Думал и о будущем. Какой станет страна без перестройки в том катастрофическом исполнении?

У всех, кто занимается политикой, есть своего рода образ будущего. То есть, побудительный мотив того, почему он стал политиком, и образ того, чего он хочет достигнуть. С одной стороны есть исполнители, но это солдаты, речь не о них. Речь о вождях.

Ленин… С ним понятно — утопия. Красиво, но нереализуемо. По крайней мере не в той обстановке. И Сталин понимал, что ленинская программа — это хорошо, но осуществить столь грандиозные планы в разоренной войной стране не получится. Как пробежать полстолетия за пару пятилеток? Но это был не тот человек, чтобы сдаваться или поворачивать назад. И он попробовал. Так, как сам себе этот «образ» представлял, ломая тех, кто мешал его плану.

Дальше Хрущов. Разве он хотел намеренно развалить Советский Союз, затевая убийственные реформы? Не думаю. Просто у него имелся собственный образ будущего. И он тоже убрал то, что посчитал «лишним». Его будущее: все радуются, едят кукурузу, все сыты и «співають гарны пiснi». В результате памятники и бюсты Сталина оказались на свалке. Там же и экономика, перешедшая после хрущевских реформ от отраслевого к территориальному принципу организации.

Брежнев пришел к власти, когда экономику серьезно лихорадило. Достаточно было толчка, чтобы начались серьезные проблемы со снабжением страны продуктами питания. Но Леонид Ильич справился. Убрал все «заскоки» Хрущева и вернул экономику Советского Союза, если так можно выразиться, к нормальности. Но когда народ погрузился в эту нормальность, увязнув в бытовых делах, как-то незаметно ушла из жизни советских людей героика…

Чтобы немного сократить путь, вошел в темную арку между домами.

Настолько погрузился в собственные размышления, что поначалу даже не заметил, что в темном углу кто-то стоял.

— Мужик! Закурить не найдется? — спросил незнакомец густым басом.

Я остановился, повернулся к спросившему. Обычный человек, среднего роста, среднего телосложения. Одет просто — куртка, кепка. Я похлопал ладонями по карманам. Однако сказать ничего не успел.

Оперативники появились словно из воздуха. Еще миг — и несчастный лежит на асфальте с заломленными за спину руками.

— Да вы че, вы че?! Я же не на гоп-стоп, я правда сигарету стрельнуть хотел! — запричитал он и в следующую минуту сорвался на крик:

— Милиция! Помогите!!!

— Ребята, отпустите прохожего, — скомандовал я. — Вы теперь так на каждого, кто ко мне подойдет, бросаться будете?

— У нас приказ, — буркнул один из оперов.

«Задержанного» подняли на ноги, даже отряхнули и извинились.

— Закуривайте, — я протянул ему пачку сигарет.

— Да ну нах, да ну! Я на них теперь вообще даже смотреть не буду, — мужик замахал руками и поспешил от нас отойти подальше. Сначала пошел осторожно, потом все быстрее, пока вообще не перешел на бег.

— Молодцы, парни, вылечили мужика от никотиновой зависимости, — глядя на убегающего, я не выдержал и рассмеялся.

— Ладно, я уже почти пришел, вон мой подъезд, — указал в сторону своего дома.

— У нас приказ… — начал, было, командир группы, но я остановил его. — Всё, на сегодня отбой.

И, не дожидаясь его ответа, быстро пошел к подъезду.

В квартире царила тишина. Даже умная собачка Ася не тявкнула. Я не стал никого будить, решив отложить все новости на завтра. На цыпочках пробрался в спальню, осторожно улегся — и буквально через минуту провалился в сон.

Утром проснулся рано, Света и девочки еще спали. Быстро натянул спортивный костюм и отправился на пробежку.

Только вышел на улицу, как тут же обратил внимание на незнакомые старенькие «Жигули», за рулем которых кто-то сидел, но мотор при этом был выключен. Раньше я эту машину во дворе никогда не видел. Вдобавок настораживал нечитаемый номерной знак, полностью заляпанный грязью.

Я подошел к «Жигулям» и постучал по стеклу.

Человек по-прежнему неподвижно сидел в водительском кресле, его лицо было прикрыто газетой. Спит? Но на мой стук он никак не отреагировал.

Дверца не была закрытой изнутри. Я потянул за нее, легонько потормошил водителя.

Газета сползла вниз — и я уставился в остекленевшие глаза вчерашнего «курильщика».