Тело из хрустальных осколков

Глава 1 Шок

Я сижу на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрю на свои руки. Они лежат на коленях, холодные до боли, словно в ладонях не стекло, а лёд. В них — мерцающие осколки. Сначала я не понимаю, откуда они взялись. Почему я их держу. Почему я их разглядываю, как хирург разглядывает осколки, только что извлечённые из раны. Знаешь это странное состояние — когда боль ещё не пришла? Когда ты смотришь на рану и думаешь: «Это я? Это во мне?». Ты проводишь пальцами по краям — и ничего не чувствуешь. Только холод. Только тишину. Шок — это милосердие природы. Он даёт тебе несколько минут, чтобы ты успел осознать масштаб катастрофы до того, как рухнет небо.

А потом я опускаю взгляд ниже. На груди, под ключицей, зияет рваная дыра. Она не болит. Вот что самое странное. Боли нет. Есть только глухое, ватное онемение, как будто всё тело — не моё, а чьё-то чужое, и я просто наблюдаю за ним со стороны.

Я подношу ладонь к ране. Осколок. Я не кричу. Я не плачу. Я просто смотрю на него — длинный, тонкий, полупрозрачный, как кусочек разбитой вазы. Он вошёл глубоко, но кожа вокруг него уже начала стягиваться, пытаясь зажить, пытаясь сделать вид, что ничего не случилось.

Не знаю, кто ты, читатель. Не знаю, что ты носишь в себе. Но знаю, что ты тоже собираешь осколки. Кто-то назвал это «опытом», кто-то — «характером», а кто-то уже и забыл, откуда они взялись. Просто привык, что в груди что-то колет, когда делаешь глубокий вдох. Привык, что некоторые движения причиняют боль. Привык считать это нормой.

Я тоже привыкла. А потом я начала доставать их. Один за другим. Сначала было страшно. Казалось, что если я уберу это стекло, я рассыплюсь. Что я сама — только осколки, и ничего больше. Но когда я вытащила первый, оказалось, что под ним — живая плоть. Тёплая, дышащая, моя.

Сейчас я сижу разглядываю эти осколки, как старые фотографии. Вот этот — от матери. Вот этот — от мужчины, которого я любила и который не умел любить в ответ. Вот этот — от меня самой, когда я предала себя в очередной раз. Я не выбрасываю их. Они — часть моей истории. Но теперь они — снаружи. А внутри у меня — пустота. Тихая, чистая, гулкая. Как в серванте, из которого вынесли всё, что могло разбиться. И в этой пустоте я впервые слышу свой собственный голос.

Я не буду давать тебе советов. Я не знаю, как тебе жить. Но я знаю одно: если ты когда-нибудь решишься вытащить свои осколки, ты не рассыплешься. Ты просто станешь легче. И возможно, в этой лёгкости ты услышишь себя. Не тех, кто тебя ранил. А того, кто всё ещё жив. Внутри. Под стеклом.

Глава 2 Фарфоровая трещина

Меня растили как фарфоровую куколку.

Бабушка учила меня держать спину прямо, не класть локти на стол и никогда, ни при каких обстоятельствах не повышать голос. «Девочка должна быть украшением дома», — говорила она, поправляя бант на моём платье. Дедушка относился ко мне как к принцессе. «Дедушкина внучка», — любили повторять окружающие. Он всегда брал меня с собой и учил готовить, подыгрывал, когда я кормила его «едой» из песка, палочек и листиков. Мастерил для моих кукол мебель, чинил и зашивал мягкие игрушки.

Мать, приезжая раз в неделю, привозила подарки, играла со мной, потом пила чай и уходила.

Я старалась. О, как я старалась. В школе я была отличницей. Я заправляла кровать так, что ни одной складочки. Я мыла руки перед едой и говорила «спасибо» и «пожалуйста», «спокойной ночи», «доброе утро», «будьте здоровы» и многое другое — на двух языках, английском и немецком. Моя бабушка — учитель английского и немецкого, и мы нередко говорили, чаще по-английски. Я хотела, чтобы меня любили. И мне казалось, что у меня получается. Что если я буду достаточно хорошей, достаточно удобной, достаточно красивой — мир останется таким же тёплым и безопасным, как дедушкина сараюшка, которую мы построили вместе.

Я была фарфоровой куколкой. Хрупкой, старательной, верящей в добрый мир. И никто не сказал мне, что фарфор имеет обыкновение биться.

Это случилось, когда мне было восемь. Мы поехали на какой-то семейный праздник — первое, как мне тогда сказали, знакомство с ещё одной бабушкой. Я надела своё лучшее платье — голубое в белый горошек, с белым воротничком, а посередине воротника была сияющая брошь из жемчуга. Мама помогла мне с причёской и даже попшикала меня духами. Лёгкий морской и одновременно цитрусовый аромат наполнил мою грудь, стало так тепло и немного тревожно от нетерпения. Отчим сказал: «Ты сегодня просто принцесса». И я ему поверила.

На празднике было много гостей. Играла музыка. Взрослые смеялись, чокались, говорили громкие слова. Я сидела тихо, как учили. Старалась быть украшением. Но она меня заметила. Та женщина, которую я должна была назвать бабушкой, хотя так ни разу и не осмелилась. Мать моего отчима.

Она подошла ко мне — прямая, как штык, в идеально выглаженной блузе. От неё пахло духами, сладкими и тяжёлыми. Она улыбнулась, но улыбка была не тёплой. Она была оценивающей.

— Пойдём потанцуем, — сказала она. Это был не вопрос.

Я встала. Она взяла меня за руку. Её пальцы, унизанные кольцами, с идеально отточенными движениями и элегантным, сдержанным маникюром, впились в мою ладонь. Мы вышли на середину комнаты. Она положила одну руку мне на плечо, а второй… Второй она схватила меня за бок. Не нежно — сильно. Так, что я чуть не вскрикнула.

Музыка играла. Гости смотрели. А она наклонилась к моему уху и сказала, перекрывая вальс:

— Вот этот жир делает тебя ещё более уродливой.

Я помню, как земля ушла из-под ног. Помню, как стало трудно дышать. Я была худышкой. Я занималась спортом. Следила за питанием. Но это не имело значения. Потому что её слова уже вошли в меня — тонким, острым осколком.

Её пальцы сжались сильнее. Она сделала это при всех, но никто не одёрнул её, никто не спросил, почему я побледнела. Все сделали вид, что ничего не происходит, — и от этого молчаливого согласия стало ещё унизительнее. Как будто меня выставили голой, а зрители отвернулись, чтобы не замечать моей наготы. Все видели только милую старую даму, которая танцует с внучкой. А я стояла, парализованная болью и стыдом, и внутри меня что-то треснуло.

Фарфоровая куколка разбилась в тот вечер. Не вдребезги — просто пошла трещинами. И в одну из них вошёл этот осколок. Я не поняла этого сразу. Но с того дня моя вера в то, что если быть достаточно терпеливой и старательной, мир обязательно будет добр ко мне, — эта вера треснула вместе со мной. Я не перестала верить в тот вечер. Я пыталась заслужить любовь ещё много лет. Иногда пытаюсь до сих пор — как старая вредная привычка, от которой не избавиться за один день. Но теперь я хотя бы знаю, что это всего лишь привычка. А не правда.

Этот осколок пробыл во мне больше двадцати лет. Он мешал мне обнимать, мешал любить, мешал смотреть на себя в зеркало без отвращения. Он говорил со мной её голосом. И только сейчас я достаю его. Длинный, тонкий, с зазубренным краем. Всё ещё острый.

Я откладываю его в сторону. Смотрю на пустое место, которое он оставил. Оно больше не болит. Оно дышит. Это место — моё. Только мое.