Технократ 3
Глава 1. Миндальные печенья
Фёдор не успел решить, нужно ли обнять сына или достаточно протянуть руку. Парень решил за него: подал ладонь первым, коротко и крепко, как взрослому. Ладонь была жёсткой. То ли от гимнастики, то ли от ружья.
— Коленька, почему ты не написал? Мы бы встретили. Семён, велите приготовить его комнату. И ужин… Ты ел в дороге?
— Ел, спасибо, — Николай попытался улыбнуться, и Фёдор наконец увидел в нём не маленького офицера, а замёрзшего подростка, который несколько часов репетировал встречу и теперь не знал, куда деть руки.
Семён принял шинель и фуражку, на сукне мундира остались светлые катышки дорожного пледа.
— И мама, пожалуйста, не Коленька, — добавил парень. — Нас распустили на сутки раньше. Я телеграфировал с вокзала, но, вероятно, опередил собственную телеграмму.
— Это лучшее, что можно сделать с телеграммой, — сказал Фёдор, и Николай чуть заметно улыбнулся, словно не был уверен, что отец пошутил.
Лиза не дала паузе затянуться. Чай велено было подать на веранду, чемодан унёс Семён, и через четверть часа они сидели за столом под полотняным навесом, где пахло нагретым деревом и цветущим жасмином. Агафья вынесла самовар, а следом — большое блюдо, на котором горкой лежало золотистое печенье с поджаристым миндальным краем.
— Тесто я ещё вчера поставила, — объявила она с таким видом, будто заранее знала про телеграмму. — Ешь, Коленька, пока тёплое. В корпусе тебя, гляжу, сухарями кормили.
— Агафья Никитична, вы помните.
— Я-то помню, кто в семь лет полное блюдо под скатерть прятал, чтобы гостям не досталось.
Николай покраснел и взял печенье. На мгновение в нём проступил тот мальчик, о котором говорила Агафья, а потом снова исчез за выправкой и аккуратно расправленной салфеткой.
Фёдор тоже взял печенье. Оно было горьковато-сладким, с привкусом жжёного сахара. Ане нравилось совсем другое: овсяное, с кусочками шоколада, из пекарни у самого офиса. Он покупал его вечерами, когда возвращался слишком поздно, и однажды восьмилетняя Аня, взглянув на пакет, спокойно сказала: «Ты опять задержался, раз печенье». Он знал, в какой пекарне его брать и в какой час его уже раскупают.
Николай рассказывал о корпусе ровно и обстоятельно. Экзамены сданы, он переведён в следующий класс вторым по разряду. Лучший товарищ — Аверин, весёлый и бестолковый в математике, зато первый в гимнастике и строю. Самым интересным за год Николай назвал не парад и не стрельбы, а топографическую съёмку в лагере.
— Нам выдали старую карту окрестностей, — говорил он, и в голосе впервые появилось оживление. — Красивую, отпечатанную, с лесами и бродами. Мы шли по ней почти час и вышли не к мосту, а к болоту. Оказалось, речку давно отвели, а карту никто не правил. Тогда я предложил забыть о ней и снять участок заново — от колокольни, потому что её видно отовсюду. К вечеру у нас был собственный план, кривоватый, зато верный. Капитан Лосев сказал, что карта хороша не тогда, когда красиво нарисована, а тогда, когда по ней можно прийти ночью.
Фёдор слушал с нарастающим чувством, которое не сразу сумел назвать. Перед ним сидел молодой человек, который заметил, что исходные данные устарели, не стал за них держаться и нашёл надёжную опорную точку. Половина инженеров, с которыми Фёдору приходилось работать в обеих жизнях, такой простой вещи так и не усвоила.
— А что тебе даётся тяжелее всего? — спросил он.
Николай ответил не сразу. Рука с печеньем остановилась над блюдцем.
— Французский, пожалуй. И ещё, когда приходится исполнять приказ, который кажется мне неправильным. — Он помолчал. — Простите. Вы прежде не расспрашивали меня так подробно.
— Твой отец теперь расспрашивает всех, — легко сказала Лиза, подливая ему чаю. — Богдан Андреевич уверяет, что у него даже чернильница пишет еженедельный отчёт.
Николай засмеялся — коротко, по-мальчишески, — и неловкость на мгновение отступила. Она вернулась, когда Лиза спросила, сколько ему осталось учиться.
— Два года, — ответил Николай. — А потом я хотел бы держать экзамен в Михайловское артиллерийское училище. Туда берут немногих, там серьёзная математика, баллистика, съёмка. Капитан Лосев полагает, что у меня есть способности.
Он сказал это спокойно, как давно решённое, и Фёдор вдруг почувствовал, как в груди что-то холодно сместилось. Два года корпуса, два года училища. Летом четырнадцатого года из училищ выйдет очередной выпуск молодых подпоручиков. И прямо в войну. Фёдор помнил это не из учебника, а из архивных фотографий, которые когда-то разглядывал ради любопытства: аккуратные шеренги юношей в новенькой форме и короткие подписи под ними, где почти у каждого стоял один и тот же год смерти. Кадровое офицерство той армии сгорело в первый же год. Артиллеристам везло больше, чем пехоте, но ненамного.
— Нет, — сказал он.
Фраза прозвучала слишком громко для веранды. Агафья, собиравшая пустые чашки, замерла с подносом в руках.
— Я хотел предложить другое, — продолжал Фёдор, уже понимая, что начал не с того, но не останавливаясь, как не останавливался на совещаниях, когда видел верное решение. — Есть Массачусетский технологический институт в Бостоне. Одна из лучших инженерных школ мира. Машиностроение, электротехника, химия — всё, что через двадцать лет будет решать, у какой страны есть будущее. Английский можно начать уже этим летом, я найму учителя. Богдан узнает условия приёма. Через два года ты поедешь туда, а по возвращении…
— Вы говорите так, будто уже подписали за меня прошение, — тихо сказал Николай.
Фёдор осёкся.
— Я говорю о возможности.
— О возможности, у которой уже есть учитель, срок и человек, обязанный узнать условия. — Николай положил недоеденное печенье на блюдце. — Разрешите спросить: почему Америка? И почему не армия?
Правильного ответа у Фёдора не было. Был только настоящий, а настоящий нельзя было произнести за чайным столом.
— Потому что будущее за машинами и промышленностью, — сказал он. — Офицер всю жизнь исполняет чужие приказы. Инженер строит.
— Инженер исполняет приказы того, кто ему платит, — возразил Николай. — Это не упрёк вам, отец. Просто разница не так велика, как вы говорите. А что до машин… Наш преподаватель тактики был под Мукденом. Он рассказывал, что батареи там стреляли по картам, на которых ошибались на целую версту, и наводили орудия на глаз. Мы проиграли ту войну не потому, что у нас не хватало храбрых офицеров. У нас не хватало знающих. Я хочу быть офицером, который не ошибается на версту. По-моему, это тоже инженерное дело.
Это был хороший довод. Фёдор признал бы его у кого угодно другого и, наверное, даже порадовался бы, что человек так ясно мыслит. Но сейчас он видел перед собой не довод, а фотографию с короткой подписью.
— Ты не понимаешь, что тебя может ждать через четыре… — начал он и замолчал.
— Через четыре года? — Николай смотрел на него внимательно, как на ту самую карту, которая вывела к болоту. — Что через четыре года, отец?
— Ничего. — Фёдор заставил себя говорить ровно. — За четыре года многое меняется. Я не дам согласия на училище. Это моё последнее слово.
Николай встал. Стул под ним даже не скрипнул: в корпусе, видимо, учили и этому.
— Это ваше право. Без вашего согласия и без ваших денег я, вероятно, не поступлю. Тогда я подожду, сколько понадобится. Но выбрать за меня вы всё-таки не можете. — Он помолчал, и голос его стал ещё правильнее и суше. — Я не прошу вас согласиться с моим выбором. Я прошу хотя бы выслушать его. Вы не выслушали. Разрешите идти? Я с дороги и, признаться, устал.
— Коля… — начала Лиза.
— Спасибо за печенье, Агафья Никитична. Оно точно такое же, как раньше.
Он коротко поклонился Лизе и ушёл в дом. Шаги прозвучали в коридоре, затем на лестнице, затем где-то наверху тихо закрылась дверь.
На блюдце осталось надкушенное печенье. Агафья молча поставила поднос, посмотрела на Фёдора, словно хотела что-то сказать, и не сказала, а это было хуже любого выговора.
Фёдор сидел и мысленно проходил разговор заново, как разбирал после неудачи провальные переговоры. Он увидел угрозу. Нашёл решение. Определил срок, назначил ответственного, заложил расходы. Каждый шаг был бы правильным, если бы речь шла о фабрике, теряющей рынок. Здесь же не оказалось ни одного правильного шага, потому что он даже не спросил, чего хочет сам Николай. Он выслушал рассказ о карте и не услышал, что сын рассказывает ему о себе.
Лиза пришла к нему в кабинет, когда в доме уже зажгли лампы. Она плотно закрыла за собой дверь и села в кресло у окна.
— Он не ужинал, — сказала она. — Велел передать, что сыт.
— Я его не виню.
— Я тоже. — Лиза помолчала. — Что вы увидели, когда он назвал училище? Не отвечайте мне про машины и промышленность, Фёдор. Про машины вы говорите совсем другим голосом.
Он встал, проверил, плотно ли закрыта дверь, и всё-таки понизил голос.
— В моей истории через четыре года начинается большая война. Не такая, как японская. Вся Европа, миллионы людей, окопы от моря до моря. Первыми на ней погибают такие, как он: молодые кадровые офицеры, только что из училищ. Я видел их фотографии, Лиза. Ровные ряды, новая форма, лица как у Коли. И почти под каждой одна и та же дата.
Лиза не перебивала. Она умела слушать вещи, в которые невозможно поверить, не делая вида, что поверила, и не отказывая в доверии. Когда он замолчал, она спросила о том, о чём он сам старался не думать.
— Вы уверены, что здесь всё будет так же?
— Нет. — Он провёл ладонью по лицу. — Здесь в проводах есть то, чего у нас никогда не было. Здесь ваша магия, здесь, может быть, совсем другие люди принимают другие решения. История уже свернула в сторону, это видно. Но поставить на то, что она свернёт достаточно далеко, я не могу. Не его жизнью.
— А он, выходит, не вправе ставить на себя?
Фёдор не ответил.
— Вы сегодня говорили с ним, как с подрядчиком, который сорвал вам срок, — продолжала Лиза, и голос её был не мягким, а холодным и стальным. — Вы не спросили, вы распорядились. Учитель, Богдан, Бостон, два года. Это прекрасный план, Фёдор, я не сомневаюсь, что вы его исполнили бы. Только в нём не было места для Николая. Начальников у него в корпусе целый штат. От офицера-воспитателя до директора. Им он подчиняется, потому что так положено. Вам он подчинится до совершеннолетия. А потом уйдёт, и вы даже не узнаете, куда.
— Я не знаю, как быть ему отцом, — сказал Фёдор. Он впервые сказал это вслух и удивился, насколько просто прозвучали эти слова. — Я его не растил. Сегодня я увидел его в первый раз. Тот, кто учил его ходить и прятал от него печенье на верхней полке, — не я. Он смотрит на меня и ждёт от меня того человека, а я даже не знаю, каким тот был с ним.
— Каким бы ни был, — тихо сказала Лиза, — вопросов о карте он не задавал. Коля это заметил.
Фёдор подошёл к окну. Во дворе Семён закрывал ворота, и фонарь у каретного сарая бросал на дорожку длинный жёлтый прямоугольник.
— Там у меня осталась дочь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я обещал собрать с ней марсоход и так и не собрал. Детали до сих пор лежат в коробке, если только кто-нибудь их не выбросил. Я всю жизнь откупался от неё печеньем, потому что приходил поздно. До неё теперь не дотянуться ни деньгами, ни поездом, ни телеграммой. А здесь сын, до которого всего один пролёт лестницы, и я начал с того, что попытался купить ему будущее. Выходит, ничему меня это не научило.
Лиза поднялась и встала рядом с ним у окна. Она не взяла его за руку и ничего не сказала о дочери, и Фёдор был ей за это благодарен.
— Научило, — возразила она. — Иначе вы бы сейчас составляли новый план, как его переубедить. Вы ведь уже начали составлять?
Он невольно усмехнулся. В голове действительно складывался разговор на завтра: признать, что погорячился, предложить компромисс, Петербург вместо Бостона, училище, если через год сын не передумает…
— Начал.
— Тогда начните с того, что вы умеете лучше всех, — сказала Лиза. — Вы ведь всегда находите людей, которые знают больше вас, и слушаете их. О Николае больше всех знает Николай. Только не спрашивайте его по записной книжке. Я видела, как вы туда заглядывали за чаем.
— Заметно было?
— Мне, да. Ему, надеюсь, нет. — Она отошла к двери и задержалась, положив ладонь на ручку. — И не ходите к нему сегодня. Сегодня он имеет право на закрытую дверь. Завтра не делайте вида, что ничего не случилось: он не простит ни приказа, ни притворства. И ещё, Фёдор. О войне, о вашем времени — только здесь и только со мной. Сегодня за столом вы остановились на полуслове. Он умный мальчик. Он запомнил, где вы остановились.
— Хорошо.
— Агафья спрашивала, убрать ли печенье. Я велела не убирать.
Она вышла, и дверь закрылась за ней так же тихо, как наверху закрылась дверь Николая.
Через полчаса Агафья сама принесла поднос: чай в стакане с подстаканником и то самое блюдо, на котором печенья оставалось едва ли меньше половины. Поставила на угол стола, подальше от бумаг, и проворчала, ни к кому особенно не обращаясь:
— Не взял к себе. Говорит, сыт. Не сыт он, Фёдор Михайлович. Он у вас в одну сторону упрямый.
Фёдор подумал, что упрямство, о котором говорит Агафья, досталось Николаю вовсе не от него, и всё же не стал спорить. В каком-то смысле это было даже справедливо: теперь за чужое упрямство в этом доме отвечал он.
Уснуть всё равно бы не получилось, поэтому он взял со стола то, что откладывал с утра. Софья прислала копию лабораторного журнала за прошлую неделю. Три серии опытов на линии от фабричной станции при разной нагрузке. Записи были образцово ясными: время по секундомеру, нагрузка по щиту, порядок появления знаков, яркость по шкале, которую Матвей и Софья договорились считать одинаково. Первая и вторая серии дали то, что все и ожидали: при большей мощности знаки становились отчётливее, но порядок их не менялся.
Третья серия была короче остальных. На поле рядом с ней стояла пометка Якова, сделанная крупным упрямым почерком: «Остановил на 4-й минуте. Греется подшипник. До замены не повторять». Ниже, мелко и аккуратно, писала уже Софья: «Между основными знаками есть посторонние, слабые. Вероятно, помеха при переключении. В сериях 1 и 2 не наблюдались. Повторить при случае». И время каждого постороннего знака, отмеченное с той же безупречной точностью, что и все остальные.
Фёдор взял карандаш и почти машинально выписал промежутки между ними, как когда-то выписывал на доске задержки сервера, пытаясь понять, откуда берётся сбой. Один. Один. Два. Три. Пять. Восемь. Потом пауза, длинная, неровная, и снова: один, один, два… На этом серия обрывалась — в ту минуту, когда Яков велел отключить нагрузку.
Он отложил карандаш и долго смотрел на столбик цифр.
Этот ритм он видел на мониторах «Контура» столько раз, что узнал бы его и во сне: стартовый сигнал установки, ровный, как пульс, с теми же нарастающими промежутками, с той же паузой перед повтором. Зелёная линия на чёрном экране, ночной зал, запах остывшего кофе. Мир, в котором осталась Аня.
Фёдор заставил себя думать медленно. Такая последовательность встречалась и в природе: в семечках подсолнуха, в чешуйках еловой шишки, в завитках раковины. Совпадение было вполне возможно. Софья сказала бы, что одна серия — это ещё даже не наблюдение, и была бы права. Четыре минуты записей. Слабые знаки, которые она сама сочла помехой. Перегретый подшипник. Любой разумный человек отложил бы этот листок до лучших времён.
Он взял чистый бланк и написал записку, перечитывая каждое слово, чтобы в ней не осталось ничего, кроме дела: «Софья Александровна, прошу завтра с утра повторить третью серию при той же нагрузке. Записывать промежутки между всеми знаками, включая посторонние. Якова Семёновича прошу до пуска проверить подшипник. Если замена невозможна, сократить серию, но не отменять. Ф. М.».
Он позвонил Семёну, отдал записку и велел отправить в лабораторию к открытию. Когда шаги слуги стихли, Фёдор поднялся, погасил лампу и, уже выходя, остановился на лестнице. Под дверью наверху ещё горела узкая полоска света.
Он не стал подниматься. Вернулся в тёмный кабинет, нащупал на углу стола блюдо и взял одно печенье. Оно давно остыло.
Сын был в одном пролёте лестницы от него и не хотел его видеть. Дочь была так далеко, что расстояние до неё не измерялось ни вёрстами, ни годами. А на полях лабораторного журнала, аккуратным почерком Софьи, стояло: «Вероятно, помеха».
Утром предстояло узнать, так ли это.
Глава 2. Шесть лет
За завтраком Николай был безупречно вежлив. Он поблагодарил Агафью за кашу и ответил отцу на вопрос о дороге так обстоятельно и ровно, что продолжать разговор оказалось не за что ухватиться. Упрёка в голосе не было. Была закрытая дверь, только теперь не деревянная, а та, которую воспитанный человек умеет держать в собственном лице. Фёдор дважды начинал фразу, в которой вчерашний спор можно было бы признать ошибкой, и оба раза останавливался: первая выходила оправданием, вторая — новым предложением, а Лиза ясно сказала, что ни того ни другого сын сейчас не примет.
После завтрака Николай ушёл с книгой в сад. Из окна кабинета Фёдор видел, как он сидит на скамье под старой липой и так долго не переворачивает страницу, что книга явно служила не для чтения. В другой жизни Фёдор в такие минуты уезжал в офис. Причина всегда находилась: авария, клиент, решение, которое не могло ждать. Сейчас причина тоже нашлась, и он с неприятной ясностью понимал, что она одновременно настоящая и удобная.
В экипаже он поймал себя на том, что думает не о вчерашнем разговоре, а о вчерашней записке Софье, и это открытие ему не понравилось.
На Чёрной речке опыт уже готовили. В комнате рядом с диспетчерской Софья разложила на столе журнал и три пустые таблицы, расчерченные заранее, а Матвей протирал пластины так бережно, будто от чистоты фарфора зависела его репутация. Яков стоял у окна машинного зала и слушал генератор. Новый подшипник он поставил ночью.
— Подшипник заменён, — сообщил он, не оборачиваясь. — Греется в норме. Сорок минут под полной нагрузкой дам. Больше не дам, пока не посмотрю, как он сел.
— Хватит, — сказала Софья. — Если отклик связан с нагрузкой, он проявится раньше.
Фёдор сел у стены, достаточно близко, чтобы видеть журнал, и достаточно далеко, чтобы не превращать каждую запись в разговор с владельцем. Повторяли третью серию в точности: та же машина, те же вводы, тот же час, та же стрелка на щите. Матвей ставил знаки, Софья отмечала время по секундомеру, Яков держал нагрузку.
Знаки вспыхивали ярче, чем неделю назад. Матвей подтвердил: след держится дольше, края чётче. Софья записывала, не поднимая головы.
Посторонних знаков не было. Ни через десять минут, ни через двадцать, ни на тридцать пятой, когда Яков, глядя на часы, сам предупредил, что начинает снижать. Ряды в журнале шли ровно, как солдатский строй, без единой лишней отметки.
— Ярче, да, — сказал Матвей, опуская руку над последней пластиной. — А того, что в прошлый раз, нет. Будто голос громче стал, а эха не прибавилось.
— Значит, мощность одной машины усиливает обычный знак, но аномалию не создаёт, — заключила Софья. — Это тоже результат. Неприятный, но полезный.
Фёдор смотрел на ровные ряды и чувствовал, как внутри оседает что-то, поднявшееся вчера вечером над столбиком цифр. Было бы удобно решить, что неделю назад случилась помеха, а память просто достроила знакомый рисунок. Только Софья не пишет «вероятно», если уверена.
— Чем третья серия отличалась от сегодняшней? — спросил он. — Не нагрузкой. Всем остальным.
Софья открыла прошлый журнал рядом с сегодняшним и повела пальцем по столбцам.
— Временем суток — нет. Пластинами — нет, те же. Погодой — неделю назад было сыро, это надо учесть, но… — Она остановилась. — Подождите. Богдан Андреевич ведёт диспетчерский журнал. Мне нужно знать, что происходило в сети в те четыре минуты.
Богдан принёс журнал сам. Нужная страница нашлась быстро, и Фёдор увидел, как Софья дважды перечитала одну и ту же запись.
— В эти минуты переключали Рудненский, — сказала она. — Второй стан сняли с нашей станции и посадили на машину Копылова, потому что у нас грелся подшипник. Одновременно пристань держала подачу от малого источника. Сеть работала не от одной машины, а от трёх, и разнесены они были на несколько вёрст. То, что я назвала помехой при переключении, было, вероятно, не переключением, а самой конфигурацией.
Она произнесла это ровно, но прикусила губу. Так Софья делала, когда ловила себя на поспешной записи.
— После испытания генератора тоже работали несколько источников, — тихо добавил Матвей. — Когда я первый раз увидел обратный след. Вы помните, Фёдор Михайлович. Три удалённые пластины.
Фёдор помнил. Он помнил это лучше, чем хотел бы показать.
Вторую часть программы Софья расписала к полудню, и Фёдору не пришлось вмешиваться. Порядок получился строгий: сначала обычная мощность, но пластины не только на станции, а на удалённых вводах — у Рудненского, у пристани, у машины Копылова за рекой. Потом та же схема, но с несколькими источниками, работающими согласованно. Потом подъём мощности. Менять каждый раз только одно условие, остальные держать.
Яков прочитал программу и сразу положил на неё ладонь.
— Днём я так сеть не разведу. У Рудненского заказ, у пристани погрузка, Копылову мы платим за каждый час, когда его машина работает на нас, а не на него. Да и больница. Если что-то пойдёт не так при трёх источниках на разных концах, мне нужно, чтобы на линии в этот час было как можно меньше людей, которым свет нужен по-настоящему.
— Ночью, — сказал Богдан, уже раскрыв диспетчерский журнал. — После одиннадцати нагрузка падает почти втрое. Больницу и водокачку не трогаем, Рудненский ночной смены не держит, с пристанью я договорюсь. Савва Петрович за ночные часы попросит дороже, но ненамного.
— Сколько? — спросил Фёдор.
Богдан назвал сумму. Она была не страшной, но и не той, которую можно было бы не заметить в кассовой книге Коровина.
— Три ночи, — сказал Фёдор. — Если за три ночи результат не повторится, останавливаемся и думаем, а не жжём уголь дальше.
В первую ночь пластины на удалённых вводах дали отклик, но такой слабый, что Матвей сначала сам усомнился. Он звонил дежурному монтажнику у Рудненского, который по его просьбе держал ладонь над пластиной и описывал ощущение словами, вызывавшими у Софьи тихое отчаяние. «Как будто холодком тянет, — передавал Матвей. — Не от знака, а к нему». Софья записала и это, но в отдельную графу, под заголовком «Свидетельства, не измерения».
Во вторую ночь Яков вывел на согласованную работу все три источника сразу и начал медленно поднимать мощность. После пожара на щите Яков больше не верил, что три машины в разных концах района способны по доброй воле вести себя как одна. Он стоял у щита, изредка бросал диспетчеру короткие распоряжения и слушал машинный зал так, как врач слушает дыхание.
На сорок второй минуте Матвей поднял руку.
— Есть, — сказал он тихо, словно громкий голос мог спугнуть. — У пристани. И у Рудненского. Не одновременно, у Рудненского чуть позже. Будто прошло по линии и вернулось.
Софья уже писала. Фёдор встал, подошёл к столу и остался стоять у неё за спиной, не наклоняясь, чтобы не мешать. Импульс, пауза, второй, слабее, и затухание в обратном порядке. Тот самый рисунок, который они поймали после испытания генератора. А потом, после него, едва различимые отметки с нарастающими промежутками, оборвавшиеся там же, где обрывались неделю назад, когда Яков снял нагрузку.
Только на этот раз Яков нагрузку не снимал.
Отметки оборвались сами, повисла пауза, и через минуту всё началось снова. Импульс, пауза, второй, затухание. Нарастающий ряд. Обрыв. Пауза.
Фёдор стоял неподвижно. Этот рисунок он видел на чёрных экранах в другой диспетчерской: там тоже сначала проверяли границу канала, а потом начинали выравнивать его по нарастающей. Договорить мысль до конца он себе не позволил.
— Третий повтор, — сказала Софья, когда ряд возник опять. Голос у неё был совершенно спокойный, только карандаш она держала так крепко, что побелели пальцы. — Фёдор Михайлович, я скажу вам то, что сказала бы любому, кто стоит у меня над журналом. В первой серии это совпадение. Во второй — наблюдение. О результате я скажу после третьей. Сегодня — вторая.
— Принято, — сказал Фёдор и, к собственному удивлению, отступил от стола.
В третью ночь рисунок повторился. При одном источнике его не было. При нескольких близких тоже не было. Появлялся он только тогда, когда удалённые машины работали согласованно, и тем отчётливее, чем больше поднимали мощность. Софья закрыла журнал под утро, когда в окна машинного зала уже серело небо над рекой.
— Теперь можно говорить о зависимости, — сказала она. — От расстояния между узлами и от общей мощности. О природе явления пока ничего не ясно. Я не знаю, что это. И прошу, чтобы в отчётах это называли «повторяемым откликом удалённой сети», а не как-нибудь красивее.
— По линии оно ходит, — сказал Матвей, растирая висок. — Это я точно чувствую. Только не так, как ток. Ток идёт туда, где ему проще. А это идёт туда, где дальше. Будто ему простор нужен.
— Простору у нас нет, — ответил Яков, вытирая руки ветошью. Глаза у него покраснели от бессонницы. — Скажу сразу, пока вы не размечтались. Ещё один такой подъём, и я перестану отвечать за машину Копылова. Она старая, у неё регулятор не для того делался, чтобы с нашими генераторами в лад работать. Если вам нужен этот отклик сильнее, нужны машины, которые рассчитаны держать такую работу неделями, а не три ночи. И нужен порядок, по которому они друг друга не сожгут.
Софья видела зависимость, Матвей — поле, Яков — предел машин. Фёдор видел, как знакомый рисунок становится отчётливее, когда растёт сеть. Если сигналу нужен простор, значит, ему нужна не лаборатория, а система.
Через два дня Фёдор собрал в конторе на Чёрной речке Богдана, Якова, Софью и Коровина.
На стене висела большая карта империи, наклеенная на холст. Фёдор отметил на ней красным карандашом свой район, потом — губернские и промышленные города, где, по справочникам и письмам, уже работали центральные станции. Набралось больше, чем он ожидал, и меньше, чем было нужно. Между отметками лежали огромные белые пространства без единого провода.
— Нам нужен план, — сказал он, — и не на квартал. На шесть лет.
Коровин снял очки. Это было его способом сказать, что он слушает очень внимательно и уже заранее не согласен.
— Шесть лет, Фёдор Михайлович? У нас платёж по Рудненскому через два месяца.
— Поэтому первым пунктом и будет Рудненский, — ответил Фёдор. — Я не предлагаю забыть о кассе. Я предлагаю знать, ради чего мы её бережём.
Он провёл карандашом по карте, от своего района к ближайшим городам.
— Первые два года, до лета двенадцатого, — наш город и соседние. Мы не строим десять новых станций, на это у нас нет ни денег, ни людей. Мы договариваемся с теми, у кого машины уже стоят: фабричные станции, городские, частные. Покупаем доли, берём в управление, заключаем соглашения о совместной работе. То, что вы, Яков Семёнович, делали эти три ночи, нужно превратить в порядок, который сможет повторить любой толковый диспетчер.
— А остальные годы? — Богдан записывал так быстро, что перо брызгало.
— До четырнадцатого — связь между городами. Там, где есть промышленность и спрос. Своя медь и свои изоляторы у нас уже есть. Если связать станции соседних городов, лишняя ночная мощность одного станет резервом другого. А последние два года, до шестнадцатого, — система, которой не нужен один хозяин. Которая выдержит, если не придёт уголь, если перестанет работать железная дорога, если заболеет главный инженер или умрёт владелец. Которая будет работать в трудное время, а не только в хорошее.
— Вы ожидаете трудного времени? — спросила Софья не с тревогой, а с интересом исследователя, который заметил в условиях задачи лишнюю переменную.
— Я ожидаю, что за шесть лет оно наступит хотя бы однажды, — ответил Фёдор. — Так бывает всегда. Я хочу, чтобы к тому моменту мы были готовы, а не начинали готовиться.
Это была правда, только неполная. В его прежней истории к шестнадцатому году заводы империи задыхались без угля, вагоны стояли на запасных путях, а то, что успели построить в мирные годы, работало на войну, на которую не было рассчитано. Здесь история могла и не повториться: в проводах жил отклик, о котором в его мире никто не слышал. Но строить систему в расчёте на то, что история окажется добрее, Фёдор не собирался.
— А почему именно шесть? — спросил Богдан, подняв голову от записей. — Не три и не десять?
— Три мало: люди учатся медленнее, чем строятся линии. Десять слишком много: план на десять лет никто не принимает всерьёз, даже тот, кто его пишет. Шесть лет — это три шага по два года. Каждый шаг можно проверить, и после каждого можно остановиться, если мы ошиблись.
Коровин надел очки обратно.
— Тогда у меня одно условие, Фёдор Михайлович. Каждый шаг должен окупать себя или хотя бы не требовать больше, чем приносит предыдущий. Иначе через два года вы будете стоять перед этой картой, а я — перед банком.
— Именно так, — сказал Фёдор. — И опыты Софьи Александровны тоже входят в этот расчёт. Не отдельной строкой «на науку», а частью работы сети. Если мы научимся понимать, что происходит в линиях, мы научимся и лучше ими управлять.
Яков молча разглядывал карту, как чужой механизм перед разборкой.
— Чужие машины, — сказал он наконец. — У каждого своё напряжение, свой ток, свои защиты. Кто-то держит постоянный, кто-то переменный. Я и с нашими тремя три ночи не спал. С чужими так не выйдет, Фёдор Михайлович. Прежде чем соединять, придётся договориться, что вообще соединяем.
— Поэтому первое поручение к Богдану Андреевичу, — сказал Фёдор. — Мне нужны сведения о каждой действующей станции в пределах сотни вёрст. Владелец, мощность, род тока, напряжение, загрузка по часам, долги, с кем у них договоры. И первые письма о сотрудничестве. Не предложения купить, а предложения поговорить. Через две недели.
Богдан записал и, помедлив, добавил что-то мелким почерком сбоку. Ещё весной он непременно уточнил бы, в какой форме составлять письма. Теперь, судя по всему, решил это сам.
Вечером Фёдор вернулся домой позже, чем обещал, и нашёл Лизу в саду, на той самой скамье под липой, где в первое утро сидел Николай. Окно наверху светилось керосиновым светом: сын, видимо, читал или делал вид, что читает. Фёдор сел рядом, и некоторое время они просто смотрели на это окно.
— Он спрашивал, где вы, — сказала Лиза. — Не прямо. Спросил Семёна, всегда ли отец работает по ночам.
— Что ответил Семён?
— Что в последние месяцы — часто, — она повернулась к нему. — Вы нашли то, что искали?
Фёдор помолчал, прислушиваясь. В доме было тихо, Агафья давно ушла к себе, Семён закрыл ворота. Он всё равно понизил голос.
— Это не тот отклик, который был после испытания генератора. Вернее, тот же, но теперь за ним идёт второй рисунок. Я видел его там, Лиза. Так установка начинала выравнивать канал. Он появляется только тогда, когда работают несколько удалённых машин. Чем дальше друг от друга и чем больше мощность, тем отчётливее.
— Значит, ему нужна большая сеть.
— Да. — Он посмотрел на тёмные деревья. — Если я прав хотя бы наполовину, то для сообщения, для одного слова Ане, может хватить нескольких связанных городов. Я не знаю, услышит ли она. Я даже не знаю, услышит ли кто-нибудь. Но это хотя бы можно себе представить. А чтобы перенести человека… — Он замолчал, подбирая цифру, которой у него не было. — Там установка за несколько минут брала энергию небольшого района, чтобы передвинуть кубик на тридцать метров. Здесь, если судить по тому, что я видел, может понадобиться сеть размером с добрую часть империи.
Лиза не стала говорить, что это невозможно. В семье инженера такое слово, кажется, считалось признаком плохого воспитания.
— Шесть лет, — сказала она. — Богдан обмолвился, когда привозил бумаги, что вы показывали им карту. Это ваш срок?
— Это срок для системы. Для меня, не знаю.
— Тогда позвольте спросить о другом. — Она сложила руки на коленях, как делала всегда перед трудным пунктом договора. — Как вы собираетесь защитить людей от себя самого?
Фёдор повернулся к ней.
— От меня?
— От вашего желания добиться результата как можно быстрее. Яков Семёнович три ночи не спал. Матвей, говорят, уснул сегодня над тарелкой. Антон Павлович уже записал ночные часы Копылова отдельной строкой и, поверьте, её не забудет. Сегодня это три ночи. Завтра вам покажется, что нужны ещё три, потом десять, потом машина, которая держит такую работу неделями. Каждый шаг будет разумным. А через год окажется, что весь концерн работает на опыт, о настоящей цели которого знаем только мы двое.
Это было сказано без упрёка. Так она указывала на пропущенную строку в договоре.
— Вы правы, — сказал он после паузы. — Я уже ловил себя на этом. В то утро, после завтрака, я уехал на станцию не только потому, что там был опыт.
— Я знаю, — Лиза посмотрела на светящееся окно и ничего больше не добавила.
— Тогда давайте договоримся, — Фёдор заставил себя говорить так, как говорил бы о любом другом рискованном проекте. — Опыты получают отдельный бюджет, и не я один его утверждаю. Антон Павлович ставит предел, и я его не превышаю, сколько бы ни хотелось. Ночная работа только по графику, который составляет Богдан, и никто не стоит у щита больше двух ночей подряд. А главное… — Он помолчал. — Предприятие должно работать без меня. Не так, как сейчас, когда Богдан справляется с вечером. По-настоящему. Если я завтра исчезну, всё, что мы построили, не должно рухнуть вслед за мной.
— Вы ведь собираетесь исчезнуть, — тихо сказала Лиза.
— Собираюсь. Поэтому это и главное.
Она кивнула. Потом, после долгой паузы, сказала то, чего он не ожидал:
— Тогда в вашем плане должен быть ещё один пункт. Не для Богдана и не для Коровина. — Она снова посмотрела на окно. — За шесть лет Коля станет взрослым человеком. Помогите ему на этом пути.
Фёдор ничего не ответил. Он думал о шести годах как о сроке для сети, для сигнала, для пути домой. Оказывается, это был ещё и срок, за который юноша наверху должен был стать взрослым человеком — с отцом или без него.
Наверху погасла лампа.
На следующее утро Богдан ждал его в кабинете на Чёрной речке раньше обычного. Перед ним лежала тонкая папка, перевязанная бечёвкой. Судя по лицу, Богдан нашёл то, что искал, и не был уверен, радоваться ли этому.
— Я начал со станций в пределах тридцати вёрст, Фёдор Михайлович. — Он развязал бечёвку. — Таких три. Городская станция Северного общества. Станция при суконной фабрике Ермолаева на том берегу. И станция при городском трамвайном парке в уездном городе, они ставили её под расширение, которое так и не случилось.
— Мощность?
— Есть, — сказал Богдан, и в голосе у него впервые прозвучало что-то похожее на азарт. — У всех трёх ночью свободна большая часть машин. У Ермолаева — почти половина круглые сутки, он сократил производство ещё зимой, а машину держит, потому что продать некому. Если сложить ночной резерв всех троих, выходит больше, чем мы сейчас производим вместе с Копыловым.
Фёдор взял первый лист. Цифры действительно были хорошими. Даже слишком.
— А теперь скажите, что не так.
Богдан перевернул следующую страницу.
— У Северного — переменный ток, у Ермолаева — постоянный, у трамвайного парка — постоянный, но напряжение другое, чем у нас и у Ермолаева. Защиты везде свои, и ни одна не рассчитана на то, что к сети подключат чужую машину. Яков Семёнович вчера вечером смотрел мои выписки и сказал, что соединить любые две из них по нынешним правилам — значит повторить наш пожар на щите, только в чужом машинном зале. — Он положил на стол последний документ, выписку из городских правил, заверенную печатью управы. — А здесь сказано, что параллельная работа электрических станций разных владельцев допускается только по особому разрешению, при условиях, утверждённых городским инженером. Я ходил вчера в управу, Фёдор Михайлович. Таких условий никто никогда не утверждал. Ни у нас, ни, насколько они знают, где-либо ещё. Никто никогда об этом не просил.
Фёдор посмотрел на карту, всё ещё висевшую на стене с красными отметками городов.
Мощность существовала. Машины стояли в чужих залах и ночами работали вполсилы. Не существовало одного: способа соединить их так, чтобы они не уничтожили друг друга.
Глава 3. Чужой ток
К концу августа карта империи в конторе на Чёрной речке обросла бумажными ярлыками. Красные отметки городов остались прежними, зато возле ближайших к ним появились аккуратные карточки, исписанные почерком Богдана: владелец, род тока, напряжение, мощность машин, загрузка по часам, долги и примечания, которые Богдан писал мельче всего, потому что считал их наименее достоверными. За два летних месяца он объездил одиннадцать станций в пределах сотни вёрст, отправил двадцать три письма и получил девять ответов. Четыре владельца согласились говорить, трое вежливо отказали, двое попросили назвать цену сразу, не тратя времени на разговоры.
Яков за то же время построил в бывшем мельничном сарае испытательный стенд, который рабочие прозвали «кухней»: на нём действительно постоянно что-то варилось, шипело и пахло палёным. Софья с Матвеем дважды повторили июньскую серию на удалённых вводах и оба раза получили тот же рисунок. Без единого слова в отчётах о его возможном смысле, зато с таблицей зависимости от расстояния, которую Фёдор перечитывал чаще, чем кассовую книгу. Каретников подключил к сети ещё семь домов и две мастерские, несмотря на бесплатный месяц Северного, и при каждой встрече напоминал, что бригада работает на пределе.
Николай через неделю возвращался в корпус. За лето отец и сын научились разговаривать за обедом о погоде, о лошадях и о прочитанных книгах, и ни разу о том, что случилось в первый вечер. Фёдор считал это не примирением, а перемирием и не знал, хорошо ли это.
Двадцать третьего августа Богдан привёз в контору человека, которого рекомендовал Яков.
Ладожин оказался невысоким, полноватым мужчиной лет сорока пяти, в старомодном сюртуке и с тяжёлым кожаным футляром, который он не выпускал из рук. Независимый инженер по электрическим испытаниям, он проверял станции для страховых обществ, городских управ и частных владельцев и, по словам Якова, не подписал ни одного акта, не убедившись лично, что машина выдержит то, что на ней написано. Работать на одну сторону Ладожин отказывался принципиально.
— Я вам сразу скажу, Фёдор Михайлович, — произнёс он, усаживаясь и ставя футляр у ног, — что за мнение, которое вам понравится, я денег не беру. Беру только за мнение, которое смогу повторить в суде.
— Именно такое мне и нужно, — ответил Фёдор.
Следующие два дня они ездили по чужим станциям. Ладожин открывал свой футляр в каждом машинном зале, доставал приборы, которые Яков рассматривал с плохо скрываемой завистью, и записывал в книжку цифры так спокойно, словно перед ним был не чужой генератор, а пациент на осмотре.
На суконной фабрике Ермолаева стояла хорошая машина постоянного тока, вдвое недогруженная. Хозяин, сухой старик в пенсне, провёл их по залу сам и всю дорогу жаловался на налоги и на сына, уехавшего в Москву. Учёт у него вели по числу ламп: сколько лампочек в цехе, столько и платит цех, а что одна лампа горит час, а другая всю ночь, Ермолаева не интересовало. Защиту составляли плавкие вставки, причём, как заметил Ладожин, две из них давно заменены толстой медной проволокой, «чтобы не перегорали».
— Это, господа, не защита, — сказал Ладожин, постучав ногтем по вставке. — Это залог будущего пожара .
В трамвайном парке уездного города, куда пришлось добираться полдня, машины оказались новее, но работали при напряжении, которое вдвое с лишним превышало ермолаевское, и подавали ток в контактную сеть, рассчитанную на вагоны, а не на лампы. Управляющий, молодой и энергичный, сразу заговорил о продаже ночного резерва, но, когда Ладожин спросил, как он собирается разделить трамвайную линию и чужую осветительную сеть, только развёл руками.
— У каждого своя правда, — сказал Ладожин на обратной дороге, листая записи. — Ермолаев считает лампы, трамвайщики — вагоно-вёрсты, а Северное — киловатт-часы по счётчикам. Напряжение у всех разное, защита разная, и каждый уверен, что его решение единственно правильное. Соединить их, Фёдор Михайлович, всё равно что заставить трёх кучеров править одной тройкой: каждый умеет, а вместе перевернут.
Третий объект, городскую станцию Северного, Ладожин проверял прошлой весной для страхового общества и потому смог договориться о посещении. Фёдор ждал, что их встретит дежурный инженер. Встретил сам Бреннер.
Эдуард Карлович стоял у главного щита с папкой в руках, такой же собранный и прямой, каким Фёдор видел его на испытании генератора. За его спиной гудели машины переменного тока — три больших агрегата, рядом с которыми генератор на Чёрной речке выглядел младшим родственником. Залы были чистыми, приборы — новыми, у каждого щита висела инструкция в рамке под стеклом.
— Господин Ладожин сообщил о цели вашего визита, — сказал Бреннер вместо приветствия. — Я счёл правильным ответить лично. Вы собираетесь соединять станции разных владельцев.
— Собираюсь изучить, можно ли это сделать безопасно, — ответил Фёдор.
— Тогда позвольте сэкономить вам время. — Бреннер раскрыл папку. — Мои машины работают на переменном токе. Ваши — на постоянном. Ермолаев — тоже постоянный, но при другом напряжении. Чтобы соединить мою сеть с вашей, нужны преобразователи, которые стоят дороже половины вашей станции. Чтобы соединить вашу с ермолаевской, нужно, чтобы обе машины в каждую минуту держали одинаковое напряжение. Если одна просядет, вторая начнёт гнать в неё ток. Ваша машина станет мотором, ермолаевская понесёт его паровик вразнос, а тот, кто стоит у щита, узнает об этом последним.
— Вы, кажется, хорошо обдумали этот вопрос, — заметил Фёдор.
— Я обдумываю его всякий раз, Фёдор Михайлович, когда очередной фабрикант предлагает мне купить у него «лишнее» электричество. — Бреннер закрыл папку. — Я не обязан любить ваши идеи. Но если ваша машина сгорит на соединении с моей, без света останутся мои абоненты, а газеты напишут, что погас свет Северного. Поэтому я против. Не потому, что вы мой конкурент. Потому, что я не видел ни одного способа сделать это так, чтобы я мог за него отвечать.
Это был не отказ из вредности, а аргумент, и Фёдор оценил его. Он оценил и то, что Бреннер ни словом не упомянул бесплатный месяц, который его агенты продолжали предлагать клиентам Чёрной речки.
— А если такой способ появится? — спросил он.
Бреннер посмотрел на него внимательно, словно взвешивал не вопрос, а человека, который его задал.
— Если появится, я хотел бы на него посмотреть, — сказал он.
Через два дня Бреннер на него посмотрел.
Яков подготовил «кухню» основательно. На двух фундаментах стояли две небольшие машины постоянного тока, одна от старого привода с Рудненского, другая выкупленная у братьев Фоминых, каждая со своим ременным приводом от отдельного мотора. Между ними шли шины, рубильник, приборы и ряд ламп, изображавших нагрузку. Защитный щит из листового железа отгораживал стенд от зрителей. Вера Андреевна стояла у двери со своим саквояжем: Яков пригласил её сам, и Фёдор отметил это без комментариев.
Зрителей было немного: Фёдор, Софья, Матвей, Богдан, Ладожин со своим футляром и Бреннер, приехавший точно к назначенному часу и вставший у стены рядом с Ладожиным.
— Показываю, как делать не надо, — сказал Яков и, не дожидаясь вопросов, запустил обе машины.
Каждая порознь питала свои лампы ровно. Потом Яков подал знак помощнику, и тот немного ослабил ремень второй машины. Стрелка её напряжения дрогнула и пошла вниз. Совсем немного, на глаз почти незаметно.
— Теперь соединяю, как сделал бы неопытный дежурный, — сказал Яков и замкнул рубильник.
Сначала ничего не произошло. Потом вторая машина, вместо того чтобы отдавать ток, вдруг начала его принимать. Стрелка амперметра качнулась в обратную сторону и легла на упор. Ремень второго привода, ослабленный и уже ненужный, захлопал и соскочил со шкива: машина теперь крутилась сама, как мотор, питаясь от соседки, и набирала обороты. Первая машина взвыла под двойной нагрузкой, лампы мигнули и потускнели. Запахло горячим лаком.
Яков разомкнул рубильник. Между ножами и губками на мгновение повисла синяя дуга, сухо щёлкнула и погасла. Вторая машина, лишённая питания, ещё долго крутилась по инерции, постепенно замедляясь.
— Восемь секунд, — сказал Яков в наступившей тишине. — Если бы рубильник был на соседней станции, а дежурный не понял, что происходит, через минуту у второй машины сгорела бы обмотка. А если бы на её валу стоял паровик, а не мотор, его понесло бы вразнос.
Бреннер хмыкнул, услышав подтверждение своим словам, но ничего не сказал. Только сделал в своей папке короткую отметку.
— А теперь, — продолжал Яков, — то же самое через узел.
Между машинами появился новый щит, который Фёдор видел до этого только на чертежах. Он был собран за три недели из того, что удалось найти, купить или переделать, и по замыслу представлял собой то, что Фёдор про себя называл пограничным пунктом: место, где кончалась одна сеть и начиналась другая. У узла был собственный счётчик, который записывал, сколько ушло в одну сторону и сколько пришло из другой. Было реле обратного тока, которое Яков переделал из автомата, когда-то снятого с трамвайной подстанции. Был рубильник с механической блокировкой: включить его можно было, только когда разница напряжений на сторонах не превышала допустимой, а выключался он сам, без человека. И была пластина с магическим знаком.
Знак Матвей с Софьей разработали в июле. Ещё во время испытания генератора знаки на вводах менялись вместе с направлением нагрузки, и теперь Матвей поставил один такой у узла, нарочно крупный, чтобы дежурный видел издали. Пока ток шёл от первой машины ко второй, знак светился ровной полосой с одной стороны, а при обратном направлении переходил на другую. Софья настояла, чтобы рядом висела таблица: какому положению знака соответствует какое показание стрелки.
«Чтобы дежурный верил прибору, а знак служил подтверждением, а не наоборот», — объяснила она.
Яков повторил опыт. Запустил машины, ослабил ремень второй, дождался, пока её напряжение начнёт падать.
Рубильник не включился. Блокировка держала рукоять, и, сколько бы помощник ни тянул, ножи не входили в губки. Яков выровнял напряжение, рукоять пошла. Машины соединились мягко, лампы горели ровно. Тогда Яков снова ослабил ремень, на этот раз уже при включённом узле.
Знак Матвея перешёл на другую сторону раньше, чем дрогнула стрелка амперметра. Ещё через мгновение щёлкнуло реле, и рубильник разомкнулся сам. Вторая машина осталась со своими лампами, первая — со своими. Ничего не сгорело.
— Знак опередил прибор на полсекунды, — тихо сказала Софья, глядя в журнал. — В июле было то же самое. Не знаю, почему. Записываю.
Ладожин поставил свой футляр на скамью, достал из него прибор и подошёл к узлу. Он попросил Якова повторить опыт ещё дважды, потом сам ослабил ремень, сам проверил блокировку и сам несколько раз пытался включить рубильник при неравных напряжениях. Ни разу не вышло.
— Хорошо, — сказал он наконец, и Фёдор понял, что от Ладожина это слово стоит дороже, чем от иных людей восторженная речь. — Но у меня три условия. Первое: каждый такой узел перед включением проверяет не тот, кто его построил. Второе: допустимую разницу напряжений, время срабатывания реле и порядок переключений нужно записать так, чтобы через год любой инженер мог проверить, что узел соответствует этим цифрам. Третье: порядок подписывают обе стороны — оба дежурных и оба владельца. Иначе при первой аварии каждый скажет, что включал не он.
— Принято, — сказал Фёдор. — Все три.
Он посмотрел на Бреннера. Тот закрыл папку.
— Работает, — сказал Бреннер. — Признаю. На этом стенде, с этими двумя машинами, в руках Якова Семёновича и в присутствии господина Ладожина. — Он помолчал. — Теперь скажите мне, Фёдор Михайлович, кто признает это за пределами сарая?
Разговор продолжился в конторе. Фёдор предложил Бреннеру чаю, и тот, к некоторому удивлению всех, согласился. Ладожин остался, Яков тоже, Богдан занял место у края стола, где лежали его карточки на чужие станции.
— Вы показали машину, — сказал Бреннер, поставив чашку на блюдце. — Допускаю, что хорошую и полезную. Но машина ещё не правило. Представьте, что завтра Ермолаев согласится соединиться с вами через такой узел. Кто подтвердит управе, что узел безопасен? Вы? Вы заинтересованная сторона. Яков Семёнович? Он его строил. Господин Ладожин? Он один человек, и он не может проверить сто узлов в десяти губерниях. А городской инженер, как мне известно, никогда ещё не утверждал условий параллельной работы станций разных владельцев. Он не утвердит их только потому, что в каком-то сарае на Чёрной речке горят лампочки.
— Что же ему нужно? — спросил Фёдор.
— То же, что и мне, — ответил Бреннер. — Требования, которые можно проверить. Не «узел работает», а «узел отключается при такой-то разнице за такое-то время». Документ, в котором записано, кто отвечает, если отключение не произошло. Испытания, проведённые людьми, которые не получают денег ни от вас, ни от меня. И признание тех, кого инженеры в империи привыкли слушать. — Он отпил чаю. — Электротехнический отдел Технического общества, например. Если тамошние специалисты рассмотрят ваш узел и согласятся, что требования к нему разумны, городской инженер получит основание. И я тоже.
— Вы тоже? — Фёдор не стал скрывать удивления.
Бреннер поставил чашку.
— Я не обязан любить вашу систему, господин Михайлов. Но если она станет правилом, которое приняли инженеры, мы сможем быстрее дать электричество в каждый дом и быстрее нарастить прибыль. До тех пор это ваше изобретение, и моим абонентам оно ни к чему. — Он поднялся и взял перчатки. — И чтобы не было недоразумений: бесплатный месяц для новых абонентов остаётся в силе. Одно другому не мешает.
Когда за ним закрылась дверь, Ладожин первым нарушил молчание.
— Он прав, Фёдор Михайлович. Я подпишу протокол сегодняшнего опыта. Но мой протокол — это мнение одного инженера. Чтобы узел стал правилом, нужно, чтобы любой узел, построенный по вашим чертежам, вёл себя так же. Это уже не машина. Это стандарт.
Фёдор кивнул. Слово было ему знакомо куда лучше, чем Ладожин мог предполагать. В прежней жизни он видел, как целые отрасли годами воевали не за лучший продукт, а за право определить, каким должен быть разъём, протокол или формат. Победитель получал не одну сделку, а весь рынок, потому что остальные были вынуждены подстраиваться под его правила. Здесь эта война ещё не началась. Никто даже не понимал, что она возможна.
Сеть, ради которой он затеял всё это, — сеть размером с несколько губерний, по которой должен был пройти рисунок с Чёрной речки, — не могла быть построена из одних собственных станций. Денег не хватило бы и за шесть лет. Она могла вырасти только из чужих машин, соединённых по общим правилам. И если правила напишет кто-то другой, ему придётся подстраиваться под них. Или, что вероятнее, кто-то другой их просто не напишет, и ничего не будет соединено.
— Богдан Андреевич, — сказал он, — подготовьте письмо в Электротехнический отдел. Не с просьбой признать наш узел, а с предложением рассмотреть требования к соединению станций разных владельцев. Господин Ладожин, если вы согласитесь, я хотел бы, чтобы требования писали вы и Яков Семёнович.
— Соглашусь, если мне не будут указывать, что писать, — ответил Ладожин.
— Не будут.
Яков всё это время сидел молча, глядя в окно на свой сарай. Наконец он повернулся.
— Тогда я делаю второй узел, — сказал он. — Не для стенда, а для настоящей линии. Если Ермолаев согласится, ставим на его границе, под надзором господина Ладожина, и полгода смотрим, как он себя поведёт. Без этого никакой отдел ничего не признает. Им нужна будет не только бумага, но и работающий узел.
Богдан уже раскладывал смету. За три недели он свёл её с Яковом и Ладожиным: второй узел, материалы, приборы, жалованье Ладожину за полгода наблюдений, поездки в Петербург, печать требований, если отдел попросит их напечатать. Сумма получилась внушительная, но не страшная — Коровин в июле сам утвердил предел расходов на опыты, и смета укладывалась в него с небольшим запасом.
Фёдор взял перо. Он уже обмакнул его в чернильницу, когда дверь открылась без стука.
Коровин вошёл с кассовой книгой под мышкой и с тем выражением лица, которое Фёдор видел у него весной, а летом почти забыл. Он не сел, хотя Богдан тут же освободил ему стул. Не стал снимать очки. Просто положил книгу на стол поверх сметы, раскрытую на нужной странице, и придержал её ладонью.
— Прошу прощения, Фёдор Михайлович, что прерываю. Подписывать пока не нужно.
— Что случилось?
— Казначейство перенесло платёж за провод на октябрь, — сказал Коровин. — Уведомление пришло сегодня утром. Причина формальная: ведомство не закончило сверку по всем поставщикам. Деньги будут. Но не раньше середины октября.
— И что? — Фёдор отложил перо.
— Руденский, — выдохнул Коровин и провёл пальцем по столбцу. — Вот сумма для выкупа. А здесь то, что у нас есть по кассе и на счёте. Здесь то, что мы рассчитывали получить от казначейства. Здесь то, что пришлось потратить за лето сверх плана: медь для новых подключений, машина Копылова за ночные часы, узел, стенд. И здесь поступления от абонентов, которые меньше расчётных, потому что за август от нас ушли к Северному четыре мастерских и дом купца Полякова. — Он поднял глаза. — Если позволите, всё вместе даёт вот это.
Внизу столбца, под двойной чертой, стояло число, обведённое чернилами.
Тридцать тысяч рублей.
— На бумаге они у нас есть, — сказал Коровин. — В октябре. Но наличными их нет.
— Сколько дней до выкупа Руденского?
Коровин не стал смотреть в календарь. Он знал.
— Шесть, Фёдор Михайлович. Девяностый день — это первое сентября. После этого князь Вельский вправе забрать завод.
В конторе стало тихо. За окном в сарае Якова кто-то из помощников стучал молотком по железу. На столе лежали смета на будущий стандарт для всей империи и кассовая книга, из которой следовало, что через шесть дней у них может не остаться завода, на котором этот стандарт предстояло делать.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
