Тег #Кризис

Глава 1

Марина

– А уходит сколько, Марин? – спросил Ринат.

– Из тех, кто зарегистрировался в августе, например, через два месяца заходят примерно четверо из десяти. Из сентябрьских пока чуть больше. Знаешь, Ринат… там рано делать окончательные выводы.

Он повертел в пальцах карандаш.

– Мало.

– Много, – сказала я. – Ринат, им идти некуда, но они и приходить не обязаны. Форум – это не бензин, без него живут. Четыре из десяти через два месяца для молодой площадки – хороший показатель. Особенно если учесть, что мы продолжаем набирать новых пользователей, а не сидим на одной и той же базе.

– Сколько новых за последний месяц?

Я назвала цифру.

Он помолчал.

– И прирост, говоришь, дешевеет?

– Абсолютли, – почему-то сказала я, ненароком вспомнив Александра Невского. – Пока дешевле, чем месяц назад. Если ничего резко не менять, должно продолжить снижаться.

– Должно?

– Я не гадалка. Рекламный канал можно выжать, аудитория может начать насыщаться, разные факторы могут повлиять. Поэтому я смотрю не только на стоимость привлечения, но и на то, откуда люди приходят и сколько из них остаётся.

– Вот это уже правильный разговор.

Я ещё убеждала его минут двадцать. Объясняла, почему мне сейчас выгоднее покупать дополнительный охват, даже если форум ещё не окупает рекламу, почему первые рекламодатели меняют экономику площадки и почему я не хочу резко сокращать продвижение только потому, что расходы пока выше доходов. Это были мои деньги, в его карман я не лезла. Но я прекрасно понимала, как работает беседа с инвестором, поэтому старательно объясняла ему всю кухню, чтобы он понимал процесс и не дёргался. К тому же, речь шла не о чём-то привычном для него, а о новом слове в коммуникации – развивающейся социальной сети.

Он слушал, задавал короткие вопросы и периодически делал для себя записи.

– Ладно, я понял. Меня устраивает. Делай как эффективнее, держи меня в курсе.

– Ага.

– И найми себе человека на рекламу, Марина! Время пришло. Конкретного человека, который будет созваниваться с серьёзными организациями и ходить туда ножками, чтобы убеждать их размещаться на форуме. Первые три сами к тебе пришли – это чудесно. Но так бывает не всегда. Нужна работа в обе стороны.

Он был прав, и мне это слегка испортило настроение, потому что я собиралась додуматься до этого сама, но чуть позже. Метка над ним, конечно, висела прежняя: [Расчёт: холодный]. Как приклеенная. Я на неё уже почти не смотрела, а когда смотрела, каждый раз получала свой укол в висок и ничего нового.

Битая голова или битый инструмент. Или человек сложнее, чем два слова. Третий вариант мне нравился меньше всех, потому что если человек сложнее двух слов, то у меня внезапно становится гораздо больше работы.

Что ни говори, мне в нём нравилось то, что у него был мужской стержень. Несмотря на наши закулисные взаимоотношения, он не «поплыл». Ринат чётко разделял личную жизнь и бизнес-интересы. Постель после винишка – это одно, а спрашивал он меня по показателям и стратегии «Вместе» полноценно, со всей скрупулёзностью.

Он не пытался купить себе право ничего не понимать только потому, что спал со мной. Не стремился увидеть красивые цифры вместо настоящих, чтобы на душе было спокойнее. Не говорил «ну ты же лучше знаешь, делай как хочешь», когда речь шла о его деньгах. Наоборот, ему было важно разобраться хотя бы настолько, чтобы понимать, где я экспериментирую, где уже вижу результат, а где просто надеюсь, что результат появится.

Хех…

Такой, как Лёша из моего прошлого, уже давно «поплыл» бы и выдал с сияющими глазками что-то вроде: «Я доверяю тебе, любимка. Не буду ничего проверять. Целиком полагаюсь на тебя».

И ведь звучит сначала приятно. Женщина рядом, мужчина ей доверяет, никаких вопросов, никаких лишних разговоров. Можно даже на минуту почувствовать себя королевой. А потом открываешь бухгалтерию и обнаруживаешь, что королева почему-то распоряжается деньгами без контроля.

Хотя… О чём это я? Такой терпила, каким был Лёша, который ставит женщину в центр своей жизни, миллионером, как правило, не становится. Таков парадокс. Мы всеми фибрами хотим быть центром вселенной для мужчины. Но, когда это происходит… мужчину этого мы больше не хотим. Хаха!

Артём

Бар был так себе. Тёмное дерево, музыка в потолке, четверо мужиков у стойки и телевизор с футболом без звука. На экране кто-то бежал по зелёному полю, мужики у стойки время от времени смотрели туда, но разговаривали о своём. За стойкой бармен протирал стаканы и явно не собирался интересоваться моей биографией, что меня вполне устраивало.

Я сел в углу, спиной к стене, и заказал виски, причём не рандомный, а Johnnie Walker Blue Label. Почему? Потому что выпивал я, как и прежде, крайне редко. И потому что пиво в тот вечер казалось мне несерьёзным. Хотелось чего-нибудь крепкого, чтобы не растягивать этот процесс на полночи.

Несмотря на то, что не пиво, тарелку фисташек я всё равно заказал.

Первый стакан я выпил почти сразу. Не залпом, конечно, но без обычного удовольствия от вкуса. Просто сделал несколько глотков и поставил стакан обратно.

Никакой философии, никакого катарсиса. Я просто сидел и пил, глядя в стол.

На столе была круглая влажная отметина от стакана. Я несколько минут смотрел на неё, потом обнаружил, что уже рассматриваю мелкие царапины и щербинки на лаке. Одна шла от края почти до середины, другая пересекала её под углом. Можно было подумать, что это важно. Я даже некоторое время думал.

Щербатый стол… прямо такой же, как и моя щербатая жизнь!

Бар жил своей жизнью. У стойки кто-то засмеялся. Бармен включил звук телевизора погромче, но вскоре убавил, потому что один из мужиков ворчливо попросил потише. За окном проехала машина, шины прошуршали по мокрому асфальту.

А у меня в голове всё равно продолжался рабочий процесс.

Первая мысль была вполне рабочая: у меня всегда был «план X». Найти в Тюмени и Екатеринбурге человека, который положит форум «Вместе» так, что он не встанет трое суток, – это вопрос денег и трёх звонков. Чтобы я сам вообще никак физически был к этому не причастен. У меня есть деньги. У меня есть понимание, как это устроено технически (для контроля и координации), причём понимание из времени, до которого местным ребятам ещё расти и расти. Я могу сделать так, что она будет разгребать это до Нового года.

Я сделал ещё глоток и мысленно прокрутил эту схему до конца.

Ничего сложного. Найти исполнителя. Передать задачу через посредника. Деньги. Несколько часов ожидания. Потом у Вершининой начинается весёлый период, а у меня появляется прекрасная возможность сидеть с невинным лицом, как у Людвига Аристарховича, и говорить, что понятия не имею, почему её ресурс внезапно лёг, сокрушаясь: “А кто это сделал?!”

Мысль была неприятной именно своей простотой.

Я мог это сделать.

И, что хуже, мне даже не пришлось бы особенно напрягаться.

Второй стакан оказался легче первого. Тепло разошлось по груди, плечи немного отпустило. На несколько минут я действительно перестал думать о больнице. Потом вспомнил её снова.

Лена.

Белая простыня. Монитор. Повязка на голове. Нога. Трубки.

Я поставил стакан и потёр лицо ладонями.

Вторая мысль пришла позже, ближе к третьему стакану, и была она куда противнее.

Что вот… я сижу тут пьяный, а Лена лежит в боксе…. И что я сейчас всерьёз обдумываю, как отомстить паскудной бабе за газетную статью, вместо того чтобы обдумывать хоть что-нибудь полезное.

Это досаждало, да. Очень сильно. Вершинина досаждала. Кто-то бы, наверное, воскликнул: «Артём, да дай ты уже ей ответку, чтобы она охренела !»

Нет.

Возмездие -- это блюдо, которое подаётся холодным, как сказал Джейсон Стэйтем. Я не импульсивный, как Вершинина. Такие вещи нужно делать с умом.

Я допил и какое-то время сидел, держа пустой стакан в руке. Потом поймал себя на том, что уже не хочу ни третьего , ни четвёртого. Голова стала тяжёлой, мысли потеряли прежнюю резкость, а вместе с ней исчезло и желание что-то решать. Из меня тот ещё колдырь. Ага.

За стойкой засмеялись. На телевизоре без звука футболист упал в штрафной, и вся четвёрка мужиков одновременно повернула головы к экрану.

Я посмотрел на них и вдруг почувствовал зависть. Такую, на минималках, не лютую.

У них сейчас был просто футбол.

Никто из них не думал о больничном коридоре, о человеке за рулём джипа, который уехал, о газетной колонке, о серверах, проверках и людях, которым завтра нужно дать распоряжения. Они просто сидели, пили и смотрели матч.

Хорошо им.

Я оставил на столе деньги, вышел на улицу и минут десять стоял под моросью, проветриваясь. Потом пошёл домой не спеша. Воздух был холодный, мокрый, и от него немного прояснялась голова. По дороге я несколько раз машинально доставал телефон, проверял экран и убирал обратно. Никаких новых звонков и сообщений.

Дома лёг не раздеваясь и вырубился впервые за неделю по-настоящему.

Глава 2

Марина

Круглый стол у Дегтярёва был в пятницу, в областной администрации, в зале с длинным столом и графинами. Называлось это «Информационная открытость власти и региональные средства массовой информации ». Название такое, что от него засыпает даже стенографистка ...

Я приехала за десять минут, села ближе к середине и посчитала людей. Двадцать два человека. Четыре телекомпании , шесть газет, радио, три сетевых издания, включая нас, остальные -– пресс-службы. Из тех, кто действительно что-то решает, было пятеро, и все пятеро сидели с одной стороны стола. Остальные в основном пришли послушать , записать пару фраз и потом пересказать их у себя в редакции как важные новости региональной журналистики.

На столе стояли одинаковые стеклянные графины с водой и стаканы на тонких ножках. Вода была тёплая, как бывает в учреждениях, где графин поставили утром и забыли о нём до самого вечера. Рядом лежали блокноты , ручки, несколько папок с гербами и распечатанные программы мероприятия. Всё выглядело солидно и немного сонно.

Первые сорок минут говорили о том, как важно взаимодействие. Селиванов, главный редактор областной, говорил про ответственность прессы и сорвал вежливые кивки. Дама из пресс-службы департамента рассказала, что они готовы предоставлять информацию по запросу в течение семи дней, и в зале кто-то тихо хмыкнул. Причём настолько тихо, что формально никто ничего не услышал, зато услышали все.

Я записывала отдельные фразы, которые могли пригодиться, и мысленно вычёркивала остальные. В таких мероприятиях девяносто процентов слов существуют только для того, чтобы остальные десять выглядели официально.

Дегтярёв вёл всё это спокойно, без нажима. Он вообще умеет так сидеть, что кажется, будто он тут случайно, а на самом деле обсуждают всё то, о чём он договорился до начала. Не перебивал, не спорил по мелочам, иногда задавал уточняющий вопрос, иногда улыбался. Люди постепенно начинали говорить больше, чем собирались, и я подозревала, что именно ради этого он и молчал.

– Марина Андреевна, – сказал он, когда прошёл уже примерно час мероприятия. – У вас, я знаю, есть претензии к семидневному сроку.

– Есть, – сказала я. – Через семь дней новость превращается в справку. Я не прошу отвечать за час. Я прошу разделить: если у ведомства спрашивают, сколько стоил контракт, отвечать надо в течение семи дней. Если спрашивают, почему на улице второй день прорвало трубу, отвечать надо сегодня. Иначе к вечеру город сам придумает объяснение, и оно вам не понравится. Я про прорыв трубы и испорченные сосиски не пишу, если только за этим не стоит нечто более глобальное, как, например, коррупция, но мы же тут все едины в нашем стремлении доносить до людей своевременно качественную информацию. Поэтому, да, мои претензии таковы.

За столом стало чуть тише. Даже те, кто до этого листал бумаги, перестали листать.

– Хмм… Город сам придумает объяснение, – задумчиво повторил Дегтярёв. – Справедливо.

Он улыбнулся и записал.

Я заметила, что он действительно записал, а не просто сделал вид для приличия. Ручка остановилась на секунду, он перечитал написанное и поставил рядом короткую пометку. Мелочь. Но мелочи говорят о человеке больше, чем его выступление. А в отношении депутата лучше сказать – дьявол кроется в деталях.

Дальше разговор пошёл живее. Кто-то предложил сделать единый телефон для запросов редакций, кто-то пожаловался на пресс-службы, которые отвечают письмом через неделю после выхода материала, а один седой мужчина из районной газеты долго объяснял, почему без официального комментария они вообще ничего не могут публиковать. Дегтярёв выслушал всех и почти ничего не обещал. Зато несколько раз уточнил, кто именно отвечает за проблему.

К концу встречи у меня уже сложилось впечатление, что практической пользы здесь будет немного. Такие круглые столы обычно заканчиваются папкой с предложениями, которая потом отправляется в шкаф, где благополучно переживает несколько начальников.

После заседания он поймал меня у гардероба.

– Мы формируем рабочую группу. По информационной политике, с участием практиков. Четыре человека от прессы. Я бы хотел видеть вас.

– Что она делает?

– Готовит предложения. Что-то из них дойдёт до регламента, что-то нет.

– А что даёт?

Он чуть улыбнулся.

– Доступ.

Слово прозвучало настолько просто, будто речь шла о пропуске в соседний кабинет.

– Какой именно?

– Вы будете знать о решениях за две недели до того, как о них узнают разного рода Селивановы. Например.

Вот теперь мне стало интересно. Не из-за красивого названия рабочей группы и не из-за возможности посидеть рядом с чиновниками ещё несколько вечеров, быть в гуще событий, развить нужные знакомства. Информация до того, как она становится информацией для всех остальных, имеет вполне конкретную стоимость.

– А что берёт?

– Время. Пока – только время, Марина Андреевна.

Слово «пока» он произнёс совершенно ровно, и именно поэтому я его запомнила.

Он не стал дожимать меня. Просто попрощался, забрал пальто и ушёл. Хороший признак. Человек, который умеет предложить выгодную вещь и спокойно оставить её на столе, обычно понимает цену собственному предложению.

Я взяла паузу до понедельника. Метку над ним читать не стала. Не из деликатности, а потому, что за последние две недели голова у меня болела уже трижды, и я решила приберечь ресурс для тех случаев, когда от него будет реальный толк.

Артём

Утром я встал рано. Выпил стакан воды, принял душ, сварил кофе и… ещё раз перечитал колонку Вершининой. Публикацию я всё-таки в последний момент бросил в машину. Вот, сходил, взял, принёс.

Вчерашнее раздражение никуда не делось, просто стало немного холоднее.

Закончив все утренние процедуры, включавшие и завтрак, я захватил с собой публикацию и поехал к Наталье Борисовне, в её простенький офис. Нормальный рабочий офис человека, который зарабатывает деньги не интерьером.

– Артём, здравствуйте.

– Здравствуйте, Наталья Борисовна.

Я сел напротив и положил перед ней материал.

– Вот публикация Вершининой из “Медиа72”. Там обо мне, но очень витиевато, хитро и главное подло. Мне нужно понять, что с ней можно сделать. Можно ли что-то или пока успокоиться.

Она взяла разворот, пробежала глазами заголовок, потом начала читать. Дошла до середины, вернулась к первому абзацу и снова пошла дальше. Дочитала, сняла очки и положила их рядом с публикацией.

– Хорошо. Это всё?

– Да. Всё.

– Оставьте.

– Конечно.

– Бегло я поняла общий смысл, но я ещё посмотрю спокойно, вдумчиво, слово за словом. Сегодня вечером или завтра вам позвоню.

– Хорошо.

Я уже поднялся, когда она спросила:

– Как Лена?

– Сознания пока нет. Состояние стабильное. Врачи говорят, что динамика есть…

Она кивнула.

– Тогда будем надеяться на хорошую динамику. Переживаю за неё, молодая девчонка ведь…

– Да, будем надеяться. Спасибо.

Я вышел.

Позвонила она на следующий рабочий день, в первой половине дня. Я был в офисе, сидел за столом.

– Разобрала, – сказала Наталья Борисовна. – С публикацией всё довольно аккуратно. Она понимает, как делать гадости так, чтобы не схватили за задницу.

– Подробнее?

– Юридически она написана грамотно. Иск о защите деловой репутации здесь будет слабым. Для него нужны конкретные сведения о фактах, которые можно проверить и признать недостоверными. А Вершинина большую часть неприятных для вас вещей подаёт через вопросы, предположения и разного рода сомнения.

– Она пишет, что под моими роликами люди массово жалуются на качество услуг.

– И такие комментарии там действительно есть.

– Они накручены. Спам это.

– Возможно. Но пока у нас нет доказательств, что их заказали. Верно? Или я чего-то не знаю?

– Железобетонных для суда, видимо, нет…

– Ну вот. А она этого и не утверждает. Она пишет, что прочитала комментарии и не знает, кто за ними стоит. С этой стороны она себя прикрыла.

Я посмотрел в окно.

– Дальше.

– Дальше она связывает это с вашим мессенджером. Опять же через вопрос. Не говорит: «Дорохов ненадёжен и представляет угрозу для переписки». Она спрашивает, сколько у человека рук и хватает ли их на то, чего пользователи не видят. Читатель сам достраивает смысл.

– Да, я тоже подумал о том, что она выступает в роли направляющей. Очень удобно.

– Очень. Я даже удивилась, Артём. Насколько я знаю, Марина Вершинина молодая, примерно ваша ровесница. Но у неё такие хитросплетения в словесных оборотах, словно она прожженная женщина лет пятидесяти, которая изрядно пороху понюхала.

О чём и речь, даже юрист со стороны это подметила, не подозревая, насколько она близка к правде.

Она сделала короткую паузу.

– И ещё один момент. Вы сами публичная фигура в достаточно узком городском масштабе. Продвигаете свои продукты, выступаете, ведёте канал. Поэтому критика в ваш адрес может быть довольно жёсткой. Здесь она пока остаётся в пределах допустимого.

– То есть в суд идти бессмысленно.

– По этой публикации – да.

Я откинулся на спинку кресла.

– Что тогда делать?

– Хранить. Помнить.

– Газету?

– Всё, что относится к этому эпизоду. Я уже подшила публикацию к материалам, которые у меня есть.

– К каким материалам?

– К вашим предыдущим историям, которыми вы со мной делились. По поводу Вершининой. Атака, комментарии, заметки, всё остальное. По отдельности это пока набор неприятных эпизодов с очень слабой доказательной базой, которую её адвокаты в суде разрушат в пух и прах одним щелчком пальца. Если подобное продолжится, появится последовательность. Тогда уже будет что анализировать, что можно раскрутить.

– То есть вы собираете досье.

– Типа того. Но всё же я бы уточнила, что собираю документы, – сказала она. – Следы её провокаций.

Я хмыкнул.

– Хорошо. Документы так документы.

– И ещё, Артём Сергеевич.

– Да?

– Если она перейдёт от вопросов к конкретным обвинениям, сразу присылайте мне публикацию. Не через неделю. Вы должны следить за этим.

-– Договорились.

Мы попрощались.

Я положил телефон на стол и пошёл заварить себе вкусный смородиновый чай.

***

Первые крохи по машине дал Аркадий , вечером в очередное больничное дежурство, в коридоре у бокса.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и разгладил его на колене. Бумага была помята по сгибам, один угол загнулся, будто он уже несколько раз доставал её и перечитывал по дороге.

- Собрали с места, –- сказал он. – Осколки рассеивателя фары и кусок молдинга, отлетел с крыла. Отдали на экспертизу, сегодня пришло заключение. Крупный внедорожник «Тойота ». Скорее всего, «Ленд Крузер», сотая серия.

– Значит, свидетели не ошиблись …

-- Не ошиблись.

Я взял лист и прочитал. Сухие строчки про типоразмер , характер излома и каталожные соответствия. От этих строчек мне стало почти хорошо, потому что появилось хоть что-то, что можно осязать. Не слух, не предположение, не чья-то размытая память “под дождём ”, а кусок чужой машины, оставленный на месте и беспощадная экспертиза по нему.

– Цвет? Именно от эксперта, чтобы железно.

– По осколкам цвет не определяют. Молдинг чёрный, но он у них у всех чёрный.

– То есть машина уже сузилась до конкретной модели, но всё равно их может быть дофига.

– Да.

Я ещё раз посмотрел на лист.

– А камеры?

Аркадий поморщился.

– Да уж… Камеры… Это отдельная песня, Артём! У сберкассы есть запись, там кусок дороги в углу кадра. Видно, как что-то тёмное проезжает. Кусок капота, кусок крыла. Номера нет, потому что номера в кадр не влезли вообще. У автомойки камера смотрит на въезд, но краем ловит проезжую часть. Там качество такое, что специалист смотрел час и сказал: тёмный крупный внедорожник, похож на «Крузер», больше ничего сказать не могу.

– А магазин? Там же камера над входом висит.

– Муляж, – сказал Аркадий.

Я даже не сразу нашёлся.

– Чего? В смысле – муляж?

– В прямом. Корпус, лампочка мигает от батареек, провода в стену уходят и заканчиваются в двадцати сантиметрах. Директор объяснил, что настоящую поставить дорого, а воры и от такой шарахаются.

Аркадий говорил спокойно, но по последней фразе было понятно, что он сам уже успел несколько раз мысленно послать этого директора куда подальше.

Вот тут меня накрыло профессиональным бешенством.

Я вообще спокойно отношусь к тому, что в две тысячи шестом в городе почти нет камер. Это нормально, это эпоха, они дорогие, их надо ставить, тянуть кабель, где-то хранить записи, обслуживать всё это хозяйство. И писать их надо на видеомагнитофон или на накопитель. Нормальная система видеонаблюдения стоит совсем не копейки. Претензий ноль.

Но муляж.

Люди сознательно вешают на фасад коробку с мигающей лампочкой, чтобы всем казалось, что тут ведётся наблюдение. Причём делают это именно там, где камера нужна в первую очередь. Не ради защиты имущества в каком-то абстрактном будущем, а чтобы человек, увидевший эту чёрную коробку над дверью, решил: здесь смотрят, здесь записывают, здесь лучше не чудить.

А потом выясняется, что всё это действительно просто коробка… И девушка, которую сбили как кеглю на тротуаре в двадцати метрах от этой коробки, попала бы в кадр целиком.

Досада!

Я снова посмотрел на Аркадия.

А он – на меня.

Я мысленно представил себе эту мигающую лампочку, которая продолжала делать свою работу. Успокаивать посетителей, отпугивать мелких воришек, создавать ощущение порядка. И всё это прекрасно работало до того момента, когда понадобилось узнать, кто только что сбил человека.

– Хрень какая, – сказал я вслух.

– Согласен полностью, – сказал Аркадий.

– По пути его смотрели?

– Смотрят. Собирают всё, что есть по возможному маршруту. Там дальше в основном частный сектор и заборы, писать нечем. Пока ничего.

Он забрал лист, сложил и убрал обратно.

– Не остывает дело, Артём, — сказал он. — Я слежу. Мне обещали, и обещали не пустое, я такие обещания различаю. Только вы поймите правильно: даже когда я нажимаю сверху, снизу всё равно должны быть данные. Из воздуха их никто не сделает.

– Да-да, Аркадий. Я понимаю.

***

Ещё три дня я объезжал сервисы.

Идея была примитивная, но, в общем-то, единственная разумная. Машина после такого удара обязана иметь сильно битый передок. Фару меняли точно, крыло скорее всего, бампер почти наверняка. Если удар был достаточно сильным, могли пострадать крепления, решётка, капот. Значит, где-то в городе или в области кто-то в эти дни привёз чёрный «сотый» и попросил сделать быстро и без вопросов.

Официалов я отмёл сразу –- туда с таким не поедут. Там заказ-наряд, документы, нормальная приёмка, фотографии повреждений. А если машина действительно скрывается от милиции , владельцу меньше всего захочется оставлять лишний бумажный след.

Значит, гаражные и полугаражные конторы, которых по Тюмени десятки. Боксы на промзонах, небольшие мастерские во дворах, кузовщики Серёги, которые работают сами на себя и знают полгорода по именам.

Я взял список, сел в машину и поехал. Восемь адресов за три дня, в окно между офисом и больницей. Перекусывал и то в машине -- хот-доги с баварскими сосисками и минералка. Иногда успевал поговорить с мастером, иногда попадал на закрытые ворота и возвращался позже. В одном месте мне вообще сказали, что кузовщик будет только вечером, и я оставил номер.

Разговаривал я честно, без легенд. Здравствуйте, ищу машину, сбили девушку, водитель скрылся, чёрный «Крузер » сотый, битый передок. Если что-то видели – вот телефон, вознаграждение будет.

Люди реагировали по-разному. Кто-то сразу становился серьёзнее, кто-то начинал задавать вопросы. Когда я говорил про девушку в реанимации, разговор обычно становился короче.

Три раза мне вежливо сказали, что не видели. Один мастер даже посочувствовал, покрутил в руках мою визитку (с моей IT-компании, они всегда при мне) и сказал:

– Слушай, а ты в Антипино съезди, там кузовной есть, они как раз таких любят.

Я записал адрес…

Глава 3

Артём

В другом сервисе мужчина лет пятидесяти сказал, что чёрный «Крузер» у них действительно был, но целый, приехал менять масло. Потом вспомнил ещё одного, но тот оказался «восьмидесятка». Такие разговоры давали ровно столько надежды, чтобы через полчаса снова её отнять.

А ещё в одном месте сухощавый мужик в спецовке выслушал меня до конца, потом посмотрел куда-то мне за плечо, прищурился и спросил:

– А вы, собственно, кто?

– Артём я. Её парень.

– Понятно.

Он вытер руки ветошью, бросил её на деревяху и несколько секунд молчал.

– Ничего не видели.

– Точно?

– Точно.

И ушёл в бокс.

Я постоял в воротах, посмотрел ему вслед, потом вышел на улицу. За спиной гудел компрессор, где-то внутри металлически звякнул инструмент. Обычный рабочий день. Люди ремонтировали машины, меняли масло, ругались на запчасти и собирались домой.

Я сел в машину и записал адрес в блокнот, выделив жирно красным.

Может, он просто не любит, когда чужие ходят по территории и задают вопросы. В этом городе за такое не любят совершенно законно, и на его месте я бы, наверное, тоже сначала поинтересовался, кто я такой и какого чёрта пришёл к нему в бокс.

А может, и не просто. Может, он знает больше, чем говорит.

Доказательством его поведение и прищур не были. Даже намёком толком не были. Просто странная реакция, которую я не захотел забывать.

Отцу Лены я адрес отдал, как и отчёт о проделанной работе по всем остальным. Пусть с ним разговаривают люди, у которых есть удостоверение. У меня нет ни удостоверения, ни права устраивать допросы, а есть только машина, время между больницей и офисом и очень большое желание хоть что-нибудь сделать руками.

Аркадий, кстати, в тот момент, когда я с ним делился результатом проведённой мной “инспекции” по кузовщикам, посмотрел на меня так…

Так…

По-отечески…

***

В больницу привезли корзину цветов.

Здоровую, из белых и кремовых, в плетёной корзине, с оазисом, с лентой – такие делают не в киоске у остановки, а по заказу и с доставкой. Розы, какие-то мелкие белые цветы между ними, зелень, уложенная так аккуратно, будто каждую веточку измеряли линейкой. От корзины пахло свежей водой, срезанными стеблями и чем-то сладковатым, почти незаметным под больничным запахом.

Медсестра вынесла её из бокса в предбанник и поставила на подоконник, потому что в бокс цветы приносить нельзя. Там человек лежит под мониторами, вокруг аппаратура, трубки, стерильность, постоянные измерения, и ей эти цветы примерно как мне сейчас концерт Киркорова.

Мы с Аркадием, кстати, ничего не покупали пока. Ни он, ни я. Как-то само собой было понятно, что цветы будут потом, когда будет кому смотреть.

В корзине лежала карточка. Плотная, кремовая, с типографским текстом и с одной строчкой от руки:

«Елене – скорейшего выздоровления. Держитесь. В. И. Тарханов».

И под карточкой, аккуратно вложенная, визитка. Новая, более дорогая по дизайну и материалу, чем предыдущая версия.

Я стоял с этой карточкой в руках минут двадцать и честно не мог решить, что это.

Версия первая: воспитание. Человек работает в этом городе, узнал из новостей, что у контрагента, с которым он полгода вёл переговоры, девушка в реанимации, – и прислал цветы. Так делают. Так делают именно те, кого учили, что в приличном обществе на несчастье реагируют жестом, а не молчанием. Он и в переговорах ни разу не хамил, ни разу не повысил голос и ни разу не сказал прямой гадости. Всегда был, в принципе, корректен и спокоен. Из тех людей, после разговора с которыми трудно вспомнить хоть одну конкретную фразу, на которую можно было бы обидеться. Если только не считать весь фон.

Версия вторая: напоминание.

«Мы про вас помним. Мы знаем, как её зовут. Мы знаем, где она лежит. Кстати, вот вам мой номер, разговор ведь не закончен».

Версия третья, плешивая и крайне неприятная: мы тут ни при чём.

“Возможно, вы думаете на нас и хотели бы нас повесить, но это не мы. Мы тут не при делах. Да и вообще – попробуй докажи!”

Я посмотрел на визитку ещё раз. Маленький прямоугольник плотного картона, имя, должность, телефон. Ничего угрожающего. Даже наоборот – всё очень прилично.

Никакой ясности. Что хочешь, то и думай. Это было поганое чувство…

Попробуй предъявить человеку за цветы. А вдруг он не имеет отношения к этому ДТП? Мезенцев для меня был относительно новым персонажем в жизни. Я не знал, где у него проходит красная линия… и есть ли она у него вообще. Не было пока чёткого представления ни про него, ни про Вершинину. Моя помощь следствию в числе прочего и помогала мне приблизиться к ответам на эти вопросы.

Я убрал карточку в карман, визитку тоже. Выбрасывать не стал.

Аркадий на корзину посмотрел, прочитал имя и повернулся ко мне.

– Это кто?

– Представитель екатеринбургского холдинга. Несколько месяцев настойчиво уговаривал меня продать долю в бизнесе. Типа “добродушный инвестор”. Я отказал. Он не с того начал. Сначала показал себя с грязной стороны, думал, что я не узнаю. А потом прислал гонца с караваем. Вот этого, что подписался и чья визитка лежала. И получил от ворот поворот.

Он посмотрел на меня внимательно, потом снова на карточку.

– Они обиделись?

– Формально нет. Просто с августа у меня пожарные, трудовая, налоговая, аренда и оператор связи, который вдруг разучился протянуть линию. Давление через административный ресурс и коррупцию.

Аркадий кивнул. Медленно. Лицо у него осталось таким же спокойным, только взгляд стал жёстче.

– В целом – обычная ситуация. Я и сам с такими кренделями сталкивался. Если не считать тот факт, при каких обстоятельствах Лена получила эту корзину цветов. Артём, – строго сказал он. – Вы это следователю сказали? Про ваши трения с екатеринбургским бизнесменом, после которых последовала авария?

– Сказал. Он записал.

Я помолчал, глядя на корзину.

– Аркадий, я вам скажу честно, чтобы потом не было вопросов. Я про эту версию думаю каждый день. И каждый день я себя за неё бью по рукам. Потому что у меня, кроме злости, ничего нет. А когда у человека нет данных, но есть злость, он начинает строить красивые и удобные схемы и потом в них влюбляется.

Аркадий некоторое время молчал.

– Проходили?

– Да, Артём, проходил.

Он снова посмотрел на цветы. Белые лепестки, кремовые бутоны, аккуратная зелень. Очень мирная корзина.

– Правильно думаете, – сказал он наконец. – И думать не переставайте.

Я посмотрел на него.

– В смысле?

– В смысле, что злость вам сейчас мешать не должна. Но и голову выключать тоже не надо. Нужно стараться вспомнить любые детали, которые могут помочь расследованию. Хотя может оказаться и так, что это кто-то, о ком мы бы совсем не подумали. Мы этого не знаем.

Он помолчал и добавил.

– Что касается меня, то у меня по бизнесу не было никаких недопониманий за последние годы. Насколько я помню…

За стеклом бокса тихо пищал монитор. В коридоре кто-то прошёл, шурша бахилами, и дверь снова закрылась.

Я посмотрел на корзину.

Выглядела она очень красиво.

И от этого мне почему-то стало ещё неприятнее.

***

А проверки, кстати, прекратились.

Вот так же, как начались, – разом.

В понедельник бухгалтер сказала, что из налоговой больше ничего не запрашивают. Причём без всяких объяснений. Ещё непродолжительное время назад она каждый день проверяла почту и нервно складывала документы в отдельную папку, а теперь просто закрыла её и убрала в шкаф. Я спросил, не приходило ли каких-нибудь уведомлений или сообщений о завершении проверки. Ничего. Просто перестали задавать вопросы, словно мы им и нафиг не нужны были.

Во вторник арендодатель, который два месяца тонко намекал на пересмотр ставки, позвонил и вполне доброжелательно предложил подписать продление на прежних условиях. Мол, он хорошо подумал и передумал. Даже поинтересовался, как Лена.

Это было особенно странно. Ещё недавно он жаловался, находил тысячи оправданий для конского повышения. Ничего криминального в этом не было. Обычный разговор человека, который хочет поднять аренду, если не считать процент увеличения. Но теперь он вдруг сам отказался от этой идеи. Без торга, без попытки хотя бы немного увеличить ставку. Я поблагодарил его за “неслыханную щедрость”.

В среду оператор связи сообщил Киту, что техническая возможность, оказывается, появилась, и они готовы протянуть линию хоть на следующей неделе. Причём та самая линия, которую до этого несколько месяцев не удавалось протянуть из-за якобы отсутствия этой самой технической возможности. Кит сначала даже переспросил, точно ли речь идёт о нужном адресе.

– Точно, — ответили ему. — Заявку передали монтажникам.

Я попросил сохранить всю переписку и документы по заявке. Не потому, что собирался немедленно устраивать скандал. Просто привычка. Если что-то несколько недель невозможно, а потом внезапно становится возможным, полезно иметь на руках исходную версию происходящего.

Меня перестали останавливать на дороге (чуть раньше перестали, но всё равно, это дополняло общую картину). Ни разу, при том что я мотался по городу по несколько раз в день. Дорога вдруг снова стала просто дорогой.

Все эти вещи по отдельности могли ничего не значить. Но когда несколько независимых неприятностей исчезают почти одновременно, списывать всё на совпадение становится сложнее.

У меня непроизвольно в голове на радостях почему-то заиграла одна легендарная песня и всплыли в памяти те самые слова: “California knows how to party, California knows how to party, In the city of L.A., In the city of good ol' Watts. In the city, the city of Compton, We keep it rockin', we keep it rockin'...”

Интересно, как там в моей прошлой реальности, смогли ли уже найти, доказать и привлечь виновных в убийстве Тупака Шакура? Хмм… В этой реальности, в две тысячи шестом, а воз и ныне там.

Помню этот момент из моей прошлой жизни. Сентябрь тысяча девятьсот девяносто шестого года. А вы помните свой сентябрь девяносто шестого? Я помню…

Мы с пацанами переодеваемся в раздевалке после урока физкультуры и кто-то такой внезапно говорит:

– Ребзя, а вы в курсе, что Тупака грохнули? Расстреляли прямо в машине.

Для части из нас это было шоком, так как часть из нас любила его песни, слушали каждый день. Я тогда шариковой ручкой накарябал заметку об этом на деревянной части вешалки в раздевалке.

Двадцать пять лет всего. Старше на два года был, чем я сейчас.

Да уж…

– Отстали, – сказал мне Кит, сидя у меня в кабинете. Мы обсуждали рабочие дела. – Понял, что тебя не сломать, и отстал Мезенцев.

– Возможно. А, возможно, и нет.

– Ты чего такой кислый? Хорошие же новости.

Я не знал, как объяснить ему, что от такого обилия “хорошего” мне стало откровенно не по себе.

Он смотрел на меня вполне искренне. Для него ситуация выглядела просто: нас прессовали, мы выдержали, теперь перестали. Значит, победили. Можно заниматься работой и не ждать следующей неприятности.

Мне тоже хотелось так думать.

Но слишком уж аккуратно всё закончилось.

Когда тебя давят, ты хотя бы понимаешь, что происходит. Есть входящий поток, есть ответ, есть работа. Когда давить перестают в один день, без причины, без переговоров и без единого звонка, – значит, что-то изменилось. Либо задача снята. Либо решили, что дожимать сейчас неприлично, потому что у объекта девушка в реанимации и это будет слишком заметно даже для их вкуса. Либо задачу переформулировали, и я про новую формулировку узнаю позже. Либо, если причастны, пытаются отвести от себя подозрения “широкими жестами души”.

Либо… никакой общей схемы вообще не существовало.

Я мог связать между собой события, которые на самом деле друг с другом никак не были связаны. Инспекции работали по своим основаниям. Арендодатель пересмотрел собственные планы. Связисты наконец нашли возможность. На дороге просто перестали останавливать. А я, находясь внутри всей этой истории, собирал разрозненные эпизоды в одну картину, потому что мозгу так проще.

Я специально держал эту мысль в голове. Но от этого в мыслях был только хаос.

Я всё-таки объяснил почему я не прыгал от радости, коротко.

Кит подумал и сказал:

– Слушай, а может, они всё же относительно нормальные люди? И просто в рамках бизнес-интересов чудят.

– Может.

– Но ты в это не веришь.

– Я в это не верю, — согласился я. — Но проверить не могу, так что живём дальше.

Марина

Планёрка, в десять.

Мы сидели вчетвером в переговорке. Вера – с новеньким блокнотом, в котором уже было исписано больше, чем нужно.

Прошли текучку у нас в издании. Потом поговорили о событиях в городе, которые заслуживают нашего пристального журналистского внимания. Потом дошли до Олеси.

– По Холодильной ничего, – сказала она. – Стоит пока дело.

– Совсем?

– Совсем, Марин. – Она почитала свои заметки. – Официально – «проводятся мероприятия». Мой знакомый в ГАИ говорит, что ищут крупный японский внедорожник, тёмный, с битым передом. Камер по маршруту нормальных нет. У одного магазина рядом с местом ДТП вообще муляж висел, представляешь? Свидетелей двое, и они путаются в цвете. Ориентировку по сервисам разослали, отклика ноль.

– Девушка?

– Жива. Лежит. Без сознания. Больше мне никто ничего не говорит, там семья закрылась наглухо, и я, честно, не лезу. – Олеся дёрнула плечом. – Не хочу быть той сволочью, которая звонит матери в реанимацию и просит комментарий.

– Да, это правильно. Согласна, – сказала я.

Света рисовала что-то в углу страницы и молчала. Вера смотрела то на меня, то на Олесю.

– Что там по отцу? По его влиянию, я имею в виду, – спросила я.

– Макеев Аркадий? Давит. Мне сказали, что дело на контроле и что двое сверху уже звонили. Но данных всё равно нет, а из ничего дело не соберёшь.

– Понятно. Держи руку на пульсе. Не отпускай.

– Марин, ты по-прежнему уверена, что нам это может быть полезно? – спросила вдруг Света. – Ну то есть… ну, что есть потенциал у этой криминальной хроники для формата нашего издания.

Я посмотрела на неё и ответила честно. Ровно настолько честно, насколько могла.

– Криминальная хроника – это «сбили девушку, водитель скрылся». Напоминаю всем, девочки, наш формат начинается там, где выясняется, кто сидел за рулём. Если это пьяный мужик с завода, мы пожмём плечами и пусть новостники смакуют. А если это заказ или чей-то сын, чей-то зять или человек, за которого уже кто-то хлопочет, – тогда это наша тема, и мы будем первыми.

– А если так и не найдут?

– Посмотрим. Здесь замешаны большие возможности, ресурсы. У Лены отец – не последний человек в регионе. Так что шансы найти виновника – высоки. Понимаю, что “глухари” бывают и в более влиятельной среде, но… посмотрим. Будем следить за развитием событий. И у тебя, Олеся, в этом ответственная миссия.

Олеся записала себе что-то и подчеркнула дважды.

Я говорила абсолютно правильные вещи. Любой преподаватель на журфаке кивнул бы и поставил мне пятёрку.

Просто я знала, что это не всё.

***

Вечером, когда все разошлись, я осталась в кабинете и минут сорок сидела с погашенным светом.

Есть мысль, которую я гоняла по кругу третий день и никак не могла ни принять, ни выбросить.

Имя водителя. Если оно всплывёт, мне нужно, чтобы оно всплыло у нас. Не через два дня после телевидения, не пересказом, а первыми и с документом. Это охваты, это цитирование, это тот случай, когда через полгода люди говорят «а помните, “Медиа72” тогда написало первыми». Такие материалы делают репутацию издания на годы вперёд, и я умею их делать лучше всех в Тюменской области.

Это была первая причина, и она была профессиональная, чистая и понятная.

А вторая причина мне не нравилась.

Дорохов уверен, что та атака на мессенджер – моя. Он мне это сказал в трубку, с такой злостью, что я аж на мгновение растерялась, хотя и не подала виду. Он умный. Он считает. Он раскладывает мои комментарии по табличкам, я это знаю, потому что… сама на его месте делала бы то же самое.

А теперь простая арифметика с его стороны. Женщина, которая, по его убеждению, положила ему сервис и написала про него в публичном пространстве. Написала с умом, не придраться. Но кто понял, тот понял. Женщина, которая ведёт против него кампанию месяцами.

И вот девушка конкурента, его девушка, лежит в реанимации после того, как её сбил джип и уехал.

Он сложит. Обязательно сложит. Он ведь не знает, где проходит моя граница, потому что я ему её никогда не показывала. Может подумать, что я такая: “Так-с, DDoS и заметки в медиа его не убедили. Дай-ка я ещё и собью его девушку в качестве более весомого аргумента!”

И вот здесь у меня начинал ныть висок.

Стало даже несколько… страшновато…

Глава 4

Марина

Страшно.

Жутко.

Потому что доказать, что это не я, я не могу. Никак. Я же не стану делать заметку на “Медиа72”, мол, “Не виноватая я, он сам пришёл!” Ровно тем же способом, каким он не может доказать, что атака – моя. Мы с ним в одинаковом положении, только он сидит в больничном коридоре, а я в тёплом кабинете с несколькими шикарными рекламными договорами.

Отвратительная симметрия.

Значит, имя водителя нужно мне ещё и для этого. Как только на свет вылезет живой человек с фамилией и с машиной, конструкция в голове Дорохова рассыплется сама, без моего участия. Мне даже оправдываться не придётся. Мне вообще ни разу в жизни не придётся с ним об этом разговаривать, и это будет отлично.

Но, блин, это с учётом того, что имя будет весомое, самостоятельное, а не какой-нибудь ноунейм Олег Бздюхов. Ибо в этом случае он всё ещё может подумать, что я наняла исполнителя.

Я потёрла висок, потом второй. Не помогло.

Достала из ящика таблетки и “вьетнамскую звёздочку”, запила таблетки водой из графина, намазала виски, помассировала и посидела ещё немного в темноте…

Вроде всё было под контролем, подстелила себе солому со всех сторон. А тут на тебе, случилось это проклятое ДТП.

***

Раздался звонок. Это был следователь Потапов.

Я его узнала по первым двум словам. У него манера начинать с фамилии и паузы, будто он не уверен, что попал туда.

– Вершинина ? Потапов беспокоит.

– Здравствуйте.

-- Здравствуйте. Не отвлекаю ?

– Отвлекаете, но говорите.

Он хмыкнул.

–- Я по вашему делу, Марина. Вернее, по тому, что вокруг него.

– Слушаю.

– Двигается, – сказал он. – Медленно. Материалы собираем, часть операций уже подтвердили документами. Но там такая история… – он поискал слово. – У них адвокаты. Много. Дорогие. На каждый наш запрос прилетает три жалобы, и не мне, а надо мной. Плюс люди, которые за ними стоят, в области не последние.

– То есть быстро не будет.

– Быстро не будет. Я вам это подтверждаю прямо, как и раньше, чтобы вы не сидели и не ждали, что через месяц кого-то возьмут. Не возьмут, судя по всему.

– Спасибо за честность.

– Пожалуйста. – Он помолчал. – Теперь второе. Не было ничего подозрительного за последнее время? Звонки, машины у подъезда, незнакомые люди, письма? Что могло бы помочь следствию.

Я честно подумала. Вспомнила ложный DDoS, который заказала сама, вспомнила Тарханова с его папкой, вспомнила Дорохова.

– Ничего, – сказала я. – Работаю, ссорюсь с конкурентами, публикую разоблачительные материалы, которые не нравятся тем, о ком пишу, но это обычные рабочие ссоры.

– Хорошо. И вот что. Вы про банк тот пока всё так же не пишите.

– Да, я помню, вы меня просили уже.

– Вот и хорошо, что помните, – повторил он ровно. – Я вам не запрещаю, я не имею права. Я вас прошу. Пока у нас нет обвинения, любая ваша публикация – это сигнал им предпринять новые меры воздействия. Мы уже с вами знаем, насколько они бывают убедительны. И не оставляют следов при этом.

Я взяла карандаш и начала им постукивать по столу.

– Как я вам тогда ещё сказала, я всё написала, что хотела. Пока нового от них ничего на горизонте не маячило.

– Если вдруг всё же решите написать, тогда мой вам совет – нанимайте охрану, – сказал Потапов. – Я серьёзно. Не могу я вас защитить, Марина. У меня нет ни людей, ни оснований выставлять кого-то у вашего дома. Милиция приезжает после, а не до. Я в силах приехать, оформить и работать. Предотвратить я не в силах.

Он говорил это без театра, без нажима, тем же тоном, каким читал бы мне протокол.

Именно поэтому от его слов стало неуютно.

– Интересная мысль, кстати. Я подумаю, – сказала я.

– Подумайте. И, Марина Андреевна… не геройствуйте, пожалуйста. Я за годы своего опыта на этой работе насмотрелся на геройство… Один раз всё обошлось и мы с вами встретились в больнице. Не хотелось бы в следующий раз встречаться с вашей надгробной плитой на кладбище.

Он положил трубку.

И прозвучал он убедительно. Наверняка есть кто-то, кто сейчас сокрушается: “Зря Вершинину не добили”. Так может думать даже Дорохов!

***

К вопросу об охране я вернулась вечером, дома, с чаем и с Алисой на коленях.

Взяла лист. Я всё важное решаю на листе, это привычка из прошлой жизни, и она меня ни разу не подводила.

Слева написала то, что за.

Первое. Меня уже били по голове, и били именно за работу. Один раз это случилось, значит, вероятность не теоретическая.

Второе. Я стала заметнее. Рекламодатели, круглый стол у Дегтярёва, сделка с Ринатом. Я перестала быть девочкой с сайтом и стала владелицей двух активов, у которой есть деньги.

Третье. Врач в апреле сказал мне очень внятную вещь: второй такой удар по голове я могу не пережить. Не в смысле «будет тяжело». В смысле – не пережить.

Четвёртое. Стоит это, по моим прикидкам, тысяч тридцать в месяц, если брать нормального человека с лицензией, а не студента с газовым баллончиком. У меня эти тридцать есть.

Справа написала то, что против.

Первое, и оно перевешивало всё остальное: охранник видит. Он видит, куда я езжу, во сколько возвращаюсь и с кем. Он будет сидеть в машине, пока я в кофейне разговариваю с Герой о вещах, за которые дают срок. Он будет знать про Рината. Он будет знать, во сколько я уехала в тот вечер, когда лёг мой собственный форум.

То есть я меняю одну угрозу на другую и ещё сама плачу ей зарплату.

Второе. Человек, который ходит за мной, – это заявление. Город маленький, к четвергу все будут обсуждать, что Вершинина испугалась. Кому-то это сигнал слабости, а кому-то – наоборот, приглашение проверить, чего я так испугалась.

Третье. Мне нужно будет объяснять это Олесе, Свете, Вере, Маше и матери. Матери в первую очередь. Мама, у меня телохранитель, но ты не переживай, всё нормально.

Четвёртое. Я не смогу больше просто выйти вечером и пройтись до магазина одна. А я, как выяснилось за этот год, очень люблю ходить вечером одна.

Я посмотрела на лист.

Слева было страшнее. Справа было честнее.

Потом я представила эту картину целиком: мужчина в куртке стоит у прилавка, пока я выбираю творог, и терпеливо ждёт, когда я определюсь между пятипроцентным и девятипроцентным. И как я потом еду с ним домой и молчу, потому что о чём мне с ним разговаривать.

– Алиса, – сказала я, – как ты думаешь, нам нужен мужик в прихожей?

Кошка не ответила. Она перевернулась на спину и подставила живот, из чего я сделала вывод, что ей всё равно, лишь бы кормили.

Лист я не сожгла. Убрала в ящик стола.

Решение отложила. Не приняла и не отвергла, просто отложила, и в тот момент мне казалось, что у меня полно времени, чтобы к нему вернуться.

С одной стороны – я показала, что меня не сломить. Это отпугивает часть агрессоров. С другой стороны…

С другой стороны, даю себе обещание – ещё хоть один намёк на угрозу, сразу найму телохранителя. А про банк я и так пока не пишу. Нечего. Они ещё после той серии статей не оправились.

***

В четверг, в третьем часу, позвонила бабушка.

Я взяла трубку одной рукой, продолжая править чужой текст другой.

– Слушаю.

– Мариночка…

Голос был не её. То есть её, но такой, будто человека вынули изнутри и оставили одну оболочку, которая ещё умеет складывать слова. От былой лихой удали бабушки не было и следа.

Я положила карандаш.

– Ба? Что случилось?

На том конце несколько секунд было тихо. Не совсем тихо – я слышала слабое шипение в трубке, чей-то голос на заднем плане и какое-то движение, будто бабушка то ли ходила по комнате, то ли просто не могла усидеть на месте.

– Мариночка, тут это… папа утром…

Она не договорила. Я слышала, как она набирает воздух, слышала где-то далеко голоса и стук, и ещё, кажется, пёселя, который заходился лаем во дворе.

– Что папа? Ба, скажи словами.

– Умер, – сказала она дрожащим голосом. – Умер утром, Мариночка. Танюшка не может подойти, она… не может она.

Я сначала даже не поняла, что именно она сказала. Слова были знакомые, простые, но почему-то не складывались в смысл.

– Где он?

– Дома. Утром. Танюшка вызвала… Потом приехали. Врач сказал… Всё…

Она заплакала, тихо, почти беззвучно. Я слышала только обрывки дыхания.

– Ба, подожди. Не плачь. Скажи мне, что случилось.

Я никак не могла переварить то, что она сказала.

– Не знаю я, Мариночка. Ночью ещё нормально было. Он вставал, чай себе делал. Всё как обычно, никаких тревожных признаков. Утром Танюшка зашла, а он уже…

Она не закончила.

Я сидела с трубкой у уха и смотрела на календарь.

На настольный календарь напротив, где у меня отмечены тезисно важные рабочие моменты по дням.

Вот по работе на ближайшие недели я успела подумать. Всё. За несколько секунд, спокойно, по пунктам, как всегда.

Ещё подумала, что надо позвонить матери. Потом – что сначала нужно понять, где именно сейчас бабушка и одна ли она. Да дома наверное, у родителей, с чего бы ей быть сейчас одной.

Ни одна из этих мыслей не казалась странной, хотя часть из них была бредовой.

Я просто перебирала всё, что в голову приходило. Видимо, это был мыслительный сбой от крайне стрессовой новости, которая наложилась на суету рабочего процесса, плюсом ещё предостережения Потапова и советы о телохранителе (мол, всё настолько тревожно), жесточайшая конкуренция с Дороховым, и всё это вместе накладывалось на травму головы, которую я получила от нападавшего сразу после того, как покормила уличного котёнка.

Как там это называется научным термином? Острый стрессовый ответ? Когнитивная перегрузка? Вот, в общем, в тот момент я ощутила что-то такое…

И потом я заметила, что карандаш, который, как мне казалось, я положила, лежит не на столе, а на полу, и что свободную руку у меня трясёт мелко и часто, и что я эту руку не чувствую.

Внезапно я ещё и вздрогнула, подскочив на кресле, потому что за окном мерзко, громко и протяжна залаяла уличная собака.

– Ба, – сказала я. – Как это – умер? Он же…

Артём

К Наталье Борисовне я поехал, взяв с собой Кита. Он всю дорогу не понимал, зачем его выдернули, и подозрительно молчал.

Наталья Борисовна разложила на столе бумаги в своём порядке, поправила очки на цепочке и сразу перешла к делу.

– Итак. Артём Сергеевич хочет закрепить за вами, Денис… — она заглянула в лист, — Денис Александрович, определённую часть бизнеса. Начну с сухого, формального. Для вас, Денис. Артём это уже знает. У индивидуального предпринимателя долей не существует. ИП – это гражданин. Нельзя оформить ему двадцать, тридцать или пятьдесят процентов бизнеса так, как это делается в обществе.

Кит открыл рот, но ничего не сказал.

– Учреждать общество сегодня, в спешке, только ради того, чтобы прямо сейчас записать вас в состав учредителей, я тоже не советую, — продолжила она. – Само ООО зарегистрировать не так сложно. Сложнее привести в порядок то, что потом должно в него перейти. Программа, права на неё, домены, товарный знак, если он зарегистрирован, договоры с клиентами и поставщиками, имущество. Часть вещей придётся передавать отдельно, часть – переоформлять. Там много нюансов, долго объяснять, но вкратце это так. И сначала нужно решить, что именно мы вообще передаём обществу, а что оставляем у Артёма Сергеевича.

– А если просто зарегистрировать ООО, а остальное потом? Просто вопрос в тему разговора. Я ни на чём не настаиваю. Любопытный я, – зачем-то спросил Кит.

– Можно. Но тогда какое-то время у вас будет существовать ООО, а бизнес фактически останется у индивидуального предпринимателя. Это лишняя путаница. Нам сейчас она совершенно ни к чему.

Она сделала короткую пометку на листе.

– Поэтому я предлагаю промежуточную конструкцию. Не идеальную, зато понятную и защищающую обе стороны.

Она подвинула нам два листа.

– Первый документ фиксирует обязательство Артёма Сергеевича при учреждении общества оформить вас учредителем с согласованным размером доли. Процент указываем цифрой. Не пишем расплывчатое «часть бизнеса» и не называем это уже существующей долей. Второе – до учреждения общества вы получаете оговорённое вознаграждение по отдельному договору. Его размер можно привязать к прибыли, но порядок расчёта должен быть расписан так, чтобы бухгалтер не гадал, что именно мы имели в виду.

Кит продолжил:

– То есть я уже сейчас получаю процент?

– Не процент в компании. Процентную величину вознаграждения. Это разные вещи.

– А потом?

– После учреждения общества – доля в уставном капитале, если всё будет сделано так, как мы сейчас договоримся.

Она перевернула страницу.

– И третье. Нужно предусмотреть, что происходит, если общество не учреждается в разумный срок. Например, Артём Сергеевич передумал, бизнес изменился, возникли обстоятельства, которые сейчас невозможно предусмотреть. Или, наоборот, обязательство нельзя исполнить по объективной причине.

– В смысле – по любой причине? – спросил Кит.

Наталья Борисовна посмотрела на него поверх очков.

– В смысле смерти или утраты дееспособности, Денис Андреевич. Простите… Александрович. Я обязана называть вещи своими именами, иначе моя работа теряет смысл.

Кит замолчал.

Я смотрел на него и видел, как постепенно до него доходит, что разговор вообще не про красивый жест начальника. Наталья Борисовна превращала моё решение в набор конкретных обязательств, которые можно будет предъявить на бумаге. Именно этого я от неё и хотел. А он вообще был в шоке от того, на какую свистопляску его позвали. Кит был простой как три копейки, надежный, верный. Что-то типа противоположности схематознице Вершининой.

– И ещё один момент, — сказала она. – Не надо сейчас пытаться запихнуть в один документ весь будущий устав общества. Мы не знаем пока всех деталей. Определяем, что именно Артём Сергеевич обязуется сделать, в какие сроки и что получает Денис до этого момента. А само общество будем создавать нормально, когда будет возможность спокойно сесть и всё оформить.

Мы просидели у неё часа полтора. Она дважды переписывала пункт про порядок расчёта, потому что моя формулировка ей не нравилась, а нравилась ей только та, которую нельзя понять двумя способами.

***

В машине Кит держал папку на коленях и не открывал её.

Мы выехали на Республики и встали. Дворники ходили туда-сюда, размазывая по стеклу мелкую водяную взвесь.

– Не буду я это подписывать, — сказал он наконец.

– Почему?

– Ну потому что. — Он поёрзал. — Артём, ты мне год с лишним назад сказал: будет доля. Я тебе поверил. Мне этого хватило и хватает. А сейчас мы что делаем? Мы садимся с юристом и начинаем прописывать, что будет, если ты меня кинешь. Я тебе и так верю. Ты ж знаешь, я простой, открытый. Во мне нет закулисья.

– Я знаю, что ты веришь и что открытый.

– Ну и всё тогда.

– Не всё, дружище. — Я посмотрел на него. – Бумага не про доверие, Кит. Бумага вообще не про то, хороший я человек или свинья. Бумага про случай.

– Какой случай?

– Такой, как сейчас.

Он замолчал.

– Лена шла по тротуару, – продолжил я. – До обеда, насколько я помню. Обычный день. Всё должно было быть как всегда. Никого не трогала. У неё в тот день были дела по учёбе и вечером автошкола. Сейчас она лежит в боксе в больнице, и московский профессор говорит, что вероятность обнадёживающая, но числа он мне не назовёт.

Дворники сходили туда-обратно.

– Меня тоже может сбить машина. Или в мою машину врежется автобус с детьми, у которого на полной скорости отказали тормоза. Или у меня завтра оторвётся тромб, или возникнет спонтанная спорадическая форма прионов, или “питерская сосуля” с крыши на голову упадёт. И вот тогда наступит очень интересный момент. Наследники у меня, родня, про тебя знают ровно ничего. Приходит нотариус, смотрит документы и видит, что у покойного было ИП, оборудование, клиенты, которые приносят кучу денег ежемесячно. Работа отлажена. И всё. Ты в этой картине никто. Только технический директор по трудовой, а не совладелец. Ты им объяснишь, что я тебе обещал? М?

Кит смотрел прямо перед собой. Одновременно растерянно и задумчиво.

– Сечёшь, о чём я?

Глава 5

Артем

– И это ещё хороший вариант, – добавил я. – Плохой вариант – это когда я живой, но лежу и не разговариваю. Тогда бизнесом надо кому-то рулить. И этот кто-то должен иметь бумагу, а не воспоминания о каком-то разговоре.

Он полистал документы.

– Слушай, а ты чего это всё именно сейчас-то? – спросил он тихо. – Раньше не горело, а тут вдруг. Вот прям из-за случая с Леной?

– Да. Раньше я думал, что у меня в каком-то смысле много времени.

– А теперь?

– А теперь я знаю, что времени у человека столько, сколько ему осталось, и никто заранее не говорит сколько.

Кит немного помолчал, потом посмотрел на папку.

Я тоже помолчал, подбирая слова.

– Поэтому я и решил закрыть этот вопрос сейчас. Пока могу сам поставить подпись и объяснить, что именно хочу сделать.

Кит взял ручку из кармана. Подписал оба экземпляра, убрал потом и долго вытирал ладонь о джинсы.

– Ну и настроение ты мне создал, – сказал он.

– Извини. Уж как есть.

– Да ладно.

Мы проехали ещё квартал.

– Артём, – он повернулся ко мне. – Ты чё, думаешь, это они её? Мезенцев? Или Вершинина?

Я не ответил сразу, потому что вопрос был не тот, на который отвечают с ходу.

– Я много чего думаю, – сказал я. – У меня в голове с той среды крутится всё подряд. Что чёрных «сотых» в городе не так уж много, и половина из них ездит с очень определёнными людьми. Что по мне два месяца ездили катком, а потом резко перестали. Что вчера прислали цветы с подписью. Что пытаются очернить мой мессенджер и канал, всю мою работу. Мысли есть, Кит, и они мне самому не нравятся.

– Ну так и?

– Ну и всё.

Я перестроился и пропустил «Газель».

– Ты пойми разницу. Одно дело, когда тебе в маршрутке наступили на белый кроссовок. Тут можно обернуться и сказать, что ты думаешь про человека и его родню. А тут уголовное преступление, тяжкое, с тюремным сроком. И если я сейчас ткну пальцем в фамилию, потому что мне так удобнее объяснить себе мир, – я не найду того, кто это сделал. Я найду того, кого мне хотелось назвать.

– То есть сидим и ждём.

– Не сидим. Работаем. Аркадий давит сверху, у него связи и характер. Экспертиза уже дала машину. Я объехал сервисы, дал информацию с адресами отцу Лены.

Кит подумал.

– А если найдут и это окажется просто пьяный мужик? Блатной дебил, но пьяный, без злого умысла.

– Тогда это будет просто пьяный мужик, – сказал я. – И я, честно тебе скажу, буду этому даже рад. Потому что пьяного или обдолбанного мужика сажают, и на этом всё заканчивается, как это было с Еф… не важно. Как это бывает. А если там окажется что-то другое, то оно может не заканчиваться очень долго.

***

Телефон рванул в начале четвёртого утра. Я спал одетый, поверх покрывала, и подскочил раньше, чем понял, что происходит, — рука сама нашла трубку на тумбочке.

Незнакомый городской номер.

– Артём Дорохов? – Женский голос, незнакомый. – Это вторая областная, отделение…

– Да. Что?

– Это по поводу Елены Макеевой. Вы подъезжайте.

– Что случилось?

– Вы подъезжайте, — повторила она.

И положила трубку.

Ну спасибо. Спасибо огромное за информативность.

Я несколько секунд сидел с телефоном в руке и смотрел в темноту. Мозг уже проснулся окончательно, хотя тело ещё не успело.

Я не помню, как оделся. Помню, что вылетел из подъезда в незашнурованных ботинках и что на лестнице чуть не навернулся. Помню, как долго не заводилась машина, – секунды три, наверное, но мне хватило. Не заводилась потому что я дважды крутанул стартер по совсем чуть-чуть.

В голове за эти три секунды успело промелькнуть всё, что я старательно не позволял себе представлять последние дни…

Мельникайте в четыре утра пустая. Я шёл под сотню, где-то и больше, светофоры мигали жёлтым, и на перекрёстке у меня в голове очень отчётливо, холодно и подробно построилась вся конструкция.

Ночью не звонят с хорошими новостями. Да? Ночью звонят, когда у человека остановилось сердце и надо, чтобы родные успели. Ночью говорят «вы подъезжайте», потому что по телефону такое не говорят.

Я ехал, накручивал себя и заранее думал, как буду общаться с родителями Лены там, на месте. И это было настолько мерзкое занятие, что я включил магнитолу, но тут же выключил.

Что вообще можно сказать родителям, если их дочь умерла ночью?

В голове возникали какие-то готовые фразы, и каждая звучала настолько пусто, что хотелось разбить торпеду кулаком.

Стоянка. Приёмный. Лестница, сбитое дыхание от того, что запыхался от бега, потому что лифт я ждать не мог.

Я помню только отдельные куски: запах больницы, слишком яркий свет у входа, металлический звук двери, мои шаги по лестнице. Всё остальное будто осталось где-то между машиной и этажом, где находилось отделение интенсивной терапии.

Свет в коридоре горел весь, и лампа, которую я поменял, так и светила ровно.

Я почему-то сразу на неё посмотрел. Совершенно странная мысль – лампа работает. Значит, хоть что-то сегодня работает так, как должно.

У бокса стоял Аркадий. В свитере, без пальто, волосы торчали. Рядом стояла и Катя.

Они стояли и смотрели на меня, и лица у них были такие, что я на секунду остановился посреди коридора.

Потому что они улыбались.

Не той вежливой улыбкой, которой люди встречают знакомых. Они улыбались совершенно открыто, почти по-детски, и глаза у них были мокрые.

– Артём, — сказал Аркадий. – Она открыла глаза. Даже не верится!

Я не сразу понял смысл этих слов.

Потом понял.

Воздух как будто вернулся в лёгкие, которые работали в режиме максимальной загрузки от моего тревожного бега.

– Чего?..

– Она открыла глаза.

Я дошёл до него, и он поймал меня за плечо.

– Час назад, — говорил он быстро, глотая. – Врач сказал, реакция есть, разговаривает. Слабо, но разговаривает. Она там… Заходите. Врач сказал — по одному и недолго. Мы уже были.

Я кивнул.

Кажется, я даже что-то ответил, но не помню что.

Халат я надевал одной рукой, шапочку натянул криво, бахилы вообще, кажется, не до конца.

В боксе приглушённо горел ночник над кроватью, как и положено для людей, перенесших ЧМТ. Медсестра что-то отмечала в листе и вышла, коротко на меня глянув.

Лена лежала на подушке и смотрела на дверь.

Глаза открыты. Живые. Мутные, но живые, и они нашли меня и остановились.

Я сел на табурет и понял, что не могу выговорить ни слова. У меня свело челюсть.

Я вообще настраивался на худшее по дороге в больницу... Да и все слова, которые я мысленно произносил к такой встрече последние дни, вдруг оказались ненужными.

Я взял её за руку, и пальцы очень слабо, но шевельнулись у меня в ладони.

Этого движения хватило, чтобы у меня внутри всё окончательно поплыло.

И тут во мне включился долбаный аналитик, которого я ненавижу и который меня столько раз спасал.

Потому что я помнил, что было с Вершининой после её травмы. Я это читал у неё на портале, там была заметка, аккуратная и без подробностей, и ещё на «Вместе» люди обсуждали слив, и в тех обсуждениях фигурировало слово «амнезия». Человек не узнавал родственников и близких. Не помнил собственного имени.

Я вдруг понял, чего боюсь больше всего.

Не того, что Лена не заговорит.

А того, что заговорит и не узнает меня. Не будет помнить нашу тонкую связь…

– Ты меня слышишь? — спросил я хрипло.

Она моргнула.

Я наклонился ближе.

– Скажи, как тебя зовут.

Пауза. Долгая, секунд пять, и за эти пять секунд я успел “умереть” примерно четыре раза.

Я смотрел на её лицо и не дышал.

– Лена, — сказала она. Тихо, шершаво и как-то с трудом. – Макеева Лена я, Аркадиевна.

Я почувствовал, как пальцы сами сильнее сжали её ладонь, но тут же ослабил хватку.

– А год какой сейчас?

Она нахмурилась. Будто вопрос был слишком сложным и требовал сосредоточиться.

– Две тысячи шестой, если ничего не изменилось за последние минуты… Ты же не первый уже ко мне заходишь. Все эти вопросы задавали, я отвечала. Медперсонал, родители. Просто говорить что-то трудно, вязко…

Я закрыл глаза.

Несколько секунд просто сидел так, не двигаясь.

— Тём.

Я открыл глаза.

Она смотрела на меня. Смотрела внимательно, снизу вверх (насколько позволял обзор в её неподвижном состоянии), с этим своим выражением, которое я знаю наизусть, – когда она что-то заметила и сейчас скажет.

Я даже не успел ничего придумать.

– Ты чего такой страшный, блин? Выглядишь как-то плачевно, — сказала Лена.

Я засмеялся. Вслух, в голос, ближе к пяти утра, в реанимационном боксе, держа её за руку, и тут же почувствовал, что по лицу у меня течёт слеза, и вытирать это было нечем, потому что обе руки были заняты.

Лена смотрела на меня и чуть заметно улыбалась.

А я сидел рядом и впервые за несколько дней позволил себе поверить, что она действительно останется.

За стеклом стояли Аркадий, Катя и делали вид, что смотрят в другую сторону.

***

У меня отпустило где-то в районе солнечного сплетения, и я понял, что последние трое суток там был камень размером с кулак.

Она вспомнила институт и то, что у неё висит какой-то типовой расчёт, вспомнила Таиланд, балкон и вентилятор, который скрипел на второй скорости. Вспомнила геккона Кешу, который квакал по ночам из угла, и сказала про него совершенно отдельным голосом, почти нормальным, будто на секунду вылезла из этой кровати обратно в август.

Она помнила мелочи. Какие-то совершенно бесполезные, на первый взгляд, вещи, которые сейчас казались мне доказательствами того, что Лена вернулась.

Она уточнила, сколько время. Потом вдруг нахмурилась и сказала, что ей бы скорее к учёбе вернуться, к парам, чтобы ничего нужного не пропустить и не погрязнуть в долгах.

Я объяснил, что с парами потом разберёмся.

Не помнила она одного – как её сбили.

– Я шла, – сказала Лена и немного задумалась, собираясь с мыслями. – Я шла и думала, что опаздываю в автошколу. А, не, какая нафиг автошкола! Она вечером. Дело ж было до обеда. Я направлялась в ГАСУ. И всё. Дальше свет яркий, прям как в фильмах, и всё. Вы тут.

Она попыталась ещё что-то вспомнить, прикрыла глаза, но через несколько секунд устало отвернулась.

Я не стал её мучить вопросами…

– Так и должно быть, – сказал врач позже, в коридоре, застёгивая на ходу халат. – Амнезия на момент травмы. При тяжёлой черепно-мозговой такое бывает. Она может помнить события до аварии и не помнить сам момент или некоторый период непосредственно перед ним. Насколько память восстановится, сейчас сказать нельзя.

– Совсем никогда?

– Может не восстановиться. Может частично вернуться со временем. Тут заранее никто не скажет.

Он говорил спокойно, без попытки меня успокоить любой ценой.

– И ещё… Она его и не видела, – добавил он. – По крайней мере, судя по тому, что рассказывает. Машина шла сзади. Возможно, сознание уже было нарушено в момент удара. Если мозг не успел нормально сформировать воспоминание о событии, извлечь его потом просто неоткуда.

Я кивнул. Логично, чёрт возьми. Аргумент технически безупречный и абсолютно бесполезный, потому что единственный свидетель, который был к событию ближе всех, теперь вычеркнут из дела навсегда.

Хотя формально она была жива, разговаривала и помнила собственное имя, институт, Таиланд и даже идиотского геккона Кешу. Но именно нескольких секунд, которые были нужны следствию больше всего, в её памяти не оказалось. То есть… Раз машина наехала сзади, Лена не могла разглядеть ни её, ни её номер при всём желании. Но, возможно, в момент наезда из машины могли крикнуть что-то вроде: “Привет тебе из Екатеринбурга!” или “Это тебе за то, что лезете со своим Dornet повсюду!”, – но нет, даже с этим не получится. Пустота…

– Главное сейчас, что она вас узнаёт, ориентируется и отвечает по существу, – сказал врач. – Дальше будем смотреть по динамике. После такой травмы память и внимание ещё могут какое-то время работать нестабильно. Ей нужен покой.

Я снова кивнул.

Катя разговаривала с Аркадием о чём-то своём, семейном. Оба смотрели в сторону бокса. Я не вмешивался.

— Всё, – сказал врач. – На сегодня хватит. Ей нужен покой, нужно спать, и вам всем – тоже.

Марина

Я не знала, что он же…

Хмм…

Он же сидел во главе стола. Он же чинил в доме всё, до чего дотягивался. Он же молча подкладывал мне лучший кусок и звал маму Танькой, и мне каждый раз от этого делалось тепло и неловко одновременно, потому что тепло было чужое, доставшееся мне вместе с телом.

Тепло… которое я никогда не заслуживала.

Но ко мне оно за полтора года как-то приросло. Я даже не заметила, когда именно.

– Не знаю я, – заплакала бабушка. – Ничего я не знаю, Мариночка. Приезжай. Ты нужна здесь.

– Да, конечно. Приеду как можно скорее.

– Вот и приезжай…

Я положила трубку, посидела, потом наклонилась и подняла карандаш с пола.

В прошлой жизни у меня был отец. Формально. Он ушёл, в раннем возрасте, и после этого появлялся дважды: на моё восемнадцатилетие с конвертом и через двенадцать лет с просьбой помочь деньгами. Я помогла, потому что было проще помочь, чем разговаривать. Ни на одних похоронах я не была, а о его смерти узнала из чужого разговора, месяца через три после того, как он умер.

И у меня по этому поводу тогда не дрожали руки.

Кстати, мать с детства культивировала у меня… эмм… ну да, по сути мужененавистничество. Что “все мужики – козлы”, “вот отец и ушёл потому, что тебя не любит, не нужна ты ему была, Вероника”, “он безответственный, как и все мужики, только я у тебя есть, только мама тебя любит”, “мужчины годны только для того, чтобы их использовать как ресурс для реализации собственных целей”.

Ага, в гробу я видала такую “любовь”. Уже в сильно взрослом возрасте, анализируя ситуацию с безотцовщиной, урывками откапывая воспоминания из своей головы о детстве, я, пусть и с неохотой, но призналась себе… Призналась в том, что отец не “не любил меня”, а любил, как раз-то. А ушёл он от того, что его достала мать, невозможно ему стало жить с такой курвой. Ушёл, а она от злости и мстительности стала использовать меня как инструмент для манипуляций и монетизации, стала всем знакомым поливать грязью отца, говоря, какой он хреновый. Как начать серьёзные отношения и родить от него ребёнка – он был самый лучший на планете. А как не получилось сделать из него послушного раба своей тирании – сразу же стал плохой.

Отец и умер-то относительно рано, потому что подбухивал. А делал он это от разлуки со мной, его дочкой…

Я всё это поняла только со временем. Беда только в том, что поняла я это чисто технически, без глубочайших сопереживаний, потому что нечем было сопереживать. Психика уже была дааавно убита.

Не знаю, как много дочерей прошли и проходят через то же самое… Но я прошла.

И вот сейчас руки мои дрожали. Из-за мужчины, которого я знала полтора года и которому за всё это время сказала, наверное, слов двести-триста.

***

Планёрку я собрала через десять минут, в перговорке.

Все четверо сели за стол, и по лицам было видно, что они уже что-то поняли, потому что внеплановые планёрки у нас бывают не так уж часто.

– У меня умер отец, – сказала я. – Сейчас бубушка сообщила. Я уезжаю завтра в посёлок и не знаю, на сколько.

Тишина. Маша прижала ладонь ко рту. Вера, которая знала меня всего ничего, уставилась в стол, потому что ей было положено что-то сделать, а что – непонятно.

Света встала, сделала шаг ко мне и остановилась.

– Марина…

– Сядь, Свет. Спасибо, но сядь. Я сейчас скажу по работе, а потом можно будет.

Олеся смотрела на меня прямо и молчала.

– Олеся остаётся за старшую. Все вопросы к ней, все решения её. Приказ я сделаю задним числом, по факту, посчитаем дни и оформим доплату. Сейчас на бумаге ничего нет, потому что я не знаю, неделя это или три.

Я раздала задания девушкам, на что нужно сделать упор в ближайшее время.

– Марина, а ты… – Света запнулась. – А как же ты там одна?

– Я не одна. Там мама, бабушка и брат.

Слово «брат» я произнесла и услышала его будто со стороны. Сашка…

– Я буду на связи, – сказала я. – Мобильный со мной. Звоните по делу. Мелочи решайте сами.

– Марин, – сказала Олеся. – Мы всё сделаем. Ты вообще про “Медиа72” не переживай. Процесс будет идти как и шёл. Ты только переговори с Герой, чтобы он позаботился о “Вместе”.

Я кивнула и вышла из переговорки первой, потому что если бы я осталась, Олеся всё-таки встала бы и обняла меня, а я не хотела сейчас слёз и сентиментальностей.

***

Гера приехал через час, я его вызвала. Что бывало большой редкостью, но иногда случалось.

Он вошёл в кабинет, посмотрел на меня и сразу сел, ничего не сказав. Всё-таки он неглупый человек, что бы я про него ни думала в раздражённые минуты.

– У меня умер отец, – сказала я. – Уезжаю завтра в посёлок, вернусь не знаю когда.

Он помолчал секунд пять.

– Соболезную.

– Спасибо.

Он ещё помолчал, а потом сказал негромко, глядя куда-то на угол стола:

– Мне бы, конечно, промолчать. Но я не промолчу. Мы с тобой в последние месяцы сделали столько всего… ну ты понимаешь. И вот такие вещи потом иногда возвращаются. Карма – она…

И тут, после слов Геры я вспомнила, как смеялась, когда писала колонку про засранный моим спамом в комментариях канал Дорохова и подумала про тон текста, что он как бы невинный и: «Ой, не знаю. Я ни на что не намекаю, но у меня отец от такого умер».

Твою ж мать! Не может быть…