Театр покойного актёра

Глава первая. Собеседование

Мамми, моя дорогая мамми,

Я гнался за призраком, мамми,

Всю жизнь я гнался за призраком, мамми…

Призрак догнал меня вчера.

Что мне с ним делать, мамми?

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Ей не просто была нужна эта работа. Она ей была нужна до зарезу. До скрежета зубовного и белых мушек перед глазами. У неё только два месяца. Через два месяца вступает в силу не подлежащий обжалованию приговор: «На работу в … требуются … до сорока лет».

Верлена Дмитриевна Манько не умела заискивать, но сейчас старалась изо всех сил. Длиннющую анкету заполнила без помарок, аккуратнейшим почерком. Графа «Почему Вы желаете работать в фирме «Dollина»?» была так плотно забита словами любви, что, казалось, вот-вот лопнет от страсти. И Верлене не было стыдно. Последний шанс – все средства хороши.

По сути, кому нужна немолодая, некрасивая, склонная к полноте дама с неуживчивым характером? Особенно дама с дипломом технического ВУЗа, ни дня не проработавшая по специальности? Кадровики дурели, разбирая прихотливые кружева в её трудовой книжке. Единственным плюсом Верлены Дмитриевны в глазах работодателей можно было считать отсутствие мужа, детей, престарелых родителей и прочих отвлекающих от работы факторов. И это она расписала в анкете особо, буквами крупными настолько, насколько позволяли пропечатанные строчки.

Рядом с Верленой сидел парень лет двадцати пяти или чуть старше. Широкоплечий, загорелый, уверенный в себе. Небрежными каракулями он перечислял дипломы, известные ему иностранные языки, освоенные гранты, а потом – на добивание – достал из папки прозрачный файл с рекомендациями на фирменных бланках.

Верлена торопливо отвернулась, чтобы не растерять остатки боевого духа. Она сильная, независимая женщина, она справится со всеми трудностями. Бастионы внутреннего дзена укреплены надёжно, донжоны, подвесные мосты и прочая оборонительно-наступательная хрень не подведёт. Место заместителя начальника тендерного отдела фирмы «Dollина» будет за ней.

Отдавая исписанные листы равнодушной девочке на побегушках, Верлена заискивающе улыбнулась. У неё паршиво получалось, требовались тренировки.

Хорошо подсушенная и местами даже привяленная секретарша по одному выдёргивала соискателей на личное собеседование с крупной шишкой на ровном месте – членом совета директоров. Соискатели бледнели, торопливо прихорашивались и, извиваясь между громоздкими предметами офисной меблировки, спешили в чистилище. Отлично отлаженная тяжёлая дверь не хлопала, а чуть слышно, но весьма выразительно причмокивала. На каждую взыскующую душу большая шишка тратила ровно десять минут. Счастливцы – штатные сотрудники, сновавшие по неотложным делам, – посматривали на нервную очередь с отстранённым любопытством. Большая, раскрученная фирма, народу море, всех всё равно не упомнить.

По лицам выходящих из кабинета Верлена пыталась определить степень их близости к успеху. Она по праву считала себя ветераном трудоустройства и очень редко ошибалась в подобных вещах. Напряжённые, раздражённые и озабоченные физиономии лучше слов сказали ей, что большая шишка желает выслушать всех, не выделяя пока ни одной кандидатуры. Верлена видала и такое. «Мы вам позвоним». Ага. Ещё сутки или двое кидаться на телефон в ожидании, а потом увидеть на сайте фирмы закрытую вакансию. Неудачникам не перезванивают. Можно сказать, это закон.

Порядок, в котором вызывали соискателей, тоже был загадочен. От скуки Верлена пыталась вычленить хоть какую-то закономерность, но не смогла. Возраст, пол и внешний вид очерёдность не определяли. Выслуга лет тоже, судя по всему, значения не имела. И уж точно не определял её порядок прибытия в офис, потому что Верлена явилась второй из семнадцати претендентов на вкусную должность, а сейчас кроме неё в «зале ожидания» оставались только самоуверенный молодой человек с кучей дипломов и ветхий старичок в бронированном лапсердаке. Может, по алфавиту?

Чмокнула дверь. Сейчас позовут следующего…

– Верлена Дмитриевна? – ласково пропела секретарша. Её аккуратно прорисованные брови приподнялись, собрав кожу на лбу молочной пенкой.

А ведь она не моложе Верлены, а значительно старше. Просто хорошо выглядит. Особенно если не подходить вплотную.

– Это я, – зачем-то сказала Верлена, грузно поднимаясь с диванчика для посетителей. С таких вот, под кожу деланных, пухлых бегемотов со спинкой и подлокотниками нереально изящно встать, даже если нет лишнего веса. А если просидеть два часа, чтобы ноги затекли, то и подавно. Тонкая ткань юбки отсырела от пота, неизбежно выделяемого кожными покровами при плотном контакте с дерматином, и прилипла, где не надо.

Секретарша ободряюще улыбнулась и корректной чёрной папкой указала на дверь в вышние эмпиреи. В её взгляде Верлена уловила сочувствие и, чёрт побери, понимание. Она точно знает про последний шанс. Она не презирает рыхлую безработную тётку за то, что летняя юбка прилипла к обширной тёткиной заднице. Источает, мать её, сочувствие и понимание. Секретарша источает, не задница.

Верлена одёрнула юбку с таким остервенением, что щёлкнула резинка на талии. Осмотрела холл сквозь боевой прищур: вдруг кто гыгыкнул. Но, как и всегда, никому не было дела ни до Верлены, ни тем более до её одёжек. Дедок и загорелый парень одинаково скучали, сотрудники бегали в асинхронном режиме. Верлена выпятила нижнюю губу и решительно промаршировала к двери, за которой скрывались чудеса, отличная зарплата, сокровища царей земных, небезынтересная работа, небо в алмазах и полный соцпакет. По пути она сшибла парочку стульев, но пофиг. Сами виноваты, надо под стенкой стоять.

Заискивающую улыбочку, спохватившись, нацепила уже на пороге.

Большая шишка утомлённо кивнула и вяло махнула Верлене, приглашая присесть. Слава богу, нормальный стул, а не ещё какая-нибудь простёганная бесформенная пакость.

– Нэлла Генриховна, – представилась шишка, протягивая над столом холёный ласт. Акриловый маникюр поблёскивал золотистой росписью. Строгая пиджачная пара на Нэлле Генриховне стоила больше, чем биржа труда города Засольска выплачивает за год всяким раздолбаям. С плосковатым круглым лицом Нэллы Генриховны поработал неплохой пластический хирург, а с волосами – просто-таки гениальный куафёр.

Верлена с показной охотой пожала напудренную руку и представилась, заверив, что ей безмерно приятно.

– Необычное имя, – милостиво кивнула Нэлла Генриховна, пропустивши приятности мимо ушей. – Если не секрет…

– Какой секрет? – манерно всплеснула ладонями Верлена, слишком поздно вспомнив, что к её маникюру, точнее, к его отсутствию, лишнего внимания привлекать не стоит. – Маме очень нравилось имя Вера, а отцу – Елена. Вот и сошлись на среднем. Еле-еле регистраторшу в ЗАГСе уговорили.

– Как мило, – сказала Нэлла Генриховна так задушевно, что Верлена чуть не поверила.

Чуть – потому что была Верлена, чтоб вам пусто, ветераном трудоустройства и если в чём и разбиралась, то в оттенках начальственного «мило». И данный оттенок не обозначал ничего хорошего. Потерю интереса он означал, пустое ожидание обещанного звонка, ещё на несколько дней приблизившуюся роковую дату, безнадёжное перекапывание сайтов вакансий, любых, каких угодно… Эх, надо было наврать с три короба про несчастную любовь или потерянную во младенчестве сестру-близнеца, или ещё хоть что-нибудь интригующее.

– У меня большой опыт работы с тендерами, – с нажимом сказала Верлена, пытаясь удержать позиции. Ей нельзя завалить это собеседование! – Пять лет в «Агропандемониуме» и два года в…

– Да-да, – Нэлла Генриховна искусно подавила зевок. – Я внимательно прочла ваше резюме, Верлена. Мы заинтересованы в таких работниках.

Ни слова об обязанностях, ни одного вопроса по сути. Плохо-то как.

– Вообще-то, – Верлена чувствовала, как отчаянье заливает донжоны и бастионы, а из-под взлелеянных пластов дзена всплывает обыкновенная паника, – чтобы уговорить регистраторшу в ЗАГСе, папа сказал, что «Верлена» – это «верность ленинизму». И только тогда…

– Мы вам обязательно позвоним, – сказала Нэлла Генриховна, уже не скрывая скуки.

Вот это конец. Полная жопа.

И стандартных десяти минут не прошло, всего-то пять! Обидно.

Верлена поднялась, поправила на плече ремешок сумки и независимо вздёрнула подбородок.

Неслучившаяся начальница тоже встала и инстинктивно отзеркалила жест. А поскольку та была не обижена ростом, то Верлена увидела не только вылепленный скульптором-хирургом первый подбородок Нэллы Генриховны, но и нормальный второй – в меру дрябленький, с тёмным комочком родинки сразу за складкой.

– Благодарю, Нэлла Генриховна, за потраченное время, – отчеканила Верлена. И злорадно добавила: – Простите, у вас тут козявка прилипла.

И, решительно протянув руку, легонько ухватила за родинку. Верлена прекрасно понимала, что это никакая не козявка, просто неприязнь к спесивой бабе вдруг выплеснулась мгновенным желанием сделать напоследок какую-нибудь пакость. Мелкую, безобидную, чтобы только выражение скучающего превосходства слетело с выглаженного ботоксом, наштукатуренного лица.

Результат превзошёл самые смелые ожидания.

Родинка на ощупь оказалась твёрдой и гладкой, как булавочная головка или высушенная горошина. Горошина мягко спружинила с едва слышным щелчком и…

Верлена торопливо отпрянула, инстинктивно вытирая пальцы об юбку и глядя во все глаза на Нэллу Генриховну, с которой происходило что-то настолько странное, что даже пока не страшное. Челюсть Нэллы Генриховны плавно пошла вниз, но не затормозила на пределе, установленном природой, а поползла к вырезу блузы, причём кожа щёк натянулась до прозрачности и как бы смялась продольными волнами, обнажая белые зубы и ярко-красный язык. Верлена зачарованно смотрела, как мгновенно высыхает на этом языке слюна, а высохшие пятна становятся мерзко-серыми, будто покрытыми плесенью. Глаза Нэллы Генриховны стали бездумны, как стеклянные пуговицы, а спустя секунду мутно потускнели, затянулись трупными бельмами.

Верлена издала невнятный звук, впрочем, не громче воробьиного чириканья. Нэлла Генриховна дёрнулась марионеткой в руках пьяного кукольника. Крупное тело одеревенело, утратило всякую гибкость, зато плечи вывернулись в суставах куда-то за спину, где им совсем не место.

– В-в-ве-е-э-эррр…– вырвалось из раззявленной пасти. Нижняя челюсть окончательно утратила связь с головой и соскользнула в декольте, повиснув на единственной жилке. На груди и шее Нэллы Генриховны быстро проступали какие-то синюшные разводы.

Верлена вдруг поняла, что Нэлла Генриховна пытается выговорить её имя, и вот тут наконец пришёл страх. Нет, не страх. Звериный ужас, отключающий мозги к такой-то матери и оставляющий трясущуюся плоть на откуп инстинктам. Единственная ирреальная мысль билась в голове: нельзя, чтобы эта… это… нельзя, чтобы оно произнесло имя полностью, иначе…

Что – иначе, додумать не получилось.

Верлена, задыхаясь от страха и отвращения, толкнула стремительно разлагающийся кошмар в директорское кресло, развернулась на каблуках и побежала, почти не разбирая дороги. Инстинкты справились, поэтому в дверь Верлена попала всего-то со второй попытки. Была ли в приёмной сушёная человеколюбица, она не заметила.

– Уже можно заходить? – недовольно спросил загорелый парень. – Три часа почти сижу…

Верлена дико покосилась на него, всхрапнула загнанной лошадью, крепче сжала сумку и тяжёлым галопом вылетела на улицу. Сердце било чечётку, пот застил глаза, а разум отказывался понимать, что залитый солнцем и запруженный людьми полуденный проспект – самый обыкновенный, какой был вчера, позавчера и даже в прошлом году. Разум больше не желал верить в обыкновенность.

***

Как доехала домой – Верлена не помнила. Очнулась уже в наглухо запертой, зашторенной квартире с жутко воняющей кружкой в руке. Валерьянку пополам с корвалолом она зачем-то налила в оставшийся с восьмого марта коньяк. Судя по всему, именно образовавшийся в результате жуткого сочетания успокоительных средств букет и привёл её в чувство. Во всяком случае, появилась необходимость осмысленных действий: вылить пакость в унитаз, помыть чашку и почистить зубы, чтобы хоть немного отбить слишком уж незабываемые ощущения.

Верлена машинально заварила чаю покрепче и села на кухне подводить итоги. Здесь она чувствовала себя в безопасности. Не совсем, конечно, но гораздо, гораздо увереннее, чем где бы то ни было. Знакомая до последнего гвоздика, до царапины на обоях, кухня хранила не только привычки Верлены, но и привычки её родителей. Умершие шесть лет назад отец и мама оставили здесь частицы своих душ, и Верлене хотелось верить, что они по-прежнему защищают свою Верку-Ленку от бед и жизненных неурядиц. Но сегодня родные стены казались ненадёжной защитой.

– Допустим, – немного дрожащим голосом обратилась Верлена к тщательно промытому фикусу на тщательно промытом окне, – допустим, я видела совсем не то, что видела…

Фикус принял скептическое выражение листьев. И Верлена была с фикусом абсолютно согласна. Никогда она не страдала ни галлюцинациями, ни раздвоениями личности. Даже в детстве не воображала, что под кроватью прячется бука, и ни разу не принимала брошенное на стул платье за привидение или тигра. Она считала свою психику весьма здоровой и упругой. Многочисленные тесты, до которых была Верлена большой охотницей, её уверенность только укрепляли.

И если Верлена видела, как нормальная тётка начала разлагаться со скоростью ночного экспресса от простого прикосновения к родинке, то она видела именно это. И всё, дальше рассуждения не продвигались. Дальше приходилось срочно давиться горячим чаем, чтобы не начинали всплывать из памяти всякие ненужные подробности.

Но даже не жуткое, противоестественное зрелище было самым страшным для Верлены. Самым страшным был вопрос: «Что делать дальше?» Вопрос преследовал её по жизни с завидным постоянством, но никогда не стоял так остро.

Жаловаться на зомби в полицию? Бежать в церковь к батюшке? Задавать вопросы на сайтах, где психи обсуждают заклинания?!

Любой выход казался тупиком, а просто сидеть дома и ждать – в «Dollине» лежит анкета со всей Верлениной подноготной! – невыносимо страшно. Варианты развития событий один хуже другого множились в голове со скоростью света. Мучительное желание что-то делать, без разницы – что, сводило с ума.

Верлена схватила телефон. Лучшая подруга Светка, конечно, не поможет, но под разговор с хорошим человеком Верлена успокоится и не наломает дров, как уже не раз бывало. А Светка ещё и умная, авось чего дельного посоветует…

Телефон заголосил первым, раньше, чем Верлена успела разблокировать экран. От неожиданности она чуть не заорала в голос. Номер незнакомый. Наверняка они. Но страусиная тактика была Верлене чужда. С детства она отвратительно бегала и предпочитала встречать опасность, повернувшись к ней лицом и уверенно стоя на земле.

И вообще, может, это всего лишь маркетинговый опрос из магазина.

Дрожащей рукой Верлена нажала кнопку приёма.

– Слушаю, – сказала почти спокойно, на самом деле обмирая от страха.

– Верлена Дмитриевна? – ласково обратилась трубка очень запомнившимся голосом. – Это вас из «Dollины» беспокоят. Вы прошли конкурс на должность заместителя начальника тендерного отдела, Верлена Дмитриевна. Завтра к девяти подходите с документами в отдел кадров.

– Спасибо, – деревянно ответила Верлена. – Обязательно. Спасибо.

– Всего доброго, коллега, – весело чирикнула трубка, и Верлена почти воочию увидела приятную улыбку пожилой стройной секретарши из приёмной Нэллы Генриховны. – До завтра!

– До з-з-з-з…

Короткие гудки.

Глава вторая. Работа

Я ехал весь день на попутках, я шёл пешком,

Ехал всю ночь на автобусе Ричмонд – Детройт.

Девочка моя, я так устал,

О моя девочка, я ехал к тебе,

Сделай кофе, моя сладкая,

Я просто хочу отдохнуть часок

У твоих колен.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

– Доброе утро, Верлена Дмитриевна!

– Верлена Дмитриевна, моё почтение! Ты к себе? Зайду через часик.

– Верлена Дмитриевна, Верлена Дмитриевна! Срочно! Правила для КК изменились! Ой, поздороваться забыла…

Личный рай Верлены выглядел совсем не так, но данная разновидность пекла ей определённо нравилась. И дружным, слегка повёрнутым на работе, коллективом, и отношением к новым сотрудникам, и, страшно сказать, компетентным начальством. А уж условия…

На личный рай компания «Dollина» не тянула, но уровень «работа моей мечты» – пожалуй, можно было смело засчитывать.

Пять месяцев пролетели как три дня.

***

Роковой-сороковой день рождения прошёл неожиданно хорошо, поскольку почти без отрыва от работы. На перерыве в отделе слопали тортики под чай и две бутылки шампанского на пятнадцать человек. Коллеги с новомодными бумажными колпачками на головах (ну, для Верлены новомодными, остальные давно привыкли) спели ей «хэппибёзду» и забросали конфетти. Шеф отдела Вениамин Кондратьевич сказал всё, что полагается говорить шефу на днях рождения подчинённых, пожалел только, что Верлена так недавно работает, а то бы ещё и грамоту дали. Но грамоты, сказал шеф, чьё чувство юмора вызывало больше вопросов, чем убийство Кеннеди, выдают только после года работы, а раньше никак. А жаль, вздохнул шеф. Яркие глянцевые грамоты нравились ему, как ёлочные игрушки нравятся детям – абстрактно, без привязки к практическому приложению.

А вечером пришли Светка с Машкой, душевно посидели с винцом и отключенными телефонами.

*

Светка – почти полная Верленина противоположность.

Тихая, растяпистая, давно и безвозвратно семейная, Светка не выносила споров и конфликтов. У неё сразу же делалось такое несчастное лицо, что зарождающемуся рядом скандалу становилось стыдно, и он усыхал сам собой. Голосок у Светки слабый и тоненький, и сама она маленькая, худенькая, с большими тёмными глазами затурканной лани.

Светка ни разу не меняла места работы, мужа и адрес.

Хотя нет, адрес один раз поменялся сам собой: в результате каких-то муниципальных пертурбаций стоящий на перекрёстке улиц космонавта Калнакова и капитана Крюкова Светкин дом исключили с улицы космонавта Калнакова и включили в улицу капитана Крюкова под номером с приставкой «А». Светка не могла запомнить свой новый адрес, наверное, год.

Работала она в НИИ автоматизации производства, строго по специальности, чуть ли не с первого дня после получения диплома. Сколько там платят, Светка помнила нечётко, потому что на фоне заработков любящего мужа Паши её зарплата терялась в округлениях. Два Светкиных сына – восемнадцати и шестнадцати лет – маму тоже нежно любили, хотя и не принимали всерьёз. Впрочем, насколько знала Верлена, Света уже давно пустила процесс воспитания детишек на самотёк.

Светка умела ладить с людьми, причём выходило у неё это без малейших усилий, само собой. И это было единственным Светкиным качеством, которому Верлена жутко завидовала.

Третья участница их маленькой институтской компании – Маша – после бурного этапа обустройства личной жизни последние двенадцать лет плавно переходила из декрета в декрет, доведя количество отпрысков до четырёх голов. Маша достаточно успешно фрилансила на дому, специализируясь в основном на статьях о товарах для детей. Она отличалась широкой натурой и огромной впечатлительностью. Она могла часами рыдать из-за какой-нибудь дурацкой мелодрамы или грустной песенки. Именно поэтому Верлена решила не говорить с ней об особенностях последнего собеседования, всецело положившись на хрупкую Свету.

Светка примчалась на такси, едва выслушав по телефону сумбурный и маловнятный Верленин рассказ. Приехав, заставила повторить: медленно и последовательно, не путая порядок событий.

– Тебя покупают, Верленчик, – сказала она доверительно, когда Верлена выдохлась. – Чтобы ты не звонила не всех углах о том, что видела. И знаешь, на твоём месте я бы продалась.

Тихий голосок подруги звучал как обычно, но взгляд был необычно жёстким, даже пронзительным.

– Ну не знаю. – Верлена судорожно схватилась за чашку. Такого совета она не ожидала. – Ещё раз туда пойти…

– Я бы сходила, – настойчиво повторила Света. – И ты сходи. Вот если не пойдёшь – я буду волноваться в десять раз больше. Когда ничего не знаешь о возможных проблемах – надо ожидать чего угодно и в любой момент. А так жить крайне тяжело, можно даже сказать – невозможно. Приняв отступные в виде хорошей должности, ты продемонстрируешь свою лояльность. А дальше… дальше по обстоятельствам.

Верлена и сама это понимала. У каждого человека есть свой личный страх. Кто-то боится змей, кто-то клоунов… Верлена боялась неопределённости. Ну ещё тараканов. Но неопределённость хуже тараканов, её не прихлопнешь тапком.

– Ты права, – медленно проговорила она. – Пойду. Одного только не понимаю… Почему они так всполошились, Светик? Даже если бы я рассказала об этом в программе «Мир потустороннего» на канале «Френ-ТВ», кто бы поверил? Я и сама не знаю толком, что именно я видела.

Светка немного помолчала, хмурясь и катая по столу шарик из хлебного мякиша.

– Вот заодно и выяснишь, – сказала, наконец. – Мне кажется, что всё должно иметь какое-то рациональное объяснение, не особо приятное для фирмы, даже компрометирующее, но в рамках закона.

– Ты имела в виду уголовное право или законы природы? – попробовала пошутить Верлена. Чем дольше она думала о новом походе в «Dollину», тем больше ей нравилась идея. Лицом к врагу – это по-нашему. Лишь бы сразу не треснули кирпичом по голове, а уж потом она обязательно разберётся ху из ху, а ху из зомби.

Но Светка шутливого тона не приняла.

– Всё равно опасно, – пробормотала она. – Не расслабляйся ни на минуту, пока не узнаешь. А если узнаешь – тем более не расслабляйся.

– И зарплата просто шикарная, – вздохнула Верлена. Неопределённость если не пропала, то точно сузилась до приемлемого зазора. – А ещё премиальные обещали…

– Солнышко, – чирикнула Светка, – твоя задача – разобраться, насколько всё плохо конкретно для тебя. Зарплата – дело десятое.

Была бы на Светкином месте любая другая человеческая особь, получила бы матом, в три загиба. Но Светка есть Светка. За широкой Пашиной спиной она, наверное, уже забыла, как они втроём сбрасывались медяками на одну булочку в институтском буфете.

– Не скажи, – только и ответила Верлена. – Иногда даже очень первое…

*

А в «Dollине» всё прошло совершенно не так. Никто не делал многозначительных намёков, не сыпал смутными угрозами, не пытался перекрасить чёрное в белое и вообще ничего в духе триллеров «одинокий герой против могущественной компании». Может, компания была недостаточно могущественной.

– Мне очень жаль, что с Нэллой Генриховной это случилось во время собеседования, – в меру опечаленно сказал Борис Орестович, начальник отдела кадров. – Но… у неё уже год прогрессировала тканевая метастабильность, все об этом знали. Могло случиться в любой момент, где угодно. Нэлла Генриховна была всецело предана фирме, до последнего ходила на работу… Она любила своё дело, хоть и была уже в совете директоров, не бросала. Потрясающий специалист. Именно она выбрала вас, Верлена Дмитриевна, на эту должность.

Борис Орестович вытащил из папки лист бумаги – помятый, но потом разглаженный, до половины исписанный чётким женским почерком. Верлена подумала, что где-то уже его видела, у неё хорошая память на всякие мелочи. На столе перед Нэллой Генриховной лежали бумаги, может, и эта среди них. А может, и не эта, просто похожая.

– Вот её последние записи, – совсем пригорюнился завкадрами, протягивая реликвию Верлене.

Та взяла, внутренне содрогнувшись от отвращения: уголок листа был заляпан чем-то тёмным. Тёмное явно пытались оттереть, но, видимо, уже успело засохнуть, только бумагу замусолили. Верлена с трудом избавилась от видения отваливающейся челюсти и сопутствующих сему процессу брызг липкой кровавой слизи, и заставила себя вчитаться.

Семнадцать фамилий, краткие биографические сведения. Действительно в алфавитном порядке. «Манько» – на пятнадцатом месте, точно как было. Непонятные пометки возле каждой. Немного меньше пометок возле двух последних фамилий: ну да, загорелый парень и замшелый дедуля на приём не попали. Плюсики, минусы, знаки вопроса, что-то вроде «кр. хр. уд.»… И только возле Верлены стоял единственный жирный плюс, обведённый красным кружочком.

– Она всегда так отмечала лучшего претендента, – нарушил её мысли Борис Орестович. – И ни разу не ошиблась. Видите, даже на пороге смерти эта отважная женщина успела сделать свою работу… Теперь вы просто обязаны оправдать её доверие.

Неизвестно, что оказало на Верлену большее впечатление: спокойная, абсолютно не похожая на привычное кадрово-эйчарское хамство, повадка Бориса Орестовича, окровавленная бумага или то, что её вот так запросто признали лучшим претендентом в обход молодых и ражих.

– Она со мной всего пять минут поговорила, – неизвестно зачем возразила Верлена, но Борис Орестович снисходительно хмыкнул:

– Поверьте, иногда ей одного взгляда хватало. Так что, если не передумали, в десять Вениамин Кондратьич проводит летучку и хотел бы видеть своего заместителя на рабочем месте.

Голова у Верлены пошла кругом. Стыд за то, что она скверно думала о смертельно больной женщине, мешался с эйфорией. Но ветерана трудоустройства так сплоха не подловишь.

– А разве я успею оформиться до десяти? – Обычно на это уходил весь день и дай бог, чтобы один. – Уже девять двадцать пять.

– Пять минут, чтобы заполнить бланк заявления, – заверил завкадрами. – А остальное сделает Маринка и принесёт вам на подпись. – Он подмигнул хорошенькой девчушке, бойко тарахтевшей клавиатурой навороченного компа за столом напротив. Девушка зарделась пионом. – Вы предоставили полную информацию о себе, от вас больше ничего, Верлена Дмитриевна, не требуется. Только ударный, так сказать, труд на благо фирмы.

– Сделает и принесёт на подпись, – зачарованным шёпотом повторила Верлена. Такого не было даже в самых смелых мечтах.

– Ну да. Зачем-то же отдел кадров нужен.

Это стало последней каплей. За такую сказку надо цепляться когтями, зубами и всем, чем есть.

– Не подведу, – коротко кивнула Верлена и расчехлила ручку.

По пути в отдел Верлена заскочила в туалет. Три минуты всяко ещё были. Светка изнывала в ожидании новостей и приняла вызов с половины гудка.

– Что?! – выдохнула она.

– Всё нормально, – солидно сказала Верлена. – Иду работать. Вечером расскажу детали, но сразу скажу, что дела – лучше не бывает. И всё не так, как мы думали.

Она уже и сама в это поверила, тщательно затерев ненужные вопросы. В первый раз слышит о «метастабильности тканей»? Она не врач, а в мире каких только болячек не бывает. Не видела, как покойная Нэлла Генриховна хотя бы что-то черкнула в листочке перед собой? Нервничала сильно, не уследила, не обратила внимания. Странная родинка? Да господи, ерунда какая-то на постном масле. Ну родинка. Они, невусы эти, бывают разновсяких форм и конфигураций. Наверняка и такие бывают.

Светка попросила быть осторожнее, но Верлене море уже было по колено, кураж играл в крови, и хотелось подвигов Геракла и царя Леонида.

– Ну-с, – сказал уютный толстячок, вздрогнув пышными усами, – проходите, Верлена Дмитриевна, включайтесь, так сказать. Коллектив! – рявкнул он на зашушукавшихся сотрудников. – Это мой новый заместитель, между прочим! С предыдущего места работы её уволили за агрессивное поведение! Верлена Дмитриевна, расскажите коллективу, на что вы способны!

Кто-то уважительно присвистнул. Верлена, которая очень надеялась, что эта формулировка останется в фирме «Парацельс +» в какой-нибудь папке, досадливо фыркнула. Но на том же весёлом кураже обвела замерший в предвкушении коллектив взглядом сквозь прищур:

– Всё банально, ничего особенного. Три раза той дуре показала, как заполнять декларацию, а она и в четвёртый раз приносит то же самое, причём с видом: «Тебе надо, ты и заполняй». Ну я слегка… в нецензурной форме выразила своё негодование. Кто же знал, – вздохнула Верлена с наигранным сожалением, – что дура спит с сыном владельца фирмы?

Сотрудники одобрительно заржали. Даже Вениамин Кондратьевич довольно заухал.

– По работе разрешаю нецензурно, – изрёк он, отсмеявшись. – Но, думаю, наши ребята повода не предоставят. А сейчас – за дело. Надо надрать задницу «пупперам».

*

Верлена ожидала всевозможных козней вплоть до саботажа: как-никак, её взяли с улицы по объявлению, а на должность зама наверняка претендовали люди, которые в «Dollине» много лет, имеют хорошую выслугу… Но ничего подобного не заметила. Все были дружелюбны и исполнительны. Мнение Нэллы Генриховны оказалось непререкаемым. Если та сочла, что Верлена лучше всех подходит для этой работы, значит, так оно и есть. Уже чуть позже ей намекнули, что обычай брать заместителей для глав отделов со стороны – фишка компании. Так, дескать, пресекалось кумовство и прочие недостатки замкнутого общества, лишённого притока свежей крови.

Ах, как Верлена врубилась в работу!.. Отдел был загружен, несмотря на приличный штат, по самые уши. Закупки для компании, участие компании в тендерах других фирм и даже госпредприятий, ведение тендерной документации по заказам… А если вдруг случалось затишье, являлось унылое лицо из бухгалтерии: «Верлена Дмитриевна, у нас запара, заполните пару сводных табличек, я знаю, вы умеете». Верлене случалось и бухгалтерствовать, и табличку было сделать несложно в порядке чистого альтруизма. Но каково же было её удивление, когда в выданной неделю спустя расчётке появилась строка «сверхурочная работа». За альтруизм рассчитались с обычной для «Dollины» щедростью и щепетильностью. Верлена чуть не прослезилась.

«Dollине» было нужно всё, что знала и умела Верлена. А она умела, как выяснилось, много. Жестокая школа мытарств по самым разным рабочим местам, жлобовитого начальства, грузившего Верлену обязанностями бухгалтера, юриста, менеджера по продажам, менеджера по закупкам, делопроизводителя, секретаря на полставки и бог знает кого ещё и всё сразу и за одну зарплату, не прошла даром. Верлену ценили, к ней прислушивались, даже если она – пользуясь любезным разрешением Вениамина Кондратьевича – выражалась нецензурно. Это было… прекрасно. Не нецензурщина на законных основаниях, конечно, хотя и она тоже, а работа в полную силу, на пике возможностей и с максимальной отдачей. Конечно, уставала, иногда доплеталась домой в полном изнеможении, только оставалось сил полить фикус, выпить чаю и завалиться спать. Но полнота жизни и обилие позитива делали усталость проходящей, не давали ей накапливаться. Новые коллеги частенько приглашали Верлену на выходные то на пикник, то на какое-нибудь культурное мероприятие, а то и просто пошляться по городу, и время от времени Верлена приглашения принимала. Особенно ей нравилось проводить время в обществе Ольги Лазаревны – той самой пожилой изящной секретарши, которая позвонила ей с добрыми вестями. Ольга Лазаревна была легка в общении, знала всё про всех и сплетничала весело и почти беззлобно.

Отдел выдавал прекрасные показатели, премии радовали глаз количеством нулей перед запятой, а через месяц-полтора можно будет взять недельку отпуска и сделать себе лето из зимы. Верлена уже заказала номер в уютном отеле на берегу тёплого моря и авиабилеты в оба конца. А летом она обязательно поедет в тур по Европе, о котором мечтала много лет. Денег хватит и на то, и на это, и на туфли-куртки-сапоги какие хочешь, а не на какие можешь себе позволить, и на дорогие подарки подругам к новому году... Можно было бы и ремонт затеять, но Верлена питала к ремонтам почти физиологическое отвращение, поэтому ограничилась заменой сантехники.

Верлена давно уже привыкла не обращать внимания на родинку чуть ниже уха Вениамина Кондратьевича. Тёмную, очень правильной круглой формы родинку, наверняка твёрдую на ощупь, как сушёная горошина. Хотя в первый раз, когда её увидела, чуть собственным сердцем не подавилась, до того страшно стало. А потом привыкла. Эти невусы всяческих бывают форм и конфигураций.

***

Пять месяцев пролетели, как три дня, и летели бы и дальше, не столкнись Верлена в нехороший декабрьский день с юным придурком в розовых джинсах и с крашенной в белое чёлкой…

Глава третья. Ваня

Последнюю десятку я спустил на ветер.

Просто разжал пальцы над Бруклинским мостом

И ветер унёс мои последние деньги.

Я был голоден, но есть вещи поважнее.

Своей последней десяткой я расплатился с Господом

За то, что дожил до сегодняшнего дня.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Не так уже страшна непогода, если на ногах не раздолбанные сапоги Задорожской, чтоб её европейское качество, фабрики, а действительно непромокаемые ботинки со специальной мембраной. А если совсем худо, то всегда можно вызвать такси. Но это на самый крайний случай, потому что любила Верлена ходить пешком, и протопать до дома минут сорок было ей в радость в любую погоду кроме гололедицы. А сегодня только мокрый снег, ерунда.

День был непростой, «пупперы» обнаглели вкрай. Даже пришлось прибегнуть к одному финту, которому Верлена выучилась от безнадёги в «Агропандемониуме», когда нужно было пропихнуть дорогую и не шибко хорошую гречку в сеть каких-то столовых в обход четырёх конкурентов. Грамотно составленные анонимные жалобы в тендерный комитет – штука с душком, но… Сработало тогда, даст бог, сработает и сейчас. Пока «пупперы» отбрешутся от проверяльщиков, сроки тендера уже того-с. А и правильно, а и нечего разевать пасть на чужие караваи.

Верлена с трудом переключила мысли на дела нерабочие. Надо зайти в магазин, взять какой-нибудь рыбки к ужину. И постное масло заканчивается. В последнее время она чаще говорила и думала о покупках – «взять то-то и то-то», а не «купить», и это тоже кое-что означало. А город уже расцвёл предновогодней иллюминацией, на которую Верлена, грешным делом, обожала глазеть.

По пути заглянула к Ольге в приёмную эйчаров – пять минут ничего не решают, супермаркет не закроют, а поболтать на дорожку приятно. Ольга Лазаревна приходит рано, уходит поздно, зато потом в счёт переработок берёт короткие, по три-четыре дня, отпуска. У неё график такой, гибкий. Хорошим работникам руководство фирмы всегда идёт навстречу.

– Копырнацкого, Пал Дормидонтыча, шефом департамента безопасников ставят, – с ходу сообщила Ольга, многозначительно играя бровями.

– Ну… – сощурилась Верлена. – Туповат, но исполнителен. А что ещё охране надо? Хотя, может, и не так туповат, как кажется, до органавт-майора как-то же он дослужился?

– Я старый солдат и не знаю слов любви! – воскликнула Ольга, выпучивая глаза.

Дамы ещё немного пополоскали косточки бывшему гэбэшнику Копырнацкому, обсудили новый костюм главбуха (пафосная безвкусица) и попрощались, довольные собой и друг другом.

И надо же такое совпадение: буквально за следующим поворотом не очень длинного коридора замаячила квадратная фигура без пяти минут начальника охраны «Dollины».

Вот же зараза!

Не то чтобы Верлена господина Копырнацкого терпеть не могла, они и не общались толком, но на генетическом уровне помнила, что бывших органавтов не бывает, и старалась держаться подальше. И свернуть, как на грех, некуда.

Верлена уже нацепила уставную приветственную гримасу, но тут поняла, что ситуация слегка неуставная.

Перед Павлом Дормидонтовичем, как загипнотизированный бандерлог перед удавом Каа, замер совсем сопливый парнишка – худой, белобрысый, в штанах цвета молочной поросятины, чёрно-белой куртке и дутых кроссовках, более всего напоминавших палитру импрессиониста. Парнишка стоял, чуть согнув колени и безвольно свесив руки. На лице его читался такой неконтролируемый, ничем не прикрытый ужас, что и Верлена на секунду оторопела. А потом… потом всё как-то сместилось, что ли. Сдвинулось, будто съехали очки на носу, делая картинку чёткой. Она поняла. Или ей так показалось.

Верлена уже видела подобное выражение лица. В зеркале, когда вернулась домой после собеседования и хлестала коньяк с валерьянкой.

Ничего не закончилось.

– В третий раз, молодой человек, спрашиваю, вам кого здесь понадобилось? – добродушно вопрошал Копырнацкий. Страх мальчишки не то веселил его, не то напоминал о славных деньках безвозвратного прошлого.

– Ав-в-ва-а-а… – еле-еле пролепетал парень, покачнувшись на нетвёрдых ногах.

Верлена решила, что пора обозначить своё присутствие. Расстегнула застёгнутое было пальто, размотала кашне, чтобы вырез на джемпере не закрывало.

– Добрый вечерочек, Пал Дормидонтыч, – как можно слаще пропела она, умильно улыбаясь. – С заслуженным назначением вас, очень рада!

Падок, падок на лесть бывший майор, расплылся маслицем по горячему блину.

– Да откуда ж вы и узнали, Верлена Дмитриевна? – игриво загудел он, с готовностью ныряя взглядом в поданное к столу… то есть пред ясны очи декольте. – Приказ-то только завтра будет. Может, вы в моей старой конторе работали, признавайтесь, а?

За декольте Верлена была спокойна, поэтому изобразила жеманное хихиканье и продолжила без помех:

– Шутник вы, Пал Дормидонтыч, как есть шутник! Такие уважаемые люди, как вы, всегда на виду, удивляться нечему. А что за нарушителя вы тут поймали?

Уважаемый человек хмыкнул.

– Да никого я не ловил, Верлена Дмитриевна. Сам на меня налетел, чудик. И стоит, ерунду лепечет. Куда шёл, к кому шёл? Ни словечка.

Верлена сделала вид, что внимательно изучает «чудика», потом нахмурилась, взяла Копырнацкого под локоть и отвела на пару шагов в сторону. Краем глаза отметила, что паренёк, кажется, выпрямился и начал дышать.

– Вы знаете, – драматическим шёпотом произнесла она, – мне кажется, он не совсем адекватен. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Накурился, что ли? – особого удивления в голосе экс-майора не чувствовалось. Во всяком случае, это предположение не помешало неприхотливому кобелю притереться к Верлениному бедру.

– Или что-то в этом роде, – кивнула Верлена, отстраняясь самую малость. Аромат старого доброго «Шипра» вызывал ностальгию, но слишком уж интенсивно вызывал. – Похоже, вообще не соображает, куда попал. Надо просто выставить, пусть на морозце в себя придёт.

– Все они слюнтяи и наркоманы, – горько вздохнул Копырнацкий. – Штаны розовые, патлы крашеные, в ухе серьга – ну полный набор. Работать не умеют, им бы дурью накидаться и по ночным клубам скакать. Вот и Ромка мой… Эх… Не то что мы с вами, старая школа… Я сейчас вызову Петю с проходной и заодно выясню, как оно сюда пролезло.

– Да ладно, – махнула рукой Верлена. – Много чести ему. Я всё равно сейчас домой, по пути и этого, проси господи, лунатика, выведу. Заодно Пете скажу, чтобы с вами связался.

Копырнацкий, явно рисуясь перед дамой, смерил чудика-лунатика-наркомана с ног до головы волчьим взглядом, от которого у любого человека начинается дрожь в поджилках, а уж паренёк и вовсе, кажется, наладился в обморок. Удовлетворившись результатом и сочтя жертву не опасной, Копырнацкий дал добро на вынос тела.

– Завтра вечером, – многозначительно сказал он напоследок, – в тесном кругу обмываем мои погоны… то есть повышение. Жду вас, Верлена Дмитриевна, так сказать, при полном параде. Отказы не принимаются!

Верлена горячо заверила, что не пропустит вечеринку даже ради свидания с Бредом Питтом. Под довольное хыканье Павла Дормидонтовича подцепила розово-крашеное недоразумение за капюшон куртки и недрогнувшей рукой повлекла на выход.

*

Действия паренька приобрели некоторую осмысленность только после того, как Верлена заставила его выпить возле уличного лотка стакан странной жидкости, выдаваемой за кофе, и стакан не менее странной жидкости, выдаваемой за глинтвейн. Но в сочетании эти растворы дали нужный эффект.

– Сколько пальцев? – сурово спросила Верлена, поднося к лицу мальчишки растопыренную пятерню.

– Сто пятьдесят шесть, – проворчал тот. – Вы кто?

Верлена переориентировала и протянула руку вперёд:

– Верлена Дмитриевна Манько, – отчеканила она. – А к вам как прикажете обращаться, юный разведчик в стане врага?

Парень вздрогнул, но на рукопожатие всё-таки ответил. Ладонь у него была мокрой и холодной.

– Ваня. Кравчук. Студент. – Тут, видимо, тормоза слегка попустило, потому что он выпалил: – Спасибо, что вывели. Я уже почти обосрался.

– «Почти» не может не радовать, – заметила Верлена. – Идём, студент Ваня Кравчук, погуляем по улице, и ты мне расскажешь, что делал в «Dollине» и почему так испугался милейшего Павла Дормидонтовича.

– А зачем вам? – Ваня снова начал стучать зубами.

– Надо, Ваня, надо. Услуга за услугу. Я тебя вывела до того, как ты обосрался, а ты мне просто расскажешь интересную историю. И мы больше не увидимся.

Ваня покосился недоверчиво, но «интересная история» явно щекотала ему язык. Верлене тоже тогда не терпелось рассказать Светке, да.

– Легче станет, по себе знаю, – подбодрила она студента. – А я – могила.

Ваня вздрогнул.

– Не надо, – тихо сказал он.

– Что – не надо?

– Могилу. Не надо. Терпеть не могу покойников. И морги ненавижу.

Прежде, чем Верлена догадалась, какого именно ВУЗа студент Ваня Кравчук, он продолжил:

– Я ведь вашего этого Дерьмодонтовича именно там в первый раз и встретил. В морге, на столе. И из-за него у меня море хреново проблем.

*

В медицинский институт Ваня поступил просто так, чтобы сделать маме приятное. По большому счёту, ему было всё равно, куда поступать. Аттестат у Вани был весьма недурён, при том, что никто никуда не ходил, не просил и не носил. Ваня ровно успевал по большей части школьных предметов, не отдавая предпочтения ни одному. Ему было в меру интересно и на гуманитарных, и на точных науках, но так, чтобы воскликнуть: «Вот оно! То, чему я готов посвятить жизнь!» – не было. Ни разу не дрогнуло сердце, пока его обладатель листал рекламные буклеты и сайты университетов и академий. Языки изучать – ладно, нормально, языки так языки. Там обычно много симпатичных девочек, а парней дефицит. Или политех? С девочками напряг, зато куча крутых перцев, с которыми можно и бухнуть под общагой, и сходить на «Мисс филфак».

Родители такой инертности огорчались, но Ваня точно знал, что он – далеко не худший вариант сына, поэтому не сильно переживал. А потом пришла мама и спросила, не хочет ли он поступить в медицинский. Она в своё время его закончила, и, хоть в медицине карьера не сложилась, это отличная школа жизни. А если Ваня почувствует настоящее призвание, то всегда можно переиграть.

Ваня подумал, что таким нехитрым образом мама хочет ещё раз пережить юность, и согласился на медицинский. За полгода подтянул нужные предметы на хороший уровень, без проблем сдал тесты и прошёл на бюджет «Лечебного дела» примерно в середине списка. Особой радости не испытал, но родители были счастливы, особенно мама. Отец подарил к случаю дорогущий ноутбук с кучей наворотов.

Первые два курса прошли весело и быстро. И компания в меру звезданутая, и романтика беготни между разбросанными по городу корпусами, зубрёжка в общежитии, неизменно оканчивающаяся какой-нибудь попойкой, сбор костей, колоритные преподы, занятные или унылые предметы, буйная студенческая жизнь… Не обременённому заботами о хлебе насущном Ване было вполне комфортно, несмотря на то, что учиться-таки приходилось. Он даже обзавёлся репутацией, которая иногда выручала, но он и так старался не нарываться.

Всё было хорошо до практики в конце пятого семестра…

Мертвецов Ваня боялся с детства. Когда ему было лет семь, его взяли на похороны двоюродного деда Сергея Юрьевича Олкоцкого. Сергей Юрьевич был профессором, заведовал крупной больницей и вообще – важная персона. Поэтому прощались с размахом. Огромный зал с колоннами, печальная музыка, засыпанный цветами гроб, строгие чёрные платья женщин, тёмные пиджаки мужчин. Речи учеников, коллег, друзей… Портрет с чёрной лентой наискось угла.

Самого виновника торжества Ваня однажды видел, по маминым словам, но сам Ваня знаменательное событие не запомнил. Мал был. А теперь он смотрел на портрет важного сухолицего старика и робел. Не боялся, а именно робел. «Надо попрощаться», – шепнула мама, и они поднялись на возвышение, к гробу. Светло-жёлтое пятно, которое Ваня смутно рассмотрел снизу, оказалось вблизи лицом двоюродного дедушки. Маленькая, в восковых жирных наплывах сползшей кожи, остроскулая маска с провалами глазниц ничем совершенно не напоминала красивое даже в старости лицо с портрета. Тошнотворный запах, который цветочные ароматы не заглушали, а как бы даже подчёркивали. И явилась тогда к Ване холодная, по-змеиному скользкая мысль, что в гробу лежит никакой не дедушка, а некое чужое и не мёртвое существо, готовое в любую секунду встать и… А тут как раз поехали под собственной тяжестью составленные пирамидой венки и… В общем, Ваня надул в штаны прямо там, возле гроба, и там же грохнулся в обморок.

Больше его на похороны не брали, всё объяснили десять раз, но инстинктивный страх перед мертвецами поселился в Ване навсегда.

*

– Я с этим работал, – шмыгнул носом Ваня. – Все фильмы про зомби пересмотрел, какие только нашёл.

– Лучше бы книжки почитал, – поморщилась Верлена.

– Книжки про зомби меня не пугают, – пояснил Ваня, проигнорировав сарказм. – Картинка нужна.

Верлена хотела сказать, что хорошая книга даёт картинку ничуть не хуже, но вовремя сообразила, что хорошие книги про зомби должны быть редки, как яйца легендарной птицы Алконост. Промолчала, только плотнее запахнула кашне: поднялся колючий, неприятный ветерок.

– Да я уже к десятому классу думал, что не боюсь, – вздохнул Ваня. – Ну, не то, чтобы совсем не боялся, но мог контролировать свой страх. И анатомичку, думал, как-нибудь выдержу.

*

Отдельных деталей мёртвых тел Ваня не боялся совершенно. Косточки там пересчитать, патологии печени перечислить на натурном объекте – пожалуйста, сколько угодно.

На показательном вскрытии Ваня сперва малодушно смотрел в стенку, но потом постепенно осмелел. Кстати, проводивший вскрытие доцент эти хитрости заметил и вызвал «слабака» ассистировать. Развороченный труп почему-то не испугал даже вблизи, и Ваня вполне пристойно проделал, что требовалось, классически обломав ехидного доцента. Потом, правда, в общаге напился в хлам. А Люська Васильева забрала документы на следующий день.

Перспектива двухнедельной практики в каком-нибудь городском морге на третьем курсе трепета больше не вызывала. Даже с учётом того, что им «повезло», и именно в этом году министерство образования решило перекроить все учебные планы, скрестивши «порося и карася», то есть совместив в одном семестре патанатомию и судебно-медицинскую экспертизу. «С целью экономии средств», – сказала им кураторша, пряча глаза. «Даже лучше для вас, – пробормотала она, краснея, – вместо двух практик – одна».

Не надо было расслабляться.

Вид совсем недавно живых людей всколыхнул в душе подзабытые чувства. Ваня поймал себя на том, что старается не поворачиваться спиной к лежащим на цинковых столах телам.

Собаки чуют человеческий страх и начинают наглеть, могут и хорошенько цапнуть. В Ванином случае роль собак сыграли неприятности. Они напали стаей.

Морг их группе достался говённый – на самой окраине города, при занюханной больничке, хрен доберёшься. Брать у отца машину каждый раз не получалось, а мамина загремела в ремонт. На второй день заболел руководитель практики. Замену ему быстро не нашли, а может, и вовсе не искали. В деканате велели идти под начало штатного морговского патанатома, он, заверили, имеет и квалификацию судмедэксперта. А штатный патанатом, шалунишка такой, уехал на повышение квалификации. Б-р-р-р! При мысли о том, как банда этих стервятников что-то повышает, у Вани проступал холодный пот. Но делать-то что-то надо было! Начальство у студентов-медиков суровое, и ему плевать, кто и как отработает, отговорки не катят. Неотработанная практика – это автоматическое отчисление. Поэтому, в силу стечения обстоятельств, студиозусов наставлял санитар Кивалыч (Кирилл Иванович) – горький пьяница и садист. Больше в том, прости господи, патологоанатомическом отделении, никого и не было. Санитарка из больницы, иногда размазывавшая по полу секционного зала раствор хлорки, не в счёт.

А хуже всего было то, что Кивалыч чуял Ванин страх куда лучше собак…

*

– Ну ты это, – ухмылялся Кивалыч, подёргивая рыхлым носом над Ваниным плечом, – сегодня остаёшься. В ночное. Жмурик – свежачок, эксклюзив, специально для тебя, Кравчук. Завтра отдаёшь мне полный отчёт по вскрытию – я тебе закрываю всю практику, разом. Боевое крещение, студент, я сам такое проходил. Ну как, согласишься?

Ваня понимал, что отказ приведёт к беспощадной травле до конца практики и чёрт знает каким осложнениям потом.

Однокурсники смотрели сочувственно, но рисковать никто не хотел. Да и то – ну неплохо же, потратить несколько часов, зато потом десять дней валяться на диване в обнимку с заполненным дневником практики. Может, кое-кто хотел бы оказаться на его месте. Подумаешь, провести ночь в пустом морге. Само вскрытие – час, ну два у новичка. А потом ложись в подсобке и дрыхни до девяти. Ночь в морге – почти классика.

Ваня, чувствуя, как кишки скручиваются в узел, кивнул.

*

– Это он и был, – судорожно выдохнул Ваня. – Этот ваш, Дерьмодонтыч. И фамилия в журнале была его, иначе как бы я нашёл?

Ветер разыгрался не на шутку, поэтому они забрались в какую-то забегаловку. Пахло старым маслом, но было тепло и давали горячий чай.

– И что дальше? – поторопила Верлена.

– Дальше… дальше все ушли, падла эта заперла дверь, чтобы я, значит, ночью такси не вызвал. А мы с трупенем типа остались. У меня, Верлена Дмитриевна, от страха руки тряслись так, что я скальпель удержать не мог. Мне всё время казалось, что он сейчас встанет. Или что я живого человека зарежу, хотя был он дохлее дохлого. Вышел я в подсобку, думал, блин, кофейку попью, успокоюсь. Вернулся через двадцать минут – а стол пустой. Чуть сам на тот стол не лёг, взамен. Дверь заперта, как и было, окна заколочены ещё при Гитлере, да и маленькие они там, взрослый дядька не пролезет. А трупа нет.

– Шуточки Кивалыча? – предположила Верлена.

– Если бы, – простонал Ваня. – Ночь я пережил – не дай никому. Сидел в углу, скальпель перед собой держал, ну, если… Только не смейтесь, а то я больше ни слова не скажу.

– Ваня, мне не смешно, продолжай.

– Утром Кивалыч явился, перегар на метр. Видно, что бухал по-чёрному, какие шутки. Как он орал… В общем, если я не предоставлю до конца практики недостающий труп – мне капец. Отчисление – фигня, это уголовное дело…

– Брехня, – уверенно сказала Верлена, внутренне закипая. Желание добраться до испитой хари Кивалыча ненадолго заслонило даже насущные проблемы. – Если надо, я с тобой схожу и разъебесню господину алкашу его права и обязанности.

Ваня криво усмехнулся, не особо поверив. Верлена немного обиделась, но настойчивость проявлять не стала. Первая, самая яркая вспышка злости уже прошла. Желание что-нибудь выразительное сказать испытателю студентов всё равно осталась, но… это действительно не её дело.

– Может быть, потом. А я вот погуглил по фамилии, нашёл вашего Копырнацкого в персонале «Dollины». Хорошо, что фамилия-отчество редкие, типа не Иван Кравчук. Я решил, попробую на его работе что-нибудь узнать, родственников найду, что ли, поспрашиваю осторожненько, может, они в курсе. На вахте сказал, что мне назначено собеседование, они не проверили… А тут этот…

Ваня жадно припал к чашке, а Верлена отстранённо сортировала факты. Но пока единственным неоспоримым фактом был строгий выговор вахтенному Пете, который завтра с утреца и прилетит. Строгач прилетит, не Петя. Хотя, может, и Петя.

– Вань, а ты перепутать не мог? – негромко спросила Верлена, цепляясь за последнюю логичную версию.

Парень отчаянно замотал головой и схватился за телефон.

– Вот, – сказал он, с невероятной скоростью скользя пальцами по сенсорному экрану. – Я его сфоткал. Ну, чтобы пацанам из бывшего класса показать.

И развернул телефон к Верлене.

Да, на фото был запечатлён Павел Дормидонтович. Синеватый, с заострившимися чертами, как сказал Ваня, «дохлее дохлого». И круглой чёрной родинки, которую час назад имела честь созерцать Верлена, у него на подбородке не было.

Глава четвёртая. Выдержка

Когда догорит день и упадёт за горизонт

В стельку пьяное солнце;

Когда остынут заботы,

И всё, не сделанное сегодня,

Превратится в завтра;

Когда ты сядешь в придорожном кафе

И закажешь синнабон с клубничным кремом…

Вот тогда он придёт.

Твой враг.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Вахтенный Петя оказался чист, аки агнец божий. Как выяснилось, он прямо с места отправил электронный запрос по поводу странного соискателя Ольге Лазаревне и получил подтверждение. И сама Ольга запираться не стала. Ни перед начальником охраны, ни перед Верленой, с которой они, разумеется, обсудили на перерыве вчерашний инцидент во всех деталях. Ну, почти во всех.

– Верленочка, – сказала Ольга, делая бровки домиком и пододвигая конфеты поближе к собеседнице, – ну интересно же, кого черти принесли. Решила вблизи посмотреть, кто это до такой степени дурак, что явился после рабочего дня устраиваться на работу. Я вообще думала, что он фирмы перепутал.

Верлена представила себе предполагаемый уровень лоховства и невольно фыркнула.

– А что, – сказала, – курнул для храбрости – и вперёд, хоть куда-нибудь и когда-нибудь.

– Ещё и паренёк симпатичный, – со значением подмигнула Ольга, подаваясь вперёд. – Сладенький. Ну да сама знаешь.

Острый язычок незаменимой секретарши быстрым промельком прошёлся по аккуратно подкрашенным губам.

Верлена с трудом удержала неопределённо-загадочное выражение лица. Выручило только то, что была Верлена на тот момент предельно напряжена. Иначе мерзопакостно-похотливая ухмылочка, на секунду вырвавшаяся из-под доброжелательной маски Ольги Лазаревны, заставила бы её брезгливо поморщиться или вытворить ещё что-нибудь, повеселее.

Вот, значит, как. Мальчиков, значит, любит. Настолько, что готова рискнуть и затеять шашни прямо на рабочем месте. А в Верлене видит удачливую соперницу, которая увела лакомый кусочек прямо из-под носа. Наверняка же вахтенный Петя видел, что за ворота Верлена и её «жертва» вышли вместе. Для испорченной особы большего не надо.

– Пожалуй, что и симпатичный, – сказала Верлена, намертво приваривая к фасаду неопределённую загадочность. – Но мне всё-таки постарше нравятся.

В Ольгиных глазах, чутко следивших за каждым её движением, вспыхнуло торжество. Или что-то на него очень похожее. Она наконец-то отодвинулась, развалилась в вертящемся кресле.

– Да уж, – хохотнула она. – Копырнацкий с самого утра только тебя и поминает. И наодеколонился так, что пора раздавать противогазы! Да и ты, гляжу, принарядилась.

– О боже, – закатила глаза Верлена. – Если я переживу этот сабантуй, то мне очень повезёт. Вляпалась так вляпалась, по самые уши.

– Ничего-ничего, – хитро прижмурилась Ольга, – немного солдафонских комплиментов ещё никому всерьёз не повредило. Если что, платье действительно классное и шикарно сидит. А начальник СБ – человек полезный, так что подумай, солнце.

Это снова была нормальная Ольга, которая Верлене нравилась колким юмором, манерой называть вещи своими именами и здоровым цинизмом, который ещё почему-то считается жизненным. Или Верлена, взвинченная Ваниными «интересными историями», вообразила себе то, чего не было? И ничего такого Ольга в виду не имела, обычный бабский трёп?

Верлена небрежно пообещала подумать и перевела разговор на шикарно сидящее платье. Платье с чистой совестью можно было назвать новым: выйдя в свет всего-то пару раз, оно провисело в шкафу лет восемь, поскольку перестало налезать на бока, а выбросить жалко. Вчера вечером Верлена искала, в чём бы пойти на пьянку, вытрясла шкаф и нашла полузабытую шмотку. Уже совсем решила выбросить, прикинула на себя сугубо из ностальгических чувств, а платье возьми и сядь без единой морщинки. Бешеный темп работы в «Dollине» высосал из неё изрядное количество жирка куда эффективнее, чем какой-нибудь пилатес. «Всё, всё, что нажито непосильным трудом!» – притворно стонала Верлена, хлопая себя по бёдрам и их окрестностям в поисках пропавшего. Ольга отпускала ехидные комментарии, и всё было как всегда, а тут и перерыв кончился.

Только на полпути к отделу Верлена поняла, что у неё дрожат ноги. Слабо, но ощутимо.

Зло ругнувшись, Верлена заставила себя ступать твёрдо, до упора выпрямляя колени. Впереди ещё половина рабочего дня и сабантуй с покойником. Ничего, сегодня пятница, завтра можно отоспаться и никого, кроме фикуса, не видеть.

*

Светка как почуяла Верленин раздрай – позвонила, ловко вписавшись в пять минут затишья. А может, и почуяла – интуиция у Светки всегда была могучей, суеверная Машка вечно подозревала всякую чертовщину.

– Ты мне снилась сегодня, – без предисловий сказала Света. – Что у тебя случилось?

Её тон не допускал, что не случилось ничего.

– Сновидица нашлась, – проворчала Верлена. – Я жива-здорова, домой собираюсь. Разве что про одну старую б… подумала «испорченная особа», а не «старая б…». Удивительный атавизм, привет от мадам Чарской.

– Верленчик, – голос подруги стал вкрадчив, – ты кого-нибудь ещё дури, а меня не надо. Что стряслось?

– Свет, тут каждый день что-нибудь трясётся. Мир давно сошёл с ума, какой именно аспект тебя интересует?

Втягивать подругу в мутные дела не хотелось. Пускай живёт в своём стабильном мирке, где мужья не изменяют, дети не ширяются дешёвой китайской наркотой, работа каждый день, а покойники лежат там, где их оставили.

– Хотя бы тот, почему ваши главные конкуренты так раздухарились?

Главными конкурентами «Dollины» по праву считались «пупперы» – фирма «PupperLand», желавшая вытеснить «доллеров» из экономической ниши, причём борьба тянулась ещё с девяностых с переменным успехом.

– Да ладно, – хмыкнула Верлена. – С чего ты взяла? Последний тендер они сдали без боя.

– В интернете мне сегодня трижды всплывала их реклама, на первых страницах поисковиков они же.

– Светик, – вздохнула Верлена, – это проблема наших пиарщиков и иже с ними. Сугубо рабочая проблема. Никто не залегает на матрасы, максимум рейдерский захват, я три таких пережила. Перестань читать Марио Пьюзо, выпей пустырник и выбрось «Толкователь сновидений» за текущий год.

Кажется, Светка обиделась. Во всяком случае, последовали три секунды сердитого сопения и сухое прощание.

Верлена зачехлила смартфон негнущимися пальцами, только сейчас почувствовав, что выпила больше, чем надо было. Не опьянела, просто отупела здорово.

Коньячок был хорош, шёл легко, даже получилось немного расслабиться. К тому же его аромат слегка нейтрализовал «Шипр». На попойке в честь господина Копырнацкого Верлена была единственным гостем не из охранного департамента. И единственной дамой. Для официоза, пояснил Павел Дормидонтович, будет в кабаке в субботу, а сегодня – для души. В узком кругу новый шеф безопасности «Dollины» распустил галстук и снял цельнокованый пиджак. Квадратно-гнездовые его коллеги тоже демонстрировали подкупающе простые манеры и специфический лексикон. Солдафонских комплиментов и казарменного юмора было предостаточно, но в рамках допустимого. Платье расхвалили вдребезги, но проверять, не жмут ли проймы, никто не полез. Верленины шуточки, в «приличных» компаниях вызывавшие смущённое хихиканье, здесь пользовались бешеным успехом. Копырнацкий заместитель от смеха даже под стол упал, натурально, с грохотом. Верлена распрощалась, точно определив переломный момент, когда весёлая вечеринка перешла в бессмысленную пьянку. Её рвались провожать, но она мило отпёрлась, сославшись на то, что её подвезёт Ольга. Они и вправду договорились. Упоминание Ольги Лазаревны неожиданно вызвало кислые мины, но энтузиазм у провожальщиков утих. На пороге Копырнацкий долго мусолил Верленино запястье, раз пять приложился мокрыми губами, всячески благодаря за несравненное удовольствие.

У себя Верлена тёрла провонявшие одеколоном руки мылом, стараясь не думать о морге шестой горбольницы.

– Верлена Дмитриевна, ты уже готова? – серебристый Ольгин голосок оторвал её от раздумий и заставил вздрогнуть.

– Да, обуваюсь! – крикнула Верлена, высунувшись в коридор. – Три секунды!

Изящная Ольга в короткой шубке терпеливо ждала у лестницы. Длинная узкая юбка подчёркивала стройные ноги и аккуратную задницу. Всё же везёт некоторым с фигурами, как ни крути.

По большому счёту, что плохого в том, чтобы западать на молоденьких? Не насилует же она их, в конце концов, а в возрасте бушующих гормонов почти безразлично, с кем спать. Даже лучше, если партнёрша опытная и нет никаких обязательств.

Но внутренняя брезгливость всё никак не желала отпускать.

*

Зимние вечера хуже автомобильных пробок. Тянутся и тянутся, бесконечные и монотонные. Начинаются часиков с четырёх дня и тянутся аж до нераннего рассвета. Зимние вечера поедают события, заглатывают, как удавы кроликов, и переваривают столь же томительно долго, и начинает казаться, что вечер длится уже неделю.

Ольга, спасибо ей, помалкивала, следила за дорогой. Погода испортилась ещё немного, и это «немного» было явно лишним. Дворники мерно поскрипывали, соскабливая с лобового стекла мокрый клейкий снег. Ветер, кажется, задался целью позавязывать в узлы ветки на всех деревьях и обломать те, которые не завязывались. Никакого намёка на небо над мутными жёлтыми пятнами фонарей.

Верлена считала повороты до своего дома. Если не пешком, то это вообще десять минут. Ну, может, чуть больше с учётом сложных погодных условий. Верлене было достаточно на миг приподнять тяжёлые веки, чтобы сориентироваться. Ещё два поворота, и всё. Закрыть дверь, включить обогреватель, залезть в горячую ванну. Потом чаю и много спать. Думать завтра.

Но день сегодня был не такой, чтобы хоть что-нибудь по плану.

– Ого, – негромко сказала Ольга, притормаживая на въезде во двор-колодец. – Не тебе одной нравятся постарше, как я погляжу…

Верлена вздрогнула и напряжённо всмотрелась в кашу из мокрого снега и хилого электрического света. На крыльце её подъезда переминалась и подпрыгивала от холода очень знакомая особь. Чёрно-белая куртка и розовые джинсы были видны даже в окружающей круговерти.

– Чтоб его, – вполне натурально рыкнула Верлена, чувствуя, как трещит по швам не только репутация, но и последние остатки терпения.

Ну что ещё?! Ей нужен остаток этого дня в тишине и покое! Нужен!!!

Ольга подмигнула и подтолкнула её на выход.

– Мальчик замёрз, – сказала Ольга, и ни зависти, ни злости, ни осуждения не было в её голосе. Только одобрение и полная поддержка. Даже лёгкий намёк на восхищение.

– Ох я его взгрею, – свирепо пообещала Верлена, не зная, что делать и говорить, и как доказать, что не…

А впрочем, зачем доказывать? Во-первых, бесполезно, а во-вторых… Может, так к лучшему? Куда уже хуже-то. А значит, должно стать лучше.

Вид у «сладенького мальчика» был такой жалкий и жалобный, что большая часть тёплых, согревающих слов у Верлены куда-то испарилась.

– Какого лешего ты тут делаешь? – всего-то и спросила.

– В-вас жд-ду!

И громкое шмыганье сопливого синего носа. Глупая молодость: всю зиму с насморком проходит, гайморит наживёт, а шапку не наденет!

Ну что тут сядешь будешь делать?

*

Разумеется, современные технологии – корень всех бед. И сама же представилась. Редкое имя – счастье для поисковика. Найти адрес – раз плюнуть, существует куча каких-то баз данных, даже легальные среди них есть. Тем более студент Ваня знал район, сама же и назвала.

Злиться и скандалить у Верлены не было ни сил, ни повода. Сама опять же предложила поговорить по душам с бессовестным алкашом Кивалычем.

– Он сказал, что в понедельник пойдёт с заявлением в полицию, – ещё разок шмыгнул носом оттаявший Ваня. – Чуть ли не с кулаками бросался.

Верлена интенсивно выдохнула остатки коньячных паров. Это поколение может найти тебя в большом городе по парочке оброненных слов, но совершенно беспомощно перед открытым насилием.

Ваня принюхался.

– Я бы тоже чего-нибудь выпил… ну, не только типа чая… – не слишком уверенно сказал он.

Верлена хотела рявкнуть про зарвавшихся сопляков, но вовремя вспомнила, что третий курс – это уже точно больше восемнадцати. Вместо рявканья достала из навесного шкафчика бутылку подаренного ко дню рождения мартини.

– Пей, если надо.

Ваня почему-то вздрогнул, будто она гранату на стол поставила. И чеку выдернула.

– Я… понимаете, мне некуда больше… родители замечательные, но они, блин, решат, что я сбрендил на почве детских страхов…

Верлена вздохнула ещё раз, достала две рюмки, скрутила бутылке крышечку и разлила.

– Пей, неврастеник. И я за компанию. Завтра съездим в твою мертвецкую, приведём в чувство одного засранца, который явно не читал отечественное законодательство. Скажу, что я твоя тётка.

Ваня шумно выдохнул и выпил. Дурак дураком, несчастье ходячее, как только до третьего курса доучился?

Фикусу не наливали, но он не обиделся. Слишком уж много знал, тутовый.

Верлена рассказала этому сопляку всё. И про Нэллу Генриховну, и про родинки, и про сегодняшний сабантуй. Про Ольгу не рассказала. Точнее, не всё рассказала. Хоть и восемнадцать есть, но… не надо. Слишком… грязно. Куда грязнее разлагающегося трупа.

Зачем рассказала? Не от спиртного, точно. От страха. Липкого, мерзкого, холодного страха, который жил в ней почти полгода, и грыз беспрерывно, невзирая на великолепную зарплату, прекрасный климат в трудовом коллективе и прочие бонусы. В суете галопирующих будней о страхе можно на время забыть, но он всё равно вернётся. Как возвращаются недотравленные тараканы – сначала по одному, робкие, на нетвёрдых лапках, а потом выхлёстывают волной из вентиляции. Бр-р-р.

– И вы вот так взяли и пошли на бухалово к зомби?! – Ваня от вермута окосел моментально. Наверное, страх тоже сыграл не последнюю роль. – И он вам ручку целовал?!

Ванин восторг настолько искренен, что удержаться невозможно.

– Мальчик, – сказала Верлена, подражая интонациям Фаины Раневской в спектакле «Дальше – тишина…», – ты когда-нибудь видел коуча личностного роста на фирме «Агропандемониум»?

Мальчик молча выпил, впечатлённый до глубины души. Неизвестно, куда бы занесло Верлену дальше, если бы не задеренчал в коридоре телефон.

Незнакомый номер, половина одиннадцатого вечера… Никакого звонка она не ждёт.

– Сбросьте, – посоветовал Ваня, бесцеремонно заглянув через плечо. – Я всегда незнакомых сбрасываю, хули там.

Верлена испепелила нахала взглядом и демонстративно ткнула зелёную трубку на экране.

– Слушаю, – нахраписто сказала она в мерцающую неизвестность. – И надеюсь, что это не предложение поучаствовать в акции скидок на ремонтные работы.

– Доброй ночи, Верлена Дмитриевна, – ответил приятный мужской голос. – Это вас из «PupperLand’а» беспокоят. Простите великодушно, что поздно, форс-мажор, знаете ли.

Верлена не сразу поняла, откуда ночной беспокойник, а когда поняла, приятный голос уже говорил дальше:

– От имени своего руководства я выражаю восхищение вашим высоким профессионализмом и умением действовать в экстремальной ситуации.

– Какого… – начала Верлена, но короткие гудки сделали продолжение бессмысленным.

Руки у неё тряслись, а изнутри подпирал нервный смешок неприличного свойства.

За несколько последних часов она вызвала восхищение у зомби-«гэбэшника», престарелой нимфоманки, студента медицинского института и заклятых конкурентов, которым давеча сделала изрядную пакость.

И если кто-нибудь скажет, что это хорошая примета, то Верлена ей-богу даст ему по морде банкой шпрот.

Что за день!

– Ну? – нетерпеливо влез изнывающий от любопытства пьяный студент. – Это кто?

– Хрен в пальто, – невежливо сказала Верлена. – И, кажется, парочка дополнительных проблем. Звони домой, Ваня, что ночуешь в общаге или у друзей, потому что поедем с самого утра.

– Да я уже написал, – скромно заявил Ваня. – Я же знал, что вы меня в таком виде никуда не пустите.

Верлена только мысленно плюнула. Не мысленно было жалко плевать – убирать-то ей.

Накидался студент наверняка нарочно – чтобы не оставаться наедине со своими страхами. Совершеннолетний ребёнок, ёлки-палки. Её поколение совсем другое.

Верлена даже после мартини нахлёстом на коньяк почти без закуски оставалась мучительно трезвой. Но от того, что этой ночью в родительской бывшей комнате будет храпеть юный придурок, ей тоже становилось чуточку легче.

Глава пятая. Со стороны

Слепые люди ходят по Бруклину,

спотыкаясь на каждом шагу.

У них отличное зрение, но как же они слепы,

мама, как они слепы

в своём желании спрятаться.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

С самого утра всё-таки не получилось собраться. На нервической почве Верлена забыла завести будильник. Да, она не признавала все эти смарт-часы, фитнес-браслеты и даже обычным телефоном брезговала. Только раритетный будильник «Витязь» на одиннадцати камнях и с голосом Иерихонской трубы! Сказать по правде, больше никакой механизм до Верлены доораться не мог, но этого широким массам знать не обязательно. А у студента и в мыслях не было встать пораньше.

Потом, как выразился Ваня, «пока вдуплили, пока раздуплились»… Он нашёл её коллекцию дисков. Влез на полку с музыкой, будто на собственную. Он не знал, ни кто такой Том Вотс, ни кто такой Джонни из Бруклина. И вообще думал, что блюз – это что-то вроде разновидности рэпа. Пришлось немного просветить.

В итоге выползли из дома уже ближе к полудню. Верлене почему-то казалось, что на лавочке у подъезда будет сидеть Ольга и встретит их аплодисментами, но лавочка была пуста. Даже своеобычные старушки не вились у крыльца ввиду мерзкой погоды. Верлена знала, что старые сплетницы на дворовом наблюдательном посту обычно вызывают у людей раздражение, а то и откровенную злость, но у неё они вызывали только лёгкую печаль. И каждую весну Верлена с тревогой пересчитывала перезимовавших старушек. Огорчалась, если кого-то недосчитывалась. Как знать, может, через двадцать лет она и сама будет сидеть на лавочке у подъезда и перемывать соседям кости. А что ей останется? Внуков нет, огорода нет… Но Верлена не сомневалась, что ядовитый язык и зоркий глаз и на пенсии подарят ей ещё не одного врага и массу ярких впечатлений.

С утра вообще всё казалось не таким мрачным. Подумаешь, зомби. Живые порой мозги едят куда интенсивнее. Может, не надо резких движений? Терять такую потрясающую работу всего из-за парочки ходячих трупов... Ходят себе – и пускай ходят. Работают, банкеты закатывают. А конкуренты просто от бессилия решили нервы помотать. Чтобы, значит, карась не дремал. Ну что они ей сделают? Пакостей на фейсбуке напишут? Так нет у Верлены фейсбука. Дневной свет, пусть тусклый и зимний, настраивал на компромиссы. Даже Кивалычу, которому Верлена позавчера собиралась отвинтить голову, сегодня хотелось максимум оторвать уши. В конце концов, на такой работе мало кто сохранит здоровую психику.

Маршрутки на жилмассив Северянский ходили, как покойники дышали. Ну, нормальные покойники. Но Ваня быстро вызвал по интернету такси, не дав Верлене даже начать ругаться. А Верлена ещё долго думала о косности человеческого разума. Почему не она предложила такси? Не дорого ведь при нынешней зарплате. Почему она уже мысленно выискивала какие-то пути с тремя трамвайными пересадками? Сколько нужно времени, чтобы въевшаяся в кости бедность отпустила?.. Или ещё рано отпускать?

Риторические вопросы.

Бабка-уборщица с пугающей машинной монотонностью размазывала хлорку по полу. За шваброй волочился здоровенный колтун из каких-то волос или ниток. Вряд ли он свалялся за один раз. Не прерывая своего занятия, бабка сообщила, что Кивалыч сегодня не приходил, должно быть, в запой ушёл, болезный. Судя по равнодушию бабкиного голоса, дело это было привычное, обыденное. Вопросу, где означенный Кивалыч живёт, она не удивилась. Наверное, годы работы в скорбном заведении отучили её удивляться ещё при развитом социализме.

– Через два двора, в арку пройти под «Школьными товарами», – проскрипела она, махнув шваброй на юго-восток. – Седьмой дом по Клязьминской. Если этот чёрт не успел похмелиться, гоните его сюдыть. У понеделок Николай Азриэлич приехает, а у Кирюхи, козла душного, за три дня журнал не заполненный.

Получив такое прекрасное напутствие, Верлена и полный дурных предчувствий студент могли только откланяться. По пути Ваня пояснил, что Николай Азриэльевич – тот самый патологоанатом, который уехал повышать квалификацию. Судя по отзывам старших курсов, был Азриэльевич строг, справедлив и компетентен. И как же не вовремя ему приспичило уехать, сокрушался Ваня. Ладно, пусть бы гонял практикантов, как сидоровых коз, но при нём Кивалыч не посмел бы шутить свои дурацкие шуточки.

Под ногами плямкала смесь снега, ледышек и грязи.

Линялая табличка «Школьных товаров» не дала им заплутать в мешанине арок и подворотен, и нужный дом нашёлся быстро. Слава богу, поскольку вряд ли на Гугл-карту были нанесены здешние лабиринты. Улица Клязьминская оказалась застроенной частными домами, где, как водится, дворцы чередовались с халупами.

– Ну и будка, – скривился Ваня. – Фу, как так жить можно?

Седьмой дом и на халупу не тянул, а действительно больше всего напоминал собачью будку. Хотя нет, нормальный хозяйский барбос, честно отгавкивающий свою похлёбку и мозговые кости, наверняка бы данным жильём побрезговал.

Верлена брезгливостью не страдала, но калитку открыла ногой.

– Кирилл Иванович! – позвала она, ничуть не уступая громкостью будильнику «Витязь». – Вы дома?

Вместо ответа скрипнула входная дверь. Она была не заперта и ходила под напором сквозняка, то чуть-чуть приоткрываясь, то захлопываясь с той самой леденящей размеренностью, с которой мыла полы в морге ответственная бабка.

– Верлена Дмитриевна, может, ну его? – неуверенно сказал Ваня, вцепляясь Верлене в рукав. – Если настолько набрался, что дверь не закрыл, то говорить с ним всё равно без толку.

Но Верлена отступать не собиралась. Как это – ну его? Как раз на больную голову лучше доходит.

– Ваня, ты, главное, под руку не лезь, – приказала она и решительно шагнула за хлипкий порог, увлекая за собой излишне робкого студента.

И тут же об этом пожалела.

Будка, как и положено из её, будочных, ТТХ, никакого коридорчика-прихожей-сеней не предусматривала. Входная дверь вела в единственную комнату, которая была по сути своей десятым кругом ада, который при жизни, до Суда и уж точно безо всякого следствия. Рассматривать там по большому счёту было нечего, но Верлена машинально отметила:

дряхлую гитару с обожжённой декой и без третьей струны (Ах, весельчак Кирюша, гроза девчонок! Когда весь студенческий лагерь собирался у костра, он, сияя глазами и улыбкой, брал первый залихватский аккорд…);

две безобразно захватанные чашки из одного сервиза – дорогой, перламутровый фарфор, тонкая роспись (Отец достал через местком, выдрал из зубов у конкурентов, притащил, как мамонта. Мама ахала, не знала, куда такую красоту поставить…);

стопку распухших от сырости книг – хороших, настоящих, не порнуха с кровищей в дешёвых обложках; есть и фолианты по медицине (Их часто читали, но не последние десять лет. Выбросить не мог, до продажи не дозрел…);

фотографию в почти целой рамке – толпа молодых людей и девушек на ступенях медицинского института, каким он был лет тридцать назад (Немного пьяные, красивые, уже почти дипломированные врачи. Доучился ли Кирюша-гитарист? Или вылетел, весёлый, раньше? Да какая разница, всё равно в санитарах оказался).

Жалкие остатки прежней жизни, тонкая прослойка над днищем, в которое не постучат. То, что ещё как-то позволяет изображать человека.

Изрядно заношенный, но ещё похожий издали на приличный, костюм тщательно развешен на спинке стула. Допотопный электрокамин по центру комнатушки честно сражался с погодными условиями и безнадёжно проигрывал. Пустая бутылка водки на столе и…

– Чё-о-орт, – проскулил Ваня. – Жо-о-опа! Это он!

… и скрюченный труп на заваленной грязными тряпками лежанке. Уличный холод благородно не давал распространяться запахам, но воображение дорисовывало недостающее в полном объёме.

– Согласна, – процедила Верлена. – Ваня, он не встанет, не волнуйся. Скажи, медик, когда он умер?

Ваня судорожно вздохнул, но всё-таки шагнул к бывшему мучителю Кивалычу. Наклонился, оттянул ворот мешковатого джемпера, заглянул за шиворот, что-то там потрогал. Нажал на полусогнутую руку. Верлена едва сдержала рвотный позыв.

– С учётом холода, – отстранённо сказал Ваня, – не меньше шести часов назад. Скорее, больше. Интенсивность гипостаза, окоченение… Позже никак. Шесть часов, а то и все двенадцать.

Дверь хлопнула громче обычного, и незваные гости нехорошего дома подпрыгнули.

– Не душили, – на автомате продолжил Ваня, – разве что подушкой. Огнестрельных повреждений не вижу, колото-резаных тоже. Тупые…

– Идём отсюда. – Верлена уже жалела, что спросила. – Кому его, на фиг, душить надо. Водка задушит куда лучше. Так пить – какое сердце выдержит?

Ваня кивнул, и они сбежали.

Остановиться смогли только минут через сорок, в кафе. Чувство дежавю преследовало запахом кофе.

– Что ж так не везёт-то, блин? – простучал Ваня зубами о край чашки. Для разнообразия кофе был хороший.

– Смотря что считать невезением, – философски заметила Верлена. – Во всяком случае, за самоходного Копырнацкого с тебя больше никто не спросит. И из института не отчислят. Хотя… даже не знаю. Может, тебе стоит что-нибудь другое присмотреть для высшего образования? От греха подальше? Ну пропустишь несколько месяцев. Или, – внезапно спохватилась она, – за тобой сапоги гонятся?

Ваня смысла выражения явно не знал, но за пару секунд догадался.

– Нет, Верлена Дмитриевна, на срочную меня не заберут. – Он всё-таки усмехнулся. – У мамы вся родня – врачи, справка у меня бронебойная. Собственно… – Ваня поднял глаза. – Я говорил, что из-за мамы поступил. А потом понял, что для неё это гораздо важнее, чем типа просто память из студенческих времён. Её семья, всё дело в ней. Когда мама бросила интерантуру и вышла замуж за папу, они всерьёз поссорились. Ну, мама со своей роднёй, со всеми Олкоцкими. Родители, оба брата, дядья, тётки, кузины всякие, двоюродный дед тот злокипучий – все врачи, из поколения в поколение. Они считали, что мама их типа предала. Несколько лет даже не разговаривали с ней. Только когда я родился что-то немного наладилось. А когда поступил в мед – как бабка пошептала. Визиты, звонки, все такие родные, что хоть на хлеб мажь. Мне они, если честно, до одного места, но мама так счастлива… Не думайте только, что они за меня там бегают, я сам учусь как могу. Наоборот, каждый норовит экзамен устроить и опытом, блин, поделиться.

– Посылаешь? – коротко поинтересовалась Верлена.

– Очень вежливо. Хотя дядю Серёжу люблю слушать, он рассказывает интересно. В реанимации в четвёрке работает.

– Потомственный, значит, – задумчиво сказала Верлена, смутно припоминая фамилию Ваниных родичей. Да, известная в городе фамилия, ничего не скажешь. – Из династии. И считаешь, что этого никто в твоём институте не знает, что Кравчук ты только по отцу… Ну-ну. Но это сейчас неважно, я думаю. Что бы там ни имел к твоей семье покойный Кивалыч, уже не имеет значения.

– Вы думаете?.. – задохнулся Ваня.

– Почему-то мне так теперь кажется, – пожала плечами Верлена. – Для «просто придолбаться» ночь в морге – слишком жестокая шутка. Свои бы однокашники заперли – я бы не удивилась. Но взрослый человек должен был вернуться через час.

– И покойного Копырнацкого он тоже из мести уволок?! И ходить его заставил? На работу типа ходить заставил?!

Верлена невольно хихикнула.

– Нет, конечно. Судя по тому, что ты рассказывал, перебздел Кивалыч здорово. Спёрли бы обычный труп, тут и думать было бы нечего. Живёт… жил Кивалыч недалеко, ключи от морга носил с собой, подбить его выпить – дело плёвое. А пьют эти и безо всякого димедрола до отключки. Взять ключи, через часик принести на место… Нипочём утром не вспомнит, не поймёт. За те двадцать минут, что ты трясся в подсобке, можно было вынести всех жмуриков, которые там в наличии, а не только одного. Ты говорил, что Кивалыч утром был с сурового бодуна – вот тебе и косвенное доказательство.

Ваня присвистнул.

– Ловко, – сказал он. – Я не додумался.

– Со стороны всегда виднее. И к тому же нифига это не объясняет, как Копырнацкий ходит на работу, заведует охраной, пьёт коньячок и целует дамам ручки.

– Верлена Дмитриевна, уходили бы вы оттуда. – Ваня внезапно подался вперёд. – Из этой своей «Dollины».

– Чего ради? – заломила Верлена бровь. – Я покойников не боюсь, а зарплаты такой мне никто больше платить не будет. И не только в зарплате дело, отношение к людям у покойников значительно лучше, чем у людей.

– Сами сказали – со стороны виднее. Я… я типа немного поискал в интернете… и не в интернете про вашу фирму. – Ваня машинально стиснул телефон, словно это был револьвер с последним патроном. – С ней не всё в порядке. Вы послушайте, не отмахивайтесь сразу.

Верлена пренебрежительно передёрнула плечами, но перебивать не стала.

То, что фирма существовала с начала девяностых годов прошлого века, Верлена знала и сама. Как и факт, что первое название её было довольно глупым – «Долина кукол». Ну, по профилю: начинали отцы-основатели с торговли китайскими игрушками, это потом уже пошло-поехало. О том, что злокозненные «пупперы» были дочерней фирмой «Долины» и откололись самым подлым образом, кинув «родительницу» на круглую сумму, не судачил только ленивый. Но кое о чём она не знала.

– Состав вашего Совета директоров, Верлена Дмитриевна, – говорил Ваня, беспорядочно передвигая по столику чашки и блюдца, – в «Dollине» за последние двадцать с чем-то лет полностью сменился трижды. То есть на данный момент нет в нём, блин, ни одного человека ни из первого состава, ни из второго. Из третьего состава остались только двое. А между тем это должна быть довольно устойчивая штука, иначе, типа, всё предприятие рискует утонуть в грызне. Но «Dollина» упорно процветает. Будто бы ничего не меняется.

– Откуда сведения? – потребовала источники Верлена.

– Это относительно открытая информация, – отбился Ваня. – Декларации там всякие, партнёрская надёжность…

– Вот просто каждый может посмотреть? – не поверила Верлена.

– Ну не каждый, – признался студент. – У папы типа платная подписка на эту базу, и он никогда не вылогинивается, потому что постоянно теряет пароли. Грех не воспользоваться.

Ваня ещё в первую их встречу говорил, что Кравчук-старший держит какой-то небольшой, но надёжный бизнес, поэтому придраться было не к чему.

– И мне стало интересно, куда девается такая куча начальников-директоров, которым ещё на пенсию типа рано.

– Обычно мигрируют в другие фирмы той же направленности, – сказала Верлена. Во рту у неё стало кисло, и вряд ли в этом был виноват кофе. – Ещё бывает, уезжают к тёплым морям проживать накопления в приятственной обстановке.

– Миграции я сразу же проверил, по той же базе, – горячо заверил Ваня. – Ни одна фамилия после ухода из вашего Совета директоров больше нигде не всплывала, поисковик там хороший.

– А тёплые края?

– Это, конечно, хрен с домашнего компа проверишь. Но я пошёл другим путём.

Верлена поприветствовала нечаянную цитату одобрительным фырканьем, но Ваня не понял. Маленький он всё-таки, хоть и умный.

– И куда тебя понесло?

– К дяде Илье. Это мамин старший брат, сильно старший, сразу говорю. Он чёрт знает с каких дремучих времён заведует по городу медицинской статистикой. Я позвонил, сказал, что мне для курсовой надо, блин, так он мне всю инфу подогнал, ещё помогать рвался… – Ваня дёрнул ртом. – Они неплохие, просто… фанатики какие-то. Думают, что я такой же.

– И что статистика? Не подвела?

– Нет. Верлена Дмитриевна, они все там были. В списках мёртвых. Причём дата смерти и дата ухода из совета различались на несколько дней. А один… – Ваня поёжился. – Один в этих списках два раза числился… С разницей в десять лет…

– Ошибка, головотяпство, – пробормотала Верлена, зная, что нет, не ошибка. Точнее, ошибка, но не статистики. Возможно, смерть господина Копырнацкого тоже успели зафиксировать и отправить в ведомство Ваниного дядюшки. Десять лет? Надо проверить.

Ваня посмотрел очень выразительно, однако комментарии оставил при себе. Зато спросил:

– А вы обратили внимание, какую водку Кивалыч последнюю пил? Это «Финляндия», она кучу бабок стоит. Откуда бы у него?

Верлена не обратила. Кислый вкус во рту усилился. Если так, то когда вчера думала: «Куда уж хуже?», она не знала, о чём рассуждает.

Глава шестая. Фикус

Вчера я хотел говорить с Иисусом.

Я пришёл в Божий храм, я снял свою старую шляпу

И долго пел Господу свои песни.

Потом спросил у священника –

Слышал ли Иисус моё пение?

Молодой священник в белом воротничке сказал,

Что Господь слышит только тех,

Кто становится перед ним на колени.

Я ушёл. Пусть Он ничего не слышит, мне плевать.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Фикус с утра грустил, и Верлена достала из кладовки специальную мягкую тряпочку и пульверизатор со специальным составом, который раз в квартал закупался в цветочном магазине на соседней улице. Состав был мутным на просвет и маслянистым на ощупь. Запах – компост как компост, ничего особенного.

Фикус был единственной вещью, которую Верлена украла за сорок лет не слишком безупречной жизни.

*

Раньше он жил в холле городской библиотеки. Жизнь у него была не сказать, чтобы райской, но весёлый тропический сорняк не брезговал ни жиденьким, процеженным сквозь грязные стёкла солнышком, ни рыжей вонючей водой из-под крана, которую уборщица баба Дуся даже не думала отстаивать. Страна разваливалась, привычные с младенчества устои сыпались в тартарары. Позже безумная пляска перемен сменилась призрачным равновесием.

А небрезгливый фикус выживал год за годом. Верлена помнила его с детских благословенных времён, когда бегала в эту библиотеку чуть ли не каждый день. За читательское рвение её даже пускали во «взрослые» отделы.

Верлена вернулась сюда пятнадцать лет спустя, в надежде, что хоть где-то осталось как раньше.

Фикус ждал её. Тощий, лысоватый, но не сдавшийся. Всё в той же кадушке. Не было больше в квадратном уютном холле первого этажа библиотеки ни развесистой монстеры, ни линялого аспарагуса, ни китайской розы. Фикус был. Жил и ждал Верлену. Задыхаясь от разноречивых чувств, Верлена пересчитала ему листья. Она молилась, чтобы листьев было больше двенадцати, и кто-то на небесах внял. Листьев было шестнадцать. Целых шестнадцать. Хватит и ещё останется.

А вот баба Дуся не дождалась. Вместо доброй неряшливой старухи Верлену встретил цербер в юбке и косынке под подбородок. Верлена попыталась объяснить. И про маму, у которой нашли метастазы, и про новомодное народное средство из двенадцати фикусных листьев на самогоне с перцем и мускатным орехом. Средству онкологическое братство приписывало совершенно волшебные свойства, поэтому все фикусы в городе пропали как по команде. Только по каким-то засекреченным каналам и за бешеные деньги можно было достать. У Верлены не было выходов на засекреченные каналы и прочих полезных связей. И денег не было не только бешеных, но и вообще никаких, они утекали на бесполезные лекарства. Зато был у неё полностью деморализованный, потерявшийся папа, и была мама, которая упрямо боролась со страшной болезнью ради мужа и дочери. Верлена просила только листья, они же отрастут новые, и даже так четыре останутся…

Цербер в юбке и туго стянутой косынке не стал и слушать. Мерзкая баба орала и материлась, как заправский грузчик, а потом потребовала те самые бешеные деньги. Она точно знала цену, и это выбесило сильнее всего. Сразу до третьей стадии.

Надо сказать, у Верлены случались три стадии бешенства.

На первой всё обходилось камерным шипением и плеванием, потом сходило на нет. Вторая стадия – это грандиозный безоглядный скандал, нередко сопровождаемый метанием подручных предметов разной тяжести. Именно вторая стадия принесла ей рекордное количество неприятностей и врагов. На третьей же стадии бешенства внешне почти ничего не было заметно. Верлена могла даже улыбаться. Но белая ненависть, ледяная, как уксусная эссенция, и столь же ядовитая, оседала в душе. И месть была неотвратима. Пусть через месяц, через год, но вызвавший третью стадию мудак получал своё. К тому моменту мудак уже не помнил обстоятельств, поэтому сюрприз удавался полной мерой. Таких случаев всего было три, и слава богу, что только три.

Верлена улыбнулась жадной тётке, попрощалась и ушла. Точнее, сделала вид, что ушла. Она знала библиотеку до последнего закоулка, и спрятаться труда не составило. Верлена дождалась ночи, когда разошлись по домам даже бабули из отдела редкой книги. Черноротая тётка свалила гораздо раньше, но Верлена не хотела рисковать.

В пустом и гулком здании ей не было страшно. Конечно, того света, что давал фонарь во дворе, не хватало, но жаловаться грех. Белая ненависть светила Верлене лучше фонаря. И дорогу в каморку уборщицы она помнила прекрасно, нашла бы и с закрытыми глазами. Сколько же времени после школы она просиживала там, не имея терпения добежать до дома… Чёртово любопытство и жгучее желание рухнуть в незнакомый мир, что прятался под обложкой каждой книги, делали получасовой путь домой бесконечным. Добрая баба Дуся пускала нетерпеливицу в свою берлогу: там читать было в сто раз интереснее, чем дома на диване или в читальном зале.

Верлена подсветила себе телефоном (эх, где ты, обшарпанный бронебойный приятель с вытертыми кнопками и безропотным характером? какой смартфон может тебя заменить?) и удовлетворённо хмыкнула. Дверь в каморку бабы Дуси – не путать с папой Карло! – осталась прежней. И замок прежний. Ну да, кто бы его менял в хиреющем храме печатного слова.

Верлена пошарила слева за косяком и чуть не засмеялась от радости. В знакомой тараканьей щели лежал плоский металлический предмет. Баба Дуся постоянно теряла свой «официальный» ключ и всегда хранила в нехитром тайнике дубликат. Черноротая о нём, конечно, не знала.

Дверь открылась и закрылась без скрипа, и Верлена спокойно зажгла свет. Каморка не имела окон, и вахтёрша, даже если затеет обход, ничего не заметит.

Верлена ещё точно не знала, чего хочет, но третья стадия бешенства невероятно обостряла интуицию. Исключительно на ней Верлена классически подставила под уголовные разборки подлеца Ревякина в «Оптик-сервисе» три года назад. Впрочем, дело давнее.

Верлена задумчиво осмотрелась. Да, комнатёнка изменилась за последние пятнадцать лет. Не сказать, чтобы спартанский орднунг, но горы бабыдусиного хлама пропали. Лампочка под низким потолком носила некоторые следы протирки. Самые драные куски обоев заменили, и латки пестрели цветочной безвкусицей. Продавленный диван раньше стоял левее, не закрывая ниши для батареи. Батареи в нише никогда не было, зато прежняя владелица хранила там пустые банки для консервации.

Озарённая, Верлена рванула диван в сторону. В последний момент сумела притормозить, не наделала шума. Так и есть. Ниша была тщательно заставлена оклеенным обоями листом ДВП. Так ловко было сделано, что, если не знать, нипочём от стены не отличишь. Дьявольски ухмыляясь, Верлена выковыряла заслонку. Мелькнула секундная мысль, что за ней будут только паутина и пыльные катыши, но интуиция только скептически хихикнула. Интуиция была права. В нише были, конечно же, книги. Старинные, редкие книги, гордость директрисы Светланы Сергеевны. Эти книги – Верлена знала – пережили революцию, две войны, бомбёжки, потоп 1972-го года… Перед оккупацией города во время Второй мировой фонды не успели вывезти, и тогдашние библиотечные старушки самые ценные экземпляры попрятали по домам и схронам, рискуя седенькими головами. Сотрудников библиотеки помоложе увезли работать в Ташкент, а старушки экономической ценности для страны не представляли. Их забыли.

Когда библиотеку восстановили в сорок девятом, всё вернулось на полки хранилища. Всё, до последнего листочка. Две сотрудницы не пережили войны, но книги принесли их родственники. До последнего, мать их, листочка, несмотря на послевоенный голод, дороговизну фолиантов и отсутствие каких-либо записей. Только на честном слове. Об этом рассказывала Светлана Сергеевна на встрече с читателями библиотеки. Её бабушка была одной из тех старушек, не дождавшихся победы. Светлана Сергеевна показывала прижизненное издание Жуковского в строгом переплёте, которое её мать сдала обратно вместе с прочими букинистическими ценностями, хотя в сорок восьмом родилась сама Светлана Сергеевна, и жить было чрезвычайно сложно.

Верлена нашла Жуковского здесь, в нише для несуществующей батареи. И не только его. На некоторых книгах тщательно подчистили библиотечные штемпели. Видимо, для них уже нашёлся покупатель. Ещё в тайнике лежали доллары – не то чтобы гигантская сумма, но маленькой Верлениной семье хватило бы, чтоб не думать о еде несколько месяцев.

Белая ненависть вскипела в ключ.

Доллары Верлена сожгла. Тут же, в жестянке от кофе. Старалась не шевелить, чтобы пепел сохранил форму скрученных банкнот. Позже она корила себя за варварство. Может, стоило подбросить деньги Светлане Сергеевне с запиской типа: «От спонсора, пожелавшего остаться неизвестным». Директриса (а она и ныне оставалась на этой хлопотной должности) сообразила бы, как их потратить на благо обворованного детища. Но в тот момент Верлена ни о чём таком не думала. Она хотела только достать черноротую гниду побольнее, ударив по самому живому, что ещё осталось в полуразложившейся душе – по жадности. Ведь наверняка гнида хранила выручку на работе, опасаясь, что дома какие-нибудь приживалы-спиногрызы найдут и растратят наворованное потом и кровью.

Книги Верлена вынесла в коридор. Положила точно напротив директорского кабинета. Ей нужно было что-нибудь красящее, и в уборщицкой она нашла банку полузасохшего гуталина. Сойдёт! С помощью выдернутой из веника палочки Верлена нарисовала липкой чёрной и комковатой массой стрелки от двери каморки до стопки книг. Вывела перед стопкой: «Я воровка». Дверь каморки оставила нараспашку, равно как и бывший тайник.

Светлана Сергеевна всегда приходит на работу первой. Так было пятнадцать лет назад и сейчас не может быть по-другому.

Верлена осталась довольна проделанной работой.

Теперь фикус. Двенадцать листьев, больше не надо. Пост вахтёрши совсем рядом, но Верлена справится. Просто оборвёт дюжину листьев и смоется. Над аварийным выходом из библиотеки есть окно, которое выходит на козырёк с аварийной же лестницей.

Она успела добраться до холла, и именно в этот момент вырубили электричество во всём районе. Ну, о том, что погорела Сокольская подстанция, Верлена узнает позже, а пока робкий уличный свет, дававший свободно передвигаться, сменился тьмой полной и непроницаемой. Верлена потеряла ориентацию мгновенно и бесповоротно. Телефоном она бы себя обязательно выдала. Но на её счастье во мраке закряхтела вахтёрша, причитая и поминая Сталина, которого на «них» нет. Огонёк свечи выхватил из черноты силуэт фикуса, и Верлена поспешила вцепиться в кадушку, мало думая об осторожности. Но подслеповатая вахтёрша не заметила промелькнувшей тени. Она поплелась проверять щиток, тоже не будучи в курсе масштабов проблемы.

Верлена, не веря в такую удачу, схватила кадушку и бесшумно рванула с низкого старта к главному входу, прямо через холл. Глаза чуть-чуть привыкли к темноте, и стеклянные двери выделялись сероватыми контурами. Подковообразную скобу, служившую замком-засовом, Верлена нашла на ощупь, каким-то невероятным финтом выдернула, не уронив фикус…

Как она бежала! С физкультурой у Верлены всегда были проблемы, и скажи ей кто, будто она способна так нестись по тёмным улицам, да ещё и со здоровенной кадкой и развесистым фикусом… даже в джинсах и удобных кроссовках… Эх, как она послала бы дурня куда подальше с подобными фантазиями!

Но она смогла. И прибежала домой, где родители уже сходили с ума от беспокойства, несмотря на предупреждающую смс-ку. Вид великовозрастной доченьки – лохматой, пыхтящей, потной, с выпученными зенками, порванными на колене штанами и с нервно дрожащим фикусом в охапке – вызвал у них шок. Но Верлену волновало только одно – сколько листьев сохранилось после их пробежки.

Одиннадцать! Одиннадцать, бля!!!

Но всё закончилось благополучно. Двенадцатый лист нашёлся сразу за порогом. Верлена его вымыла самым тщательным образом и сочла годным к целевому использованию.

Как хохотала мама, когда Верлена смогла рассказать о своих похождениях более или менее связно! Папа только хлопал попеременно губами и глазами, а мама хохотала, как ненормальная. А потом стонала при бритье фикуса налысо. Жалела его, невезучего, спрашивала, может, хватит половинной дозы зелья, из шести листьев? А потом уже новые вырастут, ещё сделаем? Но Верлена была неумолима. Невнятно рычала, что меньше не подействует, и почти до утра танцевала замороченный ритуал приготовления целебной дряни. С последней надеждой и не такое можно станцевать.

Дрянь получилась настолько мерзкой, что мама могла её глотать, только предварительно разжевав что-нибудь очень солёное или острое. Верлена при этом кровожадно заявляла, что если маме оно гнусное, то опухоль от него просто обязана скукожиться. Мама смеялась и холила фикус, приговаривая, что должна искупить свою перед ним вину. Фикус чуть не курлыкал от непривычной заботы, всех этих окучиваний, удобрений, подкормок, опрыскиваний, подрезок и дренажей. Новые листья проклюнулись буквально за две недели: обильные, сочные, яркие. Маму вообще растения любили.

Верлена радовалась, что со второй порцией отравы проблем не будет. Но вторая порция не понадобилась. Пришла ремиссия. Неизвестно, повлияло ли народное средство (ни разу Верлена не услышала, чтобы оно ещё кому-то реально помогло; через полгода город был полон фикусов) или положительные эмоции, с ним связанные… Может, Верленина одержимость сдвинула какие-то механизмы саморегенерации? Чёрт его знает. Но они с фикусом отыграли у смерти целых пять лет. Мама не дожила до семидесяти три месяца, напрочь отказавшись от больниц и операций. Да, Верлена была единственным и поздним ребёнком, родители состарились слишком быстро. Отец ушёл почти сразу за мамой, хотя обещал Верлене быть с ней подольше. Он не хотел предавать. Просто его сердце решило иначе.

Давно уже розданы сортовые мамины фиалки, бальзамины и лилии. А фикус остался.

Как символ реального невозможного.

*

Верлена опрыскала каждый фикусный лист и осторожно, но очень тщательно протёрла до блеска тряпочкой. Тёмно-зелёные овально-вытянутые листья глянцево залоснились. Они и до того лоснились, а тут прям-таки засияли. Ну, во всяком случае Верлена постаралась себя в этом убедить. Проверенный метод сработал, и настроение чуточку улучшилось.

Ваня прислал за воскресенье штук сорок ссылок на статьи про зомби. Верлена не читала. Ей надо было решить, что делать дальше.

Кто бы ни купил бедолаге Кивалычу последнюю водку, он наверняка был связан с «Dollиной» и новым начальником её безопасности. И рассчитывать, что Верлена и Ваня остались незамеченными, не приходилось. Даже думать об этом не стоило. А вот насколько всё серьёзно – вопрос открытый.

Верлена снова не видела врага. Чувствовала, что враг есть, но не видела его. Словно в густом тумане, когда не отличить тень чудовища от случайных бликов, а лужу под ногами – от пропасти. Живое, мёртвое… Такие ненадёжные критерии. Черноротая гнида в косынке была живее всех живых, а мёртвый Копырнацкий пока что не сделал ей ничего плохого, кроме, разве что, парочки сомнительных комплиментов. Смерть запойного алкаша Кивалыча, по сути, уравняла в нём внешнее и внутреннее. Он как личность был уже давно мёртв. Не эта бутылка, так следующая. Что он всё-таки увидел, заподозрил? И насколько, черти раздери, опасно то, что знают они с Ваней?! Крохи, обрывки, полусказка-полубред идиота.

Ответ один: слишком мало информации.

Им придётся рисковать. Завтра Верлена пойдёт на работу, а Ваня – на практику к суровому доктору мертвецов. Будут вести осторожную разведку, а вечером встретятся, чтобы обсудить результаты. Если они, конечно, будут.

Делай, что должен, короче говоря. Даже если не знаешь – кому должен.

Глава седьмая. Стёпа

Мой ангел – в синих кедах, джинсах и белой футболке.

Крылья он носит в городском рюкзаке «Оспрей»,

чтобы не слушать дурацких вопросов в метро.

Под бейсболкой «Янкиз» он прячет светлый нимб.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Денёк выдался – ровно что из пекла. Именно оттуда вылезла никому не известная фирмочка, и нагло, на последнем дне подачи документов, вклинилась в отбитый у «пупперов» тендер. И у адской фирмочки были весьма хорошие шансы. Верлена не сомневалась, откуда ноги выросли, но делать-то всё равно что-то было надо. Пришлось срочно принимать меры, перешибать через три колена завышенным процентом отката, договариваться… Копырнацкий жаждал общения, да и Верлена была не прочь вытрясти из него что-нибудь интересное, мимоходом пожаловавшись на пятничный звонок от конкурентов, но некогда, некогда. Она за день объехала на казённом «мерине» восемь учреждений, в пяти из которых без скандала не обошлось, переобщалась до тошноты и чуть не забыла о вечерней встрече с Ванькой. Благослови боже современные средства коммуникаций. Хороший, вежливый мальчик: написал, извинился, что задерживается на пятнадцать минут. Верлена нервно хихикнула, ответила, ничего, мол, страшного, и срочно вызвала такси. Примчалась до назначенного срока, даже успела заказать и сожрать в три укуса кусок торта – обед как-то провалился в прорву рабочей метушни.

Ваня ей сразу не понравился. Студент брёл между столиками очередного кафе – они решили два раза в одном и том же не встречаться на всякий случай, – и выглядел очень странно. Пододвинутую чашку кофе взял машинально, даже спасибо не сказал.

– Как прошла твоя практика? – осторожно спросила Верлена, по привычке думая о плохом.

– Прекрасно прошла, Верлена Дмитриевна, – ответил он, не выходя из задумчивого состояния. – Николай Азриэльевич – классный тип, профи, голоса вообще не повышает. – Он сделал небольшую паузу, о чём-то думал. – С дядей Серёжей на одном курсе учился. А Кивалыч – с мамой. Он за ней ухаживал, но она типа папу выбрала. Вы были совершенно правы, все друг друга знают, и у всех есть повод любить или не любить мамину… мою семью.

Верлена мысленно отпустила по поводу очень характерной оговорки циничную ухмылку. Внешне, разумеется, ничего заметно не было. Для Вани – точно не было.

– Вряд ли эта новость стала для тебя большим потрясением.

– Да, конечно. Верлена Дмитриевна, а вы так, типа чисто гипотетически, гипнозом не владеете?

От неожиданности Верлена поперхнулась чаем, и Ваня долго стучал её по спине.

*

Николай Азриэльевич был дуалистичен, как электрон, который одновременно волна и частица. Он был аристократически сухопар, безупречно выбрит, дорого и дьявольски элегантно одет. Туалетной водой известного мирового бренда от него пахло ровно на том расстоянии и с той интенсивностью, как следовало по правилам хорошего тона в высшем свете. Машина у грозы санитаров и фельдшеров была под стать, никакой дешёвки по льготной растаможке. И в то же время Николай Азриэльевич со всем своим прикладом умудрялся идеально вписываться в интерьер патологоанатомического отделения шестой горбольницы, будто никогда и никуда из этого отделения не уходил, родился там, вырос и с божьей помощью научился потрошить покойников. На улице его встреть – скажешь, что он сейчас поедет на приём к лорду-пэру какой-нибудь там Палаты. А если Николай Азриэльевич войдёт в своё отделение, то не можешь представить, как оно без него не развалилось.

Он не стал делать вид, будто не знает, чей родственник практикант Кравчук, наоборот, сразу же велел передать кучу адресных поклонов. Всей группе рассказал о трагической судьбе беспутного Кирилла Ивановича, которого жалел по старой дружбе, не гнал с работы до последнего. Будто бы даже горевал по дураку-пропойце. Закурил тут же, в секционной, рассеянно пошутив, что его пациентам табачный дым не вреден. И без перехода заявил, что спрос с практиканта Кравчука будет особый. Почему – не объяснил. Видимо, происхождение обязывало. Одногруппники сочувствовали: только-только избавился от изверга Кивалыча, и на тебе, Ваня, новый чиряк на заднице.

*

– Он вызвал меня на вскрытие, – хмуро говорил Ваня, бессмысленно болтая одноразовой плоской палочкой в стакане с кофе. – И не просто ассистировать, блин, а самому показательное проводить. Угадайте, кто был на столе?

– Не может быть! – ахнула Верлена, холодея.

– Может, Верлена Дмитриевна, может.

*

Простыню с тела Николай Азриэльевич сдёрнул с видом фокусника, исчезающего самолёт в присутствии толпы зрителей. И этак со значением смотрел на Ваню. Оценил ли тот подарок? Рад ли?

В холодном белом свете бестеневых ламп мёртвый Кивалыч скалил скверные зубы. За два дня, прошедших с последней встречи, он ещё гуще зарос сивой щетиной, а подбородок стал острым, как кинжал. Только сейчас Ваня понял, что Кивалычу не больше пятидесяти, раз он учился с мамой на одном потоке. Ну, маме-то сорок шесть, но парень мог в армии отслужить, то-сё.

Мама – красивая, моложавая, с хорошей фигурой и белоснежной улыбкой. И Кивалыч… Ухаживал. Может, если бы Ваня как следует рассмотрел фото в будке покойного фельдшера, то нашёл бы маму среди толпы весёлых студентов на ступеньках мединститута. Но он не присматривался, а Верлена не знала Ванину маму в лицо.

Вился, переливался опалом сигаретный дымок под потолком, словно душа Кивалыча ещё не отлетела туда, куда ей там положено.

*

– Я тогда подумал, что смерть всегда рядом. Всегда, каждую секунду ходит между живыми людьми. Выбирает, приглядывается: кто следующий? Я знал, что все там будем, но так близко… Верлена Дмитриевна, я почти почувствовал, как она прошла вплотную ко мне. Холод и запах, как на кладбище.

– Вань, в морге вряд ли тепло и розами пахнет, ты, главное, не зацикливайся… – начала Верлена, с ужасом представляя, что творилось в тот момент с Ваниными персональными страхами.

– Без паники, Верлена Дмитриевна, – угадал он. – Да, сперва я чуть не заорал, чуть не выскочил в чём был на улицу, чуть не понёсся со всех ног куда попало. Но вдруг вспомнил, как вы мне сказали: «Он не встанет, не волнуйся. Скажи, медик, когда он умер?» Будто в голове ваш голос раздался. Такой спокойный, что я и сам успокоился.

*

Ваня вразвалочку подошёл к столу и сделал всё как надо. Спокойно и чётко, как если бы занимался вскрытиями каждый день. Размеренные движения, ровный голос. Конечно, он и без вскрытия многое знал, но ни разу не ошибся, не выдал себя лишней информированностью.

– Порода, – негромко сказал Николай Азриэльевич, и глаза его странно блестели. Впрочем, патанатомы вообще народ не без придури, работа способствует. – Гены пропить нельзя, вся наука протестует.

Ваня молча сделал последний стежок, протянув иглу сквозь сырую и вязкую кожу Кивалыча. После вскрытия тот не стал ни хуже, ни лучше. Просто добавился шов.

Группа тоже молчала, и Ване сперва показалось – враждебно. Ещё бы: руководитель практики открыто объявил любимчика. Но потом Ваня понял, что дело в другом. В конце концов, сколько той практики осталось.

*

– Мне потом Сашка сказал, что я был страшный, типа как чёрт. Ну, когда из морга вышли. Нет, я у стола страшный был, а когда вышли – он мне про это сказал. А когда шли, уже не…

– Понял, понял, не дурак, – взмахнула рукой Верлена, прерывая путаные объяснения. – А ещё что-нибудь твой Азриэльевич говорил?

– Он не мой, – огрызнулся Ваня. – А сказал только то, что из меня выйдет классный этот… как его… артц дер тод. Ну, патанатом, короче.

– Я знаю, кто такой доктор мёртвых. Вань, а сам ты о чём тогда думал?

Студент вздохнул и ответил с несвойственным юности здравомыслием:

– Я думал, что лучше резать тех, кто на столе, чем самому там лежать. И знаете, по-моему, я больше покойников совсем не боюсь. Ни капельки.

Верлена открыла было рот, чтобы спросить, а понял ли Ваня, что смерть действительно прошла сегодня рядом с ним? Не в воображении, а на самом деле? Этакая хорошо одетая смерть с сигареткой в руке?..

Но для мальчика потрясений на сегодняшний день было достаточно. Он и так выяснил очень много. Завтра. Верлена ничего не спросила, только ободряюще похлопала Ваню по руке.

*

Пока они сидели в кафе, выпал снег. Чистый, свежий. Не белоснежный, а какой-то хрустальный, полупрозрачный. В свете фонарей он искрился алмазными гранями, и в него хотелось упасть спиной, чтобы сделать «снежного ангела». Ваня даже примерился к подходящему сугробчику, но Верлена железной рукой поймала прыгуна за капюшон. Снежок такой красивый только потому, что уже начал подтаивать. Да и слой тоненький. А под этим слоем – своеобычная грязь и непременное собачье дерьмо.

– Ну что, по такси? – спросила Верлена, пока Ваня не начал возмущаться рукоприкладством и ограничением свобод. Но тот, кажется, воспринял всё как должное. Может, сам рассмотрел изнанку нарядного снега.

– Давайте ещё погуляем, а?

Верлена пожала плечами. Она была не прочь пройтись, но…

– Поздно, – вяло, ради приличий возразила она. – Ночь почти. Твои родители и так, наверное, ворчат, что ты в последние дни то шатаешься допоздна, то невесть где ночуешь.

Ваня поморщился.

– Не ворчат. Во-первых, не в первый раз, а во-вторых, они почему-то решили, что у меня типа девушка завелась.

Верлена вздрогнула. Ей показалось, что из-за угла выглядывает Ольга Лазаревна и многозначительно подмигивает. Наваждение сгинуло, но пару Ваниных фраз Верлена пропустила. А тот уже вовсю жаловался:

– Достали уже! Будто без девушки на третьем курсе я какой-то неполноценный! И эти туда же.

– Кто? – машинально спросила Верлена, хотя знала – кто. Прекрасно знала. И пусть скажет спасибо, что рожать не уговаривают. Хоть от столба, лишь бы ребёночек.

– Да родственники. Новообретённые, блин. Они ж ещё и типа медики. То начинают предлагать сдать анализ на гормончики – это они так говорят, не я! – то спрашивают, нравятся ли мне мальчики…

– А что, нравятся? – подначила Верлена.

Ей хотелось, чтобы Ваня её послал подальше и закончил ныть по данному поводу. Верлену всегда раздражало, если ноет симпатичный ей человек, а она ничем не может помочь. Если может – другое дело. Но Ваня снова сумел её удивить. Всё же у молодого поколения совсем другие мозги. Как-то не так устроенные.

– Я думал над этим вопросом, – ответил он серьёзно. – Пришёл к выводу, что нет, не моё. Девчонки нравятся. Привлекают. Но вот замутил с одной, а она прямо так, сходу: типа, везёшь меня в Турцию, и я вся твоя. Типа, знаю, что тебе по деньгам не в напряг. Так неприятно сразу стало, хотя она супер, ноги прямо от шеи. Расстались. Другая клеилась из-за родни, я проболтался, хотел произвести впечатление. Произвёл. «Ой, Ванечка, а ты меня с Сергеем Петровичем познакомишь?» – противно пропищал он и сплюнул в направлении урны. Урна была в двадцати метрах, поэтому шансов попасть не было в принципе. – В аспирантуру хочет, аж из труселей выскакивает. Тьфу. А с какой попало я просто не хочу.

Вряд ли Ваня догадался, что в этот момент заработал в Верленином личном рейтинге немыслимую кучу баллов.

Мягкий снег не скрипел под ногами и не чавкал, а проминался, как лёгкая ткань, подбитая ватином. Они шли, почти не выбирая направления, лишь бы по освещённым тротуарам. Общественный транспорт ушёл на покой часа два назад, а вызывать такси безразлично откуда. Поздний вечер понедельника разогнал по домам досужих гуляк, оставив улицы почти пустыми и удивительно уютными.

– Когда-нибудь найдёшь, – пожала плечами Верлена. Она старалась выглядеть равнодушной или хотя бы нейтральной.

Ваня тяжело вздохнул.

– Знаете… – начал он, но тут на них напали.

Прямо посреди хорошо освещённой улицы. Без просьбы закурить или ещё каких-то версальских церемоний.

Верлена редко участвовала в потасовках. К тому же очень давно, при царе Горохе, в старших классах средней школы. В серьёзных драках – вообще никогда, искренне считая их ужасной пошлостью. Поэтому она не знала, что делать, когда из-за автобусной остановки вылетает расплывчатая агрессивная масса и несётся прямо на тебя. Если бы не Ваня, так бы и стояла столбом, дожидаясь смерти. Но Ваня в драках понимал чуточку больше, поэтому рывком, как давеча она его за капюшон, сорвал с места и потащил вперёд. Верлена сообразила не сразу, но как только оценила обстановку, наддала. Она обернулась на бегу, потеряв секунду, но выиграв понимание.

Тем, кто за ними гнался, ничего объяснить нельзя. И договориться тоже.

Три бесформенные фигуры двигались странно, чуть скованно, но очень быстро. И вряд ли усталость замедлит их бег. Мертвецы не устают. А преследователи были мертвы, как несчастный гитарист Кирилл, только дольше… настолько дольше, что ошибиться нельзя. Даже мельком, в не самом ярком освещении Верлена рассмотрела искажённые трупной гнилью лица и чёрные скрюченные руки. Поверила сразу, потому что внутренне была к этому готова.

И вокруг никого, совсем никого! Только по дороге на бешеной скорости промчалась машина каких-то ночных лихачей.

– Быстрее… – прохрипел Ваня. Бегун из него был немногим лучше, чем из Верлены. Ну да. Освобождения от нудной физкультуры – без проблем. Или так просто плохо бегает…

Верлена честно постаралась быстрее. Но живые на то и живые, чтобы уставать, а день был настолько тяжёлым, что адреналин в крови перегорел почти мгновенно. Расстояние между беглецами и преследователями неумолимо сокращалось. А поскольку и с самого начала было оно не бог весть каким…

– Надо… сворачивать!

Надо. По прямой не уйти, впереди только ещё одна пустая остановка, но уходить в тёмные переулки страшно, и район незнакомый, и… Они бежали по прямой, неизвестно на что надеясь.

– Верле… Дми… тралик!!!

Верлена невероятным усилием сфокусировала «поплывшее» зрение. Студент был абсолютно прав. От дальнего поворота к остановке двигался совершенно невозможный троллейбус, в просторечии именуемый траликом. Ехал троллейбус без лишней спешки, ему-то как раз торопиться некуда.

Время! Остановка в пяти метрах, но чёртовы зомби уже здесь, а тралик только повернул… Минута или две… Верлена не чувствовала под собой ног, а вместо воздуха в лёгких булькал расплавленный свинец. Как продержаться мину…

Сзади в полу пальто вцепились воистину мёртвой хваткой, и Верлена завизжала, хотя долей секунды раньше могла бы поклясться, что едва сможет вдохнуть. Вырвавшийся вперёд Ваня развернулся на вопль резко и неудачно. Поскользнулся, шлёпнулся бедром на бордюр, вскрикнул. Верлена бестолково замахала руками, залягалась, невнятно ругаясь, но то, что в неё вцепилось, не пыхтело, не отвечало на ругань и не реагировало на пинки. Только когти скребли по толстой ткани Верлениного пальто, поднимая мерзкую тяжесть всё выше… Сейчас догонят два других… Ещё рывок, на удачу…

От остановки отделился силуэт, выбежал из тени навстречу. Фонарь контрастно высветил неестественно белое лицо с чёрными ямами глазниц и провалом окровавленного рта. Верлена с ужасом поняла, что их ждали, и никакой рывок не поможет. Ваня еле-еле поднялся на одно колено, но его сейчас собьют обратно и…

Обладатель страшной личины перемахнул через Ваню, не замедлившись.

– А ну пустил её, гондон дырявый!

С этим старинным боевым кличем на устах неизвестный отпихнул Верлену, последовал глухой удар, и повисший на поясе пальто мертвец отпал, как насосавшаяся пиявка. Верлена по инерции пробежала ещё несколько шагов, затормозив возле Вани.

– Вот это да! – восторженно прошептал студент, глядя Верлене за спину. Он сумел подняться. В ушах шумела и стучала кровь, глуша внешние звуки, поэтому слова она больше угадала, чем услышала.

Верлена обернулась. Драка «упырь против зомби» уже началась, и упырь с остановки лупасил троих мертвецов умело и энергично, как спецназовец в кино, разворачиваясь на все стороны и вертясь волчком на месте. Мертвецы падали и вставали. Они были куда медленнее и неповоротливее, но даже самые эффектные удары не могли им всерьёз навредить.

– Тралик!

Пустой троллейбус не собирался останавливаться, но Ваня кинулся ему буквально под колёса. Верлена только собралась рявкнуть: «Стой, балда!», а он уже метнулся навстречу многотонной железной коробке, прямо под свет фар. Скрежетнули тормоза, зашипела передняя дверь, выпуская в морозный воздух водительские матюки.

– Бандиты! Напали! – закричал Ваня, хватаясь за дверные поручни, чтобы транспорт не мог просто так смыться от греха подальше. – Верленадми! Быстрее! Ты! Бегом!

Последнее явно относилось к драчливому упырю, но тот, кажется, не услышал. Верлена неуклюже вскарабкалась на первую ступеньку, потеснив Ваню, и троллейбус немедленно тронулся. Водила изо всех сил разгонял свою медлительную таратайку и точно никого ждать не желал, ни зомби, ни упыря. Но упырь был за них, поэтому забыванию не подлежал.

– Сюда! – заорала Верлена во всю свою лужёную глотку. – Дурень! Съедят!

И высунулась навстречу бьющему в лицо ветру, протягивая руку в зыбкую темноту. Второй она вцепилась в поручень, чувствуя, как поверх легли Ванины ладони. Ветер слепил и выл в ушах, поэтому Верлена вздрогнула от неожиданности, когда за протянутую руку ухватились горячие пальцы. Она втащила в салон задыхающегося от бега и драки… Нет, задыхающуюся. Капюшон чёрной куртки откинулся за спину, выпустив на волю длинные белокурые локоны. За Верленину руку цеплялась девчонка. Молоденькая, едва ли старше Ваньки. Кажется, симпатичная. Она совсем недавно ревела, поэтому тушь с ресниц оплыла под глаза, а помаду она размазала широкой полосой по той же причине. Вот и получилось чёрт-те что.

Девчонка. Никакой не упырь и не спецназовец. Ваня тоже глядел во все глаза, аж рот открыл.

– Да мать же ж вашу! – взвыл из кабины водила. – Какого тра-та-та вы это всё тра-та-тем?!

– Успокойтесь, добрый самаритянин, – презрительно прохрипела Верлена, устраиваясь на потёртом дерматиновом сидении и усаживая девчонку рядом с собой. – Вы спасли от бандитов порядочных граждан, должны гордиться.

– Я, тра-та-та, в депо!

– Да ради бога, – великодушно разрешила Верлена. – Мы оттуда вызовем такси. Не обращайте на нас внимания.

Не ясно, что подействовало, но водила заткнулся. И наконец-то закрыл дверь. Кажется, испугался. Можно понять, но прощать труса как-то не хотелось. Тралик ведёт ровно – и бог с ним, с говнюком.

– Ты кто? – устало спросила Верлена у девушки.

– Стёпа, – глубоким контральто ответило это чудо. – Стефания.

– А чего ревела?

Губы бесстрашной амазонки, в одиночку бросившейся в рукопашную против троих, затряслись, а из больших голубых глаз снова хлынули слёзы.

– Он сказа-а-ал, – прорыдала Стёпа-Стефания, размазывая остатки макияжа, – он сказа-а-ал! Если я с ни-им сейча-ас не… то я ему не нужна-а-а! Что такие как я должны-ы-ы дава-а-ать!

– Надо было ему сразу ногой в рыло, а не рыдать, – сказала ошеломлённая Верлена, но что-то пошло не так, поскольку Стёпа расплакалась ещё гроше.

– Этот ублюдочный абьюзер не стоит даже плюнуть в свою сторону, – чётко сказал Ваня, оставшийся стоять рядом с ними. – Ты не должна подстраивать свою жизнь под чужие токсичные представления.

И он распахнул руки приглашающим жестом. Верлена обмерла, но ожидаемого ею какого-нибудь маваси-гери не случилось. Стёпа поднялась, одёрнула куртку и пала в раскрытые Ваней объятия.

– Я здорово отстала от этой сраной жизни, – пробормотала Верлена, пользуясь тем, что из-за скрежета троллейбусных сочленений и Стёпиных всхлипов её никто не слышит.

Глава восьмая. Вызов

В моём доме почти нет стен,

Зато нет и сквозняков.

Сквозняки не могут удержаться в доме,

В котором почти нет стен.

Я тоже не могу удержаться в своём доме,

Сквозняки меня приняли в клан,

И мы вместе бродим по свету

В поисках тёплых щелей.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Верлена сняла свисток с чайника. Два часа ночи, и чайниковые трели могут всех перебудить, нехорошо.

В последний раз она снимала этот свисток шесть лет назад, когда папа пошёл спать, мимоходом, привычно пожаловавшись на тяжесть в груди и глотнув обычное своё лекарство. У Верлены была халтура, она осталась работать с чьими-то бизнес-планами до глубокой ночи, раза три подогревала чайник. Сколько раз потом думала: а если бы не сняла? Может, папа проснулся бы от свиста и понял, что ему нехорошо, скорая бы успела доехать… Бесполезные, выматывающие мысли, иногда возвращавшиеся в минуты душевной слабости.

Но сейчас был не тот случай. Скорее, наоборот.

Когда равнодушный медработник (назвать его врачом было бы равносильно оскорблению Гиппократа) огласил мамин диагноз, Верлена стала главой семьи, хотя до того момента довольствовалась ролью любимой маленькой доченьки. Инфантилизм не был присущ Верлене, кажется, даже во младенчестве, но дома ей нравилось играть эту роль. Когда игры кончились, амплуа пришлось сменить. И если мама знала про настоящий дочкин характер всё, то для папы перемены стали дополнительным шоком.

Сейчас Верлена, как и в тот день, не могла себе позволить истерику с беготнёй по стенам и корвалолом в коньяке. Рассуждать, кто кого куда втянул – дурацкое занятие. Главное, это уже точно необратимо. До сегодняшнего вечера Велена всё ещё подспудно надеялась, что враг ей мерещится, что его на самом деле нет, и даже странные вещи не представляют угрозы. Всё прояснится, устаканится…

И не мерещится, и представляют, и теперь уже двоим юным балбесам никто не поверит.

Верлена позвонила Копырнацкому прямо из троллейбуса. Вполне натурально хрипя и придыхая, поведала она и про странный звонок в пятницу вечером, и про сегодняшний кошмар. Конечно же, преследователей она «толком не рассмотрела», но нашла их «какими-то странноватыми, но, может, со страху показалось». Разумеется, ни Ваню, ни Стёпу она не упомянула, только случайный загулявший транспорт, который повезло догнать. Павел Дормидонтович отругал её за легкомыслие, сказал, что звонить надо было сразу же, в пятницу. На что Верлена ответила чистую правду: не приняла всерьёз, решила, что просто нервы мотают. О том, что субботние похождения в значительной мере перебили впечатления от звонка, она тоже умолчала. Верлена попросила передать Вениамину Кондратьевичу, что придёт к обеду, пусть не сердится. Копырнацкий суетливо закуковал, что и весь день после таких потрясений отдыхать не грех. А повадка, сказал он, у тех бандитов знакомая, были уже прецеденты лет пять назад… Ух он этих «пупперов»! Тогда рога обломали – и сейчас обломаем, заявил он воинственно.

Глава службы безопасности переживал за неё так искренне, что Верлена на пару секунд забыла, кто он на самом деле. И мелькнула мысль, что при других обстоятельствах… А что, серьёзный мужчина, надёжный, заботливый. Рассмешить его – раз плюнуть, что в быту немаловажно. Наверняка бы сразу же завёл «свою» чашку и «свои» тапочки. И…

Да что уж там. Пусть Павел Дормидонтович принимает меры согласно должностным обязанностям.

Верлена достала из-за фикуса любимый блокнот, и, как всегда в запутанной ситуации, начала расписывать по пунктам, иногда заглядывая в телефонный интернет. Шло ни шатко, ни валко.

– Верлена Дмитриевна, а вы решили типа попариться на сон грядущий?

Верлена вздрогнула и уставилась на привидение без моторчика, то есть на заспанного, всклокоченного Ваню, который стоял в дверях кухни, щурился на лампу и отчаянно зевал. Одеться он не удосужился, так в одних трусах и явился, поэтому громадный чёрный синяк на его бедре можно было созерцать совершенно свободно. Но синяк Верлена уже видела, поэтому посмотрела на лишённый права голоса чайник. Да, студент был прав: чайник безнадёжно исходил паром, создав вокруг себя некое подобие дымовой завесы, а на стёклах – густую испарину.

– Остряк, – фыркнула Верлена, выключив газ. – Спать иди, не изображай медведя-шатуна, тебе завтра на практику.

– Я тоже чаю хочу. – Ваня слегка надулся и нахально уселся напротив.

Верлена мысленно махнула рукой, буркнула что-то про детский сад на лямках и поставила на стол вторую чашку. Чайник не удержался и демонстративно плюнул на стол кипятком. Верлена тоже не удержалась:

– Оделся бы, что ли.

– Так тепло же, – удивился Ваня. – Ещё и чайник натопил, чисто как в бане. А я вот что подумал, Верлена Дмитриевна. По-моему, мы жутко неэффективно работаем.

– Да ну.

– Ну да. Чёрт-те чем занимаемся вместо того, чтобы собирать информацию. По сути, мы топчемся на месте.

– Вань, – Верлена подпёрла щёку кулаком, – а как ты себе представляешь нашу эффективную работу? И ещё меня интересует, в чём ты видишь этой работы результат?

– Э-э-э… – растерялся Ваня. – Мы ж договаривались в прошлый раз. Собирать инфу, понять, что происходит.

– Так мы этим и занимаемся, причём результаты недурны.

– Но…

– Помолчи, салага, послушай тётю. – Верлена на всякий случай заломила бровь, чтобы Ваня не принял за чистую монету. – Сегодня… э-э-э… вчера ты выяснил, что Николай Азриэльевич точно знает, куда делся пропавший труп дражайшего Павла Дормидонтовича. Иначе задал бы тебе хоть один вопрос по этому поводу. Но он задал тебе вопросы из другой области.

– Знаю ли я больше, чем хочу показать? – тихо спросил Ваня.

– И это тоже. – Верлена поморщилась от нехватки слов. То чувство, когда либо загрызут, либо примут в стаю, словами описать сложно. – Но скорее, это был тест «свой-чужой». Готов ли ты играть по их правилам.

– Их? Кто – они, Верлена Дмитриевна? – немедленно вцепился Ваня.

– Не знаю, – пожала плечами Верлена. – И пытаюсь понять, стоит ли дознаваться. Скажи, Вань, ты должен быть в курсе, может ли завморгом честно заработать на дорогую иномарку и прикид от мирового бренда?

– Ну, – неуверенно протянул Ваня, – если он попутно консультирует в парочке частных клиник и не играет в казино, то, думаю, может. Говорят, что из патанатомов типа самые лучшие диагносты.

О таком Верлена не подумала, но смутилась ненадолго.

– Но точно это не известно. Главное, что он подсунул Кивалыча зелёному практиканту. Который точно не заметит того, на что обязательно обратил бы внимание профессионал. И заодно сам подстраховался, если что-то пойдёт не так. Ему-то непростительно, если он не укажет в отчёте какую-нибудь важную мелочь, а с тебя взятки гладки.

– Так уж гладки, – поёжился Ваня.

– Не сомневайся. Даже если мелочь всплывёт потом, то с мощной тыловой поддержкой в виде клана Олкоцких тебе опасаться нечего. Вань, а ты реально мог что-нибудь проморгать?

– Верлена Дмитриевна, – не хуже чайника начал закипать студент, – там был цирроз на запущенной стадии. Сердце – рыхлое и раздутое от жира. Может, и подсыпали ему в водку чего-нибудь кардиостимулирующего, чтобы наверняка, но вскрытием этого…

– Не шуми, Стёпу разбудишь. Но проморгать что-то существенное ты мог, просто не зная по неопытности, на что смотреть. Или Николай Азриэльевич сугубо из осторожности захотел исключить любую вероятность, что в смерти Кивалыча заподозрят криминал. Он ведь точно знает, что его убили. Мало того, я думаю, что «Финляндию» принёс именно этот пижон. Со старым приятелем грех не выпить напоследок, а шмурдяк бы он не стал.

– Не может быть, – запротестовал Ваня шёпотом. – Он в пятницу доклад делал, сам нам сказал! У них в конце курсов была ещё типа конференция.

Верлена молча сняла блокировку со своего смартфона и ткнула этой умной сволочью в Ваню.

– Читай, студент. Это список участников конференции и повестка дня. Что значится напротив твоего Азриэльевича?

– Он не мой. Написано – стендовый доклад. И что?

– А то, что стендовые доклады не докладывают. Вешают себе плакат с текстом и картинками и сплетничают в кулуарах. Его отсутствия никто бы не заметил. Конференция была в Хлыновске, отсюда часа три-четыре на машине, пустяки.

– Это ваши фантазии, Верлена Дмитриевна, – опомнился Ваня, переходя в наступление. – Наверняка вы ничего не знаете. Ещё скажите, блин, что он и труп Копырнацкого украл.

– И скажу, – невозмутимо кивнула Верлена, допивая чай, пока горячий. – Больше как-то некому.

– И часовню тоже он, – проявил знание классики студент.

– От него, Ваня, можно ждать чего угодно. Знаешь, чем я занималась перед тем, как ты позвонил? Я листала Альбом Корпоративной Славы фирмы «Dollина». Есть у нас такое чудовище в пунцовом бархате с золотыми лентами. Фотографии, газетные статьи, грамоты, всякие там свидетельства фирменных побед… Так вот, в основном я рассматривала фотографии. Очень характерная круглая родинка на лице или на других видимых частях головы наблюдается практически у всей верхушки фирмы, начиная от глав департаментов. Возможно, и совсем у всех, но на фотках не видно. Однако, если взять снимок, к примеру, новогоднего корпоратива, скажем, за год-два до назначения оного лица на должность, то никакой родинки нет.

Ваня задумался. Полез в свой телефон, долго рассматривал фото Копырнацкого, сделанное той роковой ночью.

– Да, – признал он. – Когда он на меня в коридоре орал, родинка была. Я тогда не обратил внимания, а теперь точно вспомнил. За год-два родинка такого размера вылезти может запросто, но за день-два – вряд ли. Значит, схема примерно такая: работает человек в «Dollине», дослуживается до завотделом, потом у него появляется родинка, карьера типа идёт в гору ровно десять лет – и здравствуй, кладбище. Да? А Азриэльевич каким-то боком к этим родинкам?

– Примерно, – одобрительно кивнула Верлена. – Зачем это надо, ты меня не спрашивай. И как такое возможно – тоже. Но с Пал Дормидонтычем явно произошла какая-то накладка, нестыковка. И мне кажется, что это наш единственный шанс хоть в чём-то разобраться и понять, как унести ноги с минимальными потерями.

– А может, не надо уносить? – За пару дней Ваня радикально поменял мнение. И красавица Стефания, мирно спавшая в соседней комнате, наверняка была не последним фактором, на это дело повлиявшим. – На нас напали «пупперы», ваша СБ разберётся, может, охрану вам выделит…

– Вань, – перебила этот лепет Верлена, тоже подзабывшая, как те же два дня назад при упоминании опасности пренебрежительно оттопыривала губу, – с боевыми зомбаками, может, и разберутся. Но дело в том, что милейший мой начальник Вениамин Кондратьич в следующем квартале наверняка пойдёт на повышение. А мне очень не нравятся крупные родинки на лице, и я не уверена, что процесс обзаведения ими добровольный.

Она вдруг уставилась на что-то за Ваниной спиной и заорала. Ваня подпрыгнул, разворачиваясь вместе с табуреткой, и вопль ужаса зазвучал уже на два голоса.

***

Стёпе Верлена предложила на выбор: переночевать у себя или доехать домой на такси за Верленин счёт. Ваня с невиданным ранее пылом начал доказывать, что даже на такси ехать куда бы то ни было не стоит, потому что Стёпе в неравном бою наверняка сильно досталось. Но девушка сказала просто: «Ерунда там досталась, на спарринге с тренером влетает на порядок круче. Но если можно… не хочу сегодня оставаться одна». Верлена в суете забыла, что хотела нагнать домой хотя бы Ваньку, а тот, мерзавец, как так и надо, увязался. Потом, конечно, было уже поздно гнать. Из еды дома была кастрюля макарон, десяток яиц и сосиски, слава богу, квантум сатис. Всё это Верлена перемешала на самой большой своей сковородке и как следует поджарила в мозаичный бело-жёлто-розовый пласт.

Из разных источников Верлена знала, что современные девочки помешаны на всяких там здоровых и правильных питаниях. И от Стёпы ожидала презрительно наморщенного носика. Но юная спортсменка довольно громко сглотнула и сказала, пододвигая к себе доверху полную тарелку:

– Обожаю лапшичку с яичком! А спаржевый суп – помои.

Глядя, с какой скоростью исчезает нехитрая жратва, Верлена немного успокоилась. Разбитое сердце гораздо быстрее склеивается при хорошем аппетите. Ваня не отставал, но пацаны в его возрасте мечут всё, лишь бы побольше. Про здоровое питание они уже потом вспоминают, к пенсии.

Стёпа в восемнадцать лет имела второй «взрослый» разряд по лёгкой атлетике и «камээса» по боксу. С восьми она жила в спортшколе-интернате, потом плавно, по течению, переселилась в общежитие лицея спортивного профиля, а оттуда – в общежитие высшего училища физической культуры. Дальше по плану был институт физкультуры, сразу на второй курс, без экзаменов, но Стёпа заартачилась.

Точнее, испугалась.

Лучшая подруга Лиза сломала позвоночник, выполняя показательную программу на разновысоких брусьях. Её увезли лечиться в Израиль, но опытнейший спортивный врач Егорыч, одним движением вправлявший вывихи и без рентгена, на глазок, отделявший переломы рёбер от ушибов, только покачал головой. Это означало, что всю оставшуюся жизнь Лиза проведёт в инвалидном кресле. И, судя по тому, что Лиза не ответила ни на одно Стёпино послание ни в «телеге», ни в «инсте», Егорыч был прав. Гордая Лизка не могла принять ничьей жалости.

И Стёпа вдруг впервые задумалась о будущем. Всерьёз задумалась, без розовых грёз об олимпийских рекордах и наградах. Да, у неё есть неплохие показатели и то, что тренер называл «спортивной злостью». Но достаточно ли этого для больших успехов? Она понимала, что ещё нужен случай, огромное везение. А вдруг не повезёт? А что будет, если она вот так же неудачно прыгнет или отхватит прямой в височную долю на ринге?.. Да хоть бы и просто по почкам, но всерьёз, на том уровне, когда за награды уже буквально рвут глотки? Кто повезёт её лечиться в Израиль? Не родители же, ей-богу.

Тренер выслушал и сказал коротко:

– Уходи, Стёпа. Уходи сейчас. Ты потеряла кураж. Мне жаль. До сборной страны я бы тебя довёл, но калечить не хочу.

Стёпа тогда долго плакала на широкой и твёрдой, как доска, груди человека, бывшего ей ближе, чем отец. Тренер сказал, что она может на него рассчитывать всегда и во всём. Сказал, что в большом мире будет трудно, но он, если что, всегда готов помочь. Всем, чем сможет. Сказал, что десять лет жёсткой спортивной вышколки сделали из Стёпы настоящего человека. В последнем Стёпа сомневалась. Настоящие люди не предают свою команду.

Уже давно она не ездила домой на выходные. Потому что противно и незачем. Её настоящая семья была в общаге. Но после того, как родной блок опустел, ей больше было некуда идти. Она ещё не представляла – насколько некуда.

– Как так? – оторопела Верлена. – Без тебя тебя никак не могли выписать.

Стёпа пожала плечами.

– Дождались, когда мне восемнадцать стукнуло, подмазали в ЖЭКе, подделали подпись – а кто её знал, ту подпись, если меня дома десять лет, считай, не было, – и продали квартиру. Соседка сказала, что они в селе хату купили, типа фермерским хозяйством заниматься. Ну, на разницу в деньгах корову купить, мотоблок. Только ничего такого они не купят, просто пропьют-прогуляют, уж я знаю. Доказать я ничего не могу, а на адвокатов нужна куча денег, которым неоткуда взяться.

– Подожди, – нахмурился Ваня, – а где же ты живёшь?

– Тренер помог. Его все наши очень уважают, никогда не отказывают в просьбах. Он мне нашёл комнату в инфизовской малосемейке. На левом берегу, аж за мясокомбинатом. Прописывать не прописывают, но и не выгоняют. И дёшево.

Официально наличие регистрации места жительства при трудоустройстве не учитывают. Но на практике всё строго наоборот. Стёпа еле приткнулась официанткой в молодёжный бар. Естественно, «без трудовой», на птичьих правах. Заработанного еле-еле хватало на еду и жильё, но она не унывала. Зато на автобус тратиться не надо – от её «квартиры» полчаса быстрым шагом. Дотянуть как-нибудь до весны, а там должно стать легче.

И на работе она встретила «прикрасного прынца» на жёлтом «ланосе». Мальчик-мажор ухаживал за Стёпой без размаха, мягко говоря. Ваня только поморщился, когда Стёпа ностальгически перечислила знаки внимания высочайшей особы. Дешёвые сетевые кафешки, дохлые розочки в целлофане, дневные сеансы в кино. Но небалованной Стёпе это казалось шиком. Романтика длилась аккурат две недели, а потом ухажёр поставил вопрос ребром. То есть хреном. Воспитанная в строгости (враньё, что в спортивных общагах гнездо разврата, в их доме была почти военная дисциплина) Стёпа ответила возмущённым отказом и нарвалась на то, на что нарвалась. Естественно, разочарованный кавалер даже не подумал её подвезти, и Стёпа рыдала на пустой остановке, не понимая, что ждать транспорт в такое время уже бессмысленно.

– А ты всегда вот так сходу в драку лезешь? – полюбопытствовала Верлена.

Девочка нравилась ей всё больше. В отличие от по моде расхлябанного Вани со всеми этими «типа», «блин» и «хули», у Стёпы была довольно правильная, чистая речь. Ну, если не считать боевых кличей и прочего экстрима.

В своём поступке она не видела ничего героического.

– Не всегда, – хмыкнула Стефания. – Только если вижу, что плохо дело. А мне ещё надо было куда-то спустить злость. По-моему, хорошо совпало, – засмеялась она.

– Не буду спорить, – согласился Ваня. – Мы с Верленой Дмитриевной точно не бойцы. А ты прям Алита – боевой ангел!

Боевой ангел смущённо зарделся.

– Вы тоже ничего, – пробормотала Стёпа. – Обычно те, за кого вступишься, убегают, а не приглашают переночевать.

***

Стёпа влетела в кухню на всех парах и затормозила так резко, что чуть линолеум в гармошку не собрался. Наверное, зрелище Верлены в бигуди, шлёпанцах и халате и Вани в труселях, балансирующих в обнимку на одном табурете, здорово действовало на непроснувшийся организм.

– Чёчилось? – хрипло спросила Стёпа.

– Там! – басом сказала Верлена, дрожащей рукой указывая в сторону раковины.

На самом её краешке, рядом с мочалкой, сидел здоровенный рыжий тараканище и зловеще шевелил усами.

Стёпа молча взяла тряпку, точным шлепком сбила наглого агрессора в слив мойки и включила воду на несколько секунд. Потом аккуратно завернула кран и так же молча ушла досыпать.

– Она совершенство, – прошептал Ваня, с восхищением глядя вслед изящной амазонке.

В качестве ночнушки Верлена выдала ей старую футболку, так что длинные и сильные Стёпины ноги молочно отсвечивали в коридорных сумерках.

– Вот и поухаживал бы как следует, – так же тихо отозвалась Верлена.

Они слезли с табуретки.

– Верлена Дмитриевна, – с достоинством прошипел Ваня, – иногда вы просто поражаете меня своей бестактностью. У неё сейчас эмоциональная травма. Вы что, канал Боба Робсона не смотрите?

О наличии Боба Робсона в природе Верлена даже не догадывалась, поэтому промолчала.

Глава девятая. Разведка

Если закончились деньги – это плохо,

Но бывает хуже.

Если бросила девчонка – это паршиво,

Но бывает хуже.

Если друг стал коммивояжёром – это скверно,

Но бывает хуже.

Хуже всего, если на ботинках отпали подмётки.

Тогда ты знаешь лично

Каждый камушек на дороге.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

– Светка, привет. Брось на пять минут свои станки, реакторы или что там у тебя, мне нужно, чтобы ты сделала пару звонков. Нет, сама не могу, у меня голос характерный.

*

Разумеется, как смылась молодёжь, Верлена не услышала. Сидела со своим блокнотом до начала четвёртого, потом вырубилась мёртво до десяти. Неизвестно, Роб Бобсон надоумил или сам догадался, но за пиццами в ближайший супермаркет Ваня сбегал (у Стёпы точно нет денег на такие вольности). А вот посуду явно Стёпа вымыла, Ванька и чашку не донесёт до мойки, не сообразит, что так можно.

Половину одной из двух пицц ребята героически оставили ей. Верлена была тронута.

*

– Нет, ты не ослышалась. Просто позвони и спроси, не доставляли ли двенадцатого декабря по скорой Копырнацкого Павла Дормидонтовича. Говори, что при нём были важные рабочие документы, не могут найти. Светик, не так много в нашем городе больниц, куда доставляют по скорой. Ну три, ну четыре. Да. Да. Светик, просто позвони и спроси. Пожалуйста. Ты настоящий друг.

*

Обручального кольца на пальце Павла Дормидонтовича Верлена не видела. Мало того, не заметила и характерного следа – вмятины, незагорелой полоски кожи, – который бы выдал, что кольцо сняли недавно. Значит, вдовец или в разводе. Давно.

Копырнацкий упоминал сына Ромку – слюнтяя и разгильдяя, которому бы всё скакать по ночным клубам, закинувшись дурью. Совсем мелких в ночные клубы не пускают, значит, скорее всего, студент или ученик старших классов. Вероятнее, студент, потому что школьника бы такой папаша мог за «клюбы» и ремнём отходить. А студент уже обладает некоторой долей независимости.

Романа Павловича Копырнацкого нашёл в интернете Ваня, у Верлены не получалось так ловко скакать по перекрёстным ссылкам. Рома на фотографии в профиле «Фейсбука» был похож на отца. И ничего наркоманистого в его внешности Верлена не заметила. Фото было «домашнее», и в кадр попала часть висевшей на стене за Роминой спиной типовой грамоты, которые в «Dollине» щедро раздавали по любому случаю. Букв не разобрать, но логотип фирмы достаточно узнаваем. Никакой другой личной информации Рома на общее обозрение не выносил, ну и не надо. Главное – убедиться, что нет никакой ошибки.

Списки поступивших в вузы – информация открытая. В сентябре этого года искомый Рома поступил в Рудную академию и до сих пор вроде бы не вылетел. Сессия совсем близко, и даже самые отчаянные прогульщики обычно бегают на пары, как паиньки.

«Копырнацкого-джуниора я беру на себя, – сказал Ваня, позвонив часов в одиннадцать. – Практику мне Азриэльевич закрыл, я свободен, как трусы шестидесятого размера. Мне будет в сто раз проще, чем вам».

И с этим было трудно не согласиться.

*

– Да! В четвёрку?! Спасибо, ты золото, Светик. Что? Ой всё, как говорит молодежь. Потом расскажу, честное слово. Всё расскажу, до капельки. Нет, ничего серьёзного. Пока!

Построение последней фразы позволило Верлене не соврать хотя бы в первом приближении. Что-то ещё крутилось в голове, связанное с четвёртой больницей, но никак не желало улавливаться. Пофиг, пляшем.

*

Многолетняя мамина болезнь проходила через вереницу лечебных учреждений, и Верлене в принудительном порядке пришлось освоить азы больничной грамотности. Если нужно получить информацию о состоянии больного и нет подходящих знакомств, то ловить лечащего врача почти бесполезно. Лечащий врач практически неуловим, он делокализован сразу по нескольким этажам и движется со скоростью кометы. Подстерегать в коридоре тоже не стоит: он задёрган до оторопи и может запросто что-нибудь важное забыть или перепутать. Разве что застукать непосредственно в палате. При виде пациента с ним происходит метаморфоза – он может цитировать на память историю болезни и основные показатели анализов. Ну, с одним маминым лечащим так было. Второго Верлена так ни разу и не видела.

Но лучше всего работают два метода – поверху и понизу. Верхний метод – через начальство. Действенно и бесплатно, но шумно, хлопотно и довольно долго. Низовой Верлене нравился больше. Медсёстры знают, что они колют больному (а это далеко не всегда то, что куплено по списку), знают, как прошла ночь, что сказал тот самый неуловимый лечащий на обходе, как изменились назначения… Главное, найти толковую девочку-тётечку и заключить с ней подобие контракта. Медбратьям Верлена почему-то не доверяла. А лучше всего договаривалась со своими ровесницами или дамами постарше. У большинства из них тоже имелись пожилые родители. За скромную регулярную мзду (лучше всего засунуть купюру за обёртку шоколадки) они исправно снабжали Верлену точными сведениями о мамином здоровье. Заодно и приглядывали за ней внимательнее. Верлена считала, что затраты полностью окупаются.

Вот и сегодня она решила не испытывать судьбу и пошла понизу. У Верлены всего-то полтора часа до окончания перерыва в «Dollине». Копырнацкий уже звонил, и Вениамин Кондратьевич справлялся самочувствием… Никак нельзя упустить возможность разведки по горячим следам.

Сгорбившись серой мышкой, Верлена нырнула в вестибюль четвёртой больницы, на ходу нашаривая в сумке пакетик с бахиллами.

*

– Что у тебя, Ваня?

– Всё ок, Верлена Дмитриевна. Нормальный парень, хорошо пообщались. Получилось даже лучше, чем планировал. Иду это я, по расписанию их группу нашёл, иду, типа, головой кручу, высматриваю, а тут вот он, возле подоконника стоит, тупит в химию. И морда лица вся из себя унылая. Ну а я с первого курса ещё не всё забыл. Решил ему три плёвые задачки, он был доволен, как слон, сам предложил чем-нибудь в буфете угостить. А я и не возражал. Взяли колы. Я, правда, кофе хотел, но, блин, их кофе только понюхать…

– Ваня, не отвлекайся, у меня несколько минут, потом пора к станку.

– Пардон. В общем, я так плавно перевёл разговор, сказал, что учусь в меде, рассказал пару общажных баек про всякие там головы в кастрюлях, Ромка уши развесил. А потом сам начал спрашивать, типа как про знакомого. Вот, типа, у немолодого мужика случился вечером не то инфаркт, не то инсульт, в общем, посинел, на пол брякнулся, в сознание не приходит. Сын вызвал скорую, а санитар только башкой покачал, сказал, не жилец. Увезли в больницу, велели утром узнавать. Наутро сын туда помчался, а ему говорят – выписали папашку. Как – выписали?! Ну так. Выписали. Вали отседова, мальчик. Сутки сын не знал, что делать, куда бежать, а потом папаша вернулся домой. На своих двоих, румяный, весёлый. Сказал, что это пустяк был, ещё вот сутки промариновали в другой больнице, а потом отпустили с богом. Здоров, типа, как призовой бугай. Телефон дома остался, позвонить было неоткуда. Но сын-то точно помнил, что случилось. Вот Рома у меня и хотел выяснить – может ли такое быть с точки зрения медицины.

– А ты?

– А я спросил, не появилось ли у гипотетического папаши чего-нибудь на лице. Ромка аж подпрыгнул.

– Родинка?

– Да, Верлена Дмитриевна. Очень правильной формы, на подбородке. А потом я спросил, вёл ли тот папаша себя как всегда после возвращения, или что-то поменялось.

– Умничка. А он что?

– Ромка пожал плечами, сказал, что вроде как было, так и осталось. Разве что придалбывается меньше по ерунде. Я ему, если честно, наплёл с три короба. Про спонтанных кататоников. До сих пор уши горят. Но он повеселел. Наверное, боялся, что вернулся вовсе не папаша. Может, надо было правду сказать?

– Не думаю, Ваня. Ты правильно сделал. Если что – обрадовать всегда успеем.

– Ладно. А вы что выяснили?

– Я выяснила, что Копырнацкого отправили в реанимацию четвёртой больницы. А потом прямо из интенсивной терапии как-то быстро и без причин перевели в шестую больницу. Всё сходится. Ваня? Ты слушаешь?

Пауза.

– Ваня? Что случилось?

– Н-ничего. Просто… Н-ничего.

*

Память решила раскаяться, конечно же, в самый неподходящий момент.

Реанимация Четвёртой городской больницы.

Блин, как говорит Ваня.

*

Павел Дормидонтович был решителен и по-своему даже красив. Шло его простоватой физии выражение суровой сосредоточенности. Придавало значительности.

– Верлена… простите, я без отчества, такие дела… Верлена… – Он стиснул её руку выше локтя. Сердце стиснуло сожаление: ну почему не по-настоящему?.. – Мы этого так не оставим!

Офис гудел и содрогался от вибраций, будто неправильно посчитанная и криво собранная аэродинамическая труба.

А ранее неизвестный Верлене подвальный этаж, куда её вызвал (пригласил!) Копырнацкий, вёл себя гораздо тише. С каким-то смешанным чувством страха, восторга и причастности Верлена наблюдала, как недавние её собутыльники общаются друг с другом и с подчинёнными глухими и короткими командами. Как мечутся крепкие парни в камуфляже. Ухо пыталось уловить лязганье брони и оружия, но парни двигались действительно бесшумно. Ей показалось, что она разглядела за одним прозрачным щитком курносое лицо вахтенного Пети. Кем, чем они все были до того, как устроились в департамент охраны порядка фирмы «Dollина»? Беспринципными наёмниками? Сверхсрочниками в армии? Мастерами боевых искусств? Тонтон-макутами? Или нечто ещё более экзотическое?..

– И что, Пал Дормидонтович, огнём и мечом? – выдавила Верлена. К такому размаху она была не готова.

– Именно, – рассеянно кивнул Копырнацкий. – У вас талант, Верлена – понимать с полуслова. Именно огнём и мечом. По-другому не получится. В прошлый раз их предупредили… Что делать, если люди словами не понимают?

В его тёмных глазах плясали черти. За чертячьими плясками стыла могильная тьма. Эта сдержанная ярость, мужественный порыв – неужели только притворство, игра?

Да. Притворство и игра.

– Я вас позвал, Верлена, чтобы вы всё увидели сами. Чтобы поняли. Вы под защитой. Вас никогда не бросят в беде. Я лично сделаю всё, чтобы подобное не повторилось.

Сердце колотилось бешено. Этот взгляд. Крепкая рука, на которую так и тянет опереться. Слова, которых она так и не дождалась…

*

… а ждала, хотя не было к тому ни малейшего повода.

Просто представляла, как Вик подходит к ней, кладёт руку на плечо и говорит, что защитит от любого подонка.

Он терпеть почему-то не мог своё имя – Виктор. А за «Витька» мог и в морду дать. Только Вик. Самый крутой парень двора, района, а может, и всего города. Человеческая особь, в которую Верлена была влюблена наряду со всем женским населением двора, района и города моложе тридцати лет. А может, и шестидесяти.

Верлену это не волновало тогда, двадцать пять лет назад. Пусть за ним увиваются толпы девчонок, но она-то, Верлена, особенная. И рано или поздно Вик это заметит и поймёт. Уверенность была крепка, как её любовь. Не сегодня, так завтра. Или, в крайнем случае, через месяц. Непременно. Ведь остальное женское население могло влюбиться ещё в кого-нибудь, а Верлена – нет. Ей было невероятно странно, что затасканное слово из книг про любовь – Единственный – вдруг стало почти осязаемой константой.

Вик менял подруг чаще, чем перчатки. У него не было перчаток, но важна метафора.

Верлена ждала, отираясь поблизости от объекта обожания в компании верных дружбаек. Она не сомневалась, что задержится рядом с Виком навсегда. Она снисходительно улыбалась, когда ей сказали, что Вик назвал Лику из девятого дома невестой. Переврали. Или Вик сам не понял, что ляпнул по пьяни, а прихлебатели и рады разнести сплетню. Что ему та Лика? Она же дура, две книжки прочитала – «Колобка» и «Репку». О чём с ней говорить? Скудной мимикой Лика похожа на манекен, к тому же пьёт как сапожник. И матом ругается. И волосы у неё вытравлены перекисью до состояния пакли. И переспала она со всем подряд, даже с физруком.

Но когда Вика всем двором провожали в армию, рядом с ним сидела дура Лика, а не Верлена. С Ликой Вик целовался взасос, а по Верлене едва скользнул взглядом.

Верлена пошла ва-банк. Когда уже «смешались в кучу кони, люди», трезвая Верлена подстерегла своего Единственного в укромном уголке двора, куда кумир (и не только он, справедливости ради) ходил справлять малую нужду.

– Я буду ждать тебя, – выпалила Верлена, пытаясь поймать взгляд Вика. Это оказалось не так и просто: темновато, к тому же ясные обычно серые глаза от водки помутнели и косили в разные стороны. Но Вик сосредоточился и Верлену опознал.

– Что ты за мной таскаешься, к-кхурица? – выдавил он, весьма выразительно икнув. – Ждать она будет, бля… В зеркало на себя посмотри, шкера малолетняя…

Потом кумир выписал ногами замысловатый крендель, обогнул Верлену по широкой дуге и устремился в круг пляшущих под «Белые розы» сотоварищей.

Тогда Верлене показалось, что она умерла. Перестали работать все органы чувств, и на некоторое безразмерное время она очутилась в непроницаемо-чёрной, беззвучной пустоте. Там было просто и понятно, потому что ничего не мешало. Депривация.

Прошло, конечно. Может, и минуты не оттикало, как всё вернулось в норму. Но из пустоты Верлена вернулась другой. Какая-то её часть осталась там.

– Ну и пошёл на …, козёл, – сказала она довольно громко и пошла домой.

К зеркалу Верлена не подходила ещё неделю, наверное. Даже причёсывалась наощупь, даже губы красила.

Она не испытала злорадства, когда увидела Лику на коленях Мишки Звездобола уже через месяц после отбытия Ликиного жениха к месту службы. Что с шалавы взять? Слово «верность» ей неизвестно наряду с целой кучей других слов. Верлена отстранённо её пожалела.

Конечно, на похороны Вика, вернувшегося год спустя из горячей точки в цинковом ящике, невеста-ветреница не пошла. Возможно, и имя его успела забыть: уже довольно плотно сидела на ханке, а та память на раз отшибает.

Верлена пошла. Она не забыла. Не забыла, не простила и не сожалела. Жалела Вика – да. Но ни о своём дурацком порыве, ни о том, что случилось после, не сожалела. Не переигрывала в памяти, не придумывала счастливых концовок, как для «Графини де Монсоро» или «Белого Бима Чёрное Ухо». Случилось ровно то, что случилось, и это единственное настоящее. То есть уже прошлое.

Она положила на серый неровный ящик с Виком две белые розы. Больше цветов не было, только дешёвый пластмассовый венок. И провожающих в последний путь – шестеро.

– Прощай, Единственный, – сказала она так тихо, что и сама не услышала. Отплакала она накануне ночью, поэтому глаза остались сухими. Отныне она была Вику только благодарна. За правду.

*

… и слава богу. Зато их отсутствие позволяет непредвзято (относительно) оценить ситуацию.

Итак, один-единственный заместитель начальника тендерного отдела точно не стоит таких приготовлений, даже если к нему – к ней, к ней, конечно, – неровно дышит начальник департамента охраны. Значит, ночное нападение – не причина, а повод, не более того. Возможно, повод, который долго ждали. Даже наверняка.

– И что, – замирающим голосом заговорила Верлена, изо всех сил округляя глаза, – прямо сейчас?!

– Нет, конечно, – снисходительно ухмыльнулся Копырнацкий. – На сердце горячо, но голова должна быть холодной.

Про чистые руки он ничего не сказал.

– Неужели это обязательно? – Так бы спросила восхищённая, ошарашенная женщина. Верлену тошнило от собственного лицемерия.

– Есть предел любому терпению, Верлена. «Пупперы» его перешли. А вы спокойно работайте. Больше вас никто не побеспокоит.

*

– Ваня?

– Да, Верлена Дмитриевна.

– Ты должен познакомить меня со своим дядей Сергеем Петровичем. С тем, который заведует реанимацией в четвёртой больнице.

– Чёрт.

– Надеялся, что я не вспомню?

– Не знаю, на что надеялся. Я устрою, Верлена Дмитриевна. Только не сегодня.

– Что так?

– Я обещал Стёпе, что заеду за ней вечером. Сходим куда-нибудь, посидим.

– Роб Бобсон советует?

– Боб Робсон. Но это не он. Можете не демонстрировать свой типа скепсис так…

– … нагло. Слава богу, у кого-то мозги включились. Привет Стёпе.

– Ну, знаете…

Короткие гудки.

*

Прошлое – это то, что прошло. Чего больше нет.

Верлена чуть не рассмеялась истерически, увидев, что машинально превратила зубами кончик карандаша в кисточку. Губы теперь наверняка в графитовой пасте.

Иногда так сложно понять, что от тебя зависит, а что – нет.

Бесконечный день подошёл к концу, разведка была продуктивной, но её результаты больше запутывали, чем проясняли.

Кто-то положил руку на плечо, и Верлена чуть не заорала.

– Ох, не хотела напугать, – извиняющимся голосом сказала Ольга Лазаревна. – Прости, пожалуйста. Не подумала, что у тебя ещё нервы не пришли в порядок. Прости.

Но руку она не убрала. Наоборот, тонкие изящные пальцы сжали крепче.

– Всё в порядке, Оля. – Верлена повела плечом, намекая, что лишнее неплохо бы убрать. – Не волнуйся.

– Никогда бы не подумала… – Ольга словно не слышала. Она, склонившись, жадно всматривалась Верлене в лицо, и это было неприятно.

Верлена резко поднялась. Державшая её рука с еле слышным шорохом соскользнула по плотной ткани жакета. Тот же звук, что и на остановке, когда… Чёртовы ассоциации.

– Я пойду уже, Оля. – Верлена быстро надела пальто. Сапоги она сегодня не переобувала.

– Да, конечно. Ты устала. Да.

Это было далеко не первое проявление сочувствия со стороны сослуживцев, но случае Ольги Лазаревны оно носило какой-то скользкий характер. Или снова ассоциации сыграли нехорошую шутку?

Разбираться нет сил. Она действительно устала.

Весь путь до лифта Верлена чувствовала лопатками взгляд зелёных распутных глаз.

Глава десятая. Что мы можем?..

Маленькие жалкие люди

Строят хлипкие жалкие лодки.

Они поплывут по огромному могучему океану,

Они переплывут великий могучий океан.

О, эти маленькие жалкие люди на

Маленьких хлипких лодках.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Телефон Верлена положила на стол и включила громкую связь. Чуткий динамик передавал даже шорох конфетных фантиков. На другом конце города Светка тоже пила чай. Они иногда так делали – пили чай на расстоянии и болтали.

Светка перезвонила вечером и закатила грандиозный скандал. Оказывается, слухи о нападении на заместителя начальника тендерного отдела фирмы «Dollина» какими-то сложными путями просочились даже на завод автоматизации производства. Вроде и город большой, а на поверку – деревня-деревней. Тесный, как перчатка модницы.

Верлена бурчала и огрызалась, но без огонька. Ваня, конечно, хороший мальчик, но он не Светка, с которой вместе пройдены огонь, вода и медные трубы. Скрытничать от неё было дурацкой идеей. Ну, почти.

– Знаешь, что хуже всего? – Верлена шумно отхлебнула кипяток.

– Что на тебя зомби напали? – невинным голоском спросила Светка-язва.

– Нет. Хуже всего то, что я не могу найти, кому это выгодно.

– А кто хозяин фирмы?

– Есть владелец, которого никто никогда не видел. Говорят, живёт где-то далеко за границей. И есть совет директоров, восемь рыл. То есть лиц.

– Так кто главный?

– В том-то и дело, Светик. Я, как ты знаешь, не вчера родилась. И схемы видала всякие. Мало того, я пару раз была в здешней бухгалтерии, так сказать, изнутри. Глубоко меня не пускали, само собой, но обычно кое-что и так заметно, лишь бы знать, куда смотреть…

– И?

– И одно из двух. Либо схема настолько хитрая, что я ничего не поняла, либо её нет.

– Как – нет? Вообще? – Даже наивная Света озадачена.

Верлена невольно хихикнула.

– По крайней мере, дыры, в которую бы усвистывали прибыли фирмы, не видно. И зарплаты-премии сотрудников в разы больше, чем в других заведениях. А зарплаты-премии директоров очень солидные, конечно, но не гигантские. Много вкладывается в развитие. Без надувательства, тут уже я лучше знаю. И оборудование для производственных мощностей закупается реально, и транспорт обновляется, и помещения расширяют…

– Сказка какая-то, – пробормотала Света. – Верленчик, так не бывает. А как же украсть? Внукам, правнукам, волам и ослам?

Верлена только махнула рукой, забыв, что собеседница её не видит.

Мёртвым деньги не нужны. Или всё-таки нужны?

Все ли восемь членов ныне действующего Совета директоров действительно восставали из мёртвых? Не мог ли Ванька чего-то перепутать или недосмотреть с предыдущими?..

– Верленчик? – тревога в Светкином голосе.

– Да, всё в порядке. Задумалась.

В ночь с пятницы на субботу что-то нехорошее случится с фирмой «пупперов». Настолько нехорошее, что Пал Дормидонтович сказал: «Им будет достаточно, больше не высунутся».

Зачем об этом сообщили Верлене?

Проверка лояльности или всё-таки желание успокоить напуганную женщину?

«Не верь мёртвым».

Откуда это?

Ночью, а тем более в ночь с пятницы на субботу, в офисе «пупперов» предположительно людей не будет. Людей? А кто будет?..

И что в связи с этим делать ей, Верлене Манько?

– Верленчик, не сердись на меня…

– Что? – Верлена встряхнулась мокрой собакой. – За что?

– Я так ошиблась… Тебе не надо было идти на эту работу, совсем.

– Иди в жопу, Светка, – миролюбиво сказала Верлена. – Другой работы всё равно не было. И потом, я могла уволиться в любой момент, знала же, что дело нечисто, но никуда не уходила. Уютно, комфортно, денежно. Отговорки я сочинять прекрасно умею. Вот и сейчас, грешным делом, думаю. Могли ведь и просто бандюки напасть. Ну, на остановке. Я теперь дама хорошо одетая, почему бы и не дать по голове на пустой улице? Если бы не малышня, может, и поплыла бы по течению дальше. А так уже придётся грести к бережку.

Никому, даже Светке не рассказывала она о часах тоскливой безнадёги в пустой квартире. О чёрных давящих мыслях: огромный и равнодушный мир ничего не приобретёт и не потеряет, если Верлена исчезнет. На её месте не останется даже дыры, максимум небольшая ямка, вмятина, которая заровняется за несколько дней. И перспектива сгореть на работе за десять лет в этом свете не казалась такой уж отвратительной. Может, хоть какая-то польза будет.

Но добрый боженька, природа или ещё какой-то всемогущий и неуправляемый фактор вмонтировал в Верленину голову надёжный предохранитель. Чёрная тоска потихоньку переплавлялась в чёрный юмор, а безнадёга – в блюз. Джонни и Том пели ей свои странные песни, в которых она видела надежду на то, что всё не зря, всё имеет смысл, даже если его нет. Ни одна музыка не способна так показать красоту жизни, как это умеет блюз. Армстронг, великолепный Луи, тоже пел блюз, который почему-то все считают джазом…

– И куда же ты погребёшь?

Верлена вздрогнула, выныривая из задумчивости. Ирония в Светкином исполнении – это нечто.

– В прошлое, Светик. Всё время меня туда разворачивает…

– А, попа что-то чует? Ты её слушайся, она у тебя довольно большая и умная.

– Вот спасибо, дорогая, наконец-то я узнала, кто за меня думал последние сорок лет.

– Ты не ехидничай, иногда голова только вредит, а…

– Светка.

– Ладно, как далеко в прошлое тебя разворачивает?

– Лет на двадцать пять примерно назад. К моменту, когда занюханная полудохлая фирмочка вдруг резко попёрла в гору. Сейчас, я выписки сделала из этой грёбаной Корпоративной Славы…

Верлена неизящно, вразвалку потрусила в коридор и запустила руку в карман пальто, где должна была лежать густо исписанная тетрадная страничка. Но она перепутала карман. В этом бумажки не было. Верлена нашарила какой-то странный маленький предмет, эмалево-гладкий с одной стороны и непонятный с другой.

– Что за херня по карманам валяется, – проворчала она, извлекая находку на свет.

Какое-то время щурилась, пытаясь понять, что именно за херня валяется по её карманам, а когда поняла, то отшвырнула найденное с омерзением и вцепилась зубами в запястье. До синяка, до крови. Если Светка услышит вопль, то поднимет на крыло Пашу и они примчатся прямо посреди ночи.

На видавшем виды, но всё ещё приличном, до глянца надраенном линолеуме валялся обломок твёрдого жёлто-серого пальца – фаланги этак полторы. Венчал красоту акриловый ноготь – розовый, в хорошо памятных Верлене золотистых разводах.

Если можно в принципе перевернуть всё с ног на голову одним пальцем – это был именно тот случай.

***

Фирму «Долина кукол» основал частный предприниматель Серапион Гаврилович Федуль. Что Серапиону Гавриловичу довелось пережить с таким ФИО в школьные годы, знал только он сам, но Верлена могла догадываться. К тому же внешность отца-основателя не наводила на мысль, что он мог достойно отбиться от обидчиков. С цветной фотографии девять на пятнадцать смотрел щуплый курносый парень с рыжими бровями и ресницами, невнятно-светлым ёжиком волос (наверняка тоже рыжие) и большими хрящеватыми ушами. Уши торчали под прямым углом к черепу и делали ничем не примечательную наружность откровенно комичной.

На момент основания фирмы было частному предпринимателю цельных двадцать семь годков. Из биографии легендарной личности следовало, что ради стартового капитала он заложил своё единственное достояние – квартиру и пустился в одиночное плаванье по суровым волнам дикого бизнеса девяностых.

Первый год всё шло путём, единственно возможным для Серапиона Гавриловича и прочих лопоухих Федулей. То есть его надували, кидали и грабили все, кому не лень. Сакральная квартира была заложена по третьему кругу. Верлена даже поразилась, как фирме удалось протянуть так долго. Но потом поняла. На архивной фотке первого коллектива (пять персон) «Долины кукол» она заметила очень хорошо известную ей рожу. Скотина Ревякин, с которым Верлену сводил водоворот трудовых похождений на фирме «Оптик-сервис». Тот самый Ревякин, выпивший из неё пару литров крови и доведший до третьей степени бешенства. Конечно, Верлена познакомилась с ним гораздо позже Серапиона Гавриловича. Ревякин уже растерял большую часть кудрявой шевелюры, отрастил пузо и брыли, но не узнать этого типа она не могла. При Федуле сия одиозная персона выполняла обязанности главбуха. И всё встало на свои места. Пройдоха Ревякин поддерживал утлое судёнышко фирмы на плаву, чтобы самому обобрать, как только заведётся сколько-нибудь значительная сумма денег. В анналах Альбома Славы данный факт не отражался, но Верлена не сомневалась, что так и случилось. Тем более что на снимке личного состава второго созыва, уже «Dollины», Ревякина не было. Зато присутствовала Ольга Лазаревна. Стройная, улыбчивая, кажется, точно такая же, как сейчас. Да, ей говорили, что Ольга – один из старейших сотрудников фирмы.

В Альбоме сказано: «Серапион Гаврилович сумел вдохновить группу единомышленников на героический и малооплачиваемый труд». У Верлены крутились десятки язвительных комментариев по поводу этого перла, но хорошая память заставила прикусить язычок. Когда она сама начинала работать, то впахивала именно героически и весьма малооплачиваемо. Как сейчас говорят, «работала на резюме». Только Серапиона Гавриловича, который бы это оценил, рядом не случилось. Сплошные сволочи, охочие до халявных работников.

Зато «Dollина» с того момента расцветала буйным цветом. Вверх и вперёд. Конечно, бывали и неудачи, и откровенные провалы. Но как-то же они умудрялись всё дерьмо разруливать, разгребать. Каким невероятным трудом? Какой самоотверженной сплочённостью?..

Тогда же накрыло Верлену ненужным откровением: Серапион Гаврилович был хорошим человеком. Действительно хорошим. Вместо того, чтобы мстить окружающему миру за дурацкое имя и связанные с этим последствия, он завёл негласную традицию принимать на работу таких же страдальцев, жертв глупости собственных родителей и дедушек-бабушек. Для него они точно были собратьями по несчастью, даже если гордились необычными, редкими именами. Это сейчас попривыкли к экзотике, но тридцать лет назад…

Вчитываясь в длинные списки всевозможных Стриборгов Вольфовичей, Александров Епифановичей и Даздраперм Сидоровн, Верлена невероятно жалела, что хороший человек Серапион Гаврилович умер относительно молодым. Причина смерти не была указана, но дата в Альбоме прописана. Несуеверная Верлена поёжилась, когда по спине прошёлся холодок совпадения: «Dollина» лишилась основателя в тот самый день, в который она спёрла для мамы лысоватый фикус из городской библиотеки.

Вениамин Кондратьевич растрогался почти до слёз, застукав Верлену за Альбомом. Долго и косноязычно нёс патетическую чушь. О том, что только знание истории компании делает сотрудника членом семьи. О том, что покойная Нэлла Генриховна выбрала идеального кандидата на должность начальника отдела и тому подобную благоглупость. Часто при этом моргал. Верлена слушала внимательно, пытаясь уловить в голосе начальника хоть намёк на фальшь или сарказм. Но нет, Вениамин Кондратьевич был искренен. Мёртв и искренен.

До вечера пятницы оставалось трое суток. Верлена всё ещё могла выбирать. Ну, она считала, что может.

***

Не удержалась, в перерыв пошла прогуляться. Погода ясная, слякоть не замёрзла, а подсохла. До офиса «PupperLand» – всего две трамвайные остановки и пять минут пешком.

Верлена сама не знала, зачем приехала к бело-зелёному зданию, где обитали конкуренты.

Обломок пальца покойной Нэллы Генриховны, которая пыталась убить их с Ваней поздним вечером понедельника, Верлена побоялась оставить дома. Завернула в тряпочку и положила в сумку. Словно ожидала, что кто-то будет копаться в её вещах, пока она на работе.

Что Верлена может сделать? Поймать за шкварник ответственного менеджера и попробовать объяснить ему про провокацию? Да её саму за провокатора примут. А уж если среди «пупперов» есть скрытый наблюдатель из «Dollины»… А ведь очень может быть, что есть. Почти наверняка.

Что же случится в ночь с пятницы на субботу?.. Стоит ли оно безумного риска? Может, не стоит? И пусть мертвецы разбираются с мертвецами без участия живых.

Или?..

Верлена томилась дурными предчувствиями у крыльца твердыни «пупперов» и не сразу узнала темноволосого и широкоплечего молодого человека, переминавшегося с ноги на ногу буквально в двух шагах от неё. Он наверняка ждал окончания перерыва. Скорее всего, не хотел пропустить нужного человека, который должен выйти или войти. Метод отлова нудный, но надёжный.

Почему не узнала с первого взгляда? У Верлены ведь цепкая память, и парень колоритный, не из тех, кого сразу забываешь. Загар разве что с лета поблёк и лоск как-то потускнел, а в остальном…

Заляпанный кровавой слизью список соискателей всплыл в голове сам собой.

– Максим Полоскин? – спросила Верлена для проформы.

Молодой человек затравленно дёрнулся. Да, за полгода он всё-таки здорово изменился. Холёный щёголь куда-то исчез, сменившись типичным, почти хрестоматийным неудачником.

– А, это вы. – Удивительно, но он узнал тётку из очереди в «Dollине». – Простите, не запомнил имени. Тоже решили попытать счастья на эту вакансию? – Пожалуй, он даже обрадовался. Не Верлене, понятное дело, а возможности скоротать время. – Суровые у них правила, однако, – шутливо пожаловался Макс. – До конца перерыва даже в вестибюль не пускают. Вам на когда назначили?

Он не знал, что Верлену приняли. Конечно, откуда бы ему знать. Получил отказ – и всё. Но как он до сих пор никуда не пристроился? С таким шикарным резюме, тремя языками и стопкой рекомендаций?..

– Я не на собеседование, – уклончиво ответила Верлена, – мне человечка отловить надо. Точно должен скоро выйти. И нет, мы не знакомились. Ваше имя я случайно в списке подглядела, простите. Верлена Дмитриевна, будем знакомы.

Макс пожал плечами и кивнул, принимая к сведению.

– А если не секрет, на какую должность претендуете?

– Какой там секрет. – Макс притопнул, согревая ноги. – Старший менеджер куда пошлют.

Эту должность Верлена знала прекрасно. Незавидная, честно говоря, должность.

– Мне кажется, мелковато для вас.

Макс покосился на неё и нехорошо усмехнулся.

– С некоторых пор я стал непривередлив.

– Чёрная полоса? – сочувственно поинтересовалась Верлена.

– Чернее не бывает. Впрочем, не хочу ныть, это точно не ваши проблемы.

Решение созрело мгновенно. Да, Верлена не знала, что ей делать по большому счёту, но по малому, здесь и сейчас, уже сообразила. Бесправного новичка-стажёра могут, скажем, оставить дежурить в офисе в ночь с пятницы на субботу. На фиг оно надо – дело десятое, но могут вполне. Да что угодно могут. И кому оно надо?

Верлена достала телефон и подышала на пальцы, чтобы сенсорный экран признал хозяйку.

Полгода работы – небольшой срок. Но за полгода делового общения в качестве не последнего человека из не последней в городе фирмы можно обзавестись солидным списком полезных контактов. Да что – обзавестись. Можно сказать, они сами лезут в телефонную книгу.

– Марк Ильич? – проворковала она, когда гудки сменились приветственными раскатами густого баритона. – Как ваше давление сегодня? Да, погодные качели всем доставляют… Ага, спасибо, мне-то как раз ничего... Можно в космос. Да, я слегка по делу. Марк Ильич, помнится, вы искали толкового помощника? – Гудение баритона. – Да, ручаюсь. А когда ему лучше подойти? Отлично, вполне устраивает, позже не надо, благодарю вас. Ну что вы. Да. Ну конечно! На связи, Марк Ильич.

Верлена спрятала телефон и развернулась к оторопевшему Максу.

– Плюньте на «пупперов», – чётко сказала она. – Через полчаса вас ждут на Корабельной, дом восемь. Отсюда пятнадцать минут быстрым шагом. Скажете, что от меня. Если есть галстук – снимите, Марк Ильич не любит. Рекомендаций не показывайте, про немецкий и французский пока молчите. В английском можно сознаться, если спросят. Всё, вперёд.

– Но… – Глаза у Макса стали круглые и растерянные.

– Я редко лезу в чужие дела, – с нажимом сказала Верлена. – Ещё реже – когда меня не просили. Но сейчас просто езжайте на эту …ную Корабельную и скажите, что вам назначено к Марку Ильичу.

Видимо, что-то в выражении её лица такое было… Нечто, не способствующее обсуждениям и дискуссиям. Макс кивнул, развернулся и почти побежал по серой от грязного снега улице. В нужном направлении, что немаловажно. Верлена понадеялась, что инерции выданного пенделя Максу хватит, чтобы ни о чём не задумываться до приёмной приличного дядьки Марка Ильича, а дальше как пойдёт. Почему-то ей казалось, что должно пойти нормально, лишь бы парень добрался куда надо.

Ощущение, что она что-то делает, а не просто мечется, как безголовая курица, оказалось неплохим допингом. Насвистывая сквозь зубы блюз Джонни про ветер над Бруклинским мостом, она быстро набрала короткое сообщение для Вани и потопала на работу, где её дожидалось как минимум полдюжины неотложных задач. На крыльце «PupperLand*а» ей точно нечего больше ждать.

Глава одиннадцатая, короткая. По сути, это пролог, смещённый с законного места в целях поддержания интриги

Серапион Гаврилович Федуль тупо таращился на пустой сейф и на все лады твердил, что этого не может быть.

Пустой сейф молча уверял, что может. Мало того, это уже есть. Кушайте, господин директор, с кашей.

Дело даже не в том, что обокрали, в первый раз, что ли, а в том, что сделать это мог только один-единственный человек – институтский кореш Серёга Ревякин. Человек, которому Серапион безоглядно доверял, и который не раз вытаскивал «Долину кукол» из долговых ям, уголовных тёрок и прочих неприятностей. Только он мог украсть.

И не только мог, подмигивал сейф, а и украл. Вон как чистенько всё подмёл, ни копеечки в угол не завалилось. Сейф ухмылялся раззявленной дверцей без малейших следов взлома.

Серёга всё верно рассчитал, абсолютно точно. У него всегда с математикой было на пять. У Серапиона тоже неплохо, но далеко не так блестяще.

Искать Ревякина бесполезно. Серапиона неделю не было в городе – позволил себе расслабиться на море после двух лет предельного напряжения и нервотрёпки. Ну и надеялся грешным делом, что у них с Ланой что-то срастётся. Но не получилось. Как только кончились деньги, отложенные Серапионом на отпуск, кончилась и благосклонность блистательной фотомодели. Но это лирика.

Главное, за неделю можно замести следы так, что и с собакой не найдёшь.

В милицию идти бесполезно. Там частных предпринимателей любят, но весьма специфически. Первым делом начинают проверять и трясти, нельзя ли слупить что-нибудь с терпилы: раз у него можно что-то украсть, то наверняка не последнее. А последняя удачная сделка была не очень-то законной. Нет, ничего серьёзного, так, бумажки. Невозможно ведь с нынешними законами делать всё по закону и не остаться голым-босым. Нет, к ментам нельзя. Ревякин это знал. Он же убедил Серапиона хранить всю сумму в сейфе, а не переводить на банковский счёт.

К крышующим бандюкам идти тоже не хотелось. Найдут они виновника или нет, но счёт за услуги выставят в любом случае. Могут деньги у Ревякина забрать, а обворованному директору сказать, что не нашли, но ты теперь должен, время пошло. К тому же Серапион вполне отдавал себе отчёт, что вид Серёги с паяльником в заднице никак его не утешит. Не сотрёт факт предательства, не вернёт друга. Это Ревякин тоже знал.

Как никогда чувствуя себя лохом, Серапион захлопнул сейф, сел за стол и уронил голову на руки.

Бушующий океан эмоций улёгся, наступил штиль. Плавно и медленно перекатывались мысли, скользили по зеркальной глади, как тюлени по льду.

Без этих денег все планы летели псу под хвост. Внесенный за следующую закупку аванс вряд ли вернут, а если и вернут, то не весь и нескоро. Придётся просить девочек потерпеть без зарплаты до следующего месяца. Ленка с Натальей у него золотые, но им надо кормить детей и самим что-то кушать. Хоть половину оклада для них наскрести… Как же надоело, господи… Напиться, что ли, может, полегчает?..

– Серапион Гаврилович? – вежливо осведомился мужской голос.

Он вздрогнул, но головы не поднял. Апатия тяжелее сейфа лежала у него на загривке.

– Принимаю после обеда, – с ненавистью процедил он. Под закрытыми веками плавали синие и жёлтые пятна.

– После обеда не могу, – последовал серьёзный ответ. – Да и вы не будете ждать до обеда. Вы поедете заливать горе и вернётесь только завтра.

Серапион с огромным трудом разогнул шею. Позвонки скрипнули под тяжестью обременённой чёрными мыслями головы. Жёлто-синие пятна медленно расплывались и истекали зеленоватым дымом.

Перед ним стоял молодой человек в очень хорошем летнем костюме. Молодой человек был рыжим, как и сам Серапион, но почему-то не вызывал никаких ассоциаций с клоунами. Молодой человек улыбался – приятно и участливо.

– И какого вам чёрта надо до обеда? – хмуро спросил Серапион. В принципе, рыжий мог быть представителем потенциальных клиентов или партнёров, но сегодня Серапион послал бы к едрене фене и самого Ротшильда, явись тот с инвестиционными предложениями.

– Чёрта не надо. У меня деловое предложение.

На языке Серапиона отплясывали джигу матюки, но он сдержался.

– Какое? – сдавленно спросил. – Кто вы вообще такой?

Молодой человек подсел к столу. Вперил желтовато-карие глаза в переносицу собеседника.

– Меня зовут Кащей, – представился рыжий.

Кащей. Он так и сказал – Кащей.

– Надо же. Я думал, самое идиотское имечко досталось мне.

– Поверьте, вы ещё в шоколаде, Серапион. – Улыбка у него донельзя обаятельная. Хочется улыбаться в ответ.

– Пусть в шоколаде. И что?

– То, что вы мне интересны, Серапион. Я, видите ли, исследователь, экспериментатор. В области, скажем так, социологии.

– Валите на хрен со своими анкетами и опросами.

– Вы не поняли.

– Так объясните. – Раздражение подспудно сменилось любопытством.

– С удовольствием, только не перебивайте.

– Ладно, у вас десять минут, Кащей. Потом я уйду и напьюсь в дымину.

– Окей, мне достаточно десяти минут. Уже довольно много времени я пытаюсь понять, что мешает быть успешными честным людям вроде вас, Серапион.

Серапион хотел съязвить что-нибудь о честных людях и налоговых декларациях, но вовремя спохватился. Провокация, что ли? Очень возможно.

– Найти честного человека в мире бизнеса было не проще, чем дойную птицу или сухопутную рыбу, – ухмыльнулся Кащей, – но я и не такое разыскивал. Когда обнаружил вас – даже не сразу поверил, что такое бывает. Вы очень талантливый бизнесмен и одновременно не растратили честности.

– Но… – начал Серапион.

– Не говорите о декларациях, умоляю! – замахал на него руками Кащей. – Я имею в виду обычную честность, человеческую. Два года пробарахтаться, не разу не кинув деловых партнёров, не обобрав сотрудников, не опустившись до уголовщины… Это редкий талант, дар, я бы сказал. Единственное, что вам мешает встать на ноги – одиночество.

– Женюсь, значит, всё на лад пойдёт? – Серапион постарался собрать максимум яда, чтобы не поддаться на сладкие Кащеевы речи. Он что, мысли читает?!

Кащей расхохотался.

– Уникум, – пробормотал, утирая глаза мягким бежевым платком. – Нет, конечно. Просто вам нужны сотрудники, которые разделяли бы ваши идеалы. Увлечённые общим делом больше, чем личной выгодой.

Это было больно настолько, что Серапион скрипнул зубами. Эх, Серёга…

Разумеется, от Кащея не укрылось.

– Я знаю про вашего главбуха, – сказал он. – Не спрашивайте, откуда, просто поверьте. Вот, смотрите.

Кащей вытащил из нагрудного кармана пиджака плоский футляр размером со спичечный коробок. Открыл, помедлив лишь секунду. Серапион почти против воли уставился на ровный ряд тонких игл, каждая из которых оканчивалась чёрной или тёмно-коричневой горошиной.

– Это эликсир верности. Человек, который получит его, будет предан вам пять лет.

– Как пёс? – брезгливо скривился Серапион. Голова начала кружиться. Он верил и не верил одновременно. Гипнозом, что ли, владеет его незваный гость?

– Нет. Как самурай своему сюзерену. Так лучше?

Золотистые глаза Кащея, казалось, заполнили весь кабинет – бывшую кухню о девяти квадратных метрах стандартной трёхкомнатной квартиры, переоборудованной под офис «Долины кукол». Заложенной-перезаложенной квартиры, неизвестно уже кому принадлежащей.

И вдруг стало поздно.

– Не хочу – мне, – прошептал Серапион, проваливаясь сознанием в искристый водоворот. – Лучше пусть будут преданы нашему делу.

– Идёт, – легко согласился Кащей. Его голос звучал словно издалека. – Будет ряд ограничений, но, думаю, вы легко справитесь… Если захотите, я предоставлю вам идеальную помощницу, она точно ничего не забудет и не перепутает. Больше от вас ничего не требуется, бессмертную душу можете оставить себе, равно как проценты с прибыли. Мой интерес чисто исследовательский.

Пять лет… Золотистая круговерть вокруг. Пять лет его никто не предаст. Пять лет не надеяться, замирая, а знать. Да за пять лет он землю с небом в галоп запустит…

– Я согласен, Кащей. Я согласен, хрен вам в глотку.

Глава двенадцатая. Земля и семейное дело

Когда я иду босиком по земле,

Я чувствую, как с той стороны кто-то

Шагает со мною след в след.

Этот кто-то идёт с внутренней стороны земли,

Толкаясь пятками в мои пятки.

Я танцую – он подхватывает ритм,

Я ложусь спать – он прижимается

Боком к моему боку. Он знает,

Что в один прекрасный день земля

Вывернется наизнанку и мы с ним

Поменяемся местами.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Эти два идиота не нашли ничего лучшего, чем…

Ладно, по порядку.

Всё, что требовалось от Ваньки – сходить на Ново-Сурское кладбище и проверить, цела ли могила Нэллы Генриховны Пряженой. Шестой участок, третий ряд, восьмое место. На похоронах Верлена была лично, поэтому сведения самые точные. Просто сходить и посмотреть, может, сфотографировать со всех сторон, пока светло. Кладбище старинное, престижное, всегда кто-то шастает. Даже фотосъёмка вопросов не вызовет. Верлена своими глазами видела там экскурсию. А что, надгробия – чисто тебе Эрмитаж. Мрамор, гранит, позолота. А вкупе с душистыми легендами от местных гидов – отличная замануха.

Всех делов – сходить и посмотреть!

Но нет.

Во-первых, это юное дарование всё разболтало Стёпе. Да, да, Верлена понимает, Роб Бобсон, сопричастность, вовлечённость, хоровое пение. Но зачем втягивать девочку в грязное и откровенно опасное дело?!

Во-вторых, они со Стёпой устроили на кладбище целый спектакль. Непризнанные, блин, гении, не ходили вовремя в драмкружок. Света рамп им не хватает.

Ох она ругалась…

*

– Мы это, – застенчиво сказал Ваня, когда дверь обиталища кладбищенского сторожа всё-таки отворилась, – с филфака. Собираем городской фольклор. Крипи-паста там всякая, ужастики, типа.

Он ожидал волны перегара, но из прочно осевшего в глинистую землю фургончика пахнуло кофе, корицей и – самую малость – сыростью. Сторож тоже ничем не напоминал покойного Кивалыча. Сухонький, пожилой и очень опрятно одетый мужичок.

– Типа филфак? – задумчиво переспросил сторож, теребя аккуратную бородку. – А что, доцент Попов-Забелкин Виктор Аркадьевич жив ещё?

Стёпа заметно растерялась, но студенты-медики должны реагировать быстро на любой бред, иначе вылетят.

– Может, и жив, – пожал плечами Ваня, изо всех сил удерживаясь от «типа», «блин» и «это». Филфак же, блин. – Только у нас ничего не ведёт. А вы давно заканчивали?

Сторож хмыкнул. Поверил или нет – неясно, но, видимо, желание поболтать оказалось сильнее подозрений.

– Давно, – вздохнул он, рассеянно улыбаясь воспоминаниям. – Только за фольклором нас в глубинку посылали, а не на кладбище.

– На полевую практику у университета нет денег, – довольно натурально пригорюнился Ваня. Стёпа смешалась окончательно и ждать от неё помощи не приходилось. – Вот и выкручиваемся, как можем.

– Всё ухудшается, – пробормотал сторож. – Решительно всё ухудшается…

– У нас ещё ничего, – утешил его Ваня, которого понесло. – А вот что делать второй группе, которой надо собрать фольклор на кондитерской фабрике? Там эти, прошу прощения, просахаренные тётки, которые не то что фольклора не знают, но и руки не моют. Сидят наши бедняги, сами сочиняют про барабашку в кондитерском цеху, который по ночам выковыривает изюм из булок и выкладывает из него слово «вечность» на барабашкином языке.

Он ожидал очередных стонов о гибели высшего образования, но вместо стонов была мечтательная ухмылка.

– А некоторые вещи не меняются, – сказал сторож. Он снял очки и протёр отутюженным платком. – Помню, три деревни обошёл, восемь замшелых бабок выслушал, жидкого чая выпил, наверное, вёдер пять. Кроме восьми полных историй старческих болезней я узнал, как разводить помидоры в засуху, как консервировать крапиву и лечиться от прострела гусиным помётом. Но вот с фольклором – провал. Одна бабка с пятого на десятое пересказала Гоголя, остальные только про домовых могли… Мнда… Так я тоже, грешным делом, сел и сам написал про агукальницу и куковинью подпольную… Мнда… И хорошо, знаете ли, молодые люди, получилось, высший балл в группе получил. Да что мы на пороге стоим-то? Проходите, проходите, ребята. Позвольте представиться. Василий Александрович.

Он налил им крепчайшего кофе из сияющей хромированной турки, попутно обругав кофемашины, и предавался воспоминаниям юности минут сорок. И, хотя проделки филфаковцев были не лишены занимательности, Ваня уже изнывал. Стёпа сидела тихо-тихо, иногда потерянно улыбалась.

– Так что по кладбищенскому фольклору? – отважился вклиниться в паузу Ваня.

– А? – очнулся Василий Александрович, с сожалением пожевал губами и пригладил встопорщившуюся от прошлого куража бородку. – Да, фольклор… Скажите, ребята, что вам на самом деле надо?

– Но мы… – начала Стёпа, почему-то решившая заговорить именно сейчас. Но Василий Александрович махнул на неё чистейшим кухонным полотенцем.

– …такие же студенты филфака, как я – Че Гевара. Я в вас с порога запустил классической цитатой почти без изменений, а вы даже не насторожились. Так что вы хотели?

Ваня понял, что любые препирательства приведут только к тому, что их попросту выставят вон. Он решил пойти ва-банк.

– Я на самом деле в меде учусь, – признался он. – И у меня сбежал покойник. Я хочу знать, такое в принципе бывает? Вы же не первый день тут работаете, ну хоть раз с чем-нибудь подобным сталкивались?

***

– А он что? – безнадёжно спросила Верлена. Ей вдруг невыносимо захотелось закурить. Впервые за десять лет.

– Я думала, поганой метлой погонит, – сказала Стёпа, зябко кутаясь в большой пушистый шарф. Верлена была готова поклясться, что шарф совсем новый. Даже пахло от него при попутном ветре нестиранной шерстью. Но задавать вопросы на эту тему было бы бестактным. Молодец, Ванька.

– Не погнал?

– Знаете, Верлена Дмитриевна, – Стёпа подняла большие голубые глаза, – лучше бы погнал.

***

– В котором, вы сказали, морге дело было?

Василий Александрович хлопотал по хозяйству: обтирал и без того сухую турку, постоянно что-то расставлял, раскладывал, передвигал… Нечто гипнотическое было в его бесконечных, зацикленных движениях.

– Я не говорил, – встряхнулся Ваня. – Но дело было в морге Шестой горбольницы.

– А, у Азриэльича.

Простая фраза, произнесенная с обыденными интонациями, прозвучала неожиданно жутко. Будто из летнего дня с полшага попал в заснеженный лес, где среди облитых ледяной глазурью деревьев бродят смутные тени.

– Д-да…

– Что я вам скажу, молодой человек. – Кладбищенский сторож внезапно прервал странную свою, бессмысленную деятельность. – Выбросьте из головы. Забудьте. Ничего вам не будет, никаких последствий, ручаюсь.

– Но как…

Василий Александрович прижал палец к губам, и Ваня поперхнулся вопросом.

– Так лучше, – хмыкнул сторож. – Я, пожалуй, расскажу вам одну историю… сугубый фольклор, как вы понимаете. Сказка, городская легенда, не более того. Возьмите ещё по конфетке, очень свежее суфле попалось.

Стёпа и Ваня взяли, но развернуть фантики не осмелились. Василий Александрович не заметил. И начал коварно:

– Скажите, молодой человек, зачем вы поступили в медицинский институт?

– Чтобы маму не расстраивать, – буркнул Ваня, не видя причин врать.

Василий Александрович даже руки потёр от удовольствия.

– И не вы один, смею заверить. Я читал, кто-то проводил опрос среди вашего брата, не помню, какое агентство, неважно, конечно. Но они задавали тот же вопрос, что и я. На условиях полной анонимности. И поразительные результаты, доложу вам, молодые люди. – Василий Алексеевич метнулся к навесному шкафчику и достал оттуда общую тетрадь в картонной обложке. – Вот, я даже записал. Восемнадцать процентов поступили в медицинский, чтобы оправдать ожидания родителей. Ещё тридцать четыре процента наивно считают, что врачебная профессия сделает их если не богатыми, то вполне обеспеченными людьми. Девять с половиной процентов по специальности работать не собираются, а поступили, чтобы более или менее компетентно лечить себя и родных, не особо надеясь на отечественное здравоохранение. Около двадцати процентов идейных, ну, или считающих, что такой ответ чем-то им поможет. Ещё восемнадцать затруднились с ответом, и только полпроцента ответило – потому что мне интересно знать. Один из двухсот поступивших.

Он обвёл притихших слушателей строгим взглядом из-под очков. Ване очень хотелось бы возразить, но он понимал, что интеллигентный сторож прав. Именно так всё и обстояло.

– А медикусы… им без жажды познания нельзя. Они должны стоять, простите за пафос, между людьми и смертью. А если только выписывать лечение по протоколу, – он махнул рукой, – то клятву Гиппократа можно повесить в сортире. Да, я хотел рассказать легенду. О врачах, которые по-прежнему, как Авиценна или Парацельс, стоят между людьми и смертью. О том, как им удалось шагнуть чуть дальше, чем другие даже могут увидеть. Легенда довольно страшная, как и всё, связанное с границей. – Глаза сторожа словно затянуло туманной пеленой. – Шаг вперёд – шаг назад… Ошибки, накладки, иногда фатальные, но без этого невозможно идти вперёд, ведь в неизведанном часто надо идти вслепую. Вы удивитесь и испугаетесь, если узнаете, что в действительности лежит на квадратных километрах городских кладбищ… Там, под землёй. В городах мёртвых.

– Скажите, а среди этих, прямостоящих, – перебил Ваня, которому уже зудело, – то есть противостоящих, нет ли случайно, ну, чисто случайно, одной старой семьи, где все медики уже шестое поколение?

Василий Александрович часто заморгал, посмотрел на Ваню, будто впервые увидел.

– Шли бы вы домой, ребята, – тихо сказал он. – Сказке конец, кто слушал молодец, а у меня ещё куча дел.

– Зря ты влез, – с лёгким упрёком сказала Стёпа, когда они почти бегом выскочили за ворота кладбища. – Я страшилки люблю. У нас был Валька, из гиревиков, он такие мог полночи рассказывать. Мы слушали, аж уши развешивали.

– Вот именно, – вздохнул Ваня, соображая, под каким предлогом лучше затащить Стёпу в магазин одежды, чтобы она выбрала себе нормальный шарф вместо вытертой фиговины, которая и не греет, и не выглядит. До встречи с Верленой время есть. – Он бы нас до вечера байками кормил, туман, типа, напускал. А всё, что надо, я уже просёк.

– Какой ты умный, – восхитилась Стёпа. Ваня раздулся от гордости и начал объяснять.

Сфотографировать могилу Нэллы Генриховны они забыли.

***

– Так почему «лучше бы выгнал», если тебе нравятся страшилки? – удивилась Верлена.

– Я потом поняла, – призналась Стёпа. – Если Ванины родственники действительно придумали, как воскрешать мертвецов, то он в самой большой опасности. А мы ещё и идём к ним… к нему.

Уже, в общем-то, пришли. Здание четвёртой больницы в темноте выглядело не так уныло, как днём. Мягким желтоватым светом уютно мерцали окна, а облупившиеся стены скрылись в густых тенях. Голый зимний сквер расцвёл праздничными гирляндами – зелёными, белыми и голубыми. Цепочки огоньков стекали по оптоволокну, и казалось, что деревья умываются светом. Не иначе, и медперсонал старался, все ветки обкручивал, и ходячие больные. Из сквера доносились голоса и смех гуляющих. Ну да, всего-то семь вечера.

Верлена хотела сказать, что Ванька как раз для них свой, но промолчала. К тому же вопросов всё равно оставалось слишком много, а за сегодняшний длинный день Верлена очень устала. Как всегда, к концу года работы навалилось немерено. Даже при самом лучшем делопроизводстве обязательно что-то вылезет. Время подбирать хвосты. Предновогодняя суета выходила в апогей. Обычно она любила все эти приготовления, запах хвои и шоколада, закупки подарков и деликатесов, вопли: «С наступающим!» по поводу и без. Но в «Dollине» оживление было каким-то нездоровым. Похоже, новости о карательной акции против «пупперов» просочились с минус первого этажа по всему немалому зданию. Верлене это казалось диким, но она старалась не выделяться на общем фоне. Копырнацкий принёс в подарок «к началу новогодних праздников» – так он сам сказал – горшок с покупной полудохлой фиалкой. Ольга заходила дважды, какая-то совсем странная, несла пургу и всё принюхивалась, будто бы Верлена вступила во что-нибудь нехорошее. Но на общем фоне странности старейшего сотрудника фирмы казались несущественными флуктуациями.

– Дядя Серёжа как раз самый из них нечокнутый, – возразил Ваня. – С его и мамы старшим братом Ильёй Петровичем в сто раз труднее разговаривать. Идите вперёд, как договаривались. Встречаемся на третьем этаже через десять минут.

Верлена не любила врать, но если не могла без этого обойтись, то готовилась основательно. Так, чтобы враньё осталось недоказуемым. Для сегодняшней акции ей и особо напрягаться не пришлось. Во вторник – господи! вчера! – когда выясняла судьбу Копырнацкого в четвёрке, она действительно встретила старую знакомую. Медсестра Лариса раньше работала в восьмой больнице, где есть онкоотделение. Там недели три лежала мама, и у Верлены с Ларисой было деловое соглашение. Не сказать, что дамы крепко сдружились, всё-таки слишком разные интересы, да и денежные отношения не способствуют дружеским, но взаимная симпатия возникла. Лариса очень хорошо заботилась о маме, а Верлена урезала себя во всём, чтобы побольше ей заплатить. И вчера, столкнувшись в коридоре интенсивной терапии, они обрадовались друг другу по-настоящему. Лариса прекрасно помнила Копырнацкого и охотно выдала информацию. Верлена охотно выдала ей заготовленный шоколадный набор. Они ещё немного поболтали, в частности, о маме, и Верлена рассказала про лечение фикусом. Лариса попросила отросток. Верлена обещала занести. Она думала, что занесёт уже в следующем году, но повод представился раньше.

– Ага, вот так и получилось. Мы со Стёпой гуляли, а тут ей позвонила Верлена Дмитриевна, что зайдёт в четвёрку, ну и я решил, типа, раз так всё складывается, то я вас познакомлю, дядь Серёжа.

В само отделение гости заходить не стали, устроились на диване для посетителей. Верлена снова играла роль тётки, на этот раз Стёпиной. Дядя Серёжа, Сергей Петрович, неизвестно кого играл. Он выглядел уставшим настолько, что все роли у него спутались. А ему ещё до утра дежурить. Реанимация – это вам не общая терапия. Был Сергей Петрович массивен, обильно бородат и слегка плешив.

– Очень приятно, – сказал он, улыбаясь. Борода при этом смешно топорщилась. – Стефания, Верлена Дмитриевна… Теперь понимаю, племянничек, почему ты так долго тянул. Да, ради такой красавицы стоило подождать.

Стёпа покраснела. Она изображала Ванину девушку. И Верлена подозревала, что именно изображать она будет совсем недолго. Очень уж натурально получалось. Да и Ваня вжился в роль не иначе как по системе Станиславского.

– Ну, посмотрим, – туманно проворчала Верлена, как положено классической дуэнье.

– У нас всё серьёзно, – твёрдо сказал Ваня, чем укрепил Верленины подозрения.

– Да что смотреть, – умильно пробасил Сергей Петрович. – Эх, молодость… Стёпа, а на каком отделении ты учишься?

– Я работаю, – сказала Стёпа прежде, чем её успели пихнуть в бок. – Закончила высшее училище физической культуры.

Улыбка Сергея Петровича несколько поблёкла. Видимо, серьёзные отношения не с представителем медицинской профессии он слабо себе представлял. А тут ещё и безмозглая спортсменка. Мезальянс.

– И чем же ты занимаешься, Стёпа? – в голосе заботливого дядюшки прорезались неприятные нотки. – У тебя есть какая-то цель в жизни?

Верлена хотела осадить бестактного засранца, но Стёпа справилась сама.

– Есть, – сказала она спокойно. Кажется, перемены настроения она не заметила, а слишком пристальный интерес сочла обоснованным. – Я хочу организовать реабилитационный центр для спортсменов.

– Хм. – Дядюшка потеребил бороду, но взгляд красных от усталости глаз смягчился. Всё-таки реабилитационный центр имеет отношение к медицине. – Но таких довольно много, пробиться будет трудно.

– Не очень много, – возразила Стёпа. – Государственные почти вымерли, туда если и попадёшь, то ничем тебе толком не помогут, у них ни лекарств, ни тренажёров, ничего. А частные такие дорогие, что там только чемпионы мира могут восстанавливаться. Я хочу, чтобы было нечто среднее.

– И что, есть стартовый капитал? – уже заинтересованно спросил Сергей Петрович.

Верлена поняла, что вот он, тот самый момент.

– Фирма «Dollина», в которой я имею честь работать, – произнесла она, – основана на деньги от залога квартиры основателя. Наша со Стёпой квартира ничуть не хуже. И район престижный, и дом хороший.

Она внимательно следила за Сергеем Петровичем. Могла бы и не так внимательно: при упоминании «Dollины» он вздрогнул очень ощутимо. Не ожидал, да ещё плюс усталость.

– И если удастся подобрать коллектив единомышленников, которые бы горели общим делом, то всё возможно. Вот, например, Копырнацкий Павел Дормидонтович – так предан фирме, что аж жуть. Жизни не пожалеет ради её блага. Так что главное – видеть цель, прочее дело наживное.

Верлена пристально смотрела в медвежьи глазки Сергея Петровича, и тот сдался первым, опустил взгляд. Стёпа начала уверять, что за единомышленниками дело не станет, однако была бесцеремонно перебита «тёткой».

– Очень приятно было познакомиться, Сергей Петрович. Нам, пожалуй, пора. И у вас времени в обрез, да и я за день намоталась, ног не чую.

– Задержитесь немного, Верлена Дмитриевна, – попросил врач. – Ребята, попрошу вас подождать Верлену Дмитриевну внизу.

Ваня хотел возразить, но вовремя заметил предупредительно сжатые Верленины губы, подхватил Стёпу под локоть, и они исчезли на лестнице.

– Что вам известно? – Сергей Петрович растёр лицо ладонями.

– Не так и много, – не стала играть «на дурочку» Верлена. – Но и не так мало. Но главное, что я знаю – мертвецам не место среди живых.

– Заезженная фраза, – фыркнул врач. – Дайте сперва нормальное определение смерти.

– Сергей Петрович, – она откинулась на жесткую спинку дивана для посетителей и прикрыла глаза, – подите к чёрту с вашей софистикой. Я вижу конкретную угрозу жизни и здоровью людей, которые не подписывались на ваши гениальные эксперименты.

Рядом скрипнуло и опора под спиной дрогнула. Сергей Петрович последовал её примеру, откинулся назад. Закрыл ли глаза, Верлена проверять не стала.

– Уверяю вас, от наших экспериментов не может быть вреда. Только польза. И невероятные перспективы.

– Перспективы и пользу оставляю на вашей совести. Степень добровольности участия – тоже. Пока нет времени с этим разбираться, хотя, думаю, можно найти массу интересного.

– Нельзя, Верлена Дмитриевна. Не найдёте.

– Ладно, оставим. Вы мне скажите, Сергей Петрович, чем отличается… э-э-э… история Копырнацкого от историй всех остальных руководителей «Dollины»?

Пауза длилась секунд тридцать. Или даже целую минуту. Видимо, врач крутил в голове варианты. Или просто задремал. А ребята, может, на улице мёрзнут.

– Сергей Петрович! – опередив Верлену, заорали из отделения. – Вы где?!

– Сейчас! – гаркнул врач так, что Верлена подпрыгнула. Он повернулся и сказал обычным голосом: – Вы совершенно правы, его история отличается. Он, видите ли, успел умереть. Но не до конца. Я потом объясню. Завтра после смены просплюсь и позвоню. Сейчас мне пора бежать, простите.

И он с удивительной для его комплекции лёгкостью поднялся с дивана. Верлена небрежно протянула визитку. Да, она завела визитки, чтоб им всем провалиться. Сергей Петрович молча положил картонку (очень красивую, с уголком) в карман. Наверняка он бы и без неё нашёл способ связаться, но фасон такая штука, которую стоит держать.

Ваню и Стёпу она нашла в сквере. Зря волновалась, что замёрзнут. Они с воплями носились между деревьями, довольно ловко огибая гуляющих. Какой-то дед с костылём ругал «козлов прыгучих», но без злости.

Верлене было жаль их окликать, но приём в ЖЭКе сегодня до половины девятого, только-только успеть. Прописка – дело долгое, чем раньше начать, тем быстрее закончится.

Глава тринадцатая. Информация, без которой

Я знал чудака, он мазал руки и лоб

Пеплом сожжённых книг.

Тот чудак говорил, что не умеет читать,

А пепел книг рассказывает ему сказки.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Ваньку безжалостно погнала домой. На Стёпу пришлось наорать. Натурально. На полной громкости. Рявкнуть, за кого она, Стёпа, принимает Верлену? За пустомелю? Или как?

Амплуа Бабы-Яги в Верленином репертуаре было одним из любимейших. Срабатывало безотказно.

В ЖЭКе, правда, вышло неловко, потому что «тётушка» забыла заранее выяснить фамилию «племянницы», но обошлось. Заявление о прописке приняли. Вечер, коммунальные склоки, скоро новый год, всем пофиг. С утра и летом, впрочем, тоже пофиг. Лишь бы за квартиру платили вовремя.

Стёпа молчала весь остаток вечера, только терзала беззвучный телефон. Верлена была ей искренне признательна. Немного тишины – это то, чего ей остро не хватало всю бесконечную среду. Что варилось в белокурой девичьей голове – неизвестно, но Верлена решила, что побеспокоится об этом позже.

– Вы с Ваней теперь моя команда, – сказала Стёпа официальным тоном перед тем, как пожелать спокойной ночи. Верлена молча кивнула, не зная, как правильно реагировать. Может, надо было как Ваня тогда – обнимашки затеять и процитировать Боба Робсона? Чёрт знает, чего этому поколению надо.

Звонила Светка. Верлена не ответила, только отписала в вайбер, что слишком устала для болтовни. Она и вправду слишком устала, улеглась задолго до одиннадцати.

Сон не шёл. Точнее, сразу она заснула, однако её подкинуло меньше, чем через час. Как в бок пихнули. Потом лежала с открытыми глазами, таращилась в смутно белеющий потолок. Слабые отсветы с улицы, мешаясь с тенями, рисовали по потолку разводы, похожие на тест Роршаха.

Вот тень – лопоухий Серапион. Смешной и грустный, как Белый клоун. Ему бы в Рыжие, по масти, но что-то пошло не так. Не клеится хитрая и радостная ухмылочка к его лицу. Как он сумел создать место, где правят мертвецы, но где хорошо работать живым? Даже если клан Ванькиных родичей сумел создать вакцину для оживления покойников, то что с того Серапиону? И почему именно его ничем не примечательная, обворованная фирмочка стала полигоном для таких революционных испытаний? В мире достаточно миллиардеров, способных спонсировать невероятные и, главное, результативные исследования. Почему ты так рано умер, рыжий Серапион, почему ничего не рассказал?..

Рядом с колеблющейся тенью-Серапионом – светлое пятнышко, почти точка. Волшебная родинка. Проклятие? Или благословение, что позволяет прожить ещё десять лет после первой смерти? Если бы не тошнотворный ошмёток плоти, лежащий в сумке на самом дне, Верлена склонялась бы ко второму. А так – ничего не понять.

Следующая тень – серая, почти правильный прямоугольник. Широкие плечи Павла Дормидонтовича прячутся за нехитрой геометрической фигурой. Что ты затеял, нетипичный? Что в тебе не так?.. Ради чего не дожил свой жалкий срок бывший гитарист Кирюха? Почему откатанная схема дала сбой?

Зловещей тени Николая Азриэльевича Верлена не нашла, и от этого было страшно. Прятался ангел смерти, злорадствовал, невидимый, за плечом. Хотя, возможно, в большей степени стоило бояться добродушного медведя-реаниматолога. Или как там лучше поименовать Сергея Петровича.

Вдруг Верлену захлестнуло холодом огромной, космической пустоты. Почти как тогда, посреди шумных проводов Вика. Холодным чёрным спокойствием признания единственной реальности Здесь-и-Сейчас. Отстранённым удивлением: почему она, Верлена Манько не бежит на край света, вереща от ужаса? Ладно, можно не верещать, это глупо и бесполезно, но сбежать-то подальше можно? Почему она мало того, что не бежит, так ещё и увязает в этой во всех смыслах могильной истории всё глубже? Она ведь взрослая, тёртая баба, прекрасно знающая цену борьбе за правду. Если в деле большие деньги и тайны мирового масштаба, то единственный способ выжить – держаться подальше. А ведь в деле и то, и другое. Кладбищенский сторож с высшим филологическим образованием подтвердил.

Единственная реальность безжалостна, в ней нет места фантазиям и домыслам.

Желтоватый блик на потолке разделяется на две человеческие фигурки.

Ванька и Стёпа.

Случайные встречные. Чужие дети.

Ванька, нахальный студент. До сих пор он без помех катился по ровной и гладкой колее, заботливо прокопанной родственниками. Небедными, влиятельными, любящими родственниками. И не особо Ванька парился этическими нюансами. А что, как все, так и он. «Не худший вариант сына», так он, кажется, сказал. Ванька не побежал искать защиты у родителей и дядьёв, когда впервые, быть может, на колее случился ухаб. Дрожа от страха, он начал решать сам. Даже Верлене не сразу признался в своих возможностях. Для него это вопрос самоуважения. И не детского сопливого бунта вроде серьги в ухе или крашенного чуба. Настоящего, мужского самоуважения. Ему ведь больше не грозит исключение, практика закрыта блестящей оценкой. Сбежавший покойник забыт, как дурной сон. Но он не бросает. А ведь в случае чего и клан не спасёт. До наития единственной реальности Верлена верила, что спасут, прикроют, выведут из-под удара. Но… Практическое бессмертие даже в стадии разработки – слишком большой куш. Не спасут дурака, если полезет. А он полезет, потому что дурак. И самоуважение опять-таки. И Стёпа, перед которой инстинкты велят распускать павлиний хвост.

У Стёпы здравого смысла на порядок больше, чем у Вани, но она ещё как слепой кутёнок. Большую часть жизни провести в почти изолированном мирке, где на первом месте чувство локтя и «быстрее, дальше, ловчее» или как оно там. Хорошая девочка Стёпа сбежала из уютного дома спортивных побед, когда поняла, что завтра, через месяц или через год ей придётся всерьёз драться с теми, кто сегодня – её команда. Этого она испугалась, а не сломанной спины лучшей подруги. Перелом всего лишь подтолкнул к пониманию: дальше начинается игра на выбывание. Ей до зарезу нужна сраная команда, чтобы знать, за кого быть против всех остальных.

Удержат ли они с Ванькой такое огромное доверие?

Удержит ли Верлена?..

Удержит. Здесь, в холодном откровении, нет течения времени. Здесь не котируется аргумент: «Я их знаю всего несколько дней». Здесь только факты. Деталь к детали – сопряжение. Ближний круг, со смертью родителей почти опустевший, без особой натуги принял чужих детей. Больше не чужих.

Холод медленно отпускал, но Верлена волевым усилием попыталась его задержать. В единственной реальности должна быть видна причина – почему именно детище рыжего Серапиона Федуля оказалось в центре катаклизма. Разгадка мелькнула ещё одной размазанной тенью на потолке, а потом пропала, смешавшись с остальными.

Верлена заснула.

*

В дверь загрохотали и затрезвонили, когда стрелка будильника подползла к сорок пятой минуте седьмого. Настойчиво так. Одним кулаком, значит, по кнопке звонка, а вторым – в дверь. И ещё ногой отбивать контрапункт, чтобы погромче.

К радости подъёма почти на час раньше положенного добавилось виденье грязной двери со вмятиной, поэтому к источнику шума Верлена доковыляла в полной ярости. Стёпа уже стояла в коридоре. Сосредоточенная, спокойная, в боксёрской стойке. На её кулаках тускло поблёскивали очень внушительные кастеты, никак с образом нежной девы не согласующиеся. И даже в сочетании с розовой пижамой в котиках это не выглядело смешно. Такой кастет на тренированной, сильной руке способен превратить человеческое лицо в кровавый фарш с одного попадания. Расстояние Стёпа выбрала идеально: если человек, который сейчас ломился в дверь, таки сумеет её выбить, то, пролетев по инерции пару шагов, окажется точно под прямым ударом.

Ярость схлынула, как не бывало её.

– Спокойно, Стёпа. Может, это соседей затопило, а мы проспали. – Верлена, шаркая косо надевшимся тапком, подошла к двери. Рявкнула: – Кто?!

Грохот стих тоже мгновенно, как по волшебству.

– Ну слава богу, – пробурчало снаружи. – Открывайте, Верлена Дмитриевна, мы договаривались вчера поговорить после моей смены.

– А позвонить заранее, Сергей Петрович, нельзя было? – пробурчала Верлена изнутри, но открыла. Стёпа опустила руки, но кастеты не сняла.

– Я звонил. – Массивный врач в зимней куртке занял почти всю прихожую. – Но кто-то слишком крепко спит. А я там сижу и не знаю. Может, уже нужны мои профессиональные услуги.

С учётом профессионального профиля Сергея Петровича заявление претендовало на чёрный юмор.

– Ха-ха, – мрачно сказала Верлена. – Проходите на кухню, можете чайник поставить. Мне нужно десять минут. Стёпа, можешь досыпать, всё в порядке.

– Надо же, – негромко сказал Сергей Петрович, разглядывая Стёпу. В основном, к его чести, он рассматривал не стройные ножки и пухлые губки, а кастеты. – Я был уверен, что никакие вы не родственницы. Надо же.

– Дальние, – процедила Стёпа, не спеша убрать оружие. Следовать доброму совету она, судя по всему, не собиралась. – Потерявшиеся и обретённые.

Сергей Петрович хмыкнул, снял ботинки, куртку и протопал на кухню, где немедленно забулькал краном и загремел чайником.

По дороге в ванную Верлена заглянула в телефон. Да, восемь звонков с неизвестного номера. А звук она самолично отрубила, чтобы настырная Светка не доставала. И тут же забыла, что отрубила. Кстати, и от Светки три звонка. Надо ей перезвонить попозже. А то ведь тоже будет дверь с петель сносить.

Кофе Сергей Петрович сварил отменный. Такой, что мозги сначала сворачивались в трубочку, а потом расправлялись, изо всех сил демонстрируя готовность к штурму задач любой сложности. Стёпа вышла из боевого режима и вспомнила, что их гость – это одновременно и Ванин родной дядя, посему была мила и общительна. Но большие Стёпины глаза смотрели по-прежнему настороженно.

– Я так понимаю, девочка в курсе, раз вы не спешите выставить её из кухни, – сказал Сергей Петрович, закругляя непринуждённый трёп. У него глаза были ещё краснее, чем вчера. Наверное, он вообще не ложился спать этой ночью. Кофе он пил жадно, обжигаясь.

– К сожалению, да, – вздохнула Верлена. – Ваш племянник так решил, а я не успела вмешаться. Может, и к лучшему.

– В команде секретов нет, – подтвердила Стёпа последнюю сентенцию.

– Как знаете. И так всё… С ног на голову.

– Рассказывайте, Сергей Петрович. Не для того же вы двери вышибали, чтобы попить кофейку.

– Вы правы. Не для того.

*

Они очень странно смотрелись вместе: стройная блондинка в безупречном тёмно-зелёном деловом костюме и рыжий щуплый мужчина в мятых джинсах-варёнках и не менее мятой гавайке навыпуск. Рыжего можно было бы назвать парнем – маленькая собачка до старости щенок, – но модно подстриженные его виски тронула седина. На морковных волосах она казалась плесенью. И морщины – резкие, глубокие; особенно те, что от крыльев носа вниз, к уголкам губ. Не получалось выговорить – «парень», даже мысленно.

Парочка переминалась на пороге кабинета. Точнее, войти не решался мужчина, дама как раз старалась перепихнуть его через порог как можно незаметнее.

Сергей Юрьевич Олкоцкий, заведующий клиникой «Олкомед», первой коммерческой клиникой города, недавний зав городской больницы скорой помощи, профессор медицины, член-корреспондент Академии наук, многознатец, мировая величина одним словом, вопросительно приподнял брови. К посетителям самого разного вида он привык ещё с ординатуры – болеют все: и уроды, и красавцы, и чудаки, но сейчас что-то было не так. Всерьёз не так. Так твердила интуиция, которой Сергей Юрьевич привык доверять. Врач без интуиции слеп на один глаз.

– Проходите, пожалуйста, – любезно поторопил он чересчур застенчивого рыжего, а в голове уже крутились прикидочные диагнозы. Лидировали проблемы с потенцией и простатит. Следующие на очереди – нервные расстройства.

– Серапион Гаврилович, – мелодично пропела блондинка, – Неловко заставлять ждать господина профессора…

«Однако», – только и подумал Сергей Юрьевич. Имена ему тоже разные встречались, но чтобы такое убойное сочетание, да ещё и рыжий… Однако.

– Да-да, – вымученно улыбнулся Серапион Гаврилович. – Простите, Сергей Юрьевич, мне очень неловко, я не уверен, что стоит отнимать ваше время…

Олкоцкий вежливо улыбнулся и указал на кресло для посетителей. Приём был платным, по высшей ставке. Так что в течение ближайших тридцати минут он обязан выслушивать пациента, даже если тот затеет марафон похабных анекдотов.

Блондинка уже приготовила следующую порцию уговоров, но рыжий неожиданно зло зыркнул на неё:

– Оля, выйди. Я сам.

И стройная красотка испарилась, яко дым от лица огня, разрушая все предварительные диагнозы. Рыжий сел, куда предложено, машинально поддёрнув штанины. Бесформенные джинсы не стесняли движений, никакой нужды поддёргивать. Он явно привык к деловому стилю одежды, а не к этой безвкусице с барахолки. И часы на левом запястье – неброские, но название фирмы Сергей Юрьевич знал. За одно название платили сотни долларов, не говоря уже о самой точной швейцарской механике.

Что же за фрукт такой?

– На что жалуетесь, молодой человек? – с интонациями доктора Айболита поинтересовался Сергей Юрьевич. Любопытство всё больше захватывало его.

– Я не болен. Ну, ничего серьёзного во всяком случае.

– Тогда зачем пришли?

– К вам. Я читал ваши статьи в «Trends in Endocrinology and Metabolism». Вы гений, Сергей Юрьевич. Поэтому я надеюсь, что вы сможете мне помочь.

Рыжий говорил спокойным и обыденным голосом, без восторженных придыханий. Констатировал факты. А у Олкоцкого в гениальной голове крутилось только бесконечное: «Однако…»

– Вы читаете по-английски? – зачем-то спросил он.

– Да, у меня неплохое образование. И я постоянно практикуюсь. Серьёзный бизнес без языка международного общения невозможен, – Серапион впервые улыбнулся, сделавшись парнем не старше тридцати. – Вот, взгляните.

И он выложил на стол плоский металлический предмет, похожий на уменьшенный до размеров спичечного коробка портсигар. В мини-портсигаре перекатывались две очень странные булавки. Круглое навершие диаметром миллиметра три крепилось к тонюсенькой игле миллиметров тридцати длиной. Игла казалась не толще волоса, но острой и прочной.

– И что это такое? – Сергей Юрьевич не спешил дотрагиваться.

– Эликсир верности, – на полном серьёзе ответил Серапион. – Он действует пять лет. Четыре года уже прошло. А мне надо, чтобы действовал постоянно, всегда. Я знаю, Сергей Юрьевич, что вы сможете это сделать.

И профессор Олкоцкий понял, что займётся странным делом Серапиона Гавриловича, иначе никогда себе не простит бездействия.

*

– Вы там были? – с живым интересом подалась вперёд Верлена. – Сами видели?

– Нет, конечно, – усмехнулся Сергей Петрович. – Я тогда ещё интерном бегал, куда мне… Это потом дядя нас с Ильёй посвятил, примерно через два или три года. Исследования «эликсира» уже шли полным ходом, даже результаты имели место, да.

*

Удивительный состав, извлечённый из булавок, был способен на очень и очень многое. Двадцать пять лет назад, по словам Сергея Юрьевича, ещё не все знающие люди умотали за бугор, поэтому на две капли вязкой бурой жидкости набросились прекрасные, жадные до знаний специалисты. Конечно, профессор Олкоцкий выбирал тех, кому мог доверять или тех, кто был ему крупно обязан. Таких было не очень много, но и не мало. В его кабинет поочерёдно влетали лучшие исследователи страны, потрясая стопками лабораторных журналов. Глаза учёных мужей лезли на лоб, и вопрос у них был один на всех: что это было и где это взять?! Фантастические способности «состава Федуля», которые один неглупый человек назвал жизнетворными, исторгли не один вопль: «Не может быть!» из уст просвещённых. Даже разбавленный до исчезающе малых концентраций, в комбинации с другими препаратами он успешно боролся с злокачественными опухолями, мгновенно восстанавливал жутко повреждённые, некротизированные ткани, сращивал размолотые в крошку кости. А если концентрацию увеличить…

*

– «Состав Федуля» мог побеждать смерть.

Прозвучало пафосно, но уместно.

– Создавать зомби? – подала голос Стёпа, про которую увлёкшиеся взрослые забыли, и теперь одинаково вздрогнули.

Сергей Петрович задумчиво поскрёб макушку, где медленно и уверенно зарождалась трогательная лысинка-тонзура.

– До двенадцатого декабря я бы посмеялся вместе с вами, Стёпа. Но…

– Я не смеюсь, – перебила его девушка. – Я с ними дралась, когда они напали на Верлену Дмитриевну и Ваню. Натуральные зомби. Гнилые, чёрные и поднимаются, даже если получили прямой в голову.

– Показалось? – сощурился Сергей Петрович, но как-то неуверенно.

Верлена с достоинством отнесла себя в прихожую и принесла обратно уже вместе с сумкой. Постелила на скатерть газетку и вытрясла на неё из тряпичного свёртка свой страшный трофей.

– Эта гадость пыталась вскарабкаться по мне снизу верх, – пояснила она врачу. – зацепилась за карман вот этим пальцем, а тут как раз Стёпа со своим прямым в голову.

– В корпус с носаря, – педантично поправила Стёпа, жуя печенье. – В уличных драках не до бокса, чем попадёшь – то и ладно. Так тренер говорит.

– Молодец ваш тренер, – кивнула Верлена. – Но в любом случае вот эта хрень обломилась и осталась у меня в кармане пальто. Когда нечаянно нашла, думала, стошнит.

Сергей Петрович достал из внутреннего кармана пиджака очки, тщательно протёр и водрузил на нос. Потом взял обломок пальца салфеткой и поднёс к самому лицу. Верлену снова чуть не стошнило.

– Очки уже слабоваты, – сказал Сергей Петрович, крутя трофей так и этак. – Надо сходить к Ваське, чтобы следующий номер выписал, да всё некогда… Я бы сказал, что владелец… владелица этого пальца умерла лет семь-восемь назад… Хранили в сухом проветриваемом помещении… Мумификация тканей… Лак на ногтевой пластине только смущает. За столько лет он должен был осыпаться или отслоиться. А этот ещё довольно крепко держится. И зазора между корнем ногтя и лаком практически нет…

– Полгода назад, – сказала Верлена, – владелица этого пальца принимала меня на работу. Я была на её похоронах.

Сергей Петрович молчал довольно долго. Потом скептически воззрился поверх очков:

– Вы позволите мне исследовать этот… артефакт в лаборатории? Так будет больше проку.

– Валяйте, – великодушно разрешила Верлена. Она бы не смогла внятно объяснить, зачем хранила пакость в сумке. Может, специально для Сергея Петровича. – И рассказывайте дальше. Вы остановились на самом интересном месте.

*

Конечно, первой дозы «состава Федуля» хватило ненадолго. И Серапион покорно приносил ещё. Только не в головках булавок, а в обычных пузырьках-«пенициллинках». Всегда мало, но уверял, что больше за раз – никак. Ему был нужен эликсир верности, который бы действовал всегда, а не пять лет. Он щедро спонсировал исследования из доходов своей фирмы. Серапион был очень талантливым бизнесменом, и деньги буквально липли к его рукам.

Где он брал вязкую тёмную жидкость – неизвестно. Воспроизвести формулу состава не смогли лучшие практики органического и биоорганического синтеза, даже вроде бы разобрав на атомы. Серапион нервничал и грозил, что больше не даст ни капли. Приходилось экспериментировать наугад, переводя драгоценные миллиграммы на бессмысленные поиски непонятно чего. Какой ещё эликсир верности, к Асклепию? Тут саркома на четвёртой стадии бесследно рассасывается… Но приходилось угождать, имитировать бурную деятельность, пробовать второе, пятое, десятое. Вручать Федулю новые и новые образцы.

*

– Однажды он пришёл к моему дяде, сияя, как медный пятак, и сказал, что последний состав подходит. Всё работает лучше прежнего, сказал. Как он это определил, дядя так и не выяснил. Федуль выкупил методику, не скупясь. Он был очень необычным человеком. Я встречался с ним пару раз и до сих пор не могу описать свои ощущения.

– Он ведь тогда хотел свернуть исследования, так? – Верлена склонила голову к плечу.

– Да, конечно. Но мы убедили его, что сворачивать нельзя. Упросили хоть изредка приносить сырьё. Ещё надеялись воспроизвести. Мы были готовы платить практически любые деньги… Но он приносил просто так. Мы очень далеко продвинулись, честно. Только без оригинального сырья никакие наши прекрасные лекарства не работали. Я не фармацевт и не биохимик, но специалисты просто бесились от того, что не могут разобраться.

– Пять лет ещё работали, да? – Верлена смотрела в окно. Тусклое зимнее утро медленно раскрашивало двор бледными красками. Идущие на работу люди казались призраками.

– Точно, – выдохнул Сергей Петрович. – А потом они все умерли. Те, которым ввели чёртов эликсир. Один за другим. Серапион прибежал, умолял, чтобы мы продолжили работать над его вожделенным зельем. Знаете, он был почти полностью седым. Старым.

Глава четырнадцатая. Реконструкции

Прошлое – это трясина.

Ты видишь только чёрную воду и зелёный мох,

Зеркальную чёрную воду и мох,

Но под гладкой водой продолжает жить время,

Которого больше нет.

Я бы не советовал тебе туда лезть

Без особой нужды.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Профессор Олкоцкий с трудом сдерживал эмоции, среди которых лидировали совершенно непристойные злость и истерика. Мысленные советы себе успокоиться и выпить валерьянки только раздражали ещё сильнее. Прохаживания туда-сюда по кабинету тоже помогали слабо.

– Я должен повиниться, Серапион Гаврилович, – дрожащим от внутреннего напряжения голосом сказал он. – Ни я, ни сотрудники лаборатории понятия не имеем, что вы подразумеваете под «эликсиром верности». Год они… мы работали вслепую, выдавая вам, по сути, случайные комбинации. Были счастливы, что хоть что-то подошло, но так и не поняли – почему. И пока не будем точно знать, что такое есть ваш исходный состав, то не продвинемся ни на шаг. – Лицо профессора перекосила гримаса ярости. Он выпалил: – Чёрт побери, Серапион Гаврилович, я не то хотел сказать! Я хотел сказать, что эликсир верности – такой же болезненный бред, как формула счастья или приворотное зелье! Ну, если не считать таковыми честные опиаты и афродизиаки.

– Вы хотите сказать, что я сумасшедший, – подытожил Серапион. Он улыбнулся, но на этот раз улыбка не сделала его моложе ни на день. В отличие от своего собеседника, он сидел в кресле неподвижно. – Возможно. Но эликсир верности есть. И он работает. Про формулу счастья ничего не знаю, врать не буду. И о сырье я ничего не могу сказать, простите. Почти ничего не знаю, а то, что знаю, вам ничем не поможет. Я очень надеюсь, что вы его синтезируете. Вы продолжите исследования, Сергей Юрьевич?

Профессор Олкоцкий глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Красные пятна сошли с его скул.

– Да, я попробую. Мы попробуем. Перспективы такие, что захватывает дух. Есть сжиженная верность или нет, но человечество имеет шанс получить реально действующую панацею… Ради этого любой настоящий врач пойдёт на всё. Но результат будет не сразу, если будет, а вам, как я понимаю, горит.

– Мне горит, – пробормотал Серапион. Он был похож… на наркомана он был похож. На наркомана даже не в ломке, а в предчувствии ломки. В тот тонкий период, когда ещё не поздно, простите, вмазаться и продолжить полёт, но каждая следующая секунда может стать первой секундой ада. – Я убил десять человек и мне горит.

Сергей Юрьевич покачал головой. Он провёл не одну бессонную ночь, пытаясь понять произошедшее. Все смерти были непререкаемо, абсолютно естественными. Он напустил на жертв «эликсира» бригаду лучших экспертов, и ни один не нашёл, к чему придраться. Естественные болячки, все разные. Нет такого яда, невозможно вызвать искусственно. Даже если настучать в милицию или пойти туда же с повинной, ничего нельзя доказать. Мотивы отсутствуют. Ославят психом, на том всё.

До недавнего времени профессор Олкоцкий был уверен, что Серапион Федуль – довольно типичный случай. Ну, когда вполне адекватный человек имеет один пунктик, тянущий на навязчивую идею, манию. Это могут быть инопланетяне, злые спецслужбы или реформы высшего образования. Или эликсир верности. Препарат, который, по мнению Федуля, являлся искомым эликсиром, прошёл клинические испытания. Пусть и по сокращённой программе, но тщательные. Многие лекарственные препараты, разрешённые к продаже, не проходят и половины таких тестов. Вещество было не только безвредным, но и приносило ощутимую пользу живым организмам. Доброволец-лаборант, испытавший «эликсир» на себе, излечился от язвы желудка и прекрасно чувствовал себя по сей день. И, к слову, ни разу не испытал желания принести кому-нибудь клятву верности. Мало того, в позапрошлом году развёлся с женой.

Дозировка? Может быть. Но вовсе не обязательно. Фактор икс.

– Никто не мог знать, – пробормотал профессор, чувствуя, что краснеет. Никто не мог знать, но кое-кто должен был предусмотреть.

Серапион съёжился в кресле.

Самым правильным было бы указать ему на дверь. Но это означало прекращение программы, на которую угрохано шесть лет и бездна сил. Это означало регресс. Потерю надежды для сотен тысяч, миллионов неизлечимо больных. Профессору Олкоцкому хватало славы и денег и без «состава Федуля». Честно, хватало. Учеников, наследников, продолжателей – тоже хватало. Перспективных идей опять же с избытком, не одному поколению хватит обдумывать и воплощать.

Но профессор Олкоцкий был врачом. Отказаться от лекарства, о котором мечтало человечество всю свою историю, было свыше его сил. К тому же он понимал, что Серапион не остановится. Он обратится к кому-нибудь ещё, пусть менее именитому, но менее и щепетильному. Половину энергии, отведённой на проект, Сергей Юрьевич тратил на убеждение коллег: пока они не докопаются до истины, про «состав Федуля» болтать нельзя. Слишком малы дозы. Нельзя превращать в лекарство для элиты то, что по праву принадлежит всему человечеству. Да, настоящие врачи прагматики. Именно поэтому.

– Ищите смертельно больных, – пробормотал он. – Тех, кому осталось жить год или меньше. Вы в любом случае подарите им десять лет безболезненного существования. А мы, может, что-нибудь придумаем в процессе.

Федуль вскочил, опрокинув кресло. Засуетился, поднимая, мыча извинения и благодарности. Наркоман успел вогнать в вену желанную дозу.

Олкоцкий с трудом его выставил. Потом долго стоял в приёмной возле зеркала. Рассматривал маньяка и соучастника убийства. Сердце болело.

*

– Конечно, об этом дядя не рассказывал, но я восстановил по отдельным оговоркам, случайно обнаруженным фактам, намёкам… – Сергей Петрович закрыл глаза и откинулся на спинку стула. – Может, в деталях было не так, но я уверен, что суть верна. – Он пожевал губами. – Я говорил, что отец назвал меня в честь брата? Впрочем, неважно.

Ваня не преувеличивал, когда рекомендовал дядю Серёжу отличным рассказчиком. Время пролетело совершенно незаметно, и стрелка кухонных часов подползла к без четверти девять. Верлена вяло подумала, что на работу она уже опоздала. Позвонить бы, предупредить, что приболела…

Вместо этого позвонили в дверь. Очень агрессивно позвонили. Верлена приготовилась ловить Стёпу, но та заявила с ангельской улыбкой, что это Ваня доехал. Он ей, видите ли, с дороги писал. Незримое присутствие современных средств коммуникации во всех сферах жизни всё ещё вышибало Верлену из колеи, поэтому она равнодушно проследила, как Стёпа, сияя, упорхнула в прихожую – впустить.

– Надо же… – хмыкнул Сергей Петрович, – я бы уверен, что они с Ванькой не пара…

– Паранойя не лечится, – мстительно заявила Верлена, прямо не опровергая слов гостя.

– Кто сказал? – рассеянно удивился тот.

Ввалился румяный с холода Ванька. Стёпу он держал за талию так естественно, что хотелось дать по рукам. Вжился, блин. Прямо как Верлена – в роль строгой тётки. Понять бы ещё – чьей.

– Привет, дядя Серёжа, – протараторил студент, хватая со стола печенье. – Вы чего так рано, блин? Узнали что-то срочное?

– Привет, племяш. Можно и так сказать. Руки вымой, м-м-медик.

Ваня послушно сунул кончики пальцев под кран прямо в кухне, не утруждаясь походом в ванную.

– А и вправду, – спохватилась Верлена. – Истории весьма занимательны и познавательны, но почему вы решили, что мне могут понадобиться услуги реаниматолога в шесть утра?

Она сердилась, что позволила себя заболтать. Очевидный же вопрос, на поверхности. Почему сразу не задала? Судя по тому, что Ваня не выказал ни малейшего удивления, всесильные коммуникации расстарались. В команде-то секретов нет.

Сергей Петрович немного замялся, но без особого, как показалось Верлене, смущения.

– Я же к тому и веду, – пожал он плечами, – а вы перебиваете. Так мне продолжать?

– Продолжайте, – разрешила Верлена, глухо игнорируя иронию в докторском голосе.

– Спасибо. – Врач сумел удержать серьёзный тон. – Тем более что я собирался говорить о событиях, которым был свидетелем лично.

Четвёртого стула в кухне не было, и Верлена хотела за недостающим сходить, но не понадобилось. Ваня, как профессиональный кот, каким-то непостижимым образом обтёк Стёпу. Ну, они прекрасно поместились на одном стуле, причём Ваня был вокруг, а Стёпа делала вид, что так всегда и было. «Кому поп, кому попадья, а кому свиные хрящики», – философски подумала Верлена, мимолётно и безуспешно попытавшись вспомнить, что же она собиралась сделать.

*

Шило в мешке – это такая штука, которую чрезвычайно трудно утаить. Его и так, шило это, незаметно носили в мешке долгие годы. Нельзя требовать от людей больше, чем они могут дать. Неважно, кто проговорился и при каких обстоятельствах. Может, и вовсе никто. Просто кто-нибудь догадался по сумме косвенных сведений. Не все же вокруг идиоты.

По иронии судьбы кресло было то самое, которое Сергей Юрьевич Олкоцкий предложил при знакомстве Серапиону Гавриловичу Федулю. Ремонт в кабинете делали дважды, многое из меблировки меняли в статусных целях, а оно уцелело. Будто и не прошло двенадцати лет. Сегодня кресло занимал тип, походивший одновременно на Шарикова и на Швондера. И он это прекрасно знал, поскольку, расплывшись в шельмовской ухмылке, начал так:

– Я к вам, профессор, и вот по какому делу.

Назвать развалившуюся в кресле личность первой ласточкой не повернулся бы язык даже у самого заядлого романтика. Какая там ласточка. Асфальтовый каток.

– Простатит замучил? – участливо спросил Сергей Юрьевич, не принимая любимой игры в цитаты. Швондерошариков и это знал. Подготовился.

Голос профессора звучал ровно, но от замершего у окна Сергея не укрылось, как побелели крылья дядиного носа. И руки… Сергей Юрьевич сильно сдал за последний год. Нет, он держал себя в форме, не позволял расклеиваться. Раз в неделю с десяти до четырёх принимал, как обычно, пациентов. Ежедневные моцион и зарядка. Преподавал, консультировал, всё как обычно. Но от семьи, в которой у всех поголовно взрослых имеется высшее медицинское образование, невозможно скрыть признаки дряхления и сопутствующих ему болезней.

Дрянной этот год, високосный.

– По вопросам здоровья обязательно обращусь! – горячо заверил посетитель, корча комически-серьёзную мину. – Куда же, если не к вам? Ваша клиника лучшая не только в городе, но и во всей области, а может, и по стране! Но сегодня я пришёл сообщить вам прекрасную новость. – Визитёр посерьёзнел. – Очень, очень солидные люди искренне заинтересованы в ваших научных разработках, Сергей Юрьевич. Я говорю о том самом чудесном зелье, которое вы упорно скрываете от мира. Солидные люди готовы платить за него очень, очень солидные деньги. И вы сможете беспрепятственно открыть филиалы своей клиники ещё в нескольких городах.

Шарикошвондер действительно хорошо подготовился. Никакие деньги не поколебали бы убеждений профессора Олкоцкого, но расширение дела всей жизни… Не первый год шла война за филиалы «Олкомеда», так нужные в небольших городках, где медицина была понятием больше условным. И никакие регалии, заслуги и посулы не могли пробить железобетонной бюрократической машины. А тут на блюдечке, понимаете ли, предлагают. И чувствуется, что предложения не липовые. Настоящие. Так и будет.

– Нет никакого зелья, – сказал Сергей Юрьевич с непередаваемой тоской. – Так солидным людям и передайте. Пшик один есть. Ничего не получилось, потому и скрываем.

– Но позвольте, – переговорщик, кажется, растерялся. – У нас имеются точные сведения…

– Грош цена вашим точным. – Олкоцкий снял очки и потёр покрасневшую переносицу. – Я говорю, что нет никакого зелья, значит, это непреложный факт.

Когда Шарикошвондер, наконец, убрался, Сергей молча протянул дяде блистер с рубиновыми бусинами нитроглицерина. Тот взял. Говорить им было не о чем. Конечно, неприятный посетитель был похож на ласточку не более асфальтового катка, но в том, что он был первым, сомневаться не приходилось.

*

– Но всё пошло не так… Вообще в тот год всё шло через… И дома, и работа…

Сергей Петрович болезненно поморщился, и Верлена решила-таки задать вертящийся на языке вопрос, хотя изначально не собиралась перебивать.

– Скажите, Сергей Петрович, тот тип… Он был из «PupperLand*а»?

– А? – очнулся от нехороших воспоминаний врач. – Почему он должен быть из «PupperLand*а»?

– Первейшие враги и конкуренты Федуля.

Сергей Петрович ещё несколько секунд хлопал глазами (вблизи и без очков они оказались желтовато-зелёного цвета, а не карие, как казалось вчера в больнице), а потом расхохотался.

– Что? – нахмурилась Верлена.

– Да так, – он утёр набежавшие слёзы. – К вопросу о жизнестойкости легенд.

– Сергей Петрович… – Уже угроза.

– Ладно, ладно. Это по большому счёту коммерческая тайна, но, думаю, для вас без разницы. Дело в том, что «PupperLand» основал сам Федуль. Как-то обмолвился при мне. Чтобы, кажется, создать иллюзию конкурентной борьбы. Ну и создать у потребителя иллюзию выбора. А может, это как-то налогов касалось. Я не бизнесмен, я не в курсе.

Ваня было хихикнул, но, напоровшись на отмороженный Верленин взор, срочно передумал. Воцарилась тишина, и в ней стали слышны странные звуки – будто бы майский жук пытался выбраться из-под подушки.

– Телефон, зараза, – сказала Верлена в пространство перед собой. Она же хотела включить звук и позвонить. На работу и Светке. Звонили, кстати, с работы.

Машинально выдала продуманное враньё о плохом самочувствии Вениамину Кондратьевичу. Светке выслала ещё одно сообщение невнятно-успокоительного характера. Светке врать не получится, у неё чуйка. Верлена говорила и писала слова, но мысли её крутились далеко.

Она выстроила довольно логичную картину того, что должно случиться в ночь с пятницы на субботу. Ей не раз доводилось наблюдать конкурентную борьбу, причём и в самых безобразных проявлениях. Поджоги, подставы, запугивания, а раз даже созерцала «стрелку» со стрельбой и жертвами. Верлена учила экономику не только в теории, но и на практике, поэтому понимала: зомби или нет, но законов движения денежных масс они не отменят. Повод уничтожить старого злокачественного конкурента – случайный или подстроенный – штука известная. Даже в нынешние цивилизованные времена, да, примеры есть. Надо было только оценить масштаб сопутствующих разрушений и попытаться минимизировать. Но крепкая схема была стёрта одной фразой.

Не конкуренты, а ветви одного корня. Эликсир верности работает, Верлена не сомневается. Она видела. Все собранные факты, включая Альбом Корпоративной Славы, архивы дяди Ильи, случай с Копырнацким и прочее по мелочи, идеально укладывались в новую стройную картину, стоило ввести чёртов эликсир. Не человеческая порядочность и справедливость, а некая сила, запрещающая всё, способное принести вред компании. Или – ещё веселее – запрещающая не приносить этой компании пользу. Мертвецы дают людям по-человечески жить, чтобы те работали с полной отдачей. Жестокое разочарование, правда. Полное осознание придёт позже и доставит немало скверных часов. Но сейчас стоило задуматься о настоящем.

– Простите, Сергей Петрович. – Верлена на миг поджала губы. – Я не должна была вас перебивать.

Врач только крякнул и снова поскрёб лысеющую макушку.

– Ну, знаете ли, – пробормотал, но продолжил.

*

Всё пошло не так в поганый високосный год. Сергей Юрьевич не дожил до следующего. Внезапный сердечный приступ, мгновенная смерть. Просто вдруг посреди консилиума поморщился, положил на стол выписку из истории болезни Свечкина О. И. (почему-то врезалось в память), сел в кресло и умер. Да, в то самое кресло. И шесть отличных врачей, присутствовавших на консилиуме, ничего не смогли поделать. Смерть обогнала их всех.

Потом, после похорон, на которых семилетний Ванька устроил шоу с обмороком и чуть не уронил с постамента гроб, стало ещё хуже. Оказалось, что на профессоре Олкоцком держалось слишком много. Непоправимо много. Так, говорят, держались на одном гвозде избы и церкви.

Серапион Гаврилович пришёл на похороны. Бледный и потерянный. Горе некогда рыжего Серапиона было настолько ненаигранным, что Илья Петрович принял его за одного из аспирантов покойного дяди. Серьёзный бизнесмен, владелец процветающей фирмы, простоял в углу зала всё прощание, беззвучно шевеля губами. Когда он ушёл, никто не заметил. Даже Сергей Петрович, который специально посматривал, хотел пару вопросов прояснить.

Больше он с Федулем не встречался. Не до того было. Вопросы с наследством оказались куда более запутанными, чем на первый взгляд. Выяснилось: профессор Олкоцкий что-то почувствовал, написал завещание буквально за месяц до смерти. Почти всё своё движимое и недвижимое он разделил между двумя дочерьми и двумя племянниками. Как знал, так и разделил. Но Ларке с Варькой показалось мало, они оспорили… канитель эта… уже и отказывались они с Ильёй от всего, что можно, но миллионы крючков, именуемых законом, держали крепко. Полгода словно в ночном кошмаре, какие-то дополнительные слушанья… Жена ушла, обозвав напоследок лохом. И как-то в этой кутерьме всё разваливалось, разрушалось…

Сергей Петрович не сразу сообразил, что исследования по «составу Федуля» бесславно заглохли. Причина – сырьё закончилось. Позвонил по заветному номеру. Приятный женский голос умеренно печально сообщил, что Серапион Гаврилович скончался четыре месяца назад. О причинах приятный женский голос говорить отказался.

*

– Я даже был рад, поверите? – Сергей Петрович нервно засмеялся. – Мне не хотелось продолжать возню с эликсиром. А бросить эту пакость просто так мне бы не позволили совесть и воля Сергея Юрьевича. Его воля для меня много значила и значит по сей день. Но раз такие дела… Прости, дядя, от меня ничего не зависело.

– Но вы могли бы выяснить, – сказал Ваня, – продолжают ли клепать зомби.

– Они не зомби, Ваня, – возразил Сергей Петрович. – По всем показателям – не зомби. И я лично проверял истории болезней тех, кого Серапион кооптировал во второй раз. Могу засвидетельствовать, что все они были неизлечимо больны и прожили гораздо дольше своего срока. По-моему, Сергей Юрьевич помогал с поисками кандидатов, хотя и скрывал это. Я был уверен, что новых нет. Где бы ни брал Серапион своё зелье, с его смертью всё должно было закончиться. Ещё года три или четыре я был в этом уверен.

– А потом пришёл однокурсник Коля, – негромко сказала Верлена.

– Да, потом явился Коля Азриэльевич. – Сергей Петрович не выглядел удивлённым. – Вы очень умны, Верлена Дмитриевна. Коля попросил моей помощи в исследованиях «состава Федуля». «Dollина» продолжила их на базе одной частной лаборатории, где Коля подвизался консультантом. Он невероятно талантливый человек. Я, конечно, синтезом и всеми этими химическими хитромудростями не занимался, но провёл довольно много клинических испытаний готовых образцов, так что представлял, с чем имею дело. Коля заверил, что всё продолжается по заветам святого Серапиона, то есть этическая сторона проекта неприкосновенна. И я последние семь лет не без удовольствия работал с этим удивительным веществом. Оно всё так же не желает с нами общаться, но постоянно обещает всякие хорошие вещи, которые современная молодёжь называет ништяками.

– Динозавры так говорят. Трицератопсы, – фыркнул Ваня, но дядюшку с мысли не сбил.

– А вчера, после вашего визита, мне вдруг стало нехорошо. Мыслишка одна прокралась. Причём очевидная такая мыслишка… Я не бизнесмен, понимаете? И о некоторых вещах… – он замялся.

– Просто не знаете, что о некоторых вещах надо думать, – подсказала Верлена.

– Да! Точно. А проверить, насколько разросся штат «Dollины», было не так и трудно. Прямо с дежурства, при помощи телефона и интернета. Тогда уже нехорошо стало конкретно. Неизлечимые больные – не редкость, но чтобы они были профильными специалистами, да ещё и в таких количествах… В общем, оно знаете, после бессонной ночи всякое мерещится, паническая атака и всё в таком роде. Примчался, как видите. – Сергей Петрович мило улыбнулся. – А сейчас я жду вашу познавательную и занимательную историю. Иван, тебя это касается в первую очередь.

Глава пятнадцатая. Скепсис

Я не люблю зеркала и лестницы.

Лестницы заставляют меня сойти с твёрдой земли.

Вверх или вниз – но когда под ногой

Лишь единственная узкая ступенька –

Я теряю уверенность.

Да, моя уверенность, мама,

Ломает хребет на лестницах.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Три страницы блокнота исчёрканы в хлам. На четвёртой – небольшой столбец дат.

1990 – основ. «Долина кук»

1992-1993 – конец чёрн. полос.

1996 – С.Г. явл. к С.Ю.

2002 – полн. смен. сов. дир. дол.

дек. 2008 – ум. С.Ю.

апр. 2009 – ум. С.Г.

2012 – 2-я смена

2014 – возобн. иссл. эликс.

2021?

Верлена тупо смотрела на эту жалкую колонку, уже почти ничего не видя. Малышню она выгнала час назад за едой и кое-что проверить, на доктора рявкнула, чтобы тот валил спать, потому что сам на зомби похож. Все послушались. Доктор, правда, воспринял всё буквально. То есть домой не пошёл, а рухнул в соседней комнате на диван. Снял только пиджак и очки. Врачи-реаниматологи, сказал Ваня, могут спать, стоя на гвоздях. Или вверх ногами, как летучие мыши. Может, и не соврал. Верлена сперва хотела растолкать и выставить по месту жительства, но передумала. Во-первых, жалко, а во-вторых, хрен добудишься, если человек после суток дежурства плюс нервотрёпка. Даже будильником «Витязь» на одиннадцати камнях.

Она наскоро прибралась. Стёпа оставила по-армейски заправленную постель – одеяло без единой морщины, подушка выставлена уголком. Розовая пижама в котиках (куплена вчера по дороге домой) сложена, как в магазине. И когда она всё успела? Дисциплина, однако. После Вани оставался сложный узел из простыни и подушки, кое-как прикрытый одеялом. Верлена почти без досады подумала, что приличная квартира превратилась в проходной двор.

Полила фикус и занялась неблагодарным делом поиска совпадений и закономерностей с помощью потрёпанного блокнота. Выстроила полдюжины версий, но все они были воздушными замками. В детективах обычно главным, ключевым к любой цепи событий является вопрос: «Кому выгодно?» Если ответить на него, то всё остальное проясняется, как по волшебству. Но Верлену больше интересовал более конкретный вариант. Кому выгодно возможное побоище в ночь с пятницы на субботу? Пусть дорвавшиеся до источника «состава Федуля» солидные люди таки продолжили клепать зомби, как выразился Ванька, но они же не могут не знать, что конкуренция «Dollины» и «PupperLand*а» – мнимая? Какого чёрта нужна была провокация с участием покойной Нэллы Генриховны и неведомых её вероятных коллег по совету директоров? Почему о готовящемся нападении на «пупперов» будто бы нарочно раззвонили на весь город?

Сергей Петрович так до конца не поверил, что мумифицированному ошмётку плоти – всего полгода. Он только сделал вид, покивал, чтоб не связываться с горластой Верленой, но рот кривил весьма скептически. Маникюр для него не аргумент. Подумаешь, маникюр. Их по трафарету клепают в салонах. Отчасти он был прав, но… Верлена знала, что не ошибается. Такой маникюр по трафарету не склепаешь. Рука мастера, индивидуальный эскиз. Да что мужики в этом понимают?

«Поймите, Верлена Дмитриевна, – тщательно контролируя эмоции, говорил врач, – это не зомби. «Состав Федуля» тормозит разрушительные процессы в организмах и даже вызывает обратные. Да, именно регенерацию. Именно это мы наблюдали, когда однократно вводили препарат животным и людям-добровольцам. Но потом всё у них шло своим чередом. То есть появлялись новые травмы, новые болячки и всё в том же духе. А те, кому препарат подаётся постоянно, идеально здоровы все десять лет, но потом идёт… Да, откат. Очень хорошее, правильное слово. Почему-то состав перестаёт работать. И всё. Мгновенный возврат, да ещё и с процентами. Конечно, организм не выдерживает. У кого что было послабее, то первым и отказало. Почки, сердце, сосуды… Что? Это вы про верность? Верлена Дмитриевна, вы же образованная дама. У Серапиона на почве травмирующего опыта с каким-то старым другом, который его обокрал, случилась обычная навязчивая идея. Какой, простите, в жопу, эликсир? – Тут он всё-таки взволнованно заёрзал. Видимо, тема была дискуссионной в узком кругу Олкоцких. – Десять лет идеального здоровья и прекрасная оплата за честную работу. Вы же сам сказали, что сотрудников уважают, берегут и даже балуют. Да кто же не будет жилы рвать, чтобы остаться на таком месте?.. И всё. Да, я так думаю. Ну, может, ещё хорошие психологи в отделе кадров. Чтобы отсеивали на подступах авантюристов и прочих рисковых деятелей. Принимали на работу только тех, кто не склонен менять стабильный достаток на мгновенную разовую выгоду. Вроде вас, ага».

Сергей Петрович считал, что у страха глаза велики. Ночь, зима, пустая улица. Испуганным людям и депрессивной Стёпе могло примерещиться что угодно, а может, нападавшие специально подгримировались. В ответ на главный аргумент – палец Нэллы Генриховны – как было сказано, скептически улыбался и говорил, что до лабораторных исследований вообще ни о чём не может судить. Верлене хотелось огреть непрошибаемого доктора сковородкой, но тут Ваня весьма кстати вспомнил Копырнацкого, который таки успел умереть.

«Да, очень интересный случай, – оживился раззевавшийся было Сергей Петрович. – По правде говоря, это второй случай реанимации «составом Федуля». Но первый был всё-таки не такой… э-э-э… показательный. Да, изрядно лет назад скорая констатировала смерть по приезде у одного из сотрудников «Dollины». Ну и смоталась, выписав необходимую справку. А жена… вдова… жена усопшего тут же позвонила Федулю. Почему ему? Он им всегда помогал, а дама была в полном раздрае и истерике. Серапион примчался буквально через несколько минут, а усопший менеджер на следующее утро потопал на работу. Вот вам, кстати, ещё пример по поводу эликсира верности. Благодарная женщина никогда, никому не обмолвилась ни словечком. Ни в течение дарёных десяти лет, ни после. Что? Да сам Серапион и рассказал. А она молчала. Ей булавку точно не вводили. Я говорил с ней уже после смерти Федуля. Иначе как святым человеком она его не называла. И слёзы у неё на глазах были самые настоящие, можете не сомневаться. – Сергей Петрович хлебнул кофе. – Да, так я отвлёкся. С Копырнацким всё сложилось очень неудачно. Аневризма сосудов головного мозга, кровоизлияние. По сути, ко мне на стол положили труп. Только заполняя карту, я обратил внимание на место работы Павла Дормидонтовича. Позвонил Кольке, как лицу заинтересованному, сообщил. А Колька разорался, как ненормальный. Что хочешь, орал, делай, но переправь его в шестую. Я ему – так ты же в Хлыновске, а Дормидонтович уже того. А он – пофиг, скоро буду. Каюсь. Я пошёл на должностное преступление. Решил, что хуже не будет. Вызвал пару туповатых санитаров, которые отродясь вопросов не задавали, велел отвезти тело в морг шестой. А по бумагам сделал перевод больного в профильную больницу. Блин. Ванька! Это я от тебя нахватался! Если честно, я не верил, что получится. Однако вот, получилось. Не минуты, а четыре или пять часов. Я сам ездил осматривать вашего Копырнацкого на следующий день. В принципе, по формальным признакам его можно отнести к классическим зомби. Но по факту – обычный дядька, здоровье в рамках возрастной нормы».

И глаза доктора Олкоцкого сверкали при этом фанатичным огнём, о котором упоминал как-то его племянник. Верлене всегда нравились увлечённые люди, но подумалась тогда одна странная мыслишка… Огонь ведь не только освещает, но иногда и слепит. Особенно такой яркий. Какими фактами Сергей Петрович готов пренебречь ради чудо-лекарства? И чем готов пожертвовать?..

Мыслишку-то Верлена отогнала, а осадочек остался. Пока она пыталась растворить его в потоке человеколюбивых мыслей, Сергей Петрович успел поцапаться с племянником. Разумеется, о причинах смерти пьяницы Кивалыча. Ваня с пеной у рта доказывал, что водка была «Финляндия», а его дядюшка с не меньшим энтузиазмом утверждал, что обыкновенная вокзальная палёнка. Своими глазами, горячился Сергей Петрович, читал полицейский протокол осмотра места события. У него однокашник – судмедэксперт, тоже Кирюху знал, позвонил, сообщил. Сергей Петрович и попросил по старой памяти прислать фотографии протокола и ещё кое-каких бумаг. Старый приятель не отказал – дело не криминальное, а Кивалыча жалко, хоть и пропащий. Поэтому и Ванины труды дядюшка тоже читал, хорошая, сказал, работа, а для первого вскрытия так вообще великолепно. Ваня орал, что бутылку подменили, но доказательств не было. Верлена в диспут встревать не стала. Бессмысленно. Только констатировала равнодушно, что с Николаем Азриэльевичем придётся повстречаться. Не хотелось, если честно. Она не любила беспринципных, даже если они страсть какие талантливые.

Но когда мальчики спустили пары, Верлена задала один вопрос максимально небрежным тоном.

«А зачем им вынимать? – удивился Сергей Петрович. – Да кому в голову придёт? Вечно вы, Верлена Дмитриевна, надумаете всякую ерунду».

Сергею Петровичу очень хотелось верить. Ну, что всё путём, всё устаканится, а случайные потери – в рамках статистического разброса данных. Но, к сожалению, это было за пределами Верлениных возможностей. Она не верила.

Верлена довольно долго и успешно убеждала себя, что прикосновение к родинке Нэллы Генриховны не могло стать причиной стремительной гибели последней. Она даже постаралась подменить в памяти слова: «потянула» на «прикоснулась». Почти преуспела за полгода. И этим нюансом не поделилась ни с кем. И сейчас не поделилась. Мало ли, куда могут завести благие намерения энтузиаста от медицины.

***

Эта зима решила испробовать все варианты отвратительной погоды. Сегодня был сухой кинжальный ветер, гнавший перед собой мелкую ледяную крупку. Крупка была почти невидимой, только впивалась при порывах в кожу десятками игл, да взблёскивала иногда в свете фонарей тончайшим искристым кружевом. Красиво, но очень холодно и неуютно.

Верлена радовалась, что надела пуховик, а не пальто. Пуховик – изделие безвестного китайского умельца – не назвал бы изящным даже самый невзыскательный пользователь. Куплен он был кучу лет тому назад на городской барахолке, в основном по причине безобразной дешевизны. Мама ещё сказала тогда, что, наверное, это было бракованное одеяло, которое решили не выбрасывать, а перекроить. Расцветка тоже одеяльная. Верлена в нём напоминала бочонок с ножками, но даже самый лютый мороз не мог пробраться через все слои стёганного синтепона. К тому же упомянутый умелец не пожалел материала на глубокие и удобные карманы, так что вечно мёрзнущие Верленины руки оставались тёплыми. Это было кстати, особенно если учесть, что использовать по назначению карманы пальто она себя никак не могла заставить.

К шестой больнице приехала заранее, хотя Ваня сообщил, что по Азриэльевичу можно сверять часы. Рабочее место он покидает в семь, ни минутой раньше или позже. И всегда через запасной выход, выводящий во двор обычного жилого дома. Но Верлена упрямо приехала к половине седьмого. Из принципа. Малышню шуганула со всей строгостью, чтобы духу их рядом не было. Всё ещё дрыхнувшему Сергею Петровичу оставила записку с инструкцией запереть дверь и бросить ключ в почтовый ящик. Стёпе она отдала мамин комплект ключей ещё вчера.

К сожалению, патентованные мембранные ботинки одеялом никто обшить не догадался, поэтому к моменту выхода начальника патологоанатомического отделения Верлена уже приплясывала на месте. Ровно в семь погас последний блик света в маленьком окне морга, зажёгся фонарь над дверью чёрного хода, и невысокая фигура в длинном зимнем плаще выскользнула на крыльцо. Николай Азриэльевич двигался красиво и точно, хотя вряд ли знал, что за ним наблюдают. Просто так устроен.

– Николай Азриэльевич? – окликнула Верлена, выдвигаясь из глубокой тени под стеной.

Фигура вздрогнула. Звякнули о бетон выроненные ключи. Нервишки, однако.

– Да? – он всё-таки справился с собой – голос не дрожал.

– Простите ради бога, – затараторила Верлена, прижимая руки к ватной груди. – Верлена Дмитриевна Манько. Очень нужна ваша консультация. Не хотела отвлекать на рабочем месте, простите, не хотела…

Николай Азриэльевич поморщился и подобрал упавшее. Как и всякий мужчина, он вряд ли пришёл в восторг от того, что его застали врасплох, да ещё и подчёркивают сей неприятный факт глупым кудахтаньем.

– Я консультирую с шести до восьми по понедельникам по адресу… – с неудовольствием начал он, но Верлена уже просеменила ближе, под лампу.

– Мне не нужна консультация врача, – перебила нахально. Нарочно не стала подниматься на ступеньку, чтобы смотреть снизу вверх: роста они с Азриэльевичем были примерно одинакового. Патанатом всмотрелся в её подставленное свету лицо. Узнал или не узнал? Непонятно. – О своём здоровье я знаю и так.

– Тогда что вам угодно? – лёгкая заинтересованность.

Лжёт, лжёт! Верлена не испытывала ярости, как тогда, в библиотеке, но чувствовала чужую неуверенность.

– Я работаю в фирме «Dollина» заместителем начальника тендерного отдела, – проговорила она как можно чётче. – Через месяц мне обещают повышение. И я хочу знать, правда ли то, что мне обещают.

– Голубушка, – всплеснул руками Николай Азриэльевич (из-за толстых кожаных перчаток всплеск тоже получился фальшивым), – ну откуда же я могу знать, что вам наобещали?!

– Знаете. – Верлена добавила децибелов. – Иначе я бы к вам не приставала…

– Женская логика, образец типичный, – восхитился патанатом.

– … потому что именно вы отвечаете за самое главное обещание, – не позволила себя сбить Верлена. – Мой лечащий говорит, что мне жить самое меньшее три года, а самое большее – пять. – Перед выходом она довольно долго рассматривала в зеркале собственную румяную физиономию, поэтому решила не переигрывать с немедленным умиранием. – И это будут неприятные годы, причём чем дальше, тем хуже. Десять лет без болей, без утки под кроватью… Это очень много. Я бы сказала – слишком много. И я хочу знать, в чём подвох.

Живые тёмные глаза за стёклами стильных очков блеснули интересом. Но тонкие губы сложились в ехидную усмешечку.

– Мне жаль, что так с вами случилось, но… Читайте меньше фантастики, Верлена Дмитриевна. Простите, меня ждут.

Он неторопливо спустился с крыльца, шутливо отсалютовал Верлене и направился к припаркованному у детской площадки автомобилю. Ветер раздувал полы чёрного плаща.

– Это не все вопросы, Николай Азриэльевич, – громко сказала Верлена в удаляющуюся спину. – В частности, мне очень интересно, почему вы не заменили бутылку от «Финляндии» сразу, ночью? Зачем дожидались дня? Это же неоправданный риск.

Николай Азриэльевич остановился так резко, что Верлена вздрогнула в недрах пуховика.

– Значит, с Ваней Кравчуком вы не случайно здесь встретились? – прозвучало на контрасте очень тихо. Так тихо, что почти утонуло в шуме ветра. Но Верлена, конечно, услышала.

– А вы как думаете?

Врать открыто всё равно не хотелось. Глупо.

Он сказал «здесь». Значит, он видел, как Верлена и Ваня беседовали со старухой санитаркой. Слышал, о чём шла речь. И сегодня он Верлену таки узнал. До этого момента полной уверенности в том не было, несмотря на подсунутый Ваньке труп Кивалыча и связанные с ним выводы.

Николай Азриэльевич медленно обернулся. Он по-прежнему улыбался, только уже с другим выражением. Теперь в изгибе губ просвечивал не скепсис, а уважение. Циничные прагматики уважают только тех, кто перещеголял их в циничном прагматизме. Ревякин, например, считался лишь с теми, кто сумел его облапошить. Остальных презирал.

Уважение Николая Азриэльевича оказалось приятным и… очень опасным. Но назад дороги нет.

– Холодно, – сказал доктор мёртвых. – Не люблю. Рядом есть хорошее кафе, я часто там ужинаю. Едемте. Вы блефуете, конечно, доказать ничего нельзя, но вы меня заинтересовали.

– Блеф – понятие относительное. Как думаете, подаст ли вам руку хоть один Олкоцкий, если получит фотографию с этой злополучной «Финляндией» на фоне почившего не своей смертью однокашника Кирюхи?

– Едемте, Верлена Дмитриевна. Чувствую, разговор будет интересным.

Она кивнула и зашагала к машине на негнущихся ногах. Ну почему нет пуховика для ног?

Глава шестнадцатая. «Релакс»

Я не люблю зеркала и лестницы.

Зеркала умеют обманывать,

Показывая чистую правду.

Мама, я закрою зеркала твоим платком.

Я не хочу видеть того, что они показывают.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Заведение называлось «Релакс» и названию соответствовало. Даже взвинченная до предела, Верлена не могла не оценить мягкости освещения и уюта интерьера. Официанты тоже держались прекрасно – без фамильярностей, но и не заискивая. Просто в меру подуставшие к вечеру молодые люди, которые искренне рады гостям. Жуткий китайский пуховик «немаркого» болотного цвета у Верлены приняли, как песцовую шубу. В ресторанном бизнесе Верлена прокрутилась всего несколько месяцев и довольно давно, но вполне представляла, каких адских трудов стоит подобная выучка. И музыка была отличной – тот самый лаунж, о котором все любят поговорить, но большинство почему-то считает им неразборчиво вопящие колонки.

– Здесь хорошее место, – негромко сказал Николай Азриэльевич, расслабленно вытягиваясь в кресле напротив Верлены. – О нём не все знают, да и не всем оно по карману, но кто знает – тот ценит.

На стене висели часы-ходики вида настолько антикварного, если не сказать, анахроничного, что Верлена невольно поискала глазами ступу Бабы-Яги. Ступы не было, зато ходики показывали точное время, в чём Верлена убедилась, взглянув на экран смартфона.

– Неважный тут приём мобильной связи, – рассеянно заметила она. – Всего одна полоска.

Николай Азриэльевич хмыкнул.

– И одной нет, если по-честному. Взгляните ещё раз.

Она взглянула. Да, действительно, последняя полоска индикатора приёма успела исчезнуть. Верлена вопросительно приподняла бровь.

– Здесь, Верлена Дмитриевна, нет никакой связи с внешним миром, – охотно пояснил её визави. – Глухая зона, своего рода городской феномен. Не пробивается ни мобильная, ни интернет. Даже спутниковая барахлит. Выкупивший это место человек сперва расстроился, но потом, умница, обернул в свою пользу. Только здесь деловой народ может по-настоящему расслабиться, только здесь его не потревожат звонком или сообщением какого-нибудь дурацкого мессенджера. И как приятный бонус – не работают никакие подслушивающие и записывающие устройства. Идеально для сделок и переговоров. Нет, я не думаю, что вы собираетесь записывать нашу беседу, просто люблю это место. Здесь уютно и прекрасная кухня.

– Мне бесполезно что-то записывать, – кивнула Верлена. – Мне нужно знать. Лично. Для себя. Сугубо шкурный интерес, Николай Азриэльевич. Чем в действительности я буду расплачиваться за обещанные мне блага? Я не связана с покойным Кириллом Ивановичем сентиментальными воспоминаниями. И даже не считаю жизнью ту форму существования белковых тел, которую он вёл последние годы.

Немного пьяные, красивые, уже почти дипломированные врачи. Доучился ли Кирюша-гитарист?

Верлена видела десятки подобных фотографий. У неё и своя такая была – и со всем курсом, и с группой, и со Светкой и Машкой отдельно. Ступени в политехе выше, чем в медицинском, а колонн нет.

Принесли кофе и фирменный десерт для Верлены.

– Я отвечу на ваши вопросы, Верлена Дмитриевна. Я прикинул, что это самый эргономичный вариант. Но вы ещё спрашивали, почему я не поменял бутылки сразу, помните?

– Да, спрашивала. Однако это не так и важно.

– Я привык отвечать на вопросы в порядке поступления. – Николай Азриэльевич пригубил свой кофе и одобрительно прижмурился. – Поэтому начну с него, если позволите. Торопиться нам некуда, поэтому с предысторией. Вы ведь уже догадались, как я вытащил Павла Дормидонтовича из-под носа у нашего общего знакомого студента?

– Пожалуй. Вы его не вытаскивали. Вы его втащили внутрь больницы. Наверняка же морг сообщается с основным зданием каким-нибудь коридором. А рисковать, пронося голый труп по улице – глупо.

– Всё верно. – Николай Азриэльевич был чрезвычайно доволен. – Наличие практиканта в запертом отделении стало для меня неприятнейшим сюрпризом. Я уже думал, что придётся разыгрывать внезапное возвращение гиперответственного начальника, тогда как я бы предпочёл, чтобы меня вообще никто не видел. Но играть спектакль не пришлось. Парнишка очень удачно сбежал в подсобку. Я видел – со стороны чёрного хода окна просматриваются замечательно.

Верлена почти как наяву видела гибкую чёрную фигуру, беззвучно перемещающуюся по неосвещённым коридорам морга. Ещё бы, здесь Коле Азриэльевичу знакома каждая морщинка на линолеуме, каждый выступ на стенах. Наверняка он изрядно силён, несмотря на небольшой рост: тихо переложить большое тело Павла Дормидонтовича на каталку и тихо же вывезти из секционной – нужна не только сноровка, но и сила.

– С Кириллом мы столкнулись как раз в переходе между корпусами, если моё отделение можно назвать корпусом. Он, по его словам, шёл выпустить мальчишку. Но я так думаю, что предварительно он планировал Ваню ещё как следует напугать. Кирилл ещё со студенческой скамьи обожал такие шутки. Просто выпустить можно было и зайдя непосредственно в морг, а не подобравшись кружным путём. Практиканты про галерейку не знают, оттуда бы Иван никого не ждал.

– Гнилая душонка, – поморщилась Верлена, не удержавшись.

Равнодушие на лице патанатома на миг сменилось настоящим сожалением.

– Он… не всегда таким был, Верлена Дмитриевна. Мы с Серёжей пытались его удержать на плаву, но он целенаправленно стремился на дно. Всегда был упрям. Мне действительно жаль. Если бы не личная трагедия…

– Вы дали ему денег, – утвердительно сказала Верлена, прерывая вечер воспоминаний. У всех свои трагедии, а быть скотиной или нет – тоже каждый решает сам. – Двенадцатого числа от получки уже и след простывает, а аванс обычно пятнадцатого. Ваня говорил, что Кивалыч на следующий день, тринадцатого, был с жестокого похмелья.

– У нас аванс восемнадцатого. В остальном вы правы. Дал. Я ещё не знал тогда, что практикант, чуть не зарезавший Копырнацкого – сын Ани Олкоцкой.

– И что, вы велели Кивалычу свалить исчезновение тела на студента? – Верлена удивилась по-настоящему.

– Нет, что вы, это глупо. То была личная инициатива Кирилла, которую я не могу объяснить ничем, кроме того самого пресловутого похмельного синдрома.

– Или тем фактом, что он уже знал, кто тут сын Ани Олкоцкой, – снова не удержалась Верлена.

Рука Николая Азриэльевича дрогнула почти незаметно. Если бы не заплясавшие блики на поверхности кофе в его чашке, то и вовсе бы незаметно.

– Не шутите с тем, о чём ничего не знаете, – сказал он холодно.

– Простите, – быстро пошла на попятный Верлена. Должно быть, Аня Олкоцкая двадцать с чем-то лет назад была невероятно хороша. – Это не моё дело. Продолжайте, пожалуйста.

– Принято. – Сухой кивок. – Денег на бутылку я Кирюхе дал совершенно напрасно. До восемнадцатого было слишком долго ждать. Он позвонил вечером следующего дня. Требовал ещё. Пытался бездарно шантажировать. Раньше я считал, что дружбу пропить нельзя… Ан нет, можно.

– Вы разозлились?

– Пожалуй. Наорал, оборвал разговор. Фу, до сих пор стыдно. Но потом, уже успокоившись и проанализировав его слова, я пришёл к выводу, что Кирилл знает больше, чем должен бы. И не только про Копырнацкого. Оказывается, я был неосторожен не единожды. Недопустимо расслабился. Раньше я бы просто попросил его молчать. Как друга. Но после угроз… И даже если бы я его снабжал выпивкой, это ничего бы не гарантировало. Пьяные болтливы.

– Слишком серьёзные люди в деле. Слишком большие деньги, – подсказала Верлена.

– Именно.

– Так почему вы не остались, чтобы забрать бутылку из-под слишком дорогой для опустившегося алкаша водки?

Николай Азриэльевич вдруг побледнел и подался вперёд:

– А думаете, это легко? Я-то дружбы не пропивал…

– Бедненький, – прошипела Верлена издевательски, тоже подаваясь вперёд. Вторая стадия злости была где-то очень близко, и это было хорошо и плохо одновременно. – Как же нечеловечески трудно прикрывать собственную задницу! Приехать к другу среди ночи пить мировую, чтобы отравить и оставить умирать в одиночестве!

Какое-то время они сверлили друг друга глазами через стол, сдвинув носы почти вплотную. Николай Азриэльевич сдался первым. Откинулся в кресле, глубоко и медленно вдохнул.

– Через месяц, – сказал он вместе с выдохом, – после того, как вы вступите в должность, мы встретимся здесь же. Я снова приглашаю. Возможно, вы измените своё мнение, Верлена Дмитриевна.

Верлена аккуратно поставила на стол кофейную чашку. Она ещё довольно долго потом гордилась, что не метнула её в кремовую стену «Релакса». А как хотелось.

– В шесть часов вечера после войны, – проворчала она, невероятным усилием воли проглатывая скандал. – Вы собирались отвечать на мои вопросы, Николай Азриэльевич. А вместо этого рассказываете истории про одноногих собачек. Какого хрена вы не забрали бутылку сразу?

– По специальности, – тускло сказал патологоанатом. – Мне нельзя с ней встречаться. Потом – сколько угодно, а встречаться нельзя.

Несмотря на боевой запал, Верлена почувствовала, как на затылке шевелятся волосы. Кто такая она, сомнений не вызывало. А он? Он безумен? Или… всё-таки… Слишком часто в последнее время Верлене приходилось сталкиваться с обыденностью сверхъестественного.

И она ходит совсем рядом. Иногда обдавая ледяным дыханием.

– А потом мне надо было вернуться в Хлыновск, – всё в том же непонятном тоне продолжил Николай Азриэльевич. – И уехать в субботу утром, попрощавшись со всеми участниками конференции. Сразу выехать не получилось, по скользкой дороге и с недосыпу еле плёлся… В общем, слегка опоздал. Неважно. Ваши фотографии, даже если они есть, ничего не стоят. Фотошоп творит чудеса. А Иван… Он Олкоцкий, понимаете? Наш. Из тех, кто стоит между людьми и ней. И он ничего не подтвердит.

Вялый и уставший, Николай Азриэльевич сейчас совсем не походил на ангела смерти. Но он и вправду не боялся фальшивых угроз, даже не зная, что они фальшивые. Нет, всё-таки что-то от этого, потустороннего, есть.

– Тогда зачем вы сделали вид, что поддались на шантаж? – с любопытством спросила Верлена.

– Хотел поговорить. Посидеть в кафе с интересной женщиной. Этого мало? Я знаю, кто вы. И знаю, что через месяц мы будем сидеть здесь же, за моим любимым столиком, пить коньяк и смеяться над сегодняшним вечером.

Верлена суеверно скрестила под столом пальцы. Всё-таки жуткий он тип. И… если все будут живы через месяц, может, сходить в «Релакс» на коньячок? Верлена торопливо ущипнула себя за ляжку, чтобы разогнать наваждение. Пить с убийцами – дурной тон.

– Но у Копырнацкого компромат был посерьёзнее, верно? – сощурилась она как можно паскуднее. – Иначе чёрта лысого вы бы сорвались с риском для репутации вытаскивать официального покойника с того света. Пал Дормидонтыч вам точно не друг. Он просто тоже вас вычислил до вступления в должность. И подстраховался. Наверняка же есть – чем.

– О да, – судя по не скрываемому больше блеску глаз за тонированными стёклами очков, Николаю Азриэльевичу безумно нравилась игра. – Он профессионал, в отличие от вас. И, в отличие же от вас, невероятно боится её. Доставил он мне хлопот со своей аневризмой, доложу вам. Зато теперь мы в прекрасных отношениях. И все нехорошие бумажки он уничтожил у меня на глазах. Так что не сомневайтесь, Верлена Дмитриевна, принимайте условия фирмы. Никакого обмана, полные десять лет. А со своей стороны я позабочусь, чтобы мы ещё не раз встретились. Приложу все усилия, обещаю.

Ах ты ж боже ж мой, какой галантерейный жентельмун! Волна ядовитых слов снова двинулась из глубин души к речевому аппарату, но в последний момент Верлена трансформировала её в последний из необходимых вопросов:

– А после, когда десять лет истекут… Как насчёт сюрпризов?

Николай Азриэльевич улыбнулся широко и искренне.

– Через десять лет, Верлена Дмитриевна, вас не будут волновать никакие сюрпризы. Абсолютно.

Он не сказал – никаких сюрпризов. Он сказал – не будут волновать. Сукин сын знает, что через десять лет всё не так просто, и вряд ли удивится обломку пальца Нэллы Генриховны. Но выцедить из него детали у Верлены не получится.

– Ну что же, – Верлена кокетливо склонила голову к плечу. – Вы меня успокоили, Николай Азриэльевич. Благодарю. Но, к сожалению, мне пора. Завтра на работу как-никак.

Он не стал задерживать. Поднялся, учтиво склонил голову. Всё-таки хорошие манеры даже у сукин сына это… Да нафиг.

– До встречи, Верлена Дмитриевна. Был рад знакомству.

– Взаимно, – прощебетала она. Щебет вышел так себе, примерно как у вороны, случись той задаться столь дурацкой целью. – И знаете, насчёт нехороших бумажек и Паши… то есть Павла Дормидонтовича, я бы не была настолько уверена. Мало ли что он уничтожил. Всё-таки служба у него сложная. И он действительно профи.

Верлена промаршировала к выходу не оборачиваясь, поскольку так и не смогла стереть с лица злорадную ухмылку. Приятный парень в униформе уже держал наготове пожилой китайский пуховик. Отличное заведение. Надо будет ещё прийти. Только обязательно в другой компании.

***

Телефон заголосил дурным голосом, как только Верлена отошла от «Релакса» на десять шагов. Вагон пропущенных звонков и сообщений.

Мама дорогая, да кому она сдалась в таких количествах? Всего сорок с чем-то минут вне зоны доступа. Неужели она так часто говорит по телефону, сама того не замечая?

Светка звонила, Ваня три раза, Стёпа дважды. Ещё незнакомый номер… а нет, знакомый, такой же, как в седьмом часу утра. Сергей свет Петрович проснуться изволил. Ух ты, сам Павел Дормидонтович набирал! Почуял, волчара, что его поминали всуе. Что ему глухая зона, у него чутьё. Ну, блин.

Пока Верлена соображала, с кого начинать разгребание завала, решили за неё.

– Ну слава перцу, Верлена Дмитриевна! – проорал Ваня так, что пришлось отодвинуть телефон от уха. Запасные барабанные перепонки, знаете ли, в комплект не входят.

– Ваня, убавь громкость. Что за паника, хотела бы я знать?

– Мы тут с дядей типа кое-что придумали интересное, хотели сказать, а вы вне зоны.

– И что? Культурно провела время в ресторане «Релакс», там покрытия нет.

Смущённое молчание. Ну правда же, взрослый человек вышел из зоны мобильного приёма на сорок с небольшим минут. Верлена хотела разразиться длинной прочувствованной речью на тему «а вот раньше не было мобильников, а люди как-то жили», но инициативу перехватил дядюшка Сергей Петрович, несомненно, подслушивавший.

– Верлена Дмитриевна, – холодно сказал он, отобрав телефон у Вани, – если бы вы не попросили моего племянника узнать, на работе ли сегодня некий общий знакомый начальник морга, мы бы волновались куда меньше.

– Ага! – восторжествовала Верлена. – Значит, вы признаёте, что Коля Азриэльевич не просто ваш одногруппник и коллега по сомнительным исследованиям, но и укокошить может?

Она представила, как багровеет широкая рожа Сергея Петровича, и ей понравилось. А нечего всяким там «кандидатам в доктора» изображать страуса. Тем более доказано наукой: при опасности страусы голову в песок не прячут!

– Верлена! – рявкнул Сергей Петрович. – Кроме Кольки есть люди, заинтересованные в «составе Федуля»! И вот их лучше лишний раз не дразнить!

– Например, кладбищенский сторож с высшим филологическим образованием, – хладнокровно предположила Верлена. И, не давая противнику опомниться, быстро переменила тему: – Так что вы там такого с Ваней гениального надумали? И да, Стёпа дома?

В трубке раздался звук, которым обычно сопровождается всплывание кита из морских глубин. Во всяком случае, в передаче «Мир живой природы» Верлена определённо слышала что-то очень похожее.

– Дома, – сдавленным голосом выговорил Сергей Петрович. – И все дома. В отличие от вас. А придумали мы вот что.

Речь шла всего лишь о злополучном пальце Нэллы Генриховны. Не то Сергея Петровича во сне осенило, как Менделеева, не то Ванька что-то такое триггерное ляпнул, Верлена так и не поняла. Ну как понять, если господа Олкоцкие выдёргивают друг у друга телефон, друг друга перебивают, а иногда говорят одновременно? В общем, они выстроили теорию. Сергей Петрович передал основные выкладки на смеси медицинского языка и латыни, но Верлена на доступном матерном попросила перевести. Раза с третьего она начала что-то воспринимать. Согласно теории, после окончания действия состава Федуля тело пациента возвращается в то состояние, которое было бы ему положено без лечения волшебным средством. Если человеку перед втыканием булавки оставалось жить год, то по истечении десяти лет он становился трупом девятилетней давности. После этого Сергея Петровича окончательно понесло в дебри фармакокинетики и физиологии, понятные слова кончились, а Верлена перестала слушать. Память и так богато иллюстрировала докторскую белиберду.

Челюсть Нэллы Генриховны плавно пошла вниз, но не затормозила на пределе, установленном природой, а поползла к вырезу блузы, причём кожа щёк натянулась до прозрачности и как бы смялась продольными волнами, обнажая белые зубы и ярко-красный язык.

Что она чувствовала, зная, что мертва уже семь или восемь лет? Вычёркивая дни из календаря, ведя обратный отсчёт? На что надеялась, выбирая изысканный маникюр у мастерицы в найл-салоне за месяц-два-три до окончательной смерти и нехорошего посмертия? В том, что Нэлле Генриховне оставалось недолго, Верлена не сомневалась: никто не удивился, даже завкадрами Борис Орестович. Ждали. Не сегодня – так завтра. Метастабильность тканей. Обычная же тётка, тринадцать таких на дюжину, откуда столько самообладания? Верлена бы выдрала чёртову булавку через неделю – от ужаса перед неизбежным.

Или они всё-таки ничего не понимают, не помнят, не страдают? А как же тогда Павел Дормидонтович, уничтоживший компромат после возрождения? Он ничего не забыл, так получается?

Или все всем врут?..

– Подождите, – перебила Верлена поток ненормируемой лексики. – Коля Азриэльевич не удивился, когда я ему сказала, что неизлечимо больна. И потом заявил, что всё про меня знает. Как же так?

Сергей Петрович подавился очередной фразой. Повисла неловкая пауза.

– Ладно, – Верлене уже было стыдно за сорвавшиеся слова. Подумаешь, какая цаца. Ну сказал и сказал, он ещё много какого бреда нёс. – Сейчас приеду, разберёмся.

Она быстро нажала отбой и открыла телефонную книгу, чтобы вызвать такси.

– Да ну их, шкуродёров этих, – сказал мужской голос прямо над плечом. От неожиданности Верлена взвизгнула и уронила телефон на асфальт раньше, чем поняла, что голос знакомый. А Павел Дормидонтович мягко взял её под локоть. – Извини, если напугал. Я на колёсах, Верленочка. Подвезу без ветерка, извини, лихачей терпеть ненавижу, но тише едешь – дальше будешь.

Обмирая от нахлынувшего страха, Верлена медленно обернулась. Подняла взгляд. Павел Дормидонтович улыбался. Можно было давать любую руку на отсечение, что так он улыбался очень редко: морщины на его щеках – крупные, уютные, как у папы, – не совпадали с этой улыбкой. Казалось, что на лицо наложена плохо прилегающая полупрозрачная маска. И глаза были какие-то неправильные, но вычислять, что не так, некогда.

– Напугал… Паша, – призналась Верлена честно. – Фух. Район здесь не самый приличный.

– Это точно. Бандитский райончик. – Павел Дормидонтович усилил хватку и потянул Верлену к дороге. – Володька Равличкин, ну, главмент по нашему городу, вот такенными слезищами плакал, когда Северный вспоминал. Одной здесь потемну бродить нечего, Верленочка.

– А ты как здесь очутился? – осмелилась спросить Верлена. Она старалась идти к дороге помедленнее, собраться с мыслями, но получалось всё равно слишком быстро. У бордюра стояло солидное авто с распахнутой дверцей. Как оно так тихо подъехало?

– Считай что случайно, – махнул свободной рукой Копырнацкий. Его улыбка наконец-то утратила тёплую искренность, совпав с основным абрисом лицевых мышц. – А тут смотрю – кое-кто знакомый. Дай, думаю, подвезу.

Он засмеялся и подтолкнул Верлену в салон. Да так ловко, что она и сама не поняла, как очутилась на переднем пассажирском сидении. Хлопнула дверца.

– Подожди, телефон! – опомнилась Верлена, но мотор уже уркнул и авто покатилось в неизвестном направлении. Копырнацкий сделал вид, что ничего не услышал.

А Верлена наконец-то поняла, что не так с глазами. Зеркала души Павла Дормидонтовича не отражали свет фонарей и фар встречных машин. Тусклые они были. Мёртвые, как он сам.

– Верленочка, да ты не переживай, – усмехнулся Копырнацкий, не поворачивая головы. – Расслабься. Релакс, как говорит мой оболтус Ромка.

Глава семнадцатая. Да кому оно надо? (Часть первая)

Мой Бруклин похож на море.

Мой Бруклин шумит тысячами голосов,

Но ни одного слова не разобрать.

Я люблю говорить с ним. Он отвечает ровно то,

Что я хотел бы услышать. Он читает мои мысли.

Мой Бруклин – это просто я.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Николай Азриэльевич опоздал, хотя и успел. Лучше бы он не мчался мозглым вечером двенадцатого декабря из Хлыновска, чтобы воткнуть в подбородок бывшего гэбэшника Копырнацкого булавку-родинку. Тогда бы не пришлось Коле убивать бывшего друга, лгать, изворачиваться, увязая всё глубже. Неужели настолько страшными вещами его шантажировали? Но лучше бы Коля не испугался компромата, не пёр буром против неё. На неё нельзя буром, она всё равно сильнее. Возьмёт своё. Такого Коля натворил… Лучше бы…

Копырнацкий привёз Верлену в офис. На тот самый минус первый этаж, где тремя днями раньше демонстрировали удаль его подчинённые. Сегодня в тайных помещениях тоже что-то происходило, но слышны были только невнятные звуки, да скользнула смутная тень от лифта к дежурке. Сумрачные коридоры напомнили Верлене городскую библиотеку в ночь, когда горели доллары в жестянке. Ночь, когда она неслась по неосвещённым улицам, прижимая к животу тяжеленную кадушку с фикусом. Ночь, когда умер невезучий рыжий Серапион. Возможно, она пробегала тогда мимо дома, в котором он умирал. Хотя вряд ли, город большой.

В своём кабинете Павел Дормидонтович без спроса налил ей кофе из кофеварки, щедро сдобрив коньяком. Верлену от кофе уже мутило, она только тронула чашку, машинально отметив, что вымыта она кое-как. Ох уж эти мужики, хоть живые, хоть мёртвые. Разок сполоснул и думает, что всё чисто.

– О чём задумалась? – Павел Дормидонтович участливо тронул Верлену за локоть. Тусклые тёмные глаза смотрели почти в упор. Вокруг них уже скапливались лиловые тени. И усталость не имела к этому процессу никакого отношения.

– Вот пытаюсь вспомнить, выключила я дома утюг или нет? – хмуро ответила Верлена, разгоняя бегущие по кругу мысли.

Копырнацкий какое-то время переваривал, потом захохотал. Верлена без улыбки смотрела, как он смеётся. Страх ушёл ещё в машине. И не потому, что такая она храбрая, просто определённость не пугает. Её принимают, поскольку она неизбежна.

– Умеешь ты, Верленочка, настроение поднимать, – сказал Павел Дормидонтович, успокоившись. – Ребята вовсю твои шуточки цитируют. Это хорошо, нам ещё вместе работать и работать. А бог даст – и не только работать. – Он подмигнул со значением. – Я-то тебя сразу приметил. Пятнадцать лет вдовствую, и за пятнадцать лет ни одна баба так, как ты, не нравилась.

– И этих, гниленьких, ты в понедельник послал, чтобы они мне рассказали о твоих чувствах? – предположила Верлена, рискуя нарваться на ещё один сеанс смеха. Но обошлось.

– Того требовали интересы Фирмы, – пожал плечами Копырнацкий. – Но когда ты из тралика позвонила, я знаешь как рад был – ого-го!

Сегодняшним утром Сергею Олкоцкому удалось посеять в Верлениной душе семена сомнений в существовании эликсира верности. Сейчас сомнения исчезли. Эликсир существует. Интересы фирмы… Нет, Фирмы. Точно с большой буквы.

– Высокая живучесть сотрудников обеспечивает престиж заведения? – машинально съязвила она.

– И не только. – Копырнацкий по-хозяйски отхлебнул из её чашки.

– А что ещё?

– А то, что я сразу сообразил, почему тебя обратные не смогли взять, – сказал он и снова подмигнул. На этот раз откровенно похабно.

Верлену почему-то так поразил термин «обратные», что она не сумела сложить общий смысл фразы. Обратные. Обернувшиеся, вывернутые и вернувшиеся одновременно. Обратный путь. Обратный отсчёт к нулю.

Чтобы не таращить бессмысленно глаза, Верлена вопросительно задрала брови. Пусть сам решает, чего ей надо. А Павел Дормидонтович, кажется, того и ждал.

– Сейчас, Верленочка, сейчас я тебе покажу, как обратные обычных людей делают.

Он уселся за рабочий стол, включил моноблок служебного компьютера и медленно защёлкал мышью, напряжённо всматриваясь в монитор. Видно, с современной техникой у господина Копырнацкого сердечные отношения не сложились. Но так или иначе он добился взаимности, облегчённо выдохнул и развернул экран к Верлене.

Показывали пустую улицу. Ночь или поздний вечер, ровный ряд фонарей. Верлена, несмотря на охватившую её апатию, поёжилась. Очень уж напоминал антураж недавнее приключение, из которого они с Ванькой вывернулись неизвестно чьими молитвами и Стёпиными кулаками. Разве что не зима была на застывшем кадре, а вроде бы осень: тротуар сухой, присыпанный палой листвой. Хотя, может, то был размётанный ветром мусор из перевёрнутого где-то за кадром контейнера. Качество разрешения камеры средненькое, к тому же темно.

Копырнацкий ещё раз щёлкнул мышью, и картинка зашевелилась. Первые несколько секунд ничего не происходило, только покачивались под слабым ветром ветки деревьев да иногда подползал по асфальту особо непоседливый лист. Потом появился человек. Мужчина в коротком тёмном пальто. Лица, конечно, не разобрать, не то что выражения на нём, но понятно, что человек нервничает. Походка дёрганная. За несколько секунд в поле зрения камеры он дважды обернулся: через левое плечо и через правое. Во второй раз что-то увидел, перешёл сперва на быстрый шаг, потом побежал. Обратные появились совершенно неожиданно, хотя Верлена знала, что появятся. Трое. Или три. Смотря по тому, считать их одушевлёнными или нет. Они двигались знакомо – очень быстро, но словно бы скованно. Будто бы не до конца разгибались закостеневшие в смерти руки и ноги, будто бы нечто невидимое подталкивало их в спины. Верлена надеялась, что все они – преследуемый и преследователи – успеют отбежать подальше, куда-нибудь к пределам видимости камеры. А лучше – за пределы. Но Копырнацкий не зря выбрал именно этот ролик. Преследуемый споткнулся. Точнее, нога поехала на палой листве. Обратные набросились одновременно.

Верлена заставила себя досмотреть.

– Хорошая работа, – с удовольствием сказал Павел Дормидонтович. Он остановил показ. – Не жалей его, Верленочка. Не он первый, не он последний, кто решил, что «Dollина» ему по зубам. Ещё один жадный дурак надумал, понимаешь ли, что раскопал немного землицы и бога за бороду сцапал. В последнее время их уже мало, поняли наконец-то, что себе дороже лезть, но всё равно находятся. – Он комично развёл руками. Дескать, не идиоты ли. – А иногда наглеют ну просто сверх меры.

– А я где обнаглела? – Верлена старалась не стучать зубами. Её трясло.

– Ну что ты! – Копырнацкий даже руками всплеснул. Жаль, в сочетании с тусклыми неподвижными глазами любое выражение лица выглядело как кошмар. – Ты умница и всецело предана Фирме! Просто ты крепко зацепила «пупперов» в последнем вашем этом тендерном, как его… Хорошо зацепила, многие знали. Лучше не придумать для дела. Но не взяли тебя обратные. Им почему-то трудно нетронутых брать, замечали не раз. А я как это понял… Эх, Верленочка… нецелованная моя… Я всё сделаю, чтобы ты на меня ласково взглянула…

Что?!

Он серьёзно?! Да кому она…

К нервной дрожи добавился истерический смешок. Чудны дела твои, господи. Свою девственность Верлена считала чем-то вроде новых корявых сапог в недрах шкафа: носить никто не может, но выкинуть грех, новые же. Кому нужен этот клочок плоти, если даже хозяйке не нужен?!

А потом она сообразила, что девственников на заснеженной остановке было, скорее всего, трое, и слегка посочувствовала обратным. Трудно им, бедненьким, пришлось. Это было смешно, действительно смешно.

– Какая же ты, – хрипло сказал Копырнацкий, и Верлена сообразила, что сейчас он полезет целоваться.

– Стоп, Паша, – скомандовала она, выставляя вперёд ладонь. – Я именно что не такая.

Он отшатнулся. Губы у него уже высохли и начали истончаться. Холодные, наверное.

– Я понимаю, – понурился он. – И уважаю. Хоть не только за это.

Он послал за ней обратных, потому что она подставилась, как идеальный объект для провокации во благо фирмы. Во благо Фирмы. И не смел прикоснуться по своей инициативе.

Раздрай.

*

Чёрное откровение на проводах Единственного сильно изменило Верлену. Она это понимала, хотя и не вполне осознавала – насколько сильно.

За ту долю секунды, на которую она выпала из привычного мира, она увидела бесконечную вселенную. Вселенная оказалась плоской и свёрнутой в петлю Мёбиуса. Её полотно состояло из миллиардов, триллионов крошечных точек. Все объекты мира: живые, мёртвые и неживые; бывшие, настоящие и будущие; материальные, мнимые и воображаемые. Где-то среди них барахталась и сама Верлена, слишком маленькая, чтобы можно было рассмотреть. В каждой из точек можно было указать центр вселенной, не погрешив против истины. И ни одной не удавалось вырваться за рамки тесного своего окружения.

Конечно, Верлена не могла с уверенностью сказать, действительно ли всё видела или просто придумала потом, чтобы объяснить нахлынувшее понимание: в основном люди друг другу не нужны. Только тот самый тесный круг, с которым соприкасаешься в плоскости вселенной. Главное, не пускать в него случайных людей.

Понимание не раз помогало Верлене. Если почему-нибудь казалось, что окружающие презирают, ненавидят, обожают или преследуют её, в памяти всегда всплывала бесконечная живая-неживая лента. Слишком сложно испытывать сильные чувства к тому, кто не нужен. Свой ближний круг Верлена знала, а дальние просто нейтральны.

Им нет до тебя дела.

Кому-то из них комфортно провести с тобой пару часиков, болтая о пустяках, кто-то куснёт походя, сугубо для поднятия самооценки. Но всерьёз воспринимать не стоит. Дальним плевать на тебя. Именно из этого надо исходить, не поддаваясь эмоциям, и плевать в ответ. Совсем не поддаваться и плевать, конечно, не получалось, но жить становилось гораздо проще.

Скажешь про себя: «Да кому ты, на фиг, сдалась?!» – и всё проясняется.

Только не сейчас.

*

– Ты умер, Паша. Ты понимаешь это? – слова сами слетели с губ, и Верлена не успела их остановить.

– Да, конечно, – согласился Копырнацкий без лишнего пафоса. – Азриэльич рассказал. До того, признаюсь только тебе и Чёрному морю, я слегка ссыковал, как мой оболтус Ромка выражается. Мало ли, что там. А оно вовсе не страшно. Сперва был холод, но потом как всегда. Все там будем. А такие как я или ты вернёмся обратными, чтобы служить Фирме вечно.

– И много вас… нас таких? – сглотнула Верлена пересохшим горлом.

– Хватает, – загадочно усмехнулся Копырнацкий. – Точно узнаешь в понедельник, прости. Такая информация только для посвящённых, не пойми меня неправильно. Под гриф, так сказать. Вот перейдёшь на завотдела, тогда всё тебе будет. В понедельник директора соберутся, подпишут, всё решено вчера.

– Тайны Полишинеля, – фыркнула Верлена, твердя мысленно мантру про «кому ты сдалась». – Хотя про то, что «пупперы» никогда не выходили из подчинения «Dollины», я узнала чисто случайно, сама бы не догадалась.

Копырнацкий вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Промолчал, тогда как Верлена ожидала допроса с пристрастием.

– Я так понимаю, – продолжила она слегка разочарованно, – что слухи про карательные акции в их адрес – просто прикрытие для чего-то другого, да?

– Какая ты умная, – мечтательно, без тени издёвки, сказал Павел Дормидонтович. – Чувствую, мы с тобой поднимем Фирму, куда Основателю и не снилось. Конечно, прикрытие. Расскажу, пожалуй, чего там. Свои люди. До вступления в должность ты побудешь здесь, от греха подальше, а потом… Потом сама расскажешь, какие-такие случайности болтливые бывают. Эх, Верленочка…

История оказалась банальной до оскомины. Возможно, если бы не откровенность Сергея Петровича, она прозвучала бы более загадочно, но со знанием подоплёки – банально.

Серьёзные люди, с которыми связались «доллеры» после смерти старшего Олкоцкого и Федуля, продержались в рамках деловых отношений довольно долго. Делали свою работу, получали свои немалые деньги. Синтез препарата на основе «состава Федуля» шёл бесперебойно, обеспечивая Фирму образцовыми офицерами и не менее преданными обратными. Исследования по улучшению полезных свойств препарата тоже двигались с удовлетворительным прогрессом, спасибо Коле Азриэльевичу и Серёже Петровичу. Конечно, про суть деловых отношений с серьёзными людьми Копырнацкий рассказывал с многочисленными пробелами и напусканием тумана, но Верлене не стоило труда достроить недостающее.

Все участники соглашения вроде бы были довольны, но рано или поздно жадность человеческая берёт верх над разумом. Со временем серьёзные люди захотели всё и сразу. И богатейшую «Dollину», и источник чудесного лекарства. Последний год шла не то чтобы война, но подготовка к ней. Мелкие провокации, проверки на вшивость, попытки ввести своих людей в состав Совета директоров или хотя бы просто в состав служащих и, что особенно смешило Копырнацкого, помощь «пупперам».

Верлена поняла, что зря сболтнула про «случайно узнала». Тайну общего руководства фирм-конкурентов охраняли куда более тщательно, чем ей казалось. Сергей Петрович получил эту информацию от самого Федуля, можно сказать, уникальный случай, а что выдал ей небрежно, со смехом… Ну да, он врач, а не бизнесмен. Думал, все давно знают. Слава богу, не обсуждал, медведище, на всех углах, иначе одним хорошим реаниматологом в городе стало бы меньше. А всё же интересно, знает ли Сергей Петрович об обратных?..

За год серьёзные и жадные люди сообразили, что мытьём «Dollину» не взять. И надо переходить к катанью. В начале осени провалились попытка рейдерского захвата. Копырнацкий тогда в замах ходил, был полностью в курсе. Понятное дело, с такими бойцами, которыми располагает Фирма, не пройдёт никакой силовой вариант. Дело закончилось, толком не начавшись. До Верлены, всегда державшей ушки на макушке, а нос по ветру, не докатилось даже отзвуков, значит, действительно задавили тихо, ещё на подступах.

Осталось последнее…

– Мы всегда гордились тем, что не имеем конфликтов с законом, – раздувшись от гордости заявил Копырнацкий. – Не буду врать, что вообще не нарушали, но конфликтов не было.

Ещё бы он врал, предъявивши Верлене жуткий ролик. Его послушать, так «хорошая работа» обратных – штука целиком и полностью законная. А хотя… Нет же такого закона, который бы запрещал использование зомби в бизнесе. Зомби не существует – и закона нет. Доказать, что обратные действовали по приказу департамента охраны «Dollины», практически невозможно. Любой мало-мальски грамотный адвокат раскатает такое обвинение на слоёное тесто. А сами исполнители… Даже если поймать – что с ними делать?

Пока Верлена, взывая к зачаткам юридических знаний, пыталась представить обвинение для ходячего мертвеца, Павел Дормидонтович успел сказать несколько фраз. Верлена встряхнулась, заставив себя слушать.

– … так и подталкивают, чтобы мы скатились в уголовщину! Подстава на подставе, понимаешь ли. Себе в убыток, лишь бы на «Dollину» можно было завести уголовное дело! А уж там они смогут развернуться. Уроды, б…! Прости, Верленочка, других слов нет.

– И вы решили действовать на опережение, – сказала Верлена, пропустив предмет извинений мимо ушей. Подумаешь, она и сама умеет не хуже.

– Точно! Сделать так, чтобы от нас ожидали, а не мы ожидали! Чтобы готовились, но не к тому, что будет, понимаешь?

На миг показалось, что его глаза обрели живость и блеск, но только показалось.

– Паша, так что будет в пятницу ночью?

– Мы просто решим проблему, Верленочка. Те уроды сгинут без следа, а мы пойдём дальше. Учтём, так сказать, ошибки. На будущее.

Он внезапно засуетился, засобирался, сбивчиво объяснил Верлене, где здесь что («холодильничек вот, смотри, есть и колбаска, и сырок… санузел маленький, но мы с тобой и не таким можем обойтись… коечка… не волнуйся, бельишко я поменял вот только в обед… книжки, чтоб не скучно, телек включай…»), торопливо попрощался и умчался.

Верлена осталась стоять посреди кабинета главы департамента охраны фирмы «Dollина», и от напускного равнодушия с каждой секундой оставалось всё меньше и меньше, пока не исчезло последнее. Тогда она разревелась в голос – негромко, но безнадёжно. А потом её вырвало фирменным десертом престижного ресторана «Релакс» – еле успела добежать до маленького чистого санузла.

Верлена всю жизнь считала, что больше всего на свете боится неопределённости. Сейчас определённость пугала её куда сильнее.

Глава восемнадцатая. Снаружи

Мне было семь лет в тот Хеллоуин,

Когда мне подарили яблоко с бритвой.

Я ходил по домам своих соседей и как все

Вопил: «Сладости или гадости!»,

А взрослые смеялись и бросали в мой мешок

Конфеты и фрукты.

Я не знаю, кто бросил яблоко с бритвой,

Но впервые в жизни ощутил настоящую боль.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)*

Снег пошёл… нет, пошёл – это слишком медленно. Он рухнул, за пятнадцать минут высыпался из какой-то небесной бочки, навалился слоем толстым, как Верленин пуховик. Снег приглушил звуки большого города, сделав их уютными и таинственно-праздничными. И небо вдруг стало прозрачным, как чёрное стекло с редкими искрами. Начищенный до ярчайшего блеска диск Луны выкатился из-за шлакоблочной девятиэтажки, будто золотой червонец из дырявого кармана.

Три человека стояли в угрюмом молчании посреди всей этой красоты. Старший из них – крупный немолодой мужчина – держал на широкой ладони телефон с разбитым стеклом. На паутине трещин медленно оплывал налипший снег.

– Повезло, что снегом засыпало, – сказал он, нарушая молчание. – А то бы уже и спёрли.

– Да ладно, дядь Серёжа, – тряхнул крашеной в белые клочья головой худощавый парень. – Кто бы его пёр, никого, блин, нет. Как повымерли, типа.

– А ещё ведь только начало десятого, – сказала хорошенькая девушка, чьи длинные светлые локоны каскадом выбивались из-под вязанной шапки. – Нам повезло, что телефон под снегом звонил, иначе бы ни за что не нашли.

И действительно, снег на короткой прямой улице, соединявшей жилой массив с многолюдным проспектом, оставался девственно чистым, если не считать следов, оставленных самими говорившими.

Старший мужчина решительно всунул битый аппарат в руки молодому человеку.

– Спрячь. – сказал он. – Вряд ли Николай ещё сидит в «Респекте». Проверить надо, но вряд ли. И трубку, зараза, не берёт…

– А вы знаете, где его ещё можно найти? – поинтересовалась девушка.

– Знаю. Поехали, ребята. Кабак рядом, но я не хочу здесь машину бросать.

И они по своим следам вернулись к видавшей виды, но крепенькой «Эйдже», которая ворчала мотором в ожидании хозяина.

Разумеется, они не могли знать, что точно на этом же месте чуть больше часа назад стоял лоснящийся «Хайнеке» начальника охраны фирмы «Dollина» Павла Дормидонтовича Копырнацкого.

***

– Врод-де и в город-дской черте, – простучал зубами Ваня, – а кажется, что капец как холод-днее.

– Шапку носи, – посоветовал Сергей Петрович без тени сочувствия к племяннику. – Реально помогает, я проверял.

– Хоть капюшон накинь, – добавила более мягкосердечная Стёпа.

Но Ваня зыркнул на советчиков вызывающе, демонстративно сцепил зубы, чтоб не стучали, и выпрямил спину.

– А вообще-то да, – сжалился Сергей Петрович. – Домов нет, площадь большая, есть, где ветерку разгуляться.

Луна решила, что покрасовалась – и хватит. Ушла с небосклона, лишь изредка кокетливо выглядывала из-за набежавших невесть откуда туч.

Здесь, сразу за воротами кладбища, ещё были какие-никакие фонари. Редкие, неяркие, но были. А дальше тонули во мраке утыканные могилами просторы, казавшиеся отсюда безбрежными.

– В прошлом году нас всем классом возили в столицу на экскурсию, – сказала Стёпа, пытаясь что-то рассмотреть на сумрачных просторах, где действительно разгулялся ветерок. – И на знаменитое Лынское кладбище тоже водили. Там здорово было. Скульптуры красивые, парк такой… Мы с девчонками нафоткались…

– Ты не показывала! – ревниво вскинулся Ваня.

– Цыц, – приказал Сергей Петрович. – Потом фоточки посмотрите. Мы уже пришли.

Сторожка Василия Александровича встретила их тишиной и тёмными окнами.

– Может, спать завалился? – предположил Ваня.

– Александрыч вообще-то ночной житель, – протянул Сергей Петрович, – но, может, сегодня лёг пораньше. В любом случае мы можем уходить. Если бы Коля к нему заявился, то точно бы не спали. Сидели бы, как всегда, точили лясы.

– Ага, – шмыгнул вечно сопливым носом Ваня. – Тема обсуждения – зомби и их применение в быту и на производстве.

– Горе, малый я не сильный, съест упырь меня совсем, – с выражением продекламировала Стёпа.

– Молодец, начитанная девочка, – одобрил Сергей Петрович, до знакомства со Стёпой пребывавший в уверенности, что выпускники спортивных школ и читать-то толком не умеют.

– Если у нас снижалась успеваемость, – сказала Стёпа, верно истолковав восторги Ваниного дядюшки, – то тренер нас в зал не допускал. Особенно строго по математике и литературе. Не меньше восьмёрки.

Они всё ещё нерешительно топтались под пустой и тёмной сторожкой, не зная, куда идти дальше. Адреса Николая Азриэльевича Сергей Петрович не помнил. То есть старый, со студенческих времён, мог и спросонья выдать, но Коля пару лет назад переехал. Вроде бы теперь он обитал где-то в районе кинотеатра «Спутник», но это не точно. Да и не факт, что патологоанатом имеет какое-то отношение к исчезновению Верлены. Она сама сказала, что из «Респекта» идёт одна.

– Утром выловлю его на работе, – без особого энтузиазма пообещал Сергей Петрович. – А сегодня всё равно ничего уже не сделаем.

– Может, Верлену сейчас в зомби превращают, – проворчал Ваня, засовывая руки в карманы почти до локтей. Он не шутил.

– Иван, не мели ерунду.

– А вы уверены, что он ерунду мелет, Сергей Петрович?

Врач раздражённо передёрнул плечами. Он уже не был уверен ни в чём.

– Здесь точно ловить нечего, – уклончиво ответил он. – Идёмте, пока у Ваньки нос не отвалился.

– Нет, – неожиданно заартачился племянник. – Раз уже приехали, то сфотографируем могилу этой, блин, Генриховны девятипалой. В прошлый раз забыли.

– На кой? – поморщился Сергей Петрович.

– Верлена велела. Отсюда недалеко, дядь Серёжа. Мне страшно до усрачки, вот честно, но это наверняка зачем-нибудь очень надо. Верлена просто так ничего не говорит.

Стёпа истово закивала. Ради Верлены готова и не на такое.

За долгую свою практику Сергей Петрович часто сталкивался с подобным явлением. С магией Последней Воли.

«Пока Стасик у вас лежал, – говорила, размазывая слёзы по морщинистому лицу, пожилая уставшая женщина, – я его часы не заводила… Он сказал – не трогай, а через пять минут инсульт. Я не трогала, не заводила, думала почему-то, если не буду трогать, как он велел, всё обойдётся… Помогло, видите…»

«До сих пор не могу Любашины вышивки не то что выбросить, но и в шкаф убрать, хотя они меня всегда бесили, – каялся седой полковник в отставке, которому повезло меньше, чем Стасиковой супруге. – Нитки валяются, иголки везде понатыканы, обрезки какие-то. Полгода уже прошло, а никак не поднимается рука. Когда её в больницу увозили, она просила не трогать. Говорила, что вернётся и сама уберёт, а я ей только перепутаю всё. Полгода прошло, а так и валяется. Кажется, вот-вот Любаша войдёт и начнёт разбирать…»

Сам Сергей Петрович не бросил работу над «составом Федуля» только потому, что это, по сути, было Последней Волей глубоко почитаемого им Сергея Юрьевича Олкоцкого.

Похоже, юные борцы с зомби попались на ту же удочку. Они верили, что, если точно выполнить всё по инструкции, то с Верленой ничего не случится. Вера всегда иррациональна, и к логике взывать бессмысленно.

– Мне не страшно, но фотографии будут плохие в темноте, – сделал последнюю попытку избежать блуждания по ночному могильнику дядя. Он уже понял, что переубедить безмозглый молодняк не выйдет, но попытка не пытка.

– У меня в телефоне камера – зверь, – уверил Ваня. – Вспышкой можно, блин, зайцев на скаку сшибать. Мы быстро-быстро. Я план кладбища по гуглу смотрел, участок точно найду даже в темноте.

Он не соврал. Буквально со второй попытки вывел свою маленькую команду на нужный участок слева от главной аллеи. Под бухтение Сергея Петровича они легко отсчитали ряд, место и нашли могилу – белоснежного мрамора плиту с плачущей девой. Действительно недалеко. Стёпа сгребла снег, чтобы прочитать золотые буквы надписи. Ошибки нет. Нэлла Генриховна Пряжина, пятидесяти шести лет. Могила выглядела очень солидно, но… что-то с ней было не так.

– Стёпа, посвети, – скомандовал воодушевлённый успехом Ваня. – Две минуты, дядь Серёжа.

Стёпа послушно включила фонарик телефона. Телефон был самый что ни на есть дешёвый, но она держала его с королевским достоинством. Ванька прицелился объективом своей навороченной камеры. Захлопала вспышка. В их магниевом сиянии Ванино лицо казалось белым, бескровным. Всё-таки он здорово трусил.

– Странно, – пробормотал Сергей Петрович себе под нос. – Земля рыхлая совсем. Даже, кажется, не подмёрзла. И плита за полгода должна просесть гораздо сильнее…

Он наклонился и размял в пальцах комок земли из-под края белой плиты. Земля рассыпалась мелкой крошкой.

– Стёпа, посвети пониже, – попросил он громче. Чёртовы очки запотели, пришлось снять.

Узкий конус света опустился. Наверное, Стёпа присела, но Сергей Петрович не обернулся, чтобы проверить. Ванькина зверь-вспышка работала в режиме дискотечного оборудования.

Плита держалась на железных арматуринах. Прочные штыри не давали ей просесть. Это объясняло одну несуразность, но тут же возникала следующая. Зачем так делать? Никто у нас так не делает. Разве что…

Между плитой и могильной насыпью был заметен зазор. Сергей Петрович, кряхтя, раскорячился на корточках и просунул пальцы под ровный край мрамора. Пошарил. Охнула Стёпа.

– Может, ну его, Сергей Петрович?.. Днём, потом, при солнышке…

Сергей Петрович небезосновательно считал себя вполне циничным, лишённым суеверий (если не считать сугубо врачебных заморочек), видавшим всякие виды человеком. И мертвецов не боялся совершенно. Но когда рука провалилась в пустоту, он отскочил назад, как огромная жаба. Он ожидал этого, но всё равно не сдержался.

– Ванька, – тщетно пытаясь скрыть дрожь в голосе, проговорил он, – хватит клацать. Идём отсюда.

– Что? – Ваня оббежал надгробие и притормозил рядом с дядей.

– Похоже, мы нашли чей-то тайник. Старый приём, но довольно надёжный. Под плитой яма не засыпана. Только по периметру земляной валик. Чем быстрее мы отсюда смоемся…

Скребущий звук снизу в кладбищенской тишине прозвучал оглушительно громко.

– … тем будет лучше, – прошептал Сергей Петрович, не двигаясь с места. Он всё понимал, только оцепенел.

Он заворожённо следил, как маленький «бруствер» осыпается внутрь могилы прямо напротив него. О случайностях речь не шла: кто-то деловито подкапывал землю изнутри. Стёпа продолжала светить телефонным фонариком.

– А ты не верил, – пробормотал Ваня. – Дядь Серёжа, погнали отсюда, правда.

И потянул Сергея Петровича за плечо. Наконец-то волевым усилием тот отогнал оцепенение. Ноги разгибались мучительно медленно. Им было тяжело поднимать с корточек большое, сильно огрузневшее за последние годы тело. Скрипнули коленные суставы.

Это выметнулось из-под надгробия так стремительно, что форму и размер не удалось определить. Просто сгусток тьмы, который почему-то не рассеивался в свете фонарика. Наоборот, сгусток оттолкнул желтоватый луч, заставил его крутнуться винтом и уйти куда-то вверх. То, что это просто Стёпа отшвырнула телефон, Сергей Петрович сообразил с опозданием, когда жуткое, воняющее землёй и тленом нечто столкнулось с неким препятствием и отлетело обратно к могиле. Препятствием была, конечно, та же Стёпа. Любопытная Луна на секунду высветила стройный девичий силуэт, полюбовалась своим отражением в полированном металле кастета и шмыгнула обратно за тучу. Наверное, кроме Стёпы рассмотрела это.

А оно неестественно изогнулось и вдруг завыло. Низкий, отвратительно вибрирующий звук пополз по земле, вызывая в её недрах ответный гул.

– Погнали! – заорал Ваня во весь голос, но гнать уже было некуда.

Теперь скреблось и шуршало со всех сторон. Сергей Петрович впервые в жизни ощутил, как волосы могут шевелиться на голове. Различал он только смутно шевелящиеся абрисы, и их казалось так много... И, что хуже, они были со всех сторон. Это завыло громче, и теперь в вое можно было различить некое подобие слов. Хотя нет, показалось. Но интонации точно торжествующие.

– Спина к спине, – скомандовала Стёпа, и жгучий стыд кольнул Сергея Петровича под лопатку. – Главное – держитесь на ногах, не дайте себя повалить. Прорываемся к воротам.

Стало светлее. Наверное, тучи слегка рассеялись под крепчающим ветром. Но лучше бы всё оставалось, как было. Одно дело – догадываться, что этих много, а другое – увидеть своими глазами. И только решимость юной спортсменки помешала Сергею Петровичу с визгом повалиться на землю, закрыв голову руками.

– Они в тот раз были медленные, – сказал Ваня, становясь к правому дядиному локтю. – Если быстро и слаженно…

Они не были медленными. Они хороводили между могил со скоростью сменяющих друг друга кадров киноплёнки, сжимая кольцо всё туже. Вой не прекращался. Безнадёжно.

– Двинулись, – сказала Стёпа.

– Иэр-р-р-р! – рявкнуло откуда-то слева, накрыв мощным раскатом расшумевшееся кладбище.

И стало тихо.

Сергей Петрович рискнул обернуться на крик.

К ним шёл человек. Шёл строго по прямой, переступая оградки и наступая на могильные камни, бесцеремонно распинывая этих. Прямая спина и развевающиеся полы пижонского пальто…

– Коля?.. – вырвалось само.

Недовольное ворчание этих. Но они по-прежнему послушно не двигались.

– Нет, …, призрак доктора Пирогова, – по инерции рыкнул Николай Азриэльевич, раздражённо сгоняя с дороги очередного покойника. – Какого хрена, Серёга?!

– Это ты мне объясни, какого, – пережитый и ещё не отпустивший страх помалу трансформировался в агрессию, которую всё труднее было сдерживать.

– Я тебе говорил, что её нельзя обманывать? – строго спросил Николай Азриэльевич, демонстративно не глядя на ребят. Взрослый разговор. – Говорил, что ей надо платить?

– Это беллетристика, Коля. – Сергей Петрович, конечно, знал, о ком говорит однокашник. У патанатомов свои отношения со смертью, доводилось встречать и более крутые варианты.

– Это цена. – Николай Азриэльевич несколько картинно обвёл затянутой в перчатку рукой. – За все наши волшебные лекарства, Серёжа. Ты всегда был немного не от мира сего, но я тебя за это даже люблю. И грязную работу взял на себя. Иэр! Свои! – громыхнул он на шевельнувшуюся тень. – Чем вы их раздразнили? Они без приказа абсолютно инертны.

Потрясение было настолько сильным, что Сергей Петрович не смог выдавить ни слова. Зато отозвался Ваня.

– У них был приказ, Николай Азриэльевич, – хрипло сказал он. – И они его не выполнили. Верлена Дмитриевна и я. А потом, наверное, и Стёпа. Они нас не достали в понедельник, мы на тралике смылись.

Глаза Николая Азриэльевича расширились.

– Плохо, – пробормотал он. – Устранения – по части Копырнацкого. Приказ главы департамента охраны для них в приоритете. Я не перекрою, только Совет директоров… Ах, как погано… Я был лучшего мнения о ваших умственных способностях, Кравчук. Надо же было додуматься прийти сюда, де ещё и ночью.

– Николай Азриэльевич, Верлена Дмитриевна пропала, – сказал Ваня, словно бы не услышав, насколько всё плохо. – Сразу после встречи с вами.

– Здесь её нет, – покачал головой Николай. – Но я здесь из-за неё. Мне надо было подумать, а лучше, чем на кладбище, мне не думается нигде. Александрыч под это дело смотался по делам, спихнул на меня обход… Всё не слава богу. Чтоб его всё…

– И чем же Верлена свет Дмитриевна тебя так смутила? – отклеил язык от нёба Сергей Петрович. – Она, конечно, язва, но чтобы так…

– Здорова она, как лошадь призовая, – задумчиво ответил Николай Азриэльевич. – Бывали сомнительные случаи, но этот слишком очевиден. То, что написано в её медкарте, никак нельзя соотнести с тем, что я увидел. Какая, к чертям, саркома Юинга? Какие, к чертям, полгода? В оглоблю – и пахать. Она сама заявила, что больна, но когда я сказал, что знаю это – испугалась. В сроках путаница… А потом я стал вспоминать сомнительные случаи активации и сомневаться ещё больше… Ты знаешь, Серёжа, как я обожаю, когда меня держат за дурака.

Если бы он сказал: «Мне так жаль тех, кто мог бы нормально жить до сих пор». Или: «Мне так жаль, надо было лучше проверять истории болезней тех, кого мне приводили для введения препарата, раньше начать сомневаться». Хоть что-нибудь в этом духе – и Сергей Петрович с лёгким сердцем простил бы старому приятелю игры за своей спиной. Сам-то тоже, получается, вёл себя в этом деле как редкостный лопух. Но Колю беспокоило только то, что его держат за дурака.

– Они ничего не чувствуют, Серёжа, – сказал Николай Азриэльевич, который всегда неплохо читал по лицам. – Ни боли, ни холода, ни голода, ни прежних привязанностей. Ни-че-го. Только служебный долг. Они обратные, не больше, но и не меньше. Когда первая партия вернулась с кладбища прямо в офис… – Он хмыкнул. – Я сам, конечно, не видел, но мне рассказывали. Паника была не меньше вашей. Что с ними делать? Чего они хотят? Случайно догадались, что их просто не уволили, вот они и вернулись на работу. Зато потом научились. Это поразительно, Серёжа. Служебные распоряжения, заверенные через Совет директоров, они узнают непосредственно в момент подписания. И выполняют без промедления, с полной отдачей. Как это происходит, я честно не знаю. Хотел бы разобраться, но не судьба. Я никогда не работаю с теми, кто использует меня вслепую, как болванчика.

Сергей Петрович мог поклясться, что глаза приятеля Коли в этот миг блеснули собственным светом – неприятные болотные гнилушки. Кирилл, наверное, тоже попробовал держать его за дурака. Нет, этого знать совершенно не хочется.

Обратные. Он называет этих обратными. Ну, знаете ли…

– И что, подашь на увольнение? – ехидный тон не задался, потому что во рту сухо, как в пустыне.

– Если доживу до понедельника – да, – без обычной рисовки ответил Николай Азриэльевич и поправил очки на носу.

– А сейчас?..

– Сейчас вы пойдёте… нет, побежите отсюда со всех ног, а я останусь. – Он говорил нарочито монотонно. – Не знаю, насколько хватит моих полномочий и какова на данный момент приоритетность полученного ими в понедельник приказа, но я задержу их как можно дольше.

Обратные беспокойно заворчали, чувствуя измену в рядах.

– Но…

– Ты никогда не держал меня за дурака, Серёжа. Иван, кланяйтесь от меня Анне Петровне и не бросайте медицину, у вас высокий потенциал. – Николай Азриэльевич ссутулился и вдруг заорал на них троих, как только что на обратных: – Вон отсюда!!!

Окрик подействовал, как удар кнута. Вышиб из головы все мысли до единой, зато тело сорвалось с места автоматически.

Как они бежали. Сергей Петрович никогда в жизни так не бегал. Столбы, надгробия, столики для пьющих родственников и прочие кладбищенские атрибуты мелькали слева и справа, сливаясь в тошнотворную карусель. Сзади был какой-то шум, но он не оглядывался.

Мотор не успел остыть. «Эйдже» вылетела на трассу ласточкой.

– Надо было остаться и помочь, – сказала Стёпа. Глаза у неё были на мокром месте, в зеркале заднего вида прекрасно заметен характерный блеск.

Если действительно поддаться рефлексии… Не сейчас. Нет.

– Нет. – Сергей Петрович заговорил тем категоричным тоном, который использовал для самых упрямых и косных пациентов. Особенно если сам был не до конца уверен в том, что говорил. – Мы бы не помогли, только помешали. Эти ведь не приползли за вами по следу троллейбуса. Значит, у них есть что-то вроде радиуса действия, что ли. И чем быстрее и дальше мы оттуда уберёмся, тем больше у Кольки шансов, что он останется главным. – И тут же сменил тему: – Ты подобрала свой телефон? Не хотелось бы оставлять координат.

Стёпа приглушённо ахнула. Разумеется, не…

– Я подобрал, – вмешался необычно серьёзный Ваня. – Но тут легче добить, чем починить. Вот, гляньте, типа сплошное крошево.

– Ничего, лишь бы симка была. Стёп, возьмёшь пока мой рабочий, а потом выберем что-нибудь более подходящее.

Стёпа, слава богу, выпендриваться на стала, молча кивнула.

– Какой-то день битых телефонов, блин. – Судя по блинам, племянник потихоньку приходил в дееспособное состояние. – Но в Верленином только экран сменить, а этот вообще в кашу.

Он достал из кармана второй битый за сегодня телефон. Поелозил пальцами по стеклу. Под сетью трещин засветилось.

– Ну что за люди, – снова заворчал Ваня, сосредоточенно копаясь в чужом телефоне. – Сколько раз я ей говорил – поставьте, блин, пароль, ну кто хочет, тот и зайдёт же. И всю переписку увидит, хоть в почте, хоть в вайбере.

Сергей Петрович уже формулировал вопрос (как можно деликатнее) насчёт обстоятельств знакомства своего племянника со столь колоритной особой, как Верлена, но Ваня вдруг подпрыгнул и завопил:

– Да она же сама себе написала! На свой же ящик! Десять минут назад! Ну блин!

__________________________________

* – до сих пор не выяснено, Джонни из Бруклина прочёл Вознесенского раньше или наоборот.

Глава девятнадцатая. Да кому оно надо? (Часть вторая)

Не бойся предела, мой друг.

Это всего лишь черта в твоей голове.

Ты считаешь, что дошёл до предела,

Но просто боишься переступить нарисованную линию.

Ты так боишься, что не видишь ничего за этой чертой.

Ты так боишься, мой друг...

Всего один шаг – и я протяну тебе руку с той стороны.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

Верлена успокоилась далеко не сразу. Долго отмачивала опухшее лицо холодной водой, смывая заодно остатки парадного макияжа. Потом острое отчаянье отступило, оставив после себя апатию. Ещё какое-то время она безучастным мешком сидела на «коечке» – узкой тахте, застеленной шерстяным одеялом, какие обычно выдают в поездах. Потом её взор постепенно утратил неподвижность и начал бездумно шарить по комнате. Упёрся в низкий столик, приставленный к тахте. Кажется, именно этот предмет меблировки служил пиршественной поляной в «верхнем» кабинете Копырнацкого вечность назад. Сейчас на столике были разложены обещанные увеселительные книжечки. Верлена всмотрелась более осмысленно. Ближе других лежал розовый дамский роман. На глянцевой обложке неизвестный художник изобразил шикарное ложе с балдахином. На ложе восседала заплаканная красавица в шальварах и лифчике. Дева заламывала увешанные браслетами руки. Роман назывался «Похищенная невинность». Верлена созерцала шедевр порнографической полиграфии секунд тридцать, потом заломила руки и заржала самым неприличным образом. Как в детстве, когда папа умильно называл её «моя лошадушка».

– Козёл ты всё-таки, Дормидонтович, – сообщила она в пространство. – Девственность ему… Да всралась она вообще… И ты тоже.

Кряхтя, Верлена сползла с ложа (вместо балдахина свисал с потолка какой-то кабель в синей оплётке) и пошла к вешалке за своим ватником, потому что замёрзла. Потом залезла в маленький реликтовый холодильник «Саратов», откуда извлекла немудрящие яства из ближайшего супермаркета – нарезки колбасы, сыра и нарезанный же батон. Ну ещё бы, кто же ей нож оставит. Соорудила трёхэтажный бутерброд и, жуя на ходу, осмотрела узилище.

Помещение имело сложную форму: сплошные ниши неясного назначения, аппендиксы, непрямые углы. Кроме входной, Верлена нашла в закутках ещё две двери – железные и, разумеется, запертые. У неё сложилось впечатление, что «нижний» кабинет Павла Дормидонтовича образовался по остаточному принципу. Ну, как с варениками: из раскатанного листа теста вырезают стаканом кругляши как можно ближе друг к другу начиная с краёв, а в центре остаётся такая разлапистая хрень, откуда уже ничего толкового не вырежешь. Вот именно на такой отход вареничного производства комната и походила.

В стене она обнаружила довольно большую панель, задраенную наглухо стальной крышкой. Под ней могло быть что угодно: консоль для управления межзвёздной артиллерией, сейф с коньяком или тараканья ферма. Верлена поковыряла в щёлочке английской булавкой, погнула её и плюнула. Лом нужен как минимум, а лома нет.

Кофемашина самая обыкновенная, какие оптом закупили для фирмы в октябре. Походя Верлена помыла две сомнительной чистоты чашки и в одну из них набрала кипятку с сахаром. От запаха кофе всё ещё поташнивало.

Плоский телевизор привинчен напротив тахты, пульт заботливо положен на столик среди «Влюблённых принцесс» и прочих «Ночей страсти». Но смотреть телек Верлена разлюбила давненько, а сейчас и вовсе не до того.

На письменном столе – только тёмный компьютер. В двух ящиках стола пусто, в третьем перекатывается старая шариковая ручка. Под столом – растоптанные тапочки Павла Дормидонтовича с дыркой напротив левого большого пальца. Как мило.

Всё.

Верлена села за стол и задумчиво побарабанила пальцами по клавиатуре.

Попробовать устроить потоп, заткнув слив в раковине? Да кого она зальёт, если это подвал. Только сама будет в сырости сидеть.

Повиснуть на потолочном кабеле, надеясь, что он оборвётся и где-нибудь что-нибудь закоротит, и придут чинить?.. А что, если лучшего не придумается, можно попробовать. Хуже не будет.

Или…

Монитор светился. Ну да, Верлена потревожила клавиатуру, а Копырнацкий после демонстрации мерзкого видео ничего не выключал. Но толку от этого ноль. Посреди синего экрана торчала рамка с просьбой ввести пароль. Уж кем-кем, а простаком Павла Дормидонтовича назвать нельзя. Так же точно, как Верлену – хакером.

Но соблазн узнать, через сколько попыток система закроет доступ наглухо, оказался сильнее здравого смысла.

Перво-наперво – «Dollина». Ну, это было бы слишком просто. Доступ закрыт.

Потом пошли «Фирма», «Серапион» и даже «Верлена». Разумеется, мимо кассы. «Зомби», «Федуль», «Роман», «Ромка», «обратные», «хрен моржовый», «qwerty@»… Количество попыток компьютер, кажется, решил сделать бесконечным. Верлене надоело раньше. Рассудительные мысли возвращались, как нагулявшиеся коты. До понедельника с ней ничего не случится. Копырнацкий вернётся завтра, и с ним можно будет поговорить, а там, глядишь... Если, конечно, он не разлезется на ходу, как ветхая тряпка. Верлену снова передёрнуло.

Он сказал: «Не жалей его». Возможно, тот, в коротком пальто, действительно был неправедным человеком. Возможно, той ещё сволочью. Возможно, следующей ночью погибнут тоже неправедные сволочи. Но… Нельзя так. Мёртвые не должны убивать живых.

Доктору Сергею Петровичу не жить, если в понедельник Верлена расскажет, сколько опасной для Фирмы информации тот знает. Информация, за которую Николай Азриэльевич заложил бы фасонные очки и остаток души, доктору Олкоцкому не нужна, он не умеет ею пользоваться к своей выгоде, но это не имеет значения. Придут обратные, и девственность не спасёт ввиду отсутствия наличия. Никаких гарантий, что не тронут Ваньку. Стёпу выкинут из квартиры как пить дать, причём без всякого участия инфернальных сил.

Верлена перестала бездумно ляпать по клавишам и напрягла мозги по-настоящему. Мозги напрягаться не желали, но кто их спрашивал.

Павел Дормидонтович хоть живой, хоть не очень, относился к категории Обстоятельных Мужчин. Недаром же напомнил Верлене папу. Никакого форсу, сплошная рациональность: у каждой вещи своё место, у каждого человека своя роль. Вековая пыль на подоконнике не стоит упоминания, но отвёртки должны лежать строго по ранжиру. Когда Верлена в один шаг вышла из привычной роли маленькой доченьки, у папы был моральный шок. Когда заболела мама, он почти потерял себя, с огромным трудом смирился, удержался в шаге от серьёзного психического расстройства.

Копырнацкий уже придумал Верлене роль, определил место, поэтому подсовывает розовые книги о зашибительской любви. И решительно не видит ничего, что может выпасть из этой картины.

Мог ли такой человек поставить паролем случайный набор символов?

Вряд ли. Ему нужна конкретика. Как папе. Он и не запомнит бессмыслицу, разве что на бумажке запишет, но пароль на бумажке – непорядок. А что порядок? Порядок – это надёжный пароль. То есть содержит кириллицу, латиницу, цифры… Цифры! Спецсимволы? Это абстракция, это в последнюю очередь. С учётом эликсира…

Замирая от собственной наглости, Верлена набрала: Dollина1990. Разочарованно зашипела, получив очередной отказ. Впрочем, чему удивляться? Вероятность того, что она угадает, была мизерной.

Она нервно накинула по комнате пару кругов. Поуговаривала кофемашину налить в чашку молока без кофе. Но молока в хитрый аппарат просто не залили. Совершенно неважный, незначительный факт почему-то оказался той самой соломинкой. Верлена заметалась. Вытрясла свою сумку в поисках хоть чего-нибудь полезного. Полезного в сумке было много, но, как назло, для других случаев. Даже пилочка для ногтей, на которую в приключенческих историях возлагают столько надежд, не оправдала. Она, зараза, не старая добрая – стальная, с острым концом, а новомодная картонка с наждачкой. Пилить ею дверь можно до второго пришествия Копырнацкого. А если и пропилить, то добраться до выхода из здания через КПП с каким-нибудь тонтон-макутом Петей на стрёме нереально. А даже и без Пети. Чёрт его знает, куда здесь надо идти, и окон подвальный этаж наверняка не предусматривает.

Полгода проработать в «Dollине» и понятия не иметь, как она устроена! Дура беспечная! Не подсуетиться разведать о подвальном продолжении Фирмы! А хоть ту же Ольгу можно было расспросить, она работает со дня основа…

Стоп. В 1990-м основана «Долина кукол». «Dollиной» она стала через два года. Обстоятельные Мужчины таких ошибок не допускают.

Верлена подскочила к компу одним газельим прыжком. Причём газель была не такая себе умилительно-изящная зверушка, а солидная «Газель», от которой на дороге джипы шарахаются. Столик с макулатурой кувыркнулся через себя, не выдержав встречи. Розовое чтиво разлетелось стайкой неуклюжих бабочек. Верлена не обернулась на грохот.

Dollина1992

Enter.

Несколько томительно-медленных оборотов колёсика-курсора и…

Есть!!!

Верлена припала к экрану. Браузер открывался со скоростью подвесного моста в средневековом замке. Только что не скрипел. Ни одной закладки, голая страница. Интернет у Павла Дормидонтовича какой-то не по чину медленный. Или господин Копырнацкий им не пользуется? Обходится телефоном и долгоиграющими пенделями? Ой, дай бог никогда этого не выяснить.

Пароль от собственного ящика Верлена вспомнила с третьего раза. Ну а что? На работе она пользуется корпоративной почтой, в которую заходить сейчас себе дороже. Немногим друзьям-приятелям пишет в вайбере или звонит. На предыдущей работе старым ящиком пользовалась, но где же та предыдущая работа. На телефоне Верлена вообще не вылогинивается. Висит себе иконка и висит. Немудрено забыть пароль. Ерунда, вспомнила же. Дальше, дальше!

Эйфория здорово потускнела, когда встал следующий вопрос.

А кому, собственно, писать? Ванькиной почты она не знает, Стёпиной и Сергея Петровича – тем более. В полиции этот бред читать не будут. Можно было бы попробовать установить вайбер на компе, но кто же в век смартфонов помнит номера телефонов наизусть?! А её «умник» разбит об асфальт. Может, какой-нибудь бомж подберёт и попробует сдать на запчасти.

Верлена терзала адресную книгу, но куча бесполезного хлама казалась беспросветной. Бывшие коллеги, устаревшие рабочие контакты, тучи спама… Вот, Светка три года назад присылала рецепт изюмных коржиков, которые Верлена так ни разу и не испекла. Светке написать? Нет. Только её не впутывать. Ни за что.

Верлена уронила пустую, без единой стоящей мысли, голову на руки и истерически хихикнула. Сколько же мусора в жизни обычного человека. Сколько ненужного, пустого и суетного отнимает драгоценное время, которого вдруг, в один день становится слишком мало. Монотонное бытие «работа-дом-работа» слишком быстрое. Сливается в сплошное колесо. Успеваешь считать разве что месяцы. И когда вдруг остаётся три дня, даже не сразу можешь понять, как это ничтожно мало.

Верлена вбила в адресную строку нового письма своё имя. Лишь бы опять не разреветься от собственных бессилия и тупости.

«Я, Верлена Дмитриевна Манько, в здравом уме и твёрдой памяти признаю себя набитой дурой. 1-го июля сего года я приступила к работе в фирме «Dollина» в качестве заместителя начальника тендерного отдела…»

Она колотила по клавиатуре почти час, после чего отправила письмо. Тщательно почистила историю браузера. Вовремя: в нижнем правом углу экрана 22:59 сменилось на 23:00, и дежурный по зданию отрубил электричество. Как всегда. Кромешная темень почему-то успокоила Верлену.

Очень может быть, что в понедельник она собственноручно удалит все сегодняшние догадки и откровения. Интересно всё же, неужели влияние «эликсира верности» настолько сильно, что в угоду Фирме Верлена предаст свой ближний круг? Может, будет хоть крошечный шанс выдернуть проклятую иглу, пока эта дрянь не подействует?

Верлена ощупью добралась до тахты и свернулась калачиком, накрывшись, как палаткой, китайским пуховиком. Касаться заботливо перестеленного Копырнацким «бельишка» – всё равно что таракана поцеловать. Она так устала, что не могла думать дальше. Придёт новый день, что-нибудь будет. Завтра она обязательно сообразит, как использовать пароль, как предупредить ребят…

Верлена заснула. Почти на три часа. Без десяти минут два заскрипела одна из двух железных дверей в закутке неизвестного назначения, тьму прорезал луч желтоватого света, и слабенький Светкин голосок робко позвал:

– Верленочка, ты тут?

***

Первая мысль спросонья – она нечаянно отправила письмо не себе, а лучшей подруге. Автоматически скопировала не тот адрес или что-нибудь в этом духе. Нет, всё оказалось иначе. Пока похожий на медведя доктор за руку волок её по тесному подземному переходу, а Ванька подталкивал в спину, было не до разговоров, но в машине Верлена узнала много интересного. Заодно выяснила, кто был тот громила, который аккуратно запер за ними всеми две двери – внутреннюю и внешнюю.

*

Вернуться в квартиру Верлены предложила Стёпа. Просто потому, что надо было где-то спокойно посидеть и подумать, как поступить с полученной информацией. Подвал хорошо охраняемой фирмы – это вам не городское кладбище. С улицы не зайти.

А Света ждала чуть ниже нужной им квартиры, на междуэтажной лестничной площадке. Сидела, нахохлившись, на облупленном подоконнике. Сколько времени она там просидела, так и осталось неизвестным, но явно собиралась ждать до утра. Стёпу с Ваней она узнала безошибочно: по присланным через вайбер снимкам. Ребята тоже признали лучшую подругу Верлены по фотографии, которая висела в большой комнате.

Сергей Петрович поначалу имел намерение уклониться от прямых ответов, но быстро понял, что врать под прицелом огромных и кротких карих глаз просто невозможно. А младшие и не пытались.

– Ну что же за вредная такая! – воскликнула Света, выпытав всё, что было известно на данный момент. – Как человека просишь – расскажи, но нет, надо обязательно изображать из себя Зою Козьмодемьянскую.

– В данном случае Верлена Дмитриевна права, – буркнул Сергей Петрович, терзаемый противоречиями и оттого не слишком вежливый. – Сплошное беспокойство, никакой практической пользы. Решительно не представляю, чем вы, Светлана Анисимовна, можете помочь.

Света посмотрела на него с мягкой укоризной.

– Допустим, лично я – ничем, – сказала она без тени обиды. – Но я знаю, у кого можно спросить. Без пяти двенадцать… Мусечка точно не спит.

– Кто? – тупо переспросил Сергей Петрович, потому что только вот Мусечки сегодня ему не хватало. Но вопрос остался без ответа.

– Мусечка? – радостно пропела Света в телефон. – Прости, что поздно так, но… Да, ты зверушка ночная, ага! Ой, Мусечка, очень надо, если бы не очень, то я бы никог… – Пауза. – Да, конечно. Муся, это ведь ты в одиннадцатом году делала проект по автоматизации и оптимизации для фирмы «Dollина»? Ой, солнышко, у тебя что-нибудь осталось? Ну какая ты запасливая, прямо как белочка! А поделишься? Да, именно… – Ещё пауза. – У меня аналогичная проблема, я помню, ты с механикой на запорах так оригинально придумала… Ты котик! – Длинная пауза, сопровождаемая идиотской улыбкой и кивками, которых Мусечка точно не могла видеть, но, наверное, как-то чуяла. – Спасибо, дорогая! Конечно, приводи! Я в субботу абсолютно… Да! И я. До связи, золотко.

Ваня и Стёпа смотрели на этот фонтан взаимности, неприлично разинув рты.

– Муся прелесть, – слегка виновато сказала Света, прижимая телефон к тощеньким ключицам. – Конечно, это сведения не для всех, их так просто раздавать запрещено, но мы сто лет знакомы, всегда друг друга выручаем. И деточки у неё прелесть, я с ними с удовольствием гуляю, когда Мусе надо куда-нибудь съездить. Мои-то уже взрослые дылды, а я иногда скучаю по маленьким. – Телефон тренькнул, прерывая поток восторгов по поводу Мусиных отпрысков. – Это она уже документацию прислала, – застенчиво пояснила треньканье Света. – Ну не лапочка разве?

– Лапочка, – ошеломлённо признал Сергей Петрович, впервые в жизни жалея, что женщины не управляют миром.

Или всё-таки управляют?

Неправильной формы помещение, которое описала Верлена, согласно присланному Мусей чертежу находилось в самом центре секретного этажа. Оно по сути являлось центром коммуникаций всего здания. И к нему вели два подземных туннеля, значившихся на плане как аварийные выходы. Эвакуироваться в случае пожара, наводнения или нашествия марсиан «доллерам» предлагали в скопление гаражей с одной стороны и в подвал элитной гостиницы – с другой. Длина туннелей разная. До гостиницы метров сто семьдесят, до гаражей – триста с небольшим.

Но гаражи выглядели более перспективно. По крайней мере, там нет швейцара, которому надо объяснять, какого чёрта их довольно грязной (кроме Светы, конечно) и взъерошенной компании надо в подвале дорогущего отеля в начале второго ночи.

Пятнадцать минут на дорогу, да здравствует личный транспорт. Вход они нашли не сразу, а без Мусиных подсказок не нашли бы вообще никогда. Ржавая, но на поверку очень крепкая металлическая дверь была завалена старыми шинами и каким-то хламом. Охрана, слава богу, отсутствовала, и в целом гаражи выглядели заброшенными. Отличная маскировка. Всё бы хорошо, но заперто наглухо.

Этот вопрос решила Стёпа. Она вызвонила какого-то Вову, который приехал через полчаса на шикарной тачке. Вова имел габариты супертяжа (им он, собственно, и являлся совсем недавно) и мятые уши, к Стёпе относился, как к младшей сестрёнке, на Ваню поморщился, но смолчал, со старшими поздоровался довольно вежливо, разговорный матерок не в счёт. Вова быстро вник в ситуацию, не задав ни одного лишнего вопроса. Просто достал из багажника набор весьма характерных инструментов и занялся дверью. Стёпа гордо сообщила, что Вова выпустился из спортшколы три года назад. Именно он сделал Стёпе кастеты, и что таких классных ни у кого нет. Золотые, сказала, у Вовы руки. Сергею Петровичу было здорово не по себе. Света попросила посмотреть кастеты и долго восторгалась качеством изделий.

Вова польщённо блеснул золотым зубом и ласково велел «малой» не трепать языком. С запором сейфового типа он справился за семнадцать минут, Сергей Петрович засёк. На внутреннюю дверь Вова потратил четыре минуты, ещё и пренебрежительно фыркнул.

*

«Эйдже» мчалась по заснеженному проспекту, увозя пятерых пассажиров всё дальше от здания Фирмы. Супертяж-взломщик Вова попрощался у гаражей, поцеловал Стёпу в нежную щёчку и любезно разрешил вызывать себя по надобности в любое время. Ваню он напоследок смерил взглядом «только попробуй девочку обидеть, козлина», но вслух ничего не выразил. Наверное, это можно было счесть одобрением.

– Мусин старший уже в пятом? – спросила Верлена, растроганная почти до слёз.

– Пока в четвёртом, – уточнила Светка, утешительно поглаживая подругу по ватному плечу. – Хорошо учится, только с математикой проблемы.

– А давай его Вальке Никитиной подсунем. Она и сенбернара может научить складывать дроби.

– Верленочка, ты гений!

Доктор Олкоцкий покосился на них диким взором, даже всхрюкнул. А что такого, собственно? Верлена Мусю знает, почему нельзя о детях спросить? Верлена хотела на эту тему завестись, но сил не было. Слишком много всего. Слишком полна душа, и лента Мёбиуса треснула, грозя сложиться карточным домиком.

Они пришли за ней. И ближние, и дальние. Может, мир совсем не такой, каким привиделся Верлене в минуту чёрного откровения? Может, она чего-то не досмотрела, и связи гораздо сложнее?

– Предлагаю всем переночевать… ладно, дождаться утра в моей квартире, – подал голос доктор. – А утром отправить Верлену Дмитриевну прочь из города как можно дальше, пока ситуация не прояснится.

– И как она, блин, сама по себе прояснится, дядь Серёжа? – отстранённо спросил Ваня, который ехал на переднем пассажирском сидении рядом с родичем. – Ей что, до смерти по углам прятаться?

В последнем предложении студент явно имел в виду не ситуацию.

– Никуда я не уеду, – сказала Верлена, не дожидаясь реакции благоразумного дядюшки. – Мёртвые не должны убивать живых.

– А живым живых, значит, можно? – оскалился Сергей Петрович. Верлене показалось, что серебра в его негустой шевелюре за эту ночь изрядно прибавилось.

– Живые должны решать сами, – отрезала Верлена. – А мёртвые заслужили покой. Надо найти Ольгу, секретаря отдела эйчаров. Зав… сегодня с утра. Она – старейший сотрудник фирмы. Я уже поняла, о чём её спрошу.

Глава двадцатая. Когда любое решение…

Кухня у Сергея Петровича неуловимо пахла запустением. Запах вечного кофе усугублял оттенки одиночества и равнодушия к своему дому. А так, если не нюхать – современная кухня, красиво отремонтированная. Посудомоечная машина, микроволновка с грилем. Зачем доктору Олкоцкому гриль, если живёт он на работе, а сюда приходит поспать, помыться и переодеться, да и то не всегда?

Светка о чём-то болтала с ребятами в комнате. Стёпа и Ваня безоговорочно сдались её обаянию, из-за полуприкрытой двери то и дело доносились взрывы хохота. Светка поехала с ними, потому что её мужики ещё вчера умотали в горы кататься на лыжах и вернутся только тридцать первого.

А Верлена захотела чаю. Ложиться спать в четыре утра как-то глупо. И волосы не высохли после душа. И заодно стоило бы побеседовать с Ваниным дядей, которому она не сказала спасибо.

Сергей Петрович сидел перед тонким, явно каким-то дорогущим, ноутбуком. На носу очки, глаза закрыты. Губы шевелятся, скорее всего, с кем-то спорит.

– У вас чай есть? – спросила Верлена.

Доктор вздрогнул, захлопал ресницами.

– Есть, – сказал. – В шкафчике, вторая полка.

По пути к цели Верлена не удержалась, заглянула ему через плечо. Серые, коричневые и зелёные пятна. Штрихи улиц, ленты проспектов.

– Увлекаетесь картографией, Сергей Петрович?

– Слава богу, нет.

– А что так?

Чайник у Сергея Петровича электрический, с оранжевым глазком. Белый, без цветов и фруктов на боках, без чужеродного шурупа, держащего ручку, и даже без свистка. Безликий офисный электрочайник, коих навидалась Верлена за трудовую жизнь преизрядно.

– А так. Если бы увлекался, сидели бы вы, Верлена Дмитриевна, до сих пор в подвале. И сам бы не пошёл, и никого бы не пустил. Если надо, запер бы буйных где-нибудь на замок.

Он развернул к Верлене ноут. Она пожала плечами, давая понять, что не понимает, и долила в чайник воды.

– Смотрите. – Доктор ткнул толстым пальцем в какое-то пятнышко на карте города. – Это те гаражи, в которые выходит подземный ход из вашей фирмы. А это, – он сместил ноготь буквально на пару миллиметров, – окраина городского кладбища. Оно, знаете ли, изгибается дугой в три с лишним километра. Формально центральный въезд и могила вашей бывшей коллеги в соседнем районе, объезжать по дороге долго, но по факту вот оно. Двадцать метров до гаражей. Поэтому и охрана не нужна. Господи, как подумаю…

Он дёрнул себя за бороду.

Верлена с размаха села на модерновый кухонный стул из гнутых алюминиевых трубок. Конечно. Это не выход, это вход. На случай, если Фирму придётся защищать не только легальными силами департамента охраны. Но почему…

– А почему тогда… – начала она деревянными губами.

– Колька, – выдохнул Олкоцкий. – Эта ваша созвала всех, а он держал. Не знаю, как.

В чайнике начало плюхать и поплямкивать, но Верлена не слышала. О похождениях трёх идиотов на кладбище ей вкратце поведали, она по этому поводу уже успела от души высказаться. Поступок Николая Азриэльевича её впечатлил, но не так сильно, как Сергея Петровича и Стёпу с Ваней. Чёрт его знает, в чём дело. То ли в том, что Верлены не было с ними, то ли в крепкой уверенности, что Николай Азриэльевич рисковал куда меньше, чем хотел показать.

– Думаю, он ушёл с кладбища, как только услышал звук мотора, – сказала она из чистого упрямства.

– Он ушёл двадцать минут назад. Я, как это сообразил… – Сергей Петрович вскочил и занялся завариванием чая, будто вдруг вспомнил о хозяйских обязанностях. Или вправду вспомнил. – Звонить побоялся, мало ли от чего отвлеку, а смс отправил. Вот.

Он отставил чайник, из которого так и не залил крупнолистовые дары острова Цейлон, и ткнул Верлене свой телефон. Верлена разблокировала экран. Лента деловой переписки приятелей-коллег заканчивалась парой свежих сообщений.

Двадцать минут назад: «Коля, мы в безопасности, уходи».

Семнадцать минут назад: «Хорошо, а то я замерз».

«Чёртов пижон», – хотела сказать Верлена, но промолчала. Хорошо, что Сергей Петрович понял насчёт радиуса действия обратных. Хорошо, что не разрешил геройствовать малышне. И хорошо… да, она рада, что сукин сын Коля Азриэльевич ушёл этой бесконечной ночью с кладбища на своих двоих. Даже если рисковал меньше, чем хотел, мать его, показать.

– Я теперь уверен, что он убил Кирилла, – проговорил Сергей Петрович. – Хладнокровно и обдуманно. Что мне со всем этим делать, Верлена Дмитриевна?

Верлена неловко взяла его большую руку в свои ладони. Сжала на секунду.

– Залейте чай, Сергей Петрович, – сказала без улыбки. – Если заварочник остынет, хрень получится, а не заварка.

Он машинально залил, накрыл заварочный чайник полотенцем. На его лице застыло растерянное выражение.

– Я не успеваю с вами думать, – пожаловался он. – Мотаюсь, простите, как говно в проруби, а что, кто, зачем – не успеваю… Не привык я так. Совсем.

– Я тоже, – вздохнула Верлена. – Только недавно вот… Как же мы, взрослые, уверенные, опытные, вдруг становимся беспомощны, если нас выбить из привычной колеи.

Продолжить охи-вздохи-жалобы помешали ребята, ввалившиеся на кухню. Они тоже хотели пить чай.

Конечно, чаем не обошлось. Светка, уперев руки в боки, произнесла древнее заклинание: детей надо кормить. Стёпа с Ваней так хотели жрать, что даже согласились побыть детьми. Светка обшарила шкафы на кухне, вытащила пакет подозрительной гречки, обнюхала и признала годным. Потом инспектировала холодильник, выкинула ворох пустых упаковок от сосисок, какие-то скукоженные кусочки в жёваных кулёчках и, под смущённое бормотание доктора, селёдку на стадии поздних трупных изменений. Но кое-что полезное Светка среди руин нашла, и минут через сорок кормление состоялось. Всеобщее, разумеется.

Такая это интересная штука – совместная трапеза. Недаром древние, а местами и не очень древние, племена придавали ей огромное значение. Да что там, все придают. И раньше, и сейчас.

– Верлена Дмитриевна, а почему вы мне на фейсбук не написали? – вопрошал Ваня, когда серьёзные темы и гречка с расплавленным сыром были исчерпаны. – Я там есть.

– Меня там нет, – огрызалась Верлена. Она знала, что действовала, мягко говоря, не слишком умно, но в той ситуации мозги работали с перебоями. То бешеная активность на грани озарения, то почти полный ступор. Как сто лет назад, в библиотеке с фикусом. Что ей стоило пойти прямо к добродушной директрисе вместо того, чтобы уговаривать вредную бабищу-уборщицу?

– Так зарегались бы, – не отставал Ваня. – Пять минут, блин, на все дела.

– На ФБ подтверждение через телефон, – вмешалась Стёпа, прежде чем Верлена объяснила зарвавшемуся юнцу про пятиминутки и наносимый ими тяжёлой промышленности вред. – А телефон Верлены Дмитриевны у тебя в кармане лежал.

Больше не лежал. Верлена украдкой вздохнула. Телефон был практически новый, с первой «доллерской» получки купленный. Ладно, травмированный экран после пяти минут работы пошёл синими пятнами, потом фиолетовыми, а затем и вовсе почернел. Но сейчас-то одна сим-карта осталась. Перекатывается, сирота, по кошельку. Второй свой, рабочий, телефон доктор Олкоцкий отдал Стёпе, и отобрать цацку у девочки рука не поднялась.

– Вовсе не обязательно было его выбрасывать, Сергей Петрович, – сердито проворчала Верлена. – Экран менять дорого, но покупать новый телефон – гораздо дороже. К тому же гарантия ещё не…

– Вряд ли, во-первых, замена экрана входит в типовую гарантию, – перебил доктор, – а во-вторых, ваш Копырнацкий – бывший гэбэшник. И наверняка у него на старой службе осталась не одна Мусечка. Отследить телефон по заводскому номеру вполне реально.

– А заводской номер они как узнают? – привычка препираться у Верлены была, видимо, врождённой.

– Так у вас дома, Верлена Дмитриевна, наверняка лежит упаковка с паспортом. Или вы её заранее сожгли?

На это возразить было нечего, но пока Верлена придумывала, куда бы перевести тему разговора, Сергей Петрович перевёл сам:

– Всё в голову дурацкое какое-то лезет. – Он потёр высокий лоб. – Муся – это Мусильда, что ли?

Верлена захихикала, Светка посмотрела укоризненно.

– Она Наташа, и в этом нет ничего смешного, – отчеканила она.

Хихиканье стало громче, уже на три голоса.

– Но… чисто даже по созвучию… хоть бы Мария…

– Просто она Муся. – Укоризна из карих Светкиных очей не исчезла, но губы начали предательски кривиться. – А Марья Самойловна работает в отделе патентного поиска, у нас её все называют Пусенькой.

Ваня замычал и умчался в комнату, откуда донёсся сдавленный хохот и невнятные повизгивания. Вежливая Стёпа призвала на помощь всю спортивную выдержку и окаменела лицом. Верлена подумала, что у современной молодёжи какое-то не такое чувство юмора. Ну, в целом нормальное, но всё-таки не совсем правильное.

– Светка! – Верлена вспомнила, что хотела спросить, но забывала. – Какого беса твоя контора вместо автоматизации производства занимается благоустройством подвалов частных фирм?

Света понурилась.

– Верленчик, – грустно чирикнула она, – да какое у нас сейчас производство? Половина заводов закрыта, вторая – сдаёт цеха тем же фирмам. Как можем, так и крутимся. Проектировать, слава богу, умеем, конструировать тоже… Заказы по всему городу есть, жаловаться грех.

– А пыточные камеры заказывали? – вкрадчиво спросил Сергей Петрович, слегка очухавшийся после Пусеньки.

Света пугающе задумалась.

– Лабиринт заказывали, – сказала она наконец. – Для дворца какого-то цыганского барона в Одинаковке. С ловушками, скрытыми переходами и даже, не поверите, часовым механизмом во всю стену. Ох, намаялись мы с этим механизмом…

Сергей Петрович с шумом выдохнул и покачал головой. Борода его топорщилась во все стороны. Стёпа оторвалась от телефона и глаза у неё стали круглые от любопытства. Но Светка продолжать даже не думала.

Вернулся, утирая красную от смеха физию, Ваня.

– Круто, ясен пень, так поорать, – сказал он не совсем понятно, – но типа поспать бы. С утра, блин, начнётся.

Верлена сказала, что по формальным признакам шесть часов до полудня – самое утро и есть, однако студент был прав не только формально. Раньше десяти начать действовать никак не получится, а три часа сна – это на три часа больше, чем ничего.

Остальные согласились. Каждый из них думал, что не сможет спать, но лёг, чтобы не мешать другим. Заснули все. В течение трёх минут.

*

Снился Верлене грустный, рыжий и лопоухий клоун, бесконечно бредущий по ленте Мёбиуса. Где-то совсем рядом перебирал струны гитары Джонни из Бруклина – совсем молодой, не растерявший ещё наивности взора и шапки вьющихся тёмных волос. А потом Джонни запел:

Когда-нибудь я пойму,

Зачем родился на свет.

Когда-нибудь я найду

Свой счастливый билет.

Его покажу в метро,

И поезд свернёт с пути,

Чтобы в обход дорог

Меня одного отвезти…

Домой меня отвезти…

К началу меня отвезти…

*

– Проспали! – корабельной сиреной взревел чей-то искажённый сном голос, и Верлена с трудом вынырнула из блюза. Первым порывом было перебить к собачьей матери всех, кто не дал ей дослушать потрясающую песню, которой нет ни в одном, даже самом малоизвестном альбоме. Но реальность помалу взяла верх над очарованием грёз.

– Который час? – спросила она хриплым со сна басом.

– Половина первого! – простонал Ваня, мечась по комнате в поисках не то толстовки, не то вчерашнего дня. – Вырубились все, и никто будильник не выставил! Каждый, блин, на другого подумал.

– Я выставила! – крикнула Стёпа, кажется, из ванной. – Но забыла включить звук на телефоне!

Да, Верлена замечала, что молодёжь стремится к бесшумности. Звук на смартфонах вечно выключен, не дозвониться. А сообщения они улавливают какими-то отсутствующими у старших вибриссами.

– Ё-моё… – выговорила она, окончательно просыпаясь. Времени, которого и так было немного, стало совсем мало. – А ну все сели на жопы и подумали! – рявкнула она, обрывая бестолковую беготню.

Как ни странно, одного вопля оказалось достаточно, чтобы паника прекратилось. Всё-таки команда хорошая, просто обалдели спросонок.

Никакой катастрофы, просто пришлось подкорректировать планы. Не так и сильно, хотя поправки никому не понравилась. Вчера они решили, что будут друг друга страховать, но теперь никак не получалось держаться всем вместе. Не успеют, как выразилась Светка, при последовательном подключении. Надо параллельное. Придётся разделиться.

Доктор Олкоцкий со Стёпой поедут на кладбище. Сергей Петрович жаждал выяснить, что всё-таки случилось ночью после их бегства и плотно пообщаться с Василием Александровичем. Верлене с Ваней туда был ход заказан. Растревожат опять своим присутствием обратных, что тогда делать? К тому же у них была другая задача, непосильная для доктора Олкоцкого и боевого ангела Стефании. Верлене с Ваней предстояло выманить на откровенный разговор старейшую сотрудницу фирмы «Dollина», которая, безусловно, знает много интересного. Возможно, она даже в курсе, с чего началась вся карусель и как её можно затормозить. Верлену волновало только отсутствие хоть какого-то рычага давления на прелестную Ольгу Лазаревну. И если та в ответ просто рассмеётся и покрутит пальцем у виска, то возразить ей будет решительно нечего. На Светку по телефону наорал начальник и велел срочно бежать на работу. Горел синим пламенем какой-то проект, без Светки решительно не осуществимый. Зомби зомбями, но работа по расписанию. Верлена ничего не сказала вслух, но мысленно пожелала начальнику всяческих ништяков и заказчиков богатых. От всей души, без подвоха.

Но перед тем, как вызвать такси, Верлена подругу всё-таки припахала. Грех не припахать. Ну исключительно продуктивно умеет Светочка разговаривать по телефону с незнакомыми людьми. Что-то в её голоске такое есть, от чего дамы на инстанциях мгновенно добреют и не посылают куда подальше искать ответственного. О мужиках и речи нет.

Номер телефона кадрового отдела «Dollины», слава богу, был в свободном доступе на сайте фирмы. Слава богу – потому что телефонная книга Верлены осталась в какой-то уличной урне.

На простой вопрос Светке чрезвычайно вежливо ответили, что Ольга Лазаревна в отпуске со вчерашнего дня.

***

Пасмурное небо лежало на крышах домов. Если бы не белизна вчерашнего снега, в городе стало бы совсем мрачно.

– Ромка написал, – хмуро, под стать небосводу, сообщил Ваня, засовывая руки поглубже в карманы. – Хреновы дела.

– Что? – На самом деле Верлена прекрасно знала, что за хреновые дела могут быть у Ромки Копырнацкого.

Она отстранённо подумала, что из новых знакомцев с Ванькой ей пока комфортнее всего. Стёпа ещё часто стесняется, а с Сергеем Петровичем они постоянно и почти непроизвольно цапаются. Со временем притрутся, лишь бы все живы остались, но студент Кравчук, несмотря на разницу в возрасте, вписался в её непростой характер сразу.

– Папаша припёрся под утро, злой как чёрт. Наорал на Ромку, даже лупить пытался, но Ромка, типа, у себя в комнате заперся. Но то фигня, раньше, типа, тоже бывало. Главное, он успел заметить, что у папаши рожа синюшная, как в тот день, когда его по скорой забрали. Копырнацкий-то поменял рубашку и опять свалил, а Ромка так из комнаты и не может выйти. Страшно ему, Верлена Дмитриевна. Спрашивал, бывают ли такие последствия после, блин, спонтанной кататонии.

– Суки, – сказала Верлена с тоской. Ничем она Ромке помочь не могла. И не знала она ответа на вопрос, было бы лучше тому пацану, если бы машина Коли Азриэльевича слетела в кювет на окраине Хлыновска вечером двенадцатого декабря.

Они не очень быстро шли по людной торговой улице. Гомон предпраздничной толпы резко контрастировал с их настроением.

– А вы эту Лазаревну хорошо знаете? – спросил Ваня.

– А кто ж её… – поморщилась Верлена. – Кое-что она о себе рассказывала, но так, вскользь. В основном то, что как-то касалось общих знакомых или работы. Я тоже не сильно допытывалась. Да и откровенничала не сильно.

Может, через какое-то время они стали бы подругами. Нет, после разговора о «сладеньких мальчиках» – вряд ли. Самой себе Верлена могла признаться, что является куда большей ханжой, чем хочет выглядеть.

Обычно Ольга брала отпуска короткие, не больше трёх дней, и из города не уезжала. Расслаблялась в домашних условиях. Она сама так Верлене говорила. Нормальный отпуск на десять-двенадцать дней, смеялась она, беру раз в году в конце мая. «Лучшее время года, – мечтательно закатывал глаза Ольга, – и уж тогда меня дома не удержать».

Одна надежда, что этот отпуск не станет исключением.

Ольгин адрес Верлена знала – бывала в гостях, и не раз. Но если махнула Лазаревна на горные лыжи или тропический пляж, то последний шанс что-то изменить исчезнет. Останется бегство.

– Вот этот дом, видишь? – Верлена показала пальцем.

– Нехилый домишко, – оценил Ваня, который всё-таки был сыном бизнесмена. – И квартирки там стоят зашибись.

– Если бы я проработала в «Dollине» почти тридцать лет, могла бы себе спокойно такую купить, – вздохнула Верлена о несбыточном. – Даже через пять лет смогла бы, если жить экономненько. Но не о том речь. Смотри, в том подвальчике неплохая кафешка, мы с Ольгой иногда сидели. Жди меня там, как договорились. Думаю, сюрпризов не будет.

Ваня суеверно сплюнул через плечо и постучал себя по лбу.

Стильно оформленная дверь, украшенная рождественским венком, открылась после первого же звонка. Верлена ожидала, что хоть несколько секунд пройдёт: в глазок посмотреть, «кто там» спросить, причёску поправить… Но нет. Ольга просто распахнула дверь. Так быстро и резко, что Верлена вздрогнула от неожиданности.

А потом присмотрелась к замершей на пороге хозяйке дома и поняла, что насчёт сюрпризов сглазила.

Глава двадцать первая. Да кому оно надо? (Часть третья)

Не верь в призраков, бэби.

Не верь голливудским сказкам о добрых призраках.

Не верь городским легендам о злых призраках.

Как только ты в них поверишь, ты откроешь им

Дверь в своё сердце, бэби.

Они придут, о, они не промедлят ни минуты.

Они не злые и не добрые. И они придут не одни…

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

– Ну что же ты, – сказала Ольга, – проходи, не стой столбом.

Верлена машинально шагнула вперёд. Хлопнула дверь за спиной.

Ольга буквально лучилась радостью и удовольствием. Она вытряхнула гостью из пуховика, чмокнула в щёку вместо приветствия и подтолкнула в комнату.

– Я не сомневалась, что ты догадаешься и придёшь. Ты очень наблюдательная, солнце.

– И о чём же я должна была догадаться? – не нашла лучшего вопроса Верлена.

– О том, что безопасно тебе будет только рядом со мной. – Ольга игриво подмигнула.

Подобные замашки у дамы её возраста могли вызвать разве что рвотный позыв, но фокус в том, что Ольга не выглядела на свой возраст. Именно сейчас – не выглядела. Ей же не меньше пятидесяти трёх, если навскидку сопоставить даты. И пусть Ольга сохранила прекрасную фигуру, стильно одевалась и следила за кожей и волосами, никакие ухищрения, никакие косметические процедуры не вернули бы ей сияние юности, ослепившее Верлену с порога. Ей подмигивала девушка не старше Стёпы.

– А что, уже ищут? – Верлена стряхнула оторопь. Села в кресло, приняв независимый вид.

Ольга откровенно рассмеялась. Верлене с первого дня знакомства нравился её смех – звонкий, непринуждённый. Щека, которой коснулись яркие, без следов помады, губы, почему-то горела.

– Ох, ищут, солнце. Землю роют в прямом и переносном смысле. Копырнацкий вообще с ума сошёл. Непосредственная угроза безопасности Фирмы, не жук начхал. Не знаю, что там между вами было, но ты его знатно раздраконила.

– Он гниёт, ты заметила? – Верлена постаралась расслабиться, но получилось не очень хорошо. Посвящать кого бы то ни было в детали их с Копырнацким отношений она не собиралась.

– Да, – сморщила нос Ольга. – Что-то с ним доктора перемудрили.

– Судя по всему, ещё одним обратным скоро станет больше.

– О, ты и до этого докопалась? – Атласная бровь изогнулась уважительно.

– Он сам мне рассказал. Оля, сколько тебе лет?

Ольга шагнула к ней – легко, как в танце, – подалась вперёд, прогнувшись молодым деревцем под ветром, оперлась ладонями о подлокотники Верлениного кресла. Сложный баланс она держала без усилий. Изумрудно-зелёные глазищи уставились в упор.

– Много больше, чем ты можешь себе представить, Верлена. И, чтобы не тянуть кота за хвост, сразу говорю, что я не человек. Там, откуда я родом, мой вид называли изари. Здесь кое-кто говорил, что я суккуб. Не совсем оно, но близко. У тебя крепкие нервы, солнце, и широкий кругозор. И ещё, главное – тебе больше некуда идти. Поэтому не вижу смысла начинать издалека.

Голова у Верлены даже не пошла кругом. Она сорвалась с нарезки. Комнате вздумалось сплясать венский вальс. С телом тоже творилось что-то странное, чему Верлена не знала названия. Это было неправильно. Совершенно неправильно. Странный запах… отрава какая-то, что ли…

– Твои отпуска… – с огромным трудом Верлене удалось хоть немного сосредоточиться и отодвинуться в глубь кресла, – всегда на полнолуние, так?

– Верно, дорогая. Ты умница, я это знаю. Все это знают.

Неуловимым движением Ольга отпрянула, покружилась по комнате, изящно опустилась на диван. Комнату обставляли и отделывали с большим вкусом, но она не выдерживала сравнения со своей хозяйкой. Невероятно, неестественно хороша была в этот миг Ольга Лазаревна.

– Да, по полнолуниям я охочусь. Желательно молоденькие, симпатичные, не растерявшие пылкости чувств. Очень вкусно и питательно. Нет, никто не умирает, даже не болеет, не волнуйся. Я знаю меру.

Прекрасно обставленная комната пару раз качнулась, как корабль в шторм, и остановилась. Верлена наконец-то вспомнила, что за нечисть называют суккубами. Фу-ты ну-ты, пакость какая. Интересно, от Верлены-то ей чего надо? Ей же молодых и пылких «сладеньких мальчиков» подавай.

– Но есть исключения, – Ольга словно подслушала её мысли. – Те годы, что я была с Серапионом, мне не нужно было охотиться. Разве так, для развлечения и поддержания формы. Он не был ни молодым, ни симпатичным. В нём был огонь, который насыщал меня лучше любой, самой сильной похоти. Сколько лет прошло, а мне его не хватает…

– Как… почему он умер? – вытолкнула Верлена вопрос, ради которого пришла.

– Эти его убили, – буднично сказала Ольга. – Он хотел ликвидировать Фирму, когда понял, что идеальный препарат получить не удастся.

«Когда умер Сергей Юрьевич, – бухнуло у Верлены в голове, – сходится». А Ольга продолжала говорить:

– Не учёл, идеалист, что верность принадлежит не ему, а делу. Почести… И при жизни лицемеры, и потом суки. Ах, рыжий мой мальчик, какой же ты дурак… Я не успела защитить, была в отъезде… Где началось, там и закончилось, Серапион…

Она погрузилась в воспоминания, и нехороший дурман почти совсем отпустил Верлену. Джонни во сне тоже пел о возвращении к началу. Хорошо бы ещё знать, что они оба имеют в виду.

– Не бойся, – встрепенулась Ольга, выныривая из пучин памяти. – Тебя я им не отдам. Оближутся.

– Ты так уверенно говоришь, – пробормотала Верлена.

– Не сомневайся, солнце. Они уже пытались… Ха! На коленках приползли. Любые условия. Захапать источник – это половина дела. С маной ещё надо уметь работать. Иначе получат они обычных бхутов – вечно голодных, безмозглых и видавших в гробу все их указки.

Верлена уже почти спросила, как Ольге работается с убийцами её возлюбленного, но сдержалась. И не из осторожности, просто поняла сама. Действительно, дурак рыжий. Источник. Надо запомнить, что есть какой-то источник. И мана. Смутно знакомое слово, хрен его знает, где встречалось.

– Незаменимый, значит, специалист, – усмехнулась Верлена, стараясь дышать пореже. Ей по-прежнему казалось, что воздух отравлен. – Здорово, это я удачно зашла. А скажи мне, Оль, а почему летом, после того чёртова собеседования, по мою душу не выслали мертвецов, а приняли на хлебную должность? Теперь-то я понимаю, что ненужный человек в Фирме – нерациональный вариант.

Ольга фыркнула.

– Можешь не верить, но эти всегда взвешивают про и контра любого решения с точки зрения выгоды Фирмы. После того, как ты удрала, разнеся по пути половину приёмной, был малый Совет. Твою биографию чуть ли не рентгеном просвечивали.

– Ничего интересного, – вздохнула Верлена.

– Ну да. А Ревякин? Ты уничтожила врага Фирмы номер один. Изумительно красивая подстава. Я восхищена, Верленочка. И Совет восхитился, для них это не пустой звук. Ты ведь давно поняла, что они не играют, они всерьёз.

Верлена вспомнила Альбом Корпоративной Славы, слёзы на глазах Вениамина Кондратьевича и кивнула. О том, как Совет выяснил, что подставила Ревякина именно она, смысла спрашивать не было. Как-то выяснил. Может, и другие смогли бы без труда докопаться до правды, просто Ревякин сбежал из страны, что называется, в одних носках, а больше она никому не была интересна.

– Кстати, солнце, за что ты его так?

Всякий раз, когда Верлена вспоминала тот случай, злость накрывала с головой. И в этот раз накрыла. Хорошо. Со злостью голова трезвее.

– Он уволил Зину Петрову. Она только из декрета вышла, ребёнок – кроха, отца на горизонте нет, родители очень пожилые. Она не могла работать сверхурочно и по выходным. Зина из кожи вон лезла, чтобы справляться с тем, что сучий потрох не неё навалил, но ребёнок болел… А эта гнида взяла и вышвырнула её на улицу, прекрасно зная, что молодой маме без образования найти нормальную работу почти нереально. Ещё и таких гадостей про Зину наговорил, сволота. А всё потому, что она ему, уроду, элементарно не дала.

– Идеалистка, – нежно сказала Ольга и спустила с дивана стройные босые ноги. – Совсем как Серапион. И огонь в тебе такой же… Я не сразу разглядела, потому что не охочусь на работе, но когда поняла…

Она опять оказалась совсем близко, и исходящая от неё отрава снова заставила голову закружиться, а низ живота – запульсировать. Злость сбежала без оглядки, оставив Верлену на съедение изари.

– Я не охотилась, – доверительно прошептала Ольга, наклоняясь к самому лицу Верлены. – Только ты. Знала, что придёшь. Не отпущу.

Верлена честно собиралась выжать из… из этого существа как можно больше информации. Но сейчас надо было бежать. Да, надо, если бы слушались ноги. И… всё остальное.

Неправильно!

– Оля, – слабо прошептала она, цепляясь за последний оплот, – я женщина, ты что, не видишь?

Ольга даже не улыбнулась.

– Это не имеет значения. Я могу быть для тебя кем угодно. Смотри, моя милая скромница.

Зелёные глаза словно бы покрылись льдом – сперва тонким, который лишь размыл изумрудную яркость. А потом лёд окреп, и зелень утонула в его искристо-серой толще. Ольгины скулы стали шире, изменился рисунок губ, отяжелела нижняя челюсть. Прорисовался короткий шрам, пересекающий левую бровь. Запах табака и машинного масла.

Ольги больше не было. На Верлену смотрел Вик. Её Единственный. Они остались вдвоём во вселенной.

– Ты так долго ждала меня, – сказал он и положил руку Верлене на плечо. – Я смогу защитить тебя от любого подонка.

Ненависть ударила без предупреждения, так сильно, что вышибла из Верлениных лёгких весь воздух. Вместо воздуха их заполнил яд. Или противоядие. Ненависть искала слов, но таких нет ни в одном языке разумных людей. Подошло только звериное рычание.

– Пр-рошлое, – прорычала Верлена, – это то, что пр-рошло. Его нет! И нечего подсовывать мне мер-ртвецов, изар-ри.

Видимо, на какую-то долю секунды ненависть стала материальной, потому что существо с лицом Вика и полумужским-полуженским телом отлетело от кресла метра на полтора.

Верлена не стала ждать продолжения.

Окончательно пришла в себя на улице, метрах в пятидесяти от Ольгиного подъезда. Как успела обуться – Верлена не помнила, но ботинки были на ногах, хоть и расстёгнутые. Спина замёрзла, поскольку пуховик и сумку она сжимала в охапке.

Расталкивая прохожих, к ней бежал Ваня.

***

Такси они с Ваней остановили наугад, практически уже на другом конце города, польстившись на безграмотную вывеску кафе «Пол часа». Сергей Петрович и Стёпа приехали к ним довольно быстро: Верлена успела заказать водки, но её ещё не принесли.

– Так, – сказал доктор Олкоцкий, мгновенно оценив ситуацию. – Истерика классическая. Сейчас схожу за водкой и какой-нибудь горячей едой.

– И без вас принесут, Сергей Петрович, – ядовито сказала Верлена. Жутко бесил факт, что её внутреннее состояние прекрасно видят окружающие. Она не справлялась с собой, это отвратительно и недопустимо.

– Не поделитесь наболевшим? – небрежно поинтересовался доктор.

Ха! Если бы это было так просто. Может быть, потом. Когда-нибудь. И только со Светкой.

– Не поделится, – вместо неё ответил Ваня. – Я уже пробовал. Лучше типа сами расскажите, что видели. Авось и её походу попустит.

– Я здесь, – помахала Верлена рукой, намекая на Ванины манеры, но намёк пропал втуне.

Принесли водку. Сергей Петрович смерил взглядом графинчик и заказал ещё столько же. И какое-то рагу в горшочках на всех.

– Можем и сами, – покладисто сказал он, когда повеселевшая официантка упорхнула в сторону кухни. – Вряд ли наши новости кого-то обрадуют, но… – Он выжидательно глянул на Стёпу поверх очков, и та с удовольствием закончила фразу:

– Но в команде секретов нет.

*

У ворот городского кладбища мёрзла бабка, торгующая искусственными цветами. Бабку Сидоровну и её слезливо-навязчивый маркетинг знал любой, хоть раз побывавший в местном некрополе. Но сегодня она ни к кому не цеплялась, рыдающим голосом умоляя купить «квиточку для порадовать дорогого усопшего». Возможно потому, что никого рядом не было, а на воротах висел огромный замок. Корзина с корявыми «квиточками» – поговаривали, что добрая женщина собирает их по могилкам – сиротливо жалась у воротного столба.

– Заперто севодни, – сообщила она без привычных подвываний. – Завтрева приходьте, а ежели у вас хоронить, то или завтрева, или на Краснодольское идите договаривайтеся. Никого не пущають.

– Мы к Василию Александровичу, – негромко и очень солидно сказал Сергей Петрович. – По делу. Сергей Петрович Олкоцкий.

Привратница округлила глаза и проворно вытащила из-под допотопного тулупа весьма современный смартфон. На вызов ответили быстро, и она забормотала в трубку, косясь на посетителей с претензиями. Её невнятная речь неприятно напомнила Сергею Петровичу обратных.

– Василь Сандрыч на вас ждут, – сказала она, окончив беседу. – На центральной аллее оне. Отуточки калиточка есть, проходьте.

Калитка была так хорошо вписана в узор из чугунных завитков, что даже с близкого расстояния плохо распознавалась. Серьёзные люди делали, не хухры-мухры.

– Ну и ну, – только и сказала Стёпа, оглядываясь. – Даже днём жутко.

Вечным покоем и вправду не пахло.

Кладбище выглядело, как минное поле после разминирования криворукими сапёрами. Снег вперемешку с землёй, некоторые надгробия перекосило, а какие-то и вовсе выворочены с привычных мест. Рваные проломы в тёмно-зелёных, стриженых под изгородь, туях.

Сновали люди в ярко-оранжевых жилетах муниципальных рабочих. Они разгребали безобразие, погрюкивая лопатами и тачками, но сами оставались совершенно безмолвными. Лица их были угрюмы. Чувствовалось, что хотят они одного: как можно скорее оказаться как можно дальше отсюда.

Василий Александрович стоял, разумеется, на том самом месте, где Сергею Петровичу меньше всего хотелось оказаться: точно напротив осквернённой, разрытой могилы Нэллы Генриховны. Стёпа держалась рядом, прикинувшись серой тенью.

– Приветствую, Василий Александрович. – Олкоцкий привычно протянул руку, но кладбищенский сторож не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

– Ох и натворили тут, Серёжа, – сказал печально. Он был старше всего лет на десять, однако Сергей Петрович был для него «Серёжа», а он для Сергея Петровича – «Василий Александрович». О полномочиях последнего в мире серьёзных людей можно было лишь догадываться, но догадок более чем хватало.

Василий Александрович щурил подслеповатые глаза. Может, и вправду не заметил. Зрение у него просто отвратительное. Минус одиннадцать, что ли. Доктор Олкоцкий убрал руку в карман.

– Что произошло?

– А я знаю? – с горечью вздохнул сторож. – На одну ночь доверил дежурство, и вот, извольте видеть. А вас, Серёжа, каким ветром занесло?

Вопрос можно было трактовать двояко. Он мог касаться как настоящего времени, так и прошедшего. Самое сложное в общении с подобными типами – никогда не угадаешь, что именно им известно.

– Коля пропал, – нейтрально сказал Сергей Петрович. – Не отвечает на звонки, на работу не явился.

– Ну ещё бы, – желчно скрипнул Василий Александрович. – Он не идиот. Пусть только попадётся, разгильдяй этакий. У меня есть к нему вопросы. И не только у меня.

У Сергея Петровича похолодело под ложечкой. Вопросы от серьёзных людей – хуже некуда. Гораздо больше шансов договориться с ходячими покойниками, чем с ними.

Лобовая атака – худший из видов наступления, но иногда другого не дано.

– Я знаю про обратных, Василий Александрович. Совсем недавно узнал.

– Да? – Вид у бывшего доцента филфака стал рассеянным до чрезвычайности. – И в связи с чем вам было даровано сие знание?

– Можете считать, что чистая случайность, но назад, как вы понимаете, дороги нет.

– Я понимаю, Серёжа. И что вы намерены делать?

– Я хочу, чтобы этой ночью у меня было как можно меньше работы, Василий Александрович. Помогите мне. Расскажите, что здесь произошло.

С минуту Василий Александрович молчал, перекатываясь с пятки на мысок и иногда дуя на озябшие пальцы. А Сергей Петрович рассматривал перетоптанный снег в нескольких шагах слева. Стёпа смотрела туда же. Пусть замаранный серыми и рыжими мазками грязи, но снег был отчётливо розовым. Местами – тускло-красным. На том месте, как он запомнил, остался стоять Колька, когда они втроём удирали. Интересно, «я замёрз» из смски – это просто переохлаждение или озноб от потери крови?

– Не знаю, с чего началось, Серёжа, – наконец-то заговорил Василий Александрович. – Скорее всего, Николай в моё отсутствие решил поэкспериментировать, и что-то пошло не так. Обычно он осторожен, но прошлой ночью зачем-то поднял всех. Сидоровна слышала вопли и пение обратных, но сунуть нос совершенно обоснованно побоялась. Судя по всему, они хороводили по кладбищу несколько часов… А потом, уже ближе к утру, обратных призвали в родные, так сказать, пенаты. Всех.

Всех. Значит, Копырнацкий среди ночи собирал Совет директоров. Почему такая паника?!

– Спасибо, Василий Александрович.

Сторож-филолог смотрел на него задумчиво, оценивающе. Но на это как раз Сергею Петровичу было наплевать.

– Не знаю, что у вас получится, Сергей Петрович, но держите меня в курсе. – Красными от холода пальцами он протянул серый прямоугольник визитки. – И, если получится хоть что-нибудь, мы будем весьма обязаны.

Василий Александрович попрощался, вежливо поклонился Стёпе, будто она только что подошла, развернулся и пошагал по аллее прочь. Может, он и догадывался о чём-нибудь ещё, но оставил догадки при себе.

Сергей Петрович чуть было не крикнул ему вслед что-то вроде: «Если выгорит, забудьте про Николая». Не крикнул. Если – страшное слово. Его нужно произносить как можно реже, особенно в таких ситуациях.

*

Студент оказался совершенно прав. Пока Стёпа и Сергей Петрович, перебивая друг друга, рассказывали о беседе со страшным человеком, «её походу попустило». А тут и еду принесли. Пахло вкусно. Хорошо пожрать, как известно, неплохой антидепрессант.

– Ваша очередь, Верлена Дмитриевна, – сказал доктор Олкоцкий, пододвигая к себе исходящий паром горшочек.

– Я тезисно, – предупредила она. – Тезис первый: идеалистам нечего делать в бизнесе. Тезис второй: нам нужно попасть в квартиру Федуля. Ту самую, с которой началась Фирма и, скорее всего, в которой всё закончилось для Серапиона. Если там не окажется чего-нибудь полезного, то… В общем, других вариантов у меня нет.

– А поподробнее? – приподнял брови Ваня.

– Пожрать дай, да? – прищурилась Верлена. – Как говорил один умный человек, сытый желудок – основа любого мероприятия.

Глава двадцать вторая. Квартира, в которой всё…

Жители маленьких тесных квартир,

Почему вы не воете по ночам?

По ночам, когда Луна плывёт над горами,

Когда над вольным простором дует шинук,

Почему вы так плотно запираете двери

Своих маленьких тесных квартир?

Что вы прячете за семью замками?

У вас нет денег, вам почти нечего терять,

Вы никому не нужны. Почему, люди?

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

По сути, смерть Серапиона Федуля нельзя было назвать убийством. Смертельная травма на производстве. Собственная небрежность в обращении с оборудованием.

… верность принадлежала не ему, а делу.

Он-то рассчитывал получить соратников, может, даже друзей, а получил оборудование. Светкины мусики-пусики обзавидовались бы. Надо же, автоматизированная линия для производства прибыли. Очень эффективная, с заменяемыми деталями. Отличная, замечательная линия, которая взяла и переработала своего создателя.

Ольга права. Кому мстить? Ленте конвейера?

Впрочем, Серапион не был первым, кто совершил подобную ошибку. Гильотина в своё время тоже вышла в автоматический режим, почти не нуждающийся в участии человека. Не первый, не последний. Люди – винтики, люди – механизмы. Люди?

Верлена тенью бродила по кухне доктора Олкоцкого. Бормотала под нос. Размахивала руками. На неё не обращали внимания. Все были заняты. Искали адрес той самой квартиры, будь она неладна. Думали, раз плюнуть. Ага, сейчас. Из всех доступных источников будто корова языком слизала все следы Серапиона Гавриловича Федуля, кроме парочки общих упоминаний. Верлена ту корову неплохо знала, но какая уже разница.

Что ж, если адрес священной для любого «доллера» коро… квартиры Основателя так тщательно стёрли, то есть шанс, что путь верный.

Доктор Олкоцкий поднял ворох потрёпанных записных книжек – хранителей старых, ещё по «Олкомеду», связей. Почти без пауз кому-то звонил, уходил говорить в спальню, но зачем-то возвращался на кухню, чтобы набрать новый номер. Хмурился. Иногда казалось, что тень Сергея Юрьевича стоит за широкими, вислыми его плечами.

В большой комнате Ваня со Стёпой расположились на большом диване и терзали интернет в четыре руки. Стёпа искала с Ваниного телефона, а Ваня выколачивал правду из понтового дядиного ноутбука. Иногда они обменивались фразами, которых Верлена наверняка бы не поняла. Но она и не слушала, не заходила в комнату. Если бы зашла, возможно, заметила бы, что Стёпа сложила ноги Ване на колени. Нет, не сейчас. Сейчас бы ничего не заметила.

Она разговаривала с мертвецом – дело для неё в последнее время даже привычное.

На что ты надеялся? Грустный рыжий клоун, что ты хотел получить, загоняя волшебные булавки в чужие головы? Немного верности, да? Дурень. Первый раздел в Альбоме Славы – это верность? Портрет в красном углу, вышитого рушника только не хватает. Экзотические имена как фишка Фирмы, традиция в твою честь. А по-настоящему скучает по тебе только оборотень, который… которая умудрилась тебя полюбить просто так, без булавки. И та женщина, чьего мужа ты воскресил, примчавшись по первому зову. И ещё ведь есть, ты же был добрым человеком, многим помогал. Может, они носят цветы на твою могилу не из чувства долга.

Могила…

Верлена застыла соляным столбом, как жена Лота.

Обычно в конце биографии значительного человека пишут: «Похоронен на таком-то кладбище». Биография Федуля в Альбоме заканчивалась: «Скоропостижно скончался в 2009 году». Всё.

– Что такое мана? – громко спросила Верлена, вваливаясь в большую комнату. Сергей Петрович устроился в кресле рядом с племянником и его подругой, наконец-то оставив в покое телефонную книгу.

Стёпа быстро подобрала ноги. Ваня недовольно выпятил губу. Сергей Петрович озадаченно приподнял брови.

– Это у геймеров в основном, – пробормотал Ваня, ещё не полностью вынырнувший из информационных потоков. – Типа волшебная сила.

– Нда? – Верлена не выглядела особо удивлённой. – А как с ней работать?

– Да хезе, – пожал плечами Ваня. – Я больше по танчикам, да и то уже давно не залипал. Обычно, ну, типа, накопил сколько сказано в менюхе единиц маны – и пуляй, например, молниями. Или строй чего-нибудь, или героя прокачивай.

– Бред, – фыркнула Верлена. – Менюха. Танчики. Бред свинячий.

Ваня ещё раз пожал плечами. Очень демонстративно.

– Кажется, мы что-то нашли, Верлена Дмитриевна, – вмешалась Стёпа. – Кружным путём, иначе не получилось. Нашли Гаврилу Федуля, тысяча девятьсот сорок второго года рождения. Вряд ли таких много. Редкая фамилия.

– В списках дяди Ильи, – подтвердил Ваня, передумав демонстрировать что бы то ни было. – Тех самых. Он на городском похоронен, на окраине, правда, но дядя Серёжа позвонил своему этому, типа филологу…

– Василий Александрович поднял гроссбухи, – перебил его Сергей Петрович. – В те времена при захоронении фиксировали прописку покойника. Сейчас не уверен, но тогда точно записывали. Кажется, у Александрыча хранятся все сведения по усопшим со дня сотворения мира или хотя бы городского кладбища. Обещал позвонить.

Верлена с тоской посмотрела в окно, за которым подрагивала зыбкая городская темень. Половина седьмого всего, а стемнело вечность назад. Конец декабря, чего вы хотели. В меру благоустроенный двор казался с высоты второго этажа совершенно пустым. Под ветром мотались качели на цепях. Стеклопакеты не пропускали звуков извне, но воображение моментально дорисовало басовитое поскрипывание цепей и обречённый стук деревянного сиденья о железную трубу.

Тени деревьев плясали, изгибаясь осьминожьими щупальцами. Ветер мешал свет и тень, как повар мешает суп в кастрюле. И… в этой мешанине кто-то прятался. Вон тот ствол, прямо напротив окна. У ствола обычного дворового деревца не может быть такой сложной формы. И, кажется, она… он… оно… шевелится не в лад с ветром…

Верлена сцепила зубы и незаметно ущипнула себя повыше локтя. Вот только мании преследования не хватало. Они все были очень осторожны, вероятность слежки минимальна.

– Обицянка – цяцянка, а дурному прянычок, – сказала она, пытаясь не смотреть в окно. Но взгляд назойливо возвращался к качелям и дереву.

Стёпа плавно, как кошечка, соскользнула с дивана. Подошла, небрежно оперлась о подоконник. Ваня проводил её восхищённо-жадным взглядом, отражение которого Верлена засекла в тёмном стекле. Учение Роба Бобсона о тонкостях ПТСР у брошенных девушек явно трещало по швам. И слава богу, хоть что-то хорошее.

– Он позвонит, – возразил Сергей Петрович. – У серьёзных людей так не принято. За базар отвечают.

Верлена презрительно скривилась. Отвечают они…

– А вы в случае чего, Сергей Петрович, сможете за пустой базар спросить? Ну, как серьёзный человек? Если нет, то вам никто ничего не должен.

Сергей Петрович сердито засопел, кажется, даже порозовел. Ох уж эта мужская склонность романтизировать уголовщину. Честные воры, ответственные убийцы и сострадательные проститутки.

– Ну, знаете ли… – начал закипать доктор Олкоцкий, который, естественно, всё понимал, не дурак, но признать себя обычным терпилой не желал.

– Сергей Петрович, а у вас в доме какой-нибудь запасной выход есть? – Второй раз за десять минут Стёпа погасила в зародыше возможную склоку.

– З-зачем? – поперхнулся каким-то аргументом доктор.

Ствол сложной формы ещё раз качнулся против ветра и расслоился надвое. Человек отшагнул от дерева, поднял голову и уже откровенно уставился на Верлену. Не на какое-то окно, на Верлену. В фильмах ужасов обычно в этот момент глаза зловещей фигуры должны вспыхнуть не менее зловещим светом. Красным там или зелёным, на вкус режиссёра. Но на самом деле глаза у обратных тусклые, матовые. Не вспыхивают.

Человек… бывший человек внизу медленно, словно непомерную тяжесть, поднял правую руку и растопырил пятерню. Ветер опять перемешал свет и тень, и в мгновенном проблеске Верлена чётко увидела провал на месте указательного пальца.

Она поняла, что, если ничего сейчас не сделает, то упадёт в обморок от страха.

– Затем, – сказала Верлена, тяжело сглотнув ком в горле, – что ваша Сидоровна продаёт не только цветочки. Скорее всего. Могли и ещё где-то проколоться.

– Точно та бабка, – уверенно сказала Стёпа, как бы невзначай поддерживая Верлену под локоть. – Такая мать родную удавит за пятёрку. А за червонец и сама удавится.

Мужчины мгновенно оказались у окна. Нэлла Генриховна продемонстрировала себя ещё несколько секунд и растворилась в сумраке.

– Николай неправ, – вдруг сказал Сергей Петрович, нарушая тяжёлую, как свинец, тишину. – По крайней мере, ненависть они точно испытывают. – Он снял очки и потёр переносицу. – Есть аварийная лестница со стороны улицы. С лоджии в принципе можно на неё выбраться. Но… вам не кажется, что нас попросту выманивают из дома?

– Я бы сказал, что наоборот, блин, – возразил Ваня. – Пугают, чтобы мы никуда не рыпались. Пока, типа, не подъедет кто-нибудь типа Дерьмодонтовича. Мертвякам наверняка нельзя на людях светиться, а если будут в семь вечера двери ломать, то соседи ментовку вызовут.

Студент рассуждал резонно. Безопасность Фирмы напрямую связана с секретностью её главного оружия. Столько лет строжайшей тайны пустить псу под хвост – ради чего?

– На людной улице шансов оторваться за пределы «радиуса действия» больше. К тому же мы всё равно собирались выходить, Сергей Петрович, – с достоинством добавила Верлена.

Ещё не поздно. У обратных есть открытый доктором Олкоцким «радиус действия». Главное, не позволить себя загнать в какое-нибудь безлюдное место.

*

Спускаться по аварийной лестнице – вертикальному ряду обледенелых металлических скоб, вбитых в бетон – оказалось не так просто, но осуществимо. В основном благодаря тому, что всего-то второй этаж. Собственно, спуститься пришлось только по трём ступенькам, а дальше прыгать, поскольку нижний пролёт, который должен был опускаться до земли, попросту примёрз и никуда не спустился.

Незаметно провернуть манёвр не вышло, приземление в палисаднике получилось более шумным, чем предполагалось. Двое или трое прохожих обернулись, один покрутил пальцем у виска. Но полицию, слава богу, никто не грозился вызвать. Скорее всего, по причине пятницы, скверной погоды и желания поскорее попасть домой. Как известно, «полиция» и «поскорее» – это слова-антонимы.

– Дурацкая авантюра, – поморщился Сергей Петрович, растирая колено. Он неудачно спрыгнул. – Стоило всё-таки вызвать полицию.

Диспут на эту тему он проиграл, но окончательно не капитулировал. Сергею Петровичу надоело бегать.

– У Фирмы нет конфликтов с законом, – напомнила Верлена. – А когда случатся, нам уже будет всё равно. Сергей Петрович, не будьте занудой и не толките воду в ступе, мы всё обговорили.

Верлене тоже надоело, но она знала: если сегодня ничего не получится, то до утра они не доживут. Доктор Олкоцкий, кажется, этой истины в полной мере ещё не осознал.

Они снова разделились. Так же, как и в прошлый раз, уравновешивая молодость опытом. Не для экономии времени, а из-за элементарного расчёта. Глупо помирать скопом, если есть шанс уцелеть хоть кому-то. Верлена терпеть не могла долгих прощаний, но пришлось потерпеть минутку, пока целовались мелкие. Она отвернулась, хотя вряд ли её нескромное наблюдение могло чему-то помешать. Просто… да, просто изари Ольга слишком сильно потревожила память – самое больное и стыдное, вроде мечтаний о первом поцелуе двадцатипятилетней давности. Глупости, наив, беспросветные розовые сопли, но ковырять точно не стоило. Теперь память саднила, как сорванный струп на ране.

И опять всё не так.

Жилище Сергея Петровича находилось в престижном, центральном районе. Фактически Верлена и Ваня топали сейчас по самому что ни на есть деловому центру города, по улице Корабельной, в начале которой стоит маленький бронзовый бриг с поднятыми парусами. Народа не меньше, чем днём, а то и больше. Фонари работают с полной выкладкой. Сияющие витрины, киоски с горячими напитками, пончиками и шаурмой. Плавный поток автомобилей. Оживлённые люди в предчувствии праздника – жуют, смеются, прихлёбывают из картонных стаканчиков, громко разговаривают, не слушая друг друга, размахивают руками. Яркие пакеты и реклама с Сантой. Блюститель закона на перекрёстке – благодушно улыбается и украдкой зевает в кулак.

Какая опасность?!

Прямая. В любой подворотне или арке дома, в любом неплотно закрытом подъезде. Верлена не знала, скольких обратных послал за ними Павел Дормидонтович, но точно больше традиционной тройки. Один раз Ваню чуть не сцапали, когда он зазевался и прошёл слишком близко к каким-то складским воротам рядом с продуктовым магазином. Чёрные руки выметнулись мгновенно, он еле успел отскочить. Или опять спас неведомый и непонятный запрет, как тогда, на пустой остановке?

Никто не обернулся. Вообще. В предпраздничном мире не было места чёрным рукам мертвецов. Не было места горю или смерти.

Иногда Верлена любила скоротать пару часиков за просмотром какого-нибудь мистического фильма, и время от времени ей попадался один и тот же сюжет в разных вариациях: бесплотный призрак бродит среди людей и не может до них докричаться. Сейчас она ощущала себя таким призраком, существом из другого измерения. Верлена скользила глазами по толпе, и на лицах встречных ей были прекрасно заметны под масками веселья и благополучия боль и отчаянье, страх и усталость. Но сами встречные ничего не замечали.

Измерение наступающего нового года отторгало всё мрачное и пугающее. Будто бы отделяло невидимой плёнкой всё чуждое празднику.

«Держись ближе к проезжей части», – скомандовала Верлена негромко. Сердце вместо привычного блюза выстукивало чёрт-те что, тарантеллу какую-то. Если идти по самому краю тротуара, почти по бордюру, то не достанут, всё будет хорошо, как в детстве, когда перепрыгнешь трещинку на асфальте – фух, пронесло, теперь чёрная тень не схватит за ногу! Такси вызывать нельзя, потому что невозможно проверить – отслеживают звонки с их телефонов или нет. Верлена считала, что так широко Фирма разинуть пасть не может, но Сергей Петрович неожиданно наорал, заявил, что Верлена ничего не знает и запретил звонить кому-либо постороннему. Даже Светке еле-еле разрешил написать сообщение через вайбер, и только потому, что та бы обязательно припёрлась в квартиру доктора после работы.

Пройти ещё квартал до остановки и сесть в маршрутку. В любую, первую попавшуюся, лишь бы отъехать подальше, сбить обратных со следа раньше, чем к ним присоединятся живые пети-васи из службы безопасности «Dollины».

Верлена с трудом заставляла себя поднимать взгляд и осматриваться: убегающий из-под ног узор тротуарной плитки, казалось, гипнотизировал. Создавал иллюзию безопасности, как под одеялом. За плечом неровно дышал Ваня. Молодец, не терял присутствия духа, ступал след в след. Хоть бы доктору со Стёпой удалось оторваться и обойти возможные ловушки. Хоть бы…

Идущий навстречу широкоплечий парень улыбнулся Верлене. Улыбались вообще-то многие, но абстрактно, просто демонстрируя свою принадлежность к позитивным и любезным жителям новогоднего измерения. А парень в тёмной куртке (эка невидаль, да) улыбался именно Верлене, хотя был ещё метрах в десяти. И широко шагал, скользящими движениями расходясь со встречным потоком, именно к ней. Верлена затормозила так резко, что Ваня врезался ей в спину.

– Что? – хрипло шепнул он, но тут же увидел сам: – Эмблема. На кармане.

Тёмная куртка улыбчивого парня была форменной. С логотипом «Dollины» на нагрудном кармане. И едва ли он был один. Остальные не показывались, а этому досталась роль загонщика. Швах дело. Всё-таки любителям с профи не тягаться…

– Верлена Дмитриевна? – раздалось у локтя.

Верлена взвизгнула – предел напряжения у нервов есть, и он был достигнут уже довольно давно – и подпрыгнула на месте.

– Простите, напугал, – раздалось из притормозившего у обочины авто. – Подвезти? Только быстрее, здесь стоять нельзя.

Снизу вверх на Верлену смотрели знакомые синие глаза. Щёлкнула, открываясь, передняя дверца. Забибикали клаксонами недовольные внезапным препятствием водилы. Краем глаза Верлена заметила, как парень из департамента Копырнацкого ускорил шаг, почти побежал.

– Да, Макс, если вас не затруднит, – как можно приятнее улыбнулась она, ныряя в прокуренный салон. – Только я с племянником.

– Без проблем, – хмыкнул Макс, разблокировав и заднюю дверцу. – Я до Хатино, через весь город, закину, куда скажете.

Он лихо сорвал машину с места, виртуозно вписавшись в крошечный просвет в левом ряду дороги. Прям-таки ходячее совершенство этот Макс – умный, красивый, да ещё и водит шикарно. Увлёкшись манёвром, Макс не увидел, как «доллер» из службы охраны преодолел последний метр одним прыжком, и как его пальцы соскользнули с вильнувшего багажника. «Доллер» больше не улыбался. Ваня сделал ручкой в сторону его перекошенной от досады рожи.

Любителям с профи не тягаться, но удача – такая капризная дама…

Макс дошёл в среду до восьмого дома по улице Корабельной и был принят на работу толстым балагуром Марком Ильичом. Новый шеф Максу понравился, поскольку тот с ходу выделил свежеиспечённому помощнику средства на бензин. Подержанная машина-то у Макса была, но последние месяца три простояла без движения по причине полного безденежья. А на таких условиях Макс согласился по утрам забирать шефа по пути на работу, а вечером – отвозить назад. Марк Ильич ненавидел водить сам, не доверял таксистам, личного шофёра считал блажью, а уж про общественный транспорт лучше с ним вообще не заговаривать. Но сегодня пятница, Марк Ильич пошёл бухать с какими-то друзьями по бизнесу, а Макс поехал домой.

– Может, у «пупперов» платили бы немного больше, – сказал Макс, разворачиваясь на очередном перекрёстке, – но с дармовым бензином я даже в выигрыше. К тому же коллектив вроде бы хороший, и есть, где развернуться. Предыдущую работу я бросил именно из-за отсутствия перспектив. Короче, спасибо, Верлена Дмитриевна.

– А, было бы за что, – неожиданно смутилась Верлена. – Мне это ровным счётом ничего не стоило.

Макс покосился.

– А мне тогда показалось, что вы мне выдали изрядного пинка под зад, – ухмыльнулся он. – Я, признаться, даже слегка ох… офонарел. Всё думал, к чему бы такой гусь?

– Коммерческая информация, – неохотно процедила Верлена. – По поводу «PupperLand*а». В ближайшее время не стоит с ними связываться.

– Да, Марк Ильич тоже высказался в том же духе…

Верлена в очередной раз поразилась, до чего же быстро и эффективно распространяются сплетни.

– Но я вам ничего не говорила, – значительно добавила она, приподняв брови.

Макс закивал с понимающим видом. На заднем сидении Ванька издал хрюкающий звук.

– Так куда вас подбросить?

А вправду – куда? Надо решить сейчас. Конечно, они с Сергеем Петровичем обговорили место встречи, но ехать туда напрямую не стоило. Лучше попросить Макса высадить их за пару улиц до нужного дома и пройтись пешком. На Луговой? Или лучше на перекрёстке Бабкина и проспекта Победы?

– До Обсерваторной, если можно, – вдруг раздалось с заднего сидения.

Верлена хотела цыкнуть на «племянничка», чтобы не нёс ерунду, в последнюю очередь Верлена собиралась домой. Но не цыкнула. Телефон остался только у Вани, мало ли… Но это уже слишком, ей-богу слишком.

– Запросто, – подмигнул Макс. – Два квартала, рядом.

*

Верлена знала, что улица Обсерваторная была заложена всего пятьдесят пять лет назад, в период, когда город начал стремительно расти, заглатывая диковатые болотистые окраины и хатки-мазанки под камышовыми крышами. Она помнила дату, но никогда не могла прочувствовать её до конца, ведь то, что знаешь с рождения, кажется вечным. Весь мир родился для Верлены в десятом доме по улице Обсерваторной. Она знала её от первого до последнего здания, знала все дворы и арки, все магазины, которые позже стали супермаркетами и минимаркетами. Со своей верной бандой Верлена облазила здесь все заборы, скверы, будки и подвалы. Для неё понятие «дом» начиналось не с порога квартиры, а с первой попавшейся на глаза таблички «ул. Обсерваторная». Она считала родную улицу как бы прозрачной, понятной до кирпичика, до отвалившейся облицовочной плитки, до торчащего из земли куска ржавой арматуры.

А теперь она стояла перед домом номер семнадцать и снова чувствовала себя в фильме ужасов. Только на этот раз кино было не о призраках, а об оборотнях. Точнее, обо всяких там инопланетных паразитах, которые проникают в хорошо знакомого человека и делают его кем-то другим. Незнакомым, равнодушным, часто враждебным.

В доме номер семнадцать жил лопоухий Валерка Смирнов, с которым они в садике рядом на горшках сидели. Верлена несколько раз была у него в гостях, Валеркина мама замечательно готовила творожную запеканку – пальчики оближешь. Валерка и сейчас там живёт, у него круглощёкая жена-хохотушка и двое детей. Через подъезд от Валерки жил ветеран Потапыч, которому они всем классом носили цветы на девятое мая. В крайнем подъезде – близняшки Никольчук, учились в параллельном классе. А на этаж выше близняшек жила когда-то лярва Лика, в двадцать пять поймавшая «золотой» укол…

Во втором подъезде семнадцатого дома в квартире 38, между Смирновыми и Потапычем, тихо и неприметно существовала семья Федулей. Возможно, Верлена сталкивалась с кем-нибудь из них, только не запомнила. Можно знать многих, но никогда – всех. Обычная трёхкомнатная квартира на первом этаже, очень удобно переделать в офис, многие так поступали в те времена. В квартире 38 бушевали загадочные тёмные страсти, а дом, двор и улица Обсерваторная жили обычной жизнью. У всех свои проблемы, свои беды и радости, свои точки на плоскости бытия, из которой невозможно вырваться.

Серьёзный человек Василий Александрович позвонил, как обещал. И назвал адрес. Продиктовал по буквам, Сергей Петрович не мог ошибиться. Они со Стёпой очень удачно вскочили в маршрутку, почти у самого дома. Так быстро, что даже не успели понять – была слежка или нет. Но за всякую удачу полагается компенсация: маршрутка оказалась какая-то экзотическая. Пока беглецы отдышались, пока поговорили с кладбищенским филологом, пока посовещались и отправили сообщение Ване… В общем, завезли их в какие-то гребеня с пустырями и новостройками, где и названия улиц-то нет, не говоря уже о мобильном покрытии. Чтобы позвонить Ване, амазонка Стёпа лазила на недостроенный дом, а Сергей Петрович орал свои реплики снизу. «Просто сфоткайте, – сказала Стёпа, – какой там замок и какая дверь, это Вовчику для работы надо. Это же не гаражи на отшибе, тут быстро надо, сразу с нужным инструментом. Ничего не трогайте, сделайте вид, что просто мимо проходили».

План Верлена признала здравым, пригодным для работы.

Оставалось только переступить порог и заглянуть в глаза чудовищу.

Это было слишком, ей-богу, слишком.

Подъезды семнадцатого дома выходили не во двор, а на улицу. Сиротливо пустовали лавки для скучающих старушек и мам с колясками. По такой собачьей погоде неудивительно. Огороженные лоскутки придомовых газонов, чёрно-белые и пустые по зиме, напоминали кладбище. Желтоватый свет из окон пятнал грязный снег. Припозднившиеся с работы граждане ныряли в свои жилища с разбега, не обращая внимания на две неприкаянные фигуры, замершие неподалёку от второго подъезда.

– Давайте я сам пробегусь по-быстренькому, – предложил Ваня. – Типа как хоббит, туда и обратно.

– А носовой платок у тебя есть? – подозрительно спросила Верлена, смутно помнившая перипетии хоббитских похождений.

Платка у Вани, само собой, не было, а у Верлены – целых два плюс пакетик одноразовых. Поэтому в путешествие отправились вдвоём.

Противу ожиданий, в сам подъезд удалось попасть легко. На двери вместо домофона стоял морально устаревший кодовый замок, и даже в скверном освещении было заметно, что три кнопки затёрты гораздо сильнее прочих.

– Эх, блин, свет не горит, – прошептал Ваня, ощупью пробираясь вперёд и вверх по лестнице. – Придётся телефоном…

Яркий конус, вырвавшийся, казалось, из Ваниной ладони, почти не дрожал. Всё такое обычное, совсем не страшно. Крашенные до середины, а выше – белённые стены. Битые оспой, вытертые ступени. Неглубокая ниша с лифтом. Четыре двери на площадке и…

Тускло блеснули латунные «38». Луч телефонного фонарика провалился в чёрную щель между косяком и краем двери. Дверь квартиры, с которой началась Фирма, была не заперта.

Верлена мысленно рассматривала всякие плохие варианты, но настолько отвратительный даже не пришёл в голову.

– Бежим, – прошептала она, понимая, что поздно.

Дверь без скрипа распахнулась полностью. На пороге, осиян режущим светом фонарика, стоял Павел Дормидонтович Копырнацкий. Выглядел он гораздо хуже, чем на фотографии, сделанной Ванькой в морге шестой горбольницы. Несравненно хуже.

– Заходи, Верленочка, – сказал Павел Дормидонтович. – И ты, докторёныш, тоже заходи. Не тушуйтесь. В эту квартиру далеко не каждого приглашают, большая это честь. Только не шумите, вечер всё-таки, люди вокруг отдыхают.

В руке у него маслянисто лоснился пистолет.

Тихо ворковал старый телевизор, почти такой же, как у Верлены. И обои – старые, бумажные, гомельской фабрики, никакого винила. Может даже клееные на газеты, как завещал учебник домоводства. Пыльный торшер под потрёпанным зелёным абажуром. «Полуторная» кровать с покрывалом из вечной ткани баракан. Спальня, в которую втиснули ещё стол, стул и два кресла. Наверное, эту комнату Серапион оставил для собственных нужд, две остальных возложив на алтарь бизнеса.

Пожалуй, уютно.

Раздеваясь в тесной прихожей, Верлена поразилась, до чего же естественно вписался её пуховик в обстановку роковой квартиры.

Ни кресло, ни тем более кровать её не прельстили, сиживали уже, хватит. Она устроилась на краешке жёсткого стула. Ваня встал за ней, положил руки на верхнюю планку спинки стула. Похоже, если у него отобрать телефон, он не знает, куда эти руки девать.

– Еле успел, – устало вздохнул Павел Дормидонтович. Он сел в кресло, а пистолет положил на колено. Мирно, как очки или газету. Папа всегда, когда уставал читать, складывал газету на колено. – В последний момент сообразил, куда ты пойдёшь.

– А как сообразил? – поинтересовалась Верлена, стараясь расположить свои ноги как можно дальше от Копырнацкого. Но комната маленькая, квадратов десять-одиннадцать, заставленная мебелью, и счёт расстояния всё равно – на сантиметры.

– Я человек старой школы, – усмехнулся Копырнацкий. Точнее, мёртвая маска, заменившая ему лицо, жутковато дёрнулась. – Когда мне говорят, что уничтожили все следы, я только смеюсь. След остаётся всегда. Маленький, слабенький, но остаётся. Где-то записали пару строчек на полях газеты. Кто-то запомнил случайную встречу. Услышал несколько слов через перегородку, пока сидел в сортире. Я никогда не сомневался, что адрес этой хаты тоже где-то задержался. А после того, как ты в мой компутер влезла, я понял, что ты найдёшь. Я как отследил твои контакты, аж рот разинул. Жаль, что поздно спохватился. Те самые Олкоцкие, подумать только… Они да, они могли про «пупперов» знать. С самим Основателем ручкались, у истоков, так сказать, стояли. И Олька вокруг тебя не зря вилась, ой не зря.

При слове «исток» Верлена насторожилась, хотя и напрасно. Не то.

– Азриэльевич, халтурщик хренов. – Копырнацкий раздражённо вытянул руку, чтобы полюбоваться синюшными пятнами на тыльной стороне кисти. – Я знал, что он с копалями спелся, но думал, что у него ума хватит не влезать. Но слаб, слаб человек. Даже если силён. Держать на сворке весь обратный контингент тридцать две минуты после подписания приказа – не жук начхал. Пришлось всех под крышу собрать, мало ли, что Николай ещё умеет. Даст бог, успею выяснить. Что ты ему пообещала?

– Только то, что ты не уничтожил компромат, – абсолютно честно сказала Верлена. – Всегда ведь остаётся.

Копырнацкий тихо засмеялся.

– Старая школа, – с неожиданной нежностью проговорил он. – Знаешь, Верленка, если бы я был уверен, что ты просто хочешь подмять Совет, добравшись до Источника, я бы тебе не мешал. Даже помог бы. Вот ей-богу, Фирме только лучше было бы от смены власти. Совет уж больно осторожничает, расширения почти никакого. Свежая, живая кровь – всегда хорошо. Но уверенности такой у меня нет. Когда Ольга обмолвилась, что ты на Серапиона похожа, я только пальцем покрутил. – Павел Дормидонтович продемонстрировал кручение пальцем у виска. – А потом понял, что она права. Похожа. Смёткой, хваткой, умом. И редкостной дурью. И если есть шанс, что ты пойдёшь, так сказать, по стопам, то я обязан пресечь.

Теперь «Источник» прозвучал открыто, с заглавной буквы. Как Фирма и Основатель. Неужели всё-таки здесь? Ваня так стиснул спинку стула, что Верлена почувствовала напряжение деревянных планок.

– Что же охрану-то на Источник не выставили? – наобум спросила Верлена.

– Ещё первый начальник департамента охраны хотел перенести его в бункер под Фирмой, но Ольга запретила трогать с места. – Павел Дормидонтович не удивился. – Вроде как перестанет работать. Может, и не перестало бы, но кому охота проверять? А в таких условиях с охраной хуже, чем без неё. Мы изо всех сил старались не привлекать к хате внимания, время от времени здесь кто-нибудь доверенный жил пару деньков, чтобы соседи не волновались. Времена сейчас такие – люди не знают, с кем дверь в дверь живут, и знать не хотят. Живёт кто-то, за коммуналку плотит, и ладно. Взломать что дверь, что окна почти невозможно, а если кто попытается, то через пять-семь минут тута будут мои пареньки.

– Так зачем сам мчался? – снова подбросила реплику Верлена.

Она очень надеялась, что пистолет маленький, недальнобойный, и в случае чего пуля до Вани не долетит, застрянет в Верлениных телесах. А Ваня, наверное, надеется, что сможет в случае чего отбросить её в сторону вместе со стулом. Мало каши ел, студент.

В комнате всё сильнее пахло тлением.

– Поговорить хотел, Верленочка. А пареньки приедут, не сомневайся. Минут десять у нас с тобой есть, я их нарочно настрополил чуть попозже приехать. Сильно тянуть нельзя, сама знаешь, какое дело намечается после часу.

Копырнацкий ненадолго умолк, словно требовалось ему на что-то решиться. Решился:

– Я извиниться хотел. За вчерашнее, за мысли свои. Думал, какие бабы всё-таки вертихвостки. То глазки строят, бочком трутся, а то шарахаются, как от чумы. Нехорошие я про тебя слова думал. А зашёл потом домой побриться-переодеться, на себя в зеркало глянул… – Павел Дормидонтович крепко зажмурился, тряхнул головой. – Халтурщик этот чёртов… На Ромку почём зря наорал, стыдно. И перед ним извиниться надо, но домой больше нельзя, только напугаю пацана… Я-то сам больше не боюсь… Не злись на меня, Верленочка.

– Я не злюсь, – искренне сказала Верлена и подалась вперёд. Разделяющих сантиметров стало очень, очень мало. Вонь гниющей плоти шибанула в нос, но она даже не моргнула. Протянула руку, коснулась серой щеки. Тусклые тёмные бельма, удивительно живые сейчас, смотрели в упор, со странной надеждой. – Ты меня тоже прости, Паша.

И она сильно дёрнула круглую чёрную родинку на подбородке Копырнацкого. Хрустнуло, будто сломалась кость, но игла с эликсиром верности по рецепту Сергея Юрьевича Олкоцкого вышла из умирающей плоти легко. За тонкой, сантиметров трёх в длину, иглой потянулись какие-то жилки-сопли-сгустки, вонючие и тошнотворные. Ваню, кажется, таки стошнило, но Верлена не обернулась.

– Прости, Паша, – повторила она. И добавила зачем-то, сама не понимая, врёт или нет: – Ты мне тоже нравился, несмотря на… несмотря ни на что.

– Спасибо, – пробормотал Павел Дормидонтович и закрыл глаза. Он действительно больше не боялся смерти. – Ромка…

Он замер, не шевелясь. Навсегда. Пистолет сполз по его выпрямившейся ноге и тихо стукнул о вытертый линолеум.

Верлена отшвырнула дрянную иглу куда-то за кровать, а «ствол» пинком отправила под кресло. Руки тряслись, поэтому она чуть было не уронила Ванькин телефон, который вытащила из кармана пиджака Копырнацкго. Ей хотелось забраться под баракановое покрывало и заорать во весь голос.

Потом. Она потом поорёт.

– Звони Стёпе, – приказала она бледному в синь студенту. – Пусть никуда не едут. У нас с тобой десять минут, чтобы найти этот сраный Источник, чем бы он ни был, и заткнуть насовсем.

«Мы уже приехали, – сказала Стёпа почти спокойно. – Ищите сколько надо, хоть до утра».

До утра нельзя. Что бы ни придумали хитроумный доктор и линейная Стёпа – нельзя. Даже до часу нельзя. Как можно скорее, пока Совет не поймёт и не примет меры.

*

Верлена знала, догадалась, что увидит в самой дальней от входа комнате квартиры Серапиона Федуля. Но всё опять оказалось не так.

То есть сам не похороненный нигде хозяин жилплощади ожидаемо сидел за столом в окружении каких-то жёлтых от времени бумаг. Мощную вентиляцию и систему поддержания микроклимата устанавливали уже явно после его смерти, все эти хромировано-пластиковые аппараты смотрелись здесь чуждо.

Делового стиля костюм на плечах мумии слегка обветшал. Бумаги и блёкло-рыжие, седеющие с висков волосы колыхались в направленных потоках сухого воздуха. Серапион Гаврилович походил на обратного, только был мёртв по-честному – безопасно и окончательно. Его голову поддерживал прямо пластиковый держак, похожий на ухват. Верлена поймала себя на мысли, что честный покойник – чудесное явление. Даже если он не один.

– А это кто? – сдавленным голосом поинтересовался Ваня. Смотрел он не на Серапиона.

– А хрен его знает, – откашлялась Верлена. – Потом выясним. Надо найти Источник.

Но вредный Ванька таки подошёл, чтобы рассмотреть второго мертвеца, подвешенного на цепях у северной стены. Естествоиспытатель, блин. Верлена мельком отметила, что второй – тоже рыжий, только поярче Федуля, и без седины. Нестарый, должно быть, парень. Голова его была низко опущена, подбородок касался груди, так что лица не разглядеть, но особая, полная неподвижность и высохшие кисти рук не оставляли никаких сомнений в том, что он давно мёртв.

Верлена лихорадочно металась по комнате, отодвигая от стен тумбочки, заглядывая за шкаф, за отключенную батарею центрального отопления, во все ящики и под ковёр. Если бы знать, как этот Источник выглядит и как источает…

Рубашки в шкафу, обычные. Нафталином пахнут. Брюки, жилетки какие-то. Обувные коробки – есть пустые, а есть с туфлями и ботинками. Некоторые хорошо сохранились, некоторые потрескались.

– Верлена Дмитриевна.

– Вань, ищи давай, оставь беднягу в покое, – раздражённо рыкнула Верлена, по третьему разу переставляя пыльные чашки в тумбочке. Ни капли ничего.

За шторой только паутина. Может, вентиль на батарее?!

Вентиль приржавел, Верлена сломала ноготь.

– Верлена Дмитриевна, просто подойдите и гляньте.

Она отшвырнула обломки шариковой ручки, которой пыталась, как рычагом, сдвинуть треклятую железяку. В два размашистых шага оказалась рядом с настырным студентом. Ей осточертели мертвецы, она совершенно не хочет их рассматривать!

– Вот, – сказал Ваня и раздвинул полочки белой сорочки на груди подвешенного тела.

Между четвёртым и пятым рёбрами слева из бескровного разреза торчала прозрачная пластиковая трубка, на конце которой крепилась аптечная баночка-пенициллинка. В неё бесконечно медленно стекали вязкие янтарные капли «состава Федуля»… Верлена никогда не видела таинственной панацеи, но не сомневалась, что это она и есть.

Ванька нашёл Источник.

Какой Источник, такие и чудеса.

Без единой мысли в голове Верлена выдернула трубку, отбросила, как несколько минут назад «булавку», и зажала края разреза пальцами. Казалось, она сжимает пергамент.

– Надо залепить чем-нибудь, чтобы не подтекало, – сказала она. – Хватит уже…

Ваня метнулся к столу, схватил блок скрепок от степлера.

– Я сейчас скобу сделаю, – лихорадочно пробормотал он, отдирая одну скрепку и роняя в ковёр ещё пяток. От волнения он также растерял все свои «типа» и «блин». – Отпускайте, я умею.

Верлена послушно отпустила. Рана не открылась. Края её остались плотно сомкнутыми, будто Верлена слепила сырое тесто. Ваня уронил шестую скрепку.

– Да что за мать его так! – в сердцах прошипела Верлена. Ноги подкашивались от отчаянья. Вот-вот, ещё один шаг – цель достигнута, а тут такое…

Тонкая черта на месте разреза быстро выцветала, сливаясь со стремительно розовеющей кожей. Дрогнули высохшие пальцы, сжались в кулаки, распрямились, обретая живую гибкость. Рыжий мертвец тихо застонал и приподнял голову.

– Цепь… – прохрипел-прошелестел он и снова бессильно обвис на оковах.

Верлена присмотрелась к цепи. Да, явно необычная: по серому блестящему металлу змеились тонкие строчки очень мелких голубоватых значков. Наверное, какая-нибудь волшебная. Верлена наконец-то достигла стадии, когда пугаться уже невозможно. Она мечтала об этом полгода.

– Я в прихожей типа инструменты видел, – сказал Ваня и выскочил из комнаты.

Верлена понадеялась, что он будет долго искать, но студент обернулся мигом. Притащил ещё и табуретку. Из кухни прихватил, не иначе. Влез на шаткую опору, приладился стукнуть молотком по зубилу, чтобы выбить крепёж из стены.

– Подожди, – вздохнула Верлена. – Ты уверен, что он не съест твой мозг?

Она попятилась и присела на край стола, совсем рядом с мумией. Почему-то рядом с ней было спокойно.

– Не с-с-сй-й…м-мм… – снова раздался слабый звук, но интонация была другой. – Мз-згов н-нт…

Ваня замер с воздетым молотком.

– Ну, знаете ли, – возмутился он, неосознанно подражая любимому дядюшке. – Я тут стараюсь…

– Давай уже, – философски махнула рукой Верлена. – Хуже не будет.

– Сплюньте, – по-взрослому посоветовал Ваня и несколько раз ударил по зубилу. Крепление цепи зацементировали в выемке стены, но за годы сухой ветер из хитрого кондиционера сделал цемент достаточно хрупким. Даже криворукий студент справился.

Верлена неохотно отлепилась от стола, чтобы поймать Источник. Неизвестный рыжий был лёгким, как высохшая ветка, но Верлена ясно слышала биение сердца и хриплое, трудное дыхание. Он старался не стонать, юморист чёртов.

О том, чтобы тащить его в комнату, где спал вечным сном Павел, речи не было. Верлена сгрузила источник тридцатилетних без малого проблем прямо на ковёр. Помогла Ване расклепать кандалы на тонких запястьях. Всё-таки у неё ловчее получалось с зубилом и молотком. Потом Ваня сообразил, отыскал за тумбочкой пенициллинку, и влил в оскаленный рот Источника те три капли, которые в ней были.

– Спа-сиб… – уже гораздо более внятно сказал тот. Впадины под серыми веками округлились, и он открыл глаза. Такие больше подошли бы хищной птице – золотисто-карие, очень яркие. Что-то Верлене это искристое сияние напомнило, но она никак не могла сосредоточиться.

– Ты кто такой? – устало спросила она, грузно усаживаясь рядом, прямо на пол. Ваня сел всё-таки на хромую табуретку.

– Кащей…

Верлену пробило на нервный смех, правда, недолгий. Ваня следил за её истерикой, не меняя мрачного выражения лица.

– И какая Марья Моревна тебя того? – продолжила Верлена, отсмеявшись.

– Ольга, не Марья. – Кащей попробовал приподняться на локте, но рухнул обратно на пыльный ворс. – Давно гото… готовилась, подговорила... Но этого, – он слабо мотнул головой в сторону мёртвого Серапиона, – не хотела… Только меня… чтобы долг… не отдава… Не просчитала. Пот-том выла… А я… примчался, как почувство… опоздал…

Кащей скрипнул зубами и умолк. Несколько слов вымотали его не хуже марафонского забега. Для случайного слушателя его речь была бы полным бредом, но слушатели случайными не были.

Прелестная изари по-крупному задолжала Кащею. Неважно – когда и в чём. Каких он от неё служб требовал – уже не узнать, но кому хочется на принудработы? Вот и подбивала Ольга Лазаревна тогдашний Совет покойников ради стабильности Фирмы «захапать Источник», но пока Серапион был жив, не позволял. Какого вообще хрена Кащей снабжал Федуля соком своего сердца – тоже не известно, но это позже можно выяснить, если очень захочется. Однако в том, что снабжение шло на добровольной основе, Верлена не сомневалась. Ну, до того, как подвесили беспечного Кащеюшку на заговоренной цепи перед лицом убитого… Друга?

– Он был твоим другом? – спросил Ваня. Всё-таки мысли у них с Верленой двигались по одному маршруту.

Кащей беззвучно кивнул.

– Ты хоть понимаешь, что творится из-за этих ваших фокусов с эликсиром?

Только сейчас до Верлены дошло, что, перекрыв Источник, она ровным счётом ничего не изменит в настоящем времени. Все приказы подписаны, и ночное побоище всё равно состоится. И «парнишечки» Копырнацкого вряд ли примут аргументацию тех, кого застукают рядом с телом любимого шефа. Удивительно, что их ещё здесь нет. А уж как расколбасит Совет… Надо думать, куда бежать немедленно и надолго, бросив всё и прихватив только китайский ватник и дурака Кащея. Жаль, Серапиона не выйдет по-людски похоронить. А Ванька? Стёпа? Док? Вот уж, что называется, встретились два рыжих идиота…

– Знаю. Я слы-ша… Могу исправить, – прошептал Кащей. – Не всё, но кое-что могу… Сил только нет… Восстанавлива… долго очень… Помоги…

– Чем? – покривилась Верлена. – Я это, с маной работать не умею.

– Поцелуй девственницы, – чётко сказал полутруп и снова перешёл на невнятное бормотание: – Для нас… оч-ч… много… как взрыв… если маны не… поможет…

Верлену осенило. Сияние очей, чтоб его.

– Так ты тоже изари?! – взревела она пожарной сиреной. Ваня таращился, как на диковину из Кунсткамеры. И не на Кащея глазел, а на неё, вот блин. Старых дев не видал, лопух юный?

– Ув-вы. Так полу… чилось…

– Да чтоб ты сдох, – изумлённо пожелала Верлена.

– Не могу, – огрызнулся Кащей. – Про… бовал… один… надцать лет…

Почему-то именно злость, с которой ощерился Ольгин соотечественник, решила дело. Верлена вдохнула поглубже, вытерла рот тыльной стороной ладони, наклонилась над обтянутым будто серой бумагой черепом и подставила губы.

Она уже почти забыла, каким представляла себе свой первый поцелуй двадцать пять лет назад, но совершенно точно – не так.

*

Совсем не плохо, нет. Ничего общего с описанием, выданным давным-давно, в девятом классе, более опытной приятельницей Юлькой. Она говорила, что поцелуй – это как в рот наплевали. Совсем не то. «Ни о чём не думай», – прошептал Кащей, прежде чем дотронуться до её губ. И это было самым приятным: у Верлены получилось. Целых несколько секунд ни о чём не думать – невероятная роскошь. Почти фантастика.

И возвращение в привычный мир вечной круговерти далось недёшево. Никакого желания возвращаться. Но надо – значит, надо. Голова разболелась, как проклятая. Зато Кащей просто-таки преобразился, красавчик стал хоть куда. Пустяк для изари. «Слабость быстро пройдёт, – сказал. – К утру и следов не останется, обещаю. Спасибо тебе». Конечно, Верлена немедленно объяснила рыжему недоумку, куда он может засунуть свои обещания, но не полегчало.

До утра так далеко...

Кащей собирал свою ману, как магнит – железные опилки. Рыжий изари, закусив губу, изгибался в непонятном человеку танце, наматывал на себя тонкие струйки голубого тумана, который просачивался откуда-то с улицы прямо через стены. Может, если бы голова болела меньше... Но она болела так, как болела. Ваня сидел тихо-тихо, не то от переизбытка впечатлений, не то так, чтобы Верлену не злить ещё больше.

Из-за мутной болючей пелены, в которой барахтались не съеденные никакими зомби мозги, Верлена следующие полчаса запомнила урывками.

В какой-то момент Кащей прекратил дёргаться, объявив, что собрал всё, и мёртвое мертво навсегда. Ваня мечтательно сказал, что теперь весь подвал «Dollины» забит тухлыми покойниками и интересно, что с ними будут делать. Верлене не было интересно, её мутило. «Идите, – сказал Кащей, – снаружи безопасно для вас. Я должен позаботиться о своём друге». Верлена хотела сказать что-нибудь назидательное, вроде «раньше надо было думать», но промолчала. Прошлое – это то, что прошло. Несмотря на раны, которые не заживают никогда.

Подъезд в осаде.

Осаждающие – «пареньки» Павла Дормидонтовича, Верлена даже сквозь муть узнала Петю, улыбчивого молодого человека, который не угнался за ними на улице Корабельной, и ещё парочку примелькавшихся на вахте лиц. Форма, броники, но огнестрельного оружия не видно.

Оборона – человек пятнадцать, может, немного больше. Сплошь крепкие парни и девушки, среди которых Стёпа и Вовчик. Во главе обороны коренастый мужичок: жёсткие, словно дублёные, волевые черты, седой ёжик волос. Наверное, легендарный тренер Стёпиной спортшколы. Доктора Олкоцкого затёрли куда-то в сторону. И правильно, нечего ему отсвечивать.

Судя по некоторым признакам, первая пробная стычка состоялась. Ничья. Равновесие. Пока – равновесие.

– Всё, – громко сказала Верлена, – можно расходиться, Павел Дормидонтович отменил тревогу. На час тоже отбой. По причине наличия отсутствия.

Поднялся беспорядочный галдёж, в котором почему-то запомнилось только испуганное бормотание какого-то блёклого типа в вязанной шапке: «Ребята, мне домой пройти, я живу тут…»

Возник Сергей Петрович, быстро осмотрел вяло отпиравшегося племянника и велел позвонить матери. Потом заглянул Верлене в лицо, буркнул: «Не мой клиент», всучил новый телефон, точно такой, как сгинул в мусорнике (когда только успел купить?) и попрощался. Ночная смена с одиннадцати, ещё успеет даже заскочить домой.

Он не был бедным человеком, Сергей Петрович Олкоцкий. Даже если брать в расчёт только акции «Олкомеда», пусть пакет и не контрольный. На одни проценты он мог бы спокойно жить, не испытывая особых неудобств и не мотаясь электроном по реанимации четвёртой больницы за условную зарплату и конкретные проблемы. Но… Сергею Петровичу не требовалось никаких эликсиров, чтобы помнить свой долг.

Подбежала Стёпа. Нижняя её губа заметно изменила форму с прошлого раза, а по подбородку размазалась кровь. Кто её достал – неважно, но в ответ «паренёк» совершенно точно получил никак не меньше. Стёпа с гордостью доложила, что приехали все выпускники их спортшколы, кто только был в городе. И сам тренер приехал, вот какой замечательный. Она сияла от счастья. Верлена не спорила. Замечательный, да. И команда тоже, а как же. Один за всех… без всяких булавок. И все они замечательные. Особенно Ванька, который не дал договорить боевому ангелу. Будущий медик из клана Олкоцких желал убедиться, что губа пострадала не слишком серьёзно. И это было серьёзно настолько, насколько что-нибудь может быть серьёзно в двадцать лет.

В голове гремел набат, а вибрировали почему-то колени. Сквозь набат завывания полицейской сирены прорвались с трудом. У кого-то из жильцов не выдержали нервы, дело ясное. Зато «пареньки» моментально испарились. Видно, без приказа они могли только отступать, а приказ отдать некому… Совету директоров тоже не до того, если Кащей забрал «компонент икс» из их булавок, а в подвальном этаже Фирмы такое... Не позавидуешь. Эх, Паша.

Убедившись, что потасовки не будет, тренер дал команду, и его выученики рассеялась, как отряд батьки Махно по гуляй-польской степи. Подъехавшему наряду полиции досталась пустая площадка, целующиеся под чахлым деревцем студенты и Верлена, которая заявила, что ничего не знает, ничего не видела, идёт домой, вот паспорт с пропиской по улице Обсерваторной. Копы без энтузиазма поматюкались, так и не выяснив, кто их вызвал, и тоже уехали. Подумаешь, спугнули какую-то разборку. Всяко лучше, чем разнимать.

Верлена хотела домой, но куда в таком случае деваться Стёпе с Ваней, у которых серьёзнее некуда без всяких фокусов изари?

– Я Светке обещала зайти, – сказала Верлена, с трудом фокусируя взгляд. – Вернусь утром.

– Но может… – заикнулась Стёпа, но Верлена повелительно нахмурилась.

– Я что, обещаниями разбрасываюсь? – строго спросила она.

Больше возражений не было, а только плохо скрытые радость и благодарность, от которых голова стала болеть чуть-чуть меньше. Верлена, не оборачиваясь, сделала ручкой и побрела прочь от проклятого дома. Ничего, сейчас в такси, телефон есть, где-нибудь приткнётся.

Удивительно, но сим-карту она вставила в нужный слот с первого раза. И телефон зазвонил немедленно, как только нащупал сеть.

– Ну наконец-то! – завопила Светка так, что пришлось отставить трубку подальше от головы. – Я уже с ума сходила. Вы как?! Вы где?!

– Да нормально всё, не вопи, – привычно протараторила Верлена. – Я почти дома. Устала, но все живы. Сейчас буду идти и рассказывать.

– Слава богу. Ты лучше приедь, Верленочка, ладно? Мне зомби во всех углах мерещатся. Я чай заварила. Давай я тебе такси вызову, а?

Бессовестная она брехуха, эта Светка. И зомби ей никакие не мерещатся, и боится она совсем других вещей, а зомби разве что чаю предложит. Но чуйка у подруги фантастическая. Или это не чуйка, а просто знание Верлениной натуры?

В голове что-то клацнуло и перестало болеть. Вот в одну секунду прекратилось. Холодная сырая ночь стала милой и ласковой.

– Сама вызову, – решительно ответила Верлена. – По пути купить что-нибудь надо?

Эпилог

Когда-то я пытался понять, как всё работает в мире.

Почему солнце встаёт по часам, а птицы улетают в Африку?

Почему бедные бедны, а богатые богаты?

Кто стоит за всем этим, как же я пытался понять!

Как же я мучился, пытаясь понять.

Я стал старым и лысым, у меня болит колено,

Зато я перестал страдать из-за ерунды.

Все мы слишком большие раздолбаи,

Чтобы кто-то придумывал за нас наши глупости.

Джонни из Бруклина (подстрочный перевод)

По погодным условиям день больше подошёл бы середине марта, а не концу января. Разве что небо не набрало ещё весенней глубокой голубизны. А так всё на месте. И подсушенная тёплым ветерком грязь, и отяжелевшие ветви ив, и хрустальное солнце. И, разумеется, домовой комитет защиты нравственности в полном составе. И Ильинична, и Арсеньевна, и Захаровна с Ивановной. Парочку примкнувших бабулек из углового подъезда можно не считать, они инертны, как газ гелий. Собачонка Ильиничны и то принимает в заседаниях большее участие.

Верлена немного сдвинула занавеску, чтобы было лучше видно. Комитетчицы приплясывали возле турника, на котором обычно жители двора выбивали ковры. Несмотря на солнце, столбик оконного термометра едва переполз за отметку +3, не застоишься. Но вместо обычного сочувствия к пожилым дамам Верлена испытывала только неприятный зуд между лопатками. Мама говорила, что там зудит, если человека обсуждают за глаза.

Верлена поморщилась. Повод, к сожалению, был. И не один.

***

Во-первых, Ваня со Стёпой устроили тогда в её квартире ночь африканских страстей. С музыкой и оглушительным скрипом старой кровати. Вечером в субботу (Верлена уже давно вернулась от Светки, надраила фикус и обнаружила до сияния вычищенный холодильник) по дороге в магазин её встретила Захаровна, проживающая этажом ниже. Неодобрительно поджимая губы каждые пять секунд, почтенная старушка (вдовица по статусу) сдержанно выразила неудовольствие ночными шумами. «Я уже и шваброй в потолок стучала, Верлена Дмитриевна, но за вашей музыкой вы, верно, не слышали». Мысленно поаплодировав всепобеждающей юности, Верлена отделалась невнятным: «Да-да, непременно, Алла Захаровна». Ну а что скажешь? Что её дома не было? Так немедленно возведут в хозяйки борделя. Или ещё чего-нибудь придумают, чего нормальному человеку никак в голову не придёт.

Ребятам Верлена ничего не сказала – какого чёрта, в конце концов? – но впервые ощутила странное покалывание под застёжкой лифчика.

Они сейчас на море, на другом конце земного шара. Как Ванька сессию закрыл, так и полетели. А сдал он с блеском. И патанатомию сдал отлично, хотя трясся, как осиновый лист. Ощутил, значит, наследственное призвание.

Весь фейсбук Анны Петровны Кравчук, в девичестве Олкоцкой, в фотографиях.

Ваня со Стёпой в обнимку, Ваня со Стёпой носик к носику, Ваня со Стёпой делают сердечко из пальцев, как сейчас модно. Всё это на фоне пальм, пароходов и прибоев с яхтами. Смеющаяся Стёпа в куцых шортах и мокрой майке – по колено в волнах. Наверное, ответ какому-нибудь Чемберлену, точнее, всяким там кумушкам-кузинушкам, которых бесконечно волновало, чего это Ванька на третьем курсе без девушки. Подписи «На-кось, выкуси» под фотографией не было, но невербально она читалась отлично.

Конечно, Верлена не избежала знакомства с Ваниным семейством – на правах Стёпиной дальней родственницы. Красивая Анна Петровна сперва морщилась. Спортшкола, интернат, фи. Не открыто, для этого она слишком хорошо воспитана, но Верлена душок недовольства ощущала чётко, привыкла улавливать за спиной. Конечно, не для той прЫнца растили. Но душок быстро выветрился. Сергей Петрович, всю жизнь бывший для Ани образцом и идеалом, говорил с девушкой племянника не как с симпатичной профурсеткой, а как с лучшей своей реанимационной медсестрой.

Зато бизнесмену Кравчуку было глубоко начхать на Стёпино образование, и в этом Верлена видела добрый знак. Когда господа Олкоцкие начали разговаривать диагнозами, они втроём неплохо поболтали, хотя Стёпа, кажется, выпала из беседы на теме о рисках кредитования малого бизнеса.

*

Ну молодёжь – это ладно. Соседи быстро научились идентифицировать Стёпу и перестали звонить Верлене: «Тут какая-то девица в вашу квартиру влезла». Всё-таки покойный Павел Дормидонтович был не вполне прав, и желание сунуть нос в соседскую жизнь в наших широтах не так легко вывести. Ладно, Ванька достаточное количество раз прогулялся со Стёпой в обнимку по двору, чтобы на Верлену перестали коситься достойные преемники Ольги Лазаревны.

Но ведь Сергей Петрович повадился ходить в гости, особенно после суток. Не пообщаться, что обидно, а поспать на диванчике. Первые раза два ещё предлоги придумывал, а потом надоело. Просто являлся, ставил на кухне пакет с какой-нибудь едой и валился носом в диван. Поднять доктора, если он уже упал, было невозможно. Остановить доктора на пути к дивану – тем более. Проводить беседы о приватности жилья после того, как Сергей Петрович продирал глаза, умывался и становился душой компании, вообще было лишено смысла. Тем более Стёпа в Ванином дядьке души не чаяла, а все Верленины намёки встречала ясным голубым взором. Ну да, команда же, всё в порядке.

Вовсе он ей не докучал, подумаешь, пару раз в неделю забежит поспать. Спина только сильно чесалась. Это – во-вторых.

Сергею Петровичу пришлось кое-что улаживать после той ночи. Несмотря на ворчание Верлены, он-таки выторговал индульгенцию для Николая Азриэльевича. Верлена предполагала, что торг был трудным. Источника больше не существовало, и ценность доктора Олкоцкого в глазах серьёзных людей сильно упала. Но он выкрутился, даже заручился какими-то гарантиями безопасности для однокашника. Грош им цена, но всё же. Конечно, в городе бывшему начальнику морга Шестой больницы появляться не стоило ближайшие год-два.

Тем более возмутительно было получить смску с приглашением в «Релакс» на седьмое февраля. Хоть не на четырнадцатое, и то спасибо. Пижон фигов. Люди тут из-за него чуть не в капкан лезут, а барин форсить изволят. Впрочем, Верлена не теряла уверенности, что Николай Азриэльевич прекрасно позаботится о себе сам. Памятуя о том, что он всё-таки спас горе-гробокопателей и, наверное, всех их от обратных, хамить не стала. Вежливо написала, что, увы, в указанный промежуток времени будет находиться очень далеко от «Респекта». Ай-ай, очень жаль. Чистая правда, между прочим. Путёвка и билеты на самолёт лежат в тумбочке, заначенные с осени для законного отпуска. Ждут своего часа. Уже скоро, буквально через три дня.

И всё-таки немного жаль. От этого смутного сожаления спина тоже чесалась, хотя смску никто, кроме неё, не видел. Не считается.

*

А вот что считается по полной – так это явление великолепного Кащея с букетом белоснежных лилий. Наверное, они что-то символизировали. Но когда Верлена открывала дверь, на лестничной площадке маячила вытянутая от любопытства мордочка Юлии Ивановны, которая как раз спускалась со своего девятого этажа во двор. Что бы ей на лифте не ездить, заразе глазастой?! Но нет, моцион! Верлена чуть не зарычала от досады, а рыжий изари смутился, ткнул цветы, как веник. Так что весь символизм пропал.

Но поговорили хорошо, душевно.

– Работать с маной могут все изари, – говорил Кащей, изящно держа на весу кофейную чашку, – но не у всех она есть. Не сомневайся, Верлена, у вас тоже есть такие… носители. Они есть во всех мирах. Крошечный процент, но распределение более-менее равномерное.

– А Ольга…

– Нет, она не носитель. И без меня не вернётся домой. Я искал её, но она хорошо спряталась среди людей. Умеет. Если она с тобой свяжется, скажи, что я не буду… мстить. Вот. – Он положил на стол серебристо-серый шар размером с мячик для пинг-понга. – Отдай ей, она знает, что с ним делать.

Верлена приподняла бровь.

– Исповедуешь христианские принципы? – осведомилась она не без сарказма. – Подставляешь левую щёку, если получил по правой? Или одиннадцати лет на цепи мало?

Кащей помрачнел. Фикус, поддавшись сочувствию, положил ветку на его плечо.

– Не напоминай, – попросил Кащей. И тут же пустился в воспоминания: – Я… я даже не подозревал, как сильно она меня ненавидит. Мне казалось, что мои поручения для неё, скорее, забавны. Необременительны. Познавать миры – это же так интересно, я давал ей уникальную возможность… я доверял ей. Да что уж там уж, как говорил Серапион. Она приходила в ту квартиру раз в месяц, после охоты. Поговорить с тем, кого любила и с тем, кого ненавидела. Забирала мою ману, чтобы делать то, что считалось эликсиром верности. Я так и не смог объяснить Серапиону, что навсегда не получится. Пять лет, десять, но не навсегда и не по-настоящему… Навсегда и по-настоящему никто не сможет. Только само по себе.

*

… Подавать заявление на увольнение и забрать трудовую книжку Верлена решилась только во вторник, двадцать восьмого декабря. Ей никто не звонил из Фирмы ни на выходных, ни в понедельник. Никто не приходил, кроме своих. Долетали только странные, противоречивые, дикие слухи, бывшие, скорее всего, правдой. Суть их сводилась к тому, что «Dollины» больше нет.

Тлен и запустение встретили Верлену в здании Фирмы. Пустовала вахта, по коридорам гулял сквозняк об руку с запахами разрытой земли и почему-то гари. Жутко, но больше – грустно.

Борис Орестович был ещё жив. Мало того, он сидел на рабочем месте. Худой, старый и страшный, он ничем не напоминал жизнерадостного крепыша, принимавшего Верлену на работу полгода назад.

– А, Верленочка, – проскрипел он, щуря выцветшие глаза. – Проходи, дорогая, садись, пиши.

На столе перед ним лежала солидная стопка бумаг. Все – заявления на увольнение.

– Здравствуйте, Борис Орестович. Я не…

– Просто напиши его, Верленочка. Только по всей форме, чтобы комар носа… У меня с этим строго.

Хорошенькой девочки, стучавшей по клавишам модного компьютера за соседним столом, на горизонте не было видно, поэтому Верлена села на её место. Заполняя несложный бланк (Господи! Сколько таких заявлений она уже писала!), она не могла отделаться от чувства вины.

– Фирму продадут? – всё-таки спросила она.

– Да, конечно, – равнодушно ответил Борис Орестович. – Считай, уже продали. От Совета директоров пока живы двое, они оформляют бумаги. Я подзадержался, пока всех чин чином по всей форме на увольнение не проведу.

– А Вениамин Кондратьевич?..

Завкадрами покачал головой.

– Царствие небесное, – скрипнул. – Он в должность вступал, говорят, совсем плох был. Я – чуток получше, да и в должности всего два года...

Борис Орестович не сомневался, что Верлена в курсе. Мало того, он точно знал о её роли в развале Фирмы. Все они знали.

Она решительно вскинула голову, готовая дать отпор, но никто не нападал.

Борис Орестович потёр незагоревшее пятнышко на виске. Там, где была раньше фальшивая родинка. Улыбнулся.

– Ты молодец, Верленочка. Не по-людски оно всё было… Жаль, что с этой штукой, – он опять коснулся пятнышка, – ни о чём таком не думаешь. Хорошо так… мир в душе, правда за плечами. Чего ещё человеку надо? Платить только дорого.

Гарь и разрытая земля. Жгли архивы с приказами обратным. Наверное, приказ на ликвидацию самой Верлены и Вани Кравчука тоже там был. Может, ещё что-то надо было сжечь. Например, подлинники некоторых историй болезней. А потом… Должно быть, все активы «Dollины» достались серьёзным людям даром, потому что кто-то же должен был выносить подземным ходом давно и недавно умерших. Раскладывать по могилам, устанавливать памятники. Насколько же должны быть большими деньги, чтобы стоить всего этого. Но мёртвым они точно не нужны.

Верлена протянула Борису Орестовичу заполненный бланк. Он проверил, размашисто подписал, тиснул печать и положил лист на стопку.

– Вот и ладно, – сказал. – Ещё человек восемь осталось. До нового года, надеюсь, явятся. – Он, кряхтя, развернулся на крутящемся офисном кресле, открыл сейф. Достал длинный ящичек с жидким строем трудовых книжек. Выбрал Верленину, что-то в ней черкнул. – Держи. Остаток зарплаты за декабрь будет в первых числах. Главбух Оксана Мирмидоновна тоже не уйдёт, пока всё чин чином не оформит.

– Спасибо, Борис Орестович. Прощайте. И простите меня.

Она выбежала из здания, будто оно грозило вот-вот рухнуть ей на голову. Как и в первый свой визит сюда. Лента Мёбиуса порой притворяется простым кольцом.

*

– Мой фикус к тебе неравнодушен, – сказала Верлена, чтобы прервать тяжкую паузу.

– А я его помню, – хмыкнул Кащей. – Тебя – нет, а его запомнил. В ту ночь, когда убили Серапиона. Я бежал по Обсерваторной, хотя знал, что поздно. А навстречу мне бежал этот фикус на ножках. Ну, больше ничего не видно было. Только ореол надежды вокруг этого лысого страдальца. Ну сейчас-то не лысого.

Верлена вдруг испугалась. А если сейчас рыжий изари скажет, что на ходу подкинул в фикус этой своей маны, чтобы надежды не были тщетными? Что тогда у Верлены останется?

Но рыжий сказал другое:

– Я пойду уже. Надо… отдохнуть, подумать. Навестить семью. Но мы ещё встретимся. Обязательно.

– Лет через пятьдесят, – попробовала пошутить Верлена. – Для вас пустяк.

– Я умею считать ваше время. И здесь ещё есть дела. То, что творил с маной Сергей Юрьевич… Я хочу понять. Ну и ты, конечно. Ведь так и не поблагодарил толком. Не знаю, как у вас, но для изари первый поцелуй – это невероятная ценность.

– Иди в жопу, – тоскливо сказала Верлена, которой тоже надо было отдохнуть и подумать. – Считай, что подарок фирмы. То есть Фирмы, с большой буквы.

Несомненно, корни трепетного отношения обратных к девственникам следовало искать в породившей их магии.

Неизвестно, что Кащей подумал, но пошёл. Тоже неизвестно – куда. Где там изари водятся?

*

Верлена почесала между лопатками, тренируя гибкость суставов. Задёрнула занавеску. В конце концов, что значат дворовые сплетни, если ей опять надо решать, что делать с собственной жизнью. Отложенное за полгода из жирной зарплаты позволяло пока не думать о пропитании. Можно спокойно слетать к морю, очень удачно получилось по времени – ребята как раз приедут, не надо будет фикус к Светке везти. Светке есть и кроме фикуса о чём беспокоиться. Неприкаянного Рому Копырнацкого она забрала под крыло, будто так и предполагалось с самого начала. Если бы то же самое попробовала сделать Верлена, ничего, кроме грандиозного скандала, не получилось бы. А Светка умеет так, чтобы само, как так и надо. Позавидовать бы, да толку себе завидовать.

На работу её звали уже из трёх солидных фирм, в том числе и старина Марк Ильич. Но сейчас Верлена не могла думать об этом. Вернётся с морей – подумает. Проще вспомнить о Стёпе, которую Ванин папа таки уговорил выучиться по бизнес-линии. От своей мечты о реабилитационном центре она не отказалась. Сказала, упрямо выпятив подбородок, что ей надо поставить на ноги Лизку. И если ради этого предстоит продраться через какие-то науки – она продерётся, не в первый раз. Она уже нашла нормальную работу, ни у кого на шее сидеть не станет, а учиться будет заочно.

Верлена улыбнулась. Кремень девчонка. Ваня с ней не пропадёт.

Наконец-то зуд между лопатками унялся. Наверное, старые сплетницы переключились на другой объект. Верлена поставила чайник, проверив плотность навинчивания свистка. Сейчас спокойно посидит, почитает книжечку, пока никого не…

В дверь позвонили.

– Да чтоб вас, ни минуты покоя, – проворчала она, раздражённо захлопывая томик О. Генри.

На пороге стоял Макс. Он уже обрёл привычные лоск и вальяжность. Букета при нём, слава богу, не было, зато коньяк и конфеты в подарочном пакете – в наличии.

– Это что? – спросила Верлена, не озаботившись приветствиями.

Но Макс – не Кащей, его сплоха не смутишь.

– Доля с первой полноценной получки, – не моргнув, заявил он. – Как положено в бюро по трудоустройству. Адрес по номеру телефона нашёл, а телефон шеф дал. Так я зайду?

Ну понятно, любопытство парнишку заело. Как ни старалась Верлена держаться в тени, а шило и мешок сочетаются-таки плоховато. Сплетен наросло – лопатой не разгрести. И, кстати, догонялки на Корабельной Макс вполне мог заметить, только не подавать вида. Он весьма неглуп и наблюдателен. Рассчитывает, небось, под коньячок раскрутить старую курицу на откровенность.

Зря он затеял свои игры с Верленой, ой зря!

– Конечно, проходите, Максим, – мило осклабилась она, давая дорогу. Дождалась, пока гость расположится на кухне. – Только я в магазин собиралась, всё как-то закончилось, причём, как обычно, сразу. Не проводите? Я сейчас, я быстренько.

Не дав собеседнику вставить слово, Верлена демонстративно выгребла из шкафчика гору разномастной косметики. Она ею пользовалась редко, из-за чего все эти тени-пудры оказывались едва начатыми, но уже просроченными, а выбросить жалко.

– Подкрашусь немного, – радостно сообщила она оторопевшему Максу и величественно направилась в ванную.

В коридорное зеркало увидела, как молодой человек, часто моргая, полез чесать между лопатками.

Обычно Верлена красилась по-армейски, за сорок пять секунд, но сейчас собиралась проторчать в ванной не меньше получаса. Дольше не стоит, комитет разбредётся по домам и ничего не увидит. Злорадно ухмыляясь, она завернула в комнату и врубила на полную блюз. Для настроения.

Всю жизнь я гнался за призраком, мамми…

Призрак догнал меня вчера.

Что мне с ним делать, мамми?

Джонни всегда понимал её лучше всех.

КОНЕЦ