Театр Духов: Весеннее Нашествие
Семейные волнения. Акт первый
Дни напряжённого смотрения превращались в назойливые воспоминания, норовившие отвлечь от заслуженного, временного отдыха. Только воздух, отдававший весенним цветением, охлаждал, уравновешивал разум. Среди очищавшихся в утренней прохладе мыслей начинали преобладать греющие мысли о семье, с которой Кордис был уже рядом.
На протяжении трёх небесных ходов, равных почти сотне суток, он пребывал на посту, пока четыре ленивых светила надменно проползали над ним в зимних облаках, освещая всю степь. В том, неизнеженном домашней роскошью крае, охраняющий границы своего государства, Кордис быстро забывал, каким незаменимым удовольствием стают объятия его любимой женщины — Сии. В степи, руководимый долгом перед отчизной, да и всем праведным миром вообще, он рад прежде всего затишью во вражеском стане и дисциплине подчинённых людей, укреплённой лишь его авторитетом. Но и этот суровый воинский быт, порой, способен даровать его носителям немалые плоды, помимо чувства возвышающей гордости. Власть, средства (в изрядных количествах), наконец, снисхождение монарха, лично присвоившего «небезучастному генералу» звание генерала-маршала. Вот чем преумножилась его воинская жизнь. А главное, не глядя на вопиющее противоречие, он ощущал некое подобие безопасности, будучи в своём положении.
Теперь, ненадолго оставив красавицу степь с её голыми пейзажами, на время распрощавшись с подчинёнными братьями-смотрителями, Кордис отдыхал в своём имении, находившемся в Заповеднике Высоких Теней – хорошо обжитом знатью лесу. Ещё несколько десятков лет назад это место считалось священным обиталищем всевозможных духов. Но тех немногочисленных бедолаг, отстаивавших неприкосновенность этой территории, прогнали, клеймив еретиками, и местность начали застраивать. Оскорблялись ли невидимые сущности таким нахальным развитием событий? Человеку в долгожданном увольнении было не до этого.
Расслабленный, но с тем, довольно грозный взгляд военачальника подымался к беззащитному голубому небу, которое, как бы виновато, глядело в ответ всей необъятностью. Рассевшись в кресле-качалке на террасе верхнего этажа, Кордис неспешно потягивал дым сигареты, вставленной в короткий мундштук. Эта деревянная тонкая трубка сопутствовала ему уже давно — с тех пор, как он обручился. На круглом столике, слева от него, стояла красивая, железная коробка сигарет, с отодвинутой к низу крышкой. На её блестящей серебром поверхности красовалась возлежащая с сигаретой дама юных лет, свободной рукой поглаживающая чёрного котёнка, который стал прикрытием для её грудей. Внизу, под столь манящим рисунком, оглавлялось изящнейшими буковками: «Ласки». «Нежные, желанные, всеми и для всех», — подчёркивалось буквами поменьше. Среди тех, кто, прочитав эти слова, забывал, что речь идёт о сигаретах, числился и Кордис Фэстхорс. Однако его женщина не выносила подобных «ласок», табачным запахом въедавшихся в заботливые пальцы возлюбленного, потому, мундштук был весьма кстати.
Резвившиеся в воздухе струйки дыма вылетали из дышавшего горечью рта, заслоняя полупрозрачной серостью курильщика. За хрупкой дымной пеленой проступала внешность сорокасемилетнего отца и супруга. Над губами, придерживавшими мундштук, пшеничного цвета усы, густоватые, с завитыми вверх концами. Лицо, скорее узкое, чем широкое, вытянуто, с резкими чертами и привлекательными особенностями. На подбородке и щеках не менее пшеничная цветом борода, правда, коротковатая. Выразительные морщины, впрочем, не особо старившие, призваны его веком свидетельствовать о тяжких и славных деяниях, учинённых обладателем этих маленьких ложбинок «во благо свободы», как гласило кредо. Заросшее ещё в юношестве туловище (согласно памяти качавшегося в кресле мужчины), тем утром оставалось голым, а вот ноги, закинутые на лавку-банкетку, были одеты в бордовые кальсоны из премягкого бархата.
Ежечасно меняющееся освещение изливалось на террасе новой золотисто-малиновой явью, привычной для наступавшей поры. Сбросив блекло-синие тона раннего утра, отделанная светлым деревом терраса превратилась в поистине блаженное местечко, и Кордис наконец стал чувствовать смывающие холод приливы тепла. Это руфисса нависла в зените внушительным шаром. Её сияние, алое, розовое, золотое, отражалось на мире. В облаках, своеобразно расцветающих возле неё, в кипарисовых ветках, ограждавших усадьбу имения. Когда Кордис запрокинул голову, обратившись лицом к её свету, она ослепила его. Мгновением позже, все звуки, доносившиеся до мужчины, — отрывистое пение птиц, чьи-то шаги во дворе, ветренный шёпот, — все звучания смешались с посторонним, неразборчивым гулом. С уносящим, со стирающим думы…
- - - - -
В то время как мужчину затянуло в дремоту, его супруга, пока не знавшая о прибытии любимого, проснулась. С ней пробуждалась и их маленькая дочь шести лет, ночевавшая тогда рядом с матерью, в родительской спальне. Несколько минут семью разделяла лишь тонкая стена, шедшая между спальней и террасой. Но дрёма возвратившегося ночью мужчины не тянулась слишком долго.
Оперевши руку с мундштуком на подлокотник кресла качалки, он безучастно позволил слетевшему пеплу «нежно» обжечь его пуп. Тут веки Кордиса резко свернулись, открыв удивлённые глаза. Он раздражённо смахнул с себя пепел, обвинительно взглянул на окурок, что торчал из мундштука. Поставив ноги с мягкой лавки на паркет, мужчина потянулся к столику, стоявшему с левой стороны. За удачно иллюстрированной коробкой с восемнадцатью оставшимися сигаретами стояло ещё одно произведение утилитарного искусства — большая фаянсовая пепельница бурого окраса, с фигурой орла. Навечно раскинувший крылья в руках своего создателя, он властно тенил округлённую тарелку для пепла. Его клюв, раскрытый в жажде животной добычи, всегда получал лишь одно, — пропитанный дымом мундштук. Кордис заложил его между челюстями, просунув в клюв до центра тяжести, а вынутый остаток сигареты потушил в тарелке под ним.
Из спальни послышался тихий говор невинного, женского естества. Ублажённый едва слышимой беседой супруги и дочери, мужчина повернулся к поглощавшей их голоса стенке. В декорированной резными дощечками толще, изображающей «церемонию весеннего нашествия», всматриваясь, Кордис вылавливал слова, застревавшие в искусной резьбе. Несколькими рядами, слева и справа, силуэты людей шествовали к общей середине, где их ждали раздвижные двери. Одетые в простейшие туники под шнурами, древние исполнители обрядов несли в руках пустые сосуды, с желанием наполнить их у заряженного источника. «Чтобы волосы гладко лились» — говорила сладким голосом Сия. Пока его глаза перепрыгивали с людей на животных — кабанов, лисиц, косуль и других — сопровождавших обрядцев, дочурка что-то отвечала, но Кордис не слышал смысла тех слов. Все они — двуногие, четвероногие — стремились к ограждённому водным рвом дереву, произведённому из яркого витражного стекла, что было выложено на обеих дверцах двумя половинами, вместе образующими цельный овал. Насыщенные синие воды цветного стекла обводили коричневую почву, из которой снисходительно росла шарообразной кроной цветущая ива. Десятки маленьких пурпурных стёклышек уподобливались её цветкам, разбавляя собой зелень листвы.
Дверца отодвинулась в сторону и на месте правой половины ивы показалась Сия. Став между стеклянным деревцом и резными людьми, женщина светилась удивлением, причиной которому был тот, на кого она смотрела. В устремлённых зелёных глазах её читалась уходящая тоска ожидания, а губы дрожали в улыбке, гласившей о чувствах. Только они приоткрылись, собираясь выпустить много слов, как лёгкие шаги и звонкий голос дочери, вбежавшей на террасу, приостановили их.
— Единственный! — кричала дочка, несясь из-за спины своей матери к сидевшему в кресле отцу. Так, приверженцы культа пятого светила, ныне запрещённого, звали своих любовных избранников. «Подхватила из рассказов Сии», — иронично улыбаясь догадался отец.
— Челси! Моя милая, — поприветствовал он свою дочь, затенив её радость своим шершавым голосом. Дочка, одетая в розоватое ночное платьице, прильнула к нему. Кордис усадил её к себе на колени, девочка прижалась к его груди спиной. Проведя ладонью по медовым волосам дочери, он посмотрел на супругу, сказав: «Точно льются». Сия ответила коротким смехом. Подойдя к любимому, женщина нагнулась к нему. Едва касаясь, поцеловала обрамлённые усами уста, задержавшись пальцами на его лице. Затем, плавно двигаясь в женской походке, отошла ко второму креслу-качалке и присела с другой стороны столика, наслаждаясь присутствием мужчины.
Какие-то секунды они так и сидели, глядя друг на друга, не роняя слов. Сия любвеобильно следила за глазами Кордиса, серым и карим, находя в них силу и отточенный ум. Кордис же пытался незаметно усмотреть очертания фигуры супруги, прятавшейся в белой батистовой ткани кружевного пеньюара.
— Скажи мне, будь добра, дочурка, — неспешно обратился он к Челсии. — Коль я теперь твой единственный, значит и множественные тебе известны? — с серьёзной улыбкой спросил он, переводя взгляд с супруги на дочку. Робко обратив своё личико к раздутым, низким облакам, Челси призадумалась.
— Ах, этого не знаю, — сказала она, любознательно взглянув на отца. — А это кто?
— Всего-лишь кучка непотребных людей, — кратко объяснил ей отец, — хорошо, что ты не знаешь таких.
Сия слегка напряглась. Женщине совсем не понравилось, что супруг, задавая вопросы их дочке, интересуется, не поведала ли ей мать о происхождении столь будоражащего понятия. В обществе поклонников пятого светила (а среди них росла и Сия) «множественные» являлись внебрачными партнёрами, из которых, путём нередких совокуплений, выбирались партнёры постоянные, то есть, «единственные». «Чтоб тебя, разумеется об этом я не обмолвилась!» — мысленно смутилась Сия.
— Дорогой! — с мелькнувшей злобой на улыбке наконец заговорила супруга, насильно выстроив голос в ласковый тон. — Но когда ты успел возвратиться? Я не слышала, как ты вошёл… — вопрошающе смотря добавила она.
От её неспокойного взгляда мужчина прочистил горло.
— Ещё до прихода руфиссы, ты в это время спала, — отвечал Кордис, пока улыбка его испарялась. — Подъехал, как всегда, на вело-транспорте, так как с конями к нам сюда не пускают. В доме, первым делом, пошёл будить Вергиена, чтобы тот приготовил мне ванну…
— Ну конечно! — перебила Сия. — А я всё гадаю, куда-же запропастился твой дорожный запах.
Кордис, никак не ожидавший такого высказывания, засмеялся, удивляя себя.
— Не переживай, наш покорнейший Вергиен сполна им надышался, — с откровенничал мужчина, отсмеиваясь. Сия поддержала его ненавязчивым хохотком. Но лицо её, вместе со смехом, выражало и сочувствие к Одвику Вергиену — их управляющему.
— Дочка, пойди подсчитай сколько бутонов открылось на фуксиях, — попросила мать. Увлечённая ощупыванием отцовских усов, Челси резво спустилась с его коленей на пол. Спешно глянув на Сию, она уточнила:
— Это красненькие? — с детским сомнением в голосе.
— Они самые, — уверила мама.
Отдалив девочку к украшенному цветками ограждению, мужчина и женщина посмотрели друг на друга с той притягивающей силой, что знакома лишь страстнейшим любовникам, бывшим в разлучении. Двое зрелых людей, он и она, состоящие в законной связи, отдавались негласной власти вожделения. Чтобы не выдать выходящего на дежурство городового, Кордис как бы беспричинно поставил ногу на ногу. Взгляд его оставался серьёзным, направлен он был на чресла супруги. Не в состоянии сдерживать натиск наступавшего взглядом мужчины, Сия поддалась осаде, вздумав, прямо здесь на террасе, отворить врата желанных чертогов. Кордис сожалел об одном: «О духи, к чему мне весь этот хлам?» — подумал он о потерявшей привлекательность коробке сигарет и, казавшейся особенно большущей, пепельнице, преграждавшей собою нечто действительно ценное.
Окутанные тонким пеньюаром ноги женщины, оголённые в голенях и ступнях, раздвинулись медленно и приглашающе. Ткань, под велением схватившихся за неё рук, поползла вверх. Ощущалась (весенняя) влага. Гладкая кремовая кожа начинала виднеться и на верхних частях её прекрасного тела.
— Сия, — вымолвил Кордис, то ли довольный поведением супруги, то ли осуждая. — Мудро поступим, если обождём. Скажем, до вечера. — Услышав те слова, ткань на теле женщины сползла обратно вниз, прикрыв нагую кожу.
Сия томно вздохнула и глаза её ненадолго закрылись.
— Вот она я. Безответственная и бесстыдная, — сказала та. На лице её появилась очередная улыбка, на этот раз со следом печали. Кордису бросилась в глаза синяя лента, повязанная у собранных в пучок светлых волос супруги, и сама плоть заставила его подняться, приблизиться к безутешной женщине, чтобы сорвать ленту и освободить великолепные волосы. Он обошёл её, сидевшую и наблюдавшую за ним, остановившись за спинкой качнувшегося кресла, когда Сия повернулась. Подняв свой лик к его строгим глазам, изливавшимся подавляемой любовью, она благоговейно развязала пеньюар, показав ему два женских атрибута. Мужчина разрешил своим рукам касаться их. Сплетённые взаимным удовольствием, супруги наблюдали за плодом своих стараний, считавшим на ограждении террасы открытые бутоны красных фуксий.
- - - - -
Для Челсии день возвращения родителя домой начался с неожиданной радости. Ни её многочисленные подружки, недавно заведённые в образовательных учреждениях, ни даже родные мать и брат не создавали в сердце девочки душевный уют в той мере, в какой создавал его этот очаровательный человек с причудливыми усами на загорелом лице, всегда выражавшем любовь по отношению к юной дочурке. Только Ричард (первенец её отца), порой, мог затмить их бесценную связь порывом неуместной дерзости. Да, они частенько вздорили. В такие неспокойные минуты Челсия принималась с обидой и гневом таращится на братца, до тех пор, пока тот не примирялся с отцом. Но в это преспокойное утро, благодаря привычке Ричарда поспать в подвале дома до обеда, похожее развитие событий являлось невозможным.
Согреваемая лучами руфиссы, удаляющейся с зенита, Челси подступила к кованной ограде. Металлические прутья чёрного окраса извивались перед ней затаившимися змеями. Круглые кусочки синего стекла светились их глазами, а серебряные играли роль чешуйки творений, символизирующих правящий строй, при котором Челсия родилась. Нетронутая размышлением о государственных знаках, девочка стала взбираться по ограждению. Ухватившись за шеи двух ближайших змеев, она быстро залезла на нижнюю планку, неприятно вдавившуюся в её подошвы. После, подтянулась и спёрлась локотками на массивный поручень, сделанный из мягкого дерева, а ступни переставила на изогнутые хвосты горделивых и неподвижных пресмыкающихся. На вершине ограждения её встретил лёгкий ветер, обдавший голые предплечья прохладой и сыростью ранней весны. От его прикосновения Челсия вздрогнула. Увы, низкий рост не позволял ей охватить всю полноту вида, открывавшегося с террасы на усадьбу, поэтому девочка хотела забраться по выше, но побаивалась нарекания взрослых. Решивши зря не рисковать, она постаралась незаметно подсмотреть, не наблюдают ли за ней. Краешком глаза Челсия углядела сидящих друг напротив друга родителей, загадочно молчащих, не двигающихся. Мать ей показалась в тот момент какой-то смешной. Странной, находящейся не на своём месте, смело подытожила дочка. Но в конце концов, без детских игр и притворств, Кордис был единственным только для Сии, а не для неё. От осознания такой несправедливости Челсия загрустила. Вскоре, вспомнив о возможности насладиться видом, взобралась и уселась на поручень. Тогда, красоты показались ей.
Нежная синева лобелий, в цветочной массе смешивающаяся со сказочной сиренью сцевол, благоухала и точно пританцовывала в дыхании ветра. Свисающие с глазурных контейнеров побеги осязались налетавшими стайками молочнокрылых бабочек, жужжащих пчёл и шмелей, завлечённых пульсирующей пышностью цветущих растений. При всей своей красе, на висячем цветнике ограждения лобелии и сцеволы росли лишь ярким фоном для по-настоящему восхищающих фуксий, царски расположившихся среди них. «О, как вы восхитительны!» —шептала им Челсия, словно обращаясь к дамам на балу. В больших цветочных чашках фуксий теснились распускавшиеся лепестки бутонов, имевших отличительный от чашечного цвет. Если верхние юбки их убранств красовались алой тканью, то нижние цвели тканью белёсой, создавая видимость двойного цветка. «Сия, кажется, любит их больше всего», — припоминала созерцающая Челсия. Девочка считала многочисленные бутоны, а те услаждали своим видом её бегающий взгляд.
— Доброго полудня! — вдруг заговорил Вергиен, в обычной, потакающей манере. Голос доносился снизу, с участка, и Челсия не видела его.
— Доброго, товарищ, — ответил второй голос, тоже снизу, с чёрствым, скучающим звучанием. Этот принадлежал часто мрачному другу её отца, жившему в их имении на мансардном этаже и выполнявшему охрану территории. Челсии он с детства представлялся чертом из страшных сказок, из-за огромного шрама на пол лица и отсутствия левого глаза, которое скрывалось тонированными очками. А ещё, из-за неприглядной шевелюры, но последнее в этом представлении играло роль незначительную. Девочка обрадела, что и он, идя где-то под домом, был ей не виден.
— Не задерживаю и не отвлекаю! — пролепетал Вергиен вскоре после паузы. —Работа и у вас, и у меня… — неловко бормотал он, выходя по гранитной дорожке и осматривая обширный газон. Челсия смотрела на него́, идущего под надзором высоких кипарисов к накрытому столу у летней кухни. Как и большинство управляющих, Вергиен носил короткие голубые кюлоты, белые чулки и блестящие голубые туфли. Его рубаху, цвета облучённого облака, покрывал салатовый жилет, изобилующий орнаментом чёрной лозы, который, в свою очередь, уместно сочетался с зачёсанными назад тёмными волосами носящего. Последним элементом униформы, привлёкшим Челсию, была золотая каффа на ухе в виде бегущей собаки. Аксессуар, свидетельствующий о принадлежности носящего к уважаемой дворянской прислуге. Бигль, чьей породы был символ, гнался на ухе Вергиена за своим хвостом, служившим закрепляющей дужкой. Сделав ещё пару чётких клацнувших шагов по плиточной площадке, на которой стояла бесстенная кухня, Вергиен скрылся под кухонной кровлей, закрывавшей внутренность постройки оранжевыми и синими черепицами. Спустя минутку, управляющий вновь вышел. В его руках появились две плетёных корзинки со свежеиспечёнными эклерами, сложенными на малых полотнах. Вергиен мерно поставил корзинки на стол. Приподнял свой услужливый взор на террасу, случайно встретившись со взглядом сидевшей на поручне Челсии. Оба столкнулись неожиданно.
Одвик Вергиен скромно улыбнулся тонкими поджатыми губами. Приветственно поклонился. Он всегда привлекал Челсию своей нескончаемой любезностью. И если отец с матерью, бывало, привносили ругань в их домашнее общение, Одвик, нужным словом и улыбкой, как правило, быстро заглаживал остатки возникавших распрей. Но как низок и недалёк, даже со всеми положительными чертами, казался он Челсии, в сравнении с обожаемым отцом. Скучная форма волос Одвика, когда она смотрела на него, вытеснялась в мыслях девочки бритой головой отца. Его высокий рост, крепость объятий, стальная уверенность во взгляде и речи, редко способной терпеть возражения — всё это предопределяло высоту позиции, занимаемой отцом в восприятии Челсии мужчин. Даже лицо тридцатилетнего управляющего, без морщин и местами кажущееся красивым, не решало ничего. «Как прекрасно, что отче мне – Кордис, а не Одвик», — довольствовалась девочка, помахивая ладошкой Вергиену.
Что-то необычайно умиляющее привиделось Одвику в облике дочери его господина. Не часто он смел смотреть в лица господских детей столь продолжительно. «А ведь Челсия обещает перенять все лучшие черты своих отца и матери» — подумал управляющий, только в мыслях отважившись произнести имя будущей госпожи без должного обращения. Он поклонился, укоряя себя за этот неизвестный никому проступок. Распрямившись, Вергиен вновь взглянул на высоко сидящую на поручне ограждения Челсию, приветственно машущую ручкой. В Челсии, он, как и все взрослые, видел утончённость, свойственную далеко не каждому дитю её возраста, а поэтому приятно умилялся, глядя на неё. Он подумал о своей невесте, Оленн, готовившей на летней кухне завтрак господам. Представил их возможного ребёнка (девочку) и в кратковременном безумии пожелал, чтобы она стала такою же прелестною дворянкой, как и Челсия, а не ещё одной почётной слугой. Быстро отбросив эту мысль, он вернулся помогать Оленн.
«... она не заслуживает... ты права, она недостойна... моя милая! Челси...»
Челсия неосторожно зевнула и вся зелёная усадьба, с кипарисами и газоном, уходящим Вергиеном и летней кухней с разноцветной крышей, закружилась в её сонной голове. Почувствовав опасность свалиться, она удержалась за дерево поручня, и сердце её забилось быстрее. *****. Челсия мысленно сказала слово из пяти букв, и всего одного, но ярчайшего слога. «Откуда я знаю это слово?» — Девочка не вспомнила. Но было в её мыслях кое-что ещё. Челсия чувствовала. Она как будто услышала чей-то женский голос. Приглушённый и холодный, шепчущий, как издалека, и прямо ей на ухо. Однако, кроме матери и служанки, кто ещё мог быть возле неё?
— Иди-ка вниз, — приказала мама, подойдя и взяв на руки неосторожную дочку. Развернувшись, с Челсией на руках, от ограждения, Сия отпустила девочку. Челсия побежала в дом.
— Похоже, наш обед. Или завтрак, — сказал супруге Кордис, подойдя к ограждению и увидев внизу стол с богатством сладких и солёных лакомств.
— Челсия, спускайся отобедать! — прокричала ей вдогонку Сия.
Всё светловолосое семейство, постепенно, собралось у источавшего аппетитный аромат стола, на площадке под открытым небом.
Семейные волнения. Акт второй
Имение знатной фамилии Фэстхорс вновь наполнилось жизнью, когда все обитатели дома (а особенно те, что предпочли поспать до обеда), распрощались с кроватями и приводились в порядок, оптимальный для бодрствования. Челсия сплетала у туалетного столика матери тончайшие косички, чтобы красоваться ими у всех на виду. Ричард избавлял себя от того, что называл «ужасом незрелой щетины», попутно полоская лицо холодной водой и недоумевая, как мог он проспать утро приезда отца. Подвальный воздух мастерской тормошил его тело и нагонял страх за предстоящую встречу. Старейший представитель их рода, а именно – Барсонт, семидесяти лет, страдавший в уборной, проклинал в это время шоколадные кексы, которыми неосторожно поужинал. Сладости никак не хотели оставить его, и изводили желудок. «Ну на кой хер ты их жрал?!» — изнемогая орал он, у всех на слуху. Ближние уже свыклись с привычкой старика неприлично выражать свои чувства, однако сын Барсонта – Кордис, свыкнуться не мог. И только память о былых заслугах отца не позволяла ему делать замечаний. Так развивался их день, стремившийся к трапезе.
Один за другим выходили они из дому во двор, садясь за округлый обеденный стол. Опаздывал Ричард. Кордис занял своё место, сев спиной к высоким и густым кипарисам. К бордовым кальсонам и тканевой обуви (которая сидела на ступнях с особенной лёгкостью, после сапог) мужчина надел тёмно-синюю рубашку, из того же перламутрового бархата, что и кальсоны. Теперь, его руки, тянувшиеся к хлебу и сырному маслу у правой тарелки, сопровождались объёмными рукавами на тесёмных подвязках, а грудь рассекала шедшая по вороту золотая шнуровка. Похожие детали имелись и на форменных рубахах смотрителей, орден которых возглавлял Кордис. По правую руку мужчины за стол присела его женщина. По левую – Челсия. Барсонт, с нескрываемым смущением, сел через место от Сии, уже готовый вновь испытать своё чрево, судя по голодному взгляду. «Крики мужицких страданий тебе удались, с не подделанной схожестью». — Хотел сказать ему сын, но тут он отвлёкся.
— Вергиен! — резко и строго позвал его Кордис, оглядывая членов семьи и не находя Ричарда. — А где мой художник? Ты не знаешь, он ещё спит?
— Никак нет, господин, — отвечал тот. — Только что достойнейший наследник изволил принадлежности для рисования, то есть, для умывания, и таз с холодной водой, — пояснил Вергиен.
Кордис потёр веки и слышно вздохнул. Сглотнул привкус выкуренных ласок и заметил Сию, чуть ему улыбающуюся. Улыбка супруги как будто уверяла: «Нет нужды злиться по мелочам. Какой хороший день. Для чего же портить его?» Кордис ясно знал, для чего. Он готовился перевести непринуждённую беседу за обедом в серьёзный разговор, касавшийся дальнейшей жизни Ричарда. Но сын, конечно, чувствовал всю важность назревающей беседы и, видимо, пытался избегать её. «Это... не лучшее начало», — Подумал Кордис.
— Ричард не выходит, потому что боится тебя, папочка, боится, — предположила Челси, вытаскивая из блинчиков ломтики лосося и съедая только их. Самой Челсии боятся было нечего, ведь ни военная служба, ни одержимость ею отца её касаться не могли, и она понимала это. А девочка была бы рада, как сама она многократно думала, если бы Ричард отправился куда-нибудь по подобным надобностям и перестал её расстраивать.
— Ну что ты, доченька, — с добродушностью возражал отец, — мужчины не боятся друг друга. К тому же, Ричард мною любим точно так же, как и ты, — говорил он с мимолётной нежностью, которую Ричард никогда не получал. — Сейчас он придёт к нам, и всё будет как надо, — приговорил отец. Супруги, их дочь, и пожилой отец Кордиса, принимали пищу, погрузившись в недолгое ожидание.
Сия призадумалась. «Как надо — это как?» — спросила она себя, отыскивая в голове смысл изречения супруга. Почувствовав, как светлые брови невольно изгибаются, выражая озадаченность, женщина призвала на лицо простоту. «И всё будет как надо... Возможно, он имел в виду единство семьи за столом, семьи, которую ему бы хотелось видеть вместе после трёх ходов разлуки», — догадывалась Сия, разрезая ещё тёплый хлеб.
Придя к выводу, что греметь на летней кухне утварью, пока хозяева обедают, не лучшая затея, Оленн решила пойти в дом. Внезапно, к проходившей кухарке обратилась Сия, ещё более внезапнее пригласив её сесть рядом. Оленн опешила. С чуть ли не ужасом взглянула на Сию, размыслив, что ей послышалось. Ничего не говоря, она хотела уйти, но Сия вдруг добавила:
— Юное дарование, твои приготовления чудесны! Я считаю, ты должна попробовать.
Оленн почему-то показалось, что довольство госпожи звучит слегка наиграно. Кухарка опустила взгляд.
— Вы снисходительны, — ответила она, не поднимая глаз. — Но ведь меня многое ждёт, — занервничав сказала девушка, — кухонная работа, моя госпожа.
Я думаю, это подождёт, — с лисьей улыбкой заверила Сия, имея в виду или работу, или ещё боги знают что. Кордис и Барсонт наблюдали этот странный диалог, по-дурацки переглядываясь. Мимо проходил Вергиен.
— Одвиктиан, — Кордис обращался к нему, — тогда уж и ты присядь, будь добр.
— Что? — полушёпотом произнёс Одвик, не понимая происходящего. Он подошёл к господину, как бы ожидая чего-то.
— Поддержи её, — тихо сказал Кордис, — она трепещет.
— Ваше сиятельство, я только того и желаю, чтобы всегда её поддерживать, но у меня есть неотложное дело, порученное Ричардом, на редкость неотложное. — Также тихо рассказал ему Вергиен, собираясь удалиться.
— Ну ладно. Выполняй и приходи за стол, — приказал ему хозяин. Поклонившись, Вергиен пошёл быстрым шагом.
Вниманием Оленн завладели изысканные стулья господ, являвшиеся не только приспособлением для сидения, но и источником душевного удовлетворения, таким, как искусные изваяния усадьбы или ухоженный цветник возвышавшейся террасы. Девушка отодвинула один из стульев, взявшись за высокую спинку. На окаймлявшей середушку деревянной раме теснились вырезанные фигуры отличающихся одна от другой птиц. С клювами, вонзёнными под собственные перья, с распущенными и сложенными крыльями, малые и большие — виды и положения рознились. Оленн присела, пододвинувшись к столу, между Сией и Барсонтом. Сервировка, производимая Одвиком, никогда не исключала появления неожиданных гостей, в связи с чем тарелок на столе было достаточно, на все восемь мест. На зеленовато--желтеющей скатерти, чья ткань была гладкой, как кожа целомудренных, остывали яства, подданные в излюбленной знатью посуде из костяного фарфора. Оленн знала это не потому, что могла разглядеть под слоем белой глазури его неявные признаки, а по рассказам Одвиктиана, посвящавшего её в тонкости современных приличий.
«Сервиз из золота, из серебра, вообрази себе, стал считаться на их скромнейших застольях показушным излишеством», — говорил как-то Одвик, когда никто не мог слышать. «Теперь, по примеру и наставлению какого-то умника из царственной свиты, весь двор отказался от благородных металлов в столовых приборах и заменил их, по тому же наставлению, на кости, глину и сталь. Какая самоотверженность!» — тихо восклицал управляющий, забавляя свою подругу до хохота.
— Дорогуша, опробуй пирог, — предложила ей Сия, передавая блюдо с заранее нарезанными кусками.
— Как неловко, — по девичьи жалко сказала Оленн, в ответ на дивный жест госпожи. — А как же ваше сиятельство? — спросила кухарка, нервно поглядев в глаза Кордису. Мужчина показался ей излишне холодным, но таким он, к счастью, казался ей всегда. «Это что, проверка на скромность? ЧТО ПРОИСХОДИТ?!» — кричало сердце служанки.
— А как же я, — безрадостно смеялась госпожа, ударяя по ушам своей безрадостностью. — Но я ведь не ем мясо, дорогуша. Неужели забыла? — дразнила её женщина. Оленн не забыла. «Ты не одна за столом, дорогуша», — подумала служанка, внутренне взбесившись. «Спроси-ка у усатого, для кого здесь этот пирог. В отличие от тебя, он мясом не брезгует. Проклятая культистка», — расходилась девушка, давая волю мыслям.
— Простите, но всё это так странно... — лишь ответила Оленн.
— Нисколько. Возможно это не часто доводится слышать от меня, но я верю, что мы все в этом имении достойны делить трапезу за одним столом.
Говоря, Сия повысила голос, пропевая гамму убеждения настолько чисто и мелодично, насколько позволял ей талант. Оленн и все обедавшие высказыванием были убеждены. Молодой служанке стало совестно.
Нет, надуманное равенство господ и прислуги не могло являться действительной причиной такого приглашения. «Моя любовь, мой утешитель только вернулся из края страданий в это уютное гнёздышко, да и то, ненадолго. Тогда с чего-же мне разменивать наше личное время на посиделки с простушкой и положившим на неё глаз Вергиеном? Разумеется, за этим лежит смысл!» — разглагольствовала женщина, в застенках своих мыслей. Присутствие Оленн, согласно её замыслу, должно стать эдакой моральной преградой, проведённой между супругом и сыном, если первый вдруг начнёт склонять второго к «единственно-верной и важнейшей профессии». Ричард в таком разговоре предрасположен дерзить, что в случае с Кордисом чревато скандалом, бесполезным и едким. Однако за одним столом с Оленн (пусть и простолюдинкой), Сия надеялась, оба поведут себя в подобающей их благородию манере и общаться будут вежливо и мирно, по крайней мере, внешне. «Но зачем он пригласил Вергиена?» — спрашивала женщина, тут же удивляясь. «Неужели... Неужели Одвик, под твоим влиянием, должен приукрасить воинское дело и тем самым подтолкнуть нашего сына под знамёна противоядного змея? Ах… отчаянная низость. Кордис, любимый, придумай что-то более достойное, ты бы мог», — злорадствовала Сия с улыбкой на лице.
- - - - -
Вопреки неуважительному отсутствию сына, с каждой минутой рвавшему терпение на куски, Кордис не терял самообладание и даже продолжал быть довольным недавним приездом домой. Помимо самого увольнения, во время которого он был уполномочен хорошенько отдохнуть, его также радовала собственная желанность, получаемая от женской половины семьи. Ножом нарезая и вилкой накалывая один за другим две пары блинов, он отправлял их в свой рот, на суд челюстям. Некоторых зубов, обязанных присутствовать на всех заседаниях, замечено не было, и вот почему: они были выбиты. В одной из тех схваток в степи, где враг наступал неожиданно — из засады. Зубы, естественно, инструмент важный, но не настолько, чтобы страх потерять их препятствовал Кордису выходить на разведку, что он и делал. За это и за подобное, вроде личного участия в непростых битвах, он и стал известен под четырьмя светилами как небезучастный генерал. Подчинённые гордились им как никем другим, а с тем, побуждаемы были сражаться с большей ответственностью, рвением и самоотдачей, по примеру предводителя. И эта их храбрость, защищавшая отечество, была важна для Кордиса не меньше, чем зубы.
Гуляя языком по полости рта, очищая дробильню от застрявших кусочков, мужчина вновь поймал себя на мысли, отвлечённой от здоровой праздности, которой он желал предаться. Перед каменной площадкой со столом, где его семейство принималось за сладкое, высился и ширился задний фасад дома, всё время обеда им наблюдавшийся, так как сидел он прямо напротив. Кордис вдруг осознал, что слишком уж редко ему приходилось рассматривать детали родного фасада. С чашечкой тёплого кофе в руке, он созерцал их в молчании.
Дом, где проживала семья уже лет так пятнадцать, мог быть честно назван если не дворцом, то особняком. Облёкшийся в зернистую кожу гранитного камня, фасад изобиловал красками сливковой и кофейной. В смешанной массе последних заметно искрились вкрапления алого цвета, разлетавшиеся кое-где по стенам бурными всплесками. И совсем в меньшинстве, в гуще перечисленных, местами, редели чёрные зёрна. В таком же разновидном облачении оба крыла дома закруглялись парой эркеров с арочными окнами. Эти полукруглые стенные выступы шли в плоть до четвёртого яруса, где превращались в открытые балконы под навершием крыши. А между крыльями дома, во входной лоджии, располагалось пожалуй самое броское из внешних украшений данного имения — небольшая колоннада. Четыре восьмигранные колонны, не выше двух саженей, были, однако, интересно отделаны, и потому — примечательны. На значительных размеров базах и капителях каждой стоящей горельеф изображал тёмно-красные шары, как бы выраставшие, подобно плодам, из цветочных сердцевин. Шары из камня исполняли роль гранатин. Выше колонн растянулся карниз, орнаментированный листьями ипомеи, похожими на символы сердец, а ещё повыше, минуя остеклённую стену этажа, подводили черту змеи, той самой ограды, на поручне которой Вергиен видел Челсию.
Змей, именовавшийся противоядным, был не только олицетворением современной государственности, с заботой обвившей древо страны. Для многих, это существо, редко называвшееся животным в силу своей значимости, являлось, ни больше ни меньше, персонификацией духовной чистоты. В этом же защитнике сдержанных, страже и покровителе не падких к страстям, многие люди находили освободителя, вызволившего их народ из удушающих объятий змея тысячи чувств. Внешние признаки, отличавшие одно священное пресмыкающееся от другого, были просты: издревле правивший царством копий, в лице культистов пятого светила, и недавно низвергнутый волей экзосоциума, змей тысячи чувств, изображался с красными глазами и зелёной чешуёй. Змей же противоядный, занявший теперь его место и почтенно украсивший ограду террасы, узнаваем был по синим глазам и чешуйкам белого цвета. Что до внутреннего образа двух этих змеев, то у обоих он был чересчур замысловат для размышлений за дневным кофепитием, поэтому Кордис и не стал углубляться в этом направлении. На том, в очередной раз подчеркнул для себя, что все убийства, совершённые им во время восстания против культистов, являлись вынужденной необходимостью, задействованной во имя спасения давившегося пороком государства.
Смотря перед собой и охватывая взглядом весь фасад дома, Кордис не мог не обратить внимание на сидящего возле окон Энджуара Олдстена, одиноко читающего и иногда поглядывающего на него тёмными очками. Энджуар находился здесь для наблюдения за подозрительными гостями и сопровождения Сии Фэстхорс в дни её отлучений. Хоть Энджи и гордился всего одним глазом, Кордис ему доверял, но с учётом приезда намеревался отослать друга на отдых. Обложенный старинными уставами, бывший городовой заповедника высоких теней вновь кинул взгляд на него, и мужчина, сидевший с семьёй за столом, подозвал его к себе жестом. Тут же Энджуар хлопнул книгой в руке, не глядя закрыв её и отложив на скамейку. Позабыв о двух других уставах, лежащих открытыми на его коленях, он встал, и книги с шелестом страниц полетели на землю. Тут он пробормотал ругательство, нагнулся, не сгибая ног, и подобрал их, высматривая, не погнулись ли уголки. Барсонт рассмеялся, но быстро затих.
— Капитан, — приветствовал Кордиса Энджуар, подойдя к столу. — Доброго расположения, — просил он у семьи, когда кланялся. — Чем старый офицер может услужить вам?
— Побереги уставы, сынок. В них живёт мудрость наших предков, лучших из них, — говорил ему Барсонт, всегда заводившийся, когда дело касалось чего-то подобного. Энджи чуть заметно кивнул, а Кордис отважился на замечание, в адрес отца.
— Отче, пожалуйста, ешьте. И не встревайте.
— Так я и ем! — отвечал он ему с раздражённым лицом, забирая из корзинки последний эклер.
— Уж если Одвик и Ричард сейчас подойдут к нам сюда, и присядут, почему бы и вам не присесть? — спросил Кордис, одновременно пригласив офицера за стол.
Энджуар, стоявший в форменном чёрном фраке с зелёной подкладкой, заметно изменился в лице. Меньше всего хотелось ему портить своим видом настроение девочки и её матери, и так не особо жаловавшим его нахождение в этом имении. Что страшне́е — повязка, носимая им под очками на месте пустовавшей глазницы, была не при нём. Она натирала, и этим утром он решил не надевать. Вот сядет он сейчас, согнётся над треклятой тарелкой, и всем господам из-под маленьких линз откроется бездна, в которую лучше никогда не заглядывать... Он помолчал, собрался и ответил:
— Мой друг, пожалейте супругу, — с улыбкой, ужасной и мёртвой в своём выражении. На большее его не хватило. Энджи разнервничался. Неловкая тишина разразилась как буря в голове офицера, но длилась мгновение.
— Зачем мне жалеть? Я же приехал! — выдохнул Кордис и засмеялся заражающим смехом. Публика, конечно, сдержалась. — Я не хочу слышать! Сейчас же присаживайтесь и наслаждайтесь нашей компанией. Кто-кто, а вы заслужили.
— Правда, любезный. Мы многим обязаны, и совершенно рады вам, — молвила Сия с соблазняющей интонацией; с такой, какой нельзя было перечить.
— Благодарю. — Энджуар присел к ним.
Пищи на столе оставалось немного, и Энджи не мог разделить её с Ричардом, которого всё не было, по сему он уставил свой взгляд на непрозрачный кувшин, скорее всего с соком. От места, где находился Энджуар, сосуд стоял далековато. Офицер безрассудно поддался вперёд, дотянувшись к нему только кончиками пальцев, без успеха поспешившими нащупывать ручку. Скромно доедавшая кусочек пирога, Оленн отложила приборы и взялась за кувшин, намереваясь помочь. Но на месте глазурованного фарфора её ладонь почувствовала руку офицера, как раз обхватившую этот сосуд. От неожиданности девушка глянула мужчине в лицо, и потому, что голова его оказалась несколько ниже её, так как он согнулся, дотягиваясь, верхнее окружие пепельного мрака блеснуло перед ней. Оленн успела вдохнуть ужас, не издав ни звука, и овладев кувшином, другой, левой рукой, переставила его поближе к офицеру.
— Выручаете, спасибо, — говорил ей Энджуар, теперь уже с улыбкой бодрой.
Когда кухарка потянулась в право с кувшином в руке, сидевший рядом Барсонт услышал её. Тонкий аромат девицы теснился в ней с тяжёлым и неуместным запахом добротной выпечки, но старик таки сумел его выловить, раздразнённый ещё и дыханием юной служанки, и её миловидным лицом, и забавным нарядом; голубым чепчиком, фартуком и декоративным, белоснежным воротником, закреплённым под шеей брошкой из золота. Всё это разлилось подле Барсонта как внезапный ливень в сухой и жаркий день, а сам он встал на место человека, измождённого длительной засухой и жаждой. «Этот Вергиен... — с упрёком вспоминал о нём старик. — Вергиен, и его разыгравшаяся похоть, умело выдаваемая за любовь». Если бы не их смехотворные сношения, продолжал старик, которым покровительствуют славные детишки, как он называл свою невестку и сына, эта дарительница тайной благодати объездила бы многие долины и леса его угодий. К счастью Одвиктиана, таким небезобидным прогулкам бывать не суждено. При первых же намёках на предъявы к расположению Оленн, Кордис выставит отца, просто воспользовавшись подошедшим поводом, Барсонт это знал. А закат в одиночестве не был в его планах. Но желание добавилось.
Кордис ощущал, как меняется его физиономия. «И они ощущают». Под «ними» он имел в виду тех людей, что сидели за столом уже не первые десять минут, в тяготившем ожидании Ричарда Фэстхорса. Стан мужчины замер, руки находились в положении, говорившем о стремлении вынуть сигарету. Кордис внимательно смотрел на пьющего холодное Энджуара Олдстена, севшего напротив, чуть левее места для Ричарда. Птицы, несущие фрукты в клювах и когтях на расписанном стакане, привлекли мужчину своей яркостью и навели на мысль: «Пусть Энджи поставит стакан в блюдце, как только допьёт. Пусть поставит точку ударом стакана и будем расходиться», —сказал он себе, вознамерившись навестить сына самостоятельно.
— Так что же, — с грустью произнёс он, поднимаясь с места и вздыхая. Все обратились к нему ликами. Вдруг, лицо Кордиса Фэстхорса, задумчивое и печальное, изменилось на приятно удивлённое и просветлело, под стать усам и бороде. — Так что же! — повторил он голосом, теперь уже несомым радостью, заставляя всех сидевших повернуться в сторону, в которую смотрел. Из очернённой тенью лоджии, между гранитных колонн, выступила фигура, отчётливо видимая на свету.
— Это он, Ричард, — подтверждал очевидное его отец, пытаясь запрятать улыбку умиления.
- - - - -
Фигура юноши, крепкая, правильная и по-домашнему нарядная, воспринялась сидящими как луч меж облаков, снисходительно разивший в холодную погоду. Походка ленивого усердия, взгляд слегка прищуренных глаз, обводивших запущенный клеверный газон, хитрая улыбка и спокойное потирание ладоней заявляли ясно: «Вины и спешки вам во мне не видеть. Довольствуйтесь, что я иду к вам, ведь мог и не идти. И ещё: у меня кое-что есть. И это кое-что — есть основание для вашего прощения, если вы вздумали хоть чем-то оскорбиться». Второе заявление, читавшееся в нём, предназначалось для его отца.
Ричард одевался отличительно: Белые кальсоны, узкие на икрах и раздувшиеся в бёдрах, блестели ромбовидными узорами гранёных очертаний (спать в таких красотах он так и не решался). Рубашка, расшитая узором похожего мотива, с коричневыми атласными вставками у ворота, плеч, и на манжетах. Полы рубашки, длиной до колен, имели пирамидальные вырезы снизу на боках. Каждый из сужающихся кончиков, а всего их выходило четыре, заканчивался длинной сборчатой лентой красного цвета, и две передних ленты были не туго завязаны на воротнике, предварительно пропущенные через шею, за которую держались. То, что засмотревшиеся домочадцы могли наблюдать выше (то есть его лицо), являлось темой для отдельного абзаца.
Всякая сударыня, счастливая попасться в глаза этого зверя, признавала за ним право на решительные действия, связанные с ней. Сия, от чьей плоти происходил Ричард, не без гордости это подмечала, убеждённая, что обаяние сына корнями уходит в её священный род. «Широкая, чуть резкая челюсть конечно материнская», — в очередной раз сказала себе женщина, глядя на своё произведение. «Губы, тонкий и ровно выдвинутый нос с умеренными крыльями, схожи с отцовскими» (осознавая это она опустила веки). «Но глаза!» — закричали её мысли. «Пленяющие глаза твои от моей крови». — Сын подходил ближе, и Сия заглянула в них. «Эти серо-карие овалы... С плавными линиями в острых ресницах и идеальной кожей вокруг». Женщине подумалось, что отличие кожи семнадцати годов от пятидесятилетней не то чтобы существенно, но отличимо, особенно в живом сравнении. «Ещё бы запретить мне увядание…»
— Устроили душевную вечерю, а меня не позвали, — пошутил Ричард, когда садился за стол. Он намеренно назвал обед вечерей ради комической сцены, будто началось то всё раньше положенного, а он подоспел к ним случайно. Как нитка в игольное ушко зашло сказанное Ричардом в разум сидевших, и не сдержанный смех просочился из уст господ и прислуги. Пуще всех смеялся Кордис, выставивший обнажённые зубы вперёд, как свихнувшийся конь. Подыгрывая весёлости отца и по его примеру безумно улыбаясь, Ричард продолжал, теперь уже погромче.
— Послали бы за мной Вергиена. Я бы мигом вышел! — издевался юноша, за которым Вергиен приходил несколько раз, оповещая о собравшемся и ожидавшем во дворе его семействе. На этот раз прорвалось у Оленн, с малых лет не умевшей сдерживать себя, тем более прилюдно. Смех её был быстро подавлен ею и на секунду вырвавшись, напомнил всем чихание кота, позабавив всех ещё сильнее. Одна Челсия, с красивыми косичками собственноручного плетения у детских височков, сидела раздосадованная происходящим.
— Сын, — сказал отец, покрасневший от смеха и оттого похожий на весёлую свеклу. — Как же нам послать к тебе Вергиена, если он только что уведомил меня о каком-то поручении, возложенном тобой. Может, разъяснишь?
— А вот и разъяснение, — с серьёзными глазами, но смеющейся улыбкой, ответил ему Ричард, поворачиваясь на шум колёсиков, выезжавших с лоджии.
По усадебной дорожке, ведущей из дома к площадке с обедавшими, двигалось нечто, на первый взгляд странное. Прямоугольник солидных размеров в белой простыне, очевидно, был холст, закреплённый с подрамником на передвижном мольберте. Но его усердное перемещение без чьей-либо помощи нагоняло самые суеверные мысли. Во всеобщем молчании компания припомнила тревожные слухи, разлетевшиеся по заповеднику в прошедших седмицах. Дескать, челядь управленческой семьи не приживается надолго из-за какого-то духовного давления, оказываемого в их владениях. Скептичные граждане упоминали эти россказни с шуткой, до недавних пор, когда стало известно об исчезновении нескольких лиц из местного управления, включая самого градоначальника. В таких таинственных реалиях даже мольберт мог бы оказаться одержимым, думали они. На редкость жалкая мысль — со стыдом заключили некоторые, когда Вергиен, всё это время двигавший мольберт, идя позади, показался им, свернув на траву, чтобы зрительно выставить холст под зелёные деревья. Сия, не сомневавшаяся в существовании внетелесных созданий, почувствовала облегчение.
— Я хотел представить её вам в день ваших именин, — признался Ричард отцу, — но и сегодняшнее утро нашёл располагающим. Я подумал, всем понравится.
Юноша смотрел на членов семьи, на Оленн и Энджи, замечая в них некую неловкость. «Снова назвал полдень утром. Это их смутило?» — Ричард озадачился.
— Картина, посвящённая мне? Приятно удивляете, — сказал ему отец. — О чём она расскажет?
Верю, о моих успехах, — с уклоном к хвастовству ответил сын. — Но вы это сейчас рассудите.
Технические достоинства работ Ричарда Фэстхорса не являлись спорными. В среде молодых живописцев и местной, и столичной академий, Ричард выделялся хорошей плодотворностью во множестве жанров, вследствие чего его почерк даже стал приевшимся (таким он был для Ричарда). С тем, баталию он изобразил впервые. А потому, в данном случае, успех ему виделся в передаче настроения, несомого войной. Удалось ли передать — он решить не мог, так как не сражался, но отец его сражения знавал. «Если удалось, его лицо покажет».
Вергиен оставил мольберт на зараставшем газоне и, как было ему велено, присоединился к столу. На его лице отображалась усталость.
— Одвик, ты ведь уже высмотрел что на холсте? Что-нибудь особенное? — не зная зачем спросила Сия.
— О! То самое особенное, ваше сиятельство, свойственное кисти молодого гения, — говорил Одвиктиан, с небольшой отдышкой.
— Опять нарисовал чей-то дом или сад. Очень интересно, — подала голос Челсия, когда её брат отошёл к своей работе. Не желая портить минуту, Ричард промолчал, и сорвал простыню.
Верхняя треть холста изображала небеса, загромождённые клубами пышных облаков, похожих на те, что проплывали этим утром. В облаках, по их твердевшему пару, бежал златошёрстный дикий скакун с лавинным ореолом эффузы вокруг головы. Сияние светила спускалось к средней трети, но только несколькими искрами, ярчавшими в длиннейших шеренгах солдатов-смотрителей, что двигались в наступательном марше острых штыков. У левого фланга, с права холста, ехали всадники, ведущие воинство в бой. Один из них трубил в инструмент, тот-же, что ехал всех впереди, возвышал саблю. Пожелтевшие летние травы колыхались на нижней трети холста и мрачные тени звериного войска противостояли на них войску людей. В целом, картина показывала вид, открывавшийся с позиции врага.
«Наступление Эффузы», — огласил художник. Вернувшись за стол и присев, сын наблюдал за отцом.
Губы, под завитыми усами его, медленно стянулись. Глаза округлились. Мужчина присмотрелся к холсту, хотя и видел хорошо. Узнал он в небесном скакуне благого Экиона, олицетворявшего доблесть и гнев. Солдаты, в беспуговичных кителях и малых треуголках, с оружием в руках — это его люди, Орден Смотрителей Светлой Степи, в боевом порядке. Кордис удивился ещё раз, когда разглядел в чертах ближнего всадника себя самого. «Даже я, их предводитель! Хмурые брови, решительный взгляд... и моя сабля, с золотой проволокой на рукояти. Выполнено без изъяна». Насмотревшись на две верхних трети, мужчина блаженно откинулся на высокую спинку.
— Вот что я скажу; эта работа, пожалуй, единственная из твоих, что приносит мне радость. Более того, я убеждён: такая картина способна вдохновлять офицеров на подвиги. А, Энджи? — бросил он другу. — Пускай и написана не служилым.
Энджуар откашлялся в ладонь.
— Да, юноша постарался. Даже просил меня добыть ему уставы. В тайне от тебя, капитан.
— Уставы смотрителей? Теперь понимаю, откуда эта точность.
— Всё с иллюстраций! — купаясь в похвалах прибавил Ричард. — Знаете ли, отче... Смотрители ещё слишком молоды для академий. Комиссии не хватает исторических сюжетов, связанных с орденом, и его не изучают. Но Экзосоциум заучивают знатно. Их вы и в пейзаже найдёте. Я находил.
— Ну-ну. Экзо популярны справедливо, не нужно их винить. В конце концов, и степь мной охраняется милостью змея. Как не его противоядие, что бы сберегло Царство Копий от гибели?
— Вы правы, отец. — Ричард согласился. Он вернулся в колею приличия.
— А у них и вправду есть рога? У этих... зверюшек, — проговорила Челсия, отводя взгляд от картины к отцу.
— Есть, к их же собственному горю, — немногословно сказал он. Кордис не любил говорить о звериных племенах, с которыми боролся. Многие друзья полководца уже имели надгробия, не пережив встречи с этим врагом.
— И что, они острые? — спросила Челси, словно Кордис уже было проверил их на себе.
— Не острее штыков и клинков. Видишь? Тех, что повыше.
Мужчина допил кофе.
— Есть одна оплошность, мой милый Ричард, — заметила Сия, долго созерцавшая красочную живопись, пока они разговаривали. — Двуногие рогатые тени падают против шара эффузы, а ведь обязаны лежать позади тех, от кого исходят. Чем оправдаетесь?
— Будь так, мы бы их не видели! — весело парировал Ричард, под таинственно-ласковой улыбкой матери.
Кордис посчитал, что из всего изображённого, тени противников наименее интересны. Почему же все зациклены именно на тенях он не понимал, но ему это не нравилось.
— Может, само зло в образе светила поднялось вслед за ними... Оно и вывернуло тень.
— Достаточно. Картина завершённая, додумывать не надо, — оборвал мужчина. — Так она приходится по духу мне, что место ей в Зенице, — говорил отец, имея в виду крепость далёкой Светлой Степи. — Туда и отвезу, как буду отбывать. Браво, живописец!
Похлопывания мужчины разрастались в общий дождик аплодирования.
- - - - -
Так, к времени отдаления утреннего светила, именуемого руфиссой, семья, не собиравшаяся вместе около ста дней, вновь соединилась за одним столом. В том же усадебном зале, где настилом был клевер, а стеной — кипарис, с ними обедали их домочадцы, что если и случалось, то неспроста. Незамеченные слушатели строили догадки. Изваянные предки Кордиса Фэстхорса, женщина и мужчина, стоявшие в одном из углов в золотых одеяниях, шли к заключению, что их потомок хочет поведать всем вести с границы, о неспокойной там обстановке и о возможных трудностях, могущих воспрепятствовать его увольнениям. На вопрос тётки Кордиса «к чему здесь прислуга?», его праотец отвечал: «чтоб распоряжения срочныя дать ей». Мольберт шептал на ухо холсту, что Сия узнала о сюрпризе заранее, и позвала кухарку, дабы похвастать перед ней способностями сына. «Маловероятно». — сказал на это холст, учтиво попросив подставку замолкнуть. Ближайшим же к правде, из всей оравы, находился паук, неподвижно сидевший на паутине между двумя стебельками розовых цветков. Шестилапый охотник уверен был вот в чём: приглашённые Кордисом Одвик и Энджуар, как люди служившие, наряду с Барсонтом, должны устыдить неокрепшего духом юнца в тот самый миг, когда отче настоит на его отправке в место служения. В таком окружении Ричард не сможет вступить с отцом в спор и, желая того или нет, а вынужден будет получить военное образование и стать офицером. Паук, окраской походивший на пчелу, не сомневался в верности своей мысли, как не сомневался он в действии пищеварительного сока, впрыскиваемого им в попавшуюся мушку. И действительно, охотник был прав.
В синих, как подводные пучины, небесах, нежный свет руфиссы блёкнул, и розовые лучи её уже не ощущались. Их заменяя, воздух пронизывали нити эффузы, красившие зелень деревьев и трав с виду раскалённым оранжевым отсветом. То подбиралось дневное светило. «Станет руфисса вровень с эффузой, и уподобятся они паре глаз величайшей богини, подарившей нам жизнь. Не славит больше твой взор Царство Копий, но ты освещаешь его, как и прежде, снисходительная Фоэста!» — распевала в сердце Сия.
Все уже пресытились пищей, допили напитки и принялись ждать, когда доест Ричард, чтобы не оставлять его одного. Сознавая это, юноша не стал томить окружение поеданием оставшихся свёртков с лососем. Он лишь разрезал душистый хлебец и полил его густым сыром, потёкшим с носика соусницы, как сметана, а затем и отведал его, запив гранатовым соком.
Челсия заёрзала на стуле, не решаясь встать первой. Чтобы не молчать, Сия заговорила с дочерью об открывавшихся фуксиях, которые она просила подсчитать. Бутонов, распустивших лепестки на их висячем цветнике, насчиталось сорок восемь, сказала ей девочка. Мать её радостно воскликнула, что весна будет тёплой. «Маленькая Сия сама как цветочек, радующий нас», — говорил её дедушка, заводя разговор о беззаботности детства. Девочка тогда улыбнулась, как бы прельщённая, но на деле, припомнившая крики старика, от чего ей стало смешно.
— По правде, я удивился, когда ты обнажил холст. Но я мог бы и предвидеть баталию – проявленный твой интерес к подобным вещам. Ты – мой сын, а в нашем роду искусству войны всегда уделяли внимание. Из этого дела и наша известность, и востребованность, и достаток, несомненно, берут своё начало... — Кордис говорил со спокойствием, но его голос, жёсткий как наждачная бумага, сумел передать важность слов. Сладкая беседа о детстве погасла, как огонёк спички. — Человек любого склада преуспеет, если станет сильным, и при этом — хитрым. Такими качествами наделяют в Градострии. — Отец помолчал, чтобы оценить реакцию сына.
Ричард был обычен и ел, казалось, не думая о сказанном мужчиной. Его обритое лицо, юное и свежее, с ростками пробивавшейся мужественности, отдавало запах клубничной настойки, добавленной в воду для умывания. Светлые волосы тянулись за плечи, задетые невидимым обручем, а на щеке виднелась царапинка, красная, как ленты на воротнике. Словив пристальный взгляд говорившего, Барсонт и Энджуар, сидевшие рядом с юношей слева и справа, впёрли в него свои лица, полные бород.
— Служить семье и стране обязаны все, — заявил Кордис, посмотрев в сторону изваянных предков. — А особенно — двор государя. Однако в свете найдутся, кто скажут, что дворянин заслуженно стал волен от призыва, вроде как ценой поколений, у которых этой вольности не было.
— Забывшиеся вольнодумцы! — выкрикнул Ричард, сгорая в иронии.
— Но что станет с командным составом, разумом войск, — продолжал Кордис, — если мы оборвём их приток? Я не решаюсь на такое бессилие и со своим убеждением благословляю тебя, мой наследник, на добрую службу.
Более не требовалось слов.
Ричард насладился ещё одним глотком, смывая во рту послевкусие корочки хлеба и сыра с кислинкой. Он вытер губы бумажной салфеткой и на лице его не видели уже ни иронии, ни довольства похвалой за картину. «Мой родной!» — с жалостью подумала Сия, глядя на юношу и опротивевшие ей лица возле его. «Бестактные крысы».
— Что ж. Разве я в праве строптивиться, когда слушаю ваш родной голос? Когда ваши псы, эти шакалы, с их бакенбардами, грызут меня своим взглядом! — закричал Ричард, со звоном ударив по скатерти кулаком. Энджуар сразу отпрянул. — Этому быть. — Юноша злился, потому что случайно сорвался. Об отцовских планах на него он и в утробе материнской знал, но приглашённый бродяга его спровоцировал. — И достатку моему, и службе, найдётся место в моей биографии. Последнее же, пусть дождётся своего часа. Вы помните, отче, о моём пристрастии к дереву. Думается, и не запамятовали местного мастера, у него вы заказывали мебель, только перебравшись в Заповедник. Вы предполагали? Кларэкс и я — мы не только друзья, но теперь и партнёры по производству. Его мастерская (да и весь цех!) нуждается в моих эскизах, как народ наш в традициях, и только по сему мой добровольный призыв я прошу отложить.
На своей просьбе Ричард засветился, ведь она выводила его на тропу, идя по которой он мог торговаться. Кордис бы пригубил кофе, да оно закончилось.
— Оли, не затруднит? — попросил он кухарку.
Проскрежетав стулом по камню, девушка поспешно встала и ушла на кухню, взявши поднос и кофейник.
— Пожелаете ли чаю, с молоком, лимоном? — осведомился Одвик, посмотрев на каждого сидевшего по очереди. — Сейчас подам, — поспешил управляющий, когда Ричард одобрительно махнул ему рукой.
— В какие страсти я втянул тебя, — говорил с улыбкой Кордис, обращаясь к Энджи.
— Бывал я в таких, капитан, — сказал ему тот.
Ричард испытал стыд.
— Я загляну, когда понадобишься. А сейчас — волен домой!
— Когда мне ожидать вас на обед?
— На днях, если поедешь охотиться.
— Поеду. — Офицер оставил застолье.
— Энджуар, — произнёс юноша ему вслед. Мужчина повернулся. — Только не сбривай бакенбарды, идут они тебе.
Энджи кивнул. Несуразица, возникшая между ними, тут же загладилась.
Это был выстрел мимо намеченной Кордисом цели. Растопленный живописью, полководец и маршал успел позабыть об отторжении сыном военного дела. «И значит, о никуда ещё не девшемся отторжении! Материнские чары». На душу отца легла горечь. С Ричардом он мог бы поспорить, что сделать эскизы можно и до поступления на службу, но пробудят ли эти слова в нём жажду стать воином, коими были его предшественники? «Мальчик нуждается в моральном толчке. Это мы организуем».
— Ты не отправишься в Градострию. Не станешь царским гвардейцем, как того я желал бы тебе. — Речь снова далась хорошо, когда нерастворимое пролилось вовнутрь. — Их забота — бал и парад, а твоя, Ричард, нести собой гордость нашего рода. — Здесь, в его сердце зазвучала барабанная дробь. — Езжай со мной на Светлую Степь. Летом, мы разобьём орду скотоложцев, и ты примешь свой первый бой.
Сия от услышанного ахнула.
— Что ты говоришь? — воскликнула она.
«Кто, как не он?» — нашёптывал Кордису внутренний голос. «Кого ты оставишь после себя, мебельщика? Воина? Тогда продолжай».
— Не бойся, можешь не ехать, я не заставлю. Коль страх перевесит — занимайся эскизами. Но с этим решением я не позволю тебе жить в наших домах. Ни в столице, ни в Заповеднике. Мои деньги потратить не успел? Распорядись ими кротко, до первой доли от плотника. Сейчас, я набираю людей для конвоя (мой нынешний отряд поредел), а ты достаточно ловок, чтобы держаться в седле норовистого коня. Дай обещание присоединиться к моим конвоирам на одно лето. В степи — клянись меня слушаться, и по истечению трёх шествий лета будешь свободен от данной мне клятвы, а двери я оставлю открытыми.
Мужчина сложил руки на столе, поддался вперёд, с любовью и страданием от сказанного посмотрев на онемевшего юношу.
— Будь тем, кем ты истинно являешься. Кем-то одним.
Отец поднялся, подошёл к сыну, положил ладонь ему на плечо.
— Послезавтра расскажешь мне, кто ты. — И удалился.
— А у нас мало домов? — спросила вдруг Челсия с непонятливой прелестью. — Ричард мог бы занять один, — сказала она своей маме. — Да и здесь сколько комнат!..
Милый её голосок оглашал двор семьи, а для Ричарда казался далёким.
Семейные волнения. Акт третий
Встречу с отцом, состоявшуюся вскоре после приезда оного с окраины, Ричард оценивал неоднозначно. Преподнесённый подарок родителю, значимый хотя бы из-за времени, ушедшего на создание, впечатление произвёл, но оказался вредоносным. «Ты этой баталией донёс ему, что якобы, поглощён романтикой войны. Лучшего момента для последовавшего он и не нашёл бы, а ты теперь похлопай себе сам». Такими были мысли живописца, метавшиеся в голове как с подожжёнными ушами, когда отец склонял его к участию в сражении. «Скорее белый змей сожрёт себя, вцепившись в собственный хвост, чем я стану бок о бок с тем безвольным мясом, которое изобразил на этом чёртовом холсте».
— Пойдём сыграем, — предложил Барсонт своему внуку. Видя, как тот продолжает сидеть и молчать, в ошеломлении и не реагируя, старец поднялся и приобнял его, словно юноша был слабого здоровья. Осмыслив, что шагает он опёршись на деда, Ричард вернулся в себя и освободился от посторонней поддержки. Походка его стала стремительной и гневной. Вела она к статуям усопших, под которыми стояло несколько столиков с небольшими скамейками, и на одном из них лежали нарды. В них они вдвоём играли часто.
Изваяние с чертами женщины воссоздавало образ Вилистики Находчивой. Будучи известным стихоплётом и ласкательницей струн, сестра древней праматери Барсонта и Кордиса поминалась царством и за тактические новшества, введённые ею во времена, когда порох был диковиной. Совместив в себе кавалериста и лучника (вдохновлённая всадниками степи) и утвердив обучение конной стрельбе, Вилистика явила силу, в массе уничтожавшую многие другие рода войск без потребности в ближнем столкновении и почти без шансов быть настигнутой врагом. В итоге тогдашняя держава расширялась, а семейство Фэстхорс славилось. Близ изваянной Вилистики стоял и её великий предок, по имени Бергам. Воительнице он приходился то-ли дядей, то-ли праотцом. При жизни эти двое друг друга лично знать не могли, ведь протаптывали землю не в одной эпохе, однако же в посмертии общались они часто, не завися ни от времени, ни от своих тел. Ещё до образования здесь Царства Копий, на обширных землях благосклонного неба обитали сотни независимых родов и десятки племён, безустанно воевавшие между собой ради всеобщей закалки. Бергам был советником вождя одного такого племени, первым, кто додумался словить и объездить парочку-другую лошадей. Послушавши советника и заимев копытное преимущество, племя подчинило всех соседей. Его победоносный предводитель стал родоначальником незыблемой династии, что правит и сейчас. В сопутствии потомков Бергама. Такова их предыстория.
— Вот так дикость, — бросил юнец, расставляя фишки по пунктам. — Отправляет воевать! — Ричард задышал панически, — Выгоняет из дому! — жаловался он, надеясь увидеть в глазах старика сострадание. Барсонт сидел напротив, хитроумно оглядывая игральную доску. Почесав щетину подбородка, он пригладил усы, успешно сросшиеся с бакенбардами. Мельком поглядел на растительность своего лица, вновь удостоверившись, что рыжеватости в ней больше, чем седины. Наконец промолвил, легко усмехнувшись:
— Кордис говорил прямолинейно, в этом весь его подход. Я же всегда действовал иначе. Подходил издалека, не вызывая подозрений. Сам подпускал дичь под дуло, не шастал за ней. Понимаешь?
Словно пытаясь разгадать загадку Ричард всматривался в рыжие бакенбарды старца, понимая следующее — они на стороне отца.
— Значит, по-твоему, его условия честны? — поспешил выяснить юноша, бросая нумерованную кость.
— Условия? Вздор, — сказал ему Барсонт с легкомыслием в голосе, словно и не было поставлено никаких условий. Ричард разозлился.
— Конвой или скитание, точка. Так он и сказал. «Мои деньги потратить не успел?» — разумеется успел! Осталось на дешёвую блудницу с сифилисом. —Последние слова Ричард сказал с таким отчаянием, что Барсонт аж закряхтел от смеха, бросая свою кость. Оба устремились на доску, и юноша вздохнул: шесть выпавших точек отдавали старцу первый ход. Барсонт бросил кости, походил.
— Блеф эти условия, и только. Ведь выгнать как отречься! А ты его первейший и единственный наследник.
— Наследство-то он и передаст кое-кому другому, — подозревал Ричард, не понарошку веря, в то, что говорит. — Права мои, грозное имя, наши заводные конюшни, — всё присвоит этому хорьку черноволосому, который прихвостень.
— Ласток — адъютант, — немного помолчав, поправил внука Барсонт. — Ходить хвостом – его обязанность.
Невозможно допустить и мысли что отец тебя заменит, ты слишком ценен! По нашей ветви — Фэстхорс, по материнской - Осфиерат (фамильное имя, перенявшее название четвёртого светила). По сему, от тебя многого ждут, и совершенно справедливо.
Ричард задумался. Получив дубль пятёрок, он долго перемещал деревянные фишки по зеленоконтурным треугольникам, нарисованным под стать высоким ёлкам. Затем спросил:
— А чего это ты припомнил имя моей дорогой матери? Ведь её семья, в прошлом знаменитая придворными друидами, была истреблена. Её фамилия забыта.
— Истреблена, но не забыта. — Барсонт удивил. — Благоволением одних только богов Сии удалось избегнуть той злосчастной участи. Они послали к ней твоего отца.
— Я знаю, как всё было.
Барсонт походил первой из фишек, добравшихся в свой дом.
— Знай вот что: отец тебя не выгонит. Кордис хоть звучал и убедительно, а меня он не купил. — с каждым новым словом голос старика гласил всё громче и увереннее. — Пик его коварства — лишить тебя купюр.
— Известный способ шантажировать воспитанника, — Ричард кивнул. — Но со мной не выгорит. Многоуважаемый отец, решив, что меня знает, уверен, мне гордость не позволит взять денег взаймы. Взять и переехать, допустим, к Эрнесту.
— К этому торговцу живым и согревающим? Дорого, — вставил старик. — Хотя и комфортно, что тут сказать.
— В конце концов, у меня есть аттестат! У меня друзья в цеху. Я подумаю о них.
— Н-да. Но вначале всё равно не обойтись без неудобств. Насмешки, долги. Зачем они тебе?
Вопрос, произнесённый голосом, рождающим сомнение, заставил глаза Ричарда подняться от доски. С неудовлетворением во взгляде и бровях юноша смотрел на престарелого мужчину. Тот отвечал тем же, не говоря ни слова. В головах обоих зашептало размышление.
«К чему он это?» — подумывал задетый внук, созерцая лисий мех на отворотах Барсонта.
«Так-так, рыбёшка на крючке», — неслышно говорило осторожное дедово лицо. «Ещё немного зёрен и, если приживутся, станем орошать». — Морщинистые веки щурились.
— Неужто будешь сторониться сладкого вина, опасаясь крепости? — начал искушать старик. — Да и так ли крепко?
Ричард глубоко вдохнул и выдохнул.
— Слушай, ты соскучился по прошлому, устал от мирных дней. Скука побуждает тебя сравнивать опасности со сладостным вином.
— Опасность! Спутница храброго! — чуть ли не пропел мужчина в возрасте.
— Я и говорю. — Юноша продвинул фишки...
- - - - -
Обед проходящего дня занимал мысли всех.
У маленькой Челсии возникли вопросы: что такое тревожное она пропустила, слушая беседу отца и брата? Почему папа, напившись с двух чашек, встал и ушёл допивать в летний бар, увлекая за собой разозлённую маму? Куда скрылся Вергиен? Где его забавные фразы, по типу: «Чем вас, малышка, развлечь?» Но первее других: чем отличается битва от боя? Не в силах оставаться с этими загадками наедине, девочка тоже спустилась со стула, подавшись к ответам. Вокруг обеденного стола уже никто не сидел.
Ненаглядной походкой кошачьих манер Челсия шла по гранитной площадке. Двухцветная масса больших отшлифованных плит проводила к ней холод даже сквозь тёплые, шерстяные чулки, и Челси поспешила сойти в густую траву. Бордовые лианы белых плиточных полотен быстро забегали у неё под ногами. Идя мимо барной стойки с подставками для бутылок, стоящей без стен, но защищённой крышей, она задержалась, поглядев на родителей, спорящих рядом. Вначале, те чуток пошумели. Потом приутихли. Сия взяла Кордиса за руку, что-то говоря, с наводнением в глазах (супруг сидел к ней боком, к дочке — спиной). Челсия прошла незамеченной. Игравшие в нарды Ричард и Барсонт показались ей более дружелюбной целью на данный момент. И вот, уже в десятке шагов от погружённой в игру парочки, живущей во плоти, девочка услышала парочку бестельную, стоявшую слева позади от первой на высоком пьедестале. Увидела, как неживые предки её зашевелились, сама замерев.
Долгие дни многих лет Бергам и Вилистика гостили на усадьбе потомков только как статуи, хранящие память. Их лица — жестокие, задумчивые, покрытые слоновой костью — окаймлялись металлическими волосами, у Вилистики — густой, длинной косой, у Бергама — заострённой бородой и распустившимися локонами возле щёк. Наряды монотонны; Вилистика блестит золотом линий, имитирующих нити, прошитые на стёганом кафтане бежевого дерева. Бергам же закрыт доспехом из костяных пластинок. На боках кафтана женщины имитация кольчуги, на предплечьях мужчины игольчатые наручи, сушёная кожа подводных ежей. Плечи и спина племенного воителя украшена шкурой песчаного зверя (кота или гиены), также золочёной. Кропотливым трудом мастера вырезали эти фигуры, золотили детали, чтобы озолотиться и самим. Но что скажут заказчики, если фигуры сбегут, скажем, к тем, кто их делал?
В тонких пальцах правой руки лучницы стрела; левая тянется за луком, который покоится в чехле за спиной. «Аист». — с жадностью охотника замечает Бергам, поднимая копьё в небо. Вилистика уже натягивала тетиву, загибая рога лука, с той самой стрелой между большим и указательным. Холодящие глаза воительницы – не то старой, не то юной – секунду пронизывают облака, целясь поводкой. Стрела улетает из зелёного зала, крутя оперение, неся птице смерть. Предки питаются украденной жизнью.
— Мм. — Бергам выражает удовлетворение. Хищный взгляд мужчины бродит по непривычно устроенной усадьбе, руки перекидывают одна другой древко увесистого копья, пока с наконечника стекает золото, обличающее чернейший обсидиан. «Куда деть копьё? — думает Бергам. — Где у них оружейная?»
— Что ты мнёшься? Сядь на няго, — говорит ему лучница с терпкой ухмылкой.
— Ишь о чём мыслишь? — возмущается копейщик. — Ну сейчас я тебя усажу... — Бергам хватает Вилистику за ворот, прижимая к её подбородку грань наконечника (во времена его жизни с женщинами обращались не многим-то хуже).
— Убери свои древние лапы, разбойник! — кричит родственница, отталкивая от себя праотца.
— А, бес с тобой. — Бергам шатается, но берёт верх над своим равновесием. — Изводительница. — Мужчина садится на задний край пьедестала, проверяет, не запах ли обсидиан иначе.
Ощущения, совсем не схожие с обычными, обуяли Челсию, пока она наблюдала. Руки её сами сложились в ладонях, поднесённых к открытому рту. Челсия видела, как Вилистика поправляла свой высокий ворот, и тот превращался из твёрдого дерева в мягкую замшу. Жёлтый металл оставлял косу лучницы, кожа лица её заливалась румянцем, а из синеющих, мякнущих губ, выходил лёгкий пар. Девочке самой похолодело, когда строгая, вооружённая женщина ловко спрыгнула с пьедестала, на котором стояла долгие дни. Бергам всё еще оставался на нём, но Челсия не радовалась; обходя столы и дедушку, игравшего с внуком, Вилистика смотрела прямо на неё: на испуганную Челсию.
Лучница, и осанкой, и лицом, легко была сравнима с голодающей тигрицей, спокойной, хитрой, и уже заметившей хрупкую лисичку. Приближаясь так, чтоб не спугнуть, она присматривалась к жертве. Девочка, осевшая на траву от страха, чувствовала себя магнитом, тянущимся к почве. Она не могла встать. Вилистика заметила на Челсии вязаную шаль, одетую поверх того же платья с оборками на рукавах, которое она уже видела на ней, на террасе. Заметила и митенки на маленьких ручонках, приставленных к траве. Воительница вдруг изумилась собственной невежливости. «Это дитя. А как же с ними... Что им потребно говорить?» — задала она себе вопрос, понимая, что никогда ни в жизни, ни в посмертии, с детьми наедине не говорила.
Вилистика наполнила свой образ добротой. Собрала все положительные эмоции, когда-либо отведанные ею, и выразила их в улыбке, направленной на девочку. Приём подействовал; Челсия дивилась: «Теперь не страшно, даже радость на душе! И как я только испугалась? Вилистика — прекраснейшее изваяние. Она и вправду ожила?»
— Здравствуй, драгая! — громко поприветствовала женщина. — Тебя ли именуют Челсией, дочерью Кордиса Фэстхорса? Несомненно благороднейшего из ныне живущих мужей!
Челсия тихонько рассмеялась.
— Примите мой поклон, — весело приветствовала девочка, как её учили.
— Гляди-ка, и не робеет, перед иссохшей старухой Вилистикой, — говорила женщина, на мгновение обернувшись к сидящему позади Бергаму.
— Да ты не то чтобы старая, — сказал ей мужчина. — Может, к вечеру станешь.
— Вот оно как... — Вилистика задумалась, ощупывая нежную кожу лица. — Приятно, однако. Но ты, драгая, не робей, какой бы я ни предстала, это не нужно. Я пожелала любоваться потомками рода! Как и они любовались мной все эти годы. Я немножко, — челюсть женщины затряслась, словно она предстала кошкой, наблюдающей за голубем. Запас подаренных эмоций начал иссякать.
— Так вы убили птицу этой штукой? — Челсия спросила, указывая на колчан со стрелами, висевший у Вилистики на поясе. Сделавшийся кожаным колчан изображал копыто с золотистой буквой Ф между завитками подковы. Это был фамильный герб.
— Птица умерла быстрее многих, пронзённых этой «штукой», — довольно усмехнулась лучница, вновь испугав девочку.
Необъяснимая радость исчезла из сердца ребёнка. Челсия задалась вопросом, не спит ли она. А если спит, то почему сон такой явный. Она обратилась к женщине:
— Мама моя часто рассказывает о руфиссариях, весенних феях. Я позову её, она вам понравится.
Вилистика сложила губы, спрятав улыбку. Запретительно поводила указательным пальцем. Челсия почувствовала тяжесть, снова склонившую её к траве. Девочка насторожилась.
— Неужто тебе хочется испортить наше славное знакомство этой занудой?
— Вы о маме? — голос дитя выражал удивлённость. — Она бывает занудой, но истории знает интересные. Вы сами услышите.
— Что нам слышать? — разозлилась душа. — Утром эта бестия отгоняет тебя от отца, заставляя считать фуксии, теперь же — плачет у мужа под боком, чтобы тот был несчастлив. Ты же видела!
Лицо Вилистики стало безобразно от злости и ревности. Она постарела. Челсия подумала о сказанном, припомнила обиды, затаённые на мать, и собственную ревнивость, показавшуюся ей справедливой. Злокачественное чувство быстро уносило её жизнь, подпитывая духа. Всё могло закончится на месте.
— Что же ты, путана, деешь?! — проорал Бергам, спустившийся на низменность и подбежавший за спину к Вилистике. Мужчина, не дрогнув, свалил её с ног, страшно ударив по обеим щиколоткам всего один раз (он знал: стальных наголенников на женщине нет).
— Что ж ты деешь?! — повторил он голосом рычащего волка, взбешённого и яростного. Вилистика будоражаще стонала, корчась от боли, и Челсия взвизгнула, в миг разревевшись.
— Не верю, что ты дщерь моих отпрысков! — сказал он Вилистике, смотря сверху вниз, в заслезившиеся очи. Копьё завертелось в руках праотца, лизнув остриём шею раненой, лишь уколов. Женщина судорожно цеплялась за доспешные костяшки Бергама.
— Иное зло мне не чуждо, но чтоб питаться детьми? Благородным потомком? — Мужчина с отвращением сплюнул. Ярость его приутихла.
— А она мне — проведать семейство! — объяснил Бергам, глядя на Челсию. Девочка всхлипывала, вытираясь митенками. — Ну, не бойся теперь. Я её поломал.
— Она жива? — обеспокоилась Челси. Бергам хохотнул.
— Как тут умрёшь... Кости я вправлю, — подмигнул он ребёнку.
Матушка, отец, брат и дедушка, призванные детским плачем, столпились над девочкой, загородив собой буйные статуи.
- - - - -
... судьба твоя расходится на две дороги, но ты пройдёшь только одну. Ту, что покажется твоим ногам более приятственной. Какую из? Можно рассудить, —словесно мудрил Барсонт, за минуты до раздавшегося плача. Ричард слушал, забыв о игре.
— Ты, видать, задумался оставить родной дом, лишь бы избегнуть опасностей? Это левая дорога. Тоскливая и безденежная. — Барсонт по-актёрски загрустил.
— Друзья у меня есть, так что тоски со мной не будет. Что же до денег... Устрою распродажу на грядущей выставке. Я ведь ремесленник — умею создавать продукт.
— Скажи ещё, что заработаешь на нём, — посмеялся старик. — Ты точно неимущий, перебравшийся за городскую стену. Очарованный мощёными дорогами и бедностью работников. Куда пропала твоя честь? — вновь он вопросил, задев юнца. — Всё, что делает нас теми, кем нам суждено рождаться, возвышает нас, по воле высших, над родом человеческим, — всё ты отсекаешь от себя, становясь на этот левый путь.
— Ух ты, — улыбнулся Ричард, — прожигаешь истиной, как светоч, право, удивительно! Но что за страстными словами? Что же, окромя высокомерия и привилегий, возвышает нас, как избранных?
— Многое. Выше прочего — предназначение властвовать державой.
— При монархии-то?
— Приближённые его величества — это руки государя! — повысил голос Барсонт. — А у него их больше двух и все необходимы. Дворяне правят — монарх прислушивается. Уже потом повелевая, на волнах нашей лести.
— Ну не наивен ли мой нрав! — смеялся юноша, сияя от таких открытий.
— Смейся, дружок, — сказал старец с улыбкой. — Вернёмся к распутью.
Барсонт Фэстхорс наполнил грудь воздухом, встал и поправил увесистые полы своего халата, обшитого мехом. Вернувшись мягким на твёрдое (присев на скамью), мужчина в летах пошарил за отворотом. Пятью секундами позжей его лицо приукрасила курительная трубка с пористой поверхностью, которую он принялся раскуривать, воспламеняя спичкой утрамбованный табак. Крепкий вкус курева высился в дыме, выходившем из камеры, и старик, затянувшись в молчании несколько раз, медленно вынул прибор изо рта. Такая прелюдия, должно, подчёркивала в глазах внука опытность старца, коей Барсонт был преисполнен и желал поделиться.
— Сам к тому не стремясь, Ричард, ты открыл себе и правую дорогу, когда поддался малодушию. Не попроси ты Кордиса повременить с призывом, пригласил бы он тебя в такую перспективную поездку?
Услышав эту фразу, Ричард изумился и вышел из себя.
— Барсонт, — сказал он серьёзно. — Если бы не порченый табак, помутнивший ваш рассудок, вы бы не сочли войну перспективой для образованного. Бросайте это дело, — посоветовал юноша, разочарованный развитием беседы.
Старец и не думал принимать во внимание дерзость молодого человека. Он лишь внёс ясность:
— Подумай, что выгоднее: торговать живописью, занимать деньги, лишившись покровительства влиятельной особы, или продолжить использовать отцовское расположение для собственных нужд. Его немилость обязательно скажется на отношении к тебе окружающих! — как бы между прочим подкинул дров старик. — Кто станет помогать тебе, коль это не в интересах твоего родителя? — Он продолжил топить, заметив в лице внука перемену. — Самых щедрых и вернейших можно отвернуть от дружбы, потянув за нитки. Но зачем обременять товарищей? — тут Барсонт замолчал, насытив рот и лёгкие довольно-таки свежим табаком.
Ричард неуверенно спросил: «Отец способен на такое?» — тихо и скорее сам себя. Барсонт не ответил. «Но он сказал, что не заставит меня ехать». — Ричард посмотрел на старца с угасающей уверенностью. Тот лишь покачал своей хитрой головой. Юноша на миг отчаялся.
— До отречения, конечно, не дойдёт, — заговорил старик с прохладой, совсем не удивлённый доверчивостью внука. — А трудности в цеху, да, могут и возникнуть.
«Теперь, — подумал Барсонт, — он точно не откажется от своего удела».
Беседовавшие вернулись к недоигранной партии, обозрев позиции расставленных фишек. Барсонт отложил дымящуюся трубку на серую столешницу, рядом с доской, опёршись свободной рукой на бедро. И оба заметили, что мундштук трубки совпадает с кубиками чернотой эбонита. Кости были бросаемы ещё несколько раз, фишки, — перемещаемы на финальные пункты, с которых, в гонке случайности, выводились за игровые границы. Первыми вышли травоядные Ричарда, со старанием вырезанные на его фишках и оставившие ленивых хищников Барсонта позади, на доске. Одна только фишка, с заключённым в неё оленем, осталась не выведенной на свободу, схваченная быстрым, гривистым волком, то есть, побитая фишкой оппонента. На игральный столик ложилась тень неподвижных изваяний.
— Чего ты ждёшь от путешествия в край светлой степи, от пребывания в ордене? — выпытывал старец.
— А когда я говорил, что хоть на версту двинусь в ту сторону? Твои аргументы в пользу этого решения, разоблачающие замыслы отца, ещё больше отвращают меня от его предложения. Я ещё теплю надежду, что то благородство, за которое его так громко величают в свете, не является мифом, а ты просто судишь по себе. Без умысла задеть вашу натуру, — поправился Ричард, вскинув ладони. На этом разговор был завершён.
Семейные волнения. Акт четвёртый
Глава ордена смотрителей, а дома — возлюбленный супруг и отец, направлялся проведать коллекцию вин, хранившуюся в погребе под летним баром. Обходя газон по плиткам дорожки, он уже намерился отворить люк и спуститься под землю, но выраставшие по бокам барной стойки бутылки с вином, наплевательски вынесенные на губительный свет, приказали остаться ему рядом с ними. «Коллекционные...— вознегодовал мужчина. — Оставлены в тепле». Сколько раз просил он супругу воздержаться от распивания ценнейших напитков по незначительным поводам. «Словно в винном хранилище нет вин по скромнее!» Мужчина упрямо не хотел допускать, что достойные поводы вполне могли появиться. Он уселся за стойку угрюмым, но не прижившееся в его резких чертах выражение тут же выветрилось.
— Долгожданный мой, Кордис! — говорила незаметно подошедшая Сия. — Что это за выходка? Мы собрались впервые за долгое... — Сия не смогла договорить. Врождённое женское свойство выносить обвинение слезами поколебало, но не разрушило уверенность Кордиса в справедливости поставленных сыну условий.
— Я могу образумить его только так, — подал он голос, не глядя на Сию. — Он долго воспитывался на материнских поблажках. Юношам это бывает во вред.
— Да ты сам не свой, — уколола женщина, виновато поставив свою ладонь на его. — Что ему делать в этом твоём конвое? Я без него не останусь...
— Ему следует приобщаться к храбрым, — мягким звучанием пояснял Кордис, — и не более.
Он взглянул на супругу, двояко растрактовавшую последние слова. Мужчина медленно добавил:
— Я ведь не выжил из ума, чтобы посылать в бой нашего сына без предварительной выучки. Ты так подумала? — он улыбнулся.
— Ты вынуждал его разбить скотоложцев! — с искрящими глазами напомнила она.
— Я сказал — мы это сделаем: скоординируем действия имеющегося войска и выполним задачу! — Кордис был осторожен и не посмел будоражить супругу подробностями своих лихих планов. Он изложил задуманное в таком порядке, в каком наследнику не угрожала бы роковая случайность, и это убавило обеспокоенность матери.
— Я возложила бы на жертвенник все плоды земли, чтобы Фоэста ниспослала вам удачу и всё прошло так, как ты предусмотрел. — Сия заняла высокий стул рядом, что-то додумывая.
— Экион вдыхает благовония перед каждым крупным сражением. Он присмотрит за всем, — уверил супруг.
«Мужская настойчивость порой так безрассудна», — подумала женщина, как только Кордис спустился под бар. «Но если Ричи не проявит желание (а ведь он не проявит), что, отречёшься? Выставишь вон, сообразно угрозам? О нет, какой низменный блеф!» — материнские мысли заметались как дротики, пронзавшие голову, и Сия протянула дрожащую руку к игристому красному, теплевшему за аметистовым стеклом откупоренной бутылки. С неосторожностью путаясь в сетях сомнений женщина чуть ли не с судорогой пододвинула к себе прозрачный бокал, чья тонкая ножка носила холодный чулок из металла. Нежные пальцы взялись за пробку, торчащую из горла, извлекли её, и когда бутыль с зельем, непристойно причмокнув, пропел тихое «ми», в неспокойной женской душе отозвалось вожделение, отогнанное ранее в угол. «Это выше всех сил», — изнемогала супруга, совращаемая жидким языком алкоголя. «Пусть выгоняет, я здесь безвластна, — сдавалась она. — Однако при таком бессердечии, вечер любви, ожидающий нас, для нас же станет последним». «Сколько трагизма!» — всхлипнул мольберт, вытираясь холстом.
По-видимому, в столичном вине таилась капля безумия, ведь произошедшее после его испития преступило все границы не то что приличного, но и разумного в целом. С усилием засыпающей трезвости женщина окинула взглядом усадьбу; кипарисы, кофейные стены жилища, терраса с цветущими фуксиями, свёкор и сын, статуи воинов, юная дочка — никто и ничто не сдержало опьянённую от действий, предпринятых ею для удовлетворения собственной похоти. Убедившись в отсутствии устремлённых на неё глаз, Сия приподняла гесперидий, в то время как рука её бесстыдно сбежала под пеньюар — предмет для закупоривания был доставлен в нужное место. Обняв вагонетку, она протолкнула её в свой рудник с таким удовольствием, что все медные залежи стали златыми. А цветок вдруг покрылся тающим инеем.
Влагалище Сии горело желанием наполниться сутью. Мягкими подушечками женщина тронула набухшие губы, с грацией виолончелистки, владеющей смычком, потянула их вверх, двинула вниз, сжала с силой, приблизившей главный аккорд. «Резонно направиться в погреб... Прямо сейчас», — подсказало ей тело. Тогда она встала.
Опаска и удача
Были дни, когда Бульвары Усадеб ещё не затенялись фруктовыми деревьями на каждом шагу, а имения знати зияли одним лишь каркасом, в окружении трудящихся строительных команд. Прогуливаясь по аллее молодых насаждений, верхушки которых едва дорастали до уровня глаз, знатная дама держала под руку супруга, иногда пытаясь расслышать обрывки тех фраз, что доносились со строек. Но все эти слова, в конечном итоге, казались пустыми и необязательными, и внимание её переключалось то на свет ярких светочей неба, то на различные мелочи улиц, по которым сеньорита гуляла впервые. Они обосновались в этом городке с недавнего времени, потому что отсюда супругу было удобнее следовать долгу.
— Взгляни на эти урны, — проронила женщина, говоря об изделиях, представлявших собой кованые пушки, внутрь которых жильцы и городовые бросали окурки и прочее. — Всё в этом месте поминает войну.
— Да, госпожа моих чувств. — Мужчина прислушался к шагу супруги, найдя его нежным. — Многие наши соседи из военных слоёв, как и мы. Но я, в прочем, не находил бы необходимым напоминать нам об этом всякой урной да фонарём, — сказал он, посмотрев на фонарный светильник, украшенный, как бы случайно, декоративными однозарядниками, свисающими на железных ремешках дулом вниз.
— Вот как они распыляют в наших потомствах интерес к разного рода вражде, — заметила женщина. — Мы и не заметим, как пройдёт пару лет, и сын наш, одевши мундир, отправится драться, сам не найдя тому разумной причины.
— И что, это плохо по-твоему? — тактично спросил её супруг, с тем, не выказывая особого желания начинать глупый спор. — Мальчик, когда подрастёт, весьма вероятно что станет гвардейцем, уж я позабочусь. Ведь тех не посылают в пучину сражения. Для этого есть формирования менее знатные. — Мужчина увидел, как любимая женщина улыбнулась ему с каким-то намёком, и ответил ей тем же, не вполне понимая её затаённую мысль. — Гвардия, в первую очередь, — добавил он гордо, хотя в ней не служил, — призвана охранять царских особ.
— А что твои удельные земли на границе державы, где раскинулась Светлая Степь? — спросила супруга. — Не будет ли более выгодно определить его там, на безопасную должность, поближе к тебе?
— Это дело далёкое, — бросил мужчина, несколько помолчав. — Может быть, я и не вернусь туда впредь, может, там всё затихнет, не знаю. Если нет, то в Зенице – крепости ордена – быть ему комендантом, коли захочет, — с остановками промолвил отец её сына. — Однако не будем о степи.
Дорога на Бульварах уже была асфальтирована к их приезду, поэтому дама, носившая в этот день туфли, обшитые бархатом, слышала чёткий отзвук своих элегантных шагов, перемешивавшихся с топотом кожаных сапог громко шедшего супруга. Был конец дня, посвящённого одному чиновнику, в недавно построенном доме которого справлялось его день рождение. Возлюбленный настоял, что им самим будет выгодно наведать вельможу, принимавшего участие в совете городка. Простившись и не отняв гостеприимного времени с избытком, сейчас они возвращались к себе, решив не посылать за каретой. Имение их строилось рядом, а погода, не жаркая и не слишком прохладная, располагала к пешей прогулке.
Пара подошла к проезжей части на стыке бульваров и пропустила перед собой двуместный кабриолет с двойкой велосипедистов вместо коней. Крупные животные в район не допускались.
— Тебе знакома эта персона? — спросила дама, осторожно смотря вслед уезжающей женщине, красивой и строго одетой.
— О! Да это же Анстра, — увидел мужчина. — Супруга моего товарища. — Они стали переходить на соседний бульвар. — У Франса и Анстры есть дочь, милашка-тихоня. Она немного младше нашего мальца, ей семь или восемь.
— Ты к ним наведывался?
— Нет, Франс повстречался мне днями ранее в баре Эрнеста. Так я узнал, что он тоже теперь здесь живёт. Хочешь пойти к ним?
— Это можно, — улыбнулась женщина. — Но позже.
Последующая аллея засаживалась абрикосами и пахла соответствующе. Молодые, но уже высокие, деревца росли своевольно, изгибаясь и выкручиваясь разветвлениями над головами прохожих. Укромные тени под россыпями белых цветков создавали уют. Вокруг было просторно и свежо.
Поглядев на супруга, женщине вновь показалось, что её мужчина чем-то обеспокоен. Весь день он как будто витал в неизвестных ей мыслях, и возвращался в действительность только за тем, чтобы ответить на реплики обращавшихся к нему приближённых. Бросая же несколько слов и снова погружаясь в себя, остальные мгновения он проводил за раздумьем; в борьбе или дискурсе с совестью, как думала женщина. Она назвала его по имени.
— Что омрачает твой ум?
Мужчина посмотрел на любимую и решил рассказать ей лишь частичку причины своей внутренней озабоченности.
— Знаешь, — начал он, несколько сбавив шаги, — а ведь в столице я стал дуэлянтом. Не более года назад. — Супруг улыбнулся как-то задумчиво. — Убил человека. На честном поединке.
— Но если говоришь мне об этом только сейчас, стало быть, человек тот не оказался достойным твоего промаха, — холодно заметила женщина. — Почему же ты вспомнил о нём?
— Он был негодяем, всё так, и оскорбил меня на людях, — продолжил делиться мужчина. — Ты пойми, я не мог пощадить его, не навредив своему положению. Командующий войсками и пользующийся уважением знати, я бы унизил всё Царство Копий, оставив его невредимым.
Женщина надменно цокнула языком.
— Выскочка сам напросился. Кем бы он ни был.
— Дурак оказался бывшим подданным Нальсуритского Края, который мы травим с начала истории. Дескать, я повинен в гибели его брата. — Мужчина горько рассмеялся. «Тысячи вдов ненавидят меня, — сказал я ему, столкнувшись с беднягой на площади. — И слёз их не счесть никому».
— Недурно, недурно, — похвалила супруга.
— В общем, что-то припомнился он мне сегодня, — закончил мужчина, прильнув к обнимавшей его под руку женщине. — А с чего – сам не знаю.
Она дотянулась к нему и поцеловала в щеку на ходу.
— Так случается, — заботливо проговорила дама, — но думай теперь лишь о нас.
Они продолжили идти по аллее в молчании.
Мужчина рассказал ей не всё; дуэль была правдой, только одним лишь законным убийством дело не кончилось. Вечером прошлого дня, разбирая за столом письма, он обнаружил послание в виде стихов, косвенно упоминающее произошедшее. Идиотом он не был, а по сему – волновался. Самые яркие строки крутились в его голове, не знавшей с той минуты покоя.
«
Ты служил и воевал
Ты приказы отдавал
И победы добывал
И своих же предавал
Ты направил револьвер
Поразил живую цель
Но не знал в кого стрелял
Вскоре сам же так пропал
»
Не сказать, чтобы слог впечатлял, но что это – прямая угроза или жалкое глумление? Разумеется, мужчина сразу захотел рассекретить неназванного отправителя и призвать негодяя к ответу за столь колкие речи, подкинутые ему среди множества других дружелюбных и льстивых конвертов. Однако рассказывать о письме супруге мужчина находил всё же лишним. К чему обременять понёсшую женщину? Делом уже занят детектив.
Сеньорита выслушала любимого, удовлетворённая его искренностью и доверием. Более думать о том ей не хотелось. Она вспоминала прошедший обед, находя городского чиновника весьма счастливым и благонамеренным, с тем – предвкушала грядущие роды. Девяти шествий ещё не прошло, – она была только на четвёртом, – но время проносилось незаметно, как и в дни предыдущей беременности. Женщина чувствовала, что на этот раз несёт в себе девочку, и одним вечером, нежась в постели, они с супругом подобрали для ожидаемого ребёнка прелестное имяце – Челси. «Как невыразимо загадочно это чудо – появление на свете новой души».
Проходя мимо очередной лавочки, женщина, а за ней и мужчина, остановились.
— Присядем, — сказала она, вздыхая утомлённо.
— Как хочешь, — отпустил её руку супруг, в прочем, не садясь пока рядом. Вблизи стоял небольшой прилавок с угощениями, и улыбчивый мороженник спросил, когда мужчина подошёл к нему:
— Чего изволит ваше сиятельство?
— Две порции мороженого. — Мужчина осмотрел несколько передних, цветных лотков прилавка, заполненных холодным лакомством. — С бананом и клубникой, — поднял он снова взгляд. Супруга этим временем отдыхала на скамье и распустила веер.
— Хороший нынче день, такой спокойный, — сказал мороженник, накладывая специальной ложкой по два съедобных снежка в каждый из рожков.
— Так и есть, пожалуй, — согласился мужчина, слушая, как на ветвях деревьев щебечут воробьи. Достав из кошелька идеально ровную купюру, он поставил кариетту на подставку для наличных.
— Большое вам спасибо! Вот, держите, — мороженник протягивал клиенту два аккуратных рожка. В перчатках, разумеется.
Вооружившись угощениями, мужчина отошёл и сел к супруге; передал ей вафельный рожок, с банановым оттенком мороженного лакомства.
— Как же это есть, — съехидничала дама, боясь испачкать платье.
Напротив них, на точно такой лавке, сидел какой-то музыкант с гитарой и футляром под ногами. Гитарист вертел колки, прислушиваясь к струнам, играл отрывки сложных сочинений, не замечая никого. Мужчина поедал своё мороженое, глядя на него, и ни о чём не думал. Со стороны имения чиновника, тем временем, шёл городовой в отменном чёрном фраке. Проходя, он молчаливо поклонился, закладывая руки за спину, но сделав ещё несколько шагов, остановился не вдали от того самого сладкого прилавка.
— Странное дело, — протянул уличный служащий, глядя на толпу в таких же фраках, шедшую навстречу. Люди из толпы носили форму, но городовой не видел прежде их лиц. В страже эти граждане не числились. — Кто бы это был?
— Вам ли, друг, не знать, — издал смешок мороженник, услышавший вопрос городового. Лавочник взглянул на подступавшую толпу, заметив, что идёт она как-то недоброжелательно, и тоже начал волноваться. — Что их много так? — спросил вдруг продавец, не замечавший ранее более двух стражников на своём участке.
— Я не знаю, — бросил озадаченный блюститель. — Мне они не нравятся.
Толпа приближалась, а птицы щебетали. Две знатных персоны, смакующие сладости за спиной городового, о чём-то говорили. Музыкант играл, да всё сбивался.
— Останови этих незваных самозванцев, — шепнул гневно мороженник. — Давай, пока не поздно.
Страж не знал, что делать, но смутно ощущал снисходившую от толпы угрозу.
«Так идут на драку или на разбой, если того не хуже», — подумал он с опаской и зашагал навстречу.
— Вот вы где, тупицы, — подыграл городовой, тот, что был настоящим. — Почему не на малиновом бульваре? — гавкнул он толпе, состоявшей из пяти плохих актёров.
— Мы как раз туда, — сказал кто-то из них, а стражник, преградивший в одиночестве им путь, стал изображать негодование.
— В двух кварталах к ветру тоже никого, — сказал он наугад. — А между тем, я слышал некий грохот. Может, столб упал? Проверьте и немедля!
Один из негодяев ухмыльнулся.
— Извини, начальствующий. Мы уже идём.
Мужчины, замолчав, продолжили идти, но городовой упёрся и оттолкнул одного ладонью в грудь, радуясь тому, что придурки принимают его за офицера. Он-то, в самом деле, – рядовой.
— Впятером? Ну нет, — сказал он повелительно, — двое пусть идут к малине. Остальные – развернулись и живо по периметрам! Вы недавно здесь? Это сразу видно. Ходить только по двое.
— Ты прости, — вновь извинился лис, — однако нам приказано другое.
— Кем и что конкретно? — сбросил маску служащий.
Переодетые лжецы разозлились, стали нервничать, окружили храбрую занозу. Позабыв на миг о всём, они, подобно оборотням, бросились на городского служащего. Один хотел схватить его за шею, но получил удар лбом по носу, другие подхватили стража за руки, и он, хотя и вырывался, уже стал неопасен. Получив носком в лодыжку и кулаком под дых, городовой был изувечен жгучим лезвием, пронзившим его глаз. Хриплый крик раздался на бульварах, но причинивший зло был свален наземь разлетевшейся гитарой музыканта, а тот, что колотил блюстителя в живот, почувствовал под рёбрами десертный нож мороженника, не преминувшего пырнуть как можно глубже. Оставшиеся трое из подосланных убийц развернулись слишком поздно, и каждый из подонков словил по меткой пуле доевшего рожок мужчины; выстрелы прогнали воробьёв, а головы застреленных разлетелись по частям, ошмётками испачкав тротуар и залив аллею кровью. Городовой, теперь освобождённый от цепких вражьих рук, стоял лишь на коленях и тяжело дышал, держа ладонь у вытекающего глаза. Он сдерживался, чтобы не вопить, и малость пошатнулся, но не пал, пытаясь совладать с ужасной болью. Ему послышались шаги, но открывать оставшееся око блюститель побоялся.
— Как тебя зовут? — спросил шершавый голос.
— Энджуар, сеньор. — Городовой таки взглянул на господина с дымившим револьвером. К нему, дрожа и чуть не плача, вся красная, прелестная, подошла и сеньорита, роняя угощение.
— Мне же имя – Кордис, а это – Сия, мать моего сына, — сказал почти спокойно господин, кивнув на госпожу. — Ты ранен. Верно, Энджуар?
— Я… – замялся служащий, не в силах уж подняться, — я не видел здесь их раньше. — Городовой окинул затуманенным взглядом лежавших самозванцев, превозмогая страдание. — Кто это, сеньор?
— Потом тебе скажу, — дал обещание мужчина, добив четвёртым выстрелом того, что валялся оглушённый музыкальным инструментом. — А ты ведь, отвлекая, спас меня, — уведомил он служащего. — И защитил мою супругу.
Пятый из убийц, с шилом в порванном жилете, перевернулся на спину: глаза его слезились от сознания провала. Ненавистное ему лицо закрыло собой тёплый свет лучей. Он кашлянул кровью, глядя снизу вверх на усатого сеньора.
— Я уже стрелял в тебя на праведной дуэли, а потому, сейчас – не стану. Вдруг ты снова выживешь. Пусть тобой займутся на суде, — проговорил мужчина с лёгкостью, внезапно подступившей к его сердцу.
Теперь и детектив ему не нужен.
Мороженник и музыкант, помогшие расправиться с убийцами, не удостоились от невредимой пары словесной благодарности. Простолюдины и не ждали похвалы. Однако вскоре, юноша, пожертвовавший старым инструментом, получил в подарок новый, произведённый именитым мастером, а человек с прилавком сладостей обзавёлся собственной кондитерской в центре городка. Сейчас же, взяв тяжело раненного под руки, эти двое заторопились отвести его к врачу, жившему кварталом ниже. «Городская служба, должно быть, изрядно утомляет, — сказал как-то сеньор, когда страж уже поправился и заглянул к ним в гости. — Давай-ка ты послужишь у меня».
С тех пор, городовой в отставке разжился лучшим жалованием, а должность храбреца стала солиднее и проще, – всего-то охранять, сопровождая, златую сеньориту господина, не слишком расположенную, но чувствовавшую себя с ним безопаснее.
Путешествие в компании вооружённых. Акт пятый
В одну из безоблачных ночей молодого ремесленника разбудил краткий грохот. Сильный удар в дверь его мастерской сопровождался звоном разлетевшегося замка и звуком пары шагов, раздавшимся уже в помещении. Подвал, где юноша занимался воплощением образов на бумаге и ткани, был едва освещён, но всё же один из светильников достаточно ясно показывал тело обнажённой особы, стоявшей напротив вошедшего. И пока приподнявшийся в постели юнец выискивал под кроватью подсвечник, незваный пришелец так и смотрел на нагую девицу с рыжей растительностью. Она замерла на холсте.
— Кто на пороге?! — громко вопросил проснувшийся, не найдя спичек. — Нас что, уже оккупировали?
Темнота давила на юношу, но неожиданный гость наконец заговорил:
— До ближайшего фронта многие вёрсты, с чего такая мысль? — Жёсткий голос звучал удивлённо.
— Отец, это вы? А с чего тогда дверь моя выбита?
Голос помолчал и ответил:
— Она не открывалась. Нам ведь в дорогу. Войди в положение своих спутников и представь, что им не по нраву ждать до вечера, пока ты проснёшься.
— Ну, допускаю, — юноша зевнул. — Стойте... Выходим сегодня, сейчас? Как же так? До конца весны остаётся не одна седмица. Мы ведь жали руки что отправимся на лето!
— Я пожал твою руку, когда ты поклялся, что будешь мне подчиняться. Теперь, обстоятельства выстраиваются несколько иначе, как я посмотрю. — В отцовском голосе появлялось негодование, и когда шаги мужчины оповестили о его приближении, юноша решил впредь по реже спускать с цепи язык. Он оставил постель и заглянул под кровать, чтобы наощупь найти там средства освещения. В это время, мужчина, судя по услышанному юношей, столкнулся с чем-то неувиденным и всё повалил. Мастерская была довольно обширной, но заставлена рядами обложенных этажерок, которые и отделяли входную её часть от укромного места для сна. Отец остановился на том месте, где произвёл шум последний раз, а сын зажёг свечу и сказал ему:
— Я оделся, идите на свет.
Благодаря ещё одному пламени гость сориентировался и вошёл в двухрядный коридор этажерок. На многочисленных полках с обеих сторон от него, казалось, стояло всё, что могло бы потребоваться художнику в работе. Отец живописца увидел тюбики с краской в несметном количестве, стопки бумаг, разнообразие кистей, палитры, ветки угля, лежащие в продолговатых открытых коробках... и груды замаранной материи, в которых легко было застрять. Создалось впечатление, будто это тряпьё, смягчавшее собой пол, накапливалось здесь не один год. Несмотря на весь этот полезный (и не слишком) хлам, теснота в помещении не чувствовалась. Простору способствовал веерный свод, поднимавшийся со стен множеством наклонных нервюр. На штукатурке тут и там выделялись неприглядные декоративные трещины.
Вышедши из коридора полок, мужчина оказался в импровизированной спальне, узковатой, но длинной. Над камином, недалеко от двухспальной кровати, висел автопортрет десятилетнего мальчика, написанный хозяином мастерской семь лет тому назад. Неточность отдельных линий молодого лица была искуплена узорчатой рамой, сотворённой с нешуточным усердием. Сам же автор сидел на диване напротив со складным зеркалом в руках.
— О, вы добрались! — с издёвкой сказал он, кинув взгляд на отца. — Никак не привыкну к бороде, которую вы просили отрастить.
Мужчина присел в одно из кресел, поставив принесённый с собой кейс с лева от себя. Юноша его не заметил. Он хотел что-то спросить, но вместо этого умерил свою разговорчивость и вновь посмотрел на пришедшего. Тот сказал коротко:
— Из Зеницы прибыли новости. Ситуация требует нашего участия.
— Всё обострилось? — спросил живописец, весь задрожав.
— Как и должно было, разве что не так скоро.
Юноша наполнил грудь воздухом и поднялся с дивана.
— Решение на этот счёт я озвучил и менять его не планирую. — Он взял со столика блюдце со свечкой и подошёл с ним к шкафу, стоявшему у кровати. — Походный наряд у меня приготовлен, только гетры нужно подобрать... — И он стал искать их.
— Вот как проявляется молодость, — сказал отец, оставшись в полумраке. — Отсутствие опыта сперва приводит к ошибкам, но стремление к правде, в конечном итоге, ведёт куда нужно.
На это изречение сын не ответил. Юноша только бесшумно зевнул.
Мужчина осмотрелся; на полу, в обществе не связанных между собой предметов, виднелся канделябр, привлёкший внимание гостя изощрённым очертанием. Спустя секунды гость уже сдувал с него слои пыли, обнаруживая в латунных рожках недогоревшие свечи. Переместив канделябр на низенький столик у кресел, мужчина зажёг фитили. Красные пламена умножили свет. На столе появился кожаный кейс.
— В одно учебное утро профессор поведал нам, что уже много лет окрашивает холсты исключительно ночью. Приходит в оградный лесок или к озёрам и начинает работать там в темноте. — Живописец надевал верхнюю одежду, одновременно рассказывая. Отец слушал. — Я спросил его: неужто на рассвете результат положительный? Ведь в наших лесах, где «кроны подобны сводам пещер», как говорится в известном стихе, и в ясную осень ничего не увидишь. А профессор ответил: «Результат неземной!» И как завёлся расхваливать свой метод работы вслепую, что вся аудитория до конца семинара так и помалкивала от недоумения.
— Как твой профессор «творит» в объятиях тьмы, мне, право, неведомо, — вставил мужчина. — Но не на пустом же месте возникла пословица, что утро вечеру не ровня.
— Так-то и есть, — согласился рассказчик, — однако утро – не ночь.
В разговор вмешалась тишина. Мужчина понял к чему клонит юноша и улыбнулся в усы.
— Ты, сынок, напомнил мне парочку весьма сносных строчек. — Он откашлялся:
«Как крик петухов возвещает крестьян о скором приходе рассвета,
как к трудному дню их зовут носящие гребень в жаркое лето,
так горн воеводы собирает знамёна несущих под одним стягом,
и пусть раздаётся он утром иль ночью - мы доблестно шествуем рядом».
На лице отца, читавшего при свечах стихотворение, сын увидел такое живое осмысление произносимых слов, какое он не видывал, пожалуй, ни на ком. Юноша завязывал на шее атласный платок и с каждой новой строкой движения его пальцев становились всё медленнее. Слова последней слетели с уст мужчины невероятно легко и значимо, так, что молодому живописцу захотелось повторить их про себя: «И пусть раздаётся горн, утром иль ночью, мы доблестно шествуем рядом».
— Кто автор сих трогательных строк? — поинтересовался юноша, далёкий от военной поэзии.
— Вилистика Находчивая, — ответил отец.
Хозяин мастерской принялся отбирать в дорогу ещё какие-то вещи. В завершение надев на себя тубус, начинённый холстами, он посчитал себя собранным в путь. Тут-то ему и бросился в глаза чемоданчик.
— Подсвечник знакомый, — сказал он отцу, согнувшись над столиком. — А этот кейс ваш?
— Мой, разумеется. Его содержимое, правда, твоё, — объяснил ему отче.
Сын незамедлительно открыл все замки и поднял крышку кейса.
— Видная штука, — заметил живописец, разглядывая лежащий на бархатной обивке пистолет с барабаном. — Как называют такие?
— Револьверами. За четыре секунды, этот красавец, при крепкой руке, выпускает семь пуль. Но об этом – никому и никогда. Большинство подобных моделей имеет в барабане только шесть камор.
Юнец взял оружие и стал рассматривать его со всех ракурсов:
Закруглённая рукоять револьвера шла горизонтально чуть ли не как у пистолета с кремнёвым замком, но из корпуса, как и положено, вылазил цилиндр. Чёрная как смоль поверхность смертоносной штуковины украшалась безобидными птицами с белыми перьями; крылатая живность роем взлетала с деревянной рукояти, продолжая свой небесный путь на металлической основе и длинном стволе.
— Гравировка мне нравится. Резьба не дурна, — подытожил художник.
— Да что там отделка! — не сдержался даритель. — Это ведь не часы...
Отец стал превозносить боевые качества подарка, когда со стороны двери вдруг донёсся довольный старческий хохот. Мужчина остановился на полуслове, а его сын пошёл встречать нового гостя с револьвером в руке.
— Ба. Это Мальвика? — спрашивал восторженный голос. — Хороша как пашня, которую я пропил.
Юноша узнал голос деда, проходя к нему между этажерками. Но почему старик произнёс имя его любимой натурщицы он и не догадывался. «Мальвика. Привиделась, что ли? Давно она служила мне музой воочию...» — размышлял живописец.
— Бессонница и вас подняла? — спросил он риторически.
— Тому виной осфиерат, — с весёлой досадой ответил старик. — Назойливое светило с каждой ночью спускается всё ниже. А с его белёсым сиянием разве уснёшь?
— Сегодня же Оленн сошьёт для ваших окон занавеси, — надменно пошутил юнец.
Рабочая часть мастерской озарялась лишь тусклым огоньком в светильнике, случайно оставленным на радость гостям под забытым мольбертом с пикантным холстом. Увидев на ткани ничем не прикрытые достоинства натурщицы, юноша всего лишь вспотел. Осознав, что её примечательностями наслаждается старый развратник, он разозлился. Когда же молодой человек наконец-то осмыслил, что прекрасную плоть созерцал и отец, уродливый ужас застлал его лик. В панике, он вновь осмотрел образ Мальвики. Лицо писаной девицы выдавало стеснение, а её бёдра и ладони неуклюже прятали всё самое лучшее из того, что живописец в ней видел. Юноша ударил ногой по светильнику и догоравшее пламя погасло.
- - - - -
Кровная троица вышла из сырого помещения, с удовольствием внимая щебетанию птиц и замечая рассветные сумерки, мерно разъедавшие темень усадьбы. Газон на участке уже был подстрижен, бордовые и остроконечные листья пуансетий росли вдоль дорожек, мощёных гранитом, а воздух, благоухающий домашним теплом, всё также охранялся вечнозелёными деревьями, служившими высочайшей изгородью. Жильцы благодатного дома пересекали свой двор, направляясь ко входной арке, вёдшей к Бульвару Усадеб.
— А проститься с матерью... — вдруг вспомнил художник, замедлив шаги. Однако же, строгая поступь отца не позволила любимому сыну настоять на своём.
— Рано сейчас. Не должно будить её, — нехотя подал голос мужчина, спустя полминуты. — Да и прощаться разве уместно? — внезапно спросил он, идя впереди. — Тебя ждут победы, а не погибель. Это я знаю.
— Юноше предстоит стать прославленным воином, — поддакнул старик, идя позади. — Возможно даже таким, каким запомнился я, на пике здоровья. — Пожилой человек поспешал за родными, дивясь их проворной походке. — Кто же, по-твоему, Кордис, осыпет Ричарда добрыми советами в этом пути? Его прославленный старец, конечно! Больше и некому.
Живописец улыбнулся манере убеждения своего деда.
— Вы решили вступить в орден смотрителей со мной за компанию?
— Куда мне. Я и за поступью твоей едва успеваю. А вследствие марша могу отойти.
— Поэтому останетесь дома, отец, — сказал Кордис, остановившись. Мужчина повернулся и посмотрел на старца с неприступной миной. Утренний мрак не сумел скрыть его возмущение.
— Не думай сломить моё намерение сопровождать внука. Я отправляюсь! Кто запретит?..
— Секунду назад вы подтвердили, что походы убьют вас. Разве не так? — повысил голос мужчина.
— Лекарство Брутоция! — бросил старик. — Пока под моим корпусом выносливая лошадь — ничто не убьёт.
— Коли Барсонт поделится со мной своим опытом по пути к светлой степи — я только выиграю, — сказал Ричард, взглянув на отца. Кордис медленно обвёл старца взглядом, пригладил фалангой завитые усы и промолвил:
— Отче. Не в халате же вам отправляться.
Возрадовавшись этим словам, Барсонт посмотрел на тяжёлые полы, закрывавшие его объёмную фигуру, и с выражением детского счастья на старом лице поспешил в особняк, чтобы собраться в дорогу.
— Приезжайте в таверну «Охотничья Хижина», — громко добавил мужчина вслед старику. — К семи туда подтянется вся моя свита.
Двухуровневая входная арка щеголяла коллекцией различных пигментов, мягко светивших в утренних сумерках. Верхняя литая её дуга несла на себе множество декоративных элементов, складывавшихся в подкову и держащих её в воздухе окрылённых кентавров, под образом которых подразумевались предки фамилии. На металл была нанесена люминесцентная краска, придавшая подкове и крыльям существ золотое свечение. На нижней внутренней дуге располагались два светящихся небесных светила — лазуриум и осфиерат. Первое отбрасывало тёмно-синюю яркость, второе излучало яркость светло-голубую, с ненавязчивой примесью белого блеска. Так они светили на металлическом стержне и таким же их свет представал в небесах, когда оба настоящих светила выкатывались из бездны воздушного свода. Отец и сын молча прошагали под аркой, только мысленно оглядываясь назад, на усадьбу, которую покинули.
На бульварной улице к ним подъезжал экипаж, запряжённый двухместными велосипедами и четырьмя крутившими педали рулевыми. Транспорт остановился перед ожидавшими и с кабриолета спустился единственный его пассажир. Человек деловито и радостно приблизился к паре.
— Главенствующий! Я безмерно доволен исполнить ваше распоряжение о найме экипажа. — Он завернул указательный палец за средний, подняв ладонь над плечом, что означало его дальнейшую готовность служить. Мужчина, которому предназначалось приветствие, сделал в ответ тот же знак, одобрив услышанное.
— С сегодняшнего утра у тебя есть возможность снискать милость и дружбу моего наследника, ибо он отправляется с нами. Поздоровайтесь, вы одних лет.
Подчинённый замялся, и Ричард первый протянул ему ладонь, достаточно медленно для того, чтобы его нежелание пожимать руку стало очевидным. Оппонент, тем не менее, схватился за неё с быстротой.
— Это вы тот самый адъютант с непревзойдёнными способностями и подвешенным языком? — спросил Ричард несколько холодно.
— Я – Ласток Осби. Самый юный офицер ордена, а следовательно — самый зрячий, если позволите.
Шутка подчинённого не была оценена по достоинству и рукопожатие на ней прекратилось.
— Вам придётся обучать меня стрельбе из.. вот этого, — запнулся юноша, доставая и показывая подаренный ему револьвер.
— Непременно! — воскликнул Ласток. — Да, сорок четвёртый калибр. На вооружении с недавнего времени...
Они заняли места экипажа, и рулевые вновь привели его в движение.
Четырёхместная карета без крыши тихо поехала вдоль насаждений, составлявших огромный коридор с густыми стенами крон. Тонкие колёса касались асфальта почти что беззвучно, но между короткими диалогами пассажиров едва ли что-то слышалось громче звука движения, — настолько тих был бульвар. Ричард и Ласток сидели на передних местах, тогда как Кордис находился на заднем, словно надзорщик. Молодые люди общались неохотно, больше отдаваясь собственным мыслям, а мужчина перебирал в голове темы разговора и поочерёдно их навязывал.
«Дом. Каким глубоким становится это понятие, когда приходится расставаться со всем тем, что оно в себя включает». Ричард запутывался взглядом в цветущих шелковицах, прислушивался к говору блюстителей спокойствия, мелькавших за ветвями, и находил в этой идиллии надёжное убежище от простодушных страхов, омрачавших его будущее. Он и сам не мирился с озарением, внезапно сподвигшим его согласиться на авантюру отца, в ходе которой, ему, несомненно, доведётся разделять с ним поле сражения. «Слова наивной матушки, полагающей, что вся затея – это всего лишь экскурсия, не могли быть правдивы, но отец утвердил в ней эту нелепую веру, — подумывал Ричард. — Что ж, и ладно. Меж тем, мной руководит нечто более грандиозное, нежели стремление к материальному наследству, право на которое у меня отнимут в случае непослушания. Здесь дело в другом, в моей надежде унаследовать некий духовный оттенок, свойственный всему нашему роду. Однако, что насчёт конкретики?». И подобные туманные раздумья поглощали наследника на протяжении всего небезопасного пути.
На развилке экипаж проехал в свете нескольких стоящих вблизи фонарей, разрешивших живописцу по лучше рассмотреть его спутника, одного из тех, с кем предстояло путешествовать. Худощавую фигуру адъютанта отца Ричард подметил и ранее, но свет природного газа во мгле раннего утра позволял обозреть и довольно затратный форменный китель, скрывавший за лазурными нитями тонкое тело. Погонов на нём не было, ведь устав не предписывал ношение оных, но были петлицы: прямоугольные серые нашивки с жёлтыми полосами хвастали особыми адъютантскими знаками — завитками у шеи, бегущими от собранных венками колосков, из которых смотрели благородные морды длинногривых коней. «А какой аксельбант...» — с презренной насмешкой подчёркивал Ричард, осматривая и пышные шнурки на одном из бортов, пока свет фонарей не спеша отдалялся.
— Думается мне, вы исполняете долг, раз отцовских подачек хватило на богатую куртку. Но с таким телосложением?.. что с вами будет в ближнем бою?
Ричард не смог отказать себе в лёгкой издёвке. Ласток же, будучи юношей хрупким, но умным и храбрым, умело парировал.
— Прошу извинений, я не дослышал, что вы сказали, — заговорил он с улыбкой. — Меня потревожили воспоминания о последней заварушке, из коей мне посчастливилось выйти сухим. — Офицер поправил воротник кителя и выпрямил спину. — Под убийственным градом свинца тогда не выжил никто из красивых и рослых, но их тела послужили нам бруствером. — Ласток многозначительно глянул на сложение Ричарда, крепкое, рослое, словно сравнивая с плотью погибших. — Хорошо быть живым, — сказал он цинично и глядя в глаза. Ричард отвёл их.
Словесное фехтование сына с адъютантом показалось мужчине больше удручающим, нежели забавным. «Что же ты сын не был так многословен, когда я впервые призвал тебя в строй в начале весны. Ты ушёл из дому, целое шествие жил вне родного гнезда, этим самым поступком посвятивши меня во враги твоей матери. Убедившись, что отец не настаивает на своём предложении, ты вернулся к нему, чему я доволен, но злейшая дерзость всё ещё вынуждает тебя усложнять себе жизнь». Такова была мысль Кордиса Фэстхорса.
- - - - -
А чем, по существу, мог похвастать пресловутый Заповедник? В непринуждённых беседах его праздного населения предметом общей гордости часто выступали богатые леса, зиждившиеся на пути у Лазуриума и Эффузы. Для мужчин они были источником острых ощущений, ведь в Чертогах Атуемса, бывало, животные встречались невиданные. Но местными женщинами этот край был любим не столько за величие тутошней природы. Сеньориты благосклонно неба больше очаровывались певучим спокойствием, здесь наступавшим в часы, когда уезжали сеньоры...
Так как Бульвары Усадеб были районом Заповедника, где сосредоточились имения знати, нет необычного в том, что въезд и выезд отсюда требовал поднятия шлагбаума. Кордис ещё мог смириться с тем фактом, что здешние управленцы воспретили разъезжать по бульварам верхом. Терпимыми казались ему и приказы выводить по паре дежурных на треть каждой вёрсты (в конце концов, покушения происходили не редко). Но Брутоций! За что обделил ты этих глупцов, неспособных поднять дорожную перекладину? — вдруг он спросил, усомнившись в необходимости перечисленных новшеств. Шлагбаум упрямился и не поддавался, городовые умоляли господина о милости, не зная, что делать, и всё это длилось уже как треть часа. «Бесполезные увальни!» — кричал рулевой.
Наконец, старший караульный, доселе молчавший, виновато вздохнул и развел обе руки.
— Господа. По причине неизвестных мне обстоятельств, проезд в этом месте пока что закрыт. Всецело отдаю свою персону на ваш строгий суд.
— Нам что, поочередно натянуть вам усы в наказание? За такие-то шалости! — проговорил рулевой, оставив педали и зашагавши к преграде. Велосипедист посмотрел на перекладину и вцепившуюся в неё стойку, плюнул в ладони и попытался поднять её, но тоже не преуспел, Изумлённый, он вернулся к экипажу и буркнул: «Чертовщина, шлагбаум словно припаян!» Пассажиры спустились.
— Так-с, — процедил Кордис, ударяя по асфальту носком сапога. Тут, со стороны усадеб разлился перекатывающийся отзвук колес.
— Ещё кто-то едет, — констатировал Ласток.
— Его Превосходительство, надобно думать, — улыбнулся всем Ричард.
Караульные поснимали фуражки.
Через минуту у заставы стоял экипаж, выглядевший изыскано и грозно, как и ожидалось. На серебристом корпусе крытой кареты, под чёрными стёклами окон вырисовывались красные и бордовые розы, в сердцевинах которых блестели шипы. Все узнали в орнаменте герб семьи Мариола, чьи представители числились в гордых рядах Экзосоциума. Когда рулевые поинтересовались в чём дело и не удовлетворились ответом, дверь экипажа открылась и караульные замерли. На дорогу вышел Франс Мариола. Облегающие брюки и рубаха угольного шёлка, высокий воротник, а также высокие остроконечные туфли, позванивающие пряжками, создавали этой личности образ, глубоко западающий в память. Мрак его одежды осветлялся серебристыми как небо инсигниями – многоконечными звёздами, прикреплёнными в области сердца. Однако перевязь ремней, нёсшая в ножнах кинжал и тесак, не спешила придавать их владельцу миролюбивую ауру. Кордис, увидевший давнего брата по оружию, подошёл к нему с улыбкой воспоминаний. Они остановились друг против друга.
— Франс, ты на бульварах!
— Приветствую, друг.
Мужчины разделили крепкое рукопожатие.
— А я от чего-то решил, что мы с тобой встретимся только у Хижины, — сказал ему Кордис.
— Рад созерцать вас в воинском здравии. Это Ричард так вырос? — спросил Мариола, глядя на юношу. — По виду – могуч точно Бергам.
— Доброго дня, — отозвался сын Кордиса. — Хотите загадку?
Мариола захлопал ресницами.
— Как развлекаются городовые после вечерних попоек?
— Паяют железо, — ответил отец живописца. — Эти ребятки, будь они счастливы, пригвоздили шлагбаум.
— Каким образом и зачем? — удивился мужчина.
— Никто из моих постовых ничего не паял и даже не прибивал, — вмешался караульный с усами. — Это загадочное недоразумение.
— Ваша хладнокровная настойчивость наводит на мысль, что вы и впрямь непричастны, — сказал ему Ласток.
— Чтобы тут не случилось, было бы прискорбно тратить время на объезд, — говорил Франс, подходя к перекладине.
— Что остаётся-то нам? — спросил Кордис. — Проезд не открыть... — Мужчина промолвил последнюю реплику и два точных удара тесаком по шлагбауму в миг опровергли его заявление. Перекладина грохнулась, с шумом подняв собой пыль, а Франс Мариола, сложивши клинок, приказал караульным унести её прочь. Сражённые произошедшим, они перенесли отсечённый брус на обочину. Наблюдавшие стояли что вкопанные.
— Смею предположить, расходы на реставрацию сего барахла вы покроете своим общим жалованьем.
— Разумеется, господин. Но виновники такого нахальства, когда мы найдём их, заплатят державе втройне...
Путешествие в компании вооружённых. Акт шестой
День намечался лучистый и тёплый, несмотря на вездесущую влагу, ощутимую в каждом уголке Заповедника Высоких Теней. Собравшиеся в Хижине Охотника провели в таверне где-то около часа, умеренно поглощая закуски и возлияния, но из ожидаемой свиты попутчиков, включавшей также извозчика со всеми припасами, к ним, к удивлению, никто не приехал. Когда же в заведение подоспел старик Барсонт, все единогласно решили выступать в путь, не дожидаясь остальных. Ибо какими бы ни были причины их отсутствия, время намекало, что опаздывающие и вовсе не явятся к оговорённому месту встречи.
Ричард хоть и был оскорблён необходимостью тащиться к конюшням пешком, но немногочисленность отцовских людей его устраивала.
— Нам не следовало отпускать экипаж раньше времени, — посетовал адъютант отца. — Теперь ваше сиятельство на своих двух.
— Но ведь это вы удалили наш велотранспорт, — сказал ему Ричард, оглядывая безлюдную улицу.
— Я. — Ласток Осби вздохнул. — Кто ж знал, что мой батенька возьмёт да не приедет. — Адъютант задумался об участи родителей, в чьих обязанностях было пригнать лошадей и обоз. — Они с мамой промышляют купечеством и в делах своих точны.
— А что продают?
Ласток глянул на Ричарда, чуть улыбаясь.
— Узнаешь, как встретишь, мой господин.
Городок Кружевная Стружка был обрамлён с трёх сторон света некогда запретными угодьями, носившими название «Оградный Лесок». Будучи преддверием самого заповедника, лес этот являл собой величие прошлого, и через него им предстояло пройти. Казалось с презрением высились хранители ушедшего времени, представая перед низменностью городских строений отрешённо и гордо, в обличии древних деревьев. Приблизившись к ним, Ричард почувствовал благоговение, своё и чужое. «Вот они – высокие тени».
Под разомкнутым строем могучих стволов, точно в испуге, прятался сторожевой домик, ютивший парочку городовых. А за ним вырисовывалась и тропа, уходящая в прохладную сказочность угодий Фоэсты.
Блюститель порядка, стоявший снаружи, одарил проходивших мимо него знаком почтения, завернув указательный палец за средний. «Значит это что-то вроде воинской формальности», — предположил Ричард, видевший этот приветственный жест уже дважды. Как мало он знает о мелочах родимого края!
— Стражник. — Франс Мариола поразил тишину одним единственным словом. Подозвал служащего жестом. Городовой вскинул брови и подошёл, взволнованный вниманием важной особы.
— Ты видел людей, заезжающих в город с повозками и породистыми лошадьми? — спросил он без капли эмоций, замечая в дыхании стражника крепость курений. Тот невзначай посмотрел на серебряные звёзды, носимые на чёрной рубахе с ним говорившим, и словно бы спятил, увидев, как миниатюрные инсигнии на миг засветились лазурным сиянием. Упав на колени с отвалившейся челюстью и закрывшимися веками, он выронил трубку и заговорил как в бреду:
— Не видел, владыка. Но разве был должен?
Франс помолчал и осторожно взял стражника за подбородок, поднял его взгляд на себя. Единожды щёлкнувши пальцами с впечатляющей чёткостью, Мариола посмотрел в тут же открывшиеся глаза испытуемого, но не нашёл в них скрываемой правды.
— Хочешь устроить пожар? — так же спокойно спросил он, взглядом указывая на дымящийся курительный прибор, выскользнувший из руки служивого. Городовой вдруг опомнился, посмотрел на лица глазевших, в недоумении встал и ушёл в сторону домика, не забыв поклониться.
— Великий Атуемс. Он назвал вас владыкой! — подчеркнул Ричард, не удивлённый продемонстрированным умением Мариолы вводить людей в транс.
— Страж обращался к дарителю противоядия, говорившему моим голосом. — Франс приложил ладони к лицу, отгоняя мимолётное изнеможение. — Каковы наши дальнейшие действия? — бросил он Фэстхорсу старшему. — Эстеральда в городе нет.
— Не искать же нам его, в самом деле, — сказал в ответ Кордис, сняв треуголку и потерев бритый затылок. — Однако без снаряжения мы далеко не уйдём.
— Предоставим же решение трудностей случаю! — вдохновенно сказал Барсонт Фэстхорс, ничуть не уставший от пеших прогулок, забывший про возраст. — Цели нашего странствия благочестивы. Мы не овцы, но волки! А лежаки и котелки мы одолжим у проходимцев близ тракта. Жаждущих присоединиться к нашему шествию по дороге найдётся достаточно…
— Солидарен с услышанным! — вымолвил Ласток. — И пусть отцовская ответственность не покажется вам неоправдавшейся. Он либо нагонит нас, либо пошлёт кого вместо себя, возместив все издержки. Чёрт подери, на него не похоже!
Углубляясь в лесные просторы, Ричард, как и все остальные, задышал воздухом более чистым, чем тот, который сопутствовал им в городке. Юноша вспомнил, как бегал под сенью дубравы в бытность подростка. Раньше здесь было мрачнее, но интереснее; даже по близости от истоптанных троп можно было наткнуться на пестрившую окрасом косулю, либо, споткнувшись, ненароком упасть на большого ежа, задремавшего под листьями в побегах черники. Всего парочка лет прихорашивания и лес изменился, став отчасти ухоженным, но не везде. В местах обходимых и непосещаемых большинством горожан доселе таилась диковинность первобытного облика здешней природы.
Ричарду, помимо всего, стало жалко не только своего жеребца, по его догадкам, похищенного наглой шайкой на государевом тракте по дороге к нему; он был не скуп преисполнится сочувствием и к помрачневшему Ластоку Осби, пытавшемуся скрыть переживания под маской намерений во всём разобраться.
— Значит, вы в заповеднике не столько по службе, как по любви? — спросил он у отцовского адъютанта, шагая с ним рядом вслед за другими. Ласток посмотрел на сына начальника взглядом раздражённым и сперва озадаченным, но секунду спустя прояснел.
— Ах, вы об этом… — Молодой человек улыбнулся, посмотрев в землю. — Да, как вы знаете, Франс Мариола – мой будущий тесть.
— Но ведь дело не в нём, дорогой, — замысловато сказал ему Ричард, с успехом отвлекая от насущной проблемы. — Хотя его род безусловно известный и могущественный, так что вы не прогадали с позиции выгоды.
— Никакой другой выгоды, помимо взаимности своей суженой, я не искал! Моё счастье, что господин Мариола увидел во мне достойную пару для дочери. В конце концов, никто в моём роде не носил знатных титулов, но все отличались предприимчивостью во благо народа.
— Ваше состояние сыграет для вас роль незначительную, — вмешался старик Барсонт, плёвшийся сзади. — Такие, как Франс, менее всех величают подарки, даже изысканные.
— Всё так, но позвольте: кто овладела вашим вниманием? — спросил прямо Ричард. — Я никогда не пересекался с детьми Мариолы.
Ласток остановился. Посмотрел на недосягаемый, верхний полог оградного леса, ветви которого расцветали гроздями длинных серёжек. Он заговорил, не глядя на собеседников, воодушевлённо и отвлечённо:
— Она – воплощение всех добродетелей: имя ей – Мила. Слова, произносимые её вишнёвыми губками – словно капли весеннего дождика, а голосок – пение высших.
— Обладает ли твоя славная девица мраморной кожей? — заинтересованно спросил дед живописца. — Так ли остра она взглядом, как её мать, женщина Франса?
Ричард глянул на Барсонта, выразив настороженность его излишне распущенной речью, но Ласток ответил:
— Мне кажется – нет, мрамор ведь холоден, любовь же её циркулирует в горячих кровеносных сосудах, проступающих на тоненькой шейке бледно-розовой нитью…
— Бойтесь же брака с описанным ангелом! — внезапно прикрикнул на Ластока Ричард, загоревшийся завистью к чувствам своего однолетки. — Томление тянет вас к ней, как магнит, заставляя нести поэтичную чушь, но в оковах супружества вас ждёт неминуемое пресыщение.
— Чувства истинные неподвластны чьему-либо суждению, — заключил Ласток Осби, поправив ремень на мундире. — Соизволим же не отставать.
- - - - -
Кордис Фэстхорс, будучи приспешником новых дворянских порядков, всегда обходился минимальным количеством слуг. Оружие он носил сам, ещё в молодости научившись не замечать вес пистолета и сабли, но винтовку для дальней стрельбы таки оставлял в чехле на лошади, чтобы не избавлять себя от пешей подвижности. Его огнестрельная красотка оставалась на совести у Эстеральда, пропавшего без вести, как и всё остальное, что ему поручалось доставить из столичного имения в Стружку.
— Наш обозничий либо убит и ограблен, либо, в скором времени, будет, коль не объявится, — заявил Кордис, идя по насыпной тропе леса.
— Осби толковые, все как один, — сказал ему Франс, от нечего делать выискивая взглядом животных, в отдалённых, заросших участках. — Ласток, к примеру, твой адъютант и мой зять…
— Парень отменный стрелок, поэтому держу его рядом. — Кордис подул на ладони, сложил и растёр их, немного замёрзнув от сырости. — Его исчезнувший отец подарил моей девочке на день рождение пару игрушек хорошей отделки с драгоценными аксессуарами. Мы частенько заглядываем с дочерью в его лавку, когда бываем в Градострии.
— Покупаете куклы с изысканной бижутерией? — совершенно серьёзно спросил его Франс, поджав очернённые бородкой уста.
— Да нет, собираем покрытые лаком фигурки из небывалых красот древесины, в виде лисичек и зайчиков, кошечек, мышек… точно живых, благодаря стекловидным амфиболам в качестве глаз. — Мужчина почесал завитые кончики светлых усов, предугадывая тоску дочери, оставленной в этот раз дома.
— С любыми безделушками нужно быть на чеку, — предостерёг Мариола, придававший, по мнению Кордиса, слишком много значения своей настороженности. — Порой и не знаешь, что из них может выскочить.
— У Эстеральда, нужно думать, ценных товаров с собой было достаточно, на пути к нам. В том числе – драгоценностей, возможно привлёкших чужое внимание. Ох и не сладостна участь того, кто позарился на мою лошадь, — между прочим проронил Кордис, и они с Франсом вдруг рассмеялись, предвкушая возмездие.
Лесная почва стелилась в основном равниной, но в некоторых местах возвышалась и холмиками, которые приходилось тут и там обходить. В меру широкая тропа огибала естественные препятствия, иногда с неё сходили, ставая, где суше, чтобы не испачкаться в мокрой грязи больше, чем следовало. Помимо исполинских дубов со стройными стволами, чьи кроны начинали распускаться высоко над землёй, в оградном леске росли и каштаны, в своё время скрещённые с одной из старейших разновидностей клёна. Каштан образовывал полог пониже, расцветая так называемыми «фонарями», каждый из которых источал облако белой пыльцы и был устлан по кругу остроконечными листьями клёна, весной зеленевшими, а осенью – красившимися цветом крови.
Если для Ричарда лесное величие несло собой память об играх с ребятами из академии, в частности, беготне и стрельбе из рогатки плодами каштана, то его отец, Кордис, вспоминал в этом месте пережитые трагичность и ужас. Хотя и мирился с картинами прошлого в своей голове, то и дело застилая их оправданиями.
Множество его сослуживцев встречало здесь смерть, самозабвенно отдаваясь залповому огню наступающих сил Экзосоциума. В те дни, молодой Кордис Фэстхорс не занимал каких-либо важных военных постов и в упомянутом ордене, конечно, не служил, в отличии от Мариолы, уже тогда приобретавшем в «обществе выходцев» почёт и влияние. Во время разгоревшегося восстания против культистов, лет семнадцать назад, Фэстхорс старший числился ротмистром регулярной кавалерии свергнутой власти. Как-то, он привёл за собой целый полк в помощь восставшим, спровоцировав мятеж внутри расколовшегося воинства и сподвигнув людей на расправу с никудышним командованием, отправлявшим солдат на убой; полевые командиры, как и задумывалось, были затоптаны копытами ударных лошадей, не успев поразмыслить о причинах своей же погибели, и, воткнувши нож в спину, Кордис, во главе подговорённого отряда вояк, стал разить своих бывших братьев по службе прямо перед началом сражения, в этих самых лесах... Так, собственное войско было съедаемо им изнутри, в то время как с фронта в атаку пошёл и внешний противник. Однако не искусное предательство угнетало его спустя годы, ведь хороший солдат при любых обстоятельствах должен расстаться со своей жизнью в пороховом дыме; нет, над душой закалённого воина довлело истребление побросавших оружие линий, останавливать которое он не отважился; своей безучастностью к сдавшимся он доказывал веру в идеалы, ради которых сразился на стороне тех, кто ещё недавно представал перед ним формальным врагом.
— Помнишь тот вечер? — спросил Кордис у Франса, сопроводив свою речь надрывистым вздохом. — Тогда мы в первые взглянули друг другу в глаза.
— Да, — немногословно подтвердил Франс. — Иные мгновения прошлого не забываются.
Фэстхорс прислушался к уханью филина, водившегося в оградном лесу, как и прежде.
— Боевые отряды общества выходцев ещё не носили в те дни устрашающих фраков, — сказал он, чуток помолчав, — но уже тогда бились, что надо. Наша удача, что вы обратили внимание на оговорённые условные знаки, спасшие жизни моим саботажникам.
— Всякий, кто стоит на ногах без головного убора – наш друг и союзник во вражьем строю, — припомнил Мариола. — Я до сих пор слышу эти слова, донесённые нашим связным за день до сражения. Доверие к вам стоило мне нервов, но риск оправдался. — Франс посмотрел на товарища, хитро улыбнулся. — Отлично сработано.
Кордис Фэстхорс был рад похвале за былую заслугу.
Из недосягаемых зарослей леса вдруг раздался глухой, истерический вопль. Кого-то из шедших передёрнуло, кто-то инстинктивно поджал голову в плечи, оглядываясь по сторонам. Отставшая молодёжь и старик подоспели к остановившимся двум впереди, и вновь услыхали всё тот же страдательный возглас, принадлежащий скорее мужчине, чем женщине. Несколько птичек шумно взлетели с близрастущих каштанов, переместившись повыше, на ветви раскидисто-росшего дуба.
— Над нами нависло несчастье! — с наигранной паникой заявил старик Барсонт. — Сначала прибитый шлагбаум, потеря припасов, а теперь этот вопль!..
— Отче, прошу вас, — попросил было Кордис, открыв кобуру. — Перед оружием любое несчастье бессильно.
— Неужто на кого-то напал хищный зверь? — громко вопросил Ричард, на нестихающем фоне усердных стенаний.
— Раненые с таким рвением редко вопят, — предположил Франс. — Это крик, продиктованный страхом.
Ластоку Осби вдруг померещилось, будто лес вокруг них слегка потемнел. Он помассировал веки, еле слышно промолвил:
— Попавший в беду нуждается в помощи. Позвольте мне найти бедолагу! — с небывалой настойчивостью обратился он к вышестоящему. И, получив одобрение кивком головы в треуголке, помчался с тропы к источнику вопля.
- - - - -
Цветущая зелень кружилась и смешивалась в глазах адъютанта, пока он пробирался сквозь неё, торопясь на выручку неизвестно кому. Взбираясь по крутому холму не без помощи рук, он очутился на малой вершине, поросшей кустами незрелой малины. Вверху – нескончаемые кроны дубравы, справа внизу – словно выеденный кем-то овраг, неровный и длинный. Сбежав со сладко-пахнущего возвышения, Ласток погрузился в земельный окоп, доходивший ему до груди. То, что здесь гибла Туманная Гвардия – непримиримый враг Царства Копий – ему было известно, но он также ведал, что тела супостатов благосклонно отдали местным жрецам, выпросившим пощаду. А это, в свою очередь, значило, что нальсуритских ублюдков похоронили, воздавши им почести, и души их здесь не блуждают. Осби не исключал: про кого-то могли и забыть. Жаль, что легендарная Битва у Заповедника состоялась тогда, когда Ласток едва ли умел говорить! Его нынешние зоркость и меткость имели привычку сокращать боевые потери на четверть уж точно.
Красноголовый дятел продолбил кору дерева очередью чётких ударов и отрывисто повернул клюв по направлению к бежавшему адъютанту, истратившему весь запас сил. Пронёсшись мимо каштанового ствола с проделанными воспарившим дятлом отверстиями, Ласток зашатался и согнулся. В это время, целительный миг тишины был проколот всё тем же немыслимым воплем, звучавшим, на этот раз, громче. «Чтобы с тобой не случилось, я уже рядом», — подумал юнец, на бегу приближаясь к границе окопа. Какая-то пернатая тварь, чьего щебета Ласток раньше не слыхивал, словно бы подогнала его чередой отрывистых звуков, когда он вылазил из разрыхлевшего укрепления. Ещё пара шагов – и он достиг цели, выдохшийся и облапанный сотней ветвей.
Увиденное не сразу поддалось осмыслению; на относительно свободном пространстве лежал с виду трухлявый валежник, перекинувшийся, точно мост, через мрачную гущу большого болота. Осби ловко забрался на мёртвое дерево, не боясь ни скользкого мха, ни обманчивой ветхости упавшего дуба, и пробежался по нему до самого его разветвления, впадавшего в трясину. Чёрная лужа ударила запахом лесного гниения и Ласток увидел в ней голову с лысеющей макушкой и белками перепуганных глаз. Адъютант быстро снял с себя китель, чтобы лишний раз не испачкать золотые петлицы, прилёг на валежник, дабы не соскользнуть, и потянулся всем телом к утопающему.
— Проклятье! — выругался застрявший в болоте. — Я не могу вынуть руки из гущи! Связала, зараза!
— Попробуйте всё же схватиться, — сказал ему Ласток, протянув руку помощи.
Тонущий кашлял, громко дышал и плевался, но на миг успокоившись, сделал над собою усилие и брызнул в спасителя вязкой грязищей: ухватил его ладонь вынырнувшей рукой. К этому времени, к болоту подошли сопровождавшие Ластока, не сразу поняв, отчего тот распластался на упавшем дубу.
— Он тяжёлый, я сам не вытащу! — бессильно прокричал адъютант, призывая подмогу.
— Болото не отпускает, особенно тех, кто барахтается и вопит. — Франс бросил взгляд на продолговатый футляр для бумаги, висевший за спиной у Фэстхорса младшего. — Одо́лжите сумку? — внезапно спросил он, и Ричард, прозрев, побежал вдруг к валежнику. Не то чтобы он был вдохновлён на спасение страждущего, но раз уж его тубус мог послужить кому-то посохом спасения, он решил, что обязан собственноручно им воспользоваться.
Однако протягивать длинную сумку не потребуется, понял Ричард, когда приблизился к месту трагедии, ведь Ласток уже подал тонувшему руку. Живописец отвёл футляр обратно за спину, наблюдая, как погрязшая в пучине фигура потянула на себя измождённого попутчика, в панической безвыходности обеспечивая гибель обоим. «Ну уж нет», — подумал Ричард, решив схватить съезжающего адъютанта за ноги. Тут живописец внезапно свалился на него, ступив на скользкое место, и в последний момент, перед тем как товарищ ушёл бы в болото, ухватился вместе с ним за торчащий поблизости сук.
— Не думал я, что стану ворочаться с вами, дружок, — сказал Ричард Ластоку, прильнувши всем весом к нему.
Спасённый забрался, кое-как, на валежник, изрядно помяв адъютанта. Ричард, с лёгким омерзением, посторонился, когда потенциальный утопленник встал во весь рост, покрытый торфом и водорослями. Ласток взял его под бок, провёл по мшистой коре, и они спустились на землю.
— Как вас сюда угораздило? — поспешил выяснить Кордис, не скрывая улыбки.
Адъютант достал из надетого кителя белый платок, протянул незнакомцу. Тот с жалкой миной вытер лицо.
— Мне положено доставить послание, — устало сказал человек. Остальные коротко переглянулись.
— В Заповедник, не так ли? — спросил Мариола, в ответ получив молчаливый кивок. — Почему шли не по главной тропе?
— Сокращал путь. Письмо неотложное, вам сказать я могу, раз уж вы помогли мне. — Походивший на грязевого монстра посыльный взглянул на юнцов, его достававших. — Благодарствую, братцы.
— А вы случаем не из приближённых людей купца Эстеральда, с фамилией Осби? — спросил его Ласток.
Глаза незнакомца снова выкатились, а взгляд заметался по лицам окружавших господ.
— Вы-то к нему каким боком? — растерянно бросил мужчина.
— Так вы от отца? — воскликнул обрадовавшийся адъютант. — Делитесь же скорее известиями, ибо господин Фэстхорс, стоящий пред вами, – его покровитель.
— Милостивые благодетели! — застонал незнакомец, молитвенно складывая руки. — Хозяин мой, Эстеральд, и я вместе с ним, взываем к вашему снисхождению и всепрощению за неспособность добраться к вам в срок. — Мужчина достал из дебрей кафтана крохотный свёрток, по-видимому, всё объясняющий, и передал бумажное послание Фэстхорсу старшему, для которого оно предназначалось. Кордис открыл его и начал читать про себя, а остальные терпеливо следили за ним в ожидании пересказа.
Чернильный блеск слов свидетельствовал о свежести наспех сочинённого письма. Прочитанное давало понять, что писавший был изрядно озадачен встреченными трудностями, но старался при этом сохранять хладнокровие и добрый тон мыслей. Несмотря на отсутствие каких-либо значимых бед, на лицо Кордиса Фэстхорса ложилась едва-ли заметная тень, по мере того как он ездил глазами от края до края листа. Дочитав, он почти рефлексивно смял письмецо в кулаке и упрятал его в карманную щель.
— Товарищ мой, Эстеральд, ждёт нас на опушке, к руфиссе от заповедника. — Мужчина пробежался глазами по окружавшему их оградному лесу, словно опасаясь кого-то, затем коснулся взглядом, полным решимости, всех, кто смотрел на него. — Наше снаряжение и лошади в полной сохранности, как и он сам. Не будем же мешкать. — Кордис повернулся прочь от болота и стал мерно прокладывать обходной путь.
— Будьте добры объяснить, отчего он не доставил обоз в Охотничью Хижину, — негодуя потребовал Барсонт, обращаясь к своему сыну. — Не томите свиту неведеньем! — добавил старик, поспешая за Кордисом вместе со всеми. Тот на миг обернулся, вздохнул и сказал незначительно:
— Важно лишь то, что всё обошлось.
— Может нам лучше вернуться к тропе? — подал голос Ричард, заинтересованный содержанием письма не меньше других.
— Это долго. К тому же, расцветы черники всегда тянутся к утреннему светилу, а значит конюшни в том направлении. — Кордис обошёл розоватые цветки кустарничка, небрежно рассыпавшиеся под уверенной поступью, и повёл всех через сокрытую от лишних глаз чащу.
- - - - -
Некоторые места, бывает, настолько меняют свой облик с течением времени, что человек, возвращаясь к ним, едва ли соотносит их с имеющимися воспоминаниями.
Ползучие ветви плюща вкрадчиво овивали стволы древних дубов, прошивали зелёными нитями кору желудиного цвета, но Ричард, увидев их на деревьях словно впервые, лишь подивился красотам природы, без мысли о прошлом. Ласток, в отместку за колкие шутки в свой адрес, решил спросить у него, не ушибся ли тот при падении возле болота. Ричард, в свою очередь, развёл театрально руками, подняв на миг плечи, и засвидетельствовал о собственном здравии. «Не сломал ли я вам пару косточек, пытаясь уберечь от трясины?» — спросил он из деланной вежливости, и на этом потешная перебранка угасла.
— Что там в письме? — вопросительно буркнул старина Барсонт, щекоча бакенбардами посыльного и ударяя его локтем в бок. — Ну? Отвечайте мне, сударь!
Понимая, что господин Фэстхорс, получивший письмо, не желает огласки его содержимого, мужчина неловко отмахивался.
— Помилуйте, я простой труженик, а не писец, — прошептал он в ответ, вычищая между пальцами остатки грязи потемневшим платком.
— Не играйте со мной в отговорки, дражайший! — продолжал досаждать Барсонт Фэстхорс, косясь на родню.
— Он вряд ли расколется, — сказал деду внук, учтиво отводя перед ними несколько низменных веток. — Тем краше загадка.
Какое-то время спустя, пробирающейся через заросли знати стало досадно от боли в суставах, вызываемой долгой ходьбой. Но вот, непроходимость чуток расступилась, и путники вышли к забытому парку. Весьма уютный, словно упрятанный уголок молодой зелени был ограждён от остальной части леса своим собственным пологом крон, сквозь щели которого проступал свет. Благодаря ненавязчивой связке алых лучей, заходивших между тенями каштанов и дубов, плющ деликатно начинал розоветь; побеги его простирались растительной сетью и, кое-где, безуспешно скрывали старинную кладку.
В парковой сердцевине гости Фоэсты наткнулись и в прям на небывалое зрелище; на пришедшем в упадок старинном фонтане дремали объёмные, коричнево-серые филины, обступившие бассейн по кругу в напыщенных, перистых шубках. Услыхав шаг людей, приближавшихся к стае, одна из пробудившихся птиц нехотя повернулась в сторону шедших и поспешно заухала, водя в воздухе клювом. Собратья по виду вдруг встрепенулись и вскинули крылья, затерялись в полёте от глаз. А фонтан обнажил полуразбитую чашу, на которой восседала живая персона.
Увидев её, все с удивлением остановились. В очертании ровной спины, в дышащем пламени рыжих волос, ниспадавших свободно, Ричард нашёл силуэт молодой женщины, а Кордис, смотря на пшеничного цвета пальто, узнал в ней подчинённую своего ордена. Женщина показала профиль лица, повернувшись на звук и подождала, пока к ней подойдут, с умиротворённой улыбкой и прикрытыми веками.
— Простите мне мою вольность, — сказала она, свесив ноги и спустившись с навершия чаши.
— Господа, поприветствуйте нового спутника, — полуторжественно представлял Кордис. — Парселия Нилс – наш следопыт и вернейший смотритель во всей светлой степи.
— Польщена вашим вниманием, — сказала Парселия и поклонилась.
— Дорогая, позволь познакомить тебя с моим братом по воинским тягостям. — Кордис тактично указал лёгким жестом ладони на давнего друга, так как тот был самой значимой личностью из всех приведённых. Мужчина в чёрной одежде, опоясанный страшным оружием, удостоился со стороны девушки военного приветствия; ответил своим, и представился:
— Франс Мариола. В моей скромной личности вы обретёте товарища из общества выходцев. «Я буду следить за вами, малышка», — говорил его взгляд.
— Что ж, моего адъютанта ты уже знаешь, а с Ричардом и Барсонтом можешь знакомиться прям на ходу, от них не убавится.
Ричард словил на лице женщины миг изумления, после того как отец пренебрёг в целях шутки семьёй, и счёл уместным разбавить неловкость, заодно решив продемонстрировать пропащую степень своей избалованности.
— В этих заколдованных богами лесах порой сложновато держать себя в рамках воспитанности. Правда ведь, дедушка? — спросил он серьёзно.
— Не знаю, о чём ты, — ответил старик, любуясь представшей пред ним красотой.
Парселия культурно засмеялась и сказала:
— Я люблю непринуждённость, как и вы. Искренность и юмор разряжают обстановку. — Смотритель потянулась к столбцу фонтанной чаши и подняла за ним кавалерийский карабин на кожаном ремне: натренированным движением повесила оружие за правое плечо.
— Главенствующий, разрешите отчитаться. — Женщина вдруг выпрямилась, сдув со лба мятежный локон.
— Разрешаю, офицер. — Кордис подошёл к разрушенному временем фонтану, сел на край бассейна, замечая на осыпавшемся камне следы от птичьих лапок. Все, включая державшегося позади посыльного, поспешили сесть на места филинов, таинственно окружавших Парселию минутами ранее. Случайная встреча с одной из не добравшихся в таверну стала поводом для небольшого отдыха.
— Путь из столицы был утомительный, однако спокойный… — Парселия собиралась с мыслями, то и дело запинаясь и пытаясь сосредоточиться только на важном. Её вольный отчёт выдавался занятным, но Ричард предпочёл пропускать его мимо ушей. С притворным интересом к её повествованию, он разглядывал лицо подопечной отца, овитое волной лавинных прядей, и сравнивал девушку с другим рыжеволосым божеством, запечатлённым на холсте в его подвале. «Эта Парселия, в отличие от Мальвики, совсем иной типаж, — подумал живописец. — Узкий разрез янтарных глаз, выраженная переносица острого носика с угловатыми крыльями… широковатые, с тем, тонкие губки распыляющегося перед начальником рта… — в каждой черте – прямая противоположность пухловатой натурщицы Ричарда, хоть и востребованной в холодную ночь, но явно уступавшей Парселии в параметрах внешних достоинств. Что-что? Устный отчёт ещё не закончен? Вот и отлично, — на мгновение опомнился юноша и вздохнул с облегчением. — Есть ещё время прошарить глазами фигуру, без опасения быть уличённым в неоправданном внимании к прекрасному».
Стройная высокая женская стать в воинской форме, на службе у смотрителей. За спиной – теряющийся в вихре волос карабин, точно проявленный образ защитного жала на страже верности и чести. Три чёрных клапана на тканевом изгибе груди, скрепляющие левый борт с правым; сжимающий талию пояс, бурые сапоги на небольших каблуках, предназначенные для безопасных поездок верхом, и наконец – светлые брюки, между более тёмными полами сверху и обувью схожей раскраски внизу. «В таком облачении, сиюминутные потребности, должно быть, справляются трудно, — подумал наглец. — Но человек тем и славен, что ко всему приспособится…»
Да. Если б и другие мысли Ричарда стали вседоступной стенограммой, его заслуженно подвергли бы телесным наказаниям, ибо в помыслах своих он себя не ограничивал. Испытанная странствием смотрительница степи была постарше живописца; об этом говорил её прожжённый трудностями взгляд и тактичная надменность жестов и повадок, присущая всем толковым женщинам старше двадцати пяти. Желание и трепет восхищения рождались в душе Ричарда, когда он отвернулся от Парселии, злоупотребивший любованием. Цели и задачи их общего похода на миг были забыты. Куда они идут и для чего? – попытался вспомнить юноша, отчётливо внимая лишь одному известному намерению: деликатно приобщиться к объекту вожделения.
— … и стоило нам въехать во владения высоких теней, как на пути стали возникать различные «препятствия», от малых до больших, — подчеркнула офицер. — Не буду утомлять вас мелочами, вроде ломавшихся колёс, но когда вьючные животные вдруг загарцевали, отказавшись проводить нас в заповедник, нас ожидал ступор, в прямом и переносном смысле. — Парселия расслабилась и глубоко вдохнула, на выдохе пригладив оружейный ремешок. — Эстеральд был вынужден остаться на конюшнях, я же отлучилась на разведку, в глубь этого леса, пытаясь выяснить причины лошадиного испуга. Пока что – безуспешно, — подытожила смотритель.
У разбитого фонтана стало тихо, глас людской умолк, но в кустах и кронах враждебно шипел ветер, а кое-где звучали птичьи напевы.
— Финальная часть твоего доклада мне была известна. – Кордис поместил край сигареты в лоно мундштука, черкнул звонко спичкой, закурил. — Я не сказал вам, господа, так как не хотел на ровном месте тревожить ваш рассудок.
— Позвольте любопытствовать, кто опередил меня с вестями? — спросила, в удивлении, Парселия.
— Это был счастливец, едва не утонувший в бесовском болоте и от того нуждающийся в срочном омовении, — сказал горе посыльный, вопль которого Парселия не слышала.
— Добавьте к этим происшествиям заклинивший шлагбаум на бульварах, не пожелавший выпускать наш экипаж, и вы придёте к выводу, что странные события преследуют нас всех. — Барсонт опустил свою бессонницу, посчитав её не шибко важным знаком в глазах молодняка. — Но главным злоключением всё же является непослушание наших лошадок, — промолвил старик всезнающим голосом. — Их отказ следовать воле хозяев явно указывает на шаткую преданность твоих подчинённых, сынок, — сказал он Фэстхорсу старшему, и тот, разъярённый безумством отца, сломал сильной ладонью любимый мундштук, древко которого треснуло в воздухе и пало на землю.
— О чём вы разглагольствуете! — не выдержал Ласток, поднявшись. — Моя ли преданность главенствующему выносится здесь под сомнение?
— Придержи язык, ты, безродная скотина! — вскричал старикан, распыляясь для забавы.
Ричард встретил взглядом Парселию, она спрятала улыбку, мимолётно посмотрев на него, и попыталась было сгладить переполох, но увы, не преуспела.
— Прошу, руководствуйтесь разумом, офицер Осби, — украдкой призвала она.
— Вы оскорбляете тех, кто роднится со мной, — сказал громко Ласток, имея в виду семью Мариолы. Франс безмятежно сидел на границе бассейна, потирая бородку.
— Тебе ли говорить за других, — разошёлся старина Барсонт, бросаясь на Ластока. — Ты и твой дом уже в подозрении! Где наш обоз?
— ТИХО! — рокочущим голосом молвил глава, встал и схватился за рукоять сабли, оставленной, временно, в ножнах. — Я, Кордис Фэстхорс, ведущий свой род от первого всадника, Бергама Бравого, убью всех и каждого, кто ещё хоть единожды выскажет сомнение в верности моего люда. Членов фамилии это касается в первую очередь, — пригрозил он отцу. — Я оседлаю всякую лошадь, а ту, что воспротивится шпорам моим, – лишу головы и сожгу.
Мужчина посмотрел на приближённых, опоясавшись правой рукой, в то время как левой поправил поля треуголки.
— Не для того я собрал вас, чтобы вы толковали мне суеверия. Как предводитель воинского ордена смотрителей светлой степи, я посчитал нужным призвать вас на помощь, ибо на окраине нашего царства возникла угроза. Звериное племя вновь затерзало некогда великую светлую степь, выжигая оставшиеся хутора и деревни с фанатичным напором и яростью. По нашим подсчётам и сведеньям, безумные орды намереваются вторгнуться к нам, в Царство Копий, уже этим летом. Но скотоложцы не завоёвывают, они искореняют и разрушают, как того требуют их божества, сотворившие тварей. Тем не менее, у них на пути возвышается последнее препятствие – крепость смотрителей, с закалённым в боях гарнизоном и остатками спасшихся беженцев – жителей степи. Владений того укрепления, справедливо именуемого нами Зеницей, мы достигнем не позже, чем за седмицу. И тогда нам останется лишь выждать противника, чтобы предать его чёртово воинство объятиям смерти в лице наших рядов.
Однако на пути к светлой степи нас ожидают ещё многие вёрсты совместной дороги, и я не желаю, чтобы мы преодолевали её в тщетных догадках и ругани. Каждый из нас искусен и опытен в собственном деле, так пусть же поделится знаниями с другом-попутчиком и укрепит этим самым нашу сплочённость перед общей опасностью.
— Сакроягерь моего чина будет рад послужить вам, господин Фэстхорс. — Франс поднялся и подошёл к Кордису, став рядом с ним, лицом к публике. — Экзосоциум уполномочил меня оказать помощь приграничному ордену в борьбе с супостатом. Для всех, кто способствует нашему делу, я открыт и преисполнен желанием оказаться полезным, в вопросах истребления нечисти и поддержания здравости духа.
— Как и я, господа, — сказала Парселия, становясь вровень с мужчинами. — Разведка и травля животных, к обеду и ужину, на моей совести.
— Адъютант Осби к вашим услугам, глава, — воодушевлённый примером других поспешил сказать Ласток. — Ваш снисходительный наследник, попросивший меня обучать его воинским качествам, освоит стрельбу под моим руководством в кратчайшие сроки, коль будет на то его воля.
— Что вам предложит вояка в отставке? — спросил нашутившийся Барсонт, говоря о себе. — Увы – ничего… помимо занятной истории из канувшей в прошлое молодости.
— Мне же остаётся лишь перенимать ваши навыки, ведь ни разделывать туши, ни орудовать саблей, я пока не умею. — Ричард порадовался красоте своего револьвера, носимого во внутреннем кармане, и решил раздобыть кобуру с патронташем, чтобы соответствовать свите отца и выглядеть строже. — Хотя… если выдастся случай, быть может я сделаю пару набросков и преобразую их в яркую живопись, чтобы память о нашем походе досталась потомкам.
«Ну а покорному труженику придётся устраивать лагерь, выполнять мелкие просьбы и поручения, а также следить, чтобы всяческий сброд не приближался к прославленной знати без веского повода, на тракте и вне», — подумал мужчина-посыльный, глядя на самодовольных господ в богатых и практичных одеждах.
Путешествие в компании вооружённых. Акт седьмой
Есть ли чувство более приятное, чем то, что возникает под свободным, ясным небом? Для вереницы вышедших из леса свод богов явил отраду, избавленную от ветвей деревьев, однако настоящее блаженство шестёрка ощутила лишь при виде экипажа и повозок, запряжённых тягловыми лошадьми.
Возле растянувшегося здания конюшен рыскала прислуга, поодаль, на злаковых равнинах, объездчики катали своенравных жеребят, прикрикивая и звучно хлестая их невинные бока, а Эстеральд Осби, тем временем, полулежал на широченном пне, играя с кем-то в карты. Когда они приблизились к нему, посыльный поспешил опередить их, на ухо уведомивши Эстеральда о прибытии сиятельств. Тогда обозничий спросил, вручил ли тот письмо в руки тому, кому оно предназначалось, и получивши утвердительный ответ, спокойно встал и повернулся к господам, отвесив им поклон.
— Не будем о лишнем, — сказал подходя Кордис, не громко, но сурово.
— Слышали, дружинники? — проронил вслед Эстеральд, глядя на обозных работяг. — Чтобы не болтали мне о лишнем. И выровняйтесь, наконец! — добавил он глубоким басом, весьма гармонировавшим с объёмами его фигуры. Рабочий люд лениво стал в шеренгу; пол дюжины голов в потрёпанных рубахах и сюртуках, из тёмно-серой, грубоватой ткани.
— Как дорога, други? Не устали? — спросил рабочих Кордис. Смелый повернул к нему лицо и посмотрел в глаза.
— Коль и устали, так от высушенной рыбы, с костяшками за место мяса. А в целом, это честь ходить под вами, сеньор и господин. — Обозник продолжал таращиться на Фэстхорса, скорее не от наглости, а по вине простых своих манер.
— А чем, товарищ, ты нам пригодишься, в нелёгком-то пути?
— Чем скажете, любезный. Развести костёр, связать лошадок… — мужчина невзначай откинул полы, показывая капсюльный замок. — да пороховницы не пусты, у вашего слуги.
— Хорошо. Седлайте, братцы, кляч, и выводите наших, — распорядился Фэстхорс. — А рыбу всю отдайте здешним конюхам. Негоже вам одним давиться.
— Господин, но что мы будем есть тогда? — осведомился вольный труженик.
— Сегодня – ничего. Попьёте воду. — Кордис посмотрел вслед приунывшим работягам, удаляющимся в сторону конюшен, затем, когда они уже изрядно отошли, сказал, глядя на Эстеральда:
— Похоже, закормил ты их, дражайший. Когда слуга считает во рту кости, пресытившись чрезмерными обедами, не будет ли уместным лишить его желудочных забот?
— Разбаловал, и верно, — сказал господин Осби, нахмуривши лицо. — Всецело солидарен с суждениями вашего сиятельства.
На пне стоял поднос с парой чекушек, бутылка коньяка с толстым стеклом зеленоватого оттенка, внутри ещё хранившая оранжевую жидкость, а близ неё – игральные картишки, с вычурным орнаментом рубашек расползавшейся колоды. По просьбе господина Фэстхорса, Эстеральд раскрыл под этой дребеденью карту близлежащей местности, и Кордис пригласил своих попутчиков взглянуть на их маршрут.
— К завтрашнему дню мы достигнем Утонувшей Башни – небольшого поселения, ожидающего нас прямо по тракту, — объяснял он, глядя на истёртую материю пергамента. — Далее мы двинемся по Склону Извилистой Реки – землям полудиким и малозаселённым, за которыми выйдем во владения Осиного Гнезда, – это старый город, возведённый предками у скал и ныне пребывающий на пике своего развития. — Кордис провёл пальцем по пергаменту между нарисованных деревьев и впродоль реки, постучал по крайней точке карты, условно обозначившей «Осиное Гнездо». — За этим городишком мы и спустимся с Асканры – нашей части света – и ступим на просторы великой Светлой Степи. А там, денёк другой – и мы у крепости, славься Экион. — Фэстхорс закрыл карту треуголкой, чтобы ветер не угнал её очередным порывом, и ощутил тепло небесных светочей макушкой.
— Осиное Гнездо… — произнёс Мариола. — Моей ноги там не было ещё. Не тот ли это город, где ваш отпрыск Ласток пожелал венчать мою Милайю? — спросил у Осби Франс.
— Тот, и никакой другой, мой сват! — обрадовался Эстеральд теме разговора. — И назван этот город так отнюдь не от избытка ос и пчёл, а по вине многоярусных бойниц и галерей, высеченных в скальной толще и выходящих в степь. — Купец захохотал от счастья. — Издали такое укрепление напоминает медовые соты.
— Верно, и к тому же, — подвязался Ласток, — городок недалеко от крепости ордена смотрителей. А значит, в ходе службы, я смогу заглядывать домой к своей невесте, чтобы ограждать её от пагубных соблазнов.
— Куда ты там заглядывать собрался, ты нужен мне в Зенице! — напомнил о себе глава. — Жёнушке твоей я подарю домашнюю гиену. Будет сторожить.
— Более того, — продолжил Эстеральд, — цены на недвижимость в Гнезде упали нынче вдвое, позволяя мне купить вам там усадьбочку и не остаться с шишем.
— А вас не смущает повестка текущего года, очевидно диктующая снижение цен?— подал голос Ричард. — В конце концов, к нашим границам близится буря войны.
Беседовавшие услышали голос Парселии, холодный и гордый, лишённый сомнений.
— Ни один зверь не преступит границ Царства Копий, доколе Зеница смотрителей властвует степью. — Женщина поспешно придала тону мягкости, тут же добавив: — только вот Осиному Гнезду нашей уверенности не достаёт, поэтому иные горожане готовы всё продать и убежать.
— Напуганные выгодны, не так ли? — Эстеральд спросил лишь риторически. — Но
сам-то я их, право, не стращал.
Когда к ним выводили лошадей, Ричард выкроил минутку и обратился к Эстеральду Осби уже наедине, с просьбой разъяснить, в каком фургоне что и где находится. Обозничий развязно улыбнулся и стал вести экскурсию, знакомясь между делом с сыном покровителя.
За четвёркой массивных жеребцов, каждый – гнедой масти, первым находился с виду пассажирский экипаж. Иссиний крытый кузов знатной красоты на выразительных колёсах, с узорчатыми спицами и широким ободом янтарного окраса, был закрыт на окнах занавесками, чтобы лихой взор не искушался содержимым на пути. Эстеральд поведал, что везёт в нём дорогущие товары, начиная от изделий ювелирных и заканчивая ёмкостями с джинами. Только перевозит их он тайно, преднамеренно запрятав под коллекцией фарфоровых солдатиков, загромождённой тканями, мехами, вышивками, стародавней выпивкой и возбуждающим парфюмом. Ричард вопросил, отчего тот рассказал ему о кладах, не ограничившись товарами прикрытия, и Эстеральд ответил, что доверяет Фэстхорсам как самому себе, надеясь получать взамен их дружбу.
Следом за экипажем с кладом шёл фургон попроще, он был грузовой и содержал в себе вещицы отряда, сложенные в грузных саквояжах. В большинстве, имущество принадлежало господину Фэстхорсу и господину Мариоле, однако в кузове нашлось местечко и для груза остальных. Эстеральд подметил, что везёт сие добро с самой Градострии, а комплектовались эти вещи управителями Кордиса и Франса, так что «раз чего – вопросы к ним». Ричард снял свой тубус, захваченный из здешнего имения со всем необходимым для художника, и положил футляр на ближний саквояж, подписанный его инициалами. Что в нём было собрано он не знал и близко, но с отцовским отношением к прекрасному, вряд ли там таился хотя бы карандаш.
Третьим прицепом массивной четвёрки являлся фургон с провиантом, вмещавший, помимо запасов еды и воды, также палатки, дрова, походную утварь и перечень предметов хозяйства, необходимых и незаменимых в странствиях с комфортом. Ричард узнал, что наряду с костистой рыбёшкой, милостиво отданной даром конюшне, в мешках перевозились две дюжины вяленых кур, чаи с кофеём, коричневый сахар из тростника и запасы пшеничных хлебов, пополненные двумя днями ранее. Стоит ли упоминать о наличии высушенных абрикосов и слив, упрятанных в ящиках за бочонками кваса и сидра? Громкое перечисление съестного тут же привлекло Барсонта, и он, бросив издали взгляд на обозничего, подоспел с интересом к фургону.
— Посмотрим, везутся ли яблоки, — молвил старик, бесцеремонно расшнуровывая крайний мешок. Обнаружив внутри целый кладезь моркови, размером с бизоньи рога, дедушка Ричарда фыркнул, пока его лошадь, оставленная без присмотра возле широкого пня, куда-то поскакала.
— Яблоки намедни сгнили, и пришлось выбросить их, государь, — объяснил Эстеральд. — Они были ранние и мелковатые, никто их не ел. К сожалению, в наших краях плоды яблонь вкусны только осенью.
— Что ты городишь, любезный? — набросился на него Барсонт. — Я отродясь не ценитель ни яблок, ни груш. По мне так – кислятина. Однако такие плоды могли бы стать хорошей мишенью для выстрелов Ричарда. Можно заставить твоих батраков подбрасывать фрукты и овощи в небо, а внук мой, тем временем, будет пытаться попасть в них из своего револьвера. — Старец пронзил живописца серьёзнейшим взглядом. — Бородка твоя-то немалая, а револьвер взял сегодня впервые. Чем ты собрался разить степных смерторогов? Не кисточкой ли?
— Что ж, я замечу, — возражал Ричард, — яблочный сок таки слаще, чем ваши пойла. И если судьба вынуждает меня стать смотрителем, хотя бы на несколько шествий, я готов быть им.
— Не просто смотрителем, а верным наследником отца, основателя ордена! — провозгласил Барсонт.
— Господа, я преисполнен надежды, что по дороге в Зеницу вы повстречаете немало мишеней, и вам не придётся расстреливать нашу провизию. — Эстеральд Осби поставил руки на пояс, увидел, как несколько молодых конюхов ловили сбежавшую лошадь Барсонта Фэстхорса, пока животинка ржала и моталась из стороны в сторону.
Что касается четвёртого прицепа, то интересного в нём было мало, по крайней мере – людям. Последняя повозка представляла собой деревянное корыто на колёсах, перевозившее сено в качестве корма для вьючных животных. К повозке, с обеих сторон, были приделаны колоды, заполняемые на привалах водой для лошадей. С ней, обозный поезд растягивался в полдесятка саженей и выглядел весьма тяжёлым, вынуждая Ричарда спросить, справятся ли тягловые лошади с запряжённым грузом. «Я проехал с этими сокровищами всю нашу отчизну, — уверял обозничий, подразумевая под сокровищами и свои товары, и своих лошадок. — Обратите, судари, внимание, на толщину их грудей, на мышцы сильных ног и твердь копыт!..»
Дед и внук ушли седлать свой транспорт, а Эстеральд забрался на козлы передового экипажа и сел возле заждавшегося кучера. Наступило время выдвигаться.
- - - - -
Ричард подошёл ко гнедому жеребцу в расцвете сил, взглянул в его улыбчивые очи, украшенные густистой тёмной чёлкой, и поприветствовал животное, назвав его по имени. «Добряк... Как тебе скакалось без меня?» — спросил с улыбкой живописец, затрагивая в памяти образы из детства. Когда голос хозяина достиг его ушей, жеребец отрицательно замотал головой и ткнул в него ноздрями, выражая дружескую ласку. Последний раз юноша ездил на нём в пятнадцать лет, уже в те годы будучи наездником со стажем. Он погладил Добряка по лбу, взялся за путлище, проверил на крепость. Затем, ступивши на стремя как на ступень, потянулся к луке седла и забрался лошади на спину. Обзор сразу стал лучше.
Слева, на небольшом расстоянии, с ним поравнялся и Барсонт, на своей рыжей, как и его бакенбарды, кобыле. А спереди подъехал отец, оседлавший скакуна тёмной шерсти с рассыпчатыми подпалинами цвета огня, отчего названного «Пламеносец». Как величественен и спокоен был его взгляд, когда Кордис Фэстхорс притянул к себе поводья и остановил жеребца. И какой вдохновляющей музыкой звучало молчание Кордиса, представшего перед попутчиками на коне! Чистота мимики, краткость движений, и с тем – гордость духа, запечатлённая в осанке и глазах. Он не носил опознавательных знаков, потому что все знали сеньора в лицо, и всякий, кто шествовал с ним, был готов жертвовать жизнью ради триумфа. Ричард почувствовал это и восхитился, увидев в отце героя легенд и былин. «С таким предводителем, мы превзойдём все препятствия», — подумала свита, выстроившись клином за главой.
Кордис одобрительно взглянул на Ричарда и Барсонта – сына и отца – внутренне ликуя семейному единству и готовности следовать за ним. В кои-то веки всё складывалось в интересах фамилии. И пусть Ричард не сразу склонился судьбе, в конечном итоге, он всё же одумался и решил подчиниться воле отца, стремившегося воспитать в сыне храбрость и мужество. «В нём заиграла кровушка предков», — сказал себе Кордис и уже собирался кивнуть Эстеральду, управлявшему обозом, в знак выступать.
Женская фигура, выбежавшая ни с того ни с сего из дубравы оградного леса, остановила его, и он присмотрелся; от деревьев заповедника, в чертогах которого они повстречали Парселию одним часом ранее, бежала разодетая девица, преодолевавшая волнистую кладку дороги под чередой фонарных столбов. Расшитое лазурное платье и такая же шляпка бросались в глаза на зелёном пейзаже, но лицо юной дамы, когда Кордис считал его остротой зрения, удивило по более, чем неуместный к подобным прогулкам наряд.
— Надо же, чья-то невеста, — сказал он, и все во мгновение ока развернули лошадей к склону холма, по которому к ним приближалась девица.
— Милайя? Что она делает здесь? — спросил было Ласток, обуздывая своего вороного коня. Девушка спешно добралась к равнине конюшен и к ней, пешим шагом, подошёл Франс Мариола, до сих пор не оседлавший своего скакуна. Отец и дочь о чём-то зашептались; и хоть остальные не слышали их разговора, по лицу Милайи становилось понятно, что девушка взволнована и нуждается в помощи.
— Я еду с тобой, — едва слышно сказала она, пронизывая обиженным взглядом отца.
— Что с тобой, Мила? — с родительским сочувствием вопросил Франс. — И почему ты не дома?
— Тебе действительно хочется знать? — Девушка спустила декольте с пышной оборкой в виде белоснежных роз, и Франс увидел свежий красный след на её коже, оставленный не сильным, но унизительным ударом кнута или розги.
— Анстра, — почти машинально произнёс Франс. Милайя насмешливо фыркнула.
— Даже сейчас, наблюдая униженную дочь, ты восхищаешься ею, этой холодной гадюкой.
Франс был тронут замечанием дочери. Он подошёл и обнял её, бережно приголубив за талию справа, а на ухо шепнул:
— Ты поедешь, но будешь молчать, это ясно тебе?
Большего Милайе не требовалось. С незамеченной злостью она освободилась от отцовских объятий и подошла к свите Кордиса Фэстхорса. Они наблюдали за ней с высоты конских сёдел и были обречены пребывать в блаженном неведении относительно реальных причин её появления.
— Славные господа, — вдруг сказала девица, совершив реверанс. Всадники учтиво поклонились, а Кордис приподнял треуголку и вернул её на голову, молча поприветствовав молодое наследие семьи Мариола. Ласток, тем временем, спешился, и подойдя, взял её за руку, не желая на людях касаться любимой губами. Зато все заметили, как на лице её брызнули слёзы, и всем показалось, что вызваны они наплывом чувств к жениху.
— Одну бы тебя не пустили, — произнёс Ласток, собирая в ладонь её слёзки. —Ты что, убежала? Ради меня? — вопрошал его полный наивности лик.
— Мой милый, как могла ждать я, пока ты возвратишься с далёкой степи? — спросила невинно Милайя. — Меня истязали коварные мысли о том, что ты не вернёшься, и вот я смотрю на тебя, в одиночку преодолевшая ради любви твоей оградный лесок. — Мила передала Ластоку его золочёный аксельбант, оставленный им на одной из ветвей, когда он гонялся за воплем посыльного, в последствии спасённого от гущи болота. — Идя по вашему следу, я нашла твои шнурочки, — сказала девица. Ласток положил аксельбант во внутренний карман и задал ещё пару вопросов, сбитый с толку негаданной встречей.
— Если юная дама изволит отправиться с нами, то она должна знать, что особых изысков в нашей экскурсии ей ждать не придётся, — давал понять Кордис, предугадывая дальнейший ход дел. — Путь наш опасен и долог.
— Дочка, ты твёрдо стоишь на своём? — подыграл Мариола с заботой в словах. — У тебя же белья с собой нет, чтобы переодеться… Чёрт бы побрал твою злостную мать, — вновь зашептал он ей на ухо, в момент, когда Ласток обратно залез на коня.
Милайя повернулась к Эстеральду, сидевшему за тягловой четвёркой.
— Господин Осби, сердце зовёт меня с вами в дорогу! Найдутся ли в вашем обозе женские принадлежности, которыми я могла бы воспользоваться при нужде? — спросила девица.
— Ну, будуаров я с собой не везу, — сказал Эстеральд. — Однако имею кошель, полный денежных купюр, и с радостью покрою им расходы невестки на необходимое ей. «Всё что мило в нашем свете, то подвластно карие́тте!» — процитировал обозничий народную мудрость. — Но почему вы одна, в самом деле? И почему вас не собрали заранее? — удивлённо добавил он вслед.
— Так распорядились всевышние, — вздохнула Милайя, начиная испытывать неловкость от всеобщего внимания.
— Коли сударыне будет угодно, — заговорила Парселия почтительным голосом, — она обнаружит в моём саквояже всё, что ей требуется. Приличную лавку мы сыщем не скоро.
— Как вы снисходительны, подруга, — обратилась Милайя к офицерше смотрителей, не состоявшей в дворянском сословии и выглядевшей старше её.
— Право же, это честь познакомиться с вами, — улыбнулась Парселия, двояко погладив осёдланную кобылку-альбиноса по кремовой гриве.
Выяснилось, что невеста Ластока не в состоянии ехать верхом в связи с исключительным женским нарядом, предназначенным, в первую очередь, для красования. Она нарядилась в пышное платье, положившись на впечатление, производимое подобной одеждой на чёрствых мужчин. А облачись она в даму-кавалериста, кто же посмотрит ей вслед? Не говоря о желании взять в компаньоны, – размышлял её чувственный, девичий ум. С сим, оставалось лишь выделить девушке место в загруженной товарами карете, о содержимом которой Эстеральд стал беспокоиться. Он открыл дверь экипажа Милайе. «Только пожалуйста, ничего не касайтесь и не раскрывайте закрытое, как бы того не желало ваше любопытство! — попросил господин Осби. — Возможно среди этих нагромождений находится то, что я подарю вам на свадьбу, и мне бы отнюдь не хотелось, чтобы возможный подарок попал вам на глаза раньше времени», — поспешно добавил он в знак оправдания. Мила пробралась в тёмный салон экипажа, едва выкроив место для того, чтобы сесть, и выпросила разрешение открыть два окна, чтобы не ехать весь день в духоте. Девушка пообещала, что не тронет товаров и кончиком пальца, если они сами не завалят её вследствие резкой остановки. Эстеральд пошёл на компромисс, посоветовав не открывать занавески больше чем на половину, якобы затем, чтобы Милайя не простудилась. Улыбнувшись и захлопнув за девушкой дверь, обозничий свёл брови, наморщившись. «Дева и джины в одном экипаже – помесь рискованная, — сказал он себе, почесав чёрную бороду. — Но так уж сложилось».
— И что, эта прелесть поедет вот так, взаперти? — спросила с затуманенным взором Парселия, не зная, к кому обращается.
— Я сожалею не менее вашего, — промолвил ей Барсонт, нашедший в Милайе похожесть и на служанку Оленн, и на ушедшую в другие пространства супругу. — Все красавицы обладают общими чертами, — негромко добавил старик.
Франс Мариола продолжал оставаться на своих двух, как будто намеренно не утруждая себя вопросом отсутствия собственной лошади. Он отошёл от обоза и всадников, окружённых прислугой, вынул из кожаных ножен старинный кинжал с крюкообразным, руническим лезвием, и вытянул оккультное орудие перед собой, левой рукой доставая из-под ремешков на бедре кремнёвый брусочек. Применив на виду у попутчиков кинжал как кресало, единым скользящим движением он высек из кремня сноп ярких искр, вспыхнувших на заострённом кольце его крюка и посыпавшихся на траву золотым дождём крошек. «Светом Лазуриума и Осфиерата, я призываю тебя, — воззвал Мариола, глядя на дымившуюся лужицу искр. — Приди и служи мне, союзник Атуемса!» — крикнул он твёрдо. Дым закружился, потемнел, обуянный ветром из потустороннего, и поднял на воздух высеченные только что искры. Затем, буйный вихрь, с треском салюта, легко разорвался и преобразился в жеребца-призрака, гарцующего волей неведомых сил. Франс оседлал его изогнутую спину и ткнул жеребца шенкелями под выступавшие рёбра. Сакроягерь направлял «союзника» вязью поводьев, состоявшей из множества длинных костяшек-шнурков, являвшихся, по совместительству, и гривой животного. Когда он проехал на нём перед спутниками, те обратили внимание на глаза жеребца – залитые холодящим светом две впадины – и кое-кому стало не по себе. Несмотря на выразительную худобу, жеребец представлялся всем сильным и стойким, как дьявольский меч, способный поразить всё живое без сожалений и страха. Чей он был, когда жил, и как оказался в руках Экзосоциума? — спросил себя Ричард, намереваясь попозже расспросить Мариолу о приручении этого скакуна. Подобное зрелище он видел впервые.
— Страшная лошадь у вас, — сказал живописец с опаской.
— Страшна только для недругов, я уверяю. — Франс потрепал жеребца за щеку, но зверь, обнаживший на миг острозубую пасть, словно и не почувствовал прикосновений. Помимо всех прочих отличий, он не издавал привычных для лошади звуков, однако всё время шипел. Вскоре им было рассказано, что это он дышит, безразличный к другим, но верный хозяину, потусторонний скакун по имени «Грация».
- - - - -
Каменистая дорога зазвучала чёткими ударами под железными копытами шестнадцати коней. Кордис и Франс возглавляли череду передвигавшихся, говоря о чём-то впереди. Ласток держался возле главы, тогда как Парселия двигалась наравне с Ричардом, а Барсонт шёл рядом с обозничим, ехавшим на козлах сзади. В карете за ними, должно быть, скучала Милайя, появление которой казалось всем странным и неуместным, а вдоль прочих повозок вели лошадей наёмные труженики (двое из них замыкали обоз).
Просторное синее небо, лишённое облаков, прощалось в зените с эффузой, катившейся путникам за спины, но ярко-оранжевый след пламеносного шара всё еще стыл впереди, растворяясь воздушным мазком, а значит по времени был третий час дня.
Ричард почувствовал, что одинок среди свиты отца. Обозничий Эстеральд показался ему приятным и дружелюбным, но о чём с ним разговаривать? – спросил он себя. Этот упитанный сударь поглощён будущей свадьбой Милайи и Ластока, в то время как орден смотрителей готовится отражать очередную угрозу. И если для всех этот вызов является делом нехитрым, то Ричард желал бы узнать, что именно питает всеобщую уверенность в победе. Юноша вспомнил товарища Кларэкса – искусного плотника, припомнил и прочих друзей; художников, ваятелей и натурщиков, сколько же их у него! Для подобных кругов, война – это повесть ушедших времён, хранимая в картинах и городских статуях. Нюансы её искусственного воплощения могут стать поводом для интереснейших дискурсов и споров, но неприглядная действительность, так или иначе, обречена оставаться за ширмой геройства и славы. Сейчас же, Ричард был вынужден волей-неволей пройти путь военных невзгод под отцовским присмотром, чтобы выяснить, каким испытанием является смута в живую.
Живописец повёл Добряка чуть направо, приблизившись к Парселии. Офицер ехала медленно, упиваясь здешними видами словно впервые. Справа и ниже вдоль тракта тянулась река, называемая местными цветущей, а за ней возвышались зеленеющие холмы, с разросшимися, кое-где, деревцами, отражёнными в бегущей воде.
— Я сожалею, что не представился вам в должной манере, — обратился он к женщине, смотревшей в сторону холмов. — Обычно меня называют «господин Фэстхорс-младший».
Смотритель повернулась на его голос непозволительно резко, с безразличным лицом. Затем она вздохнула и расслабилась, словно отбросив гнетущую мысль.
— Ваши черты говорят прежде вас, — сказала Парселия, поправляя между пальцев поводья. — Кем ещё вам быть, как не сыном главенствующего. Мне безмерно приятно находиться в вашем обществе. — Она натянула улыбку.
— Как и мне в вашем, — ответил ей Ричард.
Следующие несколько минут юноша провёл в очередном размышлении. Очевидным теперь стало вот что; она обеспокоена чем-то печальным, она не испытывает к нему ничего, и она красивее подростковой мечты, овитая пламенем рыжих волос… Нет, её голос, искрящий и волнительный, будет шептать ему на ухо постыдные просьбы желаний уже через несколько суток, иначе он сделает всё, чтобы выставить эту нахалку в незавидном свете. «Я разожгу твою страсть», – подумал юнец, возобновляя разговор.
— Похоже, вы не часто бываете на государевом тракте вблизи заповедника. — Только договорив, Ричард понял, что высказывает глупое предположение. «Она ведь степной следопыт, и разумеется ездит здесь время от времени», — сокрушился он в мыслях.
— Вам так показалось? — спросила Парселия с полунасмешливым взглядом. — Нет же, я проезжаю этой дорогой относительно часто, по меньшей мере – дважды в год. Один раз в Зеницу, и один раз обратно – в Градострию. С тем, в Заповеднике высоких теней я побывала сегодня впервые. Волшебное место.
— Высокие тени величественны, но обманчивы, должен сказать вам. — Ричард решил зацепиться за данную тему, так как, по-видимому, она интересовала Парселию побольше его самого. — В пределах того живописного леса я живу с девяти лет, с тех пор, как мой папа решил перебраться поближе к границе. Страшен до скуки тот город, в котором все знают друг друга в лицо.
Женщина сомнительно хмыкнула, будто бы смея не согласиться с мнением юноши. Она слегка потянула одно из поводьев, чтобы её кобылица не привлекала жеребца Ричарда к своей розово-пепельной морде. Путники продолжали ехать бок обок, но с небольшим промежутком посередине.
— А мне всё равно любопытно: как вам живётся под сенью могучей дубравы? — Парселия глянула на Ричарда, как на хранителя сказочных тайн, что послужило ему вдохновением. Теперь улыбнулся и он.
— В самом оградном лесу, где мы встретили вас этим днём, живут только городовые, да и то недалече от городка, прозванного Кружевной Стружкой. А вот люди со знатным родством, вроде меня, обитают на бульварах усадеб – в самом красивом районе селения. Помимо роскошных домов, больших площадей и нескольких парков, у нас есть огромный летний театр, но большинство насаждений не столь велики. Там же стоит резиденция царской особы, достроившей, кстати, эту часть тракта, но монарх редко туда возвращается, так что всё тихо. — Юноша краешком глаза глянул на женщину, увидел, что ей по душе его спонтанный рассказ, и счёл уместным о чём-то доврать. Тем более, что его спутница так и желала всем своим видом услышать интригу. Он прочистил горло и с деликатностью молвил потише:
— Однако порой на бульварах случаются странности. — Ричард замолк и посмотрел в сторону, делая вид, что ему некомфортно делиться секретами высшего общества. Он не почувствовал себя убедительным. Тем не менее, офицер тихо ахнула, как женщины делают часто, когда обсуждают свежайшие слухи, и стала расспрашивать:
— Странности, да? И что же особенно странного может случиться в подобной идиллии, описанной вами? — спросила Парселия, подводя лошадь поближе к нему. — Расскажите же мне хоть о чём-то одном, господин Фэстхорс.
— Прошу, величайте меня «Фэстхорс-младший», иначе мой дед и отец поспешат прийти к выводу, что вы обращаетесь к кому-то из них, — полушёпотом попросил Ричард. — А лучше всего, называйте вашего друга по личному имени, госпожа Нилс. Я буду польщён.
— Конечно, — сказала смотритель, тоже шепча. — Как скажете, Ричард. И я для вас просто Парселия, если угодно.
Юноша стал притворяться, что подбирает слова, а в голове сочинял интригующий вздор, опережая словами раздумье. Такая стратегия далась ему шатко.
— Как известно, наш заповедник связан со многими легендами, согласно которым, внутренность леса являлась дворцом для богов. Та его часть, что объята чёрными горами, была тронным залом Атуемса, и до сих пор смертным туда не зайти, не расставшись с рассудком. Но площадь престола Фоэсты, нам, людям, доступна. Близ неё и была построена Кружевная Стружка. Но что примечательно, родные мои бульвары усадеб, а с ними и царский дворец, как говорят, находятся прямо на месте трона богини весны, способной духовно воссесть на него в любую пору.
Ричард сглотнул, поддельно взволнованный, хотя умудрился пока ни о чём не солгать. О подобных вещах мать рассказывала ему неустанно, когда он был меньше, и юноша помнил достаточно, чтобы придумать на этой основе правдоподобную сказку.
— Откуда вы можете знать, что престол божества находился именно в том самом месте, на котором живёт высший свет? — спросила Парселия. — Я думала, подобные тайны известны только культистам, а ведь общение с ними запрещено.
— Да, но общаться с людьми, контактировавшими с культом светил до событий восстания, не воспрещается, если те доказали пользу и преданность обществу выходцев, — напомнил ей Ричард. — А ведь им есть что поведать. Так вот. Поговаривают, что иные дворяне, во власти лазуриума и осфиерата, бродят во сне наяву по улицам города в спальной пижаме, бормоча о скором возмездии, ожидающем всех тех, кто посмел строить усадьбы на троне Фоэсты.
— Господи, думаете это правда? — задалась вопросом смотритель, и живописец не понял, серьёзна она, или нет.
— Что именно? — вопросил Ричард.
— Возмездие, что же ещё, — суеверно прошептала Парселия. — Считаете, оно ожидает вас?
— Сложно сказать. — Ричард выдохнул и сделал усилие, чтобы не рассмеяться от собственных выдумок. Необходимо было поддерживать мину сомнения и нагнетания!
— Я бы не стал придавать этим слухам значение, — продолжал лгать он, — если бы лично не находил замысловатые знаки, рисованные полуночниками на укромных дорогах.
— Пентаграммы жрецов! — содрогнулась Парселия, так, что её звучный возглас услышали Франс Мариола и Кордис Фэстхорс.
— Похоже на то. — Ричард увидел, как Франс останавливает своего жеребца, разворачиваясь в его сторону, и юноше стало ужасно не по себе. Ведь очевидно, что сакроягерь теперь поспешит принять участие в их разговоре. «Что я наделал», — сказал себе Ричард, подъезжая с Парселией к ожидавшему Мариоле. Отче, тем временем, заговорил с адъютантом, отъехав с ним вперёд.
Франс посмотрел на обоих с каким-то бесчувствием, орудуя костяными поводьями своего призрачного жеребца, нежелающего спокойно стоять на копытах. Ярко-голубые глаза сакроягеря несли с собой холод, коротко стриженные борода и усы заявляли о дисциплинарном характере мужчины, а тёмные рубаха и брюки, с металлическими бляхами на сапогах, выставляли его в излишне воинственном свете, хотя он был другом.
— Я не устану восхищаться вашей кобылкой, госпожа Нилс, — заговорил с улыбкой сакроягерь. — Светлая масть, изящный изгиб грудной клетки, длинная шея… офицеру вашей прелестной наружности лошадь подходит как нельзя лучше.
— Благодарю вас, господин Мариола. — Парселия одарила его улыбкой застенчивости и тайного обожания, тогда как сакроягерь смотрел на неё, как на дочь. — В Асканре такая порода оказалась благодаря каравану, приезжавшему к нам со стороны горячего свечения. Я была влюблена. Её зовут «Неженка».
Сакроягерь вновь улыбнулся с учтивости.
— Могу ли я поучаствовать в вашей беседе? — спросил Мариола, переведя взгляд на Ричарда.
— Почему бы и нет? — разрешил живописец.
Парселия, Ричард и Франс пришпорили лошадей, не второпях сдвинувшись с места.
Близился вечер. Лавинная эффуза всё дальше катилась по небу, направляясь в сторону холодного свечения, откуда, с приходом ночи, уже совсем скоро начнёт свое шествие осфиерат. Воздух пах сеном и кожей, смешанными с благовонием весенней реки, позади слышался говор старика Барсонта, убеждавшего в чём-то обозничего под звуки гремящих повозок, а впереди, за Ластоком Осби и Кордисом Фэстхорсом, ехавшими на ловком и сильном жеребцах, проглядывал далёкий горизонт, на стыке подымавшейся дороги и чистого неба. Вокруг путешественников расстилались широта и простор послеполуденной свежести.
— Кажется, вы заговорили о пентаграммах, — напомнил им Франс, после недолгой поездки в молчании. — Верен ли слух мой, господин Фэстхорс?
Юноша вздрогнул, поджавши мешочек. Затем, чтобы не выглядеть разоблачённым, поднял было брови и машинально поправил сюртук, под левой полой которого, во внутреннем кармане, находился его револьвер. Он молчал слишком долго, не успев придумать ответ, и Франс продолжил настаивать.
— Ведь я разбираюсь в подобном не понаслышке, и право, хотел бы узнать, что знаете вы, — сказал он, взглянув на Парселию. Та промолчала, как и юнец, боясь взболтнуть лишнего.
— Я всего лишь поделился с госпожой Нилс о том, что попадалось мне на глаза в городке заповедника, — объяснил Ричард. — Это были странные знаки, чаще в окружности, слишком подробные, чтобы приписывать их тамошним детям, играющим в классики. — Добряк замотал мордой, точно поддакивая своему хозяину. Ричард почесал его за ухом.
— Хм… и где же конкретно вы видели знаки? — спросил Мариола. — Моим наблюдателям они пока не встречались.
Ричард поддельно задумался.
— Ну, везде понемногу и в основном там, куда не ступает нога человека, разве что он живописец, как я, ищущий творческого уединения. Но самый зловещий, со множеством вихрей и неизвестных мне букв, я видел в сквере… на перекрёстке между вишнёвым и тутовым бульварами, — “припоминал”, с остановками, юноша. — Знак этот был начерчен фиолетовым мелом прямо за лавочкой у подножия памятника городовому, изваянному в решётчатом мраморе творожного цвета.
— Странно. Я был там на днях, — сказал ему Франс, — но знака не видел.
— Должно быть, его размыл дождь, — предположил Ричард. Франс не ответил.
Блеклый жеребец Мариолы двигался между гнедым конём Ричарда и бежевой лошадью Парселии, так что у заговорщиков не было возможности переглянутся. А сакроягерь, тем временем, стал прислушиваться к внутреннему голосу, опустив голову и слегка прикрыв веки. Тут он как будто проснулся и вновь глянул на Ричарда.
— Может быть, на привале, вы нарисуете мне тот самый знак, увиденный вами за лавочкой? — попросил Мариола. — Художник вы славный, это уж точно. Вам трудно не будет. А я постараюсь его разобрать.
— Почему нет? — повторился живописец, с тенью улыбки взглянув на сакроягеря.
— Касайся дело чего-то другого, я бы не стал досаждать вам расспросами и просьбами, но долг мне предписывает быть начеку во всех мелочах.
— Возможно мне следовало донести о находках в собор, но я счёл это лишним. — Ричард пытался придать своему легкомыслию правдоподобия, когда в разговор вступила Парселия, до настоящего момента ехавшая справа от Мариолы.
— Вы так внимательны, сударь, так вовлечены в своё дело, заботясь о нашей безопасности… — Она обогнала его, затем придержала кобылу и посмотрела Франсу в глаза. — Ни одно слово от вас не уходит.
— Таков Экзосоциум, — совершенно без чувств сказал Мариола. — Мы подмечаем и проясняем.
— Я бы хотела узнать о вашем ордене больше, — призналась офицер. — Отчего вас именуют обществом выходцев?
«Её любопытство его забавляет, — подумал юнец, ловя обаяние женской пытливости. — Должно быть, смотрители-женщины все так развязны».
— Ваш интерес меня радует, госпожа Нилс. История моего ордена восходит к древнейшему отступничеству, стремящемуся кристаллизировать дух. Руководимые собственным виденьем истинного, когда-то мы «вышли» из тени порока, несомого пятым светилом, поэтому алхимики нарекли нас «Экзосоциумом», что означает «Внешнее Общество». Общество Выходцев. Я бы мог рассказать вам о многом, но боюсь, это потребует времени, а я уже отнял его у вас предостаточно. — Сакроягерь повернулся к Ричарду, поклонился ему, и поджал бока лошади, выезжая между ними вперёд.
Живописец увидел на лице Парселии разочарование оборванной речью, и юноша вдруг понял, что завоюет симпатию женщины, если упросит Мариолу продолжить рассказ. К тому же, при помощи капелек лести, он может расположить к себе и Франса, лишая того подозрений насчёт вздорных знаков. «Я угожу им обоим и выиграю сам».
— Разрешу себе не согласиться с вами, мой господин, — повышенным тоном успел сказать Ричард, когда тот отъезжал. — Нашего времени вы не отняли, а только оставляете нас слишком рано.
Мариола повернулся к ним медленно, в недоумении.
— Видите ли, — объяснял юноша, — познакомившись с госпожой Нилс, я сделал вывод, что наша попутчица весьма любознательна в вопросах истории и мифологии. А кому как не вам рассказать ей о прошлом вашего ордена без обывательских домыслов?
Ричард сподвигнул Франса задуматься, тогда как Парселия взглянула на юношу с умилённым восторгом и благодарностью. В конце концов, он не побоялся лишний раз окликнуть ради неё сакроягеря высокого ранга, что заявило о его храбрости. А храбрые юноши нравились женщине сами по себе. Мариола посмотрел на них искоса и улыбнулся.
— Так значит, господин Фэстхорс-младший, вы хотите использовать меня, чтобы прийтись по душе столь обаятельному офицеру женского пола? — спросил сакроягерь с шутливой предъявой. — И ради этого, вы даже готовы и далее ехать бок о бок с моим жутковатым конём? — Не позволив юноше оправдаться, Франс подытожил: — самоотверженность ваша похвальна.
— Должна вам сказать, — заявила Парселия, — вы покорили меня, господа, своей откровенностью. И если наша беседа продолжится в той же манере, я рискую растаять от вашего тона подобно медузе.
Теперь, Франс повёл Грацию слева от Ричарда, выступая немного вперёд, чтобы Парселия тоже могла его видеть.
— Хорошо. Тогда я перескажу вам «Сказ о Лицезрении», — огласил Мариола. — Известный всем миф, переплетённый с историей Экзо в самом основании.
— Я буду рада услышать его из ваших уст, — сказала офицер, улыбнувшись и Ричарду.
Сказ о лицезрении: сакральный трактат
Постель Весны и Осени – обширная поляна – стелилась на плато, служившее и сценой, и ложем для любви двух временных стихий. Фоэста – дарительница жизни – восседала на рельефном троне к ветру от возвышенной равнины. Податель смерти – Атуемс – сидел напротив, к морю. И в лицезрении, две непревзойдённые силы единились, гармонируя. Их глаза – небесные светила – от долгого и пристального взгляда пары в пару, источали лучистые потоки, которые, смешиваясь над плато, преобразовывались в судьба и чувства. Людей и зверей…
Изумительно звучала песнь людей, славящая душу, обворожительными были движения их танцев, преисполненных радости. Грация и мир царили в стадах и племенах. Атуемс и Фоэста становились зрителями театральной сцены.
С интересом наблюдали божества за игрой животных и счастьем человеческим. Не знали их творения ни страха ни горя, и смерть познавали они только тогда, когда сами тянулись к ладоням Атуемса, чтобы он освободил их от теснящей дух плоти. А бестельные души, порой, сливались с лучами Фоэсты, вкушая блаженство.
Так продолжалось многие годы долгих столетий, покуда творцам не наскучила людская идиллия. Они, вне сомнений, любили человечество и прочих животных, любили, как дети любят игрушки, покуда не устанут забавляться. И уподобились творители охотникам, восхищённым стаей птиц, что взлетает от их выстрелов!
Однажды, Фоэста склонила свой лик над поляной, где резвились поколения, залив её светом лучезарных очей. Из руфиссы – розового ока богини – посеялись руфисарии, дети весны. Из эффузы – ока оранжевого – упали семена эфузарий, детей лета. Лик божества отдалился на прежнюю высь, за ним отступил и ослепительный свет, вернув людям зрение; зима уступила весне, сменившейся летом. Как-то ночью, во сне, услышали отдельные племена руфисарий и эфузарий, чьи хитрые речи, по замыслу высшей, вложили в чистые сердца порочные стремления. Ими овладели похоть и жадность. Когда эти одержимые захватчики прокатывались бурей в соседних землях, с одними лишениями оставались обитавшие рядом племена. Однако пострадавшие не ведали ещё чувства мщения. Тогда склонился и Атуемс над горным плато, застлавши свод неба сугробистым ликом. Его очи – светила лазуриум и осфиерат – не были так же ярки, как зеницы Фоэсты, и чаще забирали, но могли и давать. Живописец осенних и зимних пейзажей даровал страх и порывы жестокости оставшимся чистым сердцам. С тех пор, разорённые проносились в землях обидчиков, сея лишь муки. Мир впал в безумие! Творцы потешались!
Среди извращённых божествами племён выделялись и праведники, нашедшие в себе силу вернуть прежний порядок. Эти скитальцы, поначалу разобщённые, соединялись во всех краях мира. Они составляли первые общества выходцев, где отшельники, водимые истиной, делились наблюдаемым и множили мудрость. Было изведано, что руфисарии и эфузарии, погружаюшие народы во мрак, живут всего один сезон, кроме тех, что привяжутся к людям. С приходом каждой новой зимы светила Фоэсты оплодотворяли ручья и озёра, носящими водами живились корни особых деревьев, а с дуновением весенних и летних ветров созревшие духи выходили из крон вместе с воздухом, творимым листвой. Так было издревле. Но праведные выходцы научились заточать незримых подстрекателей. Помог искателям мира кольцевидный Брутоций – таинственный змей, чьё противоядие, чудодейственным свойством, очищало заражаемые источники. И к народам возвращалось их здравие.
Брутоций водился далеко не во всех землях, населённых людьми, поэтому общество выходцев, становясь бок о бок с исцелёнными народами, и по сей день стремится избавить от пагубных духов все племена. Чтобы задуманное исполнилось, кольцевидный Брутоций обязан осесть во всех крупных источниках по всему миру. Выходцы же, теперь объединённые в один Экзосоциум, должны обнаружить всех руфисарий и эфузарий, засевших среди человеков. Ибо дети Фоэсты – распространители зла.
Путешествие в компании вооружённых. Акт восьмой
— Какая занимательная сказка, — бросил старик Барсонт, после того, как Франс Мариола отъехал вперёд. — Не знаю, как вы, а я слыхал и получше.
Пожилой мужчина казался плутом; он ухмылялся из-под рыжих усов, соединяющихся с бакенбардами, поглядывал то на Парселию, то на внука, словно придумав какую-то шалость, о которой собирался поведать.
— Боги. Вы пылаете огнём недобрых намерений, — сказал ему Ричард, всё ещё слушая в разуме голос рассказчика, глубокий и лёгкий. — Может вам отдохнуть?
— Отдыхать мы будем возле Столба Беглецов, который уж близко, — ответил старик, чуток раздражённый издевательской репликой внука. — Однако твоя болтовня и впрямь утомляет.
— Что предлагаете взамен болтовне? — спросил живописец, покосившись на деда с притворной обидой.
Барсонт показал левую руку, в которой держал небольшую корзину, покрытую тканью. Поставив её перед собой на седло, старик убрал ткань, и снова взглянул на конных попутчиков.
Парселия, ехавшая справа от Ричарда, вытянула шею и глянула внутрь корзины, увидев в ней несколько десятков странных яиц, с блестающей росписью на скорлупе. Она поразмыслила, подняла взгляд на ухмыляющегося старика, чьи бакенбарды были того же оттенка, что и её волосы, и предупредила, стараясь выглядеть серьёзно:
— В сомнительных забавах я предпочту не участвовать.
— Вам и не нужно! — крикнул ей старец. — Я назначаю вас наблюдателем.
Оказалось, что Барсонт придумал для внука игру. Вызов, по условиям которого, Ричард обязан поразить хотя бы одно подброшенное яйцо из шести, в каждой из пяти сессий. В случае успеха живописца, Барсонт обещал раскрыть ларцы былых своих годов, в которых хранились сокровенные для старика мгновения жизни, полные мрака исчезнувших нравов. Но если же Ричард себя не проявит, тогда, согласно условиям, Барсонт порадует всех его спутников славными рассказами о неприглядных тайнах юнца, окутанных неосмотрительностью, стыдом и, что уж там, похотью. К счастью для Ричарда, скелетов в шкафу он не прятал, хотя понимал, что отдельные «случаи» его биографии, при явной огласке, способны лишить уважения и вызвать улыбку. Тем не менее вызов он принял, невзначай пошутив, что его самые «преступные» погрешности старику неизвестны.
Известив отца о намерении немного пострелять, юноша уведомил адъютанта Осби, что желает взять свой первый урок. Тогда Ласток впервые посмотрел на него с искренним и невынужденным уважением, многозначительно кивнув. Однако тракт не был излишне широк, всё ещё сопровождаясь, слева и справа от всадников, двумя крутейшими спусками, поэтому отъехать в сторонку, чтобы не глушить всех сопутствующих выстрелами, было проблематично. «Практикуйтесь при нас, — разрешил Кордис, сам пока не догадываясь, какую увидит игру. — Наши лошадки огня не боятся». Так, живописец встрял в обстоятельства, благодаря которым, в случае проигрыша, собственный дед угрожал ему тяготой позора, ведь наблюдателями становилась вся отцовская свита. «Всего пять метких выстрелов, — помолился юноша предкам, слегка поробев. — Хотя бы одно попадание в каждой из сессий. Давай, ты же Фэстхорс!»
Ласток хлопнул в ладоши, приводя разум Ричарда в текущий момент. Адъютант отца и, по совместительству, инструктор по стрельбе, вёл поджарого коня размеренным шагом, как и другие. Ласток решил держаться немного впереди относительно всех остальных, но ехал по самому краю дороги, чтобы не казаться заносчивым.
— Вы при оружии, господин? — спросил он серьёзно, повернувшись на ходу к Ричарду.
— Да, — ответил живописец, растирая в пальцах поводья. — Но я – новичок.
— Как и все мы в своё время, — сказала Парселия, теперь ехавшая несколько сзади.
Ричард сглотнул и осознал, что он здесь один необстрелянный. «Словно пёс в волчьей стае». Взволнованным движением он засунул руку во внутренний карман сюртука и нащупал там нечто для него непривычное — ствол, а затем и рукоять, которую обнял уже второй раз. Наконец, он достал револьвер и бессознательно поднял его дулом вверх, как и было положено мерой предосторожности.
— Он у вас заряжен? — спросил адъютант.
Ричард почувствовал, как муравьи пробежались по его позвонку, потому как обычный вопрос стал для него совсем неожиданным. Тогда он улыбнулся.
— Заряжена ли эта штука? По правде сказать, я и не знаю.
На лице адъютанта отобразился лёгкий испуг и покорное негодование, высказанное предостережением.
— С этим не шутят. Вы всегда должны знать о наличии или отсутствии патронов внутри. Всегда, понимаете?
Ричард кивнул. Вокруг было тихо. Свита отца, как и он сам, точно следила за его реакциями, двигаясь вслед. А за ними по-прежнему гремели колёса обоза, приглушённые расстоянием. По наглядному примеру Ластока, Ричард прикоснулся к барабану и извлёк его набок, удостоверившись, что револьвер пуст. Затем живописец повернулся к отцу, ехавшему сзади и слева, интересуясь, почему тот не вручил ему вместе с подарком парочку патронов и кобуру для комфортного ношения. На что получил не вполне справедливый ответ: «Патроны, сынок, раздаются на стрельбищах, а нужду в кобуре ты обнаружил только сейчас».
К счастью для своего ученика, Ласток оказался сообразительным наставником, отцепив от своего седла продолговатый подсумок с боеприпасами и передав его живописцу. Тот закрепил его у себя за спиной, и теперь, помимо круглой фляги с водой, болтавшейся сбоку, конное снаряжение Ричарда составило шестьдесят револьверных патронов калибра сорок четыре. Весили они не так уж и много, хотя, по заверениям адъютанта, могли свалить наземь и волка и зубра, а человека и подавно отправить к отцам, предварительно ввергнув в агонию.
— Пуля – это судьба неприятеля, и лишь вам решать, как ею распорядиться, — говорил Ласток, заряжая свой револьвер. Ричард достал несколько патронов, покрутил один из них между указательным и большим пальцами, наблюдая, как лучи уходящей эффузы касаются латунного металла. «Так вот ты какая, судьба», — подумал он между делом и принялся заполнять каморы. Нутро его сущности, в этот момент, наполнялось доселе неиспытанной властью и значимостью. Они оба – ученик и учитель – становились буквально опасны.
— Чтобы выстрелить, вытяните руку в сторону мишени не отпуская поводьев, взведите курок, прицельтесь и жмите на спуск. Успешная стрельба на скаку возможна лишь в случае относительной близости цели, а также с условием её крупных размеров, иначе усилия будут напрасными. Так что нам следует придержать жеребцов, — сказал адъютант, и Ричард, в ту же секунду, потянул поводья на себя. За ним, он услышал, остановилась вся отцовская свита. И время как будто бы замерло.
Барсонт поравнялся с Ричардом, всё ещё придерживая на седле корзинку. Юноша спросил, откуда тот обзавёлся столь примечательными яйцами, расписанными золотом и серебром. «По тракту проезжал зажиточный крестьянин, — вздохнув, сказал старик. — На телеге, полной барахла. Я увидел праздничные яйца и купил их у него, за десять кариетт. В быту простого люда сохраняется древняя традиция украшать яички, в частности, гусиные. Так они встречают весеннее тепло».
Старик подбросил первое яйцо немного в даль и вверх, но юноша лишь поднял револьвер когда оно упало и разбилось о кладку. Ричард взвёл курок и увидел в целике новое яйцо, поднимавшееся в воздухе на фоне травянистых холмов и небесной синевы. Впервые в своей жизни нажав на спусковой крючок, юноша промазал, грохотом оружия встрепенув коня. Добряк стал ходить из стороны в сторону, испытывая явный дискомфорт, но всадник строго задержал его на месте при помощи поводьев, а затем погладил.
— Попробуйте привстать на стременах и задержать дыхание, — сказал ему инструктор Ласток. — Также проследите, чтобы конь ваш выдыхал во время выстрела.
Ричард наклонил голову влево и вправо, разминая хрустнувшую шею. Третье яйцо взлетело в небо, но юноша отвлёкся на бежевую ткань своего рукава, по которому тянулись разветвления роскошного шитья. Его револьвер был не менее прекрасен, гравированный множеством птиц на рукояти и корпусе… однако подобные вещи в это мгновение значили мало, и очередной промах стал тому подтверждением.
— По яйцам нальсуритского солдата я попал бы быстрее, — сказал живописец, заставив близстоящих мужчин рассмеяться. Сиюминутное одобрение юмора отдалось теплом на душе, и Ричард подумал, что грубые шутки – его ключ к спасению.
— Так и быть, я подброшу два сразу, — пообещал Барсонт. Но Ричард послал свою третью пулю по-прежнему мимо, и яйца, опять же, разбились о дорожную кладку. Тогда юный стрелок обратился к сакроягерю.
— Господин Мариола, в вашей ли власти увеличить мою концентрацию?
Франс посмотрел на Кордиса Фэстхорса, молча подавшего отрицательный жест, и отклонил просьбу Ричарда, с тем, подбодрив:
— Меткость должна обеспечиваться тренировками, а не заклятием. Ибо как я смогу вам помочь, будучи далеко? Но неопытность ваша знакома даже лучшим из нас, и однажды, вы превзойдёте себя так же легко, как и мы.
— Я не смог бы выразиться лучше! — воскликнул адъютант, сидя на своём вороном жеребце. — Не поддавайтесь волнению, господин Фэстхорс-младший, и вы преуспеете. Что будет то будет!
Ричард был тронут и понял, что после подобных речей он просто обязан поразить заключительную цель первой сессии. Чёрная грива его скакуна, зелёные склоны, предвечернее небо, тёмная сталь револьвера… и расписное яйцо, брызнувшее на мушке желтком в сопровождении громкого выстрела.
«Я это сделал!»
- - - - -
В отличие от своего ученика, Ласток Осби расстреливал бросаемые яйца одно за другим, не выпуская ни одной пули мимо. Последних трёх невылупившихся гусей Барсонт подбросил почти что в одночасье, и когда самое крайнее из яиц уже, казалось бы, пообещало разбиться о дорогу, молодой офицер угодил и в него, произведя выстрел в решающий миг около уха коня; его вороной разразился глубоким, обиженным ржанием и встал на дыбы, но Ласток, улыбаясь и довольно улюлюкая, быстро повиновал жеребца. И все, кроме Ричарда, покрыли адъютанта аплодисментами, в благодарность за устроенное им представление.
Так или иначе, по итогу каждой сессии, живописец умудрялся попасть хотя бы раз,
и принятый вызов был соблюдён.
Возобновив движение и спрятав револьверы, всадники вновь начали беседовать, каждый – о чём думал. Ласток рассказал, что его «Рокоток» (так звали жеребца) – орудие разведки, а не нападения, отсюда прилегающие стройность и лёгкость шагов. «Повести этого мальчика в атаку – значит израсходовать его потенциал на радость супостату, — говорил офицер Осби. — Затоместь, пока тяжеловесы уродуют врагов и добывают славу, мы следим за флангами и тылом, получаем от них сведенья и передаём приказы. В этом мы быстрее остальных».
— В мирное же время, надобно мне думать, вы, поди, заведуете почтой, — бросил живописец.
— Скорее обучаем новобранцев, — со вздохом молвил Ласток.
Дорога расширялась; продольные спуски становились пологими склонами, постепенно сливаясь с мощённым настилом в неразделимую равнину, а горизонт вырисовывал всадникам нечто, похожее на вертикально расположенную иглу исполинских размеров – Столб Беглецов. Именно под ним путешественники намеревались устроить стоянку на грядущую ночь, чтобы и вдоволь поесть, и отоспаться перед завтрашним днём, в надежде на то, что все необъяснимые злоключения с новым рассветом останутся в прошлом. Ах если бы так!
Давние друзья по оружию Кордис и Франс вновь повели лошадей впереди остальных, тогда как Барсонт и Ричард, вместе с Парселией и Ластоком, ехали верхом неровной шеренгой с небольшим расстоянием от обозничего, двигавшегося вслед со всеми примыкающими. Последние отблески дня затенялись вокруг всадников долгожданным наступлением вечера.
— Господин Мариола, как помнится, назвал вас отменным художником, — сказала Парселия, глядя на Ричарда. — Это ведь и вправду так? — спросила она.
— Полагаю, — не скромничал юноша. — Но в чём проявляется эта «отменность?»
В способности правдоподобно передавать видимое, а может, в умении отобразить неуловимое присутствующее? О наличии в моих картинах последнего пусть судит зритель.
Парселия приподняла брови и повела янтарными глазами.
— Я без понятия, о чём вы толкуете, — призналась смотритель, — но теперь думаю, что вы не простой портретист.
— О нет! — засмеялся живописец. — Будучи отроком, я изображал соседские усадьбы, имения, сады! Всегда добавляя в них что-то своё. Хозяевам нравилось, и я благоденствовал в их похвалах. Тщеславно, увы. Однако сейчас я всё больше работаю над натюрмортами, выносящими на обозрение простолюдинскую бедность в укор дворянскому благополучию. — Ричард задумчиво глянул на женщину. — Это нужно, чтобы напомнить высокому обществу о насущной проблеме неравенства, требующей разрешения.
— Весьма благородная цель, — отозвалась Парселия, выражая улыбкой сомнение в искренности молодого живописца.
— Благородство! — вмешался дед Ричарда, презрительно фыркнув. — Своё благородство фамилия Фэстхорс ковала безжалостным молотом, а не заботой о бедняках. Какой нам с них толк?! — горячился старик, издеваясь над мягкими нравами внука. — Но живопись, право, дело достойное наших потомков. Особенно если касается сладеньких пышечек, одна из которых позирует у тебя на холсте в чём мать родила. — Барсонт хихикнул.
Ричард покраснел как малец и на время умолк, а Ласток с Парселией обменялись смеющимися взглядами и стали премило шептаться, смущая живописца всё больше.
— А я-то решил, что взять вас в дорогу будет разумно, — сказал Ричард своему деду, и двое спутников, ехавших справа, повернулись на его голос. — Может вам исповедаться, как вы таращитесь дома на нашу кухарку, обручённую с управляющим? Дерзайте, послушаем, что в ней вам близко.
— Скучно с тобой, — отмахнулся старик. — Всё в зубы мне лезешь.
С каждым новым лошадиным шагом игла на горизонте превращалась в обелиск, некогда служивший обычным верстовым столбом. На четырёхгранном белом граните, пораставшем разновидностями мха, до сих пор читались вёрсты к пунктам назначения, резанные в камне десятки лет назад. К Утонувшей Башне, ожидавшей по прямой, оставалось всего каких-то десять вёрст, приблизительно столько, сколько всадники уже преодолели от конюшен Заповедника. Однако помимо таблиц, немного выше, с каждой стороны иглообразного монумента на кандалах висел приговорённый к смерти человек, а точнее то, что от него осталось. Под костяшками ног висельника, обращённого черепной коробкой к подъезжавшим, вырезалась надпись: «дезертиръ». Грубыми, неряшливыми буквами, – свидетельством презрения.
— Учитывая то, что я выполнил ваш вызов, вам будет уместно исполнить и свою часть договора, — обратился живописец к деду, глядя на унылый череп беглеца, склонённый вдалеке.
— Верно, дорогой. Сейчас исполню, — ответил ему Барсонт, на седле которого, чуть сзади, висела опустевшая корзинка от яиц. — Только ты особо не гордись, что выполнил условие. Сам понимаешь – яйца были не куриные, большие, и я подбрасывал их близко от тебя.
Ричард закатил глаза, изображая безразличие.
— По крайней мере, вы попали. И смотрелись хорошо, — добавила Парселия, подбадривая дружески. — Как для новичка.
Живописец иронично закивал ей, — старался ради вашего внимания.
— Что же, я изведал многое, — собирался с мыслями старик. — Взять хотя бы этих дезертиров, — сказал он, указывая загорелой дланью на приближающийся столб. — Для вас-то эти черти – лишь скелеты, белёсые и ветхие. А мне они всё помнятся живыми.
— Что, серьёзно? — усомнился Ричард, насмехаясь. — Вы действительно настолько старый?
— Замолчи и слушай, зелень, — огрызнулся Барсонт. — Их сюда повесили не более, чем сорок лет назад!
Вы, молодняки, должно быть слышали историю об Игнемаре и его поджигателях. Призванный на воинскую службу крепостной, сбежавший из приграничной Дальней Крепости, никогда не расставался с украденной офицерской формой, будучи в бегах. Скитаясь и разбойничая, от хутора до хутора, слетевшая с катушек шайка частенько выдавала себя за государевых людей, ищущих тех самых беглецов, которые и представали перед крестьянами в лживых обличиях. Конечно, сей приём не нов, но ведь пахарь и пастух – народ простой, боязненный. Поэтому, когда Игнемар впивался всем в доверие, вынюхивая свежую добычу, было уже слишком поздно, чтобы воспрепятствовать гибельному буйству беглых хищников.
Дым горящих срубов подымался над выпотрошенными мужиками и обесчещенным бабьём. Местная глушь заливалась горечью стенаний! Не знаю, что они находили около крестьянских халуп, помимо скотных дворов и юных красных девок, но дома богатых и знатных Игнемар старался обходить, поначалу довольствуясь насущным.
А разбои продолжались. Лишь испивши чашу страданий до самого, что ни на есть, дна, перепуганная чернь собралась в кучу и потребовала тогдашнего графа высоких теней разуть глаза по шире относительно того, что творится в его графстве. И вскоре, достопочтенный господин навёл порядок, прибегнув к уловке.
Игнемар Обманчивый, как его прозвали, за период разбоя, обжорства и убийств, возжелал чего-то посущественнее сытого скитания, и жадность привела его к столбу; хитрецы из правительства подослали к злодеям своего человека, замаскированного под сбежавшего из долгового рабства подневольника. И он убедил шайку, что знает и покажет, где его помещик прячет сбережения, если те помогут пробиться во владения “изверга”. Мол, идти в одиночку – дело пропащее. Дурни повелись. Я, право, не знаю, как конкретно всё это случилось, но по завершению засады, Игнемара вывели в цепях. И уже через седмицу досудебного заточения, Игнемар Обманчивый и его поджигатели были приговорены к медленной смерти от обезвоживания на этом самом обелиске, к которому разбойники прикованы доселе.
Барсонт завершил краткий рассказ, позволив попутчикам насладиться клацаньем копыт и послевкусием будоражащих подробностей.
— Стало быть, вы свидетель их казни? — спросила Парселия, выезжая на альбиносовой лошади немного вперёд.
— Я смотрел, как беглецов тащат по бревенчатым лестницам к вершине монумента, задумчиво прохаживаясь среди многолюдной, разъярённой толпы, — припомнил старик. — Шум тогда стоял тут, как у моря. Из казни устроили целый спектакль. В тот день наша часть проезжала здесь мимо, возвращаясь в столицу с войны на песках…
Всадники разговаривали, обмениваясь в низине впечатлениями, производимыми скелетами, но прикованные ко столбу казнённые уже давно не могли слышать ни их голосов, ни звучного гула толпы, и ныне доносимого порывами ветра.
- - - - -
… Дверь экипажа захлопнулась и Милайя осталась наедине с собой, окружённая ценными загромождениями. Теснота окупалась наступившим уединением, позволявшим девице вздохнуть облегчённо; в салоне темновато, но здесь ей не нужно выдерживать взгляды дюжины всадников, а значит нет повода нервничать. Более того, теперь она далеко от помешанной матери, посмевшей поднять на дочь розгу, и вскоре отправится в путь. Чем дальше – тем лучше.
«Я призываю тебя…» — услышала Мила отца, провозглашавшего снаружи заклинание вызова лошади. «Приди и служи мне…» — доносился обрывок. — «Любит он удивлять и пугать дураков, — подумала девушка. — А меня любит меньше». Милайя распустила захваченный из дому веер и стала добывать себе воздух. Наконец колёса заскрипели и экипаж медленно сдвинулся с места. Холмы за окном начали меняться один за другим.
«Как это было нелепо! — зашептал девушке голос её собственной застенчивости. — Ты появилась из леса, словно какая-то жертва охотничьей травли. И что они думают? Смеются, должно быть… — Милайя опустила веер и вытерла слезу, почувствовала, что краснеет, как осеннее яблоко. — Неважно. Я навязалась не кому-нибудь, но родному отцу, а с ним и Ластоку, жениху. Один из них, мной восхищённый, даже доволен такому стечению непростых обстоятельств. Поскорее бы прибыть в Осиное Гнездо и обручиться с мальчишкой, — желала девица. — А там забыть заповедник…» — Девушку стало укачивать, изнеможение от пробежки в лесу накатилось на непривыкшее к испытаниям тело и Милайя задремала, убаюканная шумом повозок. Полусон оказался спокойным и кратковременным.
Что-то в салоне с треском упало и голубые глаза девушки вновь отворились. Она посмотрела на пол, домыслив, что случайно столкнула локтем некий ящичек, коих зиждилось много и перед ней, на соседнем сидении, и по бокам. Согнувшись к подолу зашелестевшего платья, Милайя подняла выпавшее зеркальце, невольно взглянув на себя. Эдакая нежная брюнетка с напряжёнными глазами, бледной кожей, неведавшей морщин, и обманчиво скромным разрезом алого рта, как подмечала частенько мать девушки. Держа чужое зеркало перед лицом, Мила прихорошила передние локоны, короткие и послушные.
«Эх, Ласток! И что ты увидел во мне?» — Подобно жемчужине, уставшей от своего блеска, Милайя вдохнула и выдохнула затхлость салона. Она вспомнила день, когда адъютант Осби впервые попался ей на глаза, во время парада в честь новогоднего празднества. На улицах холодно, снежно и шумно, Милайя стоит в окружении членов фамилии, взирая на проходящее с торжеством войско царственной гвардии. Голубые мундиры, закалённые лица тысячи юношей, будоражащий марш и салют… «Не бойтесь их шага», — успокоил её адъютант, наблюдавший за шествием поблизости. Тогда Милайя перестала дрожать и незаметно для всех взяла юношу за руку. «Рядом с вами не страшно».
Ей было скучно размышлять о своей красоте, но премилое личико в зеркале вдруг подсказало девице, как поразвлечься. «Сколько вещей здесь с тобой… ящики, ткани, шкатулки… может открыть хоть одну?» — Милайя улыбнулась и, отложив зеркало, стала с интересом осматривать загромождённый салон.
«Нет, нельзя… — она смиренно опустила голову. — Неправильно это, господин Осби сказал ведь – не трогать…» — Девушка заскучала, ограниченная праведным решением. Но тряска экипажа, топот копыт, пыльный полумрак, казались настолько невыносимо унылыми, что Милайя, в какой-то момент, просто не удержалась и всё же нарушила своё обещание. Обозничий-то не видел, что она делает! Мало ли что…
«Мне же и шестнадцати ещё нет, я всего лишь дитя, наивное, опрометчивое и… любопытное. — Бормотала Милайя с намёком на улыбку, в то время как руки её зашуршали и заискали упрятанные цацки. «Дорогой Эстеральд, — сказала она, мысленно обращаясь к отцу жениха, — вы глупее меня, раз считаете, что я способна ехать в вашей сокровищнице, ничего не касаясь. Нет, вы лишитесь строгости, растаяв от моей обаятельности, и улыбнётесь мне без осуждения, даже если поймёте, что я и впрямь нагло рылась в ваших товарах. Что они, неприкосновенные, в самом деле? Я же не буду их портить или присваивать…» — С таким настроением девушка перебирала текстиль и коробки заурядной чепухи, но вот наконец раскопала что-то стоящее: она схватила узкую и длинную парфюмницу.
Шкатулка оказалась лёгкой и небольшой, зато была прелестнейшего вида. Стеночки и крышка, покрытые эмалью кобальтовой сини, содержали на себе композицию распущенных бутонов, переливающихся гранями хрустальной инкрустации. Именно благодаря цветочному орнаменту, расхожему среди шкатулок с благовониями, девушка подумала, что перед ней парфюмы. Забытый волей случая ключ в замочной скважинке провернулся пальцами негаданной девицы.
«Ароматные воды», — проронила Милайя, откидывая крышечку. Внутри обнаружилось четыре флакона, слева направо: розовый, голубой, красный и оранжевый. Вынув и покрутив розовый между двух пальцев подобно тому, как Ричард, в это самое время, крутил в пальцах патрон, перед тем, как зарядить им оружие, Мила увидела, что стеклянный флакон украшен по краям серебряной филигранью. Однако рассмотреть узор было трудно в связи с освещением. Она с немалым удивлением прочла на этикетке малоразборчивый почерк отца: «Руфисария. Духъ любопытства».
Неведомый доселе ужас обуял Милайю и она вернула флакон внутрь парфюмницы, поспешно отложила коробочку обратно на место. «Дух?» — спросила девица себя, понимая теперь, что конкретно побудило её раскопать этот клад. Она согнулась, стала закладывать находку всем тем хламом, что так храбро отбрасывала минутами ранее, но уже было поздно. Из злосчастной парфюмницы послышалось тихое пение, обращённое к девушке.
«… эй. Чего ты, как маленькая? А я тоже могу походить на девицу. Ты хотела узнать, как я пахну?»
Голосок был таким терпко нежным, таким восхитительным, объединявшим в себе лепет детской невинности и бормотание влюблённых… что Мила решила постучать кучеру, чтобы сбежать. Но «любопытство», обращавшееся к девушке собственной персоной, приостановило её, вновь зазвучав из-под загромождений.
«Ведь у чувств тоже есть голоса. Разве было бы честно, будь мы немыми?»
Каждое слово витало мелодией. Каждая нота волшебно звучала в душе, пробираясь сквозь уши. Она лишалась ума? Нужно взять себя в руки.
Экипаж от чего-то приостановился, и в узкое окошко заглянул один из обозников, ехавших верхом. По вине его крайней небритости девушка поначалу восприняла слугу за разбойника, внезапно подкравшегося к экипажу.
— Господа просят уведомить даму, что намерены стрелять ради забавы, — сказал невежливо обозник, избавленный нынче от ужина. — Так что не пугайтесь.
— Помогите мне отсюда выйти! — бросила Милайя, но в этот миг нагрянул отдалённый выстрел по яйцу, и обозник не услышал, отошёл. Девицу передёрнуло, а голос из флакона сладко засмеялся.
— Если кто нуждается здесь в помощи, — сказало любопытство, — так это наша скромная компания, но никак не вы.
— Да вы же парочка флаконов! — разозлилась Мила, глядя на заваленную кучу разных разностей, из-под которой продолжал глаголить голос. — Вы просто духи́!
— Может быть, духи́, может быть, и ду́хи, а вероятнее всего – воображение сударыни.
— Нет уж, — опомнилась Милайя, — мне известно, кто вы. Вас отец поймал! Значит вы недобрые, плохие.
Выстрелы гремели, слышались смешки и ржание коней, но любопытство приутихло, несколько обидевшись на последнее высказывание.
— Пора, дети небес! — закричал из парфюмницы какой-то другой голос, размашистый, грозящий. — Плоть и кровь забыла про замок. Нужно выбираться!
— Дело не в коробке, а в стекле, ставшем нам темницей, — вяло протянул кто-то ещё, медленным, бессильным голоском.
— Сквозь флакон не просочиться, — сказал четвёртый голос с меланхолией. — Разве не пытались мы уже?
Мила волновалась, хныкала и злилась, приложив к ушам ладони. Посидев в таком порядке несколько минут, она решила выйти из салона, но доносившиеся выстрелы связали её волю, хотя и не были враждебны. Голоса из парфюмницы не унимались, спорили, ругались и сливались в жуткий гул. Требовалось что-то предпринять, и девушка, боясь лишиться разума, опять стала раскидывать товары, добираясь до флаконов.
— Не мешало бы угомониться, дуралеи! — выругалась Мила, глядя на цветную жидкость духов. — Как возможно, не имея связок, так громко орать?
— Мы, сударыня, лишь дуновения возможностей, — сказал меланхолический парфюм, пользуясь вниманием девицы. — Голое стремление – и только. А по сему, «орёт», как вы сказали, один лишь ваш рассудок, интерпретирующий наше возмущение в качестве определённых звуков.
— Верно, госпожа, — вновь подало голос любопытство. — Мы не орём и не поём, а лишь заглядываем в спектр слухового осязания. Ни более, ни менее.
— Но вы же отвечаете, так или иначе, — смутилась тут девица. — Стало быть – и слышите меня.
— Однако не буквально, — сказал голубоватый меланхолик. — Мы скорее «считываем» вас. А вы воспринимаете нашу реакцию через призму образов, которыми наполнена ваша головешка. Отсюда недопонимание.
Милайя держала в руках узкую коробку, смотрела на флаконы с говорящими парфюмами, которые оказались ду́хами, и задавалась вопросом, что теперь ей делать; отложить парфюмницу и не обращать внимание ни на взрывы выстрелов, ни на гул потусторонних голосов, либо во всём разобраться. Не случайно же эти стекляшки с филигранью попались ей среди загромождений. Вдруг вся ситуация возникла неспроста, и сулит вознаграждение за верное решение? «Пощади, Брутоций», — обратилась Мила к змею чистоты. А потом, собравшись духом, вновь заговорила вслух, глядя на душистые жидкости прозрачных сосудов.
— Вам нужна свобода? Предлагайте цену.
Из коробочки донёсся всплеск восторга и удовлетворения, флаконы даже завибрировали от радости содержимых в них эссенций. Начался аукцион. Девушка предупредила, что отпустит на волю лишь одного из них, чтобы избегнуть подозрения, когда пропажа обнаружится. Сущности тогда заумоляли в преддверии возможности и стали делать ставки, перебивая, перекрикивая друга по беде.
— Выпусти меня, премилая сударыня! — просило любопытство томным голосом. — И невидимое тайное откроется тебе…
— Освободи того, кто приоткрыл тебе завесу понимания, — сказал усталый голос из голубоватого флакона. — И недоброе намерение обойдёт тебя…
— Брось ты их, девчонка! Осчастливь лучше меня! — крикнули из красного флакона, колыхавшегося яростью. — Обида твоя станет тогда местью…
— Смилуйся над узником, овитым лозой жажды, — выпрашивал оранжевый флакон. — И желанное тебя же возжелает…
«Четыре флакона. Четыре возможности. — Милайя призадумалась. — Тайное откроется, вспомнила она, посмотрев на розовую жидкость, — недоброе – не тронет, — повторила вслед за голубым, — обида отомстит, а желанный пожелает… — Девушка отбросила сомнения и решила выбрать сразу двух из четырёх.
— Пусть тайное откроется, а недоброе – не тронет! — трепеща промолвила Милайя. — Голубой и розовый – выбор мой на вас.
Счастливчики вздыхали, ликуя в предвкушении свободы, а два других душка вознегодовали.
— Разве ты не хочешь возмездия обидчикам? — гневно вопросил разочарованный флакон. — Разве не таишь обид на мать?
— Я теперь, должно быть, к ней и не вернусь, — заметила Милайя. И красный дух, забавно выругавшись, вскоре замолчал.
А что насчёт желаний, дорогая? — спросил теряющий надежду оранжевый флакон. — Разве не желаешь никого?
— Все, кого желаю, взаимны и без вашего вмешательства, мой мимолётный друг. — Милайя улыбнулась, думая о Ластоке, и глянула на избранных. — Вы же не обманете меня?
— Трижды растворимся в водах сакрохьютора, ежели обманем, — в одночасье поклялись флаконы.
Экипаж продолжил грузно ехать…
- - - - -
Здесь и оканчивались окрестности высоких теней – на широком распутье столба беглецов. В некотором расстоянии от тракта, ближе к реке, нам бы остановиться, покормить лошадей и мирно заночевать, — говорил Мариола Фэстхорсу старшему.
Тогда Кордис, остановив жеребца, развернулся к обозу.
— И правда, темнеет уже.
Мужчина почувствовал, что лишается слуха, – все звуки затихли почти в одночасье и он рефлекторно поднёс к уху палец. Решил, что устал. Подопечные приблизились к нему на своих лошадях, а где-то в десяти саженях от него встал и обоз. Эстеральд приказал кучеру, сидевшему с ним на козлах, помочь ему слезть с экипажа. Зрение Кордиса гасло, всё становилось нечётким в сошествии сумерок, и он проморгался.
Всплеск разбивающегося стекла возвратил ему слух, в то время как из окон крытой кареты молниеносно высвободились два фейерверка. Светящиеся вихри закружились над трактом спиралью, перевились цветными потоками и направились в сторону Фэстхорса старшего. Франс Мариола извлёк меч из ножен и метнул его широким лезвием навстречу угрозе. Клинок рассёк голубое сияние и отзеркалил порыв его движения вверх и прочь. Розовый свет, тем не менее, остался нетронут и пролетел беспрепятственно над головами всадников, от чего лошади их поднялись на дыбы и громко заржали. Повернувшись к столбу и проследив за светоносным потоком, Кордис увидел, как марево ударилось о гранит монумента и растеклось по черепам прикованных беглецов. Тут же порозовевшие скелеты забились в конвульсиях, ибо их костями овладела руфисса.
— Милайя!.. — прокричал сакроягерь, наблюдая с седла за беснующимися дезертирами.
Кандалы оторвались. В них – любопытство.
Посвящение
Великая Светлая Степь простиралась заросшей и дикой равниной пшеничных оттенков, пестривших в траве разнообразием насекомых. Здесь и там гуляли безобидные вилороги, с их наивными широко открытыми глазами и серыми шкурками, а вблизи их копыт то и дело проползали чешуйчатые гадюки, с рогами и без. Взгляд покоряющих воздух крылатых существ, этим временем кружившихся в небе, высматривал пищу себе по зубам, и поверхность земли открывалась ему бескрайним, единым, оживлённым массивом. Но было в нём нечто стороннее.
Где-то, как будто затеряно и безнадёжно, к небесам подымался дым от огня, разведённого под котелком на металлической перекладине. Запах солдатского варева был в меру приятным, – овощным и мясным, – но прохлаждавшийся поблизости волк не спешил подходить к котелку слишком близко, увидев за бугорком не более дюжины двуногих гостей, сидевших и стоявших лениво.
Риттс присмотрелся к незадачливой морде одинокого волка, украшенного красным пятном, и повелительно звонко присвистнул, отчего животинка поспешно умчалась. Вальт, полулежавший напротив товарища и вёдший с ним праздный разговор, сразу привстал и выровнял спину, смотря волку вслед.
— Ух ты какой убедительный, — молвил он бодро, — раз – и прогнал.
Рофастон, формально исполнявший обязанности караульного, повернулся к подопечным с улыбкой, стоя на краю лагеря.
— Этот смуглый парнишка меня поражает, — сказал он офицеру Карлоту Дэзеру, говоря о новобранце с именем Риттс. Дэзер, тем временем, словно играя в изысканного повара, подсаливал суп у костра.
— А ты думал как? — ответил он басом. — Он же оттуда… — и Карлот махнул свободной рукой куда-то в далёкую глушь, уже как день окружавшую их крохотный отряд со всех возможных сторон.
Риттс, как и было замечено, являлся молодым степняком. Об этом свидетельствовали не только его смуглая кожа и сосредоточенное, несколько хмурое лицо, представлявшееся остальным новобранцам и тайным, и чужим; ещё в детстве сей закрытый молодой человек был научен отцом разным уловкам и хитростям, пригодным в охоте. И если в его вырезанном племени подобные мелочи являлись делом привычным и легкоусваиваемым, то бледнокожие люди, с недавнего времени ставшие обществом парня, считали, к примеру, умение понимать братьев меньших чем-то особенным.
Но юному воину было плевать на цвет их наружности, и никакого высокомерия, свойственного усопшей родне, он к ним не испытывал. Седмицы три назад эти люди защитили его от набега звероподобных отродий, подоспев к горящей деревне не сказать, чтобы вовремя. И хотя весь род Риттса в тот вечер сошёлся на нём, он не винил сих медлительных оруженосцев в гибели фратрии. Он и сам-то спасён был случайно. Семья же его пала храбро, в бою, а стало быть, отправилась к предкам, не переставая, однако, призывать парня к отмщению, возвращаясь к нему после гибели тяжёлыми снами.
— Не близок ли час посвящения? — время от времени спрашивал Риттс офицеров, томясь ожиданием. — Мои братья хотят справедливости.
Карлот Дэзер, точно приёмный отец, сунул степняку в руки терпимо горячую, полную миску, и отошёл на своё место.
— Ты ешь, не спеши, — приговорил он, не давши ответа. — На тот свет успеешь.
Парень принялся есть, черпая юшку, по примеру остальных новобранцев и офицеров, сидевших на примятой траве. Вальт, с которым Риттс разговорился ещё в крепости ордена, довольно ел жидкую гущу напротив него, наслаждаясь моментом, два других же испытуемых с начала похода сторонились его, и степняк тоже старался на них не смотреть.
Смотритель Рофастон Бирт, являвшийся предводителем вылазки, закусил доедаемый суп кромкой белого хлеба и отложил миску; вытянул правую ногу вперёд, другую согнувши в колене. Лет ему было, по виду, между сорока и пятьюдесятью, но в ухоженной, чёрной бородке его ещё не просвечивалась седина. Мужчина этот был худощав и весьма среднего роста, особенно в сравнении с большинством подобных ему, встреченных Риттсом за последнее время. Бирт обладал мелодичным, уверенным голосом, благодаря которому, как говорили, быстро стал рекрутером смотрителей. Завлекающие речи в его исполнении всегда звучали весомо и поэтично.
— Вот мы сидим, предвкушая охоту, — обратился он сразу ко всем, — только охотиться ныне будут на нас. Дым привлечёт супостатов не позже, чем ночью, но на месте добычи они обнаружат здесь свою же погибель.
Рофастон раскуривал трубку, а с тем, продолжал.
— Трое из вас пришли в орден смотрителей со стороны тихого моря. — Бирт запыхтел. — Четвёртый же прибыл в Зеницу, подгоняемый ветром судьбы. — Он глянул на Риттса. — Пусть, молодые солдаты, вас не смущают внешние отличия брата по службе, потому как противник наш общий и равномерно презрителен ко всему человеческому. А теперь, я хочу, чтобы, скоротав время, каждый из вас рассказал мне, зачем ему орден. — И Рофастон, с трубкой у рта, а с ним и офицер Дэзер, жевавший табак, внимали словам подчинённых.
— Я происхожу из служилой семьи с хладнокровными нравами и суровой закалкой, — начал говорить юноша по имени Алан, мерно шевеля мышцами выбритых щёк. — Четыре года назад, когда мне исполнилось шестнадцать, мой отец, в связи с наступившим совершеннолетием сына, определил меня в городскую дружину. Там было спокойно и весело, хотя мы не бездельничали. Мы познавали военное дело и работали над своими телами. Но недавно, отец пришёл к выводу, что одного этого мало, и отправил меня к вам, господа. — Алан поочерёдно глядел то на тучного Карлота, то на стройного Рофастона. — Здесь, на просторах степи, как мы слышали, ни поры без конфликта, и отче сказал, что меня должны видеть в первых рядах. — Он волнительно вздрогнул. — Если же я, как он выразился, стану отсиживаться, словно трус, он лишит меня чести оставаться в его сыновьях. Знаете ли, я – незаконных страстей.
— Ублюдок, другими словами, — прояснил Дэзер, сплюнув подальше.
— Да, капитан. — Алан всмотрелся в товарищей по испытанию, готовый на любую реакцию, но увидел в их лицах лишь безразличие. — Уж лучше вам знать.
— А на вид и не скажешь, — сказал Рофастон Бирт, подметив у паренька манеру держаться достойно.
— Моим батьке и мамке некогда было гулять, — стал рассказывать Рэндал, двигая живо устами в каштановых зарослях бороды и усов. — Невольных, как знается, в наших краях уже нет, но многие люди и впредь продолжают работать, что каторжники, за забавную плату. — Мужчина, как будто не старый, однако не мальчик, на миг замолчал. Затем вновь поднял голову, говоря с хрипотой. — Здесь я, друзья, потому как ни мне, ни моей дурной бабе уже нечего есть из-за мизерных всходов, — его глаза покраснели. — И нет для меня большей платы за риск, чем достойное жалованье и кусок мяса да с кашей.
— А раз твоя баба дурна, то зачем тебе брать её было? — осведомился, неуместно, офицер Дэзер, и тот отвечал:
— Я же не знал, что она, так-то, склонна к болезням. Знал бы – не брал. — Рэндал вздохнул, а остальные переглянулись и мысленно пожали плечами.
Ветер стал задувать чаще; гремел котелком и размахивал пламенем костра, тормошил ткань шатра, в котором хранилось оружие и боеприпасы. Лошади, тем временем отдыхая от сёдел, паслись в десяти шагах от лагеря и жалобно фыркали над неспокойной травой диких злаков, предчувствуя что-то недоброе. А небо синело безоблачно.
Слово держал теперь Вальт, и Риттс услыхал с его уст только то, что тот сам считал нужным рассказать о себе днями ранее, когда они впервые заговорили на плацдарме Зеницы. Городской житель Вальт был несколько старше степняка Риттса, лет на десять, но умом бледный друг не блистал. Он любил выпить, любил посмеяться без повода и променял свою пропахшую легкомыслием каморку на долги, оставшись ни с чем. Зеница – крепость смотрителей – хоть и открыла врата для него, а с тем – осуждала историю парня. Предрасположенность к вину поощрялась среди бледнокожих лишь в разумных пределах. Как бы там ни было, Вальт не пытался избегать Риттса в связи с его чужеродным происхождением, а этого было достаточно, чтобы, среди сторонящихся, стать ему другом. Помимо всего, Вальт выглядел крепким и брился без устали, имея мелкие царапины.
— Меня не волнуют истории вашего ордена и, в частности тех, кто желает подобно и мне, стать его боевой единицей. Нашим жизненным тропам не суждено было пересечься, сложись всё удачней. — Во рту степняка обосновался привкус супца, приготовленного офицером Дэзером, а неспособный на лицемерие лик паренька продолжал быть серьёзным и безучастным. — Вам интересно представить, каково это – жить в моей шкуре? Каково было смотреть на обезображенные останки той женщины, чьим продолжением я обречён быть? Грязная кровь, обнажённые кости, перед тем – её вопль, застывший в ушах… Мой рассудок осквернён этим всем. А что говорить об остальных павших. — Парень не смог зарыдать, потому что был измученно сух и опустошён пережитым несчастьем. — Вы спрашиваете, отважный командир, зачем мне орден «смотрителей», как вы себя называете. Затем, чтобы мстить, но не в одиночку. Чтобы звери, их боги, и всякий, кто буйствует с ними – лежал у моих ног, разрубленный надвое.
— Бывает и так, — оборвал его офицер Бирт, вполне уловивший ход мыслей. — Однако не позволяй одной только ярости вести тебя в час испытания. Взвешивай и наблюдай, — они встретились взглядом и командир смолк.
Рофастон спрятал курительный прибор и отвернулся от парня, стараясь теперь сосредоточиться на общих наставлениях, которые обязан был озвучить новобранцам в очередной раз. Близилось время возмездия и посвящения.
- - - - -
Риттс внимал советам сведущих людей, а сам изнывал от нетерпения встретиться с нечистью вновь. Он видел, что товарищи поверхностно воспринимают столь важные для них наставления, точно недооценивая остроту ситуации. Ветер продолжал колыхать его рубаху со шнурованным воротом, выданную в качестве форменной, и Риттс был доволен хотя бы тому, что цветом одежда смотрителей перенимала оттенок травы, пшеничной и светлой, как и вся степь с её живностью. Издали всякий солдат в такой форме становился здесь невидим, неразличим. По той же причине на полевых кителях ордена не было пуговиц – только крючки, застёгиваемые под линией канта – чтобы не выдавали предательским блеском тех, кто носил их. В какой-то момент стало прохладнее, и Риттс поискал взглядом собственный китель, найдя его около булыжников, возле костра. «Должно быть, нагрелся».
— Мы выстрелим раз, может два… но увлекаться не будем, — говорил Рофастон Бирт. — Чернороги неимоверно быстры, и главное в схватке с этими тварями – вовремя увернуться и рубануть саблей. — Офицер какое-то время пытался не обращать внимание на всё возрастающий ветер степи, склоняющий к буре. — Другое дело, если объявятся черти – те, что с копытами вместо ног. Но я думаю – вряд ли. Нет, не сейчас.
— Они-то мне и нужны, — сказал Риттс, но растущий вокруг лагеря шум уже не позволил расслышать его. Меж тем, день был пыльный и яркий, полный чарующей непредсказуемости. Карлот Дэзер, отходивший наблюдать за местностью, согнулся к Рофастону Бирту и, спокойно, беззвучно промолвил: «всё. Началось». Риттс прочёл сказанное по губам офицера.
Очередной порыв ветра вторгся в лагерь смотрителей сильнее и злее всех предыдущих. Костёр был задут, треуголки офицеров бесцеремонно попадали.
— Скорее, в шатёр, за клинками, — громко скомандовал Бирт. Но в следующий миг шатёр улетел, без усилия сорванный смеющейся бурей, и сабли отряда, до этого сложенные кучей, сами полетели в их сторону. Хорошо, что кривые клинки были в ножнах!
Риттс обнажил плашмя ударившую в него саблю, и ветер надрывно увлёк из его левой руки портупею. Назад пути нет. Противник всё ближе.
— Какого лешего? — проронил Вальт, бывший пьяница, гоняясь за улетающей от него саблей. Но вот он поймал её, сжал в кулаке рукоять.
Рофастон хаотично осматривался, расставив широко ноги и разведя руки, отнюдь не уверенный, сможет ли долго простоять на земле. Клинок он словил сапогом, затем, кое-как, поднял остриём к небу. Карлот Дэзер шатался по лагерю безоружный и чуть не свалился на гаснущие угли, тогда как другие куда-то пропали. Голова Риттса закружилась, как и, внезапно, весь мир вокруг.
— Алан! — вскричал Рофастон Бирт, обращаясь к незаконнорождённому, крепко прильнувшему к дёрну новобранцу, лежавшему где-то поблизости Риттса. — Седлай жеребца и скачи быстро в крепость, сынок. Дай знать постовым! — Офицер звучал громко и ясно, но буря орала сильнее. — Видишь, оттуда, к нам идёт ураган. Колдовской, не иначе!
— Отец приказал мне в первых рядах!.. — воспротивился парень, пытаясь подняться под натиском ветра.
Рофастон Бирт зарычал.
— Скачи, я сказал! Приказ! Выполнять!
Алан умчался, то и дело спотыкаясь и падая, но бедные лошади так помешались от животного страха, что убегали не прочь, но по направлению к тому самому подступавшему вихрю размером с башню Зеницы. Риттс попытался настроиться на ритмы ветров, и равновесие, потихоньку, возвращалось к нему, чего нельзя было сказать о других. Вальт падал, катился, вставал и шатался, не выпуская оружие по воле инстинктов, а Карлот был свален на землю котлом, поразившим его на ветру прямо в лоб. Кровоточа и злясь, большой человек закричал и поднялся в неистовстве предков, хранившемся в его крови; подобно берсерку, он разорвал на себе ткань мундира, требуя потустороннего зверя выйти к нему и не мешкать с атакой.
Вдруг, ко всеобщему ужасу, земля зарокотала под кучкой смотрителей и не иначе как загремела, потому что безучастное небо оставалось просторным и ясным. «Это не гром, это землетрясение», — понял степняк, чувствуя, как земля уезжает у него из-под ног. Он стал танцевать на ней пляску спасения, горизонт закрутился у него пред глазами, а невидимый зверь всё гремел из-под самой преисподней степи, встречая угрюмым, бессвязным приветствием засвистевший вблизи ураган. У основания природной стихии, как обрывками виделось Риттсу, закружились в воздухе лошади, а с ними и Алан: вихрь увлёк его внутрь себя.
Риттс, Офицер Бирт, Карлот, и наконец – Рэндал, обнаружившийся как из ниоткуда, убежали из лагеря на тот самый холм, с которого, не долее часа назад, на их стоянку взирал красный волк. Тряска и землетрясение остались внизу, на месте брошенного лагеря, который был пожран вскоре землёй. Отряд был вооружён саблями; все, кроме Карлота Дэзера, но тому посчастливилось попасть на заряженную винтовку, с выступающим, под дулом, штыком: он сжимал её с яростью. На холме, через пару секунд, появился и Вальт, с открытыми широко глазками и нервным намерением драться. Два офицера и три новобранца невольно образовали свободную шеренгу; к смотрителям, резво и настойчиво, подступал ураган.
Ещё мгновение ровного шума и воздух был отравлен звучанием низменно дразнящего, женского голоса, огласившего степь громче бури и вихря: «кое-кто здесь хочет по-и-грать!» — услышали воины раскаты ведьмачего грома. Рэндал тотчас рухнул на землю и больше не двигался. Остальных всего-то затрясло.
Пыльный серый вихрь в это время родил трёх антилоп; быстрые, злые, со смолистыми зёрнами глаз и лихими рогами, мчались они на смотрителей. За ними выскакивало десяток других.
— Чернороги, — констатировал Рофастон. — Отряд – расступись!
Офицеры Дэзер и Бирт стали в центре шеренги на расстоянии в сажень, Риттс и Вальт, незамедлительно исполняя команду, заняли позиции слева и справа от них шагах в десяти.
Первая из самых быстрых гончих погибели была пронзена штыком Карлота, когда он, с невиданной ловкостью тучного тела, увернулся и ударил антилопу по брюху. Она превратилась в бездыханную тушу, брызнув бордовой струёй на траву. Вальт попытался зарубить ту, что подбегала к нему, но тварь увернулась и молниеносно помчалась в тыл, собираясь сразить одного из них в спину. Обеспокоенный Вальт успел крикнуть «сзади», как вдруг, развернувшись кругом с обнажённым клинком, Рофастон сразил хитроумную бестию за секунду до её нападения на его незащищённую палубу. Внимательность и целостность тактики превозносились смотрителями по веским, практичным причинам. Третий чернорог в эти мгновения бежал испробовать Риттса, и степняк удивился проворности злобно глядящей на него антилопы. В последний возможный момент он увернулся, но, когда, в ту же секунду, вознёс саблю вверх, антилопа уже возвращалась к нему новым забегом, готовая распотрошить его парой рогов. Степняк резко присел, и, в тот самый миг, когда серо-шёрстная бестия перепрыгивала через него, поднялся под ней и ударил её головой в грудь, отчего тварь, на секунду подлетев, рухнула наземь и захрипела, когда в её шею проникло холодное лезвие Риттса. Остальные чернороги, подоспевшие позже, закружили вокруг испытуемых, образуя живую ограду.
— Вставай же, слабак, — закричал Бирт на Рэндала, лежавшего неподвижно и окончательно. — Поднимайся, коль честь дорога!
Голос командира отдавался трагическим эхом.
- - - - -
Алан полетел; ещё мгновение назад он самоотверженно преследовал одну из лошадей, но, когда увидел и почувствовал, что под ногами отсутствует твердь, поспешил тотчас проститься со своей земной жизнью.
Несмотря на это, телесный опыт новобранца пока не прекращался, напротив, уносивший его вихрь дарил ему тот набор ощущений, который испытывается всего один раз. Подобно враждебной, неосязаемой карусели, ураган вращал Алана кругами, подымая всё выше. И в размытой, загрязнённой действительности, проникавшей с неистовым шумом в его естество, он стал зерном одуванчика, обречённым, раньше или позже, на приземление. Голова и тело кружились, как никогда, побуждая рассудок отслаиваться от души, и последние мысли давались с невыразимым трудом, хаотичные и торжественные.
«Как погибну! И никто не узнает…» — кричал Алан в сердцах, с предсмертным удовлетворением.
Где-то в урагане, а может, и в собственном разуме, услышал он рыдающую ржанием лошадь, а серая мгла, сперва неразборчиво, отрисовала по центру спирали сосредоточенный силуэт некой особи, отдалённо похожей на женскую. «Пастушка. Предтеча несчастия, — забормотал, облетая её точно по ободу, Алан. — Вот бы добраться мне к ней, низвергнуть её!» — загадал он желание. Особь обладала весьма человеческой парой ступней, по голеням «предтечи» струилась какая-то мокрая грязь, похожая на гнойную кровь, но бёдра и туловище существа покрывались доспешной корой, а её гадкий лик, располагавший утончёнными рожками, казался апофеозом кошмара, такого, который, с трудом, через силу, пытаешься выбросить из головы. Пастушка, как называли шаманок звериных племён, парила в водовороте убийственной магии отрешённо и властно, точно оракул, одержимый тёмным богом. Вращаясь вокруг злостной твари, испытуемый начал орать на неё, не в силах подлететь ближе, однако колдунья не обращала внимания, да и вообще вряд ли в тот миг обладала сознанием в привычном для всех отношении. Тогда Алан вдруг понял, озарённый и вдохновлённый силами света, что если лишит её концентрации и выдернет из тёмного транса, поддерживающего вихрь, то посвящение его будет пройдено триумфально, и падшие собратья по ордену, когда они встретятся, не воспримут его за проходимца, но увидят в нём героя, одного из своих. Словно бы подтверждая божественное происхождение его размышлений, Фоэста, а может, Экион, незримым дуновением подтолкнули паренька к дьяволице. И смотритель, грубо врезавшись и не успев испытать отвращение, крепко обхватил и обнял её местами сухое, местами распухшее, зловонное тельце, боясь упустить.
Лицом дьяволица являла отродье, далёкое от сравнительной красоты её нижних частей. Ужасные овальные глаза, как две иссохшие шишки, выражали изумление и негодование, достойное пекла; на влажных, искривлённых рожках, зиждились капли янтарного яда, стекавшие с заострённых наверший и превращаемые в воск; а пасть существа, под отверстием плоского носа, истошно озвучивала скорбь убиваемой горем вдовы. Во всяком случае, так показалось вцепившемуся в колдунью бойцу.
Похвально могучей, как для женщины, дланью, чертовка пронзила досаждающего ей новобранца на месте лопатки, и, орудуя когтями, пробурлила в нём рану. Не теряя больше драгоценного времени, Алан ударил слепое отродье лбом по лицу и стал забивать её снова и снова, стараясь не думать о раздираемой спине и той боли, что накрывала его в будоражащей схватке. Молодой солдат знал, как ударить, чтобы не лишиться чувств самому; после седьмого удара лицо новобранца тонуло в вонючей и липкой крови истерящей шаманки, она же раздирала окровавленное тело своего убийцы, с каждым ударом слабея. Прекратив и наконец оттолкнув свою смерть от себя, пастушка была выброшена из отныне неподконтрольного ей урагана куда-то в бескрайнюю степь. Алан был отброшен в противоположную сторону.
В полёте, уже далеко от злосчастного вихря, окинул он напоследок степную равнину, роскошно убранную срываемыми бурей кустарниками. И мелькнули перед ним поднимавшиеся высоко башни Зеницы, блестевшие деревом, камнем и золотом, – там, в дне пути, за безопасными стенами крепости, о них волновались собратья по ордену.
Алан подумал, что успел отдать честь им, перед тем, как разбился о землю.
- - - - -
Чернороги покружились вокруг испытуемых ещё какое-то время, но увидев и почувствовав, как породивший их ураган развеивается и затихает, неуверенно замедлились и стали разбегаться. Рофастон, испачканный вражеской кровью, держал саблю, готовый рубить в любой миг, а Карлот, орудовавший винтовкой со штыком, прицелился и выстрелил под хвост одной из последних удирающих антилоп. Сражённое животное вздрогнуло и завалилось на бок, подняв собой пыль.
Новобранцы переглядывались и громко дышали, возбуждённые послевкусием завершившейся стычки. Риттс стряхнул с клинка кровь, но не спешил возвращать его в ножны, которых и не было при нём, как он вспомнил. Его товарищ Вальт позволил себе отдышаться и с презрением глянул на валяющихся убитых антилоп, минутами ранее пытавшихся их заколоть. Теперь-то они явно безобидны.
— Да, удирайте! — бросил им вслед офицер Бирт и с щедростью плюнул. Затем, он повернулся к новобранцам. — Никого не задело?
Риттс посмотрел на шнуровку рубашки и светлую ткань форменных брюк, обнаружив одежду лишённой крови – его или животной. Степняк пропотел. Вальт был тоже в порядке.
— Ладно, — подвёл итог Рофастон. — А с тем что, так и лежит? — указал он на Рэндала, восстанавливая ровноту дыхания.
Карлот согнулся над слабонервным бойцом, отключившимся раньше времени, и ощупав его, заключил без эмоций: «мёртв. Пульса как не было».
Остальные промолчали, не зная вполне, что чувствуют по этому поводу, но тишину, осквернённую карканьем падальщиков, нарушил предводитель отряда.
— Я, Рофастон Бирт, офицер ордена смотрителей, ныне стал свидетелем вашей отважности и сноровки, — обратился он к оставшимся двум новобранцам. — Сим, нарекаю вас степными защитниками. Покуда в этом затерянном крае остаются подобные вам, Асканра, и все части света, лежащие рядом, не будут стенать. — Рофастон вытер обшлагом пот на лице. — Хлопаю вас по плечу, целую в щеку и благословляю ваше смотрение.
— Теперь, вы смотрители светлой степи, — добавил офицер Дэзер. Мужчина снял штык, запрятав орудие в сапог, и почесал винтовкой плечо.
Побродив по холму и равнинам до наступления сумерок, отряд обнаружил и почившего Алана, и тело предтечи несчастия, забравшей две жизни. Неподалёку, откликнувшись на свист новоиспечённого смотрителя Риттса, к отряду примчалась его уцелевшая лошадь, – молодой, светло-гривый скакун. Алан и Рэндал, теперь бездыханные, были водружены на жеребца, ибо требовали, как это водится, достойного погребения. А загадочно погибшую пастушку смотрители бросили в узкий, тернистый овраг, не поленившись присыпать её дёрном и листьями.
В лучах эффузы, удаляющейся к горизонту и красившей степь оранжевым отсветом, шли четверо смотрителей, один из которых, то был Карлот Дэзер, вёл за повод лошадь с перекинутыми через седло павшими. Офицер Бирт говорил:
— Когда вернёмся в крепость, Риттс, ты получишь петлицы ведущего звено – два колоска. Я заметил, как ты исхитрился в бою с антилопой, вовремя присев и резко поднявшись под ней в тот самый миг, когда она перепрыгивала. Тебе же, Вальт, быть первенсом (помощником), отвечающим за полузвено – один колосок. Чернорога ты не смог зарубить, но, если б не твоё предупреждение, оглашённое как нельзя кстати, – и я бы не смог.
Риттс шагал, довольствуясь гибелью пастушки, что была подобна другой такой твари, участвовавшей в нападении на его дом. Тем не менее, степняк не считал их победу достаточной. Нет, пока звериное племя не будет вырвано из степи под корень, не устанет он бдеть и совершенствоваться в искусстве охоты. Не расслабится он, разве что – лишь немного… Но повышение из безликих новобранцев сразу в ведущих всё же оправдало прошедшую вылазку. Ведь чем более высок его чин в иерархии ордена бледнокожих, тем больше бойцов он сможет повести за собой, и тем скорее добудет он близким возмездие в виде множества шкур и голов поверженной нечисти.
Буря и доблесть на приграничье. Акт девятый
Путешественники разбили лагерь у фамильного кургана – в месте спокойном и благонадёжном. Утром, когда Ричард, проснувшись, отошёл справить нужду, его ногу обвила гремучая змея. Чешуйчатое отродье поднялось до колена и заглянуло юноше в глаза, пока из него вытекали продукты брожения. Переливаясь в блеске лучей, змея смотрела враждебно и уже готовилась зло зашипеть, но мужской голос, раздавшийся сзади, спугнул и заставил её уползти.
— Как тебе край? Живописный, скажи?
Ричард заправился и повернулся: увидел фигуру отца.
— Сухо здесь, климат другой.
Они стояли по щиколотку в травах степи, выжженных светилами в цвет их лицевой растительности.
— Да… — отец протянул и перешёл к делу: — Ты едешь в крепость.
— А вы разве нет?
— Я должен остаться и почтить усопших, ты же – езжай; и прикажи рекрутеру, чтобы выслали мне навстречу отряд для сопровождения. Вечером свидимся.
Мужчина пошёл назад к лагерю.
— Отправьте Парселию, отче! — сорвался на крик живописец. — Я ведь не знаю, что и кому!..
Сердце Ричарда забилось, как бешеное, и с каждым шагом отдалявшегося отца обещало взорваться.
- - - - -
Степь была залита светом бескрайнего неба. Добряк переставлял копыта по пыльной дороге, между которой шумели равнины, кишащие насекомыми.
На горизонте, не так далеко, возвышались над местностью три гиганта – прямоугольные башни смотрителей. Та, что была выстроена посередине, уступала высотой двум другим, достигавшим эфира. Позолоченные строения оканчивались стеклянными куполами, походившими на пирамиды. Их причудливая поверхность сияла в малиновой руфиссе, приятно ослепляя.
Ричард ехал неспешно, раздумывал. Говорил сам с собой. Несмотря на всю его взволнованность, предвкушение нравов отцовского ордена внезапно подарило улыбку. «Интересно, увидят ли они во мне что-то знакомое? Как воспримут?» И юноша вознамерился проверить смекалку смотрителей, решив поначалу не раскрывать своего родства с их предводителем. К Зенице он был уже близок.
Подъезжая, Ричард увидел, что крепостные стены сложены из массивных брёвен, а на длинных галереях стоят караульные. Дорога, по которой он вёл жеребца, оканчивалась укреплёнными металлом воротами, довольно высокими. Ничего лишнего – всё гладко и строго. На всадника, сверху, обратил внимание один из смотрителей. Он облокотился на бруствер галереи и выгнулся в его сторону.
— Спокойствия светлой степи! — поприветствовал караульного Ричард, остановившись возле ворот.
— Спокойствия, милсдарь.
И тишина.
— Чем обязаны? — спросил, нетерпеливо, привратник.
— Я желаю вступить в ряды вашего войска, — волеизъявил живописец.
Привратник фыркнул и посмотрел на караульного рядом.
— А я вот желаю, — сказал он надменно, — желаю я, в таком случае, рекомендательное письмо.
— У меня его нет. Но есть один человек, он поручится…
— Слушай, малый, — перебил караульный, — ты сам откуда? Иди себе с миром, покуда живой. Здесь небезопасно. И смотри, кабы гнедого красавца степняки не забрали. Они, знаешь ли, не церемонятся.
— Я не боюсь их, — наращивал тон живописец, подражая привратнику, смотревшему свысока. — У меня – револьвер.
Караульные переглянулись и, через несколько мгновений, конфисковали оружие до выяснения обстоятельств. Однако в крепость его всё же пустили.
После осмотра и нескольких необязательных грубостей, юноше было велено подняться на верхний этаж одной из башен. На каждом этаже, как ему объяснили, расквартирована сотня, а на последнем расположен корпус новобранцев. Туда его и определят, если «сгодится».
За воротами, над головой, подымался арочный свод, являвшийся основанием средней башни. Внизу же, по бокам от него, располагалось множество дверей. Далее, за тенью, виднелся широкий плацдарм, а за ним находились продолговатые стойла конюшен, к которым, за монету, отвели Добряка. Ричарду оставалось добраться до нужного корпуса. Он открыл тяжёлую половину двери и вошёл в тёмное помещение; стал подниматься вверх по ступеням, нервничая донельзя.
«Чёрт. Револьвер-то забрали! — спохватился юнец. — И чем теперь хвастаться?»
Откуда-то послышался взвинченный смех. Юноша дрогнул. Казалось, что хохотавшие мужчины были, в основном, в возрасте, и Ричард вознадеялся, что раскаты буйного смеха принадлежат старшим офицерам. А что, если среди новобранцев – громилы да нарванные старики на манер его деда? Хуже всего, если они в большинстве, и держат в неуставном подчинении всех, кто помоложе и послабее… Отец подоспеет сюда только к вечеру, если не к следующему утру, а до того времени – ты сам за себя, — говорил Ричарду внутренний голос.
«Благой Экион! Не покидай…»
На лестничной площадке юноша врезался в кого-то худого и сморщенного, на чьей шее сверкали весомые знаки. Испугавшись генеральских петлиц, он растерянно глянул в глаза пожилому военному.
— Новобранцы… — виновато заговорил юноша. — Где их найти?
Человек в форме закатил глаза и промолвил:
— В самый верх поднимайтесь. — Затем пошёл дальше.
«Точно, наверх».
Через несколько минут блуждания, на последнем этаже наконец-то обнаружилась широкая дверь, явно ведущая туда, куда нужно. За дверью слышался отдалённый гвалт дружной компании. Тусклый коридор как будто бы сдавливал ту сущность Ричарда, которая в народе звалась душой или духом. Но его рассудок, в последний момент, изо всех сил попытался воспротивиться страху, чтобы не ударить в грязь во время знакомства.
«В конце концов, мы все равны. Мы – новобранцы. В конце концов, я – сын главы ордена, пусть и об этом, пока что, не знают. Может быть я и взволнован, но они все здесь подчинены моему отче. Я – выше их. Я – Ричард Фэстхорс, сын любимца монарха». И произнеся это, юноша почувствовал, как ему полегчало. Он раскрыл дверь нараспашку и вошёл внутрь. Свет, на мгновение, заставил прищуриться.
Зал оказался большим и вместительным, но всего несколько кроватей были заняты веселящейся сворой в дальнем углу. На Ричарда сразу обратили внимание. Живописец тут же притворился, что присматривается к койкам; стал оценочно прохаживаться между ними, выбирая постель. Да ведь она вся одинаковая…
Главным признаком неуверенности стало нежелание представиться первым, из-за чего будущие сослуживцы повели себя более развязно, чем следовало.
— Гляди-ка, ещё один подоспел! — еле сдерживая очередной порыв смеха сказал здоровяк, подходя к живописцу. За ним потянулась небольшая орава. — Какими судьбами?
Ричард присел и вздохнул.
— А что, война спрашивает? Погода сама ведь приводит под крышу.
Лицо безбородого здоровяка лишилось улыбки.
— Война ещё не началась.
— Она не кончалась, — сказал некто сзади.
— В этом краю и не кончится, — завершил мысль кто-то другой.
«Ну вот и славно», — промолчал Ричард.
— Что ты хмурый такой? — Здоровяк предпринял попытку вернуть прежнее веселье и сел напротив пришедшего. — Появляешься здесь, словно туча, настроение портишь. А меж тем, сюртучок твой заметный. Небось дорогой!
Ричард вдруг вспомнил, как подшучивал над кителем Ластока, когда они выезжали с Бульваров Усадеб, и подумал, что ему теперь – поделом.
— Решительно не понимаю людей, способных хандрить в таких царских тряпках. Здесь же на ящик вина с глоткой бляди в придачу, ей-богу, взгляни… — Здоровяк разошёлся, новобранцы глазели толпой на сюртук, находя в нём великую ценность, а Ричард спокойно осматривал зал.
Несмотря на шероховатости стен, в нём было уютно находиться. Интерьер светлых оттенков невольно радовал глаза. На стенах висели красивейшие стяги серой материи, изображавшие златом жеребца-идола – предвестника праведной ярости. Между ними, через стяг, также висели полотна с символикой, значения которой юноша пока что не знал. На этих, как будто бы кровью прошитых полотнах, вырисовывался череп некого зверя, причём один из его рогов был отсечён, превращённый в обрубок. Позже ему объяснили, что это – эмблема янтарного полка, напоминающая об изувеченном вожде супостатов. И кто ж ему рог-то отсёк? Спросит этим вечером Ричард. И сам же ответит; явно не ты, красноносая пьянь. Должно быть, отец мой, или кто-то из его приближённых…
— Короче, я вижу, ты не батрачишь, а я уж найду, куда деть твои деньги. Вы, столичные торгаши, а с ними – их дети, вечно расходуете состояния на разную чушь, — дурачился мужчина, не унимаясь. Юноша опомнился.
— Знаешь что? Я тебе не торгаш. Затяни-ка свой пояс.
Глаза здоровяка округлились, а на лицах других заиграли ухмылки. Звучали смешки.
— Нет уж, пажик, — продолжил громила, вставая. — Я ведь сперва порешил, что ты мой виночерпий! Но теперь понимаю, что придётся тебе поучиться серьёзным наукам… — Он закатал рукава и новобранцы откликнулись: «О-о-о!»
— Что за шум?! — гаркнул голос с балкона в решающий миг. Это, видимо, рекрутер, отвечающий за корпус. Ричард посмотрел на него как на спасителя, в то время как досаждавший наглец отступил. — Вы здесь по какому вопросу? — осведомился офицер, найдя взглядом юношу.
— Хочу служить ордену, — громко сказал он в ответ.
— Ко мне в кабинет.
Ричард поднялся на внутреннюю пристройку и оказался на небольшой площадке, с открытого балкона которой открывался весь зал. Очевидно именно отсюда сотник наблюдает за личным составом и раздаёт указания. Деревянные балясины под перилом отличались простотой, но и в них что-то было. Тем не менее Ричард вспомнил собственный опыт в мебельной мастерской и подумал, что работы на основе его набросков куда как изящнее.
— Гладкие руки, высокомерие, роскошный наряд… — Офицер вслух рассуждал о юнце, сидевшем напротив с выражением лени и нетерпеливости. Мужчина средних лет с красивым голосом пригладил короткие, тёмные волосы. — Что вам здесь нужно?
Живописец, – а в прошлом частично и плотник, – искренне улыбнулся.
— Видите ли, я лишь руда, из которой вам предстоит выплавить отменный клинок.
Офицер помолчал. Затем молвил:
— Допустим. А умереть вы готовы?
От неожиданности вопроса Ричард растерянно приоткрыл рот и захлопал ресницами, целиком выдав своё отношение к смерти: он не готов.
— Разумеется нет! — рекрутер подтвердил за него. — Племена вот-вот навяжут нам бой, нам некогда нянчить детей богатеев, говорящих поэмами. Грядёт наводнение!
Юноша сжал руки в кулаки.
— Да меня бы здесь не было, будь всё спокойно. Я прибыл в степь для того, чтобы стать членом ордена и пробудить в себе наследие предков путём всех невзгод, что нас ожидают. — Ричард произнёс это на одном дыхании, осознавая, что ему помогает некая внешняя сила. Отцовские мистерии? — спросил он себя, когда сотник проговорил:
— Да? Ну смотри. — Он словно был тронут.
Последовала бумажная волокита. Офицер хмурился и перебирал документы.
— Каждый день у нас военный совет. Расчёты, предположения… Голова пухнет. Сходи к полковому врачу, пусть осмотрит тебя. Вижу, ты рослый. Что ж, хорошо…
— Я наездник. Сливаюсь с седлом. И конь мой внизу.
— Значит конником станешь… — сотник зевал и что-то быстро записывал.
— Кстати. — Ричард припомнил просьбу отца. — В нескольких вёрстах, лежит под землёй одна женщина-воин.
— Так, — офицер слушал, орудуя металлическим пером.
— В кургане той женщины гостит сейчас человек по имени Кордис, — уведомил живописец, после чего, перо тут же остановилось в руке офицера.
— Таак, — посмотрел он на Ричарда, весь во внимании.
— От лица наследника, Кордис Фэстхорс приказывает отправить ему навстречу отряд для сопровождения.
Сотник откашлялся.
— Да, конечно, — сказал он с меняющимся взглядом, наконец-то найдя в лице юноши черты главы ордена. И хотя молодой человек был далёк от того впечатления, которое удавалось производить его прославленному родителю, в его лисьих глазах уже находился огонёк будущего пожара, — заметил про себя офицер. И с уважением встал.
— Рад вашему прибытию. Меня зовут Рофастон Бирт. — Он протянул руку.
- - - - -
К закату, Ричард прошёл все формальности и был занесён в списки ордена. Ему выделили кровать и сундук для хранения личного, предложили поесть и настояли на том, чтобы он ознакомился с основными уставами. Переодевшись в простецкую форму, он лежал на спине и перелистывал нормативное чтиво. Беседа с офицером подбодрила его и заставила вспомнить, каких он кровей.
— А меня, вообще, Вальт называют, — представился тот самый здоровяк, снова подойдя и приземлившись напротив. Ричард отвлёкся от чтения и назвал своё имя. Другие занимались чем-то своим, копошась возле кроватей.
— Риттс, – вон тот смуглый парень, – настоящий охотник и воин. Мы с ним успешно прошли посвящение, дней десять назад. Так что мы не совсем новобранцы.
— Но вы, тем не менее, среди новобранцев, — сказал Ричард, находя конфликт завершённым.
— Здесь наше место, — объяснял Вальт. — Смотрители из других корпусов презрели меня из-за буйных попоек и отовсюду повыгоняли. Ну а Риттс… им незаслуженно пренебрегают.
— Мне жаль, — Ричард сказал с равнодушием в голосе.
Пораскинув извилинами насчёт того, зачем здоровяк ведёт с ним разговор, юноша понял, что причина его говорливости кроется в нужде. «Не силой – так хитростью».
«А ведь громилу можно использовать, — пришла ему мысль. — Купюры развязывают язык не хуже вина, но сохраняют при этом ясность рассудка».
— Хочется выпить, а, Вальт? — спросил его Ричард, откладывая устав.
Здоровяк нагнулся к нему, опёршись локтями на бёдра.
— Не за, но и не против, — сказал он шепча. — У беженцев, расположенных за стенами, найдётся немало. Они много чего предлагают. Молодух отдают... Только ходить нужно ночью.
— Тут, говорят, скоро бой намечается, — заговорчески докладывал Ричард. — Слыхал, обсуждают предстоящее действо почти каждый день.
— Ага. — Глазёнки Вальта вдруг заблестели. — Ещё хоть раз погулять бы до того часа!
Ричард сел и пододвинулся к уху подельника.
— Я вот что думаю: на предстоящем сражении – цель оправдает средства. А давай-ка ты выяснишь, кем это наше командование намеревается пожертвовать ради победы? Заведомо самоубийственные отряды, атаки… Если таковые планируются. Чтобы мы с тобой знали, какие приказы сулят нам погибель.
Десятка – за все подробности планов. Двадцатка – за подводные камни.
— Чтоб тебя, договорились! — затрясся громила от неистовой радости. Юнец незаметно передал кариетту авансом, а затем снова прилёг и как бы читал.
Авантюра не была обязательной, но зная отца, Ричард понимал, что в опасности все, и даже сам отче. Небезучастным генералом его звали за дело. Юноша думал; «Если Вальта поймают и он меня сдаст, я просто скажу, что он с дуба рухнул, и подставляет меня, вымещая обиду за то, что я “не дал” ему денег. Когда же меня спросят, с чего это простодушному Вальту подслушивать за ставкой ни с того ни с сего, то я буду настаивать, что здоровяк не такой простачок, каким кажется. Должно быть, Вальт завербован зверьми и шпионит за нами! Так и скажу, если вдруг что».
— У нас тут не сладко, — заговорил Вальт обыденным голосом, развалившись на соседней кровати. — Завтра опять всё сначала, по кругу.
— Ты о чём? — спросил Ричард.
— О здешнем порядке. — Мужчина вздохнул. — Подъём затемно и плацдарм до полудня. Фехтование, рукопашная. Прыжки и бег. Марши. Потом мы обедаем (дают овощные рагу и супы на костях), а к концу дня – теория военного дела в условиях степи. Это самое невыносимое… — подытожил громила.
— Знания – эквивалент силы, — вспомнил Ричард отцовское высказывание, держа в руках устав.
— Да какой там “валент”, — отмахнулся здоровяк. — Так, выживание. Сегодня-то мы отдыхали, а завтра… опять всё по кругу.
Вальт повернулся спиной и замысловато добавил:
— Надейся, что то, ради чего ты приехал сюда, стоит грядущих усилий.
«Крепость Зеница – последний оплотъ человечества на пути къ тёплому свечению, — читал Ричард, пропуская под гнётом накопившихся дум целые предложения. — Всё, что открывается взгляду с крепостных галерей в этомъ краю – деревушки, поля, хутора, реки и мельницы, а также стоянки кочевниковъ – всё охраняется властью бесстрашного ордена, входя в сеньерию нашего господина, имя которого столь же прославлено, сколь и его гарнизонъ». И все ему платят за безопасность, не жалея ни скотины, ни урожая, уплотняющих мой кошелёк, — добавил про себя юноша. Хотя светлая степь и не отличалась богатыми подданными, а всё же посевы различных культур всходили здесь щедро, обеспечивая весьма недурной оборот на продаже зерна. Уж Ричард-то знал, чем ценен хлеб, а с ним – пушной промысел, регулируемый Кордисом Фэстхорсом.
Но чтобы продолжать получать со всего перечисленного дивиденды, юноша должен был доказать, что достоин тружеников, возводивших на полях и охоте благосостояние семьи. Таково было условие сеньора.
«И я выполню волю отца», — пообещал он себе, спрятав книгу под ложе, как привык делать в имении. Подложив ладони под затылок и опустив голову на подушку в чистой наволочке, наследник главы ордена стал глазеть вверх, где должен был быть потолок. Ха. А ведь вместо привычного свода его взору открылась глубина стеклянной пирамиды, которую он уже видел со стороны, подъезжая к Зенице. Ну вот, теперь он готовится ко сну на одной из вершин тех самых строений, где, как выяснилось, размещались рекруты.
Тем временем ночь снизошла на всю степь, и прозрачный купол башни пропустил сквозь себя смолу неба, освещённую точечным блеском звёздных каменьев. Вид открывался драматически-ясный и засыпать при таком оказалось непросто. Но юноше повезло. Раздевшись до кальсон и лёжа теперь под бархатным пледом, привезённым из дома, он увидел, как один из новобранцев в центре зала взбирается по ручной лестнице на столб, оканчивающийся необычайной конструкцией: это были как будто бы спицы. И когда новобранец коснулся встроенного в столб механизма, весь зал в одночасье стал тёмным, как склеп. А всё благодаря распустившейся во весь купол ткани, служившей ночью завесой. Ричард лежал на спине, скучая по давним друзьям, и наблюдал за оранжевым пятнышком светильника, который висел у рекрута на бедре. Тот спустился с трости гигантского зонта и погасил огонь.
Зал почернел.
- - - - -
Свист!!! Душераздирающий свист перехватил его сон и заставил вскочить. Голова тяжеленная, словно ядро… Холодно, страшно. Выступил пот.
Отчаянный свист в темноте! Слышится также, как встают и другие новобранцы, как дрожит их дыхание, чуя недоброе. Они шесть часов хоть поспали? По ощущениям каждого – разве что пять…
— Да кто там свистит?! Штырь окаянный! — Это был голос рекрутера. Смотритель, отвечавший за мегазонт, наконец-то вновь поднялся на столб и стал медленно складывать здоровенные спицы, а сворачиваемая ткань по кусочкам возвращала в зал купол, пропускавший звёздное небо. Началась преждевременная рутина, все одевались, и Ричард последовал примеру других новобранцев.
— Что стряслось-то? — крикнул Рофастон Бирт, спускаясь с пристройки и на ходу натягивая рукава кителя.
Подпоручик со свистком на груди глотал нервно воздух, собираясь с последними силами.
— Чего взмылился, мальчик? — подошёл к нему сотник.
— Я всю башню уже оббежал, — доложил смотритель. — Приказ всех поднимать.
— Это мы поняли, — пробурчал Вальт, надевая сапог на портянку.
— Орды зверей подступают, ваше храбрейшество, — уже в пятый раз этим утром сказал подпоручик, отчего придать вести устрашающий шарм сразу не получилось, и слова прозвучали несколько тихо.
— Что?! — Рофастон взялся трусить паренька за плечо, не веря ушам своим. — Говори громче, поручик, не слышу тебя!
Тогда его глаза прояснились, и он оглядел кучку молодых новобранцев, собиравшихся на другом конце зала.
— Звериная тьма приближается! — сказал он погромче. — Разведчики прибыли, и велели поднять всех. Сейчас будет смотр, а затем – выступаем!
Подпоручик отчитался и выскользнул за дверь. Рекрутер хотел было сказать что-то вслед, но передумал: cмочил языком пересохшие губы.
— Значит так, шавки. Вы, кто из лишних – вон по своим корпусам, — приказал он Вальту и Риттсу. — Остальные – построиться и ждать. Если и выступим мы, то без вас, ведь за вами – порядок в Зенице.
Из-под пола раздалось ликование сотни, предвкушавшей сражение этажом ниже. Новобранцы с облегчением смотрели под ноги, но только не Ричард: это был его шанс отличиться. Не для того он седмицу протирал зад в седле, чтобы приехать на светлую степь и спрятаться в башне, за стенами крепости. Да, внезапная весть о близком враге поразила его жгучим трепетом и разожгла в нём очаг боязливости, но юноша знал, что, если поддастся демону страха – его состояние только ухудшится. Вальт, уходя, махнул ему на прощание лапой, благодарный за кариетту, а Риттс шёл за ним следом, подбрасывая родовой нож. Ричард тотчас увидал в степняке стойкость духа и окликнул его, ясно предчувствуя, что рядом с таким человеком бой дастся легче.
— А интересно ли тебе оказаться в фаворе главенствующего?
Степняк остановился и развернулся с таким нагнетанием, что юноше поплохело.
— Фавор говоришь? — протянул Риттс, хорошенько рассматривая в потёмках нового друга. — Да ты его отрок, — улыбнулся смугляк, сопоставляя Ричарда с Кордисом Фэстхорсом, которого ранее видел при дневном свете.
Живописец, теперь позабывший о высоком искусстве кисти и холста, встал и подошёл к степняку, игравшемуся пером лезвия. Тот, издеваясь над дрожащим представителем знати, сделал неуместный поклон.
Ричард прочесал взглядом Риттса и отнюдь не утешился; на вид степняку примерно столько же лет, но нрав его, ощущалось, был не из мягких. Мелкие шрамы от глубоких царапин, оставленных дичью, густейшие брови, излишняя потёртость полевого мундира… всё в нём указывало на шальную натуру. Сам же степняк, в свою очередь, видел в новоприбывшем маминого сынка, по какой-то странной причине оказавшегося не на своём месте. Даже бородка, щекотливым волоском покрывавшая его распрекрасную кожу, особо не впечатляла. «А вот среди барышень, да в тёплом дворце, ты в своей был тарелке».
— Мы найдём моего отца и примкнём к его отряду, но сперва проведи меня в оружейную комнату. — Ричард распахнул борта кителя, показывая, что его кобура лишена револьвера. — Мне бы вооружиться.
Степняк глядел искоса и ухмылялся, размышляя об открывавшихся возможностях служебного роста.
— Кобура на поясе, а револьвер в поле? — спросил негодяй.
— Семизарядник мой у привратника, — признался юнец, забыв совет не разглашать о дополнительной каморе в барабане. — А кобуру эту мне отдал ветеран Нальсурита, после того, как я пережал его в гостиничном доме на пути в степь, — солгал Ричард; не он победил в имевшем место поединке, а Барсонт, но легенде ложь идёт только впрок.
— Хм. Верю на слово, — бросил степняк.
Новобранцы выстроились пред невысоким балконом, с которого их подбодрил рекрутер, после чего юноша обратился к нему и рассказал о своих планах на Риттса. Сотник выслушал его и, разумеется, одобрил планируемые действия Ричарда, ибо не имел чем возразить.
Покинув башню, они поспешили к оружию, в то время как служилые люди заполоняли двор крепости. У длинных конюшен готовились к выходу всадники, снаряжая персиковых лошадей, а на стенах увеличивалось число караульных, закуривавших в утренней мгле. Учения отменили, так что смотрители позавтракали раньше времени и собирались на площади, ожидая дальнейших указаний. Шум голосов заявлял о всеобщем энтузиазме и радости, а суматоха казалась чуть ли не праздничной. Слишком долго вояки томились без боя, и настал для них день проявить себя в деле.
Ричард и Риттс подошли к оружейной последними, когда продолговатое хранилище почти опустело. Объяснившись, что прибыли они с позволения сотника, им разрешили опоясаться холодным оружием и взять карабины.
— Будь добр, покажи мне приёмы, — робко обратился живописец к товарищу, когда тот уже собрался уходить.
— Мы опоздаем на смотры.
— Не опоздаем, — настаивал Ричард, — не спорь, покажи.
Степняк обнажил свой клинок и с грациозной уверенностью стал рисовать перед юношей восьмёрку. Остриё застыло в воздухе, вытянутое в руке Риттса, который принял позицию воина. Ричард проделал что-то подобное, но движения его оказались так вялы, что наблюдающий сделался страшно разочарованным.
— Не нужна тебе сабля, ваше сиятельство. Ею ты вряд ли кого-то убьёшь.
Ричард вздохнул и вернул клинок в ножны. За окном слышался топот сапог и частые восклицания: «В пол оборота, напра-во! Нале-во! Стой!..» Гарнизон строят, — поняли в оружейной.
— Расскажи, кому ты обязан столь грамотной речью? — спросил Ричард, выравнивая на плече ремешок карабина, из которого никогда не стрелял. Ему захотелось перевести разговор.
— Да мы ведь в степи тоже не глупые. Форианскому языку меня научили пришельцы из ваших земель. Учёные люди. Тьма забрала их, увы.
Риттс откашлялся от воспоминаний и проговорил:
— Ежели погонят галопом в атаку – держись за седло и доверься копытам. Лошадь всё сделает за тебя.
Им оставалось найти главу ордена и примкнуть к его людям.
Во дворе потихоньку светало. Ричард и Риттс шли вдоль крепостной стены, скрежетавшей сухим, деревянным настилом. Ни в чём не похожие, взращённые непересекающимися обстоятельствами, и всё же, носящие одну форму. Выпускник художественной академии, ещё не познавший искусства войны, и закалённый жестокой судьбой удалец, украшенный шрамами. Говорить им было не о чем, поэтому, вернувшись на площадь, эти двое молча остановились рядом с формированием, построенным недалеко от настенной галереи. В целом, крепость содержала тысячи бойцов, обучаемых сотнями командиров и десятком старших офицеров. А во главе местной иерархии стояло всего-навсего два генерала. Живописец и степной воин увидели их, идущих от конюшен перед замершими войсками в окружении свиты. Слева от главы прелестнейшей поступью шла Парселия Нилс, сердце которой осталось непокорённым, а справа шёл адъютант Осби, единственный из смотрителей, носивший в этот день синий парадный мундир с золотым аксельбантом. Возле Ластока шагал тот самый пожилой генерал, столкнувшийся с Ричардом на лестнице вчерашним полуднем. Основатель ордена замедлился и развернулся к преданному войску; властно отвёл плечи назад, потянул шею и неспеша выпрямился. Он, без сомнения, был образец высшего дворянства, но в душе его также теснился и обычный солдат, иногда выходящий наружу. Сопровождавшие зашли за его правое плечо, так что с места, где стояли Ричард и Риттс, их уже не было видно. Отец живописца и его приближённые находились в шагах пятидесяти от всей той плоти и крови, что готовилась рискнуть жизнью ради исполнения воли своего предводителя. Ласток Осби торжественно представил Кордиса Фэстхорса во всеуслышанье, кратко перечислил заслуги и в конце огласил:
— Глава Светлой Степи!
Тут же смотрители топнули по каменной площади и так громыхнули, словно все они являли один организм.
— Стоим в услужении! — громогласным слогом произнесли полки.
Главенствующий положил правую руку на сердце, а левую вытянул вверх перевёрнутой литерой Г. Указательный палец его левой ладони, заведённый за средний, символизировал противоядного змея, обвивающего государственное копьё, которым, в какой-то мере, был каждый из них, присягнувших царю-покровителю и, собственно, ордену.
— Не согнула ежедневная муштра спин ваших, братья! — сказал генерал Фэстхорс. — Да не подкосятся ваши колени от праведной службы и впредь.
Следовала длинная речь в качестве всеобщего напоминания, зачем они здесь, и каков их воинский долг. Тысячи смотрителей держались в стойке смирно, не смея шевельнуться, и сосредотачивали внимание на горячо ценимом полководце. «Вот оно — почувствовал зов Ричард. — Нужно подойти к нему сейчас и показать им, кто его наследник. Чтобы всем здесь стало ясно».
Юноша сделал шаг вперёд, затем второй и третий, но тут степняк схватил его за рукав и стал тянуть назад.
— Ты сошёл с ума? — шепнул он терпко. — Ходить в такой момент не дозволяется!
Повернувшись, Ричард улыбнулся и сказал:
— Идём со мной, я тебя представлю.
— Что, прямо сейчас? — смутился Риттс, но, через мгновение, решился и поравнялся с Ричардом. Они пересекали площадь, в то время как сеньор вёл свою речь. Почти никто не понимал, что происходит, и кто эти два дерзких новобранца, но останавливать их, казалось, уже поздно. Это лишь создаст ненужную шумиху, посчитали офицеры, тем более, что, в случае наихудшего, глава был защищён разведчицей и адъютантом. Однако новобранцы стали рядом с генералом, а он и вовсе не отвлёкся, продолжая говорить. «Значит, всё в порядке», — мысленно расслабились в строю.
— Вижу, среди вас есть много новых лиц, — глаголил предводитель. — Войско пополняется, крепчает, и сердце моё радо. Вы, кто разлучились с домом и женою, временно оставив родной кров ради славы ордена, вы в этом похожи на меня. Ибо, как и вам, мне отличнейше известно, что война степная – не о знатной распре, не о грабежах; суждено отстаивать нам жизнь: тех, кого мы любим, и свою. Прежде всего – царство!
Войско снова топнуло, пронзая уши громом, а предводитель продолжал высвобождать могучие слова. Ричард восхищался отцовским жёстким голосом и приходил в восторг от внешней отрешённости смотрителей, построенных пред ним. Было в их уверенных глазах что-то невиданно суровое, некий просыпающийся хищник, которого не сыщешь, где нет смуты. Многие отращивали бороды, кто-то – лишь усы, одни были стройны, другие – в крепком теле, но зрение у всех было хорошее, а души – сама храбрость. На головах светлеют шапки-чайки, под шеями – воротники на стойке, на них же – колоски либо венки. Ещё, Ричард заметил, что материя офицерских мундиров несколько насыщенней бледной ткани рядовых и тяготеет к цвету мёда, тогда как вместо чаек командиры носят небольшие треуголки. «Такими я писал их на картине “Наступление Эффузы”. Не лгали иллюстрации!».
— Соратники! — подытожил громче Кордис Фэстхорс. — В очередной раз, близится кровавое сражение. Но чьей крови прольётся больше – смотрителей или зверья, вечно дрожащего под нашим бдительным надзором, – зависит от решимости каждого из нас. Поэтому, я призываю вас, своих братьев по оружию, стоящих здесь со мной плечом к плечу, в этот славный день, собрать всё своё мужество, всю храбрость, и вложить их в руки, рубящие саблями, колющие штыком, в руки, возвышающие победоносные знамёна, которые вселяют страх и ужас звериным племенам!
Из воодушевляемых рядов, как львиный рёв, вырвалось единое, могучее «ура!».
— Так выйдем же все, преисполненные доблести, и тогда наши противники падут, а сторонники возвысятся!
— Противники падут, сторонники возвысятся! — отозвались войска, волной обдав синеющее небо.
— Сказанное да обратится в явь. — Завершил речь полководец.
- - - - -
Гарнизон готовился к выходу в открытую степь. Из подземных каземат выводили заключённых, ссылаемых в крепость со всех уголков государства; разбойников и военнопленных собирались провести по тропе искупления, впрочем, никто их не спрашивал, хотят ли они того сами. Получившие надежду вновь стать свободными, в случае, если выживут, они являлись ценным ресурсом. Гвалт этой своры, сдерживаемый штрафными офицерами, заглушался громким говором артиллеристов, выкатывавших свои пушки из помещений. Этим тоже было что предвкушать: в жерлах орудий таилась победная мощь. «Как вдарим – светила погаснут! Небосвод почернеет!» — выкрикивали в батарее. Генералитет разговаривал со свитой возле ворот.
— Будьте здоровы, отец, — поздоровался Ричард. — Голос ваш подобен раскатному грому.
Кордис Фэстхорс посмотрел на товарища преклонного возраста и промолвил:
— Господин генерал, прошу жаловать моего сына.
— Фирсвильт Обек, — представился тот и поклонился.
Живописец назвал своё имя, и они оба сделали вид, что ещё не сталкивались.
— Этот муж, — сеньор положил на плечо ему руку, — мозг всего ордена. Тогда как я – лишь поводырь.
— Я рад, что нас окружают толковые люди, — ответствовал юноша и перевёл взгляд на Ластока Осби, а затем – на Парселию Нилс. — Теперь я – из ваших.
— А с кем завёл дружбу? — осведомился генерал Фэстхорс, глядя на Риттса.
Степняк тут же преклонил колено и опустил голову, уставившись в ноги господ.
— Моё имя Риттс, благодетели. Я принадлежу к Терновым Ветрам.
— Дикий, — вырвалось у адъютанта. — Коленопреклонство оставь.
Степняк бросил резкий взгляд вверх, на сеньора, сказав:
— Ваши люди спасли мою жизнь, и я в долгу не останусь.
— Я подыскал себе оруженосца, — Ричард неловко поднял Риттса на ноги.
— Опасного друга ты выбрал, сынок. Терновые ветры… Дурная их слава.
— Тем хуже для недругов, — аргументировал юноша.
Риттс достал нож с изогнутым клинком, сжал так, что рука задрожала, затем ослабил хватку и подбросил оружие: словил за перо.
— Это – единственное, — выговаривал он каждое слово, — что осталось от моего племени. — Лицо степняка потемнело, и свита рассмотрела зловещую резную рукоять, поднятую над краснеющим лезвием бронзовой хваткой. — Я в долгу не останусь, — процедил парень, теперь говоря о ненавидимых тварях.
Глаза Ричарда выкатились от удивления, когда он увидел кровавые пятна, упавшие наземь.
— Берегись! Ты порезался! — встряхнул он безумца.
Слово взял генерал Обек. «План наш таков; пехоту выстраиваем на склоне близ вышек, чтобы встретить врага при поддержке снайперского огня. Артиллерия стоит на возвышенности и палит по дьявольским ураганам, снимает всех пастушек, сокрытых внутри, а пехотинцы сдерживают натиск основных сил. Тут и выходит ударная конница – гроза вражьих флангов – и зажимает зверей в тиски гибели. Но прежде всего, орду непременно нужно завлечь и подвести к нашим позициям, чтобы – да не случится это в истории ордена! – мы со зверьём не разминулись. Так как наших сил меньше, единственный шанс на победу – растянутся серпом и занять оборону, принявши удар».
— Об этом пусть никто не тревожится, — сказала Парселия. — Мой отряд поскачет вперёд и раздразнит врага, тем самым приведя его к позициям нашего войска. Мы знаем, как ужалить издалека.
— Жаль, ты ещё необученный, — говорил сеньор сыну. — И пойти в бой не сможешь. С другой стороны, подоспели мы вовремя! Ни раньше, ни позже.
Обида с позором напополам пали тенью на Ричарда, услыхавшего эти слова, и юноша глубоко огорчился отцовским решением. Выставленному в ужаснейшем свете перед военным сословием, среди представителей которого стояла и женщина, чьей руки он желал, ему не оставалось ничего, кроме как, в привычном для него духе, начать с долей глумления пылкий протест.
— Вот значит как? — ехидничал Ричард. — Мне – да нельзя? Мал, недостоин?
Фэстхорс старший изменялся в лице с каждым новым словцом и с превеликим усердием подавлял ярость, которую в нём пробуждало последовавшее безобразие. Всем было неловко, а юноша не останавливался:
— Зачем вы вгоняете наследника в краску, когда враг на подходе? На что искушаете славой и грозитесь лишить привилегий, а затем отступаетесь от договора?
Кордис наконец понял, что решимость Ричарда обусловлена присутствием сударыни в офицерском пальтишко, и сам подивился, как он удачно таскает её везде с собой рядом, задевая таким образом юную гордость, побуждаемую на риски ради симпатии. Видят боги, не было у него такового намерения, всё выходило само собой... «Что ж, так и быть». Мужчина подал знак, и юноша замолчал.
— Дам тебе офицера, а с ним – сорок всадников-сорвиголов. Катайся в тылу, следи за обозом и приказывай загонять всех, кто бежать понадеется. О большем не думай. Помни про мать.
— Оно так и лучше, — заверил генерал Обек. — Наблюдайте и учитесь, господин Фэстхорс-младший. Искусность – достояние опытных, а мудрый всегда осмотрителен.
Ричард вспомнил о револьвере и решил было найти караульного, его отобравшего. Утром, перед походом в оружейную, отыскать мерзавца не удалось, но теперь в крепости толпилось столько народу, что проталкиваться к противоположным воротам было делом немыслимо долгим. И он, махнувши рукой, пошёл назад почти сразу. Возле конюшен его ожидал отряд всадников, смотревших с напускным восхищением, и Ричард уже собирался красноречиво поприветствовать их. Как вдруг, мимо него, в обратную сторону, промчалась верхом Парселия Нилс. Очарованный юноша успел поднять руку и коснулся её чепрака – расшитой седельной подстилки – скользнувшей под его ладонью ласковым сукном.
— Госпожа! — с улыбкой подросткового флирта позвал живописец.
Парселия обогатила шум крепости лёгким и дружеским смехом, снизошедшим на Ричарда освежающими капельками. Всадница развернулась, и юноша увидел её веснушчатый лик, украшенный у висков сбежавшими из пучка локонцами.
— Не гоже вам, мой друг Ричард, мещанку госпожой называть! — звонко сказала хранительница неисполненных пока ожиданий. И подвела кобылу к нему.
— Вы так превосходны, что я на миг позабыл о сословных реалиях. А ведь и правда – нехорошо…
— Взгляд художника пытлив и критичен, а по сему, похвала от него приятна вдвойне. — Женщина говорила весело и энергично в связи с предстоящим сражением, и осознание уже совсем близких опасностей добавило ей откровенности. — Льстит мне, однако, как вы заглядывались всю дорогу.
— Не так ли я заглядывался, госпожа Нилс, как вы сами заглядывались на Милайю? — ничуть не растерявшись сказал в ответ Ричард, довольный, что хождение вокруг да около подходит к концу. Но женщина, то ли задетая, то ли не желающая продолжать разговор среди суетящихся, стала серьёзной и тронула Неженку с места.
— Стойте же, Парселия! — тявкнул Ричард, хватая её за ножку в стремени, обутую в кожаный сапожек. Сцена эта развернулась перед сорока всадниками, ожидавшими нового капитана, и всем им стало понятно, какая их ожидает лошадка; они улыбались и перебрасывались замечаниями, но не слышали, о чём щебетали птенцы. Всё было ясно без слов.
В момент, когда сын главы ордена схватил её за ногу, разведчица изумилась и вновь посмотрела на него сверху вниз; смешалась, и секунд пять они оба молчали.
— Низко я пал перед вами! — прошептал Ричард, сжимая её тонкую лодыжку и глядя в янтарные очи. — Укажите мне путь к вашей милости.
Женский рассудок плёл паутину из мыслей, которые, словно маслом подливаемые, разжигались взглядом юноши, чьи намерения были настойчивее, чем казалось вначале. «Милости просишь… Кто ты мне, мальчик? Родство с предводителем ещё не даёт тебе права развлекаться со мной просто потому, что ты этого хочешь. Отец твой – человек чести, и попытайся ты взять меня силой, он бы устроил тебе придворную жизнь, не посмотрев ни на что, ты это знаешь. Кордис Фэстхорс нас любит не меньше семьи. Горькая, для тебя, правда. Из-за этого, ты всё измышляешь, как подступиться ко мне, но в силу возраста мечешься без толку. Стал мне приятным попутчиком – им оставайся!..»
Размышления такого рода кружили над головой офицера уже давненько, но сейчас она во мгновение ока прочувствовала прежние домыслы и выразила их лишь высокомерием на лице. У неё, внезапно, возникла идея.
— Хотите играть со мной? Ладно. — С некоторым холодком заговорила Парселия. — Принесите мне рога чистокровника, срубленные собственноручно. Покажите, что достойны носить эту форму, — медленно убрала она его руку. — Помогите смотрителям в битве, и я сделаю вам одолжение.
Глаза Ричарда остекленели, когда он услышал сие обещание, столь сладкое для слуха, что сказать ему было нечего.
— Только ведь велено вам обоз охранять, — с вернувшейся улыбкой подзадорила женщина. — Опрометчиво будет покидать безопасное место ради какой-то разведчицы! — И она ускакала к своим.
Буря и доблесть на приграничье. Акт десятый
Вот простилается степь пред очами моими
Вот её дёрн, и холмы, и родные равнины
Здесь чернорог лихо мчится ко мне
Здесь отдаю честь и славу главе
Гордость и храбрость мы разделяем во век
Зверей убиваем, врагов мы не чтим
Мы степь очищаем от вражеских сил
И в битву вступаем вслед за́ жеребцом золотым
Мы денно и ночно стоим на постах
Мы смотрим, стреляем, мы рубим врага
Чтоб наша жила сторона
Бесстрашное войско Зеницы в полях
Прозорливым взглядом велит нам монарх
Изжечь нечестивый овраг
Смотрители маршировали пятитысячной колонной с песней на устах. Цель их шествия становилась ясна даже тем пастухам и охотникам, встречавшимся на пути, которые и слова не понимали на языке Царства Копий. Фоэста свидетельница; инородное войско кидало в дрожь местных так же легко, как и весть о наступлении звериных племён, двигавшихся навстречу из глубокой глуши. Два ока богини – малиновое и лавинное – глазели на степь ослепительно ярко, и густые покровы равнин ощущали на себе жар её предвкушения.
Перед повозками полевой кухни, лазаретом и маркитантами, по гальке маршировала пехота. Орден проложил здесь дорогу самостоятельно, ибо старые пути в последние несколько лет стали слишком опасны, чтобы довериться им. А вот идти готовым к развёртыванию строем по тутошней траве не представлялось возможным; ковры, расстеленные по обе стороны от дороги, полнились змеями, ямами, а сами стебли запутывали ноги и оставляли на них многочисленный репьяк. Коренные жители каким-то образом приловчились убаюкивать равнинное зло, вызывая этим недоверие смотрителей, однако на их зачистку ради пущей безопасности орден всё же не решался. Некоторые из аборигенов приходились полезными. Да и от воинственного зверья им досталось изрядно – даже тем, кто волею случая смог добраться до окрестностей крепости.
Новобранцы, не прошедшие посвящение, в рядах авангарда не присутствовали. Каждый из передовых уже хотя бы единожды рисковал жизнью и понимал, чего опасаться во время брани со скотоложцами. Недурно они усвоили и то, как их разить. Для некоторых приграничников Зеница была единственным домом.
— … и крепостной сруб вокруг наших башен я складывал лично, и брёвна носил, одно за другим! — хвастался один из бывалых пехотинцев, вертя головой на ходу то в лево, то в право.
— И лес привезённый ты заготавливал, и деревья садил тоже ты! — улыбнулся ему командир.
В нескольких рядах пролился смех… Офицер быстро вернул дисциплину в свой взвод замечанием. Пешие смотрители замолкли и продолжили слушать собственный марш.
Следом за авангардом шёл молодой состав ордена, ещё толком не видавший степного врага. В этих формированиях никто не шутил. Мужчины и юноши носили на лицах маски серьёзности, затронутой едва уловимой печалью. Многие ждали планового увольнения, наступившего бы через несколько дней, если б не весть об орде. Отдельные смотрители страстно заклинали фортуну, обещая в обмен на её снисхождение свою твёрдую руку в дальнейшем. На заманчивые предложения, звучавшие в отчаянных сердцах, слетались различные сущности, готовые предложить сделки.
«Твоя плоть… Ты готов поделиться телесным сосудом, когда всё закончится?» — Извилистый голос шептал новобранцу на ухо, стремясь получить окончательное разрешение от его трусливой души. — «Поделюсь, поделюсь!» — соглашался юнец, в то время как более стойкие сослуживцы поглядывали на него с подозрением. — «Тогда будешь цел!» — обещал бестельный ростовщик.
Однако слабых духом в рядах ордена было немного. И к их числу точно не относилась ударная конница, возглавлявшая колонну. Всадники вели лошадей крайне сосредоточенно, особенно передние ряды эскадрона. Пики в руках у мужей двигались наготове, словно конники грозили незримому недругу. Остальные готовились исполнить долг саблей либо штыком на винтовке – тут уж кому как хотелось.
Птица – и та улетает. — Ротмистр провёл взглядом серебрянокрылую стаю, искавшую более благополучные земли.
Что касается конницы лёгкой, она поделилась на звенья из пяти-шести всадников и прочёсывала округу, служа войску своеобразным радаром. Разъезды разведчиков то отдалялись от колонны на допустимое расстояние, то возвращались, чтобы докладывать об увиденном ставке.
Ласток Осби, всё ещё выполняющий обязанности адъютанта главы, остановил жеребца на возвышенности, подле которой, буквально, разверзлась земля. Скорее всего, это случилось в связи с недавним землетрясением, пришёл к выводу Ласток. Громадные чёрные щели, что пасти, по-прежнему выглядели угрожающими, хотя и молчали, застыв. «Но, Рокоток». — Он погладил жеребца по холке, и вороной товарищ успокоился.
Адъютант достал из левого кармана подзорную трубку и приложил к глазу. «Что у нас там?»
Вот пара-тройка гиен догрызает окровавленного быка, показавшего рёбра. Затем, уже в другом месте, увеличительное стекло приближает высокого волка, который, завидев беспечного грызуна, осторожно подходит к нему сзади. Ласток не стал любопытствовать, чем всё закончится. Он и так знал. Убрав монокуляр от лица, юный смотритель обратился к начальнику разведки.
— Крупная дичь ведёт себя храбро. Ни кони её не пугают, ни люди.
— Чуют, что мы сами здесь не в безопасности. Только и ждут нашего поражения.
— Гляди в оба, разведчик.
Тот кивнул, и Осби умчался к основным силам.
В хвосте колонны, за обозом и узниками, двигался тем временем отряд Ричарда Фэстхорса. Живописец расспрашивал конного офицера обо всём, что представлялось хоть сколько-то важным, и вопросов набралось немало. Риттс ехал с ним рядом, раздражаясь болтовнёй покровителя, однако терпел.
— Так мы победим?
— Победим, господин Фэстхорс-младший, — учтиво отвечал офицер. — Куда же мы денемся.
— И прольём много крови?
— Увидим.
Ричард изрядно переживал, ведя Добряка в передней шеренге, и все это чувствовали. Обеспокоенность знатного юноши выливалась в его многословность.
— Слушай, Риттс, — повернулся он к другу, — а чистокровники – это кто?
Волна материнского крика, застывшего в памяти, с новой болью накатилась на степняка, и смуглое лицо его исказилось гримасой.
— Ублюдки это невиданные! — заголосил в ответ Риттс, так что всадники встрепенулись, но возразить было некому.
— Не спорю, — виновато подал голос Ричард, — но как они выглядят, черти б их драли?
— Как черти и выглядят. Скоро свидимся с ними, — защёлкал скулами Риттс, — уж тогда потанцуем...
Всадники ненадолго замолчали, и только топот копыт да хрип лошадей аккомпанировали словесной тишине.
— Ну а всё-таки, — совсем уже тихо настаивал Ричард, пытаясь выведать знания у членов отряда и не свести с ума Риттса. — Расскажите подробнее. Я ведь недавно в степи, зато среди сведущих воинов.
— Вообще, — соизволил вернуться в разговор офицер, — чистокровник – это двуногий олень. В нём больше животного, нежели человеческого. — Смотритель приложился к фляге, сполоснул рот спиртным и глотнул. — А вот полукровки звериных племён, в свою очередь, отдалённо похожи на нас. Каким бы отвратным и не был сей факт.
Когда они с отрядом выезжали из крепости, Ричарда догнал караульный, обыскивавший его вчерашним днём. Мужчина долго извинялся, выпучив глаза и поджавши шею в плечи, после чего вернул юноше револьвер. Так что дела шли неплохо. В барабан он зарядил семь патронов, довольный тому, что уделил урокам по стрельбе хоть какое-то время, а также имел при себе с два десятка боеприпасов в подсумке на поясе. Только ведь рога госпожа повелела срубить… С каких пор он зовёт её так? Ричард встряхнулся.
Остальное оружие висело на боку жеребца, однако применять его желания не было. К револьверу он привык, а вот на саблю и карабин полагался в последнюю очередь. Находился в его распоряжении и степняк с пресловутым ножом, которому юноша повелел не отходить ни на шаг. С расстояния, Ричард ещё может убить парочку нелюдей, однако близкое столкновение на себя берёт Риттс. Впрочем, движутся они аж у обоза, в самом тылу, поэтому без личной инициативы о схватке с врагом можно было забыть. Юноша не хотел пускать это на самотёк, но и не был уверен, хватит ли ему храбрости помчаться в пучину сражения. Тем более, когда поступать так необязательно.
Военная ставка двигалась по полю, к руфиссе от войска. Полтора десятка всадников шли по злосчастной траве, выстроившись двумя шеренгами, за которыми, на конной тяге, следовала артиллерия. Кордис Фэстхорс, ехавший в треуголке и шинели, восседал на своём Пламеносце, держа поводья в правой руке. Левой он поглаживал ножны. Справа от него – невысокий и тощий генерал Обек. Слева – друг по оружию, Франс Мариола, в длинном форменном фраке тёмной материи. Сакроягерь по-прежнему управлял Грацией – бледной лошадью из преисподней. Следом за ним – высокий и тучный командир артиллерии, Карлот Дэзер. Кроме них – адъютанты, выполнявшие роль вестовых, и пара горнистов. Двое всадников впереди возвышали штандарты; противоядного змея из серебра, олицетворявшего чистоту, и сверкавшего золотом гарцующего жеребца, который представлял гнев и доблесть. Благородные металлы под сенью светил мерцали на многие вёрсты.
— Хороша жизнь… — прищурился генерал Фэстхорс, наблюдая справа, вдали, движущуюся колонну смотрителей. Войско само растянулось на пыльной дороге подобно змее, уходя хвостом до Зеницы и вытягивая голову к опорному пункту. На горизонте, смыкавшем равнину с океаном небес, наконец-то показались смотровые вышки. Деревянные постройки стояли на приличном расстоянии одна от другой и поднимались весьма высоко. Под ними смотрители заблаговременно выкосили всю траву, так что лучшего места для битвы в степи не нашлось бы.
— Стой! — приказал Кордис Фэстхорс. Ставка замерла. Генерал отъехал немного вперёд, поравнявшись со знаменосцами, и повернулся к остальным всадникам.
— Трубите построение. Время развернуть боевые порядки.
Услыхав протяжные сигналы, ударная конница разделилась на два отряда, по сто всадников в каждом, и разъехалась к флангам. Пехота, подгоняемая барабанной дробью, стала формировать длинную цепь. Через несколько времени, восемь батальонов, суммарным числом в три тысячи бойцов, шагали развёрнутым строем, готовые к бою. Здесь и там, на бледнооранжевой равнине, возвышались смотровые вышки, и смотрители, заходившие в их тень, могли отдохнуть от жары хотя бы с минуту. Но скоро, бойцы прошли строения, заняв позиции в двух сотнях шагов впереди от них. На этом месте равнинная местность плавно опускалась склоном к протяжной траншее, называвшейся Последней Границей. За чертой, прорытой в земле ради сдерживания супостата, орден смотрителей власти уже не держал.
Ставка и артиллерия расположилась на холме, левее и сзади от центрального фронта. Отсюда, как на ладони, виднелись и войска, и все близлежащие равнины. Генерал Кордис Фэстхорс ударил коня шенкелями, направившись позади войска к правому флангу. Там, в сопровождении двоих знаменосцев, нёсших литые штандарты, он выехал вперёд и отправил Пламеносца рысцой вдоль развёрнутого фронта. Поводья он взял в левую руку, а правой поднял к небу саблю, блистая в глазах подчинённых золочёной гардой и заточенной сталью.
— Экион, Брутоций, Атуемс! — воззвал полководец. — Приведите сие войско
к победе!
Слова генерала прозвучали исполненным магии заклинанием, и смотрители увидели в нём больше, чем храбреца. Глава ордена, в этот миг, стал воплощением силы и воли богов, им упомянутых. Ветер мчался навстречу, подымая за спиной полы генеральской шинели, но буйство враждебной стихии не рушило его уверенности в ведомых войсках. Сам же он постарался заглянуть в глаза всем бойцам, стоявшим в передней шеренге с винтовкой у ноги, чтобы и разделить их волнение, и преумножить веру в успех. Так, напоследок благословив своим присутствием фронт, сеньор Фэстхорс погнал коня назад к ставке. Но смотрители знали, что это не последнее его появление.
Вздрогнула степь, и в ушах зазвенело. Горизонт стал чернеть в небосводе тяжёлыми тучами, тогда как земля задрожала с сердцами людей. Издали, к опорному пункту, донеслось завывание. Сперва едва слышные, искажённые голоса становились всё более различимы.
— Ордынцы!
— Идут, сука, к нам!
— Стоять не болтая!
Гул земли, рёв противника и громыхание в небе грозы, надвигавшейся с вражеским войском, нужно было чем-то перекрыть. Всё больше смотрителей не ограничивали себя в выражениях, разъедая взглядом горизонт.
— Ходите-ка сюда, зверолюбы!
— Землю удобрим вашим навозом!
— Степь вашей кровью умоем!
—Поджарим на вертелах заживо, мать вашу за ногу!
— Глядите! — озабоченно выкрикнул солдат средних лет. — Разведчица знамя несёт!
Шеренги обратили внимание на рыжеволосую всадницу, пересекавшую траншею по деревянному мостику. В руках её, на шесте, развевался стяг ордена: эмблема янтарного полка. Изувеченный зверь.
День темнел, равнина у вышек постепенно затягивалась грозовыми тучами. За разведчицей, хитростью скоординировавшей движение вражьей орды, мчались ещё пару всадников: они оборачивались на ходу и стреляли из карабинов.
— Ведут, мои родимые! — завопил кто-то голосистый. — Стадо на убой к нам ведут!
Отряд разведчиков скрылся за пехотой. Следом, шли в наступление линии врага.
На первый взгляд не быстро двигалась их рать, но так казалось только из-за большого расстояния. Звероподобные двуногие отродья, с рогами на оленьих мордах, неслись могущественной бурей. У траншеи, первые ряды сбивались в кучи возле мостиков, а преодолевая их, снова растягивались прежней широтой. Яростно ревя и завывая, мчались они к ненавистным людям.
Несмотря на единичные истерики и безумный смех, в рядах смотрителей стояла дисциплина. В сторону противника разве что посыпался шквал лютых угроз. Зверьё их вряд ли понимало, но боевой дух матерящихся явно нарастал.
— Жарко мне, други!.. — изливался потом смотритель, расстёгивая воротник. Другие били прикладами винтовок о землю, изрыгали в сторону вражеского войска тысячи проклятий и выпячивали грудь. А рогатые всё подступали.
— Ближе, черти, ближе! — кричал разгорячённо офицер.
До столкновения оставалось ещё минуты с две. Земля страшно дрожала, громыхнул в опустившимся небе пронзительный гром. За ордой начали виднеться десятки ураганов – с пастушками внутри.
— На этот раз, шалавами займётся артиллерия, — сказал кто-то стоящий позади.
Из хаотичной массы чистокровников, между их нестройных рядов, вырвались вперёд гончие смерти – чернороги. Сотни осквернённых нечистой силой антилоп. Вражеской пехоте они нужны были затем, чтобы люди истратили на них патроны.
— Ружьё! К плечу! — скомандовал баталий. Забились барабаны, горнисты приложились к мундштукам и звучание раструбов разнеслось по всему фронту. Передняя линия смотрителей, стоявшая двумя рядами, ощетинилась штыками на винтовках.
— По чернорогам! Пали!
Взорвались огнём сотни винтовочных стволов, а затем – ещё раз и ещё раз. Стрелки, недолго целясь, нажимали спуск, и отводя дугу, перезаряжались. Спустя пару залпов, чернороги распластались по полю бездыханные. Их жертва не была напрасной. Отряды чистокровников, прикрывшись антилопами, подобрались достаточно близко, чтобы метнуть в ряды людей с две сотни копий. Никто не ожидал, что первая волна древкового оружия прилетит настолько быстро, да ещё с такой дистанции; несколько десятков смотрителей пронзило наповал, и в рядах брызнула кровь: молчаливый миг изумления среди нетронутых сменился убийственной яростью. Стрелки передней линии, молниеносно заполнив патронники, вскинули винтовки и выпустили боевую мощь в проклятых тварей, сделавших как раз второй залп копий. Но в бой теперь вступила и задняя линия; смотрители вовремя разрядились в тёмное облако устремлённых на них древок, благодаря чему теперь от долетевших копий погибло только пару человек. Однако уцелевших ждала бойня.
Ласток Осби наблюдал за началом сражения с центральной вышки. Держа в руках любимую винтовку с оптическим прицелом, которую ложем поставил на бруствер, он высматривал самых крупных рогачей, чтобы упростить товарищам фазу ближнего боя. Не на шутку разогнавшись, чистокровники вре́зались в штыки передних рядов и затоптали попадавших смотрителей. Рядом стоящие разрядили в них винтовки и закололи напавших, но те успели забрать с собой ближайших бойцов. Нагнавшие их волны зверей вспаривали только что целых солдат двуручными глефами, перереза́ли оборонявшимся шеи и отсекали конечности. В отместку, смотрители набрасывались на потрошителей свирепыми кучами и разрубали их саблями. Над полем сражения поднимался пороховой дым, запах крови, жуткий вой раненых и боевой клич сражавшихся.
Адъютант Осби добил выстрелом в голову раненого чистокровника, пытавшегося встать возле груды поверженных; приклад приятно ударил в плечо, отдача бодрила. Какой-то воин звериных племён пустил в ход макушку, показательно вытянувшись с насаженным на рога смотрителем вверх, после чего, почти сразу, получил в спину десяток уколов штыками. Один из офицеров отбивал заострённой винтовкой выпады копья в свою сторону, и схватка, на фоне других, даже казалась красивой. Но Ласток помог ему справиться со зверем, угодив тому в изумрудовый глаз. Всплеснулся над ним фонтан крови; держась лапой за простреленную морду, зверь не увидел, как сражавшийся рядом смотритель отделил его туловище от копыт. Зато, надо думать, хорошо всё прочувствовал.
Пошёл дождь, превратившийся в ливень. А кровавое дело только усугублялось.
Ласток обратил внимание на возросший ветер, зачесавший его чёлку набок, и отвёл глаз от оптики: колдовские ураганы подошли совсем близко.
— Вы! Жестокий народец! — заистерил голос одной из пастушек. Тёмные жрицы звериных племён хорошо владели человеческой речью, в отличии от рогачей. Звучали они как всегда мерзко, пронзительно и высоко.
— Вы! Ваши охотники, убивающие беззащитных созданий! Все они сдохнут!
— Ваши фермеры, держащие в загонах безобидных зверей! Мы разорвём их!
— Плачьте, смотрители! Опухоль степи! — не унимались падшие бестии.
— Мы уничтожим ваш род! — пообещал громкий сонм.
У обоза, где стоял отряд Ричарда, тоже услышали поганых отродий.
— Что это за бесы там завывают?! — вопросил живописец.
— Пастушки орут, — ответил конный офицер. Всадники убили пару антилоп, прорвавшихся единицами в тыл, а в остальном, разъезжали туда-сюда вдоль повозок.
— Всё, с меня хватит! — закричал Ричард Фэстхорс. — Мы от скуки здесь вымрем. Там же история! Хоть легенды слагай! — Он с надеждой оглядел подопечных. — Давайте подъедем к артиллерии на холме, чтобы хоть что-то увидеть!
— А обоз на кого мы оставим? — запротестовал офицер. — Здесь врачи, сакрохьюторы, сёстры!..
— Оставайтесь, офицер. Я же возьму половину отряда и поеду искать чистокровников. Может, какой из них отобьётся от стада. Того мы и схватим.
— Господин Фэстхорс-младший, бросьте вы эту затею. Разведчица Нилс не обрадуется, если вы хрена лишитесь.
— Отряд отдан мне, а не вам. Мне и решать, чего делать.
Ричард загарцевал перед всадниками и обратился к ним с доброй улыбкой.
— Друзья! Не прошу от вас многого. Один чистокровник!
— Ради наследника главы – хоть десять, хоть сто! — сказал конный смотритель из числа передних.
Остальные поддержали сослуживца радостными возгласами и тоже подняли лошадей на дыбы, повторив за юношей.
— Риттс, ты со мной?
— Думал, ты не отважишься. — Степняк усмехнулся. — Я с тобой, господин.
Батарея ордена громыхала восемью орудиями, работая по ураганам, окружавшим поле брани. Целью пушек были пастушки, скрывавшиеся в сердцевине каждого вихря. Франс Мариола стоял немного впереди, виртуозно размахивая в воздухе мечом с широким лезвием. Направляя такими движениями остриё в сторону ближайшего урагана, сакроягерь таинственным образом делал видимыми силуэты демониц, чтобы артиллеристам легче было целиться. Грозовые небеса изливались шумным ливнем, бушевали ветры, а тесак Мариолы светился в этой мгле красными рунами, обозначавшими зачарования.
У крайнего орудия снаряд взорвался прямо в стволе: смотрителей расчёта разорвало либо ранило. К месту трагедии, с носилками, подбежали санитары. После выстрелов пушки имели наглость откатываться на целых два-три саженя, но возвращать их на прежнюю позицию заставляли узников. Несчастные, в испачканных болотом рубахах и обмотках, тащили тяжеленные орудия на место. Действуя с отчаянной упорностью, невольники в душе благодарили офицеров, за то, что те не гонят их на убой.
Треть ураганов удалось развеять, и смотрители, после очередного попадания, то и дело бросались в пляс от радости. Пороховой дым над орудиями так или иначе закрывал наводчикам обзор, поэтому, выстрелив, приходилось ждать, пока он развеется.
— Не расслабляться! — Карлот Дэзер следил за дисциплиной в части. Мужчина краснел от нетерпения и с завистью поглядывал на непосредственно сражавшихся внизу.
— Удар! — отчеканил командир орудия, когда Ричард и Риттс с двадцатью всадниками проскакали мимо.
«Аяяй, что деется!» — мчался живописец впереди, дрожа и от снарядов, разрывавших небеса, и от ужаснейшего стона сбиваемых пастушек. Было решено ударить по флангу противника, догрызавшего левое крыло смотрителей. Отборные бойцы сражались не на жизнь, а на смерть, но без конницы зверьё могло сломать их.
«Что нам трусливо выискивать отбившегося чёрта, когда их вона сколько!» — закричал степняк. Мешкать или передумывать было уже поздно, Ричард понимал. Холодный дождь смывал с его красивого лица внезапно хлынувшие слёзы. Останавливать отряд после таких слов уже не представлялось допустимым. Навстречу проезжали остатки эскадрона, только что ударившего в тыл. Всадники залиты были кровью. У одного хромала лошадь (с ноги животного слазила подкова), другой, тужась от боли, ехал без руки. Мрачным предзнаменованием легло на душу Ричарда увиденное.
Рогатые дрались бесстрашно. Шли вперёд не быстро, но уверенно. А пехота смотрителей из кожи вон лезла, чтобы сдержать натиск. Конный отряд Ричарда перешёл в галоп, а перед самым флангом – и в карьер. Сердце разрывало грудь, как копыта землю.
— В атаку!!! — Риттс возвысил саблю на скаку. — Бей, руби, стреляй!
— В бой, кентавры степи!!! — Саблю обнажил за ним и Ричард, не жалея глотку.
Всадники могучею стрелой пронзили вражье войско, обагрив клинки, штыки и лошадей. Захрустели под ударами древесные доспехи, завоняло мокрой шерстью. Неудачливый конник выпал из седла и угодил на чьи-то острые отростки. Другой колол штыком не глядя и попадал во что-то мягкое и мерзкое. Передняя шеренга растоптала сбитых с толку тварей. Воздух истязали рёв, стоны и вой. Страшно выстрелила пушка. Ричард, к превеликой скорби, выронил клинок. Дрожащий и чуть ли не седеющий от ужаса, в пасти у безумного врага, он уже не понимал, откуда и в какую сторону осуществлялось нападение. Преданный и сильный его конь ударил подступившего зверя задними копытами. «Молодец, Добряк!» — похвалил юноша. Тут же он пришёл в себя и выхватил свой славный револьвер.
Чистокровники отвлеклись на всадников, позволив человеческой пехоте вернуть контроль над схваткой. Смотрители проделывали в зверях колющие раны, рьяно забивали упавших сапогами, плевались во врагов шипящей пеной и орали. Офицер с обвисшими усами приказал: «вперёд, вперёд, вперёд!» С его клинка стекала кровь, глаза горели справедливым гневом. Ажиотаж поднялся и на центральном фронте; часть рогачей контратаковала батальон, которому на помощь пришла конница.
Движение на левом фланге заметил Ласток Осби, по-прежнему отстреливавший нечистивцев с вышки. Молодой адъютант узнал живописца, к удивлению ринувшего в бой, и поспешил прикрыть храбрецу спину. Недаром обучал он Ричарда стрельбе! Его ученик, верхом на лошади, палил направо и налево, смеялся как блаженный (или плакал?) и даже умудрялся попадать. Но вот, произошло несчастье: гнедого жеребца Ричарда Фэстхорса свалили копьями на землю. Страдающее ржание раздалось громче прочих. Ласток стал стрелять по обступившим живописца чистокровникам, чтобы его не затоптали.
«Добряк…» — Ричард приложился к морде умирающего друга, но прекратить его мучения не смел. В лежащего коня прилетело ещё несколько копий. Животное добили и без него. Юноше оставалось спрятаться за массивным боком жеребца, из которого теперь торчало много древок. Высыпав из барабана гильзы, он стал заряжаться, не зная, что обязан жизнью винтовке наставника.
Оставшейся в живых пастушке надоел энтузиазм одарённого снайпера, усердно калечившего её братьев. Жрица поняла, что людские пушки наводятся выскочкой-волшебником во фраке, и приловчилась уклоняться от снарядов, перемещаясь в урагане то выше, то ниже. Она сосредоточилась и призвала гром; молния, спустившаяся с неба, ударила в вышку, на которой стоял адъютант.
— Падай! Падай! Падай! — услышали сражавшиеся дерзкий голос ведьмы.
Ласток ощутил, держа винтовку, как постройка, заскрипев, стала расползаться, пронзённая насквозь ударом молнии. Ещё мгновение назад он созерцал сражение, но треснувшие доски под ногами разошлись и юноша стал падать. Крыша со старой черепицей раскололась надвое и устремилась прямо на него, но пролетела мимо. Тело его падало сквозь винтовую лестницу, перед глазами скатывались бочки продовольствия, гремели ломающиеся ящики с боеприпасами. Ни о чём адъютант Осби не думал во время падения, разве что о том, как бы рухнувшие балки не проломили ему голову. Однако и балки, неким чудом, обошли его, когда он пал, приземлившись на спину.
Так он и лежал под завалами вышки, боясь шевельнуться. Немогущий уже ни стрелять, ни следить за ходом битвы. Но был вроде как цел.
Вверху, зацепившись за оборванную лестницу, висел его счастливый аксельбант. Только сейчас адъютант заметил, что одет в парадный мундир. Надо же! Новость об орде произвела такое впечатление, что он забыл переодеться в полевую форму. А счастливым аксельбант он считал потому, что Милайя разлила на него свои духи. «Бледноликая ты моя невесточка!» — улыбнулся Ласток. Когда они прощались в Осином Гнезде, Мила рассказала, что украла у отца духи особенной настойки, и помазанные ими шнурки аксельбанта теперь будут сулить ему удачу. «И где бы злостный рок тебя не встретил, куда бы ты не встрял, недоброе не тронет тебя, милый». Ласток как-то позабыл о сказанном, не придав значения девичьей причуде. Но сейчас, лёжа под обломками живым и невредимым, слова любимой вспомнились. «Видно, были правдой». Аксельбант сорвался со ступеньки и упал ему на борт, принеся с собою мятный аромат.
Оставалось осторожно выбраться из-под обрушенной вышки. Но как бы это сделать, когда малейшее неверное движение может завалить всю эту груду? Ласток осмотрелся, сквозь обломки увидел Рокотка, вовремя сорвавшегося с привязи, и начал выбираться. Медленно, ползком. Слушая сражение вдали.
— Чистокровник! — крикнул Ричард Фэстхорс, прячась за погибшим Добряком. — Помоги сразить мне чистокровника! — молил он степняка.
Левой дланью Риттс сжимал свой нож, правой – держал саблю, и всякий, кто приближался к парню близко, тут же погибал. В диком, завораживавшем танце, рубил он наступавших на него, превратившись в мокрого от крови воина возмездия.
— Я сразил уже шестого! — Риттс кричал, смеясь. — Все рога сражённых мной – твои.
— Да я тоже нескольких задел, но рога мне нужно отсечь самостоятельно!
Лязг, пальба орудий, груды изуродованных трупов… Всё это мешало мыслить трезво. Запах испражнившихся пред смертью превращался в нестерпимый смрад.
— Привлеки собой внимание! — подал идею Риттс. — Вместе-ка давай кого завалим…
Ричард, шатаясь, поднялся. Взвёл курок и посмотрел назад. Не успел он вдохнуть свежего воздуха, принесённого очередным порывом ветра, как человек-олень ударил его в грудь: неистово вонзил рога под рёбра. Юноша не сразу понял, что произошло. Раненные внутренности чмокнули. Чистокровник опрокинул и приковал его к земле.
Недолго длилось торжество врага. Риттс, подобно дикому коту, запрыгнул ему на спину. Он заломал отродью лапы, свёл их сзади вместе, пытаясь удержаться на сопротивлявшемся, и скрепил его мохнатые ладони остриём ножа. Чистокровник взвыл от боли. Ричард, истекая кровью, поднял револьвер вверх. Направил дуло к морде истязателя и спустил курок. Прогремел со вспышкой меткий выстрел. Пуля отсекла чистокровнику рог и юноша словил повертевшийся в воздухе трофей левой рукой. Зелёные глазищи супостата заблестели яростью. Могучий зверь вывернул голову назад и ранил Риттса в лицо дымившимся обрубком. Отбросил степняка. Возвысился над ним и попытался забить парня копытами, неспособный пустить в ход кулаки по вине застрявшей в кистях стали. Ричард прострелил отродью ноги – выше револьвер поднять не было сил. Огромная бурая туша подкосилась и рухнула прямо на него. Придавила тяжестью.
«Я добыл ей рог, — успел подумать юноша. — Не ценой ли жизни?..
Больше он не думал ни о чём.
Ливень размывал обагрённое поле сражения, выматывая даже сильнейших из храбрецов по обе стороны фронта. В боевой суматохе то и дело вспыхивал выстрел винтовки, но чаще в ход шли штыки, топоры или копья. Не бывало у народа Асканры боя более яростного, более страшного, и от того неимоверно пьянящего. Всё ещё державшиеся на ногах, не просто солдаты, но истинно воины, рядовые и офицеры уже не заботились ни о победе, ни о поражении; но каждый из них ощутил было счастье, ибо переступил порог людских страхов и действовал вне скованных умозрений: за гранью возможного.
Дрогнула степь под копытами мчавшихся в бой лошадей, и во ртах пересохло, хотя и множество голосов прокричало в тот пасмурный день клич победы.
«За генерала! «За Царство Копий!» «Благой Экион!..»
Отбив натиск и погнавшись за отступившими, смотрители увидели вождя звериного племени, ведомого на арканах генеральскими всадниками.
Буря и доблесть на приграничье. Акт одиннадцатый
У вышек светлело: дым уходил вместе с тучами беглой орды.
«Много вас здесь, право много, — бормотал полевой врач, переступая через убитых людей и зверей. — Есть кто живой? Ну разнесло… Так. Ну а ты? Нет. Так и быть, ищем».
Ричард решил, что это гробовая доска упирается ему в тело, передавливая всё нутро и не давая дышать. Наверное, его прикопали вперемешку с простолюдинами, не удосужившись провести опознание и выделить гроб попросторней. Проклятье... Так вот каково это – умереть оборванцем?
Оборванцем он не был, и мёртвым пока что не слыл, а понял об этом, когда труп супостата был стащен с него окровавленным другом. Риттс поколыхался пред ним на ветру и свалился с ног рядом. Но Ричард не верил, что парень испустил дух. Степняк просто очень устал…
Тело Ричарду казалось совсем онемелым, и он убедился, что встать сам не сможет. Меж тем, захотелось подышать. Так он и сделал: вдохнул что есть мочи и… сразу же пожалел.
Свирепая боль ворвалась вместе с воздухом в лёгкие и отобрала надежду на мир и покой. Ричард скривился, почувствовал на глазах свежевыступившие слёзы и повернул голову в лево. Его рука тонула в бордовой луже крови, сжимая какую-то палку. «Ах верно! Рог!»
Он повернул взгляд направо и обнаружил возле себя нескольких павших, один из которых таращился на него с застывшим в глазах сумасшествием. «Мать!» Ричард увёл взгляд, стал глядеть в небо.
Онемение спадало. Юноша вынужден был вдохнуть второй раз, чтобы выжить, и вновь свежий воздух ударил в него острой болью, терпеть которую никак не хотелось, но приходилось. Однако, наряду с болью, в юнце пробуждалась и дикая ярость, доселе знакомая разве что его предкам, но не ему самому.
«Рог… Дамская прихоть… — Ричард снова глянул на обрубок, зажатый в кулаке, и заорал как израненный лев; от злости, от боли. Затем, с большим усилием, поднял руку к серому небу и отбросил рог так далеко от себя, чтобы отыскать его уже было нельзя. Он ударил опустевшим кулаком по взмокшей земле и вновь крикнул, но теперь с хрипотой. — Не нужен мне твой чёртов рог, не нужен, не нужен!.. И ты не нужна. — Ричард закашлялся, дыхание сбилось, а между тем, ему предстояло сделать не мало болезненных вдохов, чтобы выбороть организму ещё хоть пару минут. — На что я, воистину, шёл?!. — кашляя, скручиваясь и страдая, он то поворачивался к широко открытым глазам мертвеца, то обращался к беспристрастному небу, то поглядывал на степняка, лежавшего лицом вниз. — На риск ради пакостной девки…
Ричард не знал, умирает ли он, но его ненависть, кованная страданием, закрывала душу и рассудок от опасений загробного мира. Словно надевши на голое тело кольчугу, сплетённую из рыболовных крючков, до жути болючих, он ненавидел их всех; неотёсанного Риттса, Вальта, привратника, Ластока, Франса… и, конечно, отца. За то, что родитель втянул его в этот кромешный сыр-бор. Но пуще других, он ненавидел Парселию. За её красоту. За её недоступность. За то унижение, которому он подверг себя перед ней в крепости. Ради чего? Что в ней такого, чего нет в других?
«Рог она захотела… Чистокровника ей подавай!» — Юноша краем сознания переживал, что истечёт кровью, однако не унимался, продолжая ворочаться и хрипеть. «А всё так хорошо начиналось!» — гневное разглагольствование пришлось перевести в область мыслей, потому что голос начинал отказывать. «Будет вам рог, госпожа. И, увы, не один. Дайте мне только оправиться, заглушить боль… Только лишь… ох…» — Ричард опустил веки и позволил себе обессилеть, напоследок раздражаясь жгучими слезами.
Теперь он думал о многом, и ничего из того, что составляло его личность, не осталось в нём прежним.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге