Обложка Те, кто ведает. Книга Вторая

Те, кто ведает. Книга Вторая

Анджея Фуллер

0% прочитано
Стандартный
Анджея Фуллер

Те, кто ведает. Книга Вторая

Глава 1

Ее крепкие икры мелькали молочной белизной, на мгновение показываясь из-под подола льняной рубахи. Дыхание обжигающими толчками вырывалось из изнемогающей от долгого бега груди. Сил сопротивляться оставалось все меньше. Еще немного, и она рухнет на покрытую прелой листвой землю.

Частокол стройных стволов становился все чаще, не давая прорваться на простор лесной просеки. Звук тяжелых шагов позади подстегивал, заставляя сделать последнее, почти невозможное усилие.

Не выдержали, подвели заплетающиеся от усталости ноги. Левая ступня зацепилась за выступающий из темной земли корень и уже не смогла вырваться на свободу. Ноги подогнулись и потянули вслед за собой обессилевшее тело. Всхлипывая, Есения беспомощно заскребла пальцами по рыхлому лесному опаду.

Первым к ней подошел Зоран и, схватив за плечи, поставил на ноги, словно тряпичную куклу. Лютый, нахально улыбаясь, заглянул в побелевшее от страха лицо и ущипнул ее за щеку.

— Далеко надеялась убежать, красавица? — иронично улыбаясь, спросил он.

— Отпустите меня, — попросила девушка. — Что вам надобно?

— Третьяк приказал привести, — пожал плечами Зоран.

— Сказал бы матери, я бы сама к нему пришла, — утирая слезу, пробормотала Есения. — Зачем надо было меня по лесу гонять?

— А ты зачем от нас побежала? — ухмыльнулся Лютый.

— Не разглядела кто вы, вот и перепугалась, — дернула она плечами, освобождаясь из грубых рук. — Пусти. Сама пойду.

— Вот и славно, — выдавил из себя подобие улыбки краснощекий Зоран. — Притомился я за тобой по лесам бегать. Только не в ту сторону идешь, красавица. Третьяк нас к северу ждет.

— Так скажите ему, пусть в деревне меня найдет, — заупрямилась Есения. — Матушка уже все глаза проглядела, небось. Волноваться будет, коли не приду.

— Так мы гонца в деревню пошлем, — неприятно улыбаясь, сказал Лютый. — Предупредим Гостяту, что под нашей защитой ты едешь.

— Куда вы хотите меня увезти? — снова испуганно бледнея, спросила девушка.

— Жениха тебе Третьяк присмотрел, да только на смотрины приехать не может — занят он., — пояснил Зоран, протягивая к ней свою мясистую руку. — Зато жених знатный

— Без материного благословения не поеду, — замотала головой Есения. — Силком хотите меня увезти. Без ее ведома.

— Да кто ж тебя, дуреху, спрашивать-то будет? — раздраженно пробормотал Лютый, которому надоели препирательства глупой девчонки. Сказано ему привезти девку — значит, будет сделано. Уговоры в его планы не входили.

Жилистая рука с неуловимой быстротой вырвалась вперед и схватила запястье девушки.

— Ты пойдешь с нами. Сейчас, — хмуро сказал он. — Некогда мне тебя уговаривать. Будешь противиться, твоей руке будет больно. Поняла?

Есения с молчаливой злостью дернула свою руку, пытаясь вырваться. Жесткие мозолистые пальцы сжали ее тонкое запястье, оставляя синяки. Девушка взвизгнула и повалилась на колени от боли.

— Встань, — чуть ослабив хватку, приказал он. — Ты пойдешь с нами и будешь вести себя смирно. Иначе тебе снова будет больно. Чуешь?

— Да, — всхлипнула девушка, в одно мгновение утратившая волю к сопротивлению.

Идти далеко не пришлось. На лесной дороге, ведущей на север, ее уже ждали всадники. На этот раз телеги не было. Не было с ними Некраса и старушки Влады. Только юная девушка, покорно сидевшая в седле в окружении десятка всадников. Третьяк не сказал ни слова. Лишь молча кивнул на свободную лошадь и поскакал вперед, увлекая за собой людей. Он спешил. Слишком долго возились они с этим делом. Травень уже почти на исходе. Как бы не опоздать с подношением.

Было ему известно, что женщины не отдадут своих дочерей без боя, поэтому и решил пробную жертву силой увести, без согласия матери. Старшая девица из семейства Гостяты подходила на эту роль как нельзя лучше. Заодно и мамаше будет хороший урок, чтобы не путалась под ногами.

А что Некраса с ними нет — не беда. Третьяк решил по-своему сделать. Не рисковать, ожидая следующего года, а задобрить темных немедля. По горячему следу предложить демонам еще одну юную деву, но теперь уже из своего собственного рода. Может, не побрезгуют и простят ему невольную ошибку с первой строптивицей? Заодно надобно будет по следам Славяны поиск наладить. Не должна бывшая женушка уйти из-под его власти. Из его дома одна лишь дорога — в могилу.

Третьяк хмурил крупное лицо, вспоминая красавицу жену. Самолюбивая душа еще не остыла от нанесенного ему оскорбления и требовала мести. Собственными руками утопит мерзавку.

Процессия неслась по торной дороге, не рискуя остановиться на привал. Пока не отъедут от деревни на десятки вёрст, не позволит Третьяк дать коням и полчасика передохнуть. Нельзя, чтобы кто из деревенских приметил, что увозят они с собой дочь Гостяты. Мать может раньше времени поднять слишком много шума. А когда дело будет сделано — там уж шуми не шуми, назад не воротишь.

Хоть и нет за Гостятой большой силы, а все же может часть деревенских за нее вступиться. Вздорная баба. От такой всякой беды можно ожидать.

Есения тревожно оглядывалась по сторонам, гадая, куда ее везут мужчины с мрачно насупленными бровями. Не раз и не два ловила она на себе сочувственные взгляды. Почему они так смотрят? Не хотят замуж выдавать в северные земли? Таков уж девичий жребий. Где жених подходящий найдется, туда и отдадут. В своем селении никто не оставался. Родня все-таки ближняя. Ни один старейшина супружества между своими не одобрит. Оставались, правда, некоторые в том доме, где родились. Но только коли недужная девка оказалась, али жениха до нее не сыскалось. Токмо невесты из деревни Третьяка редко дома засиживались. Каждое ближнее и дальнее селение за честь почитало породниться с родом Деяна Метелицы.

Тряско ехать в седле, непривычно. Тупой ноющей болью начинала беспокоить спина, а лошади все мчались вперед. Есения уже еле держалась в седле, когда Зоран заметил неестественную бледность ее лица. Догнав Третьяка, он коротко переговорил с ним, оглядываясь на пленницу. Тот неохотно кивнул в знак согласия и повел людей к замерцавшему между еловых стволов озерцу.

Крепкие руки приняли Есению из седла и подвели у усевшемуся на берегу вожаку. Третьяк, мрачно оглядев бледную девушку, недовольно цыкнул. Даже времени не было как следует приготовить невесту. Как замарашку какую-то везут. Рубаха, небось, уже седмицу как нестираная. Придется все-таки гонца в деревню послать. Дарина, старшая жена, соберёт что-нибудь подходящее — и одежды, и припас. А ведь не готовились на сегодня. Случайно вышло, что приметил Лютый, как Есения одна в лес пошла. Как было упустить такой случай?

— Знаешь, куда едем? — спросил он девушку. — К жениху… — еле слышно шепнула Есения. — К жениху, — кивнул Третьяк, пряча злую усмешку. — Верно говоришь. А чего такая бледная? Али не рада, что я тебе жениха присмотрел? — С матушкой не попрощалась… — всхлипнула она. — Как тати лесные, прямо со двора украли. Не по-людски это. — Время не ждёт, а матушка у тебя больно своенравная, — хмыкнул он. — Слёзы утри, не люблю. Вот перед женихом и поплачешь, как доберёмся. — А как же материнское благословение? — не унималась Есения. — Чего вы меня нечесаную везёте, да ещё и в старой рубахе? Стыдно перед женихом в таком виде. — За нарядами гонца пошлю, — не стал спорить Третьяк. — Жена моя старшая с ним приедет. Она тебе и волосы уберёт, и приоденет, как положено. Всё будет чин по чину. А матери потом скажем. Как с женихом дело сладится — сразу и сообщим радостную весть.

— Хорошо, — немного успокоилась Есения. Чудно всё это, да только против Третьяка идти боязно. Вечер уже окрашивал верхушки елей розоватым отсветом, когда перед утомлёнными людьми выросли угрюмые столбы частокола. Есения с удивлением озиралась. Кто мог поселиться в такой глуши? Ни поля, ни луга поблизости. Даже торной дороги нет — лишь узкая звериная тропа, по которой и конному-то не проехать, не то, что телеге. Куда её привезли? Что это за место? Мужчины молчаливо привязывали коней, отводя глаза всякий раз, как ловили её вопрошающий взгляд. Сняв с седел притороченные мешки, они гуськом обошли бревенчатую стену и скрылись за углом частокола. Никто не позвал за собой. Растерянно оглядевшись, Есения бросилась вслед за последней, исчезающей за углом спиной.

Перед ее глазами появился ручей и одинокий шалаш, возведенный на берегу. Охотники уже рассыпались по лесу, собирая щедро разбросанные по округе древесные обрубки. Они знали, что за частоколом был заготовлен дровяник. Но те дрова были припасены не для них. Еще несколько сочувствующих взглядов в сторону гуляющей по берегу ручья девушки. Неужели нельзя иначе? Родная ведь девчушка. Многие из них еще дитем босоногим ее помнят. На глазах росла тонкой гибкой тростинкой.

Есения распахнула невинные голубые глаза и встретила взгляды родичей, обжигая сердца некоторых болью неизбежного. Отвернулись. Снова отвернулись. Почему? — недоумевала девушка. Подбежав к частоколу, она заглянула в приоткрытую дверь. Какая странная деревенька! Всего две землянки, да и те какие-то неказистые. Вроде как наспех строили. Может быть, это стоянка охотников?

Есения нерешительно проскользнула внутрь, осматривая спрятанное за высоким частоколом пространство. Одна из землянок оказалась уж совсем необычной. Крышу укрывал плотны ковер из мшаника, надежно защищавший от дождя и ветра. Внутри тоже было зелено и нарядно — совсем не так мрачно и бедно, как в родном доме. Каменный очаг у дальней стены ещё не знал огня. Здесь ведь никто не жил, — догадалась девушка.

— Любуешься? — в проём просунулась бородатая голова. — Чудно тут, — робко улыбнулась Есения. — Поживёшь тут несколько денёчков. Жених твой запаздывает, — обнажая крупные зубы, изобразил улыбку Третьяк. — Боюсь я одна, дядька! — испуганно замотала головой девушка.

— На пару ночей задержимся. Засов на калитке приладим, — отмахнулся от нее Третьяк. — А потом сама похозяйничаешь туточки. И не нужно трястись. Чай не маленькая уже.

— Не оставляй меня здесь одну, дядька! — завыла Есения, бухаясь на колени. — Всеми богами тебя заклинаю. Страсть как боюсь одна оставаться. Отроду с сестрами на одной лежанке обнявшись, спим.

— Пора привыкать без сестер обходиться, — непреклонно мотнул головой Третьяк. — Будешь делать, как я сказал. И не смей перечить.

— Да я и так боюсь слово поперек тебе сказать, — обреченно прошептала Есения, не смея подняться на ноги.

— Вот и умница, — кивнул он. — Тогда слушай мой наказ: сиди здесь и жди жениха. А коли не придёт — мы тебя через седмицу-другую заберём. — Не оставляй меня одну, дядька, — еле слышно шепнула она ему вслед, так и осталась сидеть на ковре из мягкой мшистой зелени.

В нескольких десятках верст от двух землянок остановились и подняли вверх свои косматые головы, словно прислушиваясь к далеким звукам, двое бродяг. Их ноздри затрепетали, по-волчьи втягивая в себя пахнущий прелью воздух. Переглянувшись, они оскалили гнилые зубы в подобии улыбки, такой же мертвой, как и выражение их остекленевших глаз. Потом одновременно повернулись и зашагали назад, возвращаясь к месту своей прежней стоянки. Короткие фразы, которыми перебрасывались между собой оборванцы, звучали на ином, отличном от человеческого языке, больше напоминая посвистывание и шелест сухих листьев, с хрустом крошившихся под ногами.

Попадись им навстречу охотник, то ни в жисть не признал бы, что ведут они между собой разговор. Да и как тут разобрать, коли губы бродяг не двигались, а лица оставались мертвыми и неподвижными, словно серые, каменные маски.

Глава 2

Скрип тележных колес преследовал ее и во сне, и наяву. Печально сомкнутые губы ясно говорили о том, что Богдана не одобряет переезда. На словах согласилась, а душа также, как и прежде переполнена тоской. Слушала жена слова мужа и послушно кивала, но не мог не заметить он, как до боли сжимались скрытые под обветренными губами зубы.

Не стал рисковать Данко и ехать через западные земли — свернул к югу на первой попавшейся дороге. Так и потащились телеги в неведомые края, подпрыгивая на кочках и проваливаясь в рытвины. Все, кроме одной. Той, что повезла закутанную в тёплые беличьи одеяла старушку дальше, на запад. На дворе солнце яркое светит, а ей все холодно. До самых костей добралась морозная стужа и уже едва слышно слабое дыхание, срывающееся с посиневших губ. Везли старую Ганну в родные места, к дочерям — умирать.

Богдана прижала к себе мальчиков, устраивая их поудобнее в копне душистого сена. Поглаживая тонкие ручонки, она с беспокойством вглядывалась в бескровные лица. Далеко еще до привала, а по глазам видно, что проголодались уже ребятишки. Поскорее бы до торговых мест добраться и разжиться съестным. Припасы таяли на глазах, но Данко всё не решался устроить долгую стоянку и расставить силки на мелкую дичь. Лишь разок повезло охотникам подстрелить пару селезней и поймать в мелком ручье немного рыбы.

Земли вокруг словно вымерли. За последние три дня не повстречали ни телеги, ни всадника. Оно, с одной стороны, хорошо, конечно. Чем меньше народа им повстречается, тем надежнее будут спрятаны в пыли дорог их следы. Однако и направление спросить не у кого. Не узнать, в какой стороне ярмарка и торговый тракт. Сколько им еще по чужим землям плутать? Когда мужчины решат, что они ушли достаточно далеко?

Погруженная в мысли, она не сразу заметила, как подъехал к телеге Данко.

— Вернулся! — вспыхнуло радостью ее лицо.

— Впереди озеро, — ответили улыбкой его глаза. — На стоянку встанем до завтрева. Может, рыбой повезет разжиться. Дети от дороги отдохнут немного.

— Хорошо бы, — кивнула она, бросая тревожный взгляд на болезненные лица сыновей. — Тряско. Укачивает парнишек.

— Потерпите еще немного, — с сочувствием сказал он. — Дальше будем почаще останавливаться. Уже вторую седмицу на юг едем. Почти месяц пути между нами и селением Метелицы.

— Ты мыслишь, как пеший, да тележный, — напомнила ему Богдана. — А Третьяк отродясь телегами не ходил. Конному эту дорогу меньше, чем за пару седмиц осилить можно.

— А ведь верно мыслишь, — восхищенно улыбаясь, сказал Данко. — Придется, значит, поглубже в южные земли зарыться.

Богдана застенчиво улыбнулась и смущенно отвела взгляд, непривычная к похвале. Зато она теперь знала ответ — ехать им еще не меньше двух седмиц. Только тогда Данко хоть немного успокоится и станет осматриваться, выбирая удобное место для жилья. Хорошо, что земли вокруг дикие. Не будет земельных споров с соседями.

Телеги, съехав с ухабистой дороги, уткнулись в ольшаник следом за волами и остановились в тени низкорослого леска. За редкими стволами, посверкивая, рябилось на летнем солнце небольшое озеро, спрятанное в зарослях камыша. К востоку лежала заболоченная низина. Богдана скользнула взглядом по нежной зелени осоки, ходившей волнами под натиском свежего ветра. Глаза ее вспыхнули в предвкушении. Это как раз то, что сейчас нужно ее мальчикам. Они так ослабели в дороге.

Женщины суетились у костров, бросая в закипающие горшки полоски сушеного мяса и горсти кореньев. Над стоянкой поднимался ароматный запах мясной похлебки. Тут же замешивали на скорую руку тесто из камышовой муки.

Мужчины, не теряя времени, расчищали подходы к озеру — надеялись поймать свежей рыбы.

Идан безучастно следил за окружающей его суетой, не желая подняться с земли. Его названный брат путался под ногами у взрослых, помогая, чем мог. Идан бы с радостью пошёл с отцом к озеру, но ослабевшие ножки не держали худенькое тело.

Мать бросала в его сторону короткие тревожные взгляды. Руки ее машинально разминали тесто, формируя лепешки, а глаза ощупывали болезненную фигурку, сидевшую в тени старой осины. Глубоко вздохнув, она посмотрела в сторону низины, где волновалось зеленое море узколистой осоки. Найдет ли она там то, о чем плачет материнское сердце?

Ели с торопливой жадностью, стараясь не обронить ни крошки. Лица были сумрачны, а в уголках глаз морщинками притаилась многодневная усталость. Ясиня, потерявшая всю свою свежесть, кормила размоченным в мясном бульоне хлебом крошечную большеглазую девочку, ползающую у материнских ног. Изредка трогала подросший живот и вздыхала. Как же хочется покоя, а не этой бесконечной тряски в рассохшейся от старости телеге. Без аппетита проглотив остатки похлебки, Ясиня перевела усталые глаза на Богдану. Только одно могло бы ей сейчас помочь. Найдут ли?

— Ты покамест тут посиди с лялечкой, — понимающе кивнула Богдана. — Мы с Вереей до низины сходим. Поглядим, что там, да как. Потом камыша накопаем, пока снова в путь не двинулись. Мука-то на исходе уже.

— Хорошо, — ответил ей слабый голос. — Только поспешите, прошу. Совсем сил не осталось. Так бы и легла на сырую землю. Дитя последнее из меня тянет.

— Знаю, милушка, — придвинулась к ней Богдана. — Потерпи еще чуток. Мы скоро.

— Веда, за мальчиками гляди в оба, — попросила мать приемную дочь. — Как найдем место, так все вместе и отправимся.

Веда облизала бледные губы, слегка качнув головой в знак согласия. На ее лице не осталось и тени обычной живости и радостной смешливости.

Данко, поглощённый разговором с Дубыней, не обратил внимания на странные слова у погасшего костра. Не замечал и того, как ослаб его сын. Слепыми глазами глядел, как шатает от малейшего порыва ветра исхудавшую Ясиню. А коли и примечал неладное, то списывал всё на усталость да скудную еду. Потому и спешил увести своих людей в безопасное место — туда, где будет вдоволь и пропитания, и отдыха на берегу равнинной реки.

Острая осока царапала босые ноги. Добравшись до середины низины, Верея присела, бережно раздвигая траву. Пальцы её зарылись глубоко в вязкую землю, под паутину переплетённых корней, хранивших в себе сырость.

— Суховато, — обернулась она к сестре. — Может, ближе к озеру глянем?

— Там повыше будет, — мотнула русой головой Богдана. — А за ним камыши. В другую сторону надо. Вон, чуешь, болотом тянет? Значит, тут она, родимая, близко.

Верея втянула в себя духовитый летний воздух и кивнула, соглашаясь со словами сестры. К востоку нужно идти. Оттуда тянет тревожным дурманящим духом багульника и болотной тиной.

Недолго пришлось им брести по колышущемуся морю осоки. По берегам стали попадаться бородатые березы, отражающиеся в оконцах темной неподвижной воды. Почва под ногами заволновалась и захлюпала. Однако, нога еще не проваливалась сквозь плотную дернину.

— А ну как провалится? — прошибло Верею неожиданной страшной мыслью. Вдруг то, что спасало их в родных северных топях, здесь не поможет?

Она неуверенно оглянулась на сестру, но лицо той оставалось безмятежным и даже чуточку радостным. Почуяла болотную жилу?

Заметив нерешительность в глазах идущей впереди сестры, Богдана ободряюще улыбнулась и взяла её за руку. Теперь её черёд вести. Прямо по выступившей между корней осоки воде, по первым промоинам, заполненным темной мутью, шаг за шагом.

С плеском погружались широкие ступни в болотную жижу, но даже и не думали проваливаться. Богдана на мгновение прикрыла глаза, вбирая в себя пульсирующие струйки энергии, текущие от живой артерии земли. Ошибки не было. Даже вдали от родных топей, она с закрытыми глазами найдет болотную жилу. Скоро они приведут сюда детей и позволят им вдоволь порезвиться. Пусть хоть с ног до головы перемажутся болотной грязью. Непростая это тина. Снова нальются румянцем их мертвенно бледные лица и оживут умирающие глаза.

— Нашла! — Богдана перевела сияющие глаза на сестру. — Чуешь, как бьётся её сердце? — Да… — восторженно прошептала Верея, касаясь воды тонкими пальцами. — Более двух седмиц мы были отлучены от её материнского тела.

— Теперь за детьми? — неохотно, с усилием отрываясь от источника силы, мотнула головой в сторону озера Богдана. — Ясиня совсем ослабла. Помоги ей с малышкой, хорошо? — Не будем медлить, — заторопилась Верея, и перед глазами её встал бледный, безжизненный лик Ясини. — Ей вдвое больше против нашего требуется.

Назад женщины почти бежали — не разбирая дороги, перепрыгивая островки воды, пробирались сквозь хлюпающую дернину. Спешили туда, где под летним солнцем, без движения, лежали на берегу ослабевшие дети и Ясиня.

Ожана еще издали приметила энергично размахивающие руками фигуры и вскочила на ноги, прижимая к себе маленького сына. Веда неуверенно поднялась на ноги. Следом за ней встал ее маленький брат. Второй лежал неподвижно и тяжело дышал, пряча за полуприкрытыми веками мутные глаза.

Подбежав ближе, Богдана опустилась на колени и бережно прижала к себе хрупкое тельце сына. Идан приоткрыл глаза и слабо улыбнулся, обнимая сильные материнские плечи. Худые ручонки вцепились в ней — крепко, как мог. Материнское тело щедро делилось полученной силой. Не щечках ребенка появился первый слабый румянец.

— Пусти, мама, — прошептал Идан, уткнувшись в шею. — Я дальше сам пойду... Возьми за руку Молчана. Он устал.

Приемный сын посмотрел на нее робким взглядом и молча протянул руку. Горячая ладонь Богданы сомкнулась на тонких пальчиках, питая их своим прикосновением.

Приобняв за узкие плечи, Верея вела за собой еле передвигающую ноги Ясиню. Когда девушка немного окрепла, Верея забрала у нее малышку и пошла вперед, указывая путь к болотной жиле. — Вы куда? — подбежал к ним удивлённый Дарен. Мужчины давно заметили возвращение Богданы с сестрой и теперь с изумлением наблюдали за процессией, направлявшейся к востоку. — Мы сейчас вернёмся, — улыбнулась ему Ожана. — Да, — подошла ближе Богдана и невзначай коснулась его руки. Глаза её вспыхнули изумрудным светом и тут же погасли. — Ты иди пока на берег. Мы скоро. Дарен послушно закивал кудрявой головой. Глаза его затуманились, и, улыбаясь самой глупой улыбкой, он направился к озеру, где в густых камышах его ждали остальные мужчины.

— Что ты такое с ним сделала? — удивленно посмотрела на нее Ожана.

— Не знаю, — пожала плечами Богдана. — Голос мне внутри был. Он руку мою вел будто.

— Чудно, — посмотрела вслед мужу Ожана.

— Чудно — согласилась Богдана и пояснила. — Это все болото. Оно учит нас, как пользоваться даром. Дает не только силы телесные, но и знание.

Закрыв глаза, в зеленой осоке полукругом стояли женщины и слушали пульсацию, исходящую от спрятанной в глубине переливающейся изумрудным жилы.

Веда стояла чуть поодаль и внимательно смотрела на вздыхающее болото. Казалось, она видела, как сквозь тёмную воду пробивается свет. Не каждому дано узреть жилу. Веда могла. Богдана чувствовала её телом, а девочка глазами. Словно и не было между ней и потоком энергии полутора метров мутной жижи — всё было как на ладони. И чем ярче ощущалась сила, тем сильнее разгорались её глаза, отливая ярким, почти фосфорическим зелёным светом.

К озеру возвращались другими. Женщины смеялись, легко ступая по высокой траве. Впереди бежали ожившие дети. Неважно было, что подумают мужчины, глядя на измазанных болотной тиной мальчиков.

Ведь под покрытыми грязью щеками теперь ярко горел здоровый румянец и сияли, отливая мшистой зеленью, серые глаза.

Глава 3

Некрас пошарил в своем мешке в поисках туеска с остатками молока. Из горловины неохотно вытекло несколько капель и плюхнулись в деревянную чашу. Уставившись растерянным взглядом на донышко, едва прикрытое тонким слоем жидкости, ведьмак почесал голову. Неужто уже закончилось? Желудок сжало голодным спазмом. С самого утра без остановки идет. Пора бы и перекусить, а тут такая незадача.

И не единой деревушки поблизости. Не купить.

Некрас обреченно вздохнул и посмотрел на свои мозолистые ладони. Не любил он без спросу брать. Хотя, Ванда и не считала это воровством. «Каждый кормится, как может, — поучала она, показывая, как добыть молока. — Мы ж не даром: коровкам тоже польза. Болезни снимаем. В следующий раз пеструшка побольше даст своей хозяйке. А нам всего-то чашки две в день надо. Все так делают. И тебе однажды придётся».

Ведьмак закрыл глаза, высматривая внутренним взором ближайшую деревню. Далеко забрался, однако. Ни единой живой души в округе. Придется заглянуть подальше к западу. Там, где недавно прошли его неутомимые ноги.

Деревенька, укрытая от северных ветров косогором, ютилась у подножья поросшего плакучими березами холма. Недалеко, в луговине бродил десяток откормившихся за теплую весну коров.

Некрас поднял руку и мысленно провел ладонью по горячей спине одной из них, успокаивая и уговаривая не пугаться. Делал он это не в первый раз, хотя и всеми силами старался избежать, так до конца и не изжив в себе человека.

Корова замерла, чувствуя незримое присутствие теплых ведьминских рук. Легкие пальцы коснулись морды, предлагая ароматное угощение, которое учуяли ноздри, но не увидели глаза. Приняв угощение, корова расслабилась, пробуя на вкус новое лакомство. Умелые руки стали быстро сцеживать густые молочные струйки в невидимую чашу. А потом растворились в воздухе, оставляя за собой запах сушеных трав.

На камне стояла чашка, полная парного молока. Ведьмак вздохнул и порылся в мешке, разыскивая запасы питательного порошка. Серебристые крупинки коснулись поверхности молока и беззвучно осели на дно. Жидкость на мгновение вскипела и задымилась божественным ароматом, который мог учуять только нос ведьмака.

Баюкая в руках деревянную чашу, он подошел к склону холма и осмотрел простирающуюся перед ним долину. У подножия тянулась узкая лента реки Песчанки. Еще несколько десятков верст вниз по течению и должен добраться до места. Сердце дрогнуло в груди. Получится ли убедить родственниц? А ну как и слушать его не станут? Что тогда? Истинную суть свою раскрыть? Не спугнуть бы. В этих последних оставшихся на этой земле детях хранится его душа. Не станет их — и порвётся последняя ниточка. Не за чем больше жить.

Залпом заглотив горячее содержимое, ведьмак наклонился за мешком. Если поспешить, он еще успеет пройти пару десятков верст до темноты. Тревога, засевшая в душе, гнала его вперед.

Молоко заструилось вниз по пищеводу, наполняя тело привычной сытостью и энергией. Закинув пожитки за спину, Некрас бодро зашагал вниз по пологому склону.

Где-то в глубине леса, отставая на несколько верст по его следу диким зверем крался оборванец. В его изрядно похудевшем мешке осталось несколько сухих лепешек и туесок с водой, а осмотреться в лесу и раздобыться дичинкой недосуг. За быстроногим ведьмаком тяжело угнаться. Хотя и нужды уже в этом больше не было. Знал Авдей, куда направил свои стопы Некрас. Теперь можно и отдых ногам дать. Яиц поискать утиных у тихой заводи. Другого пути нет — только вдоль Песчанки. Там и в засаду сядет.

Уже и дороги было не разобрать в темноте, когда Некрас услышал на востоке слабые звуки человеческого жилья. Губы тронула усталая улыбка. Теперь можно и дух перевести. Завтра он встретится со своими детьми. Дождаться бы только рассвета.

Некрас так и просидел всю ночь, не смыкая глаз. Прислонившись к шершавому валуну, хранившему остатки дневного тепла, он терпеливо ждал. А едва забрезжило, как вскочил на ноги, ожесточенно растирая покрасневшие от бессонной ночи глаза. Сердце болезненно билось где-то в горле, не давая вздохнуть от волнения.

Первые нерешительные шаги были полны медлительности, а потом, сорвавшись с места, ведьмак побежал вдоль берега реки, не разбирая дороги. Звуки просыпающейся деревни приближались с каждым шагом. Мычали идущие на луг коровы и перекликались между собой женщины. Легкий дымок из очагов наполнял утренний воздух горьковатым привкусом. Куда-то к югу, уходя на охоту, уходили мужские голоса.

Первым на пути попался щуплый старичок, нагруженный рыбачьими снастями. Он шел с опущенной головой и что-то неразборчиво бормотал себе под нос. Не замечая пришельца, старый рыбак скрылся в лесу прежде, чем Некрас успел крикнуть приветственное слово.

Ведьмак удивленно хмыкнул и закружился на тропе, пытаясь понять, куда пропал таинственный старичок. Вспомнив про маскировку, он снова натянул на себя старую шкуру и, прихрамывая, неторопливо побрел дальше. Коли один уже попался, значит, деревня уже недалече. Негоже будет селянам узреть его ведьминский облик. Зелень в глазах постепенно выцвела, угасая до серого пепла.

Услышав едва слышный шум позади, ведьмак обернулся. На тропе, склонив голову, стоял старый рыбак. Присматривался к уходящему к деревне чужаку. Когда старичок понял, что его заметили, он было попытался снова укрыться в кустах, но Некрас успел выкрикнуть успокаивающие слова.

— Погоди, человече, — приветственно замахал он рукой. — Не убегай так быстро. Старый я, чтобы по лесу за тобой гоняться. Спросить хочу пару слов.

— Чего надобно? — хрипловатым тенорком спросил его Щука. — Чужих людей в наших краях не любят.

— Скажи мне добрый человек, где я могу найти селение Бажена Хромого? — издали крикнул ему Некрас, не решаясь и шага сделать ближе, чтобы не спугнуть старика.

— Зачем тебе? — испуганно попятился к кустам Щука.

— Родня у меня в этом селении, — сел на тропу ведьмак в знак своего миролюбия. — Уже второю седмицу в пути. Повидаться хочу перед смертью. Не осталось у меня никого, кроме них.

— Кто твоя родня? — сурово спросил старичок. — Назови имена.

— Богдана, Ожана, Верея, Ясиня и младшие дети, — выдохнул родные имена Некрас.

— Опоздал ты, добрый человек, — помотал головой Щука. — Не знаю кем ты им приходишься, да только вторая седмица уже пошла, как ушли из деревни.

— Ушли? — помертвевшими губами прошептал ведьмак. — Куда?

— На новое место ушли, — вздохнул старичок. — Там, где от происков Третьяка можно укрыться. Небезопасно им здесь. Коли ты нас нашел, тогда и другие найдут.

— Как же мне их теперь найти? — вскочил на ноги Некрас. — Скажи, старче, может, сказали, куда идут.

— Этого не ведаю, — покачал головой Щука. — Одному скажешь — завтра вся деревня знать будет. А ушли они тайно. Чтоб, не дай бог, не проболтался кто Третьяку, ежели доберётся до нас это бандитское отродье.

Не слышал больше его голоса ведьмак. В ушах его звучали волны глухого белого шума. Глаза слепо смотрели на старика и ничего не видели. Оглушенный услышанным, Некрас медленно осел на землю, заваливаясь набок. Все надежды рухнули.

— Ты чего это, добрый человек? — подбежал Щука. — Поплохело? А ну-ка, дай-ка водицы плесну!

— Нет нужды… — глухо отозвался Некрас, мотнув головой. — В самое сердце ты ударил, старче. Оглушило.

— Видно, и впрямь ты им родня, коли так страдаешь, — закивал плешивой головой Щука. — Пойдём, отведу тебя к нашему старейшине. Может, что подскажет.

— Веди… — ведьмак с трудом поднялся, пошатываясь, будто пьян. — Не верю, что никто ничего не знает.

Щука еще раз с сомнением оглядел могучего старика. Помедлил, будто что-то прикидывая, а потом махнул рукой и побежал вперед по широкой тропе. Пусть старейшина сам рассудит, кто пожаловал. У Бажена глаз на людей наметанный — не ошибется.

С луговины возвращались хозяйки с полными крынками молока. Некрас невольно проводил их взглядом. Может, продадут ему чашку-другую. Претит душе красть, да теперь силы будут нужны. Если старейшина подскажет, куда ушли его люди — глядишь, и успеет нагнать этим летом. А если нет… даже думать страшно.

Потребуют демоны еще одну девицу. Что ж, снова выбирать? Раньше думал — сумеет, раз девушка будет из кровной родни Третьяка. А теперь? Нет, не поднимется рука. Третьяка бы, не моргнув, зарубил. Но в чем вина молоденькой девушки?

Сердце сжало холодной лапой, заставляя леденеть ведьминскую кровь.

— У ворот постой-ка, — остановил его Щука. — Я до старейшины сбегаю и сюда приведу.

— Добро, — кивнул ведьмак и осмотрелся вокруг. Добротный частокол окружал небольшую, на несколько десятков дворов деревеньку. Молодые мужчины чинили старую телегу, прилаживая на ось деревянное колесо. Косые взгляды настороженно скользили по фигуре чужака. Не первый гость в этих местах, но первый чужой. С чем пожаловал? Не с дурной ли вестью?

— Ты что ли родня Богданы моей? — послышался у ворот негромкий бас.

Обернувшись, Некрас увидел седовласого человека, который, прихрамывая, выходил из калитки. Светло-голубые глаза напоминали застывший лед. Не рад был старейшина нежданному гостю.

Некрас коротко кивнул. Как доказать, что с добром пришел? Не просто же так похож старейшина на ощетинившегося ежа. Грудью готов встать за семью сына. Ведьмак тепло улыбнулся.

Со славными людьми породнилась Богдана. Только вот времена нынче поганые: не успеешь на одном месте осесть — уже пора сниматься с места и снова в путь. Сколько же ещё раз ей придётся бросать всё нажитое?

Вздохнув, Некрас наконец-то решился открыть свой рот:

— Я дальний родственник Богданы и других женщин, которых приютил ты в своем селении. Всю родню извел изверг Третьяк. Они — последние люди из нашего рода. Хотел вот повидаться перед смертью… Видно, опоздал.

— Ушла твоя родня, — глухо сказал Бажен. — Как начали в округе крутиться посланцы Третьяка, так сразу поняли мы, что не будет Богдане здесь покоя.

— Посланцы Третьяка? — ужаснулся ведьмак. — Неужто добрались уже до этих мест?

— Сестра моя бродягу в лесу повстречала, — мрачно сказал Бажен. — С того времени все и началось. Народ начал волноваться. А сын терпеть смуты не стал и увел свою семью в другие земли.

— Куда? — умоляюще спросил его Некрас.

— Зря спрашиваешь, — хмуро мотнул головой старейшина. — Не скажу. Ни тебе и никому другому не скажу. Ушли и весь сказ.

— Не веришь мне, — снова вздохнул Некрас.

— Не верю, — играя желваками, уставился на него Бажен. — Зря ты пришел. Нет для тебя здесь ничего.

— Кабы ты знал, как важно мне повидаться с моими родичами, — с тоской пробормотал ведьмак. — Ты бы последних волов в телегу запряг и самолично меня до места их новой стоянки доставил. Токмо всего сказать тебе не могу.

— Не найдешь ты для меня ни единого слова, чтобы доверился я тебе, — твердо сказал Бажен. — А теперь уходи. Нет для чужих людей в нашем селении места.

— Даже чашки молока не продашь? — звякнул монетками Некрас, ощупывая мешочек, висящий на поясе.

— Молока страннику и без денег нальют, — кивнул одной из наблюдающих за разговором женщин Бажен. — А потом уходи. И остальным передай, чтобы забыли сюда дорогу. В нашем селении нет места чужим.

Глава 4

— Посмотри, какая красивая, — улыбаясь, ворковала Дарина.

Она развязала тюк с приданным, вытащила вышитую рубаху и приложила к груди Есении. Следом на русую голову легло очелье, а в руках у Дарины появились височные кольца.

— Кто бы еще тебе подарил такие, если бы не Третьяк? — восторженно покачивала головой Дарина. — Щедрость его не знает границ!

— Я не хочу оставаться здесь, — уже в который раз прошептала девушка. — Не бросай меня.

— Что говоришь ты такое? — также шепотом ответила ей Дарина. — Как я могу ослушаться своего мужа? Разве не знаешь, каков он в гневе?

Есения молча заплакала, размазывая по бледному лицу горячие капли. Плечи ее мелко дрожали.

— Чего ты боишься? — заглянула в заплаканное лицо молодая женщина. — Засов надежный на воротах. Припас в доме. Сиди себе и дожидайся жениха.

— Разве так бывает? — всхлипнула Есения. — Что это за обряд такой чудной?

— Из дальних земель твой жених, — таинственно сверкнула глазами Дарина. — Прознал про силу и славу Третьяка, вот и решил породниться.

— Я боюсь, — сказала девушка и спрятала заплаканное лицо в ладонях.

— Полно тебе так убиваться, — погладила ее по голове Дарина. — Я тоже не хотела уходить из дома батюшки. На Третьяка глаза поднять боялась. А нынче вроде и нечего. Как все живут, так и мы живем. Сладилось, между нами.

Лились из женского рта быстрые и гладкие слова, а в глазах, на самой глубине, плескалась затаенная горечь.

— Пойдем-ка ополоснем тебя на реке, — обнимая девушку за плечи, повела ее из землянки Дарина. — А потом уж и наряжаться будем.

— А мужчины? — вспыхнула Есения.

— Об этом не тревожься, — усмехнулась Дарина. — Охотники в лес ушли. Все следы какие-то ищут, да напрасно, видно. Третьяк третьего дня сердился очень. Вроде как пропал кто в этих местах и следа не оставил. Сказал: коли сегодняшним днем не найдут, завтра снимаемся. Селение без присмотра брошено. Неспокойно.

Прозрачная холодная вода смывала усталость от бессонной ночи. Если она не может сомкнуть глаз, когда за околицей горят костры и вповалку спят мужчины, то что станет с ней через день, как уйдут люди? Есения вздрогнула, чувствуя, как по плечам пробежал озноб.

— Замерзла? — заботливо спросила ее Дарина, накидывая на плечи льняной покров.

— Студено, — поежилась девушка, выбираясь на берег.

— Жаль баньки нет, — сокрушенно вздыхая, Дарина закутала обнаженную девушку в сухую ткань. — Я бы тебя отпарила, как следует.

— Ничего, — опустила голову девушка.

— Держись, девонька, — печально посмотрели на нее красивые глаза. — Все через это проходим. Какой муж на роду написан, с тем и живем.

— А откуда Третьяк моего жениха знает? — спросила Есения, поднимаясь на высокий берег.

— Он разговоров не любит, — пожала плечами Дарина. — А я привыкла лишние вопросы не задавать. Так оно спокойнее. Раз уж сказал слово, значит надобно так. Не мне, жене, в его речах сомневаться.

— А мой отец всегда с матерью советовался, — вспомнила Есения. — Она даже спорила с ним, бывало.

— У Третьяка не забалуешь, — усмехнулась Дарина. В ее глазах вспыхнул и привычно погас свет, меняясь на покорное выражение не раз битой собаки.

Свежая и нарядная стояла Есения на берегу ручья и печально смотрела в бегущие к северу воды. Может, и верные слова сказала Дарина. Что может случиться с ней за надежным высоким частоколом. Воды два деревянных бочонка натаскали, дров целая поленница. Только с очагом надобно поаккуратней. Жаль будет красивую рубаху изгваздать, да перед женихом замарашкой предстать.

Зашумели в ельнике чьи-то шаги. Есения встрепенулась и дикой ланью кинулась к воротам под защиту бревенчатых стен. Дарина, возившаяся у очага, подняла на нее удивленные глаза:

— Ты чего так всполошилась?

— Идет кто-то будто, — испуганно прошептала она.

— А чего не глянула кто? — усмехнулась молодая женщина. — Может, жених твой на свидание торопится?

— Посмотришь, может? — попросила ее Есения. — Боязно мне.

— Ох и трусишка же ты, — улыбнулись добрые глаза. — За огнем пригляди тогда.

В ельнике затрещали сучья. Из тенистой глубины вынырнули охотники и рассыпались по берегу, набирая воду в опустевшие туески

Третьяк вышел последним. Он прижимал к груди грязный мешок, а на губах притаилась тень хищной улыбки.

Увидев его лицо Дарина, резко отпрянула и скрылась за частоколом. Испугалась. А чего пугаться-то? Это же муж твой, дуреха!

Громкие голоса возбужденно гудели, приближаясь к воротам. Очевидно: в этот раз вернулись с удачей.

— Дарина! — раздался повелительный голос.

— Иду, — едва слышно сказала она и выглянула за калитку.

— Невеста готова? — тяжелым взглядом посмотрел на нее Третьяк.

— Да, — кивнула жена.

— Собирайся тогда, — кивнул он в сторону шалаша, где лежали пожитки. — Выезжаем!

— А обед как же? — пискнула она.

— Вчерашними лепешками перекусим, — отверг он ее возражения. — Пора!

— Хорошо, — поникла ее голова. Сжалось сердце, заболело. Кинув последний взгляд на несчастную девушку, Дарина, опустив плечи, побрела к шалашу.

На опустевшем берегу остались дымиться догорающие угли. Торопились охотники и не подумали плеснуть кувшин воды на кострище. Есения стояла в проеме калитки, не решаясь закрыть. Казалось, коли захлопнет дверь на замок, так больше и не осмелится ее никогда открыть. А как узнать, какой из постучавших в ворота ее жених? Что, ежели разбойники забредут на запах жилья?

Есения вздрогнула от страха и захлопнула калитку. Дрожащие руки безуспешно дергали деревянный засов. В ушах оглушительно бился стук испуганного сердца. Казалось, к частоколу уже сбегаются темные люди и дикие звери. Напрягая непривычные руки, девушка с трудом задвинула засов в узкий паз и без сил прислонилась к бревенчатой стене.

По лесной дороге, не оглядываясь, уходили прочь Третьяк и его люди. Дарина ехала молча, позволяя глухой пустоте полностью заполнить ее голову. Думать было опасно и больно. Пусть лучше не останется ни одной мысли, позволяющей усомниться в том, что делает ее муж. Она, как обычно, закроет свои глаза и уши.

Торжествующая усмешка растягивала толстые губы Третьяка. Он часто касался дорожного мешка, притороченного к седлу, и удовлетворенно улыбался. Дарина невольно глянула на злополучный мешок и быстро отвела взгляд. Напрямую не спросить, а коли глянуть, что внутри, когда уснет? Кого они искали? И что нашли?

Проворонила свое счастье Дарина. Подумала об одном, а тут как тут и другие мысли стали в голову заползать. И не отмахнуться от них, раз они непрошенными гостями уже на пороге стоят.

Снова и снова всплывало перед ее глазами встревоженное лицо Гостяты. Такое, каким запомнила она его при отъезде из селения. Тогда Дарина и не подозревала, куда везёт её гонец Третьяка. Послушно собрала, что велено, забросила мешок в седло.

Откуда же ей знать, что Третьяк тайно увез в лес старшую дочь Гостяты, а мать в неведении по берегу реки мечется. Как взглянуть ей в глаза? Сказать, что видела дочь — и с ней всё хорошо? А правда ли это?

Третьяк велел молчать. Строго-настрого. Никому ни слова — где Есения и с кем. Отчего же это тайна такая великая?

Дарина была женщина бесхитростная. У такой всегда все на лице написано. Тревожные мысли слишком явно отразились на румяном курносом лице и привлекли внимание Третьяка.

— Дарина, — негромко позвал он жену.

— Аюшки? — повернула к нему лицо Дарина.

— Гостята будет спрашивать — молчи, — напомнил он. — Может, не по вкусу придётся невеста нашему жениху. Зачем мать зря терзать?

— А что же говорить? — прикусила губа жена. — Она ведь с расспросами придет. Ты меня знаешь, я душой кривить не умею.

— Об этом не думай, — усмехнулся он. — В землянке сидеть будешь, пока все не уляжется. Скажем всем, что приболела. И не вздумай болтать среди домашних лишнее, а то в отдельном доме тебя запру.

Дарина побледнела, вспоминая любимое наказание Третьяка за непослушание. Отнимал он детей у матери и передавал другой жене, пока ослушница не одумается. Поэтому и не спорили никогда с ним жены. Как сказал, так в точности все и делали. И только тогда спокойно могли вздохнуть, когда уезжал суровый супруг на охоту или на тайное дело. Страх ненадолго отступал.

К селению подъехали к самой ночи, когда сторож уже готовился замкнуть ворота на засов. Измученные долгой тряской дорогой люди разбредались по своим домам. Селяне уже ложились спать. В редкой землянке горела лучина, освещая тесную горницу неровным светом. Гостята стояла на пороге своего дома и безмолвно наблюдала, как расходятся в разные стороны охотники в поисках своего очага. Её глаза, иссушенные слезами за последние дни, больше не плакали. Она исходила с детьми все окрестные рощи. Хоть не была охотницей, а кое-что приметила: зацепившееся за ветку височное кольцо, клок ткани, оставшийся на колючем сучье. Значит, убегала. Значит, гнал кто-то. Но кто? А следов крови не видно. Знать, не зверь, то был. Человек.

И Третьяка с охотниками который день нет в деревне. Кому, как не родичам оберегать вдову и ее детей? Каждый день до позднего вечера стояла на пороге своего дома Гостята, ожидая возвращения старейшины. К кому ей еще идти со своим горем? Он ведь всех в округе знает, каждого. Стало быть — и того, кто Есению увёл, найти сможет. Изредка случалось такое, что крали невест. Хоть и не приветствовалось подобное. Есения у нее девка видная, может и польстился кто.

— Третьяк! — выступила вперед Гостята, приметив фигуру вожака, который замыкал строй возвращавшихся людей. — Постой! Слово горькое надобно тебе сказать. Есения моя пропала. Уже пять ден прошло, как нет от нее ни слуху, ни духу.

Дарина вздрогнула при звуке ее голоса и опустила голову. Торопливо прошла мимо. Лишь бы не смотреть в глаза несчастной матери.

— Неужто на ночь глядя будем об этом разговор вести? — хмуро спросил Третьяк. — Жена мне уже сказывала про твоё горе. Однако ж, ночь на дворе и следы нам все равно не сыскать. А люди устали с дальней дороги.

— Да где же ты шлялся столько дней, коли знал, что в родном селении беда приключилась? — возмущенно подскочила к нему Гостята. — У тебя девку прямо с порога крадут, а ты всё по лесам да тропам! Где защита, что обещана моей семье?!

— Осторожней со словами, женщина, — угрожающе навис он над ней. — Сказано тебе, что придется ждать до завтрева. А как рассвет придет, так поиск и наладим.

— Чую я, что нет тебе дела до моего горя, — глухо сказала женщина. — Твой отец таким не был. А ты только о своих делах печешься. Ни капли совести в тебе не осталось. А может и не было никогда.

— Последний раз тебя предупреждаю, — процедил Третьяк. — Прекрати свои смутные речи, иначе и крохи помощи от меня не дождешься.

— Я замолчу, — устало ответила она. — Выбор-то у меня невелик. Но, когда прознают люди, как оттолкнул ты бедную вдову, лишая поддержки и помощи, не велики твои шансы быть избранным старейшиной. Нет в тебе ни мудрости, ни понимания. Токмо злоба одна в душе кипит.

— Лишние слова говоришь, Гостята! Как бы ни пришлось о них пожалеть, — выплюнул угрозу Третьяк и зашагал вслед за убежавшей вперед женой.

Глава 5

Топот множества ног разбудил припозднившегося в постели Третьяка. Долго не мог уснуть прошлой ночью после гневных слов Гостяты. Сожалений не было. А вот сомнения первый раз темными тенями всколыхнулись в душе. А что, если бунт поднимет? В словах этой вздорной женщины есть зерно истины. Его не выбирали старейшиной на народном сходе. Сам себя назначил, силой дружинников прикрывшись.

Дарина быстрыми шагами сбежала вниз по ступенькам. Кинулась к лежанке и вцепилась в плечо цепкой рукой.

— Третьяк! Просыпайся, Третьяк! — быстро зашептала она, боясь разбудить спавшую в зыбке дочь. — Там дозорные приехали. Тебя кличут.

— Что за спешка такая? — недовольно заворочался он на лежанке. — Неужто дело такое срочное, что с первыми петухами подыматься надобно?

Все тело его ломило и дергало. Заболел, будто? — мелькнула мысль в тяжелой голове.

— Поймали, вроде бы, людей из рода Бажена Хромого, — тревожно прошептала она. — Дозорные тебя требуют. Не знают, как с ними поступить.

— Что ж ты, дура, сразу не сказала! — Третьяк вскочил с лежанки. — Ради такой вести я и ночи спать не стану!

Наспех обувшись, он с усилием поднял своё грузное тело и, не обращая внимания на боль в мышцах, поспешил к выходу за околицу. Там уже собралась толпа разновозрастного люда. В центре стояла телега, запряжённая двумя волами. Рядом с ней — молоденький возница, испуганно озирающийся по сторонам. Женщины шипели сердитыми гусынями и, казалось, готовы были в любой момент наброситься на парня. Чуть поодаль лежали мертвые тела — причина клубившейся в воздухе злобы и напряжения.

Третьяк окинул быстрым взглядом трупы своих побратимов и побледнел. Трое лежали без движения, а четвёртый глухо стонал, прижимая к груди окровавленные руки. С другой стороны телеги лежало ещё одно тело. Мощные руки были раскинуты в стороны, словно обнимали бездонное синее небо, которое уже никогда не увидят его навеки закатившиеся глаза.

— Как же так? — глухо произнёс Третьяк, переводя взгляд на Ратибора.

— Малюта. Брат Данко, — кивнул тот на зарубленного со спины богатыря. — Матёрый волчара. Троих положил, пока я с тыла не подкрался. Но успел Младена зацепить. Не насмерть, но тяжело.

— А этот? — тяжёлый взгляд Третьяка упёрся в дрожащего от страха юнца.

— Этот, как бой начался, на телегу кинулся да в сено зарылся, — презрительно сплюнул под ноги Ратибор. — Рыбья кровь. Даже руки марать об него не хочется.

— Бабам тебя отдать, что ли? — усмехнулся Третьяк. — Жёнам моих людей, загубленных твоим поганым родичем. Они-то с тебя эту заячью шкуру враз сдерут.

За спиной у юноши что-то слабо зашевелилось и закряхтело. Ратибор подскочил к телеге и занёс над головой окровавленный топор. Из-под беличьего одеяла показалась посиневшая рука. Он резко откинул одеяло. Откуда показалась всклокоченная старуха..

— Никак старая Ганна к нам пожаловала? — прищурившись, пробормотал Третьяк, вглядываясь в морщинистое лицо. — Как же это братец тебя в дальнюю дорогу отпустил, да ещё и без охраны?

— Мою охрану убил один из твоих воинов, — проскрипел надтреснутый голос. — А мальчонку отпусти. Он тебе зла не сделал.

— Зато родичи твои мне уж больно насолили, — угрюмо буркнул Третьяк.

— Уже давно пожалели, что связались с родом Некраса наши люди, — сверкнули глаза из-под насупленных бровей. — Последней каплей стал посланец, что пришёл от тебя этим месяцем.

— Посланец? — удивлённо переспросил Третьяк. — О чём ты говоришь, старая женщина?

— Бродяга по имени Вавила, которого ты прислал, — приподнимаясь на локтях, пояснила она. — Как про него в деревне стало известно, так люди и ополчились против Богданы.

— Я никого не присылал, — покачал головой Третьяк. — Может, привиделось тебе, Ганна? Али из ума ты выжила на старости лет?

— Я, может, и старая, но не сумасшедшая, — обнажила она беззубые дёсны в язвительной усмешке. — Не одна я бродягу того видела. Не выйдет у тебя меня старой брехуньей окрестить. Я цену своим словам знаю.

— А что Богдана? — не удержавшись, спросил Третьяк, чувствуя, как сжалось давней болью его сердце. От болтовни про неведомого Вавилу он отмахнулся, не придавая словам женщины большого значения.

— Может, и скажу тебе за Богдану, — усмехнулась Ганна, — но при всём честном народе пообещай мне, что отпустишь меня и парнишку. Везёт он меня к моей старшей дочери, в деревню, чтобы похоронила она меня своими любящими руками. Недолго мне осталось. Хворь намертво вцепилась в это старое тело.

Третьяк сжал челюсть, поиграл желваками и бросил взгляд на угрюмые лица толпы. Потом пересилил себя и, хрипло, но смиренно произнёс:

— Что скажете, добрые люди? Отпустим бабушку и юнца? Ни одного из наших он не тронул, а вернётся домой — даст зарок на наши земли не ступать. И родичей предупредит. А кто заявится после, того ждёт одна судьба — смерть.

Люди переминались с ноги на ногу, постепенно остывая от первых минут ярости. Поднимать руку на старую женщину и безоружного юнца — это ведь не в бою с врагом рубиться.

— Пускай езжают подобру-поздорову, — махнул рукой один из стариков. — Нет нам проку от их смерти, а лишний грех на деревню вешать незачем.

— Все ли согласны со словами старейшего? — обратился Третьяк к остальным.

— Пущай едут, — нестройно откликнулась толпа.

— Ты слышала слова моих людей, Ганна, — вновь перевёл Третьяк взгляд на старуху. — Говори.

— Давно мои дёсны не чувствовали вкуса пшеничной лепёшки с молоком, — насмешливо проскрипел её голос. Понимая, как изнывает Третьяк от нетерпения, она с удовольствием наслаждалась своей властью.

— Тебя накормят. И отдохнёшь перед дорогой, — процедил Третьяк сквозь зубы, с трудом сдерживая раздражение. Уже готов был придушить старую ведьму.

— Ну так и накорми сперва, — усмехнулась она. — Али забыл ты старый закон гостеприимства? Сначала путника приветить, а уж потом расспрашивать.

— Будь по-твоему, — сжал кулаки Третьяк, но не стал препираться. Ничего. Он подождёт. Он умеет ждать. Очень хорошо умеет. — Моя жена Дарина накормит тебя и твоего спутника. Снабдит припасом в дорогу. А потом ты скажешь мне всё, что знаешь.

Шумели люди за околицей. Спала в зыбке семимесячная дочь. Дарина стояла рядом с посапывающей девочкой и любовалась румяным личиком. Самое дорогое, что у нее есть, — ее дети.

Всплыло в памяти осунувшееся лицо Гостяты. Должно быть, черным горем заволокло душу бедной матери. Каково это начинать новый день и не знать, что случилось с твоей дочерью? Сердце Дарины сжалось болезненным сочувствием. Может, шепнуть все-таки?

Но взгляд вновь упал на личико малютки, и Дарина отчаянно замотала головой. Нет! Она не может. Третьяк непременно накажет за непослушание..

Поднявшись по ступенькам, она остановилась у входа и прислушалась. Третьяк спорил с какой-то незнакомой женщиной — далеко, слов не разобрать. И уйти нельзя — дочка вот-вот проснётся.

Внезапно в голову пришла шальная мысль. Дарина снова глянула в сторону ворот, где волновалась людская масса. Расходиться не собираются. Набрав полные легкие воздуха, будто перед нырком в глубокое озеро, она бесшумно скользнула вниз по ступенькам. В полумраке заворочалась, просыпаясь ее дочь. Прошмыгнув мимо зыбки, женщина сунулась в угол, где валялся брошенный с вечера мешок.

Медленно выдыхая, она осторожно сунула руку внутрь и нащупала мягкую ткань. Сердце ее тревожно стукнуло, а рука нерешительно замерла. Вроде, как и голоса послышались недалеко от землянки? Женщина прислушалась, но вокруг царила тишина. Даже малютка, повернувшись на бочок, снова ненадолго задремала. Это придало решимости застрявшей в мешке руке. Дарина осторожно потянула ткань наружу. А потом села на земляной пол и поднесла обрывок ткани к глазам. По краю шла знакомая вышивка. Подол платья? Тоненько звякнул на пол упал еще один предмет. Ловкая рука подняла его с пола и задрожала. Это очелье с височными кольцами, которое Третьяк подарил Славяне для свадьбы с темными духами. Испуганно сунув кусок подола и очелье в мешок, Дарина кинулась к выходу, зажимая свой рот, чтобы не закричать.

Так вот какого жениха осталась ждать у ручья Есения. Мало Третьяку несчастной Славяны, он решил угостить демонов еще одной жертвой.

Торопливо шагая, к дому приближался Третьяк, по-бычьи наклонив голову. Дарина постаралась спрятать страх, отпечатавшийся на ее лице. Но Третьяк даже не глянул на нее, занятый своими мыслями.

— На стол собери, — коротко бросил он. — Гости у нас будут незваные. До старшей жены добеги. Лепешек пшеничных возьми и молока.

— Хорошо, — опустила она голову, страшась посмотреть в его глаза. В землянке заплакала дочь, требуя, чтобы ее покормили.

— Малую тоже старшей отнеси, — кивнул он в сторону детского плача. — Пусть еще немного присмотрит. А как гостей проводим, твоя очередь за детьми смотреть. Эту ночь у нее ночевать буду.

— Хорошо, — снова прошептала она.

Медленно двигая челюстями, Старая Ганна гоняла во рту кусок размоченного пшеничного хлеба. Вроде вкусно должно быть, а только ничего не чуют ее старые ноздри. Ни аромату, ни вкуса. По привычке больше еду в рот тянешь, — вздохнула она, уронив на столешницу мелко дрожавшую кисть. Хочется улечься на мягкую лежанку и не вставать более. А впереди еще дорога дальняя. Довезут ли живой?

Возница сидел рядом и торопливо пил молоко. Утренний страх уступил место здоровому молодому аппетиту. Одну за другой он рвал лепешки, с хрустом перемалывая их крепкими зубами.

Третьяк сидел напротив и натужно сопел крыльями крупного носа. Щеки и шею заливало нездоровым румянца. Дождавшись, пока гости насытятся, он мотнул головой, делая знак Дарине выйти из дома. Затем перевел тяжелый взгляд на старую Ганну и вопрошающе кивнул.

— То, что скажу сейчас, тебе никто более не скажет, — обтерла Ганна сморщенные губы. — Ни брат мой, ни селяне. Ибо не знает никто. Я, да возница наш, — только мы.

— Говори, — коротко приказал Третьяк.

— Повез Данко свою семью и родню Богданы на юг, — злобно улыбнулась старуха. — Эти олухи думали, что я при смерти лежу, и не скрываясь, при мне на южную дорогу съехали. Да и разговоры вели вслух. Там, где Песчанка в озеро впадает, есть заброшенная дорога. В тех местах они и свернули.

— А ты вроде как хлопочешь, чтобы я за ними погоню наладил? — удивленно спросил ее Третьяк.

— Хлопочу, касатик, — закивала старушка. — Очень хочу я, чтобы все это чертово семя изничтожили под самый корень. Все беды у нас от этой девки пошли.

— Знал бы я, что у меня такой союзник в деревне Бажена Хромого, горя бы не ведал, — хрипло сказал Третьяк. — Жаль, что поздно мы с тобой снюхались.

Благодарствую за знание, которым поделилась. Сейчас кликну жену и скажу, чтобы собирала вас в дорогу. Мои люди проводят, чтобы никто не обидел. А я пока подумаю, как нам с этим делом разобраться.

— Давай, сынок, — устало кивнула старая Ганна. — А я покуда до телеги пойду. Сил ни сидеть, ни стоять не осталось.

— Погоди, мать, — остановил он ее. — Туточки пока ложись. Отдохни. Помягче тебе постельку на телеге сообразим.

Укладывая седовласую голову на мягкие шкуры, она поманила к себе Третьяка и хрипло прошептала:

— Всеми богами тебя заклинаю! Найди ее, слышишь? Найди и удави болотную гадину…

Глава 6

Над ельником повис раскаленный шар летнего солнца. Уже вторая седмица пошла, как осталась Есения одна в лесной глуши. Поначалу от каждого шороха вздрагивала, а потом ничего. Даже калитку иногда открывать стала, чтобы хоть ненадолго выглянуть из своей бревенчатой темницы.

Помучившись первые дни в нарядном облачении, не выдержала и сняла с себя вышитую рубаху. Обрядилась в старую. Коли придет жених, она всегда успеет переодеться и предстать перед ним юной княжной.

Жаркие дни пришли. А этим летним утром было особенно душно. Струйки пота медленно стекали по спине, высыхая на рубахе белыми полосками. Как же тяжело каждый день в нестиранном ходить. Может, добежать до ручья и окунуться в прохладные воды? Прямо так, как есть, не снимая рубахи? Все же посвежее будет.

Через приоткрытую калитку не видно лесной ручей. Спрятался он за крутым, поросшим ивняком берегом. Есения вцепилась напряженными пальцами в шершавое дерево калитки и осторожно выглянула наружу. На берегу было пусто. Даже лесной зверь не забредал, отпугиваемый запахом человеческого жилья. Нервно сглотнув, она собралась с духом и сделала первый шаг. Рука ее по-прежнему держалась за калитку, не в состоянии расстаться со своей душевной опорой.

Висевшая над лесом духота, казалось, придавила ее к этой крохотной полянке, где притаился кособокая землянка, притворяющаяся ее домом. Растрепанные волосы прилипли к лицу влажными прядями. Чтобы убрать их с лица, Есения на мгновение отпустила калитку и испуганно посмотрела на свою руку. Потом огляделась по сторонам. Ничего страшного не случилось. Здесь никого нет, — уговаривала она себя. Только хлопотливые пчелы роятся над своим гнездом, нарушая тишину жужжанием беспокойных крылышек.

Девушка вздохнула и сделала еще один робкий шаг вперед. А потом еще один. Скоро она уже мерила босыми ногами песчаное дно и радостно плескала себе в лицо полные пригоршни прохладной воды. Окунувшись несколько раз в текущие на север струи, Есения стала выбираться на берег, отжимая напитавшиеся водой волосы.

Уже почти дошла до калитки, как перед ней пролетела стрела и впилась в бревно частокола, дрожа пушистым оперением. Вслед за стрелой из густого ельника выскочил щуплый человек, одетый в грязную рубаху, оборванную по краям. Петляя, как заяц, он понесся мимо ошеломленной девушки, сопровождаемый градом стрел.

— Беги! — крикнул он ей.

Ей не нужно было повторять дважды. Подхватив подол рубахи, Есения побежала к воротам. Вслед за ней мчался оборванный пришелец, заскочивший внутрь прежде, чем она успела захлопнуть калитку. Навалившись плечом, он ловко задвинул засов и приник глазом к щели в неплотно пригнанных бревнах. Потом побежал вдоль бревенчатой стены, пытаясь найти сторожевую вышку. По всему периметру его окружали высокие унылые бревна без намека на лестницу или наблюдательный пост.

— Как же вы тут живете? — с упреком посмотрел он на девушку. — Разве не знаешь, что в лесу полно беглых? Оборону как держать в случае чего?

Есения во все глаза смотрела на странного пришельца. Не зная, что ответить, она молча пожала плечами, признаваясь в своем неведении.

— Матка твоя где с батькой? — почесал он косматую голову и снова приник глазом к другой щели, чуть пошире прежней. — Ничего не видать. Куда этот убивец подевался? Эх, мне бы вышку.

— Я одна тут, — осмелилась открыть рот Есения, против своей воли обрадованная присутствием другого человека. Совсем, видно, одичала она, сидя в этой глуши, ежели рада этому странному щуплому человечку.

— Как это одна? — захлебнулся он возмущением. — Вокруг зверья полно дикого. Кто посмел тебя тут одну оставить без защиты?

— Третьяк, — еле слышно прошептала она. — Жениха тут жду.

— Не слыхал о таком, — хмыкнул пришелец. — Чудные вещи говоришь. Давно ждешь жениха-то?

— Вторая седмица уже пошла, — вздохнула Есения.

— Из лука стрелять умеешь? — достал он из-за спины крепкий и, как видно, недавно сработанный лук. — Оставлю тебе, чтобы было чем отбиться.

— А сам-то как будешь? — с беспокойством спросила она.

— Себе новый достану, — небрежно махнул он рукой. — Не впервой.

— Страшно мне тут одной, дядька, — сорвались с губ нечаянные слова. — Да и луком пользоваться не обучена.

— Худо дело, — снова осмотрел он высокие столбы частокола. — Может, тебе до дома лучше бечь? Далеко дом-то? Я провожу, коли нужда есть. Только надобно дождаться, чтобы убивцы, что по пятам за мной шли, снова в лесу потерялись. Они же не знают, что здесь кроме тебя никого нет. Поостерегутся и снова к болотам уйдут.

— А зачем они хотели убить тебя? — спросила Есения.

— Так монеты им покоя не дают, — потряс бродяга мешочком, висевшем на поясе. — Хотел я в городище в каком-нибудь осесть, да семью завести. Сколько лет уже скитаюсь, да деньгу заколачиваю. А дружки мои прежние, как прознали, что накопил деньжищи немалые, так сразу из напарников в охотники превратились.

Есения ахнула и прижала к лицу задрожавшие ладони. Оставаться одной в лесу, где бродят таинственные убивцы, стало во стократ страшнее. Кабы она знала, что в округе полно одичалых людей, она бы не в жисть не открыла калитку. Тревожные мысли клубились в голове, не находя ответа.

— Может, припасом удастся у тебя разжиться? — напомнил о себе пришлый человек. — Я красную цену заплачу. Оголодал, пока по лесам от этих бегал. Даже зайца времени не было подстрелить.

— Припасом? — перевела она на него непонимающие глаза. Тяжелые думы целиком захватили ее душу. О чем говорит этот человек? Как кусок может в горло полезть, коли за воротами разбойники бродят?

— Еды бы в дорогу, — кивнул он, поясняя свои слова. — Однако ж, коли туго у тебя с запасами, настаивать не буду. Отсижусь, малясь, за тыном и дальше бечь надобно.

— Еда есть, — метнула она взгляд в сторону землянки. Провианта и правда оставили немало. Знали будто, что долго ей придется здесь куковать.

— Добро, — улыбнулся он и снова брякнул монетами. — Ты уж отсыпь мне чего не жалко, а я в долгу не останусь.

— Может, накормить тебя, дядька? — слегка покраснела Есения. — Я на обед похлебку варила, а есть не стала. Жарко. Да и одной много ли мне надо.

— Коли не жалко тебе, — отвел глаза в сторону бродяга. — А я совсем не прочь перед дорогой перекусить.

Есения неясно улыбнулась, радуясь, что впервые за долгое время разделит свою трапезу с кем-нибудь еще, кроме изредка скачущих по частоколу белок. Она поспешно забежала в прохладную землянку, где стоял горшок с приготовленной этим утром похлебкой. Готовила она еду под открытым небом, как часто делали в ее деревне в летнее время. А опосля убирали остатки в прохладу подземного жилища.

Деревянные миски наполнились остывшим мясным варевом, а на плоском блюде появилась горка ячменных лепешек. Ее руки слегка дрожали. Впервые за долгие одинокие дни она будет трапезничать не одна.

— Проходи к столу, дядька, — выглянула она из землянки. — Остыло все давно, правда. Но так даже вкуснее будет.

— Благодарствую, добрая душа, — обрадованно заторопился он к ступенькам, ведущим в прохладную глубину. — Не иначе как милостивые боги послали мне твою деревеньку. Не помню, когда последний раз за стол приглашали. Все больше под кустом или в берлоге медвежьей обедать приходилось.

— А как зовут-то тебя, дядька? — зачерпывая ложкой густую похлебку, спросила Есения.

— Мамка Тишей кликала, — откусил он кусочек ячменной лепешки. — Ласковый я в детстве был, добрый. Так и нарекли.

— А что потом с тобой случилось? — любопытством спросила девушка.

— Потом голод случился, — прихлебывая похлебку, ответил он. — Полдеревни померло, а другие разбежались кто куда. Двенадцать годков мне было, когда бродяжкой стал. Прибился к ватаге одной. Грешными делами занимались. Даже вспомнить стыдно. Тогда-то я добрым быть и перестал.

— Тяжелая у тебя, выходит, жизнь была, — с сочувствием посмотрела на него девушка.

— Не тяжелее, чем у других, — усмехнулся он. — А последние годы я заболел будто. Вся жизнь мимо меня, как во сне прошла. Иногда очнешься ночью, и не понять сразу, где ты и как в эти места забрел. А как день наступает, ты снова, словно во сне по белому свету бродишь. Но, видно, не зря бродил.

Тиша отложил в сторону ложку и любовно ощупал свой кошель, словно пытаясь наощупь пересчитать монетки.

— А сейчас ты тоже во сне? — заглянула она в заросшее седеющей бородой лицо.

— Нет, добрая душа, — хитро улыбнулся он. — Седмицу назад, как очнулся, так в своем уме бегаю. А случилось оно вот как. Завалились мы спать с моими дружками, а я все лежу с открытыми глазами и звезды на небе считаю. Чую, полезла одна рука к моему кошелю, а с другой стороны, мне мешок на голову накинуть пытаются. Тут-то я на ноги и подскочил. Не помню, как по ночному лесу бежал, а только на следующее утро дурмана обычного со мной не случилось. Своими собственными глазами на мир смотрю.

— Ты знаешь, дядька, — стесняясь назвать его по имени, сказала Есения. — Попросить тебя хочу. Вот бы ты на пару деньков задержался здесь. Соседняя землянка пустая стоит. А то совсем туго мне здесь одной.

— Да что ты, добрая душа! — замахал он на нее руками. — А коли жених твой явится? Сразу, не спрашивая, снесет мне голову боевым топором.

— Жаль, — склонилась над недоеденной тарелкой ее белокурая голова. В уголке глаз налилась жемчужной каплей непрошенная слезинка.

— Как зовут-то тебя, дева? — по-доброму глянули на нее карие глаза.

— Есения, — еле слышно прошептала она.

— Слушай меня, Есения, — сказал Тиша. — Оставаться за частоколом мне против души будет. Осталось в ней еще несколько капель от прошлой честной жизни. А вот за околицей гнездышко себе свить — не великое дело. Задержусь ненадолго, подождем вместе твоего жениха. С тебя похлебка, с меня охрана. Утешат тебя такие мои слова?

— Утешат, — сверкнула улыбка сквозь набежавшие так некстати слезы.

— Вот и славно, — поднялся он из-за стола. — Благодарствую за трапезу, добрая душа. Я пойду покуда. Посмотрю, где можно наблюдательный пост устроить. Топор-то есть у тебя?

— Есть, — кивнула девушка. — У дровяника глянь, рядом с частоколом.

— Кто же топор на улице бросает? — с укоризной посмотрел на нее Тиша. — А коли дождю придет время поля оросить? Ржа не посмотрит, что у тебя единственный топор. Все едино сожрет. Неужто отец тебя житейской премудрости не учил совсем?

— Не помню я своего отца, — вздохнула Есения. — Всего семь годков мне было, как с охоты не вернулся. Мамка одна нас с той поры тянула.

— Сирота, выходит? — понимающе кивнул он.

— Безотцовщина, — шмыгнула она покрасневшим от слез носом.

— Не горюй, — улыбнулся он. — Вот жениха дождешься, он тебя всему, чему надо, обучит.

Есения промолчала, вяло копаясь ложкой в оставшейся на дне миске гуще. Думать о женихе не хотелось. Скорей бы вернулся Третьяк с родичами и забрал ее домой. А жениха и в ближних землях сыскать можно. Зачем ей чужеземец из дальних мест?

На улице бойко застучал топор, раскалывая толстые чурки на поленья. Тиша суетился по хозяйству, не решаясь покамест выглянуть за околицу. Сторожился бывших дружков.

Знакомые звуки напомнили ей деревенское утро, когда начинают стучать в селении первые топоры, а хозяйки ведут своих коров в луговину. Слезы опять навернулись на высохшие было глаза, срываясь с ресниц прямо в миску с недоеденной похлебкой.

Глава 7

Впалые щеки не разглядеть за торчащей во все стороны бородой. Болтались притороченные к седлам мешки с провизией, но лишний раз старались не делать привала всадники. Гнал их вперед властный зов, перед которым нужды телесные — ничто. Лишь только опасение загнать лошадей заставило Авдея неохотно свернуть с торной дороги и остановиться на привал.

Он глянул на своего спутника, который, не теряя времени, побежал в березовую рощицу набрать сучьев для костра. Повезло ему пересечься с Вавилой. Очень повезло. Без него не управился бы с заплутавшими в лесу конными. И пришлось бы возвращаться к своим пешими переходами. А это на пару седмиц подольше выйдет. И подумать никто не мог, что Третьяк им второй подарок раньше срока предложит. Видать, страх нашел свою тропку и в его темной душе.

— За рощей пруд приметил, — бросил на землю охапку сучьев Вавила. — Похлебки надо приготовить. Лошадям требуется отдых, а нам горячая еда. Все едино, раньше положенного не доберемся.

— Спорить не буду, — согласно кивнул Авдей. — Нам и так удача вышла — лошадьми завладеть. А эти тела кормить тоже иногда надобно, иначе поводья скоро не смогут в руках удержать.

— Жаль только, что след Данко я потерял, — недовольно поморщился Вавила. — Опытные охотники там ехали. Опасно было ближе, чем за версту от них бежать. Учуяли бы, что по следу кто-то идет.

— Ничего, — успокоил его Авдей. — Закончим дело с девицей и вернемся. Обоз, чай, не иголка в стогу сена, след за собой широкий оставляет. А людских глаз в лесах всегда немало. Найдем у кого поспрошать.

Трещали в жарком летнем воздухе сучья. Бурлила в горшке приправленная кореньями и горстью пшена вода, превращаясь в немудренную похлебку. А в воздухе над поляной раздавались необычные посвистывающие звуки, срывающиеся с губ оборванцев. В лесу снова шла беседа на неведомом человеческим существам языке. Двух бродяг ничуть не беспокоило, что их может увидеть случайный путник. Леса в этих местах стояли пустые. Лишь только изредка замирали на сосновых ветках хлопотливые белки, наблюдая за парочкой оборванцев, суетившихся внизу.

***

В нескольких десятках верст позади по выбитой в сосновом бору дороге тащилась старая рассохшаяся телега. На охапке лежалой соломы, свернувшись калачиком, спал Некрас. Иногда просыпался, не пытаясь открыть безжизненные глаза. Бодрость духа окончательно покинула его. Навалилось на ведьмака странное, парализующее волю равнодушие. Словно наказывая себя за неудачу, несколько дней брел он по лесной тропе в обычном человеческом обличье. Терпел боль в хрустевшем колене и постепенно слабел от голода. Там и нагнала его семья южан, направляющихся в болотные земли. Шли они на северо-запад, куда вышла замуж старшая дочь. Дорогу в те места ведьмак знал. Однако, прежде чем добраться до развилки к северу, предстоял долгий путь на запад.

Усадив старика на телегу, сердобольные селяне неторопливо погнали волов дальше. Как могли, подкармливали, сочувственно посматривая на сереющие с каждым днем щеки. Человеческая пища не лезла в горло, а добыть молока уже не хватало сил. Слишком ослаб Некрас за последние дни. Да и зачем ему жизнь, если потерял он последнюю надежду отыскать своих потомков.

— Чего же ты один в лесу делал, старче? — подсела к нему на телегу румяная женщина.

— Заблудился, малясь, — уклончиво ответил он.

— Это хорошо, что мы на тебя набрели, — пробасил ее коренастый супруг. — Так до деревни, до твоей вместе и дойдем. В этих местах мало людей. Сколько едем, а только на южной дороге попались несколько подвод, а более никого не видели.

— А что за люди на тех подводах были? — охваченный смутным предчувствием спросил старик.

— Неразговорчивый народ, — пожал плечами Любим. — Несколько молодых семей с детьми. На переселенцев похожи были. Видно, новое место для жилья подбирают.

— Поздоровались вежливо, — поддакнула его жена. — Спросили, как до ярмарки доехать. Мол, припас у них кончается. А когда расспросить их попытались, так они сразу в молчанку стали играть. Вроде как не хотели, чтобы о них лишнего узнали. Может, бегут от недругов?

— А как выглядели женщины? — прохрипел Некрас. — Может, цвет глаз запомнился?

— А ты чего так переполошился, старче? — нахмурил лоб Любим. — Никак знакомцы твои?

— Родню искал я в северных краях, — медленно сказал ведьмак. — Да не судьба была нам свидеться.

— Ты вот про глаза спросил, — задумалась Людмила, — а я сразу и вспомнила. Глаза у женщины одной были диковинные. Один раз глянешь — зеленые будто. А как всмотришься повнимательнее, так вроде серые. Оттого и запомнила.

— Серые с прозеленью? — перевел на нее свой взгляд Некрас.

— Истинно так, — кивнула она. — Вроде твоих, только зеленее. Я тогда еще подумала, что чудные у нее глаза. Болотные. Мыслишка такая проскочила в голове.

— Спасибо, добрая женщина, — обессиленно опустился на свое место ведьмак. — Надежду ты мне подарила и направление указала, где кровинушку свою искать.

— Да куда тебе искать, в твои-то лета? — укоризненно покачал головой Любим. — Еле ноги волочишь, да и не ешь совсем.

— Мне бы молочка, — прошептал старик. — Сразу силы прибудут.

— Я бы и сам сейчас целую крынку выпил, — огляделся по сторонам Любим. — Только откуда в лесу молоку взяться? До первой деревни потерпеть придется, а там, может, и разживемся у хозяюшек.

— Скоро уже первая деревня, — устало ворочаясь, сказал Некрас. — Я посплю еще, а как к селению подъедем, так вы сразу меня будите. Молока надобно раздобыть. Ослабел я сильно, а другую пищу мое старое тело принимать отказывается.

— Отдыхай, старче, — участливо кивнула ему Людмила. — А мы уж тебя разбудим, как к людям выйдем.

Прикрыв глаза, Некрас мгновенно уснул, больше не чувствуя тряску и неудобные жесткие доски под своим дряблым телом. Плавно покачивалась телега, следуя за накатанной колеей, а вместе с ней плыл в сонном тумане ведьмак.

Первая деревня встретила их равнодушно. Среди коров был в этом году мор, и лишнего молока в крынках хозяек не нашлось. Некрас, проснувшись к тому времени, горестно поджал губы, сожалея, что по глупости позволил себе так ослабеть. Слишком рано потерял надежду. Вместо того, чтобы бороться, он впал в уныние. А тоска человека почище дикого зверя сожрать может. Затянет в свои сети и не выбраться.

Снова уплывая в беспамятство, слышал он, как уговаривал Любим старейшину продать им хоть немного для умирающего на телеге старца. Поджав сухие губы, старейшина подошел к телеге и коснулся тонкой пергаментной кожи, складками свисающей с высоких скул. И впрямь был совсем плох старик. Боги не прощают тех, кто отворачивается от путника в беде. Не было у старейшины большой веры в то, что поможет старцу глоток молока, но отказать не посмел.

— Дойди до моей хозяйки, — качнулся он на длинных, как у цапли, ногах, оборачиваясь к пробегающей мимо селянке. — Пусть нальет кувшин молока. Малых детей у нас нет, а больному человеку отказать грешно. Это будет нашим подношением богам за то, что уберегли половину стада. Не дали осиротеть нашему селению и в трудных час одних не оставили.

— Благодарствую, — поясно поклонился Любим. — Чую, что от большой беды ты нас спас.

— Отец твой? — кивнул на телегу старейшина.

— Нет, добрый человек, — отрицательно покачал головой Любим. — Странник это. А мне в детстве пророчество было, что коли от смерти странника спасу, тогда от большого горя уберегут меня всемогущие боги.

— Веление богов для нас священно, — торжественно кивнул старейшина.

К высохшим губам прижалась чаша, на донышке которой плескалось немного прохладного молока, но не разомкнуть. Молочные капли собрались в уголке рта и тоненькой струйкой потекли вниз, пачкая ворот рубахи. Некрас с усилием открыл мутные глаза и мотнул головой.

— Не так, — еле слышно шепнул он. — С телеги меня спустите. На бережке посижу немного. Чашу с молоком рядом оставьте. Как сил наберусь, так сделаю пару глотков.

— Воля твоя, мил человек, — не стал спорить Любим. — Дело к вечеру идет. Можно и здесь на ночлег остановиться, ежели старейшина позволит.

Высокий костлявый старейшина молча кивнул, выражая свое согласие, и пошел прочь. Его дело было закончено.

Любим помог ведьмаку спуститься и повел его спотыкающуюся фигуру в тень раскидистого дуба, раскинувшего свои ветви над бирюзовым озером. Следом шла его жена, прижимая к груди кувшин с молоком, накрытый деревянной чашей.

Прижавшись к стволу могучего дерева, Некрас сполз вниз, цепляясь рубахой за выступающую кору.

— Мешок мой, — слабо кивнула в сторону повозки седая голова. — Травка там целебная имеется, что мой недуг лечит.

— Молока налей, — сказал Любим жене, — а я за мешком добегу.

— Поставь чашу рядом, добрая женщина, — прошелестел ведьмак. — Травку добавлю и выпью, как отдышусь немного.

Как чужая заползла рука в приоткрытую горловину мешка, слепо тыкаясь в разные стороны. Потерявшие чувствительность пальцы не могли с первого раза обнаружить искомый мешочек. Каждое движение давалось большим трудом, забирая последние крохи энергии.

Пальцы сомкнулись, сжимая мешочек в кулаке. Некрас поднял глаза на стоявшую рядом Людмилу и улыбнулся.

— Нашел, — дрогнули его губы. — А сейчас оставь меня одного, добрая женщина. Иди к своему очагу. Для меня вы сделали все, что могли. Я буду молиться за вас всем богам, которых знаю.

— Приду проведать тебя к ночи, — согласно кивнула она. — Набирайся сил, старче.

Непослушные пальцы зацепили несколько крупинок и уронили их в молоко. Рука бессильно упала на землю рядом с чашей, а глаза смотрели, как, вскипая, забулькала белая поверхность. Над жидкостью поднялись тонкие струйки полупрозрачного дыма. Дымок достиг его ноздрей и втянулся, питая изнемогающее от голода тело. Грудь его наполнилась глубоким вздохом, стараясь не упустить ни одной из вьющихся в воздухе струек. Он должен жить. Теперь он знает, что слишком рано сдался и позволил себе опустить руки.

Пальцы шевельнулись, обретая силы, и поползли к чаше. Обхватив ее бока, прижались к шершавой поверхности и с усилием подняли ее вверх, чтобы поднести к низко склоненной голове. Жидкость коснулась губ и наполнила рот сладостным чувством возвращающейся в тело жизни. Муть уходила из его широко открытых глаз, а повлажневшие губы тронула слабая улыбка. Как же хорошо жить!

Любим хлопотал около костра, а Людмила чистила рыбешку, которой ее угостили рыбачившие неподалеку ребятишки. Вскоре в воздухе потянуло слабым запахом ухи. В горшке, вспухая побелевшими боками и выпученными глазами, варилась рыба.

— Пойду, старцу предложу, — поднялась на ноги Людмила. — На чашке молока долго не протянешь.

— Сходи, — кивнул ей муж, — а я за горшком присмотрю.

Когда Людмила подошла к лежащему у подножия старого дуба человеку, тот уже спал глубоким сном выздоравливающего. Дыхание его было спокойно, а щеки покрылись слабым розовым румянцем. Женщина удивленно хмыкнула, но будить не стала. Сон лечит. А травки в мешке у странника, должно быть, и правда целебной силой обладают. На глазах он из умирающей бледной тени превратился в крепкого краснощекого старика.

На исходе ночи над озером снова поднялось алое утреннее солнце. Любим пошел запрягать волов и проведать ведьмака. Стоя у раскидистого дуба, он с изумлением смотрел на одинокий кувшин и чашу, лежавшие у корней дерева. Некраса на берегу не было. Странник вышел в путь задолго до рассвета, угостившись перед дорогой последней чашей целебного напитка. Его путь лежал домой.

Глава 8

В полутьме, хрипло вздыхая, метался на лежанке человек. Грудь его тяжело вздымалась, наполняя воздух тоненьким сипением. Слипшиеся пряди влажных волос липли к потному лбу.

— Не приходил в деревню старец? — прохрипел Третьяк заглянувшей в землянку Дарине. — Как придет, сразу ко мне его зови. Может, снадобье какое найдется у него.

— Не было, — коротко ответила жена, с беспокойством осматривая полыхающее жаром лицо больного. — За травниками послала Зорана за реку, к соседям. Люди наши волнуются. Спрашивают, что с тобой и почему не приходишь на народный сбор. Сказать им, что ты болен?

— Нет, — шевельнулась на шкурах потная голова. — Болтать начнут, что это отместка мне за сожженную деревню Некраса. Скажи, что думу думаю и видеть никого не желаю.

— Так ведь уже вторая седмица прошла, как тебя кроме меня никто не видел, — развела она руками. — Сколько я буду еще голову людям дурить?

— Как вторая седмица? — шепнули опухшие губы. — Неужто в беспамятстве так долго провалялся?

Дарина молча кивнула и глянула на опустевшую зыбку. Опять она должна терпеть разлуку с детьми, присматривая за больным мужем. Все заботы о старшем сыне и малютке легли на плечи Горданы, второй жены. Та было попыталась возразить, тогда Дарина привела ее к Третьяку и предложила поменяться. Гордана сразу носиком задергала, не желая терпеть запах больного человека. Одно хорошо, что хоть жаловаться перестала и теперь молча тянет свою лямку. А мать без детей тоскует. Опасно это из больного дома в здоровый бегать. Еще старики говорили, что хворь на птичьих крыльях прилетает и на человеческих ногах в дома заходит. Как бы на малых не перекинулся этот пожар.

— Одежу сменить тебе надобно, — положила она на лежанку свежую рубаху и порты. — Отвар из корений заварила. Приподнимись, я чашу к губам поднесу.

Со стоном поднял Третьяк свое костистое тело и прижался спиной к потемневшей от времени стене. Жадно прихлебывая, он шумно пил не успевший остыть еще отвар, напоенный запахом летнего луга. А все же лучше ему сегодня. Только надолго ли?

Дарина помогла мужу переодеться в свежее и, схватив в охапку пропахшую потом грязную одежду, поспешила к реке. На берегу уже собрались селянки с корзинами белья. Она разместилась подальше от других, чтобы не успели женщины задать ей лишних вопросов. Сколько ей еще от людей бегать? Хорошо, что землянка ее в углу, поодаль от других стоит, и рядом самые верные побратимы живут. Любопытным соседкам туда путь заказан.

Рядом с ней грузно опустилась на камни дородная Гостята. Дарина метнула в ее сторону быстрый взгляд и кивнула в знак приветствия.

— Уж не чаяла я с тобой встретиться, — сказала Гостята, вынимая из своей корзины испятнанные рубахи. — Все пропадаешь в своем углу. К людям совсем выходить перестала. Заболел у вас кто?

— Нет, — быстро ответила Дарина. — Слава богам, все здоровы.

— Пыталась я до мужа твоего добраться, так ведь не пускают к нему дружинники, — продолжила Гостята. — Мне бы о дочери узнать. Обещал он мне в тот вечер, как вернулся, помочь с поиском. А сколько ден уже минуло? Лето на дворе, а воз и ныне там.

— Он послал людей разузнать по соседним деревням, — быстро соврала Дарина. — Нет вестей покуда. Ни плохих, ни хороших.

— Глянь-ка на меня, девонька, — строго сказала Гостята.

Дарина слегка покраснела и, затаив дыхание, перевела взгляд на собеседницу. Вот только долго выдержать ее взгляд не смогла и отвела глаза в сторону.

— Глаза прячешь, — вздохнула Гостята. — Значит, знаешь что-то, о чем говорить мне не велено.

— Нет, — только и смогла выдавить из себя Дарина, начиная усердно полоскать мужнино белье.

— У тебя ведь тоже доченька растет, — тихо сказала Гостята. — Неужто не понимаешь мое материнское сердце?

Дарина не смела поднять глаз, из которых закапали в речную воду первые соленые капельки. Зачем эта женщина мучает ее? Чем она сможет помочь? Такая же подневольная, как и все остальные.

— Скажи мне только одно, — схватила ее за руку взволнованная женщина. — Ты знаешь, где она. Просто кивни, ежели нельзя тебе вслух говорить.

Дарина всхлипнула, отняла свою руку и спрятала лицо в ладонях.

— Скажи! — горячо зашептала Гостята. — Дальше моих ушей не уйдет. Не выдам тебя никому. Не рви мне сердце неведением.

— Третьяк оставил Есению в лесу, — всхлипнула она.

— Что? — придвинулось ближе побелевшее от страха лицо.

— Я нашла у него в мешке очелье Славяны, — перевела она на Гостяту заплаканные глаза. — Его люди что-то искали в лесу. А что нашли, положили в тот мешок. Это было рядом с тем местом, где он оставил Есению и сказал ей ждать жениха.

— Он отдал мою дочь темным духам? — ошеломленная ужасной догадкой, прошептала Гостята.

— Я не знаю, — замотала головой Дарина. — Я ничего не знаю. Я только нарядила Есению в красивую рубаху и заплела ей косы. А потом нашла обрывок юбки и очелье Славяны. Это все, что я знаю. Прошу тебя, не выдавай меня Третьяку. Он отберет у меня детей.

— Успокойся, девонька. Никому не скажу, — каменея лицом, сказала Гостята. Страшная догадка наполнила душу гулкой пустотой. А вместе с ней пришло странное спокойствие и решимость. Ведь в глубине души она знала правду. Просто не хотела себе признаваться. А теперь устами Дарины прозвучало подтверждение ее подозрениям. Боль придет, но позднее. А сейчас сердце матери на время превратилось в кусок гранита.

Поднявшись на ноги, женщина подняла корзину с грязным бельем и понесла ее обратно. Соседки подняли головы и проводили удивленными взглядами ее окостеневшую фигуру, трудно шагающую в гору.

Только к позднему вечеру немного оклемалась Гостята и глянула на испуганных дочерей, забившихся в угол землянки. Старшая из девочек, Мила, подошла к матери и глянула на покрытое испариной лицо:

— Рубахи мы дошили, мама. Может, я пойду белье постираю?

— Нет, — тяжело поднялась на ноги Гостята. — Дома сидите покуда. Сама дойду.

— Мы и так на белый свет не выходим, — надула губы Мила. — Сколько, ты думаешь, нас от людей прятать?

— С матерью не спорь, — расправила крутые плечи Гостята. — От беды вас уберечь хотела. Но, видно, придется иной путь испробовать. Уже шестнадцать годков тебе. Засиделись вы с Есенией в девах. Все хотела ведь вам по сердцу жениха, а не отдавать за первого посватавшегося.

— О чем ты говоришь, матушка? — испуганно отпрянула в сторону Мила.

— Янислав из рода Умира Черного искал твоей руки, — тяжело вздохнула Гостята. — Род не из самых крепких, да только не до выбора сейчас. Выдам замуж и покой обрету.

— Мне он совсем не нравится, — сморщила свое личико Мила. — Я его на полголовы выше. Как с таким жить?

— Как я с твоим отцом жила, так и ты будешь, — проворчала Гостята. — В мою кость ты уродилась. Крупная и сильная будешь. Это Есения у нас с Аленой — хрупкие цветочки в отцову породу. А вы с Нежданой — мое крупное зернышко.

— Как скажешь, матушка, — обиженно шмыгнула носом краснощекая мясистая Мила.

— Покуда дома сидите, да вечерять приготовьте, — подняла мать брошенную у порога корзину.

Солнце еще не полностью скрылось за верхушками елей, когда Гостята, тяжело вздыхая, вышла из ворот и направилась мимо ведьмачьего шалаша к спуску. В тени шалаша сидел Некрас, развязывая свой мешок. Рядом уже стоял кувшин молока, принесенный одной из хозяек.

Гостята оцепенела при виде знакомого лица и, прижав к груди свою ношу, какое-то время молча смотрела на него.

— Чего смотришь? — ворчливо спросил старик. — Не ожидала так скоро увидеть?

— Здравствуй, батюшка, — подошла она ближе. — Давно ли вернулся в наши края?

— И тебе здравствуй, добрая женщина, — ощупал он ее лицо внимательным взглядом. Не видишь разве? Не успел еще и мешка развязать. А ты чего такая пасмурная? Беда какая случилась?

— Случилась, старче, — опустила она корзину наземь и склонила голову. — Дочь моя Есения пропала. Думали поначалу, что жених украл. А сегодняшним днем проговорилась Дарина, что Третьяк ее в жертву демонам оставил.

— Как же это? — побледнел ведьмак. — Разве не было в прошлом месяце уже подношения?

— Не знаю, старче, — всхлипнула женщина.

— Давно пропала? — вскочил на ноги Некрас.

— Уже третья седмица к концу подходит, — в голосе Гостяты задрожали слезы.

— Не ожидал я от Третьяка, — горестно вздохнул ведьмак. — Может быть, успею еще ее из лап демонов вырвать. Надеюсь, она у тебя не из пугливых?

— Страшно пугливая она, старче, — замотала головой Гостята. — Хуже зайца каждого шороха сторожится.

— На рассвете выйду в те места, — решительно сказал ведьмак. — Ежели коня мне раздобудешь, то будет совсем хорошо.

Преисполнившись надежды, Гостята сбежала вниз по речному спуску и не видела, как к шалашу подошли Зоран и Лютый. Не слушая возражений, они подняли ведьмака на ноги и повели с собой туда, где задыхался, не в силах вдохнуть достаточно воздуха, Третьяк.

Спустившись вниз, Некрас глянул на измученное лицо Дарины, сидевшей рядом с мужем. Кивнул в сторону выхода. Женщина с облегчением выдохнула и рванулась на свежий вечерний воздух.

Больной что-то бессвязно бормотал и шарил руками по постели, комкая пальцами ткань своей рубахи. Ведьмак присел рядом. Ненавистное лицо, покрытое крупными каплями пота. Красная шея под короткой бородкой. Он может положить свои сильные ведьмачьи пальцы на эту шею и сжимать их, пока у мерзавца не посинеет лицо. Ему очень хочется сделать это. Отомстить за свой бесславно павший род. За малюток, горевших в пламени пожара.

Только потом ему не выйти живым из этой деревни. Сторожат выход верные псы, которых слишком много даже для него, обладающего нечеловеческой силой. Это тело по-прежнему смертно. А у него в этих землях есть еще незаконченные дела. Третьяк подождет. Однажды он вернется и самолично вонзит в эту грудь острый кинжал.

Однако он сможет сделать хоть что-то для страдающих от гнета Третьяка людей из окружных селений. Некрас подошел к столу и стал выкладывать из него мешочки и берестяные коробочки. В каждом из них хранилось нечто особенное. Одно исцеляло, другое кормило, третье дарило забытье от душевной боли. Кристаллики одного цвета могли погрузить в долгий беспробудный сон, который мог продлиться и год, и два. В этом крошечном глиняном пузырьке хранилась жидкость для перехода между мирами. А коли испить каплю-другую из этого пузырька, тогда попадешь под ведьмачью власть и сделаешь все, что тебе сказано. Дорого стоят эти зелья, и тратить такую ценность на бесполезного борова Некрас не желал.

Он вылечит Третьяка, но также угостит его зельем, вызывающим равнодушие и слабость в членах. Пускай посидит это лето взаперти. Нечего ему по окрестным лесам шастать. Так всем спокойнее будет.

Густые капли бордового цвета коснулись обметанных губ и мгновенно впитались в трещинки. Лицо больного слегка просветлело и разгладилось. Еще несколько часов, и хворь окончательно покинет многострадальную грудь.

Ведьмак потянулся и хрустнул костями. Надо бы хорошо отоспаться в эту ночь. Впереди дальняя дорога. Он поднялся по ступенькам, с удовольствием вдыхая прохладный сумеречный воздух.

— Далеко собрался? — преградил ему дорогу Лютый. — Не спеши, старче. Будешь сидеть в доме, пока Третьяка на ноги не поднимешь.

Глава 9

В душном, предвещающем грозу воздухе, тоненько свистнули стрелы и впились в бревна частокола. Есения захлопнула калитку, с силой задвигая засов. Скоро закончится вода, а Тиша, как ушел за подмогой три дня назад, так и с концами. Пропал человек, будто камень в воду канул. Может, попался своим бывшим подельникам? И ей теперь не выйти за околицу.

А как мирно жили, пока снова не объявились в округе разбойники. Она даже спать стала спокойнее, зная, что берегу палит костры живая душа. Хотя страх никуда не ушел. Он точил ее душу день за днем, высасывая душевные силы. Однажды ей станет все-равно, и она откроет калитку. Пусть стрелы вопьются в ее нежное тело. Пусть все закончится. Нет моченьки больше так страдать.

Есения села на землю около калитки, чувствуя, как по лицу потекли слезы. Последние дни она плакала, не переставая. Любой пустяк мог вывести ее из равновесия. Еще одно черное пятно на изношенной рваной рубахе. Слишком влажные после дождя поленья. Мыши, устроившие гнездо под мешком с ячменем. Весь мир вокруг трескался и проваливался под ее ногами, затягивая в бездонную пучину страха и отчаяния.

Перекатываясь над деревьями, пророкотал низкий раскат грома, предвещая долгожданный ливень. Есения вскочила на ноги и быстро вытерла глаза. Пока она жива, надобно заботиться о себе. Выкатив пустую бочку из-под нависающей над порогом крыши, девушка сняла деревянную крышку, надеясь собрать хоть немного дождевой воды.

В шуме хлынувшего ливня и грохочущего грома она не сразу разобрала стук в калитку. Кто-то отчаянно ломился внутрь, по праву ожидая, что ему должны отворить дверь. Есения робко подошла ближе, не обращая на хлесткие дождевые струи. Приникла к узкой щелочке и увидела знакомую всклокоченную бороду.

— Тиша, это ты? — неуверенно спросила девушка.

— Открывай скорее! — пробормотал испуганный голос. — Они сейчас вернутся.

— Где ты так долго пропадал? — запуская его во двор, с укором сказал она. — Я уже руки на себя наложить готова.

— Неоткуда нам помощи ждать. Всю округу исходил. Глушь, — глухо проворчал он, зажимая рану от стрелы. — Зацепили все-таки разбойники. Лоскут есть у тебя какой? Замотать бы.

— Нет, — девушка с отвращением глянула на свою грязную рубаху. А потом лицо ее озарилось улыбкой.

— Пойдем, — потащила она его в землянку.

Оборванец покорно пошел следом не прочь спрятаться от хлещущего вокруг ливня.

— Садись покуда, — кивнула она на скамью. — Лепешки вчерашние под рушником лежат. Угостись.

— Мне бы лоскут, — смущенно присел он на краешек скамьи.

Девушка вытащила из мешка новую рубашку и развернула ее на лежанке. Даже в седом полумраке дождливого утра в глаза бросалась нежная прелесть праздничной вышивки. У Есении никогда не было таких красивых нарядов. Защемило сердце при мысли о том, что она собиралась сделать. Как поднять руку на такую красоту? Она оглянулась на своего гостя и остановила взгляд на грязных пальцах, из-под которых сочилась кровь. Делать нечего — придется пустить драгоценное приданное на лоскуты.

С треском оторвался один рукав, а следом за ним второй. Этого будет достаточно для начала.

— Пойдем на улицу, — кивнула она на ступеньки. — Надо хоть дождевой водой рану тебе промыть. Эх, травника бы сюда. Я с ранами не умею еще.

— Придет и твое время мужа, да деток от разных хворей лечить, — ласково улыбнулся Тиша. — Тогда и научишься.

— Придет ли, — вздохнула Есения и покосилась на ворота.

Стоя под свисающей крышей, она протянула вперед руки и подставила под дождевые струи раскрытые лодочкой ладони.

Пробитое по краю плечо обнажилось рваной ранкой, из которой, не переставая, вытекали алые капли, стекая вниз по прикрытому рваниной предплечью. Девственно белый рукав, разорванный на полосы, прикрыл от ее глаз ужасное зрелище, придавая руке бродяги диковинный вид. Есения мотала один слой за другим. Мотала до тех пор, пока на белой ткани не перестали проступать влажные кровяные пятна. Отвернувшись от бродяги, девушка всхлипнула и выбежала на улицу, позволяя холодным струям смывать с нее грязь, отвращение и страх.

Когда она вернулась в землянку, Тиша сидел за столом и меланхолично жевал лепешку, откусывая крошечные кусочки. Он никогда не был жаден в еде. Должно быть, годы скитаний приучили его обходиться малым куском хлеба. А иной раз и вовсе без него.

В мокрой рубахе было холодно. Девушка забралась с ногами на лежанку, прикрывшись покровом из шкур. Ее испуганные глаза следили за тем, как двигались его челюсти, а уши слушали шум дождя. Может, спугнет разбойных людей ливень?

— Я тут подумала, дядька, — сказала она. — Прав ты был. Уходить надо. Третьяк не вернется за мной, а мука уже на исходе. Да и другого припаса не густо осталось. Мыши ячмень подъели.

— Я их отсюда кругами увел, к северу, — хрипло сказал он. — Но они, как поймут, что обманул, снова назад кинутся. И не двое их более, а трое. Одного я пристрелил, но Вавила с Авдеем на помощь подоспели.

— Покуда они от дождя прятаться будут, мы до людей пойдем, — робко предложила она.

— Мне и одному от погони уйти трудно, — с сомнением глянул он в ее сторону. — А с тобой и подавно поймают. Ты, поди, и по деревьям-то лазать не обучена. А иной раз схорониться и негде более.

— Что же делать? — всхлипнула она, чувствуя набегающие слезы.

— Не знаю, — угрюмо склонил голову бродяга. — Могут и подпалить твою деревеньку.

— А отчего же до сих пор не подпалили? — испуганно расширились ее глаза.

— Так ить все ценности вместе с нами сгорят, — усмехнулся Тиша. — А этого им не надобно. Они, поди, уже между собой дележку устроили.

— Мы здесь все равно погибнем, — простонала Есения и отвернулась к стене.

— Подождем еще твоего Третьяка, — отложил он в сторону недоеденный кусок. — Пусть рана моя подживет, а там видно будет. Может, и удастся выбраться. Я пока в соседней землянке спать буду. За околицей мне места больше нет. В первый же день в три стрелы снимут.

Она равнодушно кивнула и улеглась на постель, поворачиваясь к нему спиной. Думать больше не хотелось. Девушку охватило равнодушие и апатия. К чему сопротивляться неизбежному? Поскорее бы все это закончилось.

Дождь лил весь день, и только к ночи порвались над промокшим насквозь ельником тучи, обнажая прекрасное звездное небо.

Есения так и не стала разводить огонь в очаге. Руки ее безвольно лежали на грубой деревянной столешнице, не в силах дотянуться до прикрытых льняным рушником лепешек. Да и не хотелось ничего. Одна за другой прогорали лучины, а она все сидела за столом, слушая темноту.

Тоненький, похожий на детский плач заставил ее вздрогнуть. Кто это? Есения встревоженно прислушалась и поспешила вверх по ступенькам. Над вершинами полз узкий серп месяца. Его слабого отсвета едва ли достаточно, чтобы осветить темное пространство двора. Угрюмый частокол угрожающе нависал и теснил ее к дому, сжимая в тисках пятачок земли, отвоеванной у леса. К звуку плача добавилось горестное завывание.

Есения изумленно повернулась к соседней землянке. Сомнений больше не осталось. Звук шел оттуда.

Осторожно ступая по влажной земле, девушка подошла ближе и заглянула в темное нутро подземного дома. Оттуда доносилось постанывание и бурные всхлипы.

— Тиша? — тихо позвала она. — Ты чего? Ты плачешь?

— Уходи, — пробормотал он. — Ты не должна рядом со мной быть. Я недостоин даже взгляда такой чистой души, как ты.

— Я хочу войти, — сказала она.

— Нет! — отчаянно прошептал он, прерываясь на всхлипы, душившие горло. — Я не хочу. Мне плохо.

— Почему тебе плохо, Тиша? — ласково спросила она, усаживаясь на пороге.

— Не знаешь ты, кого впустила в дом, — горько зарыдал мальчик, спрятанный в теле тщедушного седовласого мужчины. — Ничего не знаешь про жизнь мою проклятую. Я тоже про нее знать ничего не хочу. Забыть все хочу, будто и не было ничего.

— Расскажи мне, — попросила она. — Может, легче тебе станет?

— Никогда мне не было так больно, как сегодня, — продолжал рыдать он. — Новой рубахи не пожалела для бродяги. А сама в обносках ходишь. Для такого проклятого, как я, человека не пожалела.

— Так кровь ведь у тебя из раны текла, — пожала плечами Есения. — Любой человек последней рубахи не пожалел бы.

— Мало знаешь ты людей, — немного успокаиваясь, сказал он. — Юная, доверчивая душа. А я повидал немало горя на своем веку. Своими собственными руками это самое горе творил. Крови на этих руках столько, что и во век не отмыть. Как во сне жил, и спокойно мне было. А теперь, когда проснулся, так удавился бы, лишь бы лица убиенных перестали мне являться. И такому человеку отдала ты последнюю рубаху... Убивец я, Есения. Клейма на мне негде ставить. Никудышный, сломанный человек. А ведь был когда-то добрым мальчиком. Мамка меня Тишей звала в детстве, а как подрос, именем Тишило нарекла.

— Меня же ты не убил, — снова пожала она плечами.

— Бежать тебе прочь от меня надо, — заскрипел зубами бродяга. — Ничего доброго ты со мной не увидишь. Иногда закрою глаза и вижу, как злобные демоны мне в душу заглядывают. Роются там шелудивыми псами. А я им против сказать ничего не могу. Нету силы душевной им противостоять.

— А ты борись, Тиша, — прошептала она. Молись всем богам, чтобы уберегли. И я за тебя буду молиться.

— Слишком поздно — задушено промычал он, утыкаясь лицом в постель. — Уходи. Не могу я больше слышать твоего голоса.

— Я буду молиться, — прошептала она, поднимаясь на ноги.

Долго еще Есения стояла в темноте, любуясь мерцающими в темноте звездами. На душе у нее стало покойно. У всех своя судьба и свои горести. Разве могла она подумать, что будет лицом к лицу вести беседу с убийцей и разбойником? Ей страшно? Наверное, нет. Она слишком устала бояться. Уже поздно страшиться неизбежного. То, чему было суждено вырасти, уже выросло и окуклилось, готовясь к выходу на белый свет.

С рассветом из низины поползли волны сизого тумана. Его клочья змеями стелились по земле, все ближе подползая к калитке. Кутая хмурые столбы, хмарь переползла через частокол и плотной пеленой накрыла низкие крыши. Спящие проснулись. Одна вздрогнула от холода, перевернулась на другой бок и поплотнее закуталась в теплое одеяло из беличьих шкурок. А другой поднялся и, неуклюже переставляя ноги, выбрался из землянки. Втягивая ноздрями влажный воздух, он принюхался к запаху утреннего леса.

Вокруг клубилась сизая дымка. Человеческие глаза были слепы и бесполезны. Вытягивая вперед руки, бродяга брел вперед, спотыкаясь о поленья, рассыпанные на земле. Колено больно стукнулось о стоящую посреди двора бочку. Он наклонился и ощупал ее руками. Потом сделал шаг в сторону и продолжил свой путь к калитке

Есения проснулась необычно посвежевшей. Осмотревшись вокруг, она заметила лежавшую на скамье рубашку. Вчерашний дождь омыл ее тело и ополоснул будничную рубаху. Она больше не стояла колом, а облегала тело мягкими складками. Мелькнувшая в голове мысль ненадолго задержалась, заставляя бросать короткие испытующие взгляды на лежавший чуть поодаль наряд. Ничего же не случится, если она накинет на себя свежее, хоть ненадолго. Пусть и без рукавов. Так хочется почувствовать себя красивой. Мягкая ткань обняла изящную фигуру невесомой пеленой. И в зеркало воды не нужно глядеться, чтобы понять, как она прекрасна.

Есения выпорхнула наружу легким облачком и застыла. Калитка была открыта. Девушка сделала несколько нерешительных шагов за околицу и застыла. В раскисшей грязи у самого частокола лежал Тишило. Есения испуганно взвизгнула и метнулась к калитке. За спиной раздался еле слышный шелест и зловещий тонкий свист. Против своей воли она обернулась.

От неподвижного тела отделилась и поплыла вперед призрачная тень. Есения оцепенела, не веря своим глазам. Навстречу шел Тишило, ощерив почерневшие гнилые зубы в замороженной ухмылке. А в глазах призрака плясали жадные язычки адского пламени.

Глава 10

Ярмарка шумела с самого утра, рассыпая по торговой площади зерна пшеницы и ячменя из порванных мешков. С обветшалых крыш слетали голуби и путались под ногами, торопливо склевывая неожиданный подарок от нерасторопных хозяев. Тут же шныряли городские ребятишки, пугая голубей и любуясь на глиняные потешки и сладости, разложенные по прилавкам. Тянулись ручонки хоть пальчиком потрогать фигурки диковинных зверушек, но, наткнувшись на сердитый взгляд торговца, смущенно опускали глаза и бежали домой. Может, уговорят мамку купить еще одного волчка или коника.

Данко шел по торговым рядам, прицениваясь и подсчитывая, на что хватит бренчащих в мешочке монет и пушнины в руках у Дарена. Надо мудро распорядиться отцовским даром. Хоть и небольшая у него семья, а все-таки всю осень и зиму кормиться надобно, да и до летнего урожая еще дожить. Глаза его скользнули по сладостями. Как же хочется порадовать детей, но не время транжирить деньги. Вот разбогатеет отец, тогда будут им и сладости, и потешки.

— Долго еще ехать думаешь? — спросил его Дарен, равнодушно оглядывая ряды. Его тревожил маленький сын, который сильно простудился и каждую ночь натужно кашлял, не давая уснуть ни отцу, ни матери. Исстрадалась и иссохла Ожана, а помочь ему ничем не могла. Дарен давно приметил, как тают силы его жены и сына. Другие тоже выглядели не лучше. Ясиня уже едва ходит, А Данко все гонит их вперед. Скоро и волы протянут ноги, если они не остановятся.

— Нет, — мотнул русой головой Данко. Уже не первый раз начинал Дарен этот разговор. Видел Данко, как мрачнеют недовольные долгим переходом люди. Третью седмицу уже идут, шутка ли.

Он глянул на хмурого друга и обнял его за плечи:

— Скоро, брат. Как первую подходящую речку или озеро найдем, так сразу и встанем на стоянку. Осмотримся и будем обживаться.

— Смотри, — обнажая крепкие зубы в улыбке, сказал Дарен. — Обещал. И леденцов детям купи, не обеднеем.

— Куплю, — усмехнулся Данко. — Надобно хоть капельку радости детям с собой принести.

У въездных ворот городища царила какая-то суета и шум. Дико ржали кони, вскидывая в воздух копыта. Падали наземь мешки с завалившейся набок телеги. Громко ревели дети. Встревоженный Данко двинулся к воротам, чтобы посмотреть, что стряслось. Он не любил, когда плакали дети.

Люди плотной массой толпились перед столкнувшимися телегами. На земле хрипел мужчина, прижимая к груди мосластые кулаки. Пытался вздохнуть, но вдавленные копытами ребра мешали дышать. Рядом сидели два мальчика лет восьми и громко ревели, размазывая слезы по запыленным мордашкам.

Когда суматоха улеглась, а мужчина перестал издавать страшные, тревожащие детей хрипы, часть зевак разошлась по своим делам, а Данко вместе с десятком крепких селян поправили телегу и сложили на нее мешки с зерном. Дети жались к тяжело дышавшему отцу и со страхом смотрели на лошадей. Вдруг они опять поднимутся на дыбы, чтобы топтать окруживших их людей.

Данко присел рядом с лежавшим на земле человеком и спросил:

— На продажу зерно вез?

— Да, — кивнула покрытая жидким волосом голова.

— Я за зерном на ярмарку приехал, — сказал Данко. — Если о цене сговоримся, все заберу.

— Забирай, добрый человек, — пытаясь приподняться, со стоном ответил селянин. — Цены большой не прошу. Продать бы и до дому. Только как доехать теперь? И двинуться мочи нет, и помощи неоткуда попросить. А дети мои малы еще. Смогут ли совладать с конями?

— А далеко ехать тебе? — с сочувствием посмотрел Данко на испуганных мальчиков.

— Верст пятнадцать, не более, — прошептал тот, болезненно морщась.

— Проводить тебя можем, — предложил Данко. — На нашей подводе поедешь, а у деревни твоей зерно перегрузим на наши телеги.

— Благодарствую, добрый человек, — слабо улыбнулся селянин. — Всемогущие боги послали мне тебя, не иначе.

— Мир не без добрых людей, — кивнул мальчикам Данко, приглашая следовать за собой. — Людей приведу, чтобы на нашу телегу тебя отнести, а Дарен за возницу будет.

— А как кличут тебя, добрый человек? — посмотрели на него блеклые глаза. — Чтобы знать, за кого молиться моим детям.

— Данко я, сын Бажена Хромого, — ответил он и кивнул на своего спутника. — А это Дарен из рода Деяна Метелицы. Идем мы с севера, чтобы найти новый дом в южных землях.

— А меня Драговитом нарекли, — шепнули обветренные губы свое имя. — Будем добрыми знакомцами. А так, может, и остановились бы в моем доме, отдохнули с дороги? Места много у меня. Сами увидите, как доберемся.

— До места сначала доехать надобно, — не стал сразу отказывать Данко. — А там уже и решим.

Четвертой подводой потянулась вслед за переселенцами телега, до верху груженная зерном. Дети сидели в одной повозке с отцом и вздрагивали каждый раз, когда слышали стон. Данко шел рядом и вел своего коня на поводу. Он наклонял голову, прислушиваясь к словам покалеченного.

— Хорошие земли в этих местах, плодородные, — хрипло шептал тот. — Лесов непроходимых, как у вас на севере, нет, конечно. Больше равнины. Но по рекам тоже рощи стоят тенистые. Зверя можно добыть искусному охотнику. Реки рыбой кишат. Если бы не тревожили вражеские конники, не разоряли селения, тогда богато-то бы жил наш народ. Мы трудолюбивые. Земля таких любит.

— А часто набеги в ваших местах случаются? — нахмурился Данко.

— В последнее время спокойно, — выдохнул очередной стон Драговит. — А лет тридцать назад шалили варвары. Немало деревень разорили. Родителей в те смутные годы потерял. Бродягой без рода и племени жил. Родня приютила братишек младших, а я потерялся в лесах. Только спустя годы снова друг друга нашли. Я дом себе на реке поставил, женился. Потом братьев к себе позвал, чтобы вместе жить.

— Значит, большой семьей живете? — улыбнулся Данко.

— Нет, добрый человек, — слабо качнул головой Драговит. — Несчастье случилось. В лесной пожар братья мои попали и до наших мест не успели дойти. А дома их до сих пор пустые стоят, новых хозяев ждут. Вот мальчики мои подрастут когда.

— Горько слышать мне про братьев твоих, — вздохнул Данко. — Мои тоже остались далеко позади и не знаю, свидимся ли снова.

— Давно это было, — вздохнул Драговит, — а душевная боль навсегда остались в моем сердце.

Утомленный беседой, Драговит уронил свою голову и задремал, забывшись тревожным сном. Сыновья пугливыми зверьками посматривали по сторонам и прижимались к отцу. Данко шел рядом, хмуро опустив голову. Временами бросал короткие взгляды на несчастных мальчишек и качал головой. Несчастья редко ходят по одиночке. Одна надежда, что мать у детей находится в крепком здравии и поможет мужу подняться на ноги.

— А урожаи-то какие тут богатые, — снова очнулся Драговит. — На телеге зерно, что еще с прошлого года осталось. А на полях уже новые посевы поспевают. Добрая у нас земля. Черная и пышная, как пух лебединый. Станешь своим хозяйством рядом, мы и соседние поля к жизни вернем. Как грибы раньше росли на нашей реке селения, да после набегов простого люду знатно полегло. Поредел наш народ.

— Жена-то здорова твоя? — озабоченно сдвигая брови, спросил Данко.

Мальчики вздрогнули и поменялись в лице. Отец глянул на их побледневшие лица и вздохнул.

— Не стало нашей мамки еще прошлым листопадом, — протянув руку, он потрепал за голову младшего, морщась от боли в сломанных ребрах.

— Как же ты теперь с хозяйством и детьми будешь управляться? — отозвалась с соседней телеги Богдана, внимательно прислушивающаяся к разговору.

— Дочки у меня есть старшие, — с нежностью улыбнулся Драговит. — Помощницы ненаглядные. Пока мы на ярмарку поехали, обед готовят, да за малышами присматривают.

— Много детей у тебя? — улыбнулся Данко.

— Всемогущие боги были милостивы и подарили мне семерых, — гордо приподнял подбородок селянин. — Был бы и восьмой, но жена моя не смогла разродиться.

— Сочувствуем твоему горю, Драговит, — печально склонил могучую шею Данко и, тяжело вздыхая, посмотрел на Богдану. Та угадала, о чем он думает. Побледнела. Отвела глаза в сторону и сжала зубы, еле удерживая подкатившие к горлу рыдания. Как им надежно сесть на землю, если женщины не могут принести здоровых и крепких детей? Что ждет их впереди, когда ослабнут руки мужей? Кто позаботиться о семье в старости? Ее мальчики такие слабые. Смогут ли они удержать топор в своих хилых руках?

Широкий торговый тракт заворачивал к западу, когда Драговит беспокойно заворочался на телеге, не понимая, где они находятся.

— Данко, — прошептал он. — Приподними чутка. Осмотреться надо. Вроде как съезд тут должен быть с дороги. А как съедем, дальше сынок мой дорогу покажет. В первый раз на ярмарку взял. Тракт не знает, а свои окрестности, как свои пять пальцев. С закрытыми глазами до нашего дома доведет.

Данко сделал шаг, чтобы возницы остановили повозки, и наклонился на телегой, пытаясь осторожно приподнять голову своего нового знакомца. Тот ощупал тракт светло-голубыми глазами и закивал, показывая на вьющуюся по луговине узкую дорогу.

— Туда, — слабо махнул он рукой в сторону луга. — По этой дороге поезжай, и прямиком до дома моего доедем. Молоком свежим угостим вас. Умаялись, небось, долгой дорогой.

— Благодарствую, — склонил русую голову Данко. — Отдых моей семье не помешает. С самого рассвета идем. Детей кормить пара. Да и кони с волами передохнуть должны.

Ожидая отца, за околицей собралась детвора, которую едва могли удержать две юные девушки, встревоженно наблюдающие за приближением четырех телег. Неладное случилось с тятенькой. Иначе зачем мальчикам ехать на чужой телеге?

Они следили за измученными лицами приближающихся людей и гадали, чего им ждать от пришлых. С добром ли пришли?

Старшая из девушек, худощавая, с тонкой русой косой, болтающейся за спиной, была такой же невзрачной, как и ее отец. Маленький вздернутый нос и россыпь веснушек на бледнокожем лице. Та, что помладше, жалась к земле приземистым боровичком и сердито сверкала карими глазами на подъезжающие подводы. Была она, напротив, темна загорелым выразительным лицом, на котором чернели густые брови и пунцовой розой горели пухлые губы. Такая легко глянется любому жениху, если доведется ему проезжать мимо. Угадывалась в ней примесь чужих южных кровей. Никогда еще люди с севера не видели таких чернобровых девиц.

Женщины устало спускали детей с повозок, не обращая внимания на встречающих. Слишком измучены были переселенцы, чтобы испытывать интерес к чему-нибудь еще, кроме глотка свежего молока и куска хлеба. Дочери заохали, увидев, как спускают наземь их отца. Страх и отчаяние заплескалось в глазах. Они стояли перед отцом на коленях, тихими взволнованными голосами расспрашивая о том, какая беда с ним приключилась. Получив распоряжения, девушки умчались в скрытый за хлипким частоколом дом, приглашая следовать за собой. Не прошло и получаса, как Драговит уже лежал в прохладе сельского дома, а путники сидели на берегу мелкой речушки, зарастающей камышом. У каждого в руке была чаша с молоком и ломоть свежеиспеченного хлеба.

Глава 11

С неохотой поднимались на ноги измученные долгой дорогой люди. Идан едва стоял на ослабших ногах и, пошатываясь, прижимался к матери. Веда стояла чуть поодаль и о чем-то шепталась с названным братиком. Молчан упрямо мотал головой и тихонько вздыхал, опустив голову. О чем шел спор, издалека не понять. Веда сделала было решительный шаг к матери, но мальчик вцепился в руку и отчаянно замотал головой.

— Что такое, Веда? — устало спросила ее Богдана.

— Молчан хочет пойти на болото, — ответила дочь. — У него ножки болят. Меня просил с ним сходить. Тайком.

— Не говори, — замотал головой мальчик, вцепившись сердитыми пальчиками в руку сестры.

— Ты же знаешь, что нам скоро снова в путь, — вздохнула мать.

— Он сказал, что не скоро, — пожала плечами Веда. — Он видел.

— Видел? — внимательно посмотрела на нее Богдана.

— Да, — девочка подошла ближе к матери и заговорщицки зашептала. — Он иногда может видеть то, что будет. Но он не хочет тебе говорить.

— Отчего же? — кинула она удивленный взгляд на мальчика.

— Оттого, что ты Идана любишь больше, — выпалила девочка и смутилась от своей откровенности.

— Бедная ты моя, — привлекла ее ближе к себе Богдана. — Ты, верно, тоже так думаешь?

— Да, — всхлипнула дочь. — Ты всегда с ним. Идан постоянно болеет. Молчан думает, что это я его мама. Он часто плачет, когда ты не видишь.

Богдана снова опустилась на землю и усадила рядом с собой Идана.

— Пойдем к нам, Молчан, — ласково улыбнулась она насупленному мальчику, который старательно смотрел себе под ноги, будто и не о нем шел разговор. — Пойдем, любошко. Посидим еще немного вместе. Мама в заботах своих и горестях забыла, что у нее есть еще один сынок.

Молчан робко поднял глаза и вопросительно глянул на Веду. Та сделала быстрый знак глазами и шагнула назад к брату, чтобы взять его за руку.

— Пойдем, Молчан, — ободряюще улыбнулась она. — Мама зовет.

Всего-то старше он Идана на пару годков, а мать его за большого считала. Думала, что поймет, почему она над младшим бьется испуганной птицей. Слишком слаб был Идан, чтобы отойти от него хотя бы на шаг. Силы, подаренные болотной жилой, истекали быстрее, чем она думала. Чем дальше к югу, тем труднее было дышать ее детям нагретым на жарких равнинах воздухом. Идан снова скоро перестанет вставать. Да и Ясиня уже едва ходит, держась за большой живот худыми руками. Бледная совсем стала. Каждую жилку можно разглядеть под прозрачной кожей.

— Что ты видел, любошко? — прижимая к себе худенького мальчика, прошептала мать. — Скажи мне. Не бойся.

— Я видел эту реку, — сказал он. — И много детей.

— Детей? — встрепенулась она. — Тех, которые встречали нас, а сейчас прячутся в доме?

— Нет, — помотал он головой. — Это были мои братики и сестренки. Я был большой, как Веда.

— А ты часто видишь то, что будет? — заглянула в его лицо взволнованная женщина.

— Нет, — прошептал он. — Мне нужно на болото. Тогда я буду видеть больше.

Богдана прижала его к себе, слишком счастливая, чтобы говорить. Неужели милостивые боги подарят ей детей? Как возможно такое?

Данко, тяжело вздыхая, вышел из калитки. Заходил он посмотреть, как поживает покалеченный человек.

— Не приметили мы сразу, — сказал он, подходя ближе. — А Драговит и ногу сломал, как оказалось. Вспухла нога-то. Бревном лежит. И вправить некому.

— Как же нам быть таперича? — тихо спросила Богдана, приподнимаясь с земли.

— Вы покуда отдохните еще, а я до городища с Дареном поеду. Может. подскажут, где костоправа искать. Не вправить ногу, так и не ходить ему более. Кто будет его мальцов кормить?

— Поезжай, любый, — кивнула она. — Негоже деток малых без помощи оставлять.

Вдруг она почувствовала на себе чей-то взгляд. У частокола стояла нескладная худая девушка. Ее взгляд скользил по группе путников, снова и снова возвращаясь к Богдане.

— Старшая дочь? — кивнула она на девушку.

— Да, — кивнул Данко. — Сильно по отцу убивалась. Как сказал, что за костоправом поеду, сразу успокоилась. Теперича как на спасителя смотрит.

— А я, видно, не по нраву ей, — с сомнением глянула Богдана на юную селянку, которая сразу же отвернулась, как только приметила ответный взгляд.

— Что ты, — махнул рукой Данко. — Недоверчивая просто девка. Люди нечасто заезжают в эти места. Так отец ее сказал.

— Может и так, — задумчиво смотрела Богдана на диковатую, похожую на неприрученного зверька девушку. Та смущенно склонила голову и бочком двинулась к калитке, чтобы спрятаться под защитой ограды.

— А все-таки чудно она на меня смотрела, — задумчиво пробормотала Богдана. — Вроде как сделала я дурное что-то. Только вот что?

— С усталости показалось тебе, — коснулся ее плеча Данко. — Измотались вы в дороге долгой, бедняжки. Может, и остановимся здесь покуда. Передохнем, сил наберемся. Заодно за Драговитом присмотрим.

— Хорошо придумал, любый, — благодарно улыбнулась ему Богдана. — Я покуда осмотрюсь тогда. Детям на берегу побегать хорошо будет. Ясиня, может, хоть немного в себя придет. Смотреть больно на страдалицу. Уже и не жалуется. Даже рта открыть сил не осталось.

— Вот и решили, — с облегчением вздохнул Данко, чувствуя, как полегчала тяжкая ноша, лежавшая на его плечах. — Пойду скажу хозяину, что на стоянку встанем. Пусть скажет, какой из домов можно занять. Там их четыре рядком стоят, пустуют.

Еще не осели клубы пыли, вспушившиеся на растрескавшейся от жара степной дороге, как к сидящим в тени высокой березы путникам подошла младшая дочь Драговита. Молча она встала перед женщинами и протянула еще один полный до краев кувшин молока. Верея поднялась, чтобы забрать кувшин, и поблагодарила девушку. Та также молча кивнула и уже собралась уходить, когда Верея тронула ее за рукав рубахи:

— Погоди убегать-то. Давай хоть, словом, перемолвимся, коли довелось нам с вашим отцом подружиться. Как кличут тебя, милая? Чай не немая ты?

— Нет, — прозвучал низкий грудной голос. — Радой кличет батюшка.

— А сестру твою старшую? — мягко продолжила Верея. — Сторонится она нас. Смущает, видно, ее наш приезд.

— Светлана не любит чужих, — поджала пунцовые губы Рада. — Боится, что разбойники нападут на наш дом. Мальчики маленькие еще, а одному отцу нас оборонять не под силу.

— Мы не разбойники, — ласково улыбнулась Верея. — Поживем с вами, покуда батюшка ваш на ноги не встанет.

— А коли не встанет? — налились слезами карие глаза.

— Что-ты, милая, — с сочувствием посмотрела на нее Верея. — Разве можно так думать? Ты молись всем богам, которые правят в подлунном мире.

— Хорошо, — всхлипнула девушка, которой от силы стукнуло лет семнадцать, не больше. Тяжело остаться без матери в таком возрасте и нести на себе все бремя крестьянского хозяйства. — Батюшка сказал вам дома показать. Можете посмотреть и заселяться. Поленица во дворе, горшки в доме есть. Припаса распорядился выдать вам. У нас всего богато, только рук не хватает.

— Ты погоди с домом, — остановила ее Верея. — Подскажи лучше, есть ли где болото тут поблизости?

— В Марьином Овраге болотце было, но высохло почти. — задумчиво сказала Рада. — Сушь стоит. В центре болота еще жизнь теплится, но недолго ему осталось. По весне там сыро, а лето жаркое в наших местах.

— Покажи, — поднялась со своего места Богдана и сделала знак Веде. Вдвоем они бойчее жилу найдут.

— С детьми побудь, — мягко попросила она Верею. — Мы все осмотрим и сразу назад.

Когда отошли они уже к завалившемуся углу бревенчатой ограды, Богдана снова почувствовала на себе чей-то взгляд. Еще не обернувшись, она уже знала, кто смотрит на нее исподлобья, обеими руками прикрывая веснушчатое лицо от полуденного солнца. Богдана не хотела, но все-таки обернулась и встретилась с блеклыми голубыми глазами. На этот раз враждебный взгляд был тверд. Светлана не отвернулась в сторону, как в прошлый раз.

Невольно поежившись, Богдана глянула на шагающую рядом Раду. Румяное лицо дружелюбно улыбнулось в ответ. Отчего же сестра ее смотрит с таким недовольным прищуром? Неужто это крест ее: везде и всюду вызывать людскую неприязнь? Думалось, что отделалась от косых взглядов в мужниной деревне, так нет же. Всегда найдется тот, кому она не по душе. Что с ней не так?

Кто-то легонько дергал ее за рукав. Скосив глаза, она увидела счастливое улыбающееся лицо Веды. Впереди уже виднелся заросший густым лесом овраг. Недалече. Удобно будет довести до этих мест Ясиню.

Белоствольные березы с легким шумом покачивали своими кронами, подчиняясь воле крепчающего ветра. Свисающие ветви нежно трогали Богдану за волосы и плечи. Как приятно снова оказаться в волнующей тени березовой рощи, ведущей в прохладу болотистого оврага. Редко хоженая тропинка заросла пыреем и колко цеплялась к подолам женских рубах. Веда взяла мать за руку и повела за собой, туда, где уже увидела слабое зеленоватое мерцание. Жила бежала и здесь. Хоть и очень глубоко. Материнский ствол ее проходил под нагромождением огромных валунов, наваленных по склону оврага. Однако в сторону узенькой ленты журчащего между камнями ручья вытянулся небольшой хилый отросток и тонкой ветвью нырнул под зеленеющее в центре оврага болотце. Должно быть. взбугрилась в этих местах когда-то земля и сбросила камни, укрыв главную жилу. И не добраться теперь до нее. Разве что найти великанов в помощники, которые смогут сдвинуть с места гигантские камни.

Веда всем телом тянулась к мерцающей под слоем мутной воды жиле. Еще немного, и ступила бы на спрятанную под слоем мха трясину. Уже почти коснулась воды, когда Богдана метнулась к ней и схватила за руку, останавливая в шаге от болота.

— Ты куда, глупая, — громко сказала она, украдкой показывая глазами на Раду. — Потопнешь в болоте и поминай, как звали.

— Прости, матушка, — смиренно опустила Веда глаза, в которых искрился смех.

— А я еще одну тебя с Радой хотела отпустить, — продолжала притворно возмущаться Богдана. — Не знала, что ты у меня такая неразумная. Видно, опосля телеги и вовсе запамятавала, каково это под ноги смотреть.

— Смотри, матушка, — потянула ее в сторону Веда. — А там вроде как багульник растет?

Отойдя на несколько шагов от Рады, девочка быстро зашептала матери:

— Мамочка, прости меня. глупую. Я ведь как увидела жилу, так и вовсе забыла про Раду. Можно я до братиков добегу? Приведу их сюда.

— По очереди будем ходить на болото, — также шепотом ответила Богдана. — Чтобы не заподозрили неладное наши хозяюшки. И смотри в оба, чтобы из младших детишек Драговита с тобой никто не увязался. И Верею с собой приведи.

— Спасибо тебе, Рада, что показала нам путь, — ласково сказала девушке Богдана. — Останусь здесь травы лечебные собирать. Может, и для батюшки вашего что-нибудь целебное найду. А ты Веду пока обратно в деревню отведи. Она дорогу сестре моей старшей покажет.

— А вы что же, врачевать умеете? — изумленно расширились глаза чернобровой девушки. — Ох, добегу сейчас я до батюшки и скажу, как повезло ему вас на пути встретить. Травников в округе по пальцам пересчитать, да и те все немощные уже. Может, вы и насовсем у нас останетесь? Сердце страдает при мысли, коли батюшка на ноги больше подняться не сможет. Женихи до нас уже были этим травнем, а не пошли мы. Нельзя его без помощи женской оставить.

— Повезло твоему батюшке, что дочь такая у него разумница, — тепло улыбнулась Богдана. — Не мне решать, где нам остаться. Как муж мой Данко скажет, так и будет.

Глава 12

Едва забрезжила полоска рассвета над рекой, наполняя утренний воздух шумом шагов, как заспешили на луговину хозяйки, ведущие за собой скотину. Вяло передвигая ноги, брел по просыпающемуся селению Третьяк. Хмуро кивал старикам и рыбакам, которые крались к реке вслед за предрассветными лучами. Ноги его словно налились свинцовой тяжестью и не желали подчиняться хозяину. И пару верст не пройти, не то, чтобы коня оседлать. Что же за хворь с ним такая диковинная приключилась?

Смог поднять его на ноги колдун, да только ноги эти бесполезные ему. Будто немощный старик он уже, а не мужчина в полном расцвете сил. Да и руки не лучше. Вялыми плетьми висят. Иной раз и кружку молока поднять тяжело. Долго ли он сможет удерживать власть такими руками? Это мысль больно кольнула его зачерствевшее сердце. Зашлась грудь испуганным стуком.

Надобно найти колдуна. Есть у него верные люди, но и те отвернуться могут, коли почуют ту немощь, что притаилась в его с виду таком крепком теле.

Некрас сидел в своей землянке угрюмый, как сыч. Всю ночь не спалось. Думала его голова, а придумать ничего путного не могла. Последними словами себя изругал, что решил тем днем посетить селение Третьяка. Попался в ловушку. Не здесь ему надобно быть. Ох, не здесь. Теплое летнее время мелким песком сквозь пальцы убегает, а он сидит взаперти под охраной подлого разбойного люда. Сколько ему еще сидеть? Щедро сыпанул он обессиливающее снадобье в чашу Третьяка. Так, чтобы наверняка до конца лета уложить его в постель. Только теперь и сам оказался прикован к его лежанке.

— Колдун! — раздался у порога глухой голос. — Ты спишь, колдун?

— Чего тебе? — выглянуло наружу хмурое лицо. — Почто твои люди не дозволяют мне вернуться в мой шалашик? В ваших домах спать не могу. Душит меня затхлый воздух.

— А вдруг ты убечь надумал? Боятся, — усмехнулся Третьяк и грузно опустился на землю, опираясь спиной о переднюю стену землянки. — Взмок, пока до тебя добрел. Что со мной, колдун? Ты знахарь. Должен же знать, как силы в мое тело вернуть.

— Знал бы, давно вернул, — проворчал ведьмак, усаживаясь рядом. — Хворь, тяжелая с тобой приключилась. До конца еще не вышла. Скажи спасибо, что на ноги стал подниматься. С того света, можно сказать, тебя вернул. А ты все рожу недовольную корчишь.

— А не боишься, что я за слова твои дерзкие, Лютого кликну? — перевел на него холодные глаза Третьяк. — Да попрошу его проучить тебя как следует.

— А позови, — нахально улыбнулся старик. — Покуда он из меня последний дух вытрясет, успею я проклятье на весь твой род наложить. Чтобы с малолетства немочью старческой страдали и радости в земной жизни не видели.

— Не смей! — перекосилось от гнева его лицо.

Некрас с удовлетворением улыбнулся. Он знал, куда бить. Ишь как раскраснелся.

— Не буду, — спокойно ответил ведьмак. — Но и ты милость свою яви. Отпусти меня до дому. Может и найдется подходящее снадобье в моих запасах, чтобы хворь из ног твоих выгнать. Нет моченьки у меня больше здесь сидеть.

— Не обманешь? — с сомнением посмотрел на него Третьяк.

— Через две седмицы обернусь, — твердо пообещал Некрас. — Путь долгий до родных мест. Пеший, не конный. Скорость разную имеет.

— Коня, дам тебе резвого, — кивнул он. — Только поспеши, колдун. Недовольные уже голову стали поднимать. Моя власть на силе держится. Не будет силы — снесут и другого старейшину выберут. Не всем я в нашем селении по нраву.

— Нет мне резона задерживаться, — ответил ведьмак. — Дела мои в этих местах еще не доделаны. Коли коня подаришь, тогда дело скорее пойдет.

— Хорошо, — качнул головой Третьяк и сделал знак наблюдающему за ними дружиннику. — Коня и припас в дорогу.

— Много не собирай, — остановил его Некрас. — Я мало ем. Ты же знаешь. Туес молока — это все что, мне нужно.

— Чудной ты человек, колдун, — усмехнулся старейшина и вгляделся в серые глаза. Показалось, али увидел он там всполох зелени? — Не по себе мне, когда рядом сидишь. А выгнать не могу.

— Нет нам нужды рядом сидеть, — сухо сказал ведьмак. — Сделали свои дела и разбежались.

— Верно говоришь, — отвел глаза Третьяк. На душе легче станет, когда покинет деревню проклятый колдун. Он закрыл глаза и откинул голову к бревенчатой стене, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Некрас поднялся на ноги и заглянул в землянку, гадая, сразу ли ему мешок свой забрать, али опосля вернуться? Хотя, что за мысли глупые лезут в его голову? Как можно свой ведьмачий мешок без присмотра оставлять? Совсем от бессонных ночей у него в голове помутилось.

С мешком за спиной он впервые за долгий месяц пересек границу, за которой держали его взаперти люди Третьяка. Еще не веря в свое счастье, Некрас оглянулся назад и на секунду остановил свой взгляд на своем мучителе. Третьяк продолжал сидеть с закрытыми глазами, а по лицу его катились крупные капли пота. А ведь он прав. Коли не вернутся к нему силы, не удержать власть в ослабевших руках. Жаль, что все имеет свой конец. До его приезда должен уже оклематься старейшина от предательской слабости. И тогда только всемогущие боги могут встать на пути между этим зверем в обличье человека и несчастной жертвой, на которой остановит он свой глаз.

Свежий ветерок гулял по крутому обрывистому берегу, обдувая его посеревшие от усталости щеки. Никто не запрещал ему выходить на улицу рядом с землянкой, но этого было недостаточно. Слишком привык он к своей свободе, чтобы смириться с темницей.

— Колдун, — услышал он ее голос. — Как же так, колдун? Почто ты не исполнил своего обещания. Я ждала тебя тем утром с оседланным конем, но ты так и не явился.

— Люди Третьяка захватили меня, — не оборачиваясь, ответил он. Трудно ему было смотреть в ее глаза. Даже думать не хотелось о том, что случилось с Есенией, пока он был связан по рукам и ногам.

— Она еще жива, колдун? — с надеждой прошептали материнские губы. — Можешь ли ты заглянуть под сень леса? Слышишь ли ты ее голос?

— Не проси меня о том, что невозможно, — глухо ответил Некрас. — Третьяк отпустил меня и даст коня. Не хочу тешить тебя надеждами, но коли еще жива твоя дочь, то я привезу ее обратно. А коли нет, тогда предам ее кости земле. Пусть на месте ее могилы вырастет белоствольная береза в память о невинной душе.

— Не говори так, колдун, — всхлипнула Гостята. — Не лишай матери надежды. Скачи во весь дух и спаси ее. Ты обещал, помнишь?

— Я не всесильный дух, чтобы вернуть к жизни то, чего уже нет, — грустно обернулся к ней ведьмак. Губы его дрожали. — Минуло два месяца, как украли твою дочь люди Третьяка. О какой надежде ты говоришь?

— В душе матери всегда будет жить надежда, пока она не увидит мертвого тела своего ребенка, — внезапно высохли и стали злыми ее глаза. — Коли найдешь ее мертвой, не говори мне, колдун. Пусть она навсегда останется живой в моем сердце.

— Воля твоя, — торжественно склонил голову ведьмак. — Через седмицу ждите меня снова. Путь на юг лежит через ваше селение.

Утомленное тело качалось в седле, моля о минуте отдыха. Первые разлапистые ели все ближе подползали к дороге, сменяя пестрый смешанный лес. Из-под мохнатых лап следили за ним глаза мелкого пушного зверя. Прошло время непуганой белки. Слишком часто в этих местах стали появляться люди, вытесняя дичь.

Остановиться бы и передохнуть, но серый мерин продолжал идти вперед мерной рысью, а всадник все не решался его остановить. А вдруг он успеет до того, как с девушкой случится дурное? Эти мысли подстегивали, помогая взбодриться и немного шире открыть слипающиеся глаза. Но скоро усталость взяла свое, и голова ведьмака упала на грудь, наполняя лесную тишь раскатистым храпом. Конь почуял, что всадник уснул и сбавил шаг, сворачивая с дороги. Обнаружив уютную полянку, он и вовсе встал, отщипывая нежные листочки возвышающегося вокруг травостоя.

Некрас спал крепко, но недолго. Сквозь сон слышались ему дикие женские крики. Он сонно мотал головой, отгоняя тревожащие душу звуки. А потом резко открыл глаза и осмотрелся, недоумевая. Где он? Кто это так кричит? Есения?

Ведьмак снова прислушался, но крики стихли, и ничто не нарушало привычную лесную тишь, наполненную щебетом птиц и легким дыханием ветра. Почудилось? Он встревоженно осмотрелся, мучительно пытаясь угадать, где он и как тут оказался.

Это не могла быть Есения. Он слишком далеко от тех мест. Коли будут милостивы к нему боги, только к вечеру он сможет добраться до берега ручья, где Третьяк оставил девушку. А что, ежели убежала она и напал на нее дикий зверь?

Ведьмак еще раз внимательно прислушался. Тишина.

Зря он тратит драгоценное время. Как же он мог так глупо задремать. Теперь сбился с дороги. Натянув поводья, Некрас повернул коня и направил его назад, ориентируясь по приметному следу, который оставили за собой копыта.

Вскоре он с облегчением вздохнул, приметив ленту торной дороги, петляющей в прогалах ельника. Теперь можно и пришпорить своего помощника. Большой путь уже проделали.

Навстречу ему неторопливо шла троица оборванцев, вооруженных рогатинами и луками. Лицо одного из них показалось ему знакомым. И чем ближе приближался к бродягам Некрас, тем шире сияла гнусная ухмылка на лице у Варлама.

— Не ожидал так скоро свидеться с тобой, — весело посмотрел он на ведьмака. — За подарок отдельное спасибо тебе хотел сказать.

— Подарок? — больно укусив себя за губу, спросил ведьмак. Нет. Он не хочет слышать отвратительные слова, которые вылетают из этого богомерзкого рта. Пусть эти губы сомкнутся и никогда больше не смогут произнести и слова.

— Ты знаешь, о чем я говорю, — вперил в него свои бесовские глаза Варлам. — Считай, что на этот год договор ты свой выполнил. Да только не забудь про следующий.

— Нет, — замотал головой Некрас, закрывая свои уши. — Не могли вы злодейство такое совершить.

— Тебе лучше выбрать правильную сторону, — подошел ближе к конскому боку Варлам. Конь вздрогнул и с тревожным ржанием попятился назад. — Не сопротивляйся нам. Ты уже заплатил свою цену за то, что увел первую девушку.

— О какой цене ты говоришь? — побледнел ведьмак.

— Мой друг Вавила постарался, чтобы твоих родичей выгнали из дома, — осклабился Варлам и повернулся к худому оборванцу, который растягивал тонкие губы в щербатой улыбке.

— Сделал все в лучшем виде, — подтвердил Вавила. — А потом проследил их путь, старче. Лучше делай, как тебе говорит мой друг. Иначе худо придется твоим родичам. Может, я в следующий раз мальца со двора украду. Что скажешь, ведьмак?

— Не смей трогать моих детей, бесовское отродье! — прошипел ведьмак, чувствуя, как жилы наполняет могущественная сила. Плечи его раздались вширь, а лицо помолодело. Заискрились болотными огоньками глаза.

— А что ты сделаешь? — раздался странный шелестящий шепот, и от тела Варлама отделилась черная тень, нависая над разъярённым Некрасом. — Не забывайся, ведьмак. В Заповедном Лесу нет у тебя против нас силы. Тебе и со одним-то не справиться, а нас тут трое. Смирись со своей участью и будь нашим другом. Иначе ты умрешь!

— Я не боюсь ни тебя, ни смерти, — твердо ответил ведьмак.

— Врешь, — прошелестели бесплотные губы. — Кабы не боялся, сидел бы на своем болоте. А ты здесь. Пытаешься путать нам карты. Иди дальше на север и закопай ее обглоданные кости под каким-нибудь кустом. Так же у вас принято?

Глава 13

На берегу ручья холмиком высилась темная, влажная земля. По щеке скатилась еще одна одинокая слезинка. Угнездилась на сердце болючая тоска — не прогнать, до конца своих дней не прогнать.

Некрас какое-то время постоял у могилки и глянул на свои руки: черны стали его ногти. Заступа под рукой не было, оттого и пришлось копать яму палкой и черепками разбитого горшка. А утомившись, он, как дикий зверь, стал рыть мягкую, рыхлую землю руками, ломая отросшие ногти. Сложил в неглубокую яму все, что осталось от Есении, и закопал. Оставил себе в память об убиенной лишь лоскут ее старой рубахи и очелье.

Еще раз глянув на свои грязные руки, ведьмак спустился к ручью и погрузил ладони в прохладную, быстротекущую воду. Потом долго плескал себе в лицо, пытаясь начисто отмыть дорожную пыль и засохшие на щеках капли слез.

В чем смысл этого уродливого убийства? Что есть в этом для темного духа? Кто может дать ему ответ? Али, может, не наполнять свою голову черными думами? Все равно Есении уже не помочь. Надо думать, как уберечь остальных.

Как ни старался Некрас не думать, а мысль все равно возвращалась и крутилась вокруг одного. Он вспомнил, что в прошлый раз видел троих на этой стоянке. И в этот раз он тоже видел троих: Варлама, кривого Авдея и Вавилу. Еще раз глянув на свои грязные руки, ведьмак спустился к ручью и погрузил ладони в прохладную, быстротекущую воду. Потом долго плескал себе в лицо, пытаясь начисто отмыть дорожную пыль и засохшие на щеках капли слез.

В чем смысл этого уродливого убийства? Что есть в этом для темного духа? Кто может дать ему ответ? Али, может, не наполнять свою голову черными думами? Все равно Есении уже не помочь. Надо думать, как уберечь остальных.

Как ни старался Некрас не думать, а мысль все равно возвращалась и крутилась вокруг одного. Он вспомнил, что в прошлый раз видел троих на этой стоянке. И в этот раз он тоже видел троих: Варлама, кривого Авдея и Вавилу. А где тот плюгавый мужичонка, который давеча все бегал вокруг Варлама послушным, верным псом? И почему это так важно? Разве это и в самом деле надобно знать ему?

Их чувствительные кончики понимали, где кончается смерть и начинается жизнь. Процесс этот непрерывен: живое превращается в мертвое, а мертвое отдает силы живому. Вот и на этом пятачке земли, укрытом полусгнившей листвой, его пальцы почувствовали биение жизни. Отодвинув опад в сторону, невидимая рука зачерпнула труху с крошечным проростком березы.

Некрас открыл глаза и посмотрел на ладонь, где сиротливо лежало проросшее семя. Он оглядел пространство, поросшее ельником, и попросил разрешения посадить чужое дитя. Ели угрюмо зашумели, выражая недовольство, но возражать не стали. Случай был особый. Лес это понимал.

Влажная земля приняла нежный проросток и прикрыла его корешки рыхлым слоем. К следующему лету росток полностью окрепнет, лишь бы не затоптала его вражья нога.

Утро следующего дня встретило холодом. Середина лета, а по ельнику уже несется стылое дыхание осени — напоминание о том, что слишком мало осталось времени на поиски. Столько теплых дней потерял в селении Третьяка.

Ведьмак выполз из своего шалаша, чуя, как стынут отвыкшие от холода руки. Придется развести костер и хоть немного отогреться перед дорогой. «И молока почти не осталось», — мелькнула полная досады мысль.

Ели, седые от росы, серебристыми исполинами выступали из вязкой мути предрассветного тумана. Трут все никак не желал загораться. Отсырел, видно.

Некрас вскочил на ноги и побежал вокруг шалаша, чтобы хоть немного согреться. Потом остановился и хлопнул себя по лбу: совсем выжил из ума старый дурень.

Расправив плечи, он самодовольно улыбнулся и ленивой походкой подошел к капризному костру. Сложив ладони вместе, ведьмак быстро начал тереть ими по кругу, чувствуя, как нагревается центр. Запястья шевельнулись, раскрывая ладони лодочкой, в центре которой горело зеленоватое пламя. На мгновение ведьмак застыл, любуясь своим творением, а затем наклонил сложенные вместе ладони и вылил огненную струйку прямо в центр отсыревших за туманную ночь сучьев.

— Наловчился? — усмехаясь, вышла из-за седого ельника, старушка. — Все никак от человеческих привычек не отделаешься?

— А тебя каким ветром сюда занесло? — обернулся ведьмак, весело улыбаясь пришелице. Поворачиваясь к жаркому пламени то одним, то другим боком, он блаженно жмурил глаза.

— Али не рад ты мне? — притворно изумилась Ванда.

— Рад, родная моя, еще как рад, — приветственно раскрыл он перед ней свои ладони.

Ведунья вернула приветственный жест и ласково улыбнулась, радуясь снова видеть его живым и здоровым.

— Давно за мной наблюдаешь? — кивнул ведьмак на быстро прогорающее кострище.

— Давно, — лукаво ухмыльнулась старушка. — Уж больно чудно было на тебя смотреть, как ты над костром бился.

— Весело тебе? — поскучнел он.

— А отчего мне грустить? — пожала плечами ведунья.

— А вот с чего, — кивнул ведьмак на могильный холмик. — Угробили девчушку демоны. Не успело ее тело остыть, а они уже на следующую жертву свою ненасытную пасть разевают. А я ничего не могу с этим поделать.

В голосе ведьмака звенели нотки отчаяния. Ванда с сочувствием смотрела на его потемневшее от горя лицо, однако шагу ближе не сделала. Его это ноша, и никто не сможет снять ее с усталых плеч.

— Своими руками открыл я эту дверь, — с болью смотрел он на раскрытые ладони. — А как закрыть теперь не знаю. Третьяк во вкус вошел. Он полдеревни на корм демонам отдаст и не поморщится. Думал я, раз вражье то семя, то и пусть хоть в огне сгорит. А узнал людей из селения Метелицы поближе, и боль мне сердце на куски рвет.

— Знаю, о чем страдает твоя душа, — кивнула Ванда. — Оттого и пришла. Многое видела в отражение я: что было, что есть и чему суждено. Коня поворачивай назад. Может, и успеешь до осенних холодов и распутицы своих найти. Много у тебя еще дел в Заповедном лесу. А на зимовку домой возвращайся.

— Так поиздержался я, — кивнул на свой мешок Некрас. — Запас снадобий и порошков пополнить хотел.

— Ты что же это с конем собрался на опушку ехать? — слегка возмутилась старушка. — Людей ты к нам привел, а теперь еще и животину за собой тащишь? Не бывать этому.

— Как гостьи мои поживают? — внезапно вспомнил он про девушку и старушку, оставленных в руках Ванды.

— А что с ними станется, — проворчала ведунья. — Бабушка ковыляет потихоньку, девица песни поет. Поначалу дичилась, а сейчас ничего, освоилась. Молодые ведуны теперь мимо твоей ограды толпами ходят. Давно, видно, такой красавицы лицезреть не приходилось.

— Вот даже как, — невольно улыбнулся Некрас. — Ты уж позаботься о них, Ванда, покуда я не вернусь. Хоть и непривычна им жизнь на опушке, а все же лучше, чем костьми объеденными на сырой земле валяться.

— Не в наших правилах людям приют давать, — вздохнула Ванда. — Однако ты человеческое в себе до конца еще не изжил, поэтому и привел чужаков. Гнать гостей твоих не будем, но и ход им в Заповедный Лес теперь закрыт. Старушка долго все равно не протянет. А девицу, может, и уговоришь еще.

— Уговорю? — недоуменно глянул на нее Некрас. — О чем ты говоришь, Ванда?

— Не притворяйся, что не знаешь, — хмыкнула ведунья. — А коли не догадался сразу, так со временем поймешь.

Некрас наклонился, чтобы подкинуть в затухающий костер еще немного сучьев. Он был слегка озадачен, но думать о спасенной девушке не хотелось. У него другая задача. Не до Влады и не до Славяны сейчас. Неужто Ванда этого не понимает?

— Как быть с припасом тогда? — поднял он глаза на ведунью.

— Об этом не беспокойся, — похлопала она по своему мешку. — Хороший запас принесла я в своем мешке. Все, что надобно, найдется с избытком.

Перед тем как расстаться, она посмотрела на него долгим, полным скрытой тревоги взглядом.

— Когда смотрю я в грядущее, — медленно сказала ведунья, — многое мне открывается, однако нет точного ответа, когда оно случится. Случится ли? Всякое я там видела: и хорошее, и дурное. Вот только большего сказать не могу, иначе зеркальные грани закроют от меня свою глубину. Смотри по сторонам зорко, соколик! И спину свою береги! Мы будем ждать тебя ко времени листопада, когда обнажатся ветви Заповедного Леса.

Отдохнувший за ночь конь легко нес своего седока по проторенной в ельнике дороге. К обеду доехал он до места, где повстречался с бродягами. Вспоминая, как необычно веселы были их изнеможденные лица, Некрас заскрежетал зубами. Кто из них убил Есению? А ведь, может статься, что и каждый приложил к этому делу свою грязную лапу. Удавил бы! Не сходя с этого места, удавил. Жаль, что руки его коротки. Прав Варлам, хоть и горько об этом думать.

Из глубины ельника доносился тихий плач. Ведьмак остановил идущую шагом лошадь и настороженно прислушался. Дитя, вроде как, плачет? Откуда тут взяться ребенку?

Пружинисто спрыгнув с коня, Некрас медленно пошел в сторону жалобных звуков, ведя коня на поводу. Приглушенные расстоянием рыдания становились все громче. Значит, в правильном направлении идет.

Высокая трава стояла по пояс, замедляя шаг. Конь косил взглядом в сторону сочных листьев, но твердая рука ведьмака тянула узду за собой. Шумно всхрапывая, Серко послушно шел за своим хозяином.

На девочку он набрел неожиданно. Высокие заросли внезапно расступились и открылись кругом примятой травы, в центре которого, сжавшись в комочек, рыдала восьмилетняя девочка. Она испуганно глянула на возникшего из ниоткуда старика и стала быстро отползать в сторону. В расширившихся глазах чернел ужас.

— Подожди, — отступая в сторону, сказал ведьмак. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Ты, видно, потерялась? Откуда ты, дитя?

Девочка молча замотала головой, но попыток уползать больше не делала. Ее серые глаза настороженно скользили по костлявой фигуре ведьмака, пытаясь угадать, можно ли ему довериться.

— Кто тебя так напугал? — спросил он, глянув на ее ноги. Одна нога была обута в лапоть, а другая босая. — Ты бежала по лесу и потеряла свою обувку?

— Да, — кивнула девочка.

— Ты убегала от дикого зверя? — предположил ведьмак.

— Нет, — мотнула головой девочка. — Это был человек. Он убил батюшку из лука. А мы с сестрой побежали в лес.

— А потом ты потерялась? — предположил Некрас. — И не знаешь, где твоя сестра?

— Я знаю, — тихо ответила девочка.

— Почему же ты тогда сидишь одна и плачешь? — спросил он. — Ты боишься одна идти к своей сестре?

— Да, — кивнула девочка.

— Я могу проводить, ежели не забоишься идти со мной, — осторожно предложил Некрас.

— Хорошо, — снова кивнула девочка и поднялась на ноги. — Пойдем со мной.

Маленькое юркое тело нырнуло в прогал среди высокого травостоя. Он последовал за ней чуть поодаль, не решаясь приблизиться и еще больше перепугать ребенка. Идти пришлось долго. Травяные заросли сменились сумрачным влажным лесом. Конь по самые бабки проваливался в рыхлую гнилую подстилку. Он мотал гривастой головой, нервничал и сопротивлялся, отказываясь продираться через густеющий ельник.

— Далеко еще? — оглядываясь на коня, спросил ведьмак.

— Мы пришли, — тихо сказала девочка и мотнула головой вперед. — Вот она.

На подстилке из лесной трухи, густо забрызганной каплями застывшей крови, лежало изуродованное до неузнаваемости тело девушки.

Ведьмак содрогнулся и зажал себе рот. В сердце впилась еще одна ядовитая стрела. Он согнулся вдвое, чтобы удержать боль, рвущуюся наружу воем неведомого этим местам зверя.

Глава 14

Девочка мерно покачивалась в седле, прикрыв глаза от усталости. Бледное лицо, покрытое темными пятнами, и впалые от недоедания щеки. Казалось, что она вот-вот уснет, но это впечатление было обманчиво. Стоило ведьмаку отвернуться, как длинные ресницы, встрепенувшись, приподнимались, выпуская наружу настороженный взгляд дикого зверька. Некрас не осуждал ее за подозрительность. Не далее, чем двумя днями ранее у малой убили отца и старшую сестру. Может статься, единственных родных людей на всем белом свете.

Кто мог сотворить такое страшное преступление? И зачем? Ежели глянуть на рваную рубашонку девочки, то сразу понятно, что семейство было небогатое. Кроме жизни, и взять-то с таких нечего. Вот убивец ее и забрал. Девчушка сказала, что один был. А так ли это? Не давешние ли это бродяги резвились?

Некрас погрузился в глубокую задумчивость. Напряженно вспоминал он, как вчерашним днем доносились к нему в полусне девичьи крики. Уж не эту ли загубленную душу, он слышал? Тогда бродягам никак не поспеть. Да и следов крови на их одеже он не приметил. Стало быть, не они это.

Что же это творится на белом свете? За два дня уже вторую могилу вырыл. Ведьмак глянул на свои руки, густо перемазанные во влажной земле и прелой подстилке. Сполоснуть бы, да негде. До ближайшего источника еще не меньше часу идти. А как хочется плеснуть на лицо студеной воды и смыть с себя всю грязь нечеловеческую, с которой пришлось столкнуться.

Еще раз оглянувшись на чумазую девочку, ведьмак прибавил шагу. Ее бы тоже неплохо умыть. Жаль, что только накормить нечем. Последнее молоко еще на рассвете выпил, не знал. Придется потерпеть до селения Третьяка. Там и накормят, и напоят.

У ручья они так и не остановились. Как только ведьмак попытался снять свою подопечную с седла, девочка замычала и забилась в его руках испуганной птичкой.

— Пусти, деда, — вцепившись в гриву, попросила она.

— Ручей за теми деревьями, — попытался объяснить он. — Руки и лицо ополоснуть надобно.

— Нет, — пискнула она. — Я боюсь. Нельзя ходить в лес.

— Попить бы тебе водички студеной, — увещевал ведьмак.

— Нет, — расширились от страха ее глаза.

— Ты голодная, верно? — устало вздохнул он. — Может, ягода какая у ручья найдется?

— Нет, — сжав зубы, прошептала девочка.

— Хорошо, — сдался Некрас. — Коли не хочешь, так не буду тебя неволить. Главное, чтобы конь от усталости прежде нас не свалился.

Только завидев возвышающуюся на берегу деревню, девочка всхлипнула и позволила своим пальцам слегка разжаться, выпуская из рук пряди конских волос. Серко почувствовал свободу и встряхнул головой, предчувствуя скорый отдых. Ему не меньше людей хотелось отдыха, еды и питья.

— Спусти меня с коня, деда, — попросила девочка. — Ногами пойду.

— Далеко еще деревня-то, — пригляделся он к темнеющему на берегу частоколу. — Дойдешь ли? Притомилась, поди.

— Дойду, деда, — храбро сказала она. — Серко устал. И я сидеть на коне устала.

— Ну, воля твоя, — не стал спорить Некрас. — Ногами, так ногами.

Люди, копошившиеся на берегу, с удивлением смотрели на странную пару. Впереди, прихрамывая, шел колдун и вел за собой усталого серого коня. Рядом вприпрыжку бежала незнакомая девочка.

Ведьмак с сомнением посмотрел на свой шалаш, а потом на свою подопечную. Он ведь еще не решил о том, как быть с сироткой. Не думал он далее того, как добраться до деревни и накормить бедняжку. Поэтому-то теперь и смотрел на нее обескураженно. Впереди у него долгая дорога. Дитя с собой брать не возьмёшь. А куда девать? Может, хозяюшке сердобольной на время пристроить, а на обратном пути родню разыскать?

Пока толпились в голове у него беспокойные мысли, не заметил Некрас, как подошел к нему Лютый.

— Третьяк ждет тебя, старче, — угрюмо кивнул тот ведьмаку в знак приветствия.

— Дай-ка хоть осмотреться для начала и воды испить, — вздохнул Некрас.

Что же Третьяку так неймется-то? И так раньше времени он обернулся. И даже снадобье, подходящее, в мешке Ванды оказалось, чтобы раньше времени из бессилия телесного вывести. Хотя, вместо этого яду бы неплохо в его питье плеснуть. Как раз самое-то для такого-то чудовища. Если бы не самовольство Третьяково, Есения не погибла бы от бесовской руки.

Ведьмак снова обернулся на стоящую в нескольких шагах от него девочку и мучительно наморщил лоб. Как же быть с сиротинушкой?

— Скажи мне, а есть еще родня у тебя? — попытал он удачи.

— Не знаю, — вяло пожала она худенькими плечиками. — Мы одни жили в лесу.

— Ты почто так далеко от меня стоишь? — попробовал приблизиться к ней Некрас. — Боишься? Я же тебя к людям привел.

— А вдруг ты, деда, такой же злой, как тот, — девочка запнулась, — как тот из леса.

— Да, малая, досталось тебе, — пробормотал себе под нос Некрас и беспомощно огляделся вокруг.

Неподалеку терся Лютый, не решаясь выпускать ведьмака из виду. Возвращались с вечерней дойки женщины, недружелюбно косившиеся в сторону пришлых. Тут в голову Некраса пришла удачная мысль.

— Ты вот что, Лютый, — махнул он рукой в сторону красномордого верзилы. — Ты найди мне Гостяту и попроси, чтобы молока принесла. У нее самое жирное молоко в округе.

Тот неохотно кивнул в знак согласия и недовольно поплелся в сторону селения. Вскоре за ворота вышла Гостята, опираясь на руку Милы. Увидев ведьмака, засветились робкой надеждой больные от тоски глаза.

— Ты нашел ее, старче? — забыв про семенящую рядом дочь, кинулась к нему Гостята. — Как сказал Лютый, что ты прибыл, не поверила я сначала.

— Все хорошо сложилось у Есении, — бодро солгал Некрас, не отводя от нее своего твердого взгляда. — Увел я ее вслед за Славяной. Только вот обратно из моих земель ходу девам нет. Ежели узнает Третьяк, со свету меня сживет.

— Жива, значит, любушка моя, — расцвела в полубезумной улыбке мать. — Больно мне слышать, что не увижусь с ней никогда. Однако ж, пусть живет хоть на опушке лесной, хоть на горе высокой, лишь бы жива-здорова была.

— На-ко, добрый человек, — взяла она из рук дочери крынку с молоком. — Подкрепись с дороги, да почивать ложись.

— Не время мне еще почивать ложиться, — вздохнул ведьмак и кивнул на девочку, нерешительно топтавшуюся неподалеку. — Сиротку вот в лесу подобрал. Разбойники лесные все семейство порешили, а девчушке схорониться удалось. Уберегли ее всемогущие боги от беды. А вот только в путь мне дальний отправляться надобно. Взять с собой дитя малое не могу. Ты присмотри за ней покуда, Гостята, а я на обратном пути заберу. Может, и родственников удача найти выйдет. А коли не найду, тогда с собой в свои земли уведу.

— Как же это? — прижала ладони к пухлым щекам Гостята. — Отродясь в наших лесах убивцы не промышляли. Третьяк всю округу в страхе держит. Ежели и забредет случайный бродяга, то тише воды, ниже травы себя ведет. Ничего не попутал ты?

— На дитя взгляни, — хмуро ответил Некрас. — Вот тебе и ответ будет. А хошь, сама расспроси.

— Ты как к Третьяку пойдешь, — быстро зашептала Гостята, оглядываясь на девочку, — ему расскажи все как есть. Пусть людей пошлет в леса. Если душегубец какой завелся, не будет нам покоя, пока дружина его не изловит.

— Скажу, — кивнул ведьмак, — непременно скажу. А ты какой ответ мне дашь? Насчет сиротки-то?

— А какого еще ответа ты ждешь? — удивилась Гостята. — Нешто я живой душе приюта не дам? Мила приданое себе собирает, скоро к жениху переезжать. Совсем просторно в моем доме станет. Пусть себе живет, младшей дочурке подругой будет.

Гостята сделала несколько шагов к девочке. Та, вздрогнула, но осталась стоять на месте. Женщин она боялась меньше, даже чужих.

Склонившись над светловолосой головой, Гостята взяла ее за руку и что-то шептала испуганному ребенку, уговаривая пойти с собой. Сначала девочка пыталась вырвать руку, пятясь назад, а потом сникла и послушно пошла следом. Деваться ей было некуда: хоть и чужие люди вокруг, а все-таки лучше, чем одной в лесу.

Некрас задумчиво рылся в своем мешке, чтобы найти питательные кристаллы, когда с досадой вспомнил, что еще не повидался с Третьяком. Лучше не заставлять его ждать, а молока он и при свете костра попьет.

Уже было сделав шаг в сторону ворот, ведьмак хмыкнул и поставил наземь поднятую ногу. От частокола в его сторону медленно двигались двое. Не дождавшись ведьмака, Третьяк решил дойти до него самолично. Он устало ковылял, опираясь на руку Зорана, своего дружка и ближнего человека. Пока такие, как он и Лютый, будут рядом, власти Третьяка ничего не угрожает.

— Быстро ты обернулся, колдун, — раздвинулись в приветственной улыбке толстые губы. — Не зря, видно, я тебе коня подарил.

— За подарок благодарствую, — склонил голову Некрас. — Дюже помог мне Серко. Добрый конь.

— Был ли ты в селении нашем лесном? — воровато оглядываясь, шепнул ему Третьяк. — Все ли сладилось в этот раз? Довольны темные нашим подношением?

— Довольны, — глухо ответил ведьмак, до боли сжимая челюсти.

— Вот и славно, — с облегчением выдохнул Третьяк, глянув на своего подельника. — Чую, что они на меня эту хворь наслали. От обиды, что не услышал их сразу, а играть в игры вздумал.

— Верно, молвишь, — неохотно кивнул Некрас. — Теперь до следующего года спокойно все будет. Заранее девушку надобно выбрать, подготовить ее к свадьбе с духами, дабы не наспех все было, не как в этот раз.

Говорил эти слова Некрас, а в душе у него словно дикий зверь когтями душу драл. Но иначе не мог: должен был показать он свой интерес к темным делам.

— Все уже продумано, — довольно кивнул Третьяк. — Гостята исхитрилась и обошла меня: замуж дочку свою выдает. Но мне все едино. Раз Милу у меня из-под носу увела, тогда я Неждану демонам отдам.

— Как же это? — поперхнулся от неожиданности ведьмак. — Она же дитя совсем.

— Следующим годом четырнадцать исполняется, — отмахнулся от него Третьяк.

— Погоди, Третьяк, — отрицательно покачал головой Некрас. — Девица должна в возраст войти, иначе побрезгуют демоны недоспелым плодом. Коли нет у тебя на примете никого более, так, может, уговорю я темных подождать годок-другой? Ить ждали же до этого, народ твой миловали.

— Чудные слова говоришь ты, колдун, — с подозрением глянул на него Третьяк. — Вроде как не хочешь, чтобы я темным в урочный час подношение приготовил. Коли не годится эта, подберем другую. Род у нас на девиц богатый, не обеднеем. Неждану возьмем, когда в возраст войдет.

Ведьмак скрипнул зубами и сжал кулаки. Не приметил Третьяк ярости, затаившейся в серо-зеленых глазах. Темно уже было.

— Принес ли ты мне снадобье обещанное? — напомнил ему Третьяк. — Моченьки уже нет на карачках ползать. Хочется на коня вскочить боевого и с ватагой в лес на охоту.

— Принес, — кивнул ведьмак, — токмо сейчас несподручно будет в темноте искать. Поутру до тебя дойду и отсыплю порошка, сколько надобно.

— Твоя правда, — покорился ему Третьяк. — Без факела и входа в родную землянку не найдешь. Пойду я покуда. А завтра на рассвете приходи ко мне.

— Погоди, Третьяк, — вздохнул Некрас. — Пока ехал я через лес, крики слышал девичьи. В ельнике убивец завелся. Изловить бы. Охота подождет, поди.

— Ельник от наших мест далече, — лениво отмахнулся Третьяк. — Пусть в ближних деревнях о том похлопочут. А мне недосуг пока. Мой путь лежит в другие земли, на юг.

Глава 15

Умелые пальцы растирали высохшие листочки в порошок. Щепотку за щепоткой добавляла Богдана крупинки водосбора к горке толченного мела. На глазок делала — как чувствовала ее лекарская душа. Последними в ход пошли корешки, добытого на болоте хвоща. Она собрала потемневшие кусочки в отдельную кучку. Заварит по отдельности, и попробует снова напоить упрямого Драговита. Хоть и поправил костоправ сломанную ногу, а излечиться за пару седмиц не излечишься. Вот и куксится отец семейства, засиделся в своей землянке, на Богдану волком смотрит. Мол, толку нет никакого от твоих трав и припарок. Хотел, видно, чтобы она его за пару дней на ноги поставила. Мечтатель. Не понимает глупый, что травница она, а не колдунья из дальних северных лесов, что с нечистой силой путается. Дар в ее семье есть особый — чувствовать травы и понимать, когда можно собирать и от какой хвори давать. Думала так Богдана, продолжая крошить иссохшие корешки на кусочки, а в душе сомнение росло. Если она просто травница, тогда почему у нее эта связь с болотной жилой? Что это значит? Она с благодарностью принимает чудодейственный дар, однако не ищет ответов. Может, боится найти? Страшно признаться? Можно сколько угодно убеждать себя в том, что ты простая травница и ничего нет в тебе особенного, однако пуще смерти боишься ты, что проследит за тобой одна из сестер или шустрых Драговитовых мальчонок, увидит тебя с родственницами, разгуливающими по трясине. Кто ты?

Богдана вздрогнула и отмахнулась от колющих душу мыслей. Не время для подобных размышлений. И белке лесной понятно, что иные они, но все же люди, не звери диковинные.

Кипела, булькая и брызгаясь, в котелке вода. Во дворе, у летней печи, возилась Светлана, подкидывая чурбачки. Бросив косой взгляд на выходящую из землянки Богдану, она кивнула на котелок:

— Поставила на огонь воду, как ты велела. Токмо батюшка все равно откажется пить. Не верит он уже в твои отвары. Говорит, что устал горечь глотать.

— А мы меду липового добавим, — мягко улыбнулась Богдана. — Каждая капелька моих снадобий ему в пользу идет. А чтобы кость воедино срослась, так на то время требуется.

— Тогда сама его уговаривай, — пожала плечами девушка. — Меня он слушать не желает, а тебя побаивается.

Молодая женщина молча кивнула и наклонила горшок с кипятком над чашей, где лежал лекарственный порошок. Кипящая вода заливала сухие крупинки, растворяя спрятанные в них силы и энергию. Над чашей поднялся пахучий парок.

Богдана с наслаждением вдыхала его аромат, невольно улыбаясь воспоминаниям о болоте. Сегодня снова пойдут. Как хорошо, что рядом проходит жила. В любое время можно дойти и подпитать быстро тающие силы Идана. Тут она нахмурилась и вспомнила. Надобно снова проведать Ясиню. Ослабшая в дальней дороге родственница так и не смогла дойти до болота. Слегла в первый же день, а опосля так и не встала больше. Каждая из них пытается принести и поделиться своей энергией, но этого недостаточно. Растущий в животе ребенок забирает практически все без остатка. Хватит ли сил разродиться? По всем приметам, срок ко времени цветения вереска.

— Предупредила я батюшку, что ты придешь, — хмуро глянула на нее Светлана, выбираясь из своей землянки. — Ждет он.

— Не остыло еще, — кивнула Богдана на чаши с дымящейся жидкостью.

— Мое дело — слова батюшки передать, — недружелюбно буркнула девушка. — Пойду покуда. С Радой по грибы собирались.

— Иди, — кивнула Богдана, стараясь не дать разгореться огоньку раздражения. — Детей накормим, будь покойна.

Девушка уже давно ушла, а Богдана все думала о ней, помешивая деревянной ложкой лекарственный отвар. Отчего так мрачна старшая сестра? Уж больно неприветлива и остра на язык. Тягостно ей присутствие чужих людей? Хотя, когда седмицу назад обмолвилась Богдана об отъезде, так не узнать было деву. Все лицо у нее от страха перекосилось, а в глазах — мука душевная. Испугалась, видно, одна без помощи остаться. Батюшка-то еще не скоро на ноги подымется. Терпит их, получается, Светлана. Из нужды своей сиротской терпит.

А чужих все-таки не любит. На женщин зубы скалит, а на мужчин глаза поднять боится от смущения. Хотя видела ее Богдана прошлым днем с Ожаной: сидели они вместе на тенистом берегу. И не первый раз видела. С Ожаной подружилась, значит. Верея — другое дело. Та сама всегда особняком держится. Кроме Богданы, нет у нее никого.

Дубыня, последняя связь ее с прошлой жизнью, проводив до места, сразу же уехал. Жаль ему было расставаться с Данко — сдружились. Однако дома семья ждет. Жена все глаза давно выплакала, поди, дружечку своего дожидаясь.

Вряд ли теперь им суждено еще раз свидеться: Данко в те края путь заказан, да и не оставишь свое семейство одних. У чужих людей ютятся. Драговита с детьми не бросишь, а время свое селение до холодов поставить, истекает. Видать, и правда придется здесь зимовать. И каждый день видеть Светлану. От этой мысли Богдана вздрогнула и поежилась: все-таки не любит ее старшая дочь Драговита.

В землянке стоял запах нездорового, давно не мытого тела. Больной, опершись на валик из шкур, скучно смотрел в одну точку на потемневшие от возраста бревна. Нога, спрятанная в твердую повязку из липового луба, неподвижно лежала на покрытом рядном ложе.

— Питье тебе принесла, — ободряюще улыбнулась ему Богдана.

— Толку от него, от твоего питья, — проворчал Драговит. — Только дрова зря переводишь, да время свое.

— Терпением запастись надобно, — поднесла она к его губам чашу.

Драговит послушно отпил несколько глотков.

— Данко за костоправом поехал, — рассказала она ему припасенную новость. — Посмотрит тебя старый Первуша, авось, и позволит по двору с опорой передвигаться. Засиделся ты в землянке. В баню нельзя еще, верно, а обтереть тебя речной водой Данко попрошу — все свежее будет.

— Первуша придет сегодня? — оживился Драговит и забрал из ее рук чашу с теплым питьем. — Тогда все до последней капельки выпью, раз такое дело.

— Пей, Драговит, — с улыбкой смотрела она на измученное, серое лицо. — Все в пользу идет, хоть и не чуешь ты. К листопаду молодым козликом скакать будешь.

— А что Данко сказал? — с беспокойством посмотрели на нее блеклые глаза. — Остаетесь с нами на зимовку? А то ить и хлеб убрать некому будет, ежели рано сниметесь. А поздно сниметесь, так и жилья своего поставить не успеете. Припасу у меня на всех хватит. Я запасливый. Земля наша щедрая, никого не обижает урожаем.

— Не сказывал еще, — пожала плечами Богдана. — Обузой тебе не хочется быть.

— Что ты! — замахал на нее руками Драговит. — Спасители вы мои, а не обуза. Последнее бы с себя снял и отдал, да детей малых кормить нечем будет.

— Нам твоего не надобно, — тихо сказала она. — Мы своим трудом жить хотим.

— А все же дальше на юг несподручно будет вам уходить, — задумчиво сказал он. — Чем южнее, тем чаще набеги из соседних земель. Лесов все меньше. Мой двор на отшибе стоит. Коли укрыться от кого, так одно из самых неприметных мест будет. Вокруг все оврагами изрезано, да речушками. Только с тракта подъехать можно. Специально подбирал себе место на отшибе. Подальше чтоб от лишних глаз и ушей.

— Думаю, что не оставит тебя Данко, пока ты на ноги не подымишься, — успокоила его Богдана. — Не таковский он человек. Но ты прав. Тогда в зиму с вами придется остаться.

— Сладким медом льются твои слова в мои уши, красавица, — засияло его худое, заросшее редко бороденкой лицо. — Давай свою вторую чашу, чтобы горечи я не заметил на радостях.

Пусто у порогов земляных домов. Тесновато у Драговита в селении, поэтому все с утра до вечера за частоколом крутились. Остались взаперти Драговит, да постанывающая в одной из соседних землянок Ясиня.

Богдана, неслышно ступая, спустилась вниз по растрескавшейся желтой глине ступенек. Постояла в дверях, прислушиваясь к слабому, неровному дыханию: чего зря тревожить, коли спит человек.

— Это ты, Богдана, — прошептал из глубины слабый голос.

— Проведать тебя пришла, — прошла она в угол, где лежала Ясиня, присела рядом, взяв в руки ее вялую ладонь.

Из полутьмы на нее тоскливо смотрели ввалившиеся глаза. На посеревшей коже выступили капельки пота.

— Я умираю, — прошептала она. — Сил больше не осталось. Все, что есть, я отдала ему — ее рука приподнялась и коснулась вспухшего живота.

— Мы отнесем тебя на болото, — жарко прошептала Богдана.

— Нет, — прошептала Ясиня. — Люди не должны знать про наше болото. Они испугаются и постараются уничтожить его.

— Мы будем по очереди сидеть с тобой рядом и питать твои силы, — еще крепче сжала Богдана ее ладонь, стремясь поделиться своей энергией.

— Приходите, — кивнула Ясиня. — Мне нужны силы, чтобы родился ребенок. А потом отдай его Верее. И мою девочку тоже. Пусть она станет матерью моим детям.

— Не говори так, — испуганно замотала головой Богдана. — Мы не позволим тебе умереть.

— Дай мне сказать, покуда есть еще силы, — попросила ее Ясиня. — Муж мой, Милан, хороший человек. Он найдет себе другую жену. Уговори его. Пусть у него родятся здоровые дети. А моих отдай Верее.

— Твой муж не позволит, — пожала плечами Богдана.

— Я поговорю с ним, — прошептали потрескавшиеся губы. — Мужчине некогда следить за детьми. Его дело — охота, пахота, лес и война. Мои дети не выживут без вас. А из Вереи получится хорошая мать.

— Из тебя получится хорошая мать, — ободряюще улыбнулась Богдана. — Сейчас мы пойдем на болото и принесем тебе питания. Каждая из нас будет ходить туда каждый день и помогать тебе, покуда не поднимешься ты на ноги. А потом мы дойдем вместе, и больше не останется в твоем голосе страха.

— Как приятно слышать твои слова, — слабо улыбнулась девушка. — Хочется, чтобы они были правдой. Но я уже вижу черные сны. Смерть стоит на моем пороге.

Богдана молчала. Слова застряли в пересохшем горле. От страха за Ясиню мелко дрожали руки.

— Ты полежи покуда, девонька, — поднялась с лежанки Богдана. — А мы до болота и обратно. Как и обещала, по очереди рядом сидеть будем. И мысли страшные прочь гони. Не давай им места в своей голове.

— Доченьку мою принесите, — облизала губы Ясиня. — Посмотреть на нее хочу. Чую, что скоро и глаз открыть не смогу.

Богдана приложила к сухим губам строгий палец, призывая замолчать. Ушам больно слышать надтреснутый голос, так не похожий на звонкое щебетание птички, какой раньше была Ясиня. А слова, слетающие с этих губ, и подавно.

Вырвавшись на яркий свет солнечного утра, она шла, не чуя под собой ног. Все хлопоты по хозяйству придется отложить и бежать до болота, не откладывая. Ожана пусть остается с детьми. Так будет сподручнее. И подозрений меньше вызовет.

За калиткой было весело и шумно. Дети гурьбой носились по берегу, выдумывая одну игру за другой. Богдана невольно улыбнулась, глядя на порозовевшие щечки Идана. Как хорошо они играют вместе с детьми Драговита! В родовом селении мужа иначе было: никогда не принимали там ее детей с открытой душой. Молчан, приметив мать, стрелой помчался ей навстречу и ткнулся в подол рубахи. Богдана прижала к себе взволнованного мальчика. Веда была права: она слишком много уделяла внимания Идану, забывая про еще одно маленькое сердечко, которое билось рядом. Теперь все иначе, и на душе у приемного сына воцарился мир.

Чуть поодаль сгрудились вокруг недоделанной лодки трое мужчин, кропотливо выдалбливая в мощном бревне излишки дерева. Долгая это работа, но своего челна у Драговита не было, а нужда в нем оказалась великая: на реке ведь жили.

Неподалеку, наполовину скрытые за раскидистым кустом ивняка, сидели сестры и исподтишка наблюдали за мужчинами. За грибами в этот день дочери Драговита так и не пошли.

Глава 16

На рассвете первым к востоку отправился ведьмак. Много дорог вьется к югу, но та, что нужна ему, начинает свой путь с северо-востока. Горько, что еще одна седмица уже потеряна, однако впереди оставалось еще немало теплых дней до времени листопада. Третьяк въедливым клещом вцепился в его затылок, не желая отпускать от себя ни на шаг. И только когда почувствовал, как возвращаются силы в некогда могучие руки, уступил мольбам ведьмака. В этот раз не дружков Третьяка опасался он, а за сиротку переживал, за спиной оставленную. Да и Гостята ему теперь не чужая. Не время ссориться с вожаком осиного гнезда. Ходи себе, да поддакивай.

Шел неспешной рысью конь, а хмурый всадник морщился, погруженный в мрачные думы. Что еще можно сделать, чтобы удержать Третьяка от погони, ведущей на юг? Какая птичка ему нашептала? Откуда он узнал про беглецов? Следил за деревней Бажена Хромого?

Внезапно лицо его просветлело. Он же больше не беспомощный старик, каким помнили его люди. В дорожном мешке разные средства припрятаны. Неужто не сможет он сбить вражину с пути? А коли с Лешим доведется сговориться, тогда Третьяк еще долго будет плутать по дремучим лесам.

Над лесом повисла низкая сизая тучка, роняя холодные капли на непокрытую седую голову. Некрас довольно улыбнулся. Дождь — это хорошо. После болезни Третьяк поостережется в такое холодное утро выступать. Может, еще несколько часов удастся выгадать.

Натянув поводья, Некрас направил Серко к старому дубу, пряча разгоряченного коня под раскидистую крону. Здесь, под густой листвой можно будет переждать атаку дождевых струй. А покамест попробовать Лешего на разговор вызвать. Некрас никогда этого не делал, а только пару раз издали мельком видел хозяина леса. Тот бродил по лесной чаще и что-то бормотал, переговариваясь с деревьями. Прислушается ли он к его нужде?

— Ау-у, — во весь голос закричал ведьмак.

— Ау-у-у, — ответило далекое эхо.

— Хозяин леса, выходи, — продолжал надрываться Некрас. — Разговор до тебя есть.

— Выходи, выходи, выходи, — отвечал лес, забывая остальные слова.

— Ау-у, — снова кричал ведьмак, который решил не отступаться от своего.

Лес дразнился эхом, но хозяина из своей тенистой глубины показывать не спешил. Присматривался, видно, Лешак к незваному гостю.

Притомившись от криков, Некрас разочарованно спрыгнул с коня и присел на старое, выбеленное временем и дождями бревно. Снял со спины мешок и стал рыться в его бездонной глубине в поисках подходящего средства. Чем сбить отряд Третьяка с пути?

Рядом что-то хрустнуло. Ведьмак медленно приподнял голову и кинул настороженный взгляд налево, в сторону, откуда раздался звук. На другом конце бревна, ерзая на тощих ягодицах, устраивался поудобнее старичок в обтрепанной зеленоватой свите и болотного цвета портах. Босой. В зарослях седой бороды беспокойно двигался жующий зеленую веточку рот, а из-под кустистых бровей смотрели на ведьмака темные омуты лешачьих глаз.

— Звал? — поинтересовался старичок.

— Звал, — утвердительно кивнул ведьмак.

— Чего надобно? — выплюнул веточку Лешак.

— Помощи твоей просить хочу, — стараясь сохранять твердость духа, ответил Некрас. Сердце его тревожно постукивало. Как бы лишнего чего не сказать, не обидеть хозяина леса.

— Вроде как тропы ты своей не терял? — кивнул тот седым подбородком на пробегающую мимо дорогу.

— Не терял, — мотнул головой ведьмак. — Однако же хочу, чтобы другие потеряли. Те, что за мной по следу пойдут. Недоброе задумали их темные души. А одному мне не справиться.

— Ты же вроде как из болотных? — с интересом принюхался Лешак, кивая на широкие ступни ведьмака, упрятанные в огромные разношенные лапти.

— Из болотных, — не стал спорить с лесным духом Некрас.

— Своими силами никак? — шмыгнул он носом и почесал заросшее седым волосом ухо.

— Никак, батюшка, — склонил перед ним голову ведьмак. — Родичей своих уберечь от смерти хочу. Успеть до их поселения раньше добраться, чем ватага Третьяка.

Лешак какое-то время пожевал губами, спрятанными в густой бороде. Осмотрел Некраса с ног до головы и спросил:

— Отчего же родня твоя среди людей живет? Разве нет им места в своих землях?

— Есть. За тем и иду, чтобы увести их за собой, — кивнул ему ведьмак.

— Вот оно как, — понятливо покачал головой старичок.

— Ушли они в южные земли, спасаясь от демона в обличье человека, — продолжил Некрас. — След был утерян. Но повстречались мне добрые люди, которые подсказали, где искать. Должен успеть я до холодов найти свою семью и увести в безопасное место. Однако ведь и бесовский сын Третьяк прознал о беглецах. Я всего в десятке верст впереди. Никак мне не успеть. Помоги, батюшка. Я слыхивал, что не отказываешь ты в помощи скитальцам.

— В людские дела не мешаюсь я, — дернул себя за бороду Лешак, задумался. Помолчал чуток, а потом продолжил. — Однако вы, болотники, дальней родней нам приходитесь. Коли человек против вас зло замыслил, лесные духи не могут остаться в стороне. Я буду водить их три дня, а опосля уже своими силами бейся. Нельзя лес надолго без присмотра оставлять.

— Благодарствую, батюшка, — засияло облегчением лицо Некраса. — Трех дней мне с лихвой хватит, чтобы оторваться.

Кивнул лесной дух и растаял, будто и не было седого старца на другом конце иссохшего от времени пустотелого бревна.

Ведьмак глянул на низкое темное небо. До самого горизонта заволокло уже мутной сизой хмарью. На его стороне сегодня Провидение. В такой ненастный день не посмеет Третьяк седлать коней: после тяжкой болезни каждого сквозняка мордатый черт сторожится.

***

Плохо знал Третьяка ведьмак, очень плохо. Оттого и не суждено было сбыться его надеждам. Уже давно очнулось от короткого летнего сна селение, где вовсю готовились к дальнему походу. Ржали кони, и суетились вокруг мужчин жены, собирая воинов в дорогу.

Третьяк шел размашистым, пружинистым шагом вдоль разбросанных по узкой улочке домишек. Торопился он заглянуть перед отъездом в дом Гостяты. Может, удастся уговорить строптивую вдову повременить с замужеством дочери. Трудно будет подобрать другую подходящую девушку для следующего жертвоприношения. Конечно, есть в деревне и другие вдовы. Однако в тех семьях либо крепкие сыновья, либо дочери не вышли в подходящий возраст. Ему подошла бы еще одна, такая, как Гостята, за которую и вступиться-то будет некому, даже ежели всплывет на свет правда о старшей дочери.

Надобно еще крепче в свои руки власть взять. Тогда ни один не посмеет против и рот открыть. Сами приведут ему своих дочерей на выбор. С этой целью послал он своих гонцов по окрестным городищам в поиске крепких бывалых воинов. Много его людей полегло в схватках с соседями. Треба новых дружинников сыскать. Вот и искали из тех, кому голову негде преклонить. Обещали приют, женили на вдовых молодицах, а за верную службу обещали золотые горы. Много людей привел за собой в этот раз Зоран. Их-то и собирался взять с собой Третьяк в дальний поход: молодые, голодные до ратных дел волки.

У домишка Гостяты он остановился и кашлянул, привлекая внимание. Из полутьмы подземного дома выглянула незнакомая Третьяку девочка и тотчас же нырнула обратно. Он удивленно сдвинул брови и по-бычьи наклонил крутолобую голову.

— Чего тебе? — выглянула на свет неприветливая Гостята.

— Выходи, — поманил он к себе. — Разговор есть.

— Какие могут быть разговоры? — метнула она в его сторону колючий упреком взгляд. — По лесам убивец бродит, а ты на юг свои стопы направил. Виданое ли это дело — селение без заступы оставлять?

— Не об том пришел говорить, — стараясь удержать внутри закипающий гнев, процедил Третьяк. — Ты почто, со мной не посовещавшись, дочь замуж отдаешь? И куда? В захудалый род Умира Черного.

— А ты кто таков, чтобы я с тобой совет держала? — дерзко ответила Гостята. — Отец? Муж? Али, может, брат?

— Я старейшина и вправе знать, что происходит в моей родовой деревне, — важно ответил Третьяк.

— А кто тебя выбирал? — насмешливо фыркнула женщина. — Собрался на юг, так и езжай подобру-поздорову. А в мои дела не мешайся.

— Ты лучше не серди меня, Гостята, — угрожающе навис он над стоящей двумя ступеньками ниже женщиной. — Я на тебя управу найду, коли будешь так дерзить.

— Ты на убивца лесного управу найди, — вздохнула женщина. — Еще одного ребятенка нашли в лесу загубленного. Кто за это ответит? Почто своим делом не занимаешься? Кто от опасности нас хранить должен?

— Люди из окрестных деревень на поиск вышли, — отмахнулся он от нее, как от назойливой мухи. — Дай срок, изловят, и будешь спать спокойно.

Гостята промолчала.

— Ты лучше скажи, что за дитя у тебя в доме? — вспомнил Третьяк про незнакомую девочку.

— Приемыш, — буркнула женщина и, не удержавшись, добавила. — Взамен утерянной дочери, мне боги сиротку послали.

— Что же, — кивнул он. — Каждое дитя есть дар, который мы с радостью примем.

Гостята посмотрела на бродившую на его губах смутную улыбку и ужаснулась. Наперед думает, подлая душа, хочет всех ее дочерей извести. И сиротку не пожалеет, хоть и наврала Гостята, что приемная она ей. Ведьмак пойдет обратным путем и заберет девочку. А на сердце так горько! Привязалась она уже к девчушке материнским своим сердцем.

— А ты все-таки повремени с Умиром сговариваться, — усмехнулся он. — Я для дочери твоей знатного жениха присмотрел. Жаль будет упустить такого зятя.

— Это мое дело, за кого дочь отдать, — сухо отрезала она и повернулась к нему спиной, показывая, что разговор окончен.

Третьяк кивнул в ответ своим мыслям, не скрывая неприятной усмешки, змеившейся на толстых губах. У него еще будет время припугнуть Умира и заставить отказаться от сватовства. Он должен вернуться домой до времени цветения вереска.

Гостята спустилась в прохладную горницу и обессиленно прислонилась к стене у самого входа. Как змей вытянул, Третьяк из ее сердца всю радость, ядом отравил душу. Пусть всемогущие боги сделают так, чтобы не вернуться ему живым с поля битвы! Пусть заберут его к себе темные силы, чьим порождением он является! Видно, злая ведьма наложила заклятье на его мать, когда та носила его под сердцем.

Взгляд Гостяты упал на бледное личико сиротки и осветился теплой улыбкой. Девочка робко улыбнулась в ответ. Только сейчас стала немного отходить от своего горя малая. Снова училась она доверять людям, но мужчин по-прежнему сторонилась.

— Скоро приедет дедушка, который спас тебя, — ласково сказала она девочке. — И повезет на север. Он поможет тебе найти родных.

— У меня больше нет родных, — тихо ответила девочка.

— Быть такого не может, — не поверила ей Гостята. — Найдется кто-нибудь из дальней или ближней. А коли нет, тогда дедушка тебя к себе заберет жить.

— Я не хочу уезжать с дедушкой, — ответила девочка. — Я его боюсь.

— А чего ты хочешь? — задумчиво посмотрела на нее Гостята.

— Я хочу остаться с тобой, — просто ответила она. — И чтобы ты была моей мамой.

— Ты правда этого хочешь? — прошептала Гостята, чувствуя, как на глазах закипают слезы.

— Да, — улыбнулась девчушка и шагнула ближе, чтобы прижаться к широкой юбке.

— Тогда твое имя будет Есения, — слетели с ее губ едва слышные слова.

Глава 17

Рассекая узким носом водную рябь, к берегу плыл свежевыструганный челн, направляемый уверенной мужской рукой. Из-под полуопущенных ресниц наблюдали за лодкой девичьи глаза. Недолго смотрели, минутку-другую, а потом снова опустили свой взгляд на мокрые камни, где лежало нестиранное еще белье. Челн направился к мели и ткнулся в песчаный берег. Дарен спрыгнул на покрытый тонким слоем воды песок и потянул узкий нос на себя. Следом из лодки выбрался Данко и склонился над лодкой, поднимая со дна корзины, полные рыбы.

Не глядя по сторонам, они прошли мимо Светланы и направились к хлопочущим у частокола женщинам. Корзина с рыбой опустилась на землю, а лицо Данко осветилось улыбкой.

— Верно говорил Драговит. Богатые тут места, — радостно посмотрел он на Богдану. — Неужто нашему голодному житье конец приходит? Все что нужно этим землям — крепкие молодые руки.

— Хорошее дело, — улыбнулась она в ответ, кивая на поблескивающую в корзине рыбу. Только грустная то была улыбка.

Данко сразу все понял и помрачнел.

— Не легчает ей? — спросил он.

— Нет, — опустила глаза Богдана. — Милан с ней сидит. В бреду она.

— Как же так? — ужаснулся Данко. — Когда из дому уезжали, ведь здоровая была, крепкая! Неужто дорогой ее так подкосило?

— Когда в сознании была, — тихо сказала Богдана, — попросила она меня, чтобы в овраг ее отнесли. Ты же знаешь, как она любит влажные, заросшие осокой места. Там так зелено и свежо, а наверху — сушь. Дожди в этих места не часто идут, вся трава уже пожухла и пожелтела. Одна надежда на отаву, чтобы хоть глаза наши отдохнули и насладились зеленью.

— Так что же ты раньше не сказала? — упрекнул ее Данко.

— Думала, что за блажь женскую примешь, — смутилась Богдана.

— Сейчас же отнесем ее в овраг, — оглянулся по сторонам Данко, отыскивая глазами Дарена. — Может, придет в себя на свежем воздухе, да полегчает ей. Вы всегда так... Давно приметил: как сходите в свой овраг, так словно сияние от вас исходит, до того бодры и веселы делаетесь.

Ясиню несли по очереди. Отяжелевшее тело оттягивало руки пудовой гирей. Она что-то шептала ссохшимися губами, сжимая и разжимая тонкие пальцы.

Вслед за мужчинами шли женщины и примолкшие дети. Притаившийся в каменном разломе овраг встретил людей шелестящими на ветру березами и прохладой, струящейся из тенистой глубины. По камням бежал ручей, наполняя воздух освежающим журчанием.

— Опускайте, — указала Богдана на низину, заросшую нежной зеленью осоки.

Данко встал на колени и осторожно опустил безжизненную Ясиню на изумрудный травяной ковер.

— Теперь оставьте нас, — попросила она мужа. — Мы с Вереей приглядим за ней. Веда, останься с нами.

Мужчины не стали спорить. Пряча в глазах слезы, они ушли, уводя за собой детей. Бегом бежали мальчики на берег, где ждала их оставшаяся с малышами Ожана. Тяжко оставаться там, где страдание.

Дождавшись, когда голоса утихнут вдали, Богдана взглядом указала Веде на тропинку, ведущую в овраг. Кто-то должен был присмотреть за входом.

Вдвоем с сестрой они подняли исхудавшее тело и осторожно понесли к центру болотца, где билась под толщью воды и грязи тоненькая веточка, вырвавшейся из-под камня жилы. Ясиня лежала на слое мха, тихо вздыхая и постанывая.

Глаза ее приоткрылись и выпустили наружу зеленоватый отблеск прекрасных болотных глаз. Эти глаза были наполнены печалью. Она перевела свой взор на склонившихся сестер и слабо улыбнулась.

— Я чувствую тепло, — сказала она. — Но холод уже слишком глубоко забрался под кожу. Мое сердце леденеет. Здесь слишком мало питания, чтобы хватило на двоих.

— Молчи, — прижала палец к ее губам Богдана. — Набирайся сил.

— Нет, — вырвался из груди тяжелый вздох. — Обещай мне, Верея, что заберешь моих детей. Ты станешь хорошей матерью. Той, кем не смогу быть я.

— Не говори таких слов, — опустилась перед ней на колени Верея. — Дай себе время, и ты придешь в себя. Прости, что не принесли тебя сюда раньше. Мы боялись, что они не поймут. А сейчас нам все равно. Главное, чтобы спасти тебя.

— Я не могу управлять собой, — прикрыла глаза Ясиня. — Ребенок знает, что ему больше нельзя оставаться в умирающем теле. Он просится наружу.

— Еще слишком рано, — ужаснулась Богдана. — Твой срок ко времени листопада.

— Жила не даст младенцу умереть, — прохрипела Ясиня и изогнулась всем телом. — Снимите с меня одежу.

Когда все закончилось и над оврагом раздался писк родившегося младенца, прохлада позднего летнего вечера подкралась уже совсем близко. Верея дрожащими руками кутала крошечное дитя в кусок материи, оторванный от материнской рубахи.

Богдана подползла к обессилевшей Ясине и прошептала, нагнувшись поближе к ее уху:

— Мальчик у тебя, милушка. Крепкий мальчик. Ты справилась.

— Как же мне хорошо, — пробормотала роженица, широко раскрыв глаза, взгляд которых тонул в бездонном вечернем небе. Яркая зелень еще какое-то время светилась в раскрытых очах, а потом погасла, оставляя за собой блеклую серость.

— Ясиня, — тихо позвала ее Богдана.

Обметанные губы застыли в тихой нежной улыбке. Она лежала неподвижно, все больше напоминая мраморную статую белизной своего лица.

— Ясиня, — капнули из глаз первые слезы и упали на холодеющую кожу. — Не оставляй нас. Ты нужна нам.

Голос Богданы дрожал и рвался на тысячи мелких бессвязных кусочков, сменяясь глухими рыданиями. Рядом опустилась Верея, прижимающая к себе сверток с новорожденным.

— Это мы виноваты, — глухо сказала она. — Мы опоздали.

— Этого крошечного отростка недостаточно, — хлюпая носом, задушенным голосом ответила Богдана. — Нам нужна основная жила.

— Как ты доберешься до нее? — кивнула Верея на громадные камни.

— Не знаю, — не сводила Богдана глаз с прекрасного лица Ясини. — Кабы могли мы прижать ее тело к настоящей жиле, то не лежать ей перед нами бездыханной.

— Думаешь, она все равно была обречена? — прикрыла Верея веки покойной.

— Не ведомо это мне, — всхлипнула Богдана, чувствуя, как по лицу снова заструились слезы. — Только одно знаю, что этого отростка недостаточно для нас. Не раскопаем проход до жилы — быть беде.

— Чужие для нас эти места, — с горечью смотрела на мраморное лицо Верея. — Мы должны были остаться в северных землях. К трясинам уходить надобно было, а не на южные равнины.

— Молчан видел детей, — тихо сказала Богдана. — Он сказал, что это наши с Данко дети. Значит, есть у нас здесь будущее.

— Он провидит? — удивленно спросила сестра.

— Редко, — кивнула Богдана. — Его дар еще не раскрылся в полную силу.

— Как хоронить будем? — коснулась Верея прядки шелковистых волос.

— Ты знаешь, как мы должны ее похоронить, — выразительно посмотрела на нее сестра. — Да только позволит ли Милан?

— Я уговорю его, — твердо сказала Верея. — Жди здесь. Я позову людей.

***

Она нашла его у старой засохшей осины. Под напором ветра со скрипом качались голые ветви. Он сидел, отрешенно разглядывая личико маленькой дочери, спящей у него на руках.

Верея присела рядом и какое-то время молчала, позволив своему взгляду бездумно следить за волной, набегающей на берег. Милан перевел на нее наполненные тревожным предчувствием глаза.

— У тебя родился мальчик, — вздохнула она. — Я попросила Раду присмотреть за младенцем.

— Ясиня? — напряженно спросил он.

— Она отдала все свои силы, чтобы этот ребенок родился, — опустила глаза Верея. — Ясиня ушла с улыбкой на устах.

— Нет, — замотал он головой и со страхом посмотрел на свою дочь. — Мы не сможем без нее. Я не смогу без нее.

— Сможешь, — всхлипнула, коснувшись его руки обычно сдержанная Верея. — Надобно смочь. Всем тем, кто остался.

— Я могу ее увидеть? — с мольбой смотрели его полные страданием глаза.

— Ты знаешь, что людей из нашего рода зовут болотниками? — ответила она вопросом на вопрос.

— Да, — едва заметно кивнул он.

— Мы хороним иначе, — сказала она. — Мы не сжигаем на костре и не отправляем в последний путь на ладье. Не закапываем, как простой люд, в землю-матушку. Тело Ясини нужно отдать болоту.

Соврала Верея про обычаи ее рода, да не совсем. Как и во всех окрестных деревнях, покойников из рода Некраса также предавали земле. Но так было до недавнего времени, покуда сестры не обнаружили свою истинную суть. Теперь они знали, что тело каждого из них должно уйти в болото и отдать себя жиле, вернуться туда, откуда пришли.

— Не по-людски это, — замотал головой Милан. — Не слыхивал о таком.

— Ты страшишься молвы? — посмотрели на него печальные глаза.

— Я не знаю, — опустил он глаза.

— То была ее последняя воля, — мягко сказала Верея. — Не противься, коли она была тебе дорога.

— Я будто оглох и ослеп, — смотрел он на невидящими глазами. — Я не знаю, как начать свой завтрашний день. Не знаю, как растить маленьких детей. Не знаю, как жить.

— Дай себе время, — забирая спящую дочь с его колен, сказала она. — Такова воля богов. Ясиня не первая и не последняя, кто умерла родами. Мужчины умирают на охоте или в битве, женщины — в родовых муках. Мир полнится вдовами и вдовцами.

— Твой муж, — кивнул он. — Сколько времени ты печалилась после его смерти?

— Боль останется с тобой навсегда, но рана зарастет, — пообещала она. — Оставим детей дочерям Драговита. Пусть побудут на берегу. Не дело им смотреть, как хоронят людей из рода Некраса.

— Хорошо, — слабо кивнул он, слишком потерявшийся в произошедшей трагедии, чтобы спорить.

Тихо стало у реки. Рада увела братьев в дом, где на столе дымились миски с вечерней трапезой. Светлана, сменяя ее, сидела в доме у Милана, присматривая за спящей в зыбке девочкой и новорожденным, прижатым к маленькой плоской груди. Скорее с любопытством, чем с жалостью, смотрела она в его красное сморщенное личико. Ее собственная мать умерла родами. В этом не было для нее ничего необычного или трагичного. Ее отец женился бы снова, кабы нашел подходящую невесту. Но был он слишком стар уже и небогат. А Милан — крепкий молодой мужчина, хорош собой. Такому легко будет найти другую жену.

***

Данко шел впереди, с тревогой оглядываясь на поникшего друга. С каждым шагом все тоскливее делался взгляд Милана, а ноги отказывались идти дальше. Вот уже он идет, опираясь на Дарена, голова низко опущена, все тело обвисло, будто совсем не осталось в нем сил.

Тело Ясини, обмытое и одетое в новую рубаху, лежало на примятой осоке, ожидая тех, кто пришел проститься. На волосах — венок из болотных трав и цветов. Душа ее, должно быть, сидела на одной из веток склонившейся над болотцем березы. А может, с грустью летала вокруг Милана, заглядывая в потемневшее от горя лицо и касаясь его невесомыми пальцами. Никто доподлинно не знает этого.

Люди пришли творить обряд погребения тела. И когда все слова были сказаны, а поминальные песни спеты, Богдана и ее сестра по неведомым мужчинам кочкам прошли в центр болота и раздвинули покрывало из мха. Прошептав нужные слова, опустили девушку в белоснежной рубахе на открытое тело трясины. С тихим прощальным плеском над ее лицом сомкнулись ставшие на мгновение прозрачными воды, а под водной толщей в последний раз вспыхнули ослепительной зеленью и навсегда погасли ее глаза.

Глава 18

Кони, беспокойно прядая ушами, пугливо косились на мелькнувшее между деревьями озеро. Люди нахмурились и пришпорили лошадей. Только не озеро это. Снова обманка усталым глазам вышла. В центре неширокой луговины шумела, волнуясь на ветру, березовая роща.

Лютый подъехал ближе и, так, чтобы не слышали его новички, шепнул вожаку:

— Третий день по лесам плутаем. Сбились с верного пути, видно. Коней напоить надобно, а до воды никак не дойдем.

— Кто еще так думает? — негромко обронил Третьяк.

— Из пришлых? — оглянулся тот на мрачные лица людей. — Не разобрался я. Не присмотрелся еще. А вот наши эти места хорошо знают. Шепоток идет.

— Что шепчут? — нахмурился Третьяк.

— Что удача тебе вышла, — пожал плечами Лютый. — Сначала болезнь дурную подхватил, теперь по лесу тропы на восток не можем найти. Люди устали, кони с утра не поены.

— Примечаешь, кто шепчет? — угрожающе сузились глаза Третьяка.

— Примечаю, — кивнул Лютый.

— Собери людей в круг, — повел он мощной челюстью в сторону всадников.

Радуясь передышке, люди спешились, разминая затекшее тело. Склонились над дорожными мешками, доставая туески с водой. Кони утопили свои морды в сочной луговой траве.

— Известно мне, что вы устали, — громким звучным голосом сказал Третьяк. — Ведомо, что сбились мы с пути. Да так крепко сбились, что пришла мне пора у вас спросить: кто мог так прогневить батюшку Лешего, что тот уже второй день нас по лесам водит и к дороге не пускает? Может, кто слово бранное обронил и лес обидел? Али, может, поджигатели среди вас есть лесные? Должны знать вы, что он такие штуки не прощает.

Люди недовольно зашумели, хмуро качая головами. Что они, дети, что ли? Правила все знают, и только последний дурак будет лесу без нужды вредить. Таких среди них не было.

— Может, забыл, кто слова сказать нужные перед дорогой? — скользил тяжелый взгляд Третьяка по усталым лицам.

— Знаем мы нравы хозяина леса, — заворчали люди. — Не там поиск ведешь.

— На Третьяка голос поднимать вздумал? — шагнул из толпы Лютый и навис над худощавой фигурой наглеца.

— Охолони, Лютый, — махнул рукой Третьяк. — Коли есть что сказать, пусть говорит. Мы рты никому не затыкаем.

— Я знаю, в чем дело, — подал голос Зоран. — Свист слышал я, как на лесную дорогу выехали. Один из пришлых песенку насвистывал. Видно, раньше в северных чащобах не бывал, обычаев лесных не ведает.

— А что ж такого, ежели захотелось? — пожал плечами конопатый верзила. — Птицы насвистывают, а мне отчего нельзя?

— Ох и дурень же ты, — схватился за голову Зоран. — Никто не смеет свистеть в лесу, коли особого разрешения от лесного духа не получил. Теперь долго гнев его не уляжется. Так и будет нас по кругу водить, покуда лошади наземь не лягут.

— Верно сказано. Ежели не смилостивится над нами батюшка Леший, — хмуро осмотрелся по сторонам Третьяк, — не выйти нам из глухомани. По кругу бродим. Всем отдыхать. До завтрева ждать будем.

За многие десятки верст впереди на сивогривом коне мчался вперед седовласый странник. Дорога стлалась перед ним гладкой скатертью. Никто не чинил препятствий: ни погода, ни дикий зверь. Хорошо шел конь. Был полон волнения его хозяин. Недолго оставалось им до съезда на южную дорогу, о которой говорил Любим. Как он будет искать родных на бескрайних южных просторах, Некрас старался не думать. Говаривали странники, что жизнь бурлит в тех местах. Значит, найдутся люди, которые подскажут, куда двинулись подводы с северянами.

Порывом ветра промчался он мимо притулившейся на обочине телеги, лишь мельком глянув в сторону женщины, суетившейся над сидящим у тележного колеса мужчиной. Зацепился глазами за тоскливый взгляд. Дрогнуло сердце. Ругая себя последними словами, ведьмак развернул коня и подъехал к телеге.

— Случилось что, добрая женщина? — спрыгнул он с коня и замер в удивлении. Глаза ее показались знакомыми. Во сне видел али наяву? Не припомнишь сразу.

— Муж мой, старче, — не глядя на него, сказала женщина. — Совсем плох. До последнего дня шел, а нынче как сел у колеса, так подняться не может. Жар у него великий. А воды испить отказывается. Иссох весь.

— А это что у него? — показал Некрас на пожелтевший кровоподтек на шее человека. Лица было не видать. Голова склонилась на грудь и не желала подниматься.

— Зверек дикий напал, — всхлипнула женщина. — Еще как из деревни, где дочь наша живет, вышли и на ночь встали. Напала на мужа пушистая нечисть. Любим шею тому зверьку свернуть успел, но пометил его гаденыш зубами. Прокусить, не прокусил, а следы остались.

— Любим? — удивленно приподнялись брови ведьмака. Уж не тот ли это человек, который прошлый раз на дороге его подобрал?

Женщина оторвала свой взгляд от мужа и наконец-то перевела их на собеседника:

— Неужто это ты, старче? То-то мне голос твой таким знакомым показался.

— Людмила, — вспомнил он имя женщины. — Это ведь вашими стараниями я снова на ногах. Не чаял и свидеться более, а оно, вишь, как судьба распорядилась.

Она с трудом приподнялась на ноги и обняла старика, пряча горестную голову на его груди:

— Как родную душу встретила! Хоть немного на сердце полегчало. Коли поможешь мне его на телегу положить, повезу дальше. Может, на деревню наткнемся, где травник обитает.

— Не поможет ему травник, — глухо сказал ведьмак, кивая на след укуса. — Зверок тот словно ядом его кровь наполнил. По всему видно, что бешенство.

— Что же делать, старче? — побледнела Людмила.

— Давай-ка положим его на землю, — слегка отстранил он прижавшуюся к нему женщину. — Может, найдется снадобье, подходящее в моем мешке.

Женские глаза загорелись надеждой. Вспомнила она, как лежал при смерти старик. Уже и глаз не мог приоткрыть от слабости. А как хлебнул молока со своими травами, так словно из мертвых поднялся. Кто он такой?

— Старче, — отступила она на шаг в сторону. — А ты случаем не колдун будешь?

— А ежели и колдун? — с прищуром глянули на нее серые с яркой прозеленью глаза.

Людмила охнула и прижала к губам ладони. Черноволосая голова ее меленько затряслась от страха. Всем ведомо, что колдуны с нечистой силой путаются. А коли он жизнь ее забрать захочет?

— Чего же ты молчишь, добрая женщина? — усмехнулся ведьмак. — Не помогать твоему мужу, ежели я колдун? Вы меня спасли, не спросясь. Нашли подыхающим на дороге и не стали выяснять, кто я, да откуда. Я добро помню.

Людмила таращилась на него, не в силах выйти из охватившего ее тело ступора.

— Страх твой понятен мне, — ласково улыбнулся старик. — Однако я никогда не делаю зла тем, от кого увидел добро. Помоги мне положить его на спину, добрая женщина. Осмотреть надобно твоего мужа. Может, и мои снадобья уже не помогут. Молись, чтобы я не опоздал.

Кусая губы от страха, она опасливо шагнула в сторону мужа, не сводя с ведьмака испуганных глаз. Любим что-то бормотал, все глубже погружаясь в забытье.

— Помоги, колдун, — прошептали дрожащие губы. — Все что хочешь отдам, только помоги.

— Мне не нужна плата, — пропыхтел ведьмак, ухватив больного за плечи. — Ноги держи и пошли до взгорка. Там уложим, чтобы осмотреть и напоить его смог.

Любим сжал зубы, не давая раскрыть своего рта. Глаза были плотно закрыты, а покрытая красными пятнами лихорадочного румянца кожа обжигала чуткие пальцы ведьмака. Дело было худо.

— Воды в чашу плесни, — попросил ведьмак, ощупывая опухшие вздутия на шее. — Попробуем напоить его.

— Уже второй день от воды отказывается, — с сомнением посмотрела она на ведьмака. — Даже единый глоток сделать боится.

— Говоришь много, — с упреком сказал ей ведьмак. — Сказано тебе, что вода мне нужна. Поспеши, добрая женщина. Горит он.

Ловкие пальцы развязали узел дорожного мешка и суетливо нырнули внутрь. Много ценного припасла ему в путь Ванда. Дорогого стоили эти снадобья. Иной князь и княжества не пожалеет, чтобы владеть таким богатством. Стоящего на пороге смерти человека могут вернуть некоторые из них. Заставить забыть свое горе помогут другие. Внушить пламенную любовь — третьи. Много дел мог натворить ведьмак с помощью содержимого своего мешка. Однако не творил, а шел своей дорогой и развязывал чудесный мешок только тогда, когда не оставалось никакого другого выбора.

В руках Людмилы дрожала чаша, наполовину полная воды. Ведьмак заглянул в ее подернутую мелкой рябью поверхность и усмехнулся своему седовласому отражению. Жаль, что нельзя явиться в своем истинном облике. Не хочется

пугать и без того до смерти перепуганную женщину.

Первым в ход пошло снадобье, отворяющее уста. Всего одна капля коснулась обметанных губ, а Любим уже приоткрыл рот и разжал плотно сомкнутые зубы.

Некрас удовлетворенно улыбнулся. Прижал к полуоткрытым губам крошечную склянку и влил другое снадобье. Он-то и сам еще не ведал, где Ванда исхитрилась добыть тайные ингредиенты для зелья подобной силы. Известно ему было одно — на родных болотах таких существ и растений не водилось. Должно быть, ходила она в другие Пределы.

Губы оживающего на глазах Любима шевельнулись в попытке шепнуть.

— Пить, — донесся едва слышный вздох.

Ведьмак торжествующе глянул на ошеломленную женщину. Она опустилась на колени рядом с мужем и прижала к его губам чашу с водой. Он пил жадными глотками, захлебываясь и обливаясь. Пил так, будто все эти дни шел по пустыне и гонялся за неуловимыми миражами. Впрочем, так оно и было.

Счастливая женщина метнулась назад к телеге и принесла еще одну чашу, полную до краев. Скоро и с этим питьем было покончено, а мутные его глаза приоткрылись и посмотрели на склонившиеся перед ним лица.

— Где я? — спросил он. — Почему лежу на земле?

— Тебе нужно немного отдохнуть, — ласково ответила жена.

— На нас напали? — заерзал он на песчаной земле. — Меня ранили?

— Нет, — мотнула головой жена. — Приболел ты. Долго в беспамятстве шел, а потом у телеги свалился. Повезло нам, что старый знакомец мимо проезжал.

— Знакомец? — перевел он глаза на Некраса. — Мне кажется, я узнаю твои седые волосы. Только не припомню, кто ты есть.

— Память вернется, — улыбнулся ему ведьмак. — Ты же вернулся. А сейчас отдохнуть тебе надобно. Поспать часок-другой. Полегчает.

— Как зовут тебя, старче? — поднялась вслед за ведьмаком Людмила.

— Имя свое я никому не раскрываю, — мотнул головой Некрас. — Зови колдун, коли тебе будет так удобно.

— Хотелось бы имя, — благодарно улыбнулась она, — чтобы знать, за кого молиться на деревенском капище.

— Не молись за меня, добрая женщина, — покачал он головой. — Молись за своего мужа и детей. Проси у богов хорошего урожая. А я не достоин твоей молитвы.

— Мне лучше знать, чего ты достоин, — строго сказала Людмила. — Может, помочь чем тебе сможем? Догадываюсь я, куда ты путь держишь.

Некрас долго смотрел в красивые, полные прозрачной глубины глаза и сказал:

— В нескольких десятках верст позади идет ватага разбойников. Ищет тех, кого я хочу спасти. Задержи их, ежели сможешь. Пусти по ложному следу.

Глава 19

Жиденькие белесые ресницы затрепетали и приподнялись, впуская обжигающе яркий свет. Все тело его ныло, как избитое. Даже головы повернуть не хотелось.

«Где я?» — ворохнулась тяжелая, неповоротливая мысль.

Опершись на локоть, Тишило с трудом поднял себя с захолодевшей за ночь земли. Первым делом взгляд его упал на свои руки: покрытые слоем засохшей крови пальцы, бурые пятна на рваной рубахе.

Утренний воздух взорвался бессвязным, жалобным воем. Бродяга подскочил на еще слабые со сна ноги и помчался прочь от места преступления, не смея глянуть за спину, чтобы не увидеть растерзанную жертву.

Упырь. Проклятый упырь выползает из него под вечер и крадет невинные души. Отчего же нет у него сил покончить с этим? Вздернуться на крепком сосновом суку. Отчего мать родила его таким слабым и никчемным? Нет сил больше терпеть. А он все живет, питаясь кровью умерших. Что с ним стало?

И раньше был он убивцем, но не поднимал руки на невинных дев и детей. Убивал, чтобы жратвой и деньгой раздобыться, да с голоду не опухнуть. А нынче, видно, совсем сгнила его душа, коли ради забавы готов в живое существо нож воткнуть.

Стал Тишило бояться приближения вечера. Иной раз привязывал себя к дереву, чтобы не провалиться в темный дурман, зовущий его на охоту. Все было тщетно. Коли удавалось ему набрести на одиноких путников или ягодников, тогда в страхе бежали они от обезумевшего бродяги с окровавленным топором в ненасытных руках.

Ни разу ничего не взял Тишило у загубленных им людей. Даже если и было при себе у жертв что-то ценное, оставалось лежать оно нетронутым в луже крови хозяйки или хозяина.

А по лесам уже рыскали селяне, вооруженные до зубов топорами, луками, да рогатинами. Со всех окрестных деревень поднялись люди. Как на волка шла облава в глухих ельниках и осиновых рощах. Но одичалому зверю раз за разом удавалось уйти от погони.

***

Когда пропал из селения Метелицы третий юнец, Гостята собрала селян на сходку. Люди шли хмурые: знали, о чем пойдет разговор. Гнев разгорался в их душах при мысли о том, что самые крепкие воины покинули деревню и направили своих лошадей к востоку, когда беда притаилась на севере. О чем думал Третьяк, когда уводил людей? Совсем помешался он после своей загадочной болезни?

Гостята стояла, прижав к себе младших дочерей. Ее глаза метали молнии долго сдерживаемой ярости. Больно ей было смотреть на почерневшие лица матерей, потерявших детей. За последние две седмицы в селении уже недосчитались двух девушек и одного парнишки. Кто по ягоды ходил, кто силки проверять. Да так и сгинули в лесу. Истерзанные тела поздно нашли, когда и хоронить-то, кроме обглоданных зверьем костей, было нечего. Иные думали, что зверь дикий задрал юниц, да только следы от топора на костях о другом говорили.

Дождавшись, когда до общего круга дошли последние старики и старушки, Гостята выставила перед собой свою приемную дочь:

— Все вы знаете, как появилось у нас в селении это дитя. Дали мы ей приют и назвались матерью и отцом. Принял наш род несчастную сиротинушку. Одной из первых жертв была загублена ее сестра. Отца подстрелил нелюдь из лука. Кабы догнал девчушку, тогда и той несдобровать. Уберегли ее всемогущие боги, чтобы могла она свидетельствовать против этого чудовища в облике человека.

Люди заволновались, бросая печальные, полные сочувствия взгляды в сторону Есении. Девочка сконфуженно горбилась и прятала глаза, пытаясь вырваться из крепких рук приемной матери, чтобы спрятаться за спину. Но та не отпускала, продолжая держать ее на виду, словно поруганное знамя, требующее отмщения.

— Смотрите внимательно, люди! — продолжила звонким голосом Гостята. — Таких, как она, юных отрочиц поджидает за околицей смерть. Будущих невест и матерей. Да и парнишек не жалеет убивец. Уже потеряли мы троих. Сколько еще нужно жертв, чтобы взялись вы за топоры и вилы?

— Почто Третьяк увел людей на сторону? — зазвенели голоса. — Разве не знал он о злодействах, которые творятся в его лесах? Почто не сказала ему ты, Гостята, о бесчинствах?

— Все как есть ему рассказала, — подняла она руку вперед, останавливая поднявшееся в людях волнение. — Да только на востоке у него дела поважнее нашлись. Вместо того чтобы злодея изловить, пошел он в поход дальний. Зачем? Неведомо мне. Может, хочет славы ратной добыть, а может, еще одну деревню разорить. В лицо мне плюнул, когда я разговор об убивце лесном завела. Сказал, чтобы соседи с этой бедой сами разбирались. Однако покуда нет его, горе уже и к нашим воротам подползло, да под забором схоронилось. Знаю я, что этим делом дружина должна заниматься. Токмо наша дружина в десятках верст пути от нас. Что делать будем, люди добрые?

— Все, кто может рогатину в руке держать, — начал седой, как лунь, старик, — должны поочередно в дозор выходить и караулить убивца. Я так понимаю.

— Может, на живца его попробовать поймать? — предложила Гостята. — Неждана моя согласна. Я ужо говорила с ней давеча. Она отрочица крепкая и не из робкого десятка. Такая и сама топором кого хошь зарубит.

На лицах селян появились первые слабые улыбки. О боевитом характере Нежданы наслышаны были все. Не раз сыновья домой битыми приходили. А опосля грубого слова в ее сторону отпускать больше не смели.

— Не страшно тебе дочь в лес отпускать? — спросила ее Томира, мать одной из погибших девушек. — Ужо одну дочь потеряла. Сидели бы за частоколом смирно.

— За оградой всю жизнь не просидишь, — вздохнула Гостята, бледнея краснощеким лицом. Острым жалом впилось в сердце напоминание о пропавшей дочери. — Один убивец-то! А нас много. Неужто не одолеем? Неждана далеко от загонщиков уходить не будет. Крепких юнцов с луками на соснах посадим. Она песни начнет распевать. Подманит подлую нелюдь.

Что скажете, добрые люди?

— Слова верные говоришь, Гостята, — снова подал голос старик Тихомир, служивший в деревне сторожем. — Коли все деревни поднимутся и шуганут убивца в нашу сторону, дело может и выгореть.

Еще долго не расходились люди. Обсуждали, сомневались, но порешили, что ждать Третьяка с дружиной долго и опасно. Он может и до времени листопада задержаться, а нелюдь все это время без опаски лютовать будет? Не бывать этому! Голыми руками изловят и придушат.

***

Тишило брел по знакомым тропам в поисках ручья. Отмыться надобно и одежу постирать. В схроне припас должен был оставаться. Хотя до еды ли ему сейчас? Давно бы решиться ему, да и зайти по самое горло в болото, накормить своим тщедушным телом пиявок. Все польза какая-то будет. Словно кто проклял его, — думал Тишило. Редкая седмица проходит без того, чтобы не бежал он за заплутавшими в чащобе путниками, теряя контроль над своим телом.

Хрустнули сухие ветки под неосторожной ногой. Бродяга замер на месте, завертел головой. Ни топора с собой, ни лука. Все оставил там, где творилось вчерашним днем кровавое пиршество. А может, и к лучшему это — зарубят его сейчас охотники, и на душе воцарится долгожданный покой.

— Не ты ли это обронил? — вышел из-за кустов Авдей, протягивая ему покрытый засохшей кровью топор.

— И лук на твой очень похож, — ухмыльнулся выходящий следом Варлам. — Чего же ты это оружие свое по всему лесу разбрасываешь?

— Чего надобно вам от меня? — попятился от бывших дружков Тишило. — Разве мало изводили вы меня? И почто, кровопийцы, девицу Есению загубили? Коли за мной шли, так мне бы вены и вскрыли. Зачем невинную деву до смерти замучили?

— Так это не мы, — невинно распахнул свои злобные глазки Варлам. — Это ты змеей вполз в ее дом, а потом своими же руками и задушил.

— Быть такого не может, — замотал головой Тишило. — Она другом мне стала. Зачем мне убивать ее? Вы на мой карман с монетами зарились. Вот я и схоронился, где мог.

— Доверилась тебе дева, — скалил зубы Варлам. — А зря. Собственными руками душегубца к себе в дом запустила, получается.

— Замолчи, — замахал на него руками Тишило. — Не мог я. Я помочь ей хотел.

— Ты на руки свои посмотри, кровью залитые, — подал голос Вавила, стоявший чуть поодаль.

Тишило бросил в его сторону ненавидящий взгляд. Потом посмотрел на стянутую под бурыми пятнами кожу. Ощущение грязи и отвращения заполнило все его существо, свернуло вдвое, выворачивая наружу пустые кишки.

— Экий ты чувствительный, — усмехнулся Варлам и кинул ему под ноги лук. — Не бросай свое добро где попало. Не ровен час, безоружным останешься. А по лесам уже рыщут озлобленные селяне и хотят отомстить тебе за убитых детей.

Я не хотел никого убивать, — простонал несчастный бродяга. — Это вы хотели меня убить. Почто не зарубите прямо здесь?

— Ишь ты какой скорый, — фыркнул Вавила.

— Хотели бы убить, — лениво потянулся Варлам, — ты бы и версты против нас не продержался.

— А чего вы хотите? — смотрели на бродяг несчастные глаза, наполненные болью.

— Чтобы ты жил покуда, — почти ласково улыбнулся ему Варлам. — Да схоронись на время на болотах. Облаву на тебя готовят нешуточную. Затихариться надобно.

— Убей меня, — упал перед ним на колени Тишило. — Не можно человеку так страдать. Отродясь не мочил я своих рук в крови юных дев. Бесы одолели меня, не иначе.

— Ты будешь жить, слабый, никчемный человечишка, — раздался шелестящий голос из горла Варлама. — Будешь жить, сколько потребуется. Иного тебе не дано.

— Истинно так, — подтвердил Авдей, бросая топор рядом с луком.

Взгляд оборванца скользнул по лежащему под ногами оружию. Ловким движением он наклонился, чтобы подобрать топор, и кинулся на стоящего перед ним Авдея. Тот еле успел увернуться. Топор разочарованно просвистел мимо уха, вместо того чтобы разрубить кудлатую голову. На время потеряв равновесие, Тишило нырнул вслед за топорищем, но на ногах устоял. Развернулся и пошел на опешивших бродяг, вращая наполненными кровью глазами.

— Убью! — орал он во всю глотку. — Зашибу!

Ошеломленный Авдей отступал в сторону, только и успевая уворачиваться от наскоков обезумевшего человека. Вавила шарил глазами по земле в поисках подходящего оружия, словно позабыв про свой собственный топор, висевший за спиной. Подхватив тяжелый суковатый дрын, он подкрался со спины и обрушил его на спину безумцу. Тишило со стоном повалился на землю и жалобно завыл. Топор вывалился из скрючившихся от боли пальцев.

— Полежи, — сплюнул подошедший ближе Варлам. — Отдохни покуда. А оружие твое под тем кустом спрячем. Как придешь в себя, уходи на северные топи. Селяне боятся туда соваться. Отлежишься, пока все не успокоится.

— Почему ты не убьешь меня? — прошептали посиневшие губы.

— Потому что ты нужен нам живым, дурачок, — раздался тихий свистящий шепот.

— Вы хотите, чтобы я продолжал убивать? — озарилось страшной догадкой его лицо. — Зачем?

— Догадливый, — ухмыльнулся, кося кривым глазом Авдей.

— Я не пойду у вас на поводу, — крепко сжимая остатки гнилых зубов, прошептал Тишило. — Не бывать этому.

— Еще как бывать, — ощерился Вавила. — И скоро ты увидишь это собственными глазами.

Глава 20

До первых осенних дней оставалось еще много времени. А на душе у Милана уже наступила поздняя, слякотная осень. Ничего не ладилось в его прежде ловких руках. Даже топора нельзя было доверить, чтобы дров нарубить. Все чаще пропадал он на берегу и с печалью следил за речными водами, торопливо бегущими по каменистому дну.

Каждый раз, когда Верея приносила ему новорожденного, он мрачно смотрел в его безмятежное личико, забыв о том, что когда-то мечтал о сыне. Возможно, цена, которую он заплатил, оказалась слишком высока?

Вот и сейчас спешит к нему по тропинке женская фигура, а он старательно отворачивает лицо. Зачем она носит к нему ребенка? Он все равно не может ему ничем помочь. Младенцу будет спокойнее в опытных женских руках.

— Милан, — позвал его ровный голос. Верея, по своему обыкновению, была сдержана и невозмутимо спокойна.

Мужчина нехотя повернул свою голову и приветственно кивнул.

— Малютка пришел пожелать тебе доброго утра, — с улыбкой заглянула она в остренькое личико. — Он хорошо кушает и крепнет на глазах.

— Мое утро больше никогда не будет добрым, — горько обронил Милан.

— Горе не останется с тобой вечно, — присела она рядом, баюкая младенца. — Со временем все теряет остроту и тускнеет. Тебе надо смотреть в будущее, даже ежели в нем нет Ясини. Ты молод. Твоим детям нужна мать.

— Еще и десяти дней не прошло с момента ее смерти, — налились злой обидой его глаза. — А ты толкуешь мне про другую жену? Есть ли совесть и понимание в твоем сердце?

— Ты на меня не сердись, Милан, — ровным голосом ответила она. — Никто тебя не торопит. Покуда некому будет, я присмотрю за твоими детьми.

— А может быть, мне тебя в жены взять? — скрипнул он зубами.

— Кабы и хотел ты меня в жены взять, — сказала она, не дрогнув ни одним мускулом на лице, — не пошла бы я. Ибо не пара я тебе. Ни по возрасту, ни по другим соображениям.

— Что же, ты так и будешь одинокой горлицей бабий век свой коротать? — хмыкнул Милан.

— У всех своя судьба на роду написана, — устремила она свой взор далеко за пределы быстротекущей реки. — Моя судьба — быть помощницей сестре моей и всем тем, кому подсобить надобно. Нынче тебе с малютками помогаю, а в другой раз Драговиту руку подам, чтобы на ноги поставить.

— Так и не ходит он? — вспомнил Милан о том, что давно не навещал их благодетеля.

— Во двор малый стал с опорой выходить, — улыбнулась она краешками губ. — На берег пока страшится. Ты бы зашел к нему, проведал страдальца. Все отвлечешься.

Милан кинул взгляд на спрятанные за частоколом домишки. Может быть, не так уж и не права Верея. Этот человек знает о чем говорит. С высоты своего собственного горького опыта речи ведет. С детьми помогает. Хорошая она женщина. Зря он так на нее сорвался. Разве ее в том вина, что Ясиня не перенесла роды. Да и Драговита это горе не миновало. Бьется теперь один с малыми детьми, беспомощной рыбиной. Хорошо хоть старшие дочки успели в возраст войти. Без них совсем бы пропал несчастный вдовец.

— Дай мне его, — внезапно попросил Милан, протягивая руки к ребенку. — Я ведь сына даже на руки ни разу не взял. Нехорошо это.

Верея молча протянула ему сверток: «Жену бы ему хорошую. Негоже, когда дети без материнского присмотра растут».

Милан осторожно прижимал к себе спящего сына и думал, что вместо Ясини связан он теперь с родом Некраса малыми детишками. Так бы оставить все и уехать в родные края: родня там осталась, может, и приняли бы назад. Из-за жены оставил он те места, а теперь ее нет. А с другой стороны, Данко с Дареном тоже не бросишь теперь — нужны в хозяйстве крепкие мужские руки. На Драговита надежды мало: его молодые годы далеко позади, женился поздно, а на голове уже седой волос вовсю цветет.

— Ясиня, покуда в бреду была, просила меня тебе детей передать, — глухо сказал он. — Я тогда отмахивался от мысли этой поганой, а нынче вижу, что права она: не справиться мне одному с детьми, а жену в дом новую я пока не хочу приводить. Пусть дети живут с тобой и воспитывай их, как родная мать.

— Что же ты говоришь такое? — ужаснулась Верея. — Помочь завсегда помогу, а от детей не отказывайся.

— Я не могу от них отказаться, я же их отец, — с улыбкой посмотрел он на лицо мальчика. — Ты всегда рядом, а значит, и дети на моих глазах расти будут. Не готов я покуда новую жену взять, и когда буду готов, неизвестно, а детям мать сейчас нужна.

— Они привыкнут ко мне, — тихо сказала Верея. — С криком и кровью потом отрывать будешь их сросшиеся со мной души?

— Ты, родня их по матери, — вздохнул Милан. — Все ближе им, чем моя будущая жена, коли доведется мне жениться еще раз. Я знаю, что с тобой они не будут знать обиды. Будь им матерью. Я не переменю своего слова и не заберу у тебя детей. Это была последняя воля Ясини.

Ее лицо расцвело. Взгляд метнулся к ребенку, лежащему на руках его отца, и замер, наполняясь новым чувством. Глаза засветились. Никогда она не позволяла себе верить речам Ясини, считая их бредом больного человека. Но когда из уст Милана выскользнули те же самые слова, они внезапно стали явью — тем, во что она хотела, но боялась верить. Она станет матерью.

— Возьми его, — протянул он ребенка женщине. — Права ты. Отвлечься мне надобно. Пойду до Драговита, побеседую. Потом с Дареном сети поплывем ставить.

Драговит уже не валялся целыми днями в густом, пахучем полумраке землянке, а потихоньку вставал, стараясь не опираться на поврежденную ногу. Выходил во двор, перенося весь вес своего худощавого тела на деревянную клюку. Подолгу сидел там, на грубо сколоченной скамейке, с наслаждением вдыхая свежий воздух. Дочери, пользуясь его отсутствием, успевали перетрясти всю постель и навести порядок в оживающем после долгой болезни доме. Иногда рядом с отцом подолгу сидели скучающие без него сыновья. Радовались, что появилась улыбка на его лице. Значит, хорошо все будет. Встанет на ноги отец, и страх уйдет из маленьких детских сердец.

Вот и сегодня он уже битый час сидел на утреннем солнце, не зная, чем занять свою скучную голову. Сквозь приоткрытые ворота виднелся кусочек, залитого солнцем берега. Шумели, перекликаясь звонкими голосами, дети. Грустил на берегу Милан, к которому торопливо шагала Верея с ребенком на руках. Его взгляд падал то на Милана, то на Верею. Лоб напряженно морщился. О своем думал Драговит.

— Лепешки на столе поставила, батюшка, — выглянула из дома Светлана. — Пошли бы, откушали с кислым молочком?

Он перевел свой взгляд на дочь и поразился тому, какой бесцветной уродилась его старшая девочка: жидкие светлые волосики, россыпь веснушек под бледно-голубыми глазами, острый носик. Совсем не в мать пошла Светлана, не то что Рада и остальные дети, которые удались крупнотелыми и мясистыми. Светлана унаследовала отцовскую гончую породу. Оставаться ей худой и жилистой всю жизнь, но зато в выносливости не откажешь.

— Батюшка, — напомнила о себе дочь. — Пойдемте в дом. Подкрепиться вам надобно. Скоро Богдана с отваром придет. Негоже с голодным желудком травы горькие глотать.

— Помогли все же мне травки ее болотные, — с улыбкой похлопал он по быстро крепнущей ноге.

— Может, и помогли, — равнодушно пожала плечами Светлана, — а может, и само зажило.

Лицо ее приняло замкнутое, отчужденное выражение, но отец не заметил, пытаясь приподняться со скамьи.

— Она, красавица, на ноги меня поставила, — продолжал бормотать Драговит. — Каждый раз, как чашу из рук ее принимаю, на следующий день кровь по жилам ярче бежит.

— Не такая уж она и красавица, — недовольно буркнула Светлана.

— Да что ты такое говоришь? — изумился отец. — Разве глаз у тебя нет? Богдана и Верея нездешней красотой прекрасны. Отроду я не видел, чтобы женщины словно светились изнутри. Души у них до краев наполнены добротой. Она-то сквозь кожу и просвечивает.

— Вы, батюшка, верно, на солнце перегрелись, — помогая ему подняться, пробурчала Светлана. — Может, глаз положили на одну из сестер? Матушку новую в дом привести хотите? Верея-то вдовая. Как раз вам под стать.

— О чем говоришь ты, дочка? — грустно усмехнулся отец. — Да разве ровня я такой молодой женщине? Да и взгляд ее словно мимо людей смотрит. Вроде как в другом месте она, а на нашем берегу только ее оболочка. Окликнешь — возвращается душа обратно в тело и улыбается тебе. Отвернулся, а она снова ушла.

— Дело ваше, батюшка, — равнодушно сказала девушка, помогая ему спуститься в сумрачное нутро землянки. — Вы покуда с Радой кушайте, а я за мальчиками схожу.

— Погоди-ка, — задержал ее отец, усаживаясь на скамью. — Прежде, чем парнишек позовешь, поговорить с тобой хотел.

— Поговорить? — наморщился ее лоб.

— Присядь-ка, — кивнул он на место напротив.

Рада, снимающая с полки кувшин с кислым молоком, метнула в сторону стола любопытный взгляд.

— Ты вот со мной беседы вела насчет женитьбы, — медленно начал он, пытливо вглядываясь в лицо дочери. — А ведь у самой-то годки давно подошли. Знаю, что не желаете оставлять меня без женской руки, но не век же вам со мной куковать?

— Мы уже говорили об этом, батюшка, — зарделась Светлана. — Женихи завсегда найдутся до нашего дома. Не можно вас сейчас одного оставить. А коли юные годы выйдут, так я за вдовца выйду, когда удобный момент настанет.

— Так я вроде и не один сейчас, — улыбнулся Драговит. — Удача нам вышла, людей я нашел добрых.

— У них своих забот хватает, — помотала головой Светлана. — Наши мальчики им чужие.

— Ты погоди, — поднял он ладонь, останавливая дочь. — Дай мне сказать, что я тут подумал.

Светлана замолчала и кивнула, готовая слушать.

— Ты вот сказала про вдовца, — одними глазами улыбнулся он. — А ведь есть у меня один на примете. И уезжать никуда не придется.

Девушка побледнела, догадываясь, о ком идет речь.

— Чем Милан плох? — стал вслух рассуждать отец. — Мужчина крепкий и годков между вами не больше пяти наберется. Сейчас-то, конечно, в горе он и слушать ничего не пожелает. А зима пробежит, так весной по-другому его сердце запоет. Одиноким бобылем этот мужчина не останется, не той он породы.

— Пожалейте меня, батюшка, — вдруг всхлипнула дочь, еще больше мертвея лицом. — Коли так хочется вам удержать Милана в нашем селении, вы Раду ему предложите в жены. А меня оставьте.

— Неужто так не мил он тебе? — удивился отец испугу дочери.

— Не могу я стать его женой, — помотала она головой. — Да и он не захочет. Ясиня девушка красивая была, а я невзрачная. Всю жизнь он мне заест, вспоминая о прошлом. Кабы был люб, я бы все вытерпела. А не лежит мое сердце к нему.

— Хорошо, — кивнул отец и перевел глаза на младшую дочь. — А ты, Рада, что скажешь?

— Коли будет ваша воля, батюшка, — раздался низкий приятный голос, — спорить не буду. Как скажете, так и сделаю.

— Добрые слова говоришь, дочь, — улыбнулся он чернобровой красавице. — Тогда так дело порешим: я с Миланом поговорю, а он пусть свой выбор сделает. Может, ты и неказиста с лица, Светлана, а иной раз это не самое главное бывает. Коли глянешься человеку, он тебя полюбит за душу твою и работящие руки.

— Нет! — взвизгнула девушка и бросилась прочь из землянки.

К порогу уже подходил Милан, верный своему обещанию навестить Драговита. Светлана столкнулась с ним у входа и, как ужаленная, отпрянула в сторону. Глаза ее наполнились страхом и тоскливой пустотой.

Он проводил ее удивленным взглядом, пожал плечами и, слегка наклонив голову, стал спускаться по ступенькам в прохладную глубину подземного дома.

Глава 21

Над головой плыли курчавые барашки облаков — такие же, как в тех землях, откуда пришла Славяна. А все-таки чудно вокруг. Уже, по всем подсчетам, подступается к лесам время цветения вереска, а далекие березы как стояли зелеными, так и стоят. Глянцевые резные листочки шелестят над ее головой, вызывая в памяти тот день, когда она первый раз вышла на опушку Заповедного Леса.

Старенькая Влада давно перестала ворчать и жаловаться. Хоть и непривычно им, тяжко на чужбине, а только нельзя было оставаться на родной стороне. Увел их Некрас в такие далекие земли, куда не дотянуться теперь жестокой руке Третьяка. Значит, не такая уж она была и длинная.

Славяна мечтательно улыбнулась и снова улеглась на заросший мхом взгорок. Ей здесь нравится, и скоро вернется Некрас. Ванда сказала, что быть ему дома до первых снегопадов. Она вспоминала его орлиный нос и волну каштановых волос, спадающих на плечи. Взгляд глаз, сияющих прозрачной зеленью, проник в ее душу и остался там навсегда. Боялась себе признаться Славяна, а только тем и жила, что ждала возвращения своего спасителя.

Смешно было и вспоминать, что были времена, когда она боялась его больше Третьяка. Да, колдун, но очень добрый колдун, который не побоялся рискнуть и спас ее. Теперь она ему до конца жизни будет благодарна.

— Чего ты опять тут лежишь? — насмешливо поинтересовался знакомый голос.

— Хочется мне, вот и лежу, — лениво ответила Славяна, не желая открывать глаза, прикрытые пушистыми ресницами.

— Ты как собака, что ждет хозяина, не отходя от порога, — присела рядом с ней Влада. — Ванда зовет тебя. Новые травы показать хочет.

— Зачем она учит меня травоведению? — капризно вздохнула Славяна.

— Ты же хочешь здесь остаться? — проницательно глянула на нее старушка.

— Хочу, — кивнула девушка.

— Тогда не перечь Ванде, — посоветовала она. — Раз учит, значит, надобно так.

— Я не могу быть такой, как они, — обвела Славяна рукой зеленеющую перед ними долину.

— Тебе придется стать такой, как они, — вздохнула Влада. — Неужто не понимаешь? Никто в этих землях не будет терпеть человека. Коли не готова быть с ними одной крови, тебе придется уйти. А скажи мне теперь, девонька, есть ли тебе куда идти? Может, к батюшке, который тебя продал ироду за связку мехов?

— Он не продавал, — нахмурилась Славяна.

— Ведомо мне, как все было, — так же хмуро ответила Влада. — Откупился он, девицей прикрывшись. Вычеркнул тебя из своей жизни. Посему выходит, что некуда тебе идти. А здесь новый дом обретешь, разве плохо?

— А ты? — прошептала Славяна, обняв хрупкую старушку.

— А мне недолго осталось, — вздохнула Влада. — Скоро уже в последний путь собираться. Сны вижу красочные. Зов слышу.

— Я не хочу без тебя, — упрямо замотала головой Славяна.

— Ты и жизни еще не видала, — отстранилась от нее старушка. — Великую честь тебе хочет оказать Ванда, предлагая стать одной из них.

— Я боюсь, — закрыла лицо руками девушка.

— Все через это проходят, — погладила ее по плечу Влада. — И ты пройдешь. Хоть и страшный обряд, однако ни один из них не жалуется. Живут себе и по болотам, как по тверди земной, прыгают.

— Почему бы тебе не остаться со мной? — с мольбой сжала она хрупкую, истончившуюся руку.

— Для меня слишком поздно, — ласково улыбнулась старая женщина. — Я уже на полпути в иной мир. Довелось мне задержаться здесь слишком долго. Немногим из людей было отмеряно столько лет. Теперь твоя очередь жить.

— В образе болотной жабы? — с горечью спросила Славяна.

— Нехорошие слова говоришь, — осуждающе поджала губы Влада. — Наш спаситель тоже, по-твоему, болотная жаба?

— Нет, — быстро замотала головой девушка. — Правда, я не смотрела на его ноги. Но даже ежели у него лягушачьи лапы вместо ног, мне все равно. Благодарность к нему не имеет границ, кем бы он ни был.

— Ты только Ванде не вздумай болтнуть такое, — наклонилась к ней ближе Влада, бросая осторожные взгляды в сторону. — В ее силах тебя приютить, но ведь и выгнать тоже в ее силах. Неуважение к обычаям не простят, какими бы странными они тебе ни казались.

Уже вторая седмица пошла, как Ванда наконец-то осмелилась сказать Славяне о том, что коли желает та остаться в болотных землях, тогда придется ей пройти обряд посвящения. Иначе не выжить ей здесь. Болото рано или поздно учует чужую и заберет ее тело, чтобы накормить своих детей. Каждое утро и вечер натирали Славяну и Владу пахучими травяными мазями, чтобы отбить человеческий запах. Но трясина все едино волновалась, когда люди проходили мимо. Гулко лопались ленивые пузыри в темных криницах, превращаясь в настороженные глаза, приглядывающие за нарушителями границы.

Вот и сейчас девушка старалась держаться как можно дальше от болотных окошек, чтобы не ненароком не всколыхнулась встревоженная ее присутствием вязкая темнота. Влада шла чуть позади. С тревогой прислушивалась Славяна к тонкому свистящему дыханию своего старого друга. Когда настанет время уйти старушке, тогда в этих землях у нее не останется никого, кто услышит и поймет ее душу. От Ванды она не видела ничего, кроме добра, но все здесь такое чужое. Одинокими бессонными ночами Славяна часто с тоской думала об оставленном позади доме. Пусть и не все так красочно, и не царит в ее землях вечное лето, а много бы она отдала, чтобы полюбоваться на желтеющий осенний лес. Неужто больше не коснуться ее руке холодного пушистого снега?

Чуть в стороне, лопаясь, громко чмокнул очередной пузырь, поднявшийся из глубин болотной жижи. Славяна вздрогнула и оглянулась на отстающую Владу. Остановилась, чтобы та успела ее нагнать. Вдвоем было не так страшно пробираться по узкой тропке, ведущей к дому Ванды.

Впереди уже темнела группа огромных косматых елей. Копошились вокруг деловитые фигурки в светлых одеждах. У всех было важное дело, кроме нее. Изучение трав казалось Славяне никчемным и пустым занятием. Все равно она ничего не могла запомнить, как следует и постоянно путалась, расстраивая свою наставницу. Не лежала душа. Вот если бы вернулся колдун и сам объяснил, что к чему, тогда, может, и вышел бы толк. Славяна улыбнулась при мысли о возвращении Некраса. Скорее бы уже. Тогда ей больше не будет здесь так одиноко.

— Долго ходишь, девонька, — с укором посмотрели на нее изумрудные глаза статной женщины. — Время теряешь, свое и мое.

— У меня времени много, — грустно усмехнулась Славяна. — Не знаю уже, куда и приспособить его. На всем готовом живем. В деревнях иначе.

— У людей свой труд, — улыбнулась Ванда. — А у нас свой. Наше дело — изучать, творить и болото кормить.

— А чем вы его кормите? — вздрогнула девушка, оглядываясь на притаившуюся на некотором отдалении трясину.

— Нерадивыми путниками и бродягами, — сверкнули смехом глаза ведуньи.

— Может, вы и меня ему хотите отдать? — испуганно отшатнулась девушка.

— Пошутила я, — раздался грудной смех. — Что же ты доверчивая такая? Каждому слову веришь. Болото кормится листовым опадом, погибшими зверюшками и пылью земной. Бывает, конечно, и человек забредает по неразумности своей. Трясина не откажется и заберет его жизнь.

— Так это вы заводите людей на болото? — в ужасе распахнулись голубые глаза.

— Нет, — твердо ответила ведунья. — Нам подвластна сила ветра и воды. Это лесные духи могут завести людей в глушь. А мы — болотники. Мы лишь делимся своими знаниями с теми людьми, кто способен говорить с травами, деревьями и лесным зверем. Они становятся травниками и знахарями. Мы помним про то, откуда пришли. Люди — наша дальняя родня. Мы не желаем им зла.

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду, — прикусила губу испуганная девушка. — Обряд страшный надо мной сотворить хотите. А ежели я не хочу становиться лягушкой?

— Мы не лягушки, — похолодел взгляд ведуньи. А Влада больно ткнула девушку под лопатку, напоминая об осторожности. Та лишь упрямо встряхнула белокурой головой, не желая прислушиваться к советам старшей.

— Как же это можно отказаться от человечьих ног и обменять на лягушачьи лапы? — со страхом и омерзением посмотрела Славяна на выглядывающие из-под подола юбки аккуратные перепончатые лапки.

— Уговаривать я тебя не буду, глупая девчонка, — каменея лицом, сказала ведунья. — Может, и зря Некрас жизнью своей рисковал, тебя спасая. Только помни одно: болото скоро учует тебя, и тогда будет поздно. Слишком много страха накопилось в твоей душе, и никакими примочками нам не заглушить его запах. Иди домой и подумай. Есть два пути: пройти обряд и остаться, а коли не по душе, тогда ты можешь вернуться в свой мир.

— Ты прости ее, неразумную, — всплеснула руками Влада. — Сама не ведает, что говорит. Молодость бурлит в ее душе и теле, бунтует.

— Я не сержусь, — ласково посмотрела она на Владу. — Однако, мы не будем идти против человеческой воли. Пусть девушка сама решит, чего хочет. Ежели решит до дому вернуться, провожу ее за опушку, припас в дорогу дам и направление до первых людей укажу. Некрасу объясню все, как есть. Он поймет.

Услышав имя Некраса, девушка слегка зарделась. Нельзя ей уходить, покуда не повидается она со своим спасителем.

— Прости меня за грубые слова, Ванда, — смиренно сказала она. — Дай мне еще пару дней подумать.

— Подумай, — смягчилось лицо ведуньи. — Время еще есть. Коли надобно, так могу дать тебе еще одну седмицу на раздумья. Время терпит.

Назад шли в тишине. Влада дулась и не желала принимать свой обычный облик бойкой и смешливой старушки. Погруженная в свои мысли Славяна, казалось, не замечала хмурого лица старушки. Не до этого ей было. Не заметила она, как отстала и осталась далеко позади ее спутница. Девушка шла по узким тропинкам, сворачивая то влево, то вправо, и не поняла, как снова оказалась под сенью березовой рощи, на пороге.

Пожав плечами, девушка снова опустилась на покрытую мхом землю. До обеда еще далеко, а занятия по травоведению на сегодня отменяются. Это даже к лучшему.

— Грустишь? — присела неподалёку чья-то тонкая фигура.

— Кто это? — встревоженно вскинулась Славяна. Ее лицо недовольно сморщилось. Не до разговоров ей сейчас. Видно, еще один из молодых ведунов осмелился попытать счастья и познакомиться с юной красавицей. Глаза скользнули по фигуре пришельца и остановились на ступнях. Обычные человеческие ноги.

Девушка испуганно отползла в сторону. Откуда здесь взялся человек?

— Кто ты? — прошептала она, чувствуя, как резко пересохло горло.

— Спаситель твой, — улыбнулись бледные губы на безусом лице. Редкие реснички приветливо захлопали. Такие странные глаза — вроде как карие, но светятся желтизной. Славяна никогда раньше не видела таких глаз.

— Чего тебе надобно? — недоверчиво спросила она.

— Старуха обряд хочет провести? — ответил тот вопросом на вопрос. — Сделать из тебя еще одну миленькую ведунью?

— Да, — медленно кивнула Славяна.

— А знаешь зачем? — поинтересовалось бесцветное лицо.

— Чтобы помочь мне, — пожала плечами девушка.

— Это она тебе так сказала? — иронично усмехнулся он.

Славяна снова кивнула.

— Врет, — уверенно сказал странный незнакомец. — Ей нужна свежая кровь. Выдаст тебя замуж за одного из своих болотников, и застрянешь здесь на веки вечные. И никогда, слышишь, никогда ты не сможешь покинуть этих пределов.

— А как же Некрас и Ванда? Они ведь ходят в земли людей, — недоверчиво спросила она.

— Это потому, что это именно я помог им стать теми, кто они есть, — похвастался он. — Помогу и тебе, ежели захочешь.

Глава 22

Усталые кони не желали идти шибче. Всадники прикрикивали и стегали лошадиные бока, да все впустую. Уже пятый день, как лес выпустил их на волю, а все не видать конца и края извилистой лесной тропе. Третьяк, раздраженный до крайности потерянным временем, беспощадно гнал лошадей вперед. Устали люди, валились с ног кони. А ему все нипочем. Словно пеленой глаза застлало.

— Загоним лошадей, — подъехал сбоку Зоран.

— Молчи, — злобно каркнул Третьяк.

— Твоя воля. Я могу и помолчать, — мрачно ответил соратник. — Да только ежели кони свалятся, дальше пешим ходом пойдем. Тебе выбирать.

Покосившись на сжавшего зубы Третьяка, он угрюмо отъехал в сторону. Коней было жалко. Никогда не жалел Зоран людей, а вот кони были его слабостью и отрадой. За хорошего коня был готов убить, не считая это за грех.

За редеющими осинами что-то сверкнуло и засеребрилось на солнце. Третьяк поднял руку к глазам и потер, словно боясь ошибиться.

— Озеро! — послышались голоса.

— И правда!

— Оно родимое!

— Добрались, мы браты!

Не только людской глаз, но и лошадиный приметил раскинувшуюся впереди искристую гладь. Словно бесы вселились в изнемогающих животных, которые сорвались в галоп и помчались вперед, стремясь как можно скорее добраться до желанного берега.

Третьяк позволил себе разжать сомкнутую до боли челюсть. На его толстых губах показалась довольная улыбка. Добрались!

Спешившись люди, торопливо подвели коней к воде и бросили поводья. Пили прозрачную озерную воду лошади, а неподалеку плескались люди, смывая с лиц дорожную пыль. Зоран, стоя по колено в воде, перевел вопросительный взгляд на сидящего на берегу Третьяка: смягчился ли вожак али погонит свой отряд дальше?

— Браты мои, — поднялся на ноги Третьяк. — Мы спешили последние пять дней, почти не делая привала. Кони выбились из сил. Да и вам треба отдохнуть перед тем, как вступить в южные земли. С тамошними людишками в ссоры не вступать и вражды не искать. Освежитесь, соберите валежник и сварите горячей похлебки. Выходим завтра на рассвете.

Зоран одобрительно кивнул. На лицах людей явственно читалось облегчение. Еще оставалось несколько часов до темноты. Может, и дичинкой мелкой раздобыться успеют.

***

Седой рассвет застал всадников на старой, редко езженной дороге. Крошилась под ногами пересохшая глина, превращаясь в пыль. На сосновых иглах висели капельки росы, сверкая в лучах поднимающегося за лесом солнца. Лошади, чуя напряжение всадников, двигались мягко, приглушая перестук мощных копыт.

Третьяк шел в переднем ряду, пытливо оглядывая старую колею и примечая следы. Опытный глаз видел свежие следы от тележных колес. Значит, ходят этим путем люди, хотя и не часто. Каждый путник важен. Всех, кого встретят, надобно будет расспросить. Приметные здесь шли люди — переселенцы. Таких за версту обычно видят и запоминают.

А все-таки Данко не дурак. Кабы не старая Ганна, вовек бы ему не догадаться, что Данко решит увести свою семью на юг. Однако, далеко ли ушел? Небось, осел уже на какой-нибудь речушке, да дом для Богданы ладит.

При звуке имени, проскользнувшего у него в голове, Третьяк поморщился и снова до боли сжал свою выдающуюся вперед челюсть. Так и не удалось ему выдавить из памяти ее прекрасный образ. Стала она первой, кого он желал взять в жены, страстно желал, жадно. Нож она ему воткнула в сердце вместе со своим муженьком. Об одном жалел Третьяк, что не выкрал ее еще тогда, когда только поселилась Богдана в селении Бажена Хромого. Молод был еще, силы своей еще не чуял, да и ватагу не успел сколотить.

Ничего. Тогда не придушил, а таперича уж точно своими собственными руками удавит гадину. И тогда успокоится отомщенное сердце.

Далекое поскрипывание тележных колес выдернуло его из болезненных воспоминаний. Насторожились всадники, запрядали ушами кони.

Третьяк обернулся и сделал знак Лютому, мол, езжай вперед и проверь, кто такие.

А сам, сделав другой знак своим людям, чтобы оставались на месте, осторожно двинулся следом, прикрывая товарища. Что, ежели Данко? Лютого сын Бажена Хромого не знает. Значит, не встревожится. А он издали глянет, есть ли резон свистом всю ватагу подозвать.

На пыльной дороге раскорячилась широкая телега. Медленно тащилась она вперед, влекомая парой исхудавших в дороге волов. А рядом шла жилистая, незнакомая Третьяку женщина.

— Ты чего же это, красавица, одна в дорогу вышла? — осклабился, подъезжая поближе Лютый.

— Я не одна, — спокойно обернулась она в сторону подъезжающего всадника.

— А где же муж твой? — осмотрелся по сторонам Лютый.

— В телеге спит, — кивнула она на мужчину, прикрытого ворохом сена. — Приболел. В соседнюю деревню к знахарке везу.

— Подсобить, может, тебе? — предложил Лютый, помня наказ вожака, быть с селянами поприветливей.

— Справлюсь, — мотнула головой Людмила.

— Ты же вроде как из местных? — начал свои расспросы Лютый.

— Да, здешние мы, — подтвердила женщина.

— Часто по этой дороге ходите? — продолжил он.

— А как не ходить, — пожала плечами Людмила. — Городище впереди. На ярмарку каждую седмицу едем.

— Может, встречала ты тут переселенцев? — осторожно спросил он. — С севера ехали люди с детьми. Ранним летом еще дело было.

— Может, и встречала, — хмыкнула женщина. — Всех не упомнишь. Родня, что ли, твоя? Какие с виду-то хоть были?

— На трех телегах. Четверо мужчин и женщин, — делился скудной информацией Лютый. — Дети с ними. Мужчины конные были. А с лица такие же, как и все те, кто с севера.

— Встречали с мужем однажды людей, как с ярмарки ехали, — задумалась, словно припоминая Людмила. — Твоих кровей али нет, мне не ведомо. А токмо свернули они к востоку на том съезде, что перед нами в паре десятков верст лежит. Может, в ту сторону подались, а может, и дальше поехали. Более этого сказать не могу.

— И на том благодарствую, путница, — склонил перед ней бычью шею Лютый. — Вернусь до брата своего, позади оставленного, и сообщу ему добрые вести.

Пришпорив коня, он рванулся назад, оставляя телегу задыхаться в клубах глинистой пыли. Третьяк, не дожидаясь соратника, тоже развернул свою лошадь. Не слышал он, о чем шел разговор, однако надеялся, что не пустым возвращается к ватаге Лютый.

Когда всадник скрылся из виду, зашуршало на телеге сено, и выглянуло на свет бледное лицо Любима.

— Как думаешь, они это были? — поинтересовался он у жены. — Те люди, о которых колдун толковал?

— Думается мне, что они, — задумчиво покусывая губу, ответила Людмила. — Слезай с телеги и вперед беги, как уговаривались. Совещаться будут, верно. Времени у тебя прибавит. Как топот копыт заслышишь, так обратно поворачивай. Я одежу твою в сене запрячу, будто ты везу кого.

Всадники и правда не спешили снова натягивать поводья. Сперва надобно было решить, как действовать дальше. Большой группой ехать по пустынной дороге — лишнее внимание к себе привлечешь. Чем южнее, тем чаще будут попадаться люди и селения. Коли осел где-то неподалеку Данко с семьей, так и предупредить могут о ватаге пришлых на степном тракте. Пара конных вопросов не вызовет, а коли тридцать лошадей табуном пройдут? Это совсем другой разговор. Надобно в тайне сохранить присутствие в этих местах большого вооруженного отряда. Разведку вперед послать для начала.

— Зоран, бери себе в пару человека и поезжайте проверить слова селянки на восточный съезд. Но не спешите. Дайте телеге уйти вперед, чтобы не видела вас женщина, — распорядился Третьяк. — Лютый, поезжай вперед один. Тебя путница видела, подумает, что ты в указанную сторону двигаешься. Лишнего вопроса себе задавать не станет.

— А мы? — смотрели на него из гущи лиц вопросительные глаза дружинников.

— Всем остальным поглубже в лес и стоять скрытно, — кивнул Третьяк на раскинувшийся слева сосновый бор. — Выставить людей в дозоры, чтобы ни одна мышь незамеченной не проскочила.

Спустя полчаса мимо телеги снова проскакал всадник, поднимая клубы пыли. Махнул приветливо и скрылся. Людмила проводила его тревожным взглядом: далеко ли успел отбежать еще не до конца окрепший муж?

Когда Лютый поравнялся с бредущим ему навстречу мужчиной, тот уже усаживался в огрубевшие плети придорожной травы, чтобы немного передохнуть и хлебнуть воды из своего туеска.

— Будь здоров, добрый человек, — приветственно наклонил свою поросшую курчавым волосом голову Лютый.

Любим слабо кивнул в ответ и запрокинул голову, глотая прохладную воду. Не спешил он никуда. Тянул время, как мог.

— Родных я своих ищу, — продолжил Лютый. — Может, встречались тебе пришлые люди на этой дороге. Переселенцы. Шли с севера на трех подводах.

Любим закашлялся и замахал на него руками. Мол, подожди. Потом сказал что-то тихим, хриплым шепотом.

— Чего? — не расслышал с высоты своей лошади Лютый.

Любим махнул рукой: спустись, мол, и похлопал себя по горлу, намекая, что не может говорить громче.

Всадник нехотя спрыгнул и приблизился к мужчине с лицом, на котором отпечатались следы недавно перенесенной болезни.

— Хворый? — хмыкнул Лютый. — Чего же тебе, дядька, дома не сидится, ежели ты больной?

— Был больной, — вырвался из горла хриплый шепот. — Мое дело это: сидеть дома али по дорогам шастать.

— Не сердись, отец, — обнажил свои крепкие молодые зубы Лютый. — Так что насчет людишек моих? Родных, то бишь. Видал кого чужого на дороге? В начале лета дело было.

— Много народа по этой дороге взад и вперед движется, — раздался скрипучий шепот. — Откель мне знать, какие из них твои были.

— На трех подводах, — набираясь терпения, повторил Лютый. — Четырьмя семьями с детьми. Переселенцы. Таких за версту видно, отец.

— В начале лета не видал, а ближе к середине ехали люди, — кивнул седеющей головой Любим. — Как ты и говоришь, тремя подводами. Мужчины конные, женщина с детьми на телегах.

— Может, в разговор вступали с тобой, — подошел еще ближе Лютый, чтобы лучше слышать хриплый, то и дело сбивающийся на шепот голос мужчины.

— Уже и не упомню, о чем говорили, — почесал за ухом Любим. — Вроде как дорогу в ближней деревне спрашивали. Так я им и сказал, чтобы сворачивали на запад. Верст сорок отседова будет.

— И на том спасибо, — сузились глаза у дружинника, как у человека, напавшего на след. Не обращая более никакого внимания на сидящего в пыли путника, он вскочил на свежего после долгого отдыха коня, и помчался вперед в поисках съезда на запад.

Любим еще какое-то время сидел у дороги, набираясь сил, а потом поднялся и побрел навстречу к жене. Все, что могли, они сделали. Может, еще полдня колдуну подарили, а может, и целый день будут плутать по сельским дорогам разбойники в поисках несуществующих деревень. Все же лучше, чем совсем ничего.

Вскоре снова раздался скрип рассохшихся колес, и с ним поравнялась родная телега. Любим успокаивающе прикрыл веки в ответ на встревоженный взгляд жены. С трудом забрался на толстые доски и с головой зарылся в сено. Сил больше не осталось.

Глава 23

Бились на спине две белокурые косички. Звенел в груди серебристый смех, улетающий в прозрачную глубину утреннего неба. Веда беззаботно бегала по берегу, уворачиваясь от мальчишек, визжавших от восторга каждый раз, когда удавалось ухватить ее за подол рубахи. Привольно жилось в селении Драговита. Весело. Не было нужды день деньской пропадать на болоте, собирая съедобные коренья. Внезапно куда-то пропал голод, мучавший ее последние месяцы. Округлились румяные щечки.

Работы хватало, однако теперь находилось и время для беспечных детских игр. В ее душу наконец-то вернулась радость.

Умаявшись, Веда махнула мальчикам рукой, мол, хватит покуда. Подошла на зазвеневших от усталости ногах к старой, обсыпанной густой листвой иве и брякнулась наземь, приглашая остальных присоединиться. Наступило время детской болтовни.

Дети расселись вокруг главной заводилы и приготовились слушать. Веда была мастерица по части страшных историй и забавных сказок. Да вот только на этот раз ей было лениво.

— Давай ты, — ткнула она в сторону Бояна, старшего сына Драговита. — У тебя хорошо получается выдумки творить.

— А я не выдумку, я правду сейчас тебе одну скажу, — хвастливо улыбнулся тот, радуясь тому, что у него есть чем поделиться.

— Какую правду? — загорелись любопытством глаза девочки.

— Батюшка вчера весь вечер гутарил, — важно сказал Боян. — Хочет мою сестру за вашего Милана замуж выдать.

— Ты что говоришь такое? — нахмурилась Веда. — Быть того не может. Милан свою жену любил и никогда больше не женится.

— Почему это? — обиделся мальчик. — Моя сестра очень красивая. Он ее тоже полюбит.

— Какая из двух? — вызывающе усмехнулась Веда.

— Любая, — отодвинулся в сторону Боян. — Почто так смотришь? Они обе красивые. Как моя мама.

— Это нехорошая история. Мне не нравится, — замотала головой девочка. — Милан ни за что не женится. Пусть твоя сестра даже и не надеется.

— Больно ей надо, — вконец обиделся мальчик и вскочил на ноги, увлекая за собой младших. — Ты злая сегодня. Я не хочу с тобой играть.

— Не особо-то и хотелось, — надула губы Веда. — Беги к своим сестрам. Жалуйся.

Какое-то время она смотрела вслед бегущим мальчикам, потом поманила своих братьев и повела их домой, обещая угощение. На полке еще оставалось несколько горстей каленых семечек, припрятанных в деревянной миске. Идан был большим охотником до всяких орешков и семян. Молчан не отставал.

Пока братики будут заняты, она расскажет матери о том, что услышала от болтливого мальчишки.

Веда быстро прошла по обрывистому берегу и глянула вниз, где на груде камней примостилась Богдана, стирающая белье. Ожана с Дареном ушли за грибами, а Верея пропадала во дворе, погруженная в хлопоты с малыми детьми. Богдана старалась успеть обстирать всех, чтобы снять с плеч молодых матерей хотя бы часть тяжелого груза. Когда у нее родятся свои малыши, родственницы не забудут и помогут в свою очередь.

— Сидите здесь и ждите меня, — усадила Веда братишек на высокую скамейку.

В руках у каждого была мисочка с чернобокими семенами, на которые жадно косились детские глаза.

— Хорошо, — мотнул головой Молчан и запустил руку в свою миску, перемешивая свое богатство.

— Я скоро приду, и мы снова будем играть, — пообещала Веда, убегая к реке.

Идан помахал ей рукой, набивая рот вкусными, ароматными зернами.

Заслышав шум, Богдана подняла голову и бросила удивленный взгляд за спину, где по крутому берегу к ней торопилась дочь. Мелькнула беспокойная мысль о младших мальчиках. Однако женщина тотчас же успокоила себя, напоминая, что Веда никогда не оставит братьев в опасности.

— Чего сломя голову бежишь? — распрямила она усталую спину. — Случилось что?

— Случилось, — вытаращила глаза на мать Веда. — Боян мне все рассказал.

— Что он тебе рассказал? — насторожилась Богдана.

— Что отец его за дядьку Милана дочь свою хочет замуж выдать, — на одном дыхании выпалила девочка.

— Что за сплетни ты носишь по деревне? — возмущенно поперхнулась мать. — Разве дело детям о таких вещах говорить?

— Боян это сказал, — насупилась она. — Почто на меня ругаешься?

— Прости, дочка, — прижала к себе Богдана белокурую голову дочери. — Сорвалась что-то. Вести уж больно неожиданные. Милан еще от горя своего не отошел. Не до женитьбы.

— Я так Бояну и сказала, — доверчиво кивнула Веда. — Милан жену свою любил и никогда больше не женится.

— Эко ты загнула, — усмехнулась Богдана. — Никогда — это очень громкое слово. Милан — молодой мужчина. Ему одному тяжко будет. Вот выйдет срок и утихнет его горе, тогда и начнет по сторонам посматривать, да приглядываться.

— Зачем ему снова жениться? — обиженно надула губки девочка. — У него уже была жена. Он ей верность хранить будет, как в сказаниях поют.

— Ясини больше нет, Веда, — вздохнула Богдана. — А Милан есть. Один и в горьком одиночестве. Ты еще слишком мала, чтобы понять отношения между мужьями и женами.

— Верея ведь больше не хочет стать ничьей женой, — напомнила ей Веда. — Значит, и Милан не захочет. Я бы ни за что больше не женилась, кабы моя суженая погибла.

— Пусть Милан сам решает, как ему быть, хорошо? — заглянула мать в серые глазенки. — А ты все-таки сплетни по деревне не таскай. Я сама решу, кому стоит говорить об этом, а с кем лучше промолчать. Беги до мальчиков покуда, а я как с бельем закончу, кормить вас буду.

Давно уже убежала, карабкаясь по крутому берегу, Веда. Хотели ускользнуть вслед за ней и трудные мысли, да задержались. Богдана задумчиво присела на камни и позволила своему взгляду утонуть в убегающей вдаль воде. Ее лоб морщился, задавая себе вопросы. Грудь вздыхала, вспоминая покинувшую эти грешные земли юную страдалицу. Грустили глаза, думая о Милане.

Толкать в спину его нельзя, а все же Драговит хорошо придумал. Коли ляжет сердце Милана к одной из сестер, тогда больше смысла ему оставаться под крылом Данко, оставаться частью семьи. Страшилась Богдана мысли, что решит однажды Милан уехать домой, на север, заберет с собой детей. А ведь неведомо ему, что народились у него особенные малютки. Нельзя их забирать из рук Вереи. Как порвется связь с болотом, тут им и конец придет.

Перед ее глазами вдруг возникло остренькое лицо Светланы. Вспомнилось, что не раз она видела девушку, затаившуюся в тени деревьев и поглядывающую в сторону мужчин. Может, глянулся кто? Неудивительно, ежели так: девка-то в самом соку. В ее годы за своими мальцами уже приглядывают, а она все отцовских ребятишек нянчит. Может, оттого Светлана и сердитая такая? Больно ей смотреть на счастливые семьи вокруг, а самой по ночам в глухую стену плакать.

Надо бы обсудить эту новость с Данко, он подскажет. Лучше, небось, мужскую породу знает. До вечера еще далеко, а так хочется об этом поговорить, да не с кем. Ежели токмо до Вереи добежать? Старшая сестра ее мудра не по годам.

С сожалением глянув на недостиранное белье, Богдана с удвоенной силой стала тереть о плоский камень, покрытую пеной ткань. Выплеснув на мокрые рубахи остатки отвара из мыльного корня, она сделала еще несколько энергичных движений и опустила белье полоскаться в быстротекущей проточной воде.

Верея сидела на скамейке у порога, присматривая за играющими у ее ног малышами. Самый маленький покойно спал в своей зыбке, в прохладе построенного Драговитом дома. Ее ухо чутко прислушивалось к звукам, идущим изнутри. Пока все было тихо. Тяжеловато с тремя, однако Ожана должна уже скоро воротиться и заберет своего.

В калитку заглянуло взволнованное лицо сестры. Глаза Богданы внимательно осмотрели двор и, не приметив ни одной из дочерей Драговита, женщина быстрыми шагами направилась к сестре.

— Спит? — спросила она, указывая взглядом на вход в землянку.

— Умаялся, — с улыбкой кивнула сестра.

— А Драговит где? — кинула Богдана быстрый взгляд на дом их благодетеля.

— Всем семейством на поля отправились. Засиделся, говорит, дома. Потихоньку заковылял. Приходит в себя человек, — сказала Верея. — А Веда с мальчиками ракушки пошли собирать на пруд.

— Вот и хорошо, что одна ты, — присела к ней на скамейку Богдана. — Дошел до меня разговор Драговита. Думает он свою дочку за Милана выдать.

— Какую? — не выказав и тени удивления, спросила Верея.

— Не ведомо, — слегка пожала плечами сестра. — Светлана, старшая. Хоть и не красавица, а девка работящая. Засиделась она уже в отцовском доме.

— А Милан что? — задумчиво спросила Верея.

— Милан о жене своей грустит, — вздохнула Богдана. — Однако, время лечит. Рано или поздно поймет, что тяжко это бобылем жить.

— Верно, — спокойно кивнула сестра. — Да токмо не готов он еще. Сердится. Себя ругает, судьбу свою горькую клянет. Далеко еще до того времени, как смирение в его душу придет.

— Однако ж придет, — посадила Богдана себе на колени крошечную девочку, так похожую на Ясиню. — Что ты думаешь о Светлане? Годится она ему в жены? Не слишком сердитая?

— Не примечала я в ней злобы особенной, — задумалась Верея. — Красоты на лице нет, но зато дева крепкая, жилистая. Бедра просторные, значит, и детишек нарожать сможет. Да и от отца далеко уезжать не придется. Уж больно она батюшку своего любит. Коли Милану глянется, тогда и у меня возражений не найдется.

— Приметила я, — понизила свой голос до шепота Богдана, — что частенько она поглядывает в сторону мужчин наших. Вот и подумала, покуда бельишко на камнях стирала: а что, ежели ей Милан наш нравится? Тогда и вовсе хорошо будет, коли по сердцу дружечка.

— Болит сердце за Милана, — вздохнула Верея. — Хорошо бы найти ему утешение. Залечить раны до конца не выйдет, а все же легче будет каждое утро глаза открывать, чтобы белому свету в лицо посмотреть.

Еще долго сидели сестры. Текла неспешно беседа. Забылось о том, с чего началась. Уже о другом гутарили, отвлеченные своими делами и заботами. И только, когда за воротами послышались детские голоса, вспомнила Богдана, что дети ее до сих пор не кормлены. В хлопотах пробежали еще несколько часов, приближая возвращение мужа. Хотелось Богдане услышать, что скажет Данко. Она то и дело бегала за ворота, посматривая на полосу полевой дороги, извилистой лентой, убегающей к далекому тракту. Коли поднимется облако пыли, значит, бредут обратно усталые волы и тянут за собой телегу с покупками. Сегодня увезли на ярмарку три бочки меда. На такое богатство можно обменять много нужного в хозяйстве товара.

Уже вечерело, когда, кусая от беспокойства полные губы, она снова выглянула за околицу. Давно бы уже пора обернуться Данко. Не случилось бы чего.

Прислонившись к низкому частоколу, неподалеку стояла Светлана и щелкала каленые семечки. Давно, видно, стояла. Земля у ног девушки была щедро усыпана шелухой.

— Как батюшка? — приветливо спросила ее Богдана.

— Хорошо. Нагулялся. Теперь отдыхает, — скользнул по ней равнодушный взгляд девушки.

— Слыхала я, что за Милана тебя просватать хочет? — не удержалась от любопытства Богдана.

— Кто сказал тебе такое? — сузились от гнева бледно-голубые глаза.

— Чего ты сердишься? Мысль здравая у батюшки. Милан — мужчина достойный. Станет тебе хорошим мужем, — мягко сказала Богдана.

— Не лезь в дела, которые тебя не касаются, — грубо ответила девушка. — Лучше за своим мужем следи.

Бросив последний яростный взгляд на облако пыли, взвившееся на дороге, Светлана кинула под ноги женщины остатки семечек и вихрем сорвалась с места, убегая в прозрачную даль пожелтевших к осени лугов.

Глава 24

Сороки мелкими стайками срывались с сосновых веток и недовольно кружили над вершинами деревьев. Крикливые сойки шумно поднимались следом, наполняя вечерний воздух хлопаньем крыльев. Где-то, уже совсем недалеко, глухо похрустывал валежник.

Тишило на мгновение замер и тоскливо обернулся назад. Облава! Как и предупреждал его Варлам. Как же все-таки страшно умирать!

Все его давешние мечты о смерти трусливо спрятались под густым слоем вязкого страха. Он не готов. Нет его вины в творимых его руками бесчинствах. Чья-то злая воля вкладывает в его руки топор и острый нож. Есть на его счету немало злодейств, но никогда еще не опускался он до бессмысленного, кровожадного убийства.

Все ближе звучали чьи-то шаги. Множество шагов. Опомнился Тишило, стряхнул с себя оцепенение и рванулся к северу, туда, где лежала цепь непроходимых болот.

— В этом месте последнюю нашли, — хмуро ткнул палкой под куст калины один из поисковиков.

Начинающая краснеть ягода гроздьями свисала над местом преступления. Бурые следы на лесной трухе уже частично смыло последним дождем, но перед глазами по-прежнему стояла страшная картина: как в тот день, когда на берегу лесного пруда нашли растерзанную девушку.

Невзор втянул ноздрями лесной воздух, огляделся вокруг в поисках следа. Считается, что убийца может вернуться на место преступления. Был ли?

— Мы с Ратко по левой стороне пруда посмотрим, — кивнул он своему другу. — А остальные — по правую. Следы ищите. Спугнули мы его, значит, торопливо уходит и тропу за собой широкую должен оставить.

— Ежели приметим? — поинтересовался старик из основной группы.

— Отловить бы, — бросил он неуверенный взгляд на своих людей. В его глазах ясно читалось сомнение. — Вдруг случайный человек, а мы его из лука снимем. Последняя девчушка пометила его: кончик пальца откусила. Боролась.

— Отловить бы хорошо, — кивнул старик. — А ежели к топям уйдет? Наши боятся туда ходить. Столько народу сгинуло уже в тех краях.

— Так сделаем, — уже более решительно сказал Невзор. — Коли заприметит его кто, пускайте стрелы по рукам и ногам. А там разберемся, кого подранили: убивца нашего али путника случайного.

— Круг нужно дать побольше, — задумчиво сказал старик. — И самим к топям поспешать. Шумнуть у трясины как следует, чтобы назад лапти свои навострил. А там люди из селения Метелицы его на живца ловить будут.

— Дельные слова говоришь, — кивнул Невзор. — Тогда делить отряд не будем и по большому кругу пойдем дальше к северу. Как почует, что все затихло и птицы перестали тревожиться, так и забьется в свое логово. Место лежки без нужды никто менять не будет.

Не слышал этих слов оборванец, скользящий между стволами густеющего леса. Струился по спине холодный пот. Еще совсем немного, и начнется непролазный ельник. Были там тайные тропы, по которым надеялся ускользнуть из лап преследователей загоняемый в западню бродяга.

Из горла рвалось сиплое дыхание, а поврежденный палец ритмично дергала пульсирующая боль. Впопыхах зацепившись за корень, подвернулась левая нога и подогнулись колени. Тщедушное тело с коротким вскриком обреченно рухнуло на кучу подгнивших веток. Какое-то время Тишило лежал, не решаясь шевельнуться. Страх придавил его к земле слишком плотно, чтобы он мог осмелиться приподнять голову и посмотреть назад. Казалось, за спиной уже стоят разъяренные люди с вилами наперевес. Еще немного, и хлынет на валежник его собственная кровь.

Шло время, но никто не пытался проткнуть его вилами. Опускались на сосновые ветки птицы, с любопытством поглядывающие вниз, на сжавшегося в комочек оборванца. Лес снова охватила дремотная тишина.

Неужто оторвался? Ушел, таки, от погони. И какой черт его понес посмотреть на место, где он потерял половину своего пальца? Что он там надеялся отыскать? Хотел попросить прощения у тела убитой девушки?

С трудом оторвав себя от земли, Тишило приподнялся и осторожно огляделся по сторонам. Тишина вокруг стоит. Переливчато переговариваются птицы. А людских голосов не слыхать. Все-таки ушли?

Немного саднило от неожиданного падения колено. Он скосил глаза на ранку и вытащил застрявшую в ноге щепку. Последний раз по-звериному повел ушами, прислушиваясь. И удовлетворенно кивнул, радуясь безмолвию. Через несколько десятков шагов взлохмаченный человек нырнул под еловые лапы и пропал.

***

— Далеко от поляны не уходи, — развернув к себе Неждана, говорила мать. — Аккурат под соснами, где лучники наши сидят, кружи. Коли с топором сзади кинется, ты и мама крикнуть не успеешь. А робята наши его еще издали приметить смогут.

— Да поняла я все, матушка, — капризно вывернулась из материнских рук дочь. — Со вчерашнего вечера одно и то же слышу.

— Надо будет, еще раз послушаешь, — сердито прикрикнула на нее Гостята. — Не в шутки играть идем. Убивец по лесам бродит и дурочек вроде тебя отлавливает. А ты хвост распушила, как глухарь. Думаешь, смелая? А как с топором на тебя пойдет, да с ножом острым? Ох, чует мое сердце, что зря мы эту игру затеяли. Какой черт меня за язык дернул дочь свою предложить.

— Не бойся, мама, — виновато опустив глаза, подошла к ней дочь. — Ты же знаешь, что я храбрая. Я спиной к кустам буду стоять и кричать, будто потерялась. В руки золы с песком щепоть зажму, чтобы в глаза его поганые кинуть, ежели объявится. Он покуда отплевываться будет, я уже успею до вас добежать.

— Ну смотри, доча, — прижала ее к своей могучей груди Гостята. — Спиной к лесу не поворачивайся. К дереву старому прижмись и защиты попроси. Не откажет, чай.

— Все как говоришь, сделаю, матушка, — шепнула ей куда-то в подмышку Неждана. — Кроме меня никто не посмеет. У меня самый крепкий дух. Ты же сама так не раз мне говаривала. В тебя пошла я, матушка, и статью, и характером.

— Верно гутаришь, девонька, — всхлипнула мать, роняя одинокую слезу. — Иначе, как на живца, нам его еще с десяток лет не изловить. Он так всю молодежь по деревням изведет, душегубец.

— Когда в лес-то идем? — заглянула в подозрительно блестевшие глаза Неждана. — Нынче вечером или до завтрева ждать будем?

— Должны в нашу сторону направить его соседи, — посмотрела Гостята вдаль, к северу от реки. — Гонца ждем конного, а потом выходим. На всех дорогах посты выставили, чтобы ненароком пришлые путники в леса наши не зашли и не отвлекли на себя паршивца.

Гонец прибыл поздним вечером. В ответ на ищущий взгляд Гостяты, отрицательно помотал головой: мол, не удалось изловить злодея. Сердце матери упало. Как ей спать эту ночь?

Утро высыпалось на начинающие желтеть листья каплями сверкающей росы. Поднялась по ступенькам Неждана, яростно протирая заспанные глаза. Вслед за ней, крадучись, чтобы не разбудить младших девочек, выскользнула на утреннюю прохладу Гостята. Крепко сжав ладонь дочери, она повела ее за собой, где у ворот уже собирались селяне, участвующие в охоте.

Это будет долгий день. Лица собравшихся были сосредоточенно сумрачны. Неохотно здоровались и снова смыкали свои губы, томимые тревожным предчувствием, люди. Никто не смел посмотреть в сторону Нежданы. Великая ответственность легла на их плечи. Как изловить убивца и не загубить при этом юной отрочицы? С пропавшей Есенией селение уже не досчитывалось четырех юных родичей. При встрече с потерявшими детей матерями селяне также отворачивались в сторону. Страшились, видно, встретиться взглядом с бездонной пустотой, в которую превратились их глаза.

По лесу шли как можно тише. Не слышно было смеха и шуток. Не слышно было ни единого слова. Попервой двигались по торной дороге, не решаясь свернуть в сосновый бор, высившийся по обе стороны дороги. Заприметив знакомые засечки, первыми нырнули в подлесок лучники. Спешили занять свои гнезда и осмотреться вокруг. Коли тихо, то птичьим свистом подзовут они к себе Неждану, покуда остальные рассыпятся в округе парами, чтобы подобрать укромное местечко и укрыться в засаде.

Начался долгий день мучительного ожидания, но оказался он бесплодным, как и день следующий. Все горло сорвала Неждана, призывая навстречу к себе смерть в обличии человека. Однако та только косила в ее сторону хитрым бродяжьим глазом и не спешила являться на пир.

Тот, кого они ждали, хоронился в укромной чащобе, недалеко от вересковой пустоши, за которой начиналась непроходимая топь. Сидел он там очень тихо, не разжигая огня и питаясь тем, что выкопали из земли его грязные пальцы.

А вместо него следили за селянами три пары внимательных глаз. Каждое движение сторожили, готовые наблюдать так долго, сколько в этом будет нужда.

Вместо слов срывался с их губ шелест, который легко можно было перепутать с шорохами леса, в котором носился легкий прохладный ветерок. Хрустели неведомые слова, крошились и падали на землю хрупким древесным крошевом. Ни за что не различить в этих звуках, признака связной речи. Поэтому, даже, когда слышали охотники странное шуршание и посвистывание, никто и не подумать не мог, что это звучит в лесу речь древних темных духов.

Каждое утро приходили в сосновый бор селяне и разбредались по своим местам. Да все было тщетно. Просидев в засаде три дня и вконец измучавшись, люди дождались вечера и разочарованно поплелись домой. На следующее утро было решено уже не возвращаться. Видно, ушел из северного леса душегубец. Слишком крепко шуганули его соседи.

Гостята, пережившая за эти дни немало горя, прижимала к себе дочь, обливаясь жаркими слезами подступившего к горлу облегчения. Больше не будет терзаться ее материнское сердце. Все кончено.

***

Нижних ветвей низкорослых болотных осинок коснулись лучи уходящего за горизонт солнца. Бродяга зажмурил глаза, прячась от заглядывающего в глаза светила. Тихо в округе. Может, пришло время развести костер и поджарить пойманную в ручье рыбу? Давно у него не было таких тихих, спокойных дней и вечеров. Перестали мучить провалы в памяти, после которых он часто просыпался рядом с очередным трупом, с ужасом рассматривая свои перемазанные в крови руки.

А теперь все хорошо. Болезнь, похожая на одержимость, оставила его. Он сможет покойно дожить оставшиеся ему дни на берегу этого ручья и больше никому не причинит зла.

В воздухе потянуло дымком. Жирная рыба шкворчала и брызгалась на большом плоском камне. Тишило суетился вокруг, предвкушая вкусный, горячий ужин.

— Гостей к трапезе ждешь? — раздался за спиной знакомый низкий голос.

Тишило скорчился у огня и медленно повернулся в сторону пришельца. Варлам уже усаживался на бревно, вытягивая в сторону костра уставшие ноги. Рядом с ним на землю опустились его неизменные спутники: Авдей и Вавила.

— Зачем пожаловали? — неприветливо спросил их бродяга.

— Проведать старого друга, — осклабился Варлам. — Да и перекусить не мешает после долгой дороги. Почитай, двое суток пути за спиной. Разве ты нам не рад?

— Не рад, — буркнул Тишило и отвернулся к костру.

— А мы тебе вести добрые принесли, — кидая в его спину комочек глины, сказал Варлам.

— Какие вести? — не удержался он от любопытства.

— Засаду сняли, и ты снова можешь выходить на охоту, — потягиваясь, зевнул Варлам.

— О чем ты говоришь? — вскочил на ноги несчастный человек.

— Ты знаешь, о чем, — заглянули в его душу пустые глаза, в которых вспыхивали и гасли бесовские огоньки.

Глава 25

С самого рассвета настежь распахнуты городские ворота. Один за другим тянулись со всех сторон груженные с верхом возы. Пыхтели, вращая налитым кровью глазом, воловьи пары. Тяжелая за спинами ноша, однако, они упирались и тащили, привыкшие во всем подчиняться человеческому существу.

На площади суетился торговый люд, занимая свои прикормленные места, чтобы не потеряли их постоянные покупатели и не прошли мимо. Крикливо переругивались с новенькими, не знающими правил ярмарки.

— Данко! — закричал в сторону груженной телеги рыжий верзила. — Подь сюда, место для тебя приберег. Уже битый час тебя жду, пришлых отгоняю.

— Благодарствую, Траян! — широко улыбнулся Данко. — Подзадержались сегодня чуток. Я тут еще пару бочонков меда привез, да пшеницы еще излишки. Хороший у Драговита пчельник.

— Да, бывал у него на пасеке, — кивнул рыжебородый Траян. — Знатные пчелы, поля дикоросов вокруг богатые. Я, пожалуй, у тебя медку возьму нынче.

— Возьми, друже. Последние бочонки-то, — распрягая волов, сказал Данко. Милан уведет их за ворота, чтобы наелись до отвала, покуда он с торговыми делами не покончит. Каждый третий день приходится ездить на ярмарку. Товару много. Успеть продать надобно. А Драговит еще в полную силу не вернулся. Его задумчивый взгляд проследил за уходящим напарником. Вроде и отошел немного Милан, а все же приметно, как по-прежнему сушит его тоска. Может, права Богдана: женить его надо, да не задерживаться с этим делом. Светлана постарше, а Рада с лица красивее будет. Какая ему лучше? Может, поговорить с ним? Намекнуть?

— Данко! — услышал он далекий голос и перевел глаза на своего соседа

— Ты чего не отвечаешь? — заглядывал он в его затуманенные думой глаза. — Сказать тебе кое-чего хотел.

— Говори, — вздохнул Данко, снова кидая взгляд вслед уходящему Милану. Грызли его сомнения: что ежели в родные края соберется его старый друг и товарищ. Дубыня уже ушел и унес свои опыт и сноровку. А коли Милан уйдет, тогда совсем тяжко станет. Хозяйство большое, да только вот мужских рук недостача. Прав Драговит и права Богдана: женить парня надобно и чем скорее, тем лучше.

— Вижу, ты совсем не слушаешь меня, — пихнул его в плечо Траян.

— Слушаю, — соврал Данко. — В ушах звенит будто. Ты погромче повтори свои слова, будь ласков.

— Чудной ты, — хмыкнул Траян. — Я тебя предупредить хотел. Покуда тебя не было на ярмарке, случилось кое-чего. Последние пару дней старик здесь ходил. Все людишек наших расспрашивал про северян-переселенцев. Вот я и подумал, не вас ли он разыскивает?

— Какой еще старик? — потемнело лицо Данко. Неужто и сюда добралась длинная рука Третьяка?

— Сегодня не видел его еще, — внимательно оглядел толпу разношерстного люда Траян. — Старик необычный. Глаз зеленый какой-то, с прищуром. Два дня по торговым рядам ходил, вынюхивал. Может, тебе до дому лучше, а? А мед я твой продам, будь покоен. Токмо скажи, на какой товар обменять.

— Товаром я закупился, — настороженно ощупывая лица проходящих людей, пробормотал Данко. — На меха и деньгу обменяй. Сундук Драговитов пополним. Скоро, может, дочь ему замуж выдавать. Деньга пригодится.

Траян присвистнул, догадываясь о женихе.

— Спасибо тебе, друже, что старика приметил, — положил он ему на плечо свою руку. — Очень выручил ты меня. Я добро помню. Обязан тебе буду.

— Свои люди, сочтемся, — расплылось в широкой улыбке лицо Траяна. — Волов с моим напарником оставь и налегке домой уходите. К вечеру пригоним телегу.

Некрас шел медленно. Присматривался внимательно к незнакомым лицам. Подсказали ему вчерашним днем, что поселились недалече люди с севера. На ярмарке часто бывает старшой с другом закадычным. Да только как узнать своего родича, ежели ты его никогда прежде в глаза не видывал.

Кивнули ему ярмарочные старожилы на торговца одного, сказали, что вроде как дружок он северянину и возы свои всегда рядом они ставят.

Скользили цепкие глаза по фигурам, пытаясь угадать, который из этой разношерстой толпы торговцев тот, кого он ищет. А может, и пустые хлопоты — это вовсе. Время зря теряет, задержавшись в этом городище. По ложному следу идет. Шутка ли, третий день пошел, а он даже краешком ногтя еще не зацепился. А Третьяк уже в спину дышит.

Одним из таких, похожих на другие лиц, прошел мимо него Данко. Только слегка мазнули по нему глаза старика. Не узнали.

Данко торопливо вышел за ворота и затерялся в прибывающей массе селян. Кто-то двигался пешком, другие семьями ехали на пустых возах за осенними закупками. Как пойдут холодные дожди и снегопады, сразу смолкнут деревенские дороги. Попрячутся люди под низкие крыши своих бревенчатых домишек. Сейчас самое время: сбыть свои излишки и закупиться всем необходимым у соседей.

Людмила заметила его первой. Приветливо заулыбалась и тронула за рукав рубахи.

— Не чаяли и свидеться более, — раздался ее певучий голос. — Нашли места, которые искали?

Данко посмотрел на нее непонимающими глазами. Вроде знакомое лицо, а не вспомнить не получается. Откуда он знает эту женщину?

— Я знаю тебя, тетушка? — спросил он — Не припомню никак. На ярмарке встречались?

— Что ты, касатик, — улыбнулась она. — На дороге повстречались мы с тобой. Все ли живы-здоровы в твоей семье?

— Все хорошо, слава богам, — кивнул Данко, не желая посвящать малознакомую женщину в свои дела. — Ты извини меня, тетушка, однако ждут меня дела неотложные. Рад был снова повидаться.

Не успела она и рта открыть, чтобы задать самый важный вопрос, как толпа селян разделила их и понесла каждого в своем направлении. Шевельнулся, просыпаясь под темным рядном, Любим. Потягиваясь, присел на телеге и потер сонные глаза.

— Голоса слышал будто, — шевельнул он непослушным со сна языком. — Знакомец повстречался?

— Да, — повернула она к нему свои горящие от волнения глаза. — Одного из тех, кого наш колдун разыскивает. Токмо не успела спросить, нашлись ли они друг с другом. Что, ежели старик мимо городища проехал и пропустил родича?

— Как же ты так сплоховала? — расстроенно вздохнул муж. — Эх, жаль, что я опять все проспал. Никак не окрепну. Чуть что — в сон кидает.

— Ничего, любый. Чай, не иголка в стоге сена, а люди, — успокоила его жена. — Найдутся, никуда не денутся. А что спишь много, так это хорошо. Значит, на поправку идешь.

— Поскорее бы. Умаялся уже на телеге лежать. Да и тебе нелегко со всеми делами одной управляться, — ласково улыбнулся он заботливой жене, ругая себя за нечаянную грубость. Сколько она, бедняжка, на своих плечах его несет.

— Ничего, скоро уже наша деревня, — улыбнулась она, пряча усталость, притаившуюся в лучистых глазах. — Там и отдохнем, как следует. Нельзя было дочку не проведать. Невзор оказался хорошим мужем. Рада я за нее.

— Судьба ей была найти супруга в дальних землях, — задумчиво сказал Любим. — Но то была хорошая судьба. За ним наша девочка как за каменной стеной. Быть ему старейшиной со временем, не иначе.

Данко, ошеломленный неожиданной встречей, почувствовал, как по спине поползли змейки тревожного предчувствия. Неспроста все это. Сначала непонятный старик, а теперь эта любопытная женщина. Все вынюхивала что-то. Радость на лице изображала. Надо спешить. Уходить из городища и некоторое время сидеть смирно. Мало кто знает, где они живут. А в Траяне он уверен. Тот не выдаст.

Милан сидел, прислонившись спиной к старому высокому пню, безучастно наблюдая за медлительными волами, методично пережевывающими деревянистые стебли осенних трав. Хорошо бы и ему обратиться одним из этих невозмутимых животных, чтобы не слышать пустоты, звенящей внутри. Не осталось ни горя, ни радости. И смысла тоже не осталось. У него есть дети, а вроде как и нет. Он так и не почувствовал с ними связи. Может, не успел? Это были дети Ясини, а теперь ее нет. Почему? Отчего живут на свете старики и старухи, а его юной, доверчивой жены больше нет на свете?

Нельзя ему оставаться одному. Слишком страшно оставаться наедине со своими мыслями. Может, Верея не так уж и не права. Другая женщина — она только поначалу будет чужой, а потом пообвыкнешь. Пускай щебечет о своем, гонит из его головы душевную тошноту. При этой мысли ему стало совсем плохо, а перед глазами встал облик любимой жены. Присел рядом светящимся призраком, обнимая за плечи.

Она часто приходила к нему, покуда никто не видел. Когда становилось совсем невмоготу, тогда и приходила, чтобы вылечить его сердце. Сидела молча, прижимаясь к нему своим невесомым телом.

Милан тоже молчал, перебирая прозрачные пальчики, благодарный, что она услышала зов его раненой души. Каждый приход делал его рану чуточку меньше, залечивая целебной слезой, которая сочилась из глаз призрачной тени.

Издали зазвучал знакомый голос. Тень, встрепенувшись, заглянула в последний раз в его глаза и растаяла серебристой дымкой. Пальцы его дернулись вслед, пытаясь удержать, но ухватили лишь пустоту.

— Милан, — звал голос Данко. — Где ты?

Неохотно поднявшись со своего места, Милан пошел навстречу, недоумевая, что могло заставить Данко оставить за спиной телегу с зерном и медом.

— Ты чего? — поравнявшись с ним, удивленно спросил Милан. — Ты уже успел все продать?

— Нет, — беспокойно оглядываясь по сторонам, сказал Данко. — Пришлые в городе. Траян сказал, что про нас расспросы ведут. Не к добру это.

— Неужто на след напал, Третьяк? — побледнел Милан и задрожал, вспомнив про двух своих малюток, оставшихся без защиты.

— Не знаю, — вздохнул Данко. — А все же лучше нам с тобой уйти покуда шум не уляжется. Волов оставь. Соседи присмотрят. Пешими уйдем. Траян позже волов с телегой пригонит.

Некрас бродил по торговым рядам, изредка посматривая на Траяна, бойко отгружающего мешки своего и чужого зерна. Наблюдал, как тот отвешивал меры густого, ароматного меда и азартно торговался с покупателями. За двумя возами успевал приглядывать.

Ведьмак досадливо поморщился. Куда же подевался хозяин второго воза? Знакомый торговец сказал, будто был этим утром северянин. Выходит, что не застал он его. А хоть одним глазком посмотреть, каков из себя.

— Ты нашел его, старче? — раздался рядом женский голос.

Вздрогнув от неожиданности, Некрас обернулся и увидел взволнованные глаза Людмилы.

— Приветствую тебя, добрая женщина, — приветливо улыбнулся ведьмак. — Как супруг твой поживает? Оклемался?

— Совсем уже хорошо, — закивала женщина. — За воротами телегу оставила. Народу сегодня тьма. Вот, что еще хотела тебе сказать: встретили мы на дороге конных людей. Расспрашивали про северян они. Мы подумали, что это те, которые погоню за твоей родней, наладили. По ложному следу пустили, как ты просил. Однако кони у них крепкие. Боюсь, скоро будут здесь. Ты нашел своих, старче?

— Нет, — с досадой мотнул головой Некрас. — Вроде на след напал, а родич мой воз со своим добром на товарища кинул и как сквозь землю провалился.

— Так ить видела я его, — всплеснула руками женщина. — За воротами был. Торопился куда-то.

— Как же это так, — застонал старик. — Я его здесь жду, а он, видно, узнал про расспросы и деру. Не знал, что с добрым умыслом его разыскиваю. Преследователей остерегается. В чем одет был? Может, приметное что? Чтобы издали его смог узнать.

— Свита на нем обычная, серая, — задумалась ненадолго Людмила. — Неприметная одежа. Хотя, кушак еще пестрый, с зеленью. Беги за ним. Может, догонишь еще.

— Благодарствую, добрая женщина, — в пояс поклонился ей Некрас. — Нет слов, как выручила ты меня. Мужу своему привет передавай.

Вскоре он уже шел по пыльной дороге, ведя на поводу своего коня. Человека с приметным кушаком, торопливо шагающего по торговому тракту, ведьмак приметил сразу, как только вышел за околицу. Теперь не спешил, боясь спугнуть. Он проследит, куда свернут его родичи, и останется на тракте. Будет ждать гостей с севера.

Глава 26

Влада спала, подложив сухонький кулачок под голову и еле слышно посапывая маленьким курносым носом. Не ведала, что творится в соседней горнице.

Славяна распустила свои косы и медленно чесала их костяным гребнем. Сегодня она не будет заплетать их, а лишь украсит нарядным очельем, которое подарила ей Ванда. Пойдет по болоту, позванивая искусно сделанными серебряными кольцами. Это тоже был подарок от ведунов к предстоящему обряду.

Тонкая праздничная рубаха легла на обнаженные плечи и заструилась белоснежной волной. Сегодня она должна быть прекрасна, как никогда. Не на посиделки в соседнюю деревню идет, а на встречу с душой болота.

Страх того, что будет больно, уже прошел. Ежели смог Некрас, тогда и она сможет. Станет ему ровней, и будут они вместе гулять между мирами.

Легонько постукивало сердце. Тревожно все-таки идти против воли главной ведуньи. А что, ежели прознают?

Тот человек сказал, что будет ждать ее у березовой рощи и поведет окольными путями, чтобы не приметил их лишний любопытный глаз. Поэтому и встала засветло, чтобы не проведала ничего про ее планы старенькая Влада. Пусть себе почивает покойно. Незачем ей свое беспокойное сердце тревогами изводить.

Темная безлунная ночь, и до рассвета еще далеко. Однако в землях болотников нет понятия темноты. Ежели не выходит луна на небо луна, тогда оживают серебристым сиянием криницы, освещая тропинки мягким отсветом.

Девушка осторожно выставила перед собой ногу, словно ощупывая поверхность на твердость. Иногда происходило нечто совсем необычное и криницы менялись местами с тропинками, пытаясь сбить с толку жителей и случайных гостей.

Когда это случилось в первый раз, Славяна жутко перепугалась. Казалось ей, что слышала она чьи-то крики вдалеке. В ответ на расспросы Ванда лишь грустно улыбнулась, но объяснять ничего не стала. Может, боялась напугать?

Криницы еще какое-то время беспокойно двигались, а потом успокоились и вернулись на свое место.

Сейчас девушка шла с двойной осторожностью. Не ровен час, оступишься и ухнешь в бездонную глубину коварного колодца. И рядом не окажется надежной руки, чтобы вытащить тебя из вязкой глубины.

Давешний пришелец скучал под старой березой, растущей чуть поодаль от остальных. Неясно было как, однако видела она в темноте его фигуру, окутанную едва заметным свечением. На секунду приостановилась ее готовая ступить на тропинку нога. Кто он? По всему видно, что не ведун. Однако и не человек.

Ее тела коснулись ледяные ладошки страха. Кожа напряглась и ощетинилась волосками. Лучше бы ей вернуться в дом Некраса. Здравая мысль пришла слишком поздно. Существо заметило ее и легонько поманило к себе.

— Не бойся, — улыбнулись тонкие губы. — Я тот, кто хочет тебе помочь, чтобы ты не застряла в этой долине на веки вечные.

— Кто ты? — шепнули испуганные губы. — Ты не людской породы.

— Верно говоришь, — потянулся он, поднимаясь на ноги. Совсем как человек. — Я гость в этих землях. Помогаю тем, кому надобно. Тем, у кого хватит смелости пойти против старухи Ванды.

— Может, я лучше до дому пойду? — робко сказала она, пятясь назад.

— Зачем тебе уходить, ежели ты уже пришла? — невинно поинтересовался дух.

— Нет во мне смелости, — призналась Славяна.

— Вижу, — кивнул он. — А ведь страх для тебя смерти подобен. Учует болото и поползет за тобой. Разве не предупреждала тебя Ванда?

— Каждый день об этом твердит, — кивнула девушка.

— Нет у тебя выбора, — притворно вздохнула сущность. — Либо болото тебя сожрет, либо Ванда в заповедный лес выгонит. В земли людей, то бишь. А там ждет тебя верная смерть. С какой стороны не посмотри, придется тебе обряд пройти. Пойдешь со мной — свободу сохранишь. А коли Ванде доверишься, тогда опосля не жалуйся.

— Хорошо, — решительно тряхнула распущенными волосами девушка. — Веди!

Пряча вспыхнувшие в глазах огоньки, демон опустил голову. Рыбка попалась на крючок! Бледные губы растянулись в довольной усмешке. Главное — успеть до света, покуда не хватятся девицы в долине.

— Иди за мной, — сжала ее руку холодная ладонь.

Славяна шагнула следом, уныло опустив плечи. История повторяется. Опять она отдалась во власть чужой воли и безропотно идет по следам неведомого существа. Как жаль, что рядом нет Некраса. Он бы подсказал, как вернее сделать. А она прислушалась бы к его словам. Однако Некрас далеко, а ей еще долго брести в темноте, не ведая, куда ступают ее ноги.

— Поспешай, красавица, — тянул ее за собой темный дух. — Скоро первый свет на землю ляжет, и очнутся от сна ведуны. В погоню бросятся.

— А что, ежели не успеем? — с замиранием сердца спросила Славяна.

— Должны успеть, — тянул ее за собой демон. — Поспешай!

Вел он ее в гулкую, густую темноту, в сторону от долины. Исчезли из виду последние криницы, дарующие свет в безликой ночи. Все чаще стала оглядываться назад Славяна, чувствуя, как с новой силой захватывают ее липкие пальцы страха. Только и пространство позади теперь была одна — бесконечная тьма. Ни единого огонька не различить.

Девушка перевела взгляд вперед и вздрогнула. Даже неясного свечения от ее спутника больше не видят ее глаза. Вот только был он впереди — и нет его. Крепкая ладонь, что еще минуту назад цепко держала ее за руку, истаяла, как наваждение.

Славяна замерла на месте, не понимая, куда двигаться дальше. Куда подевался ее проводник? Неужто шутки вздумал с ней шутить?

Ее руки наугад щупали темноту, надеясь ухватить его за рубаху. А была ли она, рубаха-то? Али привиделось ей все? Как же теперь выбираться? Вокруг ни зги не видно.

Мысли ее начинали бежать по замкнутому кругу. Задрожали одинокие руки, которым не на что было опереться. От слабости подогнулись колени, не желая держать на весу ее глупое тело. Как могла она довериться незнакомцу? Почему предала доверие Ванды?

Запоздалое раскаяние наполнило ее глаза горечью непролитых слез. Девушка села на землю и беззвучно заплакала. Уже не раз ее самонадеянность приводила к беде, но, видно, так ничему она и не научилась.

Темнота вокруг пахла сыростью и прелой листвой. Запах этот наполнил ноздри и разбудил настоящий страх. Паника и тошнотворный ужас до краев наполнили все ее существо. Она узнала этот омерзительный душок. Так пахло на диких болотах, через которые вел их Некрас.

Ее руки шарили по земле в поисках возвышения или камня, где она могла схорониться от подступающего все ближе болота. А ежели найти в темноте дерево и взобраться повыше?

Славяна неуверенно поднялась на ноги и, вытянув руки вперед, медленно пошла в сторону от приближающегося все ближе хлюпанья. Это, в поисках своей жертвы, вскрывались голодные рты вязкой трясины. Слишком сладко пах зовущий их к себе человеческий страх.

Наконец-то руки уткнулись в шершавую березовую кору. Береза была старой с ободряюще толстым стволом. Ей бы только взобраться наверх, и она будет спасена.

***

Едва забрезжил рассвет, как Влада по своей старческой привычке открыла глаза. Это случилось с ней давно. Однажды она проснулась еще до времени утренней дойки, да так и повелось. Зато своя польза была: теста жидкого поставить, да оладий напечь для своей названной внучки. Хорошо, когда снова есть о ком заботиться. Лягушки-то местные человеческую еду принимать не хотят. Угостила она пару раз Ванду, а та из вежливости кусочек откусила и в сторону отложила. И зачем, спрашивается, муку переводить?

Откуда в долине взялись привычные продукты, Влада не спрашивала. Есть и есть. Ей-то что с того? Худо было бы, ежели ведуны их своей болотной едой пичкать стали. Однако нет. Понятие имеют. В первый же день притащили необходимый припас и откланялись.

Старые ноги уже с трудом несли ее иссушённое временем, невесомое тело. Скоро уже, видно, и не проснуться ей от ночного сна. А хорошо бы, ежели так: ушел в ночь и больше не вернулся, мирно, без мучений отошел в мир иной.

Старушка мечтательно улыбнулась и заглянула в комнату, где спала Славяна. На лежанке было пусто, на полу тоже. Влада удивленно хмыкнула. Не в привычках Славяны засветло с постели подниматься. Как ни любила ее старая Влада, а признать надобно, что девушка была изрядной ленивицей.

Пройдя в общую горницу, старушка снова удивленно хмыкнула: совсем чудно, и здесь никого. Куда же она могла подеваться? На дворе едва только светает. Взгляд ее упал на костяной гребень, впопыхах оставленный на скамье. Будничная рубаха скомкана и брошена на полу. Влада вздохнула и укоризненно покачала головой: надо бы поговорить с девицей, негоже вот так вот все вещи свои по дому разбрасывать.

Цепляясь рукой за неровные стены, она стала осторожно подниматься вверх по крутым ступенькам. Грудь ее тяжело вздымалась от усилия. Когда она наконец-то выбралась на прохладный утренний воздух, ее глазам предстала ужасная картина: не было больше привычных тропинок и окошек, заполненных неподвижной жидкостью. Трясина словно взбесилась и бурно дышала болотистой грудью. Твердая обычно почва проваливалась яминами, заполняясь жидкой вонючей грязью. Болото почуяло чужих.

Еще издали она увидела, бегущую в ее направлении Ванду. Та неслась наперерез, не обращая внимания на чавкающие вокруг болотные рты. Она не бежала, а летела над трясиной, преодолевая расстояние гигантскими прыжками.

— Где она? — были ее первые слова.

— Не знаю, — испуганно мотнула головой Влада. — Проснулась, а ее нет. И рубаха, скомканная, на полу валяется. Праздничную одела. Очелья, что на полке лежало, тоже не приметила я.

— Неужто совратил ее проклятый на преступление? — мелькнул страх в глазах Ванды.

— О ком ты, родимая? — беспокойно огляделась вокруг Влада, почему-то ожидая увидеть Третьяка.

— Демон, — коротко ответила ведунья. — Сущность поганая, что к нам из потустороннего частенько заглядывает и пытается между ведунами воду мутить. Мы-то на его происки внимания давно не обращаем, а вот глупая человеческая девица запросто на его удочку попасться могла.

— Что же делать? — прошептала Влада, молитвенно складывая руки. — Зачем он Славяну за собой увел? Чего ему от моей девочки надобно?

— Чего, чего, — сердито буркнула ведунья. — Хочет попытаться из нее ведьму слепить. Чует в ней тоску по родным местам, вот и воспользовался.

Влада, мертвея, прислонилась к бугорчатому стволу Некрасовой ели в поисках опоры. Как же она не уберегла свою дорогую внученьку? Не досмотрела.

— Ты в дом иди, — приказала ведунья. — Не до тебя нам сейчас. Ежели болото разохотится, тогда и твоими старыми костями не побрезгует. Ель не даст тебя в обиду. А мы на поиск пойдем. Не успели они далеко уйти. До диких болот только две дороги: на запад али на восток. Может, и успеем еще.

— Спаси мою девочку, прошу тебя, — упала на остренькие коленки старушка. — Ради нее токмо и открываю свои глаза по утрам.

— Нам не нужна еще одна ведьма в наших рядах, — твердо сказала Ванда. — Это стыд и позор. Мы сделаем все возможное, чтобы успеть перехватить твою внучку. Коли проснулась топь, значит, почуяла ее наполненную страхом кровь.

— А ежели попалась она? — задрожал голос Влады. — Ежели поздно уже?

— Волнуется болото, значит, дело не кончено еще, — отрицательно помотала головой ведунья. — Бояться надо, когда трясина успокоится и на свое место ляжет.

Глава 27

На ветке сидела любопытная иволга, чистила свои желтые перышки и время от времени поглядывала на спящего под кустом человека. Вот, рука его слегка двинулась в сторону, а птица вспорхнула с места, испуганная неожиданным движением. Тишило открыл глаза и обвел мутным взглядом прозрачное осеннее небо. Сколько же он спал? Уже дело к обеду будто?

Что же это его бывшие дружки не разбудили?

Он приподнял свое затекшее тело. Руки не хотели слушаться. Видно, спал слишком долго. Так, что теперь и спины не разогнуть. Опасливо огляделся вокруг, мечтая о том, чтобы вчерашние гости ушли и оставили его в покое. Зачем они ищут с ним встречи?

Тихо. Вчерашние угли, укрытые толстым своем пепла, давно затухли. Ближние кусты усыпаны непуганой лесной птицей. Значит, нет людей поблизости. Его застывшее на куче лапника тело пернатых напугать не могло. Хотя, стоит только шевельнуться, и птичья стая с гомоном поднимется в воздух.

Ушли? Коротенькая мысль наполнила его тело радостью и надеждой. Вслед за надеждой пришла энергия, наполняя руки и ноги силой и побуждая человека подняться и осмотреться вокруг.

На берегу ручья не было заметно ни единого признака присутствия бывших дружков. Тишило не смел надеяться на такую удачу, но сердце его уже тихо пело от радости. И в этот момент он понял, что нужно сделать. Он должен уйти из этих мест. Уйти очень далеко. Неважно куда: на юг, запад или восток. Найти работенку в каком-нибудь городище и забыть про свои скитания, как про страшный сон.

Там он будет свободен от Варлама и его подпевал. И дьявольское наваждение тоже останется здесь, в этой забытой всеми светлыми богами глухомани.

Суетливые сборы не заняли много времени и скоро оборванец, закинув за спину свое оружие и заплечный мешок, бодро зашагал навстречу новой жизни.

В ближних и дальних деревнях начали понемногу успокаиваться селяне. Пошла вторая седмица, как перестали пропадать в лесах люди. Еще сторожились ходить по двое или по одиночке, однако страх постепенно уходил. Все уверились, что убивец либо сгинул в трясине, либо ушел в другие земли, испугавшись людского гнева.

К ночи ожидали дождь. Женщины торопились на луговину за своими кормилицами. Надобно успеть увести их до того, как закапают с темного неба первые дождинки. Гостята вернулась рано и с грохотом поставила на стол полупустой кувшин.

— Что ей нужно мерзавке? — в сердцах сказала она. — Уже какой день по капле дает. Почему такая жадная она стала?

— Не ругайся на нее, мама, — прижалась к ней пухлощекая Неждана. — Травы осенние сочность свою потеряли. Вот ежели ты позволишь мне до леса сходить и посочнее для нее корму набрать, да корешков накопать. Тогда она сразу щедрее станет, вот увидишь.

— Ты что это такое говоришь? — хмуро зыркнула на нее мать. — Никакого леса, покуда доподлинно не будет известно, что сгинул проклятый душегубец. Без молока будем сидеть, но до лесу не позволю ходить.

— Тут же только на ужин хватит, — разочарованно заглянула она в темное горло сосуда. — Опять без кислого молока останемся. А так хочется, аж скулы сводит.

— Ты бы до Ланы добежала, — неуверенно глянула на нее мать. — У нее корова очень уж удойная. Даже без сочного корма по два полных горшка может дать. Может, одолжит? Муж ее с Третьяком ушел. Она, поди, и сама не знает куда его девать.

Неждана оживленно кивнула. Лана была доброй и отзывчивой девушкой. Лишь недавно стала она женой одного из многочисленных родичей Третьяка, но уже полюбилась женщинам селения, как родная. Такая не откажет.

У ее аккуратного домика было тихо. Ни звона посуды, ни звука беседы с забежавшей в гости подружкой.

— Лана, — негромко позвала ее девушка, заглядывая в землянку. — Ты дома?

Внутри послышалась какая-то возня и шумный вздох.

— Иду, — раздался сонный голос.

Щуря глаза от неяркого вечернего света, из домика выглянула заспанная худощавая девушка.

— Неужто разбудила тебя? — совестливо отступила в сторону от входа Неждана. — Не знала я, что ты так рано почивать пошла.

— Что ты, — потянулась Лана. — Сморило меня просто. Весь день в сон клонит. А корова-то до сих пор не доена.

— Наши уже уводят своих с луговины, — сказала ей Неждана. — Быть дождю скоро. Чуешь, как в воздухе влажной пылью пахнет?

— Жаль, что ты раньше до меня не добежала, — засуетилась на ступеньках Лана. — Поспешать надобно.

— Погоди, — сказала соседка. — Матушка молока у тебя хотела попросить, ежели есть излишки. Наша-то совсем пустая ходит. Опять без кислого молока на завтрак.

— Конечно, дам, — улыбнулась Лана. Мне его девать некуда. По соседям раздаю, кому надобно. Ты утречком приходи тогда. Я тебе в кувшин отолью. А сейчас бежать мне надобно. Нехорошо будет под дождь угодить.

— Беги, — улыбнулась в ответ Неждана, — а я утром к тебе приду. —Благодарствую, что не отказала нашей нужде. Мама рада будет.

Он шел уже третий день, шатаясь от усталости и недоедания. Торопился поскорее уйти из проклятых лесов и болот. Рвалась его душа на волю из сетей, в которые по своей неосторожности угодила. К вечеру он добрел до опушки леса, за которым раскинулись желтеющие осенней грустью поля и луговины. Свинцовое небо прижималось все ближе к земле, грозясь в любую минуту обрушить на дозревающие посевы потоки дождевой воды.

Что же, хорошее время для привала. Он немного поспит и пройдет это селение ночью, чтобы не попадаться лишний раз на глаза. Народ нынче сердитый стал. Могут и на кол посадить без особых расспросов. Есть за что, конечно.

Живот его заурчал, напоминая о том, что он уже второй день ничего не ел, кроме пары горстей недозрелой брусники. Ничего, придется еще немного потерпеть. Уйдет подальше к югу, устроит себе привал и поймает рыбы. Сейчас надо спешить, чтобы не напал на его след Варлам со своими людишками.

Бродяга нашел укромное местечко под подмытыми весенним половодьем корнями и залег в берлогу, свернувшись уютным калачиком. Усталость давала о себе знать подползающей все ближе сладостной дремотой.

Прогалы между стволами заполнил ползущий из лощины туман. Он подбирался все ближе к спящему телу, трогая за плечи сизыми щупальцами. Вскоре берлога полностью скрылась в густой пелене, перекрывшей путь остаткам вечернего света. Когда он снова выполз из своей ямы, что-то неуловимо изменилось. С первого взгляда это был он, Тишило, несчастный сын, так рано потерявший любящую мать. Но если приглядеться повнимательнее, то бродяга больше не прятал свою впалую грудь, а шел, уверенно расправив плечи. А самое главное — глаза, поблескивающие в сумеречном лесу волчьей желтизной.

Лана нашла свою коровенку на полпути к дому. Она шла по широкой тропе, выбитой сотнями копыт и людских шагов. Не дождавшись хозяйки, животина самостоятельно побрела к загонам, где уже устраивались на ночь остальные рогатые красавицы. Пеструха жалобно мычала, мотая головой и озираясь по сторонам. Боялась, верно, волков али другого какого зверя.

— Не дождалась меня, родимая, — мягко коснулась она коровьей морды. — Ну пойдем, тогда. Я тебя провожу, а потом молочко твое сцедим. Вдвоем-то не так страшно по вечеру идти.

Пеструха успокоилась и послушно зашагала следом, повинуясь плавным движениям хозяйки. Дождь все медлил, словно давал припоздавшим последний шанс добежать до дома сухими.

Странное посвистывание и шелест со стороны леса застали девушку врасплох. Она испуганно вздрогнула и бросила настороженный взгляд в сторону подступающего к тропе осинника. Там стоял человек и смотрел на нее, не отводя пристального взгляда своих желтоватых глаз. А в руках у него был лук с натянутой тетивой.

— Иди за мной, — приказал он окаменевшей от ужаса девушке.— Иначе первая стрела будет в тебя, а вторая в твою корову.

Из резко ослабевших пальцев обреченно упал на землю пузатый горшок и раскололся на три части. Повинуясь неведомой энергии, сочившейся из его глаз, Лана сделал первый шаг в сторону осинника. Потом второй и третий, покуда не исчезла под покровом желтеющего леса.

***

На следующее утро Неждана пришла спозаранку, как только занялся рассвет. Из-под прикрывающей вход шкуры не доносилось ни звука. Девушка постучала в бревенчатую стену. Спит, видно, молодая хозяйка. Тишина. Неждана приоткрыла шкуру и сунула голову в прохладную темноту. Убедившись, что в доме никого нет, она двинулась было обратно к своему дому, но смекнув, что Лана уже могла уйти на утреннюю дойку, побежала к загонам, подобрав подол мешающей ногам рубахи.

Пеструха протяжно мычала, мучаясь от боли в переполненном вымени. Она стояла, почти вплотную прижавшись к загону. Девушка быстро ощупала покрасневшие опухшие сосцы. И дураку понятно, что корова с вечера не доена. Неждана на секунду замерла и замотала головой, отгоняя смутное предчувствие, зародившееся в душе. От страха за подругу на голове шевельнулись волосы. Великие боги! Да что же это? Надобно без промедления бежать до матери и поднять тревогу.

***

Всю ночь слетала с неба холодная осенняя морось. А к рассвету дождь стих, оставив после себя мелкие лужицы и насквозь промочил его рваную свиту. Уснувший на животе Тишило приподнял голову и удивленно осмотрелся по сторонам. Где это он?

В душе заворочалась тревога. Мучимый страшными подозрениями оборванец вытащил из-под себя и поднес к лицу свои руки с обломанными грязными ногтями. Потеки засохшей крови покрывали кожу до самых локтей. Бродяга застонал и злобно укусил себя за запястье. Это снова случилось. Только не смотри назад.

Не оборачиваясь, он потянулся за заплечным мешком. Там на самом дне лежал, загодя припасенный моток крепкой пеньковой веревки. Главное, не оглядываться назад. Иначе он разрыдается и не останется сил сделать то, что задумал.

***

Неждана вбежала в дом, совершенно задохнувшись. Какое-то время она не могла вдохнуть достаточно воздуха, чтобы сказать два слова, а только беспорядочно размахивала руками.

— Что с тобой, доченька? — испуганно поднялась со скамьи мать.

— Лана пропала, — наконец овладела собой девушка. — Корову ее нашла я, а Ланы нет нигде. И Пеструха с вечера не доена.

Мать побледнела, а потом покрылась красным рваным румянцем.

— Всем сидеть дома и не высовываться, — приказала она дочерям. — Я соберу народ и пойдем в поиск. Может, не поздно еще.

Люди шли медленно, оглядывая каждый вершок дороги в поисках следа или зацепки. Когда нога Гостяты остановилась около разбитого горшка, она тревожно оглянулась назад и подозвала к себе стариков.

— Как же он посмел так близко к деревне подобраться, проклятый? — прошипела она сквозь зубы.

— Может, все-таки рано тревогу ты бьешь? — наклонился, чтобы приподнять черепки Тихомир. Поднес к слезящимся глазам, будто на них было начертано, в каких местах искать пропавшую девушку.

— Чует мое сердце, что нечестивец этот опять за свое взялся, — хмуро сказала она. — Дождался покуда шум в лесах утихнет, а опосля поближе к людям подползать начал. Жажда, видно, мучает его до смертоубийства.

— Давайте след в лесу искать, коли так, — махнул рукой Тихомир, призывая остальных.

Найти протоптанную двумя парами ног дорожку было легко. Тем вечером шли люди неосторожно. Переломали много веток на своем пути. Остался висеть на терновнике клок рубахи. Да и совсем недалеко успели отойти. Всего за пару верст от деревни.

Лана лежала неподвижно и словно спала, раскинувшись на рыхлой земле под кустом бузины. Ночной дождь смыл следы крови с ее лица и остался стоять капельками прозрачной воде на бледной коже.

А вокруг уже поднимался крепкий осенний ветер. Немного в стороне от места преступления слышалось протяжное поскрипывание. Тихомир поднял голову и глянул наверх, где постанывала и гнулась под тяжестью жилистого тела крепкая ветка старой осины.

Глава 28

Толстая кривая береза тоскливо вздыхала, опасаясь подползающего все ближе болота. Побелевшие от напряжения пальцы крепко впились в растрескавшуюся кору. Славяна стояла на одной из нижних ветвей, изо всех сил прижимаясь к дереву. Глаза ее были плотно закрыты, чтобы не видеть происходящего вокруг безумства. Губы что-то шептали, касаясь своим дыханием старого, бугристого ствола. Девушка молилась.

— Зачем ты залезла на дерево? — поинтересовался неизвестно откуда возникший демон.

Славяна слегка приоткрыла глаза и бросила короткий, испуганный взгляд вниз. Тонкая, полупрозрачная фигура топталась на одном из уцелевших после нашествия болота пригорков и призывно махала ей рукой.

— Спускайся, — снова зазвучал его ласковый голос. — Мы должны завершить обряд.

При слабом свете туманного утра она с трудом могла различить стволы березовой рощи, раскинувшейся к югу. Там было сухо. К северу, западу и востоку дремала притихшая ненадолго трясина, на время потерявшая след. Жаль, что она не видела ничего в темноте и попалась в ловушку. Надобно было пробираться к югу. Там ее спасение. А этой подозрительной фигуре она больше не верит. Он только притворяется ее другом. Ежели бы он желал ей добра, тогда не бросил бы в полной темноте и неведении.

— Чего тебе надобно? — сердито буркнула она. — Почто заманил меня в эту глушь, а потом бросил?

— Отлучился я на минутку, — продолжал уговаривать он. — А как вернулся — тебя и след простыл. Покуда первого света не дождался, так и не ведал, где тебя искать.

— Врешь ты все, — гневно закричала она, забывая про страх. — Глазки твои лживые мне всю правду рассказали. Погубить ты меня решил, желтоглазый.

Тонкая фигура подплыла ближе, больше не пытаясь выглядеть и вести себя как человек. Голова и часть туловища остались прежними, а вместо ног над болотом плыло сизое облачко тумана.

Славяна задрожала, чувствуя, как леденеет, покрываясь испариной, ее кожа. Уставшие пальцы еще крепче впились в спасительную ветку. Что надобно от нее этому чудовищу? Поскорее бы хватилась ее Ванда. Как же виновата она перед доброй женщиной! Вовек себя не простить.

***

Ведунья стояла на распутье. Вроде всего два направления, а как правильное выбрать? Куда увел демон юницу? На запад али на восток?

Последний нерешительный взгляд на своих спутников. На бледных от тревоги лицах — такая же неуверенность, которой грешила она. Нога шагнула к востоку. Ежели ошибутся они, то второго шанса не будет.

Вокруг шумно вздыхала трясина, выпуская из своих недр облачка болотного газа. Ванда посмотрела под ноги, спрашивая совета. Тишина. Топь не знала, где девушка. Она тоже потеряла след.

— Может, разделиться? — предложил старейшина Всеволод.

— А как демона ловить? — с сомнением посмотрела на него ведунья. — Надобно захватить его, проклятого, чтобы больше не смущал невинные души.

— Думаешь, у нас еще будут гости? — прищурился Всеволод.

— Сие мне не ведомо, — вздохнула Ванда. — Однако появился в наших краях тот, кто связан с миром людей. Неизвестно, кого он приведет вслед за собой.

— Рискуем загубить девицу, — хмуро сказал старейшина. — Что, ежели откажется она от условий демона? Так хоть ведьмой, но жива осталась бы. Жаль такую красавицу в расцвете лет потерять. Рано ей, ой как рано еще в болото уходить.

— Посоветуй хоть ты, Всеволод, — снова вздохнула Ванда. — Как нам быть? Ежели разделимся, так даже спугнуть демона не сумеем. А коли не делиться и в неверную сторону двинуться, тогда и вовсе с пустыми руками останемся. Не успеем с одного края на другой добежать.

— Ежели не знаем, в какую сторону идти, — мучительно наморщил он лоб, задумался, — тогда по центру оставаться надобно. Как только заволнуется трясина, так сразу и поймем, в какую сторону бечь.

Заворчали толпившиеся за спиной молодые ведуны. Не понравилась им мысль топтаться на месте, покуда юная красавица из западни своей выбраться не может. Всеволод сверкнул глазами и поднял свою руку, успокаивая молодежь. Те, скрипнув зубами, ненадолго затихли.

— Почему ты считаешь, что она станет ведьмой? — тихо спросил ее старейшина. — Многие из старших попали в руки демонов, но ведьмаками и ведьмами стали единицы.

— Я видела это в ее глазах, — бросила она в его сторону печальный взгляд. — Такая не сможет жить взаперти. Она целыми днями сидит у двери. Тоскует.

— Все те, кого обратил демон, тосковали, — неуверенно сказал Всеволод.

— А теперь давай вспомним, какой дорогой они ушли? — внимательно посмотрела на него ведунья. — Когда истек их человеческий срок, а ведовской только начинался?

Он не ответил. Слишком больно ему было вспоминать о матери, которая, не дожив и до пятидесяти человеческих лет, стала задыхаться от обилия зелени вокруг, сходила с ума, покуда не разрешила себе уйти, шагнув в бездонную трясину. И болото приняло ее. Оно никогда не отказывает тем, кто готов уйти. Это было несправедливо, и он еще был мал в пересчете на годы ведунов. Отец не смог объяснить ему, почему мать сделала то, что сделала. Отец родился в болотных землях и никогда ни желал пересечь границы. Он был дома.

— Я была совсем маленькой и не помню своей матери, — продолжила Ванда. — Она отдала свою жизнь, чтобы спасти меня. Я и мира людей почти не помню, хотя и хожу иногда за границу. Вот только далеко от болотных земель отойти не смею. Выпало мне счастье договора с демоном не заключать, да только вот воспользоваться этим в полную силу я не могу. Как слепой котенок я в заповедном лесу.

— Она нужна тебе? — догадался Всеволод.

— Она нужна всем нам, — глянули на него изумрудные глаза. — Не ведьмой, но ведуньей, которая сможет жить в мире людей, если захочет.

— Жаль, что я не поставил одного из этих юнцов присмотреть за девушкой, — с досадой оглянулся он на свой многочисленный отряд. Молодые лица хмурили пшеничные брови и тоскливо смотрели по сторонам. Каждый из них мечтал о героической поимке демона и спасении прекрасной девы.

— Поздно уже сокрушаться, — снова глянула под ноги Ванда. Болото молчало. — Оба хороши, раз никто не подумал о том, о чем должен был.

***

Ее пальцы совсем онемели и не чувствовали боли от впивающейся в плоть черных прожилок бересты. Казалось, еще немного, и она разожмет руки, отлипнет от дерева, дарующего защиту. Но бросив еще один боязливый взгляд вниз, Славяна с удвоенной силой втиснула свое тело в березовый ствол. Из поцарапанной щеки вытекла капелька крови и застыла на щеке, не решаясь сорваться вниз и разбудить задремавшее вокруг березы болото.

— Тебе все равно придется спуститься вниз, — произнес скучающий голос. — И поспешай, красавица. Не хотелось бы мне подпалить твои серебристые крылышки.

— У меня нет крылышек, — буркнула себе под нос Славяна. Ее лицо почти вплотную прижалось к огрубелой коре, продолжая царапать нежную кожу. Береза давала ощущение опоры. Девушка не была готова отказаться от последней твердой поверхности, оставшейся под ее ногами.

— Ты не видишь того, что ведомо мне, — улыбнулись бесцветные тонкие губы. — А еще ты испытываешь мое терпение. У меня нет времени торчать под этим деревом и ждать, покуда ты соизволишь спуститься. Скоро сюда прибежит толпа твоих друзей, а я не намерен их дожидаться.

— Я не слезу, — метнула она взгляд в его сторону и отвернулась.

— Мне редко попадались такие упрямые стрекозы, — сердито проворчал демон. — Не хочешь по-хорошему, тогда мне придется тебя немного поджарить для начала.

Славяна испуганно зажмурилась и яростно замотала головой, отказываясь верить его словам. Он собирается поджечь болото и ее березу, уже по пояс утонувшую в трясине? Но как? Разве может загореться то, чему предназначено тушить огонь?

— Не слезешь? — последний раз воззвал к голосу разума темный дух.

— Нет, — слетело вниз короткое слово.

— Ну что же. Я тебя предупреждал, — подплыла к березе дымчатая тень.

Не утруждаясь более выглядеть человеком, демон сизой дымкой струился у черно-белого ствола. А когда отплыл в сторону, по бересте поползли первые язычки синеватого пламени.

Девушка взвизгнула и инстинктивно полезла еще выше, пытаясь убежать от пламени. Трясина вздохнула, как живая, и, вздрогнув всем своим необъятным телом, поползла прочь от бесовского огня, уже плясавшего на ее поверхности. Этот огонь не потушить водой и не засыпать песком. Он не повинуется физическим законам человеческой вселенной. Вскоре болото отступило, оставляя за собой пятна сухой поверхности. Огонь затух сам собой, а демон снова исчез.

Славяна недоверчиво посмотрела на манящую ее усталое тело землю. Как же хотелось спуститься! Трясина уходила все дальше, разочарованно вспухая тысячами больших и малых пузырьков. В это утро ей не удалось найти свежую кровь, запах которой разбудил болотную душу.

Девушка, цепляясь за ветки онемевшими пальцами, кое-как спустилась вниз и стала растирать затекшие руки. Как же ей найти дорогу домой? В темноте она ничего не запомнила. Куда идти: на запад или на восток?

Славяна сделала всего несколько десятков шагов от своей спасительницы березы, когда болото выкинуло усики осоки, прислушиваясь и принюхиваясь к чужому запаху. Прежде чем она могла сообразить, в какую сторону бежать, ее ступни почувствовали, как предательски качнулась под ногами земля. Ослабевшие от страха ноги подогнулись, увлекая за собой перепуганную насмерть девушку. Пачкая нарядную рубаху и не обращая внимания на боль в коленях, она поползла прочь, туда, где зеленели нарядные березки.

Ванда скорее почувствовала, чем увидела рябь на болотистой глади, почуяла движение вспухающей голодной массы, услышала голос, который прошептал: «На запад».

Ей не нужно было говорить другим. Это слышали все. Ведуны переглянулись в поисках сигнала, а через мгновение ринулись к западу. Бурной, неудержимой волной неслись они по болоту. В каждой голове билась единственная мысль — успеть поймать демона. На этот раз он не уйдет. Даже спасение девушки будто отошло на мгновение в сторону. Хотя, это было не так. Об этом не нужно было думать — это была не мысль, а стремление души.

Она не смогла уползти далеко. Не успела. Взобравшись на взгорок, Славяна поднялась на ноги, чтобы попытаться перехитрить болото и бежать что есть мочи к далекой березовой роще. Она не знала, удастся ли ей вырваться в мир людей, но очень хотела надеяться.

В затаившуюся под листвой яму сначала угодила левая, а потом ухнула и правая нога. Из горла девушки вырвался хриплый, горестный крик, поднявший над березовой рощей испуганные стаи разношерстных птиц. Они кружились над ее головой, шумно хлопая крыльями, и что-то верещали на своем языке. Она тоже, не переставая, кричала на своем. Возможно, это было слово «мама». А, может быть, она звала на помощь. Только никто не приходил. Даже демон, который обещал быть рядом. А ноги ее тем временем продолжали погружаться все глубже и глубже в отвратительно пахнущую гущу.

Наверное, Славяна потеряла сознание от боли, когда наполовину задохнувшуюся ее вытянули из трясины сильные руки, а потом куда-то несли и отмывали лицо и плечи от прилипчивой болотной тины.

Очнулась она на мягкой постели — отдохнувшей и посвежевшей. К телу ласково льнула чистая льняная рубаха, а в воздухе витал чудесный аромат съедобных трав.

— На-ко, милая, испей молочка, — поднесли к ее губам чашу с дымящимся напитком.

Славяна, не открывая глаз, послушно глотнула вкусную жидкость, чувствуя, как все тело наполняется невиданной доселе энергией.

— Это ты спасла меня? — прошептала девушка.

— Да, — качнула головой Ванда. — Мы успели. Нам помогли найти тебя птицы.

— Я теперь такая, как вы? — приоткрыла она один глаз, из которого выкатилась одинокая слезинка. — И больше никогда не смогу пойти в мир людей?

— Что ты, милая, — погладила ее голову Ванда. — Ты-то как раз и сможешь.

Глава 29

За первым поворотом появился второй, а потом третий. Лютый скакал, не жалея коня. Торопился найти их первым и заслужить похвалу своего вожака. Слепая преданность привязала его к Третьяку крепче сумы, полной серебра. Он стал для него, полного сироты, старшим братом в тот день, когда подобрал умирающего на лесной дороге. Бывший бродяга обрел семью и вожака стаи. Вроде и разница между ними всего пара годков, а иной раз кажется, что все десять.

Он немного замедлил своего коня, повнимательнее приглядываясь к петляющей в лугах дороге. Непохоже, что по ней часто проходят груженные возы. Конные — да, а вот для телег с сеном и зерном она стала узковатой: подзаросла с краев многолетниками, плетями пожухлой травы, кустарником. Не ошибся ли хворый селянин, когда на дорогу эту указал? Конь легкой рысью проходил версту за верстой, а дорога становилась только уже, покуда не обратилась в обычную тропу, уходящую в глубину леса. Ежели и была в этих местах когда-то деревня, то времена эти остались далеко в прошлом.

Лютый скрежетнул зубами, разворачивая коня. Догнать бы того селянина и снести ему полбашки за то, что сбил с пути! По злому умыслу, случайно ли — это было неважно.

Он вернулся первым. Думал сначала скакать дальше по бегущему на юг тракту, да не решился. Окончательно загнав заморенную долгой скачкой лошадь, Лютый ввалился в лагерь, и бросив поводья, приник к текучей прохладе лесного ручья. Ватажники бросились к коню, который тяжело водил взмыленными боками и трудно дышал, роняя на землю клочья пены.

— Пусто на западной дороге, — умыв запыленное лицо, сказал Лютый. — Хотел было я дальше по тракту на юг двигаться, да решил все же до лагеря вернуться. Вместе решить, как дело дальше вести.

— Правильно решил, — кивнул ему мрачный Третьяк. Сожалел он о потерянном времени, а что поделать. Надеяться на удачу глупо и грозит опасным разочарованием. Люди и так уже недовольством до краев переполнены, да от тоски изнывают. Движение требуется его ватаге. Полтора дня уже потеряли, поджидая Лютого. Может, хоть Зоран вернется с добрыми вестями.

— Ты поди, зайчатиной жареной угостись с дороги, — нашел он скупую улыбку для своего верного соратника. — А я думать покуда буду.

Зоран со своим спутником вернулся только к обеду следующего дня. Унылое лицо лучше слов сказало о том, что разведка была бесплодной. Обжитых деревень на восточной дороге не осталось, а у заброшенного капища многого не разузнаешь. Уткнувшись в цепочку болот, разведчики решили вернуться обратно в лагерь, чтобы не задерживать отряд.

— Потеряли мы уже много времени, други мои, — начал свою речь Третьяк, собрав людей вокруг себя. — Дома ждут нас дети и жены. Ждет нескошенная пшеница. Поэтому выходим мы в последний поход, а коли не удастся он, тогда отпущу я вдаль свою мечту окончательно разделаться с проклятым Некрасовым семенем. Признаю свое поражение. Не буду спорить с судьбой и приму правду, что слишком далеко уползла от меня болотная змея. Однако, мы уже по пояс зашли в южные земли, чтобы вернуться несолоно хлебавши.

— Верно говоришь, — закивали бородатые лица.

— Поэтому обещаю я вам, други мои, вот что, — сузились надменные глаза на красномордом лице. — Ежели не найдем Богдану и ее приспешниц, тогда разорим по дороге домой пару южных деревень, добра ценного прихватим и невест тем, кто до сих пор без жены мается. Что думаете, браты? Хорош план?

— Хорош! — взревели новички в десяток глоток. Им, неимущим, годилась любая награда.

— Тогда иначе скажу, — оскалился он в усмешке. — Даже ежели найдем Богдану, вы без своей добычи не уйдете. Подберем деревеньку побогаче, возьмем что приглянется, а народец, чтобы не разболтал чего лишнего, огню предадим. Негоже нам в южных землях врагов плодить. А коли некому будет сказать, так и не прознает никто правды о том, как случилось пожарище.

В ответ ему раздался восторженный рев из глоток подобранных соратником бродяг. А родичи, которые стояли чуть поодаль, тайно морщились, но, как обычно, смельчаков возразить вожаку снова не нашлось.

***

За многие десятки верст к югу по пыльной дороге брели двое пеших. Плечи их устало горбились, а глаза не желали смотреть вперед. Ежели и правда это был соглядатай Третьяка, тогда никакими силами не отбиться им от краснорожих разбойников. Одна надежда на то, что мало кто знает, что осели они в деревеньке у Драговита. Может, и пройдет беда мимо. Сниматься с места в такое беспокойное время смерти подобно. Да и Драговита одного уже не бросишь.

Когда их фигуры скрылись вдали на пыльном неприметном съезде, к полевой дороге подошел ведьмак и еще долго смотрел им вслед. Потом огляделся вокруг в поисках рощицы, где можно стреножить лошадь и оставить ее пастись на скудных осенних травах. Да и самому бы неплохо прилечь в тени. Еще пара дней есть в запасе. За это время он приготовится к приезду дорогих гостей. В его мешке найдется достаточно зелий, чтобы отвести глаза преследователям. А ведь это даже хорошо, что приметил его дружок Данко и спугнул из городища. Теперь должен затаиться его дальний родич в своем логове. Будет сидеть тихо, ежели выйдет ведьмаку удача.

Те, о ком думал ведьмак, и не подозревали о присутствии за их спинами неожиданного помощника, который мог изменить соотношение сил. Ежели бы знали, тогда не были бы так мрачны их глаза.

Выбежавшие навстречу женщины стояли с растерянностью во взглядах, не зная, что и предположить при виде двух пеших, которые ранним утром уехали обозными. Напали тати какие и отобрали зерно и мед? Волы занедужили и слегли на дороге? Все эти вопросы и предположения бежали по встревоженным лицам, нетерпеливо ожидая ответа.

Реальность оказалась куда хуже любых догадок и всколыхнула в груди у женщин давние страхи. Уже и позабыли о них, а они ядовитыми змеями снова подползают все ближе.

— Неужто это Третьяк по нашим следам шпиона послал? — ужаснулась Богдана и зажала себе рот, оглядываясь на проходящих мимо дочерей Драговита. Лучше б ей говорить потише и не растревожить девиц раньше времени.

— Неведомо мне сие, — не глядя на нее, пробормотал Данко. — Кому еще понадобилось разыскивать северян?

Он выглядел таким подавленным. Жизнь покинула потухшие глаза.

— Погоди так печалиться, — подошла ближе к нему Богдана. — Может, еще какие северяне по этой дороге ехали. Почто думаешь, что это об нас спрашивал тот старик?

— Может, и так, — кивнул он, слегка приободренный. — А все же подготовиться к отходу надо. За дальние озера налегке уйдем, ежели тревога какая поднимется. Траян этим вечером волов обещался привести. Расспросим у него, что да как.

— Ежели Третьяк сюда людей своих приведет, тогда разграбит все, — опустила голову Богдана.

— Лучше нищими остаться, да живыми, — прижал он к себе жену. — Пойду с Драговитом поговорю. Надобно предупредить старика и решить, куда припасы понадежнее спрятать, пока за озерами хорониться будем. Покружит ворон черный, да уйдет. Скоро ить время листопада. Не будет же он до снегов тут сидеть и нас караулить.

Хотел было Данко кликнуть Милана и вместе пойти да Драговита, да рукой махнул. Унылая спина его уходящего прочь друга будила смешанные чувства. С одной стороны, жалко беднягу, а все же, пора бы и в себя начинать приходить. Может, враг на пороге стоит, а он все по тайным углам прячется и слезы льет, покуда никто не видит.

Вместо этого Данко спустился на берег, где возился со своей любимой лодкой Дарен. Нужен был ему человек потолковее, с кем можно обсудить план отхода.

Милан вздрогнул плечами, словно спиной чувствуя укоризненный взгляд старшего. Ну и пусть. Что же ему с женой нельзя сходить проститься? Чего суету наводить? Разве многого он просит? Лишние полчаса ничего не изменят, а он хоть душу свою успокоит.

Рада попалась ему будто случайно. Еще минуту назад стояла у ворота, щелкая семечки, а вот уже навстречу идет, помахивая пустой корзиной, вроде как за грибами собралась.

Милан недовольно поморщился. Не понравилось ему, что надоедливой мошкой врываются в его думы посторонние.

— По грибы иду, — зачем-то сообщила ему черноглазая Рада.

— Будет ли толк? — вежливо спросил он. — Сушь последнюю седмицу стояла.

— Грибов не найду, так, может, с брусницей повезет, — легкомысленно сверкнула она ровными зубами. — Пойдешь со мной? Уж больно я до компании охочая, а Светлана стирку затеяла.

— Дело у меня, — отрицательно мотнул он головой.

— До болота опять идешь? — понимающе кивнула она. — Жинку свою проведать? Заглодало, видно, тебя одиночество. Совсем с лица спал.

Милан промолчал, мечтая отделаться от болтливой девицы.

Рада, довольная тем, что ее не прогоняют, продолжала идти рядом. Какое-то время молчала, а потом решилась протараторить то, что на душе лежало:

— Милан, а ты женись на мне. Я твое одиночество прогоню. Да и батюшка наш рад будет.

— Что говоришь ты такое? — возмутился мужчина. — Где это видано, чтобы девка сама себя в жены предлагала?

— А отчего мне стесняться? — невозмутимо спросила его крутобокая Рада. — Кабы я в тебя влюбленная была, тогда да. Пряталась бы по кустам, да краснела. А у меня другой интерес.

— И что же у тебя за интерес? — усмехнулся Милан.

— Девок обычно в дальние места увозят, — вздохнула она. — Вдаль от родного села. А мне батюшку одного никак нельзя оставить. Он без нас совсем пропадет. Хочу, чтобы хоть старость у него была покойная и мирная. Всю жизнь бедный колотился и покоя не видал. Братья подрастут, женятся, так ить их жены за отцом нашим из-под палки приглядывать будут. А я — с заботой.

— Не готов я покуда жениться, — проворчал Милан. — Ни на тебе, ни на ком другом.

— Так я и не тороплю, — ожгла его взглядом красавица. — Так мысль тебе подкинула, а ты думай покуда. Зима долгая, а к весне, может, и оттает твое сердечко. Любви от тебя не прошу, а детишек крепеньких нарожаю. У нас в роду с этим делом порядок.

На Богдану намекнула, видно. Хотя Милан и не обратил большого внимания на ее слова. Он с сомнением глянул на девушку, словно пытаясь в первый раз разглядеть ее по-настоящему. Все в ней было чужим, непривычным его северному взгляду6 толстая черная коса, чуть раскосые глаза и жаркие пунцовые губы. Красивая, но незнакомая. Не родная.

На заросшем изумрудной осокой берегу он долго сидел у узкой полосы болотца. Слушал щебетание мелкой птицы и журчание стекающей по камням воды.

Она снова пришла и, как обычно, тихо сидела рядом, положив полупрозрачную белокурую голову ему на плечо. Она всегда приходит, когда ему плохо. Значит ли, что перестанет приходить, когда в душе зарастет кровоточащая рана? Ежели так, то он готов ковырять свое сердце снова и снова, лишь бы не лишаться ее призрачного присутствия.

— Я мертва, — прошелестел в голове ее слабый голос. — А она жива. И ты живой. Каждый из нас однажды уйдет. А река жизни течет своим чередом, помни об этом.

Глава 30

Некрас сосредоточенно грыз щепочку, поглядывая на пробегающий мимо пыльный тракт. Проходили мимо вереницы людей, а все не те. От нетерпения чесались руки и просились в дело поджатые ноги, но он удерживал себя на месте. Можно немало вреда нанести, ежели раньше времени средства свои использовать. Морочную завесу в редких, самых крайних случаях творят, когда выхода другого не остается. Сильные снадобья для этого требуются, да и немало ведовской силы уйдет. Такими вещами не разбрасываются по пустякам.

Один вопрос мучал Некраса: как подгадать все ко времени? Эх, жаль, некого в разведку отправить. Помощника бы ему толкового, тогда бы и беды не знать.

Он ерзал на придорожной траве, вставал и прохаживался, втягивая ноздрями холодеющий вечерний воздух. Скоро прикроется дорога темной пеленой ночи, а у него молоко на исходе. И новостей покуда никаких.

Тянулись с ярмарки последние телеги. Какие-то сворачивали до, а другие с грохотом проезжали мимо, в ожидании своего поворота. Никто не замечал ведьмака, притаившегося под чахлым кустом бузины. Покров надежно скрывал его тело от скользящих по придорожью глаз.

Рыжий верзила смутно знакомой наружности бодро шагал вперед, минуя все накатанные съезды. Ведьмак приметил его еще издали и пытался припомнить, кого напоминает ему этот великан. Верзила, меряя дорогу широкими шагами, поторапливал пару ленивых волов, которые тянули пустую, подскакивающую на буераках телегу.

Некрас уже приготовился проводить его глазами, как рыжий поворотил усталых животных и стал спускаться в низину в нескольких шагах от притаившегося в кустах ведьмака.

Тот чуть не подскочил на месте от неожиданности и враз догадался: это же дружок Данко, которому тот оставил своих волов и телегу. Проследить по-тихому до деревни? А ежели банда нагрянет? Нет, нельзя уходить.

***

При виде Траяна губы Данко растянулись в радостной улыбке. Долгожданный вестник, истинно долгожданный! Уже и не чаяли дождаться. А он, гляди-ка, не идет, а подпрыгивает на ходу. Видно, удачный день на ярмарке выдался.

— Все добро твое продал! — еще издали закричал Траян вышедшему ему навстречу Данко. — Телегу грузите, завтра еще продам.

Вслед за Данко, прихрамывая, спешил Драговит. Переживал за телегу и волов, в городище без присмотра оставленных. Хозяйственный человек был Драговит. Каждую монетку сберегал и откладывал. О детях всем сердцем болел. А тут целая пара волов, да телега с товаром без хозяина осталась. Как тут не исстрадаться душе?

— Ишь ты какой бледный с лица, — усмехнулся Траян. — Небось, боялся, что волов с телегой тебе не верну? Али товар твой по низкой цене продам? Не боись, не продешевил. Серебро в этом мешочке. Все по счету, до единой монетки. Да еще шкурок пушных на возу целый ворох. Медку, правда, себе отлил горшочек малый за труды.

— Что ты, добрый молодец, — просиял Драговит. — Да разве я в тебе сомнение имел? Я все лето на кровати просидел, вот и бледен стал, как сама тетушка Смерть. А навстречу поспешаем к тебе, так это мы до вестей голодны. Почитай, весь день деньской на околице просидели, тебя, сыночку, поджидая.

— Вестей особых нет у меня для вас, — пожал плечами Траян, передавая волов Данко. — Шумно было сегодня на ярмарке. Спешит народ закупиться перед осенними дождями. А вот токмо старик тот исчез. Вроде мелькнул поутру и сгинул. А может, и не он вовсе был. Суматошно в городе. С двух возов товаром торговал. Умотался.

— Эх, правду говоришь, — загрустил Драговит. — Самая горячая пора на ярмарке, а мы дома заперлись. Урожай дивный в этом году, да хранить негде. Все закрома битком набиты. Хотел продать еще несколько возов пшеницы, да ячменя, а тут такая нелепица с этим стариком приключилась.

— Так я же и говорю, — широко улыбнулся Траян. — Грузите телегу, а я завтра заберу, да продам, покуда торг идет жаркий.

— Не слишком ли обременяем тебя? — обеспокоился Драговит. — Поди и своего зерна немало собрали.

— Ничего, — махнул огромной ручищей Траян. — Я человек торговый. Успею и свое, и ваше продать.

— Ну, коли выручишь нас, братец, — расчувствовался Драговит. — Я тебе из своих припасов малый бочонок меду выделю. В оплату за услугу твою добрососедскую.

Дело клонилось к позднему вечеру, когда, наконец, распрощавшись с друзьями, увел за собой Траян свежую пару волов и телегу, доверху нагруженную зерном.

Впереди ждала его короткая ночь и долгий, трудный день на городской ярмарке.

Так прошел еще день, а затем другой, полный хлопот и пыльных дорог. Хвастливый Траян всем на ярмарке уши прожужжал, как он помогает семье Драговита и Данко. А за это ждет его в конце нынешней седмицы полный бочонок самого вкусного Драговитова меда. А может, еще и дочку свою в жены отдаст в придачу. Да токмо он, Траян, еще не выбрал, которая больше по душе.

***

Запыленный по самые брови Некрас уже который день сидел на своем посту у дорожной развилки и терпеливо выжидал появления своего врага. К его облегчению, Данко и его товарищи больше не пытались покинуть селение, а каждый день копошились у дальних холмов, закладывая зерном выкопанные схроны и прикрывая плотной дерниной. С собой все не унесешь, а не спасешь урожай, снова будут сидеть голодом дети.

Его ведьмачий взор был острее человеческого, однако все же недостаточно зорок, чтобы он мог узреть Третьяка на безопасном расстоянии.

Нужен был ему еще один человек в помощники, чтобы подал сигнал заранее. А где найти такого?

Один рыжий верзила с завидным постоянством навещал запертых в селении людей, снабжая их последними новостями. Торговля шла бойко. А в городе было тихо. Чужаков давно никто не видел.

В этот вечер Траян припозднился. Слетело с оси колесо, а не успел он починиться, как вол повредил ногу. Все одно к одному. Чертыхаясь, Траян выпряг охромевшую животину. Следом доковыляет, небось. А телега пустая, ее и одним волом увезти можно. Не самому же впрягаться.

Данко топтался за околицей, поджидая друга и с тревогой вглядываясь в сизую, сумеречную даль. Когда на горизонте показалась одинокая телега, он выдохнул затаившееся в груди дыхание и немного отмяк.

Медленно пошел навстречу, не в силах стоять без дела. Лицо Траяна, покрытое слоем дорожной пыли, улыбнулось ему, морщась усталыми морщинками.

— Придется эту ночку у вас заночевать, — растянул он рот в бесконечной зевоте. — Иначе и другому волу все ноги переломаю. Торопился, гнал их до дому, вот и угодил ваш толстяк в яму. Драговит, небось, теперь с меня бочонок меда затребует за порчу животины.

— Не боись, не затребует, — осматривая поврежденную ногу животного, сказал Данко. — Постоит в стойле седмицу и оправится. А Драговит тебе большим обязан, чтобы за вола сердиться.

— Пойду до старика, — собрал в кулак рыжую бородку Траян, — повинюсь, да про завтрашние планы справлюсь. Припоздниться придется, коли снова зерном грузить будем. Не впотьмах же мешки на телегу кидать.

Драговит степенно хлебал щи при неярком свете трепещущей у стены лучины. Ее огонек немного разгонял полумрак позднего вечера. Все дети давно уже отужинали и ушли спать в соседний домишко. А отец по старой привычке любил припоздниться и посидеть в одиночестве, слушая вечернюю тишину и далекий зов лягушачьего хора.

Кутаясь от осенней прохлады в шерстяную накидку, Драговит будто и не слышал, как в дом зашел гость. А когда услышал, слегка повел плечами, удивленно оглядываясь. Не ждал он никого в столь поздний час.

— Ты ли это, помощничек? — щуря подслеповатые глаза, вгляделся он в полумрак.

— Припозднился сегодня, отче, — бухнулся на соседнюю скамью Траян. — Колесо слетело, да вол охромел.

— Сильно повредился вол-то? — обеспокоенно поджал губы Драговит.

— Данко говорит, что через недельку оправится, — отвел взгляд Траян. Расстроился хозяин, а как иначе. Кому же понравится такой поворот.

— Ничего, — стараясь казаться беспечным, улыбнулся Драговит. — У нас еще две пары волов от безделья маются. Переживем эту беду.

— До дома поздно мне возвращаться, — глянул Траян на миску с остывшими щами. — Ежели лежанку выделишь, с вами заночую, а поутру зерна загрузим, да поеду на ярмарку.

— Отчего же не выделить? — кивнул хозяин дома на пустые лежанки. — Дети мои уже спать в соседнюю землянку ушли. Шумные они, да вертлявые в ночи, а я по старому возрасту своему сплю плохо, беспокойно. Но тебя потерплю одну ночку.

Траян снова красноречиво глянул на миску и кусок подсохшей лепешки. Драговит понял и суетливо захромал к еще теплому горшку, притаившемуся на печи.

— Дочки мои спать уже ушли, — зачерпывая густоту с самого дна, бормотал он, — так я сам за тобой присмотрю и накормлю с дальней дороги. Оголодал, поди, за день без жидкого хлебова.

Траян расслабленно сложил на столешнице свои громадные руки и следил за хозяином при неясном свете догорающей лучины. Хорошо вернуться до дому после долгого трудового дня.

— Я вот что еще хотел спросить у тебя, Драговит, — смущенно кашлянул он в кулак. — Дочек-то собираешься замуж выдавать али нет?

— Ты для себя интересуешься али за друга какого спрашиваешь? — хитро прищурившись, обернулся к нему хозяин.

— Друзья мои все семьями обзавелись давно, — вздохнул Траян. — Один я бобылем все хожу, никак не времени на сватовство не найду.

— Ты по всем статьям хороший жених будешь, — присел на скамейку Драговит, — да только дочки мои из дома отчего уезжать не хотят. Душой ко мне, старику, прикипели. Этой весной приезжали сваты, да снова ни с чем уехали.

— Что же, они так и будут в девах сидеть? — скривил рот расстроенный мужчина.

— Вот ежели бы ты к нам решил перебраться, да дом свой поставить, — задумчиво посмотрел на него хозяин, — тогда я бы поговорил с одной из них. Может, и сладилось бы.

— Как же это? — удивился Траян. — По обычаю жена за мужем уходит, а не наоборот. Да и как мне своего отца оставить? Братья малые еще, а девок своих мы уже всех замуж выдали.

— Об этом и речь, — снова поднялся на ноги Драговит и пошел к забытой миске с теплыми щами. Прихватив с собой пару ячменных лепешек, он поставил еду перед гостем. — Угощайся покуда, а я постель приготовлю. Поздний час уже, пора бы и кости на лежанку укладывать.

Траян долго ворочался на своей лежанке, непривычный к запаху чужого дома. Печальные мысли о неудачном разговоре глодали его сердце. Зря он себе напридумывал лишнего и уже примерялся к постройке отдельного дома — для себя и молодой жены. Казалось, что уж такой человек, как Драговит, не откажет ему, страшноватому с наружности, зато хозяйственному и доброму. Он бы и Светлану взял. Хоть и не красавица она, зато хлопотунья. Токмо условие непосильное ставит перед ним Драговит. Как же он может родного отца без помощи мужской оставить?

Встал поздно. Утомленный бессонной ночью и отчего-то сердитый на самого себя, Траян выполз из пустой землянки и побрел за ворота, где уже шумно грузили на телегу пыльные мешки с зерном.

А за многие версты к северу уже въезжала в раскрытые ворота городища группа всадников во главе с обросшим в дороге вожаком. Дружно спешившись, они повели своих коней к торговым рядам, будто намереваясь прикупить для них суму-другую овса. Вот только глаза их не смотрели на разложенные товары и нагруженные зерном возы, а внимательно ощупывали лицо каждого, кто попадался на их пути.

Глава 31

Их фигуры чернели на фоне розового утреннего неба. Мужчины бегали по берегу суетливыми муравьями, подтаскивая к телеге мешки, набитые золотистой пшеницей. Траян торопливо шагал к людям, ругаясь на себя разным бранным словом за то, что так глупо проспал погрузку. Даже Драговит и тот, прихрамывая, пляшет вокруг телеги. А он что? Эх ты, снулая рыбина!

Мимо проскользнули две девушки с пузатыми горшками в руках. Видно, спешили на утреннюю дойку. Вода блестела росными капельками на умытых в речной заводи лицах. Траян смущенно отвел глаза, запрещая себе любоваться юными девами. Ежели бы Драговит не отверг вчерашним днем его робкую попытку сватовства, тогда не стал бы он отводить пытливого взора от любезного лица. А так токмо попусту в краску вгонять девушек, да и себя вместе с ними.

Показалось, али хихикнули, пробегая мимо, юницы? Эх, молодое дело, шаловливое. Жаль, что он больше не так юн, чтобы легко смириться с отказом. Сколько уже было этих отказов-то на его веку? Мать говорила, что это оттого, что он рыжим уродился, непохожим на местных. Затесалась в его крови капелька инородной крови. Вот и полыхала эта капля огненным волосом и россыпью веснушек на белом, как молоко, лице.

Траян не видел, как обернулась вслед ему Рада и прикрыла ладошкой рот, пряча рвущийся из горла смешок. Отец рассказал ей про смелые речи, которые вел с ним этот забавный великан. На лицо неказист верзила, ну так и Светлана бровями и губами тоже не красна. Она метнула быстрый оценивающий взгляд на старшую сестру. Мысль о том, что Траян собирался засватать ее, а не сестру, Раде даже в голову не пришла. Она-то твердо решила, что быть ей женой одинокого вдовца, так трогательно страдающего за внезапно ушедшей женой. Голова ее была по молодости пустоватой, но житейская мудрость пришла рано, как только легли на плечи отрочицы первые хлопоты по хозяйству. Останется она в селении отца, да и Милана удержит. А больше и знать ей ничего не надобно.

— А ведь свататься он к батюшке приходил, — смешливо растянулись пунцовые губы.

— Кто? — искоса глянула на нее Светлана.

— Как это кто? — усмехнулась Рада. — Траян приходил. Тебя просил в жены ему отдать. А отец предложил в нашем селении поселиться, иначе, сказал, дочь за тебя не отдам.

— Как? — в ужасе расширились глаза Светланы. — Разве не говорила я батюшке, что не хочу ни за кого замуж идти.

— Он такие речи и слушать не будет, — лицо Рады приняло строгое выражение, не годившееся для столь юной девушки.

— Задумает меня замуж отдать, — глянули на Раду хмурые глаза. — Утоплюсь.

— Бес в тебя вселился, не иначе, — с деланым испугом хихикнула Рада.

— Сама ты бес, — сердито буркнула сестра и отвернулась. — А ежели тебе замуж не терпится, так почему бы за Траяна не пойти?

— Ладно, не сердись, — поймала ее руку младшая сестра. — Гляди-ка лучше, как они опять гуськом на болото с самого утра пошли.

Светлана, сдвинув жиденькие белесые брови, угрюмо посмотрела вслед удаляющимся женским спинам. Губы ее поджались в неприятной усмешке.

— Зачем они так часто туда ходят? — задумчиво спросила младшая сестра. — Я лишний раз даже одним глазком боюсь в этот овраг заглянуть, до того у меня муторно на душе становится.

— Не знаю, — проворчала Светлана. — Да и знать не хочу. Травы, верно, свои собирают. Нам их обычаи северные неведомы. Оттого и чудными кажутся.

— А ты могла бы на север уехать, кабы до тебя жених с тех мест посватался? — вернулась к своей любимой теме Рада.

— Тебе что, более и поговорить не о чем, как о женихах? — сверкнула сердитыми глазами старшая сестра.

— А отчего бы мне о женихах не говорить? — обиженно надула губы Рада. — Для каждой девушки это первый интерес для беседы. Неужто тебе самой не любопытно?

— Не знаю, — пожала плечами Светлана. — По мою душу еще не нашлось ни одного путевого, так и что про них думать? Все больше, как о скотине тягловой обо мне говорят. Мол, девка работящая, хоть и ликом страшновата. Кабы доброй души человек глянул на меня ласково, так, может, и я иначе на жизнь смотреть стала. А покуда мне и здесь хорошо.

— А ты все-таки другая стала, — внимательно посмотрела на нее Рада. — Как пришлые заселились у нас, так я с тех пор тебя не узнаю.

— Не нравятся мне чужие в отчем доме, — резко ответила старшая сестра. — Вот и всего делов.

— Приметила я это, — хмыкнула Рада. — Особенно Богдана тебе не по душе. Это потому, что она главная у северных женщин?

— Может быть, — уклончиво ответила Светлана и снова глянула в сторону оврага. На тропинке уже никого не было видно, но она знала, что эта неприятная ее сердцу пришелица там. — Да токмо батюшка меня не спрашивал, а поселил чужих людей подле родного очага. Ради него и терплю.

— А с Ожаной болтала намедни, — покосилась на нее младшая сестра. — С ней подружилась, получается?

— По делу гутарила, — дернула плечами Светлана. — Что же мне и словом ни с кем перемолвиться нельзя без твоего присмотру?

Ничего не ответила Рада, и разговор затих. Каждая подошла к своей корове и погладила крутолобую голову. Начинался еще один, наполненный повседневными хлопотами день.

***

Богдана по давнему обычаю шла немного впереди, внимательно осматривая зеленый ковер, уже начинающий понемногу подсыхать с краев. Первая желтизна и сохнущие ломкие стебли наполняли ее душу тревогой. Как переживут они зиму? Надобно натоптать сюда тропку и навещать жилу, даже когда засыплет ее первыми пышными снегами. От селения недалече. За себя не боится она, а вот детки слабеют, ежели вовремя не привести их в овраг и дать коснуться болотного сердца босыми ножками. Эх, жаль, что нельзя зачерпнуть полные кувшины изумрудного свечения и добавлять по капельке в утреннее молоко Идану и слабосильным малюткам. Веда и Молчан покрепче оказались. За ними ее материнское сердце тревожилось чуть меньше. Она прижала к себе посапывающего на руках младенца. Сынок Ясини приоткрыл сонные глазки и сладко зевнул, чувствуя прибывающее отовсюду материнское тепло. Теперь все для него стало единой матерью: Верея, Богдана и изумрудная жила, впитавшая в себя душу Ясини. Он не страдал, а брал от каждой все, что мог. Личико его округлилось и больше не напоминало сморщенного старца, которым он явился на свет.

— Гляди-ка, — кивнула Богдана на журчащий в нагромождении камней ручей. — Будто меньше воды стало?

— Нет в этом никакого дива, — вздохнула подошедшая ближе Верея. — Полтора месяца без дождей. Любой источник воду потеряет, помощи небесной дожидаясь. Да и какие жаркие дни стояли весь серпень напролет.

— Давно бы уже сжалиться над нами духам дождя и грома, — глянула Богдана на голубеющее промеж березок небо. Ни единого облачка. И так, уже который день. До капища надобно дойти, да подношение оставить. Нельзя позволить источнику и дальше терять свою воду. Зачахнет ручей — уйдет и последний отросток жилы во влажную глубину, спрятанную под каменным обвалом.

— Когда уходим за озера? — тихо спросила Верея, стараясь не привлекать внимания детей и Ожаны. Нельзя будить лишнее волнение. Веда и так не обращала на них никакого внимания, а вела братишек на видимую только ей слабую зеленоватую пульсацию. Еще глубже спрятался кусочек жилы, уползая все дальше к громадным валунам. Дети топали по болотной грязи босыми ногами и беззаботно смеялись, вызывая улыбку на лице матери.

— К вечеру, — так же тихо ответила она, наблюдая за Ожаной осторожно пробирающейся к воде. Данко сказал, что ждать более не можно. Опасно. Тревога в душе у него крепнет — плохой знак.

— Неужто до Бажена добрались люди Третьяка, и все вызнали, — ужаснулась Верея.

— Об этом даже думать боюсь, — до боли закусила губу младшая сестра. — Ты сама Данко такое не скажи. Не ровен час, сорвется в селение отца и попадется на пути этим разбойникам.

— То-то я подумала, что чудно это, когда в столь ранний час ты нас на болото увела, — присела на берегу ручья Верея, раздевая девочку, чтобы окунуть ее в целебную грязь.

— Рыжий каждый вечер вести носит, — вздохнула Богдана. — Тихо все, говорит. А на сердце буря у меня бушует. Как еще отец Данко говорил: «Ежели узнал один, тогда узнает и другой». Никто не ведает, кого искал тот странный старик, но именно про нас ему рассказали. Коли с севера он пришел, значит, на север эти речи и унесет. А там и до Третьяка вестям дойти недолго. Людские разговоры из одной деревни в другую, как лесной пожар, перебегают.

— Думаешь, нельзя нам здесь оставаться? — с тоской посмотрела на крошечное болотце Верея. Что, ежели на другом месте им повезет еще меньше. Есть ли другие болота дальше к югу?

— Хотела бы я для тебя ответ добрый найти, — горько прошептала Богдана, — да токмо и самой утешиться нечем. Истомились мы в неизвестности. Сегодняшним днем последнее в схрон убирают мужчины, а к вечеру, не дожидаясь Траяна, в отступ тронемся.

Рубашонки детей были безнадежно испачканы, но женщины словно не замечали болотной тины на одежде и грязных пятен на счастливых лицах. Тоненькая фигурка Идана, потерявшего младенческую пухлость, радовала глаза матери небывалой живостью. Жаль, что они не могут поселиться в этом овраге. Здесь ему по-настоящему хорошо. Не случится ничего страшного, ежели они задержатся у ручья еще на полчаса. Пусть дети порезвятся, как следует, и напитаются энергией жилы. Кто знает, когда доведется им воротиться назад. Ежели доведется.

***

Сильные руки бережно уложили на телегу последние мешки, плотно набитые зерном. Данко разогнул спину и вытер испарину с загорелого лица. Бросил короткий взгляд на вялого Траяна. Непривычно ему было видеть таким смурным своего обычно бойкого друга.

— Сам на себя ты нынче не похож, — заметил он, усаживаясь на круглый валун, по самые плечи вросший в землю. — Кручина какая тебя гложет, али приболел?

— Сон плохой на чужом месте, — буркнул Траян. — Да еще Драговитов храп полночи покоя не давал.

— Брат твой младший, небось, выехал на ярмарку уже? — кивнул Данко на далекий тракт, над которым одно за другим вздымались облака пыли, отмечая проезжающие мимо подводы. Торопились люди на ярмарку. Гнали вперед отдохнувших за ночь волов. Всем ведомо, что ежели пораньше приедешь, так и место получше займешь.

— Уговаривались с ним, что на дороге меня подождет, — безбожно зевнул Траян, — коли доведется мне на ночь у вас остаться.

— Хорошо, — кивнул Данко. — Там Светлана на стол собрала, да с собой сверток завернула. А вечером сюда не возвращайся. Волов к себе уведи покуда. Мы в отступ пойдем. Чует мое сердце, что враг совсем близко подобрался. Не знаю, большой у него отряд али малый, а нам все едино с ним не справиться. Малы числом, да и женщины с детьми — легкая для разбойных людей добыча. Уходить нам надобно. Другого выхода не вижу я.

— Как скажешь, — безразлично ответил Траян, слишком глубоко погруженный в свои думы. Его взгляд опять поймала проходящая мимо Рада. Сверкнула белозубой улыбкой, словно в самое сердце уколола.

Траян тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от наваждения. Зажмурился и снова открыл глаза. По бледным скулам поползли кирпичные пятна жаркого румянца, растекаясь по всему лицу и по шее, покрытой жестким рыжим волосом.

Данко понимающе усмехнулся, но слова, готовые сорваться с губ, за зубами удержал. Негоже лезть не в свое дело.

Глава 32

Шумно перекликались между собой деловитые торговцы, будто не замечая пришлых. Однако, стоило людям Третьяка пройти мимо, как выстреливали в их спины настороженные взгляды. Отряд вооруженных чужаков будил чувство опасности, спрятанное глубоко под благодушными улыбками и беззлобной утренней руганью. Скорее, по привычке бранились между собой селяне, устраивая перепалку за удобные места. Старожилов здесь знал каждый, и своего воза на чужую делянку никогда не ставил. Поэтому и пустовало до сих пор место Траяна, а соседи тревожно поглядывали в сторону ворот, готовые сразиться с каждым, кто покусится на его пятачок. Обычно рыжий великан был одной из самых ранних пташек. Не случилось бы чего?

Третьяк остановился перед сапожным рядом, делая вид, что интересуется мягкими кожаными сапогами с искусной шнуровкой. Такие по карману были только зажиточному человеку, а запыленный в дороге Третьяк ни коим образом не напоминал такового. Однако торговец любезно щурил на воина масляные глазки, предлагая померять чудесную пару. Третьяк хмыкнул и провел по голенищу жестким мозолистым пальцем, легонько сжал мягкую кожу и выпустил сапог из руки.

— Ты лучше вот что мне скажи, отец, — наклонился он к пожилому человеку. — Не бывали ли в вашем городе северяне этим летом? Али, может, поселился кто чужой поблизости?

— Да разве за всеми углядишь? — уклончиво ответил торговец. — Это же ярмарка. Тут каждый день новые лица, а я до людей неприметливый. Я больше на сапоги свои смотрю, чтобы не стянул кто ненароком.

— И на том спасибо, отец, — снова взял в руки понравившуюся пару Третьяк. — Какую цену просишь за сапоги?

— Две гривны серебром, — моргнул торговец. — Брат мой сапоги шьет, большой мастер в здешних местах. Могу и шкурками взять, ежели серебром не богат.

— Знатные сапоги, — обнажил желтоватые зубы Третьяк и оглянулся на свою ватагу, столпившуюся позади. — Как думаете, браты, попросим доброго человека подарить нам эти сапоги?

— Ты бы слова такие здесь не произносил, — сузились глазки торговца, вмиг теряя всю напускную приветливость. — Княжеская дружина в нескольких десятках верст отсюда стоит, а у него людей поболее твоего будет. Да и сами мы не лыком шиты. Ты либо покупай, либо дальше топай. Не загораживай товар от добрых людей.

— Эх, какой обидчивый купец, — усмехнулись пышные усы Третьяка. — Неужто и шуткой нельзя переброситься мне с братьями моими? Ты мне все же скажи: не поселились ли в окрестностях люди с севера? Хоть бровями знак подай, а я про сапоги твои чудесные забуду.

— Не ведаю, о ком ты разговор ведешь, — поджал губы торговец. — Нечего мне тебе сказать, а угрозы свои для детишек своих оставь. Здесь не твоя земля.

— Ох, купец, купец, — дохнуло холодом из враждебных глаз. — Я запомнил твое лицо, и сапоги твои тоже. А вот речи твои мне не понравились. Мы все едино найдем тех, кого ищем. Не пришлось бы тебе пожалеть о том, что отказался нам помочь.

Пожилой торговец отвел прочь поблескивающие бешенством глаза и упрямо сжал губы, всем своим видом показывая, что не намеревается продолжать неприятную его уху беседу.

— Пойдем-ка, братцы, до хлебных рядов, — криво улыбаясь, снова обернулся к ватажникам Третьяк. — Калачами-то как вкусно пахнет. Может, и молоком кислым разжиться доведется.

Мужчина какое-то время смотрел в спины уходящих воинов, а потом, сделав знак соседу, поспешил к зерновому ряду, где до сих пор чернела прореха, предназначенная для возов Траяна.

Не видел он, как осторожно обернулся скрытый за спинами друзей Третьяк, наблюдая, куда побежит перепуганный торговец, кого предупредит в первую очередь. Повсюду двигались прибывающие на ярмарку селяне, глухо постукивали по сбитой в камень земле кони, а под ногами мешались городские ребятишки, отбившиеся от матерей. В такой кутерьме и не разберешь, кто и куда смотрит. Бесхитростный торговец и не подумал скрываться. Он побежал прямиком к месту, где обычно торговал Данко, чтобы предупредить соседей. Уж очень не понравились ему пришлые, которые положили глаз на пару его драгоценных сапог. Потели у него от страха и волнения руки, а в голове суетились тревожные мысли: может, уйти пораньше от греха пораньше? Все едино, не до торговли ему сегодня. Он бросил взгляд на синеющее над пыльным городищем небо, судорожно вздохнул, наблюдая за одинокой тучкой, подплывающей откуда-то с северо-запада. Совсем как жизнь его, до сегодняшнего дня безмятежная, омрачилась прибытием нежданных северных гостей. Может, гонца снарядить до княжеской дружины? Сообщить, что в округе появились подозрительные вооруженные люди? Так ить и беспокоить по пустякам не хочется. Что, ежели и правда просто шутки у этого бородатого такие едкие, а на самом деле добрейшей души человек?

Хорошо. Он предупредит соседей Траяна и Данко, а те пусть сами решают, как им быть.

Третьяк украдкой наблюдал за пробирающимся между возами мужчиной в добротной шерстяной свите. Пара тихих слов, брошенных в сторону, и вот часть его отряда рассеялась среди толпы одинокими фигурами, бредущими в разные стороны. Некоторые направились к воротам, другие — поближе к зерновому ряду, где, не замечая ничего вокруг, делился последними новостями перепуганный торговец.

Вскоре от зерновых возов отделилась фигурка вертлявого мальчишки, который нырнул в запруженные толпой проходы и пропал из виду. Это было неважно. Третьяк и без слов понял, что те, кого они разыскивают, сегодняшним днем припозднились, а может, и вовсе не планировали приезжать. А посланец за воротами оседлает коня и поедет предупредить, что в городище волнение и чужие люди. Как раз, что Третьяку и надобно. На дороге он и перехватит парнишку, заставит его проводить до деревеньки, в которой осели ведьмы из рода Некраса.

***

По широкому тракту скакал одинокий всадник. К этому времени все те, кто хотел приехать на ярмарку пораньше, уже доехали, и дорога была непривычно пустынна. Только где-то вдалеке тащились по направлению к городищу две подводы, груженные мешками с зерном. К ним-то и спешил юный посланец.

Траян протер глаза и посмотрел вдаль, прикрывая глаза от солнечных лучей. Его зоркий глаз узнал соседского мальчишку. Куда это он с утра пораньше несется?

— Траян! — еще издали крикнул звонкий голос. — В городе люди с севера. Они ищут Данко. Меня послали предупредить тебя. Никто из наших не знает, где живет Драговит.

Траян молча кивнул и обернулся на встревоженного брата. Надобно что-то срочно придумать, а куда деть телеги с зерном? Съехать с дороги и спрятать за рощицей?

Может быть, и пришла бы в голову Траяна какая-нибудь дельная мысль, однако вдалеке снова поднялось пыльное облако, вздымаемое десятками копыт бешено скачущих лошадей.

Траян тревожно вскрикнул и сделал сигнал мальчику немедля уходить в лес. Одновременно пихнул в плечо брата, чтобы тот, не дожидаясь всадников, бежал следом. А сам остался на дороге, застыв одиноким, огненноволосым истуканом. Он попробует пустить их по ложному следу, а сам бросит зерно на дороге и кружным путем доберется до селения Драговита, чтобы предупредить Данко.

В ушах его звучал многоголосый стук копыт, а сердце начинало свою тревожную пляску. Получится ли обвести вокруг пальца гостей с севера? Что им нужно от Данко и его семьи? Его друг никогда не говорил, почему ему пришлось покинуть родные места. Должен ли Траян опасаться нежданных гостей?

Прошло несколько долгих, томительных мгновений, и вокруг закружилась свистопляска из теней, голосов и лошадиного хрипа. Всадники теснили его к телегам, нависая грозными, враждебными фигурами.

— Куда ускакал, малец? — спрыгнул с коня толстогубый здоровяк. Ростом он был на голову ниже Траяна, но в плечах весьма крепок. Его спутники, сидевшие в седлах, как влитые, были ему под стать. Вооруженные до зубов северяне, прищурившись, враждебно оценивали стоявшего перед ними великана.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Траян. — Привет передал мне от дружков моих. Сказал, чтобы поторапливался, покуда мое место на ярмарке чужие не заняли. А таперича, верно, до мамки своей сорвался.

— А тот, кто с тобой был? — сложил руки на груди Третьяк, пытаясь выглядеть внушительнее, чем он был на самом деле. Ему еще не приходилось сталкиваться с такими высокими людьми. Оттого, верно, и чувствовал себя неуютно. Привык смотреть на людей сверху вниз.

— Тоже до дома побег, — небрежно шевельнул плечами Траян. — То мой брат был. Лепешки, что матушка на день приготовила, дома забыл.

— А может, ты врешь мне? — снова вскочил на свою лошадь Третьяк. Так он снова был выше и сразу почувствовал себя больше и значительней. — Может, ты его послал Данко предупредить, а?

Рыжий великан на секунду отвел свой взгляд, и этого было достаточно, чтобы Третьяк почуял запах свежего следа. Он не ошибся. Интуиция охотника и в этот раз его не подвела.

— Коли не хочешь, чтобы я послал в погоню за отроками своих людей, — зловеще прошептал он, склоняясь к голове Траяна, — ты должен будешь сам отвести меня к деревне, где поселился Данко и его семья. А ежели противиться будешь, тогда и тебе голову снесем, и братца твоего найдем и в кустах прикопаем. И не вздумай пугать меня княжеской дружиной

— Я не знаю никакого Данко, — тщетно попытался вывернуться он из лап Третьяка.

— Может, и не знаешь его по имени, — не стал спорить с ним Третьяк. — Но где-то к середине лета в ваших местах объявились чужаки с севера. Это наши давние знакомцы, которые задолжали нам кой-чего.

Траян молчал, стараясь не двинуть ни единым мускулом и не выдать охватившее его волнение и страх. Нельзя привести злодея в деревню к Драговиту. Там его друзья. Там Рада. Ее взгляд этим утром. Он больше ни о чем не может думать. Все время ее смеющееся лицо перед глазами. А эти черные брови? Как она приподнимает их в ласковом вопросе.

Мысли о девушке на мгновение отвлекли его от русобородого северянина. Тот тронул его рукояткой кнута, напоминая о себе.

— Чую, что ты не слушаешь меня, — сплюнул он под ноги Траяна. — Однако я не гордый, повторю. Ты должен отвести меня к пришлым людям, и мы отпустим тебя домой к твоей жене и рыжим детишкам. А ежели будешь хвостом крутить, тогда мы тебя зарубим прямо на этой дороге, а потом подпалим все окружные деревни. А пока ваш князь очухается, мы уже далеко в северные леса уйдем. А туда ваши боятся соваться. Неужто семья чужака тебе дороже своей? Мы просто хотим, чтобы они вернулись назад в северные земли и отдали нам должок. Тебе не о чем переживать.

— Где-то здесь поселились люди с севера, — опустил он голову, чтобы Третьяк не видел выражения его глаз. — Не знаю, тех ли людей ты ищешь, но о других я не ведаю. Они своим селом живут, в гости не зовут. Нелюдимы. Точной дороги не знаю, но разок видел их на дороге дальше к югу.

— А это уже хороший разговор пошел, — одобрительно кивнул Третьяк. — Видно, что ты любишь свою жену и детишек. Я оставлю своих людей охранять твое зерно, а ты садись на коня и поезжай вперед. Веди нас. Надеюсь, ты умеешь ездить верхом, великан?

Траян молча кивнул и принял брошенные ему поводья. Он старался не смотреть на окруживших его всадников. В голове его зрел смутный план: надобно увести их подальше к югу, а к темноте уйти к реке. Он знает эти места, а вот пришлые — нет. Брод! Вот что ему надобно. Может, и удастся свою шею уберечь. А Данко тем временем за озера уйдет. Хотя ему не за озера надо, а к северу идти и в болотах хорониться. Как уйти от конного отряда, если у тебя волы, телеги и малые дети на руках.

Первые шаги гнедого были нерешительны. Чуял, видно, неуверенную руку седока. Однако после первых минут знакомства конь перешел на привычную рысь и понес Траяна вперед, к тому месту, где таился в засаде ничего не подозревающий ведьмак.

Глава 33

Ночь была трудной. Она долго тянулась вслед за едва слышным сиянием месяца, наполняя темный воздух пронзительным запахом осени. Отовсюду подкрадывалась смерть. Он чувствовал ее холодное дыхание, кутаясь в покров, который не только прикрывал от человеческого глаза, но и позволял сохранить тепло, идущее от тела.

Сначала до темноты ждал, чтобы прошел мимо, возвращаясь в родное село, Траян. А когда осознал, что тот не вернется, ведьмак подкрался поближе к деревне Драговита. Хотел убедиться, что все тихо. Над селением висела сонная тишина. Не слышно было звука ссор и ругани. Мирно все. Заночевал, значит, рыжий верзила.

И тут бы Некрасу прилечь на охапку ячменной соломы, да прикрыть утомленные глаза. Однако новые тревоги наполнили его кровь беспокойством, не давая опустить усталые веки. Так, ночным филином, всю ночь и просидел, таращась в неподвижную и глухую к его страхам темноту.

А когда подкрался припозднившийся осенний рассвет, ведьмак моргнул и случайно забыл снова открыть глаза. Грохотали по сбитому в камень тракту тележные колеса, сухо щелкал кнут и негромко переговаривались люди, бредущие на ярмарку. Вот и Траян уже прошел мимо, уводя за собой свежую пару волов. А Некрас все спал, не в силах разлепить плотно сомкнутые веки.

Не слышал он шума и стука копыт гарцевавших в нескольких верстах лошадей. На таком расстоянии обычному человеку и ржания лошадиного не услышать, однако ведьмачьи уши не чета человеческим. Но ведьмак легкомысленно спал, и не было никакого толка ни от его острого орлиного зрения, ни от чуткого, как у дикого зверя, слуха.

И только когда по дороге проскакали первые всадники, оставляя за собой облако мелкой, запершившей в горле пыли, Некрас приоткрыл мутный глаз, провожая сонным взглядом неясные силуэты, проплывающие мимо. Впереди ехал человек с огненно-рыжей шевелюрой, развевающейся на ветру. Ведьмаку был известен только один человек с рыжими волосами. Траян? Некрас изумленно сел на куче примятой во сне соломы и яростно протер красные от недосыпа глаза.

Сердце его на секунду остановилось. Забывая дышать, он во все глаза смотрел на всадников, многие из которых были ему слишком хорошо знакомы. Один за другим они мчались мимо него по петляющей меж полей дороге. Мчались вслед за рыжеволосым великаном, которому не далее, как вчера так не доверял ведьмак. А теперь он смотрел на него и не мог оторвать потеплевших глаз от кудрявых рыжих волос. На сердце его расцветал жаркий цветок благодарности, на который уже падали первые слезы страха за нового друга. Успеет ли уйти? Не придется ли ему искать изрубленное на кусочки тело далеко к югу, когда Третьяк догадается, что его обманули? В том, что обман вскроется, Некрас не сомневался.

***

Конь шел ходкой, ровной рысью. Хороший был конь. Увел бы, ежели бы сила была на его стороне. Траян оглянулся и поежился, встретив цепкий взгляд десятков враждебных глаз. Как уйти от такой своры? Грудь его болезненно вздохнула, затосковала. Ведь он еще так молод. Едва двадцать четвертый годок отметил. Неужели это все? И никогда не взять ему на руки своего новорожденного сына? Думай, Траян. Должен быть ход, да такой, чтобы пришлые ахнули: вот только был он, а вот уже на другой стороне реки скачет. Скоро та река, да вот токмо план его нехорош. Ничего не помешает чужакам вернуться и еще раз городских расспросить. Хоть и нелюдим Драговит, а все же есть люди, которые знают, кто он и где живет. Подловишь такого на темной дороге, и даже, ежели не захочет, а скажет. Со страху все как на духу выложит. И не будет в этом большой его вины. Кто же хочет своих детей сиротами оставлять? Даже ежели один не скажет, так другой струхнет обязательно. Морды-то у этих северян страшные какие, все как на подбор красномордые разбойники.

Сверкнула у дороги лента реки, но Траян, отмахнувшись от ее заманчивого изгиба, продолжил свой путь вперед, следуя повороту на запад. Еще несколько десятков верст — и он уйдет за пределы мест, в которых прошло его детство и юность. А дельной мысли все так и не пришло ему. А раз нет, так будет он скакать, покуда не свалится заморенная лошадь.

Траян снова оглянулся на своих спутников, переживая, не догадались ли они, что их уводят по ложному следу.

А ведь мысль о том, чтобы загнать коней, не так уж и плоха. Нет коня — нет и всадника. А пеший уже не так опасен, как конный. На лице Траяна расплылась довольная улыбка. Он так расслабился, что не заметил, как к нему подъехал Третьяк.

— Чего сияешь, как начищенный медяк? — угрюмо покосился он в сторону Траяна.

— Конь уж больно хорош, — не моргнув глазом, соврал тот. — До чего же ровно идет. Дорога цена такому коню.

— Далеко еще? — кинул Третьяк недовольный взгляд вперед, где перед ним стлалась пыльная лента бесконечной дороги. — Час уже рысью идем. Не загнать бы коней.

— Далеко, — отвел Траян в сторону свой взгляд. Зря, видно, он надеялся провести опытных конников.

— Тогда шагом пойдем, — уставился на Траяна немигающий взгляд. — Коням роздых нужен. И как водоем будет, сворачивай с дороги. На привал встанем.

После первого короткого привала последовал второй. Ватажники знали цену своим лошадям и берегли их как зеницу ока. Рысь сменялась неторопливым шагом, а то и вовсе полной остановкой в придорожной тени, где конские морды тут же ныряли в щетку жесткой, подсохшей по осени травы.

Траян уныло наблюдал за мощными конскими крупами и гривастыми шеями, склоненными к земле.

— Ты хорошо знаешь, Данко? — подсел к нему Третьяк.

— Нет, — мотнул головой Траян. — Торговали рядком, пока поближе жил. Да потом в дальние места подался. Я разок до его деревеньки ездил. Невесту себе присматривал.

Врать, подмешивая к вранью немного правды, получалось убедительно, и поэтому Третьяк ничего не заподозрил. Перед глазами снова встало густобровое лицо Рады. Увидит ли он ее еще раз? Али так и сгинет бобылем под калиновым кустом?

— Почему он уехал дальше к югу? — не унимался Третьяк.

— Тревожно ему стало, — пожал плечами Траян. — Вот и решился. Вроде как боялся кого-то.

— Боялся? — обнажились в довольной улыбке крупные зубы. — Правильно делал, что боялся. Следующий переход чуть длиннее сделаем. К обеду уже время. Там на долгий привал встанем. Люди без горячего со вчерашнего дня едут. А перед встречей с Данко желательно хорошо подкрепиться.

Чем дальше уходили они от родного дома, тем тревожнее становилось на душе у Траяна. Хотелось свернуть с накатанной дороги и укрыться в густом лесу, но по обе стороны от тракта желтели луга и небольшие рощи, которые не могли укрыть от погони несчастного пленника.

А все же к вечеру ему надобно дать деру. Как начнет темнеть, так он и скатится куда-нибудь в укромный овражек. Небось, не пропадет. Всемогущие боги не дадут ему сгинуть, не повидав отца и матери.

Вскоре вдоль дороги замелькала еще одна речушка и, свернув к западу, скрылась в густых лесах. Траян в очередной раз бросил тоскливый взгляд на усталые лица ватажников и, пришпорив коня, рванулся к съезду с дороги, к лесу. Вздрогнувший от неожиданности конь понес его быстрым галопом, сразу опередив на несколько корпусов всех остальных, не ожидавших от Траяна такой прыти. Первым опомнился Третьяк и кинулся в погоню.

Забыв об усталости, летели друг за другом кони. Чертыхались, захваченные врасплох люди. Боясь оглянуться назад, он ворвался в тенистую глубину и проскакал еще пару десятков метров прежде, чем остановить коня. Через несколько секунд поводья были брошены, а Траян, перепрыгивая через рытвины, торопливо бежал к реке. По щекам его хлестали ветки, а в ушах звучало собственное шумное дыхание.

Его преследователи рассыпались по лесу. Всего на несколько десятков шагов опережал их Траян, а был он хоть и крупным парнем, а все же не таким выносливым, как ватажники Третьяка, закаленные в долгих конных и пеших походах. Первой у его уха тренькнула стрела Зорана. Второй, обжегшей бедро беглеца, посчастливилось быть стреле Третьяка. Он еще сопротивлялся и пытался бежать, невзирая на боль, но их тяжелые шаги подбирались к нему со всех сторон. Охваченная жгучей болью нога запнулась о кучу сухих веток и не удержала его тело на весу.

— Вставай, — прошипел рядом сердитый голос. — Стрела тебе токмо крови немного пустила, как жирному кабану.

— Зачем мне вставать? — продолжая лежать на куче веток, пробормотал Траян. — Вы все равно меня убьете.

— Может, еще и повезет тебе, — ухмыльнулся Третьяк, трогая его ногу носком сапога, — ежели расскажешь, все как есть: где найти Данко и много ли в деревне мужчин.

— А как расскажу, так сразу меня и убьете, — не поворачивая к нему лица, бормотал рыжий великан.

— Чего ты заладил одно и то же? — притворно нахмурился Третьяк. — Зачем нам тебя убивать?

— А зачем я вам живой, ежели я все, что знаю, скажу? — осмелился он глянуть на своего мучителя.

— Ежели бы не побежал, — присел с ним рядом Третьяк, — я бы тебе и коня подарил. А вот теперь не обессудь: доверие ты мое обманул.

Траян насуплено молчал, не пытаясь подняться. Боль в том месте, где его ногу задела стрела, понемногу стихала. А все же на проткнутой ноге так быстро уже не побежишь.

— Давай так договоримся, — прищурившись, предложил ему Третьяк. — Мы тебя сейчас до тракта доставим. Там ты нам все расскажешь, и на попутной телеге до деревни своей вернешься, а мы дальше по своему делу поедем.

— А как же зерно мое? — напомнил ему Траян.

— Слово с собой тебе секретное передам, — пообещал Третьяк. — Товарищ мой тебе зерно и вернет, да еще до дома довезти поможет. Ну, так что? Уговор?

Хорошо, — кивнула рыжая голова. — Подняться помоги для начала.

К тракту они возвращались тихим шагом, чтобы лошади хоть немного пришли в себя после бешеной скачки, которую им устроил Траян. Мимо проехала пара телег. Он проводил людей печальным взглядом. Как же хотелось ему упасть лицом в душистое сено и качаться на кочках, не думая ни о чем! Как случилось так, что он заложник у бандитов с севера, и никто еще не пришел ему на помощь? Где князь и его дружина? Неужто забыли они про свой долг — хранить покой простых жителей? За что взымают налоги, ежели в нужный час никого не видать на дороге? Где дозоры?

Мысли перескакивали с одной на другую, путались между собой и ругались. Дурная ночь и непривычно долгая езда в седле лишали его сил и воли к сопротивлению. В конце концов он простой сельский парень, а не дружинник. Не ведал он, что доведется ему столкнуться с такой бедой и остаться с ней один на один.

— Чего голову повесил? — остановил своего коня Третьяк. До дороги оставалось пара десятков метров. — Путь твой с нами к концу подошел. Скоро домой поедешь. Скажи, где нам искать Данко.

— Дальше к югу, а потом третий съезд на восток. В первой деревне про него спросите. Там его хорошо знают. Подскажут, куда дальше ехать.

— А не соврал ты мне? — испытующе глянул на него Третьяк.

— Долго будешь разговаривать, опоздать можешь, — облизал пересохшие губы Траян. — Последний раз два дня назад его видел. Опять он в путь собирался. А вот куда, не сказал.

— Что же ты сразу обо всем не рассказал! — сердито зыркнул на него Третьяк.

— Ты не спрашивал, — огрызнулся Траян. — Сказал дорогу показать, я и показывал.

— С коня слазь теперь, — приказал ему хриплый голос. — И к дороге иди. Освобождаю тебя.

Не чувствуя своих ног, Траян осторожно сполз с лошадиного бока и мелкими шагами пошел к дороге, сгорбив плечи и все время ожидая сердитого окрика. Ни единого звука не вырвалось из плотно сомкнутых губ. Лишь откуда-то издалека пропела еще одна стрела и впилась в спину, пробив легкое. Его по-детски обиженное лицо обернулось к недругам. На губах уже пузырилась розовая пена. Могучее тело сделало еще несколько шагов и рухнуло, укладывая рыжую голову в придорожную пыль.

Глава 34

Его руки действовали очень быстро. Они плясали в воздухе, вычерчивая символы и рассыпая крупицы серебристого порошка. На глазах у сивогривого коня, изумленно косившегося в сторону ведьмака, с неуловимой скоростью менялся придорожный пейзаж. Там, где был проселок, ведущий к деревне Драговита, теперь высился угрюмый сосновый бор, неприветливо нависающий над старым деревенским трактом переплетением толстых колючих ветвей.

Деревья эти ничем не отличишь от настоящих. Также кололись сосновые иголки и тек промеж смолистых стволов терпкий воздух, пропитанный горьковатой свежестью хвои, с легким привкусом смолы.

А коли не остановит любопытного путника первая преграда, тогда следом уткнется он в узкое озеро с топкими болотистыми берегами, заросшее непроходимой стеной остролистого тростника, что словно живой цепляется за одежу, не давая пробраться к воде.

Морок еще долго будет висеть над дорогой, сбивая с пути даже тех, кто не раз и не два бывал в этих местах. Но не вызовет он в селянах удивления, ибо такова его сила, что мутит он сознание и путает следы человеческой памяти.

Довольный своей работой, ведьмак стряхнул с ладоней последние крупинки и погладил коня по лобастой голове, успокаивая и внушая, что ничего необычного не происходит.

Окинув свое творение последним критическим взглядом, Некрас вскочил на сивогривого и послал его вперед торопливой рысью. Он потерял немало времени, но все еще может нагнать отряд Третьяка и проследить, как далеко удалось увести разбойников его рыжебородому другу.

Нет нужды подбираться слишком близко, а ежели повернут обратно, то ему не составит труда объяснить, что он делает так далеко от северных болот. По одной простой причине, что он ничего не собирается объяснять. Не Третьякова ума это дело.

Чуть пригнувшись к развевающейся на ветру гриве, мчался по твердой, сбитой в камень дороге, припорошенной толстым слоем пушистой пыли, закутанный в шерстяной плащ ведьмак. Вслед за ним тянулся длинный шлейф из мельчайшей глинистой взвеси. В южных землях слишком давно не было дождя.

Его взгляд зацепился за тучку, темнеющую на горизонте едва приметным пятнышком. Бывает, что даже из малого можно вырастить нечто большое. В его глазах промелькнуло что-то похожее на неясную мысль. Вспыхнула яркой искоркой в серо-зеленых глазах и тут же погасла, притушенная тревогой за Траяна. Что сталось с рыжим великаном? Жив ли?

Солнце уже перевалило за вторую половину дня, когда ведьмак приметил далекое облачко пыли. Он чуть придержал коня, не решаясь приблизиться к ватаге на опасное для Траяна расстояние. Нельзя ему попадаться на глаза Третьяка. Все дело можно испортить.

Притаившись за кустами, он внимательно наблюдал, как дымятся костры и суетятся вокруг огня обросшие за долгий поход люди. Кипела в дорожных горшках похлебка, знаменуя собой время позднего обеда. Острый взгляд скользил по фигурам, но не находил того, кого искал. Ни единого рыжего пятна среди угрюмых лиц северян. Куда он подевался? Сбежал? Как узнать наверняка?

Некрас тревожно осмотрелся вокруг, еще не зная, что предпринять. Рискнуть и подобраться поближе, покуда не сварилась в горшках походное варево? Он глянул на Серко, меланхолично жующего жесткие одеревеневшие стебли. Коня вроде не видать с дороги, а значит, он может оставить его ненадолго и подобраться поближе к обедающим ватажникам. Может и услышит чего-нибудь путного.

Лишь бы сбылись его мечты, и Траян смог вырваться из цепких разбойных лап.

Скрытой под паутинкой покрова тенью скользнул Некрас к пылающим в прозрачном осеннем воздухе кострам. Запах человеческой еды больше не мог взволновать его ноздрей. Он все еще мог влить в себя миску горячей похлебки, ежели была нужда притвориться человеком. Однако, это было все равно, как наполнить голодный желудок чашей холодной воды. Наполнить, наполняет, а сытости не дает.

Третьяк по своему обыкновению сидел чуть в сторонке, окружив себя самыми верными соратниками. Лютый, склонившись над своим костром, колдовал над горшком с ароматной мясной похлебкой. Его изрезанное шрамами лицо было непривычно сосредоточенным и одухотворенным. Ему нравилось быть правой рукой Третьяка и его личным поваром. Он понимал толк в мужской кухне.

— И все-таки надо было его добить, — задумчиво сказал Зоран, наблюдая за кипящим на огне горшком. Горячего хлебова хотелось еще со вчерашнего дня, но Третьяк гнал их вперед и приходилось довольствоваться остатками сухарей. Хорошо бы покончить с этим делом и отправиться домой. Его молодая пугливая жена уже, верно, совсем заждалась его. Зоран плотоядно улыбнулся, вспоминая, как она плакала, когда Третьяк принудил соседей отдать девушку своему соратнику. С таким вожаком, как Третьяк не пропадешь. Однако и не забалуешь.

— Ты что-то сказал? — приоткрыл задремавшие глаза его благодетель.

— Я говорю, что зря ты не добил рыжего, — сплюнул Зоран голодную слюну. — А ежели подберет кто и выходить сумеет? Он имена наши слышал. Узнать сможет, ежели до разбирательства дело дойдет.

— Сдохнет, — уверенно отмахнулся Третьяк. — К утру уже вытянет ноги. А ежели нет, так мы ему на обратно пути поможем. Недосуг мне было с ним возиться, да с коня слазить.

— Торопливость до добра не доведет, — насупился Зоран. — А ежели его подберут селяне, и до князя слух дойдет? Одно дело на ярмарке шорох наводить, а другое дело стрелу в живом человеке оставить.

— С каких пор ты таким докучливым стал? — глянули на него ироничные глаза. — Али боишься до молодой жены не вернуться? Хочешь, поезжай и сам его добей. Далеко-то не отъехали еще, поди. Как раз к твоему возвращению и обед подоспеет.

Зоран с сомнением глянул на Лютого, известного тем, что мог, не спросясь, навернуть и чужую пайку, ежели оставить ее без присмотра.

— Не уползет, поди, — смущенно кашлянул он, отводя глаза от насмешливого взгляда Третьяка. — Видел я, как он кровью давился. Может, и правда сдох уже.

— А ведь есть правда в твоих словах, — посерьезнел вожак. — Ежели успеет рыжий про нас сболтнуть, тогда народ всенепременно к князю побежит. А нам этого совсем не надобно сейчас. И так наследили немало.

— Как делать будем? — потер Зоран резко зачесавшейся нос.

— Человека пошлем, чтобы прибрал, — кивнул Третьяк на группу своих людей, сидящих чуть на отдалении. — А сами вперед двинемся. Тебя отпускать не хочу. Рядом нужны надежные люди. А добить раненного — дело несложное. Любой дурак справится.

Некрас, удерживая себя от резких движений, осторожно выполз из своей засады, занавешенной ветками орешника. Слова Третьяка отдавались в ушах тревожным эхом. Траян тяжело ранен. У него есть время, но совсем немного. Как только поспеет мясная похлебка, и стихнут скребущие по донышкам мисок деревянные ложки — все, делу конец. Как же узнать, в какой стороне лежит загубленный татями человек? Жив ли еще?

Еще долго сторожился ведьмак ушей, оставленных позади ватажников. Каждый шаг свой ступал мягко, словно волк, крадущийся по следу заплутавшего в чаще оленя. Хоть и шумно на поляне, а все же боязно. Что ежели дозоры выставили, а он не приметил наблюдателя по причине своей торопливости? И хоть не узрит его человеческий глаз под покровом магическим, а все же на шум по следу могут и погоню наладить.

Серко лениво повел в его сторону карим глазом и снова опустил гривастую голову, продолжая меланхолично жевать пожухлую траву. Ведьмак скинул с себя покров, являя себя взору вздрогнувшего от неожиданности коня. Тот все никак не мог привыкнуть к неожиданным исчезновениям и появлениям хозяина. Успокаивать сивогривого было некогда — ведьмак вскочил в седло, надеясь, что лошадиная спина узнает привычный вес и крепкую хозяйскую руку.

Некрас развернул коня назад, к селению Драговита, и поехал неспешной рысцой, изо всех сил напрягая свой и без того острый слух. Настороженные уши вылавливали среди многоголосья придорожной полосы слабый, едва слышный стон раненого. А ежели было поздно — тогда, быть может, крики воронья, слетающегося к добыче.

Еще издали он заметил темную тень в бездонной глубине прозрачного осеннего неба. Черный коршун чертил широкие, ленивые круги над просекой, опускаясь все ниже.

Некрас беззвучно взвыл от отчаяния. Неужто не дождался помощи, несчастный? Пришпорив коня, он помчался навстречу зловещей тени, будто запрещая смерти переступить порог человеческого дома.

Траян еще дышал. Побелевшее лицо его уже утратило последние теплые краски, и даже волосы больше не сияли рыжим золотом, как прежде. Однако дыхание все еще теплилось на посиневших умирающих губах.

Еще секунда — и ведьмак уже склонился над телом угасающего на глазах друга, прижимая к его губам свои, чтобы подарить дыхание жизни. Это был отчаянный шаг, на который обычно не идут ведьмаки. Однако, выбор был невелик: либо пожертвовать частью своей жизни, либо бессильно смотреть, как с губ умирающего срывается последний вздох.

Сначала вздрогнула и заходила ходуном его мощная грудь. Широко раскрытый рот зевал, как у выбросившейся на берег рыбины, наполняя пробитые легкие терпким осенним воздухом. Древко торчащей из груди стрелы окрасилось свежей, вытекающей из раны кровью. Опытные руки уже вовсю колдовали над раненым. Он не решился вытянуть стрелу, опасаясь, что Траян потеряет еще больше крови. Ему нужен покой, а впереди долгая тряская дорога. Вместо этого ведьмак достал из дорожного мешка склянку со снадобьем и облепил место раны жидкой кашицей. Это остановит кровь. Из другой склянки, прижатой к губам, уже стекали капли, дарующие избавление от боли и долгий глубокий сон.

Вскоре вялый Траян уже покачивался в седле, обводя окрестности мутным, ничего не понимающим взглядом. Некрас сидел позади, прижимая к себе тело рыжего великана, ослабевшего от потери крови. С таким грузом дорога покажется длиной в бесконечность.

Серко медленно переставлял копыта, не решаясь перейти на рысь. Одно неосторожное движение и раненый вылетит из седла. Даже конь понимал, что человек, притулившийся на его спине, все еще мечется на границе между жизнью и смертью.

Мимо текли людские потоки. Грохотали по твердой земле деревянные колеса. Брели возвращающиеся с ярмарки селяне и вихрем проносились одинокие всадники. Никто не замечал ничего необычного в плетущемся по дороге сером коне, в седле которого сидел хмурый старик, не желавший вступать в разговоры с селянами. Траян, сидящий впереди, был надежно скрыт от людских глаз под тонкой сеточкой покрова. Он тихо вздыхал, из последних сил держась за крепкие, длинные пряди лошадиной гривы. Сознание то возвращалось к нему на мгновение, а то снова ускользало в бесконечную голубую даль.

В селении Драговита царила оживленная суета. В этот день они так и не успели уехать за озера, занятые починкой рассохшихся от времени тележных колес.

Когда на вечернем горизонте появился одинокий всадник, Данко с тревогой оглянулся на Милана, гадая и страшась: кто этот нежданный гость? Какую весть несет на себе сивогривый конь?

Всадников было двое. Некрас, скинувший с себя обличье старика, смотрел на родичей строгим, усталым взглядом. Словно ждал чего-то. Данко не видел глаз ведьмака. Он с ужасом смотрел на бледное лицо друга и стрелу, торчащую из его груди. Ту самую стрелу, которая была предназначена для него, но волей судьбы пролетела мимо.

Глава 35

Кони медленно брели по пустынной дороге, с ленцой переставляя усталые копыта. Всадники уже давно спешились и шли рядом, обшаривая окрестности внимательным взглядом в поисках хоть малой подсказки. Когда настороженное ухо ловило звук далеких копыт или скрип колеса, они отворачивались в сторону, пряча глаза и лица от редких путников, проезжающих мимо. Уже давно бы им найти место, где еще недавно скреб холодную землю умирающий проводник, но придорожные съезды и рощи были похожи друг на друга, как две капли воды, сливаясь в однообразную картину, и взгляд их скользил дальше, не зная, за что зацепиться. Бывшим бродяжкам, только недавно вступившим в отряд Третьяка, явно не хватало поискового опыта. Почему он не послал с ними Зорана? Они только зря теряют время. Без бывалого наставника они чувствовали себя заблудшими детьми, позабытыми в лесу нерадивыми родителями.

— Может, подобрал его кто? — не выдержал костлявый юнец с длинным унылым носом по прозвищу Палка.

— Чего ты опять раньше времени нас хоронишь? — ответил коренастый Бокша, который был полной противоположностью своему спутнику: коротенький и плотный мужичок с румяным лицом, похожий на свежеиспеченный колобок.

— Уже битый час ищем поганца, — пробормотал Палка. — Куда он мог подеваться?

— По сторонам лучше смотри, — недовольно буркнул Бокша, отворачивая свой взор к востоку, туда, где текла узенькая речушка. — Помню, у воды он свернул, к тому лесу подался. Сворачиваем. Должен где-то здесь неподалеку валяться.

Бросив поводья, они склонились над землей, изрытой копытами, по-собачьи вынюхивая след. Вот — первые следы побуревшей крови на придорожном камне. Здесь он лежал, загребая ладонями сухой, осыпающийся сквозь пальцы песок. Все вокруг испятнано каплями и потеками спекшейся крови. Только вот тела нет. С такой раной сам бы не поднялся. Значит, подобрал его какой-нибудь проезжий селянин, и повез на телеге в ближнюю деревню, к лекарю.

Бокша чертыхнулся и пнул кучку песка, разлетевшуюся в воздухе пыльным облаком.

— Чего делать-то? — снова захныкал Палка, шмыгнув длинным носом.

— Ну и нюня же ты, — фыркнул Бокша с презрением, поднимая тяжелый взгляд на юнца. — Зачем за мной увязался, ежели каждого куста боишься?

— Не любят меня в отряде, — нехотя признался Палка. — Дразнят. А ты мне вроде за старшего брата. Почитай, пять годков уже вместе по лесам бродим.

— Вот я тебе как старший брат и говорю, — хмуро сказал Бокша. — Соберись. Третьяку скажем, что добили рыжего и в речку сбросили, чтобы следов не оставлять.

— А отчего же правды не сказать? — почесал нечёсаную голову Палка.

— Ежели правду скажем, значит, задание не удалось нам выполнить, — хитро усмехнулся Бокша. — А коли скажем, что ты ему нож в сердце воткнул, там глядишь и уважать тебя в отряде будут. Сам же жалуешься, что насмехаются. А так, глядишь, и какой-никакой авторитет у тебя образуется.

Бокша сказал все, как было задумано, и Третьяк поверил. Они еще долго рыскали по окрестностям в поисках деревни, о которой говорил Траян. Но в округе на многие версты давно уже не вились дымки над очагами хлебосольных хозяек. В нынешние неспокойные времена люди избегали отдаленных мест и старались селиться поближе к городищу и княжеской вотчине, опасаясь беспокойных соседей и кочевников, каждый год разоряющих дальние селения. Только когда над лугами повисла легкая дымка вечернего тумана, Третьяк осмелился признаться себе, что его, как малое дитя, обвели вокруг пальца.

— Привал! — гаркнул он, привлекая к себе внимание растянувшихся по всей дороге всадников.

Усталые люди спрыгивали с натруженных конских спин и вели измотанных лошадей к небольшой полянке у крошечного озерца, больше похожего на мутную лужу.

Скоро в тусклом свете вечерних сумерек запылали первые костры, а люди, измотанные долгим днем, без сил повалились на холодную землю, не в силах подумать о горячем ужине. Они лениво переговаривались, поочередно подставляя теплу, идущему от огня, то правый, то левый бок.

Третьяк сердито чистил ножом маленькую репку. Повезло наткнуться на заброшенное, неухоженное поле, где среди высившегося повсюду будылья, уцелело несколько мелких репок. Оголодавшие люди с радостью выкопали их, припрятав в дорожные мешки. Хотели было сначала запечь в золе, но голод сказал свое слово, и вот, на крепких зубах, уже захрустели первые очищенные от грязи корнеплоды.

— Чего делать дальше будем? — подсел к нему с левого бока Лютый.

— Спать, — коротко ответил Третьяк, не желая смотреть в глаза побратима.

— А как утро наступит? — не отставал Лютый.

— Как наступит, так и будем думать, — буркнул Третьяк.

— Обманул, выходит, нас рыжий, — тихо, так чтобы не услышали другие, сказал ближний человек.

Третьяк ничего не ответил, ожесточенно разгрызая горьковатую репку. Пошарив в мешке, он достал ячменный сухарь, отправляя его вдогонку к переспелому корнеплоду. С сомнением посмотрел на чашу с мутноватой водой, которую принес ему Лютый, и, брезгливо морщась, сделал несколько глотков.

Вокруг уже совсем стемнело. Свет от костров плясал на лицах людей, превращая их в чудовищные маски. Бочком придвинулся откуда-то из темноты краснощекий Бокша. Не хотел новичок оставаться в стороне от дела, а сегодняшний мнимый успех на время возвысил его над остальными и дал место за главным столом.

— Видел кто вас с дороги, когда рыжего к воде тащили? — перевел Третьяк глаза на удачно подвернувшегося Бокшу.

— Пусто было, — замотал тот круглой головой. — Сам все проверил.

— А все-таки наследили мы, — нахмурился Третьяк. — Столько глаз вокруг было, когда вместе с рыжим ехали. Трудно не запомнить целую ватагу вооруженных северян на южном тракте. Чую, что первые весточки уже полетели в княжескую вотчину. А нам с ним встречаться не с руки.

— И как дальше быть? — напомнил о себе Лютый.

— Обещал я вам, браты мои, — позволил себе один тяжелый вздох Третьяк, — что, коли не найдем Богдану, так тому и быть. Но прежде, чем в родные земли воротиться, выберем деревеньку побогаче и хорошенько пошалим. Припас в дорогу истребуем, да и невест тем, кто до сих пор женой не обзавелся. А коли супротивничать станут селяне, тогда без оглядки на местного князя, огненного петуха к ним в гости пригласим.

Лютый дрогнул спрятанными в бороде губами, одобрительно кивнув — именно такую речь и ждали от вожака его люди. Должна быть достойная отплата за то тяжкое бремя, что они безропотно несли в дальнем походе. Оставили позади свои семьи, неубранные поля...

Хоть и не спорил он никогда с Третьяком, а все же не разделял его помешательства. На кой ляд сдалась ему эта Богдана? Другой давно бы выкинул мерзавку из головы. Но Третьяк был не из таких: ежели была бы его воля, он бы и на край света пошел, чтобы добраться до той, что однажды его отвергла.

***

Поздний сырой рассвет застал обоих с широко раскрытыми глазами. Не сомкнул глаз той ночью Третьяк, до болезненного скрипа сжимая свою крупную челюсть. Не спал и ведьмак, не смея прикрыть свои очи, ожидая возвращения разбойной ватаги. Что ожидать от Третьяка теперь, когда обман Траяна вскрылся и он не нашел ту, которую искал. Вернется к городищу? Поймает какого-нибудь бедолагу-торговца и будет пытать, пока тот не скажет, где селение Драговита?

А ведь и Данко теперь связан по рукам и ногам. Нельзя сейчас трогать с места Траяна — ранен, и жизнь его висит на тонкой ниточке. Того и гляди оборвется.

Хрустнув косточками, Некрас с наслаждением потянулся и глянул в сереющее над головой утреннее небо. Вчерашняя тучка застыла на востоке крошечным темным пятнышком.

«Большое всегда начинается с малого», — снова подумал ведьмак и посмотрел на свои руки, покрытые серебристой сеточкой морщин. От этих морщин уже не избавиться — такова плата за глоток жизни, который он подарил Траяну. Людскому глазу они незаметны, а Ванда его за это не похвалит. Он знал это. Но не мог поступить иначе.

Помощник, о котором он молил небеса, пришел. Как отпустить его на ту сторону, не заглянув напоследок в эти смелые карие глаза? Он ведь еще так молод.

Ведьмак стоял неподвижно, повелительно глядя в центр своих ладоней, призывая на помощь силу стихий. Ладони теплели, прорастая силой земли, покрытой берёзовыми рощами и дремучим сосновым бором. Из глубин пробивалось сияние болотной жилы, и, коснувшись его широких стоп, сливалось с телом Некраса, наполняя его своей древней мощью. Плечи бугрились, обрастая мускулами, раздаваясь вширь. Широко расставленные ноги и поднятые к небу руки придавали его телу сходство со звездой. И вот звезда вспыхнула — яркое зеленоватое свечение озарило осенний воздух. Лучи пронзили прозрачную тишину, собирая влагу. Тёмная тучка на востоке печально вздохнула своим полупустым брюхом и медленно поплыла навстречу, повинуясь зову. Казалось, она и сама не верила, что у ведьмака получится задуманное. А он знал, что сможет. Должен смочь. А ежели не хватит незримых капель, что висят над землёй утренней дымкой, — тогда попросит он помощи у деревьев и северных болот. Буре быть.

Над кронами пронесся первый порыв ветра, срывая с ветвей полные горсти побуревшей листвы, закружившейся вокруг ведьмака беспокойным пестрым хороводом. Еще не успевший разгореться рассвет уже тушили наползающие из-за горизонта тучи. Они тоже слышали зов.

Где-то далеко, за многие версты к югу, выступили в обратный путь люди Третьяка. На лице вожака отпечаталась неестественная бледность, а тусклые глаза еще глубже запали в глазницы после бессонной ночи, проведенной у костра. Он изредка ронял тяжелое слово, с неохотой отвечая на вопросы словоохотливого Зорана. Тот сиял, словно начищенный медяк, не считая нужным скрывать свою радость. Они наконец-то едут домой. Там, где его ждет молодая жена. Этот поход оказался слишком долгим и окончился неудачей. Зря все-таки Третьяк послушал старуху.

— Может, не будем гневить богов? — смущенно кашлянул он, в очередной раз подъезжая к вожаку. — Зачем разорять местных? Могут ведь и дружинников следом послать. Дорога одна, а кони наши уже измотаны долгим переходом. Им не составит труда нас догнать. Припас и на ярмарке можно купить. А жен на севере найдешь своим людям. Мне же нашел. Такому могущественному воину, как ты, ни один старейшина не откажет.

— Что с тобой, Зоран? — прищурился Третьяк. — Ты, видно, совсем из ума выжил от радости? С каких это пор ты стал давать мне указания?

— Это не указания, — испуганно замотал головой Зоран. — Дружеский совет и не более того. Кто я такой, чтобы говорить тебе, что делать.

— Какой же ты друг, ежели даешь мне такие советы, — глянули на него колючие глаза. — Хочешь, чтобы я авторитета своего лишился? Весь разбойный люд меня уважает. А почему? Потому что я всегда беру то, что мне хочется. Силой беру, а не торгом на ярмарке.

— Прости, Третьяк, — вытер рукавом резко вспотевший лоб Зоран. — И правда, ополоумел я от радости. Нелепица с уст слетела. Больше не повторится.

— То-то же, — усмехнулся вожак. — К людям езжай, да послушай, о чем речи ведут.

Зоран энергично замотал головой, выражая готовность немедленно вернуться к своим обязанностям соглядатая и надсмотрщика. Третьяк проводил его усталым взглядом и удивленно тронул мокрый нос. С неба сорвалась еще одна дождевая капля и медленно стекла по щеке.

Глава 36

На дороге мокли две одинокие телеги с зерном. Мимо торопливо проезжали всадники и шагали пешие, кутаясь в накидки из темной, испятнанной дождем шерсти. Порывистый ветер рвал полы одежды и срывал шапки, которые на мгновение взмывали вверх, чтобы тут же рухнуть в жидкую грязь под ногами торгового люда, спешащего домой.

Неподалеку от дороги, в молодом осиннике, тщетно пытался найти укрытие человек Третьяка, оставленный сторожить телеги. Промокший до последней нитки, он дрожал от холода, уныло вглядываясь в заволоченный темными тучами горизонт. Надежды на то, что буря стихнет в скором сроке, не оставалось. А Третьяка с побратимами все не было. Должны бы уже воротиться. Дело-то к вечеру движется.

Дождь зарядил с самого утра. Сначала робкий и незаметный, он срывался одинокими каплями и чертил на пыльной дороге заячьи стежки. К обеду прошли скоротечные ливни, а из городища потянулись первые торговцы, решившие не искушать судьбу. И вот, уже час, как минул, когда хмурые небеса разверзлись и обрушили на иссушенную землю потоки ледяной воды и бурные порывы колкого осеннего ветра.

Человек не выдержал и побежал к телегам, в попытке укрыться под широким днищем. Земля между тележными колесами еще не успела промокнуть и хранила остатки тепла, спрятанного в дорожной пыли.

Ухо, плотно прижатое к земле, уловило отголосок множества копыт, приближающихся с юга. Сердце несчастного стража взволнованно вздрогнуло. Неужто свои? Промокшая насквозь одежда липла к телу и сковывала движения. Он с трудом выполз из-под телеги и с надеждой взглянул на юг.

По дороге медленным шагом двигалась нестройная группа всадников. Изнуренные долгим переходом, они уже не пытались скрыться от хлещущих струй, позволяя дождю затекать под еще не до конца промокшую одежду. Видно, буря шла полосой, и основной удар пришелся на городище и рассыпавшиеся вокруг селения.

— Эге-гей! — замахал он руками, пытаясь перекричать шум ветра. — Сюда!

Конные окружили телегу, уставившись на мешки бессмысленным взглядом.

— Распороть мешки, — послышался глухой голос Третьяка, — половину на дорогу. Остальное приторочить к седлу.

— Так мокрое, зерно-то, — попробовал пожаловаться длинноносый Палка. — Сопреет все. Зачем так много брать? Кони и так с ног валятся.

— Кто это сказал? — прогремел голос Третьяка.

— Молодой он, — бочком подкатился к вожаку Бокша. — Вот и вылез поперед старших. Глупый. Не серчай на него, старшой.

— Хорошо, — устало махнул рукой Третьяк. — За глупость прощу, но впредь держи язык за зубами, покуда тебя не спросят. Грузите мешки. Припасом разжиться более негде. Проселки под водой стоят, не проехать. Тракт повыше, с него вода скатывается, оттого мы еще до сих пор не завязли. Однако, ежели еще на часок-другой задержимся, то скоро и кони по бабки в грязи утонут.

— А куда мы теперь? — раздался голос одного из новеньких.

— К дому надо двигаться, — махнул Третьяк в северном направлении. — Небо там светлеет, значит, буря стороной уходит. Как на сухое выедем, костры будем палить, одежу сушить. С самого рассвета, кроме ячменного сухаря, ничего во рту не было.

— А как же набег на деревню? — не унимался голос. — Ты обещал нам невест.

— Ты, видно, тоже молодой и глупый? — пряча усталость, насмешливо спросил Третьяк. — Али тебе болтливую голову укоротить надобно? Не видишь, что вокруг творится? Молись всем богам, чтобы живым от бури уйти, а невесту мы тебе и в северных землях найдем.

Юнец что-то буркнул себе под нос и принял протянутый ему мешок. Спорить больше не хотелось.

Как и сказал Третьяк, скоро копыта измученных долгой дорогой лошадей стали скользить по дороге, проваливаясь в ямки, наполненные водой и жидкой грязью. Некоторые падали и, не в силах подняться, провожали уходящий отряд тихим ржанием. К позднему вечеру, когда уже едва можно было различить спину едущего впереди товарища, изрядно поредевший отряд наконец-то выбрался на сухую дорогу.

Предположение Третьяка оказалось верным. Буря шла полосой.

В свете кое-как разведенных костров, обессилевшие люди попадали наземь, и не снимая сырой одежды, первое время сушили ее прямо на себе, пока не вернулись в руки первые крохи энергии. Кто-то нашел в себе силы пойти на поиски воды, освещая свой путь факелом. Скоро в горшках запыхтела пшеничная каша и люди немного приободрились.

— Привал будет долгим, — объявил Третьяк собравшимся вокруг людям. — Подождем отставших. Может, кто и выберется. Нужно дать хороший отдых коням, иначе не доедем.

Голос его звучал глухо и обреченно. Он знал цену своему провалу. Слава непобедимого и удачливого Третьяка навсегда будет омрачена этой неудачей. Зашевелится подлое семя среди его ближних родственников, которые и так уже давно шушукаются по углам, подвергая сомнению его авторитет.

«Ну, ничего, — подумал Третьяк: ему еще представится возможность укоротить эти длинные языки. В дальних походах разное случается. Бывает, что утопнет человек в болоте и следа потом не сыскать. А для вдовушек новые мужья найдутся. По свету бродит еще немало бессеребренников и неприкаянного люда».

Пройдет еще пара дней, прежде чем Третьяк, дождавшись возвращения отставших и недосчитавшись пятерых человек, решит отправиться обратно на север, чтобы никогда больше не потревожить своим присутствием южные земли.

***

А в деревне Драговита осветился тусклым рассветом второй день с той поры, как в эти места пришел долгожданный дождь. Сам Драговит морщился, памятуя о не до конца убранных посевах, а северяне, поселившиеся в его селении, были рады. Он это сразу приметил.

Богдана вывела своих родственниц на берег и, как маленькая девочка, резвилась под холодными струями, распевая ритуальные песни, славящие Даждьбога. Бегали девушки босыми, а косы их были распущены. Драговит неодобрительно наблюдал за этим действом, не понимая привычек женщин с севера. Не зря, видно, бухтит Светлана и называет их ведьмами. После таких плясок трудно думать о них иначе.

Данко сидел у постели Траяна, отчаянно надеясь, что его друг откроет глаза. Рядом суетилась Рада, которая полностью отдалась девической жалости, ухаживая за раненым, как за родным братом.

Она протирала его потное лицо и поила отварами, которые приготовила Богдана. Тот мужчина, который привез Траяна, сказал, что он спас деревню от беды. Что это была за беда? Рада так ничего и не поняла из обрывков мужских разговоров. А вот Данко сразу помрачнел и еще долго о чем-то совещался с пришлым. Светлана постелила ему постель и хотела накормить следующим утром, а его и след простыл. Вроде был человек — и нет его. Чудно.

А потом начался дождь. Женщины вышли на берег реки и начали плясать, а их мужчины остались в домах, словно обрядовые песни их никак не касались. Не поймешь этих северян. Все не по-людски у них.

Рада снова склонилась над раненым и прислушалась к прерывистому дыханию. Молочная кожа, покрытая испариной, и пряди влажных рыжих волос, прилипшие к вискам. Большой нос с небольшой горбинкой, приоткрытые губы в зарослях рыжей бородки. Он еще никогда не рассматривала мужское лицо так близко.

Ее рука потянулась за чашей. Недоуменно заглянув внутрь, девушка обнаружила, что та почти опустела. Как же так? Неужто он все уже выпил?

На цыпочках, стараясь не разбудить Траяна, она проскользнула к выходу из землянки и выглянула на тусклый свет дождливого утра. У Богданы должно быть еще немного отвара. Рада оглянулась на Данко, сидящего за столом. Идти под дождь не хотелось. Она скользнула назад к столу и молча поставила перед ним пустую чашу. Тот также молча кивнул и, не задерживаясь, поднялся со скамьи. Это было самое малое, что он мог сделать для своего друга. Нужно было принести сюда весь горшок с отваром. Жаль, что дороги так развезло. До лекаря теперь долго не добраться.

В темной землянке было тихо. Едва слышно посапывали на своих лежанках дети. Утро раннее, до сырое. Видно, поэтому мать и не стала их будить. Токмо сама-то куда подевалась?

Прижимая к груди горшок с отваром, Данко, стараясь не шуметь, выбрался наружу, где продолжала бушевать налетевшая неизвестно откуда буря. Всего-то пара шагов до соседней землянки, где лежал мечущийся в горячке Траян, а уже ни зги не видно.

— Рада, — тихо позвал он, заглядывая внутрь подземного дома, — Держи-ка горшок, а я до Вереи пойду. Богдана у нее, видно, с самого утра засиделась.

Кутаясь в мгновенно промокшую накидку, он захлюпал по мутным лужам к воротам. Туда, где в самом центре крошечной деревеньки, которая была настолько мала, что уместилась на одной узенькой улочке, и стоял домишко Вереи.

Ему не пришлось спускаться вниз. Верея стояла в проеме, спрятанная от дождя свесом прикрытой дерном крыши.

— Богдана у тебя? — улыбнулся он золовке.

— Была, — улыбнулась она в ответ.

— Домой пошла? — с некоторым удивлением спросил он.

— Нет, — отрицательно качнула головой Верея. — На болото.

— Как на болото? — побледнел Данко. — Зачем? В такую непогоду? Она что, убиться хочет?

— Я пыталась ее отговорить, — вздохнула Верея. — Но ты же знаешь, какая она иной раз упрямая.

Данко, не дослушав ее слова, помчался к калитке, надеясь догнать и остановить жену. За воротами творилось настоящее безумие. В лицо его швырнуло мокрыми листьями вперемешку с жидкой грязью — на мгновение он ослеп. Ураганный ветер сбивал с ног, не давая вздохнуть. Все вокруг застилала мутная серая пелена.

— Богдана! — закричал он в безликое пространство, пытаясь прорваться сквозь шум ветра.

— Подожди! — бежала за ним Верея. — Не ходи туда! Пропадешь!

— А моя жена? — обернулся он к ней, не пытаясь скрыть нотки гнева.

— С ней все будет хорошо, — твердо ответила Верея и взяла его за руку. — Пойдем в дом.

Он попытался вырвать свою руку, но в этот момент ее глаза вспыхнули прекрасным изумрудным светом, и Данко потерял способность мыслить. Он молча кивнул и пошел следом большим послушным ребенком, который не задает лишних вопросов.

***

Богдана шла вслепую. Перед глазами мельтешила белесая муть брызжущих в разные стороны ледяных струй. Штормовой ветер рвал одежду и хлестал по застывшим от холода щекам. Казалось, деревенька Драговита очутилась в самом эпицентре бури, грозившей стереть все живое с клочка земли, где затаились спрятавшиеся в свои норы люди.

Ее ноги скользили по липнущей к лаптям грязи, превращаясь в тяжелые глиняные башмаки. Богдана на минутку остановилась, снимая с ног все лишнее. Дальше она пойдет босой.

Освободившись от плена человеческой обуви, ступни ее слегка затрепетали, с облегчением расправляя уставшие сидеть взаперти пальцы. Широкие стопы стали еще шире и уже увереннее зашагали по липкой глинистой грязи.

«Так-то лучше», — с удовлетворением подумала Богдана. Ступни ее чудесным образом оставались чистыми, даже если проваливались в грязь по самые щиколотки.

Богдану не беспокоила ревущая вокруг буря. Впереди горел изумрудным пламенем сигнальный огонь, и казалось, что даже ежели закроет она глаза, все равно дойдет до зовущего ее через беснующуюся кутерьму болота.

Он стоял в самом центре жилы. Тот человек, что привел Траяна. Она поняла, кто он такой сразу, как увидела первый раз. Почувствовала связь и радостное волнение, охватившее ее существо. Он был такой родной и сильный. Он был опорой, которой ей всегда не хватало.

— Ты услышала, — улыбнулся ей ведьмак.

— Да, — кивнула она, не спрашивая, кто он такой и откуда.

— Я пришел забрать вас с собой, — негромко сказал Некрас, касаясь ее щеки. В овраге царила тишина, словно буря не смела переступить порог и потревожить покой вздыхающего под ногами болота

— Я не могу, — чувствуя мучительную боль в сердце, прошептала она.

— Вы погибнете, — засветилась боль в его изумрудных глазах. — Здесь вас ждет ничего, кроме смерти.

— Нет, — замотала головой Богдана. — У меня будут дети. Молчан предвидел это. Я не могу уйти. Не сейчас.

— Дети? — его губы тронула нежная улыбка.

— Да, — засветилось ее лицо. — Мы так долго этого ждали. Я не могу оставить Данко.

— Я буду ждать вас у северных топей, — крепко сжал он ее ладонь. — Буду ждать столько, сколько потребуется. В этих землях нет вам жизни. Приходи, когда наступит твое время, и приведи с собой всех, кто останется в живых.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге