Те, кто ведает. Книга Третья

Глава 1

Авдей втянул ноздрями слабый гнилостный запах. Обернулся к вожаку, тщетно силясь удержать расплывающееся лицо в поле зрения. Кривой глаз смотрел куда угодно, лишь бы не встречаться с пронзительным взглядом Варлама.

— Что скажешь? — прищурился старшой.

— В этих местах должен быть, — осмотрелся по сторонам Авдей. — Может, без памяти лежит? Потому и не пробиться к нему?

— Может, — мрачно кивнул Варлам, — а может, башку ему селяне снесли.

— С запада гнилью тянет, — снова принюхался Авдей. — Залег, верно, отоспаться неподалеку от убиенной девы.

— Нашел, где спать, — фыркнул Вавила. — Тут деревня Третьяка под самым боком.

— Пошли, — коротко мотнул головой Варлам. — Уже третий день от него нет вестей.

Бродяги углубились в лес, стараясь не отставать от своего следопыта. Авдей шел на знакомый запах, способный учуять его за несколько верст. Любой стервятник мог бы позавидовать его таланту находить падаль, даже ежели и присыпало ее уже слоем земли и прошлогодней прели.

Настороженные уши шевельнулись, прислушиваясь. Над вершинами пожелтевшего леса с громким карканьем кружила стая воронья. Они возбужденно ссорились, то спускаясь в гущу леса, то снова взлетая над кронами. Похоже, делили добычу.

— Туда, — коротко ткнул пальцем Авдей и прибавил шагу. Вороны — верный знак.

На поляне было пусто. Бродяги склонили головы и засуетились в поисках своего напарника или той, что привлекла внимание падальщиков. Внимательный глаз охотника видел следы борьбы и засохшей крови. Это было все, что удалось обнаружить. Тело исчезло.

Авдей еще раз принюхался и скосил кривой глаз в сторону, туда, где над деревом суетилась крикливая воронья стая. На мгновение все звуки стихли. На ветке покачивался он — тот, кого они так долго и безуспешно искали.

Авдей вздрогнул. Секунду он молча таращился в сторону висевшего в воздухе трупа, потом открыл рот и издал странный гортанный звук. Обернувшись, Варлам раздраженно присвистнул и двинулся в сторону того, что осталось от Тишило. Его взгляд был прикован к дорожному мешку, который валялся под деревом.

— Вот дурень-то, — презрительно глянул он на мертвеца. — Всегда знал, что нельзя было доверять ему такое дело. Слабый духом был человечишко.

— Может, селяне его подвесили? — с любопытством осмотрел почерневшее тело Вавила. Вороны, которых спугнули подошедшие слишком близко люди, недовольно каркали с высоты соседних деревьев.

— Стали бы они возиться, — хмыкнул Варлам, нетерпеливо дергая за тугую петлю на горловине мешка. Руки его мелко подрагивали, не в силах скрыть нетерпение.

Вавила присел рядом, наблюдая, как старшой сражается с неподатливыми узлами.

— Помочь, может? — поинтересовался он, не сводя с мешка жадного взгляда.

— Нож дай, — протянул руку Варлам. — Распорю

Через несколько секунд в мешке появилась широкая дыра, в которую нырнула грязная рука. Какое-то время Варлам шарил вслепую, а потом выругался и, подцепив за край, стал вытряхивать содержимое мешка прямо на присыпанную хвоей землю.

Нетерпеливые руки отбрасывали в сторону один предмет за другим: походный горшок, миска, деревянная ложка, рукоятка ножа, кремень с огнивом, мешочек с ячменем, вяленая рыба и пара заплесневелых лепешек. Нехитрые пожитки лежали одинокой кучкой, а в руках у бродяги остался тряпичный мешочек. Он шелестел, пересыпаясь чем-то мелким и сыпучим. Варлам прижал его к сломанному носу и с наслаждением вдохнул.

— Дай мне, — протянул к нему задрожавшую руку Вавила. Авдей стоял чуть в стороне, не решаясь нарушить старшинство. Его очередь всегда была последней.

— Подождешь, — пробормотал Варлам, пряча добычу в свой мешок. — Уходить надобно. Не ровен час, охотники нагрянут.

— А с этим что? — кивнул Авдей на раскачивающееся в воздухе тело.

— Пускай дальше висит, — равнодушно пожал плечами вожак. — Нам с ним больше не по пути. Жаль токмо, что до конца охотничьего сезона не дотянул. Еще бы месячишко-другой. И ладно бы селяне его отловили, а то ведь сам, дурень, руки на себя наложил.

— Может, успеем перед снегами еще одну? — кивнул Вавила в сторону деревни. — Третьяк в поход ушел. Грех не пошалить, пока деревенские без охраны.

— На будущий год задел сделать? — засветилось понимание в желтоватых глазах Варлама.

— Ежели хорошенько пугнуть девку, то и до листопада можно успеть, — тронула губы напарника мерзкая улыбка.

Авдей сглотнул набежавшую слюну. Глаза его беспокойно задвигались, пытаясь угадать мысли вожака. Вавила уже сказал то, что копошилось в голове у каждого, но последнее слово за старшим.

— Кто будет охотником? — оглядел Варлам темные лица.

— Я, — сделал Вавила шаг вперед. — Давно уж моя очередь, а все мимо.

— Ладно, — коротко бросил Варлам. — Будь, по-твоему. Мысль дельная это. Хвалю.

— Мне бы снадобья, — негромко напомнил о себе Авдей. — В прошлый раз совсем крошки достались. Хозяин тела скоро очнется.

— Знаю, — хмуро глянул в его сторону Варлам. — Нам всем не мешает подкрепиться. Однако опасно здесь. Вглубь леса отойдем и там встанем на привал.

— Подкормить брюхо тоже не помешает, — похлопал себя Вавила по пустому животу.

— Рыбу и ячмень заберите, — кивнул он на кучку скудных припасов. — В моем мешке немного мясца есть. Однако надолго не хватит.

— Надо бы раздобыться, — заглянул ему в лицо кривоглазый Авдей. — В моем давно пусто.

— Это потому, что ты жрешь, пока другие спят, — огрызнулся Варлам. — Что за ненасытная утроба!

— Это не я, — робко улыбнулся Авдей и ткнул пальцем в свою грудь. — Это он.

— Сменить бы тебе тело, — задумчиво осмотрел его тщедушную фигурку Варлам, — да жалко. Уж больно знатный нюхач получился из этого бродяги.

Авдей промолчал. Опустившись на коленки, он суетливо шарил по земле, собирая все, что могло пригодиться в свой полупустой мешок.

Вавила ходил кругами вокруг мертвеца, с сомнением морща пшеничные брови. Потом сплюнул, засучил рукава и осторожно начал стаскивать с него сапоги. Мертвое тело не сопротивлялось, с тоскливым скрипом покачиваясь на ветке, уставшей от непривычной тяжести. Пустые глазницы слепо уставились в желтолистую осеннюю даль, туда, где на горизонте уже собирались первые тучи.

— Зачем ты снял с него сапоги? — нахмурился Варлам. — Разве не чуешь какой смрад идет?

— Хорошие сапоги, — принюхался к голенищу Вавила. — Чего добру зря пропадать.

— Ты провел слишком много ночей в Заповедном Лесу, — раздраженно буркнул Варлам. — С каждым днем ты все больше похож на человека.

— А кто же я еще? — осклабился Вавила, укладывая сапоги в мешок.

— Смотри, не заиграйся, — сморщил нос Варлам, стараясь не вдыхать отвратительный запах. — И шевелись. Тревожно в воздухе.

— Я готов, — вскочил, затягивая петлю на своем мешке Авдей.

Бродяги растворились в лесной чаще, а осмелевшие падальщики снова поднялись над вершинами деревьев, хлопотливо кружа над соснами. Хотели, видно, убедиться, что лес снова принадлежит только им — и можно вернуться к трапезе.

Лишь когда на пути появились первые ели, оборванцы немного успокоились и, воровато оглядываясь, начали пробираться промеж угрюмых стволов. Туда, где не потревожит случайный охотник. Откладывать привал было уже нельзя.

Костер жгли тайно, пряча его в низине между камней. Пересохшие смолистые сучья разгорались ярким, почти бездымным пламенем.

Вскоре на огне забулькал горшок с похлебкой, и бродяги, притихнув, подползли ближе к вожаку, жадно поглядывая на мешочек, который тот бережно баюкал в мозолистых руках.

— Каждому по ложке, — протянул он руку, развязав мешочек с темными кристаллами. — Спать этой ночью не придется. Девку подальше увести надобно, да и самим не мешает схорониться.

— Мало осталось, — протянул свою ложку Авдей. — Что дальше делать будем?

— Вавила останется стеречь добычу, — почесал нос Варлам, — а мы с тобой до старой карги дойдем. Давно не виделись с ней. Небось, уже на год нам снадобья наварила.

— Может, у нее подарочек для нас припасен? — причмокнул губами Вавила. — Давно она нам должок не отдавала.

— Юных дев она уже давно себе оставляет, — завязал мешочек Варлам. — А нам порошки готовит. Разве плохо? Без ее помощи далеко не уйдешь.

Авдей блаженно кивнул в знак согласия. На языке одна за другой таяли темные крупинки, надежно заглушая просыпающееся человеческое сознание.

Вавила, закатив глаза, сидел, привалившись спиной к огромному, нагретому полуденным солнцем валуну. Белки его глаз пялились в пустоту — слепо, безжизненно. На какое-то время он стал абсолютно беззащитным.

Варлам презрительно глянул на свалившегося без чувств подельника. Слабак. На чуток больше ему в этот раз отсыпал, а он уже валяется как дохлая псина. А еще в охотники метит. Хотя не Тишило, конечно. Такой на себя петлю не накинет, нет. Ему дай только руки в крови ополоснуть.

Авдей, привычный к действию снадобья, сидел на корточках у костра, присматривая за поспевающей на огне похлебкой. Он что-то гнусаво напевал себе под нос и щедро подсыпал в горшок одному ему ведомые приправы. Хоть и тщедушен был телом, а поесть любил. В походной кухне знал толк — уж тут ему равных не было.

Вавила замычал что-то неразборчивое и приоткрыл мутные глаза. Потянулся к кувшину с водой, чтобы смочить пересохшие губы. Подтянул поближе непослушные ноги, с трудом сгибая колени. Пора было примерить сапоги.

— Так невтерпеж тебе, гляжу? — сердито зыркнул на него Варлам. — Неужто не обождешь минуту? Обед, поди, готов уже.

— А чего ждать-то? — пожал плечами Вавила, выуживая из мешка снятые с мертвеца сапоги. — Мои уж седмицу как худые.

— Так от этих духом гнилым за версту несет, — сморщился Варлам, проклиная слишком острый человеческий нюх.

— А ты ноздри зажми, как за хлебово сядешь, — дерзко оскалился бродяга. Варлама он не особо жаловал, хоть тот и был вожаком.

— Потерпишь, — сверкнули янтарные глаза. — Девку спугнешь, коли от тебя такой смрад. Убери, покуда уши не оборвал.

Вавила скривил недовольную морду, но уступил. Не время со старшим кусаться. Дело ждет.

Ели торопливо, обжигаясь едва успевшей остыть похлебкой. Ложки дружно скребли по дну мисок, выуживая кусочки кореньев и разбухшее ячменное зерно. Крошились и падали на землю сухарные крошки, которые тут же подбирали вездесущие муравьи.

Заглянув последний раз в опустевшую миску, Варлам вытряхнул мутные капли и сунул ее обратно в мешок. Авдей, не отрываясь, выскребал остатки гущи со дна горшка, с надеждой оглядываясь по сторонам и принюхиваясь. Вдруг, у кого остался кусок лежалого сухаря?

— Пора, — поднялся на ноги вожак, поглядывая на вечереющее небо. — Как до селения доберемся, так деревенские как раз на вечернюю дойку пойдут. Может, и повезет нам — отобьется одна из девиц.

С поляны уходили быстро, забыв затушить еще не до конца угасший костер. Изредка вспыхивали огненные искры, а в центре тлели жаркие угли, прикрытые толстым слоем пепла. Даже мешки свои не стали брать, рассчитывая воротиться до ночи.

Звонкие голоса плыли над рекой, отражаясь от стройных сосен многоголосым эхом. Заливистый девичий смех переливался, словно ручей по камням, и манил к себе крадущуюся по лесу троицу. Варлам шевельнул ушами и дал знак Вавиле, чтобы тот выдвигался вперед. Пусть осмотрится, что, да как.

На берегу, пользуясь последними теплыми деньками, стирали белье русоволосые девушки.

Внимательный глаз приметил одну, что была молчалива и сидела на гладком камне чуть поодаль от подружек. Ее корзина, доверху наполненная грязной одеждой, стояла нетронутой и одинокой.

Девушки частенько поглядывали в ее сторону, о чем-то шушукались, то и дело взрываясь резким насмешливым хохотом. А она все больше краснела, гордо отворачиваясь в сторону, чтобы не встретиться случайным взглядом с их колкими, недружелюбными глазами.

Придется подождать, покуда бывшие подружки не покинут каменистый берег. Не ждала их здесь, на реке. Специально выбрала вечернее время… А оно, видишь, как вышло.

Не знала бедняжка и другого? слишком глубоко погруженная в свои горести, не чуяла ее спина, прикованного к рубахе цепкого охотничьего взгляда.

Глава 2

— Куда ты ведешь меня, дядька? — обернулась она к идущему позади бродяге. Височные кольца негромко звякнули, сверкнув бронзовым отблеском. Васильковые глаза глядели сквозь Вавилу, как будто не желая признавать появления грязного, покрытого струпьями оборванца в своей доселе беззаботной жизни.

Ее тонкие, нежные черты еще не исказили судороги просыпающегося в глубине души страха, но тень беспокойства уже омрачила юное лицо.

— Далеко еще? — снова спросила она, оглядываясь к хранившему молчание спутнику.

— Тебя как звать-то? — нарушил тишину хриплый, каркающий голос.

— Улита, — пролепетала юница.

— Иди покуда вперед, Улита, — махнул рукой бродяга. — Козленок ваш, видно, со страху дальше в лес побежал.

— А почто думаешь, что это наш? — наморщила она свой лоб.

— Так ить рядом-то ни одной другой деревеньки нет, кроме вашей, — усмехнулся Вавила. — Я бы привел, так у меня веревки нет. Хорошо, что тебя повстречал.

— А ты не обманываешь меня, дядька? — с сомнением глянула она в бородатое лицо. Хоть и доверчива была по молодости лет, а все же неспокойно на сердце.

— Не веришь, так домой возвращайся, — небрежно сказал он. — Козленка пусть зверь дикий сожрет. Мне-то что. Я на восток пробираюсь. Родня у меня там. До снегопада надо успеть, а я тут с тобой вожусь.

Немного успокоенная длинной тирадой, девушка кивнула и, настороженно прислушиваясь к голосам леса, стала пробираться вперед.

***

Ратибор, недавно вернувшийся из селения жены, где гостил последний месяц лета, недовольно поморщился. Куда запропастилась эта девица? Попросил же помочь с ребенком.

Он размашистыми шагами поспешил к дому матери. По своему обыкновению, та перемывала косточки соседям со своей давней подружкой Гостятой. Из одного селения пришли в род Деяна Метелицы обе женщины. С тех самых пор и дружили.

— Матушка, — склонил он перед ней голову. — Я же просил Улиту помочь с ребенком. А ее все нет. Жена моя сильно расхворалась.

— Так ведь на реку она пошла, — кивнула в сторону ворот Дружана. — С подружками белье на камнях стирают.

— Разругались они между собой, — негромко сказала Гостята. — Вроде, как и не подружки более. Неждана намедни сказывала.

— А что такое? — удивленно поднялись тонкие брови.

— Да все женихи токмо на твою смотрят, а других стороной обходят, — усмехнулась Гостята. — Вот и всего делов-то.

— Вот оно что, — вздохнула Дружана. — Красота всегда вслед за собой зависть водит. Уж мне ли не знать.

— Поди-ка на реку, сынок, — обратилась к нему мать. — Да скажи, чтобы пошевеливалась. Уже битый час на берегу торчит, будто дел других в доме нет.

Ратибор недовольно поморщился, поглядывая на ползущее к горизонту солнце. Светлого времени оставалось не более двух часов. Хотел ведь с юнцами силки успеть поставить, а тут ходи, да девку бестолковую ищи.

Ратибор любил свою сестру, но уже не было сил сохранять покой в растрепанной душе. Этим летом валилась на его голову одна беда за другой: смерть друзей и болезнь жены. Еще и Третьяк, как в воду канул. Кто за деревней смотреть будет? Да и душегубец этот. Хорошо хоть сам себя порешил, а то до сих пор бы за ним по лесам гонялись.

Тяжелым грузом легла на него вина, что в такой ответственный час селяне остались один на один со своей бедой. Третьяк в отъезде, да и сам он уступил мольбам жены и уехал к ее родным, захватив своих ближних людей. Не подумал тогда, что уезжает, оставляя деревню на произвол судьбы.

Тихо на берегу. Не слышно девичьего смеха. Ратибор нахмурился. Ежели нет ее на реке, тогда где она? Чтобы девчата, да в тишине белье стирали?

Охваченный тяжелым предчувствием, он торопливо зашагал по тропинке, укрывшейся в зарослях ивняка. Ноги скользили на глинистом склоне, хранящем следы вчерашнего дождя. Отводя в сторону шепчущие о чем-то узколистые ветви, он сбежал на каменистый берег и осмотрелся. Пусто. Ничего, кроме корзины с грязным бельем, одиноко стоявшей у воды.

Больно толкнулось в груди внезапно затосковавшее сердце. По спине пробежал неприятный холодок. Ратибор, до боли стиснув зубы, шагнул к брошенной на берегу корзине. Ноги внезапно ослабели, отказываясь удерживать на весу мощное тело. Эта корзина принадлежала его матери. Он узнал ее по слегка обгоревшему боку, по темному пятну, которое в детстве обводил пальцем.

Беспомощно оглянувшись, Ратибор зачем-то подошел ближе к реке и заглянул в глубокие воды, неспешно текущие к северу. Ни единого отпечатка. Ни одной подсказки. Утонула? Напал кто? На берегу нет следов борьбы. Сама ушла? Ежели так, то куда? Как же хочется завыть.

В голове тотчас всплыли истории, которые рассказывала мать. О пропавших детях. О трупах юных девушек, найденных в оврагах и болотах по всей округе. Тех, кто не мог дать отпора душегубцу. Но ведь нет его более. В деревне говорили, что сам повесился. Не выдержал, видно, собственных злодейств.

Движимый неясным предчувствием, Ратибор пошел вдоль реки — туда, где каменистое дно сменялось песчаною отмелью. Здесь в жаркие летние дни плескались деревенские ребятишки.

Влажный песок хранил отпечатки ее ног. Изящная стежка девичьих шагов убегала туда, где спускались к реке первые стволы строевых сосен. А рядом, тяжелой поступью, шагал еще один человек — мужчина, если судить по широкой форме его стопы. Берег не скрывал своих тайн.

Ратибор бежал по песку, пригнув голову и не сводя взгляда от убегающих вдаль шагов. Спешил туда, в гущу соснового бора, где скрылась его сестра. И тот, другой, что шел чуть поодаль.

Добежав до кромки леса, он остановился, лихорадочно озираясь, словно гончая, потерявшая след. Лесная земля, укрытая толстым слоем сосновых иголок, была уже не столь щедра, как песчаный берег. Несколько последних отпечатков, и цепочка оборвалась…

Лихорадочные мысли галопом пронеслись в воспаленном от страха мозгу. Один он не справится. Надобно собрать всех, кто может держаться в седле, и прочесать лес. Они не могли уйти далеко.

***

Под тенистым пологом леса металась молодая сова, судорожно хлопая широкими серыми крыльями. Круглые глаза, наполовину прикрытые веками, такие зоркие в темноте, едва ли помогали при свете дня.

Отчего не сиделось ей в своем дупле? Видно, кто-то спугнул — вот и заметалась, бедная.

Резкий порыв ветра согнул кроны, срывая пожухлый лист с наполовину оголенных ветвей. В прогалину заглянуло солнце, заливая лес мягким вечерним светом. Косые лучи настигли сову, пробившись под полуопущенные веки. Ослепили.

Рванувшись в сторону, птица ударилась о ствол старой осины и рухнула в шуршащую под ногами листву.

Невзор передал повод своего коня Ратко и, присев на корточки, осторожно поднял оглушенную птицу.

— Чего это с ней? — пробормотал он, зачем-то ощупывая теплое тельце.

— Может, спугнул кто? — с опаской огляделся Ратко. Шли они через владения извечного врага. Было о чем встревожиться душе. Хоть последние донесения и утверждали, что Третьяка еще нет в деревне, лишняя осторожность не помешает.

— Верно говоришь, — задумчиво кивнул Невзор. — Совы — ночные птицы. Просто так днем на крыло не встают. Не к добру это.

Ратко замер, тревожно прислушиваясь к шорохам вздыхающего на ветру осинника. Что-то было не так. Каждый волосок на теле шептал о приближающейся тьме. Развернуться бы, уйти в свои земли. Да как уйдешь, не повидавшись с Гостятой?

Пропал душегубец. Уже вторая седмица пошла, как притихли политые кровью леса. Изнывали люди от неизвестности. Тишина давила — глухая, до краев наполненная неясным предчувствием беды. Потому и решились доехать до деревни Третьяка, пока хозяин в отъезде. Узнать, что да как.

Чуткие уши слегка вздрогнули. В привычный лесной шум вклинился чуждый звук. Будто был в лесу кто-то? Или померещилось? Голос — высокий, девичий. Мужчины обменялись встревоженными взглядами. Убивец? Снова вышел на охоту?

— Нет тут козленка, — послышался звонкий голос. Уже совсем близко.

Гробовое молчание в ответ.

— Мне домой надобно, — умоляла девушка. — Матушка ждет.

В ее голосе уже явственно звучали первые нотки страха.

Тот, кто был рядом, смотрел на нее странным, неподвижным взглядом. Его губы не двигались, но желтоватые глаза сказали без слов: он не отпустит. Не для того завел ее так далеко в глушь, туда, где некому заступиться.

Улита замотала головой, отказываясь принять чудовищную правду. Как она могла быть такой наивной? Доверилась незнакомому бродяге. Зачем он затащил ее в лес? Что ему нужно?

Волна тошнотворного страха захлестнула душу и тело, заставляя цепенеть конечности. На миг девушка застыла. Бродяга улыбался. Если только этот жуткий оскал вообще можно было назвать улыбкой.

На смену страху пришло омерзение. Он был так отвратителен в своих лохмотьях, которые не скрывали покрытой струпьями кожи. Давно нечесаные волосы свалялись в колтуны и завшивели под коркой из болотной грязи. В клочьях седеющей бороды прятался ряд почерневших зубов.

И вонь… Словно его ноги гнили заживо.

Нет. Она не позволит ему прикоснуться к своему телу.

Отчаянно взвизгнув, Улита сорвалась с места испуганной ланью, и помчалась прочь, не разбирая дороги. Глаза не видели, куда бегут ее ноги.

Она успела пробежать всего несколько десятков шагов, когда перед ней неожиданно выросли две мужские фигуры, ведущие на поводу коней.

Девушка остолбенела. Мощные фигуры чужаков пугали, но в то же время дарили робкую надежду на спасение.

Невзор смотрел на побелевшее лицо пришелицы со смешанным чувством. Он узнал ее — Улиту из рода Деяна Метелицы, двоюродную сестру Третьяка.

Ратко тоже смотрел и видел перед собой нежное, перепуганное до смерти создание, которое необходимо защитить.

— Ты чего так перепугалась? — мягко спросил он. — Может, гонится за тобой кто?

Бледные губы шевельнулись, пытаясь сказать что-то, но из онемевшего горла не вырвалось ни звука.

— Как тебя зовут? — продолжил расспрашивать Ратко, любуясь тонкими чертами. — Из какой ты деревни?

Невзор откашлялся и негромко шепнул товарищу:

— Это сестра твоего врага.

Участливое выражение в глазах Ратко резко сменилось на напряженный взгляд, в котором не осталось и намека на былое дружелюбие.

Улита заметила эту перемену и попятилась назад.

— Не бойся, — поднял руку Ратко. — Я не обижаю женщин и детей, в отличие от твоего брата. Садись в седло. Мы проводим тебя до деревни.

Ее взгляд заметался по их лицам, не зная, что предпринять. Снова довериться? Их лица не выглядят злыми, но кажется, они не любят Ратибора.

— Что сделал вам мой брат? — слегка рассердившись, спросила она.

— Неужто неизвестны тебе прегрешения Третьяка? — нехотя разомкнул губы Невзор.

— Третьяка? — удивленно переспросила Улита.

— Разве не брат он тебе? — строго смотрели голубые глаза.

— Брат, но не ближний, — опустила она глаза. Ее мать не любила Третьяка и запретила ей считать своим братом. Только вот Ратибор все бегал за ним преданным псом, словно не замечая прегрешений.

Взгляд Ратко снова немного смягчился. Не хватало духу в его сердце сердиться на эту милую девочку, только недавно вышедшую из отрочиц.

— Не бойся нас, — сказал Ратко с легкой грустью в голосе. — Ты не в ответе за грехи Третьяка. Мы отвезем тебя до реки. Дальше добежишь сама. Да Гостяту нам кликни. Разговор у нас к ней есть, да вот токмо в деревню вашу хода нет.

***

Дрожащие руки едва удерживали поводья неторопливо бредущего коня. Ратибор рыскал по земле обезумевшим взглядом, но последние следы они приметили несколько верст назад, и с тех пор ничего не указывало на то, что здесь недавно проходили люди.

Может, неверной дорогой пошли? Он оглянулся назад, отметив неуверенность на молодых безусых лицах. Мальчишки еще совсем. Разве можно разделять такой отряд?

Сделав знак, Ратибор приостановил коня, прислушиваясь к неясному шуму впереди. Лошадиное ржание? Звук был едва различим. Скорее слабое эхо.

Гнедой нервно повел головой и запрядал ушами — верный знак, что он тоже услышал чужака.

Повинуясь взгляду вожака, молодежь рассыпалась по лесу, пряча коней за кустами пожелтевшей бузины и орешника.

Скоро в лесу снова воцарилась привычная тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц и шелестом опадающих листьев.

Ратибор обхватил древко рогатины понадежнее и застыл в тревожном ожидании. С северной стороны прогалины приближались чужие.

Глава 3

Невзор услышал хриплое дыхание прежде, чем увидел враждебные серые глаза и рогатину в напряженных руках.

Ратибор — и один в лесу? Что-то не верится.

Опытным взором окинул молодого мужчину, а ноздри затрепетали в поисках его последышей. Ратибор — правая рука Третьяка, во всем подражает старшему брату и без сопровождения не ходит. Значит, спрятал своих за кустами орешника, не иначе.

Улита сидела в седле, неестественно выпрямив спину. Пальцы онемевшими крючками вцепились в гриву гнедого, заставляя того вздрагивать и прядать ушами. Взгляд испуганно метался между братом и теми, кто протянул ей руку помощи. Неужто сейчас схлестнутся?

— Как посмели твои грязные лапы коснуться моей сестры? — прошипел Ратибор, едва разжимая зубы. — Хочешь вражды между нашими родами?

— Твои слова выскакивают изо рта, быстрее, чем в голову придет первая разумная мысль, — усмехнулся Невзор. — Какой резон нам ехать к твоему селению, кабы мы хотели умыкнуть девицу? Ответь себе на этот вопрос, прежде чем снова откроешь рот.

Ратко протянул руки и, аккуратно снимая хрупкую девушку с седла, на мгновение коснулся ее изящного тела, но тотчас же смущенно отстранился. Пришло время передать ее брату. Пусть все вышло не так, как они задумывали, всё же легче стало на сердце. Теперь она будет в безопасности.

— Мы нашли твою сестру в лесу, — глухо сказал Ратко. — Сам ее расспроси, как она оказалась, так далеко от дома.

— Ты сам-то чьих будешь? — с подозрением осмотрел Ратибор крепкую фигуру незнакомца. — Что-то не признаю тебя, видно, не из наших ты мест.

— Теперь уже ничьих, — с горечью ответил тот. — Токмо это к делу отношения не имеет. Забирай девушку и вези ее домой, а мы дальше поедем, куда ехали.

Ратибор спрыгнул с коня и молча принял руку трепещущей от страха сестры.

Улита спрятала заплаканное лицо у него на груди и всхлипнула.

Одна рука крепко прижимала к себе сестру, другая до боли сжимала повлажневшее древко рогатины. Глаза недоверчиво следили за чужаками, провожая каждое их движение настороженным взглядом.

Когда те повернули назад, подставив врагу беззащитную спину, Ратибор мягко отстранил Улиту и потянулся за луком, висевшим за спиной.

— Нет, — прошептала она, падая перед ним на колени. — Не смей. Они спасли меня, не бери греха на душу.

— О чём ты говоришь, сестра? — поднимая её, спросил он. — Это враги наши. Испугались мести Третьяка, вот и отдали тебя. Поняли, что не один я — люди мои в засаде притаились.

— Зачем им желать нам зла? — висла на нём Улита, сковывая движения. — Почему ты считаешь их врагами?

— Того, что вёз тебя на коне, не знаю, — вздохнул Ратибор, глядя вслед уходящим. — А другого Невзором кличут. Хоть и молод, да мудр не по годам, говорят. Потому и избрали головой. А род у него настолько могущественный, что даже Третьяку перечит. Оттого и нелады у нас.

— Третьяка нет в селении, а ты вождю чужого рода в спину стрелу пустить хочешь, — тихо сказала она. — Разумно ли? А ежели дойдёт это до его людей? А мы без защиты?

— Эх, сестричка, — с нежностью заглянул ей в лицо Ратибор. — Да тебе самой пора в старейшины. Мудрые слова сказала. Гнев мне разум затмил, вот и потянулась рука за стрелой. А ты разумница. Вся в мать.

***

Лошадь спотыкнулась, будто не желая больше нести седока, но удержалась на ногах и сделала еще несколько неуверенных шагов вперед.

Зоран глянул на сутулого Палку и неодобрительно покачал головой. Никудышный из него вышел наездник. Даже за клячей своей не может приглядеть. Совсем загнал лошаденку.

Шевельнув поводьями, он направил своего жеребца в голову конного отряда. Пора перемолвиться парой слов с вожаком. Предупредить по-дружески.

Третьяк ехал впереди поредевшей колонны. Его широкие плечи слегка горбились, словно устали нести на себе груз навалившихся всем скопом бед.

— Нужен привал, — коротко бросил Зоран, даже не пытаясь скрыть недовольства. — Совсем коней заморим. На прошлом перегоне уже двух потеряли. Ежели дальше так пойдет, домой пешими воротимся.

— Слишком большую свободу ты взял, как я погляжу, — прошипел Третьяк. — Али сам на место старшого метишь? Кто тебе дозволение дал, указания мне раздавать?

— Обидные слова говоришь, Третьяк, — укоризненно покачал головой Зоран. — Опомнись. С самого утра без привала идем. Людей не жалеешь — так хотя бы коням роздых дай.

Третьяк на мгновение задержал дыхание, кусая губы, чтобы сдержать грубость, готовую сорваться с уст. Пытался, видно, уложить свой гнев на место. Задумался.

— Не держи зла, — немного смягчилось выражение его глаз. — Погорячился я. Сам видишь, как неладно у нас в отряде. Люди ропщут, морось каждый второй день с небес сыплет. Да и припасу — от силы несколько горстей.

— Так я к тому и веду, — приободрился Зоран. — Мы уже три десятка верст, как в своих землях идем. Родичи Дарины, жены твоей, неподалеку живут. Неужто откажут зятю в мешке зерна, да кувшине молока? Гонца пошлем, а сами на привал до утра встанем. Вечереет уже.

— Верно говоришь, — устало вздохнул Третьяк, мельком оглянув начинающий опадать лес. — Припозднились мы на югах. Хлеба наши, небось, до сих пор неубранные стоят. Бес меня попутал, не иначе. Столько времени зря потеряли.

— Казниться потом будешь, — тихо сказал Зоран. — Не дело, чтобы твои воины слышали. За слабость примут. Ты устал просто, вот и навалилась на тебя кручина. Прикажи людям становиться на привал. А в деревню новичков пошли — Бокшу и того высокого паренька, что за ним, как хвост таскается. Пусть опыта набираются. Наши их не особенно жалуют. Надобно их полезными сделать, чтоб потеплел народ.

— Добро, — кивнул Третьяк и развернул коня к бредущей позади колонне. Пришло время объявить привал.

Мужчины, больше похожие на бродяг, чем на славных воинов из дружины Третьяка, со стоном сползали с седел, пошатываясь от усталости. Зычный голос плыл над рядами, добираясь до отставших, и до тех, под кем пали кони.

Третьяк с отвращением осматривал дружину, изрядно потрепанную долгой и трудной дорогой. Возвращались ни с чем. Оттого и лица были мрачны.

— Всем отдыхать до утра. Варить кашу, — раздавал он приказы. — Как оклемаетесь — до озера недалеко, пара вёрст всего. Места рыбные, а может, и водяную крысу повезет поймать. Бокша и Палка ко мне.

Услышав свое имя, Палка испуганно вздрогнул. Не любил, когда падал на него взор вожака. Сутулые плечи еще больше сгорбились, а глаза уткнулись в черную, мокрую после дождя землю.

— Ты чего застыл? — легонько толкнул его в спину Бокша. — Сам зовет, поспешать надобно.

— Боюсь я его, — шмыгая носом, прошептал Палка. — Как зыркнет, так сразу душа в пятки уходит.

— Ничего, ты у меня за спиной стой, все легче будет, — посоветовал более опытный товарищ.

— Зоран на меня недобрым глазом глянул намедни, — пряча взгляд от ватажников, пожаловался молодой. — Видно, прознал, что я коняшке спину седлом натер, и жаловаться побежал. Не по душе я ему.

— Ты не девка, чтобы по душе мужику прийтись, — насмешливо фыркнул его дружок. — А вот за коня Зоран с тебя три шкуры спустит. Это как пить дать. Ему распоследняя кляча милее будет, чем человек. Лошадник он, вот и весь сказ.

Третьяк стоял, широко расставив ноги. Плечи, несмотря на усталость, держал прямо. Не пристало вождю показывать перед людьми слабость. Прав был Зоран, что напомнил. Ведь он, погруженный в мрачные мысли, совсем об этом позабыл.

— В пяти верстах к югу лежит деревня моей жены Дарины, — сказал вожак, с сомнением оглядывая длинную, нескладную фигуру Палки. До чего же жалок парнишка! Хотя, молод же еще. Глядишь, и вырастет из него что-нибудь путное.

— Передайте старейшине привет, да попросите зерна для меня, — перевел он немигающий взгляд на Бокшу. — Пусть сухарей полмешка выдадут, да кислого молока кувшин.

— А коли не поверят нам, что мы от твоего имени пришли? — с сомнением спросил Бокша.

— А ты знак им мой покажи, — отстегнул Третьяк от накидки серебряную застежку в виде волка. — Они эту фибулу хорошо знают. Отказать не посмеют. И вот три монеты тебе. Передай старейшине, как подарок и поклон от меня. Скажи, что по весне дочь его, Дарину, привезу погостить к родным.

Грязная ладонь едва заметно дрогнула от жадности и волнения, принимая тонкие серебряные кружочки, по кругу которых шла изящная арабская вязь. Его рук никогда еще не касались такие богатства. Бокша с трудом сглотнул заполнившую рот слюну. Неожиданно стало трудно дышать.

Щедр Третьяк к своим — и к ближним людям, и к родне.

***

В вершинах соснового бора печально шумел осенний ветер, срывая с деревьев подсохшие иголки. Где-то неподалёку деловито постукивал по коре дятел. Обычные звуки леса — привычные, спокойные, — они дарили душе странника то самое умиротворение, которого так не хватало. Промеж ветвей мелькнул пышный рыжий хвост. Крошечные, обычно цепкие лапки не удержали сосновую шишку — она с мягким шорохом покатилась вдоль клейкого ствола и упала рядом с раскрытым зевом мешка. Рука его на миг застыла в воздухе. Уши напряглись, вслушиваясь. Не ползет ли разведчик?

Тихо. Кроме негодницы белки нет никого в округе. Зря он так всполошился. Хотя и немудрено. Уже третью седмицу по следу ватажников крадется. Весь издергался. Сам-то спрячешься, а Серко куда девать?

Ведьмак легко поднялся на ноги и подошел к своему сивогривому помощнику. Влажные лошадиные губы привычно потянулись к раскрытой ладони, чтобы слизнуть белые комочки, похожие на соль. Только не соль — это была вовсе, а магические кристаллы, чтобы конская душа не чувствовала одиночества и не звала к себе сородичей, коли заслышит поблизости лошадиное ржание.

Теперь порядок. Можно и самому об ужине подумать.

Некрас снова склонился над своим мешком, разыскивая питательные приправы для чаши с молоком, стоящей перед ним на невысоком пеньке. Вытащив мешочек, он тревожно вздохнул. Подзадержался он в дороге, того гляди и без пропитания останется. Да и до времени листопада остались последняя седмица. А там и дожди не за горами. Заморозки.

Объехать бы дружину Третьяка, глядишь, и дело шибче пойдет. Люди его совсем умотались, да и кони тоже. У них-то ведь нет с собой мешка с ведьминскими приправами, чтобы измотанное конское тело подлечить и сил придать.

Прихлебывая дымящееся молоко, ведьмак снова глянул на Серко: разумно ли оставлять его одного в лесной глуши? А что ежели волки учуют, что животина осталась одна, без охраны хозяина? Рискованно.

На дне плескались последние глотки, когда Некрас в очередной раз решительно поднялся на ноги и закинул мешок за плечо. Могучие, не похожие на стариковские ноги, уверенно несли вновь помолодевшее тело. Не до игрушек сейчас. Под покровом его все равно никто не увидит. В разведку он пойдет в своем истинном обличье.

Его широкие ступни неслышно ступали по хрусткой хвое, словно плыли по воздуху, едва касаясь его осторожной ногой охотника. Диким зверем крался вперед Некрас — могучим и неудержимым. Чувствительные ноздри втягивали в себя духовитый лесной воздух, определяя, где встали на привал люди. Легкий запах дыма сказал ему, что он уже совсем близко.

Некрас осторожной тенью скользнул по изрытой копытами дороге и замер. Навстречу шли двое.

Коротконогий Бокша торопливо шагал впереди, сжимая в потной ладони заветные монетки. Больше всего на свете опасался он нечаянно обронить и потерять сокровище в наслоениях старых веток и хвойного опада. Не отвечая на вопросы спутника, он угрюмо тащился вперед. Не сбиться бы с пути, а тут еще этот верзила под ухо бубнит.

Как ни старался он высмотреть дорожку поудобнее, а все-таки усталые, ослабевшие от недоедания ноги подвели. Спотыкнувшись, Бокша неуклюже наклонился вперед и распластался на игольчатом покрывале.

Монетки вырвались из плена плотно сжатой ладони и прокатились под ноги долговязого Палки.

Тот и наклониться не успел, чтобы подобрать серебряные дирхемы, как Бокша тараном бросился вперед, сбивая его с ног. Вверх взлетели ломкие хвоинки, захрипел, отбиваясь от взбесившегося товарища Палка. С веток, встревоженно каркая, поднялась стая ворон и закружилась в воздухе, наблюдая за странной возней на земле. А там уже вовсю кипела жестокая драка.

Глава 4

— За что? — шмыгнул окровавленным носом Палка. — Чуть своими кулачищами меня не зашиб. Что я тебе сделал?

Бокша кинул в его сторону ожесточенный взгляд, но промолчал. Он ползал по рыхлой хвойной подстилке в поисках серебряных монет. Ну и дурень же, что не положил дирхемы в карман! Как теперь перед Третьяком ответ держать? А ежели признаться, что потерял, мол?

Под растопыренной ладонью блеснуло что-то серебристое. Пальцы судорожно впились в слой пожелтевших иголок, отгребая в сторону.

— Ага! — сел он на зашибленные ягодицы и поморщился. В руках блеснул плоский серебряный кружок. — Есть одна.

— Так ты из-за монет на меня напал? — наконец догадался Палка. — Я же просто глянуть хотел.

— Чего расселся, — зыркнули на него злобные глаза. — Ищи давай! И не вздумай утаить. Зашибу!

— Тебе надо — ты и ищи, — прижал он к носу грязные пальцы, пытаясь остановить бесконечную струйку крови. — На кой черт мне твои монеты? На них тут и корки хлеба не купишь.

— Дурак, — буркнул Бокша, уже беззлобно. Палка не проявил ни капли интереса к серебру. Сердце жадного до чужого добра бродяги немного успокоилось.

Где-то в стороне ломко хрупнула ветка. Бокша приподнялся на колени, настороженно вглядываясь во влажный вечерний сумрак. Из леса едва ощутимо тянуло запахом прелого листа и горьковатой хвои. Зверь из-за кустов подбирается, али человек?

Тишина. Показалось, верно. Со страху и не такое привидится. Леса осенние стоят, дождливые. В такую-то пору и самые последние бродяги в нору забиваются, к зиме готовятся. Просто так по чащобам не шастают. Да и опасно это — чужакам в здешних местах. Знают ведь, что Третьяк с дружиной, как волчья стая, в окрестных лесах рыщет и спуску никому не даст. Слава о его крутом нраве по всем северным деревенькам и городищам разлетелась. Нечего бояться, коли ты с Третьяком заодно. Бойся тот, кто против него пойдет!

Лохматая голова, что-то гнусаво напевая себе под нос, снова склонилась над усыпанной хвоинками землей. Оставалось найти еще две монеты.

Из глубины леса за нелепой парочкой следили два внимательных глаза. Тело, надежно скрытое под покровом, не дано было узреть ни простому смертному, ни духу лесному. Токмо вот смотреть надобно, куда стопу ставишь. Угораздило же его сунуть ногу в кучу бурелома! Так ведь и спугнуть бродяжек недолго.

Стараясь не дышать, Некрас подбирался все ближе, чтобы не пропустить и слова, сказанного между ними. Вдруг, что нужное? Всегда полезно знать планы своего врага.

Тишину леса нарушил радостный возглас. Крепко зажав в кулаке найденные монеты, плясал на прогалине одуревший от счастья человек. Нашел! Тонкие серебряные кружочки впивались в кожу, но это была приятная его сердцу боль. И в этот миг Бокша понял, что не найдется в мире такой силы, что заставила бы его разжать ладонь и отдать серебро тому, кому оно предназначалось.

Он перевел помутневшие глаза на Палку, гадая, слышит ли тот греховные мысли, промелькнувшие в его голове. Может, огреть его топором по башке, пока никто не видит? А потом соврать, будто разбойники напали и серебро отобрали?

Баюкая опухшую руку, Палка сидел спиной, не подозревая, что творится в голове у старшего товарища. Его тонкая шея клонилась к земле, доверчиво подставляясь под вероломный удар. Монетки скользнули в мешочек, привязанный к поясу. Внезапно в ушах зашумело.

Топор уже поднялся в воздух, когда мимо, шумно стрекоча, пролетела болтливая сорока и уселась на сосновую ветку. Ее круглые любопытные глаза уставились прямо на топор, на миг, замерший в руке.

— Ах ты поганка! — выругался Бокша и швырнул топор в вероломную птицу. Промахнулся. Лезвие шумно корябнуло кору, и топор с глухим шумом свалился в самую гущу подлеска. Птица как ни в чем ни бывало продолжала сидеть на ветке.

— Ты чего? — обернулся к нему Палка, даже и не подозревая, от какой беды уберегли его духи леса.

Пелена наваждения спала с его глаз. Бокша замотал головой, ужаснувшись собственным мыслям. Затряслось мелкой дрожью и осело на землю ослабевшее вмиг тело. Узкий, выпуклый лоб покрылся испариной.

Да, этот юнец ему все равно что младший брат. Как поднялась рука, занести топор над его головой?

Он встряхнул головой и на мгновение прикрыл глаза.

— Не иначе, как демон меня попутал, — едва слышно шепнули побелевшие губы.

Сорока еще какое-то время сидела на ветке, тараща на него бесстрастные бусины черных глаз. Потом крикнула что-то на своем и вспорхнула с ветки. Опасность миновала.

— Ты чего? — повторил Палка, придвигаясь чуть ближе.

— Ничего, — буркнул напарник, вновь обретая привычную самоуверенность. — Двигать пора. Чего расселся, как на привале?

— А чего я-то? — возмущенно заскулил Палка. — Это ты на меня напал. Потом монеты свои искал. Почто опять ругаешься?

— Пошли давай, нюня, — Бокша рывком поднялся на ноги. — Вечереет, а мы еще до деревни не добрались.

Две фигуры зашагали по едва заметной тропке, отбрасывая короткую и длинную тень в лучах припозднившегося солнца. Шли торопливо, не оглядываясь, словно опасаясь увидеть бегущую по следу погоню.

А он, стараясь ступать так же осторожно, как и прежде, стремительно двигался следом, стараясь держаться как можно ближе. От глаз ведьмака не укрылась странная ссора и топор, занесенный над головой.

Хоть и не любил он крови, однако разлад в стане врага будет ему на руку. А надобно будет, он и сам подкинет дровишек в разгорающийся костер ненависти и вражды.

***

Неприметная деревенька спряталась промеж двух холмов и сразу не найдешь, ежели не знаешь, где искать. Заросшее густым ельником всхолмье надежно укрывало селян от глаз врагов, а друзьям были известны все тайные тропы, ведущие в селение.

Старик-сторож сидел на скамейке у покосившегося частокола и грелся в неярком свете скупого осеннего солнца. Припаздывали родичи. Еще поутру ушли убирать последнее поле уже начинающей осыпаться пшеницы, и до сих пор не видать никого.

Поздно сеялись, да и с жатвой тоже припозднились. Мало крепких мужчин в селении — вот и весь сказ.

Старик вздохнул и заглянул в распахнутую калитку. Окинул грустным взглядом старые землянки с прохудившимися крышами, вздохнул вновь. Из крайней, той, что была ближе к воротам, выползла его старушка-жена и замигала подслеповатыми глазами. Должно быть, его искать наладилась — вечерять пора.

— Деда, деда! — услышал он крики бегущих от озера ребятишек.

Старик, сдвинув седые брови, недовольно обернулся в сторону суматошных детишек. Чего расшумелись? Носятся с утра до вечера и как с гуся вода.

— Деда, — плюхнулся на коленки парнишка, прибежавший первым. — Чужие идут.

— Чужие? — строго нахмурил лоб старый сторож. — Ничего не перепутал?

— Нет, деда, — истово замотал головой паренек. — Первый раз вижу. Один длинный, как жердь, а другой круглолицый, на колобок похож.

Сторож кинул встревоженный взгляд на притаившееся между холмами озеро. Не ко времени идут в деревню гости. Кто такие? Откуда? Знать бы, с чем идут. За частоколом одни старики, да дети малые остались. Боязно.

— Давайте за ворота, — приказал он детям. — Нечего вам за околицей шастать, коли чужие нагрянули. Ухватив покрепче древко своей старой рогатины, сторож напряг слабые глаза, с беспокойством вглядываясь в дорогу. Молилось его больное сердце, чтобы первыми показались на горизонте его сыновья, а не те, о ком рассказал ему внучок.

На этот раз боги притворились, что не услышали. Первым из низины вынырнула лохматая голова молодого, еще зеленого юнца. Следом выкатился на дорогу его спутник — весь из себя коротенький и круглый как бочонок.

Старик облизал пересохшие губы, старательно пытаясь узнать незваных гостей. Однако то ли память его подвела, то ли ослабшее с годами зрение, только эту странную парочку он не признал. Должно быть, и правда чужаки.

«Может, схорониться за воротами?» — пронеслась спасительная мысль. Он уже было двинулся бочком в сторону калитки, но не успел.

Его окликнул басистый голос:

— Эй, отец. Мы принесли вам привет и поклон от Третьяка, зятя вашего. Не торопись захлопывать перед нами ворота.

— А чего ж он сам не заехал? — недоверчиво прищурился старик. — Али побрезговал?

— Что ты говоришь такое, отец? — укоризненно покачал головой Бокша. — Приболел он в дороге, да токмо мимо родного селения жены проехать без поклона не смог. Остановились мы лагерем недалече. И гостинец бы послал, да поизносились мы в долгой дороге. Похудели наши мешки.

Палка посмотрел на своего товарища, выразительно двигая бровями, словно желал напомнить о трех серебряных монетах, припрятанных в кармане. Лицо товарища, застывшее каменной маской, не выражало никаких эмоций.

— Старейшины нет в доме, — нехотя признался сторож. — На полях все. Скоро уж и воротиться им пора, а все не идут никак. Ждать будете, али как?

— Ты нас прости, отец, — с притворной грустью ответил Бокша. — А ждать некогда нам. Третьяк строго настрого наказал: одна нога там, другая здесь.

— Ну, так и бегите обратной дорогой, соколики, — оживленно сказал он. — А я привет и поклон ваш старейшине передам, будьте покойны.

— Третьяк помощи просил, — нервно облизал губы Бокша, щупая свой полупустой карман, на дне которого завалялись заветные монеты.

— Что же надобно достопочтимому Третьяку? — изобразил почтительную старик.

— Сущая безделица, — небрежно махнул рукой Бокша. — Полмешка зерна, кувшин кислого молока, да кореньев для похлебки.

— И лепешек пшеничных, — не удержался Палка, втягивая ноздрями запах свежеиспеченного хлеба.

— Да, — скосив глаза на товарища, подтвердил Бокша. — Уже какую седмицу в дороге. Совсем позабыли вкус горячего хлеба. А уж Третьяк вас отблагодарит за дружбу.

Старик пожевал губами, не зная, что ответить. Не имел он права распоряжаться родовыми припасами. Так ить не простой человек помощи просит, а сам Третьяк. Как такому откажешь? Да и родня ближняя все-таки.

— Старейшину бы вам обождать, — неуверенно сказал он. — Не мне деревенским зерном распоряжаться. Сами, небось, понимаете.

— Ты, верно, сомневаешься, что мы от Третьяка пришли? — усмехнулся старший.

— Что ты, — замахал на него руками старик.

Бокша остановил его повелительным жестом и полез в мешочек, привязанный к поясу. Грубые пальцы коснулись монет и на мгновение застыли, наслаждаясь моментом. Потом двинулись дальше в поисках другого металлического предмета.

— Вот! — торжествующе воскликнул он, показывая застежку в форме волка. — Знак Третьяка! Веришь нам теперь?

— Верю, — покорно кивнул сторож. — Так и до этого верил. Токмо, как я без старейшины-то?

— Чего ты заладил, старейшина, да старейшина, — раздраженно сморщился Бокша. — Не хочешь безделицей поделиться, завтра он сам явится и втрое больше затребует. Не забыл, поди, его нрав?

— Не забыл, — обреченно вдохнул старик.

— Мы тебя за околицей подождем, — усаживаясь на скамейку, сказал Бокша. — А ты поспешай. Люди у нас с самого утра крошки во рту не держали. Вода в горшках уж закипела поди, а мы все еще с тобой тут возимся.

— Бегу! — всплеснул руками он. — Уже бегу!

Прошло немного времени. Старик одиноко стоял у частокола. Ужинать расхотелось. Он притулился у бревенчатой стены и наблюдал, как брели, сгибаясь под тяжестью старых пеньковых мешков, посланцы Третьяка. Снова по-стариковски вздыхал, ожидая возвращения сыновей.

Они отошли уже к самому озеру, когда Палка остановился, сбросил с плеча тяжелый мешок и решительно развязал горловину. Воздух наполнился запахом свежего хлеба. Рука, не удержавшись, нырнула внутрь.

— Ты чего? — сердито спросил его Бокша.

— Есть хочу, — пробормотал Палка, жадно откусывая кусок лепешки. — А ты почему серебро не отдал?

— Не твоего ума дело, — огрызнулся тот. — И не вздумай сболтнуть Третьяку. Разумеешь?

Палка равнодушно пожал плечами и откусил еще один кусок. Живот наполнялся приятной сладостью и теплом, а больше его ничего не волновало.

Глава 5

С мучительным стоном повернулось на лежанке крупное тело. Потрескавшиеся губы прошептали еле слышно:

— Пить.

А она услышала.

— Лежи, — кинулась к постели Рада. — Нельзя тебе еще вставать. Знахарь запретил.

Траян непослушно заерзал на шкуре, силясь подняться. Верно, не слышал ее в беспамятстве своем.

— Лежи, миленький, — уговаривала она, прижимая к лежанке костистые плечи. — Рана откроется. Нельзя.

Его глаза открылись. Первый раз с тех пор, как пронзила спину подлая стрела.

— Рада? — удивленно пробормотал он. — Откуда ты в моем доме?

Губы девушки задрожали. Блеснула в глазах непрошенная влага.

— Очнулся, миленький. Слава всем богам, очнулся! — прижала она свою ладошку к липкой от пота щеке. — Ты лежи. Я тебе чашу с отваром принесу. Жар у тебя.

Его огромная ладонь накрыла ее, чуть плотнее прижав к своей щеке.

— Не уходи, — пробормотал Траян. — Рука твоя прохладная. Боль забирает.

Наклонившись над больным, Рада не смела разогнуться и отойти. Спина уже затекла от напряжения, а она все стояла. Смотрела, как опускаются веки в рыжем опушии ресниц и разглаживаются морщинки на переносице.

Тихое равномерное дыхание подсказало: Траян снова уснул.

Она еще долго сидела рядом, баюкая в руках теплую чашу с отваром. Ждала, может, снова откроет глаза. Трогала влажный, холодеющий лоб. А больной не желал просыпаться, провалившись в глубокий сон выздоравливающего.

Сквозь приоткрытую шкуру в землянку ворвались лучи солнечного, осеннего утра. Повеяло прохладной свежестью. Это вошла ее сестра.

— Ну как он? — шепотом спросила Светлана.

— Очнулся! — с гордостью за своего подопечного ответила Рада. — Пить просил, а потом снова заснул. Ты рано. Я еще немного посижу.

— Отец зовет, — отрицательно помотала головой Светлана. — Данко с Миланом приходил. Шептались.

— Да? — прикусила губу Рада. Ее сердце сжалось в предчувствии. — А зачем?

— Я за околицей была. Ожане с детьми помогала, — тихо сказала Светлана. — Но она сказала, что вроде просватать тебя хотят за Милана. Данко об этом сильно печется.

— За Милана? — обреченно вздохнула Рада, вспоминая свой легкомысленный разговор с безутешным вдовцом. Всего-то месяц прошел, а так много воды утекло. Может, обернуть все в шутку? Она совсем не уверена, что хочет выходить замуж.

— Да, батюшка очень веселый был, — кивнула старшая сестра. — А потом меня кликнул и за тобой послал.

— Надеялась я, что передумал отец, — пробормотала Рада. — Да и Милан еще жены своей не забыл. Может, ему на Верее лучше жениться? Она и деток его, как родная мать, приняла.

— Ты пойди к отцу, да поговори, — посоветовала ей Светлана, принимая из рук сестры чашу с отваром. — Чего зря гадать. Может, о другом потолковать с тобой хочет.

Рада поправила черные волосы, выбившиеся из-под очелья, и бросила последний взгляд на мерно вздымающуюся грудь великана. Как же хорошо и покойно он спит. Как порозовела его кожа. Похож на большого ребенка. Теперь все будет хорошо — опасность миновала.

Коснувшись его щеки, девушка печально улыбнулась, вспоминая выражение его глаз этим утром. Так жарко на нее еще никто не смотрел.

***

Ложка еле скребла по дну миски, нехотя подбирая остатки каши. Рада не смела поднять глаза на отца, который сидел в углу, вытачивая деревянную ложку. В землянке пахло стружками и киснущем на печи тестом. А еще пахло отцовской радостью, которую больше не могла разделить его дочь.

— Ты чего такая квелая? — оставил свою работу Драговит и подсел ближе. Его глаза сияли улыбкой и гордостью за свою красавицу дочь. — Не ешь совсем. Разве плохая каша? Светлана меду туда добавила липового, как ты любишь. Переживает за тебя. Целыми днями взаперти сидишь с больным. Хоть бы на реку сходила с мальчиками.

— Не хочу, — опустила она черноволосую голову. — Сердце болит за Траяна, вот и сижу.

— Так ведь не только у тебя болит, — вскочил отец на ноги и захромал по горнице. — Все переживаем. Шутка ли, чуть ли не с того света вытащили парня.

— Он сегодня глаза открыл, — застенчиво улыбнулась Рада. — Аж на сердце у меня горячо стало. Так мне его жалко было. До слез.

— Вот и славно, — снова сел на скамейку отец. — Значит, на поправку пошел, голубчик. Парень хороший, да только загостился у нас. Как только знахарь разрешит, попрошу Данко до родной деревни его отвезти. Пущай, родные за ним теперь смотрят. А у тебя дела.

— Какие у меня дела? — подняла она испуганные глаза.

— Неужто Светлана не сказала тебе? — посмеиваясь, спросил Драговит. — Вести у меня для тебя.

— Вести? — девушка отодвинулась в сторону, словно пытаясь спрятаться в темном углу.

— Милан приходил, — не стал тянуть отец. — Просил тебя в жены.

— Он же не хотел жениться, — промямлила Рада.

— Данко его уговорил, — пожал плечами отец. — Он молод еще, ты юница. Нашему роду польза будет.

— Польза…— тихо повторила девушка.

— А ты вроде как и не рада вестям? — с сомнением вгляделся отец в ее лицо, спрятанное в тени полок. — Али не люб тебе Милан? Парень он видный, плечистый. Девки таких любят.

— Он хороший, — кивнула дочь. — Токмо по жене своей тоскует. Не рано ли ему жениться? Может, подождать, когда душа заживет?

— Так мы и подождем, — улыбнулся Драговит. — Свадьбу на следующую осень назначили. Ты пока к мысли привыкнешь, к жениху присмотришься.

Рада молчала. Еще год ей порхать свободной пташкой, а потом задернут тяжелые шкуры, и станет она мужней женой. Страшно.

— А может, ему Верею лучше в жены взять? — осмелилась она возразить отцу.

— Да, что ты такое говоришь, дочка? — в сердцах стукнул он по столешнице. — Был же, между нами, уже разговор. Ты не противилась. Сказала, что исполнишь волю отца. Нынче какая вожжа тебе под хвост попала?

— Прости, батюшка, — склонив голову, тихо сказала Рада. — Коли велишь выйти мне за Милана замуж, противиться не стану.

— Ты станешь ему хорошей женой, — погладил ее по голове отец. — Нам пора строить новый частокол, чтобы было место и для твоей семьи. А там и мальчики мои подрастут.

— Светлана? — напомнила она про свою сестру.

— Твоя сестра упряма, — вздохнул Драговит. — Не пойдет за того, кто сердцу не мил. А я неволить не хочу. Пущай дома сидит, ежели такая охота.

На улице зашумели голоса. Набегавшись по осенней прохладе, возвращались домой дети. Голодные и давно позабывшие, что накормила их сытным завтраком старшая сестра. Драговит строго глянул на посудину с перекисшим тестом.

Рада понятливо кивнула и кинулась к печи, чтобы развести огонь. И обед ведь скоро, а она еще лепешек не напекла.

Шумели около землянки братья. Горели в печи, весело потрескивая, смолистые поленья. А на руки, покрытые золой, падали первые редкие слезы.

***

Богдана коснулась пальцами сушеных веточек тимьяна, растерла хрупкие листочки и поднесла к носу, наслаждаясь далеким запахом лета. Поочередно заглядывая в каждый мешочек, она подсчитывала свои запасы. Хватит ли на зиму? Да и сырая осень приносит много хворей.

На очаге снова пыхтел горшок в лечебным отваром. Ее отварами и неустанными заботами Рады наполнилась жизнью грудь Траяна. Наконец-то отступил многодневный изнуряющий жар.

Какая же все-таки славная девушка Рада. Сколько сострадания таит ее юное сердце. Милану повезло, что она станет его женой.

Помешивая черпаком пахучее варево, она подсыпала щепотку желтоватых кристалликов. Воровато оглянулась. Не увидел ли кто?

Это был дар от ее таинственного родича. Перед тем, как окончательно исчезнуть, он пришел к ней снова. Подкараулил на лугу, куда она вела Драговитовых коров. Не просил ни о чем, а протянул мешочек с кристаллами. Сказал, чтобы берегла их как зеницу ока. И токмо, когда совсем невмоготу станет, тогда можно развязать колдовской подарок и добавить щепотку.

Траян так долго не приходил в себя и метался в изнуряющей его тело лихорадке. Так часто тайком плакала Рада, что не выдержало ее жалостливое сердце. Хотела для своей семьи все сберечь, а как с другом не поделиться?

Наградой ей стал взгляд из-под густых рыжих бровей. Добрый взгляд ставшего им родным великана. И первые слова благодарности.

Сегодня она пожертвует еще одну щепотку. Надвигаются дождливые дни. Траяна пора отвезти домой, да так, чтобы не растревожить не зажившей до конца раны. Кристаллы помогут ему встать на ноги быстрее любых отваров. В этом она уже убедилась.

Шевельнулись прикрывающие вход шкуры. В землянку заглянула свежая с утреннего холода Ожана. За нее хвостиком забежала Веда. Подрастая, она все больше времени проводила с сестрой, а мальчики играли с сыновьями Драговита.

— Светлана отвар просит, — сказала она, подходя ближе. Горшок еще не остыл. Коснувшись горячего бока, девушка ойкнула и отскочила в сторону.

— Чего же ты не сказала, что не готов еще? — обиженно надула губы Ожана.

— А почто торопишься? — развела руками Богдана. — Я еще и слова сказать не успела, а ты уже за горшок хватаешься.

— Светлана сказала, чтобы побыстрее, — промямлила девушка.

— А ты, как собачонка, и побежала, — усмехнулась Богдана. Она уже давно приметила, что старшая дочь Драговита взяла слишком уж много власти над ее племянницей. — Почему она сама не пришла?

— Ты же знаешь, что она тебя не любит, — не таясь, ответила та.

— Где же я ей дорогу перешла? — нахмурилась Богдана, тщательно протирая столешницу. Веда следила за руками матери, время от времени бросая короткий взгляд в сторону пшеничных лепешек. Мать заметила нетерпеливый блеск в глазах дочери. Видно, что хотелось той молока со свежим хлебом. Слава всем богам, что всего в достатке теперь. Можно и угостить девчушку, раз проголодалась.

— Налей-ка всем по чашке молока, — протянула она кувшин. — Все равно ждать, пока отвар не остынет.

Веда радостно вспыхнула и захлопотала вокруг стола, разливая молоко и придвигая поближе блюдо с горкой еще теплых лепешек.

Откусив кусочек, Богдана снова испытующе посмотрела на старшую племянницу:

— Так что? Говорила она про меня? Отчего я ей так не по нраву? С тобой дружит, к Верее за советом ходит. А на меня волком смотрит.

— Не знаю, — беспечно пожала плечами Ожана. — Она чужого старшинства не терпит. Вот и въелась на тебя. Знает, что ты у нас главная.

— Может и так, — отпивая глоток молока, кивнула Богдана. Потом склонилась над своей чашей, принюхиваясь.

— Что такое, мама? — вопросительно посмотрела на нее Веда, отставив на стол пустую чашу. — Али, молоко невкусное.

— Вкус чудной, — бледнея, пробормотала мать. — Что-то нехорошо мне.

Она неуверенно поднялась на ноги, прислушиваясь к своему телу. А потом, прижав ладонь ко рту, резко метнулась к выходу из землянки.

Веда встревоженно побежала вслед за матерью. А медлительная Ожана еще какое-то время сидела, невозмутимо доедая лепешку и только потом поднялась из-за стола.

Богдана уже спускалась по ступенькам, опираясь на худенькое плечо дочери. Внезапно ее охватила слабость. Ноги дрожали, отказываясь идти. Ожана подставив свое крепкое плечо, довела занемогшую женщину до лежанки.

Внезапно ее охватила слабость. Ноги дрожали, отказываясь идти. Ожана подставив свое крепкое плечо, довела занемогшую женщину до лежанки.

— Ты чего это? — присела она на край лежанки. — Обычно самая крепкая из нас, а тут вдруг захворала.

— Отдохнуть мне надобно, — пряча глаза, пробормотала Богдана. — с самого рассвета на ногах. Вот и притомилась.

— Отдохни, — кивнула Ожана и задумчиво осмотрела покрытое испариной лицо. — На болоте давно была? Может, отведу, как полегчает?

— Сама дойду, — отказалась Богдана. — Ты к больному иди. Отвар-то уже остыл, поди.

— Ты лежи, а я скоро вернусь, — сказала она. — Веду к Верее отправлю. Пусть поможет с детками. А я за тобой присмотрю.

Едва заметно кивнув в ответ, Богдана отвернулась к бревенчатой стене. Ей хотелось остаться одной. Нужно было подумать в тишине, не отвлекаясь на ставшие лишними разговоры. В голове крутился клубок из надежды, страха и сомнений.

Глава 6

Некрас стоял у излучины реки, укрытой туманистой дымкой. Знакомая деревенька, приютившаяся на обрыве, курилась первыми дымками. На заборах звонко кричали горластые петухи, возвещая о приходе нового дня. С рассветом поднимались на ноги хозяйки, заждавшиеся своих мужей и сыновей.

Тянуло и его заглянуть на огонек, но удержался. Негоже будет, ежели деревенские его увидят. Третьяк не сегодня, так завтра до родных мест доберется. Лучше сохранить свое возвращение в тайне. Он еще не успел до конца продумать, как посеять смуту в стане врага, но первые мысли уже поселились в его беспокойной голове.

Ведьмак вздохнул, думая о Гостяте и о девочке, которую оставил под ее присмотром. Кинул еще один взгляд на деревенские ворота и покачал головой. Не время сейчас. Он заберет приемыша следующей весной.

Пришпорив Серко, Некрас направил его не север, туда, где за лентой березового леса начинались непроходимые топи. Туда, где был его новый дом. Оставалось два дня пути.

***

В то утро она проснулась рано. Ей снилось, как срывались с веток желтые листья осины и, кружась, падали на землю. А она кружилась вместе с ними, радуясь приходу листопада. Славяна любила осень в ее печальной, увядающей красоте. Любила гулять по лесам вокруг родного селения и искать спрятанные под листвою грибы.

Девушка потянулась, нежась в теплой постели, и резко села. Она вспомнила. Выпростав ноги из-под теплого покрова, Славяна спустила их на пол, с отвращением разглядывая уродливые, бугорчатые ступни. Она еще не научилась превращать их в человеческие ноги. Да и на болотах куда сподручнее с лягушачьими лапами. Теперь можно было гулять где угодно. Болото больше не вздымалось угрожающими волнами, а ласково ворчало под ее ногами, пытаясь вступить в беседу. Но Славяна молчала. Она так и не простила вероломного нападения.

— Проснулась, милая? — заглянула в ее горницу Влада. — А я к тебе с вестями.

— Что такое? — насторожилась Славяна. Добрых новостей она не ждала.

— Чего это ты так нахмурилась? — усмехнулась старушка. — Как скажу, так до потолка будешь прыгать.

— Ну? — рассердилась Славяна. — Говори. Не томи.

— Некрас вернулся! Вот что! — торжественно сказала она. — Уже и не ждала его Ванда. Проснулась, а он у ее порога стоит. В дом к себе постеснялся идти, покуда мы тут в гостях.

Славяна охнула и прижала ладони к покрасневшим щекам. Взгляд заметался из стороны в сторону, избегая пытливых глаз старой Влады.

— Не ждала его так скоро, — пролепетала девушка, протянув руку за рубахой.

— А кто же каждый божий день порог сторожит? — усмехнулась старушка. — Ты мне-то зубы не заговаривай. Разве я не вижу, как ты истомилась?

— Неужто заметно так? — побледнела она. — Кто еще знает?

— Да почитай все, — вздохнула Влада и присела рядом, обнимая за плечи. — Однако не пара он тебе, девонька. Столько молодых вокруг. Зачем тебе древний старик?

— Он не старик, — замотала головой Славяна. — Разве не видала ты, как пригож он в ведьмачьем обличье?

— Сгубить себя хочешь, — тихо сказала Влада. — Не осталось в его сердце человеческого тепла. Нет того, чего ты ищешь. Обман один.

— Ты почто так плохо говоришь о нем? — гневно сбросила ее руку Славяна. — Разве не спас он нас от неминуемой гибели? Не смей говорить о нем дурные слова.

— Я и не говорю, — спокойно ответила Влада. — Да токмо душа его давно уже в камень превратилась. Вот и весь сказ.

— Не тебе решать, — вскочила на ноги Славяна. — Мы сами про то говорить должны. А ты в это дело не мешайся.

— Ты чего так разошлась? — миролюбиво спросила ее старушка. — От беды хотела тебя уберечь. Добрый совет дать, чтоб не сушила ты своего сердца попусту. Но коли хочется страдать, так это ведь твоя дорога. Тебе и выбирать, куда идти.

Славяна закрыла уши ладонями и замотала головой, не желая слушать непрошенных советов. Она сама все знает. Не нужны ей сейчас чужие слова. И так на душе тяжело. Как пройдет первая встреча? Иногда казалось ей, что приглянулась она ведьмаку, поэтому и спас из когтей смерти. А другой раз, вспоминая его спокойное, отрешенное лицо, сомневалась. Что ежели права старая Влада? Что она знает об этом человеке? Да и не человек он вовсе. Может, и чувствуют ведьмаки по-иному? За собой не замечала перемен, да только рано еще. Какая из нее ведунья? Так, щенок новорожденный. Не знает еще ничего.

Некрас! Как музыка звучит это имя в ее ушах. Глаза, такие добрые и внимательные. А где-то в серо-зеленой глубине светится улыбка. Не может быть мертва его душа. А ежели и так, то ей под силу будет разбудить его сердце.

Осторожно приоткрыв глаза, Славяна огляделась по сторонам. Тихо в горнице. Пусто. Вот и славно! Не до разговоров ей сейчас.

Поверх рубахи легла шерстяная накидка, прикрывая плечи мягким слоем теплой ткани. По человеческому календарю наступила осень, и Славяна следовала давней привычке одеваться потеплее. Снова тоскливо заныло сердце при мысли об осенних лесах.

Не бродить ей больше по дубравам, собирая букеты из порыжевшей листвы. Навек заперта она в болотных землях. Красиво тут, однако чужое все.

В соседних горницах тоже было тихо. Ушла, видно, Влада. Оставила на столе чашку парного молока и ушла. Заботливая она, хорошая. Зря, на нее так рассердилась и накричала. Бабушка ей никогда дурного не делала. Надо будет прощения попросить.

***

Некрас стоял на узкой тропинке, по-хозяйски оглядывая болотные угодья. Словно и не изменилось тут ничего. Звонко журчал по каменистому дну ручей. Под толстым слоем мха тихо вздыхала трясина. На пригорках краснела алыми капельками спелая клюква. А вдали темнели мохнатые ели, окруженные изумрудной зеленью лугов.

Будто и не оставил он за спиной воющий ветер и морось промозглой осенней ночи. А всего-то пару верст между двумя мирами. Чудно.

Ведьмак с беспокойством оглянулся на березовую рощу. Как там Серко его один? Как бы ни задрали коняшку волки. Позволит ли Ванда привести сивогривого на опушку? Али лучше на волю отпустить, чтобы сам нашел дорогу к людям?

Скрытая в тени ельника ведунья уже давно стояла у порога своего дома. Еще с вечера ждала припозднившегося путника, а он все не шел. По-матерински болело за Некраса сердце. Знала, что вернулся он с пустыми руками, а на душе его мрак. Чем утешить? Многое известно ей из ведовских зеркал, да токмо нельзя раскрывать таинства грядущего. Тяжело с этим знанием жить — заранее ведать, кого смерть за углом поджидает, а кого потеря друга любезного.

Вздохнула Ванда и приложила ладонь козырьком, прикрывая глаза от яркого солнца. Увидела. Он шел неуверенной походкой, отвыкшего от болотной почвы странника. Два месяца скитался касатик по чужим землям. Много сил потерял.

— Еще с вечера жду тебя, — приветственно кивнула ему Ванда. — Болотные травы учуяли тебя, заволновались. А ты на ночь за березовой рощей встал. Али сил не хватило до теплой кровати доползти? Зачем под дождем мокнуть?

— Все ты знаешь, — усмехнулся ведьмак. — Серко не хотел одного ночью оставлять. Пуглив.

— Что с конем будешь делать? — спросила она. — Ежели сюда думал привести, то зря. Сожрет его болото, не успеешь и глазом моргнуть.

— Как быть тогда? — помрачнел Некрас. Жалко было верного коня. Да и следующей весной без Серко трудно придется.

Ванда задумалась, глядя куда-то вдаль, за березовую рощу, что широкой лентой опоясала бескрайние топи. На другой стороне жила ее старшая сестра. Не принято было у ведунов вспоминать ее, но Ванде сложно забыть. Все же одной крови они с Мареной.

Иногда приходила та, крадучись, в ночи, чтобы попросить у младшей сестры порошки и сушеные травы. Ведуны не разрешали ведьмам, ступившим на темный путь, хозяйничать на своих лугах, а в Заповедном Лесу не найти всего нужного. Вот и просила она Ванду помочь. Слезно просила. А та, добрая душа, отказать не могла. Пришло время вернуть должок.

— Есть у меня кое-кто на примете, кто твоей беде помочь сможет, — кивнула она в ответ своим мыслям. Потом перевела глаза на Некраса. — Почто не спрашиваешь о своих гостьях? Вижу, домой не пошел. Сна девичьего потревожить не хотел?

— Как поживает старая Влада и Славяна? — вежливо спросил ведьмак. — Как приняли их наши братья и сестры?

— Теперь и она стала нашей сестрой, — улыбнулась Ванда.

Ведьмак озадаченно посмотрел на нее, пытаясь понять, о чем говорит хозяйка болота.

— Мы обратили девушку в одну из нас, — пояснила она. — Славяна — первая ведунья, которая может пересекать границу. Ей не стать ведьмой. Договора с демонами не было.

— Зачем вы это сделали? — нахмурился ведьмак. — Она сама того хотела? Нет, быть того не может. Верно, заставили?

— Ты привел девушку, — строго посмотрела на него Ванда. — Знал, что нельзя, а все равно привел. Не смей упрекать нас. Случилось то, чему суждено было случиться.

— О чем ты говоришь? — проворчал он. Надеялся ведь вернуть Славяну отцу, когда разделается с Третьяком. А теперь что? Еще одна искалеченная судьба.

Ванда некоторое время молчала, потом мягко коснулась его руки:

— Ты знаешь, что новообращенным ведунам издревле была закрыта дорога в Заповедный Лес. Пересекая границу, они обращались в ведьминскую породу, в таких, как ты. Родственники нам ближние, но связанные темным договором. Несвободные. Потомство ведунов не знало жизни в Заповедном Лесу, да и с обычаями людскими незнакомо. Нельзя их слепыми котятами за границу отпускать. Присмотр нужен.

Славяна — это наша удача. Девушка не хочет жить среди нас. Ее тянет в старый мир, туда, где меняются времена года. Теперь, когда она стала одной из нас, я могу ее отпустить. Пройдет еще немного времени, и она сможет создать свой собственный покров. И тогда, ни один из демонов не сможет причинить ей вреда. Да и зачем она темным? Мы живем своей жизнью и в их дела не мешаемся.

— Ты нарочно обратила ее в ведунью? — покраснел он от возмущения. — Потому что вам, ведунам, нужна та, кто может ходить в Заповедный Лес? Сгубили человеческую душу? Есть ли совесть в ваших сердцах?

— Есть совесть, а есть еще и долг, — холодно ответила Ванда, поворачиваясь к нему боком. Не желала она больше смотреть в эти сердитые глаза. Много ли он понимает.

— О каком долге ты толкуешь? — он сделал шаг в сторону, чтобы снова заглянуть в ее лицо. На шее ведьмака проступили красные гневные пятна. Губы дрожали. — Разве за этим я оставил ее здесь? Я просил присмотреть за ней до моего возвращения, защитить от темных. А ты? Что ты натворила? Как вернуть Славяне прежнюю жизнь?

Ванда терпеливо сносила упреки, больше не пытаясь отвернуться. Пусть выплеснет гнев и боль. Пройдет время, и Некрас поймет, что она не могла поступить иначе.

Из его рта продолжали сыпаться упреки, но она не слушала его слова. Все это было неважно. Это человеческая сущность говорит в нем. Слишком много времени провел он в мире людей, притворяясь одним из них. Ведуны мыслят иначе, думая на столетья вперед.

Вскоре он замолчал. Устало сел на узловатый корень и посмотрел в сторону своего дома. Издали он видел две фигурки, одетые в белые рубахи. Обе гостьи стояли у порога его дома, ожидая его возвращения. Должно быть надеялись на добрые вести. Жаль, что ему нечего им сказать. Третьяк, как ходил по этой земле, так и ходит, а он вернулся с пустыми руками и тяжелой от дум головой.

Ванда присела рядом, снова мягко касаясь его руки:

— Я не могу рассказать тебе всего, что знаю. Зеркала открывают мне грядущее, но я дала обет хранить его в тайне, ибо нельзя нарушить естественного хода событий. Многое из того, что предсказано, уже сбылось. Многому еще только предстоит сбыться. Мы должны перейти границу и научиться жить в Заповедном Лесу. Нам нужен проводник. Ведунья, а не ведьма. Одна из первых, свободных от обязательств перед демонами. Та, что научит наших детей жить и творить в мире людей. Раз довелось ей пересечь границу и оказаться в нашем мире, значит, она и есть та, что была предсказана нашему народу. Влада слишком стара и слаба. Остается Славяна. А сейчас иди домой и отдохни с дороги. Тебе нужен покой.

— Ты сказала, что никто из ведунов не может пересечь границы, — задумчиво сказал Некрас. — Но ты ведь можешь. И ты не из тех, кто был рожден.

— Могу, — кивнула Ванда, — но ты не знаешь моей истории. Я не та, кого предсказали зеркала.

Глава 7

Рыжие ресницы вздрогнули. Он не смел открыть глаза, чтобы не спугнуть ее, нечаянной гостьей, присевшей у его изголовья. Почему так печально ее лицо? Тревожится за него? Его тело устало лежать на сбившейся под шкурами соломе, но он готов оставаться в постели и дальше, если рядом будет сидеть эта прекрасная черноволосая девушка.

Рада вздохнула, поднимаясь с лежанки и потягиваясь. Совсем дурно спала она последнюю ночь. Думала. Корила себя за легкомысленные разговоры, которые вела с Миланом. Почто она была такой глупой? Своими руками навлекла на себя беду.

Пора уходить, а как не хочется. Так покойно ей сидеть рядом со спящим великаном. Разглядывать мужественное лицо и необычную кожу молочного оттенка. Такую, которая бывает только у рыжих. И почему ей казались гадкими его огненные кудри? Он прекрасен.

Хочется еще раз коснуться его лица, а боязно. Вдруг проснется? Подумает лишнего. Нельзя ей на чужих молодцев любоваться. Невеста она теперь.

С шорохом осыпалась в углу пыльная струйка земли. Со двора доносились веселые крики играющих подле землянки детей. После ветренных дней наступило затишье и пришло долгожданное тепло.

Притихла шумевшая на берегу роща. В один миг окрасилось все вокруг в желтовато-красные цвета. Совсем, как пряди его волос, рассыпавшиеся по подушке.

Рада бросила пытливый взгляд на лицо своего подопечного. Пора уходить, а он так и не проснулся. Не сегодня — завтра повезут его домой. А они даже не простились. Дольше оставаться нехорошо будет. Траян уже не так плох, чтобы рядом с ним дневала и ночевала сиделка. Слаб еще, но на ноги поднялся. Поэтому отец и отправляет его домой.

Рада легким движением коснулась рукава рубахи, чувствуя тепло его руки. Зажмурилась, словно от боли, и метнулась к выходу. Тяжко ей быть вдали от Траяна, но и вблизи тоже тяжко. Пусть уезжает домой. Со временем она придет в себя и станет женой Милана, как и было уговорено.

***

— Ты поди на улицу, — раздался слабый голос из привычной полутьмы. — Денек хороший выдался. Самое время гулять. Чего тебе с утра до вечера с мамкой сидеть.

— А как ты одна? — склонилась над ней Веда, с тревогой всматриваясь в бледное лицо матери. — А ежели опять дурно станет?

— Хорошо уже все, — соврала Богдана. — Поди, погуляй.

Веда подошла к входу, прислушалась к шумным возгласам, доносящимся снаружи, и вздохнула. Хотелось и ей туда, на свет теплого осеннего дня. Насидишься еще за зиму взаперти. Бросив последний взгляд в угол, где лежала мать, девочка заторопилась вверх по ступенькам.

Богдана оперлась слабыми руками на лежанку, пытаясь встать. Нужно поторапливаться, пока она хоть ненадолго осталась одна. И откладывать больше нельзя. С каждым днем она становится все слабее. До болота ей не дойти. Знать бы, что за хворь навалилась. Вроде и не старая она еще. Драговит уже скоро пятый десяток разменяет, а все, как молоденький, бегает. Крепкой жилистой породы человек, не то, что она, рыхлая, как опара.

Данко потребовал от родных, чтобы они не оставляли Богдану одну. Видел, как на глазах угасает его жена. Не ведал, что делает только хуже. Не могла она раскрыть тайны магических кристаллов. Даже старшей сестре рассказать того не могла.

До оврага было не дойти. Десять дней лили проливные дожди, превращая окружные поля в непролазную вязкую грязь. Была бы в полной силе, тогда добралась бы. А так, как есть, ей и по плотному глинобитному полу лишнего шага не ступить.

Усадив дрожащее тело на скамью, Богдана потянулась к полке, где хранились мешочки с сушеными травами. В самой глубине и были припрятаны заветные кристаллы. Уж коли умирающего Траяна на ноги поставили, так, значит, и ей должно полегчать.

Дрожащие пальцы развязали мешочек с желтоватыми крупинками. Не просыпать бы лишнего. Чашка парного молока стояла нетронутой. Еще утром попросила Веду, а выпить так и не довелось. Стояла в горле непреходящая тошнота, и глотка воды не принимает тело, не то, что молоко.

Щепотка желтоватой пыли едва коснулась поверхности, а молоко уже забурлило, лопаясь вязкими пахучими пузырьками. Запах-то какой! А в руках силы нет, чтобы к губам поднести. Только и хватило, чтобы мешочек припрятать.

Богдана прислонилась к бревенчатой стене, мужественно сражаясь с подступающей дурнотой. «Не свалиться бы со скамьи», — была последняя мысль, и женщина потеряла сознание.

Неизвестно, сколько пролежала она на холодном полу. Слышала, как звал ее далекий голос. Просил вернуться.

— Я умираю? — с усилием приподняла она тяжелые веки. — Дышать тяжело.

— Ты очень слаба, — присела рядом с ней Верея. — Мы должны пойти в овраг. Что-то пьет твои силы.

— Не могу двинуть ни рукой, ни ногой, — слабым голосом сказала Богдана. — Усади меня к стене. Чаша с молоком на столе. Прислони к моим губам.

Глаза ее были полузакрыты. Грудь дышала неровно, с тонким сипением вдыхая и выдыхая спертый воздух.

Ей удалось отпить несколько глотков. Молоко было холодное, с приятным привкусом тимьяна и липового меда. Закрыв глаза, она увидела бескрайние луга и болота. Вокруг возвышались могучие ели и бегали босоногие детишки в длинных белых рубашках. Много детей. Блаженно улыбаясь, она посмотрела на их ступни и вздрогнула от ужаса. Вместо ног по болотистой земле ступали лягушачьи лапы.

— Что с тобой? Тебе плохо? — тормошила ее Верея. — Ты вся дрожишь.

— Мне хорошо, — открыла прояснившиеся глаза Богдана. — Привиделось просто.

Она протянула руки и обхватила чашу длинными тонкими пальцами. Сил было немного, но достаточно, чтобы допить исцеляющее питье.

— Сможешь подняться? — спросила ее сестра. — Я провожу тебя до болота.

— Пусть Веда пойдет с нами, — попросила ее Богдана. — Жила ушла в сторону, а я слаба. Боюсь, не найду.

Пошатываясь, она шла мимо низеньких, покосившихся домишек. Со страхом следили за ней примолкшие дети, ненадолго забывшие про свои игры. Было чего испугаться: волосы ее были растрепаны, кое-где запутались в длинных русых прядях пучки соломы, а бледное осунувшееся лицо напоминало смертную маску. Но страшнее всего был потухший взгляд, где в поблекших серых глазах притаилась смерть.

— Мама! — кинулась к ней маленькая фигурка.

— Нет, Идан, — выставила она ладони вперед, останавливая сына. — Я скоро вернусь. Тебе нельзя со мной.

— Я боюсь, — потекли из глаз крупные градины.

— Не бойся, маленький, — подхватила его Ожана. — Мама скоро придет, а мы с тобой поиграем. И у меня есть для тебя новые потешки. Пойдем, я покажу.

— Не позволяй Идану коснуться меня, — шептали обескровленные губы. — Мой сосуд почти пуст. Я могу забрать его силы. Не позволяй.

— Все хорошо, — успокоила ее Верея. — Ожана увела его в дом. Она не пустит его в овраг.

— Мои глаза ничего не видят, — просипела Богдана. — Держи меня за руку. Не разобрать дороги.

Широко распахнутые глаза слепо смотрели вдаль. Осенний день кутал побуревшие луга мягким теплом, но тело ее дрожало. Смертный холод полз по кончикам пальцев, поднимаясь все выше. Онемели губы, не в силах произнести ни звука.

Ледяные пальцы вцепились в плечи Вереи, — та вздрогнула от страха. Неужели не доведут? И Данко с мужчинами, как назло, еще засветло уехали на охоту. Он бы донес до оврага, туда, где между пучками камыша прячется зеленоватое свечение жизни.

— Мама, — шепнула Веда в оглохшие уши.

Богдана, как сомнамбула, шла вперед, еле передвигая ногами. Не слышала она испуганный шепот дочери. Не слышала и крика ворона, кружившегося над головой. Видно, чуял он скорый конец.

— Мама, — чуть громче сказала Веда и решительно сомкнула пальцы вокруг материнского запястья. Глаза ее вспыхнули ярким изумрудным светом. Она на мгновение замерла и позволила силе течь.

Верея встревоженно глянула на побледневшее лицо девочки и прижала к себе худенькое тело, отдавая свою.

Тело матери охватило мелкая дрожь. Всколыхнулась земля, уплывая из-под ног девочки. Но устояла, справилась. Ворон, возмущенно каркая, опустился на ветку порыжевшего от холода дуба. Смолк.

Щеки слегка порозовели. Муть рассеялась. Богдана перевела прояснившийся взгляд на испуганные лица и мягко отняла свою руку.

— Довольно, — улыбнулась она дочери. — Ты должна оставить немного и себе.

— Тебе полегчало? — выдохнула Верея, отпустив страх, притаившийся в груди.

— Да. Теперь дойду, — окрепшим голосом ответила Богдана.

— Дозволь мне держать твою руку, мама, — умоляюще посмотрела на нее дочь. — Я помогу тебе дойти.

— Нет, — строго посмотрели серые глаза. — И довести не доведешь. И сама пропадешь.

Хоть и прибыло сил, а все равно как в тумане шла Богдана. Ноги путались, не слушались. Холодела покрытая испариной кожа. Неужели не дойдет?

Ветра не было, но в траве что-то шуршало. Может, это хомяк набивает свои кладовые осыпавшимся из колосьев зерном? Трудится всякий малый зверок, не покладая рук. Зима не за горами.

Вроде окликнул ее кто-то по имени. Показалось? Богдана перевела затуманившийся взор на неубранную пшеницу. Стихли звуки. Значит, нет здесь никого. Лишь суетятся в зарослях хлопотливые грызуны.

Снова хрустнуло. На этот раз впереди. Богдана подняла глаза и отшатнулась. Прямо навстречу им шла незнакомая женщина. И не старая, и не молодая. Да и лица толком не разглядеть. Словно в тумане все.

А глаза ее прямо на Богдану смотрят — словно сказать что-то хотят.

— Поспеши, — прошелестел голос. — Может, успеешь…

— Успею? — едва слышно спросила она. — О чем ты?

— Ты узнаешь, — шевельнулись бесцветные губы. — Скоро.

— Не понимаю… — прошептала она вслед уходящей тени.

— Твои дети, — печально посмотрели дымчатые глаза. Губы еще шевелились, но Богдана больше не слышала голоса. Веда тормошила ее за рукав, пробуждая от морока.

— Ты почти упала, мама, — с тревогой заглянула она в бледное лицо.

— Что? — помотала головой мать, стряхивая наваждение. — Ты видела ее?

— Кого? — испуганно попятилась Веда.

— Женщину с серебряными волосами, — оглянулась назад Богдана. Пустота. Только колышутся на ветру засохшие соломенные стебли.

— Не было тут никого, — мягко сказала Верея. — Не пугай девочку, сестра. Нездорова ты, вот и видится всякое. Но мы почти дошли. Скоро тебе полегчает.

Выросли перед глазами белые стволы. Зашумела вокруг березовая роща, скрывающая вход в овраг. Еще немного, и совсем облетят поникшие ветви — не им удержать пожелтевшей листвы.

Богдана горько вздохнула. По сухому добралась, а ну как снегом все засыплет? Как найти дорогу? Будет здоровая, дойдет. А ежели нет?

— Мама, — торопила ее Веда. — Скорее. Да мне руку.

Не в силах сопротивляться, Богдана протянула дочери ладонь и сжала ее тонкие пальчики. Ее тело снова охватило тепло, как в первый раз, когда Веда пыталась подкормить ее из своих запасов.

Бледнеет личико белокурой девочки, того и гляди, упадет. Слишком жадно пьет ее силу тело матери.

— Хватит, — вклинивается между ними Верея. — Пришли уже.

Веда благодарно улыбнулась и посмотрела в сторону спрятанного в камышах болотца. Поднялись воды после недавних дождей. Еще пара шагов, и она увидит призывное сияние жилы. Однако пусть сначала утолит жажду мать, потом уже ее очередь.

Богдана скинула онучи и пошла вслед за дочерью. Самой не услышать биение потока, скрытого под слоем мутной воды. Веда протянула руку, указывая путь. Женщина встала в самый центр, чувствуя, как из глубины потянулись к ней ласковые пальцы.

Веда отступила к камышам, прижалась к Верее, наблюдая, как наполняются жизнью родные глаза. Пусть все достанется матери, она подождет.

Она уже видела, как бегут по ногам изумрудные струйки, бегут наверх, туда, где притаилась хворь. И вот светящаяся паутинка охватила спрятанный под рубахой живот. Веда неуверенно посмотрела на Верею, словно старшая знала ответ. Но та не способна была узреть то, что видели глаза девочки, поэтому тихо радовалась, видя, как на глазах оживает ее младшая сестра.

Веда снова посмотрела на живот матери, расцветающий яркой зеленью, и без слов взрослых все поняла.

Глава 8

— Когда выходим? — трогал себя за кудрявую бородку Некрас. — Серко уже пятые сутки один в лесу. Кабы не случилось чего.

— Сегодня, — коротко ответила Ванда, сгребая в суму пузырьки и мешочки с травами. — Намедни ходила до Марены. Все про вас рассказала. Согласна она приютить до весны. А там уж ты сам домишко для Славяны и Влады поставишь.

— Ну, добре, — пригубил он свою чашу. — Скажу тогда, чтоб собирались в путь.

— Как Славяна? — искоса глянула ведунья, подбирая упавший на половицы бутылек. — Говорил с ней? Сказывал про Марену?

— Чудная она, — подал плечами ведьмак. — Сторонится меня. Глаза поднять боится. Вроде ничего дурного не сделал ей. А про Марену сказал, да. Обрадовалась.

— Ну так тяжко ей, — усмехнулась Ванда. — Чай, непривычно в одном с чужим мужчиной жить. Вот поставишь ей дом, она и отойдет.

— Да, какой я мужчина, — весело рассмеялся Некрас. — Я же древний дед. Меня-то и на свете уже не должно быть, а я, глади-ка, все брожу по свету.

— Ты когда последний раз на отражение свое смотрел, дед? — улыбнулась Ванда. — Такого молодца и в наших местах поискать, не сразу найдешь.

— Так обманка это все, — вздохнул ведьмак и похлопал себя по груди. — Душа моя одряхлела и смотрит на мир стариковскими глазами. Может, легче ей будет, ежели я стариком обернусь, а?

— Дело твое, — отвернулась ведунья, притворяясь равнодушной. Вспомнила, как каждый божий день сидела Славяна у березовой рощи. Ждала. Жалко девку.

Ты вот что мне скажи, Ванда, — вспомнил Некрас. — За снегопадами снова придет травень. Новую жертву потребуют демоны. Может, совет какой дашь, как уберечь девицу от темноты? Хоть полсловечка молви. Я догадливый.

— Я могу и словечко, — проницательно посмотрела на него ведунья. Понимала она боль Некраса. Как тут не помочь. — Все, что удалось узнать, расскажу. Таиться не буду.

Лицо ведьмака вспыхнуло надеждой. Он сложил ладони в молитве и кивнул ей, умоляя продолжать.

— Главное оружие демона — это страх, одиночество и боль. Пусть выбирают в селении самых бойких и смелых девиц. Тех, которым по ночам не страшно одним бродить. Коли найдутся такие, тогда не пробиться к ним темной силе, не раскусить крепкого орешка.

— Все так просто? — изумился Некрас.

— Просто? — изумилась ведунья. — Да ты что это, соколик, такое говоришь? Разве просто девице одной одинешеньке в ночном лесу остаться? Вокруг волки воют, медведи когтями кору с сосен дерут. Ни тына надежного, ни мужика крепкого с рогатиной. Любой может обидеть, а заступиться некому. Ты юную деву с собой-то не равняй. Даже самая смелая до смерти перепугается, ежели оставить ее на пару ночей в глухомани.

— Что же делать? — нахмурился ведьмак.

— Пусть выберут в деревне самых бойких, — повторила Ванда. — Я дам тебе снадобье редкое. Тяжело его добыть, но на такое дело не пожалею. Береги его и лишнего не трать. Силой своей жизненной платят ведуны, чтобы раздобыть ингредиенты для этого зелья. Но вижу, как болит твоя душа за человеческих дочерей. Не могу я остаться в стороне. Может и удастся нам разорвать этот дьявольский круг. Нужно выиграть немного времени. И молить богов, чтобы темные не прознали про нашу игру. Иначе несдобровать — конец равновесию.

— А в чем его сила? — окинул он задумчивым взглядом полки с глиняными бутылочками и холщовыми мешочками.

— Хранит этот порошок безрассудство и презрение к смерти, — усмехнулась Ванда. — Как раз то, что нужно. Хоть и малый, а шанс, чтобы осталась в живых юница, принесенная в жертву.

Некрас неопределенно хмыкнул. Не верилось ему, что из этой затеи выйдет толк.

— Ты не фыркай. Ты сюда слушай, — сердито сказала Ванда. — Скажи деревенским, что девица должна немедля назад к дому пробираться, а лучше к чужой деревеньке, где ее супостат Третьяк не найдет. У зелья короткий срок, ежели не успеет, то пропадет ни за грош. Днем пусть идет, а ночи в укромном местечке хоронится. Да топор припрячь для беглянки. С оружием все поспокойнее в лесу будет.

— Ладно, — кивнул Некрас, поднимаясь со скамьи. — Пойду покуда. Скажу, чтобы собирались. Да и Серко проведать надобно.

Ванда бросила укоризненный взгляд в широкую спину. Как всегда, не дослушал. Все бегут куда-то, торопятся. А ей еще столько нужно ему рассказать.

***

Дом ее был чудной, не похожий на те, что мастерили в окрестных деревушках человеческие дети. Селяне копали свои землянки на пригорках, чтобы не заливало их вешними водами, а она уползла в самую низину.

Там и в середине лета под ногами вода хлюпает. Да только Марене не привыкать. Ей в радость касаться мутных луж растопыренными пальцами босых ног. Комары тучами летают вокруг избушки, а хозяйку не трогают. Не по нраву им ведьминская кровь.

Из влажной замшелой земли торчат сваи, а сверху сторожевой башней уселся кособокий домишко. Озирают округу слепоглазые окна, затянутые бычьим пузырем. Ничего через муть не разглядеть. А ей многого не надо. Марена и с закрытыми глазами кого хочешь за несколько верст учует.

Вот и сейчас приметила она три фигуры. Пробираются через трясину старинные знакомцы, торопятся. Давно не видала. Уж думала грешным делом, что на рогатину насадили нечестивцев обозленные селяне. И поделом. Она ведь предупреждала, чтобы в округе сильно не шумели.

Когда-то болталась за ее спиной толстая русая коса, но то давно было. Сначала ее волосы поседели, а потом осыпались прошлогодней листвой. Однако недолго сияла на солнце голая черепушка. Творила ведьма свои обряды, не покладая рук и не жалея подношения. В награду за это толстыми змеями поползли по голове густые черные волосы, свиваясь красивыми кольцами. Кожа на лице разгладилась, стирая морщины, а под нежной кожей наросли крепкие мышцы. Не каждому мужчине была дана такая сила, что притаилась в руках Марены. Да никто и не пытался с ней меряться.

Двигаясь быстрее, чем мог заметить человеческий глаз, она метнулась к искривленным березкам на краю болота и притаилась в тени. Сами идут? Али людишки ото сна проснулись? Давно не приходили за порошками. Она уже и думать про них забыла.

Кривой глаз Авдея скользнул по островкам сохнущего камыша. Приметил темную тень. Стоит, родимая, в своем лесочке, ждет.

Даже захотелось вздохнуть по-человечески. Сколько дней уже потратили, чтобы добраться до чертовки. Все чаще просыпалась человеческая сущность и пыталась идти своей дорогой. Очнувшись от морока, разбредались бродяги в сторону. Чтобы вновь собраться в кучку, как только душой овладеет чужая злая воля.

Устал Авдей. По крупинке подкармливал себя остатками порошка. Так легко владеть этим телом, опоив зельем, дурманящим рассудок. Безвольной куклой идет тогда человек, слепо подчиняясь указанию демона. До тех пор, пока не наступит ночь и темный дух не оставит усталое тело в покое, чтобы на утро снова захватить его.

А без зелья непросто приходится. Бунтует человеческий дух, пытаясь вырваться на свободу. Своевольничает. Так, урывками, и шли. Но теперь все позади. Чует он запах ведьмы. Чернеет в зарослях ее темный силуэт.

— Давно не виделись, касатики, — обнажая ряд белоснежных зубов, пропела она низким голосом. — А этих чего на поводу за собой тащишь? Али своими ногами идти не хотят?

— Супротивничают, — поморщился Авдей, подтягивая к себе связанных одной веревкой спутников. — Совсем от рук отбились. Варлам бежать пытался. Пришлось петлю на шею накинуть. Худо нам без твоего зелья.

— А чего глаза у них такие пустые? — ведьма подошла ближе, с любопытством осматривая безжизненные лица. В мутных глазах ни единой разумной мысли.

— Грибным отваром опоить пришлось, — усмехнулся Авдей. — Зато теперь покорными телятами за мной ходят. Куда я, туда и они.

— Это дело поправимое, — ущипнула она за щеку одурманенного Вавилу. — Сейчас накормлю и напою вас. И сразу на место все станет.

— Гостей-то не было у тебя? — повел носом Авдей.

— Все ты знаешь, — изумилась Марена. — Сестра до меня приходила.

— Ванда? — насторожился Авдей. — За какой такой нуждой выбралась наша старушка из своей трясины?

— Знакомца вашего приютить просила, — блеснула жемчужными зубками ведьма. — Некраса. А с ним дева новообращенная. Тяжко ей у ведунов. К людям тянет.

— Напарницу себе подбираешь? — подмигнул Авдей.

— Мне помощники ни к чему, — сухо ответила Марена. — Веди-ка ты лучше дружков своих к дому. Отпаивать будем. А задерживаться вам здесь ни к чему. Не должна Ванда пронюхать, что я с вами дружбу вожу. Иначе, закроется мне последняя дорожка на опушку. А я пока в полную силу не вошла, чтобы самой дверь открывать.

— Отчего со своими жить не хочешь? — сплюнул Авдей голодную слюну.

— А кто тебе сказал, что они мои? — холодно осведомилась ведьма. — Не в свои дела нос суешь, демон. У нас с тобой договор, условия помню. А что до моих дел с ведунами, так это не твоя забота.

— Ладно, — примиряюще поднял ладони Авдей. — Ты с запасом нам зелья выдай. А мы покуда дорогу к твоему дому забудем. Зимовать этих бродяг в городище отправим, а летом придем. Ты уж не обессудь.

— До лета реки вспять повернуть могут, — проворчала Марена. — Как наступит, так и говорить будем. Чай, найдем место укромное свидеться.

— Найдем, — машинально кивнул Авдей, прислушиваясь к далеким стонам. — А кто это у тебя там?

— Ты башкой поменьше крути, — рассердилась ведьма. — Али хочешь без зелья остаться?

— Сердитая ты сегодня, — насупился Авдей, дергая за веревку. Бродяги плелись следом, тыкаясь в замшелые стволы, поваленных бурей берез. Того и гляди, свалятся от усталости. Чудом дошли до ведьминского оврага, едва в болоте не утопли.

Варлам спотыкнулся и полетел наземь, увлекая за собой Вавилу. С глухим стоном бродяга рухнул на своего товарища и беспомощно замер.

— Ладно. Сиди здесь, — фыркнула Марена, поморщившись от отвращения. От сапог Вавилы тянуло тяжелым смрадным духом. — Сама принесу, а потом убирайтесь отсюда. У меня дел еще по самую макушку. Надобно готовиться к приезду дорогих гостей.

Она покосилась в сторону сараюшки, вкопанной в склон оврага, чуть поодаль от избушки. Осенний воздух тих и прозрачен. Звуки далеко разносятся. Поспешить надобно. Прибраться.

Авдей послушно сел на трухлявый ствол и бросил еще один любопытный взгляд в сторону, откуда доносились слабые стоны. Он догадывался, кого прячет ведьма. А все-таки хотелось взглянуть.

Дождавшись, когда Марена скроется в своем доме, он обмотал веревку вокруг высокого пня. Надобности особой не было, конечно. Ему даже показалось, что из-под груды лохмотьев раздается едва слышное посапывание и храп. Умотались, видно, бедняги.

Промеж толстых узловатых корней вилась вверх узкая тропинка. Туда, где старая ведьма устроила рукотворную пещеру в крутом овражном склоне.

Плотно пригнанные бревна не пропускали солнечные лучи. И когда Авдей отодвинул со входа тяжелую медвежью шкуру, пленницы зажмурились от хлынувшего в темницу света. Поползли в сторону, насколько позволяли опутавшие ноги и руки веревки.

Он принюхался. Их руки саднили от врезавшихся в запястья веревок. В сарае пахло густой смесью ужаса и боли. Бродяга зажмурился от удовольствия. Это местечко было ему по вкусу.

Занятый собой, Авдей не услышал легкие шаги подкравшейся сзади ведьмы. И только когда на спину обрушился удар тяжелой дубины, он тоненько взвизгнул и повалился на землю, свернувшись клубком. Человеческое тело чувствовало боль, и это ему не нравилось. Изуродует насмерть старая карга.

Марена пинками гнала его вниз, туда, откуда раздавался раскатистый храп двух оборванцев. Время от времени, опускала на его плечи удар увесистой дубины. Не так, чтобы убить, конечно. Но проучить ослушника надо было покрепче. Чтобы не смел впредь совать свой грязный нос в ее хранилище.

В ноги избитому бродяге полетели увесистые мешочки с крупчатым порошком. Авдей, больше не обращая внимания на беснующуюся ведьму, пополз к заветному дару. Прижал матерчатые комки к носу и жадно втянул знакомый аромат. Тонкий, горьковатый запах власти. Это то, чего ему так не хватало.

Попросить бы еще кувшин молока у старухи. Но не даст. Ишь, как взбесилась. За свое удавиться готова. Ну, ничего. Они получат должное. Наступит травень, и Третьяк не посмеет отказать им в весеннем подношении.

Глава 9

— Эге-гей! — звонкий крик всколыхнул тишину засыпающего леса. Захлопали крыльями, поднимаясь ввысь, потревоженные птичьи стаи. Далеким гоготом ответили пролетающие над головой перелетные гуси.

Обутые в аккуратные чуни ноги с веселым баловством зарылись в кучу облетевшей листвы. Славяна наклонилась и набрала полную охапку. С визгом подбросила вверх, любуясь, как кружится в воздухе пожелтелый осиновый лист. Все, как она мечтала!

Некрас поднял голову, прислушиваясь. Смотри-ка, как расшумелась! Ласковая улыбка тронула спрятанные под русыми усами губы. Пущай повеселится, девчушка! Столько же ей пришлось натерпеться. А теперь все хорошо будет! Сейчас она под защитой Марены, а к весне уже успеет дошить свой собственный покров. Тогда никакому демону до нее не добраться. Славяна будет свободна!

А коню все-таки в этом овраге не место. Уже какую ночь будит его тревожным ржанием. Видно, медвежье логово чует. Придется ему вести Серко к селянам и просить приглядеть до весны. Да и с кормами беда. Сейчас худо-бедно прокормится, а как быть, когда снег ляжет?

Знать бы, в какую сторону податься. Не к Третьяку же на поклон идти. А кто еще так далеко к северу забрался, да так, чтобы род не захудалый был?

У бедняков-то, поди, тоже с сеном не густо. Может статься, что коровенки и той нет. Для кого корма запасать?

Лоб его озадачился, собирая лесенку продольных морщин. Пытался припомнить всех соседей, которых знал когда-то. Да токмо давно это было. Может, и снялись давно с насиженных мест.

Его ухо снова уловило необычный шум. По оврагу разносился глухой стук — тяжёлый пест мерно бил о дно массивной деревянной ступы: туп… туп… туп…

Черная коса, толстой змеей, обвила лебединую шею и легла на высокую грудь. Пухлые губы на белом, без единой морщинки, лице.

Хороша чаровница! — хмыкнул ведьмак, отводя глаза в сторону. Что-то смущало его, а что именно — не понять. Иссиня-черный цвет ее волос? Такое не часто встретишь в северных краях. Откуда она пришла в эти земли?

Задумался Некрас. Заскребло в животе свернувшееся клубком беспокойство. Привечает своих гостей хозяюшка, а будто не рада. Кто она? Родная сестра Ванды али названная? Можно ли ей довериться?

Марена ухватила со дна ступы горстку толченных трав, поднесла ближе к миндалевидным глазам. Втянула ноздрями тонкий пряный запах. Раздражённо поморщилась и, взмахнув узкой ладонью, развеяла по ветру. Чем недовольна, не понять. Может, недотолкла? Либо сорняк какой затесался промеж ценных целебных трав?

Того Некрасу не ведомо. Когда жил среди людей, лечил помаленьку, но великого мастерства не достиг. Его дети, те уже были знатными травниками.

Он кашлянул, привлекая внимание:

— Серко хочу в деревню отвести. Не знаешь, часом, в какой стороне селение побогаче, где коня на постой возьмут?

Марена перевела на него взгляд бездонных темных глаз. Посмотрела так, будто сомневалась, что он обратился к ней. Два дня молчал и прятал взор, а тут проснулся. Она уже и позабыла о его присутствии.

— Я говорю, что коня мне нужно к людям отвести. Кормов в округе небогато. Серко скоро ноги протянет на болотных харчах. Кто у тебя в ближних соседях? — повторил он свой вопрос.

— Есть тут деревенька неподалеку, — медленно ответила она, не сводя с него манящего взгляда. — Невзор из рода Перепелицы там заправляет. Да токмо не возьмет он.

— Отчего же не возьмёт? — пробурчал Некрас, отворачиваясь от ведьмы. Поежился, чувствуя, как побежали вдоль позвоночника мурашки. Почему она так смотрит? Что ей надобно?

— Недоверчив, — насмешливо пропела Марена, подкрадываясь ближе. — Чужаков в его селении даже на порог не пускают.

— Что же делать? — бросил он короткий взгляд в ее сторону. Ведьма стояла уже совсем близко. Руку протяни — и можно коснуться волны блестящих черных волос. Некрас скрежетнул зубами и отступил в сторону, притворяясь, что поправляет конскую упряжь.

— А хочешь, я попрошу и тебе привезут пару возов? — сверкнула она белозубой усмешкой.

— Не надо, — сердито буркнул он и потянул за собой смирного коня. — Скажи лучше, в какую сторону идти до селения Невзора.

— Как знаешь, — лениво зевнула Марена. — К юго-западу иди. Там озеро большое тебе путь перекроет. На том озере и сидит Невзор из рода Перепелицы. Привет мой ему передавай, да про должок напомни.

— Передам, — коротко кивнул он, пряча в груди скрытую неприязнь. Не похожа Марена на свою сестру, ой, не похожа. — За подопечной моей пригляди, покуда меня не будет. Не ровен час — потеряется.

— А чего за ней смотреть, — фыркнула ведьма. — Чай, не малое дитя. В болоте не утопнет, а дикий зверь давно эти места стороной обходит.

— Ну хорошо, коли так, — легонько дернул он за повод, понуждая коня следовать за собой. Тот упрямился, не желая взбираться по крутому склону оврага, однако воле хозяина уступил. Фыркая и вздыхая, побрел по каменистой тропинке к нависающему над оврагом осиннику.

Некрас хмыкнул, рассматривая выступающие из земли камни. В который раз удивился. Откуда им взяться, коли почва в округе сплошная глина, да песок? Однако удобно это, не поспоришь. По влажной, скользкой глине, коню ни за что наверх не взобраться.

Взгляд Марены цеплялся за широкую спину матерого волка. Обернется? Она прикусила губу, чувствуя непривычное волнение. Обернись! — требовательно шептал осенний ветерок, трогая мокрые ветви и срывая последний лист.

Он не обернулся.

***

Пухлые ручонки обнимали отцовскую ногу, дергая за штанину. Невзор рассеянно пригладил льняные кудряшки, не сводя взгляда с рябившего перед глазами озера. Показалось, али и вправду притаился кто-то в кустах на противоположном берегу?

Тревожно отцу. За свою дочь тревожно и за соседских девчат. Никого не выпускали за околицу без пригляду в эти смутные осенние дни. Не было ясного ответа: сгинул убивец, али промышляет в других местах, но скоро вернется? И от Гостяты вестей нет. Видно, Ратибор постарался, чтобы не было ходу гонцам. А ведь они спасли его сестру. Мог бы и поласковее быть.

Невзор вздохнул и взглянул на прижавшуюся к ноге дочь. За хлопотами и про доченьку свою совсем забыл. Ишь как жмется!

— Олеся, — присел он на корточки. — Беги до мамки, да скажи, что я в лес ушел. Пусть к обеду не ждет. Дядька Ратко со мной пойдет. Пусть не тревожится.

Девочка обидчиво сморщилась. Вот только был рядом тятенька, и снова уходит. Даже не двинулась с места, наблюдая, как он снова поднялся и повернулся к ней спиной. Еще крепче вцепилась в ногу. Молила про себя: «Не уходи!»

— Лесичка, — снова обернулся к ней отец. — Не упрямься! Беги до мамы, а скоро вернусь. На лодке тебя покатаю.

— Обещаешь? — метнулся вверх вопрошающий взгляд.

— Обещаю, — на мгновение подхватил ее на руки отец и прижал к колючей шерстяной накидке. От одежды пахло дымом, жареным мясом и еще чем-то очень родным. Девочка вспомнила, что с утра ничего не ела. Как проснулась, так сразу побежала искать отца, не обращая внимания на оклики матери.

— Хорошо, — серьезно кивнула она. — Пойду до мамки и все скажу, как ты велел.

— Умница, — поцеловал он детский лобик и аккуратно опустил ее на землю. — Беги, покуда. И за околицу ни ногой. Меня жди.

Ратко топтался чуть поодаль, отворачивался. Трудно было ему смотреть на Невзора с дочерью. Ведь ему отцом стать так и не довелось. Теперь, ни жены, ни дома. Хорошо, Невзор не бросил его умирать раненого в лесной глуши. На себе приволок к своим и наказал, чтобы выходили. Раны на теле зажили, а вот в душе...

— Пойдем, — тронул его за рукав Невзор. — Неспокойно мне. Убивец за каждым кустом мерещится. Осмотримся, а потом дозорных отправлю, чтобы лес с утра до ночи прочесывали. Токмо, когда снега лягут, тогда успокоюсь.

— Жаль, что до Гостяты в прошлый раз не дошли, — вздохнул Ратко, вспоминая нечаянную встречу в лесу. — Нынче, поди, и вовсе в ту сторону соваться не стоит. Третьяк, ежели еще не вернулся, то вот-вот в деревню нагрянет. А мне с ним встречаться совсем не резон.

— А точно не было тогда с ними Ратибора? — пытливо глянул на друга Невзор. — Как бы не прознал мордатый демон, что ты выжил и в моем селении укрываешься. Не готовы мы еще с его людьми биться. Он себе бродяг со всех окрестностей набрал. Битые людишки, ничего не боятся.

— Нет, — вздохнул Ратко, отгоняя страшные воспоминания. — Втроем они были. Ратибор, видно, основной отряд домой повел, а эти трое мою жену в лес увели, чтобы поглумиться. Зоран, Лютый и Третьяк.

— Потерпи, брат, — нахмурился Невзор, вспоминая мерзкую ухмылку Лютого. С этим и у него свои счеты имелись. — Войдем в силу и припомним родичам Третьяка все вольные и невольные прегрешения. Немало воинов не вернется с поля боя, но мы отомстим. В округе много тех, кто пострадал от злодейской руки. Они еще колеблются, но выступят с нами, когда настанет судный час.

Ратко замолчал, вновь погружаясь в привычную угрюмую грусть. Так всегда случалось, когда вспоминал он про жену свою Сияну. Все бы отдал, чтобы вернуть голубку, которую отнял у него тот, кто стал вечным врагом — Третьяк из рода Деяна Метелицы.

Невзор беспокойно осматривался по сторонам, тревожился. Словно чуял внимательный взгляд, что мимолетом коснулся лица и скользнул дальше, присматриваясь к рослой фигуре его товарища.

Долго бы еще оглядывался Невзор, но хрустнули ветки под копытом и тревожно заржал конь, провалившись по самые бабки в прикрытую валежником промоину.

— Кто там? — покрепче сжал древко рогатины Невзор. Во рту неожиданно пересохло.

Ратко, очнувшись от тяжелых раздумий, медленным движением достал из-за спины лук и натянул тетиву.

— Я ищу деревню Невзора из рода Перепелицы, — раздался из зарослей густой голос. — Я пришел с миром. Опустите оружие. Негоже обижать старого человека.

— Покажись, — хрипло выкрикнул Невзор.

Из-за кустов появился кудлатый старик с дорожным мешком на плече, ведущий на поводу притихшего сивогривого коня. Некрас шел медленно, с опаской поглядывая по сторонам. Кто знает, что это за люди. Видно, в тревоге они. Чуть что за оружие хватаются.

— Вот он я! — добродушно улыбнулся он, показывая пустые руки. — Старый человек, который забыл тяжесть топора в ослабших руках. Опустите оружие, добрые люди, да подскажите, как добраться мне до селения Невзора. До озера дошел, а дальше не знаю, в какую сторону идти.

— Зачем тебе Невзор? — неприветливо осведомился старший.

— Коня на зиму хочу оставить, — ответил ведьмак. — С кормами туго у меня. А за постой щедро заплачу.

— Кто тебя надоумил идти к Невзору? — враждебно сузились светлые глаза. — Тебя Третьяк шпионить за нами послал?

— Что ты! — замахал руками Некрас, а лицо его озарилось внезапной догадкой. — А не ты ли это будешь?

— Может, и я, — буркнул Невзор. — А тебе-то что с того? Мы чужаков не принимаем, и коней на постой не берем.

— Ты погоди, — торопливо заговорил Некрас. Он потянулся к заплечному мешку, кидая короткие взгляды на широкоплечего мужчину. Угрюм и неприветлив, но ежели Некрас не ошибся, тогда скоро этот мрачный селянин должен оттаять и принять его, как родного отца. — Не тот ли ты Невзор, который привез себе невесту из южных земель? Имени ее не знаю, а вот отца и матушку встречал, когда в тех местах путешествовал.

Ратко негромко присвистнул, что не укрылось от чуткого уха. Значит, в точку попал, — довольно улыбнулся про себя Некрас. — Будет дело, ежели только он не потерял знака, который на прощание дал ему Любим. Медная фибула в форме трех колосков. Не хотел брать ее Некрас, а, видишь, как пригодилось. Людмила уговорила, мудрая женщина, заранее все предвидела, получается. Словно знала, что потребуется ведьмаку помощь северных родичей.

Его рука суетливо рылась в мешке, перебирая на ощупь знакомые мешочки и скляночки.

— Что ищешь ты в своем мешке, старик? — Невзор шагнул ближе, все также крепко сжимая в похолодевшей руке копье. Верно, задумал что-то проклятый шпион Третьяка. Всем известно, что жена его с юга. Решили шутку с ним сыграть и волком в овечьей шкуре пробраться в деревню. Не бывать этому.

Не посмотрит он на седые волосы и утопит соглядатая в озере. И концов потом не найдешь.

— Погоди, — занервничал Некрас, чувствуя растущее напряжение. Не ровен час, насадит его на рогатину Невзор, ежели не успеет он убедить его, что не враг. Пальцы коснулись крошечного кусочка позеленевшего металла, а лицо просияло улыбкой.

— Вот! — торжествующе вытянул он ладонь, на которой лежал медный знак из переплетенных колосков пшеницы.

Глава 10

Острие рогатины больно ткнулось под лопатку. Некрас укоризненно покачал головой и оглянулся на своего конвоира. Ничего не стоило ему разобраться с Невзором и его товарищем, что шел чуть позади, натянув повод испуганного грубым обращением коня. Да только ниточки нельзя рвать. Враг Третьяка — его друг, правда, еще не знает об этом, оттого и неласков.

— Иди, не оглядывайся, — рявкнул Невзор, гневно раздувая ноздри. Как увидел он родовой знак своего тестя, так сразу понял все. Видно, убили его родных люди Третьяка, а знак он, для верности соглядатаю, своему передал. Но зря он дураков здесь ищет. В роду Перепелицы отродясь дурней не бывало, тем и живы.

— Куда ведешь меня? — снова обернулся ведьмак.

— В деревню идем, разве не рад? — хмыкнул Невзор. — Не того ли хотел?

— Зачем мне твоя деревня? — чуть приостановился Некрас, снова натыкаясь на острие рогатины.

— Молча иди, — пихнул он ведьмака в хилое плечо. — На народном сходе с тобой разбираться будем. Решим, кто ты таков и зачем пожаловал.

Некрас замолчал. Ничего, — думал он. — Найдутся нужные слова, чтобы убедить этого упрямца, что он не шпион Третьяка. Жаль, что мало говорили они с Любимом в ту последнюю встречу, когда заехал он в дальнюю южную деревню перед тем, как отправиться в обратный путь. Кабы знал, что так выйдет, то расспросил бы, как следует, о семейных делах и обычаях. Было бы чем отбиться от ложных подозрений.

Чем ближе подходили они к рассевшейся на берегу озера деревне, тем больше удивления сквозило во взгляде бывалого и, казалось, уже всего повидавшего ведьмака. Сквозь раскрытые ворота первого пояса могучего частокола виднелся смолистый ряд второй линии, опоясывающей обширное поселение, прилепившееся к холму бесчисленными крышами низеньких домиков. Даже деревня Третьяка не могла похвастаться таким многолюдьем. Сила его была в другом — в разбойниках и бродягах, что охотно селились за надежным тыном крепкого, боевитого рода Метелицы. Здесь же жили мирные селяне, которые не искали ссор с соседями, но ежели шли те к ним с оружием в руках, тогда и они начинали точить свои топоры и косы.

А до той поры, сторожили покой огромной деревни деревянные сторожевые башенки, да вековой лес, прикрывающий от торговых путей и разбойных ватаг. Род Перепелицы угнездился на самом краю протянувшихся по всему северу топей — эти места избегали другие, а оттого и спокойнее здесь было родичам Невзора. Испокон веков, не разбредаясь, сидели они на своем месте, промышляя ловлей рыбы и охотой на пушного зверя. Сеялись мало, больше надеясь на сбор дикоросов и лечебных трав.

— Да это не деревня, — восхищенно присвистнул Некрас. — Это целое городище!

— Мы самый могущественный род по всей округе, — гордо выпятил грудь Невзор. — Не то, что твой выскочка Третьяк, который собирает под свое крыло всякий сброд.

— Третьяк не мой, — твердо ответил ведьмак. — Он враг мне, так же, как и тебе.

— Разберемся, — легонько кольнул он стариковское плечо. — Иди давай. Много болтаешь.

С радостным воплем вынеслась навстречу отцу миниатюрная фигурка и кинулась под ноги, не обращая внимания на незнакомого старика, бредущего впереди.

Невзор кивнул Ратко, чтобы тот довел пленника один, а сам, пряча дочь от чужого глаза, подхватил ее на руки и повернулся спиной. Кто знает, что это за старик. А что ежели, он и есть убивец? Даже взгляд его поганый не должен коснуться его драгоценной девочки.

— Мама тебя искала, — шептала ему на ушко Олеся. — Ей сон нынче приснился. Будто дедушка заболел. Она плачет сидит и даже обед не стала стряпать. А я голодная.

— Неужто так сон обычный ее расстроил? — нахмурился Невзор. Жена у него была не из робкого десятка. По пустякам печалиться не будет. — Пойдем тогда, любушка, посмотрим, что не так с нашей мамой.

Когда, наклонив голову, протиснулся он в узкий ход своей землянки, Дарьяна уже не плакала. Зарывшись лицом в ворох беличьих шкурок, она тихонько всхлипывала, вздрагивая узкими плечами.

Невзор вздохнул, оглядывая царивший вокруг беспорядок: на столе сиротливо стояли немытые чашки с подсохшими крошками творога, у очага валялись забытые чурбачки. Над чашей мёда настойчиво кружила муха, а из деревянной миски, вздыхая и перекатываясь через неровный край, медленно сползало пышное тесто.

— Иди-ка, поиграй, — спустил он с рук, прижавшуюся к нему дочь. — Я с мамой останусь, узнаю, что стряслось.

Услышав знакомый голос, девушка встрепенулась и приподняла заплаканное лицо, а потом снова кинулась на постель, не в силах сдержать рыдания.

— Что с тобой, милая? — присел он рядом, неловко провел рукой по ее вздрагивающей спине. Не умел показать свои чувства Невзор. Мало было нежности в его жестковатом сердце, да и та почти вся без остатка уходила к дочери, оставляя матери одни лишь крохи.

Хотя Дарьяна не жаловалась, принимая мужа таким, как есть, строгим, но справедливым. Знала, что под зачерствевшей корочкой прячется доброе и ласковое сердце, да только жизнь в окружении врагов не дает поблажки тем, кто излишне мягок, оттого и суров он.

— Сон я видела про батюшку, — глухо ответил хриплый голос. — Встала утром, не помнила, а начала тесто творить, так как наяву все увидела.

— Расскажи, Дарьяна, — терпеливо попросил он, хотя не о том хотелось говорить. Все мысли вокруг душегубца кружились, да гостя незваного. Но жена его просто так плакать не будет. Надо выслушать, расспросить.

Дарьяна сделала над собой усилие и, обхватив острые коленки, села на лежанке. Была она мелкокостая, словно воробышек, да и черты лица тоже напоминали птичьи. Вроде неказиста, а глаза горят темно-синими каплями под темными бровями. Из-за взгляда этих прекрасных глаз и полюбил Невзор девушку из дальних южных земель, хоть и противился отец его выбору. А сейчас в них стоят слезы и словно по живому режут его сердце.

— Расскажи, милая, — повторил он, касаясь ее ладони заскорузлой ручищей.

— При смерти мой батюшка. Приходил ко мне проститься этой ночью. На тебя жаловался. Сказал, что ты знахаря изловил, который его спасти хотел, и в острог бросил, — прошептала она, не сводя с него сапфировых глаз. — Правда это? Скажи, есть у тебя пленник, о котором я не знаю?

— Это просто сон, Дарьяна, — раздраженно отодвинулся он в сторону. — Нельзя тебе в наши мужские дела мешаться.

— Значит, есть пленник, — подползая ближе, сказала она и вцепилась в его руку. — Отпусти его!

— Как я могу его отпустить? — строго посмотрели голубые глаза. — Это соглядатай Третьяка, а может быть, и вовсе убивец. Неладное ты говоришь, Дарьяна. Блажь себе придумала. И подымайся-ка ты с постели, дитя голодное по соседям бегает.

— Можно мне на пленника, на твоего, взглянуть? — умоляюще сжала она его мосластые пальцы.

— Взгляни, ежели легче тебе станет, — проворчал он, снова мягчея под взглядом лучистых глаз. — Но не спеши. Лесю накорми сначала, а мы покуда на сходе посовещаемся, как поступить со шпионом.

Не дожидаясь ответа, Невзор поднялся и шагнул к выходу. Спрятал от жены тревожный взгляд: «А что, ежели и вправду вещий сон видела Дарьяна? Да токмо иначе все случилось. Напали на ее родителей люди Третьяка, когда те на юг возвращались, а потом подослали старика с родовым знаком в деревню. Надеялись, верно, что, ежели седым волосом покрыта его голова, то не вызовет он больших подозрений».

Тяжелые мысли наполняли его грудь вздохами и сомнениями. Может, и зря разрешил он жене увидеть пленника. На сносях ведь, а ну, как разволнуется?

***

Через перекрестие кольев синело прозрачное осеннее небо. Некрас сидел в утопленной в глинистый холм яме и вздыхал, переживая о том, что не предупредил Славяну о своем отъезде. Как бы ни побежала в лес на поиски. Не любит она оставаться наедине с черноволосой ведьмой. Видно, не по нраву ей хозяюшка. Все больше в его сторону косится, да спрашивает, когда свою избушку поставит. Обещал, ведь!

Обещал, а теперь непонятно, на какой срок тут застрял. Хотелось бы по-доброму все решить, не расходиться с Невзором вечными врагами. Однако, ежели придется, тогда выскользнет он на свободу в одну из холодных ночей и Серко с собой заберет. Попытает счастья в другой деревеньке, где не ходит в старейшинах такой упрямый и недоверчивый воин.

Шумел вдалеке деревенский сход: судили-рядили люди, как поступить с пришлым человеком. Поверить, али на кол посадить? А может, к Третьяку гонца послать и выкуп стребовать?

Мимо говорливой толпы бесшумной тенью проскользнула невысокая фигурка. Так разгорячились в своем споре люди, что и не приметил никто Дарьяну, которая решила навестить пленника, не дожидаясь мужниного приглашения.

Тесто подождет, а дочку она молочной тюрей накормила, да печеными орешками.

Чем ближе, прикрытая кольями яма, тем тревожнее становилось на душе. Может, зря она идет, пренебрегая словами мужа?

Из глубины с любопытством и ласковой усмешкой смотрели на нее усталые серые глаза.

— Кто ты, дочка? — раздался басистый голос. — Уж больно лик мне твой знаком, а где встречались с тобой, припомнить не могу. Ты вроде как не из наших мест? Волос у тебя больно темный для северянки.

— Не встречались мы раньше, — ответил певучий голос.

Некрас вздрогнул, услышав знакомые интонации и заглянул в прозрачную синеву лучистых глаз.

— Уж не ты ли дочка знакомцев моих: Любима и Людмилы? — ахнул он в радости узнавания. — То-то я гляжу, глаза у тебя приметные, как у матушки твоей. И говоришь по-особому, на южный манер.

— Угадал, — кивнула Дарьяна, смущенно улыбнувшись в ответ. — А где ты встречал моих батюшку и матушку?

— Ближе к югу, — уклончиво ответил ведьмак, не решаясь открыть всех карт.

— А когда снова поедешь в те края? — затаив дыхание, спросила она.

— Не думал об этом, — отвел он глаза, уткнувшись в перекрестие прутьев. Слишком уж настойчивым и тревожным был ее взгляд. Будто мучал ее вопрос, на который только он, ведьмак, мог дать ей ответ.

— Ты, верно, на юг ехал мимо нашей деревни? — быстро заговорила Дарьяна. — Мой муж тебя схватил, оттого и прервался твой путь. Так дело было?

— Нет, — мотнул седой головой Некрас. — Ты, дочка, придумываешь что-то. Зачем мне на юг? Скоро время снегопада, а дом мой на севере.

— Как же это? — прижала она к лицу обе ладошки. — А отец мой? Он же при смерти лежит, а ты лекарь, который должен ему помочь.

— Когда видел его в последний раз, был он жив-здоров, — немного удивился ведьмак. — Откуда тебе может быть известно, что он захворал? Столько верст, между вами.

— Видение мне было, старче, — жарко зашептала она, придвинувшись ближе. — Отец мой в дороге хворый на телеге лежит. Помощь ждет от знахаря бродячего. А ежели не дождется, то умрет. А муж мой тебя в клетке, словно дикого зверя, держит.

— Твой отец давно вернулся в свою деревню, дочка, — улыбнулся Некрас. — Не тревожь свое сердце. То в прошлом уже. Был тяжко болен, но оклемался Любим. А к тебе, видно, материнские тревоги осенним ветром донесло, вот и привиделось.

— Это ты тот знахарь, что спас его? — кусая губы, спросила Дарьяна.

— Я, — не стал отнекиваться Некрас. — Но этого твоему мужу сказывать не нужно. Лишнее. Пущай, между нами, этот разговор останется.

— Как скажешь, старче, — чувствуя, как уходит тяжесть с души, кивнула она и присела рядом на толстое бревно, заменяющее узникам скамейку. — Посижу чуток с тобой. Что-то ноги меня совсем не держат.

— Это страх твое тело отпустил, — ласково сказал Некрас. — Сам ушел, а слабость за собой оставил. Но ты все же долго здесь не сиди. Скоро дружинники придут, чтобы на суд меня отволочь.

— В чем вина твоя, старче? — развела она руками.

— В том, что муж твой никому не верит, — вздохнул Некрас. — Но ты не горюй. Он прислушается к голосу разума.

— Я брошусь ему в ноги, чтобы он отпустил тебя! — вскочила с бревна ее хрупкая фигурка. — Он только с виду суров, но справедлив и верен своим друзьям.

— Знаю, дочка, — кивнул седой подбородок, — а теперь беги. Не гневи мужа раньше времени. А я покуда здесь посижу и подумаю.

Глава 11

— Как ты? — присел на краешек скамьи Данко. — Верея сказала, что совсем ты была плоха, покуда мы на охоте пропадали. Ты прости, родная, что так долго нас не было. Заплутали малясь.

— Ничего, — спустила она на земляной пол босые ступни. Поежилась.

Скользнула к мужу, чтобы обнять крепкие плечи. Вчерашней ночью, как вернулись люди, не до приветствий было. Лишь глянула разок на его измотанное лицо и сразу поняла, что не до разговоров ему. Засветила лучину, да на скорую руку постелила постель. Так и повалился бедняга.

— Ничего, — повторила она, позволяя ему обнять свое слегка пополневшее тело. — Было худо, но в прошлом все. Оклемалась.

Данко на секунду замер, провел рукой по талии, словно прислушиваясь. Отстранился и с надеждой заглянул в зардевшееся лицо жены.

— Неужто услышали наши молитвы всемогущие боги? — хрипло шепнул он, сжимая ее ладонь.

Смущенно опустив глаза, Богдана молча кивнула. И радостно ей, и боязно. А ну как опять сляжет? Зима впереди морозная, а до болота целых три версты по бездорожью.

— Боишься? — без слов понял ее Данко. Поднялся на ноги и прижал жену к широкой груди, слушая, как счастливой птичкой бьется ее сердце. — Ничего не бойся, милая. На все воля милостивых богов. Как им угодно будет, так и выйдет. А мы тебя беречь будем. Пуще прежнего беречь.

Его губы касались ее макушки, шептали ласковые слова и Богдана поверила, что все будет хорошо. Не может же всегда быть плохо.

— Знает кто? — скользнул по просторной рубахе пытливый взгляд.

— Верея, — кивнула жена. — Не говорила я. Она сама догадалась.

— Верея не из болтливых, — задумчиво сказал Данко. — Лишнего никогда не скажет. Но и ты, милая, радость свою ненароком не выдай раньше времени. Сама знаешь, каким бывает людской глаз.

— Знаю, — устало усмехнулась Богдана. — Так ить и снегопад скоро из-за северных лесов до нас доберется. По норам забьются тогда люди. А мы будущее дитя в тайне сохранить сумеем.

— Дело говоришь, — снова прижал он к себе, целуя в ровный пробор. — Слов нет, как порадовала ты меня. Уж совсем я всякую надежду потерял, а тут такое.

Богдана млела от счастья, наслаждаясь прикосновением его сильных рук. Такой муж, как Данко, достоин множества крепких сыновей, и она еще не раз порадует его доброй вестью. Так сказал Молчан.

***

Порыв ветра подхватил тонкие нити паутинки, заплутавшей в захолодавшем осеннем воздухе. Подружки ее давно упорхнули на юг, а эта задержалась, кружась над огненно-рыжей головой.

Еще немного, и осеннее ненастье сорвет последние листья с толстой ветки склонившейся над тыном осины, тогда улетит и она, уступая место холодному дождю.

Траян прикрыл глаза ладонью, щурясь от непривычно яркого солнца. Вздохнув, в который раз покосился в сторону Драговитова дома. Неужто не выглянет, не скажет доброе слово на прощание?

Снова накатила слабость. Он заерзал на грубых досках, прижимая широкую спину к частоколу в поисках поддержки. Прикрыл глаза и, казалось, задремал, согретый теплыми лучами, ласково скользившим по бледному лбу и заострившимся скулам.

Скоро приедет отец с младшим братом. Уже вторую седмицу ждут позволения лекаря забрать его домой. А он вроде, как и загостился уже в гостеприимной деревеньке, да вот токмо уезжать совсем не хочется.

Дрема подкралась незаметно, увлекая его за собой в мир сказочных сновидений. Туда, где он снова был сильным и правил мохноногим жеребцом, а подле него на быстроногой кобылице скакала его черноглазая суженая. Ее распущенные косы струились на ветру, слегка касаясь его щеки пахучими прядями. Он глубоко вздохнул, втягивая в себя волнующий девичий запах. Стиснул зубы, сдерживая желание крепко прижать ее к себе. Нехотя открыл глаза, страшась, что она снова исчезнет. Но она не исчезла.

Рада сидела рядом и смотрела на него с молчаливой лаской. Больше не было в ее взгляде шаловливого огня, только печаль, что угнездилась так глубоко, что и не выкорчевать.

— Ты пришла, — вместо приветствия сказал он, с трудом разжимая зубы.

Она молча кивнула.

— Я хотел искать тебя, чтобы поблагодарить за заботу, — осмелился он поднять глаза, чтобы снова встретиться с ее взором.

— Это наш долг, — прозвучал низкий голос. — Ты нам как брат родной.

— Брат? — чувствуя неожиданную боль в сердце, спросил он.

— Да, — кивнула черноволосая голова. — Ты наш брат и дорогой друг. Беду от нас стороной увел. Наш дом теперь твой дом.

Всколыхнулись в памяти темные воспоминания: топот копыт, жаркое дыхание преследователей и острую боль в груди от стрелы, пробившей легкое. Торопливо вздохнул, проверяя, осталась ли боль. Той боли не было. Вместо нее пришла другая, острым осколком впившаяся в сердце. Она назвала его братом.

— Пыль на горизонте за околицей, — тихо сказала Рада. — Должно быть батюшка за тобой едет. Я попрощаться вышла.

— Попрощаться, — глухим эхом повторил он ненавистное слово.

— Вот, держи, — протянула она ему вышитый платок. — Моя сестринская благодарность за спасение нашего рода. Подаришь своей невесте!

Он яростно замотал головой, отрицая слова о невесте, но потянулся вперед, чтобы забрать платок. Будет ему памятной вещицей на время снегопадов. А как наступит цветень, он вернется и снова попросит ее руки. И вернет платок.

***

Уже улеглась за телегой пыль, и разошлись каждый в свою сторону люди, а она все стояла у огородного плетня, провожая глазами мелькающие вдалеке тележные колеса. Не сразу услышала, как встал рядом Милан.

Обернулась, и показалось ей, что бродит на губах усмешка. Но нет, как прежде печален ее жених. Лишь из чувства долга рядом с ней стоит, чтобы порадовать старые глаза Драговита, спускающегося к реке. Вроде как сети наладились поставить Дарен с Данко, а тот за ними увязался. Еще сильно хромал отец, а все время себе какие-то дела во дворе находил. Все лучше, чем взаперти сидеть.

— Пойдем, — потянул ее за рукав рубахи Милан.

— Куда? — удивленно посмотрела на него Рада.

— За грибами, — хмуро ответил он. — Сама же звала прошлым разом.

— Зачем? — отодвинулась она в сторону.

— Мы же теперь жених с невестой, — грустно усмехнулся он. — Положено вместе гулять, да за грибами и ягодами ходить. Разве не видишь, как батюшка твой смотрит? Пойдем. Ему в радость будет.

— Хорошо, — равнодушно кивнула она. — За корзиной схожу, да Светлану кликну.

— А одна со мной боишься идти? — бросил он короткий взгляд на лицо девушки и тотчас же отвернулся. Вроде как неприятно ему было на нее смотреть.

— Нет, — усмехнулась она. — Это ты боишься.

***

Радостная улыбка тронула ее губы. Глаза одобрительно скользнули по статной фигуре Милана и невысокой, крепенькой Раде, что величаво плыла рядом. Светлана шла чуть позади, поминутно оглядываясь, словно искала глаза отца. Хорошее дело! Пусть и не сразу, а дело сладится! Негоже такому молодому мужчине вдовцом ходить. Надобно дойти до болота и рассказать Ясине. Пусть ее дух обретет покой и наконец-то оставит эти места. Милан должен ее отпустить.

На этот раз никого она не взяла с собой. Знала, что ей чаще, чем другим, придется ходить в овраг, чтобы напитаться живительной силой. И пары дней нельзя пропустить. Что она будет делать, когда настанет время снегопада, Богдана покуда думать не хотела. Придумает что-нибудь. Не впервой.

Овраг встретил непривычно ярким сиянием. Жила радовалась приходу будущей матери. Нечасто рождались дети у тех, в ком текла ведовская кровь, оттого и праздник царил на душе у болота. Жаль, что приковано оно к низким и влажным местам, а иначе ползло бы за Богданой преданным псом, чтобы дневать и ночевать у ее порога.

Ярко-зеленые змеи взвились вверх по ногам, под рубаху, туда, где наметилась еле заметная выпуклость живота. Несли с собой питательные силы и знания, так нужные будущей ведьме. Богдана черпала ладонями изумрудное свечение, умывала лицо и горстями лила на распущенные волосы.

Болото шептало про девочку, а мать радостно вздрагивала и жмурилась, пытаясь представить лицо еще не рожденной дочери. Звучал среди шепота и звонкий голос Ясини. Она стояла перед родственницей словно живая, касаясь живота невесомой ладонью.

Богдана что-то говорила, рассказывала о том, что видела, не осознавая того, что губы ее по-прежнему сомкнуты, а речь льется не словом, а красочными мыслеобразами. Ясиня кивала полупрозрачной головой, пожимала руку болотной сестре, соглашалась с тем, что хорошо придумали Данко и Драговит, когда решили поженить Милана и Раду. Лишь на секунду мелькнула в изумрудных глазах грусть, а потом истаяла, будто и не было ее вовсе.

Время уже подходило к вечеру, а Богдана все сидела на замшелых камнях, не в силах уйти из места, так сильно напоминающего дом. Успокоилась жила, и больше не тревожилась рябью темная поверхность болота, а ее ноги словно превратились в валуны и приковали ее к каменистому берегу ручья.

Не тревожили, как раньше, житейские заботы и хлопоты. Лениво ворохнулась мысль, напоминая о вечерней трапезе. Надо бы добежать до дома и приготовить кислых щей к возвращению мужа, накормить детей. Но нет, мысль пришла непрошенной гостьей, да так и ушла, не дождавшись ответа хозяйки. Веда приготовит, чай не маленькая уже.

Лишь когда поехала вниз каменная осыпь, растревоженная торопливыми ногами, Богдана вскинула голову, стряхивая оцепенение. Прислушалась.

Данко стоял за спиной. Над густыми бровями собралась лесенка вопросительных морщинок, а в глазах — удивление. Не застав дома, наугад пошел в овраг, гадая, куда же запропастилась его обычно такая домовитая жена.

— Ты чего это тут? — окинул он взглядом помолодевшую жену. Как же к лицу ей распущенные косы!

— Корешков хотела набрать, да притомилась, — не моргнув глазом, соврала она. — Моченьки нет встать и шагу сделать.

— А волосы почто не прибраны? — с притворной строгостью спросил Данко. И вовсе не сердился он на жену, но для виду должен был показать, что не доволен. Чай, не Ивана Купала ночь. А все-таки чудо, как хороша его жена — настоящая русалка.

— Тростинки в косы набились, вот и расплела, — одними глазами улыбнулась она, зная, как нравятся Данко ее распущенные волосы.

— Ну, так и собрала бы, — усмехнулся он, — небось давно тут сидишь.

— Давно, — покаянно кивнула Богдана и погрустнела. — Так бы и сидела тут, будь на то моя воля.

— Ишь чего удумала, — фыркнул Данко. — Где это видано, чтобы человек по оврагам селился?

— Данко, — соскользнула она с согретого ее телом камня. Подошла совсем близко и заглянула в глаза мужа. — А ведь мне и правда нужно бывать здесь почаще. А еще лучше будет, ежели ты мне домишко здесь поставишь. Всего на одну зиму, не дольше.

— Чудные речи ты ведешь, Богдана, — отступил он в сторону, с недоумением глядя на свою жену. Обычно такая разумница, а тут такие глупости говорит. — Зачем тебе жить в овраге? Разве нет у тебя теплого дома?

— Всего не могу сказать, — схватила она его за руку. — Токмо поверить ты мне должен, что эту зиму я должна провести в овраге. И ты со мной оставайся. Детишек заберем.

— Да ты подумай, что люди скажут? Драговит? — замотал он головой, отказываясь верить своим ушам.

— Да разве важно, что они скажут? — удивилась Богдана. — Ты мне верить должен. Я же жена твоя.

— Я многое ради тебя делал и буду делать, но про овраг и слышать ничего не хочу, — нахмурился Данко. — Уже и до соседних деревень слух дошел, что вы день-деньской на этом болоте этом пропадаете. Срамота.

— Все знают, что травницы мы, — поджала она губы, неприятно пораженная словами мужа. Всегда был на ее стороне, а тут про людей вспомнил. Да пропади все они пропадом. Откуда им знать через какие муки пришлось пройти, чтобы не позволить малюткам уйти вслед за Ясиней. Надо будет, и ночи здесь станут проводить. Что ей до людской молвы, когда на кону жизнь ее детей.

— Вот, что я скажу, — немного успокоившись, сказал он. — У тебя есть дом, и этот дом на берегу реки, а другого у тебя не будет. А сейчас идем, вечереет.

Богдана молча смотрела на протянутую руку, в первый раз не желая подать своей. Как же он может быть таким слепым?

Не дождавшись, Данко повернулся к ней спиной и зашагал прочь. Она все также молча стояла, а из прокушенной губы сорвалась капелька крови и растеклась на светлом полотне рубахи алым пятнышком.

Глава 12

Гнулись к земле тяжелые колосья, осыпаясь на потемневшую от проливных дождей землю. Ратибор мрачно глянул на застрявшую в размокшей глине телегу. Даже и то зерно, которое успели собрать припозднившиеся родичи, пропадало даром, плесневея в мокрых мешках.

Ратибор вздохнул и сердито пнул деревянное колесо. Хоть и знал, что ни в чем не повинна перед ним телега, а все же клокотавший в груди гнев требовал и не находил выхода. Не идти же ему в самом деле к Третьяку, чтобы высказать все, о чем думалось в последние недели, когда зрелые мужчины вместо того, чтобы собирать урожай, блуждали где-то в южных землях, да в северных лесах. И никто так и не сказал, зачем и куда ходила дружина. Однако каждый в селении понял, что вернулись они с пустыми руками.

А деревня тем временем была брошена на плечи юнцов, стариков и женщин. Где им успеть собрать все, что посеяли этой щедрой весной? Столько лишней земли прихватили в этот раз, чтобы сделать большой запас, ожидая расширения деревни. Третьяк, как с цепи сорвался, все набирает себе новых людей. Не слушая родичей, селит их промеж своих и отдает в жены безутешных, еще не отгоревавших свое вдов.

На поле, лениво каркая, опустилась стая ворон. Без суеты, по-хозяйски, они стали подбирать зерно, которого этой зимой не достанет людям. Ратибор взвыл от обиды и негодования, наклонился и подобрал кусок жирной глины. Промахнулся, однако внимание привлек. Птицы недовольно поднялись в воздух и черными тенями закружились над головой. Ждали, покуда уйдет, чтобы вернуться к прерванной трапезе.

Опустив плечи, он повернулся спиной к неубранному полю и пошел прочь. Лучше не видеть этого разорения, все равно уже ничего не изменить.

***

Дарина, склонив голову и пряча глаза от Третьяка, торопливо собирала на стол. Как хорошо было, когда уезжал. Душа пела и плясала, хоть ненадолго освободившись от мужниного гнета. А как вошел в дом седмицу назад, так сразу и сникла Дарина, привычно опустив взгляд. Робкая надежда, что не вернется он из похода, не успев расцвести, увяла.

— Что на селе поговаривали, покуда меня не было? — спросил он, прихлебывая из чаши с густой, пахучей простоквашей.

— Недовольны были люди, — искоса глянула она на мужа. — Лютовал душегубец в лесах. Старикам пришлось на облаву выйти. Дурным словом тебя ругали.

— При тебе ругали? В открытую? — удивленно приподнялись мохнатые брови.

— Не так, чтобы совсем в открытую, но не особо таились, — вздохнула Дарина, вспоминая, как приходилось ей прятать глаза от соседей от стыда за заплутавшего в южных землях мужа. — Однако и до меня слухи дошли. Уши-то на то и даны, чтобы слышать. Стыдно-то как.

— Это тебе за меня что ли стыдно? — приподнялся он над столешницей, вытирая молочные усы.

— Третьяк, — осмелилась она посмотреть ему в лицо. — Так ведь это ты наша заступа, а бросил деревню без защиты.

— Ты кто такая, чтобы я перед тобой ответ держал? — загремел гневный голос. — Ты жена моя, которая есть продолжение мужа во всех его делах и помыслах. Как смеешь ты судить мои деяния? Что ты вообще можешь понять своим скудным умишком?

— Прости, Третьяк, — опустила она пристыженную голову. — Не подумав, дерзкие слова молвила.

— Сегодня я ночую у Горданы, — отшвырнул он в сторону деревянную скамью. — А ты хорошо подумай покуда, как заслужить мое прощение.

Она молча смотрела ему вслед и снова с тоскливо подумала об отчем доме, о своем беззаботном детстве и привольной юности. И в который раз пожелала постылому мужу лютой и мучительной смерти.

***

Копаясь в дорожном мешке, он перебирал свои немудренные богатства: блестящий кружок серебряной монетки, да пяток беличьих шкур, вот и весь прибыток. А все же, ему, вчерашнему бродяге, несказанно повезло: есть крыша над головой и вожак, которому он готов служить до последней капли крови. Скучно токмо, дома сиднем сидеть. То ли дело, идти бесконечными тропами, сшибая росу с придорожных кустов.

Лютый снова огляделся по сторонам и томительно вздохнул. С самого утра ждал, когда покажется хозяин и соизволит кинуть короткий взгляд в его сторону, как швыряют кость под ноги верному псу.

Взор его снова пробежался по низким, покатым крышам, нырнул между стенами домов, пока не уткнулся в домик Дарины. Плечи вздрогнули, распрямляясь, а тело подалось вперед, приметив, как ходуном заходила шкура, прикрывавшая вход в землянку.

Побагровевшее от гнева лицо Третьяка, который, не глядя по сторонам, выскочил от жены, не обещало ничего хорошего. Лютый поспешно отвернулся. Лучше не попадаться старшему под горячую руку.

Взгляд Третьяка скользнул по широкоплечей фигуре товарища и на секунду замер. Так, будто вспомнил он что-то важное — обещание, которое дал верному соратнику перед походом на юг.

Качнув головой, он торопливо нырнул в проход между низенькими крышами, удовлетворенно улыбаясь. Предстояло ему неотложное дело — пора было вознаградить одного из своих самых верных друзей.

Дружана, завидев племянника, охнула и быстро отвернулась, надеясь, что не заметит он ее в тени мохнатой ели, что росла прямо перед входом в ее домишко. Придвинулась поближе к подружке, стоявшей чуть поодаль.

— Третьяк идет, — шепнула она Гостяте. — Какого рожна ему надобно? Глаза бы мои не видели эту богомерзкую рожу.

— Может, Ратибора ищет? — пожала плечами Гостята, незаметно выглядывая из-за дерева. — И верно. В нашу сторону идет, паскудник.

Третьяк, натянув на лицо приветливую улыбку, шагнул из-за ели, широко раскинув руки, словно намереваясь обнять дорогую родственницу. Дружана неосознанно сделала шаг назад, не желая принимать ненужных любезностей.

— Что же ты, тетушка, так неласково меня встречаешь? — усмехнулся Третьяк. — Да и сын твой, мой дом уже который день обходит. Неужто занят так, что к брату дорогому на чарку меда заглянуть не может?

— О делах Ратибора не ведаю я, — сложила она на груди полные руки. — Сам до него дойди, да спроси.

— Да пес с ним, с Ратибором, — махнул он рукой. — О другом пришел с тобой погутарить. Сестрица моя Улита уже о пятнадцати годах, заневестилась поди?

— А тебе какое до этого дело? — насторожилась Дружана. — Не свататься же ты пришел.

— А что, ежели свататься? — хитро подмигнул он Гостяте. Та фыркнула и отвернулась. — Выпал тебе, Дружана, счастливый случай. Дочка твоя не уедет в чужие места, а при тебе в родной деревне останется. Ну как? Здорово я придумал?

— Не знаю, — неуверенно мотнула она головой. — Я девку не тороплю. Пусть по душе себе дружечку найдет. Одна она у меня, балованная.

Третьяк хмыкнул, но попытался не показать своего раздражения:

— Разве не хочется, чтобы дочь рядом с тобой в родной деревне осталась?

— Какой же матери этого не хочется, — вздохнула Дружана. — Да токмо ты еще про жениха своего слова не сказал.

— А ты разве не догадалась еще? — приподнял пшеничные брови Третьяк. — Кто вокруг вашего дома каждый день ходит, да Улиту высматривает?

— Мало ли кто тут по деревне бродит, — пожала плечами тетка. — Улита моя, словно цветок медоносный, парней со всей округи собрала. Проходу не дают.

— Ну так наш-то не парень уже, а скорее муж, — криво ухмыльнулся Третьяк. — Дружок это мой ближний — Лютый.

Дружана побледнела и судорожно замотала головой, не пытаясь скрыть отвращение, заплескавшееся в материнских глазах:

— Что говоришь ты такое? Да кто же в своем уме за этого ирода свою дочь отдаст? Его свои же родичи из дома погнали за норов бессердечный и характер буйный. Как тебе мысль такая в голову пришла, что я отдам свою кровиночку за такое отребье?

— Попридержи свой длинный язык, женщина, — прошипел Третьяк, наливаясь дурной кровью. — Накажу, и не посмотрю, что ты тетка моя по батюшке. Лютый — самый верный мой побратим и дорогой товарищ. Ты не отдашь, так Ратибор тоже право имеет, как старший брат. Лучше по-хорошему свое благословение дай и порешим это дело миром.

— Не бывать этому! — сузила глаза Дружана. — Ратибор не враг своей матери и сестре, против моей воли не пойдет.

Третьяк отступил чуть в сторону и смерил дородную фигуру насмешливым взглядом:

— А ты ведь тоже вдова, Дружана. Я и тебе женишка подберу, чтобы зимние ночи коротать. Что скажешь?

Задохнувшись от гнева, женщина смерила его ненавидящим взглядом, не считая нужным отвечать на нелепицу.

— Ты, видно, Третьяк, совсем всякий стыд потерял али дурных грибов объелся, покуда по лесам шастал, — процедила молчавшая до этого момента Гостята. — Дружана в матери тебе годится, а ты ей такие слова говоришь. Видно, мало тебе сотворенных грехов, раз ты еще один на себя вешаешь.

— Завидно тебе, Гостята? — осклабился он. — Не переживай, у меня в отряде бродяг много. Каждый будет рад прижаться к теплому женскому боку.

— Уходи, Третьяк, — змеей прошипела она. Губы ее дрожали от плохо скрываемого бешенства. Не из тех была, Гостята, чтобы терпеть оскорбления от потерявшего берега выскочки. — Уходи, покуда я не взяла в руки топор.

— Берегись, чтобы я топор в руки не взял, — злобно буркнул он, но под взглядом горящих ненавистью глаз отступил. Понял, что не время упираться рогами в каменную стену. Надобно искать обходные пути.

***

Вспыхивая жаркими угольками, тлел затухающий костер, одаривая теплом сидящих вокруг людей. Куски жареной оленины, остывая покрывались тонкой пленочкой жира. Давно уже стихли детские голоса, а материнские руки задернули тяжелые шкуры. Кое-где еще теплились огоньки лучины, но и те одна за другой гасли.

Он не хотел идти домой, оттого и собрал самых верных людей за околицей, чтобы вдали от всех обсудить тревожные вести. Ходили упорные слухи, что Невзор подбивает соседние роды выйти из-под руки Третьяка и дать ему бой.

— Своими ушами слышал али сплетни это? — впились зубы в кусок жирного мяса.

— На ярмарке гутарили люди, — уклончиво ответил Бокша. — Правда это али болтовня пустая, то мне не ведомо.

— Шатаются людишки, как пшеница на ветру, — задумчиво сказал Третьяк. — Чего им не хватает? Всех, кто под моей рукой, не обижаю вроде. Как быть с ними, браты? По-хорошему, али кнут в руки взять?

— По-доброму поначалу попробуй, — посоветовал Зоран, обгрызая сочные ребрышки. — А ежели не поймут, тогда мы их с побратимами навестим. Чай, не захотят своих женушек вдовами оставить.

— Кстати о вдовушках, — вспомнил утренний разговор Третьяк. — Есть у меня на примете одна языкатая вдова, что давно мужниных сапог не снимала. Уж больно болтает много, а все не по делу. Про твою зазнобу знаю, Лютый. С братом ее говорить буду. А ты, Бокша, что скажешь? Возьмешь в жены Гостяту?

— Кого? — поперхнулся тот.

— Разве не расслышал, что я сказал? — усмехнулся Третьяк, подмигивая Зорану.

— Расслышал, — поморщился Бокша. — Токмо мне жена ни к чему. До тридцати годков бобылем дожил и старых привычек менять не хочу. Ты дружку моему, Палке, в жены ее отдай. Пущай она ему заместо мамки будет.

— А ежели дочку ее, Неждану, как подрастет маленько? — подбросил Третьяк в огонь охапку сучьев, чтобы получше рассмотреть лицо собеседника.

Глазки того забегали из стороны в сторону. Как ответить? Третьяка не поймешь, когда он всерьез говорит, а когда шутки играет.

— Ладно, можешь не отвечать, — усмехнулся Третьяк. — Есть у меня уже для нее жених на примете. Вслед за старшей сестрой пойдет. Это и будет плата за длинный материнский язык.

— А ведь не только Гостята дурным словом тебя поминает, — замигал Бокша вороватым глазом. — Я так-то хожу по деревне, прислушиваюсь. Да и Палку попросил ухо востро держать.

— Вот как, — отложил Третьяк в сторону обглоданную кость и обтер пальцы о шерстяную свиту. — Кто же это? Говори! Твое слово дальше этого круга не выйдет.

— Многого не слышал, да токмо люди мимо твоего дома к Ратибору ходят, — тихо сказал Бокша. — Жалобы ему носят, да справедливого суда просят. Уважает твоего брата деревенский люд, хоть и молод он совсем.

— Уважают, говоришь? — скрипнул зубами Третьяк. — А меня, значит, стороной обходят?

— Тебя боятся больше, — пожал плечами Бокша, — токмо власть страха ненадежная, сам знаешь.

— Ну, что ж, — поднялся на ноги Третьяк, нависая над кострищем огромной тенью. — Пришло, значит, время мне с Ратибором потолковать. Слишком уж много он стал своими ручонками под себя подгребать. Как бы не подавиться.

Глава 13

Дрожащая старческая рука коснулась шершавой коры в поисках опоры. Опершись о березовый ствол, глубоко вздохнула, чтобы набрать побольше воздуха в обмельчавшие легкие. Не хочет дышать ее сморщенная грудь, — выталкивает прочь живительную осеннюю прохладу.

— Бабунечка, ты чего? — метнулась к ней Славяна. — Побелела вся. Притомилась?

— Не могу я идти дальше, девонька, — судорожно выдохнула Влада. — Зря мы на поиски отправились. Разве по силам нам найти колдуна? Меня ноги совсем не держат. Как назад дойти таперича не знаю…

— Я тебе помогу, — шагнула к ней девушка. — Обопрись на меня, так потихоньку и дойдем.

— Обожди, девонька, — слабо махнула морщинистая ладонь. — Дай отдышаться сначала. Вздохнуть не могу, как в груди болит. Да и не дотащишь ты меня одна. До ведьмы дойди, пущай подсобит. А может, и зелья какого плеснет. У нее этого добра богато.

— Как же я тебя одну тут оставлю? — всхлипнула Славяна. Какой толк ей от своего ведовства, коли она применить его не может? Не научена. Сколько разной премудрости Ванда пыталась ей показать и рассказать, да лениво ей было по неразумности и молодости лет. А когда болото тянулось к ней мохнатыми, сотканными из мха ладошками, чтобы поделиться знанием, она брезгливо морщилась и уходила прочь. Как же горько ей сейчас, что не знает она даже самого пустякового заклинания!

Влада вздрогнула и, прикрыв глаза, стала оседать на землю.

— Бабунечка! — не своим голосом вскрикнула Славяна. Кинувшись к старушке, она успела подхватить невесомое тело и осела вместе с ней на кучу влажной листвы. Баюкая седую голову, девушка заглядывала в закатившиеся глаза, моля их в последний раз подарить свой любящий взгляд.

— Поздно, — выдохнули синеющие губы. — Не дойти мне.

Славяна, чувствуя прилив неизвестно откуда прибывших сил, поднялась на ноги. Тело старушки как-то скукожилось и усохло. Стало легче, а может, и нет, а просто сил прибавило в окрепших руках. Будто вместо Славяны шагала по утреннему лесу молодая ель и несла на себе старую женщину, случайно уснувшую в развилке ее ветвей.

***

Темный омут ведьминских глаз сочился холодом, а уголки губ кривились едва скрываемой насмешкой. Ишь, как пыхтит, тащит на себе старуху.

— Померла? — нехотя разомкнулись губы.

— Нет, — отчаянно замотала головой Славяна. — Помоги, дай ей снадобье. У тебя всякое есть, я знаю.

— С чего это я должна помогать человеческой женщине? — надменно фыркнула Марена. — Мои снадобья слишком дорого стоят, чтобы впустую переводить. Она и так одной ногой в могиле.

— Помоги, — умоляюще посмотрела девушка. — Неужто сердца у тебя нет? А я все, что хочешь, для тебя сделаю.

— Уговор? — оценивающе прищурилась ведьма.

— Да, — не раздумывая ни секунды, кивнула Славяна.

— Неси ее в дом, — кивнула она на свое жилище. — Погляжу, чем можно помочь старушке.

Славяна, внутренне содрогаясь от страха и отвращения, подошла к дому ведьмы и с опаской глянула на кособокую лестницу, кое-как сколоченную из грубых, кривых досок.

— Привыкла в кротовой норе жить, а теперь по верхам ходить боишься? — усмехаясь, протянула руки Марена, чтобы забрать холодеющее тело. — Сама подыму, а ты ступай, куда шла.

— Хорошо, — покорно кивнула девушка, — токмо ты бабушку мою хорошо лечи. Обещала.

— Я свое дело знаю, — прозвучал ровный, словно мертвый голос. И снова зашевелились на затылке волосы, а в душе сомнения.

— Поправится она? — желая, чтобы ей подарили надежду, спросила Славяна. — Одно токмо слово скажи, чтобы душа моя успокоилась.

— Много просишь, — ставя ногу на ступеньку, обернулась Марена. — Я мертвых не воскрешаю. Ежели осталась в ней крупица жизни, тогда повезло тебе, а ежели нет, не обессудь.

Не смея двинуть ногой, Славяна смотрела, как ловко перебирая руками, карабкается наверх черноволосая ведьма. Старушка висела на ее плече, безвольной тряпичной куклой. На секунду ей показалось, что не человек, а юркая зеленая ящерица взбирается по ступенькам, унося с собой свою добычу.

Славяна вздрогнула и помотала головой, прогоняя наваждение. Привидится же!

Кинула последний взгляд на исчезающую в проеме ведьму, развернулась и побежала вверх по крутому овражному склону.

***

Тем утром разлилась в воздухе необъяснимая молочная тишина. Вроде бы и на туман похоже, да только на ощупь теплый был воздух. Не бывает такого в начале месяца листопада.

Некрас любовался клочками облачной ваты, зацепившимися за решетку его узилища. Словно неведомые пальцы тянулись к нему, дергали за прутья, пытаясь вызволить на свободу.

Безмолвие царило над озерной гладью, успокаивая взбаламученные души людей и уговаривая самых подозрительных одуматься и посмотреть на своего узника справедливым глазом, чтобы, не приведи всемогущие боги, не осудить невинного.

Непривычно благодушные собирались люди в назначенный час на месте народного сбора. Перешучивались и пересмеивались. Страхи вчерашние, летние и весенние казались пустяковиной, на которую и внимание-то обращать совестно.

Дарьяна, теряясь своей хрупкой фигуркой за мощными спинами мужниных соплеменников, слегка подпрыгивая от волнения, бежала позади. Шли они дружной толпой, неторопливо и степенно. А ей невмоготу было, так бы и выскочила вперед, чтобы отворить ворота темницы и выпустить загадочного человека, что попал в сети Невзора несколько дней назад. Он же знахарь, людей лечит. Как такой человек может таить зло против их рода?

Не особо церемонясь, Некраса выволокли в центр круга и, заламывая руки за спину, привязали к стволу коряжистого дуба — священного дерева, что росло на площади еще за сотни лет до основания деревни.

Людские глаза жадно уставились на измученного голодом старика. Мешок с зельями отобрали, а человеческая пища костью застревала в горле, не давая так нужной ему сейчас сытости и энергии.

Щеки обвисли, а глаза светились тоскливым блеском. А ведь, ежели еще несколько ден продержат его на голодном пайке, тогда и судить будет некого.

Вышел вперед его главный обидчик и обвинитель. Колючие глаза Невзора ощупали тщедушную фигуру старика и впились в заросшее седой бородой лицо. Искал он малейшие признаки раскаяния и виноватости, но не находил. Старик встретил его взгляд спокойно и с достоинством склонил голову, приветствуя старейшину.

Невзор отвернулся, не желая возвращать поклон, хоть и не в его это было обычае. Однако, тут случай особый — соглядатай Третьяка перед ним, не до приветствий.

Волновалось людское озеро, ожидая справедливого суда и наказания. Не любили сородичи, когда вокруг деревни рыскали волчьи стаи из приспешников вражьего племени.

— Всем вам известно, как попал в нашу деревню этот человек, — сложив руки на груди, начал свою речь Невзор. — Бродил он вокруг озера и искал подходы к нашему селению. Придумал басню, что ищет место для коня своего на зиму. Токмо вот мы такие сказочки уже слышали. Верно я говорю?

— Верно! — дружно прошумел многоголосый хор.

— А раз, верно, тогда собрались мы сегодня разобрать прегрешения этого человека и преступление, которое он совершил против моей семьи. А тому есть доказательство.

Толпа заволновалась. Отовсюду потекли изумленные шепотки. Плохо видно дело у старика, коли Невзор доказательствами раздобылся.

Старейшина снова перевел свои неприветливые глаза на ведьмака и приказал:

— Скажи свое имя, чтобы честный люд знал, над кем совершает свой справедливый суд. Кто ты и чьего рода будешь?

— Зовут меня Некрас, — раздался надтреснутый старческий голос. — А живу я на этом свете так давно, что и не помню уже, к какому роду принадлежал. Да и не будет тебе пользы в том, даже кабы вспомнил.

— Скрываешь, значит, свое происхождение, — удовлетворенно усмехнулся Невзор. — Не обессудь, но это делает твою вину еще горше и тяжелее.

— Так в чем же моя вина? — спросил ведьмак.

— Ты следил за моей деревней по приказу Третьяка, — с непоколебимой уверенностью ответил Невзор, — а еще ты убил родителя моей жены.

Люди за спиной старейшины ахнули, а особо чувствительные женщины тихонько завыли, пряча лица в рукавах просторных рубах, выглядывающих из-под теплых накидок.

— Я не следил за тобой и твоими людьми, — устало сказал Некрас. — И Любима, отца жены твоей, я не убивал.

— Как смеешь ты произносить имя этого достойного человека? — возмущенно закричали из толпы, доверяя словам своего старейшины. Раз Невзор сказал, значит, так оно и было.

— Недолго осталось открываться этим устам, — успокоил сородичей Невзор. — Принесите-ка мне дорожный мешок этого проходимца.

Один из младших с готовностью сорвался с места, чтобы передать брату загодя припасенную улику.

Невзор присел на широкий пенек и склонил голову, копаясь в ведьминском мешке.

— Ежели покажу я вам то, что хранится в этом мешке, тогда скажете вы, что старик этот — знахарь. Полная сума порошков и сушеных трав. Но окромя сборов лечебных, нашел я на дне вот что! — его рука вынырнула из горловины, пряча что-то в плотно сжатом кулаке.

Ладонь медленно раскрылась, чтобы все увидели маленькую медную застежку — фибулу из переплетенных колосков пшеницы. Это был знак рода Любима.

— Вот! — потряс позеленевшим кусочком меди Невзор. — Вот мое доказательство. Думал старик обмануть нас, историю придумал, что Любим сам отдал свой именной знак, чтобы втереться в доверие. Но вы знаете, что такой подарок кому попадя не делают. Стало быть, напали люди Третьяка на моего тестя и силой забрали его добро. Не пожалели его седины. А этого сюда подослали на разведку.

Люди молчали, сраженные убедительностью слов старейшины. Только Дарьяна быстро мотала головой, выражая свое несогласие со словами мужа. Но стояла она далеко, и Невзор не видел выражения ее лица.

— Что скажешь, старик? — с тихой угрозой спросил он. — Так было дело?

— Не так, — устало вздохнул Некрас. — На юге я был по своим делам. По пути наткнулся на человека, умирающего от укуса бешеного зверька. Это был твой тесть — Любим. Прежде, чем вернуться на север, заехал в его деревню, попрощаться. Тогда-то он и дал мне свой именной знак и сказал, что ежели попаду в беду, тогда к тебе могу обратиться и знак показать. А оно, видишь, как вышло.

— Что ты мелешь, старый бес? — возмущенно фыркнул Невзор. — Нет никакого спасения от песьей болезни. Все это знают. Каждый, кого цапнет бешеный зверек, в страшных муках умирают. Никто этого недуга вылечить не может.

— Я могу, — твердо ответил ведьмак. — Сказал тебе, как дело было. Хочешь, пошли гонца к Любиму. Он подтвердит.

Люди снова обеспокоенно зашептались. В глазах промелькнул страх. А что, ежели правду говорит старик? Кто он такой? Виданное ли дело — излечить бешенство!

— Невзор! — раздался звонкий голосок. Это, продираясь через толпу, закричала Дарьяна. — Погоди, Невзор. Дай и мне слово молвить.

— Скажи, — недовольно поморщился муж. Зачем его пташка снова вмешивается в мужское дело?

— Чует мое сердце, что правду говорит старик, — задыхаясь от волнения, сказала она. — Отец мой в дорогу медную фибулу никогда не брал. Вещичка дорогая, а он бережлив. Боялся потерять, оттого и костяной застежкой в пути пользовался.

— Вот, значит, как? — задумчиво посмотрел он на жену, и тень сомнения в первый раз промелькнула в глазах, смягчая грозный взгляд. — Что же, ежели нет у нас крепкого доказательства вины или невиновности, тогда остается одно — испытание огнем!

Глава 14

Некрас безучастно наблюдал, как суетились вокруг люди, подтаскивая к площади сучья и бревнышки потолще. Копали длинный, узкий ров, чтобы священный огонь ненароком не загасило случайным порывом ветра.

Равнодушно смотрел, как разгоралось жаркое пламя, будто и не для него готовили погребальный костер.

Дарьяна притулилась неподалеку, нахохлившимся воробышком. Тревожно ей было, оттого и следила за Некрасом, не сводя глаз с посеревшего лица. А ну как обожгут пятки горячие уголья? Тогда нипочем ей не убедить Невзора отпустить несчастного старика. Отвезут на середину озера, камень на шею повесят и спихнут с лодки в дар подводным духам.

Когда догорели толстые бревна, оставляя за собой след из присыпанных пеплом углей, на площади снова стал собираться народ. Всем любопытно посмотреть, как преступник по раскаленным углям побежит. Не каждый день такое диво выпадает.

Невзор подошел ближе и окинул огненную дорожку опытным взглядом. Удовлетворенно хмыкнул и кивнул своим людям, чтобы отвязали от дерева истомившегося вконец пленника. Скоро все будет кончено: и для него, и для столпившихся вокруг селян

— Знаешь, что это? — указал на дымящийся ров Невзор.

— Да, — коротко выдохнул Некрас.

— Тогда помолись своим богам, в коих веруешь. Будь то темные, али светлые, и ступай!

— Твоя воля, — терпеливо улыбнулся Некрас. И эта добрая улыбка резанула Невзора в самое сердце. А что, ежели и в самом деле ошибся он? Огненный суд, оно, конечно, дело верное, а все же боязно невинного человека на такое испытание гнать.

— Ступай, — нетерпеливо повторил он, отмахнувшись от назойливых сомнений. — Случай тебе выпал редкий. Ежели не обожжешь свои стопы, значит, чист ты перед нашим родом. Без злого умысла пришел.

Ведьмак с трудом наклонился, чтобы распустить обмотку и стянуть с ног свои разношенные лапти. Сапог по старой привычке не носил.

Освободившие от оков ступни радостно вздохнули и пошевелили крупными пальцами. Обещали помочь.

Невзор с удивлением рассматривал огромные, бугристые стопы. Кабы не человеческая кожа, так бы и подумал бы, что перед ним лягушачьи лапы. Верно, спал в эту ночь плохо, беспокойно, вот и чудится всякое.

— Ну, я пойду? — почти ласково спросил Некрас.

— Иди, — подбодрил его Невзор. Вся злоба, что была у него к странному гостю, куда-то пропала, оставляя за собой печальный след из сожаления и позднего раскаяния.

Угли ярко вспыхнули, предвкушая встречу с беззащитной плотью. Нога поднялась и опустилась на дышащую огнем тропу. Духи воды вступили в перепалку с духом огня, заступились за Некраса, отстояли. Угли вспыхнули и разочарованно задымились, истекая клубами молочного пара. Случилось чудо: везде, где ступала нога ведьмака, струились вслед за ним белесые туманистые струйки.

Дойдя до конца огненного рва, Некрас с усилием поднял ногу последний раз, чтобы ступить на твердую поверхность и со стоном повалился на землю.

— Кто ты такой? — подскочил к нему изумленный Невзор. И беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что на коже не осталось ни единого ожога.

Заглушая его слова, позади волновалась ошеломленная увиденным толпа.

— Я знахарь, — хрипло прошептал Некрас.

— Как удалось тебе потушить горящие уголья? — присел он на корточки. — Скажи мне, ты колдун?

— Нет, — не осмелился сказать всей правды ведьмак. — Я попросил о помощи духов воды. Они не отказали бедному страннику.

— Значит, ошибся я и ты невиновен, — сокрушенно покачал головой посрамленный воин. — Что я могу сделать для тебя, чтобы загладить свою вину?

— Принеси мне мой мешок и чашу молока, — прошептал ведьмак и, закрыв глаза, без сил распластался на холодной земле.

***

Тело старушки беспомощно лежало на широкой лавке, а синюшная рука птичьей лапкой свесилась вниз, почти касаясь дощатого пола.

Марена стояла перед ней, сложив на груди сцепленные в замок длинные хищные пальцы. Присматривалась к покидающей тело жизненной силе, приценивалась.

Влада судорожно вздохнула и приоткрыла мутный глаз, затрепыхалась.

— Где это я? — раздался еле слышный шепот.

— В моем доме, бабушка, — с притворной лаской улыбнулась ведьма. — Лечить тебя буду.

— А Славяна, внучка моя, где? — испуганно осмотрелась она по сторонам.

— На поиски Некраса пошла, — развела руками Марена. — Разве ее остановишь? Ты же знаешь, какая она упрямая. Да и Некрас, право дело, давно уже возвернуться должен, а все не идет. Пущай оглядится в округе, может, раненый, где лежит.

— Добре, — нехотя согласилась Влада и приложила руку к груди. — Вот туточки жжет. Мочи нет терпеть.

— Сейчас, бабушка, потерпи. Поправим твое здоровье, — беспечно махнула рукой Марена. — У меня против всякой хвори снадобья имеются.

— Ты и правда спасешь меня? — с надеждой посмотрели на нее выцветшие глаза.

Марена молча кивнула и ловким движением скользнула к полкам, где рядком толпились пузатые глиняные сосуды, берестяные коробочки и мешочки с травами и порошками. Пальцы наощупь выбрали нужное — ведьма и с закрытыми глазами возьмет с этой полки, что ей нужно, по запаху угадает.

— Вот, бабушка, — протянула она старушке глиняный пузырек. — Глотни из этого сосуда. Сразу и полегчает тебе.

Влада послушно глотнула густую горьковатую жидкость и с удивлением почувствовала, как уходит боль, острым клинком воткнувшаяся в тело. Настолько похорошело ей, что захотелось привстать с деревянной лежанки, осмотреть все вокруг прояснившимся взором. Она спустила со скамьи, обутые в кожаные сапожки ноги, и неуверенно поднялась.

— И правда полегчало! — восхищенно улыбнулась она своей благодетельнице. — Ни одна косточка не болит. Словно в молодое тело вернулась.

— Мои снадобья сильные, чудодейственные, — улыбаясь, пропела ведьма. — Зелья эти дорогого стоят.

— Токмо ведь у меня и нет ничего, чтобы за заботу твою отблагодарить, — смущенно пробормотала старушка.

— Есть, — уставился на нее неожиданно потяжелевший взгляд.

Влада вздрогнула и медленно отступила назад, отчаянно желая убраться прочь из этого дома. Через пару шагов уперлась в скамью и села, как подрубленная, чувствуя подступающую слабость.

Марена не шла, а плыла над присыпанными древесной трухой половицами. Выставленные вперед руки удлинились и легли на плечи, впиваясь в кожу заостренными черными когтями.

Ведьма, закинув голову, жадно пила из старого тела остатки жизненных сил — забирала то, что сама подарила, с лихвой забирала.

Глаза Влады закатились — и уже навсегда. Кожа побелела, а тело съежилось, будто высохло, отдавая ведьме последние соки и краски. Там, где минуту назад сидел человек, осталась лишь пустая шкурка, что с шелестом слетела со скамьи и опавшим листом легла к ногам ведьмы.

***

По знаку вождя площадь опустела, чтобы дать Некрасу так нужное ему сейчас уединение. Тот сидел, прислонившись спиной к стволу старого дуба и задумчиво баюкал в руках дымящуюся чашу с молоком.

Скрыл от Невзора он свой дар, не осмелился сознаться, что минул уже ни один десяток лет с тех пор, когда он еще мог называть себя человеком. Но и колдуном зваться не хочет, уж больно черным кажется ему это имя. Хотя, по человеческим меркам, он и есть порождение тьмы, поэтому прав был

Невзор, когда это имя на него примерил.

Сделав еще один глоток, Некрас глянул в синеющее над головой небо. Тем утром клочья молочного тумана, зацепившиеся за кроны деревьев, еще долго висели над деревней, не решаясь оставить его в одиночестве. А теперь чисто повсюду, ни единого белого пятнышка.

Они шли парой, рука об руку, Невзор и Дарьяна — его спасительница. Ведьмак залпом допил остатки молока и поднялся на ноги, приветствуя хозяев селения.

— Как ты, добрый человек? — робко улыбнулась ему Дарьяна. Побаивалась она странника. Хоть и сказал, что не колдун, да токмо никто ему не поверил. Где это видано, чтобы горячие уголья сами под ногами гасли. — Полегчало тебе?

— Полегчало, доченька, — улыбнулся он. — Видишь, на ноги встал.

— Ты прости меня, старче, что сразу не поверил, — вступил в разговор Невзор. — Работа у меня такая — прохожим людям не доверять. Мало ли кто в лесах шастает. Ты про убивца слыхал?

— Да, — потемнело лицо ведьмака. Он невольно глянул на свои ладони, словно ожидал увидеть прилипшую к ним лесную землю. — Однако, гутарили люди, что изловили его?

— Сам удавился, говорят, — неосознанно сжал кулаки Невзор. — Да токмо у меня и этим слухам веры нет. Три седмицы назад Улиту, сестру Третьяка, в лесу встретили. Лица на ней не было. Так она перепугалась бедняжка, будто гнался за ней лесной дух. После этого мы свою молодежь в лес не пускаем. Мало ли что.

— Правильно мыслишь, — одобрительно кивнул Некрас. — Времена нынче темные, всякое может случиться.

— Ты сам-то с Третьяком знаком? — снова нахмурился Невзор.

— Третьяк мой кровный враг, — торжественно кивнул ведьмак, — а раз он и твой враг, значит, на роду нам написано быть друзьями.

— Добрые вести, — прояснилось лицо воина. — Есть у меня уже одна помощница из его селения — Гостятой кличут. Может, знаешь такую?

— Как же не знать, — тепло улыбнулся Некрас. — Не раз из ее рук чашу с молоком принимал.

— Так ты что же, в его родовое селение вхож? — изумился Невзор.

— А как же, — усмехнулся ведьмак. — Я же знахарь. Мои руки везде на вес золота.

— Вот, значит, какую рыбину я в лесу выловил, — хитро прищурился воин. — Ай да, старче! Ай да, молодец!

— Чем могу, всегда помогу, — серьезно сказал Некрас, — а сейчас мне до дому пробираться надобно. Заждались там меня поди. Что с коняшкой моим? На зиму на постой возьмешь?

— Присмотрим, как за своим, — успокоил его Невзор и ободряюще глянул на жену. Та разжала сомкнутую ладонь и протянула ему кусочек чего-то яркого, засветившегося на солнце теплым рыжеватым светом.

— Вот! — Невзор потянул за нитку, на которой закачался кругляш из янтаря. — Солнечный камень — большая редкость в наших местах. Отец в лесу мешочек нашел. Видно, торговцев с севера волки задрали, а богатство не тронули. С тех пор эти камушки нашим оберегом стали, что от сглаза и порчи бережет. Дарьяна попросила меня тебе подарить один в благодарность за спасение отца.

— Благодарствую, — улыбнулся ведьмак покрасневшей от смущения девушке и склонил голову, чтобы Невзор надел на него ценный дар.

— Мои люди проводят тебя до северных границ наших земель, — сказал Невзор, — а как до топей дойдут, там уж не обессудь. Дальше сам пешком пробираться будешь. В тех местах начинаются владения ведьмы Марены, а мы с ней на ножах.

— Слыхивал про эту ведьму, — напрягся Некрас при звуке знакомого имени. — А что не так с ней? Дурными делишками промышляет?

— Много сказать не могу, неведомо мне, — уклончиво ответил Невзор. — С моим отцом у нее ссора вышла, и с тех пор наши в те места ни ногой.

Свои границы охраняем, а до чужих нам дела нет.

— Ты поостерегись ее, старче, — тонким, чужим голосом сказала Дарьяна. — Говорят, она многие чудеса может, токмо мы от нее добрых дел не видели. Все больше для себя старается.

Некрас промолчал, огорошенный новым знанием. Видно, сильно рассорился Перепелица с Мареной, ежели такие темные слухи ползут по его деревне. Он-то ничего чудного не приметил. Ведьма, как ведьма. Варит себе зелья день-деньской и сидит на болоте. Верно, люди, от незнания на нее наговаривают. У страха глаза велики.

— Хорошо, — кивнул он, чтобы успокоить Дарьяну. — Стороной обойду ее земли, раз уж недоброе о ней говорят. Мне с ведьмами встречаться не с руки.

Глава 15

Теплая ладонь на мгновение прижалась к лошадиной морде, другая протянула ячменный сухарик на прощание. Конь встряхнул сивой гривой, с любопытством принюхиваясь. Нечасто ведьмак баловал его угощением.

Бархатные губы коснулись ладони, подбирая ароматный кусочек, обдали Некраса шумным дыханием.

— Вы уж берегите его, сынки, — передал он поводья своим провожатым. — Не раз от беды спасал меня конь. Сердце болит расставаться, а приходится.

— Не бойся за коня, дед, — прогудел старший. — В нашем селении лошадей не обижают. Кормов с запасом. Дурного не думай.

— Спасибо вашему старейшине, что не отказал, выручил старика, — поклонился Некрас. — А весной, как первая трава полезет, я приду за сивогривым. Мне без него теперь никак.

— Ступай с миром, дед, — напутствовал его старший. — И на старейшину нашего не серчай за муки тобой испытанные. Не со зла он. Времена такие гнусные сейчас, в оба глаза смотреть приходится.

— Ничего, сынки, — отмахнулся ведьмак. — Нешто я не понимаю. Третьяк всю округу под себя подмял, а Невзор ему в покорности отказал. Теперь красномордый бес не успокоится, пока селение ваше не разорит. Уж я-то знаю.

— Тоже пострадал от него, старче? — с любопытством спросил молодой.

— Пострадал, сынок, еще как пострадал, — потемнело морщинистое лицо. — Он деревню моей ближней родни сжег, всех подчистую сгубил, окаянный. С тех пор он мой кровник. Не будет мне покоя, покуда не закроются его поганые очи.

— А уж в этом мы тебе подсобим, не сумлевайся, — уверил его широкоплечий воин. — Мы за правду стоим, за чужим не ходим, а, значит, с нами милость богов. Многих проглотил Третьяк, а токмо мы ему не по зубам, подавится.

— Сладко мне слышать твои слова, отрадно, — покачал головой ведьмак. — На душе светлее стало. А таперича вам к себе возвращаться пора, а я к своим подамся. И так уже два дня в пути. Прощевайте, сынки. Как схлынут талые воды, тогда и ждите меня в гости.

***

Марена нагнулась и брезгливо тронула то, что осталось от жертвы. Сжечь? Али прикопать, покуда не вернулась ее внучка? А ежели не успеет? В любую минуту может нагрянуть Некрас, а его на мякине не проведешь, он калач тертый.

Ведьма повернулась к задней стене, рыская глазами в поисках савана. Ежели шкурку в мешок закинуть, да мякины напихать, тогда весу прибавится. А для Некраса она какую-нибудь байку придумает, случится тому раньше времени возвернуться.

Она снова глянула вниз, на мгновение остановив свой взгляд на морщинистом лице. Скривилась и пробурчала себе под нос: «Ненавижу старость».

Мешка не нашлось, но ведьма не унывала. Как молния, металась она по дому, собирая обрывки лент, отрезы льняной ткани, что приносили ей в дар запуганные селяне. Не глядя, сбегала вниз по скрипучей лесенке и таскала наверх пучки соломы. Забыв обо всем на свете, творила свое темное дело, сплетая из мякины и матерчатых обрывков подобие человеческого тела.

Вскоре кукла была готова.

Марена отступила в сторону, осматривая свою работу. Усмехнулась. А ведь ежели полить соломенное чучело из того глиняного кувшинчика, встанет, как живое, и пойдет бродить по лесам, пугая всех тех, кто еще не успел разбежаться.

Кончики длинных пальцев подхватили невесомую оболочку и накинули ее поверх неподвижной фигуры. Губы шевельнулись и выдохнули облачко зеленоватой пыльцы, тускло мерцающей в полутьме ведьминского домика. Мельчайшие частички падали на сморщенную шкурку, прорастая насквозь и сшивая воедино с соломенным телом.

Мгновениями позднее на скамье лежала хрупкая старушка, которую даже самому опытному глазу не дано было отличить от настоящей. Бледная, слегка разгладившаяся под действием снадобья кожа и голубоватые тени на лице. Ничто не выдавало того, какой смертью умерла старая Влада, но покойный умиротворенный вид говорил, что смерть ее была быстрой и безболезненной.

Ведьма тронула застывшую вечным холодом руку и удовлетворенно хмыкнула. Пролежит теперь сколько надобно. До самого прихода миленькой ведуньи пролежит. Жаль, что ей досталась старуха, а не это юное, полное жизни существо.

***

Славяна подняла взгляд к кусочку синего неба, запертому между вершинами стройных сосен, и тоскливо вздохнула. Затравленно огляделась вокруг и поняла, что окончательно потерялась. Какой же прок от того, что она родилась в этом мире, коли она и дороги найти не может? Покуда была с ней старая Влада, лесные тропки словно зайцы из кустов выскакивали, да под ноги просились. А как одна осталась, задумалась о беде своей, так и свернула в нехоженные человеком места. И не поймешь теперь, куда бредет: на юг али на восток.

Сразу вспомнились наставления Ванды, которая о многом рассказывала, да токмо она не слушала. Запоздалым сожалением сжалось сердце, а желудок заныл от голода. Туесок с молоком и мешочек с травами впопыхах оставила на пеньке у дома Марены. Ежели не выберется на торную дорогу, тогда несладко ей придется, ой несладко. Некрас рассказывал, что иной раз и целую седмицу без чаши густого молока ходил. Неужто она за это время пути обратного не найдет?

Далекие, едва слышные голоса заставили ее встрепенуться. Люди? Откуда в этих забытых всеми богами местах могут быть люди? А ежели это Некрас страннику путь на юг показывает? Сколько ден прошло, как увел он из оврага своего коня. Давно бы уже пора воротиться.

Кто бы то ни был, а это хорошо, что по лесу кто-то идет. Это же ведь спасение ее, словно светлячок в ночи свою лучинку перед ней зажег. Грех не воспользоваться.

Напрягая уши, со всех ног спешила Славяна в сторону далеких голосов и перестука копыт. Неспешно идут, шагом. Знать, успеет она за конский хвост уцепиться, да на дорогу выйти.

Торопливые ноги вынесли ее на полянку прямо перед двумя воинами, неспешно ведущими на поводу трех коней. Ошеломлённые внезапным появлением, кони резко осели на зад, зафыркали и попятились, будто перед ними выросла невидимая преграда.

Люди были ей незнакомы, а вот сивогривый конь с приметным круглым пятном на лбу сразу приковал к себе ищущий взор.

— Серко, — прошептала она.

Конь тихонько заржал, откликаясь на знакомый голос.

— А где твой хозяин, Серко? — не обращая внимания на удивленные лица, подошла она ближе к коню. Коснулась морды ласковой ладошкой и на секунду замерла, радуясь встрече.

— Где он? — отступила она назад и метнула требовательный взгляд в сторону воинов.

— Кто? — глуповато ухмыляясь, спросил молодой. Не каждый день встречаешь в лесу прекрасную деву.

— Некрас, — чеканя каждую букву, ответила она.

— Ушел, — пожал тот плечами.

— Куда? — напряженно спросила ведунья, не замечая, как начинают подрагивать ее пальцы.

— Почем мне знать, — зевнул он, — коня нам отдал, да пошел восвояси.

— Врешь, — прозвучало короткое, словно щелчок хлыста, слово.

Старший, что все это время молчал, настороженно присматриваясь к пришелице, с тихой угрозой в голосе спросил:

— А ты сама-то чьих будешь? И по какому праву допрос ведешь?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — насмешливо ответила Славяна, отчего-то уверенная в своих силах.

— Не по годам дерзка ты, дева, — пробормотал он, пытаясь удержать закипающий гнев. — Иди куда шла, покуда хлыстом не отходил.

Суровый голос у воина, строгий, а все-таки услышала Славяна запрятанную на глубине нотку страха. Да и тот знал, что неуверенность, засевшая глубоко внутри, вырвалась наружу, как ни старался удержать. Слишком близко они к владениям ведьмы — а вдруг это она и есть? Сказывали люди, что красоты Марена неописуемой, да и обличье, верно, сменить сможет, ежели выйдет ей в том нужда.

Подрагивание в пальцах сменилось на дрожь, охватившую все ее тело. На покрытом испариной виске запульсировала голубая жилка, а в глазах разгоралось грозное пламя. Сейчас, они ей все расскажут. Где Некрас и что они с ним сделали. Сейчас она покажет, на что способна ведовская кровь!

На глазах у изумленных людей девичья фигура подросла и раздалась вширь. Коса сама собой расплелась, выпуская на свободу водопад белокурых волос. Изумрудными вспышками заискрилась на пальцах неприрученная энергия дикого болота.

— Ведьма! — тонким голосом заверещал перепуганный юнец. — Дядька, бежим!

Забыв про сивогривого, перепуганные до смерти люди вскочили в седла своих коней и сорвались в галоп. Славяна медленно оглянулась им вслед и, закинув голову, закружилась на месте, торжествующе хохоча.

***

Занесенная над лесным ручейком нога на мгновение зависла в воздухе. Некрас повел головой, прислушиваясь к странным звукам. Голоса шли со стороны просеки, по которой уходили прочь его провожатые. Мужские голоса, к которым неожиданно присоединился девичий. Откуда взяться девице в глухом лесу?

Напряжение, растущее в воздухе, всколыхнуло ветки молоденьких елок, коснулось его кожи ершистой лапой, причесывая вставшие на дыбы волоски. И тогда он услышал зов — мощный, подавляющий волю, призывающий на подмогу. Лишь одно ему было неведомо: кто этот некто, скрытый за стройными рядами сосновых стволов, могущий послать такой зов? По всей округе только Марена и Славяна из его племени.

— Славяна! — ярким озарением вспыхнуло имя.

Что же она, самовольно ушла из оврага, где он оставил ее под защитой могущественной ведьмы? Кто-то напал на нее? Демоны?

Мысли, одна страшнее другой, бесконечной вереницей проносились в его голове, подстегивая и заставляя ускорить шаг. Лишь бы успеть! Не дать загубить проклятым юную, еще не повидавшую мира, душу.

Хлесткие ветки секли лицо, цеплялись за одежу. Не разбирающие дороги ноги вязли в промоинах, а минуты превращались в часы.

Когда ведьмак наконец-то выскочил на полянку, там было пусто. Только выжженное пятно в ее центре указывало, что совсем недавно здесь бушевала буря. Некрас прислушался к себе в поисках зова. Все стихло. Вместо этого он услышал тихий горестный плач. Ушами услышал, не сердцем.

Славяна сидела на подмерзшей земле, обняв себя за колени и тихо плакала. Вспышка ярости миновала, а с ней ушла и разбуженная нечаянным приступом сила. Улеглась у ее ног послушным псом, ожидая, когда ее призовут снова.

— Славяна, — треснула настороженная тишина.

Девушка вздрогнула, не осмеливаясь повернуть головы в сторону знакомого баса. Как такое возможно? Это, должно быть, лешак играет с ней шутки.

— Славяна, — снова мягко позвал его голос.

Не выдержав муки, она обернулась и всхлипнула, чувствуя, как по щекам снова покатились слезы. На этот раз слезы облегчения.

— Некрас! — взвизгнула она и кинулась навстречу могучему старику. Только глаза ее видели иначе, отметая обманку, предназначенную для людских глаз. Она видела его истинный облик — статного молодого мужчины с выбивающимися из-под широкого очелья кудрями. Не помня своего привычного смущения, девушка кинулась ему на грудь, пряча мокрые щеки в складках его свиты.

— Ну чего ты, — бормотал он, неловко касаясь ее плеч, — будет тебе убиваться. Ты лучше скажи, что с тобой приключилось? Ты звала на помощь. На тебя напали?

— Нет, — мотнула она головой. — Путников встретила, а с ними Серко, твой конь, шел. Перепугалась я, подумала, что дурное с тобой сотворили эти люди. И тогда наполнило меня неведомой силой, да в голове так весело стало, что сначала я долго смеялась, а теперь вот слезы текут, не остановить.

— А люди те, где? — заглянул он в заплаканное лицо.

— Убежали, — пожала она плечами. — Кричали, что я ведьма.

— Вот оно как, — усмехнулся Некрас. — А с конем моим что сталось?

— Серко вслед за ними поскакал, — снова всхлипнула она. — Извини, Некрас. Не уберегла я твоего коня.

— Что ты, девонька, — улыбнулся Некрас. — Это я им коня на зиму отдал. Чтобы кормили и присматривали, покуда меня рядом нет.

Славяна неуверенно улыбнулась, чувствуя, как высыхают на глазах слезы.

— А ты как тут оказалась? — обвел он руками полянку.

— Мы тебя пошли искать, — потупившись, ответила она, — тебя так долго не было, а Марена ничего не желала говорить. Вот мы с бабушкой и пошли.

— А где же тогда Влада? — нахмурились густые брови.

— Заболела бабушка моя, — задрожал ее голос. — Я ее с Мареной оставила. Она ее вылечить обещала.

Некрас тяжело вздохнул, чувствуя, как сжало его сердце тревожное предчувствие.

— Она же вылечит, правда? — умоляюще посмотрели на него красивые глаза.

— Конечно, вылечит, — кивнул он с уверенностью, которую и сам не чувствовал. — А теперь пойдем домой. Влада, верно, нас уже заждалась.

Глава 16

Его ноздри вдохнули густой воздух, пропитанный затхлой влажностью с едва слышным привкусом плесени. Не так, совсем не так должен пахнуть деревенский амбар. Макушки коснулась веточка полыни, обвитая паутиной, — он вздрогнул от неожиданности.

Рука злобно метнулась вверх, смяла засохшую траву и с силой рванула вниз. Развесили тут свои веники — мышей, да злых духов отгонять. Не посмотрели, что в амбаре пусто давно, а то зерно, что успели собрать под осенними дождями, уже вовсю цветет серой гнилью.

Слегка наклонив голову, Третьяк угрюмо шагнул внутрь и встал перед грудой мешков, сваленных в углу. Острие ножа впилось в грубую ткань, выпуская наружу тонкую струйку ячменя, покрытого пушистым серым налетом.

Сердце болезненно заныло. Пришла беда, откуда не звали. Неужто это ему в отместку за неудачный поход на юг? Чем кормить людей?

Скрывая щемящую душу тревогу, он, не глядя, рявкнул куда-то за спину:

— Мешки на двор выволочь, просушить и выбрать, какое не сгнило еще.

Затопали по грубым доскам тяжелые ноги, обутые в добротные сапоги. Те жалобно заскрипели, прогибаясь под весом людей.

Третьяк сердито обернулся и смерил Зорана грозным взглядом:

— Чего все разом в амбар прете? Не слышишь, как доски стонут? По одному давай. И кликни этого, как его там. Бокшу. Пущай с дружком своим подойдет. Дело у меня для них есть.

— Здесь я, — раздался вкрадчивый голос, и от толпы отделилась невысокая тень, одной из первых выкатившись на свет осеннего дня.

— Добре, ежели здесь, — буркнул Третьяк и махнул рукой, предлагая идти следом.

Третьяк шел злым, скорым шагом, да и по сторонам не смотрел, словно укоризненного людского глаза боялся. Бокша, подпрыгивая, спешил следом, недоумевая, зачем он понадобился своему хозяину.

Не успевшие до конца высохнуть лужи покрылись тонкой корочкой льда и хрустко ломались под ногами не разбирающего дороги Третьяка. Бокша, напротив, ловко обегал подмерзшую грязь по кругу и снова пристраивался в спину прилипчивым хвостом.

У порога своей землянки Третьяк остановился и коротко бросил:

— Здесь жди.

Бокша мотнул головой и, не сводя глаз с широкой спины, в который раз потянулся к поясу, где лежали припрятанные в кармане серебряные кружочки, инстинктивно прикрыв рукавом обтрепанной свиты. Подавил судорожный вздох. Каждый раз пугался, когда падал на него тяжелый взгляд Третьяка. А что, ежели догадался? Али донес кто?

Дрогнула шкура, прикрывающая вход, дыхнуло теплом и запахом кислого молока. Видно, ладила хозяюшка на обед нехитрую простоквашу. Бокша сглотнул голодную слюну. Может, позовет за стол? Нет, не позовет. Опять ячменным сухарем всухомятку давиться.

В правой руке Третьяка висел тяжелый мешочек, при виде которого для Бокши перестал существовать кусающий за кончик носа морозец и сосущая пустота внутри. Его охватил другой голод — тот, от которого трясутся руки, жаждущие поскорее прикоснуться к манящему холоду монет. Он еще никогда не видел столько серебра.

— Эй, ты чего, уснул что ли? — толкнула его в плечо левая рука, стиснутая в кулак. В нос ударило кислым духом от связки пушистых шкурок, зажатых в пальцах.

— А? Что? — затуманенные глаза посмотрели бессмысленно.

— На ярмарку, говорю, поедете с Палкой, — терпеливо повторил Третьяк. — На двух подводах, до вечера должны поспеть. Тут у меня на два воза зерна пушнины хватит. Нынче не больше пятнадцати куниц за телегу просят. Понял, что я сказал?

— Понял, — судорожно кивнул пришедший в себя Бокша. Взгляд его то и дело тянулся в сторону, туда, где в полутьме мешка таились гладкие серебряные кружочки.

— Чего это у тебя глазки бегают? — нахмурился Третьяк. — Сам на себя не похож. Опять всю ночь не спал?

— Брюхо от голода подвело, — вывернулся Бокша. — Дело-то к обеду, а у нас с Палкой из харчей только ячменные сухари.

— Вот оно что, — внимательно глянул на него вожак. Нехорошо, что у его людей со снедью худо, а ведь еще и первого снега не видали. — Распоряжусь, чтобы выдали вам припасу. А теперь дальше слушай.

Бокша кивнул, старательно глядя прямо в глаза Третьяка. Не время с ним шутки играть. Не приведи великие боги, заподозрит чего неладное.

— А из этого мешка тебе сейчас монет отсыплю, — поднял он правую руку с мешочком.

Глаза Бокши с наслаждением впились в темную ткань, жадно ощупывая округлые бока.

Третьяк продолжил:

— Как с ярмарки вернетесь, так на следующее утро по деревням поедете, какие укажу. От моего имени помощи попросите, а за верную службу по три монеты каждому из старейшин оставите.

— Так это же какие деньжищи! — не удержался от возмущения Бокша. — Али они по две телеги каждый нам зерна отсыпят?

— Не твоего ума это дело, — скрежетнул зубами Третьяк, — делай то, что велено, иначе другого человека найду, кто понятливее будет.

Лицо Бокши вытянулось и побледнело.

Третьяк немного смягчился:

— Я знаю, сколько стоит зерно. Но эти деньги — не за него оплата, а знак моего расположения. Ты вроде не дурак понимать должен, какие дела вокруг творятся. Эти люди нужны мне как друзья, а не враги.

— Понял, — энергично закивал Бокша, чтобы не осталось у вожака и тени сомнения, а потом сложил ладони лодочкой и потянулся к мешку.

***

Длинный нос Палки уныло покачивался в такт движению подводы, а глаза щурились, с тревогой посматривая на розовеющий горизонт.

— Так и знал, что до ночи не успеем вернуться, — затянул он свою песенку. — Зачем ты ждал до последнего? Теперь снова в лесу ночевать.

— И что? — ковыряя соломинкой в зубах, равнодушно спросил Бокша. — Раньше каждую ночь под кустом спали и ничего. Зато селянин почти даром нам зерно уступил, домой везти не хотел.

— Не хочу в лесу ночевать, — заканючил Палка. — Холод-то какой.

— Я тебе две беличьи шкурки дал? Долю твою выделил? Калачей и рыбы вяленой купил? — перечислил Бокша свои благодеяния. — Так чего же ты тогда ноешь?

— Ну дал, — нехотя признал Палка, — а ведь себе втрое больше моего забрал.

— Старший я, — отмахнулся Бокша. — Мне доля пожирнее положена. От холода шкурой медвежьей прикроешься. А коли к тому стогу на ночлег пристанем, так и в сено по самую макушку закопаться недолго.

— А зерно охранять? — с сомнением спросил его напарник.

— Сам посторожу до первых петухов, — небрежно махнул рукой Бокша. — Все равно ночами плохо сплю.

Темнил Бокша. Не сказал товарищу, что рядом со старыми, затертыми монетками поселилось в его кармане новенькое серебро. С таким богатством глаз и на минуту сомкнуть страшно — не то, что ночь проспать.

— Завтра, что делать будем? — немного успокоился юнец.

— По деревням поедем, — хитро прищурился Бокша. — Дань с селян собирать!

— А Третьяк князь разве, чтобы ему дань платили? — изумился Палка.

— Нынче может и не князь, — пожал плечами старший, — а сила его столь велика, что все окрестные деревни под ним сидят. Уважение имеет наш Третьяк!

— Боятся они его, — глухо обронил Палка. — Большую дружину из нашего брата сколотил. А мы народ отчаянный, вот они теперь глаз от земли поднять и не смеют.

— Ишь ты какие умные речи я слышу, — с прищуром осмотрел он безусое лицо товарища. — Сам додумался али подсказал кто?

— Люди говорят, а я рядом, — шмыгнул длинным носом Палка, — уши на то и даны, чтобы слушать.

— Верно говоришь, — задумчиво кивнул Бокша. — Но об этом после, а сейчас давай, поворачивай к тому стогу, ночевать будем.

***

К центру селения сбегались люди. Редко захаживали гости в последние дни листопада. Любопытно всем, кто же это пожаловал и какое дело сорвало этого смелого человека с места поздней осенью. Того гляди, полетят с неба первые снежинки, а там и дорогу переметет. Тогда намертво встанет запоздалый путник, — никакая телега через снега не пробьется. Ведь даже малые дети знают, что гиблое это дело по осеням в путь пускаться.

— Третьяк, говоришь, тебя прислал? — недоверчиво смотрел на пришельца крепкий мужчина лет пятидесяти. Подошел ближе к телеге и с подозрением присмотрелся к лошадям. Вроде как Третьяковы кони, а все-таки? Встряхнул пышными черными кудрями с первыми прядками седины и перевел вопрошающий взгляд на Бокшу. — Чего же ему от нас надобно?

— Зерна, сколько сможете, — кивнул тот на телеги, почти доверху нагруженные мешками с ячменем и пшеницей. — На наших полях недород нынешним летом. Вот, соседи ваши чем могли, помогли.

Люди вокруг примолкли, оттого и пробился к ним тихий недовольный голос из дальних рядов:

— Еще бы такую ораву кормить. Понабрал бродяг, а мы ему свое зерно должны отдать.

— Кто это сказал? — грозно обернулся старейшина к родичам.

Те сконфуженно отводили глаза. Видно, эти слова многим пришлись по нраву. Сгрудились недовольной кучкой, всем своим видом показывая, что не выдадут.

— Третьяк наш друг, — твердо сказал старейшина. — А этим летом и породнились мы. Дочь Гостяты, Мила, стала женой моего сына. Грех нам нашему родственнику отказывать. Хоть и небогатый мы род, а с десяток мешков на телегу забросить сможем. Правильно я говорю?

— Правильно! — неуверенным хором ответили люди.

— А чтобы все без обману, отправлю я с посланцами Третьяка своего сына, Янислава, — добавил он неожиданно для Бокши.

Тот оторопел, чувствуя, как гулко заколотилось его сердце:

— Разумно ли? Ведь снега скоро лягут.

— Ничего. Он конный, проберется. Это вам не телегу по сугробам гнать, — поджал губы старейшина, недовольный, что его перебивают.

Бокша кивнул и снова потянулся к поясу. Ощупал задрожавшими пальцами торбочку — словно спрашивая себя, все ли на месте. Ни одной монетки не отдал Бокша старейшинам. Видел, что все и без того рады показать Третьяку свою верность. Последнее с себя снимут, лишь бы мордатый черт был доволен и не приходил к ним со своей бесноватой дружиной. А раз так дают, тогда и дары им ни к чему.

Только Умир Черный в сомнении стоит — чтобы ему пусто было! Все же так хорошо шло. Зачем он отправляет с ними своего сына? А вдруг тот полезет с разговорами к Третьяку и все выплывет наружу?

Бокша вздрогнул, вспомнив побелевшие от бешенства глаза вожака, когда один из молодых воинов решил с ним поспорить. Нет его больше с ними. Так и остался лежать с разрубленной башкой у безымянного болота.

Может, сунуть старейшине пару монет для спокойствия? Пальцы жадно обхватили мешочек, висящий на поясе, пряча его от любопытного взгляда. На мгновение ему показалось, что глаза каждого из толпящихся перед телегами селян прикованы к его поясу. Не на того напали — он своего не отдаст!

— Мне-то что, — пожал плечами Бокша. — Пущай коня седлает, ежели тебе сына не жалко.

Выдавив из себя трудные, застревающие в горле слова, он повернулся спиной к селянам и стал суетиться вокруг телеги, делая вид, что поправляет завязки на набитых ячменем мешках. Спиной чуял недружелюбные взгляды, насквозь прожигающие шерстяную свиту. Пальцы его слегка подрагивали, не слушались.

Палка стоял рядом деревянным истуканом и глупо улыбался. Видно, от растерянности. Хоть бы слово умное сказал, а то все за спину товарища норовит спрятаться. Начнись какая заварушка, так сразу ведь в кусты побежит, ежели не успеешь за рукав схватить, да по морде для придания храбрости слямзить.

— Чего стоишь? — раздражённо прошипел Бокша. — Веревки давай затягивай. Не видишь разве, что нам здесь не рады? Дурной род, недобрый. Зря из Третьяк под свое крыло взял.

— А чего? — по привычке шмыгнул Палка. — Ты из-за сынка на него так взъелся? Дак, Леший с ним, пущай себе идет, ежели есть охота. Нам-то что?

— А ничего, — огрызнулся Бокша. — А вдруг донес кто, что мы на ярмарке дешевле сторговались. Третьяк узнает, прибьет.

— А ежели вернуть то, что взяли? — осторожно предложил Палка.

— Я тебе верну, — пихнул его в бок сердитый локоть.

— А чего делать тогда? — снова заныл юнец. — Сказал бы лучше, чем локтями толкаться.

— Придумаем чего-нибудь, — пробормотал Бокша с тихой угрозой, метнув злобный взгляд за спину. — Тяни крепче! Чего рот раззявил?

Глава 17

Хрупкие, заиндевелые ветви радостно засверкали, отражая робкие лучи восходящего солнца. Еще немного — и хлынет в лес волна яркого света, а пока, таинственно поблескивая, радуют глаз Палки первые крупицы зари, разгоняющие предрассветную муть.

Он глянул направо. Там, на куче лапника, постанывая, беспокойно вертелся его товарищ, надежно прикрытый теплой медвежьей шкурой. Снилось, видно, недоброе, вот и вертится, как осой ужаленный.

Янислав, напротив, спал спокойным сном человека, еще не отведавшего греха. Его крепкое тело уютно свернулось под подаренным отцом кожухом, не ведая о том, что пришел рассвет и пора вставать.

Палка встал со своей кучи и с хрустом потянулся. Пару часов всего-то и удалось соснуть, когда подполз к нему вконец обессилевший от недосыпа Бокша и попросил сменить. Палка сначала было захныкал — по давнишней привычке, — а потом опомнился, вскочил. Виданное ли дело — одну за другой, каждую ночь в дозоре стоять!

Палка вытряхнул на землю полупустой дорожный мешок и засуетился, перебирая свое тряпье. Пора бы развести затухший от недогляда костер, вмиг отогреешься.

Онемевшие от холода пальцы не слушались. Не удержал огниво, и оно брякнулось на игольчатый лапник, проваливаясь все глубже под зеленые ветки.

— Чего ты там возишься? — пробормотал сонный голос.

— Костер хочу развести, — хриплым шепотом ответил Палка.

— Угли раздуй, и делов-то, — ворчливо сказал Бокша.

— Да затухли, угли, — виновато пробурчал Палка. — Не уследил.

— Ну ты и балда, — почесал кудлатую голову Бокша, нехотя выползая из-под шкуры. — А тряпки свои зачем разбросал?

— Огниво искал и кремень, — вздохнул юнец, торопливо собирая все обратно в мешок.

— Нашел? — уселся на лапник старший, вытягивая затекшие во сне ноги.

— Нашел, — кивнул Палка.

— А чего костер не разводишь? — теряя терпение, спросил товарищ.

— Я его уронил… огниво, — на коленках подполз он к лапнику, откидывая его в сторону.

— В кого же ты такой безрукий уродился, — проворчал Бокша и поворошил присыпанные пеплом угли. — Чего брешешь, что затухли? Глянь, еще сколько жара в них. Сучья тащи, покуда совсем не загасло.

— Чего расшумелись с самого утра? — весело осведомился голос третьего. Янислав вынырнул из-под кожуха и дружелюбно улыбнулся.

— Тебя не спросили, — хмыкнул Бокша, поворачиваясь к нему спиной.

— Опять за свое? — слегка нахмурился Янислав. — Вчера целый день букой ходил и сегодня не лучше. Не выспался, поди?

— Ты что, сосунок, учить меня вздумал? — вскочил на ноги Бокша. — Я поболее твоего по лесным дорогам оттоптал. Ежели поднялись рано, значит, надобно так. Это тебе, лежебоке, не под мамкин бок прятаться. Того гляди, снега навалит по колено, а ты дрыхнешь.

— Ладно, остынь, — примирительно сказал Янислав. — За водой схожу покуда. Каши сварим.

Его ладная фигура зашагала прочь с уверенной неторопливостью, слегка подпрыгивая при ходьбе. Палка с тяжелым сердцем смотрел ему вслед, еще не понимая причины своей тревоги.

— Чего ты цепляешься к нему с самого утра? — с укором спросил он старшего. — А ежели отцу нажалуется, али Третьяку про нас песенку напоет? Нельзя разве миром все решить?

— Я знаю, что я делаю, — процедил Бокша. — Не мешайся у меня под ногами.

Палка обиженно замолчал. Совсем другим стал его товарищ. Раньше не был он таким злым и колючим.

А ведь он ему вроде за старшего брата. Больше у Палки нет никого на всем белом свете. Как иголка с ниткой — идут по жизни вместе, и никуда им друг от друга не деться.

Когда Янислав снова появился на стоянке, загораживая собой лучи нарождающегося солнца, Бокша снова негромко проворчал, будто себе под нос:

— Ручей в двух шагах, а времени на пару верст ушло. Там мы и до завтрева не доберемся.

Янислав молча поставил горшок с водой у костра и притворился, что не расслышал очередной порции едких слов.

***

Кони едва передвигали ноги, то и дело норовя остановиться и опустить голодные головы к ломким стеблям пересохшей травы. Поникшие гривы и обвисшие хвосты молили об отдыхе. Бокша недовольно покосился на гарцевавшего впереди всадника: налегке идет, красуется — это тебе не телеги груженные за собой тянуть.

— На привал заворачивай, — нарочито громко сказал он. — Коням роздых нужен. А то сначала спят до обеда, а потом лошадям жилы рвут. Что за порода?

— Это ты про кого? — нахмурился Янислав и развернул коня, подъезжая ближе.

— Сам будто не знаешь, — вызывающе уставился на него Бокша.

— Ты мою породу не трогай, — сплюнул он в сторону бродяги. — Уж почище будет некоторых беспородных.

Бокша на мгновение отвернулся к своему возу, чтобы скрыть довольную усмешку, спрятанную в густой бороде: «Клюнул, голубчик! Нашел он-таки слабое место».

— Ладно, чего ты, — на этот раз пошел на попятную он, изображая раскаяние. — Давно мы в пути с Палкой, вот и озлобились. Голод и холод сам, брат, знаешь, что с людьми делает.

Янислав с подозрением осмотрел обоих спутников, все еще не уверенный, что может поверить на слово въедливому бродяге. Мутные глаза не сказали ему ничего нового, но и прежней враждебности вроде как поубавилось.

Говорить не хотелось. Он молча кивнул и расседлал коня, накрыв попоной разгоряченную спину. Ни застыл бы — сиверок дует нешуточный.

С тревогой оглядел пелену облаков, клубившуюся на горизонте. Как бы и вправду не принесло нелегкую — сейчас ему что дождь, что снег все едино: не ко времени. Промокнет, заледенеет одежа на студеном ветру — трудно придется. Может, и правда не стоило ему ехать. Хотя… отец просто так не послал бы. Значит, почуял нечистое.

— А отчего твоего отца Умиром Черным кличут? — донесся до него далекий голос и вырвал из тягостных размышлений.

— У нас все черные, — пожал он плечами. — Мы мастью от других северян отличаемся, поэтому и прилипло.

— И правду борода у твоего батюшки будто в угле вымазана, — с усмешкой глянул он на Янислава. — В наших краях таких отродясь не было. Чужаки, получается?

— Несколько поколений нас уже в этих краях живет, — побледнел молодой мужчина. — Какие же мы чужаки? Откуда предок наш пришел неведомо, да токмо корни здесь пустил, а, значит, наша это земля.

— Да не горячись ты, — небрежно отмахнулся от него Бокша. — Никто же не гонит вас. Любопытно мне стало, вот и спрашиваю.

Янислав уселся на пенек, выудил из мешка сухарь и сунул в рот. Лучше жевать, чем разговаривать с такой гадиной. Яд через одно слово у него с губ плещет. Другой молчит покуда. Хоть одно утешение.

— Ты тогда, стало быть, Янислав Черный? — с прищуром спросил его Бокша.

— Ну да, — кивнул Янислав, предчувствуя подвох.

— А отчего у тебя кудри русые? — хмыкнул Бокша, скосив глаза на напарника. — Али мамка твоя с соседом по грибы ходила?

— Ты чего несешь, бродяга? — вскочил он на ноги. — Ты мать мою не трогай. Про свою лучше подумай, ежели сам не подкидыш.

— Чего ты так разгорячился? — потер подбородок Бокша, пряча за ладонью язвительную усмешку. — Ты же знал, с кем в путь отправляешься. Мы народ простой, неотесанный, оттого и шутки у нас грубые. Ты, поди, в отцовском селении и слова-то соленого не слышал никогда?

— Не твоего ума дело, что я слышал, — огрызнулся Янислав. — Плевал я на твои грубые шутки, а мать не трогай. За такие слова и языка лишиться можно.

— И впрямь, огнем полыхает, — перевел он взгляд на Палку, неодобрительно покачивая головой. — Птенец, одним словом, не орел.

Янислав тяжело дышал, с трудом сдерживая гнев. Будь его воля — схватил бы за грудки наглого коротышку. Но по делу едет. Да и отец просил — с людьми Третьяка не задираться.

Он на секунду прикрыл глаза, призывая богов прийти на помощь и даровать спокойствие. Осталось всего пара десятков верст, и дойдут. Неужто не сможет утерпеть?

Лес вздохнул замерзшими ветвями, расправляя плечи. Искрясь, полетела на головы путникам серебристая изморозь. Важно хлопая крыльями, на ветку опустилась сорока и склонила голову набок, словно прислушиваясь.

Бокша вздрогнул. Птица таращила на него свои черные глаза, полные строгости и печали. Этот взгляд на секунду напомнил материнский — в тот день, когда, разругавшись со всеми он уходил из села, а она стояла за околицей и молча смотрела ему вслед, словно все про него наперед знала.

***

К вечеру подул сырой ветер. Он трепал полы накидки и тянул остатки тепла из-под шерстяной свиты. Пальцы Бокши посинели от холода, одеревенели, не желая слушаться. Он, подпрыгивая, бежал около телеги, тщетно пытаясь согреться. Даже мысли о серебре, припрятанном на поясе, и те уже не грели нутро.

Палка брел рядом, с головой накрывшись медвежьей шкурой. Кончик его длинного носа покраснел и беспрестанно хлюпал, придавая его облику еще больше уныния.

Только Янислав словно не замечал ничего вокруг. Его неестественно прямая спина ясно говорила о том, что не забыл он обидных слов, но считал ниже своего достоинства вступать в дальнейшую перепалку с никчемным бродягой.

Бокша тоскливо посмотрел в спину едущему впереди всаднику. А ведь и вправду почти доехали они — еще пару-тройку верст, и покажется изгиб реки, да обрыв, на котором разлеглась ставшая родной деревенька.

А что ежели и вправду дойдет до Третьяка молва о его делишках? Кто знает, сколько известно этому молодчику и что он может растрепать со злости и обиды.

Оговорит он Бокшу, как пить дать оговорит. Нельзя его в селение допустить.

Оставалась у него последняя стрела в колчане. Ежели и это не сработает, тогда надежды нет.

— Янислав, ты чего так спешишь? — словно камень швырнул он в спину всадника. — Небось к Гостяте торопишься? Про дочку рассказать.

Янислав ехал, не поворачивая головы. Только напряженные плечи говорили о том, как неприятно ему снова слышать голос своего обидчика.

— А ведь и ей есть что тебе поведать, да токмо вряд ли она расскажет, — сплюнул Бокша вязкую слюну. — А я вот могу. Хочешь услышать?

Янислав скрипнул зубами, но головы не повернул. Не дождется.

— Мила, жена твоя, не хотела замуж за тебя идти, — смакуя каждое слово, продолжил Бокша. — Был у нее дорогой сердцу дружечка, которого ей Третьяк нашел, да токмо Гостята была в ссоре с Третьяком. Назло ему дочку за тебя отдала, покуда он в походе по лесам скитался. А Мила, говорят, целую седмицу ревела, не могла успокоиться, но мать ослушаться не посмела. А ведь до сих пор того, другого любит…

— Врешь, собака, — повернулось к нему побелевшее от гнева лицо.

Бокша почувствовал, как вспотело от напряжения его тело и задрожали руки. Забыл он про воющий над головой холод и клубящиеся над головой снежные тучи. Мышцы взбугрились, перекатываясь под одежей, мощными желваками. Бокша готовился к бою.

Конь уже наседал на него, тесня вплотную к телеге. В руке у Янислава дрожало толстое древко рогатины.

— Скажи, что врешь, и я оставлю тебя в живых! — прогремел густой голос.

— Конный на пешего? — ухмыльнулся Бокша, стараясь не показывать своего страха. — Вот, значит, какие смелые люди живут в селении Умира Черного. А на кулаках слабо?

Палка в ужасе наблюдал за происходящим и все плотнее кутался в свою шкуру. Внезапно ему стало очень холодно.

Янислав отбросил рогатину и молча спрыгнул с коня — встал перед обидчиком открытым и беззащитным.

— Руби его, Палка, — кинулся Бокша на своего противника и обхватил его руками, сжимая в медвежьем объятье. — Руби, а не то он нас на рогатину насадит. Топором руби!

Янислав дернулся и с удивлением понял, что не может вырваться из рук коротышки, который вязал его тело словно канатами. Он завертел головой, пытаясь найти глазами второго бродягу.

Как во сне выхватил Палка свой топор и занес над головой статного сына Умира Черного. Зажмурил глаза и как попало опустил на голову — лезвие чиркнуло по войлочной шапке и снесло половину уха. Из раны хлынула дымящаяся кровь, пятная светлую одежу алыми каплями. Стройное, юное тело враз отяжелело и Янислав со стоном завалился в сторону.

Бокша с облегчением выдохнул и разжал сцепленные в замок руки.

Глава 18

Через муть затянутого бычьем пузырем окошка сочился тусклый свет. Марена сидела в углу, слегка прикрыв глаза и поворачивая голову то вправо, то влево — слушала лес.

Соломенная кукла, без единого следа тлена на лице, покойно лежала на скамье и терпеливо ждала своего часа.

Черные, изящные брови вопросительно дрогнули. Ведьма шумно втянула воздух, словно принюхиваясь. Покачала головой и усмехнулась:

— Надо же, вдвоем идут!

Легко поднявшись с накрытого рушником сундука, Марена подошла к бездыханному телу. Еще раз придирчиво осмотрела мертвеца, гадая, заметит ли Некрас обманку?

Уже совсем скоро зазвенят в овраге знакомые голоса, надо бы подготовиться к встрече дорогих гостей. Она шагнула назад к сундуку и приподняла тяжелую крышку, окованную по краям потемневшим железом. Из бездонного нутра появилась одна из ее главных драгоценностей — отполированное до зеркального блеска бронзовое зеркало.

Ведьма небрежно махнула рукой, и крышка сундука с громким стуком захлопнулась. Ее глаза впились в свое отражение: замерзшие омуты изумрудных глаз, сердечко пунцовых губ и гладкая фарфоровая кожа в обрамлении черных кудрей.

Прекрасный лик, но без тени жизни и чувств, которые знакомы людям или тем, кто еще ни до конца изжил в себе человека. Мертвая маска, а не лицо.

Зеркало всегда говорило правду, и раньше это никогда не беспокоило Марену. Однако нынче иной случай. Возвращается Некрас, и ей нельзя оплошать.

Она прикрыла глаза, вспоминая, каково это — чувствовать горечь утраты и сочувствие к чужой боли. Пора сменить одну маску на другую. Пусть думают, что ей не все равно.

***

Над оврагом курился сизый дымок. Некрас слегка нахмурился и вдохнул полную грудь холодного воздуха с примесью слабой дымной горечи. Можжевельник и зверобой!

Снова сжалось в тяжелом предчувствии его доброе сердце. Ведьмак оглянулся и ободряюще улыбнулся Славяне. Незачем тревожить девушку раньше времени. Может, и ошибся он в своих догадках.

Из глубины оврага доносились далекие звуки заунывных песнопений. Славяна закрутила головой, прислушиваясь, и недоуменно посмотрела на своего спутника:

— Что это?

— Похоже на обряд, — нехотя ответил он.

— Какой обряд? — расширились от страха ее глаза.

— Потерпи немного, — посмотрел он немного в сторону, избегая ее взгляда. — Чутка осталось дойти и узнаем все.

Он нырнул в овраг и торопливо зашагал по сбегающей вниз тропинке. Ему бы крылья, и полетел бы вдоль склона ястребом, чтобы успеть прервать ритуальное пение.

Может, поторопилась ведьма, и все еще можно вернуть вспять. Пусть еще ярче засияют на его коже серебристые нити, ему не жалко, ежели он сможет подарить старушке еще один глоток жизни.

Промеж поседевших от изморози осинок виднелась небольшая полянка, в центре которой врос в землю большой плоский камень. Неизвестно сколько десятков лет прошло с тех пор, как чьи-то трудолюбивые руки принесли его в этот овраг. Однако весь он порос ниточками изумрудного мха и напоминал древнего лесного старца.

На камне лежало хрупкое тело, прикрытое тонкой льняной тканью, чтобы не смущать глаз тех, кто мог случайно увидеть. Лишь лицо ее осталось открытым — белое, как мел, с легкой синевой, проступающей под кожей.

Закрытые глаза уже не могли видеть испуганного взгляда той, которую назвала внучкой. Старая Влада ушла в мир теней.

Марена ходила по кругу, слегка взмахивая руками и посыпая усопшую серым пеплом и брызгая на лицо холодными каплями колдовских настоев — отгоняла злых духов, чтобы те не могли завладеть человеческой душой.

На улице мороз, а ведьма в одной лишь легкой рубахе с широкими рукавами. Холод ей нипочем. А может, это костры, горевшие по краям полянки, дарили ей достаточно тепла, чтобы завершить погребальный обряд?

— Нет! — раздался отчаянный крик, и Славяна кинулась к камню. — Ты обещала вылечить ее! Почему она умерла?

— Шшшш, девочка… — сверкнули яростью потемневшие глаза. — Прочь из круга, ежели не хочешь, чтобы вместо нее забрали твою душу. Духи смерти очень голодны и злятся, что я лишила их законной добычи.

— Почему она умерла? — горько прошептала Славяна, касаясь холодной, мраморной кожи.

— Это ты ее убила, — холодно ответила Марена и вытолкнула ее из круга. — Постой-ка вот у того куста. Недолго осталось.

Не глядя в сторону Некраса, она возобновила ведьминский ход, время от времени взмахивая широкими рукавами, откуда, кружась в осеннем воздухе, опускались на покойницу чешуйки серебристого пепла.

— Это я ее убила, — повторила девушка слова ведьмы и опустилась на холодную землю, пряча в ладонях заплаканное лицо.

Некрас еще издали увидел, что Влада умерла не сегодня. Об этом рассказали синеватые тени на ее лице. И это его вина. Не ушел бы искать приюта своему коню, старушка осталась бы жива.

За все в этой жизни приходится платить, и за свою неосмотрительность тоже.

Но почему ведьма не подарила Владе глоток жизни? Не смогла или не захотела?

Вскоре на голову старушки опустился уголок ткани, и печальное пение прекратилось, а костры, потрескивая, стали гаснуть сами собой. Обряд был завершен.

— Где ты так долго пропадал? — с упреком спросила ведьма, строго глядя в глаза Некраса. — Оставил на мои плечи старого человека и несмышлёную девицу. Видишь, к чему это привело?

— Почему ты не подарила ей глоток жизни? — вернул ей Некрас не менее строгий взгляд. — Не захотела?

Славяна встрепенулась, прислушиваясь к его словам, и замерла в ожидании ответа Марены.

— Не обучена, — криво усмехнулась ведьма. — Мне в ведовских землях не рады и знанием делиться не хотят. Не признают за свою. Горды, видно, сверх всякой меры.

— А как же Ванда? — спросил Некрас.

— Ванда — сестра моя, — пожала плечами Марена, — единственная добрая душа на свете. Остальным я не по нраву. Я же ведьма.

— Я такой, же как ты, — возразил он. — Меня они приняли.

— Это пустой разговор, — устало кивнула ведьма на прикрытое саваном тело. — Как хоронить будем? В землю али на костре погребальном?

— Ты сказала, что это я ее убила, — поднялась с земли Славяна. — Почему ты сказала такие жестокие слова?

— Людям не место рядом с теми, кто ведает, — хмуро ответила Марена. — Тебе надобно было остаться в своем новом доме и учиться управлять своим даром. Ее жизнь была в твоих руках, а ты ее загубила. Ты зря вернулась в мир людей. Здесь нет для тебя ничего. Только смерть.

— Неправда, — прошептала Славяна. — Это и мой дом тоже. Почему ты меня гонишь?

— Вернись назад и научись хоть чему-нибудь, — холодно сказала ведьма. — И не плачь, девочка, побереги свои слезы. Человеческая жизнь слишком коротка, поэтому в твоих друзьях не должно быть людей.

***

Погребальный костер горел ярко, отгоняя прочь блеклые сумерки, украдкой ползущие из-за деревьев. На лицах плясали тени, до неузнаваемости искажая их черты. А может, наоборот, являя миру истинный облик?

Лицо Славяны кричало безмолвным криком, хотя давно уже высохли слезы на бледных щеках. Усохшие губы Марены змеились в торжествующей улыбке, которую подсвечивал огонь погребального костра.

Один лишь Некрас словно окаменел, стараясь не давать волю своим догадкам и сомнениям. Чует его сердце неладное, а объяснить, что не так, не может. Онемело от горя.

Пропитанной маслом паклей вспыхнуло укутанное в саван тело. Было и нет его. Остались только искры и пышные хлопья пепла, которые взмыли ввысь и осели на плечах осиротевшей девушки. Вот больше и не осталось у нее никого. Ежели и Некрас от нее отвернется, тогда и вовсе незачем жить. Права, видно, Марена. В этом мире нет для нее ничего, кроме смерти.

— Пойдем, — шагнула в ее сторону ведьма. — Не держи на меня зла, что накричала. Не каждый день мне приходится погребальный обряд творить, вот и сорвалась.

Славяна в первый раз заглянула в ее глаза: не такие, как у других, серые с прозеленью, а темные изумруды, окаймленные чернотой. Почему она другая? Как случилось, что стала она такой непохожей на своих дальних и ближних родичей? И вроде по-доброму смотрят красивые глаза, а сердце Славяны дрожит от страха, чувствуя один лишь холод.

— Я не держу, — тихо ответила девушка и отвернулась, не в силах выдерживать этот вкрадчивый, проникающий в самую душу взгляд. — Пойду покуда. Сил нет на пепелище смотреть.

— Отдохнуть бы тебе, девонька, — кивнула Марена. — Столько твои ноженьки верст истоптали. Совсем уже не держат, поди.

— Две ночи не спала, — призналась Славяна. — Да токмо чую, что мысли горестные мне и сейчас заснуть не дадут.

— А я тебе снадобье дам, — с живостью предложила Марена. — Как мертвая будешь спать. Мои снадобья великой силой обладают.

Славяна вздрогнула и отпрянула в сторону.

— Нет! — испуганно воскликнула она. — Не нужно снадобий. Глаза прикрою, а сон сам придет.

Некрас, успокоенный было ласковой интонацией Марены, снова напряг уши. Показалось, али услышал он страх в голосе Славяны? Неужели они так никогда и не поладят между собой?

Марена ядовитой гадюкой смотрела на онемевшую от ужаса девушку, наслаждаясь ее страхом. Жаль, что мешается под ногами Некрас. Она бы пришпилила молоденькую ведунью к своему камню и посмотрела, какого цвета ее кровь. Такая же красная, как у человеческих детей, али уже успела позеленеть, слившись с болотной жилой?

Плотоядно улыбнувшись своим мыслям, она с притворной лаской спросила:

— Ты чего так перепугалась? Я же не яду тебе предложила, а сбор лекарственный, что дарит покой страдающей душе. На вкус горьковат, зато завтра будешь свежа, как утренняя кувшинка.

— Нет, — замотала головой Славяна. — Не хочу. Не нужны мне ни сборы, ни снадобья. Я домой хочу.

— А где же твой дом, милая? — обнажились в усмешке ослепительные зубы.

— Там, — неопределенно махнула рукой девушка, чувствуя, как начинает кружиться голова. Острая боль в шее — будто кто-то тяжелый сидел на загривке, утопив острые когти в нежную плоть, и вытягивал из нее силы.

Ведьма не сводила с нее глаз, слишком голодная, чтобы остановиться.

— Что с ней? — послышался тревожный окрик. Некрас кинулся к Славяне, чтобы подхватить ее оседающее на землю тело.

Марена перевела на него осоловевшие от сытости глаза и, прикрывая рот изящной ладонью, зевнула:

— Притомилась наша девочка. Не видишь разве, что ноги ее не держат. Столько на ее долю выпало. Не каждая справится.

Некрас посмотрел на покрытое прозрачной бледностью лицо. И правда, совсем лица на Славяне нет. Торопились они, даже и накормить девчушку не успел. Чудо еще, что сама до оврага добрела.

— Пойду отнесу ее в дом, — кивнул он, бережно прижимая к себе легкое, как пушинка, тело. — Накормить бы ее, как в себя придет. Три дня без еды и сна по лесу скиталась. Немудрено, что чувств лишилась. К тяготам, да невзгодам непривычная еще.

В убогой сараюшке, что на время стала их домом, было по-вечернему темно, но ведьмаку не нужен был свет. Он положил Славяну на лежанку, наспех прикрытую оленьей шкурой, и присел рядом, прислушиваясь к тихому дыханию. Казалось, девушка спала.

Некрас поднялся, собираясь разжиться молоком и приготовить свой нехитрый ужин.

— Не уходи, — прошептал слабый голос, а рука вцепилась в рукав свиты.

— Тебе нужно отдохнуть, — мягко сказал ведьмак. — Я принесу еды.

— Нет, — чуть громче сказала она. — Нам нужно вернуться домой. Я не хочу быть здесь. Я должна научиться пользоваться своей силой.

Глава 19

Веда отодвинула с прохода тяжелую шкуру и сунула в сумрачное тепло землянки белеющее в полумраке лицо.

— Снег, мама, — с тревогой в голосе сказала она.

— Ну, что ж. Снег, так снег, — обреченно вздохнула Богдана. Давно уже ждали первого снегопада. А он все медлил, заблудившись в северных чертогах.

— Может, не пойдешь? — умоляюще посмотрели на нее серые глаза. — А что, ежели мести начнет?

— Не могу я не пойти, дочка, — ласково улыбнулась мать и погладила выпуклость своего живота. — Хоть через день, а надо ходить. Иначе маленькая останется голодной.

— Возьми меня с собой, — попросила девочка. — Не хочу, чтобы ты одна ходила. Ты иной раз такая слабая, что путь к землянке найти не можешь.

— Ишь ты, — усмехнулась Богдана. — Сиди-ка ты лучше дома. За мальчиками пригляд нужен, да и не успела отстряпаться я сегодня. Обед надобно приготовить, покуда я до оврага дойду.

— Я боюсь, — отчаянно замотала головой Веда. — Не ходи сегодня. Слышишь, как ветер воет?

— Ну, чего ты, — Богдана шагнула ближе к девочке и прижала к себе белокурую голову. — Я не маленькая, чай. Да и до оврага всего пару верст будет. Что со мной может случиться?

— Токмо ты недолго, хорошо? — улыбнулась сквозь слезы девочка, осчастливленная редкой лаской матери. — Обещаешь?

— Хорошо, — кивнула Богдана и поцеловала ее в пробор. — Не переживай за меня. Одна нога там, другая здесь. Обещаю.

Девочка уткнулась в грудь матери и затихла, наслаждаясь ее теплом и вниманием. Богдана не отталкивала девочку и не торопила. Пусть хоть пару минуток побудет рядом, ей и так почти ничего не достается. Старшая ведь.

Порыв злого ветра ударил в тяжелую шкуру, завыл, не в силах пробиться внутрь, и взмыл вверх, туда, где качались голые ветки старой осины. Богдана вздрогнула и слегка сжалась внутри. Ишь, как лютует!

— Пора, — осторожно отстранила она девочку. — Не успеешь и щи сварить, как я снова буду дома.

***

Наспех отряхнув сапоги от налипшей снежной каши, Данко с трудом приоткрыл присыпанную первым сугробом шкуру. В лицо ударило теплой волной из пара и запаха горячей еды. Как раз то, чего ему сейчас не хватало. Руки гудят уже от топора. Шутка ли — целую телегу дров наколоть.

Хорошо хоть ветер стих. Налетел шквалом, приволок с собой снежную тучу и умчался к востоку. А снегу уже по самые голенища навалило. Придется теперь, как мышам, по домам сидеть, пока не успокоится.

Свет от лучины метался по темным бревенчатым стенам. Тревожно блестели в полутьме бусинки детских глаз. Данко улыбнулся мальчикам и повернулся к очагу, у которого хлопотала Веда.

Пошарил глазами, разыскивая жену, и снова перевел глаза на дочь:

— А где мама?

— На болото пошла, — испуганно опустила она глаза.

— Как на болото? — недоверчиво переспросил он. — Давно? Там же снега уже по колено.

— Я ей говорила, что снег пошел, — всхлипнула Веда. — Она меня не послушала.

— Зачем? — нахмурился отец. — Какая нужда ей ходить в овраг? Не травы же она туда пошла собирать.

— Не травы, — мотнула головой Веда.

— Сидите дома, — приказал Данко. — Я пойду на болото и найду ее. Накорми детей, покуда меня не будет. Животы небось уже от голода подвело.

Веда торопливо кивнула. Боязно ей, когда отец такой сердитый. Вроде как и нет ее вины, а все едино виноватишься.

Бледный луч солнца робко скользнул по его лицу, наскоро ощупал и снова скрылся за облаками. Данко поплотнее задернул тяжелую шкуру, прижмурился, заново привыкая к белоснежному изобилию. Вроде стихло все.

С осиновой ветки, не удержавшись, осыпалась вниз пригоршня снега и растаяла на губах сладковатой влагой. Он поднял голову и уткнулся взглядом в осколок голубого неба, что равнодушно взирал на него сверху, словно глаз неведомого божества. А по кругу клубилась рваная темная мгла.

Данко напряг глаза и вгляделся вдаль. Вокруг деревеньки Драговита по-прежнему крутилась поземка и ярилась первая снежная буря. Зря он доверился обманчивому спокойствию — самое страшное еще впереди. Не успеешь оглянуться, как снова начнет плясать вокруг безумная ледяная круговерть. Надобно спешить к оврагу.

***

Ноги вязли и проваливались в скрытые в пушистом снегу рытвины. Жаркое сбивчивое дыхание вырывалось из заалевших на морозе губ и кутало паром спрятанное под теплый капюшон лицо.

Богдана шла тяжело, поминутно останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Непривычно ей было идти по толстому слою снега, который предательски пружинил под ногами и не пускал к влажной земле, дарующей силы.

Белая скатерть вокруг прятала от глаз знакомые глазу приметы, путала и сбивала с пути. Верно ли идет? Или пора свернуть направо? Даже обсыпанные снегом деревья теперь на одно лицо. Осину от березы не отличить. Хоть бы веткой взмахнули, чтобы дорогу указать.

Богдана снова остановилась и снова огляделась вокруг. Уже давно пора дойти до развилки, да токмо снег уже выше голенищ лег, того гляди в сапоги набьется. Где тут ей дорогу разглядеть, коли все занесло.

Одно хорошо, хоть ветер стих и перестал сечь покрасневшие щеки ледяной крупой. Как же хочется присесть и передохнуть немного.

Что случится, ежели она присядет на минутку? Отдышится и дальше пойдет. Чай, уже совсем недолго осталось до укромного оврага и незамерзающего даже в лютые морозы болота. Хорошо бы.

Жаль, что Данко не послушал ее и не позволил провести эту зиму рядом с жилой. Тяжко будет вот так ходить и водить через снега сестер и детвору.

А все-таки она присядет. Нет больше сил тянуть из снежного плена измученные ноги. Ей бы на минуточку прикрыть покрасневшие глаза, а потом она сразу найдет дорогу в овраг.

Закутанная в теплую накидку Богдана устало опустилась на снег там, где стояла, и с наслаждением привалилась к стволу высокой березы. Сейчас. Она немного посидит и пойдет дальше. До болота рукой подать, не зря же она уже час по сугробам бредет.

Снег мягко подминался под погрузневшим телом, принимая удобные для него формы. Все ее естество охватила сладостная дремота, приглашая на секундочку прилечь в объятья пушистого снега, сдавшись убаюкивающим чарам зимних духов.

Это они токмо поначалу такие сердитые и обжигают непривычную к холоду кожу жгучим морозным дыханием. А потом ничего — боль уходит, а коварный дух подлетит к уху заплутавшего в снегах человека и с ласковой настойчивостью уговаривает присесть и отдохнуть немного, заботливо прикрывая сверху толстым снежным одеялом.

Отяжелевшие веки не в силах противиться, опустились лишь на секунду, но больше не пожелали открыться. Скоро в тишине замерзшего дня послышалось тихое, ровное дыхание. Богдана спала, блаженно улыбаясь картинам пробегающего перед глазами лета.

***

Обманчивая тишина сменилась легким шорохом поземки. Первые робкие снежные струйки стелились по земле тонкими змейками, а позади уже спешили их старшие сестры. Ветер крепчал, бросая в лицо все новые горсти сверкающих льдинок.

Его голос звал — настойчивый и строгий, как у матушки, которая сердилась, когда она слишком долго нежилась в теплой постели. Женщина легонько мотнула головой, отказываясь просыпаться. Ей так хорошо. Зачем он пришел? Неужто ей нельзя немного отдохнуть?

— Богдана! — разрезал вой ветра сильный голос.

Она, не открывая глаз, легонько кивнула и хотела было сказать слово, но застывшие губ не послушались.

— Богдана! — в звуке его голоса послышалось отчаяние. — Где ты? Отзовись!

— Здесь, — прошептала про себя Богдана и с усилием открыла глаза. Вроде, как зовет кто-то? Всего на минутку присела, а уже успело снегом присыпать.

Она попыталась шевельнуться, но замерзающее тело словно окаменело, постепенно превращаясь в одну из снежных фигур, которые обычно лепят ребята, соскучившиеся по зимним забавам.

— Я здесь, — прохрипела Богдана, с трудом размыкая замерзшие губы.

Слишком поздно осознала она, что попалась в ловушку холода, уступила по глупости, а теперь едва может пошевелить пальцами рук. Хоть бы рукой махнуть и подать знак заплутавшему мужу. Метель начинается, как бы не потерять им друг друга.

— Данко, я здесь, — делая над собой усилие, выкрикнула Богдана и, зацепившись за шершавый ствол, поползла вверх. Нужно шевелиться, иначе окончательно онемеют ноги и застынет еще бегущая в жилах кровь.

Он увидел неясное шевеление впереди. Слабый голос произнес его имя. Словно вдесятеро прибавило сил от радости. Вот, она родная. А он-то думал, что уже потерял ее.

Проваливаясь по колено, Данко зашагал к темной фигуре, что прижалась к стволу высокого дерева и словно прилипла, не в силах расстаться со своей опорой. Надо же, почти до оврага дошла, а на развилке не туда свернула. Хорошо еще стихла ненадолго снежная буря и не замела одинокого следа. До оврага дошел, а потом оборвалась ниточка, присыпанная свежей порцией ледяного крошева.

— Нашлась, любушка моя, — выдохнул он, нависая над ней высокой фигурой.

— Данко, — всхлипнула она. — С пути сбилась я. Мело сильно, все в глазах перепуталось. Не знаю, где запад, а где восток.

— Ничего, милая, — встал он спиной к ветру, заслоняя от летящей в лицо поземки. — Сейчас до дома тебя доведу. Отогреешься, щей горячих отведаешь. Веда расстаралась. Ждут нас с тобой наши детки.

— Что ты! — ужаснулась Богдана. — Нельзя домой, мне в овраг сначала надобно.

— Замело все, разве не видишь? — терпеливо сказал он. — Как уляжется буря, так и дойдем, ежели такая нужда.

— Данко, родненький, отведи сейчас, — показались слезы на ее глазах, — потом поздно будет.

Данко вздохнул. Видно, каприз какой-то засел в ее голове. На сносях всякое бывает. Ну да тут полверсты ходу. Все одно по пути будет.

— Пойдем, — кивнул он и протянул руку, вытягивая из наметенного к кустам сугроба. — Ветер в спину, назад легче идти будет. Я впереди, а ты по моему следу. Идти сможешь?

— Смогу, — мотнула она головой и сделала первый шаг.

***

Тоненький плач становился все громче. Спрятанное под теплую шкуру тельце дрожало не то от холода, не то от страха. Молчан неумело гладил худенькие плечи братишки, не зная, как его утешить.

— А хочешь, я тебе семок дам? — неожиданно предложил он. — У меня еще целый мешочек остался.

— Не хочу, — захныкал Идан.

— А чего ты хочешь? — вздохнул Молчан, прекрасно зная ответ.

— Я мамку хочу, — показалось из-под шкуры заплаканное лицо. — И почему Веда ушла? Я без нее совсем боюсь.

— Скоро придет, — пообещал Молчан, и посмотрел в сторону глиняного кувшина. — А молока кислого хочешь?

— Не хочу, — яростно замотал головой Идан и отпихнул руку брата. — Почему батька тоже ушел? А ежели не найдет? Ежели и мамка, и батька потеряются?

— Найдет, — уверенно сказал Молчан и уставился на закопченный потолок, словно видел там картинки. Глаза его таинственно заблестели, а голос стал низким, будто и не Молчан это вовсе, а какой-то незнакомый дядька.

Идан от удивления забыл, что ему страшно, и высунулся из-под беличьего одеяла.

— Куда ты смотришь? — с любопытством спросил он, наблюдая за отрешенным взглядом брата.

— А? Что? — вздрогнул тот и, опомнившись, закрыл свой рот. Это опять случилось. И чудно, и страшно. А ежели младший еще больше перепугается? Молчан и сам не знает, как и что с ним происходит. Не разобрался пока. Поэтому смотрит вдаль только когда остается совсем один, чтобы не помешали и не испугались слов, что непрошенными гостями срываются с его губ.

— Никуда я не смотрю, — с недетской строгостью сказал он и указал глазами на скамью. — Иди за стол. Кормить тебя буду. Полдничать уже пора.

Глава 20

Девичья фигурка, с головы до ног облепленная снегом, ввалилась внутрь. Выпустила наружу облако пара и вдохнула теплый, пахнущий едким дымом воздух. Постояла несколько секунд у порога и, цепляясь за бревна озябшими руками, стала осторожно спускаться вниз. Хоть и метет, а светло на улице. А тут темень, хоть глаз выколи.

Ожана испуганно обернулась. Не ждала гостей в такую погоду. Светлана еще поутру зашла, да так и задержалась, пережидая ненастье. Сидит себе в углу тихой мышкой, никому не мешает.

Давно бы и Дарену пора вернуться, может быть, поэтому так тревожно на сердце. Сказал, что пойдет сети плести с Миланом, так ведь уже и обед прошел, а его все нет.

— Ожана, — прошептали прыгающие от волнения губы. — Мамка пропала.

— Как это пропала? — подошла ближе старшая сестра и подхватила метелку, чтобы обмести снег с ветхой шубейки.

— С утра еще на болото ушла, — стекла по щеке первая слезинка. — Уже все сроки прошли, а ее все нет. И батюшки тоже.

— А где же он? — грея в руках иззябшие ладошки, спросила Ожана.

— Он мамку пошел искать и тоже сгинул, — не выдержав, заревела Веда.

— Тише, тише, — прижимая к себе сестру, прошептала Ожана. — Маленький спит. Сейчас Дарен придет, искать пойдем.

— Нет! — вцепилась в запястье холодная рука. — Не ходи. Ты тоже пропадешь. Я боюсь. Не ходи.

Треснуло в очаге смолистое полено, рассыпая в полутьме снопы искристых угольков. Ожана снова вздрогнула и поежилась, вспомнив, что последние дрова закинула в печурку, а в дровянике все отсырело, поди.

— Я пойду, — раздался из угла бесцветный голос. — У батюшки сани есть. А буря стихает уже. К востоку уходит. Конь по свежему снегу легко дорогу найдет, чай, тропы на лужок не успел забыть.

— Как же это? — охнула Ожана. — Ты что же одна пойдешь?

— А что со мной станется, — усмехнулась Светлана. — Сколько раз в лесок за дровами за зиму ходила. Каждый кустик в округе знаю. А вы пришлые, не обвыкли еще. Сама пойду. До оврага, пару верст всего. Видно, от метели они укрылись. Пережидают.

Ожана со страхом и невольным уважением смотрела, как идет к выходу строгая фигура ее гостьи. А вдруг и она дороги в снежной круговерти не найдет? Откуда в этом некрасивом, костлявом теле столько смелости и внутренней силы? Она бы так не смогла. От одной мысли остаться одной посреди занесенных снегом полей девушку бросило в дрожь.

Светлана спиной почуяла взгляд, усмехнулась, удивляясь заячьей душе своей новой подружки из северных земель. Привыкла, видно, Ожана за мужниной спиной прятаться. А ей не до страхов. С самой юности на себе, как большая, все хозяйство тащит. И в лес, и в поле — везде одна. Не дали Драговиту боги старшего сына. Вот и пришлось ей быть и за старшую сестру, и за брата.

На секунду остановилась Светлана на пороге, махнула на прощание и скрылась в снежном тумане стихающей метели.

***

Теплое дыхание коснулось онемевшей от холода щеки, а его голос снова, как в первый раз, пытался достучаться до души, уходящей в страну грез. Зачем он трясет ее за плечи? Ей так тепло и хорошо.

— Данко? — приоткрыла она мутные глаза. — Где я?

— Хвала всем богам! — с облегчением выдохнул он. — Ты отстала и упала в снег. Уже и не надеялся снова тебя найти.

— А куда мы идем? — приподняла она голову. — Снег кругом. Ничего не вижу.

— Метет сильно, — сказал он, стоя на коленях. — Мы на болото шли, помнишь?

— Да, — неуверенно кивнула она. Мысли ее путались. Его голос был последней ниточкой, что удерживала рядом.

Вдруг она содрогнулась, чувствуя, как остроиглым ежом сворачивается внутри ее живота клубок нестерпимой боли. Что это? О всемогущие боги! Ей срочно нужно добраться до болотной жилы.

— Данко, — простонала Богдана. — Отведи меня в овраг.

— Тебе плохо? — встревоженно спросил он.

— Все хорошо, — слабо мотнула она головой, чувствуя, как отступает первый приступ.

Он молча кивнул и помог ей подняться. Знать бы еще в какую сторону идти. Но нельзя говорить, что они потерялись. Ее ноги старательно пытались идти, однако усталость путала шаги, и скоро Богданы тело повисло на его плече тяжелым мешком. Холод медленно, но, верно, вытягивал из нее последние силы.

Данко сжал зубы, чувствуя, как затряслись от страха его руки. Что же это? Неужто не дойдут? Спрятать бы Богдану от мороза, покуда совсем не закоченела.

— Полежи-ка тут, любушка, — уложил он ее на наскоро обломленные еловые ветки, пряча жену от секущего ветра за присыпанным снегом кустом. Пальцы его перестали трястись. Он знал, что делать: надо вырыть снежную пещеру. Так еще дед его в буран свою семью спас. А как осядет снежная пелена, он отведет Богдану домой. Недалече ведь деревня, да токмо не ведомо ему, в какой она стороне.

Вокруг высились наметённые суровым северным ветром сугробы. Данко огляделся, выискивая тот, что повыше. В прогале между березами намело особенно густо. Он удивленно осмотрел высоченный снежный занос, который нависал над ним непроходимой стеной.

Данко шагнул ближе и, не теряя времени, начал копать в основании снежного всхолмия. Сначала он работал медленно и осторожно, погружая руки по самые локти в податливую белую массу, но вскоре, потеряв терпение, стал разгребать пушистую насыпь, как одичалый пес, роющий себе нору. Мягкая, еще не успевшая слежаться пороша взметалась вокруг, сбиваясь в крупные комья.

Он не заметил, как вершина холма дрогнула и, медленно, словно раздумывая, поползла вниз — а затем обрушилась на плечи рыхлой снежной лавиной. Данко задохнулся от неожиданности, замотал головой и яростно заскреб обледеневшими рукавицами, разгребая осыпь. Все труды — насмарку. Неужто из его затеи не выйдет ничего путного?

Он рыл, а снег все съезжал вниз, осыпая его пышными хлопьями. Взмокший от бесплодных усилий, Данко отполз в сторону, чтобы осмотреться и подыскать местечко понадежнее. Порыв злобного ветра швырнул ему в лицо пригоршню ледяных зерен, вынуждая спрятаться под защиту березовых стволов. Видно, не найти ему уголка укромнее, чем этот — тут хоть затишек. Метель уже намела сугробы и понеслась дальше, к востоку.

Его руки нерешительно потянулись к разворошенной куче. Данко уже и сам не верил, что у него выйдет задуманное. Похоже, дед просто выдумал эту историю с ледяной пещерой. Как выроешь землянку в рыхлом снегу? Ежели токмо налепить шаров — как для снежной бабы?

Бережно, почти любовно, он дотронулся до белого крошева, приминая спрятанными в рукавицы пальцами. Вырыл небольшую ямку и глянул вверх — не ползет ли вниз непоседливая куча? Тихо, покуда. Данко заработал локтями чуть увереннее, не забывая прихлопывать руками стены будущего дома. И вдруг рукавица уперлась во что-то плотное, не похожее на снег.

Он заглянул в узкий ледяной лаз и с удивлением разглядел краешек каменной стены. Так вот оно что! Оттого и вырос здесь высокий занос — не сугроб это, а огромный камень, укрывшийся под покрывалом из первой пороши.

Сколько же времени он зря потерял! Замерзнет ведь Богдана, покуда он тут копается! Неужто и вправду не сможет соорудить путного укрытия?

В отчаянии Данко стукнул кулаком о злосчастный камень — пушистая шапка дрогнула и осыпалась к ногам бесформенной белой кучкой. Перед ним возник камень — огромный, в два метра высотой отросток скалы, надежно спрятанной за деревьями. Он устало опустился на разворошенный снег и прислонился к темной, влажной стене.

Казалось, от нее идет еле ощутимое тепло, приятно согревающее спину.

Данко удивленно обернулся и, стянув рукавицу, провел по бугристой поверхности ладонью, выискивая источник тепла. Стена леденила кожу. Он отдернул пальцы и глянул на колени, утонувшие в снегу. Тепло струилось откуда-то снизу — из-под кучи, завалившей подножие скалы.

Догадка ослепила его радостной вспышкой. Неужто пещера? Руки снова превратились в лапы дикого зверя, яростно отбрасывая подтаявшие комья. Осторожность исчезла. Со страхом и надеждой он рыл, пока пальцы не нащупали разлом в теле скалы — обманчиво узкий сверху, но раскрывающийся просторным зевом у подножия.

Из отверстия тек теплый сухой воздух. Спасены!

Данко закрутился бешеным волчком, утаптывая оставшийся у входа снег. Так будет легче заползти внутрь. Лишь бы хватило места для двоих. Метель понемногу стихала, а скулы уже стягивал крепчающий мороз. Дело шло к вечеру.

***

Богдана облизала потрескавшиеся губы. Сумрачно вокруг, но мороз больше не щиплет ее щеки. Рядом шевельнулся кто-то. Данко?

— Тепло, — прошептала она.

— Очнулась? — вскинулось его крупное тело.

— Где мы, Данко? — хрипло спросила она. — Ничего не вижу. Не в землянке вроде?

— В пещере, — довольно улыбнулся он. — Снаружи метет. До дому не пробраться нам. Я лап еловых на пол накидал. Мягко тебе?

— Мягко, — еле слышно ответила она. — А как же овраг?

— Заблудились мы, — помрачнев, признался он. — Глаза залепило, наугад шел. Не знаю, где запад, а где восток.

Богдана тревожно ощупала живот. Боли нет, но почему больше не мучает ее ненасытный голод? Одна только слабость вяжет члены крепкой паутиной. Рука едва шевелится, а ноги будто валуном придавило, не двинуть.

— Ты не горюй, — прижался он к ней теплым боком. — Дай срок, отведу тебя на болото. А без меня больше не ходи. Опасно это. О маленькой подумай.

— Да, — кивнула она, продолжая щупать живот, скрытый за складками одежд.

Что с ней? Окоченела и до самых кишок промерзла? Почему она не чует лепета своей малышки? Затих голодный плач внутри, а может просто уснула, обессилевшая от недоедания? Пусть поспит, ежели так, а как утихнет буря, они найдут болото и вдоволь напьются живительного сияния.

— Данко, — прошептала она. — Посмотри, может, стихло все?

— Разве не слышишь, как воет ветер? — удивленно спросил он. — Я валежником вход завалил. Снежком сверху присыпет — и тепло будет. Ты лучше глаза закрой. Поспать тебе надобно, сил набраться. Да я все силы снаружи оставил. Мочи нет, как в сон клонит.

— Поспи, — послушно согласилась она, чувствуя, как снова проваливается в вязкую дрему. Ничего не случится, ежели они немного отдохнут.

Тихо дышали уснувшие в каменной пещере люди. Давно стихла буря, и вызвездило яркими созвездиями темное небо. Где-то далеко вздыхала лошадь, нехотя переставляя изящные, тонкие ноги. Тяжело идти по рыхлой пороше и тащить за собой сани. Закутанная по самые глаза девушка тревожно вглядывалась в залитые лунным светом поля. Ежели и были следы, так уже снова снегом присыпало. Как найти его в такой темноте? Впереди саней бежать? Из сил выбьешься.

— Данко! — закричала она.

Тишина.

Немного подумав, тяжело вздохнула и позвала:

— Богдана! Отзовись!

С шорохом съехал с ветвей ненадежный покров и обсыпал девушку облаком серебристых льдинок. Вот и весь ответ.

Неужто и вправду замерзли?

Ее сердце гулко забилось. Не выдержав тревоги, Светлана соскочила с саней и остановила лошадь. Надобно осмотреться, чего наугад идти. Может, след какой остался али знак. До оврага уже рукой подать.

Впереди виднелась березовая роща, охраняющая вход в овраг. Там в нагромождении камней, даже не пытаясь скрыться от человека, сидел волк. Обернув лапы пушистым хвостом, он следил за приближением нежданной гостьи.

А что ежели загрыз их серый? — наполнила ее ужасом внезапная мысль. Чего ему еще делать тут, далеко от своей стаи? Светлана пошарила под ворохом сена и нащупала рукоятку топора. Так оно понадежнее будет.

Волк, словно учуяв решимость человеческого существа, насторожился, принюхался к морозному воздуху и вдруг сорвался с места, гигантскими прыжками уходя в сторону леса.

— Так-то лучше, — хмыкнула девушка и, не выпуская топора из рук и проваливаясь по колено в снег, побрела туда, куда позвало забившееся от внезапно нахлынувшего волнения сердце — к гранитным скалам, наполовину скрытым между березовыми стволами.

Глаза искали следы крови, а уши боялись услышать стоны — но в округе царило белоснежное безмолвие.

Снег хоть и присыпал площадку перед пещерой, а все-таки человеческих следов полностью скрыть не сумел. Сразу приметил острый глаз человеческие следы и еловый лапник, брошенный на полдороге.

Когда она разгребла заваленный валежником вход, луна повисла прямо за ее спиной, заглядывая в узкий каменный проход. Голубоватый свет озарил безмятежные лица и его пальцы, сжимающие женскую ладонь.

В глазах Светланы потемнело. Она до боли сжала зубы, подползла ближе и вырвала ладонь из мужской руки.

Глава 21

После тревожной ночи его темные глаза напоминали обгорелые головешки. Утонувшие в тени глазниц, они с тоской смотрели на белоснежное покрывало, скрывшее единственную дорогу к деревне.

Ведь предупреждали его, чего же не послушал мудрого совета? Треклятая метель, не переставая, свистит за околицей уже вторые сутки. Сгинет ведь единственный сын, ни за грош сгинет.

При этой мысли Умир мысленно взвыл и укусил себя за мосластый кулак, пряча рвущиеся из горла рыдания. Оглянулся вокруг. Не видел ли кто минуты его слабости?

Одинокая фигурка брела со стороны деревенской площади, подобрав подол паневы и выискивая подобие тропки промеж возвышающихся повсюду сугробов. Сноха. Видно, тоже исстрадалась душой, дожидаясь мужа.

— Чего дома не сидится? — ласково улыбнулся он, скрывая угнездившуюся в сердце тревогу. — Обождала бы, когда дорожки парнишки натопчут. В юбке небось несподручно через снега пробираться?

— Ничего, батюшка, — скромно опустила глаза Мила. — Вас увидела у ворот, решила дойти, узнать, может, есть вести? С лета матушку не видела. Сердце плачет без словечка от нее.

— Матушку? — непонимающе посмотрел он на нее. — А я-то думал, ты о муже тревожишься, все к околице бегаешь.

— А что с ним станется? — равнодушно пожала плечами девушка. — Лошадь у него крепкая, небось хозяина не подведет. Я бы, и сама поехала, дак вы не дозволили.

— И правильно сделал, — проворчал он, неприятно пораженный ее словами. — Негоже молодухе в одной компании с бродягами странствовать.

— Как скажете, — фыркнула Мила и встала боком. Уж больно много в глазах у свекра горечи, нет мочи в них смотреть. Где-то глубоко заскреблась жалость к отцу, потерявшему сына. Неужто и впрямь заплутал Янислав и потерял дорогу домой? Вот так, не успев жениться, оставил ее молодой вдовой?

Значит ли это, что сможет она вернуться домой к матери и любимым сестрам? При этой мысли на сердце у нее потеплело. Хоть и не обижают ее в родовом селении мужа, а все-таки не родной дом. Да и муж ей достался совсем уж по ее вкусу. На лицо смугл, телом худощав, высок, но в теле мелкая кость. А она любит, чтобы молодец поплечистее был, да помощнее. Таких в ее роду много — не мужчины, а дубы в человеческом обличье.

Мила испуганно оглянулась на свекра. Не услышал ли поганые думы? Она ведь не со зла — мысли они на то и мысли, чтобы течь куда им заблагорассудится. Не желает она смерти своему мужу. Тут уж как судьба его дорогой распорядится.

Умир мрачно оглядывал беззаботное лицо снохи. Не болит у нее сердце за Янислава, ой, не болит. Ни одной слезинки в глазах не видать.

— Шла бы ты в дом, дочка, — вздохнул он. — Сама знаешь, что как доберется до дома Янислав, так сразу к молодой жене побежит. Не будет томить тебя неизвестностью.

— Хорошо, — опустила она глаза. Непривычно суров стал его глаз. Знать, догадался про ее беспутные мыслишки. Нехорошо получилось. Не хотела она обидеть старика.

Умир проводил задумчивым взглядом сгорбившуюся фигурку и снова уставился на белоснежное полотно, вместо которого еще два дня назад здесь зеленело осенней отавой поле и бежала промеж редких берез узкая, лесная дорога.

***

Треснуло в очаге толстое полено, выбросив сноп искристых угольков. Палка поежился и отодвинулся поближе к темной от сырости стене.

Бокша с неудовольствием оглядел сутулую фигуру дружка. Совсем сник приятель. На бледном лице ни кровинки. Как бы ни подвел его этот слабак. Надо бы еще с ним беседу провести, вразумить, а уж потом думать, когда к Третьяку на поклон идти.

Вчерашним днем не застали его в деревне, повезло. Хоть отдышались с дороги. А нынче придется все-таки дойти, в грехах своих повиниться.

Бокша поднялся с лежанки, потянулся и присел на краешек скамьи напротив товарища:

— Ты чего такой смурной? Приболел?

Палка мотнул головой и отвернулся.

— Ты вот что, — облизал губы Бокша. — Перед Третьяком спину прямо держи и глаз не отводи. Иначе подумает, чего лишнего, расспрашивать начнет. А нам того не надобно.

— А чего ему говорить, ежели спросит? — шмыгнул Палка, уставившись в изрезанную ножом столешницу.

— А как дело было, так и говори, — подбодрил его Бокша.

— А как дело было? — перевел на него глаза Палка.

— Янислав на меня кинулся, а ты помочь хотел, вот и снес ему половину башки, — ободряюще улыбнулся старший. — Товарища от смерти спас, доброе дело сделал.

— Так ведь это ты его всю дорогу до белого каления доводил, — снова спрятал свой взгляд Палка. — Любой бы на его месте кинулся.

— Показалось тебе, — небрежно отмахнулся Бокша. — Я шутил просто, а он гневлив не по возрасту оказался. Чуть не придушил меня щенок. Но об этом Третьяку ни слова. Лишнее это.

— Ты зачем его в седло посадил? — с осуждением посмотрел на товарища Палка. — Какой в этом прок? Надо было в телегу и к нашим везти. Похоронили бы по-людски.

— По-людски, — хмыкнул Бокша. — Много ты понимаешь. Я его к седлу привязал покрепче. Конь к деревне повернет, и ежели повезет нам, сынок Умира Черного на полпути свалится, а там докажи, что это мы его топором приласкали. Может, люд разбойный напал, на коня позарился. А коли до дому конь мертвяка довезет, так это тоже не беда, отбрехаемся, чай, не впервой.

Палка внезапно побелел и еще ближе придвинулся к бревенчатой стене, упершись в нее костлявым плечом. Его глаза испуганно метнулись к входу и замерли. На ступеньках стоял Третьяк.

Бокша проследил за взглядом и медленно повернулся к порогу. Лицо его растеклось в умильной улыбке, обнажая мелкие зубы.

— Гляди-ка, Палка, — покачал он головой. — У нас гостюшка дорогой на пороге стоит, а мы за болтовней и не заметили.

Глаза его внимательно ощупали невозмутимое лицо Третьяка, пытаясь понять, как много тому удалось услышать.

— Мимо проходил, — раздвинулись в ответной улыбке толстые губы. — Громкий разговор услышал, так и понял, что вернулись.

— Вернулись, Третьяк, — живо кивнул Бокша, — еще позавчерашним вечером вернулись.

— Отчего же ко мне не пришли, — удивленно поднял брови старейшина, — не рассказали, как дела у дальних родичей?

— Так ведь не было тебя вчера, — пожал плечами Бокша. — А сегодня, думаю, дай поспит Третьяк после охоты. Небось, по первому снегу намытарился, всю силушку свою в лесах оставил.

— Ишь ты какой заботливый, — хмыкнул Третьяк. — Так, о чем спор-то ваш был? Хоть громкий голос у тебя, Бокша, а не разобрал с улицы. Снова ругал молодого, небось?

— А чего его ругать, — с притворной лаской оглядел Бокша своего товарища. — Я ему в ноги упасть должен и до конца своих дней хмельным квасом поить. Он ить от верной смерти меня спас.

— Вот оно как? — с любопытством осмотрел Третьяк сутулую фигуру. — Ну так рассказывай, не томи.

Бокша глянул с сомнением на сжавшегося в комок дружка, помедлил, облизывая пересохшие губы, и неуверенно начал:

— Умир Черный сынка своего с нами отправил, гостинцев Гостяте передать, да на словах привет. Мы спорить не стали, хоть и опасное время для дороги. Видать, и сынок его, Янислав, понимал, что того гляди завьюжит. Не хотел идти, злился. Да токмо с отцом не поспоришь, пошел. В пути несладко нам с ним пришлось, больно вздорный молодчик оказался. А может, просто жену молодую не хотел одну оставлять. Всю дорогу ко мне придирался, ссоры искал. А как до нашей деревни несколько верст осталось, я возьми и спроси его о супружнице. По-доброму спросил, не скучает ли по родному дому. Тут-то он свое истинное нутро и показал. Хотел поначалу коняшкой своей затоптать, дак я его за ногу цапнул и вниз стащил. Сцепились мы не на жизнь, а на смерть. Он за шею меня схватил и давай душить. Хорошо Палка сзади подкрался и хотел оглушить топорищем, да, видать, не рассчитал. Коли виноваты мы, тогда нас суду справедливому предай. Видят боги, что не хотели мы вреда парнишке, а оно, видишь, как вышло.

Третьяк молчал. В землянке повисла угрожающая тишина. Палка в страхе закрыл глаза и стал молиться всем богам, которых мог вспомнить его до смерти перепуганный умишко.

— Насмерть? — нарушил молчание глухой голос.

— Угу, — мотнул головой Бокша. — Я его к седлу привязал. Авось, не подумают на нас, ежели до дома коняшка доберется.

— Дурак, — обжег презрением недружелюбный взгляд.

— Твоя правда — дурак, — торопливо согласился Бокша и покосился на товарища, который скорчился в своем углу, прячась от глаз старейшины. Лишь бы не сболтнул чего лишнего.

— Умир Черный не друг мне, — нехотя цедились хриплые слова. — Род его хил и мелок, сам строптив и вольнодумец. Такого непросто в узде держать. Было бы ему куда голову преклонить, давно бы из-под моей руки ушел. А таперича и подавно уйдет. Какой отец простит смерть единственного сына?

— Прости нас, Третьяк, — с фальшивой слезой в голосе пробормотал Бокша. — Бес попутал, не иначе. Зачем я ему про жену напомнил? Моя вина, вовек себе не прощу.

— Тяжелые времена нынче, — словно не слыша его слов, продолжил Третьяк. — Народец вокруг шатается. Не ко времени мне дружбу соседей терять. Лучше бы вы на том тракте вместе с Яниславом остались, чем с такими темными вестями домой возвращаться.

Бокша на секунду задумался, а потом расплылся в довольной улыбке:

— А ведь, все ж таки, не зря, я парнишку к седлу привязал.

— Придумал чего? — внимательно посмотрел на него Третьяк. — Не криви рожу, рассказывай, что за хитрость.

Бокша стер с губ неугодную старейшине улыбку и со значением сказал:

— Надобно в городище человека послать, чтобы слушок распустил, мол, напали на людей Третьяка бродячие люди, воз с зерном увели, вожатых порубили, чудом их нашли и успели спасти. А когда по весне поедешь по селениям, так и расскажешь эту историю Умиру. Скажешь, что успел я раненого к коню привязать, а потом от ран своих в беспамятство впал.

— А ты и впрямь хитер, — с прищуром осмотрел он краснощекое лицо. — Токмо я весны ждать не буду. Сейчас же и поеду. А ежели скинул конь свою ношу на полпути, тогда привезу и передам тело отцу.

— Не торопишься? — прикусил губу Бокша. Всплыли в нем старые страхи. Что ежели брякнет старик лишнее слово, как потом отбрехаться? Хотя, в горе он, не до пустопорожних разговоров ему будет.

— Самый раз, — нахмурился Третьяк, отметая слова, словно мусор. Не любил, ох не любил, когда поперек слово ему говорили. Однако, нынче особый случай, Бокша ладную вещицу придумал, негоже его бранным словом хлестать. — Скажу, что Гостята в тревоге великой и прислала меня узнать, сумел ли ее зятек живым до дома добраться, не замерз ли по дороге.

— Верно говоришь, — поспешно согласился Бокша. — Мать на то и мать, чтобы о дочери и сыне названном тревожиться. Мила, небось, все глаза уже проглядела.

Снова треснуло в очаге неугомонное полено, осыпая земляной пол жаркими искрами. Треснуло что-то и в голове Третьяка. Он озадаченно уставился на пламя и на секунду замолчал, словно созревал в его голове какой-то хитрый план. Теперь уже его губы расплылись в довольной усмешке. А ведь, кстати, приключилась беда с сынком Умира Черного. Это же подарок небес! Словно груз упал с прижатых к самой земле плеч. Пришел конец его неудачам, а добыча снова плывет прямо в его широко расставленные руки.

— Я поеду сегодня же, — пробормотал он себе под нос. — И привезу домой вдову покойного, чтобы она вдоволь оплакала свое горе и нашла утешение в доме у матери. А как наступит время молодой травы, я подыщу ей другого жениха.

Глава 22

Хриплый кашель, словно карканье ворона, ворвался в ее доселе безмятежный сон и заставил открыть глаза. Богдана испуганно села и протянула руку к мужу, с головой накрытому теплым одеялом.

Данко била крупная дрожь. Не прошло ему даром блуждание в снежном мраке. Как привезли их домой старый Драговит с дочерями, так и в тот вечер же и слег. Второй день уже пошел, а ему все хуже. Днем, как отвара напьется, вроде легчает, а к ночи снова валит с могучих ног иссушающий жар, что, словно огненный червяк, пожирает его изнутри.

Богдана выпростала ноги из-под пушистых шкур и наскоро обулась. Негоже по ледяному полу босой бегать. Надобно и о себе подумать, и о маленькой. А Данко она сейчас еще отвара подогреет, теплый-то, небось, скорее согреет бьющееся в ознобе тело. Лишь бы не кашлял больше, детей разбудит неровен час.

Засветив лучину, Богдана склонилась над припасенными с вечера поленьями, ловко выбирая из кучки щепу посуше и чурбачки потоньше. Энергия, которой ей так долго не хватало, теперь сочилась из кончиков пальцев, делая движения в разы быстрее прежнего. Как же хорошо снова чувствовать себя сильной!

Она радостно улыбнулась и погладила себя по животу. Спи, маленькая, ни о чем не тревожься, а о батюшке твоем мы позаботимся. Все у нас будет хорошо!

Где-то вдалеке замычали коровы, напоминая, что над крышами уже начинает брезжить блеклый осенний рассвет.

Богдана выглянула из землянки и втянула морозный воздух с запахом упоительной свежести. Хороший денек впереди. Наконец-то детишкам можно будет всласть поваляться в снегу.

Хоть и темно еще на улице, а ее глаз уловил слабое движение у дома Драговита. От стены отделилась темная, укутанная в теплый кожух девичья фигура и слегка подалась вперед, устремившись к Богдане. Сделав несколько шагов, снова в нерешительном раздумье замерла.

Кто это? Богдана напрягла глаза, пытаясь разглядеть пришелицу. Светлана? Чего же ей не спится? Верно, за коров переживает хозяюшка. Ишь ты, как ревут бедняжки. Голодные, видно.

Из глубины землянки снова раздался надрывный кашель и позвал ее назад к закипающему на огне горшочку с травами.

***

Искрился на солнце серебристый иней. Счастливо смеялся Идан, в очередной раз забираясь на обрывистый берег, чтобы с хохотом скатиться вниз на каменистый пляж, надежно укрытый толстым покрывалом из снега.

Богдана невольно улыбнулась. Вот бы и ей назад, в беззаботное детство! Она посмотрела на раскрасневшуюся Ожану, которой тоже очень хотелось скатиться вниз, да малыш у нее на руках, не до игр и снежных забав.

Ожана почувствовала ее взгляд и смутилась. Не хотелось ей, чтобы старшая догадалась о ее детских желаниях.

Богдана приветливо улыбнулась. Не осуждала, значит.

— Как Данко? — спросила Ожана. — Не легчает ему?

— Не легчает, — на мгновение померкло лицо Богданы. Что же она тут застряла, когда муж в беспамятстве мечется? За детей переживала, все присматривала, чтобы не провалился никто под лед. Так вроде разумники все, никто на реку не бежит, слава предостережения все помнят. На бережок скатились и назад в гору лезут.

— Нынче еще до рассвета меня разбудил, — вздохнув, добавила она. — Кашель уж больно глубокий у него. Того гляди, все нутро наизнанку вывернет. Сердцу слушать больно.

— Жаль, что он не из наших, — опустила глаза Ожана. — Жила бы его живо на ноги поставила. Травы травами, а иной раз без помощи с иного берега не обойтись.

— Ты пригляди за мальчиками, а? — попросила она родственницу. — До дому сбегаю, посмотрю, как он там. Его же сейчас, как малое дитя и на пару минуток одного оставлять боязно.

Всего пяток минут прошел, а тревоги о муже снова вылетели из ее головы. Казалось ей, что все это пустяковина. Покашляет, да перестанет.

Охваченная неведомой ранее легкостью, она бежала к дому, радостно улыбаясь чему-то. Встретив Верею, мимоходом кивнула ей и, словно пританцовывая, понеслась дальше. Старшая сестра с тревогой посмотрела ей в спину. Чудная стала Богдана, как вернулась домой. Муж при смерти лежит, а она все в облаках витает. Да и глаза ее... Откуда взялся этот отрешенный взгляд? Какие думы заполнили ее прежде такую заботливую голову?

Богдана подбежала к землянке и отдернула тяжелую шкуру, впуская внутрь легкий морозец и яркий солнечный день. Кто-то испуганно вскочил с лежанки и отпрянул вглубь, ближе к очагу.

— Данко? — вгляделись в полутьму ослепшие на свету глаза.

Молчание красноречивее слов сказало ей, что это не Данко. Кто же тогда? Веда с мальчиками на берегу.

Глаза постепенно привыкли к теплому полумраку и внимательнее вгляделись в тонкую фигуру, притаившуюся в углу.

— Светлана? — неуверенно произнесла она имя своей спасительницы.

Девушка растерянно качнула головой, затем сделала неуверенный шаг вперед.

— Данко кашлял сильно, — тихо сказала она. — Я заглянула больного проведать, а в доме пусто и очаг погас. Я снова разожгла…

— Спасибо тебе, — приветливо кивнула Богдана. — Это ведь ты нас с Данко от смерти спасла, а я так тебя не поблагодарила.

— Пустое, — отвернулась девушка, пряча взгляд в разгорающемся огне очага.

— Как же это? — возразила Богдана и подбежала к девушке, чтобы ее обнять.

— Пусти, — прошипела, вырываясь из ее рук Светлана. Словно не женские руки ее обнимали, а гадюка вокруг тела обвилась.

Тяжело дыша, она снова отступила вглубь и метнула взгляд в сторону лежанки, где хрипло дышал лежащий в беспамятстве человек.

— За мужем бы лучше приглядела, — горько сказала она. — Неужто нет у тебя снадобий, чтобы вырвать его из лап смерти?

— Смерти? — болезненно сморщилась Богдана, словно пытаясь вспомнить, что это означает. — О чем ты говоришь?

— Ты что же, ослепла? — подскочила к ней девушка. — Не видишь, что он горит? Огненный морок его разум омрачил, людей не узнает, а видит вместо них бесенят, что на метле по землянке скачут.

— А ты зачем пришла? — словно охваченная внезапным подозрением, сощурилась Богдана. — Тебя ведь не звали. Кто ты такая, чтобы мне указывать, как мужа лечить? Здоров он, просто устал с дороги, вот и прилег.

— Никто, — опустила голову пристыженная Светлана, а потом снова подняла на нее заблестевшие от слез глаза и заговорила громкой скороговоркой. — Права ты. Никто я, но прошу и заклинаю тебя всеми богами — спаси его! Ты можешь, я знаю. Не дай ему уйти в страну теней вслед за Ясиней. Хочешь, я на колени перед тобой упаду?

— Ясиня? — озадаченно повторила Богдана знакомое имя. То имя, что нельзя было помнить. А раз нельзя, тогда она закроет для него свой разум.

И почему по щекам Светланы текут слезы? Разве сказала она что-то обидное?

— Спаси! — пачкая подол, повалилась на земляной пол Светлана. Руки ее сложились в подобии молитвы, а на мокром от слез лице заплясали неровные тени и отблески пламени. — Все, что хочешь, для тебя сделаю, токмо спаси! Он же умрет, понимаешь? Ты слышишь меня? Умрет!

Снова надрывая грудь, зашелся в глухом кашле Данко. Богдана повернула к нему непонимающее лицо. Узнала! Поморщилась, с усилием возвращая себя назад из чехарды путанных мыслей. Данко!

Слова Светланы едкими пчелиными укусами жалили ее душу. Что она говорит? Умрет? Почему?

Отшвырнув от себя плачущую девушку, Богдана рванулась к мужу, ощупывая его раскаленный, как печные угольки, лоб. Умрет! — вонзилась в сердце еще одна острая стрела. Нет! — мысленно закричала она в ответ.

— Он не умрет! — твердо сказала она, обернувшись к Светлане. — Ты сделала, что могла. Теперь уходи!

***

Дрожащие руки подбросили в очаг еще одну охапку тонких поленьев. В светцах ровным пламенем горели лучины, освещая бревенчатые стены тусклым светом.

Ни одного окошка не было в подземном доме, чтобы впустить в жилище солнечный полдень. И шкуры по холодному времени полагалось держать плотно прикрытыми, сохраняя внутри дымное тепло.

Ей понадобится много света. Нельзя просыпать ни крупинки чудодейственного порошка. Его и так осталось немного.

Чаша, наполненная горячим питьем, истекала горьковатым запахом позднего лета. Крошечные кристаллы один за другим касались поверхности и с легким шипением тонули в темной глубине.

Еще несколько мгновений, и ведьминское зелье будет готово.

Богдана с тревогой глянула в сторону, откуда доносилось тонкое сипение. Как напоить лежащего в беспамятстве мужа? Помощь нужна, да токмо Светлану она прогнала, а остальные с детьми на горке.

Беспомощно поморщившись, она посмотрела на притаившийся в полутьме вход. Вот бы распахнулись сейчас тяжелые шкуры. Ни единой капли нельзя пролить, а совладает ли она с мощными руками мужа? Ведь в беспамятстве своем отказывается пить, отталкивая чашу.

Голоса. Показалось? Нет, все верно, она слышит голоса: один напряженный и злой — Светлана, а другой певучий, ровный — Верея.

Что делает у ее землянки Светлана? Она же сказала ей уйти. Чувство благодарности к девушке омрачила легкая тень смутного подозрения. Богдана замотала головой, отгоняя лишние, мешающие сосредоточиться мысли.

— Верея! — мысленно взмолилась она.

Горячая чаша обжигала ладони, но Богдана не замечала боли. Надобно спешить! Кто знает, как долго будут гореть лучины. Данко должен выпить все до последней капли.

Легкий шорох у дверей подсказал ей — сестра пришла!

— Богдана! — раздался от порога родной голос.

— Я ждала тебя, — прошептала она. — Данко отказывается пить. Руками машет. Уже две чаши пролил. У меня ладони дрожат. Помоги!

Стремительной тенью метнулась старшая сестра к больному, укрытому влажным одеялом. Без слов прижала к себе могучее тело, усаживая прямо и пеленая его руки в кольце своих. Данко было дернулся, но обмяк, повинуясь непреодолимой силе ведьминской воли.

— Давай, — выдохнула Верея. — Я его держу.

Прижатая к губам чаша стучалась о зубы, умоляя приоткрыться.

— Пей, миленький, — упрашивала Богдана. — К завтрешнему на ноги подымишься. Пей!

Его глаза приоткрылись, обводя жену мутным взглядом. Рот приоткрылся и нехотя сделал первый, самый трудный глоток. Жидкость булькала и клокотала в обложенном белой слизью горле, но уже ничто не могло ее остановить. Она прожигала свой путь вниз, прорастая серебристой паутиной в измученных изнуряющим кашлем легких, и забирала болезнь, впитывая ее в себя, словно мшистая губка.

Проглотив последние капли, Данко закрыл глаза и обмяк, погружаясь в глубокий сон выздоравливающего.

— Все! — прошептала Богдана и осела на засыпанной сенной трухой пол.

— Богдана! — потянулись к ней руки сестры, поднимая и укладывая рядом с мужем. — Да ты ведь тоже вся горишь! Что с тобой?

— Ничего, — пролепетала та, пытаясь отползти подальше от всезнающих пальцев. — Просто устала. Посплю, покуда малышка спит.

Но было уже поздно. Верея пробежалась пальцами по ее животу и замерла.

— Она не спит, — дрогнули ее губы.

— Нет, нет, — улыбнулась младшая сестра своей странной безмятежной улыбкой. — Она притомилась, покуда мы блуждали в снегах. До жилы мы так и не добрались, поэтому она легла спать. Она подождет до весны.

— Ты не ведаешь, что говоришь, — сжала она в ладонях горячие пальцы сестры. — Ты должна отпустить ее, иначе ты умрешь!

— Нет, — вырвала Богдана свою руку и помахала пальцем перед носом сестры. — Никто не умрет! Мы подождем весны и вместе пойдем на болото, а жила всех вылечит и подарит нам силу!

— Твоя дочь мертва! — вырвались наружу горькие слова. — Дай ей уйти, и я отнесу ее на болото.

— Нет! — закричала Богдана и вцепилась в живот, словно пытаясь защитить от сестры. — Ты не посмеешь ее отобрать!

— Мы уже потеряли Ясиню, — капнула на щеку Богданы одинокая слезинка. — Я не могу позволить тебе уйти вслед за ней. Дай мне свою руку, и я помогу ей уйти.

Губы Богданы скривились, больше не в силах удерживать горестных рыданий, комком засевших в груди. Ее пальцы коснулись пальцев сестры, позволяя силе течь и делать то, что должно.

Тело свернуло в болезненной, тянущей живот судороге, обрывая последние нити между матерью и умолкшим, не успев родиться сердечком.

На влажное беличье одеяло брызнули первые капли крови, Богдана повернула искаженной мукой лицо к спящему мужу и, давясь всхлипами, прошептала:

— Зря ты не послушал меня и не построил мне домик на болоте.

Глава 23

Бесконечное белоснежное пространство и одинокая черная точка, что чертит свой ничтожный след в скованных первыми морозами землях.

Его рана давно перестала кровить. Лишь слипшиеся в багровые сосульки волосы и огрызок, оставшийся на месте левого уха, напоминали о вероломном нападении того, кто назывался другом.

Изящные ноги устало ступали по свежему снегу, временами проваливаясь по самое брюхо. Всадник, прижавшись к гривастой шее, жарко шептал:

— Потерпи, Лучинка! Скоро из низины выберемся, там легче пойдет. А как до деревни доберемся, я тебе целый мешок овса отсыплю за спасение мое.

Кобылица жалобно ржала в ответ и продолжала упрямо карабкаться вверх по склону.

— И мне тяжко, — соглашался с ней Янислав. — Головы не чую и живот подвело, сил нет. Но потерпеть надобно, дружечка, а дома нас с тобой накормят и обогреют.

В глазах его двоилось и путалось. Пальцы, онемевшие от холода и усилия, то и дело соскальзывали с потной конской шеи. Удерживать тело в седле становилось все труднее.

Лучинка, тяжело дыша, наконец-то выбралась на ровное место и, пошатываясь, остановилась. Из-за леса доносился слабый собачий лай. Янислав с трудом приподнял голову и вгляделся в заснеженную равнину, радостно искрящуюся на полуденном солнце. Яркий свет больно резанул глаза. Раненная голова снова напомнила о себе гулкой болью.

Человек больше не хотел сопротивляться, он прикрыл веки и опустил плечи, голова его поникла, а глаза потухли.

Измученная долгой дорогой кобылица нервно переступала с ноги на ногу, тревожно прислушивалась. Собачий лай приближался, а вслед за сворой мчались конные, которых не могли остановить пара вершков пороши, едва присыпавшей дорогу, бегущую по макушке холма.

Потерявший сознание человек лежал на конской спине безвольным мешком и не слышал, как заходились в бешеном лае собаки, а навстречу к нему сквозь белую мглу с яростным гиканьем мчался отец, не пожелавший смириться с гибелью сына.

***

Она со страхом смотрела на лежащего перед ней человека. Кто этот изувеченный и враз постаревший мужчина? Ее муж слыл приветливым и улыбчивым парнем. Да и наружности он был приятной, хоть и не пришелся ей по нраву. Однако другие девки сохли по Яниславу. Она эти разговоры слышала и не раз.

Вместо крепкого стройного мужчины перед ней лежала усохшая тень с серым осунувшимся лицом. И ухо! Самое страшное это было касаться и обмывать его ухо, от которого остался уродливый обрубок.

Как же она жить-то с ним теперь будет?

Мила с отвращением обтерла покрытое испариной лицо больного и бросила влажный рушник в миску с теплой водой.

В груди ее клокотали рыдания. Как же это несправедливо! Мало того, что отдали за нелюбимого, так он еще и уродом домой вернулся. Люди шептаться на каждом углу будут, ее жалеючи.

Ее ноздри наполнил тяжелый запах гниющей раны. Лекаря в деревне не было, а покуда дорогу не накатают, в соседнюю деревушку нечего и думать соваться. Кто же в здравом уме по таким снегам к больному поедет?

Эх, колдуна здесь нет. Он бы ее горю вмиг подсобил. Жаль, что нового уха не отрастить.

Мила с тяжелым сердцем села на скамью и уронила русую голову на стол. Хотелось плакать от жалости к себе, но слезы не шли. Где-то в глубине души тлела искорка сочувствия к раненому, но злость на мать тушила ее, не давая как следует разгореться.

Зачем она выдала ее замуж в род Умира Черного? Ни славы, ни богатства Умир не нажил, токмо кривые взгляды всю жизнь собирает. Чужак.

И на нее, дочь славного рода Метелицы, падает теперь эта тень бесчестья. Глупая у нее все-таки мать!

Тихонько скулил у дверей Волчок, любимый пес Янислава. Просился в дом, как привык. А она его не пускала. Нечего вольничать. Это человеческое жилье, не собачье. Уж больно Янислав ласков, да мягок со своей животиной. Хорошо, хоть кобылу свою в дом не ведет.

Хруст снега под тяжелыми сапогами. Никак свекор опять идет? Неужто ей одной нельзя посидеть и погоревать, как следует? Все таскается старый хрыч, проверяет, как она с ношей своей справляется. А она не справляется! Ей рыдать хочется во все горло и домой под теплый мамкин бок. Лучше бы муж не возвращался, чем таким вот обглодышем.

— Ты чего Волчка в дом не пускаешь? — с ласковым прищуром спросил свекор. — Ишь, как исскулился, бедняга. Чует, что хозяину плохо.

— Не люблю, когда в доме собачьим духом тянет, — фыркнула Мила. — Начнет мокрой шерстью трясти, да грязь по дому раскидывать. Не люблю.

Умир неодобрительно цыкнул:

— Молодая ты еще, не понимаешь. Это ведь первое дело в излечении, когда верный пес в ногах лежит, хворь на себя тянет. Он и душевные и телесные раны залечить может.

— Враки все это, — отмахнулась сноха. — Раны лекарь лечит, а не пес смердящий.

— Зря ты так, дочка, — укоризненно покачал головой Умир. — Вижу, что и тебя тоска гложет. А ты бы Волчка в дом завела, дала обсохнуть, да приголубила. Вот увидишь, как сразу полегчает.

Мила недоверчиво посмотрела на свекра, смахивающего с сапог налипший снег. А что, ежели и взаправду поможет?

— В дом так и быть, запущу, — нехотя согласилась она. — Однако на лежанке спать не позволю. Сена охапка в углу лежит. Самое место там для псины.

— Ну хоть так, — не стал настаивать Умир и шагнул к постели сына, с тревогой оглядев начинающие розоветь щеки. Видно, догнали его все-таки холода, жаром телесным откликнулись.

Он с сомнением посмотрел на Милу, словно примеряясь, можно ли поделиться с ней своей тайной. Все же она как-никак из рода Деяна Метелицы. И все беды от сына его, Третьяка, пошли. А как хорошо и мирно все раньше жили! Ну, бывали ссоры между родами, не без этого, но чтобы вот так, до кровавой резни… Нет, такого отродясь не бывало.

— Гниет рана-то, — указал он глазами на сына. — Как бы на все тело гной не перекинулся.

— Лекарь нужен, — вздохнула она. — Я раны мою, а они снова в гною тонут. У нас в роду знахарок нет. Это в роду Некраса Болотника знатные травники родились, а наши — воины, да охотники. Токмо не осталось никого из рода Некраса.

Показалось, али всхлипнула юная дева? Умир пытливо оглядел опущенную голову. Вроде, как виноватится дивчина. Значит, не одобряет зверства своего родственника?

— Осталось, — глухо сказал он. — Укрылось семейство на болоте неподалеку. Мы всем родом эту тайну храним. Не выдашь нас?

Мила изумленно вытаращилась на свекра. Это же надо какую смелость иметь, чтобы людей из рода Некраса у себя прятать! Другими глазами она теперь смотрела на это чернобровое лицо. Первый раз за долгое время потеплело на сердце.

— Нет, — шепнула она. — Ожана подругой мне была старшей. А Третьяк ее на костре сжечь хотел. Мать ночами потом плакала и на капище ходила за Дарена помолиться. Не выдам.

— Вот и славно, дочка, — с облегчением улыбнулся Умир и обнял ее за плечи. — Видно, не ошибся в тебе мой сын, когда в жены выбрал. Хоть и непростые у нас дела с вашим старейшиной, а тебя его яд еще не успел отравить. Да и матушка твоя, женщина строгая и справедливая, не могла такая жинка смертное побоище поддержать.

Мила покраснела, смущенная неожиданной лаской. Осторожно освободилась из его рук и отступила на шаг назад.

— Травница в доме у брата моего сидит, знака ждет, — не замечая смущения названной дочери, продолжил Умир. — Она вмиг Янислава на ноги поставит. И глазом моргнуть не успеешь.

***

Гостята недовольно обмахнула со столешницы несуществующую пыль и молча указала глазами на скамью напротив.

Неждана метнулась из своего угла и быстро поставила перед гостем чашу теплого молока.

Мать тяжело опустилась на свое место, морщась от боли в отекших ногах.

— Ну, сказывай, — прогудела она, комкая в ладони сухую тряпицу. — Зачем пожаловал?

— Други мои по зерновым делам по округе ездили, — издалека начал Третьяк, прихлебывая из чаши. — В деревню Умира Черного заехали, дочке твоей привет передать. А на обратном пути за ними Янислав увязался. Хотел, видно, тебе гостинцев передать, да про житье-бытье расспросить. Мила-то, небось, скучает.

— Скучает, — кивнула Гостята с помягчевшим лицом. — Дочка ведь, как же ей по матери родной не скучать.

— Да токмо беда приключилась, — спрятал он взгляд в чаше с молоком. — Разбойники напали на моих людей. Еле отбились. Да не все. Зятя твоего топор со спины догнал. Нет больше нашего Янислава.

— Как же это? — ошеломленно пробормотала Гостята. — Мы же токмо в начале вереска свадьбу сыграли. Неужто вдова теперь моя девочка? А Умир? Он же не переживет, умом тронется. Единственный сынок ведь у него был.

— Сына Умиру уже не вернуть, — обтер он губы рукавом. — О дочке подумай. Молодая еще. Род у Умира слабый, негоже ее там оставлять. По обычаю она домой должна вернуться.

— Тело Янислава в деревню привезли? — глянули на него потемневшие глаза. — Посмотреть хочу. Попрощаться.

— Нет, тетушка, — мотнул он головой. — Так в снегах и осталось лежать. Товарищи мои ноги свои уносили от лихих людей. Не до Янислава им было. Поэтому собрал я дружину, чтобы тело найти и домой привезти. А к тебе зашел, чтобы о Миле поговорить. Как с ней поступим? Знаю, что горе у тебя, поэтому по-доброму зашел спросить. Так-то обычай знаем, в слабом роду свою деву нельзя оставлять.

— Может, жив еще, — глухо обронила она. — Успеем еще дочь домой вернуть. Куда торопиться? В снегах дорога опасна. Не приведи великие боги, снова метель начнется. Весна наступит, тогда и подумаем.

Вроде и добрые речи вел ее родич, а веры, как не было, так и нет. Глаза его смотрят сочувственно, а изо рта словно смрадом гнилым несет.

— Зря ты так, Гостята, — поджал губы Третьяк. — Неужто не знаешь про обычай Черного рода? Они же мертвяков своих в огне сжигают. А могут ведь и вдовицу молодую следом отправить, да на погребальном кострище вместе сжечь. Не подумала ты об этом, видно, раз до весны подождать хочешь. Надо ковать железо, пока горячо!

— Наговариваешь ты на род Умира, — метнула она в его сторону сердитый взгляд, в котором плескалось осуждение. — Эти варварские обычаи давно уже не в ходу у добрых людей. Жениха в своем селении подыскать могут, это да, но чтобы на костер отправить — враки.

— Вот как ты запела? — вскочил из-за стола Третьяк, отодвигая в сторону недопитую чашу. — Опозорить меня хочешь! Первый раз, не спросясь, отдала дочь худородному, а теперь другому такому же никчемному в жены прочишь. Совсем последний стыд потеряла! Девицу из рода Деяна Метелицы отдала на поругание в деревушку Умира Черного. Это же позор, какого еще свет не видывал. Видят всемогущие боги, что хотел я по-хорошему с тобой договориться, чтобы исправила ты свою ошибку, раз уж небеса нам в этом на помощь пришли. Но ты упрямая женщина, все на свой лад перекроить хочешь!

— Ты когда своих дочерей вырастишь, тогда и будешь меня совестить, — огрызнулась Гостята и показала полной рукой на выход. — Уходи! И дочь мою тронуть не смей.

Не заметила Гостята, как перешла на визгливый крик. Не видела она в своем ослеплении, как жмутся в углу ее дочери, испуганные внезапно налетевшей бурей. Невдомек им, отчего мать так сердится на старейшину. Разве плохо, ежели Мила вернется домой?

— Ты можешь кричать сколько тебе угодно, — холодно улыбнулся он. — Токмо мне твоего разрешения не надобно. Я еду в селение Умира Черного и привезу Милу назад, хочешь ты этого или нет.

Ответом ему был тяжелый, полный жгучей ненависти взгляд. И сердце, стонущее от сожаления, что топор угодил не в ту голову и унес в страну теней доброго юношу вместо злобного тирана.

Третьяк довольно улыбался, отвечая ей тем же. Все будет так, как он сказал. Больше никакого своеволия.

Заволновались и забрехали соседские собаки. Стены и прохудившаяся крыша не могли задержать крики и шум, ширившийся вокруг.

— Третьяк! — на пороге вдовьего дома неожиданно возник Ратибор. — Повсюду тебя разыскиваю. Гонец к нам от Умира Черного! Дурные вести! Обвиняет он Бокшу и Палку в нападении на своего сына и выходит из-под твоей руки.

— Кто ему такое сказал? — прохрипел Третьяк, чувствуя, как пересыхает его горло.

— Его сын — Янислав! — взволнованно выдохнул Ратибор. — Он выжил!

Глава 24

Казалось бы, токмо вот пришла суровая старушка зима, грозилась и крушила все вокруг, вымораживая углы человеческих жилищ и укрывая инеем замшелые крыши, а выглянуло весеннее солнце, так сразу зачернели на взгорках первые проталины и побежали к рекам и озерам звонкие ручьи.

Бойко время бежит, не угнаться за ним ленивой человеческой мысли. Еще не закончили девичьи пальцы вышивать свадебную рубаху, а за околицей уже распушилась серебристыми почками гибкая верба.

Рада вздохнула, чувствуя в груди неясное томление. Отложила шитье и подошла ближе к узкому входу, откуда вливался в дом поток свежего воздуха и солнечного света. Как же не хочется сидеть взаперти и украшать вышивкой ненавистную рубаху. А ведь сама виновата, — нечего было длинным языком трепать, да в невесты себя навязывать. Теперь терпи и своими руками шей для себя мешок, в который как разок с ногами залезешь, так потом уж и не выбраться.

Черные брови горестно изогнулись, ладонь прижалась к губам, чтобы спрятать тяжелый вздох. Услышала поступь мужских шагов. Милан идет — негоже при нем свою кручину показывать.

Рада склонила голову, пряча глаза в складках белоснежной рубахи. Хоть и не годится жениху свадебное одеяние наперед срока видеть, а все равно ей, пусть смотрит.

Яркие лучи весеннего дня проникли в подземный дом, окружая склонившуюся над работой девушку светящимся ореолом. Блестели гладкие черные пряди, сплетенные в толстые косы, а на виске билась голубая жилка.

Его глаза восхищенно замерли, рассматривая тонкий профиль. В груди стало тесно от застрявшего в горле дыхания.

Она скорее почувствовала, чем увидела его взгляд, ожегший нежную щеку. Милан? Но ее жених никогда на нее так не смотрел.

Бьющее в лицо солнце мешало ей разглядеть того, кто стоял у порога, не сводя с нее тоскующих глаз. А он не решался сделать еще один шаг, чтобы войти.

— Рада, — тихо позвал ее знакомый голос. Тот голос, что так часто приходил к ней в ночных сновидениях.

— Траян? — упало с колен незаконченное шитье.

— Да, это я, — кивнула полыхнувшая огнем голова.

— Зачем ты здесь? — с радостным удивлением спросила она.

— Я пришел, чтобы вернуть тебе платок, — протянул он к ней руку, в которой была зажата заветная тряпица.

— Почему? — расстроенно спросила Рада. — Разве пришелся он тебе не по нраву? Я от души подарила.

— Ты сказала, чтобы я отдал его своей невесте, — внезапно охрипшим голосом сказал он. — Я всю зиму думал, Рада. Ждал, чтобы просохли весенние дороги. Не нужна мне иная невеста, кроме тебя.

— Замолчи, — замахала она руками. — Не приведи великие боги, услышит отец. Позору не оберешься! Разве ты не знаешь, что просватанная я?

— Просватанная? — переспросил он. — Да когда же успели до вас добраться этой весной сваты? Не мил я тебе, верно, оттого и ведешь такие речи. Почему так? Неужто оттого, что рыжий?

Его голос дрожал, срываясь на непривычно высокие ноты. Рада зажала уши руками. Слова его, словно птичий крик, рвались в прозрачное весеннее небо. Ведь услышат, не ровен час.

— Замолчи, — умоляюще прошептала она и подошла ближе. — Говори тише, уши кругом.

— Кто же твой жених? — с печальным упреком смотрели на нее ставшие такими дорогими глаза.

— Тот, кто не должен им быть, — горько вздохнула она. — Тот, кто не люб мне, но волей батюшки со мной связан.

— А кто же люб тебе? — с робкой надеждой спросил он, едва заметно касаясь ее пальцев.

Рада смущенно опустила голову. Не могли ее уста вымолвить правды, только предательски затрепетали тонкие пальцы, охваченные жаром от его прикосновения.

— Скоро придет Милан, — осмелилась она поднять на него свои глаза. — Нехорошо будет, ежели нас вместе застанет.

— Чего же дурного в том, что я пришел поблагодарить свою спасительницу? — пробормотал он и, осмелев, нежно сжал ее пальцы в своей ладони. — Хотел бы я, чтобы, презрев волю батюшки, ты пошла сейчас со мной. Моя телега за околицей. Разве жизнь это рядом с нелюбимым?

— Что ты говоришь? — шептала она, не в силах отнять своей руки. — Батюшка едва от болезни своей оклемался. Разве может дочь так обидеть своего отца?

— Он простит, — жарко шептал Траян, склоняясь над ее головой. — Поначалу сердитый будет ходить, грозный, а потом простит. Мы ему в ноги кинемся и расскажем все как есть.

— А мальчики? — сорвались с ее губ еле слышные слова. — Кто за ними присмотрит? Мы с сестрой им заместо матери.

— Светлана справится, — уговаривал он. — Она сильная. Пойдем со мной. Нет мне без тебя жизни.

Девушка молчала. Путались в ее голове собственные мысли и его слова. Сладко и страшно было слышать такие речи. Аж в голове помутилось. Она бы и упала, так он рядом стоял и удержал покачнувшееся тело, легонько прижав к мощному телу.

Не видели они, как шел по узенькой улочке Милан. Стояли рядом в бредовом забытьи, не замечая никого и ничего вокруг. Между двумя домами стояли, потому и не приметил он их сразу. А когда заметил, тогда не сразу понял, кто эти люди, так необычно было для него видеть Раду и Траяна вместе.

Маленький топорик, который он вертел в руках, от неожиданности вывалился из пальцев и глухо стукнулся о землю.

Рада испуганно обернулась. Милан стоял прямо перед ней и, неуверенно улыбаясь, смотрел то на нее, то на Траяна.

— А я и не знал, что гости у нас, — откашлялся он. — Рад видеть тебя в добром здравии, Траян. Ты, верно, Драговита искал? Так нет его. Все наши уже давно в роще березовый сок собирают. Я вот за Радой пришел.

— Я так и сказала, — пролепетала Рада. — Хотела тебя дождаться и вместе до батюшки дойти.

— Ну так чего же мы стоим тогда? — с фальшивой бодростью спросил Милан, еще не до конца понимая, что происходит перед его глазами. Рыжеволосый великан стоит, словно воды в рот набрал. Рада суетится и смущенно краснеет. Видно, поблагодарить зашел Траян его невесту. Ведь она целый месяц с ним рядом сидела, ухаживая, как за родным братом. Можно сказать, сроднились они через его болезнь.

— Сейчас, — кивнула девушка и нырнула в землянку, где у стены рядком стояли берестяные туеса. Еще вчерашним днем сговорились за березовым соком идти. Кабы не припозднился Милан, тогда и не бывать этой нечаянной встречи, что еще больше запутала и без того измученную душу девушки.

***

— Снова одна пойдешь? — неодобрительно поджала губы Верея. — Знаю, что горе у тебя случилось, но так у тебя же и другие дети есть. Тоскуют без матери, покуда ты в овраге пропадаешь.

— Ты токмо Данко не говори, — словно не слыша слова сестры, попросила Богдана. — Я быстренько, а завтрашним днем все вместе пойдем. Дай мне еще один денечек.

— Даже наши на тебя уже косо смотрят, Богдана, — покачала головой Верея. — Как тропки просохли, ты каждый день на болото бегаешь. Что ты хочешь там найти?

— Моя девочка живет там, — таинственно ответила Богдана. — Я хожу повидаться. А ежели всем гуртом идти, тогда она испугается шума и не выйдет. Можно я пойду? Ты же не скажешь Данко?

— Иди уже, — обреченно махнула рукой Верея, понимая, что ей не удастся переспорить сестру. — Детей накормлю, а Данко с Дареном токмо к вечеру воротятся с охоты, успеешь еще возвернуться.

— Душа твоя светлая, — порывисто обняла ее Богдана. — Вовек не забуду твоей доброты.

— Вокруг оврага иди, — предостерегла ее Верея. — Драговиту на глаза не попадись. Уж больно сердит он на тебя. Время жаркое сейчас, скоро сев, говорит, а от тебя помощи никакой.

— Я помогу, — закивала Богдана. — Последний денечек сбегаю в овраг и помогу.

Верея забрала из рук сестры туесок с березовым соком и кивнула на идущих впереди детей: иди, мол, покуда не заметили, что мать снова пропала из виду.

Скрывшись в придорожных кустах, Богдана какое-то время держалась в тени. Ждала, чтобы прошли мимо дочери Драговита, чьих глаз она боялась больше всего. Неспокойно в последнее время было в ее доме. Горечь от потери дочери прочертила между ними черту. А ее частые отлучки заставляли Данко хмуриться чаще обычного. Иной раз как на чужую смотрел он на Богдану, не в силах узнать свою жену в этой осунувшейся женщине с выплаканными от горя глазами.

Из глубины леса тянуло холодком. Самые жаркие часы позади, вечерело. Задержалась она сегодняшним днем. Слишком долго провозились в березовой роще, делая запасы сладковатого, прозрачного сока.

Вот уже доносится издали пощелкивание глухарей, собирающихся на вечернее токовище.

Жалко красавцев, а ведь по их душу отправились Данко с Дареном. Когда глухарь поет свою свадебную песню, ничего он вокруг не видит и не слышит. Подползай и хоть голыми руками его бери.

Богдана вздохнула и, сощурившись, заглянула в побледневшее к вечеру небо. Пора, иначе не успеть. Времени-то у нее в обрез. Надобно до болотца сбегать и к вечерней трапезе успеть, покуда Данко домой не вернулся.

Выбравшись на простор лесной тропы, Богдана оглянулась, словно примеряясь, с какого боку будет удобнее зайти. И замерла. Воровато оглядываясь по сторонам, по тропе шел молодой мужчина.

— А ты чего это здесь? — справилась она с первым замешательством. — Все наши прошли уже.

— Да, туесок свой поставил под деревом, а теперь найти не могу, — с деланной беззаботностью улыбнулся Милан.

— Ну, ищи, — вернула она ему улыбку, за которой спряталась тревога. Как же она проглядела его? Еще бы минутку-другую в сени деревьев, и прошел бы мимо. Смотри-ка: и с Данко на охоту не пошел, и от невесты своей отбился. А с лица бледный-то какой...

— Не поругались ли? — наугад спросила она.

— Поругались? — недоуменно посмотрел он на Богдану.

— С Радой говорю, может, поругались? — пояснила она. — Она ить минут десять как мимо прошла. Да и глазами печальная.

— Нет, — небрежно махнул он рукой. — Все хорошо у нас. Она рубаху к свадьбе вышивает. Как урожай соберем, так и перевезу ее в новый дом.

Бодро так сказал, улыбчиво, а в глазах все одно — тоска. Богдана пожала плечами, отмахнулась от сомнений. Хоть и чуяла, что не все ладно между молодыми, а лезть в чужие дела не хотелось. А как рассуждения мужа вспомнила, так все на место и встало. Не привыкли они еще друг к дружке, вот и всего делов.

— Ладно, пойду я, — неопределенно махнула она рукой, еще не ведая толком, в какую сторону ей податься. — Удачи тебе с туеском!

Милан закивал и растерянно оглянулся, словно ждал другого окрика. Но вокруг, на его счастье, была тишина. Переждав еще несколько томительных мгновений, он торопливо побежал в сторону гранитных скал.

Богдана обошла каменные нагромождения, окружающие овраг, смутно припоминая, как они блуждали здесь с Данко в первые дни снегопада. Вот знакомые черно-белые стволы и щель, ведущая в пещеру, а пройти бы им тогда еще с пяток косых саженей к югу, так и нашли бы вход в овраг. В уголок глаза скользнула непрошенная влага, но Богдана решительно заморгала, прогоняя слезы.

Раздвинув ветви плакучих берез, она заглянула в широкий проход, ведущий к болоту. На камнях у ручья сидел человек. Заслышав шум ее шагов, он вздрогнул и медленно повернулся.

Лицо Милана больше не прятало душевную боль. Он пришел в овраг за тем же, что и она.

Богдана вздохнула, но прогнать не решилась. Молча села рядом и протянула руки к укрытой мхом трясине. Каждый имеет право на свидание со своим прошлым. Им нечего стыдиться.

Глава 25

Пушистые еловые лапы ласково касались ее головы, обнимали за плечи, словно руки старшей сестры. Все вокруг шептало, что она готова. Этот мир больше не был враждебен. Он принял ее, а она открыла ему свое сердце и стала его частью.

С каждым днем волнующаяся под ногами топь прорастала в ней все глубже, питая ее силу и делая все ярче сияние изумрудных глаз.

Славяна сладко потянулась, закрыла глаза и крепко прижалась к еловому стволу. Как же хорошо!

— Вижу, ты уже нашла свою сестру? — раздался рядом добродушный голос.

— Что? — обернулась Славяна.

— Дружит с тобой мохнатая красавица, — кивнула Ванда на стройную молодую ель. — Ишь, как ветки склонила, пытаясь тебя от моего взгляда укрыть.

— А чего ей меня от тебя прятать? — притворяясь удивленной, спросила девушка.

— Так ведь урок у нас по травоведению, а тебя все нет, — усмехнулась Ванда. — Снова ленивица в тебе проснулась?

— Нет, тетушка, — сморщилась Славяна. — Не люблю я эти скучные травы, ты же знаешь.

— Понимаю, девонька, — вздохнула ведунья, — а токмо без трав нам никуда. Мы знание свое в мир людей должны передать, ибо это наши младшие братья и сестры. А покуда они сами пользоваться зельями не научились, наша эта работа — помогать и лечить. Кабы не отбрыкивалась ты прошлым летом, тогда и Влада бы осталась жива.

Удар попал точно в цель. Славяна побледнела, чувствуя, как снова застонало сердце, наполняясь чувством вины. Образ старушки, как живой, встал перед глазами. Ласково смотрела на нее Влада, без укора, а оттого становилось еще горше на душе.

— Пойду, — кивнула она. — Прости меня, Ванда, что я все как маленькая от тебя бегаю. Пора бы мне уже остепениться.

— Так ты и есть еще дитя малое по нашим меркам, — ласково улыбнулась Ванда. — Да вот токмо времена наступают тяжелые. Торопиться надобно.

Славяна с сожалением отстранилась от елового ствола, чувствуя, как с грустью вздохнули пушистые ветви. Сегодня далеко им предстоит пробираться. Там, за пределами болотной долины, начинается пояс скалистых гор, где в ущельях притаились дикие топи. Опасно в тех местах, но зато можно добыть такие травы, которых ни в каком другом месте не сыщешь. Настало время и Славяне получить высшее знание.

— И вот оно что, — немного подумав, добавила Ванда. — Негоже тебе более в доме Некраса оставаться. Пора свою ель выбирать.

***

Некрас топтался у порога, не решаясь войти. Обсудить надобно с Вандой свой поход. Давно прошли все сроки, а он все медлил. Знал: горькая это весть для Славяны, а взять ее в Заповедный Лес никак нельзя.

Диковатая девчушка, — так друзьями среди ведунов и не обзавелась. И Влады больше с ними нет, не с кем ей добрым словом переброситься. Может, хоть Ванда что путное подскажет?

— Давно стоишь? — вынырнула из темного хода ведунья.

Некрас пожал плечами.

— Совета пришел спросить? — догадалась она.

— Да, — коротко кивнул он. — Уходить надобно, пол цветня уже прошло. Сердце болит. Ты бы хоть глянула в грядущее, да подсказала, что там Третьяк удумал? Надо успеть, покуда он еще одну девицу в лес на погибель не уволок.

— Эх, Некрас, — покачала она головой. — Сам ты эту кашу заварил, а теперь тоской маешься.

— Будто не знаешь, какая цена стоит на кону, — пробормотал он, уставившись на свои перепончатые ступни.

— Знаю, — вздохнула она. — О семье своей печешься и надеешься демонов вокруг пальца обвести. Да вот токмо опасные это игры. Темные духи поболее нашего на этом свете живут, они тебя вмиг на чистую воду выведут. И тогда несдобровать Богдане. Может, откупиться от демона и позволить ему забрать свою жертву?

— Что ты говоришь такое? — вспыхнули гневом его глаза. — Это же человек живой, из плоти и крови. Хоть и дальняя, а родня нам. Погибнут десятки человеческих детей, ежели я не вмешаюсь. Ты поступай, как знаешь, а я и так уже зла довольно совершил. Пусть мою жизнь заберет, но я не отступлюсь.

— Горяч твой дух, — одобрительно кивнула ведунья. — Без жара в груди на такое дело нельзя идти. Но помни, ты не можешь привести ее сюда. Ведуны не смогут принять еще одну беглянку. У нас нейтралитет с демонами, нельзя его нарушить.

— Знаю, — мрачно кивнул он.

Ветерок трепал подол ее нарядной рубахи, а необычно широкие рукава напомнили ему о чем-то. Он будто уже видел подобное одеяние однажды. И бубенчики, нашитые по кругу? Что все это значит?

Обычно ведуны носили одежду попроще, без вышивок и украшений.

Ванда хмыкнула, заметив его взгляд, и начала расплетать толстую косу.

— Тебе бы тоже порты сменить, — усмехнулась она его недогадливости. — Да и рубаху праздничную надень.

— Зачем? — осмотрел он свою будничную одежу.

— Праздник у нас сегодня! — окинула она рукой окрестные ельники. Отовсюду сбредались группы ведунов в белоснежных одеждах. — Славяне пора переехать в свой собственный дом. Ее душа и тело срастется с корнями избранного дерева. Мудрая ель станет для нее опорой и защитой не токмо в наших землях, но и в мире людей. Да и тебе поспокойнее станет. Загостилась она в твоих горницах.

— Да вроде не мешает она мне, — неуверенно пожал он плечами.

— Может и так, — развела руками ведунья. — Однако обряд провести мы должны, иначе не стать ей истинной ведуньей. Да и ель нам долго искать не придется, она сама нашлась. Будет теперь Славяне верной помощницей и подругой.

— Ты знала, что Славяна вернется? — охваченный внезапным подозрением спросил Некрас. — Когда ушли мы в Заповедный Лес прошлым листопадом? Ты знала, что она вернется?

— Ее душа стремилась побывать в мире людей, — отвела она глаза в сторону. — Я должна была ее отпустить. Знала, что успокоится и вернется.

— А Влада? — тихо спросил он. — Ты знала, что суждено ей погибнуть?

— Разве ведомы мне все тайны? — пожала плечами Ванда. — Старушка была слабого здоровья. Любой день мог стать для нее последним.

— Значит… знала, — спрятал он лицо в ладонях. — И молчала. Как слепых котят… в реку.

— Я лишь видела тень над ее головой, — попыталась оправдаться Ванда. — Смерть и так уже ходила за ней по пятам. В чем ты меня обвиняешь?

— Я не буду участвовать в ритуале, — глухо сказал ведьмак. — Я ухожу. Может быть, еще успею спасти хоть одну человеческую душу. И не смей вставать у меня на пути. Вижу я, что нет тебе дела до тех, кто живет в Заповедном Лесу.

***

Кружились вокруг еловых стволов белоснежные фигуры, взмахивая широкими рукавами, словно сказочные птицы. Шел второй час обряда. Хоть и знала Ванда, где искать сроднившееся с душой девушки дерево, а не торопилась вести туда своих людей.

Пусть будет у Некраса время собраться и уйти, покуда заняты все древними песнопениями. Плохо у него на сердце, не до прощальных бесед. А как вернется покой в его сердце, тогда и найдет он обратный путь домой. Она не могла поступить иначе. Он поймет.

Славяна растерянно оглядывалась по сторонам. Искала среди множества торжественных лиц то, что стало ей дороже всех на свете. Искала и не находила. Ее взгляд остановился на наставнице, вопрошая. Ванда лишь улыбнулась ей благостно и повела свой хоровод, уводя их всех дальше вглубь ельника.

Не вырваться Славяне из круга. Держат крепко чужие горячие ладони, ведут за собой, распевая песни на незнакомом языке. Песнь проникает под кожу и кружит голову. Вот уже видит она, как качают ветвями могучие ели и святятся во тьме бездонные глаза. Словно наваждением накрыло девушку, и забыла она о своих горестях, поддаваясь дыханию вечности, что говорила с ней через руки ведунов и выступающие из-под земли узловатые корни.

Ее лицо блаженно улыбалось, губы что-то беззвучно шептали. Новообращенная ведунья погрузилась в чарующее оцепенение.

Пушистые ветви качнулись, и вот уже не дерево стоит перед ней, а прекрасная женщина с игольчатыми волосами. Тянутся к ней руки, чтобы сплести воедино свои пальцы с девичьими, знаменуя союз двух родственных душ.

— В каких бы краях ты ни была, помни, что я приду всегда, когда позовешь, — прошелестели бестелесные губы. — Отныне я твоя старшая сестра и защитница. Мои корни, как и твои, берут начало в болотных землях. У нас с тобой одна мать!

— Скажи мне свое имя, — попросила ведунья.

— Стожара! — шепнула ей на прощание зеленоволосая женщина, прежде чем снова обратиться елью.

Когда рассеялась дымка и Славяна открыла свои сияющие глаза, Ванда подошла к ней, сгорая от нетерпения:

— Ну что? Она открыла тебе свое имя?

— Да, — слабо качнула головой Славяна. — Ее зовут…

— Тшш, — приложила палец к губам наставница. — Никто не должен знать имени старшей сестры. Это имя нельзя произносить вслух!

Славяна судорожно зажала свой рот. Испугалась. Отчего же не предупредили заранее?

— Теперь подвластны тебе силы всех стихий, но не беспокой без нужды имени своей защитницы. Токмо в самую сложную минуту можешь призвать ее, когда испробованы все иные средства. Поняла?

— Да, — кивнула Славяна и снова оглянулась вокруг. — А Некрас? Где он? Разве нет его здесь?

— Некрас не смог быть на обряде, — поджала губы Ванда. — Спешное дело ждет его в Заповедном Лесу. Верно, он уже перешел границу.

— Как же это? — побледнела Славяна. — Ушел и даже не попрощался? Почему он не взял меня с собой?

— Предстоят ему бранные дела, — вздохнула наставница. — А в Заповедный Лес в другой раз пойдешь, не время сейчас.

— Я просто хотела попрощаться, — шептали ее губы, а ноги уже делали первые шаги. — Некрас не мог уйти, не повидавшись. Не мог.

— Славяна! — воскликнула Ванда. — Стой. Он уже ушел.

Славяна не слышала окрика. Она была уже далеко. Не разбирая дороги, бежала прямо по трясине, с разбегу перепрыгивая криницы, наполненные темной водой. А в ушах свистел ветер, хватая за волосы, развевающиеся позади белокурым водопадом.

— Некрас! — кричала она. — Подожди меня, Некрас!

Крик ее раненой птицей бился на болотах, тонул в толстом слое мха, не в силах вырваться за пределы березовой рощи.

Он уже был готов пересечь границу, когда долетели до него жалобные звуки, похожие на плач. Дрогнуло сердце. Он узнал ее голос. Что же она так убивается? Вроде и не родня он ей, а гляди как привязалась. Эх, не ко времени покинула этот мир старая Влада.

Занесенная нога медленно опустилась на землю. Может, и нехорошо это вот так тайком сбегать, не молвив доброго слова на прощание. Девчушка не виновата в том, что осталась одна в чужом мире без родных и близких.

— Некрас! — мелькала между черно-белыми стволами белоснежная рубаха.

— Я здесь, — шагнула ей навстречу широкоплечая фигура.

Увидев его, облаченного в дорожную одежду, Славяна на мгновение замерла. Потом всхлипнула и бросилась ему на грудь. Некрас неловко обнял девушку, осторожно касаясь плеч.

— Не уходи, — бормотала она, цепляясь за его плечи. — Я не хочу оставаться одна. Возьми меня с собой!

— Не плачь, — погладил он белокурые волосы. — Нельзя тебе со мной. Не в этот раз.

— Почему? — подняла она к нему заплаканное лицо.

— Опасно, — вздохнул он. — На гиблое дело иду. Самому бы живым вернуться.

— Не уходи, — расширились ужасом ее глаза. — Ежели тебе смерть уготована, тогда и меня с собой возьми.

— Что ты такое говоришь? — терпеливо улыбнулся ведьмак. — Не пристало такой юной деве говорить о смерти. Ты должна жить, выбрать себе мужа по душе и найти свое счастье. В этих местах ты вольна жить, без оглядки на батюшку.

— Я уже выбрала, — смело посмотрела она в его глаза, и этот взгляд многое ему рассказал.

— Нет, — с тоской замотал он головой. — Слышал я глупые сплетни, но не верил… Не может быть этого! Я слишком стар для тебя. В моей душе уже давно погас огонь.

— Ну и что, — схватила она его руку и прижала к своей груди. — Огонь можно разжечь. Не отвергай меня, прошу. Мы больше не люди и время здесь течет иначе.

— Нет, — строго посмотрели на нее серо-зеленые глаза. — На этом свете у меня осталась лишь одна забота — моя семья. А ты иди домой и найди себе пару среди своих, среди тех, кто ведает.

Он уходил прочь, а она, оглушенная, сидела на сырой земле, чувствуя, как что-то рвется в груди, превращаясь в бездонную черную дыру.

Глава 26

Чем ближе дело к концу цветня, тем больше мрачнели лица людей. Ледяной ладонью сжимало родительские сердца предчувствие скорой беды. Матери не выпускали дочерей из дома, а отцы и братья нарочито громко точили топоры, сидя у порога своих домов. Над деревней повисла томительная пелена страха.

Вторую седьмицу, словно хищный зверь, рыскал по кривым улочкам Третьяк и высматривал себе жертву. Искал и не находил, а оттого все темнее становилось его заросшее густой бородой лицо. Одна слишком стара, другая слишком юна, а третью — братья не дадут в обиду.

Как быть? В этот раз не выйдет им такой удачи, как прошлым травнем с Есенией. Мамаши все ученые стали, от себя дочерей ни на шаг не отпускают.

Все чаще он проходил мимо дома Гостяты, наполняя свое сердце думами сладкой мести. Не забыл он ее насмешливый взгляд в тот день, когда дошла до них весть, что выжил Янислав, сын Умира Черного. А кабы остался лежать в снегах с пробитой башкой, тогда и беды бы Третьяк не знал.

Юная вдовица Мила пошла бы вслед за старшей сестрой и стала невестой на свадьбе у темного духа. Жаль, что слишком уж юна ее младшая сестра. Колдун что-то бормотал про то, что не примут духи той, что едва вышла из отрочиц.

А может, не слушать ему болтовни этого старика? В прошлый раз и без него ведь справились.

Нельзя ему рисковать и ссориться с сильными семьями. Хоть и стоит за спиной крепкая дружина из наемников, а в разлад с родичами вступать не время. Как же некстати отошел от него Умир Черный… Эх! Невзор-то ведь тоже не дремлет — всех окружных людей под свое крыло собирает.

Оттого и опасается Третьяк нынче, как в старые времена, послать отряд в селение старого Умира и наказать за своеволие. Надобно попробовать добром это дело решить, хитростью.

Третьяк ожесточенно впился в ломтик вяленого мяса. Каждый раз, когда приходилось ему думать тяжелую думу, он тащил в рот что-нибудь съедобное, чтобы не скрипели от бессилия зубы. Взгляд еще раз пробежался по замшелым крышам и остановился на домике вдовы.

Раз нельзя схватить за косы Милу и отволочь к болотам, тогда не остается у него иного выбора, кроме Нежданы. И медлить более нельзя. Вдруг догадается Гостята и спрячет девицу у какой-нибудь родни в соседних деревеньках. Последняя седмица до травня осталась, как раз достанет времени Дарине приданое для невесты собрать и в путь.

— Лютый! — гаркнул и махнул рукой.

От группы мужчин, занятых разделкой оленьей туши, отделилась мощная фигура его верного сподвижника. Наскоро обтирая окровавленные руки, он привычно заспешил на зов вожака.

Совсем заматерел парень: плечи рвут посконную рубаху, бугрятся могучими жилами.

Эх, Улита, мимо своего счастья бегаешь и такого мужа не замечаешь! Третьяк усмехнулся своим мыслям. Так ведь и не поговорил он с Ратибором, а этой осенью Улите шестнадцать. Уже почти распустился юный цветок! А Лютый все вокруг да около ходит, мается… Надобно все же поговорить с Ратибором. Пусть мать свою усовестит, чтобы не противилась!

— Зорана найди, — тихо сказал Третьяк. — И приведите мне Неждану. Только без шума и так, чтобы не приметил вас никто.

— Да как же мы ее без шума? — развел руками Лютый. — Ты же знаешь, что Гостята ее из дома не выпускает. Прямо из-под материнской юбки ее выволочь?

— Дурак, — беззлобно сплюнул Третьяк. — Вечереет уже. Темноты дождись и подкарауль, когда до ветру пойдет. Мешок на голову и всего-то делов.

— А почему заставить нельзя Гостяту дочь свою отдать? — почесал голову Лютый.

— Шум поднимет, — нехотя процедил Третьяк. — Народ шатается нынче, ворчит. Трудно эту зиму жили, голодно. Шутка ли половину урожая потерять? На следующий год дела поправим, тогда поболее за мной силы будет. Не посмеют отказать и выдадут любую, на которую мой перст укажет.

— А Улита? — слегка порозовели покрытые шрамами щеки.

— Помню, — кивнул Третьяк. — Не забыл своего обещания, — случая удобного жду, чтобы с Ратибором поговорить. Матушка ее брыкается, не дает согласия.

Румянец сбежал с лица, уступая место мертвенной бледности, столь несвойственной лицу храброго воина.

— Чего посерел весь? — усмехнулся Третьяк. — Видно, намертво присушила тебя девка, раз дышать перестал. Не боись, не отдадут добром, силой возьмем. Я всегда щедро плачу за верность.

Лютый благодарно кивнул, уставившись на вожака собачьим взглядом, в котором смешались страх, обожание и беззаветная преданность.

— А теперь иди, — снова понизил свой голос Третьяк. — И вот что… Спрячь-ка ты лучше Неждану в своем доме на пару деньков. А опосля мы ее затемно из селения вывезем. Никто и чихнуть не успеет.

Лютый усмехнулся, выражая согласие с планом Третьяка. Хитер старшой, знает, что Гостята первым делом к его дому кинется. А дома бывших бродяг женщины за версту обходят, не любят они пришлых за их грубый нрав и любовь к медовухе.

***

Легли на крыши домов первые длинные тени. Вроде и не темнеет еще, а в сизых сумерках все одно дальше косой сажени не видать. Со скрипом затворились деревенские ворота и лег на свое место тяжелый засов. По улицам с визгом носились босоногие ребятишки, уворачиваясь от матерей. Никто не хотел снова ютиться в душной духоте человеческого жилья, когда пронзительный вечерний воздух манил горьковатым ароматом расцветающей черемухи.

Время шло, а вместе с ним стихали детские голоса и густели тени в проходах промеж низеньких домишек. Крадучись, подбирались все ближе к дому Гостяты две широкоплечие фигуры.

— Зря пришли, — проворчал Зоран. — Не будет нам сегодня удачи…

— Почем знаешь? — пробормотал Лютый, устраиваясь поудобнее на широком пеньке. Ежели придется ждать до самого утра, он подождет.

— Гостята ее не хуже цепной собаки стережет, — сплюнул Зоран голодную слюну. — А мы уже битый час вокруг слоняемся. Плохой план!

— Ты чего сердитый такой? — усмехнулся Лютый. — Третьяк сказал сторожить, значит будем ждать, покамест не выйдет.

— Чудно, что ты такой добрый, — огрызнулся Зоран. — Морда сияет, словно у кота после миски сметаны. А други наши, покуда мы тут торчим, олениной жареной балуются.

— Боишься, что тебе не достанется? — хмыкнул дружок.

— Не твоего ума дело, — буркнул Зоран и отвернулся.

От бревенчатых стен тянуло теплом и сытным духом копченого мяса. Удачной была охота в первые дни цветня, удалось сделать хороший припас в селении Третьяка. Даже в доме бедной вдовы под потолком висели шматки кабаньего сала и копченные лосиные ребра. Зоран втянул ноздрями ароматный дымок и кинул злобный взгляд на товарища.

— А чего он нас вдвоем послал? — недовольно пробормотал он. — Ты что один с ней не совладаешь? Может, ты сначала посторожишь, а я опосля тебя сменю?

— Чего ты разнылся, как девка? — сердито шепнул Лютый. — Хочешь, иди. Я и без тебя справлюсь. А то больно шума от тебя много.

— Ладно, — примиряюще хлопнул его по плечу Зоран. — Не сердись. Я токмо добегу до наших и назад. И тебе кусок прихвачу.

Лютый раздраженно отмахнулся и замер, прислушиваясь. Он уже не видел, как короткими перебежками уходил прочь его напарник. Чутье охотника подсказывало, что добыча близко.

К дому со стороны деревенской площади торопились девичьи шаги. Прохладу весенней ночи подсветил узкий серп месяца. Он не даст заблудиться в темноте спешащим на встречу подружкам.

Короткий стук в бревенчатую стену, и из-за тяжелой шкуры выглянула Неждана.

— Наконец-то! — осветилось радостью краснощекое лицо. — Заждалась я вас уже.

— Матушка не пускала, — выдохнула Улита. — Все боится чего-то. А я света белого не вижу. Так целый день у порожка и сижу.

— И моя, — поддакнула Зоряна. — Ужо как я плакала, просила ее на речку постирать меня отпустить. А она губы сжала, побелела вся и хворостину в руки хвать! Так мои слезы сразу-то и высохли.

— Вас хоть, ночью выпустили до меня добежать, — сердито сказала Неждана, — а я дальше той скамейки и шагу ступить не могу. Сестрички с утра до вечера на полях бегают, а мне в постылой избе сидеть приказано. Вы мою матушку знаете. Пришибет, если спорить начну.

— Это они убивца боятся, — со знающим видом сказала Улита. — Прошлым вереском бродяга страшный меня чуть в лес не уволок. Оттого и не пускают. Вот как Ратибор всех оборванцев из леса выгонит, тогда и свобода наша настанет.

Лютый напряг уши. До чего же нежный голосок у его суженой! Так бы и сидел у ее ног, слушал. Неважно какое слово с ее губ слетает, каждый звук для него — словно песня.

Сердце гулко стучало в груди, волновалось. Всего в паре сажен сидят девушки на невысокой еловой скамейке. Вот бы подползти поближе и затаиться за спинами, чтобы вдохнуть чарующий запах ее волос!

Как же хочется увести Улиту за собой в залитую серебряным лунным светом ночь! Спрятать ее ладонь в своей и не спать до самого рассвета. А как начнут свои первые трели соловьи, уснуть рядом с ней в стогу ароматного сена.

Вместо этого он должен украсть толстощекую Неждану. Как же несправедливы к нему боги! Ради Улиты он готов забыть поле брани и вести жизнь мирного селянина, лишь бы не увидеть печали в ее глазах. Он бы отмыл свои руки от крови и перестал бражничать с друзьями… Эх, мечты!

Лютый вздохнул и постарался успокоить свое сердце. Третьяк пообещал, что девушка станет его женой. А раз сказано было такое слово, значит, так и будет!

Журчали в темноте девичьи голоса, а из-за разлапистой ели подбиралась к ним плечистая фигура. Неслышно ступала мужская нога, словно подкрадывалась к пугливой лани, что мирно щиплет у ручья весеннюю траву. Вот уже стоит он совсем рядом, едва ли не нависая над ними могучей тенью. Хоть бы одна обернулась и подняла тревогу! Но не слышат его юные девы, слишком глубоко погруженные в беседу.

Первой засобиралась домой Зоряна:

— Завтра батюшка обещал отпустить меня с братьями. В березовую рощу пойдем, сок собирать. Может и тебя с нами отпустят, Неждана?

— Нет, — горестно вздохнула она. — Матушка моя совсем из ума выжила. Даже к порогу близко не подпускает и дома со мной сидит. А ежели уходит, тогда соседку присылает.

— А я попрошусь с тобой, можно? — прозвучал серебряный голосок Улиты. — Мне не с кем в лес сходить, а одну не отпустят. Ратибор строго-настрого матери наказал, чтобы за околицу не пускала.

— Ой, а мне токмо в радость будет, — просияла Зоряна. — С братьями-то знаешь как скучно! Ни тебе песни спеть, ни посмеяться. Бежим скорее до твоей матушки. Попросим, чтобы отпустила.

Лютый с тоской смотрел на ее тонкий профиль, который словно светился в голубоватом сиянии новорожденного месяца. Неужели она сейчас уйдет? Он уже почти забыл, зачем пришел к домику Гостяты. Так велика была его страсть к юной сестре Ратибора.

Руки комкали мешок, чтобы хоть как-то унять крупную дрожь, охватившую тело. Лютый сжал зубы и заставил себя успокоиться. Он проводил взглядом удаляющиеся во тьму фигуры и уставился на сидящую перед ним девушку. Всего несколько шагов отделяло его от добычи.

Нога поднялась и опустилась. Еще один шаг. Охотник замер, прислушиваясь: не идет ли кто? Он совсем забыл про своего напарника. Как бы тот ни помешал своим внезапным появлением.

Вокруг было тихо. Лишь пролетел над головой угрюмый филин, мерно взмахивая широкими крыльями. Неждана потянулась и посмотрела в звездное небо. И пора уже идти в дом, а как же не хочется! Воздух такой свежий, так и течет сладостной рекой. После дымной землянки не надышишься!

— Неждана! — раздался властный голос матери.

Лютый вздрогнул и сделал шаг назад.

— Да, матушка? — приподнялась со скамейки девушка.

— В дом иди, лучину пора гасить, — потребовала Гостята.

— Еще пару минуточек посижу, — попросила Неждана. — Уж больно ночной воздух сладок!

— Добро, — смягчилась мать. — Токмо недолго, сил нет, как спать хочется.

Лютый напряженно слушал разговор. Ежели не поторопится, тогда прямо из рук уйдет девка. Несколько бесшумных прыжков — и на голову Нежданы опустился холщовый мешок. И пикнуть не успела, как зажали рот сильные руки. Никто не увидел злодейства, что творилось за стенами бревенчатых домов. Даже месяц и тот стыдливо прикрыл глаза и скрылся за набежавшие из ниоткуда тучки.

Глава 27

Вечером двадцать шестого цветня к воротам подошел седой человек, ведущий на поводу сивогривого коня.

— Кто таков? — с подозрением оглядел его незнакомый сторож.

— Колдун, — ощерились в улыбке потемневшие зубы.

Сторож дернулся, не зная, отступить али трубить тревогу. Потные пальцы сжали бычий рог, а глаза испуганно заерзали по бородатому лицу. Шмыг был из новеньких, пришел с последней партией наемников, которые разместились на постой за пределами селения. Ему же выпала честь стоять на воротах и иметь свой угол. Оттого и волновался, не знал, как поступить с пришлым колдуном. Вдруг важный человек? А может, и не колдун вовсе?

— Ты Зорана кликни али Лютого, — усмехнулся ведьмак и отступил в сторону. — Шалашик мой на берегу стоял, да за зиму развалился. Мне, словом, надобно с Третьяком перемолвиться. Он рад мне будет, не боись.

— Ежели пристанища на ночь ищешь, — шмыгнул носом юнец, — тогда напрасно это. Ни одной свободной клети не осталось.

Некрас улыбнулся невежеству юного стража и терпеливо сказал:

— Мне хватит охапки сена и чаши свежего молока. Ежели не найдешь воинов и не посмеешь потревожить Третьяка, позови Гостяту. Она моя давняя знакомка.

— Гостяту? — неуверенно повторил Шмыг. — Так слегла она. Уже третий день как больна. Дочь у нее пропала.

Вспыхнули глаза ведьмака яркой зеленью, целое мгновение сияли, покуда не заметил он изумление на лице малодушного стража, — притушил. Целая буря разыгралась в его груди. Другой дорогой шел он в этот раз, через деревню Невзора. Думал, что успеет, а выходит, нет, проворонил, — уволокли уже юницу проклятые злыдни.

— Давно пропала? — просипел он.

— Так, три дня токмо и минуло, как пропала, — ответил сторож и на всякий случай отодвинулся подальше. Старик и правда колдун, раз в глазах болотный огонь горит. Знал бы, что Третьяк с нечистой силой водится, вовек бы не пошел в его дружину.

— Держи коня, — сунул Некрас поводья в дрожащие руки и стремительно вошел в приоткрытые ворота.

Шмыг силился открыть рот, чтобы остановить нарушителя границы, но изо рта вылетали нечленораздельные звуки, мало похожие на человеческую речь. Поводья выпали из вялых пальцев, но конь и не думал никуда уходить. Он, склонив шею, стоял рядом с мощным частоколом и обрывал пробивающуюся из влажной земли зелень.

Ноги сами несли его к знакомой землянке. Сердце полнилось надеждой, что еще не все потеряно. Ежели токмо три дня минуло, значит, не успели еще демоны заронить в душу девушки свое семя. Неждана не из робкого десятка, ее так просто на испуг не возьмешь. А может, и в деревне еще девица, до травня-то еще несколько ден осталось.

У входа притулилась знакомая, худенькая фигурка — Есения!

— Ну, здравствуй, малая, — улыбнулся он, радуясь при виде спасенной сиротки. — Матушка твоя дома?

Девочка сверкнула на него острыми глазками, наморщила лоб, пытаясь припомнить, отчего же так знаком ей этот чудной старик. Потом быстро закивала и отодвинулась от прохода — вспомнила.

Гостята тихо стонала в темной, прохладной глубине. Вокруг суетилась соседка, обтирая бледное лицо влажной тряпицей.

Некрас кивнул помощнице, которая испуганно попятилась к выходу. Вспомнила, видно, грозного старика.

Глаза больной слепо смотрели в потолок, не признавали дорогого гостя.

— Гостята, — тихо позвал он и накрыл ее пальцы горячей ладонью. — Проснись, милая. Это я, Некрас!

Первый раз он произнес во владениях Третьяка свое имя. Знал, что говорит с другом, которому можно довериться. Да токмо не слышит она его, надломился стерженек внутри и ушла душа в сумерки. Вызволять надобно! В таком деле промедлишь — и навеки вечные человек потеряется. Кто за сиротками тогда приглядит, да на ноги поставит?

— Гостята, — снова прошептал он. Нет, не слышит она его зов.

Рука нырнула в мешок, ощупывая опытными пальцами теплые мешочки. Каждое снадобье говорило с ним на своем языке — захочешь, не перепутаешь.

— Есения, — позвал он. — Сестрица твоя где?

— Корову доить пошла, — шепнула девочка, — а я маму сторожу.

— Водицы плесни в чашу, — ласково попросил ведьмак. — И не бойся, скоро полегчает матушке. Кровь ей дурная в голову бросилась, вот она зубы-то разжать и не может. Тело ее замерзло будто, понимаешь?

— Нет, — помотала головой Есения и испуганно сунула ему в руки чашу, полную воды.

— Ну беги, — кивнул он на выход. — Сиди покуда у порога и никого не пускай.

Яркие рубиновые крупинки летели в воду, превращаясь в кровавые капли, тонущие в глубине бурлящей реки. Словно и не чаша была в его руках, а водоворот, ведущий туда, где бродила неприкаянная душа Гостяты. Такое снадобье даже к губам подносить не надобно: скажи нужные слова, и рубиновая влага тут же вскипит и окутает больное тело живительным туманом, осядет на посеревшей коже и впитается внутрь, чтобы разбудить уснувшую крепким сном кровь.

Первый глубокий вздох и порозовевшие щеки сказали ему, что он успел. Некрас с облегчением выдохнул и крепко сжал пальцы просыпающейся женщины. Ласково смотрели его глаза на рано постаревшее лицо ее. Как же дорога ему стала эта вдовица из селения заклятого врага! Казалась она ему такой сильной, а видишь, как подкосила ее беда. Шутка ли — вторую дочь потерять…

— Колдун? — изумленно распахнулись ее ресницы.

— Он самый, — просияло бородатое лицо. — А ты кого ждала?

— Дочка моя, колдун, — быстро зашептала она. — Пропала вчерась, а я как узнала, так сразу меня по голове словно дрыном. В глазах потемнело и не помню ничего.

— Три дня уже прошло, — вздохнул ведьмак.

Гостята охнула и попыталась сесть, но ослабевшее тело не слушалось, и она в изнеможении опустилась на постель.

— Ты полежи, милая, — похлопал он ее по плечу. — Дай себе сил набраться. Расскажи, что знаешь?

— Я ее с самой весны за порог не пускала, — всхлипнула она. — Берегла ее от поганца. Токмо, когда темнело выпускала глотнуть свежего воздуха, чтобы совсем не зачахла. На скамеечке она сидела. Я ее кликнула, а она еще на минуточку попросила остаться. И как сквозь землю провалилась…

Голова Гостяты заметалась на подушке, не в силах удержать рыдания.

— Третьяк? — угрюмо спросил ведьмак.

— А кто же еще, — завыла она. — Он али его приспешники. По всем городищам собирает себе разбойников. Родичей своих слушать не желает. Доченьку младшую мою решил загубить, мало ему Есении!

— Еще не поздно, — быстро прошептал Некрас и оглянулся, будто боялся, что его подслушают. — Тебе бы повидаться с ней и слова мои передать.

— Да кто ж мне ее дозволит увидеть? — промелькнула надежда в заплаканных глазах. — Он, поди, увез ее уже из деревни.

— Не время еще, — помотал головой ведьмак. — Чую, что рядом она. У верных людей спрятал ее паскудник.

— Что делать, колдун? Подскажи, — жарко зашептала Гостята, схватив его руку.

— Я пойду к нему и скажу, что ты приняла свою судьбу, — задумчиво сказал Некрас. — Просишь, мол, свидеться с дочерью перед отъездом и благословить. Может, он и домой ее отпустит. Чего неволить девку раньше времени?

— Сходи, колдун, — до боли сжала она его пальцы. — Я бы ему, и сама в ноги упала, дак не послушает меня разбойник. Ты моя последняя надежа.

***

Третьяк важно сидел за столом и крошил в кулаке подсохшую ячменную лепешку. Крошки летели мимо чаши с молоком, но он не замечал этого. Его глаза были прикованы к суровому лицу седобородого гостя. Тот без труда выдержал нахальный взгляд бледно-голубых глаз.

— Предупреждал я тебя, Третьяк, — разжал губы Некрас, — что не след тебе темным столь юную деву в невесты предлагать, а ты не послушал.

— Другой нет, — криво усмехнулся хозяин. — Придется им взять то, что предложено.

— Вижу, что не боишься ты гнева демонов, — вернул ему усмешку ведьмак. — Видно, мало тебе потерянных посевов, хочешь и среди скотины падеж накликать.

Третьяк едва заметно побледнел.

— Прошлым годом не по-людски дело было, — продолжил приободрившийся ведьмак, — так этим еще хуже. Хочешь, видно, не подношение, а подачку темным духам кинуть. Ни тебе проводов невесты, ни материнского благословления.

— Что еще за нелепица? — поперхнулся Третьяк и отложил ложку.

— Демоны, что и люди, любят обряды красочные, — огладил бороду Некрас. — А ты им невесту как кошку драную подкинуть хочешь. Нехорошо это.

— Гостята не в жисть своего благословения не даст, — глухо сказал он, теряя свой важный вид. — Какая же мать свое дитя на растерзание кинет?

— Правильные слова нужно найти, — слегка улыбнулся ведьмак, чувствуя, что победил. — Великую честь оказали вам демоны, ежели хотят невесту из вашего рода. Здесь нечего стыдиться. Девушку нарядить в одежды праздничные и всем честным народом на пир прощальный собраться. Вот как оно должно быть!

Третьяк недоверчиво посмотрел на Некраса. Шутки, что ли, колдун с ним играет? Да Гостята вой на всю деревню подымет, о каком пире он говорит?

— Шума много будет, — уклончиво сказал Третьяк и снова склонился над чашкой. — Вздорная она баба! Такая и с кулаками может кинуться.

— Оставь это мне, — поднялся со своей скамьи ведьмак. — Дурой она будет, ежели от такой чести откажется. А коли супротивничать станет, тогда и без ее благословения обойдемся.

— Добро, — кивнул Третьяк. — Иди. Думать буду.

***

В темном углу шевельнулась туго спелёнатая кукла, жалобно замычала. Лютый с раздражением поднялся со своей лежанки. Что ей еще надобно? До ветру вечером водила ее Дарина. Спят уже все, а она все возится.

Он засветил лучину и подошел ближе. Отсвет выхватил из густой темноты испуганные глаза. Рот, стянутый кожаным ремнем, чтобы не поднимала шума. Между бровей собрались бисеринки пота, стекая к глазам горько-соленой слезой.

— Чего тебе? — присел он рядом. — Накормлена, напоена. Что еще тебе надобно?

Неждана замотала головой и отодвинулась подальше от ненавистного лица.

— Будешь шуметь, мешок на голову надену, поняла? — пригрозил Лютый. — Со дня на день в лес тебя отвезем, недолго осталось. Там вдоволь наорешься.

Неждана энергично закивала, обещая не шуметь. Лишь бы отошел от нее этот звероподобный мужик. До смерти она боялась почувствовать на своем теле его руки. Знать бы, зачем он ее сюда приволок.

Дарина молчит. Как ни просила она ее умоляющим взглядом развязать ей рот, та токмо отворачивается и прячет свои глаза. А когда кормит ее, зверь этот дикий рядом сидит, — ни одна из них не смеет слова вымолвить.

Больно и неудобно ей лежать на деревянных полатях, но еще больнее и горше внутри. Лишь далеко за полночь забылась пленница тяжелым беспокойным сном.

Когда очнулась, у ее постели уже сидел другой мучитель. Глаза Третьяка брезгливо скользили по одетой в грязную рубаху девушке. Волосы всклокочены, веки покраснели и опухли. Хороша невеста, нечего сказать!

— Собирайся, — потянул он ее за рукав. — Дарина тебе уже приданое приготовила, а ты еще в бане не была.

Неждана шевельнула связанными ногами, и в воздухе сверкнул острый нож, перерезавший путы.

— К матери иди, — разрезал он ремень, стянувший лицо. — Днем будет тебе баня, а вечером проводы. И не вздумай бежать, мы тебя из-под земли достанем!

Глава 28

Уже второй час пошел, а они все сидели, крепко прижавшись друг к другу. Мать всхлипывала, не в силах разжать рук, обнимающих дочь.

Некрас тяжело вздохнул. Время неумолимо, скоро уже придут девушки, чтобы увести Неждану в жаркую баню, а он еще своего слова не сказал.

Гостята спиной учуяла его взгляд, обернулась.

— Неужто пора? — обтерла она слезу, катившую по щеке.

— Пора, — кивнул ведьмак и обратил свой взор к Неждане. Опухшее от слез лицо мало напоминало лик счастливой невесты. Глаза ее блуждали по закопченным стенам, словно прощаясь с отчим домом.

— Неждана, — ласково произнес он ее имя. — Тяжко тебе пришлось, знаю, а всеж-таки собери все свои силы, девонька. Испытание тебе предстоит нешуточное.

— Испытание? — вяло повторила она.

— Да, — сказал он. — Не буду правды от тебя таить. Предназначена ты в жертву темным духам, что испокон веков промеж людей обретаются и в поисках добычи рыщут.

— Отчего же Лютый сказал, что я невеста? — всхлипнула Неждана.

— Так и есть, — вздохнул Некрас. — Однако свадьба эта темная и кровавая.

— Я умру? — спросила Неждана неожиданно тоненьким голосом.

— Не дозволим мы этого, — прогудел ведьмак. — Пущай играют свою свадьбу, ежели им хочется, да токмо невеста наша на нее не явится!

— Как же это? — подсела с боку Гостята. — Бежать предлагаешь? А Третьяк? Он ведь не даст уйти.

— Бежать, — подтвердил Некрас, — однако не от Третьяка, а от демонов, покамест они не поняли, да в погоню не бросились.

— Неужто нет другого хода? — прикусила губу Гостята и опасливо глянула на порог, — не подслушивает ли кто тайной беседы.

— Нет, душенька, — с сочувствием посмотрел на нее ведьмак. — Однако снадобье есть в моем мешке тайное. Оно-то и поможет дочери твоей свой страх превозмочь. Ибо страх — это самое страшное оружие и самое главное лакомство темного духа!

Гостята качнула головой в знак понимания, однако не было в ее взгляде уверенности, а только тоска и боль за свою несчастную дочь.

Ведьмак перевел свой взгляд на Неждану и мягко спросил:

— Ты ведь не из пугливых? В лес не раз одна хаживала, небось? Да и с топором научена управляться?

Неждана кивнула, внимательно прислушиваясь к словам старика. Слово «топор» ей понравилось. Ежели будет у нее оружие, тогда не страшен ей ни зверь лесной, ни случайный бродяга.

— Я топор спрячу в месте тайном, — тихо сказал он и сунул ей в руку берестяную коробочку. — Здесь хранится снадобье огромной силы. Оно лишит тебя страха и станешь ты невидима для темного глаза. Собьет сей порошок демона со следа и даст тебе лишний день ходу. Однако помни, что бесстрашие и свою изнанку имеет. Бойся безрассудства! Иначе заведет оно тебя в болото, либо в пасть дикому зверю.

Неждана с любопытством завертела в руках магическую коробочку.

— А теперь пора мне, — поднялся со скамьи Некрас. — Мать подскажет тебе, у которой родни схорониться. Я же место найду укромное на берегу ручья. Растет там юная березка. Она там одна, единственная среди дремучего ельника, не перепутаешь. Неподалеку топор и припрячу.

Как оглушенная, сидела Гостята и не верила в слова колдуна, но иного выхода у нее не было. Она повернулась к дочери и, взяв в руку уголек, стала чертить на столешнице перекрестие лесных дорог.

***

К дому Гостяты шла вереница молодых женщин. Те, что постарше, сбились кучками на деревенской площади, шептались. Неужто по доброй воле Гостята отдает свою дочь? Качали головами, не верили, бросая вслед мойщицам пучки ароматных трав — отгоняли бесовскую нечисть.

Неждана шла, гордо подняв голову, не пряча опухшее от слез лицо. Пусть все видят, как горюет дочь Гостяты. Так уж заведено на проводах: слезы лить, нечему тут дивиться.

Лишь тонкий собачий вой говорил о том, что неладное творится в родовом селении Третьяка. Чисто покойницу оплакивал старый деревенский пес Хват, пугая малолетних ребятишек.

Мойщицы вели юную невесту в баню. Упала к ногам серая рубаха, и нагая девушка вошла в темную клеть, клубившуюся обжигающим паром. Защипало глаза дымным чадом от каменки, где у дальней стены плясали всполохи пламени. Нынче дым пах по-особому: к сосновому духу примешивался тонкий аромат ромашки, зверобоя и хмеля. Ноги боязливо ступили на деревянный пол, усыпанный душистыми травами, призванными отгонять злых духов. Парить невесту было решено по всем правилам, чтобы не подумали демоны, что брезгуют люди из рода Деяна Метелицы родством с нечистой силой.

Текли по лицу чумазой невесты слезы, а за бревенчатыми стенами бесновалась и выла ее мать, окруженная сердобольными соседками.

— Да не убивайся ты так, — шепнула Маруша. Ее блеклые глаза были наполнены слезами. Токмо непонятно были ли это слезы сочувствия, а может, облегчения? Тоже ведь мыкала бедняжка вдовью долю, но повезло ей чуть больше — на защите семьи стоял старший сын, Добронег.

Гостята перевела на нее злые глаза.

— А ты бы лучше помолчала, Маруша, — прошипела она. — Это ведь не твою дочь на свадьбу к темным увозят.

— Ты же сама свое благословение дала, — отпрянула от нее соседка.

— Дала, — опустила голову Гостята, вспоминая, что не к месту ее злоба. Должна доиграть она до конца, чтобы до Третьяка не дошло чего лишнего. — Честь это для нашего рода, и в этом году Неждана была избрана нечистым своей невестой. Разве могла я отказать? Кто мы такие без покровительства светлых и темных сил?

— Так, так, — кивали соседки, морща обеспокоенные лица.

— Сегодня моя дочь, а завтра твоя, — не удержалась Гостята, кидая взгляд на задрожавшую от страха Марушу. Знала, что это злоба и обида в ней говорят, но не было моченьки терпеть свою боль, вот и плеснула ей в сторону, словно кипятком.

Соседки потрясенно смотрели на убитую горем мать. Ежели такая боевитая жинка, как Гостята, уступила воле Третьяка, тогда как другим быть? Ведь права она: за этим травнем наступит следующий, и снова распахнется голодная пасть в поисках жертвы.

Сердце каждой сжалось от ужаса и заплакало, вспоминая юные лица своих дочерей.

Мужчины стояли поодаль, не вмешиваясь в печальный обряд. Будет наполнен этот день грустью и тоскливой песнью. Должна выплакать свое горе мать, провожающая на чужбину ненаглядную дочь.

Третьяк прохаживался вокруг длинного стола, внимательно наблюдая за родичами: не замышляют ли они чего поганого против своего старейшины? Уступил он уговорам колдуна, однако не было уверенности в груди, что не взбунтует обозленный народ и не заступится за Гостяту.

Тихо все покуда. Мирно ведет себя крикливая вдова и добровольно готова отдать свою дочь. Чудно! Видно, имеет колдун над Гостятой власть великую, раз сумел уговорить не поднимать шума.

Чуть в стороне стоял Ратибор и хмурил густые брови. Третьяк на мгновение остановил на нем взгляд. А ведь и не заметил он, как возмужал его братец. Больше не юнец, когда-то преданно ловивший каждое слово, вылетавшее из его рта. Все чаще сторонится старшего брата и собирает вокруг себя молодежь.

Он снова глянул на мрачное лицо Ратибора и вспомнил, что хотел поговорить об Улите. Однако, не время сейчас такой разговор вести. Ишь, как сверкают глаза из-под насупленных бровей! Не одобряет, видно, братец его деяний. Ничего, наступит время, и он поймет, что негоже идти против ветра и биться с теми, кто сильнее тебя. Не уступишь темной силе, и она сотрет тебя в порошок.

Третьяк усмехнулся своим мыслям и отвернулся. Снова впился взглядом в лица женщин. Что принесет ему год грядущий? Будут ли противиться матери следующим травнем, али отдадут ему ту, на которую он укажет?

Видел он в глазах страх и покорность своей судьбе. Значит, не будут!

Самодовольно расправив плечи, он зашагал к своему дому, узнать, собран ли праздничный наряд и все ли готово к отъезду Нежданы.

***

Копыта ступали по влажной земле, оставляя приметные вмятины. Сыпался на спины мелкий дождь. Шли кони торопливо, повинуясь нетерпению всадников, которым невмоготу было больше оставаться в деревне. Немало видели они на своем веку прощальных песнопений и плача по дочерям, однако никогда еще рыдания эти не были такими настоящими. До самого нутра продрал Ратибора горький стон безутешной вдовы. Не выдержал. Скрипя зубами от бессилия, он сделал знак своим близким друзьям и сбежал. Пусть сердится Третьяк, однако нет сил ему видеть исплаканное лицо Нежданы, обряженной в праздничные одежды. Словно насмешка это! Неужто нет другого пути?

Лица друзей темнели недовольством. Чуяли юные сердца, что творится в родном доме неприглядное. Полнилась отвагой грудь, и хотелось выступить против, но как пойдешь без вождя? Давно шепчутся недовольные голоса под земляными крышами, да токмо вслух сказать никто не осмеливается.

Добронег, старший из четверых соратников Ратибора, выехал чуть вперед и искоса глянул в насупленное лицо друга:

— Неждана плакала очень.

— Знаю, — еще ниже опустилась его голова.

— Милица в доме спряталась и уши зажала со страху, — вздохнул Добронег, вспоминая до смерти перепуганную сестру.

— Угу, — буркнул Ратибор.

— Матушка боится, что Третьяк сестру мою заберет следующим травнем, — глухо сказал он.

Ратибор перевел глаза на друга, вздохнул, не зная, чем утешить.

— А ежели он Улиту надумает со двора увести? — гневно сверкнули голубые глаза. — Ты и тогда молчать будешь?

— Улита сестра его, — пробормотал Ратибор. — Не посмеет он на нее руку поднять.

— А как же Милица? — вскричал Добронег и обернулся к друзьям. — А Зоряна — сестра Черняты? Их-то не жалко? Пущай забирают демоны?

— Что же ты мне душу рвешь? — стиснул зубы Ратибор. — Что ждешь от меня? Чтобы я против Третьяка бунт поднял? Не бывать этому! Он брат мой старший и наш старейшина.

— Не зря сказывал дядька Ждан, что ты как щенок за Третьяком бегаешь, — сплюнул Добронег и натянул поводья, поворачивая коня. — Беги дальше в лес, а мне с тобой не по пути! Я возвращаюсь и буду рядом со своей сестрой, а ежели понадобится, то заберу ее и мать и уйду с ними к болотным топям, куда не дотянется лапа Третьяка.

Чернята дернулся было вслед за другом, но передумал. Горяч Добронег, в гневе много лишнего слетает с его губ. Ничего, остынет и помирятся старые товарищи. Не впервой.

***

Дружана стояла у ворот, встречая первые бледные лучи показавшегося за полями солнца. Она ежилась от холодного воздуха, заползающего под рубаху, и, переступая босыми ногами, плотнее кутала плечи теплым платком. Тревожно вздыхая, щурила близорукие глаза, всматриваясь в далекую полосу соснового бора.

Как сорвался вчера с места Ратибор, в суматохе никто и не заметил. Уехал и слова никому не сказал. Когда ждать? Куда понесли его быстрые ноги в этот раз? Хоть и не юнец он больше, а материнское сердце все едино сжимается тревогой каждый раз, ежели уходит он из отчего дома надолго.

Шум и негромкие возгласы за спиной заставили ее оглянуться. По улице шла процессия из шести мужчин, окружившим кольцом невысокую фигуру девушки с головой, закутанной в накидку. Когда ее ослабевшие от страха ноги отказались сделать следующий шаг, Лютый взял ее за руку и потащил за собой.

Дружана содрогнулась от жалости и отвращения к грубому верзиле, который делал еще горше последние шаги Нежданы в этом мире. Ее взгляд метнулся за спины процессии, разыскивая еще одну фигуру. Гостяты нигде не было видно. Неужто не выйдет проводить дочь?

И лишь когда кони уже застучали копытами по твердой земле, поднимая пыль на проселочной дороге, из своего дома вышла Гостята, облаченная в дорожную одежду. Ссутулившись и не глядя по сторонам, она тяжело ступала по протоптанной вдоль домов тропинке. Рядом шли младшие дочери, испуганно жавшиеся к матери. Дружана поспешила навстречу, пытаясь заглянуть в потемневшее лицо.

— Куда это ты? — с беспокойством спросила она.

— Туда, — неопределенно махнула рукой Гостята и плотно сжала губы, показывая, что не желает вступать в долгие разговоры.

Прибавив шагу, она торопливо зашагала к воротам, куда уже подъезжала телега, в которой сидел старый конюх Ждан.

Глава 29

Волчок, положив голову на передние лапы, терпеливо наблюдал за хозяином. Тот вытер выступивший на лбу пот и натянул на колоду свежую беличью шкурку. На солнце сверкнуло острие ножа, заскользившее по влажной пленке. Во все стороны полетели белесые ошметки, и пес забеспокоился, учуяв томительный запах мяса.

Мила стояла за спиной, наблюдая, как ловко орудуют ножом опытные руки. Янислав был умелым охотником и метко бил белку — с таким мужем ей не грозила голодная смерть.

Почувствовав ее взгляд, он обернулся и, ласково улыбнувшись, протянул ей очищенную шкурку. Мила быстро отвела взгляд от изувеченного уха. Как ни прятал Янислав его в шапке густых волос, Мила все равно видела торчащий кончик.

Внутренне содрогнувшись, она присела на корточки и, склонившись над деревянным корытом, стала промывать беличью шкурку.

С головой погруженная в работу, она не сразу поняла, что в селении гости. Лишь когда сзади к ней прижались маленькие руки, Мила с удивлением обернулась и увидела младшую сестру.

— Аленка? — изумленно спросила она. — Откуда ты?

— Я с мамой приехала, — показала сестрица ровные белые зубы.

Мила бросила шкурку в воду и поднялась на ноги. Осмотрелась вокруг, но матери нигде не было видно.

— А где же матушка? — спросила она.

— Она к дядьке Умиру пошла, — погрустнела сестра.

— Почему? — подошел ближе встревоженный Янислав. — Случилось что?

— Третьяк Неждану забрал, — опустила голову девочка, теряя всю радость долгожданной встречи.

— Куда забрал? — удивился он.

Мила прикусила губу. Еще задолго условились они с матерью, что не будут рассказывать новым родичам о порядках в роду Деяна Метелицы. И теперь она не знала, как поступить.

— Увел за собой, как невесту, — пожала плечами Аленка.

Янислав перевел взгляд на жену. Та замотала головой, мол, ничего не знаю и слыхом не слыхивала.

— Пошли, — протянул он ей руку. — Сейчас все у батюшки разузнаем.

Мила нехотя взяла его ладонь и, внутренне сжавшись от страха, пошла следом. Что с Нежданой? Как Третьяк мог забрать ее сестру? Ведь она еще так юна. Вот оказывается отчего спасала ее матушка, выдавая замуж за Янислава… Кабы осталась она в родном селении, тогда бы ей, а не ее несчастной сестре ехать сейчас под сенью угрюмого ельника.

***

Его пальцы коснулись тонкого березового стволика, а с губ сорвался тяжелый вздох. Ему бы поплакать над могилкой Есении, но душа давно превратилась в бесплодный камень, и не выжать из нее ни слезинки. Березка шевельнула ветвями и вздохнула в ответ, загрустила. Знала ли она, что к ней на нежданную встречу идет через густые леса младшая сестра? Ведала ли, что могильный холмик обратится в тайник, что призван сохранить хотя бы одну невинную жизнь?

Березка прошелестела серебром листвы, словно ответила на его сокровенные мысли. Сказала, что знает и поможет. Не все земли сидят под дремучим ельником, есть к западу и березовые рощи. А как доберется Неждана до одной из них, тогда укроет беглянку от злого глаза Есения и ее белоствольные сестры.

Кабы мог, прижал бы Некрас березку к своей груди, но еще долгие годы до того, как юное деревце превратится в исполина.

Некрас стал осторожно рыть углубление, стараясь не разрушить могильного холмика. Сначала снял куски замшелой земли и отложил в сторону: будет чем прикрыть спрятанный в могиле топор.

На побуревший за прошедший год частокол, тяжело хлопая крыльями, опустился ворон. Склонив голову набок, он смотрел на человека, увлеченно роющего землю. На человеческую спину смотрел, а глаз видел иное — истекающее зеленоватым сиянием тело.

Ворон истошно каркнул и поднялся в воздух. Ему не место там, где пахнет черной смертью и клубится изумрудный туман. Духу леса не должно быть дела до тех, кто ведает, а уж до посланцев нечистого и подавно. Он останется в стороне от этой битвы.

Некрас обтер грязные руки о порты и потянулся за спину, где висел топор, сияющий остро наточенным лезвием. Из мешка появился кусок плотной белой ткани. Негоже оставлять топор неприкрытым. Не зря же он его так старательно точил. Тщательно обмотав лезвие, ведьмак уложил оружие в ямку и прикрыл кусками коры. Ежели успеет Неждана до первого дождя — тогда не случится ничего с его подарком. Главное, чтобы догадалась, где искать.

Положив на место комки замшелой земли, Некрас поднялся с колен и осмотрел потревоженную землю. «Ты уж прости меня, Есения, — вздохнул ведьмак. — Нет места надежнее, чем твоя могилка».

Покосившаяся калитка уныло скрипела на ветру. Как открылась она прошлым годом в последний раз, так и осталась незапертой.

Некрас заглянул внутрь двора. Мыши растащили последнее зерно, а то, которое обронили, проступило у порога нежной зеленью ячменных всходов. Ведьмак осторожно переступил хрупкие ростки и спустился в заброшенное жилище. Земляные ступеньки размыло весенними ручьями. В доме стоял сырой дух нетопленного с осени дома.

В углах потемневших бревенчатых стен гнездились пятна серебристой плесени. Некрас брезгливо оглянулся вокруг в поисках сухого местечка. На полу лежала опрокинутая скамья. «Сгодится», — подумал ведьмак, поставив ее стоймя.

Из пухлого мешка появился узел с мужской одеждой. Не предупредил ее, но девчушка она, вроде, догадливая, может, и развяжет узелок. В девичьей рубахе, ой, как нескладно по лесу будет бежать, намучается.

Закинув похудевший мешок за плечо, ведьмак стремительно взбежал наверх, с облегчением вдыхая терпкий воздух умытого дождем ельника. Он сделал все что мог, и пусть молится мать, чтобы успела уйти Неждана, покуда не добрались до лесной избушки темные духи.

***

Блестя голодными глазами, за столом сидели младшие девочки и наблюдали, как в миски льется наваристая похлебка. Второпях собиралась маманя, покидала в дорожный мешок сухарей, вот и весь провиант. Как мышки грызли девочки лежалые сухари, улегшись на дно тряской телеги и наблюдая, как бегут по небу громады облаков. А к вечеру второго дня ничего не осталось на дне мешка, так без завтрака в деревню Умира и заехали. Ничего, обед близок.

Умир сидел чуть в сторонке от стола и переводил глаза с лиц девочек на поджатые губы матери.

Сам предложил сначала накормить с дороги гостей, а потом уже и разговоры вести, а все же тревожно ему — какое такое дело могло Гостяту с места столкнуть? По дочери соскучилась?

Он искоса глянул на бледное лицо Милы, сидящей на соседней скамье. Жалась она поближе к мужу, будто испуганная чем-то. Не похоже это на его сноху.

Девочки торопливо заскребли ложками, стараясь поскорее утолить мучавший их в последние дни голод. Как только миски опустели, мать сделала знак, и они послушно вышли из-за стола. Незачем им слушать взрослые разговоры, когда на улице бегает веселая ребятня.

— Чего не ешь? — кивнул Умир на едва тронутую похлебку.

— Кусок в горло не лезет, — наклонилась над миской Гостята и нехотя зачерпнула ложку похлебки.

— Приболела али случилось чего? — придвинулся он ближе.

— Беда у меня, Умир, — выронила она ложку. — Дочь мою, Неждану, старейшина наш Третьяк в жертву задумал принести.

— Что? — поперхнулся Умир.

— Чтобы умилостивить богов, — тихо сказала она, — каждую весну он выбирает девушку и уводит в лес.

— В наших краях отродясь не было таких порядков, — ошеломленно пробормотал он. — Ты, верно, путаешь что-то? Светлые боги никогда не требовали человеческой крови.

— А слово мое и не о светлых вовсе, — заливаясь краской стыда, прошептала она. — Вождь наш ступил на кривую дорогу грабежа и разбоя. Сколько дальних деревень пострадало от его рук! И никто не мог дать отпора. Видно, немало темных духов сражалось в его рядах… А прошлым годом пришли они и потребовали оплаты!

В просторной землянке повисла тишина. Знаться с темными? Такой грех считался непростительным в здешних местах. Канули в лету древние, варварские обычаи, и деревянные истуканы на капище больше не ждали кровавых жертв. Так вот значит, с кем довелось породниться, — угрюмо глянул Умир на сына. Кабы знал заранее, не позволил бы привести в свой дом невесту из рода Деяна Метелицы. Да, поздно уже, скоро дитя народится у молодых.

— Что же ты летом мне не сказала? — с горьким упреком глянул он на Гостяту.

— Прости, Умир, — повалилась она на колени. — Дочь хотела спасти. Одну-то уберегла, а он, паскудник, за другой пришел. Некому нас защитить: ни отца, ни брата старшего нет у моих девочек. Теперь ты моя заступа, ибо дома никого не нашлось.

— Встань, — немного смягчился Умир, поднимая на ноги растрепанную женщину. — Чем могу я тебе помочь? Скажи! Приютить тебя и дочерей?

— Кабы могла, я бы осталась с вами подле дочери, — всхлипнула Гостята, — но ты же знаешь, что он придет и заставит вернуться.

— Но твои дочери в опасности, — кивнул он в сторону улицы, откуда доносились звонкие детские голоса.

— Дочки мои еще воробышки, — с нежностью улыбнулась Гостята. — Только одиннадцать годков этим летом будет Аленке, а Есения и того младше. Не о них речь.

— Тогда о ком же? — удивился Умир.

— О той, кого увел Третьяк, — быстро зашептала она. — О Неждане моя мольба. Уговорились мы, что не будет она ждать своей участи, а станет пробираться к людям. Спрячь ее Умир, прими ее, как младшую дочь.

— А Третьяк? — мелькнуло сомнение в глазах старейшины. — Что, ежели прознает?

— Я не скажу, так и ваши сумеют удержать язык за зубами, — уверенно сказала она. — Строгие в твоем роду людишки, Умир. Ни единой сплетни из ваших ворот не вырвалось, оттого и вера тебе великая. Ежели не ты, никто не убережет.

— Как же она найдет дорогу? — поднялась со своего места Мила. Глаза ее были полны тревогой и облегчением, что не отказал свекор в просьбе матери.

Сидела, слушала тяжелый разговор и даже дышать боялась, чтобы не пропустить важного слова.

А теперь волнение заполнило грудь — проснулось и зашевелилось под сердцем дитя.

— Она же дальше соснового бора никуда не ходила, — сделала она еще один шаг к столу. — Как же она дойдет?

— Я на тряпице ей угольком дороги начертала, — смущенно сказала Гостята, — те, которые в памяти сохранились.

— А сколько дней ходу? — спросил Умир.

— Не знаю, — опустила голову Гостята. — Пешая, да по незнакомому лесу, а идти от самых северных топей.

За спиной ее с грохотом упала на пол скамья. Гостята испуганно обернулась. Позади стоял Янислав, лицо его несло на себе печать сосредоточенной решимости. Он прошел к столу и сел напротив своего родителя.

— Ни за что ей не дойти, отец, — глянули ясные глаза. — Бродяг в лесах немеряно, а к северу места рыбные. Они зиму в городищах переждали и на вольные хлеба потянулись. Юная дева покажется им сладкой добычей.

— Что предлагаешь? — сложил Умир на груди костистые руки.

— Ехать нужно к северным топям, — взволнованно сказал Янислав. — Искать Неждану.

— Кто же поедет? — осторожно спросил его отец.

— Я, конечно! — улыбнулся Янислав. — Больше некому!

— Я почти потерял тебя прошлым листопадом, — с ласковой печалью посмотрели на него глаза отца. — И вот ты снова собрался на встречу со злом.

— Я больше не юнец, батюшка, — покачал головой сын. — Дорога мужа — это путь, полный преград и опасностей. Разве не так ты меня учил? Кто поможет бедной вдове, ежели не мы?

Гостята молча стояла рядом с дочерью, обнимая ее за располневшие плечи. Не ошиблась она в выборе нового родича. Мила задумчиво следила за лицом мужа и первый раз не замечала обрубок изуродованного уха.

Глава 30

Серко взволнованно заржал. Видно, узнал знакомые места и вспомнил ласковые руки, что кормили его долгие зимние месяцы.

Некрас ловко спрыгнул на землю и взял коня под уздцы. Дальше пешим пойдет, чтобы было время у дозорных Невзора распознать того, кто нарушил границы.

Тихий вокруг стоит лес, а он всем телом чует, как ползут по нему, ощупывая лицо, внимательные глаза, и едва слышно натягивается тетива лука.

Не спешил Некрас, давал себя разглядеть, как следует. Даже присел на минутку на поваленное ветром дерево, показывая, что пришел с миром. Серко мирно бродил неподалеку, радуясь случаю перехватить пучок-другой зеленевшего вдоль обочины мятлика.

Раз не свистит стрела, значит, признали его дозорные — дали добро на проход к укрытой за озером деревеньке. Ведьмак одобрительно кивнул головой и свистом подозвал коня. Дальше идти надобно, дело-то к вечеру движется, а ему бы еще с Невзором повидаться.

Дорога бежала вокруг озера, то выбегая на берег, то снова ныряя в густой осинник. По этой-то дороге и вел его прошлым годом Невзор, когда взял в пленники.

Некстати вспомнились черные глаза Марены, вспыхнули перед внутренним оком яркой картинкой и погасли. Доехать до ведьмы надобно, разузнать про житье-бытье. К ней-то ведь и шел, да в последний момент передумал и повернул коня к рыбацкой деревеньке.

Ни разу не спросил ее Некрас о темных, а ведь она ведьминской крови. Неужто не приходили к ней и не требовали должок? А ежели требовали, тогда чем заплатила?

Мутной пеленой подернулось все внутри, как всякий раз делалось, когда вспоминал черноокую ведьму. И ползли отовсюду непрошенные сомнения: могла ли она спасти старую Владу, а ежели могла, то почему не спасла?

Одна картинка сменилась другой, и вот уже стоит перед ним белокурая Славяна: прозрачен взор и чисты ее помыслы.

Лицо ведьмака разгладилось, суровый взгляд сменила теплая улыбка. Когда он рядом с ней, все ему становится легче и понятнее. Жаль лишь, что жаждет она большего, чем дружба.

Над головой шумел гибкими ветвями осиновый лес, волнующе пахло молодым клейким листом, и бродила в венах всколыхнувшаяся кровь. Кабы был он юн и горяч, как в прежние годы, тогда и сам мог посмотреть на нее иным взглядом. Однако нет, хоть и не до дна, а все же омертвела его душа. Уже давно истлела в могиле любимая жена, поздно думать о другой.

***

Сильные руки без устали опускали и поднимали из воды грубоватое весло. Глаза весело смеялись, глядя на взволнованное личико дочери, которая, не скрывая своего восхищения, оглядывалась вокруг. Первый раз они уплыли так далеко — на самую середину безбрежного озера. Вот уже скрылись в туманистой дымке склонившиеся к воде ивы, а узкая лодочка все скользит по воде, даже и не думая остановиться.

— До самой середины поплывем? — спросила Олеся, трогая пальцами прохладную воду. Ее глаза смотрели в прозрачную толщу и тонули в темной глубине.

— Мы и так уже на середине, — положил Невзор весло на дно лодки. — Хоть и не по осени, как и обещал, а сплавали. Вот подрастешь, и сама будешь по озеру ходить, да сети ставить.

— Я же еще грести не умею, — хихикнула девочка. — Ты занят всегда, а мамка озера боится. Говорит, что здесь дядька водяной живет и рыболюди.

— Правильно говорит, — серьезно кивнул отец.

— Она даже белье боится стирать, — таинственно прошептала Олеся. — Намедни сказывала, что волосья зеленые у берега видела, чуть корзину в воду не уронила.

— Не нужно бояться водных духов, — ободряюще улыбнулся Невзор. — Они нам не враги. Ежели воды не мутить и рыбы больше нужного из озера не тащить, тогда мирно все будет.

— А ежели рассердится водяной? — скосила она за борт испуганный взгляд.

— Беда будет, дочка, — вздохнул Невзор. — Все лодки наши потопит и людишек не пожалеет. Рыбу на глубину уведет, и наступит бескормица.

Личико девочки испуганно сморщилось. Она с беспокойством отодвинулась от бортика, и умоляюще посмотрела на отца:

— А давай поплывем обратно, батюшка?

— Испугалась? — покачал он головой. — Так ить нечего нам бояться. Мы дурного ничего не делаем, с чего бы дядьке водяному на нас сердиться?

— Матушка уже лепешек испекла, — оглянулась она на берег.

— Лепешек? — улыбнулся Невзор. — Что же ты сразу не сказала? Поспешать надобно, покамест она их все сама не съела.

Олеся прыснула в ладошку, забыв о том, что еще секунду назад чего-то боялась. Любила она, когда лицо у батюшки было ласковое и веселое, жаль, что случалось это не часто.

Подгребая ближе к берегу, Невзор вывел узкий челн на мелководье и протянул весло дочери.

— А теперь твоя очередь, — улыбнулся он. — Батюшка твой притомился.

Олеся вцепилась в весло обеими руками, но не удержала и уронила за борт.

— Ой, — пискнула она.

Невзор перелез через бортик и спрыгнул в холодящую лодыжки воду. Крепкая рука схватилась за шершавое дерево и потянула лодку за собой. Весло плавало неподалеку, но было не до него, волной к берегу прибьет. Сам дурак, что малому дитю весло доверил. Куда торопиться? Пущай подрастет сначала.

— Сердишься на меня, батюшка? — тихо спросила Олеся, когда руки отца подхватили ее, помогая выбраться из лодки.

— Что ты, милушка, — отрицательно мотнул он головой. — Ты лучше до матушки сбегай и лепешек горячих принеси, а я на берегу еще побуду. Вечер-то какой славный!

Девочка живо закивала и уже было рванулась бежать до дома, когда до уха долетел тихий всплеск. Она обернулась. Весло лежало на берегу, а в прозрачной воде сверкнул, уходя прочь, огромный рыбий хвост.

***

На берегу, около перевернутого вверх дном челна жарко горел костер. Невзор один за другим бросал в разогретый горшок кусочки застывшей смолы, опасливо поглядывая на уползающее к горизонту солнце. Задержались они на озере с Олесей. Хоть и приготовил все заранее, а успеет ли до заката?

Смола плавилась и пыхтела, превращаясь в вязкую темную массу. Едкий дым ел глаза, заползая в нос и оседая на коже смолистой чернотой.

Он окунул в дымящийся горшок деревянную щепку и перемешал, подталкивая к краям еще твердые кусочки. Снова бросил короткий взгляд на предзакатное небо и остолбенел: на берегу, загораживая солнце, стояла высокая фигура.

Невзор вскочил на ноги, вытирая слезившиеся от дыма глаза.

Перед ним стоял колдун и протягивал завернутые в тряпицу лепешки.

— Дарьяна сказала, что на берегу ты, — прогудел знакомый голос. — Дочку не пустила, меня просила передать.

Невзор поморщился и украдкой глянул за спину ведьмака. Ох, не ко времени пришел колдун! Теперь никак не успеть.

— Вроде как прошлой седмицей у нас гостил, — протянул он руку за лепешкой. — Не ждали тебя так скоро.

— Я бы и не пришел, — опустился на затравевший берег Некрас. — Да токмо весть у меня для тебя есть важная.

Невзор невольно поморщился и откусил кусок печеного теста. Что же это такое? И вечера свободного нет, чтобы обычным мужским делом свои руки занять. День изо дня идут люди: один за советом, другой с жалобой али с просьбой.

— Смотрю смолить собрался, — кивнул Некрас на облупившееся дно лодки.

— Угу, — кивнул Невзор, усаживаясь рядом.

— Стемнеет скоро, однако, — кивнул ведьмак на розовеющий горизонт. — Может, помочь?

— А ты что, умеешь? — поперхнулся лепешкой Невзор, не в силах скрыть изумления. Надо же, колдун и будет лодку смолить.

— А то ж, — усмехнулся ведьмак и засучил рукава. — С малолетства обучен!

Пошарив глазами по усыпанной лесной трухой земле, он нашел подходящую щепку и подсел поближе к дымящемуся горшку. Томно вздыхающая смола выпустила еще одно облачко дыма, показывая, что она поспела.

Ловко орудуя крючковатой палкой, Некрас вытащил горшок из огня и подтянул поближе к днищу.

Невзор торопливо дожевал последний кусок и бросился на помощь. Нужно было спешить, покуда смола не остыла. Против его воли губы растягивала довольная улыбка. Вдвоем-то они быстро управятся, выходит, что зря переживал.

Когда все озеро укрыло дымчатым туманом сумерек, дело было сделано. Снова ярко пылал костер, а у огня растянулись на земле две усталые фигуры.

— Так что за весть ты мне принес? — лениво ковыряя в зубах щепочкой, спросил Невзор.

— Третьяк людей против тебя подбивает, — прозвучал тихий голос.

— Так это давно мне известно, — фыркнул он.

— Это так, а вот о том, что от него Умир Черный откололся, ты, верно, еще не слыхивал, — приподнялся на локте Некрас.

— Умир? — удивленно переспросил Невзор. — Как же это?

— А так, — злорадно усмехнулся ведьмак. — Сам себя Третьяк перехитрил, когда набрал в свою ватагу всякий сброд. Вот его оборванцы-то и пособили. Неведомо мне, из-за чего ссора у них вышла с сыном Умира, та токмо убить они его задумали.

— Ишь ты? — придвинулся ближе Невзор, чтобы не пропустить ни единого слова. — Неужто загубили парня?

— Нет, — просиял Некрас. — Топором в голову запустили, да промахнулись. Ухо тогда потерял Янислав, и теперь разлад промеж Умира и Третьяка. Ты бы до него доехал, что ли?

— А верное ли это слово? — облокотившись на камень, уселся у костра Невзор. Его взгляд задумчиво скользнул по прогорающим сучьям.

— Все в округе так говорят, — пожал плечами Некрас. — Вернее будет один разок своими глазами увидеть, нежели сплетни собирать.

Собеседники замолчали, каждый думая о своем. Где-то вдалеке тявкала волчья стая, собирая к ночной охоте драчливых первогодков. Наступала пора тушить вечерний костер.

***

Янислав с сомнением огляделся вокруг: не заплутал ли? Далеко уже отъехал от речной долины, а все кружит по ельнику и не может найти дороги.

Лошадь шла неохотно, не доверяя незнакомым местам. То и дело пугалась и фыркала, а скоро и вовсе встала, заслышав далекое ржание.

— Что с тобой, Лучинка? — оглянулся он по сторонам. — Едет кто?

В душе заскреблось тревожное предчувствие: что, ежели это Третьяк со своей ватагой? Не друзья они ему больше, не простят того, что выжил.

Он соскочил с седла и с силой потянул за собой лошадь. Надобно уйти подальше с дороги и спрятаться в кустах. Лучинка покорно шла следом, время от времени всхрапывая и оглядываясь на дорогу. С севера шли конные люди.

Не успели угрюмые ели сомкнуть свои лапы за лошадиным крупом, как на дороге появились два всадника. Шли их кони неспешным шагом, как обычно бывает в долгой дороге. Их хозяева перекидывались короткими репликами и не чуяли, что следит за ними промеж зеленых иголок пара внимательных глаз.

Незнакомые люди, да как узнать: друзья али враги? Ему бы дорогу спросить, а он не смеет из своего укрытия выйти.

Первым заржал пегий жеребец старшего, видно, учуял молодую кобылицу. Она зафыркала и тоненько заржала в ответ. В мгновение ока всадники слетели на землю и выхватили свои луки. Над головой Янислава свистнула первая стрела.

— Стой! — крикнул он, испугавшись за свою лошадь. — Выхожу!

Холодея от страха, он вышел на открытое пространство и выставил вперед руки, показывая, что безоружен.

— Ты один? — грозно спросил его старший.

— Один, — кивнул Янислав.

— А в ельнике кто? — продолжил тот допрос, заглядывая за его спину.

— Лошадь моя, — ответил он и призывно свистнул. Промеж еловых ветвей показалась любопытная лошадиная морда.

— Кто таков? — немного расслабился Невзор.

— Янислав из рода Умира Черного, — пробормотал он и слегка склонил голову, невольно демонстрируя огрызок своего уха.

— Вот как? — промелькнула в глазах старшего улыбка. — Повезло нам, Ратко. На ловца и зверь бежит.

Янислав в недоумении поморщился. Кто эти люди?

— Мы не враги тебе, Янислав, — уже мягче сказал Невроз, — ежели ты действительно тот, за кого себя выдаешь.

— А кто вы? — спросил он, с интересом разглядывая бородатые лица.

— Я Невзор, а это Ратко, мой ближний друг, — кивнул он на своего спутника. — Едем в селение твоего отца. Может, проводишь?

— Нет, — мотнул головой Янислав. — Я иду к северным топям.

— Так ты тогда заплутал малясь, — вступил в разговор Ратко. — Тебе к востоку надобно пробираться. Скоро тропа неприметная, там и сворачивай в сторону.

— Благодарствую, — снова склонил свою голову Янислав. — Доброй вам дороги!

— И тебе найти то, чего ищешь! — улыбнулся Невзор. И когда юноша уже отъехал на пару косых саженей, он тихо прошептал себе под нос. — И пусть уберегут тебя от беды, стражи дорог, Янислав Одноухий!

Глава 31

Третьяк оглядел своих людей и удовлетворенно кивнул. Ехали с ним самые верные люди, родичей в этот раз брать не стал. Все меньше и меньше на них надежды.

Ратибор, вот наглец, ушел прямо посреди прощального пира. Коготки свои показывает, щенок! Ничего, настанет время, он каждого призовет к ответу. Не время искать ссоры с родичами. Они сами приползут к нему на коленях, как войдет он в полную силу.

К вечеру дело, придется у ручья на ночлег встать. Может, эта дуреха уснет и наконец-то перестанет выть. С самого рассвета покоя от нее нет.

Третьяк пришпорил коня и дал знак своим людям прибавить ходу. Скоро поляна, а за ней густой ельник, и придется спешиться.

Над головой кружил рой надоедливой мошки, которая лезла в нос и заползала в уши. Третьяк раздраженно отмахнулся. Спешили, не обмазались дегтем и жиром, вот она и лезет, проклятая. Все башкой мотают: и лошади, и люди. Одна Неждана, словно блаженная, едет и ничего не замечает. Такое, видно, у нее горе, что даже мошка не жрет.

С боку подъехал Лютый и кивнул на пленницу:

— С самого утра воет, уже мочи никакой нет. Может, рот ей заткнуть и мешок на голову?

— Терпи, Лютый, — усмехнулся Третьяк. — Мы же невесту демонам везем, не абы кого.

— Чего же она такая крикливая? — мучительно скривился он. — Воронье и то на три версты вокруг разлетелось.

Третьяк махнул рукой, мол, недолго осталось. Лютый злобно посмотрел на Неждану, а та вернула ему ненавидящий взгляд и завыла пуще прежнего.

***

У седельной луки сиротливо болталась пара заячьих тушек. Кони, склонив усталые головы, неохотно переступали отяжелевшими ногами. Уже давно пора было объявить привал.

Ратибор оглянулся на плетущихся позади друзей. Чернята часто облизывал потрескавшиеся губы. Видно, хотел пить.

— Заворачивай, — кивнул Ратибор на сверкающую в свете вечернего солнца речушку. — Ночевать будем.

Прибодрившись, люди заставили коней прибавить ходу, и уже совсем скоро на берегу разгорелся яркий огонь и запахло жареным мясом.

— Домой-то когда? — подкинул в костер толстых сучьев Чернята. На его коротких, мощных руках заплясали отблески пламени. Ростом он был невысок, но необычайно широк в плечах, напоминая собой племенного бычка. Его брат, Боривой, молчаливо сидящий рядом, был создан по его точному подобию, но одним годом младше.

— Скоро, — пробормотал Ратибор и ткнул мясо острой палочкой. В огонь упала капля прозрачного сока и зашипела, коснувшись раскаленных углей.

— Мать волнуется, верно, — осторожно напомнил ему Чернята, что ушли они, никого не предупредив.

— Знаю, — вздохнул старший, — тошно мне домой возвращаться. Плач так и стоит в ушах. Этим годом Неждану забрали, а следующим?

— Слова Добронега тебе в душу запали? — глянул Чернята на молчаливого брата, словно ожидая, что на этот раз тот что-нибудь скажет. Но Боривой по своему обыкновению промолчал.

— Да, — глухо ответил Ратибор. — И у него сестра, и у вас. Ежели на них выбор падет? Как в стороне остаться?

Чернята недовольно поморщился. Уж свою-то сестру он сумеет защитить. Улиту тоже никто не посмеет тронуть, да и Добронег не лыком шит. Чего так близко к сердцу брать, да поперед грядущего снега печалиться.

— Молчите, — покачал головой Ратибор. — Вот и каждый так. Свое, главное прикрыть, а что у соседа творится, и думать не хотим. Так вас по одному, как чурбачки, из поленницы-то и повыдергают.

— А что предлагаешь? — нахально прищурился Чернята. — Мятеж поднять?

— Нет, — снова уронил голову Ратибор. — На мятеж не пойду. Брат он мне, хоть и заплутала его душа.

— Тогда чего разговоры говорить, — сплюнул Чернята и потянулся за вертелом. Обжигаясь, он оторвал половину тушки и сунул ее другу. — Ешь давай, завтра думать будем.

***

Неждана со страхом остановилась у приоткрытой калитки. Все тело ее, словно онемело, не желая пересечь последнюю границу. Так это и есть ее темница?

Лютый слегка подтолкнул ее в спину и девушка, споткнувшись на входе, почти упала внутрь огороженного частоколом двора. Следом полетел ее узел. Калитка захлопнулась, а за воротами раздался злорадный смех.

Неждана застыла на месте и зажмурилась. Весь страх, что она когда-либо испытывала до этого, показался ничем по сравнению с той бездной всесокрушающего ужаса, в которую провалилась она, переступив порог своей темницы. Даже сквозь прикрытые веки она, казалось, видела темные бревенчатые стены, которые подступали все ближе и давили на нее своей высотой.

Калитка, захлопнувшаяся за спиной, разделила ее жизнь на до и после. Эти стены хранили рыдания и крики ее сестры. Как ни пыталась она зажать уши, далекие звуки все равно звенели в ее голове.

С трудом сдерживая рвущийся из груди вопль, Неждана открыла глаза и осмотрелась. Две заброшенные землянки и узкое пространство двора с остатками разбросанного по земле дровяника. В этот раз Третьяк даже не позаботился о том, чтобы сделать для пленницы запас дров.

Нежная ячменная зелень украшала землю, словно насмешка. Она сделала несколько шагов вперед и заглянула в темный зев подземного жилища. Оттуда пахнуло затхлой сыростью. И здесь она должна провести ночь? Рука сама потянулась к поясу, где в кармашке пряталась чудесная коробочка, подаренная колдуном. Может, отведать? Нет, нет, нельзя. Старик предупредил, что зелья мало и можно съесть его лишь когда она будет готова к побегу.

Калитка снова отворилась, и мужские руки закинули внутрь дорожные мешки с припасами. Неждана отступила под крышу дома, не желая видеть их лиц. Пусть она останется без ужина, но не пойдет к кострам, пылающим на берегу ручья. Схватив свой узел с теплой одеждой, девушка опасливо спустилась по размытым ступенькам пропахшего сыростью дома. Она разведет в очаге огонь, и станет уютнее и теплее. Это всего лишь на одну ночь.

***

Высокий черноволосый человек смотрел на гостей без улыбки. Он узнал старшего, которого помнил еще безусым юнцом. С каким делом пришел к нему Невзор из рода Перепелицы? С отцом его хорошо был знаком Умир, но дружбы никогда крепкой не водил. Он вообще всегда держался особняком и в дела чужих родов старался не ввязываться.

Раньше жили миром, и всем хватало земли. А потом появился Третьяк, сколотил ватагу и стал забирать под свою руку мелкие деревеньки: кого лаской и посулами, а кого угрозой набега и разорения.

Тогда-то и пошли делиться роды. Какие к Третьяку прибились, другие сели поближе к зажиточному роду Перепелицы, а третьи и вовсе из этих мест ушли. Умир с родичами совет держал, и решили они тогда, что легче им будет под Третьякову руку уйти, чем бежать куда глаза глядят, так и жили последние годы. Третьяк не обижал и объезжал со своей ватагой окрестные леса, гоняя бродяг и разбойников. В округе стало спокойнее. И все шло ладно до последнего листопада. И вот теперь на его пороге появились нежданные гости.

— С чем пожаловали? — сухо спросил Умир.

— За нашими плечами долгая дорога, — приветливо улыбнулся Невзор. — Не угостишь ли хлебом и солью уставших путников?

— Отчего не угостить, угощу, — посторонился Умир, приглашая гостей пройти в калитку. Негоже брезговать старым обычаем: сначала накорми, а потом и расспрашивай.

Он молча вел их к своему дому, лишь изредка посматривая на спутника Невзора. Нет, не узнает он его лица.

— А это кто же с тобой, Невзор? — кивнул он на второго гостя. — Что-то не признаю такого.

— Это товарищ мой из восточных земель, — уклончиво ответил Невзор. — Ратко кличут. Остался без дома, так я ему свой кров предложил.

— Хорошее дело, — одобрительно покачал головой старейшина. — Люди должны помогать друг другу.

Когда были выпиты первые глотки молока и съедена теплая лепешка, Невзор огладил русую бородку и откашлялся, не зная, с чего начать.

— Видится мне, что знаю я, почему ты пришел, — начал хозяин, не дождавшись первого слова гостя. — И до северного края, верно, донесся слушок, что я рассорился с Третьяком.

— Так, — не стал кривить душой Невзор.

— И чего же ты хочешь? — понимающе усмехнулся Умир. — Под свою руку меня забрать?

— Я пришел предложить свою дружбу, — отрицательно помотал головой Невзор. — Нет у нас единоличного правления, а есть совет старейшин, где каждый — один из равных.

— Третьяк тебя в покое не оставит, — вступил в разговор Ратко. — Поверь моему слову. Сын твой ухо потерял, а я жену в лесу схоронил. Он никогда не прощает своеволия. Рано или поздно побежит по крышам ваших домов огненный петух, как однажды случилось это с родом Некраса Болотника.

— Выходит, не слухи это? — нахмурился Умир, вспоминая противоречивые сплетни, которые бродили двумя годами ранее.

— Нет, — поникла голова Ратко. — Моя жена Сияна не дала бы соврать, да токмо кости ее уже давно гниют под корнями старого дуба. Никого не оставил в живых Третьяк из рода Некраса, — всех, как бродячих собак, выследил и убил.

— Не всех, — тихо сказал Умир и потянулся к висящему на стене рогу, чтобы в знак дружбы наполнить его хмельным питьем.

***

Глухой топот и позвякивание удил сказали ему, что к ним приближается конный отряд. Всадники ехали открыто, не опасаясь внезапной засады и оживленно переговариваясь друг с другом. Шутливые возгласы и громкий смех выдавали людей, которые покончили с трудным делом, а теперь налегке возвращаются домой.

Ратибор поморщился, узнал голос старшего брата. «Съехать бы с лесной тропы, да поздно уже, — не уйти незамеченным», — подумал он.

Чернята, посмеиваясь, глянул на мрачное лицо друга. Чудной он, Ратибор, все мается. Будь он на его месте, давно бы вызвал Третьяка на кулачный бой, да и дело с концом. Мужчины любят силу, кто победит, за тем и пойдут. Чернята был человек незамысловатый и ежели хотелось ему есть, тогда он садился и ел, а не предавался тоске и размышлениям.

— Все едино свидеться придется, — усмехнулся он, угадав душевные метания друга. — Не здесь, так дома. Не будешь же ты все время по лесам бегать. Жена, небось, дома заждалась.

— Тошно мне, Чернята, — вздохнул Ратибор. — Словно трещина по земле между нами пролегла, и все шире день ото дня. Ужо боюсь и не перескочить...

Бежала по осиннику широкая лесная дорога и вилась промеж могучих стволов неприметная лесная тропа. В одну сторону шли люди, и не было иного хода, как встретиться им на перекрестии лесных дорог — друзьями али врагами.

Шумная ватага прошла мимо, словно и не заметив трех всадников, рысцой идущих с востока. Не любили бывшие бродяги Ратибора и его друзей. Не раз уже окидывали друг друга недружелюбным взглядом и одаривали колким словом. Лишь Третьяк немного придержал своего коня, поджидая брата.

— Все ли здоровы дома? — вежливо спросил он. — Уже два дня, как не виделись.

— Так и нас в деревне не было, — криво улыбнулся в ответ Ратибор.

— Ты что же, со дня провод по лесу шатаешься? — нахмурился Третьяк. — А кто за селением приглядывает?

Ратибор опустил глаза и пожал плечами, снова чувствуя себя неразумным юнцом. Он всегда терялся в присутствии старшего брата.

— Ладно, — примирительно улыбнулся Третьяк. — Не время для свар и разногласий. Давно я искал удобной встречи, чтобы поговорить с тобой.

— Поговорить? — скосил на него глаза Ратибор.

— Да, — кивнул он и указал глазами на широкую спину Лютого. — Товарищ мой давно не спит ночами, думая о твоей сестре. Хочу просить у тебя руки Улиты для моего друга Лютого.

— Матушка говорила, — глухо сказал младший брат. — Однако рано Улите о замужестве думать. Юна еще.

— Так ить шестнадцать ей в этом году будет, — усмехнулся Третьяк. — Самое время для свадьбы!

— Матушка сказывала, что другой у нее жених на примете, — соврал Ратибор. — Против ее слова идти не хочу.

— Ты старший брат! — появились в голосе Третьяка неприятные нотки. — За тобой и должно быть последнее слово, раз овдовела твоя мать.

— Нет, — мотнул головой Ратибор и отвернулся.

— Как был щенком, так и остался, — процедил Третьяк и пришпорил коня. Ратибор проводил взглядом побагровевшую бычью шею.

Пары коротких реплик, брошенных в сторону, и красноречивого взгляда было достаточно, чтобы Лютый понятливо кивнул и расплылся в улыбке. Не оглядываясь назад, он резко наклонился вперед и ударил коня пятками, срывая его в стремительный галоп.

Глава 32

Ее спины коснулись длинные пряди мха. Неждана медленно распрямилась и бросила короткий, испуганный взгляд за спину. Руки против воли задрожали.

В поисках березки она зашла слишком далеко в дремучий ельник. Чем дальше к северу, тем чаще попадались на деревьях длинные бороды, придавая окрестностям жутковатый вид. Они покачивались на ветвях и трогали ее лицо мохнатыми прядями.

Нет мочи больше здесь оставаться. Одинокой березке не место в глухой чащобе. Девушка осмотрелась и прислушалась. Где-то должен быть ручей, ведь она старалась не отходить от него слишком далеко, чтобы не потеряться.

До ушей донесся едва слышный звук журчащей в тишине воды. Неждана с облегчением вздохнула и рванулась в сторону ручья. Ежели не удалось ей найти топор, такова, выходит, ее судьба. Она и так потеряла слишком много времени. Уходить надобно, немедля уходить.

Серебристые воды стремились к западу, а вслед за ними бежали сильные ноги. Она старалась не смотреть назад, но спиной чувствовала шарящие по спине глаза. Могучие ели не были рады присутствию человеческого существа.

Когда она увидела лесную поляну и потемневшие столбы высокого частокола, из груди вырвался вздох облегчения. Хоть и ненавистно ей это место, а все же здесь пахнет жильем и дымом костра. И известна дорога, что проводит ее к югу, туда, где живут люди.

Подняв подол рубахи, девушка стала осторожно перебираться по мелководью. Ледяная вода обхватила ноги, не давая ступить и шагу. Какая же она дуреха, что не перепрыгнула ручей в глубине ельника, где он был узок, хотя и глубок.

С трудом добравшись до другого берега, девушка села на берег, стуча зубами от холода. Скинув лапти, она торопливо размотала мокрые ленты онучей и стала растирать покрасневшие ноги. Ничего, в мешке найдутся сухие.

Ее глаза внезапно наткнулись на холмик и тонкий стволик юной березки, что тянулась к небу в поисках солнечных лучей.

— Чья это могила? — подумала она, словно вопрошая.

— Неужто не догадалась? — шепнул внутри противный голосок.

— Нет, — замотала головой Неждана и, пачкая подол рубахи, поползла прочь. Ее сестра теперь живет за болотами. Так сказал ее матери колдун. Он бы не стал кривить душой!

В ответ внутри зазвенел язвительный хохот, а стены частокола отозвались далекими криками.

Неждана зажала уши и замотала головой. Ее душа молила о том, чтобы эти мучения прекратились. Рука сама по себе скользнула к поясу и нащупала спрятанную в кармашке коробочку. Она не выдержит больше. Ей нужно съесть порошок.

Аккуратно раскрыв коробочку, Неждана подцепила щепотку и положила на язык. Ничего! Безвкусные крупинки растаяли и исчезли, будто их и не было. Колдун сказал, что она должна беречь порошок. А что ежели просыпется? Лучше бы обмотать его лоскутом ткани для надежности.

Занятая своими мыслями, она не заметила, как стихли странные голоса, что будто муравьи копошились в ее голове, заставляя вздрагивать от своих укусов. Наступила благословенная тишина.

Она перевела взгляд на могильный холмик и вздохнула. В душе больше не осталось ужаса, лишь бесконечная, тихая грусть.

***

Он был в пути уже вторую седмицу, не давая лишний раз присесть человеческому телу, измученному долгой дорогой. В этот раз подзадержались они в городище. Зима была долгой и голодной. Бродяги совсем отощали, слоняясь без дела по узким улочкам, питаясь редким подаянием. Оттого и шли Варлам и Вавила слишком медленно, едва передвигая костлявые ноги. Авдей был похитрее, всегда находил и припрятывал для себя лишний кусок.

Демон, уютно свернувшийся внутри, гордился выбранным телом. Толковый ему попался человечишко, такой всегда сумеет позаботиться о себе.

Товарищей пришлось оставить позади, чтобы откормились на рыбном озере и нарастили мяса на отощавшие кости. Авдей пробежал по округе и поставил им силки на зайцев. С голоду не пропадут, а как в себя придут, так и встретятся они на условленном месте у ручья.

Все мысли его были о том, не забыл ли колдун, что за цветнем всегда приходит травень, — они ждут свое подношение. Демон очень спешил, чтобы успеть к первым дням охотничьего сезона, надеясь, что добыча уже ждет его в своем загоне.

Он услышал ее в последний день цветня. Чарующий аромат ее страха сводил его с ума. Как оголодавший за зиму волк, мчался он туда, где дымилась на снегу свежепролитая кровь. До стоянки было еще далеко, но теперь казалось можно и не торопиться. Пусть медовуха как следует настоится. Оставалось всего пару дней ходу.

С каждым часом запах дичи становился все ярче. Ужас скребся в ее душе одичалым псом и рыл подкоп под стену, чтобы впустить своего хозяина, а вокруг тела девушки плясали невидимые духи-загонщики, заставляя голоса страха звучать еще громче.

И голод победил! Демон нетерпеливо заерзал, заставляя Авдея снова прибавить шаг, не жалея усталого тела. Чем ближе он будет, тем скорее случится то, что должно случиться. Охота этим летом будет удачной!

Так прошел еще один день. Авдей шел, почти не останавливаясь на привал. Его ноги быстро вспомнили, что такое бесконечные версты без сна и отдыха. Жаль, что коней не сберегли. Живот подвело от голода, но недосуг было остановиться на привал и подкормить человеческое тело. Редкие остановки —лишь для того, чтобы хлебнуть из туеска холодной воды и проглотить щепотку блестящего порошка. Нельзя медлить. Она уже так близко! Завтра к вечеру он выберется на стоянку, и можно будет утащить часть припаса у телушки, которую привели на убой.

Как ни старался демон гнать вперед измученного Авдея, человеческие силы не бесконечны. На следующее утро бродяга открыл глаза, но так и не смог подняться на ослабевшие от недоедания ноги. Придется немного задержаться и хоть лягушек каких-нибудь поймать. Девица все равно никуда не денется!

***

Пальцы, перемазанные во влажной земле, оставили жирные черные следы на калитке. Неждана равнодушно посмотрела на свою руку и наскоро обтерла о подол нарядной рубашки. Другая рука крепко сжимала такое же грязное топорище.

Хоть и кружилась у нее голова от снадобья, Неждана не забыла, что нельзя уйти, не собрав в дорогу узелок с припасами. Да и в туесок воды набрать не будет лишней заботой.

Глаза ее смотрели с непривычным равнодушием, словно вместе со страхом уснули внутри все радости и горести. Она лишь послушно делала то, что говорил ей рассудок.

Не выпуская топора из руки, Неждана нырнула в глубину своего убогого жилища. Там, на холодном земляном полу, лежали разворошенные узлы с одеждой и снедью. Влажная земля холодила босые ноги и заставила вспомнить: перво-наперво надобно обуться. На дне должны найтись пара новых лаптей и сухие онучи.

Ее взгляд упал на скамью, на которой лежал неприметный серый узелок. Неждана пожала плечами и протянула руку. Вдруг что полезное? Из-под слоя ткани показались грубые мужские порты и рубаха. В другой раз Неждана покатилась бы со смеху, представив себя в таком чудном наряде, но что-то внутри шепнуло: «Присмотрись, мол». Девушка заглянула внутрь себя, спрашивая совета, и чистый, как капля дождя, разум ответил: «Да».

А ведь и правда, легче ей будет бежать по лесу в мужских портах. Отбросив последние сомнения, она стянула с себя грязную рубаху и облачилась в новое, непривычное для нее одеяние. Ноги скользнули в просторные порты, а талию подпоясал широкий поясок.

Заветная коробочка перекочевала в другой кармашек. Она ничего не должна забыть: шерстяная накидка на плечи, а туесок на пояс. Руки ее двигались быстро, собирая в узелок сухари и полоски вяленого мяса. Костра в дороге не разведешь, придется питаться всухомятку.

Усевшись поудобнее, Неждана обмотала ступни и голени широкими полосами онучей и натянула лапти. Топор тоже придется нести в руках.

У калитки она в последний раз остановилась и окинула отрешенным взглядом неприветливое жилище и крошечный дворик — место, где умерла ее сестра. Эта мысль не вызвала боли. Неждана немного наклонилась вперед и, нырнув в открытую калитку, побежала вокруг частокола ровным, не сбивающим дыхание шагом.

***

Авдей сидел на берегу мелкой речушки и терпеливо ждал, когда в узкое пространство между рядами камыша заплывет очередной глупый карась. Пять его собратьев уже лежали на берегу и таращились в небо мутным, мертвым глазом. Рядом валялся тяжелый, плоский камень.

Того, что он уже поймал, было достаточно для трапезы, но голод, сворачивающий кишки в болезненные узлы, требовал больше. Авдей не спрашивал себя, как он оказался в глубине густого ельника. Такое случалось с ним и раньше. Он всегда плохо помнил, что происходило с ним ранней весной, летом и осенью. Когда просыпалось от зимнего оцепенения городище, он и его друзья словно впадали в спячку и бродили по северным лесам, ведомые невидимой рукой.

Очнувшись от дневного сна ночью, он смотрел в звездное небо и думал. Но думал Авдей не о том, где он и как здесь оказался. Его мысли всегда были об еде: где наловить рыбы и поймать в силки неразумного зайца.

Вот и сегодня, открыв глаза и не сумев подняться на ноги, Авдей пополз к реке. Там, где вода, он всегда найдет себе пищу. Чудно: на дворе светит солнце, а его глаза открыты и видят. Может, дурная болезнь отступила?

Когда в его руках забилась очередная скользкая рыбина, он опустил на ее голову тяжелый камень. Оглушенный карась замер и выскользнул из рук, а он повалился рядом, слишком слабый, чтобы продолжить.

Глаза его закрылись, и Авдей невольно задремал.

Из беспокойного сна его вырвал треск горящих поленьев и манящий запах жареной рыбы. Бродяга опасливо повернул голову и увидел у своего носа пару ног, обутых в изношенные лапти. Косой глаз метнулся наверх и узнал старого дружка. Варлам!

— Чего разлегся? — толкнул его кончик старого лаптя.

— Ты как здесь? — прохрипел Авдей.

Варлам внимательно осмотрел его лицо и принюхался. Его глаза блеснули желтоватым отсветом, словно на него смотрел волк, а не человек. Усмехнулся, словно догадался о чем-то своем, и протянул товарищу свою руку.

— Рыбехи твои уже на костре испеклись, — обнажились в усмешке почерневшие зубы. — Пузо, небось, пустое?

— Пустое, — болезненно поморщился Авдей и пополз к огню. — Мало тут, надобно еще наловить.

— Наловим, — необычно ласковым голосом сказал Варлам. — Отощали за зиму, вот и отстали от тебя. Нынче тепло, рыбы в реках немеряно, откормимся на вольных харчах.

Авдей впился в жареный рыбий бок и склонил голову, словно снова уснул. А когда снова поднял, его взгляд на мгновение вспыхнул тем же пламенем, что и глаза собратьев.

Варлам едва заметно кивнул:

— Вернулся?

— Угу, — пробурчал Авдей, набивая рот сочным мясом.

— А чего привал себе такой устроил долгий? — недовольно спросил демон. — Условились же на охотничьей стоянке встретиться.

— Совсем загнал я бедолагу, — ответил он. — На ноги встать с самого утра не может. Нельзя дальше пустыми идти. Надобно хотя бы рыбы наловить, а то помрет еще в дороге.

Варлам угрюмо молчал.

— Да и ваши тела, я смотрю, — оглядел Авдей товарищей кривым взглядом. — Тоже одна кожа, да кости.

— Уговор был, — угрюмо пробормотал Варлам. — Ты идешь к стоянке и следишь за девицей. А мы следом.

— Помню, — скривился Авдей и отвернулся. Он не чувствовал вкуса рыбы, но продолжал жевать.

— Они привели ее? — придвинулся ближе Вавила. — Этим травнем моя очередь, надеюсь, никто не забыл?

Авдей тревожно задвигался, отбросив в сторону рыбий хвост. Он старательно втягивал ноздрями прохладный вечерний воздух, но не находил его. Манящий запах девичьего страха, который вел его как путеводная звезда, пропал.

— Я больше не чую ее, — скосил Авдей испуганный взгляд на вожака. — Она исчезла.

Глава 33

С конских губ срывались хлопья белой пены, распухшие ноздри с шумом втягивали воздух и с хрипом выдыхали обратно. Лютый, казалось, не замечал потемневшей от пота шкуры, продолжая гнать несчастное животное к воротам.

Дрожащая шея еще больше вытянулась, словно искала опору в прозрачном вечернем свете.

Свистнул кнут, оставляя на крупе вздувшуюся полосу. Конь вздрогнул от боли и споткнулся. Лютый чертыхнулся и, поспешно выдернув ногу из стремени, соскочил на землю. Ноги измученного животного подогнулись, увлекая за собой обессиленное тело. Позади раздался тяжелый удар о землю и хриплые стоны умирающего коня.

С его губ сорвалось проклятье. Оставалась-то всего одна верста — проклятая животина свалилась так не вовремя.

В прохладном воздухе множились взволнованные крики. Это от ворот уже бежали люди, перепуганные увиденным. Не стал бы всадник так гнать коня, ежели бы не случилось чего страшного.

Лютый, прихрамывая, побежал навстречу.

— Где Третьяк?

— Что с конем?

— Случилось чего?

— На вас напали?

— Неужто полегли все?

Хор разноголосых голосов гудел, как разворошенный пчелиный улей.

— Нет, — мотнул головой Лютый и выдал заготовленную речь. — На Ратибора наткнулись. Раненый в лесу лежал, совсем плох. Наши с ним остались. За матерью бегите. Ты, Добронег, седлай коней и гони по северной дороге. Тут недалече.

— А Чернята и Боривой? — побледнел Добронег, страшась даже подумать о том, что могло случиться с друзьями.

— Не знаю, — мотнул головой Лютый. — Я за свежим конем и обратно. Токмо воды хлебну. Ты Дружану возьми и поезжай вперед. Я догоню.

Люди суетились вокруг коня, пытаясь облегчить его муки: кто-то уже притащил жбан с водой, а младший конюх Беля, сняв седло и уздечку, стянул с себя рубаху и обтирал разгоряченное тело влажной тканью.

Лютый оглянулся и довольно кивнул: это задержит и отвлечет людей, а он пока займется своим делом.

Ведя на поводу двух оседланных лошадей, он крался со стороны загонов, страшась попасться на глаза убитой горем матери. Однако опасения эти были напрасны. У кромки леса висела пелена пыли, что оставили кони, уносившие прочь Дружану и Добронега.

Обычно такой многолюдный берег опустел. Все от мала до велика убежали к лесу, где лежал на боку загнанный конь. Лишь кое-где курились дымки над крышами, где готовились вечерять.

Улиты нигде не было видно. Лютый привязал лошадей у ворот и на секунду зажмурился, загадав, чтобы она была дома. Одна.

Нет, тоже бежит к воротам со своими подружками. Он заскрежетал зубами.

— Лютый! — подбежала к нему стайка девушек.

— Куда уехала матушка? — подняла на него васильковые глаза Улита. — Я у Зоряны была, когда услышала крик ее.

— Неужто не знаешь? — покачал он головой, не в силах оторвать взгляда от ее нежного лица.

— Нет, — качнула она белокурой головой.

— Пойдем до дома твоего, — осмелившись, схватил он ее руку. — Дело срочное!

Оторопевшие подружки расступились. Он повлек за собой девушку, на ходу придумывая очередную ложь. Улита послушно бежала следом, слишком растерянная, чтобы перечить.

Он ворвался в дом первым и остановился в центре, привыкая к полутьме.

— Да скажи же ты ради всех светлых богов! — воскликнула Улита. — Куда матушка уехала? Неужто с Ратибором беда?

— Беда! — обернулся он. — Тебя не нашли, вот матушка одна и уехала.

— Ох, — закрыла она руками побледневшее лицо. По щеке покатились первые слезинки.

— Плакать потом будешь, — отнял он руки от мокрого лица. — Узел собери, да поскорее!

— Узел? — в недоумении спросила она.

— Тряпье всякое, — кивнул он, — чтобы раны перевязать.

— Сейчас! — спохватилась Улита и завертелась волчком, собирая все, что могло пригодиться.

— Припаса сунь какого-нибудь, нельзя Ратибора с места снимать, а людей накормить надобно, — посоветовал Лютый.

— Хорошо, — кивнула она. — Я мигом!

В дорожный мешок полетели сухари, мешочки с крупой и вяленая рыба. Рука потянулась к кувшину молока, но его взгляд сказал ей, что лишнее это.

— Все, — кивнула она на узел. — Веди!

Подружки стояли у ворот, не решаясь отойти в сторону, покуда не узнают, отчего поднялась вокруг такая суматоха. На узкой улочке показалась высокая фигура Лютого. На плече он нес внушительный узел, а в руке дорожный мешок. Вслед за ним бежала взволнованная девушка.

Зоряна кинулась навстречу подружке:

— Ты куда?

— Потом, — отмахнулась от нее Улита.

— Погоди, — схватила она ее за руку.

— Пусти! — взвизгнула девушка. — Не до тебя мне.

Лютый привязал узел к седлу и помог Улите взобраться на лошадь. Его рука на секунду охватила ее за талию, и вот уже сердце забухало, грозя вырваться из груди. Не глядя на изумленных подружек, он вскочил в седло, уверенный, что она последует за ним.

***

На поляне, потрескивая, пылали толстые сучья. Третьяк терпеливо обтачивал кончик ветки, готовя ее на роль вертела. Бокша возился неподалеку, помогая Зорану ощипывать уток.

— А зачем привал так близко к дому? — недовольно спросил Ратибор. Вот вроде как еще пару часов назад не хотел ехать в деревню, страшился. А тут потянуло так, будто на веревке он привязанный.

— Мои люди устали, — спокойно ответил Третьяк. — Кони тоже. Зоран мне уже всю плешь проел, что я не берегу лошадей.

— А Лютый куда умчался? — не выдержал Ратибор.

— Сказал ему, чтобы припаса из деревни привез, — усмехнулся Третьяк. — Ты вот домой собрался, а мы на охоту к Гнилому Болоту ехать наметились. Может, с нами?

— Нет, — мотнул головой Ратибор. — Матушка волнуется, верно, столько ден меня уже нет. Да и жена, небось, все глаза проглядела.

— Жена волчицей воет, не иначе, — хихикнул Зоран, протягивая вожаку ощипанную тушку.

Ратибор сердито посмотрел на лоснящееся потом лицо и отвернулся. Много чести вести беседу с этим верзилой. Даже рядом сидеть не хочется.

На душе его росло непонятное чувство, словно раскрывался там огромный черный цветок с лепестками из пушистого пепла. Перед глазами встало заплаканное лицо матери. Ратибор вздрогнул. Духи леса шлют ему послание? Неужто случилось дома дурное?

Его лицо побелело при мысли о матери, потом метнулись к жене и, наконец-то, вспомнил он о своей юной сестре. Как же мог он оставить их без защиты?

— Чернята, — тихо шепнул он в сторону друга.

— Ась? — придвинулся тот ближе, понимая, что разговор их тайный.

— Томится душа, Чернята, — сжал кулаки Ратибор. — Чую неладное.

— Что делать будем? — метнул тот взгляд в сторону брата, мол, приготовься.

— Коней седлайте и уводите к дороге, — сжал он зубы. — Я догоню!

Друзья медленно поднялись и зашагали к озеру, стараясь ничем не выдавать своих намерений. Кони паслись за пригорком, можно было подобраться скрытно, чтоб не приметили их занятые ужином ватажники.

Ратибор откинулся назад, прижавшись спиной к бугорчатому стволу, и прикрыл глаза. Он не двигался и, казалось, заснул.

Третьяк, слегка нахмурившись, следил за его лицом. Он не любил, когда шушукались за его спиной.

Ресницы изредка вздрагивали, выпуская на волю пытливый взгляд — дождаться бы, чтобы Третьяк отошел, а другие ему не помеха, не великого ума побратимы его брата.

И это случилось! Третьяк поднялся на ноги и потянулся, хрустя затекшими суставами. Кинул внимательный взгляд на Ратибора и хмыкнул: «Никак уснул, братец!» Обменявшись парой слов с Зораном, пошел в сторону нависшей над озером ивы.

Сгрудившиеся у костра и слишком занятые приготовлением ужина воины даже и не заметили, как проскользнул мимо враз очнувшийся Ратибор. А опомнились лишь тогда, когда с гиканьем помчались прочь три всадника.

— Догнать? — спросил Зоран подбежавшего Третьяка.

— Нет, — после секундного раздумья ответил тот. — Он все равно не успеет!

***

Свежие кони уже третий час шли бойкой рысью, временами переходящей в галоп. Лютый время от времени оглядывался назад, то и дело ожидая гневного окрика. Скажи он кому из своих товарищей, что боится Ратибора, и не поверил бы никто, а он боялся — видел однажды его в гневе, а также в бою, когда Ратибор превращался в вихрь, что рубил и крушил все вокруг без единого промаха. Была в нем не только взрывная сила, но и гибкость дикой рыси. А ежели друзей с собой прихватит, тогда нипочем ему не уйти.

Но Третьяк задержит, он обещал! Главное, отойти подальше к западу, а как с семьей невесты помириться, он придумает потом.

Лютый украдкой бросил взгляд на разрумянившееся юное лицо. Как же она хороша! Разве мог он мечтать о такой, кабы не покровительство Третьяка?

Его мечтательный взгляд на секунду омрачился тревогой, показалось али нет, что слишком шумно дышит ее лошадь? Эх, еще бы на несколько верст оторваться, но нельзя позволить себе загнать еще одного коня!

Лютый издал короткий, гортанный звук и придержал поводья, поудобнее усаживаясь в седло, — конь понятливо шевельнул ушами и перешел на шаг.

Улита встревоженно оглянулась назад и тоже придержала лошадь, дожидаясь своего спутника.

— Спешить надобно, — попыталась она поторопить его.

— Верно, — кивнул Лютый, — однако, ежели дальше будем так гнать, падут под нами кони.

— А далеко еще? — огляделась она вокруг.

— Может, три, а может, еще четыре часа пути, — не моргнув, соврал он. — Лишь бы с дороги не сбиться.

— Так к ночи уже дело, — расширились от страха глаза девушки. — Неужто ночевать в лесу?

— Дело обычное, — пожал плечами Лютый. — Лапника оборвем, костры разведем. У меня накидка шерстяная, накроешься.

— А ежели волки? — дрогнули ее губы.

— Тебе нечего бояться, покуда я рядом, — обнажил он в усмешке желтоватые клыки.

Улита вздрогнула от отвращения. До чего же неприятен его лик и эти огромные, похожие на лошадиные, зубы. В своем волнении она на миг забыла, кто рядом. А теперь он словно вернулся — и снова терзал ее взгляд.

Ночевать в лесу, и не одной, а у одного костра с этой поганью…

— Может, успеем еще доехать до наших? — робко спросила Улита, пряча взгляд.

— Может, — коротко ответил Лютый, и слегка сжал ногами лошадиные бока, ускоряя шаг. Ее взгляд… Неужто он ей так противен? Ничего, придется привыкнуть. В груди вспыхивали и гасли крошечные огоньки гнева.

— Следуй за мной, — обернулся он к девушке. — Ежели еще не заплутали, впотьмах точно с дороги собьемся.

— А куда мы теперь? — испуганно закусила она губу.

— Нужно искать место для ночлега, — больше не оборачиваясь, ответил Лютый и поскакал вперед.

На лесном лугу у потемневшего стога сена было тихо. Кто косил его прошлым летом, да так и не забрал — неизвестно. Может, жила неподалеку одинокая семья, да задрали их по осени волки, а может, померла последняя корова, и теперь сено оказалось без надобности. Эти мысли блуждали в ее белокурой голове, заслоняя другие — страшные.

Она стояла совсем рядом и вдыхала запах лежалой, чуть подопревшей травы, лишь бы не оборачиваться и не встречать его жадного взгляда.

— Ты голодна? — хрипло спросил Лютый.

— Нет, — тихо ответила Улита.

— Тогда полезай в стог, покуда не застыла, — отвернулся он в сторону, пряча зашумевшее в груди дыхание. — Я подле костра лягу, посторожу.

Глава 34

Его лицо обдувал поток прохладного воздуха. Друзья отстали далеко позади, а он все стегал коня, не в силах унять охватившую его дрожь. Что-то случилось там, в его родовом гнезде, — он верил тревожному чувству, засевшему в груди.

Далекие крики напомнили ему, что он не один, и Ратибор нехотя придержал коня, дожидаясь друзей.

Глухо стучали копыта позади, однако уже и спереди слышался неясный шум. Всадники? Должно быть, это Лютый возвращается с припасами для охоты. При мысли о нем лицо Ратибора перекосилось.

Как мог Третьяк предложить его в зятья? Неужто не видит он скверну, сидящую на плече у своего побратима? Преданность бывшего вора и убийцы ослепила Третьяка настолько, что он готов пожертвовать своей сестрой? Не бывать этому, никогда не бывать!

Из-за поворота показались конные. Ратибор уставился на знакомую женскую фигуру, неумело сидящую в седле. Это что же, его матушка? Что она делает на лесной дороге?

Добронег подлетел к нему первым и уставился на его лицо, будто не друга узрел, а мертвеца, вернувшегося с того света.

Ратибор обрадованно улыбнулся:

— А я-то думал, что Лютый скачет! А это ты, дружище! Все ли ладно в деревне? Почему с тобой моя матушка?

Добронег молча помотал головой и беспомощно оглянулся, поджидая свою спутницу.

— Сынок, — со слезами в голосе пробормотала Дружана, подъехав чуть ближе. — А нам сказали, что при смерти ты лежишь…

— Кто? — изумленно спросил Ратибор.

— Лютый, — обронил Добронег ненавистное имя.

Лицо Ратибора побледнело, а затем озарилось вспышкой гнева, окрасившей кожу в багровый цвет.

— Улита, она не с вами? — тихо спросил он, надеясь, что сестра просто отстала и скоро покажется из-за поворота.

— Нет, — помотала головой мать. — Зачем же ей с нами быть? У подружек была, как уезжала.

— А Лютый? — еще тише спросил он. — Где Лютый?

— Не знаю, — пожал плечами друг. — Сказал, что следом поедет, да видно не догнал еще.

— Это он принес весть, что меня ранили? — спрятав лицо в ладонях, прошептал Ратибор.

— Да, — кивнул Добронег.

Несколько мгновений царила тишина. Подъехавший Чернята недоуменно смотрел на новоприбывших, гадая, что привело в лес мать его друга.

— Мы должны ехать домой, — пришел в себя Ратибор. — Чую, дурное задумал Третьяк. Это он отослал Лютого в деревню.

— Зачем? — поморщилась Дружана. Все ее тело, непривычное к езде верхом, ныло, как избитое. — Ты, слава всем богам, жив-здоров, куда нам торопиться? Это была злая шутка, но, видя тебя в седле, я готова простить ее.

Ратибор, трясущимися от гнева губами, спросил:

— Матушка, неужто вы и впрямь не понимаете, зачем вас отослали из деревни? Третьяк попросил у меня руки Улиты для своего дружка, а когда я отказал, отправил его вперед. Я и подумать тогда не мог, зачем.

— Нет, — прошептали побелевшие губы. — Не посмеет Третьяк так поступить со своей сестрой.

— Ежели ты так думаешь, мама, — горько прошептал Ратибор, — значит, ты плохо знаешь своего племянника.

Добронег скользнул по согнувшейся фигуре друга сочувственным взглядом, вздохнул. А Ратибор склонился еще ниже, со стыдом вспоминая свой недавний спор с дальновидным товарищем. Все были правы, когда говорили ему о злонравии брата, а он все прятал глаза и затыкал уши.

— Едем, — коротко сказал Чернята, нарушая охватившее всех оцепенение. — До ночи успеем до дома добраться, там яснее все станет. Не мог он силой Улиту увести на глазах у всей деревни. Дома она, с подружками вечеряет.

***

Третьяк вернулся поздним утром. Дружана стояла на пороге, провожая его спину ненавидящим взглядом. Так и хотелось ей кинуться на него дикой кошкой и выцарапать бесстыжие глаза. Всю ночь не спала, ходила по улочкам и будила соседей жалобным бормотанием.

Лишь на рассвете, когда вышел из своего дома Ратибор, он отвел несчастную мать в опустевший угол и уложил в постель. Она ненадолго забылась.

А когда очнулась, сына уже в деревне не было. Мать удивилась бы, кабы было иначе. Видно, некому больше защитить несчастных вдов, кроме их сыновей. И горе той, у кого сына нет!

Перед глазами встало опухшее от слез лицо Гостяты. Уехала ее подруга, а куда — не сказала. Как же ей одиноко и некому излить свое горе! Токмо, ведь у той горе еще горше.

Бедная доченька! В какую глухомань уволок ее этот нелюдь? Будет проклят тот час, когда первый раз он увидел прекрасное лицо Улиты. Лучше бы она измазала свою дочь дегтем, чтобы ничей поганый глаз не узрел ее красоты.

Надо идти на капище и молиться, чтобы Ратибор нашел и убил бывшего бродягу. Все чего она хочет, — чтобы ее девочка вернулась домой.

— Где Ратибор? — опустилось на скамью мощное тело.

— Уехал, — не поворачивая головы, процедила она.

— Что-то ты, тетушка, со мной совсем не ласкова, — усмехнулся Третьяк. — Может, обидел тебя чем?

— Как смеешь ты, ирод, со мной такие бесстыжие речи вести? — прошипела, оборачиваясь к нему Дружана. — Ты продал мою дочь паскуднику и убийце. И после этого смеешь приходить к порогу моего дома? Недостаточно тебе проклятий, которыми уже осыпана твоя голова? Хочешь материнского хлесткого слова отведать?

— Ты, видно, тетушка, совсем из ума выжила, раз такую околесицу несешь, — поудобнее уселся на скамейке Третьяк. — Не сказала, видно, тебе Улита, с кем миловалась за околицей? Да ежели бы и сказала, ты бы ее и слушать не стала.

— Что за нелепица? — возмутилась Дружана.

— Пришли они ко мне за советом, — невозмутимо продолжил Третьяк. — Плакала Улита, просила помочь. Лютый места себе не находил, вот я и придумал штуку, чтобы помочь им бежать.

— Да что ты болтаешь такое, окаянный! — замахнулась на него Дружана.

— Тише, тетушка, — сжала ее запястье мертвая хватка. — Не шуми. Добром не хотела отдавать, сама виновата. Неладно это, промеж молодых вставать.

— Ты все врешь, — прошипела она.

— Не веришь, у подружек ее спроси, — лениво зевнул Третьяк. — Вся деревня на защиту встала бы, кабы он ее силой с собой забрал. Сама с мешком припасов преданной собачкой за ним бежала.

Дружана ошеломленно замолчала, затем вырвала свою руку и побежала прочь, к дому, где жила Зоряна.

***

Ее лицо было черно. Как вычеркнуть из сердца думу о дочери? Разве мало она пострадала, когда у нее украли Есению… За что матери такие муки?

Неждана одна в лесной глуши и не на кого надеяться, кроме себя. А что она может — отрочица четырнадцати лет? Что знает она о жизни за околицей родового селения? Кабы охотницей вольной растили ее родители, так ведь нет. Успеет ли Янислав найти Неждану, покуда не сожрали ее дикие звери?

Гостята вздохнула и посмотрела на безмятежные лица дочерей, которые, приткнувшись друг к другу, мирно спали на охапке сена. Хотелось бы и ей улечься рядом и забыться, не ведая тревог и забот.

Мерный топот копыт успокаивал и шептал, что еще есть надежда и не время отчаиваться. Она с благодарностью посмотрела на лица всадников. Невозмутимые лица воинов плыли в воздухе, внушая спокойствие и чувство крепкого плеча, которое она так давно не ощущала. Словно старшие сыновья провожали они мать, охраняя ее покой.

— Спасибо тебе, — глухо сказала она. — В горе своем я забыла тебя поблагодарить. Покуда ехали к Умиру, я и глаз лишний раз боялась сомкнуть. Женщина с малолетними детьми на дороге, а из защиты один старый конюх.

— Нам в радость повидаться с тобой, Гостята, — улыбнулся Невзор. — Да и негоже отпускать в дальний путь женщину с малыми детьми без присмотра.

— Умир предлагал проводить, — вздохнула она. — Однако, после той беды, что с Яниславом случилась, я не посмела принять его помощь.

— Я слышал, что случилось с твоей дочерью, — сказал воин. — Мы можем хоть чем-то тебе помочь?

— Янислав вызвался на поиски, — опустила она голову. — Да токмо молод он, найдет ли?

— Так вот куда держал путь юный воин, — присвистнул Ратко. — Смел он не по годам, раз решил против Третьяка выступить.

— Мне больше некого было попросить, — не удержала слезу Гостята. — Ведь погибнет она без помощи. Как далеко уйдет девица на двух ногах в глухом лесу?

— Не кручинься, — нахмурился Невзор. Не терпело его сердце вида женских слез. — Вот тебя проводим и на подмогу выдвинемся. Не Янислав, так мы твою дочь найдем.

Гостята отвернулась, чтобы не видели они потока слез, вызванных облегчением. Янислав — смелый человек, но куда ему тягаться с двумя опытными и закаленными в боях воинами? Теперь-то на сердце будет гораздо спокойнее.

***

Всадники рассыпались по лесу в поисках отпечатков ног и копыт. Любая, сколь ни была малой, зацепка могла направить по верному пути. А ежели вслепую пойдут, тогда рискуют и последний след потерять. Разбегаются по лесной глуши десятки троп. Какую из них избрал Лютый?

Из-за леса еще не успело подняться весеннее солнце, а они уже добрались до распутья.

Добронег отчаянно вертел головой и даже спрыгнул с коня, вглядываясь в примятую траву и десятки оттисков от подков. Одни бороздили дороги глубокими вмятинами, значит, еще по прошлому дождю шла лошадь, другие оставили нечеткие следы, словно были съедены по краю от старости.

— Что ты пытаешься найти? — с глухим раздражением спросил Ратибор. Он топтался у перекрестия дорог, так же, как и его друзья, не зная верного пути. — Я же предложил разделиться. Нас четверо, значит, каждому по тропе и вперед.

— Я уже один раз почти потерял друга, — пробормотал под нос Добронег, усаживаясь на корточки. — Помолчи и не мешай мне думать.

— О чем ты? — спрыгнув на землю, спросил Ратибор.

— Нельзя разделять отряд! — обернулся к нему взволнованный товарищ. — Лютый не подарок и будет биться не на жизнь, а на смерть. Я знаю, что каждый из нас — достойный воин, но я не готов потерять друга.

Ратибор отвернулся, смущенный словами побратима. Наклонился к земле, ковыряя носком сапога рыхлые кучки земли, оставленные суетливым кротом. Шагнул в сторону, где чуть в стороне от дороги возились с дохлым жуком трудяги-муравьи. Жизнь шла своим чередом, и не было ей дела до того, что готов заплакать от бессилия брат, который не смог уберечь сестру.

— Битый час уже здесь ползаем, — сжал кулаки Ратибор. — Куда он мог ее увезти?

— К северу — топи, — задумчиво сказал Чернята, — к северо-западу — земли Невзора. А к востоку — пустоши.

— Вот, — вскочил на ноги Добронег. — Земля влажная, хорошо отпечаток взяла. Видите?

Друзья уставились на отпечатки копыт и неуверенно переглянулись. Не видели они разницы между этими следами и другими.

Добронег посмотрел на унылые лица, усмехнулся и пояснил:

— Беля, конюх наш, коней тех на кузню водил. Аккурат тот день, когда Лютый Улиту увез. Смотрите: вот они — следы новых подков. Других таких нигде нет. Все остальные, как на подбор, то на один, то на другой бок скошены.

Лицо Ратибора засветилось восхищением.

— А ты голова! — хлопнул он по плечу слегка покрасневшего друга.

— Тут еще свежий помет, — прошел чуть дальше по западной дороге Чернята. — Значит, верно все! Он увозит ее на запад.

— Други мои, — оглядел Ратибор посветлевшие лица. — Прошу вас дать мне обещание: Лютого должна наказать моя рука. Не вставайте, между нами, ежели не будет на то нужды. Пусть его кровь смоет тот позор, которым он покрыл имя моей сестры!

Глава 35

Дорога взбежала на косогор и замерла, прежде чем свернуть вслед за лентой реки, укрытой утренним туманом. Еще пара верст — и дома! Гостята оглянулась на взволнованные лица девочек. Видно, соскучились по своим подружкам. Ишь, как заблестели глаза — так и искрятся!

Ждан потянул на себя вожжи, останавливая лошадей. Уговорено было заранее, что Невзор и Ратко проводят лишь до косогора, а там уже и до деревни рукой подать.

Невзор подъехал чуть ближе:

— Ежели найдем твою дочь, вернуть ее домой?

— Нет, — побледнела Гостята, — не можно ей сюда возвращаться. Пущай Третьяк думает, что забрали ее демоны и упокоит свою черную душу.

— А куда же нам ее везти? — озадаченно посмотрел на нее воин.

— Ежели не сможешь сам приютить, тогда в селение Умира Черного, — торопливо проговорила она, встревоженно посматривая в сторону возвышающегося на берегу частокола. От ворот двигалась группа конных.

— Добре, — кивнул Невзор.

— Хорошо бы ей у тебя схорониться, надежнее, но просить о том не могу, — протянула Гостята ему тряпичную куклу. — Не знакома она с тобой, но ты ей куколку покажи, она ее сразу признает. Ее эта потешка была, я при себе держала, чтобы легче на сердце было. Однако тебе важнее будет.

Невзор протянул руку, чтобы забрать детскую игрушку, и мать неохотно разжала свою ладонь, отпуская в путь дорогой сердцу талисман.

— Спасибо тебе за доброту, Невзор, и тебе, Ратко, — слезла она с телеги и поклонилась в пояс. — Я буду молиться за вас пресветлым богам. А теперь поспешите, едут от деревни люди. Негоже им будет узреть вас на нашем косогоре. Третьяк враз погоню наладит.

— Прощай, Гостята! — склонили перед ней русые головы воины. — И не лей больше слез! Мы найдем твою дочь!

***

Зубы ее стучали, не в силах удержать дрожь. Зябко. Еще ползли из дальнего лога клочья тумана, а он уже разбудил ее и подвел оседланную лошадь. Слова не сказал, только сунул в руку сухарь и поехал вперед. А ей ничего не оставалось, как поехать следом.

Раннее утро травня — не лучшее время для конных прогулок. Тонкая ткань рубашки едва ли могла защитить ее от туманистой прохлады, оседающей на коже капельками росы.

Спину Лютого прикрывала шерстяная накидка, но она не осмелилась бы попросить. Да и противно ей укрывать свое тело тканью, которая касалась его плеч.

Почему он не говорит ни слова? И лицо его потемнело, словно не спал он всю ночь. Неужто и впрямь не спал? А взгляд-то какой напряженный, когда он оглядывается назад. Да и смотрит он не на нее, а все больше за спину.

— Лютый, — осмелилась она произнести его имя.

— Чего? — придержал он коня.

— Ты все назад смотришь, — не удержала Улита своего любопытства. — Вроде как погони опасаешься?

Его изрезанное шрамами лицо слегка побледнело, но он нашел в себе силы на кривую улыбку:

— Показалось тебе! За тобой присматриваю, чтобы не отстала ненароком. Разумеешь?

— Разумею, — кивнула Улита.

— А чего у тебя губы посинелые? Замерзла? — нахмурился он, намереваясь снять свою накидку.

— Нет, нет, — отшатнулась она. — Я с детства к холоду приучена. Страсть, как люблю в ледяной речке плескаться.

— Ну, скоро до речки доедем, там и ополоснешься, — ухмыльнулся Лютый. — Чай взопрела вчера в дороге.

— А долго еще? — встревоженно спросила она. — Есть там, чем брата перевязать?

— Есть, — равнодушно ответил он. — Заплутали мы вчера чуток, но к высокому солнцу уже должны выбраться.

Тон его голоса был тускл и безразличен. Почему он говорит так, будто нет ему никакого дела до умирающего Ратибора? Она по-новому вгляделась в эти холодные голубые глаза — и вздрогнула. Смотрел он в упор, словно хотел убедить в своих словах, но во взоре его, пустом и безжизненном, не читалось ничего, кроме лжи.

Улита впервые по-настоящему испугалась. Тело ее задрожало еще сильнее, но вовсе не от холода. Нельзя себя выдать — он не должен догадаться, что открылась ей правда. Девичьи губы сложились в улыбку, а легкий кивок подбородка изобразил понимание.

Лютый удовлетворенно кивнул и снова пришпорил коня, выезжая немного вперед. Она с ненавистью посмотрела на широкую спину и внутренне сжалась, лихорадочно обдумывая план побега.

***

Боривой молча жевал подсохшую лепешку. Лицо, его строгое и невозмутимое, никогда не позволяло себе показать ни радости, ни горя. А что до слова, то и здесь он был скуп до чрезвычайности. Родичи и не помнили звука его голоса. Ходил слушок, что онемел парнишка еще в детстве, но так это было али иначе, никто достоверно не ведал.

Казалось, один лишь старший брат умел говорить с ним, однако не по людскому обычаю, словом, а обмениваясь короткими выразительными взглядами.

Короткий привал у озера, чтобы напоить коней и размять затекшие ноги. Трое друзей сгрудились вместе, а Боривой отошел в сторонку, не в силах терпеть человеческой болтовни. Сегодня у него по-особенному болела голова. Видно, от бессонной ночи. Хоть и казалось бесстрастным лицо, внутри кипела буря.

Недалеко от дороги стожок подопревшего прошлогоднего сена. Боривой со вздохом опустился на землю и прилег, чувствуя, как подминается под спиной ломкая трава. Жаркое весеннее солнце уже стояло высоко и пытливо заглядывало в утомленные бессонной ночью глаза. Боривой прикрыл веки, пытаясь хоть немного отдохнуть.

Его щеки коснулась паутинка и отлетела в сторону, а потом снова тронула лицо. Он приоткрыл глаза. Прямо перед самым носом качался на ветру длинный белокурый волос. Боривой вздрогнул и скосил взгляд на землю.

Так и есть. Кое-где на влажной почве отпечатались следы ног. И совсем свежее кострище. Он вытянул из травы тонкий волос, зачем-то поднес к носу. Не ведомо узнал ли он по запаху, али сердце подсказало, но внутри прошептал тихий голос: «Улита!»

Боривой осторожно приподнялся и отполз в сторону, стараясь не затоптать следы. Отчаянно замахал рукой, призывая друзей на помощь.

— Что такое, Боривой? — первым подскочил к нему Чернята.

Младший брат, все еще сидя на земле, кивнул на следы.

— Они ночевали здесь? — догадался Чернята.

Ответом был утвердительный кивок.

Ратибор со всех ног мчался по лугу, перепрыгивая через рытвины. Вслед за ним бежал Добронег.

— Стой! — замахал руками Чернята. — Следы затопчешь.

— Она была здесь? — подскочил к друзьям Ратибор

Боривой протянул вперед руку и раскрыл ладонь, на которой лежал длинный белокурый волос.

— Это Улиты! — даже и не думая сомневаться, пробормотал Ратибор и склонился над редкими отпечатками, что остались в низине. Дорога бежала чуть в стороне, на возвышении. Давно уже высохла пробитая в луговых травах колея, оттого и не осталось на ней оттиска от копыт.

— Одно могу сказать, други мои, — взволнованно сказал Ратибор. — Ночевали они на этом самом месте. А значит, не более четырех часов пути, между нами.

Он еще какое-то время всматривался в разворошенное сено, боясь найти то, чего страшился более всего: следы борьбы и поругания.

— Пойдем, — потянул его за рукав Добронег. — Нужно спешить. Улита хоть к седлу и привычная, а все-таки с закаленным воином не сравнить. Все чаще роздых будет нужен, чем нам. К вечеру и нагоним.

— Вперед! — хрипло каркнул Ратибор и бросился к коням, пасущимся у озера.

Через несколько мгновений поднялась в небо сизая пыль и еще долго висела над дорогой мутной пеленой, скрывая спины уходящих за горизонт всадников.

***

Каждая мышца ее ног дрожала. Саднили сбитые до мозолей ладони, не в силах удержать в руках поводья. Казалось, что, даже ежели эта тряская мука прекратится, она еще долго не сможет ходить, до того изболелось ее непривычное к долгим конным переходам тело.

А Лютый все гнал вперед, словно не замечая мучений своей спутницы. Его больше заботили лошади, и лишь когда потекли по потемневшим шкурам первые струйки пота, он сделал знак остановиться. Спешились.

Все выше поднималось солнце над головой, и все мрачнее становилось его лицо. Пришлось ему делать крюк по дороге, бегущей вдоль озера, а ведь была и короче тропа — напрямки через овраги и неудобья. Кабы был с ним Третьяк, тогда ушел бы он тайным путем, сохранив немало времени. А что, ежели те, кто идут по следу, знают про старую, зарастающую подлеском дорогу? Того и гляди, сбоку кто-нибудь выскочит.

А невеста его едет, как будто, уголья, раскаленные за пазухой, везет. Хоть бы раз улыбнулась. Кривится все, словно яблоко незрелое съела. Он ради нее горы готов свернуть, а она морду воротит.

Снова, как прошлым вечером, начали разгораться в душе угольки гнева. Лютый окинул угрюмым взглядом пыльное лицо и измаранную рубаху девушки. В волосах застряли стебельки сена, а все равно хороша. Диво, как хороша!

Снова, сбивая дыхание, чугунным молотом застучало в груди взволнованное сердце.

— Ручей за теми кустами, — кивнул он в сторону от дороги. — Умойся. У озера берега топкие, лучше не соваться.

— Угу, — кивнула Улита и опустила глаза.

— Дров соберу, — огляделся он по сторонам в поисках валежника. — Надо бы похлебки сварить, подкрепиться. Все одно коням отдых нужен.

Девушка снова молча кивнула, не смея поднять своего взгляда, ненависть в котором пылала слишком ярко, чтобы остаться незамеченной.

— Вот, — сунул он ей в руки горшок. — Воды набери, покуда я тут с костром буду возиться.

— Хорошо, — тихо сказала Улита и пошла в сторону ивняка, за которым скрывался искристый ручей. Первые шаги дались тяжело. Затекшие после долгой езды ноги не желали двигаться. Она умрет, ежели снова сядет в седло.

Надо бежать, покуда не стало слишком поздно. Улита вспомнила выражение его глаз, когда он с жадностью смотрел на ее грудь. Раньше он никогда не позволял себе таких гнусных взглядов, а нынче ведет себя с ней, будто она его добыча.

Ежели скрыться за кустами, то можно схорониться в лесу и обождать, покуда он побежит ее искать. Тогда у нее будет время пойти в другую сторону. Ее, верно, уже ищут. Жаль, что брат лежит при смерти. Лютый воспользовался слабостью Ратибора и решил украсть ее, думая, что больше ее некому защитить. Но когда Третьяк узнает, он пошлет в погоню своих людей и спасет ее.

Мысли носились в голове лихорадочными стайками, а ноги, забывшие про боль, торопливо бежали в направлении леса. Ее тонкая фигурка, надежно прикрытая густыми кустами ивы, не была приметна с дороги.

Лютый был слишком занят, чтобы заметить, что птичка вылетела из клетки. Пальцы его уже держали тлеющий трут, когда он вспомнил, что Улите уже давно пора вернуться с горшком воды, а ее все не было.

Он приподнял голову и шевельнул ушами, прислушиваясь, словно дикий зверь. Втянул ноздрями повисшую вокруг тишину. Воздух был напоен благоуханием зацветающих трав, но ее запах, — тонкий аромат девичьего тела — исчез.

Лютый заскрежетал зубами и пружинисто поднялся на ноги, готовый немедленно броситься в погоню. Догорающий трут обжигал его пальцы, но он не чувствовал боли. Все внутри клокотало от гнева.

Быстрыми, словно летящими над землей шагами, он добежал до песчаного берега, надеясь, что ошибся. Должно быть, она просто захотела ополоснуть уставшие с дороги ноги.

На влажном песке отпечатались следы ее узких ступней, а рядом валялся пустой горшок. Лютый тихо завыл, не в силах удержать внутри свою боль. Она предала его. Каким же он был дураком, что доверился и отпустил! Она всегда должна была оставаться у него на глазах. Теперь он платит за свою глупость.

Когда отступил первый приступ горя, в его глазах появился хищный блеск. Голова снова работала с расчетливой холодностью и неумолимой логикой. По дороге она не пойдет, побоится, а значит, будет пробираться лесом. Эта полоса земли зажата между озером и рекой, и беглянка рано или поздно выйдет на луг, где они ночевали.

Он знает самый короткий путь, которого не знает она. Не время отчаиваться!

Его шаги, такие же быстрые и бесшумные, несли его обратно к месту стоянки. Коней придется на время оставить здесь, тяжко с ними в лесу будет. С собой он возьмет лишь туесок с водой и верный топор.

Глава 36

Дыхание обжигало грудь, вырываясь из пересохшего горла сиплыми толчками. Пришлось пробираться через овраги, и шла она слишком медленно, так ей казалось. То и дело ей слышался позади шум и треск гнилых веток. Зверь али человек? В такие моменты Улита замирала, прислушиваясь. А потом снова срывалась с места и мчалась, не разбирая дороги.

И вот, наконец, открытое пространство, залитое ярким солнечным светом! Она узнала этот луг недалеко от озера. Значит, все страхи позади, она выбралась из западни и знает дорогу домой. Конечно, скоро вечер, но можно пересидеть на дереве, а с рассветом снова двинуться в путь.

Далекий стожок манил ее воспоминанием о прошлой ночи. Как же ей было мягко и тепло! Так хочется присесть и хоть немного отдохнуть.

Улита кивнула, не смея отказать себе в привале. Ежели не присядет, то она рухнет на землю и больше не встанет.

Вот и кострище! Здесь сидел он, прижимая ее к земле этим тягостным, неприятным взглядом. Диво, что удалось ей вырваться! Когда Лютый был рядом, она не смела и рукой пошевелить. Видно, это сковал ее страх, но теперь все позади.

Улита, пошатываясь, добрела до распушившегося на ветру стога и опустилась на ворох сена. Как хорошо! До чего же болят ее ноги…

Лишь на мгновение закрыла она глаза, как тут же уснула.

Он подошел неслышными шагами и сел на поросший мятликом пригорок. Усмехнулся. Ее лицо так безмятежно! Верно, решила, что ей удалось убежать. А он все это время был рядом. Шел всего в паре косых сажен позади. Даже дыхание не сбилось. Его душа была не способна на жалость, но даже в очерствевшем сердце на мгновение шевельнулось нечто похожее на сочувствие. Дергались во сне исцарапанные ноги, виднеющиеся из-под рубахи, и руки, вспухшие от укусов гнуса. Настрадалась, бедняжка! Непривычна девица к жизни в непролазном лесу, но это пройдет. Он построит ей дом в такой глуши, откуда не вырваться. Самое главное, что он нашел свою суженую.

Лютый мечтательно потянулся и прикоснулся к ладони спящей девушки. Улита вздрогнула и приоткрыла глаза.

— Проснулась? — тронула его губы усмешка.

— Откуда ты здесь? — плеснулось в ее глазах отчаяние.

— Не ждала? — усмехнулся Лютый. — Думала, от меня можно убежать?

— Я не убежала, — солгала Улита. Губы ее тряслись от страха. Как же вышло, что он так быстро нашел ее. — Я потерялась.

— Тогда хорошо, что я тебя разыскал, — сказал он и протянул руку. — Пойдем!

— Куда? — отодвинулась она в сторону. — Я устала и хочу домой.

— Я отведу тебя домой, — смотрели на нее пронзительные, голубые глаза. — Это будет новый дом, где будем жить я и ты.

— Нет, — помотала она головой. — Не бывать этому. Ты обманул меня. Третьяк спасет меня.

— Третьяк? — изумился Лютый. — Ты, верно, и не знаешь ничего? Твои братья отдали тебя мне в жены, вот токмо матушка твоя на пути стояла, поэтому тайно пришлось увезти.

— Ратибор? — не веря своим ушам, спросила она. — Он жив?

— Да, — с притворной радостью сказал он. — Теперь не будешь противиться?

— Я тебе не верю, — замотала головой Улита. — Они спасут меня, а ты все врешь.

— Давно я не встречал такой упрямой юницы, — сползла улыбка с его лица. — Ты, верно, еще не поняла, что пойдешь со мной. Отныне ты моя невеста, и весь сказ.

— Отпусти меня, — попросила она.

— Нет, — мотнула поросшая жестким волосом голова. — Я слишком долго тебя ждал, чтобы отпустить.

— Почему? — прошептала она дрожащими губами.

— Люба ты мне, — глухо ответил он.

— Я не хочу быть твоей женой, — тихо сказала Улита.

— Стерплю, — не отводя взгляда, ответил он.

Она продолжала сидеть без движения, усталая и помертвевшая от ужаса. Все вокруг казалось дурным сном, и даже добрая весть о Ратиборе не зажгла в ней огня.

— Пойдем, — поднялся он на ноги и снова бросил опасливый взгляд на дорогу.

Улита на секунду забыла о страхе, обожженная случайной догадкой. Он ведь и правда врет! Боится погони, вот и приглядывает за дорогой. Она должна сопротивляться и кричать! Ратибор спасет ее! Он где-то рядом!

— Не пойду, — сказала она с торжествующей усмешкой. — Подожду Ратибора. Пущай сам скажет, что отдал меня тебе в жены. Я знаю, что ты врешь.

Лютый слегка наклонился и, схватив ее за руку, дернул вверх.

— Ты пойдешь, — прошипел он. Его губы были так близко, что она почувствовала его тяжелое дыхание. — Даже, ежели мне придется нести тебя на своем горбу.

В нос ударила волна застарелого пота. Улита содрогнулась от отвращения.

— Не пойду, — гордо вздернула она подбородок и с ненавистью плюнула ему в лицо.

***

Утомленные кони перешли на вялый шаг. Шутка ли — с самого рассвета на ногах! До вечера еще далеко, однако солнце уже перекатилось на вторую половину дня и светило в спину.

— Смотри! — раздался взволнованный окрик.

— Что такое? — оглянулся Ратибор.

— Старая дорога, — кивнул Добронег на лесную тропу, зарастающую сеянцами. — Видно, до того как оврагами разрезало, здесь народ пробирался. Жаль, что забыли мы про нее. Столько времени зря потеряли.

— Тише, — раздался приглушенный голос Черняты. — Кони! Здесь они.

Воины спрыгнули с коней и рассыпались во все стороны, прячась за кустами. На берегу озера стояла тишина. Сложенное из валежника кострище так и осталось нетронутым огнем. Лошади мирно щипали траву, однако не слышно было звука людских голосов. Спрятались?

Почему не кричит сестра? Лютый зажал ей рот?

Боривой сделал знак брату и короткими перебежками выдвинулся на разведку. В этом деле молчун был особенно хорош! Вслед за ним нырнул в чащу подлеска Добронег. Ежели людей не найдут, тогда должны найти следы.

Опытному следопыту долго искать не пришлось. Улита была не слишком аккуратна, покамест продиралась через лес. На одном из кустов повисло очелье, на другом уже давно поникли листья на сломанной ветке.

Добронег бережно снял с колючего терновника вышитую бисером повязку и вздохнул. Кабы знали наперед, что побежит она через лес — навстречу бы пошли. Угораздило их забыть про старую дорогу. Разве сможет уйти она от такого опытного охотника, как Лютый? Лесной он человек, каждую тропку в этих местах знает.

Добронег уже видел перед собой всю картину: покуда Лютый разводил костер, его пленница улучила минутку и убежала в лес. Поэтому и осталось нетронутым кострище. Коли по ветке смотреть, давно ушли и до сих пор не вернулись. А что ежели Лютый решил запутать следы?

Заслышав торопливые шаги друга, Ратибор удивленно обернулся. Открыто идет Добронег, не таясь.

— Ушли они, Ратибор! — протянул он другу расшитую повязку. — Может убежала Улита, а может, этот бес хитрый план придумал, чтобы нас со следа сбить.

Ратибор болезненно сморщился, комкая в кулаке нарядное очелье. Корил себя последними словами, что не додумался разделить отряд и оставить засаду.

— Чернята, — подозвал он друга глухим голосом. — Вы остаетесь с братом. Ежели ирод этот вернется — спеленать, как младенца и везти в деревню. Суд над ним вершить будем; а ежели я его раньше найду, тогда придется ему отведать моего топора.

***

Он стоял неподвижно. Глаза его были закрыты. Улита с ужасом смотрела на изрезанное шрамами лицо. Ни единый мускул не выдавал бешенства, бушевавшего внутри. Только пальцы, сомкнувшиеся вокруг ее запястья, сжались чуточку сильнее.

— Больше не делай так, — наконец-то открыл он глаза и обтер лицо рукавом рубахи.

— Отпусти меня, — снова взмолилась она.

— Нет, — мотнул он головой. — Ты моя суженая и пойдешь со мной.

Улита опустила голову. Волосы ее растрепались и напоминали птичье гнездо, набитое веточками и сенной трухой.

— Разве не был я добр с тобой? — тихо спросил он. — Хоть раз обидел я тебя грубым словом? Почему противишься?

— Ты сказал, что люба я тебе, — также тихо ответила Улита. — Отпусти, ежели так. Те, кто любят, не причиняют зла.

Лютый заскрежетал зубами, больше не в силах сдержать своего гнева:

— Я стараюсь быть ласковым с тобой. Почему ты не хочешь подчиниться моей воле?

— Я никогда не подчинюсь! — воскликнула девушка. — Я буду бороться с тобой до последнего вздоха. Будь проклят тот день, когда родился ты на свет!

— Попридержи язык, поганка! — прошипел воин и схватил ее за подбородок, заставляя смотреть в свои глаза, где сплетались воедино гнев и вожделение. — Никто не смеет вести со мной такие дерзкие речи! Я старался сберечь тебя до свадьбы, но видно, ты не ценишь моей доброты.

Улита зажмурилась. Казалось, она слышала дробный стук его сердца. Сама же перестала дышать и замерла испуганной птичкой.

Лютый выпустил ее руку и отступил назад, оглядывая грязную рубаху.

— И это самая главная красавица деревни? — язвительно спросил он. — Видели бы тебя сейчас твои подружки.

По щеке девушки стекла слеза.

Распаляясь, он шагнул ближе и с треском рванул рубаху.

Улита закричала от ужаса и отвращения. Крик ее пронзительный и безнадежный рванул ввысь и эхом рассыпался по окружным лесам.

— Хочешь кричать? — схватил он ее за плечи. — Кричи! Пущай твой братец послушает!

Губы его вытянулись трубочкой, словно он хотел поцеловать ее, но девушка с силой мотнула головой и ударилась лбом о что-то мягкое. Лютый взревел от боли и закрутился на одном месте, зажимая сломанный нос.

Улита змеей скользнула вокруг него, подобрала подол и помчалась прочь, не чувствуя, как слетел с ноги новенький лапоть.

***

— Ты это слышал? — встревоженно оглянулся на друга Ратко.

— Что? — зевнул Невзор.

— Будто кричал кто-то, — склонил голову набок Ратко, прислушиваясь.

— Да нет, — мотнул головой Невзор. — Показалось тебе. До топей далеко еще.

Ратко вздохнул и оглянулся. Печально вздыхали вокруг стройные сосны, как тогда, два года назад. В тот день он тоже услышал далекий крик. Под ним не было седла и крепкого скакуна, поэтому он бежал, — со всех ног бежал туда, где измывались над его женой. А когда прибежал, было поздно. Третьяк уже всадил кинжал в ее сердце.

— Скорей, — коротко бросил он и пришпорил коня.

Невзор, удивленный неожиданной прытью друга, послушно поскакал следом. Благо кони были отдохнувшими и легко сорвались в галоп.

Улита бежала из последних сил, чувствуя, как уходит из-под ног земля. Но позади мчался дикий зверь, и не было у нее права остановиться. За одним поворотом мелькал другой, но негде преклонить голову и схорониться. Он скоро догонит ее. Она знала это.

Топот лошадиных копыт придал ей сил. Это Ратибор! Она знала, что брат спасет ее! Из глаз потекли ручейки слез: то ли от хлесткого ветра, то ли от облегчения.

Они выскочили из-за поворота так внезапно. Улита едва успела увернуться от двух всадников, что во весь опор промчались мимо нее. Не увидели?

Глаза Ратко лишь мельком скользнули по девушке, но этого взгляда было достаточно. Он узнал ее, и дрогнуло сердце от жалости. А потом он увидел его — дикого зверя, который несся по пятам.

— Он мой! — выкрикнул Ратко, прежде чем Невзор успел выхватить из-за спины топор.

Тяжелое древко сидело в руке, как влитое. Ратко мечтал о другом — хотел резать и топтать тело своего врага, но хоть так! Он поднял руку и с силой метнул копье. Острие рогатины с противным хрустом вошло в покрытую окровавленной рубахой грудь и ударом отбросило Лютого на придорожную траву. Ратко уже скакал в обратную сторону, чтобы вонзить в тело своего врага лошадиные копыта. И этого ему было мало. Пламя мести жгло его грудь нестерпимым огнем. Он, словно демон, плясал вокруг поруганного тела, не в силах остановиться.

— Остынь! — прозвучал грозный голос друга. — Ты пугаешь ее!

Ратко перевел ошалелые от ненависти глаза на друга, а потом на маленькую фигурку, скорчившуюся в пыли.

— Улита, — подъехал он ближе.

Девушка отвернулась, пряча опухшее от слез лицо. Ее руки вцепились в рубашку, пытаясь стянуть воедино разорванную ткань.

— Вот, — спрыгнул он на землю и прикрыл плечи своей накидкой.

Девушка пробормотала что-то неразборчивое и накрылась с головой.

— Ты сможешь ехать верхом? — спросил он. — Мы отвезем тебя домой.

— Нет, — тихо ответила она, на мгновение выглянув из-под накидки.

— Хорошо, — кивнул он. — Ты, верно, голодна. Мы разведем огонь и накормим тебя. А потом придумаем, что делать дальше.

***

Ратибор ехал медленно, но неотвратимо, как охотничий пес, взявший след. Он чувствовал запах крови. Добронег молча следовал следом, не решаясь выехать вперед. Сейчас не его время.

Растерзанное тело лежало там же, где нашла его смерть. Ратибор спешился и подошел ближе. Сложно было узнать человека в куче кровавого месива, но Ратибор узнал. Плюнул на труп и злобно ощерил зубы. Проклятье! Как же так! Кто-то украл его месть…

— Мертвый Лютый лучше, чем живой, — хлопнул его по плечу Добронег. — Поехали! Мы должны найти Улиту!

И полверсты не проехали товарищи, как защекотал ноздри аппетитный запах жареной рыбы.

— Туда, — окаменело лицо Ратибора. Никогда не знаешь, кто ждет тебя у костра: друг али враг.

Она сидела у самого огня и куталась в накидку, а ведь не холодно еще. Умытое лицо блестело капельками влаги, но в глазах больше не было слез.

— Присаживайся, — кивнул своему врагу Невзор и протянул сазаний бок. — Мы тут вечерять собрались.

Ратибор настороженно осмотрел лица воинов — спокойны и благодушны. Оружие лежит в сторонке, и никто даже не дернулся, чтобы взять в руки лук.

Он сделал знак другу и спешился. Присел рядом с сестрой, которая засветилась улыбкой.

— Ты пришел спасти меня, — прошептала она. — Я знала. Я так ждала тебя.

— Да, милушка, — обнял он хрупкие плечи. — Ты сможешь ехать? Нам пора домой.

— А можно я сначала поем? — робко попросила она.

— Конечно, — улыбнулся Ратибор и протянул руку за куском рыбы.

***

Прощались на рассвете.

Улита стояла рядом, не решаясь и на полшага отойти от старшего брата. Плечи, укутанные в шерстяную ткань, немного дрожали, не в силах забыть его жесткие пальцы.

— Отдай накидку, Улита, — протянул руку Ратибор. — Мы уходим. Я дам тебе свою.

— Нет, — тихо сказала она, обнимая себя за плечи.

— Что за капризы? — тихо спросил брат. — Возьми мою, а эту отдай хозяину.

— Нет, — мотнула она головой и отступила в сторону.

— Ничего, — улыбнулся Ратко. — Ей она сейчас нужнее. Оставь ее, Ратибор!

— Добронег проводит вас до озера, — сказал Ратибор. — Там мои люди. Ежели одни поедете, будет сеча.

— Хорошо, — кивнул Невзор.

— Вот, — протянул он свою накидку Ратко. — Возьми мою и спасибо, что спасли мою сестру. Снова.

— Может, статься, однажды ты спасешь мою, — устало усмехнулся Ратко.

— Может, — качнул головой Ратибор и внимательно всмотрелся в воина. — Ты знаешь мое имя, но так и не сказал своего. Хочу знать, за кого молиться на капище.

— Меня зовут Ратко, — с трудом разжимая зубы, ответил он. — Ратко из рода Жигана Мохнонога.

Помолчал немного и добавил:

— Но лучше помолись за убиенную жену мою — Сияну из рода Некраса Болотника.

Стеганув плетью своего коня, он уходил прочь, чтобы не видеть побледневшее лицо своего врага, которого хотел бы назвать другом…