Те, кто ведает. Книга Пятая

Глава 1

Вскипела мутная поверхность, вспухая и лопаясь пузырьками ядовито-зеленого цвета. Изящные пальцы кинули в отвар еще одну щепотку черного порошка.

Затуманилось все вокруг, и потянуло едким запахом гнилого болота. Веданка настороженно оглянулась: «Не стоит ли у порога нежданный гость?»

Уже год она в деревне Третьяка, а все никак не привыкнет, что никто не заходит в ее дом без приглашения. Боятся.

Боривой построил ей жилище за околицей, где могла творить она свои зелья без людского глаза.

Первое время шепотки ползли по селению, как, дескать, муж с женой да под разной крышей живут, потом стихли. Не знали глупые, что и не было ничего промеж них никогда, хоть Веданка и опасалась попервой, что однажды ночью протянет к ней руки молчаливый воин. Однако ж, зря сторожилась, — Боривой силой никогда никого не брал.

— Третьяк, — выдохнула Веданка ненавистное имя, и жидкость снова закипела, гоняя по кругу белые студенистые нити, которые, словно живые, лезли из горшка и ползли в раскаленные угли. Огонь лениво облизывал склизкие клочья, а те, подсыхая, начинали пушиться белоснежными прядями.

Не знает она дороги к диким топям, но и без того сможет Веданка вырастить себе пук ведьминских волос. Не зря же она целое лето провела у Марены, запоминая и впитывая знание, словно мшистая губка.

— Не видать тебе больше ни единого сына, Третьяк, — шипела ведьма, наматывая пряди на веретено. — Хоть десяток жен себе возьми, а шиш тебе!

Засветло встала Веданка. Знала, что скоро прибегут к ней гонцы. Вот уже заскрипели ворота загонов, выпуская на простор оголодавших за ночь коров. Скоро пойдут на луговину хозяйки, и как токмо брызнут в подойник первые струйки молока, она должна быть готова.

Заголосили крикливые петухи. Бесшумно подошла Гордана к домишке. Прислонилась к бревенчатой стене и, обмирая от страха, откашлялась.

Сильно изменилась за последний год жена Третьяка. Не принесло ей счастья положение большухи. Как сгинул в реке старший сын, Глиняк, так и покатилась ее жизнь по крутому склону.

Третьяк, не зная, кого еще обвинить в смерти сына, по привычке выпустил свою ярость на того, кто был под рукой. Во всем обвинил мать, что не уследила за мальчонкой и позволила прожорливой реке забрать любимого сына.

Через месяц взял он себе новую жену и все ночи проводил с ней, не замечая, как худеет и чернеет лицо статной и крепкой большухи.

Гордана и сама себя мытарила не хуже Третьяка, изводила работой до полусмерти, а младших и на шаг от себя не отпускала. Уже и не знала, что ей тяжелее: смерть сына или холодность его отца.

И вот сегодня, по словам знахарки, должна разродиться ее соперница — молодая, глупая девка из городских. Некогда было Третьяку выбирать, вот он и взял ту, кто первая под руку подвернулась. Горшечник, что задолжал Третьяку немалую сумму, был до смерти рад отделаться от опасного кредитора и отдал в счет долга свою невзрачную дочь Поляну.

Еще по утреннему туману вскочил Третьяк и разбудил старшую жену, чтобы приготовила старшая жена стопку чистых тряпиц, да куколку-берегиню. Все узлы сам бегал развязывал, волновался, как в первый раз. До того, видать, сильна была в нем боль, которую он хотел заглушить рождением нового сына.

Затухли уже угли и остыло чернеющее на дне горшка варево. Веданка, надежно припрятав в мешке веретено, тянула из чаши кислое молоко.

— Зовет, — сверкнули в полутьме белки испуганных глаз. — Еще с ночи началось, боялись не дождаться рассвета.

— Пора, значит? — лениво разжались тонкие губы.

— Пора, матушка, — почтительно закивала Гордана, бочком отползая к порогу. Страшно ей в ведьминском жилище. Связки трав и корений с потолка свисают, а ей кажется, что змеи шевелятся.

Незаметно вошла Веданка в жизнь прикорнувшей на обрыве деревушки, да уж больно быстро вросла в нее крепкими корнями. Ни одна хвороба не проходит мимо нее — столько детишек малых спасла от грудницы и нутряной ломоты, не перечесть. В момент беды опрометью бежали до ее землянки люди. А как токмо отступали хвори, начинали коситься опасливым глазом и сторониться юной знахарки, за спиной называя ведьмой.

***

Тележные колеса, едва слышно поскрипывая, неторопливо катились по заросшему редкой сосной взгорку. Легко бежать новой телеге вслед за крепким, отдохнувшим конем. Одна лишь Маруша по привычке дремала, с головой зарывшись в пахучее сено. Милица с Дариной давно спрыгнули с телеги и шли рядом, разминая ноги.

Ничего не нажили на юге Добронег и его семья. Много ли наживешь, ежели в хозяйстве одна пара мужских рук, да и то не селянина, а воина. Поэтому и ехали пустой телегой, на дне которой лежала кое-какая одежонка и дорожные мешки с провиантом. Возвращались в родные места, на север.

Впереди снова раздался топот, и на дороге показался одинокий всадник. Это возвращался с разведки Добронег. Подходили они к опасным местам. Хоть и далеко к востоку едут, а все же можно напороться на людей Третьяка.

— Как там? — подняла голову мать. — Тихо?

— Не видать никого, — спрыгнул он с коня, давая тому передохнуть после стремительного галопа.

— А что, ежели напали они на отцовскую деревеньку? — поделилась своими страхами Маруша. — Мы-то уехали, скрылись, а ежели он моим братьям отомстить захочет? Ты же знаешь его злобную душонку.

— По слухам, этим летом тихо было, — неуверенно пожал плечами Добронег. Каждую ночь давил он в себе страхи и сомнения. Знал, что едут они в осиное гнездо, но поделать с собой ничего не мог. Со страшной силой тянуло его в родные места, и ежели не вернуться в родовое селение, так хоть к родственникам по материнской линии прибиться.

— Что-то мало мне веры, что такой человек, как Третьяк, может успокоиться, — со вздохом свесила она с телеги опухшие ноги. — Уж больно буен его нрав!

— Не знаю, правда али нет, — скосил он глаза на молчаливую Дарину, — а поговаривали на ярмарке, что старший сын его в реке утонул. С тех пор, как подрубило. Все лето ни одного похода, а сам на капище сиднем сидит. Даже жертву темным не возил этот год.

— Да откуда же ты такие речи мог услышать? — спрыгнула с телеги мать и возмущенно зашагала рядом. — Темнишь, сынок. Не могли на ярмарке про демонов прознать. Третьяк свои секреты крепко хранит.

Добронег отвел глаза. Не хотел он признаваться матери, что сыскал его на южных границах Чернята. Он-то и рассказал о том, что творится в селении Третьяка. Маруша не любила его друга, подозревая в подлости и сквернословии. Поэтому и не рассказал.

Дарина подошла ближе и тронула его за рукав.

— А про девочек моих нет вестей? — тихо спросила она. В глазах затеплилась надежда: ежели не увидеть, то хоть краем уха услышать.

— Нет, — быстро проговорил он, опасаясь, что лишней болтовней окончательно выдаст себя. Мать и так боялась ехать, а ежели узнает, что виделся он с Чернятой, то непременно заставит его повернуть назад. И раньше-то не любила она брата Боривоя, а весной приснился ей сон, что спелся тот с Третьяком и рассказал, где искать Добронега. Да, так убедителен был тот сон, что Маруша уверила себя: это чистая правда. На том с той поры и стояла, не слушая увещеваний и обид уязвленного сына.

Добронег со временем смирился и зла на мать не держал. Просто старался при ней не произносить имени своего друга, и в семье воцарился мир.

Некоторое время шли молча, время от времени поглядывая на бегущую вперед дорогу. Не взымается ли пыль под копытами лошадей? Однако нет, мирно на узкой проселочной дороге. Все селяне на полях, убирают налившейся медовой спелостью ячмень. Ближе к концу серпеня потянутся к городищу возы с зерном и медовухой, а нынче тишина. Хорошее время выбрал Добронег, чтобы без помех пробраться к северным лесам.

Споткнувшись на кочке, Маруша оперлась на сына и виновато улыбнулась. Ушла молодость из ног, и хоть хочется ей шагать рядом с ним, а все же придется снова лезть на тряскую телегу. Голова женщины опустилась в мягкое сено, и незаметно для себя она снова задремала.

Добронег бросил вороватый взгляд на мать и кивнул Дарине, приглашая подойти поближе.

— При матери не стал говорить, — шепнул он. — Чернята приезжал в начале серпеня. Рассказал мне что да как. Привет тебе от Гостяты передавал. Девочки твои в полном здравии. Так и живут в доме у Гостяты.

— Хвала небесам! — покачнулась от радостной вести Дарина. Так бы и упала, кабы не придержал за локоть Добронег.

— Вот еще что, — порылся он в кармане и протянул к ней руку. — Старшая дочка лепит фигурки из глины и называет их «мама». Скучает о тебе.

На раскрытой ладони лежала крошечная фигурка с палочками вместо рук. Дарина бережно коснулась глиняной потешки и закрыла глаза, пытаясь представить лицо дочери. Как же давно она не видела свою девочку — даже голос подзабылся и перестал звать по ночам. Неужто не суждено им свидеться?

— Возьми, — улыбнулся Добронег. — Тебе Гостята передала. Девочкам-то боится сказать, что ты жива. Вдруг на радостях сболтнут лишнего.

— Спасибо, — со слезами в голосе прошептала Дарина и быстро сгребла нежданный подарок.

Хороший сын вырос у Маруши, жаль, что в мужья ей достался такой, как Третьяк. Иначе бы сложилась ее судьба, кабы Добронег, а не Третьяк был сыном Деяна Метелицы.

***

Гордана суетилась в полутемной горнице, растапливая потухший очаг. Время к цветению вереска, и ночи стояли по-осеннему студеные. Оно и хорошо: огонь отгонит злых духов!

Вроде и сердиться должна Гордана на стонущую на лежанке соперницу, а в такое время — это грех великий! Да и Третьяк будет рад видеть, как изо всех сил старается старшая жена.

Заискрились и заиграли в очаге первые всполохи огня. Гордана поднялась с коленок и торопливо шагнула в угол, где стоял жбан, доверху наполненный молодым, пенистым квасом. Надобно побрызгать бревенчатые стены, чтобы угостить домашних духов. Всяко легче будет разродиться, ежели не будут плести свои козни сердитые домовята. Еще одна горсть на раскаленную печурку, и Гордана с поклоном вышла из дома. Скоро в эту дверь войдет Веданка, и ей нечего здесь делать. Случись что не так — Третьяк ее первую обвинит в дурном наговоре и сглазе.

Ведьма вошла в дом нарядная и сразу наполнила горницу ароматом лесного луга. По росе набрала ромашки и сплела себе венок Веданка, распустила косы и стала похожа на русалку, которая на время покинула водные чертоги, чтобы вдоволь набегаться по росистым полям.

Круглые глаза на бледном, покрытом испариной лице с опаской следили за знахаркой. Поговаривали, что ведьма она, а вдруг вместо человеческого дитя народится у нее кургузая мышь?

— Боишься? — вспыхнули зеленью глаза ведьмы.

— Боюсь, — выдохнули бескровные губы.

— Я помогу тебе, — ободряюще кивнула Веданка и скользнула к постели. — Есть у меня с собой зелье, что заберет твою боль. Хочешь?

— Хочу, — кивнула Поляна, завороженная взглядом прекрасных глаз. Показалось, али и вправду они светятся в темноте?

— Вот, — капнула та в чашу с водой темную жидкость из туеска. — Пей!

Девушка приподнялась на локте и послушно глотнула горьковатое питье.

— А теперь спи, — легонько толкнула ее на постель Веданка.

Безвольное тело опустилось на лежанку, отдавая себя во власть неведомой силы. Ведьма наклонилась ближе, прислушиваясь к ровному дыханию. Спит ли? И лишь убедившись, что роженица погрузилась в глубокий сон, сунула руку в свой мешок.

На обнаженный живот легла паутина из тонкого серебристого волоса, обвила ласковой удавкой и засияла в полутьме.

— Не видать тебе ни единого сына, Третьяк, — прошептала ведьма. — Помяни мое слово, не видать!

Глава 2

Просторная рубаха не скрывала изменившейся фигуры. За последний год сильно переменилась Светлана: разгладились горестные морщинки на лице и гордо расправились плечи. Несла она свое бремя с сияющим лицом, готовая биться за счастье до победного конца.

Драговит был счастлив не меньше дочери и на каждом углу выпячивал тщедушную грудь, хвастаясь, что скоро станет дедом. Побег Рады стал для него ударом, но Светлана сумела залечить рану. Стать женой такого человека, как Данко? Мало кто может похвастаться зятем, который по всем статьям годится в князья!

Ушел из души Драговита вечный страх, что наскучит Данко в его деревушке и снимутся северяне, оставив за спиной хромого старика с кучей голодных ртов на плечах. Теперь все позади, и можно ездить на ярмарку, чтобы похвастаться, что теперь у Драговита дом — полная коробочка: обе дочери замужем, и есть кому накормить малых детей. Больше не надо надрываться и тянуть жилы, чтобы поставить на ноги свое многочисленное потомство. Об этом позаботится Данко и его родичи.

Вот и сейчас, завидев дочь, он подскочил со своей скамеечки и засуетился.

— Куда же ты опять поутру ходила? — обеспокоенно заглянул он в ее лицо. — Разве ладно это, так нагружать себя? Посидела бы в тенечке с отцом, а?

— Что ты, батюшка, — усмехнулась Светлана. Уж больно вертляв и беспокоен стал ее отец. Все пылинки с нее сдувает. — Буду в теньке посиживать, да полеживать, так совсем в квашню превращусь.

— Дак, боязно, — робко сказал отец, указывая взглядом на живот.

— Я крепкая, батюшка, — гордо подняла она голову. — Не то, что некоторые. Один чих — и уже пластом лежат.

Лишь один короткий взгляд бросила Светлана в сторону домика соперницы, а отец сразу догадался. Хоть и жаль бедняжку, а права его доченька: уж больно слабенькие эти северянки. В его роду отродясь такого не бывало, чтобы ребеночка не донашивали.

— А когда? — не удержал он своего любопытства.

— Скоро, батюшка, — любовно погладила она выступающую вперед рубаху. — Быть тебе дедом еще до конца серпеня.

***

Отчего так тошно на душе? Виноват? А в чем? Почему ему так больно смотреть в родные глаза? Отчего понимание, которое он видит в ее взгляде, ранит сильнее острого топора?

Сам поддался уговорам, а теперь носит в себе вечную вину, будто предал он и ее, и себя. А Светлана как же? Ходит и светится вся, а как осознает, что нет в его сердце и капельки любви для нее? Не срубил ли он юную березку, чтобы оставить ее сохнуть в лесу? Говорят, что стерпится и слюбится, а так ли?

Данко вздохнул и снова склонился над толстым сосновым стволом, аккуратно выдалбливая середину. Надо же, росла себе сосна долгие годы и видела многие поколения людей, а настал и ее час — свалиться на землю под ударом топора.

Он погладил смолистый бок и снова вздохнул. А все-таки не было у него другого хода. Люди не живут так долго, как деревья, и чтобы жизнь не угасла на корню, они должны дать продолжение своему роду. Ему и так повезло, что с Богданой он познал любовь, а это не каждому дано.

Может, хоть кому-то от этого радость выйдет. Драговит, вон, ходит по деревне хвастливым петухом, да и Светлана лицом посвежела. А он-то, дурень, и не видел, кого она все время ждала у околицы. Хорошо, хоть Милан просветил напоследок и снял с души груз сомнений.

Снова встали перед мысленным взором глаза Богданы. Тянет, ох как тянет его остаться на ночь у старшей жены, но ведь сама просила не тревожить младшую жену. Той рожать скоро, да дитя кормить. Не время мучить юное сердце ненужной ревностью и тревогой.

Даже тайной встречи в лесу не дозволяет ему большуха. Хотя, какая нелепица это! Почему он должен таиться от людей? Богдана его женой была, есть и будет!

Ладно, он потерпит, раз уж так надо. Главное, что может видеть ее каждый день, а большего ему и не надобно.

Снова склонилась русая голова над сосновым стволом, и с мерным тюканьем застучало острие топора. Работа успокаивала и отгоняла тягостные мысли, поэтому и пропадал Данко с утра до вечера по лесам и озерам.

***

— Кто пойдет роженице помогать? — внимательно посмотрела на сестру Верея. Та, притворившись, что не слышит, придвинула к себе кувшин с молоком и плеснула немного на донышко. Вместо слов полетели в миску кусочки ячменной лепешки. Мальчик, играющий на полу, с любопытством покосился на стол и, заранее открывая рот, полез на скамейку.

— Голодный, — улыбнулась Богдана и усадила племянника на колени.

— Скоро срок у нее, — не унималась Верея. — Кто пойдет?

— Меня не примет она, — отвела в сторону хмурый взгляд Богдана.

— Так и со мной сквозь зубы разговаривает, — усмехнулась Верея. — Гордая стала!

— Веры у нее нам нет, — помешала Богдана молочную тюрю и зачерпнула полную ложку. — Может, со стороны повитуху?

— А ежели Ожану? — задумчиво спросила Верея.

— Спрошу Данко, — вздохнула Богдана. — Как он скажет, так и будет.

— Почему от себя его гонишь? — присела рядом Верея и забрала у нее ребенка. — Сам пущай кушает, чай, приучен.

Малыш запустил в миску деревянную ложку и с довольством закурлыкал что-то на своем языке.

— Не хочу промеж них вставать, — грустно улыбнулась Богдана. — Пущай попривыкнут друг к другу, а там видно будет. Да и на сносях она, негоже ее тревогами мучить.

— Плохой боишься быть? — покачала головой Верея и придвинула миску поближе к мальчику.

— Нет, — качнула головой младшая сестра. — Я его к ней толкнула, нечего теперь клин промеж них вбивать. Она даст Данко то, чего не смогла я.

— Глупая, — встала со скамьи Верея и зашагала по узкой горенке. — Разве нужно ему что-то еще кроме тебя?

— Мне нужно, — окаменела лицом Богдана. — Я хочу, чтобы у моего мужа родились крепкие и здоровые сыновья и продолжили его род.

— Чудная ты, — стихло возмущение в груди Вереи. — Но раз таков твой выбор, то так тому и быть!

***

Третьяк кружил вокруг дома, не решаясь подойти к порогу. Издали прислушивался. Никогда прежде не волновался он при рождении своего ребенка. Уходил подальше в лес, чтобы не слышать крика жены, и до изнеможения рубил дрова.

Но не слышно в этот раз ни единого звука. А ведь солнце уже высоко. Не случилось бы чего дурного!

Хотелось ему уже ворваться в низенькую землянку и призвать к ответу знахарку, когда, наконец, выглянула из дома Веданка и поманила его к себе.

— Утомилась, бедняжка, — со сладкой улыбкой сказала ведьма. — Спит!

— А дитя? — заглянул он в полутьму землянки.

— Дак не разродилась еще, — пожала плечами Веданка

— Все ли ладно с Поляной? — попытался протиснуться он внутрь, но она не пустила.

— Куда это ты? — строго спросила ведьма. — Разве не знаешь обычая? Негоже мужчине быть в одной горенке с роженицей.

Третьяк отступил. Верно говорит знахарка, а он в своем нетерпении чуть было все не испортил. Ведь кружат сейчас над Поляной духи предков, помогая разродиться от бремени, а крепкий мужской дух может спугнуть их и навлечь на дом несчастья.

— Ты бы лучше дров принес, — сверкнула зеленью глаз Веданка. — Нельзя тухнуть огню в очаге, а у меня всего-то и осталось, что пара поленцев.

— Сейчас, — огляделся вокруг Третьяк, подумывая, кого бы послать за дровами.

— Сам сходи, — хмыкнула она. — Все отвлечешься и жене поможешь. Твое же дитя, не соседское.

Третьяк покраснел от гнева. Как смеет она указывать ему, что делать? И почему кажется таким знакомым взгляд ее красивых глаз? Будто видел он ее раньше, а где не припомнит.

Веданка едва заметно вздрогнула. Отчего он так внимательно рассматривает ее? А что, ежели признает? Нет, нельзя подать виду, что испугалась.

— Ну чего стоишь? — дерзко усмехнулась ведьма. — Скоро уже проснется Поляна, и мне будет не до тебя.

Третьяк пробормотал что-то неразборчивое, но спорить не стал. Надобно принести дров, так он принесет. Не так уж и не права деревенская ведьма.

***

Шум на дворе. Крики. Богдана привстала, опершись на столешницу. Лоб ее обеспокоенно сморщился. Что это? Обычно мирно все, без суеты. Неужто беда какая?

Ее взгляд метнулся к сестре. Та тоже вскочила, отряхивая с подола хлебные крошки.

— Пойду гляну, — быстро сказала она. — А ты за дитем присмотри.

Однако идти никуда не пришлось. На пороге, задыхаясь от волнения, возник Драговит.

— Светлана! — прохрипел он.

— Что стряслось? — нахмурилась Богдана.

— Рожает она, — скукожилось его лицо в кулачок. Не знал, куда деть себя от страха и беспокойства, и с надеждой тянул руки к женщинам, умоляя помочь.

— За повитухой надобно послать, — спохватилась Верея и подняла на руки сына, наскоро вытирая его рот. — Я за Ведой сбегаю, чтобы за дитем присмотрела.

— Какая повитуха? — укоризненно посмотрела на нее сестра. — Покамест коня оседлаешь, да телегу запряжешь. Да и до деревеньки соседней не меньше трех десятков верст. Опоздали мы с повитухой. Сами управимся.

Драговит одобрительно закивал, но с места не двинулся.

— Беги, очаг разводить, да на воду на огонь поставь, — деловито распорядилась Богдана, стряхивая с себя минутное оцепенение. — Мы следом придем. Время есть еще, поди.

***

Ее глаза смотрели на нее со страхом и ненавистью. Богдана невольно обтерла свою щеку. Такое чувство, будто плюнула в нее Светлана.

— Зачем ты пришла? — прошипела роженица.

— Я хочу помочь, — терпеливо сказала Богдана.

— Я сама справлюсь, — закусив губу от боли, выдохнула Светлана. — Я сильная.

— Конечно, сама, — кивнула Богдана и, не обращая внимания на злобное шипение, подстелила под нее чистую тряпицу.

В очаге уже вовсю полыхал огонь, а в горшке закипала вода. Ее руки ловко ощупали напряженный живот и провели вниз, подсказывая направление. В чашу с водой полетели капельки травяного отвара, окрашивая жидкость в желтоватый цвет.

— Я не буду это пить, — отпихнула ее руки Светлана. — Ты хочешь уморить моего ребенка. Сама бесплодная и меня такой сделаешь.

— Не ждала от тебя иного, — вздохнула Богдана, но натиска своего не убавила. — Пей, милая. Это боль в тебе говорит и страх. Скоро придет Верея, она знает, как помочь.

Светлана капризно сморщила нос, но по неведомой для себя причине, подчинилась. Может, это был ласковый тон большухи, а может, вспыхнувшие яркой зеленью глаза на мгновение лишили ее воли к сопротивлению.

— Он уже идет, — по-детски пролепетала она. — Я чувствую.

— Да, — кивнула Богдана, слегка коснувшись ее живота. — Он идет.

— Это мальчик? — с надеждой спросила Светлана. — Данко хочет сына.

— Конечно, — с полной уверенностью сказала она. — У вас будет сын. Крепкий и здоровый мальчик, который принесет честь и славу своему роду.

— Хорошо, — мечтательно улыбнулась Светлана и со стоном изогнулась, чтобы исполнить то, что было давно предначертано.

Глава 3

Пронзительный крик взвился над крышами и затих в пасмурном небе. Лицо его ожило и вопросительно сморщилось. Слишком устал Третьяк от тишины и неизвестности.

Зоран поворошил угли толстой палкой и снял с камня обжаренный кусок мяса.

— Ты бы поел, — протянул он истекающий соком шматок. — К обеду уже дело. Да и дружина ждет. Там, поди, и без тебя управятся.

— Погоди, — отстранил он руку друга. Прислушался. — Вроде запищал кто? Нет?

Зоран понятливо завертел головой, напряжённо прислушиваясь.

— И правда, пищит! — осветилось его лицо улыбкой. Наконец-то закончилось долгое ожидание, и Третьяк придет в себя. Дружина-то уже истосковалась по настоящему делу.

— Пойди узнай, — выхватил он из рук сочный кусок и впился зубами, чтобы заглушить волнение.

— Ага! — вскочил на ноги Зоран и бегом припустил к землянке, из оконца которой тянулся сизый, пахнущий жжеными травами дымок.

Третьяк рвал крепкими зубами мясо и, забывая жевать, глотал. Казалось ему, что сейчас, именно сейчас, решается что-то важное и судьбоносное. Лишь бы это был сын, и тогда он снова поверит в свою удачу.

Зоран шел назад медленно, слишком медленно, чтобы Третьяк имел терпение дождаться. Кинув деревенскому псу обглоданную кость, он поднялся на ноги и пошел навстречу.

— Ну? — поторопил он товарища. — Разродилась?

— Да, — с натужной улыбкой ответил Зоран. — Пусть даруют великие боги силы и счастье новорожденному дитю. Да пребудет твоя дочь в добром здравии и растет на радость родителю!

— Нет! — побледнело его лицо. — У меня не могла родиться дочь. Ты все врешь, паскудник! Закрой рот, который произнес эти поганые слова, а когда снова откроешь, я хочу услышать правду!

Еще долго не стихали крики ярости и бессилия, а когда Третьяк наконец успокоился, он повернул искаженное злобой лицо к товарищу и прохрипел:

— Готовь людей! Видно, не мил я светлым богам, раз наказали они меня еще одной дочерью. И ежели не по пути мне со светлыми, тогда мы устроим кровавую жатву и угостим темных!

***

Все длиннее становились вечерние тени и тянули за собой осенний холод. Дарина поплотнее завернулась в свою накидку и посмотрела вниз.

Там, у подножия холма, курилась дымками крохотная деревенька. Она вытерла набежавшую слезу и всхлипнула от волнения. Как же давно она не бывала в родном доме!

— Мы останемся на одну ночь, — предупредил ее Добронег. — А завтра уходим к северу. Чудо, что Третьяк не сжег деревню твоих родителей.

— Что ты говоришь такое? — ужаснулась Дарина. — Не посмел бы он поднять руку на мирных людей.

— Видно, совсем плохо ты знала своего мужа, — укоризненно покачал головой воин. — Никогда не видел он разницы между ратником и мирным селянином.

— Это что же, — ужаснулась Дарина, — он и на отцовскую деревню может своих волков наслать?

Добронег молча кивнул. С опаской вел он свой маленький отряд к востоку, страшился, что приведет к пепелищу. Лишь когда увидел желтеющие вдали поля и пару десятков домишек, отлегло на душе, и выдохнул он страх, засевший в груди острой щепкой.

— Мы должны предупредить родичей, — схватила она его за рукав. — Там сестры мои и братья. Почто они должны за мой грех страдать?

— Нельзя нам на одном месте долго сидеть, — замотал головой Добронег. — Неужто не понимаешь, что мог приметить нас лазутчик али охотник случайный? Тогда вмиг по следу кинутся.

— Тогда уходите без меня, — вздернула она подбородок.

Добронег растерянно оглянулся на мать, сидящую на телеге.

— Нельзя людей на растерзание оставить, — вздохнула Маруша. — Ежели приметил нас кто, тогда выходит, мы сами за собой беду привели.

— Хорошо, — уступил Добронег. — Мы задержимся на один день, но ежели твои родичи откажутся уходить, пущай пеняют на себя.

Дарина с благодарностью улыбнулась и с радостным воплем пустилась бежать вниз по склону, заросшему щетинистым пыреем.

***

Впопыхах был отдан приказ, оттого и пришлось Третьяку отыграть назад и усмирить ненадолго горевшее внутри чувство мести. Кому и за что хотел отомстить — непонятно. Но горечь и обида обжигала нутро, и он метался в поисках выхода. Отослать негодную жену обратно в городище вместе с приплодом? А может, вздернуть на осине зловредную знахарку?

Все лето пела она сладкие песни и обещала сына. Никому нет веры! И старик-колдун так и не пришел этим травнем. Может, задрали его волки? Хотя туда ему и дорога, ведьминскому отродью. Всех их надо под корень извести, чтобы не мутили народ.

— Приведи мне знахарку, — скрипнул зубами Третьяк.

Шмыг, крутившийся неподалеку, навострил уши и с радостью помчался за околицу. Приметил, как полуденным часом Веданка, поручив роженицу и новорожденную заботам Горданы, ушла к себе.

В прохладной горнице пахло мятой и чабрецом. Прикрыв усталые глаза, ведьма дремала на узкой лежанке, стараясь не слушать шумливые детские голоса.

Тяжелый выдался денек, и потратила она немало сил, чтобы исполнить задуманное. Однако не жалела. Могла бы попросту убить младенчика в утробе, но разве есть в том вина Поляны, что стала она женой разбойнику и убийце? Мать и дитя остались живы, значит, чары были потрачены не впустую.

Его визгливый, высокий голос она узнала сразу и преисполнилась отвращения. До чего же неприятен ей этот пронырливый, как ящерица, юнец. Все время он что-то вынюхивает и высматривает. Глаз не сводит с Ратибора и его друзей. А заодно и ее домишко под присмотром держит. Надо бы подлить бездельнику отвар крушины, чтобы как следует промыло ему кишки.

Вихрастая голова бесцеремонно просунулась внутрь и с любопытством осмотрела ведьминское жилище. Кончик носа сморщился от непривычного запаха и разразился оглушительным чихом.

Веданка неохотно приподняла голову и бросила в его сторону короткий неприязненный взгляд:

— Чего тебе?

— Третьяк зовет, — ухмыльнулся юнец.

— Зачем? — недовольно поморщилась она.

— Одарить тебя, видно, хочет, — вовсю рассматривали ее нахальные глаза. — Али в жены взять, ежели Боривой для тебя нехорош.

— Дурак, — фыркнула она, но внутренне содрогнулась, на мгновение представив себя женой Третьяка.

— Скорей давай, — поторопил ее Шмыг. — Уж больно гневлив сегодня. Хоть поленья поджигай, как искрит.

— Неужто не рад он доченьке? — с ядовитой сладостью улыбнулась Веданка. — Любое дитя — подарок небес.

Шмыг уже не слушал ее слов: послание он передал, а ежели замешкается поганка, тогда пущай с нее и спрашивает Третьяк, а он постоит в сторонке и посмотрит.

Веданка оправила рубаху, стряхивая несуществующие пылинки, и неохотно отвела в сторону полог. К позднему вечеру тянется дело, а она так и не вздремнула. А ведь не собиралась спать этой ночью. Самое время, чтобы добежать до озерца после полуночи и набрать с воды лунной дорожки. Полнолуние сегодня, никак нельзя пропустить.

Веданка мысленно застонала: «И что нужно этому дьяволу?» Тревога, как ни гнала она ее прочь, снова подползла ближе и выступила на коже холодной испариной.

Он стоял, широко расставив ноги. Ждал.

— Звал? — умильно улыбнулась Веданка. — Прости, что не поздравила тебя. Умоталась.

— Поздравила? — удивленно поползли вверх густые брови. — У меня же дочь…

— Улыбнулись тебе сегодня небеса, — с готовностью закивала ведьма. — И мать, и дитя здоровы. Вырастет твоя девочка крепким деревцем, вся в отца!

— Ты, видно, шутки со мной играешь, знахарка? — подступил он ближе, нависая над ней мощными плечами. — Ты обещала мне сына! Где он?

— На все воля светлых богов, — независимо пожала она плечами. — Ошиблась, видно. Я же знахарка, а не ведьма, чтобы видеть наперед.

— Берегись, Веданка, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Покрасневшая шея выдавала бушевавшую внутри бурю гнева. — Не приведи великие боги, тебе ошибиться снова. Не посмотрю я, что ты жена моего воина, и брошу, как кость, своей дружине.

Глаза ее блеснули зеленью и тут же засеребрились, покрываясь корочкой льда.

Хоть сейчас всадила бы она кинжал в булькающее непотребными звуками горло, но не время. Не созрел еще плод ее мести. Прежде должен Третьяк испить чашу своего горя до дна, а потом она подумает: явить ли ему милость в виде флакончика с ядом.

— Ты прости меня, великий воин, — смиренно опустила она глаза. — И не думала я оскорбить тебя случайным словом. Впредь буду держать язык за зубами, а не тешить себя догадками.

— Верно, — слегка кивнула его голова. — Лучше бы тебе промолчать, а не трепать болтливым языком о том, чего доподлинно не ведаешь. Целее будет голова.

— Должна Поляна отдохнуть после родовых мук, — хитро улыбнулась Веданка, — но великому воину, который хочет сына, не пристало ждать, ведь в окрестных деревнях еще немало достойных невест!

— Ишь ты, — усмехнулся Третьяк и расправил плечи. А ведь, верно, говорит поганка. Зачем тянуть время, когда он может взять себе третью жену?

Веданка склонила голову в поклоне и отступила назад. Бушевавшего внутри зверя она утихомирила — Третьяк может взять себе хоть десяток новых жен, а уж она позаботится о том, чтобы ни одна из них не стала матерью сына.

***

С самого рассвета стоял за околицей многоголосый гвалт и конское ржание. Поляна спустила ноги на земляной пол и поежилась от тянущего снизу холода. Заворочалась, зевая беззубым ротиком малютка и, не открывая глаз, заплакала. Молодая мать, не обуваясь, подбежала к порогу и выглянула в мглистую сырость.

Бежали к воротам вооруженные люди, и никто не обращал внимания на одинокую землянку, затерянную в сотне похожих друг на друга убогих жилищ. Он так и не пришел проведать жену и новорожденную дочь. Разгневался? А ведь был так непривычно ласков, покамест дохаживала последние дни. Все вокруг твердили, что будет мальчик, и она поверила. А что теперь?

Ее плоское, как блин, лицо сморщилось от страха. Поговаривали, что Третьяк решил сжечь старшую жену Дарину за то, что она не смогла родить ему сына. Гостята сказала, что байки это. А ежели нет? Неужто и ее отправят на костер?

Кабы заглянул хоть на минутку, она бы бросилась в ноги, чтобы вымолить прощение. Она еще так молода и сможет родить ему сына.

Девочка уже синела от голодного плача, когда мать подошла ближе и уставилась на нее холодными глазами. В ее маленьком сморщенном личике видела она скрытую насмешку. Знала, что не видать ей теперь почета и уважения, ежели отец не желает признавать свое дитя.

Может, не кормить ее? Нет, нельзя. Ежели прознают, тогда точно казнят. Худые, покрытые веснушками руки вытянули из зыбки завернутого в льняную пеленку младенца.

Она покормит дочь, а когда Третьяк вернется из похода, попросит отдать ее вдове. Муж не раз говорил, что Гостята очень хорошо растит дочерей.

Глава 4

— Когда ты вернешься? — схватилась рука за повод сивогривого коня.

— Не знаю, — качнул он седой головой.

— Я боюсь одна, — обвела она рукой подступающие к домику ели.

— Ты же ведунья, — Некрас спрыгнул на землю и пошел рядом. — Это тебя должны бояться, а не ты. Одним взмахом руки такую беду можешь сотворить, что лесные бродяги еще долго не опомнятся.

— А ежели Марена пожалует? — снизила голос Славяна и с опаской оглянулась по сторонам.

Некрас нахмурился. Чудно, что даже звук ее имени теперь ему противен, а ведь раньше вспоминал о ней с замиранием сердца. Усилием воли прогнав из памяти ненавистный облик, он ласково посмотрел на свою спутницу:

— Какая нужда Марене тревожить твой покой? Чай, и своих делов хватает. Некогда ей попусту по лесам бродить.

— Должок у меня перед ней, — призналась Славяна. — Когда Владу на нее оставила, обещалась отплатить.

— Темная то была история, — вздохнул ведьмак. — Всего сказать не могу, однако ничего ты ей не должна. А ежели придет и потребует, ты ей так скажи: мол, все знаешь, и Ванде тоже обо всех проделках известно. И гони ее прочь!

— А что я знаю? — помертвела Славяна, ошеломленная страшной догадкой.

— Не бери в голову, девонька, — посуровело его лицо. — Не тревожь старого праха. Не по зубам нам Марена покамест, а осели мы в этих лесах не просто так.

— Так расскажи, — потребовала Славяна. — Чего же ты меня слепым щенком за собой таскаешь?

— Сам покуда до конца не разобрался, — усмехнулся Некрас, — но ты дождись меня, а там потолкуем.

— Ты хоть скажи, куда идешь, — остановилась Славяна.

— Я иду к Невзору, — ответил он. — Пришло время расспросить его, как идут дела у Третьяка. Засиделись мы с тобой в чащобе, а враг наш не дремлет, и я должен знать, куда нанесет он следующий удар.

***

Ломая ветки, пробирались по узкой лесной дороге конные. Шумно хлопая крыльями, каркали, снимающиеся с осин, вороны. А белки, на мгновение замершие на ветках, вздрагивали от ужаса. Мелькали рыжими пятнами средь листвы, пытаясь укрыться в глубине леса.

Третьяк обернулся, оглядывая растянувшийся по дороге сброд. Все больше в его ватаге пришлых, и все чаще откалываются от него родичи. Вроде и правильные речи говорят о покосе и уборке хлеба, но он-то знает, что стоит за этими словами. Вот и Ратибор снова увильнул от ратной службы, и дружков своих за собой увел.

И не придраться ведь. Покамест сидел у землянки младшей жены, подбил Ратибор друзей и юнцов из младшей дружины поехать на ярмарку. Будто некому, кроме него, в городище съездить. Хорошо хоть Чернята остался в селении. Будет время склонить его на свою сторону.

Сейчас бы спешить на север и отщипнуть у Невзора еще пару деревенек, покуда сидит тот на своем озере. Расслабился. Думает, верно, что раз к осеням время подошло, так, значит, и опасность миновала. С удовольствием развернул бы коней на север, да вот незадача: сватов надо засылать поскорее. Знать бы еще к кому…

Знакомый елейный голос прервал нестройный ход его мыслей.

— Лазутчики вернулись, — сложив губы в приятную улыбочку, сообщил подобравшийся сбоку Бокша.

— Что говорят? — слегка поморщился Третьяк. Вроде и нет нужды высылать разведку на южные границы, а предосторожность не лишняя. И ежели посмел потревожить его Бокша, значит, приметили неладное его люди.

— На охотников наткнулись. Из ближних соседей, — начал Бокша и замолк.

— Так? И что охотники? — подбодрил его Третьяк.

— Да нелепица какая-то, — неуверенно посмотрел на него главный соглядатай.

— Не тяни уже, — рассердился старейшина. — Говори, как есть.

— Сказали они, что видели жену твою Дарину, — сказал Бокша, — а вместе с ней Добронега.

— Быть того не может! — не смог скрыть неприятного удивления Третьяк. — С прошлого года как в покойниках числятся.

— Что мне принесли, — развел руками Бокша, — то тебе и передал. С меня какой спрос?

— Охотники из какой деревни? — появился в глазах хищный блеск.

— То были сыновья старейшины из рода Жигана Мохнонога, — улыбнулся Бокша, понимая ход мыслей своего вожака. Ежели подтвердят охотники его слова, тогда зазвенит в его кармане еще одна серебряная монета.

***

Худые, мосластые руки покоились на изрезанной деревянной столешнице в обманчивой неподвижности. Однако опытный взгляд приметил едва заметную дрожь и напряжение мышц.

Третьяк с удовлетворением кивнул. Боится его старик, а значит, будет податлив.

— Скажи мне, Горан, — зевнул Третьяк, — ходили ли твои сыновья на охоту прошлым днем?

— Дак они и сегодня на охоте, — повел плечами старейшина. — Время сейчас хорошее, кабан к зиме жирка накопил, вот и выслеживают.

— А кроме кабана видели кого на южной стороне? — заострился взгляд Третьяка.

— Разный люд ходит, — уклончиво ответил Горан, — всех не упомнишь.

— Может, знакомцы были? — намекнул Третьяк.

— Ежели про жену свою спрашиваешь, — усмехнулся Горан, — то проходила на восток телега. Сынки подивились мои, уж больно похожа была одна из жинок на Дарину. Но все бочком ехала, лицо прятала. А вот воин из твоих был — Добронег. С ним еще матушка и сестрица младшая.

В ушах у Третьяка зазвенело. Облапошили! До чего же ловко его обвели вокруг пальца. Вся округа будет теперь потешаться над одураченным Третьяком! Когда и где они успели спеться? Не зря он точил зуб на Добронега. Вражья кровь! Увел из-под носа и жену, и Милицу.

— А что, — справился с собой Третьяк, — правду говорят, что нелады у тебя с соседом к югу?

— Уж не про своего ли тестя ты гутаришь? — заморгали его глаза, пряча хитринку.

Давно уже не ладил Горан с отцом Дарины, а враждовать в открытую не решался. Сидела крохотная деревенька под защитой могущественного зятя, и хоть мало было в ней воинов, а никто и дышать в ту сторону не смел. Знали, откуда пришла невестой старшая жена Третьяка. Неужто ветер подул в другую сторону?

— Про него, — усмехнулся воин.

— Были в прошлом ссоры, — почесал затылок старейшина, — да подзабылось уже все.

— А ежели вспомнить? — глотнул Третьяк пенистого кваса.

— Можно и вспомнить, — понятливо кивнул Горан, прикрывая рукой усмешку. — Отчего же не вспомнить, ежели есть такая нужда.

Довольно улыбаясь, Третьяк облокотился на бревенчатую стену, чувствуя, как отпускает его напряжение последних дней. Совсем было разуверился в своих силах, ан нет, помнят его еще. Боятся.

— А что дочь твоя, Томица? — огладил бороду воин. — Говорят, так и не замужем покамест?

Покрытое шрамами лицо застыло каменной маской. По больному задел его Третьяк. Любил свою единственную дочь Горан и, хоть уродилась она такой же костлявой и блеклой, как отец, надеялся найти ей в мужья знатного человека: воина али богатого купца, на крайний случай.

Оттого и вышла у него с соседом первая ссора. Стал Чеслав, отец Дарины, бурно похваляться, что стал тестем Третьяка. Знал подлец, что надеялся Горан пристроить свою дочь в селение Деяна Метелицы и заручиться покровительством сильного рода. Да и Третьяк не раз гостил в его доме, в бытность свою юнцом. Казалось тогда Горану, что добыча сама идет в его руки. И такой удар! Не стерпел тогда и наговорил Чеславу поганых слов. С тех пор и покатилась дружба с соседом под откос.

А ведь уже двадцать второй годок пошел дочери — перестарок. Горан вздохнул, отгоняя прочь невеселые мысли.

— Не нашлось для ее руки достойного человека, — важно выпятив грудь, ответил Горан. — За абы кого не хочу выдавать единственную дщерь, вот и засиделась.

— Знаю, что приходило до тебя много сватов, — кивнул Третьяк.

— Было дело, — не стал спорить старик, — да все мелкого полета людишки. Поэтому и не отдал.

— Может, я сгожусь в зятья? — улыбнулся воин краешком губ.

Горан, хоть и надеялся втайне услышать эти слова, а обмерло все внутри. Опешил поначалу. Потом медленно повернул голову к гостю и повнимательнее всмотрелся в лицо: нет ли в глазах насмешки?

— Ежели не шутка это, — собрался духом Горан, — то знаешь ты, что не найдется такого мужа, который посмел бы отказать великому Третьяку. Не желал я для Томицы жениха лучше и достойнее тебя.

— Ну так позови ее, — обнажил он крупные зубы. — А покамест не пришла, хочу попросить тебя об одном деле.

— Любая просьба твоя — это великая честь, — склонил голову старейшина.

— Хочу, чтобы ты проведал соседа своего, Чеслава, — сменилась улыбка на волчий оскал. — Мне не с руки. Все же я был его зятем. Всех женщин и детей привести ко мне, а мужчин оставить там, на пепелище. А ежели мало у тебя людей, тогда оставлю тебе малый отряд. Сами покамест пойдем на север. Поищем тех, кто, поджав трусливый хвост, сбежал от меня под руку Невзора.

— Добре, — усмехнулся Горан, ощущая, как наполняется грудь предчувствием сладкой мести. — Дождусь сыновей с охоты, и выходим.

***

Второй день пошел, а телеги так и стояли пустыми. Как ни пыталась убедить его дочь, Чеслав не желал слушать. Где это видано, чтобы на родню цепных псов спускали? Ни в жисть не пойдет на такое гиблое дело Третьяк. Знает, что не простят ему родственной крови светлые боги. Выдумки все это.

Дарина, отчаявшись, не знала, куда бежать и как найти слова, которые могут убедить родителей сняться с насиженного места. Чудо, как были плодородны земли в речной долине, вот и держались за них селяне, крепко держались.

— Значит, не пойдешь с нами? — со слезами в голосе спросила она.

— Нет, доченька, — помотал головой отец. — И ты бы кинулась в ноги мужу, помирилась. Не знаю, что промеж вами случилось, однако негоже жене от супруга своего бегать.

Дарина с болью посмотрела на доброе, морщинистое лицо. Как признаться, что своими руками положила она яд в мужнину похлебку? Проклянет отец, не простит ей великий грех.

— Не могу, батюшка, — помотала она головой, — выжженное поле промеж нас, и прошлого не вернуть.

— Как скажешь, — поджал губы Чеслав и отвернулся.

С первой полоской рассвета загромыхала по дороге одинокая телега, поднимая в прозрачный воздух пыль ушедшего лета. Дарина, прижав к опухшим глазам тряпицу, тихо плакала.

Маруша сидела рядом и гладила вздрагивающие плечи. Страшно и подумать, что станется с мирной деревушкой, ежели вспомнит Третьяк о родичах беглой жены.

К высокому солнцу Дарина немного успокоилась и уже веселее смотрела по сторонам, слушая беспечную болтовню Милицы. Казалось, что и вправду выдумала она себе неминуемую беду. Зачем Третьяку ее родители? Разве мало у него дел и врагов? Мирные и безоружные селяне — последняя из его забот.

Конский топот ворвался в беззаботное утро так неожиданно, что путешественники не сразу и сообразили, какая им грозит опасность. Надо бы кинуться в лес и схорониться за кустами, но Добронег лишь натянул тетиву в тщетной попытке защитить.

Всадник на вороном коне мчался галопом, рискуя загнать животину. Добронег пригляделся внимательнее и с облегчением опустил лук. Во весь опор к ним летел тот, кого никак не ожидал встретить Добронег так далеко к востоку.

Чернята осадил коня и расплылся в улыбке.

— Не зря я гнал с самого рассвета, — спрыгнул он на землю и обнял друга.

— Откуда ты здесь? — во все глаза смотрел на него Добронег.

— На опасной вы дороге, ребятки, — покачал головой Чернята. — Скоро по ней пойдут люди Горана и люди из дружины Третьяка.

— Зачем? — пискнула Дарина.

— Приметили вас на дороге охотники, — вздохнул Чернята. — И теперь Третьяк знает, что ты жива.

Глава 5

Данко с нежностью коснулся розовой щечки. «Сын! У него родился здоровый и крепкий сын!»

Уже седмица прошла, а ему все не верится в свое счастье. Словно вторая нога отросла, и крепче теперь стоит он на богатой, южной земле. Не зря хвалился Драговит плодородием полей и своего семейства.

— Не приходишь совсем, — пожаловалась Светлана.

— Да как же это? — удивился Данко. — С самого утра у тебя сижу.

— Так то утро, — улыбнулась она, — а я вечера жду, чтобы к груди твоей прижаться.

— Тебе отдыхать надо, — замахал он руками, — маленький, поди, всю силушку забирает, ночами не спит.

— Он спит, — подсела она ближе и положила голову ему на грудь, — а вот мне одной тошно.

— Потерпи немного, — увещевал ее Данко. — Пройдет первый месяц, тогда приду, а покамест у Милана поживу.

— А Богдана? — ревниво поджала губы Светлана.

Данко усмехнулся. Он бы и рад провести ночь у старшей жены, да не пускает. Все боится, как бы у Светланы молоко не пропало.

— Болеет она, — соврал он. — У Милана есть свободная лежанка, а на ужин приду сегодня, ежели тебе стряпаться охота.

— Охота, милый, — расцвела она, — еще как охота. Я репу с салом потушу, как ты любишь. Давно уже хотела, да одной мне много не надо.

— Ты больше не одна, — снова наклонился он к новорожденному. — У тебя есть сын!

***

Когда схлынула первая радость встречи, Добронег хмуро глянул на женщин и отвел друга в сторону. Хоть и сказано уже много, а чуял, что не все.

— Расскажи, что задумал Третьяк, — попросил он Черняту.

— Тихо все лето сидел, — сказал тот, — а как родила Поляна дочь, так словно с цепи сорвался. «Зря, — говорит, — я светлым богам молился и жертву темным не принес». Искал, на ком гнев сорвать, а тут лазутчики весть принесли.

— Кто же нас приметил? — помрачнело лицо Добронега. Последними словами ругал себя воин, что не остался в южных землях. Не домой, а на погибель привел он свою семью.

— Пшей и Боян, сыновья Горана, — вздохнул Чернята.

— И что теперь? — на мгновение зажмурил глаза Добронег, словно не хотел он видеть и слышать того, что скажет ему друг.

— Третьяк хочет крови, — оглянулся Чернята на притихших женщин. — Натравил Горана на соседа, а меня и десяток воинов оставил в подкрепление.

— Как же ты оказался один в лесу? — погасшим голосом спросил Добронег.

— Сказал, что поеду искать Бояна с младшими братьями, — сплюнул под ноги Чернята, — а сам рванул по короткой дороге к Чеславу, предупредить. Была у меня догадка, что ты к нему заехал. Надеялся, что успею.

Добронег обреченно покачал головой. Своими руками он затянул петлю на шее Чеслава. Какой бес надоумил его возвращаться на север?

— Это моя вина, — склонил он голову. — Я должен был остаться в городище. Надеялся, что Третьяк успокоился и тихо в округе. А теперь что?

— Рано руки опускаешь, — встряхнул его за плечи Чернята. — Поворачивай на юг и скачи к Чеславу. Скажи, чтобы окольными дорогами пробирались к родным матери твоей, Маруши. А я твоих к восточной развилке провожу. Покуда не вернусь, мой отряд с места не двинется.

Хоть и тихо старались вести они свою беседу, а и обрывка хватило Дарине, чтобы понять: беда грозит не только ей. Самое страшное из тревог и опасений на глазах превращалось в правду. Хотелось кричать от ужаса, но вместо этого Дарина на мгновение сжалась в комочек и проглотила свой крик. Она должна затаиться, и тогда он не найдет ее. Они все должны затаиться.

— Мой отец очень упрям, — раздался тихий голос. — Он не послушает тебя.

— Как быть? — оглянулся Добронег. Ее присутствие странным образом придавало ему сил.

— Я должна поехать с тобой, — спрыгнула она с телеги.

— У вас всего один конь, — возразил Чернята.

— Ежели распряжем телегу, будет два, — пошарила ее рука под сеном и вытянула старенькое седло. — Упряжь тоже имеется.

— А как же мы? — испуганно спросила Милица, с тревогой оглядываясь на мать.

— Чернята запряжет своего коня и уведет вас на восточную дорогу, — вмешался Добронег. — Мы вернемся к ночи и найдем вашу стоянку.

— Неспокойно у меня на сердце, сынок, — вздохнула Маруша, прижимая к себе дочь. — Черно перед глазами. Как бы ни вышло беды.

— Чернята не даст вас в обиду, — улыбнулся он матери. — А нам нужно спешить. О двух конях тут меньше трех часов ходу. Не переживай, матушка.

— Ну что же, — обреченно кивнула Маруша. — Ты сделал свой выбор. Да хранят тебя от беды, великие боги!

Слова эти еще долго звучали в его ушах, и даже когда стих за поворотом скрип тележных колес, он все оглядывался назад, надеясь разглядеть среди желтеющей листвы ее сгорбившуюся раньше времени фигурку.

***

Подоткнув рубаху, она по колено вошла в воду и набрала полные пригоршни рогатых орешков. Хоть и нет нужды толочь чертов орех на муку, а запеченными рогатиками детвору побаловать — милое дело!

Студеная вода обжигала ноги, но лечила душу. За работой некогда думать о своих бедах, да и затуманилось уже все. Год прошел, как проводила она своего нерожденного сына. И целая седмица, как сына Данко родила другая!

Руки снова погрузились в воду и выгребли еще одну гирлянду орешков, сверкающих на солнце капельками прозрачной воды.

Богдана распрямилась и посмотрела на дальний берег лесного озера. К водопою одна за другой спускались косули. Не боятся человека, ишь ты!

Пружиня копытцами, вслед за старшими спускались подросшие детеныши, стараясь держаться поближе к матерям.

Она невольно залюбовалась грациозными животными. Все как у людей! И ее мальчики стараются держаться поближе к матери, а Идан еще придумал себе обиду на отца. Теперь сторонится и не бежит, как прежде, подставить кудрявую голову под отцовскую руку. Эх!

Давно перестало блестеть от слез ее лицо, но в глубине, там, куда не проникнуть человеческому глазу, стекали по стенам капли горя и бесконечной печали.

Богдана не заметила, что уже не одна. Лишь почувствовала, как опустились на плечи горячие ладони, и на мгновение замерла, сдерживая порыв обернуться и спрятать лицо у него на груди.

— Почему ты мучаешь меня? — тихо спросил Данко. — В чем я виноват?

— Ты не виноват, — не оборачиваясь, прошептала она.

— Ты заставила меня взять в жены Светлану, — горько сказал он, — а теперь не пускаешь на порог. За что казнишь?

— Ей тяжело, — осторожно высвободилась она из его рук. — Дай ей опору и веру в себя.

— А мне разве не тяжело? — в сердцах вскричал Данко. — В наших местах не редкость иметь две жены. Нет на мне греха.

— Нет, — улыбнулась она.

— Отчего же тогда осерчала на меня? — не выдержав, улыбнулся он в ответ. Из ее глаз заструился теплый свет, согревая и исцеляя изорванную в клочья душу.

— Я не сержусь, — коснулась она его руки. — Не хочу лишь, чтобы ты забыл о том, что у тебя молодая жена.

— А как же мы? — привлек ее к себе Данко.

— Наше время придет, — прошептала она, вдыхая родной запах. Она так хотела надеяться, что ее слова окажутся правдой. Нельзя ей сейчас вставать между Светланой и Данко, иначе зачем все это. Боялась, что стоит ей принять его обратно, как забудет он про младшую жену.

— Я ведь твой муж, — напомнил он. — Могу и, не спросясь, прийти.

— Можешь, — усмехнулась Богдана, — но не прийдешь.

***

Ее взгляд неприязненно скользнул по коренастой фигуре Черняты. Поторопился сынок. Нет ей веры этому человеку, и ведь знал об этом Добронег, а все равно оставил мать и хвостом помчался за Дариной. Неужто Чернята сам не управился бы?

Давно приметила она, как украдкой смотрит ее сын на жену Третьяка. Хоть и мила ее сердцу Дарина, а все же грех это при живом муже. Да и годами старше.

Маруша вздохнула и посмотрела на беззаботное лицо Милицы. Вот бы и ей вернуться в пору беспечной юности и забыть про свои тревоги. Но едут они сейчас в глухом лесу в сопровождении человека, которому уже давно нет ей веры. Не чает в нем души ее сын и Ратибор, прикрывает спиной Боривой, однако никто не видит, как бродят в его душе темные тени. И она не видит, лишь чует материнским сердцем, что способен Чернята на вероломство. Да токмо ее никто не слушает.

— Водой бы коня напоить, — обернулся к ней Чернята.

— А далеко ли ручей? — осторожно спросила она.

— Есть тут один к западу, но крюк не велик, — облизал губы Чернята. — И часу не займет, как на дорогу вернемся.

Оборвалось что-то в ее душе. На запад? Все внутри кричало, что нельзя и шагу малого делать на запад.

— Неужто нет источника на восточной дороге? — попробовала возразить Маруша.

— Тех мест не знаю, — пожал плечами Чернята. — А токмо коня последний раз по высокому солнцу поил, а дело к вечеру.

— Ну, веди, — сдалась она, понимая, что прав. Солнце хоть и к осеням, а печет нещадно. В ее туеске уже давно пусто, а чего уж говорить про коня.

— За сына переживаешь? — догадался он. Боишься, что разминемся?

Маруша неопределенно повела плечами.

— Все ладно будет, — пообещал ей Чернята. — Его раньше позднего вечера не жду. Дорога длинная, да и Чеслав упрям, как старый вол. Смогут ли уговорить, вот в чем загадка.

— Веди, — слегка смягчилась Маруша и опустила голову на мягкое, пахучее сено.

***

Милица с наслаждением погрузила руки в прохладную воду. Зачерпнула полные горсти и умыла запыленное дорогой лицо.

Чуть поодаль присела на галечный берег мать, набирая в туески запас свежей воды. С улыбкой посмотрела на дочь, любуясь тонкой фигуркой. В отца пошли Добронег и Милица, такие же стройные, как покойный муж. Она-то сама коротенькая и пухлая, а детки, как осинки, к небу тянутся.

Мирно журчал ручей и синело небо над головой, в такой момент не хочется думать о плохом. Поэтому, когда послышался неподалеку хруст ломающегося под копытами валежника, Маруша сначала и не поняла ничего. Лишь оглянулась с удивлением на Черняту. Страха не было — он пришел позже.

Короткий, обрывистый звук охотничьего рога, и на полянку, шумно дыша, выскочил раненый кабан.

Маруша, побелев от ужаса, схватила дочь за руку и потянула за собой в воду в поисках убежища.

Злобные глазки наконец увидели своего врага. Он больше не прятался за кустами, швыряя в него стрелы, а стоял на берегу, открытый и уязвимый.

Угрожающе хрюкая и клацая клыками, израненный зверь бросился в атаку, намереваясь свалить и вспороть нежное человеческое тело.

Мгновенно собравшись, коренастый Чернята уже ждал его, выставив перед собой тяжелую рогатину. Не видя перед собой ничего кроме жертвы, кабан с яростным визгом помчался на своего врага.

Снова, как бывало сотни раз до этого, столкнулись вместе плоть и наконечник мощного копья. Землю оросили первые капли крови, а из кустов уже со всех ног бежали на помощь запыхавшиеся охотники.

Глава 6

Россыпью алых капель расцвел сосновый бор в первые дни осени. Шумом и гамом наполнились леса, где бродили хороводы юных селянок, но в этой части сосняка было тихо.

Девичья фигурка склонилась над кустиком и забыла обо всем на свете. Пальцы, покрытые рубиновым соком, торопливо обрывали спелую ягоду и складывали на дно корзинки. Давно уже отбилась от девушек, а уходить отсюда не хочется. Где еще найдет она такие богатые места?

— Не боишься одна? — раздался добродушный, хоть и с ноткой ворчливости, голос.

Неждана вздрогнула от неожиданности. Корзина выскользнула из пальцев и шлепнулась на покрытую рыжей хвоей землю. Чей это голос? Такой знакомый, но давно позабытый…

— А я не одна, — осмелилась она оглянуться.

Добрые глаза смеялись, радуясь видеть ее живой и здоровой. Все вышло так, как и обещал он Гостяте. Вырвал-таки девчушку из лап демонов, хоть и не без людской помощи.

— Так ить не видать никого, — развел руками Некрас. — Подружки все ближе к дому жмутся. А ты, как я посмотрю, по-прежнему не ведаешь страха.

— У меня одна подружка, других не надо, — усмехнулась Неждана и кивнула за спину ведьмака.

Лишь тогда он услышал тихое, угрожающее рычание и удивленно обернулся. Вытянутое в струну тело и приподнятая на загривке шерсть подсказали ему, что волчица готовится к атаке.

— Не тронь, Люта, — строго приказала Неждана и сделала знак рукой, призывая серую защитницу к себе.

— Ишь ты! — восхищенно цокнул Некрас. — А ты и правда не одна. Забыл совсем я про волчонка, а гляди-ка, выросла.

— Красивая? — хвастливо спросила Неждана.

— Спрашиваешь, — любуясь крепким, поджарым телом, сказал ведьмак. — С такой подружкой тебе ни один бродяга не страшен.

Неждана кивнула и вдруг, словно вспомнив что-то важное, с томительной надеждой посмотрела на стоявшего перед ней старика.

Некрас мотнул головой, без слов поняв немой вопрос, мелькнувший в глазах.

— Нет, — вздохнул он. — Не был в этом году я в деревне и матушки твоей не видал. Однако, как проведаю Невзора, доеду до Гостяты и передам весточку от тебя. Все глазоньки, небось, проплакала.

— А можно мне с тобой? — жарко попросила Неждана. — Хоть одним глазком на матушку посмотреть. Второй год пошел, как не виделись.

— Опасно, — строго сказал ведьмак. — И меня подведешь, и сама в руки нелюдя попадешься. Не знает он, что в живых ты осталась, и хорошо. Так нам всем спокойнее.

Неждана обиженно замолчала и, пряча слезы, наклонилась, чтобы поднять свою корзинку. Волчица с недовольным ворчанием улеглась подле ног девушки. Ни слова не поняла она из сказанного, но почуяла, как повисла в воздухе грусть и неясная угроза.

***

Третьяк с усмешкой оглядел свою невесту. Не красавица, зато принесла с собой поддержку крепкого рода. Знал бы заранее, ее бы взял в жены, а не предательницу Дарину. Купился он тогда на смешинку в глазах и приятные сердцу черты. Дурень!

Томица поежилась и поплотнее закуталась в накидку, словно желая спрятаться от пронзительного взгляда. Когда была совсем юницей, ей даже лестно было думать, что станет однажды она женой великого воина. И вот настал этот момент, а совсем не радостно на душе... Беда-то какая! За что батюшка на нее так осерчал, что отдает в руки зверю? Всем известно, что отводит Третьяк неугодных жен на болота, а другой раз топит в реке. Каждая девица готова себе лицо грязью измазать, лишь бы не упал на нее взор чудовища.

Простой и бесхитростной была душа Томицы. Это отец лелеял мечту о завидном зяте, а ей и пастушок из соседнего селения люб, кабы глядел на нее ласковым и любящим глазом.

— Зоран, — подозвал он к себе соратника.

Зоран, осматривающий подковы своего коня, с сожалением оторвался от своего занятия и натянул на лицо маску почтительного внимания.

— Я повезу Томицу домой, — кивнул он в сторону девушки, — а ты покуда веди людей к северу и отщипни кусок от владений Невзора. Сначала предложи мятежному старейшине по-доброму вернуться, а ежели будет противиться, ты знаешь, что делать.

— Кого навестить? Велемира али Златана из Сорочьего Гнезда? — ухмыляясь, спросил Зоран, украдкой поглядывая на новую невесту. Может, и он со временем сможет взять себе вторую жену. Среди полонянок много красивых вдов.

— Велемир поближе будет, — немного подумав, ответил Третьяк. Одно упоминание Сорочьего Гнезда вызвало у него противную дрожь. На днях снова снилась ему проклятая Сияна и насмехалась, качая на руках тело мальчика. Не видел он лица, но знал что это был его сын, Глиняк.

Третьяк скрежетнул зубами и снова посмотрел на Томицу. Покамест не родится у него сын, не избавится он от ночных кошмаров.

— А Чернята? — напомнил ему Зоран. — Ждать его?

— Нет, — коротко ответил вожак. — Чернята свое дело знает. Как вернется, тогда и Горан выступит. На тебе одна сторона, а на нем другая. Ступай.

***

Ладони его горели. Удержать рогатину против матерого зверя непросто, но он справился, хоть и струхнул в первую минуту.

Боян присел на корточки, внимательно оглядывая поверженную добычу. Хорош, секач! Чуть было не ушел… Повезло, что подвернулся Чернята. Он поднял голову и с одобрением кивнул нечаянному помощнику:

— Знатный кабан! Тебе положена часть добычи!

Чернята расплылся в улыбке, на мгновение забыв о спутницах, которые с ужасом наблюдали за происходящим, стоя по колено в текучей воде.

— Откуда ты здесь? — спросил его Пшей, подходя с другого бока. — Думали мы, что идете вы на север воевать Невзора.

— На север? — озадаченно наморщился его лоб и он кинул растерянный взгляд на Марушу. Пшей удивленно посмотрел на дрожащих от холода женщин.

— А что здесь делает семейство Добронега? — озадаченно почесал он затылок.

Чернята молчал, стараясь придумать хоть что-то правдоподобное, но ничего не выходило.

— Потерялись, никак? — попробовал догадаться Боян.

— Ага, — кивнул Чернята и затараторил. — Выехал я искать вас, а нашел кое-кого еще. Не знаете вы, а ведь Третьяк с Гораном против соседа вашего сговорился.

— Хорошее дело, — кивнул Пшей, который тоже недолюбливал Чеслава. Слишком уж высоко стал задирать он нос, как выдал свою дочь замуж за Третьяка. — Так как дело-то было?

— Поехал я короткой дорогой, — не сводя взгляда с Маруши, продолжил Чернята, — а вас не слыхать. Тогда решил я доехать до деревеньки Чеслава и глянуть, что там, да как. А он, поганец, скарб свой на телеги погрузил и деру.

— Плохо дело, — покачал головой Боян.

— Да, веселее бывало, — скорбно вздохнул Чернята. — Зато на обратном пути беглянок встретил. На распряженной телеге в лесу прятались. Спрашиваю, где сын, не говорят.

Маруша охнула и зажала себе рот.

Пшей смерил ее недоверчивым взглядом и повернулся к Черняте.

— А ведь Добронег другом тебе был? — прищурившись, спросил он.

— Да когда это было, — усмехнулся Чернята. — Мне от этой дружбы никакого навару, а Третьяк своих в накладе никогда не оставит.

— Предатель! — прошипела Маруша, до которой долетали лишь те слова, которые хотели слышать ее уши.

— У Третьяка с Добронегом ссора вышла, — продолжил Чернята, — так что будет рад он видеть его матушку и сестричку, да и родня все-таки. Не бросать же их одних в лесу.

— Как же так вышло, что сынок бросил? — укоризненно покачал головой Пшей. — Может, предупредить Чеслава поехал? Там ить и жинка Третьяка была. Он что же, чужую жену с собой увез?

Боян охнул и затрясся от смеха. Не каждый день выпадает в жизни такая шутка!

— Не знаю, — развел руками Чернята. — Нам-то что? Наше дело кабана разделать, да выдвигаться к дому.

***

Первый день она плакала, но к вечеру второго дня слезы высохли. Крепко сжала она мелкие зубы и замкнулась в своем первом горе. Все такое чужое вокруг. Неприветливо встретили Томицу новые родичи, особенно старшая жена Третьяка — глянула так, будто угольев горячих за шиворот насыпала.

Поляна высунулась было из своего дома с прижатым к груди кульком и тут же нырнула обратно. Взгляд Третьяка ожег ее ледяной плетью, а под руку он уже вел другую. Значит, не простил.

Взревновала она к той, другой, а Томица бы и рада с ней поменяться — и сидеть в темной землянке в одиночестве, лишь бы не слышать тяжелых шагов человека, который теперь назывался мужем.

Он пришел и молча уронил на стол могучие руки. Взгляд его мрачно осмотрел ее высокую и тощую фигуру. Ежели и эта не родит ему сына, то следующую все-таки возьмет покруглее. Надо, чтобы глаз радовала. Он же вождь сильного рода — не пристало ему довольствоваться колченогой жердью.

Томица стояла, потупив глаза, не зная, с чем пришел он на этот раз. Ей бы кинуться к очагу и предложить горячего, но не стряпалась. Даже квасу нет сил плеснуть, до того обмерло все внутри от страха.

— Чего застыла? — проворчал Третьяк. — Присядь, разговор у меня до тебя есть.

Томица едва заметно кивнула и шагнула к скамье, неловко опустившись на краешек.

— Есть у меня две жены, — сплел он пальцы между собой и хрустнул.

Девушка вздрогнула и уставилась на исполосованные шрамами руки.

Третьяк усмехнулся и продолжил:

— И не было бы мне нужды брать третью, кабы родила Поляна сына, а не дочь. Понимаешь, к чему я веду?

Томица замотала головой, до смерти перепуганная тем, что ей задают вопросы. Она ведь и рта не посмеет открыть, не то что ответить.

— Взял я тебя, чтобы ты родила мне сына, — терпеливо объяснил он. — Сегодня поведут тебя в баню, да знахарка осмотрит. На все вопросы ее отвечай без утайки. Ежели звезды скажут, что правильный сегодня день, тогда жди меня вечером.

Нервно сглатывая, она попыталась отодвинуться подальше, да чуть не полетела со скамьи. Тело ее словно одеревенело, не желая подчиняться разуму.

— Да не трепещи ты так, — пробормотал Третьяк, даже не пытаясь скрыть разочарования. Уж больно пуглива девка. Разве может родить достойного сына такая трусливая мать?

— Ежели сумеешь родить мне мальчика, окружу тебя почетом и заботой. Ни в чем никогда не будешь знать отказа, — сцепив зубы, пообещал Третьяк.

— А ежели девочку? — против ее воли прошептали помертвевшие губы.

— Пеняй тогда на себя, — резко встал он из-за стола, опрокидывая скамью. — У тебя не будет другого случая, ежели удача обойдет стороной в первый раз. Не посмотрю я, что ты дочь моего человека, и с позором отправлю домой.

Глаза Томицы на секунду вспыхнули, чтобы снова стыдливо погаснуть. В это мгновение зажглась в ее душе надежда. Девочка! Лишь бы это была девочка! Тогда она поедет домой и больше никогда не увидит страшного лица своего мучителя. Хоть и пальцем еще не притронулся к ней Третьяк, а уже успела она возненавидеть его всем своим маленьким сердцем.

Глава 7

Некрас с тревогой оглядел копыто. Как бы ни захромал Серко! Предупреждал же его Невзор, предлагал перековать. Эх, не доведет до добра торопливость. Хорошо хоть, что осталось до селения Третьяка не больше пяти верст. Доковыляют потихоньку.

Тревожился Некрас за ведунью, что осталась одна в лесном домике. Молодая, да неопытная. Непривычна она еще к одиночеству — в ее годы хороводы с девушками водить, а она на свои плечи такой груз положила. Должен он быть рядом и помочь на первых порах.

Снова всплыло перед внутренним взором лицо Марены, засмеялись язвительно пунцовые губы. С запозданием подумал, что не проверил он защитную линию вокруг болотца, где построил домишко для Славяны. Догадается ли сама посмотреть? Догадается! Она разумница, ничего из виду не упускает.

Ветки осин шумно вздохнули и сыпанули под ноги пожелтевшим листом. Ведьмак задрал голову, словно ждал увидеть клин плывущих по небу журавлей. Рано еще для перелетных птиц, а тошно на душе, что так припозднился он в этом году. Должен он знать, что творится в доме у недруга, из первых рук должен знать.

Когда поднялся Некрас на косогор, не поверил своим глазам. Охнул и дернул за повод, придерживая коня. Вокруг старого частокола выросли ряды новых землянок, окружая селение с трех сторон. Сжалось тревожно сердце. Прибыло народу в роду Деяна Метелица. Хоть и не его рода люди, а подобранные на торговом тракте оборванцы, а все-таки сила немалая.

Да еще несчастные полонянки с детьми, которым некуда идти. Вот и приходится бедняжкам делить крышу со вчерашним сбродом.

Ежели не свалить Третьяка сейчас, то скоро совсем не останется тех, кто посмеет выступить против. Что ни говори, а обладает он редким умением владеть душами людей, и пока неясно, что может сделать против него одинокий колдун.

***

От каменки тянуло нестерпимым жаром. Томица стояла в центре, стыдливо прикрываясь ладонями.

— Руки-то отведи, — добродушно проворчала Веданка. — Чай, не молодец я, чтобы меня стесняться.

Ведьма плеснула на раскалённые камни водой, и полутемное пространство заволокло молочным паром. Томица безвольно опустила руки. Поскорее бы закончились ее мучения.

Веданка мельком осмотрела худощавую девушку. Хоть и тощая, а выносливая, должно быть, дева. Лучше, чем квашня. Токмо страху в ней многовато.

— Ты чего трясешься так? — остановился на невесте внимательный взгляд. И не скажешь, что младше Томицы она, глаза-то совсем старые, не по-девичьи мудрые. — Боишься кого?

— Да, — кивнула Томица. — Третьяка!

— Тоже мне, диво-дивное, — усмехнулась ведьма. — Третьяка все боятся...

— И даже ты? — недоверчиво посмотрела на нее девушка.

— А я чем лучше других? — раскидывая по полу сушеные травы, спросила Веданка.

— А говорят, ты ведьма, — тихо сказала Томица. — Это правда?

— Мало ли что люди болтают, — недовольно поморщилась она. — Сплетни все это. Меньше слушай.

— А ты можешь сделать так, чтобы родила я дочь, а не сына? — горячо зашептала Томица.

— Ты чего говоришь-то? — отшатнулась от нее ведьма. Шевельнулся внутри страх. — А ну как догадался Третьяк али напел ему кто?

— Третьяк сына хочет, — вцепились в руку худые пальцы, — а мне бы доченьку. Он меня тогда домой отпустит. Скажет, что порченная я.

— Ты не порченная, — нахмурилась Веданка.

— Меня надо испортить, — не обращая внимания на слова ведьмы, продолжала Томица. — Есть у тебя зелье для меня, чтобы никогда не могла родить я сына?

— Я знахарка, а не ведьма, — сжав губы в тонкую полоску, процедила Веданка. — Ежели суждено тебе родить сына, значит, будет мальчик, а иного не дано.

Томица закрыла лицо руками и заплакала.

— Ты все ему расскажешь, да? — прошептала она сквозь слезы.

— Зачем мне рассказывать, — ласково усмехнулась ведьма. — Все, что между нами сказано, в этой баньке и умрет.

Томица опустилась на деревянную скамью, не замечая, как обжигает пар обнаженное тело. Все было кончено!

— Ты обожди здесь, — улыбнулась своим мыслям Веданка. — Я тебе кваску холодного принесу.

Светлая голова у Томицы. Сама бы и не догадалась. Ведьмин волос добыть сложно, а порошок корня дубравника хоть лопатой греби. Напевая себе что-то под нос, ведьма рылась в своем мешке, разыскивая заветный мешочек.

В кружку с квасом полетели белесые крупинки и растаяли, подмешивая легкую горечь.

— Все будет так, как ты захочешь, девонька, — пробормотала она себе под нос, протискиваясь в узкий проход предбанника. — Не бывать Третьяку отцом сыновей.

***

Первыми подошли к воротам конные люди. Окружив одинокую телегу, ехали шагом, кидая настороженные взгляды на двух женщин, привалившихся к копне свежего сена. Нельзя, чтобы снова сбежали. Раз уж не довелось покрыть себя ратной славой и разгромить людей мятежного старейшины, так хоть беглянок Третьяку вернуть.

Женщины, приметив Марушу, охали и, прикрыв рты, отворачивались. Сердит был Третьяк на вдовицу, с прошлой осени сердит. Что теперь будет?

Чернята ехал с каменным лицом, не обращая внимания на яростные взгляды, которыми одаривала его Маруша. Дочь-то ее ехала спокойно и даже радовалась тому, что снова повидается с подружками. Не ведала, глупая, какая опасность нависла над ее головой.

Отставая меньше чем на версту, позади вел на поводу своего коня Некрас. С грустью оглядывал он неприветливый берег. Шалашик его давно разметало ветром и следа не осталось. Знать, не ждет его никто, кроме Гостяты. Как она? Здорова ли? Холодной ладошкой сжало сердце. Виноват он перед ней. Виноват, что не нашел пары денечков, чтобы навестить вдову. Ведь никто так и не передал ей весточки. Не знает она, что спаслась Неждана от лютой смерти.

Некрас улыбнулся, предвкушая теплую встречу. Пока шум, да гам стоит, Третьяку не до него будет. Молока выпьет в доме Гостяты, а к ночи снова в лес уйдет. Душно здесь, многолюдно.

Подхватило его людским потоком и понесло по узким, кривым улочкам. Иной раз останавливался на нем чей-то взгляд, но, не успев признать, скользил дальше, чтобы с любопытством, а иной раз и осуждением остановиться на фигуре Маруши, бредущей к своей землянке. Что ждет ее в доме, кроме следов запустения и сырости?

А из дальнего угла двигалась им навстречу другая процессия — банщицы вели под руки высокую девушку, облаченную в праздничную рубаху. Банщицы краснощекие и веселые, а невеста идет, будто на костер ее ведут. Ни кровинки на бледном лице.

Некрас помотал головой. Будто в городище попал в ярморочный день. До чего же шумно. Приметив знакомый домишко, он с облегчением свернул в сторону старой ели и подошел к прикрытому пологом входу. Из прохладной полутьмы вынырнула рука и, схватив за рукав, потянула внутрь.

***

— Ну? — сверлил Веданку нетерпеливый взгляд. — Все ли ладно с моей невестой? Сможет ли она зачать?

Веданка привычно морщила лицо в масляной улыбке. Ни дать ни взять сваха, которая пришла расхваливать залежалую невесту.

— Лучшего дня и не выбрать, — закивала круглая голова. — Поспела невестушка, лишь руку протянуть и сорвать дивный плод.

— Нет ли болезни тайной? — продолжал допрос Третьяк.

— Что ты, родимый, — замахала руками ведьма. — Свежа и чиста, как росная трава.

— Будет мне сын? — сжались в кулаки его ладони.

— А это уж уволь, батюшка, — поджала губы Веданка. — Как управят пресветлые боги, так и будет. Прошлый раз язык мой болтливый чуть до беды не довел. Помню, поэтому и слова не скажу.

— Твое право, — кивнул Третьяк и повел головой, прислушиваясь. — А что за шум от околицы идет? Неужто прибыли уже мои люди?

— Малый отряд пришел, — подтвердила она. — Чернята с ними и телега.

— Чернята? — удивленно поднял брови Третьяк. — Ладно, ты иди покамест. Надо будет, позову.

У дома уже шумели знакомые голоса. Пора было разузнать, в чем дело и почему так рано вернулись воины. Неспроста это.

Выпорхнула из жилища знахарка, а он, глотнув холодного квасу, вышел следом.

Чернята, проводив взглядом Веданку, склонил поросшую жестким волосом голову. Обнажил свою шею, показывая, что виноват.

— В чем винишься ты передо мной, Чернята? — нахмурился Третьяк.

— Ушел от нас Чеслав, — вздохнул воин. — Видно, почуял неладное.

— А может, предупредил кто? — с подозрением посмотрел на него Третьяк.

Чернята отвернулся, чтобы скрыть мелькнувшую на лице тень. Махнул в сторону телеги, стоящей у ворот.

— Наткнулся я на телегу, — хитро усмехаясь, сказал он. — Коня нет, а матушку с сестрицей забыл в лесу Добронег. Видно, это он увел за собой Чеслава, а за Марушей вернуться не успел.

Глаза старшего так и впились в пустую телегу. Какая же неслыханная удача ему выпала! Добыча сама пришла в его руки.

Он шагнул ближе и хлопнул Черняту по плечу:

— Чеслава мы еще из лесу выкурим, а за вдову с дочерью спасибо. Не ведаешь, какой груз ты снял с моих плеч. За это и связки куньих шкурок не жалко. Лично отвечаешь теперь за Милицу. Глаз с нее не спускать и беречь, как зеницу ока.

***

Допив последний глоток, он обтер повисшие на бороде капли. Хозяйка стояла рядом, баюкая в руках кувшин молока.

— Может, еще плесну маленько? — спросила Гостята, не зная, чем еще угостить дорогого гостя.

— Благодарствую, — улыбнулся ведьмак. — Ты мне лучше в дорогу свеженького в туесок.

— Неужто уже пора тебе? — сжала она кувшин враз ослабшими руками. — Токмо ведь прибыл.

— Пришел я, чтобы весточку тебе передать от дочек, — сказал он, — да посмотреть, что у вас тут делается. Великую силу Третьяк взял, чую, что скоро повсюду будут гореть леса.

Гостята опустила голову. Раньше был дом родной, а нынче и не узнать уютной деревеньки. И каждый день приходят все новые люди. Знают, что найдут у Третьяка кусок хлеба и крышу над головой, вот и бегут из голодных краев под его руку. Токмо родичам от этого не сладко. Разделились люди, на тех кто живет под защитой старого частокола, и пришлых, что осели за околицей.

— Ты посиди еще чуток, — поставила она кувшин на стол, — а я побегу на кузню, скажу, чтобы подковали коня. Собьешь копыта-то.

— Погоди, — удержал он ее за руку. — Видел я, как приехала с воинами Маруша, да чудно так. Будто пленница она.

— Так, верно, и есть, — присела на скамью Гостята. — Долгая то история и с прошлого года тянется. Задумал Третьяк сына ее извести, мешал он ему сильно. Пропал в тот год Добронег. Вот Маруша с дочкой и сбежали. Всего не знаю, но плохо дело, ежели поймали бедняжку.

— Думаешь, он Милицу в невесты демонам прочит? — нахмурился Некрас.

— А больше подходящих нет, — развела она руками. — Остальные либо отрочицы юные, либо братья на защите стоят с отцами.

— Ты передай Маруше, чтобы не боялась за дочь, — зашептал ведьмак, настороженно поглядывая на вход. — Я буду ждать Милицу в начале травня и уведу за собой туда, где не найдут ее темные. А потом уж Невзор ее под крыло возьмет.

В глазах Гостяты стояли слезы. За каждую переживала, как за родную дочь, и со страхом ждала зимы, за которой неминуемо придет весна. А теперь засевший в груди страх отступил, даруя долгожданное облегчение. Даже себе не верила Гостята так крепко, как прикипевшему к душе колдуну.

Глава 8

Тяжелая глыба снега подтаяла с краев и с шорохом съехала вниз, обнажая серый камень. Марена отряхнула с шубы снежную пыль и, наклонив голову, нырнула в темный зев пещеры.

Из глубины тянуло сыростью и запахом плесени. Той, что оплетала стены белым, пушистым налетом и заполняла пространство тихим, влажным дыханием. Марена принюхалась к отчетливо слышной кислинке. Плесень проголодалась.

Ее пальцы коснулись нежной бахромы, и та вздрогнула, отвечая едва заметным трепетом. Ведьма довольно кивнула. Признала, значит, хозяйку — не успела одичать за долгую зиму. Ничего, сейчас она немного ее подкормит.

Марена поставила на плоский камень кувшин с молоком, и от бахромчатых наростов тотчас же ринулись вниз тончайшие нити, оплетая узкое горло и опускаясь на самое дно. Едва заметно подрагивая, плесень начала питаться.

Марена знала, что молока недостаточно, но это все, что она могла сейчас предложить своей верной подруге. Как схлынут весенние ручьи, потянутся к ней служки из числа окрестных селян, тогда и принесет она в пещеру полные корзины припасов.

Нити тревожно задрожали, впитывая последние капли со стенок сосуда. Мохнатая стена задрожала от разочарования. Пищи было так мало.

— Не ворчи, — усмехнулась Марена. — Лучше покажи, что ты мне приготовила.

Раскрываясь серебристыми цветками, из-под материнского тела полезли тонкие стебли. Ведьма раскрыла ладонь, собирая крошечные комочки. Каждое из этих семян прорастет в углу человеческого жилища плесневым грибком и станет для нее глазами и ушами. А ежели понадобится, тогда сползет по бревенчатым стенам и придушит того, кто осмелился встать на пути могущественной ведьмы.

***

— Опять на сносях она, — отламывая кусочки коры, обронила Верея.

— Знаю, — не дрогнув ни одним мускулом, сказала сестра.

— Неужто не больно тебе? — вздохнула Верея, оглядывая ее лицо. Пролегли на высоком лбу первые морщинки. Значит, не все равно.

— Нам нужны дети, — выразительно посмотрела на нее Богдана. — Ожана, как одного родила, так с той поры ходит пустая. Мы с тобой не в счет. Кому еще рожать, как не Светлане?

— Иной раз посмотрю я на тебя, — искоса глянула на нее сестра, — и словно камень носишь в груди вместо сердца. Почему мужа от себя гонишь?

— Не нужна ему бесплодная жена, — закусила губу Богдана. — Светлане его плечо сейчас важнее. Надо бы и Веду к ней отправить, чтобы помогла с малюткой. Светлана тяжелая ходит, к началу лета должна разродиться.

— Да, — кивнула старшая сестра. — Намедни видела ее, шубейка на животе не сходится уже.

— Ты бы посмотрела, — испытующе глянули серые глаза. — Все ли ладно у нее. Может, травки какой дать для укрепа?

— Не знаю, — пожала плечами Верея, укладывая кусочки ивовой коры в ступку. — Допустит ли до себя?

— Меня же допустила, — развернула Богдана рушник с теплыми лепешками и поманила к себе племянников. Девочка бросила потешки и живо заковыляла к столу.

— Так-то роды были, — отмахнулась от нее Верея. — Там не до жиру. Кто рядом оказался, тот и помог.

— Может, так, — отломила она кусочек лепешки и протянула младшему. Ишь, как сверкают глазенки. Такие же красивые, как у Ясини…

Богдана протянула руки, и малыш с радостным визгом полез в ласковые объятья. Как же вкусно пахнут его волосики. Жаль, что ей больше не доведется прижать к груди своих маленьких детей.

***

Под ногами со скрипом подминался снег. Наметенные выше крыш сугробы подпирали частокол с обеих сторон. Деревенька, казалось, уснула на зиму, и если бы не дымки и кучки золы у землянок, то и не догадаться, что под снегом теплится жизнь.

«Сходить до Веданки? — мелькнула ленивая мысль. — Нет, не хочется затягивать, раз уж решил».

Томица ходит вся опухшая, аж противно на нее смотреть. И взгляд, как у побитой собаки. А ведь он ее и пальцем не тронул. Ни разу не наказал, хотя было за что. Раз уж носит она его дитя в чреве, то пущай живет. Да и не с руки ему сейчас с Гораном цапаться. Единственная и любимая дочь — Томица. Третьяк этого никогда не забывал.

Поляна намедни попалась ему на пути, будто нечаянно, но он даже взгляда в ее сторону не бросил. Как бабка отшептала от жены, неспособной родить сына. Поэтому и осталась у него единственная надежда — старшая жена Гордана. Она еще ни разу не подвела и родила трех крепких сыновей. Частенько сиживал он у нее этой зимой, обедал и ужинал. А вот на ночь не оставался. Пора бы это исправить и дать большухе еще один шанс заслужить его прощение. Гордана хоть при виде его нос не воротит, всегда ласкова и почтительна, как и полагается достойной жене.

Отряхивая ноги от налипшего снега, Третьяк отвел в сторону тяжелый полог. В нос шибануло кисловатым запахом квашеной капусты. У стола хлопотала жена, собирая вечерять.

Ее глаза вспыхнули радостью. Все чаще приходит в ее дом Третьяк. Неужто конец пришел их размолвке? Терпела она сначала Дарину, а потом и новых двух, но всегда надеялась, что вернется.

Сыновья, отталкивая друг друга, заторопились к отцу, чтобы обнять каждый свою ногу. Третьяк наклонился и подхватил обоих на руки. Малы еще мальчата, а статью крепкие будут. Это и сейчас приметно.

— Что с припасами у тебя? — присел на лежанку Третьяк.

— Не бедствуем, — кивнула она в угол, где стояли мешки с зерном и кадушки с соленьями.

— На охоту завтра выходим, — глянул он на полку с вяленым мясом. — Пока наст еще держит. Скоро все поплывет, и до цветня свежего мяса не увидим.

— Хорошо бы, — улыбнулась она, подсыпав в похлебку еще немного кореньев. — Мальчики любят погрызть косточки.

— Разбуди меня завтра засветло, — закинув руки за голову, прилег он на лежанку.

— Ты никак на ночь остаешься? — остолбенела она от неожиданности. Второй год ведь пошел, как муж обходит ее стороной. — Чего же не предупредил? Я бы в баньке попарилась.

— Топят уже, — усмехнулся Третьяк и крепко прижал к себе сыновей. Гордана не подведет. Она его еще никогда не подводила!

***

Лучина затрещала и погасла. Маруша обхватила взлохмаченную голову руками и тихонько завыла. Никто не услышит ее горя в одинокой землянке. Милица птичкой порхает, не ведает, что с каждым днем все ближе подкрадывается к ней беда. Вот и сегодня, убежала на вечерку к Улите и знать ничего не хочет. А мать исстрадалась вся.

Лишь теперь понимала она боль Гостяты. Никто не поднял голоса, когда уводили Неждану, значит, и за Милицу никто не заступится.

— Маруша, — раздался хрипловатый с мороза голос.

Женщина примолкла и прислушалась.

— Это я, Гостята, — раздался голос чуть ближе. — Ты чего в темноте сидишь?

— Лучина загасла, — пробормотала Маруша.

— А отчего новую не запалишь? — затопала, отряхивая снег Гостята.

— Не хочу, — всхлипнула она. — На что мне лучина, ежели вся жизнь моя в пепел обратилась?

— Рано ты своих деток хоронишь, — присела поближе соседка. — Не хочешь огня разжигать, не надо. Мы и в темноте поговорим.

— О чем? — устало спросила Маруша. Неужто не чует соседка, что не до разговоров ей. Ушла бы лучше к себе, а она наплачется вдоволь.

— С осени у меня для тебя разговор припасен, — улыбнулась в полутьме Гостята, — а все никак не решаюсь открыться.

На мгновение вспыхнуло в очаге полено, освещая бледные лица. Прыгнули в темноту искры и погасли.

— Колдуна помнишь, который каждую весну к нам приходит? — тихо спросила Гостята.

— Как же не помнить, помню, — скрипнула зубами Маруша. — Из-за этого поганца и начались наши беды.

— Не торопись обливать грязью того, о ком и крупицы не знаешь, — строго сказала Гостята. — Все наши беды из-за Третьяка, а колдун нам добра желает. Он Неждану спас!

— Как спас? — поперхнулась Маруша.

— Весточку этой осенью от нее принес, — продолжила соседка, — и передал тебе, чтобы не боялась ты ничего. Некрас дочь твою в ельнике встретит и уведет за собой.

— А как же темные? — схватилась за щеки Маруша, да так жарко ей стало, будто огнем из груди полыхнуло.

— Это уже не твоя забота, — поднялась со скамьи Гостята. — Токмо обещай мне, что будешь помалкивать. Иначе беда…

— Боязно мне, Гостята, — прошептала она. — А что ежели врет?

— Сердцем болеет за нас колдун, — с жаром ответила ей соседка. — Как родному отцу ему верю. Сделай так, как он велит, и все ладно будет. Главное, Третьяку не противься и материнское благословение Милице дай. Ведь, говорят, что честь это для нашего рода... Не забывай об этом!

***

Славяна стояла на пороге и укоризненно качала головой. Уже который день без сна и отдыха плетет свои чары Некрас. Пытается пробиться на глубину скованной морозом почвы. Неужто думает, что демоны могут пройти через землю?

— Ты хоть глоток молока выпил сегодня? — выдохнула она облачко пара. — Ведь до зари еще поднялся. Я слышала.

— Ну коли слышала, отчего сама не встала? — усмехнулся ведьмак, погружая руки по локоть в схваченный настом снег.

— В теплой постели, поди, приятнее, чем в холодном снегу, — хихикнула ведунья.

— Говорила про тебя Влада, что ленивица ты, а я не верил, — покачал головой Некрас. — Юная у тебя душа и не ведает, как быстро утекает наше время. Скоро тронется лед, а мы еще и половины работы не сделали.

— Зачем нам прятать свой дом под сетью? — посмотрела она на свои руки. Хоть и магические тенета плетет, а все же след на ладонях остался. Скоро уж и мозоли появятся.

— Придут к тебе не токмо темные духи, — распрямился Некрас и строго посмотрел в глаза, — но и Марена заявится. Заодно она с ними. Не хотел тебе говорить раньше времени, дак ведь все равно узнаешь.

Славяна охнула и уцепилась за стену. Каждый раз, когда слышала она имя темной ведьмы, ползли по спине ледяные змеи, а воздух становился до того густым, что не вздохнуть.

— И будет Марена искать лазейку, — продолжил ведьмак. — Будет рвать сплетенные нами сети и рыть землю, чтобы найти проход. Поэтому, девонька, и встаю я еще до рассвета. Иначе не успеть.

— А зачем они придут? — наконец-то осмелилась задать она так долго мучавший ее вопрос.

— Виноват я перед людьми из рода Деяна Метелицы, — задумчиво сказал он. — Думал я, что живут там враги, а оказалось нет. Простые люди, такие же, какими и мы были когда-то. Но понял я это слишком поздно, когда уже успел заварить густую кашу. Вот нам с тобой и придется ее расхлебывать.

Славяна замотала головой, показывая, что ничего не поняла она из мудреных речей Некраса. А может, просто не хотела слышать про род бывшего мужа?

— Демоны придут к нам, чтобы забрать то, что мы у них украдем, — улыбнулся Некрас. — Как хорошие воры, мы должны устроить себе надежный тайник, и тогда они отступятся…

Глава 9

За зиму частокол еще больше осел и местами покосился. Потемневшие от времени бревна постепенно зарастали ниточками мха. Сыро в ельнике, да и болота совсем рядом.

Авдей скинул с плеча тяжелый мешок и потянулся, радуясь передышке. Сейчас он разожжет костер и зажарит глупую крякву, которая попалась на петлю из конского волоса. Он еще с детства привык промышлять по лесам и озерам, знал толк в ловушках.

Следом, в нескольких верстах, идут за ним подельники. Как раз поспеют к обеду. На этот раз вышли в дорогу еще в начале цветня. Нельзя было повторять ошибки позапрошлого года.

Одно лишь было неясно Авдею: отчего Третьяк не оставил подношения в прошлом году? Отловить бы колдуна и спросить с него, да токмо он, как сквозь землю провалился. Все прошлое лето искали, все без толку. Хорошо хоть Марена надоумила в этот раз прийти пораньше и пообещала, что на этот раз не уйдут они пустыми. Мол, видела она в своих зеркалах, как ведут люди Третьяка юную деву. Хорошо бы! Какой год уже они уходят из Заповедного Леса без добычи.

Варлам вышел на поляну, когда на берегу ручья вовсю полыхал жаркий костер, а Авдей уже почти дощипал серую утку. Его лицо неодобрительно скривилось. Зря он отпустил этого голодранца вперед.

— Что ты делаешь? — спросил старший, кивая на кострище.

— Мяса хочу обжарить, — по-собачьи оскалился Авдей.

— Кто приказал? — пнул Варлам обгоревшее бревнышко. — Ты совсем дурак?

— А что не так-то? — обиженно отполз в сторону оборванец. — Для всех ведь старался. С рассвета идем, не жрамши.

— Не мог другого места выбрать? — хмурясь, спросил Варлам. — Третьяк в любую минуту может нагрянуть, а ты тут расселся, да еще и костер запалил.

— Так ить пораньше добрались в этот раз, — поднес он тушку к кривому глазу, пытаясь высмотреть оставшиеся перья. — Зажарим, да отойдем в лес.

Варлам отвернулся, высматривая отставшего товарища. Наткнулся Вавила на птичьи гнезда. Покамест каждое не обнесет, не успокоится.

— Быстро жарь свою утку, — приказал Варлам, — и идем дальше. Девица нас и здесь подождет, а с Мареной у нас еще с прошлого года уговор.

— Какой уговор? — с любопытством покосился на него оборванец.

— Не твоего ума дело, — огрызнулся старший. — Твое дело — зажарить мясо и затушить костер. А я пойду осмотрюсь покамест.

***

Третьяк спрыгнул с коня и потянулся. Оглядел свой отряд и девушку, закутанную в нарядную накидку. Мирно все прошло, чинно. Даже не пришлось уговаривать Марушу. Сама дочь за руку привела и вручила. Еще и благодарила слезно за честь, которую оказал ей старейшина, выбрав Милицу. А невеста для виду поплакала и опять сияет, словно начищенный дирхем. Чудно!

Хорошо начался этот год. Жены его на сносях, — Гордана аж вся светится, ходит. Вроде и некрасива, а как глаза начнут блестеть, так сразу неприметен ее крупный нос и тонкие губы. Ежели сына родит, ни в чем ей отказу не будет.

Он огляделся по сторонам и улыбнулся сумрачным елям, сжимающим дорогу в узкую ниточку. Над головой уже поднялось высокое солнце. Пора бы уже подыскать местечко для привала.

— Зоран! — подозвал он товарища. — Передохнуть надобно и похлебки сварить. Зябкое сегодня выдалось утро. Как бы невесту нашу не застудить.

— Ей же все равно помирать, — хохотнул Зоран, оглянувшись на беззаботную девушку. — Хотя едет так, словно и правда ждет ее в лесу свадьба. Может, она блаженная?

— Может, — пожал плечами Третьяк, — нам-то что с того? Темные сами разберутся. Ежели не придется им по вкусу эта, привезем другую.

Хоть и не по душе слова Зорана, а гневаться в такое утро лениво ему. Впервые за многие месяцы был крепок и ясен его дух.

— Ты лучше вперед пройди, да подбери местечко для привала, — кивнул он в сторону севера. — И потише будь рядом с Милицей. Незачем девку раньше времени пугать.

***

Стая соек вспорхнула с еловых лап. Трепеща крылышками, пролетели прямо над головой, а фигуру, облаченную в темную накидку, не заметили. Опустились беспечно на болотистый берег у самых ног, выискивая крошечных насекомых. Ведьмак протянул руку и потрогал пестрые крылышки. Усмехнулся. Ишь ты, птахи хлопотливые, и не почуяли даже, что коснулась их колдовская рука. Еще к середине цветня закончили они с ведуньей плести свои чары, и с тех пор полянка словно раздвоилась.

Теперь Некрас и Славяна могли видеть зверье и редких странников, ковыляющих по дороге, а жители заповедного леса в упор смотрели — не замечали рассевшийся в центре прогалины домишко и беспечно пробегали мимо.

Чтобы пробраться на заветную полянку, должен был человек выпить несколько капель особого зелья — и лишь тогда на мгновение приоткрывалась дверь, впуская внутрь своего гостя.

— Пора, — улыбнулся Некрас своей спутнице.

Лицо ее сияло от волнения. Первый раз он берет ее с собой. Не просто так, а оттого что нужна ее помощь.

Славяна выпустила из рукава свой покров и накрылась им, словно мантией. По лесу будут идти они тайно, чтобы не приметил никто чужой. Даже Серко в этот раз не стал забирать Некрас. Нет коню места на заветной полянке, поэтому снова живет он под присмотром родичей Невзора.

— Видно меня? — хихикнула она из-под невидимой вуали.

— Нет, — качнул головой Некрас. — Однако и нам потерять друг друга нельзя.

— Как же нам быть тогда? — вынырнуло из-под покрова растерянное лицо.

— Уговоримся так, — задумчиво посмотрел он на ведунью. — Я впереди пойду, руку из-под покрова выставлю, чтобы ты из виду меня не потеряла. Ежели беда какая, тогда голосом птичьим знак подай. По-сорочьи умеешь?

— Да, — кивнула Славяна. Она изучала голоса птиц. Этому обучали каждого болотника, и она не стала исключением.

— Добро, — кивнул ведьмак и накинул свой покров. — Пойдем. Хоть и недалеко мы, а до вечера надо успеть через лесной бурелом продраться.

— Как же мы ночью ее поведем? — удивленно спросила она.

— Подождем рассвета, — поправил ее Некрас, — а как снимется Третьяк, так сразу и заберем Милицу, покамест демоны ничего не учуяли. Порошок у тебя с собой?

— Да, — похлопала она по поясу.

— Тогда в путь! — провозгласил ведьмак и, не оборачиваясь, заторопился к лесу. Славяна бросилась вслед за оставляющими след шагами.

***

Широко распахнув глаза, на него смотрела жена. Жался к ногам пухлощекий мальчик. Показалось, али и впрямь промелькнуло в ее взгляде беспокойство?

Янислав вздохнул. Привык уже, что нет в его семье любви к мужу, но сердце всегда сладостно вздрагивало, когда произносила она его имя. Раз звала на помощь, значит, есть ему место подле жены. Да и сынок у них растет, пора бы уже перестать смотреть по сторонам, мечтая об ином муже.

— Неужто никто другой не может поехать, кроме тебя? — с упреком спросила Мила. — Опять я одна останусь.

— С тобой будет Неждана, — попробовал успокоить ее Янислав. Хотелось бы ему верить, что беспокоится жена о нем, а не о том, что прибавится ей тяжелой работы.

— От Нежданы никакого толку, — пожаловалась она, поглаживая припухлость своего живота. — Все дни проводит в лесу со своей волчицей. А я одна останусь.

— Я поговорю с ней, — пообещал Янислав. — Хоть и нельзя волчице быть в деревне, она все равно не убежит. Будет слоняться за околицей и ждать Неждану столько, сколько понадобится.

— Хорошо, — кивнула Мила, — а ты все ж таки возвращайся поскорее.

Янислав стоял перед ней, надеясь на ласковое слово и признание в том, что будет скучать. Зря ждал. Мила лишь слегка кивнула на прощание и, подхватив сына, пошла обратно, где пыхтело в миске кислое тесто. Хлопоты по хозяйству были ближе ее сердцу…

***

Марена редко уходила так далеко от своего дома, но сегодня в этом была особая нужда. Уже третий день пробиралась ведьма через вересковую пустошь на юго-восток. Нужно успеть поставить сети и украсть чужую добычу. Заодно подкормит дикие болота. Не часто им доводится побаловаться человеческой плотью.

Скоро уже дойдет до места, где условились они встретиться с демоном. Без помощи темных ей будет непросто загнать людей в морок. В таком деле требуется помощь волчьей стаи. А добычу они поделят поровну. Ей нужен лишь один — тот, кого видела в зеркалах. Темная душа у этого человека, гнилая. Жаль, что нельзя сделать его своим суженым. Не примут его в ведовских землях, вышвырнут обратно, как кусок протухшего мяса.

Вот и бревна, сложенные в затейливое перекрестие — знак, оставленный для нее Варламом. Бродяги вынырнули из-за кривых березок с улыбками, которые можно было бы назвать радостными, кабы не казались они масками, приклеенными к бородатым лицам.

— Запаздываешь, красавица, — осклабился Варлам.

Ведьма хмыкнула. Ишь ты, умный какой выискался. Небось сам по этим лесам каждый день бегает, а ей в длинной рубахе несподручно.

— Это тебе в драных портах легко, — проворчала она, — а я весь подол изорвала, покамест добралась.

— Хочешь, и тебе одолжу? — похлопал он по мешку.

— Обойдусь, — отмахнулась ведьма. Не до шуток ей сейчас. Потребуется много сил, чтобы сплести морочьи сети и призвать на помощь дикие болота.

— Твоя воля, — усмехнулся Варлам и кивнул на товарищей. — Нам-то что делать?

— Ждать, покамест отряд мимо не пойдет, — кинула она взгляд на вьющуюся по краю пустоши дорогу. — А потом устроить им встречу!

— И долго ждать? — почесал он затылок.

— Сколько понадобится, — отрезала Марена.

Варлам недовольно скривился, но на грубость не ответил. Давно уже прошли те времена, когда Марена была на побегушках у демонов. Большую силу с тех пор взяла и ведет свою игру, ни на кого не оглядываясь.

***

Хрустели и ломались под невидимыми ногами сухие веточки. Время от времени выныривала из-под покрова рука и показывала дорогу. Славяна совсем уж запыхалась, но старалась не отставать.

— Скоро? — не выдержала она.

— Почти дошли, — прозвучал впереди глуховатый голос. — Присядь у этого пня, ежели притомилась. Я дойду до ручья и вернусь.

— Я боюсь, — призналась Славяна.

— Ты обладаешь огромной силой, — напомнил ей Некрас. — Бояться должны тебя. Ни один зверь не посмеет тронуть, а человек, узрев истинный облик, никогда не сможет его забыть.

— А ежели Марена? — с сомнением спросила она. — Демоны?

— Демоны не имеют над тобой власти, — остановился Некрас и скинул с головы покров. — Ты пришла в этот мир незапятнанной. Тот, кто не заключил договор, недосягаем для темной руки.

Славяна невольно залюбовалась мужественными чертами. Хоть и обещала себе больше не думать о Некрасе, а каждый раз екает сердечко, когда видит его глаза.

Некрас неожиданно побледнел и накинул на голову невидимый капюшон. Славяна завертела головой, прислушиваясь. Видно, идет кто-то, а они за беседой и не заметили. Больше не хрустела под ногами еловая хвоя. Ведунья и ведьмак замерли, не решаясь сделать и шага, покамест не проедут мимо всадники.

Некрас с удивлением пригляделся к старшему. Неужто Янислав? Что делает юный воин так далеко к востоку? Кабы не важное дело, скинул бы накидку и поприветствовал старого знакомца. Однако нельзя. Он обещал спасти девушку. Поэтому и стоял Некрас молча, провожая задумчивым взглядом отряд всадников, свернувших на дорогу, ведущую к югу.

Глава 10

К вечеру на берегу ручья зазвучали человеческие голоса. Даже высунуться не успел из сырого ельника ведьмак, когда показались из-за угла частокола первые люди.

Милица шла чуть позади воинов, с любопытством оглядывая живописную поляну и следы недавнего костра. Подул легкий ветерок и поднял в воздух серые перышки пепла.

Третьяк нахмурился. Кострище-то свежее… Не дело, ежели в этих местах ходят люди. Может, оставить своих людей присмотреть за невестой? Что ежели нападет на нее бродяга? Ее не до того за столько верст везли, чтобы стала она добычей заплутавшего в ельнике оборванца.

— Зоран, — подозвал он к себе товарища. — Ты осмотри все вокруг. Недавно здесь были люди.

— Добро, — кивнул Зоран. Хоть и хочется поскорее запалить костер и сварить похлебку, а приказ Третьяка — это святое.

Некрас, услышав слова Третьяка, невольно отпрянул в густую тень. Хоть и не узреть их человеческому взору, а что ежели Славяна выдаст себя нечаянным звуком?

— Уходим, — шепнул он в сторону.

Зашуршали торопливые шаги, пряча в глубине перепутанных ветвей испуганное дыхание. Одного взгляда на Третьяка хватило ей, чтобы всплыли в душе давние страхи и поползли по коже ледяные мурашки.

— Он убьет, ежели найдет, — прошептала она.

— Он не найдет, — раздался рядом вселяющий спокойствие голос. — А ежели посмеет прикоснуться к тебе хоть одним пальцем, тогда убью его я.

***

Янислав тревожно осматривался по сторонам. Верно ли идут? Хоть и нарисовал ему Невзор карту на куске бересты, а слишком хорошо помнит он, как плутал в лесу в позапрошлом году. Чудом тогда мимо Нежданы не прошел.

Сделав знак своим людям, воин сунул руку в карман и вытянул свернутую в трубочку бересту. Палец его скользил по угольным линиям: вот проход по северу вересковой пустоши, здесь развилка на восточную и южную дорогу. Тут они и свернули на юг.

Он глянул на запад. Так и есть, вздыхает узкая полоса болота вдоль пустоши. Скоро должна вильнуть и побежать еще одна дорога к востоку, покуда не подберется вплотную к той, по которой пойдет Третьяк и его люди. И ежели не ошиблись они со временем, тогда успеют устроить надежную засаду.

Говорила Неждана, что обычно с Третьяком идут лишь самые ближние. Не больше десяти человек. А у него с собой двадцать, да и стрел полные колчаны. Коли не дрогнет рука, тогда, не вступая в ближний бой, легко перебьют они разбойников. Главное — вожака захватить живым. Много к нему вопросов имеется в селении Невзора. Должен Третьяк отвечать перед народным судом.

Конь нетерпеливо перебирал копытами, желая идти дальше. Оставил Янислав на этот раз свою верную Лучинку дома. Не захотел рисковать любимицей. А вороной молод еще, горяч. Как раз то, что ему сейчас нужно.

— Еще пару верст к югу, а потом уходим к востоку, — обратился он к своим товарищам.

Молодые лица закивали, глядя на своего вожака с обожанием. Тянулись к нему люди, сказывался, видно, добрый нрав и отважное сердце.

Когда приехал к ним прошлым годом Добронег и попросил помощи, не отказал ему Невзор и без колебаний выбрал того, кому ехать на спасение Милицы. Было это дело как раз для Янислава и отряда из преданных друзей.

Уже знали люди о страшном обычае, который завелся в селении южных соседей. Еще прошлым годом ездили к лесной стоянке, но никого там не нашли. Но в этот раз был уверен Добронег, что повезут его сестру.

И сам бы поехал, но ждали родичи Маруши атаки Третьяка, поэтому спешил обратно к своим. Каждый воин на счету. А то, что Третьяк будет искать с ним встречи, Добронег знал наверняка. Ведь схоронилась в этой деревеньке Дарина. Темная душа не успокоится, покамест не дотянется до той, что так ловко вывернулась из его лап.

Когда Янислав предложил смелый план нападения на Третьяка, Невзор сначала засомневался. Уж больно молод воин. Лишь одна ошибка, и он сам рискует превратиться из охотника в добычу.

Однако Янислав так горячо уговаривал старейшину, что Невзор не выдержал и уступил. Кто знает, может, наступит час, когда Янислав займет его место. Не часто рождаются люди, которые обладают даром вести за собой. Ежели повезет ему захватить Третьяка, слава о нем побежит, как лесной пожар. Риск? Да, и немалый, но он того стоил.

***

Ее руки порхали бабочками, рассыпая по краю болота темно-зеленые кристаллики. Рисуя в воздухе замысловатые узоры, ткала Марена свою паутину. И вот уже не изумрудная ящерица замерла на затонувшем в густой жиже бревне, а жирная паучиха с мохнатыми лапками.

Варлам насмешливо улыбнулся. Его-то не обманешь гладкой кожей и густыми черными волосами. Он насквозь видит черное нутро старой ведьмы. Знает все ее ипостаси, — ибо живет давно.

Вавила подкатился откуда-то сбоку и тронул плечо.

— Что? — вопросительно поднялись брови.

— Люди, — едва слышный шепот в ответ. — Конные!

Варлам с сомнением посмотрел на согнутую спину ведьмы. Еще чуть-чуть, и сама свалится в топкую грязь. Вроде и сказать надобно, да ладно ли отвлекать ее от морочьих сетей?

— Рано, — прошипела она, не дожидаясь вопроса. — Сказала же, чтоб сидели тихо. Сама знак подам.

— Сама, так сама, — пожал плечами Варлам.

На глазах у него вспухало затяжелевшее чрево болота, выпуская из своих недр струи черного тумана. Свиваясь в нити, они переплетались промеж себя в сети и ложились на зеленеющие поля вереска. Ждали своего часа.

Легко поднявшись, Варлам пошел вслед за товарищем. Любопытно посмотреть, кто же там едет.

Лицо старшего он узнал сразу. Янислав! Это же он уволок положенную им добычу... Снова на лице его расцвел злобный оскал. Придет час, и они поквитаются! Как же он жаждет этого! Никто не смеет вставать между демоном и его жертвой!

***

Они ушли на рассвете. Еще тлели и дымились костры, но на берегу тихо. А ей в первый раз стало по-настоящему страшно.

Сказала мать, чтобы держалась изо всех сил и не впускала страх в свое сердце. Она и правда старалась. Это было легко, покуда вокруг бродил десяток вооруженных мужчин. А теперь между ней и темнеющим вокруг ельником лишь покосившаяся стена частокола.

Милица коснулась засова дрожащей рукой и снова отпрянула от калитки. Умно ли выглядывать наружу? Вроде и говорила ей мать, что придут за ней, чтобы увести в укромное место. А как узнать того, кто придет? Вдруг ошибется она и доверится не тому?

Подслушала она разговоры вечером, будто приходили на берег ручья чужие. Даже поговаривали о том, чтобы выставить охрану. Однако не слышно ни единого голоса у ручья. Знать, ушли все и бросили ее на произвол судьбы… Девушка всхлипнула.

Тихие шаги возвестили, что она больше не одна. Милица задрожала и отступила к землянке. Она спрячется, и ее никто не найдет.

Потом раздался стук. А девушка, закусив губу и мотая головой, сделала еще один шаг назад.

— Милица, открой, — прозвучал женский голос. — Это я, Славяна!

Страх, свернувшийся в душе, обратился облаком черного ужаса. Славяна? Всем в деревне известно, что уже несколько лет как утопла жена Третьяка в болоте. Уж кого-кого, а мертвяков она точно на порог не пустит.

— Открой! — загудел другой голос, но Милица даже и не пыталась его узнать. Раз вдвоем пришли, значит, заодно.

— Не откроет, — вздохнул женский голос.

— Видно, не предупредили ее, — посетовал мужчина. — Придется самим. А ты отойди покамест в сторонку.

Милица стояла, упершись спиной в бревенчатую стену и кусала кулак. Что от нее хотят мертвяки? Утащить за собой в трясину?

На другой стороне что-то вспыхнуло и затрещало. Засов сам собой отодвинулся. Распахнув калитку настежь, во двор ввалился колдун с грозно сверкающими глазами, а следом за ним — Славяна.

Не выдержав надвигающегося ужаса, Милица заверещала и бросилась в землянку, где лежал оставленный Третьяком топор.

***

Студен рассвет в первые дни травня. Иной раз не роса, а иней лежит на молодой траве, подмораживая первые побеги. Пальцы воинов словно примерзли к древку копья, побелели от напряжения.

Укрытый сизой пеленой тумана стоял на страже и Янислав. Не осмелившись закрыть той ночью глаза, он напряженно вслушивался в дремлющий ельник.

Иногда веки его опускались, заманивая в короткий освежающий сон, но воин встряхивал курчавой головой, прогоняя прочь предательскую дрему.

Ничего, отоспится после боя. Главное — не упустить своего врага! Не станет Третьяка, и успокоятся окрестные леса. Тогда сможет вернуться домой род Умира Черного. Хоть и приветливы родичи Невзора, а все-таки не привыкли селяне Умира ловить рыбу вместо того, чтобы сеяться.

Солнце, по-утреннему робкое и несмелое, с каждым часом набирало все больше лучистой силы, отогревая ельник нежным теплом. Проснулись вдалеке суетливые сороки и закружили над темнеющим внизу лесом.

Янислав прислушался и поднял руку в коротком, предостерегающем движении. Побежали по спине мурашки, и встал дыбом волос. Видно, раньше глаз и ушей учуяло тело приближение врага.

Упругой струной натянулась тетива луков. Их сила — во внезапной и неожиданной атаке. Ежели успеют разбежаться воины Третьяка, тогда лучше трубить отход. Против опытных дружинников не выстоять вчерашним юнцам.

Он ехал чуть впереди, прикрывая собой Зорана. Третьяк! При виде ненавистного лица затряслись у Янислава руки, и на мгновение подернуло мутью глаза. Потерял он драгоценные секунды, и первая стрела пропела из лука товарища.

Укусила в плечо, и Третьяк изумленно уставился на трепещущее оперение. Не успел он осознать и толики предстоящей боли, когда рассерженным пчелиным роем накинулись на него другие, впиваясь в ноги, руки и конскую шею.

Зоран пришел в себя первым, но вместо того, чтобы помочь старейшине, пришпорил коня и помчался вперед, спасая свою шкуру. Рядом с Третьяком тоненько завыл Бокша, неловко вывалившись из седла. Палка выдернул ноги из стремян, спрыгнул на землю и быстро пополз в ельник, прикрытый лошадиными крупами. На узкой лесной дороге было не развернуться. Кони вставали на дыбы, сбрасывая всадников и срываясь в галоп.

Скоро все стихло. Лишь стонали лежащие на земле раненые и хрипел умирающий конь. Янислав с сожалением посмотрел на стрелу, торчащую из горла. Эх, погубили гнедого! Кто же это у него такой криворукий в отряде?

На Третьяка было страшно смотреть. Весь исколотый стрелами, он неподвижно лежал на земле и, казалось, уже никогда не откроет глаз. Однако стоило воину наклониться над раненым врагом, как на горле сомкнулись железные руки.

Ежели не товарищи, которые кинулись на помощь Яниславу, лежать бы ему рядом с остывающими мертвецами. Кое-как отодрав руки Третьяка, дружинники оттащили в сторону посиневшего вожака.

Приоткрыв мутные глаза, он прохрипел:

— Третьяка перевязать и уложить в телегу. Связать по рукам и ногам. Остальных оставить здесь. Десять человек со мной, остальные поедут за Милицей.

Глаза поверженного воина подернула пелена. Не чуял он, как суетятся над ним враги, перевязывая раны. Не слышал Третьяк и того, что и в этот раз напрасно пропадет жертва, принесенная демонам.

Глава 11

— Не подходи! — занесла она над головой топор.

— Да что же это? — проворчал колдун, отступая к порогу. — Неужто не признала меня?

— Тот, кто с мертвяками якшается, сам мертвяк, — уверенно сказала Милица. — Не хочешь, чтобы зашибла тебя, уходи обратно в свое болото.

— Как же ты меня зашибешь, ежели я уже мертвяк? — усмехнулся Некрас.

Милица мотнула головой, не желая слушать, и снова взмахнула топором.

— Ладно, — вздохнул ведьмак. — Видно, не получается у нас с тобой по-доброму.

Он обернулся к порогу и позвал:

— Заходи, Славяна! Испытай свои силы!

Белокурая ведунья проскользнула мимо и уставилась на застывшую в углу девушку. Глаза ее вспыхнули повелительной зеленью.

— Спи! — протянула она вперед свою ладонь. И глаза Милицы закрылись. С глухим стуком упал на земляной пол топор, а следом рухнула и стройная фигурка.

Некрас уложил ее на лежанку и кивнул на разворошенные мешки с припасами.

— Пригляди-ка там чего-нибудь съестного, — сказал он. — У нас же ничего дома нет, кроме молока. Чем кормить-то будем?

Славяна зашуршала хлопотливой мышкой, выбирая из мешков то, что полегче. Надолго не задержится у них Милица, а все же негоже ее голодом морить. Изредка она с тревогой поглядывала на вход, опасаясь появления нежданных гостей.

— Проснись, — потрепал он бледные щеки.

Милица на мгновение приоткрыла глаза и снова испуганно зажмурилась.

— Мы твои друзья, — мягко сказал Некрас, — и пришли тебя спасти. Ежели задержимся здесь, тогда за тобой придут демоны. Ты хочешь встретиться с темными духами?

— Нет, — замотала головой Милица, на открывая сомкнутых век.

— Тогда подымайся, — улыбнулся он. — Мы отведем тебя в безопасное место, а потом переправим к людям. Твой брат Добронег уже искал тебя и просил помочь.

— А мама? — прошептала Милица.

— Твоей матушке ничего не грозит, — поднялся он с лежанки. — Придет время и свидитесь. А сейчас не время для долгих разговоров.

Милица неуверенно приподнялась и села, подвернув под себя ногу.

Славяна подошла ближе и с легкой улыбкой протянула ей крошечный сосуд:

— Выпей! Это поможет забыть о тревогах.

— Я боюсь, — отпрянула в сторону девушка.

— Пей! — снова блеснули зеленью глаза, которым ни в чем нельзя было отказать. И Милица послушно выпила.

***

Телега тягуче скрипела и гремела на дорожных буграх и выбоинах. Раненого подбрасывало вверх, и он со стоном открывал мутные глаза. До чего же больно, и нет моченьки шевельнуть ногами.

Янислав с беспокойством поглядывал на посеревшее лицо. Довезут ли? Перестарались его ребята. С перепугу всадили в него не меньше десятка стрел. Хорошо хоть не в брюхо… А крови все-таки знатно потерял. Нет, не довезут. Тут знахарь нужен, али колдун. К вечеру, по всему видно, отойдет болезный. А хоть бы и так! Никто плакать не будет.

Обеденное солнце уже стояло высоко, и пора бы подумать о привале, но Янислав все не решался подать знак. Что ежели опомнились те, кто убежал, а теперь идут по следу? Нет, рано. Надо пройти еще несколько верст и добраться до источника. Уже давно пора напоить коней.

Когда из-за поворота показалась вересковая пустошь, Янислав вздохнул посвободнее. Дорога в этом месте раздваивается на южную и северную. Может, и удастся запутать преследователей. А скоро уже и ручей.

Измотанные люди рухнули на изумрудный ковер из мха. Хоть на полчасика сомкнуть веки, а потом они готовы идти до самого вечера без привала.

Выставив часового, воины прикрыли усталые глаза и провалились в сон. Не видели они, как поползли из болота клочья тумана, заполняя пространство между елями плотной сизой пеленой. Часовой сидел лицом к югу и не заметил, как все ближе подбиралась беда с севера.

И лишь когда захлюпали вокруг первые оконца, наполненные болотной жижей, он обернулся и окаменел от ужаса. Забыв, что может бежать, часовой, жалобно всхлипывая, пополз прочь.

— Куда? — прохрипел очнувшийся от сна Янислав.

— Болото, — взвизгнул часовой и вскочил на ноги. Однако земля, еще мгновение назад бывшая надежной опорой, подвела и провалилась под ногами.

Едва разлепившие глаза люди заметались по клочку нетронутой земли, не зная, в какой стороне искать выход. Кони истошно ржали и ломились прочь, не разбирая дороги. Болото и не пыталось поймать несчастных животных. Оно охотилось за людьми.

— За мной, — заорал Янислав и кинулся на север, в самую гущу тумана. Вел его вперед неведомый инстинкт, и люди, доверившись, кинулись следом.

Телега, натужно скрипнув, провалилась передним колесом, но удержалась на месте, поддерживаемая остальными.

Темной тенью скользнула по болоту ведьма и с досадой посмотрела вслед беглецам. Кто же мог подумать, что побегут они в самую гущу? Она с юга свои сети раскинула, сбивая с пути каждого, кто пытался убежать. Ошиблась, значит. Ну, ничего, несколько соколиков все равно попались в ловушку. Дикая топь не останется без обещанного подношения.

— Осторожнее, — зашипела Марена своим подельникам. — Смотрите, куда ноги ставите. Хоть и не чует вас болото, а ежели угодите в криницу, то и демона на дно затянет.

— Где Янислав? — каркнул Варлам, вглядываясь в клочья сизого тумана.

— Убег, гаденыш, — проворчала ведьма.

— Ты обещала нам, — возмутился демон.

— Кто же знал, что он к северу побежит, — глянула она на застрявшую в яме телегу. — Оплошала я. В другой раз отловим. Помоги-ка лучше этого бугая перетащить, покамест телега в болоте не утопла.

Перетащив Третьяка на покрытую мхом полянку, ведьма ощупала запястья в поисках бившейся под кожей жилки. Надо было спешить. Жизнь уже уходила из некогда сильного тела.

Марена хмыкнула. Думала она, что будет проще, а теперь сидеть ей здесь не один день, покамест не окрепнет он, чтобы доползти до ее берлоги.

Обескровленных губ коснулись первые капли зелья, и грудь его с хрипом вздохнула. Дыхание, не успевшее окончательно покинуть тело, снова вернулось. В этот день Третьяку не суждено было умереть.

***

Когда увидела она лицо Милицы, светившееся от блаженства, преисполнилось ее сердце гордостью. Разве могла она мечтать о такой власти, когда была человеком? А все-таки тревожно.

— А что с ней станется теперь? — неуверенно оглянулась она на Некраса.

— Все ладно будет, — успокоил ее ведьмак. — Мы же ей токмо капельку дали, а не так, чтобы на всю жизнь память отшибло. Она сейчас как дитя малое, что скажем, то и правда.

— Но потом память вернется? — тихо спросила Славяна, так, чтобы не услышала ее девушка, сидящая за столом.

— Вернется! — уверенно ответил Некрас. — А сейчас давай-ка уложим все в один мешок. Поспешать надобно. Не ровен час нагрянут демоны али еще кто.

Милица откусывала кусочки от ячменной лепешки и меланхолично жевала, уставившись куда-то вдаль пустым, ничего не выражающим взглядом.

Суета и шум привлекли ее внимание, и она улыбнулась ведунье, как новообретенной сестре. Теперь она ее не боялась.

— Доедай поскорей, — посоветовала ей Славяна. — Нам идти надобно.

— Идти? — наморщился лоб Милицы.

— Да, — кивнула Славяна. — Мы отведем тебя домой.

— Хорошо, — кивнула Милица и торопливо запихала в рот остатки лепешки. Слово «дом» прозвучало, как приятная музыка. Здесь славно, но ее ждут дома. Это она не забыла.

***

Давно уже стихли крики и уползло восвояси болото, а он все никак не хотел открывать глаза. Марена хмурилась. Она не привыкла делиться с кем-то частичкой своей жизни. Хоть и нужен ей Третьяк, но и ему не достанется драгоценная капля. Сам оклемается, не маленький. Раны на руках и ногах затянулись, значит, начнут скоро прибывать силы.

— Дай мне кусок мяса, — требовательно протянула она руку.

— Есть только рыба, — порылся в мешке Варлам, протягивая ей сушеную плотву.

— Добро, — пробормотала она и сунула ее в горшок с водой.

— Что, даже огня не разведешь? — с любопытством спросил демон.

— Некогда мне с огнем баловаться, — буркнула ведьма. — Уходит время, не видишь разве?

— А я думал, ты всемогущая, — хихикнул Варлам, оглядываясь на товарищей.

— Так и есть, — холодно посмотрела на него Марена, — а ты слишком много болтаешь. Может, мне отрезать твой язык и забросить в этот горшок?

Варлам закинул голову назад и хрипло рассмеялся. Шутка удалась! Не все ли ему равно, что станется с этим бродягой?

От горшка потянулись первые струйки пара. Цвет его постоянно менялся. Стоило ведьме бросить щепотку зелья, как синий сменялся на зеленый, а потом на розовато-серый.

— Чего это ты готовишь такое? — принюхался темный дух.

— Он потерял много крови, — помешивая свое варево палочкой, сказала она. — Я бы могла забрать немного у тех, кого поймало болото, но не успела. Это поможет ему восстановить силы.

— Зачем тебе Третьяк? — подполз с другого бока Вавила.

— Я видела его в зеркалах, — усмехнулась ведьма. — Он тот, кто может мне помочь. И он поможет!

***

Они бежали уже третий час. Чудом вырвавшись из плотного, хватающего за ноги тумана, Янислав повел своих товарищей по единственному известному ему пути. На север!

А другой дороги-то и не было. То, что осталось за спиной, заставляло его вздрагивать от ужаса и прибавить ходу, невзирая на обжигающее грудь дыхание.

Неужто это было наяву? Может, все-таки со сна привиделось? Мало ли какая жуть может присниться усталому человеку после боя? Лица его товарищей говорили ему: нет, не привиделось.

— Сейчас, — прохрипел Янислав и остановился, опершись рукой на ствол березы. — Передохнем немного, браты, а потом дальше.

— Как же мы без коней теперь? — спросил его Корень, самый младший из друзей.

— Придется обойтись, — обвел он встревоженные лица мутным взглядом. — Луки у всех с собой?

Люди молча кивнули. Каждый в тот полдень спал по-походному, не снимая лука и не выпуская из рук дорожного мешка.

— Вот и славно! — чуть отдышался Янислав. — Всего пятеро нас осталось, и не довезли мы Третьяка. Но главное, браты, что мы живы, и есть у нас топоры да луки. А значит, дойдем до своих и расскажем, что с нами сотворилось.

— Не поверит никто, — мотнул головой Видан. — Я сам себе не верю. Лучше сказать, что напали на нас. Зачем людей пугать? В эти места и так уже никто не ходит.

— Может, и прав ты, — кивнул Янислав. — Через пару верст дорога свернет и пойдет по северному краю пустоши. Там встанем на привал. Скоро уже должны пойти по той дороге наши люди, которых я отправил за девушкой.

— А что ежели болото вслед за нами ползет? — тихо спросил Корень, оглядываясь назад.

— Нет, — помотал головой Янислав. — Нам бы и двух верст не пробежать. Знать, осталось оно далеко позади. Чует мое сердце, что уберегли нас в этот раз от беды всемогущие боги.

Глава 12

Драговит умильно смотрел на ползущего к его ноге внука. Как охромел, мало стало от него проку в хозяйственных делах. Вот и старался побольше времени проводить с дочерью и помогать с мальчонкой. Свои-то уже совсем подросли. Как большие, везде с Данко ходят. Про отца и не вспоминают вовсе.

— Братики опять на охоту ушли? — улыбнулась Светлана, радуясь заботе отца. — Снова с Данко?

Стряхнув непрошенную слезу, он вздохнул:

— Данко — опытный воин и хороший охотник. Кому, как не молодому старейшине, подавать пример отрокам? А я с тобой посижу по-стариковски. Помогу, чем придется.

— Ты не старик, — нахмурилась она, снова со страхом высматривая новые прядки седины. А что, ежели умрет отец? Самый ведь ближний для нее человек и опора. И Рада теперь так далеко.

— Траян приходил, — напомнила она отцу его дальнюю боль.

— Знаю, — сухо ответил Драговит и подхватил мальчика, пряча нос в кудрявых волосиках.

— Ты бы помирился с ним, отец? — робко попросила она.

— Я с ним не ссорился, — окаменело его лицо. — Это он, как тать лесной, украл мою дочь.

— Тогда прости его, — мягко сказала Светлана. — Рада любит Траяна, поэтому и ушла за ним. Побоялась, что ты не поймешь.

— А Милан куда смотрел? — выплюнул свою ярость Драговит. — Кабы не прокараулил невесту, обе мои ласточки были бы сейчас рядом, под моим крылом. А этот тюфяк токмо и знал, как на болото к своей ведьме бегать.

— Не говори так, отец, — умоляюще прошептала она. — Вдруг услышит кто?

— Пущай слушают, — угрюмо ответил он, но стих.

— Ты раньше не называл так северянок, — укоризненно посмотрела она в его покрасневшее лицо.

— Раньше они не обижали моих дочерей, — сузились его глаза. — Никому не желаю зла, но моя семья — это все, что у меня есть.

— А ты все-таки прости Раду, — присела она рядом с отцом. — Ежели не станет тебя, сестрица — самый ближний мне человек, опосля отца.

— У тебя же муж есть, — с ласковой улыбкой посмотрел на нее Драговит.

— Есть, — отстранилась она чуть в сторону, — токмо не единственная я у него жена…

***

С самого утра сидел на своей скамеечке Драговит. Ждал, когда вернутся из леса охотники. Занозой засел в нем последний разговор с дочерью. Тяжко на душе. Может, и права Светлана, и надобно ему поговорить с Траяном. Не век же от него бегать. Какой-никакой, а зять он ему теперь.

Ластился к нему, подползая на брюхе, деревенский пес. Драговит вздохнул и подманил его поближе. Слепнут глаза у старичка, слезятся. Уже никто не берет его с собой на охоту, как прежде. Как и Драговит, стал он лишним колесом у телеги. Отвалится, никто и не заметит. Разве что дочери. Нет, права все-таки Светлана, надо помириться с Радой.

Сколько же он ее уже не видел! Даже и не спрашивал, народились ли у них детки. А Данко сам не решится сказать. Не хочет бередить старые раны…

Далекое ржание заставило его сердце вздрогнуть. От волнения сжались ладони в кулаки, а дыхание задохнулось где-то глубоко в груди.

— Тьфу ты! — выругался Драговит и топнул ногой. Чего он разволновался словно девка на выданье? Ему просто нужно потолковать с зятем, и всего-то.

Обтерев вспотевшие ладони о рубаху, Драговит решительно шагнул к воротам. Он встретит их за околицей, как и полагается старейшине. Права Светлана — слишком рано он сложил с себя обязанности старшего. Хоть и достойный человек Данко, а все же это Драговит построил эту деревушку на берегу реки.

— Не спишь, отец? — приветливо улыбнулся ему Данко. — С самого утра, видно, ждешь. Целы твои малята, не переживай. Отличились в этот раз, каждый по зайцу добыл.

— Как же мне спать, когда все мужчины за околицей? — немного ворчливо улыбнулся Драговит.

— Верно говоришь, отец, — сдержанно кивнул Данко.

— Мне бы поговорить с тобой, Данко, — смущенно кашлянул в кулак Драговит.

— Поговорить? — внимательно посмотрел на него воин. — А что, поговорим, раз есть такая нужда. Токмо дай мне передохнуть с дороги, да квасу холодного испить.

— Ну иди, иди, — добродушно проворчал Драговит. Видно, к жене торопится Данко, а он со своими разговорами лезет. Да и Светлана будет рада видеть своего мужа. Исстрадалась бедняжка.

Обняв сыновей, Драговит было пошел следом, а через пару шагов застыл, провожая зятя оторопевшим взглядом. Данко пробежал мимо домика Светланы и нырнул в землянку старшей жены…

***

В этот день поднялась совсем рано. Беспокойно брыкался под рубахой ребенок, и слишком громко кричали утренние петухи. Раз уж не спится, значит, тесто нужно поставить. Сегодня уже должен вернуться Данко, как раз свежий хлеб будет дома. А может, и батюшка забежит.

Живот ходил ходуном, словно разыгралась там нешуточная битва. Светлана положила ладонь поверх рубахи и ласково погладила:

— Тише, маленький! Не буянь. Сейчас мы с тобой отведаем теплого молока и лепешку с медом.

Она подошла к порогу и выглянула в прохладное, серое утро. Приметила отца, сидевшего на скамеечке, и улыбнулась. Будет с кем разломить первый кусок хлеба. Хоть и нехорошо, что снова не спится батюшке, а она рада, что не одна.

Солнце поднялось высоко, а на раскаленных камнях уже пеклись лепешки, когда краем уха услышала она далекий конский топот и ржание. Прижав руки к груди, кинулась Светлана к порогу. Неужто едет? Слава пресветлым богам! Ведь оттого, что нет рядом дружечки, не может она спать ночами. Мысли черные перед глазами пляшут, и нет покоя измученной душе.

Видела она, как, прихрамывая, побежал к воротам отец и о чем-то гутарил с Данко. Забыв про дымившиеся на огне лепешки, ждала она у входа, чтобы прижаться к широкой груди.

Данко шел размашистым, торопливым шагом. И вот он, совсем рядом — протяни руку и дотронешься. Уже готово было сорваться с губ радостное восклицание, но Данко, не сбавляя шага, прошел мимо.

***

Драговит как-то разом постарел. Поникли плечи, и горестно опустились уголки губ.

— Бегите в дом, — подтолкнул он сыновей. — Там хлебово со вчерашнего дня осталось и молоко в кувшине.

— А ты? — с любопытством посмотрел на него старший сын. — Я хотел тебе про зайца рассказать.

— Я подойду скоро, — скупо улыбнулся он сыну. — Надо до Светланы дойти, проведать.

Не оглядываясь больше на охотников, которые снимали притороченные к конским бокам части оленьей туши, Драговит торопливо захромал к землянке дочери. Лишь бы не слышала она, что вернулся Данко. Может, спит еще. Такое бывало раньше после плохой ночи. Хоть и имеет она понимание, а все же душа женская пренебрежения не терпит.

Запах сожжённого теста подсказал, что дочь не спит. Драговит просунул голову внутрь. Ох и надымила, не продохнуть!

— Что это у тебя тут делается? — нахмурился Драговит и подошел к очагу, чтобы снять с камней обгоревшее тесто. — Дитя задохнется от дыма.

Светлана сидела на скамье, безучастно сложив на коленях отекшие руки.

— Ты никак приболела, доченька? — встревоженно заглянул он в ее лицо.

— Данко вернулся, — тихо сказала она.

— Вернулся, да, — закивал отец, стараясь улыбаться как можно беспечнее. — Оленя добыли охотники, да и братцы твои отличились. Зайчатиной побалуемся!

— Вернулся, а ко мне не зашел, — горько прошептала она. — Сразу, небось, побежал к этой.

— Чего ты убиваешься так, доченька? — засуетился он вокруг. — Думал он, что спишь ты. Не захотел тревожить. Ты же всполошишься, да бегать вокруг начнешь, мужа обхаживая. А тебе сейчас нужно больше отдыха и покоя.

Ее лицо немного посветлело. Отец всегда найдет верное слово, чтобы утешить дочь.

— Ты, батюшка, Верею кликни, — попросила она слабым голосом. — Пущай посмотрит меня. С самого рассвета ломота в теле. Али, может, сама дойду.

— Нет, что ты, — подскочил со скамьи Драговит. — Сейчас прибежит Верея, помяни мое слово.

— Добре, — прошептала Светлана и закусила губу.

А подол рубахи уже набухал влажными пятнами.

***

Тихо в землянке. Сунув сына в руки Веды, виновато мялся у лежанки Данко, смотрел на бледное лицо с тревогой. В беспамятстве лежит бедняжка. Еще два месяца до срока, говорила ему Верея. Как же вышло так, что так рано решила разродиться его жена?

— Чего топчешься? — вздохнула Верея. — Воды принеси и уходи. Пущай Богдана придет, а остальные за детьми смотрят.

— Отчего она так рано? — наконец-то выдавил он.

— Оттого, что отдохнуть ей не дал прошлой осенью, — сухо ответила Верея. — Токмо одно дитя родила ведь, не отдышалась еще. Куда торопился?

— Дак, ведь, сама она, — махнул рукой Данко. — Я же просил ее повременить. Даже к Милану жить ушел.

— Ладно, — отмела его оправдания Верея. — Пустое это. Богдану позови. Посмотрим, чем мы сможем подсобить.

Роженица беспокойно зашевелилась и едва слышно пробормотала:

— Не надо Богдану. Видеть ее не могу. Будь проклята эта ведьма!

Данко в ужасе и отвращении отступил в сторону. Никогда не слышал он таких поганых слов из ее уст. Уж не помешалась ли рассудком его младшая жена?

— Она не в себе, — неуверенно посмотрел он на Верею. — Видно, от боли помутилось в голове. Я приведу Богдану сейчас же.

***

Веда, крепко прижав к себе маленького мальчика, осторожно шла по двору. Не уронить бы! Батюшка, верно, все косы ей выдерет, ежели что дурное с дитем случится. Хоть ни разу не поднял руку Данко, а детская фантазия уже вовсю рисовала его чудищем.

А как же? Кабы был он добрый человек, разве бы оставил матушку и взял Светлану второй женой? Так и не простила его Веда, и с той самой поры сторонилась. А теперь она должна нянчить этого толстого младенца. Будто ей делать нечего.

Как подумаешь, что появится еще один, сразу жить не хочется. Слышала Веда, что говорил Данко о том, что понадобится скоро помощь в доме Светланы. Идан с Молчаном уже совсем большие стали и без пригляду далеко от дома не отходят. Значит, ее снова в няньки отправят? К Светлане?

При мысли об этом девочка закатила глаза и недовольно вздохнула. Лучше бы она жила с Вереей и нянчила ее детей, чем переступать порог этого злого дома.

— Чего так долго? — выглянула из-за угла Ожана. — Пойдем к нам. Мы тут в углу домик строим. Отдай мне малого, отдохни.

Веда наклонилась, с облегчением передав пухленького мальчика сидящей на земле сестре, и опустилась рядом.

Молчан с упоением рыл землю, а младшие таскали ему ветки для будущей землянки. Ветки были тонкие и кривые, но главный строитель не возражал. Он спрыгнул в узкую яму, которая уже была по колено, и уселся на дно, укладывая ветки наподобие бревенчатой стены. Потянувшись за очередным бревнышком, Молчан вдруг замер и закатил глаза, сверкая белоснежными белками.

Ожана испуганно подалась вперед. Давно уже был спокоен Молчан. Что снова не так?

— Беда! — с надрывом, пророкотал низкий голос. — Скоро с севера придет беда!

Малыши, еще минуту назад собиравшие по двору сухие ветки, в ужасе посмотрели на старшего брата и истошно заревели, бросившись под защиту перепуганной не меньше их женщины.

Глава 13

Ушло болото, а телега так и осталась, вросшей одним колесом в землю. Марена, измучившись с раненым, обтерла узкой ладонью вспотевший лоб. Надо везти к себе, в Гнилой Овраг. Слишком ослаб Третьяк и еще долго будет валяться, как куль с ячменной мукой.

Она склонила голову набок, прислушиваясь. Где-то совсем недалеко раздавалось тревожное ржание. Угодил, видно, беглый жеребец в западню, и не выбраться.

— Вы вот что, — повернулась она к бродягам. — Отловите-ка мне коня. Запряжем телегу и повезем болезного в Гнилой Овраг. Там мне сподручнее будет его на ноги поставить.

— А телега? — пожал плечами Вавила, кивая на вросшее в землю колесо.

— Откопаете, — сверкнули ее глаза. — Не все вам тунеядничать, да задарма мои снадобья переводить.

— Ишь ты, — усмехнулся Варлам. — Думаешь, не справимся без тебя?

— Без моего порошка твои бродяги на второй день по лесу разбредутся, — отмахнулась ведьма и снова склонилась над раненым. — Иди покамест и не говори ничего под руку. Ежели не поймаете коня, самих вместо животины запрягу.

Варлам ничего не ответил, лишь гневно нахмурился и резко мотнул головой, уводя за собой товарищей. Совсем потеряла берега старая ведьма. Забыла, кому обязана своим могуществом. Зря вытащили ее тогда из болота. Очень зря. Надо было найти себе кого-нибудь попокладистей. Очень жаль, что нельзя повернуть время вспять…

***

Как тени скользили по лесной дороге, скрытые под невидимым покровом фигуры. Милица шла рядом с ведьмаком послушной куклой, даже на мгновение не пытаясь проявить свободу воли. Лишь хлопала глазами и трогала пальцами серебристую ткань.

Некрас оглянулся назад, пытаясь высмотреть идущую по следу ведунью. Как бы ни отстала. Он крикнул по-птичьему, как было условлено, а в косой сажени от выпростанной из-под покрова ладони прозвучал ответный крик. Близко держится. Видно, не по себе ей, бедняжке.

Скоро уже дойдут они до вересковой пустоши, и неплохо бы дать передохнуть отяжелевшим ногам. С самого рассвета идут, не позволяя себе и на полчасика присесть.

Опасался Некрас неожиданности и случайной непогоды. От глаза живого и мертвого надежно скрыты они под невидимой тканью, а вот дождь не разбирает дороги. Самое опасное это для ведьмака дело. Намокнет покров и обвиснет влажной тряпкой, не скрывая очертаний могучего тела.

Поэтому, когда послышался впереди звук мужских голосов, быстрее забилось сердце, отдавая в грудь болезненными ударами. Кому же это приспичило идти по краю диких топей? Плохие это места, и редко застанешь здесь случайного путника. Оттого и выбрал он местечко неподалеку от вересковой пустоши, чтобы построить домишко для Славяны. И вот, принесла же кого-то нелегкая!

Его ладонь сделала знак, призывая остановиться идущую по пятам ведунью.

— Побудь покамест с Милицей, — тихо сказал он, откидывая капюшон, — а я пойду глянуть, кто же это встал нам поперек дороги.

Усадив девушек на пригорок, он накрыл их сверху шелковистой тканью. Мешок с припасами приткнулся к боку и тоже скрылся под складками покрова.

— Я боюсь, — шепнул нежный голосок из-под невидимого занавеса.

— Я не всегда буду рядом, — терпеливо сказал он. — Ты должна учиться оставаться одна. А ежели не выйдет, тогда возвращайся домой. Может статься, что рано тебе жить одной в Заповедном Лесу.

— Нет, — стиснув зубы, сказала ведунья. — Лучше уж здесь одной, чем на опушке жить. Ванда меня опять сватать начнет за пригожего молодца, а меня от них воротит.

— Верно говоришь, девонька, — невольно улыбнулся ведьмак. — Здесь хоть делом займешься нужным, братьям и сестрам нашим поможешь.

Славяна промолчала.

— Ничего не бойся, — добавил ведьмак, — я скоро вернусь.

Прошелестели последние слова, и снова скрылась из виду его широкоплечая фигура. Тошно на душе, когда нет его рядом, но ведунья пообещала себе держаться. Обняв за плечи Милицу, она прошептала ей на ухо короткое слово:

— Спи!

***

Летели искры, а трут, словно кусок влажного мха, никак не хотел разгораться. Корень чертыхнулся и сердито разворошил горку из щепок. Может, просто дрожат руки от пережитого страха? Каково ему сидеть на краю болота после того, что видели его глаза? До сих пор стоят в ушах крики оставленных позади товарищей.

— Чего ты? — присел рядом Янислав.

— Не знаю, — дрогнули губы юнца. — Все в нутре до сих пор трясется. Даже руки не слушаются.

— Дай-ка мне, — забрал он из его рук кремень. — Не мудрено, что трясутся. Такое один раз увидишь, вовек не забыть.

— Что же это было такое? — опасливо покосился на полосу болота Корень. — Оно что же, живое, получается? А ну как снова на дорогу полезет?

— Не полезет, — мрачно сказал Янислав и ловким движением высек искру. Трут задымился, разгораясь крошечными язычками пламени. — Ты думай об этом поменьше и за костром следи. К вечеру уже вырвемся из этих мест.

Некрас, услышавший знакомый голос, с облегчением выдохнул. Он-то боялся наткнуться на демонов. А это свои!

Не решаясь скинуть с себя покров раньше времени, ведьмак подкрался чуть ближе, слушая разговоры. Хоть и шепотом вели беседу воины, но для ведьмачьего уха и того достаточно. Однако необычные слышал он речи…

По всему выходило, что попались люди в сети дикого болота. Но где? Почему их так мало и куда подевались кони? Прошлым днем видел он много конных, которые уходили к югу. Тогда другой вопрос: откуда в тех местах дикие топи? Чудно, одним словом!

Отбежав назад, он скинул с себя тонкую паутинку. Покров обратился в серебристый дымок и втянулся в широкий рукав рубахи. Некрас провел ладонью по лицу, возвращая себе прежние старческие черты.

Шел он по дороге, громко насвистывая. Хотел заранее предупредить о своем приходе воинов, опасавшихся теперь любого шороха и звука. Когда увидел натянутую тетиву луков, не удивился. На то и надеялся, что услышат и встретят, как подобает.

— Попроси Янислав, чтобы отложили воины в сторону свои луки, — с улыбкой поприветствовал он старшего. — Дрогнет ненароком рука, и лежать мне с острой стрелой в груди. А так-то и пожить еще хочется.

Янислав недоверчиво присмотрелся к седым волосам и насмешливому взгляду серых глаз. Колдун! Точно! Ошибки быть не может. Сразу осела внутри поднявшаяся было муть, и Янислав расслабленным движением руки приказал опустить луки.

— Откуда ты здесь? — приветливо улыбнулись уголки губ.

— Так ить живу неподалеку, — развел руками ведьмак. — Тебя вот не ожидал увидеть так далеко от селения Невзора. Опасные это места для прогулки.

— Опасные? — нахмурился Янислав.

— Разве не рассказывали тебе, как часто пропадают в этих лесах люди? — внимательно посмотрел на него ведьмак. — Оглянись по сторонам, Янислав! По южную сторону у тебя Вересковая Пустошь, а по другую — Дикие Топи.

— А почему их называют дикими? — затаив дыхание, спросил воин.

— Разве ты не знаешь? — глаза, блеснувшие зеленью, заглянули прямо в душу.

— Болото может напасть на человека? — не смея смотреть на север, прошептал Янислав.

— Да, — строго кивнул Некрас. — Поэтому, ребятки, надобно вам поторапливаться, чтобы до ночи из этих мест уйти.

— Я хотел дождаться своих людей, — опустил глаза Янислав. — Я разделил отряд. Десять человек пошли со мной, охраняя Третьяка, а другая десятка поехала стороной, чтобы спасти Милицу. Добронег попросил нас о помощи.

Некрас смотрел на него, не веря своим ушам. Ему удалось захватить Третьяка? Неслыханная удача! Хотелось пуститься в пляс, однако, что подумают о нем воины.

— А где же Третьяк? — осмотрел он скучившихся у костра людей.

Янислав пристыженно молчал. Некрас покачал головой. Он уже знал ответ, но гнал от себя жуткую правду. Болото никогда не нападает днем. Когда он подслушал часть разговора, он отчего-то решил, что беда случилась ночью, когда проходили воины по этой дороге.

— Скажи мне, на вас напали? — тихо спросил ведьмак.

— Да, — вздохнул Янислав, краснея от стыда. — Мы везли Третьяка, но потеряли его и пятерых товарищей. Их поглотило болото. Оно ползло отовсюду, и нам некуда было деться.

— Там был кто-нибудь еще? — еще тише спросил он.

— Женщина! — кивнул Янислав. — Очень красивая женщина с черными волосами!

***

Славяна вздрогнула от неожиданности. Видно, тоже задремала и не приметила, как вернулся Некрас. Шел он открыто, не покрывая лица и тела. Торопился?

— Славяна? — еще раз позвал ведьмак, неуверенно оглядываясь по сторонам. Вроде похоже на место, где оставил он девушек, а другой раз глянешь — и сомнение берет.

— Я здесь, — скинула она покров с порозовевшего от удовольствия лица. Как же хорошо, что он вернулся!

— Спешить нам надобно, — не скрывая тревоги, сказал Некрас. — Люди, что остановились на привал, знакомцы мои. Янислав сказал, что видел Марену в нескольких часах хода.

— Марену? — испуганно взвизгнула Славяна. Вскочив с пригорка, она совсем забыла про спящую рядом девушку. Милица завалилась набок и проснулась, испуганно хлопая ресницами.

— Капнул я им в похлебку зелья беспамятного, — сказал ведьмак. — Нельзя их одних оставлять. Заберем с собой и выведем из гиблого места. Ежели на ночевку встанут, не видать им пощады от дикого болота.

— А почему они здесь? — шевельнула она пальцами, призывая покров вернуться в рукав рубахи. Поняла уже, что пойдут непокрытыми.

— Долго рассказывать, — закинул он на плечо дорожный мешок. — Следом идут товарищи Янислава. Конные. Ежели сумеют догнать нас, доброе будет дело. Снимут с наших плеч тяжкую ношу.

— А ежели Марена догонит? — кусая губы, спросила Славяна.

— Авось не пойдет против нас в открытую? — пожал плечами ведьмак. — Дело у нее было темное и тайное. Думаю, затаится она и обождет, чтобы мы восвояси ушли.

Хоть и немного сказал, а того Славяне было достаточно. Верила она прозорливости старшего товарища. Видела, что не все рассказал ей Некрас, но расспросить не решилась. Сам расскажет, ежели будет на то нужда.

Некрас тревожно смотрел на вечереющее небо. Успеет ли увести людей в сторону от болота? Ведь и сам когда-то попался в его сети в нескольких верстах от этой дороги. Может, и не ходит оно так далеко от своего лежбища, да токмо, кто доподлинно об этом ведает?

А Марена? Великой силой обладает та, что смогла призвать дикую топь средь бела дня. Хотел бы и он знать, как удалось это черноокой ведьме. Наперед неизвестно, где и какое знание может пригодиться.

Не говорила ему об этом Ванда, значит, должен он дойти до ведовской долины и все как следует разузнать. Нельзя им оставаться в этом мире, не зная, как справляться со столь грозным оружием. Ежели может Марена призвать дикое болото, они должны знать, как загнать его обратно.

Глава 14

Над трупами уже начинали кружиться мухи. Бокша с трудом разлепил глаза и застонал от боли, заживо сжигающей раны. Где он?

Он с трудом выволок ногу из-под крупа павшей лошади, уселся, осматриваясь вокруг потухшим взглядом. Кучно лежали тела. Много товарищей полегло. Неужто до единого? Третьяк?

В глазах двоилось, и сохли от жажды губы. Бокша пошарил на поясе, нащупывая туесок. Глотнув воды, нерешительно коснулся окровавленной рубахи. Поверху чиркнула стрела по плечу, однако другая застряла глубоко в мякоти предплечья. Висит теперь бесполезной плетью правая рука. Надо бы вынуть стрелу и перевязать. Где взять сил?

Бокша с тоской посмотрел на нависшие над дорогой ели. Уже сидят на ветках вороны, предвкушая скорое пиршество. Кабы не шевельнулся он и не спугнул, сидели бы давно они на трупах товарищей.

Легкий порыв теплого ветерка принес с собой необычный звук. Будто плачет кто? Али померещилось ему со слабости?

— Эгей! — неуверенно каркнул Бокша. — Есть кто-нибудь?

Неподалеку что-то зашуршало и снова стихло.

Бокша застонал, заваливаясь набок от накатившей слабости. Видно, слишком много потерял он сил, и крик его, даже негромкий, вызвал непосильное напряжение. Снова закровоточила облепленная рубахой рана.

— Бокша! — выросла над ним длинная тень.

Вытирая опухшие от слез глаза, наклонился над товарищем очумевший от радости Палка.

— Живой, — припал он к его груди. — Я думал, все полегли. Один токмо Зоран сорвался и умчал. Стрелы словно дождь с неба падали!

— Кто на нас напал? — прошептал Бокша.

— Не знаю, — вытащил нож Палка и разрезал окровавленный рукав. — Я струхнул и в лес. Крик вокруг стоял. Кони во все стороны. Я в овражке схоронился, а когда стихло, назад вернулся. Но подойти ближе боялся. Я же не знал, что ты живой.

— Лекаря бы, — облизал Бокша вновь пересохшие губы. — Загниет рана-то.

— Где же я его найду? — всхлипнул Палка.

— Подорожником рану залепи и перевяжи, — посоветовал ему старший. — И не реви. Покамест не оправлюсь, ты будешь главным. Может, лошаденка какая не успела убежать?

— Я слышал ржание с запада, — неуверенно сказал он.

— Тогда на запад и пойдем, — сморщился от боли Бокша. — Резче тащи, чего ты возишься.

Обломок стрелы с хлюпаньем вышел из раны, открывая дорогу свежей струйке крови. Обмотав рану отрезанным от рубахи рукавом, Палка засуетился вокруг убитых товарищей. Мертвым-то рубахи ни к чему, а ему на перевязку пригодятся. Выбрав куски почище, он оторвал, сложил в мешок льняные полосы. Теперь надо было найти чистую воду и обмыть рану. Но главное, поскорее убраться с дороги. Никогда не знаешь, кого на ней встретишь. Теперь они снова сами за себя…

***

— Ох, — схватившись за спину, застонала Томица. Опершись рукой на стену, она наполовину сошла, а наполовину сползла по крутой лесенке вниз.

Из угла на нее таращила испуганные глаза девочка. Старшая дочь Дарины кочевала из одной горенки в другую, часть времени жила у Гостяты, а в последнее время, по наказу отца, все чаще гостила у Томицы. Хоть и малое еще дитя, а уже записали ее в помощницы. Сиротка не возражала. Томица, ни в пример старшим женам, была добрая и никогда ее не обижала.

— Поди сюда, — махнула рукой Томица.

Девочка неуверенно подошла чуть ближе.

— За знахаркой беги, — кусая губы, прошептала она. — Скажи, что живот тянет. Моченьки нет терпеть.

— Сейчас, — пискнула Сиротка и стрелой вынеслась из дома.

На пути у нее выросла дородная фигура. Едва успела остановиться, чтобы не уткнуться в живот Горданы.

— Куда несешься? — процедила та сквозь стиснутые зубы. С каждым днем дочь все больше напоминала ей мать, вызывая острую неприязнь.

— Томица! — задыхаясь, пролепетала девочка. — Знахарку зовет.

Имя соперницы вызвало еще один приступ ненависти. Лучше бы сдохла сразу. Все равно никто, кроме нее, Горданы, не родит Третьяку сыновей!

— У Дружаны она, — нехотя выдавила из себя Гордана. — Беги уже, а я присмотрю покамест за Томицей.

Хоть и бушует в ней злоба, а все-таки любопытство сильнее. Кого родит долговязая? Да и Третьяк по головке не погладит, ежели узнает, что она навредить пыталась. Поэтому, натянув на лицо благожелательную улыбку, Гордана, придерживая живот, стала осторожно спускаться в полутемную землянку.

Когда на пороге появилась запыхавшаяся Веданка, Гордана уже уложила Томицу в постель и сидела рядом, угрюмо уставившись на тлеющие в очаге уголья. Худо будет, ежели родит соперница сына. А что она может сделать? Как управят всемогущие боги, так и будет. Но не зря же каждый день она молилась, чтобы это была дочь?

— И чего ты? — склонилась Веданка над бледной девушкой. — Рано же тебе еще? Еще не меньше двух седмиц до сроку.

— Болит, — прошептала Томица и закрыла глаза.

Гордана уступила свое место и пересела к столу. Надо бы и уйти, а любопытство крепкой веревкой вяжет.

Ласковые пальцы скользнули по животу, успокаивая растревоженное дитя.

— Ишь ты, — с сомнением пробормотала ведьма. — Чьи-то злые слова торопят твоего ребенка, а ить рано еще…

Томица бросила испуганный взгляд в сторону Горданы. Та покраснела и замотала головой. Да, девочку просила на капище, а вот, чтобы плод изгонять — не было такого.

— А кто это? — с надеждой посмотрела она на ведьму. — Мальчик?

— Нет, — еще ближе наклонилась она, — девочка, как ты и просила.

Как не напрягала уши Гордана, а не слыхать, о чем шепчутся.

Веданка торжествующе обернулась к большухе и пропела насмешливо:

— Девочка будет у Томицы! Скоро! Может, и ты хочешь узнать, кто у тебя?

Женщина вспыхнула от радости! Лишь бы не ошиблась деревенская ведьма!

— Ну так что? — повторила свой вопрос знахарка. — Посмотреть?

— Нет, — замотала головой Гордана и сложила руки, прикрывая живот. — Пора мне. И так уже засиделась.

Ни за что она не позволит прикоснуться к себе рукам, которые приводят в этот мир одних девочек. Веданка не единственная знахарка в округе. А надо будет, она и сама справится, не впервой.

***

Боривой точил топор. Изредка поднимая глаза, он поглядывал по сторонам, выискивая названую жену. Вчерашним днем заприметил он ее у дома Горданы. А ведь хозяйки дома не было…

И сегодня задумчивая весь день ходит. К чему бы это?

Для молчуна нет никакой тайны в человеческом лице. Вроде и не сказал ничего иной раз селянин, а Боривой уже давно все в глазах его прочитал. И то, что читалось в глазах Веданки, ему совсем не нравилось. Задумала она что-то, а теперь глаза от него прячет.

Его взгляд, привыкший проникать в человеческие души, не раз и не два ужасался тому, что видел он в сердце Веданки. Нет, доподлинно неизвестны ему ее думы, однако чует он цвет, в который окрашивается иной раз ее душа. И цвет тот чернее ночи. Как помочь ей, ежели она не хочет замечать протянутой руки?

Отложив топор в сторону, Боривой пошел в сторону ворот. Видно, снова засела в своем домишке и варит зелье. Он должен с ней поговорить.

Веданка кружила по комнатушке, собирая воедино сложное снадобье. Нельзя ей ошибиться и сделать его слишком сильным. Одна лишняя капля — и станет оно смертельно опасным. Им нельзя умирать. Не сейчас.

Вдруг ведьма застыла посередине землянки и прислушалась. Его шаги она узнает из тысячи. Зачем он снова ищет с ней встречи?

Негромкое покашливание подсказало ей, что гость уже стоит на пороге.

Всего мгновение потребовалось ей, чтобы засияла на лице приветливая улыбка.

— Боривой! — всплеснула она руками, словно удивленная его приходом. — Давно не навещал ты своей женушки. Исскучалась! Ты по делу али квасу испить зашел?

Боривой усмехнулся. Лукавства и хитрости не занимать Веданке. Ежели хочется скрыть ей свои истинные мысли, будет сыпать словами, словно ячменным зернышком.

— Ты присядь, — засуетилась она. — У меня и вечерять есть чем. Хочешь отведать грибной похлебки?

Боривой мотнул головой.

— Нет? — наморщился ее носик. — А с чем пришел тогда?

— Не делай этого! — красноречиво сказали его глаза.

— О чем ты? — невинно захлопали редкие реснички.

— Ты знаешь, о чем я говорю, — не отводил он от нее твердого взгляда. — Малая беда обернется большой!

Веданка не знала, как и когда случилось так, что стала она понимать Боривоя. Однажды заглянула в его глаза и словно услышала голос. Даже уверилась, что на самом деле слышит, а токмо губы его не двигались. И страшно ей стало, и лестно. С той поры появился в деревушке второй человек, с которым иной раз, не раскрывая рта, вел долгие беседы Боривой.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Я должна. Всего не могу тебе рассказать, а и с пути своего не сверну!

— Нет, — мотнул головой Боривой.

— Не сверну! — с яростной настойчивостью повторила ведьма. — И ты на дороге моей не становись, иначе и сам пострадаешь, и других не спасешь.

***

Третий день пошел, как должен был воротиться Третьяк, а все нет его. От волнения все чаще ныло отяжелевшее тело и опускались хлопотливые руки. Одним и спасалась, что тормошили Гордану с утра до вечера маленькие сыновья, требуя ласки и мясной похлебки.

Повздыхает мать, а делать нечего — поднимается и идет к очагу вяленое мясо с кореньями варить. Мальчики крепкие у нее растут, в Третьякову породу. Негоже их в голодном теле держать.

Осерчала она вчера на Веданку, а может, зря не дала посмотреть? Ладно ли все? Иной раз так тело ноет, спасу нет. А знахарку позвать боится.

Суеверная стала Гордана в последнее время. Повесила на шею оберег из медвежьего клыка, а запястья обмотала красной нитью. А ежели примечала, что смотрит на нее соседка кривым глазом, то немедля прятала за спиной скрещенные пальцы и словно невзначай приседала, касаясь ладонью матушки-земли.

А сколько часов провела она на капище? Кабы не дети и домашние дела, так бы и сидела там под защитой тенистых дубов и суровых деревянных истуканов.

Мальчики возили по дну мисок деревянными ложками и требовали добавки. Гордана покачала головой и сунула в ладошку каждого по лепешке.

— Пойдемте-ка к Поляне, — поманила она за собой малышей. — Она за вами присмотрит, а я покамест на капище схожу.

Знала Гордана, что не поймут они, о чем толкует матушка, да и ладно. Ведь для себя говорила, ибо устала сидеть с утра до вечера, не размыкая уст. Соседки ее не особо жалуют. Не простили Дарины, видно. Каждая думает, что это она мужа против большухи настраивала, а Гордане не особо-то хочется их в этом разубеждать.

Скоро уже шла она, гордо расправив плечи, к распахнутым по дневному времени воротам. В свертке, прижатом к груди, лежали лепешки, щедро смазанные медом. Каждому идолу оставит она сегодня подношение, попросит, чтобы вернулся Третьяк живым и здоровым.

Расцвела на ее губах улыбка, когда подумала она о возвращении мужа. На несколько мгновений задержалась у ворот, надеясь увидеть, как выезжают из лесу всадники. И дождалась-таки. Из лесу вышел одинокий воин и, прихрамывая, побежал к воротам. Кто это? Неужто Зоран?

Гордана попятилась назад, не веря своим глазам. Нет! Где же все остальные? Третьяк?

В ушах что-то тоненько засвистело, и подернулись мутью глаза. Прижавшись спиной к бревенчатой стене частокола, женщина медленно осела на землю.

Глава 15

Варлам сплюнул и яростно пнул ствол кривой березки. Из-за переплетения ветвей на него смотрел, моля о спасении, карий конский глаз. Авдей спустился чуть ниже в топкий овражек и разочарованно покачал головой. Нет, не вытянуть. По самую грудь увязла лошадь.

— Что там? — нетерпеливо спросил Варлам.

— Болото, — почесал затылок Авдей. — Пропала лошаденка.

— Худо дело, — нахмурился старший. — Пойдем к востоку. Может, там повезет.

Слышали они жалобное ржание и с юга, но уходил этот звук все дальше. Не догнать.

— А ежели не найдем? — вынырнул из овражка Авдей.

— Тогда тебя впряжем, — хохотнул Вавила. — Разве не слышал, что сказала старуха?

Какое-то время шли молча, разглядывая чудной рисунок на березах. Вроде как метки оставил кто-то на бугорчатых стволах — следы огромной когтистой лапы. Может, бродит здесь по ночам дикое болото и выпускает из своих недр склизкое чудище?

Варлам вздрогнул плечами, поморщился. Одна беда у чудесного порошка, которым одаривает ведьма: вяжет он демона и людскую плоть в неразрывный узел. И ежели угодить в расставленную дикой топью ловушку, тогда не успеет вырваться на свободу темная душа и уйдет на дно вместе с бренным человеческим телом.

Березовая роща оборвалась узкой полосой, за которой встала стена темного ельника, уставившегося на бродяг недобрым глазом. Где-то неподалеку снова раздалось призывное ржание. Лицо Варлама расплылось в довольной ухмылке. Не слышно страха в конском голосе, лишь одиночество. Значит, эта охота должна быть удачной!

***

Каждый шаг давался ему тяжело. Шел он медленно, подволакивая опухшую ногу. Кабы не плечо товарища, давно бы свалился Бокша под кустом терновника, да там бы и помер. Дыхание его тоненько сипело и булькало. Верно, поднимается на глубине первый жар, выступая на лбу бисеринками холодного пота. Надолго ли его хватит?

— Потерпи, — угадав безрадостную мысль, пробормотал Палка. — Совсем рядом наша лошадка. Видно, зацепилась уздой за ветки и с места сойти не может. А нам токмо на руку это.

Он на мгновение остановился и вздохнул полной грудью, пытаясь восстановить дыхание. Скоро уже и сам рухнет от усталости, ежели и дальше идти, не давая себе и минутки роздыха.

— Посиди-ка тут, — пробормотал он, опуская товарища на землю. — Я сам добегу и гляну. Ежели есть нам удача, приведу коня.

Бокша не возражал. Прикрыв усталые глаза, он тут же провалился в небытие, закружившись в омуте охватившей его слабости.

Когда довольный Палка уже возился с поводьями, зацепившимися к молоденькую ель, на поляну вышли бродяги. Так был занят он, что не услышал тихих шагов и обернулся лишь тогда, когда раздалось за спиной тихое покашливание.

— Чего тебе? — резко обернувшись, взвизгнул Палка.

— Кто таков? — холодно смотрели на него желтоватые глаза.

— Палка! — пробормотал юнец, сжимая в потной руке поводья. — А ты кто?

— Отдай мне лошадь, — протянул руку Варлам. — И останешься жив!

— Не могу, — замотал головой Палка. — Там Бокша. Он ранен.

— Кто такой Бокша? — с любопытством спросил Вавила. А Авдей тревожно оглянулся. Не летит ли вражья стрела, покамест они стоят, открыв врагу беззащитные спины?

— Он мне как брат, — всхлипнул Палка. — У меня больше нет никого. Он умрет, ежели я не найду лекаря.

— Так повезло тебе, — ощерился Варлам. — Я и есть лекарь. А как же вышло, что ранен твой товарищ? Дикий зверь напал?

— Нет, — замотал головой бесхитростный Палка. — Напали на нас злые люди. Всех положили. Почти. Один я остался и Бокша. Были мы в дружине у Третьяка, да токмо убили его. Назад нам дорога закрыта. Теперь Зоран силу возьмет, а он меня не шибко любит.

Варлам переглянулся с Вавилой. Хоть и глуповат малой, а в их деле выбирать не приходится. Кто подвернулся под руку, того и бери. Может, и не стоит его убивать? Успеется…

— А где товарищ твой? — участливо спросил его Варлам. — Раз такое у тебя горе, без лошади и впрямь пропадешь. А то давай к нам? Нас хозяйка ждет у Вересковой Пустоши, она-то первостатейная знахарка. Сразу Бокшу твоего на ноги поставит.

— Правда? — просиял Палка.

— Зуб даю, — осклабился демон, демонстрируя ряд почерневших зубов. — Веди!

***

Опустилась за спиной невидимая стена, скрывая от чужого глаза ведунью и спасенных от болота воинов. Не стал рисковать Некрас и дожидаться на дороге товарищей Янислава. Дело к ночи шло, а травок, чтобы дикую топь со следа сбить, он прихватить с собой не догадался. Пришлось увести к себе. Ничего, несколько деньков погостят, а потом домой вместе с Милицей поедут.

За этим и вышел из дома ведьмак, едва порозовела кромка серого по-утреннему неба.

Дойдет до Невзора, телегу возьмет. Все сподручнее, чем пешими через эти места идти. Даже ежели пройдут они Дикие Топи, прямиком за болотами начинаются владения Марены. Нет, пешими идти слишком долго и опасно.

К обеду нагнали его всадники. Хотел было скинуть покров и махнуть рукой, да вовремя опомнился. Лица-то все как один незнакомые. С чего им верить россказням бродячего старца? Неразумно это! Со страху и на рогатину могут насадить. А он, хоть и колдун, а все-таки смертный…

Скрип телеги раздался за спиной лишь к вечеру. Некрас обрадовался поначалу. Подумал, что сама шла в его руки так нужная ему сейчас удача. Обернулся и тут же замер.

Вела за собой лошадь статная, черноволосая женщина. Снова все сжалось внутри, сжигаемое предательским восхищением. Тонкие черты и ослепительно белая кожа! Высокая грудь, а над гибким телом призывно пламенеют пунцовые губы. Чудо, как хороша Марена, хоть и обманка это, а не истинное обличье!

Едва успел отойти в сторону и схорониться в тени березы, когда, тоскливо поскрипывая на кочках, мимо проехала телега. На ворохе сена двое раненых и старый знакомец Палка. А чуть позади плелись бродяги. Ведьмак чуть было не плюнул в ненавистные лица. Выследил бы и убил мерзких демонов, да токмо знал, что потеря вместилища не остановит темного духа. Он найдет другое человеческое тело и подчинит своей воле. Некрас не знал, как убить демона. Может, откроется ему эта тайна в грядущем, но сейчас он бессилен.

Ведьмак еще какое-то время стоял, наблюдая за облаком оседающей пыли, а потом решительно повернул назад. Прежде чем идти к Невзору, нужно поговорить с Вандой. Он должен получить власть на диким болотом.

***

Палка сидел чуть поодаль, не решаясь подойти ближе к яркому костру. Запах жареного мяса сводил его с ума, но страх был сильнее. Что это за люди? От отчаяния доверился им, однако нутром чуял Палка, что непростые попались ему бродяги. Он насмотрелся в своей жизни разного, и народец бродяжий хоть немного да различал. Не похожи они на простых оборванцев! Чего уж там говорить, они и на людей-то не особо похожи. Как токмо поправится Бокша, — бежать надобно.

— Чего замерз? — подсел сбоку Вавила. — Мясо готово, подгребай к костру.

— Не хочется, — пробормотал Палка, инстинктивно отодвигаясь в сторону.

— Ты это брось! — хлопнул его по плечу Вавила. — Брат твой и тот от своего куска не отказался, а ты словно девица на выданье нос воротишь.

— Бокша очнулся? — взволнованно соскочил он с бревна.

— Давно уже, — махнул бродяга в сторону темнеющего на склоне сарайчика. — Третьяк в жару мечется, а дружок твой ничего, крепкий. И молока напился, и заячий задок обглодал.

— Чего же ты раньше мне не сказал? — упрекнул его Палка.

— Ты же сам от нас по углам прячешься, — пожал плечами Вавила. — Так ты будешь зайчатину али как?

— Давай, — мотнул головой Палка. — Бокше отнесу.

— Сам поешь, — усмехнулся оборванец, невольно удивляясь его преданности. Да этот юнец за своего брата и горло кому хочешь перегрызет. Прав был Варлам, что не свернул его цыплячью шею. Пригодится им еще Палка, ни раз и ни два пригодится.

***

В ноздри ударил родной запах еловой хвои. Ни с чем не спутать аромат древней ели. Тоскует она, когда надолго уходит он в Заповедный Лес. Всегда казалось ведьмаку, что ничто не держит его в землях ведунов, ан нет, ошибался.

Старая ель, как мать, тревожилась и переживала о блудном сыне, который уже год как пересек границу, а так ни разу и не произнес ее имени. А ведь стоит ему позвать, как заворочаются глубоко под землей древние корни и прорастет она мощным стволом в землях людей. Ежели грозит опасность ее сыну, прикроет его громадными еловыми лапами. Но хранил Некрас сомкнутыми свои уста, а исполинская ель тихо жаловалась своим соседкам и вздыхала, надеясь на скорую встречу.

Темные лица криниц покрылись приветливой рябью и вздохнули. Чуяли они далекие запахи чуждого мира, но покрыт ими был свой — родное для болота существо. Кабы учуяли чужого, не лежали бы покойно в лугах из изумрудного мха, а не хуже цепных собак кинулись бы следом, хватая за вражьи ноги.

Ванда ждала его у своего дома. Ведьмак усмехнулся. Знала, что придет. Она всегда все знает наперед. Жаль, что не хочет заранее поделиться. А сколько бы бед избежали…

— Приятно видеть моим старым глазам того, кто наконец-то вспомнил о нас! — просияла она ласковой улыбкой. — Ждали тебя давно, но, видно, много дел у ведьмака в Заповедном Лесу.

— Много, — кивнул он, склонив перед ней кудрявую голову.

— Как поживает дочь наша, Славяна? — спросила ведунья. — Освоилась ли?

— Живет она в своем доме, скрытом от глаз людей и демонов, — гордо сказал Некрас. — Много месяцев трудились мы, не покладая рук. Теперь никто и ничто не сможет найти ее, ежели она сама того не пожелает.

— Неужто есть что-то, чего она боится? — удивленно спросила Ванда.

— Да, — вздохнул Некрас. — Это твоя сестра Марена!

Ванда отвела глаза. Нелегко ей слышать такие слова. До последнего надеялась, что Марена опомнится и вернется на светлый путь. Видно, ошиблась она. Хотела верить в то, что никогда не могло произойти.

— Марена снова что-то задумала, — продолжил ведьмак. — Друзья мои из рода Перепелицы и Умира Черного захватили Третьяка, а черная ведьма отбила. Что ты знаешь об этом?

— Немного, — уклончиво ответила ведунья. — Зеркала показывают мне грядущее, но часто обломки, которые нелегко сложить в единое целое. Одни лишь догадки.

— Марена призвала на помощь дико болото, — тихо добавил он. — Что ты скажешь на это?

Ванда вздрогнула и попятилась.

— Это древняя и запретная магия, — оглядываясь по сторонам, сказала она. — Ведуны обходят это знание стороной. Многие думают, что подвластно оно лишь ведьмам, которые пересекли черту.

— Я и есть ведьма! — сверкнул глазами Некрас. — Научи!

— Ты будешь проклят до скончания веков! — в ужасе посмотрела на него Ванда

— Ежели ляжет на меня грех, я готов ответить, — твердо сказал ведьмак и повторил. — Научи!

Глава 16

Бокша с удивлением разглядывал свою руку. Как такое может быть? На месте раны уже нарастает молодая кожа. Будто и не было ничего!

Он спрыгнул с лежанки и наступил на больную ногу. Чудеса! Куда подевалась хромота? Может, приснилось ему, что напали на них скрытые за еловыми лапами разбойники?

Хотелось бы в это верить, но стонет на соседней лежанке Третьяк. Верно, хорошо ему досталось, раз до сих пор не может прийти в себя.

Бокша подошел ближе и заглянул в осунувшееся лицо. Некогда мощные руки безвольно лежали на беличьем одеяле. Уже нет на них побуревших от крови повязок, но и жизни тоже в них нет.

Снаружи раздались торопливые шаги. Не иначе снова бежит по тропинке неугомонный Палка. Как пришел он в себя позавчерашним днем, так и бегает к нему младший братец. Никак иначе теперь называть его Бокша не хотел. Спас его Палка, — рискуя своей жизнью, спас. Теперь они навечно одной нитью повязаны.

Бокша, не выдержав жалкого вида, вышел за порог. Даже ежели и поднимется на ноги Третьяк, это тень его будет, а не истинная суть. Побывал он на пороге смерти и неясно зачем вернулся. На душе у Бокши не осталось больше страха и уважения, одна лишь брезгливость — словно лежал перед ним не воин, а покрытый коростой старик.

— Совсем оправился? — радостно поприветствовал его Палка. — Видно, и правда, снадобья чудодейственные в мешке у знахарки. А Третьяк как?

— Плох, — угрюмо покосился на бревенчатую стену Бокша.

— Не встает? — сморщил нос Палка, принюхиваясь. Тяжелым духом тянуло из сарайчика. Там все еще бесновалась смерть, пытаясь забрать то, что силой вырвали из ее беспощадных лап.

— Нет, — мотнул головой Бокша. — Как лежал бревном, так и лежит.

— Что же нам делать? — плаксиво пробормотал Палка. — Ежели не подымется, плохо нам придется без него. Зоран меня с грязью смешает, ежели полную власть возьмет.

— Варлам вчера приходил, — задумчиво посмотрел на него старший. — С собой зовет. Сказал, что нужны ему лихие люди. А мы и с оружием умеем управляться, и конское дело знаем.

— У меня с конями не очень, — напомнил ему Палка.

— Дак у нас и коней-то нет, — усмехнулся Бокша. — Это я так, к слову сказал.

— Боюсь я их, — признался Палка. — Чудная братия!

— Неужто больше, чем Зорана? — хитро прищурился старший.

— Нет, — невольно улыбнулся Палка. — Зоран мне в ночных кошмарах является и грозится в болоте утопить!

— Тогда решено? — ласково заглянул в его глаза Бокша.

— Да, — вздохнул Палка и с обожанием посмотрел на названого брата. Все равно куда идти, лишь бы рядом с тем, кого он считает единственной родной душой.

***

Гудело селение, как растревоженный пчелиный улей. Случилось то, чего никто не ожидал: сгинул их самозваный старейшина Третьяк. Не были готовы к такому родичи, и заволновалось людское море, предвкушая свободу.

Одно плохо — за стенами частокола давно уже выросли новые улочки, и жили в них те, кто всем был обязан покровительству Третьяка. Теперь они затаились, не зная, что предпринять. Как дальше жить с исконными владельцами этой земли? Пришлых больше, но на чьей стороне правда? А ежели жить одним родом, уживутся ли? Слишком много накопилось промеж них обид.

Стекались люди в луговину, чтобы впервые устроить народное вече на новом месте. Деревенская площадь была слишком мала, чтобы вместить всех желающих.

Зоран уже стоял в центре, окруженный толпой своих приспешников. Был он преисполнен важности, граничащей с надменностью. Еще не став главным, уже чертил по лицам людей высокомерным взглядом, словно готовился поставить свой сапог на тело поверженного врага.

Со стороны конюшни шла к лугу другая группа. Лицо Ратибора было непроницаемо. Давно уже научился прятать он свои истинные мысли за маской равнодушия. Однако чувствовалась в развернутых плечах уверенность и звериная сила. Зря надеялся Зоран на легкую победу. Ратибор не предаст доверия своих родичей и будет стоять до конца.

Убедившись, что собрались все, кто хотел и мог присутствовать на народном сходе, Зоран откашлялся и выступил вперед. Он взобрался на наскоро сколоченный помост и на мгновение застыл, ослепленный взглядами десятков ненавидящих глаз. Успел он найти в роду Деяна Метелицы много врагов, и кабы не стояла за спиной крепкая дружина, не посмел бы и головы поднять. Однако нынче настал его звездный час.

— Пришло время, добрые люди, узнать о моих мытарствах, — начал он, и толпа вздохнула.

— Когда ехали мы домой через Северный Ельник, напали на нас враги и всех перебили. Одному лишь мне удалось вырваться. Мчался я домой под градом стрел. Мчался, чтобы рассказать вам о предательском нападении Невзора. Пала подо мной лошадь, и остаток пути я бежал, не решаясь остановиться для сна и глотка ключевой воды.

— Откуда ведомо тебе, что напали на вас люди Невзора? — выкрикнул из толпы звонкий голос.

— Некому больше, — развел руками Зоран. — Невзор — наш главный враг. Узнал он, когда пойдем мы малым отрядом, и напал исподтишка. Вероломно!

— Как же мог он узнать? — заволновались люди. — Нечто есть предатель среди нас?

— Того доподлинно мне не ведомо, — кинул Зоран короткий взгляд на Ратибора. — Да токмо известно нам, что ушел из рода Добронег, прихватив с собой жену Третьяка, Дарину. Верно, он на старейшину шайку и навел, пес шелудивый!

Маруша, сжав кулаки, хотела выкрикнуть что-то злое, но взволнованная толпа оттерла ее от помоста, зашумела.

— Зачем ты попросил нас собраться на вече? — тягуче роняя слова, спросил Чернята. — Не для того же, чтобы разговаривать о Добронеге?

— Верно, — кивнул Зоран, — не для этого.

— Тогда к делу веди, — сплюнул Чернята. — Погутарим, да разойдемся миром.

— Осиротел наш род, — важно начал Зоран. — Сгинул Третьяк — наш старейшина и воевода. Надобно избрать нового главу, чтобы было на кого опереться в черный час.

— Уж не себя ли предлагаешь? — ехидно пропела Маруша.

В толпе послышались язвительные смешки.

— А хоть бы и так! — приосанился Зоран. — За мной дружина. Человек я опытный, военное дело знаю.

— Да ты ить даже не нашего рода, — не выдержала Дружана.

— А вы предложите своего, — не смутился Зоран. — А потом посмотрим, кого кричать громче будут.

— Иди, Ратибор, — проворчал старый Ждан. — Кому как ни тебе встать во главе нашего рода. Все и так к тебе каждый день за судом и советом ходят.

Ратибор шел медленно. Нельзя ошибиться и дать слабину. Ежели выйдет у Зорана захватить власть, несладко придется его родичам. Зоран труслив, мстителен и жесток. Непросто жилось людям под сапогом Третьяка, но даже он покажется людям благословением божьим, когда они по-настоящему узнают Зорана.

Взобравшись на помост, Ратибор окинул задумчивым взором взволнованные лица родичей. Случись такое дело пару лет назад, никто бы и не пискнул против его права, однако сейчас тройным рядом улочек обросла деревня Метелицы, и в каждом доме сидит вооруженный до зубов мужчина. У него за спиной вдвое меньше воинов. Ежели схлестнутся, тогда ни за что не выстоять его людям.

— Я вот что скажу, — прозвучал с помоста могучий голос. — Никто из нас не видел Третьяка мертвым. Зоран, спасая жизнь, ушел от врага, но даже ему доподлинно не известно, чем кончилось дело на лесной дороге.

— Верно говоришь, — пронеслись над толпой разрозненные голоса.

— А раз так, то слишком рано нам выбирать старейшину, — продолжил Ратибор. — Должны мы послать людей в поиск и привезти тело нашего брата и достойно похоронить его в родных землях. Лишь когда упокоится его дух, мы сможем с полным правом снова собраться на народное вече и избрать себе нового старейшину.

— Мудрые слова, — еще увереннее зазвучали голоса его сторонников. Зоран неуверенно переминался с ноги на ногу, понимая, что эту битву он проиграл.

— Что же до дружины, то пусть все идет по-старому, — поднял руку Ратибор, призывая к тишине. — Стоял во главе ее Зоран, как верный человек Третьяка, пущай так оно и остается, покамест не узнаем мы большего. Поднимают головы враги, и нельзя оставить без защиты наши границы.

— Это слова настоящего старейшины, — тепло улыбнулся Ждан, слова которого потонули в восторженном реве.

***

Затрепетали густые ресницы. Марена с любопытством рассматривала его лицо. Порозовели щеки, извещая о возвращении жизни! Значит, не зря она билась над ним столько дней!

Взгляд его, поначалу мутный, понемногу яснел. Третьяк с недоумением посмотрел на Марену. Кто это? Где он и почему так ноет его тело?

— Очнулся, касатик? — пробормотала ведьма и опустилась ниже к его лицу, словно принюхиваясь. Смрадное дыхание смерти отступило.

— Кто ты? — прохрипел Третьяк.

— Я та, кто спас тебя от смерти, — легко поднялась она с лежанки и пошире распахнула полог. В полумрак деревянного строения ворвались лучи утреннего солнца.

— Где мои люди? — выдавил он, с трудом вспоминая свой последний день.

— Никого не осталось, — соврала ведьма. — Тебя одного я нашла и вылечила.

— Кто ты? — снова спросил ее Третьяк. — Я помню много стрел.

— Я ведьма! — ослепительно улыбнулась она. — Марена!

— Зачем ты меня спасла? — попробовал перевернуться на бок ослабевший воин.

— Я видела тебя в магическом зеркале, — просто сказала она, помогая ему подняться. — Ты тот, кто может мне помочь.

— Помочь? — в недоумении осмотрелся Третьяк.

— У тебя есть то, что мне надо, — терпеливо объяснила Марена. — Ежели отдашь, что попрошу, я подарю тебе долгие годы жизни и много сыновей!

— Откуда ты знаешь про сыновей? — вздрогнул Третьяк.

— Я все про тебя знаю, — засияли изумрудным пламенем ее глаза.

Третьяк отшатнулся, чувствуя, как поползли по спине холодные мурашки. Чего она хочет? Его взгляд скользнул по предплечьям, щедро покрытым свежими шрамами. Видно, хорошо ему досталось в этот раз. Чудо, что смогла выходить его эта странная женщина.

— Как давно я у тебя? — спросил он.

— Уже вторая седмица пошла, — потянулась ведьма и зевнула, прикрыв рот узкой ладонью. — Слаб ты был, пришлось повозиться.

— Такие раны не заживают за седмицу, — ошеломленно прошептал он и прикоснулся к розовой коже.

— Я могу больше, — потемнели ее глаза, — гораздо больше. Но мне потребуется плата!

— Чего же ты хочешь? — не смея поднять на нее глаза, пробормотал он.

— Сущую безделицу, — беззаботно улыбнулась ведьма. — Одну из твоих младших дочерей. У тебя ведь их все равно много!

Напряжение, охватившее его тело, внезапно схлынуло. И всего-то? Это даже трудно назвать платой!

Видел Третьяк в дочерях знак мужской слабости. Не может считаться храбрым мужем тот, у которого рождаются одни лишь девочки. Он без сожаления расстанется с одной из них, а ежели потребует Марена еще, то пущай хоть всех забирает со всеми потрохами. Его жены родят ему крепких сыновей. Ведь так пообещала ему ведьма!

Глава 17

Он терпеливо ждал. Из темного устья пещеры тянуло прохладой. Так и хотелось заглянуть поглубже, но он помнил наказ ведуньи: зеркала на стенах пещеры могут сыграть с несведущим страшную штуку — показать то, что нельзя ему знать заранее, и сломать ход событий.

Ванда видела многое, да говорила мало. Свято блюла свои собственные запреты. Да и сама без срочной надобности в пещеры не ходила. Однако нынче настало время, когда должна она разгадать замысел Марены. Хоть и без особой надежды, а пошла к омуту грядущего, чтобы взять то, что предложат, даже ежели это будут крохи. Все лучше, чем совсем ничего.

Звуки далекого пения текли из пещеры вместе с холодным воздухом, поднимающимся с самого дна колодца. Некрас топтался у самого входа, еле сдерживая себя, чтобы не переступить порог. Шептали ласково в уши далекие голоса, приглашая войти. Обещали всякое, со страшной силой затягивая внутрь. Был ли это голос любопытства? А, может, искушение увидеть все своими глазами и самому принять решение?

Ванда возникла в проходе неожиданно. Вот токмо пела где-то на глубине, а теперь стоит перед ним, лукаво улыбаясь глазами, похожими на бархатистый мох.

— Близко стоишь, — упрекнула она. — Хочешь, чтобы уволокли тебя к себе пещерные духи?

— О чем ты говоришь? — встряхнул он головой, отгоняя наваждение.

— Ты не первый, кого мучает жажда узнать грядущее, — усмехнулась она. — Токмо в неумелых руках правда обратится мороком. Всю жизнь будешь гоняться за его черным хвостом, да все без толку.

— Что за нелепица? — нахмурился ведьмак. — Я уже слышал эти байки. Давай лучше к делу!

— К делу, так к делу, — присела на камень ведунья. — Умело прячет свои замыслы Марена. Знает, что буду искать. Однако удалось увидеть, что идет она по лесу к югу и ведет за собой коня, запряженного в телегу. Третьяк очнулся, но все еще слаб.

Некрас вздохнул и бросил короткий взгляд к югу. Заныло его сердце. Пора возвращаться!

— Да, пора, — угадала его мысли Ванда. — Покамест нет ее дома, ты легко проведешь своих друзей мимо Гнилого Оврага.

— Да, — кивнул он, делая первый шаг.

— И вот еще, — торопливо добавила она. — Предупреди Невзора, чтобы готовился к битве. Третьяк не простит нападения!

— Знаю, — пробормотал ведьмак.

— Погоди, — торопливо зашагала она следом. — Помни, что я сказала про проклятье. Это не пустые слова. Не переходи черты. Загубив людей, ты станешь изгоем в нашем мире.

— Еще ни один человек не был убит этими руками, — посмотрел на свои ладони Некрас. — Признаюсь, не раз хотел, но всегда помнил, какова будет плата…

***

Веданка не шла, а словно плыла по воздуху, не оставляя за собой ни единого следа. Ни разу не хрустнула под ногами хрупкая веточка. Она должна идти очень тихо.

Снова манила к себе землянка Горданы и теплое дыхание тех, кто спал под ее крышей. Ведьма сделала все, чтобы не рождались у него сыновья, но ведь остались те, кто уже был рожден.

Еще кутал крыши утренний туман, а ее тень уже скользила по кривым улочкам, надеясь, что на этот раз ее никто не заметит. В руках у нее был сверток — теплые, ароматные лепешки, щедро смазанные медом. Дети любят сладости, она это хорошо знала. Всего-то оставалось добавить к меду капельку зелья, и подарок был готов.

А вот и укромное местечко за задней стеной. Там прятали свои потешки мальчики и играли каждое утро. Гордана распорядилась огородить кусочек земли между домом и частоколом. Ей казалось, что в этом уголке ее мальчикам не будет грозить опасность.

Веданка усмехнулась и перелезла через заборчик. Сверток надобно припрятать, но так, чтобы его легко нашли любопытные детские руки. Им стоит откусить лишь кусочек, и все будет, как надо.

Она уже возвращалась обратно, когда из домика Томицы послышался слабый стон. Ведьма с любопытством остановилась и прислушалась. Хотела сегодня проведать Томицу, да не думала, что начнется так рано.

Отодвинув в сторону полог, она заглянула в густую темноту, которая дышала страхом и болью.

— Веданка, — пробормотала роженица. — Помоги! Ребенок…

Ведьма с сомнением глянула на свои ладони. Могли коснуться они опасного зелья, — обмыть бы их щелоком, чтобы не навредить дитю.

— Что уже? — удивленно спросила она, откинув полог в сторону.

Тесная комнатка осветилась мягким утренним сиянием.

— Еще засветло, — прошептала Томица, облизывая пересохшие губы. — Не смогла разбудить Сиротку. Уж больно утренний сон крепок.

На лежанке шевельнулся и запищал живой комочек. Ведьма, не мешкая, выхватила из корзины чистую материнскую рубаху и завернула новорожденную, пряча от холода. Лишь бы не коснуться ее кожи…

— Обожди, милая, — пробормотала она. — Сейчас обмою руки и помогу тебе. Негоже касаться вас грязными пальцами.

Теперь она смотрела на свои ладони с неприязнью. Должны они нести жизнь, а она позволила себе оставить на них отпечаток болезни.

***

Гордана сердито перебирала содержимое корзины. Как обычно, прислал Зоран женам Третьяка рыбного припаса, но отчего же ни щуки нет, ни судака? Разве не знает Зоран, что ее мальчики любят рыбу? А тут на дно кинули несколько тощих плотвичек, да пару лещей. Зато окуня с верхом.

— Шмыг! — рявкнула она, выбравшись на улицу. Тяжелая корзина, но осталась еще сила в могучих руках, вытянула.

— Ась? — подкатился к ней тощий парнишка.

— Что это? — ткнула она пальцем в корзину.

— Рыба, — пожал плечами Шмыг.

— Отчего полная корзина окуня? — нависла она над вертлявым юнцом. — Неужто не знаешь, что костей в нем много, а у меня дети? Разве не попалось в сети ни одного судака? Али, ежели пропал без вести мой защитник и муж, так меня теперь отбросами можно кормить?

— Так не я это, — замахал на нее руками парнишка. — Это Поляна рыбу делила. Много было судака, сам видел.

— Ах ты, подлюка! — рявкнула Гордана и, схватив корзину, понеслась к дому младшей жены.

Поляна еще издали услышала гневные возгласы и сжалась, пытаясь спрятаться в самый темный угол. До смерти боялась она большуху. А ну как пришибет?

— Как ты посмела? — прошипела Гордана, вваливаясь в землянку. Корзина вывалилась из рук и опрокинулась, по ступенькам заструился ручеек из рыбы. — Хочешь, чтобы я тебе косы выдрала?

— Нет, — закусив губу, сказала Поляна. — Я это нарочно. Хотела, чтобы пришла. Сама я к тебе боюсь идти. А рыба вот она, полная корзина в углу стоит. Забирай.

— Зачем ты хотела, чтобы я пришла? — недоверчиво посмотрела на нее старшая. Ишь ты, как жмется испуганно. Было дело, побаивалась ее Гордана, думала, что с появлением молодухи совсем забыл про нее Третьяк. Однако, прошло ее времечко. Теперь большуха снова заняла свое законное место.

— Про Третьяка хотела спросить, — прошептала она. — Люди говорят, что помер он, а я не верю. Я сон видела, как он из могилы встал и руки ко мне тянул.

Гордана вздохнула. Никто не хотел верить в смерть Третьяка. Ей эта весть хуже ножа в сердце. Не думала она, что Поляна будет переживать о муже. Ишь ты!

Она присела на скамью и устало сложила на коленях натруженные руки:

— Ежели боишься, что без куска хлеба оставят али опять в городище выгонят, то дудки это. У тебя дочь от Третьяка, родичи не оставят без помощи.

— Не об этом я тревожусь, — покачала головой Поляна. — Мне бы его хоть разочек еще увидеть. Я бы и дитя отдала, лишь бы вернуть мужа. Ведь из-за нее не хочет он откинуть полога моего жилища. Больно видеть дочь тому, кто мечтал о сыне.

Гордана внутренне ужаснулась. Что говорит эта несчастная? Отдать своего ребенка? Хоть и любит она своих сыновей, но и дочь станет для нее ценной наградой. Коснувшись своего живота, Гордана прикрыла его от Поляны. Не иначе как черный глаз.

— Даже и слышать я не хочу такие речи, — пробормотала она и поднялась со скамьи.

— Попроси его, чтобы навестил меня, как вернется, — жарко зашептала Поляна и бухнулась в ноги. — Я все для тебя сделаю, лишь бы помириться с мужем. А рыбу забери, всю забери. Мне без надобности. Я кашу утром поем, мне на весь день хватает.

— А ребенок? — кивнула Гордана на неподвижную зыбку.

— А ей тоже много не надо, — пожала плечами мать. — Она и утреннюю кашу сплевывает. Я даже покормить ее иногда забываю.

Гордана в ужасе отпихнула от себя ползающую по полу мать и подошла к люльке. Остренькое серое лицо, которое давно не видело солнечного света, и равнодушный взгляд блекло-голубых глаз. Заброшенная отцом и матерью, девочка постепенно угасала.

— А ты еще глупее, чем я думала, — прошипела Гордана и выхватила ребенка из берестяной зыбки. — Рыбу соберешь и принесешь сама.

***

Его большое тело нелепо раскинулось на сене, и вздрагивало каждый раз, когда тележное колесо наезжало на камень. Глаза на мгновения приоткрывались и обводили клонившиеся к дороге ветки полубезумным взглядом. Сосуд его жизни был лишь наполовину полон. Пройдет еще много времени, прежде чем Третьяк сможет снова оседлать коня.

Иногда он приходил в себя и молча наблюдал за идущей впереди ведьмой. Изящный стан, фарфоровая кожа и густая волна черных волос не могли не взволновать мужского глаза, но чресла его предательски молчали. Неужели умерла его плоть и нет возврата к прежнему, полному сил и довольства Третьяку?

— Марена, — слабым голосом позвал он.

— Чего тебе? — обернулась ведьма и ожгла пронзительным взглядом.

— Тела не чую, — пожаловался он. — Ежели поднимаю ногу, лежит мертвой ветвью рука. Какой же из меня теперь воин?

— Силы вернутся, — уверенно ответила она. — Снадобье оставлю, чтобы каждое утро пил с молоком. К листопаду встанешь на ноги крепко, как и бывало.

— А мужская сила? — не смущаясь, спросил он.

— С этим худо покамест, — равнодушно взмахнули ее ресницы.

— Ты же обещала мне сыновей, — нахмурился Третьяк.

— Обещала, — кивнула ведьма, — и от слов своих не отказываюсь. Но прежде чем дам тебе, что обещано, ты должен заплатить.

— Заплачу, — хрипло каркнул Третьяк и повалился на сено.

— Знаю, — хмыкнула ведьма и махнула плетью подгоняя лошадь. — Спи! К вечеру будешь дома.

***

Несколько капель теплого молока с медом, и щечки ее немного порозовели. Хоть и мала, а глаза его на крохотном лице. Видно, совсем потеряла рассудок от горя ее мамаша, ежели забыла про свою дочь.

А все-таки придется позвать знахарку. Пущай глянет на малютку, да отвару укрепляющего даст. Уж больно слабенькая она, любая хворь свалит.

Когда Веданка услышала, что зовет ее Гордана, удивилась сильно. Так рано? Разве уже успело подействовать ее снадобье? Быть того не может!

Шла она нарочито медленно и все норовила заглянуть за угол, где оставила отравленные лепешки. Не видать ничего! Зато слышны звонкие голоса играющих там детей.

— Не нашли, значит, еще, — прошептала себе под нос ведьма. — Ничего, найдут!

Глава 18

Прикрыв покрасневшие глаза, Веданка позволила себе на минутку задремать. Мягкий ворох сена проминался под отяжелевшим телом, принимая ее в теплые объятья. Как же устала она за последние дни. Хоть бы одну ноченьку поспать без бесконечных криков о помощи!

— Веданка, — позвал ее громкий голос. Ведьма приоткрыла глаза. Это что, насмешка над ее мольбой о покое? Она не просила много, всего-то полчасика.

— Вот ты где! — плюхнулась на колени Поляна. — Иди! Зовет тебя Третьяк!

— Чего ему еще надо? — сонно пробормотала Веданка. — Снадобье ему еще рано пить. Не могу я поставить его на ноги, прежде чем тело решит, что ему пора. Дух буйствует, а тело еще слабо.

— Не знаю, — испуганно замотала головой Поляна. — Надо идти, раз позвал.

Веданка с сожалением посмотрела на примятое сено и решила, что в следующий раз надобно спрятаться понадежнее, иначе ей скоро самой потребуется помощь знахаря.

Третьяк сидел на скамеечке, уставившись вперед невидящими глазами. Обвисла кожа на исхудавшем лице. Тень осталась от того, кто раньше внушал страх одним лишь видом.

— Звал? — встала перед ним невысокая фигурка.

Тяжелый взгляд, полный черной ненависти, скользнул по ее лицу и впился в глаза, заражая своей злобой.

— Ты умеешь провидеть? — неохотно разжались его губы.

— Я знахарка, а не ведьма, — хмыкнула Веданка и отвернулась в сторону.

— Врешь, — прошипел Третьяк. — Я видел, как смотрела на тебя Марена. Она знает тебя. Ты ведьма. Такая же, как она.

— Неправда это, — побледнела девушка. — Наговор! Я лечу тебя и твоих сыновей. Это все, что я могу для тебя сделать. А ежели лишняя стала, так ты скажи, и я уйду.

— Живи, — устало махнул рукой Третьяк. — Бродит в душе белена, вот и слетает с губ нелепица! Хорошо смотри за моими сыновьями, и будет тебе награда.

— А зачем тебе провидец? — не удержала любопытства Веданка.

— Хочу я отправить своих людей в поход! — вздохнул он. — Опасное сейчас время, и хотел наперед знать, ждет ли их удача…

— Чур меня! Я лучше пойду проведать твоих сыновей, — усмехнулась она. — Так целее будет голова!

***

Волчица прижала к голове острые уши и заворчала.

— Кто это, Люта? — спросила Неждана. — Чужие?

Волчица, вздыбив загривок, нырнула в кусты, прикрывающие дорогу. Неждана метнулась следом. Может, и на своего напасть, ежели не признает!

— Люта! — раздался знакомый голос. — Ты чего это, негодница, брата своего не признаешь? А кто тебя еще волчонком кормил?

Радостное повизгивание сообщило хозяйке, что тот, кого они уже и не надеялись дождаться, вернулся!

Выскочив на дорогу, она на мгновение застыла, а потом просияла счастливой улыбкой.

— Янислав! — кинулась она на шею зятю. — Где же ты пропадал? Мила уже который день плачет.

— Плачет? — радостно удивился Янислав. Неужто проснулась душа его жены? Хотя о чем он? Просто не хочет остаться она без кормильца… — А сынок мой? Здоров ли?

— Все здоровы, — кивнула Неждана и удивленно перевела глаза на идущую рядом с Некрасом девушку. — Милица! А ты как же здесь?

Не дожидаясь ответа, Неждана обняла обескураженную подружку и побежала вперед, уводя ее за собой. А вслед за ней громадными прыжками мчалась верная волчица.

***

Невзор мерял шагами песчаный берег и думал. Уже второй день ворочались в его голове тяжелые мысли, не давая сомкнуть усталых глаз.

Он верил словам колдуна. Но чтобы Третьяк осмелился послать своих людей так далеко на север? А ведь между ними еще десяток деревень, не меньше. Он что же, и их решил разорить, али пойдет прямиком на деревню Перепелицы?

Доподлинно известно, что собрал разбойник большую силу, но хватит ли духу завести своих людей так глубоко в чужие северные края?

— Что ты решил? — вышел на узкую полоску берега ведьмак.

— Ежели кинуть клич по деревням и собрать людей, — задумчиво ответил Невзор, — наберем мы достаточно воинов, чтобы дать отпор Третьяку. Однако останутся без защиты их собственные дома.

Некрас кивнул, соглашаясь с его словами. Верно говорит старейшина, но должен же быть выход?

Он присел на камень и начертил несколько полосок на влажном песке:

— А ежели вперед выдвинуться общими силами и ждать на подступах?

— Знать бы заранее, какой дорогой пойдут, — вздохнул Невзор. — Ошибемся, и как моровая язва пройдет Третьяк по беззащитным селениям.

Ведьмак сжал кулаки. Хочется выть от бессилия и невозможности придумать надежный план. Они ведь сделали уже так много, но и этого оказалось недостаточно. Он прекрасно помнил бесконечные ряды земляных крыш, которые выросли за частоколом родового селения Метелицы. Никто не ожидал, что Третьяк сумеет собрать такую прорву воинов…

Вскочив с плоского камня, он какое-то время нервно ходил по берегу, потом остановился и посмотрел на свои руки. Бежала по ним паутинка изумрудных линий. Не видна она человеческому глазу, но от ведьминского не скрыть…

Некрас знал, что значат эти черточки. Таится в его руках огромная сила, но не должен он использовать ее против людей.

— Ты вот что, — неуверенно кашлянул ведьмак и снова уселся на камень. — Отправляй гонцов в дружественные роды. Пущай готовят воинов. Вы встанете здесь и здесь.

Невзор присел рядом, внимательно наблюдая за песочной картой.

— А здесь оставить чистое поле? — ткнул он в восточный кусок. — Разведчиков вышлют и в два счета нас обойдут.

— Мы тоже не дети, — проворчал Некрас. — Своих дозорных поставим. Предупредят!

— Даже ежели и узнаем заранее, нам ни за что не успеть перекрыть восточную дорогу, — покачал головой старейшина. — Она останется без защиты!

— Нет, — снова поглядел на свои ладони ведьмак. — Там их буду ждать я…

***

Третьяк втянул в себя глоток теплого молока, чувствуя, как прибывают его силы. Жаль, что нельзя выпить все снадобье разом. Он хотел было, но Марена предупредила: «Умрешь!»

А все-таки твердо уже стоит на ногах и снова проснулся в нем голод к мясу. Может умять за раз вдвое больше, чем прежде. Веданка сказала, что это хорошо! Больше еды — быстрее нарастут на ногах и руках истрепанные болезнью мышцы.

Он бросил взгляд на скорчившуюся у очага фигурку. Поляна уже десять минут пыталась безуспешно разжечь огонь. Но, видно, дрожали ее руки, оттого и не хотел разгораться трут. Ведь искры летели куда угодно, но токмо не на пучок сухих волокон, прикрытых шалашиком из щепы.

— Поляна! — позвал он. — Брось! Позови мне лучше Зорана.

— Хорошо, — не смея поднять глаз, прошла к порогу жена.

Он посмотрел ей вслед и покачал головой. Видно, с дурной головы взял он тогда в жены дочь торговца. Мелкая, плоская и глупая. Даже за ребенком не смогла как следует смотреть, раз забрала ее Гордана. Кабы не болезнь сыновей, он бы ни секунды не оставался в этом доме.

И пары минут не прошло, как заглянуло в землянку пышущее здоровьем лицо. Был зол поначалу Третьяк на сбежавшего Зорана, а теперь оценил. Совсем было бы худо, кабы и он остался лежать в ельнике. Кому поручить такое важное дело? Не Ратибору же? Жидковат оказался его двоюродный братец. Уж больно жалостлив не к месту. С таким битвы не выиграть.

— Уже не раз посылал тебя в бой, — кивнул Третьяк на скамейку, приглашая присесть. — И ты всегда возвращался с победой. Хотел и в этот раз я отщипнуть от Невзоровых владений лишь кусочек, но эта подлая душа осмелилась напасть на меня исподтишка, когда ехали мы малым отрядом. Непростительно это!

— Верно говоришь! — прогудел Зоран, отломив краешек свежей лепешки.

— Однако, сделал он ошибку, — сложились губы в неприятную улыбку. — Показал он, что боится вступать с нами в честный, открытый бой. Его путь: куснуть сзади, чтобы не успели пнуть в ответ и отскочить в сторону. Надеется он, что не посмеем мы уйти так глубоко в незнакомые леса. А мы посмеем! Нет для нас чужого леса, он весь наш!

— Угу, — пробормотал Зоран, запихивая в рот остатки лепешки.

— Прикажи своим воинам собираться в путь, — встал из-за стола Третьяк. — Ежели не хватает лошадей, соберите с соседей. Пущай хоть чем-то отплатят за мою доброту и защиту. И позови мне Ратибора.

***

Боривой молчал. Чернята нервно ходил вокруг и бросал на него гневные взгляды. Как не понимает брат, что не должны они держаться в стороне от общего дела? Они тоже часть дружины, и все знают, что Третьяк готовится дать отпор вражескому роду.

— Почему? — встал он перед братом, чувствуя, как поднимается по шее волна гнева.

— Это не наша война, — спокойно ответили глаза брата.

— Но это наш род идет воевать! — возразил Чернята.

— Нет, — мотнул головой Боривой. — Люди Зорана — это не наш род. Бывшим ворам и убийцам, которых выгнали из родных сел, не место рядом с нами. Третьяк заигрался! Невзор никогда не искал с нами вражды. Вспомни!

Чернята задумался, вспоминая суровое лицо озерного вождя. Недоверчив и колюч Невзор, но нет в нем черной злобы. Придешь к нему с топором, он тоже возьмет в руки оружие. Но сам прежде никогда не нападал, а тихо жил своим промыслом, укрывшись подальше от оживленных торговых трактов.

— Что сказал Ратибор? — немного поостыв, спросил Чернята.

— Он сказал, что мы остаемся охранять свой дом, — потеплели глаза младшего брата.

— Где он? — спросил Чернята. Он должен сам поговорить с Ратибором. Мудро ли идти против воли большинства?

— Он пошел к Третьяку сказать, что это не наша война! — торжествующе улыбнулся обычно такой суровый Боривой.

***

Третьяк взбешенно стукнул кулаком о деревянную столешницу. Ратибор, обычно такой послушный и исполнительный, с каждым годом становился все ершистее. Слышал он, что не стал Ратибор заранее хоронить старшего брата, и благодарен ему за это. Однако так открыто возражать и идти против его воли — это нечто неслыханное! Неужто почуял он в нем слабость? Что же, тогда братца ждет жестокое разочарование. Третьяк не будет ждать следующего года и поедет к ведьме этим летом. Марена обещала ему долгие годы и много сыновей, а в качестве оплаты — всего лишь одну из его четырех дочерей. Как бы ни продешевила ведьма!

— Значит, отказываешься? — хмуро спросил Третьяк.

— Да, — не отводя взгляда, твердо сказал Ратибор. — У нас женщины и дети, а ты хочешь снять всех людей и отправить на север. Мы должны остаться и охранять свой дом, никогда не знаешь с какой стороны ждать нападения.

— Хазары не ходят так далеко на север, — попробовал переубедить его Третьяк.

— Ты ведь тоже не хазарин, — впились в него холодные глаза брата, — а ведешь свою дружину на такого же древлянина, как и все мы. Ты не сможешь заставить меня передумать. Мы остаемся!

Глава 19

Долго кружили по округе бродяги, опасаясь наткнуться на людей Невзора. Видели следы от копыт повсюду, много. Поэтому решили отсидеться в Вересковой Пустоши, прикрывшись узкой полосой болота.

Однако, вот уже и травень подходит к середине, а они все сидят. Пора бы дойти до избушки у ручья и посмотреть, не оставил ли Третьяк для них подарка.

Ложились на землю длинные тени и опускались мягкие сумерки, когда выглянула из-за ели лохматая голова Авдея и принюхалась.

— Ну что? — спросил его Варлам.

— Чудно, — пробормотал Авдей. — Здесь уже давно не было людей. Да и калитка распахнута.

— Тогда зачем сюда приезжал Третьяк? — высунулся из-за спины Вавила.

— Поди, проверь, — тронул его за плечо Варлам.

Бокша с любопытством прислушивался к разговору. Словно забыли демоны, что за спиной у них стоят обычные люди.

Однако Варлам не забыл. Он обернулся и уставился в лицо старшего брата немигающим взглядом.

— Ты знаешь, кого мы ищем? — спросил он.

— Да, — неуверенно кивнул Бокша.

— Мы хотим, чтобы остались вы с нами по доброй воле, — тихо сказал темный дух. Казалось, улыбнулся дружелюбно, но внезапно пахнуло от него скрытой угрозой.

— Кто вы? — с трудом выдавил из себя Бокша. До того стало ему страшно, что вместо пота выступили на спине ледяные иглы. Третьяк — ласковый теленок по сравнению с троицей грязных оборванцев.

— Мы те, кто пришел забрать деву, — прошелестел мертвый голос.

— Вы не люди? — испуганно пискнул Палка.

— Мы пользуемся телами людей, — кивнул демон, — можем забрать и ваши, но хотим, чтобы вы пошли с нами по доброй воле.

— А ежели нет? — обреченно спросил Бокша.

— Ты ведь уже знаешь ответ, — гаденько усмехнулся Авдей. С появлением людей он перестал быть младшим, и ему это нравилось.

Скрипнула калитка, и в проеме появился Вавила. Он яростно замахал руками, подзывая к себе остальных. Бокша с облегчением вздохнул. Он знал, что они скоро вернутся к этому разговору, но у него появилось хоть немного времени подумать. Мысли так и заплясали у него в голове, не давая ни слышать, ни видеть происходящего вокруг. Что делать? Бежать? И правда ли это демоны, али бродяги просто решили сыграть с ними в злую шутку?

Плелся позади и всхлипывал от страха Палка. Ему-то легко! Он ведь все едино никогда ничего не решает, а лишь делает то, что велит ему старший брат. Бокша обреченно посмотрел на сереющее сумерками небо и нащупал кармашек с серебряными монетами. На душе потеплело. Он должен остаться тем, кто он есть. Лучше помогать демонам и остаться человеком, чем превратиться в безмозглое тело и полностью отдаться во власть темного духа.

— Что у тебя? — подошел к воротам Варлам.

— Она была здесь, — сказал Вавила. — Я нашел следы. Но припасов нет. Девушку и мешки с едой кто-то забрал.

— Здесь отпечатки копыт, — наклонился Авдей. — Люди Невзора?

— Мы видели конных, — задумчиво сказал Варлам, — но девушки с ними не было.

— Я нашел на столе это, — протянул руку Вавила и раскрыл кулак. На ладони лежал крошечный сосуд. — В таких Марена хранит свои зелья.

— Не токмо Марена, — прошипел Варлам и бросил туесок на землю, злобно вдавливая в сырую землю. — Это Некрас! И на этот раз он перешел все границы. Ты должен идти на юг и извести подлое племя под самый корень! Мы разрываем свой договор!

***

Снова закричали взобравшиеся на забор петухи, напоминая, что настало утро. Богдана вздохнула и присела рядом с девочкой. Та отодвинула миску с горячей кашей и надула губы. Отвернулась.

— И чего ты? — приобняла она ее за плечи.

— Почему я снова должна идти? — насупилась Веда.

— Светлане тяжело с детьми, — мягко сказала ей Богдана. — Ведь трое уже. Близняшки слабые родились. Ей не разорваться.

— Я не люблю Светлану, — умоляющими глазами посмотрела на нее Веда. — Можно я маленького сюда принесу?

— Ты же знаешь, — криво усмехнулась Богдана. — Нервничать начнет, молоко пропадет.

— Ты всегда так говоришь, — сердито сказала девочка. — Верея козьим маленького кормила и ничего.

— Не будь злой, — мягко попросила ее мать.

— Ты слишком добрая, — Веда придвинула к себе миску с кашей и зачерпнула полную ложку, — а она о тебе каждый день гадости говорит. Противно слушать.

— Знаю, что нет у Светланы ко мне любви, — вздохнула Богдана, — так ить и я ее не особо люблю, жалею токмо.

— А чего ее жалеть? — пробурчала дочь с набитым ртом. — Батюшка у нее каждую ночь остается. А мы будто и не семья ему больше.

— Потерпи, Веда, — погладила она белокурую голову. — Подрастут немного детки, и все будет как надо.

— Ежели она опять рот свой откроет, — предупредила Веда, — и про тебя поганые речи начнет вести, я ей все скажу.

— Что ты скажешь? — изумилась Богдана.

— Что батюшка не любит ее, вот! — торжествующе сказала она. — Он токмо о тебе думает. Все это знают.

— Ох и выдумщица ты моя, — счастливо рассмеялась Богдана и крепко прижала к себе дочь.

***

Драговит с восхищением разглядывал лица внуков. Трое народилось уже у Светланы, и все — мальчики. Ежели и дальше так дело пойдет, то станет крепким род Драговита и Данко! Да, его дочь не чета северянкам. Хоть и не красна лицом, зато крепкая и здоровая мать!

Верно, подхватили северные женщины на своих болотах какую-то заразу, раз обходит их стороной материнское счастье.

Крякнув от удовольствия, Драговит поднял на руки старшего внука. Смотри, какой щекастый! Видно, в отца пойдет статью! Оно и хорошо! Тяжело в деревне без сильных рук.

— А ты чего это такая смурная? — озадаченно спросил отец, оглядывая непривычно молчаливую дочь. — Не спалось?

— Веду сегодня прогнала, — обронила Светлана. — Совсем всякий стыд потеряла. Дерзит.

— Хочешь, я ее отругаю? — предложил Драговит. — Али матери пожалуюсь?

— Вот еще, — фыркнула дочь. — Мать ее — первая защитница и потатчица!

— А чего она сказала-то хоть? — с любопытством спросил отец.

— Что Данко на мне жениться не хотел, — всхлипнула Светлана, — а я его сама упросила. Гадина какая!

— Это кто же ее таким словам научил? — изумился Драговит.

— Мать ее, — вытерла глаза Светлана. — Кому же еще?

— Нет, — возмутился Драговит и вскочил со скамьи. — Я этого дела так не оставлю. Сейчас же пойду и поговорю с Богданой. Последнее дело — в отрочицу дурные мысли вкладывать.

— Не ходи, — снова всхлипнула Светлана. — Ты же знаешь, что она ненавидит меня за то, что мужа у нее отняла.

Драговит снова сел и задумался, поглаживая спинку завозившегося на коленях ребенка. Права дочь, нельзя напрямую лезть. Лучше через отца действовать, чтобы отходил хворостиной дерзкую на язык юницу. Виданное ли дело, в ее годы старшим дерзить?

— Хорошо, дочка, — кивнул он. — Будь по-твоему. И слова я не скажу Богдане. И без нее как-нибудь разберемся.

***

Он долго выбирал удобный момент. Подбирал слова и вел с собой мысленные разговоры. Когда схлынул первый гнев, Драговит одумался и решил действовать поосторожней.

И вот долгожданный день настал. К вечеру с охоты вернулись мужчины. Добычи принесли с собой богато. К темноте зазвенели над рекой голоса, и засуетились около костров мужчины, обжаривая сочное мясо.

Данко сидел неподвижно и смотрел в огонь, думая о чем-то своем. Драговит подсел на бревно и протянул руки к теплу. Изредка кидал он короткие взгляды на зятя, явно приглашая того к беседе, и Данко не выдержал — улыбнулся и спросил:

— Как нога? Помогает ли снадобье, что сделала Верея?

— Ноет по ночам, — пожал плечами Драговит. — Не сплю до полуночи, думаю. Скоро и на ярмарку ехать.

— Верно, — кивнул Данко. — Мед с прошлого года остался, и зерна много. Траян обещался взять бочонок.

Услышав имя своевольного зятя, Драговит нахмурился. Знал, к чему ведет Данко, но фыркать не стал — сделал вид, что прислушался.

— Рада просилась приехать, — осторожно продолжил Данко, чувствуя слабину. — А ежели не желаешь ее видеть, то, может, я Светлану в гости отвезу? Сестры все-таки? И детишек покажем.

— Это хорошо, что про жену ты свою вспомнил, — ворчливо сказал старик, напрочь забыв о том, что не хотел ругаться.

Данко удивленно посмотрел на тестя. Даже в свете костра видно, как помрачнело его лицо. С чего бы это?

— Давно поговорить тобой хотел, — посуровел Драговит. — Дочь твоя старшая, Веда, вместо помощи дерзкие речи со Светланой ведет, а ведь ей сейчас непросто. Да и сам ты все больше в полях, да в лесах. Тяжело бедняжке без мужниного плеча.

— Ты что же, предлагаешь мне сидеть целый день подле жены? — удивленно спросил Данко и сухо добавил. — А с дочерью поговорю, будь покоен.

— Это Богдана, — сорвались с губ злые слова. — Это она Веду против младшей жены настраивает. Надоели, видно, одинокие ночи.

— Ты что это такое говоришь, Драговит? — сузились глаза Данко. — Знаю, что любишь ты свою дочь, но это дела моей семьи. Никто не смеет хулить Богдану!

— А как же Светлана? — не унимался Драговит. — Она же твоя жена!

— У меня две жены, Драговит, — рассерженно поднялся на ноги Данко. — И вот какая незадача: охраняя покой младшей жены, я совсем забыл о старшей. Пора бы это исправить!

***

Ручей журчал, сбегая вниз по скользким камням, наполняя воздух крошечными капельками воды, что неподвижно висели между обрывистых стен оврага. Когда ни придешь, всегда здесь пахнет свежестью и прохладой.

Богдана заглянула в зеркало стоячей воды, выступившей по краю болотца. Кто эта женщина, чьи глаза не могут скрыть счастливого блеска? Прошлой ночью она, по его взгляду, поняла, что пришло время вернуться, и первый раз за долгие месяцы не стала прогонять Данко. Будет яриться Светлана, которая вообразила себе невесть что, ну и пусть. Она и так слишком долго терпела, но теперь пришел конец одиноким ночам и мокрой от слез подушке. Данко и ее муж тоже. И Светлане пора об этом вспомнить!

Медленно плыли по небу облака, уходящие на запад. Не ведала Богдана, что надвигается на них беспощадно жаркое лето, когда превратится трава в иссушенные ветром стебельки, не успев обронить на землю спелое семя.

Ничего этого она еще не знала. Широко распахнутые глаза ее любовались белоствольными березами и кристальными струями, стекающими по камням. Богдана, закинув голову, смеялась и беспечно танцевала на покрытом мшистой зеленью болоте. Сегодня время остановило свой бег, а душа на мгновение обрела долгожданный покой.

Глава 20

Лишь к концу травня удалось собрать достаточно лошадей для неповоротливой махины, в которую превратилась дружина Третьяка. Да и то на всех не хватило. Часть людей поедет на телегах, растянувшись в длинный обоз.

Знали, что конными смогут добраться лишь до первых озер, за которыми начинались непроходимые леса, изрезанные узкими дорогами. Там воинам придется спешиться.

В сборах прошла еще одна седмица. Склонив голову, чертили они лесные карты на кусочках бересты, чтобы каждый воин знал и помнил дорогу. Уже ходил на крепких ногах Третьяк и сам рвался в бой, но все-таки удержал себя от безрассудства. Ему предстоит другое дело, не менее важное.

Когда осели на землю клубы пыли, тянувшиеся вслед отъезжающей дружине, Третьяк осмотрел притихшую деревню и мысленно порадовался, что часть воинов осталась дома. Все-таки прав был Ратибор. Нельзя оставлять селение совсем беззащитным. Старейшина всегда помнил о важном, но отчего-то в этот раз, ослепленный гневом, забыл.

Прихрамывая, он пошел к дому старшей жены. Надобно уже готовиться к отъезду, но прежде Третьяк хотел навестить сыновей.

Веданка шепталась о чем-то с Горданой, поглядывая на играющих на полу мальчиков. Заметив Третьяка, она тут же замолкла и стала собирать свой мешок.

— Как дети? — уселся на скамью Третьяк, наблюдая за своими волчатами, которые резвились на медвежьей шкуре, отбирая друг у друга игрушки.

— Сошла хворь, — просияла Гордана. — Да и ты окреп! Радуется мое сердце!

— Добро, — кивнул Третьяк и проводил взглядом выпорхнувшую за порог Веданку. — Повезло, что знахарка у нас поселилась. Без нее не справились бы.

— Да, — плеснула она в чашу кислого молока и придвинула мужу. — Никого толкового в округе не осталось, как ушли болотники.

Третьяк нахмурился. Зачем ни к месту вспоминать Некрасово семя? Неужто не знает она, что случилось с его деревней? Либо притворяется, либо и вправду забыла. Он покачал головой. Чудно!

— Уезжаю я, — обронил он слово, которого она боялась.

— Как же это? — всплеснула руками Гордана. — Ведь ушла уже дружина.

— По другому делу еду, — залпом выпил он молоко и поднялся. — Хотел узнать, здоровы ли дети. Завтра утром выезжаем.

— А кто поедет с тобой? — осмелилась спросить жена.

— Черняту возьму, — ответил Третьяк, — и еще кое-кого.

— Не опасно ли? — потемнело от тревоги ее лицо. — Помнишь ить, что случилось прошлым разом.

— Тихо будет в лесах, — усмехнулся он. — Все готовятся к битве. Не до меня им. Лучше припасу в дорогу собери и меньше думай о дурном. Нельзя тебе.

Он окинул довольным взглядом раздобревшее тело жены. Всего-то пара седмиц, и должен у него народиться еще один сын.

***

Томица привычно вздрогнула. Снова его шаги? Почему он медлит и не отпускает ее домой? Он же обещал… Ей бы смелости побольше и напомнить. А что скажет батюшка, когда она приедет? Не рассердится ли?

— Томица! — позвал ее Третьяк. — Выходи! Разговор есть.

Она глянула на личико спящей дочери. Он ведь так и не пришел на нее посмотреть. Вот и сейчас не заходит. Брезгует?

— Томица! — снова, немного резче, прозвучал его голос.

— Иду, — выдохнула она и, подхватив подол рубахи, выбежала на свет.

— Как дочь? — спросил он, нависая над ней мощной тенью. Томица невольно сжалась.

— Здорова, — пролепетала она. — На моего батюшку похожа, с рыжинкой.

— Вот как, — нахмурился он. Не вовремя напомнила она ему о батюшке.

— Очень красивая, — с нежностью продолжила мать, — и спокойная. Ни разу животиком не мучалась. Ты бы зашел взглянуть?

— Нет, — мотнул он головой. — Ты, видно, прикипела уже к дочке?

— Да, — засияло ее лицо. — Раньше жила как-то, ходила, а теперь есть для кого дышать.

— Ишь ты, — хмыкнул Третьяк. Окинул фигуру жены внимательным взглядом и кивнул, вроде как отвечая на свои потаенные мысли. Пущай остается, раз такое дело. По всему выйдет из Томицы неплохая мать. А у него есть еще одна младшая дочь. Ей и ответ за него перед ведьмой держать!

***

Со скрипом отворилась калитка. Закутанная с головой женская фигура выглянула наружу. Ползет по вытоптанной траве низовой туман, скрывает в мутной пелене отпечатки копыт и колею от тележных колес. Казалось, еще вчера бесновались перед воротами десятки вооруженных конников, и стихло все.

В эту ночь попросила ее Гордана ночевать вместе. Боится, что начнутся схватки, а послать-то некого. Уехал Третьяк и забрал с собой верного Шмыга. Чернята слег с животом, да так и лежит по сей день. К лучшему это...

Что же, знать, наступает тот час, к которому она так долго готовилась. Удобнее момента и не подобрать. Ушла на север дружина, — исчез из поля зрения Третьяк.

Как рассветет, попросит она старого Ждана запрячь ей телегу. Пущай думает, что за травами. А она уже все подготовила.

Веданка воровато оглянулась. Нет, спит деревня. Может, и зашевелилось живое в клетушках, а на улочках пусто покамест. Вот и славно. Хоть и не написано на лице у нее, а все-таки не по себе Веданке. Кажется ей, ежели увидит ее сейчас добрый человек, сразу разгадает, что задумала деревенская ведьма.

Выскользнув за ворота, она метнулась к своему домику серой тенью и пропала в сизой дымке. Пора готовиться к отъезду. Но прежде чем уехать, она поможет матери привести на этот свет еще одно дитя.

***

— А куда мы едем? — с любопытством спросила Поляна, оглядываясь по сторонам. Когда пришел вчерашним утром Третьяк и сказал собираться, без слов подчинилась, по привычке. А теперь даже боязно как-то.

— Скажи мне, — отдал он повод своего коня Шмыгу, а сам присел рядом, на край телеги. — Ты хочешь, чтобы у нас был сын?

— Хочу, — радостно закивала Поляна. Боялась она, что выгонит ее Третьяк, отправит обратно к отцу, а там семеро по лавкам. Да и заклюют. Гордился отец, что дочь стала женой великого воина. Хвастался. Что же ей теперь, побитой собакой, возвращаться?

— Тогда должна ты будешь отдать свою дочь, — кинул он равнодушный взгляд на посапывающую во сне девочку.

— Кому отдать? — глупо разинула свой рот Поляна.

— Ведьме, — усмехнулся Третьяк, — а она в ответ сделает тебя красивой, и ты родишь мне сына. Ты хочешь быть красивой?

— Хочу, — шмыгнула она конопатым носом. Мысль о том, что станется с дочерью, не вызвала у нее никакого интереса. Мелькнула перед глазами мимолетной тенью и унеслась дальше. Гораздо приятнее было думать ей о том, что вместо тусклого жидкого волоса будет у нее густая коса и пышные, зовущие формы. Тогда-то не токмо Третьяк, а все мужчины в селении будут смотреть ей вслед. А муж подарит ей соболью шубу, и поедет она в городище, как жена великого князя. И никто больше не посмеет смеяться над ее веснушками.

Проснувшись, завозилась в лежанке из сена дочь. Поляна брезгливо сморщилась. И снова пищит. Что ей надобно? Сладостные мысли, еще мгновение назад волновавшие пустую голову, смыло потоком неприглядной реальности.

— Покорми ребенка, — коротко бросил Третьяк и спрыгнул на землю.

— А зачем? — едва слышно пробормотала мать и неохотно полезла в дорожную суму.

***

За многие десятки верст к востоку катилась другая телега. На этот раз он не захотел ехать с попутчиками и ночью придушил хозяина телеги. Дождался, покамест задремал сердобольный старик, который сдуру пожалел бредущего по лесу оборванца, и накинул ему на шею петлю. Поделом глупому.

А после не ленился Вавила, спешил. Правил он уверенной и жесткой рукой, давая пузатой лошаденке столько времени на отдых, сколько могла позволить его жадная душа, а потом снова гнал по ухабистым дорогам. Ежели и падет она к концу его пути, ему все равно.

Бесновалась внутри дикая злоба. Кабы знал в тот год, что носит Некрас за пазухой камень, то остался бы на юге и довел дело до конца. Сначала придушил бы последыша, а потом добрался бы и до болотных девок. Не сам, так нашел бы помощников. Ему не привыкать мутить простодушный народ.

Жаль, что не додумался взять с собой в помощники людишек. Бокша показался ему толковым, не то что его младший брат, который вечно дрожит, как трепещущий на ветру лист. Слаб он — и духом, и плотью слаб.

Скоро уже поворот к югу, ежели он правильно помнит дорогу. Лошадь внезапно заупрямилась и перешла на шаг, не обращая внимания на понукание. Вавила с досадой спрыгнул с телеги. Ежели приспичило ей идти шагом, то и он пройдется. Все равно скоро уже становиться на привал.

Старичок, с ног до головы обвешанный рыбачьими снастями, возник на дороге неожиданно. Смутно знакомым показалось его лицо.

Вавила присмотрелся внимательней, нет, не припомнит он старого рыбака. Может, видел его в городище, когда помогал торговцам? Лошадь внезапно вздрогнула и перешла на рысь. Вавила чертыхнулся и кинулся следом, проклиная на чем свет стоит своенравную животину.

Дед Щука посмотрел в спину уходящего путника и вздохнул тягостно. Наклонился, подбирая с дороги желтоватую пыль, пробормотал что-то под нос и кинул ее вслед демону. Надолго не задержит, а все-таки хоть немного, а помешает злобным планам, кишевшим у того в голове.

***

Вода уже вовсю кипела, истекая сводящим с ума ароматом. Веданка вылила из туеска тягучую, рубиновую жидкость и еще раз перемешала. Со дна поднялись пузырьки и булькнули, выпуская новую порцию пара.

— До чего же вкусно пахнет, — улыбнулась Гордана. Не заметила она, как преисполнилась к знахарке доверия, до того полного, что готова была назвать ее сестрой. Не зря ведьма день и ночь подливала в ее питье особое зелье. Всего-то и надо было ей получить одно приглашение в дом Горданы, и полдела было сделано.

Давно уже позабыла хозяйка, как старалась держаться в стороне от деревенской ведьмы. Та теперь дневала и ночевала в доме у большухи Третьяка, прикрываясь заботой о больных детях. Вроде и мальчики уже давно поправились, а она по-прежнему здесь желанная гостья.

— Сейчас остынет, — усмехнулась ведьма, — и угощу тебя. Ты заслужила немного отдыха. Посмотри, какая у тебя красивая дочь!

Гордана потянулась к зыбке. Сморщенное личико, на первый взгляд не отличимое от других младенцев, показалось ей воистину прекрасным. Почему она всегда хотела сына? Красивее ее малютки нет никого на свете!

— А где мальчики? — спросила она.

— Попросила Томицу присмотреть, — не моргнув глазом, соврала Веданка. Сыновья Третьяка уже давно дожидались ее в домишке за околицей. Покуда мучалась мать в родовых схватках, отвела она малышей за околицу и угостила сонным зельем. До самого утра теперь будут спать.

— А ты все-таки домой их приведи, — забеспокоилась Гордана.

— Приведу, — успокаивающе коснулась ее руки Веданка. — Сейчас укрепляющим отваром тебя напою и сразу же пойду проведать Томицу. Уморилась она, верно, уже. Однако, тебе сейчас отдых важнее.

Дотлевали в очаге последние угольки, прикрытые слоем пепла, и притихла бурлящая жидкость. Она посидит еще немного рядом с уснувшей женщиной и подождет, покуда окончательно не остынет заготовленный впрок отвар. Он поможет Гордане на некоторое время забыть, что у нее были сыновья, а когда она вспомнит, Веданка уже будет очень далеко.

Глава 21

Ожана — добрая душа, никогда не откажет. Подхватила старшего и унесла к себе в дом. Тяжело Светлане с тремя, все это понимали. Покамест не подрастут дети, не будет от нее великой помощи по хозяйству, самой бы кто помог.

Может, и сноровистее бы работали ее руки, кабы не случилось беды. Вернулся Данко к Богдане, и теперь каждую вторую ночь у нее. Он бы и чаще у старшей жены оставался, да токмо справедлив и не хотел обижать младшую.

Однако Светлане даже единая ночь, украденная у нее, — уже несправедливость. Разве не прожила Богдана с мужем десять лет? Неужто мало ей? В любой день, когда уходит Данко на охоту али едет по торговым делам, может стать для него последним. Разные беды подстерегают мужчину в пути. Разбойники хоть и редкость на дорогах, но случается. Да и секач дикий уже не одну жизнь забрал. Зазевался охотник — и вот уже сам стал добычей.

Светлана устало разогнула спину и присела на лежанку, рассматривая худенькие лица спящих сыновей. Не хватает, видно, им материнского молока. Не растут… Козьим подкормить? А ежели животики болеть будут?? Спросить бы Верею, да в ссоре она с сестрами. Одной лишь Ожане и дозволено переступать порог. На остальных и смотреть не хочется. Так и думается ей, что будут насмехаться.

Скребется что-то у порога. Мышь, что ли?

Светлана неохотно поднялась с постели и подошла к входу, откинув летний полог. На скамеечке сидела Веда, прижимая к себе крынку молока.

— Ты чего пришла? — хмуро спросила ее Светлана.

— Верея прислала, — отвернувшись в сторону, пробурчала девочка. — Молоко тебе передала с травами.

— Еще чего, — фыркнула Светлана. — У меня и своего хватает.

— Ожана сказала, что худые дети, — возразила Веда и поставила крынку на скамейку. — Не хочешь — не бери. А я оставлю, как мне было велено.

Хочется ей разозлиться на Ожану, а не получается. Вместо этого прошептала Светлана гадкие слова в спину юницы и схватила подношение. Гордость придется на время забыть. Не хочется признавать, а права Ожана. Часто плачут ее мальчики от голода, не давая спать старшему. Хорошо, хоть не пришлось самой идти — Верея оказалась понятливой.

Всех бы смогла простить Светлана и принять, как родных, кабы не Богдана, что застряла в ее груди острой иглой.

***

Голубиная стая шумно поднялась в воздух, уступая место прибывающим на ярмарку телегам. В этот раз встали за воротами. Разрослись торговые ряды, занимая свободную площадь, но селяне не возражали. С телег и в чистом поле можно торговать, а покупателей на всех хватит.

— Ты говорил с ним? — спросил Траян. — Рада уж больно плачет за сестрой. Просит приехать.

— Смурной в последнее время ходит Драговит, — пожал плечами Данко, пряча глаза от друга.

— Заболел? — встревоженно спросил Траян.

— Нет, — вздохнул Данко и неожиданно признался. — В ссоре мы.

— Вот те раз! — опешил рыжеволосый великан. — Где же вы на ровном месте ссору-то нашли?

— Это Светлана, — осматривая узлы на мешках, глухо сказал Данко. — Большую волю взяла и думает, что можно мне указы раздавать, а отец под ее дудку пляшет и поддакивает.

— Ты и с женой своей в ссоре? — с любопытством спросил Траян.

— Нет, — коротко ответил Данко. — Она все больше через отца жалуется. Токмо у меня и своя голова на плечах. Сам со своей семьей управлюсь.

— Ты бы помягче с ней, — тихо сказал Траян. — Все-таки трое мальцов у нее, и это твои дети.

— И ты туда же? — сверкнул глазами Данко. — Да я и так с ней как с княжной, а она перья распускает. В глаза-то мне ничего не говорит, а с женщинами перессорилась. Никто ей не мил.

— Светлана всегда была твердым камешком, — задумчиво вспомнил Траян. Был благодарен он ей за помощь и опору тем памятным летом. Потому и не мог не вступиться. Кабы не Светлана, тогда не стать Раде его женой. Он это помнил.

— Я знаю, — кивнул Данко, — и ценю свою жену, но у меня есть и другая! Она не должна забывать об этом.

— Слишком ты мягок, чтобы иметь двух жен, — усмехнулся Траян. — Как бы не съели они тебя вместе с потрохами.

— Они могут, — добродушно согласился Данко и почувствовал, как отпустило что-то внутри, полегчало. Как же хорошо иметь верного и понимающего друга!

***

Драговит швырнул свою клюку в угол и со злостью посмотрел на хромую ногу. Опять ныла всю ночь, проклятая!

Мальчики со страхом посмотрели на отца и горохом высыпались из дома. Лучше найти себе какое-нибудь дело. Совсем осерчал в последнее время батюшка.

За кувшином молока лежал у стены туесок со снадобьем. Знал Драговит, что один глоток — и полегчает, но упрямо отказывался пить. Раньше с благодарностью принимал он помощь из рук Вереи, а теперь словно бабка отшептала. Гнездится в душе черная тоска и злоба. Все у него без вины виноватыми стали. Может, оттого, что не спал ночами?

Даже дочь, которая была отрадой, нынче вызывает тихую злость. Как ни зайдешь, у нее все глаза на мокром месте. И на отца зыркает сердито, словно его в том вина, что Данко про старшую жену вспомнил.

Тяжелый дух в доме, словно пропиталось все тут его стариковским гневом и дурниной. Сбежал бы, да куда от себя сбежишь?

Драговит вздохнул и захромал в угол, где валялась ни в чем не повинная клюка, подобрал. Надобно уйти ему подальше от людей, в лес. Давит на него крыша дома и высокий частокол.

***

— Не пойду я больше к ней, — подхватила тяжелую корзину Веда. — Злая она!

Богдана промолчала. А что тут скажешь? Все слова, что были на уме, уже сказаны, — осталась одна усталость…

— Пойдем, — подхватила другую корзину Богдана. Хорошо сегодня поработали и накопали много лечебного корня. Как раз будет из чего сварить снадобье для Драговита. Совсем исхудал старый. Видно, бессонницей мается…

Она глянула в дальний угол оврага, где обрывала цветки ромашки и зверобоя старшая сестра.

— Мы уходим, — помахала она рукой. — Время к обеду. Не задерживайся.

— Хорошо, — улыбнулась Верея и коснулась пальцами нежной зелени. Жаль, что приходится губить такую красоту, но придут холода, и дети снова начнут болеть грудницей... Вздохнув, она сорвала еще несколько нежных бутонов.

Склонившись под тяжестью корзин, травницы не заметили, что следят за ними чьи-то сердитые глаза. Драговит стоял за группой молодых берез и не прятался вовсе, а случайно оказался у оврага. Хотел было идти дальше, да услышал женские голоса. Сразу догадался, кто это. Затаился, не желая, чтобы увидела его Богдана. Сама-то она слова дурного в его сторону ни разу не сказала, оттого и неловко было бы ему не ответить на приветствие. А ежели не приметит его, то и здороваться не обязательно.

Уже давно ушли мать с дочерью, а Драговит все стоял и смотрел на тропинку, сбегающую в овраг. Тянуло его на болото любопытство и что-то еще, чему он пока не находил объяснения. По молодости один раз забежал осмотреться, да так с тех пор в Марьин Овраг и не ходил. Без надобности оно ему было. И детей всегда предупреждал, чтобы не бегали, где ни попадя. Хоть и небольшое болотце, а заиграешься, оступишься случайно — и конец тебе: с головой ухнешь под покров из нежного мха.

И сам не понял Драговит, как оказался он на берегу прозрачного ручья. Присев на камни, он с непонятной горечью смотрел на болото. Казалось, пропади оно, и сразу наладится жизнь у его дочери. Чувствовал он тайную связь между крошечным пятачком неведомо откуда взявшейся топи и зеленоглазыми северянками.

— Драговит? — услышал он знакомый голос и невольно вздрогнул.

— Верея, — вскочил Драговит и неловко захромал навстречу. Хотел привычно улыбнуться, но внезапно вспомнил про свою обиду и поджал губы.

— Никогда я не видела тебя в овраге, — подошла она поближе. — Случилось что? Уж не меня ли ты ищешь?

— Нет, — мотнул головой старик. — Хотел погулять. В доме душно мне.

— Отчего же не погулять, — согласилась она. — А мы вот еще трав, да корней подсобрали. Снадобье тебе еще приготовлю. Твой запас-то, поди, закончился?

— Не надо мне, — буркнул он. — Не болит уже ничего.

— Ты вроде как сердишься на меня, Драговит? — удивленно спросила Верея. — В чем беда твоя, расскажи.

— В вас беда! — не выдержал он. Вся вязкая злоба, которая копилась в нем последние дни, выплеснулась наружу и окатила женщину, словно ушат помоев. — Неужто не видишь ты? Козни против моей дочери строите! Данко всякие небылицы рассказываете. Вот какая у меня беда! Дочь моя плачет с утра до вечера. И все это Богдана ваша проклятая!

— Да ты, видно, совсем ума лишился! — расправила плечи Верея и словно подросла немного. Глаза ее вспыхнули нестерпимой зеленью и впились в перепуганного селянина, пригвождая к земле. — Не смей называть мою сестру проклятой! Не знаешь ты, на какие муки она себя обрекла ради Данко и твоей дочери. Иди домой и проспись. Видно, выпил ты вчера слишком много хмельного меда!

— Прости меня, матушка, — бросился перед ней на колени Драговит. — Сам не знаю, откуда такие гнусные речи. Дочь жалко, вот и впустил в душу темное.

— Иди домой, — повелительно засветились изумрудные глаза. — Забудь о том, что видел и слышал. Мы не враги тебе и твоей дочери. Не открывай дверь темноте, иначе она поглотит тебя.

***

Вавила заворочался на сене, понемногу возвращая себе власть над телом. Сильна ведьма! Одним щелчком пальцев его вышибла… Ничего, Драговит слаб. Впустил его один раз, впустит и второй. Жаль, что закрыты для него души остальных. Даже Светлана и та оказалась сильнее, чем стареющий и теряющий былую силу отец.

Лошадь подняла голову и равнодушно посмотрела на человека. Уже второй день пошел, как остановился он на привал и больше не гонит ее вперед. Неужто кончилась мука?

Словно угадав мысли измученного долгой дорогой животного, Вавила усмехнулся. Дальше должен он идти пешим. Стали попадаться на дороге люди. Кто-нибудь может опознать лошадь и телегу, начнутся ненужные расспросы и подозрения. Хорошо бы продать кобылку, но уж больно опасно. Его наверняка еще помнят в городище и найдут для него работенку, покамест будет он плести свою паутину вокруг болотных ведьм. Должен он изготовить надежные сети, чтобы ни одна не вырвалась из его когтей. А народец местный ему в этом поможет!

***

Той ночью поздно пришел Данко. И хоть должен был пойти к старшей жене, пересилил себя и пошел к Светлане. Долго еще в тот день говорили они с Траяном. Рассказал тот, как, жертвуя своим именем, помогала ему сестра Рады. Шевельнулось в груди у Данко что-то теплое, похожее на уважение. Может, и прав Траян, что следует ему быть помягче с младшей женой, поласковей. А там и Драговит оттает. Как хорошо всем будет, когда, наконец, найдет в себе силы старик и простит беглую дочь. Столько времени уже прошло. Неужто не болит его сердце?

Светлана встретила его приветливо, и не было на ее лице следа привычных слез. Провела она весь день с отцом, который был сегодня непривычно тих и благодушен.

На какое-то время в селение Драговита наступила тишина и долгожданное перемирие.

Глава 22

Старый Ждан не сопротивлялся. Она сказала ему запрячь лошадь, и он сделал, как велено. Давно знала ведьма, что может подчинить людей своей воле, но каждый раз удивлялась.

И снова тихое, умытое росой утро. Тянет с реки сбереженным с прошлого дня теплом, а на берег выползают жабы. По дороге бредет, едва переступая сонными копытами, лошадь, и сладко сопят, укрытые сеном, мальчики.

Веданка уже не первый раз разглядывала их лица, пытаясь найти черты своего врага, но нет, в мать пошли младшие сыновья Третьяка. Хочется ей ненавидеть их так же, как ненавидит отца, — не выходит.

Однако ей ничего не стоит придавить в себе жалость. Она сделает то, что обещала, и будет свободна, как ветер.

Обратившись лицом к исчезающей в утреннем тумане деревне, ведьма щедро присыпала обочину трухой из большого мешка. Раз за разом ныряла ее рука в горловину и горстями осыпала дорогу. Теперь даже самый острый глаз не найдет ее следа. Да и кто будет искать, ежели опомнится мать токмо спустя седмицу? Кто догадается связать деревенскую ведьму и двух маленьких мальчиков, которые по недогляду выбежали за околицу и утонули в реке, как случилось это двумя годами ранее с их братом?

***

Боривой кашлянул пару раз и стукнул в потемневшее бревно у входа. Негоже вламываться, да токмо брату его не становится лучше. Может, Веданка знает, чем помочь?

Тишина. Откинув полог, Боривой заглянул внутрь. Вслед за ним ворвался в сумрак яркий луч утреннего солнца. Пусто. Да и меньше лежит на полках мешочков с травами. Снова ночевала у Горданы?

Томимый неясным предчувствием, Боривой торопливо зашагал к домику жены Третьяка. Та встретила его неясной улыбкой и зачем-то повела к зыбке, показывая новорожденную дочь.

Боривой улыбнулся и коснулся крошечного носика девочки. Хотел было спросить, где Веданка, но вместо голоса вырвалось из горла невнятное мычание. Гордана пожала плечами, недоумевая, зачем пришел к ней деревенский немой? Однако всего лишь глоток оставленного ведьмой зелья — и она снова стала беспечной матерью единственной дочери, напрочь забыв о том, что у нее были сыновья.

А Боривой не забыл. Он мельком осмотрел землянку и вышел на улицу. Может быть, дети играют в своем закутке? Нет, тоже пусто!

Вновь проснувшиеся подозрения забушевали в душе с новой силой. Он должен найти Веданку. Должно быть, она пошла проведать Черняту?

В доме у брата каждый глоток воздуха наполнен смрадной гнилью. Был он у него вчера, но видно, за ночь стало еще хуже.

Чернята лежал на спине, широко раскинув руки, не в силах сделать и движения, хотя прекрасно слышал, как в дом вошел брат. С усилием он повернул голову к порогу, и на лбу тотчас же выступила испарина.

— Как ты? — присел рядом Боривой.

— Не могу двинуть ни рукой, ни ногой, — пожаловался Чернята. — Живот отпустило, зато навалилась теперь другая немочь.

— Веданка? — вопросительно поднялись брови брата. — Ты видел ее?

— Да, — облизал губы Чернята. — Приходила вчера. Ночь уже была. Отвар оставила.

— Отвар? — впились в него глаза брата.

— Да, — кивнул он. — На столе в кувшине. Как выпил, так сразу не стало рези в животе. Спал этой ночью. Утром проснулся свежий, а как выпил глоток, так снова слег.

Боривой подскочил к столу и зачем-то понюхал горлышко кувшина. Задумался на минутку.

— Не пей! — приказали его глаза.

— Как же это? — прошептал Чернята. — Сказала Веданка, чтобы все до последней капельки выпил, тогда-то и отступит от меня хворь.

— Не пей, — мотнул головой Боривой.

— Ты что же думаешь, она отравить меня пыталась? — озарилось лицо страшной догадкой.

— Нет, — улыбнулся Боривой. — Веданка не хотела причинить тебе вреда. Она пытается задержать меня.

***

Чем глубже уходили в ельник, тем мрачнее становилось его лицо. Скоро уже дойдут до того места, где напали на них люди Невзора. Успели уже растащить тела дикие падальщики, а все-таки не по себе Третьяку. Страх, который раньше не смел и на мгновение заглянуть в его душу, теперь по-хозяйски ехал на плече и обнимал шею липкими пальцами.

Он оглянулся на своего напарника. Тот сидел на коне, что раньше принадлежал Добронегу, и беспечно насвистывал. Неужто не чует он глаз, что наблюдают за ними из лесного сумрака? Третьяк оглянулся по сторонам и вздрогнул. Видно, вместе с потерянной кровью ушла из него хваленная храбрость, да так и не вернулась. Как и прежде, чувствовал себя Третьяк полупустым сосудом, в котором всего теперь наполовину: и силы, и смелости, и ярости к врагам. А вторую половину заполнил страх и мутная тревога. Верно ли идут? Не пора ли развязать мешочек, подаренный ведьмой?

Нет, сказала, чтобы развязал у Вересковой Пустоши, рядом с полосой непроходимых болот. Почему?

— Сейчас повернем на запад, — зачем-то поделился он своими мыслями с товарищем. Шмыг удивленно захлопал ресницами. Обычно Третьяк раскрывал свой рот токмо, чтобы раздать указания, а тут к беседе приглашает?

— К вечеру должны выйти к дороге, что проходит между топью и Вересковой Пустошью, — как ни в чем ни бывало продолжил Третьяк. Звук собственного голоса успокаивал. Лучше говорить, чем слушать повисшую над головой тишину. Он бы и песню запел, кабы умел.

— Ага, — кивнул Шмыг, чтобы хоть что-то сказать.

— Там на привал встанем, — тронула губы Третьяка усмешка. — Правда, опасно на той дороге. Не забоишься?

— Нет, — сплюнул под ноги Шмыг.

— Говорят, в тех местах выползает из болотных глубин чудище, — продолжил Третьяк, — и утаскивает в трясину.

— Байки все это, — неуверенно сказал Шмыг, но чуть заметно побледнел.

— Может, и байки, — еще шире улыбнулся Третьяк, — а токмо много людей за пустошью пропало.

Не знал Третьяк, зачем понадобилось ему пугать своего юного товарища, а полегчало на душе, словно отдал он часть своего страха другому и стал яснее его взор.

Пришпорив коня, он вырвался вперед, чтобы ощутить на лице упругое дыхание ветра и окончательно успокоиться. Впереди его ждет встреча с ведьмой, и тогда все его мучения закончатся. Вернется сторицей утерянная сила, а в душе не останется места сомнениям и тревоге.

***

Над лесом метались сороки. Шли скрытые под пологом леса люди, но всполошившиеся птицы с головой выдавали передовой отряд Зорана. Ратко притаился за кустами орешника, едва сдерживая желание всадить стрелу в глотку лютого врага. Нельзя. Одного убьешь — все остальные всполошатся, и тогда разведчикам ни за что не уйти. Они узнали то, за чем пришли. Некрас был прав: Третьяк отправил своих людей на север, чтобы окончательно разобраться с тем, кто рыбьей костью торчал в его горле.

— Уходим, — шепнул он Яниславу. — Скоро встанут на привал и мы успеем пересечь поле.

— А ежели лазутчиков выслали? — поморщился Янислав.

— Значит, нам не повезло, — невесело усмехнулся Ратко. — Однако вряд ли ждут они нас так далеко к югу. До бывшей деревни Умира Черного, как по своей земле идут, без опаски.

— А дальше? — глянул Янислав на бесконечную колонну, текущую по лесной дороге.

— А дальше, как управят всемогущие боги, — посуровел Ратко. — Предстоит нам страшная битва, но мы будем стоять на родной земле. Хоть и больше людей у Зорана, они не так искусны, как наши воины в непролазных лесах.

Сердце Янислава снова сжалось. До чего же много наемников успел собрать Третьяк в свою рать! У Невзора и трети не наберется. Что будет с Милой, ежели бывшие оборванцы прорвутся к деревне?

— Идем, — тронул его за плечо Ратко. — Мы должны предупредить Невзора. Скоро им придется спешиться, а мы уйдем конными, — значит, успеем.

***

Уже начинали кутать дорогу сизые сумерки, а Третьяк все не разрешал остановиться на привал. Неясно, на что надеялся и зачем мучил людей. Видно, слишком уж глубоко засел в нем страх перед болотом. В этих местах и правда очень часто пропадали люди. Хоть и в насмешку пугал он Шмыга при свете солнечного дня, а когда стала приближаться ночь, он уже и сам был готов поверить в неведомое болотное чудище.

Березы, такие красивые при свете дня, нависали над дорогой угрожающими тенями, пряча от людей последние лучи розовеющего на горизонте солнца. Когда заухал неподалеку филин, Третьяк не выдержал и сделал знак остановиться.

На обочине следы недавнего кострища. Раз ночевали здесь люди, значит, и они смогут продержаться до утра. Третьяк сунул руку в дорожную суму, пытаясь найти холщовый мешочек с травами. Он ясно помнил ведьмин наказ: как встанут они на привал у Вересковой Пустоши, посыпать на голову немного трухи из мешочка, и тогда ночь пройдет спокойно. Не побеспокоят путников лесные духи и болотные твари.

Удача им вышла, что не пришлось бродить впотьмах, собирая хворост. Кто-то заботливо оставил неподалеку кучку сухих сучьев и бревнышек потолще. На одну ночь им хватит, а что будет дальше, Третьяка не тревожило. Словно сигнальный огонь горела перед ним цель — добраться до ведьмы и исполнить свою часть договора.

Несколько щепоток порошка — и запахло вокруг сушеной брусникой и болотной тиной. Третьяк сморщил нос, принюхиваясь. Все лучше, чем отведать ложку жабьей икры.

— Подойди, — кивнул он юнцу, — и тебя чутка обсыплю.

— Что это? — с любопытством спросил Шмыг.

— Чтобы мошка не ела, — соврал Третьяк. Не хотелось ему признаться, что он боится наступления темноты и тех, кого она может привести за собой.

Шмыг послушно наклонил голову, и на копну светлых волос полетела травяная труха, путаясь и прячась между прядями.

— На-ко, — протянул он мешочек Поляне. — Себя обсыпь и вокруг дочки кинь щепотку.

Жена капризно надула губы и принюхалась к ведьминскому средству: «До чего же вонючая травка! Неужто и впрямь нельзя обойтись?»

— Я не боюсь мошки, — протянула она обратно холщовый мешочек.

— Разве спрашивал я тебя об этом? — холодно поинтересовался он. Поляна привычно сжалась, стараясь отползти подальше от его колючего взгляда.

Сжав губы и стараясь не дышать, она щедро обсыпала себя травянистым порошком и, не удержавшись, чихнула.

— Теперь дочь! — не сводя с нее враждебных глаз, приказал муж.

Рука предательски дрогнула и выронила мешочек, рассыпав все его содержимое поверх рубашонки и охапки сена, на котором спала девочка.

— Вот ить бестолковая, — прошипел себе под нос Третьяк. — Ничего в твоих руках не ладится: ни сына родить, ни похлебки сварить.

Поляна густо покраснела и закрыла лицо руками, чтобы не видел он ползущих из уголка глаз слез.

Вечеряли на скорую руку, слишком усталые, чтобы готовить горячее. Нашлось в дорожной суме несколько подсохших лепешек и туесок подкисшего молока. Не успели они проглотить свой скудный ужин, как тут же повалились у затухающего костра, не в силах двинуть рукой от усталости. Тьма безлунной ночи поглотила очертания людей и лошадей, прикорнувших у телеги.

С рассветом пришел за ними густой болотный туман. Ярился и кружил вокруг белесой круговертью, но как ни пытался найти сладкие человеческие тела, все было напрасно. Так, не дождавшись первых лучей солнца, рваные, сизые клочья, несолоно хлебавши, уползли восвояси.

Глава 23

— Куда она поехала? — терпеливо спросил Чернята.

Он не хотел напугать старого конюха, но, заразившись беспокойством младшего брата, был страшен и черен лицом. Лишь к обеду смог подняться Чернята на слабые ноги. Боривой, не имея силы спросить самому, отчаянно нуждался в помощи брата. Уходило драгоценное время, а ясности так и не было. Не решившись вести больного Черняту до конюшни, Боривой приволок конюха к дому, где, в тени молодой осины, сидел на скамейке исхудавший за время болезни старший брат.

— Говори! — сверкнули запавшие в темных впадинах глаза.

— Я ничего не знаю, — попятился Ждан. — Попросила она телегу запрячь, я и запряг.

— Сказала, куда поехала? — обтирая вспотевшее лицо, спросил Чернята.

— Нет, — замотал он головой, — а я и не спрашивал. Помню, будто уста мои были суровой ниткой зашиты и ни одной мысли в голове. А так, за травами, верно, поехала. Куда же еще?

— Не видел, по какой дороге? — сипло выдохнул он. Ему бы прилечь, а он последние силы на разговоры тратит.

— Нет, — наморщил лоб конюх, пытаясь вспомнить. — Ничего не помню. Словно туман перед глазами колышется.

— Иди, — махнул он слабой рукой и посмотрел на брата. — Извини, мол, что не сумел выведать ничего толкового.

Боривой присел рядом. Лицо его и до того мрачное, потемнело еще больше. Неужто пришло его время? Он с тоской посмотрел на Черняту, словно прощаясь. Так привык он жить рядом и повсюду ходить бок о бок. Дарить тому покой и равновесие, когда была в том нужда. Справится ли старший брат, ежели останется со своей чернотой один на один?

Так ведь и раньше справлялся! Скоро уже найдет он себе невесту и заживет, как мирный селянин, отложив в сторону топор. Не век же Боривою за ним нянькой ходить?

— Я должен уйти, — тронул он плечо брата.

— Я с тобой, — попробовал приподняться над скамьей Чернята.

— Нет, — отрицательно покачал головой Боривой. — Ты слишком слаб.

— Когда ты вернешься? — с беспокойством смотрели на него родные глаза.

— Не знаю, — опустил голову Боривой.

— Но ты же вернешься? — прозвучала в голосе брата нотка отчаяния.

— Я должен найти ее, — голос брата шел из самой глубины, хоть как и прежде не двигались его уста. — Она решила погубить сыновей Третьяка.

— Почему? — удивился Чернята.

— Веданка хочет отомстить за свою семью, — вздохнул Боривой. — Третьяк сжег ее родовую деревню.

— Мы не жгли деревни Умира Черного, — озадаченно сдвинул брови Чернята.

— Она из рода Некраса Болотника, — с горечью сказал брат, — об этом нетрудно было догадаться.

— Куда же ты идешь? — с тревогой спросил Чернята.

— Я должен остановить ее, — поднялся на ноги Боривой. — Нельзя, чтобы окропила она руки кровью невинных детей.

***

Марена ждала их на дороге. Ожидал Третьяк увидеть на ее лице радость, а вместо этого гневом блеснули ее глаза. Отчего так рассердилась? Разве плохо, что пришел он раньше оговоренного?

Шмыг испуганно прятал коня за крупом жеребца, на котором ехал Третьяк. Словно в самую душу, заглянули глаза ведьмы. Лицом прекрасная, а за спиной клубится темнота…

— Не ждала тебя так рано, — холодно сказала ведьма.

— Думал я, что чем раньше, тем лучше, — глухо ответил Третьяк, оглядываясь на телегу. — Вот, привез тебе то, что обещал.

Взгляд Марены упал на Поляну, и та замерла, не смея стереть с лица глупую, заискивающую улыбку.

— Кто это? — не разжимая губ, пробормотала ведьма.

— Жена моя, Поляна, — ответил Третьяк, — а в телеге наша дочь.

— Ты привез мне не ту, которую я просила, — перевела она на Третьяка ледяные глаза. — Перевертыш это, а не дочь. А жена твоя, словно и не мать ей, а кошка блудливая, которая токмо рада будет избавиться от нежеланного дитя.

— Чем же она хуже других? — набычился Третьяк, чувствуя, как вспухает в нем привычное упрямство.

— Кабы не был ты такой бестолковый, то не спрашивал бы, — огрызнулась Марена. — Не стоит за этим дитем жертвенной материнской любви, да и не дочь — это вовсе. Глаза твои ослепли и не хотят видеть дальше своего носа.

— Да объясни ты толком, — с досадой сказал Третьяк, с трудом понимая, о чем говорит ведьма.

— Ты все сделал не так, — надменно подняла она подбородок, — и недосуг мне тебе объяснять. Возвращайся домой и к осени, как было уговорено, привези мне свою дочь. Тогда я исполню то, что обещала.

— А с ней как быть? — кивнул на телегу Третьяк.

— Не могу я принять в качестве платы этого ребенка, — презрительно скривила губы ведьма, — но за то, что побеспокоил меня, тебе все равно придется заплатить, иначе расторгнут будет наш договор.

— Чего ты хочешь? — устало вздохнул Третьяк.

— Его, — ткнул палец в сторону Шмыга, — он молод и силен. Мне пригодится несколько капель юной крови.

— Нет, — замотал головой Шмыг и с мольбой посмотрел на старейшину. — Не отдавай меня. Который год я служу тебе верой и правдой.

— Забирай, — махнул рукой Третьяк, скользнув по несчастному пареньку равнодушным взглядом. — Будет мне меньше обузы.

Ее палец поманил к себе перепуганного до смерти юношу, и тот, не в силах противиться ведьминскому зову, тронул коленями коня и сделал первый шаг вперед.

***

Лицо Некраса обычно невозмутимое, сегодня показалось Невзору особенно бледным. Воин понятливо кивнул: каждый из них несет в себе страх смерти и сегодня прощается со своей семьей навсегда. Интересно, попрощался ли со своими родными колдун? И есть ли у него семья?

— Удалось узнать, по какой дороге пойдет Зоран? — прогудел бас ведьмака.

— Нет, — досадливо цыкнул Невзор. — Боялись, что обнаружат, и ушли до того, как пересекли враги Умирово Поле.

— Плохо дело, — мрачно сказал Некрас. — Думал я, что сможем выступить мы вместе, а все же придется разделиться.

— Как же ты справишься один с такой ратью, ежели на тебя пойдут? — с сомнением посмотрел на него старейшина.

— Есть у меня против людишек Третьяка верное средство, — усмехнулся ведьмак, — и помощники придут, ежели позову.

— Страшно иметь такого, как ты, в числе своих врагов, — улыбнулся Невзор. — Надеюсь, что не случится так, чтобы разошлись наши с тобой дороги!

— Живи по совести, и тебе нечего бояться, — вздохнул Некрас и отвернулся, чтобы скрыть закипевшую в уголке глаза слезу. Знал бы Невзор, что не на битву отправляется колдун, а рыть яму для собственной погибели. Может, повезет еще и удастся проплутать заячьими тропками?

Мешок его уже был собран, а верный Серко оседлан и ждал у конюшни. По всему было понятно, что нельзя больше ждать, позволяя врагу подобраться слишком близко. Наступил момент вступить в бой, и ведьмак знал, на чьей он стороне.

***

Волчица грызла массивную кость и, казалось, не замечала ничего вокруг. Но стоило всаднику подъехать ближе, сразу оскалилась в предупреждающем ворчании.

— Люта, — пропел над головой ласковый голос, — не тревожься, это свои.

Желтоватые глаза с обожанием посмотрели на хозяйку, а влажный нос, совсем по-собачьи, ткнулся в подол рубахи.

— Снова в лесу? — спешился Янислав и подошел ближе.

— Селяне не особо любят мою волчицу, — пожала плечами Неждана. — Мы с ней два изгоя. Даже Милица нашла других подружек и стала сторониться меня.

— Ты другая, — задумчиво сказал Янислав, разглядывая мощное тело волчицы. Как вспомнишь крошечного, полумертвого щенка и, не верится даже. — Ты слишком сильная и храбрая, поэтому и сторонятся. Покамест они девичьи беседы между собой ведут, ты учишься стрелять из лука и метать копье.

— Я больше не хочу быть слабой, — нахмурилась Неждана. — Кабы был у меня тогда лук и стрелы, демоны не посмели бы напасть.

— Ты все никак не можешь забыть того дня? — вздохнул Янислав.

— Они приходят ко мне во сне, — всхлипнула Неждана, разом теряя всю свою храбрость.

— Демоны больше не смогут причинить тебе зла, — с жаром сказал Янислав. — Токмо тот, кто боится, может стать их жертвой, а ты очень смелая, и у тебя есть Люта.

— Да, — смахнула она слезинку и улыбнулась.

— Я хочу просить тебя присмотреть за Милой, — слегка краснея, сказал Янислав. — Ежели, заслышите врагов, забери ее и мальчиков и уходите в лес. С тобой она будет в безопасности.

— Разве грозит нам опасность? — встревоженно распахнулись ее глаза.

— Я не знаю, — пробормотал Янислав. — Я никогда не видел так много воинов. И Ратко тоже.

***

Он ехал впереди, не оглядываясь. Поляна нещадно стегала лошадь, но все тщетно. Скрипучая телега постепенно отставала, теряясь в пыли.

— Третьяк! — не удержав отчаяние, взвизгнула она.

Он развернул коня и подъехал ближе. Глаза его, и прежде холодные, превратились в голубые льдинки.

— Скажи мне, на что ты годишься? — процедил он. — Даже ведьма отвергла тебя и твое дитя. Ты бестолочь. От тебя нет никакого проку, и мне некогда с тобой возиться. Я уезжаю! Выбирайся сама. Ты мне больше не жена.

Не успела она и рта раскрыть, как он злобно пришпорил коня и полетел вперед неудержимым галопом. Поляна осталась одна.

Проснувшись, снова завозилась на сене голодная дочь, но мать уже не слышала ее плача. Она спрыгнула с телеги и медленно пошла вперед, дико озираясь вокруг. Он бросил ее! Она не знает дороги… Она должна догнать его и кинуться в ноги!

— Третьяк! — взвился над лесом истеричный вопль. — Подожди!

Поляна бежала со всех ног и молилась, чтобы он услышал ее голос. Она догонит его, схватится за стремя и упросит взять с собой. Ему не нужна дочь, ей тоже не нужна. Они оставят ее в лесу в подношение лесным духам.

Ноги бежали быстро. Так быстро, что скоро она уже не могла вздохнуть, до того жгло в груди. В глазах потемнело. Поляна зашаталась и упала на дорогу.

Поскрипывая, проехала мимо телега. Девочка, устав от плача, снова забылась в беспокойном, голодном сне. Лошадь по привычке медленно шла вперед, покамест, не чуя над собой человеческой руки, и вовсе не остановилась, чтобы сорвать с обочины несколько пучков овсяницы. Со стороны Вересковой Пустоши послышался шорох. Лошадь испуганно вздрогнула и, забыв про голод, резво побежала вперед.

***

Почему так сильно болит голова? Поляна приподнялась на четвереньки и села на землю, изумленно осматриваясь. Темно-то как… И холодно! Видно, пролежала здесь всю ночь. Но скоро рассветет и она пойдет домой. Токмо в какой стороне ее дом?

Вместе с алой полоской рассвета с севера наползала сизая пелена тумана. Поляна затравленно огляделась вокруг и обняла себя за плечи. Как же холодно! Неподалеку что-то хлюпнуло и забулькало. Она настороженно посмотрела направо. Но разве разглядишь что-нибудь в такой мгле?

Кожа на руках против воли ощетинилась волосками. С северной стороны дороги что-то двигалось и с чавканьем подползало все ближе.

Поляна, не сумев подняться на ноги, поползла. Обдирая руки и ноги, она ползла так быстро, насколько позволяла путающаяся в ногах рубаха. Ничего не видя впереди и зажмурив глаза от страха, она наощупь пробиралась к востоку. Однако было поздно. Дикое болото уже учуяло запах человеческой крови. Оно жадно закружило вокруг, подползая все ближе и замыкая смертельный круг…

Глава 24

Третий день над полями дул суховей. Нес он горячий воздух и крошечные песчинки из далеких аравийских пустынь. Песок скрипел на зубах и тонкой корочкой прилипал к потным телам.

Данко каждый день ходил на поля и с тоской смотрел, как засыхает на корню молодая пшеница. В низинах еще держится, а новая делянка, что посадили на холме, печально шелестит пожелтевшими стеблями. Последний дождь был две седмицы назад. Ежели и дальше так пойдет, быть беде…

Он оборвал стебелек и растер в ладони. Одна труха. Зря они посеялись так высоко. Прошлый год был дождливый, и буйно зеленела здесь луговая зелень. Кто же мог подумать, что все так быстро переменится…

По пыльной дороге, прихрамывая, шел человек. Данко вздохнул. Не хотел он, чтобы приходил сюда Драговит. Зачем мучить старое сердце.

— Как же это? — с растерянностью посмотрел на него тесть. — Неужто не оправится?

— Посохло все, — стряхнул он с ладони пересохший стебелек.

— А ежели дождь? — с надеждой посмотрел на него Драговит.

— Мертвому уже не вернуться к жизни, — присел на пригорок Данко. Тоскливо на душе. Хотел бы поддержать старика, а что тут скажешь…

— На ярмарку завтра? — спросил Драговит, присаживаясь рядом.

— Нет, — мотнул головой Данко. — Обождем покамест. Хоть и богато посеяно по низинам, а ежели и дальше так пойдет?

— Неужто думаешь ты, что весь урожай потеряем? — ужаснулся Драговит.

— Весь, не весь, а даже половины нам нельзя потерять, — пробормотал Данко. — Прошлый год богатый был, токмо продали много. Нам о себе подумать надобно, а серебро еще успеем заработать.

Ветер, затихший было, кинул в лицо горсть сухой земли. Драговит закашлялся, прикрывая лицо ладонями.

— Пойдем домой, — подал ему руку Данко. — Здесь нам делать больше нечего.

***

Мало народа на торговой площади. Жарко. Жалеет селянин в такое пекло гнать по пыльной дороге волов и сидит, забившись в свою нору, пережидая знойные времена.

Вавила сидел на земле, прячась в тени прилавка. Ишь ты, разыгрался южный ветер! А ведь на руку ему это… Даже погода на его стороне. Чудно!

— Может, кваску? — предложил ему новый дружок. — Все едино покупателя сегодня не дождемся.

— Можно и кваску! — ощерился Вавила. — С самого утра дует. Песок уже на зубах скрипит.

— Не помню, чтобы так долго не было дождя, — пробормотал Первуша, зачерпывая из бочонка теплый квас. — Это за какие грехи на нас такая напасть?

— Мы народ простой, — поддакнул Вавила, принимая ковш. — Живем мирно, богов не гневим.

— Зерновые ряды уже который день пустые стоят, — поделился своей тревогой товарищ. — Знать, плохо все в полях, коли зерно придерживают селяне. А я-то и прикупить не успел. Нового урожая ждал.

— Может, и не будет его, нового урожая-то, — прихлебывая квас, подкинул дровишек Вавила.

— Чур тебя! — замахал на него руками Первуша. — Страсти такие рассказываешь! У селян, поди, в амбарах запасы до самого верха еще с прошлого года стоят.

— Слыхал я такое, что мышей развелось немеряно, — тонко усмехнулся Вавила. — А все оттого, что поселились на юге северные ведьмы…

— О чем ты? — нахмурился Первуша. — Уж не о семье Данко ты гутаришь?

Вавила неопределенно пожал плечами.

— Ты это брось, — сердито сказал торговец. — Жена Данко и ее сестра немало жизней прошлой осенью спасла, когда гуляла по селениям грудница. Ни для кого не жалели они лечебных кореньев и трав. Знахарки они, а не ведьмы.

— Как знать, — хмыкнул Вавила и отодвинулся подальше в пыльную тень. Понял, что первый выстрел прошел мимо. Слишком близок Первуша с Траяном и Данко. Этот не сдаст.

***

Светлана шла прямая, словно палку проглотила. В руках корзина, а в глазах — тихая, скрытая под ликом равнодушия, злость.

Вот, вроде, все наладилось и поласковее с ней стал Данко, но пришел зной и принес с собой тревогу. И снова младшая жена забыта. Ищет Данко утешения и совета за столом у старшей.

Облизнув сохнущие на ветру губы, Светлана бросила угрюмый взгляд в сторону домика соперницы. Тишина. Опять ушли в овраг? Плечи ее немного опустились. Выдохнула грудь скованное внутри дыхание, и немного разжались стиснутые зубы. Хорошо, что нет рядом сестер. Трудно ей видеть их спокойные лица. Будто и не происходит в их жизни ничего дурного, ежели каждый раз готовы подарить они этому миру ласковую улыбку.

Чем ближе к реке, тем громче голоса. Плещутся на мелководье дети, а чуть дальше стирает белье Ожана. Светлана с облегчением улыбнулась. Одна лишь Ожана стала для нее подругой и утешением. Как не стало рядом Рады, все чаще искала она общества смешливой северянки, да и по возрасту они больше подходили.

— А где Богдана? — против воли вырвался вопрос.

— Да вот токмо здесь была, — кивнула Ожана на корзину с рубахами. — За мыльным корнем в дом побежала.

— Нет, — помотала головой Светлана и собиралась было повернуться и бежать домой, но путь был отрезан. Приветливо улыбаясь, по каменистой дорожке спускалась Богдана.

— Ты чего? — удивленно посмотрела на нее подружка.

— Ничего, — пробормотала Светлана и плюхнула корзину на берег. Злость, до этого тихо дремавшая в груди, на этот раз проснулась и плеснула в лицо краской гнева. Неужто мучение ей это на веки вечные? Одной ниточкой теперь повязана она с проклятой северянкой. Одно хорошо, что не приходится жить под одной крышей.

Богдана прошла мимо, слегка кивнув в приветствии. Ишь как напряглась спина у бедняжки! Не рада, ой не рада видеть ее Светлана. А куда деваться? Река одна, а белья у каждой полная корзина.

— Как мальчики? — мягко спросила Богдана.

— Спят покамест, — буркнула соседка.

— Молоко козье пьют? — продолжила она.

— А как же, пьют, — заиграла на губах злая усмешка. — Чай, двое ребят у меня, да все в батюшку, крепкие телом.

— Да, — сомкнулась рука Богданы на грязной рубахе.

— А ты когда же? — распрямилась Светлана и бросила насмешливый взгляд на живот. — Почти каждую ночь у тебя, а ты все пустая ходишь.

Богдана вздрогнула, чувствуя, как пронзила грудь острая боль. Побледнела.

— Зачем ты так? — с укором спросила Ожана.

— А что я такого сказала? — притворилась удивленной Светлана.

— Разве не ведомо тебе, что не могу иметь я детей? — справилась с собой Богдана.

Ясный взгляд серых глаз смотрел насквозь, поневоле заставляя стыдиться. Светлана отвернулась и вытащила из корзины детскую рубашонку. Говорить больше не хотелось.

***

Верея присела на гладкие камни. Пока дошли, задохнулась вся. Хорошо в овражке, прохладно. Отчего нельзя остаться здесь и жить? Тяжело болотным сестрам на поверхности…

Веда брякнулась рядом и склонилась над ногами, ощупывая ступни.

— Ты чего это? — с любопытством глянула она на ноги девочки. Взрослеет Веда, вот уже и ее стопы по-детски узкие раздаются вширь. Скоро будет стесняться на речке купаться. Драговитовы парнишки приметливые, засмеют.

— А почему у нас такие ноги? — вздохнула Веда.

— Какие? — задумчиво посмотрела на нее Верея.

— Некрасивые, — грустно ответила девочка. — Нынче жарко, решила я босая идти, а они с каждым шагом все шире. Приходится под рубахой прятать.

— Мы другие, Веда, — осторожно сказала старшая. — Ты же знаешь. Мы люди, живущие на болотах.

— А почему мы такие? — не унималась девочка.

— Кабы я знала, — вздохнула Верея. — Говорят, пошло это от нашего предка Некраса Болотника. Вроде как болезнь он подхватил, когда блуждал на Диких Топях. С тех пор мы травы знаем и к болоту душой тянемся. Это все, что я знаю.

— Мне тяжело среди людей, — глухо сказала девочка. — Дядька Драговит сказал, что скоро замуж меня отдавать, а я не хочу. Мне нельзя далеко от вас уходить. Молчан, когда услышал, плакал. Идан тоже.

— Никто не заставит тебя выйти замуж, ежели ты сама этого не захочешь, — терпеливо улыбнулась Верея. — Да и юна ты еще, чтобы думать об этом. А с Драговитом я поговорю, чтобы не пугал тебя раньше времени.

— Он не любит меня, — призналась Веда. — И маму тоже. Хочет, чтобы мы сгинули.

— Это он тебе так сказал? — нахмурилась старшая.

— Нет, — мотнула головой Веда, — но я видела это в его глазах.

***

К вечеру пыль осела и явила миру алый закат. Драговит выглянул из землянки и с удовольствием вдохнул холодеющий к ночи воздух. Неужто кончилась мука?

Не сидится дома, но и к дочери идти не хочется. Снова плаксива она, да сердита. А чем он может помочь? Как ни крути, а прав был Данко, когда сказал, что у него две жены.

За околицей было тихо. Сыновья еще часом назад ушли рыбалить на тихую заводь, остальные вечеряли, видно. Он вспомнил, что давно уже не ходил на ручей, где обычно собирали по осени бруснику. Рано еще для ягод, значит, не встретит он там потерявших дорогу селянок. Тесно ему в доме и не хочется видеть людей.

— Светлана? — заглянул он к дочери.

— Ась? — послышался из глубины гнусавый, будто простуженный голос.

Снова плакала, видно… Драговит вздохнул и поморщился. Чем подсобить ее горю? Хотел было зайти, да токмо не осталось в нем сил видеть несчастные глаза. Светлана должна смириться и принять свою судьбу. Иначе и дальше будет обходить ее дом Данко, забывая о том, что есть у него младшая жена.

— Я на ручей пойду, — смущенно пробормотал он. — Душно мне в доме, хочу молодость вспомнить и переночевать на берегу у костра. Мальчишек покорми с утра.

— Сами не маленькие, — фыркнула Светлана.

— И то верно, — не стал спорить отец и захромал к воротам.

***

Под толстой шапкой из пепла дотлевали уголья. Драговит лежал на песчаном берегу и любовался на мерцающие в темноте звезды. Теплая ночь, непривычно теплая… Даже накидки с собой не захватил — без надобности.

Прикрыл глаза на мгновение и вроде как уснул, а слышно рядом шорохи. Значит, нет? Али сон этот наяву?

— Каждый день плачет твоя дочь, — присел у кострища худой человек.

— Откуда ты знаешь? — приоткрыл сонные глаза Драговит. Не удивился, нет. Это ведь сон!

— Я все знаю, — усмехнулся Вавила. — Ибо вижу далеко!

— Я не могу ей помочь, — вздохнул Драговит. — Я пытался.

— Не будет ей жизни, покуда живут в твоем доме северянки, — прилег рядом Вавила и зашептал прямо в ухо. — Болотных ведьм надобно извести, и тогда Светлана вздохнет свободно.

— Как же я их изведу? — сонно вздохнул Драговит.

— Не будет болота — не станет и ведьм, — прошелестел демон. — Перекрой ручей выше по течению, и все переменится. А не справишься один — я в помощь тебе людей верных пришлю…

Глава 25

Тонкие, изящные пальцы подцепили с земли старенькие порты и грязную рубаху. Марена мельком глянула на то, что осталось от гостя, и кинула тряпки в пылающий огонь. Отряхнула брезгливо руки и повернулась к коню, привязанному к кусту орешника. Тот беспокойно переступал копытами. В воздухе пахло смертью, и ему это не нравилось.

— Теперь твоя очередь, голубчик, — пропела ведьма и протянула руки.

Конь испуганно заржал и взвился на дыбы.

— Смотри-ка, какой буйный, — недовольно проворчала Марена себе под нос.

Шумное дыхание и прижатые от страха уши стали ей ответом.

Она отошла в сторону, надеясь, что конь хоть немного успокоится. Ей токмо дланью его коснуться, и животное само склонит перед ней свою гривастую голову.

Однако дело было не таким простым, как казалось ей поначалу. Стоило ей поднять ногу, как конь скалил крупные зубы, угрожая укусить, ежели ведьма приблизится еще хоть на шажок.

Марена раздосадованно топнула. Проклятье! Ей нужно мясо, очень много мяса для той, что живет в пещере. Почему она не додумалась сначала подчинить своей воле коня, а уж опосля заняться худосочным мальчишкой? Неужто не могла сдержать свой голод?

Сжав зубы, она сделала решительный шаг вперед, намереваясь в этот раз добиться своей цели. Ведьма была быстрой, но обезумевшее от страха животное оказалось быстрее. Копыто с силой ударило в грудь, отбросив ее в сторону, словно мешок с рухлядью.

Еще один отчаянный рывок, и буланый конь сорвался с привязи, не дожидаясь, покамест ведьма снова придет в себя.

***

Вышел Боривой за околицу и даже не оглянулся ни разу. Старый Ждан стоял у самых ворот и держал поводья гривастого коня. И на него ни разу не взглянул деревенский немой. Протянул руку и повел гнедого за собой, а лицо словно затуманилось.

Бежит от бревенчатого частокола несколько дорог, но Боривою не надо искать следов, которые так тщательно пыталась укрыть Веданка. Он знал, в какую сторону держит путь зеленоглазая ведьма из рода Некраса Болотника. На север!

Однако к северным болотам ведет две дороги. Веданка не посмела бы поехать по той, что избрал Третьяк, значит, осталась вторая, что вела к северо-западу.

Одна надежда на быстроногого скакуна, ведь уже целые сутки пути между ними. Догонит ли?

Чернята, немного оправившись, выплеснул ведьминское зелье за порог. Хотел проводить брата, да тот не позволил. Украдкой доковылял до ворот и стоял в проеме калитки, провожая взглядом удаляющуюся тень. Пусто на душе… А ну как не вернется? Как быть, ежели околдует его ведьма и уведет за собой в непроходимые болота?

— Чего загрустил? — усмехнулся старый Ждан. Пришел в себя старик и снова смело смотрит перед собой. Так и не понял он, в чем была его вина, да и не особо пытался.

— Как я теперь без него, Ждан? — с тоской посмотрел Чернята на сморщенное лицо конюха.

— Как и все мы, — осветила черты добрая улыбка. — Найди в себе стержень. Ты как подрубленное дерево клонишься в сторону. Пора тянуться к свету без оглядки на брата.

— Откуда ты знаешь, старый? — устало прикрыл глаза Чернята.

— Живу давно, — вздохнул конюх и подошел ближе. — Обопрись-ка, я тебя до дома доведу. Ишь, вспотел как.

Разговаривая с ним, как с малым дитем, отвел старый Ждан до дома осиротевшего Черняту и уложил в постель. Присел рядом и сказал:

— Ты не бойся, друже. Ушел твой брат, верно. Однако ж мы-то остались. Ежели совсем тяжело тебе одному идти прямо и не шататься, тогда я стану твоей опорой!

***

Все поле пылало походными кострами. Вольно шли до этих мест воины Третьяка, да токмо воля их за брошенной деревней Умира заканчивается. Дальше пойдут по чужой земле, где под каждым кустиком может притаиться враг. Поэтому и пировали широко, бахвалились друг перед другом, не желая показать сидевшего в груди страха.

Да, много их, всем это известно, однако и у Невзора людей немало. А воинам Третьяка, словно слепым котятам, придется пробираться наощупь. Никто ранее по этим дорогам не ходил и пути не знает.

Зоран с любопытством бродил по заброшенной деревне. Добротно все здесь устроил Умир, и поля еще не успели зарасти дикой порослью. А что, ежели испросить у Третьяка разрешения занять эту деревеньку? Людей много у него, тесно им в селении Деяна Метелицы. Глубоко в лес не хочется уходить Зорану, а это местечко как раз то, что нужно. Встанет он тут маленьким князьком и будет сам себе хозяин!

— Какой дорогой пойдем? — подошел сбоку Златан. Неожиданно подошел, словно подкрался. Зоран вздрогнул и замахал руками:

— Какого черта ты со стороны правого глаза подкрадываешься?

Златан, недавно еще в его дружине, не успел запомнить, что в одном из последних боев повредили глаз воеводе.

— Люди волнуются, — проворчал Златан. Его невысокая, коренастая фигура едва ли по плечу могучему Зорану, а все же уважали в дружине, несмотря на то, что новенький.

— Сам как мыслишь? — присел на выбеленное от старости бревно Зоран и уставился на медленно текущую речушку. Не знает она, что скоро предстоит им жестокий бой. Течет себе и нет ей дела до хлопотливых муравьев, что жгут на ее берегах походные костры. Не хотелось думать Зорану о том, что предстоит. Одно дело — зажать в клешни одинокую деревушку, совсем другое — вступить в битву с равной по силе ратью. Хорошо было бродить у околицы и мечтать о будущем, нет, пришел этот бес и все мысли в кашу.

— Три дороги идут к северу, — пробасил Златан. — Ежели взять к востоку, то к Пустоше выйдем, на самый край. Крюк это, да. Зато в тыл зайдем. Коли Невзор не струсил и не сидит у себя на озере, тогда вышел он к передним рубежам, чтобы соседей прикрыть. А мы тем временем его гнездо и разорим, и со спины ударим!

Зоран хмыкнул. Заманчиво, да токмо риск большой. Что ежели Невзор в деревне своей сидит? Огнем нельзя, леса кругом. Сами же в том кипящем котле, в котором хотели сварить своих врагов, и погибнут. А без помощи огненного петуха не справиться. Невзор под защитой стен будет сидеть. Стрел заготовил немало. Зря положит дружину Зоран и вернется домой с пустым мешком.

— А ежели дома, за стенами схоронился? — спросил воевода.

— И чего? — заиграла на губах воина гаденькая усмешка. — Коли так, мы тоже не лыком шиты. Развернемся и домой пойдем. Токмо по пути всех его дружков по одному перещелкаем. Деревеньки-то по всему лесу разбросаны. Что на это скажешь?

— Хитер, — одобрительно кивнул Зоран. — Мысль твоя, поэтому иди и сам скажи людям. А я перед Третьяком за тебя замолвлю слово доброе. Заслужил!

***

Мила вздохнула и поднесла ближе к глазам рубаху сестры. Опять весь подол в зеленых пятнах. Что же она на карачках по лесу ползает?

— Неждана! — сердито позвала Мила.

— Чего? — недовольно заворочалась на лежанке сестра.

— Отчего рубаха твоя снова в грязи? — не удержалась она от упрека.

— В засаде сидела, — неохотно ответила Неждана.

— В какой еще засаде? — раздосадованная рука кинула рубаху обратно в кучу грязного белья.

— У тебя порты чистые есть? — спустила она на пол голые ноги.

— Порты? — изумленно посмотрела на нее сестра.

— Ну да, — кивнула Неждана, приглаживая растрепанные волосы. — В рубахе неудобно по земле ползать и на дереве сидеть.

— Тебе нравится позорить меня перед подругами? — всплеснула руками Мила. — Почему ты не такая, как все? Зачем держишь при себе дикого зверя?

— Янислав просил меня тебя защитить, — прошлепала Неждана к столу и глотнула молока прямо из кувшина. Сунула в рот кусок теплой лепешки и пробормотала с набитым ртом: — Поэтому найди мне порты и мужскую рубаху.

Мила, как подрубленная, опустилась на скамью. Неужто сбываются ее самые жуткие страхи? Зачем ей муж, коли не может он ее оборонить? Снова с болезненным отвращением подумалось об уродливом огрызке вместо уха.

***

Скрип колеса становился все громче. Веданка обеспокоенно глянула на бредущую впереди лошадь и спрыгнула с телеги. Три колеса бежали ровно, а одно немного ерзало на оси и болталось.

Веданка наморщила конопатый нос и пожала плечами. Она ничего в этом не понимает… Однако колесо с каждой верстой скрипит все сильнее. Это она уже давно приметила.

Осталось-то всего несколько верст до Вересковой Пустоши. А там она сумеет докричаться до Марены.

Еще один поворот скрипучего колеса, и она не выдержала. По всему видно, что колесо вот-вот сорвется с оси. Схватившись за поводья, Веданка остановила лошадь и глянула на телегу. Может, сдюжит он и донесет детей на руках?

Из вороха сена на нее смотрели две любопытные мордашки. А зачем на руках? Они же не младенцы, сами ножками пойдут.

Зелье беспамятства помогло мальчикам на время забыть о матери, и стали они послушными игрушками в руках молодой ведьмы. Кабы знали, куда ведет, не улыбались бы Веданке так трогательно и ласково.

— Слезайте с телеги, — протянула она руки, — давай-ка помогу.

— А куда мы идем? — прошепелявил Бран. Он был на несколько минут постарше и чуток боевитее своего брата. Тур пыхтел и полз следом.

Веданка с невольной улыбкой оглядела вихрастые головы. Этой весной дали им имена. Хоть и рано, а отец настоял. Токмо зачем они им? Кольнуло где-то глубоко острие сожаления, но Веданка справилась и придавила ее твердой рукой. Умолкла жалость, сошла с губ и непрошенная улыбка. Она просто делает то, что должна. На этой земле больше не будут ходить сыновья Третьяка.

***

Завозилась на земле и со стоном приподняла голову Марена. Обвела мутным взглядом опустевшую поляну. Вырвался, поганец!

Тронув грудь, нащупала что-то горячее и липкое. Сочилась кровь из раны, оставленной копытом, и жутко болела сломанная ключица. Ведьма приложила ладонь к плечу, заставляя рану замолчать. Несколько мгновений — и затихло болезненное биение, а Марена, покачиваясь, поднялась на ноги.

Придет время, и ей не нужно будет касание, чтобы подчинить себе дикую животину. Сами придут на ее зов, ежели потребуется. Без визга и стона пойдут в огонь, коли прикажет им всемогущая ведьма. Но это будет еще не скоро, а сейчас она должна срочно найти, чем подкрепиться. Лечение вытянуло из нее много так нужных ей сил. Жаль, что не приказала она Третьяку, чтобы оставил заодно и мамашу. Все едино Поляна ему нужна.

Что-то неслось по воздуху, такое волнующее и знакомое. Далекий зов, который щекотал ноздри и требовал ответить. Кто это? Неужто Веданка?

Марена шустрой ящерицей взобралась по склону и принюхалась. Так и есть. Отчаянно бьется где-то на юге слабый голос. Решилась-таки отдать должок молодая ведьмочка и освободиться от ее власти... Вот, глупая! Кто же ее теперь отпустит, когда она доказала свою пользу? Наивная девица и не ведает, в чьи сети она попала и как крепко в них запуталась. Чем больше она будет отдавать, тем глубже завязнут ноги.

А ведь способная! Как ловко обдурила она Третьяка и подсунула ему дочь вместо сына. Жаль, что на месте Веданки не оказался толковый парень. Ей нужен ведьмак, позарез нужен. Сильный и не гнушающийся темнотой. Тот, кто станет ей долгожданным мужем и отцом ее сына!

Но все это случится потом, а сейчас она выходит на поиск. Зов бился в воздухе тонкой ниточкой, то пропадая, то вновь проявляясь запахом еловой хвои. Слишком уж далеко от нее юная ведьма, чтобы указать верный путь.

Глава 26

Второй день подбирается к полудню, а он так и не нашел Веданку. Петляет дорога по ельнику, и скоро уже появятся первые березы. Неужто опоздал?

Боривой спешился и повел усталого коня шагом. Не могла она уйти за Пустошь. Неподалеку где-то.

Снова вильнула дорога, и, словно в ответ на его мысли, коротко заржала лошадь. Боривой бросил повод и побежал вперед, зная, что гнедой пойдет следом.

Пузатая лошаденка терпеливо ждала Веданку, пугливо прижимая уши и тревожно оглядываясь по сторонам. Не ведала она, что та бросила ее, не удосужившись выпрячь.

— Вот ты где, милая, — погладил он ее по дрожащей шее. — А где же хозяйка твоя?

Лошадь двинулась немного вперед, и колесо со скрипом провернулось, готовое слететь с оси.

— Вот оно что, — понятливо кивнул Боривой. — Это дело поправимое. Погоди-ка!

Хоть и ни разу не раскрыл он уст, а коняшка по глазам поняла, что нет резона бояться этого странного человека. Не обидит.

Опытные руки ощупали колесо. Еще немного продержится, однако времени у него нет с телегой возиться. Выпрячь лошадь будет вернее.

Он знал, что Веданка не могла уйти далеко. Двое детей на руках, ножки коротенькие. Много ли пройдут?

Шел он быстрым, сноровистым шагом. Следом за ним брели лошади, то и дело отвлекаясь на призывно зеленеющие злаки.

Веданка стояла на пригорке и что-то сосредоточенно бормотала себе под нос. Знала, что не дойдут сами дети, а донести — рук не хватит. Поэтому-то и расплела свои косы раньше времени, высвобождая спящие под прядями силы. Раз за разом она посылала на север свой зов, надеясь, что Марена услышит. Встали дыбом волосы. Сияли каплями изумрудов глаза.

Мальчики беспечно играли у ее ног, даже и не подозревая, что беда уже делает первые шаги и ползет неотвратимо, чтобы отнять их маленькие жизни.

— Веданка! — голос его, чужой этому миру, снова проснулся.

Другой бы и не докричался до поглощенной своим непростым делом ведьмы, а его негромкое слово село на плечо и прошептало в самое ухо:

— Вернись!

Ведьма замотала головой, озираясь по сторонам. Силой вытащил из морока. Кто?

— Боривой? — посмотрела она на него теряющими зелень глазами. — Зачем ты здесь? Ты снова говоришь?

— Не делай этого, Веданка! — лицо его сияло внутренним светом.

— Поздно уже, — склонила она голову. — Я должна. Обещалась. Не знаешь ты моей жизни.

— А ты расскажи, — нелегко словам выходить из горла, но Боривой старался, зная, что лишь так услышит его сейчас ведьма. Закрылось ее сердце, и иначе не достучаться.

— Она всему научила меня, — опустилась на пригорок Веданка. — Братец мой при смерти был. Его на ноги подняла, но взамен потребовала плату: мальчика до пяти лет. Я согласилась.

Боривой помолчал, глядя на сыновей Третьяка, ковыряющих щепкой норку лесного зверька. Он должен ее переубедить, но как?

— Пойдем со мной! — протянул он руку. — Мы уйдем к востоку. Ты найдешь покой. Я построю для нас дом.

— Зачем я тебе такая? — обвела она себя рукой. — Знаю, что не люба тебе.

Боривой ласково улыбнулся:

— Нужна, раз пришел!

— Поздно, Боривой, — прошептала она. В сердце ее давно угасла ненависть к тем, кто сгубил ее род. Не осталось зла ни для кого, кроме Третьяка. Всех хотелось убить поначалу. Запереть ворота и поджечь смолистый частокол. А нынче лишь пустота в душе, да дотлевающие уголья.

— Нет, — мотнул головой упрямый воин.

— Она уже идет, — закрыла глаза Веданка и прислушалась к дыханию ветра.

— Мы успеем, — присел он рядом. — Просто дай мне руку.

Веданка сжала губы и мотнула головой. Она даже не будет смотреть на протянутую ладонь. Коснись он ее еще раз, и все пойдет прахом, а она поклялась отомстить!

***

Некрас поежился. Тревогой пахнет воздух. Он втянул воздух и высунул кончик языка, чтобы распробовать получше. Зов! Он слышит ведьминский зов! Но кто это?

Ведьмак в недоумении почесал затылок. Славяна? Нет! Сговорились они, что будет ждать его и сидеть тихо, покамест не уляжется буря. Знал, что хочет помочь, да не хотел впутывать.

Как же быть? И пост свой покинуть нельзя, однако ведь и на зов требует откликнуться душа…

Снова прислушался. Молчат, расставленные к югу, ловушки и караульная сеть. Верно, далеко еще люди. Рискнуть?

Над головой пролетела хлопотливая сорока, заглянула в глаза. Села на ветку без привычного стрекота. Черные бусины блестящих глаз смотрели прямо в душу. Ведьмак кивнул. Раз уж духи леса просят вмешаться, значит, дело совсем худо!

Слабая ниточка зова порвалась, рассыпаясь по лесу обрывками паутины. Но он уже знал, куда идти. Недалеко это, на дороге, бегущей по восточному краю Вересковой Пустоши.

Приближалась с севера и другая сила, но ведьмак, занятый своими мыслями, ее не заметил. Оседлав сивогривого, он погнал коня по южному краю пустоши, надеясь вскоре встретиться с той, кто так отчаянно звала.

***

Марена злобно зашипела. Узнала того, кто промчался мимо. Неужто он тоже услышал голос маленькой ведьмы?

Жаль, что не успела еще хорошо освоиться она в искусстве перевертыша. Легко принимала облик ящерицы, змеи и паучихи, и обратиться бы ей сегодня быстроногой ланью, да не знала как. Брезговала она травоядными, да и волчицей пренебрегла. Выходит, что зря...

Хищный зверь поможет ей добыть мясо, которое давно ждет та, что живет в пещерах. Ничего! Как закончит она с этим дельцем, у нее появится много свободного времени.

Задрав рубаху выше колен, Марена вошла в мутную воду. Болото, окружающее топь, местами превращалось в мелкий пруд, едва достающий до колена. Некогда ей искать топкую переправу, и так пройдет.

По ведьминской своей доле не имела Марена ели-заступницы в болотной долине. Никто не подарил ей серебристых нитей, чтобы сплести покров, поэтому не скрыться от зорких глаз Некраса, ежели попадется ему на глаза.

Перебежав через узкую лесную дорогу, она схоронилась за смолистыми стволами могучего бора. Коли не услышал зова и свернет к северу, она успеет перехватить Веданку. А ежели нет, и расскажет та о ведьминском уговоре, тогда не видать молодой ведьме спокойной жизни. Марена ее со свету сживет!

***

Они сидели молча. Снова ушел на глубину, потеряв надежду, голос Боривоя. Веданка упрямо отворачивалась, чтобы не видеть укора в голубых глазах. Что он от нее хочет? Марена уже идет, и лучше бы ему тоже уйти, покамест не стало совсем поздно.

Знала Веданка, что может приказать ему вернуться домой, но отчего-то медлила, тайно радуясь возникшей между ними теплоте. Можно было услышать его тихое дыхание, настолько близко он сидел. Наклони голову — и коснешься прядью распущенных волос.

Никогда раньше не позволял Боривой подойти к ней на расстояние вытянутой руки. Кроме той ночи, когда спасаясь от холода, она сама забралась под его накидку. Отчего не сказал раньше всего, что хотел? Может, и переменилась бы она.

— Тебе уходить надобно, — тихо сказала Веданка. — Она скоро придет. Не пощадит.

— Нет, — мотнул головой Боривой.

— Упрямый, — фыркнула ведьма. — Не чуешь беды? Марена тебя одним взглядом убить может.

— Я не могу уйти без тебя, — шепнул внутри его голос. — Давай заберем детей и уйдем на восток. Будем жить как одна семья. И ты не возьмешь на себя греха.

Веданка мотнула головой и прикрыла глаза. Как же он не понимает? Некуда ей идти. Да и не убежать уже. Сама позвала могущественную ведьму, а та услышала.

Тишина-то какая! Открыв глаза, Веданка изумленно посмотрела на Боривоя. Отчего замер он и словно застыл в воздухе? Перевела глаза на детей. И они замерзли ледяными фигурками, неловко склонившись над барсучьей норой. Марена?

Он возник словно из ниоткуда. Подошел и уселся рядом, улыбаясь такими родными серо-зелеными глазами.

— Кто ты? — едва слышно выдохнула юная ведьма и покосилась на Боривоя. Все так же недвижен, будто обратился снежным истуканом. Хочется тронуть пальцем, да страшно. А что, ежели и вправду заледенел?

— Некрас! — улыбнулся ведьмак. — А ты ждала кого-то другого?

— Не ждала, — неуверенно качнула она головой. — Имя у тебя чудное… Одного токмо знала я человека, который носил это имя. Да упокоился он давно.

— Не знал я, что ходит по этим лесам моя родня, — задумчиво посмотрел на нее ведьмак. — Думал, всех извел проклятый Третьяк. Чудо мне лицезреть твое лицо, да токмо грустно, что идешь ты кривой дорогой.

— Откуда ты знаешь? — ощетинилась Веданка. Не поверила его словам. Обманка перед ней, а не человек.

— Что-то услышал, покамест в кустах стоял, — посмотрел он на Боривоя. — О другом догадался.

— Почему они замерзли? — кивнула ведьма на неподвижные фигуры.

— Я остановил время, чтобы задержать Марену, — посерьезнело его лицо. — Но долго удерживать не смогу.

— Зачем ты пришел? — хмуро спросила она.

— Ты должна остановиться, Веданка! — строго сказал Некрас. — Покамест не переступила черты, не убила человека, все тебе простится. Отдашь детей Марене — завязнешь так, что не выбраться. Навеки вечные останешься на темной стороне и будешь проклята всем ведовским родом.

— Что же мне делать? — прошептала она, обхватив голову руками.

— Уходи на восток с мужем, — сказал ведьмак, — очень далеко на восток. Там пустые земли и мало людей. А дальше судьба укажет тебе путь!

— Он не муж мне, — покачала она головой.

— Тогда станет им, — улыбнулся Некрас. — Боривой — особенный человек. Кому, как не ему, стать мужем ведьмы?

— А почему? — с любопытством спросила она. — Почему он такой? Отчего не раскрывает он рта, а я все равно слышу его?

— Выпало на его долю стать совестью и глазами своего рода, — заглянул Некрас в неподвижное лицо воина. — Когда человек много говорит, он теряет способность слышать. А беседует он с тобой сердцем. Лишь те, кто дороги ему, могут услышать внутренний голос Боривоя. Раз довелось вам встретиться, значит, была ты ему предначертана свыше. Не отвергай подарка небес!

— Она рядом, — опустила глаза Веданка. — Нам не успеть. Марена догонит и заберет свое.

— Нет, — окаменело лицо Некраса. — Не бывать тому! Я заберу в пузырь времени всех, кто должен идти с тобой. Мы пройдем по восточному краю Пустоши, а потом Боривой найдет дорогу.

Веданка с сомнением смотрела на своего могущественного предка, но доверие уже прокладывало свою дорожку к давно застывшему сердцу. Он поможет ей выбраться из порочного круга.

— Вот еще, — посмотрел на нее Некрас. — У самого края Пустоши видел я буланого коня, что охранял запряженную кобылкой телегу. Спит в той телеге измученное дитя. Сиротка, видно. Заберите ее с собой!

Глава 27

Ее пальцы тревожно коснулись покрытого сухой корочкой камня. Еще недавно здесь бежала вода, но с каждым днем все мельче становится ручей. Неужто это летний зной так жадно пьет воду?

Богдана бросила короткий взгляд на изумрудный ковер из мха, защищающий болото. Гулко застучало сердце, и задрожали пальцы. Вспомнила она белое лицо Идана и бескровные губы. Ежели спадет вода, долго ли продержится крошечный островок жизненной силы? Уйдет жила под камень, и не достать.

Бежать надобно до деревни. Спросить Молчана, может, видел он сон о нынешнем лете? Жаль, что не овладел он своим даром и не может заглянуть в грядущее, когда есть в том спешная надобность. Должны они собраться вместе и держать совет. Уйдет жила — дети долго не продержатся, да и взрослым тоже придется туго.

Она протянула руки к болоту, призывая дочь. Тишина. Молчит притаившаяся под мшаником жила, не хочет попусту тратить свои силы.

Богдана торопливо стянула с ног лыковые лапти и ступила босой ногой в топкую грязь. Трясина привычно приняла ее, пружиня под ногой, но не чует она теплого биения материнской жилы.

Бросившись на колени, Богдана поползла к центру, разгребая мох растопыренными пальцами и заглядывая в темную глубину. Лишь ближе к каменной стене оврага нащупала она выступающий отросток и легла, прижимаясь щекой.

А когда встала на ноги, страшно было на нее смотреть: прилипшая к телу рубаха вся в пятнах тины, мокрые, слипшиеся в сосульки пряди волос позеленели от болотной грязи, а глаза, потерявшие свой изумрудный блеск и дымчатый покой, почернели от горя.

***

Шумела ярмарка. Но то был не обычный хор нестройных голосов покупателей и торговцев, а грозный гул разбуженного пчелиного улья. Еще с самого утра собрались люди за воротами, где стояли редкие возы с пшеницей и сушеной рыбой. Решились-таки некоторые селяне выставить на продажу немного сбереженного с прошлого года зерна, да вот токмо просили дорого. Покупатели ходили несколько дней, присматривались, а потом стали собираться толпой у каждой телеги и стыдить селянина, что пытается нажиться тот на людской беде.

— Ишь ты, щеки наел! — брезгливо ткнула в торговца пальцем высокая женщина.

— Совсем ведь стыд потеряли! — прогудел стоящий рядом старик.

— Да что с ним говорить! — визгливо прыгал рядом тощий мужичонка. — Разобрали каждый по мешку, да заплатили обычную цену. Чай, не обеднеет. В амбарах-то, поди, полно еще пшеницы.

— Погоди, — неожиданно выступил из-за спины селянина Вавила, который, как тень, шнырял по торговым рядам, слушал разговоры и раздувал тлеющие угольки.

Люди на мгновение замолчали. Насторожились.

Вавила взобрался верхом на мешки и выставил вперед руки, привлекая внимание:

— Вы можете ограбить этого честного человека, однако надолго ли вам хватит мешка пшеницы? Как скоро снова начнут плакать от голода ваши дети? Разве повинен он в том, что пришла в наши земли засуха?

— Пущай поделится чем есть! — возмущенно загудели люди. — До осени дотянем как-нибудь.

— А что будете делать вы, когда настанет осень, а на ярмарке не будет зерна? — негромко спросил он, зная, что слушают его люди и нет нужды рвать глотку.

— Почему это не будет? — спросила высокая женщина.

— Сразу видно, что горожанка ты и редко бываешь в полях, — усмехнулся Вавила и обратился к селянину. — Скажи ты теперь.

— Высохла пшеница на склонах, — глухо обронил бородатый селянин. — Токмо в низинах еще держится, да и та начинает желтеть. Ходят тучи по краю неба, да все на север относит.

— Слышите, люди? — назидательно поднял палец вверх Вавила. — Ходят кругами дождевые тучи, да токмо ни капли дождя не пролилось, и висит над нами пыльная пелена! А знаете почему?

— Почему? — хмуро спросил старик.

— Все оттого, что поселились среди нас болотные ведьмы, — понизил до шепота свой голос Вавила. — Нужно им питать северные топи, вот и гонят они колдовством своим тучи на север. А что народ в округе с голоду гибнет, им на то наплевать.

— Откуда знать тебе это? — зашумели люди, но некоторые промолчали, темнея лицами. Значит, упало зернышко в благодатную почву.

— Я человек бродячий, — усмехнулся Вавила. — Иными словами, перекати-поле. И носит меня по всему свету. Бывал я в хазарских землях, ходил и по краю северной трясины. Многое видел и знаю. Колдовство творится в дремучих ельниках немыслимое, а корень ему — болотная гниль.

— Наговор на людей легко возвести, да потом не отмоешься, — пробасил старик, отмахиваясь от досужих домыслов.

Расходились по сторонам люди. Видел Вавила, что не удалось убедить на этот раз, но все же шептались между собой некоторые, поглядывая в его сторону. Значит, найдется еще с десяток тех, кто поможет Драговиту пустить ручей по другому руслу.

Из толпы людей следила за ним еще одна пара глаз. Краем уха услышал Траян, что зашла речь о людях севера, и сразу догадался, о ком толкует взобравшийся на воз оборванец. Надо срочно предупредить Данко! Зреет в душах людей темное. Как бы ни случилась беды!

Задыхаясь от волнения, он добежал до своего воза с рыбой, который и распрячь-то не успел, привлеченный шумным собранием в зерновых рядах. Волы перебирали копытами и лениво отмахивали от назойливых насекомых кисточками толстых хвостов. Тоскливо поглядывали в стороны группы деревьев, надеясь, что хозяин отпустит поваляться в тени.

Траян наклонился к младшему брату, сидящему на телеге, и шепнул:

— Один покамест побудь, мне надо срочно доехать до деревни Драговита. Дурное затевают селяне. Мне бы с Данко поговорить.

— Ты же с Драговитом в ссоре! — напомнил брат.

— Не с ним ищу я встречи, — отмахнулся Траян и потянулся к привязанному к телеге коню. — Не продешеви рыбу-то, покуда меня нет.

— А волы? — неуверенно пробормотал брат.

— Я скоро, — бросил Траян короткое слово на прощание и вскочил в седло. Взмыл над трактом столб густой пыли, укрыв собой мчавшегося во весь опор всадника.

***

Над рекой повисла тишина. Попрятались в домах ребятишки и женщины, пережидая зной. Ни одной живой души. Лишь колыхалось на середине реки одинокое суденышко, в котором сидел Дарен и, запустив руки в воду по самые локти, проверял сети.

Хоть и утренний час, а солнце нещадно поливало пересохшую землю жгучими лучами. Сберегая коня, Траян давно спешился и вел его за собой шагом. Хоть и знал, что нет за ним погони, а все равно поминутно оглядывался.

Хоть бы тучка какая прикрыла взмокшую спину. Догадался бы братец отогнать волов в тень осинника, уморятся ведь животины на солнце. Им бы сейчас в грязи валяться, да в речной воде копыта мочить. Зря пришли они сегодня на ярмарку. Предупреждал же отец. Хотя как же это зря? Кабы не услышал он дурного разговора, кто бы еще Данко поехал предупредить?

Он давно приметил Дарена и повел коня к реке по пологому косогору. Учуяв воду, саврасый рванулся вперед и потащил за собой всадника.

— Да погоди ты! — едва удерживая коня, побежал за ним Траян. Уздечка, обмотанная вокруг руки, натянулась струной, волоча за собой хозяина. Конь остановился лишь тогда, когда губы его коснулись воды, с жадностью втягивая живительную влагу.

— Тьфу ты! — выругался Траян, поднимаясь на ноги. — В самую воду уволок, стервец.

Ругался он так, для виду. И сам готов залезть в реку по самую шею и сидеть там до самого вечера. Чудно, что ребятишек нет. Обычно детвора с утра до вечера на реке, а тут тишина.

— Ты чего это? — бросил свои сети и подплыл ближе Дарен. — Искупать решил?

— Ага, — усмехнулся Траян, стягивая с себя рубаху. Наскоро отжав, он снова натянул холодящую спину ткань. Хорошо-то как! Посмотрел на улыбающееся лицо Дарена и, помрачнев, вспомнил.

— Где Данко? — негромко спросил он, словно боялся, что услышат.

— На Песчаные озера еще вчера ушли, — почесал затылок Дарен. — А зачем тебе? Обмелели Песчанки, рыбу руками собирать можно. Взяли с собой соли полпуда, парнишек Драговитовых. Пока все озеро не вычерпают, не успокоятся.

— А Драговит с ними? — поморщился, как от зубной боли, Траян.

— Нет, он каждый день поутру уходит куда-то, — пожал плечами Дарен, — и токмо к ночи возвращается.

— Что же делать? — простонал Траян. — Дурные речи я на ярмарке слышал. Народ волнуется. Хотят в засухе ваших женщин обвинить. Мол, ведьмы они и беду на наши земли накликали.

— Врешь! — побледнел Дарен. Встало перед ним ясное лицо Ожаны, лучистые глаза посмотрели с укором.

— Стал бы я коня по такому пеклу гнать? — вздохнул Траян.

— К Богдане надо идти, — выпрыгнул из лодки Дарен и вытянул ее на берег. — Она подскажет, что делать. К ней даже Данко прислушивается.

***

Бледное лицо сына говорило ей о многом. Слабеет сияние на болоте, а вместе с ней уходит жизнь из хилого тела. К вечеру нужно отвести детей в овраг и взять все, чем может поделиться крохотный отросток уходящей на глубину материнской жилы. Даже ежели начнут землю рыть, не достать. Камень вокруг. Разве сдвинешь его женскими руками?

— Богдана, — заглянула в дом Верея. — Дарен пришел. Дурные вести привез Траян из городища.

— Траян здесь? — на мгновение оживилось ее лицо, но ненадолго. Удивление вспыхнуло и погасло, сменяясь привычным равнодушием. Опустились руки у Богданы. Чует материнское сердце, что недолго протянет Идан, ежели не вернется вода в ручей, питающий болото.

— Ты совсем потухла, — присела рядом с ней Верея.

— Да, — вяло кивнула Богдана. — Нет больше сил бороться. Угасает мой единственный сын, а я бессильна.

— Нет, — обняла ее Верея. — Мы справимся. Сколько напастей свалилось на нашу голову, а ничего, до сих пор живы.

— Живы, — эхом ответила Богдана. — А что Траян? Пожар, что ли, в городище?

— Пожар, — вздохнула Верея, — можно и так сказать. Токмо не городище горит, Богдана, а земля под нашими ногами. На реку бежала воды набрать, когда повстречала Дарена. А как услышала его слова, так сразу ведра на землю побросала.

— Да что же это? — побледнела Богдана и придвинулась ближе к сестре. — Говори уже! Не томи!

— Бродяга по имени Вавила людей в городище мутит, — тихо сказала Верея. — Говорит, что, мол, это мы, болотные ведьмы, дождю не даем пролиться. Уводим все тучи к северным лесам, чтобы не пересохли тамошние топи.

— Вавила? — мучительно наморщился ее лоб. — Имя редкое, но будто слышала его когда-то. Еще в деревне у Бажена жили, помнишь? Отирался около деревеньки бродяга. Уж не тот ли самый?

— Не знаю, — пожала плечами Верея. — Зачем кому-то за нами по всему свету таскаться? Что же у него дела своего нет?

— Там, значит, нас с места согнал, — горестно вздохнула Богдана, — а теперь здесь народ мутит. Не видать нам покоя, Верея. И Данко нет. А, может, и к лучшему это…

— О чем ты? — встревоженно потемнело лицо сестры.

— Я была на болоте вчера, — склонились еще ниже ее плечи. — Жила ушла под камень, токмо один усик остался. Поэтому и Идан третий день не встает. Он самый слабый из нас. Мы должны уйти на север.

— А как же Данко и Милан? — закусила губу Верея.

— Мы умрем, ежели останемся, — положила мать руку на холодный лоб сына. — Все умрем. Сначала дети, а потом уйдем и мы, ежели раньше не поднимут на вилы обозленные селяне. Скажи всем, чтобы собирались. Пора!

— А как же Данко? — снова повторила свой вопрос Верея.

— Я сама толкнула своего мужа к Светлане, — окаменело ее лицо. — Я должна была увести его в северные леса, но позволила забрать себя на юг. А теперь у него дети, а наш сын умирает. Значит, такова моя горькая судьба…

Глава 28

— Данко, — суетился Дарен, помогая жене собраться. — Я должен доехать до озер и сказать Данко.

— Что ты, милый, — коснулась его ладони Ожана. — До Песчанок полдня ходу. А мы как, ежели придут до нас лихие люди?

— Как же быть? — заглянул он в глаза жены.

— Как Богдана сказала, так сделаем, — ответила Ожана. — Уйдем к северу в деревню Бажена Хромого, а как успокоится все, вернемся.

Говорила Ожана быстро, словно ручеек, текли ее слова, да токмо сама им не верила. Все стояли перед ее глазами люди с вилами и факелами в руках. Опять им приходится бежать! Нет им покоя среди людей. Сколько ни помогай, а как придет засуха, али недород, так сразу знахарок, да травниц на костер ведут. Много страху натерпелась в своей коротенькой жизни Ожана, и не было видно ни конца ему, ни края.

— А Данко? — снова вздохнул Дарен, не желая уходить, не попрощавшись с другом.

— Так здесь он нужен покамест, — хлопотливо порхали руки, укладывая в узел одежду. — Трое деток и Драговитовы парнишки под его рукой. Получится у него вырваться на седмицу-другую, сам приедет к отцу в деревню, там и повидаетесь.

— А Верея где? — кинул он взгляд в угол, где возились трое малышей. — Я уже телеги хотело запрягать, а ее нет нигде.

— До оврага пошла, — вздохнула Ожана. Всполошился Дарен, сам на себя не похож. Видно, привык во всем на Данко полагаться, вот и волнуется.

— Разве время сейчас по оврагам ходить? — возмутился Дарен. — Что же она там корзину с кореньями забыла?

— Ты иди, узлы сложи на телегу, да зерна мешок кинь, — терпеливо сказала жена. — А Верея идет уже, поди. У нас лишнего времени нету.

***

Она подползала все ближе, не обращая внимания на тяжелеющий от влаги подол. Глаза ее помнили бескровное лицо Идана. Слишком быстро уходит из него жизнь, теряя связь с животворной жилой.

Будут впереди еще болота, да смогут ли довезти? А ежели и остальные дети чахнуть начнут? Зачем тогда им вообще с места трогаться, ежели не ради спасения детей? Права Богдана, у Данко теперь свой род от корня пошел, а они, стало быть, особняком. Давно ведь уже понятно, что другие они, а все притворяются людьми. Зачем?

Разгребая мох руками, Верея искала кончик жилы, о котором говорила Богдана. Здесь он, не могла жила уйти, не оставив подарка на прощание. Взмокла вся, а не видать нигде зеленоватого свечения, одна черная жижа под руками. Видно, превращается болото в мертвый торфяник, поэтому и несет от него запахом тухлятины и гнили.

Верея села, чтобы перевести дыхание. Час уже ползает, а все бестолку. Взгляд ее упал на валун, около которого еще недавно бежал по камням ручей. Неужто и впрямь пересох? Возможно ли? Вспомнился ей Драговит, который возвращался под вечер, а рубаха вся в глине. Страшно и подумать такое, но ежели замешан в этом Драговит, тогда и правда нет им места в его деревушке. Знать, стали они ему лишними, нахлебницами.

Эта мысль придала ей силы. Речной берег, казавшийся таким гостеприимным, потерял свое очарование. Ежели не рады им в деревне Драговита, значит, и впрямь пришло время уходить.

Ладонь опустилась на мох, отчаянно ощупывая мохнатое покрывало. Она где-то здесь… Верея не умела видеть, как Богдана и Веда, но звала сердцем, призывая ответить.

Тонкий кончик, больше похожий на пучок волос, выглянул в темное окошко криницы и засиял нежной, приветливой зеленью. Верея судорожно вздохнула и подползла ближе. Болотная жила знала, что она придет. Сама не дождалась и ушла под гранитный камень, но оставила сестрам прощальный подарок — колечко, сотканное из свечения своего тела.

Верея нерешительно коснулась темной воды, и тонкие изумрудные волосы оплелись вокруг пальца сияющим локоном. Этого хватит, чтобы осилить дорогу на север.

***

Давно уже утихло шумное городище и разъехались по деревушкам селяне. Беспощадное солнце наконец-то сжалилось и уползло за пелену из рыхлых туч, скопившихся на горизонте.

Снова, как и несколько лет тому назад, покачиваясь на кочках, ехали по пыльной дороге две телеги. А по бокам — два всадника, тревожно поглядывающие по сторонам. Опасались внезапного нападения. Хотя, напрасно. Никто не пришел в деревню Драговита тем знойным днем и не потребовал ответа от тех, кого уже каждая собака в округе называла не иначе, как болотными ведьмами.

С легкой руки Вавилы бежали по плечам людей предвестники ненависти и злобы, растекаясь волной по деревням и заползая в каждый дом. Просачивалась темнота в людские сердца и оседала сомнениями, терпеливо дожидаясь своего часа. Однако сильна еще была память в тех, чьих детей уже не раз спасали ловкие руки знахарок с севера, и не давали эти островки света сумраку захватить души людей полностью. Не на жизнь, а на смерть сражались между собой совесть и страхи, подпитываемые суеверием.

Лицо Богданы почернело. Не оглядываясь на старенький, покосившийся местами частокол, выехала она в путь и теперь, когда уже осталась позади проселочная дорога, а под тележными колесами загрохотал широкий тракт, сидела неподвижно, устремив строгий взгляд вперед. К осиротевшему гнезду вернется Данко, и хотелось плакать, но спрятала она слезы глубоко в груди, а вместо этого посмотрела на голову сына, лежащую на коленях. Идан так и не стал для Данко опорой, а рос в тени матери. Не сбылись их надежды, и сейчас она бежит в тщетной надежде спасти. Довезут ли?

Стиснув зубы, сидела рядом Веда и обнимала примолкшего брата. Молчан тоже терял силы, но еще держался, опираясь на помощь сестры.

Уже сползало солнце к горизонту, когда, проехав несколько десятков верст и оставив мятежное городище далеко позади, съехали всадники и телеги к реке, останавливаясь на ночь.

Верея спрыгнула с телеги и, не мешкая, подошла к сестре. Не удалось им поговорить, когда, запыхавшись, добежала она до деревенских ворот, где давно уже ждали ее запряженные телеги и гарцующие от нетерпения всадники. А теперь пора поделиться тем, что удалось добыть на болоте.

Верея села рядом и заглянула в лицо племянника. Серое лицо и бесцветные губы. Кожа влажная и липкая от испарины. Нет, он еще не ушел в страну теней, но давно перестал бороться. Даже присутствие матери не могло удержать его в подлунном мире — оборвалась незримая связь с болотной жилой, истинным источником текущей по венам жизни.

— Богдана, — шепнула Верея и показала сестре свою руку.

Богдана с изумлением посмотрела на сияющее ласковой зеленью колечко, обхватившее палец сестры.

— Что это? — не смея протянуть руки и дотронуться до манящего свечения, изумленно спросила она.

— Это подарок, который нам оставила жила, — с улыбкой прошептала старшая сестра. — Ты позволишь?

Богдана застыла и, склонившись над сыном, смотрела, как рука сестры опустилась на лоб Идана и скользнула вниз, касаясь губ. Колечко засветилось чуть ярче, и несколько тончайших нитей соскользнули с пальца, стекая на бескровные губы мальчика. Короткий вдох — и изумрудная капля стала частью дыхания, наполнив грудь мальчика глухим, тревожным кашлем.

Богдана испуганно вздрогнула и побледнела. Ему хуже?

Изо рта вырвались хрипы и ошметки серой слизи. Смерть сопротивлялась, не желая покидать тело, которое считала своим, но уже тлели изумрудные огоньки под опущенными веками, и розовело его лицо.

Откашлявшись, Идан наконец-то открыл глаза и прошептал:

— Мама…

***

Драговит не пришел в этот вечер домой. Светлана, бродившая весь вечер, как неприкаянная, по опустевшему берегу, заперла калитку на засов и забилась в свою землянку. Скорчившись в углу постели, она прикрыла детей своим телом, а вскоре и сама задремала.

Деревенька, обычно такая шумная, словно вымерла. Она не спрашивала, куда так спешно отправились болотные сестры. Лишь наблюдала сквозь щелку за тем, как бегают по улочке люди и таскают на телегу узлы с одеждой и припасами. Увидев Траяна, хотела выскочить из дома и расспросить о сестре, да не решилась. Уж больно хмур был рыжий великан.

И куда подевался отец? И до того поздно домой возвращался, а нынче и вовсе не пришел. Заныло сердце предчувствием беды. Но в этот раз не о чем было печалиться Светлане.

Драговит пришел под утро. С первыми лучами солнца, вынырнула из предрассветной мглы его фигура и, прихрамывая, зашагала к воротам. Ткнувшись в запертые ворота, он удивился. Обычно суета уже к этому часу, а тут, как вымерло все. Протянув руку, Драговит стукнул несколько раз в запертую калитку. Стук его был до того неуверенный, что Светлана не сразу расслышала, подумала, что показалось ей это спросонья.

— Отчего тихо так? — спросил он, как токмо отворила калитку заспанная дочь.

— Они ушли, — растерянно пожала плечами Светлана.

— Как ушли? — распахнул непонимающие глаза Драговит. — Куда?

— Не знаю, — помотала она головой. — Траян приехал сначала, а потом забегали все, узлы на телеги покидали и в сторону городища подались.

— А Данко? — затаив дыхание, спросил Драговит.

— Так они еще не успели с Песчанок вернуться, — сказала Светлана. — Женщины с детьми ушли. И Дарен с ними. А ты где задержался, батюшка?

— Я? — захлопал ресницами отец и бросил взгляд на изгвазданную в грязи рубаху. — Да, слыхал на ярмарке, что клад здесь неподалеку зарыт, теперь хожу и копаю.

— Так вот ты где пропадаешь, — не удержала улыбки дочь.

— Да, — криво усмехнулся Драговит. — Втемяшилась дурь на старости лет, вот и бегаю.

Быстро прошмыгнув в калитку, он больше не решался смотреть в лицо дочери. Неужто это его рук дело? Говорил ему тайный голос, что как уйдет болото, тогда уйдут и ведьмы. Значит, сладилось дело? А отчего не рад он? Разве не того хотел?

Драговит медленно шел по кривой улочке и заглядывал во вновь опустевшие дома, где больше не слышно было детского лепета. Сокрушенно качал головой, не в силах удержать вздоха. Нет, не этого он хотел. Мечтал лишь о счастье для своей дочери. А будет ли оно — это счастье?

***

Они пришли к обеду. Их было немного, — всего-то дюжина озлобленных мужчин с топорами в руках, но для крошечной деревеньки и трое воинов — большая угроза. Драговит, пряча за спиной испуганную дочь, выступил вперед.

— Чего вам надобно? — спросил он, с удивлением вглядываясь в знакомые лица селян.

— Где Данко? — выступил вперед мелкий мужичонка.

— На Песчанках он, — нахмурился Драговит. — Зачем понадобился вам Данко?

— Не он нам нужен, — мотнул головой селянин, — а жена его Богдана и ее сестры. Это они накликали на наши земли засуху. Пущай ответят перед честным людом за свои злодеяния.

— Богданы нет, — развел руками Драговит.

— Врешь! — оттолкнул его с дороги рослый торговец Квашня и заглянул в распахнутую калитку. — Здесь они, в доме схоронились.

— Не знаю, чего вам здесь надобно, — с достоинством ответил Драговит, — да токмо еще вечером ушли из деревни северянки. Не веришь, иди и посмотри.

Шумные люди рассыпались по улочке, заглядывая в каждый дом, но везде, кроме жилища Светланы, их встречал погасший очаг и остатки обеда в закопченных горшках. А с запада уже ползли грозовые тучи.

Глава 29

Лишь когда свернула к востоку телега и, осаживая коня, махнул на прощание Боривой, тогда облегченно выдохнул Некрас и повернул обратно. Не чуял он под собой седла и горячих конских боков под ногами. Много сил ушло, слишком много. Сейчас его голыми руками можно взять. Остается надеяться на высшую благодать, что не оставит его без помощи. Ежели выйдут на него сейчас люди Третьяка, ни за что не справиться ему без помощи свыше.

Сейчас бы прилечь и поспать под защитой покрова, но где-то рядом затаилась ведьма. По злобе своей уведет коня, ежели хоть на миг прикроет он глаза. Нет, он должен добраться до своего укромного места, где пропущены промеж ветвей и смолистых стволов караульные сети. Видит их тот, кто ставил, а другому глазу, даже ведьминскому, они неприметны.

Казалось Некрасу, что знал он Марену, но лишь сейчас по-настоящему открылись его глаза. Забрать жизнь маленьких детей? Нет страшнее злодейства, которое может совершить черная душа. Переступила ведьма темные границы, давно переступила, да токмо сейчас стало ему это ведомо. Неужто Ванда не знала? Не ступать ноге Марены по болотным землям, никогда не ступать. Уж он-то об этом позаботится!

По западному краю темнели грозовые тучи, затягивая небо свинцовой пеленой. Лучше бы ему поспешить, ежели хочет он добраться до своего шалашика, не замочив рубахи. Дождь — это хорошо. Он задержит недругов и даст хоть немного времени отдохнуть и собраться с силами.

***

— Тише, — пробормотал Зоран, тревожно оглядываясь. Не по себе воеводе. Никогда еще не ступала его нога по этим землям. Опасались они лесных воинов, которые нещадно гоняли бродяг и не пускали в свои владения чужаков. И не зря опасались.

Златан подошел ближе и тоже замер, прислушиваясь.

— Кукушка к востоку, а так тихо, — тронул он за плечо воеводу.

— Надо бы послать, разведать, — скрежетнул зубами Зоран, чувствуя, как поднимается из глубины тошнотворный страх и начинают дрожать ноги. Неуютно ему в этих лесах и хочется повернуть обратно, но нельзя. Столпились за спиной десятки воинов, мимо них не проскочишь. Он затравленно оглянулся назад, выискивая среди мрачных лиц разведчика.

— Богуша! — хрипло позвал он. — Возьми-ка ты пару надежных людей и осмотритесь. Глубоко уже зашли, пора бы и дозоры выслать. Вы вперед поезжайте, а я с малым отрядом отступлю чутка и тылы прикрою. Златан за старшего.

Ряды воинов раздвинулись, и вперед выступил невысокий, сухощавый человек с цепкими глазами. Кивнул понятливо и коротко свистнул, призывая своих помощников.

Сказал эти слова Зоран и почувствовал, как отступает спутавший его ноги страх. Ежели случится впереди какая заварушка, он всегда успеет схорониться, прикрывшись опытными воинами. Это Златану неведома осторожность и тревога, пущай он свою голову и сложит в случае чего.

— Дождь скоро, — мрачно сказал Златан, задирая голову. В узких прогалах между верхушками сосен клубились темные тучи. — Не лучше ли встать на привал и укрыться от грозы? А потом уж и в поиск выходить.

Зоран обреченно кивнул. Пущай так, лишь бы оттянуть минуту, когда сосновый бор сменит березовая роща, окружающая Вересковую Пустошь. Немало слухов и суеверий ходит об этом дурном месте, и Зоран предпочел бы оказаться позади, чем идти во главе дружины.

***

На дорогу упали первые капли и утонули в пушистой пыли. Третьяк спрыгнул с коня и мельком глянул на потемневшее небо. Успел доехать, значит, боги на его стороне. Такую грозу лучше переждать под крышей, зачерпывая из миски сытную похлебку. Нелегко придется тем, кто остался в лесу. На мгновение мелькнуло перед глазами лицо Поляны. Сумеет ли выбраться? Мысль эта была холодной и равнодушной. Не стояло за Поляной сильного рода, оттого и бросил ее так легко в глухом лесу. Сгинет, ну и к лучшему. Заступиться за нее все равно некому.

Кинув поводья подбежавшему конюху, он, не удосужившись раскрыть рта для приветствия, решительно шагнул в распахнутую калитку. Беля покачал головой. Ишь ты, какое мрачное лицо у старейшины. Видно, не задалась его поездка, коли на людей смотреть не хочет. Любопытно молодому конюху узнать, куда подевалась телега и Шмыг, что уехал вместе с Третьяком, но помнил он, как страшен бывает в гневе Третьяк. Надо будет, сам расскажет, а нет, так, значит, не его ума это дело. Конюхова забота — за конями смотреть, а не людишек считать.

Третьяк остановился было у землянки Томицы, а потом раздраженно мотнул головой, и торопливо зашагал к дому большухи.

Гордана, склонившись над зыбкой, что-то напевала себе под нос, не замечая, что уже давно стоит на пороге ее муж. Третьяк недоуменно оглядывал полутемную комнатушку, искал глазами сыновей, но не видел никого, кроме жены и покачивающейся колыбельки. Пожав плечами, он спустился и подошел к матери, укачивающей дитя. Первый раз за последние дни его сердца коснулась радость. У него наконец-то родился сын!

— Ой, — дернулась она, почувствовав, как он коснулся ее руки. Обернулась испуганно. — Третьяк? Не ждала!

— И я не ждал, — широко улыбнулся он, — что так быстро ты родишь мне сына!

— Дак не сын это, — улыбнулась она в ответ. — Дочушка у нас, Третьяк! Да такая славная! Погляди!

Она отступила от колыбели, словно не замечая изменившегося лица мужа. Он с силой зажмурил глаза, чтобы не видеть дитя, ворочающееся под одеяльцем.

— Дочь? — ошарашенно пробормотал он.

Гордана, одурманенная зельем, ничего не замечала вокруг. Не видела она ни побледневшего лица мужа, ни того, что давно погас огонь в ее очаге и прокисла вчерашняя похлебка. Даже когда замахал руками Третьяк и выскочил из дома, она беспечно улыбнулась и снова склонилась над зыбкой. Для нее сейчас не существовало ничего, кроме дочери.

***

За стенами выл ветер и хлестали по земляным крышам долгожданные дождевые струи. Чернята, удивленно поглядывая на гостя, суетился около очага, разжигая огонь. Разве нет у него жены, которая согреет в ненастную ночь?

В день приезда искать встречи с побратимом, вместо того, чтобы вечерять с семьей? Чудно!

Но раз пришел, не гнать же старейшину прочь из дома?

Третьяк сидел на скамье, облокотившись на бревенчатую стену, прикрыв глаза и слушая шум секущих по земле струй. Время от времени небеса раскалывал грохот отдаленного грома, и небо на мгновение светлело от разряда молнии.

И все-таки, куда подевались его сыновья? Он вспомнил щекастое личико Брана и невольно улыбнулся. Поторопился он уйти из дома, даже близнецов не обнял. Надо было спросить сначала, где они.

— А что дети мои у знахарки? — спросил он, приоткрыв усталые глаза.

— У Веданки? — зачем-то переспросил Чернята, оттягивая время. — Нет, она как уехала за травами в лес, так и нет ее до сих пор. Как бы ни заблудилась. Боривой искать ее поехал.

Третьяк лениво удивился и снова прикрыл глаза. Совсем дурно спал он последнюю ночь, а потом весь день не сходил с седла. Ни одну из жен он теперь видеть не хочет, значит, поживет покамест у Черняты.

— Может, Гостята их забрала, — пробормотал Третьяк. Мысли о мальчиках не шли из головы. Он бы и сейчас пошел по соседям, однако больно уж ярилась за порогом гроза. Ничего, сейчас он выпьет с Чернятой по кружке меда и отведает горячей похлебки. А к вечеру гроза стихнет, и он найдет своих сыновей.

***

Некрас с наслаждением растянулся на лежанке из лапника и прислушался. Много звуков вокруг, но караульные сети, натянутые под человека, молчали. Даже ежели уснет он крепким сном, звон их будет так громок, что и со смертного одра подскочишь.

Промеж колючих сосновых веток пролетали первые редкие капли и падали на крышу шалашика. Добротное он построил жилье, не должна протечь крыша. А дождь — это хорошо, — попрячется сейчас в норы все живое, пережидая непогоду. А заодно и ему передышка выйдет.

Теперь он должен закрыть глаза и спать, покамест не потревожат его те, ради которых устроил он свою засаду. Веки устало опустились, и обессиленный ведьмак задремал.

Она пришла, просочившись сквозь тонкие стены белесой дымкой, и присела рядом, перебирая пряди его волос. Не в силах открыть глаз, Некрас сонно пробормотал:

— Зачем ты пришла?

— Я знаю, что ты задумал, — прошептало видение. — Я не смогу тебе помочь, ежели перейдешь ты черту. Светлая ведьма не убивает людей. Есть и другие пути.

— Какие? — чувствуя нарастающее раздражение, пробормотал ведьмак. — Позволить им перебить моих друзей? Позволить Третьяку восторжествовать? Ты не видела полчища, которые он собрал у себя под боком, зато я видел. Их впятеро против людей Невзора. Рассыплются по лесу, не переловишь. А каждый из них — битый жизнью бродяга, не мирный селянин, который не видел ничего, кроме серпа и плуга. Они в лесу, как у себя дома!

— Мы не встаем между людьми, а лишь наблюдаем, — мягко напомнила ему Ванда.

— Вы живете в своей долине и ничего не знаете про Заповедный лес, — окончательно проснулся он и сел на лежанке. Думал, что исчезнет ведунья, но тень ее все так же настойчиво цеплялась за сумрак лесного шалаша.

— Зато ты слишком долго прожил среди людей и до сих пор считаешь себя одним из них, — нахмурилась Ванда. — Сделаешь то, что задумал, нет тебе больше ходу на Опушку.

— Марена? — сердито сверкнули его глаза.

— А что Марена? — недоуменно спросила Ванда.

— Ее злодеяния ты готова скрыть от ведовского рода? — усмехнулся Некрас. — Али скажешь, что не знала?

— Не слежу я за своей сестрой, — сухо ответила ведунья.

— Никто не рад ей в болотной долине, а ты все равно проводишь ее тайными тропами, — искрились гневом его глаза. — Не можешь ты отказать ей, мне это давно уже ясно. Да токмо знай, что перешла она уже не одну границу. В черный колодец нырнула твоя сестра, покамест стыдливо прикрываешь ты свои глаза. Чудом уберег я от ее лап невинных детей, что привела для Марены молодая, неопытная ведьма. Это ты тоже готова ей простить?

Ванда вздохнула и помолчала. Задрожали тени, словно готово было растаять видение и вернуться к той, что отправила его. Удержалась ведунья и снова разжались бесплотные губы.

— Прав ты, — голос ее звучал глухо. — Со стародавних пор тянется наша связь. Обрели мы ведовские стопы в один день, и с той поры стала она мне матерью, покамест не подросла я и не стала той, кто стоит перед тобой. Многое ей готова была простить и старалась не замечать, что с каждым днем становится все глубже ее омут, покамест не превратилась она в черного ворона. Спасибо тебе, что не остался в стороне. Я сообщу на ведовском совете о злодеяниях моей сестры Марены. Переход через границу для нее будет закрыт. Навсегда!

Глава 30

Уходили они на север и уносили с собой горечь поражения. Не принял их юг. Столько лет прошло, а все попусту. Все эти годы были незваными гостьями, которых терпели из вежливости, а как представился случай, сразу же отправили восвояси.

Катились по пыльной дороге телеги, а за спиной вставала стена летнего ливня. Траян оглядывался, не веря своим глазам. Не хотелось ему верить словам Вавилы, но стоило северянкам уехать, как разразилась гроза. Отчего так?

— Может, вернемся? — подъехал он к телеге, где сидела Богдана. — Раз пришли дожди, тогда переменятся люди. Не посмеет вас никто тронуть.

— А ежели после этой грозы снова придет засуха? — горько вздохнула она. Осунулось ее лицо, и пролегли под глазами черные тени. За одну ночь увяла Богдана. Вчера токмо видел он молодую и полную жизни красавицу, а теперь сидит перед ним старуха.

— Но ведь Данко будет искать тебя, — опустил он голову, чувствуя себя виноватым, что сорвал с места людей, наслушавшись глупых сплетен.

— Знаю, — одеревеневшими губами шепнула Богдана. — Но также знаю я, что люди везде одинаковые. Не раз уж обвиняли нас в ведовстве и хотели казнить. Случись хоть засуха, хоть потоп, селяне будут искать виноватых. Однажды они придут за нами и за косы выволокут из теплой постели. Человеческую природу не изменить, а я хочу спасти жизнь своим детям.

Траян пристыженно замолчал и посмотрел на Идана, втайне удивляясь произошедшей с ним перемене. Когда выезжали из деревни Драговита, на руках перенес он и положил на ворох сена невесомое, словно иссохшее тело. А сейчас погляди на него! Сияют здоровьем глаза и румянятся на утреннем ветру щеки. Чудо случилось, не иначе.

— Я проеду с вами еще пару верст, — сказал Траян, — а дальше сами. Меня уже давно ждут дома.

— Не бросай, Данко, — попросила Богдана. — Да и Светлана теперь одна. Не справиться ей.

— Хорошо, — кивнул Траян. — Видно, пришла нам пора исполнить обещанное и вернуться в деревню Драговита. Братья мои подросли и станут опорой отцу, как и было не раз говорено. Будь покойна, Богдана. Данко мне словно брат старший, а Драговит станет отцом!

***

Квашня подсел ближе к Вавиле и хлопнул по плечу.

— Что-то мрачен ты, братец, — прогудел торговец. — Али не рад дождю?

— Рад, — буркнул Вавила и отодвинулся подальше. Прислушался к грохочущему над головой грому и выглянул из-под навеса. Свинцовые тучи шли отовсюду, нависая над городищем дырявым одеялом, из которого изливались на головы людей бесконечные потоки воды. Эдак он и на седмицу здесь застрянет. Принесли ему весть, что видели телеги с женщинами, уходящие к северу, да опоздал оседлать коня. А теперь и вовсе не нагнать. Дороги теперь надолго размыло. Куда же это они? К Бажену?

— Видно, ошибся ты, — придвинул ему кружку с брагой Квашня. — Услышали боги наши молитвы и спасли урожай. Оживет после такого дождя и пшеница, и ячмень.

— Ушли они, вот и пришел дождь, — усмехнулся Вавила. — Тут и дитю понятно. Ежели бы не спугнули ведьм, так бы и жарило солнце с утра до вечера.

— А я-то, дурень, не догадался, — хлопнул себя по лбу Квашня. — Жаль, что не успели мы отловить беглянок. Они ить теперь в других краях обживутся и заново людям жизнь поганить начнут. Надо бы слух распустить по окрестным городищам и селам, чтобы никто не давал приюта Богдане и ее родне. А лучше, чтобы сразу на костер отволокли!

— А это ты славно придумал, братец! — хлопнул его по плечу Вавила и протянул руку. — Плесни-ка и мне браги. Хочу выпить я за твою светлую голову!

***

К обеду следующего дня успокоилась разыгравшаяся не на шутку буря и уволоклись тучи дальше, на восток. А к вечеру, по едва подсохшей дороге, пробрался домой Данко. Не выехать телеге с песчаных озер, а уже второй день, как закончились запасы хлеба. Поэтому, оставив Драговитовых сыновей с Миланом, решил доехать он домой и проведать семью, а заодно и разжиться припасом.

Драговит стоял у ворот, и лицо его было необычно торжественно. Словно на похороны пришел, до того его лицо стало похоже на маску едва сдерживаемого горя и сочувствия.

— А где все? — спешился Данко и заглянул за его плечо. — Тихо-то как у вас! Спят что ли?

— Дети спят, — кивнул Драговит, — а Светлана вечерять готовит.

— А Богдана? Дарен? — нахмурился Данко и прислушался, стараясь уловить голоса. Тщетно. Висела над деревушкой тишина, словно не день на дворе, а предрассветный час, когда особенно крепко спится под покровом из беличьих шкур.

— Нет ее, — опустил голову Драговит.

— В овраг ушла? — недоверчиво улыбнулся Данко. Надо же, в низинах грязи по колено, а его беспокойная женушка опять на болото убежала.

— Нет, Данко, — мотнул головой старик. — Совсем ушла. Детей собрали, на телеги погрузили и ушли. Траян в тот день примчался и увел их за собой.

— Что же это? — прошептал Данко, чувствуя, как обожгло плетью его сердце. — Почему? Скажи Драговит? Как могла она оставить меня?

Слова рвались из груди сдавленными стонами. Он стоял, опершись на частокол, и бормотал что-то неразборчивое, отказываясь верить тому, что услышали его уши.

— На следующее утро Квашня пришел с дружками, — глухо продолжил Драговит. — Искали Богдану. С дурными мыслями они пришли, Данко. Всего сказать не могу, ибо не знаю. Однако, удалось избежать зла твоей жене, помяни мое слово. Уберегли ее всемогущие боги, вовремя прислали весточку.

Данко не слышал его слов. Он сполз вниз по частоколу и, закрыв глаза ладонями, сидел на земле. А из-под пальцев по щекам стекали горячие капли.

***

Светлана тревожной птицей металась по землянке. Дрожащие руки складывали в котомку лепешки и мешочки с зерном, а в глазах застыла мука.

— Скажи мне, что ты задумал, — остановилась она перед мужем. — Неспокойно на сердце.

— Я отвезу припасы Милану, — поставил он на стол пустую чашу, — а потом я поеду искать свою жену.

— А как же я? — всплеснула руками Светлана. — А дети?

Данко вздохнул. Как она не понимает? Нет ему жизни без Богданы.

— Я найду Богдану и вернусь, — пообещал он. — Милану наказ дам, чтобы не задерживался и поскорее ехал домой. Так тебе спокойнее будет.

— Неужто бросишь меня? — охнула Светлана и опустилась на скамью. Черты ее исказились, превращая лицо в застывшую маску.

— Нет, — твердо сказал Данко. — Ты моя жена, и я не брошу тебя. Как токмо найду Богдану, я сразу вернусь.

— А ежели убьют тебя? — всхлипнула она. — Как я одна детей поднимать буду?

— Пустое говоришь, — нахмурился Данко. — Давно уже тихо на торговом тракте. Князь с дружиной не дремлют.

Он поднялся и потянулся за мешком, который был зажат в ее руке. Светлана нехотя разжала стиснутые пальцы и выпустила из рук котомку. Хотелось ей броситься ему в ноги, но удержалась и, собрав остатки гордости, снова выпрямила спину.

— Береги детей, — сухо кивнул муж и, не оглядываясь, торопливо шагнул к порогу.

Снова за стенами ярился жаркий ветер, и на глазах сохла земля, покрываясь первыми трещинками. Дождевые воды скатились в низины, а холмы ощетинились желтыми стеблями, жестко шуршащими на ветру. То, что сломано, уже нельзя было спасти.

***

К вечеру, когда уже никого не ждала Светлана, повисло со стороны тракта легкое облачко пыли. Драговит, ругая непутевого зятя последними словами, резво зашагал к воротам. А что, ежели опять Квашня со своими друзьями пожаловал? Али кто похуже… А в деревеньке один хромой старик и молодица.

— Зайди-ка лучше, — подтолкнул он дочь к распахнутой калитке. — Да, запрись. Сам поговорю с разбойниками.

— Вроде как телега громыхает? — присмотрелась Светлана к далекому пятнышку.

— Телега? — прищурился Драговит.

И верно, брела по проселочной дороге пузатая лошаденка, а рядом шагал рыжеволосый великан, ведя на поводу саврасого коня.

— Никак, Траян это? — опешил Драговит. — Я зятя с востока высматриваю, а тут другой, с запада, ко мне поспешает. Против воли на лице отца заиграла тихая улыбка. Сердцем догадался он, кто сидит в нагруженной скарбом телеге. Давно хотел махнуть он рукой на свои обиды и искать встречи с заблудшей дочерью. И вот они, его дети, сами едут на поклон к отцу.

На рыжебородом лице играла смущенная улыбка. Видел он по лицу Драговита, что сегодня не услышит бранного слова и примет его, как родного, обычно такой ворчливый старик.

Спрыгнув с телеги, спряталась за спиной у мужа Рада. Хоть и рвалось ее сердце домой, а ить не знаешь, как примет отец. Что, ежели ожесточилось обиженное сердце, и он больше не хочет видеть дочь?

— На побывку али навсегда? — окинул взглядом он груженную телегу.

— Навсегда! — улыбнулся Траян и подтолкнул к Драговиту раскрасневшуюся от смущения дочь.

— Вот и славно, — пробормотал Драговит и прижал к себе Раду, уткнувшись растроганным лицом в растрепавшиеся на ветру волосы. — Я рад, что вы наконец-то нашли дорогу домой!

***

Пришел рассвет следующего дня, а Данко все не было. И лишь когда солнце, подползая к полудню, скрылось за пеленой набежавших облаков, из-за старой осины показалась телега, впереди которой ехал задумчивый Данко.

Не решился он оставить Светлану одну и сорвал с места юных рыбаков. Рослые отроки, в которых было сложно узнать испуганных мальчиков, когда-то повстречавшихся Данко в городище, бежали позади телеги, груженной бочонками с соленой рыбой.

Милан по своему обыкновению отстал, чтобы заглянуть в Марьин Овраг. Не знал он еще, что ушла жила, а вместе с ней та, что живет в изумрудном сиянии. Жила еще вернется, но лишь тогда, когда снова вернется в свое русло загубленный человеческими руками ручей.

— Траян! — изумленно вскричал Данко при виде рыжеволосого великана. — Откуда ты здесь?

— Вот, — кивнул Траян на выходившую из калитки Раду. — Жену привез. Будем теперь вместе жить. Тяжко ей вдали от сестры.

— А Богдана? — нетерпеливо спросил Данко. — Светлана сказала, что ты увел за собой мою жену и детей.

— Дурные у меня вести, Данко, — вздохнул Траян. — Погибли посевы, и пчелам негде собирать мед. Люди озлобились. Пришлый бродяга нашептал, что это жена твоя и сестра ее Верея обладают колдовской силой. Мол, они виноваты, что на наши земли обрушилась засуха.

— Что за нелепица? — в изумлении посмотрел на него Данко.

— Думал я, что люди успокоились, — продолжил Траян, — но отец сказал, что Квашня со своими дружками разъезжают по деревням и просят не давать приюта северянкам.

— Где она, Траян? — севшим голосом спросил Данко.

— Они ушли по дороге к северо-востоку, — опустил голову великан. — С ними ушел Дарен. Думает Богдана искать защиты в селении Бажена Хромого, ибо больше некуда ей идти.

— Нет, — мотнул головой Данко. — Я должен ее вернуть.

— Погоди, — тронул его рукав Траян. — Время сейчас мутное. Не спешил бы ты. Пущай успокоится все, потом и привезешь свою семью обратно. Отец твой сможет защитить ее.

Данко беспомощно оглянулся. Отовсюду на него смотрели полные сочувствия глаза. Даже в голубых глазах Светланы померещилось ему что-то похожее на сожаление.

Судьба подхватила его, как песчинку, и понесла по дороге жизни, не спрашивая, чего же он на самом деле хочет воин с севера. И Данко не оставалось ничего другого, как на время склонить непокорную голову.

Глава 31

Прозрачные капли висели на сосновых хвоинках, поблескивая в первых лучах солнца, пробивающегося сквозь массу игольчатых ветвей. Одна за другой капли тяжелели и срывались вниз, с глухим стуком падая на крышу его шалаша.

Некрас открыл глаза и сладко потянулся. Каких богов он должен благодарить за то, что обрушили они на его голову летнюю грозу? Он получил передышку, которую так жаждало его измотанное тело.

В руках уже дымилась чаша с молоком, когда раздался звон потревоженной нити. Ведьмак замер, прислушиваясь. Отставил в сторону недопитую чашу.

Кто это? Заплутавший в лесу охотник? А может, случилось самое страшное и идут по лесу воины Третьяка?

Глухо застучало в груди сердце, наполняя вены таинственной силой, вспышками жара, бегущей к пальцам, скапливаясь на кончиках искристыми сгустками.

Слегка нагнув голову, Некрас выбрался из укрытия и осмотрелся. Молчит караульная сеть… Неужто ложная тревога?

Нет, снова звякнула! А вот еще… И вскоре нити зазвенели все одновременно, словно ломилось через лес стадо оленей. Глаза Некраса засветились темной зеленью. Ошибки быть не должно. Это они!

***

В тот вечер Богуша вернулся с добрыми вестями. Прячась за струями ливня, он осмотрел все к западу. Пусто! Попряталось в норы все живое, а человеческого следа не видно. Ежели и пробегал охотник, то давно это было.

Зоран немного успокоился и решил выступить с рассветом. Они и так потеряли много времени. Всю ночь грохотал гром, освещая темное небо вспышками молний. К утру все затихло. Это был добрый знак.

— Златан, — подозвал его Зоран.

Хмурый воин отделился от столпившихся вместе ватажников и подошел ближе. Дурная то была ночь. Едва успели надрать лапника и соорудить хлипкие шалашики, в которых пришлось ютиться по трое, с головой накрывшись накидками. Холодно и сыро, а из ужина — один ячменный сухарь.

— Люди голодные, — напомнил он воеводе.

— Не видишь, залило все кругом? — кивнул Зоран на потемневшую от сырости землю. — Огня не разжечь. К обеду подсохнет, разведем костры.

— Собирай людей и выходите, — добавил он, не вставая с пня, на котором сидел.

— А ты? — недоуменно посмотрел на воеводу Златан.

— А я с малым отрядом следом, — зевая, потянулся Зоран. — Спины вам прикрою. Богуша пущай чуть впереди крадется и знак подаст, ежели что не так.

Поморщился Златан, чуя подвох, но разве с воеводой поспоришь? Приказ есть приказ!

Взмахнув рукой, он подозвал к себе старших и отрывисто распорядился. Воины недовольно кривили лица, поглядывая на воеводу. Сам, небось, не торопится, а людей ни свет ни заря гонит. Чует, видно, впереди засаду, раз решил идти замыкающим. Они уже хорошо изучили Зорана и отчетливо понимали — воевода боится.

Промеж ветвей пронесся легкий ветерок, и иголки дрогнули, обсыпав людей ледяными каплями. А те даже не заметили, так велико было напряжение, охватившее их тела и души.

Что-то черное висело над головой, незаметное человеческому взгляду. Это уже присматривалась к ним сама старушка Смерть, которая издревле бродит по пятам за воинами, вышедшими на тропу войны.

***

— Где мои сыновья? — смотрели на нее враждебные глаза.

Гордана неуверенно оглянулась по сторонам. О чем он говорит? Она схватила его за руку и потянула к зыбке.

— Вот наша дочь, — пробормотала мать.

Третьяк брезгливо вырвал руку.

— Бран и Тур? Где они? — повторил он свой вопрос, грозно нависая над обеспамятевшей женщиной.

— Я не знаю, — дрогнувшим голосом ответила Гордана. Обрывки памяти закружились где-то далеко, не дотянуться.

— Ты родила дочь и забыла, что у тебя есть сыновья? — выплюнул свое презрение Третьяк. — Что же ты за мать?

Как в тумане, она услышала далекий детский смех. Топоча толстыми ножками, выбежали за порог два пухлых мальчика и сгинули. Нет больше Брана и Тура! Гордана перевела остекленевший взгляд на Третьяка и, падая в ноги, зарыдала.

— Они пропали, — завыла она, цепляясь за грязные сапоги. — Я, видно, рассудком помешалась и забыла, что мальчики не вернулись домой. Прости меня, Третьяк…

— Бестолочь, — отпихнул ее в сторону Третьяк и, что-то злобно бормоча себе под нос, побежал по притихшей после дождя деревушке.

Неведомая сила тянула его к реке. Жаркое стояло время, а ребятишки любят плескаться в воде. Верно, вчера они ушли на речку, покамест мать, любуясь дочерью, забыла обо всем на свете.

Он бежал по каменистому берегу на запад. Хоть на эту сторону редко захаживают дети, а Бран любил играть в грудах каменных нагромождений, выискивая обломки и раковины. Может, увел за собой брата, а никто и не заметил. А потом притомились и уснули дети. Такое уже случалось и не раз.

Три версты пробежал Третьяк и никаких следов. Тогда он развернулся и торопливо зашагал обратно.

У деревенского пляжа уже собрались люди. Стоило Гордане прийти в себя, она подняла на ноги всех соседей, которые обыскали каждый уголок, но тщетно. И лишь когда пошли в сторону восточного пляжа, нашли детскую рубашонку, присыпанную песком. Бран любил плескаться в воде, скинув одежонку, а Тур обычно сидел в воде, не снимая льняной рубашки. Стало быть, здесь и встретились с водными духами его малютки…

В глазах Горданы стояли слезы, однако в ответном взгляде Третьяка не было жалости, одна лишь ненависть к той, которая не уберегла сыновей.

***

В руке у нее болталась безжизненная тушка. И снова глупый заяц попался в одну из ловушек, расставленных искусными руками Авдея. А ведь и от этих бродяг иной раз бывает прок, хоть и платит она высокую цену.

Пора бы ей наведаться в болотную долину и раздобыть редкие травы. Пустеет ее кладовая, слишком быстро пустеет. А демоны скоро снова придут и потребуют…

Она подняла руку и осмотрела скромную добычу. Этого слишком скудно, но серебристая плесень не впервой довольствуется малым. Она мудра и терпелива.

Не пришли этой весной селяне и оставили ее без привычного подношения. Видно, совсем забыли про свой страх. Но она напомнит, и не будет покоя в домах людей за то, что обидели они могущественную ведьму из Гнилого Оврага. Потребует Марена двойной платы, и селяне принесут все, что скажет. И приведут тоже…

Пещера встретила ее привычной прохладой и родным запахом сырости. Белые ниточки подползли совсем близко к устью. Скоро пещерная бестия сможет сама добывать себе пищу, раскладывая тончайшие сети на камнях в предрассветной тиши, когда с болот тянет сизым туманом.

Изящная фигура нырнула в полутьму, дрожавшую капельками влаги, что оседала на черных волосах жемчужной россыпью. Широко распахнулись и засветились двумя изумрудами ведьминские глаза, которым нипочем была царившая в каменистых проходах темнота.

Голодные плети сомкнулись на пушистом тельце и привычно вздрогнули, впитывая в себя жизненную силу. Ведьма приходит так редко и приносит так мало…

Марена отмахнулась от безмолвного упрека. Она делает все, что может. Наступит время, когда будет вдоволь пищи и для плесени, и для ведьмы. Настали трудные времена, и она частенько сама ходит голодная, покамест не подвернется в лесах незадачливый охотник.

Сегодня у нее есть дело поважнее. Снова бродит по лесам ведьмак и мешается под ногами. Ежели не захотел он идти вместе с ней, тогда и она может играть против него. Надобно узнать, где спрятал он свою беляночку и навестить. Верно, уже подзабыла та, что остался за ней должок. Нехорошо! Долг платежом красен…

Треснутые мутные зеркала не желали делиться своими тайнами. Они лишь тускло светились в темноте, показывая бесконечное дикое болото, над которым колыхалась призрачная дымка тумана.

Одно лишь было чудно, что шли через эти топи люди — много людей, за плечами которых висели луки и топоры. Шли они по дороге и не видели, как между стволами деревьев вскрываются жадными пастями темные пятна криниц.

***

Богуша на мгновение остановился и прислушался. Уж больно тихо стало вокруг, и даже болтливые сороки сомкнули свои клювы, не решаясь потревожить сумрачную тишину. Что это?

Он сделал знак рукой и разведчики, пригнувшись, нырнули между рядами могучих берез. Уже дошли до Вересковой Пустоши и к завтрашнему вечеру должны выйти к селению Невзора, но отчего же встали дыбом волоски на руках? Отчего чует Богуша чьи-то глаза на своей спине? Его чуйка не раз спасала его в прошлом. Тут что-то не так. Коротким свистом он попытался отозвать своих людей обратно. Поздно. Ответом стал далекий вскрик, полный ужаса, и тогда он окончательно все понял. Это ловушка! Нужно бежать назад и предупредить Златана. Их ждали, и березовая роща полна людей Невзора!

Крепкие ноги бежали быстро, и очень скоро он уже стоял перед старшим, пытаясь вернуть себе задохнувшееся дыхание. Его глаза полнились страхом и тревогой.

— Сгинули мои други, — просипел он, указывая назад. — Опытные, а попались в лапы людям Невзора. Отступать надо, к сосновому бору. Там лес прозрачнее, и оборону держать легче. Сухо. А тут Пустошь к востоку. В случае чего, и отойти некуда.

— Уходим, — подал знак Златан. — Перехитрил нас Невзор. Не ждал я его на восточных границах. Отойдем к бору и закрепимся.

Где-то совсем недалеко что-то хлюпнуло и потянуло тухлым болотным газом. Златан тревожно обернулся на узкую полоску болота, бегущую вдоль дороги. Вот токмо звук шел с западной стороны…

Воины переглянулись и замерли, напряженно прислушиваясь. По земле ползли тонкие усики тумана. Они касались ног, словно ощупывая и заползая под просторные порты.

— Что за бесовщина? — пробормотал Златан. — Полдень на дворе, откуда здесь взяться туману?

— Не знаю, — облизал губы Богуша и отступил в сторону, уворачиваясь от настойчивых объятий, в которые пыталась его заключить сизая дымка. — Здесь что-то не так!

Инстинкт, который не раз спасал его из передряг, не говорил, а кричал, что надо бежать. И он не выдержал.

— Бежим! — хрипло вскрикнул он и кинулся мимо рядов опешивших воинов.

Те, кто соображал побыстрее, бросился следом. А другие топтались минуту-другую, тыкаясь друг в друга, словно слепые щенята.

Туман стоял уже по пояс, когда оцепеневшие от ужаса люди почувствовали, как задрожала, проваливаясь под ногами, земля. Воздух наполнился дикими воплями, подстегивая воинов, которые успели вырваться из цепких лап.

Но и тем повезло не больше других. Один за другим вскрывались на дороге узкие колодцы, наполненные вязкой жижей. Они хватали людей за ноги и засасывали внутрь, словно тысяча голодных ртов.

Богуша, не чувствуя ног, перескочил через последние и вырвался из-под власти Вересковой Пустоши. Впереди лежал сухой, наполненный прозрачным воздухом бор. Ему позволили уйти лишь потому, чтобы он рассказал остальным, что случилось с ратью Третьяка, так глупо попавшейся в лапы дикого болота.

Глава 32

Некрас с ужасом смотрел на свои руки. Почернели пальцы и розовые ногти, загнулись крючками, побагровели.

— Это сделал ты! — шепнул внутренний голос.

— Да-да, — поддакнул второй.

— Мы теперь всегда будем вместе, — ощерился в беззубой улыбке третий.

Некрас мотнул головой и пробормотал:

— Идите прочь!

Лица демонов плясали перед зажмуренными глазами и язвительно хохотали. Ему хотелось скрыться и провалиться под землю, лишь бы не слышать вкрадчивого голоса, проникающего под самую кожу. Они впивались в него, словно зубы ядовитой змеи, впрыскивая яд, отравляющий сердце.

Ведьмак взмахнул рукавом, пытаясь вызвать покров. Он спрячется под серебристой дымкой, и они его не найдут…

— Ты проклят! — напомнил ему голос Варлама.

— Да-да, — снова поддакнул тонкий голосок Авдея.

— Ель, что стала тебе сестрой, отвернулась, — радостно прыгал вокруг невидимый глазу Вавила.

— Нет тебе больше ходу в Болотную Долину! — ухмыляясь, хлопнул его по плечу Варлам.

И так явственно было это прикосновение, что Некрас на мгновение приоткрыл глаза и осмотрелся. Никого. В голове у него резвятся проклятые бесы.

Дело сделано! Он должен уходить, чтобы не слышать криков тех, кого жадно пожирала трясина. Прав демон, нет ему больше ходу в ведовские земли, но остался и на этой стороне надежный друг.

***

Очнувшись от тяжелого сна, Третьяк открыл глаза. Заползает в волоковое окошко мутный свет. Видно, рассвело уже.

Он со стоном спустил свои ноги на пол и угрюмо осмотрелся. Не спит Чернята. Смотрят на него из темного угла блестящие глаза.

— Давно не спишь? — пробормотал Третьяк.

— С полуночи, — пожал плечами Чернята и тоже соскочил на пол.

— А чего так? — равнодушно спросил старейшина.

— Так ты всю ночь выл и стонал, — хмыкнул Чернята. — Разве уснешь. Дрался с ведьмой и просил вернуть детей.

— Это сны мне черные снятся, — поднялся он на ноги, чувствуя вялость во всем теле. — Осиротел я, Чернята, забрала детей ведьминская река и словно корни мне обрубила. На кого оставлю я род, ежели нет у меня сыновей?

— Не ты первый, у кого в роду не осталось сыновей, — засуетился у стола воин, наливая из кувшина холодное молоко. — И молод ты еще. Две жены есть, третью взять не помеха.

— Сам чего не женишься? — усмехнулся Третьяк, присаживаясь рядом.

Чернята криво усмехнулся и поднял вверх палец, будто вспомнил что-то:

— Томица до тебя приходила. Просила слезно, чтобы вспомнил о ней. Об обещании что-то толковала.

— Обещание… Ишь ты! — скрипнул зубами Третьяк и снова уставился на Черняту. — Забудь про Томицу, а скажи мне лучше, чего это ты глаза отвел, когда про невесту тебя спросил? Али есть кто на примете?

— Нет, — опустил голову Чернята.

— Врешь, — обнажил крупные зубы Третьяк. — Вижу, что врешь. Богатого роду девица, и боишься, что не пойдет?

— Нет, — вздохнул Чернята, — другое это. За Черняту из рода Деяна Метелицы любую отдадут, но не эту.

— Отчего так? — не скрывая любопытства, спросил Третьяк.

— Она, хоть и дальняя, но родня, — пробормотал Чернята и снова опустил глаза, заливаясь багровой краской стыда.

— Вот те раз, — опешил Третьяк. — И правда, сложное это дельце, парень…

— И думать об этом нельзя, — отмахнулся Чернята, — поэтому и нет у меня невесты.

— Погоди-ка, — прищурился Третьяк. — Уж не об Улите, сестре Ратибора, думает мой дорогой друг Чернята?

Воин невнятно мотнул головой, и еще пуще зацвели алым его уши.

— Грех это, — медленно кивнул Третьяк. — Прав ты, и все остальные вокруг правы, но я смогу помочь тебе. Все, чего я хочу, чтобы ты был на моей стороне.

***

Его глаза с презрением смотрели на валявшуюся в ногах женщину. Текли слезы по опухшему лицу. И до этого была некрасива, а теперь и вовсе уродина.

— Подымись, — тронул он ее носком грязного сапога. — Не слышишь, дитя плачет?

— Пощади, Третьяк, — захлебываясь в рыданиях, молила Томица. — Нет мне здесь жизни. Гордана каждый день змеей кидается. Ты обещал, что вернешь меня к отцу.

— Подымись, — глухо приказал он. — Явлю я тебе милость и позволю родить мне сына.

— Слух по деревне идет, — пробормотала она, приподнимаясь с колен. — Что пообещал ты болотной ведьме новорожденную дочь. Это правда?

Третьяк поморщился. Сбрехнул, видно, по хмельному делу, а ватажники, словно болтливые бабы, по деревне разнесли.

— Зачем тебе дочь, когда у тебя будут сыновья? — мрачно спросил он.

— Пощади, — снова кинулась в ноги Томица. — Нет мне жизни без дочери, неужто не понимаешь?

— Убирайся, — отпихнул ее Третьяк и поднялся со скамьи. — Все будет, как я тебе велю. И не смей болтать лишнее соседям, иначе не быть тебе матерью моих сыновей. Удавлю.

За порогом уже звучали громкие голоса воинов. Третьяк торопливо шагнул к порогу. Негоже им видеть растрепанную Томицу. Хотел мирно потолковать за столом, но женушка, так некстати, развела мокротень.

Ратибор стоял чуть поодаль от Черняты, недовольный тем, что снова вспомнил о нем Третьяк. Хорошего не ждал, вот и сжималось каждый раз его сердце от все возрастающей неприязни к старейшине.

— Рад видеть вас, други! — растянул свои губы в непривычно приветливой улыбке Третьяк. — Томица приболела. Посидим на берегу и обсудим дела наши грядущие.

Ратибор мрачно кивнул и пошел вперед, словно он был главный, а не тот, кто шел позади. Третьяк хмыкнул, но ничего не сказал. Главное — отослать братца подальше, а там он подобьет Черняту на темное дело и накрепко повяжет с собой. Не переживет Ратибор предательства друга. Третьяк аж зажмурился при мысли о сладостной мести. Это поможет поставить на место наглого выскочку!

— Погоди, Ратибор! — крикнул он в спину. — Зачем нам так далеко ходить? Присядем под этой осиной и потолкуем.

— Твоя воля, — буркнул Ратибор.

— Мрачен ты, братец, — усмехнулся Третьяк и глянул на Черняту, приглашая к веселью. — Отчего так? Али жена твоя стала неласкова?

— Поласковее, чем твоя, — вернул усмешку Ратибор. — Из моего дома не слышны рыдания в отличии от твоего.

Третьяк скрипнул зубами. Заматерел паршивец! Хуже пса цепного кусается!

— Ладно, — благосклонно махнул он рукой, делая вид, что прощает дерзость, — пошутили и хватит. По делу я вас позвал, а не байки травить. Покамест ушли на войну мои люди, некого мне послать из достойных людей с горькими вестями.

Чернята наморщил лоб, пытаясь угадать, к чему клонит старейшина.

— Ты, Ратибор, поезжай в селение Жигана Мохнонога и скажи, что сыновья его уехали воевать Невзора, а дочь жива и здорова. Однако с внучкой беда… Заболела и не осталось надежды, что выживет…

Ратибор недоверчиво посмотрел на Третьяка:

— Не слыхал я, что хворь случилась с дочерью твоей. И, верно, беда! Может, рано хоронишь ее?

— Хотелось бы, чтобы ошибался я, — притворно вздохнул Третьяк. — Однако, синеют уже ее губы. Пущай из моих уст узнает Горан, а не из сплетен деревенских.

— Сейчас же выезжаю, — кивнул Ратибор, теряя свой мрачный вид и вновь превращаясь во взволнованного мальчишку, которым был когда-то.

— А ты, Чернята, поезжай к отцу Поляны и скажи, что случилась с его дочерью несчастье, — горестно покачал головой Третьяк. — Понесла лошадь и утянула телегу в болото. Пытался я вместе со Шмыгом помочь, да бес толку. Болото и парнишку прихватило. Тоже утоп!

Много прошло дней и давно уже понял Третьяк, что не доехать Поляне до дома, поэтому и сочинил байку, чтобы было с чем отправить Черняту.

— Разве несподручно нам будет ехать вместе? — насупился Чернята. — Дороги бывают опасными для одинокого воина.

— Это уж тебе решать, Чернята, — выразительно посмотрел на него Третьяк. — До деревни Горана путь неблизкий.

Сказал, а сам внутри весь запылал от гнева. Разве не дал он ясно понять Черняте, что поможет ему с Улитой, ежели удастся отослать из деревни Ратибора.

— Я поеду с Ратибором! — смело смотрели его глаза.

Третьяк лишь коротко кивнул и отвернулся. Он все понял. Эту ночь он проведет в доме у Томицы. Видно, ошибся он в Черняте! Такой же дуралей, как и беглый Добронег. Ничего! Придет время, и он найдет на них управу. Пора заканчивать эти игры в добрых родичей. Есть у него верная дружина, и на нее он должен опереться, раз не нашлось в его роду верных и крепких духом людей!

***

Белесые нити цеплялись за одежду. Плесень жадно ощупала ее лицо и разочарованно задрожала. От ведьмы за версту тянуло старостью и тленом. Даже в минуту сильного голода такое не годится в пищу. Лучше уж обгладывать замшелые камни и слизывать росу.

— Все! — стряхнула Марена назойливую нечисть. — Я должна проведать свою сестру, а потом принесу тебе чего-нибудь съестного. Обещаю!

Плесень втянула в себя студенистую паутину и скукожилась, превращаясь в мохнатые наросты. Ежели забредет по ошибке в пещеру дикий зверь, она будет наготове.

Думы ведьмы были полны тем, что усмотрела она в тумане мутных зеркал. Кто-то вызвал Дикие Топи и натравил на людей… Кто? Некрас?

При этой мысли тело ведьмы задрожало. Ежели так, то не все потеряно у нее с ведьмаком. Когда поймет он, какова плата, тогда не оттолкнет протянутой руки. Ведь всем нужны друзья и защита! Проклятые ведуны — слишком гордый народец, который не прощает даже единой черной мысли, а за такое дело…

Марена довольно ухмыльнулась. Нет у Некраса доброй сестры, которая отопрет засов, стоит хорошо попросить. Ежели он это погубил людей, тогда навеки станут заперты для него магические двери!

Она знала короткий путь, что начинался сразу за Гнилым оврагом. Всего несколько верст — и вот она уже стоит у заветного порога.

Ванда обычно оставляет проход открытым. Знает, что старшая сестра может наведаться в любой момент.

Марена нырнула под сень низких березок и торопливо зашагала по едва заметной тропке. Вот два огромных валуна, а между ними сияет прозрачной слюдой окошко в другой мир. Коснись рукой — и затянет, как водоворот на озерной воде.

Ведьма дотронулась, но поверхность лишь покрылась легкой рябью и заледенела, покрываясь морозным узором. Марена взвизгнула и отдернула руку, которая на глазах покрылась алыми трещинами и закровоточила.

— Что это значит? — обиженно выкрикнула Марена, но ответом ей стало лишь недовольное шуршание березовых листьев.

— Ванда! — отчаянно закричала она. — Открой врата! Это же я, твоя сестра! Не оставляй меня одну.

Звенящая тишина стала ей ответом. А следом налетел порыв ветра.

— Ты сама выбрала этот путь, — прошелестел далекий голос сестры. — Ты должна за него заплатить…

Глава 33

Дорога в очередной раз вильнула и спустилась в низину, увлекая за собой две полупустые телеги. Всего-то и было на них по охапке сена, да несколько узлов с одеялами и одежонкой. Самая главная ценность: трое малышей и два мальчика постарше, что были так резвы, что беспрестанно соскакивали с телеги и бежали рядом, чтобы хоть как-то выкинуть бурлящую в жилах энергию.

Каждому досталось по нескольку волосков изумрудного свечения из колечка на пальце Вереи. Пружиня шагом, впереди шагала Богдана, а за ней вприпрыжку бежала Веда. Матери шли поближе к телегам, присматривая за детьми. Малы еще были детишки, то и дело подползающие к краю телеги. Скучно им в долгой дороге, вот и баловались.

Дарен с улыбкой посмотрел на детей, подошел ближе и потрепал светлые волосики. Ишь ты, какие румяные щечки! Каждый день дивился он тому, что случилось с теми, кого он вел по дороге на север. Хотя, иногда ему казалось, что вовсе не он ведет, а его взяли с собой три прекрасные женщины, в глазах которых сверкали драгоценные камни.

Ежели и была поначалу печаль в лице Богданы, то теперь она скрылась за решительностью, которая, словно путеводная звезда, сияла в ее взгляде и сжимала в твердую черточку губы.

Лишь теперь поняла Богдана, кто она есть на самом деле. Кусочек дыхания жилы, который получила в дар Верея, рассказал ей больше, чем она когда-либо могла рассказать себе сама. Лежала перед ней единственно правильная дорога, которая вела далеко на север. И покуда не доведет она свой маленький отряд, Богдана запретила себе оглядываться назад. Еще придет время погоревать и оплакать потерянное прошлое. Токмо, когда будут в безопасности те, кто идет рядом, она присядет на берег реки и позволит слезам течь, смешиваясь с речными водами.

— Гляди-ка! — преувеличенно бодро воскликнула ведьма. — А вот и развилка!

— Слава всем богам! — выдохнул Дарен. Он-то все время оглядывался, опасаясь погони. Теперь, поди, догадайся, в какую сторону ушли беглецы? Да и скачут ли за спиной преследователи? Сомнительно. Видел он, как бушевала на юге гроза, смывая все следы и превращая дорогу в вязкую кашу. Не иначе, как оберегал некто всемогущий их отход на север!

Он спрыгнул с коня и оглядел всех счастливыми глазами. Тяжело нести такую ношу на плечах. Скоро уже селение Бажена Хромого, где женщины и дети будут под защитой высоких стен частокола, а он хоть немного выдохнет.

— Привал и на восток? — перевел он глаза на Богдану.

— Нет, Дарен, — улыбчиво посмотрела она на верного друга. — Мы уходим на северо-запад и хотим, чтобы ты пошел с нами.

— Как это? — прозвучали в его голосе ниточки непонимания и страха. — Данко же будет искать нас. Бажен будет рад приютить семью своего сына.

— Надолго ли? — вздохнула она. — Уж не до той поры, покамест не станут дохнуть коровы али перестанут нести яйца деревенские куры? Нет, Дарен. Нет нам места среди людей…

— Нечто вы сами не человеческого рода? — неуверенно улыбнулся он.

— Ты же уже знаешь, кто мы, — блеснули зеленью ее глаза. — Мы ведьмы, которые уходят на север.

***

Увязая по щиколотку в грязи, он шел босый. Давно уже уложил свои лапти в дорожную суму, рядом с мешочком пшена и парой десятков сушеной рыбы. Скуден его припас на этот раз, и нет под ним резвого коня, но должен он нагнать проклятых ведьм, которые улизнули от него в самую последнюю минуту. Так долго плел свои сети Вавила, что прошлепал главное: Богдану и сестер кто-то успел предупредить. Кабы знал кто, натравил бы он на него шайку озверевших селян во главе с Квашней. Чтобы неповадно было в следующий раз вставать между демоном и его добычей.

Копилась внутри злоба и досада. Варлам по головке не погладит, когда узнает, что улизнули от них Некрасовы последыши. Давно надо было извести их под корень, да все не хотели терять они то, чем можно было бесконечно стращать ведьмака и требовать от него послушания. А теперь что?

Хотя теперь Некрасу так и так не вырваться. Хоть голыми руками его бери! По-глупому потерял он все, что имел, и даже магический покров и тот истлел и осыпался обрывками паутины.

А все ради чего? Чтобы спасти ничтожных людишек из деревни Невзора? Стоило ли рисковать своей беззаботной жизнью, чтобы спасти жалких червей?

Зато теперь и правда наступило время убить каждую из ведьм и детишек в придачу. Нельзя позволить им войти в силу. Иной раз думалось, что они уходят в деревню Бажена Хромого, единственного, кто готов будет их приютить, но Вавила чуял, что бегут они не за помощью, а за тем, чтобы самим обрести могущество.

Пущай хоть с десяток селян скажет ему, что бегут они на восток. Он знает, куда на самом деле повернули их стопы.

***

Когти поскреблись о гладкую кору, а хриплый голос произнес ее имя. На время потерял ведьмак силу перевоплощения, но некуда ему идти, кроме домика, скрытого от людских глаз искусно сплетенными чарами.

— Славяна, — снова прохрипел ведьмак. — Отвори, это я, Некрас.

Еле дошел он до укромной лощины, где спряталась избушка ведуньи. Ему бы отлежаться где-нибудь и набраться сил. Она, верно, и не узнает его в облике страшного зверя… Даже Серко взвился на дыбы и сорвался с привязи, когда попытался подойти ближе ведьмак.

Когтистая лапа провела по лицу, но вместо гладкой кожи — бугристая маска, истекающая вязкой жидкостью. Некрас застонал от ужаса. Как же узнает его Славяна, ежели превратился он в безобразное чудище? И не видно конца-края мучительному превращению.

Вот, значит, каков истинный облик черного колдуна. Перед глазами мелькнул прекрасный образ Марены. Превозмогая боль, Некрас хрипло расхохотался. Что ж, теперь они и верно, словно муж и жена, обрученные диким болотом. И ежели предаваться телесной любви, то токмо в истинном обличье, не пытаясь скрыться под покровом белоснежной кожи и роскошных кудрей.

Как должно быть ненавидит Марена свою истинную суть, раз так жадно пьет людскую кровь, пытаясь продлить свое бессмысленное существование.

Некрас устало прикрыл глаза кожистыми веками и присел у молодой березки. Зря он сюда пришел. Лучше бы сгинуть ему вместе с теми, кого поймал в свою сеть. Зачем ему жить? Навеки проклятым и гонимым отшельником... Ведьмак давно хотел умереть, но жизнь все крутилась бесконечным колесом и носила его по миру. Он знает, как закончить свои дни. Болото терпеливо ждет своего часа — оно примет всех своих детей и не посмотрит, в какой цвет окрасилась их кожа.

Скоро он уже спал и не чуял, как приотворилась дверь и тонкие девичьи руки с трудом заволокли громоздкое тело под защиту магических стен.

***

Яркие языки пламени озаряли лица, превращая их в уродливые маски. Иной раз посмотришь на Варлама, а вместо ушей торчат у него козлиные рожки. Да и Авдей не лучше. Скалит свой рот, а зубы чернеют, как обугленные головешки.

Палка и сам не красавец, но лица двух оборванцев внушали ему отвращение и ужас, от которого, покрываясь ледяными капельками пота, цепенело тело. Он теперь и заснуть не мог, не услышав храпа Варлама и тоненького сопения Авдея. Да и потом еще долго лежал, зажмурив глаза и крепко прижав топор к тощей груди.

Почему ушел Бокша и оставил его с бродягами? Иной раз думалось ему, что не погнушаются они и самого Палку принести в жертву своим темным покровителям, ежели возникнет в том нужда.

— Ешь, — сунул ему в руку заячью ногу Варлам. — И не трясись так. Ты нам без особой надобности. Иное дело, кабы ты был девицей, а так, какой нам с тебя прок?

Авдей мерзко захихикал, давясь непрожеванным мясом. Как ни жалок был сам бродяга, Палка не вызывал у него ничего, кроме презрительного удивления. Как вообще удалось выжить в лесах такому растяпе? Видно, кормился он за счет своего толкового товарища — Бокши, не иначе.

— Ты скажи, — уставились на него желтоватые глаза Авдея. — Где тебя Бокша подобрал? Верно ли, что ты брат ему, али так, для красного словца сбрехал?

— Брат, — хмуро буркнул Палка и отвернулся.

— Чего ты к нему привязался? — оборвал его Варлам. — Тебя же подобрали. Сгодился таким, какой есть, кривоглазым. И Палке найдется работенка по плечу.

— Да я так, — вяло отмахнулся Авдей, отползая подальше в темноту.

— Скоро вернется Бокша с припасами, — подмигнул Варлам, — а там и друг наш Вавила подбредет, и начнем мы охоту на одного колдуна, что отбился от рук и не хочет служить своим хозяевам.

— А кто его хозяева? — не совладал с любопытством Палка.

— А ты чудной парнишка! — усмехнулся демон. — Мы его хозяева, али не догадался еще?

— Кто же вы такие, ежели в слугах у вас ходит черный колдун? — чувствуя, как снова покрывается липким потом его кожа, прошептал Палка.

— Мы те, кто живет за пределами подлунного мира, — сверкнул огненными глазами Варлам, — и горе тем, кто встал поперек нашего пути!

***

С его лица никогда не сходила краснота. А в этот раз, когда добежал до стоянки Богуша, воевода впервые в своей жизни побледнел.

Знатный Богуша был разведчик и всегда сохранял спокойствие. Даже когда совсем близко к лежке подбирался враг, умел затаить дыхание и скрыться в опавшей листве, притворившись гнилым буреломом.

А на этот раз не признал его с первого взгляда Зоран. Тряслись губы и отстукивали ритмичную дрожь зубы, не давая сказать и слова. А волосы его с легкой рыжинкой обратились в белые, словно был он на пороге смерти и лишь чудом вырвался из ее лап.

— Что стряслось? — прохрипел Зоран и схватил его за плечи.

— Я не знаю, — всхлипнул Богуша. — Духи леса осерчали на нас и загнали в самую топь. Я думал там дорога. Там всегда была дорога по краю Пустоши.

— Ты утопил моих людей? — грозно сверкнули глаза Зорана.

— Это не я, — завыл Богуша. — Вороны метались над головой, а люди — с головой в трясину. Крики до сих пор в ушах стоят. Сговорился Невзор с нечистой силой, не иначе.

Губы Зорана дрогнули. Он с растерянностью обернулся и осмотрел тех, кто остался. Едва ли десяток, не больше. По пальцам можно пересчитать тех, кто остался от грозной дружины. Что скажет Третьяк?

— Что скажет Третьяк?! — закричал он и сгреб за рубаху несчастного воина. — Это ты во всем виноват! Завел людей на болото. Загубил! Может, тебя Невзор подослал?

— Пощади! — подогнулись ноги Богуши. — Нет на мне вины. Верен я тебе воевода, и Третьяку, нашему старейшине!

— Ладно, — разжались его пальцы. Зоран медленно кивнул и плотно сомкнул губы, чтобы не выдать охватившей его дрожи. — Люди еще найдутся. В округе бродит немало лихого народа.

— Истинно так, — прошептал Богуша и пополз прочь, лихорадочно перебирая конечностями. Он больше не мог подняться на ослабевшие от пережитого ноги, но продолжал ползти по дороге. Нужно уйти как можно дальше на юг, и тогда болото не догонит, никогда не догонит... Это был тот злополучный день, когда Богуша лишился рассудка.

***

Уже который день сидел Третьяк у частокола и смотрел в сторону убегающей под сень леса дороги. Ждал он услышать топот копыт и посыльного с весточкой о том, что разбили его воины сброд, который собрал под свою руку Невзор, и власть Третьяка простирается теперь до самого края северных топей.

Шел день, и все ближе подступал вечер, а посыльного все не было. Где же заблудился ты, славный воин?

Кони, сбившись в табун, вышли из лесу, когда солнце, обернувшись алым полукругом, уже садилось за далекий горизонт. А следом вышли люди. Жалкая горстка против тех, кто выступил с деревенского луга в тот жаркий летний день.

Третьяк медленно поднялся. Не верил он тому, что видели его глаза. Лошади рассыпались по луговине и опустили головы в густую траву. Все до единого вернулись домой кони, но где же всадники?

Глава 34

Крутой берег реки и деревенька, сбегающая по косогору. Кособокие домишки облепили частокол с трех сторон, превратив его в осиное гнездо. Вот токмо злобный рой, вылетев однажды, так и не вернулся в свои соты.

Осиротели деревенские крыши и дети, которые снова потеряли отцов. Насмешливо смотрят вдовы на старейшину, больше не отводят глаз, как бывало. Осиротел ведь и Третьяк, потеряв в северных лесах приемных мужей своего рода. Не было у него больше дружины — одна лишь жалкая горсточка.

Иной раз смотрел он в сторону родичей, но редко встречал дружелюбную улыбку. Хмурыми ходили люди. Не осталось мужчин, зато полная корзина женщин с малыми детьми. Как прокормить теперь столько ртов?

Зоран сидел на камнях и угрюмо смотрел на поблескивающую на солнце воду. Много ее утекло, а сколько еще утечет? Сколько раз уже говорил он Третьяку, что надо кинуть клич по городищам, а тот все больше отмалчивается. Изменился Третьяк, и потух его взгляд. Неужто оттого, что больше не чует за собой удачи?

Сплюнув на землю измочаленный стебелек, Зоран поднялся на ноги. Пора бы снова поговорить с Третьяком и напомнить ему о том, что остался жив Зоран, его верный помощник и воевода. А раз есть воевода, значит, надобно собрать и новое войско.

Третьяк, засучив рукава, рубил дрова. Летели во все стороны щепки, и раскалывались на четвертинки толстые чурбачки. Взмок уже его лоб, но в глазах, не утихая, горела злоба. Словно не поленья он рубил, а сносил головы своим врагам. Каждый раз, как проносилась перед мысленным взором насмешливая улыбка Невзора, с еще большей яростью заносил он над головой топор и с нечеловеческой силой опускал на полено. Нет, не дрова он крушил, а ненавистного выскочку, который посмел бросить вызов ему, всемогущему Третьяку, и победил…

— Третьяк! — позвал его знакомый голос.

— Чего тебе? — не оборачиваясь, пробормотал он.

— Потолковать бы, — присел на пенек воевода.

— Сплю плохо, — пожаловался Третьяк и отбросил топор. — Каждую ночь Невзор мне снится. Будто выполз он из своего болота и за воротами со своей дружиной стоит. Мне бы выйти и дать отпор, а я вместо этого одеяло на голову.

— Горе в тебе бродит, что людей потерял, — понятливо кивнул Зоран.

— Никогда не был я трусом, — уставился он на лицо друга налитыми кровью глазами. — Что со мной? Набрать людей легко, а откуда силу взять, чтобы, как и раньше, горело нутро жаждой к победе? Али постарел я?

— Что ты! — ужаснулся Зоран. — И тридцати годов тебе нет еще, а ты себя хоронишь. Разве забыл ты о том, что хотел стать отцом двух десятков сыновей?

— Не забыл, — опустил голову Третьяк.

— Вдов у нас много, — окинул он рукой низенькие крыши. — Любая рада будет перейти в дом Третьяка. И детные есть, и те, кто еще не успел стать матерью.

— Рано еще, — мотнул головой Третьяк. — Осени я жду, смекаешь? Как начнет золотиться листва, так поедем мы с тобой, друг, снова на север. Ждет нас там та, что обещала мне сыновей…

— О чем толкуешь ты? — наморщил лоб Зоран, пытаясь понять загадочные речи старейшины.

— Как настанет время цветения вереска, — усмехнулся Третьяк, — так сразу все и расскажу. А покамест рано тебе знать о тайном моем замысле.

***

Она сидела в изголовье, перебирая его курчавые волосы. Длинные когти скользили по лицу, слегка царапая кожу.

Третьяк открыл глаза и шевельнул ногами, пытаясь подняться.

— Кто здесь? — едва слышно просипел он.

Ее тень соскользнула с постели и заколыхалась в пучке лунного света, проникающего через волоковое окошко. Блестящие черные волосы и ослепительно белая кожа. Перед его глазами стояла прекрасная дева, покамест он не перевел глаза на ее руки.

Черные бугорчатые кисти мелко дрожали и тянулись к его шее. Еще немного и его кожи коснутся длинные темно-красные когти.

— Зачем ты пришла? — вздрогнул Третьяк.

— Я голодна, — прошелестел ее голос. — Нет мочи ждать, а ты все не идешь…

— Ты же сказала, чтобы ждал до осени, — отодвинулся подальше Третьяк, не в силах смотреть на крючковатые когти.

Тень мотнула головой.

— Хорошо, — кивнул он. — У меня есть то, что ты просишь. Потерпи еще немного, и я приду.

— Помни, — раздался ее шепот. — Обещал!

Третьяк крепко зажмурил глаза, а когда открыл, за порогом уже вовсю расцветало утро.

Рядом шевельнулась Гордана и, улыбаясь, коснулась его плеча. Впервые за столько дней остался ночевать у нее Третьяк. Простил, стало быть! Как помутнение у нее было, раз не заметила она, как пропали сыновья. Боль эта не уходит, но холодность мужа сделала ее ношу еще тяжелее. Теперь все наладится: она сбережет дочь и родит ему еще немало крепких сыновей.

— Через седмицу уезжаем, — пробормотал он, не глядя на жену.

— Куда? — удивленно приподнялась она на локте.

— Дело у меня на севере, — откашлялся Третьяк. — Семейное. Возьму тебя и Томицу, и поедем.

— Ты уже уходил в лес с Поляной, — медленно проговорила она. Хоть и не шибко умная у нее голова, а что-то зашебуршилось внутри, предупреждая об опасности. — А она так и не вернулась…

— Молиться ходил я к древним истуканам, — соврал он, не рискуя пугать жену раньше времени. — Просил о сыне. Нет моей вины, что лошадь понесла и утянула телегу в болото.

— О сыне? — прикрыв ладошкой рот, прошептала Гордана. Сразу вспомнила лица своих детей, и застонало материнское сердце.

— Разве не хочешь ты сына, Гордана? — необычно ласковым голосом спросил Третьяк.

Никогда он так не говорил с ней, и от этого стало ей еще страшнее. Неспроста это.

— Гордана, — повторил он, — разве ты не хочешь сына?

— Хочу, — быстро кивнула она и отползла к краю постели. Крошечная девочка еще не проснулась, а мать уже сидела, склонившись над зыбкой и с любовью всматриваясь в остренькое личико. А на душе мутной пеленой повисло неясное беспокойство.

***

С самого утра болели ноги. Видно, подстыли, когда стирала она, стоя по колено в холодной воде. Пора бы и старших девочек на реку отправлять: не терпят больше ее пальцы возни с мыльным корнем. Чуть что опухают — превращаясь в негнущиеся обрубки.

Гостята вздохнула и подошла к полке, где лежали мешочки с травами. Веданка, зная про ее беду, оставила свои снадобья. Токмо где теперь сама Веданка? Ушла в лес и с концами. И Боривой следом пропал…

С того самого дня, когда слезно просила она о помощи Боривоя и как без тени сомнения ответил он на ее мольбу, хранила Гостята в душе горячую благодарность. Где же ты, храбрый воин? Осиротел твой род, и не найти среди тех, кто остался, того, чья совесть несла на плечах всех остальных. А где-то прячется в дремучих лесах светлая душа — Добронег, и нет ни единой весточки от Дарины. Как смотреть в лицо ее дочерям? Откуда черпать надежду?

Уходят силы из Гостяты, и слабеет дух. Сможет ли она поднять на ноги своих дочерей и девочек Дарины? Как оборонить слабых от демона, притаившегося под шкурой Третьяка?

Уже закипал на огне горшочек с душистыми травами, когда раздались у порога тяжелые шаги. Совсем близко подошел к порогу человек и нерешительно замер. Кого это принесла нелегкая?

Гостята поморщилась. Не до гостей ей сейчас, ведь поспевает в миске тесто, и пора бы испечь свежих лепешек. Хоть и ломота в костях, а обед сам себя не приготовит.

Она сердито сжала зубы и подошла к порогу. У входа стоял неожиданный гость, а вернее — гостья. Прижимая к груди крошечный сверток, мялась у позеленевшей стены старшая жена Третьяка.

— Гордана? — изумленно воскликнула она. Захотелось ей на мгновение закрыть глаза, чтобы исчезла, как наваждение, дородная женская фигура.

— Я, верно, зря пришла, — попятилась прочь Гордана, чувствуя, как не рады ей в этом доме.

— Заходи, коли принесли тебя ноги, — посторонилась Гостята. Хоть и неприятно ей видеть большуху Третьяка, а все же разбирает так некстати проснувшееся любопытство. Никогда еще Гордана не переступала порога ее дома. Носила с важностью свое тело мимо и даже взгляда не желала подарить вдовьей землянке.

— Дитя у тебя приболело? — попробовала догадаться Гостята, мельком оглядывая розовое личико. Спит. Ишь ты, какая остроносая! Против воли в душе шевельнулось умиление.

— Нет, — мотнула головой Гордана.

— А чего тогда? — устало опустилась на скамью хозяйка. — Неспроста же ты решила ко мне заглянуть.

— Я боюсь, — прошептала Гордана, на глазах превращаясь в маленькую испуганную девочку. — Третьяк приказал готовиться к отъезду. Через седмицу едем мы на тайное капище, чтобы молиться о сыне. Томица тоже.

— Так… — подалась вперед Гостята и впилась в лицо гостьи. Снова забурлила в ней сила и задрожали руки от желания броситься в бой.

— Он увез Поляну и вернулся один, — прошептала Гордана, — а сегодня утром был ласков со мной. Будто уговаривал. Не к добру это. Он хочет забрать мою дочь, Гостята. Словно глаза у меня открылись, и я увидела.

Гостята медленно кивнула. Бушевала в ней буря, поднимая гневную волну к самому горлу.

— Река забрала моих сыновей, а теперь муж хочет отобрать дочь! Что мне делать, Гостята? — всхлипнула она и протянула руку. — Помоги!

И снова, как бывало это и раньше, Гостята села рядом и обняла ту, которой было горше и тяжелее. Забыв о боли в ногах и опухших пальцах, прижимала она к себе несчастную женщину, с которой породнила ее общая беда.

***

Над чашей поднимались ароматные струйки. Он поднял руку и снова уронил на стол. Черные бугорки еще просвечивали через побелевшую кожу, напоминая о том, что произошло с ним в то злополучное утро.

— Дай мне руку, — требовательно протянула она свою.

— Как не противно тебе касаться чудовища? — пробормотал ведьмак, пряча под стол уродливые ладони.

— Это твои руки, Некрас! — обратила она на него ясный взор. — Изменилась твоя оболочка, а внутри ты все тот же добрый человек, которого я когда-то полюбила. Короста сойдет, и втянутся когти.

— Мне никогда не стать прежним, — опустил он лицо, покрытое темно-коричневой корочкой. Кое-где чешуйки уже отпали, просвечивая гладкой белизной.

— Не стать, — качнула головой Славяна, — как и мне не стать босоногой юницей, но ты спас деревню, полную стариков, женщин и детей. Неужто стыдишься ты своей жертвы?

— Нет, — поднял он глаза, и взгляд его затвердел. — И повторил бы, кабы была в том нужда!

— Вот! — улыбнулась она, и обозначились на щеках ямочки. — Ванда не в силах тебе помочь, и нет больше дороги на опушку, но двери моего дома никогда не закроются перед тобой. А ежели нужда какая, то и свой покров тебе смогу одолжить. Негоже тебе по этим лесам без защиты бродить. Недоброе, про тебя замышляют демоны, знаю. Приходила до меня Ванда, покамест ты без сил лежал. Предупредила, чтобы поостерегся!

— Ванда, — улыбнулся ведьмак, — наш светлый дух и проводник!

Его рука вынырнула из-под стола и потянулась к чаше, не замечая, как царапнули, коснувшись поверхности сосуда, багровые когти.

Покончив с завтраком, он протянул ей ладони и закрыл глаза. Знал, что будет больно, но он должен вернуть себе человеческий облик. Не век же ему сидеть под защитой магических чар.

Глава 35

Его лицо потемнело от гнева. Куда она могла запропаститься? Еще с обеда предупредил, чтобы собиралась. Томица уже на узлах сидит, а Гордана пропала. Никогда прежде не было с ней хлопот, а как народилась дочь, так словно подменили его славную и послушную жену.

— Зоран, — подозвал он к себе товарища. — Гордану не могу найти. А завтра на рассвете уже выходить. Осмотрите все вокруг. Может, у соседок засиделась.

— А не могла она того? — почесал за ухом Зоран.

— Чего? — недовольно поморщился Третьяк. Что за привычка такая — бросать, не договорив нужного слова?

— Да, мыслишка в голову пришла, — неуверенно пожал плечами Зоран. — Может, сбежала? Вслед за первой женой?

— Ты что несешь? — процедил Третьяк и огляделся. Не слышал ли кто дурных речей? — Зачем ей бежать? Дом — полная чаша. Тут тебе почет и уважение. Даже плетей никогда не видала Гордана! Не было надобности.

— Испугалась, — подошел ближе воевода. — Слушок по деревне идет, что Поляна с дитем неспроста в лесах сгинули. Томица-то целыми днями в доме сидит и не слыхала, небось. А Гордана со многими дружна, может, и наплел кто?

— Типун тебе на язык, — прошипел Третьяк. Собери людей и обыщи все вокруг. Ты должен найти ее до заката.

Зоран молча кивнул и бросил взгляд на синеющее над головой небо. Сразу послать людей осмотреть лес, али сначала пробежать по деревенским закуткам? С малым дитем не решилась бы она бежать. Значит, схоронилась где-то, а соседки будут руками разводить, мол, не видали ничего и не слыхали.

Эх, Третьяк! Кабы не развешивал уши и подумал заранее приставить за женой сторожа, не пришлось бы им сейчас рыть носом землю. Кто знает, на что способна мать, которая хочет уберечь от смерти свое дитя?

***

Солнечный луч скользнул по лицу и на мгновение ослепил. Богдана прикрыла глаза ладонью и осмотрелась. Неужто дошли они до родных мест?

Она с тревогой оглянулась на дочь. Сумело ли время стереть из памяти чудовищные воспоминания?

Веда замерла на берегу, схватившись рукой за стволик березки. Ее глаза слепо смотрели вперед — туда, где виднелись обугленные столбы частокола.

Молчан стоял рядом, вцепившись в руку сестры и до боли сжимая зубы. Казалось Богдане, что и не должен помнить он уже ничего, — ведь так давно случилось здесь то, что до сих пор полыхало перед глазами детей языками неугасимого пламени. Выходит, что нет…

Она подошла ближе и крепко прижала к себе, обнимая за плечи. Скатилась по щеке горячая слезинка. Кабы не проклятый Третьяк, до сих пор была бы жива ее матушка. Богдана пришла бы к распахнутым воротам и поклонилась своему роду. Но не осталось ворот и сгорело дотла капище. Никого и ничего больше не осталось на этой земле, что прикрепило бы ее корешками и попросило остаться. Один у нее ответ — пробираться дальше на север, где обещал дождаться ее таинственный странник.

— Тихо-то как, — подошла к ним Верея. — Даже птиц не слыхать.

— Знают, что пришли мы погоревать, вот и притихли, чтобы не мешать, — оглянулась Богдана, не пряча слез.

— Ему воздастся за все его злодеяния, — прошептала Верея. Как же больно ей видеть слезы сестры, — прожигают они в душе едкие дорожки и впиваются в сердце острыми когтями. За одну лишь слезинку готова она обратить Третьяка каменным истуканом. И обратила бы, кабы была в ней такая сила.

— Да, — кивнула Богдана, вытирая слезы. — Ожана, гляди-ка, в сено голову спрятала. Видно, нет в ней силушки посмотреть на сожженное родовое гнездо.

— Пущай, так, — вздохнула Верея. — Не в каждом есть смелость снова увидеть разоренный дом. Нас тут не было, а они своими глазами видели, как догорали родные крыши.

— Верно говоришь, — согласилась Богдана и потянула за собой окаменевших детей. — Пора нам, любушки. По вечернему времени надобно пройти нам мимо деревни ирода. Другой дороги нет. И беда, ежели донесет кто, али приметит.

***

— Где она? — ввалился Зоран в дом Гостяты. По-хозяйски зашел, без стука и приглашения.

— Кто? — сердито посмотрела на него женщина и сделала знак дочерям, чтобы вышли из дома.

Те подхватили маленькую сестричку и торопливо шмыгнули мимо грозно сопящего великана.

— Ты знаешь кто! — прогрохотал Зоран. — Рассказали мне соседки, что частенько хаживала к тебе Гордана последние дни. Почему, как пропадает жена Третьяка, так ты обязательно рядом. Почему вредишь нашему старейшине?

— Не старейшина он! — сказала она, словно плюнула. — Сам назвался, сам и порядки дурные навел. Род никогда не давал своего согласия. Никто не кричал его имени на вече. И ты, Зоран, не имеешь над нами власти, поэтому прикрой рот и уходи, покамест кости тебе не переломали.

— Это не ты ли собралась мне кости ломать? — едко усмехнулся Зоран.

— А хоть бы и я! — налились злобой ее глаза. Рука скользнула к скамье, где притаился остро наточенный топор.

— Ты чего это удумала? — отступил он в сторону, не сводя глаз с тускло блеснувшего лезвия.

— Убирайся из моего дома, волчий выкормыш! — занесла она над головой топор. — И никогда не смей переступать этого порога… Зашибу!

— Ведьма, истинная ведьма! — бормотал Зоран, отступая к выходу. Страшился он повернуться спиной. Знал, что не врет Гостята. Как пить-дать зашибет!

***

Гордана, скорчившись, лежала в тесном углу. Рядом, на куче тряпок, просыпаясь, заворочалась маленькая девочка и капризно сморщила ротик. Лишь бы не заплакала раньше времени.

— Тише, тише, — прошептала мать и осторожно выглянула из своего укрытия. Всего-то ей ночь продержаться и обеда дождаться. Уедет Третьяк и увезет с собой Томицу, тогда и выйдут они на белый свет. Что делать дальше, Гордана не знала. Надеялась, что одумается Третьяк и заживут они как прежде, без ссор и упреков.

Девочка пискнула и выпростала из-под тряпичного вороха крошечные ручонки. Гордана уселась поудобнее и подняла дочь на руки. Проголодалась, видно, ее жемчужинка!

Уже ползли по закопченному потолку отблески уходящего солнца, проникающие через узенькое оконце. Скоро стихнут ребячьи голоса, и шумно задвинет засов ночной сторож. Тогда она сможет хоть ненадолго выдохнуть страх, комком сидевший в животе.

Разве придет кому в голову искать ее в землянке сгинувшей в лесах знахарки? Здесь она в безопасности. Гордана очень хотела в это верить.

Они уже было прошли мимо. Никто не хотел переступать порога ведьминской землянки. Боялись. Кто знает, может, оставила Веданка караулить свой дом куколку-сторожиху? Такой токмо на глаза попадись, по запаху потом найдет и сядет на грудь, когда будешь спать в своей постели.

Зоран, обнюхивающий все вокруг, словно охотничий пес, замер у волокового оконца и прислушался. Будто шуршит кто-то внутри. Мыши?

— Глянь, — едва слышно шевельнул он губами.

Чичера замотал головой. Нет, он не может. Там, верно, домовик полы подметает, вот и шуршит. Зоран брезгливо осмотрел костлявую фигуру помощника. Вертлявый и быстрый парень, а серьезного дела не доверишь. Голова глупостями под самую завязку набита.

— Кто пойдет? — перевел он взгляд на остальных.

— Я! — выдвинулся вперед глуповатый Бошкан. Рано облысевший и поблескивающий на солнце круглым, голым черепом, он был полон жажды отличиться.

— Поди, осмотрись, — одобрительно кивнул ему воевода.

Полный дикого ужаса крик, раздавшийся из оконца, подсказал Зорану, что в этот раз он не ошибся.

***

— Ратибор! — позвал из темноты голос матери.

Тот удивленно приподнял голову. Неужто приснилось?

— Слыхала? — повернулся он к лицу жены, смутно белевшему в темноте. — Вроде как матушка?

— Она, — завозилась та под одеялом, пытаясь выбраться.

— Лежи-ка, — похлопал он по подушке. — Сам посмотрю.

Дружана сидела на скамеечке у порога, прижимая к груди полные руки. Лицо кривилось в страдании.

— Ты чего? — выглянул он наружу, наскоро натягивая на себя рубаху.

Заливает всю округу серебристый лунный свет. В такую ночь хороводы бы с юными девами на лугах водить, а не горести носить к ночному порогу.

— Третьяк большуху свою избил, а та на Гостяту показала, — прошептала мать. — Он ее, Гостяту, час как из постели выволок и в яму кинул. Я видела все, девочек они за собой увели. Краем уха слыхала, что, как ведьму, хочет он завтра судить ее и на костре сжечь. Не допусти, сынок!

Ратибор сел рядом, чувствуя, как глохнут его уши. Гостята — не чужой им человек, всегда была опорой для матери и советчицей всем несправедливо обиженным. Скудеет род на сильных людей: не стоят больше рядом Добронег и Боривой. А нынче, значит, дошла и очередь до Гостяты?

— Он всех нас, как соломинки из метлы, изведет, — тихо сказала Дружана. — Разве не видишь ты, в кого превратился Третьяк? Нет больше того, что болел нуждами рода. Проглотила его душу темнота.

— Вижу, — медленно кивнул Ратибор.

— Заступись, сынок! — встала она на дрожащие ноги. — Иначе, в следующий раз придет он за твоей матерью и сестрой.

Ратибор снова кивнул и поднял глаза к лунному небу, словно спрашивая совета. И небо, мерцая звездами, ответило…

***

Хмурые люди с темными от недосыпа лицами собирались на луговине за околицей. Снова, как и когда-то, высыпала за ворота вся деревня. Спешили селяне туда, где стоял на высоком месте Третьяк, а рядом, привязанная к дереву, стояла разом постаревшая Гостята.

Женщины не сводили с нее полных ужаса глаз, а мужчины кашляли в кулак и бросали короткие, неодобрительные взгляды. Разве мало натерпелась Гостята? Чего еще надобно Третьяку?

Он осмотрел волнующее людское море горделивым взглядом и еще выше задрал подбородок. Они сделают так, как он скажет. Так было и так будет впредь. Никто не смеет поднять головы и раскрыть своего рта. И это его братья и сестры из рода Деяна Метелицы... Даже противно!

— Нет у меня времени вести долгие разговоры, — прочистив горло, начал Третьяк. — Должен был я выступить на рассвете и отправиться на тайное капище, но снова вмешалась в мои дела проклятая ведьма — Гостята! Не раз она бросала мне под ноги порошок толченых жаб и трилистника, желая неудачи. Но всему приходит конец! Призываю вас, мудрые головы достойного рода, поддержать мое обвинение и приговорить Гостяту к казни, которой достойна эта ведьма, принявшая человеческое обличье!

Люди молчали. Лишь редкие крики одобрения донеслись с правого края, где столпились остатки бродяжьей дружины. Тишина становилась все гуще, а где-то на самой глубине зрел первый раскат грома. И земля под ногами Третьяка дрогнула.

— Нет, Третьяк! — глухо откашлялся и выступил из группы воинов Ратибор. — Никто больше не верит в твои россказни! Отпусти Гостяту, ибо нет на ней вины. Ничего, кроме добра и справедливости, не видели от нее твои сородичи.

Он на мгновение замолк, затем взбежал на холмик рядом со старшим братом и посмотрел в лица родичей смелым взглядом:

— Верно я говорю?

— Верно! — дружно ответил многоголосый хор.

— Развяжите эту честную женщину и дайте обнять своих дочерей! — улыбаясь, с облегчением выдохнул Ратибор.

Третьяк потемнел лицом, но гневные слова, рвущиеся из груди, сдержал. Не время ссориться, но теперь стало ясно ему, как белый день: копает под него Ратибор, давно копает.

Он насмешливо глянул на брата и кивнул на правый край, где стояли девочки, окруженные плотным строем воинов

— Уж не этих ли? Воля ваша — забирайте старшую ведьму, однако ее дочери пойдут со мной.

Глава 36

Воздух сгустился, и словно замерла в оцепенении текущая за обрывом река. Людская толпа, опоясавшая всхолмье полумесяцем, затаила дыхание. Все глаза были прикованы к Гостяте, что медленно шла к Третьяку, растирая покрасневшие от веревок руки.

Она встала прямо перед ним — высокая и статная, почти вровень ростом, и уставилась в глаза немигающим взглядом.

— Не смей трогать моих дочерей! — прошипела Гостята.

— Зоран! — не отводя взгляда, коротко приказал Третьяк, и в плечи обезумевшей женщины впились крепкие пальцы, оттаскивая ее от вожака.

— Пусти, поганец! — вырвалась она из его рук и встала чуть поодаль, обратив свой взор на притихшую толпу.

— Дочь моя Есения пала от рук Третьяка, — глухо сказала Гостята, — а спустя год он пришел за Нежданой. Потом забрал Милицу. Кровью невинных дев он пытался отмыть свои опоганенные руки. И теперь дошла очередь до самых младших. Тех, кто даже не вошел в возраст отрочиц, он хочет принести в жертву неведомому темному божеству. И вы снова промолчите? Позволите ему убить детей?

— Ложь все это, — отмахнулся Третьяк. — Увожу я с собой лишь своих детей, а дочери Гостяты едут для помощи и присмотра. Едем мы вместе с женами помолиться, чтобы послали всемогущие боги мне сына.

— Не верьте ему, — прозвучал чей-то слабый голос из задних рядов. Люди расступились. Опираясь на соседку, вперед пробиралась Гордана. Лицо ее черное от побоев трудно было узнать.

— Не верьте ему, — снова шевельнула она распухшими губами. — Вчера все как на духу мне рассказал. Думал, что в беспамятстве я и не слышу злых слов. Хочет отдать он всех дочерей черной ведьме, что живет у Диких Топей. Она обещала ему долголетие и крепких сыновей.

Сказала это Гордана и потемнело в глазах от усилия. Тяжелым грузом она повисла на плечах соседки, медленно сползая на землю.

***

Шумела позади деревня, но не слышали ничего уходящие вглубь леса ведьмы. Дарен беспрестанно осматривал дорогу в поисках свежих следов. В самую гущу вражьих земель завела их Богдана, не побоялась. А Дарен и забыл, что и сам был частью этого рода. Токмо когда это было…

Теперь он всецело принадлежит роду своей жены и, как зачарованный, идет следом. Его судьба — оберегать этих хрупких зеленоглазых женщин, которые больше не прячут от него своего истинного лица.

— Поспешать надобно, — кинул он встревоженный взгляд на Богдану.

— Дак прошли уже мимо деревни, — обратила она на него свой безмятежный взгляд.

— Ежели конные поедут по дороге, нам не за что не уйти, — до боли сжал он зубы и кинул назад затравленный взгляд. — Может, схорониться мне на дереве и снять стрелой? Что, ежели приметили нас и по следу идет погоня?

— Нет, — мотнула она головой. — Один ты и остановить их не сможешь. Пропадать, так вместе. Забрались мы в самую глубь осиного гнезда, и с любой стороны должны ожидать жалящего удара.

— Как скажешь, — вздохнул Дарен, снова тоскливо оглядываясь назад. Прошли они такой долгий путь, неужто не прикроют их всемогущие боги?

— Поезжай-ка ты лучше вперед и осмотрись, — улыбнулась Богдана. — Не тревожься попусту.

Уже скрылся за поворотом круп его коня, когда она выразительно посмотрела на Верею. Каждому досталось по несколько волосков чудодейственной жилы, и с каждым днем пробуждалось в их душах все больше тайного знания. Хоть и не обучены были ведьмы, а смогли нащупать таинственные силы, скрытые под бархатистой кожей.

Легко спрыгнув с телеги, Верея встала рядом с сестрой и махнула рукой Ожане: мол, поезжайте вперед.

Они встали спиной к уезжающим телегам и обратили раскрытые ладони к изгибающейся полосе лесной дороги. Всего несколько мгновений прошло, и провалилась дорога, наполняясь грязной водой, отливающей болотной зеленью. Недолго продержится морок, но успеет задержать конных, ежели случится им ехать по этой дороге сегодняшним днем.

***

Перед глазами плыла мутная пелена. Вавила облизал пересохшие губы и встряхнул головой. Нет, так не пойдет! И себя загонит, и коня.

Хотя и немолодой под седлом конь, а все же повезло ему, что удалось увести животинку, покамест спали его хозяева.

Он почти нагнал уходящих к северу ведьм, но придется снова остановиться и наполнить человеческий живот горячей похлебкой. Да и вздремнуть не мешало бы, а коню подкормиться.

Он не знал, сколько спало его избитое долгой дорогой тело, однако, открыв глаза, увидел, как золотятся верхушки осин стоявшим над головой солнцем. Еще вчера ведьмы были у этой реки, где остались следы привала. Значит, не меньше дня пути между ними. Этого слишком много… Даже рискуя загнать лошадь, ему ни за что не догнать, а ведь должен он оказаться впереди. Нельзя позволить им дойти до Пустоши и встретиться с Некрасом.

Потрескивая, пылали в огне толстые сучья и пыхтело в горшке нехитрое варево, а Вавила мерил берег нетерпеливыми шагами. Смутно вспоминалось ему, что ведет сквозь осинник подзабытая тропинка. Телеги-то в обход поехали, а он срежет…

***

Хрупкая старушка не шла, а плыла над тропинкой, не желая утруждать своих ног. Все равно здесь никого нет из людского рода, а коли попадется заблудший путник, то не составит ей труда отвести любопытные глаза. Никто и не вспомнит, что видел у диких болот редкую гостью, которая не часто наведывалась в Заповедный Лес, однако сегодня выгнала ее из дома нужда.

Никак иначе не передать ей тайного послания, кроме как дойти собственными ногами и лично навестить ведьмака, схоронившегося в доме у Славяны. Стыдится себя Некрас, вот и сидит у пруда, как одинокий старый дед.

У поваленной ураганом ели отсвечивает на солнце серебристая паутинка. Верный признак зачарованного места. Ванде и так было известно, где искать дом молоденькой ведуньи, ибо навещала ее не первый раз. А все же приятно уметь видеть тайные знаки. Непосвященный и несведущий пройдет мимо и ничего не заметит. Вот и славно!

Прижались ладони к гладкой коре молодой березы, погладили ее пальцами, испрашивая позволения войти. Дверь незамедлительно распахнулась. Значит, ждали!

— Где он? — приветливо улыбнулась Ванда.

Гляди-ка, как бледна лицом Славяна! Неужто все так плохо?

— В доме сидит, — вздохнула она. — С лица чернота сошла, но волосом еще не оброс. Так и сидит яйцеголовым.

— Ишь ты, — удивилась Ванда. — Видно, дозволил унынию овладеть душой, не иначе.

— Так, — согласно кивнула Славяна. — От еды отказывается и левую руку нянчит. Иной раз поговорю с ним, светлеет лицом. А потом все по новой. Спрячется в углу и скребёт когтями горбатую спину.

— Проводи, — ободряюще улыбнулась старушка. — Может, и найдется у меня для него крепкое слово.

Некрас слышал ее голос, но так и не обернулся. Стыдился того, во что превратила его топь. Один шаг остался, и погрузится он в вязкую трясину, чтобы стать одним из тех чудищ, кто ловит зазевавшихся селян на болотах.

— И чего ты расселся? — осуждающе покачала головой Ванда. — Разве время прятаться по темным углам?

— Уходи, — пробормотал ведьмак. — Я тебя не звал.

— Будто потребно мне твое приглашение, — фыркнула ведунья. — А ведь я предупреждала тебя. Говорила, как будет. Не послушал.

— В деревне у Невзора остались женщины и дети, — пробормотал Некрас. — Неужто я должен был молча смотреть на избиение стариков и детей?

— Мы держим нейтралитет, Некрас! — напомнила Ванда. — Так всегда было и будет. Не вмешиваемся мы в дела людей и демонов. Лишь дарим людям знание, когда они готовы его принять.

— Зачем ты пришла? — повернулась к ней облысевшая голова.

— Ты должен взять себя в руки и призвать прежний облик, — требовательно сказала она.

— Я пробовал, но левая рука так и остается когтистой лапой, — вздохнул ведьмак. — Ничего не выходит. А как гляну на нее, так снова обращаюсь чудищем.

— Ничего! Руку и тряпицей обернуть можно, чтобы не пугать людей, — присела она рядом. — Со временем встанет все на свое место. Ты теперь темный колдун, и подвластны тебе иные силы, коими не владел прежде.

— Беда моя от этого не становится слаще, — печально посмотрели зеленые глаза.

— Соберись, Некрас! — стал жестче ее взгляд. — К Вересковой Пустоши идет Богдана и ведет с собой тех, кто остался. Ты нужен ей. Будут ждать их у врат демоны. Они хотят отомстить.

***

Он стоял на самом высоком месте, и казалось, что с самого дна луговины поднимается, грозя затопить, людская волна. Вот-вот перехлестнет через берег и обрушится, чтобы уволочь за собой на глубину.

Не узнавал он лиц разъяренных людей. Собрались этим утром вокруг него родичи, привычно покорные, хоть и с приметным недовольством на лицах. А кто же стоит перед ним теперь? Чьи глаза горят, как раскалённые уголья?

Нельзя показать, что ему страшно. Один раз дашь слабину — и все: уплывет власть в руки ненавистного брата.

— Скажи своим людям, чтобы отпустили детей, — ровным голосом сказал Ратибор. Ни одной черточкой не дрогнул, и лишь ледяной блеск в глазах выдавал бушующий в душе гнев.

— Кто ты такой, — исказилось лицо Третьяка, — чтобы я слушал твои приказы?

Ратибор обернулся к толпе и сделал едва заметное движение бровями. По людской массе пробежала волна. Зашевелились и сердито заворчали люди, подпирая передние ряды.

Гостята сошла вниз с пригорка и медленно пошла к правому краю, где, отступив к реке, сгрудились остатки разбойной дружины. Шла она, не сводя взгляда с Зорана, стоящего впереди.

Воины недовольно хмурили брови. Еще немного — и вплотную к ним подойдет бесстрашная женщина.

— Стой! — выставил вперед рогатину Зоран. Еще два шага и упрется она в грудь Гостяты, что и не думала отступать.

Еще громче зашумели столпившиеся за спиной Ратибора люди, и выступили вперед воины, заслоняя собой отступивших в задние ряды женщин. В руки прыгнули, тайно принесенные с собой луки и колчаны, набитые белоперыми стрелами.

— Опусти копье, Зоран! — прошипел Ратибор, натягивая тетиву.

Зоран судорожно сглотнул, и дрогнула рука. Как не подчиниться, когда мертвым глазом уставились на тебя наконечники стрел?

Гостята вцепилась в древко рогатины и рванула ее к себе. Потные от страха пальцы не удержали, и Зоран трусливо отступил назад и смешался с остатками дружины.

— Теперь дети! — приказал Ратибор. И воины расступились, выпуская побелевших от ужаса девочек, а те наперегонки бросились к матери, прижимаясь заплаканными лицами к покрытому пятнами подолу.

— Ну, все, буде, — прошептала она, наскоро обняв каждую. — Бегите до дома и прячьтесь. Ничего не бойтесь! Я скоро!

Третьяк стоял, как оплеванный, но все еще не верил тому, что происходило у него на глазах. Казалось, лишь вчера каждый из этих людей был готов опустить свой взор, чтобы не прогневать старейшину дерзким взором. А что сейчас?

— Третьяк! — перевел на него холодный взгляд Ратибор. — Покамест спал ты крепким сном, провели мы тайное вече и порешили, что не старейшина ты нам более. И даже не родич! Мы отрекаемся от тебя и приговариваем к испытанию рекой! Той, что забрала твоих сыновей. Иди!

— Зоран! — севшим голосом позвал Третьяк.

Над головой у Зорана свистнула стрела, предупреждая об опасности.

— Отойдите в сторону, — снова приказал Ратибор. — Иначе, каждый получит в грудь по стреле.

— Иди, — прогудела чужим голосом Гостята и подтолкнула Третьяка рогатиной. — Ежели не примет тебя река, тогда останешься жить. Хоть и безродным бродягой.

— Правильно говорит Гостята, — кивнул Ратибор. — Не пойдешь в реку, получишь стрелу в горло. Это наша последняя милость.

— Нет, — замотал головой Третьяк.

Снова со свистом пролетели две стрелы и впились в ствол могучего дуба.

— Иди! — задрожал крыльями носа Ратибор, еще сильнее натягивая тетиву.

Тогда Третьяк не выдержал и сделал первый шаг к речному обрыву.

Глава 37

Некрас сжимал в руке тонкую, серебристую ткань. Он уже и забыл, каким огромным был покров Ванды. Под таким и коня спрятать можно.

Мысль эта ударила острой иголкой, напоминая о Серко. Убежал сивогривый, бросил хозяина в беде. Хотя, разве можно винить коня? Ведьмак и сам бы сбежал, кабы увидел себя в образе страшного чудища.

— Спасибо, Ванда! — благодарно посмотрел он на прикорнувшую на лежанке старушку. — Ты отдыхай покамест, а мы пойдем. Кабы знал я заранее, не валялся бы здесь в беспамятстве. Словно глоток жизни ты подарила мне своей весточкой.

— Идите, — ласково улыбнулась ведунья. — Близко уже твои правнучки, но волочится по следу беда. Без тебя им не справиться. Одна стрела — и отлетит душа, не успев повидаться с истинным родом.

— Где мне искать? — спрятал он покров в рукав рубахи. Поднял правую руку и тронул свою голову. Снова покрыта его голова густыми кудрями. Спрятана темная личина под обликом, привычным глазу Богданы. Некрас бросил взгляд на левую кисть, плотно замотанную в льняные тряпицы. Вздрогнул.

— Налюбовался? — насмешливо спросила его Ванда.

— Тошно видеть себя таким страшилищем, — пожаловался он Ванде и снова спросил. — В какой стороне искать мне Богдану?

— Совсем скоро подойдут они к Вересковой Пустоши, — посерьезнела она. — В тех местах и схоронись, чтобы не нашли тебя прежде времени темные духи. Не знают они точного пути беглянок, вот и кружат по округе ястребами. Выслеживают.

— Храни покой этого дома, — поклонился ей ведьмак и, завернувшись в покров, шагнул к порогу.

***

Вавила втянул ноздрями теплый летний воздух. Пахнет дымком! Значит, верно он идет. Заждались его, небось, лесные братья.

Ноги пружинисто шагали по плотному слою хвои. Не оглядываясь назад, спешил бродяга на помощь товарищам. Не опоздать бы.

Остался лежать позади загнанный конь, испускающий последние всхрапы. Быть ему теперь добычей волков. Но Вавиле не жаль коня, ведь впереди его ждет добыча послаще.

Одна из тайных полянок, где не раз коротали они свои дни и ночи, открылась приветливым журчанием лесного ручья. Их было четверо косматых бродяг, собравшихся вокруг небольшого костра. Жгли его тайно, пряча в копаной яме и подкармливая выбеленными от старости сучьями.

— Не ждали? — вывалился на полянку Вавила. Его лицо кривилось в подобии улыбки, но получался все едино звериный оскал.

— Опаздываешь, — ворчливо отозвался Варлам и кивнул, приглашая к обеду.

— Обошел я ведьм, — усмехнулся Вавила, — напрямки, через восточный осинник, минуя Третьякову деревню. Еще день у нас в запасе, не меньше.

— Нам не токмо на юг надо смотреть, — сплюнул Варлам, — но и на север. Ни за что не поверю, что Некрас не знает, что спешат к нему дорогие кровиночки. Хочу я перерезать горло ведьмам на глазах у прародителя. Пущай полюбуется. Впредь будет ему наука, как нарушать договор с демонами!

Авдей залился визгливым смехом, предвкушая потеху. Глянул кривым глазом на притихшего Палку и подмигнул. Этим людишкам тоже не помешает умыться в ведьминской крови.

Варлам, проследив за взглядом товарища, уставился желтоватыми глазами на Бокшу, словно прицениваясь.

— Сядете с братом в засаду, — кивнул он на колчан со стрелами, лежащий неподалеку. — Из нас никто воинскому делу не обучен. Стрелять из лука умеем, да токмо больше мимо. Покамест не свистну, сидеть тихо. Понял?

— Понял, — кивнул Бокша и ободряюще улыбнулся побелевшему от страха Палке. — Брат мой очень метко стреляет. Скоро он докажет это делом.

***

Богдана бросила обеспокоенный взгляд на сестру и осмотрелась. Сменяет прозрачный сосновый бор густой, непролазный ельник. Верно ли идут?

Первый раз шевельнулись у нее в груди сомнения. Тот зеленоглазый человек сказал, что будет ждать у северных топей. А ежели нет? Куда поведет она свой маленький отряд? Не сглупила ли, повернув на запад? Давно бы уже сидели под защитой Бажена Хромого и дожидались Данко, а она поддалась суматошным мыслям и потащила за собой женщин с маленькими детьми на руках.

При мысли о Данко больно кольнуло в груди. Как он там? Не кинулся ли по следу, пытаясь разыскать беглую жену? Траян должен его отговорить, а ежели не послушал он своего друга? Тошно-то как… Покамест были в долгой дороге, гнала от себя мысли. Но чем ближе к северу, тем с большей силой наваливается на нее черная тоска.

— Ты чего? — спрыгнула с телеги Верея.

— Не знаю, — мотнула головой Богдана. — Тревожно мне…

— Молчан, — обернулась к телеге Верея. — Расскажи, ты видел что-нибудь во сне?

Молчан хмуро отвернулся.

— Молчан? — требовательно повторила она.

— Болото видел, — вздохнул мальчик, — а за ним заросли вереска.

— Вересковая Пустошь? — догадалась Богдана. Много разговоров ходило по деревням об этом таинственном месте.

— Не знаю, — пожал плечами Молчан и отвел глаза, пряча проскользнувший в душе страх.

— Что, Молчан? — ускорила она шаг, заглядывая в глаза сыну. — Что еще ты видел?

— Я слышал крики, — тихо ответил он, — и еще вокруг свистели стрелы. Я очень испугался и лег на дно телеги. А дети вокруг плакали.

— На нас напали? — догадалась мать.

— Да, — задрожали его губы.

— Это Третьяк! — обреченно прошептала она сестре. — Я так и знала… Нам не уйти от судьбы!

***

Славяна бесстрашно бежала впереди, сберегая еще не до конца окрепшего Некраса. Бежали они в открытую, не тая лица под покровом.

Давно уже заросли следы от пожарища, и хлопотливый мшаник без устали осваивал голые проплешины, которые еще не успели прикрыть нежные побеги молодого вереска.

Казалось, что смелость их была безрассудством, но сказала Ванда, что ждать им разбойников у восточного края пустоши. Значит, не было нужды скрываться и путать ноги в складках покрова.

— Обожди, — прохрипел ведьмак. — Передохнуть бы!

— Сейчас, — остановилась Славяна и сунула руку в дорожную суму. Со лба градом катил пот, обжигая глаза едкими капельками.

— Испей-ка, — протянула она маленький пузырек. — И мне глоток оставь. Ванда поделилась, чтобы было чем подкрепить силы и прогнать усталость.

— Чудно! — махнул рукой Некрас, пытаясь отдышаться. — На любой случай снадобье есть, однако жаль, что не летаем. Вмиг бы домчались до правнучек моих.

— Не птицы мы, верно, — сделала она первый глоток. — Однако силы в наших руках невиданные, главное — знать, как пользоваться.

— Да, — протянул руку ведьмак, забирая пузырек. — Столетиями будешь познавать себя, а самой глубины так и не постигнешь!

— Передохнул? — с улыбкой заглянула она в заблестевшие глаза.

Некрас с удивлением прислушался к ровному дыханию. Вот токмо задыхался и валился с ног, а тут как рукой сняло.

— Полегчало! — удивленно кивнул ведьмак. Ободряюще улыбнувшись, он взял ее за руку и сорвался с места, увлекая за собой повеселевшую ведунью.

***

Еще два часа до заката, но поселилась в Богдане новая, чуждая ей раньше нерешительность. По словам Дарена, не меньше десятка верст осталось до Вересковой Пустоши, а хочется ей бросить телеги и уйти пешими. В густом лесу не найдет ее Третьяк.

Снова, как живое, встало перед ней его бородатое лицо и покатый лоб. Вспомнилась первая встреча на деревенских гуляниях и жадный взгляд, которым он ощупывал ее плечи. Подступила к горлу тошнота и рыдания. Нет, она не должна даться ему живой. Коли уж суждено ей погибнуть, тогда пусть это будет смерть от стрелы Дарена.

— Дарен! — подозвала она воина, что тянул за собой повод усталой лошади.

Он приостановился, поворачивая к ней вопросительное лицо.

— На привал бы, — кивнула она на изнеможденные лица детей. Голодные, а голоса не подают. Долгая дорога вылепила из них стойких воинов. Даже самые младшие ехали без слова жалобы, радуясь тем крохам, что перепадали на коротких стоянках.

— Пора, — огляделся он вокруг, подыскивая местечко попросторнее.

Однако с обеих сторон подпирали дорогу мрачные ели, и не единого прогала.

— Прямо на дороге встанем, — махнула рукой Богдана. Водой запаслись у последнего ручья — хватит на похлебку и напьются вдоволь.

Когда уже заискрился, разожженный прямо на дороге костер, она снова подозвала к себе Дарена, отводя его в сторону от детей.

— Предсказал Молчан, что идет по следу погоня, — тихо сказала она.

— Так ведь далеко уже ушли мы к северу, — снова заскользил он тревожным взглядом, ощупывая обе стороны дороги. Тишина. И суетливых сорок, предвестников бури, не слыхать.

— Видно, Третьяк прознал про нас и идет по следу, — тоскливо вздохнула Богдана. — Пообещай мне, что поможешь уйти? В твоем колчане достаточно стрел для каждого из нас.

Дарен зажмурил глаза и замотал головой.

— Нет, — сорвалось с побелевших губ короткое слово.

— Я прошу тебя, — умоляюще сжала его ладони Богдана. — Не дай ему осквернить наших тел…

Дарен словно онемел и смотрел вдаль темным. Полным ненависти взглядом.

— Это не Третьяк! — раздался рядом смутно знакомый голос. — Я рад, что ты пришла Богдана.

Слетел с кудрявой головы покров и явил миру странника с такими родными и теплыми глазами. А через мгновение рядом с ним встала белокурая девушка несказанной красоты.

Богдана прижала ко рту ладонь, сдерживая крик ужаса, а потом обмякла и растерянно посмотрела на изумленную сестру. Она его узнала!

***

На еловых лапах висели седые клочья тумана. Некрас обреченно оглядел телеги, где вповалку спали женщины и дети. Как же они беззащитны…

Идти пешком под прикрытием сизой пелены? Все бы хорошо, но глаза демона способны видеть через туман!

Когда схлынула первая радость встречи. Он долго сидел рядом с самыми младшими, ласково касаясь их щечек кончиками пальцев. Не верилось, что кто-то может быть таким живым. Он-то ведь давно умер.

— Дарен, — тихо подозвал он разжигающего огонь воина.

Тот молча подошел и с почтением посмотрел на колдуна. Столько всего случилось за последние недели, что перестал Дарен удивляться всему, что видел и о чем догадывался.

— Ждут нас на краю пустоши враги, Дарен, — вздохнул ведьмак, — а из мужчин токмо я и ты. До развилки тихо будет, а как подъедем, нужно гнать лошадей во весь опор. Мы с тобой остаемся прикрывать отход. Ты готов?

— Да! — затвердело лицо воина. — Мой колчан полон стрел.

— Добре, — сжал его плечо Некрас. — Не ведал я, что вместе с моими детьми приедет храбрый воин, но теперь, как гора с плеч. Я не один!

Дарен смущенно опустил глаза. Не доводилось ему прежде стоять плечом к плечу с колдуном. Однако ежели надобно отдать жизнь, он готов!

— Славяна, — обратился он к сидящей рядом ведунье. — Ты должна провести женщин и детей через границу.

— Нет, — мотнула головой девушка. — Я останусь с тобой! Я могу помочь.

— Ты поможешь, ежели сделаешь, как я прошу, — мягко сказал ведьмак и ласково сжал ее руку. — Ты возьмешь коня Дарена и поведешь моих детей на опушку. Все будет хорошо! Я догоню.

— Нет, — на ее глазах показались слезы.

— Ты должна! — прижал он ее к себе, впервые обнимая иначе, не как друга. — Обещаешь?

— Да, — всхлипнула она, пряча лицо у него на груди.

Рубаха его насквозь промокла от слез, но он давал девушке время излить свое горе, продолжая держать в своих объятьях.

Эпилог

Над лесом повисло тревожное ожидание. Давно уже развеялся туман и привычно синело над верхушками деревьев небо, но солнечные лучи, видно, потеряли дорогу и запутались в еловых лапах, до того сумрачным казался сгустившийся от напряжения воздух.

Они знали путь, по которому шли беглянки. У этой развилки когда-то положили людей Третьяка и чудом остался в живых Бокша.

Убегает отсюда одна дорога на север, а другая — на северо-запад, к Вересковой Пустоши. Туда-то и стремятся те, кто убегает из мира людей. Бокша и Палка должны их остановить!

Бокша посмотрел на своего напарника. Бледен, но не заметно дрожи в руках. Палка всегда был чрезвычайно меток. Не оплошает и сегодня. Он верил в названного брата!

— Ваше дело — Дарен, — напутствовал его Варлам, — а мы возьмем на себя колдуна. Убейте лошадей, и тогда ведьмы не смогут уйти далеко. Я хочу убить их на глазах у Некраса.

Вот и притаились в засаде братья, прислуживаясь к далекому стуку копыт. Давно уже слышен перестук, но отчего же так медленно плетутся лошади? Изнемогли от долгой дороги? Ну что же, это будет весьма кстати!

Палка настороженно посмотрел на старшего. Ежели не обманывает его острое ухо, совсем рядом груженные людьми телеги. Вот-вот покажутся из-за изгиба лесной дороги…

Бокша согласно кивнул и, нервно сглатывая, натянул тетиву. Однако случилось то, что ни один из них не ожидал. Вздымая клубы пыли, из-за поворота вырвалась первая лошадь, увлекая за собой пустую телегу. Неслась она так, словно укусил ее под хвостом злобный шершень.

Первая стрела свистнула и ушла мимо. Бокша чертыхнулся. Лошади были поручены ему, покамест Палка выискивал глазами Дарена. Неужто уйдут? Как во сне проскакала мимо прекрасная белокурая дева. Палка аж задохнулся от изумления! А это еще кто?

По следу уже неслась вторая пустая телега. И засвистели стрелы пытаясь достать обезумевших лошадей. Но воздухе метались и чужие стрелы. Одна, чиркнув, обожгла щеку и пронеслась дальше.

Бокша с удивлением ощупал липкую кожу.

— Дарен! — гаркнул он напарнику. — Он где-то здесь. Я сниму лошадей.

Стрела пела слишком звонко и слишком долго, чтобы промахнуться. Впившись в конскую шею передней лошади, она заставила ее вспомнить о том, что такое настоящая боль. Раненое животное заметалось по дороге, сбивая всех и все в беспорядочную кучу.

Громко заплакали, лежащие на дне телеги дети. Не смея, показаться из-под покрова, лежали рядом женщины, прижимая к себе испуганных малышей.

Свистели над головой стрелы.

Славяна с ужасом смотрела на отвалившееся колесо и хрипящую лошадь. Не уйти!

Она спрыгнула на землю и посмотрела на свои ладони. Закрутился в груди вихрь и запылали яркой зеленью глаза. Она не может подвести его. Она обещала.

— Стожара! — пронесся над кронами деревьев безмолвный крик. Не слышали его люди, и лишь поднялись еще выше кружившие над головой вороны, испуганные мощной волной, бьющей из-под земли.

Не слышали ее люди, а ель, растущая далеко за пределами это мира, вздрогнула сердцевиной — учуяла далекий крик. Шевельнулись могучие еловые лапы и замерцали спящие в глубине ветвей глаза. Сестра зовет на помощь!

Корни, запрятанные в холодной глубине сырых земель, проснулись, прорастая молодым еловым лесом. Там, где была дорога, зазеленели нежные веточки, которые с устрашающей скоростью рвались ввысь, обращаясь мощными древними стволами. Подойди ближе и схватит тебя ветвистая лапа, чтобы смять и отбросить в сторону мешком сломанных костей.

Бокша, который со всех ног торопился к своей добыче, замер и визгливо ругаясь, побежал прочь. Нет, он не был готов к такому повороту.

И снова рядом свистнула стрела, впиваясь в плечо. Бокша изумленно посмотрел на свою руку. Как? Опять?

— Палка! — хрипло каркнул он, кидаясь в укрытие на другой стороне дороги. — Я ранен! Подстрели этого поганца!

Дарен пробирался к своим короткими перебежками. Все меньше оставалось стрел в колчане, но так ведь и враг потерял немало. Услышал он детский плач и забыл о том, что должен сидеть в засаде. Сжалось болью отцовское сердце. Неужто все пропало?

Лицо Палки пошло красными пятнами. Больше не осталось в нем страха, а лишь тихое бешенство. Он следил за бегущим по дороге врагом, стараясь прицелиться поточнее. Он отомстит за своего брата!

В воздухе запела стрела, но Дарен запнулся и полетел наземь. Слишком торопился и забыл о том, что смотреть надобно не токмо по сторонам, но и под ноги. Хрупнул под тяжелым телом сломанный лук.

Дарен застонал от разочарования и пополз с дороги. Он сможет укрыться в гуще ельника.

Однако и вдоль дороги уже выросли могучие глазастые ели, прикрывая Славяну с юга, севера и востока. Знала древняя ель, куда держит путь ее сестра, и держала ту сторону открытой. Тем, кто остался на этой стороне — не пройти.

— Ожана! — приподнялся Дарен и закричал в бессильном отчаянии. — Где ты?

Палка прицелился, подбираясь все ближе. В неподвижную цель попасть куда легче, чем в несущуюся галопом лошадь.

Снова свистнула стрела и вонзилась в спину. Дарен с удивлением ощупал пробитую грудь. Почему же так больно?

Он упал на колени и пополз. Дыхание хрипело и клокотало в его груди. Все еще живой груди…

— Ожана, — бормотал он окровавленными губами, слепо шаря по усыпанной еловыми иголками земле.

Метнулись к нему древесные руки, но подхватили бережно, как друга, а не врага. Укутали мягкой хвоей, пряча от подбегающего все ближе лучника, и утянули в игольчатую гущу мелодично позванивающих ветвей.

***

Ржали вдалеке лошади и резали воздух отчаянные крики, но он закрыл свои уши для любого шума, кроме одного — таинственного шелеста. Они где-то рядом. Некрас знал это. Демоны жаждут встречи с ним, с мятежным ведьмаком, которых осмелился бросить вызов древним существам темного мира. Он найдет их по звуку тайной беседы и уведет за собой.

Размотав тряпицу, он выпустил когти и поскреб ими по лезвию топора. Легко убить человеческое тело, но демон лишь гость, который покинет горящий дом, лишь стоит загореться его крыше.

— Э-ге-гей! — закричал Некрас.

Прислушался и отбежал еще несколько саженей к востоку.

— Ау! — еще громче выплюнуло его горло.

Не стараясь беречь дыхание, он уходил все дальше от развилки лесных дорог и уводил за собой притаившихся в лесу убийц. Знал, что пойдут следом. Ведь, им нужен он, а не горстка испуганных женщин.

Варлам скрипнул зубами. Не думал он, что разгадал его думы колдун. Ишь ты, играет, поганец! Думает, что сможет уйти от всесильного демона.

Куда он денется без покрова и ослабленный переходом на темную сторону? Варлам знает о нем, куда больше, чем может догадаться глупый колдун. Ибо живет очень долго.

— За мной, — коротко кивнул он и принюхался. Нет, не страх искал он в теплеющем к обеду воздухе, а едва заметный запах тлена, который выдает темного колдуна за несколько верст. Так всегда пахла Марена, как ни пыталась скрыть свою вонь благовониями и притирками, — пахла смертью.

Умерла она, когда убила первую невинную душу, по той же дороге пошел и Некрас, когда загубил ватагу Третьяка. Верно, и не знает еще, что уже несколько седмиц, как умер.

Некрас шевельнул острыми ушами, прислушиваясь. Сбросил он свой человеческий облик, сберегая силы. Снова засверкала на солнце гладкая словно яйцо голова и, влажно поблескивая, чернела свисающая со скул бугорчатая кожа.

Ведьмак ощупал острые зубы длинным розовым языком и улыбнулся. Хотя, вряд ли можно было назвать эту чудовищную гримасу улыбкой.

Маски были сброшены. Один зверь сойдется в схватке с другими. Некрас без сожаления отбросил в сторону ненужные ему топор и снова почесал горбатую спину. До чего же приятно, иногда как следует ее поскрести. Все вспотело там под рубахой. Он бы и одежонку с себя скинул, но по старой привычке постеснялся.

— Вот ты где! — прошелестел знакомый голос. — Не далеко же ты убежал…

Некрас помахал ему когтистой лапой.

— Красавец! — усмехнулся Варлам, выходя из-за ели. — Хотя и прежде был не лучше. Волосатая зверушка и не более того.

Некрас снова поскреб спину и огляделся в поисках остальных.

— Чего не остался со своими ведьмами? — поинтересовался Варлам. — Не хочешь посмотреть, как мы будем их убивать? Они лежат там, на дороге, связанные как гусыни.

— Врешь, — прошипел Некрас и в глазах заплескалось изумрудное пламя.

— Не нужно было нарушать наш договор, — раздался презрительный шелест. — Я предупреждал тебя о плате, но ты не поверил.

Ведьмак снова затравленно огляделся. Где же остальные? Неужто не врет Варлам?

Треск, раздавшийся позади, подсказал ему, что нет, врет, подлюга! Они пытались окружить его и отловить сетью, словно дикого зверя.

Варлам выругался, метнул злобный взгляд на Авдея, зажавшего в руках рыболовную сеть.

И тогда Некрас побежал к северу, неуклюже перепрыгивая через поваленные деревья. Он должен увести их к оврагу, туда, где выступают на дне первые лужицы болотной жижи.

Больше не таясь, с яростными криками кинулись следом за ним демоны, чьи темные души рвались покинуть тела, но были слишком крепко привязаны к ним ведьминским снадобьем. Да и что они могли сделать ему, обратившись бесплотными духами?

Он то петлял, путая следы, то снова мелькал перед глазами призывно белеющей рубахой. И охотники неслись следом, отставая всего-то на пару сажень, не более. Еще немного и опутает его крепкая сеть.

Не видели они, как что-то быстро шепчут его губы, и постукивая когтями, соприкасаются кончики пальцев. Когда он резко обернулся и остановился, где-то очень глубоко под еловыми корнями уже проснулось дикое болото и поползло наверх — любопытное и неповоротливое.

— Устал? — также остановился Варлам, хватая ртом горячий воздух.

— Ага, — ухмыльнулись лиловые губы.

— Ну-ка, хватай его и тащи ко мне, — приказал Варлам кривоглазому помощнику. — Потолкуем!

Авдей нерешительно шагнул вперед. Он не боялся багровых когтей, но помнил, что случись с ним рана, тогда не удержать внутри человеческого тела своего духа. Поэтому-то и решили они ловить ведьмака сетью.

Некрас стоял неподвижно, словно уже давно потерял волю к сопротивлению. На глазах его когти втянулись и руки приобрели привычный человеческий вид. Окрасилась в белый его кожа, но по-прежнему блестела на солнце лысая голова. Чем-то прошлось пожертвовать.

— Кидай сеть, — гаркнул Варлам. — Чего ты медлишь?

Надо же какой дурак! Зачем он снова принял человеческий облик? Ведь, мог бы полоснуть когтями и Авдей превратился бы в обычного бродягу, верещащего от боли. Неужто неведома колдуну такая пустяковина?

Сеть взлетела и опустилась на неподвижные плечи. Авдей довольно захихикал. Некрас совсем сошел с ума, раз не сопротивляется.

— Помоги! — позвал он Вавилу. — Тяжелый бугай, не сдвинуть.

Ведьмак сверлил его взглядом и стоял, широко расставив ноги. Он не убегал, но и не шел следом за рывками опутавшей его сети.

— Дай руку, — глухо сказал он. — Я кажется увяз немного. Топко.

Беспечный Авдей недолго думая, протянул ему ладонь. Некрас крепко ухватился и дернул ногой.

— Другую, — протянул он руку Вавиле.

Варлам с недоумением наблюдал за происходящим. Слишком тихо говорил ведьмак, не слыхать.

— Не подходи к нему, — с подозрением крикнул он, но было слишком поздно.

Некрас уже вцепился в руку второго бродяги.

— Тяни, — ухмыльнулся он, еще глубже погружаясь в болото.

— Ты что творишь? — отбегая в сторону, закричал Варлам. Булькнула у ног, вскрываясь жадной пастью, наполненная вонючей жижей криница.

— Я ухожу, — не скрывая усмешки, ответил Некрас. — Но одному мне скучно, поэтому я решил забрать с собой твоих глупых друзей.

— Стоит болотной гадине откусить им ступню, — напомнил Варлам, — темный дух сразу покинет тело. Неужто не знаешь?

— Знаю, — прошипел Некрас себе под нос, крепко сжимая костлявые запястья недругов. — Только ты кое-что забыл. Я ведь и сам болотная гадина, а, значит, другая не приплывет.

Бродяги яростно дергались, пытаясь вырваться. Шипели что-то неразборчивое их покрытые пеной губы и яростно сверкали янтарные глаза. Но было поздно — уже расступалась под ногами земля и медленно затягивала человеческие ноги в душную, чавкающую трясину. Темный дух, запертый внутри хрупкого физического тела, впервые осознал свою конечность и завопил от ужаса. Ему предстояло узнать, что такое смерть…