Те, кто ведает. Книга Первая

Пролог

Вековой сосновый лес шумно вздыхал на хлёстком сентябрьском ветру, осыпаясь на темную влажную землю редкими струйками порыжевшей хвои. К небу старательно тянулись тоненькие веточки молодого подлеска, прикрывая собой рубцы недавней гари. Чудом уцелел тогда сосновый бор, спасенный от низового пожара благословенными струями вовремя пришедшего на выручку мощного майского ливня.

Некрас, мягко ступая удобными кожаными сапогами по едва приметной звериной тропе, крался между стройных смолистых стволов, стараясь быть как можно неприметнее для коренных жителей леса. По глупой случайности отбившись от остальных охотников, он уже не чувствовал былой уверенности. Сжатая в крепкой руке рогатина — это все, чем он мог защитить свое мускулистое, спрятанное под темной шерстяной свитой тело от острых когтей и зубов мохнатого зверя. Братья рассыпались по лесу, и не было их более ни видать и ни слыхать. В случае беды рассчитывать теперь не на кого. Оттого и шаги его звучали тихой и выверенной поступью, какой опытные охотники стелются по лесному опаду, словно и вовсе не касаясь его человеческой ногой.

Настороженно оглядываясь вокруг, чувствовал он, что не узнает окрестности и забрел глубоко в дикую, неприрученную еще глушь. Слишком далеко от родных краев.

На толстой сосновой ветке сидела пестрая самочка глухаря, практически сливаясь с шершавой корой желтоватым цветом своего оперения. Некрас с сожалением проводил взглядом вспорхнувшую с насиженного места птицу и снова напряг уши, стараясь распознать звуки дикого леса. Далекая кукушка, забыв обо всем на свете, снова считала чьи-то короткие быстротечные годы. По толстому слою хвои, где-то совсем близко, крадучись, переступали с одной на другую могучие пушистые лапы.

Занервничав, Некрас свернул в сторону от угрожающих звуков и пошел через густеющую на глазах чащу, пока неожиданно не вышел на прогалину. Сосредоточенно оглядывая все вокруг, он бросил сторожкий взгляд на пятачки чернеющей из-под хвои земли. Будто и ходили по этим местам уже людские ноги, — обрадовался охотник, впиваясь острым взглядом в застарелые следы.

По обе стороны длинного узкого прогала высились угрюмые сосны, совсем не радуясь приходу человеческого существа. Куда же направить свои стопы? Вперед или назад? А ведь так давно он уже плутает, что неизвестно теперь, где начало, а где конец.

Задержавшись на открытом месте минуту-другую, Некрас мучительно оглядывался по сторонам, пытаясь угадать направление, затем расстроенно махнул рукой и нацелил узкие носки своих сапог вперед.

Длинным прямым коридором вела за собой прогалина, даже и не думая сворачивать ни влево, ни вправо, пока не завершилась глухим сумрачным тупиком. Только заметно уже было, как начинал редеть на глазах лес, сменяясь белоствольными березами и пятнами низкорослых ольшаников.

Это показалось Некрасу добрым знаком, и он, не раздумывая, нырнул в призрачную глубину начинающего желтеть лиственного леса. Он шел уже третий час, когда густые древесные заросли расступились перед его уверенными шагами, оставаясь далеко позади и позволяя клонящемуся к зениту солнцу осветить рослую фигуру пробирающегося все дальше и глубже в глухие места охотника. Растерянно оглядываясь вокруг, Некрас смотрел на чахлые кривые березки, застывшие на краю мрачной неподвижности мертвого зеркала воды, и густую зелень болотной осоки, скрывающей под своими корневищами предательскую топь.

Он тер ладонью усталые глаза, словно не верил тому, что видел перед собой. Не верил, но примерно догадывался, в какие места его занесло. Это цепь гиблых болот, что тянулись глухой непроходимой трясиной на многие версты справа и слева. Естественная граница между племенами древлян и дреговичей — Припятское Полесье.

Некрас обреченно вздохнул и присел на пригретый осенним солнцем бугорок. Натруженные ноги гудели и отказывались отправляться в обратный путь. Не сейчас и, наверное, уже не сегодня. Надо осмотреться и поискать что-нибудь съестное, прежде чем вся округа скроется в туманных сумерках. Одно хорошо — крупный зверь обычно сторожится болот и не должен его побеспокоить.

Узкое неглубокое озеро по левую сторону сверкало чистой прозрачной водой, на поверхности которой примостились водяные лилии и кувшинки. Некрас шел вдоль берега, тщательно осматривая прибрежные заросли водной растительности, пока не нашел то, что искал. Пожелтевшие розетки водяного ореха колыхались на воде, под завязку нагруженные спелыми плодами, словно идущие в порт торговые корабли.

Намотав стебель на суковатую палку, Некрас вытянул из воды несколько розеток и зашагал прочь, подыскивая себе местечко повыше и посуше.

Сочная сладковатая мякоть хрустела на голодных зубах, наполняя и успокаивая пустой желудок. Он продолжал чистить рогатые орешки один за другим, с наслаждением отправляя их в рот, пока у ног его не осталось ничего, кроме кучки листьев и кусочков твердой оболочки. Сунув кинжал в ножны, Некрас прилег на еще не остывшую почву и задремал, не в силах противиться нахлынувшей усталости.

Холодные мутные волны предрассветного тумана текли над топью, незаметно подкрадываясь к скорчившемуся на холодной земле телу, кутая его сырым одеялом и проникая под одежду капельками стылой влаги. С трудом разгибая закоченевшие ноги и руки, охотник принял сидячее положение и осмотрелся, пытаясь хоть что-то разглядеть в густом, как парное молоко, воздухе.

Серая пелена вокруг надежно прятала от глаз окружающую реальность, придавая ей таинственный и устрашающий вид. Туман то светлел и рвался на части сизыми клочьями, то снова густел, надвигаясь на человека угрожающими фигурами немыслимых форм и размеров.

Придется ждать, пока рассветет, — тоскливо думал Некрас, пряча застывшие пальцы в складках шерстяной свиты. Потом, опомнившись, шарил вокруг в поисках своей старой доброй рогатины. Мощное древко отцовского копья внушало ему спокойствие и уверенность.

Но и когда уже совсем рассвело, блеклый диск солнца не сразу смог пробиться к нему сквозь густое туманное облако, плотно прижавшееся к земле своим рыхлым сырым телом. Вокруг что-то ухало, чмокало и чавкало. Некрас ежился и старался не придавать значения странным звукам, которые он никогда раньше не слышал на болотах. Наверное, потому, что большую часть жизни провел вдали от них, предпочитая бродить по сухому лесу и душистому лугу. Недаром эти места получили худую славу, считаясь гиблыми, и годились только для того, чтобы прятать пропащих, отбившихся от своего рода людишек.

Чмокающие и чавкающие звуки приближались со всех сторон, окружая собой крошечный холмик сухой земли, на котором сидел, прижавшись спиной к кривой березе, оробевший человек. Сквозь прорехи в тумане он увидел то, чего не мог никоим образом ожидать от приличного, соблюдающего правила болота. Оно и впрямь, вспухая, лезло к нему, как ожившая опара, что, вздыхая, выползает из ставшей ей тесной миски. Бархатистая мшистая зелень, хлюпая, приподнималась и снова опадала, с каждой минутой придвигаясь все ближе к основанию его островка.

Не выдержав надвигающегося на него кошмара, Некрас ошалело взревел и сорвался с насиженного места, улепетывая прочь от наползающей на него из тумана нечистой силы. Ноги его то и дело проваливались в ямы, до краев наполненные болотной жижей. Глаза, не в состоянии ничего различить, слепо шарили по колышущейся впереди стене сизого тумана. Столкнувшись несколько раз с растущими на пути зарослями ольхи, Некрас немного замедлился и вытянул вперед свою верную рогатину, пытаясь нащупать путь. Хлюпанье и чавканье звучало все тише, оставаясь где-то далеко за спиной, сменяясь привычными звуками утреннего леса. Туман редел, превращаясь в легкую полупрозрачную дымку, через которую он уже ясно мог разглядеть гладкие белые стволы старой березовой рощи.

Выдохнув от облегчения, он рванулся к спасительному лесу, призывно белеющему в тридцати саженях от его измученного тела. Еще несколько отчаянных прыжков — и он будет спасен! Унесет свои ноги из этого поганого места, чтобы никогда больше сюда не возвращаться.

Некрас не сразу понял, как его правая нога провалилась сначала по лодыжку, а потом и вовсе ушла по колено в вонючую густую жижу. Силясь вытянуть ногу и спасти сапог, он сел рядом с узкой, похожей на горлышко кувшина ямой. Сунув руки в жидкую грязь, Некрас уцепился пальцами в голенище кожаного сапога, силясь вытянуть его наружу вместе с застрявшей ногой. Топкая гуща обхватывала сапог цепкими щупальцами и пыталась стянуть с бешено сопротивляющейся ступни. Ногу он еще мог вытащить, а вот сапог болото отдавать уже не хотело. С горечью выпустил он из рук голенище и застонал от обиды. Совсем почти новый сапог-то…

На пригорке у шелестящей на утреннем ветерке березовой рощи кто-то сидел, с любопытством наблюдая за попавшим в беду охотником.

— Человече, пропадаю! Помоги! — яростно замахал рукой Некрас, привлекая к себе внимание.

Фигура шевельнулась и немного сдвинулась вперед густеющем на глазах телом, слегка наклонившись и разглядывая, как бьется, словно прилипшая к медовой ложке муха, застрявший на болоте человек. Продолжая наблюдать, но не делая никаких решительных движений, чтобы помочь увязающему все глубже Некрасу.

— Да помоги же ты! Али ты без сердца совсем? — горестно вскрикнул он.

— А ты сапог оставь-то. Так и выберешься, — посоветовал незнакомец, не сходя со своего места.

— Ага! — возмущенно замотал головой охотник. — А другой такой откель взять? Ты, что ли, мне справишь?

— Ну, тогда сам решай, что дороже тебе — сапог али нога, — усмехнулось бледное безусое лицо.

Обиженно засопев, Некрас, упершись одной рукой в твердую землю, другой заново нырнул в густую жижу, продолжая сражаться за дорогой сердцу сапог.

Незнакомец, неподвижно сидящий на пригорке, внимательно наблюдал за телодвижениями охотника, которые становились все более отчаянными и хаотичными.

— Сейчас, — шепнул он себе под нос и наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то, что могло уловить только его насторожившееся, как у матерого волка, ухо. Рядом с пригорком хлюпнуло и вот еще один крошечный участок суши провалился и засиял на утреннем солнце зеркальцем прозрачной воды. Потом еще и еще. По всей округе захлюпало и зачавкало, вскрываясь лужицами и топкими промоинами, настигающее беглеца болото.

Некрас с ужасом почувствовал, как поплыла под рукой еще минуту назад твердая, как камень, почва. Колено второй ноги больше не упиралось в землю, а начинало медленно погружаться в расширяющуюся яму трясины, втягивающую его внутрь, словно голодный рот.

В истерическом припадке он охнул, судорожно вихляясь во все стороны молодым крепким телом. Он знал, что нужно успокоиться и не двигаться, но, не умея взять себя под контроль, сдавался охватившему все его существо жуткому, леденящему нутро страху.

Незнакомец неторопливо поднялся и, умело огибая участки зарастающего мхом и осокой болота, подошел ближе к задыхающемуся от жути происходящего человеку.

— А я ведь предлагал отдать болоту сапог, — пожурил он несчастного, удобно усаживаясь на участок незатронутой топью земли.

Человек ничего не ответил, а лишь молча таращил на подошедшего полные ужаса и смертной тоски глаза. Безусое лицо морщилось и дергалось, искажаясь пробегающей по нему время от времени мелкой рябью, словно не из плоти человеческой было оно создано, а из непонятного жидкого вещества. Это существо было как-то связано с болотом, — кивнул своим мыслям Некрас, на мгновение забыв о том, что надо сопротивляться, и замер.

— Так-то лучше, — кивнуло лицо, — а то дергаешься, как заяц в тенетах.

— Ты кто? — прохрипел увязший уже по пояс охотник.

— Неправильный вопрос, — помотала русая голова. — Лишнее это. Лучше попроси меня.

— Помоги, — опуская глаза, всхлипнул Некрас.

— Помогу, а опосля и ты мне поможешь. Договор? — испытующе смотрели на него глаза, в которых плясали бесовские огоньки.

— Что делать-то надо? — судорожно сглотнуло пересохшее горло.

— Да, сущая безделица, — легкомысленно махнул рукой темный дух, — первую седмицу каждого травня юную деву мне приведешь и всего делов-то.

— Да ты что же это бес окаянный мне такое предлагаешь? — возмущенно задергался Некрас, не обращая внимания на то, что снова начал тонуть.

— Ну, раз не хочешь, тогда и неволить не стану, — терпеливо улыбнулись бледные губы. — Еще немного подожду, покуда он твои ноги жрать не начнет. Может, и передумаешь еще.

— Кто это он? — испуганно уставился на него охотник.

— Тот, кто живет в болоте, — благостно улыбаясь, ответил дух.

В это самое мгновение Некрас почувствовал некое движение в топкой массе под увязшими ногами. Острая боль возвестила, что у него больше нет ни сапога, ни правой ступни. Огромной пойманной в сети рыбиной забился Некрас в своем вязком плену, бешено разевая рот в безмолвном, застрявшем в онемевшей глотке крике.

— Ну что? Тащить? — поинтересовался дух.

— Тащи! — наконец-то вырвался на волю обезумевший вопль.

Мощные лапы схватили широкие плечи и поволокли наружу, сражаясь с жадным, почувствовавшим свежую кровь болотом.

— Скорее! — пискнул севшим головом Некрас, чувствуя, как болотная гадина вцепилась в левую ногу.

— Раньше надо было думать, — пропыхтел дух, наливаясь синевато-черной кровью.

Последний рывок — и человеческое тело рухнуло на островок из рыхлой желтоватой земли. Бурая жижа стекала с промокшей одежды грязными ручейками, наполняя воздух стойким запахом тины и протухших яиц. Некрас какое-то время лежал навзничь, первые несколько секунд не чувствуя боли ниже колен, а потом громко застонал. Он изо всех сил жмурил глаза, боясь посмотреть вниз, чтобы увидеть, что сталось с его ногами.

— Как же я ходить теперь буду? — не размыкая веки, горько прошептал он.

— За этим дело не станет! — усмехнулся темный дух. — Болото все вернет сторицей. Оно никогда ничего не берет даром.

Схватив под мышки истекающего кровью охотника, он поволок его к крошечному озерцу, наполненному прозрачной зеленоватой водой. Обглоданные ноги по колено погрузились в прохладную глубину, и боль куда-то ушла, растворяясь в небытии. В глубине что-то хлопотливо забурлило и заклокотало. На поверхность поднимались ленивые пузыри и с громким чмоканьем лопались, источая приятный умиротворяющий аромат неведомых трав. Вверх по ноге одна за другой шли волны ласкового жара, согревая продрогшего до костей страдальца.

Вскоре одуревший охотник уже весело бултыхал ногами в воде, совершенно забыв, кто он и где находится. А потом он свалился набок и захрапел.

Когда он открыл глаза, над головой опять шелестела березовая роща и желтела песчаная, прикрытая пучками сухой травы земля. Полуденное солнце касалось его лица теплыми приветливыми лучами. Утреннего гостя нигде не было видно. Некрас снова и снова ощупывал окрестности пытливыми глазами, но ничто не напоминало о том, что здесь недавно пыхтело и булькало болото. Значит, все это ему просто привиделось, — подумал охотник и, больше не сдерживая счастливый вздох облегчения, посмотрел на свои сапоги.

А потом громко и пронзительно закричал. Вместо сапог на ногах красовались две уродливые лягушачьи лапы.

Глава 1

На просеке весело постукивали топоры, расширяя жизненное пространство. Сволакивая бревна в кучу, молодые мужчины вновь уходили вглубь леса за очередной порцией строительного материала. Здесь, на берегу тихой, затерянной в лесах реки, будет теперь их новый дом. В отдалении и безопасности от ставших слишком беспокойными соседей.

Через несколько дней уже рыли ямы, быстрыми. Умелыми руками укладывали из вылежавшихся бревен стены, ладили из ели и соломы крыши, укрывая все надежным слоем земли.

Мальчонка, сидевший у входа в землянку, ковырялся крошечными пальчиками в стене, вытягивая из нее тоненькие ниточки мха, и тянул их в рот, желая попробовать на вкус все, что попадется ему под руку. Вслед за мхом в ход пошла древесная щепка, обрывок веревки, зернышко ячменя и пучок сосновой хвои. Последнее лакомство наполнило детские ноздри резким запахом, а во рту защипало чем-то острым и горьковатым. Обиженный малыш выплюнул недружелюбные иголочки и отчаянно заревел, призывая на помощь теплые материнские руки.

Мать, стоявшая на коленках у очага, возилась с сырыми, непросохшими после вчерашнего дождя поленьями. Эдак она и до ночи с обедом не управится, — сердилась женщина, поглядывая на горшок с замоченным ячменем. Резкий надрывный плач ворвался в землянку и заставил ее испуганно вскинуться, обжигая пальцы о прогорающую лучину.

— Идан, солнышко! — бросилась она на улицу, забыв про злополучный обед.

Мальчик ревел, размазывая по замурзанному лицу блестящие градины обиды.

— Что с тобой, любошко мое? — прижимая к груди маленькое тельце, шептала она в курчавые волосики.

— Что с ним станется, — проворчала выползшая на утреннее солнце, чтобы погреть свои больные кости, соседка. — Проревется и дальше проказить зачнет. Больно скачешь ты за ним, будто и дел у тебя других нет.

Бросив сердитый взгляд на соседку, женщина подхватила ребенка на руки и заторопилась в дом, не желая вступать в ставшие уже привычными пререкания. Старая она уже, что с нее взять. У самой-то, поди, девять детей народилось. Как ей понять несчастную мать, у которой он один единственный ненаглядный сыночек.

Сидя на мягких шкурах, Идан уже забыл, о чем плакал и весело грыз оленью кость, покрывая пальцы и щеки тонкой пленкой подсыхающего мясного сока.

Богдана уговорила наконец-то свой очаг и поленья затрещали в огне, истекая влажным духовитым дымом. Скоро тихо забулькал горшок, и в землянке запахло горячей сытной едой.

Опустившись на лежанку рядом с сыном, она рассеяно гладила его кудрявые светлые волосы и думала, как не спугнуть свою нечаянную удачу. Ведь и немолода более она. Шутка ли, двадцать шесть годков в это лето стукнуло. Уже не знали они, каким богам с Данко молиться, каждую ночь просили подарить радость материнскую. Сколько сама бегала за околицу, чтобы оставить щедрое подношение Мокоше, матери всей земли Божьей. И вот оно, случилось счастье ее. Сидит подле колен и знать не знает, сколько слез из-за него было пролито.

Отчего же у одних все легко выходит, и уже со счету они сбиваются, да рук на все потомство не хватает, а в ее семье все шиворот навыворот. Две сестры ее умерли бездетными, не дожив и до двадцати лет. Всё чахли, чадили бесполезным сизым дымком, а искра жизни так и не занялась в их тщедушных телах. Хоть и замуж выдали их пораньше, а все едино проку не было. Так ведь и у двоюродных сестер и братьев дела идут не лучше. Одно дитя, если случится, так они и тому рады. Словно проклятье какое наслали на их род.

А еще во времена Некраса, предка ее старинного, все иначе было. В его семье двенадцать ртов и все до единого выжили. В следующем поколении тоже все хорошо было. А потом словно стало увядать родовое дерево. С каждым разом все меньше деток, и здоровьем совсем слабые стали. Шесть поколений, почитай, прошло. Али сглазил их кто? Больно удачлив был Некрас, все у него ладилось. Не оттого ли люди недобрым глазом коситься стали?

А ее мальчик крепкий уродился. Повезло несказанно им с Данко. Никакая детская хворь его не берет, благодаря всем богам, разумеется. А они-то этой милости не забывали. Каждый раз после удачной охоты до кумиров деревянных бежали, дабы оставить им часть добычи заслуженной.

Духмяная каша уже парилась последним дымком, когда она наконец-то нашла в себе силы оторваться от сына и подошла к очагу, чтобы заправить варево щедрой ложкой светлого ноздреватого жира. Хороший у нее муж, работящий и охотник удачливый. Не бедствуют они на новом месте.

Что-то зашумело недалеко от входа. Звонкие голоса женщин приветливо здоровались с соседями. Наступало время обеда, и мужчины потянулись к своим жилищам, чтобы немного подкрепиться и снова уйти в работу. Дел еще предстояло немало. Едва ли успели поставить половину частокола, а в селении уже заканчиваются припасы.

Кудрявый светловолосый мужчина, слегка наклоняя голову, впускался вниз по земляным ступенькам. В русой бородке застряли кусочки коры. Ворот рубахи, обхватывающий загорелую шею, был влажен от пота, а рукав выпачкан в бурых пятнах.

Ее глаза обнимали его высокую статную фигуру, по своему обычаю радуясь и восхищаясь его красотой. Он с доброй улыбкой посмотрел на жену и прижавшегося к ее ноге сына, и втянул ноздрями ароматный запах.

— Поленья-то не шибко сырыми были? — спросил он, кивая на огонь.

— Да ничего, справилась, — заторопилась она к очагу, чтобы поставить горшок на стол, — Откушай-ка, голодный, поди, с самого утра.

— Благодарение богам, что есть еда в доме! — торжественно поднял он глаза к небу и уселся на грубо обтесанную лавку.

— Да, показали нам добрый путь на новое место, — закивала она, усаживаясь рядом. — Здесь все по-иному будет.

— Скоро на охоту пойдем, — кивнул он в сторону соседей. — Запасы на зиму пора готовить, да и нынешних припасов только на несколько ден хватит. А это беда.

— Сколько смогли, столько взяли с собой. А много ли на себе унесешь? — облокотив голову на ладонь, грустно сказала она.

— Ничего, леса вокруг богатые, непуганые, — успокаивающе сжал он ее руку в ладони, — успеем и дичи набить, и завялить. А там, глядишь, и рыбы наловим.

— Так, так, — кивала она в знак согласия.

Дитя, умаявшись, задремало на руках матери, укладываясь светлым лобиком в изгиб локтя. Уложив ребенка на лежанку, Богдана поднялась, чтобы проводить мужа до порога, и долго стояла у землянки, провожая взглядом его уверенный шаг.

Даже ближним родичам не успели послать весточку, что мужнин род снимается с насиженных мест, гонимый давней ссорой с соседским селением. Мстительные соседи не пропускали случая, чтобы не напакостить, и не оставили другого выбора, как уйти в глубь еще необжитых лесов, надеясь построить здесь новый дом.

Ничего, как обживутся тут, так и найдет она способ известить оставшуюся за спиной родню.

Горевать было некогда. Летний день только кажется длинным, а время пока, спит ребенок грех просто так тратить. Взяв в руки прочную корзину из ивовых прутьев, Богдана отправилась в овражек, на дне которого зеленел, зарастая зеленой ряской, пруд. Там можно было раздобыть съедобных кореньев и посмотреть, не настала ли пора для ежевики. Почва в глубине овражка была болотистая, но в ее роду отродясь не боялись болот. Нога всегда чувствовала, куда не следует наступать, а это было главное. Лечебные травы, до которых она была большая охотница, тоже уже на исходе. А ведь впереди мокрая осень и холодная зима.

Живописный пруд, заросший по берегам ракитой, светился в глубине оврага неподвижным поблескивающим зеркалом. Богдана замерла на спуске, любуясь чудесным видом. Хорошее все-таки место старейшина выбрал для нового селения. Есть река, лес и этот укромный овражек, где она сможет спрятаться от глаз недружелюбных соседок. Чего греха таить, в родовом селении мужа ее не особенно жаловали. Уж слишком сильно отличалась она от них и статью, и повадками. Никто не разбирался в лечебных травах, а она с закрытыми глазами могла найти душицу, чабрец, зверобой, мать-и-мачеху, копытень. Да разве все упомнишь. Одно было непостижимо для ее новых родственниц, что не только могла Богдана обнаружить самые редкие растения, но и всегда знала, как и в каких пропорциях применять. За это тайное знание не любили, боялись, но все равно искали с ней встречи завистницы, если случалось заболеть ребенку или захворать мужу. Жаль, что мало времени она может уделить своим отлучкам. Только пару часов, пока Идан спит сладким послеобеденным сном. Слишком уж он мал еще, чтобы брать его на болотистые места.

Покачиваясь на едва заметном ветерке, розовели по берегу соцветия плакун-травы, разросшиеся в обширные, еще нетронутые человеком островки. Богдана затаила дыхание, не веря своей удаче. Это же то, что им в первую очередь нужно. Обереги от недоброй силы и лесной нечисти. Без оберега и на охоту идти боязно, а на прежних местах плакун траву уже давно подчистую извели. Может, оттого мужчинам ее селения в последние годы так редко выпадало охотничье счастье и все глубже разрасталась давняя ссора с соседями?

Подкрадываясь к темно-розовым, почти малиновым зарослям, Богдана почти было забыла, куда ей ставить ногу, чтобы не угодить в топкую западню. Лишь когда почуяла, как начинает вязнуть левая ступня, опомнилась и успокоила дыхание, чтобы распознать безопасную тропку на вязком берегу. Утопнуть тут не утопнешь, однако новенькие, только три дня назад сплетенные лапти потерять можно. А мужчинам до лаптей ли сейчас? Скоро полдеревни босыми ходить будут, пока весь привычный быт не устроится.

По зеленым листья стекали капли, напоминающие прозрачные слезинки. Но то были добрые слезы, отгоняющие темные силы подальше от этих лесов. Хорошее место выбрал мудрый старейшина. Будет расти и множиться его род на этой благодатной земле.

Опустившись на колени и пачкая подол в ароматном, брызжущем во все стороны травяном соке, Богдана осторожно ползла по одной ей известной тропе. Добравшись до первого ряда растений, она уселась поудобнее, приминая сочные травы, и начала отгребать от основания стебля отмершие и отслужившие свое древесные останки. Вонзая пальцы в мягкую податливую землю, Богдана подкапывала под корень так глубоко, насколько могли добраться ее сильные, опытные пальцы. Обшаривая цепкими глазами окружающее пространство, она приметила подходящий обломок сучковатой палки и уже с большим успехом начала зарываться в землю, пытаясь обнажить как можно больше нужного ей корневища. Обкопав по кругу несколько мощных стеблей, Богдана сунула руку в разрытую почву и ухватилась за корень, медленно вытягивая его на свет божий.

Вскоре узловатые коренья рядком лежали у ее подола, а она, обтирая взмокший лоб длинным рукавом, в охотничьем азарте поглядывала на соседние ряды ценного растения.

А все же не за одной только плакун травой она сюда пришла. Надо бы осмотреться в округе и приметить, что еще полезного хранит этот припасенный для них древними богами овражек. Внимательный глаз уже уловил зеленеющие дальше по берегу узкие темные листья аира и вездесущие пучки рогоза, утопающие в воде. Все, что годилось в пищу, будет для двух десятков семей большим подспорьем в первые трудные дни.

Чаша пруда, истончаясь дальше к востоку, больше напоминала узкий лесной ручей. Но так было до тех пор, пока он снова не расширялся в огромную сверкающую на солнце каплю воды. И тогда, уже более всего походил пруд на гигантские песочные часы.

Женщина готова была любоваться богатой зеленью оврага часами, но внутренний голос уже настойчиво предупреждал, что пора бы и честь знать. Малому, оставшемуся без присмотра в темной землянке, уже подходило время открывать глаза.

Богдана уже подходила к первому ряду жилищ, когда услышала шумные возгласы, доносящиеся с другого края деревни. С того края, где поставили они с Данко свою землянку. Корзина, еще минуту назад тяжело оттягивающая руку и замедляющая шаг, показалась невесомой. Подобрав край рубахи, она побежала к своему углу так быстро, насколько позволяли стеснённые подолом ноги.

Около ее землянки столпились женщины, заглядывающие внутрь, где, надрываясь до хриплого крика, не переставая, ревел малыш. Покачивая головами, женщины негромко переговаривались:

— Ишь, как убивается малец.

— Неужто мать уснула и не слышит?

— Может, отошла по делу?

— Ничего, сейчас старая Ганна его успокоит.

— Так пора бы уже. Давно зашла, а проку все нет.

— Не любит малой старуху. Даром что ближняя родня.

— Так, так. Всегда на ее руках ревмя ревел.

Женщины вздыхали, качали головами и оглядывались в поисках матери. Завидев бегущую к дому мать, замахали руками, призывая поторопиться.

Корзина выпала из ослабевших пальцев и глухо стукнулась о землю. Тень черной тревоги заставило лицо неузнаваемо потемнеть, превращаясь в застывшую маску и до смерти пугая отшатнувшихся от нее соседок. Не глядя, она раздвигала руками засуетившиеся у входа тела, пробивая себе путь к земляной лестнице. Забывая дышать, Богдана влетела в комнату и чуть не сбила замершую у входа старуху.

Идан, забившись в угол, громко ревел и показывал пальчиком на огонь, ярко пылающий в очаге. Сквозь плач явственно пробивалось первое слово, которое услышала от него мать:

— Там!

— Что там? — отодвинув с дороги соседку, упала перед ним на колени мать.

— Там, мама, — сказал он и второе слово.

Вместо того, чтобы радоваться, что ее запоздавший сынок наконец-то заговорил, она села рядом, посадила на колени его пухлое детское тело и молча уставилась на очаг, гадая, что же такого страшного мог углядеть в огне ее малыш.

Старая Ганна, недовольно пожевав губами, стала подниматься наверх, бормоча себе что-то под нос про неблагодарную мамашу и как болят ее старые кости бегать и присматривать за чужими детьми.

Богдана старалась не слушать, но нарочито громкий разговор недалеко у входа было тяжело не услышать:

— Как зашла, так сразу к дитю кинулась, а мальчонка на меня руками замахал и еще громче заревел.

— Без мамки остался, вот и испугался, поди.

— Так-то оно так, да ведь не можно такое болезное дитя надолго одного оставлять.

— А что же хворь с ним какая приключилась?

— Здоровенький был бы, не углядел бы страшного ничего в очаге.

— Так что мать и огня не задула, как в овраг пошла?

— То-то и оно. А ведь это первое правило огонь в очаге тушить, если малого в доме одного оставляешь.

— Не поймешь этих блаженных.

— Да. Весь род у них такой, что тут еще скажешь.

Разговор удалялся и затихал, оставляя после себя укрепившееся ощущение того, что не хотят принимать ее жительницы селения. Чужая она для них была и навсегда останется.

Глава 2

Уже вечерело, а Богдана так и не поднялась с лежанки, где сидела вместе с уснувшим после нервного припадка сыном. К потному лобику липли пряди влажных волос, заставляя волноваться материнское сердце. Должно быть, и вправду приболел сынок, а она вовремя не приметила. Вскоре и сама женщина задремала, склонив уставшую от дум голову на грудь.

Данко вошел неслышно, привычной крадущейся походкой охотника, который не позволит себе создать лишнего шума. В руках он держал оставленную соседками у входа корзину с кореньями. Неспроста это, чтобы жена на дороге свои главные ценности бросила. На лице его читалось беспокойство и тревога за свое семейство. Может, сызнова поругалась с теткой Ганной? Или еще кто обидел? Тяжело его жене приходилось в мужнином родовом селении. Таили люди обиду на Богдану и ее сестру. Будто их вина была в том, что пришлось сниматься с насиженных десятилетиями мест и уходить куда глаза глядят. Тяжелее всего долгий двухнедельный переход дался пожилым. Вот старая Ганна и сердится, что пришлось свое имущество в схронах оставить. Думает, что ей все заново наживать придется. Все ж таки придется завтра пойти и поговорить с ней, чтоб не мытарила Богдану придирками своими. А за припрятанным добром он с братьями через пару седмиц соберется в путь. Как волы хорошо отдохнут, так и отправятся.

Богдана открыла глаза и увидела очертания растянувшегося на соседней лежанке мужа. Сквозь входной проем еще проникало немного вечернего света, чтобы различить темнеющий в углу очаг и корзину, полную покрытых землей кореньев.

— Не стряпалась сегодня, — шепнула она в сторону мужа. — Идан заболел будто.

— Может, со вчерашнего что осталось? — стараясь не показывать своего разочарования, спросил Данко.

— Лепешки ячменные и кувшин кислого молока есть, — предложила она. — В овраге сегодня была. Хорошо там и трав съедобных множество. Мне бы помощницу, девчонку шуструю, я бы и соседям набрала.

— Пусть соседи сами ходят, если им надобно, — сердито ответил он.

— А что так? Вроде как обозлился ты на них? — недоуменно спросила она, поднимаясь, чтобы развести огонь в очаге и зажечь лучину. За порогом быстро темнело.

— Болтают всякое, — неохотно признался он.

— Опять обо мне? — расстроенно вздохнула Богдана.

— Дурищи они языкатые, вот и все, — с нажимом сказал муж. — Их слова веса не имеют. Ты главное, это всегда помни.

— Я помню, — тихо ответила Богдана, — а на душе все едино — тяжко.

Отойдя ближе к очагу, она пошарила рукой, разыскивая мешочек с трутом и щепу. Лучины, связанные в толстый пучок шерстяной ниткой, тоже лежали под рукой. Чиркнув кресалом по кремню, она живо высекла искру, поджигая трут, и, не задерживаясь, стала аккуратно подкладывать щепки, поддерживая жизнь в слабом, еще не освоившемся в очаге огоньке. Короткие тонкие поленья к вечеру уже совсем подсохли и легко занялись всполохами желтого с синеватыми окраинами огня. На стене зачадили, потрескивая, тонкие лучины, вставленные в светец, и осветили замкнутое пространство неровным прыгающим светом.

Кувшин кислого молока и завернутые в холстину лепешки уже лежали на столе. Богдана плеснула в кружку густое пахучее молоко и жестом пригласила мужа к ужину.

— А сама-то чего не ешь? — ворчливо спросил он.

— Не хочется, — пожала плечами Богдана.

— Думаешь? — понял Данко настроение жены.

— Да как же не думать, — согласно кивнула она. — Предка моего по батюшке, старца Некраса, тоже всей деревней не любили, хоть он и помогал всем всегда. Блаженным называли. Вот он не выдержал и отделился. Построил себе дом на другом берегу, потом другой. Сыновья подросли к тому времени, помогали. Так и жили отдельным родом. Никто не попрекал ничем.

— А почему его блаженным называли? — поинтересовался Данко, макая кусок лепешки в густую жидкость.

— Некрас как с болот вернулся, так и поменялся совсем. Сначала прятался от людей. Только вечерами выходил из дома. Ноги у него сильно распухли на болотах. Вроде как болезнь нехорошую он там подхватил. Он их всегда кутал плотно в онучи. Лапти научился себе широкие плести. Сапог более не носил никогда. Потом на лугах стал пропадать. Травы искал лечебные для себя и для родных. Многих от смерти спас.

— Так это же хорошо, когда знахарь в селении есть, — промычал Данко с набитым ртом.

— Хорошо-то, хорошо. А только другим они его помнили, поэтому и решили, что он из ума выжил, пока на болотах пропадал. Целый месяц его не было. Потом явился обросший весь, как лешак.

— А ты зачем мне все это рассказываешь? — насторожился он. — Неужто предлагаешь из отцовской деревни уйти и тоже своим родом жить?

— Нет, что ты! — замахала она руками. — Просто за Идана боюсь. Как бы дразнить дети его не начали.

— До этого еще долгий срок, — улыбнулся Данко. — Он ведь еще и слова единого не сказал.

— Он сказал, — тихо ответила Богдана. — Сегодня. Как с оврага вернулась.

— Слава Богам! — обрадованно воскликнул Данко. — И что же он сказал?

— Он пальчиком в огонь показывал и говорил: «Там, мама». — медленно сказала она.

— В огонь? — не понял он. — Ты оставила его одного и не затушила огонь?

— Неправда это, — отрицательно помотала она головой. — Прогорело все до углей, когда уходила.

— Откуда же огонь тогда? — нахмурился Данко, оглядываясь по сторонам.

— Не знаю. Угли пылали, как свежие поленья, — со странным спокойствием ответила Богдана.

— Никак домовой шутки с нами играет, — поежился муж и быстро добавил. — Молока ему поставь, да и хлеба туда накроши. Если угощение примет, значит, простил нас. Не будет больше Идана мучить. А сейчас спать давай стелиться. Завтра с первыми лучами снова лес валить.

Прежде чем затушить огонь, мать долго смотрела на бледное личико и трогала лоб мальчика прохладными пальцами. Вроде, как и показалось, что нездоров. Безмятежное лицо ребенка чему-то улыбалось во сне. Грудь его мерно вздымалась и опускалась в тихом спокойном дыхании. Прикрыв маленькое тельце от ночного холода, Богдана поправила шкуры у входа, не оставляя ни малейшей щелки. Даже в летнее время ночи здесь нередко выдавались по-осеннему стылыми, укрывающими землю богатыми жемчужными росами. Потом затушила догорающие лучины и скользнула в постель к мужу.

Мощные мускулы его ломило от усталости. Шутка ли, в такой спешке частокол городить. А без защиты селение оставить, когда на охоту мужчины уйдут, никак нельзя. Куда ни глянь, везде время поджимает. Хоть и жилы рвешь, а все никак не поспеваешь вовремя. Тяжкие тревожные мысли не давали сомкнуть глаз и хоть немного отдохнуть до утренней зари.

— Богдана, — тихо позвал он в темноте.

— Что, милый? — также тихо ответила уткнувшаяся в мужнину подмышку жена.

— После того, как на охоту сходим, зверя набьем, отлучиться мне с братьями надобно будет, — предчувствуя ее сопротивление, сказал он.

— Куда же это? — забеспокоилась Богдана, приподнимаясь на локте. Не стал бы предупреждать, если не в дальний путь.

— За припасами и пожитками хотим дойти. Много чего нужного люди за спиной оставили. Одного зерна, поди, мешков сорок-пятьдесят. А чем сеяться-то будем? — с нарочитой внешней твердостью говорил он, внутренне сжимаясь от неуверенности.

Богдана молча лежала на спине, не позволяя дрогнувшим губам открыться, чтобы не сказать чего лишнего и обидного. Одну ее оставляет… На корм этим стервятникам!

— Я со старой Ганной поговорю, чтобы она не настраивала соседок против тебя. Поэтому тоже еду, чтобы добро их нажитое привезти. Может и помягчеют к нам, — терпеливо объяснял он, прижимая к себе ее напрягшееся от страха предстоящей разлуки тело.

Богдана продолжала тихо лежать рядом, переживая свое горе молча, без упрека и спора.

— Я вот что еще подумал, — желая хоть как-то расшевелить ее, добавил он. — Я попрошу жен братьев Злату и Чаяну тебе помочь со сбором трав. Чаяна за сынком посмотрит. К себе его возьмет в дом. А Злата любит тебя, тебе хорошо с ней будет. На три дома и соберете.

Богдана закивала в темноте, одобряя эту идею и благодарная за то, что он не предложил жену старшего брата Яромилу. Та невзлюбила ее за то, что она была сестрой его первой жены, не прощая нежной памяти к прошлому, которую муж хранил в своем сердце.

— Так что думаешь? — спросил он, не видя ее лица в темноте. — Хорошо, я придумал?

— Да, очень хорошо, — шепнула она и, немного успокоенная, снова прижалась к его плечу.

После откровенно разговора часть тяжкого груза упала с его души, и он, более не думая ни о чем, крепко уснул.

Пошел третий день, как все крепкие мужчины ушли на охоту, оставив селение на пожилых и подростков. Богдана, страдая от долгого отсутствия мужа, загружала себя работой сверх меры и благоразумия. К ночи, умаявшись, крепко прижав к себе сына, засыпала без тяжких дум и тревог.

Злата тоже скучая за своим, часто забегала навестить и поделиться последними новостями. Вот и сегодня забежала едва рассеялся утренний туман. По делу. Сговорились они этим утром вместе идти в овраг, чтобы накопать побольше кореньев и надергать камыша или, на крайний случай, рогоза. А после обеда уже чистить, резать и сушить.

Идан, ничего не подозревая, легко позволил увести себя в чужой дом и, заигравшись, не заметил, как ускользнула из поля его зрения мать.

Богдана шла скорым торопливым шагом, не желая оставаться вдали от сына ни одной лишней секунды. Они несли по две корзины каждая, надеясь вернуться с хорошей добычей. Ячменного зерна для лепешек оставалось совсем немного, а о пшенице и подавно уже с зимы не вспоминали. Оставалась одна надежда на то, чтобы насушить камышового корня и перемолоть его в муку, а там, глядишь, и водяной орех поспеет. Богдана еще в прошлый раз приметила целые заросли ярко-зеленых розеток ближе к другому берегу. Без лодки или плота не добраться, но топоры у мужчин остры, так что за этим дело не станет.

Глубокий овраг еще дышал последними разрозненными клочьями тумана, опустившегося на самое дно. Смело ступая вниз по уже проторенной тропе, она показывала путь молоденькой Злате, мелко перебирающей неуверенными ногами. Истомившиеся ступни коснулись влажного, укрытого густой зеленью дна оврага, и сразу на душе стало покойно и радостно. Будто прислонилась она исстрадавшимся на чужбине телом к стенам родного дома. От этой радости и сил сразу прибыло в уставших за последние дни руках. Легко ступая и пританцовывая, словно юная девочка, она отодвигала с пути поникшие ветви разросшегося у озера ивняка и, отложив одну корзину в сторону, вела за собой, взявши за руку, испуганную родственницу.

— Разве тебе ничуточки не страшно? — не выдержала Злата.

— Нет, — с серьезный лицом помотала головой Богдана. — Посмотри, какая вокруг красота!

— Мне кажется, в этом озере русалки водятся, — поежилась Злата. — Оно такое неподвижное, как Мертвое Озеро из сказаний.

— Нет никакого Мертвого Озера, — отмахнулась от нее Богдана. — Все это бабушкины сказки и досужий вымысел, чтобы малые дети на реку или озеро без спросу не бегали.

— А русалки? — пискнула Злата.

— А русалок уговорим нас на дно не утаскивать, — успокаивающе сжала задрожавшую руку женщина.

— Я вот им и угощение припасла, кивнула она на дно своей корзины, где лежал скромный завтрак, прикрытый рушником.

Роса мочила ноги и оседала на рукавах рубашки мельчайшим бисером, мгновенно впитываясь в тонкую льняную ткань. Было по-утреннему свежо, но Богдана не чувствовала холода. Все тело женщины дышало теплом и жар этот передавался ее спутнице, успокаивая охвативший юное тело то ли от страха, то ли от холода озноб.

Первым делом надо было найти подходы к озеру в тех местах, где раскинулись камышовые заросли. Богдана напряженно всматривалась в низкую, местами болотистую кромку, подбирая место, где можно протоптать надежную и безопасную для ее спутницы тропку. Сделав знак оставаться на месте, она шла осторожно, нащупывая широкими ступнями путь на топком, укрытом сочной зеленью берегу.

Казалось, ее ноги видели больше, чем глаза, когда Богдана, покачиваясь, почти наугад делала следующий шаг. В награду за смелость с каждым движением она поднималась все выше, туда, где прибрежная низина сменялась узкой полосой мелкого желтоватого песка, спускающего в воду отлогим пляжем.

Еще два раза ходила опытная женщина по тропе туда и обратно, чтобы сделать ее приметной для своей неопытной помощницы. А потом, собрав свои корзины, поманила за собой Злату.

— Вот тропинка тебе широкая, — обвела она рукой извилистую цепочку примятой осоки, — по ней ходи, но в сторону ступить не вздумай. Вязко там.

— Хорошо, — понятливо мотнула головой Злата.

— В воду я полезу, — стоя на песчаном берегу, сказала старшая, а ты в корзины корни поплотнее укладывай, да по одной к ивам относи.

Прежде чем лезть в воду, она развернула сверток с печеной репой и протянула одну головку наперснице. Достала из мешочка полную горсть вареного ячменя и щедрой россыпью окропила неподвижную воду, что-то приговаривая себе под нос. Вода заплескалась мелкой рыбешкой, взволнованной неожиданным подарком.

— Сейчас рыбьи посланцы наш дар соберут и русалкам отнесут, — довольно улыбнулась Богдана. — Мелко тут водным девам. Самим-то, поди, несподручно будет.

— Так, так, — кивала Злата, уже полностью успокоившись.

Усевшись на берегу, Богдана сняла уже порядком поистрепавшиеся лапти, размотала ленты онучей и аккуратно сложила все в стороне от воды. Босые, необычно широкие костистые ступни ее какое-то время стояли на берегу неподвижно, зарываясь большими пальцами в песок и наслаждаясь редким ощущением истинного единения с природой.

Злата удивленно рассматривала оголенные ступни и переводила взгляд на свои, кажущимися детскими по сравнению с лапищами ее спутницы. Заметив ее взгляд, Богдана смущенно опустила глаза и с легким всплеском вошла в прохладную воду, скрывая от людских глаз свои странные, сразу ставшие неуклюжими ноги.

Глава 3

На песке уже выросла внушительная куча камышовых стеблей, а она, как заведенная, продолжала снова и снова ходить в холодную воду. Согнув ноющую от тяжелой работы спину, Богдана тянулась в густые заросли камыша. С усилием вытягивая из илистого песка очередной пучок крахмалистых корней, женщина пошатнулась от усталости и шагнула назад на берег, чтобы хоть немного передохнуть.

Пряча ступни в воде и притворяясь, будто она ополаскивает их от налипшего ила, Богдана молча сидела на песке, наблюдая за бойкой работой напарницы. Ловкие пальцы обрывали камышовые стебли и укладывали корни с небольшим куском комля в корзину.

— Пойду отнесу, — сказала она, хватая сразу две корзины.

— По одной сподручнее будет. Узко там, — предостерегла ее Богдана.

— Не хочу лишний раз ходить, — заупрямилась Злата.

Богдана молча кивнула, слишком усталая, чтобы уговаривать или спорить. Она продолжала обессиленно сидеть на берегу, надеясь, что собранного камыша будет достаточно, чтобы наполнить две оставшиеся корзины.

За спиной послышался слабый вскрик, перерастающий в истерический вопль:

— Змея!

Забыв про усталость, Богдана резко вскочила на ноги, оборачиваясь на тревожный звук.

— Нога, — раздался другой крик.

Не теряя ни секунды, женщина понеслась по узкой тропе, царапая обнаженные ноги об острую узколистую осоку. Бросив наземь тяжелые корзины, Злата, закрыв лицо руками, еще удерживала одну ногу на краю тропы, в другая все глубже увязала в болотистой почве.

Тропа была слишком узкой, чтобы вместить обеих и дать точку опоры. Коли хочет она вытащить застрявшую ногу, придется рискнуть и тоже ступить в сторону. Зажмуривая глаза от страха, Богдана позволила босой ноге самой выбрать место для рискованного шага. Ступня, хлюпнув, начала погружаться в вязкую грязь, покрываясь неприятно пахнущей жижей по самую щиколотку. Казалось, теперь она тоже в плену зловещей топи, как внезапно нога перестала тонуть и встала на твердую ровную поверхность, словно под слоем жидкой грязи некто могущественный подставил ей свою исполинскую ладонь.

Болото ласково облегало ступню, забирая из нее усталость и боль. Прохладное нутро трясины наполняло тело Богданы неведомой силой и ощущением растущего где-то в глубине ее естества ощущения абсолютного, незамутненного ничем счастья.

Ее глаза засияли всполохами зеленого огня, но испуганная Злата ничего не видела, все крепче зажмуривая глаза и отказываясь сопротивляться затягивающему ее стопу болоту. Богдана смело подошла ближе и одним рывком выдернула завязшую в густой грязи ногу. Взвалив на себя обомлевшую девушку, она потащила ее на сухое место. Злата в беспамятстве осталась сидеть под кустом раскидистой ивы. А ее наперсница, не теряя понапрасну времени и не обращая внимания на мелкие порезы на пятках, быстрыми уверенными шагами сбегала за корзинами. Приступ невиданного прилива сил уже покидал ее, но крупицы энергии все же задержались и мерцали по всему телу, как таинственные крошечные звездочки. Спина больше не болела. Шепнув, что она скоро вернется, Богдана пошла на берег, чтобы собрать остатки камыша.

Омывая покрытые грязью ступни, она по-новому посмотрела на них, позволяя сердцу преисполниться признательности и гордости за чудесное спасение. Ласково обматывая чистые ноги онучами, Богдана попробовала надеть поверх свои лапти. Ей стоило больших усилий натянуть обувь, да и чуни теперь сидели на ступнях по-другому, словно снятые с чужой ноги.

— А ты отчего же так кричала? — вернувшись, спросила она еще не до конца успокоившуюся девушку.

— Я змею увидела, — всхлипнула Злата, изо всех сдерживаясь, чтобы не зареветь. — Перепугалась шибко и отпрыгнула в сторону. А там болото…

— Большая была змея? — насторожившись, продолжала расспрашивать Богдана.

— Не очень большая. Пятна у нее на шее яркие, как огни, — постукивая зубами, рассказывала Злата, но вдруг запнулась и стала молча отползать в сторону.

— Что с тобой? — удивилась старшая.

— Вот же она, — задохнувшимся шепотом ответила девушка, тыча пальцем за спину Богданы.

По примятой траве с шорохом ползла, не обращая никакого внимания на людей, змея неприметного серого цвета с двумя яркими пятнышками на голове. Прошуршав мимо замерших на земле травниц, рептилия втянула свое тугое длинное тело в заросли луговой травы и затихла.

— Тьфу ты, да это же обыкновенный уж! — рассмеялась Богдана, толкая побледневшую напарницу в бок. — Неужто ты ужей никогда не видала?

— Я не знаю, — пролепетали дрожащие губы. — Я боюсь. Я больше сюда не пойду.

Богдана с сожалением вздохнула, но стала тратить время на бесполезные уговоры. Дай бог, переспит глупая с этой думой ночку, да и отойдет сердечко от страха. Как же это в овраг не ходить? А припасы кто заготавливать будет? Пора бы уже понять, что ты мужняя жена. Весь дом на тебе держится. Не время сопли на кулак наматывать, да прятаться за мамкиным подолом. Мамка далеко осталась, не поможет более.

— Ладно. Некогда нам с тобой тут рассиживаться. Домой пора бечь, — заторопилась Богдана, вспомнив про сына. Одна лишь надежда, что не учуял он, как далеко она отошла. Может, успеет еще мать до того, как дитя скандалить начнет. Сердце ее начинало тревожно постукивать.

Преодолев скользкую крутизну обрывистого подъёма, травницы на минутку остановились, чтобы перевести дух. До селения оставалось не более пары верст. Громоздкие корзины больно оттягивали руки и заставляли путаться затяжелевшие от усталости ноги.

Узкая, едва заметная тропка плутала между стройных молодых дубов, выводя все ближе к патриарху — огромному, в несколько мужских обхватов дереву, глядя на которое с трудом верилось, что и оно когда-то начиналось крошечным зеленым ростком. Этот дуб будет покровителем деревни, также как до недавних времен был защитником и опорой столпившимся вокруг него молодым деревьям.

— Совсем я из сил выбилась, — прислонясь к потрескавшейся коре могучего дерева, пожаловалась Злата. Тонким, еще не окрепшим рукам семнадцатилетней девушки еще много корзин придется перетаскать в своей нелегкой трудовой жизни. Но это еще впереди, а сейчас не случится ничего дурного, если девочка присядет на минуту-другую и передохнет.

— До деревни с полверсты осталось, — сказала старшая, вглядываясь в густой лес впереди в поисках светлого дерева ограды. — Ты здесь тогда посиди. Передохни с корзинами. Я до дома налегке сбегаю, а опосля вернусь.

— За сынка переживаешь? — догадалась будущая мама, поглаживая едва заметную округлость живота.

— Да, рвется на части сердечко, — вздохнула Богдана.

— Ну, беги. Я тут посижу, посторожу корзины, — махнула слабой рукой девушка.

И Богдана побежала, перепрыгивая через сваленные бревна, измеряя крепкими ногами оставшуюся до частокола узкую ленточку лесной тропинки. А над деревней уже бился, улетая ввысь, тонкий детский крик. Его крик.

Не помня себя, бежала она в толпе людей, стекающихся отовсюду, туда, где страдало маленькое несмышлёное существо. Казалось, у дома Чаяны собралось уже больше половины селения. Выстраиваясь полукругом и сдерживая напирающих позади людей. Протискиваясь ближе, лезла она вперед, яростно пробивая сквозь плотно сомкнувшиеся ряды дорогу к своему сыну.

Ребенок стоял у порога и что-то громко, нечленораздельно кричал, хватая себя за лицо скрюченными пальцами. Потом рухнул оземь и забился в изгибающих все его маленькое тело судорогах. Посиневшее лицо заострилось, а на губах запузырились лохмотья белой пены. Прикусив язык, он выгнулся в причудливую дугу и наконец-то замер. Ни в безвольно опавшем теле его, ни в закатившихся белках глаз не читалось ни малейшего признака жизни.

Упав на колени, она ползла к нему, не имея больше силы в резко ослабших ногах, чтобы идти. Прижимая к себе вялое тельце, Богдана обвилась вокруг него теплой волчицей, прикрыв собой от взглядов потрясенных жителей.

— Порченный, — прошептал знакомый голос.

— Падучая, — подтвердил другой голос.

— Гнилой род, — мелко покачивая головой, продолжила старая Ганна. — Что еще могло родиться от больной матери?

— А ведь его предупреждали, чтобы не смотрел в сторону Некрасовой деревни! — волновались соседки.

— Беду на нас навлек, Данко, — шумно дышала Ганна, подходя все ближе к лежащей на земле женщине.

Богдана повернула к ней свое лицо и впилась в ненавистное лицо злыми глазами.

— Чего вытаращилась? — невольно отводя свой взгляд, сердито спросила старуха. — Или неправду я говорю? Порченое дерево не даст здоровых плодов.

Богдана молчала, продолжая сверлить ее тяжелым, проникающим под морщинистую кожу взглядом.

— Если знаешь, что ребенок больной, зачем оставляешь его одного? — не отступалась от нее назойливая женщина. — Опять на болото, небось, ходила? А ведь от него-то и все горести. Али не помнишь, как предок твой в топях свой разум оставил?

— Неправда это, — процедила Богдана, чувствуя, как сжимаются в кулаки ее длинные пальцы.

— Да об этом по всем деревням слух шел, — усмехнулась Ганна. — Сколь не старайся, а шила в мешке не утаишь.

— Богдана, — присела рядом с ней на корточки Чаяна, — а где Злата?

— Где, где, — ворчала противная старуха. — Бросила она ее в трясине, и дело с концом. Это же надо совсем головы лишиться, чтобы в Гнилой Овраг ходить. Сколько людей там сгинуло, а этой все нипочем.

— Это правда, Богдана? — ужаснулась сноха.

Сих хватило только на то, чтобы яростно помотать головой, отрицая чудовищное обвинение. Потом она снова положила голову на землю и еще крепче прижала к себе начинающего оживать сына.

К собравшейся толпе продолжали стекаться люди. В суете никто не заметил, как через ворота в деревню один за другим вошли охотники, нагруженные тяжелой добычей. Сложив все в кучу для предстоящей дележки, они поспешили к шумно волнующейся массе людей. Каждый из них нес в груди замирающее от тревоги сердце, страшась узнать о том, что беда случилась именно с его семьей.

Данко шел позади, стараясь удержать себя от того, чтобы не кинуться в эту толпу любопытных сородичей с топором и не раскидать их в разные стороны. Его чуткие, как у лесного зверя, уши уже улавливали въедливый голос своей старой тетушки. Было как божий день ясно, что она опять нападает на Богдану. Эта несносная женщина никогда не упустит своего шанса еще раз ковырнуть плохо заживающие раны.

Люди и сами расступались перед ним, спиной чувствуя его тяжелую грозную поступь. Гнев плескался в голубых глазах отблесками красного пламени. Он шел прямо к стоящей в центре сгорбленной женщине, словно намереваясь снести ей голову зажатым в руке топором. Его взгляд с жалостью опустился на скорчившуюся на земле жену, а челюсть гневно сжалась, превращая его лицо в неподвижную маску, истекающую яростью.

Тихий шепот в притихшей от страха толпе подсказал старой Ганне, что за ее спиной что-то происходит. Она медленно обернулась и уставилась на стоявшего позади племенника.

— Возвернулся, милый, — как ни в чем ни бывало приветливо улыбнулась она, — а сынишка твой, вон оно как. Опять приболел. Подошла вот, помочь Богдане подняться хотела.

— Врет она все! — вскинулась Богдана, бледнея от обиды. — Ни единого доброго слова для нас не нашла.

— Так ли это? — нависая над теткой своей массивной фигурой, процедил Данко.

— Да всего-то и сказала, что дите у вас слабенькое и без материнского присмотра хиреет, — развела руками старая Ганна, словно не понимая, в чем ее пытаются обвинить.

Его ноздри продолжали гневно раздуваться, а кулаки то сжимались, то разжимались, словно пытаясь подавить бушующую в душе ярость.

— Ну, про болото еще сказала, что все беды и хвори от него, — миролюбиво продолжила она, пытаясь умиротворить рассерженного родственника. — В этой округе, за пять верст от нашей деревня моего мужа была. Сказывал, как мальчонкой в Гнилой Овраг бегал. а еще говаривал, что не меньше дюжины охотниц за травами здесь сгинуло. Опасные места-то. А Богдана не бережется. День-деньской там пропадает. Все хлопочет, целебные сборы собирает.

— Разве плохо собирать лечебные травы? — разжал свои зубы Данко.

— Да кто же говорит, что плохо. О нас она радеет, милушка, а себя совсем не щадит, — закивала Ганна, умильно улыбаясь. — Да и сыночек ваш, чуть мать отойдет на полверсты, так уже в припадке бьется. Привык, поди, что мамка всегда рядом и других теперь принимать не желает.

Слова, пусть и насквозь лживые, а все-таки находили дорогу к его сердцу. Что с ней поделаешь? Хоть и известная она язва и сплетница, однако ближняя родня. Самая старшая сестра отца. Более и не осталось никого из того колена у старейшины. Отец ее всегда любил. Даже обратно в селение свое забрал, как овдовела, чтобы под присмотром была на старости лет. Данко оглянулся, ощупывая лица столпившихся полукругом людей, разыскивая мудрые, все понимающие глаза отца. Уже не раз было говорено между ними, что поедом ест Богдану старшая родственница, проходу ей не дает. Даже дом свой устроила в ближних соседях. Якобы для того, чтобы помочь его семейству в случае нужды какой.

Старейшины нигде не было видно. Должно быть, снова бродил он окружными лесами, искал место для капища. Тогда он повернулся к Богдане и нашел ее запавшие, потемневшие от страдания глаза. Больше не обращая внимания на бормотание старухи, он шагнул к сидящей на земле жене и подал руку, чтобы помочь встать с колен. Из складок подола появилось уже порозовевшее лицо Идана и заулыбалось, показывая неровные молочные зубки. Обрадованный мальчик, потеряв весь свой страх, радостно шагнул к отцу и обнял его за ногу. Следом поднялась, позванивая височными кольцами, Богдана и смело обвела собравшихся людей дерзким взглядом. С таким мужем ей нечего бояться, а болтать разное? Так людям языки на то и даны, чтобы молоть ими всякую чепуху. Уже без злобы смотрела она на пятившуюся назад старуху, прощая ей все, что та сказала и еще не раз скажет. Одна у нее отрада и осталась — поучать и портить жизнь молодым снохам. С долгожданным возвращением мужа на душе у Богданы стало так легко и хорошо, что больше не хотелось ей пускать в сердце тяжкие и темные думы.

Глава 4

Отец сидел на широком замшелом пне и внимательно смотрел на Данко, который мерял взволнованными шагами истоптанную сотнями ног полянку. Он понимал, отчего страдает сын, но отменить предстоящий поход было невозможно. Слишком много пришлось им оставить за спиной, спешно покидая ставшие небезопасными родные места.

— Болтают люди разное, — на секунду замедлив шаг, сказал он отцу. — Будто это вина жены моей, что нам пришлось уйти из старой деревни. А тетка Ганна — главная зачинщица.

— Она старая женщина, сынок, — вздохнул старейшина. — Страх гложет ее больные кости.

— Какой же может быть страх? — закипятился Данко. — Разве вред какой от моей жены видит наш род? Не она ли лечит и поднимает на ноги хворых ребятишек?

— Нет. Но ты же знаешь, какой славой пользуется Некрасово семейство? — мягко напомнил отец. — А потом, я ведь предупреждал вас с Малютой, что не дело заглядываться на девиц, у которых уже есть женихи. Разумно ли нам дивиться нынче, коли род Деяна Метелицы обиду на нас затаил вечную?

Данко слегка покраснел, но не посмел ничего ответить на справедливый упрек.

Отец, глядя на него добрыми глазами, рассудительно продолжил:

— Ты вот сам сейчас присядь подле меня на этот пень и подумай хорошо. Кто прав? Ты, Данко, сын Бажена Хромого, или Третьяк, сын Метелицы, у которого ты невесту увел?

— Да, оступился я, верно, все, — склонив могучую шею, согласился Данко. — Однако ведь они Богдану клюют, не меня. Почто такая несправедливость?

— Да что же ты, соколик, такое выдумываешь? — усмехнулся Бажен. — Где же это видано, чтобы вороны своего родного птенца клевали?

Данко снова замолчал, в глубине души понимая правоту отца. Однако обида за жену все едино грызла его исстрадавшееся сердце.

— Ты пойми, сын, — ласково продолжил отец, — слишком силен их род, чтобы нам с ними тягаться. Рад я, что ноги мы успели вовремя унести, до того, как они угрозу свою исполнили. Ведь не пожалели бы детей малых. А огненному петуху все сладко. Сожрет и дома бревенчатые, и плоть людскую.

— Может, и не стали бы поджигать деревню? — выразил давнее сомнение Данко.

— Род Деяна всегда славился своей мстительностью, — покусывая сухой стебелек, задумчиво сказал отец. — Первые годы мне еще удавалось договариваться и тушить обиду. Но когда у Богданы родился сын, Третьяк совсем обезумел. Он все тешил себя надеждой, что не будет у вас детей, и тем согревал свою темную душу.

— Хорошо. Я с братьями пойду к схрону, но сначала поговорю со старой Ганной. Строго поговорю, — каменея лицом, предупредил сын. — Даешь ли добро на суровый разговор?

— Ты уже не юнец, чтобы повсюду моего разрешения спрашивать, — вздохнул отец. — Коли чуешь надобность такую, тогда и поговори, усовести неразумную. Знаю я, что не дозволишь себе лишнего сказать. Спокоен я за тебя.

Долго плакала Богдана, собирая мужа в дальнюю дорогу. Всего-то и побыл седмицу дома, а уже снова в путь отправляется. По ночам просыпалась и с нежностью прижималась к его теплому боку. Так до утра, бывало, и не спала, стремясь надышаться исходящим от него родным запахом хвойного леса и луговых трав. Проснувшись, он прижимал ее к себе сильными руками и что-то шептал, зарывшись носом в тонкие шелковистые волосы.

В день перед отъездом Данко пришел с делянки рано. Еще только заканчивала Богдана стряпать скромный деревенский ужин. Уселся на лежанку рядом с напевающим себе что-то под нос сыном, задумчиво наблюдая за погруженным в игру ребенком. Идан, разложив на оленьей шкуре свои любимые глиняные игрушки в виде фигурок людей и животных, что-то вскрикивал и лепетал, поднимая с лежанки то одну потешку, то другую. По-видимому, вел со своими друзьями немудренную беседу. Иногда пытался засунуть голову глиняной фигурки себе в рот, но потом, словно что-то вспомнив, опасливо косился на мать. «Тебе уже почти четыре года, — не раз говорила ему мама: негоже такому большому мальчику в рот все подряд тянуть. Ты же не дитя годовалое, а будущий отцовский помощник».

Богдана после последнего припадка сына больше не решалась оставлять сына с чужими людьми. Вот подрастет, тогда и будут они вместе в овраг ходить, а покуда придется без кореньев и трав лечебных справляться. Страдало ее сердце, и мочи иногда не было терпеть, как хотелось скинуть лапти и босыми ногами пробежаться по влажной после утренней росы траве. Однако давила она в себе эти желания. Откладывала все на потом, запирая душевные сундуки на замок.

Злата теперь забегала нечасто и, пряча глаза, все больше пробегала мимо. Видимо, страшилась людской молвы, которая плотной вуалью кутала дом, в котором жила семья Данко. Люди стали еще сильнее сторониться Богданы и старались лишний раз не подходить к ее жилищу, если не было на то особой нужды. Порченное гнездо, одним словом.

— На заре выезжаем, — поднялся он с лежанки и подошел к жене. — Шесть пар волов с собой возьмем. За пару седмиц должны обернуться.

Богдана всхлипнула в ответ, закусывая губу, чтобы снова не заголосить. Весь день уговаривала она себя удержаться от слез, не портить последнего вечера перед отъездом.

Данко сжал зубы и поморщился. Тяжело и неловко ему было видеть слезы жены. Томилась душа.

— Ну, чего ты, — привлек он к себе сгорбившееся от горя тело. — Будто на год я ухожу. Иной раз и на охоте поболе пропадаем, и ничего.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Чего же ты, голубка моя, боишься? — прижимая к себе жену, ласково спросил Данко.

— Там Третьяк, — всхлипнула она, утыкаясь ему в грудь. — Последний раз, когда видела его, обещался топором тебя зарубить, а голову на кол. Сколько лет прошло, а он все ярится, хоть и двух жен себе уже взял.

Мысль о давнем враге иглой вонзилась в сердце, заставляя вскипать горячую кровь. Попадись Третьяк ему один на один, он бы и сам, не задумываясь, снес тому злобную, не знающую покоя голову. Только благоразумие старейшины удержало молодых мужчин селения от того, чтобы не схлестнуться в ожесточенной кровавой драке с забияками из деревни Метелицы. Отец знал, что нет у них сил, чтобы справиться с многочисленным родом Деяна. Слишком уж крепкими и плодовитыми были его братья и сыновья. Он убедил Данко отступить и уйти поглубже в леса, чтобы попытать новой доли и найти нужный людям покой. С тех самых пор грызла Данко обида, будто испугался и убежал он, словно щенок от стаи волков.

Но этого не нужно было знать его пугливой жене. Он постарался найти в себе силы успокоиться и беззаботно усмехнулся:

— Разве дел нет у Третьяка, чтобы по лесам рыскать и встречи со мной искать? Пятеро малых народилось, а молодая жена уже шестым на сносях ходит.

Она все же почувствовала капельку напряжения в его голосе. И, не зная ничего иного, поняла по-своему, думая, что горюет он о том, как пустовато в его собственном гнезде, где живет один единственный птенец. Не стала Богдана делиться своими мыслями и догадками, а лишь тепло улыбнулась в ответ:

— Слава богам, что осели от него далече. Пусть они живут и здравствуют в своем краю, а мы в своем жизнь себе новую наладим.

— Больше не будешь плакать? — пытливо заглянул он в ее лицо.

— Не буду, — храбро мотнула она головой и приветливо звякнула медными кольцами.

Предоставленный самому себе Идан наконец-то понял, что проголодался и захныкал, напоминая матери про ужин. Спохватившись, Богдана кинулась к очагу и, подхватив ухватом дымящийся горшок, поставила ароматное мясное варево на столешницу.

— Еще одну миску поставь, — кивнул Данко на стол. — Гость у нас будет.

— Кто же это? — немного удивилась Богдана.

— Старую Ганну пойду, позову, — многозначительно посмотрел он на жену.

Она молча кивнула и, смахнув со стола пыль и несуществующие крошки, поставила четвертую миску. Развернула холстину с еще горячими лепешками и стала разливать по мискам исходящее парком жаркое.

Надеялся Данко по-доброму договориться с вредной старухой и задобрить ее для начала горячим вкусным ужином. Старая тетка жила одна и редко разводила огонь в своем очаге. Питалась тем, что приносили соседи, но рацион ее был скуден и однообразен. Все больше кусок сухой лепешки, раскрошенный в миску с кислым молоком, запеченные коренья или горсть вареного зерна. Поэтому особенно она радовалась, когда звал ее к себе на обед или ужин кто-нибудь из ближних родственников, хоть и случалось это не часто.

Дочерей она всех давно уже выдала замуж, а сына, который бы позаботился об одинокой матери на старости лет, не дали славные и добрые боги. Может, поэтому и была так остра на язык и несправедлива к другим. Должно быть, точили ее нутро одиночество и горькие думы.

Шаркая и прихрамывая, вошла Ганна в дом, любезно приветствуя хлопотавшую у стола Богдане. Дождавшись хозяина, она торопливо шмыгнула за стол, усаживая свое тщедушное тело поближе к миске. Воздав хвалу и благодарность богам, они, степенно погружая деревянные ложки в густое жаркое, неспешно ели, стараясь не уронить на пол ни единой крошки. Богдана, склонившись над сыном, помогала ему справиться со своей порцией.

После непривычно сытного ужина раскраснелась Ганна и разомлела. Была бы в своем доме, так сразу бы и прилегла на соломенный тюфяк, прикрытый старой, вытертой медвежьей шкурой. Осоловелые глаза рассеяно смотрели на Данко, который вежливо расспрашивал ее о дочерях и внуках.

— Дак, давно уже не видались мы, — всплакнула старая женщина, утирая скатившуюся слезу рукавом рубахи.

— Еду ведь я, тетка, в наше старое селение, а две дочери твои у ближних соседей живут. Может, весточку им какую передать? — предложил он, не обращая внимания на встревоженный взгляд жены.

— Передай, светик, передай, — сразу же проснулась Ганна. — Скажи им, что все у меня хорошо. Напоена, накормлена. Не обижают меня в родовом селении. Да и мне весточку от них принеси, будь ласков.

— Вот и славно, — кивал он добродушной гривастой головой. — Знаю, как тяжело тебе вдали от родных кровинушек. Только мы ведь тоже тебе не чужие.

— Не чужие, — поджимая губы, кивнула Ганна.

— Я вот с братьями в поход собрался, чтобы добро, позади оставленное привезти. Тяжело ведь без нажитого, — продолжил он разговор.

— Как хорошо ты придумал, — заулыбалась старая женщина. — Правильно говоришь. Очень тяжко нажитое за спиной оставлять. Каждый день страх меня поедом ест, кабы вороги наши не нашли схороненное.

— Не найдут, — уверил ее Данко. — Надежно все припрятано. Ни зверь, ни человек не доберется.

— Добрые слова говоришь, — жмурилась от удовольствия Ганна. — Словно медом липовым накормил, так на душе покойно и сладко стало.

— Знаешь, тетушка, что надолго уезжаю я, — медленно начал он главную часть разговора. — Богдана одна остается. Тяжко ей без меня будет. Помощь ей нужна будет, защита родственная. Ты нам не чужая, словно мать родная, можно сказать. Попросить вас хочу не ссориться между собой, не выставлять споры семейные на посмешище людское.

— Дак, разве я против? — притворно изумилась тетка. — Я рядом, за стенкой живу. Если с мальцом али еще помощь какая нужна, завсегда первая прибегу, хоть и кости больные. Ты жену свою уговори на меня волчицей не смотреть. Не гордиться и помощь принять, коли есть нужда.

Богдана хотела закрыть уши, как не по душе ей было слушать обманчиво добрые речи. Нет у нее веры ни единому слову, которые слишком легко слетали с тонких и сухих, словно пергаментные листки, губ. Но она терпеливо слушала и морщила рот в приветливой улыбке. Негоже начинать ссору при муже. Он у нее добрый и доверчивый, словно дитя с первым молочным зубом.

— Хорошо сказала, тетка Ганна, — одобрительно качнул он головой. — Раз нет у тебя сына родного, я готов быть вместо него. Ты женщина одинокая, присмотр и помощь нужна от нас, молодых. Пока не будет меня, накажу Богдане, тебе каждый день горячий обед готовить. Разве дело в твои лета сухие корки беззубыми деснами глодать.

— Славное дело, — улыбчиво кивнула Ганна. — Поезжай с миром и будь покоен, соколик. Не дам твою семью в обиду. Костьми старыми лягу, но вражды не допущу.

Данко смотрел на сморщенное, как печеное яблоко, лицо тетки и мучительно гадал: правильно ли сделал, что отступил от первоначального плана, пытаясь решить дело по-доброму. Может, все-таки лучше было пригрозить скользкой, как верткий уж, старушонке?

Ну, что сделано, то сделано. А там как боги управят, так и будет. Нечего более гадать, да вилами на воде круги разводить.

Утренняя заря едва занялась, покрывая позолотой алый край предрассветного неба, а Данко с братьями уже отвязывали волов, сонно переступающих копытами в своих загонах. Коровы, растревоженные утренней суетой, протяжно мычали, призывая хозяек на утреннюю дойку.

Холщовые сумы со свертками дорожных припасов поспешно грузили в старые, многое на своем веку повидавшие телеги. Дорогой предстояло быть тропам лесным, неисхоженным. Не знаешь, чего больше страшиться: заплутать или в овраге каком после дождя завязнуть. До сентября непременно надобно успеть обратно воротиться. Иначе настанут холодные, богатые на обильные туманы ночи, когда сырые низины напитываются влагой, превращая почву в вязкую грязь. Назад тяжелые пойдут. Шутка ли, столько скарба за один раз перевезти.

Богдана ласковой веревочкой вилась рядом, заглядывая в его опечаленные предстоящей разлукой глаза. Словно всем своим существом молила о том, чтобы взял ее с собой. Вздыхая, он прижал жену к себе, целуя в пробор светлой макушки. Не мог он ее взять. Не положено это. Что люди скажут?

Она знала, что не возьмет, оттого и не просила никогда, хотя он догадывался, конечно. Если могла, ушла бы с сыном в пустошь уединенную, лишь бы подальше от копивших вражду соплеменников.

Тяжко вздыхая, шли через деревню волы и тянули за собой поскрипывающие на неровной дороге телеги. Рослые, похожие друг на друга братья, кивая русыми кудрями, приветствовали и сразу же прощались с высыпавшими на улицу жителями селения. Богдана, не глядя ни на кого, строго выпрямив спину, шла рядом с мужем, решив провожать его, покуда идут ее ноги. Идан, вскочивший ни свет ни заря, сидел в телеге и глазел по сторонам любопытными глазенками.

Людское море волновалось и осуждающе перешептывалось.

— Неужто с собой возьмет? — буркнула себе под нос одна.

— Совсем стыда никакого нет, — вторила ей другая.

— Все у них не по-людски, — усмехнулась третья.

— Одним словом, чужая она, — подвела итог старая Ганна.

Глава 5

Раскрытая воротина протяжно скрипела на крепчающем ветру. Неповоротливо поворачивалась на петлях влево, увеличивая раствор и приглашая заглянуть в опустевшее селение. На полном скаку к заброшенной деревне летели конные, вооруженные длинными копьями люди. Гарцуя перед воротами, плотный мужчина с недовольным лицом бросил несколько коротких взглядов на царящее внутри запустение, сделал спутникам знак спешиться и ловко спрыгнул на землю. Приземлившись на сильные пружинистые ноги, он взял в руки поводья и еще раз осмотрел ворота. Из щелей торчали высохшие веточки терновника, висели забытые впопыхах, проржавевшие от дождя косы. Так жители селения пытались оградить себя от темных потусторонних сил. Осторожно заглядывая в раскрытый створ, Третьяк не спешил заходить внутрь, опасаясь засады. Род Бажена Хромого едва ли можно было назвать многочисленным, но военной хитрости его сыновьям не занимать.

Осмелившись, он снова подал знак своим людям и, ведя за собой коня, опасливо вошел внутрь, то и дело воровато оглядываясь. На утоптанной десятилетиями земле валялись обрывки веревок, черепки разбитых горшков, оброненные глиняные потешки и много мелкого мусора, который обычно оставляет за собой человек, второпях собирающийся в путь.

— Сбежали! — гневно обернулся к своим людям Третьяк.

— Предупредил, верно, кто? — прозвучал риторический вопрос.

— Много вокруг жалельщиков разных, — злобно буркнул он и добавил. — Найду, кишки выпущу.

— Может, успеем еще догнать? — предположил Ратибор, младший сын Деяна Метелицы.

— Уже больше месяца как ушли, — мрачно сказал Третьяк, кивая на зеленеющую поросль ячменя, проросшего из разорванного мешка.

— Еще до того, как мы на охоту отправились, — присвистнул Ратибор, — знать бы, кто предупредил.

— Да, что и гадать, — ощерился крупными зубами Третьяк. — Это все они, девки из Некрасова селения. В гости к родственнице забегали, вот и прознали лишнее.

— Вот, значит, как, — нахмурился Ратибор.

— Все они лукавые. Истинные ведьмы, вроде сестры своей Богданы, — брызгая слюной, ярился Третьяк. — Не зря забыть про нее не могу. Приворожила, чертовка.

— Что делать-то будем, брат? — шмыгнул носом молоденький Ратибор.

Третьяк молчал, наливаясь лютой, требующей крови яростью. Мстительная натура его не знала покоя и искала выхода, чтобы спустить накопившуюся желчь. Внезапно лицо его просветлело, и он с усмешкой посмотрел на внимающую ему родню.

— А ведь знаю я, что делать будем, браты мои! — торжествующе поднял вверх он свое копье и стукнул древком о землю. — Пора извести под корень это дурное семя. От них по округе все беды и пошли. Еще старики рассказывали, которые Некраса помнили. Совсем чужой он с болот вернулся, словно там на ведьминой свадьбе гулял и сам опоганился. Не сожгли Богдану с выродком, будет гореть ее родня!

Не смея перечить, дружно кивали ему братья и племянники, выражая свое согласие.

— А как же моя Ожана? — осмелился спросить его племянник Дарен, недавно женившийся на девушке из рода Некраса.

— Твою жену может и быть, пощажу, — угрюмо проворчал Третьяк. — Хотя, по правде, нужно было бы схватить ее за косы, да отволочь на болота. Она проболталась, больше некому.

— Прости ее, Третьяк, по глупости она сболтнула, — умоляюще смотрели на него испуганные глаза с юного, еще безусого лица.

— Ладно, пусть живет, — милостиво махнул рукой Третьяк. — Я нынче добрый.

Обшаривая брошенные дома в поисках забытых ценностей, мужчины рассыпались по всей деревне, то и дело одобрительно вскрикивая и вытаскивая из брошенных хозяевами домов все, что могло приходиться в хозяйстве.

— Негусто, — хмуря брови, недовольно цокнул Третьяк, окидывая взглядом кувшины с отбитыми ручками, горку потрепанной пушной рухляди, мотки материи, да несколько истоптанных до дыр лаптей.

Люди смущенно прятали взгляды, стесняясь своих находок. Но таков был Третьяк, а сами они и этим не побрезгуют.

— Как же это они все свое добро смогли с собой уволочь, — задумчиво осматривал он ряды низких земляных крыш. — Род небогатый, даже пары коней в хозяйстве не было. Да и телег, верно, не больше десяти штук на все рты. Чует мое сердце, в схрон припрятали, а значит, воротятся соколики, никуда не денутся.

Молодежь с уважением посматривала на своего проницательного вожака, который славен был умением предугадывать действия противника.

— Несколько человек в окрестные леса на поиск схрона, — раздавал он указания, кивком подбородка распределяя людей. — Другие со мной. Будем готовить облаву на Некрасовских. Нужно будет всех загнать в деревню, подпереть ворота и подпустить огненного петуха.

На некоторых лицах читалось сомнение. А все же не нашлось никого, кто осмелился бы возразить родственнику, известному своим злобным и мстительным нравом. Дарен снова подумал о своей жене и ужаснулся, как представил, что Третьяк тащит ее за толстые русые косы на болота. У него не было никакого основания не верить тому, что угроза, озвученная дядькой, будет им же с удовольствием исполнена. Даже старшие уже опасались вступать в споры с жестоким и не останавливающимся ни перед чем, чтобы добиться своего, сыном старейшины.

— Как не станет Некрасовой деревни, тогда никто в округе нам более мешаться не будет, — с глубоким удовлетворением сказал Третьяк, одобрительно кивая своим мыслям. — Пахотные земли все себе приберем, да и леса окрестные богатые все наши будут. Род у нас большой, плодовитый. Будет где расселиться.

Парни смотрели на разгладившее довольное лицо его, наконец-то начиная догадываться о том, в чем заключались истинные намерения заматеревшего вожака. Месть была лишь предлогом, хоть и веским. Обид род Деяна Метелица и его предков издревле не прощал. Кровников принято было из-под земли достать, но чести рода не уронить.

Дарен, которого Третьяк назначил главным в отряде, медленно ехал под густыми кронами августовского леса, внимательно осматривая все вокруг в поисках слабого, неприметного с первого взгляда следа. Он специально свернул в сторону от избитых путей, догадываясь, что не стали бы селяне прятать свое добро у большака или торных дорог, что десятками разбегались в лесах: на север, юг, запад и восток. Теперь и не разобрать, по которой из них больше месяца назад двинулся в путь род Бажена Хромого. Он представил, как надсадно скрипели, подпрыгивая на ухабах, телеги, нагруженные добром, а следом шли старики и малые дети. Против воли сжалось от жалости еще не успевшее очерстветь доброе молодое сердце.

Конь, чувствуя настроение седока, едва переступал ногами, опустив голову вниз, надеясь перехватить пучок другой еще не успевшей до конца огрубеть травы. Спутники его тоже никуда не спешили, позволяя себе хоть немного расслабиться после безумной скачки, которую устроил им Третьяк, когда услышал, что его обидчики планируют улизнуть прямо из-под носа. Но весть дошла до них слишком поздно. Бажен Хромой уже уводил свой род дальше к северу, в Третьяк с братьями еще блуждал вдали от дома в поисках добычи.

Дарен вспоминал свою юную жену, с которой и парой слов не успел перемолвиться, когда проезжали мимо своей деревни. Всего-то и заехали, чтобы сгрузить с трудом добытого зверя, и поскакали прочь. Ее долгий обеспокоенный взгляд резал ему сердце. Догадывалась она, куда рвался взбешенный до кровавых чертиков в глазах Третьяк. Эх, не знала она еще того, что пришло ему в голову на этот раз. Навлечет он на родное селение ярость богов, если не уймется.

Как же ему быть? Ведь в деревне Некраса родители его жены и младшая сестра, которой этой весной минуло всего одиннадцать лет. Предупредить? Сказать, чтобы уходили в леса как есть, налегке? Черное сердце Третьяка требует крови и не успокоится, пока он не соберет свою кровавую жатву. Почитает он темных богов, иначе откуда в его душе родится столько злобы. А если предупредить, то как? Оторваться от отряда? Тайно? Скрытными тропами доскакать до брода на сторону Некрасовских владений?

Эта мысль придала ему сил и яркости угасшему было взору. В голове крутились мысли, быстро складываясь в незатейливый план.

— Вот что подумал я, браты мои, — обернувшись, сверкнул он глазами на мрачно плетущихся позади братьев и друзей. — Кучно будем ходить, много времени потеряем. Разделиться надобно, а подзывать друг друга свистом условным, если кто первым добро, схороненное, приметит. Светловолосые головы, не раздумывая долго, согласно закивали, одобряя предложенный план. Молодых мужчин уже давно тянуло домой, а Третьяк выдумывал одну затею за другой.

Спешившись, охотники исчезали под ажурным пологом леса, как бесшумные призрачные тени. Легкую поступь копыт глушила многослойная лесная подстилка, слегка сминаясь и пряча, как людские, так и лошадиные следы.

Дождавшись, когда вдали затихнут последние слабые звуки, он развернул коня и легкой рысью погнал его по направлению к переправе. Две версты минуло, а река все скрывала свои тихие воды за бесконечными рядами деревьев. По своим подсчетам Дарен давно уже должен был выехать на песчаный берег, однако лес становился только гуще, превращаясь в непролазную глушь. Лошадиная рысь постепенно снижала темп, превращаясь в осторожную боязливую поступь. А вскоре конь и вовсе встал как вкопанный перед завалом из трухлявого бурелома, наотрез отказываясь везти своего всадника дальше.

С неясной тревогой прислушивался Дарен к доносящимся из дали посторонним, не похожим на лесные звукам. Конь шумно дышал, всхрапывал и, переступая ногами, хрустел ломающимся под копытами валежником, всячески мешая своему хозяину. Однако чуткие уши охотника все-таки улавливали слабые, необычные звуки, похожие на скрип. Звук этот медленно нарастал, все явственнее пробиваясь через привычный шум леса. Где-то недалеко, устало поскрипывая, катились по лесной дороге груженые телеги.

Дрогнувшая рука взяла за повод усталого коня, слегка подергивая и понуждая следовать за собой. Надеясь, что ему удастся подкрасться незамеченным, он осторожно шел по направлению к звукам, гадая, кому пришло в голову забраться с телегами в такую глушь. Вытягивая голову, так внимательно прислушивался он к натужному скрипу, что забыл время от времени, поглядывать по сторонам.

Оттого неожиданный тихий голос справа и застал его врасплох.

— Стой — прозвучал короткий приказ.

Похолодев, Дарен медленно оглянулся в сторону знакомого голоса. Натягивая тетиву лука, на него холодно смотрели враждебные глаза Данко.

— Брось оружие! — прозвучал второй приказ.

Отпуская повод коня, Дарен вспотевшими руками опустил на землю свой лук и топор.

— Я один, — тихо сказал он, не дожидаясь вопроса.

— Что ты здесь делаешь? — не сводя с него колючих глаз, спросил Данко.

— Отпусти меня! Я должен предупредить людей из селения Некраса, — взмолился Дарен.

— Предупредить о чем? — напряженно спросил Данко.

— Третьяк хочет согнать всех в деревню, закрыть ворота и сжечь, — прошептал Дарен, словно боясь говорить вслух эти жуткие слова. — Он узнал, что вы ушли, и словно бес в него вселился. Он хочет крови.

— Почему я должен тебе верить? — дрогнувшими губами тихо спросил побледневший Данко.

— Потому что это я попросил Ожану передать весточку твоей жене, — твердо ответил Дарен. — Если хочешь, пойдем в деревню вместе. Нужно спешить.

Одну долгую мучительную минуту раздумывал Данко над словами стоящего перед ним и трепетавшего, словно осиновый лист, парня. Была доля правды в его речах. Это родственницы Богданы, которые гостили несколько дней у Ожаны, делая солидный крюк в два десятка верст, прибежали в их дом и, запыхавшись от быстрого шага, с порога упали в ноги, умоляя бежать. Только вот сама ли Ожана подслушала разговор али и впрямь передал через нее весточку Дарен? С сомнением смотрел Данко в юное безусое лицо своего противника. Тот был немного растерян, но взгляда своего в сторону не отводил.

Ведь поклялся Данко себе, что все мужчины из рода Метелицы будут его врагами до конца его дней. А теперь, что? Верить на слово первому из них, кто попался в его дрожащие от гнева руки? Выходит так, что придется поверить. Не может он рисковать жизнью людей.

Коротким кивком указал он на лежащее перед ногами оружие и опустил свой лук, убирая стрелу в колчан. Дарен сверкнул короткой благодарной улыбкой, подбирая топор и отправляя за спину свой лук. Взял за повод коня и пошел следом за доверившимся ему, показавшему свою незащищенную спину Данко.

Телеги катились по заброшенной лесной дороге дальше к северо-востоку, а Данко и его спутник торопились на юго-запад, к притаившемуся за редеющим осинником узкому телу извилистой лесной реки.

Дивился про себя Дарен. Как же мог он ошибиться в направлении и отъехать так далеко к северу? Может, леший шутки с ним шутил и уводил кругами от знакомых мест? А может, само Провидение привело его на лесную дорогу, по которой уходили забравшие остатки своего добра люди Бажена Хромого? Вздыхая в ответ своим невеселым мыслям, он украдкой косился на своего мрачного спутника, не решаясь задавать вопросы.

Чем ближе подходили они к переправе, тем яснее звенели в воздухе испуганные вопли и яростные крики. Наседая на обороняющихся селян, как стрелы, летали из стороны в сторону всадники на взмыленных лошадях. Некоторые из них падали, захлебываясь кровью, и волочились следом за своими обезумевшими скакунами, застряв ногой в стремени. Мужчины из рода Некраса бились мужественно, но пеший против всадника не боец, и остатки обороняющихся постепенно сдавали позиции, отступая за ворота. Чего и добивался Третьяк со своими людьми, продолжая теснить отступающих.

Горем и бессильным гневом взорвалась увиденная картина в сердцах наблюдающих за ними с другой стороны реки мужчин. Рука Данко потянулась к луку, намереваясь выпустить хотя бы несколько стрел до того, как их заметит противник.

— Охолони! — схватил его за руку Дарен. — Далече мы. Зря только стрелы изведешь. На том берегу, глянь-ка.

— Чего там? — повернул свою голову Данко в направлении, куда кивнул его спутник.

— Кусты шевелятся. Сидит там вроде кто-то, — напряженно вглядываясь в зеленые заросли, прошептал Дарен.

Из-за кустов показался узкий нос деревянной лодки, которая с тихим плеском скользнула в воду. Девочка лет одиннадцати и мальчик помладше, в белых льняных рубашках с трудом вскарабкались внутрь и отчалили от берега. Они испуганно оглядывались и, как умели, гребли большим, не по детским ручонкам деланым веслом. Мальчик громко хныкал и показывал пальцем назад, а девочка сердито шикнула, призывая его молчать. Тогда тот схватился руками за голову и повалился на дно лодки, с головой накрывшись лежащими на дне рыбацкими снастями. И затих, словно пытаясь спрятаться поглубже и подальше от окружающего его ужаса.

Глава 6

— Возьми коня, — сунул Дарен поводья в трясущиеся руки.

— Куда это ты? — смотрел на него опешивший Данко.

— Я в деревню, — махнул рукой убегающий прочь парень. — Уводи детей. Остальным уже не помочь.

На взгорке за рекой занимались первые языки пламени. Дети выбирались на берег и еще не видели, что сталось с их домом. Яр, густо поросший ивняком, надежно скрывал от невинных глаз жуткую картину разоренного гнезда.

— Сюда, — шепнул Данко, осторожно высовываясь из кустов. Нужно было торопиться. К обрыву уже направлялись всадники в поисках ускользнувших из лап селян. Решено было никого не оставлять в живых, чтобы не осталось ни единого свидетеля учиненного над мирной деревней злодейства.

Девочка испуганно глянула вверх, прижимая к себе дрожащего от страха мальчика, не сразу распознав знакомое лицо, спрятанное в тени орешника.

— Быстрее! — торопил он детей, молясь, чтобы всадники не приметили их раньше, чем они скроются в лесных зарослях. — Это же я, Данко. Дядька ваш. Неужто не помнишь меня?

В глазах девочки мелькнула искра узнавания, и, не сомневаясь более, она схватила мальчика за руку и потащила за собой. Подхватив малыша на руки, Данко знаком показал девочке следовать за собой и заторопился к месту, где оставил привязанного коня. Усадив детей в седло, он взял поводья в руки и повел животное за собой, надеясь, что ему достался смирный, привычный к чужим людям конь.

— Я хочу к маме, — захныкал мальчик, ерзая на неудобной сидушке. — Пусти меня домой, дядька.

— Молчи, — снова шикнула на него сердитая девочка.

Данко лишь прибавил шагу, молясь всем богам, чтобы мальчишка не обернулся назад. Деревня уже вовсю горела по периметру высокого частокола, и недолго оставалось до того, как займутся смолистые бревенчатые стены домов. И тогда те, кто не погибнет от огня, угорит в дыму пылающего вокруг пожарища.

Лесная дорога, вильнув напоследок, попрощалась с рекой и побежала вглубь леса, пряча беглецов в сени густого леса. Скоро уже не стало слышно криков задыхающихся в дыму людей и торжествующих воплей досыта упившихся кровью упырей. Две невинные души, чудом спасенные из ада, беззвучно плакали и, не оглядываясь назад, навсегда покидали родные земли.

Прошло много часов, прежде чем Дарен, измученный долгим пешим переходом, добрался до своего дома. На селение наползали клочья густого тумана, скрывая за своей плотной пеленой подбирающегося все ближе несчастного, выбившегося из сил человека. Его губы до сих пор дрожали, а картина вероломного нападения никак не хотела уходить из кругом идущей головы. Он еще не знал, что будет делать, но одно ему было ясно: нужно было спасать свою жену. Третьяк не оставит ее в живых. Таков был его план: отправить Дарена подальше в лес на бесплодные поиски схрона, а тем временем разобраться с оставшимися родственниками Богданы. Со всеми, до кого могла дотянуться его мстительная беспощадная лапа.

— Собирайся, — выдохнул он, ввалившись в свою землянку.

— Куда же это на ночь глядя? — испуганно посмотрела Ожана на покрытого царапинами мужа. — Что с тобой, любошко мое? Где ты поранился так?

— Я бежал. Упал в яму, — облизывая пересохшие губы, ответил Дарен, — Молока дай глотнуть. Пить хочу, мочи нет. И собирайся. Мы уходим.

— Куда же мы пойдем? — всплеснула руками круглолицая девушка.

— Сказал бы, кабы знал, — вздохнул Дарен, отхлебывая из чаши еще теплое парное молоко. — Самое нужное собирай, и как стемнеет, уходим. Пока Третьяк не вернулся.

Услышав ненавистное имя, Ожана замолчала, словно поняла что-то важное, и засуетилась по дому, готовясь к побегу.

— Как же унесем все это добро? — кивнула она на узел с пожитками и дорожную суму с припасами.

— Двух кобыл смирных с собой уведем, — хмуро ответил муж, — пока хватятся, нас уже и след простыл.

Загустелый кисель тумана втекал сквозь щели наспех задернутых шкур и стелился под ногами. Дарен выглянул на улицу, где и стены соседского дома уже было не разглядеть. Расценив это как добрый знак, он закинул узел себе за спину и схватил жену за руку, увлекая за собой в неизвестное будущее.

Угадывая ногами знакомую тропинку, бежали они к скотным загонам, которые стояли на некотором отдалении от селения. Собаки сначала было забрехали, а потом снова примолкли, распознав по запаху своих. Чем выше поднимались беглецы, тем светлее становилось вокруг. Туман рассеивался, открывая для них чистое, залитое розовым отсветом вечернего солнца пространство. Дарен оглянулся и с удивлением заметил, что серой хмарью заволокло только их селение, а по всей округе по-прежнему гулял легкий ветерок, трогая Ожану за растрепавшиеся косы. Может, оттого что деревня в низине? Эта мысль промелькнула и унеслась прочь за ненадобностью. Он уже отпирал засовы на бревенчатой двери загона, опытным взглядом выбирая самых спокойных кобыл.

— В амбаре старые седла и уздечки лежали, — шепнул он жене и помчался в сарай.

— Я боюсь одна, — только и пискнула она, растерянно оглядываясь на темные лошадиные морды вокруг.

— Я скоро! — раздался негромкий отклик.

Через десять минут он уже вовсю прилаживал старые, видавшие лучшие времена седла, что свалили в амбаре для починки. Истрепанные уздечки вызывали у Дарена сильные сомнения, но выбора не оставалось. Так быстро, как только могли работать его уставшие, дрожавшие от волнения руки, готовил он лошадей к дороге.

То и дело казалось ему, что слышит он громкие голоса возвращающихся всадников. Тогда на мгновение он замирал, оглядывался вокруг, прислушиваясь, а потом, осознав, что ошибся, снова возвращался к лошадям, и с еще большим усердием брался за дело.

Ожана неумело сидела в седле, неуверенно покачиваясь и пытаясь поудобнее устроиться на неудобном сидении. Дарен вздохнул. Ни о какой рыси не могло быть и речи. Вместо этого он погрузил на свою кобылу скромные пожитки, взял обеих лошадей за поводья и осторожным шагом их повел в лес. Дарен уже знал, куда они идут. Главное — успеть нагнать Данко и упросить его дать им приют. Ведь это младшая сестра Ожаны сейчас едет с обозниками куда-то в неизвестную северную даль. Может быть, и его семье найдется местечко в селении Бажена Хромого.

Где-то вдалеке слышались громкие боевые песни Третьяка и его людей. Опьяненная кровавой победой часть их неслась к деревне, наполняя воздух стойким запахом гари. Другая часть угрюмой рысцой плелась далеко позади, ведя за собой на поводу лошадей, к которым были привязаны тела убитых и раненных. Мало им было радости в этой бесславной победе, а крики горевших заживо людей до сих пор звенели в ушах беспокойным эхо. Не будет им удачи ни в этой, ни в загробной жизни. Призвал Третьяк на их головы проклятье.

Словно в подтверждение этих тяжких дум, увидели они собственное селение, укрытое густой пеленой бесовского тумана. И дрогнули тогда в груди сердца тех, кто еще не растерял остатки своей совести.

— Ожану! Найдите мне Ожану! — ревел ничего замечающий вокруг Третьяк.

Он кружился на своем коне вокруг ворот и что-то бессвязно вопил, напоминая демона, вырвавшегося из преисподней. Рукава его рубахи были пропитаны кровью, а пальцы черны от сажи. В темных пятнах было и лицо его, и ворот рубахи.

Когда селение Некраса уже догорало, он подошел так близко, как позволяли тлеющие под пеплом угли, чтобы убедиться, что не осталось в живых ни одного жителя несчастной деревни. Потом набрал полные пригоршни теплого пепла и умыл свое лица, пачкая его в цвет черного траура.

— Ожану! — снова закричал Третьяк и застучал в запертые на ночь ворота. — Приведите мне изменницу Ожану!

— Ты чего детей пугаешь, бесноватый? — высунулся из-за калитки старый горбоносый дед.

— Требую привести мне Ожану из рода Некраса! — стукнул Третьяк оземь окровавленным копьем. — Она предала нас! Не место ей в нашем селении! Не носить ей детей из рода Метелицы!

— Ночь ведь уже на дворе, — увещевал его дед. — Угомонись до завтрева, чертяка.

— Ты мне более не указ, старый, — отмахнулся от него Третьяк. — Вышло твое время.

Дед укоризненно качал головой, оглядывая черные руки родича, но от калитки не отходил, не желая пропускать неуверенно топтавшуюся перед входом молодежь.

— Отойди, дед, — повелительно махнул он кнутом. — Дай пройти моим людям.

— Злое дело ты затеял, — твердо сказали морщинистые губы. — А зло, как и добро, всегда возвращается.

Не слушал уже его Третьяк, как и не слушали молодые мужчины, отодвигая в сторону старое тщедушное тело и протискиваясь в укрытое туманным покрывалом подворье. Спотыкаясь и падая, они шарили в сумрачной полутьме, искали дом, в котором жила Ожана. Скоро в руках заполыхали факелы. Но все это было напрасно. Третьяк, не желая больше ждать, сам руководил поисками и первый ворвался в землянку, где жила молодая семья. Однако все, что удалось обнаружить — это непривычный беспорядок в жилище Дарена и холодные угли в его очаге.

— Ушла, — бешено вращая глазами, прошипел он.

Ответом ему было гнетущее, напряженное молчание.

— Привести мне того, кто ее предупредил! — взревел взбешенный Третьяк и, размахивая топором, принялся крушить все то малое, что оставили за спиной беглецы.

В ночь далеко не уйдешь. Лошади беспокойно ржали и едва шевелили ногами, отказываясь двигаться дальше. Сумеречный ночной лес страшен. Но дикие крики, слабое эхо которых доносилось из оставленной позади деревни, были еще страшнее.

Ожана, спешившись, жалась к мужу, путаясь под ногами и сбивая темп. Дарен сердился, но терпел, понимая ее страх. Изо всех сил напрягая глаза, он пытался присмотреть впереди подходящее место для ночлега. Скоро совсем стемнеет, и тогда ни будет им пути ни вперед, ни назад. Нужно принести подношение богам, чтобы уберегли от ночного зверя и обезумевшего родича. Если двинуться в путь с первыми лучами зари, то есть надежда, что успеют они оторваться от погони. Найти бы ту тайную лесную дорогу, ведущую на север, а там они сядут на лошадей, и дело пойдет шибче.

Он старался не думать о том, что Данко может отказать ему. Не тот это человек, чтобы повернуться спиной попавшему в беду человеку. Никогда люди из рода Бажена Хромого не отказывали тем, кто нуждался в помощи и защите.

— Я устала, — пожаловалась Ожана, напоминая о себе. — Куда мы идем?

— На север, — коротко ответил муж, не решаясь поделиться с ней своими робкими надеждами.

— А что мы там будем делать? — захныкала она. — Почему мы должны уходить из родных мест? Я боюсь.

— Мы найдем себе новый дом, — терпеливо объяснил Дарен. — Третьяк очень сердит на меня. Опасно было оставаться.

— Он узнал, да? — вздрогнула она, словно от холода. — Что мы передали весточку Богдане.

— Догадался, — кивнул Дарен.

— Вы были в селении Бажена Хромого? — со страхом продолжала спрашивать она.

— Да, — коротко ответил он. — Они ушли.

Ногу и Ожаны подкосились от неожиданного облегчения, и, если бы не Дарен, повалилась бы она наземь.

— Постой-ка, — слабым голосом попросила она. — Голова чего-то закружилась и ноги не идут.

Дарен остановился и посмотрел на белеющее в сумерках лицо жены. Оно светилось нежной радостной улыбкой. Оттого и не посмел он сказать ей, что сталось с селением ее родителей. Больно было украсть ее нечаянную радость. Утром она увидит все сама. Шила в мешке не утаишь.

— Давай здесь до утра переждем, — кивнул он на расступившиеся впереди деревья. — Полянка. Можно огонь развести. Захолодает скоро.

— Давай, — покорно кивнула она и пошла дальше, опираясь на его руку.

Крохотный маячок человеческого костра в бесконечном лесном пространстве не мог победить темноту, а лишь слегка озарял бледные лица, склонившиеся над огнем. Привычно оставаться под открытым небом для охотника. Однако Ожана все ночи свои провела в тесноте человеческого жилья. Оттого и дрожало сейчас ее тело. А руки вспархивали испуганными птицами, продолжая неустанно подкармливать ненасытный, прожорливый на сухие сучья огонь.

— Сильно большой костер не разводи, — коснулся ее руки Дарен. — Как знать, кто в ночном лесу бродит. Может, какой охотник заплутал, а может и душегубец из острога сбежал. А нам сейчас что тот, что другой — нежеланный гость.

— Как же нам спать ложиться, коли опасность повсюду? — испуганно оглядываясь вокруг, спросила жена.

— Может, и не придется ложиться, — уклончиво ответил он. — Съестное что есть в суме-то?

— Сейчас, сейчас, — засуетилась она, сунув руку в лежащую неподалеку дорожную суму. — Пареная репа и лепешки вот в обед пекла. Надеялась, что хоть к ночи воротишься, перехватишь на сон грядущий.

Впиваясь молодыми зубами в сладковатую мякоть репы, он улыбался, на время забыв о своих бедах. Курносое лицо жены ласково улыбалось в ответ, и на душе от этого становилось еще радостней. Ушли-таки они из лап Третьяка. Боги милостивы, не дадут сгинуть молодой счастливой семье.

— На-ко молока хлебни кислого, — протянула ему туесок Ожана, — и лепешек отведай свежих.

— Благодарение богам за пищу и питие, — торжественно принял у нее молоко Дарен и плеснул несколько капель в огонь в подношение.

Из-за нависающих над головой деревьев показался яркий диск полной луны и внезапно стало вокруг празднично и ярко. Мягкий свет заполнял пространство, прогоняя все ее страхи прочь. Даже в костре, казалось, уже больше не было нужды.

Ожана обвела сияющим взором залитую неярким светом поляну и вдруг сникла, испуганно сжимаясь в маленький неприметный комочек. Из тени деревьев на открытое пространство выступили темные фигуры.

— Мир вашему дому, добрые люди! — прозвучал густой голос.

— И вы будьте здоровы, — испуганно ответили молодые люди, приподнявшиеся на колени у костра.

— Решил присмотреть я за тобой, — продолжил знакомый голос, обращаясь к Дарену. — Сознаюсь, что надеялся встретить тебя в лесу.

Дарен присмотрелся к подходящим ближе фигурам и узнал широкое русобородое лицо. Данко!

— Звать с собой тебя хочу. Вместе с женой, — смотрели на него добрые приветливые глаза, — Чую, что нет больше у тебя дома в селении Деяна Метелицы.

Глава 7

Старая Ганна сидела у своей землянки, подставив лицо теплым лучам вечернего солнца. Жмуря подслеповатые глаза, она смотрела в прозрачную голубую высоту, где кружили хищные птицы. Чуют добычу, не иначе. Мысли лениво текли в полупустой голове, но не задерживались, словно пробегающие мимо соседи. Никто не хотел заглянуть на огонек к старой Ганне. Да и не вспомнить ведь уже, когда последний раз она разжигала растопку в своем очаге. Не для кого более. Одной-то много ли надо? Горсть вареного пшена или чашка теплого молока она и довольна. Да и руки уже не те. Все валится, ничего больными пальцами удержать не может. Сиротку, может, в дом какую взять, чтоб за бабушкой приглядела? Скоро холода, сырость да грязь по колено. А приживалкой не хочется в чужой дом идти.

Чуть повернувшись, она подставила солнцу другую щеку и снова задумалась. Вроде как хотелось ей чего-то, а не догадаться никак. Томилась душа от безделья. Все соседи как заведенные суетятся с утра до вечера, копошатся, а хоть бы кто прибег, рассказал новость какую или сплетню. Всем недосуг.

Из соседней землянки потянуло вкусным запахом мясного бульона. В животе у Ганны ощутимо буркнуло. Еще один длинный день тянулся к своему завершению. Подходило время вечерней трапезы. Но даже мысль об горячем ужине не радовала старую женщину. Скребла внутри ее другая нужда. Давно копилась в сердце едкая злоба, а выхода ей все не находилось.

Изо всех сих старалась терпеть Ганна и сдержать данное племяннику обещание. Однако непросто это было, ой как не просто. И все это ради чего? Ради тарелки супа? Лукавила перед собой старая женщина. Вовсе не в супе было дело, а в том, что боялась она переступить черту и вызвать гнев Данко и его отца. Прощали ей многое, однако сколько ниточка ни вьется, а конец всегда найдется. Поэтому и терпела из последних сил. Держала острый въедливый язык за зубами.

Давно уже не было обозников, хоть и сроки все вышли. Каждый день ходили к околице их жены с подурневшими от переживаний лицами. Спали, верно, плохо без милого дружечки под боком. Ганна тоже ходила с ними, стояла, всматриваясь вдаль, грустила притворно. А на душе хорошо ей делалось, светло. Хотелось ей, чтобы прочуяли, каково это одной свой век догрызать.

Позванивая кольцами, на улицу выглянула осунувшаяся, почерневшая от душевной тоски Богдана. Увидев дремлющую на солнце Ганну, она постаралась найти для соседки приветливую улыбку и пригласила ее в дом.

— Чего зубы-то скалишь? — сказала, словно плюнула, старуха. Гнойник, так долго назревавший в темной душе, наконец-то прорвался.

— Ты чего это, тетушка, такое говоришь? — изумилась Богдана, не понимая, какая вожжа попала под хвост такой спокойной после отъезда Данко старушке. Казалось, вроде и помирились они, ладили все эти долгие недели. И вот снова она слышит в свою сторону грубые слова.

— А что заслуживаешь, то и говорю, — сердито фыркнула Ганна.

— Али обидела я тебя чем? — непонимающе смотрела на нее Богдана. — Хотела вечерять позвать, только и всего. Суп с кореньями сварила. Твой любимый.

— Мне из твоих рук есть, равно что пойло поросячье хлебать, — презрительно пробормотала Ганна.

— Все эти дни вроде не жаловалась. Что сегодня тебе не так? — обиженно спросила Богдана.

— Из уважения к племяннику пищу из твоих рук принимала. Хоть и противно моей душе это, — злобно прошипела старуха. — Но мочи больше нет мне с тобой за одним столом сидеть. Так и жду, что отравишь меня своими зельями колдовскими.

— Какая муха тебя укусила? — сердито подступилась к ней Богдана. — Почто напраслину возводишь?

— Все вы, отродья Некрасовы, с нечистой силой путаетесь, — продолжала шипеть старая Ганна. — У меня глазок зоркий, все видит.

— Да за что ты не любишь-то меня так? — в отчаянии всплеснула руками Богдана.

— Чужая ты и своей в нашем роду никогда не станешь, — глядя на нее в упор злыми глазами, процедила старая женщина. — А теперь уходи. Не до тебя мне более.

Как оплеванная, вернулась Богдана в свой дом и присела рядом дремлющем на лежанке мальчиком. Сильно приболел в последние дни Идан, скучая за отцом. Богдана и сама уже с ног падала, такая слабость накатывала на нее иной раз. Вот и сынок, сидя рядом с чахнущей матерью, с каждым днем становился все бледнее и безразличнее к любимой еде и игрушкам. Хотелось ей взять свое дитя в охапку и уйти в овраг. Но боялась все чего-то. То ли молвы людской, то ли еще чего страшного, неизведанного.

А ведь нет больше сил терпеть. Злые слова старой Ганны последней каплей упали в переполненную чашу. В душе надломилось будто что-то, и стал увядать, теряя соки, жизненный стебель. Как бы ей рядом с сыном не свалиться…

Идан перевернулся набок и зашелся сухим надрывным кашлем. Всполошилась мать и кинулась к очагу, где томился в горшке настой из лекарственных трав. Деревянная ложка тыкалась в постукивающие молочные зубки, силясь поделиться с мальчиком лечебным отваром.

— Отрой ротик, любошко, — шептала мать. — Выпей глоточек, и полегчает тебе к вечеру.

Мальчик, закатывая глаза, отворачивался к стене, что-то недовольно мычал и плевался.

— Как же мне быть с тобой? — пряча в своих ладонях вялые, холодные ладошки ребенка, горько шептала Богдана. — Хочется мне всю свою силушку тебе передать, да только и у самой уже едва на донышке плескается.

Идан заворочался и повернулся к матери, испуганно тараща на нее запавшие глазенки:

— Не надо, мама. Не плачь.

Богдана нашла для сына слабую улыбку и вытерла глаза:

— Хорошо, сыночко. Не буду плакать.

— А где папа? — прошептали потрескавшиеся губы.

— Не знаю, светик мой, — всхлипнула мать. — Давно бы пора воротиться ему, а он все не едет.

— Здесь больно, — похлопала ладошка по впалой груди.

Чуткое ухо прижалось к детской рубашке, прислушиваясь к сиплому неровному дыханию и хрипам, засевшим глубоко в груди. Внезапно она поняла, что нужно делать. Хуже уже не будет, а сидеть на одном месте — сына потерять.

Подхватив исхудавшее тельце на руки, она прижала его к себе и побежала вверх по ступенькам на еще яркий, только начинающий гаснуть день. Старой Ганны не было видно, и это прибавило бодрости ее дрожащим от слабости ногам. Маленькие ручонки крепко обнимали ее шею, впитывая в себя материнское тепло. Спокойно было вокруг. Все попрятались по домам, собравшись за большим семейным столом. Только это и нужно было Богдане, чтобы никто не видел, как она бежит по кривым пустынным улочкам.

Вдруг она встала как вкопанная, услышав знакомый каркающий голос:

— Глаза мои плачут. Как увижу ее, так сразу и плачут.

— Ганна, она жена моего сына, — терпеливо увещевал ее старейшина. — В нашем роду сыновья всегда сами выбирали себе невесту.

— Обворожила она его. Разве не ясно это? — ворчала Ганна. — Ее родичи известные травники и знахари. Однако не вся правда это. Искусные умельцы они приворотное зелье варить, да порчу на селян наводить. Только зло, что людям они делали, к ним же таперича и возвращается. Исхудал их род, детки не хотят рождаться, а те, кто народился, все убогие али здоровья слабого.

— Сплетни и слухи собираешь, сестра, — вздохнул Бажен. — Нехорошо это. Не по-людски.

— Почему не веришь мне, брат? — всплеснула руками старая женщина. — Ты сам рассуди. Она имя ребенку дала сразу при рождении. Разве это по-людски? Не в наших это обычаях, сам знаешь. Не мне тебя учить.

— Слабый родился мальчик, — вяло отбрехивался старейшина, — вот и нарекли. До сорока ден всем богам молились, чтобы сохранили жизнь дитю долгожданному.

Богдана вздрогнула, припоминая те страшные дни, а потом спохватилась, вспомнив о своем деле, и заторопилась дальше. Ни к чему ей слушать эти разговоры. Только душу бередить. Старая Ганна не изменится. Зря она надеждами свою душу тешила. Как травила ее жизнь, так и дальше травить будет. Не женщина, а дурная трава белена. Каждое слово ядом во все стороны брызжет.

Не чуя под собой ног, бежала Богдана через такой знакомый, ставший родным лес к манящему ее сердце оврагу. Лето уже было на исходе, уступая дорогу приближающемуся с каждым днем времени цветения вереска. А там и листопад не за горами. Только вот Данко все нет, и неизвестно, вернется ли. В недобрые края направил он свои стопы. Как знать, свидятся ли они еще раз на этом свете? Ведь может статься и так, что сложил он свои косточки где-то в далеких лесах ни за что ни про что. И остались они теперь одни-одинешеньки.

Гнала от себя горькие мысли Богдана, но слезы все равно солеными капельками срывались с ресниц и падали на белокурую головку уснувшего на груди мальчика.

Спуск в овраг начался, как обычно, неприметной лощиной, стекающей вниз обрывистым крутым спуском. Нелегко было Богдане спускаться вниз, прижимая к груди хрупкое тельце. Медленно, выверяя каждый шаг, кралась она вниз, щупая ногами влажную, еще не просохшую после вчерашнего дождя землю. Не раз и не два, соскользнув, пыталась поехать вниз ее ветхая обувка. И только чудом удерживала Богдана себя на месте, чтобы продолжить осторожный путь вниз, стараясь не задумываться над тем, как будет выбираться обратно. Может, и не придется вовсе.

Скоро ее ноги захлюпали по мелким лужицам мутной воды, скопившейся в ямках и рытвинах. Скользили лапти по глинистой липкой грязи и разъезжались в сторону. Богдана упрямо шла вперед, уже не зная сама, что она надеялась здесь найти. Может быть, просто хотелось ей уйти от людей, чтобы не видеть и не слышать никого? Где еще найти ей душевный покой, как не в лесной тиши? Ободренная этой мыслью, она продолжила свои шаги, стараясь выбирать места повыше и посуше. От напряженного, трудного движения разгорячилось тело, приятной волной согревая захолодевшие от вечерней прохлады руки.

Не слышала она, как вдали суетились в селении люди. Старая Ганна заходила в каждый дом и нашептывала что-то нехорошее, темное. А люди внимательно слушали и, как болванчики, согласно кивали русыми головами. Выходили из домов и шли следом за старухой, собираясь в обрастающую все новыми сподвижниками толпу. С грозным перешептыванием шла вся эта угрюмая масса к дому, где жила Богдана. Хотели они призвать ее к ответу за прегрешения ее прадеда, деда, отца и всех остальных родичей. Пусть объяснит она при всем честном народе, почто сына нарекла при самом рождении против всех правил. Был ли в этом умысел колдовской? Отчего падучая ребенка корчит, как только мать за пару верст от него отойдет? Знает ли она ритуалы какие злодейские? И отчего ее в Гнилой Овраг так тянет? Место нечистое, добрым людям доподлинно своей дурной славой известное. Все селяне за версту этот овраг стараются обойти, а Богдане там словно медом намазано.

Остановившись перед входом в землянку, люди затихли, выпуская вперед согнутую в спине старуху.

— Богдана! — каркнула старая Ганна.

Молчание.

— Богдана, выходи! — еще громче проскрипел старушечий голос. — Не заставляй нас тебя за косы на улицу волочь.

Тишина.

— Приведите ее, — мотнула седой головой Ганна назад, в собравшуюся перед домом толпу.

Двое женщин покрепче, осторожно спустились по ступенькам, с опаской заглядывая внутрь.

— Пусто там, — оповестила селян одна из них. — Очаг остыл уже. Давно, видать, ушла.

— В овраг она отправилась, куда же еще, — зашумели недовольные голоса.

— И мальчонку с собой утащила? — спросила Ганна.

— Так, так, — подтвердили женщины. — Пусто в доме.

— Дитя на болоте решила утопить, проклятая! — завыла Ганна. — Чтоб не мешал он ей свои бесчинства творить. Кто пойдет в овраг за злодейкой?

Толпа вздохнула и отступила на шаг прочь от землянки. Селяне стояли, переминаясь с ноги на ногу, и отводили глаза в сторону. В Гнилой Овраг никто идти не хотел. Боялись.

— Трусы! — стукнула клюкой оземь старуха. — Будь я помоложе, сама бы приволокла бесовское отродье. А вы, рыбья кровь, чего так боитесь?

Не желали соседи вступать в споры со злой на язык Ганной. Бормоча что-то себе под нос, люди потихоньку расходились и принимались за вечерние хлопоты.

Богдана, притомившись, опустилась на заросший ласковой мягкой травой взгорок. Прижатый к груди, шевельнулся на руках Идан, приоткрыв сонные глаза. Мальчик с живым любопытством осматривал все вокруг, удивленно ворочаясь из стороны в сторону всем своим тельцем.

— Пусти, мама, — заерзал он в стесняющих его движения руках.

— Подожди, любошко, — не отпускала его мать. — Грязно и топко здесь.

— Я рядом, — пообещал Идан.

— Присядь, — ласково сказала мать, опуская его рядом с собой на прогретый солнцем взгорок.

В лугах вдоль реки трава уже грубела и подсыхала, а здесь, на дне оврага, была все такая же нежная и сочная, как в первые дни лета. Идан рвал длинные стебельки и пробовал их на вкус по своей давней младенческой привычке. Богдана не останавливала сына. Пусть забавляется. Уже чудо, что перестал гореть, покрываясь испариной детский лобик. От двух-трех травинок вреда не будет.

Чуть ниже у реки росли заросли черемши, и руки ее сами потянулись, чтобы надергать сочного дикого лука. Хоть и не было корзины с собой, а все же несколько пучков она сможет с собой прихватить. Рядом завозился, натужно кашляя, Идан, и она снова села на место, не решаясь отойти от ребенка. Черемша никуда не денется. Вот вернется Данко вместе и уговорит его в овраг сходить. Вот только вернется ли? Снова кольнула ее острая, как иголка, тревожная мысль. В самое сердце вонзилась, отбирая теплое чувство радости от встречи с любимым оврагом. Поникла Богдана и перестала смотреть по сторонам, примечая полезные и съедобные травы. Казалось, всего-то на секунду отвлеклась, а Идан уже покатился вниз с невысокого взгорка. Богдана вскочила на ноги, но не удержала равновесие на скользкой влажной глине и полетела в низину, падая головой в густую липкую грязь. Испуганный мальчик подполз к неподвижной матери, прижался к ней и затих, словно неожиданно сморил его непреодолимый крепкий сон. Из зарослей черемши показались изумрудно-зеленые усики и потянулись к неподвижно лежащим людям гибкими вьющимися побегами, неторопливо заплетая тела густой травянистой сетью.

Глава 8

Из редеющего утреннего тумана доносились знакомые громкие звуки. Хлесткие щелчки кнута погонщиков и скрипение старых, вконец рассохшихся колес. Женщины, не обращая внимания про ревущих, не доенных еще коров, поднимали головы от своих горшков и, забыв обо всем на свете, бежали к околице. Торжественно звенели височные кольца и болтались во все стороны толстые русые косы. Подбирая подолы рубашек, бежали они со всех ног, обгоняя босоногих мальчишек. На лицах светилась робкая надежда и радость. Даже те женщины, чьи мужья остались дома, тоже бежали вслед за счастливицами, чьи мужья возвращались. Радостная суета охватила деревню, и вот уже все, от мала до велика, собрались за воротами, ожидая дорогих гостей.

Из тумана выплывали первые, исхудавшие за долгий переход пары волов, а рядом шли измученные люди. Отросшие ниже положенного бороды и запавшие от недосыпа глаза на родных лицах. С тихой приветливой лаской смотрели они на встречавших обоз родичей. Данко пытливо всматривался в группу взволнованных женщин в поисках серых глаз своей жены, но не находил. Казалось, здесь собралась вся деревня, до последнего старика и старушки. Здесь были все, кроме нее.

Старая Ганна тоже стояла в передних рядах, растягивая бледные губы в приветливой улыбке и умильно жмуря морщинки вокруг глаз. Данко шагнул вперед и остановился перед старушкой, склонив голову в приветственном поклоне.

— Тетушка, все ли здоровы в селении? — вежливо спросил он. — Не вижу жены своей. Все ли хорошо с моим семейством?

— Ой, светик мой, даже и не знаю, как вести сообщить тебе дурные, — сморщила Ганна лицо в жалобной гримасе. — Как вчерась убегла с сынком на болота, так и не видали ее более. Хотели нынешним утром поиск наладить, а тут вы как раз воротились. Вместе-то сподручнее будет искать.

— Как же так, тетушка? — дрогнули его губы. — Отчего же она убежала? Али обидел кто?

Заговорщицки прикрыв рот ладонью, старушка кивнула, приглашая отойти в сторону, и поведала прерывающимся шепотом:

— Люди злые стали. Косо глядели на семейство твое. Уж я-то и так, и эдак уговаривала не трогать Богдану. Но слухи ползли по деревни темные. Она будто почуяла неладное, милушка. В чем была, в том и убегла вчерась. И вовремя, соколик мой, вовремя.

— Что ты говоришь такое, бабушка? — задохнулся от негодования Данко. — В чем моя жена перед людьми виновата?

— Кабы я знала, милый, — надрывно вздохнула старая Ганна. — А только собралась к вечеру толпа немалая и пошла к твоему жилищу. Хотели суд людской учинить над бедняжкой. Сунулись в дом, а там пусто. На том-то их суд и закончился. Не по зубам им Богдана-то. До болота побоялись они бечь.

Старушка радостно щерила беззубый рот и хихикала, бесконечно кивая и ободряюще похлопывая Данко по рукаву рубахи. Цепкие глаза уже смотрели в сторону, ощупывая жадным взором нагруженное в телеги добро. Вдруг взгляд ее упал на детей, сидящих в телеге и испуганно оглядывающихся на столпившихся вокруг незнакомых людей.

— А эти чьих кровей-то будут, соколик? — перевела она на Данко вопрошающие глаза.

— Родственники наши. Дальние, — уклончиво ответил он. — Сироты.

— Ох, ты ж бедняжечки! — схватилась за голову Ганна. — Нечто и родных у них более не осталось, чтобы в такую даль-то везти?

— Не осталось, тетушка, — угрюмо ответил Данко. — Мы теперь их единственная родня. Не бросать же их в лесу, как щенят бродячих.

— Да что ты, что ты! — замахала руками Ганна. — Может, девчоночку и я приютить смогу? Мне как раз помощница нужна, ведь холода скоро, а руки-то у меня больные печь топить.

Данко пожал плечами, не зная, что ответить. Хотел он с Богданой сначала посоветоваться, как быть, а ее и след простыл.

— Опосля, тетушка, решим, — сказал он. — Дай-ка хоть с дороги в себя прийти.

— Так, так, — не стала настаивать старая женщина. — Такие дела без спешки надо решать. Верно ты говоришь.

Она снова перевела свой взгляд на обозников и вздрогнула, словно от удара плетью.

— А это, милый, разве не Ожана Некрасова с мужем? — судорожно сглатывая, тихо спросила она.

— Да, тетушка, — кивнул Данко. — Верно, приметила.

— А зачем же ты привел в родной дом врага своего вечного? — строго посмотрела на него Ганна. — Родичу Деяна Метелицы в нашем селении нет места.

— Не все знаешь ты, тетушка, — горько вздохнул Данко. — Прошу почитать его, как нашего нового родича. Не принадлежит он больше роду Метелицы. Остался без дома за то, что весточку нам послал. Не дал погибнуть смертью ужасной. К себе я его забрал. Будет он мне братом названным.

— Молюсь богам, чтобы не ошибся ты в своих деяниях, — осуждающе покачала головой старуха. — Родные твои примут ли людей из рода Некраса и Метелицы? Подумал ли ты об этом, прежде чем их в свой дом вести?

— Когда узнают люди о доброте его, так сразу и простят, — умиротворяюще ответил Данко, провожая взглядом проходившего мимо Дарена. — А ты, тетушка, пока помалкивай, кто это и откуда. Его в лицо мало кто знает. Пусть так пока все и останется. Мне надобно сначала жену с сыном отыскать, а остальное все позже решать будем.

Сделав знак братьям, что уходит, Данко, отводя мрачный взгляд от глазеющих на него сородичей, пошел в сторону леса, даже не заглянув в дом старейшины. Люди хмуро смотрели ему вслед, догадываясь, куда понесли его усталые ноги. Не хотелось им вспоминать, как стояли они перед входом в его жилище еще вчера, затаив на сердце недоброе. Ведь это же было вчера, пока не вернулся в дом его хозяин и защитник. Об одном только сокрушались и виноватились, что не воротился он на день раньше. Приезд братьев разом охладил неразумные головы, заставляя сожалеть о несправедливых нападках. Косились соседи на старую Ганну, гадая, о чем шепталась она с сыном старейшины. Поедом ела их совесть, что поддались ее злому клеветническому навету.

Над оврагом клубилось мутными волнами холодное сизое облако. Данко на секунду приостановился, восстанавливая сбитое в спешке дыхание. Как же спуститься вниз, если и на два шага вниз ступить боязно в таком тумане? Крутой склон оврага только недавно стал зарастать многолетней плотной дерниной, удерживая глинистое тело обрыва вместе, но не обрел еще удобного плавного спуска. Оставалось дивиться, как спускалась и поднималась по этим косогорам его жена. Если только не знала она другой дороги.

Данко нерешительно бродил по самому краю, заглядывая в неизведанную, прикрытую мглистым облаком глубину. Даже если удастся спуститься, то как найти жену с сыном на дне оврага? Придется ждать, как просветлеет. Иного выхода нет.

Заночевали они вчера в нескольких верстах от деревни. Чутка не дошли, побоявшись переломать волам ноги в сгущающихся сумерках. От волнения всю ночь колобродили, не спали, а вышли в путь с первой зарей. Только теперь, откинувшись на шершавый ствол дерева, почувствовал Данко, как неодолимо клонит его в сон. Какое-то время он еще противился зову, оглядывая лежащий перед ним овраг слипающимися глазами, но тяжелеющие веки смыкались все чаще, и скоро он тихонько засопел, блаженно улыбаясь во сне.

— Мама, — трогали ее лицо детские пальчики. — Мама, проснись.

Богдана шевельнулась, переворачиваясь на спину, и открыла глаза. Прямо в глаза светило яркое полуденное солнце. Кожу на лице больно стягивала корка подсохшей грязи. Она перевела взгляд на сына, который сидел рядом и рвал сочную зелень черемши. Лицо мальчика розовело здоровым румянцем, а глаза улыбались наконец-то очнувшейся матери.

— Мама, я кашу хочу, — требовательно попросил Идан. — Я домой хочу. Пойдем домой, мама.

— Пойдем, любошко, — шептала мать, поднимаясь на четвереньки и оглядываясь вокруг. — Сейчас же и пойдем.

Жаркое летнее солнце трудолюбиво сушило остатки вчерашних лужиц, не оставляя вокруг и пятнышка влажной земли. Весь овраг, казалось, парился жаркой влажностью и духотой.

Богдана с тоской посмотрела в сторону сверкающего на солнце озера, но не решилась оставить сына одного. Ничего, она ополоснет лицо в реке, у деревни. Там, где Идану не будет грозить опасность. В ее памяти еще свежи были воспоминания, как тонула в здешних местах Злата.

Она встала на еще не до конца проснувшиеся ноги и сокрушенно оглядела свою одежду. Светлая льняная рубашка была покрыта пятнами грязи и зеленоватыми разводами от придавленной при падении травы. Как возвращаться в селение в таком виде? Соседки прохода не дадут. Перед ее глазами, как живое встало ехидное лицо старой Ганны. Вспомнился вчерашний разговор. И сразу расхотелось идти домой. Да и дом ли это, когда в нем нет ее драгоценного дружечки.

— Мама, — захныкал, напоминая о себе, Идан. — Я кашу хочу, мама.

— Конечно, маленький, — торопливо закивала мать. — Отряхнусь немного и пойдем до дома.

Она подхватила сына на руки, прижимая к себе щупленькое, почти невесомое тело. Как же исхудал ее мальчик с тех пор, как захворал. Чуткие материнские уши прислушивались к тихому дыханию, силясь уловить вчерашние хрипы. Но грудь ребенка плавно вздымалась и опускалась, не тревожа ее слуха чужеродным сипением и кашлем. Неужто целебный воздух оврага сотворил чудо, которого она не смогла, как не пыталась отпаивать его травяными отварами?

Продолжая присматриваться к сыну, Богдана позволила себе робко прислушаться и к своему телу, слыша, как звенит, наполняя жилы, мощная волна живительной энергии. Казалось, что будь у нее крылья, так бы и взлетела она ввысь, чтобы легкой пушинкой нестись высоко в небе, паря над глубокими озерами и дремучим переплетеньем лесов.

Добежит она до селения, покормит сына и вернется. Здесь, в этом овраге, будет ее дом, пока не воротится из дальних мест Данко. А если судьбе ее горькой угодно, чтобы не воротился, тогда делать Богдане в мужниной деревне нечего. Все равно сожрут ее деревенские стервятницы. Не будет ей покоя, пока старая Ганна людей против нее настраивает.

Ободренная принятым решением, она бойко карабкалась наверх по крутому, заросшему жесткой загрубевшей дерниной склону. Больше не скользили неуверенно ее ноги, а выискивали знакомые ямки и углубления, что, как ступеньки, вели ее наверх.

— Богдана! — услышала она радостный возглас.

Женщина кинула быстрый удивленный взгляд в сторону знакомого голоса, еще не позволяя сердцу верить тому, что слышали уши. Данко? Его это голос. Но откуда здесь взяться Данко, если он заблудился за сотни верст от нее.

— Богдана, — еще раз послышалось ее имя. Уже ближе.

Она еще не видела его, своего мужа, скрытого за кустами шиповника. Он бежал, обдираясь о густо растущую молодую поросль.

Не чуя под собой ног, Богдана кинулась навстречу мужу, позволяя крепким сильным рукам обнять и спрятать ее с сыном от недружелюбного холодного мира. Ей хотелось и плакать, и смеяться, и плясать от радости, но вместо этого она неподвижно стояла, позволяя ему целовать макушку склоненной в смущении головы. Идан перебрался на грудь к отцу и затих, млея от восторга. Страх, вцепившийся было в сердце женщины, ослабил свою хватку и утекал прочь, как уносится муть в потоке чистой родниковой воды. Завершилось время тоски и неопределенности. Теперь он всегда будет рядом. Так мечталось исстрадавшейся от долгого ожидания женской душе.

К высокому деревенскому частоколу подходила Богдана, высоко подняв голову, напрочь забыв о грязной рубахе и немытом лице. Данко будто и не заметил, что с женой что-то не так. Его счастливые глаза ослепли и не видели того, что сразу приметили идущие к реке за водой селянки, провожая семейство неприязненными брезгливыми взглядами.

— Я вот о чем известить тебя хотел, — тихо сказал Данко, словно опасался, что его подслушают родичи. — Я не один ведь воротился. Родню твою погостить привел.

— Погостить? — так же негромко удивилась Богдана.

— Поперву погостить, а там видно будет, — уклончиво ответил Данко, не желая омрачать радость встречи черными вестями о преступлении Третьяка.

— Как же это? — тревожно смотрели на него серые глаза. — Вроде как не договариваешь ты мне чего-то. Скажи все как есть, любый, не таись. Неспроста же ты привел в дом людей из рода Некраса. Сам ведь знаешь, как не любят нас твои родичи. Даже меня вот с Иданом едва терпят.

— Права ты, милая, — с горьким вздохом ответил Данко. — Долго правду от тебя таить не сумею. Нет больше иного дома у твоих родичей, кроме нашего. Третьяк сжег селение Некраса вместе с людьми. Одной только сестренке Ожановой, Веде, с мальцом удалось через реку переправиться и схорониться от смерти лютой. Да еще Дарен с женой чудом успели из лап Третьяка ускользнуть. Это все, кто остался. Более нет у тебя никого из родни. Прости меня, милая. Не успел я, не уберег.

Богдана охнула, хватаясь и царапая растопыренными пальцами покрытые грязью щеки. Тихо замычала, мотая головой. Молча завыла, пряча горестный крик в глубине раненой в самый корень души.

— Богдана, — тихо звал его голос, пытаясь на время вырвать из тисков захватившего ее страдания. — Потерпи, любушка, дома поплачем вместе. Люди смотрят. Людям нельзя знать о твоем горе. Мы должны молчать о том, что сотворил с твоими родными Третьяк. Неровен час против тебя обернут эту весть. Разве не знаешь, что такое людская молва? Улыбнись сквозь слезы, милая. Пусть думают, что от радости встречи не можешь ты удержать рыданий.

Богдана кивнула и растянула в улыбку дрожащие губы. Вытерла рукавом рубахи мокрое, омытое слезами лицо. Глаза ее светились и приветливо улыбались проходящим мимо людям. Голова кивала, отвечая на приветствия оборачивающимся вслед семейству любопытным соседкам. Если нужно, она сделает, как просит ее муж. Сожмет свое сердце в кулак.

Навстречу ей уже устремилась белокурая Веда, ее юная троюродная племянница. А вслед за ней, цепляясь за юбку, шел светловолосый мальчик, застенчиво выглядывающий из-за спины девочки. Он был чуть старше Идана, с таким же крошечным курносым носиком. Только глаза его больше не смотрели детским невинным озером, а темнели глубоким колодцем, в котором плескалась глубоко запрятанная боль.

— Сынок! — бросилась она перед ним на колени, обнимая осиротевшего малыша. — Как зовут-то тебя, милушко?

— Нет у него еще имени. Не нарекли, — тихо ответила за мальчика Веда. — А еще он перестал говорить. Совсем. От испуга, наверное. Теперь бормочет что-то, а что - не понять. А я-то с ним и так, и эдак стараюсь, чтобы слова вспомнил. А он только мычит в ответ. И все.

Богдана поднялась на ноги, взяла в свои крепкие руки мягкие детские ладошки и повела их за собой в дом. Слезы, повисшие на длинных пушистых ресницах, высохли. Не до слез ей нынче. Милостивые, всемогущие боги послали ей детей. Трое ведь у нее теперь — полная коробочка. Данко, тихо улыбаясь и что-то напевая про себя, неторопливо вошел следом и задернул на входе оленью шкуру.

Глава 9

Седой, сгорбленный от глубокой старости человек брел по сумрачной чаще. В глубине завалов из бурелома мерцали огоньки хищных глаз. Ухали, тяжело поднимаясь с веток, совы. Иногда он останавливался, прислушиваясь к далекому волчьему вою, вспарывающему студеный ночной воздух. Потом с равнодушным презрением махал рукой и пробирался через завалы валежника дальше. Уже давно перестал бояться этот человек дикого зверя. Случалось так, что ложился он спать в глухой чащобе, как есть, на присыпанной трухой влажной земле. Думал, что уже и не проснуться утром, не собрать костей после трапезы звериной. Однако нет, не только медведи и росомахи, но и голодные волчьи стаи обходили его стороной. Брезговали, видать, его старым, изношенным долгой жизненной дорогой телом.

Сегодня ему совсем не спалось, не сиделось на одном месте. Поэтому решил он идти дальше, на север, куда гнал его неясный, тонкий, как комариное пение, зов. Будет он идти, пока не свалит с ног усталость. А как поднимется поутру, так снова пойдет туда, откуда бежал сломя голову многие десятки лет тому назад.

Потеряв всю надежду дождаться смерти среди своих сыновей, дочерей и их потомков, однажды, он просто ушел в леса, далеко от людей, забираясь все дальше в непролазную глушь. Жил в наспех построенных шалашах и медвежьих берлогах. Питался тем, что находили вокруг его опытные глаза и руки, сменив лохмотья на одежду из звериных шкур. Ждал своей смерти, а она словно забыла про него, хотя жадно косила одного за другим его детей, внуков и правнуков. Только немощный старик, как неприкаянный, все бродил на этом свете, давно уже ненужный ни ныне живущим людям, ни самому себе. Тихо угасал, постепенно превращаясь в легенду далекого, уходящего в забвение прошлого.

Тонкий изящный серп месяца бросал на лесную просеку холодные бледные лучи, серебрясь бесконечными бликами на гладких блестящих листочках. Перед ним во всей красе вставала березовая роща. Таинственно светились в полутьме ее толстые белые стволы, приглашая к себе в гости. Позванивая, шелестела на легком ветерке ажурная, еще по-летнему крепкая листва.

Сердце человека вздрогнуло, отвечая. Что-то несмело улыбнулось внутри, потеплело. Так бывает, когда после долгих скитаний холодной осенью возвращается человек домой, и манят его желтеющие в темноте огоньки родного села.

Рука человека коснулась березового ствола, ласково трогая толстую, в черных прожилках кору. От дерева шло едва ощутимое тепло. Оно наполняло его душу смыслом — ответом, которого он так долго искал, но не мог найти там, позади, среди людей. Изношенная обмотка из мягкой заячьей кожи с негромким треском лопнула, выпуская на волю прекрасные перепончатые лапы. Ему больше не понадобится обувь. Лишнее это.

Опустившись на колени, он тихо лег на пропитанную пронзительным запахом прелой листвы землю. Свернулся уютным калачиком и прикрыл усталые глаза. Лягушачий хор старательно выводил свои мелодичные ноты на далеких болотах, словно пел новоприбывшему слова колыбельной, уговаривая немного отдохнуть. И рад бы тот заснуть, да сон все сторонился его, ускользая сквозь ресницы в неведомую даль.

— Ты чего это разлёгся на сырой земле, дружок? — послышался хрипловатый голос. — Напрочь свои старые кости решил застудить?

Некрас удивленно приподнялся на локте, вглядываясь в сумрак шелестящей на ветру березовой рощи.

— Всего-то несколько верст осталось дойти до постели мягкой, пуховой, — ворчал голос. — А он, гляди-ка, на пороге улегся. Удобно ли тебе, родной?

— Кто это? — каркнул отвыкшим от разговора голосом Некрас.

— Давно тебя жду, — шмыгнула простуженным носом ветхая старушка, выходящая на неяркий свет убывающей луны.

Некрас вскочил на ноги, не решаясь показать, что испугался внезапного появления старой женщины с бледным, почти прозрачным лицом. Неужто сама смерть за ним пожаловала?

— Обидные мысли думаешь, — осуждающе поджала губы старушка. — Разве так родню надо приветствовать?

— Родню? — раздался его сиплый голос.

— Не так, чтобы близкая, но родня, — утвердительно кивнула старушка. — Вандой кличут.

— Не знал я, что у меня родня на болотах живет, — отступал Некрас назад, упрямо отказываясь верить ее словам. Ведьма она болотная, и все этим сказано. Хочет заманить его к себе на шабаш, а потом в печи своей изжарить. Слыхивали, знаем коварные ведьминские уловки. Заговорить человека до беспамятства, да на болота за собой уволочь.

— А кто тебе сказал, что ты человек? — усмехнулось прозрачное бескровное лицо в ответ на его мысли.

— А кто же я есть, если не человек? — угрюмо буркнул Некрас.

— На ноги свои посмотри, у болота на сапоги обменянные, — указала старушка тонким длинным пальцем на переминающегося с одной лапы на другую Некраса. — И скажи мне, милок, человечьи ли это лапы?

— Кто же я тогда? — недоверчиво фыркнул Некрас. — Лягуха болотная?

— Нет, — шагнула ближе к свету старушка и протянула вперед свою костлявую ногу, на которой вместо ступни красовалась аккуратная лягушачья лапка.

Испуганно отпрыгнув назад, Некрас посмотрел на пришелицу с сочувствием и некоторой брезгливостью.

— Как же это тебя так? — осмелился задать он вопрос.

— Так же, как и тебя, — спокойно ответила Ванда и отступила в тень развесистых берез. — Иль ты думал, что один единственный на свете такой?

— Я не думал, — потерянно ответил Некрас. — Я совсем ни о чем не думал.

— Верно говоришь, — согласно кивнула старушка. — Вовсе ни о чем ты не думал. Катился по жизни, как шар сухой травы, и вопросов не задавал. Спрятаться от себя хотел, видно. А от себя не убежишь.

— Забыть хотел, — мрачно поправил он ее, — как дурной сон, все, что приключилось со мной. Ан нет, не вышло.

Старушка кивнула, выражая понимание его горьким словам.

— Кто же мы такие? — спросил ее старый Некрас.

— Сам ведь слово верное молвил уже, — тонко улыбнулась она. — Я ведьма, а ты, стало быть, ведьмак. Кличут нас теми, кто ведает.

— Откуда знаешь это? — недоверчиво посмотрели на нее блеклые серые глаза.

— Пока ты за прежней жизнью гонялся, человеком перед собой и людьми притворялся, — строго ответила старушка, — мы здесь остались, дабы постичь и принять себя такими, какие мы есть.

— Мы? — вырвался удивленный возглас.

— Да, верно, услышал, — закивала седая голова. — Все те, кто сумел с болотом подружиться, но обещания, данного демону, заставить себя исполнить не смог.

— Так ведь и я не исполнил, — выдыхая свой затаенный страх, прошептал старик. — Все думал, придет желтоглазый за мной один день, чтоб спрос учинить. А он все не шел. Так мне и поверилось, что вроде как не было ничего. Привиделось, будто все это с больных глаз. Ступни лишь попервой бугорчатыми были, а потом совсем как человечьи стали. Широковаты только в кости самую малость.

— Темные духи никогда не забывают долги, — вздохнула старушка. — Да только не о них я пришла говорить. Пора уже и до дома вертаться. Подкрепиться, да отдохнуть после долгой дороги. А утро вечера мудренее.

Вступая под позванивающие нежной листвой березы, Некрас удивленно огляделся вокруг. Все казалось не так, как хранила эти места его память. Вовсе и не роща это была более. Всего три-четыре ряда могучих березовых стволов отделяло его от просеки, а за ними раскинулась бескрайняя, укрытая нежной мшистой зеленью долина. Тонкий месяц приветливо освещал их путь, отражаясь серебристым отблеском в рассыпанных повсюду лужицах неподвижной темной воды.

— По сторонам-то смотри, — ворчливо предостерегла его Ванда, кивая на заблестевшее впереди студеное зеркальце криницы. — Оно только на первый взгляд неглубокое, а как ухнешь вниз, так и с концами.

— Что это? — недоуменно вертел головой Некрас.

— Колодцы, — улыбнулась старушка. — Источники чудодейственные.

— Чудодейственные? — задумчиво переспросил старый человек, припоминая, как получил новые ноги в одной из таких криниц.

— Да, так и сказала я, — мягко подтвердила Ванда. — В каждом колодце своя сила кроется. Один лечит, другой для оборотного зелья годится, третий мертвую воду дает. Всякое есть. И доброе, и злое.

Некрас с пугливым любопытством огляделся вокруг, примечая круглые оконца, наполненные тяжелой, будто свинцовой, водой. Цвет ее лишь на первый взгляд казался единообразным, полным монотонной черноты. Подходя ближе, он косился настороженным взглядом на огромные капли воды, застывшие в мшаннике неподвижными чернильными кляксами. Крупные ленивые пузыри, вспухая где-то далеко в бездонной глубине, медленно всплывали на поверхность и, звучно чмокая, лопались. Бледный лунный свет не позволял распознать истинный цвет хоронившейся в колодцах жидкости, но внутренний взор его уже безошибочно угадывал ее предназначение и состав. Некрас не задавался вопросом, откуда ему это известно, а просто принимал как данность.

С каждым шагом, который отмеряли его мощные лапы по пружинистой ласковой зелени, видел и слышал он все чище и дальше. Ноздри раздувались, вдыхая взволнованной грудью чарующие запахи родного болота. Волосы его больше не висели бесцветной седой паклей, а спадали на плечи густой кудрявой волной каштанового цвета. Глаза, прежде серые, светились в полумраке зеленоватыми огоньками. Под облезлыми шкурами перекатывались мощные, обретающие вторую молодость мышцы.

Ванда жмурила лицо в добродушной улыбке, радуясь происходящей трансформации. Знать, не опоздали они. Зря беспокоились, что время для Некраса уже давно потеряно и не вернуться ему на земли своего рода. Ее лицо тоже неуловимо изменилось, сбрасывая десятки лет. В серебристых косах поубавилось седины, а морщины уже не бежали такой частой сеточкой на помолодевшей коже. Она не превратилась в юную деву, но приняла облик зрелой, умудренной жизнью женщины.

Глаза их видели невидимые тропы, разбегающиеся в разные стороны сотнями бесконечных извилистых дорожек. Вскорости ему и вовсе не нужно было смотреть под ноги, которые сами знали дорогу и легко несли Некраса по избранному пути. Слегка касаясь его руки, Ванда лишь изредка бросала в ночную тишь короткое слово, подсказывая направление.

Перед его взором неожиданно выросла группа мощных разлапистых елей, поражающих воображение своими огромными размерами. Некрас никогда не видел таких громадных деревьев. Их гигантские корни вспухшими жилами выпирали из земли и лежали вокруг корявыми узловатыми бревнами. Чем ближе они пробирались к необычному ельнику, тем непостижимее казались Некрасу массивные деревья. Он остановился у одного из деревьев и коснулся бугристой коры кончиками пальцев.

— Ну, чего застрял, дружок? — вздохнула уже порядком подуставшая Ванда. — Успеешь еще осмотреться. Время-то уже давно как за полночь.

— А долго еще до дома твоего идти? — рассеяно спросил Некрас, с сожалением отводя руку от древесного гиганта.

— Так ить пришли уже, — усмехнулась ведунья. — Али входа в дом не видишь?

Некрас растерянно огляделся вокруг, но нигде не видел привычных глазу землянок. Он обошел, потрясенно рассматривая громадный, в несколько обхватов, ствол дерева, и посмотрел на соседние ели. Посмотрел влево и вправо, вверх и вниз, но так и не заметил ничего похожего на вход в таинственный дом.

— Да где же жилище твое? — раздосадовано проворчал Некрас. — Веди уже, а не ходи вокруг да около.

— А чего это ты сердитый такой? — фыркнула Ванда. — Смотри-ка, будто уже не гость, а хозяин домой воротился.

— Не хотел я обидеть тебя, хозяюшка, — примиряюще сказал он. — Только сама знаешь, как дорога дальняя силы из человека пьет. Оттого, видно, и сердитый.

— Ну что ж, правда твоя, — смягчилась ведунья и кивнула на темное пятно из мха, притаившееся в основании мощных узловатых корней. — Дверцу приподнимай и полезай внутрь, а я следом.

Не показывая своего удивления, Некрас склонился над деревянной дверью, обросшей плотным слоем вездесущего мха, и, нащупав дверное кольцо, потянул ее вверх. Витая деревянная лестница уводила взгляд на темную глубину. Он нерешительно топтался у входа, не решаясь сделать первый шаг вниз.

Ванда вздохнула и, щелкнув пальцами, сотворила плывущий в воздухе крошечный огонек. Еще один щелчок, и воздушный светильник устремился вперед, освящая темный лестничный пролет.

— Запамятовала совсем, что ты еще творить не обучен, — виновато оглянулась она на Некраса и полезла вниз, приглашая его следовать за собой.

Необычно было внутри. Непривычные глазам селянина стены из гладкой струганной доски. Пол не глинобитный, а из толстых, покрытых чем-то блестящим половиц. А поверх досок коврики. Кувшин на столе, но не привычного кирпично-красного цвета, а покрытый голубой глазурью с диковинными хвостатыми птицами.

Из одной горницы проход во вторую и третью. Чудеса! Словно в княжеский дом попал Некрас. Отродясь такой красоты не видывал. На стенах в подставках восковые свечи горят. На гладких крашенных лавках — суконные, искусно расшитые полавочники.

— Поздно уже вечерять, — махнула Ванда рукой на стол. — А утром я тебя накормлю, будь покоен.

— Да и не голоден я вовсе, — смущенно отступил к лестнице Некрас.

— Вот и славно, коли так, — кивнула ведунья. — Ты в правую горницу иди, а я в левую. Постель заранее постелена. Пару дней у меня поживешь, а потом решим, как нам с тобой быть.

— Благодарствую, хозяюшка, — пробормотал любезные слова Некрас и пошел на свою половину. Лежанка, покрытая неведомой мягкой тканью, была приятна его взору. Однако, оглядев свою одежду из старых истрепанных шкур, Некрас неуверенно почесал затылок и лег на половицы, свернувшись удобным калачиком.

На этот раз ничто более не тревожило его дум. Крепкий сладостный сон пришел мгновенно, стоило ему прикрыть усталые глаза. Ему снилась родная деревня и еще молодая, склонившаяся над очагом жена его, Снежана. Он стоял у входа в землянку и заглядывал внутрь. Точно, как это было в тот памятный день, когда он вернулся с болот. Стоял молча, не решаясь напугать ее негромким окликом. Любовался русой косой, толстой змеей, лежавшей на юной спине. Изгиб ее стройного стана волновал его исстрадавшиеся в разлуке глаза. Ради нее, позабыв все на свете, бежал он тогда с проклятой трясины, не думая о том, какую цену придется заплатить. И вот она, словно услышав его шумное дыхание, обернулась. Некрас, улыбаясь, взглянул на любимое лицо и содрогнулся.

Вместо прекрасных голубых глаз его жены на него пристально смотрели сернисто-желтые очи демона.

Глава 10

— Отчего же так много? — хныкала Веда, волоча за собой тяжелую корзину с рогатыми орешками.

— Нас стало больше, оттого и еды нужно больше, — терпеливо объясняла Богдана, замедляя свой шаг, чтобы девочка не отставала.

— А почто Ожана с тобой не пошла? — сердилась девочка. — У меня пальчики болят.

Как объяснить неразумной, что не может она оставить ее одну на болоте с двумя несмышленышами. Слишком мала еще Веда, да и места там опасные. А Идана без материнского присмотра она только в овраге может оставить. В любом другом месте и на версту от него не отойти, сразу оземь падает и бьется в припадке. Думала она сначала Ожану с корзинами в деревню отправить. Да куда там. Пугливой зайчишкой оказалась родственница. Ни шагу в лес одна не смеет сделать. Хвостом за Богданой ходит, если Дарена рядом нет. А где это видано, чтобы мужья с женами дома сидели? У них, поди, у самих работы невпроворот. То зверя бить, то лес валить. Хорошо еще князь по лесам клич не кинул на войну идти. А то совсем тогда беда. Не готово селение к зимовке. Припасов едва ли до первого снега хватит.

— Я устала, — ныл детский голосок, — я кушать хочу.

— Потерпи, золотко, — приостановилась Богдана. — Сейчас до оврага вернемся, там и обеду самое время.

— Пусть Ожана с тобой ходит, — сердито топала по земле маленькая ножка, обутая в искусно сработанную чуню.

— Не можно тебе одной с малыми в овраге оставаться, — вздохнула Богдана. — Неужто не понимаешь? Ты же не трехлетка более. В отроческий возраст вошла, должна разуметь, что к чему.

— Покуда маманя жива была, — всхлипнула девочка. — Никто меня корзины тяжелые таскать не заставлял.

— Нет больше мамани твоей на свете. И полно об этом говорить, — немного резко ответила Богдана, утомленная бесконечными капризами племянницы.

— Конечно, нет. И некому таперича заступиться за меня, несчастное дитя, — по старушечьи проворчала Веда. — Вцепились мне в загривок и помыкаете.

— Да откуда ты только слова такие выдумала? — изумилась Богдана, с подозрением глядя на девочку.

— Откуда, откуда, — продолжала ворчать девочка. — Есть еще добрые люди на свете, будьте покойны. Без заступы не останусь.

— Кто подговорил тебя такие речи со мной вести? — Богдана поставила свои корзины на землю и встала перед девочкой, строго глядя ей в глаза.

— Никто, — смутилась Веда, не умея выдержать суровый взгляд приемной матери. — Прости, тетушка, разболталась.

Богдана рассматривала тонкие слабые руки, жидкие белокурые косички и блеклое осунувшееся лицо. Может, и впрямь она не по силам нагружает девчонку? Хоть и меньше половины корзины у той в руках, однако ж разве можно сравнивать взрослую женщину и юную, еще не окрепшую отрочицу?

Прокормить столько ртов непросто, вот и недоедает малая, видно. Лицо-то прозрачное совсем стало. Поэтому ведь Богдана и старается побольше чертова ореха набрать, покуда вода еще держит остатки летнего тепла. Скоро придут стылые ночи, и потом нелегко будет заставить себя брести по пояс в студеной воде, выгребая на сушу спелые рогатые плодики. Разве что попросить Данко лодчонку или плот какой смастерить? Тогда и до начала листопада можно будет за добычей в овраг ходить.

Вздыхая, она выгребла из детской корзины еще несколько полных горстей, чтобы хоть немного облегчить ее ношу. Лицо девочки посветлело, откликаясь на заботу. До самых ворот она молчала, не жалуясь, как немеют ее детские пальчики от непосильного груза.

Как вернулся домой Данко, поприветливее стали к ней соседи. Улыбчивые лица отовсюду кивали, одобряя трудолюбивую, словно пчелку, женщину. Богдана кивала в ответ, чувствуя, как спадает с души тяжкий груз неприятия. Может, и сладится у них все в родовом селении мужа. Главное, чтобы не прознали они, что сталось с деревней Некраса. По-разному могут увидеть это люди. Лучше не знать им от греха подальше.

— Все хлопочешь, милая, — качали головами соседки. — С самого утра, поди, не присела еще.

— Некогда приседать, — улыбалась Богдана. — Трое детишек теперь на мне благодарение богам.

— Так, так, — соглашались соседки. — Большая семья теперь, большие хлопоты.

— На-ко вот орешков деткам, — протягивала Богдана горсточки бурых плодиков любезным родственницам.

— Благодарствуем! — кланялись женщины, с удовольствием принимая дар. Сами-то боялись ходить до озера. А при виде полных корзин Богданы охватывала их невольная зависть.

В дальнем углу деревни, где приютился дом семейства Данко, стояла непривычная тишина. Все соседки, собрав помощников, еще по ранней росе ушли по грибы. Нигде не было видно и старой Ганны. Видно, ушла посплетничать со своей старинной подружкой — женой старшего брата Данко Яромилой. И та, и другая не любила никого из рода Некраса. На том и сдружились. Да так крепко, что редко в последние недели видела она свою соседку, которая грела теперь свои больные кости на другом дворе.

Из груди Богданы вырвался едва слышный вздох облегчения. Не придется выдавливать из себя приветливую улыбку. Да и детей ничему хорошему не может научить такая родственница. Чем меньше она ее видит, тем спокойнее на душе.

Девочка, вконец уморившись, стояла у ступенек, отставив корзину в сторону.

— Верно придумала. Пусть покуда здесь постоит корзина, — ободряюще кивнула Богдана. — Все одно на дворе орехи работать. А ты давай-ка в дом заходи, да молока нам из кувшина плесни. Уморились мы с тобой, пока дошли.

— Хорошо, тетушка, — просияла Веда, которая всегда была голодна, как ни старалась Богдана подсунуть ей кусок побольше, да посочнее.

Внутри было прохладно и тихо. Вкусно пахло сушенными лекарственными травами, что тугими пучками висели под потолком. Ячменные лепешки остывшей горкой лежали на деревянном блюде, прикрытые белым рушником. Веда подкралась к полке, где стояло блюдо, и сунула туда свой любопытный нос, втягивая неземной аромат свежеиспеченного хлеба. Взять без спросу она не смела, но вдыхать запах еды ей ведь никто не запрещал. Поэтому она стояла рядом с блюдом, прикрыв глаза и мечтая однажды съесть зараз целую гору золотистых лепешек, макая их то в миску со сметаной, то в тарелку с прозрачным липовым медом.

— Веда! — строго окликнула ее с порога Богдана. — Молока-то налей в чашки, али забыла уже? И лепешек нам положи, чай, заслужили?

Девочка радостно кивнула и засуетилась у стола, пододвигая лавки, расставляя миски и волоча из угла массивный глиняный кувшин, доверху наполненный молоком. Богдана подошла ближе, принимая тяжелый сосуд из дрогнувших от напряжения детских рук. Не удержит посудину, неровен час, и не видать им обеда, а мужчинам ужина.

— Дай-ка, золотце, я сама, — мягко отвела она тонкие руки в сторону. — Тяжелый, поди, кувшин-то. Ты хлеба на стол принеси лучше.

Некоторое время за столом царило молчание, нарушаемое лишь стуком деревянных ложек, зачерпывающих из мисок молочную тюрю. Подобревшая Веда смотрела на приемную мать ласковыми, осоловевшими глазами. Рано встали этим утром, еще затемно, не дожидаясь зари. Собирали мужчин в дорогу, собирались сами. При свете лучины, на скорую руку завтракали. Вот и тянуло девочку сомкнуть глаза после того, как утолила она муки голода. Но нельзя. Знает, что снова сейчас пойдут до оврага, где ждет их Ожана с малыми.

— Ты сильно рассердилась на меня, тетушка? — спросила Веда, потягиваясь и зевая.

— Когда это? — потерла покрасневшие от недосыпа глаза Богдана.

— Нынче, — напомнила девочка. — Когда в деревню шли.

— Так ить и думать забыла уже, — улыбнулась ей Богдана.

— Я когда голодная, тетушка, — доверительно поделилась с ней Веда, — сразу злющая, как черт, становлюсь. Мне с собой прикуски надобно носить. Так маманя моя покойная говорила.

— Так то голодная, злая собака в нас живет, — усмехаясь, пояснила Богдана. — Как проснется, так и зачинает на всех лаять.

— Вот, вот, тетушка, — с жаром закивала девочка. — Такая уж она злая, что никак не унять. Как начнет брехать, а потом и сама я не упомню, почто так сердилась.

— Ничего, как до оврага дойдем, там и орешков Ожана уже, поди, начистила. Угостимся и мы! — с удовольствием причмокнула Богдана.

— А бабушке Ганне орешков принесем? — неожиданно спросила девочка.

— Ганне? — задумчиво посмотрела на нее Богдана. — Угостим старушку, как же без этого. А отчего про бабушку вспомнила?

— Одна она живет, — вздохнула Веда. — Жалко мне ее. Давеча к себе звала жить. Я, говорит, тебя мытарить не буду. Будешь у меня как сыр в масле кататься. Не то, что у тетки Богданы.

— Так и сказала? — с упавшим сердцем прошептала Богдана.

— Да, — энергично замотала головой девочка. — Сказывала еще, что нарочно вы меня, тетушка, в свой дом взяли, чтобы помыкать и попрекать моим сиротством.

— Вот оно как! — задрожали побледневшие губы.

— Только я так, тетушка, не думаю вовсе, — подняла на нее свои невинные глаза девочка. — Бабушка одинокая, вот и сердится, что вас все любят, а она все одна, да одна. Поэтому хочу ее орешками угостить. Пусть порадуется.

— Пусть порадуется, солнышко мое, — пряча слезы, прижала ее к себе Богдана.

Уже третью неделю жили они все вместе под одной крышей. Тесно жили, но дружно. Было решено выделить место Дарену с Ожаной к весне, как сойдет последний снег. А покуда всем семейством жить в одном доме и готовиться к зимовке. Женщины пропадали в овраге, чтобы успеть собрать все дары, заготовленные для них матерью землей. Мужчины поочередно ходили то на охоту, то на лесную деляну, подсекая деревья, чтобы те до весны подсохли и горели дружно, удобряя пеплом выбранную для поля землю. Мешки с зерном, отобранные на семена, хранились в отдельном амбаре, ожидая своего часа.

У каждой хозяйки в укромном месте на полке хранились мешочки с семенами брюквы, репы, капусты и других полезных и нужных в хозяйстве овощей. В это лето не сеялись, доедая скудные запасы прошлого года, и теперь со страхом ожидали голодной трудной зимы. Никто уже не таил зла на род Деяна Метелицы. Случались и раньше ссоры меж соседями. Печалились только об оставленном позади родном насиженном гнезде.

— Пора, милая, — растолкала Богдана задремавшую прям за столом девочку. — Еще немало работы переделать надобно до вечера. Ореха набрать поболее, покуда погода стоит ясная. Коли задождит, так и не будет нам ходу до мест богатых.

— А что, тетушка, мы с орехом делать-то будем? — прикрывая рукой безбожно зевающий рот, спросила Веда.

— Нешто маманя твоя за чилимом никогда не ходила? — удивилась Богдана.

— Раньше, может, и ходила, — пожала плечами девочка. — А потом ноги ее ослабели совсем. Хворь напала, доселе неведомая, так и сидела у печи.

— И много ли было недужных в селении? — охваченная смутным беспокойством, спросила Богдана.

— Много, тетушка, — кивнула Веда. — С каждым летом все прибывало калек и немощных. Совсем трудно стало жить. Так папаня говорил.

Богдана, тяжко вздыхая, с грустью смотрела на белокурую девочку.

— А еще говорили, будто род Некраса прокляли, оттого и слабеем мы, — продолжила Веда.

— А на болото ходили вы? — осторожно спросила Богдана.

— В последние годы мало кто ходил, — задумавшись, вспоминала девочка. — Далеко. Да и соседи проходу не давали. Как начнут скакать на конях, женщин пугать.

— Люди Метелицы? — уточнила Богдана.

— Да, — кивнула Веда. — Папаня жалел все, что у нас коней нет и род слабый. Дюже сердился на дядьку Третьяка.

От грустных воспоминаний на глаза девочки навернулись слезы, и она соскочила со скамьи, забыв, что хочет спать. Подхватив свою корзину, Веда зашагала вперед, не дожидаясь приемную мать. Перед глазами ее снова возникли тени летящих на конях людей, дикие крики и кровь, капающая с острия их копий. Вспомнила, как бежала, хоронясь в высокой траве. Тащила за собой насмерть перепуганного соседского мальчишку. Что-то больно жгло в сердце, а из глаз, не останавливаясь, капали слезы.

Богдана, погрузившись в себя, медленно шла следом. Плечи ее горбились от тяжелых дум и неясных догадок. Казалось, что выбери Некрас другое место для своего родового селения, все по-другому вышло бы. Не на высоком яру надо было городить ему частокол, а поглубже, к топям на северной стороне. Спрятать себя и своих людей до поры до времени. Окрепнуть, а потом и выходить на простор. Чувствовала она, что отличаются они от других селян. Понять, чем — не понятно. А другие они. Люди не зря их болотниками кличут. Ни один человек из других сел не испытывал такой любви к собирательству на топких, опасных для человеческой ноги местах. А она, сколько себя помнит, с малолетства была приучена ползать по мшаникам за рубиновыми кисточками клюквы. И не было никогда страха ни у нее, ни у троих ее сестер.

А ведь теперь одна только осталась у нее сестра — Верея. Была просватана она в дальнее селение, и с тех пор не было от нее вестей.

Впереди послышались знакомые мужские голоса, и Богдана, словно очнувшись, подняла голову. Навстречу, ласково улыбаясь, шли Данко с братьями. А чуть позади вел своего коня Дарен. Тяжелый груз был приторочен к его бокам, покрытых подсыхающими потеками лосиной крови.

Братья, приветственно кивая, прошли вперед вместе с Дареном. Данко знаком остановил девочку и отвел Богдану в сторонку, чтобы никто не слышал его слов.

— Разговор у меня есть, милая, — потянул он ее в тень частокола, — не для детских ушей.

— Приключилось чего? — испуганно посмотрела на него Богдана.

— С Дареном беседу имели нынче, — начал Данко. — Приметил я, что парень какой-то смурной в последнее время ходит. Он и признался мне, что поклялся Третьяк всех твоих родственников извести.

— Разве ж можно это? — охнула Богдана, прижимая ладони к побледневшему лицу.

— Сказал, что выследит и найдет всех, — дрогнувшим голосом продолжил Данко, — и не будет ему покоя, пока ходит по земле хоть единая нога из рода Некраса.

— И как же это столько злобы его душа в себе носит, — кусая губы, прошептала Богдана.

— И вот что порешили мы с Дареном, — сказал Данко. — Объехать все селения известные, найти твою родню. И либо с собой привести, либо упросить, чтобы уходили прочь из тех мест.

Богдана молча прислонилась к еще свежим, этим летом срубленным бревнам частокола, цепляясь за сучковатую стену, чтобы не упасть от накатившей внезапно слабости.

Глава 11

Некрас лежал на податливом зеленом покрывале мшаника и смотрел в далекое, наполненное прозрачной глубиной небо. Уже вторую неделю гостил он у своей гостеприимной хозяйки. Присматривался к окрестным лесам, топям и оврагам. Знакомился с другими обитателями ельника. Удивлялся всему, чего ни в каком ином месте еще не видел.

Однако главная таинственная работа шла внутри его существа. Трясина, притаившаяся под ногами, признала его за своего и вела с ним долгие беззвучные беседы, обучая знанию и мастерству. Некрас сходу научился менять обличье, мог в полной темноте по тонкому, едва заметному следу найти целебные травы. Узнал, что теперь, чтобы насытится, не потребна ему более ни дичь, ни какая другая человеческая пища. Все это осталось в прошлом, которое стиралось из памяти так быстро, что иной раз казалось, что и не было его вовсе.

Каждое утро заваривала Ванда в горшочке травяные комочки и порошки. Хитро переплетая пальцы, творила из прозрачного воздуха молоко, тонкой струйкой вливающиеся в кувшин из незримого глазу источника. Разливала по чашкам, смешивая с отваром или кристалликами из крошечных пузырьков, стоящих на полках бесконечными разноцветными рядами. А потом, прикрыв глаза, с наслаждением цедила дымящуюся жидкость.

Некрасу поначалу чудно было пробовать ведьминское молочко, но потом он пообвык и уже с нетерпением ждал единственной на весь день трапезы.

Иногда он смотрел на свое лицо, отраженное в неподвижном водном зеркале, и изумлялся вернувшейся к нему молодости. Словно и не пролетело мимо множество десятков лет, перекрасивших его волосы в серебряные нити. Снова смотрел на него из воды молодой крепкий мужчина с зелеными, напоминающими изумрудные веточки мха, глазами. Густые русые волосы и светлая, коротко подстриженная бородка. Удобная шерстяная свита и льняные порты его размера, которые чудесным образом нашлись в сундуке у Ванды.

Лежать просто так надоело, и Некрас приподнялся на качнувшейся под тяжестью его тела моховой подушке. Глянул на разбросанные по долине группы исполинских деревьев. Некоторые из них были так далеко, что едва он мог разглядеть темные кончики елей, скрывающихся за линией горизонта. Как знать, сколько новых подземных жилищ творили сейчас на этих бескрайних просторах мрачноватые ведуны и хлопотливые ведуньи.

Некрас лениво потянулся, похрустывая залежавшимися косточками. Пора было навестить свою хозяюшку, которая обещала показать ему места, выбранные для будущего угла. Вопрос это был непростой. Древнее дерево не каждому дозволяло селиться меж своих корней. Сегодня наступил ответственный день, когда старейшина проведет обряд посвящения и испросит у старых елей разрешения построить дом для новоявленного родича.

Крепкое тело, в котором дурниной бродила, пенилась, переливаясь за края, не приручённая еще энергия, не желало идти обычным шагом, а гигантскими прыжками прыгало, перелетая с кочки на кочку. А другой раз, когда лень ему было прыгать по кочкарнику, тогда он просто бежал по залитой тонким слоем воды трясине. Знал, что нет у него страха утонуть. Не возьмет его к себе топь, пока он сам того не пожелает.

Ельник, нависавший над тропой, глянул на него угрюмыми строгими глазищами, спрятанными меж лохматых ветвей. И сразу все баловство, бурлившее в крови, словно у жеребца однолетка, стихло и улеглось. Стало ему немного стыдно, что он, старый, умудренный жизнью дед, скачет по болоту, как взбесившаяся жаба. Сила не на то дается, чтобы ее бестолковыми струями по земле разбрызгивать.

Между огромных деревьев бродили фигуры с белоснежным льняным очельем на головах. Длинные густые волосы женщин не были убраны в привычные косы, а струились на ветру, укрывая спина хозяек сверкающим на солнце водопадом. Они сплетали руки в замки и хороводом ходили вокруг каждого свободного дерева, испрашивая дозволения.

— Ну, где же ты бродишь целый день? — возмущенным шепотом прошептала Ванда, протягивая ему льняную повязку на волосы. — Вопрошающие хороводы начали уже, но без будущего хозяина никак не закончить. Ответ Древа только тебе откроется.

Взгляд Некраса невольно метнулся к земле, рассматривая кончики лап, выглядывающих из-под длинных женских рубах и просторных мужских штанин. Они не цвели юной зеленью, как у него, а давно побурели и покрылись извилистыми трещинками.

Ее рука коснулась его и повлекла за собой, вливаясь в длинный бесконечный хоровод. Ведуны не шли, а бесплотными тенями парили вокруг мощного, изрезанного морщинами ствола. Волны тепла сменялись холодом, и тогда хоровод перемещался дальше, пытаясь найти того хозяина, который примет на постой нечаянно нагрянувшего гостя. Все глубже и глубже уходили они в темную глубину необъятного ельника. Звенели бубенчики на рукавах у женщин, хмурились густые брови над изумрудными глазами ведунов. Не хотела принимать еловая деревня на постой новенького. Одна за другой отказывали ему древние ели.

Старейшина глянул на Ванду долгим вопросительным взглядом и склонил голову набок, словно хотел предложить что-то. Ведунья легонько кивнула в ответ, соглашаясь попробовать.

— Нет нам удачи сегодня, — посмотрела она на Некраса. — Не дают ответа лесные души. Но есть на примете одинокое дерево. Огромнее этой ели нет ничего в округе. Будто и не для одного жильца она предначертана.

Некрас молча смотрел на нее, а на душе раскрывался маленький колючий цветок обиды. Как люди не хотели принимать его в свой общий дом, так и эти новые родичи, видно, чураются его. Не хотят признавать за своего.

Ванда не дождалась ответа и продолжила:

— Многие пытали удачу, но одинокая ель никому не дала ответа. Ты один из нас, но иной. Все, кого ты видишь перед собой, никогда не пересекали границы. Были рождены здесь и здесь умрут. Ты один из известных в округе ведунов, который, породнившись с болотом, покинул его. Не принял дара.

Некрас обвел бледные лица родичей удивленным взглядом:

— Почему? Разве в том мире у вас не осталось дома?

— Если мы перейдем границу, тогда духи потребуют свою плату, — тихо ответил старейшина.

— Я не платил цены, — развел руками Некрас.

— Но был готов заплатить, — с ноткой осуждения ответил старейшина.

— Не правда это, — замотал головой Некрас. — Дома меня ждала жена. Я не думал про цену тогда.

— Не хотел думать, — строго сказал старейшина.

— Это было как сон, — оправдывался Некрас. — Может, демона и не существует вовсе.

— Может, — не стал спорить старейшина. — Но полно об этом. Ты слышал, что сказала Ванда. Попытаем счастья у одинокой ели. Пойдем сейчас же, не будем терять время.

Вереница в белых одеждах растянулась длинной цепью, следуя за извилистой тропой и стараясь не запачкать нарядные рубахи. Некрас чувствовал себя не своей тарелке. Его серая свита и такие же серые порты, перепачканные болотной жижей и зеленоватыми травяными пятнами, еще больше подчеркивали то, как сильно отличается он от обитателей здешних мест. Он грустно шел следом, втайне сожалея, что поверил Ванде и позволил привести себя в долину. Сомнения медленно, но верно начинали подтачивать его веру в свое место на этой земле.

Исполинская ель одинокой громадой возвышалась над островком низкорослой зелени. Пушистые кустики ольхи окружали дерево, формируя живописную зеленую изгородь. Ведуны проходили через прогал между кустами, один за другим, скрываясь за частоколом из зелени.

Его замкнувшаяся в себе душа улыбнулась уютному уединению, которое хранила могучая, никем не занятая ель. Их руки вновь соединились, и тени повели свой бесконечный хоровод, открывая свои души навстречу древесному исполину. Из самого центра струилось тепло, мохнатыми ладошками ощупывая их лица и тела, присматриваясь и прислушиваясь к тихой песне, которую пели их сердца. Тепло останется с ними до тех пор, пока энергетическая сущность дерева не познакомится с каждым. Уйдет, обжигая холодом, если ель не найдет родственную душу либо останется и откроет свою дверь.

Хоровод все кружился вокруг, не сводя с разлапистой красавицы глаз, полных вопроса и робкой надежды. Ель тихо дышала в ответ, продолжая прислушиваться к ведьминскому кругу в поисках своего человека. Волны тепла сменялись прохладой, но потом снова неуверенно теплели. Некрас вздохнул и попытался очистить свои мысли от мелкого ненужного мусора. Жизнь среди людей научила его беспокоится о мелочах, забывая о главном. Всем своим существом надеялся и страстно желал он, чтобы среди всех этих нарядных фигур одинокая ель выбрала именно его, такого серого и неприметного. Ласковая пелена все плотнее окутывала его фигуру, отвечая теплом на мечту о своем доме.

Лесенка вопросительных морщин на лбу у старейшины начала разглаживаться, уступая место веселой приветливой улыбке. Его догадка оказалась невероятной, но верной. Особенное, не похожее на своих сестер дерево требовало особенного, не похожего на других ведуна.

Его новые родичи уже расходились, улыбаясь и обнимая его на прощание. Неподдельная радость на их лицах говорила ему о многом. О том, как ошибался, думая, что он лишний в этом новом для него мире. Ванда, крепко пожав его ладонь, уходила последней:

— Пока твой новый дом не будет готов, двери моего всегда открыты для тебя. А сейчас я ухожу. Знаю, что ты хочешь побыть один.

— Благодарствую, — склонил голову Некрас перед своим мудрым проводником и другом.

Некрас еще какое-то время бродил вокруг поражающей воображение своими размерами игольчатой красавицы. Нежно касался плотной потрескавшейся коры и мысленно благодарил. Затем сел на толстый узловатый корень и, расслабленно прикрыв веки, откинулся назад, прижимаясь затылком к шершавому стволу.

Когда он снова открыл глаза, на соседнем корневище кто-то сидел. Некрас несколько раз моргнул, чтобы убедиться, что ему не почудилось. Фигура, сидящая к нему спиной, медленно повернулась, иронично улыбаясь бледным безусым лицом.

— Давно присматриваю за тобой, — качнул темный дух головой, указывая подбородком в сторону человека. — Веселишься, смотрю, хороводы водишь. Осесть в здешних местах решил? Гляжу, и местечко уже себе приглядел.

— Чего тебе надобно? — грубо ответил Некрас, тщетно пытаясь спрятать свой страх.

— Правильный вопрос задаешь, — одобрительно кивнул дух. — Хотя попусту слова тратишь. Давно тебе известно, чего мне надобно.

— Не могу я дать тебе, чего ты хочешь, — твердо ответил ведьмак.

— Ты заключил со мной договор, — пронзительно глянули на него разгорающиеся адским пламенем глаза, — и пересек границу. Стало быть, подписал. Кровью своей печать поставил. Изволь исполнять.

— Не можно делать человеку, что ты от него требуешь, — угрюмо пробормотал Некрас.

— А ты и не человек более, — хмыкнул демон. — Али, забыл?

— А ежели не буду исполнять? — с вызовом посмотрел на него Некрас. — В болото меня опять закинешь?

— Хитрый какой, — шевельнулись в улыбке бескровные губы. — Болото не примет тебя, покуда сам не попросишь о том. Прознал, видно, что здешние земли не дадут тебя в обиду. Вот и смелый стал.

— Верно говоришь. Нет тебе здесь силы, — усмехнулся Некрас.

— Здесь нет, — спокойно согласился дух, — а там есть.

— Где это там? — тревожно встрепенулся побледневший ведьмак.

— Сам знаешь где, — надменно ответил дух. — Там, где остались твои потомки. Али не знал, что они тоже часть договора?

— Не смей! — рванулся к нему Некрас. — Не трожь детей.

— Уже тронул, — равнодушно пожал плечами его собеседник. — Неужели не приметил ничего необычного, что с твоим родом творится? Сколько внуков с охоты не воротилось, а сколько дев Некрасовых мужья извели?

— Твоя работа? — нависая над тонкой фигурой, потребовал ответа Некрас.

— Наша, — сладко потянулся демон. — Немало нас бродит в округе в обличье людском. Сразу и не понять, когда перед тобой сосед, а когда это я через его очи за тобой наблюдаю.

— Врешь, собака! — бессильно замахнулся на него Некрас.

— Может, и вру, — не стал спорить дух. — Ладно, заболтался я с тобой. Сиди тут, думай покуда. Как вернусь, так и скажешь мне, что надумал.

Не успел ничего ответить ошеломленный Некрас, как бесплотная фигура темного духа истаяла тончайшей дымкой и унеслась прочь, подхваченная порывом свежего ветра.

Душа его, было успокоившаяся и осчастливленная найденным домом, снова погасла и затосковала. Есть правда в словах демона. Не раз примечал Некрас, как тают силы его некогда сильного рода. Его сыновья были сильны и плодовиты, но с каждым поколением, словно червь, начал точить сердцевину некогда здорового дерева. Уже с десяток лет прошел с тех пор, как, гонимый тоской по родным, он последний раз вышел из дремучей чащи, чтобы хоть одним глазком посмотреть на житье-бытье родного селения. Курились тогда дымки над домами, ребятишки бегали за околицей, да женщины шли с реки, несли полные корзины рыбы. Никто уж и не признал тогда своего предка в странном оборванном человеке, одетом в звериные шкуры. Испуганные матери загнали детей под защиту частокола и накрепко заперли калитку. Испугались, видать, его дикого обветшалого облика.

Прощально тронув изрезанную трещинками кору древнего дерева, Некрас тягостно, трудно вздохнул и побрел к дому Ванды. Ему нужен совет. Ему нужно срочно отлучиться в мир людей, найти родных и разузнать все из первых рук. Может, брешет демон, что беда творится на белом свете. Но не будет покоя его душе. Покуда сам не разузнает, что к чему.

С каждым шагом становилось все легче на сердце. Был уверен Некрас, что правильно все придумал. Вот только дойдет он до родных мест и сразу же обратно. Здесь теперь его дом. Назад ходу нет. Да и не дело старику молодым жизнь заедать. Свою дорогу по земной тверди он давно оттоптал. Настало чудесное, беззаботное время здесь, в новом, еще неизведанном болотном мире.

Ванда стояла неподалеку от ельника и, прикладывая ладонь ко лбу, высматривала его, спешащего к ней странной прыгающей походкой.

— Знаю. Все уже знаю, — печально кивнула она Некрасу. — Догадываюсь, что удумал ты, касатик. Но не ходи. Нельзя.

— Почему? — посмотрели на нее больные страданием глаза.

— Только если готов исполнить договор, ты можешь вернуться в мир людей, — твердо сказала она. — А коли нет, тогда он убьет тебя.

Глава 12

Тихо было в доме. Безмолвно. Ожана сидела у входа, не давая детворе скатиться вниз по земляным ступенькам и разбудить мать. Да только и не спала та вовсе. Опухшее лицо и красные от слез глаза бездумно смотрели в низкий, потемневший от дыма потолок. Грудь изредка вздымалась, чтобы выпустить из себя тяжелый, исстрадавшийся вздох. Неужели не понимает Данко, что если снова покинет ее, тогда ждет его жену погибель. Старая Ганна найдет повод, чтобы настроить против нее селян. Она не успокоится, пока Богдана дышит с ней одним воздухом. А ведь у нее на руках трое детей. Да и Ожана давно ли бегала босоногой отрочицей? Только присутствие Данко сдерживает старую ведьму от нападок. Как уедет, так ей конец.

А ведь все только начало налаживаться. Соседи перестали коситься волком. Позволили своим ребятишкам играть в одной куче с детьми Богданы. И все это недолгое счастье начинает рушиться прямо на ее глазах.

Понимает Богдана тревогу и заботу мужа. Рассудком очень хорошо понимает, а сердцем — нет. Неужто те, хоть и родные, но далекие люди ему ближе жены? Как мог подумать он снова оставить ее?

Металась Богдана на постели, билась в муке сомнений. Одна деревня уже сгорела. Что остановит обезумевшего Третьяка спалить другие? По всему видно, что людские страдания для него ничто. Как только земля носит такую черную, покрытую сажей душу? Должен Данко ехать. Нельзя оставить людей в беде. Ясно это, Богдане. Как белый день, ясно. Но как же своя собственная жена и дети? Что будет с ними?

Данко мерил лесную делянку широкими шагами. Топор был отброшен в сторону. Не ладилась работа. Валилось все из рук. А день-то какой погожий! Секи себе, засекай. Готовь поле на следующий год. А только потухла в душе жадность к работе, как тут не потухнуть. Жена захворала. Как слегла три дня назад, так и лежит. И сказала бы хоть, где болит. Однако ж нет, молчит, как рыба, только глазами потолок буравит.

— Присядь-ка, — похлопал по поваленному дереву Бажен. — Парой слов перемолвиться надобно.

Данко послушно сел рядом с отцом, не пытаясь спрятать беспокойство, застывшее на его лице.

— Совсем в последние дни на себя не похож, сынок, — тронул старейшина его руку. — Расскажи, что гложет тебя. Поделись со стариком.

— Богдана заболела, — пробормотал сын. — Тебе ли не знать.

— Известное дело. Случается, что болеют люди, — кивнул отец. — Но так дай время. Встанет скоро на ноги. Она женщина сильная, до жизни цепкая.

— Да нет у меня, отец, времени ждать, — вздохнул Данко. — В путь уже пора готовиться, а тут беда такая приключилась.

— В путь, говоришь? — нахмурился старейшина, — А куда это ты, соколик, снова засобирался?

— Не все рассказали мы тебе, отец. Тревожить с братьями не хотели, — глянули на Бажена честные глаза сына. — Третьяк родичей Некраса хочет извести под корень. Деревню родовую сжег. Мы с Дареном решили ехать и предупредить людей из окрестных мест, чтобы уходили. Кого уговорим, с собой приведем.

— Вот оно как, оказывается! — присвистнул старейшина. — Черные вести — опасное знание. Кто еще знает об этом в селении? Наши люди?

— Никто. Только братья и родичи Богданы, — опустил глаза Данко.

— Нельзя селянам об этом прознать. Понимаешь меня, сын? — выразительно посмотрел на него Бажен.

— Понимаю, батюшка, — кивнул Данко. — Мое семейство и братья молчать будут. Строгий наказ им дал.

— Верно сделал, — одобрительно качнул головой старейшина. — Далеко смотришь, понимание имеешь. А вот одно из виду упускаешь.

— Что же это? — насторожился Данко, который всегда прислушивался к мудрым советам отца.

— Неспроста Богдана слегла, — вздохнул отец. — Ты, как истинный вождь, о людях поперед себя думаешь, а про жену забыл. Каково ей разлук с тобой далась? Как тяжело было одной со злыми языками сражаться? А ты не успел приехать, а уже снова в путь собрался. Нехорошо это.

— Что же делать, батька? — покраснел пристыженный сын. — Дать погибнуть людям? Богдана ведь сама сказала: поезжай, мол, правильно придумал.

— Боги послали тебе мудрую и жертвенную жену, — вздохнул Бажен. — Но ты пытаешь положить на ее плечи слишком тяжелый груз. Какая такая нужда тебе ехать? Нешто без тебя никак не управиться одному гонцу?

Данко молчал, понимая правоту отца. Неужели он действительно настолько слеп, чтобы не видеть очевидного. Разве того ждут от него боги, чтобы он положил на алтарь себя и свою семью? Какой же все-таки он непроходимый тупица.

— Ты топор здесь-то оставь, — снова коснулся его руки отец. — Иди к жене и скажи, что остаешься. Вместо себя брата с Дареном можешь послать, если надобность такая будет. Вот увидишь, и дня не пройдет, как встанет твоя Богдана на ноги.

Шепчутся в углу о чем-то мыши. Шумливо играют на улице дети. Но ничего не слышат ее уши. Словно оглохли. Вот и осторожные шаги мужа не разобрала Богдана. Моргнула глазами, а он уже рядом стоит, на нее смотрит. Чудно так смотрит, будто в первый раз увидел.

— Вечерять? Уже? — попыталась приподнять с лежанки свое ватное тело Богдана. — Сейчас, любый. Дай только с постели сползти. На ногах быстрее, поди, отойду.

— Чего ты так всполошилась? — прижали ее к постели сильные руки. — Нездорова ты, любушка. Отдыхать тебе надобно. Есть теперь у нас кому за очагом приглядеть.

Она смотрела в его добрые ласковые глаза, тяжело вздымаясь грудью, до краев наполненной душевной мукой.

— И правда, что, — шевельнулись потрескавшиеся губы. — Вроде, как и вечерять-то рано совсем, а ты до дому воротился уже. Али, собираться тебе уже пора?

— Я вот что хотел сказать тебе, — сжал он ее холодную ладошку в своей мозолистой ручище. — Неспокойно у нас нынче в деревне. Сплетни ползут, люди волнуются. В прошлый раз едва самосуд не устроили.

— Верно, — выкатилась из уголка глаза одинокая слеза.

— Не время мне чужие семьи спасать, когда своя в опасности, — продолжил он. — Нет у меня веры старой Ганне. Ходят недобрые слухи, что это она людей на тебя травила.

Лицо Богданы осветилось робким лучиком надежды. Еще не верила она в то, что слышала, но, напрягая уши, продолжала слушать, страшась пропустить хоть одно слово или истолковать не так.

— Решил я вот что, — твердо сказал Данко, устремив взгляд в бревенчатую стену. — Останусь. А поедет Дарен на своём коне. Конный, не пеший — враз обернется.

Богдана не могла найти слов, чтобы высказать все, что творилось у нее на душе. Вместо этого она взяла его руку и прижала к своим губам, капая на ладонь горячими слезами облегчения и благодарности.

— А как же Ожана? — прошептала она.

— Жену его в обиду не дадим. Она нам как сестра родная, — обнял Данко приподнявшуюся с постели жену. Зарывшись лицом в расплетенные косы, он вдыхал волнующий родной запах. Словно глыба каменная упала с его души, когда принял он окончательное решение. Спасибо отцу, а то сам он, видать, совсем разучился читать свое сердце.

— Ну все, любушка, буде, — уложил он на мягкие шкуры жену. — Набирайся сил, а я снова на делянку пойду. Работы много. Каждая пара рук на счету. Там и с Дареном обговорим все как есть.

Спустя неделю, на рассвете из обнесенного частоколом селения выехал одинокий всадник, ведя на поводу гнедую кобылу, нагруженную тюками с провизией и теплой дорожной одеждой. Вслед за ним, цепляясь за стремя, выбежала маленькая хрупкая фигурка. Ожана, не скрывая слез, молча шла позади, провожая мужа в дальний путь. Дарен оглядывался и махал рукой, прогоняя ее прочь, но она, постепенно отставая, упрямо брела по дороге, наступая в пыльные отметины, оставленные копытами его коня. Уже и след его простыл, а она все шла, выискивая на растрескавшейся земле отпечатки конских подков. Потом села на заросшей жесткой травой обочине и завыла громко, во весь голос.

Слишком суха, неподатлива здесь земля. Уже две недели минула, как упала последняя капля дождя. Звенит, отскакивая от пыльной тверди, ее пронзительный горький крик. Вернется ли муж или оставаться ей вдовой в свои юные, еще не распустившиеся лета. А не вернется, тогда она пойдет в овраг и утопит свое юное молодое тело на болоте.

Дарен, вытирая рукавом свиты непрошенную слезу, скакал неторопливой рысью под сенью могучих раскидистых дубов. Не ведал он, что творилось впереди, но хранил в сердце надежду, что не будет напрасна разлука с дорогой его сердцу женой.

А за многие десятки верст к юго-западу просыпалась прикрытая осенним туманом крошечная деревенька. И пока гремели селяне полными кружками в небольших, утонувших в земле домишках, крадучись, опасаясь быть замеченным, из калитки вышел мужчина, который вел за собой молодую жену. Даже под просторной одеждой было заметно, что женщина на сносях. Ступала она тяжело, важно и никак не хотела спешить, как ни торопил ее муж.

— Ясиня, дружечка, ну поспеши, — молил мужчина, оглядываясь на высокие ворота. — Боги миловали, дали уйти. А ну как погоню наладят?

— Не могу я, — хныкала молодая женщина. — Весу во мне много прибыло. Едва ноги переставляю.

— Нам бы только до телеги добраться, — нервничал Милан. — А там я тебя устрою удобно и поедем.

— А куда? — посмотрели на него испуганные серые глаза.

— Куда глаза глядят, — вздохнул муж. — Может, к деревеньке прибьемся какой. Мир не без добрых людей.

— Почему мы должны уходить? — снова захныкала она. — Все мои подружки здесь.

— Передали мне добрые люди, что Третьяк по всем деревням рыщет, — нахмурился Милан. — Всех, кто родней Некрасу приходится, под корень рубит. Кого выкрал, кого под страхом смерти сами родичи выдали.

— Сказки все, — капризно сморщила губы Ясиня. — Разве дел у него других нет, кроме того, как людей понапрасну переводить?

— Глупая ты! — разозлился муж. — Но пусть так, зато живая будешь. И дитя наше заодно. К старейшине уже приезжал гонец от Третьяка.

— И что? — с любопытством глянула на него жена.

— Пообещал выдать. Кому же охота в своем доме гореть, — вздохнул Милан. — Своими ушами слышал.

Испуганно оглянувшись на ворота, Ясиня обняла руками внушительный животик и, не споря более, торопливо засеменила рядом с мужем. Добравшись до еще с вечера подготовленной телеги, он помог ей взобраться на укрытые ворохом сена толстые грубые доски. Сверху накинул на жену овчину, чтобы прикрыть от утреннего холода. Вскоре запряженная пара волов нехотя потянула телегу на юг, следуя за широким накатанным трактом. Чем дальше от селения Третьяка, тем безопаснее, — думал Милан, уводя за собой родовых волов. Ясиня, утомленная непривычной суетой, прикрыла глаза и задремала, покачиваясь в такт неспешно катящейся повозке.

Все чаще им встречались возы, заезжающие на тракт с узких одноколейных дорог, которых великое множество извивается в окрестных лесах, соединяя собой деревеньки, перепутья и перекрестки. Ехали по торговым делам на ярмарку или по родственным в соседние поселки. Изредка попадались конные, чаще пешие, по одному или семьями. Мимо их деревни, расположенной на перепутье, проходило много дорог. Даже если пустить по следу погоню, не так-то просто будет теперь сыскать одинокую телегу, затерянную на оживленном тракте. Чем позже их хватятся, тем лучше. Милан позаботился о том, чтобы домишко их не выдал того, что покинули его хозяева. Горели толстые поленья в очаге, курился дымок над крышей, а вход плотно прикрыт шкурами. Сам сказался на вечерней сходке больным, поэтому и не ждали они утренних гостей. А как обнаружится пропажа — надеялся Милан быть уже далеко от родных мест. Все по-доброму сладится, если будет на то воля богов, разумеется.

Только к обеду хватились селяне отсутствующей телеги и пары молодых крепких волов. Морщили лбы, пытаясь вспомнить, кто и за каким делом мог поехать тем утром. Может, на сенокос? На ярмарку? И только когда заглянул старейшина за плотно задернутую шкуру и разразился проклятьями, тайное стало явным.

— Что делать-то будем, — мрачно посмотрел старейшина на своих сыновей. — Третьяк обещался не сегодня-завтра приехать.

— Так и скажем, что сбежали, мол, — пожал плечами старший.

— А если не поверит? — гневно раздувались его ноздри. — Решит, что специально предупредили или спрятали.

— Может, сняться с места и уйти в леса, как Бажен Хромой? — робко предложил младший.

— С насиженных предками мест сниматься? — раздраженно фыркнул старейшина. — А поля наши? Земли? Все соседям оставить?

— А что тогда делать-то, батька? Сожжет ведь, проклятый! Как пить дать, сожжет! — плаксиво скривилось лицо младшего сына.

— Поздно бежать, — хмуро ответил отец. — Уже топот коней за околицей. Видно, сам по нашу душу приехал.

В широко распахнутые ворота въезжали всадники на разгоряченных конях. Люди жались поближе к домам, не желая ненароком попасть под копыта. Третьяк на могучем жеребце подъезжал все ближе к группе людей, где, приветливо улыбаясь, стоял старейшина:

— Здоровы ли батюшка с матушкой?

— Слава милостивым богам, все хорошо, — благодушно ответил Третьяк. — Упакован ли мой подарок? Я приехал за девушкой.

— Отлучилась она с мужем, — развел руками старейшина. — На ярмарку поехали еще до зари. Не думал я, что сегодня приедешь. Знал бы, не пустил.

— Ты чего это удумал, старый бес? — наливаясь темной кровью, прошипел Третьяк. — В игры играть со мной?

— Что ты! — замахал руками старейшина. — Как можно так думать? Как вернутся, так сразу к тебе и отправлю. Я самолично вместе с сыновьями привезу тебе Ясиню.

— Брешешь, старик! — громадной тенью надвигался на него Третьяк. — Предупредил ты Милана. По глазам вижу, что предупредил. Куда они пошли?

— Я не знаю, — испуганно замотал головой старейшина.

— Кто знает? — обвел он стоящих перед ним селян бешеными глазами.

— С рассветом они ушли, — пискнул чей-то голос. — Волов молодых с собой увели, чтобы им пусто было.

— Вот, значит, как, — процедил Третьяк, впиваясь взглядом в старейшину. — За этот обман придется заплатить, старик.

— Скажи свою цену, — прошептали побелевшие губы.

— Твоя младшая дочь Славяна, — ухмыльнулся он. — Возьму ее младшей женой.

— Что-ты! Помилуй! — упал на колени отец. — У нее уже есть жених.

— Или сожгу деревню, — равнодушно пожал плечами Третьяк. — Выбирай.

Старейшина обреченно махнул рукой, и сыновья ринулись в толпу, где безуспешно пыталась спрятаться перепуганная до смерти белокурая девушка.

Глава 13

— Проснись, — осторожно тронула ее плечо мужская рука.

— Ой, кто это здесь, — испуганно отодвинулась к стенке Верея.

— Это я, Дубыня, — шепнул знакомый голос. — Рано ты сегодня, дочка, почивать легла. Думал по вечеру застать тебя на улице.

— Дело у вас какое до меня, батюшка? — соскользнула с постели молодая женщина, чтобы засветить лучину.

— Верно говоришь, — кивнула в полутьме покрытая первой сединой голова. — Разговор есть. Непростой разговор.

Верея с тяжелым предчувствием опустилась на лавку:

— Что же это? Али беда опять какая у нас стряслась? Хотя хуже, чем есть, уже не бывать.

— Общее у нас горе, девонька, — всхлипнул Дубыня. — Всем известно, что нет больше жизни у тебя, как сына моего на охоте медведь задрал. Однако же такие вести дурные несутся со всех сторон, что впору на время позабыть о его смерти и о своей жизни подумать.

— Вести? — вопросительно наморщила она лоб, пытаясь угадать, о чем толкует ее свекор.

— Лютует Третьяк из рода Метелицы, — вздохнул тот. — Одну за другой деревни разоряет.

— Это не тот ли Третьяк, за которого моя сестра Богдана не пошла? — догадалась Верея.

— Он, милая, — закивал свекор.

— А чего же ему от людей надобно? — развела она руками.

— Не знаю, доченька, — задумался Дубыня. — Месть или жадность до земель чужих его гложет. Требует он у старейшин выдать родичей Некраса, а если отказывается народ, тогда грозит пустить красного петуха.

— И что же? Выдают? — дрогнул ее голос.

— Кто выдал, а кто, как люди Бажена Хромого с родных мест ушли и в глуши теперь горе мыкают, — вздохнул он.

— Что же делать, батюшка? Что сказал наш старейшина? — затаив дыхание, спросила она.

— Гонцы Третьяка еще не добрались до нас. Мы ведь вдали от торговых путей. На отшибе. — задумчиво ответил Дубыня. — Надеется он, что не прознает про нас убивец.

— А ежели прознает? — прошептала Верея. — Выдаст?

— Не таков наш старейшина, чтобы живого человека на погибель выдать, — строго посмотрел на нее Дубыня. — Однако в осень с насиженных мест сниматься…

— Как же быть, батюшка? — всхлипнула Верея. — Разорит ведь деревню, окаянный.

— Я вот что подумал, милая, — мягко сказал он. — Покуда не пообещал ему ничего старейшина, так вроде и вины его не будет, если тебя не выдаст. А я тебя к Богдане отвезу, гонцов не дожидаясь. Селение Бажена Хромого уже не одного человека спасло. Слухи до меня дошли, что и Ожана с мужем в те края подались.

Верея прижала ладони к лицу, пряча от свекра наполненные горечью глаза. Не спросила она про свою родовую деревню, а без слов поняла, что случилась беда. Хоть и не было уже давно на свете матушки ее и батюшки, а все равно болело сердце. За всех мирных жителей. За всех ближних и дальних родственников. Справившись с собой, Верея отвела руки от повлажневших глаз:

— А ведомо ли тебе, в какие края ушел род Бажена Хромого?

— Нет, — последовал короткий ответ. — Однако целая деревня — не иголка в сене. Найдутся те, кто подскажет. Окольными путями доберемся до мест прежнего становища. Осмотримся. Следы поищем. У добрых людей поспрошаем.

Верея молчала, теребя подол вышитой рубашки.

Не дожидаясь ответа, Дубыня поднялся на ноги и твердо сказал:

— Собирай все самое нужное, девонька. На рассвете выходим. Пару крепких коней возьмем и в путь.

Верея затушила лучину и бросилась на постель, зарываясь заплаканным лицом в мягкий ворс оленьей шкуры.

Уже вторая седмица пошла, как скакал Дарен, сторонясь накатанных дорог и оживленных перепутий. Ни к чему ему сейчас людям на глаза показываться. Скоро уже должны показаться первые селения, которые он разыскивает, надеясь застать там женину родню. Знакомые, милые сердцу места вокруг. Все здесь вдоль и поперек езжено-переезжено. Одна беда – сторожиться надо пуще прежнего.

Пряча в груди взволнованное дыхание, Дарен подъезжал к первой известной ему деревеньке. За почерневшим от времени частоколом ютилось два десятка скромных домиков под старыми земляными крышами, густо укрытыми нежной моховой зеленью.

Дарен спешился и какое-то время нерешительно топтался, прячась за густой порослью ольшаника, оглядываясь по сторонам. Сердце его глухо билось где-то в горле, мешая как следует вздохнуть. Он все стоял и стоял, не решаясь даже на вершок сдвинуться с места. Что он скажет этим людям? Куда они пойдут, когда на дворе осень и не за горами беспощадная зимняя стужа?

На многие версты вокруг стояла ничем нетронутая тишина нарядного осеннего леса. Опытные уши настойчиво убеждали его, что и в деревне и окрестностях пока все спокойно. Крепко привязав лошадей, Дарен осмелился выглянуть из своей засады и нерешительно зашагал по направлению к ручью, где стирали белье две молодицы.

Женщины удивленно подняли глаза от воды и прикрыли глаза от солнца, рассматривая незнакомого мужчину. В глазах у младшей мелькнула легкая тень тревоги. Влажное белье вывалилось из дрогнувших рук. Девушка поднялась на ноги и дернулась в сторону, испуганно пятясь в сторону деревни.

Дарен остановился, не желая пугать селянок, и приветственно поклонился:

— Ищу я родичей своих. Сияну Некрасову и ее супруга Ратко.

— Опоздал ты, добрый человек, — обтирая мокрые руки о подол, сказала та, что постарше. — Увели Сияну за собой люди Метелицы. Ратко на охоте был. До сих пор не воротился. Сгинул или поехал жену выручать. Доподлинно — неизвестно.

Слова звенели в ушах бесконечным эхо. Дрогнула душа. Опоздал. Не успел. Загубили. Что-то в груди надорвалось и, больно трескаясь, закровило.

— И не заступился никто за несчастную? — против его воли вырвались слова.

— Куда там, — мрачно смотрела на бегущую вдоль берега воду молодая женщина. — Люди старейшины ее специально в амбаре заперли, чтобы не убежала. Два дня сидела там бедная рыдала, а старику хоть бы хны. Сторожили ее поочередно, а как приехал тот нелюдь, так сразу и отдали. Шкурник наш старейшина. Такой и родную дочь отдаст, лишь бы своя хибара цела осталась.

— А в соседних деревнях как? — осмелился спросить он.

— Рыщут они по всей округе, но некоторые успели уйти, — посмотрели на него глубокие синие глаза. — Так люди бают, а как на самом деле, мне неизвестно. Но ты туда не ходи, коли родичей ищешь. В ближних деревнях не осталось никого. Либо выдали их, либо в леса ушли семьями. Приют изгоям нынче никто не даст. Боятся все злодея ненасытного.

— Неужто опоздал, — вырвалось слово, похожее на стон.

— Опоздал, добрый человек, — кивнула она. — Вертайся-ка ты лучше до своего дома. Признала я тебя ведь. Третьяк ищет вас с женой, места себе не находит. Шум и крик по окрестным лесам стоит.

— Не выдашь? — строго посмотрел он на молодицу.

— Будь покоен, — усмехнулись полные губы. — Меня никто не спросит, а сама я не из болтливых.

— Благодарствую, — склонил перед ней русую голову Дарен.

— Вот еще что, — вспомнила его добродетельница. — Ясиню с мужем видели на торговом тракте. К югу они ехали. Может, туда еще не дотянулась лапа Третьяка?

— Спасибо тебе, благочестивая, — просиял Дарен. — Вовек не забуду твоей доброты.

Большими размашистыми шагами побежал он обратно к зарослям ольшаника, где оставил пастись своих лошадей.

Дорога побежала дальше по шелестящему рыжим золотом лесу, вывернула к реке и повела к месту, откуда открывался вид на пепелище Некрасовой деревни. Сквозь редкий осинник уже и до прежнего дома рукой подать. Сладко сжалось сердце. Увидеть бы родных хоть одним глазком. Подкинуть племяшек высоко в воздух, к солнцу. Нельзя. Даже тайной встречи не мог позволить себе Дарен. Проболтаются случайно и на этот раз не даст ему уйти Третьяк. Повесит на первой попавшейся осине, как предателя.

Вместо этого он свернул на неприметную, редко топтаную дорожку и двинулся к бывшему родовому гнезду Бажена Хромого. Из тех мест есть хорошие пути к южному тракту. Да и чего душей кривить. Любопытно ему было еще разок взглянуть на замшелые стены, с которых все началось.

Прежде чем выехать из леса на простор не сеянных этим годом полей, он снова мучительно долго топтался на месте. Осматривался вокруг диким зверем, втягивая ноздрями воздух и прислушиваясь. До предела напряженный слух уловил какое-то необычное шуршание и далекий треск. Так крошится лесная подстилка под копытами лошадей. Неужели люди Третьяка? Стараясь ступать как можно тише, Дарен отступил поглубже в лес и затаился, наблюдая за открытым пространством.

Долго ждать не пришлось. Из леса выехали двое и торопливым галопом поскакали к заброшенному селению. Мельтешащая перед глазами листва мешала разглядеть их как следует, но Дарен мог поклясться, что одним из всадников была женщина. Третьяк никогда не берет с собой женщин. Не принято это в роду Метелицы. Рискнуть?

Люди спешились и растерянно бродили по округе, словно высматривая несуществующие следы. Кто они такие? И что пытаются найти в покинутом, заросшим диким будыльем месте?

Даже издали было понятно Дарену, что странная парочка не представляет собой никакой опасности. Поэтому, не задерживаясь более, он поскакал к темнеющему впереди частоколу. Женщина заметила его первой. Испуганной птичкой нырнула за спину своему спутнику. Мужчина выхватил лук и, прежде чем Дарен осадил перед ними своего коня, успел натянуть тетиву:

— Стой, где стоишь! — напряженным голосом каркнул он всаднику.

— Я не причиню вам зла, — негромким голосом ответил Дарен. — Узнать хочу, что привело вас к этому месту?

— А сам-то за каким делом тут? — недоверчиво смотрел на него прищуренный глаз.

— Не ты ли это, дядька Дубыня? — пригляделся к нему Дарен.

— Я. А тебе-то с того, что? — немного расслабился Дубыня.

— Не признал меня? Дальняя родня все-таки, — улыбнулся Дарен.

Из-за спины свекра выглянула Верея и ахнула:

— Дарен! Что ты тут делаешь, соколик?

— Сами боги свели нас воедино на этом месте, — не веря своим ушам и глазам, прошептал Дубыня и опустил лук.

Дарен, увидев Верею, сразу ослаб в ногах и не сводил с нее поглупевших от облегчения радостных глаз. Голова его меленько покачивалась, а язык на время присох к гортани.

— Не чаял уже увидеть тебя, сестра, — наконец овладел он своим голосом. — Слухи по округе ползут один чудовищнее другого.

— Так, так, — слабо кивнула она в ответ.

— Мы ушли. Успели, — кашлянул в кулак Дубыня. — К вам путь держим. Хотел вот упросить Бажена, чтобы забрал Верею под свое крыло. Муж ее, мой сын, погиб прошлой весной. А здесь ей оставаться ровно, что смерти искать.

— Так, а я что? Я же за этим сюда и добирался, до вас! — расцвел в улыбке Дарен. — Всех, кого найду, готов с собой увести. На новое место для совместного житья-бытья.

— Большой груз с моих плеч снимаешь, соколик, — с облегчением выдохнул Дубыня. — С вами поеду. Провожу, а там, может, и на зимовку останусь. Зимовать-то есть где?

— Есть, дядька! — махнул рукой Дарен. — Покуда я в дороге, Данко с братьями новое жилье рубит. Гостей ждет.

Вдали послышались многоголосое улюлюканье и высокий девичий визг. Топот множества копыт. Шум шел из глубины леса, постепенно приближаясь. Люди на секунду замерли, испуганно прислушиваясь. Первым в себя пришел Дарен. Отчаянно размахивая руками, он со всех ног кинулся к тому месту, где остались ждать стоящие на приколе лошади. Дубыня подсадил неопытную наездницу и, вспрыгнув на коня, затрусил вслед за маячившей впереди фигурой.

Едва они успели укрыться за мохнатой елью, как на открытое пространство выскочила обезумевшая от страха белокурая девушка. Она зайцем кидалась то в одну, то в другую сторону, пытаясь выбрать себе место для укрытия, но перед ней лежало широкое, без единого деревца поле. Девушка остановилась и глянула в лес, раздумывая над тем, чтобы вернуться. Из лесной чащи послышался грозный треск и мужские голоса. Бледнея от ужаса, она ринулась к распахнутой калитке и нырнула вглубь, под защиту частокола.

Из-под ажурного переплетения ветвей редкой шеренгой выехала группа всадников. Им было легко отследить мечущуюся за стволами тонкую фигуру в светлой рубахе. Всадники неспешно ехали следом, нарочно создавая побольше шума и выдавливая ее на простор заросших сорной травой полей. Сама попытка побега показалась Третьяку смешной. Поэтому и не стали ловить беглянку сразу, а решили поиграть с ней в кошки-мышки. Пусть почувствует глоточек свободы перед тем, как окончательно потерять ее. Не ожидал Третьяк, что Славяна окажется такой строптивой и неуступчивой. Разрешил ей верхом рядом с ним, как полагается невесте, ехать. Так она через пару верст уже попыталась сбежать. Пришлось связать руки и посадить за спину. Но и там девушка не хотела сидеть спокойно. Брыкалась и все норовила укусить за плечо. Разозленный Третьяк приказал связать руки длинной верёвкой и вести за собой, словно рабыню. Это сильно замедлило их путь. Пришлось встать на ночлег. А утром он, к своему изумлению, обнаружил, что девушке удалось бежать. Еще несколько часов потратили на ее поиски, но непривычная к лесным переходам беглянка оставляла слишком много следов. Ну ничего, теперь птичка попалась в клетку. А воротятся они до дома, там он придумает, как наказать неслушницу. Хочет сидеть за прутьями – ее право.

Уже ближе к воротам Третьяк звериным чутьем своим почуял неладное. Неправильное было что-то вокруг. Чужой, неслышный никому запах волновал его ноздри. Не таким оставили они это место в прошлый раз. А наведывались сюда часто. Третьяк испытывал животное удовольствие при виде покинутых обитателями домов. Представлял, как мучаются селяне, обустраиваясь на новом месте. А ему досталась готовая деревня. Он даже может перевезти сюда свои семьи и основать свой собственный род. Обшаривая почву опытным глазом, Третьяк заметил свежие следы от копыт. Перевел глаза на своих побратимов и гневно нахмурился. Махнул рукой в сторону ворот, приказывая схватить беглянку, а сам медленно, словно матерый волк, пошел по едва приметному на сухой траве следу.

Тихо и пусто было в зарослях ольшаника, куда привели следы. Дарен, не желая играть со своей судьбой, изо всех сил торопил спутников. Добраться бы до проторенной, хорошо утоптанной дороги и скакать галопом как можно дальше отсюда. Главное — оторваться, а там, куда кривая выведет.

Тоскливый дикий вопль обнаруженной девушки застал всадников уже за пару-тройку верст от деревни, в тенистой глубине скрывшего их от погони леса.

Глава 14

— Хоть бы на часочек остановиться, — хныкала сидящая на телеге Ясиня. — Ужо как растрясло меня. Сил нет.

— Потерпи, милушка, — как заведенный повторял одну и ту же фразу Милан. — Скоро съедем с тракта.

— Я кушать хочу, — надувала она губки, словно капризное дитя.

— Знаю, милая, — машинально кивал он. — Скоро, скоро.

Ясиня на какое-то время замолкала, а затем снова затягивала свою жалобную песенку:

— До ветру бы. Моченьки больше нет терпеть.

Милан оборачивался к телеге измученным, запыленным в долгой дороге лицом, сочувственно заглядывая в глаза исстрадавшейся жене. Она отвечала ему понимающим взглядом и кивала, обещая еще немножко потерпеть.

Обгоняя их, мчались куда-то всадники. Навстречу тянулись пустые, возвращающиеся с ярмарки телеги, да груженные всяким скарбом возы. Некоторые съезжали к протекающей в чистом поле речушке и готовились встать на ночлег. Вечерело.

Милан не хотел рисковать и выбирал место поукрывистее. Такое, чтобы можно было спрятать телегу и приметных белолобых волов. Кто знает, может, и погоня идет по пятам. Хорошо, если пешие. А что, если конные? Если сам Третьяк мчится сейчас позади по пыльной дороге, пришпоривая коня? От этой мысли холодело нутро, а к горлу поднималась вязкая мутная тошнота. Забывая про мучившую его жажду и голод, он ускорял шаг и стегал упрямых волов, понуждая прибавить ходу.

Осенние сумерки крались следом, накрывая телегу белесой туманистой дымкой. Еще немного, и совсем ничего нельзя будет разглядеть впереди. Опомнившись, Милан присмотрел удобный пологий спуск и потянул волов за собой к группе чахлых, искривленных непогодой сосенок. Если не укрытие, то хотя бы валежника набрать. Река осталась уже далеко в стороне, но это не тревожило Милана. Пока ноги ходят, он дойдет до воды, чтобы наполнить походные сосуды.

К тому моменту, как он начал распрягать волов, Ясиня совсем обессилела и уснула, разметав свои косы по сбитой в кучу соломе. Он стоял и смотрел на ее белеющее в сумерках лицо. Ругал себя, что не придумал плана лучше, чем идти в неизвестность с беременной женой. Уходить в такое время, когда на пороге уже стоит время листопада.

— Проснись, милая, — слегка тронул он ее за прикрытое овчиной плечо. — Вечерять скоро будем. Ты туточки у огня побудь, а я за водой схожу.

— Я боюсь одна, — вцепилась она в его руку побелевшими пальцами.

— Вместе долго ходить, — попытался он урезонить ее. — Да и тяжело тебе. А спотыкнешься вдруг по темноте?

— Все равно, — задрожал ее голос. — Все равно с тобой пойду.

Вокруг уже киселился, уплотняясь, сизый туман, превращая поход за водой из рискованного в невозможный. Милан огляделся вокруг и вздохнул:

— Подзадержался я в дороге маленько. Может, и не удастся до речки дойти нынче. Там осталось еще немного воды в туеске. А поужинаем остатками творога и лепешек. Похлебку в обед варить будем.

Скоро, озаряя ночную темноту всполохами огня, задергались на осеннем ветру неуверенные языки огня. В воздухе потянуло резким запахом подкисшего творога. Усталые люди, не обращая внимания на пеленающий стоянку туман, сосредоточенно работали голодными челюстями.

Где-то далеко позади, в нескольких десятках верст от утомленных путников, также торопливо разводили огонь другие беглецы. Верея куталась в шерстяную накидку, но зубы ее все одно стучали от холода. Она жалась к огню, стараясь унять крупную дрожь.

— На-ко, держи, — протянул ей спальную шкуру Дарен, — прикройся от стылости. Непривычная, поди.

— А ты как же? — смутилась Верея.

— Мы охотники. Нам осенние холода нипочем, — небрежно махнул он рукой, подбрасывая в огонь сухие сучья. Сейчас лапника наберем, лежанку наладим.

— Это я, старый дурень, не подумал, — повинился Дубыня. — Думал у селян по дороге останавливаться. А сами теперь каждой деревеньки сторожимся. Веры никому не стало.

— Ничего, — сказал Дарен. — Я жинке своей обещался подарков с ярмарки привезти. Меха ценные для мены с собой везу. Там шкурами и раздобудемся. Заодно людишек поспрошаем. Может и видал кто Ясиню с мужем.

— А коли не найдем? — вопросительно глянула на него Верея.

— Опасно нам долго в этих местах кружить, — вздохнул Дарен. — Коли еще пару ден впустую потратим, нам уже и до дома вертаться пора. Иначе сгинем. У Третьяка везде глаза и уши. Кто из страха выдаст, кто за деньгу серебряную.

Люди помолчали, протягивая руки к огню и пряча взгляд в разгорающемся пламени. Разговаривать больше не хотелось. Неохотно пожевали жесткие ленточки вяленой оленины и, нещадно ободрав молоденькие сосенки на лапник, угрюмо устроились на ночлег. Не знали они, что все ближе подползала к ним опасность. Волчье чутье Третьяка вело его по горячим, еще не остывшим следам. Окольным путем шел он, но верным. Пока три всадника скакали к югу, он, отослав часть своих людей с невестой в родовое селение, сам направился к северу. Все деревеньки, которые попадались на пути, служили источником информации. Кто, может, видел что? Или слышал?

Последняя деревенька на пути. За ней начинаются бесконечные версты пустынной северной глуши. Дальше нет Третьяку знакомых земель. Чужие там малоизведанные пространства.

Час вечерний, поздний. Самое время встать на стоянку, но прежде он расспросит старейшину. Может, проезжал или проходил, кто мимо чужой. Селение это близ дороги лежит. Мимо просто так не проскочить. Пастухи глазастые. Все примечают. Усталые кони, опустив вниз понурые головы, лениво переступая копытами, брели к закрытой на ночь калитке. Третьяк подивился местному обычаю. Рановато старейшина запоры замкнул. Боится, может, чего? Людишек крепких маловато у него, это правда. Осторожничает, значит.

Младшие поспрыгивали с лошадей и сердито затарабанили в крепкую деревянную дверь. Копилось раздражение в молодых душах. Весь день верхом, без маковой росинки во рту. Не могли они направить свою злобу по адресату. Боялись крутого нрава Третьяка. Зато беззащитная, ни в чем не повинная дверь была хорошей мишенью, на которую можно было выплеснуть всю свою ярость.

— Отпирай! — ревели они в несколько глоток. — Третьяк с людьми у ворот.

— Сейчас, сейчас! — суетились за калиткой. — Засов заело.

Испуганные руки старичка сторожа никак не могли ухватить толстое тело засова понадежнее. От страха пальцы его тряслись и соскальзывали, цепляя крошечные занозы. Дверь дрожала от молотящих в нее трех пар крепких кулаков. И это делало его задачу еще сложнее.

Когда, наконец, калитка распахнулась, принимая незваных гостей, они ринулись внутрь бурной волной из человеческих и конских тел. Люди настороженно выглядывали из-за задернутых на ночь шкур. А те, кто еще не успел схорониться в своих домах, суетливо торопились на свет своих очагов. Нечего им делать на пути у Третьяка. Пусть старейшина ведет с ним сладкие умиротворяющие речи.

Сложив руки на животе, стоял у своего входа худощавый высокий старик. Внешне спокойный, он улыбчиво морщил свое изрезанное шрамами лицо. Глаза оставались холодными и цепко впивались в лицо главаря, стремясь угадать, какое дело могло привести этого бандита в столь позднее время.

— Пусть здравствует твой дом, — слегка наклонил голову Третьяк, приветствуя старейшину. — Прости, что приехал в неурочный час, но вопрос у меня спешный. Да и люди мои притомились, по лесам рыская.

— И тебе многие лета, — вежливо вернул приветствие старик. — Какое же дело привело в нашу скромную обитель могущественного Третьяка?

— Не видал ли кто из твоих родичей чужих людей? — вкрадчиво спросил Третьяк, заглядывая в серые немигающие глаза старейшины.

Тот какое-то время молча постоял, беспокойно двигая мощной челюстью, а потом повернулся к своей землянке:

— Томица, поди сюда.

— Звал меня, батюшка? — вынырнула на слабый вечерний свет русая голова.

— Сказывала ты, что человек чужой, вчерашним днем до нашего места приходил, — со скупой улыбкой сказал отец. — Расскажи, голубушка, каков из себя был?

— Я не разглядела, батюшка, — ответила девушка, испуганно покосившись на вооруженных людей. — Там Ружана была. Она вроде как признала человека. Дареном кликнула.

— Дарен? — скрипнул зубами Третьяк.

— Показалось, что так, — попятилась обратно к входу Томица. — Я уже до частоколу шла. Испугалась чужака. Ружана еще в сторону тракта его направила. Вроде как искал он кого.

— Иди в дом, Томица, — прикрывая дочь своим телом, сказал старик и обратился к Третьяку. — Все, что знала, сказала она. Нечего девку на холодном ветру держать.

— Зови другую, — приказал Третьяк.

— Дозволь-ко мне дойти до ее дома и самому поспрошать, — морща густые брови, попросил старейшина. — Уж больно строптивая баба она. Да и муж, племянник мой, крутого характера человек. Мне, как своему, сразу скажет. Таиться не будет.

— Ну, иди, — хмуро ответил Третьяк. — Только поспешай. С самого утра в седлах не жрамши.

Из дальней землянки, нарушая хрустальную вечернюю тишину, зазвучала сердитая ругань. Гневный бас старейшины и язвительный высокий голос Ружаны, которая не желала сдаваться после первого наскока. Да и не могла она сказать больше, чем уже знали пришлые. Лишь подтвердить.

— Что за поганый язык у этой бабы, — отплевываясь, вышел в темнеющую тишину старик. — Ты ей одно слово, она тебе десять. Отхлестать бы ивовыми прутьями по мягкому месту, чтобы место свое знала.

— Что досталось тебе, старый? — подтрунивали над ним спешившиеся до единого молодчики.

— Язык без костей у этой язвы, — фыркнул старейшина. — Однако ж подтвердила, что Дарен это был. Уехал в сторону торгового тракта. Ищет родню жены своей Ожаны.

— Вот так удача! — изогнулись в злобной улыбке толстые губы. — Если схватим предателя, он нас и до деревни Бажена проведет…

Глянув на своих спутников, он хотел тут же велеть им седлать коней, но потом опомнился и сделал знак старейшине, чтобы тот показал, где можно разместиться его людям.

Розовое утро не успело осветиться первыми лучами заспанного осеннего солнца, как уже загромыхала деревянными колесами, покачиваясь на буераках, телега. Где-то далеко позади торопились по еще не проснувшемуся тракту три всадника. А люди Третьяка, едва пережевывая, глотали походный завтрак и спешно поили коней, чтобы снова ввязаться в долгую утомительную погоню.

Медленно идут утомленные волы. Косят круглым глазом на раскинувшееся слева от дороги озеро. Толстые воловьи губы сохнут от палящего им в спину жаркого обеденного солнца. Мухи, обрадованные теплом, черным суетливым роем, кружатся в воздухе и одна за другой садятся на спину и тугие черные бока. Волы беспокойно водят головами и хлещут хвостами, отмахиваясь от надоедливых попутчиц.

— Попить бы, — не надеясь, что муж прислушается к ее просьбе, прошептала Ясиня. Скромный запас воды уже закончился, но Милан упрямо тянул их дальше по запорошенной толстым слоем пыли дороге. Страх гнал его вперед. Нужно уехать как можно дальше от знакомых мест. Так далеко, куда не достанут руки и глаза соглядатаев Третьяка. Он облизывал пересохшие, потрескавшиеся губы и брел дальше. Следом за ним брели волы.

Наскочив на камень, хрупнув, не выдержало, слетая с оси, колесо. Телега накренилась. Скромные пожитки семейной пары медленно поехали в сторону крена. Ясиня вскрикнула от страха и протянула руки к мужу.

— Погоди, не пугайся, — подошел он ближе, помогая ей спуститься на твердую поверхность.

— Как же это? — заскулила она, рассматривая предавшее их колесо. — Что же делать-то, а?

— Погоди, — терпеливо повторил Милан, отводя жену в сторону и усаживая подсохшую дернину обочины. — Починим, да и дальше поедем.

Он старательно растягивал губы в ласковой ободряющей улыбке, хотя вовсе не был так уверен в том, что сможет обойтись одной парой рук. Починка — дело нехитрое, но тут помощники нужны, чтобы телегу выправить. Либо подпор какой-никакой подыскать надобно. А все это время…

Стаскивая с телеги всю лишнюю тяжесть, Милан с усилием попытался приподнять накренившийся край. С сомнением глянул на сидящую в траве жену, примеряя на роль помощницы. Но куда там. Разве можно женщину на сносях напрягать. И так страх его гнетет, что со дня на день разродиться ей придет время, а рядом не повитухи, ни теплого угла. Тяжело вздыхая, он снова бережно опустил край телеги.

На лбу его выступил холодный пот. Так нелепо застрять посреди дороги. Где найти подходящий чурбак для подпора?

Издали выплывали из-за пыльной завесы всадники. Милан плотно, до боли в деснах, сжал зубы. Ни за что им не успеть укрыться, если это люди Третьяка. Он стоял без движения, словно окаменев, и не сводил глаз с приближающихся конных фигур. Одна вроде как женщина? Протирая глаза, Милан внимательнее присмотрелся к всадникам. И точно, коса за спиной болтается!

От радости и облегчения Милан был готов опуститься в дорожную пыль, но удержал себя на ослабших ногах. Опершись на лоснящуюся потную спину вола, он дрожал то одной, то другой ногой, меняя точку опоры для внезапно отяжелевшего тела. Глаза скользили по лицам приближающихся всадников. Может, он знает их? Лицо женщины кажется знакомым.

— Верея! — услышал он тихий вскрик со стороны обочины.

Повернув голову, Милан изумленно посмотрел на жену, словно удивляясь ее присутствию. Потом перевел глаза на лицо всадницы и молча кивнул, соглашаясь со словами жены. А ведь и правда, Верея. Но что она делает так далеко от своего дома?

И почему эти люди так радостно улыбаются?

— Великие боги уберегли тебя от беды, — спрыгивая с лошади, подбежала Верея к пытающейся подняться на ноги Ясине.

— Откуда ты здесь? — обнимала ее изумленная девушка.

— Не время задавать вопросы, — улыбнулась Верея. — Мы едем в селение Бажена Хромого и хотим, чтобы вы поехали с нами.

— Не понимаю, — мотал головой Милан, — ничего не понимаю.

— Зачем нам ехать в селение Бажена? — тихо спросила Ясиня, поочередно оглядывая лица стоящих вокруг людей.

Мужчины отводили взгляд, не решаясь встретиться с невинными голубыми глазами.

— Чтобы остаться в живых, — крепко сжала ее задрожавшую ладошку Верея, подтверждая слова, сказанные мужем. — Если мы узнали, где вас искать. Он тоже узнает. Скоро.

Глава 15

Озеро искрило мелкой серебристой рябью, отражая облака, важно плывущие по бездонному небу. В горшке неторопливо булькала пахучая похлебка из вяленых мясных ломтиков. Верея шумно шуршала в своих пожитках, бесконечно перебирая мешочки с сушенными травами. Поочередно открывала, подносила к носу, по запаху определяя подходящую приправу, и передавала Ясине. Дубыня, привалившись натруженной спиной к толстому березовому стволу, лениво наблюдал за хлопотавшими у костра женщинами. Наконец-то долгожданный привал. Милан распряг волов и уводил их подальше на луг, где в низинах яркими зелеными пятнами звали к себе нежные стебельки отавы. Три стреноженные лошади, утомленные не меньше своих хозяев, мирно паслись неподалеку, радуясь неожиданной передышке.

Дубыня время от времени бросал беспокойный взгляд на пробегающий в паре верстах тракт, вздыхал и нервно грыз гибкий сухой стебелек овсяницы. Как не просил он Дарена не ехать в город на ярмарку, тот был непреклонен. Всего-то оставалось до городища не более пятнадцати верст. Как тут устоять?

Ну ничего. Он скоро вернется, а людям и животным нужен отдых. Главное теперь — держаться подальше от проторенных дорог. Чем меньше они попадаются на глаза другим путникам, тем безопаснее. Эти места Дубыня знал еще по молодости, когда возил на ярмарку полные возы зерна и сушеной рыбы. Есть за озером дорога, ведущая на северо-восток. Сейчас они немного передохнут, подкрепятся и снова в путь. Дарен пойдет по их следу вдоль берега озера. Верховому нет большого труда нагнать пеших.

Пригревшись на теплом солнышке, Дубыня прикрыл глаза и сладко задремал, уплывая прочь из тревожной реальности. Голова его клонилась все ниже, пока не повисла безвольно на худой загорелой шее.

— Дядька Дубыня, — тряс его за плечо Милан. — Проснись.

— А? Что? — безбожно зевая, открыл глаза Дубыня. — Неужто задремал?

— Немудрено, — глянули на него серьезные серые глаза. — С рассвета в дороге. Ясиня тоже уснула, обеда не дождалась.

— Если нам тяжело, — сочувственно поджал губы Дубыня. — То ей-то вдвойне тяжелее, бедняжке.

— Я почто разбудил тебя, дядька, — присел рядом Милан. — Дарена приметил. Скоро туточки будет паря. Перекусить и в путь собираться пора.

— Это хорошо, — обрадовался Дубыня, обтирая обслюнившиеся во сне губы. — Не ждал я его так скоро.

— Так уже немало времени ушло, пока спал ты, — почесав голову, застенчиво признался Милан.

— Чего же ты не разбудил меня, разиня? — сердито нахмурился Дубыня. — А если бы людишки этого дьявола нагрянули?

— Другое чую, дядька, — отрицательно помотал головом Милан. — Если прознали, что вы до нас поехали, то смекнули бы, что не нагнать по тракту, а там мы в поля уйдем и ищи нас, свищи.

— Ну? — непонятливо сморщил лоб Дубыня. — И что тогда?

— Засады выставят по всем известным дорогам, — вздохнул его собеседник. — Кабы я был на его месте, то непременно так дело устроил. Людей у Третьяка много, терпения тоже. Ясно же ему, что на север мы пойдем. Иначе зачем Дарену до нас вертаться и молодую жену за спиной оставлять.

— Засаду, говоришь? — хмыкнул старший. — А это ты ловко придумал. Ждать нас, как мышек у выхода из норки.

— Ну, давай. Тащи чашку хлебова, — кивнул он в сторону костра. — Тело со сна сомлело. Встать на ноги тяжко.

Через час, воссоединявшись с Дареном и погрузив скромные пожитки на телегу, маленькая процессия двинулась в обход озера. Было решено, что впереди по очереди будут ехать молодые, чтобы успеть предупредить о засаде.

Пустынная, редко хоженая дорога радовала одиночеством. Шли до самого позднего вечера, пока не встали на ночлег в густо поросшем осинником лощине, в стороне от людской тропы. По дну лесной долины бежал мелкий мутный ручей, и жаль было людям, что далеко позади осталось прозрачное, кристально чистое озеро. Но выбирать не приходилось. Женщин устроили на ночь на покрытой толстым слоем сена телеге, а сами свернулись на ворохе из сухого листового опада, которым щедро усыпали землю шумящие на ветру осины.

— Завтра утром я первый поеду, — шепнул в темноте Дубыня, с головой накрываясь теплой шкурой. — Посмотрю, что да как, а потом вернусь и сигнал вам подам.

— А если встретятся тебе люди Третьяка? — с сомнением спросил Дарен.

— Так и ничего, — усмехнулся Дубыня. — Они-то тебя с Миланом ищут. А про меня ничего не ведают. Наш старейшина тоже не лыком шит. Не за какие коврижки не выдаст, что повез я сноху от злодейских глаз прятать.

— А ведь верно мыслишь, — потянулся в полутьме Милан. — Значит, выходит, что тебе впереди и ехать. А коли опасность какая, тогда по-птичьему сигнал подай. Леса тихие стоят, прозрачные. Звук далеко разносится.

— Добрый план, — одобрительно хмыкнул Дубыня. — Кукушкой кричать буду! Коли три раза, так значит, тревога! Коли шесть, тогда путь свободен. А в отклик пять раз вам куковать, чтобы понял я, что услышали.

Ответом ему был тоненький, похожий на детский храп. Понятливо ухмыляясь, Дубыня вытянулся под мохнатым покровом, наслаждаясь долгожданным отдыхом, и скоро тоже заснул.

Ночь всхлипывала стонами и вздохами. Беспокоила усталых путников, будила. Но люди, потерявшись в теплом уютном сне, не желали поддаваться. И только когда непроглядную темень разрезал жуткий, нечеловеческий вопль, завозились они на своем лежбище, испуганно протирая глаза и прислушиваясь. Показалось? Или на самом деле кричал кто?

Оглохшие в глубоком забытье уши не сразу распознали доносящиеся с телеги звуки. Ясиня, мотаясь по телеге, протяжно стонала, пряча режущую боль в кулак. Рядом уже суетилась соскочившая с телеги Верея, тщетно пытавшаяся разглядеть хоть что-нибудь в кромешной темноте.

— Угли, — прохрипел спросонья Милан. — Угли надо разжечь. Погоди, я сейчас.

Он наощупь пополз к кострищу, где, прикрытые шапкой пепла, притаились дышащие скрытым жаром угольки. Вслепую зашарили по земле растопыренные граблями пальцы, подгребая ближе тонкие сухие веточки и древесный мусор. Глаза постепенно привыкали к чернеющей под кронами деревьев ночи. Он уже видел движение мужских фигур, подтаскивающих валежник. Хлопотливую Верею, которая комкала валик из сена, пытаясь поудобнее устроить Ясиню. Белеющее в темноте, измученное лицо жены.

— Ох, не ко времени, — шептала трясущимися губами Верея. — Потерпи, миленькая. Сейчас я помогу тебе.

— Больно, — выдохнула сквозь стиснутые зубы Ясиня, не открывая глаз.

— Подол дай с дороги убрать, — тихо попросила Верея. — Не видит никто, не бойся. Ночь вокруг глубокая.

Ясиня мотала головой, прикусив от боли язык. Вместо слов с ее губ срывалось неразборчивое бормотание.

— Воды горячей, — кинула короткое слово в сторону разгорающегося костра Верея, — Рубаху мою на тряпки порвите.

— Есть ткани льняной моток, — сунул ей в руки сверток Дарен. — Жене купил, но здесь нужнее.

Челюсть роженицы на секунду расслабилась, приветствуя окончание бесконечных тянущих низ живота потуг. Ясине обвела окружающих осмысленным взглядом.

— Пить, — прошептала она, трудно ворочая прикушенным языком.

— Уже почти все, — ободряюще улыбнулась ей Верея, прикладывая к губам чашу с теплой водой. — Я вижу его.

Оттолкнув чашу, Ясиня снова напряглась всем телом и не сдержала долгого пронзительного крика, разрезавшего ночь на до и после. Следом, вторя матери, тонким слабым голоском жалобно запищало дитя.

Наскоро обтерев тельце влажными тряпками, Верея замотала его в кусок льняной ткани, пряча от колкого холода осенней ночи.

— Держи, — сунула она ребенка в руки ошалевшего отца. — Лезь под шкуру, чтобы не застудить мальца.

— Мальчик? — затаив дыхание, спросил Милан.

— Не знаю, — коротко ответила Верея. — Опосля разберемся. По светлому.

Она еще долго возилась около молодой матери, что-то прибирала, гремела горшком с горячей водой, но главное дело было уже сделано. Теплый сверток, чмокая во сне, тихо сопел в уютном кольце отцовских рук. Уснула и укрытая теплой овчиной мать. Приткнулась где-то с боку новоявленная повитуха, боясь прикрыть глаза и не веря в то, что все завершилось благополучно. Ждал утра, сидя у костра, взволнованный Дубыня. Вроде бы и не его внучок, а на душе радостно так, покойно. На сердце его разливалось тепло при мысли о своих уже подросших внуках. Как вернется он из своего похода, обязательно навестит дочерей.

Утром встали засветло. Вялые, с тяжелой от недосыпа головой. Солнце еще не решалось показать на горизонте свой огненный край, когда в лощине снова вовсю запылал яркое пламя, обещающее на завтрак горячую кашу.

Ясиня, забывая о еде, нежно разглядывала новорожденную, которая недовольно морщила свой маленький писклявый ротик. Милан суетился вокруг, подтаскивая чашки с едой и питьем.

— Поешь, — упрашивал он жену. — В дороге несподручно будет. Тебе за двоих сейчас кушать надо.

— На-ко меду в кашу плесни чуток, — предлагал Дарен, распаковывая покупки. — Все слаще будет.

Ясиня смущенно улыбалась и благодарно принимала сладкое угощение.

— Все, — отряхивая крошки с одежды, поднялся на ноги Дубыня. — Поеду на разведку. Помните, коли услышите три кукушечьих крика, сразу прячьтесь. Ждите, покуда шесть раз сигнал не подам.

— Понял, — кивнул Дарен, — а мы в ответ пять раз голосом пташки ответим.

Не прошло и получаса, как далекие птичьи крики требовательно позвали их из затерявшейся в глубоком лесу лощины. Нерешительно глянув друг на друга, мужчины ответили разведчику и, сторожась каждого шороха, двинулись в дальний путь. Впереди лежал еще один солнечный осенний день, наполненный поскрипыванием деревянных колес и цоканьем копыт. Хотя нет. Ничему уже не быть по-прежнему. Это будет особый день, освященный присутствием новорожденного существа. Даже волы, казалось, ступали мягче обычного, стараясь не трясти телегу. Милан с благоговением смотрел на жену, прижимающую к груди крошечный сверток, и думал о том, что как можно скорее нужно принести жертву всемогущим богам. Пусть и не на своем родовом капище, но жертву обильную оставят они идолам первого попавшегося села.

Время от времени обнадеживающе куковал впереди Дубыня. Молодые по очереди отвечали и продолжали неторопливо катиться вперед по безлюдной, зарастающей травой дороге.

— Видать, нечасто тут народ ходит, — кивнул Дарен на птичий спорыш, разложивший свои жесткие плети по дорожной колее.

— Да. Нет такой нужды сейчас, — подтвердил Милан. — На этой стороне меньше людей селиться стало. Малолюдье.

— Нам же сподручнее, — усмехнулся Дарен. — Чем меньше глаз любопытных, тем безопаснее.

На его лице вовсю гуляла мечтательная улыбка. Осталось добраться до конца этой дороги, а после можно нырнуть в лес, на глухую, мало кому известную дорогу. А там и до дома рукой подать.

Снова лесная тишина глухо шумнула криком знакомой кукушки: раз, два, три, а потом долгая томительная пауза… Лицо Милана побледнело и застыло, словно гипсовая маска. Дарен мгновенно напрягся, проклиная себя за то, что слишком рано расслабился и стал праздновать победу. Его глаза метались по заросшей терновником обочине в поисках прогала. Слева показалось широкое окно, ведущее на просеку. Соскочив с коня, он с силой потянул за собой упрямых, неповоротливых волов. Одна надежда, что Дубыня задержал гостей, кем бы они ни были, разговором, затянул в беседу расспросами. Иначе никак не успеть увести волов в лес и спрятать повозку. Эх, были бы только кони. Стрелой бы умчались они в глубину тенистого осинника.

Спрятав телегу неподалеку от дороги, Дарен сделал знак Милану, чтобы тот уводил женщин поглубже в лес. А сам взобрался на крепкий сук и затаился, наблюдая за дорогой. Звуки отдаленного разговора. Значит, и впрямь чужие идут. Только те ли, кого они ждут?

— Да нет тут никого, — сплюнув, сказал мордатый крепкий парень. — Зря Третьяк отряд разделил.

— Ты в нем не сумлевайся, — несогласно мотнул головой другой, длинный и тощий. — У него чутье звериное. Если след взял, добыча не уйдет.

— Да глянь ты на дорогу, — ершился мордатый. — Тут с весны ни пешего, ни конного следа нет. Один этот чудной дядька попался за все время, да и то заплутал бедняга, не той дорогой поехал.

Дарен замер, надеясь, что нет среди этой группы опытного следопыта. Ни одного из них он не узнал. Пришлые то были люди. За пушистые меха и серебряную деньгу Третьяком нанятые. Не знает он, каковы из них охотники. А они с Миланом совсем забыли про следы. Хоть и сухая земля, а на неезженой давно дороге телега, хоть и малый след, да оставит. Стоит лишь тени сомнения просочиться в сердца посланных по их душу разведчиков и тогда им конец.

Просыпаясь, шумно завозился в руках Ясини беспокойный кулек. Ротик малышки требовательно пискнул, напоминая о том, что она проголодалась. Ох, не ко времени, — простонала про себя Верея, наблюдая за неловкими движениями матери, пытающейся приложить к груди дитя. Девочка нетерпеливо заерзала, слишком долго не получая желаемого. Потом жалобно захныкала, обиженно сморщив красное морщинистое личико.

— Стой, — напряженно прислушиваясь, сказал мордатый. — Слышишь? Вроде как дитя плачет?

— Не слыхал, — ответил третий, худой плюгавый мужичок.

— Гляди-ка, а это вроде как следы от телеги? — напряженно вглядываясь в землю, спросил мордатый и потянулся за своим копьем.

Дарен весь подобрался, сжимая в руке длинный охотничий нож. Хотя бы одного за собой утащить.

— Поди в кусты, — пихнул мордатый в плечо плюгавого. — Оглядись там, а то, может, показалось с усталости.

Как только охотник поравнялся с деревом, сверху на него спрыгнула бесшумная гибкая тень. С коротким неприятным хрустом вошел в сердце нож, и через минуту Дарен опять был на ногах, хищно всматриваясь в просветы между блеклыми пожелтелыми листьями.

Тренькнула где-то вдали тетива, и стрела, со свистом рассекая воздух, воткнулась в горло мордатого. Последний из оставшихся в живых охотник изумленно огляделся вокруг и увидел Дубыню с луком в руках. Он потянулся было за своим оружием, но не успел. Снова тренькнула натянутая до упора тетива, и вперед снова полетела быстрая, как молния, и неумолимая, как сама смерть, стрела.

Глава 16

Снег ровным сияющим слоем укрыл позеленевшие от мха крыши. Два дня шел, сыпал пушистой стружкой, а к обеду притих. Разошлись над частоколом тучи, и брызнул на крыши ослепительный солнечный свет. Непривычно глазам. Больно от сверкающих на солнце льдинок.

Славяна зачерпнула горсть мягкого послушного снега и слепила фигурку. Как, бывало, в детстве лепила крошечных заек, мишек и коников. Давно это было, а может, и не было вовсе. Радость от детского воспоминания спугнул густой надрывный кашель, идущий из глубины землянки. Она крепко сжала в задрожавшей руке фигурку и какое-то время еще стояла на пороге, наблюдая, как сочатся между пальцев и срываются на снег мутные капельки воды.

— Славяна! — позвал ее внутрь хриплый мужской голос. — Долго ты еще на пороге топтаться будешь?

— Иду, — бесцветным голосом ответила девушка и вернулась к своим горшкам.

— Отвару мне грудного плесни, — потребовал Третьяк, лежащий в углу и до самого кончика заострившегося носа укрытый теплыми шкурами. — Привязалась хворь поганая, никак не стряхну.

— В отместку за дела твои черные, — не удержалась от колкого замечания Славяна.

— Вот, значит, как опять заговорила, — враждебно прищурился Третьяк.

— Как говорила раньше прямо, так и сейчас говорю, — не сдавалась девушка.

— Опять за плетенную решетку захотела? Словно зверь дикий? — начал угрожать мужчина, но прервался, поперхнувшись глухим лающим кашлем.

— Кто же за решетку хочет, — хмыкнула она и протянула ему чашу с дымящимся отваром. — На-ко, выпей.

Откашлявшись, он подложил под спину толстую связку заячьих шкурок и, полусидя, стал прихлебывать из чаши, которую держала Славяна. Так и хотелось ей плеснуть горячей жидкостью прямо в бесстыжие глаза его, чтобы ослеп и оглох. А потом сорваться с насеста дикой вольной птицей и лететь день и ночь прочь отсюда. Да разве улетишь? Вмиг повяжут и на клочки за Третьяка порвут.

Отпив несколько глотков, он сделал знак рукой, и Славяна послушно отошла в сторону, отставляя недопитую чашу на дощатый стол. Присела на скамью и вздохнула. Не сводя с нее воспаленных красных глаз, следил он за каждым движением своей младшей жены. Его взгляд шарил по бледному печальному лицу и недовольно опущенным уголкам губ.

— Почему ты всегда такая смурная? — пряча гнев, тихо спросил он. — Разве плохо я отношусь к тебе? Обделяю тебя своим вниманием и лаской?

— Не по своей воле я пришла в твой дом, — также тихо ответила она. — Силком ты забрал меня из дома батюшки. Без согласия.

— Ты теперь моя жена и нечего об этом гутарить, — хрипло каркнул Третьяк.

— Какая же я тебе жена, коли ты меня словно рабу на аркане привел? — пряча всхлипы в рукав, спросила Славяна.

— В прошлом это, — отвел взгляд Третьяк. — Своевольничала, вот и пришлось поучить тебя уму-разуму.

— Не по-людски это, — вздохнула она. — Жених у меня был, а ты выкрал меня, словно тать в ночи.

— Давно пора забыть жениха прежнего, — злобно прошипел Третьяк. — Али ты хочешь, чтобы его нашли со стрелой в сердце?

— Не хочу, — мотнула головой девушка. — Прошлое уже это, пустое.

— Я последний раз тебя предупреждаю, милая, — медленно цедя слова, сказал Третьяк. — Ежели не найдешь ты улыбки приветливой для своего мужа и господина, перестану я навещать этот дом.

— Нет у меня для тебя ничего, кроме слез горьких, — сердито отвернулась от него Славяна.

— Ну, тогда не обессудь, — бросил он короткую угрозу и, подняв свое мощное тело с лежанки, решительно понес его к выходу.

Оставшись одна, Славяна брезгливо взяла в руки недопитую чашу и понесла к свету. Выскочив на порожек, она вылила мутную бурую жидкость в еще нетронутое девственное покрывало из снега. Тонкие теплые струйки просочились вниз грязно-желтыми уродливыми проталинами, нарушая ослепительную белизну. На душе у Славяны стало не по себе. Она присела на корточки, набрала полные горсти снега и присыпала следы своего преступления. Уже поднимаясь на ноги, краем глаза заметила бегущую к ее углу сгорбленную фигурку. Ее первый и единственный друг на всю эту огромную, важно рассевшуюся на высоком обрывистом берегу деревню.

— Не холодно тебе, бабуня? — весело улыбнулась она прыткой старушке. — Али потому и бегом торопишься, чтобы согреться?

— По свежему снежочку похрустеть люблю, — подмигнула ей Влада. — Успеем, небось, еще взаперти насидеться.

— Успеем, бабуня, — ласково ответила Славяна и посторонилась, приглашая гостью войти.

— Мужа-то давно проводила? — с любопытством осмотрелась в полумраке землянке старушка.

— Не муж он мне, — прозвучал короткий ответ.

— Ну, это-то ты брось, девонька, — неодобрительно покачала головой Влада. — В роду Метелицы не любят строптивых. Коли уж переступила порог его дома, значит, перед богами и людьми ты его жена. Отсюда хода нет.

— Он сказал, что больше не придет, — пожала плечами Славяна. — Рассердился на меня, а я и рада.

— Так и сказал? — со страхом посмотрела на нее старушка и замерла у скамьи.

— А чего это ты перепугалась? — хохотнула девушка. — Присаживайся. Вот туточки. Лепешек свежих с пылу с жару тебе положу. Отвар в горшке травяной с медком. Угостимся!

Старушка продолжала неподвижно стоять на своем месте:

— Знаешь ли ты, что ежели сказал он, что больше не переступит твоего порога, то значит это, что ты не жена ему более?

— Я никогда не была его женой, — нахмурилась Славяна. — Рада, что и он перестал упорствовать и скоро отпустит меня на свободу. Вернусь до батюшки и попрошу позволения дожить остаток лет в родовой деревне.

— Глупая ты, — вдруг рассердилась старушка. — Не слушаешь, что я тебе все эти месяцы талдычу. Нет отсюда хода на свободу.

— Что же, так и будет он держать меня при себе? — недоверчиво посмотрела на нее девушка.

— Здесь нет места чужим, — вздохнула Влада, устало усаживаясь на скамью. — Только родне, женам и вдовам.

— А что же со мной будет тогда? — с тревогой спросила Славяна.

— Не знаю, — дернула плечиками старушка. — На моем веку одну такую только помню. Упрямицу вроде тебя. В леса к северу отволокли, в дань болотному чудищу.

— Чего ты пугаешь меня, бабуня? — отмахнулась от нее Славяна. — Нет никакого чудища на болотах. Байки все это.

— Есть или нет, того мне доподлинно не известно, — сухо ответила Влада. — А токмо больше я той девицы не видала. Может, просто утопили, может, волкам на съедение кинули. Зря ты с Третьяком тягаться удумала. Не по зубам он тебе. Хребет перекусит, ты и охнуть не успеешь.

— А что теперь делать-то? — занервничала девушка.

— Не знаю. В темный род ты угодила, девонька, — обтерла она ладошкой капельки талой воды на седых волосах. — Точно, как и я когда-то давно. Только вот у меня ума хватило не перечить. Поэтому и жива до сих пор.

— А почему темный? — почему-то шепотом спросила Славяна.

— Поклоняются здесь не только светлым богам, девонька, — также шепотом ответила старушка. — Женщин в эти дела не посвящают, но мы-то не слепые котята. Много еще могла бы тебе рассказать, да совсем застращать не хочу.

Славяна притихла и сникла, положив белокурую голову на покоившиеся на дощатом столе руки.

— Я вот что думаю, — снова заговорила Влада. — В ноги тебе надо кинуться мужу. Прощения за строптивость свою попросить. Авось и сжалится супостат.

— Лучше мне в болоте утопнуть, чем с ним свой век коротать, — сердито сверкнула глазами Славяна. — Бежать мне надо. Вот какой выход. А иного мне не надо.

— Все, что было мне сказать, я тебе сказала, — не стала спорить с ней старушка. — Как тебе с этим быть, это тебе самолично решать придется. А сейчас метай на стол свои яства. Первый снег отмечать будем!

За первым снегом выпал второй, а за ним третий, заметая деревню по самые макушки. Люди сердито рыли в глубоких сугробах узкие проходы и коротали зимние дни мелкими работами по дому, да приглядом за скотиной. Стога сена стояли на лугу, укрытые полутораметровым слоем снега, схватившегося настовой корочкой. Селяне делали бесконечные подкопы и выгребали из каждого хранилища все подчистую, молясь, чтобы весна была дружной и короткой. Даже в богатом селении зимние запасы были не бесконечны, а о зимней охоте в бесконечных метелях и снегопадах лучше было и не мечтать. Лишь изредка удавалось рыбакам вернуться с реки с богатым уловом. Уснула рыба в реке. Уснуло все живое в скованной морозами округе.

Третьяк лишь изредка проходил мимо ее дома, но так ни разу и не заглянул, верный своему слову. Когда слышала Славяна его глуховатое покашливание, все сжималось внутри от страха и отвращения. Что, если зайдет? Но нет. Шел мимо. И сердце снова вспархивало в груди радостной, счастливой птичкой.

Больше никто не присылал ей в дом богатых припасов. Лишь изредка люди Третьяка приносили маленькие кульки зерна. Наверное, для того, чтобы не померла раньше времени от голода.

Только к концу последнего месяца зимы притихли вьюги и засияло над бескрайними снежными просторами ласковое, начинающее подтапливать жесткую слежавшуюся снежную корку солнце.

Славяна уже давно открыла глаза, но не торопилась подниматься с постели, чтобы растопить печурку. Выстыла за ночь землянка, покрылась вода в деревянной бадейке тонкой корочкой льда. Но полог из шкур прикрывает лежанку от колючего въедливого холода, а теплые мохнатые одеяла не дают даже капельке человеческого тепла ускользнуть наружу. Уютно и мягко под шкурами. Лень ей высунуть нос наружу. Да и не к спеху.

Тихое зимнее утро нарушил тревожный звук торопливых шагов. Кто-то, шаркая, спешил к ее дому. Поморщившись, Славяна выпростала ноги из-под покрова и натянула на ноги меховые онучи. Торопливо спрятала свое еще теплое после сна тело в шерстяные одежды и только после этого осмелилась высунуться из-за полога, втягивая носом знакомый, застоявшийся с кислинкой запах человеческого жилья.

— Дома ли? — просунулась внутрь землянки замотанная в шерстяной платок голова.

— Это ты, что ли, бабуня? — недовольно отозвалась из своего угла Славяна. — Чего так рано? Али случилось что?

— Солнце давно поднялось, — фыркнула старушка, спускаясь по ступенькам, — а ты все вылеживаешь, ленивица.

— А куда спешить-то? — растянулся рот в неодолимой зевоте. — Делов у меня особых нет. Скукота одна.

—Давай-ка печь растапливай, — торопила ее Влада. — Кости у меня старые. Холод не любят.

— Садись-ка туточки, бабуня, — засуетилась Славяна. — За пологом все теплее тебе будет, покуда огонь разгорится.

— Спасибо тебе, милая, за заботу, — ласково улыбнулась Влада. — Я отчего спешила к тебе. Вести последние тебе хотела рассказать. Недобрые...

— Что поговаривают на селе? — насторожилась девушка, прижав к груди охапку сучьев.

— Нехорошее, — вздохнула Влада. — Ждет Третьяк весны, чтобы точно знать, что не затяжелела ты от него, а потом к отцу отправит.

— Так добрые же это вести, бабуня! — просияла Славяна.

— Нет, девонька, — помотала головой старушка. — На болота он тебе отведет и утопит. Не из таких людей Третьяк, чтобы молча оскорбление проглотить.

— Что же делать, бабуня? — не замечая, как из ослабевших пальцев валятся на пол сучья, прошептала девушка.

— Я тебе начала припасы в дорогу собирать, и ты тоже еду сберегай, откладывай, — быстро зашептала старушка, словно опасаясь, что ее услышат. — Как снег сойдет и растеплеет, так сразу же в путь. Бежать тебе помогу. Сама не спаслась отседова в свое время, так хоть тебя спасу.

Славяна, машинально кивая, опустилась на пол, чтобы подобрать дрожащими руками рассыпавшиеся по всему полу сучья. Снаружи все ярче светило солнце, а со снежных крыш начинала срываться первая весенняя капель.

Глава 17

Сложив на столешнице мощные мосластые руки, он сидел на скамье и тихонько вздыхал. Бросал короткие взгляды на хозяйку, потом отводил глаза в сторону и снова вздыхал.

— Вижу, что вроде как поговорить о чем-то хочешь? — догадалась, наконец, Ванда, опуская перед ним чашу с дымящимся молоком.

— Скребется на душе чегой-то, — мрачнея густобровым лицом, ответил Некрас, — а сам толком не разберу, что за кручина.

— По старой жизни томишься? — заглянула в его глаза ведунья.

— Не знаю, — честно ответил он. — Ничего я уже не знаю. Здесь славно, хорошо все мне. А хоть бы одним глазком посмотреть, как мои там живут. Радость нашли или горе людское мыкают?

— Связь твоя со старым миром теперь крепкая, — кивнула Ванда. — Столько поколений потомков за плечами оставил.

— Так, да не так, — неопределенно ответил Некрас, хрустнув пальцами.

— А как? — насторожила свои уши ведунья. — Смятение в твоих глазах вижу. Расскажи. Не таись передо мной.

— Хиреет мой род, за спиной оставленный, — вздохнул Некрас. — Детишки перестали родиться. А те, которые появляются на свет, все больше хилые, слабого здоровья.

— Вот оно что, — задумчиво присела рядом с ним Ванда. — Чудно.

— Да, — кивнул он. — Боюсь, как бы не дошло до того, чтобы не осталось совсем никого. Проклятье, словно на мне, которое на потомков легло.

— Видится мне, что не проклятье это вовсе, касатик, — внимательно посмотрела на него Ванда. — Тяжко им вдали от мест истинного рода. Плохо вдали от нас, ведунов-болотников. Запас сил, что ты с собой в прошлый раз забрал, оскудел и каждому поколению все меньше достается. Оттого и хилые.

— Что же делать мне, мудрая женщина? — устремил на нее умоляющие глаза Некрас. — Подскажи, не томи.

— Нет иного, как собрать всех, кто остался, и привести сюда, — развела руками Ванда. — Тогда есть надежда, что болото примет их и поделится силами.

— Ты же знаешь, что нет мне хода отсюда, — побледнев, прошептал Некрас. — Чудище желтоглазое за долг спросит и на первом же суку повесит. Нет мне в старом мире защиты.

— Верно говоришь, — печально кивнула женщина. — Я бы могла помочь твоему горю, но покров у меня всего один.

— Покров? — непонимающе посмотрел он на ведунью.

— Да, — кивнула она. — Хоть и родня мы с тобой, а разные. Ты договор с нечистью заключил, а мы только обещание давали, однако за опушку не пошли. Поэтому я ведунья, а ты ведьмак. Нет у меня способа тебя научить покров себе сотворить. Для этого связь с болотом крепкая нужна. Родиться и жить в здешних местах надобно. Тогда болото силу особую, защитную даст. Может, со временем и ты покров обретешь, когда годы на топях проведешь.

Ванда встала со скамьи и расправила широкие рукава своей рубахи. Щелкнула пальцами, сплетая их в изящном замысловатом движении. Из рукава поползла тончайшая серебристая дымка, окутывая свою хозяйку туманистым покрывалом. Дымка растворилась в воздухе, а вместе с ней исчезла и ведунья. Некрас какое-то время глупо хлопал ресницами и озадаченно смотрел на место, где только-то стояла Ванда. Потом услышал легкие шаги, удаляющиеся к выходу.

— Чертовщина, — пробормотал Некрас и учуял шаги, приближающиеся к столу.

— Видал? — торжествующе спросила Ванда, скидывая покров.

— Что это? — испытывая странное смущение, спросил он.

— Это и есть покров, — протянула она ему тончающую, словно паутинку, ткань. — Наша защита в мире людей. Если захотим, никто нас не увидит: ни зверь, ни человек, ни духи светлые и темные. Накройся.

Некрас с любопытством накинул на себя магическую ткань. Однако ничего не изменилось. Он все также видел свои руки и ноги. Видел Ванду, сидящую напротив, видел полочки на стенах, уставленные пузырьками, видел кувшин с молоком на столе. Единственное, что было по-другому — это ощущение на коже тончайшей паутинки, согревающей руки и лицо едва ощутимым теплом.

— Как же это? — недовольно сдергивая с себя ткань, хмыкнул Некрас. — Как видел, так и вижу все.

— Ни одной толковой мыслишки у тебя в голове, — насмешливо фыркнула в ответ ведунья. — Ясное же дело, что ты все видишь. Главное, чтобы тебя никто не видел. Прикрой-ка лучше ноги и гляди, что будет.

Некрас с содроганием увидел, как исчезли под покровом его ноги. Старый, засохший на корню страх снова всколыхнулся в его душе. Воспоминание о том, как чудище болотное по одной отгрызало родные человечьи ноги. Взвизгнул он, словно дитя неразумное, и обезумевшим медведем полез из-за стола, опрокидывая пустые чаши и кувшин с молоком.

— Ты чего это разбушевался, касатик? — удивленно смотрела ведунья на то, как деревянными от страха пальцами пытается он зацепить тонкую паутинку покрова и содрать ее со своих ставших невидимыми ног. Ткань, как назло, прилипла к грубому ворсу штанин и волочилась за прыгающим по всей горнице Некрасу настырным невидимым шлейфом.

— Сымай! — орал он дурным голосом. — Сымай с меня эту гадость. Ног не чую.

— Погодь, — не поспевала она за ним. — Замри на месте, я помогу. Куда же ты? Стой, глупый.

Некрас уже лез по крутой лестнице к выходу, не видя ничего перед собой в густом полумраке узкого коридора. Распахнув дверь, он выскочил наружу и гигантскими прыжками запрыгал прочь, торопясь к своему дому. То и дело поглядывая вниз, он, все еще не видя своих прикрытых невидимой вуалью ног, дико кричал, неспособный более прислушаться к голосу рассудка.

Ванда, стоя на пороге, какое-то время изумленно качала головой, а потом опомнилась.

— Этот, глупый гусак, а я, старая дура, не лучше его буду, — пробормотала она, щелкая пальцами и призывая покров вернуться на свое место. Серебристой бесплотной паутинкой взмыла вуаль в воздух и растворилась молочным туманом, возвращаясь в рукав своей хозяйки. Хотела Ванда крикнуть что-то вдогонку умчавшемуся вдаль Некрасу, но передумала и, махнув рукой, вернулась в дом.

Мудрёными зигзагами, словно заяц, пытающийся оторваться от погони, мчался Некрас к своему жилищу. Даже когда понял, что ничего дурного не случилось с его ногами и самое время остановиться, он все продолжал прыгать с кочки на кочку. А добравшись до могучей ели, бросился на колени и прижался горячим лбом к гигантскому бугристому корню. Что же это он, как дитя малое, позорится так на каждом шагу? В мире людей его бы давно засмеяли за такое, а здесь ничего, головой качают, но понимают его беду. Куда ни глянь, а все в новинку ему. Стыдливо краснели кончики его ушей при воспоминании о диких криках и прыжках. Глубоко, видать, угнездился тот страх и воспоминания о чудовищном дне. Может быть, и к лучшему, кабы уволокло его тогда в трясину чудовище, чем вот так вот мыкаться. Что в старом мире не прижился, так и здесь — дурак дураком.

— А прыгать ты горазд, — раздался ехидный голос. — Сижу тут, смотрю. А ко мне то ли заяц, то ли жаба скачет.

— Уйди, проклятый, — не поднимая головы, буркнул Некрас. — не до тебя мне.

— Так ведь разговор к тебе есть, — лениво потянулся дух. — Ты же меня знаешь, я просто так не прихожу.

— Приходишь ты, чтобы душу мою на куски рвать, — вырвались полные злобной горечи слова. — Нет, видно, у тебя большей радости, чем над людьми измываться.

— Не буду скрывать, — согласился демон. — Люблю я распотрошить немного ваши мелкие душонки, но на этот раз о другом поболтать пришел. Вести у меня есть для тебя.

— Что за вести? — хмуро глянул в его сторону Некрас.

— Помнишь ли ты Деяна Метелицу? — испытующе заглянул в его глаза дух.

— Помню этого мальца, — кивнул Некрас. — Мстительный мелкий стервец. Все норовил на нашем берегу рыбу ловить. Так я его хворостиной и отвадил.

— Он уже давно не малец, а старый дед, — усмехнулось бледное лицо. — И есть у него сын от младшей жены. Третьяком кличут. О нем речь пойдет.

— Какое мне дело до Третьяка и Деяна? — пожал плечами Некрас.

— А такое, что род его разросся до великих размеров и считается с ними весь люд окрестный, — пристально смотрели на Некраса желтоватые глаза. — Деян не забыл твою хворостину. А Третьяк к девчонке из твоего рода сватался, Богдане. Отказала она ему. А в роду Метелицы не терпят отказа.

— Ну и что с того? Правильно сделала моя девочка, что пса этого к себе на порог не пустила, — довольно усмехнулся Некрас.

— Всему есть своя цена, — тонко улыбнулся темный дух.

— Цена? — поднялся с колен Некрас, чуя неладное.

— Он сжег твое родовое селение, старый ты осел, — не скрывая удовольствия в разгорающихся огненным пламенем глазах, хихикнул демон.

— Это твоих рук дело? Признаешь? — нависая над его худощавой фигурой, проревел Некрас.

— Так, слегка подсказал. И всего-то делов, — не обращая внимания на взбешенного ведьмака, поднял тот с земли тонкую щепочку и принялся чистить свои розовые ногти.

— Убью! — кинулся на него Некрас, но тот неуловимо двинулся в сторону, а ведьмак больно уткнулся лбом в растрескавшуюся, огрубевшую от времени еловую кору.

— Зря время теряешь, — пересело на другой корень дьявольское отродье. — Не по зубам я тебе. А вот Третьяк — другое дело. Хочешь, я тебе его отдам?

— Так в чем его вина, если ты всем этим темным делом заправляешь? — потирая ушибленный лоб, хмуро спросил Некрас.

— Кто сказал тебе такую глупость? — помотался перед его носом тонкий изящный палец. — Я только шепнуть могу, подсказать, а все остальное гнилая человеческая душонка сама творит.

— Может ли злоба такая в человеке таиться? — недоверчиво посмотрел он на демоническое существо.

— И хужей бывает, — усмехнулся тот. — Иной раз сами диву даемся, какой бес в человеке сидит. Будто и не человек это вовсе.

— Какова цена? — отворачиваясь сторону, чтобы не смотреть в наглые лисьи очи, спросил Некрас.

— Выполни наш уговор, — прозвучали тихие слова.

— Какая вина у юных дев передо мной, чтобы я своими руками их в пасть демонов отправил? — горько воскликнул Некрас. — Невозможного требуешь. Больше крови туда, где уже дымится пепелище.

— Так ведь Деяновских кровей девы те будут, — продолжал уговаривать темный дух. — Нечто думаешь, они его злобы и мстительности не унаследовали?

— Дочь за отца не в ответе, — коротко бросил в его сторону Некрас.

— А знаешь ли ты, что Третьяк по всем деревням твоих отпрысков ищет? — сменил тактику демон. — Пока под корень всех не изведет, не успокоится.

— Врешь! — сверкнул глазами Некрас.

— А ты сходил бы, да и разузнал бы сам что да как, — мерзко хихикнул тот.

— Все выманить меня наружу пытаешься, бесовское отродье, — угрюмо процедил ведьмак.

— Думай, как хочешь, — посерьезнел демон. — Но у меня время поджимает. Часть твоих ушла на север вместе с Богданой. Осталось их немного. На пальцах двух рук пересчитать можно. Третьяк не знает, где они поселились, но я могу и подсказать…

— Убирайся прочь! — кинул в него обломком палки Некрас.

— Я уйду, — кивнуло блеклое безусое лицо. — А ты к Ванде пойди, да поспрошай, что да как. Чего больше в моих словах: кривды или правды? Есть у нее криница особая, которая ответы на вопросы может дать, да житье-бытье в заповедном лесу показать. А потом сам думай. Я тебя на другой стороне границы поджидать буду. Весна уже в мире людей. Скоро и месяц заветный наступает.

Демон исчез, а Некрас молча водил указательным пальцем по загадочному рисунку, словно письмена, проступающему на выпирающем из земли еловом корне. Ему не нужно было идти к Ванде за советом. Он уже и сам знал, что все слова, сказанные демоном — черная правда.

Глава 18

Мягкий вечерний свет заливал открытое пространство полей, зажатых между молодым, начинающим поднимать голову лесом. Первыми робкими ниточками пробивались из-под земли проростки ячменя. Черное, влажное после весеннего дождя поле оживало нежной хрупкой зеленью. Если не побьет градом и не прижмет всходы к земле весенними заморозками, быть селению Метелицы с высоким урожаем.

Некрас угрюмо шел по краю одного из недавно засеянных полей и доставал из мешочка щепотки черного порошка. Морщился от отвращения, разглядывая темные блестящие крупинки, лежащие на ладони. Потом делал глубокий вздох и сдувал в сторону пробивающихся побегов, что-то невнятно приговаривая себе под нос. Проходил еще несколько десятков шагов, останавливался и повторял свое богомерзкое действо до тех пор, пока не обошел вокруг всего поля. Крупинки не сразу падали на землю, а какое-то время парили в воздухе, выпуская из себя тончайшие черные нити. Потом, плавно кружась, опускались на землю, врастая в нее корнями. Нити на глазах обрастали крошечными плодами, что, взрываясь, осыпали ячменные ростки черной пылью. Не пройдет и пары дней, как ячмень пожелтеет и завянет на корню.

Покончив с недобрым делом, Некрас, опираясь на суковатую палку, медленно побрел к селению, вольготно раскинувшемуся на высоком берегу. Бурлила в его согбенном седовласом теле молодая сила. Но, по легенде, должен был он изображать старца с больными ногами. Старца особого, тайны потусторонние ведающего.

Густели, мрачнея над частоколом, сумерки. Втягивались в открытую калитку запаздавшие жители и поздние гости. Некрас прибавил ходу, надеясь успеть до темноты, когда калитка будет надежно заперта на ночь. Он засеял своими семенами поле, но этим вечером еще надобно успеть посеять семена и в человеческие души.

Уже вышел за ворота ночной сторож, внимательно оглядывающий окрестности перед тем, как замкнуть калитку на мощный деревянный засов. Не приметив никого вокруг в молочных сумерках, шагнул он к воротам, поворачиваясь спиной к спешащему в селение Некрасу. Не видел его сторож в пелене опускающейся на землю сизой мглы. Однако зеленым глазам болотника туман не помеха, а главный помощник в тайных делах.

— Погоди, человече! — крикнул он сторожу дребезжащим старческим голосом, — Не запирай покуда. Я туточки, рядышком. Скоро уже дохромаю до ворот. Негоже мне на ночь одному за околицей оставаться.

— Не торопись, дед, — ответил в сгущающуюся хмарь сторож. — Будь покоен. Дождусь тебя.

Пропуская вперед себя прихрамывающего Некраса, сторож кинул последний взгляд в сумерки и закрыл за собой мощную деревянную дверь.

— Ты откель, старче, будешь? — поинтересовался широкоплечий страж ворот. — Не с твоими больными ногами по миру скитаться.

— Я бы и рад, сынок, у родной печи сидеть, — устало улыбнулся Некрас, — а токмо дело у меня до человека по имени Третьяк есть. Не знаешь такого, случаем?

— Кто же его не знает, старче, — слегка нахмурил брови сторож. — Можно сказать самый известный человек на всю округу. А что за дело у тебя? Он пустого беспокойства не любит.

— Не тревожься, добрый человек, — криво усмехнулся Некрас. — Дело мое большой важности. Чем скорее передам я великому воину слова свои, тем для него же лучше будет.

— Ну, смотри, старый, — недоверчиво качнул головой сторож, — Коли прогневишь Третьяка, за ворота тебя выставит на ночь глядя и не посмотрит на твои преклонные лета. Крутенек на расправу наш старшой.

— Веди, не бойсь, — уверенно ответил Некрас. — Верное слово несу, нужное.

По весеннему времени не спешили в свои тесные землянки селяне, насидевшиеся взаперти за долгие зимние месяцы. Суетились в сумеречной полутьме, разводя яркие звездочки костров и собираясь вокруг всем семейством. В воздухе тянуло аппетитным запахом обжаренного на огне мяса. Весенняя охота в этом году была на редкость удачной.

Третьяк со своими женами сидел в отдалении от других, подчеркивая свой статус. Время от времени к нему подходили воины из его дружины, предлагая отведать угощение со своего стола. Третьяк с милостивой улыбкой принимал подношение, а жены в ответ передавали семьям воинов розовые шматки подстреленного накануне кабана. Третьяк никогда ничего не жалел для своих верных соратников. Но худо приходилось тем, кто таил против него или его семьи дурное. Платой за неверность была смерть.

Некрас медленно шел за стражем ворот, внимательно осматривая все вокруг. Казалось, вся деревня высыпала на освещённые кострами узкие улочки. Однако приметил его взгляд, чьи-то блеснувшие из глубины одной из землянок глаза. Страж остановился перед мощной фигурой Третьяка и поманил за собой ночного гостя.

— Прости, что отрываю тебя от трапезы, — склонил он голову в поклоне, — но этот старец говорит, что важное у него есть до тебя дело. Не посмел отказать старому человеку. Что, ежели правду говорит?

— Кто таков будешь? — мрачно глянули на него глаза из-под массивных надбровных дуг.

— Это не столь важно, могущественный воин, — спокойно выдержал его взгляд Некрас. — Важно то, что передать тебе хочу.

— Ну, говори, а мы послушаем, — обводя руками всех присутствующих, громко сказал Третьяк.

— В сторонке бы пошептаться, — мотнув головой налево, предложил Некрас.

— Говори при семье и людях моих, — сложились губы в суровой складке. — Негоже мне от них таиться.

— Как знаешь, могущественный воин, — хмыкнул Некрас. — Не обессудь, ежели что не так скажу.

Третьяк ничего не ответил, только настороженно вглядывался в морщинистое лицо пришельца цепкими недружелюбными глазами, пытаясь угадать, кто таков и откуда прибыл. Не таится ли в его словах западня? Много врагов нажил к своим тридцати годам Третьяк. Было ему чего опасаться от пришлых людей. Что, ежели подослали? Хоть, и старик перед ним немощной, а ну как воткнет в горло узкое лезвие ножа? Может, как раз на то и расчет, что расслабится он и не примет старого бродягу всерьез.

Некрас принял молчание как сигнал к разговору и начал плести свою паутину:

— Ведомы мне по старости лет тайные пути. По молодости и глупости попался я в лапы старой ведьме, но глянулся ей по причине обличия приятного своего. Не стала она меня губить, а оставила при себе.

Третьяк неопределенно хмыкнул, но сделал знак продолжать.

Некрас коротко кивнул и продолжил:

— Ведьма эта научила меня черным ритуалам, честным людям неведомым. Так я стал ее помощником и рабом темных сил. Оттого и живу на этом свете долго, что избрали они меня своим проводником. Но нет больше моченьки терпеть. Поистаскалась моя плоть по грешной земле, до крайнего поизносилась. Обещает отпустить меня мой хозяин, но только после того, как исполню его последнее повеление.

— И что же за дело тебе поручили? — не удержал насмешливой улыбки Третьяк.

— Тебе слово передать, — мрачно сверкнули из-под седых бровей глаза. — Что, мол, ты, Третьяк, сын Деяна Метелицы, покровительством темных сил пользуешься, а плату внести забыл.

— Ты что несешь, старый пень? — возмущенно вскочил на ноги Третьяк.

— А ты думал, везение и удача в черных делах твоих — это помощь светлых богов? — усмехнулись тонкие старческие губы. — Одну за другой разоряешь соседние деревни, забираешь земли, и все, как с гуся вода. Давно взяли ваш род под крыло темные силы, но задарма они помогать не привыкли. Иначе жди беды…

— Врешь ты все, старая развалина! — брызжа слюной, заорал взбешенный Третьяк. — Взять его и запереть в яме. Пусть остынет от своих безумных речей. Утром решим, что с ним делать.

— Мне все равно скоро уходить, — равнодушно махнул рукой старик, — а ты хочешь жить. Богато жить и жаждешь почета. Но помяни мое слово, что скоро черное проклятье падет на твою голову. Погибнут, не успев налиться колосом ячмень и пшеница. Жди утра второго дня и все своими глазами увидишь. Болезнь начнется с самого дальнего поля.

Ночь его прошла в темной холодной яме, прикрытой плетенной решеткой из крепких толстых ветвей. Ничего ни стоило ему выбраться наружу, но Некрас, прикорнув в уголке, терпеливо изображал из себя немощного старца. Дело было сделано, а время теперь на его стороне. Если не убедит Третьяка одно погубленное поле, он отведет ночному сторожу глаза и испортит, прикрывшись утренним туманом, еще два-три перепаханных и засеянных этой весной черных квадрата.

Весь следующий день бегали вокруг ребятишки, любопытно заглядывающие за прутья решетки. Ни один не кинул старику и куска сухой лепешки. Лишь косили недоверчивым, опасливым взглядом. Видано ли такое, чтобы в деревне у них появился человек, который общается с темными духами. Матери нервно хватали детей и уводили подальше от странника, опасаясь дурного глаза. Некрас не осуждал их, жалел, понимая, какую беду он собирается навлечь на селение. Копошившиеся в собственной душе сомнения усердно давил, не давая разрастись до погибельных для него самого размеров. Кости были кинуты, а выбор сделан. Теперь ход за Третьяком.

На утро второго дня, побросав свои дела, все селяне, как один двинулись между рядами полей к самому дальнему, которое сеяли в этом году последний раз перед тем, как вернуть его лесу. На другой стороне реки уже вовсю готовили новые делянки, подсекая тянущие к солнцу сосны и осины.

С робостью ступили на край зеленого еще вчера поля десятки обутых в лапти ног. Испуганный шепот тронул первые ряды селян, рябью передаваясь назад, в самую гущу толпы. Третьяк, не веря своим глазам, присел на корточки и тронул пожелтевший лист. Росток, не выдержав прикосновения, рассыпался сухим желтовато-коричневым крошевом.

Шумели за его спиной люди, а он все еще не был готов обернуться и ответить на осуждающий взгляд родни. Разве не для них он старается, правдой и неправдой добывая плодородные земли? Род Метелицы растет быстрее других, и прибывающие рты нужно чем-то кормить. Неужто правду говорил тот мерзкий старик? Что ни говори, а везением Третьяк не был обделен. Даже крепкие, способные нанести ему урон роды уклонялись от сопротивления, предпочитая договориться и уступить, нежели обороняться. Но какую плату могут потребовать от него за свое покровительство темные силы?

— Всем разойтись, — густым голосом твердо сказал он, — а я пойду разговаривать с колдуном. Не можем мы позволить себе потерять урожай. Какова бы ни была цена, ее придется заплатить.

Кивали ему перепуганные люди, расступаясь и по привычке подчиняясь его воле.

— Выходи, старик, — приказывая сторожу поднять решетку, поманил Некраса к земляным ступенькам Третьяк. — Слова твои правдой оказались. И впрямь погибли всходы на дальнем поле. Не могу я рисковать урожаем, поэтому готов выслушать тебя. Какую плату хотят от меня темные силы?

Отряхиваясь от липкой влажной земли, Некрас стоял перед ним, облизывая пересохшие от жажды губы. Молчал.

— Принести нашему гостю чашу с молоком! — гаркнул Третьяк, оборачиваясь назад.

Некрас одобрительно кивнул и вытащил из своей сумы мешочек с травами. Холодное молоко задымилось и забулькало, растворяя в себе ведовскую приправу. Осушив чашу торопливыми глотками, Некрас передал ее обратно в услужливые руки женщины. Обтер губы, запрятанные в седой бороде, и хрипло сказал:

— С этой поры первую седмицу каждого травня должен ты отдавать потусторонним силам юную деву. Это и будет твоя плата за покровительство темнейшего.

Задвигались и зашумели стоявшие вокруг воины, возмущенные до глубины души злодейским требованием.

— Тише! — поднял руку Третьяк, и голоса стихли. — Должна она быть девицей или подойдет та, что уже была женой?

— Об этом речи не шло, — помотал головой Некрас. — Стало быть, подойдет любая.

— Есть у меня для тебя на примете одна такая, — усмехнулся Третьяк и кинул презрительный взгляд вдоль улочки. — Ты иди покуда. Отдохни на удобной постели, а я с народом совет держать буду.

Глава 19

Темные угрюмые лица отворачивались в сторону. Никто не желал смотреть на самопровозглашенного вожака. Не смотрели, а все же брели к месту сбора мелкими группами или поодиночке. Его высокая фигура возвышалась в центре деревни, где он стоял на глинистом взгорке, так, чтобы видеть всех и чтобы все могли видеть его. Когда вокруг собрались те, кто мог дойти, а в землянках остались одни лишь малые дети, да замшелые старухи, Третьяк поднял руку, призывая всех к тишине и вниманию.

— Все вы знаете, что осиротел наш род с прошлой осени, — торжественно начал он. — Мой отец Деян Метелица покинул своих детей, и с тех пор так и не удалось нам избрать старейшину. Выбирали мы не раз уважаемого человека, но каждый, на кого пал наш выбор, отказался взять в свои руки судьбу селения. Я еще слишком молод, чтобы занять место старейшины, но покуда нет у нас головы, я, как боевой вождь, стою во главе рода.

— Верно, верно! — зашумели его сподвижники, не желая другого вожака. Остальные стояли молча, понурив головы. Не всем была по нутру политика Третьяка, но возразить боялись. Поэтому и отказались от места старейшины один за другим все те, кому оно было предложено.

— А коли верно, тогда слушайте, что поведал мне пришлый колдун, — сказал он и, выдерживая паузу, обвел глазами толпу. — Не избежать нам мора и проклятья, ежели не умилостивим темные силы. Большую цену запросил колдун, не скрою. Каждый год придется отдавать нам по молодой женщине из числа жительниц деревни.

Люди вскинули головы и мрачно замотали головами, выражая свое несогласие. Подать голос вслух снова никто не осмелился.

— Не торопитесь сердиться, добрые люди, — успокаивающе опустил руки Третьяк. — Есть у меня одна мыслишка, как можно и духам угодить, и вас не обидеть.

— Ну так говори. Чего уж вокруг до около ходить! — раздраженно выкрикнула Гостята, самая смелая из матерей. У нее подрастало четверо дочерей, и было чего бояться материнскому сердцу.

— Ты, Гостята, не горячись, — примиряюще сказал Третьяк, не желая настраивать против себя родичей. — Знаю, о чем печалишься. Никто не тронет твоих дочерей. Но есть у меня бывшая жена, которая предала нас и наше гостеприимство. Оскорбила недоверием, когда не стала ждать, чтобы я самолично отвез ее назад в деревню к отцу, а попыталась сбежать. Вот ее мы и назначим в жертву темной силе.

— В этот год Славяну отдашь, а потом что делать будешь? — не успокаивалась Гостята.

— Далеко смотришь, мудрая женщина, — одобрительно кивнул Третьяк. — Однако целый год ведь еще впереди. Неужто наши храбрые воины не смогут увести какую-нибудь селянку с дальних мест? Поживет с нами, а к весне приготовим ее к жертвоприношению.

— Дурное дело ты затеял, — осуждающе поджала губы Гостята. — И нас в это болото тянешь. Знаю, что не послушаешь ты женского совета. Однако скажу: остановись в своих делах темных, пока не поздно. Молись денно и нощно светлым богам о заступе и покровительстве. Только так спасешься сам и родным своим не дашь сгинуть.

— Болтовня все это пустая, — раздраженно отмахнулся Третьяк. — Есть ли у кого еще что-нибудь сказать?

Люди, пряча глаза, подавленно молчали. Слишком хорошо они знали, что упрямого Третьяка не своротить с пути, сколько не пытайся. Он всегда самолично принимал решения и возражений не принимал. А станешь спорить – навлечешь беду на себя и свою семью.

— А коли нечего вам сказать, тогда будем считать, что все согласны, — с удовлетворением сказал Третьяк. — Расходитесь покуда, а я до колдуна пойду. Сообщу ему наше решение.

Некрас крепко спал, свернувшись калачиком на удобной лежанке. Никто не решался тревожить его, преисполнясь почтения перед таинственным проводником потусторонней тьмы. Третьяк решительным, размашистым шагом подошел к входу и внезапно остановился, не решаясь опустить ногу на первую ступеньку. Он, тот, кто уже не мог вспомнить, когда в последний раз холодные пальца страха касались его сердца, внезапно осознал, что боится этого иссохшего от времени старца. Постояв какое-то время у входа, прислушиваясь к ровному сопению спящего, он поманил к себе соседского мальчишку.

— Сиди у входа и никого не пускай, — строго наказал он, — а как проснется старец, сразу же до меня беги. Понял?

Мальчишка яростно закивал, наполнясь гордостью от дела, порученного ему самим Третьяком. Он глаз не сомкнет и будет сидеть здесь хоть до самой ночи, но сделает все так, как поручил ему великий воин.

У землянки Славяны он на секунду замедлился и заглянул сквозь спрятанный за надежной деревянной решеткой вход. Из полутьмы блеснули ее исплаканные, но все еще прекрасные глаза.

— Сидишь? Ну так сиди, думай, — усмехнулся Третьяк. — Недолго тебе осталось.

— Уйди прочь, проклятый! — просипела она сорванным от крика голосом.

— Ждет тебя добрая судьба, — наслаждаясь своей властью, продолжил он. — Станешь ты женой черному демону. И прах с ним, что я так и не узнал, кто тебе помогал бежать. Тебя поймали, и помощничков твоих изобличим со временем. Дай только срок.

— Лучше быть женой черному демону, чем тебе, — плюнула она в сторону порога.

— Тьфу, какая же ты все-таки злоязыкая ведьма! — сморщился, словно от кислого, Третьяк. — Жалею, что когда-то положил на тебя глаз. И кусочка гнилой репы не стоит твоя красота.

Славяна отвернулась в угол, не желая больше ни слышать его голоса, ни видеть сузившиеся щелочки глаз на широкомордом, лоснящемся от довольства лице. Пусть будет то, что будет, лишь бы скорее наступил конец.

К стоявшему у ее порога Третьяку уже мчался, размахивая руками, мальчишка-сторож:

— Проснулся! Колдун пришлый проснулся!

— Молодец! — потрепал его вожак за вихрастую голову. — Подрастешь, в дружину тебя возьму.

Некрас уже и сам выбрался из темной, пропахшей дымом землянки на свежий воздух. Тяжело ему было в убогом человеческом жилье после своих просторных ведовских хором. Попросит он, чтобы шалашик ему на берегу поставили. Все лучше будет, чем в этом муравейнике.

— Недолго же ты спал, — подходя ближе, сказал Третьяк. — Али постель неудобную постелили?

— Я мало сплю, — сиплым голосом ответил ведьмак. — Поживи с мое, тогда и узнаешь, каково это — быть стариком.

— До твоих лет еще дожить надобно, — улыбнулся хозяин селения. — Воинам обычно везет погибнуть в бою.

— Тебе виднее, — кивнул старик, глядя на густой лес, высившийся за частоколом, а потом перевел вопрошающие глаза на Третьяка. — Ну? Есть у тебя что сказать? Что передать темным?

— Передай, что готовы мы выполнить их волю, — твердо ответил тот. — Нужно ли соблюсти ритуал или просто перерезать девчонке глотку?

— Свое они забирают сами. Помощники не нужны, — хмуро ответил ведьмак. — Поставьте в глухом лесу две избушки за высоким частоколом и заприте там жертву ровно на месяц. Коли к концу срока останется жива, тогда отпустите на свободу. Не по зубам, значит, оказалась. Но духи в обиде не будут. Обещаю.

— Этой живой на свободу не уйти, — скрежетнул зубами Третьяк. — Ежели ее не заберут темные, я своими руками утоплю ее в болоте.

— Отчего же злобу такую слышу я в голосе? — удивился Некрас. — Кто она тебе?

— Моя бывшая жена, — заиграли желваки под побагровевшей от гнева кожей. — Посмела отвергнуть меня, неблагодарная курва.

— Стало быть, не из твоего селения родом эта девушка? — нахмурились кустистые брови.

— Нет, — отрицательно мотнулась кудлатая голова. — Почему спросил? Али не подойдет такая?

Некрас первые минуты ничего не отвечал, о чем-то мучительно думая. Потом прояснился в лице и успокоительно махнул рукой:

— Об том речи тоже не было. А коли не примут, так нашей вины в том не будет.

— Лучше бы им принять такую, какая есть, — задумчиво потер подбородок Третьяк. — Иначе мои люди заволнуются. Беда будет.

— Ничего, — успокоил его ведьмак. — Дадим темным то, что есть, а там посмотрим. А ты пока распорядись, чтобы мне шалашик на берегу реки смастерили. Нет мочи взаперти спать.

Третьяк кивнул и направился к группе людей, с любопытством поглядывающих в сторону ведьмака. С живостью жестикулируя, он раздавал указания и торопил мужчин поскорее приступать к работе. Времени оставалось не больше половины месяца.

Некрас задумчиво гулял между рядами низеньких крыш, не забывая как следует прихрамывать. Ребятишки при его появлении прятались под защиту родных стен и настороженно следили за ним круглыми испуганными глазами. Было уже известно им, что пришел этот странный старик, чтобы забрать чью-то мамку или сестру. Каждый из них молился, как умел, чтобы колдун не остановился подле его дома и не указал своим кривым перстом на одну из его ближней родни. Мальчишки шикали на сестер и приказывали прятаться понадежнее, чтобы не узрел их колдовской недобрый глаз.

Некрас глубоко вздыхал, хорошо понимая наполняющий детские души страх. Он бы и сам не прочь выйти за околицу и шагнуть в глубину дремучих лесов, подальше из этих недружелюбных мест. Но что поделать? Кости были брошены, и эту игру придется довести до конца. Он медленно ковылял по зеленеющим нежной травкой пригоркам, пока не дошел до землянки, намертво закрытой крепкой деревянной решеткой. Там остановился и заглянул в темнеющую глубину. Девушка сидела на скамье, не поднимая головы. Она слышала его шаги, но не желала быть объектом чужого любопытства. Нечёсаные белокурые волосы превратились в паклю, светлая кожа подернулась нездоровой бледностью. Силы беглянки постепенно подтачивало недоедание и отсутствие солнечного света. Приглядевшись, он заметил короткую веревку, крепко обхватывающую запястье. Девушка могла двигаться, но не очень далеко. На этот раз Третьяк хорошо сторожил свою добычу.

Не дрогнув ни одним мускулом на лице, Некрас двинулся было дальше, но был вынужден остановиться, встретив преграду в виде крепкой рослой женщины.

— Ты зачем к нам пришел? — впилась она в него ненавидящим взглядом.

— Все уже было сказано вашему старшому, — ничуть не смутившись, ответил старик, — а сейчас уйди с дороги. Мне надо пройти.

— А здесь стоишь, чтобы над бедняжкой поглумиться? — напирала она на него, уперев руки в полные бока.

— Не говори того, чего не знаешь, — как от назойливой мухи, отмахнулся от нее ведьмак.

— Помяни мое слово, своих дочерей я тебе не отдам, — плюнула женщина ему под ноги.

— Третьяк на ваше селение беду навлек, — вздохнул Некрас. — Сжег деревню соседствующего с вами рода. Преследовал и изводил оставшихся. А коли найдет тех, кто успел уйти, тогда не сможешь ты уберечь своих дочерей. Прародитель рода — Некрас из мертвых восстанет, а изведет всю родню Метелицы до последнего младенца.

— Что же делать нам? — испуганно прошептала Гостята, хватая его за руку. — Научи, старче.

— Нужно узнать, куда ушли люди Некраса, — с сочувствием глянул он на ее посеревшее от страха лицо. — Не дать Третьяку войти в полную силу. Хоть бунтуйте. Тогда и спасетесь.

— Все, что в моих силах, узнаю, — бухнулась на колени женщина. — Токмо отведи от нас беду. Всеми богами тебя заклинаю и прошу.

Он медленно отнял свою руку и коснулся ее склоненной головы, словно благословляя, а потом, утирая набежавшую слезу, отвернулся и пошел прочь. Скорее за ворота. Туда, где плещется и бьется о крутой берег беззаботная лесная река.

Глава 20

Высохшие за незаметно пробежавшие мимо осень и зиму мощные смолистые стволы горели весело и ярко. За многие версты был виден этот несущий смерть и в то же время так нужный для продолжения жизни огонь. Об одном только беспокоился Данко: достаточно ли широкую просеку оставили они, чтобы отделить мертвый лес от живого? Никто не желал бесполезного пожарища. Расчищенного участка им должно хватить на несколько лет, и только потом наступит очередь смолистых исполинов, соседствующих с узкой полосой поля. Таков был закон жизни в этих покрытых бескрайними лесами землях.

Прогоревшие свечки стволов с горестным стоном и треском подламывались и, падая на грязно-серое пепелище, крошились на мелкие обломки. Пройдет еще пару дней, и к остывшему полю, укрытому толстым слоем золы, подгонят первые пары волов, готовых тащить за собой плуги, утопая мощными копытами в серых кучах невесомого пепла.

Данко стоял у пепелища, растирая в руках комочки мокрой золы, смоченной легким весенним дождем. Какая земля им досталась? Достаточно ли будет ее плодородия, чтобы накормить всех? Хорош ли пепел из сосны? Отец не позволил тронуть дубовый лес. Будет устраивать там капище. Самое ровное место было под сосновым бором, поэтому начали с него.

Данко переживал неспроста. Если не вырастят они хорошего урожая, впереди его людей ждет еще одна голодная зима. А среди страждущих легко посеять недовольство. Снова начнут бросать люди косые взгляды в сторону его семьи и пришлой, чудом спасшейся из лап Третьяка жениной родни.

Он был готов работать день и ночь, лишь бы обеспечить селение всем необходимым. Однако не все зависит от него. Слишком дождливое или слишком жаркое лето, и снова останутся они без зерна. А даже тех малых запасов, которые всегда оставались в прошлые годы, у них нет. И соседей тоже нет. Слишком далеко от людей убежал род Бажена Хромого, пытаясь забраться в самую глушь. И ежели в прежние времена еще селились в округе смельчаки, то теперь, не выдержав битвы с севером и малолюдьем, ушли назад, к югу. Туда, где шли торговые пути и кучно сидели на берегах рек и озер многочисленные деревеньки.

— Что, сынок? — прихрамывая, подошел к нему отец. — Не слишком сыро? Пахать можно уже али как?

— По верхам брызнуло и всего-то, — улыбнулся он отцу. — Да и жаром знатно, небось, подсушило весеннюю грязь. Пора уже, а то отсеяться вовремя не успеем.

— Добре, — кивнул отец. — Отправлю гонца в деревню.

Вся деревня шумела приготовлениями к весеннему севу. Хозяйки любовно перебирали мешочки с семенами овощей, улыбчиво принюхиваясь к тонкому аромату лета, спрятанному в матерчатой глубине. Веяли на прохладном ветру остатки зерна из пыльных мешков и сносили в общую кучу. Весь ячмень и пшеница, пережившие голодную зиму, горсть за горстью ссыпались на растянутое по земле рядно. Теперь, пока не нальются молодые колосья, не видать им и единого зернышка. Но не было грусти в глазах. Не пропадут. Рядом лес и освободившаяся от снега темная, напитанная влагой луговая земля. Женщины пойдут и раздобудут съедобных кореньев, заготовят луб для древесной муки, а мужчины наловят рыбы и принесут дичь. Самое тяжелое, скованное морозами время позади. В воздухе снова запахло жизнью!

Веда, напрягая исхудавшие плечики, спотыкалась, но продолжала упрямо тащить полмешка с зерном к общей куче. Как не ругала она себя, но ее мысли постоянно крутились вокруг одного: сколько же можно было бы намолоть муки из огромной кучи зерна, лежащей перед ее широко раскрытыми глазами. А сколько каши наварить? А сытной, наваристой ячменной похлебки? Все блюда, которые могли только прийти в ее изобретательную голову, как живые проплывали перед ее глазами, заставляя давиться голодной слюной. Она могла бы незаметно оставить себе горстку ячменя, но мама Богдана доходчиво объяснила ей, почему они должны передать все остатки для посева. Каждое зернышко может превратиться в двадцать, а то и больше зерен. Сейчас съешь горсть, а осенью двадцати горстей не досчитаешься. И опять зубы на полку. Веда слова приемной матери хорошо уяснила, и поэтому, как не тянулась ее ручонка в мешок, она себя хорошенько стукнула и поволокла ячмень к общей куче. Но думать же ей никто не запрещал? Поэтому она брела, едва передвигая ноги, и вслух фантазировала обо всех известных ей блюдах на свете.

Поднять мешок девочка не смогла и молча стояла, наблюдая, как золотистым дождем утекает из своей темницы зерно. Две крепкие женщины принимали пшеницу и ячмень, вытрясая все до последнего зернышка из больших холщовых мешков. В душе девочки снова шевельнулась непрошенная жалость, но она удержала свой болтливый язык за зубами. Пусть забирают. Все, что есть. Она и слова поперек не скажет.

Покачиваясь от слабости, девочка побрела обратно к своему дому. Еще много работы впереди, прежде чем она сможет присесть. Старая Ганна еще издали приметила ее и призывно замахала рукой.

— Тебе чего, бабунечка? — подошла к ней поближе девочка.

— Все хлопочешь с самого утра, — ласково улыбнулись сморщенные губы.

— Да. Нас много. Мама Богдана одна не успевает, — устало кивнула Веда. — Ожана тяжелая стала. Больше к нам не приходит помогать.

— Такие-то грузы на детских плечах таскать. Ай-яй-яй, — неодобрительно покачала головой старушка. — А ведь звала я тебя к себе жить. Как сыр в масле бы каталась. Вон какая ты бледнючая стала. Кости торчат одни.

— Так как же это, бабуня? — хитро улыбнулась девочка. — Откуда у тебя, у старенькой, столько харчей наберется? Мужа-то у тебя нет, а сама ты слабенькая от старости, чтобы раздобыться.

— Ты за мои харчи, девонька, не переживай, — масляно улыбнулась Ганна. — Поди-ка лучше внутрь глянь, что я для тебя припасла.

Не удержавшись от любопытства, Веда сунула свой остренький нос в темную, пахнущую сыростью глубину.

— Заходи, — поманила ее в сторону стола старушка. — Присядь. Угостить тебя хочу.

Отказаться от угощения, было выше ее душевных сил. И, не сомневаясь более, Веда шустрой мышью юркнула внутрь. В деревянную чашу уже лилось тонкой струйкой холодное молоко из глиняного кувшина. Ганна потянула к себе внушительный мешок с нижней полки и раскрыла его перед глазами девочки. Внутри его лежало неслыханное для этой весны богатство. Полный мешок засушенных впрок сухарей. Веда сглотнула голодную слюну и недоверчиво посмотрела на Ганну:

— Откуда у тебя, бабуня, столько хлеба?

— Добрые люди помогают. Токмо ведь я бережливо живу, — довольно усмехнулась она. — Про запас откладываю. Время голодное сейчас, вот и пригодилось. Бери, у меня еще есть.

Девочка робко протянула руку и ухватила большой сухарь из половинки ячменной лепешки. Ганна быстро сунула ей в ладошку еще один и убрала свои припасы на полку.

— Кусочки отламывай и в молоко покроши, оно и размокнет, — посоветовала она оробевшей девочке.

— Благодарствую, бабуня, — смущенно поблагодарила Веда. — Мы-то ведь настоящего хлеба с осени не едали. Все больше камышовый или с чертового ореха мамка пекла. Тоже вкусный, но не взаправдашний. Сладости в нем настоящей нет.

— Ну что, пойдешь ко мне жить? — потрепала девочку по бледной щечке старушка.

— Нет, бабунечка. Не могу я маму Богдану одну оставить, — вздохнула Веда, прихлебывая тюрю. — Вот когда маленькие подрастут, тогда приду к тебе.

— А почему ты ее мамкой кличешь? — недовольно поджала губы старая Ганна. — Али свою родную мать уже позабыла?

— Не забыла, бабушка, — отложив в сторону ложку, дрогнувшим голосом сказала Веда.

— А как погибли-то родители твои? — вкрадчиво поинтересовалась старушка.

— Тати злые нашу деревню подожгли, — прошептала девочка и вдруг хлопнула себя по губам, вспомнив, что нельзя ей рассказывать, что случилось с ее родными.

— Кто же посмел такое зло сотворить? — внимательно посмотрела на девочку Ганна, ошеломленная внезапной догадкой.

— Не знаю, бабушка, — быстро замотала головой Веда и заторопилась домой.Засиделась я у тебя. Мамка ищет меня уже, поди.

— Ну, беги, — с притворной лаской улыбнулась старушка. — В гости ко мне заходи. Не забывай старую.

Веда уже пятилась к выходу, размахивая руками и клятвенно обещая заходить почаще. Только выскочив из бабкиного дома, она принялась сердито браниться, обзывая себя обидными словами. Это всегда помогало ей помириться с собой, когда от беспечности развязывался ее не в меру словоохотливый язычок.

— Ты чего это шепчешься? — выросла перед ней рослая фигура. — Мать обыскалась тебя по всей деревне.

— Это ты, что ли, дядька Дубыня? — пригляделась она к его лицу, прикрывая ладошкой сощуренные от слепящего солнца глаза.

— Он самый, кому же еще, — проворчал Дубыня.

— А я думала, ты уже домой отправился, — пожала плечами девочка. — Столько ден тебя не видала.

— На охоте мы были, вот и не видала, — ответил тот.

— А домой когда? Али с нами останешься? — продолжала расспрашивать любопытная Веда.

— Я бы и рад остаться, да дома жена меня заждалась. Все глаза, небось, проплакала, — вздохнул Дубыня. — Надо помочь с севом, зверя набить, запас в дорогу сделать, а там и поеду по теплу. Ну, ты заболтала меня совсем. Беги к Верее. Там все собрались. Тебя ждут, чтобы в овраг идти.

— Хорошо, дядька! — просияла девочка и, мотнув косичками, бросилась бежать в другой конец деревни. Свидание с болотистым оврагом манило ее, как манит мотылька мерцающий в темноте огонек.

Все женщины из рода Некраса теперь держались особнячком, не пытаясь сдружиться с селянками и не допуская никого в свой узкий кружок. Богдана наконец-то обрела долгожданный покой. Ее силой стали дети, а опорой — дальние родственницы, собравшиеся подле нее, словно вокруг вожака стаи. Кроме родственной связи, объединяла их промеж себя еще одна тайна, которую не знали даже мужья.

Еле дождались они, как немного просохнет земля, чтобы первый раз этой весной отправиться за кореньями. Ясиня уложила свою дочку в корзину и шла немного позади, сгибаясь под тяжестью увесистой малышки. Ожана, тяжело переступая опухшими ногами, плелась рядом. Как ни уговаривала ее Богдана остаться дома, та наотрез отказалась. Веда вела за руки подросших мальчиков, а старшие несли в каждой руке по громоздкой корзине, сплетенной из ивняка. Женщины селения не могли удержаться, чтобы не посмотреть вслед необычной процессии. Вроде бы и люди как люди, а все-таки другие. Когда Богдана была одна, не так приметно это было. Но теперь, среди своих, она словно даже ростом стала выше, и необычным зеленым отсветом иногда начинали поблескивать ее очи. Цепче других смотрели в спины выходящих из ворот сборщиц глаза старой Ганны. По ее лицу бродила странная кривая улыбка, придавая морщинистым чертам хищный ястребиный вид.

Ничего этого не чуяли травницы, дружной семьей удаляющиеся все дальше и глубже в лес. Не ведали они о том, что выглядят как-то иначе и будят в душах людей подсознательное неприятие. Но чем ближе подходили к оврагу, тем ярче начинали отсвечивать изумрудной зеленью их серые глаза.

Еще прошлой осенью отыскала Богдана на одном из склонов оврага пологий спуск, куда и повела своих людей. Иначе не осилить им в этот раз дороги. Среди низких кустов черной ольхи неприметной тропкой бежала дорожка и вела прямиком к заросшей осокой низине. Чуть поодаль от сверкающего на солнце озера. Там, в глубине этого понижения, томно вздыхало ожидавшее их болото. Богдана размотала обмотки и скинула с ног свои онучи, знаком показывая всем сделать то же самое. Затем смело ступила на топкую землю босыми ногами, а женщины с детьми гуськом потянулись следом. Их широкие ступни ласково обнимала прикрытая веточками мха бездонная вязкая трясина. Шли они к центру низины, где на поверхность земли проступила мощная болотная жила. Она трепетно пульсировала, истекая потоками силы, и звала к себе своих дочерей, обещая исцеление от усталости, голода и боли.

Глава 21

В темной непролазной глуши быстро врастали во влажную землю первые столбы частокола. Все дела были заброшены, кроме одного, самого, как им виделось, важного. Спешили топоры и спешили дровосеки, наскоро обтесывая бугристые еловые стволы. Вгрызались в землю люди, торопливо сооружая некое подобие жилья. Со стоном трещал и валился вокруг строевой лес. Нужно было успеть до первой недели травня поставить пару домишек и обнести надежным высоким тыном. Как не кривился Третьяк, а Некрас настоял, чтобы в лесной темнице оставили месячный запас еды и воды. Нельзя позволить девушке умереть от голода.

Некрас, пока трудились в лесной чащобе самые крепкие мужчины, проводил свое время на берегу. Он больше не пытался заглянуть в деревню, туда, где томилась за решеткой несчастная узница. Зачем травить попусту душу, коли все едино уже ничего нельзя изменить. А ведь она даже не родственница Третьяка! — возмущенно кричало его сердце. Что поделать, коли судьба кинула свои кости именно так, а не иначе? — отвечал холодный разум. Вроде бы и решил уже все, а сомнения грызли. Разделилась его душа надвое. Откажись он от этой жертвы, тогда демон заберет его душу взамен. А ему рано уходить. Слишком рано. Главная забота — найти горсточку выживших потомков и увести за собой. Пока он не справится с этим делом, он должен жить. Он не может подвести своих детей.

Каждый вечер ночной тенью пробиралась к его шалашу Гостята. Кралась по темноте, чтобы тихим, едва слышным шепотом поведать все, что успела разузнать. Лазутчики Третьяка не теряли время даром и зацепились за веревочку следов, затерянных на безлюдных дорогах Севера. Хоть и мало людишек, а все же селился там народец из тех, кому желательно подальше от дружины княжеской держаться. Выползая из своих берлог, эти добровольные помощники нашёптывали дотошным разведчикам все, что видели, а те по цепочке передавали дальше. Так просачивались эти вести в деревню, а потом, словно на крыльях летучей мыши, приносила их Некрасу его добровольная помощница.

Сегодня она припозднилась и возникла рядом укутанной в шерстяную накидку фигурой, когда ведьмак уже заползал под хлипкую крышу своего шалаша. Прохлада весенней ночи не особенно тревожила его. Некрас мог спать и под открытым небом, но не хотел выделяться среди людей своими странными привычками. Поэтому каждую ночь он укрывался шкурами, вместо того чтобы накинуть невесомый магический покров, который дала ему в дорогу ведунья. Как за своего сына переживала она за Некраса. Все бы ему отдала, чтобы уберечь от беды. Если не выйдет у ведьмака выполнить обещанное темному духу, тогда только одна останется дорожка — уходить из заповедного леса в болотные земли и там схорониться. А на тот случай, чтобы не нашел его в этом мире демон, была спрятана в его рукаве тончайшая паутинка покрова.

— Припозднилась ты сегодня, голубушка, — пробурчал из темноты недовольный голос.

— Так ить не хочу, чтобы заприметили, что слишком часто к тебе захаживаю, — извиняющимся тоном ответила Гостята. — На-ко вот молока тебе свежего, вечернего.

— Благодарствую, — оживился ведьмак и стал неуклюже выбираться наружу, к дотлевающим уголькам кострища. Уставшее за день тело тянуло назад, под мягкую шкуру, но, пряча зевок в ладони, он уселся поудобнее и перевел свой немигающий взгляд на белеющее в полутьме лицо.

Гостята какое-то время молчала, не решаясь поделиться тем, что камнем лежало не душе. Потом решилась:

— Я вот что подумала. Может, поговоришь ты с темными, чтобы приняли другое подношение? Мы все что угодно готовы отдать, лишь бы не губить невинной души.

— Разве за этим я жду тебя? — строго осведомился Некрас. — Не тебе мне советовать, о чем вести беседы с потусторонним.

— Так ведь она же дитя еще совсем. Едва семнадцатый годок стукнул! — в слезах вскричала Гостята. — Неужто сердца у тебя нету? Почему девица должна за грехи Третьяка отвечать?

— Не мне решать, — устало ответил ведьмак. — Пустое все говоришь. Не по делу.

— По делу, значит, хочешь услышать? — сердито сказала она. — Ну, тогда слушай! Проследили соглядатаи путь Бажена Хромого до реки Песчанки. Стало быть, вниз по течению ушли они. А если места те знаешь, тогда поймешь, что негде им более селиться, как на границе северных болот. Почитай, что в западне сидят робята.

Некрас судорожно вздохнул, пытаясь унять сердце, застучавшее в груди сумасшедшей дробью. Бросить бы все и хоть сейчас отправиться в те края. А как увести своих, если черная тень демона кружится над головой, наблюдая за ним своим огненным глазом?

— Не врешь? — прохрипел он ставшим чужим голосом.

— С чего бы мне врать? Нет у меня такой нужды, — обиженно фыркнула Гостята.

— Спасибо за вести важные, — торжественно склонил он свою голову. — Я запомню твою доброту.

— Что могла, я сделала, а более мне к тебе бегать не с руки, — вздохнула женщина. — Доброго сна тебе, старче.

Сна, однако, не осталось ни в одном глазу. Он следил за неясным пятном ее удаляющейся фигуры, сожалея, что не может оставить в покое этих людей, среди которых попадались разные, как плохие, так и хорошие. Дивился доброте Гостяты, готовой отпустить узницу, не думая о том, какой опасности подвергает собственных дочерей. Вспоминал историю, которую ему рассказали про Дарена, спасшего свою жену из рода Некраса, одну из его последних оставшихся в живых правнучек. Пришел был он за данью в эту деревню, если бы заранее знал об этих людях? Кто знает… Однако ж поздно было раздумывать об этом, да предполагать. Кости уже были брошены, и он сделал свой ход.

Пропав из поля зрения ведьмака и прошмыгнув в калитку мимо уснувшего на посту стража, женщина накрепко задвинула засов. Еще не все было сделано, что задумала сделать в тот вечер Гостята. Пробираясь между рядами уснувших низеньких крыш, она старалась ступать осторожно, чтобы не выдать себя случайно хрупнувшей под ногой веткой. Дело у нее было важное и опасное.

У крепкой плетеной решетки женщина остановилась, перевела дух и тихонько поскребла по деревянному перекрестию. Стараясь дышать как можно тише, женщина приникла ухом к застоявшейся внутри темноте, прислушиваясь к условному сигналу. Напряженный слух уловил ответное поскребывание, и Гостята удовлетворенно улыбнулась. Теперь дело оставалось за малым — добежать до Влады и забрать у нее припрятанные на дорогу припасы. Третьяка с его людьми нет дома, значит, удобнее момента для побега и не придумаешь. Некому будет бежать по свежему следу. Главное, чтобы сторож не проснулся и не поднял тревогу.

Старушка тоже не спала, суетливо бегая по своей каморке. Одну за другой жгла тонкие лучины, складывая в дорожную суму все, что успели собрать за последние дни. Как только узнала Гостята о плане Третьяка, так сразу и прибежала к ней. Если не знали деревенские женщины, то догадывались, кто помог бежать Славяне в первый раз. Но знание это держали при себе, не желая брать еще один грех на свои горемычные души. Заблуждался Третьяк, когда думал, что за спиной у него, как один стоят все родичи. На одном лишь страхе держалась его власть. Но страх тот был так велик, что не смели они бросить в его сторону даже взгляда.

— Влада, — раздался у входа еле слышный шепоток.

— Аюшки? — отозвалась старушка, подбегая к входу.

Из-за полога показалось бледное от волнения лицо Гостяты:

— Это я, бабунечка. Все ли готово у тебя?

— Все, что могла, сложила в суму, а надолго ли припасу хватит, того сказать не могу, — кивнула Влада на холщовый мешок.

— Ей главное до первых людей добраться, а там помогут, — уверенно сказала Гостята.

— Со стариком говорила? — заглянули ей в лицо встревоженные глаза.

— Говорила, а толку-то, — махнула рукой Гостята. — На своем встал. Не сдвинуть его.

— Иного хода нет, получается, — поджала увядшие губы старушка. — Тогда будем молиться всем богам, чтобы уберегли бедняжку от дикого зверя и погони.

— Получается, нет, — согласно кивнула Гостята и протянула руку за мешком. — Ты туточки оставайся, чтобы шуму лишнего не наделать. Я одна управлюсь.

— Осторожность соблюдайте, — напутствовала ее старушка, провожая к порогу и подставляя морщинистое лицо заструившейся с улицы вечерней прохладе. — Главное, чтобы сторож не пробудился. А там ночь длинная. По дороге к югу далеко успеет убечь. Еще, гляди-ка! Вот и луна выплывает! Да какая яркая! Заглядение одно! Все одно к одному складывается!

Толстые прутья решетки накрепко привязаны к врытым по бокам столбам. Гостята внимательно осмотрела узлы, примеряясь, с какого края сподручнее будет отвязать, так чтобы не загораживать широкой спиной щедрого лунного света. Ничем не тронутая тишина заполняла пространство, успокаивая гулкие удары отдающегося в ушах сердца. Дрожащие руки долго не могли справиться с узлом. Все ей казалось, что кто-то стоит за спиной и наблюдает за действом осуждающим взглядом. Гостята поминутно оглядывалась, но вокруг царила все та же тишина и пустота. В округе будто все уснуло, чтобы, не дай боже, не увидеть, на какое преступление пошла мать. Хоть и не ее дочь томилась внутри, а перед глазами стояли свои, родные. Сейчас она спасет чужое дитя, а в другой раз милостивые боги протянут руку помощи и ее дочерям. Никто не должен умереть.

Наконец непослушные узлы поддались, и натруженные руки осторожно приподняли решетку, отводя ее в сторону. В кромешной темноте горницы невозможно было ничего разглядеть. Гостята на ощупь, как слепой котенок, вытянув руки, осторожно шла вперед, пока не наткнулась на сидящую на лавке девушку.

— Руку протяни, — шепнула ей спасительница.

Славяна, не проронив ни слова, протянула ей свою исхудавшую руку. Казалось, не осталось у нее больше сил ни кричать, ни говорить. Она готова была слепо подчиниться воле других людей, лишь бы все побыстрее закончилось. Не было для нее большей муки, чем сидеть взаперти.

— Пойдем, — тихо сказала женщина, справившись с очередным узлом, — выведу тебя за околицу.

— Попить бы, — просипел сорванный от крика голос.

— Не время горшками греметь, — замотала головой Гостята. — На берегу реки зачерпнешь полную ладошку. Главное за ворота тебя вывести, пока сторож не проснулся. Я первая пойду, ты чуть поодаль. Как увидишь, что махнула рукой, так сразу и поспешай к калитке.

— Сделаю, — кивнула нечёсаная голова.

Две темные фигуры заскользили по улице, держась на безопасном отдалении друг от друга. Дорожная сума, зажатая в слабой руке, была слишком тяжела и все норовила выскользнуть из дрожащих от страха пальцев. То и дело оглядываясь, Славяна старалась держаться в тени нависающих над дорогой крыш и редких деревьев.

У калитки все прошло благополучно. Дождавшись условного знака, Славяна собралась силами и как можно тише проскользнула в открытую во внешний мир калитку. Короткое пожатие на прощание и легкий скрип засова, воротившегося на свое место.

Казалось, даже воздух за воротами был иной, заполняющий свежей сладостью исстрадавшуюся в заточении грудь. Памятуя о том, что перед дальней дорогой ей надобно утолить жажду, Славяна на крепнущих от чувства обретенной свободы ногах зашагала к обрывистому берегу, разыскивая удобный спуск. Скоро она уже стояла на коленях на песчаном берегу, зачерпывая полные горсти чистой студеной воды. Фыркала и плескала себе в лицо, чтобы прогнать усталость и сон. Мелкими глоточками тянула живительную влагу внутрь, смачивая иссохшее от жажды горло. За плеском и журчанием реки не услышала она шороха подбирающихся все ближе шагов. И только когда он стоял уже рядом, подняла девушка свою голову и увидела холодные глаза ведьмака. На плечо ее опустилась тяжелая ладонь и, вцепившись в ткань рубахи, потянула вверх. Она не задавалась вопросом, откуда в ветхом седобородом старце взялось столько силы. Тоненькая свечка, разгоревшаяся было в душе, погасла. Погасли и глаза Славяны. Девушка увядшим цветком склонила перед ним свою голову, потеряв всю волю к сопротивлению, и покорно позволила отвести себя назад, к запертым на ночь воротам.

Глава 22

— Все те, кто принимал участие в дерзком побеге, поплатятся, — мрачно цедились слова сквозь едва разжимаемые зубы. Тихое бешенство так и плескалось в глазах Третьяка, который расхаживал перед рядами своих сородичей. — Тот, кто сделал это, отныне будет считаться предателем рода. Те, кто проявил сочувствие, будут наказаны.

Он водил своим обезумевшим от злобы взглядом по лицам притихших людей, выискивая одному ему известные признаки. Вспоминая, кто и когда говорил добрые слова в поддержку и защиту его бывшей жены. Кто позволяет себе открывать рот и возражать на родовых собраниях. Нужно найти эту гнилинку и уничтожить в зародыше, чтобы не заразились дерзостью и бесстрашием остальные.

— Известно мне, кто захаживал к Славяне чаще других, — скользнули враждебные глаза по посеревшему лицу Гостяты и остановились на склоненной седой голове ее соседки. — Не ты ли, Влада, была главным другом моей жены?

— Что же дурного в том, чтобы забежать к молодухе и посплетничать, — моргнула невинными глазками старушка.

— А то, что доподлинно известно мне, что ты подговорила ее бежать, — отчеканил Третьяк. — Не станет для меня дивом узнать, что и в этот раз ты замешана в этом грязном деле. Не понимаешь своей курьей головой, что своими руками вредишь всему роду.

— Сбрехал тебе тот, кто такую напраслину на меня возвел! — возмущенно запротестовала Влада. — Али ты перстом в небо тычешь.

— Не выйдет у тебя сбить меня с пути, — гневно махнул в ее сторону Третьяк. — В назидание всем остальным старая Влада отправится вместе со Славяной и останется в лесу, покуда не заберут их обеих демоны. А коли откажутся темные от нашего подношения, тогда прямая дорога и девке, и старухе в болотную трясину. Я все сказал. Есть ли среди вас тот, кто слово поперек сказать хочет?

Селяне с испугом смотрели на его могучую, как у быка, шею, налившуюся темной дурной кровью. Сжатые, как пудовые гири, кулаки и ходуном ходившую грудь. Казалось, что ежели найдется смельчак и выступит вперед, тотчас же вобьет его Третьяк своим могучим кулаком в землю. Оттого все и промолчали. Никто не посмел заступиться за несчастных женщин.

— Ну, коли все согласны, тогда пора в путь собираться, — с удовлетворением сказал Третьяк и, ухмыляясь, добавил. — Невесту нашу нужно обмыть, причесать и в новые одежды нарядить. Негоже ее нечёсаную на смотрины везти. На все приготовления даю вам день, а завтра по ранью и выступим.

Его глаза внимательно осмотрели сгорбившуюся от свалившейся на нее беды старушку. А потом, словно невзначай, снова пробежали по лицу Гостяты, которая не выдержала и невольно отвела свой взгляд. Легкая улыбка тронула обветренные губы вожака. Качнув головой в ответ на собственные мысли, он резко повернулся спиной к собранию и отправился на поиски ведьмака, чтобы еще раз обсудить предстоящий поход.

Люди еще долго не расходились и шумели, как рассерженный пчелиный улей. Ежели в открытую не смели еще выступить против произвола Третьяка, то внутри зрело и копилось возмущение. С каждым днем все больше власти забирал себе самопровозглашенный старейшина, не считаясь ни со старым, ни с младым. Уже и на вече родовом не советуется, как бывало, а приказы раздает, будто он князь в походе со своей дружиной. Негоже так. Не по-людски.

Старая Влада, сомлев от страха, опустилась на пригорок, прислонившись дрожащим телом к толстому березовому стволу. Губы ее тряслись, пытаясь что-то сказать, но онемел язык и лежал во рту неповоротливым бревном. Женщины подняли ее и увели в дом, где она лежала, накрытая теплыми шкурами, а все одно сотрясалась от охватившего все ее нутро холода.

На берегу реки уже который час топилась низенькая банька. Молодые парни всклень наполнили деревянные бочки водой, принесли липового меду и дубовых веников. Славяну ожидал знатный, последний в ее жизни банный день.

Мойщицы гурьбой шли в растопленную до жгучего пара баню и вели за собой бледную девушку в замызганной, уже месяц как не стиранной одежде. Ее прекрасные белокурые волосы свалялись плотными колтунами. Под обломанными ногтями затаилась черная печная грязь. Высокие скулы осунулись и посерели. Третьяк никого не подпускал к узнице, словно навсегда желая стереть красоту с ее нежного лица и тела. Показать всем: дивитесь, мол, что становится с теми, кто смеет идти против. Если даже свою красавицу жену не пожалел, то чего тогда ждать остальным?

Гостята, вызвавшаяся быть мойщицей, с отвращением оглядела испятнанный грязью подол рубахи, выглянувший из-под шерстяной накидки:

— Верхнюю накидку отстирать, а рубаху в печь. Пусть вместе с нею сгорит зло. Отступится темная сила от невинной девы.

Помощница согласно кивнула и брезгливо подняла сброшенную на пол рубаху, чтобы сунуть ее в огонь разбушевавшейся печки. Гостята, раздевшаяся быстрее остальных, сложила свою одежду в корзину для грязного белья и потянула за собой девушку.

— Пойдем, милая, первый парок испробуем, — ласково сказала она и, обернувшись к банщицам, добавила, — а вы не спешите покуда. Еще одежу свежую надобно принести, а корзины с грязным до берега передать, чтобы отстирали все начисто. День стоит яркий, солнечный. До вечера все просохнет.

Славяна вяло кивнула и прошла в парную вслед за мойщицей. Сил открыть рот и сказать что-нибудь у нее больше не осталось. Он молча стояла в облаке пара, отмякая телом и душой. Хоть одно хорошо — смерть свою примет в чистой незамаранной одежде и, не предав своей души. Ежели и надеялся Третьяк, что удастся сломить ее и заставить упасть в ноги, то он ошибся. Хуже смерти для Славяны было кривить душой. Была она из тех, кто говорит то, что думает. Какой ее родила мать, такой она и умрет.

Стояла она онемевшая и оглохшая, не слыша слов, которые быстро шептала ей Гостята. И только, когда женщина похлопала ее по плечу, опомнилась и перевела на нее мутный взгляд.

— Я тебе, девонька, вот что сказать хочу, — убедившись, что теперь ее слушают, сказала женщина. — Покуда смерть не забрала тебя, значит это, что ты еще жива и есть надежда на спасение. Не хорони себя заживо, а покуда едешь, по сторонам оглядывайся, да дорогу примечай. Они калитку снаружи подопрут, а ты исхитрись через частокол перебраться и беги, что есть моченьки.

— Куда же мне бежать? — тусклым голосом спросила девушка. — Ужо два раза пыталась, а боги не заступились за меня. Никто не помог след замести, как ни молилась я. Пустое это, тетушка. Нет сил больше у меня бежать.

— Должны найтись силы, ты, главное, верь, — тормошила ее Гостята. — Покуда добираться будете до острога твоего, пищу за двоих вкушай, набирайся сил.

— Да мне и один-то кусок в горло не лезет, а ты, тетушка, про два говоришь, — с горечью ответила Славяна.

— Должна заставить себя, коли жить хочешь, — нахмурилось раскрасневшееся от жара лицо.

— Я уже не знаю, чего я хочу, — печально опустила свои плечи девушка. — Покончить со всем этим поскорее, вот и все желание мое.

— Ох, и глупая же ты, такие речи говорить! — возмутилась Гостята.

— Да как же мне бежать, ежели бабуня со мной? — напомнила ей Славяна. — Куда я с такой старенькой? Она и по ровному еле ноги передвигает.

— Влада свое уже на земле отходила, — отвела взгляд в сторону Гостята. — Шутка ли, до шестого десятка человек добрался. Она всех своих сыновей и дочерей пережила, никого не осталось. Если и страшно ей стало, так это с непривычки. Пройдет. Уже завтра щебетать по-прежнему будет.

— Все равно не выйдет ничего, — обреченно махнула худая рука. — Дьявол этот, Третьяк, вчерашним днем еще похвалялся, что колдун за воротами будет сидеть, меня сторожить. А я его страсть как боюсь. Он токмо глазами зырк, а я уже наземь готова от страха повалиться.

— Все едино, наказ мой помни и силы скапливай, — быстро зашептала Гостята, оглядываясь вход в парную, где зашумели возвращающееся в баню девушки. — А сейчас спиной ко мне поворотись-ка, буду тебя дубовым веником парить.

Когда первые робкие лучи весеннего солнца позолотили верхушки сумрачного ельника, процессия из двух телег и пары десятков всадников уже нехотя цокала копытами по тряской ухабистой дороге. Кони вскидывали головы и нервно всхрапывали, косясь по сторонам настороженным глазом. Не любили они эти узкие лесные тропы с подступающими с обеих сторон дремучими елями. Так и норовили те потрогать конский бок мохнатой колючей лапой. Стараясь держаться по центру, головные кони несли всадников впереди, а следом тянули за собой телеги две понурые клячи. Колеса то и дело цеплялись за выступающие из земли узловатые корни, подскакивали на кочках и с разбегу проваливались в ямы.

На передней телеге ехала невеста с начисто вычесанными волосами, заплетенными в две толстые косы, в которых красовались разноцветные ленты. Нарядное очелье охватывало бледный лоб, а над ушами болтались, позвякивая, блестящие височные кольца. Вышитая рубаха спадала вниз мягкими складками, а худые плечи укрывала меховая накидка. Словно княжескую невесту везут! - гордо оглядывались всадники на побелевшую от страха девушку.

На второй телеге ехали седобородый старец и такая же седая, под стать ему, старушка. Привалившись друг к другу боками, они старались удержать равновесие, чтобы не валиться на дно телеге каждый раз, когда колесо телеги проваливалось в очередную яму. Выглядели они так, будто дружно прожили всю жизнь вместе, но так и не наговорились друг с дружкой. Старушка потеряла весь свой вчерашний страх и дурашливо хихикала, о чем-то перешептываясь с ведьмаком.

Замыкающие всадники не хуже коней настороженно оглядывались по сторонам, словно опасаясь погони. Вроде, как и некому заступиться за невесту демона, а все же скреблись сомнения на душе. Что, ежели прознали про их темное дело соседи и нашлись смельчаки, готовые заступиться? Знали, что дурное затеяли, оттого и страшились кары божьей и человеческой. Теперь они, стало быть, окончательно на сторону темных сил перешли, а значит, не видать им помощи от светлых богов. А те тоже бывают суровы, коли прознают про творящуюся под сенью густых лесов несправедливость. Поэтому-то Третьяк торопился еще до первого солнца увезти девушку как можно глубже в глубокую чащу, куда редко проникают взоры светлых.

Скоро и эта узкая лесная тропа сойдет на нет. Тогда телеги придется бросить, спешиться, посадить невесту и стариков в седла, а коней взять под уздцы.

— Далече еще? — обернулся ведьмак к Третьяку, который ехал позади.

— Порядком. Только к обеду доедем, не раньше, — поднял он глаза к голубеющему среди косматых верхушек небу, — а что, растрясло тебя, старче?

— Сил нет, как растрясло, — прошамкал старик.

— Еще пару верст, и тележной колее конец придет, — усмехнулся Третьяк, — в седле-то похужее будет, небось.

— А ты сам в телегу полезай, а потом и скажешь, что хужее, — буркнул недовольный ведьмак. — Нечто это дорога? Все кости уже гудят.

— Так ить ты сам сказал, чтобы в глухом лесу избушки поставили, — хохотнул Третьяк, — а глуше этих мест по всей округе не найдешь. А там пара десятков верст, и начинается цепь погибельных болот. Сюда ни зверь, ни человек без дела старается не соваться. Значит, не помешает никто темным духам свою свадьбу играть.

— Бродяги-то, небось, ходют? — внимательно посмотрел на него Некрас.

— Нет, сторонятся здешних мест, — самодовольно улыбнулся Третьяк. — Знают, что у этих лесов хозяин есть.

— Это ты, что ли, хозяин? — ткнулся в его сторону старческий палец.

— А хоть бы и так! — вызывающе глянул на него сверху вниз всадник. — Все, что мое, я никому не отдам.

— Слишком многое ты стал не по праву считать своим, — проворчал себе в бороду старик, поворачиваясь к нему спиной, чтобы дать понять, что разговор окончен.

Узкая дорога последний раз вильнула между рядами мощных еловых стволов и, округлившись небольшой полянкой, внезапно превратилась в тупик. Третьяк спрыгнул со своего коня и подошел к телеге, где сидела девушка. Легко подхватив ее исхудавшее невесомое тело на руки, усадил в седло и первым нырнул вглубь слегка поредевшего ельника.

Глава 23

В последние дни цветня в деревню нагрянули гости. Неведомо как, но прознали люди, где осели беглецы из рода Бажена Хромого. Но то были гости родственные, а оттого вдвойне приятные. Две дочери старой Ганны вместе с мужьями гостили у нее три дня. Совсем оттаяла старушка и в кои-то веки перестала коситься в сторону Богданы недобрым глазом. Хоть и недолго пробыли, а она еще неделю ходила гоголем по всей деревне и хвасталась гостинцами. Потом снова поскучнела.

Бажен, по своему, обыкновению пропадал в дубовой роще, где резчики вторую седмицу корпели над ликами деревянных истуканов. Шутка ли, а ить уже скоро год, как поставили они первые столбы частокола. Однако ж капища до сих пор нет у деревенских. Кого потом винить, ежели боги разгневаются и нашлют на его род непосильную кару?

Поэтому, как только отсеялись, так сразу забрал он людей, которые половчее, и увел с собой в лес. На прощание сказал всем, что будет в дубовой роще дневать и ночевать, но покуда не будут готовы деревянные идолы, в селение он ни ногой. Как сказал, так и сделал. Оттого и не знал о коротком, как весенняя гроза, визите.

Легкий стук копыт возвестил, что к резчикам едут конные с припасами. Давно пора бы уже. Весь скудный провиант, которым брали с собой, доели еще прошлым днем. А сегодня поутру хлебнули ключевой воды, на том завтрак и закончился. Побросав инструменты, люди разогнулись и с нетерпениям вытянули раскрасневшиеся от первого загара шеи. Должно быть, охотники вернулись. Только удачна ли была охота?

Из-за широких необхватных стволов выехали, приветливо улыбаясь, Дарен и Данко. Резчики с облегчением выдохнули, остановившись взглядом на притороченных к боку лошади заячьих тушках. Бажен сделал быстрый знак рукой, и один из них заспешил к тлеющим под толстым слоем золы углям.

Спешившись, охотники отвязали от седел тушки, мешок с припасами и щедрым шматком лосиного мяса. Охота и впрямь выдалась удачной. На душе у людей сразу полегчало. Значит, боги проявили терпение, не держали зла на поселенцев. Иначе бы не послали богатой добычи.

Мужчины, забыв на время про свою работу, расселись вокруг костра, наблюдая, как срываются с лосиных ребер и падают на горящие уголья капли жира. Шипят, вспыхивают капельками огня, переливаясь всеми цветами радуги, и гаснут. Мыслей в голове не осталось. Наступило время отдыха и запоздалого обеда.

Не дождавшись полной готовности, крепкие зубы нетерпеливо впились в недожаренное, сочащееся красноватым соком мясо. Силы прибывали с каждым отправленным в рот куском. Один за другим резчики отодвигались подальше от жаркого огня. Хмурое выражение на их лицах сменили расслабленные благодушные улыбки.

Данко с отцом отошли в сторону и присели на песчаном берегу ручья, стремительно бегущего куда-то дальше на север. Бажена охватила послеобеденная лень, и он отчаянно тер глаза, чтобы ненароком не задремать после непривычно сытного обеда. Данко тоже молчал и блаженно жмурил глаза, глядя на сверкающую ленту воды.

— До поля ходил? — прервал молчание Бажен. — Хороши ли всходы?

— Первым делом туда заехали, — кивнул Данко. — Дружные всходы, хорошие. И репа в рост пошла.

— Добрые вести, — зевнул старейшина, потягиваясь навстречу солнцу, — осталось немного потерпеть и быть новому урожаю. А скоро и капище готово будет. Жертвенное подношение богам поднесем, отблагодарим за доброту.

— Так, — подтвердил, улыбаясь его сын. — Вот еще что. Совсем запамятовал. Гости до нас были.

— Гости? — напрягся, приподнимаясь с земли Бажен. — Что же ты молчал? Соглядатаи Третьяка?

— Будь то люди Третьяка, гонца бы из деревни мигом послали, — обиделся на резкость отца Данко. — Добрые те были гости. Племянницы твои, дочери тетки Ганны.

— Худо дело, сын, — не меняя хмурого выражения лица, вздохнул старейшина.

— Отчего худо-то? — непонимающе пожал плечами Данко.

— Худо и то, что не видишь ты беды, сынок, — вздохнул Бажен. — Коли нашли ее родственники, тогда и людям Третьяка труда не составит нас проследить.

— Так ить неподалеку когда-то селение было, откуда муж Ганны родом, вот и наткнулись случайно, — почесал затылок Данко. — Они так и сказали, мол, по старым местам хотели проехать. Сердце позвало, так мать и нашли.

— Чудно это, — недоверчиво хмыкнул Бажен и, поднявшись на ноги, нервно зашагал по берегу, отмеряя один неровный круг за другим. Сон окончательно выветрился из его головы, заставляя напряженно думать. Будет ли когда-нибудь покой? Ведь и так, в самую глушь завел он своих людей, ан нет, нащупали дорожку. На лбу его отпечатались тяжкие задумчивые морщины.

Сумрачен стал его лик.

Редкие старые зубы нудно ныли по ночам, но удержаться Ганна не могла. Каждое утро выползая из дома на теплое весеннее солнце, она сжимала в горсти полотняный мешочек с калеными семечками, которые привезли в гостинец дочери. Так и сидела до самого обеда, деловито разгрызая и сплевывая на землю черную шелуху.

Идан с названным братом сидели неподалеку и как завороженные заглядывали в ее рот, где одна за другой исчезали драгоценные горсточки. Старушка хитро посмеивалась и продолжала наслаждаться своим богатством. Идан никогда не пробовал семечек, но догадывался, что, наверное, это было что-то очень вкусное. До обеда еще далеко, а в животе уже давно совсем грустно и пусто. Он пробовал грызть веточки и клейкие березовые листочки, но обмануть подбирающийся все ближе голод не удавалось.

— Чего смотришь? — выковыривая застрявшую в зубе семечку, спросила Ганна. — Али тоже попробовать хочешь?

Идан с готовностью закивал и сделал осторожный шажок вперед.

— Иди, иди, не бойся, — хитро усмехнулась она. — Отсыплю тебе в ладошку чуток.

Из землянки с запозданием выглянула хлопотливая Веда и всплеснула руками. Мальчики уже стояли около старой Ганны и протягивали ей свои ладошки. Много дней минуло со времени последнего угощения, и с тех пор Веда держалась поодаль, обходя коварную старушку стороной. Мать строго настрого запретила с ней водиться, да и сама Веда стала совсем взрослой. Чай кумекала, уже что к чему.

— Братики, — позвала она неуверенным голосом, — до дому идите, мамка зовет.

Мальчики обернулись и замотали головами, отказываясь идти покуда не получат обещанных семечек.

— Чего зовешь, — хмыкнула Ганна. — Сама лучше подойди, и тебе угощение достанется.

— Не хочется, — сглатывая голодную слюну, храбро ответила девочка.

— Ой, ты бы сначала брехать научилась, — фыркнула старушка. — Кто же от каленых семечек отказывается? Али сытая такая, что и для горсточки места не найдется?

— Благодарствую, сыта, — держалась из последних сил Веда.

— Ну, коли сыта, тогда сиди одна, а я парнишек в доме угощу, — поднялась на ноги Ганна и, крепко ухватив малышей за протянутые ручонки, повела их за собой в низенькую землянку.

— Куда это? — только и успела бессильно вскрикнуть девочка, а затем решительно побежала следом, чтобы вырвать мальчиков из враждебных лап.

— Заходи, раз пришла, — поманила ее из центра полутемной комнаты Ганна.

— Я за братиками, — пискнула девочка.

— Ничего твоим братикам не сделается, — усаживая детей на скамью, буркнула старушка. — Молоком напою, да до дому провожу. Не видишь разве, что голодные они?

— Так ить обед скоро, — продолжала стоять на пороге Веда, загораживая свет.

— Ты со света уйди, а то я впотьмах все ноги себе переломаю, — ворчливо приказала Ганна. — И садись на скамейку рядком. Думаешь, я не знаю, что впроголодь живете? Столько ртов у вас развелось, как тут прокормишь.

— Хватает у нас всего, — неуверенно возразила Веда, — голодными не ходим.

— Я молока хочу, — подал свой голос Идан.

— А ты? — посмотрела Ганна на другого мальчика.

Тот молча кивнул, протягивая руку за чашкой, но рта так и не открыл.

— Немой, что ли? — покосилась старушка на Веду.

— Как пожар был, так и не говорит, — мрачно ответила та.

— А ить дочки мои проезжали по тем местам, — довольная, что разговор зацепился за нужную ей тему, вкрадчиво начала плести свою паутину Ганна. — Видели сожженную деревню. Все до последней головешки сгорело.

Веда молча смотрела на нее расширившимися от ужаса глазами.

— Говорят, что Третьяк на деревню напал, сын Метелицы, — продолжила с хитрым прищуром бабка. — Правду говорят, али так попусту языками мелют? Что скажешь?

— Не ведомо мне, кто жег, — быстро ответила Веда, стараясь не отводить своего взгляда.

— Не ведомо, али говорить не велено? — усмехнулась старая Ганна. — Можешь и дальше молчать. Сама и так все давно поняла про ваше семейство.

— Выпили? — потянула мальчиков со скамейки Веда. — До дому пора, а то мамка нас заругает.

Чаша с молоком, которая стояла перед девочкой, так и осталась нетронутой. Старая Ганна брезгливо подняла пустую посуду и внимательно осмотрела так, словно ожидала, что на ней останутся грязные болотные отпечатки от детских губ. Потом сунула в корзину рядом с очагом. Такое можно отмыть только горячей водой, а поперву оттереть хорошенько золой, чтобы и следа бесовского не осталось. В душе ее так и бушевала злоба. Сомнение, которое она приметила в глазах девочки, окончательно утвердило Ганну в мысли, что права она была в своих догадках о Третьяке. Как посмели они притащить сюда всех выживших беглецов? Да и до чего безобразно ведет себя Некрасова родня. Все особняком больше живут. Никого к себе не зовут и к другим не ходят. Мужей своих словно околдовали болотные ведьмы. Те только и знают, как женам своим во рты заглядывать. Богдана совсем всякий стыд потеряла. Так и зыркает на всех своими глазищами, будто она княжья дочь. Знаем, какого князя она дочь. Отродье властителя тьмы, вот чьих она кровей.

Была бы ее воля, Ганна сама бы заперла нечестивцев в пустом амбаре и сожгла для спокойствия остальных. Жаль, что не было в ее руках силы тогда, когда снимались с насиженных мест. Она бы настояла, чтобы Богдану выдали Третьяку. А потом жила бы себе припеваючи недалеко от дочерей. Это по милости Богданы она застряла тут, в этой сырой болотной дыре.

Ненависть варилась в ее душе и булькала, как кипящая в глиняном горшке каша, вспухая и готовясь перелиться через края. Ярость наполнила ее вены невиданной энергией. Подхватив подол рубахи, старая Ганна шустро взбежала по земляным ступенькам и поспешила к своим товаркам. Всех по одной обойдет она и расскажет, что видели дочери и что удалось выведать у глупой Веды. Расскажет о своих догадках и подозрениях. Пускай сами люди думают, отчего Богдана с родственницами постоянно бегает на болота. И ведь что еще приметила Ганна. Видала не раз, что частенько корзины их пусты по возвращению. Много, о чем надобно переговорить Ганне с соседками. До самого вечера не управиться.

Тем временем из леса возвращались остальные охотники, которых опередил Данко и Дарен, спешившие отвезти хоть немного провизии засевшему в дубовой роще старейшине. Высыпали из прохладных землянок женщины и дети, радуясь возвращению отцов и сыновей. Охотники вели на поводу тяжело нагруженных лошадей. Воздух наполнил незабываемый запах парного мяса, обещая ослабить оковы голода, постепенно сковывающего все без исключения деревенские семьи. В этот год им особенно трудно было дотянуть до времени первого урожая.

Сутолока и суматоха заставила старую Ганну отступить с дороги в узкий проход между крышами. Пространство вокруг загустело от стука копыт, топота человеческих ног и взволнованных восклицаний. Добычу стаскивали в лошадей и складывали в одну кучу для справедливой дележки.

Ганна поняла, что сейчас не лучшее время для серьезного разговора. Радость делает людей слишком беспечными и легкомысленными. Она подождет подходящего дня. В том, что он настанет, старушка ни секунды не сомневалась.

Глава 24

Вроде бы и обеденный час только, однако деревья росли так близко, что не то чтобы солнечного света, а кусочка голубого неба было не разглядеть сквозь перекрестия игольчатых лап. Засевшие в дуплах совы настороженно вертели головами, провожая круглыми блестящими глазами группу людей, пробирающихся сквозь лесную чащу. Изредка вспархивали с нижних ветвей пестрые птицы, перелетая на ветви повыше, чтобы не стать нечаянной добычей охотников. Но мужчинам было не до них. Они уже который час вели за собой груженных драгоценной ношей лошадей, а все не было видно конца и края извилистой лесной тропке. Остановиться бы на привал и испить прохладной воды из туеска, но Третьяк только сердито сдвигал брови, когда слышал подобные предложения. Он напряженно шел впереди, стараясь выбирать места посвободнее, где не так часто росли косматые ели. Изредка поглядывал вверх, где, клонясь к лошадиной голове, ехала усталая бледная девушка. Не зацепить бы ее за низко растущую ветку. Негоже демонам обтрепанную невесту везти. Она уже не помнила наказ Гостяты и давно забыла смотреть по сторонам. Да и был ли в том толк? Бесконечные ряды деревьев и колючих ветвей сливались в бесконечную однообразную картину. Скорее бы уже доехать до места, а там будь что будет.

Мощная стена высокого частокола вынырнула как будто из ниоткуда, преграждая путь лесной тропе. Люди с облегчением переглянулись и остановили лошадей, чтобы привязать поводья к еловым стволам. Скоро избавятся они от своего груза, пообедают и отправятся обратно под теплые бока ласковых жен.

Третьяк протянул руки и одним рывком спустил наземь нарядную девушку. Крепко схватил холодную узкую ладонь и по-хозяйски повел за собой, заходя за угол пахучего свежесрубленного частокола. Северная стена зияла темной щелью незакрытой впопыхах калитки. Третьяк на мгновение приостановился и с подозрением осмотрел все вокруг.

— Зоран, Лютый, подь сюды! — крикнул он своим побратимам.

На другой стороне прислушались и, не задерживаясь, затопали в обход забора две пары тяжелых сапог.

— Осмотрите все там, — кивнул он своим людям на открытую калитку. — Нет ли зверя или бродяги случайного.

Лютый понятливо кивнул и первым нырнул в узкую щель прохода. Зоран, прикрывая, пошел следом, сжимая в руке мощное древко рогатины.

Две наспех врытые в глинистую почву землянки уныло свисали к земле низкими крышами. Накрытые тонким слоем дерна, они местами протекали, позволив последнему дождю собраться на земляном полу небольшими лужицами. Третьяк не собирался строить крепкое, добротное жилье. На месяц и так сойдет. Не зимовать же.

Тщательно обшарив все вокруг домишек и осмотрев внутри, мужчины недовольно хмыкнули, наступив ногой в мутную лужу. Как бы ни заставил их старец все тут переделывать. Уж больно требовательный попался колдун.

— Пусто, — вышел за околицу Зоран.

— Доброе дело, — кивнул Третьяк и шагнул вперед.

— Крыши только текут. Сыро, — добавил выглянувший наружу Лютый.

— Не княжеских кровей, чай, — кинул хмурый взгляд на свою пленницу Третьяк. — Приберется.

— Как бы старик не взбеленился, — поделился своими сомнениями Зоран.

— Ему там не жить, — отмахнулся от опасений Третьяк. — Его шалашик на пригорке. Своими руками ладил. Течь не будет.

— Как скажешь, — не стал спорить с ним Зоран.

Выпустив руку девушки, Третьяк заглянул в калитку, окидывая унылые строения недовольным взглядом, и приказал:

— Приведи старика. Пусть расскажет, что дальше делать.

Некрас, важно задрав подбородок, неторопливо шел в сопровождении молодых мужчин, нагруженных припасами и тюками с мягкой рухлядью. Критическим взглядом осмотрел он плотно пригнанные столбы частокола и одобрительно кивнул.

— Ладная ограда, — похвалил он Третьяка.

— Забор хорош, а вот с крышей сплоховали, — решил заранее признаться тот.

— А чем крыша не по нраву? — удивленно приподнялись мохнатые брови.

— Подтекает, маленько, — пожал плечами Третьяк.

— Это дело поправимое, — усмехнулся в густую бороду ведьмак. — Не тревожься за это.

— Таперича, как быть? — Третьяк выразительно кивнул на прикрытую калитку. — Здесь с тобой оставаться али до дома вертаться?

— Поезжайте домой, соколики, — посерьезнел Некрас. — Дело вы свое сделали. Через месяц ясно будет, приняли ваше подношение демоны али отвергли.

— Чего же им не принять, — занервничал Третьяк. — Всем девка хороша: и статью, и нарядом.

— Того нам не ведомо, как темным угодить, — развел руками Некрас. — Ждать надобно.

— Лады, — не стал спорить с ним Третьяк и, махнув рукой на прощание, наметился уходить.

— Погоди-ка, — присмотрелся к калитке ведьмак. — А засов-то почто снаружи, а не внутри?

— Ну, так это… Чтобы не убегла, — пояснил Третьяк.

— Да куда ж она убежит? — фыркнул ведьмак. — Глухомань вокруг такая, что солнечного света не видно. Внутри засов надобно, чтобы сама запереться смогла, да от дикого зверя схорониться. Выходить за околицу ей не воспрещено.

— Как скажешь, старче, — пожал плечами он. — Сейчас людей кликну. Мигом все переделают.

— Нет нужды, — отмахнулся Некрас. — В этот раз я рядом буду, посторожу девицу. Однако другой раз пусть поправят калитку. Не забудь.

— Не забуду, старче, — твердо сказал Третьяк. — Прощевай покуда.

— Доброго пути, касатики! — махнул рукой ведьмак и захромал в приоткрывшуюся калитку.

Внимательно оглядывая хлипкую в просветах крышу, Некрас недовольно покачал головой и, пригнув мощнеющую на глазах шею, шагнул по ступенькам под низенький потолок. Под ногой хлюпнула лужица мутной воды. Ведьмак присел на грубо сколоченную лежанку и поставил рядом с собой дорожный мешок. Хоть и недолго здесь быть девушке, а только в такой хибаре даже переночевать нет никакой возможности.

Рука привычно осмотрела содержимое мешка, касаясь ведовских припасов чуткими, знающими пальцами. Подхватив подходящий мешочек, ведьмак аккуратно высыпал на широкую ладонь горсточку зеленоватых крупинок.

Одна за другой крупинки полетели на раскисший от воды земляной пол, впитывая в себя сырость и прорастая плотным ковром, сотканным из пушистого мха. Мох пополз вверх по бревенчатым стенам тонкими ажурными веточками и замер на полпути. Под унылой крышей сразу стало уютнее и немного наряднее. Оставалось решить вопрос с крышей.

Выбравшись наружу, Некрас еще раз внимательно осмотрел угрюмый высокий частокол и удовлетворенно кивнул. От зверья надежная защита. Остатки крупинок взлетели с руки изумрудными снежинками и мягко опустились на крышу, штопая прорехи плотным покрывалом из мшаника. Теперь порядок! Можно заводить девицу и распаковать тюки с постелью.

Славяна покорно стояла по другую сторону высокого частокола, прижав к высокой груди исхудавшие руки. Стояла там, где оставил ее Третьяк. Не пытаясь сбежать или просто сдвинуться с места. Казалось, что она оцепенела под гипнотизирующим взглядом невидимой гадины, приказавшей не шевелиться.

— Пойдем, красавица, — протянул ей руку Некрас. — Покажу тебе, где на ночь устроиться. Да только все тюки потрошить не надо. Самое нужное достань.

На одну ночь остаемся.

— На одну ночь? — слегка шевельнулась Славяна, машинально повторяя его слова.

— Да, — взял он ее за руку. — С рассветом завтра уходим.

— Куда? — прошептали бледные губы. Девушка все так же неподвижно стояла у частокола, уткнувшись неживым взглядом в деревянную стену.

— Я не хочу никуда идти, — добавила она, не дожидаясь ответа. — Пусть моя смерть заберет меня здесь.

— Не рановато ли помирать собралась? — подошла с другого бока старая Влада.

— О чем ты говоришь, бабуня? — слегка повернулась к ней Славяна. — Колдун нас сюда на смерть привел, так пусть не тревожит больше.

— Не все ты знаешь, любушка, — жалостливо посмотрела на нее старушка. — Не подходишь ты в жертву темным богам. Однако пожалел тебя ведьмак и решил притвориться, что годишься. Иначе Третьяк бы тебя живой из своих рук не выпустил.

— Отчего же тогда на берегу? — девушка кинула в сторону Некраса застенчивый взгляд из-под длинных ресниц. — Отчего тогда вы меня помогли поймать, а не дали убежать?

— Оттого, милая, — прогудел необычно густым голосом старец, — что не было у тебя возможности уйти от всадников. Ослабевшая девица на двух ногах не уйдет от опытного конного охотника.

— Почему вы хотите мне помочь? — всхлипнула девушка от нахлынувшего облегчения.

— Понял я, что учинили над тобой ужасную несправедливость, — участливо заглянули в ее лицо неожиданно ласковые глаза. — А я не люблю, когда на свете творят неправду. Вышло так, что могу помочь. Вот я и помогаю.

— А куда мы пойдем? — с надеждой спросила она. — Вы отведете меня в деревню к моему отцу?

— Нет, милая, — печально мотнул он седой головой. — Нет дороги тебе назад. Узнает Третьяк, что ты сбежала, все вверх дном перевернет, а до тебя дотянется. Да и родне твоей тогда не поздоровится.

— Что же делать тогда? — испуганно расширились ее глаза.

— Видимость создадим, мол, не приняли тебя темные, — обводя взглядом частокол, сказал ведьмак. — А ты потом отседова пошла, куда глаза глядят, да и утопла в болотах. Недалече начинается первая полоса топей. Там часть одежи твоей бросим. Охотники потом найдут и хозяину своему доложат.

— Куда же мне податься, — потекли из глаз первые слезы, — ежели в родовом селении больше места мне нет. Отшельницей в лесу жить? Так не справиться мне. Что мне толку тогда от побега?

— Есть одно место тайное, — оглядываясь по сторонам, шепотом сказал Некрас. — Там ты сможешь найти спасение и новый дом. Только ты должна довериться мне и не задавать лишних вопросов.

— А бабуня? — оглянулась на старушку Славяна.

— А ты что же думала, мы ее тут на съедение волкам оставим? — усмехнулся в седые усы Некрас. — Завтра с рассветом все вместе и пойдем. Не так уж и далеко туточки, ежели хорошо поспешить.

— А зачем нам спешить? — спросила девушка, утирая слезы рукавов расшитой рубахи. — Бабуня-то старенькая совсем. Едва ноги передвигает.

Старая Влада, заслышав, что разговор идет о ней, помахала рукой и снова вернулась к своему тюку, который пыталась заволочь в распахнутый створ калитки.

— За Владу не переживай, — бросил он взгляд на старую женщину. — Надобно будет, и на себе понесу. А идти нам придется быстро. Темные за нами в погоню в любой момент могут кинуться, как узнают, что я тебя из острога увел.

— Зачем же им за мной в погоню кидаться, коли я им не подхожу? — склонила вбок голову Славяна.

— Это ты мне в качестве жертвы не подходишь, — загадочно усмехнулся Некрас. — А черной нечисти вполне можешь прийтись по вкусу. Вот только мы им тебя не отдадим.

— Зачем вы это делаете, дедушка? — шагнула она в его сторону и дотронулась до рукава рубахи.

— Кабы я знал, — смущенно отвернулся он в сторону и утер неизвестно откуда набежавшую слезу.

Темное небо, полное непролитых слез, тоже вздохнуло и брызнуло первыми каплями дождя.

Глава 25

Продираясь сквозь подлесок, насмерть заплетенный ежевикой, на поляну вышел худой оборванный человек. Мужчина заметно отличался от обычного селянина. Острый, ощупывающий взгляд и раздувающиеся, словно вынюхивающие что-то ноздри. Бесшумная, как у дикого зверя, походка.

Завидев прикорнувшую в тени раскидистых кустов старушку, он тенью подкрался ближе и присел, заглядывая в ее лицо.

Старая Ганна испуганно вздрогнула и открыла глаза.

— Тебе чего, милок? — отползая от него подальше, настороженно спросила она.

— Мне бы хлебца, — растянулись в подобии улыбки тонкие губы бродяги.

— Так ить сама хлеба уже давно не видала, — уселась старушка на землю, прислонившись спиной к коряжистому стволу. — Ты чьих будешь-то? Поблизости вроде и селений больше нет.

— Я посланец, бабуля! — ощерился в улыбке щербатый рот.

— Посланец, говоришь, — впились в него недоверчивые глаза. — И куда путь держишь, добрый человек?

— Ежели не прогонят, тогда у вас задержусь, — почесал он косматую голову. — Руки-то мужские, небось, нужны вам?

— Не мне решать, — приподнялась на ноги старая Ганна. — Токмо старейшина может ответ дать, да недосуг ему покамест.

— Коли недосуг, тогда я здесь ответа ждать буду, — улегся на место Ганны обросший бродяга. — Как вести будут, приходи.

— А кто послал-то тебя? — отступая прочь, крикнула старушка. — И как тебя величать?

— Зовут меня Вавила, — ухмыльнулся бродяга, — а прислал меня Третьяк, сын Деяна Метелицы!

— Чур меня, чур! — зашептала старушка, прибавляя шагу и испуганно оглядываясь по сторонам. Полянка скрылась за кустами, пряча в зелени буйной поросли таинственного пришельца. Может быть, привиделось ей просто и нет никого в лесу? Как возможно такое, чтобы Третьяк мог прознать, где они схоронились? Бросив последний взгляд на оставшийся за спиной прогал, старая Ганна заторопилась в деревню. Нужно было срочно посовещаться с братом.

Не помня себя, бежала она до селения, обливаясь холодным потом. Отмахиваясь от расспросов любопытных соседок, проскочила мимо и направила свои стопы в дубовую рощу, где под присмотром старейшины возводили капище самые опытные резчики. Жгучий страх вцепился в ее трусливое старое сердце, заставляя мутиться рассудок. А коли Третьяк со своими людьми следом идет? Зачем ему было этого бродягу к ней подсылать? Может, предупреждает, что надобно избавиться им от Некрасовой поросли? Конечно, как она не догадалась.

Страх немного отпустил. Старая Ганна позволила себе остановиться и схватилась рукой за молодой дубок в поисках опоры. Чего же это она так перепугалась? Селяне Третьяку ничего дурного не делали, значит, и ответа держать перед ним не за что. А что касается Богданы, так ее давно пора за шиворот за околицу выволочь и пускай проваливает на все четыре стороны вместе со своей родней.

Суровые лики идолов смотрели куда-то вдаль, избегая встречаться глазами со старой Ганной. Однако спиной она чувствовала чье-то недружелюбные взгляды. Не рады ей на капище. С чего бы это? Старая женщина снова огляделась вокруг, словно вопрошая о причине столь нелюбезного приема. Сердятся на нее всемогущие боги оттого, что с пустыми руками пришла? Деревянные лица угрюмо молчали, не желая давать ответа. Мол, сама догадайся.

Чтож, зря они осерчали. Она спасать деревню пришла. А то, что без подношения, так это поправимо. Завтра же придет и поделиться всем, что в жилище осталось.

У лесного ручья, скрытого за мощными дубовыми стволами, звучали усталые голоса и гремели дорожные мешки. Это снимались с лагеря резчики. Ганна поспешила на звуки, надеясь, что успела застать старейшину. Разговор ее был срочный и не терпел отлагательств. Что, ежели по пятам посланца уже идет дружина Третьяка? От этой мысли ее снова прошиб холодный пот. Забывая дышать, она пробиралась между кучами валежника, отводя в сторону молодые ветки лезущего в лицо подлеска. Можно было бы и до тропинки добежать, но страх гнал ее вперед, прямо на звуки лагеря, не позволяя свернуть в сторону.

— Бажен! — высунулось из кустов ее раскрасневшееся лицо.

Резчики удивленно обернулись, с подозрением всматриваясь в старую женщину, с головы до ног облепленную старой паутиной и сухими листьями.

— Ганна? — отделился от группы людей Бажен и, прихрамывая, поспешил навстречу. — Что ты тут делаешь?

— Поговорить надобно, братец, — выдохнула она и резво зашагала к берегу, уводя его за собой. Этот разговор не для лишних ушей.

— Что стряслось, Ганна? — с беспокойством заглядывал он в ее лицо. — Беда какая в деревне приключилась?

— Ох, братик мой ненаглядный, не случилась еще, но змеей подколодной подползает, — заломила она худосочные руки. — Посланца сегодня видела.

— Какого еще посланца? — встревоженно подался вперед Бажен.

— От злодейского Третьяка посланец прибыл, — всхлипнула она. — Сам из себя бродяга, но все про нас уже разведал. Глаз острый у него, нехороший. До самых костей меня продрал.

— Недобрые вести, сестра, — застыло его лицо напряженной маской. — Он сказал, чего хочет?

— Просился пожить, — пожала плечами Ганна. — Но это так, болтовня. Для отвода глаз. Не маленький, сам понимаешь. Ты же знаешь, чего хочет Третьяк.

— Где он сейчас? — с трудом разжимая зубы, спросил старейшина.

— Покажу! — с живостью схватила его за руку старушка. — Прямо сейчас надобно идти. А то, как бы поздно не было.

Бросив пару слов резчикам, чтобы не дожидались его возвращения и шли до селения сами. Бажен с потемневшим от тревоги лицом торопливо захромал следом за устремившейся вперед сестрой. Проходя мимо деревни, Бажен опустил голову, надеясь остаться незамеченным. Группа женщин, стирающих белье, удивленно разогнули натруженные спины и приветственно замахали, радуясь возвращению старейшины. Он нехотя поднял свою руку и вяло помахал в ответ. Не дело показываться на людях с омраченным невзгодами челом. Бажен постарался ускорить свой шаг, чтобы не успел никто подойти с расспросами.

Ганна убежала далеко вперед. Когда его больная нога наконец-то ступила на поляну, она уже стояла в центре и растерянно оглядывалась вокруг. Потом зачем-то подбежала к кустам и заглянула во влажный сумрак леса. Следов утреннего гостя нигде не было. Неужто привиделось ей со сна? Старушка перевела обескураженный взгляд на брата и втянула голову в узкие плечи. Тот нахмурился и задрожал ноздрями, демонстрируя первые признаки гнева. Еще раз глянув на сморщенное в виноватой гримасе лицо, он сдался и сделал над собой усилие, в очередной раз прощая свою вздорную сестру. Снова все выдумала. И он даже знает, зачем.

Устало вздохнув, Бажен опустился на землю, чтобы дать отдых ноющей ступне. Растревоженные быстрой ходьбой кости безжалостно дергало и ломило.

— Сядь, — кивнул он на взгорок рядом с собой. — Надо поговорить.

— Думаешь, брешет, сестра? — поджала она по себя костлявые икры. — Окстись, братец, зачем мне небылицы выдумывать? Какими хочешь богами могу поклясться, что был бродяга. Аккурат под теми кустиками лежал, когда я уходила.

— А куда же он тогда подевался, коли ждать обещался? — посмотрели на нее строгие глаза.

— Не знаю, братец, — вздохнула Ганна, пожимая плечами. — Все осмотрела, а ни единого следа в округе не видать. Как сквозь землю провалился.

— Сдается мне, сестра, что снова ты свои игры затеяла, — прищурились голубые глаза.

— О каких играх ты говоришь, Бажен? — возмущенно всплеснула она руками. — Не хуже меня знаешь, что рано или поздно он придет. Какой выбор тогда останется? Выдать или вместе сгореть?

— Держи беду за закрытыми воротами, — сердито пробормотал Бажен. — Зачем на порог кличешь? Хоть ты и моя сестра, а все сложнее мне тебя понять. Чего ты добиться хочешь? Чтобы я Богдану с малыми детьми из деревни погнал?

— Если ты этого не сделаешь, — холодно сказала она. — Тогда народ рано или поздно взбунтуется и тебя вместе с Некрасовыми последышами на вилы подымет.

— Последний раз тебя предупреждаю, — грозно сдвинулись мохнатые брови. — Уймись. А коли не уймешься, тогда я тебя на подводе до одной из дочерей отправлю. Там свои козни строить будешь.

— Чужая дочь тебе дороже родной сестры, выходит? — взвизгнула, вскакивая на ноги, старая Ганна. — Не думала я, что ты так быстро забудешь завет нашего батюшки. И тебя, видно, околдовала болотная ведьма.

— Почему ты ее так не любишь? — смягчил свой тон Бажен. — Дурного слова она в твою сторону не сказала, а ты на нее с самого первого дня ополчилась. А ведь она мать внука моего.

— Это не внук твой, — буркнула насупившаяся Ганна, снова усаживаясь рядом. — Такой же, как и мамаша, болотный выродок. Доброта отцовского сердца ослепила твои глаза. Не хочешь видеть того, что происходит. А я зорко за их племенем слежу. Все примечаю, что промеж ними неладное творится.

— О чем ты говоришь? — устало вздохнул Бажен.

— Не видишь разве, что они каждый день в Гнилой Овраг ходят? — прищурила она глаза. — А ведомо ли тебе зачем они туда ходят?

— Известное дело, — кивнул он. — Травы собирают лечебные. В их роду издавна все травницы знатные и по всей округе уважаемые.

— Богдана совсем нам чужая стала, — наклонившись к его уху, быстро зашептала Ганна. — Все больше своей кучкой ходят. По сторонам зелеными глазищами зыркают и шепчутся о чем-то постоянно, а вот, что говорят не разберешь. Видать, на своем, на ведьминском языке между собой общаются.

— Ох, Ганна, — снисходительно улыбнулся Бажен, — Доведешь ты однажды себя до беды, ежели не угомонишься. Хватит уже всякие небылицы выдумывать и напраслину на добрую женщину возводить.

— Не веришь, значит? — прищурилась Ганна.

— Нет, — твердо сказал он. — И другим не позволю.

Старушка обидчиво дернула острым подбородком и отвернулась в сторону. Не желает она больше с ним разговаривать, коли глух ее братец к голосу здравого смысла. Она найдет путь к людским сердцам и не выйдет у него встать на ее пути.

Бажен, морщась от боли, поднялся сначала на колено, а потом ухватился за свисающую ветку и потянул свое жилистое тело вверх. Ганна сидела, демонстративно отвернувшись и не желая, как обычно, прийти на помощь.

— До деревни пошел я, — бросил он короткий взгляд на нахохлившуюся сестру. —Ты со мной?

— Иди к ведьме этой, коли она дороже сестры тебе стала, — буркнула старая Ганна. — Моих слов ты все равно слышать не желаешь.

— Сиди тогда здесь, коли так, — сердито нахмурился Бажен. — Может, еще чего привидится. Однако меня больше по таким пустякам не беспокой. И без твоей блажи тревог хватает.

Старая Ганна ничего не ответила. Словно забыв о его присутствии, она снова забегала по полянке в поисках посторонних следов. Не мог же ей привидеться утренний гость. Хоть какой-то след, а должен после него остаться. Может, одежды клок за ветки зацепился или след за кустами во влажной земле отпечатался? Сейчас она все хорошо осмотрит, а потом покажет этому олуху, что напрасно не прислушался он к словам мудрой сестры. Что же она зря столько зим пережила, чтобы ее собственный брат ни во что ни ставил?

Неприязнь, испытываемая к Богдане, уже слишком глубоко укоренилась в ее душе. Никаким кайлом не выкорчевать. Весь смысл ее старой, мало кому интересной жизни теперь сосредоточился в том, чтобы найти способ изгнать чужую из своей семьи. Если она найдет убедительные доказательства, тогда может и у Данко и его новых друзей наконец-то откроются глаза. Девок Некрасовых завезут подальше в северную трясину, а себе найдут других жен. Не чета этим бабищам с лапами, как у болотных жаб.

Глава 26

Длинные пряди бородатого мха касались ее плеч, заставляя вздрагивать от испуга. Его нити струились в холодном утреннем воздухе, без спроса трогая ее порозовевшие щеки и цепляясь за височные кольца. Куда ведет ее колдун? Почему она должна ему верить? Что, если впереди ее все равно ожидает смерть? Лучше бы ей остаться в своей темнице, а не ломать ноги, иной раз по колено тонущие в истлевшем от времени буреломе.

Слабый вскрик позади прервал ее мысли, призывая оглянуться. Старушка, выбивающаяся из сил, вконец ослабела и угодила ногой в едва прикрытую валежником яму.

— Брось меня, — слабым голосом посоветовала она кинувшемуся на помощь Некрасу. — Девицу спасай! Я свое уже отжила.

— Не выдумывай, бабунечка, — подбежала к ней побледневшая девушка. — Я без тебя никуда не пойду. Вместе здесь и помрем.

— Никто не помрет, — проворчал ведьмак, помогая Владе выбраться из западни. — Сейчас передохнем чуток и дальше. Нельзя задерживаться. Может и погоня уже по нашему следу несется. Уж слишком медленно идем. Поспешать надобно.

— Не могу, милок, шибче идти, — беспомощно всхлипнула старушка. — Еле ноги волоку. Не видишь разве?

— Ничего, старая, — широко улыбнулся Некрас. — Знаю, чем твоей беде помочь.

— Кабы ты меня в молодую девицу превратил, — хихикнула старушка, — тогда бы вперед всех побежала бы. А нынче какой с меня спрос? Того гляди, все кости по дороге вывалятся, как просо из худого мешка.

— Тебя в девицу не могу обратить, — усмехнулся ведьмак, — а вот самому придется добрым молодцем перед вами предстать. Иначе не успеть нам.

Славяна удивленно ойкнула и попятилась назад. Прямо на ее глазах морщины сползали с покрытого пергаментной кожей лица, а плечи раздавались вширь, обретая юношескую мощь. Вокруг помолодевших скул закудрявились волны густых волос, сменяя редкие седые пряди. Крепкие мускулистые ноги уверенно стояли на земле, а руки уже подхватили старушку, закидывая ее на плечо.

— Чего смотришь, красавица? — сверкнули изумрудами помолодевшие глаза. — Али не признаешь старого ведьмака?

— Ты, дядечка, и правда колдун! — ахнула девушка и зарделась от смущения.

— Есть маленько, — кивнул ведьмак, — но разговоры потом говорить будем, а сейчас поторапливаться надобно. Я впереди пойду, а ты за мной. След в след, разумеешь? Скоро первая полоса топей начнется. Там во все глаза гляди, чтобы с тропы не сойти. Поняла меня?

— Поняла, дядечка, — кивнула, ошеломленная его преображением, Славяна. — Все как сказал, так и сделаю.

Длинные серебристые нити бородатого мха снова тронули ее шею, но девушка словно не заметила прикосновения. Ее глаза были прикованы к широкой спине шагающего впереди мужчины, а все остальное перестало существовать.

За несколько верст позади, которые уже успели пройти этим утром беглецы, на берег ручья, заблудившегося в дремучем ельнике, вышли трое. Видно было, что уже очень давно эти людишки не знали покоя мирной жизни. Обветренные худые лица с заострившимися от недоедания скулами. Нечистая кожа, покрытая уродливыми шрамами и сто лет нечёсаные бороды. Одетые в рванье, едва прикрывающие жилистые, как у гончих, тела. Но самом странным в приближающейся к брошенному острогу троице было выражение их запавших глаз. Мертвый холодный взгляд внимательно обшарил пространство перед воротами. Неподвижные лица переглянулись друг с другом, и бродяги дружно шагнули к полуоткрытой калитке. Старший подошел к покрытой мшаником крыше и спустился на пару ступенек вниз, чтобы заглянуть в полутьму низенького жилища. Там было пусто. На лежанке уже успела остыть неубранная с ночи постель. На покрытом мшистым ковром полу валялись брошенные мешки с припасами и посудой.

— Давно ушли? — кивнул на постель кривоглазый Авдей.

— Не похоже, — принюхиваясь к запаху необжитого жилья, пробормотал Варлам, который был в группе за старшего.

— Перекусить бы не мешало, — спрыгнул вниз Тишило. — Уже вторые сутки не жрамши идем.

— Верно говоришь, — поддержал его вожак. — Тащи мешки на свет. Посмотрим, чем красавиц в деревне у Третьяка потчуют.

— Не успеют уйти? — почесал вшивую голову Авдей.

— Не должны, — глянул Варлам на синеющее между верхушками елей небо. — У ведьмака на руках старушка. Если не бросит, она поможет их задержать.

— Тоже верно, — присел на землю Авдей, развязывая мешок. — Знать бы, в какую сторону подались.

— Скоро узнаем, — усмехнулся мертвыми глазами Варлам. — Ай да ведьмак! Провел меня, как младенца! Придется наказать…

Он прошелся на миниатюрной деревеньке, осматривая высокий частокол и две землянки, сиротливо томившиеся в центре. Бросил взгляд на распотрошённые мешки с припасами и пнул заготовленную людьми Третьяка поленицу.

— Быстро варево какое-нибудь сварганьте и в дорогу, — кивнула лохматая голова на дрова. — Я пойду осмотрюсь. Надобно понять, в какую сторону старый хрыч девицу увел. Думается мне, что в деревню к отцу. Однако Некрас не одну зиму прожил, может и другим путем пойти.

Тишило засуетился у дровяника, выбирая поленья посуше. Авдей, привычно прижмуривая окосевший глаз, торопливо побежал к ручью, чтобы набрать воды в пузатый глиняный горшок. В животе громко урчало, напоминая о мучившем человеческое тело голоде.

Варлам гончим псом побежал вдоль сверкающего на солнце ручья в поисках следа. Потом бросился назад к шалашу и порылся в брошенных хозяином пожитках. Что, ежели не ушли они? Может, вернутся еще? Верно, надобность какая была — отлучиться?

Иронично хмыкнув в ответ на свои вполне человеческие мысли, Варлам выпустил из рук мешок с рухлядью и вылез наружу. За добром они еще воротятся. Припас какой-никакой всегда нужен, а меха лучше будет обменять на монеты. Прикупить из одежды что-нибудь. Совсем его люди поистаскались, пока по лесам от дружинников бегали. Да и Третьяк скуповат на отплату за то, что других бродяг в его леса не пускают. Хотя не гонит из ельника и на том спасибо. А вот брошенную Некрасом пушнину они к своим рукам приберут, конечно. Не пропадать же добру. Кистенями надо бы разжиться. Когда имеется в руках кистень, тогда нипочем с голоду не пропадешь.

Острый взгляд скользил по влажной после последних дождей земле, подмечая малейшие следы. В этом месте много ног ходило. Разных следов намешано. Треба подальше от лагеря отойти и отдельные стежки шагов искать. Люди Третьяка поблизости все истоптали. Почва плотная теперь и свежий след нелегко от старого отличить. Пригнув голову, Варлам цеплялся глазами за каждую мелочь или отпечаток, прочесывая лес полукругом. Нет смысла смотреть к югу. Они не пойдут в ту сторону, куда увел своих людей Третьяк. Деревня девушки лежит к юго-западу, но еле заметный след вьется на север. Почему? Зачем ведьмаку идти на север? На болота?

Неожиданная догадка озарила горбоносое лицо внезапным пониманием. Конечно! Ведьмак решил спрятать девушку у своих. Так, чтобы наверняка. А для Третьяка сплетет какую-нибудь затейливую басню. Ох и хитер Некрас. Всех одним махом решил вокруг пальца обвести.

Зубы бродяги злобно клацнули, а лицо исказилось гневной гримасой. В лохматой голове понеслись быстрые, как молнии, мысли: «Решил ты потягаться с могущественными силами, несчастный недочеловечишка? Ну что же, придется заплатить. Тебя предупреждали, что всему есть своя цена. Посмотрим, как ты взвоешь, когда настанет твое время платить по счетам!»

Варлам с силой пнул еловый пень и взвыл от боли в ушибленном пальце. Ругая себя за глупость, он поспешил обратно в лагерь, чтобы обсудить догадки со своими спутниками.

Некрас, тяжело дыша, опустил свою ношу на песчаный взгорок и опустился рядом. Влада привалилась к его плечу, обессилившая от долгой дороги. Славяна стояла рядом, не решаясь присесть. Казалось ей, что ежели присядет, тогда не сможет снова подняться на дрожавшие от усталости ноги.

— Недолго уже осталось, — протянул ведьмак руку вперед, указывая на шелестящую впереди березовую рощу. — Там мой дом.

— Ты ведешь нас к себе домой? — изумленно спросила девушка, решившись все-таки присесть на соседний пригорок. — А если Третьяк найдет нас?

— Нет такого человека, который без приглашения смог бы проникнуть в места, где живет мой род, — усмехнулся Некрас. — Я сейчас провожу вас до своего дома. Передохну немного и на рассвете отправлюсь обратно.

— Ты оставишь нас одних? — испуганно затрепетали длинные ресницы. — Я боюсь.

— Тебе нечего бояться, — ласково улыбнулся Некрас. — Ты в безопасности. Бабушка с тобой. Да и родичам своим наказ дам, чтобы за вами присмотрели.

— Не бойся, девонька, — подала свой голос старая Влада. — Я в обиду тебя не дам. Вот только оклемаюсь немного, и заживем с тобой лучше прежнего. Из самых зубов смерти, почитай, спас нас этот добрый человек.

— Давайте последние несколько шажочков сделаем и на мягкой постели отдохнем, — поднялся на ноги Некрас. Порывшись в своем мешке, протянул им туесок. — По глоточку выпейте. Это питье, словно ключ откроет дверь в мой дом. Иначе не войти.

Влада храбро отхлебнула из туеска и протянула его девушке:

— Пей, девонька. Все едино, хуже для нас уже не будет. Доверили мы наши судьбы в руки колдуна. А таперича вроде как до конца эту дорогу пройти надобно.

Славяна зажмурила глаза и сглотнула горьковатую, пахнущую клюквой жидкость. В ушах зашумело. Застонал в округе вековой лес. Один мир, накладываясь на другой, смешал свою почву и плоть воедино. Березовая роща приветливо зазвенела весенними сережками, приглашая войти на порог.

Наполняя вены невиданной энергией, волна за волной прибывали силы, заставляя забыть об усталости. Словно и не было многочасового перехода по заваленной буреломом чащобе. Засияли внутренним светом голубые глаза и, серебряными колокольчиками зазвенел, рассыпаясь по роще, радостный девичий смех. Влада тоже будто немного помолодела, улыбчиво светлея посвежевшим лицом. Удивленно оглядываясь вокруг, она смотрела, как по песчаной земле ползут первые ниточки изумрудного мха, оплетая пригорок нежной зеленью. Хлюпнула рядом, вскрываясь, первая криница. А следом за ней засияла солнце неподвижной свинцовой каплей ее сестра.

— Что же это я? — спохватился Некрас, снова ныряя с головой в свой бездонный мешок. Вытянув с самого дня мешочек, он щедро посыпал головы своих спутниц и растер их руки.

— Что это? — принюхалась к своей руке Славяна.

— Чтобы сторожа не учуяли ваш запах, — пояснил ведьмак, тщательно завязывая мешочек. — Чужие вы для болотных земель. Но это попервой. Опосля пропитаетесь нашим духом основательно и не отличить от ведунов будет.

— А если не примут нас твои родичи? — вдруг испугалась девушка. — Ты же знаешь, как люди не любят чужаков.

— Мы не люди, — усмехнулся ведьмак. — Да и не смогут они вас не принять. Это вроде как на смерть вас назад отправлять. Не звери, чай. Поначалу могут сторониться, а потом привыкнут. Меня же приняли.

— Ты чего же это своих гостей в дверях держишь? — раздался знакомый, слегка насмешливый голос. Из-за берез вышла румяная женщина с ярко-зелеными глазами.

— Ванда, — поспешил к ней засиявший Некрас. — Ты прости, что не предупредил тебя. Смертная опасность грозила этой неповинной ни в чем юной душе. Я не мог оставить ее в беде.

— Все уже известно мне о делах твоих в мире людей, — сжала она протянутые навстречу руки. — Мы видели вас зеркале. Переживали и надеялись, что успеете уйти от погони. Веди своих гостей в дом. Негоже заставлять притомившихся путниц ждать.

— Знаете ли вы имя своего спасителя? — внимательно глянула ведунья на озадаченные лица. Славяна растерянно глянула на старую Владу и отрицательно мотнула головой.

— Некрас, — коротко сказал ведьмак. — Меня зовут Некрас.

Глава 27

Над лагерем плыла сизая дымка. Некрас замедлил шаг, настороженно втягивая ноздрями едва слышный запах костра. Третьяк? Он вернулся? Не терпится посмотреть на дело своих рук? Или, может, показалось и не дым это вовсе?

Ведьмак покрепче прижал к себе свой дорожный мешок. Неизвестно еще, с чем придется столкнуться. Если бы не тючок с пушниной, оставленный в шалаше, он бы пошел другой дорогой. Но в человеческом мире ему хоть и нечасто, но требуются средства для оплаты. А впереди лежит дальняя дорога на северо-восток. Туда, по слухам, ушли люди Бажена Хромого. Там он надеется отыскать остатки своего рода. Не опоздать бы.

Крадучись, он бесшумной тенью скользнул к своему шалашу и заглянул за полотно полога. Пусто. Ни припасов, ни мешка с мехами. Бродяги? Третьяк говорил что-то о нечистых на руку людишках.

Снаружи хрустнул валежник. Чья-то не очень осторожная нога выдала своего хозяина. Пятясь к выходу, ведьмак стал осторожно выбираться из шалаша. Его тело медленно распрямилось, стараясь не делать резких движений. Мягким движением дикого зверя, ведьмак обернулся, готовый отразить внезапную атаку.

В нескольких шагах от него стоял обросший бродяга в рваной свите поверх голого тела. Глаза его смотрели на старца с холодной насмешкой.

— Потерял чего, старче? — показал он свои гнилые зубы.

— Может, и потерял, — пробормотал ведьмак. — Только не твоего ума это дело.

— Как знать, — уселся на трухлявое бревно Варлам. — Сдается, что как раз таки и моего.

— Кто ты таков и что делаешь в землях Третьяка? — попытался припугнуть его Некрас.

— Третьяк, да пошлют ему всемогущие боги долгие лета, наш защитник и покровитель, — ухмыльнулся Варлам. — А вот ты кто таков, чтобы девицу, Третьяком темным духам обещанную, без спросу в чужие земли уводить?

— Что ты можешь знать об этом, бродяга? — высокомерно задрал подбородок Некрас. — Не тебе тягаться со мной, облеченным колдовской силой и разговаривающим с духами тьмы.

— Не узнал, выходит? — сплюнул Варлам вязкую слюну. — Хотя, обличьем сейчас неказист, спорить не буду.

— Кто ты? — подался вперед ведьмак, различая смутно знакомые нотки в хриплом голосе бродяги.

— Это же я, — блеснули желтоватым отблеском карие глаза. — Твой самый близкий друг, которому ты обещал девицу, да не удержался и в свое логово уволок.

— Врешь! — замотал головой ведьмак, чувствуя полную беспомощность. Теперь ему точно наступил конец. Не простит демон своеволия.

— Ты должен вернуть нам девицу, — холодно уставились на него глаза темного духа. — Ты не в своих землях. Здесь нет от нас защиты.

— Я не могу, — пробурчал себе под нос ведьмак. — Она не из племени Третьяка. Я согласился тебе помогать, только, если девушка будет родом из семьи, обидевшей мою родню.

— Ты знал, что Славяна из чужого рода, — по волчьи ощерился Варлам. — Почему сразу не отверг ее? В какие игры ты пытаешься играть с нами, ведьмак?

— Это вышло случайно, — не глядя в глаза духа, пробормотал Некрас. — В следующем году все будет иначе.

— Мы ждем выполнения договора много лет и зим, — процедил Варлам. — Наше терпение не бесконечно.

— Дай мне еще один год, — опустив голову, глухо пробормотал ведьмак.

— Ну что ж, хорошо, — кивнул бродяга. — Однако твоя ошибка будет иметь свою цену. Совсем скоро ты узнаешь, чем тебе придется заплатить за свою доброту.

— Я иду в селение Третьяка, — осмелился поднять глаза Некрас. — Я расскажу ему о том, что девушка должна быть из его рода. Он подготовит одну из своих на следующий год.

— Хорошо, — кивнуло ему неподвижное лицо. — Твои меха в землянке. Можешь забрать.

Некрас, растерявший всю свою уверенность, плелся по проторенной дороге, ведущей в селение Третьяка. На плече у него болтался мешок с мехами. А на душе поселилась тоска. Он так надеялся, что темные не разгадают его души. Но они читали его, как открытую книгу. А что, если догадались, куда он на самом деле идет? Да, он собирается заглянуть в деревню Третьяка, но это всего лишь промежуточный пункт на его пути. Одна только надежда, что не вмешаются духи в личное дело с обидчиком его рода.

К закату второго дня, утомленный ведьмак наконец-то добрался до селения, дымившееся дымками вечерних костров. Он не стал заходить в гостеприимно распахнутую калитку, а уселся у шалаша, в котором провел так много дней этой весны. Пожалуй, придется задержаться тут ненадолго. Надо бы испортить еще одно поле с посевами в знак того, что духи не шутят. Тогда Третьяк воспримет его слова серьезнее.

Последние обитатели стекались в деревню, с любопытством оглядываясь на ведьмака. Вроде, как и не ждал его никто так скоро. Неужели духи уже забрали подготовленную для них жертву? Выглянула из калитки Гостята, но сдержала свой порыв и, кусая полные губы, вернулась в дом к своим дочерям. На душе у нее бушевала буря. Сумела ли бежать бедняжка? Или сгубили юную жизнь проклятые демоны?

Главного посетителя оставалось ждать недолго. Скоро в воротах показался взъерошенный Третьяк и скорыми размашистыми шагами направился к разводящему костер ведьмаку. Некрас притворился, что не заметил самозванного старейшину, подбирая с земли мелкие щепочки.

— Ты рано, старче, — вместо приветствия сказал Третьяк. — Неужто уже забрали свою дань темные духи?

— Не по нраву им пришлось твое подношение, — как можно спокойнее ответил ведьмак и надул щеки, раздувая огонек из тлеющих соломинок.

— Как же это? — нахмурился Третьяк. — Где она? Почему ты не привел ее обратно.

— Я ей не сторож, — сухо ответил Некрас. — Я проводник. Она осталась там, куда ты ее привез. Была там, когда я уходил. Что с ней опосля случилось, я не ведаю. Может, убежала, а может, в трясине утопла.

— Ты должен был привести ее обратно, — грозно сжимая кулаки, навис над ним Третьяк.

— Ты что-то путаешь, — поднялся на ноги старик и позволил своей истиной мощи на минутку выглянуть из-под морщинистого обличья. Фигура его раздалась вширь и высоту, обрастая мощью молодости. Теперь уже он нависал над Третьяком и буравил его гневным взглядом стальных глаз.

Сын Метелицы отступил в сторону, на секунду устрашившись перемены, произошедшей с колдуном. Пожалуй, ему стоит быть поосторожнее со стариком. Все же тот в ладу с темными силами. Кто знает, какой еще вред могут принести они в его дом.

— Темные духи разгневаны, — сказал Некрас. — Ты подсунул им дочь другого рода. А ведь именно твое семейство должно заплатить назначенную цену. Не оплошай в следующую весну.

— Что же ты мне сразу не сказал? — сердито воскликнул Третьяк. — Разве бы я не нашел вдовушку с юными дочерями?

— Не все мне было ведомо, а догадываться не обучен, — хмуро ответил ведьмак, снова усаживаясь у костра. — Иди покуда. Мне нужно отдохнуть.

— Может, припас какой тебе надобен? — натягивая на грубое лицо приветливую улыбку, спросил Третьяк.

— Гостяту пришли с крынкой молока. А более мне ничего не нужно, — утомленно ответил ведьмак, мечтая о чашке дымящегося напитка.

Темные тени становились все гуще, укрывая землю сизым покрывалом сумерек. Гостята все не появлялась. Забыли они про него, что ли? Ведьмак поднялся на ноги и спустился вниз, к реке, чтобы ополоснуть вспотевшее дорогой лицо. Придется ложиться спать без ужина. Не впервой. Переживет.

Поднимаясь на высокий берег, он заметил дородную женскую фигуру, испуганно замершую у затухающего костра. Гостята молча тянула в его сторону кувшин с молоком, застыв деревянным истуканом.

— Ты чего такая неприветливая? — усмехнулся Некрас. — Вроде не обижал тебя никогда.

— Возьми вот, — ткнула она в его руки холодный сосуд.

— Благодарствую, — принял он кувшин и втянул трепещущими ноздрями запах свежего молока.

Гостята мялась у костра, не торопясь уходить, но и не решаясь спросить. Он знал, что тревожит ее душу, поэтому не стал тянуть.

— Она жива, — тихо сказал ведьмак. — Я спрятал ее в безопасном месте.

— Ты? — изумленно расширились ее глаза.

— Да, — кивнул Некрас, — но ты должна сохранить это в тайне.

— Что же теперь будет? — радость на ее лицее сменилась тревогой. — Приходил Третьяк. Он так посмотрел на моих дочерей. Дурной у него был взгляд. Пообещай мне, что они в безопасности, колдун.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы твои дочери не пострадали, — хмуро кивнул Некрас. — Впереди еще целый год. Молись за меня, чтобы я успел выполнить задуманное.

— День и ночь я буду молиться за тебя! — кинулась перед ним на колени Гостята. — Токмо помоги мне сберечь дочерей от Третьяка. Почему невинные дети должны платить за грехи этого кровопийцы? Где справедливость, колдун?

— Нет справедливости ни в этом мире, ни в потустороннем, — грустно усмехнулся ведьмак. — Всем нам предначертаны страдания. И свою чашу каждому придется испить до дна.

В эту ночь ему было трудно уснуть. Даже сытный ужин из двух чашек молока с травами не мог успокоить его усталое тело. Ноги хотели идти вперед. Туда, на север, где на границе болот притулилась крохотная деревенька. У него в запасе целый год, чтобы спасти свою семью. И тогда он будет свободен. Угрозы темных духов превратятся в прах. Третьяку он объявит, что темным духам больше не нужна человеческая жертва. Хватит и пары быков. Гостята и ее дочки будут в безопасности.

Успокоенный своим решением, ведьмак провалился в глубокий сон, больше похожий на беспамятство А когда открыл глаза, в щель полога уже врывались лучи утреннего солнца. Жмурясь спросонья, ведьмак выглянул наружу и мысленно застонал: «Проспал. Всех утренних петухов проспал. Ведь хотел выйти на рассвете. Посевы портить сегодня недосуг. Да и ладно. Третьяк и так никуда с крючка не сорвется, а он потратил уже слишком много времени, сидя на этом берегу. Его ждет дорога на север».

Не прощаясь, уходил Некрас по обрывистому берегу. Люди провожали его настороженными взглядами и выдыхали затаившееся в груди напряжение. Никто не желал его присутствия. С его появлением этой весной в деревне поселилось предчувствие горя.

Лишь Гостята смотрела в удаляющуюся спину колдуна со смесью надежды и мольбы. Сердце согревал подаренный старцем секрет. Он заставлял светиться ее глаза и верить, что в этом мире еще осталась крошечная толика доброты и справедливости. Боги не оставят бедную вдову и ее беззащитных дочерей.

Ноги бодро шагали по краю поля, унося его хилое старческое тело все дальше от людей. Скоро уже начнется лесные дебри, и не будет нужды держать себя в образе старого человека. А если выменять коня на пушные шкурки, тогда дорога займет не больше пары седмиц. Жаль, что он не подумал попросить коня у Третьяка. Однако поздно об этом горевать. Скорее бы скрыться под сенью осин и выпустить на волю настоящего Некраса.

Всецело поглощенный волнением ведьмак так и не заметил, как бесплотной тенью увязалась за ним облаченная в лохмотья фигура. Один глаз у бродяги косил, придавая без того неприятному лицу еще более отталкивающий вид. Но это не мешало Авдею видеть все, что ему было положено видеть. Некрас окинул прощальным взглядом начинающую выметывать стебельки рожь и скрылся в лесу. Не отставая от ведьмака, вслед за ним нырнул и его преследователь.

Глава 28

Данко сидел на краю зеленеющего поля и задумчиво грыз травинку, перетирая ее крепкими зубами. Ячмень радовал сильными всходами, а истосковавшийся рот уже чувствовал вкус свежеиспеченного хлеба. Последнее от себя оторвали люди, однако засеялись хорошо. Всем семьям с достатком должно хватить до следующего урожая. Пшеничное поле выйдет поменьше, но это не беда. К следующей весне подготовят еще несколько делянок и распашут удобренную пеплом почву. Дарена через пару седмиц можно будет отправить закупиться семенами ржи и овса. Так, потихоньку, и встанут на ноги. Места эти хоть и дикие, зато спокойные — никто не потревожит.

— Любуешься, сынок? — припадая на левую ногу, подошел к нему отец.

— Погляди, батюшка, какие крепкие всходы, — улыбнулся в ответ Данко. — Мощные, как грибочки, стебли. В три раза больше обычного колос наберет.

— А коли боги смилостивятся, так и в пять раз, — кивнул отец, ласково касаясь зелени протянутой вперед ладонью. Улыбчиво посмотрел на сына. Но сквозь улыбку, словно темные пятна, проступила тревога.

— Что-то случилось, батюшка? — внимательно посмотрел на него Данко. — Отчего такой сумрачный вид?

— Ганна мутит людей. Опять, — коротко ответил отец, пряча тревожный взгляд. — Болтает, что видела бродягу. Тот посланцем Третьяка представился. Брешет, верно, но народ прислушивается.

— Отчего же я ничего не слыхал? — нахмурился Данко.

— За спиной твоей шепчутся, — тяжело вздохнул старейшина. — В открытую пока боятся речи смутные вести.

— Ты веришь ей, отец? — строго посмотрел на него сын.

— Нет. Пока собственными глазами не увижу, не поверю, — мотнул головой Бажен. — Однако, родичи твои доверчивые и Ганна давно свое поле готовит. Настраивает людей по-всякому. Поэтому появляются первые всходы. И всходы эти не хуже ячменных, а того гляди и покрепче будут. Если втемяшится какая зловредная мыслишка в глупую голову, так ее потом и кайлом не выкорчевать.

— Неужто против тебя пойдут? — встревоженно глянул на отца Данко. — Возможно ли, чтобы одна сумасшедшая старуха могла весь народ смутить?

— Против меня не пойдут, но власть моего слова не безгранична, сынок, — горько ответил старейшина. — Люди боятся. Они уже оставили один дом за спиной. Бросили все. Страдали голодом. Порвали связи с родней из окрестных селений. И теперь им некуда идти. К северу и востоку болота. На западе — Третьяк. На юге — недружелюбные к нам племена и безлесье. Отчаяние может сыграть с ними недобрую шутку. И предстанут перед твоими глазами не любящие родичи, а нелюдь лесная.

— Думаешь, пойдут на грех? — до боли сжал свои челюсти Данко.

— Ежели Ганна убедит людей, что жена твоя ведьма, могут и на костре сжечь, — мрачно предупредил Бажен.

— Ты же не допустишь этого, отец? — вскочил на ноги Данко. — Люди слушают тебя.

— Я вот, что подумал, — успокаивающим жестом усадил его на место старейшина. — Мы думали послать людей на ярмарку. Ганна уедет с ними. Старой злоязыкой женщине нет места в моем доме. Ее возьмет к себе одна из дочерей. Не станет Ганны, некому будет мутить народ и со временем все успокоится.

— А если она и в самом деле видела посланца? Что тогда? — воткнув взгляд в чернеющую между стеблями землю, спросил сын.

— Тогда я не смогу убедить людей, — коротко ответил старейшина. — Иди на капище и молись, чтобы это было неправдой.

Тихо было на капище. Майский безветренный полдень дарил мягкое тепло, обволакивая деревянных истуканов пахучими испарениями, идущими от нагретой влажной почвы. Земля пахла жизнью.

Невысокая ограда из кольев не скрывала суровые лики богов, строго взирающих на мужчину, нерешительно остановившегося у самого входа. Что он скажет им? Будет просить милости, как всегда? А что же сам? Неужто сам он не может принять решения? Разве лучше всю жизнь хорониться пугливым зайцем под защитой гнилого валежника? Почему он должен зависеть от того, что думают другие? Может, пора уже взять судьбу в свои собственные руки?

Деревянные лики таинственно поблескивали вымазанными маслом глазницами. Взор их заметно потеплел. Данко улыбнулся в ответ. Значит, поддерживают ход его мыслей. Не должен зрелый муж прятаться за спину своего престарелого отца и подвергать опасности целое селение, пытаясь спрятаться в гуще сородичей. Коли он причина надвигающейся беды, значит ему и отвечать. А теперь пора найти жену и обсудить, как им жить дальше.

Сегодня все валилось из ее рук. Богдана присела на корточки, собирая черепки разбитого горшка. Хорошо еще, что пустой уронила. Хотя, не к добру это. Чует ее сердце, что не к добру. Знает она, отчего дрожат ее пальцы. Как забродившая опара пухнет деревня слухами. Неужто никогда им не будет покоя от происков поганой ведьмы? Нельзя так говорить, а больше нет сил у нее терпеть старуху. Всю жизнь она ее заела. Хочется вырваться и улететь прочь вольной птицей. Да только куда теперь улетишь? Семья цепью приковала к этому селению. Нет больше сил, а надобно сжать покрепче зубы и терпеть дальше. Одна надежда, что может быть заберут старую Ганну к себе милостивые боги. Тогда только Богдана сможет вздохнуть полной грудью.

Солнечный луч заглянул в землянку, напоминая, что наступает время обеда. Богдана смахнула повисшие на ресницах слезинки и потянулась за другим глиняным горшком.

Разговор двух знакомых голосов у входа вызвал невольную дрожь. Глуховатый бас Данко и мелкий, противный голосок престарелой соседки. Что ей нужно от ее мужа? Опять, небось, начнет плести свою паутину.

Богдана подошла ближе к входу, старательно прислушиваясь. Но голоса уходили прочь, прячась под защитой земляных стен. Наверное, паучиха снова уволокла его к себе и будет петь свои сладкие песни.

— Проходи, соколик, — тянула его в свой дом старая Ганна. — Молочка плесну. Освежиться бы неплохо с дороги. Ишь какой вид у тебя загнанный.

— Нет, тетушка, — решительно пресек все ее попытки Данко, усаживаясь на скамью. — Говори, зачем звала, да до дому я пойду. Там накормят.

— Не желаешь, так и неволить не стану, — схватила она его руку, усаживая за стол. — Присядь-ка. Так удобнее разговор будет вести.

— Слушаю тебя, тетушка, — внимательно посмотрел он на старушку. — Какая срочность у тебя случилась?

— Дело-то непростое, племянничек, — поджала блеклые губы Ганна. — Небось, слыхал уже, о чем народ шепчется?

— А, о чем он шепчется? — напряглись его мощные плечи.

— Про жену твою слухи гадкие ползут, — сочувственно посмотрела она на его краснеющее от гнева лицо. — Я уж и так ее защищаю, и эдак. Но ты же знаешь, какими злыми бывают люди.

— А не ты ли все эти слухи распускаешь, тетушка? — упираясь кулаками в столешницу, приподнялся над столом Данко.

— Что ты! — замахала на него руками старушка. — Я всегда пыталась уберечь твою семью от дурного слова.

— Ты все врешь, — чеканя каждое слово, произнес он. — Нет у меня к тебе больше веры.

— Отрекись от нее, Данко, — умоляюще посмотрела на него Ганна. — Тем спасешь и себя, и нас, твоих родичей. Ты сделал дурной выбор, но еще не поздно все исправить. Пусть они уйдут на болота. Там этому народцу самое место. А тебе сыщем другую жену, краше прежней.

— Мне не нужна другая жена, — с шумом отодвигая скамью, пророкотал Данко. — А тебе лучше держаться подальше от моей семьи. И не ходи за мной. Я все сказал.

Богдана так и не смогла сойти со своего места и все ждала, когда же Данко вырвется из лап своей тетушки. Истомилось ее сердце. Чует, что недобрый был разговор. Тучи сгущаются на ее семьей, а руки уже готовы опуститься. Что они могут, если против них встанет весь род? Что станет с Иданом? Что станется с приемными детьми? А родственницы ее, которые бежали в эти края в поисках спасения? Мысли укладывались одна на другую тяжелой неподъёмной кучей. Руки снова мелко задрожали, угрожая уронить очередной горшок. Богдана с силой прижала глиняный сосуд к груди и села на прохладный земляной пол у основания ступенек. Прижавшись спиной к бревенчатой стене, женщина обессиленно закрыла глаза.

— Что с тобой, милая? — послышался рядом любимый голос.

— Нехорошо что-то, — прошептали помертвевшие губы. — На душе тяжесть великая лежит. Вздохнуть не могу.

— Давай я помогу тебе встать, — присел он рядом, принимая из ослабевших пальцев пузатый горшок. — Тебе прилечь надобно, а Веда сама с обедом справится.

— Ничего, — с трудом поднимаясь на ноги, сказала Богдана. — Сейчас пройдет все. А Веда пусть за мальчиками лучше присмотрит. Нельзя их одних оставлять.

— Давай тогда я помогу, — проводил он ее до лежанки. — Огонь пока разведу, а ты полежи чуток.

— Что старая Ганна сказала? — не удержалась она от вопроса.

— Из пустого в порожнее переливает, — буркнул он. — Что о ней говорить. И так известно все.

— И то верно, — кивнула Богдана, не решаясь больше трогать больное место.

— Я о другом хотел поговорить, — присел он рядом с ней на лежанку. Некоторое время помолчал и добавил. — Хотя, речь все едино о Ганне пойдет. Никуда нам от нее не деться, получается.

— Говори, милый, не томи, — придвинулась к нему ближе жена.

— Ты ведь знаешь, что она говорит, — сжимая ее ладонь в своей, начал он. — Никто не в силах ее остановить. На этот раз придумала тетушка новую пакость. Всем в деревне рассказывает, мол, видела посланца Третьяка. Люди волнуются.

— Что ты? — испуганно вскинулась Богдана. — Неужто нашел нас проклятый?

— Брешет она все, — уверенно махнул рукой Данко. — Однако, нам от этого не легче.

— Что же делать? — простонала она и зарылась лицом в постель.

— На капище сегодня ходил, — задумчиво сказал он. — Совета хотел у милостивых богов попросить. Постоял там в лесной тиши, подумал. Уходить нам надо, Богдана. Собрать твоих родных и поселиться в дальних землях. Своим умом жить, без оглядки на вздорных старух и легковерных родичей.

— Уйти? — засверкали радостью ее глаза. — Дальше на север?

— На север нельзя нам, — отрицательно мотнул он головой. — Сложно будет прокормиться, да и далеко не уйдешь. И так почти на границе непроходимой топи осели. Единственная дорога для нас — на юг.

— На юг? Как на юг? — беспокойно засуетилась на своей лежанке Богдана. — Нельзя нам далеко от болот уходить. На юге много врагов. Безлесье. Пропадем мы там, Данко.

— Да чего же ты боишься, глупая, — прижимая к себе жену, прошептал он и спрятал свое лицо в душистых волосах. — Я буду рядом. Дарен и Милан с нами уйдут. Дубыня проводит, поможет освоиться на новом месте.

— Нельзя нам на юг, Данко, — вцепилась в его рубаху Богдана. — Ты не понимаешь. Мы должны жить рядом с болотами. Почему ты не слышишь меня?

— Не узнаю я тебя, Богдана, — нахмурился мужчина. — Обычно уступчивая такая, а тут упрямишься. Я муж твой и будет, как я сказал. Нету нам ходу ни на север, ни на восток. А на западе Третьяк засел со своей дружиной. Остается одна дорога. В южные земли. А там уж будем молить богов уберечь нашу семью от беды и разрухи.

— Ты муж, — болванчиком качнулась ее красивая голова. — И тебе решать. Прости неразумную, что стала спорить с тобой. Коли скажешь собираться, так сразу и начну.

— Не говори так, Богдана, — с отчаянием заглянул он в ее бледное лицо. — Я же по-хорошему хотел все обговорить. Объяснить все как есть, ничего не скрывая. Почему ты сердишься?

— Я не сержусь, — печально посмотрели на него серые глаза. — Я лишь сказала, что нам нельзя на юг. Но ты не хочешь меня услышать.

Глава 29

Негромкий переливчатый свист заставил ее вздрогнуть и настороженно обернуться. Вроде, как и не положено никому быть в этой части леса? Да и нет у них никого в селении, кто бы умел так мудрено свистеть. Блеклые голубые глаза слезились. Мутно все вокруг. Совсем плохо стала видеть в последние дни старая Ганна. Кто бы это ни был, а пусть сам подойдет поближе. Явит себя на свет майского полдня.

В зарослях терновника что-то зашебуршилось и затрещало, словно к полянке ломился какой-то зверь. Ганна испуганно замерла, присматриваясь к месту, откуда шел беспокоящий ее шум. Раздвигая непослушные колючие ветки, из кустов показалась оборванная фигура давешнего бродяги.

— Не боишься одна гулять, бабушка? — ухмыльнулся кривозубый рот.

— А чего мне бояться, — поджала губы Ганна. — Селение неподалеку, да и мужиков наших в лесах полно. Токмо разок крикнуть, и все мигом сбегутся.

— Тоже верно говоришь, — кивнул Вавила. — Долго момента выжидал, чтобы с тобой поговорить.

— А чего же ты, Вавила, в деревню не шел? — заморгала она слезящимися глазами и промокнула их рукавом рубахи, чтобы лучше разглядеть своего собеседника. — Там меня каждая собака знает. Не пришлось бы в кустах, как татю лесному, караулить.

— Сама же говоришь, что мужиков полно, — мотнул он лохматой головой в сторону деревни. — А мне им на глаза показываться не резон. Снесут топором голову с плеч, и делу моему конец.

— Вот, значит, почему я тебя в прошлый раз не сыскала, когда брата своего привела, — догадалась Ганна. — А зря ты со мной так. Теперь и брат на меня косо глядит, и племянник дорогой. Своя змея ему дороже родной тетки оказалась.

— Род у Богданы уж больно извертливый, — сочувственно покачал головой Вавила. — Коли в душе у кого такая угнездилась, так не выцарапать. А за укрывательство всем платить придется. Третьяк-то не простит вашей вины.

— А что же мне делать? — всплеснула руками старушка. — Бажен слушать не желает. Данко уже прямо грозиться начал. Научи, коли ты такой разумный.

— Раз не выходит с ними по прямому, — подошел ближе бродяга и понизил голос. — Тогда ты по кривой дороге иди. Вот тебе снадобье. Помажь ноздри у коров, они доиться и перестанут. Всем, кроме тех, что Некрасовым выродкам принадлежат. А соседкам своим так и скажи, что все это происки болотной ведьмы. Мол, из вымени ее коров теперь молока впятеро больше бежит. Народ у вас голодный. Такого преступления никому не простят. А ежели поднимется люд, тогда никакой старейшина не сможет его остановить.

— Мудрая у тебя голова, — расплылась в улыбке старая Ганна. — Деревня-то у нас и так недовольством бурлит, а коли такое случится, тогда крышку на этом горшке никому удержать не удастся.

Схватив с протянутой ладони крошечный сосуд, закупоренный воском, Ганна воровато оглянулась по сторонам и сунула в мешочек, пришитый к поясу. Махнув на прощание ухмыляющемуся бродяге, старушка заторопилась назад в селение.

Прошмыгнув мимо выходящих из ворот Бажена и его сына, она, не поднимая глаз, сгорбленной фигуркой метнулась в сторону своей землянки.

— Откуда это тетушка такая взъерошенная? — проводил ее взглядом Данко.

— В последнее время все чаще одна бродит, — пожал плечами Бажен. — Надоела женщинам старыми баснями, вот теперь ходит промеж дубов, да новые придумывает.

— Не угомонится никак? — вздохнул Данко.

— Такую только могила угомонит, — обреченно махнул рукой старейшина.

— Я вот что хотел сказать тебе, отец, — начал свой разговор Данко, как только отошли они от селения подальше. Так, чтобы не достигли его слова постороннего уха. — Ходил на капище, думал много. С богами совет держал. В тот день решил я, что лучше увести мне свою семью и женину родню подальше из этих мест. Не будет нам тут покоя. Да и Третьяк рано или поздно до деревни доберется. А ежели слух пустить верный, что отделились мы, тогда по нашим следам рыскать начнет, а вас в покое оставит. А я уж постараюсь, чтобы наши следы не по зубам ему были.

— Это тяжелая моему сердцу мысль, — вздохнул отец, — но вижу зерно истины. Только куда вам идти? Где от бесовских происков Третьяка укрыться?

— На юг думаю податься, — погрустнел лицом Данко.

— Наши никогда не уходили на юг, сынок, — остановился Бажен, с тревогой оглядывая крепкую фигуру сына. — Не всегда получалось ладить нам с родовыми селениями полян. Разумное ли это решение?

— Не знаю, отец, — опустил голову Данко, — однако другого у меня нет.

— Ну что же, — коснулся его плеча старейшина. — Всем, чем могу, обязательно помогу. Запас мехов и деньгу серебряную, что на черный день припасена, тебе передам. Закупите семян для посева, да и провиантом на зиму разживетесь.

— Благодарствую, отец, — грустно улыбнулся Данко. — Только вот еще какая беда у меня. Богдана наотрез отказывается на юг ехать. А неволить ее не хочу. Решил дать ей несколько ден, чтобы одумалась. Не дело с черным челом в дальнюю дорогу отправляться.

— Неудивительно это, — тихо сказал отец. — Всю жизнь она провела в густых лесах, а ты хочешь увести ее на равнину.

— Я хочу спасти ее жизнь, — огоньками гнева вспыхнули его глаза. — Разве ты не чуешь, как сгущаются над нашей головой грозовые тучи?

— Чую, сынок, очень хорошо чую, — вздохнул Бажен. — Оттого и не отговариваю тебя, хоть и болит мое сердце. Разве мог я подумать, что придет время и для тебя пробивать свою собственную дорогу.

— Ты сделал все, что смог, — шагнул он к отцу и обнял за поникшие плечи. — Я должен был уйти еще тогда. Вы бы остались в родных местах.

— Не дал бы нам покоя Третьяк, — помотал головой старейшина. — Здесь, в северной глуши, нам спокойнее будет. А уляжется все, так вернуться никогда не поздно. К тому времени старые поля зарастут и снова обретут плодородие.

— Как только устроимся мы на новом месте, я сразу постараюсь прислать тебе весточку, — пообещал Данко. — За нас будь спокоен. Не один еду в дальний путь. Дарен и Милан со мной. Да и Дубыня поможет. А там, глядишь, и жену свою привезет. Сдружились мы с ним шибко.

— Дубыня — бывалый человек, — одобрительно кивнул Бажен. — Хорошо бы, коли с вами поселится. И мне спокойнее будет.

Возвращаясь в селение, они снова столкнулись с Ганной, которая неторопливо направлялась в сторону луга, где паслись коровы. На ее тонких увядших губах бродила неясная улыбка.

— Все гуляешь? — приветливо спросил Бажен. Сестра в последнее время вела себя поспокойнее, и ссориться больше не хотелось.

— Решила на пеструшек наших полюбоваться, — улыбчиво сморщила она тонкие губы. — Спасительницы наши. Кабы не они, сидеть нам страшным голодом до первого урожая.

— Без скотины в наше время не проживешь, — согласился он, радуясь, что сестра не держит на него зла за резкие слова. Старейшина любил все свои дела решать миром. А ежели случалось поссориться с кем, тогда тяжело и долго страдал.

Данко тоже старался смотреть приветливо, но обида еще не успела хорошо отлежаться в его душе, поэтому улыбки для тетушки не нашлось. Да и не до пустопорожних разговоров ему сейчас. Нужно было спешить до дома и еще раз обсудить все с Богданой. Может, отмякла уже? Привыкла к мысли о скором отъезде?

Надежда на перемену настроения испарилась сразу, как только он увидел бледное, напряженное лицо жены. Она шла по извилистой тропке, высоко подняв голову и неестественно ровно расправив плечи. Шла так, будто не касались ее кривые взгляды соседок, скользившие по высокой фигуре. Гордой княгиней плыла по деревне, заставляя шумных ребятишек отбегать в сторону, уступая дорогу.

— Богдана, постой, — сделал он шаг навстречу. — Пойдем в дом. Разговор есть неотложный.

— До сестры я иду, — не глядя в его глаза, сказала она.

— Ничего. Твоя сестра подождет, — взял ее руку Данко и повел было назад.

— В доме дети спят, — Богдана продолжала смотреть в сторону, еще не в силах простить мужа за то, что был глух и слеп к ее словам.

— Тогда на капище тебя отведу, — не отпуская руки, тихо сказал Данко. — Может, боги сумеют тебя вразумить.

Ветер трогал развесистые дубовые кроны и срывал пыльцу с невзрачных мелких цветков. Повсюду зарождалась новая жизнь. Одна она, как ходила пустой, так и ходит, — с легкой завистью смотрела Богдана на крошечные гроздья дубовой завязи. Неужто больше не познать ей радости материнства?

Печально смотрит на нее деревянный лик Мокоши. Не хочет давать ложной надежды. Стало быть, нет, не познать. Криком рвется внутри женская душа, но лицо все такое же строгое и невозмутимое. Не хочется ей сегодня делиться с мужем своими горькими думами.

— Богдана, — тихо позвал он жену, погруженную в свои мысли.

Она отвела свои глаза от деревянных истуканов и посмотрела на мужа. Первый раз с того памятного разговора. Но рта не раскрыла. Ждала, что скажет.

— Я говорил с отцом, — начал он трудный разговор. — Он поможет с переездом. Даст нам пушнины, чтобы купить на ярмарке все, что надобно. Хватит и на семена, и на зимний припас. Подводу возьмем, пару быков и лошадей.

— Куда ты надумал ехать, Данко? — глубоким грудным голосом спросила она. Вроде как не своим.

Данко поежился, внимательно вглядываясь в серые глаза своей жены, и вздрогнул. Зелень какая-то почудилась. Присмотрелся снова. Да нет, просто показалось. Красивые серые глаза, в которых не было ни единой зеленой крапинки.

— Иной дороги, как на юг, у нас нет, — твердо ответил он. — Я все тебе еще давеча объяснил. Зачем повторять? Если есть у тебя причина, почему не можем мы ехать в южные земли, так ты сразу и скажи. Нет у меня времени загадки разгадывать.

— Не будет нам жизни на юге, — блеснула влага в глазах Богданы. — Всего не могу сказать. Душа моя стонет при мысли об отъезде.

— А моя душа болит смотреть, как ты страдаешь, — глухо сказал он. — Коли думаешь, что лучше здесь остаться, тогда неволить не стану.

— Кабы я знала, как лучше! — брызнули первые слезы. Богдана шагнула ближе к мужу и спрятала лицо у него на груди. — Ничего я не знаю. Ничего. И здесь нам жизни нет, и в чужих землях не будет. Дай мне время еще раз все обдумать, а там и решим, как быть.

Прижимая ее к себе, Данко тихо радовался, что наконец-то закончилось между ними тягостное молчание. Запах ее волос кружил голову, заставляя все громче биться его сильное сердце. Он на секунду отстранил ее от себя и заглянул в сияющие серые глаза. Богдана застенчиво улыбнулась в ответ. Покрывая жадными поцелуями залитое слезами лицо, Данко легко поднял ее на руки и понес мимо ограды капища в нетронутую глубину дубовой рощи.

К сумеркам потянулись к луговине на вечернюю дойку хозяйки. Первая роса мочила подолы длинных рубах и холодила ноги. Туманился луг. В молочном воздухе звучало, перекликаясь, тревожное мычание. Коровы недовольно уворачивались от хозяйских рук, нервно переступая копытами. Женщины поглаживали кормилиц по горячим спинам и певучими голосами напевали что-то ласковое, пытаясь успокоить. Беспокойно размахивая хвостами, коровы немного утихомирились и наконец-то неохотно разрешили себя подоить. Молока было как будто меньше, чем обычно, но женщины не придали этому большого значения. Просто день был жаркий, вот и притомились буренки. Завтра пуще прежнего надой будет. Так думали женщины, возвращаясь к своим домам с посудой, почти до краев наполненной парным молоком. А у землянок уже толпились голодные дети, нетерпеливо ожидая своей порции питательного напитка.

Промеж хозяек суетилась старая Ганна, с болезненным любопытством расспрашивая про удой и не забывая прихлебывать свою порцию теплого молока. Никто не жаловался. Пытаясь скрыть свое разочарование от соседок, старушка отошла в сторонку и сердито погрозила сухоньким кулачком куда-то далеко, в сгущающуюся на западе темноту.

Глава 30

— Что же это творится на белом свете? — осматривая увядшее вымя, не выдержала Яромила.

Встревоженные соседки подошли ближе, чтобы осмотреть еще одну из коров, предавшую свою хозяйку. За последние дни таких отказниц набралось уже семь. Паслись коровы на одном лугу. Не отставая от других, щипали сочную майскую траву, а молоко давать отказывались. Женщины жалели соседских детей и делились, чем могли. Но молока становилось все меньше. Правда, не у всех.

Яромила покосилась в сторону Богданы, которая усердно трудилась под своей пеструхой, сцеживая щедрые струйки молока. Она бы и рада поделиться своим удоем, но соседки обходили женщину и ее родственниц стороной. В селении гнойным нарывом назревали подозрения, охотно подпитываемые шепотками старой Ганны.

Богдана разогнулась и подошла к соседкам, столпившимся вокруг Яромилы. Ей было невдомек, почему женщины смотрят на нее с такой неприкрытой злобой.

— Пришла полюбоваться на дело своих рук? — не выдержала Яромила.

— О чем ты? — с обиженным удивлением взглянула на нее Богдана.

— Мы все про тебя знаем, — плюнула ей под ноги Яромила. — Это все твое поганое колдовство. Решила кормить своих выродков за счет наших детей? Не выйдет. Мы найдем на тебя управу.

Богдана осмотрелась по сторонам в поисках поддержки, но вокруг шумел рой рассерженных пчел. Каждая была готова ужалить.

Женщина отступила назад. Туда, где, встревоженно переглядываясь, стояли ее родственницы. Верея прижимала к груди кувшин с молоком, готовая плеснуть его в рассерженных женщин, если они осмелятся кинуться на Богдану. В воздухе висело томительное напряжение.

— Иди! — грозно махнула ей рукой Яромила. — Иди, проклятая. Судить тебя будем всем селением. Нет больше мочи терпеть тебя и твою колдовскую родню. И не надейся, что тебя сможет защитить старейшина. Он не пойдет против всего рода.

Не оглядываясь, поспешила Богдана назад, к своему дому, где еще сладко спали оставленные без присмотра дети. Кабы раньше знала она, какой непримиримой ненавистью наполнены их сердца. В таком беспамятстве люди и детей не пожалеют. Утопят, как котят в прибрежной воде. Догадывалась Богдана, что все это происки старой ведьмы. Дождалась, когда Данко с мужчинами уйдет в лес силки проверять, и решила с ней расправиться по-тихому.

Верея, расплескивая молоко, спешила следом. Не отвечая на робкие вопросы Ожаны, она неслась вслед за сестрой в предчувствии беды.

— Потом поговорим, — коротко выдохнула на она. — К Ясине беги. Пусть дитя хватает и к дому Богданы приходите. Своего мальчонку не забудь.

Затяжелевшая вторым ребенком Ясиня долго не хотела просыпаться и возмущенно отмахивалась от увещеваний Ожаны. Зарывшись лицом в скомканные в углу шкуры, она недовольно пробурчала:

— Чего пришла ни свет ни заря? Доченьку сейчас разбудишь. Топаешь, как телушка.

— Просыпайся, глупая, — тормошила ее Ожана. — Беда у нас. К Богдане нужно бежать.

— Какая такая надобность к ней бежать? — приоткрыла сонные глаза Ясиня. — Не пожар, вроде.

— Вот дурища! — рассердилась девушка и дернула Ясиню за руку. — Быстро вставай. А то, как бы поздно не было. Бабы совсем озверели. Богдану ведьмой кличут и хотят судить. Тебе ли не знать, что это значит? Вставай, а я за своим дитем побегу.

Проблеск понимания мелькнул в расширившихся от испуга глазах. Забыв про свои капризы, Ясиня, подбирая подол рубахи, быстро соскользнула на глинобитный пол. Пальцы босых ног поджимались от утреннего холода. Наскоро кинув в мешок онучи с обмоткой, она быстро осмотрела стол в поисках съестного. Остатки сушеной рыбы и лепешки из камышовой муки тоже полетели в мешок. Заревела проснувшаяся в берестяной зыбке дочь. Скоро Ясиня, как была босая, так и побежала вдоль вросших в землю крыш к дому Богданы. Навстречу уже бежала из своего угла Ожана. В руках у нее сонно пищал и шевелился крошечный сверток.

На ходу отхлебывая молоко, Веда плеснула немного в деревянные чаши стоявших у стола братиков. С собой много не унесешь, больше прольешь на бегу. Впопыхах собираются, а дети скоро начнут от голода плакать.

Вроде и не сказала им Богдана, куда они собираются бежать, а все и так без слов догадались. Нет им спасения нигде, кроме как на болотце, притаившемся в центре оврага. Побоятся туда деревенские бабы идти. Там можно будет до прихода мужчин схорониться. Главное — успеть выскользнуть из деревни, покуда они с утренней дойки не вернулись.

Скрытая за клочьями тумана луговина, где тоскливо мычали захворавшие коровы, осталась позади. Группа женщин торопливо шагала по берегу лесной реки, отчаянно надеясь встретить охотников. С каждым шагом эта надежда таяла, превращаясь в дым. Богдана на секунду остановилась, окинув прощальным взглядом неспешно текущие воды.

— Пора в овраг уходить, — решительно сказала она. — Того гляди, в погоню кинутся. Слышите, как шумит деревня?

Со стороны селения и правда уже доносились возмущенные крики людей, упустивших свою добычу. Обезумевшим селянкам требовалась жертва. Та, кто, по их мнению, была виновна во всех свалившихся им на головы бедах.

Страх скользнул вдоль позвоночника едва слышным ледяным касанием. Вздрогнули женщины и крепче прижали к себе детей. Бежать, и как можно быстрее.

Овраг еще спал, плотно прикрывшись пеленой утреннего тумана. Спускаясь по знакомой тропе, одна за другой нырнули в сизое облако молчаливые женские фигуры. Мгла всколыхнулась и сомкнулась за их спинами густой непроходимой стеной, надежно прикрывая от враждебного глаза.

Охотники припозднились. Уже накормили матери скудным обедом своих детей, а мужчин все не было. Только к полудню показались из-за дальнего поля усталые, нагруженные добычей фигуры. Дети с радостными криками побежали встречать отцов, поднимая на дороге клубы глинистой пыли.

А жены стояли у ворот молчаливой толпой. На этот раз они не отступят и потребуют, чтобы Богдану нашли и покарали.

Старейшина, которому все уже было известно, стоял чуть в стороне, высматривая среди приближающихся охотников лицо сына. Терзалась его душа. Не сможет он на этот раз отстоять жену сына. Зря они не уехали еще несколько дней назад. Как теперь успокоить разъярённых людей? У коров пропало молоко. Такое ни одна мать не простит. И неважно, что Бажен не верил в то, что за внезапной болезнью стоит Богдана. Народу требовалась сакральная жертва. А лучше Богданы на эту роль и не придумаешь. По всем статьям подходила селянам его несчастная сноха.

Подходившие все ближе мужчины с изумлением вглядывались в сердитые лица. Что это произошло с женами, пока они ходили по лесам, проверяя силки и выкопанные в низинах ямы? Должно быть, что-то очень серьезное, коли не нашлось в этот раз улыбки для удачливых охотников.

— Все ли ладно в деревне? — подошел к отцу Данко, примечая, что среди встречающих нет его жены.

— Как же может быть ладно, ежели жена твоя ведьма! — не давая открыть рта старейшине, выступила вперед Яромила.

— Да! Истинно так! — подтвердил нестройный хор женских голосов.

— Да что у вас случилось? — мгновенно побелел от страха за семью Данко.

— На коров наших заговор наложила Богдана, — злобно заговорила Яромила. — Теперь ваши коровы втрое против прежнего дают, а наши с сухим выменем по луговине бродят.

— Что за напраслину возводит на мою жену эта женщина? — обращаясь к отцу, гневно спросил Данко.

— Истина в том, сынок, что некоторые коровы и правда перестали давать молоко, — понурил голову старейшина. — А чья в том вина, еще выяснить надобно. Нельзя рубить сгоряча.

— Кто сказал вам, что это моя жена? — возмущенно посмотрел он на сердитые лица женщин.

— Кому же еще? — выдвинулась из заднего ряда старая Ганна. — Кто у нас известная травница и знахарка? Только такая и может заговор наложить али зельем коровку угостить. Не на кого нам больше думать.

Все голоса стихли. Люди хмуро переводили взгляд с Данко на его отца, гадая, чем завершится этот трудный разговор. Отдадут Богдану на суд? Или с топорами на защиту встанут?

Неожиданно для всех из зарослей рогоза выбрался древний, как замшелый пенек, старичок по прозвищу Щука. Заядлый рыбак, который целыми днями пропадал на берегу реки либо бродил по окрестностям в поисках озер и лесных ручьев.

Он подошел ближе к старейшине и что-то зашептал ему на ухо. Бажен потемнел лицом и посмотрел на свою сестру.

— Знаком ли тебе бродяга по имени Вавила, сестра? — грозным голосом спросил он.

— Ты же знаешь ответ, — дернула она сгорбленными плечами. — Зачем спрашиваешь? Да, я видела посланца Третьяка, но он отказался показаться вам на глаза. Боится, что вы и зарубить можете сгоряча.

— Верно делает, что боится, — хмуро пробормотал Данко.

— Сколько раз встречала ты его в лесу? — продолжил свой допрос старейшина.

Старая Ганна задумалась и кинула неуверенный взгляд на Щуку. Что он мог нашептать ее брату?

— Я видела его один раз, — на всякий случай соврала она.

— Сдается мне, что ты говоришь неправду, сестра, — мрачно сверкнул глазами Бажен. — Щука видел и слышал, о чем ты говорила с Вавилой, когда встретила его во второй раз.

— Старый Щука совсем выжил из ума, коли решил опорочить сестру старейшины! — злобно плюнула она под ноги рыбаку. — Почему ты веришь ему, а не родной кровинушке?

— Потому что я слишком хорошо знаю тебя, Ганна, — тяжело вздохнул Бажен. — И скорее поверю первому встречному, чем тебе. Слишком долго ты пыталась навредить нашей снохе Богдане и, выходит, окончательно выжила из ума. Расскажи, Щука, что ты слышал.

Старичок приосанился и вышел вперед:

— Шел, стало быть, я на Беличье озеро. Хотел там рыбацкую удачу попытать. И услышал голоса. Один знакомый был, похожий на голос нашей Ганны. А другой, гнусавый такой. Не слыхал ранее. Про нашу Богдану разговор шел. Что, мол, надо снадобьем коровьи морды обмазать, а как перестанут молоко давать, тогда обвинить в том Богдану. Сказать всем, что ведьма она. Иссушила коровье вымя, чтобы своим детям больше досталось. Так все и случилось.

— Почему ты сразу обо всем мне не рассказал? — строго спросил его Бажен.

— Я-то и не подумал, что Ганна на такую штуку решится, — отвел глаза Щука. — Клин не хотел вбивать промеж вас. А с утра услышал, какой шум поднялся в деревне, тогда и решил все рассказать, как сбор начнется.

— Я видела, как бабушка Ганна на луг ходила, — раздался звонкий голос Златы. — Она к коровам подходила и за морду их трогала. Я подумала, что просто приласкать пришла. Не ведала, что она такой вред творит.

Ганна машинально прикрыла рукой мешочек, пришитый к поясу. Бажен приметил движение и шагнул ближе.

— Покажи, что у тебя в кармане, — приказал он.

— Какое тебе дело, что в моем кармане? — вызывающе вздернула подбородок старушка.

— Покажи. Иначе силой сорву, — делая еще один шаг вперед, протянул руку Бажен.

— Я токмо добра всем хотела, — попятилась назад Ганна. — От Богданы один вред вышел нашим людям. Другую жену найти проще, чем с бесплодной век коротать. А вы поддались ведьминским чарам и про родную кровь забыли.

Женщины возмущенно зашумели, заглушая надтреснутый голос старой Ганны. Сердитые взгляды теперь сверлили ее лицо, еще непривычное к такому потоку ненависти.

— Значит, вот кого нам надобно судить? — с угрозой выступила вперед Яромила.

— Никто никого не будет судить, — строго сказал старейшина и поднял руку, останавливая людей. — Моя сестра должна покинуть наше селение с первой подводой, которая поедет к западу на ярмарку. А мы постараемся простить старого человека. Иной раз, думая о хорошем, можно заплутать в потемках своей души. Ей быть может, казалось, что она творила добро. Теперь пусть боги рассудят, как на с ней быть. Не нашего ума это дело.

— А что с нашими коровами? Как мы будем кормить детей? — в сердцах вскричала Яромила.

— Заберите наших, — глухо сказал Данко. — Нам все равно всех с собой не увести. Через пару ден я ухожу и забираю своих. Не можно моей семье жить промеж людей, которые нас ненавидят.

— Что ты, — кинулась к нему Яромила, хватая за руки и заглядывая в сердитые глаза. — Да разве могла я желать зла брату мужа своего? Не бери грех на душу, Данко. Не дай деревне осиротеть.

— Поздно спохватилась, милая, — пробормотал он, отворачивая свой взор. — До предела вы довели жену мою Богдану. Того гляди, руки на себя наложит.

— Да куда же вы пойдете? — застонало вокруг людское море.

— Туда, где не подумает искать наши следы Третьяк, — ответил он, обводя взволнованных сородичей твердым взглядом. — Мы уходим на юг.