Те, кто ведает. Книга Четвертая

Глава 1

Массивная голова вздрогнула. Уши поднялись недоверчивыми треугольниками и шевельнулись, прислушиваясь. Шорох шел сверху.

Еще несколько мгновений — и, судорожно цепляясь за ветки, вниз сползла неуклюжая фигура. Лось громко фыркнул, захрипел от испуга и, тяжело перебирая ногами, попятился назад.

Неждана обтерла о порты, испачканные смолой руки и уставилась на ветвистые рога. Ее губы дрогнули, но прежде, чем она смогла вымолвить хоть слово, сохатый взревел и, высоко подкидывая копыта, помчался прочь.

Девушка тихонько свистнула вслед и пошарила на поясе в поисках туеска. Очень хотелось пить. Всего несколько глотков — и сосуд снова опустел. Она оглянулась вокруг, словно надеясь найти источник, но песчаные холмы, густо поросшие соснами, не лучшее место для ручья.

Хорошо, что к югу ее ждет еще немало рек и озер. Как найдет воду, тогда и позавтракает остатками сухарей. Рука ее снова нерешительно двинулась к поясу, где в берестяной коробочке притаились магические кристаллы. Уже пора? Нет, лучше сберечь. Хоть и дурно спала она эту ночь, притулившись в развилке сосновых ветвей, а все же главный страх ждал ее к вечеру, когда начнут пить силы голод и усталость.

Она шла уже третий день: ельник сменился на сосновый бор, а все не было видно конца-края бесконечной дороге. Иногда казалось ей, что заплутала и никогда не выйти к людям, но несколько крупинок из берестяной коробочки помогали прогнать прочь сковавший душу страх, и девушка терпеливо шагала дальше. Одно лишь плохо: в дорожном мешке осталась последняя горсть сухарей, и что делать дальше, Неждана не знала.

Подтянув повыше широкие порты, она поплотнее завязала на поясе узелок. Не время горевать. Впереди ее ждал еще один изнуряюще жаркий день.

***

Калитка, скрипнув, неохотно отворилась. Авдей настороженно заглянул внутрь узкого дворика. Он уже знал ответ, но должен был проверить.

— Ну, что там? — нетерпеливо отодвинул его в сторону Варлам.

— Ушла, — глуховатым баском ответил Авдей.

— А была ли? — недовольно поморщился Вавила.

— Была, — пробурчал Авдей. — Чуял я ее. Дух густой шел из этих мест.

— А куда же подевался? — насмешливо спросил старший.

— А я почем знаю? — обидчиво фыркнул Авдей. — Насели на меня со всех сторон. Будто моя то вина.

— Кабы не свалился с ног у реки, может, и успел бы, — отодвигая его в сторону, протиснулся через калитку Варлам.

Его взгляд ощупывал землю в поисках свежих следов. Притоптанные стебельки молодого ячменя на пороге так и не поднялись больше. Он шагнул ближе, принюхался и заглянул в уходящий на глубину ход. Хоть и полумрак, а виднеются на полу разворошенные узлы. Сбежала!

— Ты должен найти ее! — прошипел он, оборачиваясь к Авдею. — Она не могла уйти далеко.

Авдей моргнул, по своему обыкновению, скосив взгляд куда-то в сторону. Как ни старался он найти сладкий запах ее страха, все было напрасно. Ноздри его раздувались, пробуя на вкус десятки ароматов: пахло влажной землей, горьковатой хвоей и болотным туманом, но он не мог найти среди них тонкий, волнующий шлейф сбежавшей девушки. Добыча словно сквозь землю провалилась!

— Не могу, — упрямо помотал он головой. — А ежели я ее не чую, так и загонщики впустую по лесам рыщут. Они без нашего глаза — слепые котята.

— Туда иди, — Варлам сердито мотнул в сторону землянки. — Может там след какой остался. Харчи поищи. Не могла же она все с собой уволочь.

Авдей бросил опасливый взгляд на старшего и скользнул мимо, втянув голову в плечи. Как бы вконец ни осерчал верховный. В его силах отправить оплошавшего духа домой, и сиди потом взаперти, надеясь на милость. Не мог больше Авдей без просторов Заповедного Леса. Токмо тогда и начиналась настоящая жизнь, когда в мире людей распускались первые почки и начинался охотничий сезон.

— Что с запасами? — сунул голову в калитку Вавила.

— Сейчас глянет, — метнул на него сердитый взгляд Варлам. — Поди, костер лучше разведи, чем без дела мотаться.

— Уже, — ухмыльнулся Вавила. — Я про кристаллы. Не пора ли проведать старушку, коли мы девицу упустили?

— Запасов до середины лета, — похлопал по своему поясу Варлам. — Токмо ты рано нас со счетов списываешь. Найдем мы беглянку, никуда она от нас не денется. Ежели Авдей след взять не может, тогда я найду.

— Как? — развел руками Вавила, не особенно веря словам старшего. — Между нами уже не меньше трех дней ходу.

— Неужто деревенская девка лучше нашего эти леса знает? — усмехнулся Варлам. — Через вересковую пустошь пройдем. Люди тех мест сторонятся: по краям топко.

— Хитро! — восхитился Вавила. — Так-то ясно, что к югу ушла, людей ищет. Домой не пойдет, к востоку — дикие земли. Значит, к западу подалась. А тут мы ей наперерез выйдем.

Когда Авдей выбрался из полутьмы подземного дома, на лице Варлама уже бродила довольная улыбка. Оборванец заискивающе улыбнулся в ответ и протянул дорожный мешок, битком набитый снедью.

***

Хрупкая фигурка сестры, сгорбившись, сидела в седле, болезненно вздрагивая каждый раз, когда гнедой сбивался с плавного шага. Ратибор вел коня под уздцы, с грустью поглядывая на бледное лицо и гадал.

В открытую спросить не смел и вместо этого искал ответа в заострившихся милых чертах ее лица. Случилось али уберегли от беды пресветлые боги? Что прячет она под шерстяной накидкой, которую так крепко прижимает к груди?

А ведь уже высоко стоит в небе весеннее солнце. Неужто не жарко ей?

— Улита! — негромко произнес он ее имя.

Девушка скосила испуганный взгляд на идущего рядом брата.

— Не жарко тебе? — испытующе спросил он. — Может, снимешь накидку-то? Духота же под покровом в такой час ехать.

— Нет, — расширились от страха ее глаза.

Ратибор внутренне содрогнулся. Верно, добился своего паскудник, а теперь сестрица окровавленную рубаху ему боится показать. Он мысленно застонал, остро сожалея, что не смог расправиться с поганцем собственной рукой. Токмо кровью можно смыть такой позор, а он заплутал в трех осинах и опоздал.

Благодарен он воинам, что спасли сестру из лап Лютого, а все-таки горько на душе, что не довелось ему достать из-за спины топора и снести с плеч его поганую голову.

— Улита, — снова позвал ее Ратибор.

— Что? — раздался тихий голос.

— Может, воды испить хочешь? — похлопал он рукой по поясу, где висел туесок.

— Нет, — мотнула она головой, облизывая пересохшие губы. Пальцы ее так крепко сжимали шерстяную ткань, что совсем побелели, но она не решалась отнять их от груди и протянуть руку за водой.

— Не устала? — кивнул он на гнедого. — В седле тряско, небось?

— Устала, — кивнула она.

— Давай в тени присядем, — предложил он, довольный уж тем, что не сказала она свое привычное «нет». — И конику пора передохнуть. Скоро уж и деревня наша покажется.

— Хорошо, — кивнула она.

Усадив ее в тени старого дуба, Ратибор протянул туесок, не спрашивая более, хочет она али нет. Улита слабо улыбнулась брату и прижала берестяной сосуд к губам.

— Улита, — осмелился он спросить после того, как вернулся в его руки пустой сосуд. — Ты скажи мне, Лютый… Он не обидел тебя?

Девушка побледнела и затряслась от страха.

— Ты не хочешь слышать его имени? — догадался Ратибор, закусив губу.

Улита яростно замотала головой и закрыла глаза. Снова затаилась, не желая произносить и слова.

Ратибор вздохнул и махнул рукой. Сдался. Не сейчас, так потом он все равно все узнает. Раз ему она не скажет, так пущай мать с ней поговорит. Может, отлежится денек-другой, да в себя придет. Он тоже, дурень. Через такие муки прошла сестрица, а он в душу лезет. Рано ее пристрастными расспросами мучить.

— Пойдем, — поднялась она на слабые, стертые до мозолей ноги. — Матушка себе места не находит, а мы здесь сидим. И в баню хочу. Я такая грязная...

Сердце брата сжалось в комок, и заплакало от боли, словно попало в волчий капкан.

***

Опустившись на пригорок, Неждана потянулась к кармашку, где лежала заветная коробочка. Пора. Скоро лягут на землю вечерние тени, а вслед за ними, крадучись, поползут из-за кустов сизые клочья страха. Днем привыкла она уже бежать по пробитой колее и не слушать шорохов подступающего к тропе леса. А как вечерело, начинали заглядывать в душу темные глаза, таинственно мерцающие промеж еловых лап.

Держалась она из последних сил, не решаясь проглотить последние крупинки. А что делать завтра?

Зажмурившись, Неждана высыпала в рот остатки порошка, подождала секунду и снова открыла глаза. И, о чудо! Сумрачные ели, сменившие прозрачный сосновый бор, больше не пугали ее, а лишь приветливо покачивали ветвями, приглашая найти в своих кронах приют и защиту.

Девушка резко мотнула головой. Нет! Рано еще на ночлег становиться. Да и хотелось бы отыскать что-то поудобнее развилки на ветках дерева.

Поправив висящий на плече мешок, она зашагала дальше. Кабы не топор, который она уложила на дно, то и надобности вроде не было более в мешке. Скудные припасы ее подошли к концу.

Теперь она шла медленнее, оглядывая каждый холмик и кучу бурелома. Может, повезет и попадется заброшенная берлога? Эх, и ягод нет еще, а в кореньях она не сильна. Поди разбери, какое съедобное, а какое нет?

Магические кристаллы убили страх, но не голод. Запавший живот жалобно забурчал, напоминая о себе, но ей нечем было его наполнить.

Неждана нахмурилась. Нечего плакаться, да о еде размышлять. Коли нет ничего, значит, и так дойдет. Главное, что снова полон ее туесок! А скоро уже должны быть первые люди.

Глаза обшаривали каждый уголок, надеясь найти пригодное для ночлега местечко. Хоть и далеко еще до заката, а ноги едва идут, измученные голодом и усталостью.

Попадались ей глубокие рытвины и промоины между могучих корней, но все не то. Слишком мало в них места, чтобы надежно укрыть человеческое тело. Неужто снова придется лезть на дерево?

Дорога уже давно свернула на запад и бежала по краю обмелевшего болота, местами превратившегося в топкую влажную почву. К концу лета торфяник подсыхал и становился проходимым, но ненадежным. Бывало, что забредали люди в вересковую пустошь в поисках спеющей по осени брусники, но стоило пойти дождям — болото снова оживало, наполняя свои кладовые дождевой водой. А селяне, попавшие в западню, метались по кругу в поисках выхода. Оттого и не любили эти места.

Позади послышался глухой топот. Неждана удивленно оглянулась. Оглашая ельник жалобным ревом, по дороге мчался раненый лось.

«Волки!» — эта мысль мелькнула в её голове быстрее, чем взгляд уловил первые серые тени.

Она отступила в сторону, но внутри ничего не вздрогнуло — желания бежать не было, одно лишь любопытство.

Из-под копыт летела труха и мелкие камешки. Прикрывшись рукой, она отступила чуть дальше, однако осталась стоять на лесной тропе, не сводя глаз с приближающихся хищников. Грудь ее вздымалась ровно и спокойно.

Волки мчались серой массой, не видя перед собой ничего, кроме желанной добычи, мелькающей впереди. Человеческая фигура возникла перед ними внезапно. Ее неподвижность пугала. Сбитые с толку звери, на секунду потеряли свою прыть — слаженный бег стаи захлебнулся. Однако запах свежей крови был сильнее страха. Стая рассыпалась по дороге, обогнула странное существо и, срываясь на визг, вновь кинулась в погоню.

Лось бросился к северу, куда манил его простор поросшей низким кустарником пустоши. Копыта вязли в болотной жиже, которая поднималась все выше, пачкая темную шерсть. Он дернулся последний раз и истошно взревел от бессилия. На спину приземлилась легкая серая тень и сверкнули, впиваясь в загривок, острые клыки.

Глава 2

Согнувшись, словно старуха, она несла тяжелое ведро, до краев наполненное водой. Вода расплескивалась, стекая по деревянным ободьям тонкими струйками. Богдана карабкалась вверх по склону, не замечая, как все легче становится ее ноша. Ее глаза словно ослепли.

Крутой каменистый спуск бугрился под ногами, выступая окатышами утопленных в берег валунов. Наткнувшись на один из них, она споткнулась и на секунду выпустила из ладони деревянную ручку. Ведро с грохотом покатилось вниз. Ей бы закричать от злости и выплеснуть свою горечь, а вместо этого Богдана еще плотнее сжала зубы и опустилась на мокрые камни.

Данко, встревоженно следивший за женой сверху, кинулся вниз. Как чуял, что не время ей браться за тяжелую работу. Руки превратились в ниточки, ослабли. Совсем не то стало здоровье у его жены после осеннего снегопада. Любая хворь с ног валит.

— Ты как? — присел он рядом с ней. — Говорил же тебе, чтобы не таскала воду. Закончил бы весло строгать и принес. Разве не видишь, что ноги тебя совсем не держат?

— Спотыкнулась я, — бесцветным голосом ответила она.

— Ну-ка, — заглянул он в ее лицо. — Погляди на меня!

С бледного, блестевшего дорожками слез лица на него смотрели прекрасные глаза, в которых колючими иглами засела черная тоска.

— Опять навалилось? — вздохнул Данко.

— Да, — кивнула Богдана и еще ниже опустила голову.

— Пойдем в дом, голубка, — обнял он жену за исхудавшие плечи.

— А ведро? — вяло возразила она.

— За ведром я потом спущусь, — сказал он, увлекая ее вверх по склону. — Ты полежи дома, а к вечеру на болото тебя отведу. Там тебе всегда легчает.

— Хорошо, — благодарно улыбнулась Богдана. Боялась попросить, а он сам предложил. Добрый у нее муж, понятливый.

— Ты вот что, любушка, — осторожно начал он разговор, что давно сидел в нем острой занозой. — Знаю, как тяжко тебе, что ушла наша доченька, но ты все же соберись. Мальчики наши, как сорная трава, растут. А ведь и они без материнской ласки могут зачахнуть.

Богдана вздрогнула, чувствуя, как встали дыбом волоски на напрягшемся враз теле.

— Про себя я не говорю, — продолжил он, словно не замечая болезненной гримасы, которая исказила лицо жены. — Я-то потерплю, но дети… Мертвым не потребна забота так, как она нужна живым.

Богдана кивнула, не в силах спорить со справедливостью упрека.

Данко остановился и повернул ее лицом к себе.

— Я знаю, как хочется тебе прижать к груди малютку, — мягко сказал он. — И я тоже этого очень хочу. У нас еще будут дети, Богдана! Подождать токмо надобно, чтобы вернулись к тебе силы.

— Правда? — прошептала она.

— Конечно! — с серьезным лицом кивнул Данко. — Я сон вещий видел, будто на охоту ходил с мальчиками, и то были мои сыновья!

Лицо Богданы осветилось тихой улыбкой. Она посмотрела вниз, где на галечном берегу бегал Молчан, рассыпая по поверхности воды десятки плоских камешков. Снова с теплотой вспомнила его слова и впервые за долгие месяцы почувствовала, как отпускает сердце сковавшая его боль. Снова на глазах появились слезы, но не горя, а радости.

— Прости меня, Данко, — прошептала она и прижалась к мужу, с удивлением чувствуя, как соскучилось ее тело по сильным, мужским рукам.

***

«Как вернулся Третьяк из леса, так и ходит волком, — подумала Дарина и тоскливо сжалась, заслышав его недовольный голос. Хоть бы прошел мимо ее дома!»

Еще не так давно она была уважаемой женщиной селения, а нынче приходится прятаться от людских глаз. Почему так злы на нее соседки? Разве она виновата в том, что творит ее муж?

Вот и Дружана прибежала намедни. Говорила тихо, но ядом сочились ее слова. Не женщина, а гадюка! Малютка подошла к ней на слабых ножках, любопытно ей. А она посмотрела на дитя и злобно так сказала: «Мол, и твою дочь ждет та же судьба! Пущай тоже живет с убийцей и бродягой, как и моя!»

Дарина вздрогнула и подошла к лежанке, где уснула после сытного обеда дочь. Какая же крошечная еще ее девочка, а уже посыпались на ее голову проклятья! Хоть и понимает мать, что Дружана со зла так сказала, а как простить такие слова? Лучше бы она в нее камнем бросила, чем трогать злым словом невинного ребенка!

Голос мужа раздался совсем близко. Знать, к ней идет, злыдень. Что ему у Горданы не сидится?

Дарина метнулась к очагу и заглянула в горшок. Похлебки на дне еще на пару мисок осталось, да токмо остыла уже. Сама-то и не ела ничего со вчерашнего дня. После слов Дружаны кусок в горле застревает, не до того.

Она присела у очага, торопливо подкладывая щепочки к тлеющим под слоем пепла углям.

Он ввалился без приветствия и мрачно уставился на ее спину. Дарина медленно обернулась, изображая на губах приветливую улыбку.

— Порты мне свежие и рубаху, — коротко бросил он, мельком глянув на спящую дочь.

— А обед? — пролепетала она.

— Отобедал уже, — уселся он на скамью, стягивая с ноги высокий сапог.

Дарина бросила короткий взгляд в угол, где стояла корзина с нестиранным бельем. Так и не смогла она заставить себя пойти на реку и постирать грязные рубахи. Взгляды соседок жгли ее спину каждый раз, как выходила за околицу.

— Рубаху, — нетерпеливо протягивая руку, напомнил Третьяк.

— Нет свежей, — упавшим голосом сказала Дарина. — Не постирала еще.

Он перевел на нее враз потяжелевший взгляд. Смотрел так, будто первый раз видел эту худощавую женщину, которая звалась его женой. Гнев мешался в его глазах с удивлением. Кто это стоит перед ним и испуганно комкает в руках рушник? Жена? А на что ему такая хозяйка, которая забыла о мужнином белье? Видно, давненько не снимал он со стены прутьев.

— Дочку Гордане отнеси, — кивнул он на лежанку.

— Нет, Третьяк! — бросилась в ноги жена, цепляясь за грязные порты. — Смилуйся! Прости за оплошность!

— Старшая придет, пусть тоже в тот дом уходит, — легонько отпихнул он Дарину. — Слезы утри покамест. Вечером еще наревешься.

***

Украдкой смахивая кипевшие на глазах слезы, она шла, не поднимая глаз, к пологому спуску. Корзина с бельем оттягивала руки, но не эта тяжесть душила дыхание. Он снова забрал детей! Ему нравится мучить ее, не иначе… Лучше бы прибил.

Дарина вспомнила его взгляд, полный затаенной угрозы, и тяжелое дыхание. Значит, возьмется за прутья, злыдень проклятый! А в чем ее вина?

С ресниц сорвалась еще одна слезинка и одинокой каплей повисла на носу. Голова опустилась еще ниже. Люди вокруг, негоже им заплаканное лицо показывать. Ежели пойдет по деревне слушок, что жена Третьяка несчастье на лице носит, тот еще больше рассвирепеет.

Попервой нередко приходилось ей отведывать мужниной плети — покорности учил и послушанию. Казалось, она привыкла не чинить ему ни в чем упрека, ан нет, ошибалась, видно.

Слишком долго он отсутствовал прошлым летом, и за это время успела распрямиться ее согнутая спина. Повыше стала поднимать она голову, а иногда ведь даже песни с соседками запевали. Не до песен теперь — вернулся на ее беду супостат.

До уха донесся далекий голос Дружаны, некстати напомнив о дочерях. Гордана жадная, она ведь и куска лишнего ее детям не даст. Своих сыновей балует, а дочек соперницы опять будет в черном теле держать.

Что же она натворила? Как допустила, что Третьяк снова забрал ее девочек?

Его мощная фигура встала перед мысленным взором. Ледяные глаза заглянули прямо в душу и напомнили — не простит. Три шкуры с нее спустит и бросит лежать избитую на полу. Прикажет, чтобы молчала и не смела кричать. Не любит Третьяк выносить сор из избы.

Дарина задрожала и до крови закусила губу, пытаясь удержать подступившие к горлу рыдания.

Не успела она поставить на камни корзину, как зашумели неподалеку торопливые шаги. Дружана!

Дарина кинула в ее сторону опасливый взгляд. Неужто опять начнет скандалить? Ежели до Третьяка не дотянуться, тогда хоть его жене плешь на затылке проесть?

— Будь здорова, соседка, — привлекая внимание, пробормотала Дружана. Сама не знала, зачем, схватив в охапку пару рубах, она побежала за женой Третьяка. Надеялась, что та знает что-нибудь о ее дочери? Может, выведала у мужа после чаши хмельного меда? Хотя редко бражничают в последнее время воины, все больше топоры свои точат.

Дарина кивнула в ответ, но собеседница, слишком глубоко погруженная в свои мысли, не заметила этого, а когда снова посмотрела в сторону соседки, та уже расстелила на камнях рубаху и полила из горшка настоем мыльного корня.

Вид мужской рубахи вызвал в душе у женщины новый приступ гнева. Ирода этого в реке утопить надобно, а она рубахи ему стирает!

— Чего же не здороваешься, соседушка? — пододвинулась к ней Дружана.

— Я поздоровалась, — тихо ответила Дарина. — Не расслышала ты.

— Ты мне скажи, — едко спросила она. — Третьяк дочке старшей тоже уже среди своих бродяг муженька подобрал?

— Мала она еще, чтобы о женихах думать, — буркнула молодая женщина.

— Так и моя едва из отрочиц вышла, а не пожалел ее твой паскудник, — зло бросила Дружана. — Где она теперь, а? Ну? Отворачиваешься… Стыдно, небось.

Дарина подняла на нее глаза, полные слез.

— Клюешь меня изо дня в день, — всхлипнула она. — А чем я перед тобой виновата? Каждый норовит камень бросить. Будто я в ответе за своего мужа.

Испугавшись нечаянно вырвавшихся слов, Дарина отвернулась. Плечи ее ссутулились, задрожали.

Дружана ошеломленно молчала. Не ожидала она увидеть слез. Никто и никогда не видел слез Дарины.

— Оставь ее, — раздался рядом глухой голос.

Гостята подошла ближе и вклинилась между ними, разводя в стороны.

— Нет вины на ней, — твердо сказала она. — А в тебе злоба горькая говорит. Но ссорой дела не поправить.

— А почему мы должны страдать, а она нет? — с болью спросила Дружана. — Ты дочь потеряла, поседела вся. Мою зверь дикий в лес уволок. Где справедливость?

— Отчего думаешь, что она не страдает? — посмотрели с темного лица мудрые глаза. — Ей с Третьяком приходится жить, горе мыкать. Разве это не наказание? А тут еще ты свои камни в ее мешок подкладываешь.

Дружана пристыженно замолчала и украдкой бросила взгляд на лицо склонившейся над рубахой женщины. По мокрым щекам, не переставая, текли слезы.

Сжалось сердце непрошенной жалостью. До чего же худы ее плечи! А ведь привезли ее в деревню пухлощекой хохотушкой. Теперь и не вспомнить, когда они последний раз слышали смех Дарины. Захотелось ей тут же подойти поближе и по-матерински обнять. Удержалась.

Вместо этого она сложила на груди руки и посмотрела на другой берег реки. Тоскующий взгляд скользнул по качающимся на ветру вершинам, умоляя вернуть дочь. Неужто не найдется духа-заступника, который укроет ее своими крылами от глаз Лютого и поможет воротиться домой целой и невредимой?

Шумел за рекой лес, и бесстрастно несла свои холодные воды река. А по берегу за спиной носились беззаботные дети. Белье так и осталось лежать нестираным. Женщины, забыв про свои обиды, сидели рядом на холодных камнях, обнявшись и утешая друг друга.

Глава 3

Крики, сначала далекие, приближались. Звуки дробились и множились, сливаясь в торжествующий рев. Гостята сняла свою руку с плеча Дарины и оглянулась, прислушиваясь. Из леса ехали люди.

— Ратибор! — неслись в воздухе детские вопли.

— Сынок! — вздрогнула Дружана и прижала к груди пухлые руки.

— Скорее! — вскочила на ноги Гостята, увлекая за собой обеих женщин.

Он шел, устало прихрамывая, и вел за собой коня. Солнечный день дышал жаркой влажностью, но всадница ехала закутанная с головы до пят в просторную мужскую накидку.

Дружана вскрикнула и побелела. Упала бы, ежели не было рядом крепкой руки подруги. Сердце рвалось к детям, но отказывались идти ослабевшие ноги.

— Пойдем, — приобняв, повела ее за собой Гостята.

Мать, не в силах сдержать счастливых слез, медленно шла навстречу. Поскорее нужно увести дочь с глаз любопытных соседей и спрятать в прохладном доме.

Ратибор передал поводья старому Ждану и снял из седла обессилившую сестру. Та закрыла лицо руками, не в силах смотреть на взволнованные лица родичей. Что они думают о ней? Никто не спросил, где Лютый.

Притихшая толпа шла следом, обнимая людской рекой воссоединившуюся семью. Никто ни сказал и слова. Понимали, что не время.

И лишь когда опустилась за их спинами тяжелая шкура, Улита кинулась к матери и прошептала:

— Мама!

— Дочушка, — обливаясь слезами, прижимала ее к себе мать.

Ратибор мялся на пороге, смущенный видом женских слез. Что-то щекотало в носу, но мужчине не положено плакать.

— Матушка, вы тут поговорите, а я пойду покуда, — негромко сказал он. — Баню прикажу, чтобы истопили.

Мать благодарно улыбнулась, наспех вытирая мокрое лицо. Она вырастила достойного сына и брата. За его спиной им нечего больше бояться. Придет час, и он бросит вызов Третьяку!

***

Янислав стоял на распутье: одна дорога упрямо вела на север, а другая сначала ныряла на юг, огибая выступ притаившегося в низине болота, а потом круто поворачивала на северо-восток. Эти места были ему совсем не знакомы. Как знать в какую сторону ехать? Чует сердце, что подобрался он совсем близко — сколько уже ден без сна и отдыха идет. Лишь бы не зря все это… Не мог он иначе, вот и вызвался, а как найти девицу в этих лесах? Те, дороги, что Гостята, по памяти рисовала, уже быльем поросли, а на их месте два десятка новых. Говорил отец что-то про этот торфяник и пустошь, жаль, что торопился и вполуха слушал.

Он снова бросил тоскливый взгляд на развилку. Куда же? На север али на юг? Разумом понимает, что к северу надобно идти, а на сердце сомнение. Отчего?

А дело-то к вечеру идет. Пора решаться! Хоть бы знак какой!

Вокруг стояла тишина. Не слышал лес мольбы Янислава, и не желала раскрывать своих тайн вересковая пустошь, что зеленела низкорослым кустарничком за кромкой окаймляющего ее болота.

Последний раз оглядевшись, он вздохнул и, слегка сжав коленями конские бока, повернул на север.

Не слышал Янислав, как визжала и ссорилась на востоке волчья стая — делила завязшую в болоте добычу. Не видел его внутренний глаз и троицу бродяг, что, наклонив головы и принюхиваясь, не хуже своих серых собратьев, бежала по тропе среди вересковых полей, грозя навсегда отрезать его от той, которую он искал.

***

— Сними-ка это, — протянула она руки к темной накидке. — Спеклась небось на солнышке.

— Нет, — прижала к груди шерстяную ткань Улита. Так цеплялась она за нее, будто прикипела накидка к коже, не отодрать.

— А как же ты в баню пойдешь? — с болью смотрели на нее материнские глаза. Сама страшилась увидеть рубаху дочери, чего уж греха таить.

— Как в баню пойду, так и сниму, — упрямо помотала головой девушка.

— Дай-ка я тебе молочка плесну, — предложила мать и обрадовалась, увидев, что дочь кивнула и присела на широкую скамью.

Сама ее в баню отведет. Никого не пустит. Видно, есть что скрывать бедняжке, раз в покровы свои так вцепилась. Ничего! Главное, живая вернулась, а всем не в меру языкатым тетушкам она рот заткнет.

— Доченька, — присела она рядом, любуясь, как та пьет молоко. — Ты хоть полслова мне скажи.

— О чем, матушка? — поставила она на стол недопитую чашу.

— Что сталось-то с извергом этим? — затаив дыхание, спросила Дружана. — Неужто убег?

— Нет, — сорвалось короткое слово.

— Хвала всем богам! — выдохнула мать и вскочила со скамьи, не в силах совладать с охватившим ее волнением. Радость и облегчение мчались по венам бурным потоком, наполняя ее молодым задором. Так бы и пустилась в пляс! — Ратибор, сынок! Отомстил поганому за поругание!

— Не Ратибор то был, — прошептала девушка.

— Что ты сказала, дочушка? — слегка нахмурилась Дружана.

— Ратко убил Лютого, — подняла она на мать вспыхнувшие глаза. — На моих глазах копье ему в глотку всадил!

— Страсти-то какие, — с ужасом посмотрела она на дочь. — А кто такой Ратко этот? Имя мне незнакомое.

— Спаситель мой, — зарделась девушка. — Дважды уже от беды уберег. Молиться за него буду.

— Не знаю я этого человека, — покачала головой Дружана, — но и я с тобой на капище пойду. Светлое дело сотворили его руки — избавили нашу землю от злыдня проклятущего.

Взгляд ее упал на полы длинной накидки. Испачкана была шерстяная ткань в темных пятнах, и Дружана скривилась в болезненной догадке.

— Доченька, — простонала она и ткнула пальцем засохшие капли крови. — Что же он, пес смердящий, с тобой сотворил?

— Это не моя кровь, матушка, — наконец-то разжалась ладонь и накидка сползла с девичьих плеч. — Не допустили светлые боги поругания. Лишь рубаху на груди порвал.

Мать на мгновение зажмурилась, чтобы не видеть лохмотьев, едва прикрывающих тело. Отчего же в крови все?

— Вот, — сорвалась она с места и накинула на плечи свою накидку. — А рубаху эту мы сожжем.

— Да, — кивнула Улита и снова стыдливо прикрылась.

Дружана брезгливо зацепила шерстяное одеяние, лежавшее у ног, и швырнула к выходу:

— И это мы тоже сожжем. Должно быть это кровь Лютого свою метку оставила.

— Нет, — кинулась к порогу Улита. — Не можно это сжигать! Это одежда Ратко и мой талисман. Я сама пойду на реку и отстираю каждое пятнышко. Может, явит мне милость Мокошь, доведется нам еще свидеться. Тогда-то и верну ему дорогой подарок.

***

Волки рвали добычу, и воздух полнился запахом крови. В другой раз убежала бы она сломя голову, а тут застыла, как деревянный истукан. Может, надеялась, что и ей перепадет кусочек-другой?

Усилием воли Неждана стряхнула с себя наваждение. Глупая! Неужто совсем заглох голос рассудка, когда съела она ведовские кристаллы? Дальше идти надобно, до тех пор, покуда не опустится на лес ночная тьма.

Не обращая внимания на человека, нырнула в гущу ельника молодая волчица. В зубах несла она кусок дымящегося мяса.

Неждана с любопытством посмотрела вслед, и не успела голова подумать, как нога сделала первый шаг вслед за мелькнувшим в глубине подлеска хвостом. Кабы спросил ее кто, зачем пошла, не нашла бы ясного ответа. Может, поманил за собой запах парного мяса, а может дух лесной шутки свои играл.

И трети версты не прошла Неждана, как наткнулась на волчье логово, спрятанное под поваленной елью. С жадным писком ползли из глубины волчата, отпихивая друг друга от сочного куска, что мать бросила у входа. Неждана огляделась. Волчицы нигде не было видно. Видно, понеслась обратно, чтобы раздобыться еще одной костью. Много детенышей в выводке, слишком много. Выживут те, что раньше других до еды доберутся. А что станется с последышем, что так жалобно пищит у входа, не в силах пробиться поближе?

Плохо осознавая, что она делает, Неждана протянула руку и подняла голодного волчонка. Тот завертелся и запищал, пытаясь укусить сжимающие его пальцы. Отчаянно заскулил, призывая на помощь волчицу-мать.

Его братья и сестры были слишком заняты трапезой. Острые зубки впивались в добычу, отрывая мелкие кусочки. Отталкивая друг друга, они ссорились, пытаясь угрожающе рычать. В этой неразберихе ошметки мяса летели в разные стороны, грозясь быть похороненными под прошлогодней листвой. Неждана сунула руку в скопление пушистых комочков и выудила кусок покрупнее.

— Держи, — сунула она в пасть последыша.

Тот жадно впился в лакомство, слишком слабый, чтобы грызть и глотать. Занятый едой, он на время затих.

«Скоро она вернется», — мелькнула в голове коротенькая мысль. Неждана воровато оглянулась, прижала волчонка к себе и побежала прочь. Страха не было, — лишь азарт, который гнал ее вперед, подсказывая, что скоро начнется погоня.

***

Авдей присел на корточки и, прикрыв глаза, снова принюхался к текущему над пустошью воздуху. Почуял было он ее и взял слабый след, но вот солнце уже уходит к закату, а она снова исчезла!

Товарищи нетерпеливо топтались рядом, ожидая знака, чтобы снова рвануться в погоню.

— Рядом она, — неуверенно пробормотал Авдей. — Последний раз верст пять назад ее чуял. Может, ветер сменился?

— Ветер! — фыркнул Варлам. — С каких это пор стал тебе помехой ветер?

— Может, помогает ей кто? — осмелился высказать свою догадку Авдей. — Чудно это, будто в прятки она с нами играет. Поманит и снова, как сквозь землю провалилась.

— Помогает? — нахмурился Варлам. — Кто же осмелится с нами играть?

— Некрас? — облизал пересохшие губы Вавила.

— Что он может, этот недомерок? — усмехнулся Варлам. — Без году неделя, как знание получил, куда ему. Марена веками тайны ведовские постигает и то против нас не смеет выступить. Кабы не порошки ее чудодейственные, так бы и таскала нам девиц, как бывало.

— Хорошо с ней было, — мечтательно зажмурился Вавила. — Ни единого раза не подвела она нас, а как с Некрасом связались, так все прахом.

— Ничего, — качнул головой Варлам. — Ежели это его рук проделки, успеем еще с ним разобраться. Как закончим охоту, пойду я на дикие топи. Настало время, чтобы народилась еще парочка ведьм!

Авдей в последний раз втянул холодеющий к вечеру воздух и обескураженно пожал плечами.

— Ладно, — смягчился Варлам, хлопнув его по плечу. — Мы уже на краю пустоши. Как пройдем через болото, там одна дорога. Не уйдет!

— Может, привал? — искательно скосил он кривой глаз на старшего. — С самого утра без горячей похлебки идем. Тело волнуется…

— На той стороне, — мотнул головой Варлам. — На сытый живот тяжко идти.

Авдей поспешно закивал, не осмеливаясь спорить, и покрепче сжал спрятанную в рукаве полоску вяленого мяса. Как отвернется в сторону старший, он улучит минутку, чтобы отгрызть еще один кусочек.

К юго-востоку раздался протяжный, тоскливый вой. У осиротевшего логова металась волчица, недосчитавшись одного щенка.

Серые собратья насторожили уши, заволновались и подхватили зов. Вой волной катился от логова к логову, расплескиваясь по замершему в тревоге ельнику многоголосым эхом.

Варлам насторожился и сделал знак остановиться. Что-то не поделили серые? Иначе, с чего так разбрехались?

— Привал, — бросил он короткое слово. — Обождем, покамест не стихнет.

Глава 4

— Эй, братец! — раздался угрожающий голос.

Ратибор обернулся и молча уставился на Третьяка. Много гневных слов хотелось ему кинуть в лицо, но удержался.

— Что смотришь так неласково? — дрогнула под усами усмешка. — Все бегаешь от меня и поговорить не хочешь.

— О чем мне с тобой говорить? — хрипло спросил Ратибор.

— Лютый где? — почти ласково спросил брат. — Как случилось, что невеста домой вернулась, а жениха все нет? Где потеряли вы друга моего любезного?

— Дружку твоему уже ворон глаза клюет, — вернул усмешку Ратибор, — и поделом!

— Втроем, значит, сгубили товарища моего? — укоризненно покачал головой Третьяк. — Один на один у тебя, небось, кишка тонка была против воина выступить?

— Не воин он был, — сплюнул Ратибор, — а бешеный пес! И жаль, что не довелось мне всадить острый нож в его гнилое сердце.

— Вот как? — поднялись вверх густые брови. — Неужто Чернята с Боривоем без тебя управились?

— Не так было, — колкий взгляд младшего брата смотрел торжествующе. — Мою сестру спас храбрый воин по имени Ратко из рода Жигана Мохнонога! Помнишь такого?

— Нет, — побледнел Третьяк. — Быть того не может. Давно уже гниет Ратко у Сорочьего Гнезда. Ты врешь!

— Может, и вру, — уже веселее улыбнулся Ратибор. — А ты поди на Западную дорогу, да и спроси у своего дружка. Так-то, небось, вернее будет?

Сказав последние слова, Ратибор почувствовал, как упал груз с его души — словно порвались многолетние путы на ногах юного жеребца.

Насвистывая, он уходил прочь от человека, которого больше никогда не назовет братом.

***

Вой гнал ее вперед, подстегивал. Волчонок, слишком крепко прижатый к груди, больше не скулил.

Неждана на минутку остановилась, ощупывая вялое тельце. Неужто задохнулся? Она подняла его за шкирку и слегка встряхнула. Волчонок приоткрыл мутные глаза, дернул лапками.

— Ладно, потом с тобой разберусь, — пробормотала Неждана и сунула его в мешок.

Спиной чуяла, что где-то совсем близко идет по следу волчица-мать. Значит, придется лезть на дерево.

Низина сменилась возвышенностью, и в ельник нечаянными гостьями затесались первые одинокие сосны. Лес заметно светлел, оставляя позади сырость и заросли раскидистого папоротника.

На душе у Нежданы полегчало: на сосну забраться куда проще, чем на угрюмую ель.

Шершавая, клейкая кора липла к ладоням и оставляла на коже бурые пятна. Отслаиваясь мелкими щепочками, она впивалась острыми занозами, но Неждана не обращала внимания на такие мелочи и продолжала настырно лезть наверх. Лишь тогда сможет остановиться, когда оседлает удобную развилку. Надобно забраться повыше, чтобы потеряли след бегущие по ельнику волки.

В трех аршинах от земли отходили от ствола толстые ветки, сходясь так близко, что сядешь посередке — не провалишься. Может уже находил приют на этом дереве и другой странник, иначе откуда взяться было светлой полоске ткани, прилипшей к бугристой коре.

Местечко показалось ей подходящим: впереди длинная ночь, но на этот раз ей выпала удача сидеть, вытянув ноги. Неждана нахмурилась, вспомнив о щенке. Пора бы устроить его как следует. Негоже живому существу сидеть в мешке в обнимку с топорищем. Волчонок безвольно лежал на коленях, слишком слабый, чтобы сопротивляться человеческим рукам. Казалось, он смирился, лишь иногда открывая подернутые пеленой глаза.

— Ничего, — пробормотала Неждана, поглаживая мягкую шерстку. — Завтра я найду для нас еды, и дальше мы пойдем вместе. Я устала быть одна.

Она не хотела смотреть вниз. Ее обострившийся слух уже рассказал о том, чего не хотели видеть глаза. Вокруг дерева безмолвными тенями скользили поджарые волки.

***

Его руку вела злоба. Прутья свистели, оставляя багровые полосы, но сжавшие пучок пальцы не желали останавливаться. Они жаждали отмщения. Как смел проклятый щенок смеяться ему в лицо? Его друг погиб, а он веселится! Лютый был для него ближним человеком. Не так много вокруг смелых людей, кому можно было доверить свою жизнь!

Все его тело задрожало от ненависти. Свистнули, рассекая воздух прутья, и опустились на ни в чем неповинную спину. Сдавленный стон заставил его обратить внимание на распластанную на лавке жену. А эта? Как она смеет перечить ему? Сколько он терпел ее хмурые взгляды? Почто не ценит доброту своего супруга?

Наполняясь свежей порцией гнева, рука снова взмыла над головой.

— Пощади, — раздался плачущий шепот.

Уши словно оглохли. Сегодня нет в его сердце места для жалости — до краев заполнено оно ненавистью и мелкими чешуйками липкого страха.

Ратко! Неужто правда выжил исколотый его рогатиной воин? Едва дышал, когда ушли они, бросив на опоганенные тела горсть лесной трухи. Кто нашел его так далеко от людских поселений? Может, соврал Ратибор? Позлить его хотел?

Он не боялся Ратко, страшился другого — своих снов, в которые приходила она, Сияна Некрасова. Один и тот же сон снился по бражному делу: растрепанная и страшная, кружилась она вокруг его тела, привязанного к дереву. Смеялась тоненько и гнусно, будто и не женщина вовсе, а зверек дикий хохотал. Пальцем в него тыкала.

Третьяк на мгновение замер, прикрыл глаза, вспоминая крючковатый палец с почерневшим ногтем, который рос и вытягивался, покуда не касался шеи, обхватывая змеиной удавкой. Он в ужасе вздрогнул и открыл глаза. Нет, сон это! Сдохла проклятая!

Последний хлесткий удар, и усталая рука отбросила в сторону окровавленные прутья. Хватит! Пусть живет покуда…

Через щель в небрежно задернутом пологе сочился прохладный вечерний воздух. Дарина шевельнулась и приоткрыла затуманенные болью глаза. Ушел?

Тихо-то как… Что за демон в него нынче вселился? Ей теперь седмицу ничком лежать, покамест не зарубцуются раны. Как же жжет… Будто каленым железом к спине приложились!

Полог из медвежьей шкуры шевельнулся, впуская внутрь сумеречный свет. Дарина испуганно вздрогнула и крепко зажмурила глаза. Убежать бы, да ноги не держат. Зачем он вернулся?

— Не бойся, — прошептал женский голос. — Бражничают. Теперь до первых петухов сидеть будут, не до тебя ему.

— Ты как пробралась? — с трудом разлепила она потрескавшиеся губы. — Разве не оставил он стражу?

— Сморило сторожей, — хихикнула Гостята. — Дружана им брагу медовую поднесла, мол, выпейте, други, за спасение дочери.

Дарина слабо шевельнула головой, одобрила.

— Сильно лютовал? — склонилась она над распухшей лиловыми полосами спиной, заохала. — За что же он тебя так? Неужто за рубахи свои поганые?

— Не знаю, — просипела Дарина. — Совсем из ума выжил, нелюдь. Мне теперь седмицу с постели не встать. А девочки мои?

— Не тревожься за детей, — присела у очага Гостята. — Слышала я, что на охоту собрался злыдень твой. Хотя, знают люди, для отвода глаз болтает. По селениям поедет, со старейшинами говорить.

Дарина встрепенулась, отрадно слышать такие слова. Хоть бы сгинул он в каком-нибудь овраге.

— Гордана лишним ртам не рада, — продолжила она и вздохнула. — Девочек к себе заберу. У меня теперь просторно...

Вспыхнули мелкие щепки, осветили темные бревенчатые стены.

— Затуши, — хрипло шепнула Дарина. — Заметит, прибежит и обеих прибьет.

— Не тревожься, девонька, — улыбнулась Гостята. — В черную они сегодня бражничают. Видно, дружка своего Лютого поминают. Не до тебя ему.

— Зачем огонь? — испуганно зажмурилась Дарина.

— Травки с собой принесла, — хозяйничая у очага, пояснила соседка. — Заварю сейчас и раны твои омоем. Останусь, присмотрю за тобой до рассвета. Дочек у Дружаны оставила.

— Не надо, — жалобно прошептала она. — Что ежели прознает, что ты за мной смотрела? Зря я тебе рассказала про рубахи...

— Эх, жаль колдуна нет, — не обращая внимания на ее протесты, сетовала Гостята. — У него такие снадобья забористые в мешке заплечном хранятся, вмиг бы тебя на ноги поставил.

— Я боюсь этого старика, — пожаловалась Дарина. — Глаз у него недобрый. Он со свету нас сжить хочет.

— Что ты, — всплеснула руками Гостята. — Всей душой болеет за нас колдун! Ежели бы ты знала, сколько добра он уже сделал. Да тайны эти не мои, поэтому держу сомкнутыми уста.

— С ним вошла в наши ворота беда, — упрямо сжала губы Дарина. — Посланец демонов вот он кто! Как ты можешь защищать его? Из-за него ты потеряла своих дочерей!

— Нет, — потемнело лицо Гостяты. — Это рука Третьяка во всем повинна, колдун на нашей стороне.

— Я боюсь, — просипела Дарина. — Иной раз Третьяк смотрит на нашу старшую дочь и тошно мне становится. А ежели он и ее отдаст в невесты демонам, как подрастет?

— Свою родную кровинку? — возмутилась Гостята. — Неужто не жалко?

— Ты плохо знаешь Третьяка, — еле слышно шепнула Дарина. — Ежели ему и жалко кого бывает, то токмо себя.

***

Коротка ночь в начале травня. На востоке уже брезжил рассвет, а она едва ли успела сомкнуть глаза.

Неждана попробовала шевельнуть затекшими ногами. Как же холодно! Озябшие ладони саднили, напоминая о застрявших занозах.

Она посмотрела вниз, пытаясь разглядеть хоть что-то в дымке ползущего со стороны пустоши тумана. Столько времени вчера потеряла по своей глупости!

Ее руки нащупали теплое тельце, лежащее на коленях. Волчонок заворчал, заерзал, пытаясь вырваться из холодных ладоней.

Всю ночь скреблись и выли у дерева волки. Видно чуяли запах щенка. А к утру стихло все. Ушли?

Надобно еще подождать, осмотреться. Не могут же они ее целый день караулить. Волк — животное нетерпеливое, это тебе не сова, которая всю ночь в засаде просидеть готова. Ушли, верно, давно, а вой ей во сне привиделся.

Прошел еще один томительный час, а Нежда все не решалась спуститься вниз. Давно уже порозовела линия горизонта, а туман по-прежнему кутал землю молочной пеленой.

«Эдак, она до самого обеда тут будет сидеть, — сердито подумала Неждана. — Нельзя больше ждать».

Снова заурчал живот, напоминая, что неплохо было бы раздобыться чем-нибудь съестным. Рука привычно потянулась к поясу и нащупала коробочку, а потом она вспомнила: порошка больше не осталось. Губы задрожали от подступающего страха. Она не справится с лесом без помощи чудесного снадобья. Должна остаться хоть одна крупинка!

Трясущиеся пальцы открыли коробочку. Пусто! Сдерживаемый все эти дни и ночи страх вздыбился где-то на глубине и хлынул мутной волной, заполняя все ее существо и вытесняя разумные мысли. Ей овладело единственное желание — бежать!

Неждана скосила глаза на землю, страстно надеясь, что под деревом никого нет, и зажмурила глаза. Задрав острые морды вверх, внизу ее терпеливо дожидались волки.

Глава 5

Кристаллики таинственно мерцали на дне деревянной ложки, обещая еще один день власти над бренным человеческим телом. Авдей не спешил. Он слюнил грязный палец и окунал в темную пыльцу. С каждой крупинкой человеческое сознание скукоживалось все сильнее и уползало в самый темный угол, уступая место демону. Сладость власти пьянила. Хоть и жалкий бродяга, а он целиком и полностью в его власти. Стоит лишь захотеть, и это тело, не сопротивляясь, пойдет в самую топь, повинуясь воле хозяина.

Всю ночь горел костер. Троица бродяг не спала до рассвета. Сменяя друг друга, они стояли в дозоре, слушая ельник. А лес словно взбесился. Он выл и стонал волчьими воплями, в которых звучала горечь и обида. Хотелось Варламу поскорее перейти край вересковой пустоши, но беспокоила волчья стая.

Чуял он в звериных голосах злобу. На кого осерчали? Не боялся Варлам серых охотников, сторонился людей с рогатинами. Что ежели конный отряд в ельнике? Люди Невзора? Эх, крепко они бродяг не любят. Это не Третьяк — с ними не договоришься. Оттого и не шакалили бродяги в лесах, где ходили дозорные Невзора.

Немало в тех местах было загублено вместилищ, а эти потерять тела не хотелось. Примелькался Варлам с товарищами во владениях Третьяка, знакомцами обзавелся. Свои люди везде. Ежели бы не нужда, не оказались бы они на западном краю пустоши, на границе с землями Невзора.

Поленья треснули и выпустили сноп искр, освещая угрюмые лица. Авдей скребся в своем мешке в поисках съестного, но, приметив устремленный на него взгляд старшего, замер.

— Поди на край болота, понюхай, — приказал ему Варлам. — Вроде стихло. Может, отошла стая?

— Логовища у них в этих местах, — пробормотал Авдей. — Еще вчерашним днем щенков учуял. Не уйдут.

— А конных чуешь? — зевнул старший, потянулся.

Авдей легко вскочил и побежал деловитой трусцой к краю пустоши, утонувшей в наползающем из низины тумане. Он спотыкался, раздвигая руками густой, холодный воздух. Вот уже захлюпала под ногами гнилая вода, выступившая поверх торфянника. Бродяга застыл деревянным истуканом, прислушиваясь.

Запахи говорили ему больше, чем зрение и слух. Рассказали они о том, что мечется по ельнику несчастная мать, у которой украли дитя. Внутренний взор увидел петляющую между могучими стволами дорогу, по которой бежала цепочка торопливых шагов. Оттуда, от вчерашнего следа, тянуло острым привкусом немытого человеческого тела.

Авдей навострил уши. Глаза его закатились, словно погрузился он в морок, — и снова услышал чарующий аромат ее страха. Едва ощутимое дуновение пришло с запада — вместе с первыми лучами солнца.

Забыв обо всем на свете, Авдей побежал к затухающему костру, как коршун, что нес в своем клюве долгожданную весть!

Его сверкающие волчьим огнем глаза поведали им больше, чем могли сказать слова. Никто и не подумал затушить костер. Спешили.

Закинув мешки за плечо, бродяги торопливо зашагали к темнеющему за болотом ельнику.

***

Лишь только самые крепкие выстояли в эту ночь беспредельного загула. Словно с цепи сорвались ватажники — один за другим открывали бочонки с хмельной брагой и разливали по деревянным ковшам пенный напиток. Жарились на вертеле куски кабаньего мяса, дурманящим запахом заползая в дома, где ворочались на лежанках женщины и дети. Никому не досталось и косточки после последней охоты — все забрали в дружину, хоть и было то не по правилам.

Третьяк словно забыл, что должен быть справедливым и выделить долю каждому родичу, какой бы малой она ни была. Самые жирные куски теперь шли в ватагу. Это казалось справедливым. Вчерашние оборванцы были ближе к телу и стали дороже семьи. Родичи его сторонились. Трещина между ними росла и становилась все глубже.

Зоран смотрел на Третьяка остекленевшими глазами, с трудом пытаясь удержать ускользающие мысли.

— Они убили его, — бубнил под нос Третьяк. — Он мне так нужен, а они насадили его на рогатину! Это щенок убил моего самого верного товарища! А опосля пришел и нагородил с три короба.

— Убил, — согласно мотнулась лысеющая голова.

— И слышь, чего говорит? — пьяно усмехнулся Третьяк.

— Чего? — изобразил интерес Зоран.

— Сказывает, что, мол, это Ратко на Лютого напал! — пробормотал он и отвернулся к огню. Не хотел, чтобы увидел товарищ страх, против воли мелькнувший в его глазах.

— Ратко? — замахал руками Зоран и захихикал. — Тю, какая нелепица...

— Я так ему и сказал, — соврал Третьяк. — Мы же в него три стрелы всадили. Помнишь, как он кровью булькал?

— Помню, — снова мотнулась его голова.

— А жену его помнишь? — наклонился он ближе к товарищу.

— Ага, — осклабился Зоран. — Славная была молодица... Сладкая!

— Она приходила ко мне ночью, — признался Третьяк. — И сегодня, токмо глаза закрою, придет.

— Как это? — погрозил толстым пальцем Зоран. — Она же померла давно.

— Померла, — хрипло сказал Третьяк. — А теперь во сне ко мне приходит. Иной раз молча у постели сидит, а другой раз тянет ко мне свои черные руки и душит, покуда не очнусь.

— Страсти-то какие! — немного протрезвел Зоран и огляделся по сторонам. Уже давно повисла над деревней предрассветная мгла, и пора бы идти домой, но ватажники, все как один, свалились у тлеющих кострищ, не в силах сделать и шага.

— Неужто не страшно? — снова посмотрел он ссутулившегося вожака. Будто меньше тот стал, потеряв свой грозный облик не знающего поражений воина.

— Страшно, — едва слышно прошептал тот, пряча лицо в ладонях. — Любой на моем месте струхнул бы. Она смерть мою кличет, смекаешь? Ратко подослала, чтобы друга моего убил. А потом и наш с тобой черед настанет.

— Нет, — замотал головой Зоран, чувствуя, как вылетают из него последние остатки хмеля. — Я человек подневольный. Ты приказал, я сделал.

— Трус, — презрительно усмехнулся Третьяк. — Один у меня был достойный товарищ, а ты подонье. Ты и ногтя Лютого не стоишь!

Он с трудом поднялся на ватные ноги и обвел спящих у костра людей высокомерным взглядом:

— Все вы сброд! Чернь! Сорная трава! Всех вас мести поганой метлой надобно, а я с вами, как с равными, за одним столом сижу. Прочь!

Он подошел ближе к свернувшемуся калачиком Палке и пнул его в бок:

— Прочь! Ползите назад в свои канавы, откуда я вас достал.

Палка, скорчившись от боли, неподвижно лежал на земле, боясь привлечь внимание обезумевшего вожака.

— Немощь вы старческая! Был у меня один настоящий воин, но они убили его! И я убью! Никто не уйдет от моего топора! Зарублю! — его голос рычал, сбиваясь на вой и стенания, искал и не находил выхода своему первому в жизни горю.

Лишь сейчас осознал Третьяк, что потерял самого верного друга, так похожего на него и статью, и натурой. А другого такого уж больше и не суждено ему было найти.

***

Всю ночь возился Янислав на подстилке из лапника. Может, боялся за лошадь, а может, тревожило его данное Гостяте обещание. Что, ежели не найдет он ее дочь? Как возвращаться домой? Позор!

Какой день уже в пути. Давно должен был дойти до северных ворот, а он все на одном месте топчется.

К утру потянуло со стороны низины холодным, влажным воздухом. Зябко. Пряча ладони под накидкой, он перевернулся на другой бок и снова попытался закрыть глаза. Сжалился над ним предрассветный час, и Янислав крепко уснул.

Проснулся оттого, что испуганно заржала лошадь. Заволновалась так, будто учуяла чужого.

Янислав вскочил на ноги, дико озираясь. Проспал восход солнца? Вот дурень!

Тихо вокруг. Испуганно замерли на березах молодые листочки. Он протер заспанные глаза и глянул на небо. «Нехорошо-то как, — поморщился Янислав. — Как же не ко времени это!»

С севера сплошным фронтом шли грозовые тучи.

Он с сомнением посмотрел на убегающую вперед дорогу. Еще вчера остались позади последние сосны, теперь одни березы вокруг. Что-то скреблось внутри, пытаясь напомнить о себе. Слова отца?

Первый порыв ветра принес ему слабый запах дыма. Янислав медленно повернул голову к болотистому краю пустоши, что лежала к востоку от дороги. Откуда тянет горелым? Может, показалось?

Над болотом уже стелилась пелена густого, желтовато-черного дыма. Тягучая, гнилая гарь подсказала ему: горит торфяник.

Янислав тревожно завертел головой — торфяной пожар дело небыстрое, горит глубоко, под землей, а ну как вереск возьмется? Хоть и весна, сочный покуда стоит кустарник, но при штормовом ветре и свежая зелень вспыхивает, словно сухостой.

Словно в ответ на его мысли, в лицо ударил упругий поток воздуха — он нес с собой гарь. Этот дым пах смертью. Он шел с северо-востока, накрывая испуганные березы удушливым покрывалом.

— Бежать нужно, Лучинка! — пробормотал он, поглаживая дрожащую от страха лошадиную шею. Старался, чтобы голос его звучал спокойно, вселяя в любимицу уверенность, которой и в помине не чувствовал.

Двигался он медленно, будто боялся оставить за спиной что-то важное. Стараясь не обращать внимания на треск горящего вереска, он повесил за спину лук и колчан со стрелами, подтянул подпругу и поправил грудные ремни.

— Ну чего ты растревожилась? — ласково спросил он, поглаживая лошадиную морду. — Не успеет огонь до нас. Ему еще болото надобно пройти, а он это дело не любит.

Лучинка вскинула морду и понятливо заржала.

— Вот и я о том же говорю, — кивнул Янислав, приторачивая дорожный мешок. — Не принял нас север, значит, пойдем на юг. Домой, стало быть. Не повезло нам с тобой Неждану найти. Может, и нет ее уже в этих местах. Вслепую же идем.

Лошадь повела головой, прислушиваясь к его словам. Видно, понравилось ей, что говорил он о доме.

— Мила расстроится, конечно, — вздохнул Янислав. — Надежду я ей дал, а теперь вот с пустыми руками возвращаюсь. Но как мне через пожарище пройти? Неровен час, искру через болото перенесет, и запылает роща. Ветер-то погляди какой. Стонет все вокруг.

Лучинка вздохнула и медленно опустила голову, успокаиваясь. Хозяин свое дело знает, в обиду ее не даст.

Хоть и сумрачно было у него на душе, а все-таки мысль о возвращении домой грела. Как там Мила без него? Ждет ли?

Сделал он все, что мог. Оставаться здесь — значит, смерти своей искать, а умирать Янислав не хотел.

***

Варлам шел впереди, по колено утопая в вязкой жиже. Он лучше других знал эти места. Не раз бывало, прятался от погони в зарослях вереска, знал, что деревенские побоятся идти через болото.

Позади вставал столб темного дыма, но бродяги не смотрели за спину. Они, по-бычьи наклонив головы, упрямо шли вперед.

Теперь не только Авдей, но и остальные купались в потоке текущего над ельником ужаса. Его восхитительный аромат кружил лохматые головы, не хуже хмельного меда.

Выбравшись на твердую землю, Варлам отряхнулся, как вымокший под дождем пес, и мотнул головой, призывая следовать за собой. Он вел их на юго-запад, туда, где бесновалась и выла под деревом, почуявшая скорую кровь, волчья стая.

Глава 6

Ее рука скользнула в мешок и замерла, едва коснувшись пушистого меха кончиками пальцев. Шелковистый и плотный волос — куничий! Девушка вытянула из горловины первую шкурку и замерла, любуясь золотистым сиянием драгоценного меха. Отложила в сторону и снова сунула руку в мешок, перебирая пушистое богатство.

С детства это было ее любимой игрой. Работать со шкурками трудно и скучно, поэтому Светлана научилась развлекать себя, как могла. Сначала вслепую угадывала зверька, потом прикладывала мех к груди и воображала себя знатной дамой — женой воеводы, а иной раз и княжной. Мечтала быть той, кто носит такие меха, покуда сама она куталась в куцую шубейку из овчины.

Ах, ежели бы довелось ей родиться в богатой семье — где-нибудь в далёком южном городище, или там, откуда приходят хазары. Говорят, дюже богато живут они в своих каменных дворцах: устлано там всё мягкими коврами, а на серебряных блюдах лежат заморские фрукты и халва. Что такое халва, Светлана не знала. Незнакомое, ласкающее слух слово принесли купцы, что везут из дальних земель редкие ткани и серебряные дирхемы. Девочкой ещё услышала она его на ярмарке — и с тех пор хранила в сердце, как драгоценность.

Мысленный взор ее скользил по темным стенам и видел далеко, вырываясь за пределы тесного дома. Пальцы гладили ласковый мех, а в мечтах она несла на плечах горностаевую шубу и очелье, расшитое жемчугом. Кабы была она нарядно одета, никто бы и не заметил невзрачного лица ее и угловатой фигуры.

Заржали за околицей кони, и Светлана очнулась, испуганно прижимая к себе мешок. Скоро уже и отцу пора воротиться, а она еще ни единой шкурки не замочила.

Много набили этой зимой пушного зверя. Никогда не бывало в селении Драговита такой богатой добычи. Влилась свежая кровь, и пришли сильные мужчины — вот и вся тайна!

А может, все о чем она мечтала, уже твориться на ее глазах? Светлана усмехнулась. Вот они, сокровища, надежно припрятанные в мешках. Нынче каждый дом занят работой, выделывая шкурки с утра до вечера.

И до этого был у Драговита зажиточный дом, а с приходом Данко и вовсе расцветет деревня. Чем он не князь?

Подрастут мальчики, будут подспорьем северянам, жен приведут. Милан с Радой поженятся, своих деток принесут. Места на берегу реки всем хватит!

Уже и разговоры пошли, чтобы старый частокол снести и место пошире отгородить.

Быть Данко главой сильного рода! Жаль токмо, что его отпрыски такого слабого здоровья. Больные корешки, видно. Негоже могучему воину иметь таких хилых сыновей.

Светлана закусила губу и приказала себе выгнать из головы лишние мысли. Надобно в корыто воды принести, да щелока из кувшина плеснуть. К вечеру шкурки отмокнут, потом до самого заката не управиться.

Погрузившись в хозяйственные заботы, она на время забыла о своих мечтах, чтобы снова вернуться к ним, как только наступит весенний вечер, несущий на своих плечах волнующие запахи вишневого сада.

***

— Давай помогу, — подошел Милан и протянул руку, забирая одно ведро.

Рада дернула плечиком. Вроде и приятна ей забота, а на душе все одно холодок.

— Много еще шкурок осталось? — вежливо спросил он. — За седмицу управитесь?

— И шибче управимся, — фыркнула она. Чего он все к ней ходит и вопросы свои дурацкие задает? Для отца, что ли, старается?

— Неласковая ты какая-то, Рада, — вздохнул Милан. — Нам жизнь с тобой вместе жить, а ты все спиной ко мне поворачиваешься.

— Ты же не хотел? — с упреком посмотрели на него черные глаза. — Зачем посватался?

— Я вдовец, — пожал он плечами. — Молодой еще. Что же мне всю жизнь теперь одному похлебку хлебать?

— Врешь ты все, — обиженно надула губы Рада. — Это Данко тебя уговорил. Побоялся, видно, что раз тебя не держит тут ничего, ты обратно на север подашься.

— Отчего думаешь, что меня тут ничего не держит? — усмехнулся он, первый раз глядя прямо ей в глаза. Раде не понравился этот взгляд.

— Знаю, — кивнула она. — Ты, значит, и после свадьбы на болото к ней бегать будешь? Светлана слышала, как ты там с камнями разговаривал. Сказала, что ты блаженный.

— Может, и блаженный, — не стал спорить Милан, но на вопрос отвечать не стал. Не ее ума это дело, куда он бегает. Станет мужем, будет свой мужской долг сполна выполнять. А ежели сердце попросит, тогда сходит разок-другой повидаться с Ясиней. Новая семья от этого не пострадает.

— Пошли, — мотнул он головой, — не видишь разве, отец смотрит. Ты первая ко мне подошла, а, значит, поздно теперь по сторонам глядеть. Нет назад ходу.

Ее плечи поникли. Неужто догадался? А ежели и так, то ей-то что. Пущай, что хочет, то и думает.

Рада гордо вскинула голову и глянула на отца, стоящего на берегу. Тот смотрел на нее с растерянной улыбкой. Будто не знал, радоваться ему али горевать. Милан к ней и так, и эдак, а она все брови хмурит. Куда подевалась его улыбчивая и жизнерадостная дочь? Почему так часто подушка ее в слезах?

Поговорить?

Драговит вздохнул и отвернулся. Жаль, что лежит в могиле мать. Она бы нашла нужные слова для дочери. Видно, сомнения и страх гложет ее перед свадьбой. Такое бывает, но это пройдет.

***

Ее пальцы припухли, морщась побелевшей кожей. Шутка ли, сколько ден из воды рук не вынимать. Поморщившись, Богдана разогнула спину и устало улыбнулась нечёсаной с утра Веде.

— Детей покорми, — попросила она, — а я за Ожаной схожу, на подмогу позову. Верея с ее дитем посидит.

— Больно много ты на ночь замочила, — с упреком сказала дочь. — Зачем себе больше работы взяла? Светлана с Радой по мешку, а ты целых три.

— Не ворчи, — снова улыбнулась мать. — Они молоденькие еще. Опыта столько нет, как у меня. Драговит, небось, и в лучшие свои годы мешка шкурок домой не приносил. А в эту зиму улыбнулись нам боги. Может, и тебе на шубейку беличий воротничок пришьем!

Глаза девочки вспыхнули от удовольствия. Даже разговор о том, что она, простая деревенская юница, будет носить меховой воротник, заставил ее покраснеть.

Приятно было идти по весенней улице и вдыхать запах цветущей вишни. Уж скоро год минет, как поселились они в деревне у Драговита. Стали эти места за прошедший год родными сердцу. Успели даже близких схоронить…

Богдана вздохнула, отгоняя от себя грустные мысли. Не должна она печалиться. Обещала ведь. Рука ее украдкой скользнула к животу. Вот уже несколько дней, как снова наполнилось надеждой ее сердце. И поделиться ни с кем не поделишься. Страшно сглазить.

Хотя как скроешь сияющие глаза от мудрой и всезнающей Вереи? Уже не раз косилась на нее сестра, словно спрашивая взглядом. Но разве может она сказать то, о чем и сама доподлинно не знает.

Ожана будто и сама догадалась, что ждут ее в доме у Богданы. Струились за спиной распущенные косы. Муж за порог, а она снова за баловство.

Богдана улыбнулась, любуясь юным лицом в обрамлении золотистых волос. Хоть и не так красива она, как остальные болотные сестры, а все-таки трудно отвести взгляд от ее миловидных черт. Не даром Дарен всякую свободную минутку проводит рядом с женой.

— Не забыла? — улыбнулась Богдана.

— Обещалась же, — сверкнули серо-зеленые глаза.

— А косы чего не заплетенные? — усмехнулась старшая. — Свободу почувствовала?

— Так ить еще нескоро с охоты приедут, — хихикнула Ожана. — Драговит дома сидит, поди. А Милану все едино. Он на людей смотрит, а будто и не видит никого.

— Шкурки работать начнешь, заплети, — посоветовала Богдана. — А по вечеру в овраг пойдем. Там-то душеньку и отведем.

Хлопотливая Веда уже вовсю мяла отмокшие шкурки, время от времени заглядывая в дверной проем. За столом сидели младшие и торопливо глотали горячую кашу. Как взрослая переживала, а ну как подавятся? Все им игры, да забавы. В этот раз затеялись наперегонки сразиться: кто первый доест, тому и достанется кулек жареных семечек.

Молчана пора уже на охоту брать, учить силки ставить, а он все с потешками возится, да к материнским ногам жмется.

Рано нагруженная заботами о младших, девочка приобрела привычку ворчать и притворно ругаться, подражая старшим.

Увидев приближающуюся Богдану, Веда еще ниже наклонилась над деревянным корытом, показывая свое усердие. Ей так хотелось, чтобы мать подарила ей ласковый и одобряющий взгляд.

Из дома послышался вскрик и грохот падающей скамьи. Веда вздрогнула от неожиданности и сердито всплеснула руками. Что они снова задумали? Ни минуты покоя!

К порогу уже бежал испуганный Идан.

— Веда! — тянул он ее за рукав. — Он опять, Веда!

Глаза Молчана закатились, таинственно поблескивая ослепительными белками. Морок в этот раз пришел незваным и настиг, когда рука несла ко рту очередную порцию каши. Ложка вывалилась из рук и лежала на столе, истекая мутной лужицей.

Густой мужской голос шел откуда-то из глубины детских легких, наполняя бревенчатый дом могущественной силой:

— Те, кто нашли дом, потеряют!

— О чем ты говоришь, Молчан? — испуганно прижала руки к груди Веда.

— Те, кто обманывают себя, будут наказаны!

— Молчан, миленький, перестань, — умоляюще попросила девочка. — Нам страшно.

— Он не принадлежит семье, но семья заберет его с собой!

— Кто? — заглянула в страшное, ставшее чужим лицом Веда. — Скажи, о ком ты говоришь?

Идан взвизгнул и кинулся к порогу, где стояла ошеломленная мать. Богдана прижала его к себе и посторонилась, пропуская свою спутницу. Ожана быстрыми шагами сбежала вниз и обняла испуганную сестру. Приступы Молчана стали повторяться все чаще. Это пугало.

— Расскажи про Дарена, — осмелилась попросить Ожана. Они уже делали это раньше и знали, что ежели спросить Молчана о ком-то знакомом, он ответит и вернется. Они хотели, чтобы он вернулся. Слишком страшно было слышать густой бас, вырывающийся из детского горла.

— Дарен! — воскликнул Молчан. — Он тот, кому суждено уйти за пределы. Нет ему места на этой земле!

— Нет! — взвизгнула Ожана и замотала головой, отказываясь верить тому, что услышали ее уши.

Молчан вздрогнул и захлопал ресницами, возвращаясь.

— Молчан, — трясла его за плечи Ожана. — Ты сказал, что Дарен уйдет. С ним беда на охоте? Скажи?

— Что? — непонимающим взглядом смотрел на нее мальчик.

— Ты снова ходил в морок, — сказала Богдана. — Скажи, что ты видел. Что случилось с Дареном?

— Я не помню, — испуганно сжался он. — Я токмо тогда помню, ежели во сне вижу. А в этот раз будто в яму глубокую провалился.

— Скажи, — не отставала от него обезумевшая Ожана.

Молчан мотал головой, пытаясь отодвинуться подальше.

— Оставь его, — устало сказала Богдана. — Не видишь, разве, что и сам не меньше твоего испугался.

— Как же Дарен? — затряслись ее плечи. — Как же я и маленький?

— Не знаю, — опустилась на скамью Богдана и обняла дрожавшего от страха мальчика. — Одно лишь ведомо: мы не в силах изменить того, что предначертано…

Глава 7

Глаза вспыхнули янтарно-желтым. Волки попятились. Забыли о том, что еще секунду назад драли когтями сосновую кору.

Перед ними стоял человек, хотя нет. Это существо выглядело как человек, но волки знали, кто это. Он иногда приходил, чтобы забрать свою дань.

Бесстрашные серые души охватил непреодолимый ужас. Хотелось им упасть на спины и завизжать по-щенячьи, моля о пощаде.

Из-за спины первого вышли еще двое. Они не смотрели на диких сородичей, убегающих в лес. Их взгляд скользил вверх по смолистому стволу, туда, где, вцепившись в шершавые ветки, сидела побелевшая от страха девушка.

— Слезай, — задрал голову Варлам.

Неждана еще крепче прижалась к клейкому стволу. Вид оборванцев страшил ее не меньше волчьих зубов. Зачем они здесь? Отогнали волков, теперь пущай идут своей дорогой. Тогда она, может быть, и спустится.

— Слезай! — визгливо выкрикнул Авдей и начал яростно трясти дерево.

— Что вам надобно? — спросил дрожащий голос.

— До деревни тебя проводим, — ласковой лисой подкатился Вавила.

— Нет туточки деревни, — мотнула головой девушка.

— А мы знаем, где есть, — улыбнулся он, обнажая ряд почерневших зубов.

— Я сама найду, — упрямо сжала губы Неждана.

— Хочешь, чтобы волки снова вернулись? — прошипел Авдей и злобно пнул ни в чем не повинный ствол.

— Я вас боюсь, — призналась она.

— Тю, — пропел Варлам. — Мы тебя от волчьей пасти спасли, а ты глупости такие говоришь. Разве может юница одна по лесу ходить? Зверь дикий кругами бродит. Не будешь же ты весь день на дереве сидеть?

— Буду, — пробормотала Неждана. — Покуда не уйдете, буду сидеть.

— Упрямая, — проворчал Варлам.

— Слезай, кому говорят! — бесновался вокруг дерева Авдей. — Не пойдешь добром, силком тебя стащим.

Он вцепился в ствол и полез было наверх, но Варлам положил ему на плечо тяжелую руку и шепнул:

— Остынь. Не равен час, сорвется с высоты. Убьется. Какой нам тогда от нее прок?

Авдей заскрежетал зубами, но от дерева отошел. Подчинился.

— Мы не уйдем, покамест не слезешь, — почти ласково улыбнулся Варлам. — А покуда ты там сидишь, похлебки сварим. Ты же голодна? Спускайся, я тебя накормлю.

Неждана зажмурила глаза, не в силах смотреть на мерзкое лицо, покрытое клочковатой бородой. Хотелось кричать, но кто услышит ее в глухом северном лесу?

***

Голова его гудела. Звуки, перемешанные в неразличимую кашу, толклись в ушах, пытаясь достучаться до одурманенного разума.

Где-то за околицей тревожно ржали кони. Гремела мисками хозяйка, убирая со стола. Плаксивый детский голос жалобно просил кусочек хлеба. Голос Горданы прошипел:

— Токмо из-за стола встали, а ты уже ноешь!

— Ты нам одну миску тюри на двоих дала, — обиженно прошепелявил детский голос. — Я маленькую кормила. Мне почти не досталось.

— Хватит с тебя, — холодно ответила Гордана. — У мамки своей добавки просить будешь. Неча тут крутиться, да куски со стола таскать. На улицу иди, а то отца разбудишь.

Девочка упрямо топнула ногой и направилась к лежанке, где ворочался Третьяк. Видно, хотела разбудить и пожаловаться.

Гордана свирепо фыркнула и, подскочив к ней, схватила за ухо. Девочка заверещала от боли, пытаясь вывернуться. Не тут-то было. Вторая жена отца была крупной женщиной с крепкими, похожими на мужские руками. Из таких лап не вырваться!

Третьяк со стоном приподнялся и проводил фигуру жены мутным взглядом. Та вышвырнула его дочь из дома, словно шкодливого щенка, но ему было все равно.

Дарина была по-своему дорога его сердцу, но приносила только дочерей. Оттого и проводил он с ней все меньше ночей, не пытаясь скрыть своего разочарования. Гордана, мать его сыновей, сполна заслужила уважение мужа. Ежели пришло ей в голову оттаскать девчонку за косы, значит, за дело. Он не собирался вмешиваться.

— Квасу мне подай, — прохрипел Третьяк чужим голосом.

— Очнулся? — натянула она улыбку на квадратное лицо.

— Расшумелись, — поморщился он. — Голова гудит, спасу нет.

— Так ить и солнце уже высоко, — засуетилась Гордана, зачерпывая из бочонка ковш молодого кваса. — Все одно будить тебя собиралась. До тебя тут уже и люди приходили.

— Потом, — отмахнулся он, прижимая к губам край деревянного ковша. Пенные струйки текли вниз, путаясь в кольцах густой бороды. Он торопливо глотал освежающую влагу, не обращая внимания на влажные пятна, расплывающиеся на рубахе.

— А дочек-то, когда обратно к матери отправишь? — присела она рядом. — Тесно у нас, да шуму от них много.

— Пущай у тебя покамест побудут, — протянул он ей опустевший ковш. — Дарина от меня на ужин плетей получила чуток, не до хозяйства ей сейчас. Отлежится, потом поглядим.

Гордана аж зажмурилась от удовольствия. Всегда ревновала она мужа к ловкой и пригожей большухе. Сама красотой не блистала и знала, что взял ее Третьяк из-за крепкой кости, надеясь получить могучих сыновей. Гордана не подвела.

Но каждый раз, когда случался разлад с первой женой, вспыхивала в ее грубой душе надежда, что прогонит он Дарину и будет все ночи проводить у ее очага.

— Добро, — кивнула она, размягченная благой вестью. Метнулась в угол, где стоял бочонок, и зачерпнула еще немного. — Держи-ка еще на донышке. Квас мой лечебный, на травах настоянный. Вмиг твою головушку вылечит.

Третьяк кивнул и принял ковш, слишком больной, чтобы противиться навязчивой заботе.

Гордана подскочила к столу и схватила несколько свежих лепешек. Так раздобрела она, что стало ей на минутку жалко и своих, и чужих детей. Пущай поест несчастная сиротинушка, раз уж ей не повезло с глупой матерью.

Она, Гордана, никогда еще не получала от мужа плетей — свое место знала и всегда заглядывала ему в рот преданной собакой.

***

— Слух идет по деревне, — устало опустился на скамью Ратибор. — Третьяк собрался Невзора воевать, но в открытую побоится. С малых деревень начнет.

— Что же ему, супостату, дома-то не сидится? — обтерла мать о подол мокрые руки и села напротив.

— Такова его натура, — вздохнул Ратибор.

— И ты пойдешь? — обшарили его лицо тревожные глаза. Единственный сын ведь. Что будет делать она, коли сложит он свою буйную головушку в одном из таких походов? Кто прикроет вдовью спину и защитит от произвола? На старейшину надежды нет. Он сам и есть ее главный враг.

— Не могу не пойти, — отвел он глаза в сторону, стыдясь взгляда матери. — Как бы то ни было, а одна мы семья. Заодно, стало быть.

— Не грызи себя, сынок, — поднялась из-за стола Дружана и подошла ближе, прижав к груди его русую голову. — Знаю, что не сможешь поднять руку на родную кровь. Все это знают. Никто не считает тебя слабым, иначе бы не ходили за советом. Пойду на капище, помолюсь, чтобы снес ему голову топор чужака. Так всем лучше будет.

— Дурные слова говоришь, матушка, — пробормотал Ратибор.

— Он получает сполна то, что заслужил, — метнула она взгляд за спину, где сидела, завернувшись в беличье одеяло, Улита. — Девочка наша теперь из дома боится выйти. Стыдно ей лицо людям показать. А в чем ее вина?

— Никто не думает об Улите дурно, — нахмурился Ратибор.

— Знаю, — кивнула мать. — Токмо вся беда в том, что сама она думает о себе. Сколько времени должно пройти, прежде, чем затянется эта рана?

Улита сморщилась и с головой замоталась в одеяло. Плечи ее вздрагивали. Дружана кинулась к дочери, молча обняла. Не дело это, день-деньской плакать, а сама мать виновата, что язык свой длинный за зубами удержать не сумела. Зачем травить душу?

— Кто первый у Третьяка на примете? — поглаживая трясущиеся плечи дочери, спросила мать.

— Сначала до Умира Черного пойдет, — выразительно посмотрел на нее Ратибор. — Предупредит, чтобы и не думал уходить под руку Невзора. А коли противиться будет, то сама знаешь, что…

— Разве можно это? — испуганно расширились ее глаза. — А Мила? Мы же породнились с родом Умира. За что Гостяте такие страдания?

— Поговаривали, что он Милу домой хочет вернуть, — тихо сказал он. — Может, нарочно едет поскандалить с Умиром. Ищет он вину, которую можно наложить на его род, а в отплату той вины, потребует, чтобы вернули Милу.

— Жену от живого мужа домой возвращать? — изумилась Дружана.

— Третьяку закон не писан, — усмехнулся Ратибор. — Я оттого до тебя и торопился, чтобы предупредить. А там сама знаешь, как подруге помочь.

— Спасибо, сынок, — поднялась она на задрожавшие от волнения ноги. — Ты с Улитой побудь чуток, а я покамест до Гостяты добегу. Дело-то срочное.

***

Лучинка шла ходкой рысью. Радовалась, видно, что пришел конец долгим, бесплодным поискам и из уст хозяина послышалось сладкое слово — домой!

Янислав то и дело оглядывался назад, опасаясь, что идет по следу лесной пожар. Однако напрасны были его опасения. Ветер гнал огонь на северо-запад, к озерам.

Уже совсем высоко стояло солнце, когда показалось знакомое перепутье. Токмо теперь одна дорога бежала на восток, а другая — на запад.

В животе ощутимо забурчало, напоминая, что сорвался он с места без маковой росинки во рту. Да и Лучинке надо бы водицы испить. Хоть и пахнет гнилой смертью полоса болот, окаймляющая пустошь, а другой воды в округе на многие версты к западу не предвидится.

— Ну что, Лучинка, — соскочил он на землю и потрепал шелковистую шею. — Передохнем? Миловали нас всемогущие боги, беда мимо прошла и даже краешком не зацепила.

Чуткие уши шевелились, прислушиваясь. Хоть и непонятно, о чем говорит хозяин, а ласковый голос его приятно слышать конскому уху.

Янислав продолжал улыбаться, напевая под нос веселую песенку. Бодрился. А на душе-то кошки скребли. Как он посмотрит в глаза матери, которой обещал спасти дочь? Что скажет Мила? Подумает, что струсил? Но напролом идти против пожара? Разве возможно это? Он все же человек, не дух лесной…

Руки собирали хворост, а мысли становились все чернее. Тяжелым камнем давила вина — не дойдя до конца пути, не поворачивают обратно. Не так должен поступать храбрый воин. Должен он дождаться, как стихнет лесное пожарище и вернуться! Где-то в этих лесах ждет его помощи несчастная юница. Как может он думать о еде, когда Неждана бредет одинокая и голодная? Была бы обучена в лесу пищу добывать, тогда другое дело. Лес-то круглый год припасом полнится, надобно лишь знать, где искать.

Мысль о возвращении вернула в его душу покой. Стихла легкомысленная песенка, и мужские руки принялись колдовать, вызывая на помощь духа огня. Сверкнула искра, и закурился пахучим дымком трут, обещая сытный, хоть и запоздалый завтрак.

Уже булькала на костре ароматная ячменная похлебка, когда прозрачный воздух разрезал далекий девичий крик.

Янислав побледнел. Нога его пнула стоявший на углях горшок — те недовольно зашипели и, умирая, закурились столбом густого пара. Дрожащие пальцы схватили дорожный мешок, закидывая за спину.

Он сам не помнил, как запрыгнул обратно в седло и погнал Лучинку вперед нещадным галопом. Очнулся лишь тогда, когда скрылась за спиной дорожная развилка, с удивлением осознав, что скачет по дороге на восток.

Глава 8

— На тебя одна надежда, — шептала Гостята, заглядывая в глаза старому конюху. — Некого мне больше попросить. А ты и дорогу до Умира знаешь.

— Да как же я все брошу? — досадливо поморщился Ждан, окидывая взглядом гривастых любимиц. — Помощник мой слег, горячка у него. На кого кобылиц оставлю?

— Ждан, неужто не понимаешь ты? — загорячилась Гостята. — Ты о лошадях толкуешь, а Третьяк задумал мою третью дочь погубить. А что будет с деревней Умира, не подумал? А хочешь, я сама буду за лошадьми ходить?

— Ты не умеешь, — проворчал старик.

— А ты расскажи, я сметливая, — умоляющие глаза смотрели прямо в душу.

— Не женское это дело, — замотал головой конюх. — Почует коняка неладное, да и лягнет тебя копытом. Кто младших поднимать будет? Сиротинушками задумала их оставить?

— А ежели я Ратибора с Добронегом попрошу? — осветилось надеждой ее лицо. — Они робята славные, чай, не откажут.

— Да где это видано, чтобы воины за конюха грязную работу делали? — замахал на нее руками Ждан. — Они поди топоры свои точат, да в поход готовятся. Какие могут быть лошади?

Гостята замолчала. Все, что можно, уже было сказано. Чего ступу в воде толочь? Значит, не будет ей помощи, вот и весь сказ. Из глаз выкатились две скупые слезинки и медленно поползли вниз. Она все стояла, хотя знала, что пора уходить.

Фыркали, переступая с ноги на ногу, лошади, и мрачно сопел старый конюх. Скоро уже на кузницу вести первую пару, а он все на одном месте топчется.

Никогда от него не было отказа Гостяте, понимал он ее нелегкую вдовью судьбу, поэтому и сейчас вздыхал, пытаясь придумать лазейку.

Внезапно лицо его осветилось.

— Ты Боривоя попроси доехать, — заморгали белесые ресницы. — Он парнишка доброго нрава. Не откажет.

— Да он же дороги не знает, — с сомнением посмотрела на него Гостята.

— Он знает, — терпеливо улыбнулся конюх. Наивная женщина Гостята, вот и слетела глупость с ее губ. Любой воин и охотник каждую тропку в окрестностях знает, а уж деревеньку и подавно.

— Дак как же он предупредит Умира? — развела руками Гостята. — Он же немой.

— Кто тебе такое сказал? — удивился Ждан. — Просто не из болтливых парень, и всего-то. Хотя, есть правда в твоих словах. Пусть брата своего, Черняту, возьмет. Тот-то за словом в карман не полезет.

— Ох, не люблю я его, — поморщилась Гостята. Из всех друзей Ратибора один лишь Чернята казался ей вороном среди сизокрылых голубей.

— Известно мне, что не любишь, — усмехнулся он. — Чай, не первый день с тобой знаюсь. Так ведь тебе не надо с ним говорить. Боривоя попроси, и делов-то. Он сам брату скажет.

Гостята снова с сомнением покачала головой, но спорить не стала. Старый Ждан плохого не посоветует. Как росток надежды прозвучали его слова, и невольно потеплело у нее на душе.

***

В ушах свистел ветер, до того быстро скакала лошадь. Скоро уже начнут темнеть от пота ее бока, ежели не одумается всадник. Янислав опомнился и шевельнул поводьями, приказывая Лучинке перейти на шаг.

Что за перебродившая брага ударила ему в голову? Сорвался с места, загубил свой завтрак. Не иначе, как послышался ему далекий крик. А может, и вовсе лешак с ним играет? Скучно старому, вот и мутит людям голову.

Недовольно забурчал голодный живот, и сразу же вспомнил Янислав, что оставил опрокинутый горшок у кострища, поморщился.

Лучинка продолжала шагать по дороге, радуясь короткой передышке. Лишь уши ее тревожно прядали. Может, слышали то, что недоступно человеческому уху?

— Что, Лучинка? — прижался к конской шее всадник. — Учуяла кого? Волки? Люди?

Лошадь фыркнула и снова прислушалась к далекому повизгиванию. Немало верст между ними, а видит ее внутренний взор тушу растерзанного лося и серые тени, что пляшут вокруг и рвут оставшиеся куски. Зря хозяин идет по этой дороге. Опасно.

— Хорошо тебе, — вздохнул Янислав. — Далеко слышишь и видишь. Не то что я, как слепой котенок ползу, да и то, все чаще не в ту сторону.

Он осмотрелся по сторонам, словно надеялся на подсказку, но сосны угрюмо молчали. Ветер, лишь недавно рвавший вершины деревьев, стих. Над всей округой повисла гнетущая тишина — предвестница скорой бури.

Перестук копыт становился тише. Лучинка все чаще оглядывалась назад в надежде вернуться. В ответ ей летели тяжелые вздохи. Терзали душу Янислава сомнения: сорвался с места, как осенний лист, и летит, не разбирая дороги. Нет никого впереди, очнись! Почудилось!

Уже сжались пальцы, чтобы натянуть поводья и повернуть лошадь назад, когда, словно ответ свыше, снова родился в прозрачном воздухе высокий девичий голос. Совсем близко — от силы одна верста ходу.

Глаза Янислава вспыхнули. Исчезла из них пелена сомнения, сменяясь отчаянной решимостью. Не знал он, что ждет его за поворотом, но был готов рискнуть.

Крики один за другим взмывали вверх над притихшим лесом, срывая с веток суетливое воронье. Сердце его билось все тревожнее. «Лишь бы успеть», — молил про себя Янислав. Уже неважно было, кто там кричит: Неждана али другая попавшая в беду дева. Он должен был во что бы то ни стало помочь.

***

Загостился ведьмак в деревне у Невзора, а все никак не хотелось ему затушить угли своего костерка. Звал его к себе север, хотя куда уж севернее, чем селение Невзора. Однако жила на краю топей еще одна живая душа, которая ждала его нетерпеливо и жадно. Он слышал ее зов.

Каждый вечер обещал себе, что подымется засветло и отправится на встречу с ведьмой. Однако наступало утро, и решимость его таяла. Страшился признаться себе Некрас в том, что боится черноокой красавицы. Покуда была рядом с ним Славяна, словно оберег на груди носил. А нынче один он остался. Справится ли с чарами?

На вечерний берег упала тень. Некрас поднял глаза и тепло улыбнулся. Снова прилетела птичка-синичка.

В руках у Дарьяны кувшин молока и свежие лепешки. Хоть и знала, что откажется от хлеба Некрас, а все-таки каждый раз приносила. Однажды он даже откусил кусочек, чтобы порадовать хлебосольную хозяйку.

— Не приехал Невзор? — задал свой привычный вопрос ведьмак.

— Нет, — помрачнело ее остренькое лицо. — Уже скоро седмица, как уехали они с Ратко. Ноет у меня сердце. Неспокойно.

— До Умира поехал, — слегка нахмурился он. — По всему пора бы ему уже воротиться.

— Колдун, — опустилась она на песок рядом с костром. — А не можешь ли ты в грядущее заглянуть? Моченьки моей больше нет ждать, сердечко иссохло.

— Ты чего это, девонька? — изумленно посмотрел на нее Некрас. — Думаешь, что ежели в суме дорожной порошки лечебные ношу, так значит, и провидеть могу? Вот уж нелепица!

— Прости, — покраснели ее щеки. — Не подумав, глупость ляпнула.

— Ничего, — коснулся он ее руки. — Сам себе места не нахожу, а тебе-то и подавно тяжко.

— Может, в поиск людей послать? — неуверенно спросила Дарьяна. — Люди поговаривают, что Третьяк войной на нас собрался идти. Что, ежели он Невзора врасплох застал?

— В поиск? — задумчиво посмотрел на нее ведьмак. — А ведь дело говоришь, девонька. Токмо никого посылать не надо. Сам пойду!

— А не опасно тебе в Третьяковых владениях бродить? — испуганно прикусила губу Дарьяна.

— Не тревожься за меня, — покачал головой ведьмак. — Я в его селении как рыба в воде. А вот мужу твоему не поздоровится, ежели он в лапы его угодит.

— Благодарствую, — вскочила она на ноги и отвесила поясной поклон. — Тяжесть с груди моей снял. Молиться за тебя буду.

Некрас молча кивнул и засуетился, собирая в мешок свои скромные пожитки. Тонкая струйка молока полилась в узкое горлышко, заполнив туесок по самый край.

Дарьяна тревожно следила за морщинистыми руками, что порхали словно птицы, заливая дымящиеся угли и сворачивая в узел дорожную накидку.

— Ты что же, прямо сейчас и пойдешь? — не удержала она вопроса.

— Да, — коротко кивнул ведьмак. — И так уже много времени потерял.

— Так вечер же, — всплеснули худые руки.

— Самое время для колдунов, — усмехнулся Некрас. — Али ты не знала?

Дарьяна еще долго стояла на берегу, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. А он бодро шагал, радуясь, что нашлось стоящее дело, чтобы направить свои стопы на юг. А северу придется еще немного подождать.

***

Он чуял, что подобрался совсем близко. Хотелось ворваться верхом и раскидать разбойников, но он один, а сколько злодеев? То ему неведомо. Поэтому Янислав спешился заранее и, привязав лошадь к молоденькой сосне, стал, крадучись, пробираться к месту, откуда доносились мужские голоса и всхлипывающий девичий голос.

Меж расступившихся стволов предстала его глазам страшная картина. Из последних сил цепляясь за смолистую кору, стояла на толстой ветке, уставшая кричать, Неждана. А внизу кривлялись трое бродяг, попеременно делающие вид, что лезут на дерево. Каждый раз, когда заскорузлые руки цеплялись за нижние ветки, Неждана вскрикивала и мотала головой от страха.

Оборванец раскачивался на сучьях, а вместе с ним ощутимо сотрясалось и дерево, заставляя девушку еще ближе прижиматься к спасительному древу.

Трое! А из оружия — токмо один ржавый топор. Янислав с облегчением выдохнул и потянулся за спину, где висел лук и колчан со стрелами.

Их худые тела, замотанные в лохмотья, мельтешили и вертелись юлой, мешая ему как следует прицелиться.

Но вот один, самый мелкий и юркий, как ящерица, пополз вверх по стволу, на этот раз намереваясь добраться до развилки, на которой стояла перепуганная девушка.

— Слезай! — шипел Авдей, подбираясь все ближе.

— Уйди, — верещала Неждана. — Чего тебе от меня надобно?

— Спускайся, покуда тебя этот бес не скинул, — посоветовал ей насмешливый голос Варлама.

Неждана собралась духом и, исхитрившись, пнула показавшуюся над веткой кудлатую голову. Авдей ойкнул и спрятался за ствол. На мгновение замер, ощупывая звенящий от боли лоб.

Янислав затаил дыхание и прицелился. Тоненько запела стрела и устремилась вперед, унося притаившуюся в оперенье смерть.

Поторопился лучник — стрела прошила плечо, не шею. Авдей заверещал и, неловко подобрав ноги, сорвался вниз. Хрустнула кость, и одна ступня нелепо скособочилась в сторону.

— Ааа! — орал от боли Авдей и скреб скрюченными пальцами усыпанную иголками землю.

Его товарищи, не мешкая, кинулись вглубь леса. Над головой просвистела стрела и задрожала, воткнувшись в потрескавшийся ствол.

Янислав цыкнул от разочарования и снова натянул тетиву. Но момент был упущен — их костлявые спины слишком быстро мелькали промеж стволов, не достать.

На смену луку в руках у него появился топор. Ежели придется ввязаться в ближний бой, то рубило посподручнее будет. Он кинул быстрый взгляд наверх, откуда, не веря своим глазам, на него смотрела опухшая от слез Неждана. Слезы еще не успели высохнуть, но на губах уже играла первая робкая улыбка.

Глава 9

Взволнованно всхрапнул конь, дернулся на веревке и потянулся вслед за хозяином. Человек оглянулся и отрицательно покачал головой: не сейчас.

Первый раз он прятал гнедого. Не хотел, чтобы приметили его Драговитовы ребятишки. Татем приехал, тайно. Долго боролся с собой, но тоска, жгущая грудь, одержала верх. Слишком горяча молодая кровь, чтобы справился с ней холодный голос разума.

Он долго стоял на опушке березовой рощи, прячась за бугорчатыми стволами и не решаясь выйти. Здесь по ранней весне собирали березовый сок. Как привязанный, таскался он в тот день за Миланом и Радой. Лишь когда приметил удивленный взгляд Светланы, отстал, а вскоре и вовсе уехал, чтобы не травить раненую душу.

Завидев мужские фигуры, вздрогнул и отступил вглубь, чтобы не видно было его с дороги. Что скажут Драговит и Данко, ежели приметят его плечистую фигуру?

Траян поежился, чувствуя, как заливает жаром его щеки. Надобно басню придумать, что ли. А что сказать? Зачем объехал он деревню по дальнему южному кругу, топтал конем край вспаханного поля и затаился в лесу? Можно разные небылицы придумать, да не поверят.

Не единожды видел он, как приходили на лужок дочери Драговита. Навещали свое маленькое стадо длинношерстых коз. Коза — не корова, ее почаще доить надобно, вот и старались трудолюбивые девушки, чтобы у младших братьев всегда было вдоволь масла и кусок козьего сыра. А сколь шерсти можно настричь? До ночи при лучине корпели, сплетая на веретене мягкие, пушистые нити. Потом сшивали костяными иглами в ворсистую, согревающую в зимние холода ткань.

Раньше в открытую приходил, будто дело у него было к Данко, а сам издали любовался крепкой фигурой черноглазой красавицы — приблизиться не смел. Но с каждым днем все сильнее болела душа, и понял Траян, что не выдержит его грудь душевной ломоты — надобно увидеться с Радой и переброситься тайным словом.

Прошли мимо Данко с Дареном, чуть опосля вприпрыжку побежали в овраг Ожана с Ведой. Лишь та, кого он так долго ждал, все не шла, мучая нетерпеливое сердце.

Улучив минутку, Траян прокрался через открытую всем ветрам луговину и спрятался за стог прошлогоднего сена. С дороги его не видно, а козочки вот они, у реки, объедают едва успевшую распуститься иву.

Ее налитая молодой кровью фигура плыла над дорогой, словно лебедь. Идущая чуть поодаль старшая сестра напоминала высохшую палку, до того прямо шла она, развернув плечи и выпятив плоскую грудь.

Траян жалостливо покачал головой. Как же не повезло Светлане уродиться такой блеклой и неказистой дивчиной. Хорошая она, работящая, да токмо мужской глаз таких стороной обходит. Видно, уберегли его боги, когда отказал Драговит ему в осеннем сватовстве. Ведь тогда он еще не был влюблен, — лишь хотел найти себе хозяйку для холостяцкого дома. А нынче мысль о любой другой, кроме Рады, выворачивает нутро наизнанку.

Ничего, найдется и для Светланы непритязательный вдовец, кому нужны в доме женские руки. Не век же ей в отцовском доме куковать.

Притаившись, он следил за ловкими движениями девушки, присевшей рядом с молодой козочкой. Молил, чтобы обернулась и услышала его зов.

Рада, чувствуя неясное томление, вздохнула. Он так давно не приходил. Хоть бы издали на него взглянуть.

Руки ее двигались, привычно сцеживая молоко, а мысли убегали вдаль, где не было вокруг нее беспокойно блеющих коз и хмурой сестры. Совсем испортился характер у старшей: то плачет, то речи дерзкие с отцом ведет. Не помнит Рада, чтобы Светлана такой в юные годы была. Всегда с батюшкой приветлива, а тут волчица зубастая, а не дочь.

Ветерок трепал завитки выбившихся из кос волос, щекотал шею. Венок из полевых цветов съехал набок и грозился совсем свалиться на землю. «Ох, и жаркий же денек! — обтерла Рада вспотевшее лицо. — Сейчас бы в лесок, на берег студеного ручья!»

Венок, не выдержав порыва жаркого ветра, свалился за спину. Рада обернулась, чтобы поднять его, да так и застыла. С другого края луговины на нее смотрели до боли знакомые глаза. Траян!

Он призывно махнул рукой, а она испуганно заморгала и кивнула на согнутую спину сестры.

— Уходи, — беззвучно шептали ее губы.

— Останься! — молили ее глаза.

Траян отчаянно замотал головой. Нет, он не уйдет. Не для того крался окольными тропами, чтобы вот так просто сдаться. Он встал во весь рост и сделал решительный шаг вперед. Ежели она не хочет к нему подойти, тогда он идет к ней!

Рада замерла и внутренне сжалась. Что скажет Светлана? Нет, нельзя, чтобы он подошел!

Она вскочила на ноги, не заметив, как опрокинула крынку с молоком. Выставив руки вперед, пошла ему навстречу, приказывая отступить.

Траян понятливо кивнул, торопливо возвращаясь к потемневшему от времени стогу. Сейчас она подойдет, и они спрячутся на другой стороне, там, где можно будет поговорить вдали от любопытных глаз.

Ветер ворошил соломенную труху и кидал горсти прелого сена в огненно-рыжего великана, оседая на курчавом волосе и стекая колкими струйками под ворот просторной рубахи. Траян ничего не замечал. Он во все глаза смотрел на стоявшую перед ним девушку и был не в силах вымолвить и слова.

Словно онемел его голос, испугался и спрятался в глубине могучей груди. Она поначалу глядела сердито, но то было чистое притворство. Было радостно на душе снова видеть его могучие плечи и огненную, не похожую на другие бородку.

— Зачем пришел? — надув губы, спросила она. — Разве не сказывала я тебе не ходить?

— Я не мог не прийти, — прозвучал хриплый шепот. — Душа болит. Хотел услышать твой голос.

— Я чужая невеста, — вздохнула она. — Опоздал ты. Надо было раньше у батюшки моей руки просить.

— Я просил! — сказал он чуть громче. — Да, токмо батюшка твой отказал. Сказал, что дом я свой здесь должен поставить, а я не могу отца без опоры оставить. Братишки малы еще, а он болен.

— Даже ради меня? — дрогнули ее губы.

— Тот разговор осенью был, Рада, — сделал он шаг ей навстречу. Хотел бы и ближе встать, да не смел. — Кабы не просватана ты была, я бы батюшке твоему в ноги кинулся, упросил бы дать мне срок до того, как братики мои подрастут, а потом бы и перебрался, ежели такова его воля.

Рада улыбнулась тихой, счастливой улыбкой и протянула руку, чтобы коснуться его щеки, покрытой рыжим волосом. Не ошиблась она. Горит пламенем его сердце, ради нее горит.

Они молча стояли рядом, мечтая прижаться друг к другу, но страх мешал сделать последний шаг. Рада стояла так близко, что он мог слышать запах ее волос, волнующий кровь, как молодое вино. Ежели бы могли они видеться так каждый день в укромном месте, там, где никто не увидит и не помешает. Он бы мог довольствоваться малым, но скоро и того не станет. За жарким летом придет осень, и будет назначен день свадьбы. Отчего же он был так нерешителен и глуп? Была в руках его судьба, а он уступил ее северянину.

Так были поглощены они своим нечаянным счастьем, что не услышали тихих шагов. Светлана подошла сбоку и не поверила своим глазам, увидев, как сплетаются воедино их трепещущие пальцы.

— Рада! — каркнула она чужим голосом.

Сестра испуганно отпрянула в сторону и залилась жарким румянцем.

— Что ты тут делаешь? — сердито подступилась она к Траяну.

— Я пришел навестить Раду, — заикаясь, ответил он, ошарашенный появлением неожиданного врага.

— Ты не должен быть здесь, — замахала она руками. — Рада просватана, неужто тебе это не ведомо?

— Ведомо, — склонил он повинную голову.

— Уходи немедля, — потребовала Светлана, — а не то я все расскажу батюшке, и он больше тебя на порог не пустит. Никогда!

— Не говори, — умоляюще посмотрели на нее голубые глаза. — Всеми богами заклинаю тебя! Нет мне без нее жизни. Хоть одним глазком, а должен я видеть твою сестру.

— Уходи, — чуть тише повторила она. — Не скажу, будь по-твоему. Но греха на душу не бери. Не твоя она, а почти мужняя жена.

Слова ее тихие отзывались раскатами грома в его ушах. Неужто раскрыто все? Неужто больше не свидеться? Он с болью глянул на стоявшую перед ним девушку, но Рада больше не смела смотреть в его глаза. Закрыв лицо руками, она расплакалась и побежала прочь.

***

— Рада! — звенел где-то позади голос сестры.

Она не отвечала. Забившись подальше в глубь березовой рощи, Рада сидела у старого пня, обхватив плечи руками. Не смолкая, продолжало рыдать ее сердце, но слезы уже высохли и стянули кожу соленой корочкой.

Рада давно научилась быть сильной и не показывать своего горя на людях. Скоро уже возвращаться на луг, туда, где больше нет его. Горький всхлип против воли сорвался с губ. Нет, она не должна думать о нем. Стыдно это. Надобно пойти к ручью и умыться. Светлана ничего не расскажет, она знала. А значит, никто и не узнает.

— Рада! — голос Светланы послышался ближе. Совсем близко.

— Вот ты где! — выскочила на полянку сестра. — Почему ты убежала? Ты должна была сама прогнать его. Негоже молодцам на чужую невесту засматриваться.

— Против воли замуж иду, — упрямо замотала головой Рада. — Нет в этом тайны великой. Так в чем же грех мой, ежели я с тем, кто люб мне, коротким словом перемолвилась? Чай, не на сеновале валялись.

— Негоже так, — строго посмотрела на нее сестра. — Будешь упрямиться, все батюшке расскажу. Не доводи до греха.

— А расскажи! — вскочила на ноги Рада, краснея от злости. — Тебе-то, тощей рыбине, и неведомо, верно, каково это жить вдали от любимого? Ишь, ты, грозится она! Да, ежели бы ты знала, как жжет мое сердце! Моченьки нет терпеть!

Светлана молча отвернулась. Лицо ее бледное, покрылось бисеринками пота и словно окаменело. Хоронила она в груди свою тайну, укладывая поверх мешки с тяжелым песком. Хочется и ей кричать, но тощая рыбина знает, как хранить секреты.

— Ты чего? — подошла к ней ближе сестра. — Ты обиделась на меня? Ишь, как побелела… Ты прости, сгоряча дурное слово с губ слетело!

— Ничего, — едва слышно шевельнулись бледные губы. — Не держу зла. Пойдем-ка до луговины, покамест все козы не разбежались.

Махнула слабой рукой и позвала Раду за собой. Не должна сестра видеть ее лица. Не сейчас. Надобно сначала полной грудью вздохнуть, — стянуло шею невидимой лапой и застрял в горле последний глоток.

Шаги ее были медленными и осторожными, словно боялась она оступиться и упасть. Ухватившись за ветку, Светлана на секунду застыла, пытаясь прийти в себя.

— Что с тобой? — подбежала к ней Рада. — Ты сама не своя. Приболела?

Чудные глаза у старшей сестры стали — пустые. До этого гнев искрился, а теперь потухли, вот токмо что стряслось, не говорит. Неужто обиделась?

— Ты прости меня, — снова попросила Рада и обняла сестру. — Злоба меня в свои лапы захватила, вот и накричала.

— Я не расскажу батюшке, — прошептала, уткнувшись в ее плечо Светлана, — и помогу тебе увидеться с Траяном. Всего-то и осталось у вас времени до перелетных птиц.

Глава 10

На присыпанной хвоей земле катался и выл раненый человек. Глаза его, выпученные от боли, молили о пощаде. И Янислав не смог опустить занесенного над головой топора. Одно дело в бою, а другое, когда лежит перед тобой безоружный.

— Смотри, чтобы со спины не подобрались, — запрокинул он голову. Девушка все не решалась спуститься и стояла на своей ветке, как приклеенная.

Неждана судорожно закивала и внимательно осмотрелась. Никого. Лишь колышутся ветки молоденьких сосен, но то ветер, не люди.

— Кто ты такой? — присел рядом с раненым Янислав.

— Авдей, — отползая прочь, пролепетал оборванец.

— Что привело тебя в этот лес? — продолжал дознание молодой воин.

— Не знаю, — растерянно смотрел на него Авдей. Лицо его жалко сморщилось, и он заплакал. — Больной я человек, беспамятством страдаю. Иной раз очнусь, а где я и не разобрать сразу. Так и бреду по лесам, как в тумане.

— Что надобно тебе от моей сестры? — наседал на него Янислав.

— Сестры? — забегал по сторонам кривой глаз. — О ком речь ведешь, воин? Я не вижу никакой сестры.

— На дереве сидит, куда вы ее загнали, — проворчал он. — Ты и твои дружки. Орали и трясли ствол. Пугали, стало быть.

— Не ведаю, о чем толкуешь, ты, воин, — снова заскулил Авдей. — Говорю же тебе, беспамятство у меня: то помню, то не помню.

— Ишь, как устроился, — хмыкнул Янислав. — Захотел — вспомнил, а как сподручнее стало забыть, так сразу память отшибло.

— Пощади! — заскребли землю грязные, заскорузлые руки.

— Кабы не один я был, — хмуро сказал воин, — я бы живо тебя в городище за шкирку отволок. Пущай бы там решали, кто ты таков, да какого наказания достоин. Однако, недосуг мне. Спешим мы с сестрицей. Повезло тебе, бродяга.

По изрытому оспинами лицу потекли слезы облегчения, оставляя на морщинистых щеках блестящие дорожки.

— Спускайся, Неждана, — снова запрокинул голову Янислав. — Не равен час дружки его вернутся. Надобно убираться отсюда подобру-поздорову, покуда они не опомнились.

Дрожащая от напряжения нога сделала первый, неуверенный шаг. Глаза видели, что это Янислав, а сердце все не решалось поверить.

***

Из-за поворота лесной дороги показался одинокий всадник. Ехал он неторопливо, берег коня. Места здесь тихие, ежели и сидит кто в засаде, то свои. Не станут расспрашивать, куда едет, — знают, что все попусту. Даже ребятишки в деревне кличут немым, до того скуп на случайное слово Боривой.

Когда прибежала к нему этим утром Гостята, смутилась сначала. Известно, что немой, а как быть, ежели еще и глухой?

Боривой терпеливо смотрел на смущенную женщину и даже кивнул, чтобы подбодрить: говори, мол, с чем пришла. Запинаясь, она рассказала ему про свою беду. А он лишь слушал внимательно, потом поднял со скамьи свое короткое, мощное тело и, не говоря ни слова, пошел на луг, где паслись кони.

Гостята так и осталась стоять с разинутым ртом. Невдомек ей: понял ее молчун, али токмо вид сделал? Будет прок-то? Лишь когда скрылась его приземистая фигура в воротах, вспомнила про старшего брата, да поздно уже было.

Так и поехал Боривой в свой поход один.

Не знал он, что, не посмев напрямую потолковать с Чернятой, побежала Гостята к светлоликому Добронегу, чтобы он сам поговорил с другом. Может, и скачет уже по следу брата Чернята — этого никто не ведал.

Воин услышал про вдовью нужду, и того было достаточно, чтобы откликнулось на призыв доброе сердце. Правильный выбор сделала Гостята: кабы заприметили люди Третьяка любого другого, стали бы расспрашивать, а Боривой лишь плечами пожмет и едет себе дальше, в ус не дует.

Поначалу он и не думал, как будет объяснять Умиру про беду, что надвигается на его селение. Привык всегда полагаться на Черняту, а в этот раз торопился и забыл его с собой позвать. Лишь отъехав от дома на пару десятков верст, поморщился, как от зубовной боли, вспомнил. Горестно помотал головой и откашлялся, словно готовился к неизбежному разговору. Мысль об этом вызывала в нем большую досаду. Он никогда не будил свой голос по пустякам. И давно уже позабыл, каково это — произносить человеческое слово. Может, верно, говорят про него люди, что немой он?

Однако, что-что, а на слух никогда не жаловался наш молчун. Ушные хрящи шевельнулись, а голова склонилась набок, прислушиваясь. Конский топот — двое на рысях!

Боривой удивленно оглянулся, ожидая за собой погоню Третьяка. И как прознал, мордатый черт?

Но звук шел с северо-востока. Вздымая клубы пыли, вынырнули из осинника конные и направились прямиком к удивленному воину. Еще издали понял, что чужие, хоть и показались смутно знакомыми их лица.

Невзор прищурился, разглядывая крепкую фигуру всадника. Приметный парнишка, а вспомнить, кто это, не выходит. Он оглянулся на друга, вопросительно морща лоб.

— Это же один из людей Ратибора, — пробормотал Ратко. Хоть и мельком виделись, а лица он запоминал крепко.

— А чего ему так далеко к северу делать? — нахмурился Невзор.

— А уверен ты, что выбрались мы на верную дорогу? — сумрачно спросил его друг. — Сколько Леший нас по кругу водил? Я уже и не различу, где запад, а где восток. И дороги этой не признаю.

— Твоя правда, — тихо ответил Невзор. Подъехали они уж совсем близко к настороженной фигуре чужака. Нельзя было, чтобы услышал он их разговор.

Конь встревоженно прядал ушами, чувствуя напряжение всадника. Глаза Боривоя потемнели. Он узнал Невзора — вечного врага его рода! Да, не довелось им схлестнуться в прошлый раз, но то было временное перемирие. А теперь он один, далеко от своих, а чужаков двое. Даже знатному рубаке против двоих придется туго, а тут два опытных и закаленных в боях воина.

— Ты человек Ратибора? — не доезжая двух саженей, остановил своего коня Невзор.

Боривой кивнул.

— Что делаешь тут один так далеко от друзей? — хмуро спросил он.

Боривой насмешливо хмыкнул и пожал плечами.

— А ты не из болтунов, как я посмотрю, — усмехнулся Невзор. — И не струхнул до сих пор, значит, не из трусливой породы.

Боривой гордо вскинул голову и смерил фигуры чужаков гордым взглядом. Даже намек на трусость воспринял он как оскорбление.

— Правильно, — кивнул в ответ своим мыслям Невзор. — Кабы в бою встретились, это одно, а толпой на одного мы не нападаем. Не в нашем обычае.

Боривой молчал, не доверяя ни единому слову.

— Ты лучше скажи нам, куда эта дорога ведет, — дружелюбно улыбаясь, попросил Ратко. — Заплутали мы малясь. Давно должны были к северному ельнику выйти.

Молодой воин поморщился. Хотелось бы ему сказать, а токмо чья-то сильная воля не давала разомкнуть уста. Уснул его голос, давно уснул.

Громкий свист вырвал его из мучительных раздумий. Вырвавшись из плена тенистого леса, на простор луговины вылетел всадник, а за ним другой.

Боривой торжествующе улыбнулся — свои!

Беспрестанно гикая и подстегивая коней плетью, к нему неслись Чернята и Добронег. Он тронул поводья и поехал навстречу — остановить прежде, чем набросятся они на проявившего миролюбие врага. Глаза старшего брата злобно сверкали — Боривой знал, что это означает. Нужно спешить, покуда не полетели в воздухе первые стрелы!

Сжав горячие бока, он галопом послал вперед своего коня и волчком закрутился перед друзьями, перекрывая дорогу.

Лишь когда яростный взор брата неохотно оторвался от лиц врагов, Боривой осадил коня и предостерегающе мотнул головой. Его глаза лучше слов сказали:

— Нет, остановись!

— Почему? — непонимающе смотрел на него Чернята. — Они враги!

— Нет, — мотнул головой Боривой. — Не сейчас!

— Ты уверен? — уходила ярость из голубых глаз. Боривой, как никто другой, умел внушить брату спокойствие и душевный мир.

— Да, — ответил умный взгляд. — В другой раз — в бою!

— Хорошо, — смирился Чернята и повернулся к Добронегу. — Эх, не бывать сегодня сечи! Разойдемся миром.

***

Он бежал рядом с лошадью, беспрестанно оглядываясь. Главное — уйти подальше на запад, и тогда он позволит себе немного отдохнуть.

Сидящая в седле Неждана застыла деревяшкой, не смея обернуться. Страх еще не выпустил ее из своих объятий. Спиной чуяла, что оборванцы где-то рядом. Еще долго ей будут сниться их гнусные ухмылки и смех.

— Скорее, — бормотала она.

— Скачи вперед, — выдохнул он обжигающее горло дыхание. — Пятую версту бегу, передохнуть надобно. Иначе упаду.

— Я боюсь одна, — отчаянно замотала она головой. — Ты в седло садись. Я рядом пойду.

— Хорошо, — не стал противиться Янислав. — Идти, не стоять. Все подальше уйдут. Да и Лучинка передохнет немного. Что же, бродяги быстрее молодого воина бегают? Даже ежели и была за ними погоня, отстали давно. Это страх гонит его вперед, но у бродяг нет лука со стрелами, а у него есть. Он не позволит им подобраться слишком близко.

Лучинка, радуясь передышке, остановилась и сразу же потянулась к обочине, где пестрели нарядной зеленью полевые цветы и пучки нежного мятлика. Неждана легко спрыгнула на землю и с наслаждением потянулась. То была плохая ночь для нее — повезло, ежели хоть полглазика сомкнула. Всю ночь выли и драли сосновую кору волки, не до сна.

— Не сейчас, Лучинка, — потянул ее за собой Янислав.

— Ты же хотел верхом? — с любопытством посмотрела девушка на своего спасителя.

— Пущай лошадка передохнет, — терпеливо улыбнулся он. — Потихоньку вперед пойдем, без спешки, успею отдышаться.

— А ты как тут? — задала она мучивший ее вопрос. — Неужто мы уже близко к твоей деревне?

— Нет, — мотнул головой Янислав. — Многие версты лежат между нами. Сначала на запад пойдем, а потом к югу перепутье будет. Оттуда уже недалече. Пара ден и управимся.

Неждана охнула и спрятала лицо в ладонях. Не ожидала она, что так далеко увезли ее люди Третьяка.

Янислав удивленно рассматривал необычное одеяние девушки, с ног до головы перемазанной в смоле. Хотел бы подивиться и спросить поначалу, но передумал. Ясное дело, что по лесу в мужских портках сподручнее бегать, а где взяла, там уже, как известно, нету.

— А бродяги те откуда взялись? — осторожно поинтересовался он. — Преследователи твои?

— Нет, — пожала плечами Неждана. — Тем утром первый раз их увидела. Они волков от сосны отогнали.

— Вот оно что… — понимающе кивнул Янислав. — Значит, это волки тебя на дерево загнали.

— Нет, я сама, — сказала она. — Вечерело, вот я на ночь туда и забралась, а потом меня нашли волки.

— Чудно, — слегка нахмурился Янислав. — С чего бы это они? Волчья порода нетерпелива, подолгу на одном месте караулить не станут. Неужто другой добычи для них не нашлось?

— Они лося загнали в болото, — беспечно пожала плечами девушка и остановилась, прислушиваясь к тонкому писку, доносящемуся из-за спины.

Янислав с удивлением посмотрел на внезапно зашевелившийся мешок.

— У тебя нет кусочка мяса? — спросила Неждана, снимая с плеч свою поклажу и развязывая горловину. — Люта проголодалась.

Подтверждая ее слова из мешка показалось извивающееся серое тельце, которое отчаянно поскуливало и жадно открывало крошечную зубастую пасть.

Глава 11

Янислав мерил широкими шагами полянку и возмущенно потрясал руками.

— Как ты могла? — на секунду остановился он у сидящей на земле девушки. — Разве можно забирать из логова волчье дитя? А я-то, дурень, дивился, чего это волки тебя всю ночь караулили! А ежели Лешак нас за твою проделку проучить захочет?

— Типун тебе на язык, — бормотала Неждана, пытаясь засунуть в пасть кусочки вяленого мяса. Волчонок выплевывал и сердился. Дикому зверю привычнее вкус сырой дичины, а не человеческая подачка.

— Может, разжевать? — задумчиво глянула она на Янислава и спросила. — А молоко у тебя есть?

— Какое молоко? — возмутился Янислав. — Между нами и коровой не меньше седмицы пути. Скажи спасибо, что живой до тебя добрался.

— До меня? — удивленно спросила девушка. — Я думала, ты просто охотился.

— Меня послала твоя матушка, — улыбнулся он.

— Матушка! — засветились радостью ее глаза.

— Да, — кивнул Янислав и присел рядом, присматриваясь к худосочному телу волчонка. — Не выживет твоя Люта, глянь, какая слабенькая.

— Выживет, — упрямо мотнула головой Неждана и пихнула в пасть еще один кусочек. Волчонок, устав бороться, сомкнул зубы, пытаясь прожевать жесткий ломтик. — Кабы оставила ее там, тогда бы не выжила. В выводке было слишком много волчат.

Она сосредоточенно разжевала мясную полоску и выплюнула на ладонь.

— Ешь, Люта, — поднесла она ладонь к самому носу. Голодный щенок с жадностью схватил еду, слизывая все до последней крошки.

— Видишь! — торжествующе посмотрела она на Янислава. — Давай еще кусок мяса.

— Хватит, — строго сказал он. — И так засиделись. Позже подкормишь, а сейчас в седло и вперед!

— Хорошо, — недовольно поморщилась Неждана. Хотелось ей и дальше возиться со своей игрушкой, но Янислав прав. Погоня, верно, подобралась уже совсем близко. На мгновение перед глазами всплыли безобразные лица, и снова задрожала в томительном страхе душа. Лучше она будет голодать, лишь бы никогда не видеть их по-волчьи желтые глаза.

***

— Какое дело привело вас в наши леса? — угрюмо спросил Чернята. — Сказывали, что идете на север. Столько ден прошло, а вы все по округе шастаете.

— Не по годам сердит ты, молодой воин, — усмехнулся Невзор. — С пути мы сбились, али твой брат тебе не сказал?

— Не сказал, — пробурчал он и с досадой оглянулся на Добронега. Недаром его зовут светлоликим — стоит себе в сторонке с ангельским челом и улыбается. Нет бы встать плечом к плечу с другом и задать жару двум чужакам... Вечно так — ежели нужна брехливая собака, то это всегда должен быть он — Чернята!

— Сами-то куда путь держите? — дружелюбно спросил его Ратко. — Брата спрашивал твоего, токмо он молчит больше.

— К Умиру едем, — нехотя признался Чернята.

— Так эта дорога к его селению ведет? — обрадовался Ратко. — Это хорошо. Те места нам хорошо знакомы. Вместе и доедем.

— Как бы люди Умира вас на куски не порубили, — усмехнулся Чернята. — Забыли под чьей рукой он ходит?

— Не забыли, — загадочно улыбнулся Невзор. — Токмо теперь и вам опасно по его землям ходить. Он так и не простил Третьяку нападения на своего сына.

— Ничего, — отмахнулся Чернята. — Мы с добром к нему идем. Предупредить, что уходить ему надобно. Третьяк людей собирает и первым на очереди селение Умира. Ежели не подчиниться, худо ему придется.

— Дурные вести, — переглянулся Невзор с Ратко. — Тогда тем паче вместе нам нужно ехать. Будем друг друга от Умира прикрывать, да и от лихих людей тоже, ежели попадется кто на пути.

— Добре, — не стал спорить Чернята. Была правда в словах Невзора, грыз его червячок страха и сомнения. Ежели вместе поехать, врасплох можно Умира застать, авось тогда и выслушает сначала, прежде чем лучникам своим сигнал дать.

***

Уже давно стих топот, а Варлам все не решался выйти из укрытия. Вавила нетерпеливо плясал рядом, но грозный взгляд старшего быстро утихомирил все попытки высунуться наружу.

— Орет-то как, — кивнул он на корчащегося на земле Авдея. — Как бы волки не вернулись али еще кто пострашней.

— Ничего, скоро успокоим, — мрачно сказал Варлам. — Жаль, что пользы от него сейчас ни на грош. А что ежели, успеет паршивец девку на пару десятков верст увезти? Без такого нюхача, как Авдей нам не справиться.

— Нам бы коняшку у него отобрать, — мечтательно вздохнул Вавила. — А там стреляй из лука, не стреляй, а спать рано или поздно захочется. Вот тогда бы мы топором его и приласкали.

— Успеем еще, — ответил старший и сделал знак замолчать.

Напряженно прислушиваясь, он сделал первый осторожный шаг вперед. Когда Варлам подошел ближе к ободранной сосне, Авдей перестал кричать, а лишь тихо стонал, пытаясь выдернуть стрелу.

— Погоди, — прозвучал знакомый голос. — Я помогу.

Авдей испуганно дернулся и обернулся. На него с притворной заботой смотрели глаза Варлама.

— Что со мной? — жалобно пробормотал Авдей. — Где это мы?

— У Вересковой Пустоши, — присел рядом Варлам и присмотрелся к стреле. — Навылет прошла. Повезло тебе, что кость не зацепила.

— Кто это был? — испуганно кивнул Авдей в сторону дороги. — Почто напал на нас?

— Мало ли по лесам охотников шастает, — пожал плечами Варлам и обернулся к Вавиле. — Полоску от ее рубахи оторви, ногу перемотать надобно.

Валила полез в свой мешок и выудил оттуда нарядную девичью рубаху.

— А чья это рубаха? — изумленно уставился на вышивку Авдей. — В таких обычно замуж девки выходят. Неужто взял ты грех на душу, Вавила, и ограбил телегу с невестиным приданным?

— Нечто я разбойник какой? — осклабился Вавила. — Мешок в лесу нашли, а там рубаха.

Авдей скосил глаз на лицо товарища и слегка качнул головой — не поверил.

— Не губи такой красоты, — попросил он Вавилу. — По осени на ярмарку снесем, хорошую деньгу дадут.

— А перевязать тебя чем? — заботливо спросил Варлам. — Я как стрелу вытащу, так кровушка-то сразу и хлынет.

— Красивая рубаха, — вместо ответа пробормотал Авдей. — Сестра моя старшая себе два месяца такую на свадьбу вышивала. Амулет из бусинок у нее на шее висел и сверкал на солнце. Весело было, и девушки хороводы водили. Когда налетели хазары, закричала она так громко и жалостно. Все цеплялась за руку жениха, а лысый хазарин его палашом рубанул. Сестру поперек седла — и прочь. Кричали все, я упал и не помню ничего потом. Очнулся токмо, когда мать меня в темноте в сено прятала. Все лицо в крови — чудом глаз не вытек. С тех пор и окривел.

Варлам равнодушно кивал, думая о том, что зря теряют они время, но товарища прервать не решился. Неужто не догонят они юницу? Дорога одна, известная, — к вечеру устанет девица, встанут ночевать, а волчьему глазу свет не нужен. Они, не жалея человеческих тел, в темноте по лесу, как по дневному лугу, пойдут. Нагонят, куда денутся.

— Рви! — подал он знак Вавиле.

— Нет, — мотнул головой Авдей. — Не тронь рубаху! В моем мешке пошарь, там лоскут льняной ткани был. Давно приберегал, вот и пригодился. И ступню глянь. Щелкнуло там чего-то и набок вывернуло.

Безжалостные руки обхватили тощую икру и зажали в железном капкане.

— Вправляй! — гаркнул Варлам.

С противным хрустом опухшая ступня вернулась на место, а Авдей замотал головой, разевая рот в безмолвном крике.

— Терпи, — пробормотал Варлам, обламывая оперение стрелы. — Сейчас тебя в тихое место отнесем, будешь кашу варить и нас дожидаться. А мы дальше отправимся. Воин тот украл у нас кое-что. Надобно догнать и наказать.

***

Стояли на сторожевых вышках воины. Давно бы им уже натянуть тетиву, да не дает сигнала старейшина. Узнал гостей из селения Третьяка, и лишь одно ему чудно: едут бок о бок с ними Невзор и Ратко. Едут и будто давние друзья улыбаются …

— Стрелять? — тихо спросил дозорный.

— Нет, — помотал головой Умир. — Пущай подъедут ближе. Говорить с ними буду.

Он быстро, по-молодому, спустился с деревянной вышки и побежал к воротам.

— Говорить буду с Невзором! — загремел его голос из распахнутой калитки. — Остальным стоять там, где стоят, иначе мои лучники будут стрелять.

Чернята почесал курчавую голову и с изумлением посмотрел на довольно ухмыляющегося Невзора. Удивил, так удивил!

Пришпорив коня, летел Невзор к воротам, счастливый тем, что успел уладить дела с Умиром заранее, иначе никому из них не миновать стрелы. Озлобился старейшина, теперь никому спуску не даст.

— Будь здоров, старейшина! — приветственно склонил голову Невзор.

— И тебе не хворать, — ощупал его лицо колючий взгляд. — Как вышло, что ты одним отрядом со своими врагами едешь?

— Долгая история, — отмахнулся Невзор. — Люди Ратибора поговорить с тобой хотят. Едут по поручению Гостяты!

— Гостяты? — закашлялся от изумления старейшина.

— Да, — посуровев, кивнул Невзор. — Надвигается буря! И надобно обговорить, как тебе эту бурю пережить.

— Третьяк? — коротко спросил Умир.

— Да, — подтвердил Невзор. — Собирает людей, и через седмицу будет здесь. Потребует у тебя Милу, а коли не отдашь, заберет силой. Тебе ни за что не выстоять! Чернята подтвердит мои слова.

— Ах, ты, черт мордатый! — стиснув зубы, простонал старейшина.

— Нужно уходить, Умир, — вздохнул Невзор. — Спасай своих людей, покуда еще не поздно…

— Не могу, — упрямо мотнула черноволосая голова.

— Почему? — развел руками Невзор. — Уходи к северу, там встанешь неподалеку от моего селения. Вместе отобьемся. Третьяк будет искать тебя. Ты ему теперь как кость поперек горла.

— Янислав! — севшим голосом ответил Умир.

— Он так и не вернулся? — ужаснулся Невзор.

— Нет, — опустил голову Умир. — И без него я никуда не пойду. Я уже однажды почти потерял сына. Забери с собой Милу и спрячь, покамест все не утихнет.

Третьяк уйдет несолоно хлебавши.

— Он не уйдет, — хмуро сказал Невзор. — И ты прекрасно знаешь это. Он не успокоится, покуда не вырежет всех до последнего. Не пожалеет ни женщин, ни детей. Твой сын приедет на пепелище…

— Что же он, хуже хазарина? — пробормотал Умир, отводя взгляд. — Чай, он древлянин, и мы древляне. Неужто общего языка не найдем?

— Уходить тебе надобно, — упрямо повторил Невзор. — Позови людей Ратибора. Они тебе скажут все, как есть.

— А сын? — в голосе отца послышались жалобные нотки.

— Даже ради сына нельзя губить весь оставшийся род, — строго сказал Невзор. — Ратко останется с тобой и поведет твоих людей на север.

— А ты? — с подозрением посмотрел на него Умир и перевел взгляд на толпившихся неподалеку всадников. Пытался догадаться, что задумал его новоиспеченный друг.

— Я поеду искать Янислава, — решительно вскинул подбородок Невзор. — И привезу его домой: живого или мертвого!

Глава 12

В кипящий на углях котел полетела щепотка сушеной белладонны. Глаза Марены вспыхнули искристой зеленью, а крылья изящного носа дрогнули, пробуя на вкус дыхание любовного зелья.

Хоть и ведьмак он, а, верно, не откажется разделить с ней дружескую чашу? Любой на его месте счел бы это за честь! Любой-то да, а Некрас?

Марена поморщилась, отгоняя неприятные ее душе сомнения.

Он должен стать послушен ее воле! Объединившись, они обретут невиданную доселе силу. Долгожданное дитя — порождение двух ведьм: Марены и Некраса — заставит этот мир содрогнуться!

Ванда думает, что лишь она может ходить в грядущее, но ошибается дорогая сестричка. Кабы была поумнее, знала бы, что нельзя было пускать в болотную долину оступившуюся сестру. А разок пустила — и пропал воробышек. Присосалась Марена к душе ведуньи, вытянула часть силы и знания, а та, дуреха, и не заметила.

Хоть и горсточка ей досталась, а бедной ведьме каждое семечко дорого. Знает она, как и где посадить, чтобы выросло из него плодоносное дерево.

Жаль лишь, что мутны в ее пещере зеркала грядущего, толком не разобрать — одни лишь тени и белоглазые лица. Однако видела она в них Некраса и не раз, оттого и утвердилась в мысли, что он и есть ее суженый — отец колдовского дитя.

Иногда хотелось ей подступиться к Ванде, потребовать, чтобы провела в чертоги, где хранятся настоящие зеркала, но в последнее мгновение отступала и довольствовалась тем, что смогла сотворить сама.

Короткий выдох наполнил солнечный день морозной свежестью — вцепился в ярко-алеющие угли и затушил. Зелье готово! Остается лишь дождаться того, кому оно предназначено.

Летящей походкой Марена скользнула к северному склону оврага. Там, под защитой мелкого болотца и зарослей густого папоротника, притаился узкий лаз в каменистую пещеру. Она отодвинула в сторону мясистые листья и встала перед темнеющим входом. Повелительно посмотрела на свои руки, приказывая огню прийти. Центр ладоней вспыхнул и засветился красноватым пламенем. Этого будет достаточно, чтобы пробраться вглубь по извилистому лазу и не испачкать нарядную рубаху. Сегодня особый день: он должен подчиниться и прийти!

***

Некрас потер затылок. Встали дубом волосы, будто смотрели ему вслед чьи-то колючие глаза. Оглянулся. Да нет, вроде никого, лишь колышутся на ветру нежные стебли иван-чая.

Уже к вечеру дело, а так и не повстречалось ему ни единой живой души. Куда дальше идти — на запад, восток али юг? Где искать Невзора и его товарища?

Пустота в голове — ни одной дельной мысли.

Некрас вздохнул и мягко потянул поводья, останавливая сивогривого. Надобно отдохнуть и накормить коня. Который час идет тот без продыха и пучка свежей зелени.

А в какой стороне искать Невзора, то и дураку ясно: путь лежит в селение Умира Черного, там разузнает он все, что надобно.

Снова мучительно закололо в затылке. Некрас сжал виски руками, пытаясь избавиться от наваждения. Тонкий, вкрадчивый голосок шептал, что нет ему места и дела на юге. Выворачивая душу наизнанку, внутри гнездился холодный север, манящие изумруды ее глаз и певучий голос. Отчего так влечет его к чернокудрой ведьме? Разве не верен он памяти своей жены? Оттолкнул же он от себя Славяну? А ведь она ему дорога…

Сжав зубы, Некрас замотал головой, прогоняя прекрасный образ. Он придет, знал, что не сможет не прийти, но не сейчас. Марена должна подождать, когда он будет готов свидеться с ней, и лучше бы быть ему к тому моменту стойким и сильным.

***

Невзор спешил. Скрыл он от Умира свою тревогу, но, оставшись один, выпустил ее на волю и позволил осесть на челе мрачной тенью.

Давно бы уже пора Яниславу вернуться домой. Сжималось сердце, а уши слушали лес, выуживая из привычного многоголосия посторонние шорохи. Иногда казалось, что слышит призывное ржание. Но нет. В этих местах уже давно уже не ступала нога человека.

А что ежели не найдет? Пообещал ведь… Куда ни глянь, а везде теперь должен: и отцу, и матери.

Спешившись, Невзор повел усталого коня шагом. Скоро уже сворачивать на неприметную тропку к востоку. Может, не разобравшись в переплетении дорог, Янислав заплутал и забрел в северные топи? Невзор вздрогнул и огляделся по сторонам. Не услышал ли кто страх, который всколыхнулся в его душе? Страшное рассказывали старики про цепь болот, отрезавших их леса от земель дреговичей. Сказывали, что болото словно живое охотилось за заблудившимися в тех местах бродягами и селянками. Слышали крики ужаса, будто заживо жрал их таинственный зверь.

Невзор мало верил этим байкам, но сейчас ему стало по-настоящему страшно. Что, ежели Янислав попался в западню? Слишком уж юн сын Умира Черного, мог не разобраться по молодости лет, и уйти вслед за болотными духами. Что тогда сталось с Нежданой? Дождется ли помощи дочь Гостяты?

Темно на сердце от тяжких дум, даже лоб испариной покрылся. Невзор не выдержал и вслух отругал себя. Нечего раньше времени никого хоронить. Он знает, где искать Янислава и найдет!

В животе громко забурчало. Неудивительно, что затосковал воин. Шутка ли, седьмой час без крошки хлеба и глотка воды идет. Как раз перед съездом на восточную тропу он и устроит привал.

Весело вспыхнули сучья, и забулькал на огне походный горшок, в котором томился кусок вяленой зайчатины и пара горстей ячменя. Есть у него несколько свободных минуток, покамест не поспеет нехитрый ужин. Самое время чуток передохнуть.

Невзор лег на землю и широко раскинул руки. Его глаза лениво следили за плывущими над головой облаками. О Яниславе и Неждане думать больше не хотелось, устал.

Мысли его крутанулись по кругу и вернулись к Умиру. Справится ли Ратко со своим делом? Эх, успели бы собрать пожитки, покуда не дотянулась до селения жадная, длинная лапа.

Вспомнил, как отвел в сторону Добронега. Показался ему тогда этот парень понадежнее Черняты. Уж больно много зла сидело в душе брата Боривоя, чтобы мог доверить ему свои думы Невзор. Ежели поставить их рядком с братом, так и не отличить, до того похожи они друг на друга. Все так, покамест не посмотришь в лица: спокойный и умный взгляд у Боривоя, а вот у Черняты в глазах — текучая река, где ласка в одно мгновение сменяется на злобу и гнев.

Добронег — светлая душа, какую и за мрачным взглядом не укроешь. Сразу потеплел к нему душой Невзор. За такого молодца не грех и свою дочь отдать, да токмо мала еще его Олеся, да и парень из вражьего рода…

Не сразу решился открыться Невзор, но как еще было выиграть время для Умира и Ратко?

Снова мысленно пронесся перед глазами тот разговор:

— Чего тебе? — хмуро спросил Добронег.

— У тебя есть сестра? — испытующе посмотрел на него Невзор.

— Ну, есть, — почесал голову Добронег, — а тебе-то что? Свататься, что ли, собрался?

— Нет, — вздохнул Невзор. Было ему не до шуток. — Знаешь ты, что хочет Третьяк забрать Милу, а для чего она ему понадобилась тебе ведомо?

Добронег мрачно кивнул головой.

— Гостята — моя дальняя родственница, Добронег, — признался Невзор. — Я знаю про ее беду. Потеряла эта бедная женщина уже двоих дочерей, не допусти, чтобы она потеряла и третью.

— Мы же предупредили Умира, — вяло пожал плечами юный воин.

— Этого мало, Добронег, — покачал головой Невзор. — По моему совету уходит Умир в северные леса, но это тайна. Сумеешь сохранить от друзей?

— Почто рассказываешь мне? — нахмурился Добронег. — Нет у меня от друзей секретов.

— Подумай о своей сестре, Добронег, — напомнил ему Невзор. — Она тоже однажды может стать жертвой. Ей повезло, что у нее есть брат, который прикроет. А у Гостяты нет никого, кроме добрых людей. Помоги!

— Хорошо, — опустил голову он. — Говори, что треба сделать.

— Задержи друзей в лесу, на сколько сможешь, — тихо сказал Невзор. — Не посмеет выступить Третьяк, покамест вы домой не вернетесь. Побоится, что полонили вас враги и все тайны его выведали. Осторожен старейшина, каждый шаг просчитывает.

— Добре, — не глядя ему в глаза, пробормотал воин. — Это все?

— Да, — кивнул Невзор. — Иди с миром и помни, что не было в том моей воли, чтобы стать врагами нашим родам.

***

Пламя плясало на ладонях, словно живая огненная плоть. Отсветы прыгали на влажные темные стены силуэтами неведомых зверей, скачущих вперед, показывая путь в ледяную глубину.

С каждым шагом становилось все холоднее, но ее белоснежное тело, будто вылепленное из мрамора, не чувствовало стужи.

Лишь когда каменный потолок прохода стал покрываться инеем, Марена остановилась и выдохнула облачко сизого пара. Где-то здесь тайная дверь в настоящее и грядущее.

Сама замаскировала и вылепила на стене каменные наросты, чтобы не проник в подземелье посторонний человек. Лишь ее руки способны распечатать вход.

Стена вскрылась узкой щелью, и поглотило юркое, превратившееся в ящерицу, тело ведьмы.

Стены крошечной пещеры мерцали голубоватым свечением, отражая в себе пришелицу, на глазах скинувшую пупырчатую кожу, и снова обратившуюся в прекрасную чернокудрую деву.

Глаза ее вспыхнули повелительной зеленью, и по зеркальной стене пошла едва заметная рябь. Смотрела она внутрь, словно в наполненное мутной водой озеро.

Знала, что в пещерах сестры сияют зеркала кристальной глубиной, и можно видеть далеко за горизонт. Поэтому завидовала Ванде черной, сводящей с ума завистью. Но все же есть и у нее зеркало настоящего и грядущего, хоть и тяжело разглядеть тех, кто мечется в его омуте, а все же можно догадаться.

И вот еще что! Подсказывает зеркало чувства, которые овладевают теми, кого она видит. Окрашиваются фигуры во все цвета радуги, подсказывая, кто враг другому, а кто друг — помогает ведьме вносить раскол и плести свои сети.

— Некрас… — свистящим шепотом позвала она.

Тени, пляшущие на глубине, заметались в поисках того, кого позвала ведьма, ринулись в разные стороны. Приведут али покажут, где искать, — она знала это.

— Приди! — приказала она.

Его фигура, сгорбившись от усталости, тащилась по лесной дороге, ведущей на юг.

Марена задрожала от возмущения. Неужто зря днями и ночами варила она караульное зелье, опрыскивая им входы и выходы в овраг, чтобы не застал врасплох ее возвратившийся не ко времени ведьмак? Не раз и не два отправляла вглубь лесов трубный зов. Он не мог ни услышать… Значит, просто не захотел?

Ведьма заскрежетала зубами от злости. Стало быть, это из-за своей юной беляночки не хочет прийти на свидание с ней пригожий ведьмак? Разве Марена недостаточно хороша?

Марена глянула в зеркало, в поисках своего отражения: хороша, чудо, как хороша! Отчего же не идет? Знала, что даже у древнего старца загораются нестерпимым огнем чресла при виде ее стройного тела и пунцовых, сложенных в сердечко губ. Видела она и во взгляде строптивого ведьмака тень этого желания. Но не пришел — отверг ее страстный зов.

Много было злобы и темноты в душе ведьмы, а сегодня упал в ее бездну еще один тяжелый камень, вытесняя последние проблески света.

Некрас еще пожалеет, что отверг ее! Лучше бы ему поторопиться, ежели не желает навсегда остаться ее врагом…

Глава 13

— Не дергайся, — строго приказала Гостята, прикладывая к подживающим ранам влажную тряпицу. В домишке густо пахло топленым медвежьим жиром, зверобоем и ромашкой.

Макнув в теплый отвар еще одну тряпицу, Гостята отжала ее и приложила к темной, вздувшейся полосе.

— Эк, он тебя отходил, разбойник, — с тихой ненавистью пробормотала она. — Будто не жену хлестал, а врага на казнь гнал. Откуда в одном человеке столько злобы…

Дарина всхлипнула и позволила себе еще одну одинокую слезинку. Столько уже выплакано, а они все не кончаются.

— Дочерей твоих к себе заберу, — погладила ее по голове Гостята. — Гордану намедни видела, змеюкой на девчушек смотрит, каждый кусок считает.

— Забери, — кусая губы, попросила Дарина.

— Одного боюсь, — нахмурилась Гостята. — Как бы Третьяк промеж нами не встал. Он хоть и полегче со мной, как Неждану увезли, а все-таки волк никогда своей породы не изменит.

— Должен он тебе, — тихо сказала Дарина. — Хоть и не чует вины за собой, а все же ты отдала ему дочь. Ему сейчас мир в роду нужен. Не посмеет отказать, помяни мое слово.

— Хорошо бы, ежели так, — вздохнула Гостята и отошла к столу, где стояла в глиняной чаше лужица медвежьего жира. Густая янтарная жидкость, похожая на жидкий мед. Лишь запах его — тяжелый дух дикого зверя — выдавал истинную природу.

Эх, жаль, медку забыла захватить! Ждан намедни принес дикие соты, для ран самое то. Ну, да ничего, вечерком еще зайдет проведать бедняжку.

Тонкий слой густеющей на глазах жидкости ложился на раны и дарил маслянистый, обволакивающий покой. Под заботливым присмотром скоро подымится Дарина на ноги, а уж Гостята позаботится о том, чтобы больше не клевали соседки несчастную молодицу. Нет на ней греха, что вышла замуж за душегуба. Пора бы ей расправить плечи и гордо нести неповинную головушку. А ежели кто косой взгляд себе в сторону Дарины кинуть позволит, не поздоровится тому. Уж Гостята сможет об этом позаботиться. Не последний она человек на селе, — ее слово веское и справедливое.

— Ненавижу, — пробормотала Дарина. — Знала бы ты, как я его ненавижу. А должна с улыбкой и поклоном встречать. Отчего так несправедливо все? Неужто муж должен быть так жесток к своей жене?

— Не каждый муж жесток, — присела рядом Гостята и накрыла обнажённую спину легкой тканью.

— Не каждый, — кивнула Дарина, вспоминая своего отца. — Мой батюшка суров, но матушку никогда не бивал. Слова ласкового ни разу не сказал, а от тяжелой работы берег.

— Вот и мой муж, — появилась на губах Гостяты задумчивая улыбка. — Собой тонок был, сухощав, а все тяжелые ведра у меня из рук хватал. Вся деревня смеялась. Мне поначалу даже стыдно было, а опосля поняла: это он так свою любовь ко мне показывал. На слово застенчив был, а кусок всегда послаще подкладывал и дочерей любил. Осиротели мы, Даринушка, и некому больше нас защитить…

Обе женщины замолчали, вздыхая и вспоминая прошлое, а на душе впервые за последние дни стало покойно.

Его хриплый голос заставил Дарину вскинуться и сесть на постели. Рука вслепую заскребла по постели в поисках того, чем можно прикрыть обнаженное тело.

— Накось, держи рубаху, — подскочила к углу Гостята и вытащила из корзины свежую одежду. Сама бегала на реку стирать, стараясь помочь соседке.

Когда он, по-бычьи наклонив голову, вошел в землянку, они уже сидели за столом и крошили хлеб в чашу с молоком. Третьяк неодобрительно оглядел сгорбившуюся жену и хмыкнул:

— Я не знал, что у тебя гости.

— Я зашла обмыть раны, — с нарочитой дерзостью посмотрела в его глаза Гостята. Ее взгляд был красноречив — в нем не было и капли страха.

Третьяк снова хмыкнул, примечая царивший в доме беспорядок и влажные тряпицы, покрасневшие от крови. Он хорошо постарался — ее спина еще долго будет помнить мужнин гнев.

— Дарина еще очень слаба, Третьяк, — сухо сказала Гостята, — а у Горданы и так трое своих малюток. Тяжела ее ноша. Дозволь мне забрать к себе девочек, покамест твоя большуха не встанет на ноги.

Не было и следа заискивания в ее взгляде, словно не просьба то была, а приказ. По плотно поджатым губам понял Третьяк, что осуждает она его за изувеченную жену. Может, и впрямь перестарался.

— Забери, — не разжимая губ, улыбнулся Третьяк. Страшно и гадко Дарине видеть его улыбку. Знать бы, что на душе. Была бы ее воля, схватила бы детей и в лес. Даже среди диких зверей жить спокойнее, чем с демоном в обличье человека.

— Были ли вести от Милы? — с легкой насмешкой спросил он.

Гостята нахмурилась. Неужто прознал супостат про тайное посольство? Почему он так смотрит на нее? Эта мерзкая улыбка на толстых, красных губах. Так хочется швырнуть ему в лицо тряпкой и стереть поганую ухмылку.

— Нет, — коротко ответила она и отвернулась, не в силах больше сдерживать отвращения.

— Я хочу пригласить ее погостить, — опустился он на скамейку, слишком близко, чтобы она не услышала его тяжелого дыхания. — Я знаю, ты будешь рада повидать дочь, а покамест возьми к себе моих. Ты хорошо выращиваешь дочерей…

Дарина вздрогнула, пытаясь угадать, что таится за словами, камнем падающими изо рта. В душе снова проснулись давние страхи, и она умоляюще посмотрела на мужа. Нет, он не посмеет. Это же родная кровь!

— Пущай едет, коли есть охота, — пожала плечами Гостята. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Он может отправить ее на костер, но она не выдаст своей тайны. Лишь бы успели донести до Умира нужное слово ее голуби, а там все будет так, как угодно всемогущим богам.

***

На лице Добронега блуждала довольная улыбка. Не ожидал он, что так легко будет уговорить друзей поохотиться на утиную стаю, которую он, якобы, видел на Тиховодье. Как дети поверили, и загорелись глаза у обоих братьев.

Озеро это чутка к востоку, а там и заплутать недолго.

Решил Добронег, как следует исполнить наказ Невзора. За пропитание не боялся. Покуда есть в колчане острые стрелы, не грозит охотнику голодная смерть.

Знал, что будет ждать мать и тревожиться Гостята, а как иначе помочь Миле и роду Умира? Прав был Невзор: «Третьяк дома будет сидеть, покамест не соберет всю свою ватагу вместе». Хотя, может, и в розыск людей послать.

Хрустнула под копытом ветка, и Добронег стер с лица улыбку. Чернята придержал коня, дожидаясь товарища.

— Как юнец сорвался с тобой на охоту, — промелькнула тень беспокойства на его лице. — Видно, на радостях, что уехали мы от Умира без стрелы в загривке. А Третьяк? Не будет сердиться, что так долго нас нет?

— А ты что ватажникам сказал? — прищурился Добронег.

— Вестимо, что, — усмехнулся Чернята. — На охоту, мол, поехали, зайцев или уток матери набить про запас.

— Ну, и чего тогда? — изображая спокойствие, спросил Добронег. — Мы ведь и едем на охоту.

— Так нас уже трое суток нет, — развел руками Чернята. — Неужто не хватится никто? Матушка беспокоиться будет. Может, вернемся?

— Да ты что! — замахал на него руками Добронег. — Тиховодье за теми березами уже. Такой путь уже проделали, а ты на попятный. По паре уток подстрелим и домой, а?

— Добре, — почесал голову Чернята и глянул на внимательно слушавшего брата. Глаза Боривоя не возражали, и старший брат сдался.

***

Третьяк едва сдерживал гнев. Мало ему того, что Гостята ходит в его дом каждый божий день и распоряжается там полноправной хозяйкой, так еще Ратиборовы дружки как сквозь землю провалились.

Его ноги против воли несли его к дому Дружаны. Знал он, что Ратибор старается почаще бывать у матери. Улита дичилась и не выходила на улицу. И лишь присутствие старшего брата спасало надломленную душу девушки. Когда он был рядом, оживала сестра и садилась подле него, чтобы послушать древние сказания о могучих богатырях.

Не хотелось Третьяку видеть лицо озлобленной матери, но как ему еще поймать Ратибора? Должен же ему хоть кто-то ответить, куда подевалась троица молодых дружинников. Ведь из-за них замерла в ожидании ватага, не решаясь седлать коней.

Третьяк в сомнении остановился. Вот он, низенький вход в землянку, но не идут его ноги. Знал, что ждет его внутри три пары враждебных глаз, и хоть не боялся он ненависти, а все же скверно на сердце. Хоть и зол он на Ратибора, а все-таки он его семья!

Старейшина присел на добротную дубовую скамейку и откашлялся, привлекая внимание.

— Хозяйка, — строгим голосом произнес он. — Сын дома? Пущай выходит. Разговор у меня до него есть.

— Ну так заходи, — недовольно отозвалась Дружана.

— Мужской у меня разговор, — усмехнулся Третьяк. — Выходи, Ратибор! Неча за материнской юбкой прятаться!

Из проема высунулось сердитое лицо.

— Чего звал? — плеснули холодом глаза.

— Ишь ты, даже не прячет своего гнева, как бывало, — подумал Третьяк, но вслух спросил: — Где Чернята и Добронег? Мои люди ждут сигнала, а твои дружки пропадают на охоте. Неужто нельзя было найти другого времени?

— Не знаю, — независимо дернул плечом Ратибор и отвернулся. — Как вернутся, сразу к тебе отправлю.

— Нет, братец, — смотрели на него холодные глаза. — Ты поедешь в лес и найдешь их. Сейчас же. А в подмогу дам тебе Зорана со своими людьми.

— Сам справлюсь, — буркнул младший брат. Зорана, как и Лютого, он презирал и старался держаться подальше.

— Уже справился, — скрипнул зубами Третьяк. — И малой дружины тебе нельзя доверить, слабак!

Последнее слово хлестнуло, как пощечина, и рванулся было Ратибор что-то ответить, но Третьяк уже уходил, повернувшись к нему мощной спиной.

Молодой воин тяжело вздохнул. Когда-то он во всем хотел походить на Третьяка, но эти времена давно позади. А тому токмо и осталось, что бессильно клацать зубами и кидаться в людей обидными словами. А что еще делать, когда из рук капля за каплей уплывает настоящая сила?

***

— Что с тобой, сынок? — кинулась к нему Дружана.

— Ухожу я, матушка, — склонил он голову перед матерью. — Благословите!

— Куда? — охнула она и, как подкошенная, осела на лежанку. — Неужто и впрямь поедет воевать Умира, душегубец?

— Ты знаешь своего племянника, мама, — мрачно сказал Ратибор. — Он никогда не отступает со своего пути. Раз задумал — сделает.

— А тебе какая забота? — умоляюще заглянула в его глаза мать. — Пущай он и идет со своими кровопийцами, а ты дома оставайся.

— Не можно так, — глухо ответил он. — Все идут, и я заодно. Мы один род.

— А товарищи твои? — робко спросила Дружана. — Вернулись давно, поди, со своей охоты? Отчего же сторонятся нашего дома?

— Нет, матушка, — горько вздохнул он. — Видно, они и были посланцами Гостяты, токмо Умир их слушать не стал, а всадил в каждого по крылатой стреле. Иначе бы давно вернулись. Нет больше у меня друзей, матушка, зато я знаю, кому за них отомстить!

Глава 14

По притихшему ельнику разносился раскатистый храп. Давно уже погас костер, и поспела похлебка, а он, раскинув руки, крепко спал.

Конь встревоженно заржал, предупреждая: по дороге идут чужие. Но разве разбудишь уморившегося в долгой дороге воина?

Пролетел над головой, хлопотливо взмахивая крыльями, большой пестрый дятел. Его внимательный взгляд скользнул по лицу спящего, словно раздумывая: а может, разбудить?

Все ближе стук копыт. Скоро вынырнет из-за поворота всадник, и не знает лесная птица: друг это? Враг?

Седой человек шел медленно, настороженно оглядываясь по сторонам. Давно почуял его конь другого и задрожал ушами. Тогда-то и спешился ведьмак. Решил не испытывать судьбу. Тот ли это, кого он ищет? Али вражеское становище?

Наполняют сомнения осторожное сердце, оттого и скуп его скрытный шаг.

Лишь когда хрупнули под ногами древесные щепки, открыл мутные глаза Невзор. Не разобрав спросонья, кто перед ним стоит, вскочил на ноги и схватился за топор, висящий у пояса.

— Охолони! — раздался добродушный бас. — Глаза протри сначала. Не ровен час, башку мне снесешь, — Дарьяна не простит!

— Некрас? — прохрипел чужим голосом Невзор. Дневной сон еще цепко сидел в его теле, не желая так просто отпускать свою жертву. Так и клонило его обратно к земле, на примятую траву. Невзор подчинился и сел.

— Откуда ты здесь? — облизывая пересохшие губы, спросил он. — Не ждал я гостей.

— Повезло тебе, что я на тебя наткнулся, — укоризненно покачал головой ведьмак. — А ежели враг али бродяга-душегубец?

— Сморило, — угрюмо пробормотал Невзор. — Уже какие сутки по четыре часа сплю. Дела на юге творятся страшные. Третьяк совсем очумел и на род Умира нападение готовит.

Некрас потрясенно молчал, хотя удивления не показал. Чуял он, что все так и обернется.

— А как же Мила? — вспомнил он про дочь Гостяты. — Да и Неждана к деревне Умира пробирается. Всех загубит, проклятый!

— Предупредили Умира, — подтянул к себе остывший горшок воин. Порылся в мешке и, выудив деревянную ложку, приступил к запоздалой трапезе.

— Что думает делать старейшина? — присел рядом Некрас.

— Ратко с ним остался, — пробурчал с набитым ртом Невзор. — Поведет он людей Умира к северу. Рядом с моей деревней сядут. Места рыбные, прокормимся.

Некрас улыбнулся, глядя на склонившегося над горшком воина. Не ошибся он в Невзоре — настоящий вождь!

— А ты как здесь? — искоса глянул на него Невзор.

— Тебя пошел искать, — усмехнулся ведьмак. — Жена волнуется!

— Повезло тебе, что уснул я, — вытер он мокрые усы. — Иначе разминулись бы. На восток я ухожу — искать Янислава и Неждану. Чую, беда с ними приключилась. Пойдешь со мной?

Его глаза удивленно следили за лицом колдуна. Побледнел-то как! Неужто испугался?

Некрас судорожно обдумывал слова старейшины. Нельзя ему попадаться на глаза демонам. А как не помочь? Может, разминулась Неждана с Яниславом и одна в беде осталась. Слишком уж много прошло дней, а ее все нет. Верно, закончился уже порошок и напали на след темные духи. А ведь он и тайно может подобраться…

Некрас усмехнулся своим мыслям и удовлетворенно ощупал рукав своей свиты. Там, свернувшись ласковой змейкой, хранился покров. На этот раз его собственный, что был сплетен из тонких, похожих на паутинку нитей, подаренной ему елью-хранительницей.

— Пойду! — решительно кивнул он. — Надобно выручать Янислава и Неждану. Вдвоем все сподручнее будет!

***

Вторую ночь встречала она на земле, на уютном ложе из лапника. После сосновых веток казалась ей такая постель роскошью. Долго не могла встать поутру, нежилась под теплой накидкой Янислава, покамест тот, съежившись, дремал у самого кострища.

На второй день уже не так спешили. Уверовал Янислав, что сумели они оторваться от преследователей, а может, и вовсе не было за ними погони.

Едва брезжил рассвет, а под боком, тыкаясь в руку влажным носом, завозился волчонок. Поскуливая, напомнила Люта, что снова проголодалась.

Неждана нехотя выползла из-под теплой накидки и подползла к костру, присыпав тлеющие угли горстью лесной трухи. Следом прижались к разгорающимся уголькам тонкие веточки. Вспыхнули в полутьме яркие языки пламени и осветили бледное лицо ее спутника. Едва ли спал в эту ночь Янислав — слушал лес. Все казалось ему, что подползают враги, и тревожно стучит копытом Лучинка. Ждал восхода солнца.

— Ты на лапник иди, — предложила ему Неждана. — Я покамест завтрак буду варить. Покараулю.

— Хорошо, — кивнул измученный Янислав. — По сторонам смотри и лес слушай. Ежели что, кричи! Громко кричи. И вот топор тебе, а лук я при себе оставлю.

Девушка энергично кивнула и сжала в руке рукоятку топора. Пущай токмо попробуют подойти, она им живо башку раскроит.

Не успел он положить голову на еловые ветки, как тут же сморило его сном, а когда снова открыл глаза, в лицо уже светило яркое солнце и смотрели перепуганные насмерть глаза.

— Ты чего? — резко сел Янислав. — Волки?

— Лучинка, — прошептала она. — Нет ее нигде. Я ее зову, а она не идет.

— Как? — с трудом сглотнул Янислав.

— Сожрали, — тоненько завыла она. — Дикие звери сожрали!

— Всю ночь не спал, караулил, — простонал Янислав. — Не мог я не услышать, кабы на нее зверь дикий напал. Неужто ты ее проморгала? Доверился ведь тебе на рассвете, дурень.

— Я глаз не сомкнула, — божилась Неждана. — Похлебки нам сварила и Люту все утро нянчила. Тихо все было, как перед грозой.

Боль от потери любимой лошади мешалась с надеждой. Верно, отошла испить водицы Лучинка и скоро вернется. Сколько ночей она его сторожила и берегла от беды тревожным ржанием. Не должно с ней статься ничего худого. Просто не хочет идти на голос Нежданы, характер свой показывает.

Янислав поднялся на дрожащие ноги и огляделся вокруг горестным взглядом. Кровоточило его сердце, но не хотело верить, что Лучинки больше нет. Он подал знак девушке и натянул тетиву лука. Осторожность не помешает.

Неждана засуетилась у костра, заливая тлеющие угольки припасенной в горшке водой. Люта, недовольно повизгивая, снова полезла в мешок и высунула в дырку острую мордочку.

Сжимая в потной руке топорище, Неждана встала рядом. Янислав окинул взором возмущенно шипящие угли и одобрительно кивнул. Нельзя оставлять за спиной не затушенного костра — предвестника лесного пожара. Ежели поднимется ветер, тогда гореть им всем в огненном аду.

— За мной, — тихо скомандовал он и шагнул в сторону склонившихся над озером осин.

***

Испуганно фыркая, она послушно шла следом, не в силах противиться темной воле. Одного взгляда янтарных глаз хватило, чтобы задрожали стройные ноги и был забыт прежний хозяин. Теперь она принадлежала этому странному оборванцу, так мало похожему на человека.

— Зачем ты умыкнул лошадь? — ворчливо спросил Вавила. — Юница спала всего в паре сажен от меня. Уже и мешок заготовил, чтобы на голову надеть. Почто ты меня остановил?

— Неужто не понял ты, что не спал он? — угрюмо дернул за поводья Варлам. — Животные нашему зову покорны, а вот люди нет. Али хочешь ты, как Авдей со стрелой в ягодице остаться? Воин молодой и крепкий, да и юница уж больно бойкая попалась. Чуть что — за топор хватается. А теперь на меня, да на себя глянь. Шеи, как спички, да и давно постарели эти тела. Хитростью надо действовать, не силой.

— Авдей-то долго еще на болоте будет сидеть? — вспомнил про оставленного за спиной товарища Вавила.

— Не любит наш брат раненого тела, — усмехнулся Варлам. — Трудно совладать с человеком, который верещит от физической боли. Даже зелье не поможет, сразу, как пинком, наружу вышибает. Наш друг подождет, покамест Авдей не оправится от ран, а потом вернется и разыщет нас. Одна дорога-то, чай, не заблудится.

Вавила внимательно слушал опытного товарища. Сам-то не так давно в стае, всех тонкостей не знал. Так вот почему так сторонится Варлам вооруженных людей… Теперь все ему ясно! Не так-то просто найти подходящее для вселения тело. Народ суровый вокруг и духом сильный, вот и приходится довольствоваться оборванцами.

Лучинка призывно заржала и оглянулась назад. Знала, что будет искать ее и тосковать хозяин. Варлам снова злобно дернул за поводья, заставляя ее замолчать.

— Что с лошадью делать будем? — покосился на него Вавила. — Выдаст она нас, сам знаешь. Может, перерезать ей глотку?

— Дурак, — фыркнул Варлам. — Пригодится нам еще лошаденка. Однако, прав ты, шум от нее идет. Попробуем спрятать и по следу пойдем. Теперь им от нас не уйти.

— Так и с коняшкой далеко бы не ушли, — пожал плечами Вавила. — Одна на двоих коняшка-то. Все равно, что пешие.

— Нам нужна юница, не воин, — усмехнулся Варлам. — Покуда в руках была у него кобылица, всегда мог отправить девку вперед, а сам оборону держать, покамест сил хватит. А теперь наше дело — дождаться своего часа. Сморит их сон, а мы без лишнего риска девицу в лес и уволочем. Пущай попробует убежать.

Вавила понятливо закивал кудлатой башкой и с уважением посмотрел на товарища. Голова! Каждый шаг наперед продумывает. Не зря его старшим назначили.

***

Она бежала следом, чувствуя, как с непривычки сбивается дыхание. Одного быстрого взгляда хватило Яниславу, чтобы понять, что Лучинку не зверь увел, а человек, а вернее — двое. Наследили богато. Сразу видно, не охотники. Все ж таки сели на хвост бродяги, — теперь не скинуть.

Гнев вспыхнул в душе, но тратить время на розыск лошади — гиблое дело. И Лучинку не вернешь, и сам сгинешь, а у него Мила на сносях и сестра на руках. Бежать надобно к юго-западу. Со всех ног бежать.

— Стой, — раздался позади умоляющий голос. — Задохнусь сейчас. Передохнуть бы.

Янислав оглянулся назад на раскрасневшееся лицо Нежданы. Эх, Лучинка! Сейчас бы посадить сестричку в седло, и горя бы не знал. Сам сглупил, когда подумал, что оторвались они от оборванцев. А те, видно, все это время по следу шли, ночей не спали.

— Хорошо, — выдохнул он. — Токмо ты наземь не садись, шагом иди. Как полегчает, снова побежим.

— Не могу, — мотнула головой Неждана. — Непривычная я по лесам бегать. Дальше луга, да ягодника и не хаживала никогда.

— Иначе не уйти нам от погони, сестричка, — протянул он ей руку. — Я тебе помогу. Бежим.

— Хорошо, — облизала она пересохшие губы. — Дай токмо водицы испить.

Последняя осталась вода, но Янислав постарался забыть про свою жажду и передал ей туесок. Он потерпит.

Благодарно улыбнувшись, она подала ему крепкую руку:

— Бежим!

Всего лишь несколько шагов и успела пробежать измученная девушка, как запнулась усталая нога о кочку. Даже «ой» не успела сказать, как полетела на землю, пытаясь удержаться за руку названного брата. Выскользнули горячие пальцы, не успели зацепиться.

Неждана, оглушенная, сидела на земле, ощупывая опухающее на глазах колено. В глазах ее снова заплескались волны всепоглощающего ужаса, а за несколько верст позади, задрав свои острые морды, заволновались, с наслаждением принюхиваясь, желтоглазые демоны.

Глава 15

— Гостята, — шепнула Дарина, прикрывая рот узкой ладошкой. Воровато оглянулась к порогу. Не услышал ли кто ее мысли?

— Ась? — улыбнулось ей обычно такое суровое лицо.

— Мне бы грибочков ядовитых, — еле слышно сказала она.

Из рук Гостяты вывалилась деревянная ложка и шлепнулась на пол. Даже и не подумав ее поднять, женщина шагнула к сидящей на постели соседке.

— Ты чего это удумала, девонька? — обеспокоенно нахмурились густые брови.

— Не могу больше, — опустила голову Дарина. Из-под растрепанных волос послышался сдавленный всхлип. — Как ты ушла, Третьяк снова приходил. Злой, как черт. Меня с постели согнал, а сам развалился и говорит, что родила, мол, я ему никудышных дочерей, но он знает, какую пользу они могут принести роду Деяна Метелицы.

— Известное дело какую, — успокаивающе погладила ее по голове Гостята. — Замуж выдаст за нужных людей и всего-то. Каждая из нас через это проходит.

— Нет, — обреченно прошептала мать. — Он задумал отдать моих девочек в жены темным духам.

— Не может быть того, — запротестовала Гостята. — Что же он изверг какой, чтобы родную дочь в пасть тьмы отправить?

Сказала и замолчала. Застонало ее сердце, вспоминая о дочерях. До сих пор нет вестей. Так и не вернулись от Умира ее посланцы. Неужто беда с ними приключилась?

— Я видела его глаза, — вытирая заплаканное лицо, сказала Дарина. — Он сущий демон, а не отец. Но я не дам своих девочек в обиду. Принеси мне корень аконита.

— Не ведаешь, о чем говоришь, — зашептала Гостята. — Дело — это черное. И дочерей не спасешь, и сама сгинешь. Остановись, покуда не поздно!

— Принеси! — требовательно прошипела Дарина. Слезы высохли, а в глазах загорелся едкий огонек безумия. — Ежели удумал он сгубить моих детей, тогда смерть — самое малое, что он заслужил!

— Хорошо, — кивнула Гостята, с жалостью глядя на бескровное лицо. — Будет тебе корень аконита, ежели такова твоя воля.

Замолчали женщины, каждая, думая о своем. Не ведали они того, что давно уже живет у дверей пытливое ухо.

***

Мрачны были лица тех, кто ехал впереди. И за три версты видно, что не в ладах друг с другом Зоран и Ратибор. Волей старшего едут в одном строю, и, не скрываясь, кривятся презрением их губы.

В этот раз едва смотрел на своего спутника Ратибор и был непривычно тих. Взял с собой юнцов из младшей дружины, а сам молчит. Обычно каждую минуту старался с умом использовать — всегда было ему, что рассказать и показать. А нынче, как подменили. Лишь морщился горькой думой его лоб.

Тотчас же хотел он скакать к селению Умира Черного и спросить с него за смерть своих друзей, а никак не мог.

Ведь выплывет тогда наружу вся правда о том, что предупредил он мать, а та —Гостяту. Окажутся его друзья в числе предателей, которые презрели интересы рода и предупредили врага.

Шумно в воздухе. Со всех сторон слетаются стаи крикливого воронья и кружат над его головой. Плохая это примета — к смерти!

— Ты чего такой хмурый едешь? — насмешливо спросил Зоран, назначенный старшим. — Боишься, что Третьяк твоим друзьям выволочку устроит? Так поделом им.

— Не твоего ума дело, — буркнул Ратибор. — За своими людьми следи. Опять жалобу на них соседи принесли. Воруют все, что плохо лежит. За такое дело и руку отрубить не жалко.

— Не обвыкли еще, — отмахнулся Зоран. — Треть дружины — свежак из-под западного городища. Привыкли по старинке промышлять, вот и маются без дела шаловливые ручонки. Скоро поле брани, да победы! Там-то и отведут душеньку свою, успокоятся.

— Я тебя предупредил, — процедил Ратибор. — Ежели не уймутся, я первый им руки рубить стану.

— Да кто ты такой, чтобы людьми Третьяка распоряжаться? — оскалил щербатые зубы Зоран. — Не ты их нанимал, значит, ни тебе судить. Пущай соседки Третьяку свои жалобы несут. Старейшина наш мудр, разберется.

Тяжело удержать гнев, но, скрипнув зубами, Ратибор справился. Вспомнил, каким пришел Зоран несколько лет назад в селение Деяна Метелицы. Костлявый юнец с нечесаной кошмой волос и взглядом побитой собаки. Много с тех пор утекло воды. Ушли по ту сторону уважаемые родом люди, и власть безраздельно перешла в руки Третьяка.

Ратибор тогда был слишком юн и не понимал того, что творится вокруг, лишь дивился тому, что все мрачнее становилось лицо матери и старейших из рода. Все, что делал Третьяк, ему казалось верным и справедливым. Да и Третьяк в те годы был иным. Власть еще не окончательно вскружила ему голову и он, хоть иногда, но прислушивался к советам старших родичей.

А теперь Ратибор запутался и не знал, в какую сторону идти — с братом али против него? Слишком громко звучал в душе голос крови, а он привычно следовал ему и давил в себе всякую мысль о бунте.

Погано Третьяк поступил с Улитой, но, верно, уже осознал свою ошибку? Ратибору очень хотелось так думать и, как прежде, без оглядки верить своему кумиру.

Однако полно тревожить свою голову посторонней думой. Решать надобно, как быть… Развернуть коней к деревне и поднять тревогу? Может, не убил его названных братьев Умир, а захватил в плен?

Исстрадавшееся сердце обожгло жаром надежды, и он повернулся к Зорану, натянув на лицо маску обеспокоенного раздумья.

— Я, вот, что подумал, — нервно облизав губы, сказал Ратибор. — Друзья мои на утиную охоту собирались. А самые знатные места далече, на Тиховодье. А ведь оттуда до деревни Умира рукой подать. Как бы ни попались они в его злые руки?

— Чего же ты раньше молчал? — воткнулись в него злобные глазки. — Третьяк бы давно всю дружину поднял. Столько ден зря потеряли.

Но воин уже отвернулся и не слушал ядовитых слов. Воздух стал другим — раскололи его далекие звуки. Ратибор вздрогнул, почуяв, как заволновался под ним конь. Замер, прислушиваясь. Из-за редеющего осинника ветром донесло до него конское ржание.

Зоран оборвал ворчливую речь и сделал знак остановиться. Вздымая клубы пыли, навстречу отряду с гиканьем неслись конные.

Лица их сияли радостью нежданной встречи. Даже Боривой, на лице которого редко можно было увидеть волнение, летел вслед за братом, расцветая ласковой улыбкой.

***

Паренек переминался с ноги на ногу, не смея посмотреть в глаза могучему воину. А что коли напутал он и послышалось ему то, чего не было? А ежели нет? Шептались они промеж собой, тайно. Значит, есть резон насторожиться.

— Ну? — грозно сдвинул брови Третьяк.

— Опять Гостята до жены твоей приходила, — забегали его глазки, не выдерживая прямого взгляда.

— Беседы вели? — чуть притушил свое раздражение Третьяк. Уж больно пуглив мальчишка, того гляди душа из портков вывалится.

— Вели, — кивнул Шмыг. — Токмо все больше шепотом. Вот я и подумал, что тайная та беседа была. Иначе, чего скрываться?

— Расслышал о чем разговор шел? — задвигались желваки на лице воина. Верный признак подступающего к горлу гнева.

— Нет, — мотнул головой парнишка. — Токмо то, что Дарина просила что-то, а Гостята молила одуматься и не губить себя.

— Вот, ведь поганые бабы, — не выдержал Третьяк. — Не иначе, против меня паутину плетут. Ну ничего, скоро я все узнаю.

Шмыг коротко закивал и попятился. Негоже ему встревать между мужем и женой. Пущай сами разбираются, а он свое дело сделал.

Третьяк смотрел, как бежал прочь, сверкая босыми пятками вчерашний оборванец. Не зря все-таки он его приютил. Хоть и слабосильный чертенок, а толковый. Такой проныра всегда в хозяйстве пригодится.

А теперь надобно разобраться, что задумала против него Гостята. Нет у него сомнений, что она и есть главная зачинщица. Его Дарина всегда была смирной и послушной женой. С чего бы это ей теперь измениться?

Жаль, что некогда ему. С минуты на минуту вернутся из леса воины, а там, не мешкая, надо выдвигаться к селению Умира Черного. Ежели и дальше будет он тянуть, найдется птичка, что напоет мятежному старейшине тревожную песенку.

***

Хрустко крошилась под копытами хвоя. Тихо шли, без лишнего звука. Ничего не нарушало тишины утреннего леса, кроме конского всхрапа и случайного ржания.

Впереди крались лазутчики. Отправил их Третьяк еще засветло, до того, как вышла за околицу основная ватага.

Вышли провожать их молчаливые женщины с потемневшими лицами. Всем уже было ведомо, куда направил свои стопы Третьяк. Как дурное предзнаменование, всю ночь сверкали молнии и грохотал бесплодный гром — но на землю не пролилось ни капли дождя.

Дурное дело задумал Третьяк. Знал об этом весь род, но снова не нашлось того, кто хотел и мог бросить ему вызов.

Дарина тоже вышла и шла рядом с мужем, старательно морща лицо в улыбке. Третьяк улыбался в ответ, но глаза сочились пронизывающим холодом, от которого все тело ее охватывала мелкая дрожь. Неужто прознал? Но как?

И даже когда скрылись конные за поворотом реки, она все стояла и смотрела вслед — молилась, чтобы на этот раз его конь вернулся без хозяина.

А дружина волна за волной катилась по лесным дорогам, затаптывая поднимающуюся вдоль обочин траву.

Давно не видели эти леса такой силы. Всю осень и весну собирал Третьяк новых людей, заманивая обещанием сытного куска и теплого крова. Так бывшие бродяги и обнищавшие селяне вливались в его ряды и становились воинами. Многие из них, неопытные, навсегда останутся лежать на поле брани, но часть останется и окрепнет в боях, созреет, чтобы превратиться в костяк его непобедимого войска.

Был доволен собой Третьяк. Наконец-то свершалось то, к чему готовился он долгие месяцы. Жертва демонам была принесена, а значит, удача будет на его стороне. А с женой он разберется, когда вернется.

Его глаз упал на широкоплечую фигуру брата, что ехал чуть поодаль. Занозой сидел в его сердце Ратибор. Со всех сторон несли ему пташки доносы — сказывали, как тянется за советом народ. Мимо его Третьякова дома ходят и стоят на пороге у младшего брата.

Надо бы выбить из-под ног его опору — кинуть ближних дружков в самую гущу боя. Особенно мешается под ногами Добронег — ходит по селению и ведет беседы со стариками, мутит народ. От него надо избавиться в первую очередь, а потом перетащить на свою сторону Черняту. Тот всегда ему нравился — крепкий и боевитый парень. Жаль, что прислонился он к Ратибору, а ведь мог стать правой рукой вожака стаи…

Боривой? Третьяк с сомнением посмотрел на самого главного нелюдима деревни. Шептались, что неспроста замолчал парнишка. Надоели ему люди, вот и решил он обернуться безголосым пнем. Опасен ли? Нет.

Боривой, как собачка старшего брата, повсюду таскается за ним по пятам и собственного голоса не имеет.

Глава 16

— Дядька Траян опять приходил, — распутывая шерстяной клубок, сказала Веда.

— Не видала его, — хмыкнула мать. — К отцу по делу, видно, заезжал. Скоро ярмарка, может, о ценах сговариваются?

— Нет, — мотнула головой Веда. — Со Светланой у леса шли, а батюшка не знает, что он приезжал.

— А тебе откуда все известно? — отложила мать в сторону костяную иглу.

— Я цветы собирала на опушке, — пожала плечами Веда. — В траве сидела, а они мимо шли и меня не заметили.

Богдана задумчиво посмотрела на правдивое лицо дочери. Выдумщицей Веда никогда не была. Траян и Светлана? Что же это? Они тайно видятся за спиной у отца? Хорошая это весть али дурная? Давно она приметила, что поглядывает дочь Драговита в сторону мужа. Неужто ошиблась?

Эта мысль прокатилась по телу женщины горячей волной облегчения. Она подсела ближе к дочери и обняла ее:

— Приметливая ты моя. Умничка, что сказала, а вот батюшке лучше не говорить. Может, сладится у Светланы с Траяном. Не будем вставать промеж молодых.

— Дядька Траян увезет Светлану? — радостно сверкнули глаза Веды. — Хорошо бы!

— Отчего так говоришь? — удивленно спросила мать.

— Не люблю я ее, — как-то совсем по-взрослому вздохнула девочка. — Рада — приветливая и добрая, а Светлана токмо смотрит на меня змеюкой и молчит. А ведь я ее жалею.

— А почему жалеешь? — заискрились смехом глаза Богданы.

— Так ведь несчастная она, — искоса глянула на нее дочь. — Верно, тоже мужа себе хочет. А никто ее, такую некрасивую не берет. Даже на батюшку нашего смотрит.

— Нелепица это! — с побледневшим лицом отодвинулась от нее мать. — Раз видела ты ее тайную встречу с Траяном, значит, нашла она себе дружечку. А про батюшку лишнего не болтай.

— Хорошо, — пристыженно кивнула девочка. — Не серчай, матушка. Показалось мне просто.

По лицу Богданы скользнула одинокая слезинка. Веда, чувствуя острую жалость, бросила на пол свой клубок и всем телом крепко прижалась к матери.

— Не бойся, мама, — горячо шептала она. — Он увезет ее, вот увидишь…

***

Глаза задумчиво следили за серебристой рябью. Вздыхал Данко, слушая тихий плеск реки. Год назад вот так же сиживали на берегу с отцом, вели неспешную беседу.

Иной раз подумаешь, что зря сорвался с места, погорячился. А другой раз вспомнишь, что говорили люди, которые видели прошлым годом разбойную ватагу, понимаешь, что нет.

А как там батюшка и братья? Что, ежели добрался-таки до них Третьяк и сжег деревню? Кровью плачет сердце. Ежели так, то на погибель он оставил род Бажена Хромого, спасая жену и детей.

Не пожалел разбойник стрелы для Траяна, значит, и впрямь, как гончий пес, по следу шел. Чудом убереглись в прошлую осень, а коли опять приедет? Чем отбиться? Сыновья его еще малы, да и слаб Идан. Такого и на охоту с собой страшно брать будет. Драговитовы сынки хоть и крепкие, а тоже еще малы годами.

Данко тяжело вздохнул и тоскливо посмотрел на другой берег, где волновалась стена молодого леса. Ладно сейчас дела идут туго, так ведь и на будущее надежды особой нет. Слишком уж мало людей и детей в деревне Драговита. Лишь в Раде и Милане видел он опору, помня о многодетности Драговитовой семьи.

Не хотел Данко делиться своими темными думами с женой. Подумает, что сердится он на нее. А разве есть ее вина в том, что не может понести? Знать, боги так решили, раз не дают деток так же щедро, как другому роду.

Верея одна и даже думать не хочет о муже, остаются лишь Ожана и Рада.

Перед глазами его встало грустное лицо старшей дочери Драговита. Темные запавшие круги под глазами. Не спит по ночам?

Как тень стоит она у высокого забора, словно ждет кого-то. Видно, тоже тоскует без суженого. Токмо ведь с причудами дева — не хочет уходить из родного дома. А какой парень захочет быть примаком? Все девиц к своему роду тянут. Редко, кто остается жить в семье жены.

Далеко вперед смотрел Данко, понимал, что пройдут годы и не останется силы в мощных руках. В такое время впору сынам свои бразды передать, а ежели нет крепких сыновей — на кого оставить род?

Также, как Драговит, мучаться и биться одному на старости лет? У того хоть малые ребята, а растут крепышами.

Ну, ничего. Раз не довелось ему стать отцом воинов и охотников, значит, такова его судьба.

Может, как окрепнут Драговитовы дети, сможет он снова вернуться домой на север и забрать с собой тех, кто пришел вместе с ним.

***

Душа ее трепетала. Глаза закрывались сами собой, наслаждаясь молчаливой близостью.

Уже второй час сидели они на крошечной полянке, скрытые от людского глаза рядами белоствольных берез. Лишь касание пальцев, да еще рвущееся из груди дыхание напоминало о том, что она не одна.

До чего же хорошо! Почему все не так, когда она наедине с Миланом? Вроде вместе они, а он всегда далеко. Видно, бродит в чертогах прошлого и держит за руку свою Ясиню. Нет в его сердце места для Рады.

Может быть, иначе бы она посмотрела на него, кабы нашелся у него для нее хоть один ласковый взгляд. Как будут жить они вместе, коли стоит между ними поросшая мхом стена?

Рада слегка приподняла ресницы и скосила взгляд в сторону мужчины, сидевшего рядом. Его глаза были открыты. Траян смотрел вдаль со смешанным чувством радости и печали. Знал, что счастье его сидит на плече перелетной птичкой и скоро вспорхнет, чтобы улететь навсегда. Как удержать? Каждый час, как украденный, — нет у него права быть здесь, но ноги сами бегут к конюшне, а руки седлают коня. Забыв про все, летит Траян через поля, страшась лишь одного — быть замеченным.

Светлана, как светлый ангел, ведет его скрытными тропами к укромным полянкам, где ждет он прихода той, с именем которой засыпает каждую ночь.

Заметив ее взгляд, Траян смущенно улыбнулся и полез в кармашек, висящий на поясе. На крепкой льняной нити закачался кусочек солнечного света, спрятанный в каплю застывшего янтаря.

— Я принес тебе оберег, — прошептал он и вложил драгоценность в ее ладонь. — Хочу, чтобы согревала эта капелька твое сердце каждый раз, когда все ближе подползает холод. Заговор на этом амулете сильный. От всякой беды оградит и правильный путь укажет.

На губах Рады засветилась счастливая улыбка. Он будет хранить ее платок, а она — янтарный амулет. Обмен совершился, и круг замкнулся.

Одобряя, улыбчиво жмурились лесные духи и еще старательнее путали следы, чтобы не нашел никто юные души, спрятавшиеся в тиши березовой рощи. Два любящих сердца несут лесу тепло и обещание жизни.

Ценный дар, который нечасто встречается среди людей, — поэтому призваны духи беречь крохотные искорки, вспыхивающие в людской душе. Одно неосторожное движение — и погаснут, не воскресить.

Из-за кустов вышла Светлана и тихонько свистнула.

— Пора! — негромко сказала она. — Батюшка скоро нас хватится!

— Еще пару минуточек, — попросила Рада, не в силах забрать отнять своей руки.

— Мы пойдем, — посмотрела Светлана на Траяна, — а ты обожди немного. Негоже выйдет, ежели приметит нас кто вместе.

— А одна со мной в открытую не боишься ходить? — словно с упреком посмотрел он.

— Я что, — махнула рукой Светлана. — У меня жениха нет, таиться не от кого. Пущай все думают, что ты ко мне ходишь, ежели приметят. Отбрехаюсь.

— Добрая ты, — благодарно улыбнулся Траян и с сожалением выпустил из ладони горячие пальчики. — Беги, Рада! Нельзя, чтобы искать вас начали. Я приду завтра, в этот же час. Ждите меня на старом месте.

Убегали по тропе легкие шаги, и натягивалась нить, связавшая их сердца. Чем дальше, тем тоньше она становилась, но никогда не рвалась, превращаясь в незримую паутинку.

Амулет не позволит ей забыть его. Никогда.

***

Челн скользит по воде и легко несет свою ношу. Плещется на дне серебристая плотва. Снова полные сети рыбы подарила деревне щедрая река.

Данко с улыбкой посмотрел на Милана. Первый раз принял он его приглашение на рыбалку с радостью, а не из чувства долга. Значит, оттаивает понемногу раненая душа. А как зазвенит в его доме детский смех, так еще плотнее повяжет его с жизнью.

Не осуждал он Милана за то, что отдал детей Верее. Понимал, что овладело им черное горе и не справился бы один с малютками, боялся погубить.

А все-таки мужчина без семьи — словно дерево без крепкого корня. Шатает его, и не знает муж, зачем он живет и что оставит после себя.

— Чего смотришь? — застенчиво спросил Милан.

— Удача нам вышла, — кивнул старший на обсыпанные чешуей руки. — Гляди-ка, сколько рыбы. Отблагодарить надо речного хозяина за такую щедрость.

— Да, богатые это места, — улыбаясь, потянулся Милан. — С лихвой одаривает нас земля. Скоро наши женщины в собольих шубах ходить будут.

— И то верно, — одобрительно кивнул Данко. — Может, выделим твоей невесте горностая на воротник?

— Невесте? — как-то сразу поскучнел Милан. Чудной стал у него взгляд, словно и не уверен он был, что есть у него невеста.

— А что? — ничего не замечая, продолжил Данко. — Девушки любят красивые наряды. А такие красавицы, как Рада, и подавно.

— А я Светлану видел нынешним утром, — обронил Милан.

— Ну и что с того? — удивился Данко. — Мы каждый день ее видим.

— Она лесной дорогой шла, по опушке, — крутил в руках обрывок сетей Милан. — А рядом с ней Траян.

— Траян? — поперхнулся Данко. — Я его уже целую седмицу жду, чтобы о цене на сушеную рыбу сговориться. А он, стало быть, здесь?

— Уехал уже, — слегка улыбнулся Милан.

— Что же он ко мне не зашел? — развел руками Данко.

— Стало быть, не к тебе приезжал, — выразительно посмотрел на него друг. — Другой у него нынче интерес. Не до сушеной рыбы, поди.

— Траян и Светлана? — догадался наконец Данко.

— Выходит, что так, — опять поскучнел Милан.

— Драговит прошлым годом ему отворот-поворот выписал, — задумчиво почесал голову Данко. — А он, видно, думы своей не оставил. С другой калитки решил зайти. Что делать? Рассказать Драговиту?

— Сам решай, — скомкал Милан кусок рваной сети и кинул за борт.

— Жалко девку, — вздохнул Данко. — Глаза-то у нее какие тоскливые. Видно, совсем измаялась. А тут еще младшая сестра поперед нее замуж норовит выскочить. Ну так что все-таки подскажешь?

— Сам решай, — повторил Милан и для пущей верности отвернулся.

— Светлана не уедет из деревни, — с уверенностью сказал Данко. — Знаю, как она привязана к братикам своим и отцу. Приезжали до нее уже женихи, да отказала она. Оставим, как есть. Может, и сумеет она переманить Траяна в наш угол. Нам крепких рук не хватает, сам знаешь. Пусть идет, как идет.

— Как скажешь, так и будет, — перевел на него Милан свой тягучий взгляд, в котором притаилось таинственное. Будто знал он что-то, а рассказать не мог. — Смотри токмо, чтобы не пригнал он телегу и не увез невесту дорожный тракт. Драговит не простит, ежели пронюхает, что ты все знал.

Глава 17

Натянутая тетива ждала его приказа. Казалось, еще одно мгновение — и запоет в воздухе острие стрелы. От напряжения уже слезились глаза, а враг все не показывался, прячась в густой тени полуденного леса.

Чуял Янислав, что совсем близко подобрались оборванцы, а как разглядеть их в беспрестанном мельтешении ветвей?

Он устало вздохнул и опустил лук. Обреченно посмотрел на хмурую девушку, сидящую на земле.

Неждана нянчила опухшую ногу, прикладывая к посинелой коже влажную тряпицу. Люта ползала рядом и тыкалась в руки, требуя еды.

— Передохнула? — опустился он рядом, внимательно осматривая колено. Похоже на сильный ушиб, но далеко с такой ногой не уйти. Покуда светло, он и на косую сажень не подпустит бродяг, а когда стемнеет? Усталость и темнота уравняют силы.

Не дождавшись ответа, он снова посмотрел на Неждану.

— Уходи один, — кусая губы, сказала она. — Помощь приведи. А я на дереве отсижусь.

— Неоткуда помощь звать, — покачал головой Янислав. — Десятки верст до первой деревни. Лучше ко мне на спину лезь, сколько смогу, пронесу, а там передохнем.

— Я тяжелая, — вздохнула Неждана, которая с детства любила поесть и росла такой же плечистой, как мать. — И версты не пронесешь, а силы в руках поубавит.

— Тогда обопрись на меня, и пошли, — поднялся Янислав и протянул руку. — Нельзя нам долго сидеть. Хоть и мелок наш шаг, а все же ближе к дому ведет.

Из-за тенистого куста следили за бредущей по дороге парой внимательные глаза. Хоть и кривились усмешкой их губы, а все же бродяги не решались выйти в открытую. Знали, что еще слишком много стрел в колчане у молодого воина, а стреляет он метко.

Они подождут ночи, когда выбьются из сил путники. Так будет вернее.

Не знали они, что совсем скоро услышит опытное ухо стук конских копыт, а добыча, что была так близко, окончательно уплывет из жадных, уже готовых схватить, рук.

***

Кони шли шагом. Всадники не торопили, настороженно прислушиваясь к шорохам леса. Вдруг стонет где-то, под еловыми ветками, раненый Янислав —слишком слабый, чтобы позвать на помощь.

— Ты вперед поезжай, — предложил Некрас, — а я опосля догоню. Осмотреться хочу. Что-то прячет от нас лес, а чего никак не разберу.

Невзор с сомнением посмотрел на встревоженное лицо колдуна, но спорить не стал. Не знал он, что нельзя тому показываться на глаза демонам, а рассказать все как есть Некрас не мог.

— Хорошо, — кивнул он, не стал спорить. Колдун, верно, знает, что делает, да и оставить подмогу в тылу никогда не лишнее. Пущай думает враг, что он один.

Сжав коленями бока, Невзор рысью послал вперед своего коня. А тот, кто остался позади, спешился и повел сивогривого шагом.

Шевелился на шее курчавый волос, предупреждая об опасности. Многому научился за последнюю зиму Некрас, и тому, как учуять демона, тоже. Ежели раньше взгляда было достаточно, чтобы увидеть человека, в котором засел злой дух, то нынче несется по воздуху знакомый запах тлена. Смертью пахнут леса, где бродят желтоглазые твари.

Янислав услышал дробный стук конских копыт прежде, чем увидел вырвавшегося из-за поворота всадника. Сначала обрадовался, а потом, испугавшись, попятился. Отпустил его прошлым разом Невзор, а каково будет в этот раз? Мало ему было известно о старейшине из северного племени. А вдруг дурное у него на уме? А у Янислава на руках беспомощная юница.

— Янислав! — не веря своим глазам, вскричал Невзор. Вот токмо ехал он словно с завязанными глазами, не веря, что сможет найти тех, кого ищет. А теперь они, собственной персоной, стоят перед ним на дороге. Неужто пришли на помощь светлые духи?

— Я ищу вас уже который день, — спрыгнул на землю Невзор. — Меня послал твой батюшка. Беда в вашем доме. Третьяк совсем распоясался и задумал напасть на деревню. Хочет истребовать назад твою жену.

— Почему ты не остался с ним? — гневно спросил Янислав. — Отцу нужна каждая пара крепких рук, что может держать лук и топор!

— С твоим отцом остался Ратко, — не удивляясь возмущению юноши, сказал Невзор. — Он поведет людей к северу, поближе к моему дому. Там у меня больше надежды помочь твоему отцу.

— А Мила? — дрогнул голос Янислава.

— Когда я уезжал, была она жива и здорова, — успокоил его воин. — Женщины поедут в первых рядах, а вооруженные люди прикроют отход. Тебе не о чем волноваться.

Невзор глянул на испуганную девушку, что пряталась за спиной у названого брата. Чумазое лицо и всклокоченные волосы мало напоминали ему невесту. И этот чудной мужской наряд… В первый раз он видел девушку, обрядившуюся в мужские порты.

— Неждана? — неуверенно спросил он. Не приводилось ему еще видеть младшую дочь Гостяты.

Едва заметный кивок подсказал ему, что он не ошибся.

— Гостята просила найти тебя, — ободряюще улыбнулся он и полез в мешок.

Неждана пугливо вздрогнула и вцепилась в плечо Янислава. Что нужно от нее суровому воину? Как ни старайся, а не припомнит она его лица. Видно, врет, что знает матушку.

— Вот! — протянул он ей тряпичную куколку. — Это тебе, чтобы признала меня за друга. Матушка отдала мне твою детскую потешку. Вы оба должны пойти со мной и дождаться прихода Умира Черного.

— Я не могу, — глухо ответил Янислав. — Забирай девушку и возвращайся домой. Я должен найти свою лошадь. Ее украли бродяги.

— Я без тебя не пойду, — еще крепче вцепилась в его плечо Неждана. — Я боюсь!

— Нет, — обернулся к ней Янислав и ласково взял за плечи. — Невзор позаботится о тебе. А я должен найти Лучинку. Поезжайте вперед, а я догоню.

— Я найду твою лошадь, — раздался тихий голос из-за старой ели.

Вздрогнули от неожиданности люди, встревоженно оглядываясь по сторонам. Никого не видно, кроме вспорхнувшей с верхушки дерева сойки.

— Кто это? — пискнула Неждана.

— Это мой друг, — улыбнулся Невзор. — И сдается мне ты его знаешь. Матушка твоя рассказывала, что он часто бывал в вашей деревне.

— Покажись! — потребовал Янислав тихим, угрожающим голосом.

— Я знаю, кто идет по следу, — прошептал низкий голос где-то совсем рядом. Так близко, что, казалось, протяни руку и коснешься рукава его рубахи. — Но ты не шуми, юноша, не то прознают они, что я здесь. Не можно, чтобы увидел меня вражий глаз.

Неждана взвизгнула и, забыв про больное колено, отпрянула в сторону.

— Ежели хочешь назад свою лошадь, уходи с Невзором, — тихо сказал голос. — Дай мне время осмотреться вокруг. Коли жива еще Лучинка, я найду ее. А ты покамест пригляди за сивогривым.

— Где ты оставил, Серко? — вступил в разговор Невзор. Не по себе было храброму воину разговаривать с тем, кого не видит глаз, но помнил, с кем говорит. Теперь окончательно уверовал он, что спутник его — настоящий колдун.

— Привязал его недалече, чтобы за мной не увязался, — хрустнула под невидимой ногой ветка. — Уходите и присмотрите за моим конем. Я вернусь, как будут добрые вести. Не ждите меня и не оглядывайтесь назад.

Неждана дрожала, как осенний листок на ветру, изо всех сил прижимая к себе мешок, в котором повизгивала Люта. Таинственный голос слабел, удаляясь к востоку, а потом и вовсе стих.

Невзор подхватил девушку и усадил в седло.

— Конь мой спокойный, — сказал он, — держись покрепче за поводья и ничего не бойся. И глазом моргнуть не успеешь, как будешь ночевать в теплой постели.

Неждана послушно кивнула и сжала поводья в горячих ладонях. Пусть скорее увозит ее конь из этого мрачного леса. Не моченьки больше терпеть. До конца жизни запомнит она желтоглазых оборванцев и этот голос, что плывет над дорогой, словно бесплотный дух.

Может, и не с ней это происходит вовсе, а снится дурной сон. Наступит утро, запоют петухи, и туман рассеется, будто его и не было.

***

По-волчьи щелкнули его зубы, и вспыхнули злым огнем расширившиеся зрачки. Грязные пальцы с обломанными ногтями заскребли опавшую хвою, сжимая и разжимая кулаки.

Глаза демона не верили тому, что видели человечьи. Неужто ушла добыча?

— Упустили! — прошипел сидящий рядом Вавила. — Надо было девку прошлой ночью хватать, а не лошадь.

— Тише, — задрожали ноздри старшего. — Выдашь лежку. Выволокут за шиворот и на рогатину насадят. Невзор — воин опытный, не то, что этот юнец.

— Уходят же они, — рванулся было Вавила, но крепкая рука схватилась за лохмотья, удерживая товарища.

— Вижу, — подтянул его к себе Варлам и прижал к земле. — Лежи тихо, как тебе велено. Не совладать нам с ними. Неужто ты слепой и не видишь острого топора? Али, может, забыл свист стрелы?

— Не забыл, — заерзал Вавила, пытаясь высвободиться. — Пусти!

— Вот и хорошо, коли так, — ослабил хватку старший и сел, прислонившись к старому пню. — Как вышло, что оказался в этих местах Невзор? Один… Да и первый охотник словно по следу шел. Что искали?

— Девку они искали, — отряхиваясь, пробурчал Вавила. — Неужто не ясно?

— А откуда они пронюхали про невесту? — вспыхивали в глазах огоньки. — Кто мог рассказать? Кто знал?

— Третьяк? — пожал плечами Вавила.

— Нет, — мотнул головой Варлам. — Третьяк не способен на жалость. Им движет страх потерять власть.

— Наш человек, — усмехнулся Вавила. — Может, один из его людей?

— Может, — провожая глазами уходящую троицу, пробормотал Варлам. — Жаль, мало у нас охотников.

— Да и загонщиков не густо, — согласно кивнул Вавила. — Ежели не считать прошлого года, слишком давно у нас не было удачной охоты. Может, уйти ближе к югу? После хазар остается много недобитой дичи.

— Потолковать надо с Некрасом, — словно не слыша слов напарника, пробормотал Варлам. — Припугнуть. Он нам сразу расскажет, где прохудился краешек мешка, и кто сболтнул лишнего.

— Может, к своим вернуться? — почесал вшивую голову Вавила. — Посоветоваться бы. Все равно охоты этим летом не будет. Девок за заборами, словно серебряные дирхемы, стерегут.

— Снадобье ведьминское обратную сторону имеет, — хмыкнул Варлам. — Птенец ты желторотый, ежели такой пустяковины не знаешь.

— И что же это? — насупился Вавила.

— Мы теперь за этими телами, как нитка за иголкой, таскаемся, — ткнул палец во впалую грудь. — Хоть и покидаем на ночь, а далеко уйти не можем. Неужто не чуял ты, что не можешь вернуться домой, даже когда хочешь?

— А я и не пробовал даже, — усмехнулся Вавила. — Это днем у нас работа, а по ночам и пошалить можно.

— Пошалить? — озадаченно наморщился лоб.

— Ага, — кивнул младший демон. — Человеческие дети очень смешно кричат во сне.

— По всему видно, что ты еще очень молод, — хрустнув коленями, поднялся Варлам. — Для меня эти игрища уже давно потеряли всю свежесть. Пошли-ка лучше проверим, как там наша лошадка. Негоже будет, ежели станет она добычей волчьей стаи.

И нескольких верст не прошли, как услышал Варлам далекий конский топот. Схватив за руку товарища, Варлам отпрыгнул в сторону, прячась за еловыми лапами.

Мимо на всем скаку пролетела Лучинка, роняя с губ первую пену.

Варлам в недоумении смотрел вслед. Кто отвязал? Не могла же она сама сорваться с привязи.

Случайный порыв ветра лишь на мгновение сорвал с головы капюшон покрова. Мелькнули в воздухе седые волосы и снова скрылись, но Варламу было достаточно того, что он успел увидеть.

— Пошалить, говоришь? — повернул он к напарнику искаженное злобой лицо. — Ну, что же, будет тебе, где развлечься! Кое-кому уже давно пора преподать урок… Давно уже пора нам наведаться на юг!

Глава 18

Торжественно темнели вдали стройные ряды частокола, и следили за дорогой сторожевые вышки. Солнце уже золотило верхушки зеленеющего на берегу осинника, а петухов все не слыхать.

Третьяк слегка нахмурил брови и сделал знак остановиться. Стройная колонна колыхнулась и замерла.

Не решился выслать вперед лазутчиков. Открытое поле перед деревушкой — рискованно. А все же что-то тут не так. Ни рева коров, ни детского смеха. Неужто прознал Умир и запер всех под защитой частокола?

Ну ничего, и не такие ворота открывали. Хоть и хорошие укрепления выстроил Умир, а против огненной стрелы все одно долго не продержишься.

Третьяк снова поднял руку и сделал особый знак. Зоран, не медля ни секунды, подъехал за распоряжениями.

— Человека пошли, — приказ Третьяк. — Пущай скажет, что пришли мы с миром и разговором.

— А ежели стрелять сразу начнут? — с сомнением оглянулся на своих людей Зоран.

— Я же не тебя посылаю, — неохотно срывались с губ слова. — Ежели стрелять зачнут, значит, и разговора не будет. Подбери никудышного, которого не жалко.

Зоран кивнул и злорадно усмехнулся. Есть у него один такой на примете. Редкостный растяпа и дурень, который не знает, как правильно приладить седло.

Конь под ним шел нарочито медленно, словно нес на своей спине угрозу. С тревогой следили за ним ватажники, не зная, чего ждать от правой руки Третьяка.

Расступались перед ним люди и рябью потекли вслед шепотки. Зоран ехал с важным видом, довольный тем, что представился ему наконец случай избавиться от противного его душе юнца. И не взял бы он никогда его в дружину, ежели бы не его дружок, который всю дорогу тащил его за собой и прикрывал, как родного брата.

— Палка! — остановился Зоран перед озадаченным пареньком. — Третьяк оказал тебе честь и посылает переговорщиком. Поезжай к воротам и кричи Умира. Скажи, что Третьяк говорить хочет.

— Нет, — замотал головой Палка. — Он же без разговора в меня стрелу всадит. Это же я его сына того… Ведь из-за меня он теперь без уха бегает.

— Не убил же? — отмахнулся Зоран. — Хотя мог. Значит, пожалел парня. Умир за тебя всю жизнь на капище молиться должен.

— Нет, — пробормотал Палка и беспомощно оглянулся на своего товарища.

Бокша насупленно молчал. Жалко парнишку, а против Третьяка никто не пойдет.

— Поезжай, — слегка мотнул он головой. — Ты знаешь, что случается с теми, кто не исполняет приказа. Умир тебя и не запомнил, небось. Без теплой свиты не признает.

Сгорбившись, ехал Палка навстречу своей погибели. И даже те, кто не любил долговязого растяпу, смотрели вслед ему с жалостью. Знать бы, что задумал Третьяк, посылая своего человека на верную смерть. Неспроста так тихо! Значит, ждут их в деревушке. Затаились.

Не меньше сотни глаз следили за одинокой фигуркой, плетущейся к воротам. Даже коня не дал взять Зоран. Животинку больше человека жалеет!

Вздыхал, выбившийся в первые ряды Бокша, не сводя глаз с не несчастной фигуры друга. Не поднимется рука лучника. Он же еще совсем дите, даром что вырос таким длинным.

Медленно текли минуты и тянули душу из замерших у излучины реки людей. Хоть бы окрик какой с вышки… Нет, как мыши затаились родичи Умира.

Палка, высоко поднимая длинные ноги, деревянной походкой шел к воротам. Не чуял он камней, впивающихся в подошву, и смотрел прямо, не смея и на полвершка повернуть голову в сторону.

Казалось, что отовсюду смотрят на него сердитые глаза: сверху, снизу, из-за стогов на дальнем поле и с другого берега реки. И шепчут неприветливые голоса: «Уходи…»

Вот и колья высокого забора, а по углам — вышки. Хочется ему поднять голову и взглянуть на бойницы, а сил нет. Глаза, будто приколоченные, смотрят в землю.

Третьяк потянулся к привязанному к поясу карману и выудил полоску вяленой рыбы. Изнемогая, скрипели его зубы, не в силах справиться с охватившим его напряжением. Он сунул рыбу в рот и стал яростно жевать, сглатывая клейкую слюну.

Почему не стреляют лучники? Уснули они там, что ли? Али все-таки не готов к войне Умир и решил идти на мировую? Ну что же, ежели отдаст сноху, то Третьяк готов простить ему непослушание и своих людей сбережет. Впереди еще много битв, каждый воин на счету, не до жиру.

Палка замер перед воротами, слушая тишину. Словно вымерла деревня. Лишь крутится над частоколом суетливая сорока, да собирают рассыпанное перед воротиной зерно непоседливые воробьи.

Шевельнулась в голове неповоротливая мыслишка: почему на земле столько зерна? И куда ведет ячменная дорожка? На ярмарку повезли телегу, да просмотрели прореху в мешке? А откуда взяться ярмарке в северных землях? Там все больше топи, да непроходимый бурелом. Даже не сеется в тех местах народ, а больше промышляет охотой.

Глаза его наконец-то оторвались от земли и мельком глянули на приоткрытую воротину. Та слабо качнулась на ветру и со скрипом приотворилась, приглашая войти внутрь.

Во рту у Палки пересохло. Каждую секунду ожидали уши сердитого окрика, но, превозмогая страх, он сделал первый шаг. Длинный нос втянул запах подмокшего пепла. Потные руки схватились за воротину, приоткрыв ее чуть шире. В центре площади дотлевало огромное кострище. Его-то и залили уходящие в спешке люди. Видно, жгли зерно, которое не смогли увезти с собой. Жгли, чтобы не досталось оно врагу. Вся земля была усыпана крошечными ячменными зернышками, и к ним, как на пир, слетались стайки голодных воробьев.

Люди с изумлением следили за передвижениями парламентера: вот он подошел ближе к воротам, а там и вовсе исчез, скрывшись за забором. Не прошло и нескольких минут, как Палка заорал что-то дурным голосом сквозь бойницу сторожевой вышки. Он высунулся наружу и изо всех сил замахал руками, призывая к себе дружину.

Сомнений больше не осталось — деревня была брошена.

***

Третьяк вытащил из кармана еще один кусочек вяленого мяса и впился в него сердитыми зубами. Бродило в душе мутное и злое нечто. Словно сизой пеленой застилало все перед ним, а в этой мгле хохотали, потешаясь над ним, демоны.

Злобно выплюнув изо рта клейкое месиво, Третьяк перевел полный тихого бешенства взгляд на младшего брата. Тот стоял чуть поодаль и, как ни в чем не бывало, балагурил со своими дружками.

— Ратибор! — каркнул он чужим голосом.

Молодой воин поморщился и шагнул к вожаку, стирая с лица неуместное веселье.

— Виноваты твои люди, Ратибор! — полыхнули гневом голубые глаза. — Ежели бы не ушли они на охоту, мы бы успели застать Умира.

— Мы и сейчас успеем, — независимо пожал плечами Ратибор. — Еще стоит дымок над пепелищем. Знать, недалеко ушли. А с ними женщины и дети. А еще телеги, груженные добром.

— Дурак, — сплюнул ему под ноги Третьяк. — Подводы ушли еще два дня назад, а следом за ними воины. Осталось несколько охотников и разведчиков. Они-то и подожгли зерно, как приметили наш подход. А теперь рассеялись в лесу и ждут, сидя в засаде. Как мы кинемся всем гуртом в погоню, тут-то они и начнут нас косить исподтишка. Нужен им переполох, чтобы поднялись на дыбы перепуганные кони и начали давить своих. На узкой лесной дороге — милое дело.

— Ты еще скажи, что это мои люди предупредили Умира, — угрюмо уставился на него Ратибор.

— Этого не скажу, — усмехнулся Третьяк. — Нешто они враги своему роду, чтобы подлость такую совершить? Это торговцы на ярмарке проболтались, вот Умир и струхнул.

— Ежели в погоню нельзя, тогда чего мы тут торчим? — зевнул Ратибор, не пытаясь спрятать скуку.

— Разве зря мы собирались столько дней и готовили людей к бою? — испытующе посмотрел он на брата. — Неужто нет поблизости другой деревушки, где не ждут гостей?

— О ком речь? — слегка нахмурился Ратибор. Не по душе ему стали бессмысленные и кровопролитные набеги. Верно говорила мать, что Третьяк хуже хазарина. Те, хоть инородцев грабят, а этот дьявол своих же древлян под корень извести хочет. Все, кто против него, сразу же становятся следующей жертвой. Токмо надолго ли можно удержать власть на крови и грубой силе?

— В двух десятках верст к западу стоит деревня Милеха Хилого, — мстительно улыбаясь, сказал Третьяк. — Не трогал я его и даже близко не подходил. Попросил за него Умир Черный, а я эту просьбу уважил. Мелкой породы те людишки, бестолковые. Ни мне, ни Невзору не было бы от них никакого проку. А Умир туда свою сестру в жены отдал. Родня, стало быть. Так пущай они за своего родича и рассчитаются.

Ратибор судорожно вздохнул. Это как раз в духе Третьяка напасть на беззащитную деревню, у которой из воинов пара старых охотников, а остальные селяне, которые не ищут вражды, а лишь хотят мирно растить свой хлеб. Почему он раньше не видел дурного, а сейчас словно открылись его глаза? Не хотел он больше крови на своих руках, видят всемогущие боги не хотел. Одно дело — защищать свой род от нападения врага, а другое — самому одно за другим разорять гнезда мирных землепашцев.

— Ты поедешь со мной, — словно сквозь плотную пелену донесся до него голос старшего. — Нечего нам участвовать в такой безделице. Зоран поведет в бой наших людей, а мы вернемся домой с десятком дружинников.

— Хорошо, — с облегчением кивнул Ратибор. — Пойду скажу своим, что скоро выезжаем.

— Нет, — мотнул головой Третьяк. — Твои пущай остаются. Зорану нужна помощь опытных воинов.

Ратибор поежился. Почему так странно смотрит на него старший брат? Поблескивает в его взгляде запрятанная в глубине усмешка. Уж не нарочно ли хочет он разделить его с друзьями?

Третьяк отвернулся в сторону, давая понять, что разговор окончен. Он не будет слушать возражений, и Ратибор по привычке подчинился.

Воин задумчиво зашагал к реке, чтобы напоить своего коня. Муторно было на сердце. Что подумают друзья, когда узнают, что он уезжает, а они остаются? Всегда стояли они плечом к плечу, отражая атаку противника, а нынче, выходит, струсил он и сбегает к жене…

Краем глаза следили за Третьяком его глаза. Приметил, как подошел тот к Зорану и о чем-то долго шептался, кивая в сторону Добронега.

Знал Ратибор, что недолюбливает Третьяк его самого близкого друга. Считает, что тот слишком уж своеволен и остер на язык.

Почему же так чудно скалит свои зубы Зоран? Рад, что Ратибора не будет рядом? Шевельнулись в душе смутные сомнения, и воин не выдержал, потянул коня обратно. Успеет еще напиться, а он должен поговорить с друзьями.

Те, словно услышав его мысленный зов, уже спешили навстречу. Первым к нему подскочил Добронег:

— Ты чего коня туда-сюда таскаешь? Думал, ты напиться его ведешь.

— Обожди, — настороженно оглядываясь, зашептал Ратибор. — Третьяк разделить нас задумал. Меня с собой забирает, а вас передает под руку Зорана.

— Зачем? — нахмурился Добронег.

— Не знаю… — задумчиво ответил Ратибор. — Однако, чую неладное. Ты держи ухо востро и прикрывай товарищей. И не верь Зорану, делай по-своему.

— Добре, — не скрывая удивления, кивнул друг.

— Третьяк очень зол на вас, — добавил Ратибор. — Винит в том, что ушли от него люди Умира Черного, и очень хочет отомстить…

Глава 19

Авдей открыл мутные глаза и не сразу узнал склонившиеся над ним бородатые лица. Попытался сесть, но со стоном завалился на бок.

— Не легчает тебе, Авдеюшка? — присел рядом Варлам. Глаза его отсвечивали тусклой желтизной, напоминая волчьи.

Авдей вздрогнул и крепко сомкнул веки. Видно, совсем ему нездоровится, раз вместо человека видит он перед собой волчью морду.

— Эй, да ты горишь весь, — ощупал его лоб Варлам и оглянулся на Вавилу. Тот красноречиво прикрыл глаза широкой ладонью. Варлам цыкнул и отрицательно покачал головой.

Верно, конечно, говорит Вавила: Авдей для них сейчас обуза, а попробуй другого такого найди? Не каждый человечишка годится на роль вместилища.

— Нет, — еще раз молча мотнул он головой, отметая предложение товарища.

Авдей так и лежал с крепко зажмуренными глазами, не ведая, что над его головой ведутся молчаливые переговоры. Не знал, что просвистел над его головой топор, но волей судьбы промахнулся.

— Воды чистой принеси, — прозвучал короткий приказ. — Найди зверобой и подорожник. Ивняка бы еще ободрать. Жар у него, боюсь, не донесем.

Вавила скорчил злобную рожу и, сердито ворча, поплелся искать лекарственные травы. Легче было бы придушить оборванца и идти дальше, как задумали. А теперь что? Застряли они на болоте, как пить дать, застряли.

Варлам легко поднялся на ноги и огляделся в поисках сухостоя. Придется встать на долгий привал и заняться раной неудачливого товарища. Заодно, как следует, отдохнут человеческие тела. Как гончие, без сна и отдыха гнались они за добычей, а все впустую. Лицо его снова покрылось красными пятнами. Клокотали внутри гнев и обида.

Ничего, Некрас за все ответит сполна и еще будет молить о пощаде. По три девы будет приводить, ежели хочет, чтобы остались в живых его драгоценные правнучки.

Когда вернулся Вавила, на полянке уже вовсю полыхал костер, а вокруг стонущего Авдея длинноруким пауком суетился костлявый Варлам. Он разрезал штанину и осмотрел загноившуюся рану.

— Полей на рану водой, — приказал старший и осторожно промокнул тряпицей вытекающий из раны гной. Рядом валялась полоска ткани, заржавевшая от кровяных пятен. На повязку она больше не годилась.

— Подорожник, — протянул руку Варлам и сунул мясистый лист в рот. Залепив зеленой кашицей рану, он обмотал вокруг ноги нарезанный полосками мох. Выдохнул и торжествующе посмотрел на напарника:

— Жить будет! Воды вскипяти, кору запарить надобно. Очень уж она хороша, когда жар на человека нападает.

— Откуда ты все это знаешь? — удивленно хмыкнул Вавила.

— Кабы ты не был таким ленивым и глупым, тогда бы тоже знал, — усмехнулся Варлам. — Убить человеческое тело легко, а вот вылечить — ой, как непросто.

— И что теперь? — кивнул он на лежащего в беспамятстве Авдея. — Так и будем на болоте сидеть?

— Нет, — мотнул головой Варлам. — Нельзя время попусту тратить. Отволочем его к старухе, а сами на юг. Токмо лошадками надобно разжиться, иначе долго будет. А пошалить для начала мы и отсюда сможем. Это людским ногам далеко, а ночной птице и сотни верст не помеха.

***

Тяжело ступали конские копыта, уже какую версту без роздыху несли на себе седоков. Противился Невзор такой спешке, но колдун был непривычно тревожен. То и дело оглядывался он за спину, страшась погони. И лишь когда маленькая процессия добралась до первой развилки, немного успокоился и позволил людям спешиться.

Янислав с облегчением выдохнул. Ноги его дрожали от усталости. Не могла Лучинка увезти двоих, вот и приходилось ему бежать рядом. Теперь проще будет, шагом пойдут.

— Здесь на привал встанем, — осмотрелся вокруг ведьмак. — А как передохнем, вы уходите на север, а я на юг. Следы путать будем.

Невзор одобрительно кивнул. Он и сам подумывал об этом, да колдун опередил.

— Может у тебя вещица приметная есть? — посмотрел на Неждану Некрас. — Али клок одежды оторви. Я под кустом брошу. Поможет сбить погоню со следа.

— А кто они такие? — не выдержал Невзор. — Почему гонятся за Нежданой?

— Темные люди, — уклончиво ответил ведьмак. — Служат нечистой силе и приносят по весне в жертву юную девушку.

— Думал, уже давно отошли люди от такого непотребства, — покачал головой Невзор. — А гляди-ка, нашлись поганцы…

— Да, — пробормотал Некрас. — Немало вокруг тех, кто предпочитает служить темным богам.

— И среди колдунов? — пронзительно посмотрели на него голубые глаза.

— Не ведомо мне это, — поджал губы Некрас. — Ежели знаешь кого, подскажи.

— Дурное слово ходит по округе о Марене, — хмуро ответил Невзор. — Ведьме, что живет в Гнилом Овраге. Говорят, дань она собирает живыми людьми, но это больше слухи. Отец мой предупреждал, чтобы держался я от нее подальше. Поэтому и не ходим мы к северным топям.

Некрас вздрогнул, услышав знакомое имя. Заныло болезненным влечением сердце и потащило его душу сквозь дремучий ельник в глубокий овраг, где ждала его она — чернокудрая чаровница.

Не хотелось ему верить словам Невзора. Людям свойственно бояться того, что они не понимают. Колдовские ритуалы и манят, и пугают. Но он должен во всем разобраться сам. Пришел час навестить ведьму!

— Поспрошаю среди своих, — кивнул ведьмак. — Негоже, чтобы ведовскими руками подобная срамота творилась. Мы не враги людям и хотим жить в мире.

Не хотелось ему больше смотреть в глаза прямодушному воину, и он шагнул в сторону, где сидела на земле измотанная долгой дорогой Неждана.

Давно уже слышал писк из ее мешка, а теперь с удивлением увидел, как девушка кормит волчонка.

— Откуда у тебя щенок? — присел он на корточки.

— Ее зовут Люта, — улыбнулась Неждана. — Я забрала ее из логова. Там было слишком много волчат.

— А ты очень храбрая, ежели не побоялась лезть в волчье логово, — усмехнулся Некрас, поглаживая короткую шерстку.

— Нет, — прошептала она, оглядываясь на воинов, которые разводили костер. — Я съела твой порошок и забыла про страх.

— Вот оно что, — покачал головой ведьмак. — И что же потом? Волчица искала тебя?

— Да, — пристыженно опустила она голову. — Прости, что я забыла твои слова про осторожность. Я спряталась от волков на дереве, а потом пришли они. Желтоглазые… Мне было так страшно.

— Ничего, девонька, — погладили ее по голове заскорузлые пальцы. — Теперь уже все позади. А Люта вырастет и станет твоим верным стражем. Пятнышко у нее на лбу приметное. Это к удаче!

— Вот, — сняла она с головы очелье. — Ты просил вещицу. Больше, кроме Люты и куколки, у меня ничего нет.

— Добро, — сжал он в кулаке вышитую повязку, звякнувшую бронзовыми кольцами. — Не жалко тебе такую красоту под кустом потерять?

— Нет, — яростно мотнула она головой. — Это мне дал Третьяк, а я его ненавижу. Будь он проклят!

***

Серко ходил по кругу и терпеливо оставлял следы от копыт. Рысил то к югу, то снова поворачивал к северу, повинуясь воле своего хозяина.

Хаотичное движение создавало на лесной тропе путаницу и беспорядок. Теперь даже опытному следопыту не разобраться.

Полетело на землю, цепляясь за ветки, очелье Нежданы. Последний раз печально звякнули кольца и застыли, зарывшись в подстилку из рыжеватой хвои.

Ноги и руки знали, что делать, а вот голова — нет. Посеяли слова Невзора сомнения в душе Некраса. Задумался он, что и, правда, почти ничего не знает о черноокой колдунье. Да, она сестра Ванды — его покровительницы, но достаточно ли этого? Может, ли он довериться ей, как привык доверять мудрой старушке?

Ванда никогда не рассказывала, как оказались они с сестрой по разные стороны границы. Почему одна стала ведуньей, а другая — ведьмой. Спросил бы сейчас Некрас, да не у кого.

Рвалась его душа на две половинки. Одна стремилась к Гнилому Оврагу, чтобы вновь увидеть глаза той, что снится ему по ночам, а другая плакала и просила вернуться домой, где ждал его душевный покой и молчаливое присутствие верного друга. Славяна была тихой гаванью, а Марена напоминала штормовое море.

Некрас вздрогнул и огляделся по сторонам. Слишком глубоко углубился он в свои размышления и не заметил, как перешел на шаг, а потом и вовсе встал его конь.

Опустив голову, Серко мирно щипал пышные кустики начинающих колоситься злаков и мотал головой, отгоняя назойливую мошку.

Нет, не должен он сейчас думать ни о той, ни о другой. Одна — его друг, а другая — ночное наваждение и не более того. Он сильнее этого и сдержит данную себе клятву. Не будет у него другой жены, кроме той, которая уже давно умерла.

***

Варлам что-то насвистывал себе под нос и неторопливо мастерил из двух жердей носилки. Он изредка поглядывал на лежащего в забытьи Авдея и морщил лоб.

До вечера еще много времени, и даже с отдыхом они смогут пройти немало.

Поскорее бы уже вернулся Вавила. Носилки почти готовы.

Варлам покрепче привязал к жердям плотную накидку и придирчиво осмотрел свою работу. Тяжелую тушу такие носилки не выдержат, но Авдей мелкий и костлявый, словно воробушек. Донесут.

Чертыхаясь и отряхиваясь от сухих веточек, к месту привала подошел Вавила.

— Ну что? — поднял на него глаза Варлам.

— Пожарище там, — кивнул он на север. — Дождем залило все, но земля еще дымится. Видно, торфяник горит. Ногам горячо, не пройдем.

— Худо, — нахмурился Варлам. — Через пустошь самая короткая дорога до старухи. А теперь крюк в обход делать.

— К западу пожар ушел, — с сомнением посмотрел он на Авдея. — Может, ну его? Неужто другого не найдем?

— Дождем залило все, — не обращая внимания на слова товарища, сказал Варлам. — Пройдем.

На обгоревшую рощу уже опускалась пелена вечернего тумана, когда на краю оврага возникли две тощие фигуры. Их одежда была перемазана в темных сажистых пятнах, а губы пересохли от жажды. Однако лица лоснились довольством. Сумели они таки пробраться по краю вересковой пустоши, незатронутой пожаром, обманули время.

Где-то в глубине оврага насторожились чуткие, ведьминские уши, и губы тронула едва заметная улыбка. Пришел! Он наконец-то услышал ее зов!

И лишь когда по крутой тропинке поползли вниз неуклюжие шаги оборванцев, Марена скривилась в кислой усмешке. Нет, ошиблась она, — шли к ней гости, да вот токмо не те, которых она ждала.

Глава 20

Лицо его было угрюмо. Лишь краем уха услышал он слова Ратибора, а хватило ему этого. Боривой с неодобрением посмотрел на беспечного Добронега, который ехал впереди и пересмеивался с Чернятой.

Отчего так глухи люди, которые говорят? Застилает им слух собственный голос и ничего, кроме него, не желают они слышать?

Боривой плотнее сжал зубы и еще немного отстал, смешиваясь с гурьбой ватажников. Никто не обращал на него внимания. Привыкли видеть в нем безголосую тень, забывая о том, что у него есть уши.

Конь его то спотыкался, отставая от колонны, то прибавлял ходу, оказываясь в самой гуще людей Зорана, который собрал вокруг себя самых верных и о чем-то совещался, время от времени кивая на едущего впереди Добронега.

По спине Боривоя пополз неприятный холодок. Не подобраться ближе, но и без слов понятно, что замышляет Зоран недоброе против его друга.

Пришпорив коня, он вырвался вперед и примкнул к потерявшим всякую бдительность друзьям. Его неожиданное появление не могло не привлечь внимания Черняты.

— Что? — вопросительно двинул он подбородком.

Глаза брата горели отчаянным огнем. Означало это лишь одно — опасность. Боривой не будет попусту бить тревогу, значит, и впрямь что-то происходит за спиной. Но ведь там их люди. Неужто услышал Боривой погоню чужаков?

— Враги? — едва слышно шепнули побелевшие губы.

— Нет, — мотнулась голова.

— Свои? — бледнея, спросил Чернята. — Неужто прознали?

— Не знаю, — пожали плечи, а губы сложились в беззвучное имя. — Зоран!

— Ратибор предупреждал, — нахмурился Чернята и с сомнением посмотрел на Добронега. — Стало быть, и вправду готовит нам пакость приспешник Третьяка. Костью в горле стоит у него наша дружба.

Лицо Добронега утратило свой беспечный вид, и сквозь обманчивую мягкость проступили жесткие черты воина.

— Всем стоять вместе и прикрывать спины, — тихо сказал он. — Приказов Зорана не слушать и держаться ближе к родичам. Ежели какая беда, прикроют.

Тоскливо стало на душе у Черняты. Одно дело врагов сторожиться, а другое — в своем стане недругов искать. Большая вера у него к Ратибору, а все-таки? Это, верно, Зоран свои козни строит. Хочет промеж родичей клин вбить, да поострее, чтобы наверняка. Не верилось Черняте, что Третьяк способен на подлое дело. Ежели о чужих речь, тогда да, но ведь они-то свои…

Впереди уже призывно трубил рог, извещая о привале. До деревни Милеха Хилого оставалось последние десять верст, и нападение решили отложить до следующего утра.

***

— Зачем вы приволокли его сюда? — злобно прошипела Марена.

— Ты должна вылечить его, — коротко приказал Варлам. — Мы заберем Авдея, когда вернемся с юга.

— С чего ты решил, что я буду переводить снадобья на твоего оборванца? — надменно спросила она.

— Не хочешь тратить колдовское зелье, лечи травами, — равнодушно сказал тот. — Мы не торопимся, но Авдей должен жить.

Марена сердито махнула рукой в сторону сарая.

— Несите, — недовольно морщась, сказала она, — но ежели не вернетесь до начала серпня, пеняйте на себя. Выкину его на улицу, как шелудивую собаку.

Варлам молча кивнул, не желая вступать в споры. Скоро ночь, и нужно успеть увести из оврага человеческие тела. Наступает время навестить дальнюю южную деревушку. Он и до этого присматривал за родичами Некраса, но издалека, не вмешиваясь. А теперь наступило время действовать.

В темном сарае было непривычно холодно. Теплый весенний вечер робко топтался на пороге, не решаясь зайти. Вавила, не скрывая брезгливости, опустил носилки и вытер вспотевший лоб.

Он был голоден и зол. Каждую зиму набивается в городище полдюжины новых скитальцев. Неужто не могли они подобрать себе новенького? Зачем возиться с этим старым костлявым мешком?

— Не ворчи, — присел на лежанку Варлам. — Сейчас передохнем минутку и к ручью, покамест не стемнело. Может, еще успеем рыбы поймать.

— На кой черт, нужно было его тащить столько верст? — сплюнул Вавила и потрогал неподвижное тело носком сапога. — Да, он помер, кажись.

— Быть того не может, — присел на корточки Варлам и дотронулся до бледной щеки. — Отвар ивовой коры из него жар вытянул, вот он и уснул. Ведьма поставит его на ноги, иначе не сносить ей головы.

— Коней где возьмем? — напомнил ему Вавила.

— Мало ли на лесных дорогах путников, — хмыкнул Варлам. — Свистнем, сами прибегут. А покамест не добрались мы до места, ночным ветром навестим селение Драговита. Нас там заждались.

***

Сердито летели в бурлящую воду кусочки кореньев и лечебных трав. Деревянный черпак бился о стенки горшка, выдавая кипящее внутри бешенство. Как смеют они являться к ней, как к себе домой? Уже давно уговорено между ними, что готовит она им запас порошков, а они держатся подальше от Гнилого Оврага.

Большую силу взяла в последнее время Марена, оттого и душила ее злоба. Сила-то у нее есть, а вот свободы от демонов, как не было, так и нет. Знал об этом Варлам, поэтому и завалился по-хозяйски, не спрашивая разрешения.

Ну ничего, пробьет ее час, и обретет она истинное могущество — станет им ровней, и тогда не посмеют они называть ее старухой.

В тот миг склонятся перед ней все: и люди, и демоны и даже те, кто ведает. Ох, как не любила она своих собратьев за гордый и заносчивый нрав. Посчитали они, что замаралась Марена, запятнала себя службой темным духам, и закрыли ей ход в свои земли. Кабы не было у нее доброй и доверчивой сестры, тогда совсем худо бы пришлось. Связь ее с болотом слаба, а откуда еще может она взять силу, ежели жила отвергает ее просьбы?

Приходится просить сестру, чтобы пустила к себе и дала напиться из ведовского колодца. Как же надоело ей улыбаться и благодарить! Она должна взять силой то, что принадлежит ей по праву!

Когда ведьма вошла в неуютную времянку, Авдей уже очнулся и с удивлением водил глазами по темным бревенчатым стенам. Задней стеной домишко врос в глинистое тело оврага, оттуда-то и тянуло стылой сыростью.

Авдей поежился и осмотрелся в поисках одеяла. Снова исподволь подкрадывался жар, и тело охватила мелкая, знобкая дрожь. При виде темной фигуры, загородившей вход, он еще сильнее задрожал и в страхе пополз в сторону.

— Чего трясешься? — раздался низкий, певучий голос.

— Где это я? — заикаясь, пробормотал Авдей. — Где товарищи мои?

— Ушли, — зевнула она и присела на край лежанки. — Попросили за тобой присмотреть, покамест от раны своей не оправишься. Отвар вот тебе принесла. Испей-ка, сразу и полегчает.

— Я знаю тебя? — Авдей мучительно пытался вспомнить, почему таким знакомым кажется ее голос.

— Виделись, — лениво потянулась ведьма, — да токмо давно это было. Ты, верно, и не помнишь меня. Отвару-то хлебни. Некогда мне с тобой рассиживаться.

Авдей принял из ее рук теплую чашу и с опаской отхлебнул. Живительное питье огнем побежало по жилам, согревая и даруя чувство сытости.

То ли из жалости, то ли по другим соображениям, а бросила Марена в горшок щепотку своих порошков. Может, отделаться побыстрее хотела от неугодного гостя, поэтому и решила не тянуть.

— А теперь ложись и спи, — похлопала она рукой по лежанке. — Я одеяльце принесу, прикрою. Раны твои быстро затянутся, дай мне три дня сроку, и встанешь на ноги, будто и не было той стрелы, что в ногу твою угодила.

— Благодарствую, — сонно пробормотал Авдей и провалился в глубокий, исцеляющий сон.

***

Светлее стало в деревне, как ушла на север дружина. Стихли грубые окрики наемников, и веселее зазвенели над рекой девичьи голоса. Матери вздохнули чуть спокойнее.

Ворчали старики, вспоминая, что справедливее жизнь была при Деяне Метелице. Своими руками улаживали ссоры между соседями, чужих в дом не тащили. А что теперь? Как грибы разрастаются за околицей убогие шалашики. Строить дома им некогда, токмо придет свежая партия разбойников, Третьяк снова гонит их в набег. Ежели и возвращаются, то от силы половина.

Надо отдать справедливость старейшине, родичей обычно берег Третьяк, в лобовую атаку не бросал, но и те гибли, конечно. Сколько молодых женщин вдовушками осталось? Немало. Токмо ведь и оплакать мужа, как следует, не дал супостат. Насильно выдал за своих оборванцев. С тех пор ходят они, как оплеванные.

Гостята шла, не поднимая глаз, будто задумалась о чем-то. Сжимала в потном кулаке волчий корень, и оттого каждый шаг ее был тяжелым, как облепленный грязью лапоть. Так и казалось ей, что влетит в ворота на полном скаку Третьяк и потребует разжать ладонь. От этой мысли полз по коже холодок и душила горло ледяная длань.

Короткий испуганный взгляд в сторону ворот — и страх отпускает. Крепко сомкнуты створы, и не слышно топота копыт за околицей.

Сглотнув ершистый комок, застрявший в горле, женщина торопливо приоткрыла шкуру и нырнула в землянку соседки.

На скамье, сжавшись испуганной птичкой, сидела Дарина. Бледные губы плотно сжаты, а взгляд метался от порога к очагу и обратно. Трудно ей успокоить отчаянно бьющееся сердце. Ступила на кривую дорожку, а нет сил свернуть и не остановить то, что задумала.

— Принесла? — раздался тихий шепот.

Гостята подошла ближе и с трудом заставила себя раскрыть ладонь. На побелевшей коже отпечатались следы от ногтей.

Дарина схватила черные сморщенные корешки и спрятала в кармашек.

— Руки обмой, — хрипло сказала Гостята. — Дюже ядовит аконит. И сквозь ладошку до сердца доберется.

— Давай тебе сначала полью, — спохватилась Дарина.

— Не одумаешься? — шагнула Гостята в угол, где стоял бочонок с водой.

— Нет, — враз окаменело доброе лицо. — Нет мне дороги назад. Не хочу ждать и смотреть, как он девочек моих в лес отведет. Всем без него проще будет.

— Боюсь я за тебя, девонька, — вздохнула Гостята. — Ноет мое сердечко.

— Ничего, может, и не вернется еще, — храбро вскинула голову Дарина. — У Умира Черного меткие лучники. А для Третьяка они и десятка стрел не пожалеют.

С тихим плеском стекали с ладоней струйки воды, смывая следы преступления. Шумел за порогом, поднимаясь к вечеру ветер, тащил с востока свинцовые тучи.

Гостята выглянула наружу и тут же нырнула обратно.

— Тянет холодом, — поежилась она. — Вот токмо солнышко светило, а гляди-ка — все небо заволокло. Бесовщина какая-то! Не к добру…

— А когда наша деревня в последний раз добро-то видела? — уронила голову на руки Дарина, сидевшая за столом. Стояла перед ней миска с похлебкой, с обеда еще стояла, да так и осталась нетронутой, подернувшись тонкой пленкой застывшего жира.

Гостята присела рядом, обнимая худые плечи.

— Мне бы девочек, хоть одним глазком увидеть, — с мольбой посмотрела на нее Дарина.

— Нельзя покамест, девонька, — помотала головой Гостята. — Соглядатаи повсюду, да и Гордана не упустит своего — все муженьку расскажет.

— Так ить нет же его, — заломила руки несчастная женщина. — Неужто никогда не будет мне покоя и помощи?

— Тише, — насторожилась Гостята. — Конский топот будто…

— Нет, нет, — расширились от ужаса глаза Дарины. — Он не должен был так быстро вернуться. Я еще не готова. Каким богам мне молиться, чтобы дали передохнуть мне хоть одну седмицу?

Но боги были глухи к мольбам Дарины, старшей жены Третьяка, и уступили молитвам Горданы, которая плохо спала по ночам, ежели не слышала рядом ровного дыхания мужа.

Спешиваясь у ворот, в калитку один за другим входили измотанные дальней дорогой люди.

Глава 21

К вечеру все было кончено. Стихали стоны раненых, и догорало пожарище, превратившее деревушку в огромное пепелище. По луговине метались обезумевшие от крови всадники и ловили тех, кто уцелел.

Добронег сделал знак, уводя друзей в сторону от бесновавшегося у реки Зорана и его людей. Зря они переживали: Зорану не было никакого дела до трех воинов, державшихся особняком от его людей.

Боривой болезненно морщился. Это была не битва, а избиение. Одно дело, когда сражаешься с равным противником, а когда волчьей стаей напали на безоружных селян? Мало в том чести…

Еще годы назад первым это понял Добронег, а потом дошло дело и до Ратибора, который стал понемногу отстраняться от Третьяка. Лишь Чернята остался прежним и все так же косил оживленным глазом в сторону творящегося бесчинства.

Боривой тяжело вздохнул и пихнул брата в плечо, приводя в чувство. Откуда в нем такая жажда крови? Будто родила их разная мать.

— Чего? — перевел на него затуманенный взгляд Чернята.

— Опомнись! — потребовал пронзительный взгляд брата.

Чернята на мгновение зажмурился и тряхнул головой. Потянулся к туеску, чтобы смочить пересохшие губы. Навязчивым видением мелькали перед его глазами светлые рубахи девушек, за которыми гонялись разгоряченные воины.

— Ладно, — криво усмехнулся он и отвернулся в сторону.

Раздался тихий свист. Добронег вздрогнул и завертел головой. Зовет кто?

— Эй, — раздался хрипловатый тенорок.

Боривой вгляделся в тенистую глубину леса. Оживленно размахивая руками, их призывал к себе Шмыг, парнишка из новеньких.

— Сюда, — махал он широкими рукавами.

— Случилось чего? — встревожился Добронег и пришпорил лошадь, подъезжая ближе.

— В засаду попали наши, — нервно оглядываясь, затараторил Шмыг. — За селянкой погнались, а там охотники. Скорее!

Не раздумывая ни секунды, Добронег спешился и, накинув поводья на куст бузины, побежал за гонцом. Не пройти с конем через густой подлесок. Братья, не мешкая, кинулись следом в глубь леса.

— Не спеши так, — не поспевал наклоняться, уворачиваясь от хлещущих ветвей Добронег. Был он высок ростом, не в пример щуплому бродяжке.

— Стой, говорю, — крикнул он, но Шмыг как сквозь землю провалился. Вот был и нет его.

Добронег, озираясь, стоял на крошечной полянке. Внезапно он остался совсем один. Видно, сбились с пути его товарищи и потеряли след.

Зато нашлись другие — трое заросших угрюмой бородой бродяг, что держали в руках по остро заточенному топору.

Легкий шорох позади подсказал, что со спины подбирается четвертый.

***

Хлынули на землю первые струи, а вместе с ними ввалился в землянку, посверкивающий злым глазом, Третьяк.

— Опять ты здесь? — уставился он на Гостяту вместо приветствия.

— Проведать забежала, — сухо ответила она. — Не ждали тебя так рано.

Третьяк хмыкнул и перевел глаза на жену:

— Ты тоже не ждала?

Та инстинктивно отодвинулась к стене.

— Можешь не отвечать, — оскалились зубы в недоброй усмешке. — Вижу, что не ждала.

— Все ли здоровы в дружине? — натянула она на лицо искательную улыбку. — Молились за вас, чтобы вернулись живыми.

— Молились, значит? — опустил он усталое тело на скамью.

— Истинно так, — закивала Дарина и сорвалась к очагу. — Давай похлебки тебе подогрею. Голодный, небось?

Третьяк не ответил, продолжая сверлить жену холодным взглядом. Та вся сжалась и поникла.

— К Гордане сейчас пойду, — после минутного раздумья ответил он. — А ты меня завтра жди. Мириться будем.

Жалкая улыбка на губах жены подтвердила, что ему больше никогда не будут рады в этом доме. Значит, прав был Шмыг, когда рассказал ему о давешнем разговоре. Затевают против него непотребство проклятые бабы, как пить дать, затевают...

***

Вихрастый парнишка вынырнул из ниоткуда и поманил за собой Черняту.

— Сюда! — пропел хрипловатый голос.

— Где Добронег? — нахмурился Чернята.

— На месте, — выдохнул Шмыг. — Вы отстали, вот я за вами и вернулся.

— Веди, — приказал Чернята и стал пробираться за своим проводником.

Боривой шел следом, внимательно слушая лес. Чудно… Сороки-то к востоку волнуются, а их ведут на север.

Где-то сбоку послышался приглушенный крик, и все стихло. Лишь птичья стая, кружившая над лесом, шарахнулась в сторону.

Чернята почувствовал, как дернула за рубаху сильная рука.

— Чего тебе? — сердито обернулся он.

— Туда, — показал глазами Боривой. — К востоку!

Чернята проводил взглядом убегающего вперед бродяжку, на мгновение задумался и кивнул головой. Он доверял чутью своего брата.

— Ты что-то слышал? — спросил он. Запоздалые подозрения вновь ворохнулись в его душе. Неужто разделили их и заманили в разные стороны? Чернята мысленно застонал: «Дурак, какой же он дурак!»

Боривой уже продирался сквозь кусты. Не до разговоров. Вело его к востоку звериное чутье, что никогда не обманывало его прежде.

Когда выскочили они на крошечную полянку, там уже было пусто. Лишь валялся на земле разрубленный лук Добронега и подсыхала лужица крови.

Чернята завертелся на полянке, читая следы, словно охотничий пес:

— Их было четверо. Один напал сзади. Добронег еще жив. Видно, оглушили и потащили за собой. Зачем? Хотят обменять на своего?

— За мной! — рявкнул он и бросился в просвет между деревьями, туда, где был виден след от волочившегося по земле тела. — Они не успели уйти далеко!

Вдалеке уже слышалось конское ржание.

Боривой побледнел. Ежели успеют вскочить на коней, тогда пешим нипочем их не догнать.

Не помня себя, бежали они по узкой тропе, оборвавшейся склоном неглубокого оврага, на дне которого суетились вооруженные люди. Кабы не пленник, давно бы они уже скакали туда, где ждал их хозяин.

Чернята добежал первым и застыл, сделав знак младшему брату. Покуда заняты они, привязывая к седлу Добронега, никто не догадается кинуть взгляд наверх.

Братья осторожно отступили на несколько шагов назад и выхватили из-за спин свои луки.

Две стрелы со свистом разрезали воздух и впились в беззащитные спины. Похитители в недоумении огляделись. Никого! Лишь хрипят на земле умирающие люди. Воины бросили свою добычу и кинулись под защиту позеленевшего от старости валуна. Добронег со стоном завалился на шею коня.

Обежав овраг к западу, Чернята спустился вниз и замер, спрятавшись за стволами берез.

Боривой притаился чуть дальше. Над оврагом повисла тишина. Каждый из них ждал, когда не выдержат напряжения нервы противника и он решится на вылазку. Тем, кто следил сверху, было проще. Дно неглубокого оврага лежало перед ними как на ладони. Знали братья, что не уйти недругам с северной стороны. Тянуло оттуда запахом гнили и колыхался над болотцем вездесущий рогоз. Спешить было некуда.

Боривой первым заметил ползущее по земле тело. Вздрогнул, чуя, как поползли по телу мурашки. Он признал его. Это ведь один из оборванцев, которые прибились к селению Третьяка этой весной. Что нужно им от Добронега? Неужто они шпионы Невзора?

Хоть и знал наперед, но не хотелось ему верить, что их предали свои. Легче придумать себе байку и свалить все на врагов с севера.

Без сожаления натянулась тетива лука и тренькнула в воздухе стрела, а следом за ней — другая.

— Боривой, — шепнул, подползая ближе Чернята. — Четвертого живьем надо взять.

Брат понятливо кивнул и бесшумно нырнул в густые заросли, а Чернята остался на страже. Дрожала натянутая тетива и слезился от напряжения прищуренный глаз. Ежели выскочит поганец на его стороне, не уйдет.

Боривой с детства рос с боевым топором в руках, еще с коротеньких портков ходил с отцом на охоту и изучал следы. Разве можно совладать с опытным воином вчерашнему бродяге?

Острый нож, воткнувшийся в бедро, сказал, что нет. Заросший густой бородой человек заорал от боли и обернулся, наугад швырнув свой топор. Лезвие стукнулось о кривую березку и срезало кусок шершавой коры.

Забыв об осторожности к нему со всех ног, мчался Чернята.

— Кто таков? — прижалось к горлу второе лезвие.

— Кривень, — прохрипел бродяга.

— Чьих будешь? — наседал на него Чернята.

— Не признал? — нашлись силы на усмешку. — Я человек Зорана. Убери нож. Я все скажу.

— Ну? — отступил на шаг Чернята. — Говори!

— Перевяжи, — хрипло пробормотал Кривень, морщась от боли. По всему было видно, что он не боялся. Что такое смерть для того, кто не раз смотрел ей в глаза?

Боривой брезгливо выдернул свой нож и пихнул бродягу к убитому товарищу. Сам, мол, перевяжись.

Кривень с ненавистью посмотрел на каменное лицо и, зажимая рану, заковылял вокруг камня. С треском рвалась на полосы несвежая рубаха, и постанывал раненый, кое-как заматывая кровоточащую рану.

— Ежели скажешь все как есть, — уселся на камень Чернята, — коня тебе дам и скажу, где лекаря искать. Но не приведи всемогущие боги тебе снова оказаться у наших ворот. В следующий раз пощады не жди.

— Мне теперь в вашу деревню и без твоего слова ходу нет, — мрачно пробормотал Кривень. — Токмо не твоих угроз боюсь, Чернята. Нет у тебя власти. А вот старейшина ваш меня живо на кол посадит.

— Отчего же такая немилость? — недоверчиво хмыкнул Чернята.

— Неужто не догадался? — почесал грязное ухо Кривень. — Разве осмелились бы напасть на вашего друга, кабы не было на то дозволения Третьяка?

— Третьяк? — скрипнул зубами Чернята и снова вспомнил встревоженные глаза Ратибора. Почему же так не хочется верить в то, что это правда? Ведь с самого малолетства они с Третьяком заодно. Сколько заварушек на их счету! До последнего надеялся Чернята, что все это ложные страхи. Ошибся, значит. А Ратибор и Боривой — нет. Даже сейчас, боролись в его душе сомнения, отвергая то, что видели глаза и слышали уши.

— Да, — кивнула лохматая голова. — Через Зорана приказал нам изловить Добронега и привезти обходными путями к охотничьей стоянке. Дюже хотел Третьяк потолковать с твоим другом с глазу на глаз. Узнать, почто он мутит воду в селении и сколько еще таких смутьянов, которые желают подорвать авторитет старейшины.

— Врешь! — замахнулась рука Черняты, но сзади раздался короткий свист. Боривой снова остудил вспыхнувшего гневом брата. И мятежная рука опустилась. Тяжко на душе у воина. Он всегда тянулся к Третьяку, но по юности был приставлен к Ратибору в младшую дружину, так и спелись.

— Третьяк не прощает измены, — прошипел Кривень. — А вы предали его. Он догадывается, кто предупредил родичей Умира Черного. Попытайся его разубедить, ежели хочешь остаться в живых…

Глава 22

— Думаешь, не расскажет? — обмывая рану Добронега, спросил Чернята. — Моих-то угроз он не шибко испугался.

— Нет, — привычно успокаивая, улыбнулись глаза брата.

— И то верно, — кивнул своим мыслям Чернята. — Кривень для Третьяка, что сор под ногами. Ежели узнает, что сплоховал бродяга, да еще и слово против него гнилое сказал, из-под земли достанет.

Боривой похлопал его по плечу, соглашаясь, и склонился над костерком, который никак не хотел разгораться. Тянуло едким дымком, но крошечные огоньки гасли, так и не успев как следует освоиться.

Уложив голову друга на подушку из мха, Чернята огляделся по сторонам. Надо бы подорожника к ране приложить, хоть и неглубокая. Здорово его оглушило, раз до сих пор в сознание не пришел.

Боривой крякнул от досады и поднялся на ноги. Нужно щепой посуше раздобыться, иначе и до ночи не управятся. А без горячего хлебова в дальний путь негоже срываться.

— Ты травки целебной еще принеси, — догадался Чернята и склонился над костром, сменяя брата.

Зашуршали под ногами прошлогодние листья, и Боривой скрылся в кустах. Резкий, удивленный возглас хлестнул Черняту, словно плеть. Враги!

Не раздумывая ни секунды, он метнулся в сторону звука, сжимая в руке топор.

Брат стоял деревянным истуканом и таращился вниз. Чернята слегка успокоился и опустил топор. Подошел ближе и тоже замер.

В огромной промоине, доверху засыпанной листьями, сидела девушка. Ее тело окаменело от страха. И рада бы сорваться с места, да ноги не идут. Казалось ей, что далеко она убежала от разоренной деревни. Тихо было. Откуда взялись тут разбойники?

В глазах Черняты загорелся нехороший огонек. Его взгляд скользил по худым плечам и веснушчатому лицу. Ишь ты, нос бульбочкой! Не красавица, но ему и такая сойдет!

— Поди сюда, — хрипло приказал он.

Девушка испуганно замотала головой.

— Ты из деревни Милеха Хилого? — присел он на корточки.

— Да, — едва слышно сказала она.

— Поди сюда, — повторил Чернята, протягивая руку.

— Нет, — выдохнула она, отползая в сторону.

— Упрямая, — усмехнулся воин и спрыгнул в промоину.

— Нет! — взвизгнула девушка, выставляя вперед руки.

Крепкая ладонь сомкнулась на хрупком запястье и потащила за собой. Внезапно, мощной тенью нависла над ним фигура брата. Лицо его потемнело от гнева.

— Нет! — раздался чужой голос.

Чернята вздрогнул от неожиданности.

— Ты не Третьяк! Мы не Третьяк! — дрожали губы Боривоя. — Я не позволю тебе продать душу демонам. Отпусти ее!

Чернята в ужасе смотрел на брата. Голос, который считали мертвым, ожил.

Пальцы сами собой разжались, и девушка рухнула на дно ямы. Взметнулись вверх и присыпали ее тщедушное тело ржавые, полусгнившие листья.

Боривой всегда имел власть над старшим братом, но в тот день власть его стала абсолютной.

Чернята считал, что он имеет связь с предками и руку его ведет тень погибшего на озерах отца. Именно в тот день, когда не вернулся отец с охоты, и замолчал Боривой. Казалось, навсегда замолчал.

Чернята научился читать его по глазам и движению губ, но давно забыл, что у младшего брата когда-то был голос.

— Прости, — прошептал он и упал на колени. — Ты знаешь, что я слаб. Не отворачивайся от меня, прошу. Иначе ждет меня погибель...

Боривой положил на его голову свою большую, добрую руку. Он всегда так делал, когда охватывало брата смятение духа и бесовщина.

Опустившись на землю, Боривой обнял трясущиеся плечи. Никто из родных не знал, как мучали в детстве Черняту ночные кошмары и как сидел у его постели младший брат, — держал за руку, прогоняя прочь танцующих над головой духов. Они были словно две половинки, рожденные с разницей в один год. Один — черный, как копоть, осевшая на дне котла, а другой — ветхая тряпица, способная одним движением смести эту сажу и омыть душу брата благодатным дождем.

***

Зычный голос Зорана плыл над луговиной, собирая вокруг себя рассыпавшуюся по округе дружину. На всхолмии сидели согнанные в кучу пленники. Злобно бормотали себе под нос проклятья древние старухи и испуганно таращились на грабителей женщины помладше, прижимая к себе плачущих детей. Молодые девушки сидели чуть поодаль. Их уже поделили между собой самые удачливые охотники. Ценная добыча! Хоть и без родительского благословления, а быть им теперь женами вчерашних бродяг.

— Третьяк явил вам свою милость и сохранил жизнь! — торжественно начал Зоран. — Нет больше у вас защитников! Был слишком слаб ваш род, оттого и пал. Теперь мы станем вашей семьей!

Женщины подавленно молчали.

— Уцелело у дальних сараев несколько телег, — продолжил Зоран. — Мои люди запрягут быков. На телегах повезут припасы и поедут в них немощные и дети. Остальным придется идти пешими.

Над луговиной висела напряженная тишина. Даже дети затихли, спрятавшись в складках материнских юбок.

Зоран усмехнулся и сделал знак своим воинам грузить телеги. Немудрено, что языки проглотили. Не верят, видно, что смерть пронеслась над головой и лишь слегка чиркнула своим крылом, обрубив лишнее. Появятся у жен новые мужья, а у сироток — отцы. Не они первые, и не они последние.

Рядом вертелся Шмыг, всем своим видом излучая довольство. Так, видно, и хотелось ему, чтобы старший заметил и похвалил.

— Ну? — усмехнулся уголками губ Зоран.

— Все сделал, как ты приказал, — захлебываясь, затараторил парнишка. — Добронега к товарищам нашим отвел, а Черняту — в сторону. Сам убег от греха подальше. Они, верно, до сих пор меня в чащобе ищут. Кони-то вон, у кустов пасутся, а хозяев не видать.

— Ждать долго не будем, — сплюнул Зоран. — Кони и сами дорогу домой найдут, ежели не доведется хозяев дождаться. Может, и вправду остались вражьи охотники в лесу. Коли снимут Черняте и Боривою голову с плеч, жалеть не буду.

— Истинно так, — закивал Шмыг. Он привык во всем соглашаться и поддакивать. Так было спокойнее.

— Молодец! — похвалил его Зоран. — Расскажу Третьяку про твою сметливость. Ты заслуживаешь своей доли.

— А можно мне забрать коня Добронега? — затаив дыхание, спросил Шмыг. — Все равно он уже не вернется.

— Забирай, — махнул рукой Зоран. Легко быть щедрым за чужой счет! Дак, ведь, Третьяк и слова не скажет. Такую службу сослужил ему Шмыг. За это и двух коней не жалко.

***

Суетилась Дарина у стола, порхала счастливой пташкой. Глядя на нее, поневоле поверишь, что рада она приходу мужа. Ишь, как сияют ее глаза.

Третьяк перевел взгляд с лица на руки, укладывающие на блюдо стопку свежих лепешек. Пальцы ее едва заметно дрожали.

Дарина метнулась к печурке, где дымилась в горшке мясная похлебка. Замерла с черпаком и обернулась к мужу. Отчего же такая неуверенная улыбка на губах? Тень от прежней Дарины.

— Может, меду хмельного чарку? — предложила она. — Уж больно похлебка горяча!

— Можно и меду, — огладил Третьяк русую бороду, продолжая наблюдать за женой. Показалось али вправду сильнее задрожали ее руки?

— Почему ты девочек к обеду не пригласила? — добавил он. — Исстрадалось, поди, твое сердечко, не видя дочерей?

— Исстрадалось, — чувствуя, как разом ослабли ее ноги, опустилась на скамью Дарина. — Думала, сердиться будешь, ежели без твоего дозволения. Торопиться не хотела.

— Отчего же, — деланно удивился Третьяк. — Нешто я зверь какой?

Она посмотрела на него долгим, испытующим взглядом. Шутки шутит он с ней? Почему так непривычно ласков? Зашевелились в груди сомнения. Неужто зря она затеяла свое недоброе дело? Может, и поправить все еще можно? Ведь жили же как-то раньше. Ей и всего-то надо: доброе слово, да чтобы деток от матери не забирал.

—А ну-ка, я сейчас сам Гостяту кликну, — широко улыбаясь, предложил Третьяк. Дарина и слова не успела сказать, как он высунулся наружу. Неподалеку крутились мальчишки. Каждый из них за честь считал быть его посланцем.

Гостята шла неохотно, едва передвигая тяжелые от предчувствия ноги. Заливаясь веселым смехом, сидела на руках пухлощекая девочка. Она, верно, и не помнит уже, кто ее мать.

Третьяк стоял на пороге, протягивая руки, чтобы забрать дочь. Глаза Гостяты недоверчиво скользнули по его лицу. Сияет он, словно новенький дирхем… Чудно! Что за радость сумела растопить его ледяное сердце?

— Проходи в дом, Гостята, — любезно пригласил Третьяк. — И где моя старшая дочь? Я позвал обеих.

— На реке с моими дочками играет, — нехотя разжала зубы Гостята. — Привести ее?

— Успеется, — махнул рукой Третьяк и вошел в дом, прижимая к себе щебечущую девочку.

Дарина так и обмерла, увидев свою дочь на руках у отца. Не можно ей здесь быть. Не сейчас.

— Наливай, — уселся он на скамейке, поудобнее устраивая дочь на коленях. — Мы голодные.

— Трапезничали уже, — попыталась забрать у него девочку Гостята. — Сам угостись, дитя на руках, поди, мешаться будет.

— Не трожь, — враз похолодели его глаза. Третьяк выразительно посмотрел на бледную жену и кивнул на горшок. — Наливай!

Плечи ее поникли. Деревянная миска, полная горячего варева, выскользнула из рук и глухим стуком упала на пол, расплескав вокруг свое содержимое.

— Эх, какая ты сегодня неуклюжая, — пожурил ее Третьяк и спустил с колен притихшую девочку. — Дай-ка я сам!

Черпак погрузился на самое дно, зачерпывая вкусно пахнущую гущу из корешков и ячменного зерна, вперемешку с кусками мяса.

Дарина следила за руками мужа. Мертвея лицом, смотрела, как опустилась на стол миска и потянулись к ней детские ручонки.

— А говоришь, трапезничали, — с укором покачал он головой, глянув на Гостяту, столбом стоявшую посреди комнаты. — Глянь, какое дите голодное. Ну-ка, я ее сначала покормлю!

Зачерпнув немного из миски, он подул на истекающую паром похлебку. Девочка нетерпеливо хлопала по столешнице ладошками и открывала рот голодным воробушком.

Улыбаясь, он протянул ей первую ложку.

— Нет! — раздался высокий, истеричный вопль. Дарина подскочила к столу и ударила его по руке.

Девочка испуганно заплакала, а Третьяк, схватив жену за запястье, поставил ее перед собой.

— Нет? — заискрились злым весельем его глаза. — Отчего же?

Дарина стояла перед ним, поникшим листом, не смея открыть плотно зажмуренных глаз.

Третьяк еще крепче сжал тонкое запястье, заставляя жену содрогнуться от боли.

— Говори! — приказал он. — Ежели не хочешь, чтобы я накормил этим нашу дочь, говори!

— Корень аконита, — едва слышно пролепетала она и, до боли закусив губу, разрыдалась.

Глава 23

Вторую ночь снились ей красочные, тревожные сны. Вертелась на лежанке Богдана и часто вставала, чтобы испить холодной воды и прогнать грызущего изнутри зверька.

Что же это? Отродясь не бывало такого с ней, чтобы мучали ночные кошмары. Хоть, совсем не ложись.

Занимается уже заря на северо-востоке, а тело ее плачет, лишенное сна.

— Ты чего? — приподнялся над лежанкой заспанный Данко.

— Всю ночь не спала, — всхлипнула Богдана. — Все сны страшные снятся… Не к добру это. А что, ежели Третьяк опять пожалует?

— Путь неблизкий, — пожал плечами Данко. — Он уже и успокоился, поди. Чего в глухую стену раз за разом биться? Да и предупредят нас, ежели чужих увидят.

— Хорошо, ежели так, — с облегчением выдохнула она. Ведь это он снился ей в образе зверя с оскаленными клыками. Бежала от него, путаясь в подоле рубашки, а он дышал в шею, капая зловонной слюной.

— Ты ложись, — предложил он. — На рассвете особенно сладко спится. Я посижу рядом.

Она долго лежала с открытыми глазами. Уже заползал в крохотные щели серый рассвет, когда опустились усталые ресницы, и Богдана, блаженно улыбаясь, уснула.

Ее пальцы, крепко сжимающие мужнину ладонь, разжались, выпуская из плена.

Данко поднялся на ноги и с удовольствием потянулся, разминая застоявшиеся во сне мышцы. Впереди еще один долгий день. Едет он с Дареном на ярмарку, надо бы пойти и напоить быков. Жаркий впереди денек.

Постояв секунду на пороге, исчезла в проеме его фигура, а вместо него угольным туманом заползла другая.

Темная ладонь коснулась руки Богданы, накрывая невесомой пеленой. Красивое лицо ее слегка поморщилось, а губы горестно поджались. Нет сил открыть глаза, а предвестник кошмара уже уселся на грудь, заглядывая в душу пронзительным огненным глазом.

Когтистые пальцы перебирали золотистые локоны и сквозь веки заглядывали в полыхающие зеленью глаза. Не под силу демону проникнуть в душу ведьмы, но навредить запросто.

Тень скользнула на место Данко и по-хозяйски улеглась в теплую постель. К розовому уху прижались бесплотные губы, и сорвался с них беззвучный шепот.

Богдана вздрогнула, изогнулась всем телом и села, комкая одеяло исхудавшей рукой. Холодом тянуло от порога — затхлой сыростью подземелья.

Она судорожно сглотнула и оглянулась на спящих детей. Тихо вокруг, все на месте, лишь Данко ушел. Верно, хотел принести вязанку дров для очага.

Шкура колыхнулась, впуская в дом сгорбленную старостью фигуру.

Сумрачно в доме, не разглядеть толком, кто это пожаловал. Однако кажется знакомой эта тень и скрипучий голосок, вырвавшийся из-под капюшона.

— Думала спрятаться от меня? — откинула капюшон старая Ганна. Рассыпались по плечам клочья седых волос и сверкнули едкой злобой провалившиеся глазницы.

Богдана замотала головой, не веря своим глазам.

— Извела со свету старуху и рада? — ткнулся в ее сторону крючковатый палец.

Богдана со страхом оглянулась на детские лежанки и пересчитала светловолосые головы. Зачем пожаловала к ней старая карга?

— Не туда смотришь, — ехидно пропел голосок где-то совсем рядом, и на живот, обжигая холодом, опустилась костлявая ладонь.

***

Еще не успела ступить на каменистую тропинку его нога, а уже учуял Некрас рассыпанные повсюду капли караульного зелья. Сторожится ведьма кого-то? А может, ждет?

Знал, что где-то в глубине тенистого оврага вскинула голову черноволосая красавица, прислушалась. Не пройти мимо ее сетей незамеченным!

Некрас усмехнулся. Еще и не рассвело, как следует, а уже проснулась… Видно, заждалась хозяйка, токмо знать бы, зачем он ей понадобился?

Раз за разом забрасывала она свой невод, пытаясь выловить из окрестных лесов верткого, как угорь, ведьмака. Нетерпелива была Марена. Значит, дело срочное, ежели звала так настойчиво.

Еще за версту донесся до него ее тонкий, волнующий запах. Не пожалела ведьма ароматического зелья, щедро втирая маслянистую смесь в белокожее тело.

Сердце Некраса взволнованно стукнуло, не в силах удержаться от ответа. Кружила голову ее красота, он не мог этого отрицать. Даже с закрытыми глазами видел манящий образ. Какой мужчина может перед ней устоять?

Облаченная в нарядные одежды Марена стояла у своего камня. Отбросив всякое притворство, ведьма торжествующе улыбалась. Он пришел!

Некрас подошел ближе и слегка склонил голову в приветственном поклоне.

— Ты звала меня, — раздался низкий голос. — Зачем?

— Отдохни с дороги, прежде чем задавать вопросы, — затрепетали длинные ресницы. — Был долог и непрост твой путь. Я видела.

Некрас впервые стоял так близко. Встретившись взглядом с ее глазами, он уже не мог его отвести — тонул в колдовском мороке, но не хотел спасения.

Ведьма знала и торжествовала, осознавая свою власть. Казалось, махни она широким рукавом, и упадет он перед ней на колени — сделает все, о чем попросит.

— Пойдем, — протянула она руку. — Ждет тебя в моем доме еда и питье. Нужно подкрепить свои силы.

Потерявший волю, он протянул свою руку и покорно пошел следом. На этот раз прошли они мимо сараюшки, где жил Некрас в прошлый раз. Лишь скользнул холодный взгляд по стенам, покрытым мохнатым мхом, и горячая рука потянула его к дому.

Дверь была распахнута, словно не только Марена, но и сидевший на сваях домишко тоже жадно ждал его возвращения.

Другие воспоминания хранила его память. В прошлый раз не была столь любезна с ним ведьма и ни разу не пригласила в свой храм. А нынче весь овраг замер в благоговейном ожидании. Все вокруг говорило, что эта встреча была предначертана свыше. И Некрас покорился.

***

Шатаясь, она шла сквозь туман, укрывший все вокруг плотной пеленой. Искала дом той, которая могла помочь.

Привиделось впереди что-то темное. Казалось Богдане, что это крыша дома, который она так долго и безуспешно ищет. Но нет, это вишневый куст, давно потерявший свой цвет.

— Верея! — звала она сестру слабым голосом. — Помоги!

Метались в молочном сумраке темные тени, притворяясь теми, кого уже нет. Выглянула из морока Ясиня и поманила за собой бледной рукой — пригласила туда, откуда слышался тонкий детский плач.

— Пойдем, — шептали бескровные губы. — Твоя дочь давно ждет тебя.

— Нет, — замотала головой, охваченная ужасом, Богдана. — Я просто заблудилась. Я должна вернуться к детям.

— Дети тоже скоро придут, — ласково светились зеленые глаза. — Здесь нас ждет покой. Ты устала.

— Нет, — снова повторила Богдана, отступая назад. — Нам слишком рано. Дети еще не прошли своей дороги.

— А ты? — подплыла к ней бесплотная тень. Коснулись плеч ее руки, оплетая изумрудной паутиной. — Разве тебе не пора?

— Отпусти! — забилась в тенетах Богдана и усилием воли открыла глаза.

Рядом с лежанкой стояла перепуганная Веда.

— Мама, ты кричала во сне, — прошептала она и протянула руку, чтобы потрогать лоб. — Ты заболела?

Рот еще продолжал зевать в безмолвном крике, но руки, согреваемые теплом дочери, тоже стали теплеть.

Веда инстинктивно легла рядом с матерью, обнимая ее за плечи. Сосуд Богданы наполовину опустел в сражении с духами ночи, но дочь была готова поделиться.

— Пойдем на болото, матушка, — легонько отстраняясь, попросила Веда. — Мальчики спят покамест. Мы быстро обернемся.

— Я боюсь оставить их одних, — вспомнила она свой сон. — Нам грозит опасность.

— Тогда иди одна, — потянула ее с постели девочка, заставляя подняться. — Тебе нужны силы. Я посмотрю за мальчиками.

— Нет, — помотала головой Богдана. — Позови Верею, я должна кое-что у нее спросить.

Успокоенная тем, что хоть чем-то может помочь матери, Веда одобрительно кивнула и торопливо поднялась с лежанки.

Верея знает, как помочь, — она взрослая и мудрая. Эта ноша слишком тяжела для хрупких плеч отрочицы. Одной ей не справиться.

***

В темных углах мерцали огоньки жировых светильников. В раскрытую дверь ворвался порыв ветра, и пламя колыхнулось, лениво облизывая закопченные края глиняной чаши.

Слегка наклонив голову, Некрас вошел внутрь и огляделся. В просторной горенке висел густой дух ароматических масел. Как-то сразу стало не по себе и захотелось наружу.

Он затравленно оглянулся, но позади, перекрывая выход, шла Марена.

— Что же ты замер? — раздался певучий голос, а сильная рука подтолкнула в спину. — Садись за стол. Трапезничать будем.

Взгляд бездонных глаз снова окатил его жаром, и Некрас забыл о чуждых его сердцу ароматах. Хоть и чуял, что скрывается за ними что-то тревожное, но поддалась одурманенная ведьмой душа.

Стол был уставлен крошечными чашечками с молоком. Не видно привычного дымка и запаха питательных трав.

Ведьмак в недоумении оглянулся на хозяйку. Неужто решила напоить его молоком? Разве питается она иначе, чем остальные ведьмы?

— Вижу сомнение в твоих глазах, — усмехнулась она. — Да токмо зря так подумал. Хотела угостить тебя в этот день по-особенному. Так, как тебя еще никто не потчевал. Садись!

— Благодарствую, — пробормотал Некрас и усадил свое крупное тело на скамейку.

Стремительной тенью метнулась Марена к своим полкам, где стояли сундучки и мешочки с травами, выбирая нужные. Всплеснула широкими рукавами и склонилась над угловым столиком, смешивая приправы.

Тонкие пальцы зачерпывали щепотки одной ей ведомых трав, рассыпая по чашечкам, и молоко начинало привычно вскипать и дымиться. Над столом поплыл аппетитный запах, и ведьмак невольно усмехнулся, чувствуя, как забурлило у него в животе.

— Отведай, — присела на краешек скамьи Марена. — Ты таких яств и не пробовал, поди.

— Еда не баловство, — пожал плечами Некрас. — Не могу я в походе с собой мешок с травами таскать, да и не привередлив.

— А все-таки отведай, — вспыхнули зеленью ее глаза. — Когда еще доведется так вкусно позавтракать.

— Не откажусь, — улыбнулся ведьмак и поднял деревянную чашечку. Испив из первой, уже сложно было остановиться оголодавшему в дороге страннику. Каждая из чашечек пахла по-новому, и все туманнее становился его взгляд. Марена застыла рядом неподвижной статуей. Сама так и не притронулась к питью, сидела, напряженно наклонившись вперед, и наблюдала, как меняется выражение его лица. Ушла куда-то его жесткость и настороженность, обнажив черты доверчивого ребенка.

Голова ведьмака устало качнулась вперед и повисла, склонившись над недопитой чашей.

— Вот и славно! — усмехнулась ведьма и стала неторопливо убирать со стола деревянную посуду.

Глава 24

Детская ручонка упорно тянула ее вперед. Гостята, вздыхая, подчинилась. Не осталось в ней сил бороться. На всю жизнь запомнила она пронзительный взгляд Третьяка. Не посмотрел он тогда, а пригвоздил к земле, едва начавшую расправлять свои плечи женщину.

Последними словами ругала себя Гостята, что поддалась мольбам и принесла жене своего врага ядовитые корешки. Что теперь будет?

В памяти ярко встали воспоминания, как вытолкал он ее за порог, сунув в руки плачущую дочь, — как диким криком взорвалась тишина землянки. Зажав уши девочки, бежала Гостята прочь за околицу, подальше от того места, где мучал мать окаянный зверь.

К вечеру вернулись. Тихо стало в деревеньке, словно уснули все. Но глаза соседей, наполненные страхом, сказали ей, что все уже все знают. А все ли? Известна ли им роль Гостяты? Рассказала Дарина али сумела удержать свой истерзанный язык за зубами?

Перед порогом в землянку стояли два плечистых дружинника. Прошли те времена, когда Гостята беспрепятственно могла войти в эту дверь. А у этих лица похожи на звериные морды. Не пропустят.

Неловко переступая крошечными ножками, малышка смело пошла вперед. Она хотела видеть маму.

При виде ребенка стражники смутились и переглянулись. Как остановить упрямое дитя? Да еще ежели это дочь Третьяка. Он не давал им указаний на этот счет.

— Не велено! — скрестили они рогатины перед Гостятой.

— Не видишь, дите просит? — сверкнула она гневным глазом. — Мне покамест еще никто не запрещал соседку навестить. Я за детьми Третьяка смотрю, значит, имею право.

Стражники снова растерянно переглянулись и нехотя отошли в сторону.

— Проходи, — буркнул один. — Но чтобы недолго. Ребенка жалко, того гляди разревется.

— Без тебя знаю, — фыркнула Гостята и поскорее нырнула внутрь. Нужно было спешить. Удача — штука переменчивая!

Легкая фигура вспорхнула с лежанки. Едва заслышав голоса, Дарина с надеждой приподнялась над подушкой. Залито все слезами, сухого места не осталось. Но голос Гостяты у порога и лепет маленькой дочери заставил слезы высохнуть.

— Дарина, — кинулась к ней взволнованная женщина. — Уж и не чаяла увидеть тебя живой.

Мать молча прижала к себе засиявшую от радости девочку и кивнула на скамью.

— Присядь, — сказала она. — А я рядом. Ноги совсем не держат.

— Что он с тобой сделал? — с беспокойством осмотрела она подругу. Синяков на лице нет, руки-ноги целы, а все же неспокойно на сердце.

— Ничего! — глухо ответила Дарина. — Схватил токмо за волосы и кинул на пол. Сказал, что судить на вече будут меня люди. Грех, мол, мой настолько велик, что не может принять он единоличного решения.

— Стервец, — пробормотала Гостята. — Хочет поддержкой людской заручиться. Верно, дружину будет свою ждать, чтобы голоса его побратимов громче звучали.

— Мне страшно, — еще крепче прижала к себе дочь Дарина. — Что скажут люди?

— Может, прощение можно вымолить? — неуверенно спросила Гостята.

— Он не простит, — помотала головой Дарина. — Он никогда никого не прощал.

— Бежать тебе надо, девонька, — решительно поднялась на ноги Гостята.

— Куда бежать? — всхлипнула Дарина. — А девочки мои?

— Мертвая ты им все равно не поможешь, — пробормотала Гостята. — А так хоть жизнь сохранишь. Третьяк не вечен. Найдет его вражеская стрела. Помяни мое слово, найдет.

— Нет мне жизни без моих девочек, — уронила она на столешницу растрепанную голову. — Пусть забирает, мне она все равно не нужна.

— Глупая ты, — обнимая, склонилась над ней старшая подруга. — Бороться надобно, за каждый свой день бороться. Покамест открыты твои глазоньки, надо сражаться за жизнь свою и за дочерей.

Стукнуло в бревенчатую стену древко рогатины и Гостята опомнилась. Надобно уходить, покамест не застал ее здесь Третьяк. И так по самому краю ходит. Один неверный шаг — и свалится в пропасть вслед за Дариной. А кто будет девочек от злыдня защищать? Всех по одной отправит он на свадьбу к демонам. Нет, не бывать этому. Покуда дышит ее грудь, не позволит она больше отнять у нее ни единой живой души.

***

— Далеко мы так не уйдем, — с досадой сказал Чернята, оглядываясь на Добронега, лежащего на куче лапника. Тот тихо постанывал во сне, стиснув зубы от боли. Видно, дела с раной обстояли хуже, чем он предполагал.

В кустах что-то зашуршало, привлекая внимание враз насторожившегося Боривоя.

— Чего уши навострил? — усмехнулся Чернята. — Враги, думаешь, ползут? Это твой найденыш за нами по пятам идет.

Боривой удивленно приподнял брови. Зачем? Раз спаслась от напасти, бежать надобно и врагов своих за версту обходить.

— Некуда ей идти, — ответил Чернята на молчаливый вопрос брата. — Забыл, что ли, что мы ее деревню сожгли?

Боривой вздохнул. Конечно, он не забыл. Просто не подумал, а теперь на душе еще горше. За что Третьяк наказал этих людей? Ведь среди них и воинов-то не было. Так, несколько охотников, да и те неумехи.

— Что делать-то с ней будем? — испытующе поглядел он на младшего брата. — Может, к огоньку позовем? Оголодала, поди, девка.

Глаза брата превратились в холодные огоньки.

— Да не трону я ее, — махнул рукой Чернята. — Мороком глаза заволокло, вот и кинулся. Теперь остыл, одумался.

Боривой одобрительно кивнул. Поверил, стало быть, словам брата. Перевел взгляд на шуршащие невдалеке кусты, пытаясь разглядеть ту, что там притаилась.

— Выходи, — не глядя, махнул рукой Чернята. — Не обидим, обещаю. Нечего прятаться, ежели сама по следу идешь. Видно, страшно тебе одной в лесу.

Боривой почесал голову. Нет, не умеет брат с людьми разговаривать. Так она, того гляди, и дальше в чащобу забьется.

Он легонько свистнул, привлекая к себе внимание, и улыбнулся. Постарался найти самую добрую улыбку. Иначе она не поверит. Взмахнул рукой, приглашая к потрескивающему у ручья костру. Скоро ночь, и у костра все теплее будет.

Ее лицо белело недоверием, но толстобокая рыбина, что пеклась на раскаленных камнях, пахла умопомрачительно, и девушка, не в силах противиться голоду, подползала все ближе. Каждый пройденный вершок стоил ей немалых душевных сил, но в этих краях жил дикий и крепкий народец, а она была одной из его дочерей.

Вот уже ее худосочная фигурка показалась из-за кустов и замерла в робкой нерешительности.

— Не бойся, — нашел для нее улыбку и Чернята. — Мой брат Боривой не даст тебя в обиду. Ты можешь пойти с нами.

Дитя лесов и болот нарекли Веданой, но за непоседливый нрав и любовь к забавам чаще называли, как в отрочестве, Веданкой. Попала она в деревню Милеха Хилого совсем недавно, скрепляя ранней свадьбой связь между двумя родами. Милех отдал в селение Умира свою дочь, а Умир отправил подальше от вражьих глаз свою названную сестру Ведану.

Нельзя ей было оставаться там, где мог увидеть приметливый глаз Третьяка. Хоть и не знал он ее лично, но звериное чутье могло подсказать то, что всеми силами пытался скрыть от него мудрый старейшина Умир.

Не знала она, что ушел далеко на север ее благодетель, а вместе с ним ее родители и младший брат. Надеялась, что поможет добраться до своих родичей странный, молчаливый воин, что спас ее от грубых рук своего товарища.

Боривой придвинулся к костру и аккуратно снял завернутую в листья рыбину. Из-за обугленных слоев показался сочный, белый бок. Он отломил хвост и положил на невысокий пенек.

— Ешь, — сказали добрые глаза.

Веданка стрелой выскочила из своего укрытия и схватила обжигающий руки кусок. Ойкнула, но из пальцев не выпустила. Метнулась обратно под куст бузины, туда, где чувствовала себя спокойнее.

— Ишь ты, — фыркнул Чернята. — А спасибо сказать? Али тоже немая, как мой братец?

— Благодарствую, — пробурчала она с набитым ртом.

— То-то же, — добродушно усмехнулся он и отвернулся, чтобы не смущать девушку.

Уже опускались на поляну сумерки, когда Веданка осмелилась подползти ближе и прикорнуть у костра, прячась от ползущего с озер тумана.

— Тебя как зовут-то? — зевая, спросил Чернята.

— Ведана, — тихо сказала она и покосилась на стонущего во сне Добронега. — Плохо ему. Ты не знаешь, как лечить?

— Нет, — вздохнул Чернята и обтер лицо раненого влажной тряпицей.

— Я знаю, — сказала она. — Надо дождаться света, и я помогу твоему другу.

***

Уже который час ходил он из угла в угол. Маялся. Гордана не смела высунуться из своего угла, где укладывала спать близняшек. Крепкие, как боровички, мальчики ползали по лежанке, вырываясь из цепких материнских объятий. Стремились под мозолистую отцовскую руку, но Третьяку сегодня было не до сыновей.

Бросив невидящий взгляд на жену, Третьяк кивнул своим мыслям и решительно шагнул к порогу.

Гордана вздохнула. Верно, опять за околицу пошел. Все дружину свою ждет, тревожится.

Она подумала о ненавистной сопернице. А все-таки ладно вышло. Не верилось ей, что Дарина решилась отравить мужа, но против слов Третьяка не пойдешь. Так ли это, али сам решил от строптивой женушки избавиться, ей все равно хорошо.

Теперь она будет единоличной хозяйкой и большухой. Даже ежели надумает Третьяк взять другую жену, ее слова теперь не перешибешь. Старшую жену и мать троих сыновей всегда ждет уважение и почет.

Не заметила она, как уснули заскучавшие мальчики, и Гордана поспешила на улицу — послушать, о чем говорит народ. По всем законам отравительницу ожидала суровая кара, но родичи шептались сочувственно, жалели несчастную мать. Этого-то и опасался Третьяк, откладывая народное вече до прихода своей дружины.

Кого не ожидала увидеть около своей землянки Гордана, так это Гостяту.

— Празднуешь? — сверкнули гневом серые глаза.

Гордана высокая, да плечистая, а Гостята все же покрупнее ее будет. Нависла над ней, как скала, и не обойти.

— Пропусти, — надменно потребовала Гордана. — Я тебя в гости не звала, так и неча около моего порога топтаться.

— А я и без приглашения могу прийти, — побагровев, прошипела Гостята. — Ты мне не указ, и твой муженек тоже.

— Нечего было ядовитые коренья в миску бросать, — оскалилась Гордана. — Небось ты принесла, а?

— Ты говори, да не заговаривайся, — с ненавистью посмотрела на нее Гостята. — Это ты вместе с Третьяком Дарину до крайности довела. Ты ночной змеей ему на ухо нашептывала, против большухи настраивала.

— Не твоего ума дело, — отпихнула ее в сторону Гордана. — И не ходи к моему дому. Иначе все расскажу Третьяку, как ты к Дарине бегала и уговаривала его отравить. Обе потом будете живьем на костре гореть и умолять, чтобы лучники подарили вам стрелу милосердия.

Глава 25

Тяжело открыть глаза, но теплая рука настойчиво сжимает ее ладонь и просит вернуться. Отчего ей так плохо? Звенят в голове далекие голоса и упрашивают остаться. Однако и с другой стороны доносится шепот — настойчиво зовет к себе, к свету.

— Богдана, — прошептала Верея еще раз и сделала знак глазами. Веда понятливо кивнула и положила свою руку на материнское плечо. Уже два раза бегала на болото Веда и ведрами черпала изумрудное сияние, чтобы подкормить матушку, а та все лежала в беспамятстве, не в силах прийти в себя.

— Богдана, — снова позвал ее родной голос.

Ресницы дрогнули, и запавшие глаза наконец-то открылись.

— Ты пришла, — прошептала Богдана. — Я так долго тебя ждала.

— Я пришла сразу, — позволила себе вздох облегчения Верея. — Но ты уже потеряла сознание. Второй день лежишь в беспамятстве, и мы не знаем, как тебе помочь.

— Мне снился сон, — болезненно поморщилась Богдана. — Пришла ко мне старая карга и вцепилась в живот. А руки ее были чистый лед. Я так боюсь! Посмотри, что с моим малюткой.

Верея побледнела. Рука ее нерешительно двинулась к едва заметной выпуклости живота. Лишь коснулись рубахи кончики пальцев, и сразу просияло потемневшее от беспокойства лицо.

— Все хорошо, — склонилась она над сестрой. — Его сердечко бьется!

— Отчего же я чувствую дурноту? — попыталась приподняться Богдана.

— В тебе слишком много страха, — быстро ощупала ее тело Верея. — Он опутал тебя паутиной и пьет твою силу. Ты должна стряхнуть с себя его сети! Борись!

— Не могу, — снова закрыла глаза Богдана. — Я видела его глаза. Он следит за мной и идет по пятам.

— Кто? — сжала ее холодные ладони сестра.

— Третьяк! — всхлипнула она. — Токмо глаза у него чудные, будто волчьи. А еще длинные клыки. Я бегу, очень быстро бегу, но он догоняет. Он каждый раз меня догоняет…

— Это просто сон, Богдана, — неуверенно сказала сестра. — Мы отведем тебя на болото. Жила поможет тебе справиться с кошмарами. А я заварю травы, которые подарят покой измученной душе.

— Я боюсь идти на болото, — отвернулась к стене Богдана. — Там Ясиня. Она тоже приходила ко мне и накинула на мои плечи сеть.

— Ясиня не могла причинить тебе вреда, — возмутилась Верея. — Это темные духи плетут свои козни. Разве не рассказывала тебе матушка, как это бывает? Приходят в виде тех, кому ты веришь.

— Да, — слабо улыбнулась Богдана. — Ты права, а я, дуреха, не додумалась. Ясиня никогда бы не сделала мне ничего плохого. Прости меня за дурные мысли.

— Поднимайся, — голос Вереи звучал все увереннее. — Что-то ты совсем залежалась в постели, сестричка. Мы отведем тебя к болотной жиле, и тьма больше не посмеет сесть на твое плечо.

Укрыты белесым туманом предрассветные луга, спят мужчины и дети. Но некогда ждать ведьмам восхода солнца. Тает, как восковая свеча, одна из них. А, значит, и темной ночью пойдут искать они тропу на болото, и в студеную зиму. Нет у них права ее потерять.

***

Вздрогнув от заползающего под лохмотья холода, он ловкой ящерицей подполз поближе к прикрытым шапкой пепла угольям и настойчиво подул, призывая проснуться.

Недалеко они ушли от Гнилого Оврага, а столько дней уже потеряли. Хоть бы один всадник им попался… Ан нет! Пусто в северных лесах. Даже охотников не видать, не то что странников.

— Чего там? — пробурчал спросонья Вавила.

— Затухло все, — с досадой пробормотал Варлам. — Всего-то на ночь оставляем этих бездельников, а они ни дров тебе набрать, ни силок на зайца поставить. Токмо лежат, да пузо греют. Ни одной дельной мыслишки о завтрашнем дне.

— Чего ты от них хочешь? — осмотрел свое тощее тело Вавила. — Не были бы они бродяжками, кабы была мозга в их башке. Живут, как перекати-поле, — сегодня здесь, завтра там. Кусок нашли и рады.

— Ну да, — почесал вшивую голову Варлам. — Завладеть таким воином, как Третьяк, нам не под силу. Приходится довольствоваться этими огрызками.

Вавила кивнул и зажмурился. Слишком уж ярко пыхнуло на него разгорающимся огнем.

— Ладно, дровишек принеси, — полез в свой мешок Варлам. — Кашеварить будем!

Осмотрев свои скудные припасы, Варлам задумчиво высыпал горсть пшена в закопченный горшок. Далеко не уйдешь с пустым мешком. Разве что на дороге попадется одинокий селянин. Не готовы они к дальней дороге. Ни тебе коня, ни снеди.

Вавила молча свалил у его ног вязанку побелевших от старости сучьев. Присел у костра и протянул к теплу покрасневшие руки. Необычно студеным выпало утро.

— Поспешили мы, — подкидывая дрова, поделился с ним Варлам. — В мешках пусто почти, а путь неближний. Думается, что и в этих лесах найдется для меня дело!

— А как же Некрасово отродье? — лениво зевнул Вавила.

— Нашел я среди них слабость, — хитро ухмыльнулся Варлам, — ту, в ком скопилось слишком много страхов. Она-то мне и поддалась.

— Подсобить? — ощерился Вавила.

— Сам справлюсь, — махнул рукой Варлам. — А ты вот что: отправляйся-ка на юг один. Весь запас тебе в мешок сложим, да ведьминское зелье до последней крупинки отдам. На месте тебе сподручнее будет воду мутить.

— А ты? — озадаченно посмотрел на него Вавила.

— А я до старухи дойду, зельем раздобудусь, — сказал он. — Авдей скоро на ноги встанет. Мы с ним в лесах пошумим маленько. Надобно монетками да пушниной разжиться. Прошлую зиму впроголодь жили, отощали. Оттого и сумела сбежать юница.

— Понял, — осклабился Вавила.

— Помни одно: нельзя, чтобы Богдана ходила на болото, — предупредил его Варлам. — Мешает нам жила, дюже, как мешает. Ежели понадобится, можешь придушить выродков.

— Опасно… — с сомнением посмотрел на него Вавила. — Данко меня найдет и живьем в землю закопает.

— Придумай что-нибудь, — нахмурился Варлам, — но к болоту не пускай. Иначе мне не справиться. Уйдет она из-под моей власти.

***

— Ишь ты, как стонет, — склонилась над раненым Веданка. — Жаль, что травки мои в деревне сгорели. Такой припас был знатный.

— Неужто не сможешь помочь? — потрогал Чернята горячий лоб друга. Руки его дрожали от скрытой тревоги.

— Смогу, — уверенно ответила она. — Токмо подальше отойди. Не мешайся. И воды чистой в горшок налей.

Чернята с сомнением оглянулся на младшего брата. А что, ежели уморит она Добронега? Ведь это они сожгли деревню ее родичей.

Боривой ответил ему задумчивым взглядом. Не было в нем тревоги. Чернята немного выдохнул и побежал за водой.

Веданка наклонилась, подбирая с земли какие-то щепочки, вытащила из кармашка полоску сушеного мха и берестяную коробочку. Села спиной к Боривою и зашептала нечто таинственное. Любопытно ему, а подойти ближе не решился. Лишь увидел, как поднимается дымок над головой Добронега. Зашипело что-то и запахло в воздухе горелой плотью.

— Ты чего это удумала? — расплескивая воду, кинулся к ней со спины Чернята.

— Ты хотел, чтобы я вылечила твоего друга? — посмотрели на него чужие, зеленоватые глаза. — Я вылечила. Так чего же ты взбеленился?

Чернята в изумлении посмотрел на рану, аккуратно прикрытую полоской из мха.

— Почему он не открывает глаза? — требовательно посмотрел он на Веданку.

— Я всего лишь знахарка, не колдунья, — усмехнулась девушка, пряча в кармашек свою коробочку. — Поставь на горшок огонь, я собрала с земли немного ивовой коры. Он откроет глаза, когда уйдет жар.

— Почему ты помогаешь нам? — с подозрением посмотрел на нее Чернята.

— Я хочу, чтобы вы проводили меня домой, — просительно посмотрели на него обычные, потерявшие зелень глаза. — Это не слишком большая плата за спасение вашего друга.

— Я бы рад, но Зоран и его люди сожгли твою деревню, — развел руками Чернята.

— Нет, — мотнула она головой. — Я говорю про матушку и батюшку. Они живут рядом с селением Умира Черного.

Чернята помотал головой. И хотел бы помочь, да не знал как…

В ее глазах отразился ужас. Побелевшие губы прошептали:

— Селение Умира вы тоже сожгли?

— Нет, — энергично мотнул головой Чернята. — Они ушли, но я не знаю, где их искать.

***

Кружились в полутьме крошечные снежинки, падали на спящего и таяли, стекая с лица капельками дождя.

Некрас удивленно открыл глаза. Где он?

Рядом белело в полумраке неподвижное тело Марены. Ведьмак тронул ее руку и ужаснулся. Она была холодна, как лед.

Он задрал голову к потолку, откуда продолжала сыпаться мелкая снежная крупа. Что происходит?

С бескровных губ сорвался едва слышный вздох. Длинные ресницы шевельнулись, выпуская наружу изумрудное сияние. Ведьма приподнялась на локте и торжествующе посмотрела на своего пленника.

На белых, как мел, щеках появились первые проблески румянца, а в горенке сразу стало теплее.

— Что же ты вчера уснул? — с легкой укоризной спросила она. — Как ни пыталась, так и не смогла добудиться. Нельзя было так увлекаться моим угощением.

— Что? — вскочил на ноги ведьмак. Хоть и сам ведьминских кровей, а все же чуял, что творится вокруг какая-то чертовщина.

— Неужто так и сбежишь? — с ленцой взмахнули ресницы. — Не приласкаешь меня на прощание?

Руки ее потянулись к мужчине, и тот, озадаченно присел рядом.

— Ты опоила меня? — догадался он, чувствуя необъяснимую слабость в ногах.

— Да, — кивнула она. — Иначе бы ты мне не дался…

— Зачем я тебе? — нахмурился ведьмак и отодвинулся чуть дальше.

— Разве я не хороша? — вопросом на вопрос ответила Марена. — Али твоя белокурая ведунья лучше?

— Не ведаю, о чем ты, — сухо ответил он и отвернулся.

— Врешь, — обвились вокруг него жаркие руки. Словно и не были они мертвенно ледяными всего несколько минут назад.

— Мне не нужна ни ты, ни она, — отстранился от нее ведьмак, не позволяя мороку завладеть собой. — А уж обманом и подавно.

— Я хочу сына, — вспыхнули ее глаза. — Останься со мной на один день, и я одарю тебя такой силой, которой ты еще никогда не видывал. Поделюсь всем, чем владею сама.

— Никогда не искал я силы, — отрицательно покачал головой Некрас. — И сейчас не ищу. Оставь ее себе.

Усилием воли он поднял свое непослушное тело и на нетвердых ногах понес его к выходу. Марена, кусая губы, сидела на постели, а в глазах у нее разгорался мстительный огонь. Никто и никогда не позволял себе отвергнуть ее тело. Он еще приползет к ней и попросит пощады.

Глава 26

Шумно на деревенской площади. Все собрались: от мала до велика. Третьяк сам хотел сначала пойти и выволочь изменницу за косы, но удержался. Негоже ему марать руки о преступницу. Пущай выведут ее верные стражи, как и было оговорено.

Гостята стояла, прижимая к себе младшую дочь Третьяка. Та больше не плакала и не рвалась к материнскому дому.

Несчастная шла, повесив голову и не решаясь посмотреть в лица собравшегося на площади люда. По толпе пробежал сочувственный шепоток. Хоть и считалось отравление грехом тяжким и грязным, а все же понимали ее женщины. Не от хорошей жизни, видно, решилась она на такой проступок. А кто-то тайно сожалел, что попалась.

Вокруг посеревшего лица висели клочьями нечёсаные волосы. И не узнать в этой бедняжке прежнюю прелестницу и веселушку Дарину.

Задрав связанные руки вверх, женщину привязали к растущему посреди площади дубу.

— Все вы знаете вину моей жены, — пророкотал голос Третьяка. — Я мог бы и сам ее наказать, но хочу, чтобы судило преступницу народное вече. Преступление ее неслыханно и непростительно.

Шумно вздохнула толпа и закивали головы дружинников. И снова повисло над площадью гробовое молчание

— Хочу, чтобы сказали вы, добрые люди, какого наказания заслуживает моя жена Дарина? — продолжил он. — Чем может отплатить за свой грех зелейница и ведьминское отродье?

Люди молчали. Кто-то боялся ошибиться, а другие ждали вердикта Третьяка, чтобы поддержать его с шумным криком и одобрением.

— Какое бы не выбрали вы наказание, — понизил он голос и впился глазами в бледное лицо женщины, — я скажу такую правду: не топтать нашей земли ни матери, ни ее дочерям. Не годится Дарина для свадьбы с демоном, зато мы можем предложить ее дочерей. Я пожертвую родной кровью, лишь бы смыть пятно позора, которое поставила на наш род их мать.

Дарина слабо вскрикнула и повисла на веревке.

Люди вокруг заволновались, охваченные неведомым до этого ужасом. Ежели своих детей не пожалел Третьяк, тогда что говорить о других?

— Окстись, Третьяк! — выступила вперед Гостята. — Ты погубил их мать. Этого довольно.

— Не тебе открывать свой рот, Гостята, — затрепетали от гнева его ноздри. — Ходят слухи, что это ты принесла Дарине ядовитые корешки. Ты хочешь, чтобы я поверил этим сплетням? Ведь тогда и твоим дочерям придется несладко. Тяжела жизнь сироты…

— Настанет день, когда заплачет твое сердце, — отступила в толпу Гостята. — Не выдержит земля и отплатит тебе звонкой монетой. И помяни мое слово, этот день скоро придет!

— Уж не пугать ли ты меня вздумала, вдова? — ухмыльнулся Третьяк. — Ну что же, я не буду держать на тебя зла. Ты очень хорошо растишь дочерей!

Гостята побледнела и содрогнулась от страха. Нет, он не получит Аленку и Есению! Она собственными руками удавит его, ежели протянет он к ним хоть один палец. Зарубит его топором и запихает в похабный рот горсть корней аконита. Он не посмеет тронуть ее дочерей!

— Раз молчит народное вече, — с презрением оглядел притихшую толпу Третьяк, — тогда я скажу свое слово. Ежели вышло так, что жена моя ведьма, тогда гореть ей на священном костре!

***

Глаза его открылись лишь к вечеру следующего дня. Подернутые мутной пленкой они не узнавали никого, покамест не влила Веданка в пересохший рот настой зверобоя и дикого меда. Не видел никто, как кинула она в кипящую жидкость пару крупинок из своей коробочки. Ибо не следовало видеть того человеческому взору.

— Добронег! — встал на колени рядом с ним Чернята. — Слава милостивым богам, ты очнулся!

— Где мы? — прохрипел раненый.

— Мы в лесу, — ответил Чернята. — Недалеко от деревни Милеха Хилого.

— А кто это? — прошептал Добронег, указывая глазами на девушку.

— Это Веданка, — улыбнулся друг. — Она знает травы и помогает тебя лечить.

— Хорошо, — прикрыл глаза раненый. — Накрой меня накидкой. Знобит.

Чернята засуетился, прикрывая тело друга шерстяной накидкой, а торчащие из-под покрова ноги закидал лапником.

Алеющий над лесом закат обещал еще одну холодную ночь. Боривой шумно возился за кустами, собирая валежник. Вторая половина травня, а в воздухе пахнет морозцем. Чудно.

Прищурившись, Чернята с сомнением посмотрел на девушку, одетую в легкую рубаху. И в прошлую ночь жалась она к костру, подставляя то один, то другой бок. А ведь эта-то похолоднее будет.

Уже темнело, когда Веданка, скукожившись, подползла поближе к теплому боку Черняты. Он усмехнулся, но накидки своей не предложил.

— Не боишься меня? — спросил он.

— Нет, — мотнула она головой.

— А зря, — отвернулся он к чернеющему лесу. — Я ведь и сам себя боюсь.

— Почему? — спросила Веданка.

— Таким уродился, — глухо сказал воин. — Живет во мне темнота, и удержать ее трудно, то и дело норовит выскочить.

— Как это? — потерла она покрасневший от холода нос.

— Бес во мне сидит, вот как, — пробормотал Чернята. — Поэтому отодвинься, покамест он харю свою не показал.

— Мне холодно, — обняла она себя за худые плечи.

— К Боривою иди, — указал он на свернувшегося неподалеку брата. — Он тебя не обидит и от меня прикроет.

— Он же спит, — неуверенно покосилась она на темнеющее у костра тело.

— Нет, — покачал головой Чернята. — Он слушает.

— Слушает? — недоверчиво спросила Веданка.

— Да, — кивнул Чернята. — Он слушает лес, себя и меня.

***

В эту ночь она осталась в овраге. Данко поскрипел сначала зубами, а потом махнул рукой. Женщина на сносях, что с нее возьмешь? Ежели легче ночевать ей на омытой росой траве, так тому и быть.

Даже было собрался остаться с ней, но Богдана настойчиво выпроводила его из оврага домой, к детям.

Лишь здесь она чувствовала себя спокойно. Щупала теплый живот и счастливо улыбалась. Впервые за последние два дня на душе воцарился покой.

Все-таки она уговорит Данко построить домишко в овраге. Одно лишь плохо, что заливает его по весне вешними водами. Ну так можно на склоне из камня сложить. Непривычное для них жилье, однако ведь живут же так люди в дальних краях. Там, где в горах, да на холмах, лепятся домишки, похожие на пчелиные соты.

Немало баек приносил с ярмарки Данко. Иной раз самой хотелось поехать с ним в городище и послушать купцов, что иногда заезжали в эти места и приносили с собой чарующий дух далеких стран.

Богдана смотрела на зеленоватые тени, танцующие над болотом, и дивилась, сколько их — тех, кто ушел. Лица отдавших душу болотной жиле ей не знакомы, но все они были рады ее приходу.

Они открывали рты, пытаясь что-то сказать, но между ними стояла стена. Даже Ясиня не может докричаться до нее, куда уж незнакомцам.

Их лица подергивались рябью, и не разберешь, смеются они али плачут.

Богдана подошла ближе и протянула руку, касаясь изумрудного сияния, но тени тут же растаяли, словно испугавшись чего-то. Потемнело над головой небо, натягивая на овраг покрывало ночи, пришедшей в этот раз слишком рано.

Она слышала далекие голоса. Они снова звали ее, звали настойчиво. Им нельзя было отказать.

Богдана задрожала всем телом и прижала к животу обе ладони, пытаясь защитить. Она знала зачем они пришли — доделать то, что не успели прошлой ночью.

Плотно закрыв глаза, чтобы не видеть столпившиеся по краям оврага силуэты, Богдана ступила на пружинящий под ногами мох. Каждый шаг давался ей с трудом, словно держали за одежду чьи-то цепкие руки.

Опустившись на колени, она поползла туда, где словно из ниоткуда возникли две светящиеся тени — Ясиня, прижимающая к груди маленькую девочку. В мольбе протянула она к ним свои руки, и болотная жила ответила, обволакивая ее теплым, зеленоватым одеялом. Измученная женщина с облегчением выдохнула и обессиленно опустилась на одеяло из мха. Она была в безопасности.

***

Еловые ветки мягко проминались под ее весом. Веданка неохотно открыла глаза и удивилась яркому голубому небу. Неужто утро?

Вставать не хотелось. Тепло под накидкой из овечьей шерсти. Она повернулась на бок и вспомнила! Залило краской лицо и шею.

Когда схватили ее прошлой ночью цепкие лапы холода, не выдержала Веданка и притулилась под боком молчаливого воина, как посоветовал его брат. Не посмела заползти под накидку, стыдно. Однако и того хватило, что лежала она со стороны приветливо горящего костра. Боривой прикрыл с другого бока, и девушка уснула. Как случилось, что лежит она сейчас, накрытая его накидкой, было ей неведомо, но в сердце снова расцвел теплый цветок благодарности.

Со стороны кострища раздавались тихие голоса и шкворчащая на костре рыба.

Веданка осторожно повернула голову и, пряча взгляд за густыми ресницами, осмотрела посвежевшее лицо Добронега. Пришел в себя, значит, касатик! Вот и славно! Она снова попросит их проводить ее до деревни Умира. Может, и недалеко еще ушли его люди. Сумеет догнать…

— Проснулась? — ухмыльнулся Чернята.

Девушка испуганно зажмурила глаза. Она еще не готова к разговорам.

— Знаю, что проснулась, — хохотнул он и подмигнул Боривою. — Сладко ли почивала под чужим одеялом?

Веданка возмущенно села и гордо отбросила накидку. Он не будет терпеть насмешек нахального парня.

Добронег внимательно разглядывал лицо своей спасительницы: собой неказиста, тощенькая и нос бульбочкой, да и лет-то ей всего ничего. Откуда же знает она тайны врачевания? Он невольно потянулся к голове и снова потрогал рану — затянулась почти.

— Ты колдунья? — строго спросил он.

— Нет, — быстро мотнула она головой. — Знахарка.

— Как вышло, что рана моя почти затянулась? — с подозрением оглядел он ее чересчур правдивое лицо.

Веданка с досадой поморщилась. Не надо было добавлять снадобье в его питье. Да токмо откуда же она знала, что настолько велика его сила? Ведь братец ее еще не одну седмицу лежал безмолвным бревном, покамест не пошел на поправку.

— Молчишь? — напомнил о себе Добронег.

— Это молитвы мои, да товарища твоего сотворили чудо! — пролепетала Веданка, не особо надеясь, что ей поверят.

— Вот как? — усмехнулся Добронег. — Ну, спасибо тебе, что уберегла от беды. Чем я могу тебя отблагодарить?

— Проводи меня до селения Умира Черного, — попросила она.

— Разве не сказали тебе мои друзья, что ушли твои родичи? — нахмурился он.

— Ничего, — храбро ответила Веданка. — Я найду их по следу, оставленному на лесной дороге.

Добронег неодобрительно покачал головой. Даже накидки нет своей у скиталицы, а сама в путь собралась без дорожного мешка и лука за спиной.

— Мы идем домой, — строго сказал он. — В селение Третьяка. Я должен забрать своих родных. Нет больше мне места под одной крышей с тем, кто хотел меня погубить. Потом я провожу тебя до Умира. Вместе уйдем!

— Ты из селения Третьяка? — пробормотала она побелевшими губами.

— Да, — кивнул он, не замечая перемены в ее лице. — Мы все из рода Деяна Метелицы. А ты что знаешь нашего старейшину?

— Нет, — мотнула она головой. — Сплетни слышала разные.

— Вот и хорошо, что не знаешь, — обернулся он на молчаливых товарищей. — Спокойнее спят те, кто никогда не встречался с нелюдем, который уже давно забыл, что на свет его тоже произвела женщина…

Глава 27

— Ты вернулся! — вспыхнула она радостной улыбкой.

— Да, — кивнул он, не в силах удержать теплоту. И хотел бы быть с ней построже, но эти лучистые глаза лечили отравленную душу. Как можно отвергнуть помощь друга?

Как грязью измаранный, бежал Некрас из Гнилого Оврага. Даже когда попался ему на глаза выходящий из сараюшки Авдей, не удивился. Все в то утро понял он про Марену. А может, лишь показалось?

Однако осознал, что она есть зло, которое змеиным ядом отравило себя и все вокруг. Лишь теперь понял Некрас, отчего не пускают ее на порог те, кто ведает. Нет места той, что склонила голову перед темной силой, в цветущих болотных долинах. Да и из Заповедного Леса таких надо гнать поганой метлой, жаль, что некуда.

— Ты мне скажи, — улыбнулся он девушке, — где могу найти я Ванду? Дюже она мне надобна, а дом пустой стоит.

— Так ее уже вторые сутки нет, — пожала плечами Славяна. — Ушла в свои пещеры и сидит там, смотрит в зеркала грядущего.

— Значит, придет скоро, — с тихой уверенностью пробормотал он. Ванда все и всегда про него знает. А сейчас ему надобно срочно с ней поговорить.

Славяна все смотрела ему вслед, взволнованная нежданной и такой короткой встречей. Даже просто быть рядом и дышать с ним одним воздухом для нее — бесконечная радость.

Устье пещеры темнело бездонной глубиной, восхищая и одновременно пугая его. Тайны, что скрывали ее бесконечные переходы, манили, но ведьмак знал, что не должен поддаваться легкомысленному порыву войти внутрь. Он был слишком молод и неопытен в пересчете на ведовские года. Да и провел большую часть своей жизни в Заповедном Лесу. Таким, как он, не место в подземельях.

Некрас нашел плоский камень и присел, терпеливо поджидая ту, что должна была ответить на его вопросы.

Она вышла лишь к полуденному солнцу. Щурясь от яркого света, Ванда приветливо улыбнулась заблудшему страннику.

— Давно ждешь? — спросила так, будто сама не знала.

— Давно, — кивнул он, испытующе оглядывая ее лицо. Знает ли Ванда, кто на самом деле ее сестра?

— Видно, срочное у тебя дело, — присела она на соседний камень, — ежели бросил все людские дела и прискакал назад раньше срока.

— Срочное, — пробормотал он. — Скажи мне Ванда, хорошо ли ты знаешь свою сестру?

— Хотелось бы лучше, — уклончиво ответила ведунья, — да токмо живем мы по разные стороны границы.

— Знаешь ли ты, что водит она дружбу с темными духами? — продолжал допытываться Некрас.

— Знаю, — спокойно ответила Ванда. — Марена — инициированная ведьма, и никто не даст ей жить среди людей, ежели не станет она выполнять договор, заключенный с демонами.

— Как же можешь так спокойно говорить об этом? — возмутился ведьмак.

— Она сестра моя, ежели ты не забыл, — сухо ответила ведунья. — Тебя же никто не гонит отсюда, а ведь ты тоже подписал ведьминский договор.

— Я всю душу свою положил, чтобы ненароком его не выполнить, — гневно сверкнул глазами Некрас. — В чем моя вина, в которой ты пытаешься меня уличить?

— Не сердись, — примирительно попросила Ванда. — Поэтому-то и приняли тебя, как родного, несмотря на то, что ты ведьмак. Знаю, что изо всех сил стараешься пропетлять. Жаль, что не каждый раз выходит, как задумано.

— Ты видела нас? — смущенно спросил он. — В ту ночь, когда Марена опоила меня?

— Да, — бесстрастно ответила ведунья.

— Знаешь, что она задумала? — кусая губу, спросил он.

— Да, — снова кивнула ведунья.

— Ты видела это в зеркалах грядущего? — с затаенной обидой посмотрели на нее его глаза.

— Да, — улыбнулась она. — А еще знала, что у нее ничего не выйдет.

— Откуда же это было ведомо тебе? — с сомнением глянул на нее ведьмак.

— Ты дал клятву на могиле своей жены не знать другой женщины, — задумчиво сказала она. — Сама судьба искушала тебя: сначала ангелом, а потом демоном. Кабы ты поддался первой, тогда бы не уйти тебе и от второй. Стоит лишь появиться трещинке, и посыплется дворец, сложенный из крепкого камня. Тебя и нас спасла верность зароку.

— Ты говоришь «нас»? — удивленно поднялись его брови.

— Худо нам придется, ежели родится у Марены сын, о котором она просит, — потемнело лицо Ванды. — Он станет для матери второй ногой и умножит ее силы многократно. Тогда выйдет Марена из-под власти демонов и сама станет демоницей, власть которой простирается далеко за пределы Заповедного Леса.

— Не хочешь ли ты сказать, что она сможет вторгнуться сюда, на опушку? — побледнел Некрас.

— Да, — вздохнула Ванда. — И нам не под силу будет ее остановить.

***

Медлил Третьяк с обещанной родичам казнью. Хотел прежде дождаться своих людей, которые должны были привезти Добронега. Сначала надо разобраться со светлоликим гаденышом, хорошо расспросить его о тех, кто строит козни против старейшины и готовит бунт.

Посмотришь на лица родичей — все как один улыбчивы и покорны, а ведь чует он, что все громче шепотки за его спиной.

Вот дождется приезда, а потом уже и разберется с неверной женой. Всех, кто шатается, на время казни можно будет отправить куда-нибудь подальше. Так, чтобы не возникло у них желания вступиться за нечестивицу.

Что-то и друзей Ратибора до сих пор не видать. Дружина давно вернулась, и даже прискакали брошенные на поляне кони, а Чернята и Боривой как сквозь землю провалились.

А может, и к лучшему это? Хотел он Черняту к себе приблизить, но ежели попали они в руки разбойников, то так тому и быть. Ратибор останется без верных друзей, словно волчонок, потерявший зубы.

Взгляд его уловил движение знакомой фигуры. Опять Гостята ведет детей в дом его жены. Хотя сам ведь разрешил, грех жаловаться. Решил показать напоследок свое милосердие — позволить дочерям как следует попрощаться с матерью.

Третьяк сделал незаметное движение ладонью, и Шмыг, слонявшийся неподалеку, подлетел к нему верным псом. После того как одарил его хозяин конем Добронега и связкой чудесных мехов, проникся паренек к Третьяку благодарностью, густо замешанной на страхе и почтении.

— Проследи, — кивнул Третьяк в сторону Гостяты. — Доложишь, о чем говорить будут.

— Понял, — растянулись в усмешке тонкие губы.

— Скрытно, — предупредил его Третьяк. — Чтобы не приметил тебя никто. Много вокруг ушей и недружелюбных глаз.

Гостята сидела молча. Подперев усталую голову ладонью, она наблюдала, как мать неистово ласкает детей. Каждый приход для нее был подарком, который и не чаяла она уже получить.

Совала Дарина в руки девочек гостинцы и сласти, которые отовсюду приносили ей сердобольные женщины. Хотели, чтобы сиротинушки получили последние дары из рук матери. Деревянные потешки со стуком рассыпались по медвежьей шкуре, лежавшей на полу.

Гостята наклонилась и подняла одну — резного коника. Без слов застучали деревянные копытца по столешнице. Дарина отрицательно мотнула головой, без слов понимая сообщение. Указала взглядом на прижавшихся к ней дочерей.

Гостята застучала по столешнице еще настойчивее. Она не примет отказа.

— А как же ты? — прошептала Дарина. — Он ведь сразу поймет.

— Это мои дела, — едва открывая рот, пробормотала Гостята.

— А дети? — она еще крепче прижала к себе младшую дочь.

— Собирай узел, — еле слышно шевельнулись губы, — остальное моя забота.

Шумно в землянке, лепечет что-то на своем говорливая малышка и с визгом отбирает потешки у старшей.

Очень чуткие уши у посланца Третьяка, но не разобрать даже шепота. Видно, все, о чем хотели поговорить женщины, давно уже оговорено. Не судьба ему порадовать своего хозяина в этот раз. Придется убраться несолоно хлебавши.

***

Из-за осинок раздался короткий свист. Зоряна озадаченно подняла голову. Показалось? Вроде тихо все.

Ее руки снова потянулись к налитому вымени, старательно сцеживая молочные струйки.

— Зоряна! — послышался знакомый голос.

Девушка вздрогнула и медленно повернулась туда, откуда шел голос брата. Токмо брат ли это? Верно, лесные духи над ней шутки играют? А что, ежели демоны?

Ноги Зоряны затряслись от охватившего ее с ног до головы страха. Никогда не отличалась юница смелостью. Все больше под присмотром братьев в лес ходила. Токмо нет их уже который день, а мать приболела на луговину идти.

— Не бойся, это я! — догадался Чернята и высунул из кустов лохматую голову.

Сестра его еще какое-то время сомневалась. Была она с ног до головы наполнена страхами и предрассудками. Какие бы страшилки ни рассказывали подружки, каждой она верила, словно была то высеченная на камне истина.

— А Боривой где? — отступила она за теплый коровий бок. — Как знать мне, что ты не лешак?

— Вот глупая, — с досадой сплюнул Чернята. — Нельзя, чтобы нас раньше времени увидели, а ты жилы мне тянешь.

— Приведи Боривоя, — потребовала сестра. — Тогда подойду!

Чернята негромко выругался и исчез за кустами орешника. Зашумели молодые осинки, поддразнивая пугливую селянку, в которой с новой силой забушевали страшные истории. Мол, видели, и не единожды, подружки, как старая осина, выворотив из земли свои могучие корни, шагала по просеке, словно живая, хватая всех на своем пути.

Лишь, когда засветилось в тенистой глубине доброе лицо Боривоя, Зоряна с облегчением выдохнула и побежала навстречу. Облику младшего брата она верила больше.

Корова нетерпеливо переступила с ноги на ногу и опрокинула наполовину полный горшок. Однако Зоряне было не до того. Забыв обо всем на свете, она бежала вслед за братьями на укромную поляну, где ждали их Добронег и незнакомая девушка.

— Тихо ли в селении? — спросил Добронег, тревожно оглядываясь. Слишком близко они подошли к родному дому. Не ровен час, будет проходить мимо запоздалый охотник, и тогда все планы насмарку.

— Тихо, — кивнула она, во все глаза рассматривая Веданку. Любопытно ей, кто это такая. — Токмо недавно шумно было. Собрал Третьяк народное вече, всех на деревенскую площадь согнал.

— Вече? — нахмурился Добронег.

— Да, — сморщила носик Зоряна. — Жена его, Дарина, хотела накормить его корнем аконита. Теперь ее сожгут на костре! И поделом.

Веданка побледнела и переменилась в лице, когда услышала слово «костер».

Друзья переглянулись. Дурные вести им принесла Зоряна. Жалко бедняжку, — в селении ее приняли как родную. Как же так вышло, что решилась она на такое преступление?

— Ты вот что, — опомнился Добронег. — Беги к моей матушке. Скажи, чтобы собрали в узел самое нужное и припасу побольше. Чернята и Боривой помогут им выбраться из деревни и следы запутают. Мы поедем на юг. Третьяк не любит южные земли.

— На юг? — спросила Веданка. — А как же я?

— Как обустроимся на новом месте, я тебя самолично отвезу в селение Умира, — пообещал Добронег.

— Нет, — решительно мотнула головой Веданка. — В селении Третьяка, верно, нет еще знахаря?

— Нет, — удивленно мотнул головой Чернята.

— Теперь будет, — решительно сказала девушка. — Я остаюсь!

Глава 28

Ждан, подкручивая седые усы, нетерпеливо приплясывал у телеги. Куда же запропала Маруша? На раннее утро условились — уже подымается над осинником солнце, а ее все нет.

Во вдовьей землянке шептались, уговариваясь напоследок, женщины.

— Может, и ты с нами? — схватила она за руки Гостяту. — Он же тебя живьем в землю вобьет!

— Кишка тонка, — пробурчала Гостята. — Ежели и я уйду, Маруша, родичи наши совсем сникнут. Многие на меня смотрят, равняются. Не могу я бросить людей. Да и связь через меня с Невзором.

— Как же ты отбрехаешься от Третьяка? — вздыхая, присела она рядом. — Сразу поймет, что это ты помогла Дарине с детками сбежать.

— Не в первый раз, — криво улыбнулась Гостята. — Придумаю что-нибудь. Попрошу, чтобы связала меня и в рот зелье залила сонное.

— Не дурак он, — горестно покачала головой Маруша. — Враз догадается. Погубишь ты себя.

— Хватит об этом, — отмела ее сомнения Гостята. — Ты, главное, не забудь. Уходите верст за сорок к березовой роще, что ближе к южному тракту. Ждите там две ночи. На третью ночь приедет к вам Дарина. Опосля заброшенной дорогой уезжайте к дальним границам. Знаю, что неспокойно там и нашего северного брата не особо любят, но все же люди живут, не звери.

— Как же мы одни-то будем? — горестно всплеснула руками Маруша. — Сумеет ли один Добронег нас прокормить?

— Мужнино серебро вам отдам, — глухо сказала Гостята, протягивая ей тяжелый мешочек. — Для дочек берегла, но вам нужнее будет. Не вечная вам грозит опала. Но изгнание все же лучше смерти.

Милица нетерпеливо топталась у порога.

— Нам пора, матушка, — капризно надула она губки. Все ей в новинку, и хочется вырваться поскорее из наскучившего гнезда на просторы неизведанного. Ведь и не помнит, когда последний раз ездили навестить родню. Уж больно мать к дому прилипчивая, а ей бы на округу посмотреть. Дальняя сторона манила ее, словно намазанная диким медом лепешка. Не понимала юница, насколько опасны бывают дороги и дальние странствия.

У самых ворот столкнулись они с Третьяком, который переговаривался о чем-то со своим новым любимцем — Шмыгом.

Его тяжелый взгляд скользнул по опущенным плечам Маруши и остановился на юном лице дочери.

— Ты куда это, Маруша, в такую рань собралась? — с подозрением спросил он.

— Брата проведать младшего, — пропела она не своим голосом, изо всех сил пытаясь скрыть предательскую дрожь. — Близнецы у него народились — редкое знамение. Всю родню собирает на смотрины. Разве не слыхал про гонца?

Третьяк недовольно поморщился. Гонец действительно был, но Маруша не торопилась откликнуться на приглашение брата. Видно, ждала сына. Отчего же теперь так заспешила?

— А в узлах что? — кивнул он на поклажу.

— Гостинцы, да тряпье кой-какое, — улыбчиво ответила Маруша. — Мне уже тесно в плечах, а родственнице пригодится. Семья большая у них.

— Что же, и сына не подождешь? — криво усмехнулся Третьяк.

— Да чтоб ему пусто было, — сердито сплюнула она под ноги. — Верно, опять на охоту со своими дружками умотал. Сил моих больше нет. Как приедет, накажи ему, чтобы срочно скакал следом. Мы на телеге не успеем далеко уехать.

Маруша раскраснелась, и речь ее лилась, словно смазанная топленным жиром. Начав врать, она уже не могла остановиться, и кабы не дочь, которая дернула ее за рубаху, Маруша еще бы долго рассказывала Третьяку небылицы, в которых была большой искусницей.

— Да иду, иду, — с притворным недовольством покосилась она на Милицу. — Чего за рукав тянешь? Разве не видишь, я с человеком разговариваю?

За околицей громко заржали кони, напоминая о том, что давно их уже ждет запряженная телега. Маруша махнула рукой и гордо понесла свое полное тело.

Третьяк озадаченно смотрел ей вслед. Вроде и не врет, а почему же ему кажется, что его нахально обманули? Послать ей вслед всадников, чтобы присмотрели? Так и людей верных от себя отпускать не хочется.

Ладно, ежели надумает Маруша схорониться у своих родичей и спрятать там свою дочь, он наведается в гости и заберет то, что ему причитается.

***

Широко расставив ноги, он сидел на скамье и смотрел на скорчившуюся на полу жену. Она сидела на шкуре, в длинном волосе которой запутались детские потешки.

Голова опущена, не в силах встретить его пронзительный взгляд. Лишь зашел он в землянку, так сразу погасла радость на лицах. Засобиралась домой Гостята и потянула за собой плачущих детей, а Дарина так и не смогла подняться и предложить по своему обыкновению чашу кислого молока.

— Остается тебе всего несколько дней, — негромко сказал Третьяк. — Неужто так и не попробуешь бежать? Я ведь даже стражу с твоего порога убрал.

— Зачем ты мучаешь меня? — блеснули из-за спутанных прядей глаза.

— Разве не заслужила ты страданий? — спросил он. — Я явил тебе милость и разрешил детям провести рядом с тобой последние дни. Чем был плох твой муж? Почему ты решила меня отравить?

— Ты хотел погубить моих дочерей, — прошептала она.

— Это ты погубила их, — надменно вздернул он подбородок. — Твоя рука, что положила в мою миску корень аконита.

— Я уже не единожды просила твоего прощения, — подползла она к его ногам. — Моя жизнь — ничто, но пощади девочек. Ведь они и твои дочери тоже.

— Злое семя, — мотнул он головой. — Покамест маленькие бегают милыми котятами, а как войдут в возраст? Тоже захотят отца отравить?

Дарина укусила себя за губу, пытаясь унять разгорающуюся внутри боль.

— Ежели не хочешь сжалиться над дочерями, — пробормотала она, — яви мне свою милость: не посылай на костер. Неужто нет другой казни? Утопи меня, прошу. Страшно мне живьем гореть в пламени.

— Костер есть казнь очистительная, которая смоет с тебя грех, — важно сказал Третьяк и поднялся. — Издревле так ведьм и зелейниц казнили, и не мне этот обычай менять. Ты получишь то, что заслужила. Пусть это послужит уроком для всех остальных!

***

Уже пошел третий день, как засели они в осиннике в нескольких верстах от родового селения. Вместо Зоряны бегал к ним молодой конюх Беля и обстоятельно рассказывал, что происходит в деревушке.

— Правильно ли придумали, что мать при свете дня выехала? — грыз себя Добронег. — Не лучше бы скрытно, как хотел я, под покровом ночи?

— Третьяк сразу бы погоню наладил, — обсасывая жареное крылышко, сказал Чернята. — Думаешь, не смог бы он сложить вместе две вязанки? О тебе не слышно ничего, а тут Маруша уехала тайно, по предрассветной росе. Даже кабы не просчитал он тебя, то за сестрой все одно выслал бы погоню. Али не понял ты, что на следующий год он ее в невесты готовит?

— Врешь! — побледнел Добронег.

— Не так-то много в деревне подходящих вдов, — нахмурился Чернята. — Единственный сын у матери. Для Третьяка ты — словно заноза в пальце. Вот он и решил убрать брата с дороги и решить незадачу с невестой на грядущий год. Неужто сам не догадался?

— Я сейчас же иду в деревню, — побагровел от гнева Добронег, — и снесу его поганую башку.

— Охолони, — схватил его за руку Чернята. — Послушай лучше, что Беля говорит.

Молодой конюх смущенно откашлялся. Тушевался он в компании таких воинов, как друзья Ратибора. Сам был человек маленький, незаметный. За то, что без памяти любил лошадей, выделил его из молодых селян старый Ждан и взял себе в помощники.

— Матушка твоя уехала третьим днем, — сказал он. — Третьяк поговаривал о том, чтобы дружинников следом отправить — для защиты, мол, но передумал. Ждан кружным путем повез Марушу. Сначала к востоку, а потом на заброшенную южную дорогу. Недалеко от бывшей деревни Бажена Хромого.

— Говорено об этом уже, — кивнул Добронег.

— Да, — смутился Беля. — Это я для себя, чтобы не сбиться.

— Ну? — с улыбкой подбодрил его Чернята.

— Сегодня ночью, должен был я телегу запрячь для Дарины, — вздохнул конюх, — да токмо она отказывается ехать. Гостята передала вам, чтобы ждали покамест, но ходит сама не своя.

— Что же делать? — вскочил со своего пенька Добронег и начал мерить полянку широкими шагами. — Ведь из-за нее тут третий день сижу, а она на попятную.

— Гостята сказала ждать покамест, — важно повторил Беля. — К вечеру опять до вас добегу. Скажу, чем дело сладилось.

***

Давно уже погасли последние огоньки и стихли смешливые, детские голоса. Накрыло деревеньку облаком сизого тумана.

Гостята тенью кралась к дому Дарины. В ушах ее гулко билось сердце и, казалось, слышат безмолвные крыши каждый ее шаг, — ждут удобного момента, чтобы закричать и выдать преступницу.

Затаив дыхание, она остановилась на пороге, не в силах сделать последний шаг. А ежели там Третьяк?

Сквозь неплотно прикрытую шкуру пробивался робкий огонек. Значит, ждала ее Дарина!

— Готова? — с порога прошептала Гостята.

— Нет, — сложив руки на коленях, ответила она. Губы ее дрожали.

— Ну что же ты? — ужаснулась подруга. — Уговорились же обо всем. Беля коней в телегу уже запряг.

— Не могу, — помотала головой Дарина. — Он догонит. Не поверит он в нашу байку. Даже ежели и свяжу я тебя и зелье сонное в рот волью, все равно не поверит. Вместе со мной на костре сожжет.

— Что же делать? — всхлипнула Гостята. — Каково это видеть детям, как горит в пламени костра их мать?

— Девочки должны остаться с тобой, — выдавила из себя трудные слова Дарина. — Позаботься о них, как о своих дочерях.

— Как? — ужаснулась Гостята, прижав к лицу горячие ладони. — Неужто без детей решила уйти?

— Нет у меня другого хода, — чужим голосом сказала Дарина. — Ежели с детьми уйду, несдобровать нам. Никому несдобровать.

— Верно говоришь, — неожиданно жарко поддержала ее Гостята. — За детьми еще успеешь вернуться. Покамест маленькие они, не случится с ними ничего дурного. А мы тоже сложа руки сидеть не будем, придумаем что-нибудь.

— Зелье сонное у тебя? — спросила Дарина.

— Да, — похлопала по туеску Гостята.

— К калитке пошли, — решительно сказала Дарина. — Скрытно. Надо будет сторожа оглушить слегка. Кто сегодня на воротах?

— Шмыг, — неуверенно посмотрела на нее Гостята, пытаясь догадаться, что же задумала беглянка.

— Хвала всем богам! — осветила лицо бледная улыбка. — С этим выкормышем и мне под силу справиться. — Как за околицу выйдем, беги до конюха. Пущай коней распрягает и на лодке к берегу правит. Там, где мы белье стираем.

— Так там же течение, — ахнула Гостята, догадавшись, что задумала смелая женщина.

— Я хорошо плаваю, — горько усмехнулась Дарина. — А уж ежели доведется мне утонуть, значит, такова моя судьба…

Глава 29

Стоять на воротах было скучно. Он уже давно бы залег спать, но боялся, что придет проверить его Зоран, а еще того хуже — Третьяк. Хоть и редко, но такое бывало.

Шмыг приоткрыл калитку и выглянул наружу, внимательно оглядывая залитый лунным светом луг. Красиво! И тишь-то какая стоит, хоть бы лягушка квакнула!

Внезапный шорох заставил его насторожиться. До рези в глазах вглядывался он в безмолвное пространство, не догадываясь, что звук шел из-за спины.

Когда сторож, пробурчав себе что-то под нос, запер калитку и обернулся, на голову ему обрушился удар поленом. В глазах потемнело. Привалившись к воротам, парнишка сполз на землю.

Дарина коршуном кинулась вниз и, не давая сторожу опомниться, крепко связала руки. Ресницы его затрепетали.

— Ты чего это удумала? — заворочался он. — А ну-ка слезь с меня!

— Нет, касатик, — ее бледные губы улыбались со зловещей уверенностью. — Сначала зелья моего отведай!

Шмыг вздрогнул. Ведьма, настоящая ведьма! Он замотал головой и закричал бы, кабы не заткнул его рот комок из льняной тряпки.

— Лучше выпей зелья, — прошипела она ему в ухо. — Иначе я перережу тебе глотку.

В руке у нее появился нож, отсвечивая в лунном свете узкой полоской лезвия.

— Будешь пить? — сурово спросила Дарина. — Не хочется мне брать лишнего греха на душу, но не искушай.

Шмыг судорожно кивнул. Видно, совсем сошла с ума эта женщина, раз бродит по ночам с ножом в руках.

К губам прижалось горлышко туеска, и бульканьем потекла жидкость. Прошло еще несколько томительных минут, и страж, по-детски причмокнув губами, уснул.

***

Боривой слушал лес. Похрустывал вдалеке под ногами валежник. Чьи это шаги? Друг?

Его ладонь до того крепко сжимала древко рогатины, что впечатались в кожу следы ногтей, но воин не замечал подобной безделицы.

— Когда же он придет? — маялся Добронег. — Ведь ждет меня матушка. Все глаза, верно, уже проглядела.

— Чего ты мнешься, как девка на выданье? — сердито одернул его Чернята. — Осталось потерпеть до рассвета. А там либо придет, либо уходишь ты один. Дарина должна сама выбрать свою судьбу.

Застыдился Добронег, опустил глаза. Прав Чернята, — что-то совсем распустил он нюни. Хоть и хочется ему тотчас же сорваться с места, а как бросить несчастную женщину, приговоренную к казни?

Вспомнил он, как юницей привезли Дарину в деревню, в нарядной рубахе и венке из полевых цветов. Развевались яркие ленты, вплетенные в косу, а лицо ее было светлым и безмятежным.

Сам тогда был отроком, года на четыре младше невесты Третьяка, но хорошо помнил, как быстро ушло веселье из ее глаз, сменившись собачьей покорностью. Однако и собака кусает хозяина, ежели загнать ее в угол. Что же такого сделал Третьяк, чтобы взбунтовалось против него жена?

Добронег вздохнул и посмотрел на мрачного Черняту, который возился у костра, подбрасывая полешки потолще.

— А вы как? — присел он рядом. — Когда думаете домой воротиться?

— Коней с собой уведешь, — сказал Чернята, — а мы пешими в ворота зайдем. Сразу будет всем ясно, отчего нас так долго не было.

— А про меня что скажешь? — зевнул Добронег, отгоняя сон.

— Есть у меня одна байка, — усмехнулся Чернята и покосился на дремавшую у костра травницу. — Веданку с Боривоем поселим. Пущай будет ему вроде сестры, а родичам скажем, что полонянка, мол, но Ратибору по сердцу пришлась и будет заместо жены.

— Хитро, — расплылся в улыбке Добронег и глянул на покрасневшего Боривоя. Видно, не по душе тому задумка брата, а делать нечего, ежели хотят они помочь Веданке. Иначе и впрямь выдадут ее замуж за одного из звероподобных бродяг.

— Тише! — поднял руку Чернята и перевел взгляд на брата, вопрошая. — Слышал?

— Слышал, — кивнул Боривой и снова повернулся к лесу.

Беля бежал, не разбирая дороги. Торопился, как мог, следуя наказу Гостяты. Хоть и недалеко, а в темноте ночного леса так легко потеряться. Это тебе не освещенная светом луны дорога.

— Скорее! — замахал он руками, едва выскочив на полянку. — Дарина топиться задумала!

— Топиться? — оторопел Добронег.

— Да, не взаправду, — замотал головой молоденький конюх. — Лукавит она, но спешить надобно. На лодке ее подобрать, чтобы и впрямь не утопла.

— Следы заметает? — догадался Чернята.

— Ага! — расплылся в улыбке Беля. Отлегло у него на душе, как попросила Гостята отвести лошадей на конюшню. Значит, не подумает на него никто. Слава пресветлым богам, которые услышали его молитву! Не мог он отказать страдалице, но и риск был велик. А ведь у него старенький отец, которому нужен пригляд и забота.

— Оставайтесь здесь, — остановил Добронег своих товарищей. — Мы уходим. Прощайте, други мои, и не поминайте лихом.

Обнявшись на прощание, они внезапно осознали, что, возможно, больше и не увидеться им на этом свете, так далеко раскидала кости злая судьба.

***

Размотав онучи, она сложила их рядком с лаптями, прикорнувшими в тени замшелого валуна.

Прислушалась. Не слыхать ли плеска весел в речной воде?

Рубаху тоже придется оставить для пущей достоверности. Гостята сбегала до дому и передала Беле старую одежду Есении. Та хоть и повыше была, а должно быть впору.

Жаль оставлять за спиной свои наряды и ткани, но это уж прошлое. Пущай радуется обновам Гордана, ежели налезет. Все это теперь ее имущество, как старшей жены Третьяка. Чай, не побрезгует после утопленницы.

Босые стопы трогали ледяную воду и поджимались гусиными лапами. До чего студено!

Тянулось время и разрастался колючим комом страх. Втыкались иголки в горло, мешая, как следует вдохнуть. Дарина наклонилась к текущей у ног реке и плеснула на лицо пригоршню ледяной воды. Ежели и не придет никто на помощь, тогда лучше утопнуть, чем гореть на костре.

Негромкое конское ржание и далекие голоса к востоку подсказали, что на берегу кто-то есть.

С громкими всплесками, не таясь, этот кто-то гнал узкий челн, стараясь держаться подальше от каменистого берега. Много в этом месте острозубых камней, что торчат из воды, словно клыки неведомого чудовища.

— Дарина, — позвал мужской голос.

Молодая женщина помахала рукой и скинула с себя одежду. Не думала она в этот миг о стыде. Все мысли людские вышибло из ее головы, и осталась лишь одна — о спасении.

Холодные воды обступили ее тело и приняли, как свою. Провели ее промеж камней, к тому месту, где начиналось песчаное дно. Дорога была свободна!

— К востоку греби, — посоветовал ей голос. — Иначе течением снесет.

Сужалась в этом месте река и стремительно неслась вода, сливаясь через тесное горлышко. Подхватила она и ее, потащила за собой, словно перышко. Думала Дарина, что справится, ан нет. В отчаянии закричала, чувствуя, как уносит ее потоком на северо-запад.

Добронег перестал грести против течения, которое подхватило узкий челн и поволокло следом. «Лишь бы вынесло ее на излучину. Там затишье и песчаная отмель».

Слишком поздно осознал он, что дурная была эта затея. Понимал, что не хотела оставить она следа, а поплатилась жизнью.

Ее голова все чаще ныряла в воду, оставляя все меньше надежды на счастливый исход, а он боялся грести сильнее, чтобы не проскочить мимо.

Однако чуял, что сносит их к излучине, где вода постепенно успокаивалась и светлела, позволяя осесть увлекаемой со дна мути.

Фыркая и захлебываясь, Дарина из последних сил плыла к берегу, туда, где ждала ее спасительная отмель. Лишь когда ноги коснулись дна, позволила себе выдохнуть скопившийся в душе страх. Спасена!

— Полезай в лодку, — протянул ей руку Добронег.

— Отвернись, — чувствуя, как вернулась к ней прежняя стыдливость, попросила Дарина. — Сама справлюсь. Токмо узел мне дай с одежонкой и отвернись.

Не помнила она, как, сторонясь середины реки, крался назад узкий челн. Дрожащая от холода Дарина лежала на засыпанном рыбьей чешуей дне. И лишь тогда, осмелилась выглянуть за борт лодки, когда нос ее мягко ткнулся в песчаный берег, а за узкой полоской леса послышалось лошадиное ржание.

***

Раскалываясь на две половинки, болела голова. Даже под плотно сомкнутыми веками болели воспаленные глаза. Солнечный свет уже давно стучался в дверь, а он все не решался открыть их, догадываясь о том, кто стоит у его тела, распростертого на земле.

— Ну? — сердито пнул его Третьяк. — Чего разлегся? Я для этого поставил тебя на ворота?

Шмыг приоткрыл глаз и сразу зажмурился. Слишком ярко и больно.

— Она ударила меня дубиной, — просипело пересохшее горло.

— Кто? — побагровело от гнева его лицо.

— Дарина! — попытался сесть Шмыг и осоловевшим взглядом посмотрел на связанные руки.

— А ты ничего не путаешь? — недоверчиво покачал головой Третьяк. Чтобы Дарина, мелкий воробей, напала на стражника? Вовек он этому не поверит. Третьяк присел на корточки и спросил:

— Может, это была Гостята?

— Нет, — яростно замотал головой Шмыг. — Это она была — ведьма. Оседлала меня и зелье свое заставила выпить. Глаза злющие и нож в руке.

— Олух, — отвесил он затрещину незадачливому стражу.

Времени на разбирательства не было. Она все-таки сбежала!

Его взгляд заметался по убегающей за горизонт дороге, словно надеялся увидеть беглянку. Пусто.

Третьяк круто развернулся и побежал к дому Гостяты. Верно, вместе сбежали, паршивки. Зря он бахвалился перед собой и дружиной — снял стражу, дурень. За свою же глупость и поплатился.

Из темной землянки тянуло запахом кислого теста. Видно, хлеба затеялась печь хозяйка.

Он ворвался внутрь без приветственного слова и уставился на Гостяту тяжелым взглядом:

— Где мои дети?

— Спят, — пожала плечами она и кивнула на лежанку, где прижавшись друг к другу, спали две разрумянившиеся девочки.

— Где Дарина? — рявкнул он.

— Тоже спит, верно, — подсыпала она в миску еще немного муки.

— Убью, ежели узнаю, что это ты помогла ей бежать! — качнулся перед ее носом огромный кулак.

Гостята невозмутимо стряхнула с ладоней муку и шагнула к очагу:

— Не шуми, — проворчала она. — Не видишь разве, ворочается маленькая? Не выспится, я тебе ее принесу нянчить. Ишь ты, разорался!

Перед могучими воинами не отступал Третьяк, а перед Гостятой в очередной раз спасовал и с проклятьями выскочил из землянки.

Прошел еще не один час бесплодных поисков, прежде чем донеслись крики с речного берега.

Спустившись вниз, Третьяк еще долгое время стоял над лежавшей на берегу рубахой и думал, что его упрямая жена перехитрила его и сама выбрала себе казнь. Всю жизнь шла ему наперекор и даже в последнюю минуту осталась верна своему духу.

Глава 30

Как-то незаметно подкрался серпень. Зазолотились поля, наливаясь тяжелеющим на глазах зерном, а скошенные луга забугрились стогами летнего сена.

Все грустнее становился застывший взгляд Рады — все чаще замечал отец, как стоит она посреди спеющей пшеницы и смотрит вдаль, куда, волнуясь на ветру, уходят за самый горизонт дикие травы. И спросить бы, что творится у дочери на душе, а не смел Драговит. Верно, боялся услышать то, к чему не лежало его сердце?

Свадьбу назначили на первую седмицу листопада. К тому времени должны успеть убрать зерно и покончить с делами на ярмарке.

Светлана тоже ходила, как в воду опущенная, и на расспросы отца лишь пожимала плечами и все больше замыкалась в себе.

— А что Рада? — осторожно спрашивал он. — Как-то бледна она. Не заболела ли?

— Не знаю, — отмалчивалась Светлана.

— А ты чего такая понурая? — заглядывали в ее лицо обеспокоенные глаза.

— Притомилась, — коротко отвечала Светлана. — Забот невпроворот. Лето.

— Летом всегда так, — соглашался Драговит, цепляясь за объяснение, как за спасительную соломинку. И верно, приходится работать его дочерям от зари до зари. Откуда уж тут радости на лице взяться. А еще к свадьбе приданое не готово. Ну, ничего. Скоро снова завьюжит, тогда и передохнут родимые.

Некстати вспомнилось лицо Милана. Беспокоил его и жених. Все ходит из угла в угол, как блаженный. Все реже видел он их вместе с невестой, а больше около оврага. Медом там что ли намазано?

Не хотел признаваться себе Драговит, что Милан ходит на могилу жены чаще, чем позволяет себе съесть кусок хлеба. Чудные они все-таки — эти люди с севера.

***

Вавила снял сапоги и осмотрел стертые до крови ноги. Не удалось ему раздобыться конем, и пришлось проделать весь долгий путь пешим. Лишь когда вынырнул он из леса на южную дорогу, повезло, и посадил его на телегу селянин, что ехал в городище на ярмарку. А от городища до нужной деревушки ему оставалось всего несколько верст.

Каждую ночь кружил он черной тенью над селением Драговита и искал себе жертву, но спокойны были сердца людей, и ведьминского отродья — заперты их души на крепкий замок.

Однако Вавила не отчаивался. Знал, что как доберется он до места, то сможет отпереть эти замки и войти внутрь.

Жаль, что нет в его мешке пушных шкурок и мешочка с серебром. До чего же заманчиво пахнут калашные ряды! В животе уже второй день пусто.

Ежели токмо обменять нарядную рубаху Нежданы на кое-какую снедь? До сих пор лежала она в мешке, завернутая в холстину. Надо бы Некрасу сказать, чтобы приданое невестам побогаче собирали. Не было бы сейчас у него забот, кабы завалялся в кармане с пяток монет.

— Эй! — раздался грубый голос. — С дороги!

Вавила обернулся. На него перла пара упитанных быков, за которыми со скрипом катилась телега, груженная зерном.

Бродяга проворно отполз в сторону. Угораздило его расположиться прямо на дороге. Где шел, там и сел. Вот, дурень-то!

— Эй, оборванец! — снова раздался голос. — Хочешь деньгу заработать?

— Хочу! — живо закивал Вавила. Здесь не лес, где он в любой момент мог раздобыться куском свежей дичи. Надо прислониться к местному люду и, не разбоем, а руками заработать на пропитание. Ведь пришел он сюда надолго.

— Зерно поможешь разгрузить, — кивнул ему селянин, — будет тебе деньга и крынка молока.

— Благодарствую, — угодливо пробормотал Вавила и торопливо натянул сапоги. Вопрос с пропитанием на время был решен.

***

На широкой лежанке вповалку спали дети. Уморились вчерашним днем, накупались до упаду. Ишь ты, какая жара стоит! Вторую седмицу дует суховей, и лишь прижавшись к груди родного болота, она чувствует облегчение.

Прохладно в овраге, словно и не проносятся над головой массы жаркого, пыльного воздуха. Неужто в этих краях всегда так?

Богдана хлебнула прохладного квасу. Прятали питье в погребке, в холоде, чтобы было чем утолить непреходящую жажду.

Одно хорошо, что перестали ее мучить кошмары. После той ночи в овраге, словно переродилась она. Ни единой темной мысли в голове не осталось.

Рука ее с трепетом прикоснулась к животу, — скоро уже не скрыть его от любопытных глаз Драговитовых дочерей. Не хотела, чтобы приметили раньше времени — боялась сглазу.

Просунулась в проем голова Данко, кивнула и поманила за собой.

— Пора! — улыбнулся он. — Телегу запрягли, тебя ждем.

На этот раз ехали на ярмарку не по торговым делам, а за покупками, и Богдана волновалась, как малое дитя. Неожиданно разбогатели они и могли порадовать детей обновами и сластями. Да и шкурки на серебро поменять. Много их скопилось шкурок-то.

Богдана тронула Веду за плечо. Хоть и жалко ее, а пора будить. Нынче она снова за старшую. Девочка открыла сонные глаза и сразу же закивала, вспомнила.

На секунду прижалась к матери на прощание и привычно завертелась по горенке, собирая завтрак. Богдана удовлетворенно кивнула. Совсем уже большой стала ее девочка. Присмотрит за братиками, как надо.

Городище встретило шумным праздничным гулом. Обычно до рассвета выходил Данко из дому, чтобы успеть занять свое место, но в этот раз припозднился. Ехали двумя телегами, как покупатели.

Богдана оглянулась. На румяных щеках Милана, как обычно, цвела благодушная улыбка. А вот Рада совсем с лица бледная стала. Даже подурнела будто. Неужто так волнуется перед свадьбой?

Выделил Драговит хороший куш, чтобы закупились они всем нужным для приданого. Богдана вспомнила, как радовалась она, когда отец повез ее на ярмарку за покупками перед свадьбой. Хмыкнула и досадливо покачала головой. Нет, совсем не похожа Рада на счастливую невесту.

На охапке свежего, душистого сена дремали Драговитовы сыновья. Ох и лень им было ехать спозаранку, а пришлось. Присмотрят за телегами, покамест взрослые пойдут на ярмарку за покупками. Ведь всегда найдется ушлый селянин, которому чужая пара волов покажется краше своей. Данко это прекрасно знал и без особой жалости растолкал сонных мальчишек.

— Смотрите в оба, — приказал он. — Ежели что не так, три шкуры с вас спущу. Батюшка ваш мне токмо спасибо потом скажет.

Малюк и Темка захлопали растерянными глазенками и послушно кивнули. Побаивались они этого плечистого воина, что пришел в их селение гостем, а стал хозяином. Отец тихо и незаметно отошел в сторону и позволил ему распоряжаться делами, как старшему. Хоть и обидно это было мальчикам, а все-таки при Данко спокойнее стало на сердце у отца. Наконец-то он получил настоящую опору.

Данко подал руку Богдане и, улыбаясь, повел ее за собой. Через просторные ворота въезжали телеги, груженные зерном, шли пешие и, поднимая пыль копытами, торопились конные.

Ее глаза распахнулись в счастливом предвкушении, рассматривая царящее вокруг великолепие. У самых ворот на широкой площади стояли рядком возы с рыбой, зерном и овощами.

На другом ряду торговали тканями, шкурами и домотканой одеждой. Чуть дальше позванивали глиняные кувшины и горшки, сверкали на утреннем солнце бронзовые фибулы и височные кольца.

Богдана радостно улыбалась, присматриваясь к товарам. Хотелось ей набрать полную охапку красивых тканей и детских игрушек, но нельзя торопиться и показывать купцам свое нетерпение. Иначе возьмут две цены там, где могли отдать за половину.

Она оглянулась, поискала глазами Раду. Вместе-то сподручнее будет выбрать материи. Данко, невольно следуя движению жены, тоже обернулся.

Рада осталась далеко позади в зерновых рядах. Он застыла перед одним из возов, не в силах удержать счастливой улыбки. Милан терпеливо стоял рядом и поглядывал на нее с добродушной усмешкой.

— Траян! — помахал рукой Данко, удивленный, что сам не приметил друга. Не ведал он, что Траян спрятался, чтобы Данко прошел мимо и не помешал его разговору с Радой. В первое мгновение показалось ему, что идет она одна, и лишь секундами позднее, когда вынырнул из-за спин селян припозднившийся Милан, осознал свою ошибку.

— Пойдем, — потянул он за собой Богдану. — Отругаем его, что так долго не показывал у нас своего носа.

— Что же ты в гости перестал захаживать? — с шутливым упреком спросил Данко. — Светлана каждый день на дорогу смотрит.

— Светлана? — смущенно спросил великан. — Да приболел я чего-то. Вот, сегодня первый день на ярмарке.

Данко недоверчиво сдвинул брови. Не похож он на больного. Щеки так и пышут румянцем. Может, ссора между ними вышла?

Однако, не его ума это дело к молодым в душу лезть. Разберутся как-нибудь и без него.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — улыбнулся Данко вместо расспросов. — Ну мы пойдем покамест. Немало дел у нас сегодня на ярмарке.

Богдана тронула за рукав Раду и мягко сказала:

— Пойдем, я помогу тебе выбрать ткани для приданного.

Уходили прочь родные его сердцу люди, но в первый раз жалел Траян, что довелось повидаться. Хотел он с кровью вырвать из сердца кровоточащую занозу. Что проку от их тайных свиданий, ежели через два месяца она выходит замуж?

***

Уже почти уходила, когда вспомнила Богдана, что просил Идан купить берестяной кораблик. Привозил уже однажды батюшка, да потерял он его на реке. Два дня плакал, покамест не пообещала мать купить еще один, но со строгим наказом на реку не ходить, а пускать его в мелком ручейке неподалеку от деревни.

Темка и Малюк уже получили свои потешки и весело играли, не забывая поглядывать на телеги и откусывать куски медовой лепешки. Тогда-то Богдана и вспомнила про свое обещание и умоляюще обернулась к Данко:

— Обещалась Идану кораблик купить. Сходим?

Данко нахмурился. Все-таки как же много бестолковой беготни было сегодня. Непривычны женщины к городищу. Все в новинку, все потрогать хочется.

— Пойдем, — справился он с собой и протянул ей руку. — Надобно купить, раз обещалась.

Уже прошли они несколько прилавков, а все никак не могли найти карабельце, которое глянулось бы привередливой матери. Хотелось ей, чтобы подарок этот был особенным. Не каждый день ей доводится побродить по торговым рядам.

Шумно кричали торговцы, зазывая к себе проходящих мимо покупателей, крутились под ногами собаки, выискивая куски съестного, а стаи воробьев с непоседливым щебетом слетались на кучки просыпанного у ворот зерна.

Уже и ноги не идут от усталости, а Богдана упрямо шла вперед, выискивая самый красивый кораблик среди тех, что рассекали волны деревянных прилавков.

— А этот чем тебе не гож? — устало спросил Данко, останавливая ее у россыпи берестяных лодчонок. Взял один и протянул жене. — Ты погляди, как искусно сработано! Я в детстве и сам себе мастерил, но такой красоты отродясь не видывал.

— И правда, ладный кораблик, — кивнула Богдана и наклонилась, чтобы рассмотреть поближе.

Из тени прилавка выдвинулась костлявая фигура и протянула ей изящное изделие из самого дальнего ряда.

— А ты на этот посмотри, хозяюшка, — прошелестел смутно знакомый голос.

Богдана вздрогнула и медленно подняла голову. На нее смотрели уже давно подзабытые глаза, в глубине которых притаился тоскливый голод. Это они приходили к ней по ночам этой весной и мучали, требуя отдать то, что ей не принадлежит.

Глава 31

Ее тонкие пальцы привычно перетирали в порошок хрупкие, сухие листочки. Даже не смотрела она на разложенные на столешнице пучки, а брала будто наугад, но каждый раз рука безошибочно выбирала тот, что нужен. Чудно!

— А меня научишь? — спросила Зоряна.

Серые глаза посмотрели на нее с ласковой усмешкой. Разве такому можно научить? Это в крови, которая течет по ее синеватым венам. Даже матушка не учила ее как, а с малолетства знала Веданка, что и каким сбором лечить.

— Научу, — кивнула она, чтобы не расстраивать названную сестрицу. Ведь некоторым безделицам и вправду можно научить, не просит же сестра Боривоя о таинствах ведьминского зелья рассказать. Так, по пустякам: грудной сбор, да от почесухи снадобье. Это любой дурак сможет.

— А ты откуда ведаешь, как людей лечить? — потерла острый носик Зоряна.

— Матушка всю жизнь лечила, — пожала плечами Веданка, — а прежде нее бабушка. У нас все в роду такие!

— А из какого ты рода? — полюбопытствовала девушка.

Руки Веданки замерли. Она резко закашлялась и побледнела. Одна ладонь метнулась к горлу, а другая с силой хлопнула по столу, сметая на пол аккуратно разложенные травы.

— Воды, — прохрипела она.

— Что с тобой? — всполошилась Зоряна и кинулась в угол, где стояла кадка с водой.

— Поперхнулась, — прижав к губам чашу, сказала Веданка. Холодная вода цедилась неторопливыми глотками, а глаза внимательно следили за глуповатым лицом гостьи. Зря волновалась. Зоряна уже опустилась на коленки и торопливо собирала рассыпавшиеся по полу пучки. Минутное любопытство было забыто.

***

Сбившись вокруг своего вожака, они караулили свою излюбленную дичь. С тех пор, как нашли на берегу одежду ее матери, к безымянной прежде девчушке прицепилось горькое имечко — Сиротка.

Она знала, что в зарослях терновника сидел в засаде Глиняк. Таким детским именем нарекли старшего сына Третьяка, ибо с детства любил возиться он в глинистой грязи и лепить неказистые горшки и куличики. Однако перед новой забавой отступили прочь все те, что влекли его раньше.

Во всем подражая любимому отцу, семилетка сколотил вокруг себя малолетнюю банду и начал охоту на сестру. Прошло уже два месяца, а интерес к забаве лишь разгорался. Теперь уже и другие девочки не хотели играть с ней, опасаясь случайно угодить под недобрую руку.

Одна у нее была защитница, которую отчаянно боялись маленькие негодники, но сегодня Гостяты не было дома. С утра ушла с соседками собирать дикоросы, а старшим девочкам поручила готовить обед и смотреть за малюткой. Сиротка, истомившись сидеть в темном доме, выбралась на прогулку, надеясь, что мелкие пакостники про нее забыли. Однако надеялась она зря.

— Тащи ее! — выскочил из-за кустов Глиняк.

— Отпусти! — отбивалась девочка, но юркие мальчишки, как муравьи, облепили со всех сторон и повели за собой к обрыву.

Тянуло с севера дождевую тучу. В такую погоду редко какая хозяйка затевает стирку, вот и пустовал в тот день такой обычно оживленный берег.

Девочка, смирившись, шла следом за вожаком, понимая, что на этот раз не вырваться. Ничего, — как токмо им наскучит сегодняшняя забава, они отпустят ее восвояси. Так бывало уже не раз.

Усадив ее на обкатанный водой камень, Глиняк важно приосанился и спросил:

— Скучаешь ли ты по своей матери, Сиротка?

— Да, — опустила глаза девочка.

— Признаешь ли ты, что была она зелейница и ведьма?

Сиротка с сомнением посмотрела на щекастое лицо брата, не зная, какого ответа от нее ждут.

— Я жду, — надул щеки Глиняк.

Девочка затравленно оглянулась по сторонам. Ни одного сочувственного лица. Лишь глаза горят азартом, как у волчат, вышедших на первую охоту.

Ох, предупреждала ее тетушка, чтобы сидела дома, покуда она не вернется. Сиротка попыталась подняться, но ее снова усадили на место.

— Покамест не скажешь, не отпустим, — пригрозил Глиняк.

— Признаю, — едва слышно сказала она.

Над головой прогрохотал первый раскат грома, заглушая ее слова.

Мальчишки, как один, задрали головы — дождевая туча подползла еще ближе. Надо было поспешать. Глиняк капризно сморщил нос — не хотел, чтобы пропала даром интересная игра.

— Раз мать твоя была ведьмой, — провозгласил он, подняв вверх указательный палец, — значит ты, Сиротка, ведьминская дочь! Поэтому мы решили тебя казнить!

— Казнить? — испуганно подскочила Сиротка.

— Тьфу, глупая! — топнул ногой мальчик. — Мы же играем. Неужто сложно тебе притвориться?

— А что делать надобно? — упавшим голосом спросила она.

— В водице ноги ополоснем и всего-то, — сердито ответил Глиняк, которому не по душе были лишние вопросы. Портили они ему всю забаву.

— Хорошо, — кивнула Сиротка, надеясь поскорее закончить игру, которая ей совсем не нравилась.

Над дальним бором сверкнула, разрезав темное небо, еще одна молния, и снова загрохотали над головой перекаты оглушающего все живое грома.

— Ступай в реку и прими свою смерть! — торжественно указал Глиняк на темнеющую между камней воду.

— Я боюсь, — пискнула Сиротка.

Рассерженный мальчик схватил ее за ладошку. Поднимался зябкий ветер, и ему было холодно стоять на берегу в одной рубашонке.

— Пошли! — дернул он руку, и девочка покорно ступила в неостывшую еще после жаркого полдня воду.

— Глубже, — потянул он за собой Сиротку.

— Не ходи, — пискнула она. — Там глубоко.

Мальчик смело пошел вглубь, чувствуя, как согреваются в теплой воде озябшие ноги. Полыхнувшая молния осветила его лицо, такое же упрямое, как у его отца.

— Стой! — вырвала свою руку девочка. — Хватит!

Но мальчик шел дальше, словно зачарованный. Он наслаждался ужасом сестры и хотел показать, что будущему мужу не ведома такая глупость, как страх.

— Не ходи! — разрезал воздух истеричный вопль.

Над рекой пронесся мощный порыв ветра, сбивая в осин подсохшую листву. Небеса разверзлись и обрушили на землю проливной дождь. Девочка в страхе зажмурила глаза всего на секунду, а когда снова открыла — брат исчез.

***

Одна за другой к берегу причаливали лодки. Заплаканные глаза Горданы шарили по лицам в поисках ответа, но мужчины отворачивались, не в силах терпеть материнскую боль.

Обшарили они все отмели, куда могло вынести мальчика, и провели на воде несколько часов, но все тщетно.

Последним к берегу причалил Третьяк. На него было страшно смотреть. До этого момента еще никогда не видели горя на лице жестокого воина. Теперь его губы жалко тряслись, а в глазах звенела пустота.

Старший сын, ради которого он был готов свернуть горы, исчез. Еще утром рисовал на лице молочные усы и бороду, чтобы во всем быть похожим на обожаемого отца. А теперь? Кабы найти его тело, он бы мог прижать к груди своего мальчика и как следует оплакать. Но река жестока: она так просто не отдаст свою добычу!

Утихший было дождь снова окропил промокших насквозь людей мелкими брызгами. Потянулись с севера грозовые тучи. Родичи мялись у лодок, ожидая распоряжений старейшины. Не осталось сил в руках грести против течения, да и знали, что унесло мальца на многие версты вниз по реке, ежели не зацепился за камень али затопленное бревно.

Хоть и тяжело было сказать это Третьяку, но он открыл рот и глухо бросил:

— По домам. Стемнеет уже скоро. Завтра на рассвете снова выйдем в поиск.

Гордана подскочила к нему и вцепилась в мокрую рубаху.

— Это она! Ведьминское отродье! Это она столкнула нашего мальчика в воду!

— Охолони, Гордана! — крепко сжал он ее запястья. — Сиротке всего шесть годков, откуда у нее столько сил, чтобы такого крепкого парня, как Глиняк, с места сдвинуть?

— Почто ты защищаешь ее? — скривилось в обиде ее лицо. — Ты потерял сына! На что тебе дочь? Да еще и от предательницы…

— Горе в тебе рычит, — мрачно сказал он. — Сказывали мальчишки, что играли они. Течением уволокло мальчонку.

— А может, это дух реки на нас осерчал? — схватила себя за щеки Гордана. — Я сейчас же принесу реке богатое подношение, лишь бы она вернула нам нашего сына.

Третьяк посмотрел вслед убегающей жене и покачал головой. Совсем ума лишилась она в своем горе. Виданное ли это дело, чтобы водные духи вернули свою добычу? Река никогда не отдаст то, что уже забрала.

***

Тяжелый взгляд пригвоздил Сиротку к скамье так, что и не двинуться. Девочка трепетала перед тем, кого когда-то любила и называла отцом.

Повинуясь взгляду матери, старшие девочки побросали ложки и стайкой выпорхнули из-за стола. Подхватив на руки маленькую, проскользнули мимо стоящего на пороге мужчины.

Гостята села рядом и, не сводя строгих глаз с Третьяка, обняла испуганную девочку.

— Присаживайся, — сухо сказала она. — Угостись свежей лепешкой.

Третьяк первый раз так внимательно рассматривал лицо дочери. «Надо же, как похожа на свою мать!» — неприятно удивился он. Не приметил ни единой черточки, что напоминала бы его, Третьякову породу. Тяжело вздыхая, сел.

— Расскажи! — коротко приказал он.

Сиротка замотала головой и закрыла глаза от страха. Прибьет, непременно прибьет ее батюшка.

— Расскажи! — грохнул по столешнице Третьяк, выпуская на волю затаившийся на глубине гнев. Почему она так похожа на мать? Так же сжимается и стискивает зубы. Почему все мальчики, рожденные Дариной, умерли, но она, словно в насмешку, осталась? Почему река забрала его сына, но выкинула на берег никудышную дочь?

— Ты пугаешь ее, — спрятала Гостята в кольце теплых рук оцепеневшую от страха девочку. — Дитю отроду всего шесть годков. Что она может тебе рассказать?

Мимолетное сочувствие, что испытал он к дочери, когда защищал ее от Горданы, испарилось, как прошлогодний снег. Она такая же, как мать. Маленькая ведьма! Они вместе решили извести его род под корень. Но он не позволит этому случиться. И близко не подпустит никого к своим сыновьям!

— Утопить бы тебя, как котенка, — пробормотал он, поднимаясь из-за стола. — Отдать реке, чтобы она вернула мне сына.

— Ты не посмеешь и пальцем к ней прикоснуться, — с ненавистью прошипела Гостята. — Род не простит тебе убийства малолетнего дитя. Вышвырнет за околицу вместе с твоим сбродом.

— Много воли на себя берешь! — заиграл желваками Третьяк. — Я сейчас уйду, но не приведи всемогущие боги, чтобы одна из вас оказалась рядом с моими сыновьями. Всех до единой сожгу на костре!

— Напрасно ты ищешь вину среди нас, — окаменело ее лицо. — В том, что река забрала твоего сына, виноват ты сам. Я предупреждала тебя, что за грехи придется заплатить. Беги на капище и молись, чтобы эта жертва была не напрасной. А еще лучше пойди на реку и сам утопись!

Глава 32

— Я не мог не прийти, — оправдывался Траян, торопливо шагающий вслед за Светланой. — Я пытался, но как увидел Раду на ярмарке, так словно сердце обожгло. Хоть еще несколько встреч украду у судьбы, а там будь что будет.

— Ты мне обещал, — сурово сдвинула она белесые брови. — Отчего не держишь слова? Она токмо успокаиваться начала, а ты опять за свое.

Траян понурился. Права Светлана, а что с того? Перед ним стояло ее улыбающееся лицо. Как же она была рада встрече! Кабы Милан не потащил за собой, так бы и стояла перед возом. Он нужен ей, поэтому и пришел.

— Стой! — шепнула Светлана и потянула его за куст лещины. — Будто идет кто-то...

Траян на мгновение замер, словно попавшийся в капкан заяц. Худо будет, ежели увидит тайного гостя тот, кому не следует. На деревянных ногах побрел вслед за девушкой, не смея обернуться.

По тропинке, насвистывая веселую песенку, шел Милан. Траян скрежетнул зубами. Вроде как и нет неприязни к сопернику, а тяжело на сердце при мысли о том, что Раду будет обнимать другой.

Взгляд Милана скользнул в тенистое переплетение ветвей, задержался на мгновение и побежал дальше, пряча в себе неясную усмешку.

— Неужто увидел? — шепнул Траян. — Как думаешь, признал?

— А я почем знаю? — сердито фыркнула Светлана. Взялась помогать, а тяжко на душе. И за сестру сердце болит, и за отца. А что, ежели узнает?

Да и своего горя ей хватало. Стала примечать в последнее время, что изменилась походка Богданы. Ходила теперь та с особенной бережливостью, выверяя каждый шажок. Догадывалась девушка отчего так, и поэтому еще пуще кровило в одинокой груди.

Никогда не была Светлана особо ласкова, но сегодня почувствовал он настоящий холод. Видно, зря приехал. Может, вовсе и не хочет его видеть Рада, вот и сердится ее сестра.

Встреча их была необычно молчаливой. Видел он, что приятно ей нежданное свидание, а слова словно застряли внутри. Несколько раз порывался он сказать ей, что приедет в следующий раз на телеге, но так и не осмелился. Ведь не раз уже говаривала она, что данное Милану слово не стоит и выеденного яйца. Но не может она уехать без отцова благословения и разбить ему сердце.

***

На губах Милана снова бродила диковинная усмешка. Подрагивали и кривились его губы, словно хотел сказать что-то, но не решался. Лишь иногда искоса кидал на Данко задумчивые взгляды и морщил лоб.

Данко опустил топор и обтер взмокшую шею. Ох и жаркая погодка стоит на южных равнинах! Непривычен к такому Данко, а куда деваться? Дрова сами собой из леса на поленницу не прибегут. Их еще нарубить надо, да на телегу закинуть! И Милан опять в своих мечтаниях потерялся — и не замечает даже, что пора бы и сменить товарища. Одним словом — блаженный!

— Ты чего? — напомнил о себе Данко. — Договорились же меняться, а ты осину стоишь подпираешь. Хоть бы ветки собрал.

— Задумался, видно, — спохватился Милан и выхватил из его рук топорище. — Я ведь опять их видел.

— Кого? — ползал по земле Данко, собирая толстые сучья. Хоть и не до разговоров ему, а все-таки кинул на друга заинтересованный взгляд.

— Траяна и Светлану, — легонько стукнул по стволу топор.

Данко поднялся на ноги, укладывая бревнышки на телегу.

— Как бы Драговит не прознал, — почесал он затылок. — А то, может, и сладилось бы у них.

— Может, — снова стукнул по дереву Милан.

— А все-таки нехорошо, — покачал головой Данко. — Надо бы отцу рассказать, я думаю. Не враг же он своей дочери?

— Тише, — предостерегающе поднял руку Милан. — Вроде идет кто?

На дальней прогалине показалась худощавая фигура Драговита. Лицо его раскраснелось от торопливого шага, а дыхание с шумом вырывалось из разгоряченной груди.

— А я вам кваску принес! — протянул он Данко укутанный во влажную тряпицу кувшин. — Ишь ты, как жарит! Спасу нет… Ну, погодите, ребятки, скоро уже должны прийти дожди с севера.

— Скорей бы, — кивнул Данко и с жадностью припал к краю прохладной посудины.

— Траян приехал, будто? — неуверенно спросил Драговит. — Робята мои сказали, что лошадь его видели.

Данко поперхнулся и бросил неуверенный взгляд на прислонившегося к дереву товарища. Милан задумчиво смотрел на Драговита, словно прицениваясь, — видно, пытался понять, что можно, а что нельзя рассказать.

— Дочь твоя, Драговит, — нехотя открыл он рот, — нашла себе дружечку по душе.

— Что за речи чудные ты ведешь? — озадаченно посмотрел на него селянин.

— Не станешь же ты вставать между любящими сердцами? — продолжил Милан, испытующе глядя на будущего тестя.

— О ком говоришь-то? — всплеснул руками встревоженный отец.

— О Траяне, — улыбнулся Данко, радуясь, что Милан не оставил его один на один с Драговитом. — Давно приметили мы, что питает он тайное расположение к Светлане. Траян — хороший и надежный парень. Да и дочь твоя давно засиделась в девках.

— Приходил он ко мне по прошлым осеням, — нахмурился Драговит, — да токмо отказал я ему. Не захочет Светлана уезжать от родного дома и братиков, а он отца своего оставить не может. Вот и весь сказ.

— А ежели захочет? — вкрадчиво спросил Данко, всей душой болея за друга.

— Ох, не знаю, — посмурнел селянин. — Врасплох вы, ребятки, меня застали. Неужто закрутилось между ними молодое дело? И когда успели…

Приметив, как побледнело его лицо, Данко выступил вперед и придержал за локоть, помогая присесть. Кувшин с квасом перекочевал в руки хозяина, чтобы помочь ему взять передышку и хоть немного опомниться от свалившихся на седую голову новостей.

— Подумать надобно, — обтер он пенные усы. — Дело это серьезное, с кондачка не решить.

***

С рук летели капли воды, оставляя на рубахе темные, расползающиеся пятна. Богдана снова наклонилась над лентой убегающего вдаль ручейка и плеснула в лицо пригоршню воды. Зря пошли они за ягодой по такой жаре.

Она устало присела на песчаный берег и посмотрела на светловолосого мальчика, сидевшего на корточках у тихой заводи. Кораблик, гордо выгнув нос, важно плавал между берегами, густо заросшими остролистой осокой.

Далеко от деревни ручеек-то, одного не отпустишь, оттого и упросила Верею пойти с ней по ягоды. Вспомнив про сестру, Богдана тревожно огляделась, разыскивая ее глазами.

Верея, по своему обыкновению задумчивая, шла по другому берегу ручья, разглядывая содержимое своей корзинки. Хватит, али еще подсобрать?

Сочная ягода темнела бархатом костянок, истекая фиолетовым соком там, где примялась, встретившись со стенками корзины. Она бы еще побродила, но жаркое солнце вытянуло из нее последние силы. Хватит!

— Присядь, — улыбнулась сестра, вытирая блестящее от воды лицо. Струйки стекли вниз и вконец измочили подол рубахи. Влажная ткань облепила еле приметный животик.

— Смотрела, кто там? — улыбнулись ей вымазанные в ежевичном соке губы.

— Нет, — помотала головой Богдана.

— Давай гляну, — потянулся к рубахе перепачканный палец.

— Нет, — смущенно отодвинулась Богдана. — Пущай в тайне останется. Мне так спокойнее.

— Сглазу боишься? — догадалась Верея. — Так я не глазливая.

— Тревожно на сердце, — призналась Богдана, — оттого и боюсь.

— Думаешь, с дитем неладное? — изогнулись изящные брови. — Дай посмотрю. И тебе спокойнее будет.

— Токмо не говори кто, — шепнула Богдана и позволила ладони сестры коснуться своего живота.

Глаза Вереи закрылись. Грудь ее тихо вздымалась, а ресницы подрагивали — шла в глубине ее существа необъяснимая обычному человеку работа. Кончики пальцев отпечатались на коже сияющими огоньками. От них протянулись вглубь тонкие изумрудные нити, ласково оплетающие крошечное тельце.

Верея лениво приоткрыла глаза и, не отнимая руки, улыбнулась сестре.

— Здоровое и крепкое дитя! — торжественно провозгласила она. — Не зря ты столько времени проводишь на болоте…

***

Шумно возились на песчаном берегу дети. По пояс забредая в воду, они наклонялись и запускали в прохладную глубину хлопотливые руки. Сезон по добыче беззубок и перловиц был в самом разгаре.

Чуть поодаль на камнях неторопливо стирали детские рубашки сестры. Хорошо в знойную погоду на реке. Никуда не хочется торопиться. Течет неторопливо прозрачная вода и смывает с кожи струйки соленого пота. Хоть и ненадолго, а освежает. Скоро уже идти к очагу и готовиться вечерять, но покамест можно улучить свободную минутку и по самые плечи запустить в воду горячие руки.

— Окунуться бы, — вопросительно глянула Рада на старшую сестру. — Спина аж спеклась вся под рубахой.

— Еще полкорзины белья, — зевнула Светлана, кивая на изгвазданную в грязи одежонку. — Вот бы их сюда на камни, бездельников. Ишь ты, забаву новую нашли, добытчики.

— А чего, — ласково посмотрела на братьев Рада. — Зной-то какой стоит, вот и пожалел их Данко с собой на лесосеку брать. Умаются в духоте-то.

— Зря он это, — жестко сказала Светлана. — Братиков давно уже пора и в хвост и в гриву погонять. Вот соберутся северяне домой, а мы что же? Отец совсем постарел, а эти все детской забавой маются.

— Ну чего ты? — присела на мокрые камни Рада. — Данко и так их с собой везде таскает: и в лес на охоту, и на ярмарку. Да и в поле, как большие, уже работают. Когда же им еще на реке порезвиться? Ведь совсем скоро осеня…

Сказала это девушка и примолкла сразу, загрустила.

Светлана не заметила перемены в настроении сестры и задумчиво сказала:

— Да, права ты. Наших робят он повсюду с собой таскает, а своих бережет. Хилый народец. Особенно младшенький. Так слепым щенком за материнской юбкой и ползает.

— Болезный, — кивнула Рада. — От такого не будет проку в хозяйстве.

— А другой, сказывал Темка, предсказывать умеет! — заговорщицки шепнула ей сестра, опускаясь рядом. — Вот бы и нам будущее нагадал!

— А что, правда, может? — загорелись глаза у Рады. Сразу вспомнилось ей детство, когда воображала она себя всесильной колдуньей и ворожила для тряпичных куколок, сидящих перед ней рядком в тени покосившегося забора. Разводила в глиняном черепке жидкую грязь и предсказывала каждой доброго мужа и крепкий, зажиточный дом.

— Темка сказывал, что иногда говорит он странным голосом, а потом ничего не помнит, — пожала плечами старшая. — Может, брешет?

— А ежели нет? — скосила Рада глаза на шумливых мальчишек. Молчан в этот раз остался без младшего брата. Еще с утра ушел тот с матерью по ягоды, так до сих пор и не видать.

— Молчан! — махнула рукой Светлана, призывая к себе мальчика. — Поди сюда, спросить кое-чего хочу.

Молчан в недоумении покосился на девушек. Уж не показалось ли ему, что заговорила с ним старшая? Рада-то да, привычно, но Светлана всегда смотрела на него так, словно его и не существует вовсе.

— Чего? — опасливо подошел он ближе.

— Погадай нам на грядущее, — ласково улыбнулась Рада. — Братики говорили, ты умеешь.

Молчан фыркнул, вспоминая свою игру, когда он, старательно коверкая голос, нес мальчишкам небылицы, а те сидели с открытыми ртами и верили каждому слову. А все Идан, негодник, наболтал им всякого. Вот и пришлось выкручиваться.

— Молчан, миленький, ну пожалуйста, а я тебе кулек с семками дам, — жалостливо попросила девушка.

— Ладно, — кивнула кудрявая голова. Мальчик, поджав ноги, сел у самой воды, где между камней стояло спокойное зеркальце. Он погрузил пальцы вглубь и взбаламутил прозрачную жидкость, поднимая со дна мелкий мусор.

Тело его дернулось и изогнулось, обращая запрокинутую голову к небу. Девушки отпрянули в сторону, не в силах смотреть на белки закатившихся глаз.

— Ждете вы одну свадьбу, — прохрипел мальчик чужим голосом, — а будет две…

Глава 33

Выпростав из-под одеяла худые ноги, Драговит поежился. Днем зной, а на рассвете кутает округу густым туманом, выхолаживая теплые дома. Снова потянуло его спрятаться под теплым покровом, но нельзя. Светлана уже встала и засветила лучину. А ему бы успеть перекинуться с ней парой словечек, покамест спит младшая дочь. Хрустнув суставчиками, поднялся.

Ее бледное лицо в неярком свете лучины казалось белым. Губы горестно поджаты. Отец с тревогой искал улыбку на ее лице, но дочь лишь кивнула коротко и отвернулась.

Ох, и неласкова стала Светлана в последние дни! Видно, и взаправду зажегся в сердечке огонек, а отец стоит поперек дороги. А разве он враг своей дочери? Неужто грех это, ежели полюбила?

— Светлана, — тронул он ее за плечо. — Скажи, сердынько, отчего так печальна?

— Все хорошо, батюшка, — вымученно улыбнулась она и плеснула в чашу вечернего молока.

Снова отвернулась.

— Даже в глаза не смотришь, — с горечью сказал он. — Обидел я тебя чем?

— Нет, — присела она на краешек скамьи. — Устала я, оттого и смурная.

— Не нужно таиться от батюшки, — мягко коснулся он ее руки. — Знаю я, что у тебя на сердце. Подсказали мне добрые люди.

— Что? — распахнулись в ужасе ее глаза.

— Видели тебя с Траяном и не раз, сердынько, — улыбнулся он. — Шила в мешке не утаишь. Побоялись ко мне прийти и в ноги упасть. Думали, откажу? Ты же дочушка моя родная, как же я могу против твоего счастья пойти?

Светлана не сводила с него изумленного взгляда. Не знала, смеяться ей теперь али плакать. Однако лицо ее невольно посветлело, и Драговит удовлетворенно качнул головой. Значит, не ошиблись ребятки. Глянь, как засветились весельем ее глаза. Отлегло, верно, на душе.

— Как придет Траян, — сказал он, — не мешкая, приводи его ко мне. Хватит вам по углам, да закоулкам прятаться! Быть вам теперь женихом и невестой!

***

Из-под вороха сена с кряхтением выполз оборванец и, сонно потягиваясь, сел. Глаза его удивленно смотрели сбившиеся в кучу возы и угольки костров, алеющие в предрассветной полутьме.

Торговцы, не успевшие распродать товар, обычно ночевали на лугу у ворот, а с первыми лучами солнца снова въезжали в городище.

Хоть и не приветствовали такие дела горожане, а понятие имели. Со всех сторон едет к ним торговый люд, ведь за многие версты на запад и восток — это единственная ярмарка. Не с руки селянам возвращаться домой несолоно хлебавши.

Вавила растерянно оглядывался вокруг, мучительно пытаясь вспомнить, где он и как тут оказался. Но это скоро прошло. Снова вспыхнули сернистой желтизной круглые глаза, и бродяга со знанием дела потянулся к своему поясу. Наступило время подкрепиться чудодейственным порошком. Жаль, что осталось его совсем немного. Пора заканчивать свою работу и пробиваться назад, к северу.

Каждый день он работал, не покладая рук, безотказно и добросовестно. Любой, кто был готов бросить кость, на время становился его хозяином. Не украл ни одной лепешки, ни крынки молока. Не оттого, что не хотел али не мог, а потому, что важнее ему было втереться в доверие горожан и торговцев.

И вот он уже стоит за прилавком и торгует за отлучившегося по нужде селянина.

Он знал, где раздобудет коня, а припасом можно будет разжиться у сердобольных селян. Никто не откажется снарядить в дорогу такого полезного человека, как Вавила.

Вторую седмицу бродил промеж торгового люда оборванец и разузнал все, что надобно. Осталось лишь дождаться удобного случая и исполнить задуманное. Но не сегодня.

***

В ту ночь он громко закричал и проснулся еще до рассвета. Богдана испуганно вздрогнула и открыла глаза. Показалось? Нет, шумно дышит кто-то в углу, словно загнанный заяц. Идан?

Она облизала пересохшие со сна губы и наощупь двинулась к столу, где лежали с вечера припасенные лучины. В такой темноте и не разберешь, кто кричал. Может, и почудилось ей просто. Со сна-то всякое бывает.

Тусклый огонек лучины бросил на стены пляшущие тени и осветил серое лицо, покрытое капельками пота.

— Молчан? — удивленно шепнула Богдана. Никогда еще ее приемный сын не просыпался по ночам. — Что с тобой?

— Мне приснился сон, — прошептал он.

— Расскажи, — присела она рядом. А сердце ее встревоженно стукнуло.

— Нет, — мотнул головой мальчик. — Это просто сон.

— Хорошо, — не стала настаивать Богдана. — Может, выпьешь молока?

— Нет, — сонно потянулся мальчик, — я еще посплю.

Этим утром он встал поздно — разбитый и хмурый. Когда Идан засобирался на речку, Молчан помотал головой, отказываясь от привычной забавы. Он хмуро дожевал кусок лепешки и снова заполз на лежанку, и с головой накрылся одеялом. Так и лежал там, покамест не подошла к нему обеспокоенная мать.

— Приболел? — потрогала она его лоб.

— Нет, — отодвинулся он в сторону, словно жгло его прикосновение заботливой ладони.

— Обидел тебя кто? — не унималась Богдана. — Драговитовы сынки остры на язык. Может, сказали что не по делу?

— Нет, — мотнул он головой.

— Ишь ты какой, — вздохнула она, — и слова лишнего не вытянуть. Видно, не зря тебя назвали Молчан.

Мальчик закрыл уши руками и забился в угол. Лишь когда в доме стало тихо, он боязливо приоткрыл глаза и скинул с себя одеяло. Забыв о своей болезни, метнулся в угол, где лежал топор. Ловкие руки выдернули из корзины грязную рубаху и обмотали орудие. Так будет неприметнее.

Независимо посвистывая, Молчан прошел по узкой улочке и вышел за околицу. Никто и не заметил, как его фигурка исчезла из виду, скрывшись за рядами подсолнухов.

***

Богдана приложила ко лбу козырек ладони и всмотрелась в узкую дорогу, убегающую к востоку. Уже третий день, как ушел Данко с охотниками. Никого не осталось в деревне из мужчин, кроме старого Драговита. Не по себе ей как-то.

Да и ушли они, чтобы добыть дикого кабана. Опасная это затея, ежели малым числом идти. Загонщиков-то у них раз-два и обчелся. Тревожно на сердце…

Сколько она упрашивала Данко не идти, но тот уперся. Нужен был в хозяйстве жир, кто же спорит. Вот и загорелся Данко, когда рассказали на ярмарке, что видели небольшие стада детных маток у дубовых дубрав на востоке.

А что ежели пропорол бок ему секач? И лежит сейчас Данко, истекая кровью? Страшные мысли пронеслись перед внутренним взором и исчезли. Усилием воли прогнала она тревогу. Нельзя ей волноваться, — жрет тревога ее силу, а она ведь носит под сердцем дитя.

Снова подумалось о Молчане. Надо бы Верею попросить, чтобы глянула на мальца. Она вернее скажет, что не так с ее названным сыном.

Перед тем, как идти к сестре, решила Богдана еще раз проведать занедужившего мальчика. Никогда прежде не жаловался на здоровье Молчан. Быстро тянулся вверх, превращаясь в крепкого отрока. Материнской болью был Идан — худенький и болезненный ребенок. Иной раз и сомневалась она, что родила его от Данко, а не от какого-нибудь зловредного духа, до того прозрачным казался матери ее мальчик.

Легкий ветерок шевелил летний полог, прикрывающий вход. Богдана на мгновение остановилась перед порогом, не зная того, что ждет ее внутри. Осторожно нащупывая ногами ступеньки, спустилась вниз.

В землянке было пусто. Женщина с облегчением вздохнула: «Пошел-таки на реку к ребятам! Значит, блажь то была, не болезнь».

***

— Веда, — тянул ее за руку Идан. — Ну пойдем, ты же обещала.

— Мамка заругает, — помотала головой Веда и опасливо глянула на крутой берег, туда, где за кустами лещины пряталась родная деревушка.

— Она не узнает, — уговаривал ее Идан и крутил в руках любимый кораблик.

— Это далеко, Идан, — хмурилась Веда. — Почему ты не играешь с мальчиками?

— Я хочу пускать кораблик, — упрямо топнул ногой брат.

— А ежели мы на берегу выроем озеро? — хитро прищурилась Веда.

— Озеро? — задумался он. — Большое?

— Да, — серьезно кивнула она. — Нам помогут Малюк и Темка.

Идан с сомнением посмотрел на старших мальчиков. Уж больно шумные и драчливые были ребята.

— Малюк, — не откладывая дела в долгий ящик, позвала его Веда.

— Чего тебе? — важно выпятив подбородок, спросил старший сын Драговита.

— Давайте в песке яму рыть? — предложила она.

— А зачем это? — недоуменно спросил он.

— А потом воды натаскаем с реки и будет озеро, — объяснила она.

— Вода сама придет, ежели глубоко копать, — хмыкнул он, — тут же песок.

— Правда? — удивилась она.

— Угу, — кивнул вечно недовольный Малюк. — А зачем тебе?

— Надо озеро выкопать, — сказала Веда, — чтобы кораблики пускать.

— У меня нет кораблика, — завистливо покосился тот на Идана.

— Ну, сделай себе из щепки, — отмахнулась Веда. Главное было успокоить Идана, а что будут делать Малюк, и его младшие братья ее не тревожило.

— Ладно, — не стал противиться заинтригованный мальчик. — Выкопаем мы тебе яму!

Летели во все стороны комья песка, перемешанного с черной илистой землей. В азарте дети не слышали и не видели ничего вокруг. И лишь когда голос ее раздался совсем близко, прямо за спиной девочки, Веда подняла голову и виновато улыбнулась.

— Что ж ты не идешь? — с упреком спросила ее Ожана. — Не докричаться до тебя!

— Заигралась я, — слегка покраснела Веда, которая и впрямь забыла про свое обещание.

— Дитя-то всего на часок оставила, — вздохнула Ожана и качнула пустой корзинкой. — Побежали, покамест не проснулся.

— Идан, — тронула она за плечо младшего брата, который был слишком увлечен земляными работами, чтобы обратить внимание на царившую вокруг суету. — Я по ягоды с Ожаной на часок.

— Иди, — кивнул он.

— Ты с мальчиками покамест поиграй, — вскочила она на ноги, — а я прибегу скоро. На берегу будь.

— Хорошо, — послушно кивнула светловолосая голова.

Скоро на дне ямы заплескалась мутная жижа. Торопясь начать игру, Малюк сбегал за старым щербатым кувшином и, обливаясь, стал таскать речную воду. Ждать, покуда яма наполнится сама, у мальчиков не осталось терпения. Берестяной кораблик жег руки Идана, до того хотелось ему отпустить его на воду.

— Дай мне! — потребовал Малюк. — Я первый.

— Нет, — надул губы Идан. — Он мой.

— Я токмо разок, — настойчиво протянул руку Малюк. — Я же тебе помогал озеро копать.

— И мне, — заканючил Темка. — Я тоже помогал.

— Не дам, — с неожиданным упрямством ответил Идан. — Вы сломаете. Вы все ломаете.

— Ах так, — покраснел Малюк. — Тогда вот, получай, Хиляк!

Мальчик стал со злостью пинать кучу мокрого песка, сваливая его обратно в вырытую с таким усердием яму. Скоро на месте крошечного озера осталась лишь выемка, наполненная жидкой грязью.

Идан заревел и побежал прочь.

Глава 34

Костяная игла соскользнула с белой ткани и кольнула неосторожный палец. Лишь одна капелька успела выступить на розовой коже, а Рада уже прижала его к губам. Нехорошо будет измарать свадебный наряд.

Лежала рубаха недошитой с самой весны, с той поры, как смутил своим приходом юное сердце Траян. Но на дворе серпень, а рыжебородого парня не видать уже четвертый день. Значит, решил он забыть про нее — и правильно. А она дошьет свою рубаху.

С ресницы сорвалась одинокая слезинка и полетела вниз, чтобы поставить пятнышко там, где не посмела оставить свой след кровь.

Светлана молча сидела рядом и, обняв колени, медленно раскачивалась взад и вперед. На лице ее застыла печать задумчивой сосредоточенности.

— Отец на днях со мной говорил, — бросила она косой взгляд на сестру.

— О чем гутарили? — нарочито ровным голосом спросила Рада, пряча слезы за опущенными ресницами.

— Замуж меня решил отдать, — ответила Светлана, не удержав нервный смешок.

— Замуж? — изумленно распахнулись глаза. — За кого?

— Приметил меня с Траяном он, — с неясной усмешкой сказала она, — решил, что он дружечка мой разлюбезный. Видно, до того надоела я нашему батюшке, что хочет он окрутить нас этим листопадом.

— А ты что? — замерла иголка в дрогнувшей руке.

— Думаю, — уставилась на нее немигающими глазами сестра.

— Не играй со мной, — вскочила на ноги Рада.

Шитье упало с колен и осталось лежать у ног скомканной кучкой. Рада больше не пыталась удерживать слез, стекающих по щекам блестящими дорожками.

— Подними рубаху, — сухо сказала Светлана. — У тебя скоро свадьба.

Поджав злые губы, она, не оглядываясь более на рыдающую сестру, стремительно вышла из дома.

***

К обеду за околицей послышалось знакомое ржание — это вернулись припозднившиеся охотники. На запыленных лицах сияли довольные улыбки. Выпала в последний день охоты удача — довелось добыть не одного, а сразу двух матерых хряков. Жира хватит теперь на всю зиму, а часть еще и на ярмарку отвезут.

От облегчения ноги Богданы подкосились, и не удержалась бы, кабы не старшая сестра, вовремя поддержавшая под локоть.

На радостях и не вспомнила она, что давно бы уже пора прибежать домой мальчикам, но как-то непривычно тихо на берегу. А когда снова мелькнула в голове тревожная мысль, она отмахнулась: «Убежали, видно, в лес, негодники».

Милан, не перекинувшись с невестой и парой слов, по своему обыкновению поспешил в овраг, а Рада, искавшая утешения, снова осталась одна. Шитье в этот день не заладилось. С досадой кинула она свадебную рубаху в сундук и выбежала из дома. Ежели не суждено ей больше с ним свидеться, то хоть прижмется она к стволу осины, под которой так часто сиживали они этим летом.

Бежала она долго и заполошно, а потом опустилась на колени и согнулась, пытаясь отдышаться. Долго сидела, прижавшись щекой к потрескавшейся коре старой осины. А перед закрытыми глазами проносились сцены недалекого прошлого.

Услышав шорох, обернулась испуганно. Обычно тихо в этой части леса, не ждала никого.

Светлана смотрела на нее с виноватым лицом, а в глазах стояли слезы.

— Ты прости меня, — шепнула она. — Горько на душе, вот и кинула в тебя горячей головешкой. Думала, легче станет.

— Ты же не выйдешь за него? — с горячностью схватила ее за руки Рада. — Это мне как нож по сердцу.

— Нет, сестричка, — сквозь слезы улыбнулась она. — Он же рыжий! Засмеют!

***

Скрип тележных колес заставил Милана настороженно прислушаться и оторвать глаза от журчащего между камней ручья. Кому пришло в голову ехать с этой стороны? А что, ежели воры, прознав, что в доме нет мужчин, решили подобраться к деревеньке с того бока, где их никто не ждал? Долго ли связать ноги козочке с козленком и забросить их на телегу?

Милан, крадучись, побежал по тропинке, ведущей из оврага, и затаился, прячась за стволами редких берез. А когда увидел того, кто приехал, тихо охнул. Губы его понятливо усмехнулись. Решился-таки…

На телеге, правя парой волов, сидел Траян. Вот, значит, кто едет с востока, не подозревая, что мужчины уже вернулись с охоты.

— Куда путь держишь, братец? — выступил он из тени.

— Я? — смешался Траян. Не ожидал он увидеть своего соперника. Когда же успели они возвернуться? Его лицо густо покраснело, то ли от смущения, то ли от досады.

— Других в округе не вижу, — насмешливо развел руками Милан. — По делу али как? За Драговитовым медом приехал?

— Да, — понурился Траян, но справился с собой и смело посмотрел в смеющиеся глаза. — Я приехал за Радой.

— Как же это? — деланно удивился Милан. — Зачем тебе моя невеста? Али обещался ее на ярмарку свозить, покуда жениха нет на месте?

— Не на ярмарку, — мотнул головой Траян.

— А куда же? — сел на край телеги Милан.

— Чего дурака валяешь? — нахмурился рыжеволосый великан. — Ясно же все, как летний день…

— Так, значит, ты невесту мою решил украсть? — укоризненно покачал головой Милан. — Ай-яй-яй… Как же хорошо, что я вовремя вернулся!

— И чего теперь? На кулаках со мной биться будешь? — помрачнел Траян. — Али Драговиту побежишь жаловаться?

— Нет, — усмехнулся Милан. — Пойдем-ка лучше до Рады, и сами у нее спросим. Кого выберет, тот и жених!

— Обещаешь? — загорелись глаза Траяна.

Милан молча кивнул и нырнул в осинник к северу от дороги, уверенно прокладывая свой путь между валунами.

Траян удивленно хмыкнул, но не спросил, откуда Милан знает про тайное место, а лишь привязал волов к стволу дерева и торопливо зашагал следом.

***

— Зачем ты снова назвал его Хиляком? — бежал следом за старшим братом Темка. — Ты же знаешь, что он не любит это прозвище.

— А как же мне его называть, ежели он и есть хиляк, — угрюмо отбрехивался Малюк.

— Где нам теперь его искать? — дергал он его за рукав.

— Не знаю, — дернул рукой Малюк. — Я думал он до мамки своей побежал, как обычно.

— Ой, батюшка, нам теперь всыплет прутьев, — испуганно оглядывался назад Темка, словно ожидал увидеть отца, бегущего за ними с хворостиной в руках. Но за спиной лишь маячили унылые мордашки братиков, которые беспрестанно канючили:

— Пить, мы хотим пить.

— Вот я дурак, — хлопнул себя по лбу Малюк. — Он же на ручей побежал, чтобы кораблики пускать. Бежим! И водицы там напьемся.

Приободрившиеся ребята развернулись и, следуя указанию своего вожака, со всех ног побежали к югу.

***

Слезы еще долго жгли глаза и едко першили в горле. Почему они постоянно обзываются? Откуда придумывают обидные прозвища?

Как это часто бывает с болезненными детьми, Идан рос, окруженный беспрестанным сочувствием и заботой, оттого и сложно ему было столкнуться с въедливой Драговитовой порослью. Те и от матери могли получить шлепок, покамест была жива, а про замордованного работой отца и говорить не приходится. Так и росли они буйным сорняком, чья душа, словно подошва, покрылась толстой, непробиваемой мозолью. Друг друга могли приласкать крепким словом, да и с чужаками не церемонились.

Идан на мгновение остановился и отнял прижатые к груди руки. Не замялся ли кораблик? Нет, такой же красивый, как и был! А они хотели его отобрать…

Мальчик сердито сжал зубы и прибавил шагу. Он знает, где сможет всласть наиграться своей потешкой, а Малюк пущай и дальше сидит на своем берегу.

— Идан, — раздался из кустов знакомый голос.

Вздрогнув от неожиданности, мальчик остановился и огляделся вокруг.

— Это я, — воровато оглядываясь, вышел на свет Молчан. — Тебя жду.

— А что у тебя в руках? — наморщился лоб младшего.

— Топор, — развернул грязную рубаху Молчан. Зловеще сверкнуло на солнце острие.

— Зачем тебе топор? — испуганно прошептал мальчик.

— Не спрашивай, — мотнул головой старший брат. — Нам надобно скорее возвращаться домой, покамест не пришел желтоглазый.

— Но я хочу пускать кораблик, — упрямо топнул ногой Идан. Не слышал он слов брата, ослепленный страстью играть.

— Нельзя ходить на ручей, — схватил его за руку Молчан. — Мы должны бежать в деревню. Скоро вернется с охоты батюшка. Он защитит.

— Я токмо разок, — сорвался с места мальчик. — Мы уже совсем близко.

— Стой, — бросился вслед за ним Молчан и схватил за руку. — Ты пойдешь на ручей в другой раз. А сейчас мы идем домой.

***

Светлана повела головой, прислушиваясь. Будто идет кто? Она вопросительно посмотрела на сестру, словно искала подтверждения.

Рада испуганно замотала головой. Зверь дикий летом в стороне от деревень держится. Люди? Но ведь никто не знает этого места, кроме них. Нельзя, чтобы ее здесь увидели. Расспрашивать начнут, что, да почему они забрели так глубоко в лес. Девчата обычно не ходят в лесную чащобу, — все больше по опушкам и полянкам ягоду собирают.

А ежели начнутся расспросы, то не сможет она удержать правды за зубами. А, может, все-таки сумеет отбрехаться. Заблудились, мол. Верно, это кто-то из мужчин в поисках хорошего места для лесосеки.

Девушка дернулась было, чтобы бежать в сторону дома, но было поздно — из-за высоких осин появился Милан. Светлана не успела прикрыть сестру. Не отрывая глаз от побледневшего лица, он шел прямо к ней.

— Милан? — пролепетала Рада. — Что ты тут делаешь?

— За тобой пришел, — сказал он со странной улыбкой. — Да, видно, не я один.

Застывший взгляд ее уже смотрел за спину, туда, где, наклонив вперед крутолобую голову, шел Траян. Задрожало все внутри. Неужто вскрылось? Что теперь скажет батюшка?

Светлана кусала губы, не зная, что предпринять. Что известно Милану? Почему вместе с ним пришел Траян? Хотела кинуться в защиту сестры, да не знала, что сказать.

— Пойдем, — протянул руку Милан.

— Куда? — помертвела Рада.

— Сейчас увидишь, — слегка помрачнел он.

Траян навис над ним плечистой тенью.

— Ты обещал, помнишь? — пророкотал он.

— Помню, помню, — потянул за собой девушку Милан. — Да разве есть в этом нужда?

Траян содрогнулся, чувствуя, как растет внутри волна всесокрушающего гнева. Не думал он дурного на Милана, а ишь, как все обернулось. Решил, значит, поганец, рассказать все Драговиту, чтобы на корню обрубить все его надежды.

— Погоди, — рванулся он вслед за ними.

— Поздно годить, — усмехнулся Милан. — Решено уже все, и отступать некуда.

Рада не помнила, как вел ее через лес Милан, крепко сжимая захолодевшую руку. Не слышала она жарких слов, которые рвались из горла ее сестры, что пыталась усовестить северянина. Не поняла, зачем посадил ее на телегу бывший жених и приказал лечь на дно, прикрыв сверху сеном, чтобы, не ровен час, не увидел кто, какой груз увозит с собой Траян. Обмерла она от страха и волнения, позволяя другим решать за себя.

Изумленный Траян, повесив рыжую голову, топтался около телеги и мял в руках сыромятную плеть. Щеки его, густо заросшие бородой, пламенели стыдливым румянцем. Осмелившись поднять глаза на Милана, он обескураженно спросил:

— А как же ты? А Драговит что?

— Драговит простит, а я на Светлане женюсь, ежели не откажет, — обнажил щербатые зубы Милан, беспечно махнул рукой и, весело посвистывая, шагнул в тень белоствольных берез, туда, где вилась и звала его за собой тропинка, бегущая к оврагу.

Глава 35

В горшках уже томилось мелко нарезанное сало, когда Богдана, напрочь забывшаяся в хлопотах, снова вспомнила про сыновей. Что-то давно не видать мальчишек, а ведь и обед давно прошел. Неужто опять наелись жареных ракушек и гоняют по лесу зайцев?

Непривычно тихо на берегу. Видно, надоели им привычные забавы. Как прикованная, она стоит у кострища, где на угольях топится в горшках жир, а тянет добежать до берега и глянуть: там ли? Но ведь знает, что нет. А где тогда?

— Веда! — позвала она дочь. Та передала ребенка Ожане и подбежала к матери.

— Мальчики где? — спросила она.

— Не знаю, — неуверенно ответила Веда. — Я токмо на полчасика отошла по ягоды, а пришла — их уже не было на берегу.

Сердце кольнула первая игла тревоги.

— Позови-ка Раду, — сказала она. — Пущай за горшками смотрит, а я пойду посмотрю, куда подевались эти негодники.

— А я Раду не видела, — помотала головой Веда. — Хотела позвать, чтобы с лепешками Верее помогла, а ее нет дома, токмо Светлана вечерять готовит.

— Да куда же все запропастились? — всплеснула руками Богдана. Хоть и не хотелось ей, но сказала. — Тогда Светлану позови. Видишь, что не отлучиться мне, а все заняты.

Она беспомощно оглянулась вокруг, надеясь найти глазами Данко, но тщетно. Наскоро отобедав, все мужчины ушли на лесосеку.

Светлана шла неохотно, словно тащили ее на аркане. Однако не успела она дойти, как в воздухе раздались детские крики. Забыв о горшках, Богдана бросилась к дороге, а за ней кинулись остальные.

Впереди бежали младшие и звали на помощь, а Малюк с Темкой, выбиваясь из последних сил, тащили на себе Молчана.

«Идан!» — вонзилась в сердце острая, как стрела, мысль.

— Знаешь, где делянка? — схватила она за плечо Светлану. — Беги за Данко! Беда! С нашим сыном беда…

***

Сначала он царапался и вырывался, как дикий котенок, а потом затих — понял, что не вырваться ему из цепких рук бродяги.

Мальчик сморщился и чихнул: до того неприятен был запах давно немытого тела. Рука вцепилась в кораблик, как в последнее напоминание о доме. Неужто он больше никогда не увидит маму? При этой мысли мальчик не выдержал и горько заплакал.

Вавила остановился и спустил его на землю.

— Слушай сюда, малец, — с тихой угрозой пробормотал он. — Ты не шуми. Не люблю. Ежели тихо будешь себя вести, подарю тебе еще один кораблик.

Идан от удивления смолк и неуверенно мотнул головой.

— В одно место с тобой сходим, — продолжил он. — Там у меня уйма всяких игрушек. И себе возьмешь, и братцу.

— А зачем ты его по голове стукнул? — не удержался от вопроса Идан.

— Я не хотел, — развел руками Вавила. — Он кричать стал и топором размахивать. Не люблю, когда кричат.

— Ты меня украл? — с серьезным видом спросил мальчик.

— Хочу показать тебе кое-что, — небрежно отмахнулся от вопроса бродяга. — А потом домой отведу. Токмо не шуми.

— Мне нельзя уходить далеко от мамы, — посмотрели на него позеленевшие от волнения глаза. — Я болен, а матушка меня лечит. Ты должен вернуть меня домой, иначе мой батюшка тебя прибьет.

— Знаю, — кивнул Вавила. — Мы успеем вернуться.

***

Драговит, прихрамывая, бежал вслед за торопливо шагавшими мужчинами.

— Данко, — задыхаясь от бега, крикнул он. — Погоди, Данко!

— Говори, — обернулся к нему Данко.

Драговит вздрогнул и отшатнулся, увидев темную бездну вместо глаз. Не повезет тому, кто украл его сына.

— Я вот что хотел, — оперся на свою палку Драговит. — Рада! Она ведь тоже пропала. Светлану спрашиваю, а та говорит с самого утра сестру не видела. Никто не видел, понимаешь? А ежели хазары?

— Кабы были то хазары, они бы не стали шастать лесными тропами, — не разжимая зубов, пробормотал Данко. — Напали бы на твою деревеньку всей ордой и увели за собой людей. Нет, другое это.

— А как же Рада? — пробормотал он.

— Иди домой, Драговит, — властно сказал Данко. — Я найду твою дочь.

Еще утром не было на его лице ни единой морщинки, а к вечеру целая паутина опутала резко постаревшее лицо. Чудилось ему, что знает он, кто наведался в его дом. Это подлый Третьяк подослал своего лазутчика, чтобы лишить его самого дорогого — единственного сына.

При мысли об этом чернело в глазах и до боли сжималось сердце. Он выследит и убьет подлую змею.

Сбоку раздалось покашливание, будто старался привлечь его внимание Милан.

— Чего тебе? — кинул на него неприветливый взгляд Данко. Кабы не задержался Милан в своем овраге, бойчее бы управились на лесосеке. Может, и тревогу бы раньше подняли. Так думалось Данко, который судорожно искал выход своему гневу.

— Рада, — пробормотал Милан. Немного помолчал и добавил. — Она не пропала.

— Что? — непонимающими глазами посмотрел на него старший. Он уже и думать забыл о Раде, всецело поглощенный мыслями о сыне.

— Драговит думает, что она пропала, — напомнил ему Милан, — а ее увез Траян.

— Что за нелепица? — нахмурился Данко. — Зачем ему увозить Раду, ведь он женихался со Светланой?

— Нет, — помотал головой Милан. — Он приезжал к Раде. Я просто тебе не сказал всей правды тогда.

— Ты знал? — оторопел Данко. — Почему не остановил? Он же украл твою невесту. Ладно, найдем Идана и сразу поедем к Траяну. Никто не смеет похищать наших девушек против воли.

— Нет, — помотал головой Милан. — Оставь! Они любят друг друга.

— Вот те раз… А как же ты? — с досадой поморщился Данко, вспоминая свой план. Все так хорошо складывалось. И надо было Траяну вмешаться.

— Не бойся, — усмехнулся Милан. — Я не брошу тебя. Дорога на север закрыта.

— Может, быть, возьмешь в жены Светлану? — неловко предложил старший.

— Может и возьму, — вздохнул Милан, — но сейчас полно об этом. Нам нужно искать следы.

***

Вавила присел на камень, наблюдая, как мальчик спускается поближе к воде. Всего-то надобно несколько часов, покамест не затянет окрестные леса пеленой плотного тумана. Уснут человеческие тела, и настанет его время. Ежели для этого придется повозиться с этим мальчишкой, значит, так тому и быть.

Он усмехнулся, вспоминая свой план. Берег ручья выстлан галькой и окатышами покрупнее. Это не песок, — галька не хранит отпечатков ног. Даже ежели догадается Данко искать его вдоль берега, все равно ему будет легко уйти от погони. Да и мальчишка, занятый игрой, будет меньше ему докучать. Сам побежит от дома, вслед за текущим на запад ручьем.

— Может, проголодался? — спрыгнул с камня бродяга и, порывшись в мешке, выудил медовую лепешку.

Глаза мальчика вспыхнули от удовольствия. Нечасто ему перепадало такое лакомство. Ежели токмо батюшка возвращался с ярмарки со знатными барышами, тогда делился хорошим настроением и одаривал детишек сладостями. А так нет, в строгости и умеренности росли, без лишнего баловства. Не от скупости, нет, — вдаль, на годы вперед смотрел Данко, оттого и был бережлив.

Острые зубы впились в ароматную лепешку, и все страхи были окончательно забыты. Бродяга больше не казался ему страшным человеком с разбойного тракта, а чудился добрым лесовиком, которые иногда выходят из чащобы, чтобы порадовать сельскую ребятню — своих-то детей нету.

В одной руке его была зажата лепешка, а в другой — кораблик. У ног с веселым плеском убегал вдаль журчливый ручей. Идан наклонился и отпустил в путь свое суденышко. Мама никогда не разрешала так делать, но добрый дядюшка сказал, что можно.

Маленькие ноги побежали вперед, не оставляя за собой ни единого следа, кроме хлебных крошек, которые тут же смывало мелкой волной.

***

— Мама, пойдем, — потянула ее за руку Веда.

Богдана замотала головой, до боли в глазах вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Из-за реки полз сизый туман, кутая округу плотным покрывалом, от которого за версту несло гнилым болотом. Девочка вздрогнула от страха. Никогда еще не видела она ничего подобного. Синевато-серые клочья, как живые, настойчиво ползли по земле, подбираясь все ближе.

— Мама! — испуганно взвизгнула она, и Богдана опомнилась. Обняв дочь за плечи, она завела ее во двор и задвинула засов. И дураку понятно, что до ночи не успеют вернуться. В таком тумане не найти дороги.

Молчан на мгновение открыл глаза и снова зажмурился, словно испугался неяркого огонька лучины. Отвернулся к стене.

— Болит? — коснулись виска прохладные пальцы.

— Нет, — сжав зубы, ответил он.

— Выпей теплого молока, — раздался ее голос, такой сухой и непривычно безжизненный.

Молчан почувствовал, как что-то заскребло в груди и схватило сердце когтистой лапой. Обожгло его с головы до пят жгучей жалостью.

— Мама, — со слезами в голосе прошептал он и повернулся, положив свою голову ей на колени. Удар камнем только оглушил его и оставил неглубокую рану, покрывшуюся коричневой корочкой. Богдана осторожно ощупала ранку и успокоено качнула головой.

— Расскажи, как было все, — попросила она, перебирая кудрявые волосы.

— Мне приснился сон, — шмыгнул Молчан, — вещий.

— А разве ты помнишь видения о грядущем? — усомнилась мать.

— Ежели наяву приходят, тогда не помню, — поднял глаза к ее лицу мальчик, — а сны помню.

— И что же привиделось тебе? — затаила дыхание Богдана.

— Что Идан побежал на ручей, а там его ждал он, — тихо сказал Молчан.

— Кто он? — не смея дышать, спросила она.

— Страшный человек с глазами волка, — спрятал он лицо в материнский подол. — Тот, что приходит на охоту.

— Почему ты мне ничего не рассказал? — с мукой в голосе простонала мать.

— Ты моя мама, — глухо сказал мальчик, — и покуда батюшки нет дома, я должен тебя защищать. Поэтому я взял топор и пошел к ручью. Я хотел спасти Идана, но не смог. Прости меня, матушка...

***

Идан завертел головой, пытаясь найти своего провожатого. Опять ничего не видно. Туман еще вошел в полную силу. Налетал мутными клочьями, и, цепляясь за деревья, струился к востоку.

Снова показался кусок розовеющего неба и его высокая фигура, стоявшая между деревьями.

— Дядька, долго еще идти? — заскулил мальчик. — У меня ножки болят. Я боюсь.

— Разве тебе не хочется новый кораблик? — вкрадчиво спросил Вавила.

— Нет, — заплакал Идан, — отведи меня домой. Я хочу к маме.

— Иди, — пожал плечами Вавила, — я тебя силком не держу.

Сизое облако снова скрыло от него скорчившегося на земле мальчика, и он задумчиво задрал голову. Совсем уже скоро сойдет на землю темнота. Пора уходить. Свернуть бы цыплячью шейку на дорожку, но нельзя.

Ежели папаша найдет сыночка, то сразу побежит домой, а ежели нет, тогда гончим псом пойдет по следу. Куда тощему оборванцу тягаться с матерыми охотниками? Они найдут его еще до полудня.

— Дядька! — послышался жалобный голос. — Где ты, дядька?

Вавила усмехнулся и повернулся спиной. Дело сделано, и дверь в материнскую душу взломана. Пора уходить.

Глава 36

Его голос пробивался сквозь сизую муть далеким, едва слышным писком. Словно не человечий детеныш звал на помощь, а скулил брошенный матерью волчонок.

Данко огляделся, пытаясь нащупать взглядом своих товарищей. Давно бы им пора остановиться, но они, рискуя переломать ноги, упрямо шли вперед.

— Погоди, — протянул он руку к Дарену. — Вроде кричит впереди кто-то?

Дарен кивнул и присел на обточенный водой камень. По наитию шли, следуя течению ручья. Мальчишки сказали, что кораблики хотел пускать Идан. И Молчана нашли неподалеку от ручья. Жаль, что в беспамятстве был, не смогли расспросить, кто ударил его камнем. Нашли топор на берегу, а потом след оборвался. Может, поссорились мальчишки и Идан запустил в старшего брата обломком? Нет, не похоже.

Рука его перебирала влажные камешки и наткнулась на кусок бересты. Он поднес находку поближе к глазам и замер. Похоже на сломанный кораблик.

— Данко, — дернул он за порты товарища.

— Тише, — прошипел тот, настороженно прислушиваясь.

— Глянь-ка, — протянул он ему бересту. — Не корабельце ли это?

Данко нырнул в густой туман, стелющийся по земле, и присел на корточки, рассматривая находку.

— И вправду, корабельце, — прошептал он, ощупывая берестяные бока. — Неужто наш. Значит, близко он. Потерялся и зовет на помощь.

Милан нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Шорох и шепот, идущий снизу, мешал ему сосредоточиться. Однако не зря его называли промеж себя остроухим. Он услышал далекий, слабеющий от бесплодных усилий голос.

— Идан! — сорвались с места взволнованные ноги.

Сжав в руке сломанный кораблик, Данко побежал следом, спотыкаясь и оступаясь на обкатанных речной водой камнях.

Детский голос звучал все ближе. Он тоненько завывал и захлебывался в горьком плаче. Совсем близко... Не дальше косой сажени к западу!

— Сынок! — выросла в полутьме могучая фигура отца.

— Папа, — пополз к нему продрогший ребенок.

— Идан! — упал на колени Данко и прижал к себе того, кого уже не чаял увидеть. Обернувшись к друзьям, он коротко приказал: — Собирайте хворост. Нужно отогреть мальчика.

***

Она долго не могла сомкнуть глаз, настороженно слушая темноту. Но даже когда на низенькие крыши опустилась ночь, туман все так же кутал деревеньку в плотное, не пропускающее звуки покрывало.

Казалось, и не спала еще, когда полог заколыхался, пропуская внутрь худощавую фигуру.

Что делает в ее доме Светлана? Мысль лениво ворохнулась в отяжелевшей голове и уползла в угол. Тонкие пальцы коснулись ее лба, прогоняя прочь тревогу.

— Я принесла тебе медового молока, — приветливо улыбнулась девушка. Вроде и темно вокруг, но отчетливо видно белеющее во мраке лицо.

— Не поздно ли? — приподнялась на локте Богдана.

— В самый раз, — мягко сказала Светлана. — Ребеночек-то проголодался, глянь-ка, живот ходуном ходит.

Богдана села на постели и с удивлением посмотрела на прикрытый легкой рубахой живот. Неужто-то срок уже? Как же это? Вроде после снегопада ждали?

— Давай пару глоточков, — прижалась чаша к пересохшим губам.

Она послушно глотнула, чувствуя, как растекается по телу приятное тепло.

— Вот и правильно, — проворковала Светлана, укладывая на место отяжелевшее тело. — Сейчас бабушку позову, одной-то мне не справиться.

— Какую бабушку? — сонным голосом пробормотала Богдана.

В ответ на ее вопрос в дом скользнула еще одна тень, растягивая рот в беззубой улыбке.

— Неужто уже успела позабыть меня? — суетливыми шажочками побежала к ней старая Ганна.

— Откуда ты здесь? — пробормотала Богдана, все больше путаясь в происходящем. — Не должно тебя быть. Ты померла давно.

— Окстись, девонька, — замахала на нее руками старушка. — Повитуха я. Прослышала, что дитя вот-вот народится, сразу же и прибежала.

Ее холодная рука опустилась на живот, и Богдана изогнулась в первом приступе боли.

— Убери! — закричала она. — Убери свою руку!

— Не упрямься, — прошамкала старуха, — ему уже пора!

— Нет, — вертелась на лежанке Богдана, пытаясь отползти подальше от рук, колющих ледяным холодом.

— А вот и батюшка, — умильно улыбнулась Светлана, а сквозь проход, залитый лунным светом, шагнула широкоплечая фигура. Лицо Третьяка улыбалось, но волчьи глаза были мертвы — они слепо таращились на истекающую кровью женщину и ждали конца.

— Покажите мне его, — прошипели бесплотные губы. — Я хочу видеть своего сына.

Богдана захлебнулась ужасом и прижала к губам кулак, — укусила и усилием воли вырвала себя из кошмара.

На прокушенной насквозь коже синели следы зубов, но главная боль была не там — она пульсировала ниже, где мокрыми красными пятнами набухал подол рубахи.

***

— Проснись, — трясла ее за плечо Веда. Губы прижались к самому уху, чтобы не разбудить спящих у стены малюток.

Верея приоткрыла усталые глаза и зевнула.

— Веда? — недоуменно спросила она. — Что ты тут делаешь? Ночь же еще на дворе.

— Светает скоро, — тихо сказала девочка и добавила. — Маме совсем плохо. Зовет она тебя.

Верея на мгновение замерла, чувствуя, как сжалось в дурном предчувствии сердце. Невесомой тенью соскользнула с лежанки и слегка подтолкнула девочку на свое место.

— Ложись, — ровным голосом сказала она, — и ничего не бойся. Ежели проснутся, накорми молочной тюрей. К матери не ходи покамест.

Веда послушно легла в теплую постель и крепко зажмурила глаза. Хотелось заснуть и сбежать из кошмара, который с чудовищной неотвратимостью творился наяву.

Закатив глаза, Богдана лежала на липком одеяле и едва слышно стонала, до боли кусая губы. Верея запалила лучину, усилием воли удерживая охватившую ее дрожь.

Истекая кровью, сестра на глазах теряла жизненные силы.

— Они хотят забрать его, — искривилось нестерпимой мукой ее лицо. — Моего маленького сына. Сначала они забрали Идана, а теперь пришли за ним.

Верея прижала руки к посиневшему животу и покачала головой.

— Мне не спасти обоих, — с горечью прошептала она. — Он уже почти мертв, а ты уходишь следом. Останься! Я прошу тебя!

— Зачем мне жить? — помотала головой Богдана. — Одного за другим у меня забрали всех детей.

— А Веда и Молчан? — сжала она холодеющие ладони сестры. — А Данко? А твои сестры? Мы не сможем без твоего слова и уйдем следом. Ты нужна нам. Останься!

— Он приходил! Третьяк! — захлебываясь, шептала Богдана. — Я всегда знала, что он демон и хочет испить крови моего сына. Его желтые глаза. Я до сих пор вижу его глаза.

— Это просто сон, — обняла ее Верея. — Отпусти малютку, ему все равно не выжить. Я отнесу его на болото.

— Отнеси и меня, — прошептала Богдана и закрыла глаза.

Со стороны ворот раздался резкий требовательный стук. Верея встревоженно вскинула голову. Проснувшись, затявкал Найденыш, песик, приблудившийся этой весной. Застучал своей палкой Драговит, который, как обычно, просыпался задолго до рассвета.

У околицы звучали мужские голоса — такие знакомые и родные. Верея на минутку отлучилась от постели сестры и выглянула на улицу, розовеющую блеклым рассветом. От ворот к дому торопливо шагал Данко, прижимающий к себе спящего ребенка.

Она встала на входе и перегородила путь.

— Не ходи, — твердо сказала она Данко и протянула руки. — Отдай мне Идана, а сам побудь снаружи.

Идан так и не проснулся, а лишь крепко прижался к телу матери, наполняя ее ноздри сладким, детским запахом.

Богдана всхлипнула от облегчения и крепко вцепилась в руку сестры. Чтобы убежать от боли происходящего, она закрыла глаза, позволив Верее сделать то, что должно. Она снова хотела жить.

***

Затрепетал на ветке и сорвался вниз первый желтый лист. Кружась, он опустился на ее плечо, напоминая, что через пару седмиц наступает время листопада. Богдана вздохнула и запрокинула лицо, подставляя его теплым лучам осеннего солнца.

—Ты отдохнула, мама? — подбежали к ней мальчики. Молчан высыпал в корзину свою добычу. — Вот еще грибы. Под тем деревом много. Пойдем, я покажу.

— Погоди, — мягко притянула она к себе мальчика. — Посидим минутку. Ты говорил, что видел детей в своем видении, помнишь?

— Да, — с серьезным видом кивнул он. — Это был вещий сон.

— Это были дети Данко? — спросила она.

— Да, — кивнул мальчик и опустил голову.

— Но не мои, — горько добавила она.

— Не твои, мама, — прошептал Молчан. — Я не смог тогда сказать.

— Ничего, — прижала она к груди голову мальчика. — Я должна была попытаться, вот токмо судьбу, выходит, не обманешь.

Слезы текли из глаз, не переставая, но горечи больше не было. Она прижимала к себе своих мальчиков и тихо радовалась их ровному дыханию — радовалась тому, что у нее есть.

***

Его лицо было суровым. Потеря еще одной надежды оставила глубокую морщинку на прежде чистом и ясном лице. Горечь притаилась в уголках губ, и Богдана знала ее причину.

— Драговит все ярится? — спросила она.

— Нет, — мотнул головой Данко и еще ниже склонился над топором, протирая острое лезвие.

Знал, что нет ее вины, а тяжело ему видеть лицо жены. Оба они потеряли сына, почему же на этот раз горше на его душе? Неужто Богдана так просто приняла потерю?

— Смирился, выходит, — медленно кивнула она. — И я смирилась.

Данко поднял голову и первый раз после того рокового дня посмотрел ей в глаза.

— О чем ты? — спросил он.

— У нас больше не будет детей, Данко, — вздохнула Богдана. — Так распорядилась судьба, и не в наших силах ее изменить.

— Мы еще молоды, — упрямо мотнул он лобастой головой.

— Нет, — посмотрела она в осеннюю даль. — Я больше не смогу понести, а тебе нужны сыновья, — много сыновей, чтобы укрепить свой род.

Данко неопределенно дернул плечами и снова опустил голову. Он не любил такие разговоры.

— Ты должен жениться на Светлане, — твердо сказала она. — У Драговита плодовитый род, и она родит тебе крепких сыновей.

— У меня уже есть жена, и мне не нужна другая, — вспыхнули гневом его глаза.

— Я была и останусь твоей женой, Данко, — с любовью посмотрели на него серо-зеленые глаза. — Но я не та, кто подарит тебе детей. Другого выхода нет, и нам придется с этим смириться.