Те, кто мы есть. Том 1. Королевская воля

Глава 1. Приказы и обещания

— Вашему высочеству следовало избрать для путешествия экипаж с вензелем и гербом королевского дома Эвейса, как подобает вашему положению, — увещевала Винейра Серебряная Нить, старшая фрейлина королевского дома, восседая на расшитых шёлком подушках кареты и глядя через открытую дверцу на внутренний двор замка.

— Вашему высочеству следовало прислушаться к голосу разума и предпочесть экипажу быстрых верховых лошадей, — не слишком старательно подражала манере фрейлины Мадин, воин без ранга, маг без печати и ярая ненавистница собственного второго имени, энергично расхаживая по этому двору и нетерпеливо поглядывая на замок, будто вырастающий из мощной горной громады.

— Ты, должно быть, забыла добавить «почтовых», — улыбнулась Эмбер. — Будь твоя воля, мы уже летели бы прочь в клубах дорожной пыли. К счастью, подобная спешка вовсе не обязательна. В особенности если нас не будут задерживать визиты вежливости и прочий церемониал, дорогая моя Винейра, заботливейшая из подданных.

Винейра Серебряная Нить не была бы собой, если бы не сумела, не теряя достоинства, одним взглядом выразить всю глубину своего неодобрения.

— Позвольте заметить, ваше высочество… — начала она, вынудив Эмбер строго сдвинуть брови.

— Оставьте титулы, прошу вас. Иначе отсутствие королевского экипажа потеряет всякий смысл. Вы ведь не откажете мне в такой малости?

— Как вам будет угодно, лирра. — Винейра покорно склонила голову, однако Эмбер не сомневалась, что вернуться к этому разговору ещё придётся.

Она погладила по рыжей морде Рубина, одного из самых спокойных жеребцов королевской конюшни, и не в первый уже раз за время затянувшегося ожидания задалась вопросом, для кого он осёдлан. Ведь невозможно поверить, что отцу или Калебу пришло в голову предложить его Мадин.

— Да где же их носит? — проворчала та, остановившись возле кареты, но не торопясь подниматься внутрь. Будь её воля, Мадин всю дорогу провела бы в седле, вместо того чтобы трястись в экипаже, предназначенном, по её мнению, для изнеженных благородных дам. Но воля подданных подчинена воле короля, а он выразился предельно ясно: если Мадин хочет однажды стать полноправным личным телохранителем принцессы, то и теперь должна не спускать с Эмбер глаз и оберегать её от любых опасностей, которые, вопреки ожиданиям, не распознает Калеб — преданный рыцарь, второй клинок королевства, но всё же мужчина, не связанный с принцессой ни единством крови, ни узами брака.

«Пока не связанный», — мысленно вздохнула Эмбер, поднимая взгляд на широкий балкон, с которого её отец приветствовал подданных во время праздников и прощался с теми, кому предстоял долгий, а порой и опасный путь.

Иногда — прощался навсегда.

Прежде чем Эмбер позволила воспоминаниям исказить спокойствие её черт, резная дверь балкона отворилась, сверкнув на солнце тысячей разноцветных витражных бликов, и король ступил на каменные плиты. Приблизился к ограждению. Опустил на него ладони. Медленно. Будто бы спокойно. Видят боги, Эмбер знала, чего стоило ему это спокойствие. Несмотря на то, что их поездка не должна была занять много времени и тем более не должна была оказаться опасной.

Она склонила голову, приветствуя отца, и улыбнулась ему, вложив в эту улыбку всю свою уверенность.

— Я благословляю твой путь, дитя, — проговорил король, и его глубокий голос наполнил внутренний двор замка. Холодные ритуальные слова, которые должны быть произнесены — больше для стоящей у ворот стражи, чем для самой Эмбер. С ней отец попрощался раньше и гораздо теплее. — Нам неведомо будущее, но может статься, что ты держишь в руках судьбу всего королевства. Будь предана своему долгу, не останавливайся на середине пути, но помни, что тебя ждут. — Голос его не дрогнул, но взгляд, обращённый к Эмбер, был тяжёл от предчувствий и воспоминаний, когда он договорил: — Сделай всё, что будет в твоих силах, и возвращайся домой.

— Ваша воля свята, ваше величество, — отозвалась Эмбер Свет Утешения, младшая дочь короля, наследница престола Эвейса. — Я исполню свой долг, отец. И вернусь домой с добрыми вестями.

На мгновение — всего лишь на мгновение — ей захотелось отказаться от своего решения, взять назад горячую просьбу, остаться в замке. Чтобы никогда больше смутная тревога не туманила ясный взгляд отца; чтобы никогда больше тяжесть расставания не ложилась на его плечи.

— Да будет так, родная, — сказал король, позволяя голосу сделаться мягче и теплее. — Помни о своих обещаниях.

И в тот же миг — будто напоминание послужило приказом — отворились высокие замковые двери, и на лестнице появился Калеб. Сияющий Рыцарь. Это звание, которое с придыханием повторяли влюблённые девицы — от фрейлин до камеристок, от золотошвеек до купеческих дочек — было столь же вычурным, сколь уместным. Оно удивительным образом шло ему. Особенно сейчас, когда светлые волосы, перехваченные на лбу простым узким обручем из белого металла, спадали на плечи, отливая золотом в солнечных лучах, а белый парадный мундир с двухцветным кантом (шафран и зелень — геральдические цвета королевского дома Эвейса) будто излучал свет.

«Я никогда не возьму тебя в свою свиту, — смеялся Дастин, старший брат Эмбер. — Как люди поймут, кто из нас настоящий принц?»

Изящество придворного, выправка военного, уверенный взгляд голубых глаз, умевший становиться и цепким, и томным…

— По-прежнему слишком хорош, чтобы быть настоящим, — насмешливо вздохнула Мадин. И тут же удивлённо нахмурилась. — Кто это с ним?

Спутник Калеба выглядел рядом с Сияющим Рыцарем совершенно неуместно, и ещё более неуместно он выглядел на ступенях королевского замка. Блёкло-серый дорожный плащ скользил по мрамору, и казалось, что одежда пуста — настолько худ был облачённый в неё человек. Невысокая, особенно в сравнении с рослым Калебом, фигура — не разобрать сразу, мужская или женская, — двигалась медленно, словно бы неуверенно. Глубокий капюшон не позволял разглядеть лицо.

— Счастлив застать вас в добром здравии, ларими. — Калеб почтительно склонил голову. — Вы всё же решили скрасить своим присутствием эту поездку?

Едва заметная снисходительность, прозвучавшая в вопросе, была неприятна, но Эмбер предпочла не отвечать на неё — в благодарность за уважительное, но принятое между равными «ларими» вместо церемонного «ваше высочество» или подчёркнуто почтительного «лирра», которое выбрала Винейра.

— Мои решения более постоянны, чем вы, должно быть, считаете, лар Калеб, — улыбнулась она.

— Надеюсь, теперь мы, наконец, можем ехать? — нетерпеливо спросила Мадин, ответив на учтивое приветствие лишь коротким кивком и выразив этим жестом всё своё отношение к придворным ритуалам. — Мы торчим здесь почти полчаса.

— Меня задержала воля его величества. — В церемонности Калеба сквозило едва различимое, словно отдалённое жужжание пчелы, раздражение. — А ваша воля заставила вас предпочесть утомительное ожидание и не менее утомительный путь беззаботным будням столицы.

Даже искажённая не слишком тщательно скрываемой насмешкой, его улыбка, обращённая к Мадин, была обворожительна.

— Сожалею, что заставил ждать, — обратился он уже к Эмбер и предложил ей руку, приглашая подняться в карету.

Мадин вспрыгнула на подножку следом за принцессой и устроилась напротив неё, проигнорировав внимание Винейры, окинувшей неодобрительным взглядом её ноги в дорожных брюках, слишком узких по строгим придворным меркам. Не то чтобы законы света категорически запрещали женщинам носить брюки. Скорее уж, они не одобряли того, чтобы, надевая брюки, женщина продолжала выглядеть женственной.

Захлопнув дверцу кареты, Калеб подошёл к Янарду, норовистому жеребцу, который давно уже нетерпеливо натягивал поводья, зажатые в кулаке конюха, и легко взлетел в седло. Похлопал коня по мощной шее, и тот, ободрённый хозяйской рукой, принялся пританцовывать на месте, едва сдерживая кипящую в крови жажду движения. Светло-серые бока Янарда на солнце отливали серебром. Калеб развернул коня к незнакомцу в плаще, который, позабытый всеми, молча стоял в стороне.

— Пошевеливайся. Мы и так изрядно задержались из-за тебя.

Незнакомец подошёл к Рубину, неловко ухватился за луку седла, промахнулся ногой мимо стремени, покачнулся, едва не упав. Конь фыркнул, беспокойно переступил с ноги на ногу, скосил на незадачливого наездника тёмный глаз.

— Помоги ему, — велел Калеб слуге, и Рейми послушно шагнул к незнакомцу. — Не можем же мы усадить его в карету. Остаётся надеяться, что он не свернёт себе шею.

На взгляд Эмбер, неуклюжесть человека в плаще давала для этой надежды не слишком много оснований. Однако Рубин, умница, почувствовав седока, успокоился, не пытаясь сбросить неопытного наездника. Незнакомец сжал поводья левой рукой, в то время как пальцы правой принялись неторопливо перебирать пряди конской гривы. Эмбер невольно задержала взгляд на показавшейся из-под длинного рукава кисти. Тонкие костлявые пальцы двигались без видимого стеснения, хотя почти вся тыльная сторона ладони представляла собой один бугрящийся шрам, как от не залеченного вовремя ожога.

Калеб подал знак кучеру, и карета, запряжённая четвёркой лошадей, тронулась с места.

* * *

— И всё-таки, кто этот человек? — спросила принцесса.

Калеб окинул взглядом пологий берег реки, на котором они остановились, чтобы подкрепить силы и дать отдых лошадям. Рейми сноровисто обустраивал место для пикника. Бэрт, королевский кучер, возился с конской упряжью. Ближе к воде Мадин разминала затёкшие от долгой езды мышцы, демонстративно пропуская мимо ушей увещевания Винейры. Все были заняты делом. И только любопытная принцесса приставала к Калебу с неприятными вопросами. Неприятными в первую очередь потому, что ответов у него не было.

— Его величество изволил назвать этого человека ключом к проклятию, — сказал Калеб.

— Он может его снять? — Принцесса удивлённо приподняла брови и обернулась к незнакомцу. Тот сидел на траве в тени старой липы. Широкий плащ с капюшоном по-прежнему скрывал его фигуру и лицо, но Калебу казалось, что он чувствует на себе внимательный взгляд. — Он маг? Я была уверена, что знаю всех магов, вхожих во дворец. Отец ничего не говорил мне о нём. Он действительно нам поможет?

Калеб и сам хотел бы это знать. Но король был скуп на объяснения. У него наверняка были для этого причины, но о них он тоже умолчал. А потому Калеб злился. И поскольку король был далеко, он невольно злился на принцессу.

А та всё ещё смотрела на незнакомца. Робкая надежда освещала её лицо, и гасить этот свет было бы жестоко. Калеб никогда не был жестоким.

— Вашему высочеству не стоит забивать этим свою очаровательную головку, — терпеливо ответил он. — Я обо всём позабочусь.

В конце концов, эта поездка была его идеей. Это он получил новую зацепку, новый призрачный шанс найти лекарство от проклятия белой земли. И он, разумеется, не планировал тащить с собой целую карету спутниц. Они с Рейми справились бы и вдвоём. На самом деле Калеб справился бы и один.

Принцесса, очевидно, считала иначе. Её гневный взгляд был яснее слов.

Прежде чем Калеб нашёл ответ, способный смягчить монаршее недовольство, она отвернулась и зашагала прочь.

* * *

На самом деле Калеб ничего не имел против её общества. Они были дружны в детстве. Он помнил принцессу Эвейса десятилетней девочкой с искренней доброй улыбкой. Он помнил её пятнадцатилетней девушкой с выцветшими от скорби глазами.

«Мой долг и моя судьба — защищать вас, ваше высочество», — гордо заверял он в свои четырнадцать.

«Моя жизнь и моя кровь принадлежат вам», — покаянно склонял он голову в свои девятнадцать.

И повторил бы всё это — ещё более убеждённо — сейчас, в свои двадцать девять.

Принцесса была неглупа, владела магией и знала о колдовских плетениях и амулетах куда больше, чем Калеб. Нет, он не был против её общества и даже находил его полезным. Но ему не нравилась бесцеремонная Мадин. Не нравилась чопорная Винейра. И больше всего ему не нравился странный человек в плаще.

Калеб невольно коснулся предплечья, на котором, скрытое под одеждой, темнело кольцо конвойного плетения. Печать, связанная с клеймом на шее незнакомца. Сейчас она почти не ощущалась, но Калеб знал, что если странный спутник окажется от него слишком далеко, связь проявит себя. Для него — лёгким жжением. Для незнакомца — болью. Калеб уже имел дело с этим плетением. И ему совершенно не нравилось то, что король решил использовать его сейчас. Того, кто может стать добровольным союзником, не сажают на цепь. Возможно, поэтому Калеб так остро ощущал исходящую от незнакомца угрозу.

Сама по себе поездка в Льосу опасной не была. Три дня пути по спокойным широким дорогам — не слишком большое испытание даже для изнеженной королевской дочери. Но человек в плаще не был знаком никому из них, а значит — был непредсказуем. И Калеб не имел права об этом забывать. Никакие планы не могли быть важнее заботы о безопасности принцессы.

Потому что сама она заботиться о своей безопасности явно не собиралась. Иначе не стала бы в одиночку подходить к подозрительному незнакомцу, которого видела первый раз в жизни. А именно это она сейчас и делала, прихватив с собой тарелку с кусочками жареного мяса и кружку бодрящего травяного настоя.

Оставив собственный обед, Калеб двинулся следом.

Незнакомец по-прежнему сидел под деревом, в стороне от всех. И, казалось, за последние полчаса ни разу не пошевелился. Можно было предположить, что его сковывает возраст или болезнь. Но если он маг, ни то, ни другое не делает его менее опасным.

— Ты мог бы поесть вместе с нами, — донёсся до Калеба голос принцессы. Она поставила тарелку и кружку рядом с незнакомцем и присела на траву в паре шагов от него. — Меня зовут Эмбер. Может быть, скажешь, кто ты?

— Нет, — камнем вылетело из-под капюшона, и Калеб преодолел оставшуюся пару шагов чуть более поспешно, чем собирался. Остановился рядом с принцессой.

Из-под плаща показалась костлявая рука. Подхватила кусок мяса, унесла в глубокую тень, скрывавшую лицо.

— Я не знаю, — хрипло проговорил незнакомец и закашлялся. Глотнул из кружки и снова потянулся за едой.

Калеб заметил, как внимательно принцесса смотрит на край капюшона. Будто пытается приподнять его взглядом.

— Это может быть важно для всех нас, — мягко сказала она. — Если мы хотим найти ответы, нам стоит держаться вместе.

Рука незнакомца замерла над тарелкой. И снова исчезла под длинным рукавом, когда из-под капюшона раздался странный скрежещущий звук. Калеб не сразу распознал в нём смех. А когда распознал — невольно опустил ладонь на рукоять меча.

— А у меня есть выбор? — Незнакомец запрокинул голову. Серая ткань плаща легла на его лицо, открыв взгляду тощую бледную шею. Тонкое кольцо конвойного плетения обхватывало её чуть ниже резко дёрнувшегося кадыка. — Конечно есть. — Он снова опустил голову. — Смерть — тоже выбор. Кем бы я ни был.

Принцесса нахмурилась, но помолчала, будто надеясь на продолжение разговора. Однако человек в плаще снова превратился в подобие серого валуна, и она отступила.

— Я бы хотела узнать тебя лучше, — сказала, вставая. — Иначе я не смогу дать тебе выбор.

И ушла к остальным.

Калеб так и не понял, было ли в её словах обещание. Возможно, незнакомец задавался тем же вопросом. По крайней мере, он явно смотрел принцессе вслед. И не отвернулся, когда она заняла прежнее место рядом с Мадин.

Калеб присел и резко ухватил его за шиворот.

— Если ты только подумаешь о том, чтобы причинить ей вред, — прошипел он и потянул ткань плаща назад и вниз, так что застёжка впилась незнакомцу в шею, — ты пожалеешь, что родился.

— Я тебе нужен, — прохрипели из-под капюшона.

В голосе не было страха. И это раздражало.

— Но никто не говорил, что ты нужен мне целым и невредимым, — прорычал Калеб.

Зажатая в руке ткань дёрнулась. И ещё раз. Незнакомец снова смеялся. Но смех быстро перешёл в надсадный, задыхающийся кашель. Калеб выпустил плащ.

— Тебе нечем меня напугать, рыцарь. — Незнакомец помолчал, пытаясь отдышаться. Опустил ниже сбившийся капюшон. — Но тебе повезло. Я не собираюсь причинять ей вред.

* * *

— Это не обсуждается, Калеб, — покачала головой принцесса и снова обратилась к управляющему Лесной Шкатулки — загородного дворца, куда они приехали под вечер. — Просто приготовьте ещё одну комнату как можно скорее.

Калеб промолчал и лишь бросил взгляд на незнакомца в плаще. Тот едва держался на ногах и тяжело опирался на руку Рейми, который только что помог ему слезть с лошади. По мнению Калеба (и короля, судя по количеству приготовленных в гостевом крыле покоев), этот странный человек вполне мог переночевать в комнатах для слуг. Но принцесса была с этим не согласна.

— Рейми, пожалуйста, проследи, чтобы нашего спутника разместили должным образом, — продолжила она. — Мне кажется, дорога утомила его больше, чем нас. И я не хочу, чтобы его тревожили до ужина.

Рейми вопросительно взглянул на Калеба, и тот коротко кивнул, подтверждая приказ. Спорить с принцессой на глазах у слуг он не собирался.

Тем более что её высочество явно была не в духе. Она казалась непривычно строгой и холодной. И здесь это было особенно неожиданным. Возможно, Калеб слишком давно отдалился от принцессы и потому не заметил перемен в её характере и вкусах. Но он бывал на маскарадах, которые устраивались в Лесной Шкатулке на светлой декаде, в преддверии торжеств начала года, и не раз сопровождал королевский кортеж в загородную резиденцию. Он знал, как принцесса любит это место, и теперь невольно насторожился, не увидев на её лице привычной радости.

Возможно, её недовольство было вызвано отношением к их нежданному спутнику, чью симпатию и доверие она надеялась завоевать. И в этом случае Калеб хотел бы понять, злится она только на отца или на него тоже.

Так или иначе, когда он предложил принцессе руку, она без колебаний опустила ладонь на сгиб его локтя и позволила сопроводить себя во дворец. Мадин и Винейра последовали за ними, предоставив слугам заботу о багаже. И хотя Калеб знал, что ничем не нарушил этикета, он всё же чувствовал спиной строгий взгляд старшей фрейлины. Очевидно, ни король, ни его дочь ещё не посвятили приближённых в свои планы.

— Надеюсь, мне не придётся повторять мою просьбу, — негромко сказала принцесса, ступив на мозаичный паркет парадного холла. — Отец, вероятно, хочет, чтобы этот человек сделался нашим союзником. Постоянные подозрения и слежка — не лучшее начало. Тебе так не кажется?

Калебу так не казалось. Однако он ответил с привычной почтительностью:

— Ваша воля свята, ваше высочество.

Он не был уверен, что принцесса расслышит его несогласие в этой ритуальной фразе, означающей безоговорочное принятие королевского приказа. Но её короткий взгляд и сдержанный вздох дали понять, что намёк не остался незамеченным.

Они в молчании поднялись по лестнице, прошли через галерею второго этажа между рядами высоких окон и остановились перед резной дверью, ведущей в королевское крыло дворца. Слуги держались на почтительном расстоянии. Как и Винейра, которая проводила их взглядом, помедлив у входа на галерею. Её опасения, что Калеб из Дома Журавля, высший рыцарь, член Королевского Рыцарского Совета, позволит себе нечто неподобающее, были почти оскорбительны.

Принцесса отпустила его руку.

— Нам с тобой тоже следовало бы стать союзниками, — проговорила она.

«Нам придётся», — подумал Калеб.

Ритуальное согласие снова просилось на язык. Но он не посмел произнести его вслух.

Принцесса смотрела на него снизу вверх своими большими серьёзными глазами.

— Мы можем начать с того, что я не буду тебе приказывать, а ты не будешь обращать в приказ каждую мою просьбу, — предложила она.

«Ваша воля свята…»

Принцесса неуверенно улыбнулась.

Всё-таки что-то её тревожило или расстраивало. Проведя юность при дворе, Калеб мог заметить фальшь в вежливой улыбке, пусть и не был настолько хорош в искусстве чтения лиц, чтобы понять её причину.

И сейчас, глядя на принцессу, он впервые подумал о том, что, возможно, долг, возложенный на него королём, тяготит не его одного.

* * *

Ужин накрыли в дубовой столовой. На этот раз её высочеству не пришлось напоминать о количестве гостей. Калеб со сдержанным любопытством ожидал появления их таинственного спутника и не сомневался, что это любопытство разделяют все сидящие за столом. Однако незнакомец к ужину не спустился.

— Господин пожелал остаться у себя, — сообщил управляющий, и в его голосе звучала растерянность.

— Если вам будет угодно, лирра Эмбер, я могу его привести, — предложил Рейми, сидящий по левую руку от Калеба. Он легко принял просьбу принцессы называть её по имени, и в его устах это обращение звучало на удивление естественно. Осуждающие взгляды Винейры Рейми игнорировал с поразительной наглостью. Возможно, потому, что им противостояла благосклонная улыбка принцессы.

— Не нужно, — покачала головой её высочество и обернулась к управляющему. — Он может поужинать в своих комнатах, если желает. Пожалуйста, распорядитесь, чтобы ужин подали туда.

— Я полагаю, нам стоило бы внимательнее наблюдать за нашим спутником, ларими, — заметил Калеб, когда управляющий вышел. — Во всяком случае, до тех пор, пока мы не узнаем о нём достаточно. Пока мы не сможем ему доверять.

Принцесса пожала плечами.

— У него не больше причин доверять нам, чем у нас — доверять ему. Кто-то должен сделать первый шаг. Если отец прав и этот человек способен нам помочь, едва ли стоит настраивать его против нас. Я хочу дать ему немного времени. Он очень устал с дороги. И выглядит так, будто несколько лет не видел солнечного света, нормальной еды и человеческого обращения. Я надеялась, ты заметишь это и умеришь свою подозрительность.

— Я заметил это, — ответил Калеб чуть более резко, чем стоило говорить с будущей королевой. Но сейчас он видел перед собой не будущую королеву. Он видел перед собой наивную принцессу, и его долг был её предостеречь. — И я думаю, что вы правы, ваше высочество. — Принцесса слегка нахмурилась при этих словах, но промолчала, позволив ему продолжить. — Я думаю, он действительно некоторое время терпел определённые лишения. Потому что, да не оскорбит вас такое предположение, это время он провёл в королевской темнице.

Брови принцессы удивлённо дрогнули. Мадин недоверчиво хмыкнула.

— Мне этот тип тоже не внушает доверия, — призналась она, — но с чего ты взял, что его вытащили из темницы?

— Причин много, — ответил Калеб. — То, как он выглядит. То, как его привели. То, кто его привёл. Не говоря уже о конвойном плетении, которое его величество посчитал необходимым.

Мадин удивлённо присвистнула. Винейра поморщилась.

Калеб посмотрел на принцессу.

— Боюсь, мы знаем о нём достаточно, чтобы не отказываться от разумной осмотрительности, — заметил он, подавив бессмысленное желание проверить, не исчезла ли вдруг метка плетения, и вместо этого аккуратно расправляя рукав.

Принцесса ответила не сразу.

— Так или иначе, — наконец произнесла она, — до тех пор, пока мы будем обращаться с ним как с заключённым, он будет относиться к нам как к тюремщикам. Это путь в никуда. Если этот человек действительно связан с проклятием или знает, как его снять, он нам нужен. Кем бы он ни был и каковы бы ни были его собственные цели. Даже если он провёл какое-то время в темнице, сейчас он на свободе. И причиной тому не побег, а воля короля. И он — подданный Эвейса. Он, или кто-то из его предков, приносил присягу королевскому дому, иначе отец не смог бы связать вас конвойным плетением. Я не могу просто отвернуться от него. — Она тепло улыбнулась. — И поэтому я рада, что ты рядом. Я никогда не сомневалась, что ты сможешь меня защитить, что бы ни случилось. Никто не сделает этого лучше.

В этом была вся Эмбер. В этих тёплых улыбках и мягком голосе. В этом стремлении заботиться обо всех, кого она встречала. В этих попытках объяснить свою волю — как будто приказ нуждался в оправдании. В этой удивительной способности верить в людей.

Калеб понял, что впервые за долгое время видит в ней Эмбер. Не принцессу, не наследницу престола Эвейса. Эмбер. Ту, кого он знал почти всю свою жизнь. Сестру Дастина.

Он вспомнил её восьмилетней девочкой, которая боялась темноты и лошадей и поверяла ему свои страхи, потому что считала его, наравне с отцом и братом, одним из главных своих защитников. Он вспомнил, как впервые подвёл её, напугав до слёз. Калеб уже забыл, перед кем тогда красовался, лихо гарцуя рядом с маленькой принцессой на беспокойном жеребце. Зато помнил, что это был первый раз, когда Дастин попытался побить его по-настоящему. Ему, конечно, не удалось. Его высочество никогда не был хорошим бойцом. Зато он был хорошим старшим братом. И хорошим другом.

«Я никогда не сомневалась, что ты сможешь меня защитить…»

— Я безмерно ценю ваше доверие, ларими, — сказал Калеб. — И всё же надеюсь, что оно не помешает вам быть осторожной.

* * *

— А теперь давай, рассказывай!

Мадин, проскользнувшая в спальню через скрытую за деревянной панелью дверь и, как всегда, сумевшая остаться незамеченной слугами, с решительно уселась на кровать и, скрестив ноги, требовательно воззрилась на принцессу.

— Что рассказывать? — уточнила Эмбер, скользя взглядом по затейливым завиткам резьбы на раме высокого зеркала, как будто такое внимание к давно знакомой вещи могло укрыть её от цепкого любопытства подруги (а также — пусть и неофициально — личного мага и телохранителя).

— Что с тобой происходит? — с обычной своей прямотой спросила Мадин. — Ты обожаешь это место, ты здесь всегда становишься чуть меньше принцессой и чуть больше человеком. Той Эмбер из Талеорда, которую я знаю дольше и лучше, чем Эмбер из Королевского Дома Эвейса, и которую, честно говоря, люблю немножко больше. Но сейчас что-то не так.

Эмбер из Талеорда. Обычная девушка из столицы, без титула, без покровительства какого-либо из благородных Домов. Без предначертанной судьбы.

Она взглянула на Мадин через зеркало и заметила в её взгляде нечто большее, чем любопытство. Беспокойство? Неужели принцесса… будущая королева Эвейса настолько плохо умеет держать лицо?

— Что случилось, Эмбер? Калеба можешь морочить сколько угодно. Меня — не надо.

Она ответила не сразу. Повертела в руке изящный ореховый гребень, вырезанный так искусно, что деревянные лепестки ирисов казались живыми, и принялась медленно расчёсывать волосы, чтобы дать себе время собраться с мыслями.

Она действительно любила Лесную Шкатулку — скромный, по меркам иных королевств, загородный дворец, получивший своё название за особое, ни с чем не сравнимое убранство. Ни разу не повторяющиеся орнаменты наборных паркетов — настоящая мозаика из пары дюжин пород дерева, от багрово-красного амаранта, доставленного с материка, до серебристой сосны, растущей в предгорьях на западе Эвейса. Сложные извивы деревянных оконных рам, рисующие на полах и стенах неповторимые световые узоры. Изысканная деревянная мебель, вазы и скульптуры — плавностью линий подобные мраморным, или же сохраняющие форму породившего их материала… Резные панно, изображающие пейзажи Эвейса (строгие профили гор, глубокие долины, своевольные беспокойные реки, просторные террасы виноградников, изящные силуэты виадуков над засеянными полями…), животных и птиц, цветы и травы, сцены давних битв и триумфов… Даже посуда — удивительный сервиз, который выставляли на столы во время традиционных маскарадов, — был искусно вырезан из дерева. Никакой магии, исключительно ручная работа лучших резчиков, которых мог позволить себе королевский дом.

Этот дворец был единственным по-настоящему роскошным подарком, который тридцать лет назад принц Леонар, будущий король Эвейса, будущий отец Эмбер, преподнёс своей будущей королеве. Здесь, на юге острова Этра, в небольшом королевстве, окружённом щедрыми горами, никого было не удивить ни мрамором, ни самоцветами, и среди этого великолепия, между массивными каменными замками древнего Талеорда, взвешенно гармоничной архитектурой учёной Льосы, переменчивой яркостью Торговой долины, Лесная Шкатулка с её трёхэтажным дворцом и обширным пейзажным парком казалась подлинным сокровищем.

Для Эмбер этот дворец был сокровищем глубоко личным. Творением отца. Памятью о матери. Здесь она чувствовала себя не принцессой. Не будущей королевой. Просто частью семьи — дочерью родителей, любивших друг друга и хранивших эту любовь, не нарушая божественных заветов, пока смерть не встала между ними. Здесь — в любимейшей из королевских резиденций — она была ближе всего к тому, чтобы чувствовать себя настоящей. И лишь сегодня поняла, что королевский дворец всегда остаётся королевским дворцом.

— Эмбер из Талеорда скоро исчезнет, Мадин. Думаю, это последнее её путешествие.

Она обернулась. Подруга внимательно смотрела на неё, чуть откинувшись назад и опершись ладонями на кровать за своей спиной.

— Потому что?.. — подбодрила она.

— Потому что отец отпустил меня в Льосу только после того, как я пообещала, что по возвращении выйду замуж.

— Ну-у… — протянула Мадин. — Ты ведь никогда и не отказывалась выходить замуж. Но его величество сам всегда говорит, что Прародители благословляют лишь те браки, в основе коих лежит искренняя душевная привязанность… — Она на удивление похоже изобразила интонации короля. Где-то в другом королевстве, при других слушателях, Мадин из Льосы давно уже лишилась бы головы.

— Он изменил своё мнение. — Эмбер опустилась в обитое светлой тканью кресло, скользнула ладонью по гладкому подлокотнику.

Мадин удивлённо подалась вперёд. Не замечая привычного движения, накрутила на палец чёрную вьющуюся прядь.

— Мать Милосердная! — Почему-то в её устах это воззвание, к которому большинство жителей Эвейса прибегали в минуты опасности, страха или отчаяния, всегда звучало как ругательство. — Только не говори, что он всё-таки решил отдать тебя этому сопляку из Рейты!

Эмбер невольно поморщилась и в тот же миг осудила себя за это недостойное проявление неприязни к принцу соседнего королевства.

— Нет, — покачала она головой, нехотя признаваясь себе, что мысль о принце Фэйнгарте и о браке, которого несколько лет добивался его отец, удивительным образом примиряет её с действительностью. — Конечно нет. Я единственная прямая наследница отца. Если я уеду в Рейту, Эвейс станет её частью. Отец никогда не пойдёт на это. Он нашёл более подходящего человека. — Эмбер невольно отвела взгляд. — Действительно подходящего.

* * *

— Он никогда не просил моей руки. И никогда не давал повода думать, что хотел бы этого.

Её разговор с отцом происходил в большом тронном зале, и это придавало ему совершенно не семейную, отстранённую холодность.

— Это не имеет значения. Он предан мне. Предан тебе. Предан Эвейсу. — Слова отца звучали уверенно. Он давно обдумал это, поняла Эмбер. Обдумал и принял решение, с которым ей остаётся только смириться. — И его знают и любят люди. Им проще будет принять то, что на трон взойдёт женщина, если рядом с ней будет такой человек, как Калеб из Дома Журавля. А я хочу, чтобы ты взошла на трон после торжеств начала года.

Эмбер показалось, что высокий потолок обрушился ей на плечи, забил каменной крошкой голову, мешая осознавать слова.

— Отец…

Она подалась к нему, чувствуя, как тревога растёт внутри, обращается в жаркий огненный шар.

— Всё хорошо, милая. — Он обнял её, провёл сухой уверенной рукой по волосам. — Я надеюсь, что встречу вместе с тобой ещё не один год. Но я уже немолод. И мне бы хотелось самому поддержать тебя, когда корона ляжет на твоё чело. Я хочу помочь тебе привыкнуть к этой тяжести, прежде чем мне придётся тебя оставить. И я не хочу оставлять тебя одну.

Она не смогла сказать ему «Нет».

* * *

— Значит, её величество Эмбер и его величество Калеб, — произнесла Мадин, задумчиво подёргивая то одну, то другую кудряшку. — Никогда бы не подумала, что наш Сияющий Рыцарь претендует на корону. И тем более на твою руку. Его сложно заподозрить в пылких чувствах, если это, конечно, не чувство долга. Неужели тебе удалось выковать меч любви из его стального сердца?

Её ореховые глаза округлились в преувеличенном восхищении, длинные ресницы выразительно хлопнули, и Эмбер не удержалась от смеха. Мадин всегда знала, как отвлечь её от мрачных мыслей — с тех самых пор, как они впервые встретились в льосской школе плетельщиков, куда двенадцатилетняя принцесса по настоянию матери поступила под именем Эмбер из Талеорда.

— О, что ты, едва ли мне такое под силу!

— Но ведь на вас вся надежда, ваше высочество! Благородные девицы Эвейса не смогут спать и окончательно испортят цвет лица, если не утешатся мыслью, что их оставили в небрежении ради вашего высочества, а не ради какой-нибудь белошвейки с ловкими пальчиками, которые умеют вышивать на подкладках белых мундиров плетения, отталкивающие дорожную пыль.

— Едва ли у белошвеек намного больше поводов для надежды, чем у благородных девиц, даже если они умеют расшивать полезными плетениями не только мундиры, но и брюки. — Эмбер на удивление легко подхватила предложенный Мадин тон. А ведь ей казалось, что она больше никогда не сможет себе этого позволить… — В том, что касается любви, Калеб — самый холодный человек из всех, кого я знаю. При его облике и манерах это ужасная несправедливость по отношению ко всем беззащитным девичьим сердцам.

— Ужасная, ужасная несправедливость! — рассмеялась Мадин и упала на расшитое изумрудными травами покрывало кровати, вытянув руки над головой. — И всё-таки, — продолжила она уже серьёзнее, разглядывая узор балдахина, — я не понимаю: зачем тебе вообще выходить замуж? Разве ты не можешь править без короля?

Эмбер поднялась и медленно подошла к окну. Солнце почти село и бросало последние лепестки света на деревянные перила балкона через ветхую пелену облаков.

— Править — могу, — сказала Эмбер, наблюдая, как эти лепестки скользят по тёмному дереву, проявляя узор годовых колец. — А вот родить наследника — нет. Отец прав. Я не принадлежу себе и не могу бесконечно ждать, когда появится тот, кто станет для меня больше, чем просто супругом. Мужчина, брак с которым будет свят в глазах Прародителей. Мне бы хотелось этого. — Подушечки её пальцев скользили по золотому канту тяжёлой шторы. — Конечно хотелось бы. Но я не вправе. Трон без наследника слишком шаток.

Она говорила медленно и задумчиво, почти не слыша собственных слов — зная, что они правильны и правдивы, но не чувствуя этого, не принимая сердцем, как должна принимать будущая королева, чьи жизнь и судьба принадлежат не ей одной.

— О да, это, безусловно, меняет дело! — протянула Мадин. — Для того, чтобы настругать хорошеньких маленьких принцев и принцесс, Сияющий Рыцарь подойдёт как нельзя лучше!..

— Не надо, Ди.

— Вот только зачем для этого сажать его на трон? Его можно использовать по назначению и без этих сложностей…

— Не надо.

Эмбер не любила, когда её тон становился таким — холодным, сухим. Королевским. Особенно она не любила, когда это происходило в разговорах с близкими, с теми немногими людьми, которых она могла искренне, без опасений и оговорок назвать друзьями.

Вот только Калеб тоже был ей другом — как бы он сам ни воспринимал всё, что с ними происходило, каким бы отстранённым ни стал после её превращения из беззаботной младшей принцессы Эмбер в Её Высочество Эмбер, наследницу трона Эвейса, — ей хотелось думать, что это всё ещё так.

Когда она обернулась, Мадин сидела на кровати, выпрямившись и отбросив то насмешливое выражение, которое — Эмбер не сомневалась — сияло на её лице мгновением раньше.

— Прости.

Слово прозвучало спокойно — без вызова, без обиды, без нарочитого смирения. В разговорах с Эмбер Мадин нередко ходила по грани, но всегда легко отступала, почувствовав, что шагнула на запретную территорию. И — в отличие от Калеба — никогда не превращала титул и ритуальные фразы в способ выразить своё несогласие.

— Мне бы хотелось, чтобы вы поладили, — вздохнула Эмбер. И добавила, когда Мадин вместо ответа лишь неопределённо пожала плечами: — Я знаю, что это непросто. И знаю, что он не понимает твоего стремления получить рыцарский ранг…

— Да он скорее удавится, чем позволит мне сдать экзамен, — буркнула Мадин, вставая и скрещивая руки на груди. — Даже если весь остальной Совет вдруг решит меня допустить. Хотя о чём я, эти достойнейшие из рыцарей поседеют раньше срока от одной лишь мысли, что женщина может получить ранг…

Эмбер снова не сдержала вздоха. Мадин вела такие речи не впервые, и было ясно, что злая насмешка в её словах скрывает горечь.

— Знаешь, я думала, что, когда ты займёшь трон, это может измениться. Но если рядом с тобой будет Калеб… — Она махнула рукой и улыбнулась. — А, ладно. В конце концов, я служу тебе, а не королю, так что как-нибудь обойдусь без его одобрения.

Эмбер не была в этом так уверена. Плетельщикам, не получившим подтверждающую мастерство печать, не позволялось брать плату за свою магию. Точно так же как воин, не получивший ранга, не имел права ни входить в городскую стражу, ни наниматься для охраны домов и торговых караванов, ни, тем более, служить телохранителем королевских особ. Мадин, с присущим ей упрямством, отказывалась проходить испытания для получения печати прежде, чем получит воинский ранг. А Рыцарский Совет, с присущей ему старомодностью, отказывал женщине в праве держать экзамен. И, насколько Эмбер могла судить, в этом вопросе Калеб был всецело на стороне старших рыцарей. Едва ли он изменит мнение, заняв трон. Даже если взойдёт на него по праву супружества.

Она поймала себя на мысли, что в действительности не слишком представляет, чего можно будет ждать от Калеба, когда он из придворного рыцаря сделается принцем-консортом, а вскоре после этого — полноправным королём. Эмбер не сомневалась, что отец в конце концов официально передаст её супругу символ власти, чтобы упрочить его положение. Но так или иначе уже то, что Калеб согласился на подобный брак, было в высшей степени удивительным. Эмбер всегда казалось, что Сияющий Рыцарь — при всей его несомненной преданности — из тех, кто считает, будто женщина не должна наследовать трон. Из тех, кто будет заботиться о женщине, защищать её жизнь и честь, кто может искренне признавать не только её красоту, но и ум, но никогда не примет от неё ни помощи, ни тем более покровительства. Готовность возвыситься благодаря выгодному браку шла вразрез со всем, что Эмбер знала о Калебе из Дома Журавля.

И мысли, на которые наводило её это знание, отзывались в душе безысходной тоской. Потому что воля короля свята, и Калеб не из тех, кто стал бы оспаривать эту святость.

«Может ли стать истинным королём тот, кто взошёл на трон вопреки своей воле? Или именно эта готовность положить собственные желания на алтарь того, что ты считаешь благом, и придаёт королевской воле святость?»

— Я думаю, он станет хорошим королём, — сказала Эмбер — не столько для Мадин, сколько для себя самой. — Во всяком случае, он достоин чести, которую оказал ему отец. И, возможно, этот брак действительно будет правильным шагом, особенно если я не оправдаю ожиданий народа Эвейса.

Мадин закатила глаза.

— Только не говори, что ты тоже веришь в эту чушь о том, что незамужняя женщина не может быть хорошей королевой! Ну ты же такая умница, Эмбер! Откуда в твоей голове эти глупости?

— Я не думаю, что незамужняя женщина не может быть хорошей королевой, — возразила Эмбер, возвращаясь в своё кресло. — Я лишь сомневаюсь, что я могу быть хорошей королевой. И поверь, у меня есть для этого причины.

— И какие же, позволь узнать? — спросила Мадин почти с вызовом.

Эмбер вздохнула.

— Мне не подчиняются королевские плетения. — Она повернула на пальце широкий обод кольца, привычно огладила узор, нанесённый на белый металл так давно, что никто не мог бы с уверенностью сказать, был мастер просто искусным ювелиром или магом — и был ли он вообще человеком.

— То есть как? — не поняла Мадин. — Его величество назвал тебя наследницей трона, и кольцо признало тебя на церемонии. Разве не так?

— Так, — кивнула Эмбер, не отрывая взгляда от узора, который за всё то время, что она носила символ власти, ни разу не становился темнее. — Магия кольца признала моё право на трон, но этого недостаточно, чтобы воспользоваться плетениями. Нужно что-то большее, чем королевская кровь. Нужна королевская воля.

На самом деле о таких вещах не стоило говорить посторонним. Но Эмбер необходимо было поделиться своими сомнениями с кем-то, кроме отца. С кем-то, кто не будет при каждой неудаче смотреть на неё такими грустными глазами.

— Та самая, которая свята? — уточнила Мадин.

Та самая. Эмбер столько раз слышала этот ритуальный ответ, обыкновенно обращённый к отцу и куда реже — к ней самой, что слова почти стёрлись, почти потеряли свой истинный смысл. Однако это не делало их пустым звуком.

— Это напоминание, — сказала она, перебирая пальцами пшенично-золотую бахрому на широком рукаве домашнего платья. — Напоминание о том, что королевские плетения подчиняются только истинному правителю, который уверен в своём праве распоряжаться ими. Если я недостаточно уверена в том, что делаю, как я могу приказывать другим?

Какое-то время Мадин молчала. Потом встала, подошла к Эмбер, присела на подлокотник её кресла и тоже посмотрела на кольцо. Со стороны оно вовсе не выглядело особенным. На мужской руке оно даже не казалось бы широким — как не кажется широким такое же кольцо на руке короля. И как не казалось широким это самое кольцо на руке Дастина. Но уже то, что это самое кольцо за столетия своего существования успело сменить множество хозяев, одинаково легко садясь на любую руку, отличало его от всех других магических перстней. С обычными украшениями всё было легко: металл послушно менял форму под действием несложного плетения, а потому к ювелирам обращались лишь тогда, когда речь шла о работе с камнями, которые таким трансформациям не поддавались. Совсем иначе дело обстояло с кольцами, предназначенными для магии: нанесённые на них плетения теряли силу, стоило хотя бы немного изменить форму основы. Королевские плетения были исключением. Сложный узор, с трудом различимый невооружённым взглядом, удивительным образом сохранялся, когда кольцо меняло форму, принимая нового владельца и садясь на его палец так, будто было отлито по точной мерке.

— Значит, у какого-нибудь Глена-Хорька было бы больше шансов заставить эту штуку работать? — спросила Мадин.

— Соболя, — машинально поправила Эмбер. — Он из Дома Соболя.

— Велика разница! — фыркнула Мадин.

Она явно не понимала, насколько всё серьёзно. Не понимала, что значит для наследницы престола — и тем более для королевы — невозможность использовать символ своей власти. Даже если коронация пройдёт гладко, правду не удастся скрывать вечно. И когда она выйдет на поверхность, долго ли народ будет верить в святость королевской воли? Тем более что всем известно, как легко даётся использование королевских плетений отцу Эмбер (а ведь он, в отличие от дочери, не владеет иной магией). И всем известно, что брату принцессы эти чары были так же послушны, как королю.

— Дастин мог использовать плетения уже в шестнадцать — едва надев кольцо. Это его место. Я никогда не думала иначе. Никогда не считала трон своим.

— Дастина нет, Эмбер, — тихо сказала Мадин. — И, не посчитай это неуважением к его памяти, я не думаю, что он справился бы с властью лучше, чем справишься ты.

* * *

Солнце давно скрылось за горизонтом, и парк был освещён лишь холодным призрачным светом полной луны, который серебрил высокие деревья, заставляя их отбрасывать неверные тени на извилистые дорожки. Лишь возле самого дворца, где среди деревьев таились искусно вырезанные деревянные скульптуры, лунное серебро смешивалось с мягким золотым светом, льющимся из магических светильников.

Эмбер не спалось. Она стояла на балконе, опустив ладони на узкие перила, и в задумчивости выискивала взглядом знакомые очертания фантастических цветов и животных, что скрывались между разбегавшимися от замка дорожками парка. Некоторые из этих скульптур были старше её. Некоторые создавались у неё на глазах. Но всем им было больше десяти лет. Маме нравилось населять парк этими деревянными обитателями, в которых колеблющийся вечерний свет будто вдыхал особую, непознаваемую жизнь. С момента маминой смерти парк оставался неизменным. Лишь деревья продолжали расти — как неумолимое свидетельство хода времени и торжества жизни.

Эмбер думала о проклятии, которое сделалось для Эвейса столь же неумолимым свидетельством хрупкости всего живого. Оно зародилось в горах на юго-востоке Этры и медленно распространялось дальше, покрывая землю поначалу тончайшим, таким безобидным на вид слоем крохотных белых кристаллов, похожих на кристаллы соли. Вот только соль эта отравляла почву, разъедала соприкоснувшуюся с ней плоть, убивала всё живое, до чего могла дотянуться. И, распространяясь медленно, но неуклонно, всё ближе подбиралась к большим деревням, к засеянным полям и пастбищам Зелёной долины и Межречья — одному из самых ценных и, безусловно, самому хрупкому из сокровищ Эвейса.

Если они не справятся… Если она не справится, если не найдёт способ остановить проклятие, рано или поздно оно доберётся и сюда, и парк перестанет существовать, покрывшись ядовитой белизной. Но Эмбер этого не увидит. Если проклятие продолжит распространяться, королевский дом падёт прежде, чем оно достигнет окрестностей столицы… Возможно, это будет справедливо.

В сердце зарождалась отчаянная, почти безнадёжная молитва, но Эмбер не знала, кому молиться. Прародителям, что даровали людям магию? Но за десять с лишним лет магия не смогла справиться с проклятием — лишь два горных похода, что ценой немалых жертв прогнали с острова тех, кто наслал на Эвейс это бедствие, замедлили его продвижение. Да и как может взывать к Карающему Отцу и Милосердной Матери принцесса, которая готовится нарушить их главный завет?

Фигура, отбросившая тень на выложенную камнем площадку перед дворцом, поначалу показалась не то видением, не то призраком. Эмбер вздрогнула, но тут же отогнала нелепые мысли, навеянные ночной темнотой, и присмотрелась внимательнее. Человек, вышедший из дворца и теперь медленно пересекавший открытое пространство, освещённое фонарями, не был ей знаком, но она почти сразу поняла, кто это. Плащ с глубоким капюшоном он, очевидно, оставил в своих покоях, но его выдавала походка — неуверенная, будто он всё ещё сомневался в своей способности твёрдо стоять на ногах.

Углубляться в парк он не стал — сделал лишь несколько шагов по одной из узких дорожек, а потом свернул в сторону и ступил на траву. Эмбер подумала, что ему захотелось рассмотреть стоящую неподалёку скульптуру, но незнакомец, казалось, не обратил на неё ни малейшего внимания. Остановился, будто задумавшись, опершись ладонью на ствол раскидистого платана.

Эмбер не шевелилась, не желая выдать своего присутствия на балконе. Ей хотелось повнимательнее рассмотреть незнакомца, прежде чем он заметит её.

Он действительно был очень худым. Казалось, что одежда — поношенная и, очевидно, с чужого плеча — могла бы вместить по крайней мере ещё одного человека. Незнакомец стоял к ней почти спиной, так что она не видела его лица — только жёсткий контур скулы, очень коротко и с явной небрежностью остриженные волосы, открывающие широкий шрам над правым ухом, и тёмное кольцо конвойного плетения на тонкой шее. Эмбер в очередной раз поймала себя на неприятной мысли, что отец совершил ошибку. Если этот человек — действительно их последняя надежда, с ним нельзя держаться как с врагом. Даже если он на самом деле враг. Даже если Калеб прав в своём предположении и их спутник заслуженно попал в королевскую темницу.

Незнакомец пошевелился. Уронил руку, скользнув пальцами по складкам коры. А потом вдруг медленно и осторожно опустился на колени и оперся ладонями о землю, так что кисти скрылись в невысокой, но густой траве. Эмбер только сейчас заметила, что он вышел из дворца босым.

В этот момент в свете магических фонарей появился ещё один человек, и его принцесса узнала сразу.

— Прошу прощения, господин… — В тоне управляющего не было почтения: он явно не считал собеседника достаточно высокопоставленной фигурой, хотя и не позволял себе игнорировать его статус королевского гостя.

Незнакомец резко обернулся на голос. Вскочил на ноги, будто подчиняясь какому-то неосознанному импульсу. Движение получилось неловким, и ему пришлось снова опереться о ствол платана, чтобы удержать равновесие.

— Всё в порядке, Альберт, — окликнула Эмбер управляющего, прежде чем тот успел продолжить. — Он может находиться здесь, если хочет.

Альберт даже не вздрогнул от неожиданности. Лишь повернулся к ней и поклонился почтительно.

— Как будет угодно вашему высочеству.

И удалился без промедления, не выказав ни удивления, ни любопытства.

Переведя взгляд на незнакомца, Эмбер увидела, что тот замер, всем телом развернувшись к ней. Теперь она могла рассмотреть его лицо. Резкие, грубо высеченные черты, заострённые болезненной худобой. Возраст мужчины оставался загадкой. Возможно, неверный ночной свет играл со зрением коварные шутки, а может, пребывание в темнице оставило отпечаток на его лице и фигуре. Он мог оказаться ровесником Рейми, а мог быть старше Калеба.

А потом Эмбер посмотрела ему в глаза. И удивилась, когда он не отвёл взгляда.

При дворе принцесса Эвейса нечасто встречала прямые взгляды. Даже приближённые короля, что свободно держали себя с её отцом, избегали смотреть на наследницу престола слишком пристально, очевидно, опасаясь, что их внимание сочтут нарушением этикета. Разумеется, к ней приглядывались — и придворные на балах, и простые жители столицы на больших городских праздниках. Но это была обыкновенная смесь любопытства и благоговения — ощутимая почти физически, но не имеющая единого, однозначно определимого источника.

С другими взглядами Эмбер столкнулась во время учёбы в Льосе. Не все из них были приятны. Некоторые ей, как принцессе, стоило бы счесть оскорбительными. Но именно тогда, заметив, что ей достаётся не намного меньше внимания, чем яркой, эффектной Мадин, Эмбер впервые подумала о том, что она, вероятно, красива. И о том, что, возможно, однажды кто-то захочет взять её в жёны не только из-за того, что она — наследница престола. Это были приятные мысли, и Эмбер, пусть и с долей смущения, признавалась себе, что ради них, пожалуй, стоило потерпеть откровенную сальность некоторых студенческих взглядов.

Незнакомец смотрел на неё иначе. В его взгляде не было вожделения или дерзости, не было подобострастия или страха, не было вызова или угрозы. Но было что-то другое — то, для чего Эмбер не удавалось сразу найти подходящее слово. Она подумала, что так мог бы смотреть на человека осторожный дикий зверь: признавая чужую силу и опасность, оценивая её, прикидывая остроту собственных когтей, выбирая между защитой, бегством и нападением.

Принцесса отвела взгляд первой. И, отступив в привычную уединённость комнаты, впервые за долгое время проверила, достаточно ли магии в охранном плетении, вырезанном вокруг балконной двери.

Глава 2. Цели и средства

В любом тяжёлом сражении — неважно, на поле боя или на турнирной арене, — наступает минута, когда мысль перестаёт успевать за телом. Калеб убедился в этом на собственном опыте и давно научился доверять собственному телу и в нужный момент передавать ему бразды правления. Умение вовремя отстраниться от лишних мыслей сделало его непревзойдённым поединщиком. И оно же сегодня помогло ему заснуть.

Спать не хотелось совершенно, он не чувствовал себя усталым. Да и не был усталым, если уж на то пошло. Всего лишь один день неспешного пути — недостаточно, чтобы свалить его с ног. Особенно когда мельтешащие в голове опасения и подозрения настойчиво гонят сон.

Калеб напомнил себе о том, что во дворце безопасно. О слугах, о страже, об охранных плетениях на дверях и окнах. А потом решительно отбросил тревожные мысли и позволил телу погрузиться в глубокий сон. Потому что, каким бы безопасным ни был дворец, следующие два дня им предстояло провести вдали от надёжных стен, и Калеб не мог позволить себе утратить бодрость и собранность, а значит — должен был хорошенько отдохнуть.

Разбудил его звук шагов в соседней комнате. Калеб насторожился было, но, прислушавшись, только усмехнулся. Он встал, оделся неспешно и абсолютно бесшумно. И так же бесшумно открыл дверь в гостиную.

— Светлого утра, — бодро поприветствовал прямо с порога.

Рейми, вопреки ожиданиям, не подскочил на месте, а только едва заметно вздрогнул и замер на мгновение, прежде чем обернуться.

— И вам, лиир, — кивнул он и расплылся в немного завистливой улыбке. — И как у вас так получается…

— Не будешь пренебрегать тренировками — и у тебя получится.

Рейми покаянно опустил голову, но Калеб знал цену этому раскаянию и не придал жесту большого значения.

Когда он умылся и привёл себя в порядок, Рейми заканчивал укладывать дорожную сумку.

— И всё-таки я не понимаю, — заявил он, наблюдая, как Калеб проверяет, легко ли ходит небольшой нож в потайных ножнах на голенище сапога, — почему её высочество не взяла с собой рыцарский эскорт. Вы, хоть и первый меч королевства, а всё-таки один.

— Второй, — излишне холодно оборвал его Калеб. — Первый меч — всегда король, тебе давно пора это запомнить.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Рейми. — Но всё-таки — почему?

— А сам не догадываешься?

Вопрос Рейми неожиданно вызвал досаду. Возможно, потому, что Калеб не далее как два дня назад спрашивал о том же у короля и получил ответ, до которого мог бы дойти сам, если бы дал себе труд поразмыслить.

— Простите, лиир, но если бы догадывался, не спрашивал бы.

Рейми никогда не называл его господином. Калеб сам запретил ему это, потому как слишком хорошо помнил, что такого обращения не требовал от мальчишки — тогда ещё и правда мальчишки — даже Дастин. Какими бы ни были причины этой снисходительности, Калеб не мог принять обращения более церемонного, чем получал наследный принц. Поэтому Рейми даже при дворе называл его «лиир» — так обращались к тем, кто был выше по происхождению, но также к храмовым служителям и наставникам. Учитывая, что Рейми вот уже несколько лет находился при Калебе на положении не только слуги, но и ученика, такой выбор был более чем оправдан.

— Поездка с рыцарским эскортом — это королевский выезд, — объяснил Калеб. — Он исключает возможность сохранить личность принцессы в тайне. Если принцесса выезжает из столицы с неизвестной целью — это повод для слухов. Раскрытие же истинной цели станет поводом для беспокойства. Проклятию белой земли уже более десяти лет. Кто-нибудь обязательно задастся вопросом, что должно было произойти, чтобы принцесса лично отправилась советоваться с льосскими магами.

— И почему она не делала этого раньше, — понятливо кивнул Рейми, подавая Калебу оружейный пояс.

На самом деле она наверняка это делала. В те три года, когда училась в высшей школе плетельщиков и возвращалась в столицу лишь на время важных приёмов или больших праздников. Но тогда она тоже пользовалась чужим именем.

Калеб закрепил на поясе кинжал. Спускаться к завтраку при мече он, конечно, не собирался, но оставаться вовсе безоружным было не только беспечностью, но и верхом неприличия, по меркам света. Рыцарь не ходит без оружия. И если оружия не видно, значит, оно скрыто. И как знать — сталь это или коварство и дурные помыслы. Здесь, в этом дворце и в этом обществе, Калеб мог бы пренебречь этой традицией, но привычка давно въелась в плоть и кровь.

— И раз уж в нашем распоряжении нет рыцарского эскорта, нам тем более не стоит привлекать лишнее внимание к личности её высочества.

Закрепляя на лацкане тёмно-синего дорожного сюртука серебряную брошь в форме раскинувшей крылья птицы — родового символа Дома Журавля, — Калеб думал о том, что десять лет назад над подобным заявлением можно было бы только посмеяться. Десять лет назад дороги Эвейса были безопасны для любого из членов королевского дома. Однако невозможность справиться с проклятием белой земли многое изменила. Сейчас опасность всё ещё не была явной, но Калеб уже не мог от неё отмахнуться.

Он знал слишком много людей, которые не были в восторге от того, что престол унаследует женщина. Даже сам Калеб, признавая все достоинства Эмбер, не был уверен, что она создана для власти. Слишком мягкая, слишком наивная, слишком доверчивая — она была слишком похожа на мать. Но её мать всё-таки была королевой при сильном короле. А потому решение его величества выдать дочь замуж казалось очень своевременным. Хотя Калеб и предпочёл бы не иметь к этому отношения.

— А по-моему, ваш сегодняшний наряд будет привлекать больше внимания, чем вчерашний, — заявил Рейми.

— Чем парадный орденский мундир? — хмыкнул Калеб.

— Ну, можно же было и не парадный…

Калеб поморщился. Ему не нравилось носить военный мундир в мирное время. Не нравилось ещё девять лет назад, когда мода на эти мундиры вспыхнула, будто чума, после успеха Второго горного похода. И он до сих пор испытывал некоторое удовлетворение, думая о том, что во многом благодаря ему эта мода быстро сошла на нет. В самом деле — какой смысл рядиться в мундир, изображая из себя отважного воина, если девушки всё равно вешаются на шею вон тому лощёному красавчику в шёлке, бархате и кружевах? Лощёному красавчику, в котором с трудом можно признать одного из молодых героев недавней войны. Кому же придёт в голову, что новоявленный высший рыцарь ни на одном из балов по случаю победы не покажется в честно заслуженном орденском мундире? Мужчины легко обманывались кружевами и изящными бантами на туфлях. Женщины не обманывались ничем. А может, им просто нравились кружева и банты. Так или иначе ни до, ни после Калеб не пользовался таким успехом, как в тот послевоенный год.

— Компания праздных придворных вызовет меньше вопросов, чем три благородные дамы, отправившиеся в путешествие в сопровождении военного, который подчёркивает свой статус, его слуги и странного человека в плаще. Впрочем… — Он развернулся к Рейми и окинул его внимательным взглядом. — Странный человек в плаще в любом случае будет привлекать лишнее внимание. Придётся пожертвовать парой вещей из твоего гардероба.

* * *

Жертвовать одеждой Рейми не пришлось — о новом костюме для их подозрительного спутника уже позаботилась Эмбер. А потому, когда Калеб спустился в дубовую столовую, незнакомец выглядел вполне по-человечески. Простая, но добротная рубашка, тёмные дорожные штаны, шейный платок, скрывающий вязь конвойного плетения. За придворного, конечно, не сойдёт, а вот за слугу, или даже за небогатого студента, увязавшегося за благородными покровительницами в университетскую столицу, — легко. Взгляд у него для студента был как раз подходящий — скорее внимательный, чем настороженный. Он и вообще держался на удивление спокойно для человека, только вчера покинувшего королевскую темницу.

Калеб всё ещё размышлял об этой внимательности и об этом спокойствии, когда их небольшой отряд наконец собрался за столом и Эмбер, тепло поприветствовав остальных, обратилась к незнакомцу.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она с неподдельной заботой. — Успел ли отдохнуть с дороги?

Мягкость её голоса заставила Калеба заподозрить, что если их спутник потребует больше времени на отдых, им придётся отложить отъезд по крайней мере на день. Однако обдумать возражения он не успел, потому что незнакомец кивнул и даже улыбнулся — сдержанно, как будто потерял к этому привычку и не был уверен, что преуспеет с первого раза.

— Да, вполне, — ответил он, без стеснения глядя на принцессу. — Спасибо за заботу, ларими.

В его интонациях не было вопроса, но Калеб уловил небольшую паузу перед последним словом. От Эмбер она тоже не укрылась, и выбранное обращение было отмечено улыбкой и одобрительным наклоном головы. А вот Винейра одобрить незнакомца никак не могла.

— Вам следовало бы представиться, молодой человек, прежде чем обращаться к её высочеству подобным образом, — произнесла она, пытаясь заморозить наглеца взглядом.

— Это действительно было бы очень удобно, — тепло улыбнулась принцесса, сводя усилия фрейлины на нет.

— Я хотел бы назвать вам своё имя, — ответил незнакомец, обведя быстрым взглядом собравшихся за столом, и снова посмотрел на Эмбер. — Но я уже говорил, что не знаю его. Не помню, если выражаться точнее.

— И как же тебя угораздило забыть собственное имя? — фыркнула Мадин.

Если Калеб старался, чтобы его пристальное внимание к незнакомому спутнику не бросалось в глаза, то Мадин разглядывала безымянного мужчину с неприкрытым любопытством.

— Если бы только имя. — Незнакомец изобразил на лице нечто похожее на грустную усмешку. — Меня угораздило забыть всё, кроме последней дюжины лет жизни. А в темнице никто не обращался ко мне по имени.

Калеб не сразу понял, что означают его слова. А когда связал воедино смысл двух фраз, подумал, что крепко спать ему в этой поездке не придётся. Двенадцать лет заключения — наказание никак не за мелкий проступок. Не говоря уже о том, что королевская темница — не обычная тюрьма.

— Матерь Милосердная, — выдохнула Эмбер. Она, разгадав смысл ответа, подумала явно не об опасности. — Двенадцать лет?..

— Я мог сбиться со счёта, — спокойно ответил незнакомец. — Мне казалось, что времени прошло больше.

* * *

— И за что тебя туда упекли? — спросила Мадин, опершись локтями о стол и сцепив перед собой руки.

Если она и была удивлена, то виду не подавала, и Эмбер была благодарна ей за продолжение разговора, потому что сама она никак не могла найти слов.

Дело было даже не в том, что в Эвейсе, где существовало более чем достаточно способов ограничить свободу преступника с помощью магии, к столь долгому заключению приговаривали крайне редко. Просто королевская темница никогда не была обычной тюрьмой. В её древние камни были врезаны плетения, способные сковать даже самую сильную магию. Колдовать внутри могли только те, кто был особо отмечен правителем Эвейса и носил на запястье плетение королевского доверия. Чары были настолько стары, что их секрет растворился в веках, и повторить их где бы то ни было ещё никому не удавалось. А потому королевская темница до сих пор оставалась самым удобным местом для того, чтобы накладывать ограничения на преступивших закон магов, не опасаясь подвоха или незаметного противодействия. Случалось, что заключённые проводили в камерах не одну триаду — составление ограничивающих плетений, особенно предназначенных для сильных магов, требовало немало времени. Некоторые плетельщики пребывали в заточении полгода, год, в самых редких случаях — больше. Но двенадцать лет… Какой силой он обладает, если за всё это время королевские маги не смогли с ней совладать? Какое преступление он совершил, если такое наказание посчитали необходимым?

— Это одна из тех вещей, которых я не помню, — ответил незнакомец. Голос его звучал ровно, однако взгляд быстро скользнул в сторону и тут же вниз, на угол белоснежной салфетки. Эмбер заметила, как едва ощутимо напрягся сидящий напротив неё Калеб. Однако незнакомец если и испытывал гнев, то сдержал его. — Иногда меня называли Джантак, — сказал он, поднимая взгляд и возвращая разговор в безопасное русло. — Вы можете звать так же.

— Верблюжья колючка? — На этот раз Эмбер и не пыталась скрыть удивление. — Это прозвище?

— Что-то вроде. Стражники говорили, что я живучий. Даже слишком. — Он закашлялся, будто подчёркивая заключённую в словах иронию, но быстро совладал с дыханием. — Вы не возражаете, если мы продолжим разговор за едой? — И взялся за вилку, напомнив о завтраке тем, кого потрясение заставило о нём забыть.

— Это будет разумно, — ободряюще улыбнулась Эмбер. — Рада познакомиться с тобой, Джант.

* * *

— Прежде чем мы отправимся дальше, — проговорила принцесса некоторое время спустя, — я бы хотела обсудить условия нашего союза.

Человек, которого все они теперь, по-видимому, будут называть Джантом, поднял на неё удивлённый взгляд.

— Условия? — уточнил он.

— Да. Ты говорил, что мы не даём тебе выбора. Отчасти это правда. Ты отправишься с нами в Льосу. И дальше, если того потребуют обстоятельства. Таково было решение моего отца, и я не стану с ним спорить. Как не стану просить Калеба разорвать связавшее вас плетение, нарушив тем самым приказ короля.

Калеб благодарно улыбнулся в ответ на короткий взгляд, брошенный в его сторону. После вчерашнего разговора на привале он был почти уверен, что Эмбер потребует избавить их непрошеного союзника от клейма, и готовился к тяжёлой и неприятной беседе.

Джант, как ни странно, спокойно кивнул, не выказав недовольства. В его взгляде, обращённом к принцессе, становилось всё меньше удивления и всё больше заинтересованности.

— Мой отец считает, что ты можешь нам помочь. И я доверяю его суждению. Я прошу тебя о помощи, Джант. Скажи: чего ты хочешь взамен?

Калеб перевёл взгляд на Винейру, уже зная, что та не сможет промолчать, и заметил, что Мадин сделала то же самое. Это единодушие раздражало — Мадин будто наблюдала за любопытным театральным представлением, и Калебу неприятно было ей уподобляться.

— Помогать своему королю и служить своему королевству — святой долг любого подданного, — оправдала ожидания фрейлина.

— Заботиться о своих подданных и вознаграждать их за преданность — святой долг королевского дома, — спокойно возразила принцесса и снова обратилась к Джанту. — Я рада буду отблагодарить тебя, если это будет в моих силах.

Он помолчал, взвешивая её слова.

— Вы не сможете пообещать, что по возвращении я получу свободу.

Это был не вопрос. И даже не упрёк. Джант будто размышлял вслух.

— Я могу пообещать, что поговорю об этом с отцом. Какой бы ни была твоя вина, если ты действительно поможешь избавить Эвейс от проклятия белой земли, я не думаю, что твоя свобода станет такой уж невероятной платой.

Джант хмыкнул.

— Слишком много неопределённости для обещаний, ларими. Я благодарен вам уже за это, но понимаю, что, не зная моей вины, вы даже не можете быть уверены, что это проклятие — не моих рук дело. Хотя сейчас я совершенно не представляю, о чём идёт речь.

«А ведь он прав, — думал Калеб, пока Эмбер рассказывала Джанту о проклятии. Об отравленной земле. О загубленных лесах. О почерневших стволах сосен и о язвах на телах диких зверей, что вынуждены покидать привычные места, в которых обосновалась смерть. — Он прав, потому что о проклятии узнали тринадцать лет назад, и если он виноват в случившемся, столь долгое заточение в королевской темнице перестаёт казаться странным. И слова короля о ключе к проклятию обретают смысл. Всё обретает смысл».

— Это проклятие — смерть для Эвейса. — Голос принцессы дрогнул. — И поверь, чтобы исцелить его земли, я готова заплатить любую цену. Назови её.

У Калеба перехватило дыхание.

Отчаянные слова. Опасные слова. Вдвойне опасные — когда на твоей руке королевский перстень, способный обратить обещание в нерушимую клятву.

— Ваше высочество, — выдохнула Винейра. В её обычно холодных и надменных глазах плеснулся ужас.

Джант задумчиво смотрел на принцессу.

Калеб почувствовал под пальцами рукоять кинжала. Он не заметил, как опустил на неё руку.

Джант вздохнул, потёр подушечками пальцев лоб между бровей. И покачал головой.

— Нет, — тихо сказал он. — За это я не стану просить платы.

Справа от Калеба облегчённо вздохнула Мадин. Слева Винейра вознесла едва слышную благодарность Милосердной Матери.

Эмбер не шелохнулась.

— Почему? — спросила она осторожно.

— Потому что это кажется мне достаточно важным, чтобы не ставить условий. — Он пожал плечами, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Если это будет в моих силах, я помогу вам. И пусть вас больше не беспокоит то, что вы не оставляете мне выбора. — Он улыбнулся, на этот раз более уверенно. — Я бы мог, конечно, попросить что-нибудь в обмен на сохранение вашего инкогнито, ваше высочество. Но, думаю, этой одежды, приличной еды и мягкой постели будет вполне достаточно.

— Спасибо. — Эмбер улыбнулась в ответ. Отчаянную решимость в её взгляде сменили благодарность и вновь обретённая надежда. — Эти слова уже сами по себе достойны награды. И мне бы всё-таки хотелось что-то для тебя сделать, раз уж я пока не могу вернуть тебе свободу.

Джант снова покачал головой.

— Слова сами по себе мало что значат и мало чего стоят. Но я постараюсь их оправдать.

Калеб никак не мог избавиться от ощущения неправильности. Этот человек всего сутки назад вышел из темницы, в которой провёл двенадцать лет. Он не должен быть так спокоен. Не должен говорить так уверенно. Не должен смотреть так прямо. Не должен проявлять благородство по отношению к виновникам своего заточения. И ведь на вид он едва ли старше Эмбер. Сколько ему было двенадцать лет назад? Мальчишка, не помнящий самого себя. Да он и выжить-то был не должен. А уж тем более сохранить здравый рассудок. И способность так осторожно и гладко строить фразы. Калеб счёл бы историю о темнице обманом, если бы Джанта не выдавало его тело: болезненная худоба, неловкие движения, воспалённые глаза, очевидно отвыкшие от яркого света, слабость, которая и сегодня едва ли позволит ему сесть на лошадь без посторонней помощи…

И ещё кашель. Тот самый задыхающийся кашель, который мучил его вчера и вот уже второй раз дал знать о себе сегодня.

На этот раз приступ длился дольше и, конечно же, не мог не привлечь внимания Эмбер.

— Давно это с тобой? — участливо спросила она, когда Джант наконец смог отдышаться.

— Может быть, пару триад, — ответил он хрипло. — До этого тоже бывало, но редко. И всегда проходило.

Эмбер нахмурилась.

— Нужно показать тебя лекарю. Проедем сегодня через Серый Лог.

— Мы потеряем половину дня, — напомнил Калеб. Он не собирался спорить всерьёз, но и безропотно соглашаться на изменение планов не хотел.

— Мы потеряем гораздо больше времени, если вызовем лара Эйва сюда, — пожала плечами Эмбер. — К тому же я не хочу без необходимости срывать его с места.

— Но ведь вы и сами обучались медицине, ваше высочество, — подала голос Винейра. — И королевские лекари высоко оценивали ваши способности. Возможно, вас не затруднило бы потратить крупицу своей магии ради того, чтобы не заставлять его величество беспокоиться, ожидая вас дольше оговоренного…

— Анатомия и основы лекарских плетений — ещё не медицина, — отрезала принцесса. — И дело не в том, что меньше затруднит меня, а в том, что действительно поможет Джанту.

— Простите, ваше высочество. Как вам будет угодно.

Винейра виновато склонила голову. Она явно не ожидала, что предложение заденет Эмбер за живое.

— Поедем через Серый Лог, — вместо принцессы подвела итог Мадин. — Да и погода сегодня располагает к прогулкам. Эмбер, ты ведь не будешь возражать, если я одолжу одну из здешних лошадок? В такое утро трястись в карете — просто преступление…

Позднее, перед самым отъездом, Калеб наблюдал за тем, как принцесса предлагает Джанту проделать хотя бы часть пути в карете, чтобы не тратить силы, и как Джант, к слишком явному облегчению Винейры, отказывается от этой милости.

В отличие от фрейлины, Калеб облегчения не испытывал.

Он прекрасно понимал, чего добивается Эмбер. Этой заботой, этим вниманием, этим обещанием награды она завоёвывала доверие и расположение человека, который всем им мог оказаться полезен. Калеб готов был признать, что в сложившихся обстоятельствах это не лишено смысла. Проблема была в том, что Джант — своей уступчивостью, своей сдержанностью, своими достойными ответами — делал то же самое.

* * *

В комнате, где Эйв Чистый Ключ, лучший маг и единственный лекарь деревни Серый Лог, принимал пациентов, пахло горькими травами, жжёным сахаром и ещё чем-то неуловимым, но позволяющим безошибочно определить, что ты находишься во владениях лекаря. Эмбер давно заметила, что со временем каждая лекарская приёмная приобретает свой особый аромат — присущий только ей, но содержащий при этом некую ноту, общую для всех подобных мест. Она часто задумывалась о том, какие запахи царили бы вокруг неё самой, если бы судьба сложилась иначе.

Эмбер с детства хотела заниматься врачеванием. И рано поняла, что эта мечта может осуществиться. Она всегда легко усваивала новые знания. Она владела магией и была в ней достаточно хороша, чтобы использовать сложные лекарские плетения и даже самостоятельно составлять их. И пусть личный магический дар, которым благословили её Прародители, не был целительским, он тоже мог быть полезен для лечения. У Эмбер было всё, чтобы стать если не выдающимся, то во всяком случае хорошим лекарем. Единственное, чего у неё не было — чего у неё не стало десять лет назад, — это право выбора.

— Вы можете обождать здесь, ваше высочество. — Эйв указал на стол и скамью возле окна. — А вы, юноша, пожалуйте сюда.

Джант послушно проследовал за ширму в противоположном конце комнаты. Эмбер и Мадин остались ждать, заверив лекаря, что если для сложных плетений ему потребуется второй маг, любая из них с радостью окажет помощь.

— Думаешь, всё настолько серьёзно? — спросила Мадин, выглядывая в окно, из которого было видно часть аптекарского огорода, отделённого от главной улицы Серого Лога невысокой каменной оградой и спутанными ветвями живой изгороди, и мощёную дорожку, бегущую от калитки к крыльцу между плотными посадками целебных трав.

— Хочу знать наверняка. — Эмбер пожала плечами, скользнула пальцами по корешкам книг в невысоком шкафу и, найдя то, что искала, взяла в руки один из томов большого собрания лекарских плетений.

— Милая жалостливая Эмбер, — с усмешкой протянула Мадин, когда принцесса опустилась на скамью рядом с ней и раскрыла книгу.

Эмбер не ответила. Устроила толстый том на столе так, чтобы яркий солнечный свет падал на желтоватые страницы. Долистав до нужной, раскрыла маленькую поясную сумку, в которой, как и большинство магов, носила набор карт с начертанными на них плетениями; вытянула из нижней части колоды чистый прямоугольник плотной бумаги и, вооружившись грифелем, принялась уверенными движениями набрасывать основные элементы нужного узора. Хороший глазомер и твёрдость руки всегда позволяли ей точно копировать чужие плетения и быстро вычерчивать собственные. Что, конечно, тоже было бы очень полезным навыком для лекаря, которым Эмбер никогда не сможет стать.

— Зачем тебе это? — через некоторое время спросила Мадин, следя за движениями грифеля по бумаге. — Напрямую с жизненной силой только лекари работают, разве нет? Даже если бы это само по себе не было бредовой затеей, у нас не получилось бы поделиться с ним энергией.

— Я это уже делала, — спокойно возразила Эмбер, замыкая основной круг плетения и переходя к второстепенным деталям. Эта часть изображения не требовала от привычного к такой работе мага большой сосредоточенности, нужно было лишь аккуратно соблюдать симметрию элементов, а потому Эмбер могла, не отрываясь от рисунка, ответить на недоумённое молчание Мадин. — Во время битвы у Полой горы. Суфарцы бросили на эту атаку все силы, и поначалу перевес действительно был на их стороне. Об этом нечасто говорят, но тогда они действительно едва не пробились к пещерам. Многие погибли, пытаясь их остановить… — Это не было тайной, но Эмбер всё равно невольно понижала голос, будто боясь вызвать к жизни тени прошлого. — И когда отец понял, что они вот-вот прорвут оборону, он взял воинов под защиту короны.

— Всю армию? — потрясённо ахнула Мадин.

— Первые ряды. Суфарцам пришлось отступить. Когда всякая рана, нанесённая врагу, стоит тебе жизни, сражаться трудно. Они не сразу поняли, что под защитой не всё войско, что есть только живой щит… Конечно, это не спасло всех. Кого-то успели ранить смертельно — в те первые минуты, когда командиры ещё не поняли, что происходит, или в пылу ярости и мести за тех, кто погиб, едва задев противника мечом. И всё-таки остальные выстояли. Армия выстояла. Но для этого потребовалось время. — Эмбер немного помолчала, бездумно выписывая на карте повторяющиеся детали плетения. — Ты знаешь, почему королевские кольца могут использовать не только маги?

— Догадываюсь, — отозвалась Мадин, и в её голосе послышалось неожиданное раздражение.

— Они взаимодействуют не с магической, а с жизненной силой, — всё-таки объяснила Эмбер. — И защита короны, тем более для стольких людей, требует её очень много. Чтобы отец справился, мне пришлось ему помочь. Королевские маги и лекари были заняты, так что…

— Ты была там, — прервала её Мадин, в голосе которой теперь вполне отчётливо звучала обида. — Я могла сражаться, но меня заперли дома и потчевали чепухой о том, что юной девице не пристало думать о военных походах. А ты была там. И не просто отсиживалась в каком-нибудь далёком безопасном шатре, а смотрела на бой!

— Никто не мог помешать мне закрыть глаза, — тихо ответила Эмбер, не обратив внимания на непочтительный тон. Для Мадин, уже тогда неплохо для своих лет владевшей мечом, Второй горный поход всегда был болезненной темой. Эмбер знала, как подруга хотела проявить себя. И как злилась, когда её просьбы остались без ответа. — Тебе было всего пятнадцать.

— Почти шестнадцать, — фыркнула Мадин. — И тебе, кстати, тоже.

— Мне тоже, — спокойно согласилась Эмбер. — И если бы у меня был выбор, я осталась бы в столице.

Последние детали плетения она выписывала в тишине. Узоры на ширме, за которой лекарь осматривал Джанта, не пропускали звуков, а Мадин не стремилась продолжать бессмысленный спор.

— Значит, Калеб в каком-то смысле обязан тебе жизнью, — вдруг проговорила она задумчиво, и Эмбер удивлённо подняла голову. — Его же тогда ранили, да? А уж он-то наверняка был в тех самых первых рядах.

Мадин смотрела в окно, и в её улыбке чудилось что-то лисье. Эмбер проследила за её взглядом и увидела во дворе Калеба. Тот стоял на выложенной камнем дорожке вполоборота к окну и, приятно улыбаясь, разговаривал о чём-то с двумя девушками, остановившимися по другую сторону калитки. В руке рыцарь держал яблоко.

— Он обязан мне жизнью не больше, чем я ему, — пожала плечами Эмбер. — Ему и другим воинам. Они тогда сражались, не мы.

Мадин хмыкнула.

— И всё-таки, — делано серьёзным тоном заметила она, — это вполне могло бы стать поводом, чтобы даровать ему новое имя. По праву спасшего жизнь. Мне не даёт покоя то, что статус Сияющего Рыцаря до сих пор не закреплён за ним официально. Ты посмотри, он ухитряется быть обольстительным, даже просто перекатывая яблоко из ладони в ладонь. Нам стоило бы предостеречь этих несчастных девушек. Нет, каким бы ни было его настоящее второе имя, ты просто обязана дать ему новое! И обязать его представляться исключительно Сияющим Рыцарем, чтобы все сразу понимали, с кем имеют дело!

Эмбер улыбнулась.

— Его настоящее имя нравится мне больше, — пожала она плечами.

Мадин отвлеклась от созерцания рыцарского профиля и удивлённо посмотрела на принцессу.

— Так ты его знаешь?

— Конечно, — кивнула Эмбер.

— Но мне не скажешь?

— Разве только при условии, что назову ему твоё, Мадин Хрустальный Колокольчик. Это было бы честно.

— О, если его настоящее имя — какой-нибудь Златокудрый Тюльпан, меня бы это, пожалуй, утешило…

Ответить Эмбер не успела, потому что в этот момент из-за ширмы показался Эйв, и узор морщинок вокруг его рта выдавал беспокойство. Следом за лекарем, неловко пытаясь повязать шейный платок, шёл Джант.

— Я сделал что мог, — развёл руками лекарь. — Мне почти удалось исправить последствия… — он на мгновение недовольно поджал губы, — …того положения, в котором молодой человек пребывал последнее время. Однако лёгкие по-прежнему очень плохи. И за сердце я не поручусь, если не принять более серьёзных мер как можно скорее. Ему нужен целитель, ваше высочество, и не простой, а с сильным врождённым даром. Думаю, один из придворных лекарей мог бы помочь.

Эмбер не столько заметила, сколько угадала вопросительный взгляд Мадин. И ответила, не глядя на Джанта:

— Мы не можем прямо сейчас вернуться в Талеорд. К сожалению.

Лекарь не позволил себе открыто осудить наследницу престола, но Эмбер и без того почувствовала себя виноватой. Однако у неё действительно не было выбора. Отец так неохотно отпустил её в эту поездку… Если она вернётся, то едва ли сумеет уговорить его ещё раз. А значит, так и останется принцессой, которой предстоит занять трон по случайности. Принцессой, которая даже не попыталась избавить Эвейс от медленной белой смерти.

— Что ж, — вздохнул лекарь. — Тогда я дам вам кое-что в дорогу. Слабая помощь, но лучше, чем ничего.

Он отошёл к высокому деревянному шкафу у стены и принялся искать что-то, выдвигая ящики. Только тогда Эмбер наконец решилась посмотреть на Джанта, в тайне от себя самой надеясь увидеть на его лице то же понимание, что он выказывал утром. И почти удивилась, заметив вместо него досаду. Джант отвёл глаза, едва встретившись с ней взглядом.

— Мы действительно не можем вернуться прямо сейчас, — попыталась оправдаться Эмбер.

— Да, конечно, — сказал он, совладав с голосом чуть быстрее, чем с лицом.

Концы шейного платка в очередной раз выскользнули из его непривычных пальцев, и Эмбер подошла ближе, чтобы помочь.

— Мы найдём целителя в Льосе, — пообещала она, расправляя свободный узел. Джант на мгновение напряжённо замер, будто боялся, что она может его задушить. Почти сразу опомнился, но невольное движение не укрылось от Эмбер и пронзило её чувством вины, как и ответ, в который, случайно или намеренно, проскользнула горькая насмешка:

— Благодарю, ларими. Вы уже сделали больше, чем то, на что мог рассчитывать безвестный пленник.

— Тебе лучше не забываться, Верблюжья Колючка, — одёрнула его Мадин.

Возможно, расстроенный решением принцессы Джант не сдержал бы столь же резкого ответа. Возможно, Эмбер не без интереса заглянула бы под вежливую маску, которую он всё утро держал удивительно хорошо для вчерашнего узника. Однако Эйв наконец нашёл всё, что искал, и прервал так и не начавшуюся перепалку.

— Это мой собственный укрепляющий сбор, — объяснил он, протягивая Эмбер мешочек, наполненный травами. — Его нужно заваривать и пить каждое утро, чтобы снимать воспаление. К нему есть специальное плетение. — Он передал принцессе карту с начертанным узором. — Оно несложное и не потребует много магии, но действие отвара усилит значительно.

Эмбер рассмотрела плетение, убеждаясь, что в нём нет неясных элементов, и коротко кивнула.

— Да, с этим я справлюсь.

— У тебя для таких дел вообще-то личный маг есть, — напомнила Мадин, забирая у неё карту.

— Тем более, — пожала плечами Эмбер.

— И ещё вот это, — добавил лекарь. — Этот амулет будет темнеть по мере того как будет прогрессировать болезнь. А она, к сожалению, будет прогрессировать, ваше высочество. — Круглую подвеску с вырезанным на ней плетением он надел на шею Джанту. В углублениях на светлом металле тут же залегли серые тени. — Надеюсь, вы успеете найти целителя прежде, чем узор перестанет светлеть после приёма отвара.

— Спасибо, лар, — склонил голову Джант. — Если мне представится возможность отблагодарить вас не только словом, я ей обязательно воспользуюсь.

— Спасибо, лар Эйв, — улыбнулась Эмбер, протягивая лекарю несколько серебряных монет.

— Не стоит, ваше высочество, — растерялся Эйв. — Мой долг…

— Я представляю себе стоимость такого амулета, — покачала головой принцесса. — Это честная цена. Не обижайте меня, лар.

— И всё-таки постарайтесь поскорее найти целителя, ваше высочество, — проговорил лекарь, забирая монеты. — Молодой человек производит приятное впечатление, и мне было бы жаль, если бы мои усилия пропали даром.

* * *

— Я обдумал ваше решение, ларими, — заявил Джант, спустившись к завтраку следующим утром. — И полагаю, что оно было верным.

Рейми закашлялся, подавившись куском пирога. Калеб лучше владел собой, однако и он не удержался от удивлённого взгляда. Эмбер не подняла глаз от большой глиняной кружки с горячим отваром. Её пальцы вливали последние капли магии в лекарское плетение.

— Вот как, — произнесла принцесса тоном, по которому при всём желании было не разгадать её эмоций.

— Я понял, что прежде, чем просить помощи у королевских целителей, я должен доказать, что заслуживаю этой помощи. А значит, пока мне нет никакого смысла спешить в столицу, где возвращение в темницу для меня не менее вероятно, чем исцеление. Вы приняли разумное решение, и мне не следовало сомневаться в нём. А вам не следует себя за него винить, — добавил он, заставив Эмбер всё-таки поднять взгляд. Голубоватая дымка плетения опустилась в кружку и растаяла в терпко пахнущем напитке.

— Благодарю за великодушие, — сдержанно улыбнулась принцесса, передавая ему кружку. — Твоё лекарство.

Джант бросил короткий взгляд на Мадин и, вновь посмотрев на Эмбер, склонил голову, принимая у неё кружку.

— Моё великодушие ни в какое сравнение не идёт с вашим, ларими.

Калеб с трудом сдержал раздражённый вздох и не сразу понял, что именно вызвало его раздражение. Слова Джанта звучали искренне. И, зная Эмбер, Калеб готов был допустить, что предположение относительно чувства вины не лишено оснований. Стоило порадоваться пресловутому великодушию непрошеного спутника. И Калеб порадовался бы. Если бы не одна деталь. Тот Джант, который огрызался на него из-под глубокого капюшона в первый день путешествия, тоже звучал очень искренне.

— А почему, молодой человек, вы решили, что её… — Винейра запнулась, но тут же продолжила: — …лирра Эмбер чувствует себя виноватой?

Джант, несомненно, раздражал её не меньше, чем Калеба, однако открыто выказывать это раздражение фрейлина себе не позволяла, и её тон был ровным и холодным.

— Я позволил себе предположение, — так же ровно ответил Джант. — И то, что лирра Эмбер собственноручно колдует над моим лекарством, лишь подтверждает его.

Он осторожно отпил из кружки и только после этого опустился на стул рядом с Мадин.

— О, не обольщайся, — насмешливо протянула та. — Просто Эмбер чаще, чем я, имела дело с лекарскими плетениями и предложила мне понаблюдать за её работой, прежде чем я возьмусь за неё сама. Так что не жди такой чести каждое утро.

— Что ж, полагаю, моё самолюбие выдержит этот удар, — хмыкнул Джант. — Так или иначе, мне кажется, лучше было ошибиться, чем позволить хорошему человеку без причины мучиться угрызениями совести.

— Очень убедительно, Джант.

Калеб не любил вступать в словесные поединки. Отчасти потому, что не был в них достаточно силён. Зато в поединках обычных его отличало умение безошибочно находить верный момент для удара. Он лучше многих чувствовал мгновение, когда стоит прекратить осторожно приглядываться к противнику и сделать первый выпад. Когда стоит помедлить или отступить, а когда — броситься в неожиданную атаку, разрушив чужую обманчиво безупречную защиту.

И судя по тому, как резко невозмутимая маска Джанта сменилась досадливым удивлением, сейчас удар тоже был нанесён вовремя и попал в цель. Джант глотнул лекарства и медленно отложил надкушенную лепёшку. Два простых действия. Простых и коротких, как взмах меча перед ответным ударом.

— Боюсь, я не понимаю, что вы хотите сказать, лиир рыцарь.

«Лиир» он произнёс так, что его захотелось немедленно задушить.

— Я хочу сказать, что твой спектакль довольно неплох, но не лишён изъянов, — с безупречной доброжелательностью пояснил Калеб. — Не странно ли, что ты, двенадцать лет не видевший света из-за решения короля, так заботишься о чувствах его дочери?

Джант улыбнулся одними губами. Взгляд остался внимательным и острым. Невидимый меч очертил в воздухе плавную дугу.

— Не странно ли, что я, двенадцать лет не видевший света, настолько хорош в лицедействе?

Калеб легко выдержал его взгляд. Это не было сильным ударом. Это вообще не было ударом. Скорее — вежливым ответом на выпад. Но Калеб и не собирался затевать серьёзную баталию. Пока ему было достаточно того, что Джант вновь показал истинное лицо.

«Истинное ли?» — тут же предостерёг себя Калеб. Но не может же он и правда быть настолько хорош в лицедействе?..

— Не вижу причин, по которым мои очевидные… — Джант качнул кружку, заглянул в неё, будто отыскивая нужное слово, — …разногласия с его величеством должны мешать мне испытывать благодарность к ларими Эмбер. Едва ли она была причастна к моему заточению.

Невидимый меч с демонстративной неспешностью скользнул в ножны.

— Рад, что ты это понимаешь, — спокойно улыбнулся Калеб, наблюдая, как Джант возвращается к прерванному завтраку.

Второй невидимый меч опустился.

Калеб не был уверен, что надолго.

* * *

В Льосу они въехали вечером четвёртого дня пути, когда солнце, почти касаясь верхушек холмов, наполняло золотом озеро и превращало улицы прибрежного города в нити розоватого жемчуга.

Карета неспешно катилась вдоль этих нитей, постукивая колёсами по безупречным мостовым и поднимаясь всё выше по склону Драконьего Когтя, от протянувшихся вдоль озера богатых районов, через торговые улицы и рабочие кварталы, к сердцу Льосы, верхнему городу с его университетом, школами плетельщиков, музеями и крупнейшей библиотекой Эвейса.

— Скучала? — усмехнулась Мадин, наблюдая, как Эмбер скользит взглядом по проплывающим мимо выбеленным стенам, разноцветным крышам, небольшим окошкам, аккуратным крылечкам, магическим фонарям и блестящим на солнце вывескам.

Эмбер только кивнула и сглотнула неожиданно вставший в горле ком, когда карета миновала устремлённые ввысь шатры храма Прародителей. Тонкая резьба на стенах отражала закатный свет и как будто светилась изнутри. Пожалуй, если бы не понимание, что и прикрывшая уставшие глаза Винейра, и так и не согласившийся пересесть в карету Джант утомлены долгой дорогой и нуждаются в отдыхе, Эмбер попросила бы Бэрта остановиться возле храма. Однако терзавшие её вопросы могли подождать до более позднего вечера, или до завтра, или до окончания их путешествия. В конце концов, на них всё равно не существовало правильных ответов.

* * *

— Ну, сейчас начнётся, — тихо протянула Мадин, когда Винейра вошла в гостиную между выделенными им комнатами.

Эмбер ободряюще улыбнулась подруге, но ничего иного сделать не успела, поскольку, едва опустившись в кресло, фрейлина задала вопрос, который, очевидно, не давал ей покоя с того момента, как они остановились возле гостиницы.

— Не кажется ли вам, ларими Мадин, что подобное место не слишком подходит для наследницы престола? Даже если она путешествует инкогнито, — добавила Винейра, поймав строгий взгляд Эмбер.

— Это лучшая гостиница города, — пожала плечами Мадин, делая вид, что не понимает очевидного намёка.

— И всё же гостиница, — подчеркнула фрейлина. Её тонкая суховатая рука с изящным запястьем обозначила плавный взмах, призванный, видимо, обратить внимание на окружающую обстановку, не соответствующую статусу высоких гостей.

Мадин вопросительно изогнула бровь, не собираясь оправдываться прежде, чем Винейра выскажет обвинение. Лицо её при этом приобрело выражение, лишь отдалённо напоминающее почтительное ожидание.

— Милая Винейра, — пришла ей на помощь Эмбер, — вы зря так суровы к Мадин. Она предлагала мне остановиться в доме её родителей, однако я посчитала, что это будет не менее заметным, чем остановка в путевом дворце. А ведь я уже говорила вам, что не хотела бы привлекать к нашей поездке слишком много внимания и тратить бесценное время на визиты вежливости.

Эмбер поймала удивлённый взгляд Мадин и улыбнулась. Трудно, будучи принцессой, сохранить веру в недопустимость лжи. Тем более маленькой и безобидной лжи, которая до сродства близка к правде. В конце концов, если бы Мадин действительно пригласила принцессу и её маленькую свиту в родительский дом, Эмбер и правда отказалась бы от этого приглашения. Отчасти — по той причине, которую назвала Винейре, отчасти — потому, что не хотела обрекать подругу на неприятные разговоры с семьёй.

Не то чтобы родители Мадин из Льосы не любили свою дочь. Скорее, наоборот — любили чрезмерно и чрезмерно же стремились должным образом устроить её судьбу. Сколотив неплохой по меркам Льосы капитал на торговле специями, они считали, что их Хрустальный Колокольчик заслуживает по меньшей мере надёжного места при дворе (обретению которого, разумеется, не помогало решение Мадин повременить с получением магической печати), а в придачу к нему — достойного замужества, которое позволило бы купеческой дочери войти в один из благородных Домов. Дом Журавля подходил для этих целей как нельзя лучше, а потому встреча Калеба с родителями Мадин могла пройти не столь безоблачно, как, возможно, представлялось не посвящённой в эти тонкости Винейре.

Мадин, зная свою принцессу лучше многих, должна была понимать все причины её отказа. А значит — не имело никакого значения, прозвучало ли приглашение на самом деле…

— Позволю себе заметить, ваше высочество, что для наследницы престола вы слишком беспечно относитесь к требованиям приличий и ожиданиям света.

Принцесса негромко вздохнула. Будь на месте Винейры другая придворная дама, Эмбер, пожалуй, напомнила бы ей, что подобные замечания в адрес наследницы престола тоже едва ли согласуются с требованиями приличий. Однако Винейра служила их семье, сколько Эмбер себя помнила. И в первые триады после гибели королевы именно она поддерживала юную принцессу, которая не только в одночасье лишилась матери и брата, но и должна была сделаться опорой для погрузившегося в омут горя отца.

Винейра не была единственной придворной дамой, стремившейся в то время сблизиться с Эмбер. Но была одной из немногих, кто, казалось, даже не помыслил ни разу о том, чтобы занять место покойной королевы. Хотя и происхождение, и строгая, достойная храмовых скульптур красота позволяли ей не только мечтать о подобном положении, но и всерьёз на него рассчитывать. Когда через несколько лет двадцатилетняя Эмбер решилась спросить фрейлину о том, не приходила ли подобная мысль ей в голову, Винейра лишь повела точёными плечами: «Вероятно, его величеству стоило бы нарушить Завет ради того, чтобы новый брак подарил королевству нового наследника. Но, боюсь, моё время для этого уже миновало».

Для Винейры Серебряной Нити из Дома Оленя благо Эвейса всегда было превыше божественных заветов и превыше чувств — собственных или чужих. Эмбер глубоко ценила это. И терпеливо выслушивала нравоучения, даже когда те не совпадали с её собственными убеждениями.

— Уже сама эта поездка, — продолжала тем временем Винейра, — достаточно сомнительное предприятие. Виданное ли дело, чтобы принцесса отправлялась в путешествие не просто без подобающего эскорта, но и в сопровождении троих мужчин и лишь одной спутницы…

Она покачала головой, выражая озабоченность тем положением, в каком оказалась бы Эмбер, если бы верная фрейлина не присоединилась к этой маленькой экспедиции.

— А теперь вы ещё и вынуждены ночевать с этими мужчинами в гостинице, что, быть может, пристало ларими Мадин, но не…

— Лотта Винейра, — прервала её Эмбер, надеясь уважительным обращением смягчить невольную резкость. Потому что выслушивать нравоучения — ещё не значит относиться к ним с искренней благосклонностью. — Я благодарю вас за столь трепетную заботу о моей чести, однако прошу поверить, что ей ничто не угрожает. В конце концов, один из сопровождающих меня мужчин в скором времени сделается моим супругом. И если вашему благочестивому сердцу так будет спокойнее, вы можете воспринимать эту поездку как предсвадебное паломничество, в которое даже наследнице престола не зазорно было бы отправиться и вовсе наедине со своим избранником.

Окончания этой речи Винейра, казалось, не расслышала. После слов о грядущем браке она застыла, удивлённо распахнув глаза и как будто не зная, как относиться к неожиданному известию.

— И раз уж об этом зашла речь, — мягко улыбнулась Эмбер, — лар Калеб, надеюсь, вы не откажетесь сегодня сопроводить меня в храм?

* * *

Храм Прародителей возвышался в конце улицы, которая начиналась от площади Плетельщиков. Два белоснежных шатра над аркой входа поддерживали розовеющее небо. На крыше перед шатрами, будто паря на резных каменных постаментах, протягивали друг к другу руки фигуры Отца и Матери, а между ними неподвижно висел большой колокол. В него никогда не звонили люди — лишь налетевший вдруг ураган мог бы извлечь из него звук, напоминая о бедствии, которое неизбежно постигло бы человечество, если бы двое богов дали волю своей любви.

Эмбер с трудом отвела взгляд от колокола, от спускающихся по стене храма барельефов, от арки дверного проёма, увитой белокаменным плющом и хмелем. Калеб тоже смотрел на храм. Без благоговения и тем более страха, но с очевидным внутренним напряжением, о причинах которого Эмбер пока могла лишь догадываться, но надеялась вскоре узнать. Мадин поглядывала по сторонам, и пальцы её левой руки легонько постукивали по колоде плетельных карт, закреплённой на поясе рядом с ножнами.

А вот Джант по сторонам не поглядывал, а откровенно глазел. Он, как и прежде, старался казаться сдержанным, но горячее внимание, искреннее любопытство, удивление, восторг пылали так ярко, что их было не скрыть. Глаза его, не то привыкшие к яркому свету, не то излеченные плетениями Эйва, больше не нуждались в защите капюшона и смотрели на окружающий мир открыто и жадно. Даже лицо Джанта, будто состоящее из одних острых граней, немного смягчилось, и Эмбер подумала, что сейчас он, должно быть, впервые похож на того мальчишку, которым был прежде, чем оказаться в тюремных застенках.

Он вдруг встретился с ней взглядом, и мальчишеская беззаботность исчезла из его глаз, опасливо скрывшись в тёмной глубине зрачков. Эмбер почувствовала, как что-то в груди сжимается от сожаления — будто она невольно напугала зазевавшегося на вечерней улице ребёнка. Будто она своими руками бросила этого ребёнка в темницу…

— Ты когда-нибудь бывал в храме Прародителей? — спросила Эмбер, чтобы хоть отчасти оправдать внимание, с которым продолжала смотреть на Джанта.

Вместо ожидаемого «не помню» он задумался на несколько секунд и лишь потом ответил:

— Едва ли. Боюсь, я вообще ничего не знаю о Прародителях. Разве что… — Он помолчал, перевёл взгляд на далёкие белоснежные скульптуры, потом вновь опустил его на принцессу и решился: — Это странно. Мне отчего-то кажется, что они не боги. Но тогда им не посвящали бы храмов.

— Рассуждаешь как адепт Древних, — заметила Мадин. И спросила, без неприязни, скорее с любопытством: — О них-то ты что-нибудь знаешь?

Джант пожал плечами и снова посмотрел на храм, задумчиво проведя ладонью по лбу.

— Древние боги… Те, что повелевают силами, существовавшими задолго до появления человеческой магии…

Его пальцы напряжённо замерли между бровей. Теперь казалось, что он не пытается что-то вспомнить, а борется с головной болью.

— Именно так, — подтвердила Эмбер, отвлекая его от погружения в собственную покалеченную память. — И Прародители действительно не совсем боги. Но они были ими. Одними из древних. И они действительно обладали великой силой, однако плата за неё оказалась слишком высокой. — Она медленно двинулась вдоль стены храма, скользя взглядом по барельефам, рассказывающим старинную легенду. — Богам нельзя любить, ибо пламя их страсти может сжечь мир. А Прародители слишком любили мир и людей, чтобы обречь их на гибель. И слишком любили друг друга, чтобы согласиться на жизнь в разлуке. Поэтому они отказались от своей силы и отдали её людям, научив их магии.

— Но разве мир не должен требовать равновесия? — тихо спросил Джант, идя следом за ней и тоже рассматривая тончайшую белокаменную резьбу. — Если всё именно так, то чем люди расплачиваются за магию?

— А ты сам не знаешь? — вмешался в разговор Калеб, который, не обращая внимания на резьбу, не спускал глаз с приблизившегося к принцессе Джанта. — Или будешь утверждать, что не владеешь магией?

Эмбер остановилась напротив большого барельефа западной стены, на котором был изображён приход магии в мир.

— Если он не помнит ничего о себе, на твой вопрос нет ответа, — повернулась она к Калебу.

— Если, — кивнул тот. — Но он знает о Древних, делает предположения насчёт Прародителей и рассуждает о равновесии. Неужели, помня о божественных силах, он мог забыть о собственных?

— Очень даже мог, — ответила Мадин. — Мы ничего не знаем о том, как именно он лишился памяти. Если лишился, — добавила она, заставив Эмбер недовольно вздохнуть.

Опасения в отношении Джанта были понятны, однако принцесса предпочла бы, чтобы её спутники не высказывали их настолько откровенно.

— Так я был прав насчёт платы? — уточнил Джант, наблюдавший за разговором так, словно тот его не касался.

— Да, — вернулась к рассказу Эмбер. — Только плата легла не на людей. За подаренную им магию Прародители расплатились своим бессмертием. Они отказались от своих божественных имён, спустились на землю и прожили обычную человеческую жизнь. Так что отчасти ты прав, они действительно были не совсем богами.

Они вышли на открытое место возле северной стены, и холодный порыв ветра лизнул высокие, поднимающиеся почти от земли, витражные окна, за которыми виднелись очертания парной скульптуры, стоявшей внутри храма — там, где Прародители, изваянные в человеческий рост, приветствовали свою новую семью, приветствовали людей, которые стали им братьями и сёстрами, сыновьями и дочерьми, приходящими к ним за советом или благословением…

Джант закашлялся и зябко обхватил ладонями плечи. Амулет на его шее казался чуть присыпанным золой.

— Тебе лучше пойти в гостиницу, — нахмурилась Эмбер. — Думаю, Мадин не откажется тебя проводить. — Та пожала плечами и кивнула. — Но если почувствуешь себя плохо из-за конвойного плетения, возвращайтесь.

— Благодарю за заботу, — вежливо склонил голову Джант. И уже собирался отвернуться, когда Эмбер добавила:

— И постарайся разобраться в том, что тебе известно о твоём прошлом, об окружающем мире, об Эвейсе или, может быть, о других странах. Я хочу посоветоваться с моими учителями относительно твоей памяти. Но чтобы понять, можно ли её вернуть, нужно знать, что именно было утрачено.

— Хорошо. Спасибо, ларими.

На этот раз он не отвёл взгляда, чтобы изобразить учтивый поклон, но сама благодарность как будто прозвучала теплее и искреннее. Эмбер улыбнулась.

— Идите. Мы не задержимся надолго.

«Они действительно были не совсем богами. Но они были чем-то большим, чем боги», — думала Эмбер, идя рядом с Калебом вдоль восточной стены, изображения на которой рассказывали о заветах, оставленных Прародителями своим последователям.

Сердце её преисполнялось грусти всякий раз, когда она думала о том, что, пусть люди и молятся Прародителям, пусть и взывают к ним в беде или в радости, пусть и ждут от них поддержки и благословения, в действительности о них всегда говорят в прошедшем времени. Потому что Прародители, отдавшие своё бессмертие, действительно всего лишь были. Были — ради того, чтобы люди могли жить и плести чары. В то время как другие боги, те, кого сейчас в противовес Прародителям называют древними, вероятно, всё ещё есть. Всё ещё слышат молитвы. Всё ещё могут прийти на помощь попавшим в беду. Но не приходят. Как не приходили сотни и тысячи лет назад. Потому что в действительности древним богам никогда не было дела до людей.

Даже если бы Эмбер не была воспитана в почтении к жертве Прародителей, к их дару и к их заветам, она всё равно рано или поздно пришла бы к ним. Она не могла представить, что сознательно выбрала бы иной путь.

А потому не было ничего удивительного, что у принцессы так сжималось сердце, когда она, опустив ладонь на руку верного рыцаря, входила в храм.

Ибо главный Завет Прародителей гласил, что благословенны лишь те браки, что заключены по любви.

* * *

Ступая под руку с Эмбер в прохладу храма, Калеб мрачно размышлял о том разговоре, который ему, очевидно, предстоял. Он знал, для каких бесед влюблённые и наречённые приглашают друг друга в храмы Прародителей, и надеялся лишь, что сумеет найти подходящие слова, которые не оскорбят и не обидят принцессу. Его будущую королеву. Его будущую жену.

— Скажи, Калеб, — тихо проговорила Эмбер, когда они остановились на пороге просторного зала, освещённого закатным солнцем из высоких парных окон. — Права ли я, когда думаю, что ты не просил у отца моей руки?

Этого вопроса Калеб не ожидал. И несколько мгновений медлил, решая, стоит ли говорить принцессе правду. Но те, для кого заветы не были пустым звуком, не приходили в храм для того, чтобы услышать приятную ложь.

— Увы, ларими. — Калеб повернул голову, чтобы посмотреть ей в лицо. Эмбер неподвижно стояла рядом с ним, устремив взгляд в дальнюю часть храмового зала, туда, где ждали, рука в руке, изваяния Милосердной Матери и Карающего Отца. Калеб решился задать вопрос прежде, чем осознал это решение: — Прав ли я, когда думаю, что и ты не просила его величество об этом союзе?

Прежде, чем он успел пожалеть о сказанном, и прежде, чем вспомнил, когда в последний раз обращался к ней на «ты», Эмбер обернулась к нему, улыбнулась немного растерянно и пожала плечами, заменив этим жестом ответное «Увы». После чего снова перевела взгляд на храмовые скульптуры.

— Как думаешь, молния должна поразить нас прямо сейчас? — спросила с нервным смешком, прервав неловкое молчание.

Калеб уверенно накрыл ладонью её руку, лежавшую на сгибе его локтя.

— Возможно, нам стоит это проверить, — ответил он и первым шагнул на дорожку из алой мозаики, увлекая Эмбер за собой.

Глава 3. Плетения и переплёты

— Сегодня вечером мне нужно будет встретиться с одним человеком, — сказал Калеб следующим утром. — И, возможно, уже завтра мы отправимся обратно в Талеорд.

Голос его звучал уверенно и почти покровительственно. Сияющий Рыцарь как будто не сомневался, что никто не станет задавать вопросов и вникать в детали. Однако Эмбер, вместо того чтобы молча кивнуть, отложила книгу. «Забытые элементы сельскохозяйственных плетений Суфара» могли подождать.

— С каким человеком?

Калеб вздохнул, но Эмбер предпочла не обращать внимания на его недовольство. Достаточно было и того, что она не оспаривала его лидерство в их маленькой экспедиции. Она доверяла его опыту, но оставаться в неведении не собиралась.

— Мне бы не хотелось вдаваться в подробности, — неохотно начал Калеб. — Но полторы декады назад я получил письмо. Отправитель утверждал, что знает, как снять проклятие, и, более того, владеет амулетом, который поможет это сделать. Он обещал передать мне всё это при личной встрече. Вчера, пока мы были в храме, Рейми сообщил ему о нашем приезде. Сегодня пришёл ответ.

Эмбер медленно кивнула. В сердце отчаянно забилась надежда, но вместе с ней из потаённых глубин души поднялось разочарование. Значит, она всё-таки окажется бесполезной?

Она отогнала недостойную мысль.

— Но почему ты не рассказал об этом отцу? Зачем было выдумывать ложные поводы, говорить о беседах с учёными, с которыми ты даже не собирался видеться?

Калеб помедлил с ответом лишь несколько секунд, однако этого хватило, чтобы в разговор неожиданно вмешался Джант.

— Если у этого человека действительно есть то, о чём он говорит, не исключено, что он как-то связан с людьми, наславшими проклятие. Или сам является одним из них. И не хочет, чтобы об этом стало известно королю. Такое объяснение звучало бы убедительно.

Калеб метнул в него короткий недовольный взгляд, будто хотел, подражая Винейре, напомнить грубияну о манерах. Но всё-таки сдержался и прохладно ответил:

— Ты угадал. Оно действительно звучало убедительно. Кроме того, мне не хотелось тревожить его величество ложными надеждами в том случае, если средство не окажется действенным. Точно так же, как мне не хотелось тревожить ими вас, ларими.

И снова этот снисходительный тон и покровительственный взгляд сверху вниз. И мягкая улыбка, какую взрослые обращают к детям, а умудрённые опытом мужчины — к юным беззащитным девушкам, которых следует оберегать от опасностей света, от слишком яркого солнца, от слишком холодного ветра и уж конечно от излишних тревог. Под таким взглядом Эмбер всегда чувствовала себя особенно беспомощной.

— Что ж, — проговорила она. — Если речь идёт об амулете, я бы хотела пойти с тобой.

— Не думаю, что это хорошая идея, ларими.

Снисходительная мягкость лишь на миг уступила место раздражению. Эмбер помнила Сияющего Рыцаря Эвейса гордым вспыльчивым мальчишкой, который позволял себе дерзость даже в общении с наследным принцем. Помнила его гордым вспыльчивым юношей, который позволял себе спорить даже с королём. Сейчас перед ней стоял гордый вспыльчивый мужчина, чьё самообладание никогда не давало по-настоящему глубоких трещин. Мальчишка потерял друга. Юноша прошёл через огонь войны. Мальчишка повзрослел. Эмбер неожиданно поняла, что скучает по нему.

— Но тебе ведь понадобится кто-то, кто сможет разобраться в природе амулета и понять, способен ли он в действительности повлиять на проклятие. То есть тебе понадобится маг. Ты, конечно, мог бы позвать Мадин, но и в этом случае мне придётся пойти с вами. — Она позволила себе лёгкую усмешку. — Чтобы не тревожить тебя опасениями за мою безопасность. — Эмбер повернулась к Джанту. — Я ведь права?

Он взглянул на неё с мимолётным удивлением, которое тут же сменилось неуютно понимающей улыбкой.

— Во всяком случае, это объяснение звучит ничуть не менее убедительно, чем оправдания вашего скрытного благодетеля. — Он коротко закашлялся и добавил чуть охрипшим голосом: — Хотя, честное слово, ларими, я рад был бы поспорить с вами. Возможно, тогда лар Калеб решился бы оставить вас в моём обществе, и мне была бы обеспечена приятная беседа. — Он снова улыбнулся, но улыбка затронула лишь губы, даже близко не подобравшись к глазам. — Меня останавливает лишь то, что удовольствие от такого вечера едва ли будет взаимным.

Произнося это, Джант смотрел на Эмбер, однако, замолчав, тут же бросил быстрый взгляд на Калеба — внимательный, но не опасливый. В нём вообще не чувствовалось страха. Осторожность, недоверие — да, но не страх.

— У нас ещё будет возможность это проверить, — пообещала Эмбер, избавляя Калеба от необходимости отвечать на завуалированную колкость. — В любом случае простая дружеская беседа доставит мне больше удовольствия, чем плетение словесных кружев, в которых немудрено запутаться всем причастным. Их мне вполне хватает при дворе.

— Это щедрое обещание, ларими, — заметил Джант. И на этот раз в его словах не чувствовалось ни иронии, ни вызова.

Эмбер улыбнулась и подумала, что, пожалуй, им действительно стоило бы поговорить. Если не наедине, то во всяком случае без Калеба, чья подозрительность как будто делала сам воздух непригодным для искренних разговоров.

Не то чтобы Эмбер доверяла Джанту. Нельзя было даже сказать, что она вовсе не испытывала страха перед этим странным человеком, в котором, несмотря на болезнь, наложившую отчётливую печать на его черты, ощущалась неясная, скрытая от глаз сила. И всё же она не чувствовала в нём прямой угрозы. Калеб посчитал бы, что всё дело в сострадании. Он как будто искренне полагал, что всеми поступками Эмбер руководит жалость. А Джанта, которого магия лишила памяти, королевская власть лишила свободы, а болезнь почти лишила жизни, действительно хотелось пожалеть. И всё-таки Калеб был неправ. Ни одна принцесса не может позволить себе полагаться лишь на сострадание, вовсе не научившись разбираться в людях.

Она не доверяла Джанту. Но готова была дать ему шанс.

— А сегодня я всё-таки хотела бы пойти с тобой, — вновь обратилась она к Калебу.

Он на мгновение плотно сжал губы, не скрывая недовольства, но последовавший вопрос прозвучал ровно и вежливо:

— Это всё ещё не приказ, ларими?

Эмбер вздохнула.

— Нет, Калеб. Это всё ещё просьба.

На этот раз он молчал дольше, и, встретив его твёрдый взгляд, Эмбер подумала, что знает, какой услышит ответ. От этого осознания почему-то делалось холодно, будто синие глаза Сияющего Рыцаря были глубокими озёрами, скрывающими ледяные подводные ключи.

«Не говори этого, — мысленно попросила Эмбер. — Откажи мне, только не говори этого».

Калеб отвёл взгляд, устремив его в окно, поверх её головы.

— Хорошо, — сказал он и, вновь посмотрев ей в глаза, мягко улыбнулся. — Будем считать, что вы меня убедили.

* * *

Калеб никогда не считал себя чутким человеком. Он был придворным рыцарем. Он был воином. Он был преданным вассалом королевского дома, мечом в монаршей руке. Он умел убивать и не раз пускал это умение в ход. Это не располагало к чуткости.

И всё-таки он был придворным рыцарем. И это воспитало в нём внимательность, отличную от той, что необходима для победы на турнирах или принятия решений на поле боя. А внимательность к желаниям принцессы была частью того, что он считал своим долгом. Особенно теперь.

Он не хотел, чтобы она шла с ним на вечернюю встречу, и не понимал причин её настойчивости. Возможно, если бы он подчеркнул, что выполняет её просьбу лишь из покорности королевской воле, Эмбер сама отказалась бы принять его согласие. Этой причуды он тоже до конца не понимал. И всё-таки исполнил её желание — как подобает верному слуге и будущему супругу. О том, как изменятся их роли, когда он действительно возьмёт Эмбер в жёны, Калеб старался не думать.

Как старался не думать и о том, что конвойное плетение в сочетании с жалостливым характером принцессы сделало его едва ли не заложником человека, который сам должен бы находиться при них на положении пленника. Возможно — ценного пленника, хотя это как раз ещё нужно проверить. Ведь его величество не посчитал необходимым объяснить, какую ценность может представлять для них Джант… Но думать об этом — означало сомневаться в правильности королевского решения, а Калеб и так в последнее время позволял себе это слишком часто.

И тем не менее…

Конвойное плетение, в отличие от подобных ему магических чар, было достаточно милосердным. Оно напомнило бы Джанту о себе не раньше, чем он отдалился бы от Калеба на полмили. С увеличением этого расстояния неприятные ощущения должны были постепенно перерасти в медленно усиливающуюся боль, но в радиусе восьми-девяти миль ни здоровью, ни тем более жизни пленника по-настоящему ничто не угрожало. Это плетение предназначалось для тех, за кем нужно было следить, а не для тех, чью жизнь необходимо было прервать при первых признаках неповиновения.

Но Эмбер не желала, чтобы их спутник терпел хотя бы малейшие неудобства. А потому Джант всегда крутился где-то поблизости. И не просто крутился, а наблюдал. Калеб чувствовал это, даже не глядя в его сторону. Возможно, дело было в опыте. Возможно — в природной интуиции. Он не знал наверняка. Однако игнорировать ощущение направленного в спину острого, изучающего взгляда не мог. Слишком часто оно спасало ему жизнь.

Калеб чувствовал этот взгляд и сейчас, небрежно отбивая слабые, всё ещё ученические атаки Рейми. Присутствие Джанта ему не нравилось, но и не мешало. Из этого поединка даже кто-нибудь из высших рыцарей не смог бы извлечь полезных сведений. Пара несложных приёмов — и Рейми, обиженно охнув, полетел на траву. Быстро вскочил на ноги, не позволив Калебу себя обезоружить, и тут же бросился в атаку. Слишком эмоционально и бестолково.

Есть люди, которые попросту не созданы для битв. Рейми был из таких. Фехтование ему не давалось. Даже заказанный Калебом лёгкий меч, переплетённый одним из лучших магов столицы специально под неопытную руку, не помогал. Рейми обучился основам, мог защититься от парочки случайных грабителей, но с настоящим противником ему было не сладить. Возможно, ему не хватало усердия. Возможно, Калеб не был хорошим учителем.

Он никогда не обманывался на этот счёт и никогда не брал других учеников. И сразу пресёк попытки Рейми обращаться к нему «мастер». Шесть лет назад, когда его шестнадцатилетний слуга заявил, что желает освоить благородное искусство, Калеб тут же предложил отдать его в обучение к достойному наставнику. Однако мальчишка упрямо заявил, что не желает иного наставника, нежели лучший фехтовальщик королевства. В противном случае он предпочтёт совершенствоваться во владении кухонным ножом. Готовил он всегда лучше, чем дрался…

В любом другом бою подобные размышления могли бы стоить Калебу победы. Но сейчас опасаться было нечего. Краем глаза он заметил, как высоко поднялось солнце над крышей гостиницы, и понял, что пора заканчивать. Меч Рейми вспыхнул в солнечном луче и вырвался из руки прежде, чем его владелец успел что-то предпринять.

— Жалкое зрелище, да? — минуту спустя вздохнул Рейми, подходя к Джанту.

— Разве? — спросил тот задумчиво. — Кажется, я не слишком много в этом смыслю.

Он поднялся со скамьи, с которой наблюдал за поединком, и опустил взгляд на меч, который Рейми еще не успел убрать в ножны.

— Можно?

Он протянул руку, и Рейми, не задумываясь, вложил рукоять ему в ладонь. Калеб едва удержался от того, чтобы подойти к ученику и отвесить ему подзатыльник. Впрочем, в движениях Джанта не было угрозы. Пока не было. Пока он просто рассматривал вязь плетений на клинке.

— А ты умеешь фехтовать? — полюбопытствовал Рейми и усмехнулся: — Может, научишь меня парочке приёмов, которых не знает лиир Калеб?

— Это вряд ли, — по-прежнему задумчиво ответил Джант. — Не уверен, что когда-нибудь держал в руках меч. Хотя… — Он помолчал пару мгновений, всё ещё разглядывая клинок. — Старые навыки возвращаются ко мне по мере необходимости. Возможно, если бы кто-то из вас напал на меня…

— Принцесса никогда такого не позволит, — рассмеялся Рейми.

И в тот же миг меч Калеба рассёк воздух.

Выпад получился стремительным, но в момент особой ясности мысли, что наступает иногда между замахом и ударом, Калеб успел осознать свою ошибку. Успел понять, для чего Джанту понадобилась провокация, на которую он так легко поддался. Конвойное плетение не позволяет пленному причинить намеренный вред своему конвоиру, но сможет ли оно отличить инстинктивную защиту от нападения? И как отреагирует на ответный удар?

Калеб, как и задумывал, остановил меч на расстоянии ладони от груди Джанта и тут же отвёл в сторону, готовясь отразить атаку. Однако Джант запоздало отшатнулся, попытался заслониться от удара свободной от меча левой рукой, а потом и вовсе потерял равновесие и упал, выронив оружие. И остался сидеть на земле, тяжело дыша и даже не попытавшись поднять меч.

Калеб незаметно перевёл дыхание.

— Что ж. Вот и проверили.

Он убрал оружие в ножны и протянул Джанту руку. Тот помедлил, смерил Калеба насторожённым взглядом и только после этого не слишком уверенно принял предложенную помощь.

— Проверили, — кивнул Джант, пока Рейми за его спиной поднимал упавший меч. — Спасибо. Кажется, демонстрация получилась достаточно наглядной.

Он только теперь отпустил руку Калеба, отчего жест помощи сделался похожим на рукопожатие.

— Пожалуй, — согласился Калеб. Он не представлял, каким мастером нужно быть, чтобы убедительно сыграть такую реакцию. Предугадать удар, подавить боевые инстинкты… Наверное, такое было возможно, но Калеб предпочёл верить собственным глазам и собственной интуиции, которая говорила, что его противник и правда никогда не держал в руках оружия.

Дыхание Джанта всё ещё было неровным — то ли сказывалась болезнь, то ли он действительно испугался неожиданного нападения. По лицу, на которое быстро вернулась обычная невозмутимость, понять не выходило. Калеб поймал себя на том, что невольно сочувствует этому раздражающе сдержанному типу.

— Нас ждёт её высочество, — бросил он. — Сегодня нужно многое сделать. — И отвернулся, первым направляясь к дверям гостиницы.

* * *

В главной библиотеке Льосы, которую многие называли и главной библиотекой Эвейса, Калеб довольно быстро заскучал. Непринуждённая светская беседа в ожидании старшего хранителя не клеилась, а когда хранитель явился на зов и разговор пошёл о магии, Калеб и вовсе почувствовал себя лишним. В его семье плетельщиков не было, и в тонких магических материях он разбирался не больше, чем любой рыцарь его ранга, пользующийся переплетённым оружием.

— Тебе вовсе не обязательно сидеть с нами, — улыбнулась Эмбер. — Я верю, что ты способен сколь угодно долго изображать величественную статую, но, полагаю, здесь можно найти занятие поинтереснее.

Она обвела восхищённым взглядом ряды стеллажей, протянувшиеся вдоль стен длинного зала, одного из многих подобных. Знатоки и ценители называли Льосскую библиотеку сокровищницей. Калеб готов был с ними согласиться, хотя, осознавая ценность этой коллекции, истинного трепета перед ней не испытывал. Он получил хорошее образование, более того, считал разностороннюю образованность обязательной для человека его положения, но книги всегда были для него лишь полезным инструментом, а чтение — скорее необходимостью, чем удовольствием. Ему не нравилось надолго отвлекаться от реальности.

Однако Эмбер была права — сидеть без дела рядом с ней действительно не имело смысла. Возможно, Льосская библиотека и не была настоящей сокровищницей, но она точно была одним из самых безопасных зданий города. Лучшие маги Эвейса свивали здесь обережные плетения. Лучшие из лучших проверяли их на прочность.

Будь на месте принцессы какая-нибудь придворная дама, Калеб непременно заявил бы со всей возможной искренностью, что никакое иное занятие не затмит простого пребывания в её обществе. В свете такая фальшь обычно сходила за галантность, и он произнёс бы подходящую фразу по привычке, не задумываясь. Но с Эмбер подобная манера казалась неуместной, а потому Калеб лишь поблагодарил её за беспокойство и поднялся из-за массивного дубового стола.

Оглядевшись, он понял, что занятие поинтереснее для него действительно найдётся. Потому что, пока Калеб пытался вникнуть в туманный разговор, Джант ухитрился исчезнуть. Что ж, если это была попытка побега, то довольно глупая.

Калеб неторопливо углубился в лабиринт стеллажей. Он мог бы легко выследить Джанта с помощью конвойного плетения, но не видел смысла использовать магию там, где достаточно было глаз и ушей. В библиотеке царила тишина, мягкий ворс ковра скрадывал шаги, но Калеб не сомневался, что не пропустил бы звук открывающейся двери, а значит, беглец всё ещё в зале. Задача была лишь в том, чтобы найти его среди стеллажей, которые высились вокруг, образуя затенённые коридоры и уединённые рабочие пространства с магическими лампами на широких столах.

Долго искать не пришлось. Джант не пытался ни прятаться, ни тем более сбегать. Он сидел за одним из рабочих столов и листал книгу — осторожно переворачивал страницы, разглядывал яркие иллюстрации, задумчиво хмурился, потирая лоб. Даже не приближаясь, Калеб узнал книгу — третий том «Истории Эвейса», богато украшенного издания, по которому когда-то учился он сам. Два других тома лежали на углу стола — возможно, Джант успел просмотреть их, пока Калеб и Эмбер дожидались хранителя.

Он не стал подходить к Джанту сразу и какое-то время наблюдал за ним, наполовину скрытый стеллажом. Вскоре третий том «Истории» отправился к первым двум и на смену ему пришла книга, которую Калеб уже не смог узнать издалека. Джант откинул обтянутую кожей переплётную крышку, пролистнул несколько страниц, будто ища что-то, потом вернулся к началу. Его взгляд бегло заскользил по строчкам.

Калеба Джант заметил только когда тот подошёл вплотную к столу.

— Что ж, теперь мы, по крайней мере, знаем, что ты умеешь читать.

— Не самое редкое умение. — Джант пожал плечами, и стало заметно, как они напряжены.

— Пожалуй, — согласился Калеб, садясь напротив него. — Чтобы узнать, откуда ты взялся, придётся поискать что-нибудь более примечательное. — Он присмотрелся к лежащей перед Джантом книге. — Например, выяснить, почему истории о богах интересуют тебя больше, чем истории о людях.

— Возможно, потому, что истории о богах — это на самом деле тоже истории о людях. В чём-то даже более показательные, чем сухая запись исторических фактов.

Калеб скептически хмыкнул, и Джант улыбнулся — как будто даже искренне.

— Вы не представляете, лиир рыцарь, сколько у меня было времени для того, чтобы сделаться философом. — Он наконец закрыл книгу, опустил на неё ладони, но так и не отодвинул том в сторону. — Но, честно говоря, всё гораздо проще. «Историю Эвейса» я вспомнил. Видимо, когда-то у меня была хорошая память, и эта её часть осталась цела. По крайней мере, достаточно цела, чтобы я мог перечислить дюжину венценосных предшественников её высочества или рассказать о причинах и итогах всех трёх Суфарских войн, если бы кому-то пришло в голову меня об этом спросить.

— Четырёх, — поправил Калеб. — Суфарских войн было четыре.

Джант перестал улыбаться.

— Видимо, последнюю я пропустил. — Он обвёл пальцами контуры переплёта, заключил книгу между ладоней, будто выравнивая листы. — Должно быть, она как-то связана с гибелью принца Дастина?

Калеб ощутил болезненный холодок в груди — слишком неожиданно возникло в разговоре имя Дастина и слишком утвердительно прозвучала фраза, которая должна была быть вопросом.

— Для человека, который говорит, будто ничего не помнит, ты делаешь слишком смелые предположения, — заметил Калеб, твёрдо встречая взгляд Джанта. — Что ты знаешь о гибели его высочества? И откуда, если ты не помнишь даже собственного имени?

— Оттуда же, откуда я знаю, что мы находимся на острове Этра, и что к северу от нас лежит королевство Рейта, а к югу — Малый архипелаг, Стальное море и Суфар, который считает, что богатства здешних гор должны принадлежать ему. — Джант вздохнул и всё-таки осторожно отодвинул книгу в сторону, перестав сжимать ладонями переплёт. — Я не помню, откуда, но знаю, что наследовать престол должен старший брат Эмбер. И раз её высочество носит королевское кольцо, значит, её брата нет в живых. Если я не ошибаюсь, сейчас ему было бы двадцать девять. Не тот возраст, в каком наследные принцы умирают естественной смертью. Война выглядит логичным объяснением.

Он говорил об этом как о чём-то само собой разумеющемся. И называл Эмбер по имени так, будто это было в порядке вещей. И смотрел на Калеба так, будто тот обязан был подтвердить или опровергнуть его предположения.

— Ты знаешь, что тогда случилось? — прямо спросил Джант, не дождавшись ни кивка, ни опровержений.

— Разумеется знаю, — не стал отрицать Калеб. — Но почему об этом необходимо знать тебе?

Джант прикрыл глаза и медленно хрипло выдохнул.

— Слушай… — В его взгляде мелькнула неприязнь — тень эмоций, которые он не смог сдержать. — Я не жду, что ты будешь мне доверять. Тем более я не жду от тебя уважения, дружбы или даже признания меня равноправным участником этой странной поездки. Но чем больше я буду знать о том, что происходит, тем больше вероятность, что я смогу помочь. Проклятие как-то связано с Суфаром. Я всего лишь хочу выяснить, что ещё было с ним связано за то время, которое вырвали из моей жизни. И мне не нравится идея идти с этими вопросами к Эмбер. Ты кажешься мне достаточно проницательным, чтобы понять, почему.

Он не повышал голоса больше, чем позволяла библиотечная тишина, но и на шёпот не переходил, отчего слова казались рычащими псами, натянувшими крепкие поводки.

Калебу не нравился этот тон. И ещё больше не нравилось то, что этим тоном высказывались здравые суждения. Произошедшее с Дастином не было тайной, скрывать это не имело смысла, тем более от человека, с которым им предстояло вместе разбираться с общей проблемой. Он возлагал большие надежды на вечернюю встречу, однако допускал, что решение может оказаться не таким простым.

— Вскоре после третьей войны на архипелаге Суфар заслал в Эвейс своих магов. И воинов для их охраны, — начал Калеб, не тратя времени на бессмысленные споры. — Они приезжали в разное время через Вольный город — под видом мирных торговцев или просто путешественников. Во время ярмарок и праздников затеряться несложно, и они это использовали. Съезжались в условленное место в юго-восточных горах, подальше от проезжих дорог и торговых путей, и постепенно образовали небольшое поселение. И несколько лет плели там чары, чтобы создать проклятие, которое маги Эвейса не смогут снять.

Джант слушал внимательно и сосредоточенно. Так, будто мог, или по крайней мере старался, запомнить каждое слово. А Калеб, в свою очередь, старался выбирать эти слова очень тщательно.

— Проклятие проявилось тринадцать лет назад. Точнее, тогда его впервые заметили. Небольшой участок заражённой земли. Белый — как будто присыпанный солью. Маги пытались исцелить землю, но им это не удалось. А потом оказалось, что отрава распространяется. И что этот заражённый участок — не единственный. И неизвестно, сколько ещё их скрыто в горах. — Калеб почувствовал, как сжимается лежащий на колене кулак, и усилием воли расслабил руку. — Причину искали два года. Потом ещё почти год вели переговоры с этими… — Он всё-таки сдержал ругательство. — Поселенцами.

Джант недоверчиво хмыкнул.

— С врагом, окопавшимся на территории королевства и отравившим его земли? Довольно долго.

— Мы не знали, как избавиться от проклятия. Они были нам нужны, и его величество пытался решить вопрос дипломатически. И только когда стало ясно, что дипломатия не поможет, отправил в поселение военный отряд с последним предупреждением и приказом выбить суфарцев из Эвейса в случае неповиновения. Разумеется, взяв в плен магов. Дастин… Его высочество вызвался возглавить отряд. Чтобы придать миссии веса. Его мать отправилась с ним. Они всё ещё надеялись договориться. Обойтись без жертв.

— Но без жертв не обошлось, — кивнул Джант. — Принц погиб, и поселение просто стёрли с лица земли, забыв пощадить магов, которые могли бы рассказать о проклятии.

Он снова говорил уверенно, как будто теперь точно знал, что произошло. Калеб хотел бы возразить, но возражать было нечего.

— Не только принц, но и королева, — добавил он. — И суфарцы дорого заплатили за их смерть.

— И не только суфарцы.

Джант сказал это негромко. Как будто даже с сожалением. Но Калеб почти физически ощутил, как обвинение ударило его в грудь. Первым порывом было возразить. Оправдаться. Но единственная фраза, которую он мог бы сказать в своё оправдание, в действительности говорила о вине ещё большей.

«Меня там не было».

— А через полгода Суфар предпринял очередную попытку захватить Эвейс, — резко продолжил Калеб, заметив, что Джант собирается сказать что-то ещё. — Довольно серьёзную. Им удалось прорваться через Малый архипелаг, высадиться на юго-восточном побережье и даже преодолеть Золотой перевал. То, что было после, обычно называют Вторым горным походом. Но Четвёртая Суфарская война началась гораздо раньше. Тогда, когда Суфар решил уничтожить Эвейс изнутри. Им это не удалось. Ни с помощью проклятия, ни с помощью нападения. Мы вышвырнули их с острова и с архипелага, и больше они не смели сюда соваться. И, полагаю, это всё, что тебе необходимо знать.

Джант явно хотел о чём-то спросить, но последняя фраза его остановила. В обращённом на Калеба взгляде снова проступили досада и раздражение.

— Как скажете, лиир рыцарь. — На этот раз он даже не пытался изображать вежливый тон. — Не смею больше досаждать вам расспросами. Хотя ваша история и не способна прояснить мою связь с проклятием. Я ничего не знаю о своём происхождении и о том, не жил ли я двенадцать лет назад в горной долине среди суфарских магов, но достаточно очевидно, что я — подданный Эвейса. — Он поднёс ладонь к шее, собираясь демонстративно коснуться клейма, но наткнулся пальцами на платок и только слегка дёрнул за кончик узла. — Но я уже говорил, что не жду от вас доверия, а значит, не могу ждать и откровенности.

Калеб молчал, ожидая продолжения. Но Джант, очевидно, решил быть последовательным и действительно больше не стал ни о чём спрашивать. Медленно вздохнул и отвёл взгляд, давая понять, что не намерен продолжать разговор. Вновь пододвинул к себе и открыл книгу.

— Между прочим, ты только что обвинил высшего рыцаря во лжи, — заметил Калеб, поднимаясь.

Плечи Джанта напряжённо дрогнули, но глаз от книги он не поднял.

— И при других обстоятельствах мне, вероятно, следовало бы вызвать тебя на поединок, — задумчиво продолжил Калеб. Скорее чтобы понаблюдать за реакцией, чем всерьёз рассчитывая напугать.

— Так за чем же дело стало, лиир рыцарь? — Джант небрежно перелистнул страницу. — Её высочество будет в восторге.

Калеб усмехнулся.

— Возможно, когда-нибудь. Когда мы поймём, как ты связан с проклятием и какая часть тебя потребуется, чтобы его снять. А пока — приятного чтения.

Он развернулся и зашагал прочь.

Кое в чём Джант определённо был прав. Калеб действительно ему не доверял. И рассказ о происхождении проклятия действительно не проливал света на роль «ключа», переданного им королём. Несмотря на то, что был правдив от первого до последнего слова.

Сворачивая в проход между книжными стеллажами и чувствуя направленный в спину взгляд, Калеб думал о том, что раздражение Джанта было слишком очевидным, чтобы счесть его поддельным.

Если раньше он ещё мог сомневаться, то теперь со всей ясностью видел под сдержанной маской настоящее лицо. И на этом лице легко было представить хищный оскал.

* * *

По дороге в университет Эмбер украдкой посматривала на Джанта и думала о том, что теперь наконец-то может видеть под сдержанной маской его настоящее лицо. То лицо, которое он показал невольно, стоило им переступить порог огромного читального зала. Восторг, вспыхнувший в его глазах, ярко-зелёных в золотистом солнечном свете, не мог быть поддельным.

Это, разумеется, ничего не значило. Во всяком случае, ничего существенного. И всё же Эмбер рада была увидеть Джанта столь открытым, столь искренним. Пусть даже эта искренность не имела никакого отношения к их общему (как она надеялась) делу. Его вежливая отстранённость беспокоила её больше, чем она могла бы ожидать. И то, что у этой отстранённости были вполне понятные причины, ничуть не утешало. Скорее, добавляло горечи.

Ей не в чем было упрекнуть Джанта. Все эти несколько дней он был доброжелателен и почти по-книжному учтив, не жаловался ни на болезнь, ни на усталость, благодарил за лекарство и не отказывался от обещания помочь. Он старался не заострять внимания на своём зависимом положении, ни в чём её не обвинял, ничего у неё не просил. И как раз в этом была проблема.

В основе любого прочного союза лежат личная привязанность, общие цели или взаимная выгода. И то, что Джант отказался от награды, ничего не упрощало. Его недавнее прошлое преграждало путь к искреннему сближению, и преодолеть эту преграду было невозможно без воли самого Джанта. Его желание избавиться от проклятия могло оказаться лишь способом добиться расположения людей, от которых сейчас зависела его судьба. А потому Эмбер чувствовала бы себя гораздо увереннее, если бы он назначил плату за свою помощь. У неё было бы больше оснований чего-то от него ждать, если бы она могла что-то дать ему взамен. Что-то, кроме неуверенных обещаний.

— Эмбер, сокровище! — Герберт Золотой Шёпот вырвал её из невесёлых мыслей возгласом, никак не вязавшимся с его вторым именем. По-прежнему полный энергии в свои семьдесят пять, он стремительно сбежал с широкого крыльца и, не обращая внимания на окружающих, порывисто расцеловал Эмбер в обе щеки. Она едва успела сделать знак Калебу, который попытался было заступить старому плетельщику путь.

— Счастлива видеть вас в добром здравии, лиир Герберт, — улыбнулась Эмбер, но тот лишь замахал руками.

— Оставь церемонии, прошу тебя! — Он отстранился, оглядывая её с ног до головы быстрыми проницательными глазами. — И ведь снова приехала только письма забрать да о делах поговорить! Я-то было подумал, соскучилась по старику…

— Соскучилась, — искренне заверила Эмбер. — И действительно рада буду поговорить не только о делах. Я ведь писала вам. И лирре Рианне.

— Ну разумеется, — кивнул он. — Анна ждала тебя вчера, а сегодня уехала на учёный совет. Обещала вернуться через два дня и просила не отпускать тебя до её прибытия.

Эмбер чувствовала, как от добродушной болтовни старого учителя у неё в груди разливается тёплое спокойствие. Как будто ей снова семнадцать. Как будто она снова всего лишь студентка. Как будто все проблемы можно решить, если не сейчас, то немного позднее, ведь у неё лучшие в мире наставники, и они обязательно помогут ей справиться с тем, с чем сама она справиться неспособна…

— Я обязательно её дождусь, — пообещала Эмбер. — Но я рада, что застала вас уже сегодня. У меня к вам появилось дело, в некотором смысле более неотложное.

Он посерьёзнел мгновенно и почти неуловимо — эта его способность поражала Эмбер ещё во время учёбы. Приветливая улыбка не сошла с лица, но что-то в глазах как будто сделалось жёстче.

— Когда у кого-то появляется неотложное дело именно ко мне, это обычно не означает ничего хорошего. — Он впервые обратил внимание на спутников Эмбер, окинул их быстрым взглядом и повернулся, увлекая всех троих ко входу в университет. — Что ж, идёмте. Расскажете толком, что случилось.

* * *

— Честно говоря, вы не похожи на человека, чья память подверглась воздействию плетения, — задумчиво проговорил Герберт Золотой Шёпот полчаса спустя и на какое-то время замолчал.

Возможно, он ждал ответа, но Джант только пожал плечами, терпеливо выдерживая пристальный взгляд. Ни раздражения, ни попыток убедить собеседника в правдивости своих слов — только вежливое внимание. Впрочем, Калеб уже успел понять, что это ничего не значит.

— Я хочу сказать, не похожи на большинство таких людей, — уточнил старый плетельщик. — Вам знакомо понятие «спорные плетения»?

— Боюсь, что нет. — Джант отрицательно качнул головой. — Я прискорбно мало знаю о магии.

— Любые плетения, способные необратимо повлиять на состояние того, кто подвергается их воздействию, называют спорными, — пояснил Золотой Шёпот. — Речь, разумеется, в первую очередь о негативном влиянии, хотя вопрос можно назвать дискуссионным. Любые плетения, воздействующие на мозг, попадают в эту категорию автоматически. Это тончайшая, я бы сказал, ювелирная работа, которая под силу только очень опытным и умелым магам. Однако прямого запрета на использование спорных плетений нет, и это часто приводит к печальным последствиям.

— Потому что считать себя достаточно умелым и быть таковым — не одно и то же, — понимающе кивнул Джант.

— Именно! — плетельщик прищёлкнул сухими пальцами. — Увы, чем меньше у человека опыта, тем более он склонен переоценивать свои силы и таланты. А я, так уж вышло, многие годы специализируюсь на воздействующих плетениях, в том числе — на спорных. И повидал на своём веку всякого. И обычно от человека, на чью память сумели повлиять с помощью магии, не стоит ожидать стройного рассказа о том, как он три дня добирался до Льосы.

— Четыре, — поправил Джант, коротко улыбнувшись.

— Вот-вот, — кивнул Золотой Шёпот. — Кажется, вы понимаете. Я ведь не случайно спросил вас, как звали того лекаря из Верхнего Лога.

— Из Серого Лога. — Джант улыбнулся чуть шире. — Да, кажется, понимаю. И очень надеюсь, что вы не ждёте от меня объяснений. Как я уже говорил, магических знаний мне недостаёт. Не хотелось бы тратить ваше время на пустые теории.

Его как будто вовсе не беспокоило, что историю с потерей памяти могут счесть ложью.

— Как вы уже говорили, да, — негромко рассмеялся старый плетельщик. — Вы правы, речь именно об этом. Трудности с восприятием продолжительности событий, их последовательности, отдалённости от настоящего дня; проблемы с запоминанием конкретных деталей — имён, названий, дат; зачастую — неспособность вести связную беседу, следить за нитью разговора, тем более — вступать в дискуссию, апеллируя к ранее высказанным аргументам. Это лишь самые частые и наиболее безобидные последствия подобных воздействий.

— Как удачно, что мне удалось их избежать. — На лице Джанта всё ещё оставалась улыбка, но теперь она выглядела так, будто её забыли стереть.

— И это подводит нас к двум равновероятным версиям, — продолжил Золотой Шёпот. — Либо плетение на вашу память наложил не просто сильный, но и по-настоящему опытный и ловкий маг…

— Мы предполагаем именно это, — быстро вставила Эмбер.

— …либо вы почему-то хотите, чтобы мы в это поверили, — закончил плетельщик, не позволив ей себя прервать.

— Это не имеет смысла, — попыталась возразить Эмбер.

Золотой Шёпот мягко улыбнулся.

— Ты так очаровательно молода, сокровище. С возрастом начинаешь понимать, что самые неожиданные вещи могут обрести смысл, если посмотреть на них под правильным углом.

— Это можно как-то проверить? — спросил Джант, и плетельщик одобрительно кивнул.

— Можно по меньшей мере попробовать.

Он встал из-за стола, обернулся к стеллажу за своей спиной и, окинув полки беглым взглядом, достал папку из тёмной кожи.

Внутри оказалась стопка плотных альбомных листов. В начертанных на них плетениях было столько деталей, что повторить их на обычных плетельных картах едва ли представлялось возможным.

Выбрав нужный лист, Золотой Шёпот провёл над ним ладонями, и почти сразу середина узора начала неярко светиться. Это свечение растекалось по плетению, словно по лабиринту, заполняя линии в порядке, понятном только самому магу — и, возможно, Эмбер, которая не отрывала от него глаз.

Когда узор целиком заполнился светом и, поднявшись над листом, окружил руки плетельщика, сомкнутые ладонь к ладони, Герберт Золотой Шёпот повернулся к Джанту. Тот сидел на краю кресла для посетителей и наблюдал за творящейся магией не менее жадно, чем Эмбер. Он выглядел насторожённым, но Калеб не мог угадать, что именно его тревожит — перспектива разоблачения или сама проверка.

Золотой Шёпот медленно развёл руки, растягивая кольцо света вокруг них, и опустил пальцы на виски Джанта. Когда плетение снова начало сжиматься, Калебу показалось, что он слышит негромкое бормотание, неразборчивое, но мелодичное. Плетельщик едва заметно шевелил губами, но звук, казалось, исходил от пульсирующего светового узора в его руках.

Джант вдруг вздрогнул всем телом и с болезненным вдохом отпрянул, вжавшись в спинку кресла. Плетение потянулось было за ним, но Золотой Шёпот развеял его одним скупым движением пальцев.

— Хорошо, хорошо, больше ничего не делаю, — заверил он и шагнул обратно к столу. — Дышите, молодой человек, ничего страшного не случилось. Я всего лишь посмотрел.

Дышать Джанту удавалось с трудом. Калеб заметил, как Эмбер сжала подлокотники, будто хотела броситься к нему и не делала этого лишь потому, что не знала, чем помочь.

— Что произошло? — спросила она одновременно встревоженно и требовательно. — На обычный осмотр такой реакции быть не должно.

Золотой Шёпот перевёл на неё строгий взгляд и неодобрительно покачал головой.

— Бывают исключения, сокровище, и ты должна знать по меньшей мере два, — заметил он. — Я всего лишь искал следы воздействующих плетений. Ну-ка, подумай, что могло вызвать такое отторжение.

Эмбер снова посмотрела на Джанта, который уже успел справиться с дыханием или, по крайней мере, старательно это изображал.

— Непереносимость плетельной магии, — проговорила она тоном ученицы, которая пытается вспомнить правильный ответ на вопрос. — Но это исключено — в противном случае плетения лара Эйва вызывали бы такую же реакцию. Значит… конфликтующая магия?

— Именно так, — кивнул Золотой Шёпот и снова перевёл взгляд на Джанта. — Какое бы плетение ни было наложено на ваш разум, оно защищено другим — не позволяющим разглядеть детали. Я попытался расплести его, но ваша реакция говорит, что плетение достаточно прочное. Мне не хотелось бы вам навредить.

— Благодарю, — хрипло выдохнул Джант, выпрямляясь в кресле. — Но, по крайней мере, теперь вы можете сказать, что какое-то плетение на мне есть?

Он не посмотрел на Калеба, но тот почувствовал, что вопрос, адресованный магу, на самом деле предназначается ему. Джант явно рассчитывал снять с себя подозрения во лжи, но Герберт Золотой Шёпот не спешил оправдывать его расчет.

— Да, какое-то плетение на вас определённо есть, — кивнул он. — И, возможно, оно действительно воздействует на память. А может, оберегает вас от головной боли или от бессонницы. Вариантов много. — Он взглянул на Эмбер, которая больше не решалась прерывать учителя, но смотрела на него с явным неодобрением. — Не спеши осуждать старика, сокровище, — усмехнулся он. — Я всего лишь привык быть точным и не делать поспешных выводов. Впрочем, поскольку я не знаю, есть ли у вас причины лгать, я готов допустить, что вы говорите правду. Но, к сожалению, разобраться в узоре плетения при такой защите будет непросто. Мы можем только строить предположения, основываясь на том, что было утрачено. Я так понимаю, речь идёт в первую очередь о личных воспоминаниях?

— Верно, — кивнул Джант. — Я не помню своей семьи, если она у меня была, не знаю, где родился и жил, не представляю, что со мной происходило до того, как я… — он коротко усмехнулся, — очевидно, встретился с опытным и ловким магом.

— При этом как минимум базовые навыки у вас остались, — заметил плетельщик. — Коммуникативные, например. Или вам пришлось осваивать их заново?

— Не пришлось. Не совсем. — Джант сцепил пальцы и снова расплёл их, пока подбирал слова. — Я бы не назвал это освоением. Скорее… пробуждением. Я вспомнил, как ходить, когда мне понадобилось встать. Вспомнил, как говорить, когда у меня появился собеседник. Мне кажется… если это плетение, то оно запечатало… — он запнулся, но всё же оговорился, как будто в угоду ценимой собеседником точности: — …или стёрло только воспоминания. Знания и навыки остались целы, просто, чтобы их вернуть, нужен ключ. Удобный повод, необходимость, ассоциация…

— Знания и навыки какого рода? — уточнил Золотой Шёпот. — Это может кое-что нам дать. Чтение, письмо?

— Да.

— Математика?

— Отчасти.

— Другие науки?

— Трудно сказать. История, география — да. В остальном я не уверен.

— Искусство? Живопись, музыка?

— Только в теории и в очень общих чертах.

— Ремесло?

— Возможно. Не было случая проверить.

— Военное дело? Боевые искусства?

— Нет. Я знаю о системе воинских рангов, но вряд ли когда-нибудь держал в руках оружие. Хотя, кажется, немало ездил верхом.

— Хорошо… — Старый плетельщик задумчиво кивнул, прищурился так, что стало понятно: он наконец добрался до вопроса, который считает действительно важным. — А что насчёт религии?

— Ничего. Совсем. Ни знаний, ни чувств. — Джант помолчал, снова сплёл и расплёл пальцы. — Хотя это странно.

— Почему же? — приподнял брови Золотой Шёпот. Движение было выверенным, привычным — не настоящее удивление, а предлог, чтобы заставить ученика (а для него, похоже, все были в равной степени учениками) развернуть перед учителем цепочку рассуждений.

— Религия тесно связана с историей, — легко поддался Джант. — По крайней мере в этом ключе я должен был бы знать больше — не только пару общих фраз о древних богах. Я бы предположил, что маг, поработавший над моей памятью, почему-то посчитал это слишком важным и стёр мои знания о богах, сохранив остальные. Но разве эти знания могли быть по-настоящему важными без самой веры? И разве вера — не что-то большее, чем знания и память? Разве она не должна была пробудиться, как что-то… необходимое? Когда я пытался найти хоть какую-то опору.

— В отчаянном положении не всякий ищет опору именно в вере, даже если не чужд ей. — Золотой Шёпот улыбнулся, и Калебу показалось, что в этой улыбке отразилась искренняя симпатия. — Но, я полагаю, это больше говорит о вас, чем о плетении, которое мы обсуждаем. Чувства — материя, не поддающаяся прямым магическим воздействиям. Что до остального… Эмбер, сокровище, порадуй старика, докажи, что он не зря рассказывал тебе о спорных плетениях. Ты ведь наверняка и сама пришла к некоторым выводам.

Такая манера общения была Калебу знакома. Подобным образом некогда разговаривал с ним и Дастином мастер, обучавший их основам военного дела. Тогда ещё желторотые юнцы, они были уверены, что старик просто издевается, превращая каждый их вопрос в испытание и лишь после указывая на ошибки, хваля за верные догадки и рассказывая то, о чём они тогда не могли и помыслить. Позднее Калеб понял, зачем их наставник поступал именно так, и даже признал, что в этом действительно был некоторый смысл. Но Эмбер давно получила магическую печать, и сейчас Золотой Шёпот разговаривал не с ученицей, а с взрослой, состоявшейся плетельщицей, более того — с наследницей престола, пусть даже он и не мог этого знать. В таком свете требование выглядело неприятной фамильярностью, и всё же Калеб не удивился, когда Эмбер, с присущей ей уступчивостью, приняла предложенную роль.

— Плетение очень тонкое, очень сложное, — признала она. — Настолько, что сомнения в его существовании мне понятны. Хотя я их и не разделяю. В конце концов, я знаю по меньшей мере трёх магов, которые могли бы осуществить подобное воздействие. Скорее всего, плетение было создано специально для Джанта. Об этом говорит избирательность лакун и то, что они не вызывают противоречий. И это же говорит о том, что плетение обратимо. Невозможно стереть часть воспоминаний, в полной мере сохранив цельность и непротиворечивость остальных. — Она повернулась к Джанту и пояснила: — Твои знания и те обстоятельства, при которых ты их получил, связаны слишком тесно. Чтобы сохранить одно, необходимо, чтобы где-то, пусть даже скрытое от тебя, существовало и другое. Иначе единая картина будет рассыпаться, а это… Обычно именно это — причина тех последствий, о которых говорил лиир Герберт.

— Такое трудно было бы не заметить, — кивнул Джант. И спросил преувеличенно ровно: — Значит, это плетение всё-таки можно… расплести?

— Да, но… — Эмбер запнулась и отвела взгляд с таким виноватым видом, что Калебу захотелось немедленно совершенно не по-рыцарски садануть Джанта в челюсть. Он сам удивился, насколько неприятно ему видеть, как принцесса принимает на себя тяжесть вины, которая не имеет к ней никакого отношения. Это было неправильным, несправедливым, и оттого — злило особенно сильно. — Если плетение обратимо, значит, это незавершённое воздействие, — продолжила Эмбер. — А раз так, оно должно постоянно подпитываться магом. Необязательно напрямую, у плетельщика может быть зеркало, изображение узора, созданное в момент воздействия. Беда в том, что магия в таких плетениях — подвижна. И даже если бы нам удалось разглядеть узор в деталях, мы не смогли бы предугадать каждое её движение. А конфликт двух сил слишком непредсказуем.

— А значит, опасен, — негромко, но твёрдо оборвал её объяснения Джант. — Для моих воспоминаний, а может, и не только для них. Ларими, прошу вас, не оправдывайтесь так, будто я выкручиваю вам руки и не способен понять простых, в сущности, вещей. Разве я хоть раз дал повод полагать, что потребую от вас невозможного?

Желание разбить ему лицо несколько поутихло. Безусловно, Джант последовательно вёл свою игру, и предупредительность в отношении принцессы была её частью, однако сейчас это шло на пользу всем.

— Простых, в сущности, вещей? — задумчиво повторил Золотой Шёпот. — А знаете, вас интересно было бы учить, окажись вы и вправду магом.

— А ведь это тоже можно проверить, — заметил Калеб, давно искавший повода заговорить об этом.

Джант ожидаемо изобразил на лице вежливое удивление.

— В самом деле? — Он перевёл взгляд с Калеба на старого плетельщика.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Золотой Шёпот. — Если вы не возражаете.

Он снова обошёл стол, выдвинул верхний ящик и извлёк оттуда небольшой стеклянный диск на длинной цепочке. Калебу уже доводилось видеть подобные — так обычно выглядели бытовые амулеты с несложными плетениями, которые владелец применял достаточно часто. Чернильный узор на картоне обычно исчезал уже после нескольких использований, делая непригодной и саму основу. Дерево не годилось для столь тонкой резьбы и нередко трескалось в руках неопытного мага. Гравировать плетения на стекле, металле или камне было дороже, но и служили они не в пример дольше.

— Если ваша магия откликнется на зов плетения, вы это почувствуете, — сказал Золотой Шёпот, опуская диск на ладонь Джанта. — Обычно амулет начинает казаться тёплым, иногда — горячим. Говорят, у самых сильных магов потом надолго остаются ожоги. — Он усмехнулся. — Но я с таким не сталкивался, а это кое-что да значит. Тем более в действительности амулет, как правило, не нагревается.

Он коснулся диска указательным пальцем, и невидимое прежде плетение радужно замерцало в глубине стекла.

— Если откликнется? — уточнил Джант, выделяя из речи плетельщика не те слова, которые должны были заинтересовать его, по мнению Калеба. — Вы сказали не «если в вас есть магия», а «если магия откликнется».

— Мы не знаем, какого рода магическому воздействию вы подвергались, — одобрительно кивнул Золотой Шёпот. — Если вам запечатали память, могли ограничить и доступ к магической силе. Если эта сила не слишком велика, она может и не отозваться. Или эффект будет таким слабым, что вы его не заметите.

На какое-то время в кабинете сделалось так тихо, что Калеб мог слышать чужое дыхание: хрипловатое — Джанта, глубокое и ровное — старого плетельщика, лёгкое и взволнованное — принцессы. Эмбер смотрела на раскрытую ладонь Джанта так, будто ожидала вот-вот увидеть под стеклянным диском красноту ожога. Да и сам Калеб не удивился бы такому исходу. Всё-таки двенадцать лет в королевской темнице о чём-то говорили…

Однако прошла почти минута, а Джант ничем не выдавал, что чувствует хотя бы лёгкое тепло.

— Увы, — произнёс он наконец. — Он по-прежнему холодный.

Калеб заметил, как Эмбер нахмурилась, коротко прикусив губу. Она не верила. И этим стоило воспользоваться.

— Возможно, это не самый надёжный способ, лиир Герберт? — спросил он, хотя точно знал ответ. — Я слышал, существуют плетения, которые позволяют получить более точный результат, полагаясь не только на добрую волю испытуемого.

Он ждал от Джанта хотя бы какой-то реакции, но тот смотрел на него молча и всем своим видом изображал любопытство. Либо действительно не понимал, о чём идёт речь, либо обладал впечатляющей выдержкой. В отличие от Эмбер, которая резко развернулась к Калебу прежде, чем Золотой Шёпот успел ему ответить.

— Мы не будем этого делать, — заявила она, спеша выказать свою обычную сострадательность. Для которой сейчас было не время и не место.

— Но я убеждён, что это необходимо, — возразил Калеб и обратился к Золотому Шёпоту: — У нас есть основания полагать, что наш спутник не вполне с нами откровенен. И поскольку я отвечаю за безопасность ларими Эмбер, я хотел бы знать наверняка.

— Безопасность ларими Эмбер невозможно переоценить, — кивнул плетельщик. — И я, разумеется, мог бы сплести для вас эти чары. Если, конечно, лар Джант не станет возражать. Всё-таки существуют определённые этические законы, вы должны это понимать.

«Лар Джант» едва ли стал бы возражать, однако беспокойство Эмбер, очевидно, заставило его задуматься и придержать согласие.

— Он не станет возражать, потому что у него не будет для этого повода, — произнесла принцесса. — Я против такой проверки, Калеб. Если это так важно, ты можешь просто считать Джанта магом. Для этого совершенно не обязательно прибегать к тем плетениям, о которых ты говоришь.

Отчасти это было правдой. Однако Калеб не хотел довольствоваться предположениями. Он хотел вывести Джанта на чистую воду. Заставить его признать свою ложь. Ему не нравилось ходить на цыпочках вокруг вытащенного из темницы колдуна. И ещё больше ему не нравилась неизвестность.

— Боюсь, я вынужден настаивать, ларими, — медленно проговорил Калеб. Он не произнёс титула, однако надеялся, что тон обращения вместит и его, и напоминание об обещании, которое принцесса дала своему наречённому в Лесной Шкатулке.

— Я надеюсь, что ты не станешь. — На этот раз голос Эмбер звучал неожиданно твёрдо и вибрировал какими-то новыми, незнакомыми Калебу полутонами. — Я очень не люблю нарушать обещания. Не вынуждай меня делать это сейчас.

Калеб хотел было ответить, но Золотой Шёпот предупредил его возражения:

— Я могу понять ваши опасения, лар, — произнёс он. — И я, безусловно, ценю всё то, что Дом Журавля и лично вы сделали для Эвейса. Однако сейчас мы оба понимаем, что ваше слово — не самое весомое в этой комнате, не правда ли?

Только теперь Калеб осознал, что, говоря с Эмбер, старый плетельщик с самого начала отдавал себе отчёт в том, кто перед ним. И то, что он до сих пор обращается к принцессе как к обычной ученице, — это знак её милости, а не его неведения.

Нетерпеливый стук избавил Калеба от необходимости продолжать спор или признавать поражение. Дверь приоткрылась, и в образовавшемся проёме появилась голова Рейми.

— Прошу прощения, — торопливо пробормотал он. — Лиир Калеб, есть новости.

Калеб поднялся.

— Это насчёт вечерней встречи, — пояснил он Эмбер. — Прошу меня извинить, лиир Герберт.

Он с сомнением взглянул на Джанта, но тот лишь пожал плечами.

— Не считаете ли вы, лиир рыцарь, что я намереваюсь сотворить что-то ужасное в присутствии двух магов, в месте, о защите которого наверняка заботилось несколько поколений учителей и учеников? Если так, то вы мне льстите.

Его слова звучали почти издевательски, но выражение лица оставалось серьёзным, а взгляд, казалось, был обращён одновременно на собеседника и куда-то внутрь.

— Я не задержусь надолго, — пообещал Калеб и вышел вслед за Рейми, успев услышать, как Эмбер начинает расспрашивать старого плетельщика о льосских целителях.

* * *

— Врождённый целительский дар — редкость, — осторожно сказала Эмбер, когда они с Джантом вышли из кабинета. — Особенно настоящий, сильный. Но я была уверена, что в Льосе есть целитель и, возможно, не один.

В коридоре было многолюдно, но не шумно. Студенты торопились с одного занятия на другое, что-то увлечённо обсуждали, о чём-то вдохновенно рассказывали друг другу, на что-то досадливо жаловались, но тянущиеся по стенам плетения приглушали слишком громкие голоса, не позволяя им сталкиваться, превращаясь в нестройный гул.

Эмбер пересекла оживлённый студенческий поток и остановилась возле высокого окна. Джант следовал за ней и молчал. И это молчание ядовитой змеёй обвивалось вокруг её шеи. Эмбер не решалась смотреть на Джанта с тех пор, как её учитель сказал, что достаточно сильного целителя им в Льосе не найти. Во всяком случае среди тех, кто получил магическую печать.

Эмбер устремила взгляд на перекрестье оконной рамы. Она по-прежнему не могла дать Джанту ничего, кроме обещаний, и теперь болезненно остро ощущала, как рушится последняя надежда на его благодарность, на его добровольную помощь. Оставалось уповать лишь на то, что они и вправду скоро раздобудут амулет, способный снять проклятие.

— Если сегодня всё получится, мы уже через несколько дней вернёмся в Талеорд, и придворные маги обязательно…

— Да, разумеется… — Слова прозвучали неожиданно тихо и расеянно. Джант не пытался прервать её, скорее — вовсе не слушал.

Когда Эмбер обернулась, он смотрел на неё озадаченно.

— Почему вы так уверены, что я скрываю магию? — спросил Джант, будто это волновало его больше, чем возможность исцелиться или вернуть воспоминания.

— Не обязательно скрываешь, — возразила Эмбер. — Возможно, ты просто не помнишь. Но темница, из которой ты вышел, предназначена для магов. Только для них. И всегда такой была. Если ты действительно не обладаешь силой, я не могу представить, как ты там оказался.

— И всё-таки вы отвергли возможность убедиться. Вывести меня на чистую воду. Почему? Вы же понимаете, что я в любом случае не стал бы спорить.

— Это не имеет значения. — Она вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, какую игру он ведёт, но Джант смотрел на неё со спокойным вниманием, явно ожидая более обстоятельного ответа и по обыкновению не выдавая чувств. — Дело в том, что все плетения, созданные для выявления магии, схожи между собой. Они не дают знака применившему их плетельщику — лишь вызывают определённые ощущения у мага, подвергающегося воздействию. И различаются в основном тем, что именно этот маг чувствует.

Она проследила взглядом за студенткой, которая рассказывала что-то своей спутнице, жестикулируя так порывисто, что едва не задевала проходивших мимо людей. Эмбер почти позавидовала ей. Сама она чувствовала себя связанной по рукам и ногам, неспособной пошевелиться, расправить плечи, заговорить в полный голос.

— Большинство ощущений можно утаить, — продолжила она. — Именно поэтому подобные плетения обычно считаются ненадёжными. Но не все. — Эмбер вздохнула и вновь посмотрела на Джанта. — Боль, например, тоже можно скрывать. Но лишь до некоторого предела.

Понимание во взгляде Джанта причудливо мешалось с растерянностью. Если он играл, то играл очень хорошо.

— То есть вы… абсолютно уверены, что я маг… — Он заговорил медленно, осторожно складывая слова, будто они были чем-то чрезвычайно хрупким. — И именно поэтому не позволили применить ко мне такое плетение… Потому что не сомневались, что оно… причинит мне боль?

Он выглядел настолько сбитым с толку, что при других обстоятельствах это могло бы показаться забавным. Но сейчас Эмбер ответила очень серьёзно:

— Я никому не хотела бы причинять боль, — сказала она, чувствуя, как жалко, незрело звучат эти слова в устах наследницы престола. — Во всяком случае, без необходимости.

Джант смотрел на неё почти так же внимательно, как в тот вечер, когда она впервые увидела его лицо.

— Мне нужен союзник, а не инструмент, — продолжила Эмбер. — И пока у меня есть такая возможность, я буду воспринимать тебя именно так. Несмотря на те меры предосторожности, которые счёл необходимыми мой отец и считает необходимыми Калеб.

Джант впивался в неё взглядом, одновременно острым и цепким.

— Учитывая обстоятельства, я бы понял, если бы вы относились ко мне иначе, — сказал он наконец. — Когда выбор невелик, приходится использовать те инструменты, которые есть. Ухаживать за ними, чтобы не пришли в негодность раньше времени. Может быть, даже давать им поверить, будто они больше, чем инструменты…

Это не было ни провокацией, ни вызовом, ни обвинением во лжи — слишком мягко звучали слова. Джант всего лишь давал понять, что видит альтернативы, из которых она выбирала, и его замечание казалось почти наивной просьбой подтвердить выбор.

Эмбер улыбнулась, и от того, насколько искренней получилась эта улыбка, ей самой сделалось теплее.

— Наверное, я ещё не настолько отчаялась, — сказала она. — Я предупрежу тебя, если это произойдёт.

— А до тех пор я с радостью побуду вашим союзником. — Он улыбнулся в ответ, так что трудно было понять, насколько серьёзно его обещание. — Это правда, Эмбер. Как бы вы ни относились к остальным моим словам.

— Спасибо, — кивнула она и протянула ему руку.

Джант коротко сжал её пальцы.

* * *

На вечернюю встречу Джант идти отказался. Заявил, что будет на ней бесполезен и лучше прогуляется где-нибудь поблизости. Калеба это вполне устраивало. Меньше подозрительных людей рядом с Эмбер — меньше головной боли.

Они оставили Джанта на шумной торговой площади, от которой, будто нити паутины, расходились тонкие лучи улиц, и двинулись по одному из этих лучей, отыскивая нужный переулок. Рейми, которому посланец их таинственного доброжелателя объяснял дорогу, шёл чуть впереди, то и дело беспокойно озираясь и явно надеясь, что Калеб этого не заметит. Мадин держалась рядом с Эмбер, которая хмурилась тем сильнее, чем дальше оставалась площадь и чем тише и пустыннее делалась улица.

— Он рассчитывал, что ты придёшь сюда один? — спросила она наконец.

— Он просил об этом, — кивнул Калеб. — Хотя это не было обязательным условием.

— Несколько неожиданное место для встречи. Если он действительно хочет всего лишь передать амулет.

— Он не хотел привлекать к себе внимание, — повторил Калеб чужое объяснение. — И по той же причине не хотел присутствия посторонних. Так или иначе не мне было диктовать условия. Он обещал слишком много, чтобы я мог отказаться.

Эмбер кивнула, соглашаясь. Обернулась к Мадин, которая пружинисто шагала рядом, с беззаботным видом поглядывая по сторонам.

— Не переживай, Эмбер. Теперь наш рыцарь не одинок, и мы ни за что не дадим его в обиду.

Калеб ответил на её широкую ухмылку дежурно вежливой улыбкой. Он не любил показную браваду и предпочёл бы, чтобы Мадин сосредоточила своё внимание на Эмбер, а не растрачивала его на остроты. Он знал, что ирония и насмешка помогают справиться с нервным напряжением, но также знал, что они способны отнять ту крохотную толику собранности, которой в решающий момент может не хватить, чтобы вовремя отреагировать на опасность.

Рейми замедлил шаг, внимательно рассматривая вывески над яркими дверьми белокаменных домов.

— Нам нужно будет повернуть направо за швейной мастерской? — неожиданно уточнила Мадин. — А потом идти вперёд, пока слева не появятся ворота с лисицей?

Рейми остановился и обернулся.

— Именно так, — удивлённо пробормотал он. — Как вы узнали?

— Догадалась, — пожала плечами Мадин. — Мне доводилось здесь бывать. Вон в той лавочке, кстати, продают отличные плетельные карты, и я давно собиралась туда заглянуть. Надо пополнить колоду.

— Сейчас? — Эмбер очевидно была сбита столку.

— Ну а когда я ещё здесь окажусь? Не ждите меня. Ваш ориентир — на следующем перекрёстке.

И, бросив негромкое «Я вас догоню», она беззаботно зашагала к плетельной лавке.

А немного позднее — действительно их догнала. Вернее, одновременно с ними вышла по соседней улице к кованым воротам, за которыми угадывался обсаженный деревьями двор.

— Вокруг никого и ничего подозрительного, — сообщила Мадин будто бы между прочим. — И непохоже, что за нами кто-то шёл.

— Непохоже, — согласился Калеб, скрывая удивление. За окружением он следил пусть и не так заметно, как Рейми, но точно более внимательно. — Что это за место?

— Игорный двор, — усмехнулась Мадин. — Местная достопримечательность, можно сказать. В Льосе таких много. Тихие местечки для любителей поиграть в лисий хвост или королевскую лестницу, не отвлекаясь на уличный шум. Вообще там обычно довольно уютно. А сегодня будет ещё и пусто. Удачно выбрано время, ничего не скажешь.

— И почему же? — уточнил Калеб.

— А сегодня чемпионат в университетском клубе. Вряд ли кто-то из местных умников захочет его пропустить. Пойдёмте, что ли? — добавила она, но вперёд не поспешила — осталась рядом с Эмбер, держась чуть позади неё.

— Подожди здесь, — велел Калеб Рейми. — На случай нежданных гостей.

Он вошёл во двор первым, окинул его быстрым взглядом. Деревья и цветники вокруг — недостаточно пышные, чтобы кто-то мог за ними скрыться. Расчерченные на клетки столы — пустуют. Все, кроме одного.

Мужчина, сидевший за дальним столом, поднялся, как только их увидел. Калеб остановился, вынуждая тайного доброжелателя подойти ближе и давая себе время его рассмотреть. Лицо мужчины оказалось незнакомым. Ни в движениях, ни в одежде не было ничего примечательного. Простой серый костюм, лёгкая курка, кожаная сумка через плечо, кинжал у пояса.

— Добрый вечер, лиир Калеб. — Мужчина коротко, но уважительно склонил голову. — Меня зовут Малькольм. Благодарю, что согласились прийти. — Он улыбнулся. — Хотя я и не ожидал, что вас будут сопровождать две столь прекрасные спутницы. Если бы вы предупредили меня заранее, я непременно выбрал бы более подобающее место для встречи.

— Это место подойдёт не хуже любого другого, — улыбнулась в ответ принцесса. — Меня зовут Эмбер, и лар Калеб попросил меня пойти с ним в качестве мага. Ведь, как я понимаю, речь идёт о неком амулете?

— Так вы ещё и плетельщица, лирра! — воскликнул Малькольм и, улыбнувшись ещё шире, одарил Эмбер поклоном — не нарочитым, но более почтительным, чем кивок, доставшийся Калебу.

Его чрезмерная пылкость выдавала нервозность.

— А меня зовут Мадин, и я решила составить им компанию, потому что лучше знаю город. — Она ухмыльнулась. — Так что можете просто не обращать на меня внимания.

— Ну что вы, как я могу… — начал было Малькольм, но Калеб не дал ему рассыпаться в комплиментах.

— И давайте, пожалуй, перейдём к делу, — предложил он, позволяя голосу прозвучать чуть более резко, чем допускали приличия.

— Да, да, конечно, — тут же обернулся к нему Малькольм и одним привычным движением расстегнул сумку. — Я смею надеяться, лиир Калеб, что вы сдержите слово, — заметил он, извлекая на свет угловатый свёрток размером с женский кулак. — Мне понятны ваши сомнения, однако я с большим трудом заполучил этот амулет и надеюсь, что желание исправить ошибки и послужить Эвейсу не приведёт меня в темницу.

Калеб услышал вдох Эмбер и хотел уже остановить неосторожное обещание, которое могло бы её выдать, однако принцесса вовремя одумалась и промолчала.

Малькольм развернул ткань, и из-под неё показался металлический куб, опоясанный тёмной гравировкой плетения.

— Можно взглянуть? — Эмбер протянула руку, но Малькольм отдёрнул ладонь.

— Прошу прощения, лирра, — смущённо улыбнулся он. — Но у меня была договорённость с лииром Калебом. Я обещал передать амулет ему лично в руки и исполню обещание. — Он протянул куб Калебу. — Я не жду от вас полного доверия, лиир, но ведь и вы не можете ждать, что я бездумно доверюсь вашим спутницам, о которых ничего не знаю. Достаточно того, что я пришёл сюда один, не скрывая ни своего лица, ни своего имени.

«Я не жду, что ты будешь мне доверять», — вспомнил Калеб. Не слишком ли часто он в последнее время слышит подобное от людей, которым и в самом деле доверять не стоит?

Эмбер пожала плечами и опустила руку.

— Вы зря беспокоитесь, — сказал Калеб. — Впрочем, это не столь важно.

Он потянулся за амулетом.

— Калеб, не торопись.

Мадин стояла в шаге от Эмбер и едва ли могла внимательно разглядеть куб, однако Калеб замер на середине движения.

— В чём дело?

Мадин смотрела на Малькольма со своей обычной лёгкой ухмылкой.

— Почему так важно, кто первым возьмёт его в руки? — спросила она.

И в этот момент Малькольм метнулся вперёд, между Калебом и Мадин.

Эмбер коротко вскрикнула и отшатнулась. Через пару мгновений после того, как перед ней вспыхнул окаймлённый плетением воздушный щит. Через одно мгновение после того, как кинжал Калеба принял на себя стремительный удар чужого оружия. Амулет полетел на землю. В следующую секунду Калеб уже прижимал лезвие к горлу Малькольма. Не разрушая щит, Мадин скользнула противнику за спину и запустила руку в волосы у него на затылке.

— Я его держу, — сообщила она. — Смотри не перережь ему горло раньше времени.

Калеб ослабил нажим клинка и позволил себе быстро оглядеть двор. Рейми по-прежнему маячил у ворот и не подавал никаких тревожных знаков. Похоже, сообщников у Малькольма не было. Калеб ожидал увидеть Эмбер испуганно застывшей где-то в стороне, но она вместо этого присела рядом с откатившимся в сторону амулетом и быстро чертила что-то на плетельной карте.

Щит Мадин медленно гас — она явно решила довериться личному дару, который удерживал Малькольма на месте надёжнее угроз и оружия. Прикоснувшись к человеку, Мадин из Льосы могла полностью захватить контроль над его телом. Калеб знал об этом, но своими глазами видел впервые. Малькольм будто бы по собственной воле отбросил кинжал, вытянул руки по швам и замер, уставившись на Калеба широко распахнутыми от удивления и ужаса глазами.

Калеб отвёл кинжал от его горла и шагнул назад.

— Ты не ответил на вопрос ларими Мадин, — холодно заметил он, с трудом сдержав ярость. — Это невежливо.

— Я не понимаю, — выдавил Малькольм, когда Мадин позволила ему заговорить. — Я испугался, я…

— Ты всё ещё не ответил на вопрос.

— Это какая-то бессмыслица, — пробормотала Эмбер.

Калеб обернулся. Она стояла позади него, металлический куб завис перед ней, окружённый бледно светящимся узором, который, очевидно, и удерживал его в воздухе.

— Это плетение не имеет смысла, — уже увереннее сказала Эмбер, когда Калеб чуть сместился в сторону, чтобы одновременно видеть её и не выпускать из поля зрения Малькольма. — Я думала, это что-то опасное, но нет. Оно просто ни для чего не предназначено. Это пустышка.

— Тебе лучше объясниться, — заметила Мадин, обращаясь к Малькольму. — Иначе я могу решить, что твоё тело обойдётся без следующего вдоха.

— Это не пустышка! — выпалил он. — Вы же понимаете, что плетение, способное снять такое проклятие, не может быть простым. Его нельзя разгадать с первого…

— Глупости, — спокойно возразила Эмбер, достала ещё одну карту и снова принялась что-то чертить.

— Я всего лишь хотел помочь, — продолжал торопливо бормотать Малькольм. — Я ведь сам не маг. Я просто услышал, что этот амулет может уничтожить проклятие. И я подумал, что…

Эмбер влила силу в новое плетение, магия стекла с карты, прошла через амулет, и тот распался на две половины. Они остались висеть в воздухе, обнажив ещё один узор, скрывавшийся внутри металлического куба, который только что казался цельным.

Малькольм поперхнулся словами. А потом произнёс очень тихо:

— В нём нет ничего опасного. Клянусь, в нём нет…

— Да, я вижу, — прервала его Эмбер.

Она перевела удивлённый взгляд с амулета на Мадин, потом на Калеба.

— Это обычное медицинское плетение. Его используют для борьбы с бессонницей.

Калебу потребовалось несколько мгновений, чтобы понять.

Такие плетения действуют постепенно. Если бы он взял куб в руки, то, скорее всего, ничего бы не почувствовал. Попрощался бы с Малькольмом, отправился обратно к торговой площади и наверняка не сразу заметил бы, как рассеивается внимание, как становятся менее точными движения. Нет, он не стал бы совсем беспомощным и смог бы отбиться от случайного грабителя. Но ведь не для случайных грабителей готовили такой подарок…

Калеб посмотрел на Малькольма и встретился взглядом с Мадин. Недобрый огонь в её глазах говорил, что она тоже разгадала назначение плетения.

— А теперь, — с опасной мягкостью промурлыкала она, — ты расскажешь, каким был весь план и где нас ждут твои приятели. И сделаешь это быстро и честно. Иначе нам придётся вернуться к вопросу о необходимости дыхания.

* * *

Солнце касалось покатых крыш, его лучи стекали по черепице, разбрызгивали розоватые блики по белым стенам, по синим, коричневым, тёмно-зелёным дверям, по геометрическим узорам мостовой. Тени ещё не сделались глубокими, но приближение вечера ощущалось в быстро меняющемся свете. Это было время неустойчивости, двойственности. Время, когда Эмбер любовалась красотой затихающего мира и вместе с тем сожалела об очередном упущенном дне, который ни на шаг не приблизил её к цели.

Однако сейчас, идя по наполовину затенённой улице и уже привычно держась между Калебом и Мадин, она сожалела лишь о том, что не догадалась о ловушке. Всё это изначально звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ей должно было хватить проницательности, чтобы разгадать опасность. Должно было хватить холодности, чтобы не поддаться отчаянной надежде. А теперь, поняв, для чего Калеба выманили в Льосу, она не могла избавиться от тревоги, даже чувствуя спокойную и немного злую уверенность обоих своих спутников.

— Я могла бы пойти по соседней улице на случай, если они вздумают сбежать, — предложила Мадин перед тем, как они покинули игорный двор.

— Я бы предпочёл, чтобы ты осталась с Эмбер, пока я…

— Нет, — возразила Эмбер. — Мы пойдём все вместе. Калеб, их трое, у них переплетённое оружие, и они ждут именно тебя. Высшего рыцаря, пусть даже одурманенного плетением. Я не хочу, чтобы ты… чтобы кто-то из вас шёл туда в одиночку.

Кажется, её слова задели их обоих. И Калеб, и Мадин, разумеется, были уверены в своих силах, или, во всяком случае, не желали признавать своих сомнений друг перед другом. А Эмбер не желала потакать их детскому противостоянию. И тем более не желала кого-то из них потерять.

— Эй, расслабься. — Мадин легонько толкнула Эмбер локтем, будто прочитав её мысли. — Тебе совершенно нечего бояться. Они уже не смогут застать нас врасплох. Эффект неожиданности теперь на нашей стороне, и, поверь, мы готовы к встрече.

Она оказалась не совсем права. Они действительно были готовы к встрече с тремя головорезами, которых наняли, чтобы убить высшего рыцаря Калеба из Дома Журавля. Но они не были готовы к тому, что вместо головорезов из-под затенённой арки покажется Джант.

Эмбер застыла на месте. Калеб стремительным, едва различимым движением обнажил меч. Джант посмотрел на них спокойно, без тени удивления, как будто даже удовлетворённо. Бросил взгляд за их спины, туда, где уже наверняка можно было увидеть Рейми, который вёл связанного магией Малькольма на некотором отдалении от них, чтобы не вызвать преждевременных подозрений.

— Похоже, встреча прошла не слишком плодотворно, — заметил Джант.

— Что ты здесь делаешь? — Калеб не двинулся с места, но в его ровном голосе отчётливо прозвучала угроза.

— Мне наскучило наматывать круги по площади, и я решил прогуляться где-нибудь ещё, — пожал плечами Джант, и Эмбер на миг показалось, что он с трудом сдерживает торжествующую улыбку. — Но вы так удивлены, словно я перенёсся сюда из самой столицы. Неужели вы рассчитывали найти здесь кого-то другого? Например, троих вооружённых людей, притаившихся в ожидании какого-нибудь мимохожего рыцаря? — Он окинул быстрым взглядом подошедшего Малькольма. — В таком случае вынужден разочаровать: их нашли до вас.

— И кто же? — поинтересовалась Мадин.

В вопросе слышалось не столько беспокойство, сколько недоумение. Поверить в то, что Джант в одиночку расправился с тремя наёмниками, было сложно, однако эта мысль отчего-то не казалась совсем уж невероятной. Скорее — тревожной. Возможно даже пугающей.

— Городская стража, — невозмутимо ответил Джант. — Я сказал им, что случайно услышал разговор нескольких мужчин, которые, похоже, собираются подстеречь на этой или одной из соседних улиц какого-то знатного господина. Честно говоря, не ожидал, что мне поверят так быстро.

— Откуда ты узнал? — Калеб не опускал меч, и тон его был подобен холодно сияющему клинку.

— Я не знал. — Джант прислонился спиной к стене, скрестив руки на груди. Несмотря на довольную улыбку, которая всё-таки отчётливо читалась на его лице, он выглядел усталым. К вечеру болезнь обычно давала о себе знать. — Но я предположил, что эта ваша встреча может оказаться ловушкой. И что, если это так, вряд ли ваш благодетель рассчитывает справиться с высшим рыцарем в одиночку. Да и едва ли стоило разводить такую секретность и назначать встречу в городе, чтобы напасть открыто. И я решил, что не помешает проверить, нет ли где-то засады. Кажется, это называется «прикрыть тыл».

— Наверное, нам стоит поблагодарить тебя за заботу?

Джант снова пожал плечами, будто не различив яда в голосе. Обнажённый меч Калеба его, казалось, вовсе не беспокоил.

— Мы договорились о союзе. В моём представлении, это часть договорённости.

— Браво, Верблюжья Колючка, — усмехнулась Мадин. Эмбер заметила, что её телохранитель покидала своё место, лишь тогда, когда та вновь возникла по левую руку от неё. — Вокруг никого, Калеб. Для ловушки в ловушке это как-то сложновато.

Эмбер наконец отвела взгляд от Джанта и посмотрела на Калеба. Тот стоял чуть впереди, но, даже не видя большей части его лица, она ощущала угрозу в его напряжённой позе.

«Он не просто не верит. Он не хочет верить, — вдруг поняла Эмбер. — Всё это задевает его гордость. И сама ловушка, и то, что кто-то разгадал её раньше него, и то, что его врагов убрали с пути прежде, чем он успел с ними встретиться и показать, что они ему не страшны».

— Мои слова легко проверить, — заметил Джант. — Вы же всё равно собираетесь навестить стражу. С вашим пленником. — Он лёгким кивком указал на Малькольма.

В его речи что-то изменилось. Эмбер показалось, что паузы между фразами сделались длиннее, как будто ему требовалось больше времени на вдох.

— Калеб, опусти меч, — сказала она тихо. — Пожалуйста.

Он будто отмер. Опомнился. Плавно вернул меч в ножны.

Эмбер вновь обернулась к Джанту.

— Почему ты ничего не сказал сразу? Если был так уверен.

Он невесело усмехнулся. Оттолкнулся спиной от стены, расплёл скрещенные руки и сунул их в карманы. Уколол Эмбер своим обычным прохладно-внимательным взглядом.

— А разве кто-то из вас прислушался бы к моим словам, ларими?

Глава 4. Сомнения и надежды

На следующий день Джант избавил Калеба от своего утомительного присутствия.

— Я хотел бы сегодня снова пойти в библиотеку, — заявил он во время завтрака и добавил прежде, чем Эмбер успела возразить: — Думаю, там у меня будет больше шансов принести пользу.

— Мы могли бы зайти туда вечером, — осторожно предложила Эмбер. — Или даже после обеда. Едва ли поездка в лаборатории займёт целый день…

Джант покачал головой.

— Мне вовсе не обязательно всюду ходить за вами или вынуждать вас всюду ходить за мной. Насколько я понимаю, лаборатории не так уж далеко отсюда.

— Около трёх миль, — уточнил Калеб.

Этого было достаточно, чтобы Джант почувствовал воздействие конвойного плетения, но недостаточно, чтобы всерьёз ему навредить, даже если болезнь усилит действие клейма.

Калеб не вполне понимал, какую пользу Джант рассчитывает принести, листая книги, в которых не нашли подсказок учёные, но это определённо было лучше, чем раскрывать перед ним двери лабораторий, где велись, возможно, самые важные исследования в истории Эвейса.

— Я, кажется, говорила, что не хотела бы никому причинять боль без крайней необходимости, — заметила Эмбер. — Не думаю, что сейчас такая необходимость есть. Кроме того, я надеялась, что знакомство с исследованиями сможет пробудить ту часть твоей памяти, которая связана с проклятием. Возможно, ты сумеешь навести учёных на правильный путь…

Калеб недоверчиво хмыкнул. Одновременно с тем, как Джант негромко рассмеялся.

— Боюсь, вы чересчур высокого мнения обо мне, ларими. Увы, если бы я обладал необходимыми знаниями и мог их восстановить, они наверняка раскрылись бы раньше. Например, тогда, когда я понял, что без них мне, возможно, придётся вернуться в темницу. — Он снова качнул головой, останавливая возражения Эмбер. — А что касается боли… Едва ли она меня убьёт. Остальное можно потерпеть. Не самая большая плата за то, чтобы не растрачивать день впустую. В определённых обстоятельствах начинаешь особенно ценить отведённое тебе время.

Больше Эмбер не спорила. Лишь настояла на том, чтобы Рейми сопровождал Джанта на случай, если тому понадобится помощь. Джант не возражал, да и Калеб не имел ничего против. Так будет проще выяснить, за чтением каких книг решил скоротать время их подозрительный союзник.

* * *

— По правде сказать, я по-прежнему не уверена, что это была хорошая идея, — вздохнула Эмбер, когда они с Калебом, вернув лошадей на попечение Бэрта, вышли из принадлежащей гостинице конюшни.

Поездка по лабораториям была, как всегда, интересна, но, в сущности, ничего не дала, и Эмбер с трудом усмиряла досаду. Вымещать недовольство на Калебе было неправильно, однако слова против её воли звучали резко, почти обвиняюще.

— Не думаю, что нам стоило его оставлять. В конце концов, мы договорились о союзе, а союзники не причиняют друг другу вреда.

— Мы не причинили ему вреда, ларими, — отозвался Калеб. — К тому же он сам просил оставить его в верхнем городе. Союзники ведь прислушиваются к просьбам друг друга, не так ли?

Он помолчал, явно ожидая её согласия, и, не дождавшись, продолжил нарочито ровным тоном, каким объясняют очевидное несмышлёным детям:

— Плетение позволяет нам находиться на достаточно большом расстоянии друг от друга, и сегодняшняя поездка — тому подтверждение. Думаю, это должно умерить ваше беспокойство. Не говоря уже о том, что будет гораздо удобнее, если мы сможем передвигаться по городу и за его пределами не только все вместе.

— Для начала нам стоит спросить у Джанта, как он чувствовал себя, пока мы объезжали лаборатории, и как он чувствует себя сейчас, — возразила Эмбер. — И сделать это как можно скорее. Он не знал, на что шёл, когда просил нас оставить его здесь. Не исключено, что он не захочет этого повторять. А потому сейчас ты можешь говоришь только за себя. Не стоит так легко судить о том, чего ты не испытал на собственном опыте.

На мгновение ей показалось, что он колеблется, собираясь возразить ей, но ответ прозвучал мягко, без вызова:

— Вы правы, ларими. Но как раз об этом я могу судить по собственному опыту. — Он предложил ей руку и неспешно двинулся вдоль живой изгороди в сторону трёхэтажного здания гостиницы. — На том расстоянии, на котором мы были друг от друга, плетение ощущается довольно болезненно, но всё-таки терпимо. Даже если Джант по каким-то причинам более восприимчив к его воздействию, я всё же назвал бы это скорее неудобством, чем вредом.

Он говорил так спокойно, будто вёл непринуждённую светскую беседу о погоде, музыке и веяниях моды. А Эмбер с трудом осознавала его слова. Мысль о Джанте побледнела перед неожиданным вопросом: откуда у Калеба мог взяться такой опыт?

— Возможно, с нашей стороны было бы неправильным вынуждать его испытывать подобное, — продолжал он. — Но, как я уже напоминал вам, он сам просил нас…

— Подожди. — Эмбер всё-таки остановилась и резко повернулась к Калебу. — Ты хочешь сказать, что ты… Неужели отец…

Он качнул головой.

— Нет. Разумеется, нет.

Эмбер отпустила его руку, сцепила пальцы в замок. Посмотрела на Калеба снизу вверх, невольно скользнув взглядом по воротнику его рубашки, по шее, на которой невозможно было представить узор конвойного ошейника.

— Тогда я тем более не понимаю. Разве Дастин стал бы?.. Зачем ему…

— Ему нужна была практика, — всё так же спокойно ответил Калеб. — Не все королевские плетения давались ему легко и сразу, что бы там ни говорили. А он хотел овладеть ими в совершенстве. И, разумеется, не считал возможным тренироваться на слугах.

Пройдя ещё пару шагов, Эмбер беспомощно опустилась на скамью с высокой изогнутой спинкой. Снова взглянула на Калеба. Она чувствовала, как что-то у неё внутри отчаянно сопротивляется его словам. Дастин не мог приказать ему подобного. Это было… неправильно.

— Это не было приказом, или даже просьбой, — сказал Калеб, будто прочитав недоверие на её лице. Или просто разгадав ход её мыслей — когда-то они хорошо знали друг друга. Ей так казалось… — Он поделился со мной своим затруднением. Я предложил ему выход. Он его обдумал и согласился.

Он повернул голову, так что теперь Эмбер могла видеть лишь его профиль — чёткий, изящный, идеально подходящий для чеканки на золотых монетах, — и устремил взгляд вдаль, поверх живой изгороди и как будто поверх самого времени, безнадёжно отделившего их обоих от юного принца — её любимого брата, его лучшего друга…

— И отец не возражал? — всё ещё недоверчиво спросила Эмбер.

— Наверное, возражал бы, если бы мы его спрашивали.

Калеб вдруг улыбнулся.

Всякий придворный со временем собирает коллекцию дежурных улыбок, подходящих к разным случаям. У кого-то она велика и разнообразна, у кого-то — скудна и состоит по большей части из фальшивок. Но если не один год наблюдать за людьми во время балов и приёмов, постепенно начинаешь замечать момент, когда они надевают ту или иную маску. Коллекция Калеба была, возможно, не самой большой, но состояла исключительно из шедевров. Его дежурные улыбки не казались натянутыми, даже когда Эмбер точно знала, что Калебу вовсе не хочется улыбаться.

Но эта улыбка дежурной не была. Эмбер в этом не сомневалась, потому что, к собственному удивлению, ещё помнила времена, когда он примерял её гораздо чаще, чем любую из придворных масок. Времена, когда масок у него было куда меньше, чем теперь.

— На самом деле это было даже весело, — сказал Калеб, всё ещё не поворачиваясь к ней. — Мы брали лошадей, Дастин отсылал слуг, оставлял при себе только Рейми и Тамира, зная, что ни тот, ни другой не выдадут его отцу. И мы вчетвером отправлялись в лес или в предгорья. Разъезжались на несколько миль, чтобы почувствовать, как действует печать. Дастин настаивал, чтобы Рейми сопровождал меня на случай, если что-то пойдёт не так. А лар Тамир уже тогда был достаточно сильным плетельщиком, чтобы при необходимости защитить его самого. Но необходимость ни разу не возникла. Мы выслеживали друг друга через печать, иногда менялись ролями… Дастин посчитал, что это будет справедливо.

— Отец наверняка назвал бы это безрассудством.

Улыбка получилась горькой, как Эмбер ни старалась эту горечь скрыть. Она, в сущности, так мало знала о брате. Это мучило её все последние десять лет. Дастин мало с кем был по-настоящему откровенен. Когда ты наследник престола, откровенность — последнее, что ты можешь себе позволить. Даже с ней он делился далеко не всем — потому что она была младше; потому что она была девочкой. Калеб был, пожалуй, единственным, от кого она могла бы узнать больше. Но Калеб почти не разговаривал с ней все эти десять лет, ограничиваясь неизбежными и ничего не значащими беседами при дворе. А Эмбер не считала возможным требовать.

— Наверное, это и было безрассудством, — проговорила она. — Но Дастин доверял тебе. Как никому другому.

— Да. Доверял.

Улыбка Калеба застыла. Он посмотрел на Эмбер, возвращаясь в настоящее.

— И мне, и Тамиру. Хотел в будущем назначить его своим личным магом. Потому и брал с собой, куда бы ни ехал.

— И в Поход, — тихо сказала Эмбер, отводя взгляд.

— И в Поход, — отозвался Калеб и снова замолчал.

Тамир Пустынный Родник вернулся из Первого горного похода. И Рейми вернулся тоже, хотя был тогда лишь двенадцатилетним мальчишкой. Он рассказывал — гораздо позднее, когда уже мог об этом говорить, — что именно приближённый маг принца спас его. Его — спас, а самого принца не смог. И не сумевшую защитить сына королеву — тоже.

Тамир был первым, кого Эмбер решилась расспросить о случившемся с братом. И первым, кто в ответ на её вопросы заявил вежливо, но твёрдо: «Не стоит вам этого знать, ваше высочество». Позднее так отвечали многие. Никто из участников Первого горного похода не любил вспоминать о нём.

— Калеб… — Эмбер крепче сцепила лежащие на коленях руки. — Я никогда не спрашивала об этом, но… Почему ты не поехал с ним?

Она не видела его лица, но заметила, как пальцы, до того спокойные, на мгновение сжались в кулак. Потом расслабились, и Калеб вздохнул. Опустился на скамью рядом с ней.

— Потому что мне не позволили. — Он помолчал, но, очевидно, понял, что Эмбер не удовлетворится таким ответом, и продолжил: — Отец был против этого похода и моего участия в нём. Он не объяснил причин. Я бы подумал, что он хочет уберечь меня от опасности, если бы это не было так на него не похоже. Я пытался возражать, но не преуспел. — Калеб снова смотрел куда-то в сторону, в глубину воспоминаний. Его глаза, голубые при ярком солнце, сейчас казались пасмурно-серыми. — Мне было девятнадцать, я многого не знал и требовал там, где нужно было просить. Явился на аудиенцию к его величеству, бросался словами, которых стыжусь до сих пор. Я мог бы ослушаться своего отца, но твой отец мне не позволил.

«Это было ошибкой».

Окончание фразы не прозвучало, но Эмбер казалось, что она его слышит. Что оно повторяется вновь и вновь.

«Это было ошибкой».

Ей стоило что-то сказать, но слов не было. Потому что, если бы Калеб участвовал в Первом горном походе, всё могло бы закончиться иначе. Если бы Калеб был рядом с Дастином, всё могло бы закончиться иначе. Вот только… Они могли погибнуть оба. И разве это было бы лучше?

— Я не думаю, что это бы что-то изменило, — осторожно сказала Эмбер. — Дастина охраняли. Он был не один. И тем не менее случилось то, что случилось.

«Это не твоя вина».

Она должна была это произнести, но ей понадобился лишний вдох.

— Да. Конечно. — Взгляд Калеба снова обратился к ней. Привычная вежливая улыбка легла на его правильные черты. — Думаю, вы правы. Мне действительно стоит как можно скорее справиться о самочувствии Джанта и избавить его от неудобств. Мадин, должно быть, ждёт вас в гостинице. Я видел в конюшне лошадь, на которой она выезжала сегодня утром. — Он встал и коротко поклонился. — Прошу меня извинить, ларими. — И направился к калитке, ни единым жестом не выдавая поспешности, но всё-таки достаточно быстро, чтобы Эмбер её заподозрила.

* * *

Это было неправильно, бестактно и до крайности походило на бегство. С другой стороны, предаваться рядом с принцессой воспоминаниям, которые всколыхнул в нём вопрос, было бестактно вдвойне. Гнев, который он испытывал во время того давнего разговора с королём, даже сейчас, спустя десять лет, казался оскорбительным.

Ему действительно следовало просить, убеждать, но не требовать. Ему следовало поговорить с Дастином, который всегда был сильнее его в искусстве убеждения, и заручиться его поддержкой. Но не являться к королю со словами о том, что ради служения короне он готов, если потребуется, отречься от собственного отца, раз уж тот намерен спорить с королевским решением и противиться королевской воле.

Калеб скривился. Эти слова стали его ошибкой. Король был другом его отцу и не мог допустить, чтобы тот потерял сына. «Пусть даже сына, которому гордость опасно затмевает разум», — добавил он тогда. И изъявил свою волю. С которой, после всего сказанного, Калеб не мог спорить.

«Гордость затмевает разум».

Означает ли решение выдать за Калеба единственную дочь, что король изменил своё мнение о нём?

Любой почёл бы такой приказ за честь, за высшую милость. Калеб воспринял его как наказание. Он не хотел жениться на Эмбер. И тем более не хотел занимать трон, предназначавшийся Дастину.

«Ты ведь клялся отдать мне свою жизнь, — сказал ему король пять дней назад. — Неужели я прошу большего?»

Калеб не посмел ответить искренне. От него и не ждали искреннего ответа.

Вероятно, у короля были причины выбрать именно его — среди всех рыцарей, среди всех придворных, среди всех, кто мог претендовать на руку принцессы и был бы рад её получить. Калеб не задумывался об этих причинах. Важен был результат, которому он не имел права противиться, особенно после того, как и в самом деле на коленях просил короля забрать его жизнь, позволив искупить вину.

Это было сразу после того, как остатки отряда вернулись из Первого горного похода. Сразу после того, как развеялась последняя надежда на ошибку.

Когда он вошёл в зал, король сидел на троне, сгорбившись и тяжело опираясь на рукоять меча, будто на трость. Потрясённый этим зрелищем, Калеб рухнул на колени. Чувства душили его, но слова звучали холодно и бесстрастно. Он говорил о долге, которого не исполнил. О вине, которую способна смыть лишь кровь. О том, что он не достоин жизни и ждёт заслуженной кары… Когда он замолчал, король медленно встал и спустился по ступеням трона. Поднял меч и, не вынимая его из ножен, ударил Калеба по плечу плоской стороной клинка. Ударил так сильно, что юный рыцарь повалился на бок, не успев даже выставить руку, чтобы смягчить падение.

«Щенок, — резко бросил король. — Разве мало отцов уже потеряло своих сыновей?»

Калеб не помнил, как поднялся, не помнил, как шёл обратно через тронный зал. Помнил только усталый голос, всё-таки нагнавший его почти у самых дверей:

«У тебя нет вины передо мной, Калеб».

Только это.

* * *

Джант к появлению Калеба отнёсся на удивление равнодушно. Не обрадовался, но и не огорчился. Спокойно закрыл книгу, которую, по-видимому, уже какое-то время не читал, потому что разговаривал с Рейми. Тот отреагировал более эмоционально: непроизвольно вытянулся на стуле, будто не знал, вскочить навстречу или подождать, пока Калеб подойдёт сам. В конце концов остался на месте, но выглядел при этом крайне смущённым. Интересно, о чём они говорили. Точнее, о чём говорил Рейми, пока Джант внимательно его слушал…

— Как ваша поездка? — спросил Джант, поднимаясь. — Вы быстро вернулись.

— Без неожиданностей, — сухо ответил Калеб. — Эмбер беспокоилась о твоём здоровье. Надеюсь, плетение не доставило тебе слишком больших неудобств.

— Время, проведённое здесь, их искупило.

— Нашёл что-то полезное? — Калеб постарался, чтобы вопрос прозвучал в меру небрежно, потому что ответ интересовал его больше, чем он хотел показать. И не только из-за проклятия.

— Пока больше для себя, чем для общего дела.

Да, именно это Калеба и беспокоило.

— А это не одно и то же?

Джант в ответ только невозмутимо пожал плечами.

— Как знать. Но я в любом случае надеюсь, что у меня будет возможность продолжить. Мы возвращаемся в гостиницу?

— Не сразу. — Это решение Калеб обдумал ещё по дороге. — Мне нужно узнать, что там с нашим вчерашним пленником, так что сначала мы пообщаемся со стражей.

— Мы? — Джант усмехнулся. — Вы всё-таки решили признать меня союзником, лиир рыцарь? Или просто боитесь оставлять меня без присмотра рядом с ларими Эмбер?

Вторая причина была ближе к истине, и то, что Джант наверняка это понимал, ощутимо злило. Сильнее злило лишь осознание того, что первую причину тоже не стоит сбрасывать со счетов. Калеб не доверял Джанту, но вынужден был признать, что он действительно может оказаться на их стороне. До сих пор ничто не говорило об обратном.

— Или я просто хочу выяснить, в самом ли деле ты никак не связан с нападением, — холодно заметил Калеб, поворачиваясь к двери. — И при необходимости принять меры прежде, чем ларими Эмбер проявит своё милосердие.

За его спиной раздался глубокий вздох, оборвавшийся коротким хриплым кашлем.

Джант молча последовал за Калебом прочь из читального зала.

* * *

О том, что запланированная встреча не состоится, Калеб догадался сразу — когда, вопреки вчерашней договорённости, его проводили не к заключённому, а к начальнику стражи. Тот начал свою речь с витиеватых извинений, а закончил сообщением о том, что Малькольм исчез.

— Вероятно, кто-то сумел передать заключённому амулет, который позволил ему скрыться. Наши маги работают над этим.

В случившемся наверняка был замешан один из тех, кто охранял пленника ночью, но начальник стражи не спешил без разбирательства обвинять кого-то из своих людей перед рыцарем Совета. Это вызывало уважение, несмотря на все те последствия, которыми грозило происшествие.

Об этих последствиях и о том, как ему стоит поступить, Калеб размышлял, пока его вместе со спутниками вежливо и немного опасливо провожали обратно к высоким воротам.

— Поедешь искать его? — спросил Джант, когда они оказались снаружи.

— Нет. С этим лучше справится стража. Хотя, если амулет, который ему передали, достаточно хорош, едва ли они его найдут — с моей помощью или без неё.

Джант мрачно кивнул.

— Согласен. Плохо, что он сбежал, но вряд ли его поиски сейчас самое важное. Разумнее будет оставить их тем, кто за это в ответе.

— Как лестно, что мы сошлись во мнениях, — не удержался Калеб. Он, пожалуй, мог бы скрыть злость и досаду, но, Отец Карающий, с какой стати?

Джант его сарказма не заметил. Или посчитал его столь же неважным, как поиски Малькольма.

— Что планируешь делать?

С одной стороны, этот сосредоточенный вид и спокойный, рассудительный тон немного отрезвляли, возвращали мысли в нужное русло. С другой стороны, сама способность Джанта сохранять такую невозмутимость удивительно раздражала.

— Нам нужно как можно скорее вернуться в Талеорд, — всё-таки ответил Калеб. — Если кто-то намерен меня убить, находиться рядом со мной небезопасно. Чем быстрее Эмбер вернётся домой, тем лучше. Мы отправимся завтра же утром.

— Да, — задумчиво кивнул Джант. — Наверное, это самое правильное решение.

— А я-то боялся, что ты будешь возражать, — чересчур резко бросил Калеб, но Джант снова пропустил издёвку мимо ушей.

— Хотел бы, но не буду, — вздохнул он.

— Хотел бы?

— А ты думаешь, меня радует перспектива вернуться туда, где меня могут снова бросить в темницу? Разумеется, я предпочёл бы для начала хоть немного себя обезопасить.

— И каким же образом? — обернулся Калеб.

Джант шёл медленно и то и дело оказывался позади. Он снова тяжело вздохнул, и на этот раз Калебу показалось, что это не было знаком недовольства — его спутнику просто не хватало воздуха. Калеб сбавил шаг.

— Что, по-твоему, сможет защитить тебя от темницы, если его величество посчитает, что ты не искупил прежнюю вину?

— Например, избавление от проклятия, — пожал плечами Джант. — Какой должна быть моя вина, чтобы её не искупило даже спасение Эвейса? Или ты хочешь сказать, что королю чужда благодарность?

— Тебе стоило бы придержать язык, прежде чем высказываться подобным образом о его величестве, — медленно, угрожающе проговорил Калеб.

Новый вздох Джанта определённо был досадливым. Однако отвечать он не стал и какое-то время шёл молча.

— Позволишь наблюдение? — спросил наконец — спокойно, без вызова.

Калеб махнул рукой, не выказывая энтузиазма, но соглашаясь слушать.

— Ты схватил человека, который хотел заманить тебя в ловушку, и отдал его в руки городской стражи, — начал Джант. — Не разобрался с ним сам, не отправил в столицу с какими-нибудь надёжными людьми… У тебя же наверняка нашлись бы надёжные люди в Льосе?

Калеб кивнул, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Получается, ты, высший рыцарь, оказал местной страже доверие. А они упустили человека, который пытался тебя убить и теперь может повторить попытку. Серьёзный проступок. — Он перевёл дыхание и продолжил: — И тем не менее за весь разговор ты ни разу не напомнил о своём статусе. Не давил, не угрожал, не говорил о том, что их ждёт, если они не найдут этого Малькольма. Хотя, казалось бы, имел полное право их припугнуть. В конце концов, им действительно не поздоровится, если из-за их ошибки с тобой что-то случится.

— Именно поэтому нет никакого смысла давить на них ещё больше, — разъяснил очевидное Калеб. — Они знают, кто я. Этого достаточно. Над ними стоят люди, которых они боятся гораздо больше, чем меня. И если меня убьют по вине льосской стражи, здесь полетят с плеч головы. Независимо от того, сообщу ли я о случившемся Совету или семье.

— В таком случае не слишком любезно с твоей стороны было отказываться от охраны, — заметил Джант. — Или гордость не позволяет высшему рыцарю искать подобной защиты?

«Гордость опасно затмевает разум».

Калеб отогнал непрошеное воспоминание. Дело, разумеется, было не в гордости. Он прекрасно понимал, что предложение начальника стражи разумно. И при других обстоятельствах он мог бы на него согласиться. Но не теперь — когда рядом была Эмбер, а он не знал наверняка, кто из стражников причастен к побегу Малькольма.

Он хотел ответить, но взглянул на Джанта и передумал, встретив изучающий взгляд. Его очевидно подталкивали к объяснениям, если не к оправданиям, и ждали реакции.

— Гордость не позволяет высшему рыцарю отвечать на глупые вопросы, — отрезал Калеб. — И с какой стати тебе заботиться о моей безопасности? Задумайся лучше о том, что будет с тобой самим, если я заподозрю тебя в причастности к нападению или к побегу.

Джант лишь невесело улыбнулся.

— Если заподозришь — ничего. Если сумеешь доказать — ничего более страшного, чем уже было. — Улыбка исчезла так же быстро, как появилась, и он продолжил прежде, чем Калеб нашёлся с ответом: — На самом деле мы с тобой оба оказались в непростом положении, из которого я пока не вижу выхода. У меня нет надёжного способа доказать, что я говорю правду и не стремлюсь навредить ни тебе, ни тем более ларими Эмбер. А ты не можешь поверить мне на слово, потому что беспокоишься за неё. Ты вынужден видеть во мне угрозу и, очевидно, хочешь, чтобы я видел в тебе угрозу ещё большую.

— И ты чересчур самоуверен, если отказываешься её видеть, — процедил Калеб, но Джант в ответ лишь усмехнулся.

— Поначалу я думал, что для тебя это обычный способ решать проблемы, — невозмутимо продолжил он. — В конце концов, ты рыцарь, ты привык полагаться на силу. Но я ошибся. Твой разговор со стражей это подтвердил. Ты не бросаешься угрозами попусту. Но тебе нужно, чтобы я тебя боялся. Потому что на самом деле ты ничего не можешь мне сделать.

Они подошли к ограде гостиничного двора, и Джант остановился, опершись на неё ладонью. Калеб чувствовал, как внутри поднимается злость, и на волне этой злости очень хотелось видеть фальшь в усталости Джанта и в его тяжёлом дыхании. И ещё больше хотелось слышать фальшь в его словах. Но Джант, худой, бледный, с почти бесцветными губами и синеватыми тенями вокруг глаз, действительно выглядел скверно. И действительно говорил то, на что Калебу нечего было возразить. Это злило больше всего.

— Это имело бы смысл, — сказал Джант, отдышавшись и вновь подняв на него взгляд, — если бы я в самом деле тебя боялся. Но тебе всё ещё нечем меня напугать.

— Предлагаешь придумать способ? — Калеб вложил в вопрос столько холода, сколько смог, и всё равно не был уверен, что голос прозвучал достаточно ровно.

— Предлагаю представить, как выглядит вся эта ситуация в случае, если я действительно на вашей стороне. — Из тона Джанта исчез всякий намёк на издёвку. Теперь он говорил мягко, размеренно и немного устало. — Ты можешь считать меня кем угодно. Магом, лжецом, хитроумным лицедеем… Но, мне кажется, если при этом мы сможем разговаривать как союзники, все только выиграют. Даже если я плетельщик, скрывающий свою силу, мои слова — не ядовитые змеи. От того, что ты перестанешь считать каждое из них атакой, ничего страшного не произойдёт.

Он казался искренним. Но это, разумеется, ничего не значило.

— Если ты всё равно не воспринимаешь мои угрозы всерьёз, почему они так тебе мешают?

Джант болезненно улыбнулся.

— Я воспринимаю их всерьёз. По крайней мере, я знаю, что, если причиню вред ларими Эмбер, ты убьёшь меня на месте. Но мешает мне другое. Ты так стремишься разоблачить и запугать меня, что отказываешься видеть во мне возможного союзника. Я же действительно хочу уничтожить проклятие. Ты можешь не верить в другие причины, но должен понимать, как мне важно стать полезным королевскому дому. Но я не настолько самоуверен, чтобы думать, будто справлюсь в одиночку. Даже если король не ошибся, и я действительно могу направить поиски в нужное русло, мне понадобится помощь. Я слишком многого не знаю или не помню.

Он прикрыл глаза, медленно вздохнул и оторвался от ограды. Сделал нетвёрдый шаг. Рейми дёрнулся было, чтобы помочь, но бросил быстрый взгляд на Калеба и остановился в нерешительности.

Калеб наблюдал и невольно удивлялся. Видно было, что Джант с трудом стоит на ногах — к вечеру целебный отвар, который готовили Мадин или Эмбер, переставал действовать, и болезнь проявляла себя куда сильнее, чем днём. Джанту бы сейчас лежать в постели и надеяться на скорое возвращение в столицу, где уж точно есть маги, способные его исцелить. Но вместо этого он роется в книгах, не обращая внимания на боль, которую причиняет ему конвойное плетение, и тратит силы на пространные рассуждения о борьбе с проклятием и на очевидные попытки переменить мнение Калеба о себе. Ради чего? Неужели он в самом деле допускает, что Эмбер позволит вновь бросить его в темницу? Для этого Джант казался слишком проницательным. Что-то здесь было не так.

Джант сделал ещё один шаг и посмотрел на Калеба почти в упор.

— Ради блага Эвейса, или ради собственной выгоды, мне нужен этот союз, Калеб. И будет невероятно жаль, если человек, очевидно способный не только служить мечом и щитом в руках короля, не услышит моих слов из-за личной неприязни.

Финал монолога был хорош. Столь высокопарные слова, столь явный поклон самолюбию собеседника — и ни единой фальшивой ноты. Прямой взгляд, серьёзный тон. Едва ли такому учат в королевских темницах.

— И откуда ты только такой взялся? — Калеб усмехнулся и подставил Джанту плечо, когда тот споткнулся на следующем же шаге. — Я услышал твои слова, — добавил он чуть позднее, открывая калитку гостиничного двора. — И решу, что с ними делать.

* * *

Эмбер наблюдала за голубоватым паром, что поднимался над горячей глинятой кружкой, ждала, когда он вновь сделается белым, и украдкой поглядывала на Джанта. Едва добравшись до гостиной, примыкающей к их комнатам на втором этаже, он рухнул в кресло возле камина и теперь сидел там, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Его состояние беспокоило Эмбер, однако сразу лечь в постель Джант отказался, заверив, что возле огня ему делается лучше, и что он, кроме того, не хотел бы пропустить грядущий разговор.

— Так о чём же мы будем говорить? — уточнила Эмбер, отрывая взгляд от кружки и беря её в руки. — Тебе удалось узнать что-нибудь от стражи?

— К сожалению, нет, — ответил Калеб. Он стоял возле окна, лучи заходящего солнца обрисовывали его силуэт, и разобрать выражение лица было непросто, однако голос показался Эмбер напряжённым. — Именно поэтому нам следует завтра же отправиться обратно в Талеорд.

Эмбер покачала головой.

— Мы не можем уехать так скоро. Мне нужно встретиться с лиррой Рианной, а она вернётся в Льосу не раньше завтрашнего вечера.

Она приблизилась к камину и уже хотела тронуть за плечо задремавшего Джанта, но тот открыл глаза и благодарно улыбнулся, забирая у неё кружку.

— Малькольму помогли бежать, — сказал Калеб. — Он на свободе, и мы не знаем, что у него на уме. Я сопровожу вас домой и займусь поисками.

Голос его был жёстким, не допускающим возражений. Таким тоном отдают приказы. Возможно, Эмбер стоило бы подчиниться. В конце концов, сама она не была уверена в своей правоте. Вот только…

— Лирра Рианна прислала мне письмо. Она встретила коллекционера из Вольного города, и тот рассказал ей о тетради с записями, которые, возможно, дадут нам полезные подсказки. Сейчас она принадлежит какому-то торговцу. Лирра не смогла её выкупить, но она уверена, что это необходимо сделать. И хочет обсудить это со мной. Мне нужно дождаться её возвращения.

— Эмбер, — произнёс Калеб с терпеливой мягкостью, — я понимаю, как тебе хочется увидеть наставницу, но есть вещи важнее. Тебе опасно оставаться в Льосе.

— А я думала, это тебе опасно оставаться в Льосе, — вмешалась Мадин. — А Эмбер, раз уж на то пошло, опасно оставаться рядом с тобой. В конце концов, Малькольм готовил ловушку именно для тебя. Эмбер едва не попала в нее только потому, что не отпустила тебя одного.

Калеб резко развернулся к ней, и красноватый свет из окна очертил тонкий контур его лица.

— Так или иначе, — отчеканил он, — мы не знаем его мотивов и дальнейших планов. И я не могу позволить Эмбер оставаться здесь без должной защиты.

В его нарочито размеренном голосе слышалось напряжение, и Эмбер невольно шагнула вперёд, отчаянно желая прекратить этот спор прежде, чем он по-настоящему начнётся.

— Что значит «без должной защиты»? — взвилась Мадин, даже не пытаясь скрыть негодование. — Не хочешь ли ты сказать…

— Ди, пожалуйста, — Эмбер мягко взмахнула рукой. — Уверена, Калеб не хотел сказать ничего оскорбительного.

— Безусловно, — холодно кивнул он. — Я всего лишь напомнил, что…

— Что беспокоишься о моей безопасности, — прервала его Эмбер. — Поверь, я знаю и ценю это без напоминаний. И буду очень благодарна вам обоим, если мы сможем обойтись без ссор.

— Как пожелаешь, — хмыкнула Мадин.

Калеб вздохнул.

— Мне бы не хотелось на тебя давить, — произнёс он, вновь смягчая голос, — но я дал его величеству слово, что позабочусь о тебе, и намерен это слово сдержать. Да ты и сама понимаешь, что мы не можем рисковать.

Эмбер понимала. Должна была понимать. Ей не нравилась эта покровительственная манера и не нравилось, когда Калеб начинал обращаться к ней на ты лишь для того, чтобы усилить воздействие своих слов. Но она не могла отрицать, что он прав. Ей действительно стоило позаботиться о собственной безопасности, вернуться домой, под отцовское крыло, прекратить эти детские игры в свободу. Она никогда не была свободной, и никогда не будет.

Калеб был прав, и хотя что-то внутри неё отчаянно сопротивлялось его правоте, Эмбер постаралась убедить себя, что должна уступить. В конце концов, ей, вероятно, придётся не раз делать это в будущем.

— Эта тетрадь, — раздалось у неё за спиной. — В ней есть что-то особенное?

Эмбер обернулась, успев заметить брошенный мимо неё взгляд Калеба и поймав себя на неприятной мысли, что если бы этот взгляд был кинжалом, тот, кому он предназначался, уже захлёбывался бы собственной кровью. Но взгляд был всего лишь взглядом, и Джант продолжал спокойно сидеть в кресле, обхватив обеими руками кружку с отваром и глядя на Эмбер в ожидании ответа.

— Мне показалось, речь идёт о чём-то более важном, чем ностальгическая встреча.

Он улыбнулся — как будто ободряюще, — и эта улыбка странным образом придала ей уверенности. По крайней мере, позволила вспомнить о том, что встреча с наставницей и в самом деле была не просто сентиментальной прихотью.

— Действительно, — она улыбнулась ему в ответ и вновь повернулась к Калебу. — Если лирра Рианна права, то эта тетрадь принадлежала одному из участников Первого горного похода. Он нашёл её в доме кого-то из поселенцев. Сам он погиб во время Второго похода, тетрадь осталась в его семье, а недавно её выкупил торговец, понадеявшийся перепродать её как исторический документ. Лирра Рианна пишет, что не видела тетрадь целиком, только несколько скопированных страниц, и на них — что-то похожее на личные заметки. Если она не ошиблась, эти записи могут быть бесценны.

— Это невозможно.

Эмбер едва не вздрогнула от неожиданности. Всё это время Рейми стоял в стороне так тихо, что она почти забыла о его присутствии в комнате. Поняв, что его слова привлекли внимание, слуга Калеба очевидно смутился, но всё же повторил:

— Мне кажется, что это невозможно. — Он был бледен и говорил очень тихо. Воспоминания о Первом походе всё ещё причиняли ему боль. — Они не делали записей. Дастин говорил… и лар Тамир тоже, потом… Они говорили, что тем, кто там жил, было запрещено делать записи. — Он нервно сглотнул и продолжил чуть увереннее: — И мы ничего не нашли. Там даже книг почти не было. И ничего, написанного от руки.

Эмбер вздохнула.

— Я знаю, Рейми. — Она постаралась, чтобы её голос прозвучал как можно мягче. Ей не хотелось, чтобы возражение показалось упрёком — достаточно было того, что она невольно напомнила об одном из самых страшных событий, какие ему довелось пережить. — Я и сама расспрашивала лара Тамира о том, не удалось ли найти в поселении каких-нибудь записей. И всё-таки есть вероятность, что он ошибся. Или что кто-то, не придав находке большого значения, не рассказал о ней, вернувшись из Похода.

— Или это всё-таки подделка, — заметил Калеб. — И торговец выдумал всю эту историю лишь для того, чтобы придать своему товару ценности в глазах возможного покупателя.

Можно было догадаться, что именно так всё и будет. Сейчас он скажет, что такая слабая надежда — не повод забывать об осторожности, и для начала ей необходимо вернуться в столицу, чтобы больше не выезжать без должного рыцарского эскорта… Но что, если тетрадь действительно существует? Что, если она действительно может пролить свет на природу проклятия? Что, если торговец успеет продать её, не дождавшись ответа от лирры Рианны? Стоит ли так рисковать?..

— Но стоит ли так рисковать? — спросил Джант прежде, чем Эмбер успела произнести это вслух. — Торговец не будет вечно ждать ответа. Чем бы ни была эта тетрадь, он может перепродать её в любой момент. И тогда, если его история — не выдумка, мы упустим шанс узнать что-то важное о проклятии.

Он сделал последний глоток из кружки и отставил её на невысокий столик возле кресла. Эмбер с облегчением отметила, что действие отвара за последние дни не стало слабее: Джант выглядел куда лучше, чем полчаса назад, когда появился в гостиной, тяжело опираясь на руку Калеба. Сам Калеб, в тот момент как будто искренне встревоженный его состоянием, теперь смотрел на Джанта так, словно жалел, что не бросил его на лестнице.

— Мне казалось, ты согласен, что вернуться в столицу — самое разумное, что мы можем сделать, — заметил Калеб с опасной сдержанностью.

— Был согласен, — пожал плечами Джант. — Но обстоятельства меняются, лиир рыцарь. Новая информация заставляет делать новые выводы. Впрочем, я, конечно, не претендую на право голоса, когда речь идёт о таком важном выборе, — покладисто добавил он. — Что бы ни решила ларими Эмбер, я доверюсь её суждению.

В одном из боёв прошлогоднего королевского турнира Калеб обезоружил противника каким-то неуловимым, как будто случайным движением. Бесхитростный взмах меча — и второму рыцарю осталось лишь признать поражение. Эмбер понимала, что на самом деле ни о какой случайности речи не шло, и позднее Мадин подтвердила её догадку, объяснив суть использованного Калебом приёма. Но тогда, во время поединка, у Эмбер на миг перехватило дыхание от удивления и восторга. От кажущейся простоты неотразимого удара…

А сейчас Калеб стоял, выпрямившись в струну, с напряжённо выступившими желваками. Обезоруженный. Неспособный продолжить спор, потому что возразить теперь — значило бы подвергнуть сомнению право Эмбер принимать решения. Он не мог сделать этого открыто. Он всё ещё был придворным рыцарем.

Одно неуловимое движение. Одна простая, как будто случайная фраза. Один неотразимый удар.

Эмбер заставила себя вдохнуть.

— Разумеется, — проговорил Калеб и, медленно отведя взгляд от невозмутимого лица Джанта, повернулся к ней.

Эмбер надеялась, что в её глазах не отражается того облегчения, той неуместной радости и тем более того недостойного торжества, какое она испытала, почувствовав поддержку в уже почти проигранном споре.

— Я полагаю, нам стоит дождаться возвращения лирры Рианны, — как можно мягче сказала она. — Узнав больше об этой тетради, мы сможем решить, что делать дальше.

— Как вам будет угодно. — Ему хватило самообладания не ударить её в ответ холодной ритуальной фразой.

— А сейчас нам всем не помешало бы отдохнуть, — добавила Эмбер, пока радость не успела смениться стыдом.

«Он всего лишь потакает твоим слабостям, — сказала она себе, наблюдая, как Джант поднимается с кресла. — Всего лишь добивается твоего расположения. Сегодня это сыграло тебе на руку. Но так будет не всегда».

Это было очевидно. И всё же…

— Спасибо, — тихо сказала Эмбер, прежде чем Джант вышел из гостиной вслед за Калебом.

— Разве я сделал что-то особенное?

Он приподнял брови, но изобразить настоящее удивление не сумел. Впрочем, непохоже было, чтобы он особенно старался.

Уже позднее, вернувшись в свою комнату, Эмбер думала о том, что, несмотря на очевидную усталость, прощаясь с ней, Джант выглядел странно довольным. Почти как вчера, когда рассказывал о своей встрече со стражей. Казалось, ему нравится наблюдать, как его слова и поступки воздействуют на людей и влияют на происходящие вокруг события. В этом было что-то большее, чем стремление получить выгоду. Как будто после стольких лет в заточении он наслаждался самой возможностью взаимодействовать с миром, пробовал его на зуб, изучал, как он реагирует на раздражители. Шаг за шагом, ход за ходом, он словно играл с миром не то в лисий хвост, не то в королевскую лестницу. И Эмбер не могла не признать, что ей нравится, как он это делает.

* * *

Из конюшни доносились голоса и смех. Калеб прислушался, но разобрать слова удалось лишь тогда, когда они с Эмбер вошли внутрь и оказались в длинном светлом проходе между стойлами.

— Вот видишь! Говорил же я тебе! — рокотал где-то впереди довольный голос королевского кучера. — Руки-то, они всё помнят. Руки, они, знаешь, умнее головы будут.

— Это как посмотреть, — смеялись в ответ. — Без головы я бы давно уже пропал.

Голос звучал настолько непривычно — легко, звонко, с какой-то мальчишеской беззаботностью, — что Калеб не сразу его узнал. И почти удивился, когда в стойле Рубина рядом с Бэртом обнаружился Джант, уверенно затягивающий на коне подпругу. Закончив, он мягко похлопал Рубина по спине, всё ещё улыбаясь и как будто не замечая вошедших.

— Светлого утра. — Калеб подошёл ближе. — Я смотрю, ты нашёл себе помощника, Бэрт?

— Да ещё какого! — расплылся тот в ответной улыбке. — Светлого утра и вам, лиир Калеб. Госпожа Эмбер. — Он кивнул вежливо, но без подобострастия. Бэрт служил королевскому дому много лет и знал их обоих ещё детьми. Когда-то именно он давал маленькой принцессе первые уроки верховой езды, помогая преодолеть страх. — Решили составить лотте Винейре компанию на прогулке?

— Не сегодня, — покачала головой Эмбер. — Лотта хотела нанести несколько частных визитов, а мы всего лишь зашли проведать лошадей.

Она протянула руку, и Рубин с готовностью подставил морду под её ладонь. Калеб прошёл вперёд, потрепал по шее Янарда, потянувшегося к нему из стойла, достал из кармана яблоко, привычно разрезал на четыре части. Конь благодарно принял угощение, а расправившись с ним, нетерпеливо фыркнул, покосился на дверь конюшни и требовательно толкнул копытом ограждение.

— Не сейчас, приятель. Потерпи.

Янард ткнулся носом ему в плечо и снова фыркнул, прикидываясь обиженным. Второе яблоко, однако, взял без капризов.

— Так-то, — усмехнулся Калеб. — Вечером прогуляемся. Честное слово. Обманывал я тебя когда-нибудь?

Позднее, идя прочь от стойла, Калеб думал о том, что нужно будет обязательно выехать за город, в долину озера, где конь сможет хорошенько размяться. Небольшой левады при гостинице Янарду определённо было мало.

Но это потом, когда вернётся от родителей Мадин. Покидать город вдвоём с Эмбер Калебу не хотелось. В конце концов, ловушка Малькольма и правда была рассчитана на него — Калеб и сам понимал, что своим присутствием может подвергнуть принцессу опасности. Нельзя допустить, чтобы на него напали, когда они будут вдвоём.

Он нагнал Эмбер у дверей конюшни и вместе с ней вышел на солнечный двор, где Джант уже подводил Рубина к ожидающей в тени платана Винейре.

Фрейлина церемонно поприветствовала Эмбер и одарила Калеба сдержанным кивком — в рамках приличий, но не более того. Вот уже третий день она держалась холодно и почти враждебно. Калеб подозревал, что дело в известии о помолвке: очевидно, Винейра иначе представляла себе будущего супруга Эмбер. Возможно, она ждала от его величества иного выбора. При дворе трудно было найти человека, который за последние годы ни разу не задумался о том, кому будет отдана рука принцессы и, что важнее, трон Эвейса. Кто-то держал свои предположения при себе, кто-то высказывал их вслух. Винейра, насколько было известно Калебу, никогда не позволяла себе подобных рассуждений, но едва ли у неё могло не быть мнения на этот счёт. И выбранная королём кандидатура ей определённо не нравилась.

Самого Калеба это не задевало. Скорее — заставляло вспомнить о том, с какими трудностями ему придётся столкнуться помимо государственных дел. Он мог только догадываться, кого прочила в мужья принцессе Винейра, но точно знал, что многие в Эвейсе хотели бы видеть на троне Глена из Дома Соболя. Рядом с Эмбер. Или вместо Эмбер…

Он всё ещё думал об этом, когда Винейра, устроившись в дамском седле, взяла в руки поводья. И когда что-то неразличимо мелькнуло в воздухе перед её лицом. И когда Рубин, дёрнув ушами, отчаянно заржал и взвился на дыбы.

* * *

Страх пронзил Эмбер не сразу. Через три мгновения после того, как передние ноги Рубина оторвались от земли в десятке шагов от неё. Через два мгновения после того, как Калеб шагнул в сторону, отгораживая её от коня, оттесняя обратно к конюшне. Через одно мгновение после того, как Джант бросился вперёд, навстречу взметнувшимся копытам. Только тогда Эмбер наконец тихо вскрикнула и зажмурилась. Накатило — как когда-то в детстве — тёмное удушливое предчувствие, что вот сейчас эти копыта обрушатся на неё, или на кого-то другого… Накатило — и схлынуло. Эмбер давно не была ребёнком.

Резкий выкрик Джанта, глухой удар копыт о землю — и она снова открыла глаза.

Рубин всё ещё пританцовывал на месте, не давая Калебу снять с его спины перепуганную Винейру. Джант удерживал повод, но вряд ли ему хватило бы сил остановить коня, если бы тот вздумал взбунтоваться по-настоящему. Когда Калеб в очередной раз протянул руки к фрейлине, а Рубин снова дёрнулся так, что Винейра, не сумев удержаться, начала сползать с его спины, Джант выхватил из седельной сумки нож и быстрым, удивительно точным движением отсёк коню часть гривы. В сторону не отбросил — только отставил на вытянутой руке подальше от Рубина.

— Тише, тише, уже всё. — Голос его как будто стал более низким, глубоким, успокаивающим.

Рубин, однако, успокаиваться не спешил. Продолжал нервно переступать ногами, прижимал уши, кося взглядом на отрезанный рыжий клок. Который странно подёргивался на весу, как будто у Джанта сильно дрожала рука.

— Да уймитесь вы оба! — неожиданно рыкнул Джант, и Рубин замер, тяжело вздымая бока и уставившись на него выкаченным тёмным глазом.

Винейра, всё-таки лишившись чувств, опасно наклонилась в седле и почти рухнула на руки Калебу.

Наконец-то подоспел Бэрт, погладил коня по шее.

— Ну ладно, ладно, чего ты испугался-то, малыш? — Он забрал у Джанта повод, продолжая говорить — ласково, но вместе с тем твёрдо. — Давай-ка прогуляемся с тобой. Ну-ну, не бойся, всё хорошо. — Он говорил что-то ещё, увлекая Рубина в сторону левады, и конь послушно шёл за ним, не пытаясь больше вырваться.

Эмбер вздохнула, почувствовав лёгкое головокружение. Кажется, она невольно задержала дыхание слишком надолго. Но беспокоиться о себе было не время, и она поспешила к Винейре, которую Калеб усадил на скамью возле живой изгороди. Фрейлина пыталась держаться с обычным достоинством, но лицо её всё ещё было слишком бледным, а руки мелко дрожали. Даже неприязнь к Калебу, которая с некоторых пор сквозила в её вежливом обращении, как будто рассеялась, сменившись благодарностью.

На проникнутые тревогой вопросы Винейра ответила заверением, что её состояние вовсе не стоит беспокойства её высочества, однако не стала возражать, когда принцесса попросила Калеба проводить её до комнаты. Возражать попытался сам Калеб, но Эмбер была непреклонна.

— За четверть часа со мной ничего не случится, — улыбнулась она. — Я подожду тебя здесь. Мне нужно зайти в плетельную лавку поблизости, и я буду рада, если ты составишь мне компанию.

Удовлетворившись этим, Калеб подал Винейре руку и повёл фрейлину к гостинице, двигаясь с галантной лёгкостью — будто вёл партнёршу в танце.

Эмбер огляделась в поисках Джанта. Он всё ещё был здесь, сидел на скамье напротив, сосредоточенно высвобождая что-то из отрезанных прядей конской гривы. Когда Эмбер подошла ближе, он как раз отложил в сторону последние несколько волосков. Теперь у него на ладони остался только мелкий тёмно-серый зверёк с тонкими лапками и длинными кожистыми крыльями. Одно крыло он прижимал к телу, другое — повреждённое, рассечённое почти пополам — вытянул вдоль запястья Джанта, который осторожно держал руку на весу, чтобы не потревожить рану. Второй рукой Джант поглаживал зверька по мохнатой голове — бережно, но уверенно. Так сильный утешает слабого.

Эмбер села рядом, присмотрелась к зверьку внимательнее. Заметила крохотные белёсые точки на внутренней стороне маленьких лап.

— Это же горный крылан, — удивилась она. — Кроха совсем. И как он здесь оказался? Они же не живут в городах.

Только сейчас она расслышала, что зверёк издаёт тихий высокий писк, похожий на плач.

— Кто его знает. — Джант снова погладил крылана по голове, и звук стих. — Мелкий ещё, любопытный. Глупый. Залетел далеко от дома, наткнулся на кошку, или ещё на кого. И вот результат. — Он дёрнул подбородком, указывая на всего зверька целиком, но, очевидно, имея в виду разорванное крыло. — Видимо, сумел забраться на дерево, но не удержался. Упал и запутался в гриве. Приклеился.

Эмбер кивнула. Это было похоже на правду. Железы на лапах местных горных крыланов могли выделять клейкое вещество, которое позволяло им удерживаться даже на гладких отвесных склонах и вместе с тем было ядом, способным парализовать врага, если, конечно, он не был слишком крупным. Неудивительно, что, испугавшись падения, зверёк задействовал своё оружие. И не только запутался в гриве Рубина, но и прилип к ней, потеряв возможность выбраться самостоятельно. И наверняка ещё больше повредив раненое крыло.

Крылан снова жалобно пискнул, и Джант утешительно почесал пушистую макушку.

— Они издают очень высокие звуки, когда им больно или страшно, — сказал он. — Очень резкие. Неудивительно, что Рубин испугался. — Он помолчал, грустно разглядывая лежащее вдоль руки крыло. — С такой раной он не сможет вернуться к сородичам. Да и вообще летать, скорее всего. Хотя, если получится ровно зашить, может, крыло и срастётся. — Он вздохнул. — Угораздило же тебя… — Это прозвучало так сочувственно, словно Джант обращался к человеку, который мог его понять.

Эмбер улыбнулась. Протянула руку. Осторожно, самыми кончиками пальцев коснулась разорванного крыла. И высвободила дар. Крыло дрогнуло, зверёк попытался было его сложить, но Эмбер надавила сильнее, прижимая края разрыва к руке Джанта, и ослабила нажим лишь через пару секунд, когда разделённые половинки потянулись друг к другу и начали срастаться.

Эмбер позволила себе отвести взгляд от крылана и посмотреть на Джанта. Он, казалось, не заметил её внимания, потому что наблюдал за творящимся колдовством — заворожённо, неотрывно. Удивление в его глазах постепенно сменялось радостью, которая грела сердце Эмбер так же, как магия согревала кончики её пальцев.

Убедившись, что крыло срослось правильно, без смещений и шрамов, Эмбер отняла руку, заставляя дар отступить. Это всегда было немного неприятно, пальцы тут же замёрзли, но она знала, что это обычное дело: перепад сил, не более того.

Зверёк пошевелил крылом, сложил его, расправил снова, на этот раз вместе со вторым, но улетать не спешил. Вместо этого он начал ловко карабкаться по руке Джанта.

— Значит, вот каков ваш дар, ларими, — улыбнулся тот, поворачиваясь к Эмбер. — Спасибо. — Он пожал плечом, на котором устроился крылан. — От нас обоих.

Искренняя улыбка совершенно меняла его лицо. Разглаживала излишне резкие черты, прогоняла из глаз настороженную сосредоточенность. Она не делала Джанта красивым, но заставляла его казаться более мягким. Открытым. Беззащитным.

— Я не умею исцелять, — торопливо сказала Эмбер, пока его радость не успела переплавиться в надежду. — Только вновь соединять то, что недавно было единым целым.

Джант понимающе кивнул.

— Полезный дар для лекаря. Вы ведь хотели им стать?

Эмбер попыталась вспомнить, откуда ему может быть это известно, но не смогла, и Джант, очевидно, заметил её замешательство и верно его истолковал.

— Я просто внимателен, ларими, — объяснил он. — Ещё в Лесной Шкатулке лотта Винейра говорила, что вы изучали медицину. А Мадин упоминала, что вы чаще, чем она, имели дело с лекарскими плетениями.

— И правда. — Эмбер не сдержала смущённый смешок. — Это не тайна, конечно, но и не самая частая тема для разговоров.

«И не самая приятная», — подумала она, но почему-то продолжила:

— С таким даром действительно часто становятся лекарями. Его обычно недостаточно для исцеления, но он во многом способен помочь. Хотя мой дар для этого слишком слаб. Он может вернуть целостность только тому, что было разделено не больше пяти часов назад. И действует только на то, к чему я прикасаюсь.

— То есть вы можете исцелить царапину, но не срастить сломанную кость.

Эмбер кивнула. Задумчиво погладила крылана по мягкой спинке. Дыхание Джанта согрело её запястье.

— Я отнесу его за город, — сказал он, меняя тему, как будто почувствовал, что прежняя вызывает у Эмбер слишком много сожалений. — Там ему проще будет найти сородичей.

Зверёк расправил крылья, перелетел с одного плеча Джанта на другое и принялся осторожно перебирать лапками, устраиваясь поудобнее.

— Кажется, он не хочет никуда улетать, — усмехнулась Эмбер.

— Мало ли чего он не хочет, — хмыкнул Джант. — Когда тебе больно и плохо, ты ластишься к любой руке, которая готова потрепать тебя по голове. Когда тебе холодно, тянешься к любому теплу. Но он дикий зверь, и я нужен ему не больше, чем он нужен мне. Так что…

Он не закончил, и Эмбер почти уловила момент, когда его взгляд вновь сделался закрытым и острым, словно где-то в глубине зрачков опустилась тяжёлая решётка замковых ворот и ощетинились копьями стражники.

Калеб остановился в паре шагов от них.

— Как много у тебя неожиданных талантов.

Он смотрел на Джанта сверху вниз, и Эмбер не была уверена, что достаточно хорошо понимает значение этого взгляда. В нём определённо была заинтересованность. И уже привычная подозрительность. Но было и нечто другое. Неужели уважение?

Джант пожал плечами.

— Мне стоит счесть это за комплимент, лиир рыцарь? Или за новую угрозу?

— Калеб.

Джант замолчал и посмотрел на него с выразительным любопытством.

— Ты хотел, чтобы мы разговаривали как союзники. В таком случае сам прекрати ломать комедию. Калеб. Лиира можешь оставить при себе.

* * *

— По крайней мере, теперь мы можем не сомневаться, что у него есть дар, — заметил Калеб, закрывая калитку гостиничного двора.

— Разве? — Эмбер медленно двинулась в сторону городской площади. — Мне не показалось, что он сделал что-то особенное. В магическом плане особенное.

— Вы были напуганы, ларими, и могли не обратить внимания, — мягко сказал Калеб, подстраиваясь под её шаг. — Неудивительно, если в его действиях вам почудился лишь отважный порыв. Вот только он не успокоил Рубина — он заставил его стоять на месте. Не позволил ему встать на свечу, хотя лотта Винейра натягивала поводья так, что легко могла уронить коня на спину. И всё это — ещё до того, как приблизился и перехватил повод. Это что-то большее, чем простое умение обращаться с лошадьми.

Эмбер помолчала, задумчиво скользя взглядом по белым стенам невысоких домов, выстроившихся вдоль улицы.

— Но ведь это не отменяет отважности его порыва, не так ли? — сказала она наконец. — Он среагировал слишком быстро, чтобы это можно было счесть взвешенным, расчётливым поступком. Он и сам мог пострадать.

Обычно Калебу нравилась её способность видеть в людях только самое лучшее. Её собственная доброта озаряла своим сиянием всё вокруг, и это сияние как будто стирало для неё все тёмные стороны человеческой натуры. Это было приятное качество для принцессы, однако сейчас оно скорее злило. Калеб предпочёл бы, чтобы Эмбер была более осторожна, нежели добра.

— Не думаю, что Джант позволил бы Рубину причинить ему вред, — сказал он.

Эмбер взглянула на него с недоверием.

— Если он действительно на такое способен… — задумчиво произнесла она. — Воздействовать на живое существо, даже не прикасаясь к нему… Это очень сильный дар. Мне кажется, ты преувеличиваешь. Хотя… — Эмбер улыбнулась. — Если ты прав, это, быть может, даже к лучшему.

— Чем сильнее его дар, тем больше вероятность, что он сумеет помочь нам в борьбе с проклятием, — кивнул Калеб. — Однако…

— Ты, должно быть, удивишься, но я имею в виду не это, — покачала головой Эмбер. — Чем сильнее его дар, тем меньше магической силы он может вкладывать в плетения. А значит, моих амулетов будет достаточно, чтобы защититься, если он вдруг захочет напасть. Так что ты наконец-то можешь перестать опекать меня, будто беспомощного ребёнка.

Она чуть отстранилась от него, сжала правой рукой пальцы левой, словно пыталась их согреть.

— Я не считаю вас беспомощной, ларими, — искренне возразил Калеб. Эмбер была сильной плетельщицей, а хорошего мага назвал бы беспомощным только глупец. — Всего лишь излишне доверчивой.

Эмбер грустно улыбнулась.

— Очаровательное качество для будущей королевы, не так ли?

* * *

Рейми вернулся в гостиницу поздно — Джант, которого ему велено было сопровождать, просидел в библиотеке до темноты.

Эмбер опять читала что-то о суфарской магии и делала вид, будто остаётся в гостиной только потому, что увлечена книгой, однако легко отложила её, стоило двери открыться. Принцесса поднялась навстречу вошедшим, окинула Джанта внимательным взглядом, и Калебу показалось, что по её лицу скользнула тень разочарования. От Джанта она тоже не укрылась.

— Вы удивлены, ларими? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Неужели вы всерьёз рассчитывали, что я обзаведусь фамильяром?

Эмбер на мгновение опустила взгляд и коротко прикусила губу, но больше ничем не выдала смущения.

— Пожалуй, нет, — сдержанно ответила она. — Не всерьёз. Надеюсь, прогулка в горы тебя не слишком утомила?

— О нет, кажется, она даже пошла мне на пользу, — заверил Джант. — Во всяком случае, я чувствую себя гораздо лучше, чем вчера, и мне ужасно неловко из-за того, что я заставил вас беспокоиться.

— Не стоит, — улыбнулась Эмбер и взглянула на Рейми. — Вы, должно быть, голодны? Мы можем попросить принести сюда ужин.

Джант покачал головой.

— Что касается меня, я, признаться, предпочёл бы еде постель. Иначе я рискую оскорбить вас, заснув посреди беседы. Ясной ночи, ларими.

Он учтиво склонил голову, одарил ещё одним вежливым кивком Калеба и скрылся в комнате, которую делил с Рейми.

— А вот я бы от ужина не отказался, — заявил тот, и Калеб, воспользовавшись случаем, поднялся с места.

— Если не возражаешь, я составлю тебе компанию, — сказал он, направляясь к двери. — Идём, спустимся в общий зал. Ни к чему доставлять людям лишние хлопоты.

* * *

Ресторан на первом этаже гостиницы обслуживал постояльцев до поздней ночи. Сейчас в зале было пусто и царил мягкий полумрак, но едва Калеб и Рейми устроились за одним из столов, над их головами вспыхнул магический светильник. Не прошло и минуты, как рядом возник вышколенный официант, ничуть не сонный, несмотря на поздний час. Выслушав заказ, он исчез так же быстро, как появился.

— Ты, я вижу, совсем оголодал, — усмехнулся Калеб. — Неужели вы действительно весь день безвылазно сидели за книгами?

— Почти, — кивнул Рейми. — Сначала съездили за город, выпустили крылана. Ну, того, которого Джант из гривы Рубина вытащил. Вернулись, перекусили немного, а потом — сразу в библиотеку.

— И что же он там читал столько времени? — Калеб не стал ходить вокруг да около. В конце концов, он с самого начала просил Рейми присмотреться к тому, что заинтересует Джанта.

— Да разное. Королевский ежегодник за последние двенадцать лет. Легенды о богах — и наши, и рейтийские, и суфарские. Хронику Второго горного похода. Воспоминания о Первом. — Пальцы Рейми принялись гулять по столешнице, вдоль орнамента на скатерти. Он какое-то время следил за ними взглядом, прежде чем продолжить. — Я ему сказал, что особой правдивости от них ждать не стоит. Никто не любит вспоминать о том, что там на самом деле было.

Калеб кивнул. О Первом походе действительно мало кто говорил, а большая часть написанного представляла собой сдобренные художественным вымыслом эпитафии принцу и королеве. Да, речь шла о победе над суфарцами. Но слишком высокая цена была заплачена. Слишком многое было потеряно.

Официант возник и исчез так бесшумно, что казалось, будто блюда появились на столе сами собой. Какое-то время Калеб наблюдал, как Рейми с аппетитом набрасывается на еду, одинаково охотно расправляясь с золотистыми кусочками жареной рыбы, свежими овощами и ароматным хлебом. Потом всё-таки спросил:

— И он, конечно, поинтересовался, откуда тебе известно, как всё было на самом деле?

Рейми занервничал. Калеб мог бы не заметить этого по его лицу, но язык тела он считывал хорошо. Рейми, безусловно, был одним из тех, кто стремился как можно реже вспоминать о Первом горном походе. Но Калеб давно перестал поднимать эту тему в разговорах с ним. Он знал достаточно и не хотел мучить мальчишку ради лишней крупицы никому уже не нужных подробностей. Рейми не должен был опасаться его любопытства. Значит, нервничал он по другой причине.

— Поинтересовался, — кивнул Рейми. — Но не расспрашивал.

— А о чём-то другом расспрашивал?

Приборы в руках Рейми замерли, а сам он как будто смутился, опустил плечи. Но всё же ответил, не прячась за отговорками:

— Спрашивал, откуда я родом. И как оказался при дворе. И как мне у вас служится.

Он старался не показывать неловкости, но тело его выдавало. Калеб видел, как Рейми ёрзает на стуле, замечал, как он отводит глаза.

— Он просил тебя не говорить мне об этом? — предположил Калеб. Но Рейми в ответ мотнул головой и вскинул на него взгляд.

— Нет. Наоборот. Он сказал, что вы обязательно меня об этом спросите. И чтобы я не переживал из-за этого, потому что его интерес — вовсе не тайна.

Вот, значит, как. Калеб нахмурился. Его интерес тоже не был тайной, но понимать, что Джант осознаёт это, а значит, осторожен в своих словах, даже когда Калеб их не слышит, было неприятно.

— Так почему же ты переживаешь? — спросил он.

Рейми вдруг распрямил плечи — не вызывающе, но достаточно, чтобы перемена в его настроении была заметна. Посмотрел на Калеба почти сердито.

— Потому что он не кажется мне плохим человеком, лиир. И мне неприятно на него доносить.

Что ж, похоже, Джант не теряет зря времени и пытается расположить к себе всех, до кого может дотянуться. Довольно успешно пытается, стоит признать.

— Разве я утверждаю, что он плохой человек? — пожал плечами Калеб. — Нам почти ничего о нём не известно, и я хочу понять, что он из себя представляет. Это разумная осторожность, о которой и тебе не стоило бы забывать.

Рейми всё ещё хмурился, но не спорил.

— И ты не рассказал мне ничего, что можно было бы считать доносом, — добавил Калеб. — Так что можешь спать спокойно — твоя совесть перед Джантом абсолютно чиста.

* * *

Самому Калебу этой ночью спать спокойно не удавалось.

Вместо того, чтобы хоть что-то прояснить, разговор с Рейми только добавил поводов для размышлений. И для воспоминаний.

Им с Дастином было пятнадцать, когда они с небольшим рыцарским эскортом возвращались с традиционной ярмарки в Торговой долине и, отступив от привычного маршрута, остановились на ночлег в небольшой деревне на опушке Звонкого леса. Постоялого двора в деревне не было, но для отряда нашлось место в домах. Дастина вместе с Калебом и двумя рыцарями из королевской охраны пригласил к себе вдовец-гончар. Его восьмилетний сын весь вечер наблюдал за гостями испуганными карими глазищами, но заговорить так и не решился. А наутро Калеба разбудил гневный голос принца. В соседней комнате Дастин спорил о чём-то с хозяином дома. О чём именно шла речь, было неясно, но Дастин обычно не повышал голоса без веской причины.

Когда Калеб вошёл, друг обернулся к нему, и лицо его было белым от гнева. Сопровождавший его рыцарь выглядел немногим лучше.

— Мы уезжаем, — резко бросил Дастин. Взглянул на хозяйского сына. Тот стоял у противоположной стены, вжимаясь в неё так, словно хотел затеряться меж камней кладки. — Рейми. — Дастин помолчал, будто ему требовалось время, чтобы смягчить голос. — Ты поедешь со мной. Если хочешь собрать что-то из вещей — сделай это быстро. Я буду ждать тебя на улице.

Рейми не заставил себя упрашивать — метнулся мимо Калеба, выскочил из комнаты, даже не попытавшись придержать дверь. Его отца гнев Дастина, кажется, не тревожил. Он смотрел на принца почти вызывающе. У Калеба заныли кулаки, но он сдержался. Это был неподходящий момент, чтобы лезть в драку, не разобравшись.

— Тронешь мальчика хоть пальцем — и это будет считаться нападением на моего личного слугу, — холодно произнёс Дастин, прежде чем выйти из комнаты. — Я благодарен тебе за гостеприимство, но такого не спущу.

Уже позднее Дастин — не слишком охотно — рассказал Калебу о разговоре с гончаром. О том, что тот, как оказалось, отчего-то невзлюбил сына, не раз поднимал на него руку и грозился выгнать из дома.

— Ты теперь всех обиженных родителями мальчишек будешь брать к себе на службу? — усмехнулся тогда Калеб.

— Не всех, — мрачно качнул головой Дастин. — Только этого.

Подробностей Калеб так и не узнал — ни от принца, ни от самого Рейми. Но заметив, как оба они стараются сменить тему в ответ на расспросы, уверился, что речь идет о чём-то более серьёзном, чем брошенные в сердцах угрозы. У Дастина, очевидно, была причина забрать мальчика из дома сразу, не пытаясь ни вразумить его отца, ни пригрозить тому наказанием. И причина не из приятных. Калеб перестал спрашивать. Но когда Дастин не вернулся из Похода, не задумываясь взял Рейми к себе — ещё до того, как король предложил тому вернуться к отцу.

Сейчас, лёжа в темноте комнаты, прислушиваясь к шороху ветра за окном, редким шагам в коридоре и — тоже, по счастью, редкому — кашлю в соседней комнате, Калеб пытался угадать, какую пользу рассчитывал извлечь из этой истории Джант. И о чём именно рассказал ему Рейми. Раскрыл ли, чем так не угодил отцу? Рассказал ли о том, что сделался для Дастина не столько слугой, сколько младшим братом, о котором тот всегда мечтал? Или о том, как принц учил его ездить верхом, как посвящал в тонкости придворного этикета, как пытался — под насмешливые замечания Калеба — учить фехтованию… Рассказал ли, наконец, о том, почему до сих пор не оставил службу у Калеба, хотя тот готов был помочь ему устроиться на любом другом месте, обучиться ремеслу или наукам, раз уж военное дело оказалось для Рейми чуждым? Об этом Калеб и сам послушал бы с интересом.

«Он не кажется мне плохим человеком, лиир».

Что ж, Калебу Джант тоже не казался плохим человеком. Расчётливым — да. Опасным — безусловно, вопреки всякой логике. Но само по себе это ничего не значило. Ощущение угрозы, которое не покидало Калеба в первые дни поездки, постепенно рассеивалось. Это его тревожило.

«Он просто водит вас всех за нос, — напомнил себе Калеб. — Он ждёт именно этого — момента, когда ты ослабишь бдительность. Когда ты станешь ему доверять».

У него не было ни одной веской причины доверять Джанту.

Но не было и ни одной веской причины подозревать его во лжи.

Глава 5. Предчувствия и аргументы

На следующее утро Калеб вновь застал Джанта в конюшне. Тот стоял напротив стойла Рубина и, похоже, пытался погладить коня по морде. Рубин, обычно общительный и дружелюбный, не давался. Сначала просто отворачивал голову, потом и вовсе отступил назад.

— Да ладно тебе, — протянул Джант. — Не глупи.

Он сунул руку в карман, достал кусок колотого сахара, протянул на ладони. Рубин покосился на угощение, фыркнул и демостративно уставился в стену.

— Обижается? — спросил Калеб, приблизившись.

Джант вздрогнул от неожиданности, но оглядываться не стал. Ещё какое-то время смотрел на Рубина, потом вздохнул.

— Было б на что.

Калеб прошёл мимо него к Янарду. Тот поприветствовал его коротким радостным ржанием, подставил морду под ладонь. Потянулся носом к карману брюк, требуя угощения. Это был обычный ритуал. Янард мало кого подпускал к себе, неохотно терпел чужие руки и сбросил бы со спины любого наездника, кроме Калеба, но и от хозяина требовал особого внимания. Калеб и ухаживал за ним обыкновенно сам, лишь по необходимости доверяя это отцовским или королевским конюхам.

Джант всё ещё задумчиво наблюдал за Рубином. Кажется, даже говорил ему что-то, но Калеб не вслушивался в слова. Рубин, судя по всему, продолжал упрямиться. Неужели и правда обиделся на вчерашний приказ?

— Ты расспрашивал Рейми обо мне, — заметил Калеб, почёсывая Янарда за ушами.

Джант повернулся к нему, приподнял брови в притворном удивлении.

— Неужели? — Он хмыкнул и оперся спиной о дверь стойла. Скрестил руки на груди. — Вообще-то я расспрашивал Рейми о нём самом. Но и о тебе речь зашла, не без этого.

— Зачем?

Джант пожал плечами. Задумчиво покрутил в пальцах отвергнутый Рубином сахар.

— А почему нет? — ответил наконец. Как всегда спокойно, без намёка на вызов. — Ты же расспрашиваешь его обо мне. Я решил, что тоже имею право удовлетворить любопытство.

Рубин, до этого искоса наблюдавший за ними, осторожно подошёл ближе. Волосы над левым ухом Джанта дрогнули от лошадиного дыхания, но он не обернулся — продолжал смотреть на Калеба.

— И как? Удовлетворил?

Нет, Калеб определённо не чувствовал угрозы. Но находиться под этим невозмутимым внимательным взглядом было неприятно. Казалось, Джант взвешивает каждое его слово и движение на внутренних весах: что я вижу? о чём это говорит? как я могу это использовать? Подобный взгляд Калебу доводилось видеть лишь у некоторых противников на турнирной арене. Бои с ними всегда были самыми трудными.

— В целом да, — ответил Джант. Кусок сахара снова повернулся в его пальцах, тускло блеснув на свету. — Мне было интересно, что вас связывает. Непохоже чтобы ты действительно нуждался в слуге. Да и в ученике тоже.

Рубин вытянул шею и аккуратно забрал сахар из его руки. Джант снова не торопился оборачиваться, но улыбнулся, лицо его смягчилось, взгляд перестал казаться неприятно цепким. Янард покосился на них, требовательно фыркнул Калебу в ухо, и тот пожалел, что не догадался прихватить для застоявшегося в конюшне жеребца угощение повкуснее. Джант усмехнулся, снова порылся в кармане, достал ещё один кусок сахара и бросил Калебу. Тот поймал его прежде, чем успел удивиться.

— У меня не возьмёт, — пожал плечами Джант. Повернулся к Рубину, погладил его по шее, будто вовсе забыв о том, что в конюшне есть кто-то ещё.

— Спасибо, — поблагодарил Калеб, отдавая Янарду угощение, и лишь мгновением позже осознал: даже не заподозрил подвоха — отчего-то был уверен, что лошадям Джант не навредит. Помолчав и ещё раз обдумав решение, он вернулся к прерванному разговору: — Насчёт Рейми ты мог спросить и у меня. Это не тайна.

— И ты даже не попытался бы убедить меня, что мне незачем об этом знать? — хмыкнул Джант.

— Я пересмотрел своё мнение. Ты был прав: у нас общая цель, ни к чему множить тайны без необходимости.

И тем более ни к чему тратить силы и внимание на сокрытие того, что легко можно узнать из книг или от более разговорчивого собеседника.

— Рад, что мы в этом согласны. — Вот теперь Джант, кажется, удивился по-настоящему, хотя и постарался скрыть это за привычной невозмутимой миной.

— А раз так, — продолжил Калеб, — я тоже хотел бы задать тебе вопрос. Что ты на самом деле думаешь о нашем положении? Если отбросить твой личный интерес, мои опасения и право ларими Эмбер принимать решения? Если бы решать нужно было тебе — ты вернулся бы в столицу или поехал бы в Вольный город искать какую-то сомнительную тетрадь?

Лицо Джанта по-прежнему не выдавало эмоций. Что ж, стоило хотя бы попробовать.

— Если бы решать нужно было мне, — спокойно ответил он, — я прежде всего постарался бы побольше узнать об этой сомнительной тетради. Что мы сегодня, надеюсь, и сделаем. Если это очевидная пустышка — я сам попрошу ларими Эмбер о возвращении в столицу. Я не горю желанием встречаться с королевскими тюремщиками, но пообщаться с королевскими целителями было бы нелишним.

* * *

«Иногда мне кажется, что всё зря. Зря мы это затеяли. Ничего не получится. Слишком сложный план, слишком наглый и слишком долгий. Слишком многое может измениться. Слишком многое непредсказуемо. Иногда мне кажется, что нам не хватит сил. Мне не хватит. Сил, навыков, опыта. Я что-нибудь сделаю не так и обязательно всех подведу. Иногда мне так кажется, а иногда я в этом уверен. Как сейчас, например.

Вот только если мы всё бросим… Если даже не попытаемся… Если я даже не попытаюсь… Всё ведь точно будет зря. И я точно всех подведу. Так что даже думать об этом глупо. Я должен справиться, и я справлюсь. В конце концов, я буду не один».

«Самое отвратительное — что нельзя задавать вопросы. Особенно старшим. Особенно тем, кто принимает решения. Я не знаю в нашей общине большей глупости, чем этот запрет. Хотя… Может, это и не глупость. Вопросы означают сомнения, а сомнения — это угроза. Сомнения — это то, что ведёт к переменам. В укладе, в планах, мало ли в чём ещё. Сомнения — это то, что ведёт к разладу. А мы не можем позволить себе разлад — нас здесь слишком мало. Так что нет, вряд ли это просто глупость. Это расчёт. Отвратительный, но расчёт.

Иногда я не выдерживаю и всё-таки спрашиваю. Мне действительно интересно. Чувствуют ли остальные то же, что и я? Чувствуют ли они, когда колдуют, тот же холод? Где-то внутри, очень глубоко. И если чувствуют — как могут продолжать?

Никаких ответов. Только взгляды. Угрожающие или снисходительные — как повезёт.

Не думают ли они, что пора остановиться?

Почему нам всегда мало того, что у нас есть?

Нет, этих вопросов я, конечно же, не задаю».

«Мне кажется, мы делаем что-то ужасное. Неправильное. Непоправимое. Но как объяснить это тем, кто не понимает? Не чувствует? Закрывает глаза? Как объяснить тем, кто не хочет слышать? Как вообще можно разговаривать с теми, кто не хочет слышать?

Но я найду способ. Я научусь говорить на их языке. Я буду говорить с ними на равных — и меня услышат. Не смогут не услышать. Когда-нибудь. Скоро. Надеюсь, что скоро. Надеюсь, что не будет слишком поздно».

«Я знаю, как всё исправить. Кажется, знаю.

Если Она не поможет исправить нашу ошибку, то кто? Я больше не сомневаюсь. Я уверен: то, что мы делаем, неправильно. И я должен хотя бы попытаться. Пусть я всё ещё не имею права говорить — никто не может запретить мне что-то сделать. Даже если Она решит, что наша дерзость заслуживает кары. Даже если Она решит стереть нас с лица земли, чтобы всё вернуть. Если я прав, мы это заслужили».

* * *

Слова крутились у Эмбер в голове, пока они вежливо прощались с лиррой Рианной, и пока шли по коридорам университета, и пока спускались по широкой лестнице под холодными ударами ветра с озера.

«Мне кажется, мы делаем что-то ужасное».

Записи на магически повторённых листах напоминали дневник. Дневник одного из тех, кто накладывал проклятие и, возможно, знал, как его снять. Вот только сам способ если и описывался, то на других страницах.

— Мне сказали, что на них были магические символы, которые владелец тетради не решился копировать, — объясняла лирра Рианна, пока Эмбер снова и снова перечитывала записи на четырёх небольших листах.

— Но плетения сами по себе не работают, — удивилась Мадин. — Их можно копировать сколько угодно, в этом нет ничего опасного. Похоже, этот торговец просто решил набить цену — показать наименее полезную часть записей, чтобы покупатель захотел получить остальное.

«Я знаю, как всё исправить».

— Речь шла не о плетениях, — возразила Рианна. — О более древних символах — кругах призыва, рунах. О чём-то, что использовалось до Сошествия.

О чём-то, что связано с Древними?

«Если Она не поможет исправить нашу ошибку, то кто?»

Звучало сомнительно. Древние боги никак не показывали своего присутствия, их силу нельзя было использовать по собственному желанию. Едва ли суфарцы сумели её обуздать, не говоря уже о том, чтобы применить на чужой земле, вдали от собственных храмов и святилищ. Нет. Немыслимо.

Но Эмбер могла поверить в то, что кто-то из обосновавшихся в Эвейсе вражеских плетельщиков — судя по всему, не слишком влиятельный — раскаялся в содеянном и, не сумев переубедить остальных, принялся искать другой способ остановить колдовство. Возможно, он действительно его нашёл. Возможно, даже описал.

Возможно, он рассказал бы о нём королю, если бы остался в живых.

«Если я прав, мы это заслужили».

А возможно, всё это — просто фальшивка. Обман — такой же, каким оказался амулет, за которым они приехали в Льосу.

— Что вы обо всём этом думаете, ларими? — спросил Калеб, возвращая Эмбер к реальности. На продуваемую ветром улицу. Под тёмное от сизых туч небо.

Эмбер поёжилась. Холод всегда приходил в Льосу неожиданно — как будто забредал в долину случайно, заблудившись, и начинал в панике метаться над озером и набрасываться на город, вонзая в него ледяные когти. Впрочем, сейчас Эмбер не была уверена, что ей холодно только из-за ветра. Сомнения леденили изнутри, так что хотелось сжаться в комок, обхватить себя руками и ничего не решать.

— Я думаю, стоит разузнать об этом побольше, — осторожно проговорила она. — Мне кажется, эти заметки действительно мог оставить один из тех, кто накладывал проклятие.

— Но записи на этри, — заметил Калеб. — Не на суфарском.

— На этри говорят не только здесь, — пожала плечами Эмбер. Об этом она тоже успела подумать. — В Суфаре многие его знают. И разве так уж удивительно, что человек, который писал такие опасные вещи, использовал язык, который поймут не все члены общины? — Она помолчала и решилась: — Я хочу поехать в Вольный город и выкупить тетрадь как можно скорее.

Она взглянула на Мадин в поисках поддержки, и та ободряюще улыбнулась.

— Это уж точно лучше, чем сидеть в столице и ждать, что проблема решится сама собой, пока ты готовишься к «самому счастливому событию в своей жизни».

Последние слова она произнесла с нарочитым пафосом, едва ли не с придыханием. И вызывающе взглянула на Калеба. Тот ответил ей взглядом ещё более ледяным, чем жалящие порывы ветра. Эмбер снова зябко повела плечами и услышала, как рядом хрипло закашлялся Джант. Он, как и в первые дни путешествия, кутался в плащ, но, похоже, это не слишком помогало.

Матерь Милосердная, им следовало вызвать экипаж! Как она могла об этом не подумать?!

«Очень просто, — зло ответила Эмбер сама себе. — Ты была слишком занята мыслями о том, как не хочешь возвращаться домой».

Объяснение было неприятным. Признавать его правдивость не хотелось. Эмбер любила Талеорд, любила отца, любила замок, в котором выросла… Но теперь, когда возвращение означало скорую свадьбу, а следом за ней — объявление о коронации, и саму коронацию, и другую жизнь, к которой она по-прежнему не была готова… Теперь мысли о доме отдавали горечью.

«Я не хочу возвращаться домой с пустыми руками, — подумала она. — Да. Так правильнее».

— А ты что скажешь, Джант?

Эмбер хотела задать этот вопрос сама, но Калеб успел раньше, немало её удивив. Показалось вдруг, что он ждёт какого-то конкретного ответа. Таким тоном призывают в спор человека, в чьей поддержке не сомневаются. Однако Джант не спешил ни поддерживать Калеба, ни спорить с ним. Он поднял взгляд от брусчатки, помолчал немного и только потом ответил:

— Я… не уверен. — Он посмотрел на Калеба, потом на Эмбер, выглядя при этом непривычно растерянным. Ещё плотнее запахнул плащ и продолжил медленно, аккуратно подбирая слова: — У нас нет никакой возможности проверить, действительно ли эта тетрадь подлинная. Более того, мы даже не можем быть уверены, что она существует. Или что она действительно связана с проклятием.

Калеб удовлетворённо кивнул.

— Но? — нетерпеливо спросила Эмбер.

— Но. — Джант задумчиво провёл ладонью по лбу, на мгновение прикрыл глаза. — Но мне кажется, что это не фальшивка. Не ложный путь. Мне кажется, что эта тетрадь в самом деле важна. Я не могу этого объяснить, и не слишком верю в интуицию, но… — Он вздохнул и беспомощно пожал плечами. — Но.

Эмбер не нашлась с ответом. Уверенности его слова не прибавляли, но она не ожидала, что они настолько выбьют её из колеи. Неужели она надеялась, что он примет решение за неё? Или найдёт достойное оправдание её эгоистичным желаниям? Похоже, и правда надеялась. Ещё одно неприятное открытие.

— Не самая убедительная из твоих речей, — хмуро заметил Калеб. — Впрочем, это лишь доказывает, что…

И тут на них обрушился дождь. Он встал стеной мгновенно, и прежде, чем Эмбер и Мадин успели сплести ограждающие от воды чары, насквозь промочил плащи, заставив одежду неприятно прилипнуть к телу.

Оставшийся до гостиницы квартал они преодолели почти бегом, и лишь внутри, сбросив потяжелевший от воды плащ, Эмбер взглянула на Джанта и сказала так решительно, как только сумела:

— Отец считает тебя ключом к проклятию, а значит, твоя интуиция тоже имеет ценность. — И добавила, повернувшись к Калебу: — Я хочу взглянуть на эту тетрадь, и чем скорее, тем лучше. Мы отправимся в Вольный город завтра же, как только будем готовы.

* * *

А назавтра Джанту стало хуже.

Утром Рейми не сумел его разбудить и бросился за лекарем, не дожидаясь указаний, — лишь парой слов поставил в известность встреченных в гостиной Эмбер и Мадин.

Когда они зашли в комнату, Джант всё ещё не пришёл в себя, метался, как будто силясь вырваться из кошмарного сна, дышал рвано и хрипло, то облизывая растрескавшиеся губы, то словно пытаясь что-то сказать, то просто беспомощно хватая ртом воздух. Линии на его амулете сделались грифельно-чёрными, металл вокруг них тревожно потемнел. Эмбер даже не успела прикоснуться ко лбу Джанта — стоило протянуть руку, как ладонь обдало болезненным жаром.

К приходу лекаря им удалось слегка укротить лихорадку с помощью плетений и влажной ткани. Джант перестал метаться, задышал ровнее, но этого явно было недостаточно.

— Что ж, понятно, — вздохнул лекарь, когда Эмбер как можно суше и короче рассказала о причинах болезни и о визите к Эйву. — А теперь подождите-ка все снаружи. Не отвлекайте.

Следующие полчаса Эмбер провела, стоя возле окна в гостиной и невидящим взглядом скользя вдоль вымощенных плиткой дорожек внутреннего двора. За это время успел вернуться и снова уйти Калеб. Кажется, он о чём-то говорил с Мадин. Возможно, они опять ругались. Эмбер не вслушивалась. Все её мысли затмевала одна, то и дело вонзающая в сознание ядовитое жало.

«Что, если он умрёт? Что, если он умрёт из-за меня?»

Он умрёт.

Он умрёт из-за тебя.

Мрачное предчувствие сдавило горло. Отпустило. Сдавило снова.

Когда за спиной открылась дверь, Эмбер обернулась так резко, что у неё едва не закружилась голова.

— Не так плохо, как я опасался, — сказал лекарь. — Но всё-таки не очень хорошо. Сейчас ему нужны покой и сон. Если через пару часов не станет лучше, позовите меня снова.

Навязчивая мысль отступила, но оставила после себя смутную тревогу.

Два часа. За это время можно навыдумывать столько зловещих пророчеств, что лучше не начинать. Мадин, очевидно, тоже поняла это — подошла ближе, коснулась плеча.

— Всё с ним будет нормально, — улыбнулась она. — Не изводи себя. Он не такой дурак, чтобы умереть, едва выйдя на свободу. И не зря же его верблюжьей колючкой прозвали. Живучий должен быть.

У Эмбер вырвался невольный смешок, но легче не стало — только слёзы навернулись на глаза. Хотелось верить, что нарочито нелепые утешения Мадин правдивы. Что так и правда не бывает — не может человек, переживший двенадцать лет заключения в самых мрачных застенках королевства, умереть спустя декаду, просто попав под дождь. Но Эмбер знала, что именно так обычно и бывает. Не всякой жизни даруется красивый, правильный финал. Поэтому она так любила книги…

— Может, прогуляемся? — сделала ещё одну попытку Мадин. — Сегодня ярмарочный день, на площади наверняка весело. Да и университетские плетельщики что-нибудь устроят — они никогда не упускают случая заманить новых учеников… Тебе надо развеяться. А за Джантом Рейми присмотрит. Правда же?

— Я о нём позабочусь, честное слово! — с готовностью кивнул тот.

В этом Эмбер не сомневалась. Она не знала, разделяет ли Рейми подозрения Калеба, но за последние несколько дней он явно сдружился с Джантом и беспокоился за него едва ли меньше, чем она сама.

Эмбер благодарно улыбнулась, но покачала головой.

— Спасибо, Ди. Но я лучше останусь. Мало ли что… А ты иди, если хочешь. Не нужно меня караулить.

Мадин нахмурилась.

— Меньше всего мне хотелось бы повторять за нашим восхитительным Сияющим Рыцарем, — сказала она, — но позволю себе напомнить, что я всё ещё твой телохранитель. И приехала сюда не разгуливать по ярмаркам — по крайней мере, если по ним не разгуливаешь ты. — Она поймала взгляд Эмбер, посмотрела ей в глаза одновременно строго и встревоженно. — Я беспокоюсь за тебя. Ты многие вещи принимаешь слишком близко к сердцу. Не надейся, что я оставлю тебя здесь одну выдумывать всякие ужасы.

— Я не буду выдумывать ужасы, — заверила Эмбер, только сейчас наконец-то поняв, чем может отвлечься от дурных мыслей. — Есть более полезные занятия. Мне уже давно нужно было по душам поговорить с Винейрой.

Даже если после этого разговора дурных мыслей станет ещё больше.

* * *

Когда Эмбер, негромко постучав, вошла в комнату, которую Винейра делила с Мадин, фрейлина сидела за столом возле окна и что-то писала. Услышав, как открылась дверь, она закончила фразу, отложила тонкое серебряное перо и лишь тогда обернулась.

— Не ожидала увидеть вас здесь, ваше высочество, — сказала она, вставая. — Я могу чем-то вам помочь?

Эмбер покачала головой.

— Нет, я просто зашла поговорить. Но если вам хочется сделать мне приятное, вы могли бы называть меня Эмбер, как раньше, — предложила она. — Это нравилось мне больше.

— Раньше многое было иначе, — грустно улыбнулась Винейра. — Раньше вы были юной девушкой, которая нуждалась в поддержке и совете.

Она до странного мало изменилась за те годы, что Эмбер её знала. Разве что чуть глубже стали морщинки вокруг глаз и тонких губ да в светлых волосах поблёскивала седина. Но выражение лица, осанка, изящная сдержанность манер — всё осталось прежним. Вот только раньше во всех движениях Винейры чувствовалась неуловимая мягкость, теперь же они казались неприятно сухими и резкими, и в последние несколько дней это ощущение как будто усилилось.

— Я и теперь не отказалась бы от поддержки, — сказала Эмбер, не в первый уже раз подумав о том, что, возможно, Винейре стоило вернуться в родное имение после того, как осиротевшие король и принцесса справились со своим общим горем. Возможно, если бы фрейлина не отказалась от собственной жизни ради служения королевскому дому, резкости в ней было бы меньше.

— Вот только советы мои вам больше не нужны, не правда ли?

В голосе Винейры слышалось не то осуждение, не то обида, но Эмбер не видела причин ни для того, ни для другого. Она не могла не заметить отстранённости, с которой фрейлина держалась почти с самого приезда в Льосу, и хотела бы знать, с чем эта отстранённость связана.

— Вы говорили, что мне следует как можно скорее вернуться домой, — вспомнила Эмбер. — Вы не хотите ехать в Вольный город? Возможно, вам действительно стоит отправиться в Талеорд. Или погостить у родных в Белом дворце. Эта поездка может быть слишком утомительной.

— О нет, что вы! — Винейра покачала головой. — Я давно не бывала в Соболиных землях и не хотела бы упустить возможность навестить Яшмовый дворец. Уверена, лар Глен будет рад принять нас.

Эмбер вздохнула. Сцепила пальцы, стараясь не выдать истинных чувств.

Глен из Дома Соболя ей не нравился, и вовсе не потому, что после смерти Дастина многие называли его самым достойным претендентом на престол. Он был на двенадцать лет старше Эмбер и гораздо опытнее, чем она; о нём говорили как о разумном и дальновидном человеке, который преумножил благосостояние доставшихся ему в наследство земель… Но и от него самого, и от его нелюдимой сестры веяло каким-то необъяснимым мрачным холодом. Эмбер нечасто бывала в Яшмовом дворце и ни разу не чувствовала себя там в безопасности.

— Я всё ещё предпочитаю путешествовать как Эмбер из Талеорда, — осторожно сказала она. — А визит в Яшмовый дворец этому помешает.

Винейра нахмурилась. Поджала губы.

— Это противоречит этикету, ваше высочество. Оказаться на землях одного из благородных Домов и не почтить его главу своим вниманием — это оскорбление. Учитывая положение лара Глена, это может быть неверно истолковано как им, так и другими вашими подданными.

По её строгому тону Эмбер уже начинала понимать, куда медленно, но неотвратимо движется разговор. И какие отвергнутые советы имела в виду Винейра. И даже в чём причина её скрытого недовольства — самой принцессой, но в особенности Калебом…

— Дорога в Вольный город проходит по самой границе Соболиных земель, — ровно проговорила она. — Едва ли лар Глен узнает о том, что мы проезжали мимо.

— Может и так, ваше высочество. Но, простите мою прямоту, вам самой следовало бы оказать лару Глену больше внимания. Он достоин этого, как мало кто другой. Ни он, ни его отец не в ответе за проступки деда. Это дела прошлого, и за них Дом Соболя расплатился сполна. И меня искренне печалит, что предубеждение затмевает ваш юный взор. Зная ваше доброе сердце, я не сомневаюсь, что вы оценили бы достоинства лара Глена, если бы только узнали его ближе.

— Милая Винейра… — Эмбер старалась говорить мягко и мирно, хотя в груди у неё звенела совсем не добрая досада. — Я помню, насколько близко вы советовали мне узнать лара Глена. И могу напомнить вам свой прежний ответ: мы, хоть и не самые близкие, но всё-таки родственники. Подобный брак не был бы благословлён.

«Точно так же, как не был бы благословлён брак, заключённый вопреки велению сердца», — добавила она в тот раз. Но сейчас ей пришлось промолчать.

— Иногда ради блага королевства стоит пренебречь благословением, — негромко, но убеждённо проговорила Винейра. — Простите, ваше высочество, не мне спорить с вашим выбором. Я могу лишь высказывать своё мнение, уповая на то, что опыт даёт мне это право. Но я знаю, как вы чтите Завет, и помню, как давно ваше сердце тянется к лару Калебу. И я ни в коем случае не хотела бы умалять его достоинств…

— И тем не менее вы предпочли бы видеть на его месте Глена, — холодно перебила её Эмбер, всё-таки не сдержав обиды. Упоминание Завета жгло огнём, заставляло пылать щёки. — А может, вы предпочли бы видеть Глена на моём месте? Ради блага королевства.

Эти слова вмиг заставили Винейру опомниться. Она вздрогнула, будто ей в лицо плеснули холодной водой, и тут же шагнула вперёд, протянула руку, словно хотела коснуться плеча Эмбер, но не решилась.

— Что вы, ваше высочество! — горячо возразила она. — Я бы не посмела даже помыслить о подобном.

В этом Эмбер сомневалась. Помыслить о подобном смели многие. Это была разумная мысль. Возможно, правильная мысль…

— Я верю вам, милая Винейра. Вы всегда желали добра и мне, и Эвейсу. И я постараюсь сделать так, чтобы одно не противоречило другому.

Она сама подошла ближе, мягко обняла фрейлину — как когда-то давно, десять лет назад, когда можно было долго сидеть, уткнувшись лицом ей в плечо, перестав казаться взрослой, перестав казаться принцессой, сделавшись обычной растерянной девочкой, только что пережившей большое горе… Обняла — и тут же отстранилась. Потому что некоторые вещи, какими бы незыблемыми они ни казались, с течением лет уходят безвозвратно. Эмбер знала это абсолютно точно. Ведь она тоже помнила, как её сердце — со всем пылом, на который было способно, — тянулось к прекрасному рыцарю из Дома Журавля…

* * *

Джант очнулся, когда Эмбер подошла ближе, чтобы взглянуть на амулет — уже посветлевший, с редкими тёмными крапинками внутри узора. Распахнул глаза с чернильными озёрами расширенных зрачков и вдруг показался испуганным — будто никак не мог понять, где находится.

— Всё хорошо. — Эмбер мягко коснулась его руки. — Ты в безопасности. Всё хорошо.

Кожа под её пальцами была плотной и неровной. Ожог, который она ещё в первый день заметила на тыльной стороне его ладони, тянулся выше, широкой волной рубцов через запястье к плечу.

От её прикосновения Джант вздрогнул всем телом, и Эмбер отдёрнула руку. Тревожно вгляделась в его лицо, на миг исказившееся не то болью, не то злостью. Но уже в следующее мгновение непривычная гримаса исчезла, одновременно с тем, как исчез из глаз сонный дурман. Джант наконец-то посмотрел на неё — осмысленно, сосредоточенно и устало.

— Я снова заставил вас беспокоиться, ларими, — хрипло проговорил он.

Эмбер облегчённо вздохнула.

— Не без этого, — призналась она. — Как ты?

— Неплохо, учитывая обстоятельства. — Он слабо улыбнулся, видимо, пытаясь её ободрить.

— Хорошо. Наверное, всё дело во вчерашнем дожде. Я рада, что тебе лучше. — Она помолчала и отступила от кровати. — Лекарь сказал, что тебе нужно отдыхать. Позови, если что-то понадобится.

Она уже собиралась уйти, но не успела открыть дверь.

— Эмбер. — Джант, приподнявшись на локте, внимательно смотрел на неё. — Вы можете остаться ненадолго?

Глядя на него, Эмбер подумала о том, каково это — лежать в одиночестве, ослабевшим и беспомощным, не слыша человеческого голоса, не ощущая чужого присутствия… год за годом…

— Да, конечно, — кивнула она. — Тебе лучше поспать, но я могу побыть здесь, или позвать Рейми.

Он улыбнулся уже увереннее, осторожно сел, опершись спиной на подушку.

— Мне не хочется спать. А вы, помнится, обещали мне разговор.

Эмбер снова подошла ближе. Да, разумеется. Им нужно поговорить, потому что её вчерашний план никуда не годится. И она не должна была заставлять его заговаривать об этом первым…

— Конечно. — Она сжала пальцы на высокой спинке кровати. — Я подумала и поняла, что вчерашнее решение было…

— Нет, нет, — Джант резко качнул головой и поморщился. Медленно вздохнул, очевидно, борясь с головокружением, и продолжил уже не так торопливо: — Нет, я не об этом. Вы не должны менять маршрут из-за меня. Тем более что это не имеет большого смысла.

— Тебе нужен целитель, Джант, — твёрдо возразила Эмбер. — И чем скорее, тем лучше. Хватит. Я больше не могу ставить свои интересы выше…

— Это не только ваши интересы, ларими, — спокойно перебил её Джант. — И дело даже не в них. Сколько времени ехать до Вольного города?

Эмбер не ожидала вопроса, но он не был сложным.

— Туда ведёт несколько дорог. Мы собирались ехать по самой короткой. Это около трёх дней пути.

— Вот видите, — снова улыбнулся Джант. — Столько же, сколько до Талеорда. И уж в Вольном городе целители точно есть.

Этого Эмбер отрицать не могла. Более того, она лично знала по меньшей мере одного человека, к которому можно было обратиться за помощью.

— И у этих целителей, — продолжил Джант, — в отличие от королевских, точно не будет повода мне отказать. Я верю вам, — добавил он прежде, чем она успела ответить. — Но мы всё ещё не знаем, что я совершил и каково отношение ко мне вашего отца.

Эмбер хотела бы сказать, что это не имеет значения. Что, какими бы ни были преступления Джанта, она добьётся его исцеления и уже после будет решать, что делать со всем остальным… Вот только приходилось признать, что решать будет не она.

Её взгляд снова скользнул по его изуродованной руке. Было похоже, что рану залечивали магией, но всё же плетениями — не целительским даром, который не оставил бы таких следов. Возможно, это произошло прежде, чем Джант попал в королевский замок. Но если нет…

— С твоими аргументами сложно спорить, — вздохнула Эмбер. — Знаешь, я рада, что мы с тобой совпадаем во мнениях. Признаться, я и не надеялась на такую убедительную поддержку.

Джант усмехнулся. Дотянулся до рубашки, переброшенной через спинку кровати, надел её через голову и принялся застёгивать пуговицы у ворота.

— У моей убедительности есть оборотная сторона, ларими. Если однажды моё мнение совпадёт с мнением лара Калеба, смиряться с моими аргументами придётся уже вам.

— Я надеюсь, что наши с ларом Калебом мнения не всегда будут разниться. — Эмбер невольно отвела взгляд. Отошла к наспех застеленной кровати Рейми, села в изножье. — Так о чём ты хочешь поговорить?

Джант справился с пуговицами, устроился поудобнее, задумчиво посмотрел на неё и спросил:

— Скажите, ларими, что будет, если мы не сможем остановить проклятие?

Вопрос ударил, будто пощёчина. Такого Эмбер не ожидала. Она только сейчас поняла, сколько надежд возлагала на эту поездку и — как ни странно — на самого Джанта. Его поддержка, его обещание помочь, его спокойная рассудительность заставляли её верить, что он действительно может стать ключом, который позволит открыть заветный ларец с тайной проклятия. А теперь он говорит…

«Он ничего не говорит. — Эмбер взяла себя в руки. — Он спрашивает. Всего лишь спрашивает».

Вспомнились вдруг слова лиира Герберта о побочных эффектах плетений, воздействующих на память. Могли ли они каким-то образом проявиться из-за болезни?

— Если мы не сможем остановить проклятие, — осторожно начала Эмбер, — оно постепенно доберётся до плодородных земель и поглотит их. Для Эвейса это будет означать гибель.

— Да, я помню, вы говорили, — кивнул Джант. — Но что конкретно будет происходить? Вы ведь наверняка обдумывали план действий и на этот случай? Строили прогнозы, искали решения? Хотя бы для того, чтобы не допустить голода.

Эмбер перевела дыхание.

— Конечно обдумывали. У нас есть проекты подвесных ферм и оранжерей, мы выставляем искусственные заграждения на пути проклятия, надеясь, что хоть что-то его остановит или хотя бы в достаточной степени замедлит. Но это лишь временные меры. Голода мы, конечно же, не допустим. У нас есть запасы продовольствия. Их хватит, пока мы будем налаживать новые торговые отношения, договариваться, искать компромиссы… Но если мы не сможем обеспечивать себя хотя бы основными продуктами… Эвейс окажется полностью зависим. Мы уже не сможем диктовать условия.

— Вы говорите о торговле с Суфаром? — уточнил Джант.

— Нет, почему? — удивилась Эмбер. — Рейта ближе и сможет обеспечить нас практически всем, что будет потеряно. В Суфаре мы закупаем в основном ткани и специи, так что, скорее всего, с ним как раз придётся торговать меньше.

— И всё это в конце концов истощит казну.

— Не сразу. У нас есть литум, это может нас спасти на какое-то время… — Эмбер обхватила пальцами правой руки предплечье левой. Почувствовала под тканью свободного рукава металлическое кольцо защитного амулета. — Если, конечно, Рейта не лишит нас монополии на его добычу. А я думаю, что она в конце концов это сделает.

Джант нахмурился. Уже привычным движением потёр пальцами лоб, будто разглаживая складку между бровей. Переспросил:

— Литум? Это какой-то минерал, верно? Он настолько ценный?

Эмбер вздохнула.

— Более чем. На самом деле это не совсем минерал… Хотя для простоты можно сказать и так. У литума магическая природа. Это единственное вещество, которое способно накапливать и сохранять магическую силу.

На этот раз Джант не прерывал её вопросами — слушал молча, с явным любопытством. Эмбер расстегнула манжет, сдвинула узкое золотое кольцо с предплечья на запястье.

— Это защитный амулет, — сказала она. — На нём вырезано довольно сложное плетение, но чтобы оно сработало, его нужно напитать магией. Для меня не имеет значения, из чего сделан браслет, потому что я могу использовать собственную магическую силу, а вот у того, кто ей не обладает, такой амулет сработает, только если магия будет содержаться внутри самого плетения. А это возможно, только если в сплаве или в покрытии амулета есть литум. То же самое с переплетённым оружием. Мадин может использовать любое, а Калебу или Рейми нужно, чтобы какой-нибудь маг заранее напитал плетение силой. Меч Калеба наверняка выкован из литумного сплава, оружие попроще обрабатывают особым образом, прежде чем нанести плетение, но суть остаётся той же.

Джант медленно кивнул.

— Значит, Эвейс так силён, потому что в его армии не только маги могут использовать переплетённое оружие?

— И оружие, и щиты, и амулеты. Ни Рейта, ни Суфар не могут себе такого позволить. Месторождений литума очень мало, а о таких крупных, как наше, я и вовсе не слышала. Монополия позволяет нам диктовать цену. Но литум не спасёт нас от голода, если Рейта откажется торговать. Я удивлюсь, если рано или поздно они не поставят нас перед выбором и не потребуют права самостоятельно добывать литум вместо того, чтобы покупать его.

— А Суфар воспользуется вашим бедственным положением, чтобы в очередной раз напасть на Эвейс и наконец-то его захватить?

Эмбер кивнула.

— Скорее всего, да.

— И вы думаете, у них может получиться?

Он по-прежнему смотрел серьёзно и заинтересованно. Как будто её мнение действительно имело значение.

— Вряд ли, — признала Эмбер. — Особенно если у Рейты появится собственный интерес на нашей территории. Это даст им право вмешаться, а против двух армий суфарцам не выстоять.

Она почувствовала, как голос становится твёрже, злее. После всего, что случилось, отдать им эти земли? Нет. Немыслимо.

— Нет, — повторила она вслух. — Эвейс никогда не достанется Суфару.

— Но попадёт в ещё большую зависимость от Рейты, — закончил Джант. — Самостоятельность ему не сохранить. Интересная картина…

Он оперся затылком о спинку кровати и на какое-то время замолчал, прикрыв глаза.

«Интересная?!»

Эмбер смотрела на Джанта, на его плотно сжатые губы, на мрачную складку между бровей, на тонкие пальцы скрещенных на груди рук. Смотрела — и чувствовала, как к глазам подступают слёзы.

«Интересная…»

— Знаешь, что на самом деле интересно? — выдохнула она резко, с неожиданной досадой. Джант открыл глаза, взглянул вопросительно. — То, что в действительности это всё не имеет никакого значения. Потому что если мы не остановим проклятие, если позволим ему распространиться достаточно далеко, оно уничтожит всё живое. Не будет никакого Эвейса. — Отец не позволял ей говорить об этом. Была бы его воля — он запретил бы ей об этом думать. Но даже королевская воля имеет свои пределы. — Некому будет воевать и торговать. Некому и незачем. Эвейс превратится в ядовитую пустыню. С литумным месторождением, которое приберут к рукам самые смелые или самые наглые. Если мы не остановим проклятие, Эвейс умрёт. Не экономически, не политически. Буквально умрёт!

Воздух комом встал в горле, тяжело сгустился в груди. Глаза остались сухими — настолько сухими, что Эмбер могла бы обратить в пыль всякого, на кого посмотрит.

Джант спокойно встретил её взгляд.

— Мы постараемся этого не допустить, — сказал он тихо, без нажима и бравады. — Я спрашиваю не для того, чтобы предложить сдаться.

Он ничего не обещал, не морочил ей голову лживым «всё будет хорошо». Может быть, поэтому от его слов действительно стало легче. Они звучали честно. Они напоминали, что сдаваться рано, что ничего ещё не потеряно. Они говорили, что она не одна.

Калеб сказал бы «я». Он сказал бы «я этого не допущу».

Эмбер вдруг подумала, что если они не успеют найти целителя, это будет очень… больно. И не менее больно будет, если Калеб в конце концов окажется прав. Если выяснится, что Джант просто хочет заручиться её поддержкой и лишь для этого говорит правильные слова в правильный момент.

С другой стороны… Если его слова действительно поддерживают в ней силы и уверенность — не всё ли равно?

— Мне вот что непонятно, — сказал между тем Джант, расплетая скрещенные руки и проводя ладонями по коротким волосам. — Зачем всё это Суфару? Столько усилий, такой сложный план — и ради чего? Ради мести? Это было бы понятно, если бы речь шла о человеке. Но для государства месть, из которой невозможно извлечь выгоду, — нелепая стратегия.

— Но они едва не добились своего девять лет назад, — возразила Эмбер. Помолчала, но всё-таки добавила: — Смерть мамы и Дастина сильно подкосила отца. Это был страшный удар и для него, и для всего Эвейса. Их очень любили. После такого трудно было… собраться. Возможно, расчёт был именно на это.

Джант с сомнением покачал головой.

— Может, и так. Но пока складывается впечатление, что в выигрыше в любом случае оказывается Рейта.

— Маги, наложившие проклятие, были суфарцами, — прервала его Эмбер. — Дастина убили суфарцы. Те, кто вернулся из Первого горного похода, подтвердили это. К чему им лгать?

— И тем не менее тетрадь, за которой мы собираемся ехать, написана на этри. У этого могут быть разные объяснения. К тому же в ней, по-видимому, говорится о богах, а в библиотеке мне сказали, что второй том «Слова о Древних», тот, где описаны способы их призыва, остался только в Королевской библиотеке Рейты. Возможно, существовала какая-то договорённость…

— Нет. Невозможно. — Его предположения были логичны, но абсолютно точно неверны. — Рейта не может напасть на Эвейс или вступить в подобный союз против него. Они не могут даже вмешиваться в наши конфликты с Суфаром, пока не появится прямая угроза их интересам. Поэтому они ничего не предприняли девять лет назад. Мы справлялись — и они должны были ждать. Самовольное вмешательство противоречит договору, скреплённому королевскими плетениями. С такими клятвами не шутят. Рейтийский король никогда бы на такое не пошёл.

— Допустим, — легко согласился Джант. — А принцы? Старший, вероятно. Если я правильно посчитал, ему было около пятнадцати, когда стало известно о проклятии? Он вполне мог затеять что-то подобное, даже в обход отца. Это объяснило бы, почему проклятие держится даже после того, как вы уничтожили суфарскую общину. Если его продолжают подпитывать из Рейты…

— Нет, Джант. — Эмбер встала, медленно отошла к окну и лишь после этого продолжила: — Принц Тейдор едва ли поступил бы так. Но даже если бы поступил… — Она оперлась спиной о подоконник, обхватила себя за плечи, пытаясь справиться с неприятным холодом, который вызывали мысли о рейтийском королевском дворе. — Если бы это сделал он, сейчас проклятие было бы снято. В Рейте вот уже седьмой год только один принц.

Джант вскинул на неё удивлённый взгляд и даже подался вперёд.

— Я об этом не знал, — сказал он, и Эмбер в очередной раз неприятно кольнула мысль о причине, по которой он не мог знать о событии, потрясшем остров шесть с половиной лет назад. — Что случилось?

— По официальной версии, Тейдор стал жертвой заговора против рейтийского королевского дома. Его отравили на маскараде во время торжеств начала года. — Её пальцы бесцельно скользнули по складкам дорожной юбки, наткнулись на концы ленты, спускающейся от шнуровки на талии, и принялись перебирать их, то сплетая между собой, то расправляя вновь. — Яд — коварное оружие. Даже целитель не всегда может с ним справиться. — Она вздохнула. — Отравителей, конечно же, нашли. Они говорили, что яд достался Тейдору по ошибке, но от казни их это не спасло.

— А младший принц? — спросил Джант, когда она замолчала. — Вряд ли он мог всё это задумать, но продолжить начатое братом — вполне.

— Нет. Тем более нет. Понимаешь… — Узел на шнуровке всё-таки развязался. Эмбер решительно затянула его вновь и оперлась ладонями на подоконник позади себя. — Ходили слухи, что на самом деле приказ отравить Тейдора отдал сам король. Тайно, разумеется. У них были разногласия, об этом все знали. Тейдор не во всём поддерживал отца и не всегда считал нужным это скрывать. Король был не слишком им доволен. Это, конечно, не доказательство, и с убийцами обошлись очень жестоко, и траур был долгим и казался искренним… Но я приезжала в Рейту через год после этого и видела принца Фэйнгарта. И… Я не слишком хорошо знала его прежде, но было очевидно, что случившееся с братом его сломило. Он был похож на марионетку или механическую куклу — обученную этикету, но пустую, безвольную. И я не уверена, что подобное может сделать с человеком скорбь. Мне кажется, дело в страхе. Фэйнгарт боится собственного отца. Он не посмел бы возразить ему даже в малом. И тем более не предпринял бы ничего за его спиной.

Джант обдумал её слова и кивнул.

— Да. Если всё так, моя версия никуда не годится. В Рейте, конечно, могут быть и иные силы, но я слишком мало знаю, а пустые теории можно выдумывать бесконечно.

Он нахмурился, в очередной раз потёр лоб и снова замолчал, опершись спиной на подушку и закрыв глаза.

Наблюдая за ним, Эмбер думала о том, сколько может вынести человек, прежде чем истощится запас душевных сил, отмеренный ему природой. Мадин презирала принца Фэйнгарта, считая его слабым и недостойным трона. Эмбер же просто было его жаль. Она понимала его боль и поостереглась бы утверждать, что сама сохранила бы присутствие духа, если бы заподозрила отца в убийстве брата.

И тем более она сомневалась, что сумела бы пережить то, что пережил Джант.

Сейчас, бледный и осунувшийся после утреннего приступа, он выглядел слабым и хрупким. В каком-то смысле он и был таким: болезнь обтачивала его, как неумелый резчик обтачивает костяную фигурку — не до благородного изящества, но до прозрачной ломкости.

И всё же… Двенадцать лет одиночества, темноты, забвения. Смогла бы она не потерять себя? Сохранить разум настолько ясным? Едва ли. Ей хотелось спросить, как он справился, как выжил, как не впал в отчаяние… Но она не спрашивала. Она уже достаточно утомила его разговором. Ей давно стоило уйти, но… она не могла себя заставить. Ей нравилось, как Джант говорил с ней, нравилось, как он её слушал. С ней редко говорили на равных — по-настоящему на равных. Даже Калеб почти всегда смотрел то сверху вниз — как старший, как покровитель и защитник, то снизу вверх — как верный рыцарь, готовый переступить через себя ради служения короне.

Джант молчал долго, и Эмбер подумала, что он задремал прямо так, откинувшись на изголовье кровати. Но стоило ей подойти ближе, как он открыл глаза. И спросил так, будто разговор и не прерывался:

— А что насчёт самого Эвейса? Мог ли кто-то внутри королевства сговориться с суфарцами, желая, к примеру, свергнуть правящий дом? Угроза, с которой король не в силах справиться, — серьёзное оружие…

— Нам не обязательно говорить об этом прямо сейчас, — прервала его Эмбер. — Тебе нужен отдых.

— Разговор с вами не может утомить, ларими, — улыбнулся Джант. — Разве что я наскучил вам расспросами.

— Неплохая уловка и приятная лесть, — хмыкнула она. — Ты мне не наскучил. Именно поэтому я не хочу, чтобы тебе стало хуже.

— Не станет, — заверил он, вытягивая из-под рубашки амулет. Тот был ничуть не темнее, чем вчера.

Эмбер коснулась ладонью лба Джанта. Жара не было.

— Вот видите. Я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы слушать. И предпочитаю не упускать случая узнать что-то новое. Что-то такое, что можно будет обдумать, когда… — Он вдруг запнулся. Как будто не ожидал, что фраза придёт именно к такому финалу, и не рад был необходимости её закончить. — Когда слушать будет некого, — всё-таки договорил он.

Эмбер сдалась. Снова села на кровать Рейми, машинально расправила юбку. Захотелось вдруг сказать какую-нибудь ободряющую глупость. Пообещать, что она никогда не откажет ему в разговоре, если он будет в нём нуждаться.

Но она вовремя одёрнула себя и сказала лишь:

— Хорошо. И о чём ещё ты хочешь узнать?

— Может быть, расскажете мне про Глена из Дома Соболя?

И снова это имя… Пальцы сами собой сплелись в замок.

— Почему именно про него?

— Насколько я понимаю, он единственный, кроме вас, мог бы занять трон по праву рождения, — просто пояснил Джант.

Эмбер кивнула.

— Да. Он и его сестра. — Она опустила взгляд на крепко сжавшиеся пальцы. — На самом деле многие думают, что именно Глену стоило бы сменить на троне отца. Большинство не говорит об этом открыто, но умеющий слушать — услышит. К тому же, кому-то его положение кажется несправедливой опалой. Не берусь утверждать, что он сам поддерживает это впечатление, но… Я бы этому не удивилась.

— И в чём же заключается его опала?

— Это давняя история, — вздохнула Эмбер. — Ещё лет пятьдесят назад владения Дома Соболя были куда больше, чем сейчас. Они охватывали земли от Торговой долины до самого Вольного города. Неплохие почвы, охотничьи угодья, но главное — важные торговые пути. Главой Дома в то время был дед Глена, младший брат тогдашнего короля.

— Вашего прадеда, как я понимаю? — уточнил Джант.

— Да, верно. И всё было хорошо, пока Дом Соболя не решил воспользоваться своим выгодным положением и не ввёл собственные пошлины на торговлю. Говорят, король не одобрял этого. Может, и так, но делать он ничего не стал. Просто закрывал глаза, даже когда пошлины стали совершенно непомерными. А потом трон занял его сын, мой дедушка. И первым делом повелел своему дяде отменить пошлины или, по крайней мере, снизить их до приемлемого уровня. Дед Глена покивал, но оставил всё как есть. Может, надеялся, что племянник будет к нему так же снисходителен, как брат. Тогда дедушка, заручившись поддержкой Большого Совета, законодательно ограничил пошлины на этих землях. Дед Глена как будто смирился с этим, послушался, а через некоторое время создал отряды, которые торговцы могли бы нанимать для охраны, проезжая через владения Дома Соболя. И — такое вот совпадение — вскоре после этого на Соболиных землях объявилось несколько настолько ловких и хорошо вооружённых шаек грабителей, что мало кто решался ехать из Вольного города в Торговую долину без охраны. Богатые торговцы нанимали собственных телохранителей, но многие платили Дому Соболя. И, разумеется, благополучно добирались до места.

— И в самом деле чудеса, — с мрачной иронией проговорил Джант, пока Эмбер переводила дыхание.

— Не то слово. Дедушка в такую случайность, конечно, не поверил и дядю своего на чистую воду вывел. Говорят, злился страшно. Он и правда был не из тех, кто считает сдержанность высшей добродетелью. И не из тех, кто прощает подобные сговоры. Грабителей он разогнал, охранников тоже, и отнял у Дома Соболя большую часть земель. Теперь вся Торговая долина и самые крупные дороги, ведущие к ней, принадлежат королевскому дому.

— И Дом Соболя, конечно же, недоволен, — подвёл итог Джант. — Особенно теперь, когда виновник случившегося, вероятно, ушёл из жизни, а Соболиными землями управляет человек, который в то время ещё даже не родился.

Эмбер кивнула. Снова принялась рассматривать собственные сплетённые пальцы.

— В каком-то смысле их можно понять. Они лишились даже Лазурной Твердыни, своего родового замка. Отец Глена мечтал вернуть хотя бы его. Подавал прошения моему отцу, когда он занял трон. И Глен тоже просил об этом, ещё позднее.

— Но его величество решил, что дети всё-таки несут ответственность за грехи отцов?

Что-то в этом вопросе, или в том, как он был задан, заставило Эмбер встревожиться. Но, вскинув взгляд на Джанта, она обнаружила, что он смотрит не на неё, а куда-то в сторону и вместе с тем как будто внутрь себя самого.

— Он решил, что важные торговые пути разумнее держать под собственным контролем, чтобы избегать подобных разногласий. Хотя… — Она помедлила, раздумывая, стоит ли высказывать собственные сомнения. Джант снова обернулся к ней, посмотрел мягко, с искренним интересом. — Я не уверена, что нельзя было найти компромисс, — всё-таки решилась Эмбер. — По крайней мере, в отношении замка. Возможно, тогда про опалу говорили бы меньше.

— Не исключено, — улыбнулся Джант и тут же вновь посерьёзнел. — А вы не думали, что этот Глен мог затаить обиду на вашего отца? И заключить союз с суфарцами, чтобы наложить на Эвейс проклятие, которое потом можно будет снять, доказав справедливость своих притязаний — на родовые земли, а может, и на трон?

— Думала, — призналась Эмбер. — Сразу после Первого горного похода. Скорее от отчаяния, честно говоря. Знаешь, когда всё уже случилось, и ты ничего не можешь сделать, виновные мертвы, а тебе даже не говорят, что именно произошло… Мне ведь очень долго не рассказывали никаких подробностей. Мне даже поговорить об этом было не с кем. Вот и думалось разное. И заговоры виделись там, где их в помине не было.

Во взгляде Джанта читалось сочувствие — искреннее, неожиданное, почему-то выбивающее из колеи. Эмбер постаралась улыбнуться как можно увереннее.

— Я тогда много всякого навыдумывала. Например, что Глен мог действительно сговориться с суфарцами, пообещав отдать им литумное месторождение, когда придёт к власти. И что убийство Дастина было частью этого плана. Но сейчас думать об этом бессмысленно. Если бы это было правдой, Глен давно снял бы проклятие, показав себя героем и спасителем королевства. Не было никакой необходимости ждать столько лет.

— А если он не может снять проклятие сам? — предположил Джант. — Если его действительно наложили суфарские маги, которые унесли этот секрет в могилу? Или он тоже плетельщик?

— Он — нет, — покачала головой Эмбер. — А вот его сестра — да, плетельщица, и очень сильная. Мы немного пересекались во время учёбы. Она на несколько лет старше меня, но я видела, как она сдавала публичный экзамен, и это было впечатляюще. Думаю, Глен подстраховался бы и заранее узнал бы, как избавиться от проклятия. А Адалин хватило бы сил, чтобы его снять. Так что…

За дверью послышался шум, и почти сразу она распахнулась, впустив недовольный голос Мадин:

— …ведёшь себя как параноик!

Обвинение предназначалось Калебу, которому, казалось, с трудом удалось именно войти, а не ворваться в небольшую комнату.

— Что происходит? — Эмбер поднялась ему навстречу, одновременно раздосадованная и встревоженная.

— Простите за вторжение, ларими, — произнёс Калеб, остановившись возле двери. — Я только что получил письмо от его величества. Полагаю, он адресовал его мне, чтобы не разрушать ваше инкогнито. В замке всё в порядке, — быстро добавил он, очевидно, заметив её беспокойство. — Но содержание письма заслуживает того, чтобы его обсудить.

Он посторонился, явно предлагая ей выйти в гостиную. Эмбер отступила назад и снова опустилась на кровать.

— Мы можем обсудить его здесь, — сказала она. — Если оно связано с нашим путешествием, это касается всех.

Мадин проскользнула в комнату, устроилась на подоконнике. Рейми остался маячить за спиной Калеба.

— Ваш отец хочет, чтобы мы как можно скорее вернулись в Талеорд. — Калеб бросил короткий взгляд на Джанта и продолжил, медленно подбирая слова: — Он пишет, что лар Тамир раскрыл ему обстоятельства, которые могут сделать наше путешествие более… — ещё один быстрый взгляд в сторону соседней кровати, — …непредсказуемым, чем мы ожидали. И я бы всё-таки предпочёл обсудить это с вами наедине.

Эмбер удивлённо нахмурилась.

— Ты мог бы просто дать мне письмо, если не хочешь зачитывать его вслух, — заметила она.

Возможно, это было простым упрямством. Ничто не мешало ей исполнить его просьбу, но… Это казалось очередным маленьким выбором. Ещё одним поводом ответить — хотя бы самой себе — на одновременно простой и сложный вопрос: кем она всё-таки считает Джанта? Союзником или опасным инструментом?

Калеб медлил с ответом, но и письмо, которое держал в руке, ей не протягивал. Это немного беспокоило.

Джант картинно закатил глаза.

— О, позвольте мне предположить, в чём дело, — протянул он с улыбкой настолько фальшивой, что она резала глаз. — Лар Тамир — плетельщик? Не один ли из тех, кто мог запечатать мою память? Неужели ему стало трудно поддерживать плетение? Из-за расстояния, например? Честное слово, мне всё больше интересно, что такого я могу вспомнить, если его величество вдруг настолько забеспокоился о вашей безопасности. И ещё интереснее, нет ли в письме прямого указания снести мне голову при первых же подозрениях… даже не знаю на что. А то и вовсе при первых признаках того, что я что-то вспомнил. — Он метнул в Калеба прямой, будто копьё, взгляд. — Не потому ли ты так не хочешь показывать письмо ларими Эмбер?

Калеб встретил этот взгляд без малейшего смущения.

— Нет. Не настолько категорично и не при первых подозрениях. Но мне теперь тоже интересно: не потому ли ты так стремишься оставаться подальше от столицы? Надеешься, что расстояние поможет тебе разорвать плетение? И с чего ты вообще взял, что это может сработать? Если ты ничего не знаешь о магии.

Джант хмыкнул.

— Книги — хорошая вещь. Если умеешь ими пользоваться. — Вместо того чтобы отвечать Калебу, он вдруг повернулся к Эмбер. — Нет, я хочу поехать в Вольный город не для того, чтобы избавиться от плетения. Это было бы приятным дополнением, но нет. Всё, что я говорил на этот счёт, правда. И я не причиню вам вреда. — Он помолчал и добавил: — Что бы я ни вспомнил.

Эмбер кивнула. Этих слов не должно было быть достаточно. Но почему-то было. По крайней мере, сейчас.

— Я надеюсь, — тихо сказала она, — все здесь понимают, что никто никому не будет сносить голову без очень веских причин.

Ей не хотелось, чтобы это звучало как приказ. Она обещала не приказывать — по крайней мере, Калебу. Но сказать об этом было необходимо. Отец боялся за неё, и его распоряжения могли быть высказаны достаточно резко.

— Посмотрим, — пожал плечами Калеб, не соглашаясь, но и не споря. Впрочем, насколько Эмбер его знала, он никогда не был сторонником неоправданной жестокости. — Но, думаю, теперь, когда его величество открыто выразил свою волю, нам всё-таки придётся отправиться в Талеорд.

Эмбер вздохнула. А ведь это письмо могло и вовсе не застать их здесь. Сейчас они уже должны были ехать в сторону Вольного города. А теперь… Теперь ей, вероятно, придётся послушаться отца. Или…

Она взглянула на Джанта, который смотрел на неё невозмутимо, сосредоточенно, со спокойным интересом ожидая ответа. Обернулась к Мадин, которая только улыбнулась и пожала плечами: решай, а я тебя поддержу, сама знаешь. Вспомнила почему-то о сломанном принце Фэйнгарте.

…Или она всё-таки попытается проявить собственную волю. И поступит так, как сама считает нужным.

— Нет, Калеб, — тихо произнесла она. — Мы вернёмся в Талеорд позднее. После того, как побываем в Вольном городе. — И добавила, обернувшись к Джанту: — Немного жаль, что твою память запечатал именно Тамир. У меня почти нет влияния на него. Но я что-нибудь придумаю. — Она ободряюще улыбнулась. — Зато теперь понятно, почему обошлось без побочных эффектов. Тамир действительно очень хорош.

— Эмбер, — голос Калеба был обманчиво мягок. — Я понимаю твоё нетерпение и желание отправиться в Вольный город немедленно, но не думаю, что даже ты можешь ослушаться приказа его величества. Не говоря уже о том, что Джанту нужна помощь не столько лара Тамира, сколько целителя. Ты ведь не допустишь, чтобы…

— Но ведь приказ обращён к тебе, — неожиданно резко перебил его Джант. — Письмо адресовано тебе — не ларими Эмбер, не кому-то другому. И раз уж ты его получил, уверен, никто не осудит тебя, если ты вернёшься в столицу. Ты же не можешь ослушаться королевского приказа.

Калеб побледнел так резко, будто в него вонзили не слова, а меч.

Он швырнул в Джанта полный ярости взгляд и посмотрел на Эмбер так, что ей сделалось стыдно. Почему она молчит? Почему не осадит Джанта? Не возразит ему?

Не потому ли, что ей и самой больно осознавать, насколько он прав?..

— Я не повторяю своих ошибок, ларими, — ровно произнёс Калеб. — Тем более таких ошибок. — Письмо в его руке хрустнуло, сминаясь, когда пальцы сжались в кулак. — Надеюсь, вы понимаете, что я поеду с вами, что бы вы ни решили. И так же надеюсь, что ваше решение будет продиктовано разумом, а не желанием доказать что-то мне, отцу или себе самой.

Эмбер молча смотрела, как он уходит, и лишь когда за его спиной преувеличенно мягко закрылась дверь, сказала тихо, но твёрдо:

— Я прошу тебя больше этого не делать.

— Не делать чего? — невинно уточнил Джант. Эмбер не сомневалась, что он прекрасно её понял, но, очевидно, ему хотелось, чтобы она сказала это вслух. Что ж.

— Ты хорошо видишь людей, Джант. Видишь их уязвимые места. Твои слова — не случайность. Ты вежлив и осторожен, когда тебе это нужно, но знаешь, как уязвить, и делаешь это осознанно. Ты прощупываешь уязвимости Калеба и иногда попадаешь в цель. Мне это неприятно. Я прошу тебя больше этого не делать.

Какое-то время Джант задумчиво изучал её лицо. Потом улыбнулся.

— Я постараюсь, ларими. Но если лар Калеб снова изволит использовать для достижения целей ваши уязвимые места, не могу обещать, что сумею сдержаться. Тем более если он будет впутывать в это меня. Мне тоже неприятны некоторые вещи, — добавил он. Улыбка в его глазах гасла, оставляя лишь маску, изогнувшую губы. — Вам стоило бы ценить себя больше. Но не мне это решать. Если гордость лара Калеба так вам дорога, я постараюсь её поберечь.

Эмбер не сразу смогла найти слова для ответа, но Мадин не дала повиснуть неловкой паузе.

— Браво, Верблюжья Колючка! — рассмеялась она. — Может, хоть тебе она наконец поверит. Но это было смело. Если бы Калеб решил уехать, тебе пришлось бы поехать с ним, а ты вроде как не горишь желанием возвращаться в столицу.

— Он бы не уехал, — пожал плечами Джант и снова посмотрел на Эмбер. — Он бы не оставил вас, даже если бы вы задумали какое-нибудь очевидное безумство. Мы сэкономим немало времени, если вы оба будете об этом помнить.

Глава 6. Имя и долг

— А всё-таки он хорош… — мечтательно протянула Мадин, наблюдая за Калебом, который давал Рейми очередной урок фехтования. — Рейми ему, конечно, не противник, но… нет, ты посмотри какой выпад!

Эмбер смотрела. Даже, пожалуй, любовалась. Калебом сложно было не любоваться, особенно когда он позволял напряжённой строгости смениться небрежной лёгкостью. Именно таким — лёгким, безмятежным — он казался на балах и турнирах. И сейчас — когда будто танцевал с мечом в руке, то отбивая атаки Рейми, то показывая ему верные движения.

Когда-то Эмбер влюбилась в эту лёгкость, за которой стояли уверенность и сила. В мягкое сияние, которое, казалось, исходило от Калеба, где бы он ни появлялся. Тогда, в первый послевоенный год, когда столица ещё была взбудоражена победой, когда мужчины и юноши щеголяли на балах военными мундирами и наградами, когда тут и там слышались шепотки о праве Эвейса главенствовать на всём острове, Калеб, с его нарочито мирным изяществом, с его щеголеватыми нарядами и притягательными улыбками, как никогда привлекал к себе внимание.

Эмбер любовалась им издали, боясь навязывать своё общество. Боясь раскрыть свои чувства. Она всё-таки была принцессой, и её влюблённость могла поставить избранника перед непростым выбором. Особенно когда этим избранником был Калеб, который после гибели Дастина так горячо вверял ей свою жизнь. Она не хотела связывать его. А потому лишь смотрела, слушала и мечтала, что однажды он сам сделает шаг ей навстречу. Она не надеялась, что всё будет как раньше — с долгими разговорами, с пикниками у горного озера, с прятками в парке Лесной Шкатулки… В конце концов, раньше их было трое. Четверо, если считать Рейми. И всё же…

Впрочем, сейчас у них тоже был пикник. Пусть не у озера, а недалеко от быстрой порожистой реки, и не в горах, а на небольшой поляне в глубине Изумрудного леса, через который шла самая короткая дорога на Вольный город.

Сидящая рядом Мадин издала ещё один восхищённый вздох и цокнула языком.

Эмбер усмехнулась.

— Никак не могу понять: ты пофехтовать с ним хочешь или лечь в постель?

— Одно другому не мешает, — промурлыкала Мадин, потягиваясь, и уточнила с хитрой улыбкой: — Или ты ревнуешь?

— Нисколько.

А ведь, наверное, стоило бы…

— Ох зря, — рассмеялась Мадин. — Нет, ну какая спина!

Спина у Калеба была такой же красивой, как и всё остальное. Гордая осанка, выразительный рельеф мышц… Этого не скрывали ни лёгкие складки рубашки, ни жемчужно-серый жилет, на лацкане которого почти терялась брошь в виде журавля. Светлые волосы золотисто вспыхивали в солнечных лучах. Сияющий Рыцарь. Прекрасный, благородный, преданный… Почему же этого больше не было достаточно?

— Калеб, а Калеб! — весело позвала Мадин. — Тебе не наскучило издеваться над мальчиком? Не хочешь поиграть в более взрослые игры?

Калеб, который в этот момент, судя по всему, растолковывал Рейми причину какой-то его ошибки, повернулся к ней. Закончив объяснение, убрал меч в ножны, подошёл ближе.

— Взрослые игры? — уточнил с вежливым удивлением.

— Не хочешь потренироваться с более опытным соперником? — пояснила Мадин, вставая.

— Я не сражаюсь с женщинами, — покачал головой Калеб.

Эмбер вздохнула. Не нужно было обладать даром предвидения, чтобы понять, что сейчас произойдёт.

— Думаешь, я уступаю Рейми в мастерстве? — Мадин улыбнулась пока ещё доброжелательной, но уже немного хищной улыбкой.

— Дело не в этом, — пожал плечами Калеб. Честь не позволяла ему отрицать очевидное.

— А в чём же? — спросила Мадин с обманчивой сдержанностью. — Боишься опозориться перед учеником? Или перед невестой?

Калеб улыбнулся.

— Проиграть сильному противнику — не позор, — невозмутимо ответил он. — А слабому я вряд ли проиграю. Но в том, чтобы победить в бою женщину, нет ничего достойного. Независимо от её мастерства. Как бы то ни было, меч — не женское оружие.

— Да неужели? — вот теперь в тоне Мадин отчётливо зазвенела злость. — Возможно, мне стоило бы огреть тебя сковородой? Это бы тебя больше устроило?

— Женщина вообще не должна нуждаться в оружии. Если ей приходится за него браться — это позор для окружающих её мужчин.

Калеб, как ни странно, оставался абсолютно спокойным, и Эмбер понимала, что это спокойствие злит Мадин ещё больше. Его речь эхом доносила слова всех высших рыцарей Совета, всех тех людей, которые стояли между Мадин и воинским рангом. Хотя Эмбер подозревала, что, в отличие от Калеба, многие из старших членов Совета попросту не верили, что женщина способна овладеть воинским искусством.

— Тебе дан магический дар, который недоступен большинству мужчин, — продолжал между тем Калеб. — Это большая ценность. Я уже не говорю о женском предназначении, которое плохо сочетается с войнами и турнирами.

Он говорил мягко и искренне, не пытался уязвить или оскорбить Мадин — лишь высказывал то, в чём был уверен. Но это не имело особого значения. Близился взрыв, и Эмбер предпочла бы оказаться подальше от его эпицентра. Она могла бы, возможно, попытаться его предотвратить, но едва ли преуспела бы. Калеб ошибался, но его не в чем было упрекнуть. Возмущение Мадин было понятным, но её пыл хотелось остудить. И оба они были взрослыми людьми, которые не нуждались в посреднике, чтобы разрешить спор.

Эмбер окинула взглядом поляну. Заметила, как Джант, разговаривавший с Винейрой неподалёку от распряжённой кареты, обернулся и начал подниматься с земли.

— Знаешь, — прошипела Мадин, сжимая кулаки, — если бы не Эмбер, я бы тебя вот этими нежными женскими руками… Осторожно!

Она вдруг рванулась вперёд. Её щит вспыхнул одновременно с тем, как блеснул узор на кинжале, который успел выхватить Калеб. Два плетения слились, полностью вобрав магический удар, нацеленный Калебу в спину.

* * *

Сначала он заметил четверых. Двое мужчин, обнажив мечи, приближались со стороны реки, ещё двое оставались в отдалении. В руках они перебирали какие-то пластины, и Калеб не сомневался, что это литумная замена плетельных карт.

— Эти твои, — резко бросила Мадин прежде, чем он успел обернуться.

Вторая магическая атака разбилась о барьер, созданный амулетом Эмбер. Она уже успела вскочить на ноги и теперь расширяла щит, наполняя плетение силой.

— Не растягивай слишком, — велела Мадин, шагая за пределы щита, навстречу ещё двум мечникам.

Не слишком ли хорошее оружие для грабителей?

Калеб тоже поспешил вперёд, чтобы не подпустить нападавших слишком близко к Эмбер. Чистую магию её щит остановит, а вот с переплетённым мечом может и не справиться.

Он успел заметить, как Джант рывком заставил перепуганную Винейру подняться на ноги и втолкнул её в карету, под защиту плетений, но наблюдать за ним было некогда.

Калебу уже доводилось сражаться одновременно с двумя противниками и побеждать, но тогда ему не нужно было одновременно с этим защищаться от магических атак. Плетения на мече в правой руке и кинжале в левой вспыхивали, сталкиваясь с враждебными чарами, которым не было конца. Выпад, блок, магический щит… Время то замедлялось, то вновь пускалось галопом. Вот один из его противников роняет меч, зажимая рану в боку — не смертельную, но пока и этого достаточно. Вот Калебу приходится отражать сразу два снопа магических нитей. Они почти прозрачны, но он успевает их заметить. Хорошо, что у него есть опыт. Второй его противник пользуется моментом, его меч почти достаёт Калеба, но лишь почти. Блок, рывок вперёд, обманное движение мечом, короткий магический импульс срывается с острия переплетённого кинжала, но у противника слишком хороший щит. Калебу магический щит тоже не помешал бы, но он не может позвать на помощь Эмбер, а Мадин занята своими противниками. Вместе с Рейми они должны справиться. Хорошо, что люди с боевыми амулетами сосредоточены на нём.

Со стороны кареты раздаётся какой-то шум. Боковым зрением Калеб видит, как по другую сторону экипажа падает Бэрт, и как ещё один вооружённый мужчина бросается к Джанту. Дальше Калеб не смотрит. Ему снова не до того. Молнией проскальзывает мысль: если у Джанта и правда есть какие-то скрытые боевые способности, лучше бы им проявиться сейчас. За спиной раздаётся вскрик, затем — хрип. Голос мужской. Незнакомый. Ещё одна магическая сеть слева. Плетения кинжала истощились, меч продержится немногим дольше. Конское ржание справа. Один короткий взгляд, чтобы увидеть, как Рубин опускается на четыре копыта рядом с каретой. Мужчина с мечом лежит на траве и не шевелится.

Звон клинков за спиной. Негромкий. Если Мадин и не могла достать своего второго противника, то по крайней мере оттесняла его дальше от Эмбер. Едва ли Рейми был ей хорошим помощником… И в этот момент Калеб осознал то, что ускользало от него с самого начала боя. Вокруг лагеря было растянуто следящее плетение. Мадин говорила, что составила его сама, а значит, люди, вооружённые только заранее заготовленными амулетами, не смогли бы подобраться к ним незамеченными. Среди нападающих должен быть маг.

Калеб с силой отбил очередную атаку, заставив противника отступить на несколько шагов, отразил ещё один магический удар, полностью опустошив защитные плетения меча, и быстро огляделся. Щит Эмбер поблёк и сжался. Мадин была слишком далеко. А среди деревьев, чуть в стороне от своих сообщников, стояла женщина с развёрнутым свитком в руках, и с её пальцев текла магия. Мгновение — и свиток вспыхнул, обратился дымным облаком, выпустил спутанный клубок магии, тут же взорвавшийся красно-чёрными шипастыми щупальцами и устремившийся к ним. К нему и к Эмбер, чьих сил уже не хватало, чтобы поддерживать магический барьер.

И тогда высший рыцарь Калеб Королевский Щит сделал последнее, что ещё успевал сделать, — он шагнул навстречу хищным плетям силы, закрывая принцессу собой.

Боль пронзила его, затрепыхалась меж рёбер, выбрасывая во все стороны тугие алые нити.

— Эмбер, назад! — Сорванный крик Мадин разбился вдребезги.

Реальность сместилась и расплылась.

«Я не должен упасть», — подумал Калеб. И ещё успел метнуть в сторону леса кинжал, прежде чем боль сделалась чёрной и сдавила его в кулаке, обрывая дыхание.

* * *

Он не упал — и только это остановило Эмбер, заставило её послушаться Мадин, замереть на полшаге, с дрожью наблюдая, как Калеб медленно, неестественно, оседает на одно колено и замирает так, будто статуя в рыцарском зале королевского замка.

Когда его противник занёс меч, у Эмбер не хватило сил даже на крик. Но прежде, чем она успела хоть что-то сделать, волна воздуха сбила убийцу с ног. Мадин отбросила отработавшую плетельную карту, перехватила собственный меч левой рукой, уклонилась от магической атаки, одновременно поднимая упавший меч Калеба. Плетения на клинке сделались ярче, когда в них потекла её сила. Эмбер не могла разобрать узор, но догадывалась, что Мадин, насколько возможно, изменяет вес меча под свою руку и восстанавливает защитные чары. Вот только насколько хватит её сил? Эмбер свои почти исчерпала.

Она испуганно обернулась к Рейми, оставшемуся один на один с противником, которого они с Мадин не могли одолеть вдвоём, и возблагодарила Милосердную Мать, увидев, что незнакомец бежит в сторону леса, к упавшей плетельщице.

Но, кажется, это мало что меняло. Один из стоявших в отдалении наёмников (а кем ещё могли быть эти люди? Не грабителями же, в самом деле…) сунул литумные пластины за пазуху и выхватил меч. Второй продолжал сыпать заклятиями.

— Эмбер, бери Рубина и уезжай! — выкрикнула Мадин.

Эмбер не двинулась с места. Лишь оглянулась. Из лошадей поблизости действительно остались только Рубин и Янард — остальные разбежались, напуганные звоном мечей и вспышками магии. Сколько же сил было потрачено на это нападение! И кем?

— Уезжай! — рыкнула Мадин, блокируя левым клинком удар нового противника. — Я тебя догоню! Мы догоним!

Ложь. Отчаянная ложь.

Ноги Эмбер будто вросли в землю. Если она уедет, никто из них её не догонит.

Её долг — защищать их. Их всех. А она…

Когда мужчина, добежавший до сообщницы и, очевидно, понявший, что уже не может ей помочь, повернулся к ним, Эмбер затопили страх, отчаяние и гнев.

* * *

Первым, что Калеб увидел, когда темнота немного рассеялась, был летящий к его шее клинок — и другой меч, его собственный меч, обрывающий этот полёт. Не слишком ловко, с явным трудом, но удивляло не это. Удивляло то, что Мадин всё ещё была здесь. Удивляло и злило — потому что она должна была уводить прочь Эмбер. Хотя бы пытаться увести прочь Эмбер вместо того, чтобы ввязываться в безнадёжный бой.

Ему лучше было упасть. Ему лучше было умереть сразу, чтобы не оставлять никому иллюзий и поводов для глупого геройства.

Голова кружилась, мысли путались, по телу волнами прокатывалась боль, и он не мог определить её источник. Лишь попытавшись встать, понял, что он где-то в груди.

Рейми попробовал было помочь Мадин, и даже отвлёк на себя одного из наёмников, но почти сразу в плечо ему ударило магией, он дёрнулся, отступил на несколько шагов и рухнул едва ли не под ноги дерущимся. Мадин прорычала что-то неразборчивое, но всё-таки успела отбить удар, который должен был по меньшей мере отсечь Рейми руку.

Она всё ещё справлялась с двумя противниками, не подпуская их ни к Калебу, ни к Эмбер. Но третий был слишком близко. А она уставала. Калеб видел это и подозревал, что наёмники тоже видят.

В тот момент, когда он всё-таки сумел подняться на ноги, он уже понимал, что всё кончено.

— Хоть ты уведи её отсюда, — выдохнула Мадин. — Если можешь…

— Именем короля!

Громкий, решительный голос прокатился над поляной подобно колокольному звону.

— Эти люди под защитой короны! Тот, кто причинит им вред, умрёт!

Это был блеф. Калеб знал, что плетение не подчинится Эмбер. Ведь для того, чтобы управлять королевской магией, нужна несокрушимая воля. А принцесса Эвейса неспособна желать кому-то смерти.

И всё-таки он почти поверил. И обернулся.

И впервые увидел свою будущую королеву.

Она стояла, вскинув руку с королевским перстнем, и плетения — насыщенно-сизые кольца цвета грозовых туч — высвобождались из него, вились вокруг пальцев, оплетали ладонь.

Она была бледна, неподвижна и прекрасна. Как статуя Матери в главном храме Эвейса. Ей хотелось служить. Перед ней хотелось упасть на колени.

Калеб почувствовал, как тело обхватывает прочная невидимая нить, обещая защиту и даруя уверенность. Он уже испытывал подобное девять лет назад, во время памятного боя возле Полой горы. И не сомневался, что сейчас такие же нити тянутся и к Мадин, так и не опустившей мечи, и к Рейми, лежащему у её ног.

Трое мужчин отшатнулись так быстро и слаженно, что Калеб на мгновение испытал брезгливое разочарование, подумав, что ими движет страх. А потом они так же одновременно рухнули на колени.

— Ваше высочество! — благоговейно выдохнул первый соперник Калеба. — Мы не знали, ваше высочество! Помилуйте!

— Кто вас сюда прислал? — спросила Эмбер таким ровным тоном, будто удерживать плетение было для неё не менее естественно, чем дышать. — Кто вас вооружил? И для чего?

— Нам велели убить высшего рыцаря Калеба из Дома Журавля, — быстро заговорил всё тот же мужчина. Остальные двое, кажется, вовсе потеряли дар речи. — И его спутников. Сказали, что с ним могут быть маги. Дали оружие, дали амулеты.

— Кто? — Голос Эмбер сделался тише, но плетение осталось таким же крепким. Впрочем, судя по реакции этих троих — да и четвёртого, который упал на колени прямо там, где стоял, на границе леса, — в магии больше не было необходимости.

— Мы не знаем, — сказал наёмник. — Пощадите, ваше высочество! Мы правда ничего не знаем.

— Дара знала, — выплюнул тот, который приблизился последним. — Но она уже никому не расскажет. Вы велите казнить нас прямо здесь, ваше высочество?

Эмбер молчала так долго, что Калеб успел поверить: сейчас она скажет «да». Ей следовало так сказать. Но она медлила.

— Прочь, — наконец выдохнула принцесса. — Забирайте тела и раненых и уходите.

Кольцо выпустило ещё пять дымных плетений, по одному на каждого выжившего. Не смея пошевелиться, наёмники наблюдали, как ленты магии плывут к ним, обвивают запястья, обращаясь узорами на коже.

— Это королевское предупреждение. — Эмбер, казалось, не напрягала голос, но Калеб не сомневался, что её слышно и у кромки леса. — Если кто-нибудь из вас ещё хоть раз совершит любое преступление против подданных Эвейса, вместо суда его будет ожидать казнь. А теперь уходите. Это приказ.

Эмбер не отпускала плетение всё то время, пока наёмники торопливо поднимали с земли убитых и уносили тела куда-то в лес — очевидно, к месту, где оставили лошадей. И лишь когда они окончательно скрылись из виду, она уронила руку и позволила себе стать прежней. Уязвимой и напуганной.

Было видно, что плетение отняло у неё слишком много сил. Когда она покачнулась, Калеб шагнул вперёд, чтобы её подхватить. Но в тот же миг что-то у него в груди сместилось и взорвалось болью. Сознание покинуло его прежде, чем он понял, что падает.

* * *

Когда Калеб очнулся снова, он обнаружил, что полулежит на одеяле, опираясь спиной на дерево и подушку из плотно скрученной ткани.

Эмбер, сидящая на коленях слева от него, облегчённо вздохнула.

— Наконец-то. Я уже начала бояться, что не получилось.

— Не получилось?

Мысли возвращались медленно. В ушах звенело, из-за чего голос Эмбер странным образом сливался с отдалённым шумом реки, а слова норовили распасться на отдельные звуки. Но звон постепенно стихал, сознание прояснялось.

Эмбер посмотрела на него с тревогой.

— Ты хорошо меня видишь? — спросила она. — Узнаёшь?

Он улыбнулся.

— Да, ваше высочество. Спасибо. Я в порядке.

Она ожидаемо поморщилась в ответ на титул, но тревога в её взгляде поблёкла, и его это обрадовало. Ему не нравилось, когда о нём беспокоились.

— Ну, насчёт «в порядке» я бы поспорила, — заявила Мадин, появляясь откуда-то из-за его правого плеча и тоже усаживаясь на одеяло. — Если ты думаешь, что не чувствуешь боли потому, что абсолютно здоров, спешу разочаровать: просто Эмбер хорошо накладывает обезболивающие плетения. И я бы не советовала тебе особо шевелиться и тем более пытаться встать.

Спрашивать, почему, Калеб не стал. Боли он действительно почти не чувствовал, а вот скованность в груди ощущалась.

— Мы избавились от магических последствий. Но у тебя сломаны три ребра, — объяснила Эмбер. — И очень неудачно. Я постаралась их зафиксировать, но… — Она виновато опустила глаза. — Мне не хватает опыта. Не хочу навредить ещё больше.

— Хорошая новость в том, — продолжила Мадин с бодростью, которая Калебу совершенно не понравилась, — что ни одно из этих рёбер не проткнуло тебе ни сердце, ни лёгкое. Пока, — многозначительно добавила она. — Плохая — в том, что у нас возникли некоторые проблемы с тем, чтобы отсюда выбраться. Потому что тебе лучше не двигаться, а из лошадей у нас остался один Янард.

Калеб удивлённо огляделся. С облегчением увидел чуть в стороне, возле костра, Рейми, сосредоточенно смешивающего что-то в глубокой миске, — похоже, магический удар его всего лишь оглушил. Рядом с ним сидел, вытянув перевязанную ногу, Бэрт. Напротив Винейра беспокойно теребила в руках кружевной платок. Больше в лагере никого не было. Калеб хотел было поднять руку и взглянуть, на месте ли королевское плетение, но вовремя понял, что не увидит его сквозь рукав.

— Джант забрал Рубина и уехал, — сказала Эмбер. — Никто не видел, в какую сторону.

Она выглядела растерянной и расстроенной. Причиной этого вполне могла быть рана Калеба. Или осознание, что он оказался прав.

— Ага, — подтвердила Мадин. — Воспользовался моментом, когда мы пытались привести в чувство тебя и Рейми, а Винейра пряталась в карете. Ловко, но меньшего от него и не ожидалось.

— Думаете, он рассчитывает, что я умру? — спросил Калеб, хотя ответ был очевиден. — Что плетение исчезнет, он окажется на свободе и будет уже достаточно далеко, чтобы вы не смогли его найти?

— Или у него была ещё какая-то причина, — тихо сказала Эмбер. — Он мог…

Она запнулась. Убедительная причина не находилась.

— Испугаться? — мрачно усмехнулась Мадин. — Не слишком на него похоже. И тогда он сбежал бы раньше. Ещё до того, как ты шуганула наёмников. Собственно говоря, мы даже не знаем, не сбежал ли он именно потому, что ты их шуганула.

— Он перевязал ногу Бэрту, — упрямо возразила Эмбер. — Не дал ему истечь кровью. Зачем ему было это делать?

— Как знать, — пожала плечами Мадин. — Бэрт не был их целью, а Джант всё-таки не похож на головореза. Он мог бы организовать что-то подобное, а вот лично осуществить — вряд ли.

— Пустые теории, — прервала её Эмбер. И помрачнела ещё больше. — Не думаю, что конвойное плетение позволило бы ему подобное. Он не может причинить Калебу прямого вреда. Организация убийства — достаточно прямой вред. Да и когда бы он всё это сделал? Он же постоянно с нами, на виду…

В этом Калеб был с ней согласен. А ещё он никак не мог избавиться от неприятной мысли, что если бы нападение каким-то невероятным образом организовал Джант, оно было бы удачным. Впрочем… Оно почти стало удачным.

— К тому же, — добавила Эмбер, — не слишком умно сбегать, не будучи уверенным, что плетение исчезнет. И сейчас гораздо важнее сделать так, чтобы этого не произошло.

— Есть идеи? — спросила Мадин, легко соглашаясь на перемену темы. — Учитывая нашу проблему с транспортом. И то, что даже в карете мы вряд ли довезли бы нашего Сияющего Рыцаря до Льосы или до Вольного города. Возможно, тебе стоит рискнуть и всё-таки попробовать подлатать его самостоятельно? Если ты вспомнишь нужное плетение.

Эмбер вздохнула. Несколько раз нервно сжала и разжала кулаки.

— Даже если вспомню, этого недостаточно. Чтобы вслепую срастить сложный перелом, нужен особый навык. За такое не всякий лекарь возьмётся. А я не лекарь. Нужно придумать, как добраться хотя бы до Рилны.

— Пешком? — уточнила Мадин. — С двумя ранеными?

Эмбер какое-то время молчала, задумчиво поворачивая на пальце королевское кольцо. Отчаяние на её лице медленно переплавлялось в обречённую решимость. И Калеб похолодел, вспомнив о втором защитном плетении, которое было подвластно королям и наследникам трона. О плетении, которое неслучайно называли проклятым.

Ему вдруг захотелось ухватить её за руку, предупредить: «Не смей. Даже не думай об этом». Но он не был уверен, что верно разгадал ход её мыслей, и не хотел случайно подтолкнуть её к опасному решению. Ведь если Эмбер так легко сумела взять их всех под защиту короны, кто сказал, что она не решит взять Калеба под свою защиту — забрать себе его раны, чтобы… Нет, на самом деле это ничем им не поможет, но речь ведь об Эмбер. О милой, доброй Эмбер, которая искренне верит, что её долг — защищать подданных любой ценой…

— Ваше высочество… — осторожно начал Калеб. — Эмбер… Вы ведь можете оставить меня здесь с Рейми. С лошадьми или без, но вам нужно уходить отсюда. Хотя бы для того, чтобы найти и прислать помощь.

Он улыбнулся, но в ответ получил серьёзный, почти злой взгляд.

— И речи быть не может, — отрезала Эмбер. — Мы даже не будем это обсуждать.

— У тебя в груди, — с деланой небрежностью сообщила Мадин, — осколок кости длиной с мизинец держится исключительно на милости Прародителей, магии Эмбер и честном слове. Сколько ты протянешь здесь без нас?

— Это не имеет значения, — возразил Калеб. — Мой долг…

— Прекрати. — Эмбер сказала это тихо, но слово прозвучало как приказ. — Ты действительно предлагаешь мне бросить тебя здесь умирать? Действительно думаешь, что я на это способна?

Она резко встала, скользнула ладонями по юбке, будто стряхивая невидимые травинки.

— Я думаю, что вам стоит так поступить, если это единственный выход, — спокойно и убеждённо ответил Калеб.

— Это не единственный выход, — прервала его Эмбер. Сцепила пальцы в замок и добавила: — Я знаю другой. Но мне нужно ещё раз его обдумать. — Она обернулась к костру. — Кажется, мазь для Бэрта почти готова. Помощник лекаря из Рейми вышел бы куда лучший, чем воин. Я посмотрю, всё ли в порядке, и решу, что делать дальше. Ди, останешься здесь? Нужно чтобы кто-то следил за плетениями.

— Конечно, — кивнула Мадин, устраиваясь поудобнее и придвигаясь чуть ближе к Калебу. — Не переживай, я присмотрю и за плетениями, и за нашим самоотверженным рыцарем.

— Не думаю, что так сильно нуждаюсь в сиделке, — заметил Калеб, когда Эмбер отошла к костру.

— В таком случае можешь просто не обращать на меня внимания.

Не обращать внимания не получалось. Ни на Мадин. Ни на Эмбер, которая, присев рядом с Бэртом, колдовала над целебной мазью для его ноги. Ни на Рейми, который сидел у костра, подтянув колени к груди, и как будто даже смотреть в сторону Калеба стыдился. Ни на Винейру, которая, напротив, то и дело бросала на него короткие взгляды — такие виноватые, словно это её неприязнь навлекла на Калеба беду. Все они застряли здесь из-за того, что он не сумел настоять на своём. Из-за того, что он поздно заметил среди наёмников плетельщицу. Из-за того, что теперь он слаб и беспомощен.

Сами по себе слабость и беспомощность не слишком его беспокоили. Его несколько раз ранили во время Второго горного похода, и ранили серьёзно. И не всегда рядом оказывался целитель или лекарь, способный быстро поставить его на ноги. На войне целителей и лекарей вечно не хватает. Но в полевых госпиталях он не чувствовал себя обузой. Он был внутри понятной закономерности, в каком-то смысле — на своём месте, как и в бою. Воины получают ранения, в этом нет ничего необычного. Им приходится мириться с временной беспомощностью, принимать чужую заботу, чтобы как можно скорее снова взять в руки оружие для защиты тех, кто заботится о них в минуты слабости.

Сейчас всё было иначе. Сейчас он был не просто обузой — он был угрозой для Эмбер. Для слишком доброй Эмбер, которая отказывалась признавать, что её безопасность важнее его жизни. Вот что было по-настоящему невыносимо.

На мгновение в нём вскипело желание резко встать, сделать что-то, чтобы злосчастное ребро всё-таки проткнуло лёгкое или сердце. Желание было глупым, и Калеб легко отбросил его, но, посмотрев на Мадин, обнаружил, что она непривычно серьёзно вглядывается в его лицо. Она вдруг быстро коснулась его запястья, и Калеб почувствовал, как тело сковывает неподвижность, которую он не смог бы нарушить, даже если бы захотел. Только на мгновение — потом Мадин убрала руку.

— Просто чтобы ты знал, — спокойно сказала она. — Я здесь в том числе для того, чтобы не дать тебе сделать какую-нибудь глупость. Эмбер расстроится, если с тобой что-то случится.

Калеб понимал, что Мадин права. Легче от этого не становилось.

— А ты уверена, что она сама не сделает какую-нибудь глупость? — не удержался он.

Мадин удивлённо вскинула брови, но быстро догадалась, что он имеет в виду, и усмехнулась.

— Если ты боишься, что она использует проклятое плетение, то зря. Эмбер слишком умна для того, чтобы приносить бессмысленные жертвы. А эта жертва была бы бессмысленной. Так что…

Со стороны леса послышался топот копыт. Не слишком громкий, не слишком торопливый, но определённо приближающийся. Калеб мысленно выругался. Мадин одним движением поднялась на ноги. Вскинула меч, который, как оказалось, всё это время лежал рядом с ней. Опустила левую руку на колоду плетельных карт.

— Кого ещё сюда несёт? — процедила она сквозь зубы и сделала несколько шагов к костру, возле которого Эмбер только что закончила заново перевязывать ногу Бэрту.

На противоположной стороне поляны из-за деревьев вышла лошадь. Без всадника. Одна из тех, что были запряжены в карету. Следом начали появляться остальные. Последним показался Рубин с Джантом на спине. Тот окинул поляну быстрым взглядом, удовлетворённо улыбнулся, потрепал коня по шее и спешился с уже привычной осторожностью, экономя силы.

Калеб выругался снова. На этот раз вслух.

— Я привёл лошадей, — сообщил очевидное Джант, подходя ближе. Остановил взгляд на Мадин. — Видимо, надо было предупредить. Но вы были заняты, а я боялся, что они убегут дальше, чем я могу уехать.

— Если так боялся, почему не поехал за ними сразу? Когда Эмбер остановила наёмников? — спросила Мадин, не торопясь опускать меч.

Джант по своему обыкновению проигнорировал направленное на него оружие. Оправдываться он явно не собирался. Лишь невозмутимо пояснил:

— Ларими Эмбер была так добра, что решила защитить и меня. Я не знал, как расстояние повлияет на королевское плетение, не нарушит ли мой уход какой-то баланс, не придётся ли ларими потратить больше сил. — Он перевёл взгляд на Эмбер. — Не хотел вам помешать. Спасибо за заботу.

— Что ж, допустим, — кивнула Мадин. Подобрала с земли ножны, не выпуская Джанта из поля зрения. — А мы уж решили, что ты надеешься дождаться, когда разорвётся конвойное плетение.

Она внимательно наблюдала за его лицом, и Калеб делал то же самое. Ни досады, ни разочарования. Лишь удивление — как будто искреннее.

— А у меня был повод на это надеяться? — усмехнулся Джант, окидывая Калеба своим обычным цепким взглядом: что я вижу? как я могу это использовать?

— Нет, — отрезала Эмбер, вставая. — Не было и не будет.

Усмешка исчезла. Джант обернулся к Эмбер и кивнул.

— Вот и мне так показалось. Я могу ещё чем-то помочь?

Эмбер помолчала. Посмотрела на Калеба, нервно огладила юбку и снова перевела взгляд на Джанта.

— Да. Помоги запрячь карету. Бэрт сам с этим не справится. Рейми, — обернулась она, — твоя помощь тоже не помешает.

Мадин снова подошла к Калебу, опустилась рядом, провела ладонью у него над грудью, очевидно, проверяя работу плетений.

— Лотта Винейра, у меня к вам огромная просьба, — говорила тем временем Эмбер.

Фрейлина бросила на Калеба ещё один виноватый взгляд и тоже встала с одеяла.

— Разумеется, ваше высочество. Если речь о том, чтобы уступить место в карете лару Калебу, то, конечно…

— Нет, боюсь, речь не об этом. Рана лара Калеба очень серьёзна, и… — её голос дрогнул, — и я не думаю, что мы сможем довезти его даже до ближайшего поселения. Нам нужен лекарь здесь. И я прошу вас и Бэрта найти его. Возьмите карету, Бэрт не сможет ехать верхом. Отправляйтесь в Рилну. Я рассчитывала остановиться там на ночь, но теперь мы, видимо, заночуем здесь. Если сумеете найти лекаря хотя бы с серебряной печатью, уговорите его приехать. Если нет…

— Эмбер, они не… — начал Калеб.

Пальцы Мадин снова сжались на его запястье, и он почувствовал, что больше не владеет собственным голосом.

— Не вмешивайся, Сияющий Рыцарь, — тихо проговорила Мадин. — Лежи спокойно.

— Если нет, — продолжала Эмбер, — отправляйтесь в Вольный город и ждите нас там. И найдите кого-то, кто позаботится о ноге Бэрта. Мои плетения должны помочь, но лучше убедиться, что всё будет в порядке.

— А вы? — спросила Винейра, когда она замолчала. — Что вы будете делать, если мы не найдём лекаря?

Эмбер опустила взгляд. Обхватила себя за плечи.

— То, что должна, — сказала она так тихо, что Калеб едва расслышал. И повторила громче: — Если вы не вернётесь завтра к полудню, я сделаю то, что должна.

— Вам стоило бы поехать с нами, ваше высочество, — проговорила Винейра. На Калеба она больше не смотрела.

— Возможно. — Лицо Эмбер было бледным, голос опасно дрожал, будто она с трудом сдерживала слёзы. — Возможно, вы правы. Но Калеб… Вы ведь знаете, как он мне дорог. Я не могу бросить его вот так. Я… — Она судорожно вздохнула. — Вы ведь не откажете мне в помощи?

Винейра сдалась. С покровительственной заботой привлекла Эмбер к себе, погладила по волосам.

— Конечно нет, милая. Конечно нет. Как я могу?

* * *

Сборы не заняли много времени. Эмбер никого не поторапливала, но, видимо, её слова произвели нужное впечатление. Она была рада, что для этого ей не пришлось ни лгать, ни преувеличивать. Немного умолчаний, немного эмоций в голосе — искренних эмоций. Калеб действительно был ей дорог. Она действительно собиралась сделать то, что должна. И ей действительно было страшно.

Джант и Рейми быстро справились с лошадьми, помогли Бэрту устроиться на козлах. Калеб наблюдал за сборами молча, и Эмбер была благодарна за это: ему — если он действительно решил не вмешиваться, или Мадин — если она не позволяла ему вмешаться.

— Они не найдут лекаря, — произнёс Калеб, как только карета тронулась с места, и Эмбер поняла, что благодарить стоило всё-таки Мадин. — Тем более с серебряной печатью. Не в Рилне. — И, конечно же, добавил: — Вам нужно было поехать с ними.

— Я не могла поехать с ними, Калеб, — вздохнула Эмбер, оборачиваясь к нему. — Мне нужно быть здесь. Потому что ты прав: лекаря они не найдут. А я не собираюсь бросать тебя на верную смерть, даже не попытавшись помочь.

Она была готова к тому, что он начнёт спорить прежде, чем выслушает её до конца. Но Калеб лишь посмотрел на неё внимательно, как будто увидел впервые, и осторожно сказал:

— Хорошо. И что ты на самом деле будешь делать? Когда мы убедимся, что они не вернутся.

Даже сейчас, лежащий на земле, не способный пошевелиться, почти беспомощный, он не выглядел уязвимым. Он каким-то удивительным образом сохранял обычное достоинство, не выказывал ни беспокойства, ни слабости. Так, словно ей вовсе не о чем было тревожиться. Так, словно она действительно могла оставить его раненого посреди леса, а спустя декаду встретить на столичном балу.

Вот только Эмбер видела, какого труда ему стоит каждый вдох. А ещё он был слишком бледен, и она понимала, что это плохой знак. Ждать дольше было нельзя.

— Когда мы убедимся, что они не вернутся, — сказала она, — мы отправимся в Вольный город. Все мы. К тому времени всё уже разрешится. — «Так или иначе». — Я не смогу срастить твой перелом так, как это сделал бы лекарь, но мой дар справится не хуже. Будь он сильнее, я бы сделала это сразу, не пытаясь искать иные пути. Но раз другого выхода нет… Рейми, — она обернулась к слуге, который нерешительно топтался в стороне, как будто всё ещё стыдился, что не смог проявить себя в бою, — мне понадобится очень острый нож. Как бритва острый. Сделаешь?

Рейми ошалело заморгал, но задать вопрос не решился. Лишь медленно, будто зачарованный, кивнул. Калеб держал лицо гораздо лучше, но и он как будто лишился дара речи. Смотреть на Джанта она боялась. Он наверняка понял, что она собирается сделать. И наверняка скрывал эмоции под своей обычной маской. Но для него смерть Калеба означала свободу, и Эмбер не хотела даже случайно понять, что он думает о её решении, верит ли, что она справится, желает ли, чтобы она ошиблась.

— Ты уверена? — спросила Мадин.

Эмбер кивнула. Сейчас она не могла позволить себе сомнений.

— Я могу вернуть целостность только тому, к чему прикасаюсь. И только в течение пяти, может быть, шести часов. Так что даже если есть хоть малейшая вероятность, что Винейра и Бэрт найдут достаточно сильного и опытного лекаря, я не стану ждать утра, чтобы это проверить. Уже сегодня к закату я ничего не смогу сделать.

— Тогда зачем ты отправила Винейру в Рилну? — всё-таки сумел заговорить Калеб. Голос его звучал ровно. Пожалуй, слишком ровно.

— Есть вещи, которых не стоит видеть подданным, — пожала плечами Эмбер. — Особенно таким впечатлительным подданным, как Винейра.

«Особенно если я не справлюсь».

— Ты уже делала это раньше? — спросил Калеб всё тем же тоном, непроницаемым и гладким, как лёд на льосском озере в разгар Серебряного сезона.

— Не с живыми людьми, — призналась Эмбер. — Но да, делала. Во время Второго похода. Я ведь уже знала, что не стану настоящим лекарем. Но мне хотелось понимать, на что способен мой дар. Что я смогу сделать, если вдруг… Если других лекарей рядом не окажется. Лиир Орней был достаточно добр, чтобы объяснить и показать. И тогда, и позднее, когда мы уже вернулись в Талеорд. Не беспокойся, я знаю, что делаю.

Калеб смотрел на неё странным взглядом — спокойным настолько, что становилось ясно: не беспокоиться у него не выходит. Вот уж кто точно не верил, что она справится…

А Джант всё ещё молчал. Эмбер знала, что он наблюдает за ними, прислушивается к каждому слову. Знала, что ему нет смысла вмешиваться. И всё же его молчание жгло, будто пропущенный сквозь линзу солнечный луч.

— Давайте не будем терять времени, — сказала она, чтобы отвлечься от мыслей о чужих сомнениях и надеждах. — Рейми, наточи нож, хорошо?

— Да, ваше высочество, — выпалил он, видимо, от волнения снова перейдя на титул, и бросился выполнять указание.

— Ди, мне понадобится твоя помощь. Я позабочусь о том, чтобы не заразить рану, и чтобы кровотечение не было слишком сильным… но мне нужно, чтобы ты в это время держала обезболивающее плетение. И ни в коем случае не позволяла Калебу двигаться.

Мадин, которая всё ещё сидела рядом с Калебом, взглянула на неё снизу вверх.

— Я попробую, — вздохнула она. — Но ты, кажется, снова путаешь мой резерв со своим. Для того, что ты хочешь сделать, нужно гораздо более сильное плетение с непрерывным контролем, и я вряд ли смогу поддерживать его достаточно долго.

Её правота выбила почву из-под ног. Мадин так умело пользовалась магией, что легко было забыть о пределах её возможностей. Ей достался редкий и сильный врождённый дар и, по неумолимым законам баланса, не самый большой магический резерв. Она способна была полностью подчинить себе чужое тело, но долго удерживать сложные воздействующие плетения могла лишь с помощью литумных амулетов. Эмбер, никогда не испытывавшая таких трудностей, действительно часто упускала это из виду.

Она заметила, что нервно впивается в собственное запястье, только тогда, когда почувствовала кончиками пальцев участившийся пульс.

— Я могу терпеть боль, — заверил Калеб. — Столько, сколько нужно.

Мадин фыркнула.

— Тебе же не надо объяснять разницу между боевой раной и медленым вскрытием грудной клетки, правда? — Она взглянула на Эмбер и, кажется, пожалела о своих словах. — Впрочем, — добавила с деланой небрежностью, — я в любом случае не позволю тебе дёргаться под ножом.

«Я не смогу, — подумала Эмбер, глядя в мраморное лицо Калеба и чувствуя, как начинают дрожать руки. — Я не смогу терпеть твою боль».

Девять лет назад лиир Орней, один из королевских целителей и её учитель, не сразу согласился на её просьбу. Он думал, что ей будет страшно видеть мертвецов и тем более прикасаться к ним. Он думал, что юной принцессе станет дурно, когда она поймёт, с чем именно ей предстоит иметь дело. Юной принцессе не стало дурно. Мертвецы её не пугали. Мертвецы не чувствовали боли, им уже невозможно было навредить, и Эмбер не было страшно. А вот сейчас…

Возможно, Калеб действительно способен был вытерпеть даже такую боль. Сама по себе она вряд ли могла причинить ему вред — он был достаточно молод, достаточно здоров и вынослив. Он был воином, в конце концов. Но плетение наёмницы ослабило его. Эмбер до сих пор не понимала, как ему вообще удалось выжить…

— Я видел скопления золотого мха, когда искал лошадей, — раздался спокойный голос справа от неё. — Примерно в полумиле отсюда. Не очень большие, но под ними может быть морозник.

Эмбер обернулась. Посмотрела на Джанта, не решаясь ответить. Не решаясь поддаться слабой надежде. Морозник. Сон-корень. Его называли по-разному. Иногда — скрытником, потому что его короткие стебли и мелкие бурые листья стелились по земле, ловко прячась от глаз, и быстро отмирали, так что найти ценный корень делалось непросто. Но чаще — болегоном. Потому что отвар морозника с давних времён использовали, чтобы усмирять самую сильную боль. Лекари, конечно, предпочитали плетения — говорили, что к отвару легко пристраститься. Но сейчас это вряд ли имело значение.

— Предлагаешь перерыть весь лес? — поинтересовался Калеб. — К закату?

Джант на него даже не взглянул. Он смотрел только на Эмбер.

— Дайте мне полчаса. Вам всё равно нужно время, чтобы начертить плетения. Не обещаю, что что-то найду, но лучше хотя бы попробовать.

— Да, — выдохнула она. — Да, попробуй. Пожалуйста.

Он улыбнулся ободряюще, подозвал Рубина. Эмбер не могла не заметить, с каким трудом он снова оседлал его. И как закашлялся, уже разворачивая коня в сторону дороги. Она всё ещё слышала этот хриплый кашель, когда Джант скрылся за деревьями.

* * *

Всё, что происходило здесь, на тихой лесной поляне, в стороне от проезжей дороги, вдали от деревень и охотничьих угодий, казалось невероятно странным. Невозможным. Из этого хотелось вырваться, как из дурного сна. Но вырваться Калеб не мог. Он закрывал глаза, открывал их снова — и видел старательно натачивающего нож Рейми; или Эмбер, устроившуюся на бревне неподалёку от костра и выводящую линии на листах извлечённого из дорожной сумки альбома; или Мадин, которая всё ещё прилежно изображала сиделку и даже пыталась развлекать его разговором. Калеб не прислушивался.

В какой-то момент он увидел Джанта, который что-то показывал Эмбер на раскрытой ладони. Судя по выражению её лица, ему действительно удалось раздобыть морозник. Вероятно, этому стоило порадоваться, но чрезмерная удача отчего-то тревожила.

— Ты знаешь, как нарезать его для отвара? — спросила Эмбер, поискав взглядом Рейми, который, кажется, только что ушёл к реке с котелком.

— Знаю, — кивнул Джант. Нашёл подходящую миску, уселся на бревно напротив принцессы, взялся за нож.

— Не слишком мелко и только вдоль волокон, чтобы не было сока, — всё-таки объяснила Эмбер, настороженно следя за ним взглядом.

— Я правда знаю, ларими, — мягко ответил Джант. — Не беспокойтесь.

И принялся за работу так, будто всю жизнь только и делал, что нарезал целебные корешки. Эмбер понаблюдала за ним лишь несколько секунд — и вернулась к своим плетениям.

Калеб снова закрыл глаза.

Если он умрёт сегодня, это будет ужасно глупо. Из-за пары сломанных рёбер? Под ножом заигравшейся в лекаря принцессы? Когда он говорил, что отдаёт свою жизнь в её руки, он имел в виду не совсем это.

И вместе с тем…

«Не с живыми людьми».

То, что стояло за этими словами, невозможно было уместить в голове. Калеб опять посмотрел на Эмбер — строгую, мрачную, с подвёрнутыми до локтя рукавами платья, с забранными в тугой хвост волосами. И понял, что ничего о ней не знает. Как будто за те десять лет, что он держался от неё на расстоянии, кто-то подменил мягкую и нежную принцессу Эвейса, оставив лишь иллюзию, под которой теперь скрывался совершенно другой человек. Незнакомый ему человек.

Калеб никак не мог понять, нравится ли ему это открытие.

Он думал об этом всё то время, что в котелке над костром кипел морозник. И продолжал думать позднее, когда Эмбер, остудив готовый отвар, перелила его в кружку и помогла Калебу её осушить. И когда Мадин и Рейми осторожно снимали с него рубашку и укладывали его на спину, а он не мог даже вздохнуть самостоятельно, накрепко скованный магией.

Он отстранённо заметил любопытный взгляд Мадин, скользнувший по его телу. Калеб не стыдился своих шрамов, но и не гордился ими. Ни широкой полосой, пересекающей левую половину груди от ключицы до солнечного сплетения, ни куда менее впечатляющим рубцом под рёбрами. Первый остался лишь потому, что рану зашивали второпях, вручную, без магии. Второй едва не стоил ему жизни.

Эмбер — незнакомая ему Эмбер — опустилась на колени слева от него, в окружении листов и карт с плетениями. Мадин устроилась за его головой, положила руки ему на плечи: не просто коснулась пальцами — прижала обе ладони. Руки были сильными и жёсткими. Не то, чего ожидаешь от женского прикосновения. Впрочем, чему удивляться? Его ладони были такими же. Ему просто не приходило в голову, что женским рукам, часто держащим меч, тоже не сохранить мягкости.

Калеб видел, как светится от магии воздух. Кажется, какой-то узор Эмбер перенесла прямо на его кожу.

Мысли делались медленными, вязкими, спутанными. Отвар начинал действовать. Однажды Калебу уже приходилось пить его, и он представлял, чего ожидать. Знал, что, скорее всего, останется в сознании. И что сознание это вряд ли можно будет назвать ясным. В прошлый раз ему мерещились кошмары. Он до сих пор помнил косой разрез, пересёкший горло молодой плетельщицы, которая ворожила над глубокой раной в его животе. Из разреза толчками выплёскивалась кровь. Калеб чувствовал её на своих руках, и ему казалось, что она прожигает кожу. Девушка ничего не замечала. Плела свои чары медленно и сосредоточенно. С таким же скульптурно-строгим лицом, какое было сейчас у Эмбер.

Он посмотрел вверх, мимо склонившейся над ним Мадин. Из такого положения небо казалось странно опрокинутым. Перевёрнутым. Насколько вообще может быть перевёрнутым небо. Он и сам себе казался опрокинутым и перевёрнутым. И очень лёгким. Невероятно лёгким.

Подумалось вдруг: что, если Джант улучил момент и всё-таки нарезал корень неправильно? Добавил в котелок вязкого сока? Сок морозника, скрытый глубоко в волокнах, не был сильным ядом, но в достаточном количестве мог избавить от боли навсегда. Заставить заснуть и не проснуться. Калеб знал, что во время войны такие ошибки случались. Но здесь и сейчас? Могла ли Эмбер не заметить?

Почему-то этот вопрос вызвал скорее любопытство, чем беспокойство. И отчасти — сочувствие. Сожаление. Кому-то будет плохо, если это произойдёт. Кому-то будет очень плохо. Странная мысль. Калеб отмахнулся бы от неё, будь он в своём уме.

По опрокинутому небу плыли опрокинутые облака.

Пальцы Эмбер заскользили по его груди, выбирая место для разреза. Уверенные, твёрдые. Калебу показалось, что только их нажим удерживает его невесомое тело на земле. А потом рядом с тёплыми пальцами к коже прижался холодный металл.

Калеб не чувствовал боли, но чувствовал, как нож надрезает кожу, как она расходится под лезвием, обнажая что-то внутри — так надрезанная кожура обнажает мякоть плода. Он чувствовал, как стекают вниз струйки сока. Нож двигался медленно, но неуклонно. Калеб не знал, как долго. Он почти потерял связь с собственным телом. Ему казалось, что рана в груди ширится и ширится, становится огромной, становится больше его самого. Становится такой большой, что он может покинуть самого себя через этот кровавый разрез, оказаться далеко отсюда. Оказаться там, где ему действительно хочется быть.

Где ему хочется быть.

Когда он в последний раз думал об этом? Чувствовал это? Как давно он не вспоминал о собственных желаниях? Как давно подменил их долгом?

В груди разлилась боль, которую не мог затопить ни один отвар, не могло связать ни одно плетение. Её могло оборвать лишь остриё ножа, вошедшего глубоко меж рёбер. Направленного твёрдой рукой незнакомой принцессы.

Калебу казалось, что это вот-вот произойдёт.

Он не был уверен, что это уже не произошло.

Он снова поднял глаза к опрокинутому небу.

Чувствуя, как что-то движется, будто прорастая, у него в груди.

* * *

Эмбер медленно встала и чуть покачнулась. Она даже не заметила, как затекли ноги. Связки отзывались болью на каждое движение, но это должно было быстро пройти.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросила Мадин.

— Да, — не задумываясь ответила Эмбер. — Да, конечно. Мне просто нужно… — Она приподняла окровавленные ладони. — Ты можешь здесь закончить? Я сейчас даже слабое плетение не наложу.

— О чём речь. Не волнуйся, я всё сделаю. Отдыхай.

Эмбер отвернулась и направилась к реке. Ей действительно нужно было отдохнуть, привести себя в порядок. Хотя бы смыть кровь…

На полпути к берегу она почувствовала, что не может больше сделать ни шагу. Дыхание перехватило, в ушах зашумело, и через мгновение она смутно осознала себя сидящей на земле. Окровавленные руки дрожали, и эта дрожь усиливалась, сотрясая всё тело. Запоздалый ужас накрыл её с головой. Лес закачался перед глазами, смазался. Эмбер снова была на поляне, снова сжимала в руке нож, снова вела длинную алую линию вдоль ребра, мимо старого неровного шрама, чувствуя беззащитную податливость живой плоти…

Кто-то — должно быть, Рейми — прошёл мимо неё к реке. Эмбер не повернула головы. Её бил озноб. Её трясло так, что стучали зубы. Нужно было встать и вернуться к костру. Но она не могла.

Кровавая рана. Отведённая в сторону кожа. Рассечённая ножом мышца. И пульс. Биение сердца под пальцами — сильные, частые толчки, отдающиеся в каждом сосуде. Изломанная клетка рёбер с трудом поднимается и опускается в такт дыханию. Обжигающее тепло крови. А у неё совсем заледенели руки. Такие грубые, такие неумелые руки.

Кто-то остановился рядом с ней, опустился на траву.

Как она посмела решиться на такое? Держать в ладонях чужую жизнь… Одна маленькая ошибка, и она… Она же могла…

Она услышала, как рядом откупорили флягу. Почувствовала, как чьи-то горячие пальцы обхватили её руку, перевернули, плеснули на ладонь воды, принялись размеренными движениями смывать подсохшую кровь. Снова вода, и снова прикосновение — одновременно твёрдое и бережное. Тёплое. Уверенное. Вытягивающее из тела бессмысленный остаточный страх.

Озноб отступал. Голова почти перестала кружиться. Эмбер сморгнула остатки слёз и посмотрела на руки, смывающие последние следы крови с её пальцев. Широкие кисти, тёмные волоски на фалангах. Шрам от ожога на тыльной стороне правой ладони.

Эмбер вздрогнула и вскинула взгляд на Джанта.

Какое-то время они просто смотрели друг на друга. И лишь когда Джант улыбнулся и отпустил её руки, она осознала, что даже не подумала отнять их первой.

— Мне показалось, вам нужна помощь, — тихо сказал он. — Не догадался принести одеяло. У вас такие холодные руки, ларими. Проводить вас до лагеря?

Эмбер покачала головой. Отвернулась, подтянула колени к груди. Идти в лагерь не хотелось. Никуда идти не хотелось. Хотя сейчас она, пожалуй, уже могла бы встать.

— Мне уйти? — осторожно спросил Джант, не дождавшись другого ответа.

Она помедлила. И снова покачала головой. Услышала, как он поменял позу, видимо, устраиваясь поудобнее. Подумала, что сейчас он снова о чём-нибудь спросит. Может — о том, что произошло. Может — наоборот, о чём-то совсем другом, чтобы её отвлечь.

Но Джант молчал. Она слышала только плеск реки, шелест листьев, собственное дыхание…

— Спасибо тебе, — наконец сказала Эмбер, чуть повернув голову в его сторону.

Он качнул флягой.

— Не думаю, что это стоит благодарности.

— За морозник, — объяснила она. — Спасибо, что нашёл его. И что не промолчал. Я понимаю, что тебе могло быть трудно принять это решение.

Он бросил на неё короткий взгляд, прежде чем отвернуться, подобрать случайную ветку, повертеть её в пальцах.

— Проще, чем вам кажется, — вздохнул наконец. — Я не в восторге от этого ошейника и предпочёл бы, чтобы меня от него избавили. Но я могу понять, почему Калеб этого не делает. И у меня нет причин желать ему смерти.

Эмбер повернулась, чтобы лучше видеть его лицо. Он казался задумчивым. А ещё…

— И всё-таки ты расстроен.

Это было очевидно. Он как будто и не пытался это скрыть.

Джант выронил ветку.

— Боги, не из-за этого же! — выпалил возмущённо, едва ли не обиженно, и тут же закашлялся от слишком резкого вдоха.

Этот кашель болезненно отдался в сердце Эмбер. Они потеряли ещё один день. И кто сказал, что знакомый ей целитель сейчас в городе и им не придётся искать другого?

— Расскажешь, из-за чего?

Он помолчал, очевидно, сомневаясь. В самом деле, с чего бы ему откровенничать? Возможно, ей и вовсе не стоило спрашивать. Но ей хотелось, чтобы он ответил.

— Я всё ещё пугаю вас, — сказал Джант. — Вы хотите мне доверять, я вижу, но что-то во мне всё ещё вас пугает. Я не желаю вам зла, и мне стоило бы радоваться вашей осторожности. Но… — Он снова подобрал ветку, повернул её в одну сторону, в другую, и, размахнувшись, забросил в кусты. — Я ведь ни разу не дал вам повода бояться. — Он снова вздохнул и улыбнулся одними губами, возвращая лицу привычную невозмутимость. — Вам не нужно отвечать. Обстоятельства не на моей стороне, я прекрасно это понимаю. Но вы спросили, почему я расстроен. И давайте я всё-таки провожу вас в лагерь.

— Я тебя не боюсь, — тихо сказала Эмбер прежде, чем он попытался встать. — И вот это меня немного пугает. Самую малость.

Она поймала его взгляд. Серьёзный, несмотря на всё ещё не сошедшую с губ улыбку. Вечернее солнце пробивалось сквозь трепещущие на ветру листья, и казалось, будто его искры играют в тёмно-зелёных радужках.

— Обстоятельства не на твоей стороне, Джант, — продолжила Эмбер. — Но после всего, что ты сделал, я не верю, что ты причинишь мне вред. Возможно, я просто попалась в самую хитрую ловушку из тех, что мне доводилось видеть. Не то чтобы у меня был большой опыт. Я могу ошибаться. — Она улыбнулась, не отводя взгляда. Надеясь, что его улыбка перестанет быть такой холодной, коснётся глаз. — Так или иначе это скоро разрешится. Если плетение, которое наложили на твою память, не распадётся, пока мы будем в Вольном городе, я найду способ заставить Тамира его снять. Мы узнаем, как ты оказался в темнице. Узнаем, кто ты. И решим, что с этим делать.

Да, именно так. Решим. Отец принял своё решение двенадцать лет назад. И ещё одно — совсем недавно, когда выпустил Джанта из темницы и отправил с ними. Теперь решать будет она. В этом Эмбер была уверена. Она всё ещё ничего не знала о его прошлом, но неожиданно остро сознавала, что не позволит кому-то другому подчинить себе его будущее.

Он всё-таки улыбнулся по-настоящему. Резкие черты смягчились, и даже худоба на миг перестала казаться болезненной.

— Вы удивительный человек, Эмбер.

— Удивительно наивный, — со смешком кивнула она.

— На моё счастье.

Эмбер отвела взгляд первой. Посмотрела вниз, на собственную юбку, на которой темнели пятна крови. Зачем-то провела по одному из них пальцами, будто надеялась его стереть. И в конце концов решилась:

— Я могу попросить Калеба разорвать плетение.

— Не нужно. — Джант ответил не слишком поспешно, но уверенно, без задумчивой паузы. — Вы обещали этого не делать. А ваше слово стоит слишком дорого, чтобы нарушать его без необходимости. У нас общая цель, мы вместе едем в Вольный город, вместе вернёмся в столицу. До тех пор, пока наши дороги не разойдутся, это плетение не так уж сильно будет мне мешать.

Эмбер очертила кончиком пальца контур ещё одного кровавого пятна. Джант был прав, ей действительно не стоило просить Калеба о таком. Тем более что просьбы могло не хватить, а она обещала ему не приказывать. Но ей было бы приятно убедиться, что плетение ни на что не влияет. Что, даже избавившись от него, Джант останется с ними. Ей было бы приятно доказать это Калебу.

Возможно, она и в самом деле удивительно наивна.

— Он в каком-то смысле обязан тебе жизнью.

— В первую очередь он обязан ею вам. — Эмбер, не оборачиваясь, услышала в его голосе улыбку. — Я не сделал ничего особенного.

Краем глаза она увидела, как он изменил позу, потом медленно поднялся. Протянул руку, чтобы помочь ей встать.

— Давайте всё-таки вернёмся в лагерь. Становится холодно. И кто-нибудь может решить, что я вас похитил.

Не пройдя и дюжины шагов, они увидели Мадин. Она шла им навстречу: на поясе — меч, под мышкой зажат свёрток с одеждой.

— О, а я думала, ты всё-таки рискнул сбежать, — протянула она, весело взглянув на Джанта.

Тот усмехнулся в ответ, но усмешка вышла прохладной, словно её приглушала вернувшаяся на лицо маска уверенной невозмутимости.

— Ну теперь-то это точно было бы глупо, — ответил он, очевидно, не сомневаясь, что Мадин говорит не всерьёз, и поддерживая ироничный тон. — Свобода свободой, но я всё-таки предпочту заночевать здесь с вами, а не в одиночку в лесной глуши.

— Правильный выбор, — одобрила Мадин и кивнула в сторону лагеря. — Я оставила там твоё лекарство. Не забудь выпить. А то выглядишь, прямо скажем, так себе. А ты пойдёшь со мной. — Она окинула Эмбер придирчивым взглядом. — Не пристало принцессе разгуливать с кровищей на подоле.

Настроения Мадин всегда были заразительны. Даже о королевском достоинстве она напоминала так, что хотелось немедленно сделать что-нибудь совсем не королевское. Поэтому, пройдя лишь пару шагов в сторону реки, Эмбер остановилась.

— Джант, подожди! — окликнула она.

Он обернулся — серьёзный, внимательный. Неизменно осторожный.

Эмбер снова поймала его взгляд. Ей всё больше нравилось это делать.

— Я очень обрадовалась, когда ты вернулся, — сказала она. И увидела, как его маска идёт трещинами. Как она осыпается, открывая сомнение, радостное удивление, и вслед за ними — неожиданную, искреннюю благодарность.

Джанту потребовалось несколько секунд, чтобы вернуть маску на место.

Эмбер подумала, что хотела бы разбивать её снова и снова.

* * *

Проснувшись, Калеб обнаружил, что его перенесли ближе к костру. То ли Рейми постарался, то ли Мадин помогла магией. Это было очень кстати, потому что солнце скрылось за верхушками деревьев, и воздух сделался заметно холоднее.

Боли не было, тяжести в груди — тоже. Только виски неприятно покалывало, будто под кожей намёрзла ломкая ледяная корка. Неизбежный побочный эффект отвара морозника. Не самый неприятный из возможных.

Он повернул голову и увидел Эмбер. Она сидела рядом с ним, но не заметила его движения, потому что внимательно рассматривала предмет, который Калеб не сразу сумел разглядеть, а разглядев — не сразу узнал. Некогда серебряные журавлиные крылья почернели, брошь сохранила форму, но выглядела теперь непривычно и странно. Крошечный рубин на голове птицы тревожно мерцал в свете костра, окружённый чёрным кольцом, будто короной.

Калеб закрыл глаза. Глубоко вздохнул, готовый в любой момент почувствовать боль. Боли по-прежнему не было. Зато когда он снова посмотрел на Эмбер, она уже отвлеклась от разглядывания птицы и принялась разглядывать его. Заботливо и немного встревоженно. Она снова была собой — понятной и знакомой. Калеб улыбнулся, и она облегчённо улыбнулась в ответ.

— С возвращением. Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо. Хорошо.

Во рту было сухо, слова слегка царапали горло. Калеб осторожно приподнялся на локте, прислушиваясь к ощущениям. Тело подчинялось привычно легко. Невероятно легко, учитывая, что с ним было несколько часов назад.

— Ты можешь свободно двигаться, — сказала Эмбер. — Твои рёбра целы, и всё остальное тоже. Даже шрама на память не останется. — Она скользнула взглядом по его груди, снова скрытой рубашкой. — Хотя тебе всё равно лучше отдохнуть перед завтрашним переездом. Всё-таки сколько-то крови ты потерял.

Калеб сел на одеяле, расправил затёкшие плечи, огляделся. В стороне от них Мадин плела какие-то чары — видимо, призванные защищать лагерь от незваных гостей, животных и непогоды, поддерживать огонь, сохранять тепло… Такую магию часто использовали в походах. По другую сторону костра уже спал Джант. Калеб мельком подумал, что ему такая ночёвка вряд ли пойдёт на пользу, но не стал задерживаться на этой мысли. Ему и так было о чём поразмышлять. Например, о Рейми, который после нападения вёл себя странно и явно переживал о чём-то своём. С ним нужно было поговорить. Но лучше завтра, когда у Калеба не будет так ломить голову.

— Спасибо, — повторил он, снова возвращаясь взглядом к Эмбер. — Вы спасли мне жизнь, ваше высочество.

— Что ж, может, в качестве благодарности ты наконец перестанешь меня так называть? — Она демонстративно нахмурилась, но по-настоящему суровой выглядеть не стала.

— Как скажете, ларими, — согласился Калеб. — Как скажешь.

— Так-то лучше, — улыбнулась Эмбер и снова посмотрела на брошь, которую держала в руках. — Хороший амулет. По правде сказать, просто потрясающий. Такая тонкая работа — и ювелирная, и магическая. И ведь совершенно не бросается в глаза. Мне бы и в голову не пришло, что на перьях плетения, если бы они не почернели. — Она оторвала взгляд от броши и с сожалением посмотрела на Калеба. — Я думала, что смогу хотя бы частично его восстановить, но не выходит. Он отдал всё, что мог. Литумное покрытие выгорело полностью и исказило узоры. Жаль.

— Да, — бездумно кивнул Калеб, глядя на потемневшую, будто мёртвую, птичью фигурку. — Жаль.

Он забрал у Эмбер брошь, осторожно провёл пальцем по краю крыла. Казалось, оно вот-вот рассыплется, обратится в пепел. Но на ощупь брошь осталась такой же, как была.

— Может, у Тамира получится что-нибудь сделать, или у того, кто этот амулет создал. Хотя вряд ли. — Она помолчала и добавила: — Он принял на себя очень сильный удар. Кто-то очень хотел тебя убить, не оставить тебе ни малейшего шанса. Если бы не эта птица… — Плечи Эмбер вздрогнули, она как будто сжалась, показалась ещё более беззащитной, чем обычно. — Я бы хотела отблагодарить её создателя. Он спас тебе жизнь. В первую очередь он — не я.

Калеб снова посмотрел на журавля, который теперь лежал на его ладони. Крохотная фигурка. Такая хрупкая. Спасшая ему жизнь.

— Я постараюсь передать… — начал он, но договорить не успел.

— Кстати о спасении жизни! — перебил его звонкий голос Мадин.

Калеб мысленно влепил себе пощёчину. Он даже не услышал шагов. Это было уже слишком. Он спрятал журавля в карман, чтобы больше не видеть его обгоревших крыльев.

Эмбер сердито шикнула на Мадин, бросила взгляд на Джанта, который, кажется, даже не пошевелился. Мадин понятливо кивнула и повторила тише:

— Кстати о спасении жизни. Теперь-то ты наконец дашь нашему Сияющему Рыцарю подходящее имя?

Калеб недоумённо уставился на неё.

— По праву спасшего жизнь, — ухмыльнулась Мадин.

Это явно было шуткой, повторённой уже не впервые. И Калебу стоило бы ответить в том же духе. Улыбнуться. Напомнить, что и он в таком случае мог бы наречь принцессу иначе. Или поблагодарить Мадин за то, что она отдаёт право наречения Эмбер, хотя и сама могла бы на него претендовать. Выразить таким неочевидным способом настоящую благодарность. В конце концов, он не мог не признать: если бы Мадин не подоспела вовремя, Эмбер некого было бы спасать…

Стоило ответить хоть что-то. Но он промолчал.

Эмбер мягко улыбнулась.

— Мне всё ещё нравится то, которое есть, — сказала она, и Калебу захотелось отвести взгляд.

— Я потерял право носить его, — всё-таки выговорил он. — Десять лет назад.

Он ожидал, что улыбка Эмбер померкнет, но этого не произошло. Её взгляд оставался светлым и тёплым. Понимающим.

— Даже если так, — без тени сомнения сказала она, — сегодня ты заслужил его вновь. А потому… — В её глазах плясали весёлые искры, но в голосе появилась торжественность. — По праву спасшего жизнь, я возвращаю тебе имя, Калеб Королевский Щит из Дома Журавля. Носи его с честью. — Она протянула руку, быстро и невесомо коснулась кончиками трёх сомкнутых пальцев его лба, губ и груди, превращая спонтанный ритуал в почти настоящее наречение. И тихо добавила: — Надеюсь, тебе больше не придётся оправдывать его таким способом.

Глава 7. Обретения и утраты

Калеб проснулся задолго до рассвета. Костёр горел всё так же ровно. Трава вокруг него едва заметно мерцала, выдавая поддерживающее огонь плетение. При дневном свете он вряд ли обратил бы на это внимание, но сейчас блики и переливы притягивали взгляд. Какое-то время Калеб бездумно смотрел на них, потом перевернулся на спину и уставился в тёмное небо, прислушиваясь к шорохам леса и отдалённому плеску воды. Ничего подозрительного, никаких неуместных звуков… Но в мыслях всё же засело беспокойство. Дёргало резко, как боль дёргает незажившую рану.

Возможно, дело было в имени. В полуофициальном ритуале. В воспоминаниях, которые он вызвал.

Калеб родился спустя декаду после рождения Дастина — в день, когда по традиции королевскому первенцу преподносили его первое оружие. Считалось, что специально выкованный по такому случаю кинжал будет служить наследнику престола оберегом и залогом побед — как военных, так и дипломатических. Рождение в такой день мальчика, которому, в силу происхождения, предстояло расти и учиться вместе с принцем, не могло не сделаться поводом для дружеских шуток между их отцами. А позднее — и между ними самими.

Они могли не сдружиться. Одинаковый возраст и общее воспитание — не всегда достаточный повод для дружбы. Но они сдружились. И шутки перестали быть только шутками. Калеб оказался талантливым бойцом — ловким, сильным, а главное — внимательным, способным даже в пылу сражения видеть не только себя и противника. Хорошее качество для того, чей долг — не просто драться и побеждать, но и защищать венценосного друга. Во время игр и тренировочных боёв, во время символических праздничных сражений, когда дети из самых разных семей объединяются в маленькие шумные армии, во время первых серьёзных стычек с грабителями, которых Дастин и Калеб выслеживали вместе со старшими рыцарями…

А ещё была Эмбер. Невозможно маленькая, хрупкая, будто фарфоровая статуэтка, с этими её огромными серыми глазами, доверчивой улыбкой, тонкими запястьями… На её первых детских балах Калеб даже танцевать с ней боялся — казалось, привыкающие к оружию руки не приспособлены для того, чтобы прикасаться к чему-то столь изящному. Потом он, конечно же, привык. И к танцам, и к ответственности за друга и его младшую сестру. Особенно когда Эмбер подросла и они втроём стали часто убегать из замка, чтобы без назойливого присмотра погулять по столице, по предгорьям, по небольшому королевскому лесу. Им везло, они никогда не попадали в настоящие неприятности, но Калеб прекрасно понимал, кто в ответе за безопасность своевольного принца и доверчивой принцессы. И кто будет виноват, если с кем-то из них что-то случится.

Когда ему исполнилось шестнадцать, он принял второе имя с гордостью. Ему казалось, что он носит его всю жизнь.

А потом случилось то, что случилось…

Калеб провёл ладонью по лицу и сел. Сон пропал, и непохоже было, что вернётся. Подвижное пламя костра освещало спящих. Троих спящих. Одеяло рядом с Эмбер пустовало, и он огляделся в поисках Мадин. Она сидела в стороне от костра, возле одного из деревьев на краю поляны. Тёмная фигура, едва различимая в темноте, за границей освещённого огнём круга. Калеб встал, поднял с земли ножны и так же бесшумно направился к ней.

— Не спится? — тихо спросила Мадин, когда он сел рядом.

— Думаю, я сегодня поспал достаточно, — ответил он, тоже тихо, чтобы голос не донёсся до лагеря. — Ты можешь пойти отдыхать. Я побуду здесь до утра.

— Спасибо, обойдусь, — без особого энтузиазма огрызнулась Мадин. — Я пришла сюда первой, так что тебе придётся потерпеть моё общество.

— Хорошо, как скажешь, — примирительно поднял ладонь Калеб. Ссориться не хотелось. — Я всего лишь предложил. На самом деле я буду только рад собеседнику.

Глаза быстро привыкали к ночной темноте, так что он уже мог неплохо видеть лицо Мадин. И скользнувшее по нему удивление.

— И о чём же хочет поговорить лиир Сияющий Рыцарь? Быть может, о модах на грядущий рубиновый сезон? — Вопрос прозвучал вполне дружелюбно. Мадин, очевидно, тоже была не в настроении выяснять отношения.

Калеб усмехнулся.

— Боюсь, тогда говорить придётся в основном мне. — Он пробежался пальцами по рукояти лежащего рядом меча. — Нет. У меня возникли вопросы, и я буду благодарен, если ты на них ответишь.

— Если они не о модах, то шанс велик, — улыбнулась Мадин.

— Не о модах, — качнул головой Калеб. — О плетениях.

— Мм? — Она явно заинтересовалась, чуть повернулась к нему, чтобы было удобнее говорить.

— Когда на нас напали, ты использовала щит. Очень быстро, без плетельной карты, без оружия и без амулетов. Что я не заметил?

— Ах это… — с усмешкой протянула Мадин.

Калебу показалось, что сейчас она состроит важную мину и скажет что-нибудь о секретах, недоступных его пониманию, но она только протянула к нему руку, слегка поддёрнув рукав. На тыльной стороне запястья чернел аккуратно выведенный круг плетения.

— Татуировка? — уточнил Калеб, даже не пытаясь разглядеть в темноте детали узора.

— Нет, зачем? — Мадин снова опустила рукав. — Просто стойкие чернила. Хватает на два-три щита — в зависимости от того, что именно им приходится отражать. Татуировка продержалась бы столько же, и её всё равно пришлось бы обновлять. Да ещё и руку повредить можно, если не рассчитать силы. Кожа держит плетения немногим лучше картона, человеческая в том числе. Так что поверхностный узор безопаснее. И я могу менять плетение в зависимости от того, что будет полезнее в конкретный момент.

— Никогда не слышал, чтобы так делали, — признался Калеб.

Он был готов к тому, что Мадин надменно фыркнет и спросит, много ли он вообще слышал о магии. Но она ответила всё так же спокойно:

— Мало кто делает. Я тоже предпочитаю карты, но когда сопровождаю Эмбер, особенно без эскорта, стараюсь перестраховываться. Такой щит плетётся быстрее, а пара секунд иногда очень важна, сам знаешь. Но ощущения не самые приятные. Ты бы почувствовал, если бы не морозник: Эмбер же одно из плетений прямо на тебе изобразила — чистый купол так ставить удобнее.

По-прежнему никакой издёвки. И с чего Калеб вообще взял, что она должна быть? Если бы речь шла об оружии или технике боя, он и сам объяснял бы так же — со спокойной уверенностью человека, который знает, о чём говорит, не кичится этим знанием, но готов им поделиться. Этой готовностью стоило воспользоваться.

— Буду иметь в виду, — благодарно улыбнулся Калеб. — От противника такая неожиданность была бы некстати.

— Да и возможности союзников знать неплохо, — кивнула Мадин. — Особенно когда ими руководишь и принимаешь решения.

— Так ты всё-таки признаешь моё право руководить и принимать решения? — не удержался он, постаравшись, чтобы вопрос звучал не слишком серьёзно и уж точно не удивлённо.

— Не держи меня за дуру, Калеб, — нахмурилась Мадин. — Ты второй после Эмбер человек, который имеет на это право. Учитывая твой опыт и будущий статус, было бы странно считать иначе.

Опыт и будущий статус… Слова неожиданно задели, но вины Мадин в этом не было, и Калеб предпочёл сменить тему.

— Тогда ещё один вопрос. Как ты смогла использовать плетения на моём мече? Они не должны подчиняться никому, кроме меня. Мне стоит пообщаться с моим оружейником, или это ещё один твой секрет?

Мадин тихо рассмеялась.

— Не секрет, нет. Но и не вина оружейника. Хотя он мог бы тебя предупредить. Привязку к человеку обычно закладывают не в само плетение — не в узор. Её вплетают, когда наполняют узор магией. Хороший меч может пережить владельца, и лучше, если после этого его можно будет кому-то передать, переплести под другую руку.

— Но это менее надёжно, — заключил Калеб. И подумал, что поговорить с оружейником всё-таки придётся. О таких вещах определённо стоит знать заранее.

— В каком-то смысле, — кивнула Мадин. — Пока в плетении есть магия, никто, кроме тебя, действительно не может его использовать. Но когда магия истощается, теряется и привязка. И тогда уже любой плетельщик может наполнить узор снова. Кстати, дай-ка сюда меч. Я частично восстановила запас магии, но привязку не делала, конечно.

Калеб не спеша обнажил клинок, положил меч между ними на траву.

— Руку не убирай. — Мадин накрыла его ладонь своей, задержав её на рукояти. Кожу закололо, когда её коснулась магия.

— Это обязательно? — уточнил Калеб, поняв, что она не собирается его отпускать.

— Твоя рука — да, моя — нет. Но мне так удобнее. Проще сосредоточиться на привязке. И так я могу одновременно продолжать разговор. Неужели вас это смущает, лар? — Усмешка и прямой взгляд. С таким бросают вызов. Или приглашают начать издавна известный парный танец, участвовать в котором Калеб не собирался — независимо от того, искренним было приглашение или полным насмешки.

— Нисколько, ларими, — ответил он с невозмутимой улыбкой, глядя ей в глаза так же прямо. — Меня смущает другое. Например, твой магический резерв.

— А что не так с моим магическим резервом? — удивилась Мадин, и её взгляд сразу сделался более простым и искренним. Руку она, впрочем, не убрала — видимо, так ей действительно было проще.

— Ты говорила, что он меньше, чем у Эмбер, и тем не менее продержалась в бою достаточно долго, продолжая использовать плетения. Хотя Эмбер под конец едва удерживала щит.

— Магический щит — коварная штука, — ответила Мадин, невольно бросая взгляд в сторону костра, рядом с которым спала принцесса. — Чтобы его поставить, много сил не нужно, но это открытое плетение, то есть оно не ограничивает количество магии, которое в него вливают. Чем больше магии, тем более сильное воздействие щит может выдержать. Здесь очень важно рассчитать, сколько сил нужно, чтобы не тратить лишнего и не рассеивать магию в пустоту. Эмбер испугалась. Это мешает расчётам. И она пыталась накрыть щитом нас всех. А чем больше площадь, тем больше сил он требует. Чтобы всё это учесть, нужен опыт. В том, что касается боевой магии, я опытнее, чем она, — только и всего. Я знаю, как экономно использовать щиты и другие полезные в бою плетения, в том числе — на оружии. И умею применять эти знания на практике. У Эмбер этого опыта нет, и она огромную часть своего резерва совершенно бессмысленно потратила на один щит. — Мадин опустила взгляд на их ладони. Кожу всё ещё кололо, узоры на мече продолжали слабо светиться, принимая магию. — Зато я, даже с её резервом, не сделала бы и половины того, что сделала она, когда латала твои рёбра. Здесь уже мне не хватило бы опыта, чтобы так аккуратно расходовать каждую крупицу магии.

Свет пробежал по узорам меча от рукояти к острию. Ладонь обдало теплом, и плетения погасли. Стало темнее, но Калеб всё ещё мог видеть руки, лежащие одна на другой, и спокойное лицо Мадин.

— Готово, — удовлетворённо объявила она. — Ещё вопросы?

— Пожалуй, только один, — честно ответил Калеб. — Никак не могу понять: зачем тебе рыцарский ранг? С твоими знаниями и навыками ты могла бы претендовать на золотую магическую печать. Могла бы стать личным магом Эмбер — официально и совершенно заслуженно. Или заниматься чем угодно другим. Да хотя бы переплетать оружие, раз тебе это даётся. Ты прекрасно знаешь, как ценятся хорошие плетельщики. Выбор огромен. Ради чего ты от него отказываешься?

Когда он замолчал, Мадин посмотрела ему в глаза — долгим томным взглядом.

— Калеб… — выдохнула она, будто бы невзначай скользнув по его пальцам своими, — тебе когда-нибудь говорили, какие у тебя красивые руки?

— Допустим, — осторожно, с тщательно отмеренной прохладой ответил Калеб.

Мадин улыбнулась — мягко, женственно.

— Ты никогда не думал, что клавесин пошёл бы им куда больше меча?

* * *

— Шейла-а-а! — Громко, с издевательской оттяжкой. — Шейлачка-а-а!..

Можно не отвечать. Самое разумное, что можно сделать, — не отвечать. Поэтому он не отвечает.

— Деточка Шейлочка, ты оглох?

Голос раздаётся как будто со всех сторон. Неприятный, едва начавший ломаться мальчишеский голос.

— Бесполезная оболочка! Пустышка! Язык проглотил?

Его язык на месте, но какая разница? Любой ответ — заведомо проигрышная стратегия. Он может доказать, что оскорбление лживо. Не помнит, как, но знает, что может. И знает, что это ничего не изменит. Пустые обвинения, пустые доказательства, пустые споры. Пустая трата времени.

— Шейла-а-а! Молчи-молчи, за умного сойдёшь! Может, кто и поверит!

Ему начинает казаться, что самым правильным было бы дать обладателю голоса в глаз. Но он не может этого сделать. По нескольким причинам. Которых не помнит.

Поэтому он всё-таки говорит:

— Я бы посоветовал тебе то же. Но это уже не поможет.

Заведомо проигрышная стратегия.

Он чувствует, как его сбивают с ног.

Он видит темноту.

А потом…

«Шейла-а-а!»

Рот, распахнутый в беззвучном крике.

«Шейлачка-а-а!»

Широко раскрытые остекленевшие глаза на искажённом лице.

Кружится голова.

Запах дыма.

Крики.

— Беги!

Что-то происходит вокруг. Он не видит. Не помнит.

— Беги!

Сердце колотится рвано, сбивчиво.

Дыхание перехватывает.

Больно.

Очень больно и страшно, но…

— Беги, Шейл!!!

Огонь. Всюду.

Всюду огонь.

* * *

Эмбер проснулась от глухого стона. Он не повторился, но сон оставил её мгновенно. Она резко села и повернула голову на звук. Джант сбил одеяло и теперь лежал на земле, прижавшись к ней щекой, впившись в почву пальцами. Невысокая трава вокруг его головы, рук, груди была ярко-красной, и Эмбер на мгновение застыла, похолодев, не понимая, что произошло, и лишь потом торопливо поднялась и приблизилась, машинально подхватив сумку с плетельными картами.

Красное оказалось плотным ковром мелких, с булавочную головку, цветов, распустившихся за одну ночь. Эмбер уже доводилось видеть такие, хотя ей и казалось, что их сезон закончился триаду назад. Может, это какой-то другой вид? Или плетения Мадин достаточно прогрели землю, чтобы подарить цветам вторую жизнь?.. Впрочем, какая разница?

Разницы действительно не было никакой, но отвлечённые размышления позволяли не слишком сильно паниковать, пока она трясла Джанта за плечо, пытаясь разбудить, и пока Калеб укладывал его на заново расстеленное одеяло, и пока Рейми бегал к реке за водой…

Прикоснувшись ко лбу Джанта, Эмбер ожидала снова ощутить жар, но его не было — кожа оказалась сухой и прохладной, как будто в противовес тёплой земле под кроваво-красным цветочным ковром. Джант дышал тяжело и хрипло, и ему явно что-то снилось — Эмбер видела, как движутся глаза под плотно сжатыми веками. А потом глаза распахнулись, и Джант схватил её за руку, крепко сжав ладонь. В тот же миг рука Калеба впилась в его запястье, заставив хватку разжаться. Джант не обратил на это внимания — он смотрел прямо перед собой и, очевидно, всё ещё видел что-то, существующее лишь в его сознании. Но взгляд постепенно прояснялся.

— Калеб, — сказала Эмбер. — Отпусти.

Он послушно разжал пальцы. Рука Джанта безвольно упала на одеяло, и, кажется, именно это его окончательно разбудило. Он несколько раз моргнул. Перевёл ещё не вполне ясный взгляд на Эмбер, на Калеба, снова куда-то в сторону.

— Джант, — тихо позвала Эмбер. — Всё хорошо. Это просто сон. Что бы ты ни увидел, это всего лишь сон.

Он нахмурился, потянулся к резче обозначившейся складке между бровей.

— Шейл, — выдохнул едва слышно, так и не коснувшись лба. И добавил твёрже, снова посмотрев Эмбер в глаза: — Меня зовут Шейл.

* * *

Калебу показалось, что время застыло. Но на самом деле застыла Эмбер. Несколько мгновений она молчала, будто боялась, что ослышалась. Он видел на её лице удивление, но не тревогу.

— Ты вспомнил? — наконец спросила она почти с надеждой. Как будто не понимала, какая опасность может скрываться за безобидными словами.

Джант — Шейл? — всё-таки потёр лоб и медленно сел.

— Только имя, — хрипло сказал он и закашлялся, прижав ладонь к груди.

«Хорошо, если так», — подумал Калеб. Письмо короля было всё ещё свежо в памяти. Впрочем, Джант сейчас вовсе не выглядел опасным. Он казался ошеломлённым и сбитым с толку. Редкое зрелище.

Эмбер, похоже, об этом не задумывалась и вряд ли вспомнила о письме, которое Калеб так ей и не отдал. Она бросила на Джанта обеспокоенный взгляд, ещё раз быстро приложила ладонь к его лбу и так же быстро поднялась на ноги.

— Я приготовлю лекарство, — сказала она. — Рейми принесёт тебе воды, чтобы умыться, и…

— Думаю, я всё ещё могу встать самостоятельно, — негромко, но решительно оборвал её Джант. — И даже дойти до берега. Мне всего лишь приснился дурной сон, ларими. От этого не умирают, поверьте.

— Хорошо, — мягко улыбнулась Эмбер, не пытаясь настаивать. — Скажи, если понадобится помощь.

Она отошла к костру, возле которого Рейми уже принялся готовить завтрак. Калеб поднялся следом, но всё-таки обернулся на Джанта. Тот действительно собирался встать самостоятельно, однако было очевидно, что это вызывает некоторые трудности. Он двигался осторожно и немного скованно. И всё ещё неосознанно прижимал ладонь к груди.

— Ладно, — вздохнул Калеб и протянул ему руку, помогая подняться. — Идём. Я прослежу, чтобы тебя не унесло течением.

Джант принял помощь с благодарностью и без малейшего подозрения. А вот Эмбер бросила на них неожиданно тревожный взгляд. Возможно, всё-таки вспомнила о письме и о предположениях — стоило признать, довольно точных, — которые делал относительно его содержания Джант.

«Шейл, — подумал Калеб. — Нужно привыкать называть его Шейлом».

Он беззаботно улыбнулся Эмбер, и она улыбнулась в ответ, так ничего и не сказав.

— И что же, ты совсем не опасаешься, что я столкну тебя в реку? — поинтересовался Калеб, когда они отошли от лагеря.

Джант… Шейл, не останавливаясь, обернулся к нему.

— Ты бы очень меня этим удивил.

— Вот теперь эта идея действительно кажется мне заманчивой, — хмыкнул Калеб. И тут же придержал его за плечо, не давая споткнуться о лежащую поперёк тропы ветку.

Шейл усмехнулся.

— Спасибо. А насчёт реки… Это ведь ненадёжно. Может оказаться, что я умею плавать. Я бы скорее опасался твоего меча или кинжала. Но нападать на безоружного — всё-таки не твой стиль.

Значит, теперь его не боятся не потому, что у него связаны руки, а потому, что он рассудителен и благороден? Ну надо же, какая честь.

Сталкивать кого-то в реку именно здесь действительно было бессмысленно. Глубины возле берега явно не хватило бы, чтобы утонуть, да и течение в этом месте было не слишком бурным. Серьёзные пороги были выше, за мостом, по которому им предстояло ехать в Рилну. Вот там подстроить несчастный случай не составило бы труда. Если бы Калеб в принципе был склонен подстраивать несчастные случаи. Но это действительно был «не его стиль».

— Я не поблагодарил тебя за морозник, — сказал он, пока Шейл умывался, осторожно склонившись над водой. — Как тебе удалось так быстро его найти?

— Не знаю, — отозвался Шейл, не оборачиваясь. — Везение. Интуиция. И он действительно часто скрывается под золотым мхом. Или ты думаешь, я наколдовал его из воздуха с помощью своего неведомого страшного колдовства?

Он встал, снова коротко поморщившись от боли. Посмотрел на Калеба с любопытством, чуть склонив голову набок.

— По правде сказать, глядя на тебя, я не знаю, что и думать, — признался Калеб.

Шейл ухмыльнулся.

— Лестно. Кстати, ты заметил, что всё ещё меня не поблагодарил?

Он явно не ждал ответа всерьёз. И именно поэтому Калеб ответил:

— В самом деле. Спасибо. Если это было неведомое страшное колдовство, оно пришлось как нельзя кстати.

— Рад был помочь, — кивнул Шейл. — Хотя бы так, раз уж в бою от меня пользы нет.

Никакого сожаления, никакого чувства вины — всего лишь констатация факта. Калеб подумал, что Рейми, говоря такие слова, обязательно покраснел бы, опустил бы глаза и выглядел бы при этом настолько расстроенным, что его немедленно захотелось бы ободрить. Собственно говоря, именно так он и выглядел со вчерашнего вечера.

Шейл в ободрении явно не нуждался. Как бы ни ошеломило его неожиданное воспоминание, растерянность быстро уступила место привычной уверенности.

— И это было не колдовство, — добавил он. — Действительно всего лишь удача и внимательность.

Ровный тон, спокойный взгляд — как будто это не он совсем недавно метался в странном сне, после которого вспомнил собственное имя. И только ли имя?

— Что тебе снилось? — спросил Калеб, когда они направились обратно к лагерю. И настойчиво продолжил, не дождавшись ответа: — Ты сказал, что тебе приснился дурной сон. Но после него ты вспомнил, как тебя зовут. Ты видел что-то ещё?

Шейл тихо вздохнул, снова машинально прижал ладонь к груди, но быстро опустил руку и всё-таки ответил:

— Ничего конкретного. Бессвязные обрывки. Что-то шумное и тревожное, но без деталей. Кажется, пожар. Но это и неудивительно. — Он скованно взмахнул правой рукой, напоминая о шраме. — Где-то же я должен был его получить.

* * *

— Я думаю, что нам не стоит ждать полудня, — сказала Эмбер, когда они все собрались возле костра за завтраком. — В Рилне нет лекарей с серебряной печатью, а значит, Винейра и Бэрт отправятся в Вольный город, не возвращаясь сюда. И я думаю… — Она помедлила, бросила короткий взгляд на Шейла и закончила уже менее уверенно: — Возможно, мы могли бы вовсе не останавливаться в Рилне и доехать до Вольного города к закату.

Калеб посмотрел на Мадин. Та не выглядела удивлённой, но поддерживать безрассудную идею не спешила. Спорить с ней, впрочем, тоже.

А поспорить стоило. Добраться до Вольного города за день действительно было возможно — если ехать быстро и без долгих остановок. Но для непривычной к длинным переездам Эмбер такой путь был бы слишком тяжёл. И ей определённо не хватало опыта, чтобы это осознать.

Не говоря уже о том, что мысль продолжать путь по самой короткой дороге, по которой они собирались ехать изначально, сейчас не казалась Калебу разумной. Он обдумывал это всё утро, собирался объяснить свои сомнения Эмбер, готовился спорить с ней и с Шейлом, который наверняка снова примет её сторону, и совершенно не ожидал, что спорить придётся совсем о другом.

Но подобрать убедительные аргументы Калеб не успел.

— Не уверен, что продержусь в седле так долго, — просто сказал Шейл, и по выражению лица Эмбер стало понятно, что вопрос решён. Во всяком случае, один вопрос. — А вот идея уехать отсюда, не дожидаясь полудня, мне нравится, — добавил он, глотнув из кружки, в которую Эмбер налила целебный отвар.

Калебу эта идея тоже нравилась. Чем скорее они уберутся подальше, тем лучше.

— Согласен, — кивнул он. — И, думаю, нам лучше ехать не через Рилну. Мы можем свернуть в сторону Поозёрья. Это более длинная дорога, и не такая удобная, на ней может не быть постоялых дворов, зато есть несколько деревень, и в какой-нибудь из них мы наверняка найдём ночлег — за плату или за помощь.

Эмбер покачала головой.

— Это слишком долго. Мы и так задержались. И чем тебя не устраивает Рилна?

Она сидела напротив него, сложив руки на коленях, и, похоже, очень старалась не теребить складки тёмно-зелёного дорожного платья.

— Дело не в Рилне, — ответил Калеб. — Дело в самой дороге. Она короче, но тот, кто организовал вчерашнее нападение, знал, что мы здесь поедем. А значит, знал, куда мы направляемся и какой путь вероятнее всего выберем.

— И что с того? — Эмбер взяла кружку, сделала глоток. — Ты думаешь, что кто-то устроил две такие засады? Мне кажется, это маловероятно. И нас теперь сложнее застать врасплох. — Ещё один глоток — и кружка вернулась на место. — Нам нужно успеть выкупить тетрадь, пока её не продали кому-то другому. И нужно успеть найти целителя, пока… — Она осеклась. — Я хочу сказать, нам ни к чему безосновательные задержки.

— Я бы не назвал такую задержку безосновательной, ларими.

Калеб не сразу поверил своим ушам, да и Эмбер, похоже, не ожидала, что возражать ей будет не только он. Её лицо на миг сделалось растерянным, потом — собранным и упрямым. Пальцы смяли тёмно-зелёную ткань на коленях.

— Не думаю, что нас изначально ждала вторая засада, — продолжал тем временем Шейл. — Но за ночь кто-то из выживших наверняка успел доложить нанимателю, что нападение провалилось. Возможно, рассказать, что Калеб ранен, что мы лишились лошадей… Я не очень верю, что только у их плетельщицы была возможность связаться с заказчиком. И мне показалось, что по меньшей мере один из этих людей был скорее зол, чем напуган. Его почтение к вашему высочеству могло не выстоять перед желанием отомстить. Так что я не удивлюсь, если кто-нибудь уже едет по нашим следам. Или нам навстречу. — Он помолчал и добавил: — Опасно было их отпускать.

Щёки Эмбер вспыхнули, губы сжались. Она скрестила руки на груди, взглянула на Шейла возмущённо. Калеб подумал бы «яростно», если бы Эмбер в принципе была свойственна ярость.

— Ты считаешь, что я должна была приказать убить их на месте?

Шейла её вспышка не смутила. Он лишь спокойно покачал головой.

— Нет. Я не считаю, что вы должны были поступить так или иначе. Вы должны были решить их судьбу, и вы решили её так, как посчитали нужным. Кто-то другой, вероятно, принял бы иное решение. Возможно, покушение на наследницу престола заслуживает более серьёзного наказания.

Калеб не вмешивался. Наблюдал. Поступок Эмбер его не удивил — он слишком давно её знал, ему сложно было представить, чтобы она вынесла кому-то смертный приговор. А вот то, что Шейл, кажется, впервые вступил в спор с принцессой, чью благосклонность так старательно заслуживал, было неожиданным. И заставляло задуматься, действительно ли прежде он соглашался с Эмбер исключительно из желания ей угодить.

— Возможно, — холодно произнесла принцесса. — Хотя целью покушения всё-таки была не я.

Шейл невесело усмехнулся. Взглянул на Калеба, как будто ждал какого-то ответа от него. Не дождавшись, снова посмотрел на Эмбер.

— Мне послышалось, или они говорили, что должны были убить Калеба из Дома Журавля и сопровождающих его магов? — уточнил он. — Вы же не думаете, ларими, что человек, узнавший о том, куда и по какой дороге поедет лар Калеб, не знал, какие именно маги будут его сопровождать?

Калеб на несколько мгновений закрыл глаза. Медленно вздохнул. Открыл их снова.

Об этом он не подумал. А стоило. Потому что, если Шейл прав, всё может быть гораздо серьёзнее, чем ему — им всем — представлялось.

Эмбер, однако, соглашаться не спешила.

— Ты не можешь быть уверен, что это так. Этот человек мог знать о перемещениях Калеба, но не знать, кто я. В Льосе далеко не все знают меня в лицо. Малькольму я представилась именно как маг, сопровождающий Калеба для проверки амулета. Не более того.

Шейл кивнул.

— Хорошо. Может, и так. Хотя… Такие траты на магию и оружие — и такая слабая осведомлённость… Но ладно, допустим. Только это мало что меняет. Кого бы ни хотел убить организатор нападения, у него не вышло. Вряд ли он доволен. И вряд ли откажется от своих планов, учитывая, сколько он уже на них потратил.

— По-твоему, я поступила глупо? — прямо спросила Эмбер. И в этом вопросе не было раскаяния или сомнения. Скорее — вызов.

— Нет. — Шейл в пару глотков допил целебный отвар и отставил кружку. — По-моему, вы поступили милосердно и смело. Глупостью было бы, приняв решение — любое решение — закрывать глаза на последствия, к которым оно может привести. От смелости до безрассудства иногда всего один шаг, ларими. И мне кажется, это не тот шаг, который стоит делать. Возможно, нас больше не ждёт никакая засада и никто не спешит завершить начатое. Возможно, я всего лишь трусливо поджимаю хвост, пугаясь собственной тени. Но Калеба вы вряд ли смогли бы упрекнуть в трусости. А между тем, это он предложил выбрать другую дорогу. Так или иначе, если бы решать нужно было мне, я предпочёл бы принять решение, о котором наш таинственный и очень осведомлённый недоброжелатель не успеет узнать. Но это если бы решать нужно было мне.

На этот раз Эмбер молчала дольше. А потом вдруг рассмеялась. Откинула назад упавшую на лицо светлую прядь. Посмотрела на Шейла весело, без малейшей обиды.

— Так вот какова оборотная сторона твоей убедительности, — сказала она, и Шейл улыбнулся в ответ.

— Увы, ларими. Я предупреждал вас об этом.

— Хорошо, — кивнула Эмбер. — Ладно. Вы меня убедили. Вы оба.

* * *

Главная улица деревни Левое Крыло длинной вереницей домов растянулась вдоль озера. И чем ближе были первые дворы, тем беспокойнее становилось у Эмбер на сердце.

— Надеюсь, нам не откажут в ночлеге, — тихо сказала она.

— А могут? — удивился ехавший рядом с ней Рейми.

— Увы, — вздохнула Эмбер. — Я слышала, что местные жители гостеприимны, но это суверенные поселения — и Левое Крыло, и Правое. Никто здесь не обязан пускать нас на постой, даже если я скажу, кто мы.

Она не была уверена, что ему знакомо понятие суверенных поселений — сам он был родом из обыкновенной деревни, жители которой подчинялись законам Эвейса наряду с большинством подданных королевства. Едва ли Дастин посвящал его в такие тонкости.

— Но разве не все подданные обязаны исполнять королевские приказы? — подтвердил её предположение Рейми. — Даже если они могут устанавливать какие-то свои порядки, разве не все равны перед королевской волей?

— Ты сам ответил на свой вопрос, — неожиданно вмешался Шейл. — Жители суверенных поселений обязаны исполнять всеобщие королевские приказы — те, которые обращены ко всем подданным, а не к конкретным людям и общинам. В случае войны, например. А в обычное время они подчиняются только законам Верхнего Свода и тем, которые устанавливают их собственные главы или внутренние Советы.

— Только на своей территории, конечно, — уточнила Эмбер.

— Конечно, — кивнул Шейл. — И поскольку ночевать мы всё-таки хотим на их территории, — снова обратился он к Рейми, — придётся принимать в расчёт местные порядки.

— Ты-то откуда об этом знаешь? — обернулся Калеб. На этот раз в его тоне не было подозрительности — только интерес.

— А тебе не надоело задавать мне этот вопрос? — отозвался Шейл. — Я не помню, откуда я это знаю. Но я ведь прав? Кстати о местных порядках, — добавил он, не дожидаясь ответа, в котором, кажется, и так был уверен. — Чего нам стоит ждать, ларими?

Эмбер показалось, что Калеб вот-вот его одёрнет, но он промолчал и снова посмотрел вперёд.

— Ничего трудновыполнимого, насколько я знаю, — ответила она. — Главное — не использовать дар. Здесь его считают тёмным искушением, соблазном, который нужно преодолевать, а то и чем похуже. Магам, которые здесь живут, запрещено им пользоваться. Чужакам — тем более.

— Глупость какая, — фыркнула Мадин.

Она ехала позади Эмбер, и та не видела её лица, но хорошо представляла возникшую на нём скептическую мину.

— Они в это верят, — пожала она плечами. — Сила, не требующая платы, не может не быть искушением, а любое искушение опасно. Зато они должны быть привычны к гостям. Здесь живут сильные плетельщицы. Они не используют личный дар, но с прочей магией обращаются мастерски. Среди них даже есть гадалка — и говорят, что она действительно способна предсказывать судьбу, разбирая знаки, которые подают ей плетения.

Мадин недоверчиво хмыкнула.

— Это шарлатанство. Гадальные плетения — всего лишь набор символов. Любой, кто разбирается в людях и умеет красиво болтать, может выдать себя за предсказателя, собрав из выпавших элементов красивую сказочку.

— Может и так, — улыбнулась Эмбер. — Но многие этим сказочкам верят. Так что сюда часто приезжают. Те, кто хочет услышать предсказание, те, кто хочет научиться новому. Или те, кто хочет зарабатывать магией, не получив печати и не сдавая экзамен на владение личным даром. Больше нигде в Эвейсе это невозможно.

— Деревня шарлатанов и недоучек, — припечатала Мадин.

— Главное — не произноси этого вслух при местных, — посоветовал Шейл. — Мы всё ещё планируем здесь переночевать.

* * *

Левое Крыло оказалось таким гостеприимным, что Эмбер устыдилась собственных сомнений. Глава поселения, смуглый коренастый мужчина по имени Теван, не только сам вышел навстречу, едва узнав об их приезде, но и пригласил их в свой дом — большой, в два этажа, не считая мансарды, выстроенный из желтоватого тёсаного камня, поверхность которого поблёскивала в солнечных лучах чешуйками слюды. Здесь же им предложили остаться на ночлег. Сам Теван, его жена и две дочери жили на втором этаже, в то время как половина первого предназначалась для гостей.

— К нам часто приезжают люди, — объяснял Теван, показывая им небольшие, но удобно обставленные комнаты. — Но всё-таки не настолько часто, чтобы держать здесь настоящий постоялый двор. А этот дом большой, в нём достаточно места. Одно неудобство — лес совсем рядом, и звери иногда близко подходят. И охотников не боятся — всё равно возвращаются каждый раз. Раньше держались вдалеке, мы здесь и не слышали их почти. А теперь как будто что-то у них там в чаще неладно. Некоторые думают, что это проклятие суфарское до них добралось, гонит из привычных мест. Но это так, домыслы… Проклятие на юге, далеко…

Далеко…

Далеко ли?..

Сейчас Эмбер стояла у окна комнаты, которую предложили для ночлега им с Мадин, смотрела на мрачный лес, едва не подпирающий стену вытянутого каменного каретника, и думала сразу о многих вещах. В первую очередь о том, какая удача, что жители Левого Крыла оказались так радушны и что им не придётся огибать озеро Лебедь и просить ночлега в Правом Крыле, где стоит видимый даже с этого берега Храм Всех Богов. Две деревни разделяло не только озеро, но и различия в вере. Для левокрыльцев божественная милость была сродни магическому дару — соблазном, развращающим душу, — и просить её означало проявить недостойную слабость. Жители Правого Крыла смотрели на вещи иначе и поклонялись всем древним богам разом, не выделяя никого из них. Исключением, разумеется, были Прародители. Их почитатели Древних богами не считали.

О деревне Правое Крыло говорили всякое. Было известно, что многие древние боги любят кровавые жертвы и что некоторые из них предпочитают жертвы человеческие. Подобное, разумеется, запрещалось Верхним Сводом законов Эвейса. И неслучайно в каждом из суверенных поселений помимо главы был голос — доверенное лицо короля, посредник между ним и местными жителями, тот, кто, имея право требовать личной аудиенции у правителя, должен был защищать перед ним интересы родного поселения, но также и рассказывать ему обо всём, что требовало королевского внимания, а может, и королевского суда. Эмбер знала, что человеческих жертв в Правом Крыле не приносили. Но это не слишком её успокаивало. Культ всех богов пугал её сам по себе — мрачный, строгий, полный запутанных обрядов, недружелюбный к чужакам. Им вряд ли позволили бы остаться. А значит, они снова были бы вынуждены ночевать под открытым небом. И как знать, чем бы это обернулось для Шейла…

Это было второй мыслью, которая снова и снова возвращалась к Эмбер, пока она стояла у окна, слыша тихие шаги в соседней комнате, которую занял Шейл.

— Шейл, — едва слышно произнесла она. Имя, всё ещё непривычное, скользнуло по языку. Словно змея по золотому песку пустыни. Эмбер лишь однажды, в детстве, видела пустыню — бескрайние барханы под густо-синим небом. И лишь однажды видела змею. Такую же искристо-жёлтую, как песок, по которому она ползла, извиваясь, — бесшумная, опасная. Прекрасная в своей спокойной смертоносности.

«Вы счастливица, ваше высочество, — сказал сопровождавший её Сайрад Ледяной Песок, будущий начальник дворцовой стражи, когда удивительное создание, лишь на несколько мгновений задержавшись поблизости, устремилось прочь. — В Суфаре говорят, что тот, кто повстречался с солнечной эфой, отмечен богами».

Он достал платок и промокнул пот со лба. Лишь позднее Эмбер поняла, что дело было не только в жаре. Лишь позднее она поняла, что вместо «повстречался» должно было прозвучать «пережил встречу». Тогда она обо всём этом не думала. Тогда она просто была заворожена.

Зато она думала об этом теперь. Думала о том, что Шейл, с его резкими чертами и неловкими, скованными движениями, нисколько не похож на маленькую изящную змейку (и почему она вообще об этом вспомнила?). Думала о том, изменится ли он, когда они найдут целителя, способного его вылечить. О том, что они могут не успеть его найти, она не думала. Запрещала себе думать. Поэтому думала о том, как удачно, что у них теперь есть такой союзник. О том, что нужно будет завтра же, когда он достаточно отдохнёт и они смогут двинуться дальше, снова поговорить с ним о проклятии. Думала о родимом пятне на внутренней стороне его левого запястья. Маленьком и неровном — будто случайный росчерк терракотовой краски, пересёкший голубую линию вены. Когда она его заметила? Почему она его заметила?

От этих мыслей внутри рождалось странное чувство — острое, колкое, тревожное. Ещё не боль, но предчувствие боли. Ещё не беда, но предчувствие беды.

И всё же эти мысли не были столь мрачными, как другие, тоже рождённые гостеприимством жителей Левого Крыла. Эмбер впервые задумалась о том, почему никогда прежде не бывала здесь. Эвейс был небольшим королевством даже по сравнению с Рейтой, но Эмбер мало что видела в нём, кроме Талеорда, Льосы, поместий благородных Домов, где устраивались ежегодные балы, и путевого дворца в Южном Линде, где королевская семья останавливалась в те годы, когда ещё посещала ярмарки в Торговой долине. Даже Дастин за свои девятнадцать лет успел повидать больше. Ему не воспрещалось путешествовать, с королевским эскортом или без него. Отец всегда говорил, что король должен знать свою страну не только по книгам. Всегда, кроме последних десяти лет. Эмбер узнавала свою страну по учебникам и картам, по рассказам и легендам. Ей пришлось выдержать настоящее сражение, чтобы уехать в льосский университет. И ещё одно — чтобы отправиться в эту поездку.

Она научилась спорить с отцом, но никогда прежде не сомневалась всерьёз в его правоте. Никогда не сомневалась в том, что благо королевства он ставит превыше всего остального. Теперь же она невольно размышляла о том, о чём должна была задуматься гораздо раньше. О том, не был ли теперь правитель Эвейса скорее отцом, чем королём. Если Шейл как-то связан с проклятием, и если отец действительно приказал Калебу убить его при малейших признаках угрозы… Убить человека, который хочет им помочь, только потому, что тот может вспомнить… о чём? О чём-то, что заставит его возненавидеть Эмбер? О чём-то более страшном, чем двенадцать лет в темнице? Неужели отец настолько боится за неё, что готов пожертвовать возможностью спасти Эвейс от гибели? Первой настоящей возможностью за столько лет?

Эмбер не знала, почему так верит Шейлу (или точнее будет сказать «в Шейла»?) Потому, что он задаёт вопросы, на которые у неё нет ответов? Потому, что рядом с ним она сама начинает задаваться новыми вопросами? Потому, что…

— Эмбер.

Она вздрогнула и выронила ключ от комнаты, который, оказывается, всё это время сжимала в руках.

— Ты хотела поговорить с лекарем, — сказала Мадин, входя в комнату. — Она пришла.

— Да, — кивнула Эмбер, решительно отгоняя все спутавшиеся мысли разом. — Да, спасибо.

* * *

Главная проблема заключалась в том, что ему всё труднее становилось думать. И это наверняка было связано с тем, что ему всё труднее становилось дышать. Даже после лекарства в груди как будто оставался плотный ком ваты. И теперь эта вата норовила заполнить голову.

«Это было ожидаемо».

Да, разумеется, это было ожидаемо. Но от этого не менее неприятно. И не менее страшно. Можно многое узнать о человеке, если понять, чего он на самом деле боится больше всего. В последнее время он многое узнал о себе. Не так уж плохо, если подумать.

«Но думать ты не можешь».

Пока ещё могу, мысленно поправил себя Шейл. И упрямо вдохнул. Что-то в груди отозвалось болью. Что-то в горле отозвалось кашлем.

Ания, старшая дочь хозяина дома, нахмурилась, посмотрела на него пристально. Шейл не смог уверенно разгадать её взгляд. Чего в нём было больше — сочувствия, брезгливости, опасения? Возможно, всего поровну?

Встретившись с ним глазами, Ания торопливо опустила взгляд на вязание, которое держала в руках, и сделала вид, что полностью поглощена им, хотя Шейл видел, как неуклюже двигаются спицы, слишком крепко зажатые в пальцах.

«Хочешь сказать, тебя это удивляет?»

Нет, его это не удивляло. Ании было лет пятнадцать, и Шейл вполне мог понять, почему она нервничает, оставшись в гостиной наедине с двумя незнакомыми мужчинами. Младшая сестра и кошка — не в счёт.

— Позвать кого-нибудь? — обеспокоенно спросил Рейми. У него спросил, не у Ании, конечно. В принципе, это было логично. Шейл явно нуждался в помощи больше, чем девочка, которую никто здесь не обидит. Рейми это понимал. А вот Ания совершенно не обязана была им доверять. Напротив, ей стоило проявлять осторожность.

— Нет, не нужно, — сказал Шейл, поймав на себе очередной внимательный взгляд. — Думаю, мне лучше вернуться в комнату.

Не просить же Рейми привести Эмбер, которая так обрадовалась, когда Теван предложил ей пообщаться с учителями местной плетельной школы. Насколько Шейл успел понять, она никогда не упускала возможности узнать что-то новое в той области, которая её интересовала, никогда не стеснялась учиться и задавать вопросы, несмотря на свою золотую магическую печать. Ему нравилась эта её черта.

«А какие её черты тебе не нравятся?»

Сложный вопрос. Шейл всегда — если уместно говорить о нём «всегда», учитывая обстоятельства, — умел задавать себе сложные вопросы. Иногда это было удобно, иногда — нет.

Эмбер — в компании Калеба и Мадин, разумеется, — ушла совсем недавно, вместе с лекаркой, которая каким-то непостижимым образом заставила отступить жар, мучивший Шейла большую часть пути. Не то чтобы ему снова стало хуже со времени их ухода. Скорее, ему просто было не настолько лучше, насколько хотелось бы. В противном случае действительно имело бы смысл позвать кого-то из плетельщиц. В конце концов, он не в том положении (и не настолько глуп), чтобы притворяться более здоровым, чем есть на самом деле.

«Да? Серьёзно?»

Да. Серьёзно.

— Не надо, останьтесь. — Ания снова подняла на него глаза. — В гостевых комнатах немного душно. Рика сказала, вам это вредно.

Она говорила доброжелательно и даже сочувственно, но взгляд её оставался странным — как будто ей было неприятно смотреть на Шейла, но и не смотреть на него она не могла.

Да, Рика, лекарка, действительно сказала, что ему нужно больше воздуха. А ещё она сказала «Мне очень жаль». «Это всё, чем я могу помочь. Мне очень жаль». И ни слова о том, что ему стоит поискать целителя. Ничего удивительного: здесь не привыкли использовать личный дар и вряд ли считают его допустимым способом избавления от болезни. Да и знают ли вообще о возможностях прирождённых целителей? Или дело в том, что целитель ему уже не поможет? Об этом варианте Шейл предпочёл бы не думать. Хватало и того, что о нём, очевидно, подумала Эмбер. Потому и смотрела так, что от одного взгляда хотелось провалиться сквозь землю. Приятно, когда о тебе заботятся. Неприятно, когда за тебя всерьёз боятся. Особенно когда за тебя боится такой человек, как Эмбер. Потому что с неё станется обвинить себя в его смерти, если он действительно здесь умрёт. Шейл надеялся не дать ей такого повода.

— Спасибо, — улыбнулся он. — Вы очень добры.

Показалось — или она действительно вздрогнула? И на мгновение поморщилась, будто он её оскорбил или обидел. Приняла его слова за издёвку? Вряд ли. Он говорил искренне и достаточно хорошо владел голосом, чтобы его не подвела интонация.

А может…

— Неправда.

А может, он сказал что-то, с чем она категорически не согласна.

Ания поджала губы, отвернулась, её взгляд заметался по комнате, будто ища, за что уцепиться. Но привычные предметы, очевидно, не давали ему повода задержаться подольше, поэтому, понаблюдав немного за сестрой, крутившейся перед небольшим зеркалом, и осторожно взглянув на Рейми, который стоял у окна и то сцеплял пальцы, то прятал руки за спину, то закусывал губу, явно чувствуя себя не в своей тарелке, девочка снова посмотрела на Шейла.

— У меня есть амулет, который может вам навредить, — сказала она. — Поэтому мама не боится оставлять меня наедине с незнакомцами. И я обещала использовать его, если понадобится, хотя для вас, с вашей болезнью, это особенно опасно. — Спицы нервно щёлкнули в её руках. — Вот такая доброта.

«И только?»

Шейл улыбнулся.

— Разумная осторожность со стороны ваших родителей, — заметил он. — Гостеприимство не предполагает слепого доверия, и доброта тоже. Это правильно, Ания.

Он надеялся, что она улыбнётся ему в ответ и перестанет мучить себя надуманной виной, но Ания оказалась упрямой и только сильнее нахмурилась. Спорить, впрочем, не стала.

— Вам нечего бояться, — вмешался Рейми. — Мы не причиним вам вреда. Это значило бы предать законы чести.

Это было лишним. Ничем не подтверждённая правда, если говорить о них. Опасное заблуждение, если применять его ко всем постояльцам без разбора.

— И если мы дадим вам повод в этом усомниться, то, конечно, сами будем виноваты, — как можно беззаботнее напомнил Шейл. — В конце концов, вы в ответе не только за себя. — Он взглянул на маленькую Лиссу, всё ещё пытавшуюся соорудить на голове какую-то затейливую причёску. Ания тоже посмотрела на сестру и закусила губу.

«Она же сейчас заплачет. Ты что-то делаешь неправильно. Что?»

Шейлу показалось, что он вот-вот поймёт что-то важное — об этом месте, об этой девочке с её странными нечитаемыми взглядами, о том, почему он испытывает к ней такое необъяснимое сочувствие… Но мысль ускользнула. В последнее время такое случалось всё чаще. Он, возможно, мог бы всё-таки поймать её, но тут младшая девочка неожиданно прекратила напевать что-то себе под нос и обернулась.

— А я вас не боюсь! — звонко сообщила она. — Я тоже колдовать умею, и ещё…

— Лисса! — Голос Ании прозвучал резко, испуганно. — Ты же знаешь, нельзя об этом говорить. Тем более…

Она споткнулась, но Шейл без труда довёл фразу до конца: «Тем более при посторонних».

— Это делать нельзя, — ничуть не смутившись, возразила Лисса. — А говорить — можно. За разговоры из деревни не выгоняют.

А за действия, значит, выгоняют? Интересно, за само использование дара или всё-таки за использование его во вред? И что же, отец выгнал бы из дома родную дочь, если бы она использовала дар, чтобы защититься от неблагодарных гостей?

«Да. Если таков их закон — да. Когда культ так мал, сохранение традиции важнее сохранения семьи».

Возможно, это неизбежное свойство суверенных поселений. Замкнутость. Бережно хранимые порядки. Строгость к сомневающимся внутри общины.

— А ещё вы Рыське нравитесь, — продолжила Лисса, отвернувшись от сестры. — А она никогда нас в обиду не даст!

Девочка произнесла это очень серьёзно, почти торжественно, и именно поэтому Шейл ни на мгновение не усомнился, что она шутит. Шутка, очевидно, была семейной — жена Тевана, прежде чем выйти из комнаты, сказала дочерям именно это, и с таким же чрезвычайно серьёзным выражением лица. А потом улыбнулась так же, как Лисса сейчас.

Шейл улыбнулся девочке в ответ.

— Не сомневаюсь, — кивнул он. И провёл ладонью по тёплому боку сторожевой кошки Рыськи, которая сейчас мирно спала у него на коленях.

Лисса перевела взгляд на Рейми. Интересно, она замечает, как ему здесь неуютно? Он очень старается этого не выдать, боится показаться невежливым, но явно предпочёл бы оказаться где-нибудь в другом месте. Шейл не мог до конца понять причину. Возможно, Рейми слишком привык к жизни при дворе — где явно занимал более высокое положение, чем другие слуги, — и сторонился всего, что могло напомнить о его происхождении? Или, напротив, слишком хорошо помнил, как обошёлся с ним отец?

— Ты умеешь заплетать косички? — спросила вдруг Лисса.

Рейми явно опешил, заморгал растерянно, мотнул головой.

— Я? Н-нет, — он даже запнулся и посмотрел на Шейла почти испуганно, будто ему предложили сдать какой-то важный экзамен, к которому он не успел подготовиться.

Шейл фыркнул, сдерживая смех.

— Мальчики не плетут косички, Лисса, — произнесла Ания наставительно, но тоже как будто забавляясь.

— Не самый необходимый навык для воина, — поддержал тон Шейл.

— А ты? — требовательно повернулась к нему младшая девочка.

«И правда: а ты?»

— А я не воин, — пожал плечами Шейл. — Может, и умею. Не попробуем — не узнаем. Иди сюда, раз не боишься.

Лисса не боялась. Подошла ближе, протянула гребень. Шейл взял его, сомкнул пальцы на гладкой деревянной рукояти… Голова слегка закружилась, и на какое-то время ему показалось, что он не вполне владеет собственными руками, которые поудобнее перехватывают гребень и начинают осторожно разбирать на пряди светло-русые волосы.

Ощущение не было новым, почти все навыки возвращались к нему так: сначала тело будто принималось действовать само, вспоминая знакомые движения, потом воспоминание добиралось до сознания и закреплялось там пониманием: да, я это умею, я делал это раньше. Ходил. Говорил. Ездил верхом. Пользовался столовыми приборами… Заплетал косички.

Боль вонзилась в лоб, будто длинный раскалённый гвоздь. Разошлась волнами в стороны, к вискам. Шейл вздрогнул и зажмурился. Лисса ойкнула, когда он слишком сильно потянул за почти уже доплетённую косу, но не отстранилась, позволила ему закончить.

— Извини, это с непривычки, — сказал Шейл, стараясь не концентрировать внимание на боли. Она тоже возникала не впервые — разве что прежде не бывала такой сильной. Он уже успел понять, что она связана с плетением, наложенным на его воспоминания, и что бессмысленно в такие минуты напрягать память, надеясь сломить чары. Отчаянные попытки вспомнить лишь делали боль сильнее. Гораздо эффективнее было отвлечься на посторонние мысли, выждать и уже после, когда разум прояснится, подумать о том, в какой момент возникла боль, попытаться понять, что подстегнуло память и потревожило плетение, сделать выводы…

Сейчас отвлечься не получалось. После первой вспышки боль поутихла, но не ушла, продолжала беспокойно пульсировать горячим обручем под кожей.

Пальцы Шейла сами собой перехватили только что заплетённую косу яркой зелёной лентой. Будто сквозь туман, он наблюдал, как Лисса отходит к зеркалу, вертится перед ним, улыбается весело.

— Мне нравится твоя косичка! — заявила девочка. — Мама заплетает так, что голове больно!

Лоб словно прошила невидимая игла. В ушах зазвенело. Комната поплыла перед глазами. Предметы заплясали, меняя очертания.

«…заплети лучше ты… мама так заплетает, что больно…»

Больно…

Шейл тряхнул головой, машинально потёр лоб, будто это могло хоть как-то помочь.

— Вам плохо? Может быть, всё-таки снова позвать Рику?

Он не заметил, как Ания встала и подошла ближе.

— Нет, не нужно. — Ему почти удалось сохранить ровный тон. — Ничего страшного. Сейчас пройдёт.

И в этот момент кошка у него на коленях вдруг подскочила, вздыбив шерсть, зашипела и одним прыжком перемахнула на окно. Не успев осознать, почему это делает, Шейл поднялся и шагнул следом. В груди что-то болезненно дёрнулось от резкого движения, но он не обратил на это внимания.

Окно выходило в пёстрый от цветов сад перед домом. Несколько яблонь возле вымощенной камнем дорожки почти заслоняли от взгляда калитку, рядом с которой Варра, хозяйка дома, преграждала путь нескольким — кажется, троим — мужчинам.

Тевана здесь нет, говорила Варра.

Он нам не нужен, отвечали ей. И ты тоже.

Даже через открытое окно голоса доносились неясно, и Шейл не был уверен, что разбирает слова. Но знал, что правильно понимает смысл сказанного.

«Откуда?»

Не сейчас.

— Кто это? — спросила Ания, тоже подойдя к окну.

Где дети? — спросили у Варры возле калитки.

Шейл не мог разглядеть лиц, но чувствовал угрозу.

Рыська снова зашипела и, выскользнув из-под его руки, спрыгнула с подоконника на улицу, чтобы тут же исчезнуть среди разноцветных пионовых шапок.

«У нас так не получится. Здесь слишком мало деревьев. Забор невысокий, но девочки не смогут достаточно быстро через него перелезть. И достаточно быстро бежать. Этих людей по меньшей мере трое. И они, вероятно, вооружены».

— Что им нужно?

Вряд ли Ания обращалась к нему, но Шейл ответил:

— Не представляю. Но вам лучше уйти отсюда, и быстро.

Варра плетельщица. Она сможет выиграть для них время.

Головная боль разгорелась с новой силой. В глазах на мгновение потемнело, и Шейл ухватился за подоконник, чтобы не упасть.

«…Шейл, бери девочек и уходите отсюда!..»

— У вас есть лошади? — спросил он, отступая от окна.

— Своих нет, только те, что в общей конюшне.

— Далеко. В каретник можно попасть со стороны дома?

— Да, там есть дверь… Ох! — Ания метнулась было к окну, но Шейл удержал её за локоть и потянул за собой к выходу.

«…Беги!..»

— Что там? Где мама? — Лисса испуганно ухватила его за вторую руку. Похоже, он казался ей самым старшим — тем, кто может защитить.

«…защити их… уведи…»

— Ключ от каретника?..

— Около чёрного хода, — быстро ответила Ания, высвободив руку, но послушно выходя из комнаты впереди Шейла.

— Хорошо. Веди. Рейми, ты выйдешь через переднюю дверь. Дай им тебя заметить, пусть отвлекутся — и сразу беги к школе. Приведи Калеба и…

Они остановились посреди коридора. Ания указывала налево, парадная дверь была справа. Рейми насупился.

— Ждать слишком долго. Что ты будешь делать, пока он не придёт? Мы сами можем справиться!

«…я могу остаться… я могу помочь…»

«Нет, не можешь!»

Шейл покачнулся. Лисса вцепилась в его руку, и он крепче перехватил маленькую ладошку.

— Нет, не можем! — Сердце как будто сделалось огромным и болезненно колотилось во всём теле — в горле, в пальцах, в висках. — Мы оба принесём больше пользы, если не полезем в драку. Ты хочешь принести пользу или красиво помахать мечом?

«Грубо».

Действенно.

Рейми вспыхнул, но спорить перестал. Развернулся и бросился к двери. Ания повела их в другую сторону, мимо гостевых комнат, вниз по короткой лестнице. Нашла ключ от каретника, отперла дверь чёрного хода.

— Подожди. — Шейл прислушался — к тишине дома, к звукам снаружи, к чему-то внутри себя.

За дверью раздалось тихое мяуканье, и Шейл распахнул её, пропуская Анию вперёд.

— В каретник, очень быстро, пока они не видят!

«Откуда ты знаешь, что они не видят?»

Не сейчас!

В каретнике было темно. Свет, ворвавшийся в раскрытую дверь, выхватил из мрака повозку, накрытую плотной тканью, конскую упряжь, несколько ящиков у стены… Дверь захлопнулась. Шум снаружи сделался тише, а потом как будто вовсе смолк. Вряд ли незваные гости ушли. Скорее — вломились в дом.

В темноте Шейл услышал, как девочка, которую он всё ещё держал за руку, всхлипнула. Почувствовал, как она жмётся к нему, дрожа, будто от холода.

— Не бойся. Всё будет хорошо.

«Не бойся, — говорит он. — Всё будет хорошо».

Дыхание перехватило. Шейлу показалось, что он вот-вот вовсе перестанет дышать. Раскалённый гвоздь боли всё ещё торчал у него во лбу.

Чуть в стороне загорелся слабый свет — Ания зажгла магическую лампу.

Шейл подошёл к широким воротам каретника. Взялся свободной рукой за засов. Тот поддался на удивление легко.

— Лес совсем рядом. — Мысли метались в голове, рассыпались, складывались снова. Он не знал, что делать. Он знал, что делать. Он чувствовал… Он помнил… — Там можно спрятаться.

Он отпустил руку Лиссы, но девочка, вместо того чтобы отойти к сестре, отчаянно вцепилась в его рубашку.

Шейл огляделся. Увидел ящик с садовыми инструментами. Потянулся к стоящим рядом вилам.

— Они нас убьют? — тихо спросила Лисса.

— Нет. — Воздух вспенился в горле, мешая дышать, мешая говорить, превращая мысли в кровавое месиво страха и злости. — Нет.

Пальцы сжались на деревянном черенке.

Это ощущение было ему знакомо.

* * *

Калеб должен был успеть.

Когда Рейми ворвался в школу и выпалил, что какие-то люди напали на дом Тевана, он задержался лишь на несколько мгновений — лишь для того, чтобы услышать: «Иди, быстрее. Я останусь с Мадин».

Калеб должен был успеть — и он почти успел. Он уже видел дом, видел, как Шейл выбегает из каретника, широко распахнув створку ворот, как он бросается к лесу — и как в тот же миг с другой стороны в каретник врываются двое мужчин.

Третий, очевидно, уже был внутри, потому что вылетел на улицу следом за Шейлом. Тот не обернулся, только крикнул что-то в сторону леса, туда, где кусты шевелились так, будто кто-то пытался в них спрятаться. Крик получился хриплым, задыхающимся, и Калеб не сумел его разобрать. Но догадаться, что происходит, было нетрудно.

«Отец Карающий, да он спятил!»

Теван совсем недавно рассказывал им про этот лес. Про хищных зверей, что подходят почти к самой деревне, про волчий вой, который пугает непривычных путников…

Шейл остановился возле первых деревьев, резко развернулся, и только тогда Калеб осознал, что он держит в руках. И увидел на его лице совершенно непривычное выражение — отчаянное и вместе с тем грозное. От обычной невозмутимости не осталось следа. Шейл выглядел так, будто действительно собирался драться. Будто действительно был способен обычными садовыми вилами остановить троих мужчин гораздо крупнее и очевидно сильнее его.

Из троих нападавших меч был только у одного — у того, что выбежал сейчас из каретника, первым заметил приближающегося Калеба и кинулся ему наперерез. Первый мужчина даже не потянулся за оружием, и Калеб почти поверил, что Шейл сумеет справиться хотя бы с ним.

Но чуда не произошло: несколько быстрых движений — и нападающий ухватился за черенок вил. Рывок, другой — и Шейл разжал руки, ударившись спиной о дерево, чудом устоял на ногах… И снова бросился на чужака, похожий одновременно на разозлённого мальчишку и на загнанного зверя, — с отчаянной яростью, какая порой способна заменить и силу, и опыт.

В этот раз не заменила.

Калеб вынужден был отвлечься на мечника, преградившего ему путь, но старался следить и за тем, что происходило на опушке леса. А потому увидел, как Шейла отшвырнули в сторону, будто невесомую тряпичную куклу. Встать он даже не пытался — только тяжело приподнялся, опираясь на подгибающуюся руку, и напряжённо смотрел, как его противник отворачивается, делает несколько быстрых шагов к лесу, в сторону густых кустов, ещё недавно шуршавших от чьего-то присутствия… и останавливается так резко, что его сообщник, последним выбежавший из каретника, едва не влетает ему в спину. Останавливается, услышав волчий вой. Слишком близкий, чтобы на него можно было не обращать внимания.

Меч Калеба встретил чужой клинок, отвёл его в сторону, повлёк дальше, но противник успел разорвать контакт лезвий прежде, чем Калеб полностью перехватил контроль над его мечом. Блокировав ответный удар, мужчина отступил и тут же атаковал снова — быстро, но осторожно. Будь у Калеба меньше опыта, он мог бы этого не заметить, но сейчас отчётливо видел: противник не пытался его убить — только обезоружить или ранить, чтобы вывести из боя. Да и его сообщник, столкнувшись с Шейлом, ограничился тем, что убрал его с дороги — ударил, и, кажется, сильно, но лишь для того, чтобы тот не мешал преследованию. Похоже, чужакам нужны были дети Тевана. И они не хотели случайных жертв.

Калеб бросил ещё один взгляд на Шейла. Тот теперь сидел на земле и смотрел в сторону леса со странной отрешённостью, не имеющей ничего общего ни с его обычным спокойствием, ни с недавней яростью. Такое выражение иногда бывает на лицах смертельно напуганных людей. Людей, которых страх лишил рассудка.

Вой повторился — громче, ближе. Калеб слышал шорох и треск ветвей — как будто там, за деревьями, шла погоня.

Шейл всё ещё неотрывно смотрел на лес.

Он ведь отправил туда детей! Как ему только в голову пришло отправить туда детей?!

За спиной раздались голоса и приглушённый травой топот бегущих ног. Очевидно, Калеба наконец догнали Теван и те, кого он успел позвать по пути сюда.

Обманный рывок, резкий взмах меча, ускоренный плетением, удар — и меч противника увлекает его руку за собой, вверх, почти за спину, заставляя открыться — ненадолго, но времени хватает для короткого сильного удара ногой в колено. Мужчина вскрикивает от неожиданной боли и падает. Ещё одно точное движение меча — и он выпускает из руки оружие.

Калеб тоже не был настроен убивать, но для красивых поединков было не время и не место.

Он отступил, позволив Тевану и двоим его соседям заняться чужаком. Ещё трое жителей деревни, возглавленные решительно настроенным Рейми, уже окружили двоих его сообщников. Непохоже было, что им требуется помощь.

Калеб огляделся и заметил, как Шейл медленно поднимается на ноги, отворачивается и направляется обратно к воротам каретника.

— Шейл, стой! — позвал Калеб, но тот не услышал. Он определённо был не в себе, шёл пошатываясь и не замечал ничего вокруг. Как будто вовсе забыл и о нападении, и о девочках, которым всё ещё угрожала опасность. Возможно — по его вине.

Калеб ощутил укол разочарования и досады. Он успел привыкнуть к рассудительности Шейла. Тот действительно был подобен верблюжьей колючке — невзрачный, но стойкий, не теряющий связи с землёй, в любых обстоятельствах сохраняющий здравомыслие. Калеб ценил это в людях. И не мог не признать, что Шейл, помимо недоверия, вызывает у него уважение. И что это едва ли изменится, если они окажутся врагами.

Вот почему сейчас Калеб злился. Как всякий воин, он знал, что любая стойкость имеет предел, и всё же…

— Да остановись ты! — Он нагнал Шейла уже в воротах, и только тогда тот обернулся, скользнул по нему взглядом и всё тем же неверным шагом двинулся к повозке и нагромождению ящиков за ней. — Где девочки? — прорычал Калеб. — Куда ты их отправил? Что ты им сказал? Ты вообще слышишь меня?

Шейл остановился. Обеими руками потёр виски.

— Слышу. Не кричи. — И добавил мягче и увереннее: — Всё хорошо.

А потом откинул край ткани, накрывавшей ящики. И не только их.

— Всё хорошо, — повторил Шейл. — Теперь вас никто не тронет.

Он тяжело опустился на один из ящиков, оперся спиной о другой — тот, из-за которого показалась русоволосая голова Ании. Девочка сидела на полу, сжавшись, левой рукой обнимая сестру, а в правой держа тонкий диск с вырезанным на нём плетением. Она выглядела настороженной, но, похоже, не собиралась ни бежать, ни нападать.

Калеб снова обернулся к Шейлу. Тот казался ещё более усталым и осунувшимся, чем обычно, но на безумца уже не походил. Возможно, то, что Калеб принял за эмоциональное потрясение, было всего лишь следствием удара о дерево или о землю. Вероятно, ему стоило забеспокоиться, но вместо этого он облегчённо вздохнул.

— Это правда, вам больше не нужно прятаться, — заверил он девочек и заметил, обращаясь к Шейлу: — Хорошо сыграно. Даже я поверил, что ты с перепугу отправил их в лес на радость волкам.

Шейл слабо улыбнулся, качнул головой.

— Это было не так уж сложно. Сыграть.

Младшая девочка, Лисса, выбралась из-за ящика, подошла к Шейлу, заявила с недетской серьёзностью:

— Ты нас спас. Спасибо.

— Не я. — Он снова покачал головой, потёр лоб, на несколько мгновений прикрыл ладонью глаза. — Лучше поблагодарите лара Калеба. И вашего отца, и соседей, которые пришли с ним. Не меня.

Что-то с ним всё же было не так. А может, Калебу просто показалось.

— Не скромничай. Ты заметил опасность и дал нам время. И наверняка сам понимаешь, как это важно. — Он ободряюще улыбнулся. Не помогло. Шейл его как будто не услышал, только зябко передёрнул плечами. И вздрогнул ещё заметнее, когда Лисса уселась на ящик рядом с ним.

— Как вы себя чувствуете? — напряжённо спросила Ания. На Калеба она внимания не обращала, смотрела только на Шейла — странным взглядом, одновременно обеспокоенным, жадным и смущённым. — Помочь вам дойти до дома?

— Нет, всё в порядке. — Ещё одно отрицательное движение головы и насквозь фальшивая улыбка. — Мне просто нужно немного отдышаться. Калеб, тебя не затруднит отвести девочек домой и убедиться, что опасности действительно больше нет? Я тоже скоро приду, — добавил он, заметив недовольный взгляд Лиссы; неосознанным, привычным жестом потрепал девочку по голове, а когда она, пробурчав что-то неразборчивое, всё-таки спрыгнула с ящика, нервно сцепил руки в замок и уставился на них невидящим взглядом.

«Тебе точно не нужна помощь?»

Вопрос почти сорвался с языка, но Калеб успел его удержать.

Во-первых, Шейл уже выразился достаточно ясно, а Калеб вовсе не обязан был его опекать.

А во-вторых, бессмысленно задавать вопрос, ответ на который тебе известен.

Потому что Шейл, что бы он там ни говорил, определённо нуждался в помощи. Но явно не хотел получать её прямо сейчас.

* * *

Он определённо нуждался в помощи.

Но куда больше он нуждался в тишине. Тишина давала хоть какую-то надежду на то, что мир наконец перестанет двоиться, темнеть и распадаться на части.

Шейл не знал, насколько хорошо он сумел бы изобразить страх, если бы ему действительно пришлось его изображать. Но ему не пришлось. Тяжёлое удушье, не связанное с болезнью, накатывало на него волнами — накатывало до сих пор, хотя он точно знал, что теперь-то всё хорошо.

— Всё хорошо, — прошептал он. Оперся локтями о колени, уткнулся лбом в ладони.

Голова раскалывалась. Руки дрожали. И что-то внутри дрожало, не позволяя ни пошевелиться, ни вздохнуть.

«Всё хорошо. Ты всё сделал правильно».

Да. Это правда. Вот только…

Вот только он почти не помнил, что именно сделал. Как будто там, на краю леса, его место занял кто-то другой. Более отчаянный (отчаявшийся?), более напуганный. Готовый разорвать противника на части, но — как и он сам — слишком слабый, чтобы это сделать.

«Вилы? Серьёзно?»

Вилы. Или крепкая сучковатая палка, о которую обдираешь ладони. Не всё ли равно, если единственное, что может стать оружием, вырывают из рук, а у тебя нет ни когтей, ни клыков, ни сил — только ярость, только безнадёжное желание защитить… спасти…

Только страх.

Совершенно нормально было испугаться — не только за девочек, но и за себя самого. Но сейчас для страха не осталось причин. Он осознавал это, но тело вело себя так, словно ничего не закончилось. Сердце билось как будто с усилием. Руки налились холодной тяжестью. В груди, в горле ворочался крик. Ничего не закончилось. Всё закончилось не так. Всё повторяется, и повторится, и будет повторяться снова и снова, и он ничего не может, не сможет, не смог…

Он не помнил, сколько времени провёл в этом знобком оцепенении. Не помнил, как оказался на полу, сжавшийся, подтянувший колени к груди, впившийся закостеневшими пальцами в плечи…

А потом на эти плечи, на эти пальцы, на напряжённую спину мягко опустилась ткань плаща, ещё хранящего чужое тепло. Тепло того, кто осторожно коснулся его руки, кто плотно запахнул плащ у него на груди, удерживая его у ворота, чтобы ткань не соскользнула на пол. Шейл позволил себе отдаться этому теплу, поверить безопасности и покою, которые оно обещало. Позволил себе не думать о том, чья рука расправляет ткань на его спине и невесомо, случайно касается остриженных волос на затылке, пуская по телу совсем иную дрожь. Позволил себе ещё несколько секунд не шевелиться, не открывать глаза, чувствуя, как постепенно расслабляются, будто отогреваясь, мышцы, как растворяется страх, явившийся из прошлого. Откуда ещё?

Сведённые судорогой пальцы наконец разжались, и он перехватил края плаща чуть ниже чужой руки.

Скинуть его с плеч? Отдать, поблагодарив за заботу? Заверить, что всё в порядке, что он вовсе не хотел снова причинять беспокойство? Он ведь и правда не хотел…

Шейл плотнее закутался в плащ и только тогда открыл глаза.

Эмбер — ну разумеется Эмбер — сидела рядом с ним на коленях и действительно выглядела обеспокоенной. И немного смущённой — будто сама не знала, уместно ли её присутствие.

— Мне показалось, тебе нужна помощь, — улыбнулась она, и он постарался улыбнуться в ответ, надеясь, что улыбка не выйдет жалкой и фальшивой. Он не хотел представать перед ней ни жалким, ни тем более фальшивым.

— Да, — признал он. — Спасибо.

Только теперь Эмбер опустила руки, сложила их на коленях.

— Те трое пришли из Правого Крыла, — сказала она так просто, словно вела светскую беседу в бальном зале, а не сидела на холодном полу деревенского каретника. — Их допросят, узнают, что им было нужно. В любом случае сюда они больше не явятся. Так что, можно сказать, всё закончилось хорошо. Девочки сейчас с Варрой. Её довольно сильно ударили, но Рика говорит, что всё обойдётся. Мы с Мадин предложили помощь, но она хороший лекарь и сильная плетельщица, так что справится без нас.

Её спокойный, будничный тон возвращал к реальности, кажется, даже лучше, чем смысл слов. В конце концов, она не говорила ничего нового. Шейл предполагал, что на дом Тевана напали жители Правого Крыла. Видел, как их схватили. Догадывался, что если они не попытались убить даже его, то и Варру хотели просто убрать с пути. Эмбер лишь подтверждала его предположения, но звук её голоса, словно прочная нить, привязывал Шейла к настоящему, возвращал его самому себе.

Саднящее чувство утраты не исчезло до конца, но головная боль отступала. И вместе с ней уходило что-то важное. Что-то, что он так и не смог по-настоящему вспомнить.

Глава 8. Прошлое и будущее

Никогда ещё Эмбер не испытывала такой ненависти к дождю. В последнюю триаду золотого сезона капризная погода Эвейса делалась особенно непредсказуемой, морские ветра то приносили бури и ливни, то декадами не пропускали живительную влагу вглубь острова или надолго разгоняли облака, оставляя посевы беззащитными перед всё ещё жарким солнцем. Никому не пришло бы в голову всерьёз жаловаться на дождь, пусть даже сильный, если только он не лил несколько дней кряду. И Эмбер не смела высказать свою досаду вслух. Только смотрела в окно гостиной на серую пелену, скрадывавшую краски сада, и беспомощно сжимала сцепленные в замок руки.

— Я могу взять лошадь и доехать до Вольного города за день, — сказал Рейми за её спиной. Голос его звучал взволнованно, он как будто не предлагал, а просил. — Если не останавливаться и ехать быстро, я успею даже в дождь. И уже завтра привезу сюда целителя.

Эмбер крепче сжала пальцы и прикусила губу, пользуясь тем, что никто не видит её лица.

— Вы можете это сделать, — ответил Теван, — но мы не позволим ни одному магу использовать здесь то, что вы называете даром. — Он говорил спокойно, не зло, даже немного сочувственно, но в его тоне слышалась гранитная непреклонность. — Мы предложили вам кров, но я не могу допустить, чтобы вы принесли грех в наш дом.

— Спасти человека — это грех?! — взвился Рейми. — Он вообще-то…

— Рейми, — оборвал его Калеб. — Ты проявляешь неуважение.

Эмбер была благодарна ему за эти слова. Возможно, сама она предпочла бы осадить мальчика не так резко, но ведь она и вовсе не сумела заставить себя его осадить.

«Он вообще-то спас ваших детей», — легко продолжила Эмбер недосказанную фразу и нервно облизнула губы, почувствовав солёный привкус на языке.

— Простите, лар Теван, — продолжал тем временем Калеб. — Мы не хотели оскорбить вас.

За это Эмбер тоже была ему благодарна. Он не заставил Рейми просить прощения и сам извинился за слова, которых не произносил. Здесь это не играло никакой роли, а вот при дворе подобное истолковали бы вполне однозначно: пусть Калеб и признаёт высказывание слуги неуместным, он не считает, что Рейми неправ.

Эмбер с трудом разжала руки и обернулась. Рейми жест Калеба не оценил — по крайней мере, он по-прежнему стоял насупившись и оттого казался ещё младше. Сейчас ему нельзя было дать и двадцати.

— Я понимаю вас, — невозмутимо ответил Теван. — И я благодарен за то, что вы сделали для моей семьи. Однако я надеюсь, что вы больше не станете оправдывать подобное потакание слабостям в присутствии моих дочерей.

Потакание слабостям… Только воспитанная при дворе привычка позволила Эмбер сдержать раздражённый вздох. Она не могла спорить с Теваном, не должна была. В суверенных поселениях действовали свои законы, и она, даже будучи наследницей престола (особенно будучи наследницей престола!), не имела права пренебрегать ими. Но если бы она решилась высказаться откровенно, то призналась бы, что не видит большой разницы между тем, чтобы осознанно препятствовать спасению чьей-то жизни, и тем, чтобы эту жизнь отнять. А если так, то действия Тевана опасно близки к нарушению одного из законов Верхнего Свода…

— Можете не сомневаться, — ровным вежливым тоном заверил Калеб.

Эмбер показалось, что Рейми вот-вот начнёт спорить, но он, к счастью, сдержался.

— Я действительно сочувствую вам, но мы не можем повлиять на силы природы, — сказал Теван. — Мне нужно идти. Надеюсь, Далия немного скрасит ваш день. Мы всегда предостерегаем наших гостей от слепой веры в гадания, но иногда даже слабый отсвет будущего может указать путь и разогнать туман неизвестности. Мы в самом деле очень вам благодарны, — добавил он после короткой паузы. — Далия не гадает всем подряд. Идём, Лисса.

— А можно мне тоже посмотреть, как Далия гадает? — заупрямилась младшая девочка, но отец уже взял её за руку.

— Посмотришь в другой раз, — твёрдо сказал он. — Сейчас надо помочь маме.

«Он боится, что мы снова заговорим о целителях, — отстранённо подумала Эмбер. — Не сомневается в старшей дочери, но не хочет, чтобы мы повлияли на младшую?»

Когда за хозяином дома закрылась дверь, она взглянула на оставшуюся в комнате Анию и подумала, что на месте Тевана скорее опасалась бы за её стойкость. Потому что девочка, не обращая внимания ни на что вокруг, смотрела на Шейла, который молча гладил кошку, сидя в кресле напротив. Смотрела с таким сочувствием, с таким отчаянием, что у Эмбер сжималось сердце. Ания, очевидно, считала именно Шейла, а не Калеба своим главным спасителем и теперь не сводила с него глаз. Впрочем, она ещё вчера выделила его среди них всех, удивительным образом не поддавшись обаянию Сияющего Рыцаря. Просто сегодня её интерес, подсвеченный беспокойством, сделался заметнее. Шейл взглянул на неё, и девочка, покраснев, торопливо отвела глаза.

Дождь оглушительно шумел у Эмбер за спиной. Казалось, можно шагнуть назад, в этот плотный шум, и спрятаться в нём от всего на свете. От страха, от беспомощности, от чувства вины. От будущего, в котором её не ждало ничего, кроме долга. От настоящего, в котором Шейл перевёл на неё взгляд, полный не осуждения, но усталости. И отстранённости, так не похожей на обычную сосредоточенную цепкость.

— Всего лишь ещё один день, ларими, — тихо сказал он.

Лучше бы он злился. Лучше бы хоть кто-то злился на неё так, как она сама злилась на себя! Она вспомнила, как он смотрел на неё в Сером Логе, как не сумел скрыть досаду на то, что она решила продолжить путешествие и тем самым отложила его исцеление. Сейчас в его взгляде не было досады — ни на неё, ни на обстоятельства.

«Всего лишь ещё один день».

Почти равнодушие. Почти смирение.

— Это бесчеловечно! — всё-таки не сдержался Рейми. — Это…

— Это их право.

Эмбер думала, что его снова осадит Калеб. Или что она сама наберётся решимости, если тот промолчит. Но она никак не ожидала, что возражать Рейми будет Шейл.

— Это их право, и оно закреплено законом Эвейса, — повторил Шейл, пока Рейми возмущённо хватал ртом воздух. — Задолго до нашего рождения этим людям, их предкам, даровали свободу жить так, как они считают нужным. Поступать так, как они считают правильным.

— Даже если они считают правильным не помогать другим в беде? — Рейми не собирался сдаваться так легко, и на этот раз Калеб не спешил его одёргивать.

— Они помогают, — по-прежнему не повышая голоса, возразил Шейл. — Нас пустили переночевать. Нам позволили переждать непогоду. А Рика — действительно хороший лекарь. Нам помогают так, как могут. Неблагодарно требовать от людей больше, чем они способны тебе дать.

«А ведь они могут оказаться ровесниками», — подумала вдруг Эмбер.

Шейла легко было воспринимать как старшего, но чем дольше она вглядывалась в его черты, тем отчётливее видела, что он совсем ещё молод. Как же могло получиться, что он, последние двенадцать лет проведший в темнице и не помнящий ничего, что было прежде, лучше понимает мир и людей, чем Рейми, проведший эти двенадцать лет при дворе?

— Я ценю твоё беспокойство, — сказал Шейл прежде, чем Рейми успел продолжить спор. — Но не стоит, правда. Со мной всё будет в порядке.

Он говорил мягко, будто успокаивал ребёнка. И Эмбер не могла не заметить, что к ней он обращался иначе. Считал её более зрелой? Понимал, что её обидит такая откровенная фальшь? Или просто не предполагал, что она беспокоится ничуть не меньше, чем Рейми?

— Дастин говорил, что суверенные поселения слишком много себе позволяют, — пробормотал тот. — Тогда я не понимал.

— Рейми… — Тон Калеба не обещал ничего хорошего, но, к счастью, в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась Мадин. Окинула комнату быстрым взглядом и заговорила так беззаботно, словно вовсе не ощутила предгрозовой атмосферы:

— А вот и мы! Если погодные плетения не врут, дождь угомонится только к вечеру, зато завтра, если ветра неожиданно не переменятся, можно ждать хорошей погоды. — Она шагнула в сторону, пропуская в комнату свою спутницу, невысокую темноволосую женщину в простом длинном платье, перехваченном поясом с подвешенными к нему холщовыми мешочками, в каких часто носили мелкие амулеты и гадальные камни. — Это Далия, знакомьтесь. Мы поговорили по пути сюда, и она сказала, что наша задержка — это большая удача, потому что сегодня середина декады, и на берегу будет вечер воздушных плетений. Я так поняла, это что-то среднее между праздником и открытым уроком для плетельщиков. — Она вопросительно глянула на Далию, и та кивнула, доброжелательно улыбнувшись, но не прерывая эту не слишком вежливую речь. — Мне, честно говоря, не терпится на это посмотреть.

Эта преувеличенно беспечная болтовня была лучшим подтверждением тому, что Мадин всё-таки почувствовала неладное. Вероятно — прочла что-то в выражении лица Эмбер и поспешила прервать неприятный для неё разговор, о чём бы ни шла речь.

— Воздушных плетений? — переспросил Шейл, и Эмбер невольно улыбнулась. Неожиданно утешительной оказалась мысль, что, несмотря на те перемены, которые она замечала в последние дни, любопытство Шейла не покинуло.

Любопытство — и чувство момента. Потому что он обратил вопрос именно к Далии, не позволяя ей дольше оставаться молчаливой наблюдательницей, но и не подчёркивая допущенную Мадин бестактность формальным приветствием. Судя по ещё одной улыбке, от Далии смысл этой маленькой уловки не укрылся, но, похоже, отсутствие формальностей её нисколько не смутило.

— Так мы называем плетения, которые не видны взгляду, — пояснила она. И тут же очертила правой рукой небольшой круг прямо в воздухе перед собой. Стоило ей завершить движение, как в центре невидимого круга разгорелся маленький полупрозрачный огонёк.

Эмбер не сдержала восхищённого вздоха. Плетение, которое использовала Далия, было несложным, но, как и любое другое, требовало физического воплощения — рисунка, резьбы, гравировки… Слава здешних плетельщиков, которые приручили магию настолько, что не нуждались в узорах, организующих потоки силы, доходила и до Льосы, и до Талеорда — на самом деле именно это мастерство, а вовсе не запрет на использование дара, было главной особенностью Левого крыла. И всё-таки Эмбер не до конца верила в существование воздушных плетений. Они казались ей сказкой, манящей выдумкой… И тем не менее мягко сияющее облачко парило над ладонью Далии, заливая аккуратные ухоженные пальцы вполне настоящим светом.

Эмбер с трудом удержалась от того, чтобы повторить движение гадалки, попытаться изобразить в воздухе знакомый узор. А вот Мадин всё-таки подняла руку, шевельнула пальцами… И тут же рассмеялась, поняв, что не преуспеет.

— Это не так просто для новичка. — Далия погасила огонёк плавным движением пальцев. Улыбка у неё была мягкой, располагающей, ничуть не насмешливой. — К такому нужна привычка.

— Ловкость рук? — уточнила Мадин, делая ещё одну попытку.

— Не только. Недостаточно повторить узор — нужно видеть мысленным взором каждую его деталь. Так отчётливо, будто смотришь на рисунок. Мы учимся с детства, используем особую медитацию, но даже самым талантливым не всегда даются сложные узоры.

— Это удивительно! — выдохнула Эмбер. — Даже с простыми узорами… Я никогда не видела ничего подобного.

— О, это лишь детское упражнение, — тихо рассмеялась Далия. — Такое под силу почти любому плетельщику, если он даст себе труд потренироваться и как следует сосредоточиться. Вечером вы увидите настоящих мастеров.

Эмбер успела обрадоваться, подумать о том, какая удача, что они попали сюда именно в такой день… и тут же одёрнула себя, испугавшись собственных мыслей. Удача? Матерь Милосердная, о чём она только думает?!

— Кажется, дождь сослужил нам неплохую службу, — заметил Шейл.

Эмбер обернулась к нему и поймала взгляд, обращённый к ней, не к Далии. И снова в этом взгляде не было осуждения — лишь тёплая понимающая улыбка.

«Зачем ты так? Ты ведь не можешь говорить этого всерьёз! Не можешь, не должен…»

Шейл помрачнел и опустил глаза, будто прочёл на её лице что-то, что ему не понравилось.

— А гадаешь ты тоже так? — тут же перехватила инициативу Мадин.

— Отчасти, — кивнула Далия. — Но это будет проще показать.

* * *

Калеб никогда не видел таких гаданий. В первую очередь потому, что Далия не стала ни о чём их расспрашивать. Напротив, услышав, что Эмбер хочет узнать о том, какие плоды принесёт их путешествие, сама остановила объяснения.

— Чем меньше мне будет известно, тем лучше, — сказала гадалка, доставая из поясного мешочка несколько плоских камней с вырезанными на них узорами.

— Я слышал другое, — заметил Калеб.

Они впятером устроились за круглым столом и ждали, пока Далия раздаст им камни и тоже займёт своё место. Ания подошла ближе, чтобы понаблюдать за гаданием, но остановилась чуть в стороне, очевидно, боясь помешать.

— Некоторые гадатели считают, что чем больше они знают о тех, в чью судьбу пытаются заглянуть, тем отчётливей будут ответы, — кивнула Далия. — И это действительно так. Но отчётливей — не значит правдивее. Зная о ваших целях слишком много, я могу невольно повлиять на плетения, предположить вероятный исход, случайно подправить узор, чтобы ответ получился более полным и связным. Но это будет мой ответ, а вам нужен не он. Те, кто приходит ко мне за гаданием, надеются на помощь сил куда более сведущих. Я стараюсь обращаться к магии, не вмешиваясь в её течение.

Именно после этих слов Калеб подумал, что, возможно, гадание не будет такой уж пустой тратой времени.

Он не верил в предсказуемость судьбы — кроме той, что диктовали положение и долг, — однако невозможно было вращаться при дворе и избежать слухов о невероятно точных предсказаниях. Как невозможно было, хотя бы изредка посещая балы и светские салоны, ни разу не стать свидетелем гаданий. Разумеется, исключительно эффектных и театрально обставленных.

В том, что делала Далия, не было и следа театральности. Лишь привычные движения и простые указания: положить гадальный камень на ладонь, вытянуть руку к центру стола, где лежит плетельная карта, подождать, пока кольцо плетения вберёт достаточно силы, нальётся светом, увеличится так, что все камни окажутся внутри.

И даже когда Далия принялась выплетать в воздухе невидимые узоры, это не казалось спектаклем, призванным развлечь впечатлительную публику. Хотя, пожалуй, Калеб мог бы сравнить это с танцем — если, конечно, можно танцевать одними руками. Далия не была ни стройной, ни грациозной, но в движениях её плеч, кистей, пальцев сквозило поистине балетное изящество.

А ещё, в отличие от других гадателей, которых видел Калеб, Далия не смотрела на тех, кому гадала. Её будто бы вовсе не интересовало, какое впечатление она на них производит и производит ли его вообще.

На взгляд Калеба, производила — и немалое. Когда над столом засветились первые линии воздушного плетения, он перевёл взгляд на Эмбер. Та внимательно следила за возникающим узором, будто стараясь запомнить каждую чёрточку, каждую деталь. Калеб не сомневался, что ей это по силам. Мадин почти не смотрела на сам узор, но жадно вглядывалась в движения рук Далии. Надеялась, что сможет когда-нибудь это повторить? Рейми распахнул глаза так широко, словно пытался разом охватить взглядом всю комнату и всё, что в ней происходило. Его всегда завораживали гадания. Казалось, он искренне в них верит.

Шейл смотрел как будто сквозь узор и явно думал о чём-то своём. Его обоюдоострый взгляд вот уже второй день был обращён в основном внутрь. Возможно, его терзала болезнь. Возможно — воспоминания. Не было ни малейших сомнений, что после ночи в лесу к Шейлу начала возвращаться память. Это тревожило Калеба меньше, чем могло бы, но всё же тревожило. Он предпочитал знать, с чем имеет дело, а о воспоминаниях Шейла не мог узнать ничего, кроме того, что тот сам решил бы рассказать.

Впрочем, сейчас Шейл вызывал не столько опасения, сколько сочувствие, какое вызывал бы любой человек в его состоянии. Калебу доводилось видеть людей, которые вынуждены постоянно терпеть боль, и в последние полтора дня Шейл выглядел именно так. Если бы он показывал это открыто, его можно было бы заподозрить в притворстве, но Шейл боль скрывал. В первую очередь от Эмбер. Калеб не только замечал это, но и вынужден был признать, что на его месте поступал бы так же. Одно дело — скрывать недуг или рану, которые можно исцелить. Это глупо и в конце концов доставляет гораздо больше забот тем, кого пытаешься таким образом уберечь. И совсем другое — скрывать боль от тех, кто всё равно не сможет тебя от неё избавить. Если бы Эмбер видела, как сильно отразилась на Шейле их вынужденная лесная остановка, то переживала бы ещё больше.

Шейл бросил на неё задумчивый взгляд, улыбнулся и снова опустил глаза на плетение. Ещё одна деталь, которую нельзя было не заметить: рядом с Эмбер он менялся — словно опускал руку, которую при Калебе всегда держал на рукояти невидимого меча. Возможно, он просто не воспринимал заботливую принцессу как угрозу. Но Калеб подозревал, что дело не в этом. Думая о том, что Шейл умеет располагать к себе людей, он забыл, что Эмбер умеет это ничуть не хуже. Другими способами и без корыстного расчёта, но сути это не меняет. Калеб мог представить тех, кто желал бы зла принцессе Эвейса, но не тех, кто желал бы зла самой Эмбер. Её мягкость, доброта и забота обезоружили Шейла быстрее и надёжнее, чем его угрозы…

Разрозненные линии плетения наконец сложились в единый узор, который лёг на скатерть подвижной сетью — будто солнце осветило стол сквозь круглое окно, забранное фигурной решёткой. Далия какое-то время разглядывала его и лишь потом произнесла:

— Это благоприятное предзнаменование. Такой узор обещает обретение желаемого. Даже больше — исполнение сокровенной мечты. — Говоря, она указывала на отдельные светлые линии, которые медленно двигались под её рукой. — Узор немного неровный — так бывает, когда речь идёт сразу о нескольких судьбах. Я не знаю о цели вашего путешествия, но, вероятно, все вы видите её немного по-разному, и для кого-то она может быть менее значимой. На самом деле… — Она чуть повела рукой, плетельная карта на столе засветилась ярче, и узор на несколько мгновений сделался неподвижным. — На самом деле я не могу сказать, достигнете ли вы общей цели. Гадание — зыбкая почва, и в моих силах лишь предполагать. Но эти линии говорят в первую очередь о желаниях, а не об успехе.

— Это значит, что, чем бы ни закончилось наше путешествие, все мы получим что-то, чего желаем? — уточнил Калеб, стараясь, чтобы в голосе не слишком явно звучало недоверие.

— Возможно, не все, — поправила Далия. — Но кто-то из вас — да. Вероятно, несколько из вас. Точнее никто не скажет. Это всего лишь гадание, не стоит ждать от него слишком многого.

Одним словом, понимать предзнаменование можно как угодно. Как и любое гадание из тех, что Калеб видел прежде. Не так уж удивительно будет, если однажды — ведь гадание не говорит о том, сколько пройдёт времени, — у кого-то из них пятерых исполнится какая-нибудь мечта. Возможно, они и правда найдут средство от проклятия. А может, просто доберутся наконец до Вольного города и отыщут целителя для Шейла. Пожалуй, это станет исполнением заветного желания сразу для троих из них — по крайней мере, Эмбер и Рейми в последнее время явно думают об этом больше, чем об изначальной цели путешествия. А может, Шейл исполнит какую-то собственную мечту, о которой им ничего не известно. И как знать — обернётся ли это благом для остальных?

Калеб снова взглянул на Шейла, но тот лишь внимательно смотрел на Далию, словно ожидая продолжения. И, как оказалось, был прав. Гадалка сплела в воздухе новые знаки, и узор плетения сделался тоньше, в нём проступили новые линии.

— Я могу разобрать ещё кое-что, — снова заговорила она. — Но это лишь детали и знаки, которые можно понимать по-разному. — Она снова повела рукой над узором. — Большая потеря. Или высокая плата. Или жертва, подношение. Возможно — деньги, возможно — что-то иное, ценное именно для вас. А ещё — выбор. И ключ… — Далия остановила пальцы над центром узора. — Нет, при таком расположении — скорее, ключевой выбор, решение, от которого зависит, сбудется ли всё остальное. — Она улыбнулась — как показалось Калебу, немного смущённо. — Боюсь, такое вам мог бы нагадать кто угодно и без всяких плетений. Выбор — удобное условие. Если предсказанное не сбудется, гадатель всегда может сказать, что вы ошиблись в ключевом решении.

— В эти плетения вложено много силы, — улыбнулась ей в ответ Эмбер. — Слишком много, чтобы счесть их простой иллюзией. Никто из нас не заподозрит вас в обмане.

Она бросила быстрый взгляд на Мадин, а потом встретилась глазами с Калебом, и он понял, что последние слова стоит расценивать как приказ. Он сдержанно кивнул, скрыв досаду. Эмбер не зря предполагала, что он усомнится в словах Далии, но неужели она решила, что ему не хватит такта об этом промолчать?

— Есть ещё одна деталь, которую я не вполне понимаю, — продолжила гадалка, снова перемещая руку над узором. — Вот здесь, между выбором и жертвой, есть знаки, которые обычно возникают в плетениях, связанных с членами королевской семьи. Трудно сказать, что они означают в вашем случае. Возможно, они указывают на вас, лиир, — она перевела взгляд на Калеба. — Всё-таки именно Дом Журавля заложил первую крепость в Талеорде, хоть никогда и не правил всем Эвейсом. Или дело в чём-то другом. В конце концов, кто из нас может с уверенностью сказать, что в нём не течёт ни капли королевской крови?

Это, разумеется, было шуткой, но ответить на неё никто не сумел. Если Далия хотела доказать, что её гадания правдивы, лучший способ придумать было сложно.

Калеб с трудом удержался, чтобы не посмотреть на Эмбер, — лишь опустил взгляд на её руку с гадальным камнем на ладони, заметил, как подрагивают бледные пальцы, и снова поднял взгляд на Далию. Сидящий рядом с ней Рейми выглядел так, словно в стол только что ударила молния. Даже Мадин казалась удивлённой.

Калеб услышал взволнованный вздох Эмбер и тут же — невозмутимый, как будто даже насмешливый голос Шейла:

— Между выбором и жертвой? Значит, судьба нашего похода будет зависеть от выбора лара Калеба? Или нам стоит принести его в жертву, чтобы разрешить все наши затруднения?

Да, это определённо была насмешка. Насквозь фальшивая насмешка. Это становилось очевидно, если вспомнить, как он говорил и насмехался при других обстоятельствах. Калеб убедился, что прав, когда Шейл взглянул на него — и мимо него, на Эмбер. Губы его улыбались. Глаза — нет.

— Как знать, — весело ответила Далия, не заметив подвоха. — Возможно, сам лар Калеб должен будет принести жертву. А может, в ваши дела и правда вмешается кто-то из членов королевской семьи. Или это просто символ — королевская жертва, королевское подношение, щедрый дар… Гадальные плетения не всегда говорят прямо. — Она вздохнула. — И гадать сразу нескольким людям всегда сложно. Чем больше знаков, тем больше возможных толкований.

Несколько быстрых движений, за которыми даже Калебу сложно было уследить, — и узор на столе начал бледнеть.

— Но я могу погадать кому-то из вас отдельно. Есть более простое, но более точное гадание. Оно раскрывает узлы плетения судьбы. Говорит о том, что определяет прошлое, настоящее и будущее. Возможно, так вы получите более прямые ответы.

Эмбер убрала руку первой. Калеба это не удивило: после слов Далии о членах королевской семьи она не могла рисковать. Сам он, несмотря на меткую догадку гадалки, всё ещё относился к предсказаниям недоверчиво. И Мадин, судя по всему, тоже. Калеб поймал полный опасливого любопытства взгляд Рейми и не сдержал усмешки. Наверное, зря, потому что мальчишка тут же смутился и торопливо отложил гадальный камень. А ведь у Калеба не было никаких причин лишать его безобидного развлечения.

— А я бы не отказался. — Шейл покрутил гадальный камень в пальцах. — Учитывая, что будущего я не знаю, прошлого не помню, а в настоящем моё положение довольно неопределённо, было бы интересно получить подсказки.

— Тогда я попробую их дать, — кивнула Далия, убирая со стола плетельную карту и заменяя её другой. Забрав у Шейла гадальный камень и положив его в центр нового плетения, она немного помедлила, прежде чем осторожно произнести: — Обычно такие гадания плетут один на один. Иногда они показывают очень… личные вещи. Что-то, чем не всякий захочет делиться с другими.

— Мы можем… — начала Эмбер, но Шейл покачал головой:

— Не стоит. Я не хочу ничего скрывать. Особенно если окажется, что это касается не только меня.

— Какая смелость! — с наигранным восхищением воскликнула Мадин. — Даже не думай, что кто-то из нас героически поборет любопытство и откажется узнать твои секреты!

— Не думаю, что мои секреты интересуют вас больше, чем само гадание, ларими, — усмехнулся в ответ Шейл. — Не могу же я лишить вас удовольствия за ним понаблюдать.

Это звучало бы весело, если бы Шейл не так очевидно сдерживал голос, стараясь не делать слишком резких или слишком глубоких вдохов. Или он уже не мог вдохнуть достаточно глубоко, избежав очередного приступа кашля или боли? Даже несмотря на лекарство Эйва и усилия Рики?..

Пальцы Далии снова замелькали над столом, выплетая невидимые узоры, и вскоре поверх гадальной карты легли новые световые круги. На этот раз их было три. Все они частично накладывались друг на друга, образовывая плотную вязь линий, которая была особенно сложна вокруг гадального камня — там, где пересекались все три круга. Именно в это переплетение и вглядывалась Далия.

— Этот узор говорит о твоём прошлом и означает дом, — наконец произнесла она. — Пустой дом или, возможно, покинутый дом. Я не могу сказать, покинул ты его по собственной воле или тебе пришлось уйти, но где-то в прошлом, достаточно далеко в прошлом, твоя связь с домом оборвалась. Возможно, ты уехал из родных мест, возможно — разорвал отношения с семьёй. Я не возьмусь перечислить все варианты. Такие символы могут обозначать и проданное родовое поместье, и пепелище. Но главное — плетения говорят о том, что именно это привело тебя сюда, к тому настоящему, в котором ты находишься.

Шейл кивнул. Задумчиво, будто всерьёз собирался делать из сказанного какие-то выводы. Неужели он и правда верит во всё это?

Узор пришёл в движение, круги начали неспешно поворачиваться вокруг своей оси и стали похожи на шестерёнки больших часов. Когда они остановились, вязь линий вокруг гадального камня была иной.

— Это настоящее? — спросила Мадин.

Вряд ли она нуждалась в ответе — скорее, просто хотела заполнить затянувшуюся паузу.

— Да, — кивнула Далия. — И плетения говорят, что его определяет ложь.

Калеб метнул взгляд на Шейла, надеясь уловить малейшие изменения в выражении его лица. Значит, всё-таки ложь? Понять бы ещё…

Он одёрнул себя прежде, чем успел додумать. Он только что насмехался над доверчивостью Рейми, а теперь и сам готов воспринять предсказание всерьёз? Лишь потому, что оно подтверждает его подозрения?

Шейл нахмурился, даже не пытаясь этого скрыть.

— Чья? — спросил он.

— Этого я сказать не могу, — вздохнула Далия, ещё раз внимательно рассмотрев узор. — Но она тесно связана с тобой. И это не мелкий обман, это что-то значимое. Что-то, что влияет на твоё положение и твои действия прямо сейчас.

Калебу показалось, что Шейл помрачнел ещё больше. Испугался, что гадание разрушит доверие Эмбер, которого он так старательно добивался? Или…

— Шейл, я не знаю, о чём может идти речь, но никто из нас тебе не лжёт, — быстро проговорила Эмбер.

Да, действительно. Слова Далии можно было понять по-разному. А Эмбер рассчитывала на доверие Шейла не меньше, чем он — на её.

Шейл поднял взгляд от плетения и слабо улыбнулся.

— Я верю вам, ларими.

Он не стал подчёркивать «вам», но это и не требовалось.

— Это может быть ненамеренная ложь? — уточнил он. — Ошибка, случайная недоговорённость, незнание?

Далия покачала головой.

— К сожалению, нет. Эти плетения говорят о сознательном обмане. Заблуждение и случайность выглядели бы иначе. Но, — добавила она, будто извиняясь, — это не обязательно злонамеренная ложь. Люди обманывают друг друга по разным причинам. Иногда — вынужденно, иногда — желая уберечь. И это не обязательно кто-то из твоего близкого круга.

Калебу показалось, что Далия уже и сама не рада, что предложила это гадание. Она явно надеялась напророчить что-то более приятное, но, похоже, действительно видела знаки в неясных переплетениях линий и не хотела — или не могла — лгать. Тем не менее она снова заставила световые круги двигаться. На этот раз они вращались совсем медленно, как будто неохотно. Лицо Далии сделалось отстранённым, взгляд остановился на гадальном камне, руки то и дело замирали в воздухе, но круги не останавливались и в конце концов образовали новый узор.

Далия всматривалась в него дольше, чем в остальные. Потом молча взяла гадальный камень, спрятала в сложенных лодочкой ладонях и не глядя бросила на стол. Камень прокатился по скатерти и остановился на прежнем месте, в самом центре густого скопления линий. Далия вздохнула. И только потом произнесла:

— Этот узор означает смерть.

* * *

У Эмбер зазвенело в ушах. Сердце забилось часто и сильно, и на мгновение она поверила, что ослышалась. Что нервное напряжение последних дней сказалось вот так, надуманными дурными предзнаменованиями. Как тогда, в Льосе…

Он умрёт из-за тебя.

Наваждение. Нелепое предчувствие, не основанное ни на чём, кроме…

Она посмотрела на Шейла. Скользнула взглядом по резким чертам, как будто ещё больше заострившимся за последние полтора дня, по тёмным теням вокруг глаз, по бледным, почти бескровным губам, по сжатым в замок пальцам с отчётливой синевой под ногтями.

…ни на чём, кроме всего этого.

На самом деле она знала, что расслышала предсказание правильно. Виноватый вид Далии был тому подтверждением. И молчание, повисшее над столом. И то, как Мадин ободряюще коснулась её руки. Неужели её потрясение так заметно? И если да, то что думают о ней Мадин и Калеб? Что они могут думать о принцессе, которая настолько не владеет собой? Что они могли бы подумать, если бы знали, как мало это её сейчас беспокоит?

«Этот узор означает смерть».

Вот так просто. Паутина линий, выплетенная светом на столе, — и приговор, в правдивости которого отчего-то не получается усомниться.

— Но ведь… — Рейми запнулся, нервно схватил ртом воздух. — Но ведь смерть не обязательно означает именно смерть, правда? Я слышал, что…

— Смерть — это смерть, — мягко прервала его Далия, не позволяя ложной надежде пустить корни. — К сожалению.

— Моя или значимая для меня? — Голос Шейла был ледяным и, возможно, поэтому казался абсолютно спокойным.

Далия задумчиво коснулась гадального камня, провела кончиками пальцев по узору вокруг него.

— Очень близко к тебе, — ответила тихо. — Твоя или от твоей руки. — Она ещё раз всмотрелась в спутанные линии, и некоторые из них шевельнулись под её взглядом, немного меняя цвет. — Я не могу разобрать, когда, — добавила Далия. — Но раньше срока. Намного раньше.

Шейл кивнул, глядя куда-то вглубь собственных мыслей. Он всё ещё казался неестественно, пугающе спокойным.

— Что ж, — сказал он наконец, так и не посмотрев ни на Эмбер, ни на кого-то другого. — Что-то более определяющее действительно вообразить непросто.

* * *

Похоже, он всё-таки ошибся. Признавать это было неприятно, но в последнее время ему приходилось иметь дело с куда более неприятными вещами, так что сама по себе ошибка его почти не тревожила.

«Тем более что насчёт засады ты, возможно, был прав».

Да, возможно. Этого они так и не выяснили — вероятно, к лучшему, — но Шейл всё ещё не сомневался, что решение выбрать более длинную дорогу было правильным.

Нет, он ошибся гораздо раньше. Ему изначально не стоило так бояться возвращения в столицу. Ему нужно было довериться Эмбер, положиться на её защиту, поверить, что она не позволит сразу, без объяснения причин и без шанса на оправдание, вновь бросить его в темницу. Но он не смог. Поверил, что она попытается, но усомнился, что ей хватит твёрдости, если король примет иное решение. Сейчас он бы не сомневался. Но сейчас это уже не имело значения. А раньше…

Эмбер ведь и сама отчего-то не хотела возвращаться домой. И ему было приятно дать ей ещё один повод отложить возвращение. И он действительно не предполагал, чем это может обернуться для него самого. Отвар Эйва из Серого Лога был слишком хорош. Плетения лекаря из Льосы были слишком хороши. После них Шейл чувствовал себя почти здоровым. Разве он мог знать, что им придётся задержаться посреди леса? И что на следующее утро боль в груди не пройдёт, как обычно, после лекарства — ни через полчаса, ни через час. И что лекарский амулет совсем перестанет светлеть. Разве он мог знать, что всё будет именно так?..

Глупо. Очень глупо. Очень обидно.

Шейл придвинулся ближе к огню. В вечер воздушных плетений на берегу озера разожгли костры, и он сидел возле одного из них, подальше от центра праздника, от того места, где колдовали, и танцевали, и смеялись… Он обхватил кружку с пряным отваром обеими руками, сделал небольшой глоток. Почувствовал, как горячий напиток скользит вниз, обжигая изнутри горло и грудь.

«Бесполезно. Ты уже сам это понял».

Бесполезно. А что ещё ему остаётся? Пить лекарство, терпкая горечь которого уже въелась в корень языка, и надеяться, что этого будет достаточно. Или не надеяться. Поддаться наконец смиренному равнодушию… Так нелепо. Он сумел устоять перед ним в безнадёжности темницы, а теперь, на свободе, оно подкралось к нему, словно хитрый наёмник, когда у него почти не осталось сил защищаться.

И всё-таки…

Умирать не хотелось.

Во-первых, это было бы ужасно бессмысленно и несправедливо — особенно сейчас, когда он не знает даже, чем так провинился перед Эвейсом, или перед королевским домом, или перед самим королём… Эта загадка мучила его последние десять лет, и он всё ещё надеялся её разгадать.

А во-вторых — какой бы удивительной ни была эта мысль — его смерть, вероятно, огорчит людей, которых ему не хотелось бы огорчать.

Шейл подумал, что за это и будет держаться, если самому ему действительно станет всё равно. Пока ещё не стало, но он привык обдумывать разные варианты, и эта привычка до сих пор его не покинула.

Что, например, почувствует Ключник, если он умрёт в этом путешествии? Ведь именно Ключник сумел подтолкнуть короля к освобождению забытого всеми пленника. Наверняка он — больше попросту некому. Так что он почувствует, если Шейл не вернётся?

«Уж не облегчение ли?»

Вот уж нет! — мысленно огрызнулся Шейл. И порадовался, что ещё способен огрызаться — хотя бы мысленно.

Никто не заставлял Ключника приходить. Шейл всегда был готов к тому, что любая встреча может оказаться последней. Но Ключник возвращался, раз за разом, иногда после долгих перерывов, но какое это имеет значение?

«Скучал, маленький джантак?»

Шейл отвечал по-разному. Поначалу огрызался и пытался язвить, потом принимал беззаботный вид и шутил. Однажды он честно ответил «Да». Больше Ключник глупых вопросов не задавал.

— Как тебя зовут?

— Ты можешь называть меня Ключником.

— Почему так?

— У меня есть ключи от этого места. И это первое, что пришло мне в голову. Тебе не нравится?

— Почему я здесь, Ключник?

— Я не имею права говорить с тобой об этом. Но мы можем поговорить о чём-то другом. Если хочешь.

Мы можем…

Можем поговорить?

— Ключник.

— Что, Джантак?

— Меня казнят?

— Нет, не думаю.

— Значит, я умру здесь?

«Значит, я умру здесь?»

Шейл моргнул. Почувствовал, как край скамьи впивается в ладонь, на которую он навалился всем весом. Попытался выпрямиться. Перед глазами плясали чёрные точки, водили хороводы с искрами костра.

Он осторожно перевёл дыхание, всмотрелся в фигуры на берегу, надеясь отвлечься. Нашёл взглядом Эмбер.

Она стояла возле другого костра в компании Мадин, Калеба и совсем юного плетельщика — одного из немногих мужчин среди местных магов. Шейл не помнил, видел ли его возле дома Тевана во время нападения, но, кажется, видел после — если, конечно, память его не обманывала. В последнее время от неё всего можно было ожидать. Тогда Тима (если Шейл верно расслышал имя) легко было принять за подростка — нервного, взволнованного или даже напуганного. Шейл подумал, что он пришёл к Ании, но ошибся. Теван встретил его в гостиной и торопливо увёл куда-то, подальше от лишних ушей. В этом не было ничего особенного, но Шейл отчего-то насторожился. И решил, что обязательно подумает об этом позднее — когда почувствует себя лучше. Если почувствует себя лучше.

Трудно было сказать, чувствовал ли он себя лучше теперь, но думать о странном конфликте двух деревень и об ощущении неправильности, которое он вызывал, ему всё ещё не хотелось. Думать вообще не хотелось. Хотелось сидеть неподвижно, грея холодные руки о кружку с лекарством. И наблюдать за Эмбер.

Та, в свою очередь, наблюдала за плетениями, которые вырисовывали в воздухе пальцы Тима, а потом пыталась их повторить. Мадин делала то же самое — и тоже без видимого результата, хотя копировала движения плетельщика точнее, чем принцесса. Шейл отметил это лишь мельком и снова перевёл взгляд на руки Эмбер. Руки, которые ещё недавно так твёрдо держали нож. Руки, которые так дрожали, когда он смывал с них кровь. Руки той, что осмелилась рискнуть чужой жизнью, чтобы её спасти.

Тогда он тоже не мог отвести от неё взгляда. Его завораживала её уверенность, её сосредоточенность, та сила, которую прежде он мог в ней только подозревать. И действительно подозревал — как будто до этого видел малую часть задрапированной картины и по ней делал предположения о скрытых фрагментах. И когда полог наконец соскользнул, открыв полотно целиком, оно оказалось именно таким, какое он ожидал — и надеялся — увидеть.

Вот почему он не удивился, когда понял, что именно Эмбер собирается сделать. Не удивился той решимости, которая как будто была ей не свойственна… Нет, напротив, именно тогда он почувствовал, что наконец понял её до конца. Что теперь знает её лучше, чем когда-либо ожидал узнать. Возможно, лучше, чем она сама. Знает и…

«Она первая женщина, которую ты помнишь. Первая женщина, которая отнеслась к тебе по-доброму. Это просто смешно. Ты не можешь всерьёз думать, что…»

Она принцесса, а я, возможно, при смерти. Я могу думать всё что угодно — это ничего ни для кого не изменит.

Смешно было другое. Смешно было то, насколько это всё упрощало.

По крайней мере, если бы ему вдруг захотелось завоевать внимание Мадин, всё было бы гораздо сложнее. В первую очередь потому, что он вряд ли удержался бы от попыток, которые вряд ли увенчались бы успехом. Он не обманывался насчёт своей способности обольщать — этот навык явно был из тех, которыми он не успел овладеть. Ему удавалось располагать к себе людей — не более того. И тем не менее он бы пытался. Придумывал подходы и стратегии, ловил скрытый смысл в чужих жестах и поступках, вкладывал его в свои…

Эмбер была недосягаема с самого начала. И это странным образом освобождало. Он действительно мог думать всё что угодно, мог открыто смотреть на неё, мог даже оставаться с ней наедине и держать её руки в своих — и это ровным счётом ничего не значило. У него не возникало не то что намерения — даже желания вызвать у неё симпатию большую, чем она могла бы испытывать к любому другому. Как не возникало желания прикоснуться к луне. В конечном счёте это были вещи одного порядка. Он попросту не видел смысла в том, чтобы тратить силы на заведомо невозможное.

«Вот только не пытайся обмануть самого себя. Ты слишком умён, чтобы это получилось».

Шейл усмехнулся. Что ж, возможно, дело было не только в этом. Возможно, ему просто не хотелось причинять ей боль. Он успел понять, как серьёзно она относится к Завету Прародителей и как трудно ей смириться с необходимостью его нарушить. Последнее, чего он хотел, — сделать это нарушение ещё более явным, а необходимость — ещё более мучительной.

С другой стороны, он не отказался бы почаще видеть в её взгляде что-то, кроме всепоглощающей жалости.

«Её жалость — твой щит. Если ты окажешься бесполезен, именно она не позволит им избавиться от тебя».

Вот только он не собирался оказываться бесполезным.

Руки Эмбер, позолоченные тёплым светом костра, плавно очерчивали контуры плетения. Шейл перевёл взгляд на её лицо — строгое, сосредоточенное, внимательное. Казалось, она вглядывается в нечто, видимое только ей, — в несуществующий узор, зависший в воздухе… Он едва не упустил момент, когда между её пальцами скользнули искры — совсем крохотные, они погасли через несколько мгновений, но за это время строгость исчезла без следа, сменившись восторженной, счастливой улыбкой.

Он тоже улыбнулся, глядя, как она оборачивается, что-то весело говорит Мадин, Калебу, Тиму. Радость освещала её лицо, и казалось, будто вся она излучает свет, способный спорить с пламенем костра. Это было лишь иллюзией, игрой огня и теней, и всё же… Если бы Шейл был поэтом, он сказал бы, что Эмбер действительно освещает мир вокруг — и в этом свете хочется не только казаться, но и становиться лучше, чем ты есть на самом деле. Но он не был поэтом. И говорить мог лишь за себя.

Он представил, как Эмбер поворачивается в его сторону, встречается с ним взглядом, и этот невидимый свет на мгновение заставляет его забыть об усталости и боли… Только на мгновение, потому что потом о его усталости и боли вспоминает она. И свет дрожит, тускнеет, пропитывается горечью…

Он отвёл взгляд. И тут же заметил Анию. Она сидела по другую сторону костра, возле которого стояла Эмбер, и не отрываясь смотрела на Шейла. Он улыбнулся и ей тоже, но ответной улыбки не получил и в который уже раз подумал, что стоило всё-таки попросить девочку выйти из комнаты на время гадания. Слова Далии напугали и расстроили её.

«Брось. Ты не знал, что эти слова будут именно такими».

Не знал. Но мог предположить.

Ания и раньше проявляла к нему больше интереса, чем к его спутникам, — особенно после вчерашнего нападения. Теперь же её внимание сгустилось и почти душило.

«Душит тебя кое-что другое. Вот уж в чём девочка точно не виновата».

Шейл осторожно вздохнул, отставил пустую кружку и поднялся. Слабость наполнила тело, разлилась по нему горячей патокой, замедляющей движения и мысли. Он постоял немного, убеждаясь, что не рухнет при первом же шаге, и медленно направился к дому Тевана, всё ещё чувствуя на себе неуютный обеспокоенный взгляд.

* * *

За окном было темно и тихо — голоса от озера сюда не долетали. Вечер воздушных плетений плавно перетёк в ночь, но Эмбер не стала дожидаться, когда он закончится, — ей нужно было подготовиться к завтрашнему переезду. Света от магической лампы хватало, чтобы чертить, и она аккуратно переносила узор с плетельной карты на плотные листы блокнота.

Мадин закончила проверять плетения на оружии, убрала меч в ножны и подошла ближе.

— Что ты делаешь? — спросила она, когда Эмбер отложила готовый узор и принялась чертить такой же на новом листе.

— Ты прекрасно видишь, что я делаю, Ди, — как можно мягче улыбнулась Эмбер. — Если собираешься меня отговаривать, не стоит. Я справлялась с этим плетением раньше и сейчас тоже справлюсь.

Мадин вздохнула и прислонилась спиной к стене возле окна, так что Эмбер могла краем глаза видеть её недовольное лицо и сложенные на груди руки.

— Зачем тебе копии? — спросила Мадин, очевидно не желая открыто спорить сразу после прямой просьбы этого не делать. — Сколько времени ты планируешь его держать?

Эмбер пожала плечами.

— Столько, сколько понадобится. Лучше сделать больше, чем тратить время в пути.

Она собиралась этим ограничиться, но взгляд Мадин обладал особенным свойством: его невозможно было игнорировать долго.

— Завтра мы попробуем доехать до Вольного города за один день, — объяснила Эмбер, продолжая аккуратно укладывать завитки плетения на бумагу. — Какой бы ни была погода, ждать больше нельзя. Шейл слишком слаб для такой дороги, но если я поделюсь с ним жизненной силой, он её выдержит.

— Ты так уверена, что он не сможет без этого обойтись?

Голос Мадин звучал ровно и даже небрежно, но Эмбер знала её слишком хорошо, чтобы не понимать, насколько осторожно она подбирает слова, и не видеть, как её пальцы невольно тянутся к кончикам распущенных кудрей. От привычки в минуты волнения теребить волосы Мадин не могла избавиться со времени их знакомства.

— Ему становится хуже с каждым днём. — Эмбер отложила перо, почувствовав, что рука вот-вот задрожит, испортив узор. Она обернулась к Мадин и добавила чуть более резко, чем собиралась: — Хотя вы все очень трогательно делаете вид, что я могу этого не замечать.

Мадин дёрнула плечами, коротко сжала пальцы, отчего показалось, будто она ёжится от холода. А потом вздохнула, расплела скрещенные руки и опустилась на табурет сбоку от стола.

— Я не просто считаю это плетение необходимым, — сказала Эмбер, надеясь всё же избежать споров. — Я думаю, что должна была использовать его ещё вчера.

Мадин снова вздохнула и улыбнулась — впрочем, не слишком искренне.

— Калеб будет в ужасе.

— К счастью, мне не нужно спрашивать у него разрешения.

— Как и у меня, — кивнула Мадин. — И всё-таки на твоём месте я бы подумала ещё раз.

— Я думала достаточно, — ответила Эмбер и сцепила пальцы в замок, как будто это могло придать ей твёрдости. — Мы оказались здесь из-за того, что я не захотела возвращаться домой. Это не было необходимостью — только моим желанием. Шейл не виноват в том, что я не хочу выходить замуж. Он не виноват в тех трудностях, которые у нас возникли. Я не знаю, что он сделал двенадцать лет назад, я вообще ничего о нём не знаю, но за эти полторы декады я не видела от него ничего, кроме помощи. И я… — Она осеклась и отвела взгляд от внимательного лица Мадин. В оконном стекле отражались тёплый свет лампы и бледное лицо, которое Эмбер и сама не могла бы назвать решительным. — Вы с Калебом можете считать меня наивной и глупой, но дело даже не в том, что я доверяю Шейлу. Дело в том, что, если бы не моя прихоть, мы уже были бы в Талеорде, и он был бы здоров. И, скорее всего, помнил бы, кто он такой, что совершил, за что расплачивался так долго. — Эмбер перевела дыхание и снова посмотрела на Мадин. — Если он умрёт здесь, я себе этого не прощу.

Прозвучало жалко и жалобно, но Мадин не стала заострять на этом внимание. Только снова потянула за кончик вьющейся пряди и призналась:

— Вот это меня и беспокоит.

Похоже, ей действительно было не по себе, и Эмбер не могла от этого отмахнуться, несмотря на то, что такое отношение скорее задевало, чем трогало. Казалось бы, после стольких лет знакомства Мадин могла бы не сомневаться ни в её плетельных навыках, ни в её благоразумии.

— Я с этим справлюсь, — с лёгким нажимом повторила Эмбер. Расцепила пальцы, с трудом заставив себя принять более уверенную позу. — Мне было пятнадцать, когда я делала это в прошлый раз, и даже тогда всё прошло гладко. К тому же это одностороннее плетение. Так что если ты всё ещё опасаешься, что Шейл может мне навредить…

Мадин усмехнулась. Качнула головой, отбросив кудри за спину.

— Знаешь, как ни странно, нет. Шейл, конечно, прохвост, но вряд ли он решился бы тронуть тебя на глазах у меня или у Калеба, даже если бы захотел. Довольно хлопотный способ самоубийства. Нет, я не думаю, что он тебе навредит.

— Но? — подбодрила Эмбер, снова берясь за перо и пододвигая ближе лист с незавершённым плетением.

— Но мне бы не хотелось, чтобы ты сама навредила себе, — закончила Мадин. — Тогда, в лесу, Калеб испугался, что ты используешь проклятое плетение. Он тебе не говорил?

— Нет, — ответила Эмбер, не отрывая пера от бумаги. — Но я в любом случае не стала бы этого делать. Это бы ничем не помогло.

— Вот и я ему сказала, что ты не сделаешь такой глупости. И была в этом абсолютно уверена. Ты в него даже не влюблена — откуда взяться таким отчаянным жестам? Шейл — другое дело.

Перо удивлённо застыло, не доведя черту до конца, постояло пару мгновений, упираясь в лист, словно намеревалось его проткнуть, и двинулось дальше.

— В него я тем более не влюблена, — качнула головой Эмбер.

— Но ты чувствуешь себя виноватой перед ним. Это ещё хуже.

Эмбер не ответила. Она догадывалась, к чему клонит Мадин, и заранее понимала, что ей нечего будет возразить, а потому продолжала старательно сплетать на бумаге аккуратные линии, как будто пыталась укрепить ими собственную уверенность. Она приняла решение. Она знала, что это решение правильное. Она от него не отступит.

— Это открытое плетение, — сказала Мадин так, будто Эмбер могла этого не знать. — Тебе придётся самой контролировать, сколько сил отдавать. И мне бы не хотелось, чтобы ты, желая искупить вину, отдала больше, чем нужно. Не думаю, что это входит в твои планы, но жизненная сила слишком тесно связана с эмоциями, и как бы они не решили за тебя.

— Не решат, — пообещала Эмбер — и Мадин, и себе самой. Довела линию, задумчиво повертела перо в пальцах. — Порог сопротивления по-прежнему непреодолим — даже если бы я попыталась, у меня не вышло бы отдать больше сил, чем сможет восстановиться. В крайнем случае нам просто придётся задержаться в Вольном городе на пару лишних дней. Но ты права, это не входит в мои планы. И я достаточно хорошо контролирую свои силы — и магическую, и жизненную.

— Напомнить, как ты за несколько минут потратила весь резерв на простейший щит?

— Это другое. Я испугалась.

— Ты и сейчас боишься, — вздохнула Мадин. — Ты очень за него боишься. Это видно.

Она вдруг встала и старательно потянулась.

— Ладно. Придётся мне внимательнее за тобой приглядывать, — заключила с наигранной весёлостью, показывая — к немалому облегчению Эмбер, — что наставления подошли к концу. — Надеюсь, ты хотя бы не собираешься приступать к его спасению прямо посреди ночи. Это вполне может подождать до утра, а тебе нужно отдохнуть. Перед такой-то дорогой.

* * *

Он проснулся от боли и жара. Нестерпимой боли в правой руке и жара от огромного костра, алое полотнище которого застилало небо.

Он лежал на краю огненного цветка, пламя лизало его руку, а рядом, и дальше, среди пляшущих языков… он увидел… он узнал…

Нет.

Нет!

Почему их… За что?.. Они же ничего… Они же всего лишь…

Чувства отказали. Он больше не испытывал боли.

Разум отказал. Он больше не понимал, не хотел понимать…

Последнего проблеска сознания хватило лишь на то, чтобы отползти от огня.

И сорванно, беззвучно закричать, выталкивая из горла запах горелой плоти.

И проснуться от собственного кашля.

* * *

Эмбер не спалось.

Она долго ворочалась с боку на бок, комкала одеяло, ощущая его то укрытием, то давящей гранитной плитой, но в конце концов замерла, отвернувшись от соседней постели, чтобы Мадин не заметила её открытых глаз. Она лежала, уперевшись взглядом в стену, и думала о том, что собиралась сделать завтра.

Нельзя сказать, что это было совершенно безопасно: любая магия, связанная с передачей жизненной силы, опасна по определению, в том числе для того, кому эта сила предназначена. Но Эмбер была вполне уверена в себе. Она справилась с этим плетением даже девять лет назад, а сейчас у неё было куда больше опыта. Она не ошиблась в узоре, она знала, как правильно наполнять его магией, так что даже если она действительно поддастся эмоциям, ей не грозит ничего особенно страшного, потому что отдать жизненную силу до конца попросту невозможно — тело и мозг устроены достаточно разумно, чтобы этому сопротивляться.

Конечно, существовали легенды. О том, как духи умерших возвращались, чтобы вытягивать силы из живых — своих обидчиков или просто тех, кто встречался на пути. О том, как герои, павшие в битвах, оставались на земле в виде воплощений духа — чистой жизненной силы, не привязанной к телу. О том, как древние боги карали убийц, забирая их жизнь без остатка, чтобы отдать жертвам. Страхи, фантазии, надежды… Предостерегающий или утешительный вымысел. Древним богам никогда не было дела до человеческой справедливости, а мёртвым никогда не было пути назад.

А ещё существовали вполне реальные истории. О том, как одна плетельщица убила нескольких человек, пытаясь с помощью их жизненной силы вернуть из мёртвых погибшего сына. Или о тайном научном обществе, которое долгое время существовало в Льосском университете и искало способ преодолеть порог сопротивления, не брезгуя опытами на людях. Его раскрыли через год после того, как в университет поступила Эмбер. Слухов тогда родилось много, и большинство из них походили на страшные сказки — мрачные и недостоверные. Поговаривали, что собрания общества посещала Адалин из Дома Соболя, но доказать это не удалось. Сама Адалин свою причастность отрицала, хотя и призналась, что тема её действительно интересует. В этом не было ничего необычного — порог сопротивления интересовал многих, в том числе саму Эмбер: когда учишься лечить людей, неизбежно соприкасаешься и с тем, что может причинять им вред…

И всё же до сих пор единственной магией, которая способна была полностью передать жизненную силу одного человека другому, оставался королевский оберег. Проклятое плетение. Единственное из королевских плетений, которое всегда причиняло вред тому, кто его использовал.

На самом деле оберег не передавал жизненную силу саму по себе — он позволял забрать у другого человека любую рану или болезнь. Передача жизненной силы была лишь частью этой магии, её закономерным итогом. В старых книгах говорилось о том, как короли на поле боя отдавали жизнь за смертельно раненых сыновей, чтобы те могли продолжить род. О том, как сыновья забирали у отцов болезни, с которыми молодому телу было проще справиться. А ещё — о том, как однажды королевская династия прервалась, потому что юный принц не совладал с эмоциями и спас жизнь умирающего деда, отдав взамен собственную. И о том, как молодой король погиб, спасая отравленную на пиру возлюбленную. И о других историях, из-за которых это плетение — самое своенравное, самое непокорное из всех — стали называть проклятым. Мало кто мог его использовать. Мало кто пытался. И Эмбер уж точно не собиралась искушать судьбу. Во всяком случае, до тех пор, пока не встретит человека, за которого действительно готова будет отдать жизнь. Впрочем… Теперь ей едва ли стоит об этом беспокоиться.

Она невольно поёжилась, подумав о том, что, возможно, отец именно поэтому решился по собственной воле устроить её брак. Возможно, он просто боялся, что она повторит судьбу тех несчастных, которых королевская власть не уберегла от жертвы во имя любви. Значит, по мнению отца, она способна на такую жертву? А по мнению Калеба, она способна на неё не только ради возлюбленного, но и ради друга? Что ж, хорошо, что по крайней мере Мадин не предполагает — или хотя бы не говорит вслух, — будто она способна пожертвовать собой ради случайного спутника, перед которым — да, с этим трудно было спорить — чувствует себя виноватой. И за которого боится — этого Эмбер тоже отрицать не могла.

Этот страх легко было объяснить. В конце концов, Шейл ещё не успел сделать того, ради чего отец вернул ему свободу. Он так и не дал им ни одной явной подсказки, так и не помог найти способ избавиться от проклятия. Это не могло не беспокоить принцессу Эвейса. И всё же Эмбер отдавала себе отчёт, что дело не только в проклятии. Возможно — вовсе не в проклятии.

В какой момент она перестала воспринимать Шейла исключительно как полезного союзника?

«Дело не в том, что я доверяю Шейлу».

Она должна была сказать «дело не в том, доверяю ли я». Или хотя бы «не в том, что я хочу доверять». Но с языка сорвалось другое.

Она понимала, что для настоящего доверия прошло слишком мало времени. Понимала, что всё это по-прежнему может оказаться обманом. Она росла при дворе, она знала цену улыбкам, вежливым фразам и маленьким услугам. Она знала, что ложь может скрываться под любой личиной. И всё же… Никогда ей не приходилось напоминать себе об этом так часто.

Она по-прежнему почти ничего не знала о Шейле, но мысль, что ей может быть не суждено узнать больше, не давала покоя, мучила, болезненно скручивалась в груди. Это походило одновременно на сожаление и предчувствие — не то беды, не то радости. Это казалось невероятно важным.

Калеб сказал бы, что дело в жалости. Даже Мадин сказала бы, что дело в жалости. Возможно, они были бы правы. Возможно, её уверенность, что Шейл не причинит никому из них вреда, была связана именно с тем, что болезнь заглушила исходящее от него ощущение силы и опасности. Она спрашивала себя, что станет с её доверием, если Шейл поправится. Когда Шейл поправится. Спрашивала — и не находила ответа…

Эмбер не спалось.

Вот почему она отчётливо услышала задыхающийся кашель в соседней комнате. И тишину, наступившую, когда он оборвался.

* * *

Шейл проснулся от собственного кашля и почувствовал, что не может вдохнуть. Ему казалось, что он горит, что его лёгкие заполнены горячим дымом и вот-вот обратятся в пепел. Сердце колотилось как будто во всём теле сразу, так что он почти не чувствовал ни рук, ни ног — только тяжёлые гулкие удары, пронзительную боль в висках и в груди и липкий удушливый страх.

Воздух протолкнулся в лёгкие судорожным усилием и тут же резко выплеснулся обратно. Шейл почувствовал вкус крови на языке и мысленно застонал.

Перед глазами всё ещё мелькали языки пламени, хотя он уже не мог отчётливо вспомнить сон… или не просто сон?

«Какая теперь разница?»

Он даже не сможет позвать на помощь. Ему не хватит воздуха, чтобы крикнуть, не хватит сил, чтобы встать…

Послышался какой-то невнятный звук, почудилось движение… Возле двери? Да, они же договорились, что он не будет запирать замок… На краю поля зрения задрожал свет. Кто-то услышал его кашель? Или, может быть, он кричал во сне? Ему определённо снилось что-то такое, от чего он мог закричать…

Щелчок, едва различимый за шумом в ушах. Звук, с которым ключ поворачивается в замке?

Шейл с трудом приподнял голову… Дышалось тяжело и болезненно, но всё-таки дышалось, так что если Эмбер…

Это была не Эмбер.

Возле двери, нервно комкая тёмную юбку, стояла Ания. Судя по колебаниям света, рука, в которой она держала лампу, дрожала.

— Я пришла вас отблагодарить, — тихо сказала Ания, и оказалось, что голос у неё дрожит не меньше.

— Что? — Шейл недоумённо заморгал и попытался приподняться на кровати.

— Вы спасли нам жизнь. Я должна вас отблагодарить. То есть… Я хочу вас отблагодарить.

О боги…

Ему всё-таки удалось приподняться на локтях и даже сесть, опираясь на руку.

— Ты ничего мне не должна. — Вместо слов из горла вырывался какой-то слабый хрип, но Ания, очевидно, его услышала, потому что упрямо замотала головой.

— Должна. — Она поставила лампу на стол, и свет сделался ровнее. — Я так решила.

— Глупости. — Это должно было прозвучать резко, но прозвучало едва ли не жалобно. — Тебе лучше пойти спать.

— Молчите. — Когда она подошла к кровати, её голос уже не дрожал. И рука, которая легла ему на грудь мгновением позже, оказалась твёрдой и уверенной. Даже взгляд изменился, сделался одновременно решительным и отстранённым. — Вам не нужно ничего говорить.

— Ания… — Он попытался сбросить её руку, но она вдруг неожиданно сильно толкнула его в грудь, так что он снова беспомощно упал на спину.

— Молчи.

Голова закружилась, мерцающий свет поплыл перед глазами.

А потом новый приступ кашля выбил остатки воздуха из его лёгких.

* * *

Некоторое время спустя он сидел на кровати, ошеломлённо разглядывая тёмные росчерки на светлой ткани. В полумраке следы крови казались чёрными.

Нужно было что-то сказать, но для начала стоило прийти в себя и осознать то, что произошло.

— Ты никому не расскажешь?

Ания сидела в изножье кровати, на самом краю, и нервно сжимала обеими руками ткань юбки. Куда только подевалась вся уверенность?

— Не расскажу. — Шейл надеялся, что его улыбка вышла достаточно ободряющей. — Конечно нет.

— Я никогда раньше этого не делала, — прошептала Ания. — Это было так…

Запертая дверь дёрнулась, и она осеклась. Через мгновение раздался тихий стук, а вслед за ним — встревоженный голос:

— Шейл? — Снова стук, и снова голос — с очевидным трудом держащийся на границе шёпота: — Шейл, ты меня слышишь?

Ания отчаянно замотала головой, но Шейл только вздохнул и всё-таки отозвался, стараясь, чтобы голос звучал как можно твёрже:

— Всё в порядке, ларими. Простите, что разбудил вас.

Мгновение тишины. Может, всё-таки…

— Шейл, пожалуйста, открой дверь.

Нет. Конечно она не уйдёт, пока не убедится, что он в порядке — или хотя бы не умирает прямо сейчас.

Он взглянул на Анию.

Что ж, возможно, так будет даже проще.

— Хорошо, ларими. Подождите минуту.

Он встал, подошёл к двери, одними губами шепнул Ании: «Не бойся», — и повернул ключ в замке.

Эмбер шагнула в комнату так порывисто, что Шейл не успел бы её остановить, даже если бы собирался, поэтому он просто посторонился, пропуская её, и тут же закрыл дверь.

Ему стоило сказать что-то как можно скорее, не дожидаясь вопросов, но соблазн был слишком велик, и Шейл позволил себе немного понаблюдать за её лицом. За тем, как оно меняется, когда Эмбер замечает Анию. За тем, как на нём проступают удивление и растерянность. За тем, как она озадаченно хмурится, переводя взгляд на него и снова на Анию. Ни возмущения, ни разочарования — только непонимание.

Шейл улыбнулся.

Эмбер снова повернулась к нему, посмотрела в глаза.

— Шейл, что…

И осеклась. Быстро скользнула пальцами по колоде плетельных карт на поясе, подняла руку, в которой ярче разгорелся магический свет, всмотрелась в его лицо, а потом медленно, будто не решаясь, перевела взгляд ниже. Коснулась амулета у него на груди.

— Матерь Милосердная…

И снова посмотрела на Анию, уже совсем иначе.

— Ты целитель.

* * *

Амулет Шейла был белым. Не светлым с небольшими тёмными вкраплениями, как в начале их путешествия, а совершенно чистым, как будто никакой болезни никогда не существовало.

— Ты целитель.

Она не спрашивала — в этом не было нужды. Ответом был сам Шейл — его лицо без следа глубоких синих теней, его ясный уверенный взгляд, его расправленные плечи. В вопросе не было нужды, но Ания ответила:

— Да.

И, кажется, на это «да» ушли остатки её храбрости, потому что, едва выдохнув его, она закрыла лицо ладонями, ссутулилась, будто хотела сделаться меньше, и сдавленно всхлипнула.

— Ани… — Шейл шагнул было к ней, но Эмбер успела раньше. Присела на кровать, порывисто прижала девочку к себе, погладила по спине.

— Тише, тише, всё хорошо.

Какие, должно быть, глупые слова для того, кто только что нарушил запрет, в святости которого был уверен всю жизнь.

Но другие слова никак не подбирались — слишком ярким было ощущение: всё хорошо, теперь всё обязательно будет хорошо! Эмбер казалось, что с её плеч соскользнула глыба льда, и теперь ей было так легко и тепло, словно все проблемы разрешились раз и навсегда. Какая-то часть её сознания понимала, что это ощущение обманчиво и недолговечно, но она не готова была отпустить его слишком быстро.

— Спасибо тебе, — прошептала Эмбер, позволяя Ании уткнуться лицом ей в плечо и продолжая осторожно поглаживать её по спине и волосам. — Ты очень смелая. Спасибо.

— Никакая я не смелая. — Ания помотала головой и решительно отстранилась. Повернулась к Шейлу. — Решила, что всё делаю правильно, и что не буду бояться, а теперь…

— Поступать правильно бывает очень страшно, — тихо сказала Эмбер. — Даже если ты уверена в том, что делаешь.

По правде сказать, уверенной Ания не выглядела. И Эмбер могла её понять. Возможно, лучше, чем готова была себе признаться.

— Меня теперь, наверное, выгонят из деревни. — Девочка с явным трудом сдержала всхлип. — Папа не простит, если узнает…

— Он не узнает, — пообещал Шейл.

Эмбер вздохнула, чувствуя, как радость и лёгкость становятся менее головокружительными.

— Это будет трудно скрыть, — заметила она, ещё раз окинув Шейла внимательным взглядом. Нет, он не сможет убедительно изобразить болезнь. Не стоит даже пытаться. Слишком разительна перемена. — Ания, твои родители знают, какой у тебя дар?

Девочка покачала головой.

— У нас не принято об этом говорить. У многих это… эти способности вообще никак не проявляются. А у меня… может, потому, что я не такая сдержанная, как другие… Я не могу не обращать на это внимания.

— Не можешь не видеть, когда кому-то нужна твоя помощь.

Это тоже не было вопросом, но Ания часто закивала и заговорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что её прервут:

— Я не понимаю, почему это так трудно. Я стараюсь, говорю себе, что не должна поддаваться, и что любую болезнь можно вылечить иначе… И я хотела учиться у Рики, но я не могу, я всё равно чувствую, и вижу… И вы… — она подняла отчаянный взгляд на Шейла. — Я видела, что вы можете умереть. И лечение Рики не помогало, и я… Я просто не смогла. Я первый раз кого-то вылечила, честное слово! И я даже не была уверена, что получится, я ведь очень слабый маг… И теперь я не понимаю. Если это плохо, почему это кажется таким… таким…

— Правильным? — подсказала Эмбер. — Естественным?

— Да. И мне проще использовать это, чем сдерживать. А папа говорит, что лёгкие пути ведут на дно, потому что падать с горы проще, чем подниматься на неё.

Эмбер обернулась на выразительный вздох Шейла. Она бы не удивилась, последуй за ним ядовитый комментарий в адрес Тевана и его сравнений, но Шейл сдержался. Нервным шагом пересёк комнату, сел на стул у окна. Бросил на Эмбер взгляд, полный беспомощного негодования. Не знает, что сказать? Или понимает, что они не должны, не имеют права настраивать Анию против отца? Это никому не принесёт пользы.

Но и промолчать было нельзя. Целительский дар не из тех, от которых можно отмахнуться.

— Всё немного сложнее, — осторожно сказала Эмбер, снова поворачиваясь к Ании. — Мы не прилагаем усилий для того, чтобы дышать, но дыхание нам необходимо. Врождённые навыки не требуют усилий, потому что они — наша неотъемлемая часть, пользуемся мы ими или нет. Именно поэтому мы называем их даром. Дар не предполагает платы.

Ания смотрела на неё широко распахнутыми глазами, полными страха и надежды.

Бедная девочка! Ей ведь даже поговорить об этом не с кем…

— Твой отец прав: полагаться только на дар нельзя. Тело должно уметь сопротивляться болезни. Если целитель будет мгновенно избавлять человека от всякого недуга, это умение заржавеет, как ненужный инструмент. А без него даже обычная простуда может стать опасным испытанием.

— Особенно если ты решишь уехать, — вставил Шейл.

Обернувшись к нему, Эмбер встретила взгляд настолько невинный, что было очевидно: замечание вырвалось у него не случайно.

— Но твой дар не такой, как другие, — продолжила Эмбер, не зная, надеяться ей на то, что слова Шейла останутся незамеченными, или на то, что они будут восприняты как руководство к действию. — Он существует для того, чтобы облегчать страдания и спасать жизни, и подталкивает тебя к этому. Дело не в том, насколько ты сдержанна. Ты можешь не использовать дар, но никогда не сможешь не чувствовать, если кто-то будет в нём нуждаться. Я знакома с несколькими целителями, и все они испытывают то же самое.

Ания закусила губу, перевела взгляд на Шейла.

— Я не чувствую, что сделала что-то плохое, — тихо сказала она. — Но папа с этим не согласится. А он ведь теперь обязательно узнает…

Эмбер ответила не сразу. Невмешательство короны в дела суверенных поселений было частью дарованной им привилегии. Королевский дом брал на себя обязательство уважать и беречь традиции каждого из них. В конце концов, именно благодаря обособленности плетельщиков Левого Крыла от магического сообщества здесь смогли возникнуть воздушные плетения…

Она чувствовала, что Шейл наблюдает за ней, и отчаянно хотела обернуться, поймать его взгляд, как будто могла прочесть в нём правильные слова. Хотя, если подумать, она знала их с самого начала.

— Ты не сделала ничего плохого. Твой отец, возможно, посчитает иначе, но… — Эмбер снова вздохнула. — Он не обязательно прав. Это твоя жизнь и твой дар, и тебе выбирать, как ими распоряжаться. Есть решения, которые никто не должен принимать за тебя, потому что это тебе придётся иметь дело с их последствиями. Даже прислушиваясь к советам, не стоит закрывать глаза и сердце.

Ания покосилась на Шейла и опустила взгляд на собственные колени. Потеребила складки на юбке.

— Но у меня так мало опыта. Я так мало знаю, так мало видела. Как я могу думать, что понимаю мир лучше, чем папа? Разве он стал бы делать что-то, что навредило бы мне, или Лиссе, или кому-то ещё в Левом Крыле? Он ведь отвечает за нас всех…

Едва ли это были её слова. Скорее — обычные наставления её отца. «Я лучше знаю мир, дочка, и желаю тебе только добра». Сколько раз сама Эмбер слышала это? Сколько раз ещё услышит? Позволит ли себе когда-нибудь усомниться? И если нет — имеет ли право подталкивать к сомнениям других? Ведь на самом деле Ания вовсе не хотела спорить. Она хотела, чтобы её переубедили. Она слишком привыкла к правилам и запретам и теперь надеялась получить новые взамен тех, которые нарушила.

Вот только Эмбер не могла их ей дать. Чем бы она тогда отличалась от Тевана?

— Нет, конечно, он не стал бы… — начала она и запнулась.

«Просто он увяз в привычном укладе и не видит за формой сути». «Просто вы отказались не только от дара, но и от знаний о нём». «Это неправильно». «Твой отец неправ».

— Кто угодно может заблуждаться, — сказал Шейл. — Иногда эти заблуждения влияют на других людей. Ты можешь соглашаться или пытаться что-то изменить, но это только твоё решение.

— А если окажется, что на самом деле заблуждаюсь я?

Эмбер сцепила пальцы в замок. Ей хотелось сказать, что это не так, но…

— Это неизбежный риск, — пожал плечами Шейл. — Плата за свободу выбора.

Эмбер встретилась с ним взглядом, и он улыбнулся — мягко, искренне. А потом хитро прищурился и добавил, снова обращаясь к Ании:

— Но я бы покривил душой, если бы согласился, что спасение моей жизни могло быть ошибкой.

И только тогда Ания наконец улыбнулась. И Эмбер улыбнулась тоже, потому что ей по-прежнему нравилось, как Шейл управляется со словами и людьми. И она тоже не смогла бы назвать его спасение ошибкой. Слишком много силы воли нужно, чтобы назвать ошибкой то, от чего у тебя в груди ворочается такое беспокойное радостное тепло.

— И всё-таки, — сказала она, с облегчением оставляя зыбкую почву, — думаю, будет лучше, если о том, что случилось сегодня, твой отец узнает от тебя, и только если ты сама захочешь ему рассказать. Ему это может не понравиться… по разным причинам.

Даже в слабом магическом свете была заметна краска, прихлынувшая к щекам Ании. Неужели она и правда только сейчас поняла, как её поступок может выглядеть со стороны?

Шейл прекратил улыбаться.

— Нам нужно уехать как можно раньше, — сказал он. — И не попадаться на глаза Рике.

— Это может показаться странным, — покачала головой Эмбер. — Сделаем по-другому. — Несколько мгновений она наслаждалась выражением удивлённого любопытства на его лице, и только потом объяснила: — Есть плетение, которое позволяет делиться жизненной силой. Я собиралась использовать его, чтобы тебе легче далась дорога до Вольного города. Оно не исцеляет, но придаёт сил. Этим можно объяснить, почему ты выглядишь здоровым. На самом деле эффект не был бы таким заметным, но вряд ли кто-то здесь сталкивался с подобными плетениями. Мы уедем раньше, чем нас заподозрят в обмане. — Она обернулась к Ании. — Шейла мучил кашель, я забеспокоилась, пришла его проведать и использовала плетение. Тебе не спалось, ты услышала, как я стучу в дверь, и спустилась узнать, всё ли в порядке. Если кто-то заметит, что ты выходила из комнаты, можешь объяснить это так. Мы подтвердим, если нас спросят.

— Спасибо! — Глаза Ании засияли радостью и облегчением. Она вскочила с кровати и, казалось, с трудом удержалась, чтобы не броситься Эмбер на шею.

— Тебе спасибо. — Эмбер поднялась следом и обняла девочку сама. — А сейчас нам лучше уйти. И мне, и Шейлу стоит выспаться перед дорогой.

«И кое-кому другому тоже», — мысленно добавила она.

С тех пор, как они закончили обучение, Мадин была ей не только подругой, но и телохранителем. И никогда об этом не забывала. Разве что, в отличие от Калеба, не считала нужным постоянно это подчёркивать, не пыталась разглядеть опасность в каждой тени и старалась создавать для Эмбер хотя бы иллюзию личного пространства. Впрочем, она владела магией, а значит, ей было куда проще, чем Калебу, держать ситуацию под контролем, даже находясь по другую сторону закрытой двери.

Так или иначе Мадин наверняка проснулась, когда Эмбер одевалась и выходила из комнаты, и теперь ждёт в коридоре — вряд ли подслушивает, но в её колоде достаточно плетений, которые позволяют улавливать общий эмоциональный фон.

Эмбер бесшумно приоткрыла дверь и немного помедлила, прежде чем выйти в коридор. Обернулась на Шейла, и тот улыбнулся, встретив её взгляд. Казалось, что теперь даже улыбка даётся ему легче.

Неужели так действительно бывает? Такая удача, такие удивительные совпадения? Не окажется ли, что всё это — лишь сон, отразивший то, чего она желала всей душой?..

В коридоре было пусто. Похоже, Мадин воспользовалась её промедлением, чтобы скрыться в комнате, и будет ждать свою беспокойную принцессу там. Вот и прекрасно. Незачем пугать и смущать Анию ещё больше.

— Ясной ночи, — шепнула Эмбер девочке, неуверенно замершей посреди коридора.

— Ясной ночи, — эхом отозвалась Ания, задумчиво взглянула на лестницу и вдруг спросила: — Как вы думаете, предсказание Далии теперь не сбудется?

— Не сбудется, — кивнула Эмбер. И добавила мысленно, удивляясь собственной решимости: «Я постараюсь, чтобы не сбылось».

Глава 9. Нити и голоса (часть 1)

Узкая дорога шла по самой кромке леса, изредка поворачивая, чтобы обогнуть невысокий скалистый выступ, но после снова возвращаясь к исходному направлению. По правую руку за деревьями сдержанно поблёскивала гладь озера Лебедь, тёмная в предрассветных сумерках. Берег здесь был высоким и каменистым. Упадёшь с такого — и конец всем далекоидущим планам.

Шейл хмыкнул. Потрепал Рубина за ушами и неспеша двинулся дальше. Можно было поехать верхом, но пока не хотелось. Ему слишком нравилась лёгкость, с которой теперь давались движения, нравилось идти, глядя по сторонам, полной грудью вдыхая запахи леса, земли, влажного от росы камня. Рубин послушно следовал за ним и тоже радовался свободе. Убедившись, что может обойтись без упряжи, Шейл не стал тратить на неё время. Видимо, когда-то он действительно много ездил верхом — и не только в седле. Теперь от мешавших прежним навыкам болезни и слабости не осталось и следа, и единственным, что не позволяло в полной мере наслаждаться жизнью, было клеймо на шее.

Потирая начинающий саднить узор, Шейл думал о том, какие действия конвойное плетение посчитает намеренным вредом. На мысли об этом ошейник не отзывался. Как не отозвался три дня назад, когда он решал, стоит ли предлагать Эмбер поискать морозник. Можно было подумать, что клеймо реагирует на поступки, но оно не дало о себе знать и тогда, когда Шейл, взявшись за нож, на пробу отрезал от корня несколько слишком тонких поперечных пластин, мигом пропитавшихся ядовитым соком, выступившим из рассечённых волокон. Он тут же выбросил обрезки, не позволив яду испортить оставшуюся часть корня, и всё же… Как далеко он смог бы зайти, прежде чем клеймо попыталось бы его остановить? Смог бы он измельчить весь корень, сделав его непригодным для отвара? Смог бы добавить в котелок излишек сока?

Конечно, он не стал даже пытаться — любопытство не было достаточным поводом, чтобы рисковать доверием Эмбер. И потом… Он действительно хотел, чтобы у неё всё получилось. И тогда, когда предлагал помощь с морозником, и после — когда заворожённо наблюдал за её руками, за медленным движением ножа, за тем, как изящные пальцы, которым стоило бы перебирать струны, перелистывать книжные страницы или держать кисть, погружаются в кровавый разрез; и за тяжёлым дыханием Калеба, которое, казалось, в любой момент могло оборваться. Он наблюдал. Думал о том, от скольких неудобств избавила бы его эта смерть. Подбирал слова, которыми попытается утешить Эмбер, если что-то пойдёт не так. И страстно желал, чтобы у него не было причин её утешать.

Может быть, дело в этом? Может быть, плетение реагирует не на мысли и действия, а на само намерение навредить? На твёрдо принятое решение? Если всё опять упирается в понятие воли… Значит ли это, что плетение не удержит его, если он отдалится от Калеба без намерения сбежать? Значит ли это, что, пока он не уверен в своих решениях, у него развязаны руки?

Впрочем, нет, в отношении расстояния клеймо было непреклонно. По мере того, как Шейл удалялся от Левого Крыла, шею жгло всё сильнее.

Он чувствовал движение в лесу, чувствовал странное, едва уловимое… понимание. Ощущение не было новым, но в последние дни сделалось более отчётливым, хотя Шейл всё ещё не разобрался до конца, откуда оно исходит и что означает. Зато он знал, что в темноте леса — не так уж далеко — ищут добычу волки. Те самые, что выли два дня назад, пугая незваных гостей из Правого Крыла. А ещё он знал, что может позвать их. Просто подозвать поближе, ничего больше. Они так голодны, что большего и не потребуется. Он не представлял, как именно это сделать, но не сомневался, что у него получится. И что ни его самого, ни Рубина хищники не тронут.

Плетение вдруг ощетинилось болью, и Шейл подумал, что оно всё-таки реагирует на мысли. Но стоило ему безотчётно прижать руку к шее, в которую словно впились острые шипы, как боль стихла. А потом и та, что была вызвана расстоянием, начала ослабевать.

Сработало. Ну кто бы мог подумать.

«Ты?»

Шейл удовлетворённо улыбнулся.

Теперь нужно было только подождать.

* * *

Калеб проснулся от настойчивого покалывания в предплечье: конвойное плетение давало о себе знать — не болезненно, но неприятно. Рейми крепко спал, и когда на столе зажёгся светильник, лишь перевернулся на другой бок, обеими руками обхватив подушку и уткнувшись в неё лицом. Будить его было жаль, да и тратить лишнее время на сборы не хотелось, так что Калеб, быстро одевшись и погасив свет, бесшумно вышел в коридор. Заглядывать в комнату Шейла не было смысла, поэтому он поспешил на улицу и, едва оказавшись за калиткой, повернул к общей конюшне. Сторожевые псы встретили его ленивым лаем — конокрадов здесь явно не опасались и собак обучали не слишком усердно.

Калеб не удивился, не обнаружив в стойле Рубина. Пешком Шейл вряд ли смог бы уйти далеко, а судя по ощущениям, сейчас он находился по меньшей мере в двух милях от деревни.

На самом деле Калеб мог и не бросаться в погоню. Достаточно было дождаться, когда конвойное плетение возьмётся за Шейла по-настоящему и заставит его вернуться. Едва ли он придумал какой-то способ обмануть королевскую магию. И всё-таки он уехал. И продолжал удаляться, хотя клеймо уже должно было причинять ему боль. Калеб не понимал причины, и ему это не нравилось.

Возможно, болезнь в конце концов затуманила разум Шейла, и он забыл, чем ему грозит попытка побега. Возможно, он решил проверить, как далеко сможет уехать, пока боль не сделается нестерпимой. Не хватало ещё, чтобы он переоценил дозволенное расстояние. Это была бы слишком нелепая и бессмысленная смерть. Или он рассчитывает, что Калеб в последний момент разорвёт плетение? Надеется таким образом сбежать? Но какой в этом смысл? Долго ли он протянет один, без лекарских отваров и плетений? Возможно, он собирается освободиться и вернуться, посмеявшись над мягкостью своего конвоира? Что ж, в этом случае его ждёт неприятный сюрприз.

Но каким бы ни было намерение Шейла, оставалась вероятность, что где-нибудь на полпути он потеряет сознание от боли или слабости, упадёт с коня, свернёт себе шею… Ещё один вариант глупой смерти. И лишняя трата времени для них всех — потому что Эмбер не успокоится, пока они не найдут тело, а конвойное плетение вряд ли поможет в поисках мертвеца. Гораздо проще было догнать Шейла сейчас — пока он не уехал слишком далеко. Так они успеют вернуться прежде, чем проснутся остальные.

Оседлав Янарда, Калеб накрыл ладонью печать плетения, прислушался к ощущениям, почувствовал, как невидимая сила подталкивает его в нужную сторону, и направил коня к дороге, ведущей вдоль берега озера к Правому Крылу.

* * *

Он увидел Шейла издалека. Тот даже не пытался скрываться — преспокойно стоял возле дороги, прислонившись спиной к дереву, с горстью лесной малины в руке. И где только успел найти малинник?

Сколько времени он здесь ждёт? И зачем?

Шейл наблюдал за его приближением с безмятежным интересом. Даже позы не изменил.

— Светлого утра, — улыбнулся он, закидывая в рот очередную ягоду.

Калеб спешился, шагнул ближе, привычно опустил ладонь на рукоять кинжала. Что-то здесь было не так.

— Не спится? — холодно бросил он, окидывая быстрым взглядом Шейла и деревья за его спиной.

— Да, решил подышать свежим воздухом. — Он взял ещё одну ягоду, задумчиво покрутил в пальцах. — А ты всё-таки приехал один. И, наверное, даже не сказал никому, куда направляешься? Какое рвение с утра пораньше…

Он отправил ягоду за щёку, раскусил, облизнул губы.

Сплошное позёрство. Хищная ухмылка, но ни тени угрозы. Калеб неплохо чувствовал такие вещи. И тем не менее все его инстинкты кричали, что что-то неправильно, что-то ускользает от его внимания… Вот только он никак не мог понять, что именно.

— Зачем ты хотел, чтобы я приехал сюда один? — прямо спросил Калеб, продолжая приглядываться, прислушиваться, едва ли не принюхиваться.

Предрассветные тени, влажная от тумана листва, шелест и шорохи…

— Мне нужно, чтобы ты съездил со мной в Правое Крыло.

Шейл разом высыпал оставшиеся ягоды в рот.

— Тебе нужно. Вот как.

Шейл промычал утвердительное «М-гм», проглотил малину, слизнул сок с ладони и, оторвавшись от дерева, направился к Рубину, повернувшись к Калебу спиной. Доверие настолько демонстративное, что похоже на вызов.

— Не хотел никого будить, ломясь к тебе в комнату среди ночи. Проще было дождаться, пока ты почувствуешь плетение и поедешь меня догонять. Заодно прогулялся. Здесь очень…

В тот момент, когда он всё-таки обернулся, Калеб понял, что именно его насторожило. Рука сама потянулась к мечу.

Шейл приподнял брови в притворном удивлении.

— Что-то не так? — Он откровенно забавлялся, и это раздражало.

— Ещё вчера вечером ты едва ходил и старательно изображал умирающего. Что изменилось?

— Ну почему же сразу «изображал»? — усмехнулся Шейл, поглаживая Рубина по боку. — Не изображал. Но оказалось, что у Ании — целительский дар, и она решила меня отблагодарить. Так что я пробуду с вами дольше, чем ожидал.

Словно в подтверждение, он удивительно ловко вспрыгнул Рубину на спину. Без седла и стремени. Изящества ему, конечно, не хватало, мышцы нуждались в тренировке, но силы явно восстановились, да и навык был заметен — Шейл точно проделывал такое не впервые.

— Отблагодарить за что? — спросил Калеб, возвращаясь в седло, чтобы не смотреть на собеседника снизу вверх.

— За спасение жизни. — Шейл дёрнул плечом и неожиданно посерьёзнел. — Она уверена, что мы спасли их с Лиссой. И я хочу убедиться, что это действительно так.

— И поэтому ты едешь в Правое Крыло?

— И поэтому мы едем в Правое Крыло, — уточнил Шейл, мягко направляя Рубина в нужную сторону. — Мне не понравилось, как Теван отвечал на вопросы Эмбер. Он говорил, что конфликт исчерпан и что беспокоиться не о чем, но выглядел при этом очень… обеспокоенным. Я не верю, что эти трое решили поохотиться за Лиссой и Анией исключительно забавы ради, но, согласись, на спланированное нападение это всё тоже не походило. Им проще было бы дождаться, пока девочки останутся одни. Но они торопились. И были очень злы. И при этом не хотели никого убивать. Во всяком случае, никого из взрослых. Я не вижу в этом смысла. — Он поморщился, словно непонимание было для него чем-то вроде зубной боли. — Здесь что-то происходит, на обоих берегах озера. И я хочу выяснить, что.

— И как ты собираешься это сделать?

— Для начала — просто спрошу.

— Разумеется. А они просто тебе ответят.

— «Просто мне» — может, и не ответят, — невозмутимо согласился Шейл. — А вот высшему рыцарю с правом инициировать королевский суд… — Он растянул губы в недоброй улыбке. — Не думаю, что у них будет выбор.

— И ты ни капли не сомневаешься, что я захочу во всём этом разбираться? А между тем, если я решу повернуть назад, тебе в конце концов придётся последовать за мной.

На самом деле Калеб не мог отрицать, что в словах Шейла есть резон. Он тоже не думал, что конфликт между деревнями исчерпан. Но и вмешиваться в него не планировал. Они приехали сюда не за этим…

Шейл закатил глаза.

— Скажите, лар, — с наигранной задумчивостью протянул он, — а могли бы вы справиться, например, с полудюжиной волков?

Возможно, в этот момент Калебу стоило насторожиться. Но он лишь потрепал Янарда по шее и ответил, поддерживая тон:

— Почему бы и нет? Особенно если парочке подпалить шкуры.

— Подпалить? Чем же?

Калеб пожал плечами.

— Военные походы, знаешь ли, приучают вплетать в оружие самую разную магию. Не только боевую.

Шейл обернулся к нему. Глаза его сияли недоверчивым любопытством.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что можешь сотворить огненный меч? Серьёзно?

— Мне не приходило в голову использовать это плетение именно так, но да, могу. Если мне понадобится произвести впечатление. — Калеб усмехнулся. — Или отбиться от полудюжины волков.

Шейл фыркнул и вдруг расхохотался совершенно по-мальчишески.

— О боги! — Он ухватился за гриву Рубина, чтобы не упасть. — Я сдаюсь! Мне просто нечего противопоставить рыцарю, у которого есть огненный меч!

— Какое облегчение, — пробормотал Калеб, поймав себя на том, что тоже с трудом удерживается от смеха. — Ладно. Рассказывай, что ещё ты надумал насчёт этого нападения.

* * *

Когда они подъехали к Правому Крылу, небо из блёкло-серого успело сделаться светло-голубым, а Шейл начал сомневаться в том, что его план был таким уж разумным.

Он так и не смог заснуть этой ночью. Голова казалась ясной как никогда, но во всём теле бушевала такая энергия и жажда действий, что недолго было спутать азарт и здравый смысл. Утренняя прогулка, прохладный туманный воздух и спокойный разговор — Калеб, по счастью, был хорошим собеседником, когда беседа его действительно интересовала, — привели его в чувство и заставили заново обдумать поспешное решение.

Впрочем, вдоволь посомневаться Шейл не успел. Потому что Правое Крыло встретило их трауром и тремя взведёнными арбалетами.

Все трое арбалетчиков выглядели весьма решительно. У всех троих вокруг запястий были повязаны траурные косы. Чёрная лента — знак скорби, красная — знак насильственной смерти, белая… Шейл зябко поёжился — и отнюдь не из-за холодного тумана. Белая лента означала ребёнка. Нападение на дочерей Тевана в Левом Крыле. Траур по ребёнку — убитому ребёнку? — здесь…

— Вперёд не лезь, — тихо бросил Калеб и неуловимым движением переложил поводья в левую руку.

— И в мыслях не было, — пробормотал Шейл, придерживая Рубина.

Янард сделал ещё несколько шагов и остановился.

— Кто вы такие? — отрывисто спросил старший из арбалетчиков. И добавил прежде, чем Калеб успел ответить: — Лучше проваливайте туда, откуда пришли!

— Я бы очень советовал вам, — медленно, с восхитительной надменностью начал Калеб, — опустить оружие. И не нарушать законов гостеприимства.

Что-то мелькнуло в воздухе возле его плеча. Шейл моргнул. Арбалетный болт упал под копыта Рубину. Калеб, казалось, даже позы не изменил — но теперь в его руке был кинжал, на котором бледнел узор плетения.

— Меня зовут Калеб из Дома Журавля, — отчётливо, с холодным достоинством проговорил он. — Я представляю Королевский Рыцарский Совет. Поверьте, опустить оружие будет разумным решением. — Его тон чуть изменился, сделался более мягким, покровительственным. — Я вижу, что мы прибыли к вам в дни горя. И я не стану считать безрассудный поступок этого юноши нападением. Но надеюсь, в качестве ответной услуги вы проводите меня и моего спутника в дом главы поселения.

Старший из арбалетчиков помедлил, но не слишком долго.

— Простите нас за холодный приём, лиир, — сказал он, нехотя опуская арбалет и делая остальным знак последовать его примеру. — Но вы едете из Левого Крыла, а у нас нет повода ждать добра от кого-то, кто едет этой дорогой. Идёмте, я провожу вас к лару Сарту. Он наш голос и ответит на все ваши вопросы.

Голос. Не глава.

Калеб спешился, и Шейл сделал то же самое. Краем глаза заметил, как шевельнулась занавеска в доме, возле которого они стояли. Кто-то наблюдал за ними, но на крыльцо выйти не решался.

В том, что представителя короля — а член любого из королевских советов определённо являлся для местных представителем короля — в первую очередь приглашают именно к голосу, не было ничего необычного. Хотя бы потому, что сама должность голоса предполагает общение с королевскими особами и их приближёнными. Вот только Калеб отчётливо обозначил, с кем именно хочет поговорить. А раз так…

— Как вас зовут? — спросил Калеб, идеально выдерживая баланс между вежливым интересом и отстранённой холодностью.

— Антар, лиир, — ответил арбалетчик и снова замолчал.

— И часто вы встречаете гостей оружием, Антар? — спросил Калеб — без угрозы, но и без улыбки, которая могла бы смягчить фразу.

Арбалетчика вопрос не смутил — напротив, как будто придал ему уверенности.

— Не всякого чужака стоит считать гостем, лиир, — ответил он, и Шейл мысленно поаплодировал его дерзости. — Мы уже поплатились за гостеприимство и за дружбу с соседями, больше это не повторится. Не сочтите за оскорбление, но, надеюсь, вы понимаете, что здесь мы в своём праве.

Калеб взглянул на него, картинно изогнув бровь.

— Вы хотите в чём-то нас обвинить? — уточнил он с опасной небрежностью в голосе.

Антар вздрогнул, но с шага не сбился и ответил на удивление твёрдо:

— Нет, лиир. Но у нас случилась беда, и мы сделаем всё, чтобы она не повторилась. Это наше право как суверенного поселения и наш долг. И если вдруг ваши намерения станут препятствием…

— Ваше право ограничено Верхним Сводом, — вмешался Шейл прежде, чем он успел договорить. — Не держите нас за пугливых невежд, Антар. Ни вам, ни вашему поселению пока никто не угрожает. Разумно ли начинать первым?

Арбалетчик осёкся. Обернулся так резко, будто до этого не осознавал, что Калеб приехал не один.

— Пока? — переспросил он.

Шейл подумал про Анию и Лиссу. Про испуганные всхлипы в темноте, про маленькие дрожащие руки, цепляющиеся за его рубашку…

Ну разумеется пока.

Он надеялся, что ответная усмешка всё-таки получилась достаточно миролюбивой.

— Всего лишь фигура речи, — пожал он плечами. — Уверен, лар Калеб не собирается чинить препятствий вашей защите от врагов. Во всяком случае, до тех пор, пока вы не запишете в число врагов его самого. Но вам ведь не придёт в голову такая нелепость, правда?

— А вы, собственно?.. — начал Антар.

— Меня зовут Шейл. Я учусь в Льосе и, как видите, удачлив в знакомствах. Лар Калеб и его спутники, которые ждут нас в Левом Крыле, были очень добры и взяли меня с собой в Вольный город, посчитав, что моё общество скрасит им путешествие.

Он заметил, как Калеб закатил глаза и отвернулся, делая вид, что увлечённо разглядывает Храм Всех Богов. Поразглядывать там действительно было что. Тёмная громада, испещрённая узорами, вырезаными в камне стен, возвышалась над деревней, так что соседние дома казались игрушечными. Вблизи зрелище было довольно тревожным, но, безусловно, впечатляющим.

— Нам пришлось задержаться в пути, — продолжал Шейл. — И мы оказались здесь. Я и не думал, что мне представится случай увидеть ваш храм или попасть на вечер воздушных плетений в Левом Крыле… Мир полон удивительных случайностей и совпадений. Но, поверьте, что бы у вас ни случилось, мы к этому непричастны. Мы прибыли всего два дня назад и скоро отправимся дальше.

«Осторожно».

Он скользил по тонкой грани, каждое мгновение рискуя сорваться в фальшь и всё испортить. Чрезмерным многословием, слишком широкой или слишком холодной улыбкой… На самом деле улыбаться не хотелось вовсе, траурная коса на запястье Антара то и дело притягивала взгляд, но Шейл старался казаться достаточно беспечным. Отвлекающе беспечным. Безопасно беспечным.

— Кстати, а что у вас всё-таки случилось?

Антар вздохнул. Покосился на Калеба, но тот продолжал разглядывать местную архитектурную диковинку с таким отстранённо-высокомерным видом, что всякому становилось ясно: его изящным аристократическим ушам нет никакого дела до чужих разговоров.

— Два дня назад… — мрачно пробормотал Антар. — Два дня назад у лара Далена, главы поселения, умерла дочь. От болезни, которая мучит всю его семью вот уже вторую декаду.

И с каких это пор от болезни могут защитить арбалеты?

— Думаю, будет лучше, если лар Сарт сам всё вам объяснит, — недовольно оборвал себя Антар. Боится сболтнуть лишнего? С чего бы? — Может, хотя бы вы сумеете наказать виновных.

Наказать виновных. В болезни главы поселения. Которая унесла жизнь его дочери. Которая, судя по цвету траурных кос, была убита. Как интересно…

— Как знать, — неопределённо ответил Шейл.

«Любопытно будет послушать, кого считаете виновным вы…»

* * *

Дом Сарта стоял напротив храма и мало чем отличался от соседних — светлый камень стен, покатая черепичная крыша, крыльцо в четыре ступени, ведущая к нему аккуратная дорожка и какая-то зелень вокруг. Хозяин дома тоже показался Калебу ничем не примечательным — среднего роста, среднего телосложения, среднего возраста. Лишь одежда сбивала с толку: все детали костюма, от тёмно-синей рубашки и аккуратно повязанного шейного платка до идеально отглаженных брюк, начищенных ботинок и маленьких серебряных запонок безупречно сочетались друг с другом и совершенно не сочетались с окружающей обстановкой. Калеб не видел, чтобы кто-то ещё в Левом или Правом Крыле носил шейные платки. И тем более запонки.

Сарт встретил гостей у калитки, очевидно предупреждённый об их приближении.

— Добро пожаловать, лиир Калеб, — он коротко, но почтительно склонил голову, — и?..

— Шейл, — понятливо представился Шейл. — Не лиир, к счастью.

Сарт улыбнулся в ответ на незатейливую остроту, но улыбка вышла невесёлой и усталой. Он и вообще выглядел усталым, лицо казалось серым и помятым — как будто Сарт плохо спал несколько ночей подряд.

— Светлого утра, лар Сарт. Мы можем поговорить в доме?

Калеб хотел было извиниться за вторжение, но передумал. Они здесь не в положении просителей, и у них нет времени на ритуальные танцы: чем быстрее они получат ответы, тем быстрее смогут вернуться к Эмбер.

— Разумеется, лиир, — кивнул Сарт, пропуская их вперёд. — Прошу вас.

А вот внутри дом голоса, вероятно, отличался от прочих. Окинув взглядом обстановку гостиной, Калеб удивлённо хмыкнул.

— Простите, лиир, моё жилище, конечно, не сравнить с теми, что вам привычны, — смутился Сарт. — Мне нечасто приходится принимать здесь столь высоких гостей, и мне, быть может, недостаёт вкуса…

— Ну почему же, — возразил Калеб. Прошёл в комнату и опустился в одно из мягких кресел возле незажжённого камина. — Этот гарнитур вы, должно быть, заказывали в Вольном городе? Рубиновый дуб, прекрасная резьба, суфарские ткани, если я не ошибаюсь… — Он провёл ладонью по подлокотнику. — И никакой вычурной роскоши. Едва ли человек, не обладающий должным вкусом, способен оценить такую мебель.

И едва ли человек, не обладающий должными средствами, способен себе её позволить.

Сарт смутился ещё больше. Бросил вопросительный взгляд на Шейла, который остановился позади второго кресла, опершись локтями на его спинку, но тот лишь улыбнулся своей прохладной, не затрагивающей глаз улыбкой.

— Вам не стоит беспокоиться о нашем удобстве, лар Сарт, — заверил Шейл. — Мы не задержимся у вас надолго. Вы ведь, наверное, уже догадались, из-за чего мы здесь?

Сарт сокрушённо вздохнул. Потёр правой ладонью левый кулак — жестом не угрожающим, но нервным.

— Боюсь, что так. Вероятно, речь о наших юношах, которые два дня назад не вернулись из Левого Крыла.

— О юношах, которые два дня назад напали на нас в Левом Крыле, — с тщательно отмеренной холодностью поправил Калеб. — Да, вы правы, речь именно о них.

— Напали… на вас?

В голосе Сарта звучал неподдельный страх, и Калеб мог его понять. Нападение на члена королевского совета — не то, на что королевский дом закроет глаза.

— Напали на дом лара Тевана, который любезно предложил нам ночлег, — уточнил Калеб. — Мы здесь, чтобы узнать причину.

— Ох… — Сарт протяжно выдохнул и оперся ладонью на спинку ближайшего стула. — Могу я спросить… Они живы?

— Полагаю, что так, — сжалился Калеб. — К счастью, они не успели совершить ничего непоправимого.

— Слава богам! — Сарт возвёл глаза к потолку, но тут же снова обратил взгляд на Калеба. — Лар Дален уже потерял дочь. Потеря сына лишила бы его последних сил, а мы и без того опасаемся за его жизнь.

— Сын главы поселения? — Калеб позволил себе не скрывать удивления. — Прискорбно. Однако сомневаюсь, что он сможет просто вернуться в Правое Крыло. Его преступление слишком очевидно.

Сарт нервно потёр глаза и тяжело опустился на стул, за спинку которого держался.

— Марик всегда был… слишком вспыльчив, — осторожно сказал он. — Мне жаль, что вы оказались здесь в такое время, и наши… внутренние дела вас потревожили.

«Ещё бы тебе не было жаль!» — подумал Калеб, чувствуя, как внутри одновременно вскипают гнев и досада. Он рад был бы приструнить напавших на Левое Крыло, но в действительности их преступление было слишком неясным, чтобы служить поводом для королевского суда. Если бы нападение произошло за пределами суверенных поселений — Калеб знал бы, что предпринять, а так — всё это и правда можно было назвать «внутренними делами».

— Бедный мальчик только что потерял сестру, — продолжал говорить Сарт. — Ей было всего четырнадцать, и он, должно быть…

— Решил, что в этом виноваты дочери Тевана? — тихо спросил Шейл.

Теперь он стоял, опираясь на спинку кресла ладонями, и было заметно, как глубоко его пальцы вдавливаются в обивку. Калеб вспомнил выражение его лица во время короткой схватки возле каретника. Сейчас во взгляде Шейла не было ни злости, ни отчаяния — он полностью владел собой, но на месте Сарта Калеб не стал бы обманываться его спокойствием.

— Младшей дочери лара Тевана шесть лет, лар Сарт, — заметил Калеб. — И, может быть, вы всё-таки перестанете тратить наше время на сочувственные вздохи и расскажете, что именно, по-вашему, происходит? Потому что пока я вижу лишь, что сын главы Правого Крыла пытался похитить — с неясными целями — малолетних дочерей главы Левого Крыла.

— Всё не так! — Сарт бросил отчаянный взгляд на Шейла, но поддержки и ободрения ожидаемо не встретил. — Не совсем так… Видите ли… Это довольно щекотливое дело. Можно сказать, что я отчасти виноват в том, что случилось. То есть с меня всё началось.

Калеб кивнул, демонстрируя готовность слушать.

— Я собираюсь жениться. Моя невеста младше меня, но знаете как бывает… Впрочем, это неважно. Она будущая жрица нашего храма. Им разрешено выходить замуж лишь после того, как они примут на себя храмовые обязанности, поэтому мы не спешим. Но я, конечно, готовлюсь понемногу… Мебель вот, как вы заметили… Но это тоже неважно. Так вышло, что на Тари положил глаз один… мальчишка из Левого Крыла. Она красивая девушка, мне очень повезло. — Сарт мечтательно улыбнулся, но тут же согнал улыбку с лица. — Он просил её руки, но отец Тари, конечно же, ему отказал. И не только из-за меня: жрица храма не может стать женой иноверца. Вы ведь, должно быть, знаете о наших расхождениях во взглядах с жителями Левого Крыла?

— Знаем. Продолжайте, лар.

— Беда в том, что этот мальчик никак не хотел отступиться. И полторы декады назад он явился к лару Далену и потребовал, чтобы тот повлиял на решение о свадьбе, надавил на семью Тари, на жрецов, на меня… Я всё могу понять: молодость, горячая кровь… — Сарт вздохнул. — Лар Дален, конечно, не согласился. И тогда Тиман… Он наложил проклятие на его семью. Наслал болезнь. Марика тогда не было в доме, его это не коснулось, а вот остальные… И сам лар Дален, и его жена, и младшая дочь… Если бы дело было в плетениях, мы бы справились, но мальчишка использовал дар. Он… как бы это лучше назвать… Поджигатель. Несколько раз устраивал пожары в Левом Крыле. Случайно, конечно. А теперь вот лар Дален медленно сгорает в лихорадке.

Тиман? Тим? Калеб с трудом расслабил пальцы, сжавшие было подлокотник кресла. Так вот из-за кого здесь траур? Вот из-за кого…

— Мы думали, что он не хотел… Сильный маг, плохо контролирующий дар. В Левом Крыле такое случается. Они не умеют использовать то, что даровали им боги, а невежество часто приводит к беде. Словом… Мы просили лара Тевана вмешаться. Несколько раз просили. В конце концов, лар Дален виноват только в том, что бережёт наши обычаи. Я знаю Тевана, он сам поступил бы так же. И сам не одобрил бы этот брак, раз уж на то пошло… Но Теван отказался помочь. Я сам ездил к нему. И он отказался даже признать, что болезнь лара Далена имеет какое-то отношение к дару Тимана. Хотя… Именно после его приезда всё началось. Согласитесь, это не могло быть совпадением!

Не дождавшись кивка от Калеба, Сарт снова посмотрел на Шейла.

— Не могло… — задумчиво согласился тот. — Да, пожалуй.

— И поэтому, когда дочь лара Далена скончалась, Марик решил наказать Тевана за невмешательство? — как можно сдержаннее уточнил Калеб. — Почему не самого Тима?

— Этого я знать не могу. — Тон Сарта неожиданно сделался едким. — Разумеется, если бы он пришёл ко мне за советом, я нашёл бы способ его отговорить. Как видите, это не самая красивая история. Мне ужасно неловко, что вы стали ей свидетелями и что вас затронули наши внутренние дрязги.

Отвратительно. Всё это звучало отвратительно. В том числе то, как неприкрыто Сарт пытался намекнуть, что они не должны вмешиваться. «Внутренние дрязги». Выбрал же слово.

Что ж, Шейл определённо был прав, когда решил разобраться, что происходит на берегах озера Лебедь. А теперь им, пожалуй, стоит вернуться. И уговорить Тима отменить колдовство, наложенное на здешнего главу. Или помочь ему это сделать, если он действительно не слишком хорошо управляется с даром. В плетениях он мастер, а вот…

— У меня только два вопроса, лар Сарт, — сказал Шейл, и Калеб услышал в его по-прежнему ровном голосе звон выскальзывающего из ножен клинка. — Первый. Почему вы всё ещё здесь?

— Что вы… — Сарт очевидно опешил, но Шейл не дал ему опомниться:

— Вы — голос Правого Крыла. Против жителей вашей деревни совершено преступление. Больше декады назад. Вы уверены, что знаете виновника. Вы не можете повлиять на него своими силами, не можете заставить его исцелить болезнь, которую он, по вашему убеждению, наслал. Разве вы не должны были отправиться в столицу ещё на прошлой декаде? Как только поняли, что происходит. Разве вы не должны были требовать аудиенции у короля, чтобы получить помощь прежде, чем кто-то умрёт? Или для вас жизни ваших соседей — что-то из области «внутренних дрязг»?

Шейл поморщился. Калеб не помнил, чтобы когда-нибудь видел на его лице такое презрение.

— «Я отдаю свой голос тем, с кем живу на одной земле, дабы они могли быть услышаны в горе, в радости и в сомнении. Я отдаю своё зрение и свой слух моему королю, дабы он видел и слышал истину. Я оставляю себе свою совесть, дабы она вела меня в моём служении». — Его голос сделался глубже, сильнее. Казалось, каждая фраза бьёт Сарта под дых, заставляя его вздрагивать и вжимать голову в плечи. — Я не ошибся в словах вашей клятвы, лар Сарт? И как поживает ваша совесть? Кому вы решили отдать её?

Сарт был бледен и сжимал левый кулак правой ладонью так сильно, что дрожали руки.

— Откуда… — начал он и запнулся.

— Я любознателен, а клятва голоса — не великая тайна, — соблаговолил объяснить Шейл. — Как и многое другое. И отсюда второй вопрос. Почему вы, лар Сарт, так настойчиво называете происходящее вашим внутренним делом? Левое и Правое Крыло — не одно поселение. Действия ваших жителей на территории другой деревни подчиняются Общему Своду законов Эвейса. Как и действия жителей Левого Крыла на вашей территории. Вы считаете, что нам это неизвестно? Или полагаете, что мы используем ваши слова как удобный предлог, чтобы отвернуться от вашей беды?

Калеб невольно усмехнулся. Хороший выбор — обвинить высшего рыцаря в невежестве или в бесчувствии. Впрочем… Из невежества или нет, но он действительно принял слова о «внутренних делах» за чистую монету.

Сарт тем временем достаточно пришёл в себя, чтобы возразить:

— Отношения между суверенными поселениями, в том числе конфликты между ними, могут считаться внутренними делами.

— Если эти конфликты разрешаются без вмешательства извне, бескровно и в рамках законов Верхнего Свода, — покачал головой Шейл и вздохнул едва ли не разочарованно. Разве что пальцем Сарту не погрозил, как проказливому ребёнку, который решил оправдать свой проступок какой-нибудь глупой выдумкой. — А вы очень доходчиво объяснили нам, что попытки договориться ни к чему не привели.

Вот теперь Сарт не нашёлся с ответом.

— В каком-то смысле, — перехватил инициативу Калеб, — вам повезло, что я направляюсь не в столицу и не настроен писать длинные письма с перечислением всех оснований для королевского суда. Меня вполне устроит разрешение проблемы здесь и сейчас.

— Значит, вы, — приободрился Сарт, — сделаете так, чтобы Тиман получил по заслугам?

Калебу стоило некоторых усилий удержать невозмутимое выражение лица. Глава поселения, возможно, при смерти, а Сарт видит главную проблему в том, чтобы наказать своего менее удачливого соперника?

— Мы сделаем так, чтобы все получили по заслугам, — отчётливо проговорил Шейл. — После малого разбирательства, разумеется. Сегодня в полдень в Левом Крыле. — Он коротко взглянул на Калеба и добавил, обращаясь как будто к Сарту, но на самом деле, очевидно, к ним обоим: — Даже член королевского совета не может вынести приговор, не выслушав вторую сторону. Принятие подобных решений требует определённой процедуры, иначе это не возмездие, а самосуд.

Ну надо же, какая забота! Можно подумать, его и правда волнует чужой моральный облик.

Или он снова обратил внимание на что-то, чего Калеб не заметил.

Мысль была неприятной, но вполне могла оказаться верной.

— К счастью, одна из наших спутниц входит в Королевский Плетельный Совет и вместе с ларом Калебом сможет засвидетельствовать результаты малого разбирательства, — продолжал Шейл. — Мы будем ждать вас и тех представителей поселения, которых вы сочтёте нужным взять с собой, в доме собраний Левого Крыла сегодня в полдень.

— Но… — Сарт сглотнул, перевёл взгляд с Шейла на Калеба и попытался снова: — Но почему именно там? Не уместнее ли будет нам, как пострадавшей стороне, принять лара Тевана и Тимана здесь? Уверен, если вы скажете им…

— Вы хотите, чтобы я поработал для вас посыльным? — Калеб знал, что его вопрос прозвучал абсолютно ровно. Но это не помешало Сарту, открыв рот для ответа, растерянно захлопнуть его, подавившись воздухом. — У меня нет времени удовлетворять пожелания той или иной стороны. Либо вы разрешите свои конфликты сейчас, либо будете разрешать их на королевском суде. — Он встал с кресла. — Мы остановились в Левом Крыле, и разбирательство пройдёт там. Сегодня в полдень.

Сарт сдался. Поднялся следом.

— Хорошо, лиир. Как вам будет угодно. Главное, чтобы этот кошмар закончился.

Они уже вышли на улицу, когда Шейл будто невзначай добавил:

— Надеюсь, очевидно, что на разбирательстве должны присутствовать не только вы, но и тот, кто возглавляет Правое Крыло, пока лар Дален болен, а также лекарь, который сможет подтвердить, что болезнь наведена магическим способом. И было бы замечательно познакомиться с вашей невестой, раз уж она невольно оказалась замешана в этом деле.

Вместо согласия Сарт снова принялся теребить кулак.

— Увы, это невозможно. Тари была так расстроена этими настойчивыми притязаниями, этим преследованием… Она дала обет одиночества до конца года, то есть до того, как сделается жрицей. В это время она может видеться только с близкими родственниками и храмовыми служителями. Даже я не могу посещать её.

— До конца года? — удивился Калеб. — Шесть триад?

— Да, лиир. Наши обряды порой требуют духовной стойкости и готовности пожертвовать мирскими благами и удовольствиями ради служения богам. Тари всегда была очень набожной, а теперь, когда она чувствует себя отчасти виноватой в случившемся, ей как никогда нужно уединение.

— Впечатляющая решимость, — хмыкнул Шейл, первым выходя за калитку. — Ни за что бы не принял такой обет добровольно. Хотя… — Он окинул задумчивым взглядом каменную громаду, высящуюся напротив дома Сарта, и спросил неожиданно серьёзно: — Скажите, лар, не будет ли оскорблением для кого-нибудь из богов, если я ненадолго загляну в ваш храм?

* * *

«Ненадолго» оказалось достаточно долгим, чтобы Калеб задумался, не зря ли остался ждать Шейла на улице. Возможно, стоило пойти с ним и узнать, что ему понадобилось в Храме Всех Богов.

Он думал о разговоре возле храма Прародителей в Льосе. И о предположении, что Шейл как-то связан с культом Древних. Мог ли он вспомнить о своей прежней вере, оказавшись здесь? И если так, будет ли это иметь какие-то последствия для них? Конечно, едва ли Шейл превратится в религиозного фанатика, даже вернув воспоминания. Едва ли он когда-то им был. Не тот склад характера. Но не интерьерами же он решил полюбоваться!

Когда Шейл вышел из храма, Калеб по-настоящему пожалел, что остался снаружи. Потому что внутри определённо что-то произошло. Вряд ли свечи и фрески могли стать причиной настолько мрачной задумчивости.

На Калеба Шейл даже не взглянул. Бросил тяжёлый взгляд на дом Сарта, вспрыгнул на Рубина и молча направил его к дороге на Левое Крыло.

На середине пути Калеб не выдержал.

— Позволишь вопрос?

— Нет, я всё ещё не помню, откуда знаю всё, что знаю, — скучным тоном проговорил Шейл, но всё-таки немного встряхнулся. По крайней мере, посмотрел на Калеба, перестав сверлить взглядом невидимую мишень перед мордой Рубина.

— Не этот, — усмехнулся Калеб. — Почему ты сказал, что с нами едет плетельщица из королевского совета? Эмбер в него не входит, Мадин — тем более.

Шейл пожал плечами.

— Я должен был сказать, что результаты разбирательства засвидетельствует принцесса Эвейса? У Эмбер есть такое право, этого достаточно. На чём оно основано — не так важно.

Он резко провёл ладонями по лицу, будто смахивая с него прилипшее выражение, и обратил к Калебу свою обычную невозмутимую маску.

— А вот ты почему не представился арбалетчикам сразу? Хотел, чтобы кто-нибудь выстрелил и дал тебе повод припугнуть их без прямых угроз?

Калеб хмыкнул.

— Была некоторая вероятность, что они решат подстрелить тебя. И избавят меня хотя бы от одной из проблем.

Шейл коротко рассмеялся, расслабил напряжённые плечи.

— О нет, ты не дал бы им меня убить!

— С чего ты взял?

— С того, что ты действительно считаешь меня проблемой. Но я — твоя проблема. А со своими проблемами ты предпочитаешь разбираться сам.

* * *

— Где вы были?

Эмбер не повысила голоса, но Калеб подумал, что лучше бы она кричала. Казалось, сдерживаемое негодование рвётся на волю так яростно, что причиняет ей боль.

— Простите, ларими. Я должен был предупредить вас…

— Сказать тебе, что ты можешь сделать со своими извинениями? — А вот Мадин тона не сдерживала. И злилась явно не из-за собственного беспокойства, а из-за переживаний Эмбер.

— Это моя вина, ларими, — сказал Шейл. — Я надеялся, что мы успеем вернуться до того, как вы проснётесь.

— Вернуться откуда?

Этот вопрос прозвучал уже не так резко. Негодование стремительно уступало место облегчению. Калеб мысленно выругался. Он столько раз успел подумать о том, что в его отсутствие Эмбер может грозить опасность, и ни разу — о том, что она может решить, будто опасность грозит ему. Она всего несколько дней назад показала, как высоко ценит его жизнь, — он мог бы и догадаться, что его внезапное исчезновение её испугает. Особенно если одновременно с ним исчезнет Шейл.

Что-то в этой мысли неприятно кольнуло — будто мелкая невидимая заноза вошла под кожу, но Калеб не стал заострять на этом внимания.

— Мы были в Правом Крыле, — ответил Шейл. — Мне не давало покоя нападение на дом Тевана, и я убедил Калеба, что стоит разузнать об этом побольше. И теперь рискую рассердить вас ещё сильнее, потому что из-за меня нам снова придётся отложить отъезд. Я… Мы назначили малое разбирательство между поселениями.

— На это вам ума хватило, — фыркнула Мадин, переводя взгляд с Шейла на Калеба и обратно. — А предупреждать о своих планах — видимо, слишком сложная задача.

Шейл опустил голову, прилежно изображая раскаяние. А может, действительно раскаиваясь.

— Мне и правда стоило об этом подумать, — согласился он. А потом взглянул на Эмбер. — Но я и представить не мог, что вы настолько высокого мнения о моих талантах. Неужели вы действительно решили, будто я сумел обмануть королевское плетение и избавиться от такого рыцаря, как лар Калеб? — Он улыбнулся. — Да ещё и не предупредив об этом вас.

Вот она, та самая заноза, которая неприятно колола самолюбие. Осознание, что это предположение звучит не так уж нелепо. В конце концов, Калеб в самом деле попался в простейшую ловушку. То, что ловушка не предполагала угрозы, не имело значения.

Улыбка Шейла сделалась шире. Он поднял голову и теперь смотрел на Эмбер прямо и уверенно, не отводя взгляда. При дворе такое сочли бы дерзостью. Какое-то время Эмбер тоже смотрела на него — с выражением, которого Калеб, как ни старался, не мог разгадать; а потом, видимо, сдавшись, неуверенно улыбнулась в ответ.

— Я беспокоилась, — вздохнула она. — За вас обоих.

* * *

Эмбер так обрадовалась их возвращению, что не сразу осознала, откуда они вернулись и с какими новостями. И лишь позднее, когда Калеб подробно рассказал о поездке, слова «малое разбирательство» наконец сумели добраться до её разума.

— А вы подумали, что будет, если Теван не согласится? — спросила она по дороге в дом собраний. — Для малого разбирательства нужно согласие обеих сторон.

— Он согласится, — мрачно ответил Шейл. — Они все понимают, что заслуживают королевского суда. Им стоило бы умолять нас о малом разбирательстве, а не воротить от него нос.

Спорить Эмбер не стала. Только королевский суд мог лишить суверенное поселение его особого статуса — неудивительно, что местные главы всеми силами стремились его избежать.

— Кто-то должен будет выступить посредником, — заметила она. — Для малого разбирательства нужны два свидетеля от королевских советов и третье стороннее лицо.

— Держатель весов, да, — кивнул Шейл. — Видимо, сегодня это моя роль.

— Уверен?

Глупый вопрос. Никто не справится с этим лучше него.

Шейл пожал плечами.

— Можем попросить ларими Мадин. Или Рейми, если хотите.

Он коротко улыбнулся, показывая, что предлагает не всерьёз. Тем не менее Мадин не преминула насмешливо проворчать:

— Ну уж нет! Ты это затеял — вот сам и разбирайся теперь.

— Разберусь, — невозмутимо пообещал Шейл.

Его уверенность была настолько заразительна, что Эмбер ничуть не удивилась, когда Теван, пусть и с явной неохотой, действительно согласился на разбирательство.

Они разговаривали в просторном зале на первом этаже дома собраний. Говорил в основном Калеб, по такому случаю надевший покровительственно-холодную маску наследника одной из самых знатных семей королевства. Эта маска удивительно шла его изящно вылепленным, но далёким от безвольной мягкости чертам. Если бы Эмбер не знала Калеба так давно, она, пожалуй, решила бы, что это никакая не маска, что случившееся заставило его проявить истинную натуру, отбросив утомительную деликатность. Неудивительно, что Теван, обращаясь к нему, почти сразу сбился с обыкновенного вежливого «лар» на подчёркнуто почтительное «лиир».

Рядом с Калебом глава Левого Крыла — застигнутый врасплох, с явным трудом сохраняющий уверенный вид — выглядел как песчаная скульптура рядом с мраморной статуей. Можно было подумать, что в сравнении с Сияющим Рыцарем так выглядел бы любой, вот только стоявший здесь же Шейл казался осколком гранита. Тонким, но твёрдым, способным и поранить, и защитить. Почему-то Эмбер в этом не сомневалась, хотя Шейл был ниже Калеба почти на полголовы и заметно уже в плечах. Он не выглядел сильным, он не умел, как Сияющий Рыцарь, казаться величественным в любой одежде… Да он и вообще не умел — или не стремился — казаться величественным. Он был почти незаметным — для тех, кто не знал, куда смотреть.

Эмбер знала. И смотрела. Вынужденно признаваясь себе, что ей нравится наблюдать за Шейлом. Даже сейчас, когда к интересу примешиваются беспокойство и чувство вины — за недавние подозрения и не только за них.

«Ещё вчера ты говорила, что доверяешь ему. Неужели уже передумала?» — усмехалась Мадин сегодня утром, пытаясь её успокоить.

Нет, не передумала. Возможно — пока не передумала. Но дело в любом случае было не в доверии.

Эмбер училась у придворного лекаря, наблюдала за работой королевского целителя, ей уже случалось видеть людей, в одночасье оправившихся от тяжёлой болезни. Ей объясняли, что резкий приток жизненной силы поначалу пьянит, кружит голову, притупляет осторожность, заставляет чувствовать себя всесильным и неуязвимым. Особо тяжёлых больных в первый день после исцеления старались не оставлять в одиночестве, помня о том, что они могут быть опасны и для других, и для самих себя. Эмбер всё это знала. И тем не менее оставила Шейла одного. И ни о чём его не предупредила. Как будто это ей его исцеление затуманило разум.

Она поняла, что натворила, только утром, когда оказалось, что ни Шейла, ни Калеба нет в доме Тевана, а Рубин и Янард пропали из конюшни. Никто не видел, куда они уехали, и Эмбер могла лишь предполагать, что Шейл не справился с бурлящей в крови энергией и не смог усидеть на месте, а Калеб, почувствовав, что он удаляется от деревни, отправился следом. А потом… потом могло произойти всё что угодно.

Неизвестность пугала. Слова Мадин о том, что Шейл мог всего лишь решить прокатиться верхом, утешали мало. В голове снова и снова звенел голос Далии: «Этот узор означает смерть».

Что, если, справившись с болезнью, они не отсрочили исполнение пророчества, а, напротив, создали для него условия?

«Очень близко к тебе. Твоя или от твоей руки».

Твоя или от твоей руки.

Он умрёт. Он умрёт из-за тебя.

Кто из них?

Перед внутренним взором вставали немыслимые картины, одна страшнее другой. Тело, растерзанное волками. Изломанная фигура на прибрежных камнях. Кинжал, входящий под сердце. Кровь на лезвии меча. Пустой взгляд распахнутых в небо глаз. Ещё недавно таких внимательных, ясных глаз.

Эмбер пыталась гнать от себя эти образы, но ей нечем было от них защититься. Она боялась сама и, кажется, напугала Мадин, когда едва не накричала на Рейми, который уж точно не смог бы помешать ни Шейлу, ни тем более Калебу, что бы любой из них ни задумал.

Да, что бы ни произошло, Рейми точно не был бы ни в чём виноват. В отличие от самой Эмбер. Потому что, если бы Шейл действительно решился на какой-то опасный шаг из-за опьянения жизненной силой, любые последствия легли бы на её совесть.

Сейчас, впрочем, Шейл опьянённым не выглядел. Он выглядел решительным, собранным и немного злым.

— Всё хорошо? — тихо спросила Мадин.

— Да. Просто немного волнуюсь. Как всегда. — Эмбер смущённо опустила взгляд, надеясь, что её рассеянный и встревоженный вид можно объяснить переживаниями, которые одолевали её перед каждым публичным выступлением.

Здесь, впрочем, говорить предстояло в первую очередь не ей.

Она снова посмотрела на Шейла, который только что ловко перехватил нить разговора в тот самый момент, когда Калеб, казалось, готов был отбросить маску холодной сдержанности. Отчасти Эмбер была этому рада. Потому что пока Шейл был занят, она не могла подойти к нему, заглянуть в глаза и спросить какую-нибудь глупость.

«Как ты себя чувствуешь?»

«Ты знаешь, как должен вести себя держатель весов? Знаешь, что он не вправе обвинять, защищать и свидетельствовать? Ты действительно хотел именно этого?»

«Ты уверен, что справишься?»

«Зачем ты всё это делаешь?»

«Что ты будешь делать дальше?»

«Что ты будешь делать, если я попрошу Калеба разорвать конвойное плетение? Если я прикажу ему разорвать конвойное плетение?»

«Ты останешься с нами?»

«Ты останешься?..»

— Эмбер. — Мадин коснулась её локтя. Решительно потянула за собой. — Пойдём-ка выйдем на воздух. Всё-таки ты слишком мало спала этой ночью.

Когда они оказались на широком крыльце, Мадин окинула её придирчивым взглядом и покачала головой.

— Выглядишь так, будто и правда переливаешь в кого-то жизненную силу. Для поддержания легенды это, конечно, неплохо, но я начинаю беспокоиться.

Эмбер улыбнулась; вдохнула поглубже, стараясь угомонить тревожно колотящееся сердце; медленно выдохнула.

— Не стоит, — сказала она, надеясь, что этого будет достаточно.

Но от Мадин не так-то просто было отмахнуться.

— Тогда объясни, что с тобой на самом деле. Ты даже перед встречей с рейтийским послом так не волновалась.

— Если бы я знала. — Эмбер отошла от двери и остановилась возле перил. Взглянула на своё призрачное отражение в окне. — Просто много всего… сразу. На самом деле всё хорошо.

Призрачная Эмбер в тёмном стекле сцепила руки в замок и кивнула.

— Ты опять пытаешься меня обмануть, — вздохнула Мадин, и в её тоне, помимо беспокойства, отчётливо звучала обида.

Эмбер отвернулась от окна, начала спускаться по лестнице, но снова остановилась. Мадин обогнала её на несколько ступеней, чтобы требовательно заглянуть в лицо.

— Не пытаюсь, — сдалась Эмбер. — Просто… Я правда не знаю. В последние несколько дней я почти не вспоминала о проклятии и о том, зачем мы изначально собирались ехать в Вольный город. Мне казалось, что главное — как можно скорее найти целителя для Шейла. И я даже решила, что это правильно — думать в первую очередь о том, кому нужна помощь прямо сейчас. А теперь… Теперь Шейл затеял это малое разбирательство, никого не спросив, ни с кем не посоветовавшись… И я, с одной стороны, прекрасно его понимаю, а с другой…

— А с другой — ты боишься, что он теперь станет слишком самостоятельным? — подсказала Мадин. — Он стал меньше зависеть от нас и тут же, не прошло и нескольких часов, устроил такое. Я бы тоже задалась вопросом, не передумает ли он помогать нам с проклятием.

Эмбер тихо застонала и бессильно опустилась на ступеньку.

— Звучит ужасно. Но, может быть, ты и права… — Она ненадолго закрыла лицо руками, потом снова посмотрела на Мадин — снизу вверх, выглядывая из-за ладоней, как из-за ширмы. — Я ужасный человек. Но я почему-то почти уверена, что он — ключ к избавлению от проклятия. И меня пугает то, что он может отказаться нам помогать. Я не знаю, что тогда буду делать. А мне придётся что-то делать, потому что, как принцесса Эвейса, я должна в первую очередь думать о судьбе королевства…

— Но тебе гораздо проще думать о судьбах отдельных его жителей, — вздохнула Мадин. — И ты никак не привыкнешь к тому, что не ты должна подчиняться их воле, а они — твоей. И Шейл — не исключение. Ты можешь не только надеяться на его поддержку — ты можешь её требовать. Ты можешь ему приказывать. И ему, и Калебу, и мне, и кому угодно другому в Эвейсе. Особенно если дело касается судьбы королевства.

— Приказывать… — Эмбер всё ещё не могла свыкнуться с этим словом. Оно жгло, словно крапива. — Я до сих пор не приказала Калебу разорвать конвойное плетение только потому, что обещала этого не делать. Обещала никогда и ничего ему не приказывать — только просить. В знак уважения и признания наших… нашего будущего союза. — Она старалась, чтобы голос звучал ровно, но он всё-таки дрогнул. — И ещё потому, что это было бы жестоко по отношению к нему. Я не хочу заставлять его выбирать между моим приказом и приказом отца. И, честно говоря, не хочу знать, что он выберет. Но, Матерь Милосердная, как же я хочу избавить Шейла от этого поводка и узнать, наконец, что произойдёт! Хочу убедиться, что я не зря верю его обещаниям. Или, наоборот, что я просто глупая принцесса, которая наивно думает, будто человека может удерживать рядом с ней что-то кроме приказов, болезни или конвойного плетения…

— Эмбер, — осторожно прервала её Мадин. — Так ты хочешь привязать Шейла к спасению Эвейса… или к себе?

— Я вообще не хочу его ни к чему привязывать! Я просто хочу…

Она услышала, как за спиной открывается дверь, и торопливо встала, так и не закончив фразу. И порадовалась этому, потому что все возможные окончания выходили какими-то неправильными.

«Я просто хочу понять, чего хочет он».

«Я просто хочу знать, что могу рассчитывать на его помощь».

«Я просто хочу ещё хоть раз поговорить с ним, как тогда, в Льосе…»

— Ты действительно ему веришь?

Эмбер резко обернулась, но Калеб, конечно же, обращался не к ней. Он требовательно смотрел на Шейла, который вышел на крыльцо вслед за ним.

— С чего ты взял? — бросил Шейл, даже не взглянув на него в ответ. Не посмотрел он и на Эмбер. Остановился на верхней ступеньке, обратив задумчивый взгляд в глубину собственных мыслей. Тёмно-зелёные радужки его глаз сейчас походили на плотные пологи, отделившие его от мира. Казалось, он вовсе не видит ничего вокруг и может в любой момент неосторожно шагнуть вперёд, забыв, что стоит на лестнице.

— Ты сказал, что у тебя нет причин сомневаться в его словах, — не отступал Калеб.

— Формальных и убедительных — нет, — всё так же отстранённо ответил Шейл. И только потом наконец-то отмер, потёр глаза и обернулся. — Или, по-твоему, я должен был обвинить его во лжи, не дожидаясь разбирательства? У держателя весов нет такого права, у простого льосского студента — тоже. К счастью, малые разбирательства существуют как раз для того, чтобы разбираться. Вот мы и разберёмся, кто нам солгал и зачем.

Его взгляд скользнул к Эмбер так быстро, что она не успела скрыть напряжённого внимания, с которым следила за каждым его словом и жестом. Отводить глаза было поздно, и она продолжала смотреть, открыто и пытливо, не зная, что надеется прочитать на его строгом лице, в плотно сжатых губах, в тонкой складке между прямыми линиями широких бровей…

Их взгляды столкнулись. Сплелись.

«Интересно, он тоже это чувствует?» — успела подумать Эмбер, прежде чем Шейл первым сморгнул невидимое плетение.

Ей показалось, что они одновременно сделали вдох, чтобы что-то сказать. И одновременно остановили слова на кончике языка. Когда Шейл стал спускаться по лестнице, ни на миг не задержавшись на ступени, на которой стояла она, Эмбер двинулась следом, всё ещё гадая, о чём он промолчал. И какую из множества неуместных фраз едва не произнесла она.

Он обернулся в тот самый момент, когда она шагнула на последнюю ступеньку. На несколько мгновений они оказались лицом к лицу, совсем близко, будто партнёры в танце, но Эмбер осознала это только тогда, когда Шейл быстро отступил на несколько шагов.

— Простите, ларими. Я лишь хотел сказать… Если вы вдруг подумали… — Он тряхнул головой, словно досадуя на собственную запинку. — Я лишь хотел сказать, что ничего не изменилось. Кроме того, что я наконец-то перестану быть для вас обузой. — По его лицу скользнула быстрая улыбка, но оно тут же приняло иное, почти виноватое выражение. — И простите, что напугал вас.

Эмбер поймала себя на странном желании смахнуть эту тень вины и смущения с его резких, пусть уже и не болезненно острых черт.

— Ты никогда не был обузой, Шейл, — возразила она. — Но я надеюсь, что тебя не затруднит в будущем делиться с нами своими планами прежде, чем ты начнёшь их осуществлять. Какими бы они ни были.

— Какими бы они ни были?

Его взгляд заострился, и Эмбер показалось, что он способен проникнуть в её мысли, увидеть то, что она никогда не решилась бы произнести вслух.

«Я надеюсь, что, если ты действительно захочешь уйти, ты скажешь об этом. Я надеюсь, что ты не исчезнешь, не попрощавшись. Я надеюсь, что ты позволишь мне самой тебя отпустить».

— Что ж, — задумчиво кивнул Шейл. — В таком случае мой ближайший план — воспользоваться любезным предложением лара Тевана и плотно пообедать в его гостеприимном доме. — На этот раз его улыбка не была мимолётной. Она осветила лицо, сгладила острые углы, задержалась в едва заметных морщинках вокруг глаз. Шейл с наслаждением потянулся, сощурился на низко висящее солнце и добавил: — Кажется, я готов опустошить небольшую кладовую.

Глава 9. Нити и голоса (часть 2)

Они вернулись в дом собраний за четверть часа до прибытия делегации из Правого Крыла. Стоя на крыльце, Эмбер наблюдала, как четверо всадников спешиваются, оправляют одежду, осматриваются, будто оценивая расстановку сил перед боем.

Крупный черноволосый мужчина с короткой бородкой на круглом лице, очевидно, исполнял сейчас обязанности главы Правого Крыла. По крайней мере, именно к нему первым делом подошёл с приветствием Теван.

— Светлого дня, лар Риз. Рад вас видеть. Жаль, что приходится при таких обстоятельствах. — Теван говорил приветливо, но от Эмбер не ускользнули ни напряжённая прохлада тона, ни отстранённо-вежливое «лар». — Лар Сарт…

Глава Левого Крыла кивнул подтянутому брюнету лет сорока, который даже в тёмных траурных одеждах выглядел так, будто явился на званый ужин.

«Или на аудиенцию к королю, — подумала Эмбер. — Он голос, значит, вполне мог перенять такую манеру у кого-нибудь из придворных, когда приезжал в столицу».

Третий мужчина, которого Сарт представил как лара Торна, — невысокий, полноватый, с быстрыми глазами и неловко-суетливыми движениями — оказался лекарем. Эмбер догадалась об этом по колоде плетельных карт у него на поясе, по кожаной сумке на длинном ремне и по виновато-усталым запавшим глазам человека, который вот уже вторую декаду пытается исцелить безнадёжного пациента.

Последний гость привлекал к себе меньше всего внимания, хотя его статная широкоплечая фигура и изумрудно-зелёная мантия с тёмно-золотым кантом должны были, напротив, сделать его самым заметным. Он остановился чуть в стороне от остальных и мог бы надолго остаться вне поля зрения Эмбер, если бы именно к нему не направился, торопливо сбежав по ступенькам, Шейл.

— Лиир Шелес! — воскликнул он, удивительным образом совместив в этом приветствии радость и почтение. — Благодарю, что нашли возможность приехать.

Он коротко склонил голову, и мужчина привычным движением протянул к его левому плечу раскрытую ладонь, обозначив прикосновение самыми кончиками пальцев. Не полное благословение, но явный знак расположения.

Жрец Храма Всех Богов. Зачем он здесь? В мантии почти королевских цветов — как будто это ему предстоит сейчас вершить суд… Эмбер почувствовала боль в пальцах и разжала руки, вцепившиеся в ограждение крыльца. Мантия жреца, разумеется, не имела никакого отношения к геральдическим цветам королевского дома. Она всего лишь несла — как одеяния всех старших жрецов в храмах Древних — традиционные цвета сезона. Первые шесть триад года жрецы носили зелёные одежды — сначала с серебряным кантом, потом — с золотым. Уже через несколько дней мантия лиира Шелеса сменится на тёмно-красную.

И тем не менее присутствие жреца её тревожило. В особенности потому, что она не могла понять истинной причины собственного беспокойства.

Да, ей не нравились культы Древних — ни один из них. Она не доверяла их служителям — почти все, кто приходил к отцу, представляя храмы тех или иных богов, стремились в первую очередь упрочить своё влияние при дворе, в основном суля божественные дары или предрекая божественные кары. Что было гордыней, если они и правда верили в свои слова, и заведомым обманом, если они понимали истинное положение вещей. Потому что древним богам всё ещё не было дела до людей.

Но ведь это не должно было беспокоить её сейчас? Или появление жреца встревожило её напоминанием, что вскоре принимать подобных посетителей придётся ей? Внимательно выслушивать всех, удовлетворять просьбы, не выходящие за рамки разумного, и стараться не ущемить при этом ничьих интересов, потому что каждый культ по-своему влиятелен и конфликт с любым из них доставит королевскому дому немало неприятностей… А ведь она до сих пор так неуверенно чувствовала себя на зыбкой почве чуждых ритуалов и правил, так боялась ошибиться, оскорбить кого-то жестом или словом.

Вот почему культ всех богов пугал её больше остальных. Он соединял в себе столько ритуалов, что лишь немногие могли разобраться в их переплетении. Неслучайно он в полной мере сохранился лишь здесь, в Правом Крыле…

С другой стороны, непохоже было, что лиир Шелес ожидает от кого-то сложных церемоний. Его вполне устроило обычное вежливое приветствие и как будто ничуть не оскорбило то, что Шейл почти сразу отошёл в сторону, чтобы поприветствовать остальных. Шелес невозмутимо пожал протянутую Теваном руку, не выказав ни симпатии, ни недовольства, огляделся и, заметив Эмбер, уверенным шагом направился к крыльцу.

Эмбер успела подумать о том, что он похож скорее на военного, чем на жреца. И о том, что для своего сана он довольно молод — лет сорок, едва ли больше. А потом она поняла, что именно её напугало. Она уже удивлялась и этой военной выправке, и этой молодости — два года назад, в дни памяти погибших в Горных Походах. Жрец Храма Всех Богов не просто участвовал во втором из них — он был на траурной церемонии в замке. Он знал принцессу Эвейса в лицо.

Чувствуя, как ей завладевает растерянность, грозящая перейти в отчаяние, Эмбер посмотрела на Шейла, который расспрашивал лекаря Правого Крыла о самочувствии лара Далена. Ей нестерпимо захотелось окликнуть его, или хотя бы шагнуть назад, скрывшись от внимания жреца за спиной Калеба, но это желание быстро и неожиданно переплавилось в злость. Неужели она всё ещё беспомощный ребёнок, который при малейшем затруднении ищет руку, за которую можно ухватиться? Чего тогда стоит вся эта затея с поездкой в Вольный город?

Она заставила себя отступить от перил, сделала пару шагов в сторону лестницы и остановилась, открыто наблюдая, как лиир Шелес поднимается по ступеням. Сложила руки, соединив лишь кончики пальцев. Не сцеплять их в замок. Не теребить запястье. Не трогать ленту на юбке. И не спешить навстречу. Если жрец узнал её — а он наверняка её узнал, — то это он должен подойти к ней первым. И раз уж она поняла, что её инкогнито раскрыто, нелепо притворяться, что это не так. Она — принцесса. Она может позволить себе путешествовать под любым именем, не объясняя причины всем и каждому.

Эмбер улыбнулась, приветствуя жреца лишь едва заметным наклоном головы.

— Светлого дня, лирра.

Всё-таки «лирра». Не «ваше высочество». Эмбер почувствовала, что удерживать спину прямой сделалось легче.

— Светлого дня, лиир Шелес. Рада вновь видеть вас. Не знаю, помните ли вы, но мы однажды встречались при дворе. Вы можете называть меня Эмбер.

Ей удалось произнести эти слова ровным тоном, но сразу после них горло сжал спазм. Ей всегда тяжело давалось притворство, а потому сейчас она даже не пыталась лгать — она лишь предлагала собеседнику правила игры. Если он их отвергнет — что ж, едва ли это может серьёзно ей навредить.

— Как вам будет угодно, лирра. — Жрец улыбнулся скупо, но, кажется, без насмешки. — Я действительно помню нашу встречу. И приятно удивлён тем, что и вы помните меня.

— У плетельщиков обычно хорошая память на образы и лица, — небрежно пожала плечами Эмбер. — Как и у служителей богов, я полагаю. Не сомневаюсь, что вы помните и лара Калеба.

Повинуясь не слишком ловко завуалированному намёку, жрец отвёл от неё взгляд, чтобы поприветствовать Калеба, который как раз шагнул вперёд, позволяя Эмбер наконец-то, пусть ненадолго, укрыться от тревожащего внимания за щитом его придворного красноречия.

К тому моменту, когда представители обеих деревень прошли в зал собраний и заняли места за длинным столом светлого дерева, Эмбер вполне овладела собой. По крайней мере, теперь она была уверена, что хотя бы не выглядит напуганной. Этот навык — скрывать истинные эмоции, когда обнажать их опасно, недостойно или неразумно, — она оттачивала вот уже десять лет. Она до сих пор владела им не так уверенно, как Шейл, которому эта способность как будто досталась от природы, но могла сказать, что делает определённые успехи.

А вот по-настоящему усмирять эмоции, подчинять их собственной воле Эмбер так и не научилась. И сомневалась, что однажды научится. Вот Дастин никогда ничего не боялся, всегда был уверен в себе, в своих силах, в своих решениях… Эмбер казалось, что это необходимые качества для того, кому суждено носить корону. А у неё оставалось так мало времени, чтобы обрести если не уверенность, то хотя бы слабую надежду на то, что она сумеет стать достойной королевой, оправдать надежды отца… и, может быть, не сразу затеряться в тени Сияющего Рыцаря Эвейса.

— …готовы их отпустить в знак мира между нашими поселениями, но только если будем уверены… если я буду уверен, что они будут держаться подальше от Левого Крыла и тем более — от моих дочерей.

Задумавшись, Эмбер пропустила большую часть речи Тевана, который, впрочем, всего лишь рассказывал о том, как Марик из Правого Крыла и двое его друзей оказались под арестом. Сам Марик, в отличие от своих сообщников, сейчас был здесь, сидел между Калебом, который вместе с Эмбер занимал узкую сторону стола, и Ризом, который и на него, и на Тевана поглядывал с одинаковым недовольством, но рассказа благоразумно не прерывал.

— Хорошо, — кивнул Шейл, сидевший, согласно традиции, напротив Эмбер и Калеба. — Марик, вам есть что возразить? Расскажите, что заставило вас напасть на детей Тевана?

Вот уж кто точно умел управлять своими эмоциями. Эмбер знала, как близко к сердцу Шейл принял нападение на Анию и Лиссу, не говоря уже о том, что он и сам пострадал, защищая их. Однако же сейчас он говорил спокойно, почти равнодушно. И формулировку выбрал далеко не самую резкую. «Что вас заставило?» Как будто нападение могло быть вынужденным…

Марик, впрочем, этой мягкости не оценил. Сверкнул глазами из-под растрёпанных ржаных бровей сначала на Тевана, потом на Тима и, наконец, на его отца, который, как выяснилось сегодня утром, был голосом Левого Крыла. И во взгляде этом так ярко горели боль и злость, что Эмбер захотелось сплести над столом прочный щит. На всякий случай.

— Возразить мне нечего, — бросил Марик, вновь оборачиваясь к Шейлу. — И ты сам это знаешь, держатель весов. Что заставило нас напасть? А что заставило их, — он дёрнул подбородком, указывая на всех сидящих по другую сторону стола, — убить мою сестру? Она тоже была ребёнком. Ни в чём не повинным ребёнком. Но один заставил её сгореть в лихорадке, другой и пальцем не пошевелил, чтобы ему помешать, а третий… — Казалось, если бы отец Тима сидел ближе, Марик плюнул бы ему в лицо. — Уж не ты ли надавил на совет поселения, чтобы выгородить своего сынка? Может, ты и подговорил его устроить всё это? Может, тебе хотелось…

— Подождите, Марик, — прервал его Шейл — тихо, как будто даже задумчиво, но достаточно веско, чтобы сын Далена замолчал, позволив себе лишь недовольный выдох. — Вы обвиняете лара Кеннета в попытке сменить власть в Правом Крыле? И, очевидно, в сговоре с… Кто, кстати, станет новым главой, если лар Дален скончается? — Он рассеянно почесал бровь и вопросительно взглянул на Риза.

— Полагаю, что я, — ответил тот голосом резким, как его имя. — Но я бы никогда не вступил в подобный сговор. Я скорее готов посочувствовать лару Кеннету. Наверное, тяжело знать, что твой сын настолько не контролирует свою силу. Лучше бы ему и вовсе не рождаться плетельщиком.

— Я не нуждаюсь в вашем сочувствии, лар Риз, — негромко ответил отец Тима. — Мой сын ни в чём не виноват. Он безупречно управляется с плетениями. И никогда не стал бы использовать иную силу. Вам прекрасно известны наши убеждения.

Он очень старался говорить уверенно, но Эмбер видела, как подрагивают его пальцы, норовя выстучать на столешнице рваный ритм, и как соскальзывает с собеседника беспокойный взгляд.

— Молодая кровь горяча, Кеннет, — покачал головой Риз, и Эмбер мимоходом отметила и вкрадчивость тона, и исчезновение официального «лар». Понять бы только, чего в этом было больше — понимания или пренебрежения. — А Тиман — сильный маг. Признаюсь, я всегда восхищался его способностями. Но сейчас… Боюсь, они подвели его.

Кеннет молчал. Тим напряжённо замер по левую руку от Эмбер. И выглядел таким подавленным, что, несмотря на преступление, в котором его обвиняли, ей хотелось ободряюще коснуться его плеча.

— Я верю, что он не хотел дурного, — добавил Риз, словно озвучивая её мысли. — Как и Марик, я уверен, пусть и поддался горю, не хотел никому навредить.

— А давайте спросим об этом у Марика, — предложил Шейл, наконец прерывая разговор, за которым как будто вовсе не следил.

Впрочем, Эмбер уже не могла обмануться этой видимостью. Она замечала привычную остроту его взгляда и не сомневалась, что на самом деле Шейл крепко держит в руках золотые нити разговора и способен сплести из них именно тот узор, который посчитает правильным.

Этот образ оказался настолько ярким, что Эмбер будто воочию увидела, как Шейл перекинул из ладони в ладонь невидимый клубок, заставляя тянущуюся из него нить лечь в руки Марика.

— Мы действительно не хотели никому навредить, — сказал тот. — Мы хотели только захватить девочек, увезти их с собой. Показать, каково это — бояться за дорогих и беспомощных. — Он бросил ещё один недобрый взгляд на Тевана. — Вы в ответе за всё, что делают жители Левого Крыла. И вы отказали нам в помощи, когда мы её просили. Возможно, мне стоило просто убить Тимана за то, что он сделал. Но мы действительно никому не хотели причинить вред. Не хотели уподобляться вам. Иначе, возможно, добились бы своего.

— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова? — уточнил Шейл.

— Если бы я хотел, я убил бы тебя, держатель весов. Ты смелый, но боец из тебя никудышный. Мне бы хватило одного удара. И ты дурак, если этого не понял.

Шейл улыбнулся уголками губ.

— Кто-нибудь, кроме меня, может подтвердить ваши слова? Я не вправе свидетельствовать, Марик, не забывайте, — спокойно объяснил он. И посмотрел на Калеба. Эмбер показалось, что она видит, как незримый клубок золотых нитей катится через стол. И как Калеб останавливает его кончиками изящных пальцев.

— Я могу подтвердить, что те, кто с нами дрался, действовали слишком осторожно для убийц. Если бы они готовы были убивать, исход, вероятно, был бы иным. В случае лара Шейла, разумеется.

От одной мысли об этом Эмбер сделалось зябко. Она на мгновение прикрыла глаза, провела по ним пальцами, стараясь прогнать из воображения картину, которую могла бы застать, вернувшись в дом Тевана.

— И в случае по меньшей мере одного из ваших друзей, — тем же ровным тоном добавил Калеб, обращаясь к Марику.

Невидимый клубок покатился обратно. И свернул в сторону молчавшей до сих пор Рики, повинуясь короткому вопросу:

— А что насчёт Варры?

— Её обездвижили плетением — очевидно, при помощи амулета — и оглушили довольно сильным ударом. Я не думаю, что нападавший хотел причинить ей серьёзный вред. Скорее всего, он просто не привык бить женщин, — её губы саркастично скривились, — и не рассчитал силу. Хорошо, что я подоспела вовремя.

— Если бы вы навредили моей семье, никаких переговоров мы бы сейчас не вели, — вмешался Теван. — Но раз всё обошлось, я готов от лица Совета признать это недоразумением. Молодая кровь горяча, так ты сказал, Риз? Забирайте свою молодую кровь, уходите с нашей земли и чтоб я больше…

— Спасибо за откровенность и великодушие, лар Теван. — Шейл снова не повысил голоса, и снова это не помешало ему вернуть натянувшуюся было невидимую нить в свои руки. — Однако, боюсь, взаимные претензии Правого и Левого Крыла этим не исчерпываются. Лар Сарт, могу я попросить вас рассказать о причинах, по которым, на ваш взгляд, горе Марика приняло именно такую форму?

— Я полагаю, лар Шейл, всем присутствующим эти причины уже известны. Вам и лииру Калебу я рассказал о них не далее как сегодня утром, и осмелюсь предположить, что вы поведали эту историю лирре Эмбер. Стоит ли тратить время?

Эмбер заметила, как недовольно дрогнули брови Шейла, и сказала прежде, чем он успел ответить:

— Мне бы хотелось услышать эту историю от вас, лар Сарт. Когда речь идёт о чём-то, что известно всем, стоит соблюдать особую осторожность. Слишком уж часто оказывается, что каждый владеет лишь осколком общеизвестной истины и друг без друга эти осколки не дают достаточного представления о том целом, которое должны составлять. Мы же собрались здесь для того, чтобы увидеть истину во всей её полноте. Прошу, расскажите, какой она видится вам.

Она знала, что Шейл смотрит на неё, но медлила, дожидаясь, пока Сарт кивнёт и, скрывая неудовольствие, согласится: «Как вам будет угодно, лирра». Лишь после этого Эмбер позволила себе отвернуться от голоса Правого Крыла и встретить другой взгляд — не удивлённый, благодарный. И улыбнуться в ответ: я понимаю, что ты делаешь, продолжай, я постараюсь помочь.

Она действительно понимала. Здесь и сейчас Шейл был держателем весов, он не имел права на собственный голос, не имел права говорить от своего имени. И поэтому заставлял говорить других. Он хотел, чтобы все обвинения и оправдания были произнесены вслух; хотел, чтобы здесь прозвучало то, что Сарт сказал им с Калебом сегодня утром; хотел посмотреть, как воспримут его слова остальные. Хотел собрать из осколков истину.

Пока Сарт рассказывал — о своей невесте, о притязаниях Тима, о его ссоре с ларом Даленом, — Эмбер наблюдала за лицами собравшихся за столом. Может быть, эта история и была известна всем, но слушали Сарта молча, внимательно. Делегация Правого Крыла — с явным уважением, жители Левого — с не менее явной нервозностью. Рика хмурилась, Кеннет всё чаще не удерживался от дробного постукивания пальцами по столу, Теван притворялся невозмутимым, но лицо его было слишком похоже на гипсовую маску, чтобы спокойствие казалось искренним. Особенно внимательно Эмбер следила за Тимом, дожидаясь, когда на его лице появится возмущение, когда он перебьёт Сарта, начнёт спорить… Но Тим не спорил. Он сидел, неподвижно уставившись в стол, то сплетая, то расплетая пальцы, и не поднял головы, даже когда в рассказ вклинился резкий голос Риза:

— Да, я могу это подтвердить. Мы с ларом Даленом как раз обсуждали кое-какие внутренние дела, когда Тиман пришёл к нему со своими требованиями. Ворвался, я бы сказал.

— И чего же он требовал? — уточнил Шейл.

— Увидеться с ларими Тари. Более того — права видеться с ней и дальше. Он заявил, что её заперли дома насильно.

— Но это, разумеется, не так?

— Разумеется! Боги бы такого не допустили!

Эмбер показалось, что Шейлу стоило немалых усилий не закатить глаза.

— Не хотите ли вы сказать, что боги намеренно допустили болезнь лара Далена и смерть его дочери? — полюбопытствовал он.

Эмбер застыла, забыв дышать, бросила короткий испуганный взгляд на сидящего по левую руку от Шейла жреца, однако возмущение первым выразил всё тот же Риз.

— Вы богохульствуете, лар Шейл! Я не думаю, что это достойно…

— Это ты богохульствуешь, Риз, — холодно заметил жрец. — Не тебе знать волю богов. Она сокрыта от всех нас.

Риз, приподнявшийся было на стуле, раздражённо рухнул обратно.

— Так или иначе, — поспешил продолжить Сарт, — Тиман ошибся. Разумеется, никто не заставил бы Тари принять столь суровый обет против воли. Хотя, вероятно, наши обычаи сами по себе могут показаться слишком строгими, особенно непосвящённому. Не так ли, лар Шейл? — он примирительно улыбнулся, но Шейл на его улыбку не ответил, вместо этого обернувшись к Тиму.

— Вы можете подтвердить слова лара Сарта? — спросил он. — Может быть, у вас есть основания считать, что на ларими Тари оказали давление?

Тим в очередной раз сцепил и расцепил руки, прежде чем тихо ответить:

— Я правда был у лара Далена в тот день. И действительно хотел увидеть ларими Тари. И… — Он запнулся. Посмотрел на свои пальцы, которые как будто жили собственной жизнью и скользили по столу, словно ища, за что зацепиться. — И я был очень… расстроен. Зол, честно говоря. И я… Нет, я не могу доказать, что Тари… ларими Тари удерживают дома насильно.

— Тим, тебя не затруднит держать руки на виду и не делать движений, которые невежды вроде меня могли бы неправильно истолковать?

В голосе Мадин, стоявшей за левым плечом Эмбер, не было явной угрозы, но Тим вздрогнул и тут же впился правой рукой в предплечье левой, наверняка сжав его до синяков.

— Да. Конечно. Я не собирался ничего делать, ларими, но я понимаю…

Он оборвал фразу и замолчал, подавленно и виновато. Эта очевидная вина в его взгляде не давала Эмбер покоя. Ей не хотелось верить, что рассказ Сарта правдив. Вчера, на вечере воздушных плетений, Тим показался ей добрым и отзывчивым человеком. То, как он раз за разом сплетал для них с Мадин невидимый узор простейшего плетения. Как искренне, без малейшей насмешки, радовался, когда Эмбер удалось высечь из воздуха искры — успех, по местным меркам достойный ребёнка. Как неустанно развлекал малышей, резвящихся среди праздничных костров. Всё это никак не вязалось с тем человеком, который сидел сейчас, ссутулившись, по левую руку от неё. Да, иногда ей казалось, что он слишком уж охотно бросается в разговоры и детские забавы — словно пытаясь отвлечься от какой-то неприятной навязчивой мысли. Но она не думала, что эта мысль может быть такой…

Дальше Сарта снова слушали молча. Лишь когда он упомянул о попытках вразумить главу Левого Крыла, Теван сухо ответил, что не считает Тима причастным к случившемуся.

— Если бы вам была нужна помощь лекаря, я бы попросил Рику навестить лара Далена и его семью, — добавил он. — Я вам это предлагал ещё тогда. Если же речь не о болезни, нам нечем вам помочь.

— Кстати! — спохватился Шейл. — Чуть не забыл! Лар Торн, а почему вы уверены, что речь не о болезни? Я хочу сказать, не о простой болезни. Может, ларими Рика действительно могла бы помочь? Она замечательный лекарь, поверьте моему опыту.

— Я, знаете ли, тоже учился врачеванию, — хмуро пробормотал лекарь Правого Крыла, посмотрев на Рику. А потом повернулся к Шейлу и вздрогнул, будто вместо взгляда его встретило лезвие скальпеля.

— Вот как. И какой же вывод мы должны из этого сделать?

Торн отвёл глаза. Эмбер показалось, что его плечи приподнялись, будто он хотел втянуть в них голову, но вовремя себя остановил.

— Я разбираюсь в болезнях, лар Шейл. И в плетениях, которые могут их вызвать. И те симптомы, которые я наблюдаю… Вернее было бы сказать «отсутствие симптомов». Семью лара Далена мучит лихорадка, у которой нет внутренних причин. С ней не справляются ни лекарства, ни плетения. Жар ослабляет тело, туманит разум, сжигает саму жизнь. — Он говорил всё менее уверенно, теперь в тоне отчётливо слышалась вина — сожаление лекаря, который не в силах помочь своему пациенту. — Я ничего не могу сделать. Я справился бы с болезнью или плетением, но против чужого дара я бессилен.

Он всё-таки ссутулился, за время короткой речи растеряв всю уверенность. И Эмбер могла его понять, могла ему посочувствовать…

— Я понимаю вас, лар Торн. — А вот в тоне Шейла сочувствия не было. И в холодном остром взгляде тоже. — Вы ведь давали лекарские обеты. «Бороться за каждую жизнь…» Что-то вроде этого? Я не знаю полного текста, простите. — Он потёр висок, будто рассчитывал таким образом подстегнуть память. — Или в Правом Крыле он отличается? Я не догадался спросить об этом у лиира Шелеса, когда заходил в ваш храм.

Заходил в храм? И ничего об этом не сказал?

Эмбер попыталась поймать взгляд Шейла, но он смотрел на Торна, и ей пришлось повернуть голову, чтобы задать молчаливый вопрос Калебу. Тот в ответ лишь коротко кивнул и пожал плечами, подтверждая слова Шейла и разделяя её недоумение. Впрочем… вряд ли ей стоило удивляться. Не после того, как Шейл с такой искренней радостью приветствовал жреца. Вот только зачем ему понадобилось заходить в Храм Всех Богов? Одному, без Калеба. Значит ли это, что…

— Вы допрашивали лиира Шелеса?! — Сарт едва не вскочил со стула от возмущения.

А вот Шейл, несмотря на картинно приподнятые брови, по-настоящему удивлённым не казался.

— Допрашивал? — переспросил он. — У меня нет такого права, лар Сарт. Да если бы и было… Лиир Шелес, скажите, неужели наш разговор походил на допрос?

— Нисколько, лар. — Голос Шелеса сочился прохладой замшелого камня. И был таким же обманчиво мягким. — Нет, Сарт, это не было допросом. Лар Шейл заинтересовался некоторыми нашими обычаями, и мы немного поговорили о богах и о служении им.

Служении?!

Эмбер впилась глазами в Шейла, надеясь, что он почувствует её взгляд, и тут же поняла, как это глупо. Она сможет расспросить его обо всём после разбирательства. В многозначительных переглядываниях через стол явно нет необходимости. К тому же Шейл так сосредоточен на разговоре, что вряд ли заметит её внимание. Всё-таки взгляд — это всего лишь взгляд.

— Лиир Шелес, вы не могли бы подробнее рассказать о нашем разговоре? — попросил Шейл. — Всё, что сочтёте нужным. Умолчаний за этим столом и без того достаточно, а мы не обсуждали ничего, что я мог бы считать своим личным делом, — добавил он. И посмотрел на Эмбер. Так, будто её взгляд действительно обжигал ему висок. Так, будто она потянула за одну из невидимых нитей узора, который он продолжал сплетать из чужих слов.

— Разумеется, лар, — кивнул жрец. — Вы ведь именно для этого просили меня приехать?

Шейл пожал плечами и чуть улыбнулся, ничего не подтверждая и не опровергая.

— Как я уже сказал, в основном мы говорили о богах, — начал жрец. — Лар Шейл зашёл в храм сегодня утром, извинился за праздное любопытство и задал несколько вопросов, какие часто задают приезжие. Например, о том, как нам удаётся объединять элементы разных культов и не возникает ли между ними противоречий. Правда, на самом деле его интересовало другое. И если он хотел это скрыть, ему стоило стараться лучше. Впрочем, не думаю, что он действительно этого хотел. Он сказал, что услышал об обете — довольно суровом, на его взгляд, — который дала одна из будущих служительниц храма. И спросил, считаю ли я правильным терпеть подобные лишения ради богов, которые не заботятся о тех, кто им служит, и веками не показываются людям на глаза.

Все взгляды устремились на Шейла так резко, будто кто-то разом потянул за нити, связавшие собравшихся за столом. Любопытные, недоумённые, негодующие… Эмбер не знала, каким кажется её собственный взгляд. Не знала, имеет ли это какое-то значение для Шейла. Впрочем, должно быть, имело, раз он, игнорируя внимание прочих, смотрел только на неё всё то растянувшееся мгновение, что предшествовало следующим словам жреца:

— Разумеется, вопрос звучал немного иначе. Лар Шейл умеет подбирать слова, а я, к счастью, способен отличить любопытство от намерения оскорбить. — Он сдержанно улыбнулся, и Эмбер подумала, что Шейл, несмотря на вопросы, которые не принято задавать в храмах, — а может, как раз благодаря этим вопросам — вызывает у него симпатию. — Я сказал, что любые обеты, принятые до начала служения, исключительно добровольны. Как и само служение, разумеется. Всякий, кто желает посвятить свою жизнь богам, должен принять это решение осознанно. Вот почему мы никогда не проводим через обряд посвящения детей, даже тех, чьи родители служат в храме, и взрослым всегда даём возможность отступить, если они недостаточно уверены в своём выборе. Лар Шейл признал, что такой подход разумен, и всё же мы ещё какое-то время поговорили о тех богах, которые, согласно летописям, не только являлись людям, но и участвовали в их жизни. О богах, которым не чужды были лишения и жертвы. Об Амирре, которая, пожелав ближе узнать людей, на время отдала свою силу женщине, в чьём теле странствовала среди смертных. Об Ирайе, которая так полюбила одно из земных королевств, что спасла его от страшного голода, питая урожаи своей кровью. О Руте и Море, которые отказались от силы и божественных имён, чтобы их любовь не погубила человечество…

Он продолжал говорить, но Эмбер уже не слушала, унесённая волной удивления в глубины мыслей и тревог, никак не связанных с бедами Правого и Левого Крыла. Рута и Мор. Имена, взятые Прародителями в земной жизни. Выходит, здесь их всё же чтят наряду с остальными Древними? Чтят достаточно, чтобы называть именами, которые они сами избрали для себя, уже перестав быть богами? Почему она всегда была уверена, что это не так? Возможно ли, что в Правом Крыле представления о служении Древним отличаются от тех, что бытуют в Талеорде и в Льосе — так, в сущности, недалеко отсюда? Имеют ли на самом деле те союзы, которые образуют сейчас по всему Эвейсу служители разных богов, хоть какое-то отношение к тому старинному культу, который сохранился здесь? И кто убедил её в том, что имеют? Почему не нашлось того, кто объяснил бы ей разницу?..

Она попыталась вспомнить, когда в ней возник этот страх — страх перед мрачной сокрушительной силой, которая способна объединить разобщённых служителей разных богов и направить их разрушать храмы Прародителей. Она ведь была уверена, что этого противостояния не избежать. И, возможно, её уверенности ещё предстоит оправдаться, вот только… Шелес, при всей его военной выправке, при всей его холодности не походил на того, кто способен разрушить чей бы то ни было храм. Во всяком случае, не походил на того, кто посчитал бы это правильным…

Эмбер всё ещё думала о том, достаточно ли она на самом деле знает о культах Древних, когда не то заметила, не то ощутила кожей полуопущенных век пристальный взгляд. Шейл смотрел на неё неотрывно, настойчиво, словно обвивал её внимание очередной невидимой нитью, чтобы вытянуть его на поверхность и накрепко привязать к ведущемуся за столом разговору.

«Зачем ему это? — подумала Эмбер, следуя за этой нитью и вновь прислушиваясь к рассказу жреца. — Он прекрасно справляется без меня».

— …увидел в моих словах противоречие, — говорил тем временем Шелес. — Он спросил, почему, называя одной из главных добродетелей способность к диалогу и стремление к мирному сосуществованию различных традиций, мы тем не менее запрещаем жрицам нашего храма браки с иноверцами. Я объяснил, что это не совсем так. Любая жрица может выйти замуж за человека иной веры, если он согласится пройти через наши свадебные обряды — вдобавок к тем, которые сам считает необходимыми. Единственное, что для этого нужно, — испросить разрешения у старших жрецов. Но это лишь ещё одна традиция, формальность. Я не представляю, чтобы кто-то стал всерьёз чинить препятствия такому браку.

— Всё в порядке, лар Сарт? — безупречно участливым тоном спросил Шейл, и, проследив за его взглядом, Эмбер успела заметить, как голос Правого Крыла отнял руку от шейного платка, который не то поправлял, не то безуспешно пытался развязать. — Может быть, налить вам стакан воды?

— Благодарю за беспокойство, лар. Всё в порядке. Хотя, вынужден признать, некоторое время назад я перестал понимать, какое отношение эти разговоры имеют к тому, ради чего мы здесь собрались. Ваш интерес к чужим делам и обычаям простителен и в чём-то даже похвален, однако, возможно, вам стоило бы расспросить лиира Шелеса обо всех этих тонкостях в более подходящее время.

— Мой интерес к чужим делам, лар Сарт, — всё так же спокойно ответил Шейл, — имеет занятное свойство. Он редко бывает праздным, а иногда оказывается удивительно своевременным. Вы согласны, лиир Шелес?

— Пожалуй. — Тон жреца неуловимо изменился. Теперь в нём отчётливо ощущалась звонкая металлическая твёрдость. — По крайней мере, сейчас я склонен поблагодарить вас за любопытство. И за приглашение на это разбирательство, разумеется. Жаль, что никто другой не счёл нужным сообщить мне о нём.

Он не повернул головы в сторону Сарта и Риза, но судя по тому, как нервно дёрнул подбородком первый и нахмурился второй, оба они приняли замечание на свой счёт.

— Впрочем, лар Сарт прав, не стоит слишком отвлекаться, — заметил Шелес. — Когда я рассказал лару Шейлу о наших обычаях, он поинтересовался, часто ли на самом деле служительницы Храма Всех Богов просят разрешить им брак с мужчиной иной веры. И я ответил, что не далее как две декады назад одна из будущих жриц обратилась ко мне именно с такой просьбой. Я, разумеется, не назвал имени, но теперь могу сказать, что был удивлён. Ведь о грядущей свадьбе ларими Тари и лара Сарта уже говорило всё Правое Крыло. Я не стал скрывать удивление, и Тари ответила, что этот брак — желание её родителей, в то время как сама она любит другого мужчину. И если её избранник согласится пройти через необходимые обряды, она сумеет убедить родных, ведь у неё есть довод, с которым им трудно будет спорить.

Эмбер заметила, как Тим рядом с ней вздрогнул, подался вперёд, будто хотел что-то сказать, но одёрнул себя и остался на месте. Бледный, до крови закусивший губу, он впивался отчаянным взглядом то в Шелеса, то в Сарта, и удивительно легко было представить, как бессильная ярость затмевает ему глаза.

— А через несколько дней, — продолжил жрец, не обратив на его порыв ни малейшего внимания, — родители Тари пришли в храм и сказали, что она решила принять обет одиночества. Довольно долгий, должен признать. Они объяснили, что некто давит на неё, уговаривает разорвать помолвку с Сартом. Сказали, что она запуталась в собственных чувствах и решила уединиться, чтобы обдумать всё вдали от этих утомительных посягательств.

— Неправда! — всё-таки не выдержал Тим.

Он вскочил со стула, оттолкнувшись ладонями от стола так, что тот качнулся и тихо скрипнул. Краем глаза Эмбер заметила, как плавно шагнула ближе Мадин, и скорее почувствовала, чем увидела движение Калеба, приготовившегося остановить Тима, если он решит выкинуть что-то непредвиденное.

— Это неправда, — горячо повторил тот, — не было никаких посягательств! Мы… Она…

— Тим, — мягко, но решительно оборвал его Шейл. — Ты ведь не хочешь, чтобы твои слова навредили ларими Тари сильнее, чем ей уже навредили твои действия?

Тим захлебнулся несказанной фразой. И обессиленно рухнул обратно на стул, закрыв лицо руками. Шейл задержал на нём взгляд, но лишь на несколько мгновений, и Эмбер не сумела понять, что означала тень, скользнувшая по его лицу. Осуждение? Сочувствие? Сомнение? Когда он вновь обратился к жрецу, его тон был привычно ровным.

— Лиир Шелес, как вам кажется, не проще ли было ларими Тари избежать любого нежелательного давления, безотлагательно принеся клятвы богам и выйдя замуж? Вместо того, чтобы ждать шесть триад.

— Гораздо проще, лар, — кивнул жрец, но продолжать не стал. Только посмотрел на Шейла испытующе и, как показалось Эмбер, с интересом. Словно тоже ощущал присутствие незримых нитей, которые тот держал в руках.

— Я не задал этого вопроса в храме, — тихо сказал Шейл. — Не нашёл для него повода. А теперь спрошу. Есть ли обстоятельства, которые могут вынудить женщину отложить принесение клятв?

Шелес невесело усмехнулся.

— Думаю, вы уже знаете ответ, Шейл. Мне только интересно, когда вы поняли.

Шейл пожал плечами, как будто не считал нужным спорить с очевидным.

— Когда лар Сарт назвал срок обета ларими Тари. И когда вы сказали, что не проводите через обряды детей. Но пока вы не подтвердите моё предположение, оно останется лишь предположением.

Шелес кивнул и обвёл взглядом сидящих за столом.

— Да, такие обстоятельства есть, — сказал он, и Эмбер почувствовала, как задрожали невидимые нити. — Женщина не может пройти через обряды, пока носит ребёнка.

На несколько мгновений в зале повисла тишина. А потом раздался ровный голос Шейла:

— Это ведь твой ребёнок, Тим? Ты поэтому был так зол, когда тебе запретили видеться с ней?

Ответить Тим не успел.

— Мерзавец! — Раздался грохот упавшего стула, Сарт вскочил с места. — Как ты посмел! Ты…

Его узкое лицо вмиг покрылось неровными красными пятнами. Казалось, он набросился бы на Тима, если бы их не разделял стол.

— Держите себя в руках, лар Сарт. — В отличие от голоса Правого Крыла, Калеб поднялся спокойно и бесшумно. — Иначе мы можем подумать, что вы переигрываете.

— Переигрываю?! — Лицо Сарта исказила гримаса, одновременно яростная и беспомощная. — Этот подонок обесчестил мою невесту! И вы говорите, что я переигрываю? Вы осмеливаетесь так говорить, лиир?! Да этого гадёныша убить мало за всё, что он сделал!..

Нет, это не было похоже на игру. Хотя бы потому, что такая угроза сама по себе могла привести к более серьёзным последствиям, чем малое разбирательство.

— Лар Риз, вы не могли бы, как временный глава поселения, успокоить лара Сарта, пока он не наговорил лишнего? — Невозмутимая маска Шейла всё ещё не дала трещины, однако теперь Эмбер отчётливо видела, что это лишь маска — тем более плотная и неподвижная, чем более сильные эмоции ей приходится скрывать. — Вы ведь понимаете, чем вам грозит его несдержанность?

Риз понял. Встрепенулся, вскочил, поднял упавший стул, попытался усадить Сарта на место…

— Убери руки! — огрызнулся тот, однако, видимо, поняв, что перегибает палку, всё-таки сел, нервно оправляя рукава и зло поглядывая то на Тима, то на Риза. — Для временного главы поселения ты слишком охотно выполняешь указания чужаков, — пробормотал он, и Шейл всё-таки закатил глаза.

— Кажется, мы снова отвлеклись от сути, — заметил Калеб, садясь. Он тоже старался говорить сдержанно, однако напряжённый голос вибрировал от негодования, направленного как будто на всех сразу: на Тима, на Сарта и, к удивлению Эмбер, на самого Шейла. — Я думал, мы здесь, чтобы разрешить конфликт, а не усугубить его.

— Невозможно разрешить конфликт, не поняв, в чём он заключается, — отрезал Шейл. — А очевидная причина — не всегда ключевая. — Он повернулся к Тиму. — Хотя то, что произошло с невестой лара Сарта, безусловно, возмутительно.

И только тогда Тим наконец стряхнул оцепенение и заговорил — горячо и неожиданно твёрдо:

— Она тогда ещё не была ничьей невестой! Нет, не так. Она была моей невестой! Мы собирались пожениться. Знали, что все будут против, и никому не говорили. Надеялись придумать что-то… Какой-то способ убедить родителей. — Он бросил короткий взгляд на отца и добавил прежде, чем тот успел что-то сказать: — Я и сейчас этого хочу. И готов пройти все обряды, какие требуется. Я сказал ей об этом, а потом…

— И речи быть не может, — всё-таки одёрнул его Кеннет.

Он выглядел одновременно расстроенным, рассерженным и почему-то испуганным. Как будто только сейчас понял, какая угроза нависла над его сыном.

— Мы поговорим об этом после, — резко добавил он. — А сейчас, Тим, тебе лучше помолчать.

— Я достаточно молчал, отец. Я слишком долго молчал и дождался того, что Тари пообещали другому. Решили продать, как породистую лошадь, уж не знаю, за какие такие блага. Да и неважно. Но если я промолчу сейчас, никогда себе не прощу. — Он повернулся к Эмбер, и она едва не опустила глаза под его умоляющим взглядом. — Вы ведь представители короля. Вы ведь можете запретить им…

— Нет, не можем, — прервал его Шейл, и Тим осёкся, будто эти слова тугой петлёй затянулись у него на горле. — Король не несёт ответственности за ваши любовные дела. И никто из нас не имеет права в них вмешиваться.

Это звучало жестоко. Это и было жестоко. Но это было правильно. И Эмбер была благодарна Шейлу за то, что он избавил её от необходимости говорить это самой. Ей могло не хватить решимости, хотя она понимала, что они не могут — и не должны — вмешиваться в дела поселений таким образом. Вопросы брака — личные вопросы… Как бы Эмбер ни хотелось призвать в свидетели Прародителей и их Завет. Как бы ей ни хотелось избавить Тари от участи, которая уготована ей самой. Впрочем…

— К тому же сейчас мы не можем выслушать саму ларими Тари, — продолжил её мысль Шейл. — Всё, что мы знаем, известно лишь с твоих слов и слов лара Сарта. Этого в любом случае недостаточно, чтобы принимать решения. Какими бы ни были твои намерения в отношении ларими Тари, тебе стоило лучше заботиться о ней. По крайней мере, избегать того, что могло поставить её в такое двусмысленное положение. — Он тряхнул головой, будто почувствовав, что в голос прорвалось раздражение, которое он хотел сдержать.

— Хотя я надеюсь, — всё-таки вмешалась Эмбер, добавляя необходимый элемент в узор, который теперь виделся более чем отчётливо, — что всё это не повлияет на ребёнка, который родится через шесть триад. Что бы ни произошло, он не должен стать ни жертвой, ни орудием.

Она посмотрела на Шелеса, надеясь, что он верно истолкует и сами слова, и требовательный взгляд.

— Я прослежу, чтобы ваша воля была исполнена, лирра, — кивнул жрец и коротко одобрительно улыбнулся.

Он не произнёс ритуальной фразы, но был к ней достаточно близок, чтобы Эмбер поняла ответ. И не только она — судя по обеспокоенному взгляду, который бросил на неё Шейл, он только сейчас догадался, что, пригласив Шелеса на разбирательство, отчасти разрушил её инкогнито. Эмбер подумала, что с того момента, как они вошли в зал, это, возможно, первое, что стало для него настоящей неожиданностью.

— Конечно, мы обо всём позаботимся, лирра, — нетерпеливо поддержал Шелеса Риз. — Но, по-моему, стоит уже перейти к сути. Я благодарен лару Шейлу за то, что он прояснил для нас мотивы Тимана, однако вряд ли это должно избавить юношу от наказания. В конце концов, речь идёт об убийстве. Даже если непреднамеренном. Любовь там или нет, это всё равно нарушение закона из Верхнего Свода, вы согласны?

Его взгляд бегал между Эмбер, Калебом и Шейлом, ни на ком не останавливаясь надолго, так что трудно было понять, чьего именно согласия он ждёт. Но ответить не успел никто из них, потому что из-за стола поднялся Кеннет.

— Мой сын ни в чём не виноват, — упрямо повторил он, и Эмбер потеряла дар речи от удивления. Шейл смотрел на Кеннета с откровенным любопытством. — Это я наложил проклятие на лара Далена. Марик был прав: я рассчитывал таким образом…

— Не надо, отец, — прервал его Тим. — Хватит. Ты достаточно меня выгораживал. — Он сглотнул, посмотрел на Эмбер, на Марика, на Шейла и в конце концов опустил взгляд на собственные руки, которые неподвижно лежали на столе, будто сделались слишком тяжёлыми, чтобы их поднять. — Мой отец не плетельщик, он не мог наложить никакого проклятия. Это сделал я. Случайно. Вы правильно всё сказали, я был очень зол. Я сам не знаю, как это получилось. И, честное слово… — он снова виновато посмотрел на Марика. — Честное слово, я до сих пор не снял проклятие только потому, что не знаю, как это сделать. Я ненавижу эту силу, но я не могу её контролировать. Не умею.

— Замолчи, Тим, — устало сказал Кеннет, тяжело опускаясь на стул. — Ты сказал достаточно. Всё это не твоя вина. Я всегда говорил, что этот так называемый дар — искушение, от которого одни беды. И раз уж я не научил тебя справляться ни с этим искушением, ни с другими… Наказание тоже стоило бы принять мне.

«О да, стоило бы», — подумала Эмбер, и никакое понимание, никакое сочувствие не смогло заглушить эту мысль. Потому что Кеннет и правда был виноват. Все жители Левого Крыла были виноваты — в том, что закрыли глаза, отказались не только от использования дара, но и от знаний о нём, а вместе с этим — от умения управлять им, сдерживать его.

— Как всё-таки легко признаваться в том, в чём на самом деле не чувствуешь себя виноватым. — Шейл откинулся на спинку стула и потянулся, разминая затёкшие плечи. — Правда, лар Кеннет? Куда труднее было бы повиниться, например, в том, что вы, как и лар Сарт, зная, что здесь происходит, не отправились с докладом к его величеству. — Он выпрямился, и посмотрел на Кеннета прямо. — Хотя что это я? Едва ли в этом был злой умысел. Может быть, вам просто не пришло в голову, что, исполнив обязанности голоса, вы могли бы заодно попросить королевских магов помочь вашему сыну разобраться в том, что он сделал? Вам ведь, наверное, сложно представить, каково это — быть сильным плетельщиком с сильным даром, — холодно и отчётливо произнёс Шейл.

А потом посмотрел на Эмбер. И она почувствовала, как у неё перехватывает дыхание. Как невидимые нити обжигают ладони. Почувствовала, как кровь стучит в висках.

— О боги… — выдохнула она. Сглотнула и заговорила, торопливо и сбивчиво: — Тим не виноват. Он не накладывал проклятия на лара Далена. Он просто не мог этого сделать!

Она должна была понять это раньше. Должна была понять это с самого начала!

— Ты сильный плетельщик, мы все вчера это видели. — Она повернулась к Тиму и теперь, хоть и обращалась ко всем, смотрела только на него. — У тебя большой магический резерв. А значит, у тебя не может быть сильного дара, тем более такого, который способен оказывать настолько устойчивое воздействие на людей.

Она только сейчас поняла, зачем Шейлу так нужно было её внимание. Ведь из всех собравшихся за столом только она могла сказать всё это. Только она могла завершить подготовленный им узор.

— Вы не изучаете дар, не знаете, как он проявляется, вот в чём беда. Прости, я тоже не сразу поняла, что не сходится в этих обвинениях.

Она видела, как светлеет лицо Тима. Как боль и вина оставляют его, уступая место недоверчивой надежде.

— Это правда? — Он смотрел на неё так, будто она протягивала ему прекраснейшую из драгоценностей и могла в любой момент забрать её назад. — Вы правда думаете, что я не мог этого сделать?

— Не мог. Даже если бы очень захотел. — Эмбер посмотрела на Тевана, на Кеннета, на Рику. Только теперь ей стало ясно, почему они молчали почти с самого начала разбирательства. Они тоже были уверены, что Тим виноват. Были уверены, что не могут помочь ему ничем, кроме молчания. — Я не просто думаю так, я это знаю. И, что особенно интересно… — она отвела взгляд от Тима, повернулась к другой стороне стола, — это знаю не только я. Не правда ли, лар Торн? Вы ведь плетельщик, лекарь, вы учились в плетельной школе, получили печать. Вы знали, что Тим не виноват в болезни лара Далена. Но хотели, чтобы все — в том числе он сам — думали иначе.

— Он мог использовать другой способ, — прошелестел Торн.

— В самом деле? Тогда почему же вы не упомянули о том, что причиной болезни мог стать не только дар?

— Я… Я не подумал об этом…

Его взгляд лихорадочно метался, не задерживаясь ни на одном лице или предмете. Он лгал, это было очевидно. А ещё — очень боялся.

— Так подумайте об этом сейчас, — ледяным тоном предложил Шейл. — А ещё подумайте о том, что у нас, в сущности, нет ничего, что прямо указывало бы на убийцу. И при этом нет сомнений, что болезнь лара Далена — не случайность. А значит, дело никак не может ограничиться малым разбирательством. Если лар Дален умрёт, сюда приедут королевские дознаватели. И они могут очень удивиться тому, что лекарь с магической печатью так долго не мог разобраться в причинах болезни и искал магический источник там, где его не было.

«Королевские дознаватели приедут сюда в любом случае», — хотела поправить его Эмбер. Убийство уже произошло. И она не допустит, чтобы на него закрыли глаза. Она уже почти решилась прервать Шейла, когда поняла, что он не мог забыть о погибшей девочке. А значит — не упомянул о ней намеренно. Чтобы создать иллюзию выбора.

И вместо того, чтобы спорить, Эмбер добавила:

— Но, конечно же, мы понимаем, что ошибиться может каждый, а страх часто мешает мыслить ясно. — Она старалась, чтобы её голос звучал мягко и тепло, в противовес льдисто потрескивающему тону Шейла. — Надеюсь, сейчас, взглянув на произошедшее под новым углом, мы сможем найти ответы. Пока лар Дален жив, многое можно исправить.

Шейл не посмотрел на неё, не отвёл внимательного взгляда от Торна, однако губы его дрогнули в едва заметной улыбке — не радостной, но удовлетворённой.

Торн бросил отчаянный взгляд на Риза, потом на Сарта, и наконец заговорил:

— Я не знаю, как помочь лару Далену. Мне велели молчать. Я знаю, что его отравили, но у меня нет противоядия. Я хотел сказать, но… мне не к кому было пойти. Я не знал, кому можно доверять. У нас небольшое поселение, лар Шейл. А у меня тоже есть семья… — Голос его испуганно дрожал. Взгляды, бросаемые на Риза, были более чем красноречивы.

— Кто велел вам молчать, лар Торн? — спросил Шейл таким тоном, что становилось ясно: сам он в ответе не нуждается.

— Какой же ты всё-таки трус, Торн, — протянул Риз. Он явно хотел, чтобы его голос звучал небрежно и брезгливо, но получалось раздражённо и нервно. — Они запугивают тебя, чтобы добиться признания или клеветы, а ты идёшь у них на поводу. У них нет ни единого доказательства, только слова.

— Спасибо за ответ, лар Риз. Может быть, хотите сказать что-то ещё?

Эмбер смотрела на Шейла, и ей казалось, что она чувствует его напряжение. Чувствует, каких усилий ему стоит сохранять ровный тон. Она услышала, как Калеб тихо выдохнул сквозь сжатые зубы. Марик справа от него сидел неподвижно, будто превратившись в мраморное изваяние. По другую руку от Риза нервно сглотнул Сарт.

— Значит, ты настолько хотел занять его место, Риз? — пробормотал он. — Я должен был об этом подумать!

— Возможно, вас слишком увлекла другая версия, — мрачно предположил Теван. — Более удобная.

— Возможно, вы правы, — медленно произнёс Сарт. — И, возможно, лар Шейл не зря напоминал мне о совести. Я позабочусь о том, чтобы с Риза не спускали глаз до тех пор, пока не прибудут королевские дознаватели.

Риз усмехнулся. Откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— А кто вам сказал, что дознаватели вообще понадобятся? Дален ещё может выздороветь. В скором времени.

— У него есть противоядие, — торопливо вставил Торн. — Но он его прячет. Я пытался найти… Как-то раз, когда он был у лара Далена, я… мне удалось попасть к нему в дом. Я не мог никому ничего сказать, но я хотел спасти девочку. Когда понял, что дело совсем плохо. И ничего не нашёл.

У него дрожали руки, дрожали губы, он весь трясся так, что стул, казалось, должен был отбивать дробь на полу.

А вот Риз выглядел всё более спокойным. Как будто постепенно проникался осознанием того, что против него свидетельствуют лишь слова.

— Ну разумеется не нашёл, — ухмыльнулся он. — И теперь тебе придётся ответить ещё и за этот незаконный визит.

— Ты не в том положении, чтобы угрожать, Риз, — оборвал его Сарт.

Лицо его уже снова приняло уверенное выражение. Подбородок так и норовил горделиво вздёрнуться.

— Вы носите противоядие при себе? — уточнил Шейл.

Его невозмутимая маска таяла, выражение лица неуловимо менялось. Теперь в строгом прищуре, в резких складках вокруг губ читалась угроза. Но Риз либо не замечал её, либо не принимал всерьёз.

— Конечно, — пожал он плечами. — Правому Крылу не нужны проблемы с дознавателями. Я с самого начала готов был использовать противоядие, если бы что-то пошло не по плану.

Шейл на мгновение отвёл глаза, как будто опасался сжечь Риза взглядом. Но лишь на мгновение. А после спросил медленно и сухо:

— Значит, всё, что происходило до этого, соответствовало вашему плану, лар Риз?

Риз снова скривил губы в усмешке.

— Пока вы не сунулись в это дело — да. А теперь…

Всё случилось слишком быстро. Эмбер успела заметить лишь несколько порывистых движений. Марик резко качнулся влево и тут же вправо, одновременно с тем, как начал вставать Калеб. Взмах руки. Блеск стали. Крик. Хрип. Грохот… Когда Калеб выхватил из руки Марика свой кинжал, Эмбер осознала, что стоит. Что воздух перед ней подрагивает от сплетённого Мадин щита. Что Риз лежит на полу рядом с опрокинутым стулом, а из его перерезанного горла выплёскивается кровь, пропитывая ворот рубашки и короткую бороду, разливаясь по светлому полу.

Мадин ухватила её за локоть, потянула назад, но Эмбер застыла на месте, не в силах отвести взгляд. Слишком глубокая рана. Она не сможет ничего сделать.

— Простите, ларими. Мне следовало быть внимательнее. — Калеб повернулся, пытаясь заслонить от неё Риза, к которому уже подбежали Торн и Рика, но ему помешал стол, и Эмбер продолжала смотреть. Пыталась понять, что чувствует. Пыталась сдержать дрожь, которая накатывала ледяными волнами.

Вскоре плетения Торна и Рики погасли. Торн поднялся первым. Рика обвела взглядом столпившихся вокруг людей, покачала головой и тоже встала. Вытерла ладони о юбку, и без того уже испачканную кровью.

Шелес сделал несколько шагов, простёр ладонь над телом.

— Кровь оплачена кровью, — произнёс он низким, глубоким голосом. — От имени богов я принимаю плату.

Эмбер сглотнула. Голова закружилась, и она сжала кулаки, словно могла удержаться за невидимые нити, которые всё ещё обжигали ей пальцы, обвивали запястья, тянулись над столом, обхватывали неумолимой петлёй шею Риза… Покачиваясь на волнах дрожи, она почти могла их видеть. Могла проследить взглядом их путь, начинавшийся в уверенных руках, которые сейчас упирались ладонями в стол. Одна — с глубоким шрамом от ожога, другая — с терракотовым штрихом родимого пятна на внутренней стороне запястья.

Эмбер подняла взгляд, ожидая увидеть жёсткий профиль, но Шейл смотрел не на Риза — он смотрел на неё. Внимательно и как будто встревоженно.

Вокруг нарастал шум. Или это шумело в ушах?

— У вас больше нет вины передо мной, — проговорил где-то далеко Марик.

— Всё, всё, пойдём отсюда. — Мадин настойчиво потянула её прочь от стола.

Эмбер смотрела на Шейла. И под его взглядом какая-то часть её мыслей превращалась в спутанный клубок. Зато другая, напротив, становилась удивительно ясной.

— Ещё не всё, — тихо сказала она, высвобождая локоть из рук Мадин. И услышала — будто эхо собственного голоса, — как те же слова произнёс Шейл. Увидела, как шевельнулись и снова плотно сжались его губы. Увидела, как он едва заметно кивнул.

Они должны были завершить этот узор. Завершить его правильно.

Прояснившаяся часть мыслей Эмбер перебирала важные детали, словно пересчитывала узелки. Шелес признал поступок Марика жертвой богам. Снял с него обвинение в убийстве — по внутренним законам поселения. Марик признал сестру отмщённой. Следующий узелок…

— Лар Теван, остались ли у вас претензии к жителям Правого Крыла? — спросил Шейл.

— Нет, — Теван качнул головой и повернулся к Марику. — Мы отпустим арестованных. У вас нет вины передо мной.

Ещё одна ритуальная фраза, ещё один узелок, закрепляющий узор. Теперь её очередь.

— Ваше решение, ларими, — ответил её мыслям Шейл.

Эмбер ещё раз окинула взглядом тело Риза и сказала, так и не решившись взглянуть на Тима:

— Кровь оплачена кровью. Остальное — внутреннее дело Правого Крыла.

Голос не предал, прозвучал достаточно твёрдо.

— Лар Калеб?

— Да, — резко кивнул Калеб, будто забыл ритуальную формулу. Эмбер видела, что ему, как и Мадин, хочется поскорее увести её из этого зала, из этого дома, подальше от осенившего малое разбирательство духа смерти. — Остальное — внутреннее дело Правого Крыла.

— Хорошо, — кивнул Шейл и завязал последний, уже необязательный узелок: — Вот теперь мы закончили.

* * *

На самом деле для окончания малого разбирательства существовала более официальная формулировка. Но сейчас это не имело значения. Ритуальные фразы были произнесены, представители короля сказали своё слово. На Шейла больше никто не смотрел, и он воспользовался этим, чтобы отойти к окну, отвернуться от происходящего в зале и, сделав вид, что смотрит во двор, закрыть глаза.

Голова всё ещё болела. Не от рвущихся сквозь плетение воспоминаний — скорее, от напряжения и усталости.

«Ты почти не спал этой ночью. Чему теперь удивляться?»

Он и не удивлялся. Просто стоял, бездумно потирая холодными пальцами висок, и слушал голоса за спиной. Сарт, Шелес и Торн решали, как доставить тело Риза в Правое Крыло. Теван пообещал дать им повозку и вышел, чтобы распорядиться насчёт арестованных. Кто-то нашёл в кармане Риза противоядие. Марик говорил, что после всего случившегося не доверит Торну лечение отца. Рика обещала поехать в Правое Крыло и сделать всё, что сможет. Тим спорил с Кеннетом. Разумеется, насчёт женитьбы. Кеннет, кажется, не собирался уступать. Зря. Едва ли он теперь сможет добиться от Тима послушания.

— Шейл.

Голос Эмбер раздался совсем рядом, и Шейл едва не вздрогнул. Он не слышал, как она приблизилась. На самом деле он был уверен, что она вышла из зала вместе с Теваном. Мадин и Калеб должны были увести её подальше от всего этого…

«Ты удивлён, что она осталась?»

Да нет, не слишком.

«Тогда, может, всё-таки откроешь глаза?»

И правда.

Он сощурился от бьющего в окно света, отнял пальцы от виска и повернулся к Эмбер и Мадин, остановившейся в паре шагов позади неё. Эмбер смотрела мягко и чуть обеспокоенно. Мадин — неожиданно колко и как будто оценивающе. Наверное, это стоило обдумать. Но определённо не сейчас.

— Мы съездим в Правое Крыло, — сказала Эмбер, вглядываясь в его лицо. — На случай если там понадобится наша помощь. Поедешь с нами?

Шейл невольно потёр шею. Подумал, что сейчас ему хватит и раскалывающейся надвое головы. Терпеть вдобавок к этому ещё и боль от конвойного плетения не хотелось.

— Видимо, мне придётся, — пожал он плечами. — Хотя вряд ли я смогу помочь ещё чем-то.

Эмбер кивнула. Потянулась к плетельной колоде на поясе.

— Тогда я попрошу Калеба остаться здесь. Мы вполне справимся без вас.

Она быстро перебрала карты, выбрала одну, провела по ней ладонью, заставляя плетение наполниться силой и прозрачным кольцом потянуться за рукой. Шейл молча наблюдал, как она убирает карты, как осторожным, но очевидно привычным жестом разводит ладони. Прежде чем он успел понять, что она собирается сделать, Эмбер подняла руки и опустила плетение ему на голову, словно корону. Её пальцы невесомо коснулись его висков. Магия окутала голову приятной прохладой. Боль стихла.

Эмбер опустила руки и улыбнулась.

— Постарайся отдохнуть, хорошо?

И вот теперь он, благодарный и послушный её словам, старался отдохнуть. К счастью, Калеб не посчитал необходимость сидеть без дела в Левом Крыле достаточным поводом, чтобы не спускать с него глаз, и Шейл наконец-то остался один.

«С каких это пор ты радуешься одиночеству?»

Не то чтобы он ему радовался. Скорее, одиночество было для него привычным. Он умел примиряться с ним, знал, чем его заполнить. Особенно теперь, когда у него было гораздо больше пищи для глаз и мыслей.

И всё же сейчас ему, пожалуй, и правда хотелось немного побыть одному. Впервые с того дня, когда они приехали в загородный дворец, где он закрылся в комнате и очень долго неподвижно лежал ничком на кровати, всем телом ощущая непривычную мягкость перины, не зная, что ему делать с этим ощущением, как вместить его в себя, и как вместить в себя весь этот день, всех этих людей с их неясными мотивами, с их подозрительными или опасливыми взглядами, с их добротой и угрозами… Тогда ему тоже нужно было побыть одному. Чтобы привыкнуть. Чтобы привести в порядок мысли. Чтобы решить, что делать дальше.

Шейл улыбнулся. Не спеша пересёк площадку, на которой ещё вчера горели праздничные костры, вышел на берег озера, усеянный камнями — плоскими, но достаточно крупными, чтобы возвышаться над водой. Он наступил на один из них, перешагнул на следующий, двинулся дальше, каждый раз осторожно пробуя влажную поверхность ногой, прежде чем перенести на неё вес тела. Далеко уйти не удалось — уже шестой камень оказался скрыт под спокойной водной гладью. Пришлось остановиться на пятом. И задуматься, куда идти теперь. Влево? Вправо? Назад? Не то чтобы это имело какое-то значение.

Шейл расправил плечи. Подставил лицо лёгкому влажному ветру. Глубоко вздохнул. И подумал, что всё-таки приятно просто идти или стоять вот так, без определённой цели, не строя планов, не разгадывая загадок, не пытаясь собрать цельную картину из слишком малого количества деталей. Очень приятно.

«Иногда».

Иногда. Сейчас.

Он посмотрел вниз. Вода поглаживала камень у самых его ног, отчего казалось, будто он стоит прямо на поверхности озера — зыбкой и непредсказуемой. И всё-таки эта подвижная зыбь нравилась ему больше, чем непреклонная — и, безусловно, очень предсказуемая — твёрдость каменного пола.

На противоположном берегу тёмным великаном стоял Храм Всех Богов. Отсюда не было видно узоров, испещряющих его стены, — узоров, которые, когда Шейл присмотрелся к ним внимательнее, оказались словами. Об этом он тоже спрашивал лиира Шелеса во время их разговора в храме — ему хотелось знать, о чём говорят эти чёрные стены. Всё оказалось очень просто: никаких молитв или священных текстов — всего лишь имена богов на разных языках, живых и мёртвых, звучащих в Эвейсе или знакомых его жителям только по книгам.

«Мы храним память о них, — говорил лиир Шелес, пока они шли по мраморным плитам вдоль ряда глубоких ярко освещённых ниш, опоясывающего центральный зал храма. — Память — величайшее сокровище. Она делает нас теми, кто мы есть. Но человеческая память слаба, предвзята и оттого коварна. Что-то она стирает, что-то искажает так, что сущность обращается своей противоположностью. Мы передаём память через слова, но сказанное легко уносит ветер. Камень и бумага хранят каждое слово, которое было им доверено. Это слепки памяти, мысли, воли…»

«Слепки, которые делают люди, — заметил тогда Шейл. — Слепки, которые читают люди».

«Которые тоже порой слабы, предвзяты и коварны, — понимающе улыбнулся Шелес. — Но есть и другие».

«Есть и другие», — согласился Шейл.

Шелес ему нравился. И храм, как ни странно, нравился тоже, несмотря на то, что, пока он находился внутри, лоб то и дело прошивала боль. Короткая, но такая сильная, что Шейл с трудом удерживал нить разговора и не успевал задуматься, чем именно вызвана каждая вспышка.

Он не помнил, чтобы когда-нибудь имел дело с религиозными культами. Ни восстановленные знания, ни смутные обрывки воспоминаний (которые, впрочем, могли оказаться всего лишь снами) никак на это не намекали. Если что-то подобное и было в его прошлом, плетение скрывало это слишком надёжно. И тем не менее он удивился, попав в спокойную, умиротворяющую атмосферу Храма Всех Богов. Удивился — хотя у него не было никаких причин ожидать чего-то иного.

Может быть, сыграли роль те опасливые взгляды, которые бросала на храм Эмбер, когда они ехали вдоль озера. А может, он всё-таки сталкивался со служителями богов прежде, в своей забытой жизни. И столкновения эти были не из приятных.

Да, действительно. Если хорошенько подумать, его удивил не столько храм, сколько сам Шелес. Его умеренная торжественность и спокойная доброжелательность. В нём чувствовалась жёсткость, но не было воинственности и того бросающегося в глаза осознания собственной важности, какого ожидаешь от одного из старших жрецов столь грандиозного культа.

«А откуда ты, собственно, знаешь, чего стоит ожидать от жрецов?»

Хороший вопрос. Вот именно. Ниоткуда.

Но факт тем не менее оставался фактом. Он ожидал от Шелеса чего-то другого. По какой-то неведомой причине.

«И не забывай, что его манера может быть маской».

Может. Но маски, которые люди выбирают для себя сами, говорят о них не меньше, чем настоящие лица. В каком-то смысле даже больше.

Вода неожиданно плеснула ему на ноги, Шейл вздрогнул и чуть не потерял равновесие.

«Вот так оно и бывает. Увлекаешься философскими размышлениями, перестаёшь смотреть по сторонам, а потом оступаешься и разбиваешь свою умную голову о камень».

Да уж, в темнице такой опасности не было. Но, видимо, свобода жить означает ещё и свободу умереть. В том числе — глупо.

Шейл невольно передёрнул плечами и почему-то подумал об Эмбер. О том, как она смотрела на истекающего кровью Риза. Пугающе бледная, неподвижная, ошеломлённая. А Шейл смотрел на неё и ненавидел себя за то, что не может позволить ей уйти. Что должен требовать от неё ответов и решений.

Нет, он определённо не хотел, чтобы она нашла его валяющимся здесь с раскроенным черепом.

Шейл развернулся и осторожно двинулся по камням обратно к берегу.

В конце концов, для его головы можно подыскать применение получше.

* * *

Первым, кто нарушил его уединение, как ни странно, оказался Рейми.

К тому времени, как он появился на берегу, осмотрелся, будто не зная, куда пойти дальше, и заметил его, Шейл уже пару часов как сидел здесь, удобно устроившись в широкой развилке дубового ствола в метре над землёй. Не то чтобы он прятался от кого-то специально — просто отсюда открывался красивый вид на озеро, и ему захотелось полюбоваться им, перебирая детали, факты и предположения, обдумать которые раньше не хватало либо времени, либо сил.

Впрочем, нежелание встретить кого-нибудь из знакомых жителей Левого Крыла он тоже отрицать бы не стал. После того, что он сегодня устроил, даже Теван мог бы усомниться в легенде, которую выдумала Эмбер, чтобы объяснить его неожиданное выздоровление.

— Можно к тебе? — спросил Рейми, входя в не слишком укромное, но всё-таки достаточно уединённое пространство под кронами трёх старых дубов.

— Располагайся, — гостеприимно махнул рукой Шейл, и Рейми, подумав, уселся на землю напротив него, опершись об один из стволов спиной и затылком. Устало вздохнул и прикрыл глаза.

— Кажется, я понял, чем Калеб решил занять свободное время, — усмехнулся Шейл. — Совсем тебя загонял?

— Да нет, — Рейми поморщился и потёр плечо. — Нормально всё. Просто иногда ему… ну, вроде как нужно выпустить пар. И он тогда меньше осторожничает. Называет это тренировкой, приближенной к настоящему бою.

«Срывает злость на том, кто слабее? Калеб? Как интересно…»

— Ты не думай, ничего такого, он даже не задел меня ни разу. Он же всё равно сдерживается. Никогда не забывает, с кем дерётся и зачем. Хотя иногда кажется, что вот-вот забудет. Но это кажется только.

— Так ему доверяешь? — хмыкнул Шейл.

Не то чтобы он в этом сомневался. Он и сам, пожалуй, доверял бы. Если бы ему взбрело в голову учиться у Калеба фехтованию.

— Конечно, — закивал Рейми так старательно, словно боялся, что Шейл неправильно истолкует его слова и надумает о его учителе каких-нибудь гадостей. — Я же понимаю… Это ведь не просто так бывает. И сейчас тоже. Наверное, он очень переживает из-за того, что не успел этого парня из Правого Крыла остановить.

О да, в том, что Калеб очень переживает, Шейл не сомневался. Вот только переживал он не совсем из-за того, о чём подумал Рейми. Не из-за того, что не смог остановить Марика, — из-за того, что не стал его останавливать. А скорее всего, ещё и помог ему ударить поточнее. Чтобы наверняка. Может, конечно, и нет. Насчёт удара Шейл уверен не был. Всё произошло слишком быстро, чтобы он успел разглядеть. Но он не видел другой причины, по которой Калеб мог отказаться от ритуальной фразы про кровь, которая оплачена кровью. Как будто опасался солгать, признав расплатой то, что считал убийством. А теперь он наверняка решает, рассказывать ли правду Эмбер. И вряд ли для него это простой выбор.

— Правда, дома он так не со мной фехтует обычно, — вздохнул Рейми.

Неудивительно. В столице у Калеба для такого «выпускания пара» наверняка есть противники посерьёзнее. Те, с кем можно в самом деле драться на равных, не сдерживаясь, сосредоточившись на поединке и забыв на время о моральных дилеммах.

Интересно, кстати, есть ли у него в столице друзья? Такие, с которыми можно не только выпустить пар, но и поговорить о том, откуда этот пар взялся? Наверное, есть. Нелюдимым Калеба уж точно не назовёшь… С другой стороны, он ни разу не упомянул о том, сообщил ли кому-нибудь о случившемся в Льосе. Не счёл нужным об этом говорить? Или всё-таки не знает, кому можно доверять? В конце концов, на его жизнь покушались уже дважды, и тот, кто эти покушения организовал, явно богат и влиятелен. Это человек его круга, кто-то знакомый. И либо у него хорошие шпионы, либо он услышал о поездке от самого Калеба…

И ведь не спросишь ни у кого. Рейми наверняка знает приятелей своего учителя, но он точно не станет держать любопытство Шейла в секрете — и его, конечно же, можно понять, — а это вызовет лишние подозрения. Да и будет ли рассказ Рейми полезен? Может ли он отличить светское общение от дружбы?

Шейл мысленно одёрнул себя, осознав, что не в первый уже раз думает о Рейми как о желторотом юнце, не знающем жизни. Хотя вообще-то тот был всего на год или два младше его самого. Если, конечно, Шейл верно вычислил собственный возраст. И у Рейми было гораздо больше времени и возможностей общаться с людьми, наблюдать за ними и учиться их понимать.

— Мне, наверное, никогда так не суметь, — снова вздохнул Рейми, помрачнел и, подобрав короткую ветку, принялся водить ей по земле рядом с собой. — Говорят, некоторым просто не дано.

Шейл пожал плечами. Он не разбирался в тонкостях владения мечом и, похоже, даже драться толком не умел, так что за тренировками Калеба и Рейми наблюдал с любопытством профана. Но кое-что бросалось в глаза даже ему: Рейми мог казаться неплохим фехтовальщиком, лишь пока рядом не появлялся кто-то более умелый. И не обязательно Калеб, которого наверняка неслучайно называли вторым мечом королевства. Во время стычки с наёмниками у Шейла, абсолютно бесполезного в бою, была возможность понаблюдать — и он ясно понимал, что, если бы не Мадин, Рейми бы сейчас здесь не сидел.

— А ты не думал заняться чем-то другим? — полюбопытствовал Шейл, наблюдая, как ветка вырисовывает округлый птичий силуэт и заполняет его витиеватыми узорами. — Поискать что-то, что будет даваться тебе лучше? Или так хочешь стать воином?

Рейми нервно дёрнул плечом. Прикусил изнутри уголок губ, как делал всегда, когда чувствовал себя неуверенно. Шейл заметил это ещё в Льосе, во время их первых разговоров, когда Рейми гадал, стоит ли ему доверять, и не знал, о чём может рассказывать.

— Нет, не воином, — ответил он наконец и одним движением ладони стёр только что нарисованную птицу. — Просто… Только не говори никому, хорошо?

Шейл улыбнулся и коснулся губ скрещенными пальцами правой руки, показывая готовность сохранить секрет.

— В общем… Дастин хотел даровать мне титул. Ну, когда я как-то себя проявлю. Чтобы я остался при дворе не как его слуга. Потому и в Поход взял… — Рейми снова прикусил щёку возле губ, подтянул колени к груди и уткнулся взглядом в землю.

Шейл пожалел, что задал вопрос. Воспоминания о Походе как будто разом выпускали из Рейми весь воздух, заставляли сутулиться и отводить глаза. Это Шейл тоже заметил в Льосе — потому и не стал тогда выспрашивать подробности. Да и сейчас готов был сменить тему, но Рейми продолжил:

— Он меня учил всякому. Этикету, и прочему… И фехтованию тоже.

— Не думал, что это обязательный навык для придворного.

— Ну… для Дастина это было важно. Так что… Я вроде как не могу это бросить. Даже если он не успел…

Он смешался и замолчал. Плотнее обхватил колени руками.

— То есть это что-то вроде последней воли? — осторожно уточнил Шейл.

«А тебе всё неймётся, да? Оставь мальчика в покое!»

— Вроде. Ага.

— И дело только в этом? Или ты сам этого хочешь?

Рейми вскинул голову.

— А ты бы не захотел?

Справедливый вопрос. Захотел бы он получить место при дворе? Титул, земли, в какой-то степени — власть. Безбедную жизнь под покровительством наследного принца… Интересно, Рейми понимает, насколько двусмысленно это могло бы выглядеть в глазах света? Дастин, видимо, понимал, раз пытался придумать для своего слуги подвиг, который оправдал бы его возвышение. Возможно, в конце концов он приблизил бы Рейми к себе и без всяких подвигов. Из чистого сострадания, из дружеских чувств, которые, очевидно, к нему питал. Возможно, Рейми надеется, что нечто подобное сделает для него Калеб. Или Эмбер… И всё же — чего хотел бы на его месте сам Шейл? Титул, земли, власть… И, в сущности, положение фаворита — со всеми вытекающими из этого слухами. Заманчиво, ничего не скажешь.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Не думаю. Я бы предпочёл награду попроще.

— Например? — Рейми отпустил колени, снова откинулся спиной на ствол, посмотрел с любопытством.

Шейл прикрыл глаза и задумался. Впрочем, ненадолго.

— Например, маленький домик на окраине Льосы. Оплату расходов на первое время. В общем-то, и всё.

Кажется, Рейми такой ответ разочаровал. Возможно, после своей откровенности он надеялся, что и Шейл расскажет о чём-то личном, поделится мечтами… Но у Шейла, судя по всему, были некоторые сложности с мечтами, путь к которым невозможно представить в виде чёткого порядка действий.

— И что бы ты делал? — спросил Рейми. Тихая жизнь на окраине Льосы явно не казалась ему достаточно привлекательной.

— Поступил бы в университет, — пожал плечами Шейл. — Выучил пару языков…

Разобрался бы с магией, которая в нём, похоже, всё-таки есть…

— Чтобы путешествовать?

— Чтобы читать, — улыбнулся Шейл. — Как думаешь, нашлось бы для меня тёпленькое местечко в Льосской библиотеке?

Он вдруг подумал, что это действительно неплохой вариант. Будущее, которое теперь ему доступно. Дом на окраине города, книги, кошки, пара лошадей, небольшой сад… Он поёжился от внезапного озноба. Близился вечер, с озера всё отчётливее тянуло холодом.

— Думаю, лирра Эмбер замолвит за тебя словечко, — хихикнул Рейми.

Ему явно нравилось называть Эмбер по имени, опуская формальный титул, даже когда вокруг не было посторонних. Возможно, это напоминало ему о временах, когда он был накоротке с наследным принцем и ждал, что вот-вот станет кем-то большим, чем деревенский мальчишка, от которого отказался родной отец…

«А ведь тебе и самому будет трудно отвыкать от фамильярности. Непохоже, чтобы твоё происхождение позволяло называть принцессу “ларими”».

Непохоже. И, пожалуй, ему действительно будет трудно. Но вряд ли труднее, чем сейчас — когда он то и дело оказывается в шаге от того, чтобы назвать её просто Эмбер.

Это можно было считать неудобством, но никак не проблемой. Тем более что, когда они вернутся в столицу, его происхождение, скорее всего, попросту не позволит им видеться.

«Что, конечно же, к лучшему».

Что, конечно же, к лучшему.

* * *

«Мы почитаем их как богов, лирра. И храним память об их божественном прошлом, о тех временах, когда они ещё не могли объединить свои судьбы и не могли делить один алтарь».

В Храме Всех Богов не нашлось места для Прародителей — только для тех, кем они были раньше. Две глубокие молельные ниши, освещённые тёплым светом четырёхгранных фонарей — Эмбер не могла разглядеть, магическое сияние трепещет внутри или живой огонь. Ниши находились рядом и всё же были разделены. На стене между ними висел колокол — небольшой, всего в ладонь высотой. И поначалу, пытаясь скрыть растерянность, Эмбер делала вид, что внимательно разглядывает изящный узор из переплетающихся ветвей, тянущийся по его краю.

«Простите, лиир. Это очень… непривычно для меня».

Она старалась выглядеть в меру заинтересованной, возможно, лишь немного удивлённой, но ни в коем случае не расстроенной. Едва ли у неё получалось. Ей казалось, что Шелес видит её насквозь. И она надеялась, что он видит лишь недоумение человека, не знающего, как обратиться к знакомым богам в незнакомом храме, но не причину, по которой она решилась искать алтарь Прародителей здесь, не дожидаясь прибытия в Вольный город.

«Для нас земной союз Руты и Мора — не начало и не итог. Как любой союз, он — переплетение разных дорог, разных судеб, разного опыта. Руту прежде называли Путеводной Звездой, Мора — Открывающим Двери и Наводящим Мосты. Она осветила дорогу к их общей мечте, он — нашёл способ преодолеть преграды, вставшие у них на пути. Но я понимаю вас, лирра. Полагаю, я испытываю нечто подобное, когда пытаюсь думать о них как о Прародителях, о едином, неделимом целом. Так, словно, избрав общую дорогу, они потеряли не только божественные силы, но и самих себя. Простите, если мои слова покажутся вам оскорбительными. Но я повидал много супружеских пар, и каждая состояла из двух людей».

Шелес и правда выглядел понимающим. Он не насмехался над ней — и, кажется, вовсе не потому, что не смел насмехаться над наследной принцессой. Он действительно хотел объяснить ей то, что казалось ему очевидным. А Эмбер надеялась, что её щёки не слишком ярко горят от стыда.

О Прародителях всегда говорили не иначе как «они». Даже обращения к Милосердной Матери и Карающему Отцу были народным изобретением и никогда не звучали на храмовых церемониях. В храмах говорилось иное. Рута и Мор полюбили друг друга, отказались от божественных сил ради своей любви и благополучия людей и спустились на землю, чтобы быть вместе. Всё, что происходило с ними прежде, считалось неважным. Об этом не принято было говорить и помнить.

Эмбер всю жизнь думала, что такой взгляд воздаёт должное их жертве, заключает её в драгоценную раму, не позволяет забыть о её значимости. И лишь теперь, в тихом просторном зале Храма Всех Богов, это вдруг показалось ей… неуважением.

«Взгляните на это немного иначе, лирра. Задумайтесь: с любым ли вопросом ребёнок идёт к обоим родителям сразу? Возможно, так вам будет проще».

Эмбер была благодарна Шелесу за эти слова. И за то, что, произнеся их, он отошёл к центральному алтарю, чтобы не стеснять её своим присутствием.

Она провела в молельной нише Руты не меньше получаса, слушая внутреннюю тишину, думая о сходящихся дорогах и сливающихся в единый поток реках. И о сплетающихся в общий узор нитях, которые, создавая нечто новое, нечто большее, чем они сами, всё же остаются тем, чем были прежде. Она думала об отце. О том, каким теплом был пронизан замок в те годы, когда мама была жива. Она вспоминала, как родители смотрели друг на друга, как даже во время официальных приёмов находили время для будто бы случайных невесомых прикосновений и нежных улыбок. И как десять лет назад придворные шептались, думая, будто юная принцесса не услышит их или не поймёт: «Хорошо, что было слишком поздно». Хорошо. Наверное, хорошо. Эмбер старалась не думать о том, что случилось бы, если бы отец ещё мог использовать проклятое плетение. Она не была уверена, что хочет знать, как бы он поступил. Кто бы в конце концов остался с ней. Кого бы она утешала…

Она думала о том, что, пусть её отец и сумел справиться с горем, что-то в нём всё же умерло десять лет назад. Она думала о том, всегда ли любовь так прекрасна и так страшна. Она думала о том, сколько смелости или безумия нужно, чтобы молить о ней. Она думала о том, насколько смелой или безумной была сама.

Эмбер провела в молельной нише Руты не меньше получаса. Но так и не нашла в себе прежней готовности раствориться в чужом свете, исчезнуть без остатка в чужих волнах, без оглядки вверить свою жизнь и свою волю тому, кто сыграет на струнах её души самую красивую мелодию.

И, как ни странно, это больше не казалось ей нарушением Завета.

* * *

Эмбер и Мадин вернулись в Левое Крыло раньше, чем Калеб начал беспокоиться, и раньше, чем он ожидал. Слово принцессы было твёрже гранита: она обещала не задерживаться в Правом Крыле дольше необходимого в обмен на обещание Калеба остаться здесь, чтобы Шейл мог отдохнуть после бессонной ночи и насыщенного дня. Она, похоже, готова была настаивать, убеждать и приводить аргументы, но Калеб не стал спорить. Ему тоже нужно было немного времени, чтобы привести в порядок мысли и ответить самому себе на вопросы, которые он вскоре может услышать от других. От того же Шейла, например. Или от Мадин, которая наверняка заметила, что именно случилось в зале собраний.

— Как всё прошло? — первым делом спросил Калеб, встретив её и Эмбер на полпути к общей конюшне, где они только что оставили лошадей.

— Хорошо, — улыбнулась Эмбер. — Противоядие действует. Рика решила остаться в Правом Крыле на ночь, на всякий случай. Она не доверяет Торну. И хочет навестить Тари, если Шелес убедится, что её обет не был добровольным и его можно нарушить.

Она замолчала, посмотрела куда-то ему за спину, скользнула взглядом вдоль домов.

— Вообще нам повезло, что Шелес приехал на разбирательство, — заметила Мадин. — Без него разговаривать с семьёй Риза было бы труднее.

Судя по тому, как сжала губы Эмбер, разговор и так получился нелёгким. И почему Калеб раньше не подумал, что ехать в Правое Крыло в первую очередь нужно было ему?

— Кстати об этом… — начал он, но договорить не успел.

— Шейл у Тевана? — спросила Эмбер, перестав оглядываться по сторонам.

Калеб покачал головой.

— Он сказал, что хочет проветриться, и ушёл почти сразу как вы уехали. Ания говорит, что в дом он с тех пор не возвращался. Эмбер, я хотел…

— Думаю, стоит его найти. — Она снова оборвала его фразу, и на этот раз Калебу показалось, что не случайно. — Он наверняка будет рад узнать, что его… наши усилия не пропали даром.

— Рубин в конюшне, — ответила Мадин, — значит, Шейл решил прогуляться пешком и вряд ли далеко. Можем для начала спуститься к озеру.

— Хорошая мысль, — кивнула Эмбер и, не глядя на Калеба, решительно зашагала к берегу.

Калеб догнал её за пару шагов.

— Я должен просить у вас прощения, ларими, — отчеканил он, больше не позволяя ей себя прервать.

Эмбер остановилась. Повернулась к нему и покачала головой.

— Нет, не должен, Калеб.

— Боюсь, вы не видели всего, что случилось в конце разбирательства, и если я промолчу, то буду считать, что обманываю вас.

— Я же говорила, — хмыкнула Мадин, и Эмбер вздохнула.

— Я видела достаточно. — Она посмотрела ему в глаза, и Калебу оказалось неожиданно трудно выдержать её взгляд. — Но даже если бы не видела ничего, не поверила бы, что деревенский мальчишка способен застать тебя врасплох.

Эмбер снова отвернулась и медленно двинулась дальше, к площадке, на которой вчера горели костры.

— Я догадалась, что ты сделал, и Мадин подтвердила, что я права. Но для всех будет лучше, если смерть Риза будут считать делом рук Марика. Его сестру не вернуть, но, по крайней мере, больше из-за этого никто не пострадает. Месть свершилась. Кровь оплачена кровью. Возможно, хоть кому-то от этого станет легче.

Эмбер зябко поёжилась.

— Это не было местью, — возразил Калеб. — Ни местью, ни расплатой, ни внутренним делом Правого Крыла.

— Это было исполнением приговора, — тихо ответила Эмбер. — Я вижу это так. Риз подписал себе приговор, когда признался, что позволил девочке умереть.

— Я не вправе выносить смертных приговоров, ларими.

— Я вправе. — Эмбер снова остановилась, но на этот раз продолжила смотреть вперёд, на озеро. — Как вправе признать справедливой расплату, которую семья назначает убийце, признавшему вину. Ты не вмешался бы, если бы Марик сделал иной выбор. И я не хочу больше об этом говорить.

— Вот и замечательно. — Мадин метнула в Калеба предостерегающий взгляд, как будто он был настолько глуп, чтобы продолжать спор. — Потому что мы, кажется, нашли того, кого искали.

* * *

Эмбер так задумалась, что не заметила, как Мадин достала карту и сплела чары, которые позволили им услышать отдалённые голоса и, не тратя времени на долгие поиски, безошибочно выйти к убежищу Шейла и Рейми.

— А вы здесь уютненько устроились, — заметила Мадин, едва они подошли достаточно близко.

Рейми вздрогнул и выронил сухую ветку, которой рисовал на земле какие-то узоры. Шейл, мигом забыв о разговоре, спрыгнул на землю — не слишком ловко: он явно просидел на старом дубе достаточно, чтобы затекли ноги. Эмбер поймала себя на желании подать ему руку, подставить плечо, но вовремя вспомнила, что её забота ему больше не нужна.

Эта мысль должна была принести облегчение, но почему-то опустошила. После всего, что произошло, после всего, что они сделали, Эмбер вдруг почувствовала себя слабой и ненужной. Беспомощной перед лицом того, что её ожидало.

— Как ваша поездка? — Шейл шагнул им навстречу. — Что-то случилось?

Эмбер опомнилась, постаралась придать лицу подходящее выражение.

— Нет-нет, всё в порядке.

Не говорить же о том, что теперь, когда её больше не отвлекают нелёгкие, но понятные дела, она невыносимо остро ощущает, что не подходит для той роли, которую приготовила ей судьба. Она могла бы сказать, что недостойна трона, но к чему, если ей давно известно всё, что ей могут ответить? Она не виновата, что не заметила очевидного. Всякий может ошибиться. Она не виновата, что так плохо разбирается в людях. Всякого могут обмануть. Она хороший человек, она станет прекрасной королевой, что за глупые сомнения?

Мадин рассказывала о том, как они съездили в Правое Крыло, а Эмбер хотелось закрыть лицо руками, хотелось никогда больше не поднимать глаз. Но она заставляла себя держать спину прямо, не слишком крепко сжимать руки в замок, не отводить взгляда, замечая, как Шейл то и дело посматривает на неё — внимательно, цепко, будто её лицо способно сказать ему больше, чем слова Мадин. Возможно, он тоже считает её хорошим человеком. Но он, в отличие от многих, понимает, что это ничего не значит. Недостаточно быть хорошим человеком, чтобы стать хорошей королевой.

А ещё он наверняка понимает, как легко ему будет её обмануть…

«Вы удивительный человек, Эмбер».

«Удивительно наивный».

«На моё счастье».

— Шелес обещал обо всём позаботиться, — закончила рассказ Мадин. — Кажется, он не слишком доверяет Сарту. Хотя тот очень энергично каялся и выражал готовность помочь всем, чем нужно. Непохоже, чтобы он был заодно с Ризом. Он выглядит довольно… огорошенным. Я бы сказала, встревоженно-деятельным.

— Не сомневаюсь, — хмуро фыркнул Шейл. — Вы — его последний шанс сохранить должность. Не мог же он его упустить. Вдруг вы проникнетесь его извинениями и решите не рассказывать королю о том, какой молчаливый голос у Правого Крыла. А там, глядишь, дело и замнётся. Всё ведь разрешилось — к чему лишние перемены?..

Его губы изогнула невесёлая усмешка — недобрая, почти хищная. Эмбер невольно поёжилась, хотя Шейл смотрел не на неё, а куда-то мимо, за озеро.

— Я не думаю, что он виноват, — тихо сказала Эмбер. И уточнила в ответ на невыносимо острый взгляд Шейла: — Не думаю, что он помогал Ризу. Отец сам выбирает голоса, он подолгу беседует с каждым, кто претендует на эту должность, и он не назначил бы на неё человека, способного на такое. Он хорошо разбирается в людях. Я не верю, что он мог так ошибиться.

Потому что если даже отец способен ошибиться так сильно, то как сумеет делать правильный выбор она?

— Все ошибаются, — пожал плечами Шейл. — Сарт ошибся, не поехав в столицу. Шагнул не на ту клетку, рискнул фигурой, которой рисковать не стоило. Возможно, он рассчитывал, что обойдётся без жертв. Честно говоря, я тоже не думаю, что он знал о покушении и тем более участвовал в нём. Мне показалось, что он не настолько глуп. Но как знать. Я тоже мог ошибиться.

Ещё одна усмешка — изгиб сжатых губ и ледяной взгляд.

— Вот только я не понимаю, почему он промолчал, — призналась Эмбер. — Когда переговоры не дали результата, когда стало понятно, что речь идёт о жизни и смерти… Я могу понять Кеннета, он пытался защитить сына, но Сарт? Если он не был в сговоре с Ризом, что ему помешало исполнить долг?

— Всё очень просто, ларими, — вздохнул Шейл. — Он боялся королевского суда. Боялся, что Правое Крыло потеряет суверенитет, а он сам — власть.

— Власть? — удивилась Эмбер. — Но он всего лишь голос, посредник. Он не входит в совет поселения, не принимает решений…

— Власть не обязательно заключается в этом. Голос — доверенное лицо короля. Он имеет исключительное право аудиенции. И только он решает, что именно король во время этой аудиенции услышит. Вы представляете, какую власть это даёт над теми, о ком может идти речь в его докладах? Да, с королевской властью её не сравнить. Но в масштабе небольшого поселения это огромный соблазн. Не будет суверенитета — не будет нужды в голосе.

Эмбер упрямо мотнула головой, скрестила руки на груди.

— Каждый голос даёт клятву верности.

— Не скреплённую королевским плетением. А значит — не такую уж надёжную.

Он слегка нахмурился, как будто из-за спора у него снова начинала болеть голова, и Эмбер подумала, что им всем хорошо бы вернуться в дом Тевана и наконец-то выспаться перед дорогой.

— Значит, ты считаешь, — с опасной задумчивостью проговорил Калеб, — что клятвы и обещания имеют силу лишь тогда, когда их нарушение грозит смертью?

Эмбер не удивилась, что он вмешался именно сейчас. Вероятно, слова Шейла показались ему оскорблением самого понятия долга.

— Я считаю, — с прежним спокойствием ответил Шейл, — что некоторым людям не стоит доверять даже тогда, когда они клянутся жизнью. Понятия чести, долга и совести ценны не для всех, а без них клятва, нарушение которой ничем не грозит, — всего лишь слова. А голос, — он снова повернулся к Эмбер, — при всей красоте образа — это не только голос. К нему прилагается ум, а порой — хитрость, амбиции, личные цели. Всё, что может быть свойственно человеку. И едва ли кто-то — даже его величество — способен предугадать, в какой момент личное возьмёт верх.

На этот раз Эмбер промолчала. Ей хотелось вступиться за отца, за его проницательность… И вместе с тем не хотелось выглядеть более наивной, чем она была. Она видела в словах Шейла холодную, прагматичную правоту. И то, что произошло на берегах озера Лебедь, только подтверждало её.

— Мне стоит брать с тебя пример. — Эмбер заставила себя улыбнуться. — Мне… бывает трудно смотреть на вещи… так трезво.

Взгляд Шейла наконец смягчился, перестал колоть ледяными шипами.

— Вы так верите в людей, ларими, — ответил он почти сочувственно. — Вам так трудно предполагать в них подлость и мелочность. Мне жаль, что вам придётся этому учиться.

«А когда этому успел научиться ты?»

Сколько ему было лет, когда он попал в темницу? Едва ли больше пятнадцати. Скорее всего, меньше. Что он успел пережить? И что всё-таки совершил?..

— Кстати, тебя Тим искал! — К счастью, Мадин не позволила молчанию затянуться. — Хотел поблагодарить.

— Меня? — Шейл приподнял брови в картинном удивлении. — Я думал, он злится из-за того, что я отказался помочь ему с женитьбой.

Он не улыбался, но Эмбер показалось, что перемена темы его порадовала. Или она просто приписала ему облегчение, которое испытала сама.

— Да ещё и раскрыл его секрет! — неожиданно добавил Рейми. — Может, на самом деле он не поблагодарить тебя хочет, а наоборот?

Шейл шагнул назад, оперся спиной о ствол дуба, на котором недавно сидел, взглянул на Рейми, чуть склонив голову набок.

— Может и так. Хотя, мне кажется, он должен был понять, что это в любом случае стоило сделать.

— Почему? — Рейми нахмурился, перевёл вопросительный взгляд на Калеба, потом снова посмотрел на Шейла. — Ты же сказал, что король и его представители не занимаются любовными делами.

— Это не просто любовные дела, — возразила Эмбер. — Мы не знаем, что родители Тари собирались сделать с ребёнком. То есть… Учитывая, что они пытались сохранить всё в тайне, думаю, мы можем достаточно уверенно предполагать… что, скорее всего… — Слова никак не хотели складываться нужным образом. Как будто тоже, как и сама Эмбер, не могли поверить, что родители могут поступить так с собственной дочерью.

— Скорее всего, они собирались избавиться от ребёнка, как только он родится, — завершил её фразу Шейл.

— Нужно было, чтобы об этом узнали, — продолжила Эмбер, бросив на него благодарный взгляд. — Причём те, кто обладает влиянием. И узнали не просто так, а в присутствии официальных представителей короля. Шейл прав, многие в суверенных поселениях боятся королевского суда. А теперь, что бы ни случилось с ребёнком Тари, это невозможно будет скрыть.

— Сложнее будет скрыть, — тихо поправил её Шейл.

— Теперь за Тари присмотрит Шелес. И Рика обещала о ней позаботиться.

— Хотя вряд ли это понадобится.

Шейл старательно потянулся и только потом снова посмотрел на Эмбер.

— Я думаю, Тим скоро попытается сбежать вместе с Тари. Как только всё немного уляжется.

— С чего ты взял? — резко спросил Калеб.

— Я бы на его месте попытался.

— Бунтарский дух? — хмыкнула Мадин. — Неожиданно.

— Инстинкт самосохранения. Точнее, сохранения тех, кто дорог. Кеннет всё ещё против их брака, и, думаю, родители Тари тоже от этой идеи не в восторге — иначе им незачем было бы запирать дочь дома. Кроме того, неизвестно, что думает по этому поводу Сарт. А навредить младенцу, выдав это за трагическую случайность, не так уж сложно. Не знаю, как Тим, а я бы не стал рисковать.

Эмбер показалось, что вечерний холод набросился на неё диким зверем, впился когтями в плечи.

Шейл был прав. Она не должна была с ним соглашаться, не должна была допускать даже мысли о вмешательстве в порядки суверенных поселений, но он был прав.

— И что бы ты сделал?

— Уехал в Льосу, — не задумываясь, ответил Шейл. — Если бы у меня был опасный дар, о котором я ничего не знаю и который не могу контролировать, я бы постарался его изучить. Хотя бы для того, чтобы не навредить ни себе, ни другим. Постарался бы как можно быстрее получить магическую печать, чтобы зависеть от себя самого, а не от семьи или удачи. Если Кеннет не хочет поддержать выбор сына — что ж, это его решение, но, возможно, ему придётся о нём пожалеть.

Голос Шейла едва уловимо менялся, становился более отрывистым. Как будто речь шла не о чужих людях, не о возможных вариантах чьих-то судеб, а о нём самом. Эмбер вспомнила гадание Далии, её слова о покинутом доме.

— А разве нам не стоит попытаться это предотвратить? — спросил Калеб, и Шейл развернулся к нему всем телом, резко оттолкнувшись от ствола.

— Предотвратить? — едко уточнил он. — Чтобы мальчишка и дальше боялся самого себя и не знал, не подожжёт ли он однажды ночью собственный дом?

— Мы не должны вмешиваться в местные традиции, — ничуть не смутился Калеб. — И тем более не должны поощрять детей порывать с ними и с семьёй.

Это было правдой. Их учили этому с ранних лет, и ещё вчера Эмбер не пришло бы в голову спорить. Но теперь… Это всё ещё было правдой — но не всей правдой.

— Невозможно сохранить традицию, делая людей её заложниками. — Впервые за этот длинный день Эмбер показалось, что Шейл не сумеет сдержаться, выпустит на волю раздражение, рвущееся из горла хищным рычанием. — Рано или поздно они её возненавидят и уничтожат. Не просто сбегут из дома, а вырвут с корнем всё, что их связывало.

— Ограничения необходимы. Нам всем приходится с ними мириться.

— Ограничения — да. Кандалы — нет. Между крепостными воротами и тюремной решёткой есть крохотная разница. Примерно как между безопасностью и безысходностью. — Он замолчал. Прикрыл глаза, медленно, глубоко вздохнул и закончил почти спокойно: — Я уже не говорю о том, что дар Тима попросту опасен. И для него, и для его семьи, и для всей этой деревни со всеми её традициями.

На этот раз Калеб не спешил спорить, но Эмбер не собиралась ждать, пока он найдёт слова для возражений. Возможно, Калеб был прав. Возможно, им не стоило вмешиваться. Возможно…

— Я хочу, — отчётливо произнесла она, касаясь настойчивым взглядом резко очерченной скулы Шейла, — чтобы ты с ним поговорил.

Когда он обернулся и посмотрел ей в глаза, Эмбер показалось, что в воздухе снова дрожат невидимые нити. Они пели, они шептали, они могли выразить больше, чем она имела право сказать.

— Поговорил и, может быть, осторожно расспросил его о планах…

«…и поделился своим видением проблемы».

— Вы хотите, чтобы я…

«…помог ему спланировать побег? Да».

— Я хочу, чтобы ты дал ему возможность тебя поблагодарить. Он действительно хотел с тобой встретиться, прежде чем мы уедем. Остальное — на твоё усмотрение.

«Сделай это для меня. Сплети этот узор, сыграй на этих струнах — так, как ты умеешь».

Шейл улыбнулся.

— Хорошо, ларими.

* * *

Даже много позже, в глубине ночи, лёжа в постели и глядя в темноту, Эмбер не могла избавиться от этого образа — почти ощущения.

Нити в его руках.

Нити в её руках.

Прочное плетение между ними.